Jessica Peterson

CASH

Copyright © 2024 by Peterson Paperbacks, LLC

All rights reserved.

Cover art © Jenny Richardson

Фото автора Jessica Peterson credit Erin Bowman Photography

© Семенчук Д., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Джессика Питерсон – популярный автор любовных романов, чьи книги стабильно входят в топ продаж Amazon.

Родом из Каролины, она создает истории, наполненные страстью, юмором и искренними эмоциями, а харизматичные и обаятельные герои стали ее визитной карточкой. Вне писательского процесса Джессика наслаждается вечерами в лучших барах Юга вместе с мужем Беном, читает любимые книги дочкам Грейси и Мадлен, а дома делит тепло объятий со своей 30-килограммовой собакой Мартой.

«Потрясающая атмосфера ранчо, великолепный юмор и огненная страсть… Крепче ухватитесь за свои шляпы! Эта поездка обещает быть по-настоящему дикой!»

Amazon

Для ковбойши в каждой из нас.

Будь усердной.

Будь настойчивой.

Будь свободной.

Сентябрь

Я доехала до самого сердца ковбойского края, но все еще каждый раз впадаю в ступор при виде того, как реальный ковбой паркует свою реальную лошадь у реального салуна.

Я что, вернулась назад в прошлое?

Или все, что я вижу, – мираж? Приборная панель машины показывает, что снаружи 109 градусов[1].

Облако пыли, преследовавшее меня от самого Белтона, окутывает внедорожник, ненадолго заслоняя вид на здание с надписью «Гремучник».

Южнотехасская пыль рассеивается. О, а вот вам и лошадь.

А вот и парень в облегающих джинсах и ковбойской шляпе. Он соскальзывает с седла с такой легкостью, что у меня перехватывает дыхание.

В голове эхом звучат мамины слова: «Хартсвилл – это дыра. Там одна лошадь на весь город». Не знала, что это стоит понимать буквально.

Я смотрю на фасад здания позади ковбоя и его лошади, и в голове появляются смутные воспоминания. Неодинаковые стеклянные окна этого двухэтажного кирпичного строения блестят в подернутом дымкой полуденном свете. На выцветшем навесе в черно-зеленую полоску нарисована белая гремучая змея с высунутым промеж клыков языком.

Мне было шесть лет, когда я последний раз была в этом крохотном городке, стоящем прямо посреди ничего. Почему из всех мест я помню именно бар?

– Молли, ты тут?

У меня сводит живот, а голос Уилер по телефону заставляет вернуться из грез в «Рендж Ровер». Не глядя, я сразу жму на газ и тут же мысленно благодарю небеса за то, что на Мэйн-стрит пусто. Слава богу, тут некого сбивать.

Ну, кроме ковбоя с его лошадью, промелькнувших в зеркале заднего вида. Я меньше чем в двухстах милях к юго-западу от Далласа, но чувствуется, будто на другой планете.

Я протягиваю руку к решетке кондиционера рядом с рулем и направляю поток воздуха в лицо.

– Прости, да, я тут. Я только что приехала в Хартсвилл, и… кажется, у меня только что был момент как в «Чужестранке»[2]. Но в стиле вестерн, с салуном и ковбоем.

Хриплый смех моей лучшей подруги и партнера по бизнесу льется из динамиков.

– Привези ковбоя Джейми обратно в Даллас. Скажи ему, что городская жизнь лучше.

– Ни хрена себе. – Я пораженно смотрю в лобовое стекло, пока GPS сообщает, что приближается место назначения. – Мама не шутила, когда говорила, что здесь ничего нет.

– Забирай деньги и вали оттуда. Позвони мне, когда закончишь, хорошо? Я переживаю.

Я улыбаюсь, хотя у меня снова сводит живот.

– Спасибо, подруга. Жду не дождусь поп-апа[3].

– Я тоже. Мне очень интересно, как все пройдет.

Один из известных бутиков Далласа на этой неделе открывает поп-ап-магазин для нашей компании, производящей ковбойские сапоги. Клиенты бутика следят за модой, и у них хороший достаток, так что, надеюсь, мы продадим приличное количество пар. Боже, нам бы доход не помешал.

Закончив разговор, я останавливаюсь у последнего здания с левой стороны Мэйн-стрит, после которого улица уходит в пустоту. Пейзаж цвета мела, усеянный редкими деревьями, кактусами и кустарником, дрожит в полуденном горячем воздухе.

На латунной табличке рядом с дверью написано: «Гуди Гершвин. Адвокат, с 1993 г.»

«Вы достигли места назначения», – сообщает мне GPS.

Я паркуюсь под углом рядом с огромным пикапом, красным, как яблоко в карамели. Похоже, он тоже из 1993 года: окна опущены и видно переднее сиденье, обитое выцветшей серой тканью. На пассажирском кресле лежит бокс-сет с хитами Brooks & Dunn.

Это коробка с кассетами.

Может, я и правда вернулась в прошлое…

Зной ударяет в лицо, как только я выхожу из машины. Жар поднимается от асфальта и обжигает неприкрытые ноги. Одновременно с этим пылающее солнце давит на голову и плечи. Как будто меня прижали к сковородке.

Я перекидываю сумку через плечо и думаю, зачем, черт возьми, кто-то стал бы жить здесь? Чем папе так нравилось это место?

Не могу поверить, что я вернулась. Не могу поверить, что папы больше нет.

И больше всего не могу поверить, что упустила шанс все исправить.

Тяжесть горя, смешанного с немалой дозой злости, давит мне на грудь.

Когда я захожу в офис адвоката, над дверью звенит самый настоящий колокольчик. Внутри на меня нисходит благословенная прохлада. Знакомый аромат свежесваренного кофе немного приводит в чувство.

Молодой человек в круглых очках улыбается мне из-за стола.

– Вы, должно быть, Молли Лак. Добро пожаловать! Я Зак, помощник Гуди. – Он обходит стол и протягивает руку. – Могу я предложить вам что-нибудь? Вода? Кофе? Надеюсь, дорога была не слишком утомительной.

Я жму его руку.

– Три часа ехала. Все нормально. Очень приятно, Зак. Нет, не надо, благодарю.

Он бросает взгляд на мои сапоги цвета розовый металлик.

– Впечатляет.

– Ой, спасибо. Это из последней коллекции моей фирмы по пошиву сапог.

– Вы владеете компанией по пошиву обуви? – Женщина с короткими темными волосами в светлом льняном костюме появляется из двери слева. Она, видимо, неиронично носит галстук-боло – черный, с серебряной пряжкой. – Какие классные!

– Их делают прямо здесь, в Техасе.

Женщина улыбается мне, и морщинки появляются у ее глаз.

– Тогда вообще отличные. Я Гуди Гершвин. Рада наконец познакомиться с вами, Молли. Ваш папа часто говорил о вас. Он так вами гордился.

Мои глаза начинают гореть, сердце сжимается. Папа гордился мной? Он никогда этого не показывал. И точно никогда не говорил об этом. Но хочется думать, что он был бы хоть немного горд, узнав, кем я стала.

– Приятно познакомиться, – говорю я с натянутой улыбкой.

– Мне так жаль. Люди здесь тяжело переживают смерть Гаррета, но я могу только представить, как нелегко приходится вам.

Острая боль пронзает мое сердце и оседает в горле. «Люди здесь», должно быть, были ближе к папе, чем я. Хотя, кроме мамы, ее родителей, Уилер и меня, никто не пришел на его похороны в Далласе три месяца назад, так что даже не знаю…

– Спасибо за эти слова.

– Что ж, мы рады, что вы здесь. – Гуди отпускает мою руку. – Сегодня все должно пройти относительно просто. Как исполнитель завещания вашего отца, я ознакомлю вас с его имуществом и активами, а также с пожеланиями касательно…

Гуди оборачивается на звон колокольчика за моей спиной. Морщинки в уголках ее глаз становятся глубже.

– Привет, Кэш! Всегда рада видеть тебя.

Кэш. Почему это имя кажется мне знакомым?

– Мэм, добрый день.

Что-то в этом глубоком голосе – его чистейшее звучание, может быть, или густой, как патока, акцент – невольно заставляет оглянуться.

Мое сердце замирает от вида красивого мужчины, стоящего на пороге. Ему, кажется, под тридцать, может, чуть за тридцать. Высокий – 6 футов и 3 дюйма[4], я бы сказала – с телосложением как у квотербеков[5]: широкие плечи, крепкие руки, длинные ноги с бедрами, выделяющимися в облегающих джинсах. Фирмы Wrangler, кажется.

Он прижимает ковбойскую шляпу к груди, сняв ее перед этим со своей копны каштановых волос, вьющихся на концах. На его кисти перекрещиваются вздутые вены. У него неряшливая щетина и усы – обычно они мне не очень нравятся, но у этого парня выглядят так сексуально – и рубашка в бело-голубую полоску, которая подчеркивает его кобальтовые глаза.

Глаза такие голубые, что кажется, будто они светятся на его загорелом лице.

Его взгляд сплетается с моим. В ушах пульсирует кровь. Один удар. Два.

От дерзости и выразительности этого долгого зрительного контакта у меня захватывает дух. Взгляд Кэша вспыхивает. Почему у меня такое чувство, что он раздражен? Даже зол?

И вдруг воспоминание: двое долговязых голубоглазых мальчишек в кузове пикапа. Один из них бьет другого по голове, удары становятся все чаще, пока голос из кабины не приказывает прекратить.

Мальчишки Риверс.

Несмотря на то что они все время ходили побитые, я так им завидовала. Будучи единственным ребенком, я мечтала о доме, полном братьев и сестер, а перед глазами были Риверсы с кучей детей. Отчетливо помню, как видела миссис Риверс на пассажирском сиденье, ее рука лежала на круглом животе.

Их семья владеет ранчо рядом с участком моего отца. Я помню, как видела мальчиков в магазине тракторных запчастей здесь, в Хартсвилле, и однажды на родео в Лаббоке. Недостаточно часто, чтобы стать друзьями – мама обучала их на дому, на ранчо, так что они почти не появлялись в городе, – но достаточно, чтобы знать, кто они такие.

Не в силах больше выдерживать взгляд Кэша, я опускаю глаза на его сапоги. Они с квадратными носами, темно-коричневые. Старая кожа покрыта заломами, но видно, что за сапогами тщательно ухаживают, они сияют от недавно нанесенного кондиционера.

Смутные воспоминания, которые нахлынули ранее, возвращаются. Благодаря своей работе я знаю о ковбойских сапогах больше, чем кто-либо. Это пара от Lucchese: мастерски сделанная дорогая классика. Это те сапоги, которые передаются из поколения в поколение.

Папа носил Lucchese. Не знаю, как я это запомнила, но уверенность в этом тверже гранита.

– Молли, позволь тебе представить Кэша Риверса. – Гуди вытягивает руку. – Он был управляющим на ранчо вашей семьи, боже мой, сколько же это времени прошло…

– Двенадцать лет. – Резкий ответ Кэша заставляет меня думать, что он действительно раздражен. Встречей со мной? Но почему?

И он теперь работает на нашей земле? Что случилось с его семейным ранчо? Не понимаю.

Хотя это объясняет, почему он присутствует при оглашении завещания отца. Как управляющий, может, он расскажет мне о нынешнем состоянии ранчо?

Хотя не то чтобы это имеет значение. Как только ранчо Лаки окажется в моих руках, я выставлю его на продажу. У меня нет ни малейшего желания заниматься разведением скота на юге Техаса. Я всегда была скорее домоседкой. Да и вся моя жизнь протекает в Далласе – там мои друзья, моя семья. Компания по производству ковбойских сапог «Беллами Брукс», которую я основала с Уилер, тоже базируется в этом районе. Бизнес наконец-то набирает обороты, и наследство, которое я вот-вот получу, точно выведет нас на новый уровень.

– Кэш. Ух ты. Я тебя помню. – Я протягиваю руку.

Он смотрит на нее, его губы плотно сжаты. Проходит неловкая пауза, прежде чем он без слов обхватывает мою руку своей теплой ладонью. У меня учащается пульс, Кэш остается непоколебим. Его огрубевшая ладонь прижимается к моей, сухая, но при этом удивительно живая.

Я отвечаю крепким рукопожатием, стараясь снова посмотреть Кэшу в глаза.

– Давно не виделись, – наконец говорит он.

Его запах – простое мыло, смешанное с чем-то более сексуальным. Одеколон? Что бы это ни было, пахнет свежо и травянисто, и это достаточно восхитительно, чтобы мой пульс снова подскочил.

– Рада снова тебя видеть, – говорю я.

Я жду, когда Кэш ответит. Что это за имя вообще – Кэш? Это его настоящее имя? Прозвище?

Он не произносит ни слова.

– Ну что ж, раз все в сборе, – Гуди берет папку и небольшой зип-пакет, который протягивает ей Зак, – мы можем начинать. Просто следуйте за мной в конференц-зал.

Она направляется вдаль по коридору. Я смотрю на Кэша, который слегка приподнимает шляпу над грудью.

– Прошу.

Интересно, он молчалив от природы или просто грубиян?

Мне так хочется вернуться в Даллас, что даже живот сводит. Хотя, с другой стороны, у меня всегда сводит живот, так что это не новость.

Я следую за Гуди по коридору, слыша за собой тяжелые шаги Кэша.

Один час. Максимум два. И у меня будут деньги, чтобы осуществить мечты.

Ну, по крайней мере, одну мечту.

И, возможно, использование наследства для финансирования «Беллами Брукс» наконец-то поможет мне перестать злиться по поводу… ну, всего.

Гуди садится во главе длинного блестящего стола для совещаний. Я занимаю место справа от нее и наблюдаю, как Кэш усаживает свое большое тело на стул слева от Гуди. Он переворачивает шляпу и кладет ее на стол полями вверх. Что это значит? Способ сохранить форму или что-то вроде того?

Затем он проводит грубыми пальцами по волосам, рубашка натягивается на мускулистой груди.

Отводя взгляд, я занимаю себя тем, что достаю ежедневник из сумки. Не знаю, зачем он мне понадобился, но нужно чем-то занять руки. Я начинаю нервничать.

Хотя совершенно нелепо. Мама заверила меня, что я единственная наследница отца. Согласно бракоразводному соглашению, я получу все его имущество, так как он не женился снова и не завел других детей. Деньги – это единственное, что отец давал мне все эти годы. Всякий раз, когда они были мне нужны, он выписывал чек.

Но всякий раз, когда я нуждалась в нем самом, он не появлялся.

Я виню в своем волнении хмурого ковбоя напротив. Кстати, он лениво откинулся на спинку стула, раздвинул колени и положил предплечья на подлокотники, словно скучая.

Я чувствую прилив злости. Я тоже не хочу здесь находиться, придурок.

С отцом у нас не было близких отношений. Но я все равно сожалею о его смерти, даже если вот-вот получу кучу денег и ранчо.

На самом деле я очень хотела бы, чтобы он был жив, чтобы я могла… не знаю… попытаться еще один последний раз…

Может быть, позвонить ему в последний раз и сказать: «Я люблю тебя, мне жаль, можем начать все сначала».

Я всегда думала, что у нас будет достаточно времени, чтобы наладить отношения. Часть меня хотела, чтобы отец знал, как сильно меня ранило его отсутствие в моей жизни. Когда родители развелись, мне было всего шесть лет. Став старше, я полностью отгородилась от отца. Я думала, что, когда достигну определенного уровня успеха, когда стану настоящей взрослой, которая не держит обид, – мы все уладим.

Теперь у меня никогда не будет такой возможности, и это убивает.

Гуди опускает на стол несколько листов бумаги и раскладывает их на три комплекта.

– Я хотела бы начать с того, что в таких ситуациях эмоции могут зашкаливать. Если вам нужно будет сделать перерыв, это нормально, хорошо?

Я снимаю колпачок с фиолетовой ручки.

– Хорошо.

– Да, мэм. – Кэш выпрямляется на стуле и кладет локти на стол.

– Приступим, – говорит Гуди, опуская взгляд на бумаги. – Для простоты будем делить имущество Гаррета Рэндалла Лака на две категории: финансовое и материальное. Ранчо Лаки занимает 256 000 акров[6] и насчитывает 15 000 голов скота, а также включает 22 строения, несколько единиц техники и нефтяное производство, добывающее около 1000 баррелей в день. На момент подписания этого завещания на ранчо работало 50 человек…

Я слышу шорох джинсовой ткани. Посмотрев через стол, замечаю, что колено Кэша подрагивает. Он тоже нервничает.

Зачем он здесь? Он что, ждет чего-то от отца?

– …что касается финансовой категории, а именно наличных денег и инвестиционного портфеля, то Гаррет попросил поместить сбережения в траст…[7]

Кэш поднимает голову, и наши глаза встречаются. Я наконец узнаю это выражение.

Обида. Что? Почему? Я не была в этом городе двадцать лет. Что я могла ему сделать?

– …в общем, – Гуди резко вдыхает, и Кэш переводит взгляд на нее, – Гаррет в последний раз изменил завещание в апреле этого года. В этом изменении он указал, что ранчо Лаки и все его операции переходят его единственной живой родственнице, Мэри Элизабет Лак, по прозвищу Молли.

Кулаки Кэша с грохотом опускаются на стол, заставляя меня вздрогнуть.

– Со всем уважением, Гуди, но это неверно. Гаррет сказал, что ранчо перейдет ко мне.

У меня кружится голова. Мои легкие как будто сжимает кулак.

– Что, прости?

– Гаррет обещал мне ранчо. – Кэш смотрит мне прямо в глаза. – И не раз.

Гуди хмурится.

– К сожалению, это не зафиксировано в письменном виде.

Я смотрю на Кэша.

– Ты в своем уме?

– А ты? – парирует он. – Гуди, Гаррет сказал, что внесет это в завещание. Я могу попросить всех в Хартсвилле – каждого человека – подтвердить мои слова. Пэтси и Джона Би. Работников ранчо. Салли и Таллулу, да и все слышали, как Гаррет это говорил. Подумайте об этом. Я знаю ранчо Лаки лучше, чем кто-либо. Моя семья живет в Хартсвилле уже много поколений…

– Он был моим отцом. – Несмотря на то что за последние десять лет мы почти не общались. – Я его дочь. С какой стати ты думаешь, что имеешь право на его имущество? Я почти ничего о тебе не слышала.

Глаза Кэша горят.

– Ты бы услышала, если бы звонила или проводила время на ранчо.

Пошел. Этот тип.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – мой голос дрожит. – И, очевидно, ничего не знаешь о моей семье. Ранчо принадлежит мне…

– Дайте угадаю. Вы собираетесь его продать.

– Это не ваше дело.

– Еще как мое дело. Черт возьми, я не позволю, чтобы все отдали какому-нибудь вашему другу-идиоту из траста, который ни черта не смыслит в управлении ранчо. Вы не представляете, сколько труда мы вложили…

– Мне все равно. – Я сжимаю зубы. – Мне действительно все равно, кто вы такой и как вы работаете.

– Да, вам действительно все равно.

– Простите?

Его глаза буравят меня.

– Это вы верно сказали.

– Да что не так?

– С чего бы начать? – Он наклоняется вперед.

– Ладно, ладно, – Гуди повышает голос. – Давайте будем цивилизованнее, хорошо? Гаррет не хотел бы, чтобы вы так ругались. Мы должны уважать его волю, как он ее изложил в завещании. Это закон.

– Я оспорю его, – говорит Кэш.

Я поджимаю губы.

– Посмотрим, как у вас это получится.

Гуди откашливается.

– Можно я закончу?

Глаза Кэша все еще прикованы к моим.

– Давайте.

– Финансовые активы – наличные деньги и инвестиционный портфель, которые были помещены в траст, – также перейдут к Молли.

Отец неплохо заработал в девяностых, когда на дальнем углу семейного участка обнаружили нефть. Мама получила часть этих денег при разводе и использовала их, чтобы открыть агентство недвижимости в Далласе. Отец разделил остальное: не только обеспечил ранчо, но и приобрел акции. Учитывая, что индекс Доу-Джонса вырос в четыре раза с тех пор… да, у отца было много денег.

Кэш жутко усмехается.

– Видишь, городская девчонка? Ты получила свои деньги. Отдай нам ранчо.

Я следую его примеру и молчу. Нет смысла отвечать на такую нелепость. Хотя что он имеет в виду, говоря «нам»?

– Однако, – Гуди прижимает ладонь к столу рядом с моей, – есть одно условие.

Я наконец отвожу взгляд от Кэша и смотрю на адвоката отца.

– Условие? Например, мне нужно быть определенного возраста или что-то в этом роде, чтобы унаследовать имущество?

– Вроде того. – Она медлит. – Это условие… скажем так, уникальное. Ваш отец требует, чтобы вы прожили на ранчо Лаки один полный календарный год, прежде чем получите доступ к средствам в трасте. Он также просит, чтобы вы активно участвовали в повседневных делах в качестве руководителя корпорации «Лаки Ранч Энтерпрайзес». Если вы это сделаете, вы будете получать щедрое ежемесячное пособие из траста за каждый месяц, проведенный в Хартсвилле.

Я смеюсь.

Я откидываю голову и смеюсь, громко, потому что, если не сделаю этого, боюсь, меня стошнит.

Да нет, Гуди шутит. Неужели мой отец, тихий и практичный человек, попросил бы меня – дочь, которую он отправил в школу-интернат, а затем в колледж в большом городе, – жить в глуши целый год и управлять скотоводческим ранчо?

Но Гуди просто смотрит на меня и моргает. Абсолютно невозмутима.

О боже. Она это серьезно.

– Это не может быть правдой. – Кэш наклоняется, чтобы взглянуть на документы. – Не похоже на Гаррета.

Хотя бы в этом мы можем согласиться.

Гуди кивает.

– Я сидела на этом самом стуле, когда Гаррет сказал эти слова в апреле. Мы составили новое завещание в тот день.

Я моргаю, сдерживая слезы, у меня сжимается живот.

– Но зачем заставлять меня жить на ранчо? Это вообще законно? Как это можно проконтролировать?

Гуди делает глубокий вдох и вытягивает руки ладонями вверх.

– Это желание вашего отца, Молли. Мне жаль. Я знаю, это не то, что вы хотели услышать.

– А если я не сделаю этого?

Кэш фыркает.

– Жесть.

Игнорируя его, я продолжаю:

– У меня есть работа. Как я уже говорила, я управляю своей компанией в Далласе. У меня есть квартира, и… и моя мама живет там, и… мои друзья, все… Я не могу просто…

– Бросить все? – Кэш поднимает бровь. – Можете начать прямо сейчас.

Я смотрю на него с подозрением.

– Почему бы вам не последовать собственному совету? Мой отец явно не оставил вам ничего…

– Это не совсем так, – вмешивается Гуди.

– …так почему бы вам просто не свалить отсюда?

Кэш поворачивается к адвокату:

– Я слушаю.

– Неужели вы не можете просто выделить средства, Гуди? – спрашиваю я в отчаянии. – Хотя бы часть из них? По крайней мере, пока мамины адвокаты не изучат завещание.

Она предлагает мне сочувствующую улыбку.

– Это было бы неправильно, Молли. Мне жаль. Мы делаем так, как хотел ваш отец, или не делаем вообще. У меня связаны руки.

Мои мысли путаются. Я прижимаю кончики пальцев ко лбу и закрываю глаза, стараясь не поддаваться панике. Я не могу понять, что двигало моим отцом, когда составлял завещание. Я не была в Хартсвилле двадцать лет. Зачем он вернул меня сейчас? Зачем сделал меня главным владельцем ранчо Лаки? Почему меня это волнует? Почему, черт возьми, меня это волнует?

Я не знаю. Но мое сердце болит так невыносимо, будто бы его пропустили через шредер.

– Поскольку жизнь на ранчо, – Гуди откашливается, – явно не ваша страсть, Молли, я предлагаю вам как можно скорее устроиться здесь, в Хартсвилле. Чем раньше начнется отсчет, тем быстрее вы начнете получать выплаты и тем быстрее сможете вернуться в Даллас.

– Она не продержится и недели, – бормочет Кэш.

– Вы не продержитесь и минуты, если будете продолжать меня оскорблять. – Я открываю глаза и злобно смотрю на него. – Не знаю, что отец нашел в вас, но очевидно, что он плохо разбирался в людях. Серьезно, уходите.

– Я никуда не уйду, пока не буду уверен, что ранчо Лаки попадет в надежные руки.

Гуди встает.

– Может, сделаем перерыв?

Я закрываю ручку колпачком и бросаю ее вместе с ежедневником в сумку.

– Мои дела здесь окончены. Гуди, вам позвонят мои адвокаты.

– Смотри, чтоб дверь по заднице не хлопнула, когда будешь уходить, – слышу я голос Кэша, когда выхожу из конференц-зала.

– Подождите, Молли… мисс Лак… – Зак встает из-за своего стола, но я проношусь мимо него наружу, в ужасную послеполуденную жару.

Я позволяю себе расплакаться, только когда оказываюсь в безопасности своего автомобиля. Хватаю телефон и набираю номер мамы, гудки едва слышны из-за шума кондиционера.

– Молли! – Ее знакомый голос немного успокаивает мое бешеное сердцебиение. – Как ты, дорогая? Как все прошло?

Я падаю на руль, пряча лицо в ладонях. Всхлипывая, говорю:

– Не очень хорошо.

Пульс стучит, я смотрю на пустой дверной проем. Меня охватывает тревога.

Что, черт возьми, только что произошло? И почему я все еще чувствую запах духов городской девчонки, хотя ее уже тут нет?

– То есть ты серьезно. – Я поворачиваюсь к Гуди. – Гаррет оставил ранчо ей.

Гуди кивает, складывая папку.

– Да, так сказано в завещании.

– Тогда мы в полной заднице.

– Не факт.

– Факт. Если бы он оставил ранчо мне… – Мой голос дрожит. Я отворачиваюсь, ударяя кулаком по столу. – Я бы позаботился о нем. О людях. О земле. О животных. А теперь, когда она всем руководит, все пойдет прахом.

– Не факт, – повторяет Гуди. Она открывает зип-пакет на столе рядом с папкой.

– На ней были розовые ковбойские сапоги, Гуди. – Я морщусь. – Блестящие. Новые.

– Будь что будет, дай всему проясниться, и тогда посмотрим. Мы должны уважать волю Гаррета.

Я отталкиваюсь от стола и хватаю свою шляпу.

– Я уважаю Гаррета больше, чем кого-либо. Поэтому я не позволю этому случиться.

– Он оставил тебе кое-что.

– Что?

Она достает из пакета ключ.

– Сейф. Он здесь, в «Лоунстар». – Банк «Лоунстар» – единственный банк, у которого есть филиал в Хартсвилле.

Глядя на ключ, я чувствую, как моя грудь сжимается. Что, черт возьми, курил Гаррет, когда писал это завещание?

– Есть идеи, что там внутри? В сейфе? – спрашиваю я.

Гуди качает головой.

– Единственное, что он мне сказал, – там нечто очень ценное. Гаррет не хотел это потерять, поэтому принес в банк.

Я морщусь. Все стало только запутаннее. Гаррету не были свойственны телячьи нежности. И он точно не был сентиментальным. Не могу представить, чтобы он владел какими-то семейными реликвиями, тем более прятал их в сейфе.

То есть он положил туда наличные? Ювелирку или оружие? Но и это тоже как-то странно.

Так или иначе, в сейфе не будет того, что я хочу, – ранчо.

– Я посмотрю. – Я прячу ключ в карман. – Спасибо, Гуди. Передай привет Таллуле.

Гуди тепло мне улыбается.

– Ты же знаешь, она скучает без тебя в «Гремучнике».

Я был пятничным завсегдатаем этой знаменитой забегаловки Хартсвилла до тех пор, пока шесть лет назад не попал в больницу после линейных танцев[8]. Сотрясение мозга на несколько недель оторвало меня от работы на ранчо, и за время моего отсутствия все пошло под откос. Не могу так больше рисковать.

Я возвращаюсь по коридору в приемную и выхожу из офиса. Колени и ступни болят. Я встал в три часа и уже в полпятого был верхом, работая со скотом. Я так устал, что могу упасть в обморок, но нельзя позволять себе такую роскошь. Особенно теперь, когда планы на будущее моей семьи пошли прахом.

Я замираю при виде шикарного внедорожника, припаркованного рядом с моим пикапом. «Рендж Ровера» не было, когда я заскочил в аптеку перед тем, как зайти в офис Гуди. Это явно машина Молли. Люди в Хартсвилле ездят на практичных автомобилях. Шины на которые не стоят полтысячи долларов и для ремонта которых не нужно продавать почку. Этот «Рендж Ровер» такой же блестящий и нелепый, как и его владелица.

Обойдя свой «Форд» спереди, я натягиваю шляпу и сдерживаю желание закатить глаза от рокота системы наддува роверовского двигателя.

Молли, конечно же, постоянно ставит кондиционер на полную мощность. Такая принцесса увянет от жары.

Она и на похороны ездила на этой штуке? Похороны, на которые нас – людей, лучше всего знавших Гаррета, – не пригласили.

Внедорожник белого цвета. Его капот, шины и фары покрыты пылью после поездки из Далласа, но машина, очевидно, новая. «Рендж Ровер» огромный, сделанный для того, чтобы по горам ездить, но в случае Молли Лак – чтобы разъезжать по парковкам торговых центров в шикарных пригородах. Эта штука, должно быть, стоит больше ста тысяч.

Единственная шестизначная сумма, которую я когда-либо видел, была на первой выписке из банка «Лоунстар», которую я получил после смерти родителей. Там был указан счет по ипотечному кредиту. Отец взял его, когда в 2010 году цены на говядину упали и ранчо понесло убытки.

Я все еще выплачиваю этот гребаный кредит.

С другой стороны, то, что мы с братьями платим по счетам, означает, что ранчо Риверс остается в нашей собственности. И до сих пор мы справлялись благодаря Гаррету Лаку.

Он не был идеален. Но он был добр ко мне, когда никто другой не был, и я считал его человеком слова. Говорить одно, а делать другое – это не про Гаррета.

Также не про него – оставлять дело всей своей жизни в руках избалованной девчонки, любящей поскандалить.

Но вот оно как.

Я скучаю по Гаррету. Так, черт возьми, его не хватает. Он заменил мне отца, которого не стало десять лет назад. Что же мне делать без Гаррета?

Сейчас я просто должен молиться, чтобы пикап, который мой папа купил подержанным в 96-м, пережил еще один сезон отела[9]. Я опускаю голову, вытаскивая ключи из кармана и отпирая водительскую дверь. Я не хочу видеть Молли точно так же, как и она не хочет видеть меня. Даже несмотря на то что я не сводил с нее взгляда там, в офисе Гуди.

Живот крутит, когда вспоминаю глаза Молли. Такие же, как у ее отца, темно-карие и глубоко посаженные. Выразительные.

Схватившись за хромированную ручку двери, я чувствую, как мои кости тяжелеют. Эта скорбь – она должна уже уйти. Слишком много людей зависит от меня. Нельзя и дальше быть таким разбитым.

Я нажимаю большим пальцем на кнопку, открывающую дверь, и вдруг слышу гулкий стон.

Оглянувшись через плечо, вижу городскую девчонку, склонившуюся над рулем «Ровера». У меня снова подхватывает живот. Спина Молли содрогается в такт рыданиям.

Они достаточно громкие, чтобы пробиваться сквозь шум двигателя. На мгновение мне становится жалко ее. Я знаю, что такое потеря родителя, и не пожелал бы этого никому. Даже ей.

Но потом я вспоминаю, что она едва знала своего отца. Я вспоминаю грустный взгляд Гаррета, рассказывавшего о дочери. Я вспоминаю, как адвокаты звонили на ранчо, говорили, что они «возвращают» его тело, чтобы перевезти в Даллас. Гаррет не провел там ни дня своей жизни.

Голос из блютуз-динамиков «Ровера» раздается поверх рыданий. Молли говорит по телефону.

– Выбирайся из этой дыры и возвращайся домой, – говорит женщина. – Эти деньги принадлежат тебе, милая, и я позабочусь о том, чтобы ты их получила, чего бы это ни стоило.

– Я не понимаю, – отвечает Молли. – Зачем заставлять меня работать здесь ради этого?

– Твой папа… с ним всегда было чертовски сложно.

– И это еще мягко сказано.

Я залезаю в пикап и завожу двигатель. Вцепляюсь в руль мертвой хваткой, так что костяшки пальцев белеют. Я уже вспотел, рубашка прилипает к спине.

Молли расстроена не из-за потери отца.

Она расстроена из-за того, что не получила свои деньги. Вот кем для нее был Гаррет – банкоматом.

Для меня он был всем. Отцом, которого я потерял. Наставником, который был мне так нужен. Другом, который поддерживал, когда я утопал в горе.

Потеря Гаррета теперь может стать потерей всего. Нашего образа жизни. Земли, которая была нам домом в течение пяти – нет, шести поколений, с тех пор как родилась моя племянница Элла.

Я только что потерял все, а вот эта избалованная городская девчонка рыдает из-за миллионов, которые ей придется ждать год, и называет человека, который спас мою жизнь и мою семью, «сложным».

Молли красивая. Любой, у кого есть глаза и сердце, это видит. Но ничто не отвращает меня больше, чем ее беспечность. Ее чувство собственной важности.

Дернув ручку коробки передач, я даю задний ход и резко выезжаю с парковочного места. Бросив взгляд на «Ровер», вижу, как Молли поднимает голову. Даже через тонированное стекло заметно, как опухло ее заплаканное лицо. Моя грудь сжимается.

Я забываю об этом и жму на газ. Молли Лак меня не волнует. А вот то, как я буду обеспечивать свою семью – поддерживать всех шестерых, чтя светлую память Гаррета и его работу, – волнует.

В моем пикапе нет кондиционера, поэтому я полностью опускаю окно. Горячий влажный воздух дует в лицо. Подняв глаза к небу, я вижу только дымку. Нам нужен дождь, но, похоже, его сегодня не будет.

Если бы Гаррет был жив, мы бы сейчас катались на квадроцикле.

Слишком жарко для верховой езды, если в этом нет необходимости. Наверное, мы были бы у изгиба реки Колорадо, по которому проходит западная граница ранчо Лаки. Может быть, наблюдали за дикими животными или забрасывали удочку в тенистом месте.

Гаррет любил реку. Почти так же сильно, как охоту, кантри девяностых и напитки типа Spicy ranch water[10].

Но больше всего он любил дочь, о которой часто говорил, но которая никогда его не навещала.

Почему, черт возьми, он сказал, что оставит ранчо Лаки мне, если в завещании написано иначе? Мы постоянно обсуждали будущее. Гаррет был одержим этим местом. Как и я, он был воспитан на ранчо. Его дед купил первые десять тысяч акров, которые впоследствии стали ранчо Лаки, в начале 1900-х. С тех пор эта земля принадлежала семье Лак.

Гаррет взял меня под крыло, когда мне было девятнадцать, сразу после смерти моих родителей. Я бросил колледж, чтобы заботиться о четырех младших братьях и управлять семейным ранчо. Гаррет помог мне наладить все. Даже если это означало продажу последнего быка и запасного колеса для трактора, я должен был погасить долги родителей. Я поклялся, что когда-нибудь верну ранчо Риверс былое величие. Но сперва речь шла о выживании.

Когда мы распродали имущество, Гаррет нанял нас на работу. Он платил честно, обеспечивал питанием и крышей над головой. Переселившись в уютный домик, построенный Гарретом, мы сдали в аренду наш родной дом, который не могли содержать. Гаррет помог мне научить братьев всему, что нужно знать о скотоводстве. Работа на таком успешном ранчо обеспечила нам всем подготовку мирового класса.

Я часто задавался вопросом, почему Гаррет был так добр к нам, разношерстной компании сирот. Он был богат. Успешен. Ему не нужно было быть щедрым. Но я думаю, мы избавляли его от чувства одиночества. Он и его жена Обри – мама Молли – развелись задолго до моего появления, и она увезла Молли в свой родной Даллас.

Но как и мой отец, Гаррет в душе был семейным человеком. И я думаю, что со временем мы стали его семьей.

Мы с братьями работали не покладая рук. Мы любили эту землю как свою собственную. Мы разделяли каждую трапезу с Гарретом, поглощая стряпню Пэтси так, будто это был наш последний день на земле.

Он любил нас так же, как мы любили его.

И все же я не ожидал, что однажды Гаррет повернется ко мне и скажет: «Ну что, возьмешь на себя управление, когда меня не станет? Навряд ли кто-то справится лучше тебя».

У меня сжимается горло. Я притормаживаю, приближаясь к банку «Лоунстар», и выглядываю из окна с пассажирской стороны. Внутри здания горит свет, но на стеклянных дверях висит табличка. Мне не нужно читать ее, чтобы знать: менеджер Харли «ушел по делам и вернется утром».

То есть дела шли вяло, и он отпустил сотрудников и отправился кататься на квадроцикле к ручью Старраш.

Похоже, придется проверить сейф в другой раз.

Выезжаю из города. Пот капает в глаза. Я объезжаю яму, затем замедляю ход, заметив знакомую фигуру впереди, на жаре ее контуры расплываются.

Только мой брат решился бы ехать в город и обратно в такое пекло. И сделал он это только ради еженедельной игры в покер.

Промокнув глаза рубашкой, я высовываю голову из окна.

– Скажи, что обчистил какого-нибудь богатенького придурка.

Уайетт поворачивает голову и смотрит на меня сверху вниз с седла.

– Ты – единственный богатенький придурок в этих краях. Каково это – быть владельцем ранчо Лаки?

Я прищуриваюсь, глядя на брата. Проходит мгновение.

Он хмурится и слегка натягивает повод.

– Черт.

– Ага.

– Что случилось?

– Понятия не имею. Может, Гаррет забыл обновить завещание? Не думаю, что он бы солгал мне.

– Он никогда никому не лгал.

– Ранчо переходит к Молли Лак. Она получает все – управление, траст.

Глаза Уайетта округляются.

– Она никогда здесь не бывала.

– Знаю.

– Она продаст его.

– Знаю.

Уайетт смотрит на холмы, раскаленные от солнца.

– Кэш…

– Я что-нибудь придумаю. У меня есть идеи.

Брат смотрит на меня с сомнением:

– Нет, не придумаешь.

– Я могу…

– Ты не можешь все сделать сам, Кэш. Дай нам помочь. Мы что-нибудь придумаем – ты, я, ребята. Пэтси и Джон Би. В Вегасе будет покерный турнир…

– Ты знаешь, что я не могу отпустить тебя надолго, когда нам надо заготавливать сено.

– Элла теперь ходит в детский сад: три раза в неделю, по утрам. Сойер будет появляться чаще.

Элла – это трехлетняя дочь моего младшего брата Сойера. Она очаровательна, всеобщая любимица.

Я выдыхаю. Пот стекает по вискам. Внутри пикапа как в духовке.

– Она должна прожить на ранчо год – Молли. Притвориться боссом. Только так она получит свои деньги. Это в завещании Гаррета.

Уайетт смотрит на меня.

– Это глупость какая-то.

– Черт, Гаррет и Молли почти не разговаривали, это точно. Но он бы сказал мне, если бы она хоть немного интересовалась ранчо. Она бы приехала, знаешь? Поставить ее во главе всего… – Я качаю головой. – Кажется, это безрассудно.

– Гаррет не был безрассудным.

– Именно. Кажется, будто это некое послание для нас.

И вся эта история с банковской ячейкой тоже. Я решаю не рассказывать брату о ключе в моем кармане. Не хочу давать ложную надежду. Посмотрю, с чем имею дело, и тогда буду действовать.

– Может быть, – Уайетт пожимает плечами. – Или, может, он просто хотел сохранить ранчо для семьи.

Мы – его семья. Я уверен в этом.

До того, как он пообещал мне ранчо, я никогда не думал, что получу от него хоть цент, кроме зарплаты.

Я никогда не жду ничего от других. Ожидания ведут к надежде, а надежда – к разочарованию.

Может, именно это меня больше всего злит в Молли – она считает, что мир ей что-то должен.

Ни за что не буду на нее работать.

Но, с другой стороны, есть ли у меня выбор? Что я буду делать, если она действительно приедет жить на ранчо? Да, я управляющий, и это значит, что я принимаю решения почти по всем вопросам на территории. Я руковожу штатом из пятидесяти человек. Я слежу за бюджетом, ремонтом и обслуживанием оборудования, корректирую планы отела и ветеринарные программы, под моей ответственностью сотни тысяч акров земли.

Я делаю дело. Но в итоге тот, кто владеет ранчо Лаки, подписывает мои зарплатные чеки и чеки моих сотрудников.

Я сильно прикусываю щеку. Мы действительно влипли, если новая хозяйка – Молли. Чувство собственного величия сделает ее невыносимой в работе, а ведь она ничего не смыслит в скотоводстве.

Не забывайте, она продаст ранчо при первой же возможности. А где тогда окажемся мы? На милости у какого-нибудь миллиардера с ковбойскими фантазиями?

– У меня восемьсот баксов. – Уайетт похлопывает по потертой кожаной седельной сумке. – Я не планировал нести их в банк, но могу положить, если это поможет. Это даст нам немного времени…

– Харли уже закрыл «Лоунстар». Только, Уайетт, тебе нужно быть осторожнее, разъезжая с такими деньгами.

Он оглядывается на дробовик «Беретта», притороченный к седлу.

– Со мной все будет в порядке.

Ружье было подарком от Гаррета на двадцатилетие Уайетта. Не думаю, что я видел брата без него с тех пор. Наверное, поэтому он такой меткий стрелок. Хорошо, учитывая, что Уайетт управляет нелегальным покерным клубом в подвале «Гремучника».

– Сумма за аренду нашего дома должна покрыть счета в этом месяце. Оставь восемьсот на черный день.

Уайетт смотрит на небо.

– Их не предвидится.

Жара меня убивает. Я убираю ногу с тормоза.

– Ты смог починить шину на пресс-подборщике[11]?

– Дюк залатал дыру, да. Это был гвоздь. И сменил масло в тракторе.

– А как насчет заготовки сена…

– Все сделано. Кроме того, когда я уходил, приехали Джон Би и Салли. Они посмотрят четырех коров, за которых мы беспокоились. Салли думает, что это просто вирус. Наверное, они уже почти закончили.

– Молодец. Увидимся за ужином.

Уайетт улыбается.

– Пэтси готовит пастуший пирог[12]. Видишь? Не все так плохо.

Почти все, думаю я, нажимая на газ.

Раскаленный асфальт мерцает. Мне не хватает воздуха. Горло сжимается, пульс учащается.

Я включаю стереосистему на полную громкость. Мне удается успокоить сердцебиение, когда из динамиков начинают звучать первые ноты My Maria.

Я обожаю Brooks & Dunn. Влюбился в них с тех пор, как Гаррет познакомил меня с их первым альбомом Brand New Man.

У меня много дел на ранчо. Нужно поговорить с Джоном Би – это сокращение от его второго имени, Джон Борегард, – о тех коровах. Надо проверить забор на юго-восточном пастбище, который должны были починить работники. Нужно позвонить механику, чтобы запланировать регулярное обслуживание наших кормовых грузовиков. Напомнить кузнецу о нашей завтрашней встрече. Этот парень всегда путает даты.

Райдер сказал, что у него сегодня утром болело горло. Интересно, не подхватил ли он стрептококк от Эллы? Мы постоянно передаем друг другу эту заразу.

Может быть, именно потому, что у меня столько дел, я проезжаю мимо ухоженного поворота на ранчо Лаки, где раскидистые дубы дают живительную тень густой зеленой растительности.

Мне нужно передохнуть. Время подумать. Я все жду, когда почувствую себя менее тревожно – менее перегруженным. Гаррет ушел несколько месяцев назад. Я должен хотя бы спать больше пары часов в день. Но, боюсь, если перестану двигаться – перестану делать все для всех, – случится что-то плохое.

Поездка по окрестностям – пустая трата бензина, но я знаю, что расклеюсь, если снова окунусь в хаос. А уж кому-кому, а всем нам точно не нужен управляющий – и брат, – который не справляется со своими обязанностями.

Под громкую музыку я еду еще десять минут. Налево появляется грунтовая дорога, земля вокруг нее выжжена и растрескалась, ее серо-коричневый оттенок угнетает. Ржавая кованая арка над дорогой гласит: «Ранчо Риверс, осн. в 1904».

Когда-то эта земля была ухожена. Конечно, она не была такой цветущей, как ранчо Лаки. Не многие ранчо могут похвастаться пышной зеленью. Гаррет серьезно относился к своей роли хранителя земли. Вместе мы работали с экологами, чтобы сделать ранчо оазисом биоразнообразия.

Я бы с радостью сделал то же самое для ранчо Риверс. Но такой проект требует времени. И денег. Много денег. Я думал, что они у меня будут сегодня. Благодаря скотоводству и добыче нефти ранчо Лаки – это высокодоходное предприятие. Даже если Молли получит финансовые активы Гаррета, ранчо приносит столько дохода, что мне хватит на восстановление земель Риверс.

Это разумная инвестиция; объединение двух ранчо позволило бы добавить хорошие источники дохода в наш портфель. Я мог бы увеличить масштабы разведения скота и нефтедобычи. Сделал бы наш уголок гостеприимнее. Возможно, превратил бы мой родной дом в площадку для различных мероприятий или мини-гостиницу. Организовал бы охотничий лагерь, который можно было бы сдавать в аренду или использовать для школьных проектов по изучению дикой природы.

Это было бы огромным предприятием, но достойным. Оно принесло бы выгоду нашему сообществу, сделав Хартсвилл центром притяжения для охотников и путешественников, местом проведения свадебных торжеств. Вместо этого деньги уходят в карман Молли. Я могу только представить, на что она их потратит. На еще один «Рендж Ровер»? На новые блестящие ковбойские сапоги, которые не продержатся и дня на ранчо?

Я сворачиваю на грунтовку и морщусь, когда пикап подпрыгивает на выбоине. Это новая. Пустое пастбище тянется слева. Забор, давно разрушенный стихией, провисает в нескольких местах.

Меня охватывает воспоминание: отец помогает надеть рабочие перчатки, прежде чем садится рядом со мной у этого забора. Он учил меня, как его чинить. Было раннее утро, весна. Много солнца. Достаточно тепло, чтобы оставить Дюка в автокресле на заднем сиденье этого самого пикапа с опущенными окнами. Помню, как он напевал себе под нос, пока отец терпеливо помогал мне копать глубокую яму в земле, размягченной дождями того года.

Я никогда не забуду, как гордился, когда столб был установлен, а отец сжал мое плечо.

– Вот это отличный забор, сынок. Молодец.

Дюк начал капризничать, и мы залезли обратно в пикап и поехали домой. Мама накормила нас нелепо огромным обедом: бургеры, щедро смазанные сыром с пименто[13], домашние чипсы из сладкого картофеля, кассероль[14] из брокколи. Все это запивалось приторно-сладким лимонадом.

На десерт, конечно же, был техасский листовой торт[15]. Уверен, что мы с братьями умяли его целиком. У Райдера было столько глазури на лице и руках, что маме пришлось отмывать его из шланга во дворе. Потом она включила разбрызгиватель, и мы, маленькие сумасброды, носились вокруг него до конца дня.

То были хорошие времена.

Лучшие.

Грудь сжимается еще сильнее от осознания, что родителей больше нет, как и Гаррета.

Я убавляю музыку и объезжаю ранчо. Дом выглядит нормально, но все остальное пришло в упадок, как и забор. В сарае для сена нет крыши – ее снесло торнадо пять лет назад. Система орошения давно не работает, и каждое пастбище, мимо которого я проезжаю, заброшено.

Я так хочу создать здесь новые воспоминания. Сохранить память о родителях и почтить весь их тяжелый труд на ранчо Риверс. Создать место, где мои братья могли бы процветать и чувствовать себя в безопасности.

Иногда поздно ночью я даже ловлю себя на мысли о том, чтобы завести здесь семью, рядом с братьями и их семьями. Жизнь на ранчо не легка, но это волшебное место для взросления.

С трудом сглотнув, я разворачиваюсь и еду обратно к главной дороге. Я не знаю, черт возьми, что буду делать. Но я не позволю какой-то заносчивой городской девчонке встать у меня на пути. Я дам моим родным лучшее будущее, которое они заслуживают.

Она хочет войны, она ее получит. У меня еще есть силы для борьбы.

Борьба – это все, что у меня осталось.

– Мам? Ты меня слышала?

Мама кивает, хотя продолжает смотреть в телефон, быстро набирая сообщение.

– Да, дорогая, извини, тот огромный объект, за которым я гоняюсь…

– Тот, что в Хайленд-Парке?

– Да. – Мама улыбается, уставившись в экран. – Только что получила письмо от владельца. Кажется, он мой!

– Это потрясающе! Поздравляю!

Она наконец поднимает на меня взгляд и берет свой несладкий чай.

– Самый крупный объект в истории нашей фирмы. Шестьдесят миллионов! Можешь в это поверить?

– Шестьдесят? Ух ты. А кто владелец?

– Разве я не говорила? Я думала, говорила. – Она хмурится, когда официант ставит перед ней салат. – Извините, но я просила, чтобы заправку, сухарики и сыр принесли отдельно. О, смотри, Молли, они и на твой салат все положили.

Я с трудом улыбаюсь.

– Мне кажется, я именно так и заказывала.

Я вернулась в Даллас из Хартсвилла несколько дней назад, но мама была в разъездах и примчалась обратно в город только сегодня утром.

– О. – Она снова поворачивается к официанту: – Ну, чтобы было проще, заберите оба салата и принесите их с отдельными ингредиентами, пожалуйста. Спасибо.

Я наблюдаю, как официант убирает наши тарелки, и у меня урчит в животе.

– Ты знаешь, что без гренок, сыра и заправки останется только салат и редиска?

– Все это молоко и пшеница в гренках – я уверена, это не пойдет на пользу твоему желудку, – говорит мама.

Я очень люблю свою маму. Она одна воспитывала меня. Несмотря на полный рабочий день, она приходила на все мои танцевальные выступления, выпускные и теннисные матчи – в отличие от папы, который не появился ни разу. Я питаю к ней огромное уважение.

Но, черт возьми, иногда мне хочется, чтобы она немного расслабилась. Чтобы меньше заботилась о своей внешности. Меньше старалась соответствовать чужим ожиданиям.

– Кстати, – продолжает она, – этот парень владеет одной из крупных нефтегазовых компаний. Он переезжает в Великобританию с новой женой. Говорят, они переделывают шикарный дом в Кенсингтоне, неподалеку от резиденции Уильяма и Кейт.

– А, ну молодцы. – Я тянусь за своим чаем.

– Как прошел поп-ап в бутике «Георганы»? – спрашивает мама, имея в виду магазин, который недавно принимал у себя коллекцию «Беллами Брукс» здесь, в Далласе.

– Все прошло хорошо – это точно шаг в правильном направлении. Мы не продали много, но зато наладили контакты с модными блогерами. Мы с Уилер договорились о встречах с ними.

Мама улыбается.

– Разве не здорово, что Даллас так одержим модой?

– Точно. Не уверена, что «Беллами Брукс» смог бы так расцвести где-то еще.

Я и правда так думаю. Поп-ап-магазины, как «Георганы», – это жизненная сила нашего бизнеса. Доступ к их клиентам бесценен, а упоминания в социальных сетях приносят узнаваемость бренда, которая, надеюсь, выведет «Беллами Брукс» из минуса.

К счастью, в Далласе живет множество влиятельных людей. У этих мужчин и женщин сотни тысяч подписчиков в социальных сетях. Если знаменитость напишет о твоих продуктах, это может значительно увеличить продажи. Но сначала нужно попасть в поле зрения, а возможность встретиться с блогерами лично здесь, в Далласе, – большая победа.

– Я горжусь вами, – говорит мама.

– Спасибо. Но, кстати, о том, чтобы остаться в Далласе…

– Ох, твой отец и ранчо. Да, я знаю. Мои адвокаты работают над этим, дорогая. Они согласны, что это условие просто нелепое, но им нужно время, чтобы вынести его на рассмотрение судьи. Мы справимся. – Она тянется через белую скатерть, чтобы похлопать меня по руке. – Будь терпелива. Пока что сосредоточься на «Беллами Брукс». Ты получишь деньги.

Ресторан, полный людей, гудит вокруг нас. Это одно из тех мест, где такие, как мама, проводят деловые обеды. Как и мама, все здесь одеты так, чтобы произвести впечатление. Мне нравится их стиль – длинные юбки, дополненные дизайнерскими ремнями и милыми топами, – и у меня голова кругом идет, когда я думаю, как все это будет здорово смотреться с сапогами «Беллами Брукс».

Если, конечно, «Беллами Брукс» не разорится до выхода нашей следующей коллекции, что случится только в случае серьезного – очень серьезного – вливания денег.

Мы с Уилер придумали концепцию компании по производству женских ковбойских сапог, когда учились на последнем курсе Техасского университета. Мы хотели создавать классические ковбойские сапоги с модным девичьим акцентом. Развивали идею в свободное время почти пять лет, пока не накопили достаточно денег, чтобы заняться проектом на полную.

Все сбережения ушли на создание «Беллами Брукс», и Уилер добавила денег, которые одолжила у своих бабушки и дедушки.

Мама тоже внесла значительную сумму. Она много работала все эти годы, чтобы построить свой бизнес, и это наконец окупилось: брокерская компания «Недвижимость Браун» (мама вернула себе девичью фамилию после развода) теперь одна из ведущих в Далласе и располагает более чем двадцатью агентами. Вклад мамы в «Беллами Брукс» был потрясающим, хотя она вежливо, но твердо заявила, что это все, на что готова пойти в финансовом плане.

Нам хватило средств, чтобы запустить первую настоящую коллекцию в прошлом году. Линейка, состоящая из двух моделей сапог в пяти разных цветах, была принята исключительно хорошо. Но, несмотря на затраты на производство и маркетинговую кампанию, мы с Уилер не заработали ни цента.

К счастью, у нас было достаточно наличных, чтобы оставаться на плаву. То есть не бедствовать еще некоторое время, поскольку наши расходы продолжают превышать доходы. Вторая коллекция, над которой мы работали весь год, должна иметь успех, если мы хотим продолжать вести бизнес. К счастью, мы в восторге от этой коллекции и верим, что она действительно может взлететь. Дизайны, над которыми мы работали, классические, но с дерзкой, смелой изюминкой. Представьте сапоги, вышитые сердцами, звездами, даже кольцами – эту пару мы называем «Невеста». Мы не могли перестать кричать от восторга, когда все это нарисовали. Работа над коллекцией проходила весело. Но мы тратим много денег на подрядчиков, и у меня начинает сводить живот каждый раз, когда я получаю счет от нашего (очень дорогого) веб-дизайнера, или от сервиса email-маркетинга, или от нашего бухгалтера, или графического дизайнера, или компании, занимающейся расчетом зарплаты…

Список можно продолжать.

Но потом папа внезапно умирает от сердечного приступа в возрасте пятидесяти шести лет. Это был шок. Когда мама сказала мне, что я единственная наследница папиного состояния, все изменилось.

Казалось, что наша компания обретет столь необходимую финансовую поддержку. Всего неделю назад я связалась с производителем, чтобы сделать огромный заказ. Такой огромный, что мне захотелось выпить несколько бутылок вина и разрезать свою корпоративную карту. Но, зная, что скоро получу наследство, я могла немного расслабиться.

Такой заказ – все равно огромный риск. Мне сложно избавиться от чувства, будто пропустила несколько ударов в живот. Особенно теперь – ведь неизвестно, когда я получу папины деньги. Если вообще получу.

Кроме того, у меня уже около пяти лет какие-то проблемы с желудком. Я обследовалась у всех гастроэнтерологов в городе Форт-Уэрт, неподалеку от Далласа. И все говорят одно и то же: они не знают, что не так, но мне нужно справляться со стрессом и попробовать несколько разных диет, чтобы понять, нет ли у меня пищевых триггеров.

Пока я ничего не нашла. Что касается стресса, то это пока в процессе.

– Давай рискнем, – сказала Уилер, когда узнала о моем наследстве. – Если видишь деньги, нужно использовать их по полной. Ты же не хочешь жалеть, что упустила свой шанс? Если мы все сделаем правильно, я верю, что успеху не будет предела.

На протяжении многих лет мы с восторгом наблюдали, как другие техасские бренды достигали невероятных высот. Были сестры, чья линия обоев и тканей ручной росписи попала на обложку Elle Decor. Ювелирный дизайнер Кейт заработала миллионы, продавая позолоченные цепочки и браслеты из своей студии в Остине. Несколько парней из колледжа объединились, чтобы производить коктейль Ranch water в банках. Теперь их продукцию можно найти почти в каждом штате, и они только что подписали контракт на поставку официальных напитков для очень известной спортивной франшизы в Далласе.

– Почему бы и нет? – ответила я Уилер.

Она улыбнулась:

– Почему бы и нет?

Хотя, ворочаясь в постели, я иногда задумываюсь, откуда у меня эта жажда успеха для «Беллами Брукс» – из искренней любви к сапогам, которые мы делаем, или, как предположил мой терапевт, есть другая причина? Ведь я так сильно давлю на себя.

Возможно, дело в том, что я наконец-то привлекла внимание родителей.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять. У мамы большая, насыщенная жизнь, а папа был так занят своей жизнью, что никогда по-настоящему не участвовал в моей, после того как мы с мамой уехали в Даллас.

Я думаю, что одинокий ребенок, которым я была – возможно, до сих пор остаюсь, – верил, что, если достигнуть невероятных высот, мама наконец оторвется от телефона и посмотрит на меня с гордостью. А папа… ну, возможно, он наконец захочет стать частью моей жизни, и у меня появится смелость сесть с ним и обсудить, что мы сделали не так.

Теперь уже поздно.

Все началось почти двадцать восемь лет назад, в баре в Остине, где мама познакомилась с папой. Он был в городе на родео, а она пришла на девичник подруги. Всего через полгода, после стремительных ухаживаний, они поженились и переехали на семейное ранчо папы в Хартсвилле.

Через месяц мама забеременела мной.

По ее словам, жизнь на ранчо была изолированной и однообразной, особенно после моего рождения. Мама была одна, ухаживала за беспокойным младенцем, пока папа занимался своими ковбойскими делами. Мама из Далласа. Как и я, она до мозга костей городская девушка. Она не привыкла к тишине и одиночеству сельской жизни.

Она старалась адаптироваться. Научилась ездить верхом, и, по мере того как я росла, мы могли больше гулять по ранчо, иногда с папой.

Но маме было трудно найти друзей, и она скучала по энергии городской жизни. Она была подавлена и несчастна. Ей также не нравились школы в Хартсвилле, поэтому, когда пришло время отдавать меня в детский сад[16], она поставила папе ультиматум: переезд в Даллас или развод.

На самом деле она умоляла его отправиться с нами в город. Несмотря на всю ее злость на папу – насколько я помню, она никогда не говорила о нем ничего хорошего, – я думаю, она была раздавлена его выбором остаться на ранчо. По рассказам бабушки я знаю, как сильно мама влюбилась в папу, когда они только познакомились.

Но он выбрал остаться в Хартсвилле. До сих пор я не понимаю почему. Как кто-то мог выбрать жизнь в одиночестве посреди ничего вместо того, чтобы быть со своей семьей? Как папа мог выбрать коров и пустыню вместо нас?

Боль мамы питала ее растущий гнев. Мы переехали в дом моих бабушки и дедушки в Далласе, и вскоре после этого мама подала на развод. Их разрыв был оформлен в день моего поступления в детский сад.

Хотя родители делили опеку, папа практически исчез из моей жизни. Из-за школы я не могла навещать его на ранчо Лаки, когда захочу.

Но он мог бы постараться. Я должна была проводить с ним каждые вторые выходные, но по каким-то причинам этого никогда не происходило. Папа никогда не приезжал за мной, а мама никогда не предлагала меня отвезти. Она ненавидела мысль о том, что я вернусь на ранчо. Я думаю, она беспокоилась, что мне там будет небезопасно, поскольку папа не был особо заботливым родителем. Он всегда был так занят работой.

Сначала я была подавлена тем, что папа не настоял и не забрал меня в Хартсвилл. В отличие от мамы, я не ненавидела жизнь на ранчо. Я любила кататься на лошадях, и мне нравилось бывать на свежем воздухе среди животных.

Папа звонил время от времени, и хотя я не помню, о чем мы говорили, было радостно слышать его голос.

Со временем я полюбила новую жизнь в Далласе. Шли годы, папа говорил, что не хочет забирать меня у друзей и семьи. Это имело смысл, особенно когда я стала старше. Я не хотела пропускать ночевки у подруг. Не хотела пропускать школьные танцы и уроки балета.

Но я все равно скучала по папе и никогда не переставала задаваться вопросом, почему он не старался увидеть меня чаще. Родители много работали, а я, будучи единственным ребенком, чувствовала себя одинокой. Иногда папа бывал в Далласе и звал меня на обед или ужин. Но он приезжал по делам ранчо – купить скот в Форт-Уэрте или встретиться с банкирами в офисе.

Когда я достигла бунтарского подросткового возраста, одиночество и боль превратились в гнев, как и у мамы. Что не так с этим человеком, который никогда не приходил на мои выступления? На мои выпускные? Почему он не помогал маме больше? Разве он не видел, как ей тяжело растить меня одной?

Я перестала отвечать на папины звонки, решив молча дать ему понять, что я зла. Он приехал в Даллас, чтобы поговорить, но я отказалась его видеть. Мама не настаивала. После этого папа совсем перестал звонить. Общение свелось к деньгам, которые он присылал на все, что мне было нужно: обучение в школе-интернате, машину, учебники для колледжа.

Как бы это ни звучало, я чувствовала, что он обязан мне – за то, что не появлялся чаще. Мама дала понять, что папа очень богатый человек, поэтому я знала, что деньги для него не проблема.

Похоже, он не скучал и по мне. Часто я чувствовала себя просто еще одним рабочим счетом. Зарабатывать папа умел. Быть частью моей жизни – явно нет.

Я бы отдала все на свете, чтобы вернуть папу. Понастоящему все, чтобы исправить наши с ним отношения. У меня так много сожалений и злости из-за того, что мы сказали и не сказали друг другу. Он должен был стараться видеть меня чаще. Я должна была найти в себе смелость сказать ему, как сильно хотела быть рядом.

Мысль о том, что я упустила шанс все исправить, не дает мне спать по ночам. Я не сплю уже несколько месяцев. С папиных похорон, которые прошли в унылой церкви недалеко от офиса мамы.

Папа предложил инвестировать в «Беллами Брукс», но я была слишком зла – слишком упряма в своей обиде, – чтобы дать ему шанс. Как только он стал бы инвестором, нам снова пришлось бы общаться, а значит, налаживать отношения. Я к этому не была готова.

Добавьте это к моему растущему списку сожалений, вместе со всеми случаями, когда он присылал деньги, а я даже не звонила, чтобы поблагодарить.

У меня сжимается горло. Я делаю еще один большой глоток чая, но горький вкус только усиливает это ощущение. Мама уверена, что сладкий чай вызывает камни в почках, поэтому мы не добавляем сахар. Мне следовало попросить больше лимона.

Честно говоря, я хотела бы, чтобы это была текила.

– А что, если я не получу деньги? – спрашиваю я маму. – И не соглашусь жить в гребаной глуши?

Вчера мне доставили пакет от Гуди с подробностями о ежемесячной выплате, которую буду получать, если перееду на ранчо. Она действительно щедрая. Достаточно щедрая, чтобы поддерживать «Беллами Брукс» на плаву несколько месяцев.

Готова ли я вернуться в Хартсвилл ради этих выплат? Когда на кону так много… ну, я могла бы поработать удаленно какое-то время. Приезжать в Даллас на выходные. Гуди не упоминала никаких ограничений на поездки, верно?

Честно говоря, я бы рассмотрела возможность вернуться в Хартсвилл хотя бы ради того, чтобы уволить этого придурка Кэша. Я бы с удовольствием поглядела на выражение его лица, когда скажу убираться с моей территории. Кто он такой, чтобы заявлять права на ранчо моей семьи?

Я задумалась, не горжусь ли тем, что меня посчитали способной управлять ранчо? Я едва знала папу, но вдруг почувствовала непреодолимое желание узнать его лучше.

Или, может быть, понять, почему он никогда по-настоящему не хотел узнать меня.

– Ты переедешь на ранчо только через мой труп, – говорит мама, бросая взгляд на телефон, который лежит экраном вверх рядом с ее столовыми приборами. – Это место уничтожит тебя. Мне пришлось пройти через ад, и я не хочу, чтобы ты испытала подобное.

Я хмурюсь.

– Но почему папа решил, что мне нужно пожить там?

– Господи, прости меня за дурные слова о покойном, – мама оглядывается, словно Иисус может подслушивать за соседним столиком, – но ничто не могло заставить твоего отца покинуть ранчо. Я не удивлена, что он хочет затащить туда и тебя.

Официант ставит перед нами салаты. Вернее, это просто горы латука.

– Папа когда-нибудь упоминал имя Кэш? – спрашиваю я.

Мама окунает зубцы вилки в легкую заправку, прежде чем приступить к салату.

– Дорогая, я давно не разговаривала с твоим папой. Но Кэш… разве он не был одним из соседских мальчишек? Риверс, кажется. У них было столько детей, я не могла за всеми уследить. Они все рожали и рожали.

– Кэш был на оглашении завещания.

– Правда? – Это привлекает мамино внимание. – Почему ты мне раньше не сказала?

Я пожимаю плечами, хотя при воспоминании о встрече с голубоглазым ковбоем мое сердце бьется быстрее.

– Твоя помощница сказала, что у тебя всю неделю встречи без продыху.

– А, точно. Так что там с этим Кэшем?

– Он управляющий папы. Оказывается, папа сказал ему, что он унаследует ранчо.

Мама смеется, закатывая глаза.

– Конечно, ковбой так и сказал. Твой папа был идиотом, но не настолько. Дам тебе совет, Молли. Не верь ни единому слову этих ковбоев. Они сладкоречивые мешки с дерьмом.

Теперь моя очередь смеяться.

– Не буду спорить. Поверь, у меня нет никакого интереса к ковбоям. Тем более к Кэшу. Он вообще не был сладкоречивым. Он был полным придурком.

Мама фыркает.

– У них такой ужасный тон. Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с этим лично. Поверь, дорогая, мои адвокаты все уладят как можно скорее. Тебе больше не придется иметь дело с Кэшем.

Я на это надеюсь.

Но, принявшись расправляться с грудой салата, которая представляет весь мой обед, я уже не могу избавиться от ощущения, что Кэш Риверс еще даст о себе знать.

Я не горжусь тем, что использовала бутылку Opus One[17], чтобы заманить Палмера к себе в квартиру позже на той неделе. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Пустая бутылка вина за триста долларов и два бокала с бордовым осадком стоят на кофейном столике передо мной. Мама подарила мне целый ящик этого редкого вина в честь запуска первой коллекции «Беллами Брукс». Я берегла его для особого случая.

Или, как сегодня, для экстренной ситуации.

Я кладу ноги на край стола и придвигаю ноутбук ближе к лицу. Глаза болят от просмотра таблицы. Мне нужно снять контактные линзы, но я не хочу, чтобы Палмер видел меня в очках.

– Я думал, ты хотела расслабиться.

Я поднимаю взгляд и вижу Палмера, прислонившегося плечом к косяку двери в спальню. Он уже одет, его пиджак висит на руке. Ничто не выдает того, что мы только что занимались сексом, кроме расстегнутого воротника и слегка припухших губ. На них играет усмешка.

Я улыбаюсь.

– Миссия выполнена.

Он пересекает комнату, весь такой уверенный в себе, как трейдер на товарной бирже.

– Но если ты снова погрузишься в Excel, то уничтожишь все те классные эндорфины, которые я тебе только что подарил.

– Ты не можешь дарить мне эндорфины.

– Я дал тебе кое-что получше. – Он наклоняется над диваном и быстро, крепко целует меня в губы. – Это было здорово, Молли.

– Но твои подкаты… – Я смеюсь, прижимаясь к его губам. – Они отстойные.

– Но в том, что важно, я хорош. Всегда пожалуйста.

Я шутливо хлопаю его по плечу.

– Ты ужасен.

– У тебя нет еще этого вина?

– На сегодня хватит, думаю. – Я поднимаю ноутбук. – Мне нужно многое сделать.

Я не жду, что он спросит о моей работе или о том, почему она так меня напрягает. Знаю, что он не спросит. Его нежелание узнать больше не является злонамеренным. Просто у нас не такие отношения, чтобы обсуждать личное.

Палмер выпрямляется и поправляет брюки. Он высокий. Широкоплечий. Красивый.

Я могла бы расстроиться из-за того, что он не предлагает остаться и пообщаться, а может, даже переночевать. Пока мы пили вино, разговор был приятным – болтали о бывших однокурсниках и баре, который недавно открылся неподалеку.

С Палмером мы вращались в одних кругах в колледже, хотя были скорее знакомыми, чем друзьями. Пару месяцев назад мы случайно встретились впервые после выпуска. Спустя три часа – и один поцелуй на танцполе – я пригласила Палмера к себе.

С тех пор мы периодически встречаемся. Это именно то, что мне нужно: хороший секс без обязательств, который не требует особых усилий. Палмер не хочет со мной встречаться – как и большинство парней его возраста, зарабатывающих деньги на Уолл-стрит, он не заинтересован в моногамии, – и я точно не хочу встречаться с ним. На мой вкус, он слишком корпоративный. Слишком самовлюбленный.

Поэтому по большому счету я рада, что он уходит. Глядя на цифры в таблице, осознаю, что придется поиграть с математикой, чтобы оплатить расходы «Беллами Брукс» в этом месяце. Может, я договорюсь с пиарщиком и буду рассчитываться с ней раз в квартал?

Я зеваю.

– Ух ты, как я устала.

Усмешка Палмера возвращается.

– Неудивительно.

Я закатываю глаза.

– Тебе правда нужно поработать над подкатами.

– А тебе правда нужно идти спать. – Он достает ключи из кармана. – Спасибо за вино. И за оргазм.

– Всегда пожалуйста, – отвечаю я его же словами. – Осторожнее на дороге.

Он улыбается, чертовски красивый.

– Осторожность – мое второе имя.

– Ух ты. Это худшее, что я слышала, – поддразниваю я.

– Тебе нравится.

Проходит мгновение. Палмер смотрит на меня.

Я не знаю, из-за усталости, горя или чего-то еще, но вдруг спрашиваю:

– Что бы ты сделал, если бы унаследовал ранчо?

Палмер поднимает бровь. Я не рассказывала ему о завещании. Если подумать, я почти уверена, что не говорила Палмеру об отце, его ранчо и недавних похоронах. Мой отец – не самая легкая тема для разговора, поэтому вполне логично, что я никогда о нем не упоминала.

– А что? – спрашивает Палмер. – Ты унаследовала ранчо?

– Просто представь.

– Это было бы чертовски круто. В школе я часто ездил на ранчо к друзьям. Мы устраивали там отличные вечеринки.

– Я говорю о работающем ранчо. С коровами и все такое.

Палмер кривится.

– Лопатой дерьмо убирать? Нет, спасибо.

– И правда. Не понимаю, почему кому-то хочется этим заниматься?

– Ну, если честно, было бы круто немного побыть на природе. – Палмер подходит к окну, большому, от пола до потолка, и смотрит на панораму Далласа. Город скрыт под покровом влажного тумана, окрашенного закатом в желтый цвет. – Живя здесь, я могу неделями не выходить на улицу. Чувствую себя вампиром. С отцом мы часто охотились, когда я был ребенком. Иногда скучаю по этому.

– На ранчо так же душно и жарко, как и в Далласе.

Он поворачивается ко мне.

– Не знаю. Весь этот бетон, здания, машины, загрязнение… Совсем другое дело – просторы ранчо.

– Может быть, – я снова смотрю в ноутбук. У меня ужасно болит живот. – Спасибо, что подыграл.

– Если ты действительно унаследовала ранчо, я бы с удовольствием навестил тебя там.

– Ты используешь меня ради вина, а теперь еще и ради ранчо?

– Значит, ты все-таки унаследовала работающее ранчо. – Он улыбается.

Я провожу пальцами по клавиатуре.

– Спокойной ночи, Палмер.

– Спокойной ночи, Молли. И давай начистоту: я использую тебя ради секса. Вино и ранчо – это просто бонус.

Я смеюсь, он смеется, а затем поворачивается и выходит из квартиры. Я живу на восемнадцатом этаже высотки, поэтому слышу, как через минуту звенит лифт за дверью. Представляю, как Палмер заходит внутрь, покачивая головой.

Он уже перестал думать обо мне. И это… не вызывает во мне ничего. Ни капли разочарования или смущения.

Я говорю себе, что это хорошо. Мне действительно нужно сосредоточиться на том, что делать дальше. Взглянув на телефон, вижу, что Уилер прислала мне три сообщения и позвонила дважды. Боль в животе, которая мучила меня всю неделю, усиливается.

Я точно использую секс и вино, чтобы избежать общения с Уилер. Она просто не оставляет меня в покое из-за денег, которые мы должны были уже получить, но так и не получили. Я ее не виню.

Но даже если бы не было этого дурацкого условия, потребовалось бы время – несколько месяцев как минимум, – чтобы деньги действительно поступили на мой банковский счет. Я могла бы взять кредит под залог наследства, чтобы у нас было достаточно средств для продвижения новой коллекции.

Просто, думаю, ни одна из нас не ожидала, что мы спустим столько денег. Наши траты и пренебрежение бюджетом стали самой большой ошибкой на данный момент.

У меня сводит живот, когда я читаю сообщения, которые Уилер прислала, пока я была в постели с Палмером.

Ты думаешь, стоит связаться с адвокатом твоего отца? Извини, что снова тебя беспокою, но мне кажется, что мы теряем драгоценное время.

Я и сама хотела бы знать.

Мои адвокаты – на самом деле мамины – велели мне не связываться с Гуди, так как они работают с ней над решением. Пока что безрезультатно.

А я тем временем потею от страха.

Обычно секс с Палмером успокаивает мои нервы. Но эта боль в животе не проходит. Я откладываю ноутбук, беру телефон и встаю у окна. Даллас в сентябре – это что угодно, но только не красиво. В тишине слышен гул кондиционера. Экран ноутбука гаснет.

Я иду в гостевую комнату, которая стала штабом «Беллами Брукс». Уилер ласково назвала ее «гардеробной», в основном потому, что это маленькая сокровищница, посвященная моде. Она забита до отказа ковбойскими сапогами всех цветов, узоров и текстур – в основном образцами из нашей первой коллекции и несколькими прототипами из второй. На одной стене мы развесили вдохновляющие доски, украшенные образцами кожи, вырезками из журналов, карточками цветов Pantone[18], трафаретами и многим другим. Напротив, между двумя стеллажами с сапогами втиснут крошечный столик. На нем стоит банка с Reese’s Pieces[19] – любимым лакомством Уилер – и коробка моих любимых кофейных зерен в шоколадной глазури.

Мое сердце замирает от радости, когда я смотрю на все это. Я так горжусь нашей работой. Провожу рукой по паре сапог коричнево-кремового цвета, восхищаясь мягкостью кожи. Идеально выполненный узор в стиле вестерн, вышитый коралловыми нитками на носке сапога, до сих пор заставляет мое сердце пропускать удары, хотя с момента создания дизайна прошло несколько месяцев.

Я никогда не забуду первое письмо от клиентки, которая рассказала, как прекрасно себя чувствовала в сапогах «Беллами Брукс» на своей свадьбе.

Я влюблена в наши сапоги. И меня убивает мысль, что, возможно, мы больше никогда не сделаем ни одной пары.

Возвращаясь к дивану, пытаюсь дозвониться до мамы. Она не отвечает.

Я нахожу в телефоне номер папы. У меня щиплет в глазах. Меня преследует наш последний разговор, который состоялся по СМС за несколько месяцев до папиной смерти. Я попросила денег, чтобы починить машину.

«Конечно», – пришел ответ. На следующее утро деньги уже были на моем счете.

Я не поблагодарила, и папа не стал напоминать. Теперь мне так стыдно за то, как все произошло.

Не задумываясь, я нажимаю на его номер и подношу телефон к уху. Гудки идут один за другим, пока наконец не включается голосовая почта.

У меня мурашки по коже, когда я слышу папин хриплый голос.

– Вы дозвонились до Гаррета Лака. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я перезвоню вам при первой возможности. Хорошего дня, народ.

Мое лицо кривится. Раздается сигнал голосовой почты.

Если я так зла, почему не могу перестать плакать? Злость – это крики. Это ледяное молчание и жаркие споры. Но я рыдаю каждый раз, когда думаю о человеке, которого любила, но и ненавидела.

Я завершаю звонок, все так же желая спросить папу, почему он внес это условие в завещание. Может быть, я не противилась бы жизни в Хартсвилле, если бы поняла причину. У папы была возможность вернуть меня на ранчо – много возможностей на протяжении многих лет, – но он этого не сделал. Зачем настаивать сейчас?

Мысль приходит неожиданно: возможно, Кэш знает ответ на этот вопрос. Он сказал, что был близок с папой. Кто, как не человек, проработавший на ранчо Лаки больше десяти лет?

К сожалению, Кэш – придурок. Я бы лучше выскребла себе глаза ржавой ложкой, чем снова заговорила с ним.

Если бы у меня были другие варианты.

Мои воспоминания о первых шести годах жизни на ранчо расплывчаты, как городской пейзаж. Но они не все плохие. Я помню, как каталась на пони, а в загоне папа водил лошадь по кругу. Помню маму на переднем сиденье квадроцикла, ветер играет ее волосами, когда она оборачивается, чтобы улыбнуться мне. И я до сих пор чувствую запах кожи и сена в конюшне.

Я вздрагиваю, когда телефон пищит. Это уведомление из Gmail: на моем деловом расчетном счете ноль долларов.

Я думаю о письме Гуди. О том, сколько денег я буду получать в конце каждого месяца, если буду жить на ранчо.

Что, если вернуться в Хартсвилл? Всего на тридцать дней, только чтобы получить деньги? Может, к тому времени адвокаты мамы успеют убедить судью отменить это условие. Сегодня мы с Уилер дали отличное интервью, и на этой неделе у нас осталось лишь две встречи.

Может, она справится без меня?

Я снова вздрагиваю, когда телефон вибрирует. Звонит Уилер.

Острая боль пронзает живот. Черт. Черт, черт, черт. Она точно тоже видела уведомление от банка. Мы обе имеем доступ к счету.

Вытирая глаза, я отвечаю на звонок.

– Привет, Уилер. Прости, что я все время пропускаю твои звонки. Я разберусь с отрицательным балансом. Я еду в Хартсвилл.

– Подожди. Ты уезжаешь? В смысле – уезжаешь?

– Я устала ждать, пока наши адвокаты разберутся с этим дерьмом. Я собираюсь получить наши деньги.

Пауза.

– Молли, тебе не обязательно это делать.

– Нет, обязательно. Я не вижу другого способа не дать нам разориться.

– Давай я поеду с тобой. Ты не можешь просто так прийти на ранчо отца одна.

У меня щиплет в глазах от этой мысли. Но я говорю:

– Нам нужно, чтобы ты осталась в Далласе для встреч и работы с соцсетями. Сомневаюсь, что в Хартсвилле много блогеров или бутиков, которые захотят сотрудничать.

– Мы могли бы открыть там магазин, – смеется Уилер.

– Рядом с магазином тракторов? Что-то я сомневаюсь, что «Беллами Брукс» там приживется.

– Каждая женщина хочет чувствовать себя красивой. Даже ковбойши.

– Не те ковбойши, которых там можно встретить. По крайней мере, так говорит мама. Я справлюсь, Уилер. Правда. Я смогу выдержать месяц.

– Может, ты даже заведешь роман с каким-нибудь ковбоем.

Я фыркаю.

– Нет, спасибо.

– Клянусь, ты единственная женщина на Земле, которая не в восторге от парней в шляпах Stetson[20] и с задницами в джинсах Wrangler.

– Ты же виделась с моей мамой? И не забывай про чудесного Кэша Риверса.

Я рассказала Уилер, каким придурком был Кэш, когда звонила ей неделю назад по дороге домой из Хартсвилла.

– Справедливо. Хотя я не могу представить, что все ковбои такие. – Она вздыхает. – Ты уверена, Молли? Ранчо и ты… ну, вы не совсем друг другу подходите.

– Еще бы. Я не планирую заниматься ранчо больше, чем это от меня требуется. – Хотя, если честно, мое сердце замирает от мысли, что я снова сяду на лошадь. У меня не так много воспоминаний о жизни на ранчо, но верховая езда – это незабываемо. Я обожала лошадей в детстве.

– Будь осторожна.

– Обязательно.

– И присылай фотки. Желательно всех задниц в джинсах Wrangler, которые увидишь.

Я смеюсь.

– Постараюсь.

– Ты моя красотка! Держи меня в курсе. Удачи, подруга.

– Уилер?

– Да?

– В теории, мы обещали помочь друг другу, если понадобится закопать тела врагов. Но ты и правда будешь моей сообщницей? В случае чего?

Я слышу усмешку в ее голосе, когда она говорит:

– Скажи только слово, и мы выедем на рассвете с лопатами наготове.

Их сотни.

Некоторые собраны в маленькие зеленые буклеты из аптеки. Другие перевязаны резинками. Третьи брошены в сейф без всякого порядка.

Единственное, что объединяет эти фотографии, – на них изображены Гаррет, Обри или Молли, или все они вместе. Кто сейчас утруждает себя печатью фотографий? И зачем прятать их в банке, если они явно предназначены для того, чтобы ими наслаждаться?

Хмурясь, я раскладываю их на своем столе в офисе ранчо. Гаррет переоборудовал старый сарай в рабочее пространство сразу после того, как нанял меня с братьями. В жаркие дни, как сегодня, все еще чувствуется свежий, душистый запах сена, впитавшийся в стены за многие десятилетия.

Мой стол аккуратный, пустой, если не считать ноутбука и небольшой стопки книг в мягкой обложке. В основном это нон-фикшн – биографии, история, – но есть и пара триллеров, и томик Стивена Кинга. Официально у меня два выходных в неделю, но я всегда прихожу в офис. Обычно я занят, но если нет, то не хочу оставаться без чтива.

Сегодня, однако, книги отодвинуты в сторону, чтобы освободить место для фотографий Гаррета. Рассматривая их, я чувствую, как сжимается грудь. В сейфе больше ничего не было. Только стопки фотографий размером четыре на шесть дюймов.

У меня подходит ком к горлу оттого, что Гаррет, будучи невероятно богатым, считал эти фотографии одними из самых ценных своих вещей.

Он был чертовски хорошим человеком.

Но и у него были свои недостатки. Я знаю, что он сожалел о том, что отпустил Обри и Молли. Но, насколько мне известно, он никогда не пытался помириться с ними – что он должен был сделать.

«Сожаления убивают тебя, – сказал я ему однажды. – Иди и верни семью».

Но на следующее утро он все равно оседлал свою лошадь Марию, явно намереваясь остаться в Хартсвилле. Я думаю, что слишком много времени прошло, и он не хотел вмешиваться в ту жизнь, которую Обри и Молли построили в Далласе.

Я думаю, что больше всего он был напуган. И упрям. И использовал ранчо как предлог, чтобы не сталкиваться со своими чувствами. И со своими ошибками тоже.

Хотя чья бы корова мычала.

Я смотрю на пустой стол напротив. Стол Гаррета. Уайетт и Сойер прибрались здесь пару недель спустя после его смерти, хотя я сказал, что сделаю это сам. Я думаю, они знали, что копание в его вещах разбило бы меня.

Как, наверное, и просмотр этих фотографий разбил бы Гаррета. Он явно любил свою бывшую жену и дочь, но они никогда не приезжали, и он не приезжал к ним. Насколько мне известно. Может, поэтому он положил фотографии в сейф? Чтобы не сталкиваться со своей тоской?

Я беру выцветшую на солнце фотографию Молли. Она была чертовски милым ребенком. Светлые косички. Широкая улыбка, обнажающая отсутствие двух передних зубов.

На многих снимках Молли на лошади. Шокирующе видеть, как городская девчонка улыбается, сидя на красивой пятнистой лошади породы аппалуза. Но она выглядит уверенной в седле. Счастливой даже.

Интересно, скучает ли она по всему этому. По лошадям, солнечному свету. По просторам жизни в южном Техасе.

Я отгоняю эту мысль, пытаясь унять боль в груди.

Гаррет тоже выглядит счастливым на этих фотографиях. По-настоящему счастливым. Я не сказал бы, что он был несчастен в то время, когда я его знал, но он явно не излучал радость так, как на этих снимках.

Семья – это сложно. Я знаю это лучше, чем кто-либо. Но мысль о том, что Гаррет умер, так и не помирившись с людьми, которых любил больше всего на свете, разбивает мне сердце.

Я должен был настаивать усерднее. Постараться отправить его в Даллас – или хотя бы попросить звонить чаще. Но он привык к своему образу жизни и в итоге пытался купить любовь дочери с помощью денег.

Теперь его нет.

А что, если я умру, не успев осуществить свои мечты? Что, если я не смогу спасти ранчо Риверс? Что, если у меня никогда не будет своей семьи?

Секс без обязательств меня вполне устраивает. Хочу переспать – набираю нужный номер.

Иногда, однако, я хотел бы, чтобы рядом был кто-то, кто останется на ночь. Я хотел бы встретить человека – того самого человека, – с кем можно поговорить и о ком можно заботиться. Кто бы заботился и обо мне. Жизнь тяжела. Было бы приятно проводить ее не в одиночестве.

Но это все не имеет значения. Я слишком занят проблемами ранчо, чтобы добавить в свою жизнь девушку. Может быть, поэтому Гаррет и оставался один после развода.

И все же я не понимаю, почему, черт возьми, он оставил эти фотографии мне, а не Молли или Обри? Что он пытается мне сказать? Хочет ли он преподать мне какой-то урок? Показать, как избежать его ошибок? Или это какая-то ошибка, опечатка в завещании, которую так и не исправили?

Глядя в окно над столом, я моргаю, чтобы прогнать пелену с глаз. Стоит ли мне делиться этими фотографиями с Молли? Отправить их ей, может быть?

Она должна жалеть, что не пыталась наладить отношения с отцом. Что, черт возьми, с ней не так? Она ни разу не приехала к нему! Гаррет явно обожал ее, но ей было все равно. Зато она с удовольствием принимала плоды его труда. Я видел чеки, которые он отправлял в Техасский университет. Слышал, как он договаривался с риелторами о покупке квартиры, которую она выбрала в элитном районе Далласа.

Огненная ярость захлестывает меня. Я был бы счастлив просто снова увидеть родителей. Но ничего – даже самые экстравагантные подарки – не удовлетворило бы Молли.

Я вздрагиваю от стука в дверь. Быстро вытираю глаза, собираю фотографии и аккуратно складываю обратно в потертую кожаную сумку, в которой принес их из банка. Понятия не имею, почему Гаррет отдал эти снимки мне и что с ними делать. Главное – они были важны для него, поэтому важны и для меня.

Моя задача – хранить их в безопасности, пока не пойму, что все это значит. Гаррет обещал мне ранчо, но вместо этого дал фотографии людей, которых я не знаю.

Прочистив горло, я оглядываюсь через плечо.

– Входите.

Гуди проскальзывает внутрь, оглядывает офис и на мгновение теряется. Она тоже тяжело переживает уход Гаррета. Они были близки, работали вместе десятилетиями. Гуди была его юридическим консультантом по всем сделкам «Лаки Ранч Энтерпрайзес Инкорпорейтед» и разбогатела благодаря этому.

– Это было в сейфе. – Я достаю из сумки фотографию Гаррета и Обри, веселящихся на линейных танцах. – Не то, что я ожидал, но…

– Гаррет был сложным человеком, я знаю. – Гуди закрывает за собой дверь. – Ты в порядке?

Я киваю, сглатывая.

– Да, мэм. Со мной все будет хорошо.

– Как это на тебя похоже. – Она улыбается мягко. – Почему я тебе не верю?

Девяносто девять процентов времени мне нравится жить в маленьком городке. Но прямо сейчас я, черт возьми, ненавижу, как хорошо мы все знаем друг друга. Здесь не скроешь ничего ни от кого. Почему я не могу побыть в покое, как нормальный человек?

– Чем я могу помочь? – удается мне выдавить.

– У меня есть новости.

У меня в животе все переворачивается. Я кладу снимок в сумку и застегиваю ее.

– Хорошие или плохие?

– Посмотрим.

Я не могу прочитать ее выражение лица. В ее глазах светится какое-то странное понимающее выражение.

Я поворачиваюсь, прислоняюсь к столу и скрещиваю руки на груди.

– Ну, давай выкладывай.

– Молли приезжает на ранчо.

В комнате воцаряется такая тишина, что можно услышать, как падает иголка.

Я провожу рукой по лицу.

– Чтобы остаться?

Гуди делает резкий, короткий вдох.

– Я спросила ее об этом, когда она звонила сегодня утром, но она сказала, что хочет «оценить обстановку». Я не уверена, что это значит, но, учитывая, что на кону… да, я думаю, она пробудет на ранчо какое-то время.

Я стискиваю челюсти так сильно, что зубы пронзает боль.

– Черт возьми, что нам с ней делать?

– Думаю, мы что-нибудь придумаем. Она владеет этим местом, так что…

Мое сердце трепещет в груди, как пойманная птица.

– А если она не останется на целый год? Кому тогда достанется траст?

– Гаррет не оставил его тебе, если ты об этом.

– Да я о другом.

Гуди внимательно смотрит на меня.

– У него есть план насчет денег. Поживем – увидим.

– Сколько? Сколько поживем? Городская девочка и дня не продержится. В завещании сказано, что она должна активно управлять ранчо, верно?

– Кэш, – в голосе Гуди слышится предупреждение. – Мне не нужно напоминать тебе, чтобы ты был вежлив, так ведь?

– Вежливость не для меня.

Ее мягкая улыбка возвращается.

– Чушь.

Не могу удержаться от смеха, и тяжесть в груди на мгновение отступает. Может быть, поэтому я выпаливаю:

– Почему, как ты думаешь, Гаррет сказал, что я получу ранчо, если никогда не собирался его мне отдавать?

Гуди задумывается на минуту.

– Не уверена, Кэш. Кто знает, что он имел в виду? Вполне возможно, он действительно хотел, чтобы ранчо досталось тебе, но не думал, что умрет, не успев изменить завещание.

– Может быть. – Но я не верю в это. Затылок зудит от ощущения, что я упускаю какую-то часть головоломки, которую оставил Гаррет.

– В любом случае все наладится. – Гуди хлопает меня по плечу. – Молли приедет завтра, ближе к полудню. Я подготовлю Новый Дом к приезду.

Новым Домом мы называем особняк в 6000 квадратных футов[21], который Гаррет и Обри построили перед разводом. Обри, по слухам, ненавидела жить в старом фермерском доме 1920-х годов, куда Гаррет привез ее после свадьбы, поэтому когда они разбогатели, то построили дом ее мечты.

Но даже этого оказалось недостаточно, чтобы удержать ее. Сейчас там никто не живет, но Пэтси, наш повар, использует огромную современную кухню, чтобы готовить завтрак, обед и ужин для всего персонала в будние дни.

После ухода Обри Гаррет вернулся в старый фермерский дом. Мои братья убрали его вещи только в прошлом месяце, и теперь там живет Уайетт.

Я глубоко вздыхаю. В глубине души я знал, что Молли приедет на ранчо, но все же лелеял небольшую надежду, что она передумает.

Еще не поздно. Может быть, когда она приедет, то поймет, что не справится с управлением ранчо? Она городская девчонка с нежными руками и, вероятно, без каких-либо реальных навыков. Не могу представить, чтобы она умела чистить стойла или управлять трактором.

Я убеждаю себя, что она, скорее всего, сбежит через день-два.

– Кэш! Я тебя искал. Мы же должны были встретиться у конюшни?

Я поднимаю взгляд и вижу, что в офис ворвался высокий ковбой. Натягивая улыбку, подхожу и протягиваю руку.

– Привет, Бек. Извини, наверное, перепутал время. – Или же у меня едва не случился нервный срыв. – Спасибо, что зашел.

– Лошади готовы.

Салли, одна из ветеринаров ранчо Лаки и старый друг семьи, заглядывает в офис.

– Я их осмотрела, Кэш. Они в отличной форме. Бек, ваша репутация более чем заслужена.

Бек Уоллес возглавляет программу разведения лошадей на ранчо своей семьи, примерно в двадцати милях отсюда. В этом Уоллесы одни из лучших в штате, поэтому мы недавно купили у них двух четвертьмильных[22] кобыл. Бек привез их на ранчо.

Он улыбается и обнимает Салли за плечи.

– Спасибо, мисс Салли. Это высокая похвала, особенно от восходящей звезды округа Харт.

Салли улыбается.

– Ой, Бек, перестань. Ты меня смущаешь.

– А что тут такого? Я просто отдаю должное.

Салли недавно вернулась в Хартсвилл после многолетней учебы в колледже и ветеринарной школе, она успешно окончила ординатуру. Ее отец, Джон Би, сам по себе невероятно талантливый ветеринар, но Салли уже догоняет его. Интересно, что он думает об этом маленьком флирте между его дочерью и Беком Уоллесом? Бек хороший парень, но у него и его братьев есть определенная репутация. Они любвеобильны, как говорила моя мама.

Я поворачиваюсь и открываю ящик стола.

– Я возьму чековую книжку. Встретимся у конюшни?

– Хорошо. – Бек открывает дверь и пропускает Салли вперед. – После вас, милая.

Гуди смеется, когда дверь захлопывается.

– Ну, это было… что-то.

– Пока на нее заглядывается кто угодно, кроме Уайетта, мне все равно.

Пэтси и Джон Би уже как семья для нас. В самом деле, это наша единственная оставшаяся семья. Я не хочу потерять их, если Уайетт сделает то, что он всегда делает с девушками, и разобьет сердце Салли.

– Мне кажется, все еще думают, что Салли семнадцать. Она уже взрослая женщина. Если хочет немного развлечься, пусть развлекается.

Гуди тянется к двери и оглядывается на меня.

– А ты сам когда-нибудь следовал своему совету?

– Конечно. – Я достаю ручку из ящика и кладу ее вместе с чековой книжкой в задний карман джинсов. – Я собираюсь повеселиться с городской девчонкой.

– Я серьезно, Кэш. Будет разумно сделать Молли союзником, а не врагом.

Я подбегаю к двери, чтобы открыть ее перед Гуди, и протягиваю руку.

– После вас, дорогая.

Гуди снова смеется.

– Союзники. Ну-ну.

Я убеждаю себя, что последую совету Гуди и организую очень теплую встречу для Молли Лак на ранчо Лаки.

Зеленый.

Зеленый цвет повсюду. В кронах огромных дубов, которые обрамляют въезд на ранчо с обеих сторон, и в травянистом покрове, устилающем землю. Зеленые кактусы, похожие на гигантские уши, торчат из бледно-желтой земли. Даже буквы и логотип, выбитые на массивной балке над головой, зеленые: «Ранчо Лаки, осн. в 1904 г.».

Учитывая, насколько пустынным был пейзаж последние двести миль, все это зеленое – шок для восприятия. Приятный шок. Но все же шок.

Ранчо Лаки – настоящий оазис. Как? Почему? И почему вид простого, но любовно ухоженного въезда с каменными опорами, покрытыми следами времени, вызывает странное волнение в груди?

Я не помню, чтобы ранчо было таким зеленым, а дубы – такими величественными. Впрочем, прошло двадцать лет с тех пор, как я жила на этой земле. Многое изменилось.

Свернув направо, я проезжаю под аркой и продолжаю путь по немощеной, но аккуратной дороге. Шины шуршат по грязи и гравию. Это холмистая местность, поэтому дорога часто поднимается и опускается. Она тянется дольше, чем я помню, что говорит об обширности территории.

Здесь красиво. Слева открываются луга, и я замедляю ход, заметив пару оленей. Они настораживают уши при приближении машины, некоторое время смотрят на меня и мчатся в лес легкими прыжками, такими же легкими, как и пух вокруг их лапок. Копыт. Не важно.

Корявые дубы и платаны создают тень. Дорога поднимается на вершину большого холма, и передо мной открывается вид на каньон. Дыхание перехватывает, когда я любуюсь панорамой: пастбища, леса, зеленый блеск далекой реки.

– Ух ты, – выдыхаю я. Не помню, чтобы ранчо было таким красивым. Впрочем, в последний раз я видела его ребенком. Не думаю, что тогда могла в полной мере оценить его.

А сейчас? Вид изумителен: я останавливаюсь на склоне каньона, чтобы насладиться величием территории. Ее нетронутой дикостью.

На мгновение я представляю голубоглазого ковбоя верхом на лошади, скачущего по лугу внизу. На нем джинсы и шляпа, рукава полосатой рубашки в стиле вестерн закатаны, и сильные руки четко выделяются на ее фоне. Он движется грациозно, его мощное тело покачивается в такт шагам лошади.

Мой пульс учащается.

Я фантазирую о Кэше. Боже.

Как будто я и так не на нервах. По непонятной причине я снова на ранчо отца, с которым была в ссоре. Я не знаю, что – или кто – меня ждет или как долго мне придется здесь оставаться. А что, если адвокаты мамы не справятся? Что, если я застряну здесь на двенадцать месяцев вместо одного?

Не помогают и фантазии о том, как хороши ковбои-придурки в верховой езде. Ковбои, которые, скорее всего, живут прямо здесь, на ранчо.

Ковбои, чья помощь мне понадобится для управления этим местом.

Может быть, мама была права, когда начала паниковать, узнав, что я возвращаюсь на ранчо. «В Хартсвилле ничего хорошего не случается», – сказала она.

Она умоляла меня не ехать. Но у меня нет других вариантов.

Отбросив образ Кэша и его дурацкой шляпы, я продолжаю путь. Через милю или около того мое сердце замирает – впереди появляются постройки.

Я помню первый дом, в котором мы жили здесь, на ранчо Лаки. Он был маленьким и простым – белый деревянный домик, построенный моим прадедом. А потом папа нашел нефть и построил для мамы современный каменный особняк с огромными окнами и металлической крышей.

Мы жили там недолго. Меньше чем через год после завершения строительства мама и я уехали из Хартсвилла в Даллас. Тогда я и представить не могла, что не увижу эту землю еще два десятилетия.

Первым я замечаю каменный дом. Он больше, чем я помню. И красивее. Я тихо вздыхаю с облегчением. По крайней мере, мне будет комфортно там жить.

За домом находится ухоженный двор с бассейном. Дальше я замечаю пару сараев, силосную башню и загон. Пульс учащается, когда у загона я вижу ковбоев верхом на лошадях, поднимающих пыль в полуденный зной.

Их много. Гораздо больше, чем я ожидала. Десять ковбоев? Больше?

Я ничего не знаю о буднях на ранчо. Еще меньше – о ранчо такого масштаба.

Я хлопаю себя по лбу. Подступает тошнота. Я хочу уволить Кэша Риверса, как только его увижу. Но не представляю, как буду руководить этим местом без помощи управляющего. Быстрый поиск в Google подсказал мне, что люди на должности, занимаемой Риверсом, – главные на ранчо, следят практически за всем.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Дорога скрывается во взлетевшем облаке пыли. Еще не поздно вернуться.

Может быть, адвокаты в скором времени докажут, что папино условие глупое и незаконное.

Если нет, я всегда могу попросить у мамы ссуду под залог моего наследства. Но она уже вложила средства в «Беллами Брукс» и дала понять, что больше помочь не сможет. Будучи человеком, который всегда старается угодить, я не хочу переступать черту и лишний раз волновать ее. Я знаю, что мама сейчас много работает, пытаясь продать недвижимость клиента. Я знаю, что у нее много денег вложено в другие проекты. Лучше не усугублять ее проблемы.

Поэтому я паркуюсь перед домом и молюсь, чтобы мое пребывание здесь было временным.

Открывается дверь, и на крыльце появляется Гуди. Она машет рукой, пока я выхожу из машины.

– Молли! Ты добралась.

Я звонила ей вчера, когда решила вернуться в Хартсвилл. Она сказала, что встретит меня на ранчо, «чтобы помочь устроиться».

Я не сказала ей, что не собираюсь жить здесь дольше, чем это необходимо. Мама наняла лучших адвокатов. Наверняка они разберутся с этой ситуацией к концу месяца.

– Как доехала? – спрашивает Гуди. Сегодня на ней галстук-боло[23] цвета топленого молока. Такого же цвета ее костюм и сапоги.

– Привет, Гуди. Все нормально.

– Я так рада, что ты передумала и вернулась на ранчо.

Я натягиваю улыбку, уже начиная потеть. Здесь жарко, как в аду.

– Это то, чего хотел папа.

– Заходи. Все ждут не дождутся встречи с тобой.

Волна тревоги зарождается внутри меня, когда я поднимаюсь по известняковым ступеням, ведущим к входной двери. Сожаление о том, что я не навещала папу, становится особенно острым. Что думают обо мне работники ранчо? Я единственный ребенок, но я редко звонила ему и никогда не приезжала. Они наверняка знают, что мы были в ссоре. Но известно ли им, почему?

Щеки горят. Наверное, местные ненавидят меня за то, что я так плохо обращалась с человеком, которого они, похоже, обожали? Я бы точно ненавидела.

Теперь я ничего не могу изменить, разве что показать им, каким я стала человеком. Я больше не та обиженная и упрямая девчонка, какой была раньше.

Меня окутывает домашний, восхитительный аромат, как только я переступаю порог огромной двери. Он сладкий и пряный, и, боже, как же я голодна.

Гуди улыбается, услышав урчание моего живота.

– Рада, что ты приехала пораньше. Обед от Пэтси нельзя пропустить.

– Пэтси?

– Повар ранчо Лаки и, осмелюсь сказать, лучший повар в округе Харт.

В доме прохладно, но не тихо. Голоса доносятся из длинного широкого коридора впереди. Я следую за Гуди, разглядывая дом по пути. Он огромный, и повсюду чувствуется мамино присутствие. Двенадцатифутовые[24] потолки – такие же, как у нас в Далласе. Кованые светильники, открытые каменные стены и огромные окна. Даже мебель выглядит так, будто ее подбирала мама: антикварные стулья, нейтральная обивка, много подушек.

Я хмурюсь. Все в идеальном состоянии. Неужели мама обустраивала все это больше двадцати лет назад?

Гуди, кажется, читает мои мысли, потому что говорит:

– Узнаешь что-нибудь?

– Честно говоря, не уверена.

– Твой папа не изменил ничего после того, как вы с мамой уехали. Если честно, он и сам здесь не жил долго после этого. Он предпочитал дом твоих бабушки и дедушки.

– Он переехал обратно в старый фермерский дом?

Гуди кивает. Голоса становятся громче.

– Да.

Хм. Папа, должно быть, действительно ненавидел это место, если предпочел крошечный старый домик, построенный больше ста лет назад. Не потому ли, что все здесь напоминало о маме и обо мне?

Или он ненавидел маму? Она точно не любила его.

Мой живот сжимается. В детстве я мечтала о нормальной семье. О такой, где мама не презирала бы папу. Когда я видела, как родители моих друзей флиртуют, целуются или просто сидят рядом за обеденным столом, это всегда казалось таким особенным.

Теперь, будучи взрослой и понимая сложности отношений, я знаю, что у родителей были веские причины для разрыва. Но это никогда не переставало причинять мне боль. Мама говорила гадости о папе, а я убеждала себя, что папа тоже меня ненавидит, потому что я была на ее стороне. Я верила, что именно поэтому меня не приглашали на ранчо. Я не хотела выбирать сторону. Просто так вышло. А потом прошли годы, обиды накопились, и… да, теперь я здесь, готовая расплакаться в любой момент.

– Кухня – это единственное место, которое используется регулярно, – продолжает Гуди. – Она достаточно большая, чтобы все могли сесть и поесть. Конечно, когда твой отец принимал гостей, они останавливались в этом доме. Думаю, тебе тоже понравится здесь. Главная спальня просто великолепна.

Я киваю, мое сердце учащенно бьется, когда мы приближаемся к кухне. Я говорю себе, что не стоит нервничать. Теперь ранчо мое, а это значит, что я владею этим домом и нанимаю всех людей, с которыми сейчас встречусь. Может быть, они тоже нервничают перед встречей с новым боссом.

Я все равно чувствую тошноту, когда следую за Гуди к большому дверному проему справа по коридору. Уверена, что Кэш не единственный, кто меня ненавидит.

Как и остальные помещения дома, кухня огромная. В дальнем конце стоит массивный стол, красиво сервированный кремовыми тарелками и стеклянной посудой василькового цвета.

В центре комнаты находится профессиональная плита с двумя духовками и множеством конфорок. Ее точно выбирала мама, как и отбеленные дубовые шкафы и столешницы из талькового камня. Огромный кухонный остров притягивает к себе внимание, дополняя образ роскошного загородного дома.

Мои глаза расширяются, прежде всего от разнообразия блюд. Я не уверена, что когда-либо видела столько еды. Здесь несколько тарелок со стейками в панировке, политыми густой белой подливой. Рядом стоят запотевшие кувшины с чаем и лимонадом. Огромная миска со стручковой фасолью и две миски с картофельным салатом, который выглядит очень аппетитно. А еще поднос с брауни, каждое пирожное покрыто белой глазурью и украшено шоколадом.

Маленькая женщина за стойкой достает из духовки еще один противень с брауни, когда поворачивается и видит нас.

Ее лицо расплывается в улыбке.

– Ну, здравствуйте, приветствую! Заходите! Молли, мы ждали вас. Я Пэтси. Добро пожаловать на ранчо.

Я смотрю, как она ставит брауни на плиту. Мой живот урчит. Я бы хотела попробовать кусочек, но боюсь, что потом будет больно.

Пэтси, судя по всему, около пятидесяти, ее седые волосы аккуратно зачесаны на пробор и собраны в хвост. У нее теплая улыбка и яркие и любопытные карие глаза.

Она сразу мне понравилась. Или, может быть, так влияет невероятно вкусный запах свежей выпечки.

Как бы то ни было, Пэтси обходит зону для готовки и тут же обнимает меня, игнорируя протянутую руку.

– Как же приятно наконец-то познакомиться с тобой, милая. И эти сапоги! Мне нравится фиолетовый цвет.

Я не уверена, как относиться к тому, что меня называют «милая». Но объятия Пэтси крепкие и искренние, такие, каких я давно не чувствовала. Я испытываю легкое облегчение оттого, что она, похоже, не ненавидит меня. Поэтому продолжаю улыбаться и говорю:

– Приятно познакомиться, Пэтси. Ваша еда выглядит восхитительно, а пахнет еще лучше.

Она отпускает меня, но кладет руки мне на плечи.

– Божечки, ты так похожа на своего папу.

Я хочу ответить что-то вроде: «Так все говорят» или «Я часто это слышу». Но никто никогда не говорил мне этого. Никто из тех, кого я знаю. Моя жизнь в Далласе была далека от папиной на ранчо – наши пути пересекались так редко, что мои друзья и соседи даже не знали, кто он такой. Они не знали, похожа ли я на него, потому что его никогда не было рядом.

Мое горло сжимается. Я не буду плакать.

С трудом сглатывая, я отвожу взгляд и киваю на еду:

– Значит, вы все время готовите так?

– Нам много ртов нужно кормить здесь, на ранчо. Мы стараемся поместить как можно больше людей на кухне, но большинство работников будут есть во временном домике. – Она кивает на пожилого мужчину, стоящего у огромной фермерской раковины, и на молодого, сидящего за столом с перепачканной краской малышкой у него на коленях. – Молли, это мой муж, Джон Би, а за столом – Сойер Риверс и его дочь Элла.

Внутри все переворачивается при упоминании фамилии Риверс. Сойер смотрит на меня, поднимая ручку Эллы в приветственном жесте, и дыхание перехватывает, когда вижу знакомый кобальтово-голубой оттенок его глаз.

Несомненно, он брат Кэша. У него такая же фигура: широкие плечи и мощная грудь. Но, в отличие от Кэша, он улыбается мне дружелюбно.

– Рад знакомству, Молли. Элла, можешь сказать «привет»?

Элла ничего не говорит, но тоже улыбается, с этими ямочками, как зеркальное отражение отца.

Я машу ей рукой:

– Привет, Сойер. Привет, Элла. Сколько тебе лет?

Сойер помогает ей показать три пальца.

– Только что отметили день рождения, правда?

– Элла получит еще подарки? – спрашивает малышка.

Мы все смеемся.

– Элла, дорогая, я думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос. – Пожилой мужчина поворачивается, опираясь руками на край раковины позади себя. – Ты все время получаешь подарки.

Пэтси улыбается.

– Как мы можем не баловать тебя, дорогая? Посмотри на это милое личико.

– Она просто очаровательная, – говорю я.

– Спасибо. – Сойер поправляет тонкие светлые волосы Эллы. – Но, честно говоря, у нас уже проблема. У нее так много игрушек, что нам не хватает места.

Джон Би качает головой:

– Были бы все проблемы такие. Молли, добро пожаловать на ранчо Лаки.

– Вы все здесь ковбои или…

– Сойер – ковбой, – Джон Би кивает на него. – Моя дочь Салли и я предоставляем ветеринарные услуги по всему округу.

– Лучшие ветеринары в Техасе, – добавляет Сойер.

Гуди кивает:

– Это правда. Уход, который они обеспечивают животным, не имеет себе равных.

В кухню из кладовой входит молодая женщина в джинсах и сапогах, держа в руках пятифунтовый[25] пакет сахара.

– Спасибо, Гуди. Я учусь у самых матерых.

Женщина, которую, как я полагаю, зовут Салли, встает на цыпочки, чтобы поцеловать отца в щеку.

– Матерых – в смысле старых? – Джон Би смеется.

Салли улыбается.

– Старых и опытных. Так или иначе, ты лучший учитель в мире.

– Ты отличная ученица, дорогая, когда не доставляешь мне головной боли.

Пэтси фыркает.

– Будто вы не два сапога пара. Салли, милая, это Молли Лак, дочь Гаррета.

– Молли! Привет! Наконец-то рада познакомиться. Твой папа часто о тебе говорил.

Сердце сжимается. Вот и ответ на тот мой вопрос.

– Привет, Салли. Это очень мило с твоей стороны. Я… – в горле першит, и я прочищаю его, – скучаю по нему.

– Ох, Молли, мне так жаль. – Салли ставит сахар на кухонный остров рядом с кувшинами с чаем. – Мы все скучаем по Гаррету.

Пэтси кивает, пока Салли помогает ей насыпать невероятное количество сахара в кувшины. Эх, отдала бы все, чтобы пить это без последствий для желудка.

– Он был так добр ко всем нам.

– Просто лучший, – говорит Салли. Она помешивает чай деревянной ложкой, пока ее мама сворачивает почти пустой пакет.

Наблюдая, как они работают вместе, я чувствую острую потребность в своей маме. Мама ни за что не стала бы сама готовить чай, тем более с сахаром. Но она всегда была моим главным фанатом и источником поддержки, даже если занималась работой и светской жизнью Далласа.

Этой поддержки очень не хватает прямо сейчас. Мне может быть двадцать шесть лет, но в этот момент я чувствую себя четырнадцатилетней – неловкой, потерянной, переполненной эмоциями, которые не могу понять.

Я погружаюсь в водоворот сожалений и горя. Мои глаза горят, а из-за кома в горле трудно дышать.

В этой комнате, полной людей, все были ближе к моему отцу, чем я. И никто из них даже не родственник ему.

Это заставляет меня чувствовать себя полным дерьмом.

Но как раз когда я готова расплакаться, открывается задняя дверь. Солнечный свет заливает кухню, когда входит мужчина, снимая с головы пропитанную потом шляпу.

– О-о-о-ой-й-й, как же вкусно пахнет! Вы даже не представляете, как я сейчас наброшусь на эту еду. Салли, не говори, что ты сделала свою сливочную глазурь для брауни.

Салли закатывает глаза, но улыбается.

– Уайетт, от тебя воняет.

– Это запах лошади. – Он машет рукой, направляя запах в ее сторону.

Она прикрывает нос рукой.

– Скорее, запах пота.

– Можешь полить меня из шланга во дворе. – Он разводит руки в стороны и ухмыляется. – Можешь даже раздеть меня.

– Только если надену резиновые перчатки, – сухо отвечает Салли.

Мужчина, входящий в дверь следом за Уайеттом, громко смеется.

– Черт, Салли, как же нам тебя не хватало. Кому-то нужно надрать этому парню…

– Здесь дети, – предупреждает Сойер, прикрывая уши Эллы руками.

– Салли недавно окончила ветеринарную ординатуру, – объясняет Гуди. – Она помогает отцу, пока решает, что делать дальше со своими дипломами. Это Дюк, – она указывает на другого мужчину. – Он младший брат Сойера.

– Ага, – говорю я, глядя на дверь, через которую один за другим входят ковбои, вытирая сапоги о лежащий перед входом коврик.

Каждый снимает шляпу, волосы пропитаны потом. Их лица сильно загорели, что делает голубые глаза еще более выразительными.

Мужчины удивительно грязные и, несмотря на пот, пыль и, кхм, уличный запах, удивительно привлекательные.

Мое сердце колотится. Сколько же здесь братьев Риверс? Четверо? Двенадцать?

И когда же появится Кэш? Появится ли он вообще? Что мне ему сказать? Пока все были невероятно добры ко мне. Я не хочу разрушать эту атмосферу. Но и давать ему преимущество, соблюдая приличия, я тоже не хочу.

Последним на кухню входит самый высокий ковбой. На нем футболка неопределенного цвета, покрытая пятнами пота. Она не промокла насквозь – наверное, он переоделся перед обедом. Но футболка все равно облегает его грудь и живот, подчеркивая мускулистый торс.

Его джинсы тоже облегающие. Добавьте сюда ковбойские сапоги, широкий кожаный ремень и то, как он держит шляпу у груди…

– Кэш! – радостно кричит Элла, поднимая руки. – Элла хочет на ручки!

Я наблюдаю, как Кэш широко улыбается, бросает шляпу на стол и подхватывает девочку на руки.

– Элли-пузико, как же я соскучился! Как прошел день в саду?

Что за черт? Интересно, есть ли у Кэша брат-близнец. С таким же именем. Потому что парень, который воркует с племянницей и улыбается ей как дурачок, не может быть тем же придурком-ковбоем, которого я встретила в офисе Гуди на прошлой неделе.

– Элла любит учиться, – отвечает девочка.

Сойер берет чашку с другого конца стола и делает глоток воды.

– Наверное, потому что она любимица учителя.

Кэш сажает ее на бедро, легко поддерживая рукой, будто делал это уже тысячу раз.

– Как же иначе? Ты же самая умная и милая девочка в группе, правда, Элла? – Он щекочет ее животик. – Правда?

Она хихикает, и этот звук такой сладкий, что я не могу не улыбнуться.

И тут Кэш поднимает взгляд, и наши глаза встречаются.

У меня все переворачивается в животе. Улыбка Кэша исчезает, глаза становятся жесткими. Он оглядывает меня с ног до головы и обратно. Его челюсть напрягается, как будто ему не нравится то, что он видит.

Я краснею так сильно, что чувствую жар даже в пятках. Но продолжаю смотреть прямо на Кэша. Черт с ним, если он заставляет меня чувствовать неловкость. Даже смущение. Это ему должно быть стыдно – в его-то потной футболке и с этой дурацкой бородой, или что это вообще?

Гуди улыбается ему:

– Ты помнишь Молли, Кэш?

– Как я могу забыть? – говорит он, как будто это шутка. Как будто я для него шутка. – Привет, городская девчонка.

Не буду врать, мое сердце замирает, когда в глазах оскорбленной Молли вспыхивает огонь.

– Я бы предпочла, чтобы вы не называли меня так, – резко говорит она, скрещивая руки на груди.

Не думал, что это возможно, но сегодня на ней наряд еще более нелепый, чем тот, в котором она была в офисе Гуди на прошлой неделе. Очень короткое и облегающее платье, огромные серьги и высокие фиолетовые сапоги.

Все еще не могу поверить, что это владелица ранчо Лаки. Сотни тысяч акров, стоящих сотни миллионов долларов.

Она.

Наряд Молли слишком открывает ноги и совсем не демонстрирует здравомыслие. Уж слишком открывает ноги.

Или, может быть, недостаточно.

Игнорируя эту мысль, я передаю Эллу обратно Сойеру.

– Я бы предпочел, чтобы вы сели в свою большую шикарную машину и вернулись в свой большой шикарный город.

– Кэш, – Пэтси бросает на меня предупреждающий взгляд. – Тебе лучше следить за манерами, ковбой, иначе ты не будешь желанным гостем на моей кухне.

На самом деле это теперь кухня Молли. Но в этом и проблема, не так ли? Потому что теперь, когда Молли здесь, чтобы заявить свои права, она на шаг ближе к продаже ранчо. Что означает, что я, вероятно, на шаг ближе к тому, чтобы оказаться на улице вместе с братьями.

Кто знает, захотят ли новые владельцы ранчо Лаки сохранить скотоводческое хозяйство? Скорее всего, они разделят ранчо на участки и продадут их по частям, пока не останется ничего, кроме дома и бассейна.

Что же нам тогда делать? Насколько мне известно, в округе никто не нанимает ковбоев – по крайней мере, не пятерых сразу. Я отказываюсь разрушать нашу семью. Но ковбойское дело – это все, что мы умеем. Если мы не сможем этим заниматься, не сможем оплачивать счета за ранчо Риверс…

Нам тоже придется его продать.

Несмотря на панику, бушующую у меня в животе, я умудряюсь проворчать:

– Да, мэм.

– Молли, извини, – продолжает Пэтси. – Кэшу иногда требуется время, чтобы привыкнуть к незнакомцам. Это его братья. Кэш – старший, а это Уайетт – следующий по старшинству. А это Сойер, с которым вы уже познакомились. И вот Райдер и Дюк, близнецы.

Молли моргает. Я представляю, как она считает нас.

– Пятеро братьев? Девочки так и не появились?

– Маму жаль, она больше всего хотела девочку, – Райдер качает головой. – Но если кто и мог справиться с нами, так это она.

– Ваша мама, она…

– Умерла, – Уайетт проводит рукой по лицу. – Двенадцать лет назад, в октябре. Она и наш отец погибли в автокатастрофе.

Молли снова моргает. Она поднимает глаза, и на мгновение наши взгляды встречаются, прежде чем она отворачивается.

– О боже, мне так жаль. Вам, наверное, было очень тяжело.

– Райдеру и мне было по четырнадцать, да, – говорит Дюк. – Тогда не казалось, что мы еще дети, но, оглядываясь назад…

– Не могу даже представить, как ужасно это было, – говорит Молли. – У меня нет слов.

Мое сердце сжимается. Я не знаю почему – я ненавижу эту женщину и ее фальшивое сочувствие, ненавижу, что горе все еще здесь, ненавижу свою беспомощность, и это пугает меня до смерти, – поэтому пытаюсь не подавать виду и сверлю Молли взглядом, пока не придумаю, что еще грубое ей сказать.

Когда она сверлит меня взглядом в ответ, я клянусь, она выглядит точно так же, как на одной из фотографий Гаррета. На фото она смотрит в камеру так, будто может убить наповал, а Гаррет сидит рядом в пыли, широко улыбаясь, явно пытаясь ее развеселить.

Гуди смотрит на меня, затем на Молли.

– Может, пообедаем? Думаю, вы все… проголодались. А потом мы втроем сядем и обсудим переходный период.

– Можно мне поговорить с кем-нибудь еще? – Молли не отрывает от меня взгляда. Она не боится – отдаю ей должное. – У меня такое чувство, что Кэш не сумеет мне помочь. Не думаю, что он сможет показать, как тут все устроено.

Я чувствую, как братья наблюдают за нами. Дюк даже улыбается.

Игнорируя их, я говорю:

– Помощь, которая тебе нужна, не та, которую я могу предложить, Молли.

– Вы можете называть меня мисс Лак, Кэш. И это неприятно, учитывая, что теперь я ваш босс, не так ли?

Уайетт потирает руки.

– Мне нравится, к чему все идет.

– Заткнись. – Я поворачиваюсь обратно к Молли: – Мисс Лак, со всем уважением…

– Господь, помилуй нас, сейчас начнется, – бормочет Джон Би.

– Я действительно думаю, что вам лучше вернуться в Даллас. Вы явно здесь не на своем месте…

– Хватит, – голос Пэтси разрезает напряжение в комнате, как теплый нож – масло. – Гуди права. Давайте поедим. Может, с полным желудком Кэш вспомнит, что его мама – упокой, Господи, ее душу – воспитала его лучше. Если нет, то… – Она хлопает деревянной ложкой по ладони.

– Только не ложкой, – шепчет Райдер.

Уайетт приподнимает бровь и смотрит на меня.

– Друг, не искушай ее. Я уже чувствовал на себе эту штуку, и поверь, это не тот опыт, который хочется повторить.

– Мама действительно била тебя ложкой? – Салли морщит нос.

Он ухмыляется.

– Только один раз, но я это заслужил.

– Он бегал по двору в чем мать родила, – говорит Пэтси. – Я была здесь, пила кофе, когда подняла глаза и увидела «полную луну», но не ту, что на небе, красивую. Единственный способ вернуть его в дом был – догнать. И как раз у меня в руке оказалась ложка.

Я смотрю на него.

– Господи, Уайетт.

– Ты удивлен? – с улыбкой спрашивает Салли.

– Эй, мне было двадцать два, и я был глупым. Пьяным в стельку. Но я могу повторить для тебя, если хочешь, – Уайетт тянется к пряжке ремня.

Комната взрывается:

– Нет!

– Ради бога, не надо.

– Кто-нибудь, принесите отбеливатель, чтобы глаза промыть.

Взгляд Салли искрится, когда она говорит:

– Соблазнительно, но я пас.

– Предложение всегда в силе, солнце, – говорит Уайетт. – Только скажи, и вся луна будет в твоем распоряжении.

– Спокойной ночи, луна, – напевает Элла.

Дюк улыбается.

– Милое прозвище, ребят.

– Нет, не милое, – ворчу я.

Я бросаю взгляд на Молли и вижу, что она наблюдает за нами, все еще скрестив руки, ее губы подрагивают.

Городская девчонка наслаждается, когда мы ведем себя как ковбои-идиоты, которыми она нас считает.

Я незаметно пинаю Уайетта по голени. Мне нужно, чтобы он вел себя прилично перед ней. И чтобы остыл насчет Салли.

Они дружат с детства, так что немного флирта я могу стерпеть. Но с тех пор, как она вернулась с практики, он не может отвести от нее взгляда. Я знаю этот блеск в его глазах. Он не дружеский – это точно.

Казанова может заполучить кого угодно в Хартсвилле. Наверное, уже заполучил. Неудивительно, что он упомянул Вегас; скорее всего, ищет новых девушек. Но ему лучше держать свои руки подальше от Салли. Если он хотя бы пальцем к ней прикоснется – наши отношения с ее родителями, Джоном Би и Пэтси, будут под угрозой. Мы потеряем их – потеряем очень важных союзников на ранчо. Более того, мы потеряем семью – настолько близки стали для нас эти трое.

С другой стороны, возможно, ранчо Лаки и так осталось недолго.

Так или иначе, я надеюсь, что Салли будет проводить больше времени с Беком Уоллесом и меньше – с моим братом.

Джон Би хлопает в ладоши.

– Ладно, ребята, налетайте. У нас сегодня настоящий деликатес. Пэтси приготовила свой знаменитый стейк в панировке с белым соусом. В картофельном салате есть яйца, Райдер, так что тебе лучше его не есть. Брауни по рецепту Салли. Нет, Кэш, ты не можешь съесть больше трех. Приступаем?

Я вытягиваю руку, удерживая братьев, и киваю Молли. Мой взгляд снова скользит по ее ногам. Они длинные. Безупречные. Ни веснушки, ни шрама.

– Дамы вперед.

Когда я поднимаю глаза, вижу, что она хмурится.

– Почему у меня такое чувство, что вы меня оскорбляете?

– И в мыслях не было, мисс Лак. Я просто вежлив. Так меня воспитала мама, – я киваю Пэтси, которая сверлит меня взглядом.

Мне предстоит расплата за это. Но оно того стоит, если Молли уедет. Кто-то пихает меня в плечо. Дюк, наверное.

– Извините моего брата. – Да, это Дюк. – Он не умеет вести себя с красивыми женщинами. Последняя девушка, с которой он был…

– Хватит! – Я сжимаю правую руку в кулак. Молюсь о терпении, чтобы справиться с братьями и не убить никого из них.

Салли берет Молли под руку и тянет ее к столу.

– Не обращай внимания. Иногда здесь бывает как в «Семи невестах для семи братьев»[26]. – Она бросает на меня взгляд через плечо. – Некоторые забывают, как не быть дикарями. Они исправятся, обещаю.

Я наблюдаю, как Молли берет тарелку, которую наполняет большой порцией стручковой фасоли, приготовленной Пэтси, и… ничем больше. Пропускает стейк, салат с картошкой. Даже брауни, на которые она смотрит с тоской, прежде чем отвернуться.

Если я просто ненавидел Молли Лак раньше, то теперь презираю. Она даже не попробует брауни? Почему, черт возьми? Ее инструктор по пилатесу угрожает исключением из клуба, если она съест шоколад? А как же стейк Пэтси? Как грубо не попробовать хотя бы один.

Я голоден, поэтому, как и все остальные, накладываю полную тарелку: два стейка в панировке, политые соусом, три брауни и много фасоли.

Гуди, будучи опытным адвокатом, берет контроль над разговором за столом. Она рассказывает Молли о том, что владелец ранчо должен знать: о персонале, сезонах, оборудовании, которым мы владеем, оборудовании, которое арендуем. Гуди обходит стол и просит каждого из нас описать, что мы делаем и какие задачи выполняем ежедневно.

Молли вежливо кивает, жуя фасоль. Она почти не говорит. Не задает вопросов. Пару раз я замечаю, как она поглядывает на меня, пока пьет воду из стакана. И пару раз я ловлю себя на мысли, как высоко задралось ее платье, когда она села. Что я увижу, если загляну под стол?

Черт, мне нужно потрахаться. Слишком давно, видимо, это было, если я фантазирую о ногах городской девчонки.

Но то, что они безупречны, означает, что она не привыкла к физическому труду. Или к тому, чтобы бывать на улице. Мы с братьями потрепаны, и ноги у нас колесом оттого, что большую часть времени проводим в седле.

Я ухмыляюсь – идея начинает обретать форму.

Бросив салфетку на стол рядом с пустой тарелкой, хлопаю руками по бедрам.

– Ну что, мисс Лак, раз вы здесь, чтобы увидеть свое ранчо, давайте приступать. Сойер, седлай еще одну лошадь.

Я сдерживаю смех, заметив проблеск паники в глазах Молли.

– Лошадь? Для меня?

– Кэш, – говорит Уайетт. – Просто возьми квадроцикл. Слишком жарко…

Я поднимаю руку.

– Квадроцикл не проедет туда, куда мы направляемся.

– Я не езжу верхом, – говорит Молли. – То есть я не ездила уже… очень давно.

– Тебе придется освежить навыки, если хочешь управлять этим ранчо.

Она смотрит на меня, раздувая ноздри. Настоящий огонь. Черт, от этого моя кожа начинает казаться на два размера меньше…

Я отбрасываю эту мысль. Нужно сосредоточиться на цели: прогнать эту выскочку с нашей территории, прежде чем она привяжется к этому месту. Потому что именно это и происходит, когда люди приезжают на ранчо Лаки.

Именно это, как признался Гаррет, случилось с ним в детстве, когда он объезжал с отцом родные земли.

– А как насчет моей машины? – спрашивает Молли. – У нее полный привод…

– Слишком большая, – я качаю головой. – Спроси кого угодно здесь. Хочешь узнать местность – нужно делать это верхом.

Молли смотрит на Гуди, которая морщится.

– Он прав. Но, может, экскурсию можно отложить? Нам нужно разобраться с бумагами…

– Нет времени. Либо мы едем сейчас, либо не едем вообще.

Я встаю и начинаю собирать посуду, придерживая ее одной рукой.

Удивительно, но Молли вскакивает и начинает делать то же самое, складывая в свою тарелку столовые приборы и стаканы.

– Это было восхитительно, Пэтси. Спасибо.

– Ты уверена, что наелась? – спрашивает Пэтси.

Я обхожу Молли и направляюсь к раковине.

– Здесь нет фудкорта, мисс Лак. Проголодаешься – тебе охрененно не повезло.

– О, правда? Значит, тут нет пекарен и крендельков? – Она наклоняет голову, прожигая меня взглядом. – Никогда бы не подумала. Я буду в порядке.

Дюк смеется.

– Вы заводная, да, мисс Лак?

– Я предпочитаю слово «темпераментная».

– Уверенная в себе, – добавляет Гуди.

Я включаю кран.

– Вы знаете, что мы делаем с норовистыми лошадьми здесь, на ранчо?

Молли ставит свою тарелку с грохотом рядом с раковиной. Опершись бедром о столешницу, она скрещивает руки.

– Я не лошадь.

– Мы их объезжаем.

Она улыбается мне сквозь зубы. Она так близко, что я чувствую ее духи, перебивающие свежий запах средства для мытья посуды.

– А знаете, что происходит с людьми, которые остаются без работы? Они разоряются.

Сойер хлопает в ладоши.

– Черт, она сообразительная.

– Я сказал тебе седлать лошадей.

Молли поджимает губы.

– Ты действительно собираешься это сделать?

– Да, я действительно выделяю время на то, чтобы показать тебе твое ранчо. Не благодари.

Я чувствую ее взгляд, пока наклоняюсь, чтобы загрузить посудомоечную машину.

– Хорошо. Я поеду. Но Гуди едет с нами. Какой бы план ты ни строил, чтобы избавиться от меня – например, если думаешь скормить медведю, – этого не произойдет.

Выпрямившись, я беру грязные столовые приборы, которые она протягивает, и улыбаюсь в ответ.

– У нас нет медведей на ранчо. Но есть рыси. И койоты. И гремучие змеи, достаточно большие, чтобы справиться с тобой и твоей лошадью.

– Это будет не первая змея, с которой я столкнулась здесь.

Ответ быстрый, как пощечина. Я вздрагиваю.

Салли улыбается.

– Она мне нравится.

Мне – нет. Но с небольшой удачей и большой помощью южной техасской жары – это будет моя первая и последняя поездка с городской девчонкой.

– Ты что, в цирке выступаешь? – спрашиваю я, оглядывая Молли с головы до ног, когда она заходит в конюшню вместе с Уайеттом. – Даже Долли Партон[27] не одевается как Долли Партон каждый день.

– Не смей говорить плохо о Долли. – Молли продевает большие пальцы в петли для ремня на своих узких джинсах. – И единственный клоун, которого я вижу, это ты.

Сойер снова смеется, качая головой, пока подтягивает седло на одной из лошадей. Он здесь уже минут двадцать, помогает мне собраться в дорогу.

– Мне нравится ее задор.

– У тебя что, нет работы? – огрызаюсь я, затем поворачиваюсь к Молли: – Долли – это, черт возьми, сокровище. Я бы никогда ее не оскорбил. Но она же не ездит верхом и не работает со скотом в своих нарядных костюмах, правда?

Глаза Молли немного расширяются, когда она смотрит на лошадь.

– Работать со скотом? Это именно то, о чем я думаю?

Я встречаюсь взглядом с Сойером. Мне стоит немалых усилий не улыбнуться. Ей это не понравится.

– Это значит, что мы занимаемся коровами. Перегоняем их с пастбища на пастбище. Ухаживаем за больными, ищем потерявшихся, все в таком духе. – Уайетт опирается локтем на стойло. – Для справки, мисс Лак, мне нравится ваш стиль.

Мне – нет. Ей будет неудобно и жарко, как в аду, в облегающих джинсах и длинной джинсовой рубашке, расстегнутой почти до пупка. Сквозь нее проглядывает кружевной фиолетовый лифчик. Он подходит к ее фиолетовым сапогам и несуразному перьевому ободку, обернутому вокруг безупречной шляпы фирмы Stetson.

Я отвожу взгляд. Честно говоря, не могу понять, Молли так оделась ради забавы или она всегда так нелепо выглядит? Наивная. На улице сто градусов[28]. Молли расплавится в этой одежде. Не говоря уже о том, что испачкается.

Она улыбается:

– Спасибо, Уайетт. И знаешь, я просто пошутила насчет «мисс Лак». Пожалуйста, зови меня Молли.

Я ставлю скамейку для подсадки у ее ног.

– Пора на лошадь, Молли.

– Не ты, Кэш. Ты все еще должен звать меня «мисс Лак».

Закатываю глаза и надвигаю шляпу на лоб.

– Поехали.

– А где Гуди?

– Здесь! – кричит адвокат из загона. Как настоящая техасская девушка, Гуди держит запасное снаряжение для верховой езды в багажнике пикапа. Она переоделась и была в седле менее чем через десять минут после обеда. – Не торопитесь.

Молли неуверенно смотрит на гнедую кобылу, которая ее ждет.

– Пожалуйста, скажите, что ее зовут Спокойная. Или Милашка. Или Сахарная Пушинка.

Сойер протягивает руку, все еще улыбаясь.

– Это Мария. Она была лошадью твоего отца.

Молли замирает. На ее лице мелькают эмоции, и моя грудь сжимается.

Я напоминаю себе, что городская девчонка здесь ради денег. Сама это признала.

Но что бы сказал Гаррет, если бы увидел ее сейчас? Скорее всего, он был бы доволен. Его дочь наконец-то ступила на ранчо, пусть и надела для прогулки блестящие фиолетовые сапоги.

Он был бы чертовски горд, увидев ее верхом на Марии.

Я вспоминаю все фотографии Молли с лошадьми, которые сохранил Гаррет, и чувствую укол вины. Он бы был не рад, узнав, что я пытаюсь ее прогнать. Но это ведь правильный поступок, разве нет? Гаррет любил ранчо так же, как меня и моих братьев. Он бы не хотел видеть, как наш труд идет прахом.

Как они могут быть родственниками – я не знаю.

Я почти жду, что Молли махнет рукой и сдастся, даже не сев в седло.

Или, может быть, я просто на это надеюсь.

Вместо этого она гладит бархатный нос Марии и чешет белую звезду у нее на лбу.

– Привет, Мария. Я Молли. У меня такое чувство, что ты хорошо заботилась о моем папе, да?

Мария, будучи добродушной, трется носом о руку Молли, прижимает голову к ее груди.

– Эй, я тоже тебя люблю. Пожалуйста, не сбрасывай меня. И если ты не против, будь терпеливой, это было бы здорово. Я только начинаю. Ну, я каталась, когда была моложе, но прошло, наверное, миллион с половиной лет с тех пор, как я садилась на лошадь, и я немного нервничаю. – Мария ржет, и Молли прикусывает губу. – Ладно, очень нервничаю.

Я снова встречаюсь взглядом с Сойером. Он приподнимает бровь.

Гаррет любил разговаривать с Марией таким образом. Мы с братьями шутили, что лошадь – наша давно потерянная сестра. Мама так хотела девочку, но в итоге родилось пятеро мальчиков.

– Слава богу, что у нас есть Пэтси, – шутил Гаррет. – Иногда мне кажется, что только она стоит между вами и вратами ада. Или тюрьмой.

Глубоко вдохнув через нос, я иду к своей лошади – жеребцу, которого я назвал Кикс, – и сажусь в седло. Моя левая нога болит после стычки с одним из наших лонгхорнов[29] этим утром. Спина болит, потому что я старый и плохо спал прошлой ночью.

Бросив взгляд на Молли, я задумываюсь, накатывает ли на нее бессонница из-за смерти отца. Выглядит достаточно отдохнувшей. С другой стороны, она не видела, как это произошло.

Она не пропустила признаки его болезни, в отличие от меня. Гаррет неделю жаловался на пронзительные боли в руке. А в то самое утро он держался за грудь, явно испытывая страдания. Он списал это на изжогу, сказав, что переел ребрышек и хлеба с халапеньо, которые приготовила Пэтси накануне вечером.

Молли не была здесь и не видела, как он рухнул в рабочем загоне, телята обегали его неподвижное тело, как валун, разделяющий реку.

Мои плечи опускаются от навалившейся усталости. Оглянувшись, я вижу, как Сойер и Уайетт помогают Молли сесть на лошадь. На это уходит три попытки и несколько «о боже мой».

– У тебя все получится. – Уайетт помогает ей поставить ноги в стремена. – Все когда-то начинали.

Он дает Молли быстрый урок верховой езды. Показывает, как управлять лошадью, как заставить Марию идти, останавливаться, ускоряться.

Молли ахает, когда Мария делает шаг в сторону.

– А как далеко до ближайшей больницы?

– Э-э… – Сойер передает ей повод. – Все будет хорошо.

– Так как далеко?

– Ну…

Я собираю свой повод в руку. Проверяю, закреплено ли ружье.

– Джон Би приведет тебя в порядок, если понадобится медицинская помощь.

Молли хмурится.

– Разве он не ветеринар?

– В конце концов, мы все животные. Поехали.

Уайетт бросает на меня взгляд. Будь терпелив. Полегче с ней.

Дело в том, что сложно запастись терпением, когда речь идет о спасении семьи от разорения.

Когда речь идет о сохранении земли и жизни, которую так любил Гаррет Лак.

– Забыл сказать, – говорит Сойер. – Завтра вечером у Эллы в садике благотворительная акция. Нужен пикап.

– Он твой. Только не забудь заправиться по дороге домой.

– Кстати, о пикапах. – Уайетт снимает шляпу и чешет голову. – Что насчет того случая с жидким кормом? В кузове все еще воняет.

– Я договорился с Тайлером, он приедет дезинфицировать салон завтра в восемь.

Солнце прожигает рубашку и опаляет кожу, как только я выхожу из конюшни. Каждый год становится все жарче, зной усиливается и длится дольше, до самого начала октября.

Я устал от этого. Так же, как устал от принцессы в фиолетовом, едущей позади меня.

– Господи, – говорит Молли. – Пекло нереальное. Почему здесь даже жарче, чем в Далласе?

– На самом деле температура примерно одинаковая. – Я замедляю лошадь, чтобы ехать рядом с Молли. – Просто в Далласе ты не бываешь на улице.

– Я играю в пиклбол[30].

– Игры с алкоголем не считаются.

Она смеется. Звонкий, чистый звук пронзает меня.

– Это не игра с алкоголем. Это полноценная тренировка.

– Конечно. Наравне с шопингом и загаром у бассейна.

– Ладно, – Гуди подъезжает к нам. – Что у нас в планах, Кэш?

Поджечь волосы Молли Лак, чтобы она сбежала отсюда с криками.

– Осмотрим пару пастбищ. Прокатимся к реке. Дадим нашей почетной гостье представление о размерах и масштабах нашей работы.

Я жду, что Молли поправит меня. Она не гостья. Она наша новая владелица.

Но она не произносит ни слова. Мое сердце замирает. Может, это значит, что она не планирует оставаться. Тогда зачем вообще приезжать?

Я слежу за Молли, пока мы направляемся к первому пастбищу. У нее на самом деле неплохо получается. Я вижу следы приличной формы, которая была у нее в детстве: прямая спина, плавные движения бедер.

Над нами кружит ястреб. Он пугает Марию, когда резко снижается. Молли вскрикивает. Я поворачиваю вправо, хватаю ее повод.

В то же время рука Молли вцепляется в мое предплечье.

– Тише, девочка. Спокойно. Спокойно, – говорю я.

– Поверь, я бы скорее умерла, чем прикоснулась к тебе…

– Я говорил с лошадью. – Мои губы дергаются.

Мария замедляется.

– Ой, – Молли все еще держит мою руку мертвой хваткой. – Извини. Но я действительно не хочу умирать, так что…

– Ты не умрешь. Не в мою смену.

Она смотрит на меня из-под полей своей нелепой шляпы. Солнечный свет падает ей на лицо, глаза цвета виски сверкают.

– Значит, я умру из-за несчастного случая? Так ты планируешь от меня избавиться?

– Нет, мисс Лак. Я собирался позволить природе сделать всю грязную работу. – Я киваю на пастбище перед нами. – Как я уже говорил, вокруг полно тварей, что справятся с убийством за меня.

Она снова смеется. Мне приходит в голову, что, возможно, я рассмешил ее нарочно.

– Ах, непредумышленное убийство. Разве это не смешно? – Молли сжимает мою руку, прежде чем отпустить. – Ты смешной, Кэш.

– Непредумышленное убийство – это на самом деле совсем не смешно, – говорит Гуди.

Мое сердце сжимается, когда Молли отпускает мою руку.

– Держись рядом. У нас впереди долгий путь.

Как и во время обеда, я позволяю Гуди вести большую часть разговора. Она знает все тонкости работы ранчо Лаки почти так же хорошо, как и я. Судя по тому, как тесно она работала с Гарретом все эти годы, я бы подумал, что у них что-то было, если бы Гуди не была знакома с Таллулой Смит, крупнейшим землевладельцем Хартсвилла. Таллула также подрабатывает барменом в «Гремучнике», который ей принадлежит.

Гуди говорит, а я слежу то за Молли, то за пастбищами, которые мы проезжаем. Молли выглядит неуверенно в седле, но держится. Не жалуется. За это ей можно отдать должное.

Прогулка оказывается не полной потерей времени. Мы натыкаемся на пару коров, которые пропали вчера. Я сообщаю по рации их местоположение – небольшой остров в ручье у юго-восточного пастбища. Дюк и Джон Би говорят, что уже в пути с прицепом и медицинскими принадлежностями. Одна из коров не подходила к кормушке и раньше на этой неделе, так что док хочет ее осмотреть.

Молли выпрямляется в седле.

– А где остальные коровы?

– Далеко. Их нужно перегонять, чтобы они не переедали траву на пастбищах. Стадо такого размера приходится часто перемещать. Они примерно в четырех милях в ту сторону. – Я указываю вдаль.

Глаза Молли расширяются.

– Четыре мили?

– Это ерунда. – Я поворачиваю лошадь и направляюсь к реке. – Ранчо Лаки велико, но далеко не самое большое. Некоторые старые ранчо размером с Род-Айленд[31].

Гуди улыбается.

– Непонятно, насколько велик Техас, пока не окажешься здесь, правда, Молли?

– Я даже не представляла. – Молли прикладывает руку ко лбу. – Вау.

Я указываю в другую сторону:

– Река была любимым местом Гаррета на ранчо. Тебе стоит на это взглянуть.

К тому же отсюда до реки путь холмистый. Чем больше времени городская девчонка проведет в седле, тем выше шанс, что завтра она будет пересчитывать синяки, а от усталости возненавидит все.

Меня. Ранчо. Эту жизнь.

А что, если нет? Ни за что не останусь, если она сделается здесь хозяйкой. Либо она меня уволит, либо мне придется уйти, это точно. Но что тогда?

Реально, мои руки связаны. Решение за Молли.

Я замечаю, что она несколько раз смотрит на меня. Может, потому что знает, что я поглядываю на нее? Но когда ее глаза встречаются с моими, я не вижу в них ни злости, ни раздражения.

Или она ко мне присматривается? Или просто наблюдает, как я езжу, пытаясь почерпнуть опыт?

Я весь в поту, когда мы добираемся до вершины последнего холма, возвышающегося над могучей рекой Колорадо. Я чувствую запах воды прежде, чем вижу ее. Он похож на петрикор – запах дождя, орошающего почву, которая слишком долго была без него.

Бросив взгляд на Молли, я задумываюсь, что она сделает, если я сниму рубашку и пойду поплавать, чтобы освежиться. Уволит меня на месте? Или просто будет смотреть?

Тихий шум реки заполняет тишину.

Я останавливаюсь перед крутым склоном и спешиваюсь.

– Безопаснее вести лошадей. Там впереди двадцатифутовый[32] обрыв.

– Э-э, ладно. – Молли смотрит на землю, затем на меня. – Ты сделал это так легко, но что-то мне подсказывает, что это не так просто.

Гуди тоже спешивается, снимает перчатки.

– Тебе помочь, Молли?

– Я помогу. – Я подхожу к Марии и беру повод, ослабляю. Протягиваю руку: – Давай.

Молли поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня краем глаза.

– Я все время думаю о непредумышленном убийстве.

Жара давит на шею и спину. Я смотрю на Молли, прищурившись.

– Я не уроню тебя. Даже если и так, в худшем случае ты сломаешь руку.

– Я тебе не доверяю.

– Выбора у тебя нет. Положи руки мне на плечи, а я обо всем позабочусь.

Она смотрит на меня еще мгновение. Затем делает, как я говорю. Игнорируя жар внутри, я держу глаза на уровне седла и обхватываю ее за талию. В тот момент, когда Молли опускается, прижимаясь к моему торсу, я успеваю ее подхватить.

Убеждаюсь, что с ней все в порядке. Наши взгляды встречаются.

Еще один прилив жара. Теперь, когда ее лицо в нескольких дюймах от моего, я вижу, какая она красивая. На носу и щеках разбросаны веснушки, созвездия крошечных коричневых точек, которые на оттенок светлее ее глаз. Прямой нос, пухлый ближе к кончику. И губы, такие выразительные и мягкие на вид.

Меня бесит, что я замечаю все это.

Черт возьми, меня бесит, что не могу отвести взгляд.

– О!

Молли вздыхает, ее глаза расширяются, когда она внезапно подается вперед. Я крепче сжимаю ее и успеваю остановить падение, прежде чем мы оба рухнем на землю. Молли переставляет ноги с легким стуком. Ее руки все еще на моих плечах, когда она выдыхает:

– Мой сапог соскользнул. Прости, пожалуйста.

Я тоже, запыхавшись, говорю:

– Эти сапоги тебе не в помощь.

– Ну, я не делала их для верховой езды.

Я снова встречаюсь с ней взглядом.

– Так ты действительно владеешь компанией по производству обуви?

– Да. – Ее взгляд падает на руки, и она моргает, убирая их. – Мы с подругой придумали эту идею еще в колледже.

Как человек, владеющий одним бизнесом – ранчо Риверс – и управляющий другим – предприятиями на землях Лаки, я знаю, сколько труда это требует.

Наверняка у Молли есть люди, которые делают всю грязную работу за нее.

– А что? – спрашивает она.

Я качаю головой:

– Ничего. Не верил, что ты действительно работаешь.

Ее глаза сужаются до щелок.

– Потому что думал, что я провожу время, загорая и ходя по магазинам?

– И играя в пиклбол. Не забывай об этом.

Ее губы дергаются. Флиртую ли я с Молли?

Почему, черт возьми, я флиртую с Молли?

– Ребята… ой! О боже мой.

Я оборачиваюсь на голос Гуди и вижу, как Мария срывается галопом туда, откуда мы приехали.

– Ты не держала повод? – огрызаюсь я, глядя на Молли.

Она вскидывает руки.

– Ты не сказал мне это сделать!

– Господи Иисусе! – Я бегу следом. – Мария! Иди сюда, девочка. Мария!

Но поскольку, видимо, вселенная решила меня добить, кобыла только прибавляет ходу, убегая все дальше и дальше.

– Я займусь Марией. – Гуди снова садится на лошадь. – Оставайтесь здесь. Я скоро вернусь.

– Гуди…

– Оставайтесь, правда. Не нужно из-за маленького происшествия прерывать обход.

Прежде чем я успеваю возразить, Гуди подгоняет лошадь и скачет вслед за Марией.

Я остаюсь на краю обрыва с одной лошадью и чертовой городской девчонкой.

Столкнет ли он меня?

Это первая мысль, когда я заглядываю за край обрыва.

Вторая: а может, мне столкнуть Кэша первой?

Падать придется больше двадцати футов. В глазах расплывается, сердце бешено колотится.

Я бросаю взгляд на Кэша. Он хмурится, глядя на свою старую рацию и повод лошади в свободной руке.

Я снова смотрю за край обрыва. Река тихо извивается внизу. Она прекрасна, больше и внушительнее, чем я представляла. Она петляет через суровый ландшафт, словно толстая веревка: путь окаймлен то пологими холмами, то отвесными скалами, как эта. Водная гладь сверкает на солнце так ярко, что мне приходится прикрыть глаза рукой от блеска.

Все как в кино.

Но кое-что не так живописно. Выражение лица Кэша. Забудьте о непредумышленном убийстве. Злой, тяжелый блеск в его глазах, жестко сжатые челюсти – это будет чистое убийство.

Даже сейчас, спустя несколько минут после того, как я случайно отпустила Марию, я морщусь от своей глупости. Кэш такой спокойный и уверенный, и, да, черт возьми, сексуальный, когда занимается своими ковбойскими делами.

А я – ходячий кошмар. Буквально. Я, кажется, пропотела насквозь, включая носки и лифчик.

Я знаю, что Мария убежала не по моей вине. Это правда. Я не знала, что нужно держать повод. Но я все равно в ужасе.

Кэш провел последние несколько минут, крича в рацию, явно напряженный.

Гуди и Мария все еще не вернулись.

Глубоко вздохнув, я подхожу ближе к краю. Пытаюсь думать о папе, а не о глупой ошибке, которую только что совершила.

Но мои отношения с папой – разве это не была еще одна глупая ошибка с моей стороны?

– Очень близко, – рявкает Кэш, заставляя меня вздрогнуть. – Клянусь, если мне придется спускаться туда за тобой…

– Извини, извини. – Я отступаю, скрестив руки. – Здесь красиво. Я понимаю, почему папе здесь нравилось.

Это немного смягчает выражение лица Кэша.

– Река течет с гор, поэтому вода холодная. Гаррету нравилось рыбачить после работы. Отличный способ охладиться. Привести мысли в порядок.

Я помню, как мы с папой снимали обувь на берегу и опускали ноги в воду. О да, она была холодной. Папа смеялся, когда я визжала, но все равно плескалась. Через некоторое время он показывал, как насадить наживку и забросить удочку в реку. Я помню, как чувствовала себя… радостной. Счастливой. Как будто не было на свете лучшего места.

Обычно у меня крутит живот. Но сейчас сильнее тянет под сердцем. Боль поднимается, сжимая горло.

Я злюсь на папу за то, что оставил мне так мало подобных воспоминаний. Я злюсь на себя за то, что не открылась ему. За то, что не просила ничего, кроме денег.

Столько злости. Предсказуемо мои глаза наполняются слезами.

Треск рации возвращает меня в реальность, в жар и унижение настоящего.

– Гуди только что вышла на связь, – похоже, говорит Салли. – Мария с ней, все в порядке. Но у нее возникли проблемы на работе, так что ей пришлось уйти. Вам придется возвращаться самостоятельно.

Кэш запрокидывает голову, обнажая толстые жилы на шее. Его кадык дергается, когда он сглатывает.

Он может быть отъявленным придурком. Но сейчас мне его даже немного жаль. Судя по моим наблюдениям, Кэш действительно здесь главный. К нему обращаются с проблемами, и у него всегда есть решение. Я представляю: такой груз ответственности и постоянный поток хлопот – это тяжелая ноша.

Ему только не хватает еще одной проблемы. А вот и я, огромная головная боль с фиолетовым бантиком.

Ты человек. Тебе можно ошибаться. Я мысленно повторяю слова психолога.

А потом напоминаю себе, что, нравится это Кэшу или нет, именно мне папа оставил ранчо. Мне нужны эти деньги, чтобы поддерживать компанию, в которую я вложила всю душу. У меня есть полное право здесь находиться.

Так же, как у Кэша есть полное право злиться.

Через мгновение он поднимает голову и подносит рацию к губам.

– Никто не может за нами приехать?

– Мы заняты. Элла отказалась спать, так что Сойеру пришлось вернуться домой. У нас и так не хватает рук, и мы не можем никого отправить.

Кэш качает головой.

– Конечно, не можем. Ладно, мы выдвигаемся прямо сейчас.

Мой желудок сжимается. Что это значит? Мы возвращаемся пешком? Оглядывая холмы, я не вижу ни конюшни, ни дома. Мы так далеко.

Кэш убирает рацию обратно в седельную сумку. Затем он проверяет толстый кожаный ремень, который охватывает живот лошади.

Желудок снова переворачивается. О нет.

Нет-нет-нет.

– Обход сократился, – говорит Кэш. – Поедем вдвоем на одной лошади. Нам потребуется время, чтобы вернуться. Вперед.

Сердце мечется в груди, как шарик в пинболе.

– Лошадь выдержит нас обоих?

На Кэше нет солнечных очков, поэтому я вижу, как кожа вокруг его глаз собирается в морщинки, когда он щурится и говорит:

– А у моего Кикса нет выбора.

– Я пойду пешком.

– В этих сапогах ты не пройдешь и четверти мили. – Он протягивает руку. – Не забывай про змей.

– Так сколько тут зверей с клыками? Как вы вообще еще живы?

Его губы дергаются, складываясь в привлекательную ухмылку, от которой у меня все внутри переворачивается.

– Десятилетия опыта. Простая удача. Поехали.

Повернув голову, я бросаю последний взгляд на реку. Папа, если ты присматриваешь за мной, помоги пережить это.

Я делаю глубокий вдох и направляюсь к Кэшу.

– Ты выбрал черную лошадь, чтобы она соответствовала твоей душе?

– Хочешь узнать, езжу ли я как дьявол? – Он поворачивается ко мне. – Садись в седло и узнаешь. Возьми повод в левую руку, а затем положи эту руку на луку седла.

– У меня ведь нет выбора, да? – Я закатываю глаза и делаю, как он говорит. – Что-то мне подсказывает, что Сатана отдыхает по сравнению с тобой.

– Значит, тебе повезло. Теперь положи другую руку на заднюю часть седла и согни левое колено. – Кэш приседает и хватает мою ногу, одной рукой держа за колено, другой за лодыжку.

Я внезапно чувствую свое тело, как мне жарко, как по телу разливается электричество. Хватка Кэша мягкая, но уверенная.

– Я подсажу тебя. После этого перекинь другую ногу через седло. Остальное я сделаю сам. На счет «три» поднимаю.

Мой мозг замыкает. Может, поэтому я стою, застыв с согнутым коленом, пока Кэш считает до трех.

Я вскрикиваю, когда он поднимает мою ногу, используя ее как пружину, чтобы забросить мое тело на лошадь. Я успеваю перекинуть другую ногу через коня и с глухим стуком приземляюсь в седло.

Как будто уже делала это раньше.

Я делала это раньше. Но прошло двадцать лет. Неужели мышечная память сохраняется так долго?

Я чувствую себя очень высоко. Конь Кэша выше, чем Мария. Он тихонько ржет подо мной.

Теперь рука Кэша на моей икре, грубо и эффективно помогает поставить сапог в стремя.

Я горю. Помогите.

– Ты не можешь так со мной обращаться.

– Посмотрим, городская девчонка. Подвинься вперед. Еще немного. Черт, Молли. – Он кладет руки мне на бедра и дергает меня к луке седла. – Вот так.

А затем он каким-то образом забирается позади меня, даже не используя стремя. Только когда он оказывается на спине лошади, я понимаю, насколько близко мы будем сидеть в течение всего пути.

Очень, очень близко.

Я не могу дышать. Не могу думать. Я чувствую только, как его грудь прижимается к моей спине. Его бедра обхватывают мои, моя талия аккуратно устроилась у него между ног. Он обнимает меня руками, держа повод.

Кэш буквально прижат ко мне от плеч до пят.

Он не колеблется, цокает языком, подгоняя лошадь. Не пытается быть нежным. Он – чистая практичность, твердость и уверенность. Если честно, его прямота – это… неприлично сексуально.

Не помогает и то, что шов на моих брюках прижимается к луке седла с каждым шагом лошади, попадая туда, куда не нужно.

Я напрягаюсь, зажмуривая глаза. Я очень надеюсь, что не вспыхну от стыда. И не упаду в обморок. И не буду видеть сны об этом невозможно красивом ковбое позади меня, который, к сожалению, еще и полный придурок.

– Тебе нужно двигаться вместе с лошадью. – Кэш толкает меня бедрами. – Иначе ты можешь пораниться.

Я едва сдерживаюсь, когда он качает бедрами, подталкивая меня сделать то же самое. По коже бегут мурашки от волны непрошеного желания.

– Э-э-э… Я чувствую себя так, будто трахаю лошадь, пока ты трахаешь меня.

– Никакого траха. Только езда.

Я слышу ухмылку в его голосе. Он снова качает бедрами.

Я тоже начинаю двигаться, чтобы уменьшить интенсивность контакта.

– Ты как ходячий и разговаривающий иск за сексуальные домогательства.

– Я тот, кто держит тебя в седле. Лучше следи за языком. – Он снова цокает, и лошадь ускоряется.

Я уже не понимаю, на ком я еду – на лошади или на ковбое.

– Тебе лучше следить за… за…

– За чем, городская девчонка?

– Не называй меня… ой! – Я наклоняюсь в сторону, когда лошадь попадает в яму.

Кэш тут же выравнивает меня, схватив за руку и положив ее на луку седла.

– Держись крепче. Еще крепче. Обеими руками. Сжимай, Молли. Давай.

– Ты себя слышишь? – Я начинаю паниковать. Мы движемся так быстро, а я так невыносимо горяча и смущена, что боюсь, что действительно упаду в обморок.

– Ты не упадешь.

– Те самые последние слова.

Кэш натягивает повод, и лошадь замедляется.

– Ты в порядке?

– Нет. – Я сглатываю. – Но так лучше.

– Это потому, что ты делаешь успехи. Смотри, ты сейчас двигаешься вместе с лошадью.

Я не замечала, пока не посмотрела вниз и не увидела, как мое тело движется в такт с шагами лошади.

– Может, ты и правда дочь Гаррета, – говорит Кэш с усмешкой. – Он умел ездить верхом как никто другой.

Мое сердце сжимается. Кэш видел сторону папы, которую я никогда по-настоящему не знала. Чувство вины, которое я носила последние три месяца, и сожаление давят на грудь.

Одновременно мой пульс учащается – Кэш на самом деле хвалит меня. Конечно, завуалированно. Но боль в груди немного утихает от мысли, что я хоть немного похожа на отца.

Я двигаюсь в такт и с телом Кэша. Может, поэтому, отчаянно нуждаясь в отвлечении, я выпаливаю:

– Вы были близки? Ты и мой папа.

– Были.

– Двенадцать лет вы работали вместе?

– Да.

– И как это было?

Грудь Кэша прижимается к моим лопаткам, когда он вздыхает.

– Гаррет был отличным боссом. Отличным другом. Он обращался с нами справедливо и с большей добротой, чем мы заслуживали. Многое из того, что я знаю, рассказал мне он.

Я сглатываю внезапный ком в горле. Мне приятно слышать, что папа был добр к своим работникам. Но это заставляет меня задуматься, почему он не был так же добр ко мне.

– Как ты вообще оказался на ранчо Лаки? – спрашиваю я.

Он снова вздыхает.

– После смерти родителей у нас не было денег на содержание ранчо Риверс. Мне было девятнадцать, и на мне было четверо братьев. Гаррет взял нас под свое крыло, предложил работу и место для проживания, чтобы мы могли сдавать дом на нашей земле и получать дополнительный доход. С тех пор я здесь.

– Вау. – Я снова сглатываю, чувствуя жжение в глазах. – Это, наверное, было нелегко.

– Не сахар. Мои родители очень хотели, чтобы я стал первым в семье, кто пойдет в колледж, но мне пришлось бросить учебу на втором курсе.

Моя грудь сжимается.

– Это ужасно.

– Мы справились.

Я не знаю, плакать мне или смеяться. Неужели этот ворчливый ковбой – тайный оптимист? И как он справился с потерей родителей? Как он не сломался, когда в девятнадцать лет на него свалилась огромная ответственность за воспитание братьев? Как он чувствовал себя, отказавшись от мечты родителей? А как же его собственные мечты?

Почему, черт возьми, меня это волнует?

– Твой папа, – Кэш подгоняет лошадь, переходя на рысь, – он нам очень помог. Хотя мы с братьями доставили ему хлопот.

Слишком много хлопот, чтобы уделять внимание дочери?

Я моргаю, стараясь сдержать слезы, и смотрю на холмы. Свет приобретает оранжевый оттенок. Ночь и приходящая с ней прохлада уже близко.

Это был самый долгий день в моей жизни.

Внутри я чувствую себя разбитой и уставшей. А снаружи… уф, почему я не чувствую отвращения от того, как моя мокрая от пота рубашка прилипает к Кэшу?

– Поэтому он мог бы в теории оставить ранчо тебе. – Злость кажется безопасной. А вот эти мягкие чувства – нет. – Потому что ты был для него как сын.

Кэш напрягается позади меня.

– Я не знаю, кем я был для Гаррета. Но он был для меня как отец. Появился, когда я действительно в нем нуждался. – Пауза. – Я любил его.

Еще больше злости. Жжение в глазах становится невыносимым.

– Я тоже его любила.

Еще одна пауза.

– Потерять родителя – это, наверное, самое ужасное из всего, что я пережил.

Кэш знает. Если то, что он говорит, правда, то он потерял всех родителей, которые у него были.

Это не делает мою боль менее реальной. Но показывает ее в сравнении. Этот парень прошел через все это. Как человек может выдержать так много и не сломаться?

– Да, это действительно ужасно. – Я поднимаю плечо, чтобы вытереть глаза о рубашку. – Честно говоря, у меня нет братьев и сестер, о которых нужно беспокоиться.

– Хотел бы я сказать, что становится лучше. Лучше скорбеть.

Я смеюсь, но смех безрадостен.

– Ну ты и весельчак.

– Хочешь, чтобы я тебе соврал?

– Нет. Хотя, может быть. Не знаю. – Я смотрю вниз, на его ноги, чувствуя, как сжимается грудь. – Это папины сапоги, да?

– Откуда ты знаешь?

– Я их помню. Он не выбрасывал свои вещи.

А Кэш постоянно носит эти сапоги. Носит ли он их, чтобы почтить память отца? Сохранить его память?

Если честно, я не против ни одной из этих мыслей.

Кэш усмехается.

– Никогда не встречал человека, который так ненавидел шопинг.

– Неудивительно, что с мамой у них не сложилось.

Кэш ничего не отвечает. Мое лицо горит. Я не знаю, почему делюсь всем этим. Может, ритмичное движение лошади и тот факт, что я окружена теплом тела Кэша, ввели меня в ложное чувство безопасности.

– Гаррет подарил мне эти сапоги на мой тридцатый день рождения. Сказал, что это был подарок от твоей мамы на его тридцатилетие, – говорит Кэш после нескольких неловких пауз.

– Это то, что она бы ему купила, да.

– Отношения – это нелегко. Твой отец… у него было много сожалений.

Мой пульс подскакивает. Кэш продолжает бросать мне фразы как кости, и я не уверена почему. Это какая-то тактика отвлечения? Или он хочет, чтобы я ему доверилась, чтобы ударить, когда я ослаблю бдительность?

– И он делился с тобой своими сожалениями?

– Иногда. Дни на ранчо долгие. Бывает одиноко. Когда я стал старше, Гаррет начал открываться. Ты и твоя мама – вы были большой частью его истории.

Я фыркаю, в основном потому, что боюсь расплакаться, если не сделаю этого.

– Мне так не казалось.

– Он говорил о тебе. Часто.

– Теперь ты врешь.

– Эх, городская девчонка. Я кто угодно, но только не лжец.

– Хватит называть меня городской девчонкой.

– Тогда перестань вести себя как городская девчонка. Хочешь жить на ранчо – веди себя соответственно.

Я резко поворачиваю голову, и поля моей шляпы задевают Кэша.

– Я не хочу быть здесь. Эта жизнь – она никогда не была в моих планах. Я здесь только…

– …ради денег. – Его голубые глаза сверлят меня. Мне стоит немалых усилий не отвести взгляд, наши лица в нескольких дюймах друг от друга. – А теперь скажи, что я вру.

Почему бы не сказать ему правду? Пусть даже это заставит его ненавидеть меня еще больше. Может, он уволится и решит мою проблему. Или хотя бы будет держаться подальше.

– Деньги – это часть причины, да. Но раз уж ты заговорил о честности, скажи, что я вру, когда говорю, что ты тоже хочешь ранчо ради денег.

Его ноздри раздуваются. Взгляд падает на мои губы, и на мгновение меня охватывает дикая мысль, что Кэш собирается заткнуть меня поцелуем.

Часть меня надеется, что он это сделает. Как приятно было бы дать ему пощечину прямо здесь.

– Ты что, не слушала, что я только что сказал? – Он снова сверлит меня взглядом. – Про все, что мне пришлось бросить? Конечно, я хочу денег. Я хочу денег, потому что собираюсь сделать ранчо Риверс таким же, – он кивает на пастбище вокруг нас. – Вернуть к жизни землю моей семьи всегда было моей целью. Твой папа это знал.

Я открываю рот. Закрываю.

Конечно, у хмурого ковбоя есть благородная причина, чтобы владеть ранчо Лаки. И конечно, от этого тепло из моей груди переливается в живот.

Может, Кэш не просто придурок. Может, он такой ворчливый, потому что более десяти лет несет на плечах все это. Он потерял родителей. Вырастил братьев.

Потерял моего отца.

– Я этого не знала, – говорю я наконец.

Его челюсть напрягается.

– Знала бы, если бы спросила.

– Как будто ты задал хоть один чертов вопрос обо мне.

– Я, я, я. Вот ты какая, да?

Я сужаю глаза.

– Знаешь, я уже начала тебя жалеть.

– Мне не нужна твоя жалость.

– А мне не нужно твое осуждение. – Я отворачиваюсь и выпрямляю спину, чувствуя, как лицо снова горит.

Я должна его уволить. Прямо сейчас.

Но тогда я стану идиоткой, верно? И будем честны: я совсем не в своей тарелке. Я знаю, как важен управляющий для работы ранчо, и у меня нет ни малейшего представления, где я найду ему замену в такой короткий срок.

Одно я знаю точно. Кэш заставляет этот маленький мир крутиться, как бы мне ни было это ненавистно. Если я собираюсь жить на ранчо, если я собираюсь управлять им так, чтобы папа гордился мной, то пока я здесь, мне нужна помощь Кэша Риверса.

– Почему папа сказал тебе, что ранчо твое, но не изменил это в завещании? – спрашиваю я.

Чувствую, как Кэш пожимает плечами. От этого движения его живот прижимается к моей спине. Пульс учащается. Я игнорирую это.

– Не знаю.

– Но ты сказал, что он и Гуди работали вместе? Разве она не убедила бы его внести это в завещание?

– Гуди часто бывала на ранчо, да. Почему, ты думаешь, она так быстро оседлала лошадь? Она настолько часто ездила на этой кобыле, что практически стала ее хозяйкой.

– А, понятно.

– Но да, я думаю, он собирался изменить завещание, но… кто планирует умереть в пятьдесят шесть?

Кое-что я знаю о папе наверняка:

– Он всегда был в отличной форме.

– Приходится, если хочешь оставаться ковбоем, – отвечает Кэш.

Я фыркаю.

– Думаю, мой папа любил быть ковбоем больше, чем что-либо еще.

– Это не так.

– Откуда тебе знать? – огрызаюсь я.

Кэш тянет повод, останавливая лошадь. Я немного поворачиваю голову, чтобы увидеть его краем глаза, и хмурюсь.

– Что?

– Ты злишься на меня за то, что я знал его лучше, чем ты, да?

Я отворачиваюсь, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Я больше зла, чем грустна, но всегда плачу, когда расстроена.

Обычно я пытаюсь это скрыть. Сделать так, чтобы всем было комфортно. Хотя бы не ударить в грязь лицом. Но черт с ним. Кэш хочет жестокой правды, он ее получит.

– Да, злюсь. – Я вытираю глаза рукавом. – Может, это мелочно, но плевать. Папа был так добр к вам всем… черт, я хотела бы, чтобы он был так же добр ко мне.

Кэш молчит.

– Я не хотел тебя расстраивать.

– Мне плевать на твои намерения. Отвези меня обратно к дому, Кэш.

– Молли…

– Разговор окончен.

Я не могу уснуть.

Обычно это из-за накатывающей волны горя. В такие ночи я не могу отключить мозг.

Сегодня же я не могу перестать думать о Молли, хотя прошло уже три чертовых дня с тех пор, как я видел ее в последний раз.

Я заставил ее плакать. Перешел черту и заставил плакать дочь человека, которого уважал больше всех на свете.

Если честно, я думал, что Молли наплевать на Гаррета и его ранчо. Она никогда не приезжала к нам. Она и ее отец не были близки. Но это не значит, что его смерть не была для нее подобна ножу в сердце.

Стоило догадаться. Стыдно, что я предположил, будто потеря родителя не задела ее так глубоко. «Я хотела бы, чтобы он был так же добр ко мне».

Господи, как ей, наверное, стало больно, когда я рассказал о заботе Гаррета о нас с братьями. Я не хотел этого, но все равно. Мне не по себе – я напомнил о прошлом, которое она предпочла бы забыть.

Когда мы вернулись к дому, Молли скрылась внутри, не сказав ни слова. Она не пришла на ужин. Я справлялся с осуждающими взглядами Пэтси и не очень тактичными вопросами Уайетта как мог.

С тех пор я не видел Молли. Пэтси упомянула, что разговаривала с ней несколько раз, когда та выходила из своей комнаты на поздний завтрак или обед, а Уайетт сказал, что столкнулся с ней перед ужином прошлым вечером. Молли сказала, что была занята работой над своим проектом, но у меня такое чувство, что она избегала нас по другим причинам.

Избегала меня, в частности, потому что я перешел все возможные границы и вел себя как полный придурок.

Это именно то, чего я хотел, – заставить Молли бежать. Но моя победа не принесла такого удовлетворения, как я надеялся.

На самом деле мне очень хреново.

Лежа без сна в кровати, я смотрю в потолок, а гул кондиционера за окном заполняет тишину.

Может, как и у ее отца, у Молли тоже есть сожаления. То, что она хотела бы сказать или сделать иначе.

Может, она не такая беспечная и эгоистичная, как я думал.

Выражение ее глаз, когда она повернула голову, чтобы встретиться со мной взглядом, – уязвимость, которую я увидел, блеск ума, интереса…

Она просто потрясающая. И неплохо держится в седле. Может, пиклбол и правда хорошая тренировка? Нужно иметь сильные ноги и достаточно выносливости, чтобы продержаться верхом так долго, даже с моей помощью. Мы оба вспотели, но это только сделало Молли еще красивее. Ее кожа сверкала в лучах послеполуденного солнца. И то, как Молли двигалась на лошади вместе со мной, сначала неловко, но все увереннее по мере времени, заставляет думать, что из нее вышел бы хороший наездник, если бы она захотела. Ее стройное тело было удивительно гибким.

Я морщусь, когда простыня задевает мой член, и скидываю ее с кровати. Я весь в поту. Стояк, который был у меня всю ночь, внезапно становится тверже.

Я протягиваю руку вниз и делаю глубокий вдох. У меня уже вытекает. Черт возьми. Мне хочется и мастурбировать, думая о городской девчонке, и прострелить себе дырку в голове.

Да, она сногсшибательна и говорит все как есть. И она не сдалась в первый же день, несмотря на неприятный опыт возвращения на ранчо отца впервые за десятилетия.

Но Молли еще и жадная и высокомерная. И эта чертова одежда. Сидя позади нее, я мог практически заглянуть в ее фиолетовую рубашку. Эта штука была на грани того, чтобы расстегнуться до пупка, что позволило мне мельком увидеть мягкий изгиб груди Молли, когда она качала бедрами в такт с моими.

Я крепко сжимаю член и начинаю двигать рукой. Убеждаю себя, что делаю это только потому, что иначе не смогу уснуть. Убеждаю себя, что я так возбужден и нуждаюсь в разрядке только потому, что давно не занимался сексом.

Все это грубо и быстро. Резкие движения. Образы Молли, согнутой над забором. Согнутой над стулом. Согнутой над краем моей кровати. Я трахаю ее с той же жадностью, которую видел в ней в тот день. Но она моя.

Господи, она моя. Теперь я представляю, как трахаю ее в рот. Она ласкает себя, пока сосет мой член. Я пытаюсь отбросить ее руку, но она игнорирует меня, снова и снова проводя пальцами по клитору.

Ее игривость, ее отказ поддаваться заставляют меня кончить – мощно, горячими брызгами в ладонь.

Я все еще не могу уснуть. В три тридцать принимаю душ. Надеваю джинсы и рубашку. Ремень и сапоги Гаррета.

Мне всегда будет важно, чтобы он гордился мной. Это значит, что нужно поговорить с Молли. Я не могу распрощаться с этой землей прямо сейчас. И может быть…

Вдруг Гаррет хотел, чтобы мы с Молли работали вместе? У меня нет ни малейшего понятия, почему он мог этого пожелать, но я знаю, что его мучили ошибки, которые он допустил в отношениях с дочерью.

Впрочем, даже если Гаррет и не думал о подобном, даже если он действительно забыл обновить завещание, я все равно должен принести извинения.

И да, может быть, если я налажу какие-то рабочие отношения с Молли, это принесет выгоду мне и моим братьям.

Может быть, если я буду вести себя хорошо, ей со временем надоест играть в босса и она будет проводить все время, делая свои блестящие ковбойские сапоги, оставив ранчо мне и парням. И Элле, конечно.

Год – это пустяк.

Я справлюсь с чем угодно за год. Поддержу четырех братьев и племянницу. Пригляжу за пятнадцатью тысячами голов скота.

Наверное, я смогу и сработаться с Молли Лак, чтобы наши тела не нашли бездыханными на дне канавы?

В четыре утра я уже у Нового Дома. Через открытое окно над раковиной видно, что Пэтси хозяйничает на кухне, аромат кофе пленяет, стоит подойти к двери.

Я замираю, когда вижу Молли у плиты.

Подождите секунду.

Подождите.

Она наконец-то показалась? Что изменилось?

Я шокирован – и рад видеть ее. Я шокирован еще и потому, что она уже на ногах в такую рань. Но самое шокирующее – она, кажется, активно помогает готовить завтрак, помешивая что-то на сковороде, пока Пэтси нарезает овощи у раковины.

– Я однажды села на эту глупую диету, где можно было есть только яичные белки, зеленый перец и мескаль[33], – рассказывает Молли, отпивая из кружки кофе. – Теперь я эксперт по приготовлению омлетов. И «Маргариты» с мескалем.

Пэтси смеется.

– А зачем тебе диета?

– У меня постоянно болит живот. Никто не знает, в чем проблема, поэтому меня сажают на разные диеты, чтобы посмотреть, что мне поможет.

– Были успехи?

Молли пожимает плечами.

– Пока нет.

У нее болит живот? Может, поэтому она ела только стручковую фасоль в тот день?

И почему, черт возьми, меня это волнует?

Господи, почему она выглядит такой милой рано утром? Мой взгляд скользит вниз по ее ногам и обратно. Впервые на ней что-то более-менее нормальное: джинсы и белая футболка. Волосы собраны в хвост.

Она еще и в очках. Я подхожу ближе к входу и смотрю на них через дверь с сеткой от насекомых.

Черт, с каких пор мне нравятся девушки в очках?

– Я так рада, что ты решила присоединиться к нам сегодня, – говорит Пэтси. – Надеюсь, тебе лучше?

Молли молчит мгновение.

– Да, лучше. Думаю, мне нужно было время, чтобы… все переварить. На работе тоже было сумасшествие, это не помогало. Я просидела за ноутбуком целый день.

– Но надеюсь, впереди что-то интересное?

Молли улыбается.

– Надеюсь, да. Добавить острый соус в омлет?

Городская девчонка действительно делает что-то приятное для кого-то другого? Я в замешательстве.

Пэтси засовывает противень с хэшбрауном из батата в духовку.

– С удовольствием, спасибо. Я держу его там, в шкафу справа от плиты. Мы его так быстро расходуем – ковбои поливают все «Техасским Питом»[34].

Молли тянется к полкам, ее футболка задирается, обнажая загорелый кусочек живота и бока. Именно тогда я вижу надпись, выложенную стразами на одежде: «Я РОСКОШЬ».

Мне не хочется, но я улыбаюсь. Футболка нелепая, но я начинаю думать, что, может, в этом и заключается смысл.

– Я не вижу острого соуса, – говорит Молли.

Пэтси выпрямляется.

– Наверное, опять закончился. Там наверху еще несколько бутылок, кажется. Сейчас принесу стремянку…

Я открываю дверь.

– Я сам.

Женщины оборачиваются на звук моего голоса.

Рука Молли тут же взлетает к очкам.

– Иисусе, Кэш.

– Доброе утро и тебе тоже.

– Надо было догадаться, что ты придешь. Всегда первый встаешь.

Пэтси пересекает кухню, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Хорошо спал?

– Не очень. А ты?

– Я в порядке.

Я направляюсь к плите. Молли отходит в сторону, все еще не отпуская оправу очков. Ей стыдно за них?

– Сколько бутылок острого соуса нужно? – спрашиваю я.

Молли прокашливается. Она босиком, и я возвышаюсь над ней.

– Одной хватит.

Я протягиваю бутылку «Техасского Пита».

Она смотрит на соус. Смотрит на меня.

– Спасибо.

– Открыть?

– Сама справлюсь. – Она берет бутылку.

– Вкусно пахнет. Что готовишь?

Молли снимает зеленую пластиковую ленту с крышки соуса.

– Омлет из яичных белков. Я бы предложила тебе, но ты придурок, так что нет.

Я смеюсь.

– В тот день я действительно вел себя как придурок. Извини.

– Так-то лучше.

– Может, вам нужно поговорить? – спрашивает Пэтси.

– Нет, – отвечает Молли.

Я улыбаюсь Пэтси.

– Это было бы замечательно, Пэтси, спасибо.

– Я буду в кладовке. Зовите, если понадоблюсь.

Молли пытается открутить крышку «Техасского Пита».

– Ты всегда встаешь так рано? – спрашиваю я.

Она не поднимает глаз, когда отвечает:

– Иногда, когда много дел.

Я киваю на бутылку:

– Может, помочь?

– Нет.

– Я правда прошу прощения.

– Мне правда все равно.

– Дай мне загладить вину.

Она сжимает зубы, пытаясь открутить крышку.

– Не стоит.

– У нас на прошлой неделе родился новый жеребенок. Группа Эллы приедет посмотреть на него сегодня. И на маленьких козлят тоже.

Это привлекает внимание Молли.

– У вас есть маленькие козлята?

– Конечно, есть. Они едят траву, которую коровы не трогают, так что мы используем пастбища более эффективно. У Салли еще есть подработка – она делает козий сыр.

– Обалдеть, вкуснятина.

– Он действительно вкусный. Можно тебя записать? Элла, кажется, прониклась к тебе в тот день.

Молли снова смотрит на острый соус. Она пыталась открутить крышку так упорно, что костяшки побелели.

– Может быть. Если будет время.

– Надеюсь, будет. Господи, Молли, дай сюда. – Я беру бутылку и открываю ее. – Видишь? Легче, когда позволяешь людям помогать.

Она прищуривается.

– Почему у меня такое чувство, что тебе стоит последовать своему совету?

– Это мое дело. Кстати, о делах, ты сказала, что у тебя много работы сегодня.

– Гуди придет утром, чтобы разобраться с кучей организационных вопросов. После этого мне нужно сделать несколько звонков для «Беллами Брукс».

– «Беллами Брукс»?

– Моя компания.

– А, понятно. – Я делаю мысленную заметку погуглить название. Интересно, есть ли у них сайт?

– Пэтси! – Молли выключает конфорку. – Омлеты готовы.

Я кладу руку на столешницу.

– Встречаемся в десять утра у сарая. Надеюсь, увидимся там.

– Надеюсь, тебя укусит змея.

– Ну! – Пэтси хлопает в ладоши. – Похоже, все прошло… хорошо.

Молли аккуратно выкладывает омлет, добавляет несколько капель «Техасского Пита» и протягивает тарелку.

– Пэтси, ты святая, раз не отравила его.

– Ах, он хороший человек, несмотря на всю свою грубость. – Пэтси смотрит на меня. – Хотя я бы солгала, если бы сказала, что мне иногда не хочется вправить ему мозги.

Я пожимаю плечами.

– Меня били не раз. Три сотрясения. Три диагностированных, по крайней мере.

– Правда? – Молли хмурится. – Профессиональный риск?

Пэтси смеется.

– Два из них – да. Третье он получил, упав на танцполе. Пытался сплясать Cotton Eye Joe[35].

Молли моргает.

– Ты танцуешь?

– Раньше танцевал, пока не получил сотрясение. – Я прислоняюсь к столешнице и скрещиваю руки. Взгляд Молли скользит по моему торсу, задерживается на предплечьях. – Допустил ошибку новичка – надел новые сапоги в «Гремучник». Недостаточно разносил, чтобы подошвы не скользили.

Лицо Пэтси озаряется.

– О! Кстати, о «Гремучнике»! Мы выступаем там завтра вечером. Молли, ты должна прийти. Мы просто офигенно крутые, если так можно выразиться.

– Вы выступаете? – Молли хмурится. – Ты играешь на гитаре или…

– Пэтси и Салли играют в группе под названием «Фриски Виски», – объясняю я. – И они действительно очень хороши.

Молли улыбается Пэтси.

– Не знаю, как могла бы полюбить тебя еще больше. Как круто! Я приду. Если только ты не идешь. – Она смотрит на меня.

Пэтси мягко толкает меня локтем.

– Кэш давно не был в «Гремучнике».

– Это не значит, что я не хочу туда вернуться. – Я действительно хочу. В каком-то смысле. Я не скучаю по похмельям, но скучаю по живой музыке. И по танцам. И по ледяному пиву.

– Хм. – Молли постукивает пальцем по подбородку. – Может, тогда я зайду.

Я поднимаю руки.

– Тогда я не пойду.

Молли ухмыляется. Меня охватывает желание притянуть ее ближе и…

Ни за что. Больше никаких фантазий о губах Молли. Больше никаких фантазий о Молли вообще.

– Тогда я приду, – говорит она. – Я обожаю живую музыку. Спасибо за приглашение, Пэтси.

Господи, Молли такая заноза.

Я бы хотел, чтобы это меня так же раздражало, как три дня назад.

Я весь в поту, когда захожу на кухню Нового Дома позже этим утром. Обычно я бы переодел рубашку или принял быстрый душ. Но я опаздываю из-за того, что Дюк грохнулся на спину, пытаясь выполнить глупый трюк.

Он попытался въехать на лошади прямо в трейлер, планируя схватиться за верх кузова, а затем спрыгнуть и приземлиться на ноги.

– Будет отличный рилс, – сказал он.

Я посмотрел скептически.

– Что, черт возьми, такое «рилс»?

Вместо того чтобы «создавать контент», Дюк оказался на спине в грязи, скуля как младенец, потому что у него перебило дыхание. К счастью, с ним все в порядке. Но вся эта заваруха отняла полчаса, которых у меня не было.

Еще полчаса ушло на то, чтобы починить две спущенные шины на трейлере в миле отсюда. Вот я, весь в поту и грязи, ругаюсь как сапожник, потому что бегаю, пытаясь все успеть.

Группа Эллы вот-вот приедет. Нужно подготовить бутылку для жеребенка. А перекусы и соки отнести в амбар вместе с пледами для пикника, которые должны быть где-то здесь.

Обычно Сойер помогал бы мне с этим. И Пэтси тоже. Но Сойер ведет караван из детского сада на ранчо. Пэтси добавляет последние штрихи к подарочным пакетам, которые она сделала для детей.

Это все было моей идеей. Элла каждый день приходит с занятий и рассказывает о животных, которых успела изучить. На прошлой неделе это были белые медведи. На позапрошлой – бабочки. Я подумал, почему бы не объявить неделю лошадей и не навестить настоящих, раз уж на то пошло?

Сойер связался с учителями Эллы, и они пришли в восторг. Такие экскурсии не новость, учитывая, что мы в маленьком техасском городке. Классы часто посещают ранчо. Но появление жеребенка – нечто особенное.

Я умираю с голоду и хочу пить, но у меня нет времени на перекус. Я захожу в кладовку и чуть не врезаюсь в городскую девчонку.

Она вздрагивает, и рыбки-крекеры высыпаются из открытого пакета у нее в руке.

– Черт возьми, Кэш, ты все время так делаешь!

– Что делаю? – Я бросаю взгляд на ее розовое платье и коричневые сапоги. На сапогах нарисованы красные и розовые сердечки. Смешно, но мило.

Она наклоняется, чтобы подобрать рыбок.

– Врываешься в комнаты и пугаешь людей до смерти.

– Я очень спешу. – Я приподнимаю рубашку и вытираю лицо, потом показываю на коробки с соком за спиной Молли: – Можно я возьму их?

Молли смотрит на меня, выпрямляясь.

Точнее, она смотрит на мой голый живот, ее взгляд скользит по моей коже.

Мое тело пульсирует. Я пытаюсь это игнорировать, но покалывание в бедрах и паху не проходит.

– Тебе… нужно переодеться. – Молли облизывает губы.

Я отворачиваюсь, опуская рубашку. Она прилипает ко мне как вторая кожа.

– Нет времени. Сок, пожалуйста. Дети вот-вот будут здесь.

– Ты напугаешь детей своим запахом. От тебя пахнет навозом. И лошадьми.

– Сегодня утром мне пришлось иметь дело и с тем, и с другим. Детям нужны перекусы.

– Сок и рыбки? – Она поднимает свой пакет. – Там было около семидесяти пачек. Я подумала, что не страшно, если я украду одну.

– Элла от них без ума. Как и Дюк с Райдером. Сок, пожалуйста.

Молли кладет рыбок на стол и вытирает руки.

– Как насчет того, чтобы ты надел новую рубашку? Или, еще лучше, принял душ? Я отнесу перекусы в амбар.

Я кладу руку на бедро.

– Я справлюсь.

– Ты все время так говоришь. Поверь, тебе нужна новая рубашка. Встретимся в амбаре. – Она засовывает коробку с соком под мышку. – Еще что-нибудь принести?

Мгновение я просто смотрю на Молли. Заносчивая городская девчонка действительно предлагает мне помощь?

Она такая заботливая? Добрая даже? Как с Пэтси утром на кухне или в день приезда, с Уайеттом и Сойером в конюшне?

– Где-то здесь пледы для пикника, нужно их найти, – говорю я.

– Я поищу.

Я поворачиваю голову.

– А где подвох?

– Нет никакого подвоха. Я просто хочу увидеть малышей – и человечьих, и козьих. Иди в душ, Кэш. Сейчас же.

– Ты уверена, что справишься? – Я киваю на сок и рыбок.

Она закатывает глаза и обходит меня.

– Господи, какой запах.

Я сажусь в квадроцикл и жму на газ. Десять минут спустя я возвращаюсь, приняв душ и надев свежую рубашку.

Экскурсия уже в разгаре. У меня перехватывает дыхание, когда я вижу десяток малышей, столпившихся у загона, где Уайетт поместил коз и их детенышей. Рядом стоят родители, потягивая лимонад, сделанный Пэтси.

Лимонад, который – святые угодники – Молли, похоже, разливает нашим гостям. Она насыпает лед в стаканы, наполняет их и раздает напитки родителям и работникам ранчо, весело болтая.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я ее.

Она бросает на меня взгляд, закидывая лед в стакан.

– Ты принял душ. Хорошо. Теперь от тебя пахнет лучше.

Честно говоря, я тоже чувствую себя лучше. Вечная резь в глазах от недосыпа кажется немного менее назойливой после быстрого душа.

– Что ты делаешь? – повторяю я.

Брови Молли взлетают вверх.

– А на что это похоже? Я разливаю напитки.

– У тебя там бухло?

– Пить и ездить верхом запрещено. – Ее губы складываются в ухмылку, когда она наливает лимонад. – Дети в восторге. – Она протягивает стакан. Как и я, он уже вспотел на утреннем зное.

– Ты его не отравила? – прищуриваюсь я.

– Попробуй и узнаешь.

– Это будет намеренное или непредумышленное убийство?

Молли пожимает плечами, глядя мне в глаза.

– Ни то ни другое. Я заметаю следы.

– Ты будешь скучать по мне, когда я уйду[36]. – Я беру лимонад, руку обдает холодом.

– Хорошая отсылка к Brooks & Dunn. Но нет, я точно не буду по тебе скучать.

Я делаю глоток. Идеальный баланс кислого и сладкого. И достаточно освежает, чтобы я не чувствовал себя на грани теплового удара.

– Тебе нравится Brooks & Dunn?

– Я пи… – Она бросает взгляд на детей поблизости. – Я просто обожаю Brooks & Dunn. Это был мой первый концерт. Родители водили меня.

Я смотрю на нее поверх стакана.

– Гаррет говорил, что это было незабываемо – танцевать с тобой под Boot Scootin’ Boogie. Он достал вам билеты у сцены, да?

От этого она замирает. Она моргает, сглатывая.

– Папа рассказывал тебе об этом?

– Он гордился, что ты любишь кантри так же, как и он. У него день и ночь играла музыка.

Молли снова моргает, ее губы дергаются в легкой улыбке. Мой пульс подскакивает. Я не совсем понимаю, почему делюсь признаниями Гаррета. Все еще думаю, что он заслуживал большего от своей единственной дочери.

С другой стороны, никто не заслуживает потерять родителя. Никто не заслуживает видеть, как родители проходят через развод. Не могу представить, как тяжело было Молли. Мои друзья, оказавшиеся в той же ситуации, страдали. Их жизни были перевернуты. Представить, как она пережила это еще совсем ребенком…

– Я еще вот это принесла.

Молли протягивает мне предмет, завернутый в фольгу.

– Еще отравы?

– Ха. Нет. Это сэндвич с жареной курицей. Нашла его в холодильнике.

Мой пульс снова учащается.

– Откуда ты узнала, что я голоден?

– Дала тебе шанс и предположила, что ты не против перекусить.

Я беру сэндвич.

– Спасибо?

– Ой, пожалуйста. – Она закатывает глаза. – Если бы я хотела тебя убить, ты бы уже был в земле. Кроме головы. И рук. Я бы выбросила их в реку.

Смеясь, я разворачиваю сэндвич и откусываю большой кусок. Черт, как вкусно.

– А сколько серий «Йеллоустоуна»[37] ты посмотрела?

– Достаточно, чтобы сориентироваться в этом бедламе.

– Звучит весело. – Уайетт появляется у моего локтя с пустым стаканом из-под лимонада. – Он снова голоден?

Молли смотрит, как я уплетаю свой сэндвич.

– Начинаю думать, что он всегда голоден.

– Это потому, что у меня нет времени поесть, – отвечаю я с набитым ртом.

Уайетт закатывает глаза.

– Не вижу, чтобы ты тратил время впустую.

– Не вижу, чтобы ты помогал с детьми. – Я киваю на загон. – Где жеребенок?

– В твоей…

– Я помогу. – Молли продевает руку под локоть Уайетта. – Я ужасно справляюсь с взрослыми животными, это очевидно, так что, может, мне повезет больше с малышами.

Уайетт ухмыляется. Они что, теперь закадычные друзья? И почему это меня так бесит?

– Честно говоря, Мария ведет себя пугливо с тех пор, как умер твой папа, – говорит брат.

По лицу Молли пробегает тень.

– Похоже, многие по нему скучают.

– Он был легендой. – Уайетт похлопывает ее по руке, лежащей на его предплечье. – У тебя хорошее имя, Молли.

Игнорируя знакомое покалывание в груди, я комкаю пустую фольгу и засовываю ее в задний карман. После душа, лимонада и сэндвича я чувствую себя новым человеком.

Я также чувствую желание врезать брату. Но это не ново.

Следуя к загону, я чуть не падаю, когда вижу, что Молли направляется прямиком к моей племяннице.

Молли приседает рядом с Эллой и показывает, как выпрямить пальцы, чтобы козы могли кушать морковку с ладони.

Молли сияет. Яркая, счастливая улыбка, от которой у меня внутри все сжимается.

Я заставляю себя это игнорировать.

– Отлично справилась! – говорит Молли, поднимая руку, чтобы дать пять.

Элла хлопает по ней, очаровательно заливаясь смехом.

– Еще! Элла хочет еще!

Сойер прерывает разговор с учительницей Эллы.

– Как надо попросить?

– Пожалуйста! – говорит Элла.

Молли смеется, оглядываясь на моего брата.

– Как я могу отказать, когда она так мило просит?

– Элла вежливая, – отвечает моя племянница. – Ты ее любишь.

Затем она бросается Молли в объятия.

Сойер и я одновременно подаемся вперед.

– Элла, аккуратнее!

Но Молли просто смеется, тиская мою племянницу.

– Все в порядке. Мне нужно было обняться, Элла. Спасибо.

Я не буду зацикливаться на том, почему Молли это сказала.

Я не буду следить за тем, как они с Эллой становятся подругами.

Я также не буду пялиться на грудь Молли, которая, кажется, вот-вот выскочит из глубокого выреза платья.

Но желание – знакомое, тоскливое – сжимает мое сердце.

Это не сексуальное желание. Не совсем. Это… глубже.

Я рос в большой семье. Любил быть окруженным людьми, несмотря на хаос. Больше всего я ценил чувство принадлежности, которое испытывал, когда мы все были вместе.

Я ощущал себя в безопасности. Замеченным. Счастливым.

Даже до того, как мои родители умерли, я знал, что хочу свою собственную семью. Я всегда думал, что выращу кучу детей на ранчо Риверс. Так же, как и я, они будут окружены природой, родней и настоящим чувством дома.

Но потом случилась жизнь. И, ну, я стал слишком занят – нечего и мечтать о том, чтобы завести отношения. Особенно теперь, когда нам с братьями все придется начинать сначала. Я едва могу продохнуть.

Эмоционально. Финансово. Физически. Добавить жену и детей в этот коктейль…

Да, этого точно не будет.

Большую часть времени меня это не тревожит. Некогда зацикливаться на том, чего не могу изменить. Но иногда это действительно больно.

Молли поднимает глаза, и ее взгляд встречается с моим. Внутри снова что-то сжимается.

Я должен отвернуться.

У меня миллион причин отвернуться, черт возьми.

Но в ее глазах есть искра, которой я раньше не замечал. Или… постойте… я видел ее, но только на фотографиях.

На фотографиях Гаррета, где пяти– или шестилетняя девочка в восторге играет в ковбоев рядом с папой.

Присев в грязи, с прилипшей к боку трехлеткой, Молли выглядит… оживленной, как на фотографиях Гаррета.

Это из-за маленьких козлят? Или из-за всех малышей? Или из-за бесстыдного флирта Уайетта?

Или нечто другое делает ее счастливой?

Отложив эти вопросы в сторону, я отвожу взгляд от Молли и смотрю на небо. Все еще нет признаков дождя.

Невидимая рука держит мое сердце крепкой хваткой.

Я снимаю шляпу и провожу рукой по волосам. Они уже снова влажные от пота. Если меня не убьет эта жара, то Молли Лак – точно.

Я надеваю шляпу и прокашливаюсь.

– Ладно, кто хочет покормить маленькую лошадку?

Это шок века.

Ну, наверное, это обыденность для других ковбоев – не ворчливых придурков, – терпеливо кормить крошечного жеребенка из бутылочки.

Но я поражена: Кэш Риверс это делает, и делает хорошо. Он чертовски горяч, будто песня LL Cool J[38].

Да, чертовски горяч.

Во рту пересыхает, когда я смотрю, как Кэш заботится о жеребенке. Шляпа сдвинута назад, так что видно его лицо. Одной огромной рукой он держит бутылочку, другой гладит лоснящуюся коричневую шерстку малышки.

Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Развернуться и выйти из конюшни, потому что, если я этого не сделаю, боюсь, что сгорю. Наблюдая за Кэшем, я чувствую… кое-что.

Кое-что, что неуместно, неудобно и просто неправильно.

– Мама Хэппи не может кормить ее, так что мы будем это делать, – говорит Кэш, медленно проводя рукой вверх и вниз по спине жеребенка, пока тот сосет. – Хэппи так хорошо справляется, правда?

Элла, которая не отпускает меня с тех пор, как мы подошли от загона, прячет голову за моей ногой.

– Иго-го, – тихо говорит она.

Кэш поднимает глаза, и улыбка озаряет его лицо.

– Правильно, Элла. Так говорят лошади. А вы можете так же? – Он смотрит на ее группу.

Большинство детей слишком стесняются, чтобы что-то сказать. Но несколько, вместе с Эллой, тихонько ржут, и моя грудь наполняется смехом.

Если это не самое милое, что я когда-либо видела, то что может быть милее?

Кстати, когда я в последний раз смеялась, в полдень в четверг?

Когда я в последний раз была на улице, тоже в четверг? С кем? Честно говоря, я не помню.

Ржание детей пугает Хэппи. Она отдергивается от бутылочки, бьет копытами. Кто-то ахает.

Кэш не вздрагивает. Он продолжает мягко гладить лошадку по спине, успокаивая:

– Все в порядке, Хэппи. Они просто пришли сказать привет. Все в порядке. Можешь снова взять бутылочку? Вот так. Молодец, Хэппи. Я уже вижу, как ты растешь большой и сильной.

– Заклинатель лошадей, – говорит Джон Би, улыбаясь и качая головой.

Ветеринар не ошибается. Я просто… не понимаю. Это проявление нежности так не вяжется с обычным поведением Кэша. С тем, как он практически швырнул меня в седло в первый день. С бесцеремонностью в общении. Можно решить, что он очень старается быть придурком, когда я рядом.

Это также наводит на мысль, что у него есть мягкая, нежная сторона. Такая, которая сделала бы его отличным любовником.

Спохватившись, я задумываюсь: может, Кэш просто чертовски устал? Может, он сыт по горло всей этой ответственностью.

И да, скорее всего, он немного напуган. Он только что потерял своего наставника. Потерял ранчо, которое, как думал, унаследует. Мне кажется, что Кэш из тех парней, которые ответят на любой вопрос и решат любую проблему. Какой у него план теперь, когда известно, что ранчо Лаки ему не достанется? А братья, которые от него зависят, – что они будут делать?

Меня это волновать не должно.

Но мне жаль Кэша и хочется ему помочь. Сперва он выставил себя придурком, но этим утром извинился.

Он действительно любил моего папу. Как бы ни было больно осознавать, что с ним папа был ближе, чем со мной, это не вина Кэша.

Это моя вина. И папы. Кэш Риверс не должен расплачиваться за это.

Наблюдая, как он кормит эту милую малышку, я задумываюсь о грузе его ответственности. Да, его братьям нужна была фигура отца, когда они были младше. Но теперь, когда они выросли – ну, у Сойера уже есть свой ребенок, – почему Кэш все еще жертвует собой, чтобы согреть всех остальных?

Почему он отказывается от помощи, когда ему она так нужна? Неудивительно, что он такой ворчливый.

Именно поэтому я предложила принести перекусы для детей. Именно поэтому я прихватила дополнительный сэндвич из холодильника. Кэш так вспотел, что казалось, будто его застал ливень. Физическая работа не может не вызвать голода, особенно когда завтрак был в четыре тридцать утра.

Я поворачиваюсь к Уайетту. Мы достаточно далеко, чтобы Кэш не мог услышать тихую беседу. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Кэш всегда такой? С лошадьми?

– Он такой со всеми живыми существами. Кроме людей. Взрослых, по крайней мере.

– А почему так?

Уайетт кривит губы.

– Ваши догадки ничем не хуже моих, мисс Лак.

– Молли.

– Верно. – Уайетт улыбается. – День проходит нормально?

Я смотрю на Кэша, потом на Эллу.

– Честно? Все гораздо лучше, чем я ожидала. Жизнь на ранчо не такая… изолированная, как я думала.

– Это временно, знаешь. – Его глаза искрятся. – Сексуальные ковбои поблизости, милые малыши повсюду, а если захочешь охладиться – домашний лимонад доступен галлонами…

Моя очередь улыбаться.

– Ты забыл, что я застряла у обрыва с этим парнем и всего одной лошадью. И нам пришлось проехать восемь миль до дома. – Я киваю в сторону Кэша. – Я прекрасно осведомлена, что сегодня особенный день.

– Это была скорее одна миля. Но я понял твою мысль.

– Черт, казалось, что все восемь. Даже больше.

Улыбка Уайетта меркнет, когда он смотрит на старшего брата.

– Могу я показать тебе ранчо сегодня? Компенсировать тот раз? Познакомить с нашими работниками.

Я должна позвонить Уилер. Маме тоже, и моей подруге Джен, которая недавно сообщила, что ждет первенца с мужем, Абелем. А еще Гуди заставила меня пообещать, что я посмотрю документы по зарплатам, которые она оставила мне этим утром.

Короче говоря, мне действительно нужно вернуться в дом и заняться делами.

Но мысль о том, что придется снова оказаться внутри, в одиночестве, за ноутбуком, пугает. Хочется вылезти из собственной шкуры.

Да, здесь жарко, как в аду, и пахнет навозом.

Да, я не буду полезна в конюшне или на пастбищах. В лучшем случае я никого не покалечу. В худшем – покалечу кого-нибудь, и себя заодно. То, что случилось в первый день, тому пример.

Но я все равно хочу прогуляться. И это проблема по… Господи, по стольким причинам.

– Тебе не нужно ничего компенсировать, – говорю я. – Я знаю, что у Кэша полно забот.

– Я с радостью покажу тебе ранчо, Молли.

– Ты уверен? Я не хочу быть обузой…

– Это твое ранчо теперь. – Он смотрит мне в глаза. – Неважно, считаешь ты себя обузой или нет. Если бы я оказался на твоем месте, то захотел бы изучить свои владения. У тебя все будет хорошо. У нас все будет хорошо, обещаю.

Я бросаю взгляд на Кэша, который гладит милый носик Хэппи – та допила бутылочку. Теперь я не уверена, что со мной все будет в порядке.

И все же я говорю:

– Ладно. Спасибо, Уайетт.

Уайетт оказывается отличным гидом. Сначала он показывает близлежащие пастбища с квадроцикла, а затем приглашает в огромный пикап – нам предстоит уехать далеко от Нового Дома.

Я думала, что Уайетт просто флиртует со мной, но теперь вижу, что он флиртует со всеми. Он такой парень – харизматичный, остроумный, с обаятельной улыбкой, которая покоряет с первого взгляда. Я чувствую себя достаточно комфортно и задаю ему сотню вопросов, на которые он терпеливо отвечает. В поездке мы встречаем множество людей – от владельцев местного магазина кормов до экспертов по дикой природе, которых наняли следить за пищевыми цепями в экосистеме. Мы пересекаемся и с садовниками, которые поддерживают зеленые зоны ранчо Лаки.

Ранчо – это адская затея. Сначала здесь просто разводили скот, большая часть которого оказывалась на обеденных столах американцев. Ковбои заботятся о стаде, сопровождают коров на новые пастбища в поисках свежей пищи. Коровам нужно много еды. Очень много, поэтому их нужно часто перегонять, чтобы земля не истощалась. Забота о здоровье коров – это работа на полный день. Лошади тоже играют важную роль. Ранчо владеет конюшней, и Кэш, похоже, всегда ищет новых лошадей, чтобы заменить старых.

Папа также занимался нефтедобычей. Когда он в этом преуспел, то появились деньги, чтобы превратить ранчо в нечто большее, чем просто место для выпаса скота. Теперь здешняя природа – магнит для орнитологов, охотников и рыболовов.

Мои ноги болят, а голова идет кругом. Но время летит незаметно.

Быть окруженной столькими людьми и таким количеством событий – невероятно. Так освежает после работы в одиночку или с парой коллег.

Это также отличная возможность отвлечься от мыслей о Кэше.

Уайетт высаживает меня у Нового Дома. Всего четыре часа, но я вымотана.

Он смеется, когда я зеваю.

– Привыкнешь к таким подъемам. Это ранний старт, но если сможешь продержаться до двух часов дня, то доживешь до ужина. Пей больше воды.

– Учту это. Спасибо за экскурсию. Я отлично провела время, и мне действительно приятно, что ты был так добр.

Уайетт убирает руки с руля.

– Всегда пожалуйста. Извини, что мой брат ведет себя как придурок. Он очень тяжело переживает смерть Гаррета.

Я усмехаюсь и опускаю взгляд на свои колени.

– Ну, он может присоединиться к нашему клубу.

– Мы все любили Гаррета. Но у него с Кэшем была особая связь. Я думаю… – Уайетт качает головой. – Ему тяжело смириться со всем этим. Потеря Гаррета. Ранчо достается тебе. Произошли большие перемены. А если есть что-то, с чем Кэш плохо справляется, так это с непредвиденными обстоятельствами.

Знакомая боль сжимает мне горло.

– Я тоже не думала, что так получится.

– Ты справляешься отлично, Молли. Просто продолжай стараться. Кэш одумается. А если нет, я с радостью надеру ему задницу.

Смеясь, я смотрю на Уайетта. Он привлекателен в своей грубоватой манере: взъерошенные светлые волосы, небритый подбородок, честные, пронзительно-голубые глаза. Такой непохожий на мрачного Кэша, он все же очень его напоминает.

– Это обещание? – спрашиваю я.

Он расплывается в улыбке.

– Обещаю. Увидимся за ужином.

Внутри дома благословенно прохладно после дня, проведенного на жаре. Я снимаю одежду, пропитанную потом и грязью, и принимаю долгий освежающий душ.

До ужина еще есть время. Одевшись, я решаю быстро позвонить Джен.

Она отвечает спустя один гудок.

– Привет, ковбойша!

Услышав ее знакомый каролинский акцент, я ощущаю прилив ностальгии. Что странно, ведь Джен живет на крошечном острове у побережья Северной Каролины, в тысяче миль отсюда, где я была всего один раз.

Может быть, существует особая ностальгия по знакомым лицам – мы с Джен учились вместе в колледже. Если такая ностальгия существует, то я ее испытываю.

– Привет, подруга.

Джен сразу улавливает эмоции в моем голосе.

– Ох, Молли. На ранчо все не так гладко?

Я рассказывала ей о своей ситуации в сообщениях и нескольких звонках. Джен была моей опорой после смерти папы. Мы часто общаемся, поэтому неудивительно, что она сразу поняла, что что-то не так.

– Все идет хорошо. Но не совсем так, как хотелось бы.

– Ох, черт. Этот ковбой, о котором ты мне говорила, все еще доставляет тебе неприятности?

Бессмысленно отрицать. Как бы мне ни было стыдно это признавать, мои чувства к Кэшу изменились. Ненависть превратилась в сильную неприязнь – но с легким оттенком чего-то еще.

Чего-то противоположного ненависти.

А еще я, кажется, начинаю получать удовольствие от времени, проведенного на ранчо.

– Жизнь здесь отличается от того, что я ожидала. Все отличается, включая Кэша. Он был таким придурком, когда мы впервые встретились. Но сегодня утром он посмотрел мне в глаза, извинился, а потом я видела, как он мило общается со своей трехлетней племянницей. Я тоже была с ним мила, и теперь я задумываюсь, умно ли это – строить отношения с управляющим? Или я просто последняя дура?

Джен смеется.

– Он горячий парень, да?

– Ну, да. Даже если бы у него не было этого ковбойского шарма, он бы привлекал внимание.

– Но у него есть этот ковбойский шарм. Навряд ли я знаю много таких парней…

– Мне кажется, на побережье не так много скота, – говорю я с улыбкой.

– Вы выросли в разных мирах. И мне кажется, что он и должен отличаться от парней, которых ты знаешь в Далласе. Я думаю, что парни, с которыми ты встречалась, казались придурками, потому что были ими на самом деле. Но, может быть, Кэш просто производит такое впечатление. Может быть, в глубине души он хороший парень, который просто напуган переменами в жизни.

Я смотрю на потолочный вентилятор, и мое горло снова сжимается.

– Может быть.

– Я считаю, нужно дать ему шанс. Если в итоге он тебя подставит, ну, по крайней мере, ты проведешь время с горячими ковбоями. Это будет отличная история для коктейльных вечеринок.

Я смеюсь. Мне становится немного лучше.

– Как ты себя чувствуешь? УЗИ прошло нормально?

– Все прошло отлично. Ребенок развивается как надо, и я чувствую себя хорошо. Бывают как прекрасные, так и ужасные дни. Я с нетерпением жду второго триместра. Все говорят, что тогда станет легче.

– Я так рада за тебя.

Я слышу теплую радость в ее голосе, когда она говорит:

– Спасибо. Мы тоже в восторге. Кстати, Абель передает привет.

– Передай ему привет в ответ. – Я делаю глубокий вдох. – Тебе нравится жить в тихом месте? То есть, ты скучаешь по Уилмингтону?

Когда Джен и Абель сошлись, она переехала из городка Уилмингтон в Северной Каролине на остров Болд-Хед, это тихий и маленький остров, всего на пять квадратных миль[39]. Это так дико, что ранчо Лаки в несколько раз больше. На Болд-Хед можно попасть только на пароме, и машины там запрещены; единственные виды транспорта – это лодки, гольф-кары и велосипеды.

– Я скучаю по городу, – отвечает Джен. – Ты же знаешь, как я люблю ходить по магазинам и заглядывать в кафе и рестораны. Но Уилмингтон не так уж далеко от Болд-Хеда, поэтому, когда мне хочется, я сажусь на паром и провожу день в городе. Но я всегда рада вернуться на переправу к вечеру. На острове есть что-то, что проникает внутрь тебя. Как будто тебя к нему тянет.

– Мне кажется, тебя просто тянет к твоему прекрасному мужу.

– К нему тоже, да, – смеется Джен. – Мне интересно, чувствовала бы я подобное, если бы у меня не было своей маленькой семьи на острове. Может, именно это и проникает в сердце – люди, а не что-то еще. Я чувствую связь с соседями, какой никогда не знала в Уилмингтоне. Жизнь не стала более насыщенной или простой, когда я переехала в небольшой городок. Но она стала живее.

Мое сердце бьется так же часто, как мигают датчики в машине при неаккуратной парковке.

– Мне нравится эта мысль.

– Есть над чем подумать. Интересно, жизнь на ранчо такая же?

– Здесь всегда много людей. Постоянно. И все знают друг друга. Я чувствую, что они все близки, но я, очевидно, чужая, поэтому…

– Они относятся к тебе как к чужой?

Я пожимаю плечами, вспоминая приглашение Пэтси в «Гремучник».

– Не всегда. Но я думаю, люди не знают, что со мной делать.

– Ты ищешь свое место, Молли. Решать тебе, где оно. Сейчас ты как будто ощупью пробираешься сквозь тьму. Ты никогда раньше не делала ничего подобного. Я считаю, нужно попробовать все и посмотреть, что тебе подойдет.

Попробовать все. Этот совет крутится у меня в голове.

– Мне тоже нравится эта идея.

– Отлично. И кто знает? Может быть, ты в итоге получишь удовольствие, общаясь с этим горячим ковбоем.

– Нет, спасибо.

Но мой ответ звучит неубедительно.

Запах несвежего пива и сигарет пропитывает воздух. Пол такой липкий, что при каждом шаге под сапогами раздается легкое потрескивание. Единственный свет исходит от неоновых реклам, хаотично развешанных по стенам. В дальнем конце помещения находится сцена, где Салли, Пэтси и – ха! – помощник Гуди, Зак, готовятся к выступлению группы «Фриски Виски».

«Гремучник», другими словами, идеальный дайв-бар[40]. Переступив порог, три брата Риверс идут за мной по пятам. Усталость, которую я испытывала весь день, спадает.

Мне это нравится.

И я откуда-то помню это место. Смутный образ оживает в голове. Я была на танцполе с мамой и папой, мы трое выстроились перед сценой.

– Эй, Уайетт? – спрашиваю я.

Он оборачивается ко мне.

– Что такое?

– Здесь проводят уроки линейного танца?

– Как раз таки да. Каждый четверг днем и ранним вечером.

Поэтому я и узнала «Гремучник», когда в первый раз приехала в город. Родители водили меня сюда, чтобы научить линейному танцу.

Как мило. Сердце сжимается от мысли, что мама и папа любили друг друга и веселились вместе. От этого становится тепло и уютно. Здорово, что они не забывали и обо мне.

Я следую за Уайеттом и другими ковбоями к бару. Откуда, черт возьми, у всех берется энергия после долгой недели на ранчо? Когда барменша, женщина с яркими светлыми волосами и заводными голубыми глазами, поднимает взгляд от посуды, которую вытирает, и улыбается нам, я все понимаю.

Атмосфера, группа, предвкушение в воздухе – ты просто знаешь, что сейчас будет весело.

И, да, учитывая, сколько всего навалилось в последнее время, мне действительно нужно выпить. Я не могу перестать думать о словах Джен – Кэш напуган, а жизнь в маленьком городке может превзойти ожидания.

Это то, что происходит и со мной?

– Что пьешь? – спрашивает Уайетт, устраиваясь рядом со мной у бара.

Он привез Дюка, Райдера и меня в город на одном из пикапов ранчо Лаки. Салли и Пэтси приехали отдельно, чтобы успеть подготовиться. Сойер остался на ранчо, укладывать Эллу спать, а Кэш… я не знаю, где он.

Мне должно быть все равно.

Я достаю кредитку из сумочки.

– Честно, я бы выпила холодного пива. Давай я угощу тебя одним-тремя за то, что снова прогулялся со мной сегодня.

Я смогла оторваться от ноутбука и дел «Беллами Брукс» на несколько часов этим утром, поэтому Уайетт опять взял меня под крыло. Он представил меня кузнецу – парню, который заботится о ногах и копытах лошадей, – а затем отвел на склад с оборудованием, где объяснил, для чего предназначены все огромные машины, стоящие там.

Это не было физически утомительно, но важно, и я чувствую, что многому научилась. Пиво вполне заслужено.

– Тебе не нужно покупать мне выпивку, – говорит Уайетт. – Это было мне в удовольствие.

– Я настаиваю.

Уайетт улыбается барменше, когда она направляется к нам.

– Привет, Таллула. Как дела? Лодыжка в порядке?

– Сняли гипс во вторник. Все еще немного болит, но намного лучше, чем было. Это я заслужила, пытаясь станцевать Cupid Shuffle[41] после четырех «Виски сауэров»[42].

Таллула улыбается, затем бросает взгляд на меня.

– Это Молли Лак? Гуди рассказала мне о тебе все.

Таллула протягивает руку.

– Добро пожаловать в мой бар, Молли. Мы рады тебя видеть. Что тебе принести?

Теплая радость поднимается у меня внутри. Я не знаю эту женщину, но она мне уже нравится.

Я беру ее руку и крепко пожимаю.

– Огромное спасибо за приглашение. Мне здесь очень нравится. Можно, пожалуйста, «Шайнер Бок»[43]?

– Сделай два.

Мое сердце уходит в пятки, когда я слышу низкий голос позади.

Я оборачиваюсь и вижу его. Кэша.

Он стоит в нескольких футах, одна рука засунута в передний карман джинсов. На нем бейсболка. Повернутая задом наперед бейсболка. Плюс к этому – потрепанные джинсы и чистая белая футболка, обтягивающая грудь и плечи самым сексуальным образом. И какой же Кэш высоченный.

Он сексуален в ковбойском образе, нет смысла это отрицать.

Но в этом неоновом свете, в этой бейсболке и джинсах он…

Эпически, неприлично горяч. Мой пульс учащается, волна чистого, неприкрытого желания разливается между ног.

Сжимая бедра, чтобы прекратить этот порыв, я выдавливаю:

– Я думала, ты не придешь.

Кэш подходит и встает рядом, встречаясь со мной взглядом.

– Передумал. Собираешься уходить, городская девчонка?

– Если ты будешь продолжать так меня называть.

Он морщит нос, как будто только что вышел из душа, аромат чистого простого мыла поднимается от его кожи. Я улавливаю легкий намек на что-то мятное и травянистое.

Я стараюсь игнорировать Кэша. Но этот парень был бы съеден заживо в барах Далласа. В смысле, буквально – на него бы жадно набросились. Оглядываю «Гремучник» и убеждаюсь, что люди замечают Кэша, но никто не подходит к нам.

Почему?

Может быть, как и я, они стали свидетелями его менее дружелюбной стороны.

Или, может быть, он уже переспал со всеми девушками в городе. Почему эта мысль заставляет мою грудь сжиматься?

Мне нужно перестать думать об этом дерьме.

– Ты пьешь «Шайнер Бок», – говорит Кэш, нахмурив лоб.

Отводя взгляд, я кладу карточку на блестящую деревянную поверхность барной стойки.

– Конечно. Это вкусно. Я как раз собиралась выпить и угостить Уайетта.

Кэш откладывает мою карточку в сторону.

– Твои деньги здесь не в ходу. Таллула, за наш счет.

– У вас есть счет?

– Конечно, есть.

Таллула улыбается, снимая крышки с трех бутылок.

– Мальчики здесь… часто.

– Она имеет в виду, – Кэш берет пиво у Таллулы и передает его мне, – что Уайетт, возможно, открывает здесь нелегальный покерный клуб время от времени. И, возможно, люди, которые играют с ним, просаживают достаточно денег, чтобы хватало на оплату наших счетов.

Уайетт кивает, отпивая пиво.

– Таллула получает долю от моих выигрышей.

– А если ты проигрываешь?

– Я не проигрываю. Кто-то же должен вложить деньги в фонд оплаты колледжа для Эллы.

Кэш снова встречается со мной взглядом, его длинные пальцы касаются губ.

– Через огонь и воду, но Риверс получит диплом.

Я должна отвернуться.

Я должна. Но не могу перестать смотреть на этого неприлично красивого мужчину, который, похоже, готов свернуть горы, чтобы его племянница пошла в колледж.

Это мечта, которую Кэш не смог осуществить в юности. Но он проклянет себя, если она не сбудется для его близких.

На мгновение я испытываю это странное, парящее чувство, как будто земля уходит из-под ног. Кэш продолжает меня удивлять, и я не совсем уверена, что с этим делать. Ненавидеть его легко.

Но если я его не ненавижу… тогда что?

Я вздрагиваю от звука барабанной дроби. Бросив взгляд на сцену, вижу, как Пэтси крутит палочку в руке, прежде чем группа врывается с первой песней.

Наблюдая, как Пэтси играет на барабанах, я невольно улыбаюсь. Конечно, она играет на барабанах. И, конечно, она просто потрясающе справляется, отбивая ритм, будто не собирается ложиться спать до заката. Зак играет слайдом на гитаре[44], Салли подпевает в микрофон, скрипка лежит у нее на плече. Я не узнаю ведущего вокалиста и девушку, играющую на акустической гитаре, но уверена, что они работают на ранчо Лаки.

Песня, которую они играют, это кавер на Джорджа Стрейта. Один из моих любимых – It Just Comes Natural. Может быть, поэтому земля внезапно перестает трястись, и я начинаю отбивать ритм ногой.

Я знаю эту песню.

Я люблю эту песню.

Живая музыка. Классическое кантри. Бар, где никому нет дела, кто ты и что на тебе надето. Мы все просто здесь, чтобы хорошо провести время.

Мы все здесь, чтобы на время забыть о жизни.

Я не единственная, кому это нужно. Люди тут же перемещаются от бара на танцпол. Я улыбаюсь еще шире, когда вижу, как Джон Би ведет всех за собой.

Повернувшись обратно к Кэшу и Уайетту, я замечаю, что Кэш смотрит на меня. Проверяет? Его взгляд скользит по моему телу, медленно, уверенно, это чувствуется как физическое прикосновение.

Это должно меня разозлить. Оскорбить, по крайней мере. Но его внимание заставляет меня чувствовать себя… совершенно точно не оскорбленной.

Кэш меня привлекает? Я его привлекаю?

Нет. Определенно нет. Хотя я солгу, если скажу, что мне хотя бы чуточку не льстит мысль, что я в его вкусе.

С другой стороны, опасно, что и я испытываю влечение.

Но будем реалистами. Шансов, что мы сойдемся, нет. Я не хочу оставаться на ранчо, но и не хочу быть безответственной по отношению к его будущему. Чем больше я узнаю о скотоводстве, тем больше понимаю, насколько важна работа Кэша. Я потеряю его – потеряю ранчо. Точка.

Я делаю глоток пива.

– «Фриски Виски» и правда хороши.

– Лучшая кавер-группа в Южном Техасе, без сомнений. – Глаза Кэша отражают красные и синие огни ближайшей неоновой рекламы пива. – Вот так я и получил то сотрясение, танцуя под их кавер на Cotton Eye Joe.

– Тогда ты еще умел веселиться, – говорит Уайетт с грустью. – Я скучаю по тем временам.

Я морщусь.

– Кэш умел веселиться?

Уайетт отпивает свой «Шайнер Бок».

– Трудно в это поверить, я знаю.

– Я все еще умею. – Кэш скрещивает руки, пиво качается в его бутылке. Поза подчеркивает бицепсы, рукава футболки натягиваются. – Я же здесь, не так ли?

Может быть, это из-за бицепсов. Или пива. Или группы.

Или мучительного вопроса в глубине сознания: почему Кэш здесь? Пришел выпустить пар? Или присмотреть за мной?

В любом случае меня тянет к нему, даже если мне не следует чувствовать симпатию.

Я правда, правда не должна.

– Но ты не танцуешь, – говорю я.

– Управлять ранчо без меня, потому что я в больнице с очередной травмой головы, – это тот риск, на который ты не пойдешь, городская девчонка.

– Но это стоит того, чтобы потрясти телом передо мной, мальчик с ранчо.

Лицо Кэша кривится.

– Отстойно звучит.

– Видишь? Глупые прозвища отстой.

Его губы дергаются.

– Ладно. Ты меня подловила, Молли.

– Я тебе говорила, Кэш. – Сердце колотится, я продеваю руку под его локоть. – Ну а теперь давай потанцуем.

Чтоб я сдох, если Молли не чертовски прекрасна.

Она загорела после дня, проведенного на улице.

Пьет «Шайнер Бок» в моем самом любимом баре.

На ней крошечная юбка и топ. Ноги бесконечные. Обнаженные руки, обнаженные плечи. Огромная улыбка.

Она поет слова моей любимой песни Джорджа Стрейта.

Может, поэтому я позволил ей вести меня на сцену. Музыка такая громкая, что я чувствую ритм в груди. Пэтси отрывается на барабанах. Не виню ее. Присматривая за нами всеми, она очень устает, и ей надо сбросить напряжение.

Оглянувшись через плечо, замечаю, как Уайетт наблюдает за нами с Молли. Он слегка наклоняет голову.

Не будь придурком.

Таллула тоже смотрит на меня, на ее лице расплывается понимающая улыбка, пока она наливает пиво в запотевшую кружку.

Я давно никого не приводил домой. Сначала из-за Гаррета, потом из-за Молли. Я был слишком занят – слишком измотан, чтобы прилагать усилия.

Наверное, поэтому я так взвинчен, когда Молли рядом.

Она пахнет хорошо, ее духи такие сладкие и сексуальные. Нотка ванили. Другая нотка чего-то цветочного и приятного.

Это была плохая идея.

Прийти в «Гремучник» и выпить пива с Молли было чертовски плохой идеей.

Мне нужно уйти. Немедленно.

Но тут песня заканчивается, и Молли поднимает руки.

Она издает громкий крик, который вызывает улыбку на лице Салли.

Это также привлекает внимание каждого парня в радиусе двадцати футов. Несколько наглецов пялятся на Молли, а некоторые, похрабрее, подходят ближе. Я вижу братьев Уоллес в толпе. Интересно, что-нибудь было между Беком и Салли? И где, черт возьми, их сестра Билли? Она хорошо умеет держать их в узде.

Я крепче сжимаю пиво. Вот почему я здесь. Последнее, чего мне хотелось после долгого дня на ранчо, – это одеваться и куда-то идти. Но мне не понравилась мысль, что к Молли будут приставать местные пьяницы, которые становятся очень навязчивы после пары кружек.

Уайетт слишком беспечен, чтобы присматривать за Молли. Сойер дома, укладывает Эллу спать. А Дюк и Райдер сами пытаются кого-нибудь подцепить, им не уследить за нашей новой хозяйкой.

Как всегда, мне приходится заботиться о безопасности всех.

– Спасибо вам, – говорит Пэтси в микрофон. – Всегда весело исполнять песни самого короля.

– Ты – рок-звезда! – кричит Молли.

Джон Би поднимает руку.

– А то!

– Я уже ваша фанатка на всю жизнь. – Молли дает ему пять. – Твои девочки такие талантливые.

Он сияет.

– Я самый счастливый человек на свете.

– Эта песня для Кэша Риверса, – говорит Салли, глядя на меня, прежде чем сделать глоток «Маргариты». – Поскольку мы его давно не видели в «Гремучнике», решили встретить одной из его любимых песен. Наслаждайтесь.

Моя грудь сжимается, когда звучат первые ноты Neon Moon.

Молли смотрит на меня, ее улыбка теперь искрится в глазах.

– Я тоже обожаю эту песню Brooks & Dunn.

Кажется, что она не может наслаждаться таким простым развлечением. Пусть песня бесподобна, группа хороша, а бар так же стар, как мы сами. Я думал, что только полет на частном самолете или «Ролекс» на день рождения смогут порадовать Молли.

Но вот мы здесь. Сердце бешено колотится. Пары вокруг нас начинают танцевать. Наблюдая за ними, Молли мечется.

На ее пальце нет кольца. Я думаю, если бы у нее был парень, он был бы здесь сейчас. Ни за что не позволил бы своей девушке войти в этот бар одной. Тем более прийти одной на ранчо, которое она только что унаследовала.

Значит, она свободна.

Или, может быть, я просто надеюсь, что она свободна. Что, конечно, глупо.

Молли Лак красива, у нее есть характер. Но я не могу позволить себе ввязаться в это.

Я не хочу ввязываться, как бы ни колотилось мое сердце.

Но тут Родди Олдман, ковбой с одного из небольших ранчо на другом конце города, с кривой улыбкой и блуждающими руками тянется к Молли.

– Можно пригласить вас на танец?

Молли отворачивается от меня и улыбается.

– Какой же вы джентльмен! С удоволь…

– Нет. – Черт, теперь я обнимаю Молли.

Теперь я прижимаю ее к себе, и мое тело вспыхивает от прикосновения, как фейерверк. Моя рука ложится ей на талию, и я держу ее крепко.

Я не могу не заметить, как ее грудь вздымается от резкого вдоха.

Я говорю себе, что просто присматриваю за ней.

Просто держу ее в безопасности. Если я здесь, у Родди нет и шанса прикоснуться к ней своими грязными лапами.

– Подождите, подождите. – Молли хмурится. – Ты что…

– Танцую? Да.

Она моргает.

– Я в замешательстве.

– Все просто. Группа играет песню, а мы танцуем под нее.

– Вместе?

– Так устроен тустеп[45], да.

Она снова моргает, ее щеки розовеют, и она кивает Родди:

– Я бы хотела потанцевать с ним.

Я продолжаю обнимать ее за талию и ставлю свое пиво на край сцены.

– Ты танцуешь со мной.

– Что за черт, Кэш? – говорит Родди.

Я бросаю на него колючий взгляд.

– Только через мой труп, Родди.

– Ты грубиян, – говорит Молли.

– Ага. – Я беру ее пиво и ставлю рядом с моим. – Осторожно, я только что почистил сапоги.

Она смотрит на мои ноги.

– Ты когда-нибудь снимаешь папины сапоги?

– Если можно, не снимаю. – Я беру Молли за руку. Другую ладонь кладу ей на талию, мой мизинец касается голой кожи – благодаря короткому топу. Пульс учащается. Я чувствую жар ее тела.

Если станцую тустеп с этой девушкой, то сойду с ума.

Но и оставить ее на растерзание Родди Олдману я тоже не могу.

Наклонившись, я говорю:

– Я делаю тебе одолжение. Когда он начинает пить, его руки не знают покоя.

В глазах Молли мелькает неуверенность, но не недовольство.

– О, ну ладно. Спасибо, я полагаю?

Я чуть не лишаюсь рассудка, когда Молли кладет руку мне на плечо. Представляю, как эта рука скользит к моей шее. Как играет с волосами на затылке, притягивает меня ближе. Губы Молли в дюйме от моих, мягкие и горячие…

Черта с два. Нет, нет и нет. Эта фантазия не пойдет дальше.

Оторвав взгляд от ее губ, я делаю шаг вперед одновременно с ней, и наши тела сталкиваются. Тяжесть, собравшаяся внутри, пульсирует, обжигающая волна жара пронзает меня – Молли прижимается ко мне грудью.

– Что ты делаешь?

Я смотрю вниз, стиснув зубы. Ее кожа светится в красных и желтых огнях сцены.

– Я веду. Позволь мне.

– Сейчас никто больше не ведет в танцах…

– Я веду. – Я смотрю ей в глаза. – Позволь мне.

– А если нет?

– То мы пропустим остаток этой песни.

Молли моргает. На ее лице появляется странное выражение, как будто она хочет улыбнуться, но сдерживается.

– Ну. И правда. Ладно.

Я делаю шаг вперед. На этот раз Молли делает шаг назад. Она немного отстает на этом и следующем шаге, смотрит в пол, но, по крайней мере, позволяет мне вести.

Она наступает мне на ногу и отпрыгивает, ее рука на моем плече сжимается в кулак.

– Черт, извини.

– Все в порядке. Следуй за мной. Сначала быстро, быстро… – Я танцую, прижимая Молли крепче. – Потом медленно, медленно. Вот так. Простой тустеп.

Я жду, что Молли отодвинется. Создаст между нами немного пространства.

Но она этого не делает.

Я попал.

– Я чувствую себя Хэппи, маленьким жеребенком, – говорит Молли, глядя на меня, и мое сердце замирает при виде игривого блеска в ее глазах. – Я не умею пользоваться своими ногами, так что ты должен мне помочь.

– Ты умеешь ими пользоваться.

Она наконец улыбается, на этот раз с закрытым ртом, и я думаю, что она сдерживает смех.

– Это так неправильно прозвучало.

– Только потому, что ты извращенец.

– Это ты сказала непристойность.

– А ты на нее указал!

Я не замечаю, что улыбаюсь, пока Молли не говорит:

– Ага. Наверное, ты все-таки умеешь веселиться.

Ты даже не представляешь, каким прикольным я могу быть, дорогая. Хочешь, научу тебя пользоваться ногами? Позволь мне оказаться между ними, и я покажу тебе, как это делается.

– Все хорошо?

Я моргаю, услышав голос Молли.

– Что? Да. А что?

– У тебя был такой взгляд. Как будто ты хотел кого-то ударить.

Скорее, кого-то трахнуть.

Оглянувшись через плечо, я вижу, что Родди смотрит на нас. Как только я отпущу Молли, он тут же сделает свой ход. У нас в Хартсвилле не так много гостей, поэтому нужно действовать быстро, если хочешь застолбить за собой кого-то нового.

Сегодня у Родди это не получится. И никогда не получится.

Припев набирает силу. Я пытаюсь сосредоточиться на чем угодно, кроме красивой женщины в моих объятиях, которая освоила тустеп меньше чем за минуту. Быстро учится, надо отдать ей должное. Хорошо для нее. Плохо для меня.

Я вспоминаю все те разы, когда слушал Neon Moon с Гарретом. Это классическая кантри-песня, в которой парень теряет девушку и идет в бар, чтобы утопить сожаление в виски. Гаррет замолкал и опускал стекло, чтобы рука свесилась из окна пикапа. Иногда он подпевал. В другие разы просто смотрел в окно, погруженный в свои мысли.

Я знаю, что он думал об Обри, своей бывшей жене. Уверен, он думал и о Молли. Удивительно, что она верит, будто ее отец не вспоминал о ней.

С другой стороны, Гаррет редко покидал ранчо. Да, он был занят, присматривая за мной и моими братьями. Но мы бы справились, если бы он поехал навестить свою дочь в Далласе.

Я, конечно, упрекал его за это.

Но Гаррет только отмахивался.

– Все сложно. Молли должна жить с мамой. Они не хотят меня видеть.

– Ребенок всегда хочет, чтобы его родители были рядом, – отвечал я. – Поверь мне.

Но мы с Гарретом так и не пришли к согласию. Можно привести коня к воде, но нельзя заставить его пить.

Глядя на Молли, я задаюсь вопросом, почему она не настаивала на общении с отцом. Может, настаивала. Я знаю только одну сторону этой истории. И, возможно, после стольких усилий без какой-либо отдачи она просто перестала пытаться.

Молли достаточно освоилась с шагами, чтобы теперь петь, забывшись в музыке.

Она также покачивает бедрами, слегка кокетничая при поворотах, пока я веду ее по танцполу. Я не замечал, что между ее бровями была постоянная складка, пока она не разгладилась сейчас.

Молли смогла расслабиться.

Как будто она наконец отпустила себя. Ее губы изогнуты в улыбке, длинные волны волос струятся по плечам, когда она поворачивает голову в такт музыке.

Молли ловит мой взгляд. Вместо того чтобы смутиться, она улыбается еще шире, и ее улыбка отражается и в глазах.

Вдруг я чувствую резкий укол в груди. Черт возьми, эта радость заразительна.

Прежде чем понимаю, что происходит, я поднимаю руку и кружу Молли. Она смеется, и звук такой громкий и искренний, что я кружу ее снова и снова.

На третий раз она вращается медленнее, покачивая своей милой попкой в такт музыке. Кто-то кричит. Я поднимаю глаза и вижу, что это Пэтси, улыбающаяся нам со сцены.

Молли машет Пэтси в ответ. Затем снова оказывается в моих объятиях. Теперь наши движения плавнее и естественнее. Молли смотрит не под ноги, а на меня, прикусывая нижнюю губу.

Я хочу укусить эту губу.

Песня заканчивается. Все сходят с ума, как обычно. Но, что уже не столь обычно – так как Салли любит разговаривать с толпой, – «Фриски Виски» начинают играть снова.

Еще одну медленную песню.

Как будто они знают, что я вот-вот взорвусь, танцуя с новой хозяйкой ранчо, и хотят довести меня до предела.

Родди пьет пиво в дальнем углу, поджидая момента, чтобы наброситься.

Я смотрю на Молли – она тоже не отводит взгляда. Мое сердце замирает от вопроса, который я вижу в ее глазах. Она действительно хочет снова танцевать со мной?

Черт, да, хочет. Похоже, я все еще в форме, несмотря на то что не танцевал уже… даже не знаю, сколько времени прошло.

Я делаю шаг вперед, начиная танец сначала, и на этот раз Молли вступает в тустеп без колебаний. Не знаю, почему это заставляет меня улыбаться, но так и есть.

Может, потому что она чувствует себя комфортно со мной? Она поет, не сдерживаясь, делая танец своим, но при этом позволяя мне вести.

Она просто потрясающая.

Когда начинается припев, она прижимается ко мне, встает на цыпочки и говорит на ухо:

– Твоя очередь.

Я чуть не теряю сознание, чувствуя ее близость, но спрашиваю:

– Моя очередь?

– Кружиться. Дай дамам то, чего они хотят. – Она поднимает наши соединенные руки.

– А что именно?

– Шоу. – Ее вторая рука ложится мне на плечо и тянет.

Я сопротивляюсь.

– Я не кружусь.

– Кружишься.

– Нет, не кружусь. Так и сотрясения случаются.

– Давай. Ты же должен показать мне, как управлять ногами, помнишь?

Я не выдерживаю и смеюсь. Громкий, искренний смех, который распирает бока и дарит легкость.

– Давай! – кричит Райдер поверх музыки.

Я не заметил, что он так близко; прямо справа от нас, танцует с Билли Уоллес. Слава богу, что эта девушка здесь.

Я приподнимаю бровь, глядя на Молли:

– Ты отвезешь меня в больницу, если я упаду?

– Ты не упадешь. Но выбора у тебя нет, – она повторяет мои слова с такой точностью и уверенностью, что я снова смеюсь. – Кружись, а я обо всем позабочусь.

– У тебя потрясающая память.

– А у тебя потрясающая наглость, раз не даешь своей партнерше по танцу то, чего она хочет. Давай, ковбой.

– Давай! Давай! – теперь Райдер и Дюк скандируют это.

Оглянувшись на бар, я вижу Уайетта со стаканом виски в руке и широкой глупой улыбкой на лице.

«Спаси меня», – одними губами говорю я ему.

Он просто поднимает виски и выпивает.

Я убью его потом.

Повернувшись к Молли, вздыхаю. Затем поднимаю наши руки так высоко, как только могу. Мне все равно приходится пригнуться, но я умудряюсь сделать поворот. Сапоги немного скользят по полу. Я недавно подбил их, так что нужно быть особенно осторожным.

Теперь я снова стою лицом к Молли, ее улыбка сияет. Вокруг нас раздаются разрозненные аплодисменты.

Она смеется, и этот звук вызывает у меня дрожь.

– Видишь, как им понравилось?

А тебе?

Похоже, что да. Когда группа играет припев минуту спустя, Молли снова поднимает наши руки. На этот раз ей достаточно только прикусить нижнюю губу, чтобы заставить меня кружиться.

Молли кричит, подбадривая. Поскольку у меня, кажется, отсутствует страх смерти, я поддаюсь очарованию тустепа и начинаю покачивать бедрами в такт музыке.

Черт возьми, я обожаю танцевать. Это помогает забыть усталость. Как я перегружен. Весь тот список дел, который крутится в голове днем и ночью, испаряется, когда я начинаю двигаться.

Но, видимо, я слишком увлекаюсь: левая нога скользит, и я теряю равновесие. Живот сжимается, когда я спотыкаюсь и…

Кто-то резко обхватывает мое предплечье.

Молли.

Я наваливаюсь на нее, и мы оба цепляемся друг за друга, как будто обмениваемся каким-то секретным рукопожатием.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Ты в порядке?

– Да. – Мой пульс стучит в висках. – Спасибо.

Эта улыбка.

– Я же говорила, что не дам тебе упасть.

– Мне вообще не стоит здесь находиться. – Я киваю на пол. – Танцевать.

– Еще как стоит. – Она обводит рукой бар, который становится все более многолюдным с каждой минутой. Все смотрят на нас, улыбаясь. – Я же говорила, что они хотят шоу.

Песня заканчивается. Толпа снова кричит и аплодирует, но я просто смотрю на Молли, пытаясь – но тщетно – игнорировать странное, щекочущее чувство, которое поднимается в груди.

Сначала лимонад. Потом перерыв на душ и сэндвич. Теперь спасение на танцполе.

Молли присматривает за мной, так ведь?

Избалованная дочь богатых родителей заботится обо мне так, как никто не делал уже… давно.

Может, она и не такая уж эгоистка.

Или, может, у нее есть какой-то скрытый мотив. В самом деле, зачем ей помогать мне? Хочет обмануть и заставить довериться? Но чутье подсказывает обратное.

Мои колени дрожат. Молли держит руку на моем плече, ее хватка крепкая. Я выше ее на несколько дюймов и тяжелее на сто фунтов[46], но она сильнее, чем кажется.

Что это, черт возьми, за девчонка?

И почему я вдруг хочу невероятно жестоко расправиться с каждым парнем, который хотя бы посмотрит на нее?

Мне нужно убраться отсюда. Прямо сейчас. Так быстро, как будто в здании пожар. Залезть в пикап и умчаться. Это было бы умно.

Но Молли тоже умна, верно? А я не вижу, чтобы она куда-то собиралась.

Обняв за талию, я притягиваю Молли к себе.

– Тогда давай дадим им шоу.

Улыбка не сходит с моего лица.

Как и не пропадает желание танцевать. Я не знаю, сколько времени прошло, только чувствую, что я вся в поту и у меня болят ноги.

– Эта песня не кантри, – говорит Салли в микрофон, – но под нее невозможно не танцевать, поэтому мы решили сыграть ее для вас.

Пэтси отсчитывает ритм палочками, и «Фриски Виски» начинают играть кантри-версию песни Wobble[47].

Люди сходят с ума. Я кричу. Кэш засовывает пальцы в рот и издает оглушительный свист.

Танцпол теперь забит. Кто бы мог подумать, что в таком крошечном городке живет столько народу?

Кто бы мог подумать, что они все так здорово танцуют под Wobble?

Я просто в восторге. Присоединяюсь к переднему ряду танцующих вместе с Кэшем. Его лицо блестит от пота, щеки розовые, рубашка прилипла к груди и животу.

Когда он трясет задницей, сгибая ноги в такт музыке, я не могу сохранять спокойствие. Смех вырывается из груди.

– Ты смеешься над моим танцем? – перекрикивает он музыку.

Нет, я любуюсь твоей аппетитной задницей в джинсах Wrangler, как и все в этом баре.

– Ни за что!

– Посмотрим, как ты справишься.

– Смотри.

Я ухожу в отрыв – и будь что будет. Танцую изо всех сил, улыбаясь как дурочка и бросая взгляды на Кэша.

Как же сексуально он выглядит в джинсах и кепке козырьком назад. Я должна была догадаться, что он хороший танцор, по тому, как легко он находит ритм, когда едет верхом. Но видеть, как двигаются его длинные ноги и идеальная задница, наблюдать, как он отрывается… Я и представить не могла, на что он способен!

Я так возбуждена, что готова кричать.

Тело пульсирует от воспоминаний о том, как Кэш грубо обращался со мной в первый день. Тогда это меня задело. Теперь я задаюсь вопросом, будет ли он так же груб в постели. У него достаточно мышц, чтобы перекинуть кого-то через плечо, – это точно. Но хватит ли у него смелости?

Я закрываю глаза и пытаюсь прогнать эту мысль. Конечно, я отлично провожу время, танцуя с Кэшем. И как же дерзко он послал того парня, который пригласил меня на танец! Не буду врать: быть под такой защитой – это чертовски сексуально. Парни в Далласе привлекательны по-своему, но они никогда не бывают такими собственниками.

Они никогда не говорят так прямо и не действуют так быстро.

А еще они не танцуют так хорошо, как Кэш.

Несмотря на все это, я не могу заглянуть в его душу. Я начинаю понимать, как важно установить прочные рабочие отношения с ним и его братьями. Кажется, мы с папой подвели друг друга во многом. Я не собираюсь оплошать снова. Я не совершу глупостей с парнем, который управляет нашим семейным ранчо.

Даже если этот парень оказался приличным человеком.

Приличным, заботливым, невероятно сексуальным человеком, который может танцевать под Wobble не хуже других.

В любой другой вечер в любом другом баре я бы привела его домой.

Сегодня единственное, что я могу сделать, – это вызвать его на танцпол.

Мы танцуем и смеемся, бар превращается в размытые пятна. Кэш следит за мной во время каждой песни, даже не смотрит на других людей.

Я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Но я наконец выдыхаюсь, когда «Фриски Виски» начинают играть еще одну медленную песню. Мои ноги болят. Глаза горят, колени и спина ноют.

Я так устала, что могу заснуть стоя.

Кэш, должно быть, замечает это, потому что кладет руку мне на спину.

– Хочешь уйти отсюда?

– Я устала. – Я оглядываюсь по сторонам. – Черт, а где Уайетт? Он должен был меня подвезти.

– Я тебя отвезу.

Я приподнимаю бровь, глядя на Кэша. Мы были слишком заняты танцами, чтобы много пить – по два пива на каждого, последнее выпито несколько песен назад, – так что, думаю, Кэш сможет вести машину.

Я просто не уверена, что было бы правильно уезжать с ним. Одна только мысль о том, чтобы сесть рядом с Кэшем, уже заставляет меня думать о другом виде езды.

Обнаженном.

Я наслаждалась парочкой поцелуев на заднем сиденье в свое время. Но целоваться с таким ковбоем, как Кэш, в кабине его пикапа? Чувствовать, как эти большие руки медленно скользят по каждому дюйму моего тела?

Это бы подняло все на новый уровень.

Я хотела бы проигнорировать напряжение между нами. Я хотела бы перестать поддаваться желанию. Но просто это слишком приятно, когда тебя так касаются.

Мне слишком хорошо сейчас.

И даже искры вспыхивают там, где пальцы Кэша находят зазор между моим топом и юбкой. Нет никаких шансов, что в завершение вечера мы действительно разденемся. Но сама идея – намек – в этом есть что-то волнующее.

Секс с Палмером всегда прост. Нет никакой прелюдии. Нет флирта. Просто стук в дверь – и мы приступаем к делу. Иногда мы выпиваем бокал вина перед этим, но я всегда, всегда знаю, чем все закончится. Честно говоря, именно поэтому наши отношения и работают так хорошо. У меня нет ни времени, ни желания играть в угадайку. Но, проведя вечер с Кэшем, я понимаю, насколько стерильными были мои встречи с Палмером. Хотя к сексу вопросов не возникало, конечно.

Но я уверена, что секс с Кэшем был бы лучше.

Прочистив горло, я спрашиваю:

– Значит, ты отвезешь меня в глушь и избавишься от тела?

Кэш ухмыляется. Мой пульс учащается.

– Это было бы глупо. Я бы скормил тебя коровам, конечно.

– Конечно.

– Вы всегда шутите о расчленении? – спрашивает Джон Би. – Это немного… мрачно.

– Только когда мы вместе, – отвечает Кэш, подталкивая меня к выходу. – Увидимся утром, Джон Би.

– Ведите себя хорошо. Никаких частей тела в корме, хорошо?

Выйдя на улицу, я чувствую, как на меня обрушивается волна знойного воздуха.

– Черт возьми, как может быть так жарко? – Я обмахиваюсь рукой.

Кэш все еще улыбается, доставая ключи из кармана.

– Тебе повезло, в моем пикапе нет кондиционера.

– Разве бывают машины без кондиционера?

– Да, мэм, бывают. – Он открывает пассажирскую дверь огромного красного пикапа, который я видела припаркованным у офиса Гуди в тот роковой день, когда мы читали папино завещание. – Я один из немногих счастливчиков, кто таким чудом владеет.

Я забираюсь в кабину.

– Как ты не умираешь?

– Часто езжу голым.

– Неправда!

Он смеется, и от этого звука у меня в животе все переворачивается самым приятным образом.

– Разумеется. Задница прилипает к сиденью. Появляются ужасные мозоли.

Я замираю и смотрю на обивку.

– Фу.

– Да ладно тебе, Молли. Я никогда не садился голым на сиденья. По крайней мере, не на передние. Я люблю держать машину в чистоте.

Мои соски твердеют. Может, Кэш действительно читает мысли?

Что бы он сказал обо всех этих грязных фантазиях в моей голове? О тех, что касаются заднего сиденья и больших рук?

И как он поддерживает машину в чистоте на ранчо? Должно быть, тратит много времени на уход. Не знаю почему, но от этого у меня учащается сердцебиение.

Кэш закрывает за мной дверь. Стекла уже частично опущены, так что в кабине не так душно.

Оглядываясь вокруг, я удивляюсь аккуратности Кэша. Он не шутил, что следит за порядком. Пикап старый, но серые сиденья выглядят опрятно. Немного потертые, конечно. Но ухоженные. Здесь есть кассетный проигрыватель. Передние сиденья на самом деле представляют собой одну большую скамью, которая, к моему удивлению, оказывается очень удобной.

В машине пахнет нагревшимся на солнце хлопком и чистотой. Витает легкий аромат лимона – благодаря выцветшему освежителю воздуха на зеркале заднего вида.

Пристегивая ремень безопасности, я стараюсь не пялиться на Кэша. Он садится рядом и вставляет ключ в замок зажигания. Мышцы на его предплечье напрягаются, когда он поворачивает ключ.

Мотор оживает, и вибрация поднимается по задней части моих бедер, отдаваясь прямо в клиторе.

Я резко вдыхаю.

Кэш замирает, его рука на рычаге переключения передач.

– Все хорошо?

– Ага. Да. В порядке. – Просто готова воспламениться, не беда.

Он одной рукой ведет машину, пока мы выезжаем с парковки. Хруст шин по гравию заполняет кабину.

А затем мы плавно движемся сквозь ночь. Вокруг темно, будто в космосе. Кэш полностью опускает стекло, и я тоже. Ветер треплет мои волосы. Кэш поглядывает на меня, свет приборной панели очерчивает его нос и губы.

– Не слишком быстро?

Я высовываю руку в окно и ловлю ветер ладонью.

– В самый раз.

– Музыка?

– Да, давай.

Он нажимает кнопку на панели, и из колонок начинает играть песня Brooks & Dunn. Достаточно громко, чтобы слова было слышно за шумом ветра.

– Кассеты, – поясняет Кэш, пожимая плечами.

Этот старомодный подход к вождению кажется даже очаровательным. Я подпеваю музыке, пока ветер охлаждает кожу и откидывает волосы с лица.

Повернувшись, я замечаю, что Кэш смотрит на меня.

– Что? – Я убираю волосы другой рукой.

Он качает головой, сосредотачивая взгляд на дороге.

– Ничего. Ты просто похожа на своего отца, когда сидишь так.

Мое сердце сжимается.

– Правда? Чем?

– Он тоже выставлял руку в окно. Хотя пел он громче.

Я улыбаюсь.

– К сожалению, я унаследовала голос мамы. Лучше не слышать, как я пою.

– Я слышал уже много раз в «Гремучнике».

– И ты не убежал.

– Это не значит, что я не хотел. – Он улыбается, его глаза светятся, и, боже мой, как может существовать такой красивый человек? – У твоего отца был хороший голос.

– Я помню, да. Папа любил музыку.

– Ты тоже. Вы с ним похожи – теперь я это вижу.

Это комплимент. От которого у меня сжимается сердце.

Кэш снова бросает мне кость. Я озадаченно смотрю на него.

Хочется задать вопрос, который вертится в голове с тех пор, как мы познакомились.

– Почему ты не пришел на похороны? – спрашиваю я. – Ты говоришь, что ты и папа, и все остальные на ранчо были близки. Но никто из Хартсвилла не пришел.

Грудь Кэша вздымается от резкого вдоха.

– Нас не пригласили.

Мой желудок сжимается.

– Это невозможно. Мама сказала, что пригласила всех, кого знал папа.

– Она не пригласила нас.

– Ты уверен? Может, вы не получили приглашение по почте…

– Никто не получил никакого приглашения, Молли. Я знаю, потому что связался с твоей мамой после того, как она отправила людей забрать тело твоего отца в Даллас.

– Ты звонил моей маме?

– Гаррет никогда не жил в Далласе. Он упоминал его только в разговорах о вас. Я знал, что он не хотел бы быть похороненным там, поэтому связался с Обри, чтобы сказать ей об этом.

У меня во рту пересохло.

– А что она сказала?

– Ничего хорошего. – Он мрачно усмехается. – Когда стало ясно, что она не передумает насчет места похорон, я попросил ее прислать мне детали, чтобы мы могли прийти. Она сказала, что церемония только для семьи и чтобы я больше не звонил.

Так, теперь меня точно тошнит.

Я хочу поспорить с Кэшем, обвинить его во лжи. Но если честно, это вполне в духе моей мамы. Может, она хотела меня защитить? Или в последний раз досадить папе?

Какими бы ни были причины, это был поганый поступок с ее стороны. Она обидела этих людей. Я вижу это по тому, как кадык Кэша дергается при тяжелом глотке.

– Это, наверное, было ужасно, – говорю я. – Мне очень жаль, Кэш. Я спрашивала, почему никто из работников ранчо не пришел. Мама сказала, что сообщила друзьям папы, но…

Он пожимает плечами.

– Мы устроили свою маленькую церемонию. Ничего особенного. Но, думаю, всем нужно было чувство завершенности, поэтому я все организовал.

Все время лидер.

Все время заботится.

Ком в горле размером с луну.

– Почему ты не злишься?

– Я злюсь. – Он смотрит в окно. – Черт возьми, Молли, я очень зол. Но в какой-то момент нужно отпустить, иначе гнев сожрет тебя заживо.

Я чувствую это.

Боже, как я это чувствую.

– Я тоже злюсь. В основном на себя.

Это привлекает его внимание. Он смотрит на меня с таким выражением в глазах – мягкость, боль, все эти искренние, настоящие чувства, – что у меня в животе все переворачивается.

– Почему?

Я смотрю на свои колени и тереблю нитку на юбке.

– Я должна была догадаться, что мама что-то замышляет. Мне кажется, я должна была… не знаю… проверить или перепроверить список гостей или что-то в этом роде.

– Ты не знала, Молли.

– Но часть меня, наверное, знала. – Моя очередь сглотнуть. – Мама никогда не говорила о папе ничего хорошего. И я уверена, ты заметил, но у меня с отцом не было теплых отношений. Я думаю… может, я была так зла на всех, включая себя, что позволила всему этому произойти. Мне грустно, что папы нет. Но в основном я зла.

Это чертовски откровенное признание.

Пауза.

Затем Кэш говорит:

– Один раз психотерапевт сказал мне, что у некоторых людей грусть проявляется как злость.

Я смеюсь, чтобы не расплакаться.

– Ты ходил к психотерапевту?

– Конечно, ходил. Почему, по-твоему, я такой обаятельный, уравновешенный и эмоционально зрелый?

Я смеюсь снова, на этот раз искренне.

– В тебе столько сюрпризов, это точно.

– Можно задать вопрос? – говорит Кэш, перекладывая руку на руль. – Что произошло между тобой и Гарретом?

Я выдыхаю и откидываюсь на сиденье.

– Короче, мои родители развелись. Не потому, что кто-то изменил или что-то в этом роде. Но я думаю, мама была очень обижена, что папа не поехал за нами в Даллас. Он не выбрал ее, понимаешь? И он не выбрал меня. Они должны были делить опеку, но папа никогда не забирал меня на ранчо и почти не навещал.

– Это бы кому угодно разбило сердце.

Я сглатываю.

– Мне разбило, да.

– Мне жаль, Молли.

– Спасибо. – Я с трудом улыбаюсь. – Папа любил жизнь на ранчо, но мама очень тяжело ее переносила. Она говорила, что чувствует себя как на необитаемом острове. Думаю, ей не хватало семьи и друзей.

Кэш кивает:

– Это нормально. Ранчо не для всех. Нужно быть особенным человеком, чтобы выдержать такую жизнь.

– Она умоляла его переехать с нами в Даллас. Но, видимо, он слишком любил ранчо, чтобы его оставить. Мама говорит, что больше не злится, но иногда мне кажется, что она всегда будет ненавидеть папу за то, что он не последовал за ней. Какое-то время я тоже ненавидела его за это.

Кэш молчит, обдумывая услышанное. Мне нравится, что он не заполняет тишину пустыми разговорами о горе или отношениях. Чем Кэш точно не занимается, так это болтовней ни о чем.

– Вы с папой часто общались, когда ты была маленькой? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Иногда. Периодически он приезжал, обычно по делам. Водил меня ужинать или еще куда-нибудь, но на этом все. Я знаю, что мама не хотела, чтобы я ездила с ним на ранчо одна. Думаю, со временем… – Я пожимаю плечами. – Он, наверное, перестал пытаться. Кто знает? Но это меня бесило, и мама тоже была зла. Я ненавидела его, потому что она его ненавидела, понимаешь? Мне было жаль ее.

– Нелегко воспитывать ребенка в одиночку.

– Точно. Когда меня накрыли подростковые переживания, я, наверное, сорвалась. Перестала отвечать на папины звонки. Когда он приезжал, я отказывалась с ним разговаривать. Наши отношения так и не наладились.

– Это тяжело, – грубо говорит Кэш.

Я моргаю, из глаз льются слезы.

– Я очень об этом жалею. К тому времени, как я перешла в старшую школу, мы с папой стали чужими.

– Сколько тебе сейчас лет?

– Двадцать шесть. А что?

Кэш смотрит на меня.

– Гаррет перестал звонить тебе как раз в то время, когда взял под опеку меня и моих братьев. Не то чтобы это оправдание, но… да, мы его сильно занимали. Очень сильно.

Я снова моргаю, и во мне поднимается смесь эмоций. Я чувствую облегчение – папа исчез не из-за меня, а потому, что присматривал за пятью сиротами.

И все-таки мне больно – он выбрал этих мальчиков.

Черт возьми, знать, что он заботился о них каждый день, – знать, что он любил их так, как никогда не любил меня, – подобно ножу в сердце.

Неудивительно, что я была так зла все это время. Папа заставил меня чувствовать себя ненужной большую часть моей жизни. Это не было его намерением, теперь я это понимаю. Но именно так я себя чувствовала. До сих пор больно слышать, что он заботился о других.

– Я знаю, это непросто, – продолжает Кэш, снова читая мои мысли, – но все-таки об этом стоит подумать.

Я киваю, и ветер высушивает слезы.

– Я рада, что он был добр к вам. Правда.

– Но?

– Но что?

– Будь честной.

Я смотрю на него.

– Зачем? Чтобы ты меня еще больше ненавидел?

– Чтобы ты сняла этот груз с души. Что бы это ни было, Молли, не держи в себе.

Сердце подпрыгивает. Я смотрю в глаза Кэша.

Во-первых, мне кажется или Кэш все это время называет меня по имени? Моему настоящему имени? Мне нравится это больше, чем должно бы.

И во-вторых, почему бы не сказать ему правду? Скорее всего, я вернусь в Даллас и больше никогда не увижу Кэша Риверса. Так что какая разница, если он обо мне плохо подумает? Терять нечего.

Может, поэтому я выпаливаю:

– Но я хотела, чтобы папа был добр и ко мне. И я хотела быть добрее к нему. Я хотела бы… ну, моя мама, очевидно, непростой человек. Я хотела бы, чтобы ее мнение о папе не повлияло на меня так сильно.

Кэш смотрит на дорогу. Мы молчим какое-то время. Мои щеки горят, но ком в горле начинает рассасываться.

Что ж, правда действительно делает тебя свободнее.

– Твоя мама – это твоя мама, – говорит Кэш наконец. – Она тебя воспитывала. Конечно, ты была на ее стороне. Не кори себя.

– А ты бы не стал? Простил бы себя, если безвозвратно испортил отношения с отцом?

Он задумывается на минуту.

– Я пару раз выговаривал твоему отцу по этому поводу. Даже больше, чем пару раз. Все те слова, которые я не успел сказать своим родителям… – Он делает глубокий вдох. – Я сказал ему, что он пожалеет, что не пытался упорнее наладить отношения с тобой.

Мой желудок сжимается.

– Правда?

– Черт возьми, да. Может, ты и напортачила, но он был взрослым. Он должен был быть умнее. Я любил Гаррета – не пойми меня неправильно. Но иногда он становился таким упрямым. Я по опыту знал, что он будет сожалеть о семье. Поэтому я поговорил с ним.

– И что он ответил?

Кэш делает вдох. Затем выдох.

– Он сказал, что слишком поздно исправлять ошибки. Он был раздавлен после того, как вы уехали, и не знал, что делать. Твоя мама была здесь несчастна. Он думал, что ее несчастье вызвано не только ранчо, но и им самим. Он не хотел причинять боль, следуя за вами в новую жизнь.

– Но он причинил еще больше боли, ничего не делая, – отвечаю я сдавленным голосом.

– Я понимаю. Гаррет не хотел забирать тебя у мамы. Он знал, что Обри нуждается в тебе, а ты нуждаешься в ней.

– Я нуждалась и в нем.

– Я ему так и сказал. Думаю, в конце концов он это понял, но чувствовал, что причинил слишком много вреда, чтобы что-то исправить. Я не оправдываю его…

– Я знаю.

– Но он был убит горем, Молли. Клянусь своей жизнью: Гаррет умер, любя тебя больше всего на свете.

Мои глаза наполняются слезами.

– Кэш.

– Да?

– Можно я тебя обниму?

Он смеется.

– Я думал, ты хочешь меня убить.

– Я могу и это сделать. Но… спасибо… За то, что защищал меня.

– Если бы я знал тебя, я бы не стал этого делать, – отвечает он с ухмылкой.

Я толкаю его в плечо.

– А ты уже начал мне нравиться.

– Видишь? – Он смотрит мне в глаза и улыбается. – Чертовски обаятельный и эмоционально устойчивый. Всегда пожалуйста.

Именно тогда я понимаю, что боль в животе прошла.

– Чувствуешь себя таким крутым, потому что мы сегодня кружились на танцполе? – Глаза Молли сияют. – Не зазнавайся, ковбой.

– Я думал, мы договорились больше не использовать прозвища.

– Ковбой – это не прозвище. Это скорее… вайб.

– Вайб, который тебе нравится?

– Вайб, который меня не бесит, да.

Я поворачиваю направо, и шины встречаются с грунтовой дорогой, возвещающей о нашем прибытии на ранчо Лаки.

Слава богу, мы дома, а то я мог бы поддаться искушению и сделать что-нибудь глупое. Например, потянуться через кабину, чтобы поцеловать Молли.

Черт возьми, я не понимаю, что со мной происходит. Как я мог за неделю перейти от желания прогнать эту девчонку к желанию попробовать ее губы на вкус?

Почему я все продолжаю флиртовать с ней?

Почему и она все продолжает флиртовать со мной?

Я останавливаюсь перед Новым Домом, свет фар скользит по окнам. Я выключаю зажигание.

Молли замирает.

– Что ты делаешь?

– А как ты думаешь, что я делаю? – Я хватаюсь за ручку двери. – Я провожаю тебя до двери.

– Зачем?

– Потому что, – говорю я медленно, – темно, и вокруг могут быть животные, и я хочу убедиться, что ты благополучно добралась до дома. Ты забыла включить наружное освещение.

Она такая чертовски милая, когда удивлена, – носик сморщен, губы поджаты.

– Это часть ковбойского вайба?

– Конечно.

– Со мной все будет в порядке. Дойду одна, я имею в виду. Это всего тридцать футов[48].

Я улыбаюсь и распахиваю дверь.

– Вот именно. Всего тридцать футов, так что давай я провожу тебя.

– Внутрь ты не зайдешь! – кричит она, собираясь выбраться из пикапа.

Я обегаю капот, чтобы подержать ей дверь.

– Я и не думал оказаться внутри.

– Осторожно, извращенец на горизонте. – Молли принимает мою руку и спрыгивает на землю, демонстрируя при этом свои ноги.

Смеясь, я говорю:

– Я бы и не заметил, если бы ты ничего не сказала. Выкинь это все из головы.

– Извини, не хочу.

Если Молли Лак такая же быстрая, уверенная и бесстыдно пошлая в постели, как и вне ее…

Боже, спаси меня.

Незаметно поправляя джинсы, я отвечаю:

– С тобой одни проблемы.

– Знаю. – Она улыбается, поднимает взгляд, и ее дыхание перехватывает. – О боже, звезды. Они просто невероятны.

Я запрокидываю голову и смотрю на безоблачное небо. Поскольку свет в доме не включен, все предстает с поразительной ясностью: полумесяц, яркие звезды – и даже крошечные, похожие на пылинки.

– Потрясающе, правда? – говорю я.

– В Далласе они точно не такие. Там столько света и смога, что ночью луну почти не видно. – Молли скрещивает руки на груди. – Тут настолько красиво, что как будто не по-настоящему. Эти звезды, ночное небо – от них не устаешь?

– Нет. – Я делаю шаг к ней. – Не устаешь.

Слышно в тишине, как Молли сглатывает.

– Я теперь правда понимаю, почему папе здесь нравилось.

Я смотрю на нее. Любуюсь ее задумчивым выражением лица, нежными линиями шеи.

– Те из нас, кто любит это место…

– Действительно любит, – говорит она, глядя мне в глаза. – Как можно не любить? Если бы я не валилась с ног, я бы осталась здесь навсегда.

Я киваю на входную дверь.

– Звезды будут здесь и завтра. И послезавтра. Давай провожу тебя в дом.

– Это значит, что ты хочешь, чтобы я осталась? – Ее глаза сверкают в темноте. – Будь честен. Я знаю, что ты пытался меня напугать в тот день.

Улыбаясь, я пинаю гравий.

– Ты дочь Гаррета. Если ты будешь таким же хорошим боссом, как и он…

Она тоже улыбается и поворачивается к дому. Я сую руки в карманы и иду следом, мои шаги по ступенькам звучат гулко и ровно.

Не. Трогай. Ее.

Но. Я. Хочу.

Когда она поднимается на верхнюю ступеньку, то оборачивается. Я останавливаюсь, и мое сердце замирает.

– Спасибо, что выслушал, – говорит Молли. – Обычно я не доверяю свои тайны незнакомцам…

– Я не незнакомец.

Наши глаза встречаются. Пространство между нами наполняется электричеством. Взгляд Молли скользит к моим губам.

Черт возьми, Молли собирается меня поцеловать?

– Нет, – говорит она. – Ты не незнакомец.

Затем она встает на цыпочки и обнимает меня.

Я так ошарашен, что стою как идиот.

Я знаю, что это за объятия. Ее руки обхватывают мою шею, грудь и живот прижаты к моим.

Ей нравится контакт. Ощущение моего тела, прижатого к ее телу.

Ей хочется большего.

Желание вспыхивает во мне, кровь бурлит. Я готов дать этой девушке все, что она хочет. Не задумываясь, я прижимаю ее к себе еще крепче, утыкаюсь лицом в ее шею.

Даже после ночи, проведенной на танцах в «Гремучнике», Молли пахнет просто охренеть как классно. Сладость девчачьего шампуня и ее сексуальных духов.

– Давай не будем убивать друг друга, хорошо? – она переходит на едва слышный шепот.

Мой голос тоже меняется, когда я отвечаю:

– Я ничего не обещаю.

– Ты невыносим, ты в курсе?

– А то. Не было бы так весело, если бы я все упрощал.

Она фыркает, от ее дыхания шевелятся волосы на моей шее.

– Ты точно не из легких, Кэш.

Милая, поцелуй меня, и ты увидишь, каким я могу быть легким.

Ей нужно всего лишь попросить. Сделать шаг. И я уложу ее на спину и окажусь между ее ног за пару секунд.

Мой член напрягается при мысли о том, что она возбуждена. Если я засуну руку ей под юбку, что я там найду? Наверное, нелепые шелковые трусики.

И горячую тугую киску, набухшую после ночи танцев, прикосновений и флирта.

Я вздрагиваю – Молли отпускает меня, и наши глаза снова встречаются.

Она смотрит на меня.

Я смотрю на нее.

Я четко ощущаю свое сердцебиение – и дрожь в губах. Ее рот приоткрывается, обнажая белые зубы.

Я отчаянно пытаюсь вспомнить все причины, по которым целовать Молли Лак – плохая идея.

Пытаюсь – и терплю неудачу.

Но как раз когда я собираюсь пойти ва-банк, она отступает, поворачивается к двери и машет рукой.

– Спокойной ночи, Кэш.

Я успеваю крикнуть ей вслед:

– Запри дверь.

– Конечно, запру. Не хочу, чтобы ты вошел.

Стерва.

Но, черт возьми, мне это нравится.

Я стою, возбужденный. В полной боевой готовности. И чертовски раздраженный тем, что так бодр в пятничный вечер.

Провожу рукой по лицу и жду некоторое время. Слышу, как защелка входит в паз. Затем сажусь в пикап и еду домой.

Буду честен: я хотел бы, чтобы Молли поехала со мной.

Молли уже на кухне, когда я прихожу ровно в четыре утра. Пахнет вкусно, будто что-то жарится на огромной горе сливочного масла.

Официально у меня выходные в субботу и воскресенье, но я всегда работаю, поэтому уже на ногах. У Пэтси тоже выходные, но она наполняет холодильник в пятницу всякой снедью, чтобы нам хватило до понедельника.

Приятно осознавать, что горячий завтрак приготовила сама Молли Лак.

Она снова стоит у плиты, помешивая что-то на сковородке. Рядом – тостер с ломтиками хлеба. Я замираю, заметив, что она в одежде для верховой езды. Скорее, в ковбойской одежде. Футболка, джинсы, сапоги без розовых блесток.

Она хочет поработать с нами сегодня?

Это не должно вызывать у меня улыбку, но вызывает. Может быть, звезды, которые Молли видела прошлой ночью, помогли ей понять волшебство этого места. И да, мне нравится, что она интересуется ранчо.

Мне нравится, что ей не все равно.

Она собрала волосы в хвост. Опять в очках.

Черт возьми, я обожаю ее в очках.

Я сдерживаю порыв подойти к ней сзади, обнять и поцеловать в шею.

Моя правая рука явно не справляется.

Я наблюдаю, как Молли открывает шкафчик рядом с плитой и тянется за новой бутылкой острого соуса. Мы добили старую за ужином вчера. «Техасский Пит» делает белый чили Пэтси еще вкуснее.

Я молча пересекаю кухню и достаю соус. Сегодня от Молли пахнет солнцезащитным кремом. Значит, она действительно собирается работать с нами. Она отступает, улыбаясь, и ее рука касается моего бока.

– Спасибо.

– Доброе утро. Пахнет вкусно. – Я снимаю пленку и откручиваю крышку, прежде чем отдать ей бутылку. – Почему ты на ногах в такую рань в субботу?

Она пожимает плечами.

– Уайетт пригласил меня присоединиться к вам сегодня. А ты тоже встал ни свет ни заря. Хочешь омлет?

– С удовольствием. – Скрестив руки, я прислоняюсь спиной к столешнице так, чтобы смотреть на Молли. У нее круги под глазами. Но сами глаза светятся, как и вчера вечером. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Не понимаю, как вы можете так поздно лечь, а потом встать ни свет ни заря.

Я киваю на кофейник:

– Вот поэтому мы и делаем его таким крепким. Спасибо, что приготовила нам завтрак.

– Думаю, все будут немного с похмелья. Углеводы и сыр решат эту проблему.

Я снова чувствую этот трепет в горле. Как будто в моем сердце электричество и его вибрации разносятся по позвоночнику.

– Это очень мило с твоей стороны, – говорю я.

Молли переворачивает пару омлетов, шипящих на сковородке.

– Не сглазь. Я никогда не готовила завтрак для двадцати человек, так что, возможно, я все-таки всех отравлю. Хотя на этот раз не специально.

– Смотри-ка, мы прогрессируем. Больше никаких угроз убийства.

Она улыбается.

– Не забегай вперед, ковбой. Как ты себя чувствуешь? Ты вчера неплохо потрудился на танцполе.

Я делаю глубокий вдох и задумываюсь. Когда в последний раз кто-то спрашивал, как у меня дела? Как я себя чувствую? Когда я в последний раз чувствовал себя неплохо, проспав меньше четырех часов?

– Я… в порядке, на самом деле. Устал, но не совсем.

– Я тоже. – Молли все еще улыбается, переворачивая омлеты в последний раз. – Я и забыла, как люблю танцевать.

Я беру пару тарелок и протягиваю их ей, подмигнув.

– Это потому, что ты никогда раньше не танцевала со мной.

– Ты не так уж и плох. Но, конечно, не так хорош, как я.

– Эй. Уже минуту жаришь. С чем ты хочешь? – Я показываю тарелку. – Сальса? Сметана?

Она моргает.

– И то и другое, пожалуйста. И «Техасского Пита».

– Понял.

– Может, приготовить еще? – Молли смотрит на дверь. – Не знаю, когда ждать остальных.

– Как ты и сказала, сегодня все будут с похмелья. Мы можем поесть. – Я ставлю еду на угол стола, затем иду за кофейником. – Ты уже пила кофе?

– Еще нет.

– Какой ты пьешь?

Она моргает, как будто ее мысли тут же уходят куда-то, как и мои. Она краснеет?

О да, мне нравится, когда Молли краснеет.

– Черный, пожалуйста.

Я хмурюсь, держа в руках кофейник.

– Правда?

Она замирает.

– А можно немного разбавить и сделать его сладким?

– Конечно, можно, мэм. Я тоже так люблю.

Мы садимся и приступаем к еде. Мне нравится это время суток. Тишина. Горячий кофе и прохладный воздух. Ну, не такой уж и прохладный, но все-таки свежее, чем прошлой ночью.

– Вкусно. – Я вытираю рот салфеткой.

Молли отпивает кофе.

– И это тоже. Благодарю.

– Пей. Тебе понадобится энергия, если ты собираешься с нами сегодня.

Она снова замирает, держа в руках чашку.

– Ты меня приглашаешь?

– Ты поедешь с нами, даже если я тебя не приглашу.

Ее губы дергаются.

– Что меня выдало?

– То, что на тебе нет ни единой блестки. И надеты сапоги Ariat[49].

– Я смотрю, ты внимательный. – Молли поглядывает уже на мои Ariat под столом. Я надеваю их время от времени, чтобы не портить сапоги Гаррета. – Я подумала, может, ты ответишь мне тем же – я потащила тебя танцевать вчера, а сегодня ты научишь меня ездить верхом.

Теперь моя очередь краснеть. Черт возьми, мой мозг снова в режиме возбужденного подростка.

– Я могу это устроить, – говорю я, обжигаясь кофе, когда делаю большой глоток. – Значит, ты действительно собираешься остаться? На ранчо.

Молли режет омлет краем вилки.

– Честно? Я пока не знаю. Вся моя жизнь в Далласе. Мой бизнес там. Мама, бабушка и дедушка. Я надеюсь, что мамины адвокаты найдут способ обойти условия завещания, чтобы у меня был выбор – оставаться или нет.

Мое сердце сжимается.

Я чуть не роняю кружку. Подождите-ка, я что, действительно… немного расстроен, что Молли не уверена, останется ли она? С каких это пор? Я не хочу, чтобы она осталась. Но, видимо, и не хочу, чтобы она уехала?

Господи, что со мной творится.

– Ты всегда можешь оставить ранчо мне, – шучу я. Хотя это не шутка.

Я жду, что Молли закатит глаза. Осудит меня за наглость.

Вместо этого она пожимает плечами и говорит:

– Ты чертовски хорош в управлении ранчо. Мне многому нужно у тебя научиться.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.

– И ты хочешь учиться?

Она смотрит мне в глаза.

– Я дочь своего отца.

– Ты права. – Я снова улыбаюсь как идиот.

Меня охватывает мысль, что сейчас самое время показать Молли фотографии Гаррета. Он оставил их мне – вроде бы, – но на самом деле они принадлежат Молли. Интересно, почему он не отдал их ей? Планировал отправить их Молли или Обри позже? И когда он положил все в сейф? Он когда-нибудь ходил в банк смотреть на фотографии?

У меня сжимается живот. Осталось столько вопросов, и я не могу представить, что скажет Молли. Я не хочу сбить ее с толку или ранить. Мы и так еле держимся на плаву. Рискнуть и показать ей фотографии? На это я пока не готов пойти.

– Теперь я хочу знать, как сильно ты похожа на Гаррета, – говорю я.

На этот раз она все-таки закатывает глаза.

– Так мне ехать с вами или как?

– Ты можешь поехать. Но тебе придется потрудиться, чтобы не отставать.

– Я справлюсь.

– Вот и докажи это. Тогда, может, я перестану называть тебя городской девчонкой.

Улыбаясь, она пинает меня под столом.

– Ты невыносим.

Я такой.

Но я совру, если скажу, что это не лучшее утро за долгое время.

Рассвет.

Он разливается над холмами в персиковых, неоново-розовых и ярких сверкающе-желтых оттенках. Передо мной огромное стадо, растянувшееся по пастбищу до линии горизонта.

Наблюдая за всем этим с лошади, я чувствую, как в груди поднимается тепло и наполняет меня глубоким спокойствием. Я закрываю глаза, чтобы насладиться этим чувством.

Мой желудок спокоен. Умиротворен. Боли нет.

Я дышу ровно и глубоко, чувствуя, как свежий утренний воздух наполняет легкие. Солнечное тепло окутывает мою кожу.

Мария, моя лошадь, тихо жует траву. Где-то рядом смеются ковбои.

Я знаю, что это за чувство. Солнце, спокойствие.

Чувство восхищения.

Я помню, как испытывала его, катаясь верхом с мамой и папой, когда была маленькой. Папа ездил на бурой кобыле, а у мамы был великолепный серый андалузский конь по кличке Шторм.

Тогда мы вставали рано, потому что… ну, это была жизнь на ранчо.

Иногда я оставалась дома с мамой. В другие разы, когда маме хотелось покататься, она брала меня с собой, и мы смотрели, как папа перегоняет стадо вместе с другими ковбоями.

Больше всего я помню это невероятное чувство счастья. Мне нравилось быть с родителями. Я чувствовала себя особенной.

Мне также нравилось быть на свежем воздухе, на ранчо, верхом на лошади. Я ощущала себя частью чего-то большого. Эти приключения захватывали дух. А внимание, которое я получала от родителей, – это было… бесценно.

– Красиво, правда? – говорит Кэш, подъезжая ко мне на своей лошади. На нем перчатки, предплечья уже блестят от пота. Сегодня он в чапах[50].

Честное слово, в чапах. Они коричневые, кожаные, и их держит застежка, которая вызывающе расположена прямо на паху.

Словами не описать, как он в них выглядит. И как уверенно и легко он управляет лошадью… И с какой надеждой он спросил за завтраком, останусь ли я на ранчо?

Я покачиваю бедрами, пытаясь избавиться от настойчивого давления между ног. Но движение только усиливает его. Шов на джинсах грубо скользит по центру, и мне хочется… большего.

Мне хочется близости с Кэшем. Но этого не произойдет. Слава богу, что есть вибраторы.

Некоторое время назад мы ехали в пикапе, прицепив фургон с лошадьми, и почти всю дорогу молчали. Это пастбище находится примерно в пяти милях от дома. Теперь мы верхом – я на Марии, а Кэш на своем большом черном коне Киксе, – ждем, пока братья Риверс и другие работники ранчо подъедут на нескольких пикапах. Мы собираемся начать работу.

Я улыбаюсь.

– В последний раз я видела рассвет, когда шла домой из бара. У меня было слишком сильное похмелье, чтобы насладиться им тогда. Это… нечто.

– Какая ты гуляка, – поддразнивает он.

– Черт возьми, да, я была гулякой. А где, по-твоему, я научилась танцевать?

– Я надеялся, что на балах, или на утренниках, или еще хрен знает где.

Я смеюсь, хотя мой пульс учащается. Кэш запомнил, что я занималась танцами.

– Я училась танцевать и там тоже.

– Все хорошо? – Кэш кивает на Марию. – Кричи, если нужна помощь.

Я ерзаю в седле.

– Это как езда на велосипеде, да? Нужно только попрактиковаться, и все вспомнится.

– Ну раз ты так считаешь.

Я тянусь, чтобы толкнуть его, но он далеко.

– Спасибо за доверие.

– Молли Лак, самой большой твоей ошибкой будет поддаться сомнениям. Ты знаешь, на что ты способна. – Он смотрит на меня, прищурив один глаз от яркого солнца. – Так что давай, берись за дело.

Улыбаясь, я выпрямляю спину.

– Это была на удивление хорошая речь, Кэш.

– Спасибо. – Он касается пальцами полей шляпы, выглядя как Брэд Питт в фильме «Легенды осени». Глядя на него, я чувствую, как сердце подскакивает к горлу. Я уже жду, что появится Энтони Хопкинс и отругает меня за то, что я пялюсь на его самого красивого сына.

Тут правда нет медведей?

Этим всем было бы намного легче заниматься, если бы Кэш не был бы настолько охрененно красивым.

– Спасибо, что позволил мне быть с вами, – говорю я.

Он ухмыляется и надевает золотистые авиаторы.

– Всегда пожалуйста. А теперь смотри, как это делается.

И, черт возьми, я смотрю. Я направляю Марию к краю стада и наблюдаю, как Кэш собирает ковбоев и берется за дело. Может, сегодня и выходной, но братья Риверс здесь вместе с десятком других работников ранчо. Нет только Сойера – по выходным детский сад Эллы не работает, так что он выполняет отцовский долг.

Преданность ковбоев друг другу невероятна.

Все они верхом. Их работа похожа на танец: Кэш всегда впереди на своем большом черном коне, все остальные слаженно следуют за ним, перегоняя стадо на другое пастбище.

Пыль наполняет воздух вместе с запахами земли, пота и навоза. Мычание коров эхом разносится по ближайшему каньону.

Не проходит много времени, как начинает припекать, но это не останавливает парней. Я наблюдаю, как Кэш переходит в галоп, чтобы догнать заблудшего лонгхорна. Он наклоняется в седле, одной рукой держа повод, а другой – веревку, привязанную к седлу.

Грация и ловкость, с которой он и лошадь движутся вместе, завораживают. С них летит пот. Длинные скачки, стремление к цели. Без колебаний. Не беспокоясь о том, как они выглядят и могут ли споткнуться.

Они просто берутся за дело.

И справляются с ним чертовски хорошо. Кэшу удается вернуть лонгхорна в стадо после небольшого противостояния на вершине холма.

Я чувствую, как громкий стук копыт отдается у меня в груди, когда Кэш скачет в мою сторону. У него широкая улыбка на лице.

– Йи-и-иха! – кричит он.

Его радость – его уверенность – распространяется по пастбищу как лесной пожар, ковбои отвечают криками.

Мой пульс учащается. Это… весело.

Черт возьми, весело.

Смеясь, я делаю быстрый вдох и тоже кричу:

– Посмотри на него!

– Ого, девочка, громкость у тебя что надо, – присвистывает Уайетт, который находится рядом.

Кэш останавливает лошадь в нескольких футах от меня. Они оба тяжело дышат, вокруг них поднимается облако пыли.

– Это ты меня так дразнила?

– Я тебя поздравляла.

Уайетт приподнимает бровь.

– Похоже на поддразнивание.

Кэш ухмыляется.

– Значит, тебе понравилось то, что ты видела, городская девчонка.

– Ты все за свое? – спрашивает Уайетт.

– Скоро перестанет. – Я цокаю языком и даю Марии легкий толчок пятками. Она начинает идти, кивая головой в такт шагам. Я чувствую на себе взгляды Кэша и Уайетта, но стараюсь не думать об этом, пока еду.

И еду.

И продолжаю ехать.

Уайетт сказал мне сжимать лошадь бедрами, чтобы оставаться в седле, и я так и делаю. Я покачиваю тазом, напрягая ноги, чтобы двигаться вместе с лошадью.

Через полчаса я ощущаю легкую боль в пояснице. Ничего серьезного, но я знаю, что вечером буду чувствовать себя вымотанной.

Через час я вся в поту, и Мария тоже, но сижу в седле увереннее. Я даже пытаюсь сделать пару поворотов, чтобы приблизиться к стаду.

Что бы подумал папа, если бы увидел меня? Что бы он сказал, если бы был здесь?

– Хорошо справляешься, – говорит Уайетт. – Все в порядке?

– Это настоящая тренировка, но я в норме.

Кэш подъезжает, его рубашка прилипла к груди и животу.

– Отдохни, если нужно. Пей больше воды. Если думаешь, что уже выпила достаточно, значит надо еще.

– Кто тебя назначил боссом? – говорю я с ухмылкой.

– Твой отец. Тебе лучше слушаться.

Я игриво шевелю бровями.

– Слушаюсь, сэр.

Уайетт смотрит на нас.

– Это какая-то странная прелюдия?

– Нет, – говорю я, отпивая воду из термоса, который Кэш закрепил в моей седельной сумке. Благослови его, он положил туда лед. – Просто твой брат делает вид, что он тут главный.

Кэш напрягает предплечье, направляя лошадь ближе.

– Это что, вызов?

– Просто констатация факта, – отвечаю я.

Уайетт запрокидывает голову и смеется.

– В ней больше от Гаррета, чем я думал.

Я ожидаю, что Кэш нахмурится. Скажет что-то язвительное и подлое.

Вместо этого он просто смотрит на меня из-под полей шляпы.

– Удивляет нас всех, не так ли?

Моя спина болит от верховой езды. А лицо болит от улыбки.

Когда Уайетт и Кэш сравнивают меня с папой, грудь вздымается от гордости.

Я правда, правда жалею, что не приложила больше усилий, чтобы увидеться с ним. Узнать его получше.

И я правда, правда горжусь тем, что унаследовала некоторые его черты.

Любовь к этой земле, возможно, одна из них.

Любовь к этой жизни, скорее.

Мой телефон вибрирует в седельной сумке. К тому времени, как я достаю его, связи нет, поэтому я не могу перезвонить маме.

Честно говоря, так даже лучше. Сомневаюсь, что она одобрит тот факт, что я на перегоне скота с пятнадцатью ковбоями в какой-то глуши.

Честно говоря, ей бы не понравилось, что я в восторге от такой прогулки.

Но мое сердце делает забавный маленький кульбит, когда я думаю, что у мамы есть новости от адвокатов. Конечно, я хочу вернуться в Даллас. Я хочу получить доступ к своему наследству и осуществить мечту, вложив деньги в «Беллами Брукс». Скорей бы это произошло.

Но мысль о возвращении в тихую пустую квартиру… мне она не нравится. Не знаю, что об этом и думать.

Я списываю это на новизну впечатлений. Конечно, прямо сейчас я хочу остаться на ранчо. Это захватывающе и весело, потому что ново. И тут горячие ковбои. Шарм со временем уйдет. Будем реалистами, это произойдет довольно скоро. Я поставила будильник на три тридцать утра. Я не могу вечно просыпаться так рано.

К тому времени, как мы загружаем прицепы и возвращаемся домой на обед, я умираю с голоду. Я съедаю один из сэндвичей с тушеной свининой, оставленных Пэтси, добавив в него кучу капусты и самый вкусный и острый соус для барбекю на свете. Затем запиваю его лимонадом и заедаю брауни, который приготовила Салли и который Кэш просит попробовать.

За первым брауни следует второй. Я удивлена, что мой желудок справляется со всей этой едой. Это просто чудо. И я знаю, что все равно сожгу эти калории. Приятно хотя бы раз не отказывать себе в удовольствии.

Приятно использовать свое тело в таком режиме. Пусть мышцы на ногах ноют, когда я встаю из-за кухонного стола. Неудивительно, что у ковбоев ноги колесом. Пара часов в седле – и я уже ковыляю, спина болит, колени трясутся.

– Тебе нужен ибупрофен, – говорит Кэш, забирая у меня пустую тарелку по пути к раковине. – И отдых.

Я качаю головой, решив продержаться на пастбищах весь день. Если я уж взялась за буквальный и фигуральный повод, я должна отдать работе все силы.

– Со мной все будет нормально. Куда дальше?

Он смотрит на меня.

– Ты уверена? Я не хочу, чтобы ты навредила себе.

– Я уверена, – говорю я, и мое сердце снова наполняется теплом от его заботы.

Кто знает, как долго я еще здесь пробуду?

Кто знает, когда я снова смогу побывать на свежем воздухе? Жара, конечно, ужасная. Но смотреть на отрицательный баланс в чековой книжке еще хуже.

Мне нравится свежий воздух. Чувство цели, которое во мне просыпается, когда я рядом с ковбоями. Я поняла, что на ранчо всегда кто-то рядом, и это, видимо, помогает не зацикливаться на своих мыслях.

Наверное, я часто работаю одна. Может, я все делаю неправильно? С моей карьерой? С моими мечтами? С моей жизнью?

Или я просто страдаю от сильного горя, смешанного с сексуальной фрустрацией по поводу Кэша?

Как бы то ни было, полчаса спустя я убираю навоз в конюшне вместе с Кэшем и Дюком. Джон Би присоединяется к нам после осмотра Хэппи.

Внутри конюшни невыносимо жарко.

Около двух часов дня я начинаю быстро уставать. Моя спина просто вопит от боли. Подколенные сухожилия кажутся такими тяжелыми, будто к ногам привязали камни. И я так вспотела, что на коже остаются соленые следы. Но я не хочу быть слабым звеном, поэтому заставляю себя работать дальше.

Я могу рухнуть в кровать сразу после ужина. В шесть часов заснуть, если быстро поем. В крайнем случае в половине седьмого.

Кэш занят – к нему подходят не меньше семи человек с вопросами или проблемами, – но я все равно замечаю, что он краем глаза смотрит на меня. Я почти в бреду от усталости, поэтому, возможно, мне это кажется. Но еще мне кажется, что в его голубых глазах мелькает искра восхищения.

Может, я и родилась с огромными привилегиями. Но я хочу показать ему, что я все равно работаю до седьмого пота. Что бы ни случилось, я буду стоять до последнего.

Папа был таким, даже когда заработал кучу денег.

Теперь я буду такой девушкой.

Но, черт возьми, как же эта работа выматывает. Мне очень больно. Я приняла ибупрофен, как посоветовал Кэш, но, кажется, мне уже ничего не поможет.

Я подаю Кэшу последнюю бутылочку для Хэппи, выпрямляюсь и вскрикиваю от острой боли в пояснице.

Его лицо темнеет.

– Тебе больно, да?

– Нет. – Я прижимаю руку к спине, сдерживая стон.

Я рада, что Джона Би и Дюка здесь нет и они этого не видят.

Они на улице, ухаживают за лошадьми, которым нужна медицинская помощь.

– Пора заканчивать на сегодня, Молли.

Я качаю головой. Черт возьми, я не хочу подводить папу. Что бы он подумал о дочери, которая не может продержаться и дня на семейном ранчо?

Мое горло сжимается.

– Я в порядке.

– Ты плачешь?

Черт, я плачу. Усталость, боль и радость этого дня наконец берут надо мной верх.

Я не позволю.

Я не могу сломаться сейчас.

Я прижимаю тыльную сторону запястья к глазам и моргаю.

– Я не плачу. Ковбои не плачут.

– Милая отсылка на «Их собственную лигу»[51], – говорит Кэш, хотя его ноздри раздуваются. – Но ковбои тоже плачут, Молли.

– Том Хэнкс был так хорош в этом фильме.

– Мадонна была лучше.

Мое сердце замирает. Конечно, он так скажет. Черт возьми, сегодня он просто неумолим.

От этого я плачу еще сильнее. Я переполнена эмоциями.

Мне так больно, что даже дышать трудно.

– Я люблю Мадонну. – Я вытираю нос рукавом.

– Конечно, любишь. – Он наклоняет голову, чтобы посмотреть мне в глаза. Понижает голос, когда говорит: – Ты хорошо себя показала сегодня, Молли. Нет ничего постыдного в том, чтобы закончить работу. Я сделаю то же самое через час. Или раньше.

Мое сердце падает.

– Ты правда думаешь, что я хорошо справилась?

– Правда. Иди домой, Молли.

– Но тебе нужна помощь.

– Тебе нужно отдохнуть.

– Ты уверен?

– Уверен. Давай я отвезу тебя на квадроцикле.

Я качаю головой:

– Не говори глупостей. Я могу пройтись.

– Ты упрямая зараза, да?

Я не могу понять, комплимент это или подколка.

Я ковыляю к двери стойла.

– Ты тоже!

– Тогда я провожу тебя домой.

– Стой. – Я отмахиваюсь, чтобы он отошел. – Увидимся утром.

Но когда я тянусь к защелке на двери, мышцы спины сводит судорогой. Я вскрикиваю, мое лицо горит и колени подгибаются. Падать, будто мешок с картошкой, ужасно стыдно.

Сзади раздается крик:

– Молли! Черт возьми.

А затем я оказываюсь в огромных, крепких руках, Кэш буквально сгребает меня, прижимая к себе.

Я смотрю на него, и мой пульс замирает. Его глаза темные. И жесткие, и мягкие, и горячие одновременно.

О боже. Теперь я точно не могу дышать.

– Кэш…

– Хватит, – рявкает он. – Ты идешь со мной. Обними меня за шею. Не заставляй повторять дважды, или, клянусь богом, я сильно разозлюсь.

Его уверенный тон не дает возразить. Еще у меня твердеют соски.

Вот так. Мое тело сломлено, но Кэш Риверс все равно может возбудить меня, как никто другой.

Спасите, шепчу я вселенной.

– Хорошо, – говорю я Кэшу и обнимаю его за шею.

Меня еще никогда не носили на руках, как принцессу, и должна признать, что это приятно. Кэш даже не успевает запыхаться. Выносит меня на улицу и бережно усаживает на пассажирское сиденье ближайшего квадроцикла.

Я вздрагиваю, когда он хватает ремень безопасности и пристегивает, рука слегка касается моей груди.

– Прости, – ворчит он.

Вовсе не за что извиняться.

– Я могу сама.

– Не двигайся.

– Хорошо, хорошо.

Я в замешательстве, когда Кэш поворачивает налево, вместо того чтобы повернуть направо, к моему дому.

– Куда мы едем?

Мышца на его челюсти дергается.

– Ко мне.

– Если ты планируешь…

– Там вещи, которые нам нужны.

– Да? Извращуга.

Он бросает на меня взгляд.

– Молли.

– Кэш.

– Хватит.

– Какие вещи ты имеешь в виду?

– Увидишь.

Мы подъезжаем к маленькому деревянному домику десять минут спустя. Он выглядит старым, стыки между потемневшими бревнами неровные, но, судя по всему, его недавно любовно отреставрировали. У него покатая жестяная крыша и широкое крыльцо, каменные дымоходы по обе стороны. Окна со стеклами ручной работы мерцают в лучах послеполуденного солнца. Ни пятнышка, ни соринки не видно.

Это романтично, красиво и так в духе Кэша.

– Кэш, – выдыхаю я. – Это твой?

Он кивает.

– Это был первый бревенчатый домик, который построил твой прапрадедушка, когда занял эту землю. Его забросили после того, как в двадцатых построили фермерский дом. Когда Гаррет взял все в свои руки, тут были развалины, но он хотел их восстановить.

– Дай угадаю, – говорю я, и мое сердце бьется неровно. – Ты помог с этим.

– Помог. Когда он предложил мне этот домик в качестве жилья для нового управляющего, – черт, это был один из лучших дней в моей жизни. Наверное, потому, что я смог переехать из временного домика.

Я расстегиваю ремень, но Кэш не дает мне даже попытаться встать. Вместо этого он наклоняется и поднимает меня на руки.

На этот раз я не сопротивляюсь. Я просто обнимаю его за шею и наслаждаюсь моментом – меня несет грубоватый, сквернословящий ковбой.

Может быть, рай все-таки существует, и это он.

Кэш несет меня по лестнице и проходит в дом. Я успеваю заметить, как чисто и аккуратно внутри, прежде чем мы оказываемся в потрясающей ванной комнате.

Она выполнена в деревенском стиле; пол, потолок и стены отделаны деревом, но все остальное – современное. Здесь есть душевая кабина с застекленными стенами, раковина с мраморной столешницей и огромная медная ванна, сверкающая в тусклом свете.

– Моя единственная просьба, – говорит Кэш, доставая из шкафчика под раковиной пару пакетов. – Прими ванну. Ничто так не помогает от боли в мышцах, как продолжительная горячая ванна.

Я фыркаю и отвожу взгляд, мои глаза горят. Я не знаю, почему мне хочется плакать от мысли о том, что Кэш любит принимать тут ванну.

Папа, наверное, гордился тем, что восстановил этот дом для Кэша. Он присматривал за этим парнем, потерявшим родителей, бросившим колледж и растившим братьев в одиночку.

Возможно, папа был не таким уж плохим человеком. Возможно, и я тоже.

Мы оба просто пытались справиться с травмой, и делали все, что было в наших силах.

То, что мы не были добры друг к другу, не означает, что мы не были добры к нашим близким.

Кэш открывает кран. Я замечаю, что пакеты, которые он положил на столешницу, – это соль для ванны.

Господи боже. Этот ковбой набирает мне ванну. С солью. Потому что я устала, мне больно, и он, оказывается, заботливый, надежный парень.

Искупается ли он со мной, если я попрошу?

Я прочищаю горло.

– Так вещи, о которых ты говорил…

– Соль. И уединение. Не уверен, что у тебя это есть в Новом Доме.

– Вряд ли.

После того как он высыпает несколько горстей соли в воду, он выпрямляется во весь рост. В домике низкие потолки, и Кэш кажется здесь огромным. Широким. И потным.

– Лежи минимум двадцать минут. – Он указывает на ванну. – Лучше час, так что не торопись. – Он поворачивается и открывает шкафчик рядом с душем, чтобы достать пару полотенец. – Я положу их на столешницу. Тебе что-нибудь еще нужно?

Я моргаю, потеряв дар речи. Запах эвкалипта наполняет комнату, и мое сердце замирает.

Так вот что я всегда чувствую рядом с Кэшем. Он, должно быть, часто принимает ванны с этой штукой.

Он снимает шляпу и проводит рукой по волосам.

– Что?

– Кто ты, черт возьми?

Его губы дергаются.

– Твой управляющий. А теперь залезай в ванну.

Затем он проходит мимо меня и закрывает дверь.

Как там говорят британцы? Keep calm and carry on[52]?

Я стараюсь следовать этому совету, направляясь на кухню ровными размеренными шагами.

С ровным размеренным пульсом.

Но он не ровный. И точно не размеренный. Биение пульса подобно ударной волне, каждый удар напоминает, что Молли Лак сейчас раздевается в моей ванной.

Я наливаю стакан воды и выпиваю залпом. Пот стекает по шее и спине. Я вздрагиваю, услышав глухой стук.

– Извини! – кричит Молли. – Это просто мои сапоги.

Я смотрю на бутылку текилы «Аньехо»[53] рядом с холодильником и задумываюсь, не выпить ли рюмку. Или три. Уже почти четыре часа. Почти пять, да?

Это нехорошо – думать о том, как выглядит Молли, раздеваясь. Совсем нехорошо представлять, как она стягивает джинсы, и они падают на пол вместе с трусиками.

Она только что плакала в конюшне, черт возьми. Бедняжка совсем расклеилась. Мне нужно убедиться, что с ней все в порядке.

Не надо фантазировать о том, чтобы схватить текилу, открыть дверь в ванную и…

Нет. Нельзя. Не пойду туда.

Я выпиваю стаканы воды и жду, когда напряжение в теле пройдет.

Молли сегодня много работала. Слишком много. Мне не стоило брать ее в конюшню после обеда. Но я это сделал, и мне стыдно, что я не заметил раньше, как ей больно.

Поэтому я и привез ее сюда. Конечно, я мог бы отвезти ее в Новый Дом. Молли – взрослая женщина. Она может о себе позаботиться.

Но что, если я хочу позаботиться о ней?

Даже бывалые работники ранчо иногда ломаются. Это всегда неприятно. Молли очень устала, и я знаю, что пары таблеток адвила[54] будет недостаточно, чтобы ей стало легче.

Может, не надо было набирать ей ванну? Часть меня чувствует, что я перешел границу. Интимную границу. Обычные люди не приглашают своих боссов домой, чтобы принять ванну.

С другой стороны, мои отношения с Молли далеки от нормальных. Сложно вести себя прилично с девушкой, которую нравится ненавидеть.

Но дело в том, что я больше не ненавижу ее. Я… не знаю, что чувствую, но точно не оставлю Молли плакать одну в ванне.

Я мог бы уйти. Наверное, мне стоило бы уйти. В конюшне еще есть дела. Нужно перезвонить паре людей, от которых были пропущенные.

Но мои ноги не двигаются. Я вешаю шляпу на крючок у двери и хватаю телефон – наличие вайфая в домике означает, что мне не нужно пользоваться рацией, – и звоню Дюку, который, я знаю, сейчас зашел в Новый Дом перекусить.

– Я все сделаю, – говорит он, когда я даю ему указания. – Сойер и Элла заглянули, так что мне помогут.

– Поцелуй от меня малышку. Увидимся за ужином.

– Ты в порядке? – Дюк замолкает. – Я видел, как ты уезжал с Молли.

– Мне буквально пришлось унести ее из конюшни, чтобы она перестала работать. Она выглядела такой измотанной.

Дюк смеется.

– Что-то мне подсказывает, что тебе это совсем не в тягость.

– Заткнись.

– Она в порядке?

– Я разберусь.

– Я уверен, что разберешься.

– Я отключаюсь.

– Вы бы стали милой парочкой.

– Пока, Дюк.

– Не дави на нее, ладно? Нам нравится Молли. Сомнительный у нее вкус на мужчин…

– Почему? Потому что она не запала на тебя?

Мой брат смеется.

– Потому что она запала на тебя.

– Заткнись, – повторяю я, хотя мое сердце замирает. – Она не запала на меня. Мы просто… работаем вместе.

На этот раз Дюк смеется в голос.

– Твой голос звучал странно, когда ты сказал, что унес ее из конюшни.

– Я не ожидал, что она так выложится. Вот и все.

– Дочь Гаррета? Серьезно? Та, что вставала в четыре утра почти каждый чертов день, как приехала сюда?

Я вздыхаю.

– Она не такая, как я думал.

– О да. Страсти накаляются.

– Никаких страстей нет. Я заставлю тебя целый день разгребать дерьмо, если не заткнешься.

– Это ты не прекращаешь разговор.

– Я уже отключаюсь!

– У тебя есть презервативы в доме, да?

– Иди к черту. – Я смотрю в конец коридора, на дверь ванной.

Черт, а презервативы у меня есть?

Это не важно, потому что я не собираюсь трахать Молли. Даже если мой член напрягается от этой мысли.

– Безопасность прежде всего, – напевает Дюк. – Вы там развлекайтесь. Мы тут все держим под контролем.

– Не забудь проверить систему орошения.

– Не забудь повеселиться. Судя по тому, как вы танцевали…

Мой палец дрожит, когда я нажимаю на красную кнопку на экране, завершая звонок. Я бросаю телефон на столешницу и делаю вдох. Напоминаю себе, что мой долг – чтобы на ранчо все чувствовали себя в безопасности, включая Молли.

Часы над раковиной тикают. Я не уверен, что когда-либо приходил домой так рано. Мой вечерний распорядок обычно заключается в принятии холодного душа и попытках не уснуть раньше шести.

Я не могу принять душ, пока Молли в ванной. И я слишком взбудоражен, чтобы отдыхать.

Я слышу, как она выключает воду. Раздается легкий всплеск – наверное, она залезает в ванну.

Голая.

Слова в моей голове сталкиваются друг с другом в панике. Это была плохая идея. О чем я только думал? Как выглядят ее мокрые сиськи? Ты извращенец. Ей нужно утешение, а не оргазм.

Но разве оргазмы не помогают чувствовать себя лучше?

Я отгоняю эту мысль. Девчонке плохо. Последнее, что ей нужно, – это оргазм. Если только я не доставлю его ей нежно…

Я могу быть нежным.

Я открываю холодильник и хватаю пиво, прежде чем понимаю, что делаю. Может, мне понадобится немного той текилы. Посмотрим, как я смогу себя контролировать.

Я сажусь за маленький кухонный столик и начинаю отвечать на письма в телефоне. При этом я дергаю коленом. Пиво немного освежает, но не помогает сбежать от назойливых мыслей.

Шмыг.

Я отрываюсь от сообщения, которое пишу местному механику.

Я что, что-то слышал? В домике тихо.

Шмыг, всхлип, шмыг.

Мой пульс замирает, грудь сжимается.

– Молли?

Пауза.

Затем:

– Ты все еще здесь? – Ее голос звучит хрипло. Она точно плачет.

Я вскакиваю со стула и через две секунды уже у двери, пиво все еще в руке.

– Конечно, я все еще здесь. Ты в порядке?

– Тебе не обязательно было оставаться.

– Я хотел остаться. Ты в порядке?

Еще одна пауза.

– Нет. – Всхлип. – Правда, я могу сама добраться до дома, если тебе нужно…

– Я никуда не уйду. Что случилось? – Я кладу ладонь на дверную ручку. – Ответь мне.

Я слышу, как она вздыхает.

– Знаю, это звучит безумно, потому что я не так часто виделась с папой. Но я скучаю по нему.

Мое сердце сжимается. Я прислоняюсь лбом к двери, и комок подступает к горлу.

– Это не безумие. Он был твоим отцом. Я тоже скучаю по нему. Так сильно, что… я даже не могу выразить.

– Вернувшись сюда… работая с вами… я просто… я поняла, что раньше многое упускала. Если бы я знала, какая на самом деле жизнь на ранчо… Мне бы понравилось работать здесь с папой. Я начинаю понимать…

Я делаю глубокий вдох.

– Что?

– Почему он не хотел уезжать. – Она вздыхает так грустно, что на мгновение моя хватка на дверной ручке крепнет. Мне войти? Успокоить ее?

Я могу утешить ее и отсюда, насколько это возможно.

– Я знаю, что у тебя есть сожаления, Молли. Но, видя тебя сегодня… – Я сглатываю. – Ты все делаешь правильно.

Она усмехается, и звук эхом разносится внутри ванной.

– Может быть. Но, правильно это или нет, я все равно опоздала.

– Никогда не поздно начать заново. Запомни те уроки, что усвоила, и постарайся сделать жизнь лучше для тех, кто еще рядом. – Я отпускаю дверную ручку. Волна печали поднимается во мне, наполняя ноги знакомой тяжестью. – Что еще тебе остается?

– Для начала – не быть сволочью.

Я улыбаюсь, несмотря на жжение в глазах.

– Я над этим работаю.

– Я про себя говорю. Я вела себя отвратительно по отношению к папе. Ну, ты, конечно, тоже был уродом по отношению ко мне, не пойми меня неправильно…

– В прошедшем времени.

– Что?

– Ты сказала, что я был уродом. Это значит, что ты думаешь, что я больше не урод?

Пауза.

Каким-то образом, я знаю, что она тоже улыбается, когда отвечает:

– Ты начинаешь мне нравиться.

Внутри шевелится глупое, назойливое смущение, которое одновременно вызывает улыбку и напоминает о тоске.

– Знаешь, ты тоже можешь поплакать, – говорит Молли, читая мои мысли. – Я тебя не вижу, так что представлю, как будто этого и не было.

Я вытираю слезу.

– Я не против поплакать.

– Но ты слишком занятой для этого.

Я смеюсь.

– Что-то вроде того.

Все в этой ситуации странно. Мы разговариваем через дверь, пока Молли отдыхает в моей ванной. Само ее присутствие здесь кажется нелепым.

Но что самое удивительное, я чувствую себя в безопасности. Может быть, это из-за уединения, которое нам дает дверь, или, может быть, потому, что я слишком устал, чтобы держать оборону и прятать чувства. Какой бы ни была причина, я не боюсь обнажить душу.

В моей голове звенят тревожные колокольчики. Я не такой. Я так не поступаю.

Но вот я здесь, и я это делаю.

Я сижу на полу, прислонившись спиной к двери. Я пью пиво и пытаюсь дышать, несмотря на камень печали, лежащий у меня на груди.

– Ты все еще здесь? – спрашивает Молли.

– Все еще здесь.

– Расскажи мне о своих родителях.

– Что именно? – Я поддеваю ногтем край этикетки на бутылке пива.

– Не знаю. Как они сделали тебя таким, какой ты есть?

Я смеюсь, хотя и вытираю глаза рукавом.

– Ты имеешь в виду, как они воспитали меня, что я стал таким чертовски крутым?

– Ха.

Задумавшись, я вспоминаю один случай.

– Мои родители всегда были рядом. Они работали не покладая рук – как видишь, такова жизнь на ранчо, – но везде брали нас с собой. Даже если это доставляло кучу хлопот. Помню, как-то раз я устроил истерику. Мне было пять или шесть лет? Мама была беременна двойней, и я ее ужасно достал. Тогда папа подхватил меня и посадил к себе в седло на весь день. – Я улыбаюсь. – Я был так же измотан, как ты сейчас. Но я обожал каждую чертову минуту.

Я слышу улыбку в голосе Молли, когда она отвечает:

– Мне тоже понравилось. Это чувство, когда работаешь вместе, будто ты часть чего-то большого.

– Точно. – Точно. – Это одна из тех вещей, что у мамы с папой получались лучше всего. Они давали нам чувство принадлежности. Цели. Наша семья была – и остается – очень дружной. У нас просто не было другого выбора. Либо мы помогали друг другу, либо все рушилось.

Молли вздыхает.

– Звучит здорово, когда у тебя есть такая поддержка.

– Ты очень близка с мамой.

– Ну да. – Пауза. – Но это не то же самое, что у вас с братьями. Быть единственным ребенком не всегда хорошо. Ну… скажу так: если мне повезет и у меня будет своя семья, я хочу больше одного ребенка.

Мое сердце подскакивает. Я допиваю пиво.

– Ты хочешь детей?

– Хочу. Жизнь на ранчо показывает, что я люблю, когда вокруг много людей. Моя жизнь в Далласе кажется такой маленькой по сравнению с этим. – Она фыркает. – А ты? Хочешь детей?

Заковыристый вопрос. Я думаю не отвечать. Сменить тему.

Но это кажется таким подлым и неправильным сейчас. И да, может быть, я хочу узнать мнение Молли по поводу моей дилеммы.

Почему? Не знаю. Но мне нравится, как она мыслит.

– Хочу. Но не уверен, что у меня они когда-нибудь будут. В каком-то смысле у меня уже есть четверо сыновей. И дочь.

– А, поняла. Ты уже давно главный в доме.

– Ага.

Еще одна пауза.

– Ты же понимаешь, что твои братья уже взрослые, да? Конечно, они иногда совершают глупости. Но кто в двадцать с небольшим не делает того же? Похоже, они вполне способны справляться самостоятельно. Уайетт подхватывает любую задачу. А посмотри на Сойера. Он отличный отец.

– Одинокий отец. Он хороший пример того, почему я не начал создавать свою семью. Не хватает времени. Ему нужна помощь.

– Сойеру повезло, у него полно людей, готовых помочь. Много рук – и работать легко. Когда у тебя куча помощников, ты можешь взять необходимый перерыв. Другие подстрахуют.

А она права. Я оставил всех без присмотра сегодня днем, и, насколько могу судить, проблем не возникло. По крайней мере, никаких взрывов, паники и бесконечных звонков по рации или телефону.

Черт возьми, мои братья прекрасно справляются без меня.

И я прекрасно справляюсь без них.

– Будет жаль, знаешь, – продолжает Молли, – если у тебя не будет детей. Похоже, у тебя прекрасный опыт семейной жизни. Счастливой. Полноценной.

Мое сердце сжимается от грусти в ее голосе. Я-то думал, что у этой девушки есть все. Ее родители развелись, да. Но они оба были живы до недавнего времени. У нее есть деньги, образование. Своя компания.

У нее нет никого, о ком нужно заботиться, кроме себя.

Семья – это здорово, но это также обуза.

– Я завидую тебе, – говорю я. – Твоей свободе.

Она снова фыркает, на этот раз громче и резче.

– Я завидую тебе. Поддержке, которая у тебя есть. Твоей уверенности. Ты знаешь, кто ты. Ты стремишься к правильным вещам. Ты любишь правильные вещи.

– А ты нет?

– Честно? – Я слышу, как она выдыхает. – Я не уверена. Единственное, что я знаю… – Ее голос затихает.

– Что? – мягко спрашиваю я.

– Я хочу иметь то, что есть у тебя. Хаос, конечно, настоящий, но и радость тоже.

Я смеюсь.

– Так возьми себе немного. Ты вправе.

– Ты серьезно? – Теперь ее голос тоже становится мягче.

– Серьезно, Молли.

Страшно то, что я действительно серьезно. Она может остаться. Она может взять все, что захочет. Она одинока, и я знаю, как это ужасно.

Прямо сейчас я, конечно, окружен семьей.

Хорошо, если и Молли не чувствует себя брошенной.

– Расскажи мне о своей маме, – говорю я, прочистив горло.

– О, моя мама. Я восхищаюсь ею: она растила меня одна, при этом возглавляя целое, блин, агентство недвижимости. В Далласе нет ни одного человека, которого она не знает. У нее куча друзей, она играет в гольф, азартные игры. Она невероятно успешная женщина.

– Она бы с Уайеттом поладила.

– Мама бы его обыграла. Я серьезно. Она выигрывает каждый раунд в покере.

– Она мне уже нравится.

– Я ее обожаю. Но, учитывая развод… Я не думаю, что она хотела этого, но она как бы поставила меня между собой и папой.

– Как так?

– Она не стеснялась делиться мнением о нем. Мне было десять, когда она впервые назвала моего отца простофилей.

Я смеюсь.

– Простофилей?

– Ей можно поставить пять с плюсом за креативность в ругательствах. Но мне было десять, так что…

– Не круто. Это объясняет, почему ты прекратила с ним общаться. У тебя была только версия мамы. Она тебя растила.

– Точно. Я видела, как она напряжена, как она пытается совмещать родительские обязанности с работой. Она справлялась одна, а это, черт возьми, непросто.

– Сойер всегда говорит, что никогда в жизни не работал так усердно, как сейчас, будучи отцом-одиночкой.

– Ну да, я сочувствовала маме. Доверяла ее мнению. Думала, что есть веские причины, почему она так относится к папе. Она считала его придурком, и я тоже. И некоторые его поступки действительно были погаными. Но по мере взросления – да и прямо сейчас – я начинаю видеть другую сторону истории.

– Точно.

Ее голос снова становится хриплым:

– Теперь я знаю твою историю. И это заставляет меня многое переосмыслить.

Я откидываю голову назад, упираясь в дверь, и смотрю на балки потолка, тянущиеся вдоль коридора.

Моя душа переполнена. Так переполнена, что болит.

Но это чувство почему-то легкое; камень, давящий на грудь, исчез примерно в тот момент, когда Молли спросила меня о родителях.

Почему Молли такая чертовски милая? Такая открытая? Такая сообразительная, честная и искренняя?

Не помню, когда меня в последний раз спрашивали о прошлом.

Не помню, когда я сам хотел поговорить с кем-нибудь по душам.

Пол из твердой древесины врезается мне в ягодицы. Плевать. Я мог бы разговаривать с Молли вечно.

– Видишь? – Я сажусь чуть прямее. – Ты делаешь правильный выбор, решая сама, как относиться к Гаррету. Он бы гордился тобой. Это я больше всего любил в нем – он не боялся поступать по-своему, даже если его планы шли вразрез с мнением остальных.

– Он делал только то, что считал нужным, – медленно отвечает Молли. – В этом есть своего рода цельность. Я беру пример с него.

– Конечно, берешь, – бормочу я.

– Что это должно значить?

Это значит, что ты мне нравишься. Больше, чем должна бы.

– Ничего. – Я провожу рукой по волосам. Мне нужно еще пива.

Тихий звук льющейся воды заполняет тишину. Я завороженно представляю Молли, погружающуюся глубже в ванну. Она расслаблена, волосы собраны в пучок на макушке. Ее сиськи идеальны, круглые розовые соски выступают над поверхностью воды. Щеки и грудь раскраснелись. А ее киска… с раздвинутыми ногами она тоже была бы открыта…

– Эй, Кэш?

Я прочищаю горло в сотый раз.

– Да?

– Вода остывает. Я, наверное, готова вылезать. Можно попросить об одолжении? Моя одежда просто в ужасном состоянии. Не могла бы я взять что-нибудь твое? Просто чтобы дойти до дома? Я постираю и верну, как только закончу.

О. Боже.

Господи Иисусе, почему ты так меня искушаешь? Молли в моей рубашке? А если она не наденет лифчик? А если она не наденет трусики? Что бы я отдал за то, чтобы провести рукой по ее голому бедру? Я бы раздвинул ее ноги. Поласкал бы ее, собирая влагу на кончиках пальцев, чтобы помассировать клитор. Молли, будучи Молли, не стала бы скрывать свое удовольствие. Она бы стонала, сжимая мою рубашку, силясь притянуть меня ближе. «Не мучай меня, Кэш, – прошептала бы она. – Дай мне еще».

Я вскакиваю на ноги, заставляя образ исчезнуть.

– Конечно. Дай мне минутку.

– Не торопись.

Но образ не исчезает.

Чем дольше он остается, тем меньше я уверен, что хочу с ним расставаться. То же самое я чувствую и к Молли.

Кэш молчит на обратном пути, и это странно.

А я странным образом возбуждена, надев его зеленую футболку с надписью Hatton’s Tractor Supply & More[55] и красные баскетбольные шорты.

Это старые вещи. Мягкие и приятные на ощупь после бесчисленных дней на солнце и бесчисленных стирок. Но даже в них я чувствую близость с Кэшем, которая не вяжется с нашей зарождающейся дружбой.

Можно ли это так назвать? Технически мы коллеги. Но после всего, что мы пережили вместе – после того, как он поднял меня на руки, отнес к себе домой и набрал ванну, добавив туда абсурдно много соли, – я не уверена, что у нас за отношения.

Больше, чем коллеги, но меньше, чем друзья?

Больше, чем друзья, но меньше, чем… что?

Смутил ли его интимный разговор через дверь ванной? Даже сейчас у меня сжимается живот от мысли, что Кэш остался поговорить. Не только не ушел, но и сидел за дверью, убедившись, что со мной все в порядке.

Я плакала, и, кажется, он тоже плакал. Я так потрясена тем, что он открылся, что мое сердце стучит, как мячик для пинг-понга.

Я любуюсь красивым профилем Кэша. Он снял ковбойскую шляпу и снова надел бейсболку козырьком назад. Его щетина стала темнее и гуще, чем была утром.

Меня накрывает волна желания, от которой подкашиваются колени, и я сжимаю ручку на раме квадроцикла.

Сердце уходит в пятки, когда в поле зрения появляется Новый Дом. Я не готова к тому, чтобы поездка заканчивалась.

Похоже, нет смысла больше сопротивляться этим чувствам. Они явно никуда не денутся. Я просто не могу им не поддаваться.

Я отстегиваю ремень безопасности, когда Кэш паркуется у задней двери.

– Спасибо за сеанс терапии. И за ванну.

– Чувствуешь себя лучше?

– Да, лучше.

Наши взгляды встречаются. Воздух между нами вибрирует.

Поцелуй меня, черт возьми.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня. Это самое сильное желание за последнее время.

Нет, еще сильнее я хотела, чтобы он залез ко мне в ванну. Я все время думала, как было бы горячо – и в прямом, и в переносном смысле, – если бы Кэш решился на это. Посадил бы меня между своих сильных бедер, раздвинул бы рукой мои.

– Ну… – Его кадык дергается.

Я облизываю губы, нервно смеясь.

– Я верну тебе одежду.

– Оставь себе. – Его взгляд скользит по мне, и один уголок рта приподнимается. – Она тебе идет.

– Хочешь услышать ответные комплименты? – улыбаюсь я. – Ждешь, когда я скажу, что она идет тебе больше?

Он разводит руками.

– Ну да.

Ты чертовски сексуален, и сам это знаешь. Мне не нужно тебе это говорить.

– Мечтай, ковбой.

Он смеется.

– Отдыхай. И не забудь принять адвил.

– Есть, сэр.

Его глаза сверкают.

– Мне нравится, когда ты называешь меня сэр.

Мне. Нужно. В дом. Немедленно.

Или я взорвусь. Или, сглупив, поцелую Кэша сама.

– Не привыкай. – Я фыркаю и бегу к дому.

На следующее утро я просыпаюсь с болью, но не такой сильной, как ожидала. Я боялась, что буду почти при смерти. Будильник звонит в три тридцать, хотя Кэш сказал мне взять выходной. Я не выпрыгиваю из кровати, но могу дойти до ванной без желания умереть.

Пульс учащается. Хорошо. Это значит, что я снова могу быть ковбойшей. А это значит, что я увижу Кэша. И всех остальных. Потому что я люблю ковбоев в целом, а не одного конкретного.

По крайней мере, я твержу себе это, пока чищу зубы и заплетаю волосы.

Но я бы солгала, если бы сказала, что была не в восторге, когда без пяти четыре открыла дверь спальни. Захочет ли Кэш омлет? Сделает ли он снова эту дико сексуальную вещь – поможет мне открыть бутылку острого соуса?

Я останавливаюсь, увидев несколько пакетов в коридоре у моей двери. Наклонившись к одному из них, вижу, что они наполнены упаковками соли для ванны.

С запахом эвкалипта.

Записки нет, но она и не нужна.

Едва дыша, я хватаю пакет и бегу на кухню. Кэш наливает кофе в две кружки. Добавляет в каждую молоко и сахар, затем поднимает их и поворачивается.

Он улыбается, увидев меня.

– Что это? – Я поднимаю соль.

Кэш невозмутимо отпивает кофе. Как будто и не было жеста внимания, – конечно, не великого, но значимого. Я не уверена, что когда-либо получала подарок, сделанный с такой заботой. Конечно, мне преподносили экстравагантные вещи. Делали сюрпризы. Но так продуманно и мило, из доброты, а не из обязательства?

Никогда.

– Тебе нужно каждый вечер принимать ванну, Молли.

– В твоем доме?

Его улыбка дергается.

– Если хочешь.

– Я не знаю, что сказать.

– «Спасибо» было бы хорошим началом.

Я ставлю пакет только тогда, когда Кэш протягивает мне кофе.

– Спасибо. Я правда это ценю. – Приблизившись, я беру кружку. – И спасибо за это тоже.

Мне кажется, или Кэш специально коснулся моих пальцев? Искра пробегает по руке, и я остро ощущаю его присутствие.

– Соль действительно помогает, да? Тебе легче двигаться сегодня утром.

Он заметил, как я двигаюсь?

Почему от этого я краснею? Улыбаюсь? И хочу броситься на него?

Где, черт возьми, Пэтси? Ах да, у нее выходной.

– Ты был прав, – признаю я. – Это помогает.

– Даю зуб, тебе тяжело это признать.

Я показываю большой и указательный пальцы, сжатые вместе.

– Только чуть-чуть.

Он наблюдает, как я пью кофе. Я наблюдаю, как он пьет свой. Огонь пробегает по мне от довольного урчания, которое он издает.

– Ты работаешь каждые выходные? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– У меня они есть, но я все равно работаю.

– Разумеется.

Его губы дергаются, когда глаза встречаются с моими.

– Не знаю, что я люблю больше. Мой утренний кофе или мое послеполуденное пиво.

– Зависит от того, с кем пьешь, думаю.

Его волосы еще влажные после душа. Запах мыла опьяняет.

Я вот-вот прыгну на Кэша.

Особенно когда он говорит:

– Тогда, наверное, я больше люблю кофе.

Не флиртуй в ответ.

Не. Флиртуй.

– А может, все-таки «Шайнер Бок» в «Гремучнике»? – говорю я.

Этот смех. Эта улыбка. Этот счастливый, игривый блеск в его голубых глазах.

– «Шайнер Бок» я тоже люблю.

О господи, я влюбляюсь в этого парня?

Это будет катастрофа – риск, на который я не могу пойти. Особенно теперь, когда начинаю участвовать в повседневных делах ранчо. Когда мне начинает нравиться это место.

Я узнала, что нынешнее ранчо Лаки – это заслуга Кэша. Если я потеряю его – потеряю семейное наследие.

Я хочу, чтобы папа мной гордился.

Поэтому я не должна поддаваться чувствам к Кэшу.

Даже если он добрый. Внимательный. И такой сексуальный, что иногда от этого больно.

Может, мне просто нужно переспать с кем-то. Наверное, это просто сексуальное желание дает о себе знать? Возможно, ночь с кем-то другим избавит меня от неудобного влечения к своему управляющему.

Но с кем же мне переспать в Хартсвилле? Я не могу клеить других ковбоев или работников ранчо. У меня нет ни времени, ни энергии, чтобы пойти в «Гремучник» и обзавестись знакомыми. Может, рвануть в Даллас на следующих выходных? Хотя, с другой стороны, я не обсуждала с Гуди, разрешено ли мне покидать ранчо.

Ответ приходит следующим утром, в понедельник.

Или, точнее, позже той же ночью. Похоже, Палмер гулял в воскресенье и задержался, потому что он отправил сообщение в 23:45.

Сердце бьется быстрее. Я могла бы проигнорировать Палмера. Наверное, так и следовало поступить.

Но мне нужно что-то предпринять, чтобы сдержать свои чувства к Кэшу. Иначе я сойду с ума – или, что еще хуже, поддамся этим чувствам.

Я быстро набираю сообщение:

Он отвечает несколько часов спустя.

Все складывается идеально. Ну, почти. Я не хочу вызывать ревность у Кэша или что-то в этом роде. Но, скорее всего, Палмер и я даже не выйдем из моей спальни. Кэшу не обязательно знать, что он здесь. Вообще никому не обязательно знать. Я всегда могу сказать, что занята делами с обувным бизнесом.

Я веду себя глупо. Знаю. Но что поделаешь?

Я приехала в Хартсвилл не ради романа с мужчиной, который управляет ранчо моего отца.

И я не собиралась влюбляться.

Я приехала за своими деньгами, чтобы сохранить «Беллами Брукс» на плаву. Учиться у симпатичных ковбоев – это просто приятный бонус.

Ни больше ни меньше.

– У меня к тебе претензия.

Мама фыркает.

– О, правда? Расскажи.

Я заправляю мокрые волосы за уши. Я только что приняла душ после целого дня, проведенного снаружи. Это был хороший день.

Очень хороший день. В основном потому, что я постоянно ловила на себе взгляд Кэша, от чего мне становилось жарко и приятно.

Больше того, Кэш заботился обо мне. Когда я начала уставать в седле, он напомнил мне выпить воды. Когда Уайетт спросил, не хочу ли я помочь чистить стойла, Кэш быстро вмешался и увел меня в офис. Мы отвечали на письма, связанные с предстоящим зимним отелом, и Кэш объяснил мне, как все работает. Даже сейчас мое сердце трепещет оттого, как он был терпелив. Кажется, ему действительно нравится проводить со мной время.

Мне это точно по душе.

Но теперь мне предстоит очень неловкий разговор с мамой, который я откладывала, сколько могла.

– Похороны папы, – говорю я осторожно. – Ты сказала, что пригласила всех его друзей и родственников.

Пауза, которая многое говорит.

– Ты осуждаешь меня за то, что я не пригласила каких-то случайных работников ранчо на похороны твоего отца, да?

– Эти люди не случайные, мама. Они – его семья. Может, они не родственники по крови, но он любил их, и было неправильно не дать им возможности попрощаться.

– Дорогая, я не знаю этих людей. Я даже не помнила, кому нужно разослать приглашения. Церковь была маленькая, и твой отец не хотел бы большого мероприятия.

Я прикусываю язык, чтобы не сказать что-то, о чем потом пожалею.

– Ты могла бы начать с разговора с людьми, с которыми папа работал каждый день на протяжении десятилетий. Я уверена, что Гуди связывалась с тобой – она бы сказала, кто был ему близок.

Мама откашливается.

– Что сделано, то сделано. Мне жаль, что ты расстроена…

– Я расстроена. Еще мне стыдно. Мы из-за этого выглядим жестокими и черствыми. Все здесь скорбят по нему. Это хорошие люди, мама. Они заслуживают лучшего.

Еще одна пауза.

– Мне жаль.

Мое сердце сжимается от грусти в мамином голосе. Я закрываю лицо рукой.

– Нам нужно быть добрее, мама. Я стараюсь. Тебе тоже нужно.

Мама громко сглатывает.

– Я постараюсь. Значит, у вас там все хорошо?

Мама не тот человек, до которого легко достучаться, но я пытаюсь.

– Все хорошо. В основном потому, что люди здесь замечательные.

– О. Я рада, что они хорошо к тебе относятся. Я скучаю по тебе, дорогая. Очень сильно.

Теперь моя очередь сглотнуть. Если мама не в разъездах или не очень занята, мы обычно разговариваем по нескольку раз в неделю.

– Я тоже скучаю. Но я начинаю думать… – Мои глаза горят. Я закрываю их. – Мне здесь нравится. Очень. Я знаю, что тебе не нравилось, и я понимаю почему. Но я не хочу, чтобы это помешало мне дать ранчо Лаки шанс.

– О. Ну, ладно. Главное, чтобы ты вернулась в Даллас.

Я бы закатила глаза, если бы они не болели так сильно.

– Мне пора. Ужин будет готов через несколько минут.

– Будь осторожна с едой. Не хочу, чтобы у тебя снова начались проблемы с желудком.

– На самом деле с тех пор как я здесь, мой желудок чувствует себя гораздо лучше.

– Правда?

Я смеюсь, но смех звучит пусто.

– Ты удивлена?

– Я рада за тебя. Интересно, что именно так хорошо на тебя влияет.

Свежий воздух? Минимум стресса? Симпатичные ковбои?

Все вышеперечисленное?

– Не знаю, в чем причина, но мне это нравится.

Неловкая пауза.

– Помни, ты сказала, что постараешься, – говорю я наконец.

– Я постараюсь. И помни, ты должна вернуться домой. Спокойной ночи, дорогая.

– Пока, мама.

Я работаю на ранчо почти всю неделю.

Постепенно на улице становится прохладнее, ведь скоро октябрь. Одно утро даже было холодным. Я все не могу насытиться этой свежестью. Солнце, работа, шутки ковбоев, бросающих лассо и ухаживающих за ранеными коровами.

Мы с Марией наконец-то нашли общий язык. С каждым днем я чувствую себя все увереннее в седле.

Мы так сработались, что я даже ем, как лошадь, наслаждаясь блюдами Пэтси. Однажды вечером она приготовила тающие во рту ребрышки, политые сладким и пряным соусом барбекю, которые были так вкусны, что я почти съела целую порцию сама. Я не могу наесться ее сырной кашей или домашним салатом из курицы, который Пэтси подает с круассанами, испеченными на завтрак.

У меня не болел живот уже… целую неделю. Это заставляет задуматься о том, что моя проблема не в еде и не в аллергии. В чем же дело? Может, свежий воздух лечит боль в животе? Или в городской воде было что-то токсичное?

Или мне просто больше нравится жизнь на ранчо, чем в Далласе?

Я стараюсь не зацикливаться на последнем вопросе, потому что ответ может быть… тревожным, мягко говоря. Я не останусь на ранчо Лаки. По крайней мере, не навсегда.

Но мне нравится, как вымотано мое тело к концу каждого дня. Я регулярно принимаю ванны с солью, после которых с легкостью засыпаю.

Я никогда в жизни не спала так хорошо.

Еще мне тяжело совмещать все свои обязанности. Я пытаюсь заниматься делами «Беллами Брукс» после ужина, но, как правило, не могу долго бодрствовать.

К пятнице я пропустила столько звонков и накопила столько писем и счетов, что решаю взять выходной и заняться обувным бизнесом. К тому же Палмер приезжает сегодня днем, и я хочу принять душ, побриться везде и помыть волосы.

Кэш моргает, когда я сообщаю ему за завтраком, что не буду работать с ними сегодня.

– О.

Мое сердце подскакивает.

– Если вам нужна моя помощь…

– Делай свои дела. Мы справимся.

– Ты уверен?

Он отпивает кофе.

– Уверен.

– Ты будешь скучать по мне, правда?

– Мария будет скучать. Ты ей нравишься.

Я улыбаюсь, хотя мое сердце снова подскакивает. Почему мне кажется, что Кэш разочарован? Он действительно хочет, чтобы я была рядом?

Он будет скучать по мне?

– Хватит меня стыдить, – говорю я.

Его глаза сверкают.

– Пассивная агрессия – не мой стиль, Молли. Но ты должна была сообщить новость своей лошади. Если она заплачет, это на твоей совести.

– Это папина лошадь. – Я толкаю Кэша в плечо. – И лошади на самом деле не плачут, так ведь?

Он пожимает плечами.

– А ты хочешь узнать?

Я не хочу смеяться, но все равно смеюсь.

Я не хочу думать о Кэше, Марии, других ковбоях, когда позже утром разбираю почту в тихом офисе в Новом Доме, но все равно думаю.

Уилер отвечает сразу, как только я звоню.

– Привет, привет.

– Доброе утро, – пою я. – Как дела?

– Ты звучишь так бодро! Скажи, это потому, что тебя отдолбил ковбой с каменным…

– Единственная долбежка, с которой я имела дело на этой неделе, – это починка забора.

Уилер смеется.

– Смотри-ка, ты делаешь настоящую ранчо-работу! Я горжусь тобой. Но я бы гордилась еще больше, если бы ты занималась другим видом «работы».

Поверь, я об этом думала. Много.

– Так вот, скоро на мой счет поступит выплата.

– Ты не очень умело меняешь тему. Подожди, подожди. Тебя не оттрахали, но ты близка к этому. О боже! – Она визжит. – Держу кулачки за тебя! Говорят, ковбои делают это лучше, быстрее, жестче всех и во всех смыслах.

– На самом деле я пригласила Палмера на ранчо.

Тишина.

А потом:

– Ты хочешь сказать, что ты окружена горячими ковбоями, но собираешься переспать с Гордоном Гекко[56]?

– О, перестань. Просто потому, что Палмер не в твоем вкусе…

– Он нормальный, Молли. Но не более того. И не в сексуальном смысле.

Уилер несколько раз видела Палмера со мной. Наши встречи в Далласе начинались с сообщения «Ты не спишь?». Если он был поблизости, то приезжал в бар, где я проводила вечер, а потом мы направлялись в квартиру.

– Он справляется со своей работой, – дипломатично говорю я.

– Эту работу кто-то другой может сделать лучше. Как там Кэш?

Щелкая по непрочитанному письму, я закатываю глаза.

– Он в порядке. Так вот, когда у нас будут деньги, давай уточним сроки завершения с…

– Ты такая милая.

– Что? Давай, Уилер, сосредоточься. У меня много дел.

– Я знаю, что у тебя к нему чувства.

Я просматриваю письмо.

– Есть чувства или нет, ничего не будет. Мы работаем вместе.

– Идеально. Можете заняться делами в амбаре, и никто и глазом не моргнет.

– Настоящие амбары не такие живописные, как в «Йеллоустоуне».

– Кому какое дело? Это было бы так горячо. Он мог бы использовать поводья, чтобы связать тебя, а потом нагнуть над седлом…

– Уилер.

– Извини, извини, – смеется она. – Я просто слишком увлеклась, представляя свои ковбойские фантазии. Деньги идут, Молли. Спасибо за это. Я не говорю, что это не важно, потому что это важно. Но у нас все будет хорошо. Нет, у нас все будет еще лучше. «Беллами Брукс» будет процветать. А это значит, что ты можешь… развлекаться с поводьями и седлами.

Я снова закатываю глаза, хотя мое сердце замирает.

– Мне все равно нужно утвердить дизайн вышивки на сапогах «Бритни». И я люблю выбранную для сапог «Кира» зернистую кожу, но не уверена, что она мне окончательно нравится. Еще нужно оплатить кучу счетов…

– Их оплатят в четверг, когда поступят деньги. Мы справимся. Я справлюсь.

– Тебе не нужно заниматься всем этим в одиночку. Это нечестно.

– Кто знает? Может, однажды у меня тоже будет свой ковбойский роман, и ты сможешь подменить меня. А пока отдыхай и наслаждайся временем на ранчо отца. Похоже, это место удивляет тебя в самом хорошем смысле.

Мое сердце замирает еще на мгновение. Ранчо Лаки и правда удивляет меня. Я занята не только работой, но и чем-то типа романа. Может быть, я влюблена не только в Кэша.

Может быть, я влюблена и в Хартсвилл, и в Пэтси, и в Хэппи, и в Эллу, и в Марию.

Я без ума от утренних прогулок по ранчо. И закаты, звезды – они тоже потрясающие.

– Я имею в виду, что ты должна сбежать с ковбоем, – продолжает Уилер.

– Ха.

Правда, эта мысль соблазнительна.

Поэтому я чувствую облегчение, когда пару часов спустя слышу шум шин на гравии. Выглянув в окно, вижу, как к дому подъезжает большой блестящий пикап марки GMC.

Смешно, но хотя автомобиль Палмера – это пикап, он все равно выглядит неуместно на ранчо. Может, из-за блестящих колес? Платиновой решетки?

Как будто мне не все равно. Я пригласила Палмера на выходные по одной причине.

Отвлечься. Нет лучше способа выбросить из головы симпатичных ковбоев, чем хороший секс. Палмер напомнит мне, что мое пребывание на ранчо Лаки временное. Моя жизнь в Далласе. И она всегда будет в Далласе. А Кэш всегда будет в Хартсвилле.

Не то чтобы я искала что-то долговременное. Но если бы искала…

Я бы хотела оказаться с кем-то вроде него.

Захлопывая ноутбук, я бегу в ванную. Снимаю очки и надеваю линзы, а затем мчусь к входной двери встречать Палмера.

Он выглядит лучше, чем когда-либо. Ухмыляется и обнимает меня.

– А ты думала, я не приеду.

– Ты всегда приезжаешь.

– Всегда пожалуйста.

– Ты всегда так говоришь.

– И я всегда так думаю. Чем это от тебя пахнет? – Он принюхивается к моей коже. – Это что-то новенькое.

– Эвкалипт. Я каждый вечер принимаю ванны с солью. Помогает от боли.

Он улыбается.

– Ты становишься настоящей ковбойшей, да? Давай, Энни Оукли[57]. Покажи мне свое ранчо. Это место – бомба.

– Ты… подожди, ты правда хочешь посмотреть ранчо? Я думала, мы просто потусуемся здесь.

Палмер поднимает бровь.

– У нас полно времени потусоваться. Давай, я проехал столько миль, чтобы увидеть тебя, Молли. Я хочу что-то деревенское. Посмотреть на лошадей, покататься на квадроциклах. Сходить в дайв-бар выпить пива.

У меня сжимается живот, когда я думаю о возможности встретить Кэша. Или любого из братьев Риверс, потому что они обязательно расскажут старшему брату о моем госте.

Почему мысль о встрече Кэша и Палмера – мысль о том, что Кэш узнает, что я пригласила парня, с которым встречаюсь, на ранчо, – вызывает у меня тошноту? Я не хочу, чтобы Кэш ревновал или что-то в этом роде. Я пригласила Палмера, чтобы сдержать свои чувства. Я думала, что если выпущу накопившуюся сексуальную энергию, то перестану постоянно думать о заднице Кэша в джинсах Wrangler.

Я перестану так сильно его хотеть.

Но еще я не хочу быть полной сволочью по отношению к Палмеру. Он проехал двести миль, чтобы увидеть меня. И что с того, если мы встретим Кэша? Его мнение о моих друзьях – о моих связях – не имеет значения.

По крайней мере, я твержу себе это, когда натягиваю улыбку и говорю:

– Ладно. Пошли.

Проезжая мимо Нового Дома, я резко торможу, заметив незнакомый пикап, припаркованный у входа.

Оглядев хромированные колеса и удлиненную кабину, я чувствую, как внутри все сжимается.

– Чья это асфальтовая принцесса? – спрашиваю я.

Райдер, сидящий на пассажирском сиденье, пожимает плечами.

– Понятия не имею. Только что увидел. Может, у Молли гости? Крутой пикап. Похоже, кто-то из Далласа.

– Почему никто не сказал мне, что у нас гости? Я должен быть в курсе таких вещей.

– Потому что мы весь день были с тобой, дурень.

Меня охватывает тревога. Это «Денали». Новая модель, как и «Рендж Ровер» Молли. И, как и «Ровер», этот пикап стоит шестизначную сумму.

На нем ни дня ничего не возили. Готов поспорить, что владелец паркует его у офиса или в своем загородном клубе.

Может, я ошибался. Может, у Молли все-таки есть парень. Может, он из тех идиотов, которые тратят деньги на пикап, который им совершенно не нужен.

Но почему он приехал сейчас, спустя столько времени? Молли уехала из Далласа давно. Если бы она была моей девушкой, я бы не смог провести ни одной ночи без нее в своей постели. Ничто не смогло бы удержать меня на расстоянии.

Ничто.

Какое у этого придурка оправдание? И почему Молли его пригласила? Я уже ненавижу этого парня.

– Нам пора. – Дюк зевает на заднем сиденье. – Группа скоро начнет играть, а у меня почти нет сил.

Сегодня пятница. Конец еще одной долгой и жаркой недели. Утром набежали облака, дав нам долгожданную передышку от солнца. Но дождя все еще нет.

Стадо держало нас в напряжении до самого обеда. Я вымотан.

Но вот я еду вместе с братьями в город, чтобы выпить холодного пива и послушать живую музыку.

У меня открылось второе дыхание. Я уверяю себя, что счастлив оттого, что погода меняется, а еще осень – мое любимое время года на ранчо. Это не имеет никакого отношения к тому, что Молли, возможно, тоже выйдет сегодня и я смогу снова танцевать с ней.

Абсолютно никакого. Мне все равно, где она. Черт, у меня даже нет ее номера. Не могу же я написать ей и спросить, придет ли она. Если ее парень здесь, Молли, наверное, хочет провести время с ним в доме.

Я не осознаю, что сжимаю руль, пока Райдер не откашливается.

– Не сломай его, чувак.

– Наверное, это просто друг Молли, – говорит Уайетт с заднего сиденья. – Она давно не была дома.

– Ага. – Дюк смотрит на Уайетта. – Девушки тоже могут водить пикапы. Может, она одолжила его у родителей или типа того? Ну, знаешь, для поездки в деревню.

Уайетт кивает:

– Именно.

Я встречаюсь с ним глазами в зеркале заднего вида. В его взгляде читаются доброта и понимание.

«Но тут нечего понимать, – хочется мне крикнуть. – Со мной все в порядке. И что с того, если это ее парень? Мне все равно».

Я не хочу, чтобы мне было не все равно. Потому что думать об этом…

…все равно что вырывать свое сердце.

Весьма болезненно. А я уже натерпелся на всю жизнь.

Разве Молли не сказала бы мне, если бы у нее был парень? Но с какой стати? Мы вели откровенные разговоры о мечтах, семье и горе, но никогда не говорили о наших романтических отношениях. Странно, если задуматься.

С другой стороны – она мой босс. Дочь Гаррета. Я должен уважать их обоих.

И еще я хочу, чтобы братья перестали смотреть на меня как на сумасшедшего.

Я давлю на газ и увеличиваю громкость радио. Ветер, дующий в окна, приятно освежает.

– Просто хочу убедиться, что это не ее адвокаты или юристы. Или покупатель.

Потому что именно это Молли собиралась сделать – продать ранчо Лаки тому, кто даст больше. Может, она уже начала этот процесс.

Хотя я искренне надеюсь, что это не так. Молли была со мной всю неделю и ни разу не упомянула потенциального покупателя. Когда бы у нее было время его найти? К концу дня она так же вымотана, как и все мы.

– Может быть, – говорит Райдер, высунув руку в окно.

– Если это не покупатель, – медленно произносит Уайетт, – и если она выйдет в город сегодня с этим своим другом, ты будешь в порядке в «Гремучнике», да, Кэш? Я сегодня еду забрать свой выигрыш. Лучшая неделя в моей жизни. Не хотелось бы потерять этот доход, если вдруг возникнут проблемы и Таллула решит, что ее чувства к нам, Риверсам, охладели.

Я срываю с головы бейсболку и надеваю ее козырьком назад.

– С чего бы мне быть не в порядке?

Дюк смеется.

– Ни с чего.

– У тебя есть что сказать, брат?

– Ничего, брат. Просто давно не видел, чтобы ты так переживал из-за девушки.

– Это не из-за девушки.

– Конечно, не из-за девушки, – хихикает Уайетт.

– Вы хотите, чтобы я развернулся и уехал? Потому что я могу.

Райдер поднимает руки.

– Давай просто выпьем, ладно? Ничего не случится.

– Спасибо, – отвечаю я, хотя у меня есть четкое ощущение, что сегодня что-то произойдет.

Или, может, я просто хочу, чтобы что-то произошло, потому что я устал чувствовать себя таким… напряженным. Взвинченным. Надеющимся на что-то.

Я задерживаю дыхание каждый раз, когда поворачиваю за угол, в надежде встретить Молли. Я почти не сплю, потому что хочу знать, какую колкость и пошлость она скажет мне завтра за кофе. А по вечерам, после ужина, я думаю о ней в ванне. В Новом Доме есть джакузи. Она включает его? Доводит себя до оргазма?

Она думает обо мне, когда это делает? Или думает о придурке, который водит «Денали»?

Я весь дрожу, когда мы подъезжаем к «Гремучнику». Я вхожу внутрь и оглядываюсь. Молли нигде не видно.

Я уверяю себя, что мне полегчало, когда подхожу к бару. Таллула открывает бутылку «Шайнер Бок» и протягивает ее мне.

– Спасибо, – говорю я. – Можно еще рюмку текилы?

Таллула поднимает бровь.

– Плохой день?

– Нет. – Я опрокидываю бутылку. – Да. Типа того.

Она молча наливает мне рюмку «Касамигос Аньехо», которую я выпиваю одним глотком.

Приятно обжигает горло.

Группа начинает играть. Кавер на Джонни Кэша, от которого посетители начинают кричать и топать ногами.

Все улыбаются. Все танцуют, веселятся.

Кроме меня.

– Хочешь поговорить об этом?

Я поворачиваюсь направо и вижу Уайетта, стоящего у бара.

– Поговорить о чем?

– Чувак, не прикидывайся дураком. Тебе нравится Молли.

Я мог бы отрицать. Я должен отрицать.

Вместо этого я отпиваю пиво. Большинство людей уже на танцполе. Никто не обращает на нас внимания.

– Что-то произошло между вами, когда ты отвез ее к своей хижине на этой неделе?

Я провожу рукой по затылку.

– Откуда ты знаешь?

– Дюк не может сохранить секрет, даже если от этого зависит его жизнь.

– Я не спал с ней.

– Это хорошо.

– Поверь, я лучше всех знаю, как плохо было бы, если бы я переспал с Молли.

– Но что-то произошло.

– Мы разговаривали.

– О чем?

Я запрокидываю голову, текила согревает кожу.

– Ни о чем. И обо всем. В основном о Гаррете. О маме и папе.

Его брови взлетают.

– Ты говорил с Молли о маме и папе?

– А что такого? Она спросила, и я рассказал.

– Ты открылся ей. Девушке, которую ты так ненавидел, что едва мог на нее смотреть.

Я оглядываюсь на дверь.

– Да, открылся.

Уайетт опирается локтями на барную стойку.

– Я беру свои слова назад. Мне даже нравится, как это все складывается. Ты был в отличном настроении последнее время, и теперь я знаю почему.

Качая головой, я поднимаю руку, чтобы мне принесли еще пива.

– Это не имеет значения. Она дочь Гаррета. Наш босс.

– Спорим, она хочет, чтобы ты ей приказывал, а?

Я с грохотом ставлю пиво на стойку.

– Уайетт.

– Ладно, ладно. – Он поднимает руки. – Но подумай, разве было бы так плохо, если бы вы объединились? Если у вас с ней все сложится, это было бы хорошо для нас, брат.

– Или это может означать потерю всего, над чем мы так упорно работали.

Уайетт наклоняет голову.

– Я думаю, ты должен больше верить в себя. Ты уже не молод…

– Заткнись.

– Ты понимаешь, о чем я. Ты не глуп. И не безрассуден. Я не знаю. – Он пожимает плечами, отпивая пиво. – Может, пришло твое время.

– Мое время?

– Остепениться. Найти своего человека. Быть счастливым, черт возьми.

Эта мысль вызывает во мне приятное чувство.

Что, если Уайетт прав? Это безумие, да. Но такие уж времена.

– Разве Тим Макгроу и Фэйт Хилл[58] не познакомились, потому что работали вместе? – продолжает он. – А теперь посмотри на них. Они построили вместе целую империю. Может, следующими будете вы с Молли.

Я улыбаюсь, не в силах сдержаться.

– Но я же красивее Тима, да?

– Чувак, никто не красивее Тима. Ты его видел последнее время? Этот парень – машина для создания музыки, и у него потрясающее тело. Я хочу сказать, что, может… ну, кто знает, что нас ждет в будущем? Но было бы круто, если бы вы с Молли сошлись и…

– Уайетт.

– …приняли несколько хороших деловых решений. – Он озорно улыбается. – Я собирался сказать именно это.

– Конечно.

Я снова смотрю на дверь. Мое сердце уходит в пятки, когда она открывается.

Мое сердце падает вниз на сотню этажей, когда входит Молли, а за ней парень с зализанными волосами. На нем темные джинсы и рубашка на пуговицах.

Этот придурок слишком нарядно одет для «Гремучника». Он здесь не пришей кобыле хвост. Но Молли…

Черт, Молли выглядит сексуально. На ней блестки и самая короткая джинсовая юбка, которую я когда-либо видел, а также ковбойские сапоги. Волосы собраны в хвост, а в ушах большие серьги, которые смотрятся нелепо, но ей идут.

Кровь закипает, когда взгляд Молли встречается с моим.

Она сразу улыбается.

– Кэш! Привет!

Басовая партия группы вибрирует у меня в груди. Молли подходит вместе с этим скользким типом. Я замечаю, что он ее не трогает. Не тянется ни к талии, ни к спине, ни к шее.

Если бы она была моей, я бы обнимал ее всюду. Все бы знали, что она занята. И она бы знала, как сильно я ее хочу.

Черт.

Черт возьми, я не просто влюблен в Молли. Я не просто хочу переспать с ней.

Я хочу ее всю. И я больше не могу отрицать, что хочу быть тем парнем для нее. Тем, с кем она танцует. Кто защищает ее от таких придурков, как Родди и этот слизняк.

Тем, кто показывает ей, каким должен быть настоящий партнер.

Я могу быть таким человеком, Молли, если ты позволишь.

Я не могу избавиться от ощущения, что они с этим парнем больше, чем друзья. Может, это из-за того, как его маленькие глазки смотрят на меня и сужаются.

Оттолкнувшись от стойки, я хватаю пиво и натягиваю улыбку.

– Привет, Молли.

– Я надеялась, что вы будете здесь. Кэш, Уайетт, познакомьтесь с Палмером. Кэш – это ковбой, о котором я тебе рассказывала, – наш управляющий. Уайетт – его брат. – Затем она жестом указывает на скользкого типа: – Палмер приехал из Далласа.

Уайетт бросает на меня взгляд, прежде чем протянуть руку.

– Добро пожаловать в Хартсвилл, Палмер.

– Рад быть здесь. – Палмер пожимает руку моему брату. – У вас тут отличное хозяйство. Молли показала мне его днем.

Это все, что она тебе показала?

Я не осознаю, что сжимаю бутылку, пока Палмер не протягивает мне руку. Повисает неловкая пауза, прежде чем я отвечаю на рукопожатие.

– Ты здесь на выходные? – спрашиваю я. Мне не хочется вступать с этим придурком в разговор, но любопытство берет верх. Кто Палмер для Молли и как долго он планирует оставаться?

Палмер смотрит на Молли.

– Дня на два, да.

Дня на два? И это разочарование сейчас мелькает на лице Молли?

Я ненавижу этого парня.

Уайетт ошибся. Я могу быть тупым. Я туп прямо сейчас, потому что ненавижу человека, которого даже не знаю.

Но когда я пытаюсь взять себя в руки, ненависть только крепнет. Поэтому я поддаюсь ей.

– Вы друзья, – медленно говорю я.

Молли улыбается Таллуле, когда та передает две бутылки пива.

– Спасибо, Таллула. Да, мы с Палмером познакомились в колледже. Потом случайно встретились несколько лет спустя в Далласе и… снова начали общаться.

Я скольжу взглядом по его одежде.

– Чем ты занимаешься в Далласе?

– Я трейдер. – Он отпивает пиво и смотрит на танцпол, как будто ему все равно, что я здесь и что рядом Молли. – Товарные рынки.

– Значит, ты ставишь на то, что мы выращиваем здесь, в деревне. И цена падает.

Палмер пожимает плечами.

– Иногда.

Молли смотрит на меня. Я смотрю на нее. Он, серьезно?

В ответ она продевает руку под его локоть, вызывая у меня спазм ярости – ревности, скорее.

– Палмер, давай посмотрим на группу. Они потрясающие. Барабанщица – наш повар, а бэк-вокалистка – наш ветеринар.

– Мило, – говорит Палмер. – Давай.

Я притворяюсь, что занят пивом, но не могу оторвать взгляда от танцпола. Палмер кладет руки на талию Молли, она покачивается в такт каверу на песню Криса Стэплтона. Поворачивается к Палмеру, и он кружит ее.

Она улыбается.

Боль зарождается у меня в животе.

В это время на прошлой неделе я был тем, кто кружил Молли по танцполу.

Я был тем парнем, которому она улыбалась.

Мне не нравится видеть, как она улыбается кому-то другому. Совсем не нравится.

Они танцуют, а я пью.

А потом этот идиот врезается в девушек, танцующих позади.

Вместо того чтобы продолжать танцевать с Молли, он поворачивается и начинает разговаривать с ними. Это сестры Хагер, пара чемпионок по баррел-рейсингу[59].

Они симпатичные – факт, который, похоже, не ускользнул от внимания Палмера.

Боль внутри меня растет, когда я вижу, как Молли вежливо поддерживает разговор с ними вместе с Палмером. Группа заканчивает песню, и беседу почти заглушает шум.

Начинается новая песня, и Молли пытается увести Палмера.

Он не двигается с места. Он улыбается Хагерам и болтает, как будто ему плевать, что самая красивая женщина на свете его ждет.

Тень пробегает по лицу Молли.

Я бы сжег этот город, только чтобы больше никогда не видеть этого взгляда.

Они с Палмером вместе? Может, это дружба с привилегиями. Может, их отношения не сформировались и они еще не определились.

Не имеет значения. Он флиртует с другими девушками, и это ее расстраивает, а ему, похоже, все равно. Это все, что мне нужно знать.

– Может, нам пора? – говорит Уайетт. – Я… устал.

– Ты не устал.

– Кэш, она имеет право…

– Мне все равно.

– Тогда почему ты выглядишь так, будто хочешь его ударить?

У меня нет ответа, поэтому я не даю его. Я просто сижу и хмурюсь, наблюдая, как скользкий тип наконец поворачивается к Молли.

Он не танцует, но наклоняется, чтобы что-то сказать ей на ухо, а затем идет к нам.

Молли остается на танцполе, выглядя раздраженной. Даже немного разочарованной.

Я кусаю щеку и чувствую вкус крови.

Уайетт повторяет:

– Нам пора.

Он прав. Но мои ноги не двигаются с места. Придурок неспешно подходит, засунув руки в карманы джинсов, и оглядывает стену за стойкой бара. Как будто ищет меню.

Я смеюсь.

– Что? – Он смотрит на меня.

– Да так. Просто…

– У Таллулы есть все, что ты захочешь, – перебивает Уайетт. – Она знает свое дело.

– А у вас тут есть бурбон «Уиллет»? – спрашивает Палмер у Таллулы.

Барменша натянуто улыбается, вытирая руки полотенцем.

– Вы имеете в виду «Фэмили Эстейт Рай» или «Джонни Драм»?

Палмер моргает.

– У вас есть «Джонни Драм»?

– Ага.

– Тогда его, пожалуй. Со льдом, с долькой имбиря.

Этот парень заслуживает, чтобы его ударили.

– Без имбиря, – рычу я. – И льда.

Палмер хмурится.

– Прошу прощения?

– Виски настолько хорош, что его не нужно ничем разбавлять.

– Я буду пить его так, как мне нравится, черт возьми. – Он делает шаг вперед. – У тебя проблемы, сынок?

Это «сынок» меня добивает.

И зализанные волосы.

И заказ напитка, и то, как он флиртовал с другими женщинами при Молли, и этот дурацкий пикап «Денали».

Я выше его. Он не вздрагивает, когда я подхожу ближе.

– У меня проблемы, да. Ты назвал меня сынком, для начала. Но больше всего меня бесит, что ты расстроил Молли.

– Кэш. – В голосе Уайетта слышится предупреждение. – Успокойся.

Я поднимаю руки, не отрывая взгляда от придурка.

– Мое воспитание говорит мне не лезть в драку первым. А твое, сынок?

Его взгляд сверкает.

– В чем проблема?

– Моя проблема в том, что ты должен уважать свою спутницу.

– Молли – просто подруга.

Я смеюсь.

– Тогда ты идиот.

Все происходит быстро. В одну секунду я смотрю на придурка, в другую его кулак врезается мне в челюсть.

Боль охватывает лицо. Я чувствую вкус крови. Сердце бьется в ушах. Уайетт вскрикивает. Но прежде чем он успевает схватить меня, я замахиваюсь правой рукой и бью придурка в ответ.

Он отлетает с воплем. Внезапно весь бар на ногах, музыка обрывается как раз вовремя, чтобы я услышал, как Молли кричит мое имя.

– Кэш! Палмер! Что за черт, вы оба? Прекратите!

Она бежит к нам с танцпола.

Придурок приходит в себя, рука, которой он держался за рот, падает.

Она в крови. Меня охватывает чувство удовлетворения.

Уайетт наконец хватает меня за руки и оттаскивает назад. Дюк появляется рядом, Райдер становится между мной и придурком.

– Спокойно. – Он сверлит Палмера взглядом. – Ты в меньшинстве, так что, что бы ты ни задумал, не делай этого.

Таллула перекидывает полотенце через плечо.

– Никаких драк в баре. Если хотите подраться, выметайтесь отсюда.

Молли тяжело дышит. Ее глаза… ну, я не могу понять, что она чувствует, но это точно не разочарование или боль.

Райдер благоразумно подходит ближе к Молли, становясь между ней и Палмером. Я ему преподал урок.

Я пытаюсь вырваться, но Уайетт меня не отпускает. Придурок смотрит на меня.

– Какого черта ты творишь?

– Я уже сказал. Ты расстроил Молли.

– Что? – Глаза Молли округляются, на лбу появляется морщинка. – Как он… он же не…

– Что за бред, как можно так себя вести из-за этого, – говорит Палмер.

Я сверлю его взглядом.

– Это недостаточно хорошая причина?

– Ты ненормальный, чувак. Вы все ненормальные. – Он оглядывается на наш маленький полукруг Риверсов.

Я наконец вырываюсь из хватки Уайетта и тычу пальцем придурку в грудь, мой рот в дюйме от его лица.

– Хорошо. Тогда ты больше ни ногой в Хартсвилле, слышал? Если я еще хоть раз увижу этот жалкий пикап, тебе не поздоровится. Понял?

Он щурится.

– Кто ты, черт возьми, такой?

– Кэш, – я толкаю его, – Риверс.

– Пошел ты, – говорит он и бросается на меня.

Я крупнее его, и со мной братья. Это нечестный бой. Но это не останавливает меня. Я зажимаю его голову, применяя удушающий захват. Я держу его, пока он пытается ударить меня в бок.

Я сжимаю ему шею и рявкаю:

– Прекрати.

– Пошел ты.

– Я серьезно, прекрати, пока не покалечился.

Уайетт снова пытается меня оттащить.

– Отпусти его, Кэш. Он того не стоит.

– Отпусти его, ради бога, – повторяет Молли. – Прямо сейчас. Пожалуйста.

Я встречаюсь с ней взглядом. Ее глаза сверкают в неоновом свете вывески «Пабст Блю Риббон». Я вижу в них гнев. И немного страха.

И искру, от которой у меня внутри все загорается.

Я отпускаю придурка. Он выпрямляется, плюет на пол.

– Вали отсюда. – Я кладу руки на бедра, тяжело дыша. – И больше никогда не возвращайся. И перестань морочить головы женщинам, ясно?

Я почти жду, что Палмер снова бросится на меня. Если он уйдет сейчас, то уйдет с поджатым хвостом. Но, как трус, он оглядывается на дверь.

Даже не смотрит на Молли, прежде чем рвануть к выходу.

Через мгновение снаружи доносится рев мотора.

– Все как-то быстро разгорелось, – говорит Райдер, протягивая мне салфетку. Я вытираю руки. – Можешь объяснить, что случилось?

Молли стоит на месте. Ее взгляд прикован ко мне.

– Что? – Я комкаю салфетку и бросаю ее в мусорное ведро за стойкой. – Парень вел себя как придурок. Я дал ему по заслугам.

– По заслугам? – Молли смотрит на меня. – Кэш, ты ударил его по лицу.

– Только после того, как он ударил меня.

– Это… я… в общем, это не имеет значения. Ничто не дает права кого-то бить.

– Я с тобой не согласен.

Ее взгляд мечется между моими глазами. Ищет. Что?

Она выглядит такой же растерянной, как и я.

Почему ты связываешься с такими придурками?

Почему это так сводит меня с ума?

– Что с тобой не так? – спрашивает она.

Если бы я знал.

– Я защищал тебя.

Она выпрямляет плечи.

– Знаешь что? Я… я… – Она вскидывает руки. – Мне нужно побыть одной.

– Молли…

– Не надо. – Она проходит мимо. Я сдерживаю порыв схватить ее. – Все, что ты сейчас скажешь, уже ничего не исправит.

– Дай мне объяснить, что случилось.

– Насилие – не выход! – кричит она через плечо и скрывается в коридоре, ведущем к туалетам.

Только тогда я замечаю, что весь бар смотрит на нас.

Ну, все смотрят на меня, после того как Молли ушла. Взгляды сверкают от любопытства.

– О, ваша первая ссора, – говорит Дюк.

Я стискиваю зубы.

– Следи за языком, пока я и тебя не ударил.

Он ухмыляется.

– Я не хотел никого обидеть. Просто… не похоже на тебя, знаешь, быть таким парнем.

– Каким парнем?

– Который бьет других парней из-за девушки.

Это не похоже на меня.

И еще мне не свойственно гнаться за тем, чего я не могу получить.

Но именно это я делаю, когда бегу к туалетам, игнорируя взгляды, которые следуют за мной.

Сердце колотится. Не знаю, что скажу или как исправлю ситуацию.

Но это последний раз, когда Молли разочарована.

Последний раз, когда ее ранил какой-то идиот.

Я дрожу, толкая дверь в туалет.

Кэш ударил Палмера, потому что тот меня расстроил.

Не только ударил Палмера. Он еще и как-то узнал, что Палмер задел мои чувства, когда флиртовал с теми симпатичными девушками в ковбойских шляпах. Да, я не хочу ничего серьезного с Палмером, но все равно было неприятно видеть, как он крутит хвостом, когда приехал ко мне.

Кэш обратил на меня внимание. На меня. В баре, полном красивых женщин, он смотрел на меня. И когда увидел что-то, что ему не понравилось…

Ну, он принял меры.

Я подхожу к раковине и смотрю в зеркало, прикладываю руку к лицу. Я вся красная, кожа горячая на ощупь.

С Палмером все в порядке? Мне стоит ему позвонить? Он вел себя как придурок. И он начал драку, хотя я уверена, что Кэш его спровоцировал.

Честно, я чувствую… облегчение от того, что Палмер ушел. Что это значит?

У меня подкашиваются ноги. Сердце бьется так сильно, его настойчивые удары затрудняют дыхание.

Черт возьми, Кэш за мной наблюдал. Ему не все равно, что я чувствую. С кем я. Что это значит?

У меня есть чувства к Кэшу. Это невозможно отрицать. Но, кажется, я только что получила неопровержимое доказательство, что он тоже что-то чувствует ко мне.

Кэш обращает на меня внимание так, как никто никогда не делал.

Глаза горят. Я закрываю их и борюсь с желанием заплакать.

Я резко оборачиваюсь на громкий стук. Кэш стоит в дверях, он выглядит так хорошо – и так зло, – что я теряю равновесие.

Я хватаюсь за край раковины, чтобы устоять.

– Ты не можешь… тебе нельзя здесь быть, – лепечу я.

Дверь захлопывается за ним. Его запах – эвкалипт, кожа, покрытая потом, – сводит с ума.

Мое сердце сжимается, когда Кэш начинает открывать каждую кабинку.

– Выйдите все. Сейчас же.

Последняя кабинка заперта. Из нее тут же выбегает девушка, подхватывает сумку и спрашивает, бросая на меня взгляд:

– Все нормально, Кэш?

– Не возражаешь, если мы останемся наедине, Люси?

– Конечно.

Когда Люси выходит, Кэш пересекает туалет и запирает дверь, ведущую в бар. Замок закрывается с таким решительным стуком, что я чувствую его всем своим существом.

Затем Кэш поворачивается ко мне. Волнение подобно удару в горло.

Кэш просто в ярости. Челюсти сжаты, ноздри раздуваются.

Голодный, едва сдерживаемый огонь в его глазах пожирает меня. Я держусь за раковину, как за спасительную соломинку, откидываюсь назад, когда Кэш подходит ближе.

Он преодолевает расстояние между нами в три больших, злых шага. Кэш огромен. Я на каблуках, но он возвышается надо мной. Воздух вибрирует от эмоций, когда Кэш останавливается в дюймах от меня. Слишком близко.

Недостаточно близко.

Он злится на меня? Почему?

Мое тело пульсирует от его близости, искры желания пробегают вверх и вниз по позвоночнику. Соски твердеют. Пульс учащенный.

– Его? – наконец говорит Кэш.

Я моргаю.

– Что?

– Палметто. Палмстон. Ты его хочешь?

– Мы не… я не… мы друзья, которые… подожди. Мои отношения с Палмером тебя не касаются, Кэш.

Его грудь вздымается на резком вдохе.

– Ответь мне.

– Мы друзья. – Мой голос дрожит. – И, да, мы иногда занимаемся сексом.

– Вы занимались сексом сегодня?

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

Он наклоняется, его взгляд скользит к моим губам.

– Занимались?

– Мы не занимались, окей? – Я кладу руки на грудь Кэша и толкаю его. – Почему тебе это так важно?

Кэш хватает меня за запястье, делая шаг вперед, так что мои ладони снова оказываются на его груди. Твердость его хватки заставляет мой пульс учащаться.

– Он идиот. Ты можешь найти кого-то лучше. Гораздо лучше, Молли.

– Еще раз, с кем я…

– Это правда то, чего ты хочешь? – Он заглядывает мне в глаза. – Кто-то, кто понятия не имеет, какая ты, черт возьми, потрясающая?

Мое сердце вот-вот должно взорваться на миллион кусочков, потому что я чувствую его отчаянный стук повсюду: на губах, в запястьях, в животе.

Меня снова охватывает желание заплакать.

– Не надо, – шепчу я.

– Не надо чего? Говорить, что я был неправ? Что ты – все, чем я тебя раньше не считал? Великодушная, щедрая, чертовски умная и да, черт возьми, красивая? Чертовски сексуальная?

Взгляд Кэша скользит по моему лицу.

– Скажи мне уйти. Скажи, чтобы я отпустил тебя, и я уйду. Но ты должна сказать это, милая, или…

– Или что? – Меня бесит, что он назвал меня «милой» в этом внезапном приступе смелости. – Ты дашь мне то, чего не смог дать Палмер?

Его глаза сверкают.

– Ты такая стерва.

– Ага, а ты грубиян.

– Я грубиян. – Его взгляд умоляющий. – Скажи мне уйти.

Но я не говорю. Я смотрю на свои руки, которые все еще лежат на его груди. Он – стена теплых мышц. Я чувствую, как его сердце бьется под моими ладонями.

– Ты – центр вселенной для каждого, ты же знаешь, – говорю я. – Для всех на ранчо. Для всех в твоей семье. Все равняются на тебя, и ты никогда не подводишь.

Он глубоко вдыхает. Выдыхает.

– Они для меня – все.

Боже, как я до сих пор не сгорела? Потому что, честно, нет ничего сексуальнее мужчины, который заботится о тех, кого любит.

Он заботится обо мне.

– Ты здесь. – Я сглатываю. – Защищаешь меня. Помогаешь мне. Рассказываешь мне обо всем, что я упустила в отношениях с папой. Это – все для меня, Кэш. Ты хороший человек, и я…

В уголках его глаз появляются морщинки.

– Что, милая?

– Сначала я не могла тебя выносить, черт возьми. – Я фыркаю. – А теперь невыносимо сильно хочу.

Его глаза выглядят почти дикими.

– Попроси меня.

– О чем?

– Попроси меня дать тебе то, чего ты хочешь.

Я смотрю на него.

– Я не могу…

– Но ты можешь. – Он делает шаг вперед, прижимая бедра к моим. – Ты должна уже знать, что я не могу отказать тебе ни в чем, Молли. Ни в чем, черт возьми.

Я думала, что «падать в обморок от восторга» – это что-то из книг. Теперь я могу подтвердить, что это реальное явление, потому что это происходит со мной.

Ноги подкашиваются; единственное, что меня держит, – это тяжесть Кэша, опирающегося на раковину.

Читая меня, как – ха! – книгу, Кэш обнимает меня за талию. Пульсация между ног становится жарче. Мне это нравится. Нравится чувствовать его так близко. Настолько, что у меня закатываются глаза.

Я кусаю губу.

– Будь грубияном, – шепчу я. – Перестань быть хорошим парнем…

– Э-эй? – раздается стук в дверь. – Э-эй?! Мне надо в туалет…

– Иди на хрен, – кричит Кэш.

А затем он придерживает мое лицо рукой и наклоняется, чтобы поцеловать.

Кэш Риверс целует меня. Щетина царапает мою кожу, когда он прижимается губами к моим.

От такого поцелуя – настойчивого, горячего, жесткого – у меня дрожат пальцы на ногах. Желание, сдерживаемое неделями, наконец вырывается наружу. Я закрываю глаза и целую Кэша в ответ. Его губы мягкие, но жадные, его уверенные движения требуют подчинения.

И, о, я с радостью подчиняюсь. Целуя, он вырывает у меня стон. Я сжимаю его рубашку. Кэш касается большим пальцем нижней части моей груди, и молния желания пронзает меня, быстрая и мощная.

Он проводит языком по моим губам, заставляя их разомкнуться. Я приподнимаюсь на цыпочки и тянусь к его шее. Кэш стонет, когда я запускаю пальцы в волосы на его затылке и дергаю. Кусает мою нижнюю губу. Трется щетиной о мою щеку. У меня точно будет раздражение завтра, но мне все равно.

Голод, который я видела в его глазах, чувствуется и в поцелуе.

Мне это нравится.

Вспышки неонового света пробегают по закрытым векам. Пульс грохочет, все мое существо загорается…

Кэш прижимает меня крепче. Его большой палец скользит по изгибу груди и движется к соску. В то же время Кэш наклоняется и целует мою шею – боже, обожаю, когда целуют шею, – и я ахаю, выгибаясь ему навстречу.

Он издает низкий, порочный смешок, обдает горячим дыханием.

– Насколько грубым мне быть?

– Мы в туалете. – Я снова дергаю его за волосы. – В баре.

Он прикусывает мою губу.

– Никто не войдет.

– Все знают, что мы здесь. Все знают, чем мы занимаемся.

– Тогда нам лучше поторопиться.

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, он проводит руками по моим бедрам и грубо задирает юбку. Она сминается на талии, когда он поднимает меня и сажает на раковину. Фарфор отдает холодом.

Кэш раздвигает мои колени и становится между ними, прижимается пахом. Я покачиваю бедрами, пытаясь ощутить каждый дюйм его кожи. Он помогает, движется, запрокинув голову. Жилы на его мощной шее напрягаются.

А затем еще один поцелуй. Кэш пахнет свежо, в его дыхании чувствуется легкий аромат текилы. Его язык находит мой, и мы становимся спутанным клубком дыханий, тел.

Ощущать его между ног – это нечто.

– Сможешь вести себя тихо? – рычит он.

– А ты проверь.

Я просовываю руку ему под рубашку. Его живот прогибается, мышцы пресса напрягаются под моей ладонью.

Не могу удержаться и смеюсь.

– Что? – Теперь он покусывает мочку моего уха.

– Твое тело. – Я кусаю его за шею. – Оно до смешного сексуальное.

Кэш встречается со мной взглядом и проводит рукой по моему бедру.

– Могу сказать то же самое о твоем. Только я не смеюсь.

– Что ты собираешься делать вместо этого?

В ответ он поднимает руку и плюет на кончики пальцев.

Я вздрагиваю от звука. Это грубо, жест еще грубее.

Это также, возможно, самое сексуальное, что я когда-либо видела.

Он опускает руку мне между ног и прижимает подушечку большого пальца к нижнему белью.

Еще один мрачный смешок.

– Думаю, нам это и не понадобится, да, милая?

– Может, не… о.

Он зацепляет большим пальцем белье и отводит его в сторону. А затем использует пальцы, покрытые слюной, чтобы раздвинуть меня.

Его рука так горяча. Его поцелуй еще жарче, язык скользит мне в рот. Кэш ласкает меня между ног, и я хочу закричать, когда он осторожно просовывает палец, собирая влагу, и размазывает ее по клитору.

Мои бедра вздрагивают. Я уже так близка к оргазму.

– Кэш, – выдыхаю я. – О боже.

Он рычит.

– Черт. Ты вся мокрая. Для меня.

– Для тебя.

Я кусаю губу, чтобы не застонать, когда его пальцы уходят оттуда, где я хочу их больше всего. Но затем Кэш срывает с меня белье и, черт возьми, он спускается на колени.

– Какая красивая киска, – говорит он. – Идеальная. Черт возьми, идеальная, Молли. Черт, как же я ненавижу, что ты так долго скрывала ее от меня.

У меня нет времени сопротивляться. Я не хочу сопротивляться. Я просто сбиваю с него шляпу, хватаю за волосы и прижимаю к себе.

Теперь его черед смеяться. Звук вибрирует у меня между ног. Кэш сжимает мои бедра. Я чуть не кончаю, когда он захватывает клитор губами и сосет. Давление почти болезненно.

От его усов становится щекотно, но удивительно приятно.

Он целует мою щелочку. Глубокий, пылкий поцелуй языком и губами, который совершенно отличается от несерьезных усилий Палмера. Как будто Кэш действительно наслаждается этим.

Как будто он смакует момент, не торопится. Дыхание перехватывает. Он не спешит, потому что это наш первый и последний раз? Или потому что… ну, это же Кэш, да? Он всегда отдается тому, что ему небезразлично.

Он бросает все дела, чтобы быть здесь. Он не колеблется.

Ему все равно, что слышат или думают люди. Он просто дает то, чего я хочу, потому что это для него важнее всего.

Я закрываю глаза. Мысль кружится в голове.

Непросто пробиться сквозь грубость Кэша. Но если получится… черт, он из тех мужчин, в которых так легко влюбиться.

Черт возьми, он так здорово лижет киску.

Давление внутри становится невыносимым. Я покачиваю бедрами, ноги начинают дрожать.

– Ласкай себя, – рычит он, задирая мне рубашку, прежде чем стянуть лифчик. – Трогай свои сиськи.

Но он уже делает это – гладит сосок большим пальцем. Его подушечка шершавая, мозолистая, но прикосновение нежное. Контраст сводит с ума.

Я накрываю его руку своей. Оргазм – растущая громовая пульсация. Я кусаю губу, чтобы не закричать. Кэш лижет мою киску, глубокие движения вперед и назад, вперед и назад. Он кружит вокруг клитора, сосет его. Ласкает мою грудь все это время.

Сердце замирает. А затем взрывается бурной, пылкой волной, когда оргазм наконец накрывает меня. Чувство столь мощное, что я зарываюсь пальцами в густые волосы Кэша, ища облегчения.

Поддержки.

Сочувствия.

И я это получаю. Кэш просовывает палец внутрь меня – давление как раз то, что мне нужно. Я смотрю вниз, и мы встречаемся взглядами.

– Я должен почувствовать, как ты кончаешь, милая. – Его кадык дергается. – Ты так же сильно кончишь на моем члене?

Я могу только кивнуть.

– Говори мне правду. Потому что ты чертовски тугая, мокрая и горячая. Тебе понравится, если я трахну тебя прямо здесь?

Я снова киваю.

Кэш прижимается губами к моему клитору. А затем, оставив палец внутри, выпрямляется и целует меня в губы. Этот поцелуй нежный, сладкий. Кэш обнимает меня за талию, пока одна волна наслаждения сменяется другой.

– Вау, – говорю я, когда наконец могу дышать.

Он вытаскивает палец. Я вздрагиваю.

– Черт, неприятно?

– Нет. Да. Этот оргазм… он был таким хорошим, что даже больно. Кажется, в этом все дело.

– Что я могу сделать?

Я прижимаюсь щекой к его груди. Его сердце грохочет у меня в ухе.

У него стояк.

– Ты можешь сделать это еще раз, – говорю я, и яркая легкость наполняет мою грудь, когда Кэш смеется.

Громкий, раскатистый смех, который, я уверена, слышен во всем баре. Судя по всему, группа все еще не начала играть.

– С радостью. – Кэш наклоняется и гладит меня по подбородку, целует. – Теперь лучше?

– Гораздо. – Я тянусь и сжимаю его стояк ладонью. – Но ты…

– Я не такой тихий, как ты. Пошли. – Он одергивает мою юбку. – Я отвезу тебя домой, милая.

Кэш наклоняется и поднимает свою шляпу и мое белье. Я хочу отобрать, но он качает головой.

– Это теперь мое. – Он засовывает белье в задний карман, помогает мне слезть с раковины и сплетает наши пальцы.

– Как я выгляжу? – спрашиваю я.

Оценивающий взгляд.

– Как будто только что сильно кончила мне на лицо.

– О боже, Кэш…

– Пусть видят. – Он сжимает мою руку. – Кому какое дело? Никто не скажет ни слова, обещаю.

Мне не стоит ему верить. Но я верю.

Мне не стоит следовать за ним к двери. Но я это делаю.

Я следую за ним и все время сдерживаю улыбку.

Группа снова начинает играть, но люди все еще пялятся на нас. Я веду Молли за руку к выходу из «Гремучника».

Насрать. Может, они слышали нас. Может, нет. Может, они думают, что мы просто разрешили конфликт в туалете.

Так или иначе, я знаю, что больше никто не будет доставать Молли Лак.

Никто не прикоснется к ней. Никто, кроме меня. И это меня вполне устраивает.

Уайетт смотрит на нас, когда мы проходим мимо.

– Вы в порядке?

– Да, – рычу я. – Отвези всех домой в целости и сохранности, понял?

Он поднимает два пальца.

– Салли сказала, что подвезет нас.

– Хорошо.

– Ведите себя прилично! – кричит нам вслед Дюк.

Бар взрывается смехом. Мои губы дергаются.

Приличия – как раз то, чем я пренебрегу сегодня.

Я все еще чувствую вкус киски Молли на губах, когда открываю пассажирскую дверь пикапа и помогаю ей сесть.

Ее щеки ярко-розовые. Глаза затуманены – такой взгляд бывает у девушек, когда о них хорошо позаботились.

Такое не часто увидишь.

Я уже не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. Кто знает, что будет потом? Молли сказала, что хочет поразвлечься, да. Но в этом нет обязательств.

Если честно, я ищу обязательств.

Может, это из-за Молли. Может, из-за того, что я потерял Гаррета. Или, может, из-за речи Уайетта до этого в баре. Но что-то заставляет меня хотеть перемен.

Или, может, что-то меняет мой образ мыслей. Семья все так же нуждается во мне – это неизменно. Как и мои обязанности на ранчо. Но я начинаю понимать, что подобные обстоятельства не должны определять все мои решения.

Я должен жить и ради себя. Это единственный способ когда-нибудь обрести свою собственную семью.

Я упустил так много, пытаясь быть всем для всех. Никто не просил меня быть героем. Спасителем. И, может, – черт, может, братьям вовсе не нужно, чтобы я был их спасителем. Может, пора им научиться спасать себя самим.

Смеяться с Молли, танцевать с ней – я не знал, что мне этого не хватает. Теперь хочется большего. Такие моменты делают меня свободным. Счастливым. Радующимся жизни.

Я замечаю, что рука Молли немного дрожит, когда она пристегивает ремень безопасности.

– Все хорошо? – спрашиваю я хриплым голосом. Наверное, потому что мой член твердый, как гвоздь.

Ее взгляд встречается с моим.

– Я впервые в жизни увидела драку в баре, а потом ты заставил меня кончить на раковине в туалете. Конечно, не хорошо. Это, черт возьми, потрясающе.

Я смеюсь, пусть боль в руке и лице еще пульсирует.

– Может, ты и правда ковбойша в душе.

Она улыбается. Я улыбаюсь.

Боже, я влип.

Я закрываю дверь и обегаю капот пикапа.

Нельзя терять время. Если я не отвезу Молли домой и не уложу в свою постель, то кончу в штаны, как долбаный подросток.

Неправильно это. Или правильно… Секс с Молли – спорная идея. Но уже слишком поздно отступать. Нужно показать, как это делает настоящий мужчина.

Как настоящий мужчина должен обращаться с ней.

Черт, я рад, что сегодня этот мужчина – я.

Я рад, что Палмер выбыл из игры и возвращается в Даллас с разбитой губой. Надеюсь, он понял, что здесь лучше не показываться.

Надеюсь, он понял, что ему лучше никогда, никогда не прикасаться к Молли.

Я выезжаю с парковки и направляюсь домой. Уже темно. Но звезд не видно из-за облаков.

Неужели наконец пойдет дождь?

Когда мы проезжаем мимо офиса Гуди, Молли кладет руку мне на бедро. Мой член дергается. Она ухмыляется.

Ее рука перемещается к моему паху. Она сжимает мой член и слегка сдавливает.

– Черт возьми, – выдыхаю я.

– Дорога не будет слишком отвлекать?

Я делаю глубокий, слегка панический вдох.

– Но я хочу оказаться внутри тебя.

– Мы можем заняться этим позже. Сегодня пятница, Кэш, а мы живем в глуши. – Она кивает на бескрайнюю темноту за окном. – Что, черт возьми, нам еще делать, кроме как развлекаться?

Я смеюсь.

– Хороший аргумент.

Она придвигается ближе и начинает расстегивать мой ремень.

– Ты хорошо работаешь ртом. Спорим, я лучше?

– Дерзишь. – Я окидываю ее взглядом.

Она хитро щурится в ответ. Расстегивает ширинку и просовывает руку мне в джинсы.

– Я конченая, да?

Я чуть не выпрыгиваю в окно, когда Молли обхватывает меня рукой и медленно, жестко сдавливает через трусы. Она водит большим пальцем по головке, и я чувствую, как ткань становится влажной.

Мои яйца в агонии.

Я веду машину медленно. Не потерять бы контроль. Я хочу насладиться каждой минутой с Молли.

До этого момента жизнь была борьбой за выживание. Так и должно было быть, когда я оказался в дерьме после смерти родителей. Но теперь, когда мои братья выросли, а ранчо процветает, я вижу, что, возможно, режим выживания – это только мой выбор.

Я могу выбрать другой стиль жизни.

Но что же тогда ждет ранчо Риверс? Мои планы на эту землю рухнули, когда Молли унаследовала ранчо Лаки. Я все еще не знаю, как это исправить. Какой должен быть наш следующий шаг.

Сейчас не время для безрассудства. Рано выбирать свободу вместо безопасности.

С другой стороны, я думал, что если буду стараться и следовать правилам, то жизнь наладится. Какой чушью это оказалось. Я потерял ранчо в пользу Молли. И если чему-то это и учит меня, так это тому, что невозможно контролировать все. А раз так…

Почему бы не поразвлечься немного?

Почему бы не попробовать что-то новое, будь то минет в машине или идея начать свою собственную жизнь?

Я наблюдаю, как Молли убирает пряди волос с лица. Затем она вытаскивает мой член через прорезь в трусах и сдавливает его, на этот раз сильнее, быстрее. Все мое тело сжимается.

Она смотрит мне в глаза. Ухмыляется и говорит:

– Следи за дорогой. Не убей нас.

Черт возьми, девочка, это ты меня убиваешь.

Одной рукой держу руль, другую кладу на затылок Молли.

– Меньше разговаривай, милая.

– Я ненавижу, когда мне говорят, что делать.

– Тогда ты будешь меня ненавидеть.

Я давлю, силясь наклонить ее. Плечи Молли трясутся от смеха. Я веду себя грубо, даже вульгарно, обращаясь с ней так. Но, похоже, Молли это не беспокоит. Передо мной проносятся звезды, когда она открывает рот и лижет головку, жадно ласкает ее языком.

– О, милая, – стону я.

Слава богу, дорога пуста. Боже, храни Техас и его просторы.

Молли заглатывает головку. Я с силой ударяю ладонью о руль.

Она сосет сильнее. Берет глубже.

Я откидываюсь на подголовник, жар пробегает по венам. Тяжесть собирается между ног, когда Молли начинает двигать головой и рукой в такт.

– Ты сосешь мой член так, будто обожаешь это делать, – выдыхаю я. – Мне нравится смотреть на тебя. Ты прекрасна. Ты, черт возьми…

Она берет глубже. Головка упирается ей в горло, и мои бедра содрогаются.

– Ты так меня завела, что я долго не продержусь. Посмотри на меня.

Но Молли, будучи Молли, не слушается. Она продолжает двигать головой.

Поэтому я хватаю ее за подбородок.

– Смотри на меня.

Ее карие глаза сверкают в свете приборной панели.

– Ты кончила мне в рот, и я хочу кончить тебе. Если это проблема, остановись сейчас же.

Я знал, что Молли не шутит. Она возвращается к моему члену и глотает его так глубоко, что он оказывается у нее в горле. Я двигаю бедрами. Она давится, но не останавливается.

Ее готовность подойти к грани боли.

Ее смелость.

Ее волшебный, черт возьми, язык.

Все это сводит меня с ума. Мои яйца сжимаются, и жар пробегает по члену. Молли стонет, когда моя сперма попадает ей в рот.

И, черт, как же я кончаю. Как будто не кончал годами, так долго и сильно. Дрожь пробегает по телу, вырывая крик. Живот сжимается, колени подкашиваются.

Я, черт возьми, наслаждаюсь каждой секундой.

– Покажи, как хорошо ты можешь проглотить, – выдыхаю я. – До последней капли, Молли. Не смей, черт возьми, останавливаться.

Я не знаю, как мне удается удержать нас на дороге, но мы все еще целы и невредимы, когда Молли выпрямляется. Она облизывает губы.

– То, как я глотаю, соответствует твоим стандартам?

Я не могу дышать.

Не могу думать.

Я просто хватаю ее за шею и тяну к себе для поцелуя. С трудом возвращаюсь к дороге.

– Да, милая. Ты… черт возьми, хороша в этом.

Она ухмыляется.

– Спасибо.

Она пытается отодвинуться на пассажирское сиденье, но я хватаю ее за колено.

– Нет уж. Ты останешься там, где сидишь. Тебе что-нибудь нужно в Новом Доме?

Молли моргает.

– Что? Почему?

– Думаешь, после такого минета я отпущу тебя? Ты спишь со мной сегодня.

Она снова моргает, на ее губах появляется легкая улыбка.

– Да, сэр.

Я стону.

– Тебе это правда нравится, да? – спрашивает она. – Когда тебя называют сэр.

– Когда это делаешь ты.

– Запомню.

Она делает это специально – замечает то, что мне нравится и не нравится, – хочет доставить мне удовольствие. Это заставляет мое сердце биться чаще.

Я хочу доставить ей удовольствие.

Мне нравится эта девушка. Это не будет какой-то глупой интрижкой. Не для меня.

Означают ли слова Молли, что наш секс запомнится и ей?

Я сворачиваю на ранчо. Ветер дует в окно, развевая хвостик Молли. Она тянется к ручке стерео и увеличивает громкость радио. Теперь поет Триша Йервуд.

Молли подпевает. Видя ее улыбку, закрытые глаза и то, как она увлечена одной из моих любимых песен, я чувствую, что задыхаюсь. Она прикусывает нижнюю губу после окончания припева и покачивает бедрами в такт музыке. Ее длинные обнаженные ноги кажутся бесконечными в темноте.

Я обхватываю рукой ее мягкое бедро. Она бросает на меня взгляд, и я проскальзываю двумя пальцами под юбку. Дыхание Молли учащается. Я жму на газ. Мы подпрыгиваем на грунтовой дороге под пение Триши.

Молли говорит, что ей нужно захватить раствор для контактных линз в Новом Доме. После того как она пообещала не брать ничего лишнего – никаких юбок и топов, – я подъезжаю к входной двери. Пока Молли у меня, она либо голая, либо в моей одежде.

Она быстро забегает в дом и выходит через несколько минут с небольшим косметическим чемоданчиком, прыгает в пикап, и я сворачиваю с подъездной дорожки.

После небольшой паузы, длившейся вечность, я паркуюсь на траве рядом с домом и выключаю зажигание. Ночные звуки ранчо наполняют тишину: сверчки, шум деревьев на ветру.

– Кэш? – спрашивает Молли.

Я распахиваю дверь.

– Да?

– Что скажут ребята, когда узнают, что я здесь ночевала?

Ребята – это люди, которые живут и работают на ранчо Лаки. Она боится, что они начнут думать о ней хуже. Может, они сочтут, что она переспала со мной, чтобы что-то получить.

Или я переспал с ней, чтобы что-то получить. А именно – ранчо.

– Если кто-то что-то скажет, я с ними разберусь. – Я выпрыгиваю из пикапа и протягиваю руку.

Она наклоняет голову и смотрит на меня.

– Тебе легко говорить. Тебя все уважают.

– Тебя тоже все уважают. Ты заслужила это, работая, как проклятая.

– А теперь я потеряю это уважение, трахнувшись со своим управляющим.

Мои губы дергаются.

– Обещаю, это стоит того.

– Ответ в твоем стиле.

– Слушай, я понимаю, почему ты волнуешься. Двойные стандарты и все такое. Но люди здесь – я бы не сказал, что они не любопытны, но они знают, что не стоит соваться в чужую жизнь. Я отвезу тебя домой до рассвета. Договорились? Никто тебя не увидит.

– А если увидят?

– Для этого и нужен дробовик. Давай. – Я приглашаю ее выйти из машины.

– Никаких дробовиков. – Молли берет меня за руку. – Но я согласна приехать пораньше домой.

– Договорились.

Я не отпускаю ее ладонь, пока мы поднимаемся по ступенькам. Молли слегка сжимает пальцы, и мое сердце начинает биться сильнее.

Дверь не заперта. Сегодня ночью я запру ее впервые за долгое время. Не хочу никаких помех.

Я пропускаю Молли вперед, и старые половицы скрипят, когда она заходит в хижину.

– Я не уверена, что раньше замечала, как тут красиво, – говорит она, оглядывая крошечную кухню справа и гостиную слева. Эта часть хижины – одна большая комната, пол, стены и потолок которой сделаны из старого дуба. – Ты отличный хозяин.

– Работая целый день в грязи, приятно возвращаться в чистый дом. – Я снимаю шляпу и бросаю ее на стойку. – Что тебе предложить? Пиво? Воду? У меня есть и текила.

Молли приподнимает бровь.

– А что ты делаешь с этой текилой?

– Я знаменит своими коктейлями.

– Врешь.

Я смеюсь, проводя рукой по стойке.

– Дай приготовлю тебе один Ranch water. Я изменю твое мнение.

– И для кого ты готовишь эти коктейли?

– Ну, для начала, это был любимый напиток Гаррета.

Выражение лица Молли смягчается. Только это не грусть. Скорее, интерес. Любопытство.

Она не очень хорошо знала отца. Мне становится ясно, что в каком-то смысле она узнает его через меня.

Поскольку Гаррет был для меня одним из самых близких людей, я с радостью расскажу о нем все.

– Тогда сделай мне один, – говорит Молли. – Благодарю.

Я киваю на стол и стулья:

– Садись. Готовься восхищаться.

– Можно я вместо этого поброжу по дому? Не уверена, что меня еще когда-нибудь пригласят сюда.

– Потому что ты ужасная гостья? – Я открываю холодильник и достаю бутылку «Топо Чико» – мексиканской газированной минеральной воды.

– Потому что я собираюсь сломать с тобой мебель, – отвечает она с ухмылкой.

Я смеюсь, беру халапеньо из миски на стойке и мою его в раковине.

– Ты забавная.

– Я знаю. – Теперь она в гостиной, рассматривает мои книжные полки. – Это впечатляет, Кэш. Я не знала, что ты любишь читать.

– С детства люблю. Наверное, так я остаюсь на связи с той частью себя, что любит идеи. Истории.

Она оглядывается на меня через плечо.

– Это сексуально.

– Я знаю.

Она закатывает глаза и улыбается. Потом подходит к серебряным фоторамкам на каминной полке.

– Значит, вы с папой пили этот коктейль вместе?

– Когда было жарко, как сейчас, да. – Я нарезаю халапеньо и кладу в стакан, заливаю текилой на несколько пальцев. Быстро разминаю ломтики ложкой. – В конце рабочего дня Гаррет присоединялся к нам в домике выпить пива. Ему было одиноко у себя, знаешь?

– Представляю, да.

– И вот однажды у нас закончился «Шайнер Бок». Все, что у нас было, – это текила и «Топо Чико», которую Пэтси покупает оптом. Я пробовал Ranch water на родео пару раз, поэтому решил поискать лайм и приготовить его сам. Твой папа попросил добавить острого перца в текилу.

Молли улыбается, скрестив руки на груди.

– Он обожал острое. Умолял меня попробовать халапеньо, когда я была маленькой, но я начала любить его только в подростковом возрасте. Теперь не могу наесться.

– Значит, это ты виновата, что мы так быстро расходуем острый соус. – Я наполняю пару стаканов льдом.

– Вы с братьями виноваты. Сколько вы едите – я такого никогда не видела.

– От еды Пэтси трудно отказаться.

– Это правда. Лучшая еда в моей жизни. Так приятно, знаешь, есть настоящую еду после того, как весь день работаешь до изнеможения. Ну, как вы работаете.

Я поднимаю глаза от лайма, который выжимаю.

– Да? Хочешь поработать до изнеможения?

– Черт, да, хочу. – Ее глаза сверкают.

– Ни слова больше. Но, честно, ты тоже много работаешь, Молли. Признай это.

– Я много работаю, наблюдая за вами. – Она заходит на кухню. – И особенно беру пример с тебя.

Я смешиваю текилу в лаймовый сок. Затем добавляю в каждый стакан «Топо Чико» и дольку лайма.

– Тогда зачем ты возишься с этим придурком из Далласа?

– Потому что! – Молли берет стакан, который я протягиваю, и не отводит взгляда. – Я была… расстроена, понимаешь? Это как худший в мире соблазн – быть рядом с тобой, твоими чапами и чертовыми усами каждый день.

Мой член напрягается. Неужели я так сильно возбуждаю Молли, что ей пришлось позвать друга для облегчения?

О, милая, ты же знаешь, что облегчение найдешь только со мной.

– Значит, тебе нравятся усы, – удается мне выдавить.

– У других я их ненавижу. А тебе… даже идет. – Ноздри Молли раздуваются. – Это как второе пришествие Тома Селлека[60].

Я не могу перестать смеяться, когда она рядом.

– Какой же он красавчик.

– Настоящий секс-символ, – говорит Молли, кивая.

– За мистера Селлека. – Я поднимаю свой стакан. – И за Гаррета.

– За папу. – Молли чокается со мной. – Пусть он гордится нами.

– Думаю, мы уже ближе к этому. – Я делаю глоток. Холодный, освежающий, вкусный. С легким оттенком цитруса и специй. Это идеальный коктейль после долгого жаркого дня.

Молли чмокает губами.

– Это так… так вкусно, Кэш. Вау. – Она делает еще глоток. – Ты правда думаешь, что папа гордился бы нами?

– Думаю, да. – Я пью, и текила начинает действовать. – Пока никто не убил никого. Ты отлично смотришься в седле, ладишь с ковбоями, а Пэтси и Джон Би просто обожают тебя. – Я смотрю ей в глаза. – Ты стараешься, Молли. Думаю, может, этого он и хотел, когда отдал тебе ранчо и сказал, что ты должна здесь пожить. Он хотел, чтобы ты попробовала.

Молли моргает.

– Но зачем ему это?

– Кто знает. – Я пожимаю плечами. – Он видел в тебе черты твоей мамы. Может, он надеялся, что ты будешь похожа и на него.

– Ты так думаешь?

Я ставлю стакан и прислоняюсь спиной к стойке.

– Я это знаю, милая.

Ее горло дергается, когда она глотает.

– Мне нравится, когда ты так меня называешь. Звучит… так чертовски хорошо, когда это говоришь ты, Кэш. Кстати, Кэш – это твое настоящее имя? Или прозвище?

– Это мое настоящее имя. – Мои губы дергаются. – Мои родители были одержимы Джонни Кэшем и его женой Джун Картер. Первой песней, под которую они танцевали в ту ночь, когда познакомились, была Walk the Line.

– Мило.

– Правда? В общем, когда они узнали, что у них будет мальчик, они сразу поняли, что назовут меня Кэш Роберт Риверс. Кэш – в честь Джонни, конечно, а Роберт – в честь моего дедушки.

Она улыбается.

– Хорошее, сильное имя.

– Спасибо. А теперь иди сюда.

Она делает глоток и приподнимает бровь.

– Хорошо. Может, мне даже немного нравится, когда ты говоришь мне, что делать.

– Тебе это очень нравится. Иди сюда, милая.

Молли неспешно идет ко мне, словно не зная, как сильно я ее хочу. Когда она подходит достаточно близко, я хватаю ее и прижимаю к себе так, что наши бедра соприкасаются.

Она издает удивленный, радостный возглас, ощущая мою эрекцию.

– Уже? – тяжело дыша, спрашивает она.

– Уже.

– Погоди. – Она выпивает большую часть коктейля и ставит стакан рядом с моим. – Нужно немного освежиться перед…

– …тем, как я заставлю тебя поработать? – Я наклоняюсь, обхватываю ее за колени и перекидываю через плечо. – Хорошая идея. Тебе это понадобится.

Она смеется, а я направляюсь прямиком в спальню.

Я бросаю Молли на кровать и тут же принимаюсь за ремень.

Не могу поверить, что она здесь.

Не могу поверить, что эта красивая женщина – моя. Хотя бы на эту ночь. Как мне так повезло?

Запыхавшаяся от смеха, Молли смотрит на меня, ее карие глаза затуманиваются, когда я выдергиваю ремень. Чтобы видеть ее лицо, я оставил лампу на прикроватной тумбочке включенной.

– Это плохо, что мне это так нравится? – спрашивает Молли.

– Совсем не плохо. – Я обматываю ремень вокруг кулака. – У всех свои вкусы.

Кровать высокая, с четырьмя стойками. Я построил ее вместе с мастером-плотником, восстанавливавшим хижину. Подтянув Молли к краю матраса, я встаю между ее ног. Наклонившись, провожу рукой, обмотанной ремнем, вверх по ее боку, прежде чем захватить рот поцелуем.

Моя кровь закипает, когда Молли без колебаний отвечает на поцелуй. Наши губы движутся в такт, я проникаю языком в ее рот, и она делает то же самое. Она целуется глубоко, страстно. Игриво и уязвимо.

Несколько недель назад, когда мы только познакомились, я бы удивился. Как не похожа эта девушка на заносчивую городскую выскочку – такая сладкая и мягкая. Такая отчаянно голодная.

Но теперь я не удивлен. Молли не боится отпускать себя, расслабляться. И что-то во мне тает от мысли, что со мной она чувствует себя в безопасности.

Интересно, видел ли придурок из Далласа эту ее сторону?

Я хватаю ее запястье и поднимаю руку над ее головой. Делаю то же самое с другой рукой. Затем прижимаю их к матрасу.

Член напрягается, когда Молли прикусывает мою нижнюю губу, медленно тянет ее зубами. Я залезаю рукой под ее рубашку, сжимаю грудь – и Молли выгибается навстречу. Ее сосок твердеет, стоит ущипнуть его через лифчик. Я целую ее в шею, прикусываю кожу. Молли стонет от удовольствия.

Она двигает бедрами, направляя мой стояк. Я рычу.

Мне это нравится.

Мне нравится, что она знает, что мне это нравится. Она снова двигает бедрами, и я чуть не теряю рассудок от одной только мысли, что скоро буду внутри ее.

От мысли, что ей не все равно.

Я ласкаю ее сосок через лифчик. Кусаю его, прежде чем перейти к другому.

– Кэш, – шепчет она. – Это пытка. Самая сладкая пытка.

– Подожди немного.

Последний раз куснув ее сосок, я переключаю внимание на ее руки. Не отрывая взгляда, я обматываю ремень вокруг ее запястий один раз, другой и затягиваю.

– Не слишком туго? – спрашиваю я, просовывая палец под застежку, чтобы проверить.

– Нет. – Она прикусывает губу. – Мне нравится, когда туго.

– Ты уверена?

– Уверена, Кэш.

– Скажи, если станет слишком больно. И держи руки над головой. Поняла?

– Да.

– Да, сэр.

Ее припухшие губы складываются в ухмылку.

– Да, сэр.

– Вот так-то лучше.

Затем я провожу руками вниз по ее телу и стягиваю юбку. Расстегиваю лифчик и задираю его вместе с рубашкой.

Потом выпрямляюсь, стоя у края кровати. Она тут же сгибает ноги и сжимает их вместе.

– Нет-нет. – Я тянусь за спину и хватаюсь за воротник рубашки. – Раздвинь ноги. Прямо сейчас, Молли. Я хочу видеть тебя. Всю тебя.

Я стягиваю рубашку и бросаю ее на ближайший стул. Рад видеть, что Молли послушалась и раздвинула колени.

Мое сердце замирает при виде ее припухшей розовой щели. Лобковые волосы аккуратно подстрижены, у живота они немного гуще.

Я провожу по ним большим пальцем.

– Рад, что ты это оставила.

– Рада, что ты снял рубашку. Черт возьми, Кэш.

Она смеется, когда я провожу рукой по своей груди и пальцы запутываются в густых жестких волосах.

– Тебе тоже нравятся волосы?

– Я их обожаю. Как хочется тебя потрогать! – Она шевелит пальцами.

Качая головой, я ухмыляюсь.

– Не в этот раз. Может, в следующий. Если будешь слушаться.

– Думаю, я доказала, что умею слушаться.

Я снимаю сапоги, расстегиваю джинсы и стягиваю их вместе с трусами. Отбрасываю все в сторону, чтобы встать перед Молли обнаженным.

Глаза Молли останавливаются на моем члене. Ее рот складывается в аккуратное «О».

– И естественно, у тебя красивый член.

– Почему ты не сказала об этом в пикапе? – Я обхватываю себя рукой. Медленный, приятный рывок, от которого сжимаются яички.

– В пикапе я не видела его так хорошо. Ты… это нечестно, Кэш. Господь выложился по полной, когда создавал тебя. Мог бы оставить немного красоты для остальных.

Я смеюсь, тянусь к ее промежности другой рукой.

– У тебя тоже много красивых мест, милая. – Поглаживая большим пальцем ее щель, я резко вдыхаю, чувствуя, какая она влажная.

Молли вздрагивает, когда я обвожу пальцем ее клитор.

Ее ухмылка исчезает.

– Пожалуйста, Кэш. Я хочу тебя там. Внутри себя. Пожалуйста.

Я снова сжимаю себя, и снова, давление нарастает, пока я продолжаю доставлять ей удовольствие. Во рту пересыхает, когда я скольжу взглядом по ее телу. Молли выглядит великолепно с руками над головой. У нее длинные ноги и мягкие изгибы. Пышные бедра. Полные, чувственные губы. Сиськи вздымаются при дыхании.

Молли двигает бедрами, чтобы встретить мое прикосновение. Я проникаю большим пальцем внутрь ее. Матерюсь, чувствуя, какая она маленькая, сладкая и идеальная.

Меня охватывает мысль: больше никто.

Я не хочу, чтобы кто-то другой знал, какая она на ощупь.

Я не хочу, чтобы она узнала кого-то другого так, как меня.

Черт, я попал. Я еще не понимал этого, когда ударил парня, защищая Молли. Но теперь, когда я выпаливаю: «Будем использовать презервативы?» – все очевидно.

Ресницы Молли трепещут. Ее взгляд темнеет. Я не могу понять, то ли это возбуждение, то ли отвращение.

Продолжая кружить пальцем вокруг ее клитора, я говорю:

– Я никогда не задаю этот вопрос, потому что ответ всегда должен быть «да».

Запыхавшись, Молли кивает:

– Да, будем.

– Но мысль о том, чтобы использовать их с тобой, когда между нами… – Я двигаю бедрами, сжимая себя рукой. – Мне это дико не нравится, Молли. Я получил результаты анализов пару недель назад, и я здоров. С тех пор я ни с кем не был.

Она приподнимает бровь, ее взгляд скользит по моему торсу.

– С таким телом ты ни с кем не был?

– Был занят другими делами. – Я смеюсь. – Но этот вид занятости мне нравится.

Молли откидывается назад, когда я зажимаю ее клитор между большим и указательным пальцами и слегка потягиваю.

– Кэш.

– Я надену презерватив, если ты хочешь. Без вопросов. Но я хочу чувствовать тебя. Всю тебя. – И да, может быть, фантазия о том, чтобы зачать ребенка с ней, возбуждает меня слишком сильно. Может быть, я хочу быть с Молли не просто мимолетно. Это не просто секс на одну ночь. Я не знаю, кто я для Молли, но точно не друг, с которым она иногда спит.

Темнота в ее глазах сгущается. Теперь они почти черные, один сплошной зрачок.

– Мои результаты такие же, как у тебя. И я пью таблетки. И я знаю, где ты живешь, если что-то случится, так что…

Мои бедра дергаются, член пульсирует в руке.

– Ты правда думаешь, что я сбегу, если ты залетишь от меня?

Это чертовски странный вопрос. Вопрос, который я не должен задавать дочери Гаррета Лака.

Но Молли только понимающе улыбается.

– Нет, Кэш, ты не сбежишь. Но я думаю, что ты больше не позволишь мне ездить на лошадях.

Я смеюсь, чувство в груди такое легкое и широкое, что я чуть не лопаюсь.

– Ты теперь ковбойша, милая. А ковбоев не укротить. И не посмею пытаться.

Теперь Молли смеется, а я почти задыхаюсь от переполняющих меня эмоций.

– Ты мне нравишься, Кэш Риверс, – говорит она, ее лицо смягчается.

Я собираю двумя пальцами ее влагу. Поглаживаю клитор еще пару раз, прежде чем провести рукой по ее соску.

– Сейчас ты будешь любить меня еще больше, Молли Лак.

– Ты ужасен… – она вскрикивает, когда я наклоняюсь, чтобы обвести языком ее сосок, – такой самодовольный, да?

– Нет, милая. Просто честный.

Затем я обхватываю ее талию и подтягиваю выше на кровать. Молли ахает. Я забираюсь на нее, мой член тяжело повисает между нами, пока я захватываю ее рот в жарком, страстном поцелуе. Я удерживаю ее связанные запястья одной рукой. Другой рукой дотягиваюсь до ее колена и приподнимаю его, раздвигая ноги шире.

Мы смотрим вниз одновременно. Ее промежность блестит в свете лампы.

– Красиво. – Я смотрю ей в глаза. – Эта красивая киска кончит на моем члене, слышишь? Я хочу это почувствовать.

Молли хмурится, ее брови изгибаются, словно от боли.

– Я хочу почувствовать, как ты кончаешь во мне.

Член пульсирует. Не уверен, что когда-либо был так возбужден.

Взгляд Молли мечется. Она только что призналась в чем-то, что, как мне кажется, никому не говорила, – и хочет знать, что я об этом думаю.

Наклонившись, я провожу носом вверх по ее шее. Останавливаюсь, чтобы поцеловать ямку под ухом.

– Да, мэм. – Мой голос звучит хрипло.

Молли стонет.

Я тянусь вниз и обхватываю себя рукой. Член горячий. Дрожу, но все равно умудряюсь провести головкой по ее клитору. Я чертыхаюсь сквозь стиснутые зубы, чувствуя ее мягкую влажную кожу.

Молли двигает бедрами, прося больше.

– Помни, что я сказал, – выдыхаю я. – Ты кончаешь на моем члене.

Затем я пристраиваюсь к ее киске. Молли подается вперед одновременно со мной, ее киска поглощает мою головку.

– О, Кэш. – Молли смотрит туда, где соединяются наши тела. – Ты так, черт возьми, хорош.

Я всего на дюйм, может быть, два, внутри ее, но ее киска уже сжимает меня так, что я задыхаюсь. Наклонившись, чтобы поцеловать Молли в губы, я медленно погружаюсь в нее полностью.

– Ты идеальна, милая.

Она издает высокий, мягкий звук, прижавшись губами к моим. Я продолжаю удерживать ее запястья, опускаясь ниже и используя мышцы пресса, чтобы сохранить равновесие.

Жар ее сосков, прижатых к моей груди, сводит с ума. Она такая мягкая. Мягкая, но не боится делиться этой мягкостью со мной.

Я теряю контроль.

Я отклоняюсь назад и поднимаю голову. Смотрю Молли в глаза и двигаю бедрами, медленными, глубокими, неторопливыми толчками, от которых мы оба задыхаемся. Мои яйца издают непристойный шлепок о ее киску, когда я погружаюсь в нее до основания.

Жар, с которым она поглощает меня, сводит с ума. Я отступаю и снова вхожу в нее. Молли кричит, но я заглушаю ее крик влажными, хаотичными поцелуями. Я трахаю ее жестко. Безжалостно. Толчок за толчком, от которых мой живот сжимается, а сердце воспаряет.

Я хочу трахнуть ее так, чтобы она забыла о своей грусти. О сожалениях. О том, что она сделала и не сделала в прошлом.

Чтобы она больше не посмотрела ни на кого другого.

Оттрахать ее так хорошо и тщательно, чтобы она осталась.

Я не тороплюсь, но вхожу глубоко, изголовье кровати стучит о стену в такт моим движениям.

Молли полностью в моей власти: руки связаны, мое тело прижимает ее к матрасу. Но она все равно двигается вместе со мной, грациозно качается в такт толчкам.

Она проводит языком по моей шее, и мурашки бегут по рукам и ногам.

Чувствую, что почти готов. Жар поднимается по члену и собирается в головке.

Ни за что Молли не кончит первой.

Прервав поцелуй, я закидываю ее ногу себе на плечо и трахаю под новым, более глубоким углом. Крики Молли превращаются в вопли.

Чувствую, как ее киска растягивается вокруг моего члена. Я играю с ее клитором и ускоряю темп толчков.

– Дай мне прочувствовать это, ковбойша, – грубо провожу я пальцами по ее клитору.

Ее киска пульсирует вокруг моего члена. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать Молли в губы. Наши языки сплетаются. Ее бедра бешено дергаются, приближая меня к окончанию.

– Сейчас, – рычу я. – Кончай сейчас, Молли. Я чувствую тебя. Давай, милая. Давай, черт возьми.

Два диких удара сердца спустя она кончает.

Ее киска сжимается вокруг меня. Молли стонет мое имя. Я кричу, ощущение ее пульсации вокруг члена вызывает взрыв чувств. Волна удовольствия бежит вниз по моему позвоночнику. Голый. Грубый. Я уже чувствую, как из нее течет, когда ее нога сползает с моего плеча.

Наша сцепка такая тугая, что это почти больно.

Давление сводит меня с ума. Молли сопротивляется моей хватке на запястьях, выгибаясь подо мной. Ее стоны становятся умоляющими, глаза крепко зажмурены.

Это плохо, что я горжусь тем, что заставил ее кончить так сильно?

Я продолжаю целовать ее. Продолжаю двигаться в ней так ровно, как могу. Но теперь трясусь я.

– Твоя очередь, – шепчет она мне в губы. – Давай, Кэш. Пожалуйста.

Она никогда не бывает вежливой за пределами спальни. Но когда я прижимаю ее к себе, она так отчаянно хочет большего, что умоляет меня при помощи хороших манер.

Я уже чувствую отчаяние, когда дергаю бедрами вперед-назад. Трахаю ее так сильно, что ее сиськи подпрыгивают до моей груди.

– Если не хочешь, чтобы я кончил в тебя, скажи сейчас, – выдавливаю я, – или вечно молчи.

В ответ она кусает меня за уголок рта.

Обжигающее давление собирается в яйцах. Оно пронзает мой член, и я кончаю мощными, горячими толчками. Интенсивность оргазма невероятна. Я удивлен, что не прикусил себе язык, когда прижимался к Молли. Мои бедра содрогаются. Сердце подскакивает к горлу и, готовое вырваться, пульсирует там.

Молли выдыхает мне в лицо. Я чувствую, как ее губы расплываются в улыбке.

– Ты такой хороший. – Она поднимает ноги и нежно обхватывает ими мои бедра. – Кэш, это так, черт возьми, хорошо.

Моя грудь сжимается от ее нежности. Я чувствую себя в безопасности, хотя чувства, которые вызывает во мне Молли, совсем не безопасны.

Жизнь так часто причиняла мне боль, что я потерял счет. И вот я здесь, открываюсь так, словно у меня нет ничего, что можно потерять.

Моя спина болит от напряжения. Я немного прижимаюсь к Молли. Мне нужно ее тепло. Запах ее кожи и чистый вкус ее рта.

Мы молчим несколько мгновений, оба тяжело дышим.

– Кэш? – наконец спрашивает она.

– Да?

– Можешь развязать мне запястья? У меня руки затекли.

Моя грудь снова сжимается.

– Прости.

– Не извиняйся. Мне понравилось.

Я делаю, как она просит, разматываю ремень. Ужасаюсь, когда вижу красные следы на коже, и осторожно массирую ей руки.

– Больно?

– Немного. Но ты делаешь мне приятно.

– Ты должна была сказать.

– Я не хотела ничего говорить, потому что мне нравилось. – Она обнимает меня за шею и притягивает к себе для поцелуя. – Это было идеально.

Ты идеальна. Я влюбился в тебя и хочу знать, что могу сделать, чтобы ты осталась.

Я слишком близок к тому, чтобы признаться в том, в чем не должен. Не здесь. Не сейчас, пока я еще внутри ее.

Поэтому я медленно выхожу. Сперма вытекает, покрывая наши ноги липкой теплотой. Не помню, когда я в последний раз обходился без презерватива. Я забыл, какой секс без него грязный.

Какой горячий.

– Я все уберу. Подожди минутку.

Когда я встаю на колени и выпрямляюсь, то вижу, что бедра Молли блестят от моей спермы. Она вытекает из ее киски жемчужной струйкой.

Молли покрыта мной, ее красивые груди поднимаются и опускаются. Мы встречаемся взглядами.

Что-то дикое просыпается во мне. Желание обладать этой женщиной. Заявить на нее права каким-то первобытным способом.

Поэтому вместо того, чтобы сделать то, что должен – пойти в ванную за теплой мочалкой, – я наклоняюсь и собираю сперму двумя пальцами. Затем смотрю Молли в глаза и возвращаю сперму обратно в нее.

Ее взгляд становится тяжелым, когда я начинаю трахать ее пальцами, доводя до грани. Дыхание учащается, брови изгибаются вверх.

– Скажи мне остановиться, – рычу я.

Но она лишь качает головой и подается вперед, насаживаясь на мои пальцы. Ее рука находит мое запястье, и я позволяю ей направлять меня.

Она прикусывает губу, ее киска пульсирует вокруг моих пальцев.

– Ты кончишь еще раз?

– Я не… я никогда не кончаю дважды подряд. Но сейчас… я близка.

Что, черт возьми, мы делаем? Что это за сумасшедшая игра?

Мне это нравится.

Я хочу, чтобы так было каждую ночь.

Я хочу, чтобы Молли была в моей постели каждую ночь, моя сперма – у нее во рту, между ног, на коже.

Через минуту она дрожит.

Я провожу рукой по ее телу.

– Милая, тебе холодно?

– Немного.

– Может, примем душ?

Ее глаза загораются.

– Только если ты будешь со мной.

Позже, после того как мы помылись и вернулись в постель, начинает идти дождь.

Сначала он тихий. Моросит. Затем становится сильнее, стучит по жестяной крыше, звук напоминает успокаивающий, раскатистый гром.

– Как колыбельная, – сонно говорит Молли.

Она обнажена, прижимается ко мне спиной. Мы лежим на боку. Моя рука обнимает ее талию. Ягодицы Молли касаются моего члена. Я утыкаюсь носом ей в шею, вдыхаю запах ее кожи. Я бы с легкостью повторил, но знаю, что Молли нужно отдохнуть.

– Спи, милая. – Я целую ее в затылок.

Она сжимает мое предплечье.

– Спокойной ночи, Кэш.

– Спокойной ночи, ковбойша.

Я слышу улыбку в ее голосе, когда она говорит:

– Мне это прозвище больше нравится.

– Может, поспим немного подольше, а? – спрашиваю я. – Я знаю, я обещал отвезти тебя домой пораньше, но, если честно, я бы хотел, чтобы ты осталась.

Молли замирает.

– Кэш Риверс хочет поспать подольше?

– Немного, – говорю я с усмешкой. – Будильник ставить не буду. Но предупреждаю: я, скорее всего, проснусь рано.

Я просыпаюсь с болью в теле и с запахом Кэша на коже.

Аромат его геля для душа повсюду. Пряча лицо в подушку, вдыхаю запах его стирального порошка.

Для такого развратного парня с грязной работой Кэш содержит свой дом в идеальной чистоте. Как будто недостаточно того, что он носит шляпы, заботлив и у него красивое, атлетичное, невероятно привлекательное тело, так он еще и живет как нормальный человек. У него есть настоящие интересы, и его дом выглядит обустроенным. Я была у Палмера несколько раз. Пусть его квартира находится в хорошем районе Далласа, она стерильна – от дорогой, но безликой мебели, которой никто не пользуется, до пустых полок в гостиной.

Дом Кэша уютный. Комфортный. В нем чувствуется жизнь.

Мне это нравится.

Окно напротив открыто. Еще рано, свет едва забрезжил. Дождь прекратился, и теперь в комнату задувает прохладный, свежий ветерок. Мое сердце замирает от мысли, что осень наконец наступила.

Каким-то образом мы с Кэшем все еще лежим в обнимку.

Каким-то образом я все еще возбуждена, несмотря на пару эпических оргазмов, которые он подарил мне прошлой ночью.

В иной ситуации я пережила бы приступ паники. Я стараюсь никогда не задерживаться у парня. При пробуждении может быть неловко, и никому не нравится «позорный утренний подъем». Обычно я предпочитаю переспать и уйти.

Но Кэш четко дал понять, что хочет, чтобы я осталась. И, да, тот факт, что он подрался из-за меня, заставляет поверить, что я…

Желанна. Обожаема. С Кэшем я в безопасности, как бы странно это ни звучало.

И все-таки, что я теряю, проведя ночь в хижине Кэша? Если станет неловко, боль будет временной. Я не собираюсь оставаться в Хартсвилле дольше, чем нужно. Точно не навсегда.

Но, слушая ровное дыхание Кэша позади, ощущая его теплое, крепкое тело, я вдруг понимаю, что хочу остаться.

О боже, я хочу остаться на ранчо?

Даже если бы я захотела, смогла бы? А как же мама? И «Беллами Брукс»? Уилер не сможет все время работать за двоих. Вся моя жизнь в Далласе.

Но внезапно у меня появилась жизнь и здесь. И как бы я ни любила город…

Я думаю, что влюбляюсь и в деревню.

С другой стороны, это может быть связано с потрясающим сексом и невероятно привлекательным мужчиной рядом со мной. Но только ли из-за этого мне так нравится жизнь на ранчо? Здесь всегда есть люди рядом. Люди, которым не все равно, которые думают о правильных вещах: семье, природе, друг о друге и о земле.

Мне нравится моя жизнь в Далласе. Но хотя это и большой город, и людей там много, я не чувствую такой связи с ними, как с Пэтси, Уайеттом или даже Эллой. В Далласе все куда-то спешат.

Здесь мы собираемся за столом три раза в день. Едим настоящую еду. Работаем руками, а не сидим целый день перед экраном. Жара невыносима, но видеть, как солнце встает над холмами, стоит усилий и пота. Связь с природой – то, ради чего хочется жить.

Я понимаю, что имела в виду Джен, когда сказала, что жизнь в маленьком городке более живая. Здесь есть настоящее чувство общности, семьи, которого мне, кажется, не хватает в Далласе.

Я скучаю по маме. Скучаю по шопингу и по своей постели.

Но буду ли я скучать и по этому? Сложно не прикипеть. Я сплю в постели мужчины, знающего, чего он хочет. Мужчины, который ставит людей, которых любит, превыше всего. Окна открыты, домашний завтрак вот-вот появится.

Пэтси наверняка наполнила холодильник едой, но мне нравится идея приготовить завтрак в постель для Кэша. Вчера мы легли поздно. И да, я думаю, что приготовить ему омлет – это самое меньшее, что я могу сделать. Он защищал мою честь, словно какой-то старомодный персонаж Клинта Иствуда из вестерна.

Может быть, если я приготовлю Кэшу завтрак, мне удастся убедить его провести со мной в постели все утро. Я точно хочу заняться сексом еще раз. И я уверена, что Кэшу не помешает выходной.

Он поворачивает голову на подушке так, что смотрит на меня. Я замираю, надеясь, что не разбудила его, но он продолжает дышать ровно и глубоко, его лицо безмятежно во сне.

Не могу поверить, что проснулась раньше его. И в то же время – почему нет?

Этот человек вымотан. Честно говоря, когда он в последний раз высыпался?

Рассматривая его в утреннем свете, я замечаю веснушки. Они усеивают его нос и щеки, а несколько темных разбросаны по шее.

Я сдерживаю желание провести пальцем по этим маленьким узорам.

Мой пульс учащается. Я не помню, когда в последний раз хотела задержаться в постели мужчины. И тем более – нежиться в ней. Но вот я здесь, и мне не терпится подарить Кэшу теплоту, которую я чувствую в груди.

Это так плохо?

Этот вопрос заставляет меня задуматься о папе. Он запретил себе проявлять слабость.

Должно быть, это то, о чем он больше всего сожалел.

В глубине души вспыхивает озарение. Догадка – как части пазла, складывающиеся вместе.

Папа не хотел, чтобы я испытывала нечто подобное. И человек, который помог мне раскрыться, который научил меня не избегать уязвимости, не кто иной, как Кэш Риверс.

Неужели папа специально свел нас вместе, зная, что мы будем полезны друг другу?

Нет, конечно. Это смешно.

Отбросив эту нелепую идею, я выскальзываю из кровати и иду в ванную. Включаю свет и чуть не вскрикиваю, увидев синяки на запястьях.

Вчера вечером Кэш связал меня своим ремнем. Было больно, но потрясающе.

Я чищу зубы щеткой, которую взяла с собой из Нового Дома. Вчера я забыла вынуть контактные линзы, и глаза немного жжет. Глупо, конечно, но как я могла не уснуть, когда Кэш обнимал меня, а дождь стучал по жестяной крыше?

Я крадусь обратно в спальню и достаю из комода чистую белую футболку.

Она пахнет Кэшем. Надеваю, а затем ищу свое белье. Я помню, что Кэш положил его в задний карман джинсов, но в полумраке не могу их найти. К счастью, его футболка закрывает мою попу, поэтому я на цыпочках выхожу из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Так как Кэш – реальный человек, то и у него в холодильнике, конечно же, есть реальная еда. Что довольно удивительно, учитывая, что Пэтси готовит ему всю неделю. Я нахожу яйца, сыр и банку соуса сальса, а также сливки и масло. Сначала я вожусь с кофейником, а затем нахожу сковородку и приступаю к приготовлению острых омлетов.

Я наблюдаю, как небо светлеет в окне над раковиной, наполняя хижину мягким янтарным светом. Кофейник булькает, наполняя комнату восхитительным ароматом. Я отпираю входную дверь и оставляю ее открытой, обнаружив перед ней сетку, позволяющую чудесному ветерку проникать в дом.

Растопив слишком много масла в старой чугунной сковороде, я задумываюсь, была ли я когда-нибудь счастливее, или это просто какое-то особое состояние после секса. Я устала, и между ног появляется легкая боль при каждом движении. Напоминание о том, как… тщательно Кэш все делал.

Я краснею, вспоминая, как он прикасался ко мне там после секса. То, что он сделал, было непристойным. И несколько странным.

И таким, черт возьми, горячим, что я сжимаю бедра, вспоминая об этом. Я никогда не была с кем-то, кто… застолбил бы меня так за собой, наверное. Все ковбои такие собственники? Или это только Кэш?

Или Кэш ведет себя так только со мной?

Внутри все переворачивается, подобно омлету, который я верчу на сковороде. Кэш творит хаос. Он превращает меня в другого человека. Или, может быть, я всегда была такой, просто не замечала под слоями обид и ложных историй, которые придумывала, чтобы скрыть боль.

Сквозь сетчатую дверь доносится щебет птиц. Я перекладываю первый омлет на тарелку, когда сзади раздается голос:

– Красивая футболка.

Обернувшись, я вижу Кэша, стоящего на пороге кухни, он держится за деревянную балку, протянувшуюся вдоль низкого потолка. На нем коричневые спортивные штаны Carhartt и ничего больше. Его щетина необычно густая, а волосы заправлены за уши.

С руками, поднятыми над головой, его торс кажется огромным.

И как я не заметила вчера, какая у него густая растительность на груди? И эта толстая, неприкрытая дорожка счастья – она как темная стрелка, направляющая мой взгляд туда, куда не следует.

Я вижу очертания его члена через штаны. Он не возбужден, но его сложно не заметить. Кэш опускает руки и неспешно идет через кухню.

Его глаза невероятно голубые в утреннем свете.

– П-привет, – запинаюсь я. – Спасибо. Спасибо тебе…

Он обнимает меня за талию и прижимается сзади. Я чуть не теряю сознание от удовольствия, когда он целует меня в шею и касается щетиной.

– Что готовишь? – Его акцент заметнее по утрам. А его голос – этот глубокий, сонный рокот – заставляет мои соски затвердеть.

– Яйца. А что еще?

Его губы поднимаются по моей шее. Между ног разливается жар.

– Тебе не обязательно было это делать.

– Я хотела. А также хотела принести завтрак тебе в постель.

Его рука теперь на моей ноге и скользит вверх.

– Я думал сделать кое-что другое в постели.

– Как ты можешь не быть голодным?

– Я изголодался. По тебе. – Он двигает бедрами, поддаваясь нарастающей эрекции. Это было быстро.

– Выключи конфорку.

– Но омлет…

– Его можно разогреть. – Он шипит, обнаружив, что на мне нет белья. – Черт, милая.

– Ты украл их, помнишь? Мои трусики?

Он смеется низким, мужественным смехом.

– Ты никогда не получишь их обратно.

Его пальцы скользят вниз. Я роняю лопатку, когда он раздвигает меня. Затем он проскальзывает одним из пальцев внутрь, легко двигаясь сквозь мою влагу.

Он стонет.

– Ты уже мокрая. Мне нужно с этим что-то сделать.

Я выключаю конфорку. Тихо стону, когда его рука соскальзывает под футболку, сжимает мою грудь и поглаживает сосок большим пальцем. Вожделение пронзает меня.

Он кружит пальцем вокруг клитора.

Мои ноги начинают дрожать.

– Тебе больно? – спрашивает Кэш, прижимаясь к моей шее.

Я киваю:

– Немного. Но не настолько, чтобы…

Прежде чем я успеваю понять, что происходит, он разворачивает меня и сажает на столешницу рядом с плитой. От этого несколько тарелок и столовых приборов падают на пол, но Кэшу, похоже, все равно.

Он стягивает с меня футболку и отбрасывает ее в сторону. Его взгляд темнеет, скользит по моему обнаженному телу, задерживаясь на груди. Кэш протягивает руку и берет мою ладонь. Хмурится, глядя на запястье.

– Ох, милая, мне так жаль. Больно? Черт, мне неловко за это…

– Со мной все в порядке. Мне понравилось.

Его глаза вспыхивают.

– Конечно.

– Честно, Кэш, со мной все хорошо.

В ответ он подносит одно запястье к губам и целует синяки. Делает то же самое с другим.

Когда он заканчивает, то делает шаг вперед, устраиваясь между моих ног. Затем наклоняет голову и прижимается ко мне.

Его поцелуй мягкий, но горячий. Это тот поцелуй, в который невозможно не погрузиться. Такой, от которого кружится голова и поет сердце, грустное напоминание о сладости жизни и о том, что я живу здесь и сейчас. В этой кухне, с этим мужчиной.

Я скольжу руками по его плечам, затем обнимаю его за шею и сжимаю бедрами, притягивая ближе. Он пахнет зубной пастой и чистым, свежим мылом. Всеохватывающий запах стирального порошка, наверное, от простыней.

Желание пульсирует под кожей, его ритм нарастает. Кэш выпрямляется и нежно гладит клитор большим пальцем. Я поддаюсь вожделению.

Я хочу его. Сейчас. Быть может, это последний раз, когда у меня есть возможность заняться утренним сексом с Кэшем, и я не собираюсь терять ни минуты.

Я скольжу руками по его телу, восхищаясь его мощными изгибами.

Он рычит, когда я ухватываюсь за пояс его штанов и стягиваю их. Член упирается мне в руку. Я обхватываю его так, как нравится Кэшу.

Он огромен и горяч, тяжел от наполняющего его желания. Я размазываю влагу по головке. Кэш снова рычит. Его большой палец движется быстрее по моему клитору, язык проникает мне в рот.

Ослепляющее, прекрасное чувство наполняет меня, напряжение заставляет задыхаться. Я зарываюсь рукой в волосы Кэша и зажмуриваюсь.

Я кончаю. Имя Кэша слетает с моих губ. Я стону, беспомощная перед этим натиском. Затем Кэш входит плавным, глубоким толчком. Все ощущения – давление, боль, облегчение, нежность – захлестывают меня с головой. Я цепляюсь за Кэша, мои ноги дрожат, и он прижимает меня к себе, удерживая. Он так близко, что я могу уткнуться ему в шею.

Его тепло, его сила – это утешение, в котором я даже не осознавала, что нуждаюсь.

– Я держу тебя, милая, – шепчет он мне в щеку. – С тобой все будет хорошо.

Кэш целует мой нос, подбородок. Мои губы и лоб.

Эмоции сжимают мне горло. Я никогда в жизни не чувствовала себя… настолько окруженной заботой.

Мой оргазм затихает, но Кэш толчками поддерживает его, сохраняя ровный, устойчивый ритм. Боль между ног исчезает, уступая место наслаждению.

Мы с Кэшем занимаемся любовью на кухонном столе, мы слишком нетерпеливые, чтобы добраться до кровати. Но почему-то секс получается медленным и нежным. Глубоким. Таким, каким и должен быть утренний секс.

С другой стороны, у меня не так много подобного опыта, я далеко не эксперт. Но это приятно.

Очень, очень приятно.

Кэш дергается, и я чувствую горячий поток внутри себя. Запах секса наполняет пространство между нами. Кэш впивается зубами мне в плечо, сдерживая стон.

Это больно, и я знаю, что останется след. Но это только возбуждает меня еще больше. Мне нравится, как Кэш не боится идти до конца. Его страсть так отличается от безликих ласк Палмера. У Кэша есть какая-то земная сила, – может быть, она приходит оттого, что он постоянно на природе и работает с животными, я не знаю, – но он чувствует себя уверенно, управляя своим телом – и моим тоже.

Секс может быть естественным, но в нем многое может быть неприятным. Но не для Кэша. Он наслаждается всем этим. Беспорядком, интенсивностью. Последствиями.

Ничто из этого его не пугает. Может быть, мне тоже не стоит этого бояться.

Наконец, когда Кэш может говорить, он целует меня в губы и произносит:

– Доброе утро, милая.

Я запрокидываю голову и смеюсь, смесь игривости и более глубоких чувств наполняет мою грудь.

– Доброе утро, ковбой. Можно я доделаю тебе завтрак?

Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

– Тебе действительно нравится заботиться о людях, да?

– Научилась у лучших. – Я касаюсь пальцем его груди. – Так что дай мне позаботиться о тебе. Я знаю, что у тебя сегодня миллион дел, но я предлагаю остаться в постели со мной.

В уголках его глаз появляются морщинки, когда он вглядывается в мое лицо.

– У меня действительно миллион дел.

– Пусть я буду всеми этими делами.

Он смеется, низкий рокот в груди.

– Ты злодейка.

– Ты искушен.

– Черт, да, я искушен. – Он проводит большим пальцем по моим губам. – Это просто… будто новая территория для меня. Трудно отпустить.

У меня сжимается сердце от его искренности.

– Ранчо вполне справлялось, когда ты ушел пораньше, чтобы позаботиться обо мне. Сколько раз мне нужно доказывать, что я никогда не дам тебе упасть лицом в грязь? – Я поднимаю мизинец. – Ты сказал, что будешь заботиться обо мне. Обещаю, что я тоже буду заботиться о тебе.

Он смотрит на мой мизинец и моргает. На мгновение я боюсь, что перешла какую-то черту. Я слишком мила. Слишком уязвима.

Я прошу слишком многого.

Но затем Кэш сцепляет свой широкий мизинец с моим.

– Хорошо.

Простые слова, но они кажутся значимыми. Для такого ответственного и внимательного человека, как Кэш, это большой шаг – прогулять работу. Еще больший шаг – прогулять ее со мной.

От этой мысли у меня в груди зарождается горячее чувство.

– Что я скажу, когда люди спросят, где мы? – Он кладет руки мне на бедра и аккуратно выходит из меня. – Я знаю, что ты переживаешь, что они подумают.

Я смотрю, как он поправляет штаны, затем тянется за моей футболкой и надевает ее мне на голову.

– Я волнуюсь. Но, наверное, немного меньше, зная, что мы теперь вместе? Может, мы просто скажем, что работаем вдвоем, и на этом все. Например, занимаемся ранчо, логистикой. Планированием в целом.

Он смотрит на меня.

– Я и правда хотел бы об этом поговорить.

У меня сжимается живот. Я тоже хочу об этом поговорить. Но правда в том, что я не знаю, какие у меня планы на ранчо Лаки.

Когда я сюда приехала, то просто хотела получить свои деньги и убраться из Хартсвилла. Я планировала продать ранчо как можно скорее.

Но теперь эта идея не кажется мне хорошей. Совсем. А поэтому мне нужно… что, собственно? Если я захочу оставить ранчо себе, моя жизнь изменится полностью. Я могла бы жить в Далласе и оставить Кэша заботиться о земле. Но это тоже не кажется мне правильным.

Может быть, потому что я тоже хочу управлять ранчо. Не вместо Кэша, а рядом с ним. Мы действительно отличная команда.

Но эту команду можно легко разрушить сексом, которым мы только что занимались. Что, если между нами возникнет недопонимание? Что, если в итоге Кэш уйдет от меня?

Что, если он разобьет мне сердце?

– У нас есть время, – мягко говорит Кэш. – Весь день, если уж на то пошло.

Я фыркаю.

– Ты действительно хорош в этом.

– В чем?

– В чтении мыслей. – Я кладу руки ему на плечи.

Он помогает мне слезть со столешницы, все еще держа руки на моих бедрах.

– Я просто внимателен.

Липкая жидкость стекает по внутренней стороне ноги. Мой взгляд падает на синяки на запястьях. Укус на плече саднит.

Этот мужчина меня уничтожает. Он заявляет на меня права так, что я не могу не думать о нем. При каждом шаге. Каждом вздохе.

Меня охватывает желание заплакать. Не потому, что расстроена, а потому, что поглощена его пристальным вниманием.

Чувства, которые Кэш во мне вызывает, сильные и яркие, и это пугает. Я понимаю, что переступила какую-то черту, сошла с какого-то утеса, даже не осознавая этого.

И я знаю, что уже поздно отступать, потому что последнее, чего я хочу, – это принять разумное, безопасное решение – уйти.

Я поворачиваюсь обратно к плите и зажигаю конфорку. Мне не нужно спрашивать Кэша, хочет ли он сыр в омлет или острый соус на тарелке. Ему не нужно спрашивать меня, хочу ли я сливки и сахар в кофе.

Мы знаем друг друга.

Мне нравится знать каждую мелочь о Кэше.

Я улыбаюсь.

– Я люблю это.

Мы в ванной, и, кажется, я влюбился в Молли.

Это произошло внезапно. Или, может быть, это происходило всю последнюю неделю, но нужно было напустить немного пузырей и хорошенько посмеяться, чтобы осознать.

Она сидит у меня на коленях, повернувшись ко мне лицом. Вода горячая. Маленькие горки пены плавают на поверхности, покрывают кожу нежными клочками. Молли настояла на пузырях, и моя девочка получила что хотела.

Но я, как взрослый мужчина, не покупаю пену для ванны. Так что пришлось выдавить немного геля для душа под струю воды. Это сработало даже слишком хорошо, и теперь мы окружены пузырями.

Так много чертовых пузырей.

Я отмахиваюсь от них.

– Чувствую себя пятилетним.

– И что в этом плохого?

– Потому что они повсюду. – Я смотрю на пол, который тоже покрыт пеной. – И это нелепо.

Молли улыбается, обнимает меня за шею и прижимается грудью к моей груди.

– Жаль, что тебе не нравится бардак и нелепости, потому что я их люблю.

Мы занимались сексом пять тысяч раз на этой неделе, последний раз был двадцать минут назад в постели (мы пропустили выступление «Фриски Виски» в «Гремучнике» в прошлую пятницу). Но мой член все равно подрагивает.

Прикасаться к этой девушке, заниматься с ней сексом – все это только усиливает голод. Потому что именно так это чувствуется – как физический голод, который я могу утолить, только находясь внутри ее, рядом с ней.

С ней.

Что, если она не захочет снова остаться на ночь? Впрочем, она спала здесь каждую ночь с тех пор, как я привез ее домой из «Гремучника» в прошлую пятницу. Мы придумали отличную систему: я тайком привожу ее сюда примерно через час после ужина. Хорошо, что сейчас темнеет раньше, и, насколько я могу судить, нас никто не видел.

Как только мы переступаем порог, то начинаем срывать друг с друга одежду. Затем либо принимаем ванну, либо идем в постель, где Молли часто достает ноутбук, пока я пытаюсь не трогать ее ногу, как похотливый пес.

Мне нравится смотреть, как она работает. Она внимательна, усердна и невероятно талантлива. Меня восхищают ее дизайнерские идеи. Приятно, когда она спрашивает мое мнение по разным вопросам – от возможной коллекции более функциональных сапог для верховой езды и работы на ранчо до дизайна сайта «Беллами Брукс». Это заставляет меня чувствовать, что она ценит меня не только за мои шляпы.

Хотя и эту часть меня она ценит достаточно.

Я хватаю ее за бедра и улыбаюсь так широко, что мне больно, но меня это не волнует.

– Я передумал. Может, бардак не так уж и плох.

– Мне нравится бардак. Это что-то настоящее. – Она наклоняется и целует меня в губы. – А пузыри придают всему этому веселье. – Откинувшись назад, она зачерпывает горсть пены и начинает нежно наносить ее мне на лицо, как будто это крем для бритья. – Знаешь, если бы ты сказал мне, что я снова окажусь в этой ванне, только на этот раз с тобой, я бы рассмеялась тебе в лицо.

Мне нравится смотреть, как она сосредоточенна. Между ее бровями появляется маленькая складочка. Ее губы припухшие, глаза полны интереса. И смеха.

Несмотря на то что вода горячая, нежность прикосновений вызывает у меня мурашки.

– Почему? Тебе ведь нравится ванна. И мне нравится ванна. И мне нравишься ты.

Она кривит губы в хитрой улыбке.

– Ты забавно это демонстрируешь.

– Я демонстрировал тебе многое. – Я качаю бедрами, и мой член упирается ей в промежность.

Ее дыхание учащается, глаза темнеют.

– Как ты до сих пор не умер?

– Я работаю на ранчо. Развил выносливость.

Хотя такой уровень выносливости необычен даже для меня. С прошлой пятницы я не спал больше трех часов зараз. Мой голод по Молли настолько силен, что будит меня посреди ночи. Я не могу снова заснуть, пока не насыщусь.

К счастью, я могу вздремнуть по выходным впервые за… все время. В прошлую субботу я крепко уснул после нашего завтрака и секса в постели. И проснулся посреди дня, когда Молли спала у меня на груди.

Когда я проверил телефон, не было ни одного пропущенного звонка или сообщения. Я позвонил Уайетту утром, пока пил кофе, и сказал ему, что он за главного.

Он молчал целую минуту, прежде чем спросить:

– Кто это и что ты сделал с моим братом?

Я рассмеялся и отключил телефон.

Черт, наверное, что-то пошло не так. На ранчо всегда что-то случается. Но что бы ни произошло, наша команда, похоже, справилась без меня.

Чувствую себя… странно.

Но, черт возьми, как же хорошо. Несмотря на недосып, психологическая тяжесть исчезла.

Я чувствую, что могу думать ясно – дышать глубоко – впервые за черт знает сколько времени.

Единственное, что я знаю точно – я хочу, чтобы Молли осталась. Я хочу больше таких неспешных вечеров. Я хочу делать то, что пожелаю. А не то, что должен.

Не то, что нужно всем остальным.

Это время – мое. Чувствую, что наконец-то забираю его обратно.

Забираю то, что всегда должно было быть моим.

Молли кладет пену мне на усы. Отклоняется, чтобы полюбоваться на свою работу. Мое сердце переворачивается, когда Молли улыбается, и ее карие глаза светятся.

– Ты похож на милого Санта-Клауса.

– Санта-Клауса? – Я смеюсь, проводя руками по ее телу, большими пальцами находя соски. – Я надеялся, что больше похож на красавчика из рекламы «Дос Эквиса»[61].

Она игриво поднимает брови:

– Скажи это. Хо-хо-хо.

Теперь мы оба смеемся. Легкость этого момента, его беззаботность, совершенно незнакомые мне ранее.

Это, черт возьми, прекрасно.

Я собираю пенную бороду с лица и тянусь к Молли. Она пытается увернуться, но я хватаю ее, окунаю в пузыри и щекочу. Она давится от смеха, и тот факт, что я могу сделать кого-то таким счастливым – заставить так смеяться, – вызывает у меня чувство уверенности.

Мне нужно немного развеяться.

Ничего плохого не случилось, пока я отдыхал. И сейчас ничего плохого не происходит, пока я позволяю себе немного развлечься.

Я не чувствую страха или вины. Я чувствую себя… хорошо.

И даже гораздо лучше.

Молли пытается запихнуть пузыри мне в нос. Когда я пытаюсь увернуться, она окунает меня под воду. Вынырнув, я смеюсь так сильно, что не могу ничего более произнести.

– На Дашере, – задыхается Молли. – На Дансере и Виксене[62]. Скажи это!

Могу я вместо этого сказать, что влюблен в тебя?

Слова материализуются у меня в голове, полностью сформировавшись. У меня срочное желание произнести их вслух. Оно слишком большое, чтобы проживать это в одиночку.

Я был бы так счастлив, если б мог не рассказывать об этом Молли.

Но я не могу, и это меня убивает.

Обняв Молли за талию, я грубо притягиваю ее к себе и целую. Еще слишком рано, чтобы говорить такие вещи.

И я не хочу испортить легкость момента. Определенно не хочу ее спугнуть.

Молли пахнет моей зубной пастой и мылом. Смех переходит в голодные вздохи, когда наши тела сливаются под водой.

Ну все. Я не перестану целовать эту девушку, даже если мне заплатят.

Она гладит меня по волосам, и дрожь струится по моей коже. Она целует меня глубоко, страстно, наши губы находят общий ритм, как будто мы занимаемся этим уже месяцы, годы.

Мы целуемся, пока я снова не становлюсь твердым. Молли вздыхает, когда я вхожу в нее. Опирается на края ванны и начинает двигаться на мне. Когда она кончает с радостным криком, вода плещется на пол.

Какой бардак.

Какой, черт возьми, прекрасный бардак мы устроили.

Позже я смотрю, как Молли работает в постели. Она использует дизайнерский софт, чтобы протестировать новые цвета на сапогах «Нана» – более короткой модели с заостренным носком и металлическими деталями вдоль каблука и голенища.

Я рассеянно провожу пальцами по ее голой ноге под одеялом.

– Мне нравится. Желтый цвет.

– Правда? Мне больше нравится красный.

Я смеюсь.

– Значит, будет красный. Мне нравится, как ты уверена в своих предпочтениях. Вы разнесете всех конкурентов.

– Чем чаще ты что-то говоришь, – она улыбается, затем наклоняется, чтобы поцеловать меня, – тем вероятнее, что это случится. По крайней мере, так пишут в интернете.

Я целую ее в ответ, чувствуя, как тепло разливается у меня под кожей.

– Милая, ты работаешь усерднее, чем кто-либо из моих знакомых. Конечно, ты всего добьешься.

Она смотрит на меня.

– Спасибо, что сказал это. Я и правда много работаю. Может быть, даже слишком много.

– Добро пожаловать в клуб.

Молли протягивает кулак.

Я стукаюсь с ней, затем сплетаю наши пальцы.

– Я пытаюсь научиться меньше работать. Это непросто.

– Я понимаю, о чем ты. Я всегда была трудоголиком. Но, повзрослев, осознала, что мой напор похвален, но он также может иметь сомнительные причины. Например, я могу усердствовать из-за травмы или чего-то в этом роде.

– Какая у тебя травма?

Молли минуту размышляет. Мне это в ней нравится – она может быть такой вдумчивой. Не заполняет тишину пустыми разговорами.

– Я всегда верила, что, будучи очень успешной, смогу исправить… нечто сломанное.

– Что именно?

– Наверное, саму себя? Если я буду идеальной, меня будут любить.

Мое сердце сжимается от боли в ее глазах.

Это важно, что Молли Лак делится этим со мной. Она успешна. Она много работает. Это очень хорошо.

Но это также может удерживать людей – чувства – на расстоянии.

Это то, что мне понятно.

Молли мне доверяет. Она видит меня, как и я ее.

Мне нужно показать ей фотографии Гаррета. Нужно только выбрать правильное время и место. Я чувствую, что, поделившись ими с ней, я как бы сделаю заявление от имени Гаррета и от себя тоже.

Господи, мы уже в этом по уши.

– Закрой ноутбук.

Ее брови взлетают.

– Кэш…

– Не заставляй меня повторять. Закрой его и иди сюда, милая.

Ее губы подрагивают, когда она делает, как я говорю. Обняв, я направляю ее голову к изгибу моей шеи. Мы прижимаемся друг к другу. Соски Молли твердеют от прикосновения.

Я стараюсь не обращать на это внимания. Просто шепчу ей на ухо:

– То, что ты не идеальна, не значит, что ты сломана.

Ее пальцы скользят по волосам на моей груди. Она молчит.

– Мне не нужна идеальная ты. Твоим родителям тоже. Миру тем более наплевать. Нам просто нужна ты. Ты и твой бардак. Ты освещаешь пространство своим присутствием, милая.

Она сглатывает.

– Ты говоришь это только потому, что у тебя на меня стоит.

Я смеюсь.

– У меня всегда стоит, когда ты рядом. Но даже если бы это было не так, я бы сказал то же самое.

Я приподнимаю ее подбородок, чтобы она посмотрела мне в глаза.

– В тебе нет ничего, что нужно исправлять. Все, кто утверждает обратное, не подходят тебе.

Она смотрит на меня широко раскрытыми, влажными глазами.

– Из твоих уст это звучит так просто.

– Не так уж просто. Но все дело в отношении к проблеме.

Она улыбается сквозь слезы.

– Значит, я буду относиться проще.

– Я здесь, чтобы помочь тебе с этим, милая.

Сентябрь переходит в октябрь. Утром веет изумительной прохладой, хотя днем все еще жарко.

Молли все так же настроена на то, чтобы быть настоящей ковбойшей. Она проводит с нами и стадом почти каждый день. И каждую ночь она сидит в моей постели с ноутбуком на коленях, пальцы летают по клавиатуре, пока она работает над новой коллекцией «Беллами Брукс».

Мы, конечно, трахаемся до и после этого. И утром тоже, первым делом. Но, черт возьми, я восхищен, как усердно работает эта девушка. В конце дня я вымотан. Но Молли, похоже, получает второе дыхание, когда мы расседлываем лошадей.

Я восхищаюсь ее упорством. Пусть компания ковбойской обуви – это практически все, что в итоге удерживает Молли в Далласе. Мы говорим обо всем, кроме будущего. Я не спрашиваю, и она не предлагает никаких ответов. Мы просто живем моментом.

Я пытаюсь с этим смириться. Я знаю, что мы хорошо ладим. Я знаю, что ей нравится моя компания. А секс… черт, это нечто.

Но это не значит, что она влюблена в меня. И уж точно не значит, что она думает о переезде на ранчо навсегда. Было бы странно, если бы я заговорил об этом после нескольких недель… ну, мы встречаемся? Потому что у нас не было настоящих свиданий. Мы занимаемся сексом, но наша связь – гораздо больше, чем просто физическое влечение.

В этом сложно разобраться.

Мне нужно последовать собственному чертову совету и расслабиться.

Может быть, этим временем нужно просто наслаждаться, без заморочек.

Какие мне нужны ответы, если Молли каждую ночь в моей постели?

Потому что чем больше ты ее впускаешь в свою жизнь, тем больнее будет, когда она уйдет.

Как будто я могу что-то с этим сделать.

Как будто я могу не влюбляться в нее все сильнее каждый чертов день.

Единственный выход – это уйти самому. Просто взять и уйти. Но я не хочу.

Уходить – это не в моем стиле. Но я не уверен, что оставаться – в ее.

Что, черт возьми, мне делать?

Я задаю себе этот вопрос в тысячный раз, пока помогаю Джону Би и Салли делать прививки скоту в пятницу днем. Очередная корова – в загоне, голова надежно зафиксирована в ошейнике. Салли делает укол в шею, на несколько дюймов позади и ниже уха, быстро и ловко вводит содержимое шприца, похожего на пистолет.

Корова трясет жерди загона, но через секунду-другую успокаивается.

– Хорошая девочка, – воркует Салли.

– Значит, ты даешь всем одинаковую дозу? – спрашивает Молли, глядя на коров, выстроившихся в очередь. – Да, и используешь ту же иглу и пистолет, и все такое?

Салли кивает, глаза сверкают.

– Да, да. Конечно, мы заменим иглу, если она сломается или возникнут проблемы, но смысл в том, – она поднимает это жуткое приспособление, – чтобы упростить процедуру. Меньше игл – меньше шансов, что произойдет несчастный случай. Можно настроить все так, чтобы каждое животное получило одинаковую дозу. Чем быстрее мы с этим разберемся, тем быстрее коровы смогут вернуться к своим делам на пастбище.

Джон Би выпрямляется, осматривая следующую корову.

– Хочешь попробовать, Молли?

Поскольку Молли явно настроена сделать из меня влюбленного дурака, она улыбается и говорит:

– Если ты думаешь, что все в порядке, я была бы рада. Сейчас, пойду вымою руки.

Салли машет ей, когда Молли возвращается от раковины.

– Найти правильное места для укола – это в какой-то мере искусство. Но когда приноровишься, то дело пойдет легче.

Я отпускаю корову и ставлю следующую в ошейник, чтобы голова была зафиксирована между двумя металлическими панелями. Салли показывает Молли, как нащупать правильное, «мягкое» место на шее коровы – подальше от костей и сухожилий.

Вместо того чтобы испугаться, Молли, похоже, в восторге. Она берет пистолет и позволяет Салли показать, как выдержать угол в 45 градусов.

– У тебя отлично получается, – говорит Салли. – Вот здесь. Ты справилась! Вперед, Молли!

Лицо Молли расплывается в огромной улыбке, когда она нажимает на «спусковой крючок» и делает прививку. Корова встряхивается, но затем успокаивается.

Джон Би кивает одобрительно:

– Ты и не дрогнула, Молли. Молодец.

Молли поворачивается ко мне, улыбаясь и протягивая руку.

– Йи-иха-а, народ. Я сделала прививку своей первой корове!

Сердце бьется чуть быстрее, чем нужно, и я даю Молли пять, чего она не ожидает. Не задумываясь, я переплетаю наши пальцы и прижимаю свою ладонь к ее. Ее взгляд смягчается. Я тоже чувствую нежность в груди.

Мы оба покрыты грязью и потом с головы до ног. Но я не уверен, что она когда-либо была прекраснее, чем сейчас. Взволнованная. Гордая.

Как дома.

Это твое место, ковбойша.

Южный Техас у нее в крови. А теперь Молли Лак у меня в крови, и я не могу представить это место без нее.

– Ты молодец, Молли, – мой голос звучит иначе.

Глянув через плечо Молли, я вижу, как Салли и Джон Би быстро отводят взгляды. Они наблюдали за нами. Не могу их винить – мы с моей девочкой устроили настоящее представление.

Я слышу, как вибрирует телефон Молли в заднем кармане. Она игнорирует его.

Прочистив горло, я пытаюсь снова:

– Практика ведет к совершенству.

Губы Молли подрагивают.

– Да, сэр.

– Он заставляет тебя называть его сэром? – хмурится Салли.

Молли бросает на меня лукавый взгляд.

– Разве он не придурок?

Мое тело содрогается.

– Не заставляйте меня показывать вам, кто здесь главный, ребята. Заканчивайте с этим.

Они умолкают. Уверенность Молли растет с каждым уколом. Заканчивая, она все еще улыбается как идиотка.

Или, может быть, идиот здесь я, потому что не могу даже притвориться, что не пялюсь на нее, пока она достает телефон из кармана. Молли хмурится, глядя на экран.

Мое сердце замирает. Что-то случилось? Что-то не так? Уже почти четыре часа, что означает, пора возвращаться. Когда я говорю «возвращаться», я имею в виду, что нужно утащить Молли к квадроциклу. Мы еще успеем вместе принять душ в домике перед ужином.

– Мне нужно ответить на звонок, – говорит Молли, глядя на меня. – Увидимся за ужином. Салли, Джон Би, спасибо еще раз за помощь. Я очень это ценю, ребята.

– Всегда пожалуйста, Молли. Ты отличная ученица, – говорит Джон Би и машет на прощание. Молли выскакивает из хлева.

Салли тоже уходит, говоря, что ей нужно прибраться.

Остаемся только я и Джон Би. Он бросает на меня понимающий взгляд, пока я притворяюсь, что убираю лопаты.

– Молли проявила гораздо больший интерес к ранчо, чем мы изначально думали, – говорит он после паузы. – Похоже, вы с ней очень хорошо ладите.

Выпрямляясь, я делаю глубокий, медленный вдох. Кладу руки на бедра. Мое тело устало, но кровь бурлит от возбуждения при мысли о вечере с Молли.

Но есть и немало тревоги.

Я сглатываю.

– Она не такая, какой я ее представлял.

– Я это вижу.

Мое лицо горит. Встретившись взглядом с Джоном, я вижу понимающий блеск в его глазах.

Ах, черт. Он меня раскусил. Может, стоит быть честным.

– Ты и Пэтси… я знаю, вы познакомились в старшей школе. Но как вы… – я тщательно подбираю слова, – как ты удержал ее? Заставил остаться?

Лицо Джона Би смягчается, когда он прячет руки в передние карманы джинсов.

– Я удержал ее, отпустив.

– Это странно звучит.

– Нет, в этом есть смысл. Пэтси – мечтательница. Я знал, что у нее есть планы на жизнь. Входил ли я в эти планы или нет, это был ее выбор. Отношения – это компромисс, конечно. Но никто не должен жертвовать собой ради чужой большой мечты.

Я пинаю грязь на полу.

– Не могу не согласиться.

– Пэтси и я были вместе в старшей школе. Но мы пошли в разные колледжи, и, конечно, я выбрал ветеринарную школу. Все это время я давал Пэтси понять, как сильно я ее люблю. Что я готов работать до седьмого пота, чтобы сделать ее счастливой.

Мое сердце бьется гулко.

– Верно.

– Так что сначала ты говоришь ей, что чувствуешь.

Буквально сглатываю.

– Мм-хм-м.

Джон смеется.

– Признание в любви, возможно, стало одним из самых пугающих воспоминаний в моей жизни. А меня бодал бык. Дважды.

– Черт, Джон.

– Профессиональный риск. В любом случае риск стоил награды. Я не боялся сказать Пэтси, что я чувствую, поэтому она делала то же самое. Мы всегда знали, как обстоят дела у нас друг с другом.

– В этом есть что-то.

– И еще, вам нужно веселиться вместе. Какой смысл быть парой, если не можешь смеяться и хорошо проводить время? Вот в чем суть. Устройте веселье, и, возможно, Молли останется рядом.

Пожав плечами, я откидываю голову назад.

– Я не очень-то умею веселиться.

– Ты сам это сказал. Практика ведет к совершенству.

– А насчет того, чтобы отпустить ее? Что ты имеешь в виду?

Джон задумывается на мгновение.

– Это значит, что ты позволяешь ей гнаться за своей мечтой, пока сам гонишься за своей. Будь честен в том, чего хочешь. Но не дави на нее. Не заставляй ее чувствовать давление, подстраивать ее жизнь под твою. Я знал, что Пэтси хочет пойти в другой колледж. Так было лучше для нее. Да, я боялся, что она найдет кого-то нового и забудет обо мне. Но… – его рот изгибается в маленькой заговорщицкой улыбке, – я постарался быть незабываемым.

Моя очередь смеяться.

– Интересно, как?

– Сынок, мужчина не рассказывает о таком. – Его глаза сверкают. – Судя по тому, как Молли на тебя смотрит, я бы сказал, что тебя тоже трудно забыть. Продолжай делать то, что делаешь. Доверься себе. Все остальное встанет на свои места.

Я колеблюсь.

– А если нет?

Грудь Джона вздымается от вздоха.

– Тогда так и должно быть. Ужасно это слышать, я знаю. Но ты не можешь держать слишком крепко. Если ты отпустишь ее, а она не вернется, тогда мы соберем осколки и сделаем все возможное, чтобы помочь тебе двигаться дальше.

Мое горло сжимается, когда я сглатываю. Каким бы я ни чувствовал себя одиноким в своей ответственности, я знаю, что в конце концов моя семья – как настоящая, так и найденная – будет рядом, чтобы поддержать меня, если я упаду.

– Я ценю это, – угрюмо отвечаю я.

Джон подходит и хлопает меня по плечу.

– У меня такое чувство, что Молли вернется.

Я надеюсь, что он прав.

И когда она вернется, я надеюсь, что она останется.

– Боже, Молли, до тебя не дозвониться в последнее время. – Я слышу, как щелкает поворотник маминой машины. – Отвечай, когда я звоню, дорогая! Иначе я волнуюсь.

Пробираясь в главную спальню Нового Дома, я закрываю за собой дверь.

– Прости, мам. Свободной минуты не было. Я чертовски занята.

Пауза.

– Я надеюсь, не развлечениями с ковбоями?

Я выдавливаю из себя нервный смешок и чувствую, как в животе все переворачивается.

– Я знаю, что ты думаешь о ковбоях.

Оглянувшись вокруг, я ужасаюсь бардаку в комнате. Везде валяются вещи. Обувь разбросана по ковру, а стопки бумаг лежат на каждой свободной поверхности. Единственное более-менее чистое место – это сама кровать. Я заправила ее… когда? В прошлый четверг? В четверг до того? В любом случае в последний раз я спала здесь перед тем, как оказалась у Кэша.

С тех пор я оставалась в его домике, приходя сюда только для того, чтобы взять контрацептивы и пару мелочей. Поэтому в комнате такой бардак. Я разрываюсь между работой на ранчо, работой над «Беллами Брукс» по ночам и тем, что я снимаю стресс в постели с Кэшем. Я сказала службе уборки, которая приходит каждую неделю, просто оставить комнату как есть. Зачем стараться, если ее никто не использует?

С другой стороны, я краснею, когда думаю о том, как часто мы меняем простыни Кэша. Даже сейчас, измотанная после дня работы вместе с ковбоями, я жду не дождусь снова смять его постель.

– Алло? Молли? Ты все еще там?

Моргая, я прикладываю руку к лицу. Моя кожа горячая.

– Да. Прости. Как дела в Далласе?

– Рада сообщить, что у меня есть новости. – Она выделяет последнее слово.

Может быть, поэтому мое сердце уходит в пятки.

Я знаю – знаю, – ее адвокаты нашли способ обойти условие в завещании папы. Следовательно, мое обязательное пребывание на ранчо официально подходит к концу. Я могу вернуться в Даллас. Встречаться с Уилер в милых кофейнях, чтобы работать над запуском новой коллекции. Деньги поступили на мой счет в девять утра, как и было обещано. Их достаточно не только для того, чтобы погасить просроченные счета, но и для того, чтобы оплатить производство партии обуви из нашей второй коллекции.

Именно поэтому я была прикована к ноутбуку по ночам. Менеджер в цеху держал нас в курсе любых успехов, и это было так волнительно – видеть, как мечта оживает.

Тогда почему у меня в животе как будто засел камень?

– И? – Я облизываю губы и смотрю в окно.

Олениха щиплет траву рядом с гравийной дорожкой. Мне нравится, как она невозмутима. Ей некуда спешить.

– И ты можешь уехать из этой дыры! Судья постановил, что условие в завещании твоего отца по сути не имеет юридической силы. Я не помню всех тонкостей, но мы завершаем процесс, ты получишь свой траст уже на следующей неделе. Мы победили, а?

У меня во рту пересыхает.

– Да. Абсолютно. Вау. Я… не знаю, что сказать.

– Ты как будто не рада, что мои адвокаты работали день и ночь над этим. Впрочем, счет будет огромным.

– Да. Конечно. Я очень ценю всю работу, которую ты проделала, мам. Спасибо. Искренне. Это просто… очень много, чтобы осознать. Это так внезапно.

– Внезапно? – Ее боль слышна даже через помехи связи. У меня сжимается сердце. – Дорогая, это же то, чего ты хотела, не так ли?

– Это то, чего я хотела, – говорю я, тяжело вздохнув. Но когда я думаю о том, что придется покинуть ранчо Лаки, я чувствую смертельную тоску.

До этого момента я не осознавала, насколько все изменилось с моего приезда. И если честно, изменилось все. То, как я отношусь к Хартсвиллу, жизни на ранчо, работе со скотом, жаре, животным, и ковбоям, и Кэшу.

Я влюблена во все, что связано с этим местом.

Я также люблю свою работу, и своих друзей, и семью в Далласе.

Я не хочу бросать свою жизнь там. Но еще я не хочу уезжать.

Моя голова кружится. Я могу разделить время между Хартсвиллом и Далласом. Недели здесь, выходные там? Но тогда Уилер останется одна делать большую часть работы. А мне нужно быть в городе, когда запустится наша коллекция. Мероприятия в местных бутиках, поп-апы.

Я могу поделить недели? Но Кэш не может так часто отлучаться. И в какой-то момент ему нужно будет начать работу над восстановлением ранчо Риверс, а это означает, что его свободное время будет, по сути, равно нулю.

Черт возьми, я строю планы на будущее с Кэшем.

Мы не говорили о будущем. Вообще. Наше полное молчание по этому поводу заставляет меня думать, что мы оба избегаем этой темы.

Я не знаю, о чем думает Кэш. Он не спрашивал меня, хочу ли я быть его девушкой. Но он и не выпускает меня из виду. Я замечаю, как он смотрит на меня целый день. Однажды, когда я попыталась принять душ в Новом Доме, чтобы сэкономить время, он тут же отмел эту идею.

– Ты будешь принимать душ со мной в домике, – сказал он. – Это лучшая часть моего дня.

Как я могу не растаять? Я не принимала душ одна с тех пор. Я замечаю, как братья Риверс смотрят на нас. Уайетт сказал мне, что Кэш изменился. Он не был таким приятным в последние годы, и, похоже, у него появился задор.

Я не рассказывала Уайетту о том, что происходит между мной и Кэшем. Я не вправе делиться этим. Но Уайетт знает. Все знают. И, черт возьми, Кэш не ошибся – люди, похоже, тихо радуются за нас. Нет никаких косых взглядов. Нет ехидных замечаний.

Я просто продолжаю появляться на работе, и все продолжают уважать меня за это. Все просто.

Будильник срабатывает, возвращая меня в настоящее. Я роняю телефон, пытаясь выключить сигнал.

– Это твое напоминание о приеме контрацептивов? – спрашивает мама. – Ты все еще принимаешь контрацептивы, так ведь?

Нахмурившись, я направляюсь в ванную.

– Конечно, я все еще принимаю контрацептивы. Что за вопрос?

– Просто убеждаюсь, что какой-нибудь придурок-ковбой не вбил тебе в голову глупые мысли.

Нет, это не то, что делал мой ковбой.

Что бы подумала мама о Кэше? Она явно предвзята насчет ковбоев. Я понимаю, почему она чувствует себя так. Но Кэш другой. Он не придурок, и он определенно не склоняет меня к глупостям.

Он добрее, способнее и умнее, чем любой парень, с которым я встречалась. Когда-либо.

Но он все равно ковбой. И быть с ним – означает остаться в Хартсвилле, чего мама не поймет и не одобрит. Она считает, что здесь нет возможностей, особенно для карьеры, не связанной со скотоводством.

Возненавидит ли она меня за то, что я останусь? Будет ли злиться, если я ее не послушаю? Мне столько же лет, сколько было маме, когда она собрала наши вещи и уехала из этих мест насовсем.

Как мне заставить ее понять, что Кэш – другой? Что я – другая? Мы с мамой, конечно, похожи. Но в то же время такие разные. Жизнь на ранчо была не для нее, и это нормально. Я тоже долго считала, что не приживусь здесь. Мамина история была единственной, которую я знала.

Но теперь, когда я начала свою собственную историю, я подвергаю сомнению все.

У меня начинает болеть живот. Впервые за несколько недель.

– Не все ковбои – придурки, знаешь ли. – Я достаю пачку противозачаточных таблеток из верхнего ящика туалетного столика. – Люди здесь другие, да. Но в хорошем смысле.

Мама молчит целую минуту.

– Ты возвращаешься в Даллас, Молли.

Она говорит приказным тоном. Но в ее голосе слышится намек на уязвимость. Мое сердце сжимается.

Мама напугана. Добро пожаловать в клуб.

– Я должна подписать какие-то бумаги для завещания? Я вернусь.

Пауза.

– Мои адвокаты готовы встретиться уже завтра.

– Хм, ну, я не уверена, что смогу приехать так быстро. Но я постараюсь.

– Хорошо. А потом ты продашь ранчо.

Я прижимаю большой палец к одной из таблеток в нижнем ряду пачки. У меня должны начаться месячные со дня на день, что довольно отстойно. Я думаю, это не отпугнет Кэша, но это все сделает сложнее. Да и я не чувствую себя привлекательной во время месячных.

– Мам, послушай, я еще не приняла никаких решений…

– Что, черт возьми, ты собираешься делать с отцовским ранчо, Молли? Это на тебя не похоже. Я не общалась с тобой нормально две недели. Больше двух недель.

Неужели так долго? Подсчитывая контрацептивы, я понимаю, что да, так и есть.

Кроме того, я пропила только три таблетки из последнего ряда. Сегодня третий день своеобразного календаря. Обычно у меня идут месячные на первый. На второй в крайнем случае. Ледяная волна паники пробегает по мне, я моргаю. Считаю еще раз.

– Я скучаю по тебе, дорогая. Мы все скучаем. Я наткнулась на Уилер пару дней назад, и она сказала то же самое.

Ох, боже. Мои месячные задерживаются.

Они никогда не задерживаются.

Воспоминания проносятся в моей голове: Кэш входит в меня в постели. Кэш входит в меня в ванной. Кэш входит в меня на кухне.

Я с религиозным рвением принимаю контрацептивы каждый день, обычно в одно и то же время. Но с тех пор, как я на ранчо, мой график стал менее предсказуемым. Я принимаю таблетку на час раньше здесь, на пару часов позже там. Достаточно ли этого изменения, чтобы сделать ее менее эффективной?

Черт возьми, неужели я беременна от Кэша?

Я трясусь. Удивительно – волна паники, которую я чувствую теперь, не такая ледяная. На самом деле она кажется теплой. Приятной. Что странно. И неправильно. Я знаю Кэша всего месяц. Мы оба не готовы к ребенку, и ни один из нас не знает, что у нас за отношения. У нас обоих нет времени, чтобы растить детей.

Это то, чего я хотела, правда?

– И ты с Уилер должны дать «Беллами Брукс» еще один шанс, – продолжает мама. – Это важно – закрепиться здесь, в Далласе. Уилер сказала, что эти бутики имеют десятки тысяч подписчиков в интернете.

Мое сердце сжимается. Я не знаю, что делать с отцовским ранчо, или «Беллами Брукс», или завещанием. Я просто знаю, что мне нужен Кэш. Прямо сейчас.

– Мам, мне нужно бежать.

– Подожди, Молли. Нам нужно многое обсудить…

– Я позвоню тебе завтра. Обещаю.

– Дорогая…

– Мам. Мне нужно идти.

– Ты в порядке?

Нет. Да. Я не знаю.

– Я позвоню тебе завтра, – повторяю я.

Затем я говорю «пока» и отключаю телефон.

Кэш появляется у сетчатой двери, когда мои шаги грохочут по крыльцу домика. Он толкает дверь, и его брови сходятся вместе, когда он видит мое испуганное выражение лица.

– Все в порядке?

Он все еще в рабочей одежде, хотя вытащил футболку из джинсов. Она задирается, когда он проводит рукой по волосам. Открывается кусочек мускулистого живота. Глаза Кэша – ярко-голубые озера в тени крыльца.

– Небольшая задержка, – выпаливаю я. Из всего, что мне нужно ему сказать, это кажется самым срочным.

– Задержка? – Он выходит на крыльцо, скрипя половицами. – Ужин не раньше, чем через двадцать минут. У нас полно времени, чтобы принять душ.

Успокаивая, Кэш приобнимает меня и запускает руку под мою рубашку. Даже сейчас, покрываясь мурашками, на грани панической атаки, я рада его прикосновению.

– Нет, Кэш. У меня задержка.

Он замирает. Его лицо меняется, но я не могу прочитать его.

– Я правда принимаю противозачаточные таблетки по расписанию и не пропустила ни одной, – лепечу я. – Но обычно у меня начинаются месячные к этому времени, а сейчас никаких признаков. У меня все всегда приходит вовремя, поэтому это немного… страшно.

Без единого слова он делает шаг вперед и обнимает меня яростно и крепко.

И без единого слова я обнимаю его в ответ. Я утыкаюсь лицом в его широкую грудь и даю волю слезам. Мой живот болит все меньше, а затем и вовсе перестает. Я люблю – люблю – чувство безопасности, возникающее рядом с этим человеком. Есть вероятность, что у нас вполне реальная проблема. Но наши объятия уютные и родные. Я не одинока в этой ситуации.

Если задуматься, я никогда не чувствовала себя менее одинокой. И, зная, что Кэш со мной в эту трудную минуту, я чувствую себя увереннее.

А что, если бы так было все время?

Что, если бы Кэш поддерживал меня каждый раз, когда я сталкиваюсь с трудностями? Мы бы справились с вызовами жизни и радовались бы ее подаркам.

В его объятиях я чувствую, что смогу справиться с чем угодно.

Но также смогу быть мягкой, уязвимой и любимой.

Я плачу навзрыд.

– Ох, милая, мне так жаль, что ты напугана. – Кэш прижимается губами к моему лбу. – Поговори со мной.

– Мой доктор сказал, что таблетки должны быть очень эффективными. Но, видимо…

– Мы не перестраховывались.

– Верно. – Я действительно потеряла счет, сколько раз Кэш кончал в меня за последние несколько недель. Двадцать? Пятьдесят? Пятьсот?

Я также задумываюсь, не могло ли то, как он, э-э-э, заливает сперму обратно в меня, повысить шансы беременности. Чудесным образом направить семя к яйцеклетке.

– Давай съездим в город. Купим тебе тесты.

Я озадачена его хладнокровием.

– Ты не выглядишь расстроенным.

– А должен? – Он прячет мои волосы за ухо, вытирает слезы. Нежность его прикосновения отнимает у меня дыхание. – Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой за то, что напугана. Мы явно этого не планировали. Но если быть честным…

Мое сердце бьется быстро и сильно, пока я жду, когда он закончит эту мысль. Кэш говорил о желании завести собственную семью. Я тоже.

Но разве не слишком рано думать о нашем ребенке? Я имею в виду, да, я практически переехала к Кэшу. И он приглядывает за мной. Заботится. И интересуется моей работой. Танцует и пьет только со мной, когда мы бываем в «Гремучнике».

Он проник в меня полностью. В прямом и переносном смысле.

Кэш тоже влюблен в меня?

Глядя ему в глаза, я вижу нежность и беспокойство.

Я вижу интерес. Немного жара.

Они живые. Не усталые и не омраченные, как были, когда я впервые встретила его. А разве это не любовь? Что еще заставляет чувствовать себя воодушевленным, несмотря на трудности и боль, которые приносит жизнь?

Необходимо рассказать Кэшу о разговоре с мамой. О том, что условие было отменено. Но если я сделаю это, мне придется рассказать ему, как я себя чувствую. Это будет честно. Он должен знать, что я разрываюсь на части.

Захочет ли Кэш, чтобы я осталась в Хартсвилле? Или он сочтет меня дурой, возомнившей, что тут мое место?

– Ну, – говорит он наконец, – давай сделаем тесты и посмотрим, что дальше, хорошо?

Мое сердце переворачивается. Я моргаю.

– Ладно.

– Что бы ни случилось, Молли, все будет хорошо. Обещаю.

Кэш из тех, кто держит обещания. Я ему верю.

По дороге в город я пишу Пэтси, что мы с Кэшем не придем на ужин. Когда она спрашивает, все ли в порядке, я отвечаю, что у нас все хорошо и что мы увидимся за завтраком. Мое сердце наполняется теплом от ее предложения оставить нам немного еды.

Наступают сумерки, когда я снова забираюсь в пикап Кэша с пакетом из аптеки «Хоуп» в руках, в нем лежат две пластиковые палочки.

Кэш запрыгивает в пикап следом за мной. Он бросает телефон на приборную панель. Таймер, который Кэш установил в аптеке на две минуты, показывает минуту и тридцать восемь секунд.

А вот и минута тридцать семь секунд. Тридцать шесть.

Моя рука дрожит, когда я достаю тесты из пакета. Я не могла ждать, пока мы вернемся домой, поэтому зашла в туалет в аптеке и использовала две палочки из упаковки.

Кладу их на сиденье между нами. В маленьком окошке, где должен появиться результат – одна полоска означает, что не беременна, две – что беременна, – пока видна только одна. Она окрашивается сразу после использования теста. Вторую нужно ждать в течение двух минут.

Я облокачиваюсь на подоконник и прижимаю руку ко рту. Мои эмоции бурлят, как содержимое перегретой консервной банки. Я чувствую, что вот-вот взорвусь.

Я могу быть беременна. От Кэша Риверса. Если это так…

Это может изменить все. И ничего.

Если я беременна и мы решим оставить ребенка, это сделает мой выбор – остаться в Хартсвилле или уехать – очень простым.

Часть меня жаждет такой ясности, но другая, более здравомыслящая, часть знает, что решение нужно принимать независимо от того, что произойдет в следующую минуту. Хотела бы я быть с Кэшем и в итоге создать с ним семью? Конечно, да. Но время должно быть подходящим, и я не хочу, чтобы кто-то из нас оказался в ловушке жизни, к которой мы не готовы.

Я не хочу, чтобы это подтолкнуло нас к принятию необдуманных решений.

Но, боже, как захватывает дух мысль о том, чтобы создать жизнь – завести детей – с Кэшем.

Мне нужно сказать ему, что я чувствую. Нужно подождать еще пятьдесят две секунды.

Он кладет руку мне на бедро.

– Дыши, Молли.

Я заставляю себя вдохнуть.

– Пытаюсь.

– Я никуда не денусь, слышишь? Мы справимся с этим вместе. Нам не нужно принимать решение прямо сейчас.

Я сжимаю его руку.

– Спасибо, что сказал это. Ты справляешься с этим, как настоящий чемпион, Кэш. Что я очень ценю. Просто…

Я переполнена чувствами и не знаю, как поступить.

Мне нужно сказать тебе, что я люблю тебя, но, возможно, я уеду. Понятия не имею, что мне делать.

Я бросаю взгляд на его телефон. Осталось тридцать секунд.

Смотрю на тесты. Результата пока нет.

Пульс стучит в висках.

– У тебя уже были такие ситуации? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– А у тебя?

– Нет. Ты единственный, кто… не знаю… сделал меня немного беспечной, наверное.

Кэш приподнимает бровь.

– Ты передумала? Насчет того, чтобы не использовать дополнительную защиту?

– Нет, – быстро отвечаю я. – Вовсе нет. Думаю, не секрет, что я пристрастилась к тебе. К нашему сексу.

Один уголок его рта приподнимается.

– Значит, ты используешь меня ради качественного секса?

Я смеюсь. Черт возьми, только этот человек может заставить меня смеяться в разгар кризиса.

Или это не кризис?

– Ты еще и неплохо танцуешь. И твой кофе ничего.

Он усмехается:

– Продолжай. Мне нравится эта игра.

– О, пожалуйста, последнее, что тебе нужно, – это повышение самооценки. Ты и так знаешь, какой ты красивый, трудолюбивый, добрый и бескорыстный, Кэш. Мне не нужно тебе это говорить.

Он откидывает голову на подголовник и поворачивается ко мне с улыбкой.

– Но ты все равно сказала. Поэтому я скажу тебе, какая ты красивая, трудолюбивая, заботливая и искренняя, Молли.

Я отворачиваюсь, надеясь, что он не заметит, как я покраснела.

– Ты говоришь это только потому, что чувствуешь себя виноватым. Ведь я, возможно, залетела.

– Ты думаешь, я чувствую себя виноватым?

Его телефон пищит, и я вздрагиваю. Смотрю на тесты.

– Одна полоска означает отрицательный результат, да? – спрашивает Кэш, сжимая мою руку.

– Да, – отвечаю я.

А потом я рыдаю. Меня захлестывают эмоции – облегчение, усталость. И немного разочарования, что было неожиданно.

Кэш не колебался. Он тянется ко мне и обнимает. Я сворачиваюсь у него на коленях и, уткнувшись лицом в его рубашку, плачу. Он прижимает меня крепче.

– Видишь? – Он целует меня в макушку. – Все хорошо, милая. Мы в порядке.

Мы в порядке. Но я совсем не в порядке. Я испытываю облегчение, грусть, радость и страх одновременно.

Моя жизнь, возможно, в Далласе, но мое сердце теперь здесь, в Хартсвилле. Наверное, я должна была это предвидеть.

Кэш не расстроился, когда я сказала ему, что у меня задержка. Более того, из его слов можно было подумать, что он хотел бы, чтобы я была беременна. Обычно это вызвало бы у меня раздражение. Неужели он пытается меня привязать к себе? Удержать? Оставить босиком и беременной на кухне?

Но я знаю, что Кэш не такой. У него большие мечты, и он уважает мои желания.

Я думаю, он просто хочет семью.

Мне нужно сказать ему. Прямо сейчас.

Всхлипывая, я приподнимаюсь с коленей Кэша. Его голубые глаза полны заботы и нежности – и чего-то еще.

От этого у меня перехватывает дыхание.

– Ты сказал, что не чувствуешь себя виноватым. – Я проглатываю ком в горле. – Из-за того, что, возможно, сделал меня беременной.

– Мне жаль, что ты испугалась. Но мы оба взрослые люди, которые получают удовольствие от… того, что делают вместе.

Я смеюсь и провожу пальцем по его поношенной футболке.

– Это «что-то» действительно великолепно.

– Вот именно. Если что-то случилось потому, что мы слишком увлеклись… – Он замолкает, а затем снова открывает рот. Бросает взгляд в окно.

Черт возьми, Кэш нервничает. Из-за чего?

Что он собирается сказать? Я так волнуюсь, что начинаю дрожать.

– А если бы я была беременна? – тихо спрашиваю я.

Его глаза снова встречаются с моими.

– Я уважаю твои решения, Молли. Я никогда не заставлю тебя делать что-то, к чему ты не готова. Но если бы мы зачали ребенка? Милая, я бы женился на тебе. Не потому, что это правильно, а потому, что я люблю тебя.

Я моргаю, и мои глаза снова наполняются слезами.

Да, решения так себе.

Но это и хорошо.

– Кэш, – выдыхаю я, потому что не могу формулировать предложения, когда мое сердце вырывается из груди.

Он вытирает мои слезы большим пальцем.

– Не секрет, что я люблю тебя, Молли. Я давно… – Он прокашливается. – Я хотел дождаться подходящего момента, чтобы сказать тебе. Не когда мы голые или работаем. А в последнее время мы либо голые, либо работаем.

Я сжимаю его рубашку.

– Так ли это плохо?

– Я не жалуюсь. – Он гладит мою щеку. – Но я хотел, чтобы этот момент был особенным. Ты не должна чувствовать себя одинокой после такого испытания. Я сказал тебе не волноваться, и теперь ты знаешь почему. Я с тобой, милая. Я не знаю, что ты чувствуешь или о чем думаешь. Но теперь тебе известно, что у меня на уме.

Я не могу.

Я не могу спокойно слушать этого человека.

Я могу только притянуть его к себе и прижаться губами к его губам. Наши зубы сталкиваются, это немного больно, но Кэш только смеется и наклоняется снова, чтобы поцеловать меня глубоко и страстно.

Мне нужно сказать ему, что я чувствую.

Я хочу сказать ему.

– Я, – поцелуй, – люблю, – поцелуй, – тебя.

Он улыбается.

– Это чертовски радует.

А теперь мне нужно сказать ему другое. Уже не столь радостное.

Мое сердце бешено колотится. Давление становится невыносимым.

Кэш заслуживает того, чтобы знать. Наша связь явно – не мимолетное увлечение для него. Я не хочу вводить его в заблуждение, если у нас нет будущего.

Если я в итоге окажусь в Далласе, а он останется здесь, мы не сможем долго поддерживать отношения на расстоянии. И наши жизни столь разные. Как мы будем их совмещать?

Как я могу оставить этого человека?

Я прерываю поцелуй и прижимаюсь лбом ко лбу Кэша. Мы оба тяжело дышим.

– Я люблю тебя, Кэш. Но завещание отца – условие, которое удерживало меня на ранчо, – было отменено. Я думаю… Кэш, мне, наверное, придется вернуться в Даллас.

Мое сердце замирает, а затем будто бы и вовсе останавливается.

Я открываю глаза и вижу, что Молли смотрит на меня. На ее ресницах блестят слезы, взгляд мечется.

Она ищет что-то. Что именно, я не знаю.

Но в глубине души я понимаю, что не могу дать ей этого. Уверенности? Может, она хочет, чтобы я принял решение за нее – остаться или уехать? Конечно, я буду умолять ее остаться. Черт, я немного расстроен, что тесты на сиденье показали отрицательный результат.

Я хочу, чтобы Молли осталась. Хочу видеть ее в своей постели. В своей жизни.

Хочу, чтобы она родила мне ребенка.

Но это не мое решение. Мольбы только все усложнят.

Грудь сжимается. Она уезжает. Или думает об этом. Я знал, что это не может длиться вечно. Знал, что этот момент наступит.

И все же я не был готов к тому, как чертовски ужасно это окажется.

Я чувствую себя опустошенным. Остается только странный металлический отзвук, который бьет в грудь.

Молли уезжает.

– Это был тот звонок. – Молли резко вдыхает. – Мамины адвокаты пытались обойти условие с тех пор, как зачитали завещание. Они нашли судью, который его отменил.

– Как? – спрашиваю я, хотя это глупый вопрос. Я просто не знаю, что сказать.

Молли пожимает плечами.

– Понятия не имею. Но мамина юридическая команда знает свое дело, так что…

Я хотел бы разозлиться. Злость проще. Чище.

А грусть – нет.

– Значит, тебе нужно вернуться. – Я с трудом улыбаюсь.

– Подписать бумаги, да.

– Но ты едешь надолго.

Ее глаза продолжают искать мои.

– Я хочу вернуться в Даллас. Мама, друзья… дела у «Беллами Брукс» наконец налаживаются.

– И ты так много работала со всем этим. – Я сглатываю. – Ты построила жизнь, которой можно гордиться в Далласе.

– Я горжусь ею. – Она моргает, и по ее щеке скатывается слеза. – Но я также горжусь жизнью, которую строю здесь. Я хочу уехать, но не навсегда. На самом деле я очень хочу остаться.

Мои руки находят ее бедра. Я сжимаю их и закрываю глаза.

– Тогда останься, милая.

– Но как мы это осуществим? Меня бесит мысль о том, что я никогда не буду полностью присутствовать ни там ни там. Ранчо – это волшебное место, и оно заслуживает полного внимания и преданности. Нечестно относиться к этому спустя рукава. Это будет неправильно. – Она вытирает слезу. – Но, боже, я влюблена в это место и не хочу оставлять все позади.

Она говорит о ранчо.

Она также говорит обо мне. О нас. Об искре между нами, которая неожиданно вспыхнула ярким пламенем.

Я провожу большим пальцем по пуговицам на ее рубашке. Теперь она одевается как настоящая ковбойша. Джинсы, рубашка Ariat, рабочие ботинки.

Я прочищаю горло. Мой голос все еще хриплый от эмоций, когда я говорю:

– Я хочу, чтобы ты знала: я был бы рад, если бы ты осталась на ранчо. Очень рад. Но я также понимаю, почему тебе нужно уехать.

– Я счастлива здесь. – Она берет мое лицо в руки. – Счастливее, чем была очень долгое время. Но я также счастлива, когда я с мамой и друзьями. Я одержима сапогами, которые делаю. – Ее губы касаются моих. – Но я еще больше одержима тобой. Ты бы не подумал…

– Переехать в Даллас? – Я открываю глаза. – Ты сама сказала. Люди на этом ранчо – это все для меня. Моя семья здесь. Моя работа здесь. Я не городской парень.

Молли фыркает.

– Это одно из многих качеств, которые я в тебе люблю.

– Тогда не пытайся изменить меня.

Ее глаза вспыхивают болью.

– Прости, – говорю я. – Это прозвучало глупо. Я знаю, что ты никогда не попытаешься меня изменить.

– Не попытаюсь.

– Знаю. Прости.

Она делает глубокий вдох.

– Спасибо, что извинился. Спасибо.

– Я хочу сказать, что мы оба заслуживаем того, чтобы наши мечты осуществились. Твои мечты в Далласе, а мои – здесь. В Хартсвилле. Ранчо Риверс – это моя мечта. Сделать из него то место, которым оно всегда должно было быть. Я хочу этого больше всего на свете. Или хотел. Теперь я хочу тебя.

Она кладет руку мне на сердце.

– Но ты также хочешь быть рядом с семьей. Жить так, чтобы близкие гордились собой. Видеть, как братья создают свои семьи.

Черт, это пытка. Я едва могу дышать от давления в горле.

– Да.

Ее глаза снова наполняются слезами, когда она кивает:

– Я понимаю.

– Но я не хочу тебя отпускать. – Я сжимаю ее бедра крепче. – Даже просто чтобы поехать подписать эти бумаги. Я не могу вынести мысли, что ты будешь спать где-то в другом месте. Я боюсь…

Она смотрит на меня.

– Чего ты боишься?

Я смотрю вниз.

– Что ты не вернешься ко мне.

– Я вернусь, Кэш. – Она поднимает мой подбородок большим пальцем. – Но если ты так волнуешься, тогда поезжай со мной.

– В Даллас?

– Да. – Я вижу, как она обдумывает это, выпрямляясь. – Это всего на день или два. И я тоже не хочу спать без тебя. Хотя, похоже, у меня вот-вот начнутся месячные.

Я зацепляю большим пальцем петлю на ее ремне.

– Ты думаешь, это меня остановит?

– Почему-то я знала, что нет.

Меня поражает, что месяц назад я бы без колебаний отказался от приглашения Молли. Я ненавидел ее, во-первых. И никак не мог уехать даже на час, не то что на целые выходные. Мои братья, Элла, ковбои – все они нуждались во мне, и я не собирался их подводить.

Но теперь я приму приглашение. Я подведу себя, если не приму его. Мои братья доказали, что могут справиться без меня. И я не собираюсь упускать шанс быть с девушкой, которая перевернула мой мир с ног на голову самым лучшим образом.

Я устал упускать хорошие моменты.

– Конечно, поеду с тобой. – Я дергаю за петлю. – Но что потом? Я знаю, мы думаем на десять шагов вперед…

– Но мы должны, – тихо отвечает она, читая мои мысли. – Это правильно.

Это правильно, потому что мы оба глубоко увязли. Мы хотим, чтобы отношения работали в долгосрочной перспективе.

Это признание важнее, чем любые другие, которые мы сделали сегодня вечером.

Я не планировал влюбляться в Молли. Мы все думаем, что контролируем чувства, но я понял за последний месяц, что это совсем не так.

Я не хотел влюбляться, но влюбился. Зная, что Молли из совершенно другого мира.

И теперь сражен наповал. Я бы никогда не открылся, если бы мог этого избежать.

Но теперь мне нужно найти способ удержать Молли в своей жизни, не жертвуя всем остальным, что мы любим.

Нам нужно это решить. Я начну с того, что последую совету Джона Би. Буду веселиться с ней. Заставлять ее смеяться. Заботиться о ней.

И надеяться на лучшее.

Гаррет, если ты слышишь, помоги мне.

Молли закусывает губу, глядя на меня.

– Я не знаю, что будет дальше, Кэш. Думаю, нам нужно решать проблемы по мере их поступления? Теперь мы знаем, как быстро все может измениться. – Она смеется. – Может быть… я имею в виду, кто знает, что может произойти? Я просто хочу быть с тобой как можно дольше.

Я обхватываю ее талию и придерживаю ладонью затылок. Молли мягкая, нежная, на нее находит пелена блаженства, когда я провожу большим пальцем по ее шее.

– Я твой, милая.

Я стараюсь доказать это ей снова и снова в этот вечер.

Пот стекает мне в глаза, когда я оглядываю результаты своей работы.

Мне потребовались давние навыки игры в тетрис, но, думаю, я справился.

Молли провела последние два дня, решая, что ей нужно взять с собой в Даллас, и сузила список до трех чемоданов, сумки для ноутбука, коробки для шляпы и того, что она называет «уикендером». Теперь все это аккуратно уложено в багажник ее «Рендж Ровера».

– Вы едете в Даллас всего на две ночи, верно? – спрашивает Уайетт, появляясь рядом со мной с бумажным пакетом в руках.

Я вытираю лоб рукавом.

– Поверить трудно, но да.

– Почему мы удивляемся, что у Молли много вещей, я не знаю. – Уайетт протягивает пакет: – Пэтси приготовила вам перекус. Печенье с шоколадной крошкой, ее фирменный сыр с перцем чили и крекеры.

Я усмехаюсь, хотя мое сердце сжимается.

– Конечно, она приготовила нам перекус. Я позвоню ей, чтобы поблагодарить.

– Ты знаешь Пэтси. Она не хочет, чтобы ее люди голодали.

Мой брат наблюдает, как я кладу пакет на приборную панель. Как бы смешно ни выглядел этот автомобиль, я с нетерпением жду возможности прокатиться на нем. В нем есть кондиционер и спутниковое радио с несколькими кантри-каналами.

И, да, мысль о том, что Молли сидит рядом, вытянув длинные ноги, тоже неплоха.

Между мной и Уайеттом повисает неловкая пауза, пока я закрываю дверь и вытираю руки. Я ввел его в курс дела с Молли. Он знает, что мы больше чем друзья. Знает, что ей больше не нужно оставаться на ранчо, чтобы получить наследство.

Но я упомянул, что я чертовски разбит. Я могу потерять ее после этих выходных. Думаю, Уайетт догадывается, и поэтому сейчас стоит здесь, провожая нас.

– Так что, это первый раз, когда ты покидаешь Хартсвилл за… как много времени?

Я смотрю на входную дверь Нового Дома. Молли внутри, заканчивает макияж.

– Я уезжал много раз. Родео в Хьюстоне один раз. И охота на уток рядом с Остином.

– Это было пятнадцать лет назад.

– И что? Все равно считается.

Еще одна пауза.

А потом Уайетт говорит:

– Она та самая, да?

Я не собираюсь отрицать это. Просто засовываю руки в карманы и смотрю на входную дверь.

Это все, что ему нужно.

– Не забудь, мамино кольцо все еще в сейфе, – продолжает он. – Если захочешь отдать его Молли.

Что бы подумала Молли о мамином маленьком бриллианте на незаметном золотом кольце? Рассмеялась бы она? Или полюбила бы его?

– Кольцо на пальце не решит наших проблем.

Я смотрю на «Ровер». Может, завести его и включить кондиционер, чтобы Молли не было жарко? На улице тепло.

– У Молли целая компания в Далласе. И она близка с мамой.

Уайетт медленно кивает:

– Верно. А у тебя двести пятьдесят тысяч акров земли в распоряжении. Достаточно места для ее компании и любой семьи, которую вы создадите.

Я бросаю на него взгляд.

– Обри точно не вернется на ранчо.

– Я просто говорю. – Он поднимает руки. – Тебе не нужно нервничать из-за встречи с ее семьей, ты же знаешь.

– Я не нервничаю.

Он просто смеется.

– На этот раз ты будешь как рыба, выброшенная на сушу. И, судя по тому, что говорил Гаррет, Обри не будет в восторге от ковбоя. Тем более от того, кто встречается с ее дочерью.

– Я не буду надевать шляпу. – Я улыбаюсь ему.

Он улыбается в ответ.

– Но ты возьмешь ее с собой. И на тебе все еще Wranglers. И загар фермера. И усы выдают тебя с головой.

– Молли нравятся. – Я провожу большим и указательным пальцами по усам. – Они останутся, что бы там ни думала ее мама.

– Видишь? Ты очарователен, когда хочешь. Ты хорошо обращаешься с Молли. Знаешь, чего хочешь. Знаешь, кто ты. Ты работаешь усерднее, чем кто-либо, кого я знаю. Если Обри не впечатлится… – Уайетт присвистывает. – Кому какое дело?

– Молли не все равно. – Мое сердце бьется чаще, когда я вижу, как открывается входная дверь. – А значит, и мне не все равно.

Лицо Молли озаряется улыбкой, когда она видит меня и Уайетта. Она смотрится потрясающе в длинном платье в клетку, которое развевается вокруг ее ног. На ней украшения, каблуки и огромные солнцезащитные очки.

Она бы выглядела как типичная избалованная наследница, если бы не фермерский загар. Не могу не улыбнуться, глядя на темные линии на ее груди и руках.

Она городская девчонка. Но еще она стала ковбойшей. Я не могу позволить ей оставить эту часть себя позади. Но и не могу попросить ее отказаться от жизни в Далласе.

– Просто помни, – шепчет Уайетт, махнув рукой Молли, – где есть желание, там будут и чертовы возможности.

Я поворачиваюсь, пораженный тем, как легко он читает мои мысли. Часть меня раздражена, что они так прозрачны. Другая часть рада, что мой брат так хорошо меня знает.

Я вложил душу, чтобы удержать нашу семью вместе. Приятно осознавать, что мои старания не пропали даром. Я знаю так много людей, которые отдалились от своих семей. Гаррет. Молли. Это редкость, что мы с братьями не только работаем вместе, но и нравимся друг другу.

Именно поэтому я не могу оторваться от этого места. Но если я буду уезжать чаще – скажем, сопровождать Молли в Даллас пару раз в месяц, – мои братья меня прикроют. Они никуда не денутся.

Мне нужно показать Молли – и ее маме тоже, – что я готов идти на компромиссы. Мы не пожертвуем своими мечтами ради того, чтобы быть вместе. Мы все заслуживаем счастливой концовки.

Я не получу свою, если в ней не будет Молли.

Я никогда не думала, что моя квартира площадью семьсот квадратных футов[63] мала, пока в нее не вошел Кэш Риверс.

Стоя на кухне в своих джинсах Wrangler и сапогах Lucchese, он кажется гигантом. Очень красивым, немного небритым гигантом, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не залезть на него, как на дерево.

Он ставит наши сумки и оглядывается:

– Здесь мило, Молли.

– Спасибо. – Я наблюдаю, как его взгляд скользит по пространству кухни и гостиной. – Это моя милая холостяцкая квартирка.

– Это про тебя. – Его глаза встречаются с моими, и он улыбается. – Мне нравится.

Чувство полноты в груди переливается через край. Конечно, Кэшу нравится. Конечно, его это не смущает и не отталкивает. Он уверен в себе.

Это заставляет меня задуматься, как нерешительны были другие мужчины в моей жизни. Такие, как Палмер.

Огни города загораются за окнами. Летний смог рассеялся, и, хотя я не вижу звезд, небо огромное и чистое, сине-фиолетовое, с легким оранжевым отсветом заката.

Красиво. Но, конечно, не сравнится с закатами на ранчо. Мало какие места могут сравниться.

Когда мы приехали в Даллас за день до этого, мы сразу отправились в офис юридической команды мамы. Кэш сидел рядом со мной все три часа, пока мы разбирали бумаги и подписывали необходимые документы. Адвокаты обычно не работают по субботам, но для меня сделали исключение.

Я ожидала, что это будет более эмоционально, но сохраняла спокойствие. Поставив подписи, я фактически признала, что мне не нужно быть на ранчо, чтобы получить наследство. Мне никогда не придется возвращаться в Хартсвилл, если я этого не захочу.

Папино условие сделало все намного проще, потому что лишило меня выбора. Теперь мне нужно решить, как будет выглядеть мое будущее. Я не хочу продавать ранчо. Не могу представить, что никогда не увижу Пэтси, Салли, Джона Би и парней Риверс.

Я не могу представить Кэша никем другим, кроме управляющего.

Господи, этот человек повлиял на меня. Он чертовски ревнивый, и теперь я тоже.

Что скажет мама обо всем этом, я не знаю. У нее было вечернее мероприятие с друзьями, поэтому мы встречаемся с ней завтра за обедом в нашем обычном месте.

Мама молчала, когда я сказала ей вчера, что Кэш едет со мной в Даллас.

– Он твой парень? – спросила она наконец.

– Да. И я хочу, чтобы ты с ним познакомилась. – Я ждала, что у меня заболит живот, как это всегда бывало, когда мама говорила таким тоном. Тоном, который давал понять, что она разочарована.

Да, я так нервничала, что тряслась. Но мой желудок не болел.

– Он ковбой на ранчо твоего отца, – сказала мама.

– Он наш управляющий, так что он практически за всем следит, да.

– О. – Еще молчание. – Так что у вас за планы? Я предполагаю, что он не хочет уезжать из Хартсвилла. Никто из них не хочет.

Я не знала, что ответить. Догадывалась, что мама будет в шоке, если я скажу ей правду – что мы с Кэшем пока не знаем, какие у нас планы, но что мы любим друг друга и пытаемся найти способ быть вместе.

– Давай решать проблемы по мере их поступления, – осторожно ответила я. – Можешь просто пообещать дать ему шанс? Я знаю, что тебе не нравятся ковбои…

– И не зря! Клянусь богом, Молли, если я узнаю, что он пытается привязать тебя к этому месту…

– Кэш не такой. Доверься мне, ладно? Я никогда тебя не подводила.

Мама вздохнула.

– Знаю, дорогая. У тебя хорошая голова на плечах. Но я тоже думала, что осмотрительна, а потом появился твой отец, и мы все знаем, что произошло. Ковбои эгоистичны. Они заставят тебя поверить, что они влюблены…

– Можешь не говорить о папе так?

Я практически слышала, как мама удивленно моргает.

– Боже мой, Молли, что с тобой происходит? Ты просишь меня дать этому парню шанс, но я уже вижу, что он тебя очаровал.

В постели, да. И в жизни тоже, наверное, во всех лучших смыслах.

– Если ты имеешь в виду, что он помог мне открыть глаза, то да, это правда. Но он не обманывает меня. Ты бы это поняла, если бы встретилась с ним. Помнишь, ты обещала, что будешь добрее?

– Хорошо, – фыркнула мама. – Я встречусь с ним. Мне нужно бежать. Увидимся завтра.

Она отключилась, не попрощавшись. С тех пор я от нее ничего не слышала.

Глядя на Кэша, я гадаю, что он подумает о моей маме. Я сказала ему, что наш разговор прошел не очень гладко, но не вдавалась в подробности. Кэш не удивился. Но признался, что нервничает перед встречей с ней, что я нашла милым.

– Может, освятим мое жилище? – Я пересекаю кухню и обнимаю его за талию. – Твоя хижина уже почти священное место. Нам нужно наверстать упущенное здесь, в Далласе.

Он ухмыляется и хватает меня за задницу.

– Ты часто упоминаешь имя Господа, когда ты со мной. «О боже, Кэш». «Боже, как хорошо, Кэш». «О боже, не останавливайся».

Его рука перемещается на мою поясницу.

– Надеюсь, ты не планировала много спать, пока мы здесь.

Я тянусь, чтобы схватить его за задницу. Она на ощупь такая же упругая и аппетитная, как и на вид.

– Я никогда не была так счастлива остаться без сна, как сейчас.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Я прижимаюсь к нему бедрами, чувствуя, как мое тело накрывает волна возбуждения. Я пытаюсь вытащить его рубашку из джинсов, но Кэш перехватывает мою руку.

– Разве Уилер не должна скоро прийти?

– О, точно. Да. Вау. Ты прав, она будет здесь… – я смотрю на часы на плите, – с минуты на минуту. Извини, ты меня отвлек.

Я поворачиваюсь обратно к Кэшу и вижу, как он ухмыляется.

– И это даже без моей шляпы.

Я все еще улыбаюсь, когда открываю дверь для Уилер десять минут спустя.

– Ты вернулась! – кричит она, прежде чем обнять меня. – О боже, боже, боже, я так рада тебя видеть! Посмотри, какая ты загорелая! Ты выглядишь… счастливой, подруга.

Я, конечно, рассказала своей лучшей подруге о Кэше. Может быть, поэтому я так сильно краснею – она намекает на то, что у меня есть секс.

Но, в конце концов, почему бы не принять комплимент? У меня действительно есть секс, и я счастлива.

Чертовски счастлива.

– Я скучала по тебе, – говорю я. – Платье просто великолепно, как всегда.

Уилер отступает и приподнимает ногу, показывая сапог металлико-бирюзового цвета, эта пара станет основой нашей новой коллекции.

– О боже, они здесь!

– Первая пара с конвейера, – гордо говорит она. – Они просто великолепны, правда?

– Думаю, ты мне уже нравишься. – Кэш выходит из спальни и протягивает руку. – Уилер, я Кэш. Рад познакомиться.

Глаза Уилер округляются, когда она смотрит на него. Она маленькая, едва достигает пяти футов[64], и Кэш нависает над ней.

Она буквально таращится, когда автоматически жмет его руку.

– Привет. Привет. Кэш. Ха. Здравствуйте. Молли рассказывала мне о тебе, но…

– Уилер, – предупреждаю я.

Она поворачивается ко мне с широко раскрытыми глазами.

– Что? Ты могла бы подготовить меня немного лучше. Есть ковбои, а есть прям ковбои.

– Она права, – серьезно говорит Кэш. – Я из вторых.

Я хочу одновременно шлепнуть его и поцеловать.

– С каких пор ты такой самоуверенный? – спрашиваю я, зная, каким будет его ответ.

Один уголок его рта приподнимается.

– С самого рождения.

– О боже мой. – Уилер прижимает свободную руку к груди. – Я так рада, что ты приехал к нам в Даллас, Кэш.

– Значит, вы с Молли давние подруги. – Кэш тянется за огромной сумкой, висящей у нее на плече. – Мне не терпится узнать, какой она была в школе. Она была заводилой, да?

Уилер все еще смотрит на него, позволяя взять сумку.

– Хорошая догадка. Она была дикой.

– Неправда!

Уилер наклоняется, чтобы прошептать Кэшу на ухо:

– Она хорошо работала, но и отрывалась не меньше. Это не я подожгла нашу комнату в общежитии.

– Это был несчастный случай. – Я следую за ними на кухню. – Я до сих пор думаю, что кто-то другой включил мой выпрямитель.

– Это была сигарета, – говорит Уилер. – Весь дом мог сгореть, если бы я не догадалась схватить огнетушитель.

– Слава богу, у Молли есть ты, – говорит Кэш.

Уилер улыбается ему.

– Точно? Везучая сучка.

Она оборачивается и смотрит на меня через плечо.

– Охренеть, – шепчет она одними губами.

Мое лицо болит от улыбки. Сердце трепещет, когда я вижу, как мужчина, которого я люблю, и моя лучшая подруга ласково подтрунивают надо мной, знакомясь друг с другом. Несмотря на то что Кэш находится в новом месте с незнакомым человеком, он совершенно спокоен. Он очаровательный. Смешной. Хороший слушатель. Он задает умные вопросы и вдумчиво отвечает на вопросы Уилер о ранчо. Мое сердце трепещет, когда он хвалит мои ковбойские навыки.

Единственный алкоголь, который есть в квартире, – это бутылка Opus One. Я открываю ее и наливаю нам по большому бокалу, удивляясь, как сильно изменилась моя жизнь с тех пор, как я пила это вино с Палмером.

Я в той же квартире. Открываю ту же бутылку вина.

Но все остальное изменилось. Мужчина, который сейчас со мной, хочет остаться, и я тоже хочу, чтобы он остался, и буду раздавлена, если он уйдет.

Одиночество, которое я почувствовала после ухода Палмера, сменилось радостным щебетом дорогих друзей и предвкушением ночи потрясающего секса.

– Мне нравятся твои сапоги, Уилер, – говорит Кэш, когда я протягиваю ему бокал вина. – Из новой коллекции, да?

Уилер смотрит на меня поверх своего бокала. Она продолжает бросать на меня взгляды с легкой улыбкой на губах.

– Ты в курсе наших новинок, как я погляжу.

Уилер поворачивается обратно к Кэшу.

– Если бы мы делали мужские сапоги, ты был бы первым в списке моделей.

– Пришлось бы снимать рубашку?

– Да.

– Я в деле. – Он хватает меня за ногу, когда я пытаюсь сесть на стул рядом с ним. Без лишних слов сажает меня к себе на колени и кладет руку мне на бедро. – У вас, девочки, настоящий талант. Сапоги, которые вы делаете, просто великолепны.

Уилер улыбается.

– Из уст ковбоя это высокая похвала. У меня с собой еще несколько пар из нашей новой коллекции. – Она кивает на сумку. – Хочешь посмотреть?

– Уилер! – Я вскакиваю. – Могла бы и сказать.

Она делает глоток вина, прежде чем встать.

– Извини, что хотела сначала познакомиться с твоим парнем.

Кэш смеется.

– Спасибо большое.

Я включаю верхний свет, и Уилер выставляет сапоги на кухонную столешницу. Пара коротких каштановых сапог с металлическими золотыми звездами. Выполнена здорово. Другая пара длиной до колена – белая, с вышивкой в виде пастельно-розовых и оранжевых цветов.

Но мои любимые – это сапоги до середины икры. Они похожи на те, что на Уилер, только других оттенков: серебряные, темно-серые, лавандовые. Каждая пара немного отличается. Серебряные сапоги – с классической вышивкой в стиле вестерн, которая почти незаметна. Серые – с принтом под питона, закругленным носком и надписью «Да здравствуют ковбойши!» красным цветом на голенище. Но лавандовые сапоги просто потрясающие. Мы назвали их «Мадонна», и не зря – они действительно роскошны. Краска металлик, а вышивка выполнена в фиолетовых оттенках, которые великолепно контрастируют с лавандовым.

Я беру лавандовые сапоги и восхищаюсь их женственностью, нелепостью и совершенством.

– Почему я знал, что ты возьмешь их в первую очередь? – Кэш встает с легким кряхтением и подходит к кухне. – Красивые. Как и ты.

– Тебе не обязательно так стараться. – Я прислоняюсь головой к его плечу. – Ты все равно получишь секс сегодня.

– Это намек на то, чтобы я быстрее допила вино? – Уилер поднимает свой бокал.

Кэш смеется.

– Оставайся. И я серьезно, Молли. Это потрясающая работа.

– Вы такие милые, что аж тошнит. – Уилер делает большой глоток вина. – Но да, эта коллекция – огонь.

Я ставлю лавандовые сапоги на место.

– Может, добавить их в шкаф?

– В шкаф? – спрашивает Кэш.

Уилер игриво шевелит бровями.

– Ты не рассказала ему про шкаф?

– Теперь мне нужно увидеть этот шкаф. – Губы Кэша дергаются в улыбке.

Можно ли получить головную боль от улыбок? Я скоро это выясню.

– Ладно. Покажу тебе шкаф.

Я направляюсь к входной двери, но сворачиваю в маленькую нишу. Там есть дверь, которую я открываю, после чего включаю свет и отступаю в сторону, чтобы пропустить Уилер и Кэша.

– Технически это вторая спальня, – объясняю я. – Но у нас достаточно сапог, чтобы сделать из нее гардеробную и неофициальный офис.

Кэш присвистывает, когда видит полки с аккуратно разложенными ковбойскими сапогами, которые занимают три стены.

– Тут много сапог, девчонки.

– Здесь есть копия каждой пары, которую мы когда-либо делали. – Уилер наклоняется, чтобы поставить сапоги, которые держит в руках, на пол. – Плюс некоторые экземпляры, которые не прошли отбор. Очевидно, что большую часть нашей продукции мы храним на складе перед запуском коллекции. Но это место для творчества.

– Полезно видеть все сапоги, которые мы сделали, – добавляю я. – Так мы можем вдохновляться старыми дизайнами, не повторяясь.

Кэш смотрит на меня, и его глаза сверкают.

– Я впечатлен. Это потрясающе.

– Ты потрясающий. – Уилер толкает его локтем. – Но это неважно. Куда мы денем новую коллекцию?

Она оглядывает комнату, закусив губу. У нас здесь мало места. На самом деле на полках для сапог нет ни одного свободного места.

– Мы найдем настоящий офис. – Я протягиваю руку, чтобы поправить торчащую нитку на доске. – Теперь мы можем это себе позволить.

– Да. – Кэш оглядывает комнату. – Вы могли бы…

– Что? – Уилер поворачивается к нему. – У тебя есть идея?

– Возможно. – Его взгляд встречается с моим, прежде чем снова переместиться на сапоги. – Похоже, вам нужен не столько офис, сколько студия. Потому что именно это вам нравится больше всего, да? Дизайн?

Мое сердце трепещет. Черт, этот парень так внимателен ко всему.

– Ты хорош, – говорит Уилер.

Кэш смеется.

– Это просто идея.

Это просто идея. Ты уже завоевал мое сердце, а теперь завоевываешь и сердце моей подруги.

Я все еще не знаю, как мы с Кэшем будем все устраивать.

Но я почти уверена, что готова стоять насмерть. Потому что я не смогу отпустить этого человека.

Я практически бросаюсь к нему, как только Уилер уходит. Кэш, смеясь, отступает, после чего обнимает меня, пока я целую его в шею.

– В чем дело?

– Спасибо.

Он прижимается ко мне, и я чувствую его возбуждение. Он тянется к молнии на моем платье.

– За что?

– За то, что любишь моих людей.

– Ты их любишь, и я тоже. – Кэш отходит, чтобы посмотреть мне в глаза. – Я просто беру пример с тебя, милая. Ты любишь моих людей так, что они, кажется, начинают любить тебя больше, чем меня.

Я хмурюсь.

– Конечно, они любят тебя больше. Ты ворчливый засранец.

Он наклоняется и кусает меня за уголок губ.

– Этот чертов рот.

– Это проблема. – Я протягиваю руку между нами и сжимаю его член через джинсы. – Что ты собираешься с ней делать?

– О, милая. – Его руки находят мои плечи. Он толкает меня вниз. – У меня есть идеи.

Смеясь, я опускаюсь на колени, пока Кэш расстегивает молнию.

– Какие идеи?

– Идеи, которые займут твой дерзкий рот. Открой его, милая.

– Только для тебя.

– Правильно. – В его глазах витает вожделение, когда я тянусь, чтобы вытащить его член из брюк. – Только для меня.

– Я не знаю, как благодарить тебя, Уайетт. – Я стараюсь говорить тихо и оглядываюсь через плечо. – Эти опросы были недостающим кусочком пазла.

– Таллула тоже постаралась. Это будет огромный проект.

Дверь за мной закрыта, но у меня не получается быть достаточно осторожным. Я нахожусь в гардеробной «Беллами Брукс», как можно дальше от спальни Молли. Сейчас около четырех утра, и она крепко спит. Я хочу, чтобы она отдохнула перед встречей с мамой.

Я перемещаю курсор по PDF-файлам, которые Уайетт только что прислал.

– Ага.

– Нам понадобится куча денег.

– К счастью, ранчо приносит много прибыли.

– Ты уже сделал ей предложение?

– Это не твое собачье дело.

– Ага. Значит, сделаешь.

Я оглядываю комнату. Я расположил ноутбук на маленьком столе, который зажат между досками для эскизов Молли и Уилер. Это не идеальные условия для работы, но и на ранчо в офисе условия не лучше.

Если понадобится, я смогу работать здесь, когда мы с Молли будем в Далласе. Особенно если мы сможем перенести часть этого оборудования в студию, которую я хочу построить для нее на ранчо. У меня также есть идея открыть магазин «Беллами Брукс» в центре Хартсвилла, но, думаю, нужно решать проблемы по мере их поступления.

– Это должно быть особенным. – Я откидываюсь на спинку стула. – Еще я хочу понравиться ее маме, прежде чем сделаю предложение.

Уайетт присвистывает.

– Удачи. Неужели женщина, которая ненавидит ковбоев, позволит своей дочери встречаться с одним из них? Как ты ее переубедишь?

– У меня получится.

– Боже, спаси нас. У тебя много работы. Уверен, что не нужно подкрепление?

– Я не могу навязываться к Обри и Молли. Это было бы нечестно. Я знаю, что Молли любит вас всех, но я тот, за кого она выйдет замуж. Я надеюсь, что она выйдет замуж.

Уайетт делает паузу.

– Можно начистоту?

– Как будто тебе нужно разрешение.

– У меня такое чувство, что тебе нужно мне что-то сказать.

– И что же?

– Я слышал через служебный телефон, что вас недавно видели вместе в аптеке.

– Боже мой. В маленьком городе невозможно что-то скрыть, да?

– Нет.

Я провожу рукой по волосам и делаю глубокий вдох. Наш переполох с беременностью заставил меня многое понять. Что я готов заводить свою собственную семью. И что женитьба и дети – это не значит, что я бросаю семью, которая у меня уже есть. Это просто означает, что я расширяю ее.

На самом деле это показало мне, что я готов поставить свое счастье на первое место. И счастье Молли тоже.

– Мы думали, что Молли может быть беременна. Но она не беременна.

– Но ты хочешь, чтобы она была.

Я сглатываю.

– Да, хочу. Но сначала я хочу на ней жениться. Сделать все по порядку.

– Возвращайтесь на ранчо помолвленными. Если эти эскизы, над которыми ты работаешь с Таллулой, не убедят Молли, что вы можете это сделать… – Я практически вижу, как мой брат качает головой. – Я горжусь тобой, брат. Ты пытаешься изменить ситуацию. Изменить ее радикально. Мне нравишься новый ты.

Черт, солнце еще не взошло, а я уже весь в слезах. Это будет долгий день. Но, надеюсь, хороший.

– Спасибо, – бросаю я. – Мне нужно вернуться к эскизам. Нужно многое сделать, пока Молли не проснется.

– Дай знать, как все пройдет, ладно? Расскажи новости, как только они будут.

– Границы. Теперь у меня они есть. Тебе тоже стоит их завести.

Уайетт просто смеется.

– Удачи.

Молли смотрит на меня и хмурится, когда тянется к двери квартиры.

– Ты не наденешь что-то на голову?

Я кручу ее ключи на пальце.

– Ты сказала, что ресторан хороший. Я подумал, что бейсболки там неуместны.

– Не эту бейсболку. – Молли ныряет в спальню и через секунду выходит с моей шляпой в руках. – Эту шляпу.

Сердце замирает, когда я смотрю на шляпу Stetson. Потом смотрю на нее.

– Разве я не пытаюсь произвести впечатление на твою маму, а не отпугнуть ее?

– Ты ей понравишься. И ты будешь в этой шляпе, когда это произойдет.

Я беру шляпу.

– Я в замешательстве. Она же ненавидит ковбоев, разве нет?

– Она ненавидит людей, которые не сдерживают обещаний.

– Но шляпа… она будет напоминать ей, что я совсем не тот, кого она хочет для тебя.

Молли забирает шляпу и встает на цыпочки, чтобы надеть ее мне на голову.

– Как только она узнает тебя, она поймет, что ты именно тот, кого она хочет для меня. Я встречаюсь с ковбоем. С очень хорошим человеком. Чем быстрее она это примет, тем быстрее мы все сможем двигаться дальше, оставив позади все эти глупые предположения.

Мое сердце бьется как сумасшедшее. Молли Лак всегда умеет оставить меня без слов.

Она не пытается меня изменить. Приукрасить или сгладить тот факт, что у меня грубые руки и еще более грубое прошлое.

На самом деле она выставляет все это напоказ.

Молли не хочет ничего скрывать. Я тоже не буду.

Я улыбаюсь, крепко сжимаю ее подбородок и наклоняюсь для поцелуя. Волна желания пронзает меня. Можно подумать, что мы не занимались сексом в душе только что и не занимались любовью в мягкой кровати до этого. Не говоря уже о том, что произошло ночью.

– Как думаешь, сколько времени займет обед? – рычу я.

Молли смеется, и ее дыхание – теплый порыв на моей щеке.

– Часа два.

Я смотрю на ее платье.

– Рад, что ты не в брюках. Это упростит дело в машине.

– Какое дело в машине?

Ухмыляясь, я открываю дверь.

– Увидишь. Пойдем.

Я шлепаю Молли по заднице, и она снова смеется.

Я хочу слышать этот звук всю оставшуюся жизнь. Но ее мама может сильно сократить мою жизнь, если я не произведу на нее впечатления сегодня.

Я надеваю шляпу и следую за Молли к лифту.

Это не первый раз, когда мне нужно проявить мужество.

И, черт возьми, точно не последний.

Ресторан очень хороший.

Здесь белые скатерти и официанты в пиджаках. Завсегдатаи потягивают вино из огромных бокалов и ковыряются в элегантных салатах и идеально приготовленных стейках из лосося.

Но мы все еще в Техасе. Я бы чувствовал себя неуместно в своей лучшей паре джинсов и белой рубашке, если бы не вешалка, заполненная всевозможными ковбойскими шляпами, рядом со стойкой хостес.

Я чувствую на себе взгляды, когда снимаю свою шляпу и провожу рукой по волосам. Губы Молли дергаются.

– Что? – спрашиваю я.

Она оглядывает ресторан.

– Думаю, Даллас тебя одобряет.

Оглядываясь, я улыбаюсь. Я высокий, поэтому привык привлекать внимание, когда захожу в помещения. Но это другое дело. Это такой вид внимания, над которым можно только посмеяться. Иначе он заставит тебя покраснеть.

Несколько человек, мужчин и женщин, открыто пялятся, когда я вешаю шляпу на вешалку и следую за Молли и хостес в зал.

– Да здравствуют ковбои, – говорит одна женщина своей подруге, когда я прохожу мимо.

Я смеюсь.

– Я думаю, он тебя услышал, – говорит подруга.

– Я надеюсь, что он услышал. И я надеюсь, что он знает, как восхитительно на нем сидят эти Wrangler.

Я замечаю Обри задолго до того, как мы подходим к столику. Она блондинка, но у нее такой же нос и гордая осанка, как у Молли. Ее взгляд сначала падает на дочь, затем перемещается на меня.

Обри сжимает губы, прежде чем натянуто улыбнуться.

– Привет, ребята.

Она встает и обнимает Молли.

– Мам! Привет! Надеюсь, ты недолго ждала?

– Нет, я пришла немного раньше, чтобы не опоздать. Сегодня не было пробок. – Взгляд Обри снова на мне. Ее глаза немного расширяются, когда она оглядывает меня с ног до головы. – Ты, должно быть, Кэш.

– Да, мэм. Рад наконец познакомиться с вами.

Я протягиваю руку, и она пожимает ее. В Хартсвилле мы целуем родственников в щеку. Хотя Обри пока не родственница, я решаю, что мне нечего терять.

Я наклоняюсь и целую Обри в щеку. Краем глаза вижу, как Молли улыбается, когда ее мама прикрывает лицо рукой, после того как я отстраняюсь.

– Я Обри. – Это розовый румянец пробивается у нее на шее? – Когда Молли сказала, что ты придешь, это было… сюрпризом.

Я отодвигаю стул для Молли.

– Я думаю, мы все удивлены, что я здесь оказался. С Молли у нас не сразу сложились отношения.

– Я слышала. – Обри смотрит, как Молли садится. Я подвигаю ей стул, затем тянусь и к стулу Обри. – Я сама, спасибо.

– Да, мэм.

Затылок горит, когда я сажусь напротив Обри. Она молча раскладывает салфетку на коленях.

Да, это будет неловко. Но я не могу сдаться. Я могу не понравиться маме Молли сегодня, но это не значит, что она не примет меня со временем. Мне просто нужно показать ей, что я буду работать не покладая рук, чтобы сделать ее дочь счастливой.

Да, у меня нет кучи денег. Пока нет. И моя семья немного странная. Но я люблю их, и они любят меня. Я забочусь о своих близких. Я буду защищать эту женщину до последнего вздоха, и пока я жив, буду помогать ей воплощать мечты в реальность.

Я здесь не для того, чтобы разрушать эти мечты. Чтобы погасить свет Молли. К счастью, у меня есть доказательство в заднем кармане.

– Ты выглядишь… загоревшей. – Глаза Обри скользят по Молли, задерживаясь на ее лице.

Молли снова улыбается.

– Спасибо. Я много времени провожу на улице.

– Делая…

– …всякие дела. – Молли поворачивается ко мне с улыбкой.

– Признай свои заслуги. – Я наклоняюсь вперед. – Обри, нет почти ничего, что Молли не делала бы на ранчо. Она потрясающе смотрится в седле.

Обри делает недовольное движение губами, прежде чем сжать их в то, что может быть ухмылкой или улыбкой.

– Правда?

– Я помню, как мне нравилось кататься на лошади, когда я была маленькой, – отвечает Молли, постукивая вилкой по столу. – Но я не ожидала, что буду наслаждаться этим так сильно сейчас.

– Понятно. – Обри берет меню. – Так что изменило твое мнение о Молли, Кэш? Помимо того, что моя дочь скоро унаследует миллионы долларов?

– Боже, мам. – Молли смотрит на нее. – Хотя бы дай нам заказать напитки, прежде чем устраивать сцену.

Обри разводит руками.

– Зачем ходить вокруг да около? У меня встреча в два тридцать, которую я не могу пропустить.

Моя грудь сжимается. Боль мелькает на лице Молли.

– Пожалуйста, не надо так, – умоляет она. – Если ты не собираешься дать ему шанс, мы уйдем.

– И куда вы пойдете? – Обри наклоняется через стол. – Я воспитывала тебя всю жизнь, Молли. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. Твое место в Далласе. Ты заслуживаешь возможностей, свободы и… – ее голос дрожит, – быть среди единомышленников. В маленьких городках мечты умирают.

– Это не так, – отвечает Молли сдавленным голосом.

Обри качает головой:

– Я не ошибаюсь.

Я беру руку Молли и сжимаю ее.

– Место Молли действительно в Далласе. Обри, вы не ошибаетесь.

Это заставляет Обри задуматься. Она моргает, глядя на меня.

– Вы… вы переезжаете вместе? В ее квартиру? – Она поворачивается к Молли, на лице которой заметно замешательство.

Я снова сжимаю руку Молли. Оставайся со мной.

Молли сглатывает, ее горло дергается. Она сжимает мою руку в ответ. Хорошо.

– Жизнь в Далласе подходит тебе, Молли. Я видел это своими глазами. «Беллами Брукс» родилась и выросла в городе. И теперь, когда вы собираетесь запустить свою самую большую и, на мой скромный взгляд, лучшую коллекцию…

– Ты ее видел. – Слова Обри звучат как обвинение, но я чувствую в них вопрос.

Я киваю:

– Да, видел. Это потрясающе.

– Это так. И именно поэтому Молли должна быть здесь. Публичность, которую она и Уилер получат от местных бутиков… – Обри оглядывается на официанта, прежде чем посмотреть на нас. – Мы готовы сделать заказ?

Я киваю Молли:

– Ты готова, милая?

Я замечаю, как она прикусывает губу.

– Да, готова. А ты?

– Да.

Они заказывают вино. Когда я предлагаю взять бутылку, так как тоже буду пить, выражение лица Обри становится чуть менее кислым. Она выбирает салат. Но когда Молли начинает перечислять блюда, все становится интереснее.

Она просит «Таверн-бургер», который оказывается изысканным чизбургером с двумя котлетами и каким-то особенным соусом. А также картофель фри, сыр чеддер, маринованные огурцы и кетчуп.

– Мне то же самое, – говорю я, отдавая меню официанту.

Обри тем временем смотрит на дочь с прищуром.

– Молли, разве это не повредит твоему желудку? Глютен и сыр…

– Они мне больше не мешают. – Молли поправляет салфетку на коленях. – Более того, я не уверена, что они вообще когда-либо мне мешали. На ранчо я ем практически все, и у меня не было проблем с желудком уже несколько недель.

Обри моргает.

– Правда?

– Правда. Я думаю… – Молли машет рукой. – Прежде чем я уехала в Хартсвилл, я, наверное, на каком-то уровне чувствовала, что несчастлива, но не видела способа что-либо изменить. Мне казалось, что я делаю все правильно, но мое тело как будто кричало, что это не так.

– А теперь ты думаешь, что делаешь все правильно, потому что у тебя не болит живот. – Лицо Обри трудно прочитать.

Молли смотрит на меня, затем опускает взгляд на свою тарелку.

– Я люблю ранчо, мам. Я знаю, что у тебя был другой опыт, но жизнь в Хартсвилле… – она снова смотрит на меня. – Это было как исцеление… Звучит глупо, но это правда. Я просто чувствую себя лучше после того, как там побывала. Мне хорошо и здесь, не поймите меня неправильно. Мне нравятся оба места. Я думаю, мне нужны они оба, в этом и проблема.

Приносят вино. Обри делает долгий глоток из своего бокала.

Я тоже пью, переводя взгляд с Молли на ее маму. Понятия не имею, что сейчас произойдет, но мне нужно удержать разговор от полного краха.

– Я много думал о том, – осторожно говорю я, – почему Гаррет включил это условие в завещание. Он часто говорил о вас.

Обри фыркает и закатывает глаза.

– Уверена, он рисовал прекрасную картину.

– У него было много сожалений. – Я сглатываю. – Наверное, он поступил бы иначе, если бы у него был еще один шанс. Я любил его, но он был упрям, как черт. Я говорил ему, что не поздно изменить ситуацию. Попробовать снова.

– Он никогда не слушал, – отвечает Обри.

– Но Молли слушает. Я слушаю. Я внимательно слушаю. Познакомиться с вашей дочерью – было одним из величайших удовольствий в моей жизни, и это изменило меня к лучшему. – Я достаю из заднего кармана одну фотографию размером четыре на шесть дюймов. – Говорите что хотите, но я думаю, Гаррет каким-то образом знал, что возвращение Молли на ранчо Лаки будет полезно для всех нас. Для всех. Как будто он дергает за ниточки с того света, понимаете? То, что он не смог сделать при жизни, он собирался сделать после смерти.

Я аккуратно кладу фотографию на стол. Она зернистая, и я не могу понять, выцвела ли она от времени или была сделана в золотой час, который смягчил контуры трех фигур на ней. Молли, может быть, четырех лет от роду, сидит на пони между Гарретом и Обри. На заднем плане река Колорадо. По углу кадра я понимаю, что это место недалеко от того, которое я показал Молли во время нашей первой прогулки по ранчо.

Все в ковбойских шляпах и с широкими улыбками.

Обри смотрит на фотографию и замирает.

– Где ты это взял?

– Гаррет оставил мне в завещании банковскую ячейку. Я не знал, что в ней. Когда открыл, то нашел сотни фотографий вас всех. Гаррет сказал Гуди, что эти фотографии – одно из его самых дорогих сокровищ, поэтому он хотел их сохранить.

Молли прикрывает рот рукой.

– Он оставил их тебе?

– Сначала я решил, что это ошибка. Но теперь… теперь я думаю, что он, возможно, отдал их мне не просто так.

Обри моргает.

– Он знал, что ты покажешь их Молли.

– Он знал, что ты покажешь мне, что я всегда была ковбойшей в душе. – Голос Молли дрожит. – Потому что ты хороший человек, просто немного грубоват с виду.

Я смеюсь.

– Что-то вроде того.

Обри продолжает смотреть на фотографию.

– Это…

– Вы трое. Посмотри, какая ты милая. – Я тычу пальцем в маленькую Молли. – Ты выглядишь такой счастливой на этой лошадке.

Обри делает еще один глоток вина.

– Гаррет давал ей уроки верховой езды несколько раз в неделю. Ей это нравилось.

Молли поворачивается к маме.

– Я помню это. Мы кружили по загону. Сначала медленно. Когда он разрешил мне рысью, я не могла перестать хихикать.

– Ты была такой чертовски милой, Молли. – В уголках глаз Обри появляются морщинки, и на мгновение она выглядит счастливой. – И до сих пор милая.

– Ты тоже выглядишь счастливой на этом фото, мам.

Обри моргает.

– Я была счастлива. По крайней мере, в тот момент.

Молли сжимает мою руку.

– Спасибо. За то, что поделился этим с нами.

– Остальные фотографии в сумке в твоей квартире. Но место, где вы стоите на этом фото… виды на реку там потрясающие. Это было одним из любимых мест Гаррета на ранчо. Я взял на себя смелость сделать несколько набросков студии, которую мы могли бы там построить. Большие окна, много света и достаточно уединения, чтобы ты и Уилер чувствовали себя комфортно, занимаясь своим делом.

Я хватаю телефон и быстро пролистываю изображения чертежей, которые сделал этим утром, прежде чем продолжить.

– У «Беллами Брукс» есть офис здесь, в Далласе. Я подумал, что нужна студия и в Хартсвилле. Хотя бы потому, что у вас скоро будет много товара для показа и десятки идей для будущих коллекций. Вас вдохновляет мода Далласа, и, может быть, ранчо сможет предложить другой вид вдохновения. Природа даст вам новое видение, сохраняя при этом ваши городские корни.

Я кладу телефон на стол и протягиваю его Молли. Мое сердце замирает, когда она смотрит на экран одну секунду. Две. Она держит бокал вина в руке. Делает глоток. Моргает.

А затем неожиданно начинает рыдать, прижавшись головой к моему плечу.

Мой желудок сжимается. Я целую ее в висок.

– Ох. Ох, Молли, милая, я…

– Ты так чертовски заботлив, – выдавливает она, пролистывая изображения на телефоне. Мне нравится, что она не убирает голову с моего плеча. – И мил. И, вау, ты чертовски хорош в черчении. Когда ты все это сделал?

Я чуть не умираю от инфаркта, когда вижу, что Обри вытирает глаза салфеткой.

– Сегодня утром. Я знаю, что это не идеальное решение нашей проблемы, но это начало. Это также освободит немного больше места для работы здесь, в Далласе, когда – если – мы перевезем часть вещей из вашего шкафа на ранчо. А в шкафу поставим большой стол, за которым мы все сможем сидеть за ноутбуками.

Обри хмурится.

– У тебя есть ноутбук?

– Мам, у него куча работы – он управляет четвертью миллиона акров земли. Конечно, у Кэша есть ноутбук.

Я киваю.

– Я провожу за ним больше времени, чем хотелось бы, но такова жизнь.

Обри ставит бокал с вином.

– Если у тебя так много работы, как ты можешь покидать ранчо надолго?

– Не хочу врать, это будет перестройка для всех. Но у меня есть четыре брата, которые отлично справляются, пока нас нет. – Я киваю на телефон: – Они не позвонили ни разу, пока мы здесь.

Молли улыбается сквозь слезы.

– Я же говорила.

– Ты была права. – Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. – Спасибо, что подтолкнула меня к этому.

Она кивает, снова глядя на телефон.

– Может быть, это тот толчок, который был нужен и мне. То есть… Кэш, это может сработать. – Ее глаза загораются, когда все начинает складываться. – Я почти уверена, что Уилер согласится приехать на ранчо, если я скажу ей, что у тебя четыре свободных брата, которые там живут. В Новом Доме достаточно места для нее. Теперь, когда у меня есть доступ к трасту, я могу нанять людей в «Беллами Брукс», и это освободит мне время, чтобы помогать на ранчо пару дней в неделю. Что ты об этом думаешь, мам?

Обри молчит, продолжая потягивать вино.

– Это милая идея…

– Но это может сработать. – Молли моргает. – Черт возьми, это действительно может сработать.

Я сглатываю ком в горле.

– Почему ты выглядишь такой удивленной? Ты что, не думала, что мы все решим?

Молли молчит секунду. Ее глаза снова наполняются слезами.

– Может быть, я не думала, что заслуживаю этого. Иметь возможность сохранить свою жизнь здесь и быть с тобой. Кажется, что я слишком многого хочу. Как будто я буду наказана за то, что не делаю все так, как меня учили.

– Воплотить свои мечты в реальность? – спрашиваю я. – Это преступление?

Молли снова плачет. Я замечаю, как Обри берет руку дочери.

– Это все, чего я всегда хотела для тебя, ты же знаешь. Чтобы ты воплотила свои мечты в жизнь. – Обри шмыгает носом. – Я просто боялась, что ты откажешься от компании. Ты так много работала. Твои сапоги великолепны. Я думала, если ты убежишь с ковбоем… – Обри смотрит на меня, – ты бросишь все это. Но теперь я начинаю понимать, что была не права.

– Я не бросаю свои мечты, мам. Я просто меняю их. Делаю их больше. Мое сердце принадлежит «Беллами Брукс» и Далласу, но оно также принадлежит Кэшу и ранчо в Хартсвилле. Я надеюсь, что ты не воспринимаешь это как предательство, потому что это не так. Я просто живу по своей правде, как я ее понимаю.

Обри закрывает глаза. Ее подбородок дрожит.

Слеза скатывается по моей щеке. Черт возьми, столько эмоций вокруг, и я сам начинаю проникаться.

– Я не буду тебе лгать, дорогая. Мне больно слышать, что ты можешь уехать, – говорит Обри наконец. – Но если ты чувствуешь, что это правильный шаг, то тебе нужно его сделать. Я знала, что жизнь на скотоводческом ранчо – это не для меня, но я пыталась бороться с этим, потому что так сильно любила твоего отца. Не борись с тем, что знаешь наверняка.

Молли смотрит на мать:

– Ты серьезно? Правда?

– Правда. – Обри смотрит на меня. – Не трать время, как я, пытаясь быть кем-то, кем ты не являешься. На что нам все эти деньги, если не для того, чтобы быть счастливыми? Иди и будь счастлива.

На следующее утро я пролистываю плейлисты кантри 90-х в Spotify, сидя на переднем сиденье своей машины, когда Кэш окликает меня сзади:

– Эй, Молли. Кажется, твоя мама приехала. – Он кряхтит, загружая мой самый большой чемодан в багажник. – Это она на белом «Мерседесе»?

Я тут же оборачиваюсь, чтобы посмотреть в окно. Да, это моя мама. Она паркуется на одном из мест у тротуара перед моим домом.

– Это она.

– Хочешь, я займусь этим? – Он встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида.

– Все будет нормально. Надеюсь.

Мы с Кэшем стоим на противоположной стороне улицы, прямо у входа в здание. Он загружает багажник, пока я выбираю музыку для поездки. Кэш, будучи Кэшем, даже не дал мне прикоснуться к своим вещам, не то что загрузить их в багажник.

Иметь парня, который в постели – настоящий ковбой, а на улице – истинный джентльмен, – это сплошные плюсы.

Наблюдая, как мама выходит из машины, я чувствую, что у меня в животе все переворачивается. Вчера мы расстались на хорошей ноте. Я думаю, у нас был прогресс. По крайней мере, мама понимает, почему я приняла решение вернуться на ранчо сегодня.

И все же, когда я позвонила ей утром, чтобы сказать, что мы уезжаем после завтрака, я не ожидала, что она предложит встретиться.

Я точно не ожидала, что она правда приедет. Сейчас воскресное утро. Пока большинство людей из ее круга находятся в церкви или завтракают, мама обычно работает. Выходные – это золотое время для риелтора.

Но она здесь. И я не знаю, хорошо это или плохо.

Оглядываясь по сторонам, прежде чем перейти улицу, мама спешит к нам. Я замечаю белый бумажный пакет у нее под мышкой.

– Мам! Привет. – Я открываю дверь и выхожу. Поскольку еще рано, на улице пусто. – Рада, что ты заехала.

– Доброе утро, мисс Браун. – Кэш выпрямляется, поправляя джинсы. – Как вы сегодня?

– Зови меня Обри. И у меня все хорошо. А у тебя?

– Просто убеждаюсь, что у Молли есть все необходимое. – Он жестом указывает на полный багажник с улыбкой. – Оказывается, ей нужно чертовски много всего.

– Я уверена, ты уже понял, что моя дочь немного привередлива.

Я смеюсь.

– Это семейное.

– Признаю. – Мама улыбается.

Я смотрю на Кэша. Это хороший знак, да? Улыбка, настойчивость в том, чтобы он называл ее по имени? Вчера мама ничего не сказала по этому поводу.

– В общем… – Она окидывает нас взглядом, прежде чем протянуть мне пакет. – Я рада, что застала вас. Вот немного угощений, чтобы взять с собой на ранчо. Подумала, вам понадобится что-то перекусить в дороге.

Я беру пакет и только сейчас замечаю логотип Dean & DeLuca[65] сбоку.

– Мое любимое. Вау. Спасибо, мам. – Я тянусь для объятия.

Она прижимается ко мне.

– Просто пообещай, что будешь чаще отвечать на звонки. Мне нужно слышать тебя. Не каждый день, но чаще, чем раз в неделю.

Мои глаза начинает жечь. Я закрываю их и киваю:

– Обещаю.

– Я всю ночь думала о вас.

– Мам…

– Все в порядке, Молли. – Она все еще обнимает меня. – Я не буду спрашивать, когда ты вернешься в город…

– Да, – говорю я с улыбкой.

– Но я хочу быть частью этого. – Она наконец отпускает меня и смотрит на Кэша. – Частью вашей совместной жизни. Вам хорошо вместе, это очевидно. Ты счастлива. – Мама касается моей щеки. – Он делает тебя счастливой. Спасибо, Кэш, что так замечательно заботишься о моей дочери. Я никогда не видела ее такой сияющей.

Кадык Кэша дергается.

– Это многое значит. Спасибо. Я даю вам свое слово, я постараюсь сделать все возможное, чтобы Молли была счастлива.

– Я верю тебе, – отвечает мама.

Я моргаю, искренне удивленная.

– Подожди, ты доверяешь ковбою?

Губы мамы дергаются.

– Все люди разные. То же самое касается и ковбоев.

– Аминь, – говорит Кэш, касаясь пальцем полей шляпы.

Это невероятно красивый и чертовски сексуальный жест, от которого мы с мамой краснеем как дуры.

– Ну, берегите себя в дороге, – говорит мама.

Кэш поднимает тот же палец.

– Подождите, Обри. У меня для вас кое-что есть.

Он поворачивается, чтобы порыться на заднем сиденье, и через минуту появляется с пакетом из Walgreens[66] в руке.

Я улыбаюсь ему. Мы были там несколько часов прошлым вечером.

– Что это? – спрашивает мама, беря пакет у моего парня.

Кэш обнимает меня за талию.

– Копии фотографий Гаррета. Подумал, что вам они могут понадобиться.

Мама заглядывает в пакет и моргает. По тому, как она поднимает подбородок, я понимаю, что она пытается не заплакать.

Я даю волю слезам.

– Это была идея Кэша.

– Это… – мама сглатывает, все еще глядя вниз, – очень заботливо. Спасибо.

Кэш смеется.

– Конечно. Может, обнимемся напоследок?

Мама смеется.

– Да. Да, я была бы не против.

Так мы втроем обнимаемся несколько раз посреди улицы в воскресное утро.

Отстранившись, я смотрю на маму:

– Ты в порядке?

– Я в порядке. Правда. Я буду безумно скучать по тебе, но я справлюсь.

Теперь Кэш стоит рядом со мной, его рука лежит у меня на талии.

– Я знаю, что вы не большая поклонница Хартсвилла, Обри, но вы всегда желанный гость на ранчо. Мы были бы рады вас видеть.

Мама кивает, ее взгляд мечется между нами.

– Может быть, как-нибудь. Мне не терпится увидеть, что вы сделаете с этим местом.

Смешно, что она об этом упомянула. С тех пор, как Кэш удивил меня планами студии у реки, я постоянно думаю, что еще мы можем сделать на ранчо.

Особенно – как мы восстановим ранчо Риверс.

Кэш делает все возможное, чтобы мои мечты сбылись. Пора вернуть должок.

Сердце переполнено счастьем, когда мама обнимает меня напоследок.

Счастье становится безграничным, когда она обнимает и Кэша.

– Скоро увидимся. – Она улыбается. – И присылайте обновления по поводу студии. Она будет великолепной.

– Так у Кэша четыре брата.

Я улыбаюсь в ответ на провокационный вопрос Уилер. Мы возвращаемся от реки к Новому Дому на квадроцикле.

– Да.

– И они все высокие.

– Да.

– И у них голубые глаза.

– Ага.

– И они ковбои.

– Уилер, я только что возила тебя по скотоводческому ранчо моей семьи. Мы видели коров, лошадей, змей и даже белоголового орлана. Не говоря уже о реке Колорадо. Но все, о чем ты можешь говорить, – это ковбои?

Уилер моргает.

– Да, ковбои меня интересуют больше всего. Что в этом такого?

Я смеюсь.

– Ничего. Они интересуют и меня.

– Ну да. – Уилер ухмыляется, убирая пряди медных волос с лица. – Ты собираешься выйти замуж за одного из них.

– Я не собираюсь просить Кэша жениться на мне.

– Нет, ты просто покажешь ему брендинг, который мы сделали для вашего нового ранчо. Того, которым вы будете управлять вместе.

– Именно.

– Он подумает, что ты просишь его жениться на тебе, Молли. Друзья не объединяют ранчо.

Я пожимаю плечами, хотя сердце уже трепещет в груди. Я представлю свою идею Кэшу за ужином. Это одна из причин, по которой Уилер приехала из Далласа сегодня утром, две недели спустя после того, как я подписала документы у маминых адвокатов. Мне нужна моральная поддержка.

– Если он тоже хочет жениться, то отлично.

– О, перестань. Ты умираешь от желания родить от него детей.

Улыбаясь, я паркую квадроцикл у задней двери.

– Да, умираю.

Теперь, когда уже прошла большая часть октября, стало рано темнеть. Новый Дом сияет огнями, его окна светятся в сгущающихся сумерках. Я вижу, как Пэтси ходит по кухне. Доносится запах дыма, поднимающегося из трубы.

Дом.

Я наконец-то дома.

Мой пульс учащается, когда я вижу, как Кэш подходит к раковине. Он открывает кран и медленно намыливает руки. Его лицо спокойно, волосы влажные, зачесаны назад. Он принял душ.

Мне становится жарко. Через пару часов, а может, и раньше, мы окажемся наедине в хижине. И когда мы наедине в хижине, моя одежда долго на мне не остается. Я уже чувствую запах Кэша, представляю, как он стягивает с меня рубашку и забирается в постель, устраивается между моих ног, пока целует губы, шею. Грудь.

Желание, которое я испытываю к этому человеку, не сравнится ни с чем другим. Я никогда не перестану его чувствовать.

Если сегодня все пройдет хорошо, мне не придется.

Сделав глубокий вдох, я тянусь за ноутбуком, который спрятала под сиденьем, и смотрю на Уилер.

– Ты готова познакомиться с семьей?

Потому что теперь эти люди – часть моей семьи. Они знают мою историю – мои надежды – лучше, чем кто-либо, кроме мамы и Уилер.

– Я просто жду не дождусь. – Она потирает руки, глядя на дом. – Ковбои, я иду.

Как только я открываю дверь, нас встречает аромат чего-то вкусного, запекающегося в духовке, и какофония голосов. Кажется, все знают, что я собираюсь поставить на кон свое сердце и счастье, и поэтому заняли места за столом заранее.

Все пятеро братьев Риверс здесь. И Джон Би, и Салли. И, похоже, Гуди и Таллула тоже заглянули на ужин.

Конечно, заглянули.

Уилер хватает меня за руку, глядя на высоких ковбоев за столом.

– Думаю, мне здесь понравится, Молли.

– Молли! Привет! Это, должно быть, твоя подруга, о которой ты рассказывала. Добро пожаловать на ранчо, Уилер, – говорит Пэтси, обходя зону готовки с бутылкой белого вина в одной руке и бутылкой красного в другой. – Чего желаете?

– Высокого ковбоя, – отвечаю я с усмешкой.

Кэш неспешно подходит, вытирая руки кухонным полотенцем. Он тоже усмехается.

– Я здесь, дорогая.

– Мне тоже такого, пожалуйста, – говорит Уилер, не отрывая взгляда от стола.

Кэш смеется.

– Пойдем, познакомлю тебя с моими братьями. Я просил их вести себя прилично, но они меня не слушают, так что извините заранее.

Я решаю отложить свое объявление до конца ужина. Сидя между Дюком и Гуди, я наслаждаюсь восхитительной свиной вырезкой и пюре из сладкого картофеля, запиваю все это темным красным вином, пока мы болтаем обо всем и ни о чем.

Нога Кэша находит мою под столом. Его глаза сверкают озорством. Он постоянно ищет способы прикоснуться ко мне. Подразнить меня.

Мне это нравится.

Так же, как мне нравится собираться вместе каждый вечер за ужином. Делить трапезу с людьми, которых я обожаю, – самый прекрасный способ завершить день. В детстве мы с мамой обычно ужинали вместе в ресторане. Но в школе-интернате и затем в колледже я так и не нашла хорошую компанию для ужинов. У Уилер в колледже было много занятий во второй половине дня и ранним вечером, так что она тоже не часто была рядом.

Теперь я нашла свою компанию, и это, пожалуй, самое лучшее, что могло случиться.

Гуди мягко толкает меня локтем, нарезая свинину.

– Я так рада, что ты решила остаться на ранчо, Молли.

Я киваю, отпивая вино.

– Похоже, условие отца сработало, да?

Гуди поднимает бровь.

– Что ты имеешь в виду?

– Как думаешь, он сделал это нарочно? Привел меня обратно на ранчо, потому что знал, что я останусь?

Гуди задумывается на минуту, жуя, прежде чем ответить.

– Он помнил, как ты любила животных в детстве. Он рассказывал мне столько историй о том, как быстро ты научилась ездить верхом. Ему было грустно, что ты не продолжила.

– Он знал, что я никогда не вернусь по своей воле, – признаюсь я со стыдом. – Так что он заставил меня.

– Он это сделал, – говорит Гуди, вытирая рот салфеткой. – Я не всегда была согласна с Гарретом, но он был хорошим человеком с добрым сердцем. Все, что он делал, исходило из лучших побуждений. Он так любил эту землю, Молли. Думаю, он не хотел, чтобы ты упустила это.

Мое горло сжимается, когда я допиваю вино. Немного смелости никому не повредит, верно?

– Не буду скрывать, сначала я ненавидела его за то, что он заставил меня приехать сюда.

– А теперь? – Гуди бросает взгляд на Кэша, который оживленно беседует с Уилер.

Я улыбаюсь.

– Я больше не ненавижу его.

У меня всегда будут сложные чувства по отношению к отцу. Мне грустно, что я упустила так много. Я злюсь, что он позволил этому случиться. Да, я тоже была виновата, но он был взрослым.

Я злюсь на себя за то, что приняла предвзятость и предубеждения матери как свои собственные.

Но вся эта злость, вся грусть и сожаление, вся боль – все это делает сегодняшний вечер таким сладким. Теперь я могу ценить жизнь так, как никогда не могла до приезда на ранчо.

Я была так близка к тому, чтобы упустить все это, но не упустила. Я была так близка к тому, чтобы отказаться от завещания, отца и Кэша, но не сделала этого.

И вот я здесь, собираюсь предложить Кэшу объединить усилия. Надеюсь, отец был бы горд. Это огромный риск, но я усвоила, что именно такие риски нужно брать на себя, если хочешь создать что-то волшебное.

То, что у меня есть с Кэшем, – это волшебство.

Прокашлявшись, я встаю.

– Эй, ребята, можно ваше внимание на секунду?

Уайетт смотрит на меня, его губы складываются в понимающую улыбку.

– Мне нравится, как это звучит.

– Что случилось, милая? – спрашивает Кэш.

Он так бесстыдно называет меня милой при всех. Даже сейчас, спустя недели отношений, я не могу не улыбнуться.

Уилер поднимает кулак. Ты справишься.

Я достаю ноутбук из чехла. Открыв, держу его на согнутой руке.

– Я работала над кое-чем и хотела бы обсудить это с вами. Точнее, хотела бы услышать мнение Кэша, но остальные тоже могут высказаться, ведь это касается всех.

– Она создает секту, да? – спрашивает Райдер у Сойера. – Я всегда хотел попасть в такую.

Сойер кивает.

– Она была бы отличным лидером. Очень харизматичная.

– Тихо, ребята, – говорит Кэш.

Я все еще улыбаюсь, но теперь мне кажется, что я вот-вот расплачусь.

– Как бы я ни ценила комплименты, я не создаю секту. Пока что. Вместо этого я создаю новое ранчо. Будет ли это организация нового ранчо? Или объединение? Я, эм, не продумала формулировку.

Глаза Кэша сверкают.

– Не обязательно все так продумывать, Молли.

– Это просто должно быть от сердца, – выпаливаю я, затем поворачиваю ноутбук, чтобы Кэш увидел логотип с подковой, который я разработала. Концы подковы направлены вниз, слова «Ранчо Лаки Риверс» огибают ее верхнюю часть. – Ты помог составить планы для «Беллами Брукс». Я хочу помочь составить планы для ранчо Риверс. Восстановить его. Объединить с землями Лаки. В этом проекте ты уже не будешь моим управляющим. Мы будем партнерами. Равными. Мы объединим все, сведем наши ресурсы и превратим наше ранчо в то, о чем ты всегда мечтал.

В комнате воцаряется тишина. Голубые глаза Кэша расширяются. Он смотрит на экран и не может оторваться.

Мое сердце подступает к горлу. О боже. Может, я ошиблась. Это смело с моей стороны – предложить объединиться, когда Кэш никогда не выражал интереса к какому-либо партнерству. Я явно переступила черту. Господи, что я…

– Ранчо Лаки Риверс, – наконец произносит Кэш.

Я киваю. Меня бросает в пот, когда я наклоняюсь, чтобы посмотреть на экран.

– Я так и думала назвать. Но я не привязана к этому.

– Хорошо, – говорит Дюк. – Потому что подкова…

– Не надо, – перебивает его Кэш.

Я начинаю паниковать.

– Не надо что?

Гуди прокашливается.

– Кто-нибудь, скажите мне, пожалуйста, – умоляю я.

Уайетт смотрит на Кэша.

– Эта подкова, с концами, направленными вниз, может, эм, иногда быть символом неудачи. Как будто удача вытекает из нее.

– Ох. – Мое лицо горит, когда я снова смотрю на экран. – О боже, как глупо с моей стороны…

– Это идеально.

Голос Кэша полон решимости.

Он встает.

Он обходит стол.

– Вы не разбираетесь в подковной фигне, – говорит он. – Такая подкова может означать, что удача вытекает. Но она также может означать, что удача льется дождем на каждого, кто проходит под ней.

Сойер щелкает языком.

– Черт, это и правда имеет смысл.

– Это идеально, – повторяет Кэш. – Мой ответ – да, милая.

Затем он берет мое лицо в руки и страстно целует.

Комната взрывается криками и свистом. Я пытаюсь отстраниться, но Кэш держит меня крепко, даря долгий, глубокий поцелуй, который явно неуместен при других.

Кэшу, конечно, все равно. Он говорит:

– При одном условии.

– Назови.

Целует снова, с языком, поцелуй становится глубже. Прикусив мою нижнюю губу, Кэш отстраняется.

– Выходи за меня замуж.

Мое сердце замирает. Волна счастья наполняет меня, я будто бы растворяюсь в миллионе крошечных искр. Это все реально?

Как мне так повезло?

Я не могу поверить, что это происходит на самом деле. Я не только встретила любовь всей своей жизни. Теперь я выйду замуж за любимого человека.

Я улыбаюсь, слезы наворачиваются на глаза.

– Ты делаешь мне предложение, ковбой?

– Только потому, что ты сделала предложение мне, ковбойша.

– Черт возьми, да.

Он улыбается.

– Черт возьми, я тоже отвечу «да».

Ковбои стучат ботинками по полу. Салли свистит. Джон Би начинает плакать. А Кэш продолжает целовать меня.

– Еще кое-что, – говорит он, наконец отпуская, чтобы я могла отдышаться. – Мне нравится, как звучит «ранчо Лаки Ривер»[67]. Ты добавила букву к своему имени – «Лак» стало «Лаки», так давай уберем одну букву из моего. Сравняем счет. Раз уж мы равные и все такое.

Как я могу отказаться?

– Да, – шепчу я, поднимаясь на цыпочки, чтобы обнять его за шею. – Да. Да. Да, Кэш.

Мы целуемся. Затем люди начинают обнимать нас. Пэтси плачет. Уилер плачет.

Я плачу.

Но я знаю, что все будет хорошо, потому что я дома.

Я снова оказываюсь в объятиях Кэша, наши губы встречаются в еще одном страстном поцелуе.

– Найдите себе комнату, – говорит Уайетт с улыбкой.

Салли качает головой.

– Сначала тост с шампанским. А потом комната.

– Мне нравится, как это звучит, – говорю я, вытирая глаза.

Кэш улыбается.

– За вас, народ.

Это тот осенний день, ради которого стоит жить.

Голубое небо, много солнца. Ветерок прохладный, но не холодный, освежает как нельзя лучше.

Высунув руку из окна с пассажирской стороны пикапа, Молли подпевает Rascal Flatts[68], играющим на стерео, и пританцовывает в такт. Ее волосы развеваются, обрамляя лицо медно-каштановым ореолом.

Заправляя прядь за ухо, она замечает мой взгляд и улыбается.

– Смотри на дорогу, ковбой.

– Легко сказать, когда ты рядом.

– Разве я не позаботилась о тебе сегодня утром? Дважды?

Мое тело вздрагивает от воспоминаний о Молли, лежащей на спине в моей постели, а затем стоящей на коленях в душе.

– Что я могу сказать? – Я убираю руку с ее бедра. – Я использую свои выходные по максимуму.

Ее губы дрожат, когда она придвигается ближе.

– Я могла бы поспать еще немного.

– Ты уже не спала.

Она зашевелилась в постели и зевнула в половине седьмого, так что я сделал то, что сделал бы любой мужчина, просыпающийся рядом с красивой женщиной. Поцеловал ее в шею и провел рукой между ее ног.

Она засмеялась. Я перекатился на нее, прижал ее колено к груди и вошел в нее. В комнате было тихо, только слышались стоны Молли.

Я люблю, что она просыпается уже мокрая. Всегда готовая. Всегда голодная.

– Да, – признается она с улыбкой и кладет руку мне на колено. – Но я могла бы легко заснуть снова.

– Как насчет того, чтобы вздремнуть позже?

– С удовольствием.

Ее глаза встречаются с моими. В них ясное, живое сияние. Она счастлива. Сияет от счастья.

Это то счастье, которое наполняет меня до краев. Я никогда не думал, что могу чувствовать так много, рисковать так много и не споткнуться. Не разочароваться и не расстроиться.

Но вот мы здесь, Молли и я, едем вместе на ранчо Риверс после великолепного утра, полного секса, еды и солнца, и чувство удовлетворения не покидает.

Вот я, наслаждаюсь предвкушением отдыха.

– Знаешь, Кэш, ты прошел такой долгий путь, – говорит Молли, читая мои мысли. – Помнишь, как мне пришлось умолять тебя взять выходной? А теперь ты берешь целых два и даже вздремнуть не против.

– Ты не умоляла меня.

Она закатывает глаза, но все равно улыбается.

– Продолжай убеждать себя в этом. Может, мне просто нужно было возненавидеть тебя немного, чтобы разжечь огонь под твоей задницей.

Я смеюсь.

– Господи, как же ты меня ненавидела.

– Уверена, что чувство было взаимным.

– Ты слишком красивая, чтобы тебя ненавидеть. Внутри и снаружи.

Теперь ее очередь смеяться.

– Рада, что ты усвоил урок.

Мы подъезжаем к ранчо Риверс. Мне не нужно объезжать ямы или выбоины. Когда мы с Молли подписали бумаги, официально создав ранчо Лаки Ривер, мы договорились, что первым делом приведем в порядок все дороги. Так бригады, ремонтирующие эту часть ранчо, не будут иметь проблем с доступом.

Мой пульс учащается, когда мы едем по земле моей семьи. Мне все еще приходится иногда щипать себя. Это реальность.

Мечты, которые я лелеял для этого места, – мы с Молли делаем их реальностью.

Я живо помню, как ехал по этой дороге после первой встречи с Молли в офисе Гуди в центре города. Тогда я был в отчаянии – на самом дне. Я не видел будущего ни для этой земли, ни для моей семьи.

Смешно, все может измениться так быстро.

Я паркуюсь перед старым амбаром. Молли хотела посмотреть на него после того, как я упомянул его как возможное место для будущего склада «Беллами Брукс».

Мы идем рука об руку к входу, воздух наполнен запахом недавно скошенной травы. Солнце приятно греет плечи и спину. Я открываю скрипучую дверь.

Бесстыдно разглядываю зад Молли, когда она заходит в амбар, – как же хорошо она выглядит в этих джинсах. Оглянувшись через плечо, Молли замечает мой взгляд.

Она засовывает руку в задний карман и ухмыляется.

– Ты животное.

– Ага. – Я закрываю дверь за собой с грохотом. – Стал им после встречи с тобой.

Молли встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня, когда я подхожу к ней.

– Я не жалею об этом.

– Я тоже. – Я кладу руку в ее карман поверх ее руки. – Ну что, как тебе?

Моя девочка запрокидывает голову, осматривая амбар.

– Здесь много места.

– Сейчас это развалина, но опоры хорошие. Вам нужно больше места для хранения.

В уголках ее глаз появляются морщинки.

– Да, нужно.

Вторая коллекция «Беллами Брукс» еще не запущена, но бренд стал вирусным в социальных сетях благодаря отличной маркетинговой кампании Молли и Уилер. Они получили запросы от нескольких ретейлеров – один из них крупный техасский универмаг, – так что дела идут в гору.

– Я горжусь тобой, милая. – Я целую ее в губы.

– Спасибо, ковбой.

Я снимаю шляпу и надеваю ее на Молли.

– Спасибо тебе, ковбойша, что осталась со мной, даже когда я этого не заслуживал.

– Я слышала кое-что, – говорит Молли, поправляя поля. – О том, что нужно сделать, когда надеваешь шляпу ковбоя.

Я притягиваю ее ближе, дергая за джинсы.

– Да? И что же?

– Что-то вроде… – Она прикладывает палец к губам, делая вид, что задумалась. – Хм. Кажется, это звучит так: «Надела шляпу – седлай ковбоя».

Мой член напрягается.

– Смешно, я слышал то же самое.

– Прямо здесь? – Она смотрит на амбар.

Я ухмыляюсь.

– Прямо здесь.

– Нам нужно освятить эту часть ранчо.

Я расстегиваю ее джинсы.

– Это означает, что тебе нужно их снять.

Она кладет руку мне на грудь.

– Но нас могут застукать, – говорит Молли с притворной обеспокоенностью.

– Седлай быстро и жестко. Ты знаешь как.

Затем я стягиваю джинсы с Молли. Она хихикает, срывая с себя рубашку. Моя шляпа летит в сторону, но Молли ловит ее и снова надевает на голову.

Я смотрю на ближайший тюк сена – арендаторы, которые были здесь последний год, иногда сами косили траву – и конское покрывало. Возбуждение подгоняет.

– О да. Это будет весело.

Я накидываю покрывало на сено. Молли обнажена, если не считать моей шляпы, так что я хватаю ее и усаживаю на тюк.

– На колени. Вот так.

Она надувает губы.

– Повторение душа?

– Доверься мне, дорогая. – Я обхватываю рукой ее шею и наклоняюсь, чтобы поцеловать в губы. – Поверь, тебе понравится.

– Мне понравится больше, если ты будешь голым.

Молли поглядывает на меня из-под полей моей шляпы. Она выглядит чертовски великолепно: гордые плечи, полная грудь, бедра раздвинуты ровно настолько, чтобы я мог увидеть ее розовую киску. Моя кровь закипает.

Я стягиваю джинсы и рубашку, прежде чем понимаю, что делаю.

Опускаюсь на колени. Кладу руки на бедра Молли и раздвигаю их шире. Наклоняюсь и целую сначала один сосок, а потом другой. Руки Молли впиваются в мои волосы. Она выгибается под ласками.

– Как мне тебя оседлать? – Молли задыхается. – Когда мы вот так?

– Терпение, дорогая. Скоро увидишь.

Я не торопясь целую ее живот. Целую ее лобок. Целую ее клитор, быстро проводя по нему языком.

Бедра Молли дергаются вперед.

– Еще. Еще, пожалуйста.

– Слушаюсь, мэм.

Затем я поворачиваюсь. Сажусь на землю, прислонившись спиной к тюку сена. Запрокидываю голову так, чтобы киска Молли оказалась прямо надо мной, там, где я хочу. Потянувшись, я лижу ее. Грубое прикосновение языком заставляет Молли кричать мое имя.

– Нас точно услышат, – говорю я.

– Мне плевать. Еще.

Я смеюсь.

– Я сделаю свою часть, – я присасываюсь к ее клитору, – а ты свою. Оседлай мои усы, дорогая. Как следует.

И, черт возьми, она это делает. Я кладу руку ей на бедро и направляю. Молли начинает медленно, слегка кружа тазом, но когда я берусь за свой член и начинаю мастурбировать, ее движения становятся лихорадочными, настойчивыми, более резкими.

Я лижу ее киску и дрочу. Крики Молли становятся намного громче, думаю, их слышно в старом доме моей семьи. К счастью, наши арендаторы съехали на прошлой неделе, но всегда есть шанс, что кто-то окажется поблизости.

Но мне все равно.

– Пусть слышат тебя, ковбойша. – Я раздвигаю большим пальцем ее киску, чтобы коснуться клитора зубами. – Не сдерживайся.

Проникаю внутрь языком, лаская клитор. Молли выкрикивает мое имя, ее ноги дрожат, и я знаю, что она кончает. Я тоже кончаю, оргазм пронзает меня с силой ядерного взрыва. Мои бедра дергаются, сперма стекает по члену и покрывает руку.

– Это так горячо. – Молли задыхается. – Ты чертовски горяч, Кэш.

Когда прилив отступает и Молли опускается на меня, изможденная, я целую ее киску в последний раз.

– Только ты. Ты единственная, кому я разрешу носить эту шляпу.

Я не вижу ее лица, но знаю, что Молли улыбается, когда говорит:

– Да, сэр.

Мы не торопимся одеваться. Молли не снимает мою шляпу и отказывается отдавать ее, даже когда мы выходим на солнце немного погодя.

Мне хочется прокатиться, и мы делаем большой круг по этой части ранчо, обмениваясь вопросами и идеями.

Ранчо Лаки Ривер станет потрясающим местом.

Мы направляемся домой, в хижину, только когда у Молли начинает урчать в животе. Пора ужинать, я собираюсь приготовить свиные отбивные и пряную воду, которую полюбила Молли.

Это божественная поездка. Закат, прохладный воздух, Джордж Стрейт[69] на стерео.

Вот только когда мы проезжаем мимо конюшни, я вижу группу людей у загона.

Еще не темно, но мне приходится прищуриться, чтобы разглядеть, кто это. Мой желудок сжимается, когда я понимаю, что происходит.

Уайетт стоит с поднятыми руками, его шляпа сдвинута на затылок. Джон Би целится в него из винтовки – похоже, это беретта Уайетта.

Слышны крики. Вопли. Салли стоит рядом с Джоном Би, ее грудь вздымается.

– Что за черт? – Я ударяю по тормозам.

Молли напугана.

– Осторожнее, Кэш.

– Оставайся здесь. Я серьезно, Молли.

Она смотрит на меня, сглатывая, затем кивает.

– Крикни, если понадоблюсь.

Я оставляю двигатель пикапа заведенным, выпрыгиваю из кабины и пересекаю лужайку.

– Клянусь богом, Джон, все не так, как ты думаешь, – говорит Уайетт.

Джон Би прижимает винтовку к щеке.

– Ты лжешь, Уайетт.

– Папа, пожалуйста, перестань. Это нелепо. Опусти ружье. – Слова Салли полны эмоций. – Он прав…

– Что здесь происходит? – спрашиваю я.

Не отрывая взгляда от Уайетта, Джон Би отвечает:

– Этот сукин сын опорочил мою дочь, вот что.

Я смотрю на брата:

– Уайетт…

– Я могу все объяснить. – В его голосе слышится отчаяние.

Черт. Это все, что мне нужно знать.

Черт, черт, черт.

Эта книга не появилась бы на свет без помощи моей талантливой, прекрасной, трудолюбивой, очаровательной, потрясающей, восхитительной, невероятной и сверхумной команды. Мне невероятно повезло найти каждого из вас, и я благодарна за поддержку. Всех люблю!

Во-первых, я должна упомянуть девушек, с которыми работаю каждый день. Джоди и Меган, вы мои две правые руки, благодаря вам моя работа перестала быть одинокой. Спасибо, что терпите случайные голосовые сообщения, сумбурные вопросы и общий хаос будней и праздников. Я просто обожаю вас!

Девушкам (и Чарли) из Valentine PR: я обожаю работать с вами! Нина, ты самый умный, веселый и последовательный человек, которого я встречала. Кристин, Келли, Валентина, Ким, Жозетт и Сара, простите, что я поздно отвечаю на письма. Не могу не поблагодарить Трейси! Я люблю вас и очень ценю, что вы создаете для меня самые красивые боксы!

Команде Нажлы Камбер: вы молодцы. Ваша работа бесподобна, с вами мой труд становится намного проще. Вы всегда угадываете нужный стиль!

Моим редакторам, Рэйчел, Джони и Йоване: я – страшный сон грамматики, но почему-то вы терпите меня и исправляете ошибки. Вы – умницы, которые мне просто необходимы.

Огромное спасибо альфа-читателям, Нине, Часити и Меган, а также прекрасной бета-команде: Кэтрин, Логан и Логан (или Логан в квадрате, как вам больше нравится). Ваши отзывы на ранних этапах работы над книгой действительно вывели историю на новый уровень. СПАСИБО!

Администраторам моей читательской группы, Кенише и Таре: вы прекрасно держали оборону, пока я скрывалась в писательской норе. Вы молодцы.

Моим коллегам-авторам, ставшим дорогими друзьями. Марни, Лулу, Элизабет, Мария, Моника и Эми, вы – вдохновение, и я очень ценю вашу доброту!

Всем девушкам из социальных сетей, которые проявили огромную любовь к этой книге: спасибо, что рассказываете о моих историях! Я с удовольствием познакомилась с каждой из вас и надеюсь скоро обнять на встрече!

И, самое главное, моим читателям: благодаря вам я могу жить своей мечтой каждый день. Я ценю вашу поддержку больше, чем вы можете себе представить. Спасибо вам от всего сердца!

Также хочу выразить благодарность своей маленькой семье. Я никогда не трудилась так усердно, как теперь, совмещая роли мамы и писательницы, но я благодарна, что у меня есть целый мир за пределами работы. Люблю вас!

Джессика Питерсон пишет романы с жаром, юмором и душой. Ее конек – герои с горячим акцентом. Когда она не пишет, ее можно найти за стойкой бара в лучших ресторанах юга с мужем Беном, застать читающей книги с очаровательными дочерьми Грейси и Маделин или уютно устроившейся с ее 30-килограммовой собакой Мартой.

В душе она девушка из Каролины и мечтает проводить время между Чарльстоном и Ашвиллом, но в настоящее время живет в Шарлотте, штат Северная Каролина. Вы можете ознакомиться с ее книгами на сайте www.jessicapeterson.com.

По Фаренгейту (по Цельсию – 43 градуса).

«Чужестранка» – драматический фантастический телесериал, в котором медсестра из 1940-х годов попадает в прошлое, в 1743 год.

Поп-ап-магазины – точки продаж, которые открываются на короткое время с целью изучить аудиторию или продать партию товара без лишних затрат на дизайн и аренду.

Примерно 190 сантиметров.

Квотербек – лидер команды нападения в американском футболе.

1036 км².

Доверительный фонд, траст – договор, согласно которому учредитель фонда передает собственность управляющему. Тот ведет дела и перечисляет доходы бенефициарам. Такая система может быть использована, например, для обеспечения детей после смерти родителя.

Линейные танцы – групповые танцы под музыку кантри. Во время их исполнения танцоры обычно строятся в одну или несколько линий.

Сезон отела – период, во время которого коровы рожают телят. Длится до двух месяцев.

Spicy ranch water – коктейль из текилы, сока лайма и перца халапеньо.

Пресс-подборщик – оборудование для сбора сена и формирования из него заготовок правильной формы.

Пастуший пирог – классическое блюдо британской кухни, картофельная запеканка с мясом.

Намазка из сыра, майонеза и перца пименто.

Кассероль – запеканка, приготовленная в специальной жаропрочной посуде в духовке.

Техасский листовой торт – шоколадный торт, состоящий из одного коржа, который щедро полит глазурью.

В США термин «детский сад» (англ. kindergarten) обозначает подготовительную ступень школы, которая входит в систему К–12 (т. е. от детского сада до двенадцатого класса). Дети начинают посещать ее примерно в 5 лет.

Opus One – красное сухое вино, производится в штате Калифорния.

Pantone – система подбора цвета для полиграфии, разработанная американской фирмой Pantone Inc. Примеры цветов обычно представлены в виде карточек с названиями или каталогов.

Reese’s Pieces – разноцветные круглые конфеты с арахисовой пастой.

Stetson – знаменитая марка ковбойских шляп.

Около 558 квадратных метров.

Порода лошадей; может использоваться как в скачках на короткие дистанции, так и в хозяйстве.

Галстук-боло (галстук-шнурок) – тип галстука из шнура или плетеной кожи с металлическими наконечниками и застежкой.

Примерно 3,7 метра.

Примерно 2,3 кг.

Знаменитый американский мюзикл, сюжет которого разворачивается во времена освоения Дикого Запада.

Долли Партон – американская кантри-певица.

37,8 градусов Цельсия.

Техасский лонгхорн – порода коров. Рога лонгхорнов длиной более полутора метров.

Пиклбол – вид спорта, совмещающий экипировку и правила бадминтона, тенниса и пинг-понга.

Род-Айленд – штат на восточном побережье США, площадью около 4000 км². Площадь Техаса – приблизительно 696 000 км².

Примерно 6 метров.

Мескаль – крепкий мексиканский напиток, производится из сока агавы.

«Техасский Пит» – марка острого соуса.

Cotton Eye Joe (досл. «Джо с белыми, как хлопок, глазами») – традиционная кантри-песня.

Кэш цитирует строчку из одноименной песни You’re gonna miss me when I’m gone.

«Йеллоустоун» – сериал в жанре вестерн; в центре сюжета – драма семьи, отстаивающей земли своего ранчо.

LL Cool J – американский хип-хоп-исполнитель.

Примерно 13 км².

Дайв-бар – обычно небольшой бар в старомодном стиле с недорогими напитками.

Cupid Shuffle (досл. «Шаффл Купидона») – линейный танец, основанный на одноименной композиции хип-хоп-исполнителя Cupid.

«Виски сауэр» – коктейль на основе виски с добавлением цитрусового сока и подсластителя.

«Шайнер Бок» – марка техасского крафтового пива.

Слайд-гитара – метод игры на гитаре при помощи слайда – небольшого продолговатого предмета с круглым сечением, одеваемого на палец. Слайд может изготавливаться из стали, пластика, стекла и других материалов.

Тустеп – американский парный танец, исполняется в быстром темпе.

Примерно 45 кг.

Wobble (досл. «Трясись») – композиция рэпера V.I.C.

Примерно 9 метров.

Ariat – американский бренд обуви, одежды и аксессуаров для конного спорта.

Чапы – элемент рабочей одежды ковбоя, который представляет собой плотные кожаные гетры, надеваемые поверх джинсов для защиты ног от колючих веток и укусов лошади.

«Их собственная лига» (англ. A League of Their Own) – комедийная драма о женской бейсбольной лиге.

Сохраняй спокойствие и продолжай в том же духе.

«Аньехо» – текила долгой выдержки.

Адвил – обезболивающий препарат на основе ибупрофена.

Тракторное оборудование Хэттона и другие инструменты.

Гордон Гекко – антагонист в фильме «Уолл-стрит» (1987), богатейший бизнесмен, спекулянт и мошенник.

Талантливая женщина-стрелок, выступавшая на представлениях Буффало Билла, шоумена конца XIX века.

Тим Макгроу и Фэйт Хилл – муж и жена, известные исполнители кантри-музыки.

Баррел-рейсинг – скачки, во время которых всадник должен маневрировать вокруг бочек.

Том Селлек – американский актер и кинопродюсер.

«Дос Эквис» – марка пива, их популярная реклама с Джонатаном Голдсмитом в главной роли стала мемом.

Строчка из рождественской песни, в которой перечисляются имена оленей Санты.

65 квадратных метров.

Примерно 1,5 метра.

Dean & DeLuca – cеть элитных продуктовых магазинов.

Walgreens – крупная аптечная сеть. Предлагает не только медикаменты и оздоровительные товары, но и фотоуслуги.

Кэш преобразует название в «Лаки Ривер» (англ. Lucky River), что в переводе означает «счастливая река» – это отсылает к первому дню Молли на ранчо, когда герои поехали к расположенной неподалеку реке Колорадо.

Rascal Flatts – американская кантри-группа.

Джордж Харви Стрейт – популярный американский певец в стиле кантри.