Мужчина, которого назвали «ваша светлость», презрительно фыркает, одним движением отметая подобострастные оправдания женщины в рясе.

— Хуже, Агнесса. Гораздо хуже, — роняет он, и в его низком голосе звенят нотки стали.

Он делает шаг ко мне, нависая, словно грозовая туча. Запах от него странный — дорогая кожа, озон после грозы и что-то еще, неуловимо-острое, хищное.

Он смотрит на меня сверху вниз, его ледяные глаза, кажется, пытаются пробурить во мне дыру, заглянуть в самую душу.

Мой внутренний хирург инстинктивно ставит диагноз: классический психопат с манией величия. Держаться подальше.

Но куда тут денешься из тесной кельи?

— Отвечай мне, Эола. Ты меня узнаешь? — вопрос звучит не как вопрос, а как приговор, который я должна подтвердить.

В голове пустота.

Я честно пытаюсь найти ответ на этот вопрос, вспомнить это лицо, но в голове только заученные схемы сердца и усталые лица коллег.

Я вижу его впервые в жизни.

И лгать мне кажется глупым.

— Нет, — отвечаю я твердо, встречая его взгляд. — Я не знаю, кто вы.

Тишина, повисшая в келье, становится густой и тяжелой.

Женщина, Агнесса, ахает за его спиной.

Я же, пользуясь паузой, решаю прояснить главный для себя вопрос.

— Послушайте, все это очень… интересно, но у меня нет на это времени. Мне нужно вернуться в свою операционную. Объясните, что это за дурацкий перформанс и прекратите, бога ради, уже этот цирк!

Слово «перформанс» срывается с языка само собой.

Лицо его светлости (кажется, так раньше обращались к герцогам, нет?) на мгновение застывает в недоумении, но оно тут же сменяется выражением слепой неконтролируемой ярости.

Его рука взлетает так быстро, что я не успеваю даже дернуться.

Сухой, отвратительный хлопок пощечины эхом разносится по келье.

Голову мотает в сторону с такой силой, что в шее что-то хрустит, а в глазах взрываются ослепительные искры.

Я теряю равновесие и, зацепившись ногой за мокрый подол рубахи, с размаху лечу обратно на мокрый каменный пол.

Звон в ушах. Жгучая, пульсирующая боль на щеке. Во рту солоноватый привкус крови — я, кажется, прикусила щеку изнутри.

Унижение и гнев душат меня, перехватывая дыхание.

Рукоприкладство! Да что он о себе возомнил?

Я, Ольга Владимировна, пятьдесят лет, ни разу в жизни не знавшая физического насилия, лежу на грязном полу у ног этого дикаря. Возмущение захлестывает меня, вытесняя страх.

— Да вы... вы вообще в своем уме?! Руки распускать! — шиплю я, пытаясь приподняться на локтях. — На вас в суд подать мало!

Но он не дает мне закончить.

Мужчина плавно, с хищной грацией, опускается на одно колено рядом со мной. Его лицо оказывается так близко, что я могу разглядеть крошечный шрам у самого края его глаза и серебряные искорки в грозовой серости радужки.

От этой близости по телу пробегает волна липкого, животного страха. От этого мужчины прямо таки разит опасностью.

Его рука молниеносно впивается в мои мокрые волосы. Он грубо наматывает прядь на кулак, заставляя меня вскрикнуть от боли и запрокинуть голову.

— Замолчи! — произносит он тихим, смертельно-спокойным шепотом, который страшнее любого крика. — Еще одно слово, и от тебя даже пепла не останется.

Угроза странная. При чем тут пепел? Он что, собирается меня сжечь?

Но глядя в его абсолютно серьезные, холодные глаза, я понимаю — как бы там ни было, но этот человек не шутит.

Он способен на все.

Страх сковывает ледяными цепями, парализуя волю и отключая мысли.

Мужчина смотрит мне прямо в глаза целую вечность, словно смакуя мой ужас.

— Какое же ты жалкое, ничтожное создание, — выплевывает он мне в лицо, и в этих двух словах столько презрения, что оно ранит сильнее пощечины.

Жалкая? Ничтожная?

Я, спасшая столько жизней?!

Внутри все клокочет от желания высказать ему все, что я думаю о нем и его манерах, но стальная хватка на волосах и смертельный холод в его взгляде парализуют волю.

А потом он так же резко поднимается, брезгливо отряхивая руку, словно прикоснулся к чему-то грязному.

Не оборачиваясь, он бросает Агнессе:

— Идем, — после чего тут же выходит из кельи.

Женщина кидает на меня злорадный взгляд и юркает за ним.

Тяжелая дубовая дверь захлопывается с оглушительным грохотом. Скрежет задвигаемого снаружи засова звучит как финальный аккорд.

Я остаюсь одна.

В тишине, холоде, с горящей щекой и гулким эхом унижения в душе.

Что это было? Кто эти люди? И что, черт побери, происходит?

Я приподнимаюсь, прислушиваясь. Сквозь толстое дерево доносятся приглушенные голоса.

— Теперь она не просто позорное пятно на моей чести, — говорит низкий рокочущий голос мужчины. В нем звучит металл. — Теперь она — пустая оболочка. Ходячее оскорбление!

Пустая оболочка... Это он обо мне что ли?

Мороз пробегает по коже.

— Будет лучше для всех, — продолжает он после паузы, и каждое слово падает, как капля яда, — если с ней... случится несчастный случай. Прямо здесь, в святых стенах вашей обители.

У меня перехватывает дыхание.

Ледяной пот стекает по вискам, смешиваясь с водой.

— Не беспокойтесь, ваша светлость, — раздается в ответ подобострастный, скрипучий голос настоятельницы. — Мы позаботимся, чтобы с бедняжкой случилось несчастье. В самое ближайшее время.

Шаги удаляются, а меня начинает бить дрожь. Крупная и неконтролируемая — не от холода, а от ужасающего осознания.

Эти люди не просто считают меня сумасшедшей. Они собираются… покончить со мной. И сделать это очень, очень скоро.

Как только я слышу удаляющиеся шаги, то тут же срываюсь с места.

Адреналин, лучший друг хирурга в экстренной ситуации, бьет в кровь, прогоняя остатки страха и унижения.

Плевать на мокрую рубаху, на горящую щеку. Сейчас главное — информация.

Я прижимаюсь ухом к холодному, шершавому дереву двери. Больше практически ничего не слышно – разговор превращается в неясный шорох. Лишь под самый конец ветер доносит до меня обрывок фразы, небрежно оброненный тем жестоким и опасным мужчиной:

— …и если все пройдет удачно, вы получите щедрое пожертвование на нужды монастыря…

Щедрое пожертвование.

Подумать только! Цена моей жизни — пожертвование монастырю!

Отлично тут дела делаются, ничего не скажешь.

Холодный цинизм этой сделки отрезвляет лучше ледяной воды. Шок сменяется ледяной, хирургической яростью.

Ну, знаете… если вы думаете, что я буду спокойно дожидаться пока меня сживут со света, то не на ту напали. Я буду бороться.

План действий рождается в голове мгновенно, четкий, как хирургический протокол: первое — выбраться из этой коробки. Второе — выяснить, что происходит и где я оказалось. Третье — найти способ выжить и вернуться обратно, в свою больницу, в свою операционную.

Я дергаю тяжелое железное кольцо на двери.

Бесполезно.

Дверь сидит в пазах мертво, как влитая.

Наваливаюсь плечом — результат тот же, только тупая боль отдается в ушибленной ключице.

Заперто.

Хорошо, думаем дальше.

Я обвожу келью лихорадочным, оценивающим взглядом. Камень, солома, грубое одеяло… стоп. Деревянный топчан. Одна из досок каркаса слегка рассохлась, из нее торчит шляпка большого ржавого гвоздя.

Это, конечно, не крепкий нож-распатор, но в здешних условиях и это — инструмент. Я поддеваю его осколком камня с пола, пытаюсь расшатать. Чужие пальцы, не привыкшие к тончайшим манипуляциям со скальпелем, предательски дрожат и скользят.

Спустя несколько мучительных попыток и чересчур резких движений, камень вылетает из рук и с глухим грохотом врезается в дверь позади.

БУ-УХ!

Я замираю, вжавшись в стену и проклиная свою неосторожность.

Не хватало еще, чтобы я здесь всех на уши поставила. Того и гляди сейчас прибежит эта ведьма Агнесса и мой «несчастный случай» случится раньше запланированного.

Но вместо этого из-за стены слева раздается приглушенный, немного усталый женский голос с нотками насмешки:

— Опять за старое, подруга? Знаешь же, эту дверь так не возьмешь. Шум только поднимешь.

Я отшатываюсь от стены, словно от удара током.

Голос! Живой голос!

Мой первый порыв — списать все на слуховые галлюцинации от стресса. Но нет, голос слишком реальный. И, судя по тому, как глухо он звучит, обладательница находится в соседней келье.

Я подползаю к левой стене, прижимаюсь к ней щекой. Камень холодный и влажный.

— Кто здесь? — шепчу я, и мой голос кажется мне чужим. — Кто вы?

За стеной наступает тишина, а потом слышится удивленный вздох.

— Эола? Ты чего… это же я. Лиара. Неужели ты меня не узнала?

Лиара. Имя ничего мне не говорит.

Но слово «подруга» и искреннее удивление в ее голосе вызывают у меня укол совести. Эта девушка, кем бы она ни была, знает Эолу. Знает и, кажется, считает ее другом. А потому, врать в такой ситуации кажется подлостью.

Мне становится неловко. Будто я обманываю доверие человека, которого даже не знаю.

— Простите… — слово звучит глупо и неуместно. — Я… я правда не знаю, кто вы. Кажется, я ничего не помню.

За стеной повисает долгое, тяжелое молчание.

Настолько долгое, что я чувствую внутри ледяной укор. Похоже, я оттолкнула ее. Обидела своим «не помню». Единственный живой человек в этом каменном мешке, единственный лучик надежды — и я его погасила.

Как же глупо, Оля… как глупо.

Но потом тишину нарушает тихий, скорбный вздох.

Голос Лиары теперь звучит совсем иначе — тихо, надломленно и полный такой жалости, что у меня щемит в сердце.

— Понятно… — роняет она, и в этом одном слове целая бездна сочувствия. — В общем-то, это и не удивительно. После всего, что эти изверги с тобой творили, немудрено и собственное имя забыть.

Внутри все напрягается, как туго натянутая струна.

Я хочу спросить что она имеет в виду, как вдруг все понимаю сама.

Пытаясь оттолкнуться от стены, чтобы сесть удобнее, я опираюсь на руки, и мой взгляд падает на них.

Во-первых, я сразу замечаю, что эти руки сильно отличаются от моих. Кожа молодая, гладкая, пальцы тонкие и длинные, как у пианистки, в отличие от моих, более грубых, с сетью тонких шрамов от порезов и уколов, с венами, проступающими под кожей. Эти руки явно принадлежат юной аристократке.

А во-вторых… на этой нежной коже россыпью выделяются синяки.

Мой мозг включается на автомате, анализируя повреждения с холодной отстраненностью. Так, гематомы разной степени давности и разного происхождения. Вот эти, на запястьях, почти сошедшие, желтовато-зеленые — похожи на то, что девушку кто-то грубо держал, а, может, даже связывал. А вот фиолетовое пятно выше, на плече, классический синяк от жестокого захвата. Девушку тащили против ее воли.

Ледяная ярость обжигает изнутри. Кто-то планомерно и жестоко мучил хозяйку этого тела. Девушку, которую звали Эола.

— Лиара, — мой голос звучит твердо, в нем появляется металл. — Пожалуйста, расскажи мне все. С самого начала. Что это за место, кто эти люди, и как здесь оказалась… Эола?

За стеной снова молчат, но на этот раз я чувствую, что моя собеседница просто собирается с мыслями.

— Раз уж мы знакомимся заново… — грустно усмехается она. — Я Лиара. Мы встретились здесь, в этой дыре, пару недель назад. В тот самый день, когда твой муж упрятал тебя в эту обитель. До этого они издевались надо мной. А ты, не смотря на то, что только прибыла сюда, сразу заступилась за меня перед Агнессой. Ну а она решила преподать тебе урок… а потом поселила в соседней келье. Чтобы, как она сказала, — Лиара презрительно фыркает, — мы вместе думали о смирении.

Мне становится искренне жаль эту девушку. Это не монастырь, это какая-то живодерня, честное слово!

Но одна фраза затмевает собой все остальное, вспыхивая в сознании неоновым огнем.

Твой муж.

У меня действительно был муж. Игорь. Бизнесмен, который создал успешную кампанию по постройке дачных коттеджей. Вот только… он ушел десять лет назад, хлопнув дверью.

Сказал, что не может жить с женщиной, которая замужем за работой, которая пропадает в операционной и приходит домой с запахом антисептика вместо духов. Он ушел, потому что не вынес моей преданности делу и тому, что я не могла бросить людей умирать, зная что только я и могу им помочь.

Но речь вряд ли про него.

— Какой еще муж? — шепчу я пересохшими губами. Внутри все переворачивается от дурного предчувствия. — Лиара, пожалуйста… можно поподробнее? Кто он? И за что… он упрятал сюда Эолу?

Голос Лиары наполняется странной смесью благоговейного страха и горькой иронии.

— Тебе, Эола, не повезло стать женой самого герцога Джареда Морана. Дракона Грозовых Пиков и, по слухам, одного из самых жестоких и беспринципных созданий во всем королевстве.

Герцог Джаред Моран.

Имя впивается в мой мозг, как раскаленный гвоздь.

Оно моментально вытаскивает на свет образ “его светлости”: высокого, властного мужчины с ледяными глазами. С серебряным драконом на камзоле. С тяжелой рукой, оставившей огненный след на моей щеке. С тихим, опасным шепотом, заказавшим мою смерть настоятельнице.

Осознание обрушивается на меня сметающей все на своем пути лавиной. Пол уходит из-под ног, а к горлу подкатывает тошнота.

Этот человек.

Этот монстр.

Этот садист, который только что ударил меня и приговорил к смерти… он и есть мой новый муж?

— Но… как? — выдавливаю я из себя, борясь с приступом дурноты. — Почему я? В смысле, Эола… она что, принцесса каких-то благородных кровей? Как так получилось, что герцог взял Эолу в жены?

В этом безумном мире мое предположение кажется единственным логичным объяснением такого союза. Но Лиара за стеной лишь горько усмехается.

— Если бы. Насколько я знаю из твоих же собственных рассказов, ты — дочь барона Эшворта. У него были какие-то непритязательные огрызки земель на юге — пара заброшенных каменоломен да высыхающие виноградники. Но и те герцог прибрал к рукам сразу после вашей свадьбы. Так что… — Лиара вздыхает. — Я и сама ломала голову над этим вопросом. Скорее всего, тебе просто не повезло. Не повезло либо понравиться ему, либо оказаться в чем-то полезной.

Я мысленно фыркаю. Понравиться?

Конечно. Пощечина — лучший способ выразить симпатию. Прямо-таки прелюдия к романтическому вечеру.

Почему-то мне кажется, что если бы Эола была ему симпатична, он вряд ли стал бы портить ее лицо. А, значит, остается второй вариант. Эола могла быть ему полезной. Вопрос только в чем?

— Допустим, — мой голос звучит глухо. — Но… за что? За что этот Джаред упрятал Эолу сюда? Что она сделала?

На этот раз молчание затягивается. Я слышу лишь тихое, сбитое дыхание Лиары.

— Я не знаю, — наконец произносит она, и ее голос становится тише, в нем появляются нотки страха и уязвимости. — Я спрашивала тебя. Несколько раз. Но ты… ты никогда не рассказывала. А я… я боялась наседать.

Ее голос становится едва различимым, в нем прорывается отчаянная, пронзительная тоска.

— Я видела, в каком ты была состоянии, Эола. Разбитая, испуганная… И я очень боялась, что если буду лезть с расспросами, ты закроешься. Отвернешься от меня. А если бы даже ты отвернулась… я осталась бы одна… одна в этом жутком месте. И я боюсь, что долго я здесь не продержалась бы.

Ее признание трогает меня до глубины души. Эта девушка, сама находясь в отчаянном положении, боялась потерять единственного друга. Она держалась за Эолу, как за спасательный круг. А теперь этот круг — я.

Но самое ужасное, что я по-прежнему ничего не знаю. Причина, по которой Эолу упрятали сюда, так и осталась тайной.

Тайной, которая, судя по всему, стоила ей рассудка. А теперь эта тайна может стоить жизни мне.

— Лиара, послушай меня, — говорю я тихо, но твердо, вкладывая в слова всю искренность, на которую способна. — Я хоть и не помню ничего, что было раньше, но я… я чувствую, что ты говоришь правду. И я абсолютно уверена, что та Эола, которую ты знала, никогда бы тебя не бросила. И я не брошу. Слышишь?

За стеной раздается тихий всхлип, потом еще один. Я даю ей время, чтобы успокоиться, сама прислонившись лбом к холодному, влажному камню, который нас разделяет. В этой общей беде между нами возникает хрупкая, невидимая связь.

— Спасибо, — наконец шепчет она, и голос ее все еще дрожит. — Я… я не знаю почему тебя сюда упрятали, но кое что мне удалось понять за все это время… Матушка Агнесса, по приказу герцога, пыталась что-то из тебя выбить. Не просто сломать и подчинить, а именно выбить. То ли какое-то признание, то ли секрет. Тайну, которую ты унесла с собой из замка Морана.

Тайна? Секрет, за который собственный муж готов запытать до безумия, а потом и вовсе заказать «несчастный случай»?

Что это за знание такое, обладание которым стоит подобных зверств? Компромат? Коды от банковского счета? Карта сокровищ?

Мой мозг из двадцать первого века лихорадочно перебирает варианты, и все они кажутся смешными на фоне этой средневековой жестокости.

Так или иначе, но ситуация не проясняется, а запутывается еще больше.

Однако, кое что я знаю точно. Сидеть здесь и ждать развязки — не вариант.

— Лиара, нам нужно отсюда бежать, — говорю я без предисловий. — Оставаться здесь — это подписать себе смертный приговор.

В ответ я слышу короткую, безрадостную усмешку, полную безнадеги.

— Бежать? Эола, милая, ты и правда все забыла. Если бы это было так просто... Монастырь, в котором мы находимся, по сути, огромная тюрьма. Сюда ссылают всех неугодных, от кого хотят избавиться в большом мире. Именно поэтому, отсюда только два выхода: либо ты подчиняешься, ломаешь себя и становишься безвольной, образцовой послушницей до конца своих дней, либо… уходишь из этого мира. Причем, знаешь, для некоторых смерть здесь — это настоящий праздник.

— Что значит — праздник? — я не верю своим ушам.

Для меня, человека, который делает все, лишь бы спасти жизнь человеку, слышать подобное просто дико.

— По крайней мере, нас выпускают за стены, — глухо поясняет Лиара. — На последнюю церемонию прощания с усопшей. Это единственный наш глоток свободы.

Она произносит это с такой тоской, что у меня по спине бегут мурашки.

Но мой мозг, натренированный на поиск нестандартных решений в критических ситуациях, цепляется за ее слова.

Выпускают за стены…

Последняя церемония…

В голове, среди хаоса и страха, начинает формироваться смутный, безумный, дерзкий план.

И вопреки всему ужасу ситуации, я чувствую, как уголки моих губ сами собой расползаются в улыбке. Хищной, азартной улыбке хирурга перед сложнейшей, но выполнимой операцией.

— Лиара, — мой голос звучит по-новому, в нем появляются живые, заговорщицкие нотки. — А что ты скажешь, если я сообщу, что у нас есть шанс сбежать отсюда? Причем вдвоем.

За стеной наступает оглушительная тишина. А потом раздается резкий, взволнованный шепот.

— Невозможно! Это невозможно, Эола! Еще никому не удавалось сбежать из Обители Скорбной Девы! Это… это безумие! — она замолкает, в ее голосе слышится борьба отчаяния и зарождающейся надежды. — Но… клянусь всеми богами, если есть хотя бы крошечная, самая ничтожная вероятность… я без какого-либо сожаления ухвачусь за нее!

Отчаянная решимость в голосе Лиары заставляет мое сердце биться чаще.

В этом безжизненном месте я нашла не просто собеседника, а союзника.

И это меняет все!

— Отлично! — говорю я, и мой собственный голос полон воодушевления. — Я рада твоему энтузиазму, потому что план, скажем так, не для слабонервных. И для его исполнения мне понадобятся определенные… препараты. Без них все обречено на провал.

— Что нужно? — тут же отзывается она, вся обратившись в слух. — Говори, я достану.

Я на мгновение прикрываю глаза, мысленно пролистывая страницы учебников по фармакологии и токсикологии.

— Мне нужен сильный миорелаксант и что-то с мощным успокоительным эффектом, почти доводящим до кoмbl. Например, концентрированный экстракт корня сонной травы или что-то вроде яда рыбы-фугу, только в микродозе. А для обратного процесса — мощный стимулятор. Подойдет вытяжка из красного корня, ну или на худой конец, конская доза кофеина.

Я замолкаю, и Лиара за стеной тоже молчит.

Затянувшееся молчание заставляет меня нервничать.

Черт, Ольга, что ты несешь? Рыба-фугу, миорелаксанты, кофеин… Да они здесь небось все болезни пиявками, да кровопусканием лечат!

Я назвала простейшие, базовые вещи, но что, если в этом мире ничего подобного просто не существует?

— Если уж совсем ничего нет, то хотя бы белладонна пасленовая, сырец черного мака, листья датуры, воск, нашатырь с камфорой и каким-нибудь пряным настоем, — поспешно добавляю я, надеясь, что хотя бы так Лиара поймет о чем я говорю.

— Хм, — наконец нарушает тишину задумчивый голос Лиары, и я слышу в нем не панику, а азартные нотки. — Я не все поняла из того, что ты сказала, но… эта бела-до-на… это же лунный паслен? У нее такие черные ядовитые ягоды? Если да, то они растут в огороженном садике матушки Агнессы. Она его для своих настоек использует. Завтра когда нас выведут на работы, мы можем подобраться поближе к тому участку. Я отвлеку надзирательниц, а ты наберешь ягоды. Пряные настои… подойдут настойки на основе жгучего корня, имбиря и розмарина? Такую смесь у нас сыплют в похлебку сестрам-надзирательницам, чтобы они не мерзли на постах. Я могу стащить ее из кладовой, когда нас отправят чистить котлы.

Я слушаю ее, и мое сердце наполняется восхищением.

Эта девушка — не просто подруга по несчастью. Она умна, наблюдательна и невероятно смела!

Лиара перечисляет где можно достать в монастыре и другие ингридиенты и я понимаю, что для своей идеи у меня есть фактически все что нужно. А это значит, что мы мы с Лиарой больше не жертвы.

Мы — самые настоящие охотницы!

На мгновение паника полностью парализует меня. Дыхание спирает, в ушах шумит кровь

Что делать? Может… бежать?

Инстинкт требует сорваться с места, растолкать этих истуканов и нестись по коридору без оглядки.

Однако, мозг, пусть и запоздало, но холодно обрубает этот порыв.

И куда я собралась бежать? Куда глаза глядят? Так я толком не знаю где здесь что. Меня догонят скрутят, и тогда… тогда все точно кончено.

Я почти физически ощущаю, как оттягивают карман украденные ингредиенты. Мой единственный шанс на спасение. Если я попытаюсь удрать, их почти наверняка найдут. И, хоть по ним и не скажешь что именно я задумала, вряд ли мне все спустят с рук. Кража у самой настоятельницы — это уже приговор.

Нет. Нужно играть. Принять их правила, хотя бы на время. Выиграть несколько минут, понять, что им известно. Мой мозг начинает работать с бешеной скоростью, просчитывая варианты, как перед сложнейшей операцией.

Видимо, я молчу слишком долго. Стражники, не дождавшись от меня реакции, делают шаг вперед, их руки уже готовы сграбастать меня. На их лицах — гримасы садитского удовольствия.

— Не смейте меня трогать, — произношу я.

Голос звучит ровно и холодно, без тени истерики. В нем — пятьдесят лет моей жизни и двадцать пять лет практики в кардиохирургии, где одно неверное слово может отправить человека на тот свет.

Они замирают. На их лицах проступает откровенное изумление.

Они явно ожидали слез, сопротивления. Но не этого. Не ледяного спокойствия от забитой послушницы.

Я бросаю полный обещания взгляд на Лиару, застывшую у своей двери с лицом белым как полотно, и, не дожидаясь конвоя, сама иду за надзирательницей.

— А ты, я погляжу, поумнела, — оборачивается и кривит губы в саркастической усмешке монахиня, семенящая впереди.

Я молчу, глядя ей прямо в глаза. Я не доставлю ей удовольствия увидеть мой страх.

Надзирательница фыркает и, отвернувшись молча идет дальше.

Путь до покоев настоятельницы кажется мне вечностью. Мы идем по другим коридорам, не тем, которые я запомнила сегодня.

Здесь тише, чище, а в настенных канделябрах горят не оплывшие свечи, а настоящие масляные лампы с медным основанием. Их свет отбрасывает на каменные стены наши длинные, изломанные тени. Воздух не пахнет сыростью и безнадегой, здесь витает тонкий аромат ладана и сушеных трав.

Все это кричит о лицемерии и власти.

Не удивительно, что и келья Агнессы — это насмешка над самим словом «келья».

Просторная комната с высоким сводчатым потолком. Вместо соломенного тюфяка — настоящая кровать с резной спинкой и пуховой периной. На полу — вышитый ковер. В углу потрескивают поленья в небольшом камине, отбрасывая теплые, пляшущие отсветы на стены.

Сама Агнесса сидит в высоком кресле у стола, заваленного свитками и книгами. Она не смотрит на меня, делая вид, что занята изучением какого-то документа.

Ждет. Создает напряжение.

Классический прием следователя.

— Оставьте нас, — наконец, машет она рукой, не поднимая головы, и мое сопровождение молча растворяется за дверью.

Щелчок засова кажется мне оглушительным. Теперь, мы с Агнессой в этой комнате одни.

Агнесса медленно откладывает свиток и поднимает на меня свои маленькие, колючие глазки.

— Знаешь, зачем я тебя позвала, дитя мое? — ее голос сочится фальшивой, елейной сладостью.

Не знаю какой ответ она рассчитывает получить, но самым лучшим выходом будет сыграть ничего не понимающую простушку. А потому, я включаю все свои актерские способности.

Хлопаю ресницами, испуганно смотрю на нее.

— Матушка настоятельница… — мой голос надломлено дрожит. — Неужели я провинилась в чем-то? Я… я так старалась быть усердной сегодня… Я что-то сделала не так?

Агнесса на мгновение замирает, ее взгляд становится острым, настороженным и удивленным, будто она видит меня впервые.

Я внутренне холодею. Спалилась? Но что я сказала не так? Слишком вежливо? Слишком связно для девушки, которую они считают безумной?

Но настоятельница лишь резко дергает головой, словно отгоняя наваждение. На ее лице появляется самая ненатуральная, самая приторная улыбка, какую я только видела в жизни.

— Нет-нет, дитя мое, ты ни в чем не провинилась, — говорит она голосом, сладким, как мед с ядом. — Напротив. Я позвала тебя, чтобы сказать… я осознала, что была к тебе излишне сурова. Мы все были. То, как мы обращались с тобой… это было неправильно. Не только вчера, но и вообще. С того момента как ты переступила порог нашего монастыря. Мы должны быть сестрами во смирении, а не тюремщицами.

Я напрягаюсь еще сильнее, все мое тело превращается в натянутую струну.

Тревога в душе воет сиреной.

Это ловушка. Сто процентов

Она готовит почву для «несчастного случая», чтобы потом сказать, что бедная, раскаявшаяся Эола не вынесла груза вины. Но ее слова дают мне зацепку.

— Вчера? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал растерянно. — Простите, матушка, но я… я плохо помню. У меня в голове туман… А что было вчера?

Агнесса на миг искренне удивляется. Ее брови ползут вверх.

— Ну как же, дитя, — уклончиво произносит она, взмахнув рукой. — Вчера состоялся наш… самый трудный разговор. Во время которого, признаю, мы немного перегнули палку, и пришлось приводить тебя в чувство ледяной водой.

Она говорит это небрежно, буднично, словно речь идет о слишком соленой похлебке. Но для меня эти слова звучат громче погребального колокола.

Мир вокруг замирает. Пропадают очертания предметов, звук голоса настоятельницы. Остаются только ее слова, которые мой мозг, привыкший ставить диагнозы по обрывкам симптомов, мгновенно складывает в единую, ужасающую картину.

Самый трудный разговор.

Перегнули палку.

Свежие синяки и кровоподтеки на теле.

Привели в чувство только ледяной водой.

В тоже время, Лиара говорила, что они пытались выбить из Эолы какую-то тайну.

Все встает на свои места с безжалостной, леденящей кровь ясностью.

Не знаю что произошло вчера, но после этого “трудного разговора” сердце бедняжки Эолы остановилось. Ее дух, ее сознание не выдержало и сломалось, покинуло эту истерзанную оболочку.

Именно в этот момент я, Ольга, потерявшая сознание за тысячи километров отсюда, в совершенно другом мире, открыла глаза в ее теле. Ее смерть стала для меня дверью в новый мир.

Но… если это так, то какой же была дверь, через которую я покинула свой мир?

Мой обморок в операционной.

Темнота, поглотившая меня после тяжелейшей операции.

Теперь я понимаю, что это не было переутомление…

Перед глазами вспыхивает воспоминание, яркое, как вспышка, и до боли реальное.

Последние две недели я жила на кофе и адреналине. Мой коллега и сменщик, попал в тяжелую автомобильную аварию, и я на время взяла на себя его операции, разрываясь между плановыми и экстренными. Спала по три-четыре часа в сутки, иногда прямо в ординаторской, не снимая хирургического костюма.

Но я не жаловалась. Я была врачом. Это был мой долг.

А потом привезли ее.

Пятилетнюю девочку с редчайшим врожденным пороком сердца, «тетрадой Фалло». Маленький, хрупкий ангел с синими губами и огромными, полными страха глазами.

Операция была сложнейшей, на грани возможного. Ювелирная работа на крошечном, трепещущем сердечке.

Я стояла над ней шесть часов подряд. Вокруг — звенящая, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь писком мониторов. Я чувствовала, как по спине струится пот, как ноют мышцы.

И вдруг… в груди кольнуло.

Раз. Резкий, злой укол, словно иглой.

Потом еще один.

Но я не могла себе позволить отвлекаться. Я держала в руках жизнь ребенка, а потому игнорировала даже отчаянные сигналы собственного тела о помощи. Тем более, что оставался последний, самый важный шов.

Лишь когда я подняла глаза на монитор и увидела ровный стабильный ритм, я смогла выдохнуть.

Мы спасли ее.

Помню, как улыбнулась своим ассистентам. А потом мир качнулся, краски смешались в один мутный, серый поток, и пол стремительно полетел мне навстречу.

Я умерла.

Там, в своем мире, в своей жизни, я сделала все, что могла, и умерла. Эта мысль не вызывает слез, не рвет душу на части. Она приходит с холодной, отстраненной ясностью, как окончательный диагноз.

Не знаю, какая неведомая сила связала меня и эту несчастную девушку, Эолу. Но теперь я уверена — это мой новый мир. Моя новая, чужая, проклятая жизнь.

— …мы всего лишь выполняли приказ его светлости, — доносится до меня голос Агнессы, вырывая из оцепенения.

Я моргаю, возвращаясь в реальность. В эту теплую, пахнущую ладаном келью, которая страшнее любой стерильной операционной.

Настоятельница смотрит на меня, и на ее лице — маска скорби и сочувствия. Она смотрит на меня с выражением такого кроткого, такого жалостливого сочувствия, что хочется аплодировать ее актерскому таланту.

— Герцог Джаред Моран — человек суровый, дитя мое. Мы не смеем ослушаться его приказов.

Агнесса пытается свалить всю вину на герцога, выставить себя лишь смиренной исполнительницей чужой воли. Вот только, я ей не верю ни на грош.

— А сейчас… сейчас его светлость, кажется, и вовсе лишился остатков милосердия, — продолжает она своим ангельским голоском, качая головой и горестно вздыхая. — Он передал новый приказ. Если и сегодня ты не расскажешь свою тайну… то, что он хочет знать… то монастырю придется… избавить тебя от страданий. Раз и навсегда.

От ее слов меня прошибает ледяной пот.

Я просто в шоке… от ее наглой, беспардонной лжи!

Все было не так! Я сама слышала!

Герцог говорил про «несчастный случай», без конкретных условий и деталей.

А эта ведьма переиначивает все так, будто у нее есть прямой приказ казнить меня сегодня же ночью!

Зачем она так торопится? Что она задумала?

Агнесса продолжает свой отвратительный спектакль.

Она горестно вздыхает, прикрывая глаза, словно ей невыносимо больно даже говорить об этом.

— Мне так жаль, дитя мое, так жаль. Я умоляла его светлость одуматься, просила дать тебе еще один шанс… Но он был непреклонен.

Очередная ложь.

Ядовитая, как ягоды белладонны, которые я сегодня припрятала в кармане.

Я почти вижу, как она подобострастно семенила за герцогом, поддакивая каждому его жестокому слову.

Умоляла она. Конечно. Небось, предложила ему сразу придушить меня подушкой, чтобы не тратиться на веревку.

— Но, — она подается вперед, понижая голос до заговорщического шепота, и ее глазки-бусинки впиваются в меня, — хоть герцог и отказался менять свое решение, я не могу просто так отдать невинную душу на заклание. Я предлагаю тебе выход, Эола.

Я уже чувствую подвох. Бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке.

— Какой? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал с надеждой, а не с подозрением.

Агнесса улыбается ласково, как змея, подползающая к своей жертве.

— Все очень просто, Эола. Расскажи мне то, что ты скрываешь от него. Ту тайну о его слабости, которую знаешь только ты. Доверься мне. А я, клянусь перед ликом Всематери, укрою тебя под своей защитой.

Слабость? Я на мгновение теряюсь.

Слабость герцога Джареда? У этого психопата?

Если не считать нарциссическое расстройство личности и беспричинную агрессию, то он здоров как бык. Хотя, скорее всего, Агнесса имеет в виду не медицинский диагноз. Она говорит о каком-то рычаге давления.

А вот слова про защиту… они звучат еще более абсурдно.

Я осторожно пробую почву, не выходя из роли напуганной девушки.

— Но, матушка… как… вы сможете защитить меня от… него? Он ведь такой могущественный…

Агнесса вся светится от радости. Она уже уверена, что я на крючке.

— Не беспокойся, дитя! — щебечет она. — Я сделаю так, что его светлость навсегда забудет о твоем существовании. Ты будешь жить здесь, в обители, под моим личным покровительством. Я выделю тебе хорошую, теплую комнату, как у меня. Тебе больше никогда не придется таскать ведра с водой или полоть грядки. Ты будешь жить в покое и смирении до конца своих дней.

И в этот момент я понимаю все.

Весь ее грязный, примитивный план становится ясен, как на рентгеновском снимке. Это даже не ложь.

Это оскорбительно плохая ложь.

Если бы она предложила мне помощь в побеге, подкуп стражи, что угодно, я бы, может, и засомневалась. Это было бы рискованно, но логично. Но это… это полный абсурд.

Комната, как у нее? Жить в покое до конца дней?

Зачем ей, настоятельнице, прятать в своем монастыре, который существует на пожертвования герцога, его жену, знающую о нем нечто компрометирующее?

Ответ очевиден — незачем.

Ей нужна тайна. Секрет о «слабости» герцога.

И как только она его получит, я из ценного источника информации превращусь в опасного свидетеля, которого нужно немедленно устранить.

Мой «несчастный случай» произойдет сразу же, как только я выложу ей все, что она хочет знать.

Она не пытается спасти меня. Она пытается использовать меня, чтобы получить власть над герцогом.

От этой мысли становится не по себе.

Воздух в теплой, уютной келье Агнессы вдруг становится густым и тяжелым, его трудно вдыхать.

Тем временем, терпение Агнессы, кажется, подходит к концу. Ее приторная улыбка становится все более натянутой, а в глазках-бусинках гаснет фальшивое сочувствие, уступая место холодному, расчетливому нетерпению.

— Так что, дитя мое? — ее голос теряет последние капли меда, в нем появляется сталь. — Ты поделишься со мной своим маленьким секретиком?.. Или же мне придется, скрепя сердце, позвать стражу, чтобы они… исполнили желание его светлости?

Угроза, завуалированная под сочувствие, бьет наотмашь.

Время. Мне нужно выиграть время. Всего одну ночь.

Ингредиенты в моем кармане — это мой единственный билет на свободу, и я не могу позволить, чтобы его у меня отобрали.

И потому, я должна оттянуть этот разговор. Любой ценой.

Я изображаю на лице покорность и крайнюю степень изнеможения. Я даже слегка качаюсь, прижимая руку ко лбу.

— Да… да, матушка настоятельница, — шепчу я, и мой голос действительно слаб от пережитого шока. — Я… я все вам расскажу. Все, что вы хотите знать… про его светлость, про… слабости. Но, умоляю вас… можно завтра? После всего, что было, я едва держусь на ногах. Голова кружится, я боюсь, вот-вот упаду…

Агнесса смотрит на меня долго, испытующе, и на ее лице не отражается ни капли сочувствия. Она видит меня насквозь. Видит мою уловку, мою отчаянную попытку выторговать еще несколько часов жизни.

— Мое предложение действует только здесь и сейчас, — отрезает она. — Никаких «завтра». Я даю тебе шанс спасти свою никчемную жизнь, девочка, а ты еще ставишь условия? Или ты говоришь. Или я зову стражу. Другого не дано!

Паника подступает к горлу.

План Б, срочно нужен план Б!

Я делаю шаг вперед, протягивая к ней руки в умоляющем жесте.

— Пожалуйста! Я не отказываюсь! Клянусь, я все расскажу! Каждую деталь, все, что вы захотите! Даже больше! Просто… дайте мне прийти в себя! Одну ночь! Я соберусь с мыслями, чтобы ничего не упустить!

Тон Агнессы меняется. Теперь это не просто холодный приказ, это неприкрытая угроза. Она надвигается на меня и в свете камина ее тень на стене вырастает до чудовищных размеров.

— Мне кажется, ты просто тянешь время, — произносит она низким, зловещим голосом, — И я не понимаю, зачем. Зачем ждать до завтра? Выложи все сейчас, и все закончится.

Агнесса подается вперед, и ее лицо оказывается в нескольких дюймах от моего. Я чувствую исходящий от нее кисловатый запах ее кожи и нестиранной рясы.

Она смотрит на меня сверху вниз, и в ее глазах горит торжество хищника, загнавшего свою жертву в угол.

«Ага, — лихорадочно думаю я, — Единственное, что тогда закночится — это моя жизнь».

Мозг, загнанный в угол, работает со скоростью света, перебирая варианты.

Ложь должна быть правдоподобной. Она должна основываться на том, что Агнесса уже знает, на том, что она видела сама.

И я нахожу зацепку.

Ее же собственные слова.

— Это не потому, что я тяну время! — выпаливаю я, и в моем голосе звучит неподдельное отчаяние. — Это из-за вас!

Агнесса на мгновение опешивает от такой наглости.

— Вы… вы сами сказали, что вчера… перестарались, — продолжаю я, задыхаясь. — В итоге, после вчерашнего нашего разговора у меня что-то с головой! Все плывет, путается! Память… она возвращается, но кусками, как разбитое зеркало. Я боюсь соврать, боюсь упустить что-то важное, боюсь разгневать вас еще больше! Я просто прошу дать мне ночь. Спокойную ночь, чтобы все встало на свои места. Я уверена, к утру я все вспомню!

На лице Агнессы отражается крайняя степень сомнения и недовольства. Она не верит. Я вижу это по тому, как поджимаются ее тонкие губы. Но она уже сомневается.

Сердце ухает в пятки. Нужно что-то еще. Что-то неопровержимое.

— Вспомните! — я делаю еще один шаг вперед, заглядывая ей в глаза. — Вспомните, вы же сами вчера все видели! Я даже его светлость не узнала! Собственного мужа!

«Чтоб ему пусто было, этому драгоценному супругу», — злорадно думает мой внутренний голос.

Я замираю, вся обратившись в слух, в зрение.

Весь мой мир сужается до этой отталкивающей морщинистой физиономии.

Сейчас. Все решится сейчас.

Сработает мой отчаянный блеф или нет?

Я вижу, как в глазах-бусинках Агнессы проскальзывает тень воспоминания. Она действительно это видела. Моя странная реакция на герцога, его ярость… для нее это было доказательством моего безумия.

А теперь я подаю это под другим соусом — как симптом. И это выглядит… логично.

Она хмурится, ее взгляд напряженно ощупывает меня с ног до головы, словно пытаясь найти изъян в моей легенде.

Я же стою, не дыша, чувствуя себя подсудимой, ожидающей приговора.

— И что же тебе нужно, чтобы память вернулась быстрее? — наконец спрашивает она, и ее тон уже не угрожающий, а скорее испытующий. — Просто спокойная ночь?

Я хочу было выпалить «да!», но вовремя прикусываю язык.

Нет. Еще мне нужно оборудование.

— Ночь в тишине — это главное, матушка, — смиренно отвечаю я. — Но еще… мне бы очень помог кувшин горячей воды, каменная ступка с пестиком и какие-нибудь успокаивающие травки вроде мяты. Я хотела бы сделать компресс и, может, заварить отвар, чтобы прояснить туман в голове.

Просьба звучит невинно. Кувшин и успокаивающие травы с пестиком — что в этом подозрительного? Но для меня это вещи, которые окажут неоценимую помощь в побеге.

Агнесса отворачивается к камину, и я больше не вижу ее лица.

Эта неизвестность страшнее любой угрозы. Я стою и жду, и каждая секунда растягивается в вечность.

Агнесса молчит.

А потом громко, так что я вздрагиваю, кричит:

— Стража!

Все. Конец.

Меня охватывает такой ужас, что ноги подкашиваются. Я чувствую внутри себя глухую, тупую пустоту.

Неужели, не сработало?

Дверь распахивается, и на пороге вырастают два давешних истукана.

— Что прикажете, матушка настоятельница? — басит один из них.

Агнесса медленно поворачивается. Она снова кидает на меня долгий, задумчивый взгляд, и на ее губах появляется хищная усмешка

Я стою, не дыша, и чувствую, как по спине стекает холодная капля пота.

Оценивающий взгляд Агнессы буравит меня насквозь. Повисшая тишина давит сильнее, чем любая угроза. Кажется, она длится целую вечность.

Наконец, Агнесса отрывает взгляд от меня и обращается к страже:

— Отведите ее обратно. В ее келью.

Воздух, который я, кажется, не вдыхала все это время, с шумом врывается в мои легкие.

Ноги становятся ватными от облегчения.

Неужели… сработало?

Я выиграла. Я получила целую ночь!

Но Агнесса поднимает руку, останавливая стражников, уже шагнувших ко мне.

— Но, — добавляет она, и ее глазки-бусинки снова впиваются в меня, — вы двое. Сегодня вы дежурите у ее двери. Всю ночь. И если вы услышите хоть один подозрительный звук, хоть один шорох — немедленно войдете и проверите, все ли в порядке. Я хочу быть уверена, что нашей бедной девочке никто и ничто не помешает «приводить в порядок память».

Я нервно сглатываю. Радость от победы мгновенно улетучивается, сменяясь ледяной тревогой.

С одной стороны, я получила передышку. Но с другой — к моей двери только что приставили двух надзирателей, которые могут разрушить весь план из-за одного неосторожного чиха.

Это лучше, чем немедленная казнь, но мой и без того рискованный план только что усложнился на порядок.

Агнесса делает шаг ко мне, и ее улыбка становится тонкой и острой, как лезвие ножа.

— А что до твоей просьбы, — мурлычет она, — тебе все принесут. Используй эту ночь с умом, дитя мое. Соберись с мыслями. Потому что если к утру ты так ничего и не вспомнишь…

Она наклоняется к самому моему уху, и ее шепот обжигает холодом.

— …тогда я лично приду к тебе. Я велю страже держать тебя, а сама буду вливать тебе в горло твой «успокаивающий» отвар. Глоток за глотком. Пока ты либо ты все не вспомнишь, либо не захлебнешься. Выбирай.

Она отстраняется, и на ее лице снова сияет маска доброй настоятельницы.

«Какая забота. Прямо мать родная», — со злостью думаю я, пока стражники грубо подхватывают меня под руки и ведут из кельи.

Меня швыряют в мою холодную, каменную камеру. Дверь с тяжелым стуком захлопывается, ключ поворачивается в замке.

Я тут же слышу, как два тяжелых тела приваливаются к стене снаружи.

Отлично. Мой личный эскорт заступил на смену.

— Эола? — раздается за стеной испуганный шепот Лиары. — Боги, я думала, они тебя… Что случилось? Что хотела настоятельница?

Я прижимаюсь губами к холодному, шершавому камню стены, помня о часовых за дверью.

— Лиара, — шепчу я так тихо, как только могу, — сегодня не спи. Пожалуйста. Что бы ни случилось, не спи. И жди моего сигнала.

За стеной на несколько секунд воцаряется тишина.

Я почти физически чувствую ее растерянность. Но потом до меня доносится такой же тихий, но уверенный ответ:

— Хорошо.

Проходит не больше десяти минут, и в маленьком окошке в двери лязгает засов. Один из стражников, не говоря ни слова, просовывает внутрь все, что я просила: тяжелую каменную ступку с пестиком, глиняный кувшин, из которого идет пар, пучок одуряюще пахнущей мяты, простую кружку.

Все это с глухим стуком опускается на каменный пол.

Я смотрю на этот скромный набор, и мое сердце начинает биться чаще.

Это мой хирургический инструментарий. Руки так и чешутся немедленно приступить к делу, но я знаю, что за дверью сидят два цербера, готовые ворваться внутрь от малейшего подозрительного звука.

Сначала нужно разобраться с ними.

План рождается мгновенно — наглый, рискованный, построенный на чистой психологии. Изначально я попросила у Агнессы мяту, чтобы с одной стороны не вызвать подозрений зачем мне нужна ступка с кувшином кипятка, а с другой стороны, чтобы под запахом мяты скрыть запах яда, который я собираюсь сделать.

И сейчас мята будет использована по второму назначению.

Я толку мяту, щедро заливаю ее кипятком и выдавливаю в кружку совсем немного сока ягоды белладонны.

Буквально микродозу, чтобы вызвать сонливость и тяжелую голову.

А потом, взяв ароматно пахнущую кружку, я подхожу к двери.

— Господа стражники! — мой голос звучит смиренно и даже немного радостно. — Простите, что беспокою… Матушка была так добра, велела принести мне успокаивающий отвар… Но его так много, мне столько не выпить. А вам еще стоять всю ночь… Не пропадать же добру. Не хотите ли выпить по кружечке за ее здоровье? Заодно согреетесь.

За дверью слышится недоверчивое сопение, потом приглушенный шепот.

Я жду, затаив дыхание.

Расчет прост: они скучают, они устали, они томятся в прохладном коридоре, а горячий, ароматный напиток — простое и понятное удовольствие.

К тому же, отказ «выпить за здоровье» настоятельницы может быть расценен как неуважение.

Окошко снова открывается.

— Давай, — басит один из них.

Я быстро подаю им кружку, которая моментально исчезает из моего поля зрения.

А потом начинается самое мучительное — ожидание.

Я хожу по келье из угла в угол, как тигр в клетке, чтобы не заснуть самой от нервного истощения.

Я считаю шаги. Считаю удары собственного сердца. Прислушиваюсь.

Сначала за дверью слышится приглушенная болтовня, потом смешки, потом — тишина.

Проходит час, который кажется мне вечностью.

И вот, наконец, я слышу то, чего ждала — тихое, мерное посапывание. Один, а за ним и второй. Сработало!

Время пришло.

Лунный свет, пробивающийся через узкое оконце, служит мне единственной лампой.

Я выкладываю на пол свои сокровища: черные, блестящие ягоды местной белладонны, темно-зеленые листья Драконьего наперстка и пузырек с маковой настойкой.

Мои движения становятся точными, быстрыми, сосредоточенными — как в операционной.

В ступке, которую я сполоснула остатками воды, я начинаю растирать ягоды. Они лопаются, выпуская темный, почти черный сок. Потом добавляю листья, превращая все в однородную, густую, пахнущую горечью и землей массу. Несколько капель настойки мака. Все это я смешиваю с оставшейся водой.

Получившееся зелье выглядит как чернильная, мутная жижа.

Я смотрю на него и понимаю весь ужас своего положения.

Это яд. Смертельный коктейль, дозировку которого я рассчитала интуитивно, на глаз.

Дигиталис из наперстка замедлит сердцебиение до едва уловимого нитевидного пульса. Атропин из белладонны парализует мышцы, остановит дыхание и расширит зрачки, создав полную картину смерти. А опиум из маковой настойки погрузит меня в состояние, близкое к коме.

Я, врач, всю жизнь спасавшая людей, сейчас добровольно собираюсь ввести себя в состояние клинической смерти. Малейшая ошибка в пропорциях — и эта смерть станет настоящей.

Но страх довольно скоро отступает перед решимостью.

Я смотрю на стену, за которой сейчас так же, не дыша, ждет Лиара и понимаю, что другого выхода просто нет.

Я не собираюсь умирать в этой живодерне по приказу жестокого тирана и его лицемерной прислужницы. Я выберусь отсюда. А заодно и вытащу Лиару.

Я выливаю густую, чернильную жижу в кружку, споласкиваю ступку остатками воды и для вида толку в ней остатки мяты, чтобы ничего не вызывало подозрений.

Готово.

Осталось сделать последний, самый важный шаг — ввести в курс дела Лиару. Потому что без нее, без моего ассистента, вся эта рискованная операция обречена на провал.

Я подползаю к стене и прижимаюсь к ней ухом. За дверью слышится мерное посапывание стражников.

Хорошо.

Я перевожу дыхание, стараясь унять бешено колотящееся сердце.

— Лиара, — шепчу я, и мой голос кажется мне чужим, сдавленным. — Ты не спишь?

В ответ — тишина.

— Лиара? — повторяю я, чуть громче, и холодок страха начинает медленно ползти вверх по позвоночнику.

Молчание.

Не может быть. Нет. Нет, нет, нет!

Неужели она уснула?!

Меня моментально накрывает паника. Весь мой расчет, весь риск, вся эта ночь — все может пойти прахом из-за того, что моя единственная союзница просто свалилась от усталости.

— Лиара! — мой шепот срывается, становится громким, почти пронзительным. Я стучу костяшками пальцев по камню, молясь, чтобы этот звук не разбудил храпящих за дверью стражников. — Прошу тебя, ответь! Лиара!

Но ответа все нет.

И в этой звенящей, безжалостной тишине я с ужасом понимаю, что осталась одна.

Абсолютно одна. С чашей яда в руках и без единого шанса на спасение.

Паника как вязкая, ледяная волна. Я чувствую, как она подступает к горлу, грозя вырваться наружу криком, который разбудит не только стражу, но и весь монастырь.

Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли.

Спокойно, Ольга. Спокойно. Ты — хирург. Ты не можешь поддаваться панике.

Думай. Как ее разбудить?

Стучать громко — нельзя. Кричать — нельзя. Нужен тихий, но настойчивый звук.

Мой взгляд падает на тяжелый каменный пестик.

Идея!

Я беру его в руку и начинаю тихонько, но ритмично постукивать по стене у самого пола.

Тук… тук… тук… Я создаю скорее не громкие удары, а ритмичную вибрацию. И эта монотонная, странная какофония должна пробиться сквозь сон, вызвать у человека тревогу и заставить его проснуться.

Проходит вечность. Я уже готова сдаться, когда из-за стены доносится шорох, а затем сонный, испуганный шепот:

— Эола?.. Что… что это за звук?

Волна облегчения, теплая и всепоглощающая, сбивает меня с ног.

Я чуть не плачу от радости. Похоже, Лиара не успела провалиться в глубокий сон, она просто задремала.

— О, боги, Эола, прости меня! — тут же шепчет Лиара, и в ее голосе слышатся слезы. — Я… я всего на минутку прикрыла глаза, клянусь! Я так устала…

— Тише, — прерываю я ее, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, но настойчиво. — Все в порядке. Времени на извинения нет. Слушай меня очень внимательно.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Внутри все еще бушует адреналин после пережитого ужаса, но сейчас нужно быть предельно сконцентрированной.

— Я приготовила зелье, — начинаю я, — из тех ингредиентов, что мы собрали. Сейчас я его выпью. Оно остановит мое дыхание, пульс… в общем, создаст полную иллюзию моей смерти.

— Что?! — в ее шепоте столько ужаса, что я почти вижу ее широко распахнутые глаза. — Эола, это безумие! Это слишком рискованно!

— Рискованнее, чем ждать, пока Агнесса скормит мне мой же отвар? — горько усмехаюсь я. — Лиара, у нас нет другого выбора. Либо так, либо нас обеих здесь сгноят. Твоя задача — самая главная. Ты должна будешь… «оживить» меня. Именно для этих целей я попросила тебя оставить у себя тот разогревающий настой и нашатырь. Травы в этом настое должны запустить сердце и разогнать кровь, ускорить обмен веществ. Учитывая, что это не полноценный стимулятор, влей сначала половину флакона и подожди. Если ничего не происходит, влей в меня все остальное. Как только увидишь, что цвет кожи становится нормальным, а дыхание учащается, открывай нашатырь, он должен привести меня в чувство.

За стеной — потрясенное молчание. Потом тихий, но твердый голос:

— Я… я поняла. Я готова.

В груди теплеет от ее смелости.

— Отлично. Потому что сейчас от тебя зависит абсолютно все, — говорю я, и мой голос становится стальным. — Я выпью зелье. Оно подействует не сразу, минут через двадцать, может, полчаса. Поэтому, ровно через полчаса ты должна поднять тревогу. Кричи, стучи в дверь, плачь, говори, что ты слышала крик, который доносился из моей кельи, странный грохот… что угодно! Твоя задача — разбудить этих сонных тетеревов за моей дверью и заставить их войти ко мне. Они должны найти мое «бездыханное тело». Ты поняла? Все должно выглядеть натурально. От твоего актерского таланта буквально зависят наши жизни.

Я сглатываю.

— Но и это не все, — мой шепот становится почти неслышным, напряженным. — После того, как они найдут мое тело и вынесут его за ворота, начнется самое сложное. Ты должна будешь вызваться помочь с погребением.

— Хорошо, — без колебаний отвечает Лиара.

— Когда закопают гроб, тебе нужно будет остаться у могилы одной. Любой ценой.

Я лихорадочно соображаю, какой предлог будет самым убедительным.

— Плачь, Лиара. Изображай безутешное горе. Скажи, что Эола была твоей единственной подругой. Скажи Агнессе, что хочешь остаться там подольше, прочитать все известные тебе молитвы. Скажи, что ты только сейчас поняла в чем состоит суть молитв, что они не только провожают души умерших, но и даруют тебе самой успокоение… что-то в этом духе. Агнесс еще та лицемерка, так сыграй на ее лицемерии, пусть она решит, что ты стала самой рьяной послушницей монастыря.

Я замолкаю, и до меня доходит вся чудовищность моего плана.

Я доверяю свою жизнь, свое будущее девушке, которую знаю всего один день. Если она испугается, если ее раскусят, если что-то пойдет не так — я просто задохнусь в деревянном ящике под землей.

Холодный, первобытный страх на мгновение сковывает меня.

Это безумие. Абсолютное безумие.

Но уверенный шепот Лиары из-за стены прогоняет страх, заменяя его решимостью.

— Я поняла. Не беспокойся, Эола. Я сыграю лучшую роль в своей жизни. Я заставлю их поверить. Я сделаю все, что нужно.

В ее голосе столько силы и отваги, что я верю ей. Безоговорочно.

После этого, мы быстро, шепотом, проговариваем ключевые моменты еще раз, а потом я беру в руки глиняную кружку.

Темная, почти черная жидкость в ней кажется вязкой, как сама смерть. Она пахнет сырой землей, горечью и безнадежностью.

Моя рука на секунду дрожит.

Перед глазами вспыхивает картина операционной, блеск стали, мое собственное отражение в стекле шкафчика с медикаментами.

Я — врач, который спас множество жизней. А сейчас я собираюсь совершить самый рискованный медицинский эксперимент в истории (по крайней мере, здешней), где подопытный — я сама.

Но потом я вспоминаю ледяные глаза герцога, злобную ухмылку Агнессы и ее шипящий шепот у моего уха. И колебания исчезают.

Я зажимаю нос, чтобы не чувствовать омерзительный запах.

Делаю глубокий вдох, зажмуриваюсь и залпом выпиваю ровно столько, сколько, по моим расчетам, должно хватить, чтобы умереть понарошку

Джаред

Я возвращаюсь в свой замок, когда приступ только начинается.

Сначала — легкий, почти безобидный зуд у крыла носа. Затем — едва заметное онемение щеки.

Я знаю эти предвестники. Я знаю, что за ними последует. Я успеваю дойти до своих покоев и захлопнуть дверь прежде, чем ад вырывается на свободу.

Первый удар — как раскаленная игла, которую вонзают мне под глаз.

Я сгибаюсь пополам, упираясь руками в стол. Дыхание сбивается.

Второй удар — словно разряд молнии, простреливающий от виска до самого подбородка.

Я стискиваю зубы так, что в ушах звенит. Но это бесполезно. Боль будто живое, существо, поселившееся в моей голове, и сейчас оно проснулось.

Но самое ужасное, что сквозь эту красную пелену агонии я снова вижу ее лицо.

Лицо Эолы.

Только не то, которое я помнил — гордое, упрямое, полное огня. Недоумевающее, удивленное, сбитое с толку. Стеклянные, ничего не понимающие глаза. Бессвязный лепет про какую-то «операционную».

Иначе как безумием это не назвать.

Самое настоящее безумие.

И от этого осознания к физической боли примешивается удушающая, черная ярость.

Единственный ключ к моему исцелению, единственный человек во всем мире, знающий секрет избавления от этого проклятия — сломан. Испорчен. Бесполезен.

Как она посмела? Как она только посмела?!

Я готов был осыпать ее золотом. Даровать ей титулы, земли, власть, о которой ее нищий отец-барон не мог и мечтать. Я, герцог Джаред Моран, Дракон Грозовых Пиков, был готов купить у нее свое исцеление. А она… Она посмотрела на меня своими дерзкими глазами и отказала. А когда я взял ее в жены — ее, на которую в другом случае даже не посмотрел бы — она просто сбежала. И, тем самым, бросила мне вызов.

Мне!

Этот ее сегодняшний выкрик… «Да что вы себе позволяете?!»… Он ударил по мне, как хлыст.

С такой же интонацией, с таким же огнем в глазах на меня когда-то кричала моя мачеха, прежде чем отец запер ее в северной башне. Это было когда мне исполнилось двенадцать лет и мое проклятье впервые проявило себя, а мачеха вознамерилась покончить со мной, чтобы облегчить страдания. Она хотела столкнуть меня с башни – ведь мой дракон еще не обрел силу и я не мог перевоплощаться полностью.

В результате, эта вспышка непокорности в Эоле… в той, кто должна была стать моим спасением, но в итоге которая стала пустым местом, взорвала что-то внутри меня.

И я не смог сдержаться — я ударил ее.

Ударил и не почувствовал ничего. Потому что передо мной была не моя возможная спасительница… передо мной была пустая оболочка, позорящая мое имя одним своим существованием.

И приказ, отданный Агнессе, который поначалу мне казался поспешным, теперь воспринимается необходимостью.

Я всего лишь избавляюсь от ошибки.

Горькая ирония обжигает нёбо похлеще самого дорогого вина.

Я столько лет искал того, кто избавит меня от страданий… но нашел ту, что приумножила их стократ. Эола дала мне надежду — самую жестокую из всех пыток — а потом вырвала ее с корнем, наслаждаясь моей агонией.

Что ж, она сама выбрала свою судьбу. Она сама посеяла семена своего безумия и своей смерти. И теперь ей пришло время пожинать этот урожай.

Боль медленно слабеет и я, тяжело дыша, подхожу к окну, рассеянно глядя, как тьма неохотно уступает место серому предрассветному свету.

Через пару минут приступ окончательно отступает, оставляя после себя лишь фантомную боль и звенящую пустоту.

Я разбит, измотан, и в этой тишине мой главный враг — не проклятие, а мои собственные мысли.

Я приказал избавиться от Эолы. От моей последней надежды. Но что потом?

Снова проводить безуспешные поиски, снова натыкаться на проблеск надежды, чтобы он тут же рассыпался в прах?

Сколько шарлатанов утверждали, что могут избавить меня от проклятья, но, в итоге, так ничего не смогли сделать и отправились в темницу? И сколько их будет еще?

От одной этой мысли внутри все скручивается в тугой, холодный узел.

Но на место этой приходит другая. А что, если Эола тоже ничего не знала?

Мысль эта — словно ядовитая змея. Она вползает в сознание и начинает душить.

Что, если молчание Эолы было не упрямством, а неведением? А побег — не вызовом, а паническим страхом затравленного зверя?

Я сжимаю кулаки.

Нет! Не может этого быть!

Скорее я поверю в то, что все как раз наоборот. Что, если она не сломалась, а выбрала самый отчаянный из всех путей. Пойти ва-банк, притвориться безумной и унести свой секрет с собой в могилу.

Это дерзкий ход. Отчаянный. И в нем я узнаю ту женщину, которая посмела бросить мне вызов и сбежать сразу после алтаря.

Эта мысль обжигает холодом, но в ней есть крупица… понимания, уважения? Чего-то такого, что разжигает во мне не только ненависть к Эоле, но и какие-то другие, скрытые чувства.

Так или иначе, но Агнесса славилась своим умением развязывать языки. Именно поэтому, сразу после поимки, я отправил Эолу к ней, будучи уверенным, что настоятельница расколет этот крепкий орешек.

И теперь я думаю… а что, если именно этот орешек обломал ей зубы? Что, если Эола оказалась сильнее и решила сыграть свою последнюю партию?

Первый луч восходящего солнца пронзает утреннюю дымку, ударяя мне в глаза. И вместе с ним приходит решение.

Я не могу сидеть здесь и гадать. Не могу позволить этой неопределенности свести меня с ума вернее, чем мое проклятие.

Мне нужно еще раз увидеть Эолу!

Увидеть собственными глазами, убедиться в том, что все кончено, что надежды больше нет, и успокоить свою мечущуюся душу.

Я бросаю на плечи плащ и иду к выходу.

Я еду в Обитель Скорбной Девы, чтобы поставить точку в этой истории!

Однако, если я увижу в пустых глазах Эолы хоть тень притворства, хоть искорку разума, хоть малейший намек на то, что она водит меня за нос…

Клянусь пламенем своего рода, Агнесса покажется ей милой сестрой милосердия.

Ведь тогда я займусь Эолой лично.

И тогда она не просто пожалеет, что родилась на свет. Она будет умолять меня об избавлении, но я не дарую ей эту милость, пока не выжму из нее все, что она знает.

До последней капли.

Лиара

Тишина.

После того, как за стеной все стихает, тишина становится моим главным врагом. Она давит, душит, заставляет прислушиваться к каждому удару собственного сердца.

Я мечусь по своей крошечной келье, как пойманный в клетку зверек. Три шага туда, три шага обратно.

Полчаса.

Эола сказала ждать полчаса.

Но как их отсчитать, когда каждая секунда растягивается в вечность?

Я в панике.

Такой дикой, липкой паники я не чувствовала даже тогда, накануне своей свадьбы, когда бежала из отцовского дома.

Мой отец, мелкий торговец тканями, решивший, что моя красота — это его счастливый билет в высшее общество, продал меня. Продал старому, жирному барону с сальными глазками и влажными руками, от одного вида которого меня тошнило.

Я сбежала накануне свадьбы, но меня поймали и силком потащили на церемонию. И когда во время венчания этот боров попытался меня поцеловать, я вцепилась ему в губу зубами.

Как итог, кровь, его визг, ужас на лице отца… а потом — эта дыра.

Обитель Скорбной Девы, как жизненный урок, где из меня должны выбить всю, как они сказали “дурь” и вернуть новую Лиару моему будущему супругу. Все тому же борову.

И здесь, в этом проклятом месте, я встретила ее.

Эолу.

Когда Агнесса в очередной раз срывала на мне злость за непокорность, Эола, сама только что прибывшая, шагнула вперед и сказала: «И вам не стыдно после всего этого называть себя настоятельницей монастыря? Лучше на собственном примере покажите ваше хваленое смирение и не издевайтесь над бедной девушкой!».

Я никогда не забуду удивление, а потом и ярость на лице настоятельницы в тот момент. И я никогда не забуду ту вспышку восхищения и благодарности, которая обожгла мое сердце.

Эта память, как глоток ледяной воды, отрезвляет меня. Паника отступает, сменяясь холодной, яростной решимостью.

Эола заступилась за меня. Она дала мне надежду.

А теперь ее жизнь в моих руках.

И если я хочу лучшего для нее, а я желаю этого всем сердцем, я должна успокоиться. Я должна сыграть свою роль.

Я делаю глубокий вдох и кричу.

Кричу так, как никогда не кричала в жизни. Я вкладываю в этот крик весь свой страх, всю боль, всю ненависть к этому месту. Я колочу кулаками в тяжелую дубовую дверь, не жалея костяшек.

— Помогите! На помощь! Пожалуйста, кто-нибудь!

Некоторое время ничего не происходит. Только эхо моего голоса гулко разносится по коридору.

Паника снова пытается поднять свою уродливую голову, но я заставляю ее замолчать и кричу еще громче.

Наконец, с той стороны раздается сонная ругань и лязг засова. Дверь распахивается, и на пороге появляется заспанный стражник. Его лицо перекошено от злости.

— Какого дьявола ты тут устроила, девка?! — рычит он. — А ну заткнись, или я сам тебе глотку заткну!

Но я вцепляюсь в его рубаху.

— Там! — всхлипываю я, указывая на стену. — В келье леди Эолы! Я слышала… такой страшный крик… а потом грохот, будто что-то упало! И… и тишина! Пожалуйста, посмотрите, вдруг с ней что-то случилось!

Стражник смотрит на меня с недоверием, но тень сомнения все же пробегает по его лицу. Он что-то ворчит себе под нос, подходит к двери Эолы, поворачивает ключ и распахивает ее.

А потом… застывает на пороге.

— Тени преисподней… — выдыхает он.

Я отталкиваю его и врываюсь в келью.

Эола лежит на топчане, неестественно раскинув руки.

Ее лицо — цвета воска, губы синие, а глаза широко распахнуты и смотрят в потолок стеклянным, неживым взглядом.

На полу — опрокинутый табурет и лужа воды.

На одну ужасную, ледяную секунду мое сердце останавливается. Слишком реально. Она выглядит слишком… мертвой.

«Неужели я опоздала? Неужели зелье оказалось слишком сильным?»

Меня снова накрывает паника, и я с огромным трудом ее гашу в зародыше. Я должна верить Эоле так, как она поверила мне. И самое лучшее, что я сейчас могу — это сыграть свою роль.

А потому, я падаю на колени рядом с топчаном и издаю протяжный, душераздирающий вопль. Я прижимаюсь к ее холодному телу, рыдая так, словно у меня отняли самое дорогое.

Я трясу зову Эолу по имени, умоляю открыть глаза. А потом резко поворачиваюсь к стражнику, который так и стоит столбом в дверях, вытаращившись так, будто до сих пор не верит в то, что он не спит.

— Чего уставился?! — кричу я, и в моем голосе звенит сталь.— Живо зови настоятельницу! Не видишь?! Она умерла! Теперь ей поможет только обряд прощания!

Стражник, ошарашенный моим криком, срывается с места.

Ждать приходится недолго. Вскоре по коридору раздается торопливый, злой стук шагов, и в келью врывается Агнесса. Ее лицо — перекошенная маска ярости и недоверия.

Она замирает на пороге, глядя на безжизненное тело Эолы. На секунду в ее глазах-бусинках проскальзывает ступор, но он тут же сменяется слепой, животной яростью.

— Притворяется! — визжит она, и ее голос срывается, как у хищной птицы. — Грязная девка! Думала обмануть меня?!

С этими словами она кидается к топчану и вцепляется в плечи Эолы, начиная грубо трясти ее.

— А ну вставай! Вставай, я тебе говорю, лживая тварь!

Мое сердце ухает в пятки.

Нет!

Если она продолжит, она может нащупать слабый, едва уловимый пульс!

Она может почувствовать, что тело не до конца окоченело! И тогда весь план рухнет!

Не думая, я бросаюсь к Агнессе.

Я хватаю ее костлявые, сильные руки, пытаясь оттащить их от Эолы.

— Матушка, что вы делаете?! — кричу я, и в моем голосе звучит неподдельный ужас. — Оставьте ее! Неужели вы не видите?! Она мертва! Неужели вам мало тех мук, что она претерпела при жизни?! Вы не в силах даже принять суровую правду, что она не выдержала ваших издевательств?

Мои слова бьют ее наотмашь.

Она отшатывается от Эолы и поворачивает всю свою ярость на меня. Ее лицо оказывается в паре дюймов от моего, и я чувствую ее кислое, злое дыхание.

— Еще одно слово, жалкое ничтожество, — шипит она, — и ты ляжешь в могилу рядом с ней. Поняла?

Я испуганно продолжаю всхлипывать. Главное — она перестала трогать Эолу.

Агнесса бросает на тело последний, полный ненависти взгляд и рявкает на стражников, столпившихся в дверях:

— Уберите это… отсюда! В поминальный зал, живо!

Когда тело Эолы уносят, я чувствую волну головокружительного облегчения. Первый этап пройден.

В холодном поминальном зале пахнет воском и увядшими цветами. Несколько сонных послушниц лениво перебирают черные церемониальные ткани. Никому нет дела до очередной умершей сестры. Никто не хочет прикасаться к покойнице. Я, продолжая изображать безутешное горе, вызываюсь помочь переодеть Эолу. Все только с радостью спихивают на меня эту жуткую обязанность.

И вот я остаюсь с ней одна.

Я осторожно снимаю с нее грубый балахон и облачаю в черную церемониальную рясу. Ее кожа ледяная, тело не слушается, как у сломанной куклы.

Мои пальцы дрожат. Я изо всех сил борюсь с желанием нащупать пульс на ее шее.

Верь ей, Лиара.

Просто верь.

Я должна верить.

Общая молитва — это полнейший фарс. Агнесса цедит слова сквозь зубы, ее лицо искажено от злости.

Пару раз она сбивается и откровенно проклинает «заблудшую душу, что своим упрямством уготовила себе дорогу в пекло».

В итоге, Агнесса сворачивает церемонию так быстро, как только может, будто боится, что покойница сейчас встанет и рассмеется ей в лицо.

— Оттащить гроб в рощу! — приказывает она. — Ты и ты, — она тычет пальцем в двух послушниц, — копать могилу.

Но я ее опережаю.

— Матушка, позвольте мне, — выступаю я вперед, и по моим щекам снова текут слезы. Я падаю на колени. — Я… я хочу быть с ней до самого конца. Позвольте мне выкопать для нее могилу.

Агнесса смотрит на меня с откровенным омерзением. Ей глубоко плевать на мои чувства. Она просто хочет поскорее избавиться от тела, от этого напоминания о своем провале. А потому, безразлично машет рукой.

— Делай что хочешь, — бросает она и, развернувшись, уходит.

Стражники выносят простой деревянный ящик, и я, схватив лопату, иду следом. Мое сердце колотится от страха и дикой, отчаянной надежды.

Процессия движется к небольшой роще за монастырскими стенами. Это третий раз, когда я выхожу за ворота с момента моего заточения, но я не чувствую облегчения. Воздух свободы пахнет сырой землей и хвоей, но для меня он пропитан тревогой.

Сердце колотится как обезумевшая птица. Пока все идет по плану, но расслабляться нельзя.

Самое страшное как раз впереди.

Вместе с еще одной послушницей мы начинаем копать. Лопата тяжело входит во влажную, каменистую почву. Работа тяжелая, но я не чувствую усталости.

Пока я копаю, я осматриваюсь. Роща довольно густая, в сотне шагов начинается настоящий лес. Патрулей не видно. Если нам удастся… если Эола очнется… у нас будет шанс сбежать.

Когда яма становится достаточно глубокой, стражники с глухим стуком опускают в нее простой деревянный гроб.

Агнесса выходит вперед. Ее лицо — непроницаемая маска скорби, но в голосе сквозит неприкрытое презрение.

— Мы предаем земле это тело, — начинает она свою «речь». — Сосуд упрямства и гордыни, отринувший смирение. Пусть ее душа найдет в смерти тот покой, что ее непокорный дух отрицал в жизни. И пусть ее судьба станет уроком для всех вас.

Во мне все кипит. Хочется вскочить, схватить лопату и запустить ей прямо в ее лицемерное лицо.

Урок? Единственный урок, который я извлекла в этой дыре — это то, что самые страшные демоны носят рясы. Но я сдерживаюсь. Я опускаю голову, и моя ярость превращается в новые, горючие слезы.

Я плачу по-настоящему — от гнева, от страха за Эолу.

Мы начинаем закапывать гроб. Другие послушницы, бросив по горсти земли, спешат обратно в тепло монастыря. Остаемся только мы с напарницей и Агнесса, которая стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами, как ястреб.

Я чувствую ее взгляд спиной, и от этого земля кажется еще тяжелее. Я стараюсь набрасывать землю на свою сторону могилы не слишком плотно, оставляя ее рыхлой.

Наконец, все кончено. Над гробом вырастает небольшой холмик сырой земли.

— Возвращайтесь, — бросает Агнесса.

Вот он, мой выход. Я роняю лопату и, спотыкаясь, кидаюсь к ней, падая на колени в грязь.

— Матушка, умоляю вас! — мой голос срывается от рыданий. — Позвольте мне остаться! Еще ненадолго! Поплакать… помолиться… Я только сейчас, когда ее не стало, поняла, как важны молитвы! Они… они успокаивают душу!

Агнесса смотрит на меня сверху вниз, и в ее глазах — ледяное сомнение.

— С каких это пор ты стала такой набожной, Лиара? Еще вчера ты смотрела на меня волком.

Мне страшно.

Ужасно страшно, что она не поверит, что сейчас просто пнет меня и прикажет убираться.

Но я поднимаю на нее заплаканное, перепачканное землей лицо.

— С тех пор, как не стало Эолы! — всхлипываю я. — Она была моей единственной подругой! Единственной, кто говорил со мной! А теперь я осталась совсем одна… У меня больше ничего нет… ничего, кроме молитв!

Напряжение повисает в воздухе. Я вижу, как она колеблется.

Мое отчаяние выглядит слишком искренним.

Может, она поверит? Может, ее тщеславие решит, что она наконец-то сломала меня?

Но в этот момент из-за деревьев выбегает запыхавшийся стражник.

— Матушка настоятельница! — кричит он. — Прошу прощения, но вам нужно срочно подойти к воротам!

— Чего еще?! — рявкает Агнесса, недовольная, что ее прервали.

Стражник сглатывает, переводя дух.

— Приехал его светлость. Герцог Моран. Он желает видеть вас.

Я напрягаюсь. Герцог? Здесь? Зачем?

Агнесса тоже сбита с толку.

— Чего ему надо?

— Он… он сказал, что хочет еще раз увидеться с леди Эолой.

Слова стражника бьют по мне, как удар грома. Воздух застревает в легких. Земля уходит из-под ног, а сердце останавливается.

Этого еще не хватало…

Ольга

Гадость.

Редкая, концентрированная гадость с привкусом горького миндаля и сырой земли заливается мне в рот.

Я с трудом сдерживаю рвотный спазм и заставляю себя проглотить эту дрянь.

Тело бьет крупная дрожь.

Все. Точка невозврата пройдена.

Первые несколько минут не происходит ничего, и в голову закрадывается паническая мысль: «А что, если не сработает?».

Но потом я чувствую, как кончик языка начинает неметь.

Онемение быстро ползет дальше, охватывая горло, губы. Вслед за ним по венам начинает расползаться глубинный холод, идущий от самого сердца.

Я лежу, глядя в потолок, и, как истинный врач, мысленно ставлю диагноз собственному телу.

“Так… начинается брадикардия… пульс падает…”

Сердце спотыкается, пропускает удар, другой, а потом начинает биться медленно, тяжело, как угасающий механизм.

Дышать становится трудно, каждый вдох требует неимоверных усилий.

“Гипоксия…”

Перед глазами плывут темные пятна.

Страшно.

До одури страшно добровольно отпускать жизнь.

Последней связной мыслью, прежде чем тьма окончательно поглощает меня, становится надежда: “Лиара… пожалуйста, не подведи…”

Джаред

Мой конь бьет копытом о камни перед воротами Обители Скорбной Девы.

Стражник на стене, завидев мой герб, бледнеет и скрывается.

Спустя мгновение тяжелые ворота со скрипом отворяются. Я въезжаю во двор, и ко мне тут же подбегает перепуганный охранник.

— Ваша светлость! — лепечет он, кланяясь так низко, что едва не роет носом землю. — Какая… какая честь… Чем обязаны?

Я спешиваюсь, бросая ему поводья.

— Позови настоятельницу, — мой голос звучит глухо и устало. — Я хочу видеть свою жену.

Стражник смотрит на меня с откровенным ужасом, но не смеет задавать вопросов. Он разворачивается и со всех ног бросается исполнять приказ.

Я остаюсь один посреди унылого двора, наедине со своими мыслями, которые сейчас хуже любого врага.

По дороге сюда меня снова настиг приступ. Не такой сильный, как ночью, но достаточно злой, чтобы напомнить о себе. Они становятся чаще.

Короткие, яростные уколы боли, которые выматывают, лишают сил, превращают меня из дракона в израненного зверя.

Правитель не должен иметь слабостей. А моя слабость с каждым днем все больше и больше обретает надо мной власть.

Я знаю, что слухи ползут по моим землям, как змеи. Мои соседи-шакалы уже облизываются, предвкушая, как будут рвать на части Грозовые Пики, когда их правитель окончательно ослабнет.

В народе шепчутся, что Дракона убивает проклятье, что дни мои сочтены. От этих мыслей в груди разгорается знакомый, испепеляющий гнев.

Ярость — единственное, что еще заставляет меня чувствовать себя сильным. Единственное, что заглушает боль и страх.

Именно поэтому я должен найти лекарство.

Во что бы то ни стало.

Наконец, я слышу торопливые, семенящие шаги. Из-за угла появляется Агнесса. Она бледна, как полотно, ее губы трясутся, а руки судорожно теребят крест на груди. Она подбегает ко мне и падает на колени.

— Ва-ваша светлость… — заикается она, не в силах связать двух слов. — Простите… я… мы не ждали…

Я смотрю на нее сверху вниз с холодным презрением. Эта женщина, которая должна быть образцом смирения и веры, сейчас выглядит как напуганная интриганка, пойманная на месте преступления. И ее страх говорит мне больше, чем любые слова. Что-то не так.

— В чем дело, Агнесса? — мой голос звучит резко, срывая с ее лица последние остатки самообладания. — Твой вид говорит о том, что в твоей святой обители случилось нечто из ряда вон выходящее.

Она сглатывает, ее кадык дергается на тощей шее.

— Ваша светлость… вы… вы правда приехали, чтобы увидеть леди Эолу?

Раздражение начинает закипать во мне.

— Да. Или я неясно выразился? Веди меня к ней.

Лицо Агнессы становится белым, как ее чепец. Она качается, и я на миг думаю, что она сейчас упадет в обморок прямо мне под ноги.

— Это… это невозможно, ваша светлость, — шепчет она пересохшими губами. — Она… она умерла.

Слово «умерла» не оглушает. Оно просто… вырывает меня из этого мира. Голоса птиц, шелест листьев, дыхание моего коня — все исчезает.

Мир превращается в немую картину.

Я смотрю на искаженное страхом лицо настоятельницы, и не чувствую ничего. Абсолютно ничего.

Внутри, там, где только что бушевала ярость и горькая ирония, теперь — огромная, холодная, звенящая пустота.

Конец.

Вот так просто.

Не осталось даже безумия, за которое можно было бы зацепиться. Не осталось притворства, которое можно было бы разоблачить.

Не осталось ничего.

Последняя, самая крошечная, самая потаенная надежда, которую я гнал от себя всю дорогу, но которая все равно теплилась где-то в глубине души, — погасла.

И теперь впереди снова только боль, поиски и отчаяние.

Все сначала.

Я делаю глубокий, судорожный вдох, и мир снова обретает звуки.

— К чему была такая поспешность, Агнесса? — спрашиваю я, и мой голос тих и опасен.

Похоже, что она слишком рьяно исполнила мой вчерашний приказ.

— Клянусь всеми святыми, ваша светлость, это не я! — визжит она, падая ниц и вцепляясь в подол моего плаща. — Она сама! Буквально пару часов назад! У нее… остановилось сердце! От скорби и безумия!

Ее слова делают только хуже. Гораздо хуже. Если бы она просто выполнила приказ — это было бы другое. Но то, что Эола умерла сама… это значит, ее сломал… я.

Своими руками, уничтожил единственный шанс на исцеление.

Это не казнь. Это — провал.

Мой личный, оглушительный провал.

— Ее похоронили? — сглатываю я, и голос мой пуст.

— Д-да, ваша светлость. Только что.

Я закрываю глаза. Внутри все та же пустота, но теперь к ней примешивается странное, почти спокойное смирение.

Битва окончена. И в этой битве я оказался полностью разгромлен.

— Отведи меня на ее могилу.

Джаред

Теперь это кажется единственно правильным решением.

Я должен там побывать.

Да, наш брак был сделкой, от которой в итоге выиграл лишь ее отец-прохиндей. Да, она была моим врагом, упрямым, непокорным. Но она была сильной.

Она до последнего вздоха боролась за свою тайну, чего бы ей это ни стоило.

Я до сих пор не понимаю ее мотивов, не понимаю, почему она просто не могла мне помочь. Но я не могу не уважать ее стальной характер.

Этот последний визит — не для нее. Он для меня.

Это дань уважения достойному противнику. Способ признать свое поражение и поставить точку в этой проклятой истории.

Агнесса ведет меня по тропинке в небольшую, сырую рощу за стенами монастыря. Воздух здесь пахнет влажной землей и хвоей.

Когда мы подходим к свежему холмику земли, мне на мгновение кажется, что в кустах неподалеку мелькнула тень — будто кто-то испуганно метнулся вглубь чащи. Я хмурюсь, но тут же мое внимание отвлекает Агнесса. Она заламывает руки и начинает причитать с таким театральным надрывом, что хочется заткнуть уши.

— Вот, ваша светлость… здесь… здесь покоится ее бедное, несчастное тело…

Я молча стою над этим безрадостным холмом земли. Ни креста, ни имени. Просто безымянная могила для неугодной жены.

Я мысленно отдаю ей дань уважения как настоящему воину, павшему в нашей странной, неравной войне. И я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, навсегда закрыв эту страницу своей жизни, как вдруг мой взгляд цепляется за… странную деталь.

Один край могилы присыпан землей кое-как, словно в дикой спешке.

И оттуда, под неестественным углом, торчит край простой деревянной крышки гроба, сдвинутый набекрень.

Мое смирение мгновенно испаряется, сменяясь ледяным, колючим подозрением.

Я подхожу ближе и поддеваю край крышки мыском сапога. Она поддается слишком легко. Сдвигается в сторону, открывая черную щель.

Я ожидаю увидеть черную ткань погребального савана, ноги Эолы… но не вижу ничего. Только темноту.

Это сбивает с толку.

Внутри все напрягается.

Я упираюсь ногой в землю и с усилием толкаю крышку дальше. Она со скрежетом съезжает набок.

Агнесса за моей спиной ошеломленно ахает.

Гроб. Пуст.

На секунду я застываю.

А потом пустота внутри меня взрывается. Ее заполняет белое, раскаленное добела пламя ярости, какой я не чувствовал уже очень давно.

Я разворачиваюсь так резко, что Агнесса отшатывается.

— Что это за дьявольщина?! — рычу я, и мой голос больше похож на рокот гор. Я хватаю ее за плечи и встряхиваю, как тряпичную куклу.

— Я… я не знаю, ваша светлость! — блеет она, ее лицо искажено от ужаса. — Клянусь, я… я ничего не могу сказать! Может… может, это Лиара! Та рыжая послушница! Они были так близки! Наверное, она… она забрала тело!

Я отшвыриваю ее от себя, и она мешком валится на землю.

Более нелепого, идиотского объяснения я в жизни не слышал. Зачем послушнице тело?! Сделать из него чучело?!

Моя вера в компетентность Агнессы, и так ничтожная, рассыпается в прах.

— В последнее время ты вообще ничего не знаешь, Агнесса! — выплевываю я, глядя на нее с омерзением. — Ты невыносимо меня разочаровываешь.

Она рыдает, что-то бормочет, но я ее уже не слушаю. В тех самых кустах снова раздается шорох.

Я резко поворачиваю голову и в проблеске листвы на мгновение вижу тень, похожую на девичью фигуру. И в этот момент я все понимаю…

И я все понимаю.

Безумие. Внезапная смерть. Пустой гроб. «Безутешная» подруга.

Это не набор случайных событий.

Это четко выверенный план.

— Мы найдем ее тело, ваша светлость! Клянусь, мы перероем всю рощу! — продолжает причитать Агнесса.

Я поворачиваюсь к ней, и от моего взгляда она замолкает, вжимаясь в землю.

— Неужели ты до сих пор не поняла, идиотка? — мой голос тих, но в нем столько презрения, что она вздрагивает. — Нет никакого тела! Эола жива! Она обманула тебя. Обманула меня. Обманула всех.

— Но… как? — лепечет Агнесса, ее лицо — маска полного недоумения. — Это невозможно! Она была холодна, как лед! Я сама ее проверяла, она не дышала! Это не было похоже на то, что она притворялась!

Я уже не слушаю ее.

Мой мозг, освобожденный от оков отчаяния, работает с кристальной ясностью.

Все встает на свои места. Вот для чего нужен был этот мастерски разыгранный спектакль с безумием. Это была основа ее гениального в своей дерзости, плана.

Потому что Эола не сломалась. Не сошла с ума. Она воспользовалась ситуацией, в которой оказалась на полную, выставила Агнессу полнейшей идиоткой и едва не оставила в дураках меня самого.

Я мысленно аплодирую ей.

Какая игра. Какая выдержка.

Я этого не ожидал. Никак не ожидал.

И вдруг, сквозь лед презрения и горечь поражения, я чувствую, как внутри разгорается что-то новое. Что-то давно забытое.

Пустота, выжигавшая меня изнутри, исчезает, и ее место заполняет горячая, пьянящая волна. Это… радость.

Дикая, первобытная радость от того, что она жива. От того, что надежда, которую я уже похоронил, снова восстала из пепла.

Это азарт. Азарт охотника, чей достойный, хитрый противник снова в игре.

Я смотрю в ту сторону, где в лесной чаще скрылся ее след, и чувствую, как мои губы сами собой расползаются в хищной, предвкушающей усмешке.

Что ж, женушка. Если ты хочешь поиграть… я с радостью приму твои правила.

Я делаю глубокий вдох.

Кожа на руках начинает гореть, тело — ломить. Боль, привычная и почти родная, на мгновение пронзает меня насквозь, но это боль не проклятия, а преображения.

Я чувствую, как за спиной с хрустом разворачиваются крылья, как мир вокруг становится ярче, запахи — острее, а в груди разгорается настоящее, живое пламя.

Человеческая оболочка спадает с меня, как ненужная шелуха.

И над испуганной рощей, расправив крылья и издав громовой, торжествующий рев, взмывает в небо Дракон Грозовых Пиков. Охота началась.

Ольга

Дракон надо мной не просто парит — он владеет небом.

Каждое ленивое движение его гигантских крыльев полно немыслимой, первобытной мощи. Чешуя, черная, как обсидиан, переливается на солнце, а изгиб длинной шеи грациозен и смертоносен.

Я, врач, ученый, человек двадцать первого века, стою, задрав голову, и смотрю на живое воплощение мифа.

Страх смешивается с диким, почти научным восторгом.

Я не могу отвести взгляд.

Огромная тень накрывает меня. Я вижу, как исполинская голова, увенчанная рогами, медленно поворачивается в мою сторону.

Еще немного и наши взгляды встретятся.

И в этот момент сзади на меня что-то налетает.

— Прячься! — раздается над ухом знакомый отчаянный крик.

Сильный толчок в спину — и мир переворачивается.

Я кубарем лечу вниз по небольшому склону, продираясь сквозь колючие кусты и папоротник.

Удар о землю выбивает из легких остатки воздуха. На мгновение в глазах темнеет.

Когда я прихожу в себя, то вижу прямо над собой перепачканное, испуганное, но такое родное лицо.

Лиара лежит на мне, закрывая своим телом, и тяжело дышит.

Она здесь.

Она успела.

Она в порядке.

— Лиара! — выдыхаю я, и волна такого облегчения и радости захлестывает меня, что я забываю обо всем на свете. Я обнимаю ее, крепко-крепко, вцепляясь в ее грубый балахон.

— Я тоже рада, что ты цела, — шепчет она, обнимая меня в ответ. Но тут же отстраняется, и в ее зеленых глазах горит паника. — Но, Эола, что ты творишь?! Почему ты просто стояла и смотрела на него?! Ты же сама хотела сбежать! А если ОН нас увидит, то все! Конец!

— Я… я просто… я впервые в жизни увидела дракона, — честно признаюсь я.

На лице Лиары проскальзывает искреннее удивление.

— Впервые?..

— Постой, а кто этот… ОН? — запоздало спрашиваю я.

Лиара смотрит на меня так, будто я спросила, почему солнце светит.

— Ну как кто? Твой муж, Джаред Моран, кто же еще?

Шок.

Просто шок.

Сначала я даже не понимаю, что она имеет в виду.

Мой мозг отказывается соединять образ жестокого человека в черном камзоле и этого исполинского крылатого ящера в небе.

Но потом… потом все встает на свои места с оглушительной, чудовищной ясностью. Дракон Грозовых Пиков. Серебряные драконы, вышитые на его одежде. Его угроза превратить меня в пепел. Все это были не метафоры. Не красивые титулы и не пустые угрозы.

Бедная Эола.

Она была замужем за монстром не только фигурально, но и в самом буквальном смысле этого слова.

Просто ужас.

Лиара не дает мне времени переварить этот кошмар. Она хватает меня за руку и тянет за собой, вглубь леса.

— Быстрее! Нам придется изменить маршрут! — шепчет она на бегу. — Нужно уходить в самую чащу, туда, где кроны деревьев смыкаются! Только там он не сможет нас разглядеть с воздуха! Это наш единственный, самый крошечный шанс!

Мы несемся сквозь лес, как две подстреленные лани.

Над головой, над густыми кронами вековых деревьев, я слышу мощные, размеренные удары крыльев.

Он здесь.

Он кружит, выискивая нас своим драконьим зрением, как ястреб — мышей в траве. Этот звук подгоняет лучше любого хлыста.

Мы бежим, не разбирая дороги, пока спасительная тень не становится гуще, превращаясь в темную, сырую чащу, куда едва пробиваются солнечные лучи.

Мы бежим, пока ноги не превращаются в вату, а в легких не начинает гореть огнем.

Наконец, силы покидают нас.

Мы падаем за ствол огромного, поваленного дерева, покрытого мхом, и пытаемся отдышаться. Лиара измотана, но я… я чувствую себя еще хуже. Последствия яда, стресс и это безумное «воскрешение» наваливаются на меня свинцовой тяжестью. Перед глазами все плывет, а веки неумолимо опускаются. Кажется, что еще немного и я просто вырублюсь.

— Лиара… — шепчу я, борясь с подступающей темнотой. — Говори со мной. О чем угодно. Иначе я просто… отключусь.

Лиара видит мое состояние и тут же кивает, жадно хватая ртом воздух.

— Хорошо… хорошо… О чем?

— Не знаю… Что… что ты будешь делать? Если… если мы выберемся и доберемся до столицы? — спрашиваю я, изо всех сил надеясь, что это «если» превратится в «когда».

Лиара на мгновение задумывается.

— Наверное, попытаюсь затеряться там, — тихо говорит она. — Устроюсь помощницей в булочную, или к швее, или в сад… У меня, в общем-то, похожая на твою история. Дома меня ждет только свадьба с омерзительным бароном, которого мой отец считает выгодной партией.

Она горько усмехается, потом смотрит на меня, и в ее зеленых глазах вспыхивают знакомые озорные искорки.

— Хотя, конечно, до твоего Джареда ему далеко. Мой жених просто противный жестокий боров, а твой — еще и дракон. В этом плане ты, конечно, мне даешь фору.

Несмотря на усталость и страх, я не могу сдержать слабую улыбку. Эта девушка — просто сокровище.

— А ты? — спрашивает Лиара. — Все так же хочешь устроиться в лечебницу?

Я ошарашенно смотрю на нее.

— В лечебницу? Откуда ты это взяла? Я же ни о чем таком не говорила…

Я замолкаю, а сама про себя думаю: а ведь это гениально!

Устроиться в местную больницу — это самый лучший, самый логичный выход для меня. По крайней мере, я смогу найти применение своим знаниям, быть полезной, делать то, что умею лучше всего. Я смогу стать… собой.

— Ах, да, прости. Я забыла про твою память, — Лиара виновато стукает себя по лбу. — Ты мне это рассказывала в один из первых дней, как мы познакомились. Говорила, что потеряла младшего брата. Он умер от какой-то то ли тяжелой болезни, то ли проклятья, и никто не смог ему помочь. С тех пор ты мечтала лечить людей. Надеялась, что тебя возьмут в какую-нибудь лечебницу хотя бы помощницей. А самой главной твоей мечтой было попасть в королевскую лечебницу в столице.

Я слушаю ее, и у меня перехватывает дыхание.

История бедной, несчастной Эолы, которая не просто страдала, но и мечтала. Мечтала спасать других, как и я. Это поразительное, невероятное совпадение… или не совпадение вовсе?

— Королевская лечебница… — шепчу я, — это настолько хорошее место?

— Лучшее во всем королевстве, — серьезно кивает Лиара. — Говорят, там собраны самые светлые умы, самые искусные целители. Попасть туда — все равно что коснуться рукой богов. Кроме того, говорят, что на людей, которые там работают, распространяется королевская протекция. То есть, по идее, если ты туда устроишься, то даже твой муж не сможет тебя достать.

И в этот момент меня озаряет.

Словно вспышка молнии в темной комнате.

Я, кажется, начинаю понимать. Понимать ту невидимую нить, что связала меня, хирурга из другого мира, и ее, дочь барона из мира драконов.

Нас связало одно на двоих, отчаянное, перешагнувшее через саму смерть желание — лечить. Спасать. Бороться за жизнь.

Ее мечта стала моим вторым шансом.

Я смотрю на свои руки — тонкие, изящные руки Эолы, и впервые не чувствую отчуждения.

Это мои новые руки. Наши руки.

И я, с какой-то новой, светлой и спокойной уверенностью, даю себе клятву. Ради памяти этой смелой, доброй девушки, я исполню ее мечту. Тем более, что она так тесно переплетается с моей собственной сутью.

А если уж это даст мне еще и защиту от этого безумного дракона — так вообще чудесно! Значит, я просто обязана туда попасть!

Этот короткий разговор и несколько минут отдыха творят чудеса. Усталость отступает, сменяясь упрямой решимостью.

— Нам нужно идти дальше, — говорю я, поднимаясь на ноги.

— Ты права, — соглашается Лиара. Она встает, отряхивает с рясы прилипшие листья и оглядывается, чтобы сориентироваться… и замирает.

Я вижу, как ее лицо меняется. Буквально за секунду с него исчезает вся решимость, уступая место растерянности, а затем — чистому, неприкрытому ужасу. Цвет сбегает с ее щек, глаза становятся огромными и испуганными.

— Лиара? — мое сердце пропускает удар. — Что случилось? Нас нашли?

Она медленно поворачивается ко мне. Ее губы дрожат так сильно, что она едва может выговорить слова.

— Нет… Хуже… — шепчет она.

В голосе Лиары звенит отчаяние.

— Мы так бежали, так петляли по этой чаще… Эола… Кажется, мы заблудились.

Ее слова бьют даже сильнее, чем та внезапная и несправедливая пощечина Джареда.

Я смотрю на Лиару и вижу, как она начинает часто и поверхностно дышать, ее глаза испуганно бегают по одинаковым деревьям.

Еще немного, и у Лиары начнется истерика.

— Лиара, тише, успокойся, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя у самой внутри все холодеет. — Мы что-нибудь придумаем.

Но она меня не слышит. Она на грани. Вот-вот случится паническая атака.

Нужно сбить дыхание, переключить рефлексы. Я быстро подхожу к ней сзади.

— Прости, — шепчу я и двумя пальцами сильно, до боли, сжимаю мышцу между ее шеей и плечом.

— Ай! — вскрикивает она от неожиданности, инстинктивно делая глубокий, судорожный вдох. Цикл панического дыхания прерван.

Лиара оборачивается, смотрит на меня с удивлением и обидой, но паника в ее глазах отступила, сменившись недоумением.

— Что… что ты сделала?

— Вагусный маневр. Помогает перезагрузить систему, — отвечаю я, но, видя, что она ничего не поняла, отмахиваюсь. — Неважно. Главное, ты в порядке. А теперь — напомни. Куда нам нужно? В какой стороне столица?

— На севере, — все еще потирая плечо, отвечает она. — Большой тракт лежит к северу отсюда.

Север. Хоть какая-то определенность.

Когда-то, еще в ординатуре, я проходила курсы выживания для работы в экстремальных условиях. Теорию я помнила.

— Хорошо, — говорю я, — Я попробую найти север.

Я начинаю осматриваться. В теории все просто: мох на деревьях растет с северной стороны, крона у одиноких деревьев пышнее с южной. Но здесь, в этой темной, сырой чаще, мох, кажется, растет вообще везде, а деревья стоят так плотно, что ни о какой пышной кроне и речи быть не может.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть солнце сквозь густую листву, определяю примерное направление теней, смотрю на уклон земли. Все это — лишь косвенные признаки, но собрав их вместе, можно сделать хотя бы предположение.

— Кажется, туда, — наконец говорю я, указывая в сторону особенно густого подлеска. Уверенности в моем голосе — ноль, но сидеть здесь и ждать, пока нас найдет дракон или съедят волки, — еще хуже.

— Ты уверена? — с сомнением спрашивает Лиара.

Я развожу руками.

— У нас сейчас два варианта, подруга. Либо мы идем на север по моим примерным расчетам. Либо мы бродим кругами, пока не наткнемся на какое-нибудь симпатичное болото. Твой выбор?

— В болото не хочу, — хмуро отвечает Лиара и решительно шагает в указанном мной направлении.

Мы идем долго. Время теряет свой счет, превращаясь в бесконечную череду деревьев, оврагов и колючих кустов. В какой-то момент тяжелый, размеренный шелест крыльев над головой затихает.

Дракон либо улетел, либо потерял нас из виду.

Эта мысль приносит огромное облегчение, но тут же в голову приходит другая, не менее тревожная.

— Лиара, — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее. — А… хищники здесь водятся?

Она пожимает плечами.

— Ну, волки, конечно. Может, еще сумрачный лисы, но это не точно.

— От этого не легче, — бормочу я себе под нос, крепче сжимая в руке увесистую палку, которую подобрала по дороге.

Мы идем, и лес становится все темнее и враждебнее.

Пару раз тишину разрывает громкий треск веток в стороне. Мы оба раза в панике падаем на землю, прячась за стволами деревьев и с ужасом прислушиваясь.

Кто это? Те самые сумрачные лисы, о которых говорила Лиара?

Или, что еще хуже, Джаред, в своем человеческом обличье, прочесывающий лес?

Неизвестность пугает больше всего.

Солнце медленно клонится к закату.

В наступающих сумерках ориентироваться становится практически невозможно. К тому же, на меня наваливается чудовищная усталость — отходняк после действия яда. Веки тяжелеют, сознание пытается уплыть в спасительное небытие.

Я держусь из последних сил.

Чтобы не отключиться, я применяю старую врачебную хитрость: сильно надавливаю ногтем на точку между большим и указательным пальцем — острая боль на мгновение прогоняет сонливость.

«Эх, сейчас бы таблеточку модафинила, — с тоской думаю я, — и можно было бы еще сутки бежать без остановки».

Когда я уже почти готова просто лечь на землю, впереди появляется свет.

Мы, спотыкаясь, из последних сил, продираемся сквозь последние колючие заросли и… выходим из леса.

Перед нами — дорога. Широкая, утоптанная, с глубокими колеями от колес.

Это и есть тот самый тракт. Путь в столицу. Путь к свободе.

— Мы… мы вышли! — шепчет Лиара, и в ее голосе звенит недоверие.

— Вышли! — громче и уверенней повторяю я, и внезапно нас обеих прорывает.

Мы смеемся. Громко, истерично, как сумасшедшие.

Мы прыгаем, обнимаемся, кружимся на месте. Мы выжили.

Мы сбежали от дракона, мы не заблудились, нас не съели волки!

Это пьянящее чувство победы, чистое и незамутненное, на мгновение заставляет забыть обо всех ужасах.

— Отлично, — выдыхаю я, когда первый приступ эйфории проходит. — А теперь ловим попутку.

Лиара замирает и смотрит на меня с абсолютным недоумением.

— Ловим… что? Кого? Зачем?

Я на мгновение теряюсь, забыв, где нахожусь.

— Ну, транспорт. Нужно остановить какую-нибудь повозку, чтобы нас подвезли. Как часто здесь ездят… кареты или что там у вас?

Лиара вздыхает, и ее радость немного меркнет.

— Хоть это и главный тракт, но через эти дикие места ездят немногие, Эола. Купцы ходят большими караванами, а одинокие путники стараются проскочить лес до темноты. Можем прождать повозку до утра, а можем и дольше.

Она смотрит на дорогу, уходящую в темноту.

— Похоже, у нас только один вариант, — говорит она. — Идти вперед и надеяться, что нам повезет.

— Нет. Куда? — твердо говорю я, хватая Лиару за руку, прежде чем она успевает сделать шаг на дорогу. — Ты с ума сошла? Идти по открытому пространству? Мой летающий супруг заметит две одинокие фигурки за версту. Здесь, у кромки леса, у нас хотя бы есть шанс спрятаться.

Моя логика убеждает ее.

Мы садимся в колючие кусты, откуда хорошо просматривается дорога, и ждем.

Время тянется мучительно долго. Сумерки сгущаются, лес за нашими спинами оживает, наполняясь шорохами и уханьем ночных птиц.

Меня пробирает дрожь.

«Отлично, — с мрачной иронией думаю я, — сейчас нас либо найдет дракон, либо сожрут волки».

Именно в тот момент, когда я уже почти теряю надежду, я слышу его.

Далекий стук копыт и скрип колес.

— Смотри! — шепчу я, толкая Лиару в бок.

Из-за поворота показывается сначала одна, а затем и вторая карета. Они едут быстро, взметая пыль.

Спасение!

Мы, забыв обо всем, выскакиваем из кустов прямо на дорогу, отчаянно маша руками.

— Стойте! Помогите! Пожалуйста, подбросьте нас до столицы!

Головная карета резко тормозит. Лошади испуганно храпят. На козлах сидит дородный, краснолицый кучер, и его лицо искажено от ярости.

— А ну прочь с дороги, оборванки! — ревет он, и над нашими головами со свистом щелкает кнут. Я инстинктивно пригибаюсь, сердце ухает в пятки от испуга и возмущения. — Нам некогда с вами возиться! У нас человек ранен!

Сначала я киплю от гнева. Оборванки? Да я…!

Но последнее его слово мгновенно гасит мою ярость. Раненый?

— Да подождите! — кричу я, делая шаг вперед, несмотря на угрожающе покачивающийся в руках кучера кнут. — Я врач! Лекарь! Я могу помочь вашему раненому!

Кучер смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Его лицо наливается кровью.

— Женщина-лекарь? — цедит он с откровенным презрением. — Ты, грязная бродяжка, смеешь называть себя лекарем?! Проваливайте обе, пока я вас не переехал!

Он снова замахивается кнутом, и я уже готова отскочить, как… в этот момент где-то над лесом, раздается он.

Тот самый, леденящий душу, полный ярости и могущества рев.

Дракон. Он не сдался. Он все еще ищет нас…

Рев дракона прокатывается по лесу и замирает, но его эхо, кажется, продолжает вибрировать в самом воздухе.

Паника, которую я с таким трудом держала в узде, снова накатывает ледяной волной.

Лошади перед каретой приходят в ужас — они ржут, бьют копытами, пытаясь сорваться с места.

Кучер, бледный как полотно, с трудом натягивает вожжи.

— Что… что это за тварь?! — бормочет он, испуганно озираясь на темнеющее небо. — Надо убираться отсюда! Живо!

Он уже готов хлестнуть лошадей, но я понимаю — это мой единственный шанс. Сейчас или никогда. Если они уедут, мы с Лиарой останемся здесь, на пустой дороге, легкой добычей для моего летающего «супруга».

Я снова встаю у них на пути, раскинув руки в стороны.

— Постойте! Я понимаю ваши сомнения! — кричу я, перекрывая испуганное ржание лошадей.

«Хотя нет, не понимаю, — злится мой внутренний голос. — Что за дремучий сексизм? С каких это пор женщина не может быть врачом? В моем мире женщины проводят операции на открытом сердце, и ничего, справляются!».

— Однако, я говорю правду! Я лекарь! Я могу помочь раненому!

Но кучер меня не слушает.

Страх перед драконом и злость на нас смешиваются в его голове в гремучий коктейль. Он окончательно теряет терпение.

— Я сказал, прочь! — ревет он и замахивается кнутом уже не для угрозы, а для удара.

Мне страшно.

Но не от свистящего в воздухе кнута. Мне страшно от мысли, что нас сейчас бросят, и тогда Джаред точно нас найдет.

Но кнут так и не опускается.

Дверца кареты распахивается, и в проеме появляется взволнованное женское лицо. Это ухоженная, властная женщина лет тридцати пяти, с гладко убранными темными волосами и пронзительными, умными глазами. На ней дорогое, но строгое дорожное платье, а шею обвивает шелковый платок.

Женщина окидывает меня быстрым, оценивающим взглядом с ног до головы.

— Вы действительно лекарь? — ее голос спокоен, но в нем звучат стальные нотки.

Надежда вспыхивает во мне с новой силой.

— Да, — отвечаю я твердо, встречая ее взгляд. — Клянусь.

Она смотрит на меня еще секунду, словно взвешивая что-то на невидимых весах.

— Хорошо. Залезайте.

— Но госпожа Изольда! — взвывает кучер. — Одумайтесь! Эти оборванки… они же явно нас обманывают! А если они разбойницы?!

— Борил, замолчите! — резко обрывает его женщина. — У нас нет времени на ваши предрассудки! Нам нужна любая помощь!

Она снова поворачивается ко мне, и ее взгляд становится нетерпеливым.

— Ну?! Вам нужно особое приглашение?

Я запоздало благодарю женщину и, схватив оцепеневшую Лиару за руку, буквально затаскиваю ее за собой.

Не успеваем мы плюхнуться на мягкое сиденье, как кучер с яростным гиканьем хлещет лошадей, и карета срывается с места, вдавливая нас в спинку.

Я смотрю в окошко, как лес и темная роща стремительно удаляются, и чувствую, как по телу разливается волна головокружительного облегчения.

Мы в безопасности.

Хотя бы на время.

Когда глаза привыкают к полумраку, я осматриваюсь.

Карета внутри просторная и богатая. Напротив нас двое хмурых мужчин в легких кожаных доспехах. Видимо, охрана. Их шлемы со вмятинами и царапинами недвусмысленно говорят о недавней схватке.

Рядом с нами сидит та самая властная женщина, госпожа Изольда. А у нее на коленях, почти без сознания, лежит мужчина.

Он бледен, на лбу выступила испарина, дыхание тяжелое и прерывистое. На его боку, под дорогим камзолом, расплывается огромное кровавое пятно.

— Это он? Раненый? — спрашиваю я, и мой голос, к моему удивлению, звучит спокойно и профессионально. Врачебный инстинкт берет верх над страхом.

Женщина с печалью кивает.

— Да. Это мой жених, Аларик. Он глава небольшой областной купеческой гильдии. Мы возвращались с помолвки, везли мое приданое… На нас в лесу напали разбойники, которые, видимо, прознали про приданое и устроили засаду. Охрана отбивалась, но их сил было недостаточно, Аларик пытался им помочь, но… один из разбойников полоснул его топором по боку.

Она смотрит на меня с отчаянной надеждой.

— Вы… вы можете ему помочь?

Я осторожно отодвигаю край его одежды. Рана глубокая, рваная, обильно кровоточит. «Так, — лихорадочно соображает мой мозг, — это, конечно, не кардиохирургия, но общая травматология мне знакома. Инструментов нет, антисептиков нет, условия — хуже некуда. Но попробовать стоит».

— Я буду с вами честна, госпожа Изольда, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. — В этих полевых условиях я не смогу провести полноценную операцию и вылечить его. Но я могу обработать рану, остановить кровотечение и сделать так, чтобы он дотянул до столицы. Я дам ему шанс.

— Делайте все, что нужно! — выдыхает она.

Я киваю, мгновенно беря ситуацию под свой контроль.

— Мне нужны: чистые льняные или хлопковые ткани, самый крепкий алкоголь, какой у вас найдется. У вас есть дорожная аптечка?

Изольда тут же отдает распоряжения.

Один из охранников достает из-под сиденья флягу с бренди, другой вытаскивает из дорожного сундука чистую рубашку и отрывает от нее длинные полосы.

— Я сделаю все, что в моих силах, — твердо говорю я, готовясь к своей самой странной и самой важной операции в жизни.

Женщина смотрит на меня с новым, проснувшимся в ее глазах уважением и надеждой. В этот момент я перестаю быть для нее оборванкой. Я становлюсь ее единственным шансом на спасение любимого человека.

И я не собираюсь этот шанс упускать.

В карете, несущейся по темной дороге, воцаряется атмосфера импровизированной операционной.

Я — хирург, Лиара и Изольда — мои ассистенты, а двое охранников — молчаливые, потрясенные наблюдатели.

Забыв про усталость и страх, я полностью погружаюсь в работу. Движения моих рук становятся быстрыми, точными и экономными.

— Держите его, чтобы не дергался, — командую я, обрабатывая руки и края раны крепким, пахнущим спиртом бренди. — Лиара, подай мне ту полоску ткани.

Я работаю, не обращая внимания на тряску и полумрак.

Я очищаю рану, аккуратно удаляя обрывки одежды, и туго перевязываю кровоточащие сосуды, используя тонкие полоски ткани как лигатуры.

Мои пальцы, натренированные годами сложнейших операций, порхают, делая то, что должны.

В этот момент я не беглянка Эола. Я — Ольга Владимировна, и я спасаю жизнь.

Но в самый разгар моей работы, когда я уже почти заканчиваю накладывать тугую повязку, карета с оглушительным визгом тормозит.

Нас всех швыряет вперед.

Раненый на коленях Изольды глухо стонет от боли.

Я едва успеваю упереться руками в противоположное сиденье, чтобы не упасть.

«Черт! Ну разве в таких условиях можно работать?!» — проносится в голове злая, чисто профессиональная мысль.

— Борил, дьявол тебя дери, в чем дело?! — кричит Изольда, пытаясь удержать своего жениха.

Но вместо ответа кучера снаружи раздается другой голос.

Низкий, властный, рокочущий.

Голос, от которого у меня кровь стынет в жилах.

— Именем герцога Морана, правителя Грозовых Пиков, немедленно откройте! Я ищу двух беглых преступниц, сбежавших из Обители Скорбной Девы.

Я замираю на месте, боясь пошевелиться. Воздух в карете становится густым, его невозможно вдохнуть. Я медленно поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Лиарой. В ее глазах — такой же ужас, как и в моих.

Конец.

Это конец.

Он нашел нас.

Я перевожу взгляд на госпожу Изольду и вижу, как ее глаза расширяются.

Но в них не только страх перед грозным герцогом. В них — удивление и пронзительная, острая догадка.

Ее взгляд мечется от моего перепуганного лица к двери кареты и обратно.

Она все поняла. Она поняла, кто мы и кого ищет Моран.

Ледяной, парализующий ужас сковывает горло.

Я хочу прошептать, объяснить этой женщине, что мы не преступницы, что герцог Моран — мой муж, и он убьет нас, если найдет.

Но из горла вырывается лишь жалкий, сдавленный хрип. Слова застревают где-то внутри, парализованные страхом.

Единственное, на что меня хватает, — это посмотреть на Изольду умоляющим, отчаянным взглядом и медленно покачать головой.

«Не выдавайте нас. Пожалуйста. Не выдавайте».

Я вижу, как в ее умных глазах проскальзывает сомнение. Ее взгляд мечется от моего лица к неподвижному телу ее жениха, чья жизнь сейчас зависит от моих рук, и обратно.

Этот момент длится вечность.

Она взвешивает на невидимых весах жизнь своего любимого и гнев самого могущественного человека в этих землях.

И от этого безмолвного выбора мне становится только страшнее.

— Открывайте немедленно! — снова гремит снаружи голос Джареда. — Покажите всех, кто находится в карете!

Этот приказ выводит меня из оцепенения.

— Прошу, поверьте, мы не преступницы, — выпаливаю я сдавленным шепотом. — Мы бежали, потому что…

Но Изольда резким жестом обрывает меня. Она смотрит на дверь и кричит на удивление спокойным и ровным голосом:

— Одну секунду, ваша светлость!

Затем она ловит мой взгляд, на мгновение ее губы сжимаются в твердую, решительную линию. Она кивает на своих охранников.

— Арно, Гектор. Переодевайтесь.

Сначала я не понимаю, о чем она.

Но потом один из охранников без лишних слов снимает свой побитый шлем и протягивает его мне. Второй делает то же самое для Лиары. И до меня доходит.

Гениально. До безумия дерзко и гениально.

Мы с Лиарой, не теряя ни секунды, напяливаем на себя тяжелые, пахнущие потом и металлом шлемы, а потом и остальные доспехи. Забрала опускаются, скрывая наши лица. Мы кое-как подтыкаем под доспехи подолы своих ряс.

— Мое терпение на исходе! — снова раздается голос Джареда.

Изольда, не выказывая ни капли волнения, снова повышает голос:

— Просим прощения, ваша светлость! Но у нас тяжело раненый, мы как раз меняли ему повязку и не можем бросить все на полпути!

Я смотрю на нее с восхищением.

Какое хладнокровие. Какая выдержка.

Эта женщина, которую я встретила десять минут назад, сейчас рискует всем, чтобы спасти двух незнакомых ей людей. В этом диком, жестоком мире, это дорогого стоит.

Как только я успеваю кое-как поправить на себе тяжелый доспех, Изольда решительно распахивает дверцу кареты.

В проеме тут же возникает разъяренное лицо Джареда Морана. Его грозовые глаза обводят карету ледяным, пронизывающим взглядом.

— Кто вы? Представьтесь, — требует он.

— Изольда Вандервальд, дочь ювелира Юлиуса Вандервальда, — спокойно и с достоинством отвечает женщина. — Мы просим прощения за задержку, ваша светлость, но мы спешим в столичную лечебницу. На нас по дороге напали разбойники, моего жениха Аларика Траста, главу Акинийской торговой гильдии тяжело ранили. Для нас драгоценна каждая минута. Остальные четверо наша личная охрана. Во второй карете мое приданое и еще двое человек, которые охраняют его.

Джаред переводит свой тяжелый взгляд на Аларика, который лежит без сознания на коленях Изольды. Джаред придирчиво, долго разглядывает его бледное лицо, окровавленную повязку.

Атмосфера в карете становится такой напряженной, что я, кажется, перестаю дышать. Я чувствую, как под тяжелым шлемом по вискам стекает пот. Каждый удар сердца отдается гулким набатом в ушах, усиленным гулом шлема.

Затем взгляд Джареда скользит по настоящим охранникам, которые теперь сидят без доспехов, и останавливается на нас с Лиарой. Я чувствую его взгляд даже сквозь узкие щели забрала, он обжигает, как огонь.

Я ниже опускаю голову, молясь, чтобы он не заметил, что доспехи сидят на мне мешковато, а из-под шлема выбилась рыжая прядь Лиары.

По лицу Джареда вдруг пробегает тень. Что-то ему не нравится. То ли то, как мы держимся, то ли что-то еще.

«Да проваливай ты уже, — мысленно шиплю я, — просто уходи, чтоб тебя!»

— Эй вы, двое, — вдруг резко говорит он. — Поднять забрала.

Меня прошибает ледяной пот.

Все тело начинает бить мелкая, неконтролируемая дрожь.

Капец. Если поднимем — он все увидит. Не поднимем, так сделает это сам и все равно увидит наши лица.

Что делать?!

— Я жду, — повышает голос Джаред, и в нем звенят нетерпеливые, опасные нотки, — А это то, чего я ненавижу больше всего!

Я смотрю на Изольду и вижу, как по ее лицу пробегает тень паники.

Она не знает, что придумать.

Однако, в моей голове, в этом хаосе ужаса, вдруг вспыхивает спасительная мысль.

Вмятины на шлеме!

Я делаю глубокий вдох, сознательно расслабляя гортань и напрягая диафрагму — старый трюк, которому учат на курсах ораторского мастерства, чтобы голос звучал ниже и увереннее.

Я стучу костяшкой пальца по своему помятому шлему.

— Не можем, ваша светлость, — говорю я «на опоре», из груди, отчего голос действительно получается низким и грубым, не таким как мой обычный. — В стычке замяло. Заело намертво.

Мои слова повисают в звенящей тишине.

Я не смею поднять глаз, но всем своим существом чувствую, как герцог продолжает сверлить меня ледяным, пронзительным взглядом.

Тишина в карете становится густой, тяжелой, почти осязаемой. Кажется, я слышу, как пылинки оседают на бархат.

Поверил? Или сейчас он просто вырвет дверцу кареты и сорвет с меня шлем голыми руками?

В этот момент в игру снова вступает Изольда. Ее голос, полный скорби и благодарности, разрезает напряженную тишину.

— Это правда, ваша светлость, — говорит она, качая головой и прижимая к себе раненого жениха. — Только благодаря отваге этих двоих мой Аларик еще жив. Они приняли на себя первый удар разбойников. Если бы не их самоотверженность, мы бы сейчас все были мертвы. Прошу, если возможно, пожалуйста, дайте нам возможность продолжить путь — рана моего драгоценного жениха очень тяжела. И я боюсь, что мы не успеем добраться до лечебницы вовремя.

Она играет свою роль безупречно, добавляя в мою наспех выдуманную ложь нотки героической правды.

Я чувствую, как Лиара рядом со мной мелко дрожит.

Я и сама застыла, превратившись в статую

Я боюсь шелохнуться.

Боюсь дышать.

Я чувствую себя мишенью в тире, и сейчас решается, нажмет ли стрелок на курок.

Джаред продолжает сверлить нас своим тяжелым, изучающим взглядом.

Тишина звенит, давит, сводит с ума.

Я рискую скосить глаза в сторону Лиары. Сквозь узкую щель в шлеме я вижу ее руки, сжимающие колени. Они трясутся. Еще немного, и она сорвется, как тогда, в лесу. Начнется истерика, и тогда все точно будет кончено.

Я с ужасом понимаю, что ничего не могу сделать. Не могу дотронуться до нее, не могу прошептать успокаивающее слово.

Но это замечает и Изольда. Она видит, что ее блеф на исходе, и решается на последнюю, отчаянную меру.

Изольда меняет тактику. Ее голос, до этого ровный и властный, вдруг срывается и дрожит от неподдельной боли.

— Ваша светлость… — начинает она и ее глаза наполняются слезами. — Скажите, у вас… есть любимая? Та, кого вы любите больше собственной жизни? Вы знаете, каково это — держать в руках ее угасающее тепло, считать каждый удар ее сердца и молиться всем богам, чтобы он не стал последним? Знаете, каково это, когда драгоценное время, которое еще может ее спасти, утекает, как песок сквозь пальцы?

Ее слова — это не мольба. Это крик души.

Искренний, отчаянный, полный любви.

Мне до боли становится жалко и ее, и ее жениха. И в то же время меня обжигает укол стыда. Ведь это из-за нас они теряют это драгоценное время. Из-за нас жизнь Аларика сейчас в еще большей опасности.

Я не жду никакой реакции от Джареда, кроме презрительного фырканья. Однако, слова Изольды бьют по Джареду, как пощечина.

Я вижу, как он вздрагивает, словно от физического удара. Его тяжелый, ледяной взгляд отрывается от нас и переводится на Изольду. В его глазах на мгновение проскальзывает что-то… иное.

Не ярость. Не презрение. Боль. Глубокая, застарелая боль.

— Я не верю в любовь, дорогая, — глухо произносит он, и в его голосе больше нет металла, только серая, выжженная усталость. — Но да. Я знаю, каково это — держать на руках умирающего дорогого тебе человека.

Он смотрит на раненого Аларика, потом снова на дорогу, уходящую во тьму.

— Хорошо, можете ехать.

Джаред делает шаг назад, и прежде, чем кто-либо успевает что-то сказать, он сам, своей рукой, захлопывает тяжелую дверь кареты.

— Пошел! — раздается его короткий, властный рык, адресованный кучеру.

Карета срывается с места с таким резким рывком, что нас снова швыряет на сиденья.

Я смотрю в окно, как фигура герцога стремительно уменьшается и растворяется в сумерках, и не могу поверить в то, что только что произошло.

Мы спасены.

Спасены отчаянной мольбой одной женщины и странной, внезапной милостью безжалостного дракона.

Карета несется во тьму, и я наконец-то выдыхаю. Воздух со свистом вырывается из моих легких, и только сейчас я понимаю, что все это время почти не дышала.

Я откидываюсь на мягкий бархат сиденья, и все тело бьет мелкая дрожь — отходняк после чудовищного напряжения.

Рядом со мной так же трясет Лиару. Мы обе поворачиваемся к Изольде, наши лица скрыты под шлемами, но, я уверена, в наших глазах — одинаковая, безмерная благодарность.

— Спасибо, — шепчем мы почти в унисон.

Изольда качает головой, ее взгляд прикован к бледному лицу жениха.

— Не благодарите меня, — тихо говорит она. — Просто спасите его.

Ее слова действуют на меня, как разряд тока.

Все верно. Расслабляться рано.

Я снова поворачиваюсь к раненому. Мой долг — и как врача, и как человека, обязанного этой женщине жизнью, — сделать все, чтобы Аларик выжил.

Я уже наложила повязку, но это только начало.

— Помогите мне уложить его так, чтобы ноги были выше головы, — командую я. Охранники, теперь смотрящие на меня с откровенным уважением, помогают мне подложить под ноги Аларика дорожный сундук. — Это улучшит приток крови к мозгу и сердцу, поможет бороться с шоком. Укройте его. Всеми плащами, что у вас есть. Он теряет кровь, а значит, и тепло. Нельзя допустить переохлаждения.

Я теряю счет времени, полностью погружаясь в работу. Внешний мир перестает существовать. Есть только я, мой пациент, ритм его слабого пульса под моими пальцами и прерывистое дыхание.

Радость от того, что мы снова чудом вырвались из лап чудовища, отходит на второй план.

Сейчас я не беглянка Эола. Я — врач Ольга, и я борюсь за жизнь.

Только когда я сделала все, что было возможно в этих первобытных условиях, силы окончательно покидают меня. Я безвольно откидываюсь на сиденье, закрывая глаза.

— Как он? — тут же раздается тихий, полный страха голос Изольды.

— Стабилен, — отвечаю я честно, не открывая глаз. — Кровотечение я остановила. Пульс слабый, но ровный. Сейчас главное — как можно быстрее доставить его в лечебницу. Ему нужна операция. И срочно.

Меня неумолимо клонит в сон, но я не позволяю себе отключиться надолго.

Каждые десять-пятнадцать минут я заставляю себя открыть глаза, наклониться к Аларику, проверить его пульс и дыхание.

Проходит, кажется, вечность. Карета наконец-то замедляет ход. Я слышу окрики, вижу в окне свет факелов. Мы у ворот столицы. Стражники останавливают карету, но полный стали и власти голос Изольды моментально решает все вопросы. Тяжелые ворота со скрипом отворяются, и наша карета, сопровождаемая двумя всадниками из городской стражи, влетает в город.

Я выглядываю в окно.

Мы несемся по узким, мощеным булыжником улочкам. По обеим сторонам нависают высокие, островерхие дома с темными деревянными балками, похожие на декорации к историческому фильму.

В окнах кое-где горит теплый свет свечей и масляных ламп, отбрасывая на мостовую длинные, пляшущие тени. Впереди, на фоне ночного неба, вырисовывается силуэт огромного собора.

Я смотрю на этот средневековый, сказочный город, и впервые за все это время чувствую, как железные тиски, сжимавшие сердце, медленно разжимаются.

Монстр остался позади.

Мы в столице.

Можно наконец-то можно выдохнуть.

Карета, громыхая колесами по брусчатке, наконец, останавливается в тихом, чисто выметенном дворе.

Я выглядываю в окно и замираю.

Мы у Королевской лечебницы. Но это не похоже на больницу в моем понимании. Это скорее дворец — огромное, величественное здание из белого камня, с высокими стрельчатыми окнами, из которых льется теплый, спокойный свет.

В воздухе пахнет не городским смрадом, а чистотой, воском и сушеными травами — лавандой, ромашкой, шалфеем.

— Эола, смотри! — восторженно шепчет Лиара, толкая меня в бок. — Та самая лечебница, о которой я тебе говорила!

Я смотрю на это великолепие, и во мне просыпается профессиональное восхищение. Какая бы дикость ни творилась в этом мире, но медицину здесь, похоже, уважают.

Это место — настоящий храм науки и исцеления. И я чувствую, как в душе разгорается огонь — мечта Эолы, ставшая моей.

Я должна сюда попасть!

Дверцу кареты тут же открывают, и нас встречает суровый, сухопарый мужчина в строгой одежде, похожей на униформу.

Изольда, не дожидаясь вопросов, начинает быстро объяснять ситуацию. Мужчина кивает, отдает какие-то распоряжения, и тут же появляются санитары с носилками, на которые осторожно перекладывают Аларика.

— Госпожа Изольда, прошу вас, следуйте за мной, — говорит мужчина. — Остальным, — он окидывает нас с Лиарой и охранников холодным взглядом, — здесь находиться не положено. Прошу вас покинуть территорию.

Вот он, мой шанс. Я выхожу из кареты, стараясь выглядеть как можно увереннее в своей грязной, рваной рясе.

— Прошу прощения, — говорю я. — Могу я тоже пройти? Я хотела бы устроиться здесь на работу.

Мужчина окидывает меня откровенно брезгливым взглядом с ног до головы.

— На работу? — переспрашивает он с нескрываемой насмешкой. — Интересно, кем?

Я выпрямляю спину.

— Врачом, — отвечаю я твердо и спокойно. — Лекарем. Кем же еще.

Выражение его лица меняется. Насмешка уступает место откровенному омерзению, будто я сказала какую-то непристойность.

— Это исключено, — цедит он, и в его голосе звучит неприкрытое презрение. — У нас уважаемое заведение, кого попало мы не берем. Но если вы хорошо меня попросите… может быть я сжалюсь и предложу вам должность поломойки. Хотя, обещать все равно не могу – даже на это место у нас куча претенденток

Поломойка?

Это слово бьет меня, как пощечина.

Я, Ольга Владимировна, хирург с двадцатипятилетним стажем, спасшая сотни жизней, человек, чьи руки ценили на вес золота… поломойка?

Внутри все закипает от ледяной, яростной обиды.

Хочется хочется высказать этому напыщенному индюку в лицо все, что я думаю о нем и его «уважаемом заведении». Но я сжимаю кулаки и заставляю себя говорить спокойно.

Сейчас на кону не моя гордость, а мое будущее.

— Я понимаю ваши сомнения, учитывая мой внешний вид, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я уверяю вас, у меня огромный опыт. Я знаю симптоматику, методы лечения, могу проводить сложнейшие операции. Я могу быть полезна вашей лечебнице.

Однако, мое спокойствие и уверенность действуют на него, как красная тряпка на быка. Его лицо наливается кровью.

— Да как ты смеешь! — шипит он, и его брезгливость сменяется откровенной ненавистью. — Крамольница! Какая-то бродяжка смеет порочить высокое звание королевского лекаря! Сюда, девка, попадают лучшие из лучших, после долгих лет обучения! Чтобы просто войти на порог этого заведения в качестве ученика, уже нужен титул или высокое положение! А ты… ты!

И вот тут я не выдерживаю.

Его слова о титулах и статусе оказываются последней каплей. Все мое врачебное естество восстает против этой дикой, первобытной несправедливости.

— С каких это пор умение спасать человеческие жизни вдруг стало определяться титулом? — мой голос звенит от гнева. — С каких пор знание медицины и способность провести сложнейшую операцию стали менее важны, чем статус?

В пылу ярости я вдруг вспоминаю, что у меня, между прочим, есть титул. И я уже даже открываю рот, чтобы бросить ему это в лицо, но вовремя прикусываю язык.

Что я творю? Во-первых, он мне все равно не поверит, глядя на мою рваную рясу. А во-вторых, если я начну направо и налево кричать, что я жена герцога Морана, то какой был смысл в этом безумном побеге? Это все равно что повесить себе на шею табличку: “Я – сбежавшая жена герцога Морана”

Вот только чиновник воспринимает мое молчание как признание своего поражения. Он откровенно издевательски усмехается.

— Что, нечего сказать, оборванка? — говорит он с наслаждением. — Мое терпение лопнуло. Охрана! Вышвырните эту… попрошайку за ворота.

Двое шкафоподобных охранников лечебницы уже делают шаг ко мне, их лица не выражают ничего, кроме скучающего равнодушия.

Но прежде, чем они успевают до меня дотронуться, раздается властный голос Изольды.

— Стойте!

Охранники замирают. Чиновник недовольно оборачивается.

— Все, что сказала эта девушка — чистая правда, — твердо заявляет Изольда, делая шаг вперед и вставая рядом со мной. — Я, Изольда Вандервальд, могу за нее поручиться. Именно она, своими руками, спасла жизнь моего жениха, пока мы неслись сюда по тракту. Без ее помощи он бы уже был мертв.

Я смотрю на нее, и волна теплой, искренней благодарности затапливает меня, смывая обиду и гнев.

Лицо чиновника кривится так, будто он съел кислый лимон. Он явно не верит ни единому слову, но игнорировать поручительство Изольды по каким-то причинам он не может.

— Ждите здесь, — цедит он сквозь зубы и, развернувшись, скрывается в дверях лечебницы.

Наступает напряженная тишина. Я пользуюсь моментом, чтобы снова поблагодарить Изольду.

— Вы не должны были…

— Это самое меньшее, что я могу сделать для человека, спасшего моего Аларика, — тихо отвечает она.

Проходит несколько мучительных минут.

Наконец, двери снова открываются, и из них выходит другой мужчина. Высокий, широкоплечий, с длинными каштановыми волосами, собранными в низкий хвост на затылке. На нем простые, но из качественной темной ткани одежды, больше похожие на одеяние ученого, чем лекаря.

Лицо — с резкими, волевыми чертами и пронзительными глазами цвета темного меда. Он держится с властным спокойствием человека, привыкшего повелевать.

Мужчина подходит к Изольде.

— Госпожа Изольда, я Архилекарь Ронан, Хранитель Здоровья Короны, — представляется он, и его голос — низкий, спокойный баритон. — Ваш жених в тяжелом состоянии, но его жизни больше ничего не угрожает. Шансы на полное выздоровление очень высоки.

Изольда ахает и прижимает руки к губам, ее глаза наполняются слезами счастья. Я тоже улыбаюсь. Радость за этих двоих — искренняя и чистая.

— Это стало возможно только благодаря помощи, которую ему оказали в пути, — продолжает Архилекарь. И тут его медовые глаза поворачиваются ко мне. — Как я понимаю, это были вы? Девушка, что желает у нас работать?

— Да, — киваю я, и мое сердце снова начинает биться быстрее.

Архилекарь Ронан подходит ко мне ближе.

Так близко, что я могу уловить тонкий, чистый запах лекарственных трав, исходящий от его одежды. Он не смотрит на мою грязную рясу или растрепанные волосы. Его взгляд, внимательный и проницательный, устремлен прямо мне в глаза.

Он словно пытается заглянуть в самую душу.

— Я видел повязку, которую наложили на его рану, — тихо говорит он, и в его голосе звучат нотки неподдельного интереса. — И то, как была эта рана обработана. Могу сказать, что это очень необычная техника. И, в связи с этим, у меня вопрос…

Он на мгновение замолкает, его взгляд становится еще пристальнее, почти интимным.

— Если это действительно сделали вы, то где вы этому научились?

Его вопрос застает меня врасплох.

Первая, инстинктивная мысль — сказать правду.

«В Первом медицинском, шесть лет общей практики, потом ординатура по кардиохирургии, аспирантура, защита диссертации…»

И только потом я понимаю, что стоит мне только выпалить это предложение, как они не просто вышвырнут меня за ворота, а сразу вызовут экзорциста!

Нет, нужно придумать что-то еще.

— Мой дядя был лекарем, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В далеких землях. Он… он учил меня всему, что знал сам. С самого детства.

Архилекарь Ронан долго, подозрительно смотрит на меня, а потом на его губах появляется легкая, снисходительная усмешка.

— В это верится с трудом, — мягко говорит он. А потом делает еще один шаг, сокращая дистанцию до минимума, и его голос становится тише. — Потому что мне кажется, что ты просто отчаявшаяся, загнанная в угол, беглянка…

Его рука медленно поднимается, и он кончиками пальцев касается моей щеки, а затем убирает за ухо выбившийся из прически локон.

Его прикосновение — не грубое, не властное, а неожиданно нежное, почти интимное, и от этого контраста с его словами по моей коже пробегают мурашки.

Я вспыхиваю и резко отшатываюсь назад.

Но он на это никак не реагирует и как ни в чем не бывало, продолжает:

— …которая надеется устроиться в Королевскую лечебницу, чтобы получить протекцию его величества и, тем самым, избавиться от своих неприятностей, — заканчивает он, не сводя с меня своих медовых хитрых глаз.

— Архилекарь, уверяю вас, она… — пытается вмешаться Изольда.

— Молчать, — властно, не оборачиваясь, прерывает ее Ронан.

С одной стороны, я возмущена до глубины души. Да как он смеет?! С другой… я не могу не признать, что он попал почти в точку. Да, я беглянка. Да, я в отчаянии. И если королевская протекция действительно может защитить меня от Джареда, то я и правда готова на многое, чтобы ее получить.

Но и моя гордость врача, которого только что назвали лгуньей, вскипает.

— Так проверьте! — восклицаю я, вскидывая подбородок и глядя ему прямо в глаза. — Раз вы не верите моим словам, проверьте мои навыки! Дайте мне задание, устройте экзамен!

Напряжение повисает в воздухе.

Мы стоим, сверля друг друга взглядами, и, кажется, все что вокруг нас перестает существовать.

— Смелое предложение, — наконец произносит Ронан. — Но что мне делать с тобой, если ты не пройдешь мою проверку?

— Тогда… все просто, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы не возьмете меня в лечебницу и забудете обо мне навсегда.

Архилекарь Ронан смеется. Не громко, не издевательски, а коротко и сухо, как будто услышал забавную нелепость.

— Просто? — переспрашивает он. — А ты не находишь, что это несколько… неравнозначный обмен? Давай-ка посчитаем. Я, Архилекарь и Хранитель Здоровья Короны, потрачу свое драгоценное время на экзамен для первой попавшейся нищенки с улицы. У которой за плечами нет ни Высшей Академии Целителей, ни диплома Серебряного Университета. У которой нет ни единой рекомендации от признанных мастеров, которая обучалась лекарскому делу у скорее всего несуществующего дяди. У тебя нет ничего, кроме дерзости и одной удачной перевязки, которая могла оказаться случайностью. Зато ты сама можешь быть кем угодно: воровкой, убийцей, шпионкой.

Он делает шаг ближе, и его голос становится тише, но жестче.

— Если ты окажешься самородком — хорошо, лечебница в выигрыше. Но что, если все это блеф, ради того, чтобы попасть внутрь? Тогда я выставлю себя идиотом, а это уважаемое заведение — посмешищем. Такая постановка вопроса мне совершенно не нравится. — Он смотрит на меня в упор. — Если ты действительно хочешь, чтобы я рискнул, ты должна поставить на кон нечто большее, чем просто мое «нет».

Он замолкает, давая мне в полной мере осознать вес его слов.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Он прав. С его точки зрения, я — огромный, неоправданный риск.

— И что же вы хотите взамен? — шепчу я, и мой собственный голос кажется мне чужим.

Ронан смотрит мне прямо в глаза. И в них больше нет ни тени снисхождения. Только ледяная жестокость.

— Свою свободу!

Паника снова ледяной волной подкатывает к горлу.

— Что… что вы имеете в виду?

— Все очень просто, — спокойно поясняет Ронан, и от его спокойствия становится только страшнее. — Если ты не сможешь доказать свои способности, если выяснится, что ты лгала, я сдам тебя городской страже. По обвинению в мошенничестве, выдаче себя за действующего лекаря и создании угрозы безопасности лечебницы. За одно это тебя упекут в городскую тюрьму на пару лет. А там, кто знает, может, в процессе выяснится, что за тобой числятся и другие преступления?

Я холодею.

Тюрьма. После монастырской темницы это слово вызывает у меня почти физическую боль.Тюрьма, где меня рано или поздно найдет Джаред. И тогда… тогда я буду молить о быстрой смерти, которую мне устроила бы Агнесса.

Передо мной на невидимых весах лежат две судьбы.

На одной чаше — призрачный, но такой желанный шанс попасть в Королевскую лечебницу, чтобы снова спасать жизни, исполнить мечту Эолы и получить защиту от моего монстра-мужа.

А на другой — холодный камень тюремной камеры, отчаяние и почти стопроцентная вероятность попасть обратно в лапы Джареда.

Риск огромен.

Вот только я — хирург. Я привыкла рисковать. И уж точно я никогда не сдавалась без боя.

Я делаю глубокий вдох, прогоняя страх.

Я смотрю Архилекарю прямо в глаза, и мой голос звучит твердо и чисто, без тени сомнения.

— Я согласна.

Я вижу, как в его медовых глазах на мгновение вспыхивает удивление, которое тут же сменяется чем-то похожим на уважение. Он слегка кивает, словно признавая мой выбор.

— В таком случае, идем.

— Прошу, буквально пару минут, — останавливаю я его.

Ронан вскидывает бровь, но молча ждет.

Я разворачиваюсь и подхожу к Изольде. Лиара испуганно жмется рядом.

— Госпожа Изольда, — говорю я тихо, но со всей искренностью, на которую способна. — Я знаю, вы сказали не благодарить вас, но… это вы спасли мне сегодня жизнь. Не я вашему жениху, а вы мне. Я никогда этого не забуду.

Она смотрит на меня с теплотой и сочувствием.

— После такого я не смею ни о чем вас просить, — продолжаю я, и мой голос дрожит. — Но все-таки… не могли бы вы исполнить мою последнюю просьбу?

— Конечно, дитя мое, — тут же с готовностью кивает она, — Говори.

Я наклоняюсь к ней ближе, понижая голос до шепота, чтобы Лиара не услышала.

— Я не знаю, что меня ждет там, внутри. Пройду я эту проверку или нет… Но Лиара… она одна в этом огромном городе. Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Хотя бы первое время, пока она не найдет работу и жилье. Она хорошая, смелая девочка. Она заслуживает лучшей доли.

— Считай, что уже сделано, — так же тихо и без колебаний отвечает Изольда.

— Не нужно! — раздается за спиной сдавленный голос.

Мы оборачиваемся. Не знаю как, но Лиара все слышала. Она подбегает к нам, в ее зеленых глазах стоят слезы, но смотрит она с упрямой гордостью.

— Госпожа Изольда, спасибо вам за все. Но я справлюсь сама. Вы и так слишком рисковали из-за нас. Я благодарна, что просто добралась до столицы, дальше… дальше я сама.

Я игнорирую ее протест. Просто подхожу и крепко обнимаю ее.

— Глупая, — шепчу я ей в растрепанные рыжие волосы. — Я прошу не потому, что думаю, что ты не справишься. Ты сильнее всех нас. Я прошу потому, что сама хотела бы, но не могу сейчас о тебе позаботиться, хотя обязана тебе жизнью. Без тебя, без твоей смелости, меня бы уже не было.

Лиара всхлипывает у меня на плече.

— Разве я могла по-другому? — бормочет она. — Мы же подруги.

У меня у самой на глаза наворачиваются слезы. Я отстраняюсь и заглядываю ей в лицо.

— Как только устроишься, найди способ написать мне сюда. Обещаешь?

— Обещаю, — кивает она, вытирая слезы грязным рукавом.

Этот короткий миг прощания — наш маленький, хрупкий островок искренности в этом безумном мире.

Я в последний раз благодарно киваю Изольде, а затем, собрав всю свою волю в кулак, поворачиваюсь к Архилекарю.

Он стоит, скрестив руки на груди, и молча наблюдает за нами. Его лицо непроницаемо, но мне кажется, что в глубине его медовых глаз промелькнуло что-то еще, кроме холодного расчета.

— Я готова, — говорю я твердо.

Ронан кивает.

— Хорошо. Чтобы не тянуть, перейдем сразу к делу.

Не говоря больше ни слова, Ронан разворачивается и идет к главному входу. Я бросаю последний, полный благодарности взгляд на Изольду с Лирой, которые сглатывают слезы, и спешу за ним.

Мы входим внутрь, и я замираю, пораженная.

За дверями оказывается не темный, пахнущий болезнью лазарет, а огромный, светлый и удивительно чистый зал. Полы из белого камня натерты до блеска, высокие сводчатые потолки создают ощущение простора, а через огромные арочные окна льется лунный свет.

Воздух свежий — я замечаю продуманную систему вентиляции под потолком. Вдоль стен расположены двери, ведущие в разные отделения.

«Почти как в приличной частной клинике, — с удивлением думаю я. — Удивительно».

— На чем ты специализируешься? — спрашивает Ронан на ходу, его длинные ноги заставляют меня почти бежать, чтобы не отставать.

— Карди… — я вовремя прикусываю язык. Вряд ли здесь известно слово «кардиохирургия». Еще подумают, что это заклинание какое. — Болезни груди, внутренних органов, нарушение кровотока, — быстро нахожусь я. — Немного разбираюсь в ранах, травмах и хворях.

Архилекарь кивает, не сбавляя шага.

Он приводит меня в общую палату, где в кроватях лежат несколько мужчин. Он подводит меня к одному, который тяжело дышит и весь покрыт красной сыпью.

— У него жар, который не спадает третий день, и ломота во всем теле. Твое мнение?

Я осторожно осматриваю пациента, отмечаю характер сыпи, проверяю лимфоузлы на шее.

— Это краснуха. Опасна для беременных, но в целом, при должном уходе, проходит сама. Ему нужен покой, много питья и жаропонижающие отвары.

Ронан молча слушает, его лицо непроницаемо. Затем он ведет меня в следующую палату, где лежит женщина с сильно отекшей ногой. Ронан задает еще несколько вопросов, и я отвечаю — четко, по делу, используя весь свой опыт. Я в своей стихии. Я снова чувствую себя врачом, а не загнанным зверьком.

— Хорошо, — наконец роняет он. — А теперь… нечто посложнее.

Внутри у меня все сжимается. Я понимаю, что легкая часть экзамена окончена. Сейчас начнется самое трудное.

Он приводит меня в отдельную, тихую палату. На кровати лежит молодой, крепко сложенный мужчина. Он бледен, губы синюшные, а на шее неестественно вздулись и пульсируют вены. Он дышит часто, поверхностно, и смотрит в потолок затуманенным взглядом.

Мой взгляд врача тут же цепляется за эти симптомы, и в голове набатом начинает стучать тревога.

— Это Дамиан, капитан Королевской гвардии, — тихо говорит Ронан. — Гордость нашего королевства. Три дня назад на учениях он получил сильный удар тупым предметом в грудь. Казалось, ничего серьезного — синяк. А сегодня он просто упал. Его сердце почти не бьется.

Я подхожу ближе, инстинктивно прикладывая пальцы к его запястью.

Пульс едва прощупывается, нитевидный. Я прикладываю ухо к его груди — тоны сердца глухие, далекие, как будто доносятся из-под толщи воды.

Все симптомы складываются в одну, страшную картину, от которой у меня холодеет внутри.

— Ему осталось жить считанные минуты, — жестко роняет Архилекарь, — А, значит, у тебя осталось не так много времени чтобы или спасти его или сознаться в своем обмане.

Слова Архилекаря — это не просто вызов. Это — живодерство.

Использовать умирающего человека как экзаменационный материал? Да в моем мире за такое лишили бы лицензии пожизненно!

Меня накрывает волной ледяного, праведного гнева. Хочется схватить этого Хранителя Здоровья за его дорогой камзол и хорошенько встряхнуть, высказав все, что я думаю о его врачебной этике.

Но я смотрю на синеющие губы капитана, на его отчаянную, поверхностную борьбу за каждый глоток воздуха, и мой гнев мгновенно испаряется, уступая место холодной, хирургической ярости.

Эмоции — потом. Сейчас — пациент.

— Вы не шутите? — на всякий случай кидаю я взгляд на Архилекаря, но тот не ведет и бровью.

И в ужасе понимаю, что он не шутит. Для него это просто проверка.

Я отставляю в сторону все лишнее, сосредотачиваясь только на больном.

— Немедленно принесите мне самую длинную и тонкую иглу, какая у вас есть! — мой голос становится другим — резким, властным, не терпящим возражений. — Иглу для вышивания, швейную, неважно! Главное — острую и чистую! И антисептик… или самый крепкий спирт, какой найдете! Живо!

Ронан на мгновение опешивает от моего приказного тона, но тут же кивает находящемуся недалеко человеку в белом халате, который моментально срывается с места. А я, не теряя ни секунды, снова склоняюсь над капитаном.

“Триада Бека. Классика”, — проносится в голове. — “Расширенные вены на шее, глухие тоны сердца, низкое давление… это тампонада. Сто процентов. Удар в грудь, видимо, вызвал разрыв мелкого сосуда в сердечной сумке. Теперь кровь скапливается в замкнутом пространстве и просто сдавливает сердце, не давая ему биться. Как тиски. Еще немного, и оно остановится навсегда.”

Мне приносят то, что я просила: длинную, тонкую иглу для гобеленов и пузырек с прозрачной, резко пахнущей жидкостью.

Я смачиваю в ней кусок чистой ткани.

— Вы, — я киваю на Ронана, по привычке обращаясь к нему, как к ассистенту. — Встаньте у изголовья. Приподнимите его торс примерно на тридцать градусов и держите крепко. Не давайте ему дергаться.

Ронан недовольно вскидывает бровь, но молча подчиняется.

Я обрабатываю спиртом иглу и кожу под левой ключицей пациента. Сейчас начнется самое страшное. В моем мире эту процедуру делают под контролем УЗИ.

А здесь… здесь я буду работать вслепую.

Один неверный миллиметр — и я проткну сердце.

И тогда я не просто провалю экзамен. Я убью человека.

Мои пальцы, не дрожа, скользят по его груди. Я нахожу мечевидный отросток, отсчитываю ребра… вот оно.

Точка Ларрея.

Маленькое, безопасное «окно», единственный путь к сердцу, не прикрытый легкими.

Я замираю, держа иглу наготове.

Без УЗИ, без рентгена, без кардиомонитора я чувствую себя сапером, идущим по минному полю.

Я сто раз перепроверяю в уме анатомию, прокручиваю в голове каждый этап.

“Спокойно, Оля. Ты делала это десятки раз. Только не в таких условиях.”

И в этот момент тело капитана слабо содрогается.

Из его горла вырывается тихий, булькающий хрип, а дыхание на мгновение прерывается.

Все. Агония.

У меня больше нет времени на раздумья.

Паника пытается поднять свою уродливую голову, но я давлю ее на корню холодной яростью профессионала.

Не в мою смену, парень. Ты не умрешь в мою смену.

Я задерживаю дыхание и одним точным, выверенным движением вонзаю иглу ему в грудь.

Пациент дергается, Ронан за его спиной напрягается, удерживая его.

Я сглатываю, чувствуя, как игла проходит сквозь мышцы, и вот… есть.

Характерный провал. Я в перикарде.

Я медленно тяну на себя воображаемый поршень, и из основания иглы сочится кровь. Темная, венозная.

Я попала.

Давление в сердечной сумке падает, и почти сразу же происходит чудо.

Капитан делает первый глубокий, судорожный вдох.

Вздувшиеся вены на его шее начинают опадать, а синюшность на губах медленно отступает.

Но это еще не все. Кровь будет скапливаться снова.

— Катетер! И систему для дренажа! — выкрикиваю я, полностью забыв, где нахожусь.

На меня смотрят, как на сумасшедшую.

Я спохватываюсь.

— Полая трубка! — быстро поправляюсь я. — Тонкая, полая трубка и… и какой-нибудь пустой пузырь, чтобы соединить с ней! Нужно откачать всю жидкость!

Мне быстро приносят то, что я прошу.

Я кое-как сооружаю примитивную дренажную систему, и когда последняя темная капля падает в пузырь, а дыхание капитана наконец-то выравнивается, я позволяю себе выдохнуть.

Тело прошибает дрожь — отходняк после адреналинового шторма.

Но это приятная дрожь. Я снова сделала это. Я вырвала человека из лап смерти.

И это волнующее, ни с чем не сравнимое чувство победы заставляет улыбку появиться на моих губах. Усталую, но счастливую.

— Ну что, господин Архилекарь? — спрашиваю я, не оборачиваясь. — Я справилась с вашим заданием?

Я поднимаю глаза, встречаясь с ним взглядом, и… улыбка сползает с моего лица. А внутри все переворачиваются и замирает от холода, который враз сковал мое тело.

Я смотрю в его медовые глаза, и чувство триумфа испаряется, как капля воды на раскаленной сковороде. Взгляд Архилекаря изменился.

Если раньше в нем были подозрение и снисходительность, то сейчас там плескалось что-то совсем другое

Что-то пугающее. Какая-то убежденность в чем-то, что мне совершенно не понравится. Моя улыбка медленно сползает с лица.

Но самое ужасное — Ронан молчит.

Он просто стоит и смотрит на меня, и это молчание давит, скручивает внутренности в тугой узел. Я чувствую себя бабочкой, приколотой к доске его пронзительным взглядом.

Что он видит? Что он понял? Неужели я допустила какую-то ошибку, которая выдала меня с головой?

Тишину нарушает тихий, сиплый кашель со стороны кровати.

Этот звук, подтверждающий, что капитан Дамиан жив и дышит, приводит Ронана в себя.

Он бросает быстрый, оценивающий взгляд на пациента, удостоверяясь, что тот стабилен, а затем его глаза снова впиваются в меня.

— Откуда ты знаешь эту технику? — его голос тих, но в нем больше нет ни капли любопытства. Теперь это — прямой, безжалостный допрос.

Я понимаю, что мой наспех выдуманный рассказ про дядю-лекаря больше не работает. Он заподозрил неладное.

И в голове мелькает отчаянная, безумная мысль — а что, если рассказать ему правду? Все, как есть. Про мой мир, про операционную, про смерть и это странное, необъяснимое перерождение.

Но я тут же сама себя одергиваю. А я бы на его месте поверила? Женщине в рваной рясе, которая утверждает, что она — хирург из другого мира?

Конечно, нет. Я бы решила, что у бедняжки посттравматический синдром на фоне тяжелой амнезии. Галлюцинации. Бред.

И я бы уж точно ни за что не допустила такого человека до пациентов. Вдруг ей завтра привидится, что у кого-то в животе завелся демон, и она решит вырезать его без анестезии? Да даже если и с анестезией – все равно ужас!

Это слишком большой риск.

У любой лечебницы, даже в этом мире, должны быть свои протоколы безопасности.

А раз так, то моя работа, моя мечта, моя единственная надежда на защиту от Джареда — все это окажется под угрозой.

Нет. Я не могу этого позволить.

Я слишком многим рискнула, чтобы потерять все из-за одной безумной исповеди.

Я сглатываю, заставляя свой паникующий мозг работать.

Ложь. Она должна быть убедительной. Я должна вложить в нее частичку настоящей, живой эмоции.

— Мой дядя… он был мне как отец, — начинаю я, и мой голос дрожит от вполне реальных воспоминаний, только не о выдуманном дяде, а о моем собственном наставнике в хирургии. — Родители рано умерли. Он был суровым, но справедливым. Говорил, что знание — единственный груз, который не тянет спину, и заставлял меня учить наизусть древние трактаты. А практику мы проходили… в дороге. Он много путешествовал.

Я стараюсь, чтобы история звучала как можно правдоподобнее. Но Ронан цепляется за мои слова с точностью хирурга, нащупавшего слабое место.

— И в каком же из королевств он проходил свое обучение? Где получил право на практику?

Черт. География. Я с запоздалой тоской жалею, что не расспросила Лиару о политической карте этого мира. Кто же знал, что мой экзамен по медицине плавно перетечет в экзамен по географии?

— Он… он побывал во многих землях, — выкручиваюсь я. — Он говорил, что настоящий лекарь должен учиться у всех народов. А их так много, что толком и не упомнить…

— Почему же? — холодно спрашивает Архилекарь. — Весьма легко упомнить. Двенадцать стран и около тридцати народов.

Двенадцать?

Я ошеломленно смотрю на него. Всего двенадцать? В моем мире их было почти две сотни! Можно было наобум назвать любое и наверняка нашлись бы люди, которые якобы что-то слышали про выдуманную страну. А тут — стоит мне это сделать, как я тут же провалюсь!

Я молчу, лихорадочно пытаясь придумать выход, но понимаю, что попала в ловушку. Любое слово только ухудшит мое положение.

Ронан расценивает мое молчание по-своему. На его губах снова появляется та самая снисходительная, всезнающая усмешка.

— Не хочешь отвечать? — тихо спрашивает он. — Может быть, потому, что я был прав с самого начала? И нет никакого дяди-лекаря из дальних земель.

Я молча смотрю на него, и мое сердце колотится где-то в горле. Он продолжает, и каждое его слово — это молот, разбивающий мою хрупкую оборону.

— Знаешь, твоя первая ошибка была даже раньше. Когда ты осмотрела того больного и назвала его хворь «краснухой». Мне это сразу показалось странным. Во всех цивилизованных землях эту болезнь называют «Алой порчей». Только в диких племенах Северных перевалов ее кличут «ветряным лишаем», а в забытых болотах Юга — «красным зудом».

Он делает шаг ко мне, и его медовые глаза смотрят на меня в упор, без капли сочувствия.

— Но «краснуха»… — произносит он медленно, смакуя каждое слово. — Такого названия нет ни в одном известном мне языке. А потом, — продолжает он, не дожидаясь ответа, и в его голосе нет и тени злорадства, лишь холодный, исследовательский интерес, — была та женщина с отекшей ногой. Ты назвала это «тромбозом». У нас это зовется «Застоем темной крови».

Он медленно обходит кровать, на которой лежит Дамиан, и останавливается у окна, глядя на ночной город.

— Знаешь, я объездил все двенадцать королевств. Учился у пустынных шаманов и горских знахарей, читал манускрипты, которые считались утерянными. Я ищу знания повсюду. И я ни разу не слышал ни о «краснухе», ни о «тромбозе». Именно поэтому я подвел тебя к капитану Дамиану. Чтобы окончательно понять — было ли все, что ты показала, просто везением, изворотливостью и хитростью, или же за этим стоит нечто большее.

Он замолкает, и мне становится не по себе. Я с ужасом понимаю, что прокололась. Причем, прокололась глупо, по-дилетантски. Ну, конечно, если у них в этом мире есть драконы, если есть растения и животные, которых нет в нашем мире, то логично, что и названия болезней будут совершенно другие!

А я, которая осторожничала всю дорогу, упустила эту простую мысль в желании доказать что я действительно чего-то стою. Что я могу быть полезной, могу лечить людей и спасать жизни!

Я жду, что он скажет дальше, и сердце сжимается от дурного предчувствия.

— Если бы ты, осмотрев капитана, сказала, что у него «Сердечный полог», — Ронан поворачивается ко мне, и его лицо в лунном свете кажется высеченным из камня, — и призналась, что у тебя не хватит опыта для такой сложной процедуры, я бы все равно взял тебя в ученицы. Твоих знаний было бы достаточно. Но вместо этого…

Он тяжело качает головой, и в его голосе появляются нотки недовольства, помноженные на острое подозрение.

— Вместо этого ты провела операцию. И, вне всяких сомнений, ты спасла ему жизнь, это достойно уважения. Вот только есть одна проблема.

Он делает шаг ко мне, и его глаза цвета темного меда превращаются в два хищных, горящих угля.

— Откуда ты, простая беглянка, знаешь о методе «Прокола Полога»? И не просто знаешь, а можешь так чисто ее повторить? Технику, которую разработал я сам, всего полгода назад. Технику, о которой знают лишь трое моих самых доверенных учеников, и которая еще даже не описана в лечебных книгах.

Он наклоняется ко мне, и его тихий, ядовитый шепот обжигает, как пламя дракона.

— В связи с этим, я спрошу тебя в последний раз. Кто ты такая? И какой шпион послал тебя украсть мои секреты?

Я понимаю, что оказалась в ловушке. Причем, в еще более безвыходной, чем несколько минут назад.

Что бы я сейчас ни сказала, Ронан тут же использует против меня. И даже правда, скорее всего, будет воспринята им как издевательство. Как уход от ответа и мое нежелание сотрудничать.

Паника снова пытается вцепиться в меня своими ледяными когтями, но на смену ей приходит странное, холодное спокойствие и упрямство.

Я смотрю на этого мужчину, который загнал меня в угол и понимаю, что не могу им не восхищаться. Да, он высокомерный и жестокий в своих методах. Но, вместе с тем, совершенно искренне считаю, что он настоящий гений!

Прокол сердечной сумки… В моем мире впервые эту процедуру провел и описал в начале девятнадцатого века Доминик Ларрей, врач Наполеона. Тогда как Архилекарь дошел до этого сам в условиях слаборазвитого средневековья, без современной техники и без современных знаний об анатомии и физиологии…

Так что, он не просто лекарь. Он — новатор, настоящий врач. Такой же, как я.

И эта мысль внезапно меняет все.

Я чувствую, что обязана остаться здесь. Не только потому, что это шанс получить защиту от Джареда. Не только потому, что это мечта бедной Эолы. А потому, что только в королевской лечебнице я смогу использовать свои знания и умения на полную — среди таких же одержимых знаниями людей, стремящихся к вершине мастерства.

А еще, потому, что здесь мое место. Всего за один безумный вечер я уже спасла две человеческие жизни и доказала, что даже в чужом мире я способна заниматься тем, что мне по душе. Это то, ради чего я жила. То, ради чего я, как оказалось, умерла.

И потому, я не намерена от этого отказываться. Это место, эта лечебница, эти люди, нуждающиеся в помощи — вот мой новый мир.

И я буду за него бороться.

Эта уверенность , родившаяся из пепла отчаяния, придает мне сил.

Я делаю глубокий вдох, собирая в кулак все свое мужество. Я смотрю в медовые глаза Архилекаря уже не как жертва, а как… коллега. И я решаю говорить с ним так откровенно, как только могу себе позволить в этом безумном мире.

— Господин Архилекарь, я понимаю, как все это выглядит с вашей стороны, — мой голос звучит тихо, но на удивление твердо, — Оборванка с улицы, владеющая техниками, о которых никто должен знать. Я понимаю ваше подозрение. Но я — не шпионка.

Я замираю, собираясь с силами для самой важной речи в моей новой жизни.

— Я не воровала ни ваши, ни чьи-либо еще секреты. Клянусь вам жизнью этого спасенного человека. Я действительно училась в другой стране. Очень, очень далекой. И по причинам, которые, поверьте, сильнее меня, я не могу вам ее назвать. Но там… там медицина ушла далеко вперед. И у меня в голове — целый багаж знаний, которых, я уверена, нет у вас и ваших учеников. И я готова поделиться ими. Во благо этого места. Во благо ваших пациентов.

В его глазах проскальзывает удивление. Он ожидал оправданий, новой лжи, но не этого.

Я решаю добить его честностью.

— Вы правы еще в одном. Я — беглянка. И да, королевская протекция мне бы очень не помешала. Но я пришла сюда не только за этим. Я здесь, потому что это единственное, что я умею. Лечить. Спасать. Вытаскивать людей с того света, когда все уже опустили руки. Это моя жизнь. Это все, что у меня есть. И я не хочу от этого отказываться.

Мой голос дрожит, но на этот раз — от искренности, а не от страха.

— Если вы мне не доверяете — я это приму. Но я прошу и вас: будьте готовы позволить мне заслужить ваше доверие. Приставьте ко мне надсмотрщиков. Пусть они следят за каждым моим шагом, чтобы я «не совала нос, куда не следует». Запретите мне входить в вашу библиотеку. Но позвольте мне работать. Позвольте помогать вам с самыми тяжелыми случаями, ассистировать на операциях. Это все, о чем я прошу.

Я делаю шаг к нему, и теперь мы стоим так близко, что я снова чувствую запах трав от его одежды.

— В конце концов, разве не вы сами сказали, что готовы пойти на риск, если я окажусь самородком? — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Вот он я. Ваш самородок. Разве лечебнице не пойдет на пользу еще одна пара умелых рук? Разве это не то, чего вы, как Архилекарь, желаете больше всего — спасать жизни, которые другие считают потерянными?

Мои слова повисают в звенящей тишине.

Я вижу, как в глазах Архилекаря идет настоящая битва. Сомнение борется с неопровержимыми фактами, подозрительность — с любопытством ученого, а гнев — с уважением к мастерству, которое он только что увидел.

Я затаиваю дыхание, понимая, что сейчас решается все.

Я решаю сделать последний, отчаянный рывок.

— Если уж на то пошло, — говорю я тихо, но так, чтобы он слышал каждое слово, — я могу в мельчайших деталях описать вам свою технику. Почему я вводила иглу именно под таким углом, а не иначе. Почему выбрала именно эту точку. И я почти уверена, что наши методы в чем-то разойдутся. Разве не бывает так, что два мастера, живущие на разных концах света, создают похожие вещи? Не потому, что один украл у другого, а потому, что они оба, мучаясь над одной и той же проблемой, приходят к схожему решению. Истина в нашем деле одна, господин Архилекарь. А вот путей к ней может быть множество.

Я говорю от всего сердца, вкладывая в слова всю свою веру во врачебное братство, которое должно быть выше подозрений и интриг.

И это, кажется, наконец, пробивает его броню.

Ронан внимательно смотрит на меня, а потом медленно подходит. Он берет мою руку. Я только сейчас замечаю, что все это время инстинктивно сжимала в кулаке окровавленный кусок батиста, которым протирала рану.

Он осторожно, двумя пальцами, забирает у меня эту импровизированную салфетку, словно редкий артефакт.

А потом он не отпускает мою руку. Он переворачивает ее ладонью вверх. Его сильная горячая ладонь накрывает мою, а большим пальцем медленно, почти невесомо, проводит по моей ладони. Прямо по линиям жизни, будто читая их.

От этого неожиданного жеста у меня перехватывает дыхание, а по телу пробегает волна мурашек. Его прикосновение не несет угрозы. В нем — любопытство, оценка и что-то еще, чего я не могу понять.

— Это правда, — наконец произносит он, и его голос звучит уже совсем иначе — глубже, задумчивее. — Если эти руки могут быть полезны Королевской лечебнице, мне будет плевать на твое прошлое. Мне плевать, от кого или от чего ты бежишь.

Надежда яркой, горячей вспышкой озаряет мое сердце.

— Но, — добавляет он, и его взгляд снова становится серьезным, а пальцы чуть крепче сжимают мое запястье, — мне не плевать на твое будущее. А оно, в отличие от твоих рук, пока слишком туманно.

Я смотрю на его руку, все еще сжимающую мое запястье, и пытаюсь понять, что он имеет в виду.

Тем временем, Ронан продолжает, и его голос становится тише, серьезнее.

— В этой лечебнице мы отвечаем не только за жизни капитанов стражи и купцов. Среди наших клиентов члены королевского совета, бароны, графы, а иногда и сама королевская семья. Одно неверное движение, одна ошибка, одно предательство — и на кону может оказаться не просто чья-то жизнь, а судьба всего королевства.

Он поднимает глаза от моей руки и смотрит мне в лицо, и я вижу в его взгляде всю тяжесть мира, лежащую на его плечах.

— Я не могу рисковать, допуская к ним… загадку. Призрака без прошлого и с туманным будущим. Не имея стопроцентной уверенности в твоих мотивах, в том, кто ты и откуда, я не могу просто дать тебе то, чего ты хочешь. Слишком высоки ставки.

Внутри у меня все обрывается.

Неужели это… отказ?

Надежда, такая яркая и горячая, моментально гаснет, как задутая свеча.

Я проиграла. Я поставила на кон свою свободу — и проиграла.

Сейчас Архилекарь позовет стражу. Меня бросят в тюрьму. И там меня найдет Джаред.

Но Ронан не отпускает мою руку. Наоборот, его пальцы сжимаются крепче, не давая мне отступить.

— Пошли, — коротко бросает он.

Он разворачивается и тянет меня за собой, прочь из палаты, вглубь залитого лунным светом коридора.

Я, спотыкаясь, едва поспеваю за его широким, уверенным шагом.

— Куда? — в панике выдыхаю я. — Куда вы меня ведете? В тюрьму?

Архилекарь не оборачивается.

Его голос, гулко отражающийся от каменных стен, звучит холодно и непреклонно.

— Сейчас ты не в том положении, чтобы задавать вопросы. Просто иди за мной молча

Я молчу и покорно иду за ним. Его хватка на моем запястье — не болезненная, но крепкая, как стальные кандалы.

Мы снова идем по гулким коридорам, но на этот раз не вниз, где, как я предполагаю, находятся подвалы и темницы, а вверх, по широкой винтовой лестнице.

С каждым шагом наверх страх в моей душе немного утихает.

Вряд ли, чтобы сдать меня страже, нужно подниматься на верхние этажи.

Моя паника медленно сменяется растерянным, недоверчивым любопытством.

Этаж, на который он меня приводит, совсем не похож на первый. Здесь нет запаха лекарств и боли. Вместо холодного камня под ногами — теплые деревянные половицы, прикрытые скромными, но чистыми ковровыми дорожками. Вдоль стен — ряды одинаковых дверей, из-под одной из которых пробивается тонкий лучик света и доносится тихий смех. Пахнет книжной пылью, воском и чем-то съестным.

Это… это жилой этаж. Здесь живет медперсонал.

И в моей душе робко, как подснежник из-под снега, пробивается надежда.

Неужели?.. Неужели мне удалось?

Ронан останавливается у одной из дверей и открывает ее.

Мы входим в небольшое, но уютное помещение, разделенное на три крошечные комнаты-спальни. Он кивает на одну из них.

— Располагайся, — бросает он, наконец отпуская мою руку. Мое запястье горит огнем. — Это комнаты моих учеников. Один из них, Элиан, на год уехал в Южные Королевства, изучать болотные лихорадки. Пока можешь занять его место.

Я смотрю на простую, но чистую кровать, маленький стол и стул у окна, и не могу сдержать вздох облегчения.

Комната.

Своя собственная комната. Не сырая келья. Не тюремная камера. Я поворачиваюсь к нему, и на моих губах расцветает дрожащая, благодарная улыбка.

— Значит ли это, что…

— Это значит только одно, — жестко обрывает он меня, и его лицо снова становится непроницаемым. Вся теплота, что мне почудилась в его прикосновении, исчезла. — Я не принял по поводу тебя никакого решения. Считай, что твой экзамен продолжается. Я хочу видеть, на что ты способна. Хочу убедиться,что твои знания действительно куда более обширные, чем мне показалось вначале.

Он делает шаг ко мне, и его взгляд становится тяжелым, властным.

— И до тех пор, пока ты не станешь — если станешь — полноценным лекарем этой лечебницы, ты будешь находиться под моим личным надзором. Тебе запрещено покидать этот этаж без моего разрешения. Тебе закрыт доступ в библиотеку, лабораторию и палаты для особо важных особ. Любые вопросы, любые просьбы — строго через меня. Все понятно?

Я стою, ошеломленная. Радость отступает, сменяясь сложной гаммой чувств.

Я не в тюрьме. У меня есть крыша над головой и шанс. Но я по-прежнему пленница.

Просто теперь моя клетка стала больше и удобнее, а мой тюремщик — этот высокий, властный мужчина с глазами цвета темного меда.

С одной стороны, я разочарована.

Я все-таки надеялась, что мне удалось пробить его панцирь недоверия, что спасение капитана станет моим пропуском в этот мир.

Но с другой… я трезво оцениваю свое положение.

Я — беглянка без имени, прошлого и денег. И то, что он предлагает — это не просто отсрочка.

Это выход.

Шанс на новую жизнь.

И я за него ухвачусь.

— Спасибо, господин Архилекарь, — говорю я, и в моем голосе нет и тени обиды, только усталая решимость. — Я обещаю, вы не пожалеете. Я выложусь на полную.

Ронан кивает.

— Я буду на это надеяться.

Я замечаю, что его взгляд изменился. Ледяная подозрительность ушла, уступив место… чему-то другому. Глубокому, почти научному интересу.

Ронан больше не смотрит на меня, как на шпионку. Скорее, как на редкий, непонятный артефакт, который попал к нему в руки.

И это, пожалуй, еще более волнительно.

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли еду и чистую одежду, — говорит он уже более мягким тоном. — Отдыхай. Но имей в виду, я не собираюсь сдувать с тебя пылинки. Завтра начнется полноценный рабочий день, и ты будешь трудиться наравне с остальными моими учениками.

От этих простых, бытовых слов — еда, одежда, отдых, работа — на душе становится неожиданно тепло.

Впервые за все это время кто-то проявил ко мне элементарную человеческую заботу. Пусть даже из своих, корыстных соображений.

— Спасибо, — повторяю я, и на этот раз в голосе звучит искренняя благодарность.

Он уже разворачивается, чтобы уйти, но на пороге останавливается.

— И да, хочу задать последний вопрос. Как тебя зовут?

Я открываю рот, чтобы по привычке сказать: «Эола». Но вовремя прикусываю язык.

Эола. Жена герцога Джареда Морана. Беглянка, которую он ищет.

Называть это имя — все равно что самому выйти к нему с белым флагом.

Нужно придумать что-то другое. Но что? Еще одна ложь? Еще одно выдуманное имя, в котором я запутаюсь?

И тут до меня доходит. Я понимаю, что это — идеальный момент. Момент, чтобы перестать быть призраком в чужом теле. Момент, чтобы снова, хотя бы отчасти, стать собой.

Я поднимаю на него глаза, и на моих губах впервые за долгое время появляется настоящая, искренняя, хоть и немного усталая улыбка.

— Ольга, — говорю я. — Меня зовут Ольга.

— Ольга, — повторяет Ронан, и мое имя звучит на его губах странно и чужеродно. — Необычное имя.

— Я же говорила, что я из другой страны, — пожимаю я плечами. — Там, откуда я, это самое обычное имя.

Архилекарь морщится так, словно ему неприятно снова слышать эту байку про неведомые земли.

Он вдруг делает шаг ко мне, и его лицо оказывается совсем близко. Я инстинктивно хочу отшатнуться, но замираю.

Архилекарь медленно, почти невесомо, поднимает руку и снова поправляет мне прядь волос, выбившуюся у виска. Его пальцы на мгновение касаются моей кожи, и это прикосновение — теплое, неожиданно нежное — обжигает сильнее огня.

— Не разочаруй меня, Ольга из другой страны, — шепчет он, и его медовые глаза смотрят мне прямо в душу. — Я поставил на тебя. И я ненавижу проигрывать.

Я стою, боясь дышать, пойманная в ловушку его взгляда, его близости.

— Если ты сказала правду, — продолжает он так же тихо, — если твои руки действительно могут творить чудеса, я сделаю все, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Я буду лично защищать тебя хоть от всех дьяволов преисподней, хоть от бессмертных небожителей, которые вздумают посягнуть на тебя.

Надежда сладкой, пьянящей волной разливается по моему телу.

Защита! Это именно то, что мне нужно!

— Но, — его голос становится ледяным, а теплое прикосновение исчезает. Он отступает на шаг, и между нами снова вырастает непроницаемая стена. — Если ты солгала мне… если все это — лишь искусный обман, чтобы втереться в мое доверие… тогда я стану твоим самым страшным кошмаром. Твоим самым жестоким палачом. И, поверь, тюрьма покажется тебе раем по сравнению с тем, что я с тобой сделаю.

Он уходит, не давая мне и шанса ответить.

Дверь тихо закрывается, оставляя меня одну в оглушительной тишине, наедине с его обещанием и его угрозой.

Я стою, как вкопанная, и чувствую, как по телу пробегает дрожь. Палач? Ну что ж, посмотрим, кто кого.

Его вызов не пугает меня. Наоборот. Он разжигает во мне азарт.

Я докажу ему. Я покажу все, на что способна.

Но сразу после этого, на меня наваливается усталость. И не просто усталость — а чудовищное, всепоглощающее изнеможение. Ноги подкашиваются, и я едва успеваю дойти до кровати, прежде чем рухнуть на нее.

Тело ломит, голова гудит — последствия яда, стресса, изнурительного побега и пары операций. И даже мимолетный сон в карете не спасает. Оттого, предложение Архилекаря отдохнуть сейчас кажется не просто любезностью, а медицинской необходимостью.

Собрав остатки сил, я заставляю себя встать и осмотреться.

Комната Элиана, которая временно стала моей, проста и аскетична, но после монастырской кельи она кажется мне королевскими покоями.

Узкая, но удобная кровать с чистыми льняными простынями. Небольшой письменный стол у окна, на котором стоит подсвечник и лежит пара книг. Маленький шкаф для одежды.

Все просто, но функционально и, главное, чисто.

Раздается тихий стук в дверь.

Прежде чем я успеваю ответить, она открывается, и в комнату входит молоденькая девушка в такой же, как у Ронана, светлой одежде. Она, не говоря ни слова и не поднимая на меня глаз, кладет на кровать стопку чистого белья и уходит.

Я подхожу и вижу два белоснежных халата, точь-в-точь как тот, что был на помощнике Ронана, и простое, но добротное платье из темно-синего полотна.

Я беру в руки халат. Ткань — плотная, качественная, пахнет чистотой и какими-то травами.

И вдруг меня накрывает волной ностальгии, такой сильной, что на глаза наворачиваются слезы. Я вспоминаю тот день, когда после окончания института впервые надела свой собственный, настоящий белый халат врача. Не студенческий, а свой. Я помню ту гордость, тот трепет, то ощущение, что я наконец-то на своем месте.

Отложив пока халат в сторону, я нахожу небольшую смежную комнатку с деревянной кадкой и сложной системой из труб и рычага над ней — местный аналог душа. Смыть с себя грязь монастыря, пот и кровь этого безумного дня — это высшее наслаждение.

Переодевшись в чистое синее платье, которое, к моему удивлению, приходится мне точь-в-точь по размеру, я смотрю на свое отражение в отполированной медной пластине на стене.

Я вижу чужое, юное, красивое лицо. Но глаза… глаза в этом отражении — мои. Усталые, но полные решимости и жизни.

И впервые за все это время я чувствую не страх и не отчаяние, а простое счастье.

Я жива. Я свободна. И завтра я снова буду делать то, для чего была рождена.

Я буду лечить людей!

В дверь снова тихо стучат.

Я открываю и вижу на пороге молодого парня лет двадцати с подносом в руках. Он коротко стрижен, светловолос, а его голубые глаза смотрят на меня с любопытством. Он одет в такой же простой халат, как те, что принесли мне.

— Архилекарь Ронан велел принести вам ужин, — говорит он немногословно, ставя поднос на стол. — Я Эйнар. Ваш сосед.

Понятно, еще один ученик. После расставания с Лиарой чувствую укол одиночества и понимаю, что сейчас — лучший момент, чтобы завести хоть какие-то знакомства в этом месте.

— Спасибо, Эйнар. Я Ольга, — я тепло улыбаюсь ему. — Еды так много, я одна не справлюсь. Не составишь мне компанию?

Он на мгновение колеблется, но потом кивает и садится за стол.

Мы ужинаем в тишине, но это не напряженное молчание, как с Ронаном, а скорее спокойное.

Наконец, я решаюсь спросить его.

— Эйнар… а ты можешь рассказать побольше об Архилекаре?

Парень усмехается.

Эйнар надолго задумывается, подбирая слова.

— Ну… господин Ронан может показаться жестоким, даже резким. Но это свойственно всем драконам.

Я замираю с куском хлеба на полпути ко рту. Что, простите?

— Драконам? — переспрашиваю я, и мой голос звучит как-то странно.

— Ну да, — просто отвечает он, будто говорит о погоде.

“Отлично. Просто великолепно”, — стонет мой внутренний голос. — “Я сбежала от одного дракона, чтобы попасть прямиком в лапы к другому. Это уже даже не бинго. Это какой-то джекпот.”

Я вдруг понимаю, откуда это ощущение первобытной силы и опасности, которое исходило от Ронана. Оно было таким же, как и у Джареда.

— Но я бы назвал его по-своему справедливым, — продолжает Эйнар, не замечая моего шока. — А еще, у него есть мечта — победить саму смерть. Найти способ вылечить те болезни, которые все остальные считают неизлечимыми.

Я впечатлена. Несмотря на весь мой страх и шок, эта цель вызывает во мне глубокое уважение. Это стремление близко мне как никому другому.

— А почему он так этого хочет? — спрашиваю я.

Эйнар пожимает плечами, и его лицо становится серьезным.

— Я не знаю. Он никогда об этом не говорит. У каждого дракона есть своя запертая сокровищница.

Разговор с Эйнаром так увлекает меня, что я не сразу слышу, как дверь в нашу общую гостиную открывается.

На пороге стоит еще один молодой человек, но он — полная противоположность спокойного Эйнара. Высокий, темноволосый, с волосами, зализанными назад так, что не выбивается ни единой пряди.

Черты лица у него тонкие, аристократичные, но их портит высокомерное, брезгливое выражение. Он одет в такой же халат, как и мы, но ткань кажется тоньше, а на воротнике поблескивает серебряная брошь в виде змеи, кусающей свой хвост.

Парень смеривает меня ледяным взглядом, а затем поворачивается к Эйнару.

— Какого дьявола, Эйнар? — его голос — резкий, неприятный. — Я думал, тебе хватит ума не таскать сюда своих… подружек. Это Королевская лечебница, а не портовая таверна. Кому попало здесь не место.

Я вспыхиваю от гнева, одновременно поймав себя на мысли о дежавю.

Подобным презрением меня окатывал мужчина у входа, когда мы только привезли сюда жениха Изольды.

— Она не моя подружка, Валериус, — спокойно отвечает Эйнар, вставая. — Архилекарь Ронан только что принял ее на испытательный срок. С сегодняшнего дня она — его новая ученица.

Лицо Валериуса перекашивает так, словно он проглотил что-то протухшее. Он медленно поворачивается ко мне, его взгляд сочится ядом.

— Ученица? — цедит он. — Ты? А где же ты училась, позволь спросить?

Мне снова приходится доставать изрядно потрепанную за сегодня байку про дядю-лекаря.

Пока я говорю, лицо Валериуса проходит все стадии от недоверия до откровенного отвращения. Он не выдерживает и прерывает меня громким, возмущенным восклицанием.

— Невероятно! Просто невероятно! — кричит он, и его аристократическое лицо искажается от злости. — Я, Валериус Вейн, лучший выпускник Высшей Академии Целителей, потратил пять лет жизни, чтобы заслужить право называться его учеником! Я принес рекомендации от трех магистров Коллегии Белого утеса! А он берет… тебя?! Девку с улицы, без роду, без племени, с сомнительной историей про дядю?! Это возмутительно! Это оскорбление для всех нас!

Я смотрю на этого Валериуса, и во мне поднимается волна усталого раздражения.

Еще один напыщенный индюк, для которого титулы и дипломы важнее реальных умений. Я за сегодняшний день видела столько снобизма и предрассудков, сколько не встречала за всю свою пятидесятилетнюю жизнь.

Видя, что его тирада не произвела на меня должного эффекта, парень срывается на визг.

— Как ты это сделала?! Может, ты ведьма? Околдовала Архилекаря, запудрила ему мозги каким-то приворотным зельем?! Иначе как объяснить, что он, великий Ронан, взял в ученицы… тебя?!

Я не выдерживаю.

Конфликт — это последнее, чего мне сейчас хочется, но и стоять молча, позволяя этому аристократу-недоучке поливать меня грязью, я не собираюсь.

— Успокойтесь, юноша, — говорю я ровным, холодным тоном, от которого Валериус вздрагивает и изумленно смотрит на меня. — Может, я и не заканчивала здешних престижных академий, но за моими плечами многолетний опыт проведения сложнейших операций, о которых вы, возможно, даже не слышали. Изначально я не напрашивалась в ученицы к господину Ронану. Это было его собственное решение, о котором он меня поставил перед фактом. Поэтому, если у вас есть с этим проблемы, адресуйте их ему, а не мне.

На лице Валериуса отражается откровенное недоверие.

Он уверен, что я лгу, что вся моя история — сплошной блеф. Его тонкие губы кривятся в презрительной усмешке.

Валериус наклоняется ко мне так близко, что я чувствую тонкий, приторный аромат его духов. Я уже готовлюсь услышать очередное оскорбление, которое он сейчас выплюнет мне в лицо.

Но вместо этого его глаза вдруг расширяются. Усмешка сползает с его лица. Гнев и презрение сменяются шоком, а затем — новым, острым, как игла, подозрением.

— Ты… — шепчет он, и его голос теряет всю свою спесь, в нем звучит только изумление и подозрение. — Постой… да я тебя знаю.

***

Если вам понравилась книга, пожалуйста оставьте комментарий - мне будет очень приятно

От слов Валериуса яна мгновение я теряюсь.

Знает меня? Откуда? Я впервые в этом городе, в этой лечебнице. Мы не могли нигде пересекаться.

Но потом до меня доходит. Он знает не меня. Он знает Эолу.

И от этой догадки внутри все обрывается…

Ну, конечно. Этот напыщенный аристократ, так кичащийся своим происхождением и связями, наверняка вращается в высшем обществе. Он должен знать в лицо всю знать, включая жену самого могущественного и страшного герцога в этих землях.

Только не это…

Пожалуйста, только не это.

Если он сейчас пойдет и доложит Джареду, что его «безвременно почившая» супруга жива, здорова и пытается устроиться на работу в Королевскую лечебницу… весь наш безумный побег, весь этот риск — все пойдет прахом.

Паника ледяной рукой сжимает мое сердце, но я заставляю себя взять себя в руки. Я опускаю глаза, принимая вид самой обычной, ничем не примечательной девушки.

— Я не думаю, что это возможно, — говоря я, качая головой. — Мы вряд ли могли где-то пересекаться. Где вы, а где… я.

Моя уловка, рассчитанная на его снобизм, кажется, работает.

На его лице проскальзывает тень сомнения. Он хмурится, пытаясь вспомнить. Видимо, мое смиренное поведение не вяжется с образом той женщины, которую он помнит.

— Напомни-ка мне, как тебя зовут, — требует он, все еще глядя на меня с подозрением.

— Ольга Озерова, — отвечаю я, и, произнеся свое полное, настоящее имя, чувствую странный прилив сил.

Валериус хмурится еще сильнее.

— Что за имя, — презрительно фыркает он. — Звучит так, будто ты его только что выдумала.Такое же лживое, как и ты сама.

И это становится последней каплей. Одно дело — сомневаться в моих навыках. Другое — оскорблять единственное, что у меня осталось от прошлой жизни. Мое имя.

— То, что мое имя кажется вам непривычным, говорит лишь о вашей ограниченности, а не о том, что оно выдуманное, — говорю я, и мой голос звенит от сдерживаемого гнева. Я поднимаю на него глаза, и во взгляде у меня больше нет ни капли опасения. — С этим именем я родилась, и мне неприятно, когда какой-то заносчивый юнец, не знающий ничего о мире, смеет его оскорблять.

Мой резкий ответ застает Валериуса врасплох.

На его холеном аристократическом лице проступает откровенное негодование, смешанное с удивлением. Похоже, он не привык не только к тому, что ему перечат, но и к тому, что ему вообще делают замечания.

Типичный мажор.

Был у меня в ординатуре один такой. Сынок профессора. Любое замечание воспринимал как личное оскорбление. В итоге, на простой операции по удалению аппендикса чуть не угробил пациента, потому что «он лучше знал».

Пришлось мне его от стола отталкивать и все исправлять, а потом еще всеми силами добиваться того, чтобы его отстранили от операций, да и вообще перевели куда-нибудь, где он никому бы не нанес вреда.

И этот Валериус, кажется, из той же породы.

В этот напряженный момент в наш разговор вмешивается Эйнар.

— Так вы знакомы? — с искренним любопытством спрашивает он, переводя взгляд с меня на Валериуса. — Даже интересно где вы могли пересекатьсяя?

Я мысленно стону. Эйнар, ну зачем?!

Мне только-только удалось сбить его с толку, а ты снова заостряешь на мне внимание!

Я решаю ответить на опережение, пока Валериус снова не погрузился в свои подозрения. Я обращаюсь к Эйнару, но говорю так, чтобы слышал и его сосед.

— Я же говорю, я не обучалась в ваших академиях и в высшем обществе не вращалась. Так что господин Вейн, скорее всего, просто спутал меня с кем-то. Потому что, уж поверьте, — я позволяю себе легкую, обезоруживающую улыбку, — такого видного юношу я бы точно запомнила.

От моих слов Валериус окончательно теряется. Он явно не знает, как реагировать. Продолжать нападать после такого — значит выглядеть грубым мужланом.

— Похоже, и вправду спутал, — кисло бросает он, не находя ничего лучше. — Такую заносчивую шарлатанку я бы тоже не забыл.

С этими словами он резко разворачивается и, войдя в свою комнату, с силой хлопает дверью.

Я выдыхаю. Напряжение, сковывавшее все тело, немного отпускает. Кажется, пронесло. Может, мне и в самом деле удалось убедить его, что он обознался. А может, он сам списал все на ошибку, не желая признавать, что мог быть знаком с кем-то не из своего круга.

И, тем не менее, мне дико не нравится тот взгляд, который Валериус бросает на меня перед тем, как исчезнуть за дверью.

В нем нет ни намека на растерянность. Только злость, уязвленная гордость и холодное, колючее подозрение.

Эйнар, чувствуя неловкость, повисшую в воздухе, тоже желает мне спокойной ночи и уходит в свою комнату.

Я остаюсь одна.

Решив, что это самое лучшее время, чтобы пойти спать, я запираю свою дверь на тяжелый засов и падаю на кровать. В тот же миг усталость накрывает меня с головой, утаскивая в тяжелый, вязкий сон.

Но отдыха он не приносит.

Мой мозг, перегруженный событиями, продолжает лихорадочно работать, подсовывая мне один кошмар за другим.

Вот я снова бегу по лесу, но деревья превращаются в каменные столбы, а за спиной я слышу не шелест крыльев, а громовой хохот Джареда, который говорит: «Беги, женушка, беги. Как бы далеко ты не убежала, я все равно найду тебя»

А вот я иду по коридору лечебницы, и из-за угла выходит Валериус. Он зажимает меня у стены, кладет руку мне на талию, притягивает к себе. Его аристократическое лицо искажено злобной ухмылкой, он шипит мне в ухо: «Я все вспомнил, Эола. И я расскажу Архилекарю, кого он пригрел под своим крылом».

Я просыпаюсь от собственного сдавленного крика. Сердце колотится, на лбу — холодный пот. Я разбита так, словно и не спала вовсе.

Но вместе с усталостью я чувствую и другое. Упрямую, злую решимость. И азартное волнение перед первым настоящим «рабочим» днем.

Я докажу им всем — и высокомерному Валериусу, и гениальному дракону Ронану, и даже самой себе — что я на своем месте.

После завтрака, который нам снова приносят в общую комнату, за нами приходит сам Архилекарь. Он выглядит отдохнувшим и по-деловому собранным.

— Надеюсь, вы успели познакомиться, — говорит он, обводя взглядом сначала меня, потом Эйнара и, наконец, хмурого Валериуса, вышедшего из своей комнаты. — Потому что сегодня я хочу посмотреть на вашу совместную работу.

Я внутренне напрягаюсь. Совместную? С этим напыщенным индюком? Это будет не работа, а хождение по минному полю.

Ронан, словно не замечая повисшего в воздухе напряжения, разворачивается.

— Идемте. У нас как раз появился подходящий для этого пациент. Очень сложный.

Ронан приводит нас в одну из палат, где на кровати, весь белый, как полотно, лежит пожилой мужчина. Он тяжело дышит, а на его лбу выступила испарина.

— Лорд Элмсворт, пятьдесят лет, Королевский Картограф, — ровным тоном сообщает Ронан. — Два часа назад упал со стремянки в библиотеке. Жалуется на острую, рвущую боль в груди, которая отдает в спину между лопаток. Ваши действия.

Он отходит в сторону, скрещивая руки на груди, и превращается в наблюдателя.

Эйнар, не теряя ни секунды, подходит к пациенту. Его движения быстры, четки и профессиональны. Он осторожно прощупывает грудную клетку, проверяет реакцию зрачков на свет, слушает дыхание.

— Дыхание жесткое, пульс частый и слабый. Есть болезненность в районе седьмого ребра слева, виден сильный ушиб.

Я смотрю на Эйнара с уважением. Эйнар — хороший диагност, внимательный и методичный. Но пока он осматривает пациента, мой взгляд цепляется за одну малозаметную деталь, которую он упустил.

Я подхожу с другой стороны кровати и, как бы невзначай, кладу пальцы на запястья пациента. На левое и на правое. И внутри у меня все холодеет.

При этом, пока мы прыгаем вокруг пациента, Валериус все это время стоит в стороне со скучающим видом, разглядывая цветастый гобелен над головой.

— Ваш вердикт? — спрашивает Ронан.

— Очевидно, — с ленцой в голосе произносит Валериус, поворачиваясь к нам все с тем же скучающим видом. — Перелом седьмого ребра, вызвавший сильный ушиб сердца. Классический случай. Требуется покой и кровоостанавливающие зелья.

Покой?! Он что, его угробить хочет?!

От такого диагноза у меня внутри все переворачивается.

Ронан ничего не отвечает. Он просто поднимает бровь и смотрит на меня.

— А что скажет наша… новенькая?

Я делаю глубокий вдох.

— Валериус ошибается.

Аристократическое лицо Валериуса моментально искажается от гнева.

— Да что ты понимаешь, оборванка?! Я никогда не ошибаюсь! — шипит он. — Я поставил диагноз на основе фактов!

— Ольга, — голос Ронана звучит тихо, но в нем звенит сталь. — Валериус и правда еще ни разу не ошибался в диагнозе. Ты уверена, что хочешь поставить на кон свою свободу именно сейчас?

Я смотрю ему прямо в глаза и чувствую лишь ледяную решимость.

— Я уверена, — говорю я твердо. — Проблема не в ушибе ребра и не в сердце. Проблема в главном сосуде, что идет от него. Это — расслоение аорты.

— Расслоение чего?! — взвивается Валериус. — Что за бред она несет?! Господин Архилекарь, вы всерьез будете слушать эту бестолочь? Она выдумывает диагнозы из головы! Она просто дурит нас всех!

Я полностью игнорирую его истерику, обращаясь только к Ронану. Мой голос звенит от тревоги за состояние пациента.

— У нас нет времени на споры. Ему нужна немедленная операция. Каждую секунду этот разрыв увеличивается. Он может умереть в любой момент!

— Полнейшая ерунда и ахинея! — снова повышает голос Валериус, но Архилекарь поднимает руку.

— Тихо! — одним этим словом Ронан заставляет Валериуса замолчать. Он смотрит на меня. — Объясни. Но без своих странных слов.

Я киваю, лихорадочно подбирая аналогию, понятную в этом мире.

— Представьте, что главная артерия от сердца — это как мех для вина, сшитый из нескольких слоев кожи. От удара внутренний слой порвался. Теперь кровь под огромным давлением затекает между слоями и разрывает изнутри остальные слоя. Это не только разрушает сосуд, но и перекрывает путь крови к другим органам.

Валериус презрительно фыркает.

— А, так ты имеешь в виду «Змеиную трещину». Но и тут ты ошибаешься, бродяжка. У всех, кто умирал от этой хвори, на груди проступала пурпурная паутина. А у него ее нет.

— «Паутина» — это поздний симптом! — отрезаю я. — Он появляется, когда кровь уже начинает просачиваться под кожу. Иногда он не проявляется вовсе, если разрыв идет в другую сторону. Когда ты ставил диагноз и когда Эйнар проводил обследование, вы упустили одну важную деталь.

На мои слова Эйнар удивленно вскидывает голову, а Валериус гневно зыркает.

— Какую же? — рычит он.

— Пульс, — говорю я, глядя прямо на Валериуса, а затем на Ронана. — Он почти не прощупывается на правой руке, тогда как на левой он хоть и слабый, но есть. Разрыв в аорте перекрыл артерию, идущую к правой руке. Это классический, стопроцентный симптом. И если лечить его от ушиба, то через час все уже будет кончено.

Мои слова повисают в воздухе, бросая вызов авторитету Валериуса.

Эйнар, который все это время не отходил от картографа, тут же склоняется и, следуя моему примеру, проверяет пульс на обоих запястьях лорда Элмсворта. Его светлые брови изумленно ползут вверх.

— Она права, — выдыхает он, и в его голосе звучит шок и восхищение. — Пульс на правой руке почти исчез! И… — он прикладывает ухо к груди пациента, — я слышу влажные хрипы. Кажется, у него начинается отек легких!

Я мысленно киваю. Все сходится. Сердце не справляется, и жидкость начинает скапливаться в легких. Еще немного, и он просто захлебнется.

— Это ничего не доказывает! — срывается на крик Валериус, его лицо искажено от злости и уязвленной гордости. Он явно понимает, что ошибся, но признать поражение перед какой-то оборванкой для него немыслимо. — Это может быть что угодно!

— Времени нет! — снова повторяю я, глядя на Ронана. Сейчас жизнь этого человека всецело зависит от Архилекаря.

Ронан кидает тяжелый взгляд на Валериуса, недовольно качает головой, а потом внезапно командует:

— Готовить операционную! — его голос, не громкий, но полный власти, заставляет всех в палате вздрогнуть и замереть. — Немедленно!

Я облегченно выдыхаю, и ноги у меня подкашиваются.

Я была готова упасть, но вовремя ухватилась за спинку кровати. Я права. Я оказалась права, и теперь у этого человека есть шанс.

Рядом со мной Валериус скрипит зубами так, что, кажется, сейчас раскрошит их в порошок.

И тут же начинается то, что вызывает у меня искреннее, глубокое уважение.

Команда Архилекаря действует как единый, хорошо отлаженный механизм. Двое помощников, появившиеся в дверях, словно из воздуха, без паники и лишних слов подкатывают к кровати носилки. Ронан отдает короткие, четкие приказы:

— Операционную «Северное крыло»! Сонное зелье на основе лунного мака и корня валерианы, двойная доза! Весь хирургический набор — кипятить в спиртовом растворе!

Пока с пациента осторожно срезают одежду и не менее осторожно перекладывают на носилки, другие ассистенты уже бегут вперед, готовя операционную.

Мужчине осторожно, но быстро обмывают грудь теплой водой с добавлением какого-то резко пахнущего антисептического отвара. Один из целителей подносит к его лицу ткань, смоченную в сладковатой, усыпляющей жидкости.

Все готово. И это — за какие-то пять минут.

«Впечатляет, — думаю я. — Как моя лучшая бригада в старой жизни».

На мгновение я даже забываю, что нахожусь в средневековом мире.

Пациента увозят.

Я, Эйнар и Валериус молча следуем за Ронаном. Мы входим в операционную — светлую, просторную комнату с огромным окном, заливающим все вокруг светом.

В центре стоит массивный стол, на который уже переложили лорда Элмсворта. В воздухе витает резкий, стерильный запах спирта и трав.

Один из ассистентов, молодой парень с серьезным лицом, заканчивает раскладывать на столике блестящие инструменты. Он поворачивается к Ронану.

— Господин Архилекарь, кто будет проводить операцию? Вы?

Ронан, вставший у окна и скрестивший руки на груди, медленно поворачивается. Его медовые глаза находят меня в толпе. Он молча смотрит на меня секунду, а затем делает короткий, едва заметный кивок в мою сторону.

— Она.

В операционной моментально воцаряется звенящая тишина.

Я ошеломлена. Внутри все вспыхивает от дикой, пьянящей смеси восторга и ужаса. Он… он доверяет мне жизнь королевского картографа? Или это и очередная часть его жестокого экзамена?

— Что?! — наконец, разрывает тишину возмущенный голос Валериусв, чье лицо искажается от негодования. — Она?! Но почему не я?!

— А что собрался оперировать ты, Валериус? — холодно прерывает его Ронан, даже не поворачиваясь в его сторону. — Ушиб сердца?

На Валериуса страшно смотреть.

Он бледнеет, потом краснеет, его кулаки сжимаются так, что кулаки трясутся. Я буквально читаю в его глазах, как он борется с желанием выбежать прочь, разнеся все на своем пути. Лишь неоспоримый авторитет Архилекаря держит его на месте, будто прикованного.

Я делаю глубокий вдох, отгоняя все лишние мысли.

Сейчас должна остаться только я и пациент на столе. Все остальное – потом.

Я подхожу к столу, мысленно готовясь к тому, что мне предстоит.

— Мне понадобится ассистент, — говорю я, и мой голос звучит уверенно и спокойно.

— Выбирай любого, кто находится в этой комнате, — отвечает Ронан.

Что? Любого?

Я в смятении. Он снова пытается меня проверить или что?

— Выбирай быстрее, — безжалостно подгоняет меня Ронан, будто почувствовав мое замешательство, — Время не ждет.

Я в смятении.

Он снова проверяет меня? Но если так, то что именно он хочет проверить на этот раз?

Мои знания? Мою интуицию? Мою способность командовать?

Утром он сказал, что сегодня мы должны работать сообща. Выходит, я должна выбрать кого-то из учеников Архилекаря — из Эйнара или Валериуса.

Я быстро пробегаю в голове варианты. Эйнар — хороший диагност, внимательный, исполнительный. Но справится ли он в экстренной ситуации, когда понадобится не просто подавать инструменты, а принимать решения, ассистировать наравне со мной?

Выбрать его сейчас — это большой риск.

Что же до Валериуса… Он, без сомнения, обладает глубокими знаниями, раз он — лучший выпускник Академии.

Но, прямо скажем, я ему не доверяю. С его уязвленной гордостью, с его ненавистью ко мне… он не пойдет ко мне ассистентом. Вернее, пойдет, если прикажет Ронан. Но он не стерпит этого унижения.

А значит, с него станется «случайно» подать не тот инструмент, «не расслышать» мою команду. Подставить меня. А заодно и пациента.

Оба варианта — хуже не придумать. Оба несут в себе смертельный риск для пациента.

Я сглатываю, поднимая глаза на Архилекаря, который стоит у окна, молча наблюдая за мной, и тут до меня доходит.

Он сказал: «Выбирай любого, кто находится в этой комнате».

Но ведь и он сам тоже здесь. В этой комнате.

И среди всех присутствующих он — самый лучший, самый надежный вариант.

Архилекарь — гений. Он — единственный, кто, возможно, знает, что именно я собираюсь делать.

Мысль эта — дерзкая, безумная, но абсолютно логичная. Вот только… если я посмею выбрать себе в ассистенты самого Архилекаря… что будет с Валериусом?

Он же взбесится. Еще решит, что я нарочно унизила его учителя, поставив его на ступень ниже себя. И тогда он точно не оставит меня в покое.

Он будет ждать момента, чтобы отомстить.

Я стою в нерешительности, и чувствую как ко мне подбирается паника. Время идет, а я все еще не могу выбрать. Любой мой выбор выливается в огромные проблемы.

В этот момент с операционного стола доносится низкий, полный боли стон.

И этот стон приводит меня в чувство.

Какого черта я делаю? Я — врач. И сейчас передо мной умирает пациент.

Так какое мне дело до уязвленной гордости Валериуса? Какое мне дело до проверок Архилекаря? Когда это я боялась чьего-то мнения, пока на кону стояла человеческая жизнь?

Сейчас я должна исходить только из одного — что будет лучше для человека на этом столе.

А для него будет лучше, если мне будет ассистировать самый опытный лекарь в этой комнате. Тот, кто поймет меня с полуслова. Тот, который не понаслышке знает что я собираюсь делать.

Я поднимаю голову, и мой взгляд, твердый и решительный, находит Ронана.

— Господин Архилекарь, — мой голос звучит громко и четко в наступившей тишине. — Я прошу вас ассистировать мне.

В операционной повисает оглушенное молчание.

Я чувствую на себе десятки потрясенных взглядов. Эйнар смотрит на меня с открытым ртом. А Валериус… я боковым зрением вижу, как его лицо наливается кровью.

Он на грани бешенства, и я понимаю, что только что подписала себе смертный приговор в его лице.

Но Ронан неожиданно усмехается. Не снисходительно, а… как будто бы даже с пониманием. Словно он с самого начала знал, чем все закончится. Словно именно этого ответа он и ждал.

— Хорошо, — просто говорит он и, сняв свой верхний камзол, подходит к столу и встает напротив меня.

Я выдыхаю.

И с этого момента весь остальной мир перестает для меня существовать. Есть только операционное поле, залитое ярким светом, и человек, чья жизнь в моих руках.

В моем мире для такой операции потребовался бы аппарат искусственного кровообращения и команда из десяти человек. Здесь у меня есть только мои руки, странные, непривычные мне инструменты и гениальный дракон в роли ассистента.

— Скальпель, — говорю я, и рука Ронана тут же вкладывает в мою ладонь инструмент.

И начинается танец.

Танец, который я знаю лучше всего на свете.

Я работаю, и Ронан работает со мной в таком слаженном, идеальном тандеме, будто мы оперировали вместе всю жизнь.

Он читает мои мысли, предугадывает мои движения. Когда я тянусь за зажимом, он уже там. Когда я бросаю на него вопросительный взгляд, он тут же подает мне странный кристалл на рукоятке, который, как я интуитивно догадываюсь, используется для прижигания сосудов.

Он видит мое минутное замешательство, но тут же обращает внимание и то, как быстро мои пальцы привыкают к новому инструменту. И в его глазах я вижу не просто интерес. Я вижу признание.

Признание одного мастера — другим.

В этот момент нет ни Архилекаря и беглянки Эолы, ни дракона и человека. Есть только два хирурга, две родственные души, объединенные одной целью — вырвать жизнь из холодных лап смерти.

И это чувство — самое прекрасное и волнующее из всех, что я испытывала в своей новой, странной жизни.

Время в операционной, кажется, застывает как стекло.

Я накладываю последний шов на аорту, используя тончайшие нити, сделанные, как я понимаю, из сухожилий какого-то животного. Я расправляю протез — кусок обработанной и простерилизованной артерии быка, который мне подал Ронан, — и с удовлетворением отмечаю, что все получилось как надо.

— Готово, — выдыхаю я, отступая от стола. — Кровотечение остановлено, давление должно стабилизироваться.

Мои руки дрожат от пережитого напряжения, а рубашка на спине хоть выжимай.

Ронан отдает серию коротких, четких приказов. Ассистенты тут же подходят к пациенту, накладывают финальную повязку, укрывают его теплым одеялом и осторожно вывозят из операционной в палату для восстановления.

Архилекарь благодарит помощников и отпускает их.

В залитой светом операционной остаемся только мы вчетвером: я, Ронан, Эйнар и Валериус, чье лицо до сих пор напоминает грозовую тучу.

— Ольга, — Ронан поворачивается ко мне, и в его спокойном голосе я впервые слышу нотки чего-то похожего на уважение, — Позвольте признаться, что я весьма впечатлен. Вашей настойчивостью, вашей прозорливостью, и, несомненно, вашим мастерством. Вы только что спасли жизнь королевскому картографу.

От его похвалы у меня теплеет в груди. Я смущена, но мне чертовски приятно.

Это признание моих профессиональных качеств, то, чего мне так не хватало в этом мире.

А потом Архилекарь поворачивается к своему первому ученику.

— Однако, — его голос становится ледяным. — Насколько я впечатлен Ольгой, настолько же я разочарован тобой, Валериус. Твоя гордыня и самоуверенность едва не стоили жизни королевскому картографу.

Валериус вспыхивает, как порох.

— Но господин Архилекарь, ей просто повезло! — цедит он сквозь зубы.

— Повезло? – вскидывает Архилекарь бровь, — Повезло заметить то, на что вы не обратили внимание? Повезло поставить верный диагноз? Повезло провести сложную операцию?

Валериус насупленно молчит, прожигая пол своим яростным взглядом.

— Тогда, позволь спросить, если ей “просто повезло”, то как назвать тот факт, что ты даже не стал обследовать пациента самостоятельно, понадеявшись на то, что эту работу сделают за тебя?

Валериус вскидывает голову, в его глазах плещется обида и возмущение. Он явно хочет что-то сказать, что-то хлесткое, но не решается. Он тяжело дышит, отводит глаза и едва слышно выдавливает из себя:

— Господин Архилекарь, прошу разрешения удалиться, чтобы подумать над допущенной мной ошибкой.

— Иди, — недовольно бросает Ронан.

Валериус, бросив на меня взгляд, полный неприкрытой ненависти, почти выбегает из операционной. Эйнар, чувствуя себя крайне неловко, тихо кланяется, бормоча извинения и тоже уходит следом.

Мы с Архилекарем остаемся наедине.

Тишина давит. Мне неуютно и неловко от этой сцены.

Да, Валериус — заносчивый индюк, но такое публичное унижение… это слишком.

— Может, не стоило так с ним? — тихо спрашиваю я. — Он все-таки ваш лучший ученик…

Архилекарь поворачивается ко мне, и от него снова веет холодом.

— Следовало, — ровным тоном отвечает Ронан. — И следовало сделать это уже давно. Но до сегодняшнего дня не появлялось никого, кто мог бы посоревноваться с Валериусом в знаниях и при этом не боялся бы его высокого положения и острого языка. Он умный парень, Ольга, и очень способный. Но его заносчивость превратилась в болезнь, которая мешает ему видеть дальше собственного носа. Он вбил себе в голову, что знает больше, чем кто-либо другой. А в нашем деле, — Ронан обводит взглядом пустую операционную, — такая самоуверенность — это смертный приговор для пациента.

Я слушаю его, и вдруг ощущаю, как все кусочки мозаики этого безумного дня вдруг встают на свои места.

— Так вот оно что… — выдыхаю я, и на меня накатывает волна запоздалого понимания. — Поэтому вы все это затеяли? Поэтому взяли меня в свои ученицы?

Теперь я мне многое становится ясно.

Настойчивое желание Архилекаря, чтобы мы работали вместе. Его холодное наблюдение со стороны. Но больше всего, этот странный экзамен. Он был не ради проверки моих способностей… вернее, не так. Он был не только ради проверки моих способностей. Прежде всего, это была тщательно спланированная, жестокая, но, возможно, необходимая шоковая терапия для его зарвавшегося ученика.

А я… я была главным инструментом в этой операции.

И от этого осознания становится как-то неприятно.

— Все это нужно было только для того, чтобы преподать ему урок? — уже более требовательно спрашиваю я у Ронана.

Ронан смотрит на меня, и на его губах появляется легкая, высокомерная усмешка.

— Ты слишком высокого мнения о Валериусе, — говорит он, — Ты всерьез думаешь, что я стал бы разворачивать весь этот спектакль ради одного зарвавшегося мальчишки?

Он медленно подходит ко мне, и операционная, только что казавшаяся такой просторной, вдруг становится тесной.

— Мне гораздо интереснее посмотреть, на что способна ты, — его голос становится ниже, проникновеннее. — Нащупать предел твоего мастерства. Увидеть, где заканчиваются твои знания, Ольга из другой страны, а где начинается блеф.

Он останавливается так близко, что я снова чувствую тепло, исходящее от его тела, и тонкий запах трав. Его слова звучат так проникновенно, а его медовые глаза смотрят с таким интересом, что мое сердце невольно бьется чаще.

Я в полном смятении.

Еще минуту назад он был моим экзаменатором, моим тюремщиком.

А сейчас… сейчас он говорит так, словно я — самое увлекательное открытие в его жизни. Мне приятно слышать, что он ценит мои навыки, но я совершенно не понимаю, как к нему относиться.

Он опасен, я это чувствую… и все же, его интерес пьянит и обезоруживает.

— А уж если в процессе этого увлекательного исследования у одного из моих учеников благодаря другому в голове поубавится дури… — он усмехается, и в его глазах пляшут опасные огоньки, — что ж, я буду считать это наилучшим исходом.

Я выдыхаю. Теперь я чуть лучше понимаю правила игры.

Вот только, это не значит, что я собираюсь быть безмолвной пешкой.

— Я ценю вашу честность, господин Архилекарь, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Но я была бы очень вам признательна, если бы впредь вы предупреждали, когда собираетесь использовать меня для того, чтобы уязвить чье-то раздутое эго. Даже в самых благородных педагогических целях.

“В особенности…” — мысленно добавляю я, — “...если это касается Валериуса”.

Ведь он не просто заносчивый индюк, он — бомба замедленного действия.

Этот мальчишка знает Эолу в лицо. И если его уязвленная гордость и ненависть ко мне перевесят страх перед Ронаном, он может натворить таких дел, что мне даже страшно об этом думать.

— С чего вдруг? — холодно спрашивает меня Архилекарь.

— Не поймите меня неправильно, — продолжаю я, глядя на Ронана, — но я рассчитывала в первую очередь заниматься неотложной помощью пациентам, а не сеансами психотерапии для ваших учеников.

Слово «психотерапия» срывается с языка само собой. По лицу Ронана скользит тень недоумения, но он улавливает суть, и его медовые глаза темнеют от раздражения.

Похоже, он не привык, чтобы его действия ставили под сомнение. Особенно — оборванка из ниоткуда.

— Не забывай, Ольга, — его голос снова становится холодным, как сталь. — Твое положение здесь держится на одном моем слове. И это слово я могу забрать обратно в любой момент.

Он делает шаг назад, и между нами снова вырастает невидимая стена.

— Да, ты впечатлила меня и доказала, что твои руки способны на многое. Но в остальном ничего не изменилось. Ты по-прежнему загадка, твои мотивы скрыты, а прошлое — темный лес.

Он смотрит на меня в упор, и во взгляде его больше нет ни интереса, ни восхищения. Только властное, не терпящее возражений предупреждение.

— Так что я советую тебе поумерить свой пыл и просто делать то, что я скажу, нравится тебе это или нет.

Слова Архилекаря, такие властные и не терпящие возражений, поднимают внутри меня бурю эмоций.

Весь мой восторг от успешно проведенной операции, вся благодарность за предоставленный шанс — все это резко тускнеет на фоне вскрывшихся обстоятельств.

Просто делать, что он скажет? Нравится или нет? Я ему кто, ручная собачка? Подопытный кролик?

Слова Архилекаря отдают таким оголтелым, нескрываемым собственничеством, что я вспыхиваю от возмущения.

— Вы уж извините, господин Архилекарь, — холодно отзываюсь я, складывая руки на груди. — Но я не понимаю, как мои конфликты с вашими учениками или участие в подобных спектаклях помогут мне убедить вас в истинности моих намерений.

Я смотрю ему прямо в глаза, и в моем взгляде больше нет ни робости, ни благодарности. Только сталь.

— Если у вас есть ко мне конкретные претензии — выскажите их прямо сейчас. Если вы сомневаетесь в моих способностях — дайте мне еще одного пациента. Да хоть десять. Я готова к подобным испытаниям. Но участвовать в ваших закулисных махинациях и быть инструментом для воспитания чужого эго — это не мое.

Я вижу, как его лицо медленно наливается кровью.

Ронан багровеет от ярости. Его медовые глаза темнеют, превращаясь в два раскаленных угля. Он прожигает меня ненавидящим взглядом, но молчит, явно ошарашенный такой неслыханной дерзостью.

— А теперь, если вам больше нечего сказать, господин Архилекарь, то я, пожалуй, пойду, — холодно бросаю я.

Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь и иду к выходу.

Меня трясет от гнева и обиды. От осознания того, что меня самым жестоким и циничным образом использовали.

Каким бы заносчивым индюком Валериус ни был, он этого не заслужил. В конце концов, это просто непрофессионально, подло. А потому, я решаю, что должна найти его и извиниться.

Объяснить по-человечески, что все это было подстроено Ронаном, и я не имела к этому никакого отношения.

Я выхожу из операционного блока и поднимаюсь по винтовой лестнице на жилой этаж. Я так погружена в свои мысли, что не сразу слышу за спиной тихие, стремительные шаги.

Внезапно мою руку грубо хватают.

Сильный толчок в спину — и я лечу вперед, с размаху врезаясь грудью в холодную каменную стену.

Удар выбивает из легких воздух, перед глазами на мгновение вспыхивают искры.

Я вскрикиваю от боли и неожиданности.

Меня разворачивают и с силой прижимают к стене, лишая любой возможности пошевелиться.

— И что это ты себе позволяешь?! — раздается над ухом разъяренный, шипящий шепот.

Меня резко разворачивают, и я оказываюсь лицом к лицу с Валериусом.

Его аристократическое лицо искажено от гнева, а глаза мечут молнии.

Его пальцы, как стальные клещи, сжимают мое плечо.

— Отпусти! Мне больно! — шиплю я, пытаясь вырваться.

Но он только сильнее сжимает пальцы.

— Больно? — он зло усмехается, и его хватка становится только крепче. — Это тебе больно? А какого было мне, когда ты, дрянь такая, сначала выставила меня полным идиотом перед Архилекарем, а потом… потом унизить его самого?! Заставить его, Хранителя Здоровья Короны, ассистировать какой-то оборванке с улицы! Да здесь никто не смеет даже подумать о таком неуважении!

Я смотрю на него, и внезапно меня вместо ответной ярости затапливает… жалость.

Этот мальчишка… он просто избалованный, заносчивый юноша, чей идеальный мир только что треснул по швам.

А потому, я пытаюсь поговорить с ним максимально спокойно:

— Валериус, послушай, — я мягко пытаюсь освободиться из его хватки, но он все еще крепко держит меня. — Мне действительно жаль, что так вышло. Но поверь, я не имела к этому никакого отношения. Это все была идея господина Ронана. Его проверка нас обоих. Я и подумать не могла, что все так обернется. А его я попросила ассистировать только по одной причине — состояние пациента было критическим, и мне нужен был самый опытный помощник в этой комнате. Тот, кто мог бы меня подстраховать, в случае чего. Это было решение врача, а не выскочки, пытающейся кого-то унизить. Я думала только о том, чтобы помочь пациенту. Не больше, не меньше.

Но мои слова, полные логики и здравого смысла, для Валериуса — пустой звук. Он не верит мне. Он смотрит на меня с еще большим бешенством, потому что в моей попытке объяснить он видит лишь новую ложь.

— Теперь ты еще и пытаешься свалить вину на него? — шипит он, и его лицо приближается к моему. — Пытаешься выставить его интриганом, чтобы оправдать собственное высокомерие? Ты не просто самозванка, ты еще и лживая, изворотливая змея!

Он впадает в настоящее бешенство, и я с ужасом понимаю, что он сейчас совершенно не в себе.

Валериус видит во мне не просто соперницу, а угрозу всему его хрупкому миру. И от этого мне становится по-настоящему страшно.

— Тебе здесь не место! — шипит он. — И я теперь еще больше уверен, что ты обманом и какими-то ведьмовскими уловками заставила Архилекаря взять тебя. Но ничего. Я не успокоюсь, пока ты не вылетишь отсюда, как пробка из дешевого вина!

Я чувствую, как жалость к нему медленно отступает. Ему на смену приходит раздражение. Говорить с Валериусом — все равно, что объяснять что-то каменной стене, которая не просто слушать тебя не хочет, а еще и пытается тебя придавить.

— Да послушай ты меня, наконец! — повышаю я голос, пытаясь перекричать его ярость. — Валериус, пожалуйста, услышь меня. Я правда не хочу портить ни с кем отношения! Я не хочу ни с кем соревноваться! Я просто хочу лечить людей! Заниматься тем, чем привыкла, понимаешь?

Моя отчаянная попытка договориться производит странный эффект.

Валериус немного успокаивается, отступает на шаг, даже ослабляет хватку, а его взгляд из яростного становится пронзительно-подозрительным.

Он смотрит на меня так, будто только что разгадал самую сложную загадку в мире.

— Теперь я понял, — с угрозой в голосе произносит он. — Я знаю, чего ты на самом деле хочешь.

— Да неужели? — с подозрением спрашиваю я.

— Да, — кивает он с абсолютной уверенностью. — Ты хочешь обманом, шантажом и своими приворотными зельями втереться в доверие к Архилекарю, чтобы в итоге отобрать у него его должность и самой встать во главе Королевской лечебницы!

Наступает тишина. А потом меня прорывает.

Я начинаю смеяться. Сначала тихо, потом все громче и громче.

Это нервный, истерический смех, который я не могу остановить.

Я смеюсь до слез, до колик в животе, опираясь на стену, чтобы не сползти на пол. Идея настолько абсурдна, настолько безумна, что весь мой страх, вся моя усталость и злость просто тонут в этом приступе хохота.

— Во главе… лечебницы? — выдыхаю я, утирая выступившие слезы. — Шантажом и приворотами?

Я смотрю на его ошарашенное, ничего не понимающее лицо, и, отсмеявшись, задаю ему самый честный и искренний вопрос за весь наш разговор:

— Да с чего тебе это вообще в голову пришло?

Мой смех, искренний и неудержимый, похоже, действует на Валериуса, как удар хлыста.

Его лицо из ошарашенного снова становится неистовым.

— Смейся, смейся, бродяжка! — шипит он, и в его голосе звенит неприкрытая ненависть. — Можешь сколько угодно строить из себя умелую недотрогу, но запомни: следующим Архилекарем стану я!

Прежде чем я успеваю хоть что-то ответить, он снова с силой прижимает меня к стене.

— И я предупреждаю тебя, — его горячее, злое дыхание обжигает мне щеку. — С этого момента я буду следить за каждым твоим шагом. За каждым вздохом. И если мне хоть на миг покажется, что ты задумала еще что-нибудь выкинуть… я сделаю все, чтобы ты сгнила в Каменной Глотке. Тюрьме на краю мира, откуда еще никто не выбирался живым. Я задействую все связи моей семьи, чтобы ты исчезла с лица земли!

От его слов у меня внутри все холодеет. Смех застревает в горле ледяным комком.

Этот избалованный мальчишка, доведенный до бешенства, способен на все.

— Или… — он на мгновение замолкает, и на его губах появляется хищная, неприятная усмешка. Голос становится еще тише, еще более угрожающим. — Может быть, будет лучше, если я сначала все-таки выясню… действительно ли я тебя с кем-то спутал… или нет?

Ронан

Когда запыхавшийся управитель сообщает мне, что какая-то оборванка, называющая себя лекарем, хочет устроиться в мою лечебницу, я выхожу во двор, готовый к очередной порции столичной драмы.

Но я вижу ее, и мир на мгновение сужается.

Она стоит в своей рваной, грязной монастырской рясе, но держится так, будто облачена в королевскую мантию. В ней нет ни страха, ни заискивания, а в глазах — упрямый, дерзкий и живой огонь.

Я уже сотню раз видел выпускников лучших Академий, чьи дипломы длиннее их родословной, но ни в одном из них не было и сотой доли этого рвения, этой неприкрытой, уверенной в себе силы.

Именно это и настораживает.

Такая уверенность в подобном положении… она либо гений, либо безумица. Либо очень опасная лгунья.

Я подхожу ближе, сообщаю Изольде новости о женихе, но все это время не свожу глаз с этой странной девушки.

Я вдыхаю ее запах — не духи, а смесь лесной хвои, влажной земли и еще чегл-то неуловимо-кислого и опасного, как яд.

Интересно.

Я подхожу еще ближе, и мой интерес перерастает в чисто исследовательский азарт.

Ее лицо перепачкано, волосы растрепаны, но черты — тонкие, породистые.

Я медленно поднимаю руку и убираю выбившуюся темную прядь с ее щеки. Кожа под моими пальцами — нежная и теплая.

Она вздрагивает и отшатывается, и в ее глазах на миг вспыхивает испуг, который тут же сменяется возмущением.

Я понимаю, что не смотря на то, что я могу много чего сказать о ней, я не знаю ничего. Эта женщина — самая настоящая загадка. А я ненавижу, когда в моем идеально устроенном мире появляются неизвестные переменные.

Каковы ее цели? Она бежит от кого-то? Ищет защиты под крылом Короны? Или она — шпионка, подосланная одним из моих врагов, чтобы выведать мои секреты?

Я должен это выяснить!

Я должен понять, насколько она опасна. И насколько может быть полезна.

А потому я предлагаю ей сделку.

Жестокую, несправедливую, но единственно верную в этой ситуации. Я предлагаю ей поставить на кон свою свободу в обмен на шанс. Мне нужно увидеть, как далеко она готова зайти. Увидеть, сломается ли она под давлением или ее сталь окажется прочнее, чем я думаю.

Мне нужно понять, стоит ли этот неограненный, сверкающий алмаз, которому можно попытаться придать нужную мне форму, того риска что я беру на себя.

Я ожидаю чего угодно — что она будет умолять, торговаться, может даже плакать.

Но, вместо этого… она — принимает вызов. Так просто, так непринужденно, будто я предложил ей не поставить на кон свою свободу, а сыграть в шахматы.

И эта ее готовность пойти до конца, интригует меня все больше. Внутри просыпается давно забытый азарт.

Что ж, так будет даже интереснее.

Я веду ее в общую палату, решив начать с самого простого. Пациент с «Алой порчей». Диагноз очевиден, лечение — тоже. Я хочу посмотреть, как она держится, как говорит, как осматривает больного.

И она не разочаровывает. Ее движения уверены, она быстро и точно определяет симптомы, дает верные рекомендации. Все идеально.

Кроме одного.

— Это краснуха, — говорит она.

Краснуха.

Слово царапает слух своей чужеродностью. Я объездил все двенадцать королевств, изучал диалекты самых заброшенных деревень. Эту болезнь везде называют «Алой порчей». Я никогда не слышал слова «краснуха».

Это становится первым тревожным сигналом. Первой трещиной в ее легенде.

Откуда она? Что это за странное наречие?

Я не подаю вида, что что-то заметил, но внутри мой мозг уже анализирует, ищет совпадения. Возможно, какое-то забытое племя в Гнилых топях?

В любом случае, это слишком подозрительно.

Я подвожу ее к следующей кровати.

Женщина с «Застоем темной крови» — классический случай, вызванный долгой неподвижностью после перелома.

И снова то же самое. Она осматривает ногу, безошибочно определяет причину отека, говорит о риске… и называет это «тромбозом».

Тром-боз.

Еще одно слово-призрак.

Колючее, чужое, нездешнее.

И я окончательно сбит с толку. Она явно не лжет о своих знаниях — ее руки и глаза говорят сами за себя. Но ее язык… он будто откуда-то из другого мира.

Эта женщина — самая настоящая аномалия.

Мое драконье чутье вопит об опасности. Оно требует, что эту женщину нужно немедленно сдать страже, запереть в самой глубокой темнице и допросить со всем пристрастием.

Она может быть не только шпионкой, она может быть наемницей, чья истинная цель — один из моих высокопоставленных пациентов, она может быть кем-то третьим…

Как ни в чем не бывало вести ее дальше просто чревато. Ее настоящая сущность может проявиться в любой момент.

Вот только…

Лекарь внутри меня возражает.

Я видел ее глаза, ее руки, я слышал ее диагнозы. Несмотря на странные, варварские названия, она говорит все по делу. Она видит то, что скрыто. Она думает, как я.

И эта неожиданная мысль о родственной душе в лице этой странной женщины, смущает и пьянит одновременно.

Я мечусь, разрываемый между инстинктом хищника, требующим устранить угрозу, и азартом ученого, наткнувшегося на неизведанное.

И это чувство — эта растерянность, эта неуверенность — для меня совершенно новое. Я привык контролировать все и всех, просчитывать ходы наперед, дергать за ниточки.

А эта женщина… она сама — как натянутая нить, готовая в любой момент лопнуть и разрушить все вокруг.

Именно в этот момент в коридоре раздается шум. Привезли капитана Дамиана для срочной операции, которой должен руководить я.

И я принимаю решение.

Я устрою ей последний экзамен. Самый рискованный. Я брошу ее в самое пекло и посмотрю — сгорит она или выйдет из огня невредимой.

Я подвожу ее к палате. Намеренно давлю на нее, бросая ей в лицо правду.

— Ему осталось жить считанные минуты. А значит, у тебя осталось не так много времени, чтобы или спасти его, или сознаться в своем обмане.

Я решаю для себя: мне плевать, каким еще диким словом она назовет «Сердечный полог». Но если она опишет суть болезни, если предложит верный способ лечения… я, скрипя зубами, сделаю вид, что поверил в ее байку про дядю.

Потому что такие знания, такие руки — бесценны.

Я напряженно наблюдаю как расширяются ее глаза от моих жестоких слов. Как она нервно сглатывает и облизывает пересохшие губы.

Ну же, беглянка из ниоткуда.

Покажи мне свое истинное лицо!

И в этот самый момент… она удивляет меня.

Причем, делает это так, как еще никому и никогда не удавалось!

В ее глазах страх сменяется холодной, профессиональной яростью. Она смотрит на пациента и она полна решимости.

А потом, она начинает действовать.

— Немедленно принесите мне самую длинную и тонкую иглу, какая у вас есть! — ее голос, еще минуту назад дрожавший, становится резким и властным. — И самый крепкий спирт! Живо!

Я ошеломлен.

Это что, блеф? Она решила ответить на мою провокацию своей?

Какая дерзость. Какая неслыханная наглость.

И мне становится чертовски интересно посмотреть, как далеко она зайдет в этой игре.

Я молча киваю помощнику, разрешая ему выполнять ее приказы.

«Хорошо, бегляночка. Сыграем по твоим правилам. Но одно неверное движение — и я лично вышвырну тебя из этой операционной».

Но она не ошибается.

Мало того, что она уверенно распоряжается, командует мной, словно я — ее рядовой ассистент, так она еще и делает все пугающе правильно.

Ее пальцы, не дрожа, скользят по груди капитана. Она находит нужный отросток, отсчитывает ребра… и подносит иглу к той самой, единственной точке.

И в этот момент меня бросает в жар.

Это… это моя техника!

Мой «Спасительный Прокол»!

Метод, который я разработал в тайне, после сотен часов изучения похожих случаев недуга, после изучения анатомических атласов и практики в морге. Метод, о котором я рассказал лишь троим ученикам.

Откуда?! Откуда эта оборванка с улицы, эта девка с выдуманным именем и фальшивой историей, может его знать?!

В голове вспыхивает предательская мысль — кто-то из моих учеников предал меня? Продал мой секрет? Но кому? И зачем?

Я не отрывая взгляда смотрю, как она, затаив дыхание, вонзает иглу в грудь капитана с ювелирной точностью и мой интерес сменяется ледяной, темной яростью.

Неужели, шпионка?!

Неужели, я был прав с самого начала?

Я заставляю себя успокоиться, отгоняя ярость и переводя дыхание.

Я перевожу взгляд на на ее руки. Обращаю внимание на то, как они двигаются — быстро, точно, без единого лишнего движения.

Так не работают по чужим рассказам. Так работают, когда за плечами — десятки, если не сотни подобных операций. Когда тело помнит то, что разум может забыть.

Нет. Никто из моих учеников не смог бы настолько детально передать эту технику. А если бы и смог, ей понадобились бы годы практики, чтобы отточить ее до такого совершенства.

И в этот момент я смотрю на нее иначе.

Все мои прежние догадки — шпионка, воровка, самозванка — рассыпаются в прах. Я совершенно не понимаю, кто передо мной. Друг, враг, демон или богиня, сошедшая с небес.

Но я больше не могу отрицать очевидное: ее бахвальство — не пустые слова. Ее уверенность в себе основана на реальном, пугающе глубоком мастерстве.

И все же, демоны побери, откуда?! Откуда эта чертовка знает мою самую сокровенную тайну?!

Рой вопросов в моей голове превращается в настоящее безумие.

Кто она? Откуда пришла? С какой целью?

Я чувствую, как теряю контроль над ситуацией, над своими эмоциями, и мне это совершенно не нравится.

Я — Архилекарь. Я — дракон. Я — тот, кто держит все нити в своих руках.

А эта женщина… она — единственная, кто за последние годы пробудил во мне такой бешеный ураган. Единственная, кто заставил меня усомниться, потерять контроль, поддаться эмоциям.

И от этого тайна ее прошлого и ее знаний, становится для меня еще более притягательной. Она будоражит, сводит с ума, заставляет забыть все остальное.

В этот момент я понимаю, что больше не могу просто наблюдать. Я должен раскрыть ее тайну и, если получится, подчинить ее себе!

Ольга

Его последняя угроза, брошенная тихим, ядовитым шепотом, бьет точно в цель. Паника ледяными иглами впивается в мое сознание, а мозг лихорадочно перебирает варианты.

Что делать? Как реагировать?

Умолять его? Просить, давить на жалость, делать вид, что я все осознала?

От одной этой мысли меня передергивает. Унижаться перед этим заносчивым мальчишкой?

Ну уж нет. Моя гордость, все мое пятидесятилетнее «я» восстает против этого. К тому же, это будет худшим вариантом. Он тут же поймет, что нащупал мое самое больное место, и будет давить на него до тех пор, пока не раздавит.

Тогда что? Ответить угрозой на угрозу? Сказать, что я пожалуюсь Архилекарю?

Тоже так себе идея. Во-первых, это может окончательно сорвать ему крышу. Загнанный в угол аристократ, уверенный в своей безнаказанности, способен на самые отчаянные поступки. А во-вторых… бежать к Ронану? Жаловаться? Чтобы этот дракон-манипулятор, который и заварил всю эту кашу, снова почувствовал свою власть надо мной?

Нет, спасибо. Я не собираюсь менять одного заносчивого неприятеля на другого.

На секунду меня накрывает волной горького сожаления.

И зачем я только в это ввязалась? Кто бы знал, что в этом храме науки меня ждет не вожделенная работа с пациентами, а новый виток борьбы за выживание.

Думала, нашла тихую гавань, а оказалось — еще один серпентарий, только с более дорогими декорациями.

Но потом я вспоминаю. Лицо Изольды, просветлевшее от счастья. Ровное, спокойное дыхание капитана Дамиана. Сегодняшнюю операцию. Три спасенные жизни всего за два дня. И я понимаю, что ни о чем не жалею.

Это — мое место. Это — мое призвание. И никто — ни Валериус, ни сам Ронан, не заставят меня поменять собственное решение.

Эта простая мысль придает мне сил. Я отставляю в сторону панику, и на ее место приходит ледяная решимость.

Я поднимаю голову и смотрю Валериусу прямо в глаза. Твердо и без страха.

— Валериус, я тебя услышала. И, хоть мне это и неприятно, я принимаю твою позицию, — говорю я ровным тоном. — А теперь я хочу, чтобы и ты услышал и меня тоже. Что бы ты там себе ни напридумывал, у меня нет ни малейшего желания отбирать чью-то должность. Я пришла сюда не за этим. А теперь, извини, я хочу отдохнуть.

Я не жду его ответа. Я просто отстраняю его руку от своего плеча, и на этот раз он не сопротивляется, ошарашенный моим внезапным спокойствием. Я, не говоря больше ни слова, прохожу мимо него и поднимаюсь по лестнице, чувствуя на своей спине его гневный, недоверчивый взгляд.

Заперев за собой дверь своей новой комнаты, я прислоняюсь к ней спиной, и меня начинает трясти от страха, обиды и несправедливости. Ноги подкашиваются, и я медленно сползаю на пол.

«Спасибо, господин Архилекарь, — с мрачной иронией думаю я. — Подбросили проблем. Мало мне было одного дракона-тирана, так теперь еще и этот вспыльчивый аристократ на мою голову».

Я добираюсь до кровати и просто падаю на нее, зарываясь лицом в подушку. Какое-то время я лежу без движения, пытаясь прийти в себя. Мозг лихорадочно пытается найти выход в моем конфликте с Валериусом.

Что сделать, чтобы он успокоился и оставил меня в покое? Можно ли вообще хоть что-то сделать в этой ситуации?

Но, сколько бы я ни думала, с тоской понимаю, что пока я не могу найти ответа на этот вопрос. Что бы я ему ни сказала, что бы ни сделала, он все воспримет в штыки. Его гордыня уязвлена, и он будет видеть во мне врага при любом раскладе.

И это самое ужасное.

Проходит, наверное, около часа, когда в дверь тихо стучат. Я вздрагиваю, думая, что это снова Валериус. Но я не успеваю и слова сказать, как дверь открывается, и в комнату входит… Ронан.

Он выглядит так, словно и не было нашего жесткого разговора в операционной. На его лице — ни тени гнева или раздражения. Спокойный, собранный, он задумчивым взглядом окидывает меня.

Я удивленно смотрю на него, совершенно не понимая, чего ожидать от этого визита.

— Идем со мной, — говорит он, и это звучит не как просьба, а как приказ.

— Куда? — настороженно спрашиваю я, поднимаясь с кровати.

На его губах появляется тень саркастичной усмешки.

— Не переживай, — говорит он, издевательски повторяя мои же слова. — Мы не будем «уязвлять ничье раздутое эго». Дело касается операции, которую ты проводила.

Операции? Внутри у меня все холодеет. Какой именно? Что-то случилось? Осложнения? У кого? У капитана Дамиана? У картографа Элмсворта? Я лихорадочно перебираю в уме варианты: послеоперационное кровотечение, инфекция, тромб… Я что-то упустила? Сделала ошибку?

— Что случилось? — спрашиваю я, и мой голос срывается от волнения.

— Пойдем, — игнорирует он мой вопрос. — Сама все увидишь.

Сердце колотится где-то в горле, пока мы спускаемся по лестнице.

Но он ведет меня не в операционный блок и не в палаты интенсивной терапии. Мы проходим в другое крыло лечебницы, где я еще не была. Здесь тихо, светло, пахнет свежим бельем и солнечным светом, пробивающимся сквозь огромные, распахнутые окна. Вдоль стен стоят удобные кресла, на подоконниках — цветы в горшках.

Ронан останавливается у двери одной из одноместных палат.

— Капитан Дамиан пришел в себя, — ровным тоном сообщает он. — И когда он узнал, что оперировал его не я, он потребовал привести к нему того, кто это сделал.

Я напрягаюсь, совершенно не зная, чего ждать.

Зачем он потербовал привести меня? Он зол? Хочет подать жалобу на то, что его, капитана гвардии, оперировала какая-то оборванка с улицы, которая на тот момент даже не числилась в лечебнице?

С тем, как здесь все носятся со своими родословными, это более чем возможно.

Ох… не хватало мне только проблем еще и королевской стражей!

— Зачем? — шепчу я.

Архилекарь снова смотрит на меня своим непроницаемым взглядом.

— Я же сказал, сейчас сама все узнаешь.

Он распахивает передо мной дверь, безмолвно приглашая войти.

Я делаю глубокий вдох и с опаской захожу в палату.

Это просторная, светлая комната, залитая утренним солнцем. Но мое внимание приковано не к обстановке.

Посреди комнаты, на полу, обнаженный по пояс, отжимается капитан Дамиан.

Я на мгновение застываю.

Широкая, мускулистая спина, рельефные плечи, капли пота, блестящие на коже…

«Ого, ничего себе…», — невольно проносится в голове совершенно непрофессиональная мысль.

«Ольга, соберись! — тут же одергиваю я себя. — Ты врач, а не смотрительница в мужской бане!»

Свежая повязка на груди капитана приводит меня в чувство. Вернее, в ярость.

— Вы с ума сошли?! — выкрикиваю я, подлетая к нему. — Немедленно прекратите! Вам прописан строжайший постельный режим! Любая нагрузка может спровоцировать повторное кровотечение в сердечную сумку! Вы хотите, чтобы ваше сердце снова остановилось?!

Капитан, кажется, даже не слышит меня. Он заканчивает очередной подход, а затем одним плавным, сильным движением поднимается на ноги. Он поворачивается ко мне. Капитан высокий, гораздо выше меня, на его губах играет легкая, ехидная усмешка, а в ясных, серых глазах — откровенное любопытство.

— Так это ты? — спрашивает Дамиан, и его голос, вопреки моим ожиданиям, звучит не слабо, а сильно и глубоко. — Та, что ковырялась у меня в груди?

— Да, это я, — отвечаю я, скрестив руки на груди. — И я была бы очень признательна, если бы вы ценили мои «ковыряния», а не пытались свести на нет всю мою работу! То, чем вы сейчас занимаетесь — это прямой путь обратно на операционный стол! А второй раз вам может уже и не повезти.

Я смотрю на него строгим, врачебным взглядом, к которому привыкли все мои ординаторы.

— Вам нужен полный покой, дыхательная гимнастика и минимум движений в ближайшие несколько дней. Понятно?

Он смотрит на меня еще секунду, а потом его лицо становится серьезным.

— Я действительно благодарен, — говорит он, и в его голосе звучит искренняя признательность. — Спасибо за то, что спасла мне жизнь.

Я немного смягчаюсь.

— Я рада, что вы это цените, капитан.

Но что-то в его взгляде, в этой хитрой искорке, не дает мне покоя. Благодарность — это хорошо. Но позвал он меня точно не за этим.

— Но ведь это не все, верно? — осторожно спрашиваю я. — Вы же потребовали привести меня не только для того, чтобы сказать спасибо?

Капитан усмехается, и в его серых глазах пляшут озорные искорки.

— Архилекарь был прав, — говорит он. — Он сказал, что ты не только невероятно прозорлива, но и совершенно неприступна.

Я озадаченно хмурюсь.

Неприступна? Это он о чем? О том, что я не расплакалась, когда он угрожал сдать меня страже? Или о том, что посмела ему перечить и ставить условия?

Этот дракон, Ронан, — ходячая головоломка, и чем больше я о нем узнаю, тем меньше понимаю.

— Но ты права, — продолжает Дамиан, и его лицо снова становится серьезным. — Я позвал тебя не только для благодарности.

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю.

В этой небольшой палате его присутствие кажется почти осязаемым — сильное, уверенное.

— Я хотел бы, чтобы ты стала моим лечащим врачом, — с хитрой улыбкой говорит он.

Я ошарашенно смотрю на него.

Что? Я? Девушка без имени и прошлого, которую только вчера приняли на испытательный срок под угрозой тюрьмы? А он — капитан Королевской гвардии.

Я больше чем уверена, что если Дамиан пожелает, то он запросто может потребовать себе в лекари самого Ронана!

— Что?! — вырывается у меня. — Но зачем?

Вместо ответа Дамиан подходит к двери.

Он приоткрывает ее, быстро осматривает пустой коридор в обе стороны, а затем тихо, но плотно прикрывает, повернув щеколду.

Щелчок замка в тишине палаты звучит оглушительно.

Мое сердце пропускает удар.

Что он делает? Зачем запирать дверь?

Тревога снова ледяной змейкой ползет по спине.

Теперь мы с ним здесь совершенно одни. А он, добавок, так и не оделся.

Дамиан поворачивается ко мне, и его лицо становится серьезным, почти мрачным.

— Потому что у меня есть один секрет, — говорит он тихим, напряженным голосом. — Секрет, связанный с моим здоровьем. Если о нем узнают, я в тот же день лишусь своего поста. Капитан Королевской гвардии не может иметь никаких слабостей.

Он смотрит на меня в упор, и в его серых глазах — отчаянная решимость.

— Я не хочу лишаться своего дела. А потому я готов пойти на все, чтобы найти способ побороть этот недуг. И когда Архилекарь сказал, что твои знания кардинально отличаются от всех, которые он когда-либо встречал, я подумал, что ты — мой шанс. Возможно, даже единственный.

Я ошеломленно смотрю на него, не зная, что сказать.

Секретная болезнь? Интересно, о чем он говорит?

— И сейчас, — он кивает на свою перевязанную грудь, — идеальный момент. Весь двор будет думать, что меня лечат от Сердечного полога. Поэтому, никто не даже и не заподозрит, что на самом деле мы будем бороться с кое-чем другим.

Он делает шаг ко мне, и в его взгляде больше нет ни хитрости, ни насмешки.

— Так что, ты согласна стать моим лечащим врачом? Согласна помочь мне?

Мое сердце пропускает удар. Я в смятении. С одной стороны, это именно то, чего я и хотела — лечить людей, использовать свои знания из другого мира на полную. Но с другой, я не понимаю о чем он говорит. Здесь слишком мало вводных.

— Могу я узнать подробнее насчет этого недуга? — осторожно спрашиваю я, — Я должна знать, что мне предстоит лечить.

— Нет, — медленно качает головой Дамиан и в его глазах блестит сталь, — Я же сказал, она только новость о том, что я страдаю этим недугом и все… моя карьера окончена. Поэтому, я раскрою подробности только в том случае, если ты согласишься на мою просьбу.

Его отказ ставит меня в тупик. Я ошеломленно смотрю на него, не зная, что и думать.

— Капитан, я не могу на это согласиться, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже. — Это исключено. Ни один уважающий себя лекарь не даст согласия лечить пациента, не зная диагноза. А вдруг ваша болезнь — это не моя специализация? Вдруг я просто не смогу вам помочь? Или, хуже того, наврежу?

Но он меня не слушает. Он снова надвигается на меня, и в его серых глазах горит отчаянная, почти безумная решимость.

— Проси все, что угодно, — говорит он, и его голос звучит хрипло и настойчиво.

— Что? — я растерянно отступаю на шаг.

— Деньги? Связи? Покровительство? Проси что угодно, мое слово имеет вес. Пойми, это не просто просьба. Это — сделка. Взаимовыгодное сотрудничество. — Он кривит губы в хищной усмешке. — Неужели ты не хочешь, чтобы капитан Королевской гвардии был у тебя в должниках? Не каждой целительнице выпадает такой шанс.

— Ну так и вы, капитан, хотите от меня того, на что способен далеко не каждый лекарь, — парирую я, но его слова заставляют меня задуматься.

Предложение, на самом деле, чертовски привлекательное.

В моем положении, когда за спиной маячит тень дракона-мужа, а под боком завелся враг в лице Валериуса, такой союзник, как Дамиан, — это не просто удача.

Это — необходимость, дополнительная защита.

Но с другой стороны… что, если он просит от меня невозможного?

Что, если его недуг — это что-то из ряда вон? Какой-нибудь редкий случай, против которого моя медицина бессильна? Если я соглашусь, а потом распишусь в собственном бессилии, не расскажет ли Дамиан обо всем Ронану, не похоронит ли мою репутацию в его глазах?

Я стою, разрываемая между инстинктом самосохранения, который кричит «соглашайся!», и профессиональной этикой, которая шепчет «не давай обещаний, которых не можешь сдержать».

Дамиан, видя мои колебания, делает шаг назад, нарушая напряженную близость.

Он проводит рукой по волосам, и в его голосе появляется усталость.

— Я не думаю, что это неизлечимо. Иногда мне становится хуже во время дождя, но иногда симптомы просто пропадают. Так же помогает горячая ванна, после нее тоже симптомы не возвращаются довольно долго.

Погода? Горячая вода?

Его слова — это важная подсказка к сложной загадке. И мой мозг врача мгновенно цепляется за них, начиная анализировать

Сосуды? Нарушение кровообращения? Ишемия? Атеросклероз? Болезнь Рейно?

Если мои догадки верны, это не безнадежно. Даже в условиях средневекового мира. Есть варианты, которые ему помогут. Но, что самое главное, это мой профиль, я действительно знаю что делать.

Я делаю над собой усилие, отгоняя сомнения.

Этот человек — мой шанс. Как и я — его.

— Хорошо, капитан, — говорю я, и мой голос звучит ровно и профессионально. — Я готова вам помочь. Но у меня тоже будет пара условий.

В его серых глазах вспыхивает огонь надежды.

— Говорите.

— Во-первых, я не могу гарантировать стопроцентного исцеления, — говорю я твердо, как привыкла говорить с пациентами. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы остановить болезнь и облегчить ваши страдания, но я не волшебница. А во-вторых… мое положение в этой лечебнице, скажем так, весьма шаткое. У меня нет доступа к медикаментам, я не могу отдавать распоряжения. Если мне понадобится что-то серьезное для вашего лечения, вам придется как-то уладить этот вопрос с Архилекарем.

Дамиан усмехается, и от его былой напряженности не остается и следа.

— С Ронаном? — говорит он. — Считай, что это не проблема. Я с ним договорюсь. А вот насчет первого…

Он вдруг замолкает по его лицу пробегает тень затаенной боли, от которой мое сердце сжимается.

— Я согласен, — тихо выдыхает капитан. — Хоть и надеюсь, что ты сможешь избавить меня от этого проклятия навсегда. Но даже если ты хотя бы поможешь мне… замаскировать его, чтобы я мог и дальше служить, этого будет достаточно.

Мы закрепляем над договор молчаливым кивком.

— Итак, лекарь, — Дамиан снова усмехается, но на этот раз — искренне и довольно. — Что от меня требуется?

— Во-первых, одеться, — не могу я удержаться от легкой усмешки. — А во-вторых, рассказать мне все с самого начала. Мне нужен полный анамнез… в смысле, история болезни.

Он усмехается и, подхватив с кресла простую больничную рубаху, набрасывает ее на свои мускулистые плечи.

— Все началось года два назад, — начинает он. — Во время стычки с горцами на северном перевале. Мне в бедро угодил арбалетный болт. Рану зашили, все зажило. Но через несколько месяцев начались… странности.

Он хмурится, подбирая слова.

— С тех пор моя нога будто живет своей жизнью. Я могу ходить, могу стоять часами на посту. Но стоит мне побежать или просто дать резкую нагрузку на учениях, как икру пронзает такая дикая, жгучая боль, будто ее разрывают изнутри раскаленными щипцами. Мне приходится останавливаться, делать вид, что я поправляю сапог, и просто стоять, стиснув зубы, пока она не пройдет. На последней тренировке новобранцев был сущий ад. Я едва не выдал себя перед своими же людьми.

— Собственно, из-за этой боли в ноге я и оказался здесь, — добавляет он, и его голос становится глухим от сдерживаемой ярости, — Во время спарринга ногу свело в самый неподходящий момент и я на секунду потерял концентрацию. Мой противник ударил меня эфесом меча в грудь, и я заработал «Сердечный полог», который едва не отправил меня на тот свет. Я не могу позволить, чтобы это повторилось! Я не могу рисковать своими людьми из-за того, что мое тело меня предает!

Я слушаю его, и чувствую, как все кусочки головоломки встают на свои места. Травма бедра в анамнезе… перемежающаяся хромота… зависимость от нагрузки…

Это — как я и думала, это классическая сосудистая патология.

Скорее всего, тот арбалетный болт повредил артерию, вызвав образование рубцовой ткани, которая со временем сузила его просвет.

Или, что еще вероятнее, спровоцировал развитие хронического воспаления стенки артерии — облитерирующий эндартериит. Из-за чего теперь кровь просто не может в достаточном количестве поступать к мышцам при нагрузке, вызывая эту дикую боль.

Я усаживаю его на кровать.

— Позвольте, капитан.

Я опускаюсь на колени и осторожно осматриваю его ногу. Шрам почти незаметен на его мускулистой ноге. Я осторожно провожу рукой по его голени, затем по другой, здоровой.

Так и есть.

Кожа на больной ноге на ощупь заметно холоднее. Признак плохого кровоснабжения. Затем мои пальцы находят артерию под коленом, а затем — на стопе.

Пульсация слабая, нитевидная, почти отсутствующая по сравнению со здоровой ногой.

Диагноз ясен.

Я поднимаюсь.

Внутри меня — странная смесь облегчения и тяжести.

Я знаю, что с ним. И я знаю, как это лечить, но…

— У меня для вас две новости, капитан, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Хорошая и плохая.

— Начинай с хорошей, — усмехается он, но я вижу, как напряглись его плечи.

— Хорошая новость в том, что я знаю, что это за болезнь и как ее можно устранить. Причем, полностью.

В его серых глазах вспыхивает такая яркая, такая отчаянная надежда, что мне даже становится неловко за те слова, которые я должна ему сказать дальше.

— Это же… это же великолепно! — выдыхает он. — Это лучшая новость за последние два года! Считай, что я твой должник на всю жизнь!

Вот только я не разделяю его восторга.

— И в чем же тогда плохая новость? — спрашивает Дамиан, чувствуя, как изменилось мое настроение.

Я отвожу взгляд.

Я молчу, тщательно подбирая слова. Потому что я не знаю как правильно сказать ему такое…

Я замираю, потому что не знаю, как объяснить ему всю чудовищность ситуации.

Как сказать этому человеку, привыкшему к простым и понятным вещам — мечам, приказам, сражениям, — что излечение от его недуга в этом мире находится на грани возможного?

Пусть его случай запущен и осложнен воспалением, операция, которая нужна капитану, по сути своей не самая сложная.

Нужно создать обходной путь для крови — шунт. Взять фрагмент здоровой вены с другой ноги, и пришить ее в обход закупоренного участка артерии. Учитывая экстремальные нагрузки, которым подвергается его тело, это единственный вариант, никакие расширяющая пружины тут не помогу, нужна полноценная реконструкция.

Вот только, для этого нужны микрохирургические инструменты, оптика, шовный материал тоньше волоса, аппарат УЗИ…

А у них тут что? Ножи, которые кипятят в спирте, и нитки из животных сухожилий?

— Лекарь? — голос Дамиана вырывает меня из раздумий. — Говорите правду. Какой бы она ни была.

— Плохая новость в том, капитан, что для полного исцеления вам нужна очень сложная операция. И я, честно говоря, не уверена, что ее вообще возможно провести в здешних условиях.

Его лицо мрачнеет.

— Настолько все плохо?

— Ваш случай… запущен, — подбираю я слова. — Мы можем пойти другим путем. Альтернативным. Есть травы, которые расширяют сосуды и улучшают кровоток. Есть те, что снимают воспаление в стенках артерий. А есть те, что делают кровь более жидкой, не давая ей сворачиваться. Комплексная терапия из этих отваров и мазей значительно облегчит ваше состояние. Боль при ходьбе почти уйдет. Но, — я делаю паузу, — это как расчистить заваленную тропинку в лесу. Рано или поздно при серьезной нагрузке, в бою или во время долгого марша — нога вас все равно подведет.

Я делаю паузу, давая ему осознать всю тяжесть моих слов.

— Чтобы вы снова смогли стать тем, кем были — капитаном гвардии, способным выдерживать любые нагрузки, — нужна только операция. Теоретически, она выполнима. Но практически… для этого нам не хватает слишком многого.

Надежда в глазах капитана гаснет, и я чувствую укол вины, смешанный с профессиональным сочувствием.

Я дала ему надежду, и тут же сама ее почти отобрала.

Дамиан некоторое время молчит, переваривая услышанное. Я ожидаю чего угодно — гнева, отчаяния, разочарования. Но вместо этого он поднимает на меня свой ясный, серый взгляд, в котором отражается вся его решимость.

— Я понял. Делай, что считаешь нужным, — твердо говорит он. — Я полностью тебе доверяю. Если ты считаешь, что нужно начать с трав — начинай. Но если для операции вам что-то понадобится… что угодно: редкие травы, инструменты, которых здесь нет, разрешение Архилекаря на самую безумную процедуру… просто скажи мне. Я сделаю все, чтобы это достать, а если этого не существует, то изготовить. И да, мое предложение о взаимовыгодном сотрудничестве остается в силе.

Сказать, что я ошеломлена — не сказать ничего.

После всей той подозрительности и недоверия, с которыми я столкнулась, это его абсолютное, безоговорочное доверие кажется чем-то невероятным. И от этого на душе становится тепло.

— Хорошо, капитан. Тогда для начала… нам нужно уладить вопрос с Архилекарем. Я должна иметь возможность посещать вас в любое время.

— Легко, — усмехается Дамиан.

К моему удивлению, это и вправду оказывается легко.

Мы выходим из палаты, Дамиан спрашивает у первого же санитара, где найти Ронана, и уже через минуту мы стоим в другом конце коридора, а капитан, отведя Архилекаря в сторону, о чем-то с ним тихо переговаривается.

Я не слышу их слов, но я вижу, как Ронан поворачивает голову и смотрит на меня. На его губах появляется странная, хищная усмешка, а в медовых глазах вспыхивает какой-то злой огонек.

У меня внутри все холодеет.

Что это значит? Он злится, что я нашла себе такого покровителя? Или, наоборот, впечатлен, что всего на второй день меня требует в личные лекари сам капитан Королевской гвардии?

С этим драконом ничего не разберешь.

Ронан что-то коротко бросает Дамиану. Тот кивает и возвращается ко мне.

— Все улажено. Теперь ты официально мой лечащий врач. Можешь приходить, когда посчитаешь нужным.

Я облегченно выдыхаю.

— Правда, прямо сейчас… — Дамиан кивает в сторону Архилекаря, — …тебе придется пойти за ним. Кажется, у него на тебя свои планы.

Дамиан ободряюще мне улыбается и уходит к себе в палату, а я, полная смешанных чувств, иду за Архилекарем.

Я ожидаю чего угодно — вопросов, упреков, нового допроса. Но Ронан не говорит ни слова о Дамиане. Словно этого разговора и не было.

Он ведет меня в другую часть крыла, и его тон снова становится деловым и отстраненным.

— Я хочу, чтобы ты посмотрела на еще одного пациента.

Мы подходим к палате в другом, более тихом и роскошном крыле. В этот момент к нам подходит один из помощников, ведя за собой Эйнара. Затем, поомщник подходит к Архилекарю и тихо, но так, что я улавливаю обрывки фраз, докладывает:

— …так и не нашли господина Валериуса, ваша светлость. Опросили всю прислугу. Возможно, он покинул лечебницу…

Я чувствую, как по спине пробегает холодок.

Покинул лечебницу? Валериус?

От этой новости мне становится дурно, потому что сразу становится понятно — он что-то задумал. Что-то очень и очень нехорошее.

У Ронана от раздражения перекашивает лицо.

— Самонадеянный щенок, — шипит он так тихо, что слышу это, кажется, только я. Но он тут же берет себя в руки и поворачивается к нам с Эйнаром. — Что ж, сегодня поработаете вдвоем.

Его внимание переключается на кровать, где сидит, подложив под спину подушки, пожилая, но все еще красивая женщина.

— Графиня Элеонора, — представляет ее Ронан. — Жалуется на одышку, слабость и «тяжесть» в груди при ходьбе. Осмотрите ее. Вдвоем.

Валериуса с нами нет, и атмосфера становится куда более рабочей.

Эйнар подходит к пациентке. Он действует вежливо, почтительно, но в то же время уверенно и профессионально. Эйнар задает вопросы, слушает дыхание графини, осматривает отекшие лодыжки.

— Думаю, это усталость сердца, господин Архилекарь, — наконец произносит он свой вердикт. — Сердце ослабло и не справляется с перекачкой крови, отчего жидкость скапливается в теле. Я бы прописал ей постельный режим и сильные мочегонные сборы.

«Дилатационная кардиомиопатия», — мысленно ставлю я более точный диагноз. — «Проще говоря, сердечная недостаточность».

Ронан кивает и переводит свой испытующий взгляд на меня.

— Ольга?

— В целом, согласна, — говорю я. Но, приложив пальцы к тонкому запястью графини, я моментально чувствую ту малость, что снова упустил Эйнар. Не потому что он несобран или неумел, вовсе нет. А потому что ему еще не хватает опыта. Я замечаю легкую, неровную аритмию. — Но я бы уточнила лечение. Просто мочегонных здсь недостаточно. Нужен двойной подход. Во-первых, мочегонные, которые будут гнать лишнюю воду из организма, чтобы снять нагрузку с сердца. А во-вторых я бы добавила очень малые, но регулярные дозы настойки Драконьего наперстка, чтобы укрепить сердце и выровнять ритм, но при этом, избежать интоксикации. И посоветовала бы графине полностью исключить из рациона соль, чтобы уменьшить отеки.

Ронан смотрит на нас с непроницаемым выражением, кивает и бросает:

— Хорошо. На сегодня вы оба свободны.

Интересно, он так загружен внезапной пропажей Валериуса? Или тем, как быстро мы с Эйнаром разобрались с пациенткой?

Так или иначе, мы выходим из палаты, но вместо того, чтобы идти в свою комнату, я прощаюсь с Эйнаром и иду в другом направлении. У меня есть еще один пациент.

Я возвращаюсь в палату к Дамиану. Он встречает меня с надеждой в глазах. Я прописываю ему два курса лечения. Первый — для восстановления после операции: покой и специальные дыхательные упражнения. Второй, тайный — для его больной ноги: отвар из ивовой коры, чтобы снять боль и воспаление сосудов, и настойка боярышника для улучшения кровотока.

— И я постараюсь узнать все, что смогу, о возможности проведения операции, — обещаю я.

Я ухожу, но пройдя несколько шагов замираю, прямо в коридоре. Я вдруг понимаю, что не знаю чем себя занять. Возвращаться в свою комнату и отдыхать еще слишком рано, да как тут отдохнешь, когда нервы взвинчены до предела. На всякие библиотеки у меня личный запрет от Архилекаря, с Дамианом пока больше ничего не сделать, а на что можно переключиться еще, я даже не знаю.

В итоге, я решаю просто пройтись по этажу, осмотреться. Здесь светло, тихо, спокойно, и это спокойствие понемногу передается и мне.

В конце коридора я нахожу большое арочное окно, выходящее в сад.

Вид отсюда открывается просто волшебный. Фонтан в центре тихо журчит, а воздух наполнен сладким, пьянящим ароматом зелени и цветов. На мгновение я позволяю себе расслабиться, наслаждаясь тишиной и красотой.

И в этот момент из сада, доносится знакомый голос. Причем, говорит этот самый голос обо мне!

Я инстинктивно ныряю под подоконник, мое сердце ухает куда-то в пятки. Я прижимаюсь к холодному камню, боясь дышать, чтобы случайно не привлечь к себе ненужное внимание тех, кто сейчас находится в этом саду, и вслушиваюсь в разговор.

И от того, я слышу, у меня внутри все переворачивается вверх дном!

Я слышу голоса.

Один из них — резкий, ядовитый, полный сдерживаемой ярости принадлежит Валериусу.

А вот второй… его я слышу впервые. Этот голос тихий, вкрадчивый, как змеиное шипение.

— …проверь ее, — яростно рычит Валериус. — Эту новую ученицу Ронана, Ольгу. Я почти уверен, что она не та, за кого себя выдает.

Я буквально перестаю дышать, с ужасом ловя каждое новое слово.

— Совершенно точно, я видел ее раньше, — продолжает Валериус, и я слышу, как он нервно ходит по гравию. — Не могу вспомнить, где. Но простолюдинкой она быть не может. Слишком уж дерзкая… она точно из знати. Так что, наведи справки. Поспрашивай в высшем обществе. Мне нужна любая информация, любые слухи. Кто она на самом деле, откуда, с кем связана. Я заплачу тройную цену. И столько же сверху, если сделаешь все быстро.

Я в ужасе зажимаю рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Это то, чего я боялась больше всего. Валериус решил разыграть свой единственный козырь.

— Вы как всегда щедры, господин Вейн, — отвечает ему незнакомый, вкрадчивый голос. — Можете не сомневаться, я сделаю все, что в моих силах. Еще не было человека, о котором я не смог бы что-то разузнать. Но предупреждаю, даже при всем моем усердии, на это уйдет по меньшей мере пара дней.

— Два дня… — скрепя сердце, соглашается Валериус. — Хорошо. Но чтобы к исходу второго дня у меня на столе лежал полный отчет по этой выскочке! А теперь, не смей тратить мое время! Приступай немедленно!

Я слышу звук удаляющихся шагов.

Судя по всему, собеседник Валериуса ушел.

— Ты еще пожалеешь, что встала у меня на пути, самозванка… — злобно бормочет Валериус себе под нос, а затем и его шаги затихают.

Я остаюсь одна в тишине, но она больше не кажется умиротворяющей. Она давит, душит.

Паника накрывает меня с головой.

Два дня.

Через два дня этот неизвестный мне информатор принесет Валериусу полное досье на Эолу, после чего вся моя маскировка, моя хрупкая безопасность тут же рухнет.

А это значит, что я должна играть на опережение.

Вот только… что я могу еще сделать?

Попросить помощи у Дамиана?

Да, он капитан гвардии, он влиятелен. Но я на сто процентов уверена, что даже его власти не хватит, чтобы противостоять герцогу Джареду Морану. Если Валериус свяжется с моим «мужем», и тот примчится сюда, Дамиан не сможет его остановить. Он будет лишь досадной помехой на пути дракона.

Нет. Против дракона может выступить только другой дракон.

И, единственный, кто может дать отпор Джареду — это Ронан.

Однако, и здесь проблема.

Я ведь даже не на испытательном сроке. Я — всего лишь «кандидат». Загадка, которую он изучает. И та самая королевская протекция, о которой я так мечтаю, на меня еще не распространяется.

А потому вопрос, станет ли Ронан рисковать своей репутацией и вступать в открытый конфликт с другим могущественным драконом ради меня? Особенно, когда времени с нашего знакомства прошло всего ничего.

Паника снова подступает к горлу, но я заставляю себя глубоко дышать.

Спокойно, Ольга. Ты хирург. Ты привыкла работать в экстренных ситуациях. Все что нам нужно — это набросать план лечения. И пока он выглядит следующим образом: за эти два дня я должна развеять все сомнения Ронана и сделать так, чтобы моя ценность для него перевесила все возможные риски. Я должна доказать ему, что я — не просто «самородок», а настоящее сокровище, чтобы мысль отдать меня Джареду показалась ему верхом не просто глупой, а просто возмутительной.

Обрисовав себе план и почувствовав уверенность, я осторожно поднимаюсь, выглядываю в окно.

Сад пуст. Ни Валериуса, ни его таинственного собеседника.

Пора действовать.

Я прохожу злополучную арку и быстрым шагом иду по коридорам в поисках Архилекаря. Его нет ни в крыле для выздоравливающих, ни в палатах, где мы проводили осмотр. Я останавливаю одного из пробегающих мимо санитаров.

— Простите, вы не видели господина Ронана?

— Архилекарь? — удивленно переспрашивает он. — Кажется, он пошел к себе в кабинет, на третий этаж.

Кабинет? Что ж, отлично. Я не буду ждать, пока он придумает для меня новый тест. Я сама приду к нему.

Я поднимаюсь на третий этаж.

Здесь тихо, почти безлюдно. Дверь в кабинет Архилекаря — из темного, почти черного дерева, без единого украшения.

Я на мгновение замираю, собираясь с духом, а затем решительно стучу.

— Войдите, — раздается изнутри его глубокий голос.

Я вхожу. Кабинет Ронана — это отражение его сути. Огромный, строгий, но полный сокровищ для ума. Стены от пола до потолка заставлены стеллажами с книгами и свитками. На столе — идеальный порядок, а в руках Архилекарь вертит странный, пульсирующий тусклым светом кристалл. Он сидит в высоком кресле, как король на троне, и удивленно вскидывает бровь, увидев меня.

— Я, кажется, сказал, что на сегодня вы свободны.

— Мои планы изменились, — говорю я, закрывая за собой дверь. — У меня к вам важный разговор.

Он откладывает кристалл и скрещивает руки на груди, выжидающе глядя на меня с ленивым, хищным любопытством. Я делаю глубокий вдох.

— Как вы совершенно справедливо заметили при нашей первой встрече, я — беглянка, — начинаю я. — Призрак без прошлого. Но сейчас может произойти так, что мое прошлое меня вот-вот настигнет.

«Во многом благодаря вашему маленькому спектаклю с Валериусом», — проносится у меня в голове мысль, но вслух этого, конечно, не произношу.

— Я понимаю, что нужно время, чтобы вы убедились в моих истинных намерениях. Но у меня этого времени почти не осталось. Поэтому я очень прошу вас распространить на меня королевскую протекцию. Вы сами видели сегодня, на что способны мои руки. Не говоря уже о вашем вчерашнем испытании…

Ронан молчит, и его молчание давит.

Я вижу, как напряглись его плечи, как он недоволен моей просьбой, моей дерзостью. Он медленно поднимается из-за стола и подходит ко мне.

Не говорит ни слова, просто останавливается так близко, что мне приходится задрать голову, чтобы видеть его лицо. Он нависает надо мной, как грозовая туча, и от него исходит волна чистой, неприкрытой власти.

Я напрягаюсь всем телом, готовая к любой реакции — к гневу, к приказу позвать стражу.

Я не знаю, чего от него ждать.

Но, стоя так близко, под этим тяжелым, пронзительным взглядом, я чувствую не только страх. Между нами снова возникает то странное, почти осязаемое напряжение. Связь, которая родилась между нами там, в операционной.

И я не понимаю, пугает она меня или, наоборот, вселяет уверенность.

Наконец, Архилекарь отвечает и его голос звучит не гневно, а задумчиво, почти удивленно.

— Ты — самая странная женщина, которую я когда-либо встречал, Ольга, — произносит он, и его взгляд скользит по моему лицу, будто видит его впервые. — И дело не в твоем туманном прошлом. Дело в тебе самой. Ты — ходячее противоречие.

Я озадаченно смотрю на него, совершенно не понимая, к чему он клонит и как это относится к моему вопросу.

— Ты полна противоречий, — продолжает он, и его голос — низкий, завораживающий рокот. — Ты отчаянно ищешь защиты, но без колебаний ставишь на кон свою свободу. Ты обладаешь знаниями гения, но прикрываешься детской сказкой про дядю. В операционной ты командуешь мной с уверенностью королевы, а здесь и сейчас смотришь на меня глазами загнанной лани. Ты отталкиваешь от себя любую помощь, но люди, которые даже ничего не знают о тебе, все равно готовы идти за тобой.

Это он про Дамиана и тот разговор между ними в коридоре?

В любом случае, я в полнейшем смятении, потому что не понимаю почему вдруг Архилекарь решил поговорить об этом.

— Мои знания, мое чутье, — его голос становится еще тише, — позволяют мне мысленно препарировать любого человека. Понять его страхи, его желания, его ложь. Это просто. И только с тобой это не работает.

— У всех людей есть свои противоречия, господин Архилекарь и я не исключение, — осторожно отвечаю я, пытаясь вернуть разговор в практическое русло. — Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему вопросу.

Он наклоняется ко мне еще ближе. Теперь нас разделяют считанные сантиметры. Я чувствую тепло его дыхания на своей коже, чувствую неизменный запах трав, который преследует его. Медовые глаза Ронана затягивают, как омут.

— Ты знаешь, как я выбрал этот путь? — шепчет он, и этот неожиданный, личный вопрос выбивает у меня почву из-под ног. — Путь лекаря.

Я растерянно смотрю на него.

— Нет…

Архилекарь усмехается, но в этой усмешке нет веселья. Только горечь.

— Конечно, не знаешь, — тихо говорит он. — Об этом знал только один человек. И этого человека давно нет в живых. Но я расскажу тебе. Расскажу, чтобы ты поняла, почему твои противоречия так меня настораживают.

Я замираю, совершенно не готовая к такой откровенности.

— Примерно пятнадцать лет назад, — начинает он, и его голос звучит глухо, отстраненно, будто он говорит о ком-то другом. — я искал управляющую для своего замка. И я нашел ее. Молодую, образованную девушку по имени Элана. Она была безупречна. Умная, честная, исполнительная. Она за несколько месяцев завоевала мое полное доверие, стала не просто слугой, а моей правой рукой, единственным человеком, который понимал меня с полуслова.

Он замолкает, и я вижу, как тень боли пробегает по его лицу.

— Но была одна проблема. Она была больна. Какой-то странной, изнуряющей хворью, перед которой пасовали все лекари. А потом… потом ей стало совсем плохо. Именно в этот момент вскрылась вся правда.

Ронан поворачивается ко мне, и в его медовых глазах плещется такая древняя, такая глубокая боль, что у меня сжимается сердце.

— Ее подослал ко мне мой старый враг. Она должна была украсть один из моих артефактов. Но она отказалась. Не только потому, что была выше этого. А потому, что… — он на мгновение запинается, — потому что поняла, что полюбила меня. Оказалось, что ее «болезнь» — это редкий, медленно действующий токсин, который разрушал ее сердце и которым ее травил мой враг, чтобы держать на крючке. А когда Элана отказалась выполнить приказ, он просто дал ей смертельную дозу. В итоге, она умерла у меня на руках.

Он говорит это ровно, почти безэмоционально, но я, как врач, вижу, чего ему стоит это спокойствие.

— Я хорошо помню тот момент. Помню, как сейчас, Ольга. Помню, как она умирала, а я не мог ничего сделать. Я обещал ей, что найду лекарство, обещал, что спасу… но даже она понимала, что это лишь красивая ложь. Чтобы ей было не страшно уходить.

Он снова смотрит на меня, и в его медовых глазах — такая бездна боли и бессилия, что на глаза наворачиваются слезы.

— Но самое смешное, что в тот момент, когда у меня на руках умирала девушка, которая меня любила, я… не знал, что чувствую. Я не знал что испытываю к ней, не мог понять какое место она занимала в моей жизни и на какое место рассчитывала сама. Я понял, что ничего не знал о ее стремлениях, о том, ради чего она вообще пошла на такой шаг. Но если бы знал… всего этого можно было бы избежать.

Я стою, оглушенная его историей. Мне невыносимо, до боли в груди жаль этого властного, жестокого дракона.

Теперь я понимаю все — его одержимость контролем, его недоверие, его страх перед «загадками».

Вся его жизнь — это попытка искупить одну-единственную ошибку, одну-единственную спасенную не вовремя жизнь.

— Я понимаю вас, — тихо, но твердо говорю я. — И если вам так важно знать, какое место я займу в вашей жизни… тогда назначьте мне его сами. А я буду стремиться, ему соответствовать.

Он медленно опускает голову, глядя на меня и в его медовых глазах вспыхивает удивление.

— Если вам нужна правая рука, — продолжаю я, и мой голос становится тверже, увереннее, — тот, кто поймет с полуслова и не предаст… я готова стать этим человеком. Я не могу обещать вам своих чувств, господин Архилекарь. Но свою верность и свои навыки вполне. Что вы на это скажете?

Ронан смотрит на меня, и на его губах появляется тень усмешки.

— А ты уверена, что потянешь такую ответственность? Для этого мало провести пару удачных операций.

«Тяжелая ответственность? Милый мой, я руководила целым кардиологическим отделением, где от моих решений каждый день зависели десятки жизней», — усмехаюсь я про себя.

— Можете не сомневаться, — говорю я вслух. — А если и сомневаетесь — скажите, что я должна сделать, чтобы доказать вам свою преданность.

Ронан задумчиво смотрит на меня, а потом на его губах появляется та самая хищная, злая усмешка, от которой у меня по спине бегут мурашки.

— А знаешь… — произносит он медленно, смакуя каждое слово. — у меня действительно есть для тебя кое-что. Но не факт, что ты не пожалеешь о своей просьбе.

— Я готова, — твердо киваю я.

Ронан ничего не говорит. Просто вскидывает бровь и, развернувшись, выходит из кабинета. Я, сглотнув комок в горле, покорно следую за ним.

Мы идем по тихим, пустынным коридорам, но на этот раз — в совершенно другую часть лечебницы. Туда, куда, видимо, нет доступа простым ученикам. В конце длинного, освещенного лишь редкими лампами коридора, я вижу их.

Два молчаливых истукана, здоровенные, мрачные, с лицами, не обезображенными интеллектом. Это определенно не целители, это охрана.

Увидев Ронана, они выпрямляются и кланяются. Но когда я пытаюсь пройти следом за Архилекарем, один из них выставляет вперед руку, преграждая мне путь.

— Она со мной, — холодно бросает Ронан, не оборачиваясь.

Бугай нехотя убирает руку, и я проскальзываю в дверь, чувствуя на своей спине его тяжелый, недобрый взгляд.

У меня внутри все сжимается от дурного предчувствия. Зачем такая охрана? Кого они здесь прячут? Или… от кого?

Мы оказываемся в просторной палате, обставленной с роскошью, но эта роскошь кажется холодной и безжизненной.

На большой кровати под балдахином лежит девушка. Она совсем юная, лет семнадцати, не больше. Но от ее красоты не осталось и следа. Кожа имеет странный, сероватый оттенок, губы почти белые, приоткрытые, будто ей трудно дышать. Но мой взгляд врача тут же цепляется за другое — за тонкую, синеватую кайму на ее деснах и едва заметную мелкую дрожь в пальцах.

Рядом с кроватью сидит еще одна девушка, видимо, сиделка. Увидев нас, она вскакивает.

— Господин Архилекарь! Ей снова хуже! — в ее голосе звенит отчаяние. — Последний отвар, что вы принесли, тоже не помог. Пульс слабеет.

Архилекарь мрачно кивает, отпуская девушку. Он подходит к кровати, и я вижу, как его лицо на мгновение искажается от боли. Он указывает на пациентку.

— Познакомься, Ольга, — тихо говорит он, и в его голосе я слышу нотки, от которых у меня по спине бегут мурашки. Это не просто профессиональный интерес. Это — боль. — Это Милена Конта. Ие симптомы… они до ужаса похожи на те, что были у Эланы. Я подозреваю, что ее травят тем же самым токсином.

Я слушаю его, и не могу понять, почему его голос там в кабинете звучал настолько злорадно и предостерегающе.

Передо мной — пациентка. У нас на руках явно непростой случай, да. Отравление, судя по всему. Но ведь это лечебница. С теми материалами, знаниями и людьми, которыми располагает Архилекарь, это не должно быть такой уж сильной проблемой. Разве нет? Или же здесь есть в чем-то подвох?

— Вы… вы хотите, чтобы я помогла вам с ее лечением? — осторожно спрашиваю я, пытаясь нащупать почву.

— Все далеко не так просто, — медленно качает он головой, и его медовые глаза снова становятся холодными, как лед.

Я мысленно присвистываю.

Конечно, не просто. Токсикология — это вообще не просто.

Да, я проходила ее в институте, но это совершенно не мой конек. Здесь нужен узкий специалист, а не кардиохирург.

Но его слова… в них звучит нечто большее, чем просто медицинская сложность.

— Чтобы я мог тебе доверять, чтобы я стал твоим щитом, ты должна сделать выбор, Ольга, — продолжает он, и его голос — это тихий, смертельно-спокойный шепот. — Осознанный выбор.

— Какой выбор? — настороженно поднимаю на него глаза, искренне надеясь, что он не предложит мне сейчас избавить бедняжку от мучений.

От одной только этой мысли у меня внутри все холодеет.

— Эта девушка не просто отравлена, — роняет после некоторого молчания Ронан. — Она — государственная преступница. Ее разыскивает городская стража по обвинению в краже у Великого Казначея Короны, лорда-дракона Грайона Дарквуда. Любой, кто окажет ей помощь, автоматически становится соучастником. Укрывая ее здесь, в Королевской лечебнице, я уже рискую своей репутацией. Если об этом узнают, я рискую как минимум потерять свою должность.

Ронан видит полнейший шок и смятение, проступающие на моем лице и решает добить меня окончательно.

— Поэтому, Ольга, я предлагаю тебе выбор, — его голос становится тихим, почти вкрадчивым. — Ты можешь прямо сейчас развернуться и уйти. Охранники тебя не тронут. Я не стану тебя останавливать, не стану вызывать стражу и отправлять тебя за решетку. Наш договор будет аннулирован, ты будешь полностью свободна. Но в тот момент, как ты переступишь порог этой лечебницы, я забуду, что когда-либо тебя видел. И ты можешь забыть о моей защите.

Я смотрю на него, и у меня перехватывает дыхание.

Свободна?

О какой свободе он говорит? В моем случае, это не свобода. Это — отложенный смертный приговор. Если меня не найдет Джаред, то доберется шпион Валериуса.

— Либо, — продолжает Архилекарь, и его медовые глаза впиваются в меня, — ты остаешься. Ты принимаешь мои условия. И мы вместе, рискуя стать врагами Короны, спасаем жизнь этой девушки. И в этом случае, — он делает паузу, и каждое его слово звенит, как клятва, — я стану твоим щитом. Я сделаю все, чтобы защитить тебя.

Он замолкает, давая мне время на раздумья.

Я смотрю на него, на этого опасного дракона А потом мой взгляд переходит на кровать. На бледное, почти детское лицо девушки, чья жизнь угасает с каждым ударом ее отравленного сердца.

— Выбор за тобой, Ольга. Что ты скажешь на этот счет?

Выбор без выбора. Либо мимолетная свобода, либо опасная авантюра, с неизвестной болезнью во главе стола.

Ронан

Она стоит передо мной в моем кабинете, эта Ольга из другой страны, и просит защиты.

Просит, чтобы я, Архилекарь Короны, рискнул всем — своим положением, своей репутацией, возможно, даже своей жизнью — ради нее.

Ради этой загадки, этой аномалии, этой оборванки с улицы, которая непонятным образом владеет знаниями, которыми не должна была владеть.

Я смотрю на нее, и внутри меня борются два зверя.

Один — хищник, привыкший к контролю и власти, — вопит об опасности. Он требует немедленно вышвырнуть ее за ворота, забыть о ней, как о дурном сне. Она — неизвестная переменная в моем идеально выверенном мире. Она уже заставила меня потерять контроль дважды за сутки, и это — непростительно!

Она должна быть благодарна уже за то, что я позволил ей, подозрительной беглянке, остаться здесь хотя бы в качестве кандидата.

В то время как она приходит и требует большего.

Но другой дракон — лекарь, ученый, тот, что посвятил года поиску знаний, — заворожен. Он чувствует этот необъяснимый резонанс, это странное родство душ. Он видит в ней не угрозу, а… возможность.

Шанс прикоснуться к чему-то новому, неизведанному.

Я в смятении.

Впервые за долгие годы я не могу принять простое, логически выверенное решение. Эта гордая, упрямая девушка… она словно заразила меня своими собственными противоречиями.

Я поднимаюсь из-за стола и подхожу к ней.

Она смотрит на меня снизу вверх, и в ее глазах — смесь страха и вызова. Я говорю ей все, что думаю.

О том, какая она странная. О том, как ее противоречия ломают все мои расчеты.

Я сам не понимаю, зачем я это делаю. Зачем обнажаю перед ней свои мысли, свои сомнения.

Но я чувствую, что не могу просто отпустить ее.

Не могу просто сказать «да» или «нет».

Вопрос, который она задала, требует решения. Проблема в том, что я сам не знаю, каким оно должно быть.

Она что-то отвечает про противоречия, про то, что она не исключение. Но я ее почти не слушаю.

Я принимаю решение.

Я расскажу Ольге то, чего не рассказывал никому со дня ЕЕ смерти.

Не для того, чтобы открыть Ольге душу. Не для того, чтобы вызвать ее жалость. А для того, чтобы увидеть ее реакцию.

Чтобы препарировать ее душу, чтобы раз и навсегда понять что же там скрывается, за этой маской силы и уязвимости.

Я наклоняюсь ближе, почти касаясь ее волос своими губами.

— А ты знаешь, как я выбрал этот путь? — шепчу я. — Путь лекаря.

Говорить об Элане все еще больно, даже спустя столько лет.

Но я заставляю себя. Я рассказываю ей все — про обман, про яд, про ее смерть у меня на руках. Я рассказываю сухо, отстраненно, как будто читаю историю болезни. Одновременно, я внимательно слежу за ней краем глаза.

И то, что я вижу, поражает меня.

В ее глазах — не просто сочувствие или жалость, которые я видел сотни раз.

В них — глубокое, пронзительное понимание. Словно она не просто слушает мою историю, а видит сквозь нее мою душу, мою боль, мою вину. Словно она сама пережила нечто похожее.

Это неожиданное, почти интимное созвучие душ сбивает меня с толку, рушит мою оборону.

Уже одно это заставляет меня задуматься. Дать ей шанс. Но она не останавливается на этом.

Она идет дальше.

— Я понимаю вас, — тихо говорит она. — И если вам так важно знать, какое место я займу в вашей жизни… тогда назначьте мне его сами. А я буду стремиться ему соответствовать. Если вам нужна правая рука… тот, кто поймет с полуслова и не предаст… я готова стать этим человеком.

Ее смелость снова поражает меня.

Она предлагает предлагает занять место Эланы. И говорит это с такой спокойной, несокрушимой уверенностью, будто управлять лечебницей, координировать десятки целителей, отвечать за сотни жизней — это так же просто, как наложить повязку. Откуда в этой девчонке столько силы?

И я понимаю, что должен сделать.

Хватит полумер. Мне нужен окончательный ответ.

Я брошу ее в самое пекло. Туда, где я сам потерпел поражение.

И там она либо сгорит, развеяв мои странные, неуместные сомнения, либо… либо выйдет из огня кем-то совершенно иным.

Моей опорой, моей правой рукой и, возможно, моим спасением.

Я поворачиваюсь к ней, и на моих губах появляется та самая хищная, злая усмешка, от которой у нее по спине бегут мурашки.

— А знаешь… — произношу я медленно, смакуя каждое слово. — у меня действительно есть для тебя кое-что. Но не факт, что не пожалеешь о своей просьбе.

— Я готова, — твердо кивает она.

Я ничего не говорю. Просто развернувшись, выхожу из кабинета. Она, сглотнув комок в горле, покорно следует за мной.

Я веду ее в ту часть лечебницы, куда нет доступа никому, кроме меня.

Это испытание — не только для нее.

Оно и для меня.

Мы входим. Я вижу, как она осматривает палату, как ее взгляд врача цепляется за симптомы умирающей девушки на кровати.

— Познакомься, Ольга, — тихо говорю я. — Это Милена Конта. Ее симптомы… они до ужаса похожи на те, что были у Эланы. Я подозреваю, что ее травят тем же самым токсином.

Я внимательно слежу за ее реакцией.

В ее глазах — профессиональный интерес, сочувствие… но не страх. Она не понимает всей глубины ловушки, в которую я ее загоняю.

И это хорошо.

— Эта девушка не просто отравлена, — продолжаю я, понижая голос до шепота. — Она — государственная преступница. Ее разыскивает городская стража по обвинению в краже у Великого Казначея Короны, лорда-дракона Грайона Дарквуда. Любой, кто окажет ей помощь, автоматически становится соучастником. Укрывая ее здесь, я уже рискую своей репутацией и должностью.

Я намеренно умалчиваю одну важную деталь.

Я более чем уверен, что обвинения сфабрикованы. Что эта бедная девочка — лишь пешка в грязной игре моего старого врага. Обычную воровку не стали бы травить так изощренно, так медленно, как когда-то Элану.

Нет, здесь все гораздо сложнее.

И я намерен докопаться до истины.

Спасти эту девушку — значит не только исцелить мою старую рану, победить там, где я проиграл.

Это значит — нанести ответный удар.

Но ей я этого не скажу. Это — ее выбор. Ее проверка.

Она должна быть максимально жесткой, чтобы Ольга ощутила всю безысходность момента. Если она хочет получить мою защиту, есть только один путь — довериться мне полностью и сделать так, чтобы я мог довериться ей.

— Поэтому, Ольга, я предлагаю тебе выбор, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. — Ты можешь прямо сейчас уйти. Я забуду, что видел тебя. Но и ты забудешь о моей защите. Либо… ты остаешься. Мы вместе спасаем эту девушку, рискуя стать врагами Короны. И тогда я стану твоим щитом.

Я жду ее ответа, изучая ее лицо, пытаясь прочесть ее мысли.

Да или нет? Останется она со мной, несмотря ни на что, или испугается и уйдет? Вряд ли то, от чего она бежит, страшнее гнева короны.

Но она снова меня удивляет.

Она говорит нечто такое, от чего я снова испытываю это странное чувство, пронзающее меня насквозь…

Ольга

Я смотрю на него, на этого опасного дракона, предлагающего мне сделку с дьяволом.

А потом опускаю взгляд на кровать. На бледное, почти детское лицо девушки, чья жизнь угасает с каждым ударом ее отравленного сердца.

И в этот момент я все понимаю.

Это не просто тест на лояльность.

Это — его крик о помощи.

Архилекарь не просто хочет проверить меня. Он хочет исправить свою ошибку. Ту, что он совершил пятнадцать лет назад с Эланой.

Ронан видит в этой девушке ее отражение, ее страдания. И он отчаянно ищет способ изменить прошлое, спасти ее сейчас, раз уж не смог тогда.

Передо мной не один пациент.

Их двое.

Одна умирает от яда, медленно разъедающего ее тело. А второй — от вины и горя, отравляющего его душу уже полтора десятилетия. И хотя я не специалист ни по токсикологии, ни по душевным травмам, я — врач.

И я должна помочь им обоим.

— Для меня выбора нет, господин Архилекарь, — тихо, но твердо говорю я, встречая его напряженный взгляд.

Он удивленно вскидывает бровь.

— Передо мной пациент, — продолжаю я, кивая на Милену. — Человек, которому нужна помощь. Именно поэтому я хотела попасть в эту лечебницу. Чтобы спасать жизни. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти эту девушку. А то, что ее называют «преступницей»…

Я горько усмехаюсь, вспоминая Джареда, который называл нас с Лиарой так буквально вчер. А потом, я вспоминаю лицо Изольды, ее глаза полные решимости, когда она сделала свой выбор.

— Знаете, иногда то, что одни громко называют преступлением, на деле оказывается лишь отчаянием или страхом за собственную жизнь.

Я замолкаю, глядя Ронану прямо в глаза.

Я сделала свой выбор.

Ронан смотрит на меня долго, не отрываясь. И я вижу, как лед в его медовых глазах медленно тает. Он смотрит на меня так, будто видит впервые. И на его лице появляется какая-то новая эмоция.

— В таком случае, — наконец произносит он, и его голос звучит уже совсем иначе — глубже, теплее. — Я надеюсь на твою помощь, Ольга.

— Конечно, — киваю я с готовностью.

— Тогда приступим немедленно, — говорит Ронан, и его голос снова становится собранным и властным.

Я киваю и подхожу к кровати. Отбрасываю в сторону все свои страхи и сомнения. Сейчас есть только пациентка. Милена.

Я осторожно беру ее тонкое, холодное запястье. Пульс — едва уловимая ниточка. Дыхание поверхностное, почти незаметное.

Я осматриваю ее кожу — сухая, с нездоровым сероватым оттенком. Приподнимаю ее веко — зрачки вяло реагируют на свет.

Но самое главное — это ее десны. Тонкая, иссиня-черная кайма вдоль зубов.

И мелкая, едва заметная дрожь в пальцах, лежащих поверх одеяла.

Все это — признаки тяжелой интоксикации. Вот только это не дает ответа на вопрос чем ее отравили.

Я отхожу от кровати и поворачиваюсь к Ронану.

— Это определенно яд, — говорю я тихо. — Медленно действующий, накапливающийся в организме. Но…

Я замолкаю, пытаясь подобрать слова.

— Господин Архилекарь, я должна быть с вами честна. Токсикология — не моя сильная сторона. Яды… их сотни, тысячи. Каждый со своим механизмом действия, каждый требует своего противоядия. Она в таком состоянии, что любая ошибка… может стоить ей жизни.

Я вспоминаю лаборатории в моем мире. Спектрометры, хроматографы, анализы крови, мочи, волос, способные точно определить даже самое ничтожное количество яда.

Здесь ничего этого нет. Здесь мы — как слепые котята.

— Что ты предлагаешь? — требовательно спрашивает он.

— Чтобы понять, как ее лечить, нам нужно знать, с чем мы имеем дело, — раскладываю я. — Нам нужно собрать как можно больше информации. Когда появились первые симптомы? Как они развивались? Любая мелочь может стать ключом. Нам нужно сузить круг поисков, чтобы хотя бы примерно понять, в каком направлении двигаться. Иначе мы просто потеряем ее…

— Ты, кажется, забыла, Ольга, — голос Ронана возвращает меня к суровой реальности, — что эта девушка поступила к нам уже в тяжелом состоянии. У нас нет ее полной истории. Мы не знаем, что с ней было до того, как ей занялся я.

Я мысленно чертыхаюсь.

Конечно, это я что-то махнула.

Правда, это еще больше усложняет задачу.

— Единственное, что я могу тебе дать, — продолжает он, — это мои собственные записи. То, что я наблюдал и пробовал за последние… пять дней, с тех пор, как она здесь.

Пять дней. За пять дней ее состояние ухудшилось от тяжелого до критического.

Значит, яд действует не молниеносно, но неотвратимо.

— Это тоже поможет, — киваю я. — Любая информация важна.

Мы возвращаемся в его кабинет.

Архилекарь молча достает из ящика стола тонкую папку с исписанными листами и протягивает мне. Я забираю ее, чувствуя себя так, будто мне вручили ключ к разгадке самой сложной тайны.

Я возвращаюсь в свою комнату. На столе стоит холодный ужин. Видимо, Эйнар принес. За что ему большое спасибо.

Я хочу его поблагодарить лично, но судя по скрипучим звукам за стеной, он уже укладывается спать.

Я сажусь за стол, раскладываю листы и начинаю читать, одновременно почти не глядя закидывая в себя еду — овощи на пару с куриной грудкой. Параллельно, я жадно вчитываюсь в записи Архилекаря.

Его почерк — ровный, четкий, почти каллиграфический. Глядя на него мне даже становится немного стыдно за свой — вот где каракули на каракулях.

Но не только почерк Архилекаря поражает меня. Несмотря на странные названия болезней и методов, которые я понимаю (скорее, догадываюсь) с огромным трудом, логика Ронана безупречна.

Он действует на удивление профессионально и последовательно. Описывает симптомы, выдвигает гипотезу, пробует лечение, отмечает результат. Каждая его попытка найти противоядие и закрепить успех поддерживающей терапии логична и обоснована.

Но, увы, ни одна из них не принесла результата.

Яд оказался хитрее.

Я читаю, и уважение к этому дракону-лекарю во мне растет. Но вместе с уважением растет и тревога. Если уж он, со всеми своими знаниями и ресурсами, не смог найти ответ за пять дней… смогу ли я?

Я перечитываю записи снова и снова, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, хоть малейшее несоответствие, которое могло бы указать на природу яда. Но ничего.

Строчки расплываются перед глазами. Накопившаяся усталость берет свое.

Сама не замечая как, я проваливаюсь в сон, едва успев упасть на кровать.

Утро встречает меня тишиной.

Я резко поднимаю голову, прислушиваясь. Ни звука, ни шороха.

Похоже что комнаты Эйнара и Валериуса (если он вообще возвращался) пусты. Видимо, Ронан уже забрал их на утренний обход или занятия, а меня почему-то решил не будить.

Хотя, почему как раз понятно. Он дал мне понять, что то, чем я занимаюсь сейчас, гораздо важнее.

Но какой в этом толк, если я до сих пор не понимаю, в чем проблема?

Я снова и снова перечитываю записи Ронана, ищу хоть какую-то деталь, которую он мог упустить, какой-то симптом, который он неправильно истолковал.

Но нет. Все четко, логично, безупречно.

Я мечусь по комнате, как зверь в клетке, чувствуя, как драгоценное время утекает сквозь пальцы.

В порыве моего метания, я случайно задеваю вилку, которая соскальзывает с тарелки и с металлическим позвякиванием падает на пол.

Я замираю, ошарашенно глядя на нее.

Вилка…

Металл…

«Тонкая, синеватая кайма деснах… мелкая дрожь в пальцах… слабость… проблемы с сердцем…»

Стоп.

В голове словно щелкает выключатель.

Металл!

Тяжелые металлы! Свинец, ртуть, мышьяк…

Как я могла сразу не подумать?! Яд, который накапливается в организме, медленно разрушая нервную систему, почки, сердце…

Это не какая-то отрава в привычном смысле слова, это интоксикация тяжелыми металлами, которые быстро накапливаются в организме, но медленно выводятся!

Я бросаюсь обратно к записям Ронана, лихорадочно перелистывая страницы.

Вот оно!

Он описывает попытку лечения отваром из корня лопуха, который даже в моем мире считается хорошим детоксикантом, выводящим даже металлы, и добавляет, что лишь этот отвар дал хоть небольшое, но улучшение.

Все сходится! Это оно!

А небольшим улучшение было потому что организм и так на пределе, а металлов много. Одним лопухом тут при всем желании не обойтись.

Я вскакиваю, бросаю папку на стол и выбегаю из комнаты.

Мне нужен Ронан. Немедленно.

Я бегу по коридорам, едва не сбивая с ног пробегающих мимо помощников. Я нахожу его в одной из палат, где он вместе с Валериусом осматривает какого-то важного господина.

Валериус, увидев меня, бросает в мою сторону взгляд, полный чистой ненависти, но мне сейчас плевать на него.

Я подхожу к Ронану и решительно отвожу его в сторону.

— Это касается Милены, — шепчу я, и мой голос дрожит от волнения.

— В чем дело? — он смотрит на меня внимательно.

— Кажется, я поняла, — выдыхаю я. — Я поняла, что это за яд. Почему ваши отвары не помогали. Но… — я замолкаю, собираясь с духом. — Но я не знаю, как сделать то единственное, что может спасти ей жизнь!

Ронан внимательно смотрит на меня, его лицо непроницаемо, но в глазах — напряженное ожидание.

— Я уверена, — выпаливаю я, понижая голос до шепота, — что это не обычный яд. Это отравление тяжелыми металлами. Свинец, ртуть… что-то из этой серии.

Я вижу, как его брови слегка приподнимаются, но он молчит, давая мне продолжить.

— Все симптомы указывают на это, все редкие улучшения самочувствия во время лечения и неудачи тех средств, которые по всем параметрам должны были подойти, все складывается в одну картину. Эти яды сначала накапливаются в организме, а потом разрушают его изнутри. Простые противоядия тут бессильны.

Ронан задумчиво кивает, его взгляд становится еще серьезнее.

— И что ты предлагаешь?

— Чтобы спасти ее, нужно… нужно что-то, что сможет связать этот яд внутри, как магнит притягивает железо, и вывести его из организма. Полностью! — Я отчаянно пытаюсь вспомнить принципы хелаторной терапии из курса институтской токсикологии и подобрать хоть какое-то понятное сравнение, чтобы объяснить все Архилекарю. — Какое-то вещество, которое вступит с ядом в реакцию и свяжет его… как отвар из лопуха, но только в разы более мощный. Только я даже не представляю, есть ли здесь что-то подобное.

Мой голос срывается от отчаяния.

Я знаю, что нужно делать, но не знаю, как.

Это сводит с ума.

Даже сейчас я пытаюсь придумать хоть какой-то выход, но в голову ничего не идет. Да, тот же чеснок обладает слабыми хелатирующими свойствами, петрушка и даже крапива… Только вот при такой тяжелой интоксикации это капля в море.

Нужен мощный, целенаправленный удар.

Ронан молчит, обдумывая мои слова.

— Связать и вывести из организма… — задумчиво повторяет он. — А переливание крови? Если мы заменим ее «отравленную» кровь чистой, здоровой?

Я на мгновение задумываюсь. Переливание крови… В теории, это могло бы немного снизить концентрацию яда в кровотоке. Но…

— Это слишком рискованно, — качаю я головой. — Во-первых, мы не знаем ее группы. И даже если сможем найти ту же группу, то нет уверенности, что все пройдет успешно. Это слишком большая нагрузка на сердце и сосуды, которые и так работают на пределе. Во-вторых, даже если все пройдет успешно, это не решит проблему полностью. Яды уже проникли в ткани, в кости. Простое переливание их оттуда не вытащит. Это лишь временная мера, которая может дать больше вреда, чем пользы.

Ронан снова погружается в раздумья. Я вижу, как напряженно работает его мысль, как он взвешивает все «за» и «против».

— Хорошо, — наконец говорит он. — Я подумаю над твоими словами. Я приму решение и найду тебя. А пока… — он кладет руку мне на плечо, — …иди в послеоперационное отделение для выздоравливающих. Там тебя ждет человек, который очень хотел с тобой поговорить.

Я напрягаюсь.

Кто? Зачем?

Мне и так хватает забот с Дамианом и Валериусом, который, я уверена, уже плетет свои интриги. Неужели еще какие-то проблемы?

— Кто меня ждет? — спрашиваю я.

— Узнаешь, — коротко бросает он и, отвернувшись, снова склоняется над пациентом, давая понять, что разговор окончен.

Я с тяжелым сердцем иду в указанное отделение. Оно находится неподалеку от того крыла в котором палата Дамиана.

Захожу в указанное крыло, осторожно иду вперед, с опаской заглядывая в палаты. Ищу знакомые лица — кому я могла понадобиться? Может, тот королевский картограф?

Но я вижу лишь незнакомых мне людей, медленно идущих на поправку.

Странно. Может, Ронан что-то перепутал? Или тот, кто меня ждал, уже ушел?

Я уже собираюсь развернуться, как вдруг… замечаю знакомый силуэт. Она стоит у окна в конце коридора и смотрит на сад.

Изольда!

— Госпожа Изольда! — окликаю я ее, и волна теплого облегчения разливается по телу. Знакомое лицо в этом чужом, враждебном мире — это как глоток свежего воздуха.

Она оборачивается, и ее лицо озаряется искренней, радостной улыбкой.

— Моя дорогая! Я как раз спрашивала про вас!

Мы подходим друг к другу, и она тепло берет меня за руки.

— Вы пришли навестить жениха? — спрашиваю я.

— Да, — кивает она, и ее глаза светятся счастьем. — Он пришел в себя. И он очень хотел познакомиться со своей спасительницей. Идемте!

Она ведет меня в одну из палат.

Аларик лежит в кровати, все еще бледный, но уже в сознании. Увидев меня, он пытается приподняться, но я тут же останавливаю его.

— Лежите, лежите, вам еще рано вставать.

— Изольда рассказала мне… — его голос слаб, но в нем звучит искренняя благодарность. — Что вы спасли мне жизнь по дороге в столицу. Я не знаю, как благодарить вас. Если бы не вы… Я ваш должник навеки.

— Все хорошо, главное — вы идете на поправку, — говорю я, и на душе становится тепло и светло.

Вот ради таких моментов я и живу. Ради этих слов, ради этой искренней благодарности в глазах, ради спасенной жизни.

Это — лучшая награда.

Она дает силы двигаться дальше, убеждает, что я все делаю правильно, даже в этом безумном мире.

— К слову, — говорит Изольда, когда мы выходим из палаты, чтобы не утомлять Аларика. — Вы ведь просили меня присмотреть за вашей подругой?

— За Лиарой? — сердце екает от волнения. — С ней все в порядке?

— Более чем! — улыбается Изольда. — Я пристроила ее помощницей к папиному знакомому ювелиру. Хозяин души в ней не чает — говорит, такая бойкая, смышленая и честная девушка ему еще не попадалась!

Я смеюсь от радости.

Лиара! Моя смелая, рыжая Лиара!

Я так за нее счастлива!

Она заслужила это.

— Спасибо вам, Изольда. Еще раз. За все.

— Ну что вы, — она снова берет меня за руки. — Помните, что я вам сказала? Это самое меньшее, что я могла сделать для вас.

Да, я помню ее слова, сказанные всего несколько дней назад перед входом в лечебницу. И все равно не передать словами как я благодарна Изольде за всю ее помощь.

— И, собственно, самое главное! То, из-за чего я вас и искала! — вдруг вспоминает Изольда, и ее глаза вспыхивают. — Лиара просила передать вам письмо.

Она достает из небольшой сумочки, висящей на поясе, сложенный вдвое и запечатанный воском листок пергамента и протягивает мне.

Письмо! От Лиары!

Мое сердце подпрыгивает от радости. Я беру конверт, и пальцы сами собой нежно поглаживают шершавую бумагу. Конечно, я бы предпочла увидеть ее саму, обнять, поговорить… Но сейчас это слишком опасно.

Так что письмо — это тоже огромное счастье.

Маленький привет из той короткой, но такой важной части моей новой жизни.

— Спасибо, Изольда, — искренне говорю я. — И за это, и за все остальное.

Мы тепло прощаемся.

Изольда обещает вскоре еще прийти, так что если я захочу, то смогу передать через нее ответ Лиаре.

Я остаюсь одна в тихом коридоре.

Я еще даже не завтракала, но голод отступает на второй план перед нетерпением. Я осторожно ломаю восковую печать и, развернув письмо, начинаю читать прямо на ходу, возвращаясь в свое крыло.

Я жадно впиваюсь глазами в строчки, и сердце колотится быстрее.

Джаред.

Одно его имя вызывает у меня приступ тошноты и ледяного страха.

«Я не знаю как но он, похоже, догадался, что мы ускользнули и добрались до столицы, — пишет Лиара дальше, ее почерк становится более торопливым, неровным. — За последние два дня количество патрулей на улицах увеличилось втрое! Они ищут двух «беглых преступниц из Обители». Догадаться, о ком идет речь, несложно. А еще я слышала в лавке, как двое гвардейцев шептались, что герцог Моран лично обыскивает дома знати, подозревая, что кто-то из них помогает нам скрыться.”

Ронан смотрит на меня долго, так пристально, что у меня по спине бегут мурашки. Я вижу в его медовых глазах борьбу.

Он взвешивает риски, оценивает мою уверенность и загоняет обратно свою застарелую боль.

— Хорошо, — наконец произносит он, и этот кивок кажется тяжелым, как приговор. — Я доверюсь тебе.

Я выдыхаю.

От его слов становится одновременно и легко, и невыносимо тяжело.

Он только что доверился мне. Но он и переложил на мои плечи всю тяжесть своей пятнадцатилетней вины и судьбу этой девушки.

Теперь я не имею права на ошибку.

— Тогда действуем! — говорю я, и мой голос становится собранным, почти деловым. — Спасем Милену.

Мы вместе идем к ее палате, а по совместительству и тюремной камере.

— Что для этой операции понадобится? — спрашивает Ронан.

Я лихорадочно перебираю в уме все что будет нужно, пытаясь перевести язык современной реаниматологии на местные реалии.

— Мне понадобятся самые тонкие полые иглы, какие у вас есть. Две. — начинаю я. — Затем — гибкие трубки. Очень тонкие. И нам нужно будет как-то соединить их с иглами. Максимально герметично.

— Сделаем, — коротко бросает он.

— Дальше — фильтр. Что у вас есть самое тонкое, пористое, но прочное? Пергамент не подойдет, он слишком плотный.

— Кишечник пещерного ящера, — тут же отвечает он. — Его обрабатывают для создания самых тонких хирургических нитей. Он подойдет.

— Отлично. В этот «фильтр» мы поместим ваш измельченный Лунный камень. И нам нужен будет насос… — я запинаюсь. Какой, к черту, насос? — Что-то, что будет гнать кровь по трубкам с постоянной, очень медленной скоростью.

Ронан на мгновение задумывается.

— Водяные часы, — говорит он. — Мы можем использовать механизм водяных часов, чтобы создать равномерное давление.

Я поражена его смекалкой.

Он действительно гений.

— И последнее, — добавляю я. — Поддерживающая терапия. Мне нужен будет отвар из Драконьего наперстка, чтобы поддержать ее сердце, и отвар из листьев брусники или толокнянки — как сильное мочегонное, чтобы помочь почкам вывести яд.

К этому времени мы врываемся в палату, минуя все тех же мордоворотов на входе и я вижу, что Милене и правда стало хуже.

Причем, намного.

Ее дыхание поверхностное, прерывистое.

Она горит.

— Времени нет! — командует Ронан.

Я киваю и подхожу к Милене вплотную.

Начинается самый настоящий ад.

Из помощников у меня только Ронан и вся та же сиделка, которая явно перепугана тем, что ее подопечная фактически умирает у нее на глазах.

В следующие несколько минут стол возле кровати Милены превращается в хирургический поддон. На нем появляются самые странные и немыслимые вещи. Иглы, какие-то шестеренки от водяных часов, трубки, сделанные из кишок животных и ступка с серебристым порошком.

Глядя на все это я чувствую мимолетный приступ паники.

«Господи, Оля, что ты творишь?! Это же самое настоящее безумие! Это уже не медицина, это — какая-то алхимия!»

Мы собираем наш «диализатор» буквально на коленке.

Ронан работает с такой же дьявольской скоростью и точностью, как и я. Мы вводим иглы, и темная, почти черная кровь Милены начинает медленно ползти по трубке.

Но как только она касается фильтра с Лунным камнем, происходит самое страшное, что только может произойти…

Трубка темнеет.

Кровь сворачивается.

Господи, это же… тромб!

— Зажим! — кричу я, инстинктивно перекрывая трубку пальцами, прежде чем сгусток успевает вернуться в вену девушки. — Кровь не выдерживает контакта с камнем!

Милена на кровати выгибается дугой и хрипит.

Ее сердце останавливается.

— Она умирает! — шепчу я в ужасе.

— Нет! — рычит Ронан, и в его глазах вспыхивает драконье пламя. — Мы этого не допустим! В моем мире я бы крикнула: «Дефибриллятор! Адреналин в кубиках!»

Но здесь ничего этого нет.

Словно в замедленной съемке я вижу как Ронан наклоняется над Миленой.

Проверяет пульс — его нет.

Проверяет дыхание — оно отсутствует.

А потом Архилекарь сжимает кулак и со всей силы бьет ее по грудине.

Прекардиальный удар!

Иногда это срабатывает, заставляет сердце «перезагрузиться». Только сейчас это не тот случай…

— Назад! — кричу я, отталкивая его в сторону. — Я буду качать, вы — дышать! Вдувайте ей воздух в легкие! Сейчас!

Он на мгновение застывает, ошеломленный моим приказом. Но, посмотрев мне в глаза, Архилекарь молча кивает и опускается на колени, зажав девушке нос. А потом, вдыхает воздух ей в рот.

Я накладываю руки ей на грудь и начинаю качать. Ритмично, жестко, вкладывая в каждое нажатие весь свой вес.

«Один, два, три, четыре…»

Мозг работает со скоростью света, пока руки делают свое дело.

Почему?! Почему кровь свернулась?

Ну, конечно! Инородное тело!

Кровь сворачивается при контакте с чем-то чужеродным!

Ей нужен антикоагулянт!

— Этот лунный камень! — выкрикиваю я, вся в поту, делясь своими мыслями, — Он слишком агрессивен! Он сворачивает кровь! Нам нужен антикоагулянт! Что-то такое, что замедлит свертываемость, что сделает кровь более жидкой и текучей! Что-то вроде экстракта из слюны пиявок! Или… или тот отвар, что я прописала капитану Дамиану! Из донника! Но намного более крепкий!

Ронан срывается с места и через мгновение возвращается с пузырьком.

Сердце Милены под моими руками все никак не отзывается.

— Иглу! — кричу я, не прекращая попыток запустить ее сердце, — Набирайте отвар!

Ронан снова беспрекословно подчиняется.

Его руки точным движением наполняют некое подобие шприца.

— Теперь, — я на секунду останавливаюсь, — нам нужен новый фильтр. И… нам нужно добавить отвар до того, как кровь коснется камня.

Мы работаем в четыре руки, в едином, безумном, отчаянном порыве.

Ронан готовит новый фильтр из кишок ящера, я — не прекращаю попыток оживить девушку.

Наконец, ее грудь судорожно вздрагивает.

Слабый, едва заметный толчок под моей ладонью.

Есть!

— Держите ритм! — приказываю я Ронану, показывая, как нужно давить.

Он, не говоря ни слова, занимает мое место. Его огромные, сильные ладони опускаются на ее грудь.

А я бросаюсь к нашему адскому аппарату.

Я не могу просто смешать отвар с кровью — нужна постоянная подача.

Поэтому, я беру самую тонкую иглу, протыкаю ею трубку, по которой кровь идет от Милены, и приспосабливаю к ней пузырек с отваром из донника, создавая примитивную капельницу.

Так самодельный антикоагулянт будет поступать в кровь до того, как она попадет в фильтр.

— Запускайте, — шепчу я, и мы оба, затаив дыхание, смотрим на трубку.

Темная кровь смешивается с желтоватым отваром.

Она касается серебристого порошка в фильтре и…

…И течет дальше.

Я задерживаю дыхание, глядя, как темный, почти черный поток, смешанный с отваром донника, медленно ползет через наш самодельный фильтр.

Кровь не сворачивается.

— Работает… — шепчет Ронан, и в его голосе звучит такое же неверие, как и у меня.

Мы стоим плечом к плечу, не в силах оторвать взгляд от этого чудовищного, кустарного аппарата.

Темная кровь входит в фильтр с одной стороны, проходит сквозь мембрану, омываемую отваром донника и порошком Лунного камня, и выходит с другой.

И она… она становится светлее.

Ненамного, всего на полтона, но этот едва уловимый оттенок, этот переход от почти черного к темно-вишневому — это безоговорочная победа.

А потом, ее более чистая кровь медленно, капля за каплей, возвращается в вену Милены.

Начинается самое долгое дежурство в моей жизни.

Мы не отходим от нее. Час. Второй. Третий.

Я слежу за ее пульсом, за цветом ее кожи. Ронан меняет фильтры, снова и снова наполняя их свежим порошком Лунного камня, который тут же темнеет, впитывая яд, приносит новые и новые отвары донника.

Мы работаем в полной, напряженной тишине, нарушаемой лишь тихим стоном Милены и редкими, короткими командами.

И вот, спустя, кажется, целую вечность, я вижу это.

Медленно, почти незаметно, синеватая кайма на ее деснах начинает бледнеть. Землистый оттенок кожи сменяется на просто нездорово-бледный. Мелкая, лихорадочная дрожь в пальцах прекращается. А потом ее ресницы дрожат, и она делает первый глубокий, ровный вдох.

Я слышу, как рядом со мной Ронан шумно выдыхает.

Напряжение, которое делало его похожим на каменную статую, спадает, его плечи опускаются.

Он отступает от кровати, проводит рукой по лицу, и я впервые вижу на нем… не просто облегчение. А что-то похожее на опустошение после долгой битвы.

Но я знаю, что расслабляться рано.

Мы убрали яд из кровотока. Сняли острую интоксикацию, которая ее убивала. Но это только начало.

— Мы не закончили, — тихо говорю я.

Он поднимает на меня усталые глаза, но в них все так же полыхает решимость.

— Мы очистили только кровь. Но металл уже осел в ее тканях, в костях. Он будет продолжать выходить оттуда, снова отравляя ее. И эту процедуру с очисткой крови нужно будет повторять. Возможно, даже не один раз. А между процедурами, — я перевожу дух, — ей нужна агрессивная поддерживающая терапия. Мочегонные, чтобы вывести то, что смогла связать кровь. Отвары, поддерживающие печень и почки — им сейчас придется работать на износ. И… ей нужно что-то, что будет связывать яд прямо в кишечнике.

— Что, например? — тут же включается Ронан.

— Хотя бы активированный уголь, — вырывается у меня.

Видя его недоумение, я быстро поправляюсь.

— В смысле, древесный уголь, очень мелко растолченный. И… чеснок. В больших количествах. Он тоже умеет связывать эту дрянь.

Архилекарь медленно кивает, принимая мои предложения и снова начинается рутина.

Мы проводим всю ночь у постели Милены, сменяя друг друга.

В очередной раз я не могу отделаться от ощущения, что мы с ним слаженная команда, понимающая друг друга без слов. Мы меняем фильтры, вливаем поддерживающие отвары, следим за каждым ее вздохом. И с каждым часом Милена буквально возвращается к жизни.

К утру ее щеки розовеют, а дыхание становится глубоким.

Когда в высокие окна палаты проникает первый робкий луч рассвета, меня начинает клонить в сон. Чудовищная усталость наваливается на плечи.

Я понимаю, что это молодое тело Эолы, в отличие от моего старого, закаленного в постоянных ночных дежурствах, еще не привыкло к таким марафонам.

Я зеваю, пытаясь смахнуть тяжесть с век.

— Ты сделала достаточно, — тихо говорит Ронан, заметив мое состояние. — Иди отдохни.

— Нет, — я упрямо мотаю головой, хотя слова даются мне с трудом. — Я останусь. Я должна…

— Ольга, — его голос звучит непреклонно. — Ты и так совершила невозможное. Ты вытащила эту девушку с того света. Ты подарила ей время, которого нам так отчаянно не хватало. Теперь мы сможем сделать гораздо больше. Я… — он на мгновение замолкает, и я вижу, как на его лице отражается сложная гамма чувств. — Я должен признать, что, несмотря на все мои знания, я бы не смог повторить то, что сегодня сделала ты. И мне невыносимо это осознавать.

Его признание трогает до глубины души. Но, вместе с тем, я вижу его боль.

Боль гения, столкнувшегося с собственным пределом.

— Это не значит, что ваши знания бесполезны, — тихо говорю я, встречая его взгляд. — Это значит лишь то, что в мире есть вещи, о которых вы еще не подозревали. И теперь, когда вы это понимаете, вы добьетесь гораздо большего. Вы спасете еще тысячи жизней.

Архилекарь смотрит на меня долго, и на его губах появляется слабая улыбка.

— Я не перестаю тебе поражаться, Ольга.

От его взгляда, в котором теперь нет ни подозрительности, ни гнева, а только… теплое восхищение, я чувствую, как мои щеки заливает краска. Я не знаю, как реагировать на это внезапное и такое откровенное признание.

— Иди, — снова говорит он, отворачиваясь. — Мне нужен лекарь, полный сил, готовый к еще большим свершениям, а не тот, кто может допустить нелепую ошибку из-за усталости. Если что-то случится, я за тобой пришлю.

Да, в этом он прав…

Ошибки, а уж тем более, допущенные из-за усталости, нам сейчас совершенно не нужны. А потому, я киваю и выхожу из палаты.

Я иду по коридору, и, несмотря на дикую усталость, я чувствую себя так, словно у меня выросли крылья.

Я чувствую, что победила.

Причем, не только болезнь.

Я победила его недоверие.

Лед между нами окончательно тронулся. Нет никаких сомнений — Ронан все еще будет подозревать, будет изучать меня. И все же, я чувствую, что вся его враждебность, вся его агрессивная настороженность растворились с темнотой сегодняшней напряженной ночи.

И одно это — уже огромная победа.

Я добираюсь до своей комнаты, запираю дверь и падаю на кровать. Мягкую, чистую, безопасную. Она кажется мне раем после всего, что было.

Я проваливаюсь в сон мгновенно.

Не знаю, сколько я сплю. Час, или целую вечность. Но сон тяжелый, беспокойный.

Какая-то часть моего сознания — тот самый внутренний «врачебный радар», натренированный годами ожидания экстренных вызовов посреди ночи, — не спит. Он бьет тревогу.

Сквозь ватную, вязкую темноту забытья пробивается что-то… что-то странное.

Необъяснимое ощущение, что я в комнате не одна.

Холодок ползет по спине, заставляя меня ворочаться.

Я не понимаю — то ли мне снится, что кто-то стоит у кровати и смотрит на меня, то ли так оно и есть на самом деле.

С неимоверным усилием я разлепляю тяжелые веки, пытаясь сфокусировать взгляд в полумраке комнаты.

И в ту же секунду, когда мои глаза распахиваются, на мое лицо падает тень.

Грубая, сильная рука зажимает мне рот, вдавливая голову в подушку.

Я в ужасе.

Крик застревает в горле, превращаясь в жалкий, сдавленный хрип.

Я пытаюсь вырваться, брыкаюсь, но тело, еще не отошедшее от усталости и пережитого, не слушается.

И тут злое, горячее дыхание обжигает мне ухо.

— Ну что, добегалась, выскочка. Теперь ты пойдешь со мной!

Этот голос! Ядовитый, шипящий, полный торжествующей ненависти.

Валериус!

Ужас смешивается с недоумением.

Как?! Как он сюда попал?

Я помню как запирала дверь! Он что, взломал ее?

И что ему нужно?!

«Пойдешь со мной»… Куда?!

Неужели… неужели он все узнал? Неужели он все понял и теперь тащит меня к Джареду?!

Нет!

Животный ужас придает мне сил. Я выгибаюсь всем телом, пытаясь сбросить его с себя. Мои зубы отчаянно ищут его ладонь, я брыкаюсь, бью пятками по кровати. Он не ожидает такого яростного сопротивления и на мгновение теряет равновесие.

Его рука соскальзывает с моего рта, и я успеваю набрать в грудь воздуха, чтобы закричать… но он тут же зажимает мне рот снова, на этот раз с такой силой, что я чувствую вкус собственной крови.

— Угомонись, дрянь! — шипит он, пытаясь одной рукой удержать меня, а другой — заставить меня замолчать. — Какого дьявола ты ждешь?! Помоги мне, идиот!

Дверь моей комнаты, которую он, видимо, оставил приоткрытой, распахивается.

В слабом свете, льющемся из коридора, я вижу темный силуэт. В комнату входит второй мужчина.

— Да, господин, — раздается тихий, вкрадчивый голос.

И у меня леденеет кровь.

Этот голос. Тот самый змеиный шепот из сада.

Шпион, которого он нанял!

Он невысокий, коренастый, с лицом, которое невозможно запомнить — самое обычное, серое, незаметное. Но его глаза… пустые, холодные, как у рыбы.

Он без лишних слов подходит и хватает меня за руки, выкручивая их за спину. Его хватка — это не хватка Валериуса. Это мертвая, профессиональная хватка человека, который знает, как причинять боль и ломать кости.

Я мгновенно понимаю, что против него у меня нет ни единого шанса.

— Надо было ее все-таки сонным зельем накачать, — бормочет Валериус, поднимаясь. — Тащи ее к выходу, живо! Времени нет!

Они волокут меня с кровати. Мои ноги путаются в одеяле, я отчаянно пытаюсь упереться, но этот шпион просто тащит меня, как мешок.

Нет! Я не сдамся!

И в этот момент, когда его хватка на мгновение ослабевает, я изворачиваюсь и со всей силы впиваюсь зубами в его запястье.

— А-А-АЙ! — воет он, инстинктивно отдергивая руку.

Он воет от боли и неожиданности, его рука инстинктивно разжимается.

— Помо…! — успеваю выкрикнуть я, прежде чем его ладонь снова зажимает мне рот.

— Дьявол! — шипит Валериус, скрипя зубами. — Я же сказал, тихо!

Но уже поздно.

Дверь соседней комнаты распахивается, и на пороге, заспанный и ничего не понимающий, появляется Эйнар.

Он протирает глаза, а потом застывает, в ужасе глядя на то, как двое мужчин — его коллега и незнакомец — тащат меня из комнаты.

Увидев его, я начинаю вырываться с новой, отчаянной силой, мыча, пытаясь привлечь его внимание, позвать на помощь.

— Валериус?! — Эйнар в полном шоке. Он не может поверить своим глазам. — Что… что здесь происходит?! Куда вы ее тащите?!

— Не твое дело, Эйнар! — рявкает Валериус, пытаясь оттеснить его. — Возвращайся в свою кровать и спи!

— Да ты с ума сошел?! — Эйнар, кажется, окончательно проснулся. Он преграждает нам путь. — Архилекарь с тебя шкуру спустит за такие шутки! Ты хоть понимаешь, что ты творишь?!

Упоминание Архилекаря, кажется, только выводит Валериуса из себя. Он раздраженно фыркает.

— Во-первых, Эйнар, не суй свой нос, куда не просят, — цедит он, — иначе я лично позабочусь, чтобы вершиной твоей карьеры стало принятие родов у коров в какой-нибудь глухой деревне. А во-вторых… — он злорадно, торжествующе усмехается. — Твоего драгоценного Архилекаря здесь нет. Он уехал.

У меня внутри все обрывается. Что значит «нет»?! Куда уехал?!

Эйнар, кажется, думает о том же.

— Как это нет? — растерянно спрашивает он. — Куда он мог уехать?

— Почем я знаю?! — взрывается Валериус, теряя остатки своего аристократического лоска. — Сказал, что-то срочное, и умчался! А пока его нет, я здесь главный!

От этой новости мне становится физически дурно.

Мой единственный защитник, мой хрупкий щит… пропал. И я осталась один на один с этим психованным аристократом и его безликим головорезом.

— Это все равно не дает тебе права так поступать! — упрямо продолжает Эйнар, делая шаг к нам.

— Я же сказал — не лезь! — рычит Валериус, и его терпение лопается. — Я — Первый ученик, и я имею право делать то, что считаю лучшим для этой лечебницы! А для нее будет лучше, если эта самозванка, — он злобно дергает меня за волосы, — исчезнет отсюда и перестанет пудрить мозги Архилекарю! Ты что, идиот, не видишь, что она его дурит?!

Опять та же песня. Я в возмущении пытаюсь что-то промычать, но Эйнар упрямо стоит на своем.

— Во-первых, даже статус Первого ученика не дает тебе права на похищение! А во-вторых, самозванка она или нет — ее судьбу должен решать только Архилекарь!

Эйнар делает еще один шаг, пытаясь схватить Валериуса за руку. И это становится его ошибкой.

Валериус делает резкое, короткое движение. Я вижу только мелькнувший кулак.

Раздается глухой стук.

Эйнар, не ожидавший нападения, ахает и мешком оседает на пол.

«Эйнар!» — пытаюсь закричать я, но ладонь шпиона снова зажимает мне рот, не давая издать ни звука.

Я в ужасе смотрю, как Валериус хватает бесчувственное тело Эйнара за ворот халата, затаскивает в его же комнату и запирает дверь снаружи.

Ключ со стуком падает на пол.

Я в панике. Я пытаюсь вырваться, укусить, лягнуть, но хватка шпиона — железная. Я отчаянно пытаюсь придумать хоть что-то, хоть какой-то способ сбежать, но в голове — только звенящая, безысходная пустота.

— Хватит стоять, — раздраженно бросает Валериус своему помощнику. — Потащили ее.

— Прямо по коридору, господин? — с сомнением спрашивает тот.

— Нет, по воздуху, идиот! — язвит Валериус. — Конечно, по коридору! Но не по главному. Пойдем черным ходом, через лестницу для прислуги. Внизу нас уже должна ждать карета.

Меня снова тащат, и я отчаянно цепляюсь взглядом за каждую дверь, каждый поворот. «Ну же, — я отчаянно молюсь, — ну хоть кто-нибудь! Хоть один санитар, хоть одна сиделка!»

Я надеюсь, что мы кого-нибудь встретим. Что в коридоре появится хоть кто-то, кто поднимет тревогу. Но мои надежды не оправдываются.

Коридоры жилого этажа оказываются пусты.

Надежда вспыхивает, когда мы сворачиваем на лестницу и чуть не сталкиваемся с молоденьким помощником, несущим стопку белья.

Он в ужасе застывает, глядя на меня, на шпиона, на Валериуса.

— Господин Вейн?..

— Проваливай, — шипит Валериус, и в его голосе столько яда, что парень бледнеет. — И если ты хоть слово пикнешь о том, что видел… будешь завтракать за решеткой. Ясно?

Парень испуганно кивает и, уронив белье, буквально испаряется.

И в этот момент я с горечью вспоминаю слова Ронана.

О том, что Валериуса боятся из-за его положения. Вот оно, это положение в действии. Люди готовы закрыть глаза на похищение, на насилие, лишь бы не навлечь на себя гнев сынка аристократа.

Отчаяние ледяными щупальцами обвивает мое сердце.

Меня выволакивают на задний двор, где в тени действительно стоит неприметная черная карета. Только здесь, на холодном вечернем воздухе (это что, получается, я целый день проспала?), шпион наконец-то ослабляет хватку.

— Отпустите меня! — хриплю я, пытаясь вырваться. — Куда вы меня тащите?! К нему? К Морану?!

Валериус, который уже открывал дверцу, останавливается и поворачивается ко мне. На его лице — злорадная, хищная усмешка.

— К этому озлобленному узурпатору? — фыркает он. — Нет, дорогая Эола. Есть кое-кто куда более влиятельный, кто будет рад увидеть жену герцога живой. Пока еще живой.

От его слов у меня внутри все холодеет. «Более влиятельный»? Кто?! Кто, демоны побери, в этом королевстве влиятельнее Джареда Морана?

Паника ледяной змеей скользит по позвоночнику.

Я вспоминаю настоятельницу монастыря. Ее одержимость тайной Эолы, ее желание заполучить компромат на герцога.

«Боже, неужели опять?!» — с ужасом думаю я.

Неужели снова кто-то решил, что я, как жена дракона, владею какой-то информацией, способной его уничтожить? И теперь они надеются ее из меня выбить?

— Я ничего не знаю! — выпаливаю я, пытаясь достучаться до него. — У меня нет никакой связи с Джаредом! Я его почти не видела! Он мне вообще не нужен!

— Сама расскажешь это тому, к кому мы сейчас поедем, — жестко обрывает меня Валериус. Его терпение явно на исходе. — А теперь — в карету!

Он хватает меня за руку и пытается силой затолкать внутрь.

— Нет! — я упираюсь ногой в колесо, вцепляюсь пальцами в дверной косяк. — Я никуда не поеду!

Ярость снова искажает его аристократическое лицо. Он замахиваясь для удара, но я успеваю увернуться. Шпион хватает меня сзади, пытаясь заломить мне руки, его пальцы впиваются в мои плечи, причиняя острую боль.

Я снова пытаюсь закричать, позвать на помощь, но его вонючая ладонь снова зажимает мне рот. Я брыкаюсь, извиваюсь, но силы слишком не равны.

Распахнутая дверца кареты неумолимо приближается.

Отчаяние темной, вязкой волной накрывает меня с головой. Неужели это конец?

— И куда это вы ее тащите?

Громкий, властный, до боли знакомый голос разрезает тишину двора. Он раздается так неожиданно, что мы все замираем.

Я оборачиваюсь, насколько позволяет хватка шпиона, и мое сердце пропускает удар, а потом срывается в бешеный галоп.

Дамиан!

Он стоит в нескольких шагах от нас, одетый лишь в больничные штаны и рубаху, накинутую на мощное голое тело. Но даже в таком виде он выглядит внушительнее, чем Валериус в своем щегольском камзоле.

Глаза Дамиана мечут молнии.

— Капитан Дамиан, — цедит Валериус, пытаясь вернуть себе высокомерный тон.

Валериус и его помощник явно не рады появлению капитана. Они переглядываются, а потом Валериус разворачивается к Дамиану, напуская на себя грозный вид.

— Не советую вам вмешиваться. Иначе как бы вам не пришлось до конца своих дней гоняться за пьянчугами по портовым трущобам. Ваше положение и так… шаткое.

Но Дамиан только смеется.

— Думаешь, меня пугают твои угрозы, Вейн? — говорит он, и его голос мгновенно становится раздраженным и жестким. — Давай сейчас сделаем следующим образом. Сейчас ты засунешь свою спесь в самое темное место, отпустишь эту девушку и уберешься с моих глаз прежде чем я досчитаю до десяти.

— А иначе что? — дерзко спрашивает Валериус.

— А иначе… — в голосе Дамиана прорезается самая настоящая угроза, — …вам самим потребуется отдельная больничная палата. И я не посмотрю на то, кто твой отец.

Наглость Дамиана, его неприкрытая угроза, кажется, окончательно выбивают Валериуса из колеи.

Он в ярости.

Я вижу, как Валериус хочет выпалить что-то еще, что-то унизительное, но он молчит, беспомощно переводя взгляд с капитана на меня, все еще упирающуюся в край кареты.

— Какого дьявола тебе вообще сдалась эта лживая оборванка?! — наконец рычит он, понимая, что его угрозы на Дамиана не действуют.

Дамиан медленно, не отрывая взгляда от Валериуса, подходит к нам.

— Во-первых, Вейн, эта «лживая оборванка» — мой лечащий врач. — спокойно отвечает Дамиан и от этого ледяного спокойствия по спине бегут мурашки. — А во-вторых, я не могу просто стоять в стороне, когда какой-то зарвавшийся сынок аристократа злоупотребляет своим положением и похищает людей.

Я почти с восторгом смотрю, как Валериус сдувается под этим напором.

Ронан был прав. Этот мальчишка совершенно не привык, что кто-то может не бояться его имени и титула.

Но в этот момент безликий шпион, до этого молча державший меня, принимает решение.

— Господин, уезжайте! — кричит он Валериусу, отталкивая меня в его сторону. — Я задержу его!

Валериус, не теряя ни секунды, буквально ныряет в карету, рывком от которого у меня сводит руку, затаскивая меня за собой. Дверца захлопывается.

— Гони! — вопит он кучеру.

Одновременно с этим шпион бросается на Дамиана, пытаясь сбить его с ног.

«Ага, сейчас! Разбежалась я с ним ехать!»

Карета резко трогается с места, меня швыряет на мягкое сиденье.

Но я не собираюсь сдаваться. Пока Валериус, ошарашенный такой быстрой сменой событий, захлопывает одну дверцу, я бросаюсь к противоположной, которая, к счастью, не заперта.

— Да стой же ты, дрянь! — рычит он, вцепляясь в меня и наваливаясь сверху.

Мы отчаянно боремся в тесном пространстве кареты. Я лягаюсь, царапаюсь, бью его локтем в солнечное сплетение. Он шипит от боли, но не отпускает.

— Мне приказали доставить тебя живой и невредимой, но ты не оставляешь мне выбора!

Валериус ревет, пытаясь заломить мои руки как это делал шпион. Дело осложняется еще и тем, что карета несется по булыжникам и нас швыряет из стороны в сторону.

Но в какой-то момент мне все-таки удается оттолкнуть его ногой. Удар выходит на удивление сильным и Валериус отлетает на противоположное сиденье.

Воспользовавшись моментом, я тут же бросаюсь к двери.

Я уже почти на свободе. Я вижу проносящуюся мимо стену лечебницы, чувствую на лице ледяной ветер и готовлюсь спрыгнуть на летящую под ногами брусчатку, как…

В этот момент Валериус мертвой хваткой вцепляется в подол моего больничного халата.

— Не уйдешь! — рычит он.

Он тянет меня назад с дикой, отчаянной силой. Ткань трещит, но держит. Меня резко дергает обратно, нога соскальзывает с подножки, и я с ужасом понимаю, что теряю равновесие.

Я падаю.

Падаю спиной вперед, из несущейся кареты, прямо под грохочущие колеса…

Время растягивается, как патока.

Я в ужасе падаю спиной вперед, видя лишь клочок серого неба и разъяренное, удаляющееся лицо Валериуса, который что-то кричит из окна кареты.

Я не слышу его слов. Я слышу только грохот под собой и чудовищный скрип тяжелого колеса, которое неотвратимо приближается.

«Вот и все, — мелькает в голове. — Как глупо… Разыграть собственную смерть, сбежать из-под носа могущественного дракона, заслужить признание другого и… умереть под колесами…»

Я зажмуриваюсь, ожидая сокрушающего удара, неминуемой боли…

Но вместо этого в следующую секунду меня что-то с силой бьет в бок.

Жестко. Больно.

Что-то сильное и теплое обвивается вокруг моей талии, выдергивая меня из-под самых колес.

Я не успеваю даже осознать, что произошло, как мы вместе — я и мой спаситель — катимся кубарем по булыжникам, сдирая кожу на ладонях и локтях.

Грохот кареты Валериуса удаляется, оставляя после себя лишь облако пыли.

Я лежу на чем-то твердом и одновременно мягком, пытаясь отдышаться.

Сердце колотится где-то в горле, все тело гудит от ушибов.

Я слышу над ухом знакомый, чуть насмешливый голос, прерываемый тяжелым дыханием:

— Надеюсь, это не слишком мягкое приземление не помешает тебе продолжать мое лечение?

Я открываю глаза и понимаю, что лежу прямо на Дамиане, который все еще крепко держит меня за талию, прижимая к себе.

Я на нем.

Он подо мной.

Я мгновенно вспыхиваю, чувствуя под собой его твердое, мускулистое тело, и спешно пытаюсь скатиться с него.

— Спасибо, — бормочу я, краснея еще гуще. — Спасибо… Пока я нахожусь в сознании, ничего помешает мне исполнять мой врачебный долг.

Я кое-как поднимаюсь на дрожащие ноги.

— Спасибо, капитан, — повторяю я, протягивая ему руку, чтобы помочь встать. — Вы… вы очень вовремя. Если бы не вы… — мне даже сложно продолжать, — Как вы здесь оказались?

— Я искал тебя, — говорит он, принимая мою руку. — Утром мне принесли донесение, которым я хотел с тобой поделиться. Но, если честно, сейчас меня больше интересует, что, демоны побери, здесь устроил этот щенок Валериус?

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю. В тот момент, когда я помогаю Дамиану подняться, он вдруг глухо стонет, и его лицо искажается от боли.

Он хватается за ногу — ту самую, больную, — и оседает на брусчатку.

— Дамиан! — в ужасе вскрикиваю я. — Что такое?

Он не отвечает, только стискивает зубы, его лоб покрывается испариной.

Я в панике опускаюсь рядом с ним.

Его нога. Боже, похоже что он дал на нее слишком сильную нагрузку. Мне даже страшно представить какую скорость должен был развить Дамиан, чтобы догнать эту карету и перехватить меня в падении.

Я отбрасываю в сторону все мысли и моментально становлюсь врачом.

Мои пальцы тут же ощупывают его ногу. Кожа, которая и до этого была прохладной, сейчас просто ледяная. Она бледнеет у меня на глазах, приобретая мертвенный, мраморный оттенок.

Я лихорадочно ищу пульс у него на стопе.

Нет.

Под коленом?

Тоже нет.

Господи…

— Тромбоз, — выдыхаю я, и мой собственный голос звучит для меня чужим. — Острый тромбоз.

Я с отчаянием понимаю, что ситуация только что из плохой превратилась в катастрофическую.

Сгусток крови, появившийся из-за чрезмерной нагрузки, полностью перекрыл ему и без того суженную артерию.

Паника, которую я только что испытала, возвращается с новой, утроенной силой.

Это уже не шутки.

Все мои отвары и процедуры теперь — как мертвому припарка.

Речь больше не идет о том, сможет ли он бегать. Речь идет о том, потеряет ли он ногу в ближайшие несколько часов или нет.

«Гангрена, — стучит в висках. — Если не восстановить кровоток, начнется некроз тканей. А это чревато самым страшным… ампутацией».

Я в дикой панике. Что делать?!

В моем мире я бы крикнула: «Срочно! Тромбэктомию! Готовьте операционную! Гепарин!» И уже везла бы его на каталке по коридору, но здесь…

Здесь сама операция по шунтированию была под вопросом, а уж экстренное удаление тромба.

А единственный человек, дракон, который мог бы помочь с таким отчаянным диагнозом, куда-то исчез.

«Ронан, — мысленно кричу я, — ну куда тебя унесло?! И почему именно сейчас?!»

— Капитан, — я стараюсь, чтобы мой голос не дрожал, — нам нужно срочно вернуться в лечебницу. Срочно. Вы можете встать? Обопритесь на меня.

Я помогаю ему подняться.

Это мучительно трудно. Дамиан — сильный, тяжелый мужчина, а я, хоть и выносливая, но все же женщина.

К тому же, пока Валериус тащил меня в карету, мы успели отъехать на приличное расстояние от заднего двора.

Мы идем, и это больше похоже на пытку.

Я — его костыль, его единственная опора. Я почти тащу его на себе, закинув его руку себе на плечо. Каждый его шаг отдается стоном, который он отчаянно пытается сдержать.

Мои собственные ссадины горят огнем, сердце колотится от страха и напряжения. «Только бы успеть, — стучит в висках. — Только бы успеть…»

Я лихорадочно соображаю, что делать.

Нужна операция. Немедленно — речь максимум о четырех-пяти часах, не больше. Но разрешат ли мне ее провести? Дадут ли мне инструменты? Я же не могу просто так вломиться в операционную…

Когда мы наконец добираемся до заднего двора, шпиона уже и след простыл. Но, слава богам, дверь, через которую меня вытащили, приоткрыта. И из нее, опасливо озираясь, высовывается голова Эйнара.

— Эйнар! — кричу я, и в моем голосе звучит такое облегчение, что он, кажется, сам пугается. — Сюда! Помоги!

Он видит Дамиана, видит, в каком он состоянии, и тут же бросается к нам.

— Господин капитан! Что случилось?

— Тромбоз, — коротко бросаю я. — Нужно срочно в лечебницу.

Эйнар подхватывает Дамиана с другой стороны, и мы втроем медленно затаскиваем его нутрь.

— Прости меня, Ольга, — вдруг шепчет Эйнар, и его лицо краснеет от стыда. — Я не смог ничем тебе помочь… А теперь еще и капитан пострадал. И все из-за меня…

— Эйнар, при чем здесь ты? — не понимаю я.

— Капитан зачем-то искал вас, — сбивчиво объясняет он. — Пришел к нам в комнату, а я… я только-только очнулся. Стал стучать в запертую дверь, звать на помощь. Капитан выпустил меня, я сразу же рассказал ему, что Валериус вас похитил. И он… он тут же бросился вам на помощь.

Теперь понятно, как Дамиан оказался у заднего выхода.

Он кинулся мне на помощь. А потом еще и вытащил меня прямо из-под колес… и пострадал сам.

— Если кто здесь и виноват, Эйнар, то только я, — закусываю я губу, еле волоча ноги под тяжестью капитана. — Он спасал меня. Только из-за меня он теперь в таком состоянии.

На меня наваливается груз острой вины и сожаления.

— Перестаньте… оба, — выдыхает Дамиан сквозь стиснутые зубы. Боль, должно быть, адская, но он держится. — Это… было моим собственным решением. И если бы… я знал, что все так будет… все равно бы не изменил его.

От его слов у меня щемит в груди, но времени на сантименты нет. Сейчас я должна сделать все что в моих силах, чтобы спасти его ногу.

— И что теперь? — спрашивает Эйнар, когда мы выходим в главный холл операционного крыла.

— Нужно подготовить операционную и инструменты, — твердо отвечаю я. — Немедленно.

— Я распоряжусь! — кивает Эйнар.

Он отпускает Дамиана, оставляя его на мне, и подбегает к стойке, где дежурят два помощника.

— Готовьте операционную! Быстро! Экстренный случай! Нужны инструменты для сосудистой хирургии!

Но помощники, вместо того чтобы броситься исполнять приказ, смотрят на него с откровенным недоумением. Один из них, постарше, с лицом, как у бульдога, подходит к Эйнару вплотную.

— Ты чего это тут раскомандовался? — грубо бросает он. — Не ты здесь Архилекарь. И даже не его первый ученик.

— Но у него острый тромбоз! — кричит Эйнар. — Вы что, не видите?! Ему нужна срочная помощь!

— Вот когда Архилекарь вернется, тогда и будет срочная помощь, — фыркает второй. — Никаких приказов на этот счет не поступало. Так что иди посиди где-нибудь тихо и не мешай.

Меня просто затапливает волной ярости.

Они… они издеваются? Перед ними капитан Королевской гвардии корчится от боли, а они рассуждают о субординации?!

Вся моя усталость, весь мой страх мгновенно испаряются, уступая место холодному, звенящему бешенству.

Я смотрю на этого напыщенного индюка, который сейчас готов позволить человеку остаться без ноги просто из-за бюрократии. И вдруг понимаю, что дело не в отсутствии Ронана, не в том, что Эйнар не Первый ученик.

Дело в том, что Эйнар не Валериус.

Если бы на его месте был этот индюк, все в этой лечебнице уже сверкали бы пятками, опасаясь как бы его влиятельный папочка не сломал всю их жалкую жизнь одним щелчком пальцев.

Но Эйнар — тихий, скромный, вежливый. Именно поэтому, его можно игнорировать.

И от этого осознания, от этой мелкой, отвратительной несправедливости, мне хочется выть.

«Ну, все, — думаю я, думаю я, и во мне просыпается та самая заведующая отделением. — Раз вы не понимаете по-хорошему, будем говорить на том языке, который вы, видимо, уважаете».

Я поворачиваюсь к Дамиану, который, прислонившись к стене, сидит с прикрытыми глазами.

— Капитан, — осторожно зову его я, — Разрешите использовать ваше имя и должность?

Он с трудом открывает глаза, на его губах появляется слабая тень усмешки.

— У нас же… сделка, лекарь. Помнишь? — шепчет он. — Если это спасет мою ногу… делай все, что считаешь нужным. Я тебе доверяю.

Его доверие — как глоток ледяной воды. Я моментально чувствую прилив сил от его доверия, и во мне просыпается та самая заведующая отделением, которая одним взглядом ставила на место зарвавшихся работников.

Я делаю шаг вперед, к помощникам, которые уже собирались вернуться к своим делам.

— Вы двое, — мой голос звучит так холодно и властно, что я сама себя не узнаю. Эйнар рядом со мной вздрагивает. — Как ваши имена?

Тот, что с лицом бульдога, смотрит на меня с удивлением, смешанным с раздражением. — А тебе какое…

— Как. Ваши. Имена. — повторяю я, чеканя каждое слово.

— Я… Маркус. А это — Тил, — неуверенно отвечает он, сбитый с толку моим тоном.

— Так вот, Маркус и Тил, — я подхожу к ним вплотную. — Вы сейчас слышали, как второй ученик Архилекаря отдал вам приказ? Тот самый, который вы проигнорировали. Вы видите, что капитан Королевской гвардии находится в критическом состоянии и требует немедленной операции? Отвечайте, вы это видите?

Они молча кивают, их спесь понемногу улетучивается.

— Вы понимаете, что ваше бездействие, ваше препирательство из-за какой-то дурацкой субординации — это не просто халатность? Это попахивает государственной изменой! — Я повышаю голос, и он звенит от ярости. — Вы смеете отказывать в помощи одному из первых людей Короны! Да если из-за вас этот человек, — я киваю на Дамиана, — потеряет ногу, я лично позабочусь, чтобы вы оба потеряли свои головы! Это вам ясно?!

Даже Эйнар испуганно вжимает голову в плечи от моего напора. А эти двое бледнеют, как полотно.

Но Маркус, этот упертый бюрократ с лицом бульдога, все еще пытается сопротивляться.

— Кто ты вообще такая, чтобы делать подобные… — начинает он, но я не даю ему договорить.

— Я, личный врач капитана Королевской гвардии, — я делаю ударение на каждом слове, — одобренный не только им самим, но и Архилекарем этой лечебницы! И я повторяю, нам срочно нужно провести операцию!

— Я все понимаю, госпожа… — вклинивается в разговор Тил, которого, видимо, проняло больше, — …но и вы поймите, такие решения… их должен принимать Архилекарь! Или хотя бы… — он запинается, — господин Валериус, как его заместитель. Мы… мы можем выделить вам операционную и инструменты. Но не более того. Мы не возьмемся вам ассистировать. И как только вернется Архилекарь, мы немедленно доложим ему о вашем… самоуправстве!

Ярость снова захлестывает меня.

Они все еще не понимают! Они боятся меня, но они не меньше боятся и ответственности.

— Да плевать мне кому вы там что сообщите! — цежу я сквозь зубы. — Хотя бы подготовьте операционную и предоставьте мне лучшие сосудистые инструменты, какие у вас есть!

Может оно и к лучшему, что эти бараны не будут мне ассистировать. Если они будут рядом, я не смогу сосредоточиться на ноге Дамиана, буду ожидать от них какой-нибудь подлянки или банального непрофессионализма.

— Эйнар, — я поворачиваюсь к нему, — ты сможешь мне ассистировать?

— Я… я… конечно! — испуганно кивает он. — Но я никогда не проводил операции на сосудах…

— Я все покажу! — подбадриваю его я.

И так понятно, что всю основную работу придется делать мне, но даже с Эйнаром мне будет немного легче.

Эти двое, Маркус и Тил, нехотя плетутся исполнять приказ, но их взгляды не сулят ничего хорошего. Через десять минут они ведут нас в самый дальний угол крыла и распахивают дверь.

Я заглядываю внутрь и с трудом сдерживаю стон.

Это не операционная.

Это — какой-то склад забытых вещей!

Она вся в запустении, инструменты старые и покрыты слоем пыли, даже окно мутное, из-за чего свет поступает в операционную тусклый и будто бы неживой. Похоже, здесь не оперировали лет пять, не меньше.

Они сделали это специально.

Они дали мне то, о чем я просила, но так, чтобы я не смогла ничего сделать.

Пока мы с Эйнаром стоим, пораженные этим издевательством, Маркус и Тил, пыхтя, вносят Дамиана и грубовато перекладывают его на старый, скрипучий операционный стол.

— Я просила нормальную операционную! — взрываюсь я, оборачиваясь к Маркусу. — И стерильные инструменты! Это что такое?! Вы издеваетесь?!

— Все остальные заняты, — с каменным лицом отвечает Маркус, даже не глядя на меня. — Как и инструменты. Берите что дают.

Ложь. Наглая, неприкрытая ложь.

Я знаю, что это не так. Но я ничего не могу сделать.

Я не могу силой заставить других врачей помогать мне, я не могу взломать шкафы с инструментами. Черт, да я даже не знаю где они здесь хранятся!

И времени на споры тоже нет — каждая минута промедления убивает ткани ноги Дамиана.

Они откровенно саботируют мои приказы, прикрываясь инструкциями, потому что какой-то наглой девчонке, пусть и под прикрытием капитана, удалось их унизить.

Меня начинает потряхивать.

Паника снова накрывает меня с головой.

Я одна. В чужом мире, в полуразрушенной операционной, с непонятными старыми инструментами и перепуганным стажером в качестве ассистента. А на столе — человек, который доверил мне свою жизнь и который вот-вот станет инвалидом из-за моей беспомощности.

Время уходит.

Каждый стук сердца — это еще один шаг к некрозу.

Но я так же понимаю, что в такой обстановке, с перепуганным Эйнаром, который отродясь не держал сосудистый зажим, с этими корявыми инструментами, с этими саботажниками… пытаться восстановить артерию, вшив протез?

Нет, это попросту невозможно.

Это — самое настоящее самоубийство. Я могу занести ему инфекцию, могу повредить нерв, могу вызвать кровотечение, которое не смогу остановить.

Я делаю глубокий, судорожный вдох.

Спокойно, Ольга. Думай.

Если шунтирование невозможно, что нам остается?

Хотя бы убрать тромб.

Это не решит основную проблему с сужением артерии, болезнь Дамиана останется с ним. Но это восстановит кровоток и спасет ему ногу от ампутации.

А уже потом, когда вернется Ронан, когда у меня будут нормальные условия, мы вернемся к шунтированию. Если оно вообще возможно.

Да. Это похоже на план.

— Эйнар, — я поворачиваюсь к нему, и мой голос, к моему собственному удивлению, звучит ровно и холодно. — Нашей задачей будет вскрыть артерию и вытащить пробку. Ты меня понял?

Он испуганно кивает.

— Отлично! — я поворачиваюсь к медбратьям. — А вы двое — живо! Спирт, чистые повязки, ваш лучший нож и зажимы! И чтобы все было прокипячено! Дважды! И еще, мне нужен свет! Много яркого света!

Начинается кошмар. Мы вдвоем с Эйнаром носимся по этой грязной комнате, пытаясь хоть как-то ее стерилизовать, пока Маркус и Тил нехотя кипятят инструменты. Я заставляю их буквально отмыть стол спиртом.

Дамиана уже бьет озноб, нога белая, как мрамор.

Времени нет.

— Наркоз! — командую я.

Они подносят Дамиану ткань, смоченную сонным зельем. Я жду, пока он отключится. Беру в руки нож — местный аналог скальпеля, грубый, тяжелый.

— Эйнар, стой напротив. Я говорю — ты делаешь. Не бойся. Главное — не отпускай зажим, пока я не скажу.

Я делаю разрез там, где должна проходить бедренная артерия. Я нахожу ее. Она почти не пульсирует. Плохо.

— Зажим, — шепчу я. Эйнар дрожащими руками подает мне инструмент. Я пережимаю артерию выше тромба. — Еще один. Ниже.

Теперь — самое страшное. Я делаю маленький надрез на самой артерии. Крови почти нет.

Теперь как-то надо достать тромб. В моем мире я бы воспользовалась катетером Фогарти — тонкой трубкой с баллончиком, которой вытягивают тромбы. Но сейчас я могу об этом только мечтать.

— Расширитель!

Эйнар смотрит на меня круглыми глазами.

— Я… я не знаю, что это…

— Вот эта штука! — я тычу пальцем в инструмент на столике, похожий на щипцы с тупыми концами.

Я ввожу грубый инструмент в разрез, осторожно расширяя его.

И вижу его. Плотный, темный, почти черный сгусток, закупоривший артерию.

Он сидит плотно.

И это тоже очень плохо. Если хоть кусочек оторвется от него и пройдет дальше, он закупорит мелкие сосуды и тогда точно не останется ничего другого, кроме как ампутация.

— Мне нужен… — я лихорадочно думаю, — что-то вроде тонкого крючка… или… трубки…

И тут меня осеняет.

— Перо! Оно же полое и достаточно тонкое! Принесите мне перо!

Сейчас я сделаю собственный катетер Фогарти!

Но в этот момент происходит то, чего я боялась…

Из-за слишком грубого инструмента стенка артерии, и без того воспаленная и хрупкая, рвется. Небольшой надрез превращается в рваную рану. Кровь, которую до этого сдерживал тромб, вырывается на свободу.

— Кровотечение! — в ужасе кричит Эйнар.

— Зажим! Сильнее! — кричу я, пытаясь пальцами пережать артерию, но кровь льется сквозь них.

Черт! Если ничего не предпринять, Дамиан умрет от кровопотери!

Я в панике.

Я не могу наложить шов на длинную рваную рану в такой спешке и при таких обстоятельствах!

Все идет не по плану!

— Что делать?! — паникует Эйнар.

Ронан (несколько часов назад)

Я не могу отвести взгляд от Милены.

Я напряженно слежу за ее дыханием. Ровным, спокойным и глубоким.

Ее ресницы больше не дрожат, синева ушла.

Я выдыхаю.

Напряжение, державшее меня в тисках последние несколько часов… даже нет, последние несколько дней, наконец отпускает.

Милена будет жить.

Мы вытащили ее. Вернее…

Она вытащила.

Эта невероятная, невозможная женщина с таким странным, непривычным именем. Ольга.

И в тот момент я чувствую предательскую горечь.

Пятнадцать лет. На то, чтобы стать тем, кем я являюсь, я потратил долгих пятнадцать лет.

Пятнадцать лет я одержимо поглощал знания, рыскал по древним фолиантам, ставил эксперименты, считая себя вершиной медицинской мысли. И все это оказалось бесполезным перед отравой, которая унесла жизнь Эланы и которая едва не унесла жизнь Милены.

Я снова потерпел поражение.

Если бы не Ольга, все было бы уже кончено…

— Я должен признать, что, несмотря на все мои знания, — я с трудом подбираю слова, — я бы не смог повторить то, что сегодня сделала ты. И мне невыносимо это осознавать.

Я смотрю на нее, ожидая чего угодно. Что в ее глазах я увижу жалость по отношению к себе, или, наоборот, превосходство, гордость победителя.

Но я вижу лишь искреннее, глубокое понимание. Такое же, какое я видел в ее глазах, когда рассказывал ей об Элане.

— Это не значит, что ваши знания бесполезны, — тихо говорит она, и ее голос, чистый и твердый, вырывает меня из пучины самобичевания. — Это значит лишь то, что в мире есть вещи, о которых вы даже не подозревали. И теперь, когда вы это понимаете, вы добьетесь гораздо большего.

Я смотрю на нее. И она, в который уже раз, поражает меня.

Только сейчас я замечаю, как Ольга похожа на Элану.

Но похожа не внешне. А своей способностью видеть мою суть, понимать меня так, как не понимал никто другой. А еще, в ней нет хрупкости Эланы. В ней — сталь.

Слова Ольги о том, что она готова стать моей правой рукой… тогда, в кабинете, я воспринял как дерзкий вызов.

Но сейчас, после этой ночи, я понимаю — за ними стоит нечто большее. Настоящая сила, уверенность, искреннее желание стать моей опорой. Той самой, в которой я так отчаянно нуждался, но боялся себе в этом признаться.

Все эти годы я отгораживался от всех ледяным равнодушием, контролируя любую выставленную напоказ эмоцию, тщательно подбирая любое сказанное слово, лишь бы не повторить ошибку пятнадцатилетней давности, не позволить чувствам снова ослепить меня.

А эта женщина… она одним своим присутствием смогла разрушить мою неприступную стену.

— Я не перестаю тебе поражаться, Ольга, — с тихой улыбкой говорю я.

Она вспыхивает, отводит взгляд, и эта внезапная застенчивость после той стальной воли, которую она демонстрировала всю ночь, кажется невероятно трогательной.

— Иди, — говорю я, отворачиваясь, чтобы разорвать этот зрительный контакт, ставший слишком… личным. — Мне нужен лекарь, полный сил. Если что-то случится, я пришлю за тобой кого-нибудь.

Она, помедлив, кивает и уходит. Я смотрю, как Ольга закрывает за собой дверь, и не могу отделаться от восхищения.

Она — самый обычный человек. Не дракон с его невероятной выносливостью. События последних дней должны были вымотать ее до предела, сломать, истощить. А она… она не просто выдержала. Она командовала, она провела эту дикую ночь на ногах, работая наравне со мной и принимая решения, которые стоили бы моим лучшим ученикам седины.

Удивительно, что она вообще еще держится на ногах после всего, что свалилось на нее за эти дни.

Я сажусь в кресло у кровати Милены. Усталость, которую я игнорировал последние несколько дней, начинает наваливаться и на меня. Но сон не идет. Я просто смотрю на ровное дыхание девушки, прислушиваясь к тишине лечебницы.

Я думаю об Ольге. О ее странных словах. О ее гениальных руках. О ее пугающей способности видеть меня насквозь.

Сам не замечаю, как погружаюсь в тяжелую, поверхностную дрему. Но даже в ней я продолжаю прислушиваться к каждому вздоху Милены. Даже с закрытыми глазами мой дракон настороже.

И через некоторое время он тут же поднимает тревогу.

Что-то изменилось!

Неровный вздох.

Шорох простыней.

Я резко открываю глаза, подаюсь вперед, мое сердце пропускает удар.

Милена… приходит в себя!

Она медленно открывает глаза. Ее мутный взгляд скользит по потолку, стенам и, наконец, останавливается на мне.

— Я… — ее голос — едва слышный хриплый шепот. — Я знаю вас… Вы… Архилекарь…

Я подхожу ближе, наклоняюсь, чтобы ей не приходилось напрягаться.

— Да, — ровно отвечаю я. — Вы в Королевской лечебнице. Вы в безопасности.

Но ее глаза почему-то наполняются ужасом.

— В королевской лечебнице? — шепчет она, и в ее голосе звенит паника. — Значит… я арестована? Меня… меня передадут ему?

— Здесь нет никакой стражи, — спокойно отвечаю я. — И никто, кроме меня и еще двух моих людей не знают что вы здесь.

Она смотрит на меня с недоумением.

— Но… почему? Я же… преступница.

— Я не верю в эти бредни, — отрезаю я. Я вижу, как она вздрагивает от моих слов, как ее глаза округляются от неверия. — Я не верю в обвинения Грайона Дарквуда против вас.

Милена не в силах сдержать слез. Они медленно катятся по ее бледным, осунувшимся щекам.

— Однако, мне нужно знать что с вами произошло, Милена, — продолжаю я, и мой голос становится жестче. — Признайтесь, в этом замешан не только Грайон? Должен быть еще кто-то. Тот, кто отравил вас. Мне слишком хорошо знаком тот яд, от которого я… мы вас спасли.

Она замирает, и в ее глазах, полных слез, вспыхивает настоящий ужас.

— Да, — выдыхает она. — Все так… он был не один…

— Расскажите мне все! — требую я, и мое сердце начинает биться быстрее в предвкушении.

— Я… я работала помощницей у лорда Грайона, — шепчет она, и каждое слово дается ей с видимым трудом. — Однажды я заметила странности в отчетах. Огромные суммы… они просто исчезали. Причем, регулярно. А еще, они маскировались под другие траты. Одна сумма дробилась на несколько частей и раскидывалась по обычным расходам. Сначала я подумала, что это какая-то ошибка и осмелилась спросить у лорда-казначея, но он… он накричал на меня. Сказал, что я слепая дура и лезу не в свое дело.

Она сглатывает, пытаясь собраться с силами.

— Я испугалась. Но… я не могла этого так оставить. Однажды я задержалась допоздна в казначействе, — ее голос дрожит, — хотела сама найти… оригиналы документов, чтобы сравнить суммы… Я ничего не нашла, но когда уходила, то услышала в дальнем конце коридора голос лорда Грайона. Он доносился из другого кабинета. Лорд с кем-то спорил. Я спряталась…

Милена запинается и жмурится, словно снова переживая тот ужас.

— Лорд Грайон спорил с маркграфом Леннардом.

Леннард.

Это имя — как удар хлыста.

Как клеймо, выжженное у меня на сердце.

Это тот самый ублюдок, что убил Элану.

Ярость. Черная, первобытная, драконья ярость вспыхивает во мне, как порох. Я чувствую, как она поднимается из глубины души, как обжигает горло огнем. Я сжимаю кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони, едва сдерживаясь, чтобы не разнести эту комнату в щепки.

Спокойно. Дыши.

— О чем… о чем они спорили? — выдавливаю я из себя, и мой голос, должно быть, звучит страшно, потому что Милена вздрагивает.

Она смотрит на меня с ужасом, и ее начинает трясти.

— О… о страшных вещах, — лепечет она, и ее голос дрожит уже не от слабости, а от смертельного страха. — Они говорили о таком, что я сразу поняла — если они узнают, что я их подслушиваю…. они убьют меня на месте…

Ронан (несколько часов назад)

— О чем?! — я подаюсь вперед, мое сердце колотится от предвкушения.

Пятнадцать лет я искал рычаг, способ подобраться к этому ублюдку, и вот, кажется, судьба сама дает мне его в руки.

Милена сглатывает, ее глаза лихорадочно бегают по комнате, словно боясь, что он здесь, что он слушает.

— Леннард… он… он шантажировал лорда Грайона, — шепчет она. — Он сказал, что «Я убрал с твоего пути лорда Ремингтона, который активно выступал против того, чтобы ты продолжал занимать эту должность. Разговор окончен». Лорд Грайон был в ярости! Он кричал, что не просил о таком решении!

Я замираю.

«Убрал с пути»?

Лорд Ремингтон не так давно скончался в своей постели. Если то, что говорит Милена правда… этот ублюдок прикончил действующего члена Королевского Совета!

— А Леннард… он засмеялся, — продолжает Милена, и ее голос дрожит от отвращения. — Он сказал: «А какого решения ты ждал, Грайон? Что он просто отступит? Или ты хотел лишиться своего теплого места?» Леннард сказал, что дело закрыто, и теперь Казначей будет платить ему каждый месяц. Огромные деньги. Иначе… иначе правда о том, что советника отравили по наводке Грайона, всплывет наружу.

— Он пригрозил Гройону чем-то конкретным? — мой мозг лихорадочно цепляется за каждую деталь. — Были какие-то доказательства?

— Да! Да, я слышала… шелест страниц. Тогда мне почудилось, будто Леннард показал ему какую-то книгу или… или тетрадь. Лорд Грайон замолчал, а потом… потом в коридоре раздался крик. Я едва успела вжаться в темную нишу за статуей рыцаря возле двери!

Милена сглатывает, словно опять переживая тот момент.

— К ним в кабинет кто-то ворвался. Какой-то посыльный, он кричал, что что-то случилось в Королевском дворце.

Я замираю, представляя эту сцену.

— Они бросились к выходу, — шепчет она. — Леннард бежал последним, он хотел захлопнуть дверь кабинета, но я… я сама не знаю, что на меня нашло… я высунула ногу из укрытия прямо под дверь.

Она смотрит на меня с детской гордостью, смешанной со страхом.

— Дверь прищемила мне пальцы, я думала, закричу от боли! Но она не захлопнулась! Осталась щель. Я подождала, пока их шаги затихнут… и проскользнула внутрь. Я знала, что у меня всего несколько секунд. Но я так же знала, что Леннард не успел спрятать то, чем шантажировал Грайона! У них просто не было на это времени!

Милена продолжает и ее шепот становится лихорадочным.

— Я бросилась искать и заметила на книжной полке книгу. Самую обычную на вид, черную, в кожаном переплете. Но она выглядела так, будто ее туда закинули в спешке. Я открыла ее… и… о, боги…

Она закрывает лицо руками, ее плечи трясутся от рыданий.

— Что там было, Милена? — настаиваю я.

— Имена, — всхлипывает она. — Десятки имен. Лорд Ремингтон. Барон Эш. Леди Миранда… Все они… множество членов Королевского совета. Тех самых, кто умер за последние десять лет от странных, необъяснимых болезней. А рядом… рядом с каждым именем были пометки. «Одна неделя». «Три недели». «Месяц». И какие-то цифры… в граммах.

Я застываю.

От пронзившей меня догадки кровь стынет в жилах.

Граммы?

Да это же дозировка!

Меня накрывает волна ледяной, черной ярости.

Этот ублюдок, этот монстр… он не просто убивал.

Он экспериментировал.

Оттачивал свое мастерство, подбирая идеальную дозу, рассчитывая, сколько времени проживет жертва.

Это… просто за гранью. Это не банальное убийство. Это — чистое, незамутненное зло.

Я с трудом сдерживаю рычание, готовое вырваться из моей груди.

— Где эта книга? — спрашиваю я. — Что случилось дальше?

— Я… я… я схватила ее и побежала, — лепечет Милена. — Я не знала, куда. Я вернулась в кабинет Грайона. Моя первая мысль была — отдать ему эти записи, чтобы Леннард больше не мог его шантажировать. Но потом… я испугалась.

“Правильно сделала”, — мысленно хвалю я ее решение.

— Я поняла, что не могу ему доверять. Он, может, и не убивал сам, но… он уже наверняка начал что-то подозревать, когда я спросила его про те странные суммы. А если бы он понял, что я знаю и про это… он бы от меня не отстал.

Милена трясется, стискивает кулаки, но продолжает.

— И в этот момент… в кабинет вошел лорд Грайон. Он очень… удивился, что я еще там. Я соврала, что засиделась, что как раз заканчивала работу, что уже ухожу. Он… он смотрел на меня так странно. Так пристально. Я думала, он все понял. Но он ничего не сказал. Просто… кивнул. И я ушла.

Милена смотрит на меня с отчаянием.

— Я прибежала домой, — продолжает она, ее голос дрожит, — я была в ужасе. Я не знала, что делать, к кому можно обратиться. Моя семья… у нас нет ни связей, ни влияния. Мне и так невероятно повезло, что лорд Грайон взял меня в помощницы. Я не знала, кому можно доверить такую тайну. Я… я так боялась, что на следующий день даже не пошла на службу. Отправила весточку, что заболела. И самое страшное… я действительно почувствовала себя плохо. Сначала я думала, это от страха, от нервов. Но мне становилось все хуже и хуже. Я поняла… что это не просто усталость. Это что-то другое.

“Неужели, Грайон решил перестраховаться уже в тот момент, когда Милена стала спрашивать про деньги, которые оказались платой за молчание Леннарда? Или… тут дело в чем-то еще?” — думаю я, но не успеваю сосредоточиться на этой мысли.

Надо будет обязательно потом понять как отравили Милену.

Но сейчас это не главное.

— А потом… потом ко мне в дом вломился человек, — ее глаза расширяются от ужаса. — Лицо было скрыто капюшоном. Он… он потребовал вернуть то, что я украла. Я сразу поняла, что он говорит об этой книге.

Она делает судорожный вдох.

— Я не знаю, как… мне удалось отбиться… Я схватила кухонный нож и ранила его. Он зарычал, выпустил меня, и я… я выбежала вместе с этой книгой. Я бежала, сколько могла… Я знала, что в таком состоянии далеко не уйду. И решила ее спрятать. А сама залезла в какую-то повозку. Мне было уже все равно куда она направляется. Единственное что я понимала, так это то, что меня ищут и я больше не могу вернуться домой. А потом я… потеряла сознание и очнулась уже здесь.

Да, все верно. Извозчик выбросил ее неподалеку от моей лечебницы, в каком-то из проулков, посчитав ее бездомной. Где Милене посчастливилось попасться мне на глаза.

— Милена, — я наклоняюсь к ней, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, но настойчиво. — Где? Где ты спрятала эту книгу?

— Под Старым мостом… там, под одним из пролетов, есть тайник. Кладка рассохлась и несколько кирпичей можно достать почти без усилий. Я завернула книгу в ткань и… засунула ее глубоко в расщелину.

Книга под Старым мостом.

Отлично.

Я кладу свою руку поверх ее ледяной ладони.

— Ты — герой, Милена, — говорю я, и это — чистая правда. Эта хрупкая девушка сделала то, на что не решился бы ни один мужчина. — Теперь у нас есть все. Мы сможем уничтожить этих мерзавцев. И Леннарда и Грайона, обоих.

В ее глазах вспыхивает надежда.

У меня в груди разгорается огонь.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет ожидания, и вот он, мой шанс. Я не просто спасу Милену. Я отомщу за Элану.

И я, демоны побери, сотру в порошок этого ублюдка Леннарда.

— А теперь отдыхай, — приказываю я. — Восстанавливайся. Обо всем остальном позабочусь уже я сам.

Я выхожу из палаты, и меня трясет от смеси ярости и триумфа.

Но для начала…

Я нахожу сиделку, единственную, кто кроме нас с Ольгой знает про Милену.

— Возвращайся к ней, — командую я. — Ни на шаг не отходи. Если ей вдруг станет хуже — немедленно найди Ольгу. Она в комнате для учеников. Выполняй все, что она скажет, беспрекословно. Ты меня поняла?

Девушка испуганно кивает, и я, не теряя больше ни секунды, срываюсь с места.

Я почти добегаю до главного выхода, моя рука уже тянется к двери… и я замираю.

Ольга.

Я обещал ей защиту. Обещал стать ее щитом.

А теперь я собираюсь оставить ее здесь, одну.

Я на мгновение колеблюсь.

Но я не могу доверить это дело никому другому! Эту книгу надо заполучить любой ценой!

И дело тут не только в мести за Элану.

Если Милена права, и в этой книге — имена мертвых членов Совета, то Леннард и Грайон не просто убийцы. Они — предатели, которые расчищали себе путь к власти, сажая на освободившиеся места своих людей. Их действия можно расценивать как государственную измену.

Нет. Я должен пойти сам.

Я подхожу к главному посту.

— Мне нужно срочно уехать, — бросаю я помощникам.

Они удивленно вскидывают брови.

— Но, господин Архилекарь… а кто останется за главного?

Я застываю.

Вся лечебница, сотни жизней, моя репутация — все это я должен сейчас на кого-то оставить. И в голове — всего два варианта.

Ольга.

Мысль о ней вспыхивает мгновенно.

Она доказала, что ее руки тверды, а решения — гениальны. Она — моя правая рука, я сам это признал.

Но… Что она знает о лечебнице? О том, как действовать, если к нам привезут сразу десятерых раненых гвардейцев? О том, кто из моих специалистов какие операции сможет выполнить?

Она просто не справится.

Я вспоминаю, как она удивленно смотрела на самые простые зажимы во время операции картографа. Она не знает всех инструментов. Она не знает всех протоколов. Она не знает, как управлять персоналом, как вести отчетность. Она — гениальный лекарь. Но она здесь всего несколько дней.

А второй вариант… Валериус.

При мысли о нем у меня сводит скулы от раздражения.

Самонадеянный, заносчивый, слепой щенок.

Но при всем при этом, он знает лечебницу как свои пять пальцев. Он знает каждого поставщика, каждый график дежурств, каждый протокол на случай пожара, внезапного визита короля, да хоть чумы!

В моей схеме он — самое предсказуемое, хоть и неприятное, звено.

Выбор — отвратительный.

Между гением, который не знает правил и протоколов, и бездарем, который их вызубрил. Я принимаю решение с тяжелым сердцем.

— Пока все без изменений. В отсутствии меня остается за старшего мой Первый ученик.

Я не жду его ответа и вылетаю за дверь, в серый предрассветный туман.

Я должен вернуться как можно быстрее. Я должен успеть до того, как кто-то из них наломает дров и заставит меня пожалеть о своем решении.

Ольга

И тут мой взгляд падает на то, что лежит на столике.

Кристалл.

Тот самый прижигающий кристалл, который Ронан давал мне на операции картографа.

— Эйнар, держи артерию! — я хватаю кристалл.

— Что ты собираешься делать?! — в ужасе шепчет он. — Ты же сожжешь сосуд!

— У нас нет выбора! Артерия рваная! Я должна остановить кровь! Я… я попробую залатать разрыв.

Я на мгновение задерживаю дыхание.

То, что я собираюсь сделать — самое настоящее безумие. Прижечь главную артерию ноги. Залатать разрыв прижигающим кристаллом подобно сварочному шву, который должен стянуть края пробоины, из которой хлещет жидкость.

Но другого выхода нет.

Я касаюсь кристаллом краев раны.

Раздается шипение, появляется запах горелого.

Я медленно и так осторожно, как только могу, веду кристаллом вдоль разрыва. Края сходятся, оставляя после себя крошечный протяженный “шрам” на артерии, но самое главное в том, что кровотечение останавливается.

— Твою ж… — выдыхает Эйнар, — …это было невероятно!

Я позволяю себе благодарно кивнуть в ответ на похвалу Эйнара. Но самое главное все еще впереди. Тромб мы так и не достали.

И теперь большой вопрос как его достать — расширять артерию больше нельзя. Шов может не выдержать, да и еще один разрыв она точно не переживет.

И тут меня осеняет.

— Эйнар, — шепчу я, — ослабь верхний зажим. Медленно. Совсем чуть-чуть!

— Ты с ума сошла?! Туда же хлынет кровь под давлением…

— Это нам и надо, делай!

Он медленно, на миллиметр, приоткрывает зажим. Давление крови, скопившейся выше, ударяет в тромб. И этот плотный, мерзкий сгусток вылетает из артерии, как пробка из бутылки шампанского, шлепаясь на простыню.

— Зажимай! — снова кричу я.

Кровь снова вырывается на свободу, но на этот раз только потому что с одной стороны артерия все еще вскрыта, а с другой зафиксирован зажим.

Я снова хватаю кристалл и на этот раз ювелирно прижигаю маленький разрез, из которого мы извлекли тромб, оставляя основной просвет артерии открытым.

— Отлично, Эйнар, теперь… отпускай зажимы. Поочередно и очень-очень медленно!

Эйнар отпускает.

Я, затаив дыхание, смотрю на артерию.

Она наполняется, пульсирует. Черные швы держат напор.

Я бросаюсь к стопе Дамиана. Прижимаю пальцы к лодыжке.

Кожа ледяная.

«Нет… ну как же так…»

Прижимаю сильнее.

«Давай же…»

И вот оно. Появляется очень тонкая, слабая ниточка жизни. Тук… тук…

— Пульс… — шепчу я. — Он есть.

Я смотрю на ногу. Мертвенная синева уходит, нога буквально на глазах начинает розоветь.

Я отшатываюсь от стола, и меня накрывает волной такой тошноты и облегчения, что я едва держусь на ногах.

Мы сделали это!

В этой грязной каморке, тупыми инструментами, с перепуганным ассистентом… мы спасли Дамиану ногу!

— Ты молодец, Эйнар. Отличная работа. — выдыхаю я, заканчивая операцию и зашивая разрез.

Я смотрю на Эйнара, бледного, покрытого потом, но с сияющими от восторга глазами, и хочу улыбнуться ему…

Но в этот момент Маркус и Тил, все это время маячившие где-то за нашими спинами, снова напоминают о себе.

— Ну, что закончили свои игры, самоуправцы? — цедит Маркус, и его голос сочится ядом. — Вы хоть понимаете, что вы натворили? Вы нарушили все протоколы! Вы посмели провести операцию без чьего-либо одобрения!

— Мы не дадим этому так просто сойти вам с рук! Вы опозорили лечебницу! — поддакивает Тил. — Мы немедленно составим докладную! О том, как вы угрожали нам! Вы вылетите отсюда так быстро, что…

Ярость, на мгновение отступившая, возвращается с новой силой. Меня и так трясет от усталости и пережитого ужаса, а эти… эти бюрократы смеют обвинять меня?!

— Да вы… да вы хоть понимаете, что вы несете?! — срываюсь я. — Мы только что спасли человеку ногу! Капитану Королевской гвардии! А вы смеете говорить о каких-то «протоколах»?! Да вас самих под трибунал отдать мало за саботаж!

Скандал разгорается, как лесной пожар.

Мы кричим друг на друга, не слыша никого, и в самый пик этой безобразной сцены за нашими спинами раздается низкий грозный голос:

— Что вы устроили в моей лечебнице?!

Этот голос звучит не громко, но от него, кажется, застывает сам воздух.

Властный, ледяной, полный едва сдерживаемой ярости.

Маркус и Тил в ужасе отскакивают, расступаясь.

Архилекарь стоит в дверях операционной, и от него исходит волна такой явной угрозы, что у меня по спине бегут мурашки.

Маркус и Тил тут же бросаются к нему, как шавки к хозяину, перебивая друг друга.

— Господин Архилекарь, эта… эта девчонка! Она сошла с ума!

— Она угрожала нам! Заставила готовить операционную!

— Она провела операцию капитану Дамиану! Без вашего ведома! И даже от господина Валериуса никаких приказов не поступало!

— Она нарушила все! Как она посмела?!

Я молча смотрю на Ронана, и мое сердце сжимается от дурного предчувствия.

Он выглядит… странно.

Его лицо бледнее обычного, на лбу выступила испарина, хотя в операционной прохладно. Он дышит чаще, чем обычно, и как-то странно держит плечи, словно одно выше другого. А его плащ… он слишком плотно запахнут, будто он прячет под ним что-то…

— Конечно, приказа от него не поступало! — возмущенно вмешивается Эйнар, вставая рядом со мной. — И не поступит! Потому что этот ваш драгоценный Валериус пытался похитить Ольгу! А когда капитан Дамиан бросился ей на помощь, Валериус сбежал, а капитан получил…

Ронан одним движением руки заставляет его замолчать.

— Хватит! — его голос звучит недовольно.

Он делает шаг вперед, игнорируя лепет помощников, и останавливается прямо передо мной.

— Объяснись, — цедит он сквозь зубы, и я вижу, как тяжело ему дается каждый вдох.

Я делаю глубокий вдох, отгоняя усталость и адреналин. Сейчас — не время для эмоций, ему нужен холодный взвешенный отчет.

— Это правда, Валериус похитил меня, — начинаю я ровным, деловым тоном. — Капитан Дамиан бросился мне на помощь. Во время стычки с помощником Валериуса и рывка, чтобы вытащить меня из-под колес кареты, у него произошла острая окклюзия бедренной артерии. Тромбоз. То, что Эйнар назвал «Мертвой кровью».

Я вижу, как Ронан напрягается.

Он понимает серьезность диагноза.

— У нас было не более четырех-пяти часов, прежде чем началась бы необратимая гангрена. Но ваши помощники, — я киваю на Маркуса и Тила, — отказались готовить операционную, ссылаясь на отсутствие приказа.

Я делаю паузу, глядя Архилекарю прямо в глаза.

— И они не просто отказали. Они саботировали процесс. Нам выделили вот это…, — я обвожу рукой пыльное помещение, — и ужасные инструменты, один из которых повредил артерию. Нам пришлось проводить операцию примитивными методами, рискуя не только ногой пациента, но и его жизнью.

Ронан молчит. Услышав про Валериуса, он прикрывает глаза и злобно шипит что-то сквозь зубы.

Затем его тяжелый, лихорадочный взгляд переходит на операционный стол, на ногу Дамиана, которая уже порозовела и его лицо темнеет от ярости.

Он медленно поворачивается к Маркусу и Тилу.

И тут его прорывает.

— Вы… — его голос тих, но от этого шепота у меня стынет кровь в жилах. — Идиоты! Безмозглые, трусливые болваны! Вы чем думали? Каким «протоколом» вы руководствовались, когда отказывали в экстренной помощи Капитану Королевской гвардии?!

— Но, господин! — лепечет Маркус, бледнея. — Она… она же никто! Кандидат! Она не имела права…

— Она — лекарь, который дважды спас жизнь капитану Королевской гвардии! — взрывается Ронан, и его голос гремит, как камнепад. — А вы — персонал, обязанный помогать лекарям! Вы хоть понимаете, что вы чуть не сделали?! Да если бы она, — он резко кивает на меня, — не взяла на себя ответственность, если бы она не провела эту операцию, вы похоронили бы репутацию всей лечебницы! Репутацию Короны! А вас тем же днем казнили бы за вопиющий непрофессионализм!

— Но… но вы же сами сказали… что в отсутствии вас главный Первый ученик…

— И где был этот Первый ученик?! — Он делает шаг к ним, и я вижу, как под плащом что-то мешает ему двигаться. Но его ярость от этого становится только страшнее. — В его отсутствии вы должны были подчиняться Эйнару, Ольге… да плевать, любому вышестоящему вас лекарю! А то, что вы устроили — это полнейшая анархия! Вы не просто вывернули мои слова наизнанку, вы сами наплевали на все правила и протоколы!

Он вскидывает руку, указывая на дверь, и я замечаю как его палец дрожит от ярости.

— Вы оба — уволены! — рычит он. — Вон из моей лечебницы! Немедленно! Чтобы уже через минуту вашего духа здесь не было! И молитесь всем богам, чтобы капитан Дамиан не решил отдать вас под трибунал! Иначе я лично найду вас, из-под земли достану и передам Королевской гвардии, чтобы уже она занялась вашими никчемными жизнями!

— Господин Архилекарь! Мы… мы не подумали! Мы испугались… — Маркус и Тил падают на колени. — Мы просто следовали уставу! Простите, умоляем! Мы все поняли! Такого больше не повторится!

Я смотрю на эту отвратительную сцену с ледяным презрением. Только что они готовы были разорвать меня на части, а теперь ползают у его ног.

— Поняли? Только сейчас поняли?! — Ронан смотрит на них с таким ледяным презрением, что, кажется, воздух в комнате замерзает. — Значит, вам нужно, чтобы я лично разжевывал вам каждую вашу обязанность?! Каждый ваш промах?! Я не нуждаюсь в идиотах! Нет ничего опаснее исполнительного кретина, который боится принять решение и взять на себя ответстевнность!

Он делает паузу, и его голос становится тихим и смертельным

— Один… два… три… четыре…

Маркус и Тил всхлипывают и ошарашенно смотрят на Архилекаря.

— Господин… простите, что вы делаете?

— Считаю отмеренную вам минуту, чтобы вы исчезли из этого места навсегда! Или… — его глаза вспыхивают внутренним пламенем, — …может, мне вообще проще вас сразу испепелить на месте?!

Маркус и Тил, всхлипывая от ужаса, вскакивают на ноги и, толкая друг друга, вываливаются из операционной. В коридоре слышится топот их удаляющихся шагов.

В пыльной операционной повисает тяжелая тишина.

Я осторожно выдыхаю.

Справедливость восторжествовала, хоть и какой ценой…

Ронан мрачно поворачивается к нам. Я напряженно жду, что он скажет. Его ярость, хоть и была направлена на помощников, напугала и меня.

Он смотрит на меня, потом на Эйнара.

Я замечаю, как тяжело он дышит, как часто сглатывает. Его бледность приобрела какой-то нездоровый, сероватый оттенок.

С Архилекарем явно что-то не в порядке.

— А что до вас двоих… — начинает он, и его голос вдруг срывается.

Он делает шаг в нашу сторону, его рука все еще спрятана под плащом. Он пытается что-то сказать, но его глаза вдруг закатываются.

Ронан качается, как подрубленное дерево, и с глухим стуком падает на каменный пол, раскинув руки. Плащ распахивается, и я вижу…

Я в шоке. Эйнар в шоке. Мы бросаемся к нему.

— Господин Архилекарь! — кричит Эйнар, пытаясь растормошить его. — Ольга, что с ним?!

Я в панике опускаюсь на колени рядом с ним. Мой мозг, только что праздновавший победу, отказывается работать. Я проверяю пульс на сонной артерии. Он есть! Частый, нитевидный, едва уловимый. Но меня больше всего пугает его дыхание — поверхностное, прерывистое, а кожа — холодная и липкая. Его зрачки — расширены, почти не реагируют на свет.

— Я… — шепчу я, и мой собственный голос кажется мне чужим. — Я не знаю.

Ронан

Я вылетаю из лечебницы, не замедляя шага. Я не могу позволить себе ждать карету. В два счета я пересекаю пустынный задний двор, и, почувствовав свободу, которой нет в этих стенах, позволяю себе превратиться.

Резкий, горячий порыв воздуха.

Одно мгновение, и человеческая форма сменяется мощью, которую невозможно сдержать.

Я отталкиваюсь от земли. Один взмах — и я уже над крышами, второй — над городом, третий — над рекой, что серебрится внизу, будто расплавленная сталь.

Ветер воет в ушах, рвёт крылья, но я лечу быстро, быстрее, чем когда-либо за последние годы. Потому что внутри — огонь.

Пятнадцать лет он тлел под пеплом, а сейчас полыхает так, что я едва держу его в груди.

Леннард.

Имя отдаётся в черепе, будто удар молота по наковальне.

Леннард.

Я вижу её лицо — Элану — таким, каким оно было в последний день: бледное, с капельками пота на висках, с улыбкой, которую она подарила мне, прежде чем закрыть глаза навсегда.

И вот сейчас у меня, наконец, появился шанс. Не просто отомстить. А сжечь дотла всё, что он построил на её костях.

Старый мост появляется внезапно: чёрная арка, обросшая мхом, под которой лениво течёт река. Я делаю круг, снижаясь. Туман клубится над водой, пахнет тиной, мокрым камнем.

Приземляюсь на дальнем берегу, в тени ив. Крылья складываются с мягким хлопком, чешуя втягивается, кости встают на место. Через секунду я уже снова в своем человеческом обличии.

Шаг. Ещё шаг.

Песок под сапогами скрипит тихо, почти ласково.

Я иду к мосту, прислушиваясь к каждому звуку: плеск воды, далёкие крики птиц, завывание ветра.

Леннард. С ним никогда нельзя расслабляться.

Я верю Милене — все слишком сложно, чтобы быть банальной ложью, цель которой заманить меня в ловушку. Если подумать, все куски мозаики теперь встают на свои места. Даже то, почему в официальных донесениях об “опасной преступницы Милене” не было ни слова сказано, что она работала помощницей казначея, становится ясно. Ее имя просто вычеркнули отовсюду, стерли сам факт ее присутствия рядом с Леннардом. Возможно, даже силами тех людей, которых он протащил в Совет вместо убитых.

И именно поэтому я должен найти эту книгу. Имена в ней — это не просто список жертв. Это список кресел в Королевском совете, которые Леннард и Грайон зачистили и заполнили своими марионетками.

Если это не остановить, все может зайти еще дальше. Кто знает какие планы на самом деле вынашивает Леннард. С него станется получив полное одобрение членов совета, свергнуть действующую власть. Взойти на трон.

Если это так, я избавлюсь от Леннарда и Грайона как от опухоли на теле королевства.

Я подхожу к опоре моста. Под пальцами холодный и шершавый камень.

Шарю взглядом по кладке.

Да, вот она – трещина, почти невидимая в полумраке. Именно так, как описывала девочка.

И в этот момент – шевеление где-то сбоку.

Тень? Отражение? Просто лист?

Я замираю, осторожно и напряженно оглядываясь.

Все чувства обострены до предела.

Я вслушиваюсь в тишину. Ничего. Только журчание воды внизу.

Драконье чутье, никогда не подводящее меня, сейчас молчит.

Либо мне и правда показалось, либо... либо тот, кто следит, умеет мастерски скрывать свое присутствие.

Медленно, будто просто осматривая старую кладку, опускаюсь на одно колено. Пальцы нащупывают рыхлый, податливый кирпич.

Я с силой дергаю кирпич на себя.

Кирпич поддается с глухим скрежетом, и мои пальцы нащупывают грубую ткань. Сердце на мгновение замирает, а затем бьется с новой силой – не от страха, а от предвкушения.

Вот он. Ключ.

Я не могу удержать короткую, торжествующую усмешку.

Леннард. Все эти годы ты чувствовал себя в безопасности. Но твоя собственная педантичность, твоя любовь к учету и контролю, стала твоей петлей.

Разворачиваю ткань и взгляду предстоит ничем не примечательная книга в кожаном переплете.

Но внутри... внутри имена и доказательства.

Я открываю ее, испещренные знакомыми именами страницы. Вот он, список. Вот она, дозировка. Вот он, ключ ко всему, что произошло.

И в этот самый момент мой драконий инстинкт издает оглушительный, нечеловеческий рев.

Опасность!

Я не успеваю даже понять, откуда она исходит.

Я резко отскакиваю в сторону, едва не роняя книгу.

Воздух рядом со мной взрывается ослепительной вспышкой малинового света. Жар опаляет кожу на щеке, а звук – оглушительный хлопок – на мгновение лишает слуха.

Камень на том месте, где я только что стоял, плавится, испуская едкий дым и треск.

Если бы я не увернулся, она бы прожгла меня насквозь.

Я приземляюсь в низкую стойку, закидываю книгу за пояс, шаря глазами по сторонам. Передо мной стоит фигура в темном капюшоне и плотном дорожном плаще. Тот самый человек, которого Милена ранила, и который охотился за книгой?

Похоже на то…

Я не вижу лица, но ощущаю исходящую от него мощь.

Это не обычный убийца. Это — маг. Причем очень сильный. И по стилю магии… не просто сильный, а невероятно опасный.

Мы сходимся в бешеном танце под сводами старого моста.

Он бьет магией – кинжалы из сгущенного воздуха, волны оглушающей силы, черные молнии.

Я полагаюсь на скорость, рефлексы и свой отнюдь немаленький опыт ближнего боя. Мой удар, облеченный в драконью силу, раскалывает каменную кладку в сантиметре от его головы.

Он силен. Очень силен. Но я – дракон. И ярость – мое топливо.

Каждая вспышка магии, каждый свист рассекаемого воздуха – это напоминание об Элане. О том, что я потерял по вине этого ублюдка и всех, кто с ним связан.

Я прорываюсь сквозь очередную магическую атаку, чувствуя, как энергия обжигает рукав моего плаща, и бью ему прямо в грудь.

Мой удар разбивает вдребезги все его щиты, он хрипит и отлетает к стене.

Я несусь к нему, чтобы взять живьем, задать ему несколько вопросов лично, но в этот момент...

Этот засранец вскидывает руку и направляет очередную молнию в кладку моста.

Раздается оглушительный грохот, и с потолка обрушивается град камней и пыли. Я инстинктивно отскакиваю, прикрывая голову.

Когда пыль оседает, его уже нет.

Лишь зияющая дыра в стене и запах озона да пыли.

Телепортация? Или просто ловкий маневр?

Неважно. Главное, что он ушел.

Я стою, тяжело дыша, все еще собранный, готовый к новому нападению. Но меня окружает лишь тишина, нарушаемая журчанием воды.

Ничья?

Скорее полнейший разгром.

Да, он не получил книгу, а я информацию. Но он знает, что я забрал книгу. И теперь Леннард это тоже знает.

И тут боль, до этого заглушаемая адреналином, пронзает мой бок.

Я касаюсь ребер ладонью. Плащ прожжен, кожа под ним обуглена. Тот первый удар, от которого я увернулся... он все же задел меня. И задел серьезно.

Это глубокая, рваная рана, края которой уже приобретают зловещий, синеватый оттенок.

Я прижимаю ладонь к ране, пытаясь остановить кровь.

— Дьявол! — рычу я, чувствуя, как кровь заливает мою ладонь.

Она не останавливается.

Я не могу прямо сейчас перекинуться в дракона с такой раной. А потому, я делаю единственное, что мне остается в таком состоянии.

Я призываю огонь.

Магия собирается в моей ладони, обжигая кожу знакомым, чистым жаром.

Я прижимаю пылающую ладонь к ране. Кожа шипит, воздух наполняется резким запахом горелого и… чего-то еще.

Чего-то едкого, странного.

Это не запах крови, не запах озона от магии.

Это — запах горящего металла.

В ту же секунду, как этот запах достигает моего носа, мне становится хуже. Резкий спазм, сердце сжимается. Голова идет кругом.

Что это?!

Я тушу пламя и хватаюсь за голову. Зрение плывет. Внутренний доктор вопит: “Токсин! Каким-то образом он проник и в мою кровь тоже!”

Я еле удерживаюсь, чтобы не упасть.

В ушах начинает звенеть, зрение мутнеет. Я чувствую, как драконья сила внутри меня вступает в яростную, безнадежную схватку с токсином.

Мне нужно вернуться. Немедленно.

Я собираю все свои силы, перекидываюсь в дракона и лечу.

Яд бьет по центральной нервной системе.

Мои мышцы сводит судорогой, крылья трепещут, я с трудом заставляю их двигаться.

Я чувствую металлический привкус во рту, а сердце колотится с пугающей, неровной скоростью.

Я едва долетаю до заднего входа лечебницы.

Я снова принимаю человеческий облик и врываюсь в лечебницу.

Слышу крики, брань. Что, черт возьми, опять происходит?

— Что вы устроили в моей лечебнице?! — рычу я, врываясь в операционное крыло.

Я слышу, как Маркус и Тил лепечут оправдания, слышу, как Эйнар защищает Ольгу, как он рассказывает о Валериусе и Дамиане. Мой мозг, затуманенный ядом, едва успевает обрабатывать информацию: Валериус… предатель… Дамиан… мертвая кровь…

Ярость на этих идиотов пересиливает физическую боль. Они не только не смогли уследить за порядком, они посмели ослушаться прямого приказа лекаря!

Не говоря уже о Валериусе… об этом жалком ничтожестве, по поводу которого я питал такие надежды!

Я выношу им приговор, и каждое слово дается мне с трудом. Я вываливаю на них все, что думаю и выгоняю.

Безжалостно, решительно.

Мне плевать на их мольбы.

В то время, когда опасность подстерегает на каждом шагу, иметь рядом с собой подобных трусов попросту опасно.

Я поворачиваюсь к Ольге и Эйнару.

Я должен объяснить им, что происходит.

— А что до вас двоих… — начинаю я, но слова застревают в горле. Мое тело пронзает спазм.

Яд. Он побеждает.

Я пытаюсь произнести ее имя, но язык не слушается. Мой рот наполняется горьким металлическим вкусом. Головокружение становится невыносимым. Ярость сменяется ощущением полного бессилия.

Я не успел…

Мой голос срывается в бессильном, отчаянном рыке, направленном на Леннарда. Я чувствую, как сила покидает меня.

Я падаю на каменный пол, и тьма, черная и вязкая, накрывает меня с головой. Последнее, что я вижу, — это ужас на лице Ольги.

Ольга

— Эйнар, помоги! — командую я, отбрасывая прочь панику. — Надо аккуратно перевернуть его на бок!

Мы действуем вместе, с трудом переворачивая тяжелое, рослое тело Ронана. И тут нашим глазам открывается то, что я успела заметить мельком, когда он падал в обморок.

На правом боку страшная рана. Чёрно-алая, с опалёнными краями, будто кто-то приложил к телу раскалённый прут. Запах горелого и чего-то металлически-сладкого моментально бьёт в нос.

«Прижжённая…» — мелькает мысль, и сердце сжимается от ужаса.

Выглядит так, будто Ронан сам себя прижёг, чтобы остановить кровь.

Сумасшедший дракон.

Эйнар тоже замечает рану, его лицо бледнеет как мел:

— О, боги! Это… это из-за раны! Он потерял слишком много крови, и…

— Нет, Эйнар, это не рана от удара, — говорю я, и мой мозг начинает работать с хирургической точностью. — Рана жуткая, но кровотечения уже нет. А вот пульс нитевидный, дыхание учащенное, кожа бледная, тремор. Это не кровопотеря, Эйнар. Это системная интоксикация.

Эйнар смотрит на меня, не понимая.

— Сис... что?

— Отравление! – выпаливаю я.

Мозг лихорадочно работает, раскладывая по полочкам знакомую картину.

— Его организм отравлен. Чем-то то очень мощным.

Я осторожно оттягиваю нижнее веко. Слизистая не просто бледная. На ней проступает та самая синеватая кайма, что была у Милены. Только у Ронана она уже практически сплошная.

Но как его отравили? И главное — когда? Он вернулся всего несколько минут назад! Чтобы вызвать такую реакцию, доза яда должна быть просто лошадиной.

Неужели Архилекаря отравили в собственной лечебнице? Или… там, куда он ходил? Но как? Это должен был быть прямой контакт с чем-то невероятно токсичным.

Мысли несутся вихрем, но руки действуют сами — проверяют, ищут, фиксируют. Холодный пот, едва уловимое подергивание мышц, синева…

Это не просто системное отравление. Это отравление, которое прогрессирует с катастрофической скоростью. Еще немного и начнется токсический шок.

Почки Ронана, его сердце… они могут отказать.

Нельзя терять ни минуты!

Похоже это понимает и сам Эйнар, потому что он тут же тянется к двери.

— Я позову на помощь! Немедленно! Нужна каталка, нужно перенести его в палату интенсивной терапии!

— Стой! — резко останавливаю я его. — Не смей!

Эйнар смотрит на меня с недоумением.

— Что? Но почему?!

— Потому что это слишком опасно, — шиплю я, понижая голос до шепота. Мой взгляд скользит по неподвижному телу Ронана, по этой ужасной ране, которую он явно пытался скрыть. — Подумай, Эйнар. Мы не знаем кто и в какой момент времени его отравил. Что если это сделали прямо тут, в лечебнице? Кроме того, представь какая паника начнется весь персонал узнает, что Архилекарь лежит без сознания. Не говоря уже о том, что этим тут же может воспользоваться Валериус, который приедет и снова возьмет командование на себя. И тогда мы Архилекарю уже ничем не сможем помочь.

Я вижу, как до него доходит.

Его лицо медленно теряет последние краски.

— Именно поэтому, нам нужно, чтобы как можно меньше людей об этом знало, — продолжаю я.

Эйнар сглатывает, его лицо перекашивает от сожаления.

— Проклятье! И… что же делать? — его голос дрожит. — Мы не можем просто оставить его здесь!

— Нужно перевезти его в спокойное место и стабилизировать состояние. И у меня есть идея, — говорю я, и в голове уже лихорадочно складывается план. — Но ты должен мне доверять. И не пускать сюда никого. Никого, пока я не вернусь.

Я выскальзываю в коридор, и ноги сами несут меня к палате Милены. Сердце колотится где-то в горле, а в ушах звенит от адреналина.

Два здоровенных бугая, знакомые еще по тому самому первому визиту, стоят на посту, как каменные изваяния.

— Мне нужна ваша помощь! — выпаливаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Один из них, тот, что пошире в плечах, хмуро смотрит на меня. — Срочно! Личный приказ Архилекаря Ронана!

Имя Ронана действует безотказно. Охранники переглядываются, один из них кивает и тяжелой поступью следует за мной.

Когда мы возвращаемся, Эйнар все так же бледен, но держит оборону у двери.

Вид неподвижного тела Ронана, распластанного на полу, заставляет охранника замереть.

— Что с господином Архилекарем? — его бас становится тише.

— Не время для вопросов, — отрезаю я, — помогите поднять его.

Охранник с Эйнаром на пару аккуратно поднимают Ронана и перекладывают на каталку.

— Ваша задача остается той же, — говорю я охраннику, — Сейчас мы отвезем Архилекаря в ту же охраняемую палату, вы должны отгонять от нее всех, кто хотя бы просто посмотрит в ее сторону. И молчать. Рот на замке. Никто не должен знать об этом. Понятно?

Охранник хмуро кикает, его челюсть сжата.

Я натягиваю простыню на лицо Ронана, чтобы его не узнали по пути и мы катим каталку по коридорам лечебницы. Каждый скрип колеса, каждый наш шаг кажется невыносимо громким.

Эйнар остается, чтобы закончить с Дамианом и привезти в палату к Милене вторую кровать для Архилекаря.

Мое сердце бешено колотится.

Я распахиваю дверь и врываюсь внутрь палаты Милены.

В ее палате царит приглушенный полумрак. И тут я замечаю — девушка уже в сознании. Ее лицо уже не такое серое и она смогла приподняться на подушках и теперь тихо о чем-то разговаривает с сиделкой.

При нашем появлении обе оборачиваются. Сиделка вскакивает, ее глаза округляются.

— Госпожа Ольга? Что... что случилось?

А потом она с ужасом переводит взгляд на каталку с Ронаном.

— Боги милостивые… это… господин Ронан?!

Я киваю.

— Да, и он отравлен.

Милена замирает, ее и без того бледное лицо становится прозрачным. Глаза наполняются слезами.

— Это я виновата! — выдыхает она, и голос ее срывается. — Я не должна была говорить ему про проклятую книгу! Он пошел туда один... из-за меня...

Книгу?

Я вскидываю голову, ничего не понимая.

— Книгу? Какую еще книгу?

— Да, книгу! — Милена начинает сбивчиво рассказывать, и каждая ее фраза — это новый кусок мозаики в моем сознании. Про подслушанный разговор, про Леннарда, про книгу, в которой имена всех, кого этот самый Леннард отравил.

Мой мозг тут же выхватывает суть.

Леннард? Я так понимаю, это тот самый мерзавец, которого Ронан так сильно ненавидит. Тот, кто убил Элану.

Вот почему он так стремительно уехал. Почему вернулся с опаленной раной на боку, пахнущий дымом и битвой.

Он ринулся за уликой. За чем-то настолько важным, что ради этого готов был рискнуть всем.

— Зря я все ему рассказала… — продолжает сокрушаться Милена, рыдая.

И теперь он здесь, отравленный.

Значит, там, у того моста, его не просто поджидали. Там была ловушка. Но как его угораздило? Он же дракон, в конце концов!

Мои пальцы сами тянутся к нему, снова проверяя пульс. Все так же частый и нитевидный. Дыхание поверхностное.

А потом мой взгляд падает на складки его плаща, на неестественную выпуклость у пояса. Я осторожно, стараясь не причинить ему еще большего вреда, просовываю руку под плащ. Пальцы нащупывают грубый кожаный переплет.

Тяжелый.

Пахнет старым пергаментом, пылью и... чем-то еще.

Едва уловимым, горьковатым.

И вдруг мое внутреннее чутье, тот самый врачебный инстинкт, что не раз спасал мне жизнь в реанимации, взрывается оглушительной сиреной.

ТРЕВОГА!

Что-то не так.

И тут я понимаю что именно…

Я отскакиваю от кровати Ронана, как ошпаренная, и резко поворачиваюсь к Милене.

— Милена! — мой голос звучит резко, почти грубо, но мне не до церемоний. — Когда ты почувствовала себя плохо?

Она вздрагивает, видно что она боится, но все же отвечает.

— На следующий день, — шепчет она. — Сразу после того, как я подслушала разговор и взяла книгу.

— Прямо с утра? Как только проснулась?

— Н-нет... Сначала просто голова болела. Потом тошнить начало... к вечеру уже совсем плохо было.

Я лихорадочно соображаю.

Не мгновенная реакция.

Значит, не ингаляционный яд.

Контактный? Через кожу?

— А до этого? Ты брала книгу голыми руками? Долго держала?

— Ну... когда прятала, да, конечно голыми руками. Но держала недолго. Может, минуту. Я ее сразу в ткань завернула, а потом к себе в сумку убрала.

Минута. Непродолжительный контакт.

Однако, этого хватило, чтобы вызвать тяжелейшее отравление, но с отсроченным началом.

Яд действовал через кожу.

Медленно, но верно.

И тут все кусочки пазла с грохотом встают на место.

О, этот Леннард, за которым так яростно охотился Ронан, он не просто мерзавец.

Он хитрый, изворотливый, я даже не побоюсь этого слова, гениальный мерзавец.

Леннард понимал, что книга — это не просто улика против него. Это смертельно опасная улика. И поэтому, он перестраховался. Пропитал ее убойной дозой яда. Сам же, небось, брал ее только в перчатках.

Милена, благодаря тому, что контактировала с ней недолго, отделалась относительно легко. И то, этого хватило, чтобы вызвать хроническую интоксикацию, которая почти ее убила.

А Ронан…

Ронан не просто держал книгу. Он таскал ее за поясом, наверно даже брал вспотевшими от боя руками.

А что самое важное… у него была открытая рана.

Мой взгляд с ужасом прилипает к его прижженной ране.

Я вспоминаю, как он зажимал бок, как он прислонялся к стене. Он, вероятно, даже не заметил, как яд с обложки перешел ему на руки, а потом, когда он получил удар магией, кровь с раной смешалась с токсином.

Это равносильно тому, что он намеренно втер концентрированный яд себе прямо в открытую рану!

А потом еще хуже.

Он прижег рану.

Высокая температура. Она могла... активировать яд. Сделать его еще более летучим, более агрессивным или вообще видоизменить его.

Таким образом, Ронан не просто получил дозу. Он получил в десятки раз более опасную дозу прямо в системный кровоток.

Какая злая ирония. Он пытался спастись от кровопотери, а создал себе самые чудовищные условия, которые только можно было.

Паника, настоящая, животная паника, затапливает меня.

Я не знаю, как поведет себя тело дракона, но я точно знаю, что сейчас его органы получают тройной удар: яд в тканях, яд в крови и яд в легких от вдыхания испарений от яда.

Это не Милена.

Его счет идет не на дни.

Скорее всего, у него нет даже нескольких часов.

Действовать!

Нужно срочно действовать!

Первым делом — убрать источник.

Я срываю с кровати тонкое одеяло и, не касаясь обложки, обматываю ею книгу, все еще торчащую у Архилекарем за поясом. Грубый переплет скрипит под тканью. Вытаскиваю ее и отшвыриваю в дальний угол, как гремучую змею.

— Никому не трогать! — бросаю я в сторону перепуганной сиделки и Милены.

Затем, в тот же угол летит и плащ.

По-хорошему, его надо раздеть полностью.

Мои руки трясутся.

Но не от мысли, что я могу увидеть Архилекаря без одежды. О такой глупости я сейчас даже не думаю.

Они трясутся потому что в этот миг рушится буквально все.

Рушится мой единственный оплот в этом безумном мире.

И происходит это благодаря какой-то проклятой книге, начиненной ядом, как бомба замедленного действия.

Так, Оля, соберись!

Нет времени на панику!

— Вы! — оборачиваюсь я к сиделке, отчего та аж вздрагивает, — Как вас зовут?

— Лоррет, — испуганно отвечает она.

— Отлично, Лоррет, мне нужно, чтобы вы срочно принесли мне холодной воды и чистого белья.

— Мы можем взять эту, — она показывает на кувшин на тумбочке возле изголовья Милены, — я его как раз недавно принесла, — Чистое постельное белье тоже тут, в ящичке.

— Подойдет! — киваю я.

Первым делом — нужно прекратить дальнейшее всасывание яда.

Я рву на полосы простыню, смачиваю их водой из кувшина и начинаю протирать руки, лицо, шею Ронана — все открытые участки кожи.

Пахнет пылью, потом и этим сладковатым, отвратительным химическим шлейфом.

Далее, нужно снизить температуру тела, которая может подскочить из-за токсического шока.

Я начинаю делать ему массаж грудной клетки, пытаясь стимулировать кровообращение, пока не придет помощь.

И тут же слышу грохот за дверью, смешанный с возмущенными голосами.

— Не положено! Сюда нельзя!

— Пустите!

Я выскакиваю в коридор. Эйнар, красный от ярости, пытается протащить пустую каталку мимо двух непробиваемых бугаев.

— Ему можно! — рявкаю я, указывая на Эйнара. Охранники замирают, испуганно глядя на меня. — А всех остальных гоните с тем же рвением. И удвойте бдительность. Ни одна муха не должна пролететь!

Минуту спустя мы с Эйнаром уже перекладываем Ронана на чистую кровать. Тело тяжелое, совершенно расслабленное, и это пугает больше всего.

— Как он? — Эйнар смотрит на меня широкими, испуганными глазами.

— Плохо, — отвечаю я без прикрас, проверяя пульс. Он все такой же частый и слабый. — Его отравили через рану. Яд уже в кровотоке. Нужно срочно очистить кровь, пока не отказали почки и печень.

Эйнар бледнеет еще сильнее, если это вообще возможно.

— Как?! Что мне делать?!

— Нам нужны все мочегонные и поддерживающие сердце отвары, что есть в запасе! Лунный камень, отвар донника! Если есть, тащи чеснок и древесный уголь, нам сейчас пригодится все!

Эйнар, несмотря на шок, тут же приходит в себя.

— Что-то еще?

Я задумываюсь. По-хорошему нам нужен с физраствор, чтобы снизить концентрацию токсинов в крови и поддержать давление. Вот только знают ли они про такое чудо?

А с другой стороны… его же можно приготовить самим. И делается это довольно легко.

— Соль! Нам нужно немного поваренной соли и чистая кипяченая вода!

— Я все принесу! — Эйнар бросается к двери, но на пороге оборачивается. — Ольга... он... выживет?

— Я сделаю все, что в моих силах, — отвечаю я, уже поворачиваясь к Ронану. Это все, что я могу пообещать.

Я возвращаюсь к Ронану.

Я начинаю расстегивать его рубашку, когда слышу за своей спиной приглушенные всхлипы.

Милена.

— Лучше бы я... тихо умерла тогда, — шепчет она, и в ее голосе столько отчаяния, что у меня сжимается сердце. — Тогда бы он... не пострадал из-за меня...

Я замираю. Во мне борются усталость, страх и жгучее возмущение. Как врач, я ненавижу такие слова.

Ненавижу эту готовность сдаться.

Я резко поворачиваюсь к ней.

— Хватит! — говорю я жестко, но тут же смягчаю тон. — Вы хорошая девушка, я понимаю. Но никогда, слышите? Никогда не говорите так о собственной жизни! Вы что, думаете, Архилекарю было бы легче, если бы он не смог вас спасти? Тогда он бы винил себя! И кто знает что после того случилось бы… он и так едва оправился от одной потери. Умереть легко. А вот жить и бороться — это уже подвиг. И вы совершили этот подвиг. Сначала когда пришли в себя, а затем, когда принесли ему то, за чем он охотился пятнадцать лет. Из-за вас он не «пострадал». Из-за вас он получил шанс наконец закрыть старую рану!

Я подхожу к ее кровати, глядя ей прямо в глаза. В моей голове крутятся мысли, которые, как я уверена, были бы и в голове Ронана, сумей он сейчас говорить.

— вы думаете, он пожалел, что пошел за этой книгой? Что рискнул? Да никогда! Хоть я и знаю его всего несколько дней, я уже поняла, что он ненавидит проигрывать. И сейчас он не проиграл. Он получил то, что хотел. А моя работа — врача — сделать так, чтобы он по-полной использовал выпавший ему шанс. Так что хватит чувствовать себя виноватой. Вместо этого, живите с благодарностью за то, что вам подарили такую возможность.

Милена смотрит на меня широкими, полными слез глазами. Она не ожидала такой реакции. Но в ее взгляде появляется что-то новое — не вина, а решимость.

Она слабо кивает.

И я уверена, что теперь она тоже будет бороться.

Пока Эйнара нет, я снова переключаюсь на Ронана. Аккуратно, но тщательно промываю рану на его боку. Нужно смыть все остатки токсина с краев. Вода смешивается с сукровицей. Запах гари и сладковатой химии становится еще отчетливее.

Я снова проверяю его дыхание. Поверхностное, учащенное.

Подкладываю ему под плечи свернутую простыню, слегка запрокидывая голову, чтобы улучшить проходимость дыхательных путей. Это элементарно, но может помочь.

Снимаю с него сапоги, начинаю интенсивно растирать его холодные ступни и кисти рук грубой тканью, пытаясь разогнать кровь. Нужно улучшить периферическое кровообращение, чтобы снизить нагрузку на сердце.

Наконец, дверь распахивается, и внутрь влетает запыхавшийся Эйнар с охапкой склянок, пакетиков и свертков.

— Ольга! Я принес! — выдыхает он. — Все, что ты просила!

— Быстрее! — я отрываюсь от Ронана и подбегаю к нему. — Лунный камень? Донник? Чеснок? Мочегонные?

— Да! Все! — он выкладывает на стол свои трофеи.

Я киваю, уже мысленно выстраивая порядок действий. Сначала подключить систему для очистки крови, параллельно вводить поддерживающие отвары...

— Хорошо, — говорю я, хватая коробку с иглами. — Начинаем...

Но в этот момент я замечаю, что Эйнар не двигается. Он стоит и смотрит через плечо в сторону коридора, и на его лице застывает такая паника, по сравнению с которой наша предыдущая тревога кажется легким беспокойством.

— Только, Ольга... — его голос срывается в шепот. — Кажется… у нас... проблемы.

Внутри у меня все обрывается.

Я едва сдерживаю стон.

Опять?! Серьезно?

Сейчас, когда у нас и так каждая минута на счету?

— Что на этот раз? — выдавливаю я, чувствуя, как и меня накрывает дикая паника. — Валериус вернулся? Или эти двое из ларца одинаковых с лица подняли на ноги всю лечебницу?

Эйнар мотает головой, его лицо искажается от отчаяния.

— Хуже…

— Пожалуйста, Эйнар, не тяни! — молю я.

— В лечебницу только что доставили целую делегацию с банкета у лорда-канцлера. Все — члены Тайной канцелярии. Симптомы одинаковые: рвота, судороги, признаки острого отравления.

У меня по спине бегут ледяные мурашки. Члены Тайной канцелярии? Массовое отравление?

— Сколько их? — спрашиваю я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Сам лорд-канцлер Вейтмор, его жена, леди Илэйн, и еще пятеро высоких чинов канцелярии. Все в тяжелом состоянии. Их доставили с личной охраной. И все они требуют, чтобы их случаем занялся лично Архилекарь. Сейчас же.

Мой мозг отказывается воспринимать эту информацию.

Это кошмар. Самый настоящий кошмар.

— И... и что, никто из наших врачей не может...?

— Они в панике, Ольга! Они не знают что делать! — Эйнар почти рыдает. — Это же Тайная канцелярия! Если им хоть что-то не понравится, если они заподозрят хоть что-то неладное… нас не просто могут объявить в государственной измене, нас могут…

Он не договаривает, но я и так все понимаю. Арест, возможно, казнь.

Истерика подступает к горлу комом.

У меня на руках умирает Ронан. А там — семеро высокопоставленных пациентов, которые требуют его лично. Если он не появится, поднимется такой скандал, что от нашей лечебницы не останется и следа.

— Нельзя ли их как-то... распределить? Успокоить? — будто со стороны слышу я свой жалкий, почти умоляющий голос.

Эйнар смотрит на меня с безнадежностью.

— Ты их не знаешь. Лорд Вейтмор — он... он очень надменный и заносчивый тип. Чуть что, поднимает все свои связи, а их у него полно. — Эйнар и сам чуть не плачет, — Их только что доставили, а они уже угрожают разнести лечебницу, если Архилекарь немедленно не явится.

Отчаяние сжимает горло. Тупик. Абсолютный тупик.

Ронан при всем желании не сможет к ним выйти.

Точно так же, как и мы не можем его оставить здесь в таком состоянии.

Не говоря уже о том, чтобы объявить о его недуге в открытую…

— Ольга, что делать? — взгляд Эйнара мечется из стороны в сторону, — Там сейчас все сломя голову носятся, ищут господина Ронана.

Я сжимаю кулаки, и острая ярость на мгновение затмевает даже отчаяние.

Эти чванливые идиоты!

Тошнота. Судороги. У них же банальное пищевое отравление, пусть и в тяжелой форме. Промыть желудки, ввести сорбенты, поставить капельницы для детоксикации и регидратации — и через сутки они будут живее всех живых.

Тогда как у меня тут дракон, в организме которого бушует химическая война, счет идет на минуты, и его единственный шанс — та самая сложнейшая процедура, которую они сейчас своим криком могут сорвать!

И тут мой взгляд падает на неподвижное лицо Ронана. На его черты, застывшие в бесчувствии. И на его плащ, лежащий на стуле.

В то же мгновение меня осеняет.

Идея. Безумная, но...

— Эйнар, — говорю я, и мой голос обретает стальные нотки. — Возьми его плащ. Быстро.

Он, не спрашивая, выполняет.

— Теперь слушай. — Я смотрю на него, и во мне просыпается та самая заведующая отделением. — Ты сейчас пойдешь к ним и объявишь, что у Архилекаря есть сильнейшие подозрения, что это не просто отравление. Что это — высококонтагиозная кишечная инфекция, возможно, магической природы.

— Че… чего?! — таращится на меня Эйнар.

— Вот и они так же отреагируют, — киваю я, — Нам надо их напугать до чертиков. А, учитывая их мнительность, сделать это легко. Скажешь, что для безопасности всех пациентов лечебницы, а так же безопасности их же самих, больных немедленно изолируют. Их оградят ширмами, а персонал будет работать в масках.

Эйнар смотрит на меня с подозрением.

— И зачем это?

— Затем, что ты тоже наденешь маску, вот этот плащ, встанешь за главной ширмой. И будешь отдавать приказы. Голосом Архилекаря.

— Но… на нем же яд, да и мой голос…

— Не проблема, — обрываю я его, — Пройдись по подкладке мылом или щелоком, а потом крепким спиртовым раствором, это должно смыть всякую дрянь. А что касается голоса… сожми гортань. Говори на выдохе, низко, из груди. Можешь выпить кипятка с горьким настоем зверобоя — это сделает голос ниже и более хриплым. Если кто-то что-то заподозрит, скажешь, что вдохнул пары какого-нибудь едкого антисептика. Главное — уверенность. Говори как Ронан, глубоко и медленно.

— Думаешь, это сработает? — с сомнением смотрит Эйнар на плащ.

— Не попробуем, не узнаем, — вздыхаю я, снова возвращаясь к препаратам для очищения крови Архилекаря. — В любом случае, это единственное, что мы сейчас можем сделать. Тем более, неужели ты думаешь, что ты и те, кто работает в этой лечебнице, не сможете справиться с отравлением? Этим аристократам нужен не сам Архилекарь, а его имя, авторитет, уверенность, что они получат лучший уход. Так мы его им и дадим.

Эйнар смотрит на меня с ужасом, смешанным с восхищением.

— Это чистое безумие! А если кто-то из них попытается заглянуть за ширму?

— Тогда, — я на миг поднимаю на него глаза и у меня, должно быть, во взгляде проскальзывает что-то такое, отчего Эйнар ежится, — Нам не останется ничего другого, кроме как пойти ва-банк.

Бедный Энар даже сглатывает, видимо, предчувствуя нечто чудовищное.

И оно не заставляет себя ждать.

— Нам придется им угрожать! — выдыхаю я.

— Что?! — Эйнар едва не роняет плащ, — Ольга, ты в своем уме? Угрожать канцлеру и членам тайной канцелярии?

— Именно, — с ледяной уверенностью подтверждаю я, — Скажешь, что сам только что провел сложнейшую операцию в условиях вспышки заразной болезни и не можешь рисковать их здоровьем, разнося инфекцию. А если они не успокоятся и будут игнорировать все наши предостережения, тогда скажешь, что раз они пренебрегают личными распоряжениями Архилекаря, то делать тебе здесь больше нечего и что ты отныне не можешь гарантировать им полного выздоровления. Дави их авторитетом.

Эйнар замирает с плащом в руках.

Я вижу, как по его лицу пробегает целая буря эмоций — страх, сомнение, а затем... решимость.

Он делает глубокий, шумный вдох, выпрямляется во весь свой невысокий рост и с силой выдыхает.

— Ладно. — Его голос все еще дрожит. — Я... я постараюсь все сделать так, чтобы никто ничего не заподозрил.

Мое сердце сжимается от жалости к нему.

Он всего лишь ученик, а на его плечи взвалили ношу, способную сломить и опытного лекаря.

Я кладу руку ему на плечо, чувствуя, как он напряжен под тонкой тканью халата.

— Ты справишься, Эйнар. Ты — его ученик. Я видела тебя в работе и могу сказать, что ты отличный диагност. Ты обязательно справишься. Я верю в тебя.

Эйнар кивает, и его лицо на секунду становится похожим на лицо самого Ронана — холодное и решительное. Он исчезает в коридоре.

Дверь закрывается за ним, и в палате воцаряется тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ронана.

Теперь все зависит только от него.

Я отбрасываю все мысли об Эйнаре, обо всей этой сумасшедшей авантюре.

Сейчас здесь, в этой комнате, есть только я, мой пациент и смерть, стоящая у его изголовья.

Мои руки сами тянутся к припасам.

Нужно собрать наш адский аппарат для очистки крови. Иглы, трубки, фильтр с Лунным камнем, отвар донника... Все разложено на столике.

Дрожащими от напряжения пальцами я начинаю соединять детали, проверяя герметичность стыков.

Каждый щелчок, каждый звук кажется оглушительно громким.

Параллельно я готовлю поддерживающую терапию — смешиваю отвары для печени и почек, самые сильные, какие только смог найти Эйнар.

Я ввожу иглы в вены Ронана. Подключаю его к нашему адскому аппарату.

Первые капли темной крови ползут по трубке. Я смотрю на его неподвижное, сильное лицо, на плотно сжатые губы.

Держись, Ронан.

Ты согласился, чтобы я стала твоей правой рукой.

И прямо сейчас я докажу тебе, что ты не зря доверился мне.

Эйнар

Сердце колотится где-то в горле, а в ушах стоит такой звон, что я едва слышу собственные мысли.

Плащ Ронана в моих руках кажется невероятно тяжелым, будто выкованным из свинца.

Я не справлюсь.

Это чистое безумие.

Но Ольга сказала «надо».

И она права.

Без Ронана здесь все рухнет. Валериус с его интригами, эти вечно недовольные аристократы… Мы все пропадем.

А она… она одна понимает, что делать.

Более того, она верит в меня. Верит так, как не верит никто другой.

«Ты — его ученик», — сказала Ольга.

Да. Ученик. Тот, кто стоит в тени. Тот, кто подает инструменты, а не берет скальпель.

Тот, кого Ронан никогда не допустит до сложных операций, потому что я... я слишком сомневаюсь.

Но сейчас сомневаться нельзя. Сейчас мои сомнения могут иметь самые ужасные последствия. Ведь, если я не справлюсь… всему придет конец.

А потому, я собираю в кулак всю свою решимость, сжимаю зубы и быстрым шагом направляюсь в палату, где уже вовсю царит хаос. Громкие, требовательные голоса, стоны, суета перепуганных врачей. Лорд-канцлер Вейтмор, багровый от гнева, с лицом похожим на блин, — круглым и лоснящимся — орет на кого-то из врачей.

— Всем внимание! — мой голос звучит выше, чем хотелось бы. Я сжимаю кулаки, заставляя себя выпрямиться. — Срочный приказ от господина Архилекаря! У нас есть все основания полагать, что это не просто отравление, а высококонтагиозная кишечная инфекция, возможно, магической природы!

В палате на секунду воцаряется тишина, а затем взрывается возмущенным гулом.

— Что за чушь?! — гремит Вейтмор.

— Для вашей же безопасности и безопасности других пациентов, — перебиваю я его, стараясь вложить в голос как можно больше твердости, — вы будете немедленно изолированы! Ширмы! Маски на всех! Никто не покидает эту палату! Архилекарь лично прибудет сюда в ближайшее время, чтобы руководить процессом!

Я не жду ответа и, развернувшись, ухожу, оставляя за спиной нарастающий шквал протестов.

Мои ноги ватные, но я заставляю себя идти в подсобку. Руки трясутся, когда я намыливаю подкладку щелочным мылом, а потом окатываю крепким спиртом. Пахнет едко и резко.

Надеюсь, этого хватит, чтобы смыть следы яда.

Потом нахожу крутой кипяток и завариваю отвар зверобоя — горький, противный. Пью залпом, почти давясь. Горло сразу же сжимает спазм, голос садится, становится хриплым.

Немного похоже.

Но только совсем немного.

Я откашливаюсь и говорю:

— Приступить к промыванию желудка. Немедленно, — Звучит ужасно. Как пародия. Ничего общего с его властным, глубоким баритоном. Голос, который получается передать у меня — это писк задушенной мыши.

Отчаяние накатывает новой волной.

Я не смогу.

Они раскусят меня в первую же секунду.

И тогда… тогда его не станет.

Потом я вспоминаю его лицо. Неподвижное, бледное.

Вспоминаю Ольгу у его кровати. Такую сосредоточенную, уверенную.

Как же я хочу быть такой же как она. Готовой рисковать, готовой биться до последнего.

Ну почему я такой… жалкий.

Я смотрю на свое испуганное отражение в зеркале. Юное. Неопытное. Полное страха.

— Соберись, — шепчу я сам себе. — Не время раскисать. Ольга верит в тебя. Она там, борется жизнь Архилекаря. И твоя задача помочь ей в этом. Взять на себя этих напыщенных толстосумов, дать ей время.

Я делаю глубокий вдох. Представляю позу Ронана, его взгляд. Сжимаю кулаки и снова пробую.

Сжимаю гортань, говорю медленнее, глубже. Выдавливаю звук из самой груди, заставляя его вибрировать.

— Приступить к промыванию! Немедленно!

Да. Уже лучше.

Не идеально, но сойдет за голос, сорванный едкими парами и усталостью.

Теперь, самое страшное — надеть плащ.

Он болтается на мне, как на вешалке, пахнет спиртом и чужим могуществом, властью. Я натягиваю маску, скрывая нижнюю часть лица. Со стороны, из-за ширмы, может, и сойдет.

Но врачи… они знают Ронана. Знают его рост, то как он держится, его голос.

Нет. Нельзя думать об этом.

Надо делать.

Я выхожу в коридор и иду к палате, где разместили членов тайной канцелярии.

Каждый шаг дается с трудом.

Из-за ширм все еще доносятся возмущенные голоса, Вейтмор не успокаивается, требуя объяснений.

Вот она, дверь. Мои ладони вспотели. Я останавливаюсь на секунду, снова делаю глубокий вдох, пытаясь вжиться в роль.

Я — не Эйнар.

Я — Архилекарь Ронан.

Тот, кто как и Ольга, никогда не сомневается.

Я распахиваю дверь и вхожу внутрь, стараясь идти твердо, как он.

— Архилекарь здесь, — переключаюсь я на хриплый баритон. — Работаем.

Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Я только вошел, только начал отдавать распоряжения врачам, как с самой дальней кровати раздается хриплый, но полный ярости голос.

— Ронан! Наконец-то! Что, черт возьми, происходит? К чему этот маскарад?

По силуэту, который отбрасывает лорд-канцлер на ширму с другой стороны, я вижу как он неожиданно резко отталкивает находящегося рядом лекаря и поднимается с постели. Вейтмор шатается, но он идет прямо ко мне.

— Вернитесь в постель, ваша светлость, — пытаюсь я говорить твердо, но голос снова предательски срывается. Я повторяю заученную фразу Ольги: — Это стандартный карантин. Вы представляете опасность для других пациентов. Кроме того, я сам только что контактировал с заразным больным. Я не могу подвергать вашу жизнь угрозе…

— Безопасности? — он издает короткий, ядовитый смешок и продолжает неумолимо приближаться. — Я требую объяснений! Лично! Без этих... занавесок! И я требую отдельную палату! Вы слышите, Ронан? Немедленно!

Он не слушает. Он считает, что вправе распоряжаться всеми, в том числе и Архилекарем.

Паника сжимает горло ледяным кольцом.

Я всегда был вторым. Вечно в тени Валериуса. Вечно только ассистировал, только подавал инструменты.

— Эйнар, тебе не хватает решительности. Я не могу доверить тебе проводить операцию, — говорил мне Ронан.

И сейчас, в самый важный момент, все повторяется.

Я снова тот самый испуганный юнец.

Я вижу себя со стороны: жалкая фигура в чужом плаще, пытающаяся казаться грозной, но по факту лишь терпящая унижение от этого спесивого идиота!

Что-то внутри меня обрывается.

Горячая, ядовитая волна злости — на Вейтмора, на Валериуса, на себя, на всю эту ситуацию — поднимается из самой глубины души.

Рука Вейтмора уже тянется к ширме, пальцы вот-вот ухватятся за край и рванут ее в сторону.

И я рычу. Низко, гортанно, с такой ледяной яростью, что сам себя не узнаю. Голос льется сам, без каких-либо усилий, точь-в-точь как у него.

Как у Ронана.

— Вейтмор! — мой окрик заставляет его застыть на месте. — Какого демона вы требуете моего присутствия, если при первом же моем приказе вы тут же плюете на него? Вы ведете себя как капризный ребенок! Если уж вы решили обратиться за помощью ко мне, так будьте добры подчиняться моим правилам!

Я делаю шаг вперед, подходя впритык к ширме. Чувствую, как плащ развевается вокруг меня, придавая моей тени грозный вид.

— По какому праву… — начинает Вейтмор, но я слышу насколько сильно его голос потерял прежнюю уверенность.

Его рука, все еще стискивающая ширму, дрожит. Он не решается ее отодвинуть.

— По праву Архилекаря Короны! — вкладываю я в голос всю мощь, на какую способен. — Вы хотели моего внимания? Вы его получили. Лежите смирно и не мешайте моим лекарям спасать ваши жизни. В противном случае… — я делаю паузу, давая словам повиснуть в воздухе, — …я просто не вижу причин здесь находиться. Я пойду спасать жизни тем пациентам, которым это действительно нужно.

Вейтмор замирает.

Его рука медленно, будто нехотя опускается.

Он молчит. Но я даж есквозь ширму вижу его полное смятения лицо.

Вейтмар сглатывает, бормочет что-то невнятное, пятится назад и почти падает на свою кровать.

Я поворачиваюсь к остальным лекарям, которые застыли, удивленно уставившись на меня.

Их взгляды — сплошное недоумение и подозрение.

Они не понимают что происходит, но совершенно точно осознают, что я не Архилекарь.

— Всем промыть желудки! Немедленно! — бросаю я им.

Но они не спешат выполнять приказ.

Один из старших лекарей, Мартен, смотрит мне прямо в глаза. Он напряженно изучает меня. И я вижу, как в его взгляде мелькает сомнение. Он выбирает между тем, чтобы подчиниться и чтобы раскрыть мой маскарад.

— Вам что-то не понятно? — мой голос все еще звучит как голос Архилекаря. Полный власти и решительности.

Я смотрю на них по очереди, и в моем взгляде, должно быть, мелькает что-то, чего они никогда не видели у робкого Эйнара. Что-то твердое и беспощадное.

— Я отдал вам приказ! Выполняйте!

Наконец, Мартен опускает взгляд и, как мне кажется, судорожно кивает.

— Так точно, господин Архилекарь, — и поворачивается к другим. — Вы слышали! За работу!

Больше никто не задает вопросов и никто не смотрит мне в глаза.

Я отступаю в глубину комнаты, прислоняюсь спиной к холодной стене и прикрываю глаза.

Тело бьет мелкая дрожь.

Но внутри горит огонь.

Я сделал это.

Я выиграл время для Ольги!

Можно немного выдохнуть и ознакомиться с данными. Я беру в руки записи, которые уже успели сделать лекари и пробегаюсь по ним глазами.

Оказывается, они отравились не просто едой, а смесью травяного ликера и старого перебродившего вина. Сочетание было токсичным, но не смертельным.

И тут один из врачей, молодой парень с испуганными глазами, подбегает ко мне.

— Господин Архилекарь! С леди Илэйн... что-то не так! Ее рвота не прекращается. Мы дали ей стандартный сбор, но она… она сейчас потеряет сознание!

Внутри все сжимается в ледяной ком

Рвота не останавливается? Это уже не просто пищевое отравление. Возможно, что-то более серьезное.

Первый порыв — бросить все и бежать к Ольге. Она бы сразу поняла, что делать.

«Ты всегда будешь только ассистентом, Эйнар. Тебе не хватает решимости».

Слова Архилекаря, сказанные когда-то, жгут изнутри.

Если я сейчас побегу к ней по такому ничтожному поводу, я так и останусь вечным ассистентом. Эйнаром, который боится принять решение.

А Ольга, которая была здесь всего несколько дней, уже провела две невероятные операции. Она уже добилась того, чего не мог добиться я.

Я делаю глубокий вдох, заставляя мозг лихорадочно работать.

Что это может быть?

Я снова беру в руки списки продуктов, пробегаюсь по ним глазами. Возможно, какие-то из них усилили реакцию. Но нет, на первый взгляд ничего странного.

Тогда что?

Индивидуальная реакция?

Меня осеняет.

— У нее спазм привратника желудка! — рявкаю я. — Отставить рвотный сбор! У нее на него аллергия! Дайте ей теплую мяту с камфорой, и ничего больше! И приготовьте легкий раствор для снятия спазма!

Врач смотрит на меня с удивлением, но кидает и бежит выполнять. Я стою, прислушиваясь к собственному сердцебиению, ожидая результата. Минуты кажутся вечностью.

Через некоторое время ситуация стабилизируется.

— Спазмы проходят! — доносится голос из-за ширмы.

Облегчение волной накатывает на меня, такая сильная, что я едва не подкашиваются ноги.

Сработало.

Дальше уже все идет как по маслу.

Когда врачи спрашивают, куда распределять выздоравливающих аристократов, я мысленно прокручивая план этажа. Я знаю каждую свободную палату лучше Валериуса.

— Лорда-канцлера и его супругу — в восточное крыло, палаты номер семь и восемь. Остальных — в соседние, по статусу. Организуйте перенос.

Я чувствую странную, новую для себя уверенность.

Я справляюсь. Действительно справляюсь.

Однако, пора вернуться к Ольге. К Ронану.

Я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, как ко мне подбегает дежурный у входа.

— Господин Архилекарь! Вас срочно в приемную! Сложный случай, только что доставили!

Проклятье!

Я киваю и иду за ним, чувствуя, как маска Ронана снова прирастает к моему лицу.

В приемной — хаос. Мужчина с неестественно выгнутой ногой кричит так, что стекла дребезжат.

Я подхожу, и мой низкий, властный голос действует на него лучше любого успокоительного.

Я осматриваю его. Пострадавшим оказывается гвардеец со сложным переломом, с открытой раной и риском заражения.

— Срочно в операционную! Пусть им займется старший лекарь Брон, у него сегодня не должно быть плановых операций. Пока ждете, обработайте антисептиком, потом — вскрытие и удаление осколков, а затем гипс. Я действую четко, уверенно, как Ронан. Я чувствую, как врачи смотрят на меня с уважением.

Но и после этого уйти мне не дают.

— Господин Архилекарь, к вам еще один... посетитель. И он настойчиво требует аудиенции.

Я поворачиваюсь и замираю.

Возле выхода стоит мужчина.

Высокий, мощный, с широкими плечами и суровым лицом, будто высеченным из гранита.

От него исходит такая плотная, тяжелая аура власти и древней силы, что воздух становится густым.

Это не аристократическая спесь. Это нечто гораздо более древнее и опасное.

Дракон.

Его взгляд, тяжелый и пронзительный, будто прожигает меня насквозь.

Он смотрит на меня, и я понимаю — он видит.

Он видит наш обман.

Но почему-то играет по моим правилам.

— Архилекарь, — его голос — низкий рокот, от которого по спине бегут мурашки. — У меня есть сведения, что в вашей лечебнице должна находиться девушка. Не местная. Высокая, с темными волосами, голубыми глазами и дерзким взглядом. Она здесь?

Мое сердце пропускает удар.

Ольга. Он совершенно точно говорит про нее.

Я заставляю себя не отводить взгляд, хотя все внутри кричит от страха.

— А могу я узнать… — мой голос снова звучит хрипло, но я пытаюсь вдохнуть в него уверенность. — …почему вы ей интересуетесь?

Ольга

Отбросив страх и сомнения, я полностью погружаюсь в работу.

Мои пальцы, наконец, перестают дрожать.

Здесь нет места для паники.

Здесь есть только алгоритм, выверенный годами практики.

Первый этап — гемодиализ по-кустарному.

Темная кровь Ронана ползет по трубке, встречаясь с тонкой мембраной, нашпигованной порошком Лунного камня.

Я внимательно слежу за скоростью, регулируя ее с помощью примитивного механизма водяных часов.

Слишком быстро — камень не успеет связать токсины. Слишком медленно — сердце может не выдержать дополнительной нагрузки. Приходится искать баланс. Дело осложняется еще и тем, что кровь Ронана более вязкая, чем у Милены, но течет она, судя по всему быстрее.

Видимо, особенности драконьего организма.

И это тоже, своего рода, плохо. Организм Ронана мощный, сильный, но у него гораздо выше обмен веществ, процессы работают на совершенно ином уровне. В результате чего получается, что его драконья сила позволяет ему дольше бороться, но в тоже время, эта же сила требует от организма еще большего количества ресурсов. А, когда их не хватает, начинает буксовать.

Чертов замкнутый круг.

Параллельно я начинаю поддерживающую терапию.

Эйнар принес сильнейшие гепатопротекторы — экстракт артишока и что-то похожее на порошок расторопши, который у них называется колючий пеструнец. Я развожу соль в чистой воде, создав таким образом примитивный физраствор, развожу в нем гепатопротекторы и осторожно ввожу их через вторую канюлю.

Печень — главный фильтр организма. Сейчас она под страшным ударом.

Пока я вожусь с поддерживающими отварами, Лоррет робко обращается ко мне:

— Ольга, простите, я могу как-то помочь?

— Да, и ваша помощь будет очень кстати, — не отрывая взгляда от аппарата, обращаюсь я к девушке. — Возьмите этот отвар из толокнянки и брусничного листа. Это мощное мочегонное. Медленно, капля за каплей, вливайте ему в рот. И следите, чтобы он не захлебнулся. Нам нужно заставить его почки работать, вымывать яд, который уже связал Лунный камень.

Девушка, бледная, но собранная, кивает и берется за пузырек. Ее помощь бесценна — я могу сконцентрироваться на самом сложном.

Далее — борьба с нейротоксическим действием.

Я ввожу легкий седативный отвар, чтобы снизить нагрузку на нервную систему и предотвратить возможные судороги. И постоянно, постоянно слежу за витальными показателями.

Пульс все еще частый и нитевидный.

Дыхание поверхностное.

Симптомы острого отравления не спадают.

Первый час проходит в напряженной тишине, нарушаемой лишь тихим жужжанием механизма и моими короткими командами.

Я меняю фильтры с Лунным камнем — они быстро темнеют, впитывая отраву.

Это хороший знак: значит, яд выводится.

Вот только, состояние Ронана не улучшается. Он лежит неподвижно, и лишь легкая дрожь век выдает титаническую борьбу, происходящую внутри.

Отчаяние начинает подкрадываться снова.

Что, если я где-то ошиблась?

Что, если драконий организм работает не совсем как я привыкла?

Что, если токсин уже сделал свое дело, необратимо повредив органы?

Нет. Нельзя так думать.

Но отрицать очевидное становится все труднее. Прошел второй час. Фильтры чернеют один за другим, вытягивая из крови темный, почти черный осадок. По логике, должно становиться легче. Но его пульс остается таким же частым и слабым ,как и до этого.

А температура... она вообще начала медленно, но неуклонно подниматься. И это не лихорадка — это какой-то другой, внутренний жар, от которого его кожа становится сухой и горячей, как раскаленный камень.

— Что это? — шепчет Лоррет, вытирая его лоб влажной тряпкой. Тряпка почти тут же высыхает. — Почему у него такой жар? Отравление так не проявляется...

Я в панике листаю в уме свой внутренний справочник.

Системная воспалительная реакция? Сепсис? Но откуда? Рана была прижжена, инфекции быть не должно.

Или… это не инфекция?

Мозг лихорадочно работает.

Моя врачебная интуиция кричит о том, что все упирается в то, что Ронан — дракон. Существо с иным метаболизмом, с магией, которая позволяет ему то принимать человеческую форму, то форму гигантского монстра, парящего в небесах.

«Проклятье!» — мелькнуло в голове.

Что, если в его драконьей крови содержалось что-то, что вступало в реакцию с Лунным камнем или отваром донника, образуя новые, нестабильные соединения? Или же Лунный камень, помимо яда, впитывал что-то еще? Что-то, что для дракона жизненно необходимо? Какие-то соединения, которые я, человек, даже не могу вообразить?

Или же метаболизм Ронана настолько мощный, что яд не просто циркулировал — он мутировал внутри него, адаптируясь, сопротивляясь выведению. Знаю, звучит странно, но в этом необычном мире все возможно.

Самое ужасное, что у меня не было никаких приборов для анализа. Только наблюдения и интуиция.

И тогда я замечаю кое-что еще.

Его дыхание.

Оно не просто поверхностное. Оно стало... прерывистым.

Короткий вдох, долгая пауза, будто ему не хватает сил на следующий.

Это не просто слабость. Это похоже на... на угнетение дыхательного центра. Тот самый яд, нейротоксин, все еще действует.

Очистка крови работает, но слишком медленно для его ускоренного обмена веществ. Яд успевает наносить все новые и новые удары.

Нужно ускорить детоксикацию.

Но как? Увеличить скорость потока? Риск гемолиза, разрушения клеток крови, мучительной смерти.

Ввести еще один фильтр параллельно? У нас нет ресурсов, да и выдержит ли его сердце?

И тут мой взгляд падает на пузырек с отваром донника, который мы используем как антикоагулянт.

Донник... он же не только разжижает кровь. В высоких концентрациях он обладает мочегонным и потогонным действием.

— Лоррет, — говорю я, и мой голос звучит хрипло от напряжения. — Прекращайте вливать в него эти настойки. Готовим новый отвар. В основе донник, но втрое крепче. И добавь в него что-нибудь, что вызовет обильное потоотделение. Липу, бузину или что там еще у вас есть…

— Потоотделение? Но, госпожа, — Лоррет поднимает на меня полные волнения глаз, — Он же и так обезвожен...

— Обезвожен, — соглашаюсь я, отдавая должное ее профессионализму, — Только яд все еще внутри! Нам нужно вывести его всеми возможными путями: через почки, кишечник, кожу. Мы должны рискнуть. И приготовьте холодные компрессы. Будем бороться с жаром физически, пока отвар не подействует.

Это отчаянная мера. Мы можем усугубить обезвоживание. Но мы также можем дать яду еще один выход и сбить опасную температуру.

Мы работаем с Лоррет, как одержимые. Я меняю фильтры, она готовит и вливает новый, агрессивный отвар. Мы обкладываем тело Ронана холодными, влажными простынями, которые тут же нагреваются.

Проходит еще час адской работы.

И вот, наконец, намечается крохотный сдвиг.

Не улучшение.

Но... остановка ухудшения.

Температура перестала расти и замерла на опасной, но не критической отметке. Прерывистость дыхания чуть сгладилась.

Он все еще глубоко без сознания, все еще на краю, но эта черта, кажется, перестала приближаться.

Мы добились шаткого, хрупкого равновесия.

Он не умирает. Но и не выздоравливает.

Он застыл где-то посередине, и причина, похоже, не только в яде.

— Лоррет, — голос мой дрожит от напряжения. — Есть ли что-то… особенное, что использую только драконы? Скажем, для поддержания их человеческой формы, сил? Какие-то необычная еда, травы, минералы?

Девушка на мгновение задумывается, но только развела руки в стороны.

— Ну, вообще, ничего такого. Драконы, даже находясь в человеческом обличии питаются тем же, чем и мы. Разве что размеры порций у них обычно больше.

— Хорошо, а во время операций есть какие-то препараты, которые дают только драконам? Что-то такое, что для человека было бы опасно.

— Ну… — она даже закусывает губу, — Вообще, у нас бывает очень мало драконов. У них сильная регенерация, многие раны, повреждения затягиваются сами собой. Поэтому, чтобы к нам привезли какого-то дракона на операцию… ну, это должен быть совсем исключительный случай. Но я слышала, как господин Архилекарь на один из таких случаев распорядился сделать запасы Костного Эликсира и Темного Железа в порошке.

— Что? — я в недоумении смотрю на Лорет. — Костный эликсир? Темное железо?

— Да, госпожа, — объясняет Лорет, ее голос дрожит от волнения, но она держится. — Костный эликсир — это вытяжка из жира, костей и мышц хищных зверей, вроде медведя, растворенные питательной среде. А Темное железо — это концентрат, высушенные сухожилия и печень сильных животных.

Я молча смотрю на Лоррет, пытаясь перевести ее слова на язык биохимии.

Костный эликсир... жир… питательная среда… скорее всего, глюкоза…

Темное железо... сухожилия и печень...

Мгновенная озарение бьет по мне, как током.

— Боже... Это же чистейшие макронутриенты! — вырывается у меня.

Лоррет смотрит с недоумением.

— Топливо и строительный материал! «Костной эликсир» — это концентрированный источник энергии, жирных кислот, возможно, каких-то специфических гормонов или ферментов. А «Темное железо» — это белки, коллаген, аминокислоты, железо для крови... все, что нужно для регенерации тканей на клеточном уровне.

Вся картина переворачивается в моей голове.

Мы боролись с ядом. И боролись успешно — температура стабилизировалась, дыхание улучшилось. Но не только он убивал Ронана.

Невероятно быстрый метаболизм дракона сжигал собственные ресурсы с чудовищной скоростью, пытаясь одновременно и нейтрализовать яд и поддерживать основные функции.

Мы выводили токсины, но не давали организму топлива для этой борьбы.

Иными словами, Ронан барахтался на грани жизни и смерти не из-за отравления, а из-за энергетического шока.

— Лоррет! — голос мой звенит от нового, лихорадочного волнения. — Немедленно принесите и то, и другое! Самые большие дозы, которые безопасны для дракона его размера! Быстрее!

Девушка, подхваченная моей уверенностью, кидает «сейчас!» и вылетает из палаты.

Я снова поворачиваюсь к Ронану, и впервые за много часов во мне вспыхивает не слепая надежда, а холодная, профессиональная уверенность.

Мы нашли недостающий пазл.

Теперь надо его вставить.

Кажется, прошла целая вечность, но вот дверь распахивается, и Лоррет вбегает, держа в одной руке тяжелый пузырек из темного стекла, а в другом плотный тугой мешочек.

— Вот! Госпожа, но... Эйнар ждет вас у двери. Он просил, чтобы вы вышли. Говорит, это очень важно.

Эйнар? Сейчас? Когда каждая секунда на счету? Раздражение тут же сменяется ледяным страхом.

Он не стал бы отрывать меня, если бы не случилось что-то действительно серьезное.

Неужели что-то приключилось с делегацией?

Наш обман раскрыли? Или... что-то хуже?

— Лоретт, начинайте вводить препараты, — приказываю я сиделке, — Сначала «эликсир», медленно, через трубку. Потом, если реакция хорошая, то «железо», разведенное в чистой воде. Внимательно следите за пульсом и дыханием. При малейшем ухудшении — прекращайте и сразу зовите меня.

Она кивает, ее пальцы уже уверенно хватают инструменты.

Я делаю глубокий вдох, отряхиваю халат и выхожу в коридор, готовясь к худшему — к крикам, к толпе возмущенных аристократов, даже к пришедшей страже.

Но, вместо этого…

Тишина.

В коридоре пусто. Только Эйнар.

Он стоит, перед дверью и его лицо пепельно-серое. Он дрожит мелкой дрожью, и в его широко раскрытых глазах застыл такая паника, от которой у меня кровь стынет в жилах.

— Эйнар? — тихо зову я, подходя ближе. — Что случилось? Что-то с делегацией?

Он качает головой, не в силах вымолвить слово. С трудом поворачивает голову, куда-то показывая мне взглядом.

Я поворачиваюсь туда и слышу звук тяжелых шагов, которые приближаются по коридору. Напрягаю глаза, которые выхватывают фигуру, медленно выплывающую из-за угла и в этот момент…

Я чувствую, как паника сжимает мое горло.

И это не просто страх.

Это дикий, абсолютный ужас!

Время будто замирает.

Шаги гулко отдаются в каменных стенах, каждый звук — словно удар по натянутым до предела нервам.

Из полумрака выплывает фигура.

Высокая, мощная, облаченная в черные одежды.

Он не идет, он надвигается — медленно и неумолимо.

От него исходит волна такой подавляющей, древней мощи, что у меня перехватывает дыхание. Это не власть Ронана — холодная, расчетливая. Это — голая, дикая сила, смешанная с такой концентрацией ярости и одержимости, что хочется отвернуться и бежать.

И его глаза.

Они горят золотым огнем, цветом расплавленного металла.

Джаред.

Он све-таки нашел меня.

Внутри все обращается в лед.

Сердце бьется где-то в горле, глухо и часто.

Это не просто страх. Это животный, всепоглощающий ужас, сковывающий мышцы, выжигающий мысли.

Я в полной западне.

Рядом Эйнар едва слышно всхлипывает.

— Ольга, он... он сказал... что он твой муж, — выдыхает он, и в его голосе — растерянность, смешанная с паникой.

Мне хочется закричать, сорваться, но я перевожу взгляд на Эйнара и злость тут же гаснет, сменяясь горьким сожалением.

Он не знал.

Не знал, что этого человека надо гнать отсюда, не слушая оправданий, кричать, поднимать на ноги всю лечебницу.

Откуда он мог знать? Я же ничего ему не рассказывала.

Но поздно. Поздно корить кого-либо. Поздно объяснять.

Мой самый страшный кошмар сбылся.

Крепость, которую я с таким трудом начала выстраивать, оказалась карточным домиком.

Ронан — без сознания. Дамиан — наверняка ещё в забытьи после операции и потери крови. Эйнар — парализован страхом.

Я абсолютно одна.

Тем временем, Джаред останавливается напротив меня.

Его тяжелый взгляд скользит по моему лицу, я чувствую в нем холодное, неумолимое злорадство. Удовлетворение охотника, который выследил дичь после долгой погони.

— Так и есть, мальчишка, — его голос — низкий рокот. — Я — ее муж. И я крайне раздражён тем, что моя жена посмела сбежать у меня прямо из-под носа. А потом долгое время водила по ложному следу. Но все игры когда-нибудь заканчиваются.

— Естественно, я сбежала. Ты хотел меня прикончить. — нахожу в себе силы ответить ему я.

Эйнар вздрагивает, я замечаю как его глаза расширяются от шока. Похоже, он только сейчас понял какую чудовищную ошибку совершил.

А потому, он делает неуверенный шаг вперёд, пытаясь встать между нами. Его лицо белое, как бумага.

— П-подождите… здесь лечебница, вы не можете…

— Мальчишка! — Джаред даже не смотрит на него. Его взгляд прикован только ко мне, будто он боится, что я опять исчезну. — Пошел прочь! Пока я не передумал и не решил, что лишний свидетель мне не нужен!

Эйнар бледнеет еще сильнее. Он смотрит на меня, и в его глазах — мучительная борьба.

Он не хочет уходить, но он и боится оставаться.

— Эйнар, — тихо говорю я, не отрывая взгляда от Джареда. Мой голос звучит куда спокойнее, чем я себя чувствую. — Иди. Помоги Лоррет. Она там одна.

Это не просьба, это приказ. Ему нельзя здесь оставаться — Джаред сметет его, как пыль и он мне ничем не поможет.

Эйнар пятится, кинув на меня мучительный взгляд и исчезает в палате.

Но это еще не конец. У меня ещё есть одна тоненькая ниточка.

Я резко поворачиваю голову к двум бугаям-охранникам, которые всё ещё стоят на посту у двери палаты Ронана и Милены. Они настороженно наблюдают за происходящим, их руки лежат на эфесах мечей.

— Вы! — мой голос, к моему удивлению, не дрожит. Он звучит властно, почти как у Ронана. — Помогите. Этот человек представляет угрозу.

Охранники переглядываются.

Они чувствуют исходящую от Джареда волну силы, ту самую, что сковывает все тело. Они — всего лишь охрана, а не королевские гвардейцы. Их работа — не пускать посторонних в палату, а не вступать в схватку с кем-то, от кого пахнет древней силой и смертью.

И все же, один из них, пошире в плечах, делает нерешительный шаг вперёд.

— Господин… вам здесь не положено. Вам надо покинуть…

Джаред медленно, очень медленно поворачивается к нему.

Он не рычит, не принимает боевую стойку, лишь немного качает головой.

— Ты, — говорит он тихо, — сейчас умрёшь. Если сделаешь ещё хоть один шаг.

В словах нет угрозы. Есть простая констатация факта.

Охранник замирает.

Его рука дрожит на рукояти. Он сглатывает, понимая что это не блеф.

Джаред вполне может исполнить обещание, даже не превращаясь в дракона.

Ледяная пустота растекается у меня внутри.

Последняя ниточка, последняя надежда на спасение обрывается.

Джаред снова смотрит на меня. И на его губах появляется та самая, едва уловимая улыбка, от которой кровь стынет.

— больше никто мне не помешает вернуть тебя, Эола. С этого момента ты снова только моя.

Его рука сжимает моё предплечье.

Хватка не человеческая — стальная, неумолимая. Но именно она разрывает ледяное оцепенение страха.

Во мне вспыхивает дикое, неконтролируемое отчаяние. Адреналин прожигает вены, заменяя ужас слепой, животной яростью.

— НЕТ!

Я рвусь назад с силой, которой сама от себя не ждала.

Моя свободная рука бьёт его по груди, по плечу, я пытаюсь вывернуться.

— Пусти! Отстань! Помогите! КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ!

Мой крик, хриплый и полный чистого ужаса, эхом разносится по коридору.

И он, кажется, на секунду пробуждает охранников от того ужаса, что в них вселил Джаред.

Они видят не просто нарушителя порядка — они видят, как насильно тащат женщину, лекаря.

Их долг, наконец, побеждает инстинкт самосохранения.

С рычанием они бросаются вперёд, выхватывая мечи.

Джаред даже не оборачивается.

Он просто отбрасывает меня в сторону, как пустую котомку. Я врезаюсь в стену, больно ударившись плечом, и едва удерживаюсь на ногах.

Но, самое главное, я свободна!

Я пользуюсь этим и бегу по коридору, продолжая отчаянно звать на помощь.

Тем временем, за спиной я слышу пугающие звуки.

Короткие удары, всхлипы, полузадушенные хрипы и тяжелые шлепки грузных тел. На все про все уходят считанные секунды. Охранники больше не издают ни звука.

Я вижу спасительную лестницу вниз.

Вот только до нее еще с десяток метров.

Тем временем, Джаред уже настигает меня.

Он хватает меня за плечи и с размаху припечатывает к холодной каменной стене. Воздух вышибает из лёгких.

Его лицо — в сантиметрах от моего.

я вижу каждую морщинку у его глаз, каждый жёсткий волосок в бровях. Чувствую его дыхание — горячее, тяжёлое.

— Не подходи! — я выставляю перед собой руки, как будто они могут остановить его. — Зачем я тебе?! Что тебе от меня нужно?! Ты уже всё от меня получил! Боль, страх, что еще?!

— Чего я хочу?! — его голос как грохот камней прямо у моего уха. — Ты сама знаешь, моя прекрасная женушка. От тебя мне нужно только одно. Тоже, что и раньше. Избавь меня от этого проклятия. Скажи, все что ты знаешь. И это… — он делает резкий жест, охватывая все вокруг себя, — …кончится.

Это безумие. Абсолютное, вопиющее безумие.

— Я ничего не знаю о твоём проклятии! — я кричу ему прямо в лицо, изо всех сил пытаясь вырваться. — Ты слышишь? НИ-ЧЕ-ГО! Я врач! Я лечу реальные болезни, а не магические штуки! Я не та, кто тебе нужен! Если уж на то пошло… — я делаю рывок, но он бесполезен, — …я вообще не твоя жена! Я видела тебя в лицо всего ДВА РАЗА В ЖИЗНИ! В монастыре и сейчас!

Тишина.

На секунду в его глазах отражается лишь недоумение.

А потом Джаред взрывается такой чистой, первобытной яростью, что мне кажется, он сейчас превратится прямо здесь и разнесёт все к чертям.

— МЫ ЭТО УЖЕ ПРОХОДИЛИ! — его рёв оглушает меня.

Он бьёт кулаком по камню рядом с моей головой, и я вздрагиваю от того насколько сильно содрогается стена. В ней появляется вмятина от его кулака.

— В монастыре ты тоже разыгрывала этот жалкий спектакль! Притворялась, что не узнаёшь меня! Кричала, что ты не Эола! И знаешь что? Я поверил. Поверил в твоё безумие. И пока я предавался сомнениям, ты воспользовалась этим и подготовила побег! — он нависает ещё ближе, и его голос скатывается в опасный шепот, — …Вот только еще раз это не сработает. Больше ты мне голову не запудришь.

Он с силой прижимает меня к стене, отчего последние остатки воздуха покидают мои легкие, а перед глазами маячат темные круги.

— Игры закончились, Эола, — он говорит, и каждая фраза как угроза. Пугающая и осязаемая. — Твой отец поклялся, что ты знаешь как победить это проклятье. Так что, хватит испытывать мое терпение. Ты выкладываешь мне все, что знаешь. Прямо сегодня. Прямо сейчас. Или, клянусь своим родом, я найду способ заставить тебя говорить. И это будет так беззаботно, как в монастыре.

Я задыхаюсь от ужаса и бессилия.

Он не верит.

Он давно для себя все решил. Что моя жестокая правда про ничего не подозревающую Ольгу, угодившую в тело его невесы, лишь очередная уловка.

А там, в конце коридора, без сознания лежит, возможно, единственный человек в этом мире, который мог бы меня защитить.

И неизвестно нуждаюсь ли я в нем сейчас сильнее, чем он во мне…

Ольга

Я чувствую как задыхаюсь от его ярости.

Но где-то в самой глубине, под этим ледяным слоем паники, шевелится что-то твёрдое. Не храбрость, а, скорее, ледяное отчаяние, которое уже не боится угроз.

— Делай что хочешь, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, но без дрожи. — Бей. Ломай. Угрожай. Но ты не добьешься от меня другого ответа. Потому что его НЕТ. Потому что я сказала правду. Я не знаю ничего о твоем проклятье. Оставь меня в покое.

Я вижу, как его глаза сужаются, как в них вспыхивает новая, ещё более опасная ярость, которая смешана с уязвленной гордостью. Похоже, он не мог даже подумать о том, что я посмею стоять на своем и не испугаюсь угроз владыки “Грозовых Пик”.

— Советую подумать ещё раз, — его голос становится ледяным и очень-очень тихим. Он отодвигается на полшага, давая мне прочувствовать эту крошечную свободу перед новым ударом. — Внимательно подумай над своими словами, Эола. Потому что если это правда… если окажется, что ты и твой отец все эти месяцы водили меня за нос, разыгрывая глупый фарс только для того, чтобы я даровал этому жалкому пьянице титул… — он делает паузу, и в его глазах загорается холодный, расчётливый огонь. — …то у меня просто не останется другого выбора. Я буду вынужден преподать урок. И тебе. И ему. За то, что осмелились обмануть меня. За то, что потратили мое драгоценное время.

Его слова обрушиваются на меня как тяжелые камни.

Ощущение такое, будто на шею набросили удавку и медленно, неумолимо затягивают ее.

Отец. Титул. Обман.

Выходит, так Джаред объяснил себе мое молчание? Выходит, он убедил себя в нашем сговоре, в меркантильной подлости?

Я молчу, глотая ком в горле, глядя на него широкими, полными ужаса глазами.

Такое ощущение, что все, что бы я ни сказала, приведет к еще более худшей и жестокой ситуации, нежели та, в которой я нахожусь.

Внезапно Джаред отстраняется ещё немного.

Прикрывает глаза и делает глубокий, шумный вдох, а затем резко выдыхает, будто с силой выталкивая из себя часть ярости. Когда он снова открывает глаза, в них уже чуть меньше пламени, но куда больше обжигающего льда.

Он смотрит на меня, как на сложную задачу, которую нужно решить иным способом.

— Хорошо, — говорит он, и его голос теперь ровный, почти спокойный. Словно предыдущие минуты ярости не было. Вот только, его спокойствие в разы страшнее ярости. — Зайдем с другой стороны. Почему?

Я замираю, не понимая вопроса.

— Почему ты так упрямишься? — он продолжает, его взгляд буравит меня. — Почему, вместо того чтобы всё рассказать мне, ты сбежала в первый раз? А потом, ещё и во второй, из монастыря, инсценировав свою смерть?

Он делает паузу, давая вопросам повиснуть в тяжёлом воздухе между нами.

— Я могу поверить, что твой пьяница-папаша совсем пропил свои мозги, если реально решился на такую авантюру. Солгать дракону, подсунуть ему бесполезную девчонку в надежде выманить титул… — Он брезгливо морщится. — Глупо, отчаянно, но в его состоянии — возможно.

Потом он снова фокусируется на мне. Взгляд становится пристальным, почти любопытным.

— Но я ни за что не поверю, что ты решилась в этом участвовать. Ты ведь куда умнее многих, кого я знаю. По крайней мере, умнее своего отца точно. Так почему ты отказалась помочь мне сразу? Почему оказываешься сейчас?

Ронан

Тьма.

Густая, вязкая, как смола.

Она обволакивает, тянет вниз, в глубину, где нет ни боли, ни мыслей, ни воспоминаний. Только тяжесть и холод.

Но даже сквозь эту толщу доносятся голоса.

Искажённые, будто из-под воды, тревожные.

— …что с ним…

— …отравление…

Отравление?

Да, точно.

В голове возникает болезненная картинка.

Вспышка магии у моста, едва не накрывшая меня. Запах горящего металла. Острая, жгучая боль в боку, возвращение из последних сил. А потом… тьма.

— …я позову на помощь…

— …Не смей… это слишком опасно…

Голос Ольги. Сильный, решительный даже в такой ситуации.

Она права. Догадливая, хладнокровная. Словно видит мир вокруг себя насквозь.

Меня подхватывают, перекладывают. Снимают плащ, расстёгивают камзол. Холодный воздух касается кожи.

Я не могу пошевелиться, не могу открыть глаза, но сознание из последних сил пытается пробиться наружу. Оно не хочет сдаваться.

Снова прикосновение. На этот раз нежное, но профессиональное.

Опять Ольга.

И снова она все делает четко и правильно.

Промывание. Компрессы. Поиск вены. Холодное прикосновение иглы.

Хорошо.

Каждое действие, каждый ее приказ выверен, точен и основан на знании, а не на эмоциях.

Ольга действительно… достойна.

Достойна стоять рядом.

Быть не просто ученицей и даже не моей правой рукой, она достойна быть равной.

Мысль, которая проносится в моем мозгу, такая странная в этом темном забытье, но такая неожиданно теплая.

Подумать только… я не мог даже предположить, что встречу ещё одну женщину, которая не испугается моей силы, моего прошлого, моей ярости. Которая будет смотреть на мир тем же острым, аналитическим взглядом.

Которая сможет… снова сделать меня драконом. Тем самым, которым я был раньше — до предательства и стремления контролировать все вокруг.

Тем, каким я был, когда встретил Элану.

А сейчас… сейчас Ольга буквально вытаскивает меня с того света. С края пропасти, на который я сам, как слепой дурак, шагнул, недооценив Леннарда. Позволив ярости и жажде мести затмить осторожность.

Из-за чего я едва не потерял всё.

Свою месть. Своё будущее. Свое прошлое.

Глухая ярость шевелится где-то глубоко, под толщей яда и слабости. Но её сдерживает другое чувство.

Странная, горячая волна благодарности Ольге. За то, что моя борьба не закончится на этом проклятом мосту. За то, что у меня будет ещё один шанс. За то, что я смогу вернуться. И за то, что мне есть куда возвращаться.

Эта мысль становится якорем, не дающим мне сорваться во тьму.

И вот, сквозь жар и дрожь, приходит новое ощущение.

Нечто живительное, мощное, вливается в вену. Костный эликсир.

Я чувствую, как оно растекается по сосудам, не как лекарство, а как чистая, необузданная энергия. Как будто в угасающий костёр подбросили сухих дров.

Метаболизм, до того едва тлеющий, вздрагивает и начинает набирать обороты. Ледяная тяжесть в конечностях отступает на сантиметр.

Затем — что-то еще, густое, насыщенное. Темное железо. Я чувствую ощущение плотности, прочности, возвращения связи между волокнами мышц, между клетками. Организм, пожиравший сам себя в борьбе с ядом, наконец получает то, что ему нужно для восстановления и исцеления.

Тьма отступает.

Сначала возвращается осознание собственного тела — тяжесть, боль в боку, тупая, но уже не разрывающая.

Потом — звуки становятся чётче: лёгкий шум какого-то механизма, взволнованные голоса.

И наконец — свет.

Я морщусь, пытаясь сфокусироваться. Белый потолок. Знакомая палата. Пахнет травами, антисептиком. На языке сладковатый привкус металла.

Поворачиваю голову. В поле зрения появляется Милена на соседней кровати, бледная, но с ясными, полными тревоги глазами. Лоррет, стоящая у столика с пузырьками, застывшая с мокрой тряпкой в руке. И… Эйнар.

Он стоит у изголовья, но не в своём ученическом халате. На нём… мой плащ. Тот самый, тёмный, с вышитым знаком Лечебницы. Плащ висит на Эйнаре, как на вешалке, искажая все пропорции. Лицо моего ученика серо-зелёное, глаза выпучены от паники.

Он замечает мой взгляд, вздрагивает и бросается ко мне.

— Господин Ронан! Вы… вы пришли в себя! — в его голосе нет облегчения. Только паника, которую он пытается задавить.

Я пытаюсь сесть. Тело отвечает тупой болью, слабостью, тошнотой. Каждый мускул кричит о перенапряжении. Но разум уже проясняется.

— Почему… ты в моём плаще? — голос выходит хриплым, рваным, но вопрос звучит чётко.

Эйнар замирает, его глаза мечутся.

— Это… я… Ольга сказала… чтобы я притворился вами… там Члены Тайной канцелярии, отравление, они требовали лично вас, а вы были без сознания, и…

Он мечется, сбивчиво пытаясь объяснить про делегацию, про маскарад, но его слова съедает ужас, который сидит в нём слишком глубоко. Это не просто страх перед разоблачением. Это что-то иное, острое и личное.

Я медленно, превозмогая головокружение, обвожу взглядом палату. Милена, Лоррет, Эйнар…

— А где сама Ольга? — спрашиваю я, и в голосе проскальзывает сталь, от которой Эйнар вздрагивает.

— Она… её… — он глотает воздух, глаза наполняются ужасом. — Пришёл какой-то мужчина… он сказал, что он её муж! Он забрал её! Я пытался помочь, но он… — слёзы отчаяния наворачиваются ему на глаза. — Господин Архилекарь, помогите! Она в опасности!

Какой ещё муж?

Моё сердце, едва восстановившее ритм, делает болезненный толчок. Холодная тревога сжимает внутренности.

— Какая помощь?! — вклинивается Лоррет, её голос дрожит от переживания. — Господину Архилекарю нужен покой! Он едва очнулся!

— Где она? — повторяю я, уже не спрашивая, а требуя. Голос набирает силу, ту самую, что заставляет подчинённых замирать.

Эйнар, трясясь, указывает на дверь.

— В коридоре… он её тащил… охранники пытались остановить, но у них тоже не получилось…

Я его уже не слушаю. Что-то твёрдое и горячее поднимается из глубины, сжигая остатки слабости.

Ольга моя и только моя!

Мой гений. Моя… надежда.

Я не отдам её никому.

Тем более какому-то неизвестному «мужу», который смеет врываться в МОЮ лечебницу и терроризировать МОИХ людей.

Я встаю. Ноги подкашиваются, мир на мгновение уходит в сторону. Я хватаюсь за спинку кровати, чувствуя, как дрожат мышцы.

— Но, господин Архилекарь! — снова прыгает вокруг меня с компрессом Лоретт, — Куда вам в вашем состоянии…

— Молчи, — бросаю я Лоррет, и в моём взгляде, должно быть, проскальзывает что-то драконье, потому что она отступает, прижав руки ко рту.

Ноги едва держат, мир плывёт. Но я выпрямляюсь.

— Плащ, — требую я у Эйнара.

Он, заворожённый, стаскивает с себя тяжёлую ткань. Я выхватываю её из его рук и накидываю на плечи. Запах щёлока, спирта, чужого страха.

Я шагаю к двери, опираясь на косяк. Каждый шаг — усилие. Но ярость ведёт меня вперед.

Распахиваю дверь.

Прямо у порога, в неестественных позах, лежат двое моих охранников. Без сознания. У одного подозрительно вывернута рука, у второго — синяк размером с яблоко начинаяет цвести на челюсти.

Живы. Но выведены из строя с пугающей, профессиональной жестокостью.

Ярость, чёрная и тихая, закипает у меня в груди.

Кто посмел вытворять подобное в моей лечебнице?!

И тогда я вижу их — в дальнем конце коридора, ближе к лестнице.

Огромная, тёмная фигура, заслоняющая собой хрупкую, знакомую форму в белом халате.

Огромная, тёмная фигура мужчины-горы. И перед ним, прижатая к стене, — она. Ольга. Её фигура кажется такой хрупкой на фоне его массы. Я не вижу её лица, но вижу, как напряжено её тело, как она откинулась назад, пытаясь создать хоть какую-то дистанцию.

Голос мужчины, низкий, полный безумной, одержимой ярости, режет тишину:

— ГОВОРИ СЕЙЧАС ЖЕ, ЭОЛА! МОЁ ТЕРПЕНИЕ НА ИСХОДЕ!

Эола?

Я где-то уже слышал это имя. Только где?

Но в этот момент его рука, широкая ладонь, взмывает вверх, чтобы схватить её за горло.

Мои ноги несут меня вперёд.

Слабость, боль, головокружение — всё сгорает в едином порыве.

Я преодолеваю разделяющее нас расстояние в несколько шагов. А потом выкидываю вперед свою собственную руку, хватаю его за запястье, сжимая со всей силой, на какую способен.

Я чувствую, как под моими пальцами сжимаются мощные сухожилия, как его движение обрывается на полпути. Он вздрагивает от неожиданности, но никак не из-за боли.

— На твоём месте, — произношу я, глядя ему в затылок, ещё не видя лица, но уже чувствуя исходящую от него древнюю, дикую силу, — я бы её отпустил.

И в этот момент, я наконец-то вспоминаю.

Эола… молодая жена герцога Морана.

Та самая, что объявлена мёртвой.

И всё моментально встаёт на свои места.

Скала оборачивается ко мне и, раньше чем я успеваю увидеть его лицо, я уже понимаю кто стоит передо мной.

Резкие черты лица, властный подбородок, рот, искажённый гримасой злобы, и глаза... глаза цвета тёмного янтаря, в которых пляшут отголоски той же древней силы, что и во мне.

Джаред Моран. Герцог Грозовых Пик. Дракон.

Дикий, непокорный властитель далёких гор. Мне о нём докладывали — жестокий, своенравный, но сильный. Я видел его однажды на Совете, молчаливого и угрюмого, излучающего такую ауру неприязни, что даже другие драконы сторонились.

Он тоже узнаёт меня. Шок и ярость в его глазах сменяются холодным, оценивающим изумлением.

— Ронан? — его голос груб, в нём слышно недоумение. — Что ты здесь делаешь?

— Я мог бы задать тот же вопрос, Моран, — мой голос звучит ровно, но каждый слог отточен, как лезвие. Я медленно, с непреодолимым давлением, заставляю его руку опуститься. Он сопротивляется, сила в его мышцах чудовищна, но я не уступаю. — Это моя лечебница. А ты нападаешь на мой персонал.

Я бросаю быстрый взгляд на Ольгу.

Она прижалась к стене, её грудь быстро вздымается, лицо белое как мел. Но в её глазах, когда они встречаются с моими, что-то меняется. Глубокое отчаяние медленно отступает, уступая место хрупкой надежде.

Она смотрит на меня не как на больного, а как на… защитника. Это чувство странно греет что-то внутри, вопреки всему.

— Я пришёл за тем, что принадлежит мне! — рычит Моран, не отводя от меня взгляда. — За моей женой!

— Насколько мне известно, — говорю я, и мои пальцы сжимают его запястье ещё сильнее, напоминая о том, кто сейчас контролирует ситуацию, — супруга герцога Морана трагически погибла и была предана земле в монастыре Скорбной Девы. А эта женщина, — я киваю в сторону Ольги, не отпуская его, — является моей ученицей и правой рукой. И, что важнее, находится под прямой протекцией Его Величества в рамках служения Королевской лечебнице. Ты пытаешься похитить слугу Короны, Моран. Это называется мятеж.

Я вижу, как его скулы напрягаются. Мои слова его не убеждают. Они лишь разжигают его ненависть.

— Мало ли что там кто объявил, — его голос становится тише, опаснее. — Она моя жена. Мне плевать, кем она числится в твоей конуре, Ронан. Я пришёл за ней. И я ее заберу. Никакие бумажки и протекции мне не помешают.

Его высокомерие, его абсолютная уверенность в своём праве вершить суд здесь, в моём доме, заставляет ярость вскипеть с новой силой.

— Ты, похоже, слишком высокого мнения о себе, Моран, — мой голос падает до опасного шёпота. — Если считаешь, что можешь прийти сюда и диктовать мне условия, игнорируя меня.

Он наконец вырывает запястье из моей хватки, но не отступает.

Его взгляд скользит по моему лицу, по бледной коже, по следам пота на висках, по тому, как я едва держусь прямо, опираясь на скрытое напряжение воли.

Он видит мою слабость.

— Тебя? — он усмехается, коротко и зло. — Ты едва стоишь на ногах, Ронан. Пахнешь лекарствами и болезнью. Поэтому советую — уйди с моего пути. Отдай мне то, что моё. И мы разойдемся. Все будут довольны.

Его слова — правда. Оскорбительная, унизительная правда. Каждая клетка моего тела ноет, яд всё ещё циркулирует в крови, а рана на боку пульсирует огнём.

Но он не понимает одного.

Есть ярость, которая сильнее любой физической слабости.

Ярость дракона, которому угрожают в его же логове.

Ярость человека, который только что получил шанс, вырванный у смерти, и не позволит его отнять.

Воздух между нами сгущается, начинает дрожать от сдерживаемой мощи.

Я чувствую, как под кожей у него шевелится чешуя, готовясь к превращению. Моё собственное сердце начинает биться чаще, не от слабости, а от вызова.

Драконья сущность, придавленная ядом и лечением, с рычанием поднимается из глубин, отвечая на его вызов.

— Я буду доволен, — говорю я, и мой голос теряет последние следы человеческой хрипоты, обретая низкий, вибрирующий отзвук, знакомый только нашему роду. — Только когда ты покинешь мою лечебницу. Причем, один. Прямо сейчас.

— Или что? — Моран делает шаг вперёд, его массивная грудь почти касается моей. От него исходит волна жара, сконцентрированной мощи, готовой вырваться наружу.

— Или я напомню тебе, — я не отступаю ни на миллиметр, — почему даже король побаивается перечить мне в этих стенах.

Наши взгляды сцепляются.

В его — безумная, одержимая решимость.

В моих — холодная, смертоносная ярость.

Никто из нас и не подумает отступить.

Тишина в коридоре становится оглушительной.

Даже дыхание Ольги за моей спиной затихает.

Воздух трещит от накопленной энергии, от ненависти, от готовности превратиться и разорвать всё вокруг.

Ещё мгновение – и коридор станет полем битвы.

Ольга

Я открываю глаза.

Передо мной, заслоняя от Джареда, стоит он.

Ронан.

Бледный как смерть, на лице капельки пота, блестящие в тусклом свете коридора. На нём его плащ, накинутый на голый торс.

Ронан едва держится на ногах.

Я вижу, как мелко дрожат его пальцы, сжимающие запястье Джареда, как напряжены мышцы шеи. Он только что был на волосок от смерти, его кровь очищали от яда, а сейчас…

Сейчас он здесь. Стоит между мной и моим самым страшным кошмаром.

Надежда вспыхивает во мне ослепительной, болезненной вспышкой.

Он пришёл. Не знаю как, но он очнулся и сейчас держит свое слово. Делает то, что обещал, когда говорил о защите.

Он доказывает все не словами, а поступком. Отчаянным, но невероятно решительным.

Джаред издаёт звук, похожий на рык удивлённого зверя.

— Ронан? И что же ты здесь делаешь?

— Я мог бы задать тот же вопрос, Моран. Это моя лечебница. А ты нападаешь на мой персонал.

Их голоса, низкие, полные взаимного презрения, гулко отдаются в тишине.

Ронан заставляет руку Джареда опуститься.

Моя собственная дрожь немного утихает, пока я смотрю на вздымающуюся грудь Ронана.

Джаред не сдаётся. Его ярость лишь меняет направление.

— Я пришёл за тем, что принадлежит мне! — рычит Моран. — За моей женой!

— Насколько мне известно, — голос Ронана ледяной, как скальпель. — супруга герцога Морана трагически погибла и была предана земле в монастыре Скорбной Девы. А эта женщина является моей ученицей и правой рукой. И, что важнее, находится под прямой протекцией Его Величества в рамках служения Королевской лечебнице. Ты пытаешься похитить слугу Короны, Моран. Это называется мятеж.

Сердце колотится где-то в горле.

Правая рука.

Он говорит это с такой гордостью, с таким теплом, что у меня едва слезы не наворачиваются на глаза.

Но больше всего, я чувствую ликование от того, как Ронан мастерски использует слова Джареда против него самого. У меня в голове сразу всплывают строчки из письма Валериуса, в котором говорилось, что о моей, якобы, смерти Моран объявил лично. И, хоть я до сих пор не понимаю зачем ему это нужно, Ронан так же не упустил эту важную деталь.

Однако, из-за слов Ронана, взгляд Джареда становится ещё опаснее. Он не верит. Ему плевать.

Джаред начинает давить, говорить о своём праве, о том, что заберёт меня, что никакие бумаги ему не указ. Ронан парирует, говорит о силе, о высокомерии. И с каждым словом напряжение нарастает. Оно висит в воздухе, густое, как туман перед грозой.

Я вижу, как тяжело даётся Ронану эта борьба.

Он защищает меня ценой собственного, едва начавшегося восстановления.

Благодарность смешивается с острым, мучительным страхом за него. Он не выдержит. Он бледнее, чем должен быть, его губы сжаты от боли, и я уверена, что его тело все еще борется с остатками яда.

Тогда как Джаред силен. И он в бешенстве.

От того, что я пряталась от него так долго. От того, что не рассказываю секрет проклятья, о котором я вообще ничего не знаю. От того, что в момент, когда он нашел меня, у него встал на пути кто-то еще.

Их диалог превращается в перепалку.

Голоса становятся тише, но от этого только страшнее.

— Я буду доволен, только когда ты покинешь мою лечебницу. Причем, один. Прямо сейчас.

— Или что?

— Или я напомню тебе, почему даже король побаивается перечить мне в этих стенах.

Они замирают друг напротив друга, сцепившись взглядами.

Два хищника на узкой тропе.

Воздух трещит от их взаимной ненависти.

Я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.

Они сейчас бросятся друг на друга. Здесь, в этом узком коридоре.

И это будет бойня.

— Стойте! — мой собственный голос звучит хрипло и отчаянно. — Прекратите! Давайте просто договоримся!

Но они будто не слышат.

Их мир сузился до размера крошечного пространства между ними, до взаимного вызова.

Мои слова для них — просто шум.

Я кидаюсь вперед, чтобы влезть между ними, но Джаред лишь отталкивает меня в сторону.

— Не мешай!

Паника, холодная и безумная, сжимает горло.

Что делать? Я должна их остановить!

Если эти двое драконов набросятся друг на друга, они от этой лечебницы камня на камне не оставят! Они погубят и друг друга, и меня, и Дамиана, и всех, кто здесь остался!

Я оглядываюсь по сторонам.

Снова закричать? Позвать на помощь?

А кто придёт? Эйнар? Испуганные врачи?

Никто из них не сможет остановить двух разъярённых драконов.

Бежать? Оставить раненого Ронана биться с Джаредом? Ни за что!

Может, найти где-нибудь какой-нибудь мощный нейролептик, снотворное, чтобы воткнуть его в Джареда, пока он не превратился?

Вопрос только где его взять и какая доза будет достаточной, чтобы свалить с ног дракона? И не будет ли уже поздно, когда я его найду?

Это безумие.

Мысли мечутся, как птицы в клетке, паника накрывает меня все больше. Каждый вариант — тупик. Каждое решение ведёт к катастрофе.

Я чувствую себя абсолютно беспомощной.

Врач, который может поставить диагноз, провести сложнейшую операцию, но не может остановить эту зашкаливающую, первобытную ярость, которая вот-вот взорвётся и уничтожит все.

Вдруг в мозгу вспыхивает отчаянная мысль.

“Ему же нужен какой-то рецепт от проклятия? А что, если я скажу, что я готова его дать? Сейчас? Прямо здесь? Выпишу ему… какого-нибудь успокаивающего, может, слабительного, чтобы не орал тут над ухом. Выпровожу его с этим «лекарством», получу отсрочку…”

План, конечно, идиотский. Джаред поймет, что его водят за нос, и тогда его ярость удесятерится. И все же, это шанс избежать сиюминутной бойни здесь, в коридоре.

Я уже открываю рот, готовясь выпалить это безумное предложение, чтобы хоть так разнять их между собой и…

В этот самый момент коридор наполняется зловещим лязгом стали о сталь, тяжёлым топотом десятка сапог.

Мы все трое — я, Ронан, Джаред — инстинктивно вздрагиваем и отрываем взгляды друг от друга.

Из обоих концов коридора, из-за поворотов, стройными рядами вливаются люди в тёмно-серых, доспехах. Их лица скрыты глухими шлемами с опущенными забралами. В руках — алебарды, лезвие которых переливается чем-то синим. Магия?

Они двигаются беззвучно, с пугающей слаженностью, мгновенно беря нас в плотное полукольцо. Оружие направлено на Джареда и на Ронана.

— Что это за цирк? — рычит Джаред, его ярость на миг сменилась шоком и настороженностью. Он поворачивается, оценивая угрозу со спины, его драконья сущность бурлит под кожей, готовая прорваться наружу.

— Какого дьявола… — голос Ронана похож на скрежет камней.

Тут из-за шеренги солдат в центре коридора выходит он.

Мужчина.

Высокий, сухощавый, в безупречном камзоле из чёрного бархата и серебра.

Его лицо — узкое, с высокими скулами и тонкими бледными губами. Волосы, цвета воронова крыла, гладко зачёсаны назад.

Но больше всего меня пугают его глаза.

Холодные, как сама пустота, темно-серые. В них нет ни ярости Джареда, ни ледяного огня Ронана.

Там — абсолютная, расчётливая пустота.

И сила.

Такая древняя и спокойная, что от неё мурашки бегут по коже.

Ещё один дракон.

Но намного более хищный и опасный.

При виде его с Ронаном происходит что-то страшное. Всё его тело напрягается, из его горла вырывается низкий, утробный рёв.

— ЛЕННАРД! ТЫ?! КАК ТЫ СМЕЕШЬ ПОКАЗЫВАТЬСЯ В МОЕЙ ЛЕЧЕБНИЦЕ?!

Леннард? Тот самый?

Заклятый враг Архилекаря. Убийца Эланы. Отравитель Милены и самого Ронана. А так же тот, чья книга со списком жертв до сих пор лежит в углу палаты, обёрнутая в одеяло.

Я вижу, как ярость в глазах Ронана вспыхивает с такой силой, по сравнению с которой его конфликт с Джаредом кажется лёгкой размолвкой.

Это ненависть, выдержанная годами, пропитанная кровью и горем. Весь его мир сузился до этой фигуры в чёрном бархате.

Леннард даже бровью не ведет. Он лишь слегка склоняет голову, как бы признавая факт своего присутствия.

— Архилекарь Ронан, — его голос тихий, ровный, без единой эмоции. Он звучит как приговор, зачитанный заранее. — Я здесь по делу. Делу величайшей, королевской важности.

Он делает крошечную паузу, будто наслаждаясь. Своим положением, своим появлением, реакцией Ронана и Джареда.

А потом, когда его устраивает этот эффект, он говорит то, от чего у меня внутри все переворачивается вверх дном, а ноги подкашиваются от бессилия.

— Вы обвиняетесь в укрывательстве особо опасной государственной преступницы Милены Конта, имеющих отношение к безопасности Короны, — ледяной голос Леннарда звучит приговор. Окончательный и бесповоротный. — А также покушении на жизнь и здоровье высокопоставленных членов Совета, посредством умышленного бездействия и создания условий для их отравления...

Моя челюсть отвисает.

— Что?! — вырывается у меня.

Это какая-то сюрреалистичная, чудовищная ложь!

Ронан, только что поборовший смерть от яда этого самого Леннарда, теперь обвиняется в этих же отравлениях?!

— Это ложь! — голос Ронана хриплый, но полный такой ледяной ярости, что стены, вот-вот покроются инеем. — Ты сам...

Но он не успевает договорить. Солдаты Леннарда синхронно делают шаг вперёд, их оружие с тихим металлическим лязгом наводится прямо на него.

Угроза невысказанная, но абсолютно понятная: слово против действия.

Раненый Ронан сейчас — лёгкая мишень. Он замирает, его челюсти сжаты так, что, кажется, вот-вот треснут зубы.

— Я бы не советовал сопротивляться, Архилекарь, — холодно улыбается Леннард. — Любое применение магии будет расценено как нападение при исполнении и карается смертью на месте.

Я смотрю на Леннарда и не могу поверить.

Он обвиняет Ронана в собственных преступлениях!

Это он отравил совет! Это его люди охотились за Миленой!

Это классическая «подстава», как сказали бы в моем мире, но здесь, среди магии и драконов, она выглядит еще более цинично.

Но… откуда он знает? Откуда он знает, что Милена у нас?

Он ведь явно пришёл добить Ронана, а заодно замести все оставшиеся следы и забрать улики. А мы оказались пешками в этой игре.

Леннард тем временем переводит свой тяжелый, как могильная плита, взгляд на меня.

— А это, я полагаю, и есть та самая новая девушка-лекарь? — он произносит это слово с какой-то извращенной смакованием. — Та самая, что умудрилась стать яблоком раздора между двумя влиятельнейшими драконами нашего королевства?

Меня передергивает.

И все же… откуда он все это знает?! О Милене, теперь обо мне. Я же здесь всего несколько дней.

Кто успел ему обо всем донести?

— Что вы собираетесь делать? — вырывается у меня.

Леннард почти незаметно пожимает плечом.

— Что и положено с предателями и их сообщниками. Арестовать. — Он кивает головой солдатам. — Взять их обоих.

Солдаты делают шаг ко мне.

Холодная волна паники накрывает с головой.

И тут в дело вступает Джаред. Его ярость, до этого направленная на Ронана и на меня, теперь переключается на нового противника.

Джаред делает шаг вперёд, заслоняя меня собой, а его массивная фигура бросает тень на Леннарда.

— Забирай своего лекаря, Леннард, на него мне плевать! — рычит Джаред, и его голос вибрирует от сдерживаемой мощи. — Но девку не трогай. Это моя жена. Она под защитой моего Рода!

Леннард медленно поднимает голову. На его губах играет отвратительная, снисходительная ухмылка.

— О, я в курсе, герцог Моран. Очень трогательно, как вы боретесь за свою... супругу, — он делает крошечную паузу, давая намёку повиснуть в воздухе. — Если вы спокойно отойдёте в сторону и не будете мешать исполнению королевского приказа... я, быть может, даже разрешу вам навестить ее в тюрьме.

Моё сердце падает в пропасть.

Леннард играет с нами. Дразнит Джареда обещанием доступа ко мне уже как к арестантке. Использует его одержимость против него же.

Мы не просто в ловушке. Мы в паутине, где каждое движение только сильнее опутывает.

Я в отчаянии поворачиваюсь к Ронану.

Наше положение безнадёжно. Но взгляд Архилекаря не выражает ни капитуляции, ни страха. Его глаза, полные ярости и боли, прикованы ко мне. И его губы беззвучно шевелятся, складываясь в одно-единственное слово:

«Ми-ле-на».

Мой мозг, тренированный действовать в критических ситуациях, когда счёт идёт на секунды, срывается с мёртвой точки.

Точно! Милена там, за дверью, в палате! Леннард знает, что она укрывается «где-то в лечебнице», но он, возможно, еще не знает, что она прямо здесь, за этой дверью!

Тем временем, Милена — единственная свидетельница, чьи показания могут разрушить всю грязную ложь Леннарда.

А еще, в той же палате лежит книга. Проклятая книга с именами, завернутая в одеяло, которая тоже является ключом к правде.

Если они ворвутся туда сейчас… они найдут Милену.

И, наверняка убьют на месте, а книгу сожгут и скажут, что ничего не было.

Мое сердце колотится где-то в горле.

Но как?! Как мне спасти девушку и улику, когда я сама через секунду буду в наручниках?!

Крикнуть Эйнару? Тогда они войдут туда первыми.

Попытаться прорваться? Да это чистой воды самоубийство — коридор наводнен солдатами.

— Я больше повторять не буду! — голос Джареда вибрирует от ярости, понижаясь до утробного рычания. Он делает шаг к Леннарду, и кажется, воздух вокруг него закипает от жара. — Прямо сейчас ты заберёшь свою грязную падаль и уберёшься отсюда. А ее, — он кивает в мою сторону, — не коснёшься даже пальцем.

Солдаты Леннарда синхронно поднимают оружие, нацеливаясь теперь на Джареда. Но это лишь разжигает его. Его глаза загораются ядовитым янтарным огнём.

— Ты думаешь, эти щепки меня остановят? — он усмехается, и в усмешке слышится треск будущего пламени. — Опустите свои палки. Или я превращу вас в пепел.

— Я бы не советовал этого делать, герцог, — ледяным тоном предупреждает Леннард, но в его глазах я вижу напряжение. — Сопротивление королевскому указу — отдельная статья.

В этот момент один из стражников, решив, видимо, выслужиться, делает резкий выпад, пытаясь обойти Джареда и схватить меня за локоть.

Это становится последней каплей.

Джаред даже не оборачивается. Он просто делает неуловимое движение рукой, будто отмахивается от мухи. Раздаётся глухой хруст, и солдат отлетает и врезается в каменную стену с таким звуком, что у меня сжимается желудок.

Тяжело и хрипло дыша, он медленно оседает на пол.

— Я, кажется, предупреждал, — снова рычит Джаред.

— Арестовать! ВСЕХ! — голос Леннарда теряет свою ледяную ровность. В нём прорывается ярость. Его безупречный план даёт трещину из-за этого неконтролируемого дикого зверя.

— Ну попробуйте! — злорадно рычит Джаред.

Я с ужасом и завороженностью вижу, как кожа на его шее и скулах подрагивает от ряби.

Сквозь человеческую плоть проступает темная, золотисто-черная чешуя. Он не оборачивается в дракона полностью — здесь слишком тесно, — но он выпускает зверя ровно настолько, чтобы справиться со своими противниками.

Это не драка. Это буря.

Джаред движется с ужасающей скоростью, его удары сминают доспехи, отбрасывают тела, ломают оружие.

Я вжимаюсь в стену, сердце колотится как бешеное.

Стражники в панике. Все их внимание теперь приковано к разъяренному герцогу Грозовых Пик, который раскидывает их, как котят.

И в этот момент я понимаю.

Это наш шанс!

Я ищу глазами Ронана. Он все еще в кольце, но строй солдат нарушен. Они пятятся от Джареда.

Ронан перехватывает мой взгляд. Он бледен, на его лбу испарина, но в золотых глазах горит тот самый неукротимый, расчетливый огонь. Он видит то же, что и я. И когда наши взгляды встречаются, он едва заметно кивает.

А в следующую секунду Архилекарь, человек, который полчаса назад был при смерти, с рыком бросается на ближайшего к нему стражника. Он выбивает алебарду из его рук и точным ударом отправляет его в нокаут.

Хаос становится абсолютным.

Ронан на мгновение оборачивается ко мне. На его губах играет дерзкая, почти безумная улыбка победителя.

— Ты знаешь, что делать, моя правая рука! — кричит он сквозь грохот битвы.

“Ты знаешь, что делать…”

Слова Ронана горят в сознании, как приказ.

Да, я знаю

Спасти Милену, спрятать книгу. И для этого нужно что-то сделать с Леннардом и его солдатами, чтобы он не вздумал даже соватьс-я в комнату в конце коридора.

Я отрываюсь от стены и делаю рывок вдоль коридора, не к палате, а в сторону от неё — к лестнице на нижние этажи. Сразу же слышу окрик:

— Держи её!

Из тени выскакивает солдат, его рука тянется схватить меня за плечо.

Только из хаоса боя моментально появляется Ронан — бледный, но невероятно быстрый. Он не бьет солдата, а резко толкает его в сторону, сталкивая со вторым, создавая мне проход.

— Беги! — хрипит он, и я вижу, как по его лицу пробегает гримаса боли.

Оружие у этих солдат не простое — их алебарды светятся тусклым синим светом, и когда Ронан касается одной из них, чтобы отвести удар, слышится шипение, а на его руке остаётся красный след, будто от ожога.

Оно явно магическое.

Возможно, даже задумывалось против драконов.

Леннард, увидев, что я ускользаю, теряет остатки ледяного спокойствия.

— Идиоты! Ловите её, живо!

Но в суматохе, под прикрытием рёва Джареда, который крушит всё вокруг, и точных, яростных движений Ронана, мне удаётся проскочить.

Я вылетаю на лестницу, несусь вниз, перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за холодные перила.

В висках стучит кровь.

Думай, Ольга, думай!

Я не могу просто сбежать.

Я должна найти способ спасти Ронана! Если я оставлю его там, зажатого между Леннардом и солдатами с их магическими алебардами, его или арестуют или убьют «при попытке к сопротивлению».

Мне нужна армия. Или хотя бы отряд.

И тут меня осеняет.

Тайная Канцелярия! Лорд Вейтмор и его свита! Они же здесь!

Это влиятельные, надменные люди, которые ненавидят, когда нарушают их покой, и у которых наверняка есть своя личная охрана! А еще, они думают, что Ронан только что спас им жизни!

Спускаюсь на этаж ниже, оглядываюсь. Коридоры пустынны — весь персонал, наверное, попрятался от шума.

Я лихорадочно соображаю, где их палаты.

Чёрт, я всё ещё плохо ориентируюсь здесь!

Вижу перепуганного санитара, выглядывающего из-за двери.

— Где?! — хватаю я его за грудки. — Где палата Лорда Вейтмора?!

— Т-там... по коридору, дубовые двери... — лепечет он.

Я срываюсь с места. Врываюсь в указанные двери без стука, распахивая их с грохотом.

В палате — полумрак, но несколько человек в дорогих, помятых камзолах уже на ногах. Они оборачиваются на звук. Уж не знаю кто из них кто, но это сейчас и не важно.

— КАк вы смеете врываться... — багровеет вдруг один из них.

— Нападение! — кричу я как можно громче, обрывая его на полуслове. Я делаю самые испуганные глаза, на которые способна. — Вооруженные бандиты! Прямо в лечебнице! Они напали на Архилекаря, ему срочно нужна помощь! Они пытаются его захватить!

— Что?! — люди вскакивают на ноги. — Бандиты? В Королевской лечебнице?!

— Да, и их много! — нагнетаю я, сознательно умалчивая, что «бандиты» то под командованием Леннарда. Пусть сами увидят и решат, кто прав. Главное поднять их.— Они угрожают безопасности пациентов! Думаю, сразу после этого они пойдут сюда, к вам!

Это срабатывает безотказно.

Паранойя и чувство собственной важности членов Тайной канцелярии — это страшная сила.

— Охрана! — ревет самый толстый из них, по всей видимости, тот самый лорд Вейтмор. Его голос срывается на фальцет. — Живо помочь Архилекарю! Разобраться с этим сбродом!

Из смежной комнаты выбегают личные телохранители — крепкие ребята, не чета городской страже.

— Наверх! Они там, в коридоре! — показываю я на лестницу.

Я прижимаюсь к стене, пропуская мимо себя топочущий отряд охраны.

Отлично.

В лучшем случае они отобьют Ронана и вышвырнут Леннарда. В худшем — добавят масла в огонь неразберихи и дадут нам драгоценные минуты.

Теперь самое важное. Милена.

Я сползаю по холодной стене, пытаясь перевести дух.

Как вывести Милену и книгу из палаты, если коридор наверху — поле боя, а палата находится в самом конце того самого коридора?

Я лихорадочно перебираю варианты и ни один из них мне не нравится.

Спустя пару минут какое-то подобие плана начинает появляться в моей голове, но он мне совершенно не нравится. Откровенно говоря, этот план — просто хуже не придумать, но времени и так в обрез, а ничего другого в голову не идет.

Я срываюсь с места и несусь по коридору, пытаясь сообразить, какая палата может быть прямо под той, где Милена.

Бросаю взгляд на нумерацию, пытаясь вычислить логику.

По идее, вот она, нужная мне палата.

Дверь не заперта. Врываюсь внутрь.

Пусто. Кровать застелена чистыми простынями.

Повезло.

На всякий случай защелкиваю замок изнутри, подбегаю к окну и распахиваю створки. Холодный воздух бьет в лицо. Я высовываюсь наружу, задирая голову. Стена гладкая, отвесная, камень подогнан плотно — не за что зацепиться.

— Эйнар! — шиплю я, боясь кричать громко, но стараясь, чтобы голос разносился только наверх. — Эйнар, ты там? Это я, Ольга!

Тишина. Только отдалённые, приглушённые крики и грохот сверху.

Сердце сжимается.

Они не слышат? Или они уже...

— Эйнар открой окно! — в отчаянии выкрикиваю я.

И вдруг — скрип.

Окно наверху приоткрывается. Вниз свешивается лохматая голова Эйнара с перекошенным от паники лицом.

— Ольга?! — его голос дрожит, срываясь на шепот. — Боги, ты жива!

— Да, а как вы там?!

— Мы забаррикадировались! — быстро тараторит он, его глаза бегают из стороны в сторону. — Сдвинули кровать и тумбу к двери. Там в коридоре какой-то ад! Крики, грохот, звон стали… Мы сидим тихо, но… Ольга, что происходит?! Кто эти люди?!

— Я потом всё объясню! — обрываю я его. — Вы молодцы! А теперь слушай меня. Нам нужно срочно вытащить Милену. Прямо сейчас!

— Как?! — в его голосе слышен чистый ужас.

— Я думала связать простыни в канат и спустить ее ко мне вниз. Я перехвачу.

Эйнар смотрит на меня, как на умалишенную.

— Спустить?! Ольга, ты в своем уме? — он едва не переходит на крик. — Она же едва на ногах стоит. Если сорвётся… или если у неё просто сил не хватит держаться… Это самоубийство.

Я закусываю губу до крови. Он прав.

Черт возьми, он абсолютно прав!

Я и сама об этом думала, едва этот дурацкий план родился в моей голове.

Риск колоссальный.

Будь она здорова — другое дело. Но она — истощенная жертва отравления, которая полдня назад лежала при смерти. Одно неверное движение, спазм в мышцах, головокружение — и мы её потеряем. И даже если ее обвязать вторым канатом на манер страховочного, все равно нет никакой гарантии. Нет гарантии, что Эйнар ее удержит, нет гарантии, что узел не развяжется.

— Я знаю, — срывающимся голосом отвечаю я, чувствуя, как внутри всё опускается. — Я знаю, Эйнар. Но я не вижу другого выхода! Эти люди пришли за ней. Они разнесут дверь в любой момент и когда они войдут, то… убьют ее!

— Боги! Но я все равно… не могу на это пойти… — Эйнар почти плачет. — Был бы под нами хотя бы был какой-нибудь балкон.

Мы смотрим друг на друга снизу вверх и сверху вниз.

Тупик.

Снова тупик.

— Вот бы выгнать их всех из коридора… — с досадой, зло, сквозь зубы бросает Эйнар. — Чтобы они все разбежались, как крысы…

— Да, — горько усмехаюсь я. — Мечтай. Не попросим же мы их вежливо выйти проветриться?

— А может… устроить пожар? — вдруг неуверенно произносит Эйнар.

— Ты чего, никаких пожаров! — я мгновенно вскидываюсь. — Тут полно тяжелобольных, кислород, лекарства… Мы всех убьём!

И тут меня осеняет.

— Точно! — выдыхаю я, и глаза мои расширяются. — Эйнар, ты гений!

— Что? — он моргает, не понимая. — Ты же сказала никакого пожара?

— Все правильно! — быстро говорю я, и мой мозг начинает работать с бешеной скоростью, перебирая формулы и реакции. — Мы не будем рисковать жизнями пациентов и сжигать здание. Но мы сделаем кое-что другое…

— Что мы сделаем? — Эйнар моргает, его лицо все еще искажено страхом, но в глазах появляется искорка интереса.

— Вместо пожара мы сделаем его видимость! — быстро, пока мысль не ускользнула, говорю я Эйнару. Его лицо в оконном проёме выражает полное недоумение.

— Видимость? Но как?

— Нам нужен не огонь, Эйнар, а дым. Много дыма! Густого, черного, страшного дыма, который заставит сработать их инстинкт самосохранения и выгонит их всех из коридора!

— Дым? — переспрашивает он с сомнением.

— Да! Но безвредный! — торопливо добавляю я, видя его опасения. — Нам не нужно никого травить угарным газом. Нам нужна просто паника. У вас есть камфора? И глицерин? — я вовремя вспоминаю, что здесь эти препараты могут называться иначе и добавляю, — Такие белые кристаллы с резким запахом и что-то похожее на густую, сладковатую жидкость, она хорошо увлажняет кожу, а еще ее можно использовать

как слабительное?

— Камфора… Глицерин… кристаллы… густая жидкость… — он хмурится, будто пробуя слова на вкус. — А! Ты про кристаллы «Ледяного дыхания»? Те, что для растираний и ингаляций? И «масло из жира саламандры»? Они в кладовой на втором этаже, в конце крыла, где мы храним запасы для мазей!

— Отлично! Как мне туда попасть?

— Ключ у персонала на проходной, но там хлипкий замок, его можно легко выбить.

Я выдыхаю и отталкиваюсь от подоконника.

— Эйнар, а теперь, слушай внимательно. Жди моего сигнала. Никому не открывайте, держитесь там до последнего! Я постараюсь прийти как можно быстрее!

— Понял, — кивает он, и его голова исчезает в окне.

Я срываюсь с места.

Вот теперь, у нас есть более-менее вменяемый план.

Для начала, нужно добраться до кладовой, найти всё необходимое и сварганить “пожарный” состав, чтобы ещё больше усилить панику и запутать следы.

Выскальзываю в коридор и замираю. Звуки сверху не утихают, они нарастают. Грохот, звон, теперь уже явственно слышны разные голоса: рёв Джареда, отрывистые команды Леннарда, крики его солдат, а теперь ещё и возмущённые окрики вновь прибывших — телохранителей Вейтмора.

Мое сердце сжимается от страха за Ронана.

Как он там? Выдержит ли его организм этот бой?

Я заставляю себя двигаться.

Нельзя об этом думать!

Сейчас у меня есть другая задача — спасти Милену и эту проклятую книгу.

Я бегу к кладовой.

Лечебница превратилась в муравейник, в который ткнули палкой. Мимо меня проносятся перепуганные санитары, кто-то тащит носилки, больные в халатах жмутся к стенам и не понимают что им делать.

Вдруг из-за поворота выбегают трое солдат Леннарда.

Они вооружены и явно кого-то ищут.

Вот только кого? Меня? Милену? Или своих, к которым они бегут на подмогу?

В любом случае, нельзя, чтобы они меня увидели!

Я мгновенно ныряю в ближайшую нишу, где стоит тележка с бельем. Хватаю с нее чей-то безразмерный халат и накидываю его на себя, беру в руки второй на манер тряпки и, согнувшись в три погибели, начинаю неистово оттирать несуществующее пятно на стене, изображая уборщицу.

Солдаты проносятся мимо, даже не взглянув на меня.

Я выдыхаю, скидываю халат и продолжаю свой бег.

Запах лекарств, трав и химикатов становится гуще.

Вот она, кладовая!

Как и сказал Эйнар, дверь заперта на хилый замок.

Я лихорадочно оглядываюсь в поисках того, чем можно выбить замок. Глаза натыкаются на какой-то дрын, похожий не то на трость, не то на костыль.

Хватаю его и со всей силы бью по замку.

Хилый? Ага, как же…

Колочу по нему не меньше пары минут — вся взмокаю — прежде чем замок падает на пол и дверь распахивается.

Откидываю костыль в сторону и влетаю внутрь.

Кладовая пахнет временем, пылью и концентрированной химией.

Я лихорадочно шарю по полкам, сбрасывая на пол коробки и мешочки в поисках нужных ингредиентов.

Вот они! Стеклянная банка с белыми, полупрозрачными кристаллами, от которых в нос бьёт резкий, холодный запах. «Ледяное дыхание». Камфора.

Беру.

Рядом — пузатый глиняный кувшин с густой, почти бесцветной жидкостью. «Масло саламандры». Глицерин.

Беру и его.

Мои глаза бегают дальше. Нужно что-то еще, что будет медленно тлеть, давая много дыма, а не яркого пламени.

И тут я вижу их — аккуратно связанные охапки мелких, сухих, золотистых опилок.

Конечно! В лечебнице, где половина инструментов деревянные и где нет современных абсорбентов, должны быть опилки — для упаковки, для чистки, для впитывания опасных жидкостей. Они горят быстро, но если их чем-то пропитать и смешать с чем-то, получится то, что надо.

Хватаю охапку опилок, нахожу оцинкованное ведро у стены и сметаю в него всё.

Тут же вижу тюк хирургической ваты — стерильной, белоснежной. Беру и его. Последней моей добычей становится лампадное масло. Вата, пропитанная им, будет тлеть ещё лучше. Здесь же лежат и спички с огромными серными головками.

Со всем этим добром в охапке я выскальзываю из кладовой и оглядываюсь.

Куда теперь?

Нужно укромное место с доступом к вентиляции.

Я пробегаю немного вперед и мои глаза натыкаются на табличку: “Прачечная”.

Пожалуй, подойдет. Там должна быть вытяжка.

Я влетаю в душное, пропахшее щёлоком помещение.

Никого нет, котлы пустые, идеально.

Ставлю ведро под высокую, узкую решётку в стене — воздуховод.

Мои пальцы лихорадочно работают, смешивая опилки и клочья ваты.

Перед глазами на миг всплывает химфак университета.

Наш старый профессор, вечно пахнущий табаком и реактивами, однажды показал нам «фокус» на заднем дворе лаборатории. Мы тогда все хохотали, когда густая серая пелена из камфоры и глицерина скрыла от глаз декана, вышедшего покурить.

— Запомните, коллеги, — подмигнул профессор нам через очки, — хороший врач должен уметь не только лечить, но и вовремя пустить дым в глаза, если ситуация того требует!

Тогда это было смешно. Сейчас — наша единственная надежда.

Теперь, камфора. При горении она даст копоть. Много копоти.

Я растираю кристаллы в порошок прямо в ведре, смешивая с опилками. Потом щедро поливаю эту смесь глицерином — он не даст всему вспыхнуть ярким пламенем, зато обеспечит медленное, вязкое тление и дополнительный, сладковато-приторный запах гари.

Вату пропитываю лампадным маслом и кладу сверху, как фитиль.

Теперь нужно, чтобы дым визуально выглядел тяжелым, удушливым, чтобы он медленно стелился, а не быстро расползался клубами, будто кто-то решил выкурить за раз целую пачку сигар.

Для этого нужен холод. Глицерин, испаряясь, немного охладит воздух вокруг, но нужно больше. Я оглядываюсь и замечаю у стены чан с остывшей водой для полоскания.

Совершенно нестерильно, но сейчас не до того.

Набираю воды в ковшик и аккуратно, по краю, поливаю им пропитанную вату. Не заливаю, а именно немного увлажняю. Вода, испаряясь при тлении, создаст тяжёлый, влажный пар, который смешается с дымом и заставит его клубиться и медленно ползти, как туман.

Всё готово. Осталось поджечь.

Руки дрожат.

Сверху грохот и крики не стихают, а, кажется, нарастают.

Новый звук — оглушительный треск, будто рухнула каменная кладка.

Ронан…

Хочется прямо сейчас рвануть туда, но нет… нельзя.

Чиркаю спичкой о шершавую полоску и подношу тлеющий кончик к влажной вате в ведре.

Сначала ничего. Потом — слабое шипение.

От ваты начинает подниматься тонкая струйка белого пара. Потом она темнеет.

Появляется первый, едкий, сладковато-горький запах горящей камфоры и глицерина. Опилки под ватой начинают тлеть, давая густой, серый дым.

Я отскакиваю, прикрывая рот и нос рукавом.

Дым набирает силу. Он тяжёлыми, вязкими клубами начинает выползать из ведра и заполнять собой пространство. Через секунду он достигает решётки вентиляции и начинает всасываться внутрь с тихим, зловещим свистом.

Через воздуховоды эта адская смесь попадёт наверх.

В коридоры. В палаты. Он будет пахнуть тлением, опасностью, но совершенно не будет представлять собой угрозы. Задохнуться им будет невозможно, в отличие от дыма от пожара.

И пока там, наверху, все начнут кричать «Пожар!» и в панике бросятся к выходам, у Эйнара будут драгоценные минуты, чтобы вывести Милену.

А у меня… у меня будет шанс подняться обратно и посмотреть, что случилось с Ронаном.

Проходит совсем немного времени, как я через воздуховод слышу, что с верхнего этажа уже доносятся первые вопли ужаса: «ДЫМ! ПОЖАР! СПАСАЙСЯ КТО МОЖЕТ!»

План работает.

А теперь, погнали!

Я выбегаю из кладовой, едва успев прикрыть нос краем рукава.

Эффект превзошел все мои ожидания: дым — густой, серовато-черный, пахнущий химической гарью — уже заполнил весь коридор. Он стелется по полу, ползёт по стенам, цепляется за потолок.

Видимость — от силы пара метров.

Вокруг царит настоящий ад.

Мимо меня проносится толпа: кто-то из санитаров тащит тюки с бельем, кто-то из пациентов, шатаясь, пробирается к выходу.

Из-за плотной завесы люди кажутся призрачными тенями.

Слышны выкрики:

— Бегите к выходу!

— Несите ведра!

— Где возгорание?! Что горит?!

Кто-то с силой задевает меня плечом, я едва не падаю. Прижимаюсь к стене и, ориентируясь больше по памяти, чем по зрению, пробираюсь обратно к палате под Миленой.

Врываюсь внутрь, захлопываю её, подбегаю к окну и высовываюсь наружу.

— Эйнар! — откашливаюсь я. — Эйнар, что у вас там происходит?

— Я здесь! — его голова тут же появляется сверху. — Ольга, дым просачивается под дверь! Мы положили мокрые тряпки. А за дверью все стихло. Сначала были крики «Пожар!», потом топот, а теперь голоса удаляются к лестнице. Кажется, солдаты Леннарда решили, что им важнее спасти собственные шкуры.

— Отлично, — я перевожу дух. — Теперь, слушай внимательно. Мы не можем просто выйти на улицу. Леннард оцепит здание, как только поймет, что огня нет. Есть ли в этой лечебнице или совсем рядом место, где можно спрятать Милену так, чтобы даже при обыске её не нашли? Что-то тайное, о чем знает только персонал?

Эйнар на мгновение задумывается, кусая губы.

— Есть... старый анатомический архив в подвале, за моргом. Там стена заставлена шкафами с заспиртованными препаратами, а за ними — холодная ниша для хранения тел зимой. Туда никто не заходит годами, все боятся запаха и «призраков».

— Нет, — моментально отсекаю я этот вариант, — Слишком... мрачно. Да и Милена там не ровен час подхватит какое-нибудь воспаление.

Эйнар закусывает губу, потом его лицо освещается догадкой.

— Колодец! Старый, осушительный колодец в саду за оранжереей! Он заброшен лет двадцать, сверху зарос диким виноградом, а на дне — сухо, там даже ступеньки в стене есть, для ремонта. Вход — через люк под кустами бузины. О нём помнят только старые садовники.

Я мгновенно взвешиваю вариант. Заброшенное, неочевидное место. На природе, но совсем рядом. Идеально.

— То, что надо! — говорю я решительно.

— Но как мы её туда доставим? — шепчет Эйнар.

— Готовьте Милену. Ей придется идти пешком, опираясь на вас с Лоррет. Накиньте на неё чей-нибудь старый халат, обмотайте голову полотенцем, будто она — пострадавшая от дыма. Возьмите воду и одеяла. Ждите, пока я не постучу в дверь.

— Сделаю, Ольга. Мы будем готовы.

Его голова исчезает. Я выскальзываю из палаты и бегу наверх, к главному месту действия.

Подниматься по лестнице тяжело: дым здесь стоит плотной стеной, видимость не больше метра.

Но, к моему удивлению, здесь стало пугающе тихо. Крики, звон стали и ругань сместились вниз, к главному выходу.

— Ронан! — негромко зову я, пробираясь по коридору второго этажа. — Господин Архилекарь!

Тишина.

Только треск где-то внизу и глухое эхо шагов.

Мое сердце сжимается от беспокойства.

Где он? Успел ли скрыться в этом хаосе или Джаред утащил его за собой?

Я очень надеюсь, что Архилекарь воспользовался шумихой и нашел путь к отступлению.

Он слишком умен, чтобы оставаться в ловушке, когда подвернулся такой шанс.

Я медленно, обшаривая глазами каждый видимый участок коридора, подхожу к двери палаты Милены.

Странно. Рядом с дверью, там, где раньше лежали двое охранников, избитых Джаредом, теперь пусто. Только темные пятна крови на полу и брошенный шлем. Либо их вынесли свои, либо они пришли в себя и скрылись самостоятельно.

Я замираю перед дверью, прислушиваясь на всякий случай.

Коридор определенно пуст.

Стучу.

— Эйнар, открывай, это я, Ольга!

За дверью раздаётся глухой скрежет — будто тяжёлую мебель отодвигают в сторону. Потом щелчок засова, и дверь приоткрывается настолько, чтобы в проём протиснулся перекошенный от напряжения Эйнар.

За ним — бледная, но собранная Лоррет, которая практически держит на себе Милену. Девушка едва стоит, её ноги подкашиваются, лицо белее простыни, но глаза — широко открытые, полные осознания и страха.

— Это за мной, да? — шепчет Милена, глядя на меня. — Они пришли закончить начатое?

Я решаю не лгать. Времени на утешения нет.

— Да, Милена. Поэтому мы сейчас тебя спрячем. Нужно уходить.

Я вижу, как она на мгновение замирает.

В её глазах мелькает тень того самого отчаяния, которое я видела раньше — порыв сказать: «Отдайте меня им, пусть всё это прекратится, не рискуйте из-за меня». Но затем что-то меняется.

Она словно вспоминает наш разговор, вспоминает, как Ронан рисковал ради нее, в каком состоянии вернулся с той злополучной книгой. Её подбородок едва заметно дрожит, но взгляд становится твердым.

— Понятно, — выдыхает она. — Это потому, что я — единственная, кто может его остановить? Единственная, кто знает правду?

— Именно так, — киваю я, чувствуя, как внутри разливается уважение к этой хрупкой девушке. Она больше не хочет быть просто жертвой.

Похоже, тот непростой разговор в палате, когда я повысила на нее голос, чтобы Милена не сдавалась, не прошёл даром.

Она приняла свой долг.

— Хорошо. Я сделаю всё, что в моих силах. Ведите.

Больше слов не нужно.

Эйнар и Лоррет, поддерживая Милену под руки, выходят в задымлённый коридор.

Девушка делает первый шаг, потом второй, стиснув зубы от боли и слабости, но идёт.

Я бросаюсь обратно в палату, к углу, где лежит свёрток, замотанный в одеяло.

Книга.

Она ощутимо оттягивает руки, её грубый переплёт чувствуется даже сквозь ткань.

— Выведем ее через черный ход, — командую я, прикрывая тыл.

Тот самый, через который меня тащил Валериус.

От этих неприятных воспоминаний, меня аж передергивает.

Мы медленно идем вперед.

Пелена становится еще гуще, горло саднит. Мы идем вдоль стены, ориентируясь на ощупь.

Топот ног и крики внизу кажутся далекими, но эхо разносит их по всему зданию.

Вдруг, когда мы уже почти миновали поворот, из серой гущи дыма, прямо от пола, вырывается ЧТО-ТО.

Рука.

Широкая, мускулистая, с мощными цепкими пальцами, которые сжимаются вокруг моей лодыжки с силой капкана.

Я едва не вскрикиваю от неожиданности и первобытного страха. Резкий рывок заставляет меня пошатнуться, и я едва не роняю книгу.

А потом, из дыма раздается знакомый суровый голос:

— И куда это ты собралась?

Сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь.

Этот голос... я узнаю его из тысячи, даже охрипшим и надтреснутым.

— Джаред? — выдыхаю я, и по спине пробегает холодная волна ужаса.

Откуда он здесь? Он не ушел, не эвакуировался вместе с остальными. Неужели он специально ждал меня в этом дыму, зная, что я вернусь?

— Отпусти! — я отчаянно дергаю ногой, пытаясь вырваться из этой мертвой хватки. — Джаред, пусти меня, сейчас же!

Я рвусь вперед, но он с силой дергает на себя.

Я спотыкаюсь и мешком валюсь на холодный пол, едва успев прижать к груди книгу. И в этот момент я замираю.

Дым на уровне пола чуть жиже, и я, наконец, вижу его.

Джаред сидит, тяжело привалившись спиной к стене, его мощное тело выглядит… сломанным.

Тёмный камзол порван в нескольких местах, и сквозь разрывы видна кожа, покрытая ужасными ранами. Не просто порезами, а глубокими, обугленными ожогами, будто переливающихся какой-то странной синевой.

Я сразу узнаю этот след — магические алебарды солдат Леннарда. Те самые, что «шипели» при контакте с кожей Ронана.

Лицо Джареда бледное, на лбу выступили капли холодного пота. Глаза, обычно полные неистовой энергии, сейчас тусклые, но в них всё ещё теплится толика прежней одержимости.

Джаред тяжело дышит, его грудь вздымается с хрипом. Он на грани потери сознания и держится на одном лишь упрямстве.

— Ольга! — Эйнар, увидев, что я упала, бросается ко мне, забыв про Милену. Он пытается оторвать руку Джареда от моей ноги, но это как пытаться сдвинуть каменную глыбу.

— Отстань, мальчишка, — хрипит Джаред, даже не глядя на него.

— А ну пусти её, чудовище! — Эйнар, не раздумывая, с размаху бьёт кулаком по запястью Джареда, в самое чувствительное место у сухожилий.

Джаред издаёт сдавленный стон, и его пальцы на миг разжимаются. Эйнар тут же выдёргивает мою ногу и тянет меня на ноги.

— Скорее, пока он не очнулся! Уходим!

Но я не двигаюсь.

Я смотрю на Джареда.

Он всё ещё сидит, его рука, которую только что отбросил Эйнар, бессильно опустилась. Другая рука медленно, будто через невероятное усилие, тянется ко мне. Его пальцы дрожат.

— Рецепт... — его голос — едва слышный шелест. — Эола... скажи... как снять… это прок…

Последние слова срываются в хрип. Его глаза закатываются, веки медленно смыкаются.

Рука падает на пол с глухим стуком.

Он теряет сознание.

— Ольга, чего ты ждешь?! — Эйнар тянет меня за рукав. — Лоррет уже у лестницы, нам надо уходить, пока солдаты не вернулись!

Я смотрю на неподвижную фигуру герцога, и внутри меня начинается настоящая война.

Напуганная женщина внутри меня кричит: «Беги! Оставь его! Он преследовал тебя, он угрожал тебе, он — твой личный кошмар! Если ты оставишь его здесь, ты будешь свободна!»

Но врач, который годами учился спасать жизни, смотрит иначе.

Эти ожоги — они магические. Если их не обработать немедленно, начнется некроз тканей, а, возможно, что-то и похуже.

Если бы не его дикая, неконтролируемая ярость, которая обрушилась на солдат Леннарда, создав тот самый хаос… у меня не было бы ни единого шанса. Он, сам того не желая, стал моим союзником в этой схватке, позволив сначала сбежать, а потом отвлечь внимание от Милены. И заплатил за это.

Так что сейчас, он — пациент. Беспомощный, раненый пациент.

— Мы не можем его оставить, — шепчу я, и сама пугаюсь своих слов.

— Что?! — Эйнар застывает на месте. — Ты с ума сошла? Ты же сама говорила, что он пытался тебя прикончить!

Я смотрю на Джареда.

Без сознания он не кажется таким грозным — просто израненный мужчина, который истекает кровью в дыму.

Сердце колотится, рвётся на части.

Я ненавижу его. Боюсь его.

Я не хочу к нему прикасаться.

Но если я уйду сейчас, и он умрёт... это будет не смерть врага. Это будет смерть пациента, которого я могла спасти и не спасла.

Может, для Эолы это будет победой. Но для врача во мне — это будет предательством самой себя, крушением того стержня, что поддерживал меня все это время. Пульс слабый, дыхание поверхностное, множественные травмы, ожоги, есть нешуточный риск отёка мозга или остановки сердца от болевого шока.

— Он тяжелораненый, Эйнар, — перебиваю я его, и в голосе появляются стальные нотки заведующей отделением. — Без помощи он может умереть здесь от некроза, кровопотери или инфекции. А кроме того, — я опускаю голос до шёпота, — он — еще один свидетель против Леннарда. Он видел его солдат, его методы. Если Леннард найдет его в таком состоянии, он наверняка его добьет. Нам надо помочь ему. Возьмем его с собой.

— Что?! — Эйнар смотрит на меня так, будто у меня только что выросла вторая голова. — Ты хочешь взять этого... этого зверя с собой? Зачем, Ольга? Он же охотится за тобой!

Его вопрос бьёт прямо в самое больное место, в ту самую трещину, где борются друг с другом врач и напуганная женщина.

Отчаяние, злое и беспомощное, подступает к горлу.

— Я знаю! — вырывается у меня, и голос звучит хрипло, с надрывом. — Я прекрасно знаю это! Но я давала КЛЯТВУ, Эйнар! Клятву врача! В моем мире, в моей жизни это не просто слова. Я живу этими принципами и не могу поступить иначе. Если я оставлю его здесь умирать в муках, я перестану быть собой. Неужели ты не понимаешь?

Мои слова, кажется, ранят его сильнее, чем я ожидала. Он вздрагивает, и в его глазах мелькает не просто обида, а что-то глубокое, личное.

Он отводит взгляд, сжимая кулаки.

— Понимаю, — говорит он тихо, и его голос теряет дрожь, становясь усталым. — Конечно, понимаю. Хотя мы не давали никаких клятв… но Ронан вдалбливал нам в голову, что «Ваш долг — жизнь пациента. Любого пациента. Если он нуждается в помощи, а вы в силах её оказать — вы не имеете права отвернуться» — Эйнар цитирует, и в его интонации слышны отзвуки бесконечных лекций, сурового голоса наставника.

Он снова смотрит на Джареда, и его лицо искажает гримаса отвращения.

— И всё же... помогать ему? Ольга, он же дракон! Он очухается сам, как только магия придет в норму. У них регенерация, о которой мы, люди, можем только мечтать.

В его словах есть логика. Наивная, но логика. Вот только, видя эти раны вблизи…

— А если нет? — я хватаю его за рукав, заставляя смотреть на израненного герцога. — Его ранили не простым железом. Я сама видела эти алебарды. Они светились. Это какое-то магическое оружие. Я не знаю как оно работает… — я делаю шаг к Эйнару, глядя ему прямо в глаза. — …но я видела как на руке Ронана появился ожог от одного прикосновения. У Джареда таких ран — десяток. Что, если они… не затянутся?

При упоминании магического оружия Эйнар опускает голову. Его лицо темнеет, он хмурится, губы беззвучно шевелятся.

— Зачарованная сталь… — бормочет он, и в его голосе — знание, от которого становится холодно. — Да… я читал об этом. Её ковали алхимики и маги, чтобы пробивать драконью броню. Даже для дракона его уровня такие раны — не шутка. Могут загноиться, отравить кровь… или действительно не зажить.

Его слова подтверждают худшие опасения.

Моё сердце сжимается. Эти раны для него так же смертельны, как для любого человека.

— Видишь? — говорю я, и в голосе уже нет ярости, только леденящая усталость. — Я не могу, Эйнар. Я не смогу потом лечить кого-то ещё, зная, что вот так, по-трусливому, бросила нуждающегося в помощи и обрекла его на смерть. Просто потому, что мне было страшно или… противно. Это выше меня. Я не смогу с этим жить.

Я вижу, как в глазах Эйнара идёт борьба. Страх и неприязнь к Джареду борются с годами вбитой в него врачебной этикой, с преданностью не только Ронану, но и тем идеалам, которые тот олицетворял.

И с чем-то ещё… с уважением ко мне.

К моей непоколебимости.

Наконец, он с силой выдыхает, и его плечи опускаются.

— Проклятье, Ольга, — шепчет он. — Вы с Ронаном похожи даже сильнее, чем кажется.

Он уже наклоняется к неподвижному телу Джареда. С отвращением, но без колебаний, он хватает его под мышки, упирается ногами и с глухим стоном напряжения приподнимает тяжёлое, безвольное тело.

Мускулы на его тонких руках напрягаются до дрожи. Джаред бессильно свешивается, его голова запрокидывается, ноги волочатся по каменному полу.

— Идём, — хрипит Эйнар, его лицо багровеет от усилия. — Пока я не передумал.

Я же перехватываю Милену. Она смотрит на нас с тихим изумлением, но не говорит ни слова — у неё просто нет сил на протесты.

Я чувствую её хрупкое плечо под своей рукой и крепче прижимаю к себе сверток с книгой.

— Уходим, — командую я, оглядываясь на заполненный дымом коридор.

Мы почти бежим по узким служебным лестницам, задыхаясь от остатков дыма. Прохладный воздух бьет в лицо, когда мы, наконец, выскакиваем через запасной выход для хозяйственных нужд.

Снаружи — полнейший хаос.

Судя по звукам, лечебница превратилась в осажденную крепость: слышны выкрики команд, ржание лошадей и лязг металла где-то у главного входа. Мимо проносятся тени в доспехах, кто-то тащит ведра с водой, но на нашу странную процессию — двух женщин, поддерживающих бледную девушку, и парня, сгибающегося под весом крупного мужчины — никто не обращает внимания.

В дыму и темноте мы кажемся просто очередными больными, спасающими раненых.

Мы добираемся до заброшенной оранжереи.

Под густыми, колючими кустами бузины, заросшими диким виноградом, Эйнар нащупывает тяжелый люк. С трудом отодвинув его, он первым спускается вниз, чтобы принять Джареда.

Внутри колодца сухо и пахнет старой землей. Это скорее небольшая каменная камера, чем просто яма. Но здесь груда досок и несколько относительно целых деревянных поддонов, видимо, сброшенных сюда давным-давно.

Мы размещаемся как можем.

— Быстро, — командую я шёпотом, — Из поддонов делаем настилы. Вместо подушек пока побудут халаты.

Мы работаем молча, движимые адреналином и спешкой. Сколачиваем два настила из досок поддонов, устилаем их всем относительно чистым бельем, что принесли с собой.

На один осторожно укладываем Милену. Она тут же закрывает глаза, её истощённое тело просто выключается в этой импровизированной постели.

На второй настил, с гораздо большими усилиями перетаскиваем Джареда. Он стонет, но не приходит в себя. Теперь раны выглядят ещё ужаснее. Глубокая краснота вокруг, уже перетекающая в бордовый цвет, обугленные края. Инфекция идёт полным ходом.

— Эйнар, — говорю я, когда базовый лагерь более-менее обустроен. — Тебе нужно вернуться. Нам нужны медикаменты. Всё, что есть для лечения тяжёлых ожогов и ран. Что-нибудь для промывания, чистые бинты, спирт. Самые сильные антибиотики. И для Милены — укрепляющие отвары, питательные. Вода. Еда. Одеяла. И ещё… — я задумываюсь, — те средства для драконов.

Эйнар молча кивает. Он карабкается обратно по лестнице и исчезает в люке.

Мы с Лоррет остаёмся в тишине.

Я проверяю пульс Милены — слабый, но ровный. Она спит, и это для нее сейчас лучшее лекарство.

Потом подхожу к Джареду. Расстёгиваю остатки его порванного камзола, стараясь не трогать раны. Под ним — простая рубаха, тоже пропитанная кровью. Дышет он поверхностно, лицо в лихорадочном румянце.

Эйнар возвращается быстрее, чем я ожидала.

Он сбрасывает вниз тяжёлый мешок, потом спускается сам. Его лицо закопчено, глаза бегают.

— Всё, что смог схватить, — говорит он, распаковывая. — Бинты, спирт, отвар тысячелистника и настойки для остановки крови, мазь с мёдом и прополисом, порошок «Железного корня» как антисептик, флакон с «Лунным камнем», темное железо. Для Милены — отвар шиповника, вода, витамины. Еще взял два тонких одеяла. Больше не рискнул — дым уже почти рассеялся, слышно, как Леннард орет на своих и строит их у входа. Кажется, они снова собираются ворваться.

Он смотрит на меня.

— Но если этого недостаточно, я могу сбегать еще раз…

— Нет! — я твердо кладу руку ему на плечо. — Остановись. Ты и так сделал невозможное. Сейчас тебе нельзя светиться возле этого места. Если Леннард заметит, как ты шастаешь сюда, нам всем конец.

— Но как же вы тут? — он смотрит на меня с тревогой.

— Лучшее, что ты можешь сделать сейчас — вернуться в лечебницу. Взять командование на себя. Ты — старший ученик Ронана. Валериус в бегах, Ронан… — голос дрожит, но я заставляю себя закончить, — …Ронан отсутствует. Лечебнице нужен лидер. Собери всех, кто остался. Успокой пациентов. Верни порядок. И, главное, проконтролируй Леннарда. Не дай ему просто так перевернуть всё вверх дном. Ты — лицо Лечебницы сейчас.

Лицо Эйнара бледнеет. Его губы дрожат, и я вижу, как паника снова пытается захлестнуть его.

Но потом он делает глубокий вдох.

Плечи расправляются, взгляд фокусируется на мне. В нем появляется та самая решительность.

— Хорошо, — говорит он, и голос его уже не дрожит. — Я сделаю, что смогу. — он бросает взгляд на Джареда, и в его глазах мелькает что-то вроде жалости. — Но как только все уляжется, я обязательно приду проверить как вы здесь.

Он быстро поднимается по ступеням и исчезает наверху.

В колодце воцаряется тишина, нарушаемая лишь тяжелым, хриплым дыханием Джареда и тихими всхлипами Милены во сне.

Я остаюсь одна с Лоррет и двумя тяжелыми пациентами.

— Что нам делать, госпожа? — робко спрашивает Лоретт, тоже уловив гнетущую тишину.

Я медленно поворачиваюсь к Джареду. Свет масляной лампы дрожит на его лице, делая его застарелые шрамы и свежие раны еще более пугающими. Мои руки дрожат. Мне предстоит лечить человека, который был моим палачом.

Человека, который охотился за мной, как за зверем.

— А сейчас, Лоррет, — говорю я, делая глубокий вдох, — мы будем делать то, чему нас учили. Спасать жизни. И начнём с самой сложной.

Свет масляной лампы дрожит, отбрасывая на каменные стены колодца длинные, ломаные тени.

Воздух тяжелый, пахнет сыростью и медью — запахом крови.

Джаред лежит на расстеленных одеялах, его мощная грудь вздымается неровно, с присвистом.

— Лоррет, держи лампу ближе, — шепчу я, — Мне нужно видеть края ран.

Кожа Джареда в местах ударов алебардами выглядит жутко: иссиня-черные подпалины, края которых пульсируют ядовитым светом. «Зачарованная сталь» не просто прожгла плоть. Она оставила после себя что-то вроде некротических островков, которые, казалось, не кровоточили, а медленно отравляли окружающее.

От них идет едва уловимый, неприятно-сладковатый запах, не похожий на обычную инфекцию.

Это больше похоже на заражение, и оно расползалось.

— Антисептик, — сказала я Лоррет. — И много воды. Нам нужно все промыть.

Мы промывали его раны, и Джаред даже в бессознании вздрагивал и стонал.

Потом приходит очередь скальпеля. Это — самая худшая часть.

Я иссекаю обугленные края, удаляя чёрные, мёртвые ткани. Руки помнят каждое движение, но разум отчаянно протестует. Он постоянно напоминает, что я спасаю того, кто хотел меня поймать.

Каждый разрез одновременно и акт милосердия и мой личный кошмар.

Лоррет, бледная как полотно, подает инструменты, отворачивалась, но исправно делает своё дело.

Мы промыли раны спиртом — Джаред рычит сквозь зубы, его тело напрягается, выгибаясь дугой от боли.

Потом настает очередь «Лунного камня».

Только в случае с Джаредом, мы не будем прогонять через нее кровь, а будем использовать в виде примитивной антисептической мази, в отсутствии более подходящих препаратов. Поэтому, я высыпаю блестящий порошок, смешиваю его мазью с мёдом до состояния густой пасты.

— Зачем это? – удивленно спрашивает Лоррет.

— Если в этих ранах есть какая-то магическая отрава, которая затрудняет его регенерацию, это наш единственный шанс. — объясняю ей я.

Мы наносим пасту толстым слоем на самые страшные раны на груди и боку.

И тут же начинается осложнение!

Сначала ничего не предвещает беды.

Но потом…

Потом кожа вокруг одной из ран, на левом боку, начинает… пульсировать. Не кровью, а каким-то тусклым, зловещим синим светом, точно таким же, как светились лезвия алебард.

Из-под пасты с «Лунным камнем» валит густой, чёрный, жирный дым, пахнущий озоном и паленым.

Джаред кричит — коротко, дико, бессознательно — его тело трясется в судорогах.

— Боги! Что это?! — вскрикнула Лоррет, отскакивая.

— Закрой ему рот! — командую я — Иначе, нас услышат с улицы!

А сама лихорадочно соображаю.

На аллергическую реакцию это совсем не похоже. Но тогда что?

Та самая магия? Она вступила в конфликт с лунным камнем? Активирует ее? Или, наоборот, нейтрализует слишком бурно?

— Держи его! — командую я Лоррет, которая вставила ему в рот какую-то тряпку на манер кляпа, и бросаюсь к Джареду.

Мы с Лоррет едва удерживаем его бьющееся тело.

Я хватаю склянку со спиртом и выливаю остатки прямо на пульсирующую рану, смывая пасту.

Дым моментально редеет.

Судороги постепенно стихают, сменившись глубокой, шоковой дрожью.

Синее свечение под кожей не исчезло полностью, но оно заметно побледнело.

— Похоже, это было лишнее. Его организм отторгает препарат, — шепчет Лоррет, в ужасе глядя на рану, которая теперь выглядит ещё страшнее.

— Нет, — говорю я, анализируя. — Наоборот, это было необходимо. Смотри. — Я осторожно протираю рану чистым бинтом. Некротическая чёрная кайма стала меньше, уступив место обычной, хоть и ужасной на вид, воспалённой ткани. «Лунный камень» выжег магическую заразу, как кислоту. Дорогой ценой — шоком для пациента.

Но самое главное, что это сработало.

Мы продолжаем, обходя самые «светящиеся» раны, работая с остальными. Накладываем мазь с медом, бинтуем. Дыхание Джареда, хоть и тяжёлое, становится чуть ровнее.

Температура, которую я измерила ладонью (градусников здесь, кажется, не водилось), всё ещё высокая, но кожа Джареда уже не такая обжигающая.

Кризис миновал.

Но только физический.

Тогда как моральный только набирал силу.

Каждое прикосновение к его коже, каждый перевязочный узел затягивал и петлю вокруг меня самой.

Я чувствую себя хирургом, который выполняет операцию прямо посреди заминированного поля. Каждое мое успешное действие приближает тот момент, когда мина неизбежно сдетонирует.

“Он очнется!”

Эта мысль бьется в висках, как набат.

“И когда он очнется, все начнется сначала!”

Мои пальцы, ловко накладывающие повязку, вдруг начинают дрожать.

Я отдергиваю их, будто обожглась. Лоррет смотрит на меня с удивлением.

— Всё хорошо, госпожа?

Я киваю, не в силах вымолвить слова.

— Вы справились, это было невероятно. — похоже, она пытается меня поддержать, чувствуя мои внутренние переживания.

Справилась. Ага.

Вот только, справилась я с ранами. А как я справлюсь с его одержимостью? С его слепой, яростной верой в то, что я — ключ к его спасению?

Я вытаскиваю Джареда с того света. Но для чего? Чтобы он, едва открыв глаза, снова схватил меня за шею? Чтобы снова потребовал то, чего я дать не могу?

И где? Даже не в самой лечебнице, а в этой каменной могиле, где нет Ронана с его ледяным авторитетом, где вообще никого нет, кроме меня, его, Лоррет и слабой Милены.

Каждое вливание укрепляющего отвара в его сжатые зубы наполняет меня отчаянием.

Каждая смена повязки — чувством абсурдного предательства Эолы.

Я лечу нашего с ней тюремщика.

И всё потому, что какая-то часть моего мозга, упрямо стоит на своем: «Мы нужны этому пациенту! Без нас он погибнет! И если я сознательно дам этому произойти, я перестану быть врачом… я стану… убийцей!»

Эта дилемма просто убивает меня.

Я не знаю что делать.

Есть ли способ образумить Джареда, когда он придет в себя?

Потому что все слова, которые я испробовала, неизменно разбивались о гранитную стену его веры. Он верит в заговор, в ложь, в моё притворство. Он убеждён, что я все знаю, что я — Эола, хранящая его тайну.

Я смотрю на его лицо, смягчённое беспамятством, и думаю: мы не праосто говорим на разных языках, не смотря на то, что мы находимся в одном мире, все же мы живем с ним в разных вселенных.

Я — в мире диагнозов, анализов, логических цепочек. Он — в мире проклятий, древней крови, магии и фанатичной веры в судьбу и символизм.

Убедить его, что я не знаю способа снять его проклятие при таких обстоятельствах так же безнадёжно, как… как пытаться объяснить квантовую физику человеку, верящему, что Земля плоская и стоит на трёх слонах.

Нет, даже хуже!

Слоны и плоская Земля — хоть какая-то, пусть и бредовая, картина мира. А здесь, между нами абсолютная пропасть. Для него «проклятие» — реальная, осязаемая сила, магический недуг, у которого должен быть магический же ключ.

Для меня «проклятие» — это скорее какая-то метафора, или, на худой конец, сглаз на неудачу или безденежье. Я не знаю как иметь дело с проклятиями, если мы не говорим о том, чтобы бросить щепотку соли через левое плечо и сплюнуть три раза. Но, что-то мне подсказывает, это явно не то, чего от меня хочет добиться Джаред.

Наконец, я заканчиваю перевязку и отползаю к стенке колодца, обхватив колени руками.

Лоррет, видя моё состояние, молча занимается Миленой, поит её бульоном.

Тишина снова сгущается, теперь отягощённая новым, ещё более тяжким знанием.

Я спасла ему жизнь.

И, возможно, подписала себе смертный приговор.

Я на мгновение прирываю глаза, прижавшись затылком к холодному, шершавому камню.

— Лоррет, — тихо зову я её, и мой голос кажется чужим в этой гулкой тишине. — Скажи мне… ты ведь местная. Ты что-нибудь слышала про проклятье Джареда Морана?

Лоррет вздрагивает и испуганно косится на спящего Джареда, будто он может услышать нас даже в беспамятстве.

— Ох, госпожа… — шепчет она, понижая голос до предела. — Слухи ходят разные, один страшнее другого.

Лоррет замолкает, сглатывает.

— Говорят, что на роду Моранов лежит клеймо. Что Джаред — последний из своей ветви, и проклятье это либо медленно убивает его изнутри, либо превращает в безумца. Люди шепчутся, что по ночам из его замка слышны такие крики, от которых кровь стынет, будто там пытают само пламя.

«Превращает в безумца?» — я мысленно хмыкаю, глядя на его суровый профиль. — «Охотно верю. Судя по тому, как он врывается в лечебницы и швыряет людей в стены, этот процесс уже в самом разгаре».

— И из-за этого всё так плохо? — продолжаю я расспрос.

— Да, — Лоррет кивает, её глаза округляются. — Соседи-лорды, те, что по ту сторону гор, только и ждут его конца. Они считают Грозовые Пики легкой мишенью. Думают, раз хозяин слабеет, можно откусить кусок его земель. Тем более, что земли то не бедные. Отсюда, и желающих узнать подробности его проклятья — просто тьма. Кто-то ищет его слабость, чтобы покончить с ним одним ударом, кто-то, чтобы шантажировать и выбить себе получше условия.

“Да, я помню об этом” — в голове тут же вырисовывается образ настоятельницы монастыря, которая тоже пыталась от меня добиться секрета Джареда.

— Но… госпожа, про это лучше не болтать, — поспешно добавляет Лоррет, — В народе знают: те, кто слишком много спрашивает о болезни герцога, потом таинственным образом исчезают.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок.

Ситуация вырисовывается безрадостная.

С одной стороны, я начинаю понимать его одержимость. Жить в постоянном ожидании либо смерти, либо безумия, зная, что со всех сторон тебя обложили враги, готовые разорвать твои владения на части — тут у любого нервы сдадут.

Это не оправдывает его действий — ни пыток, ни этой затянувшейся охоты, но, по крайней мере, это объясняет тот нездоровый фанатизм, с которым он вцепился в призрачную надежду, предлагаемую жалким пьяницей-бароном.

Джаред — загнанный зверь, который видит в моем побеге предательство и желание вогнать ему нож в спину. И он в отчаянии. Настолько, что готов пойти на любую сделку, лишь бы это прекратилось.

Но с другой стороны…

В глубине моей души шевелится маленькое, колючее ехидство. Я — человек из мира науки, где болезни не прилетают «за грехи», но здесь, в этой магической реальности, законы другие.

И я не могу удержаться от мысли: а разве проклятьями здесь разбрасываются направо и налево просто так?

Вряд ли это случайная лотерея.

Если тебе прилетело нечто настолько мощное, что оно ставит на колени самого герцога Грозовых Пик — значит, ты это чем-то заслужил, верно?

Драконы в этом мире не похожи на святых. Они властны, жестоки и привыкли брать то, что хотят. Может, это проклятье — просто плата? Эдакий кармический счет?

Я смотрю на его израненное тело.

Я спасла его, потому что я врач. Но как человек, я не могу сочувствовать ему в полной мере. Он сам загнал себя в этот угол своей яростью и недоверием.

Тяжело вздыхаю. Чувство, что меня выжали как лимон, накрывает с головой.

В костях — тяжёлая, тупая ломота, веки наливаются свинцом, а сознание плывёт, цепляясь за острые края реальности. Меня буквально «рубит».

Я подавляю зевок, заставляя себя двигаться.

Сначала проверить Джареда. Пульс на сонной артерии всё ещё частый, но уже более заметный. Дыхание шумное, но без того леденящего присвиста. Температура, кажется, спадает.

Он погружён в глубокий, тяжёлый сон, который больше похож на потерю сознания от истощения, чем на отдых.

Хорошо.

Пусть спит.

Каждый час без его пробуждения — подарок.

— Лоррет, я должна поспать, — говорю я сиделке, и голос звучит хрипло. — Хотя бы пару часов. Если что-то случится с ним… — я киваю в сторону Джареда, — или с Миленой, разбуди меня. Поняла?

Она медленно кивает.

— Я буду на страже, госпожа, — тихо говорит Лоррет.

Я проваливаюсь в беспамятство раньше, чем моя голова касается свернутого халата, заменяющего подушку.

Я вжимаюсь в холодную стенку шкафа, стараясь даже не дышать. В вестибюле слишком светло, каждый шорох кажется громом. Но то, что я вижу сквозь узкую щель, заставляет мой рассудок пошатнуться.

Там, в самом центре, где обычно стоял величественный и спокойный Ронан, сейчас расхаживает он.

Валериус.

Он выглядит так, будто всегда здесь и хозяичал. Его голос, обычно вкрадчивый и едкий, теперь звучит властно, почти торжественно. Он раздаёт указания санитарам и младшим лекарям, которые затравленно выполняют его приказы.

— Не в ту палату! В правый корпус! Разве вы не видите, что у него травма груди? Немедленно дренаж! И проследите, чтобы инструменты были стерильны, а не как в последний раз!

Откуда он здесь?

Мысли путаются, сбиваясь в панический вихрь.

Он же сбежал!

После похищения, после конфликта с Дамианом, он должен был скрываться, бояться разоблачения!

А он здесь.

Он командует, как будто ничего и не произошло.

— Этого в пятую палату! — указывает Валериус на носилки. — Раны от когтей промыть спиртом и зашить немедленно. Этого — в операционную!

И если он здесь, что тогда с Эйнаром?

Холодный ужас, липкий и тяжелый, скользит по позвоночнику.

Я прикрываю рот рукой, чтобы заглушить предательский звук собственного дыхания, и внимательнее вглядываюсь в суету.

Носилки, которые носят санитары, завалены не обычными больными.

Это солдаты. В чёрно-серебряных мундирах, которые порваны, испачканы сажей и запекшейся кровью.

У одного перебинтована голова, у другого неестественно вывернута нога.

Судя по всему, это те, кто пострадал в том самом коридоре. От драконьей ярости Ронана и Джареда.

И Валериус… лечит их. Не просто командует, а лично осматривает, щупает пульс, отдает приказы.

А рядом с ним, как тень, мелькает другая фигура.

Тощий, с лицом крысы и перевязанной рукой. Тот самый сыщик, обладатель змеиного голоса.

Значит, они воссоединились.

И этот тип явно теперь при Валериусе на правах главного интригана и, видимо, единственного, кому тот доверяет.

Они отходят чуть в сторону, к окну, но их разговор все же долетает до меня, пусть и обрывками.

— …не переживаете ли вы, господин? — шипит его помощник своим противным голосом. — Всё же он был вашим учителем. Вы его… уважали.

Сердце замирает.

Они говорят о Ронане!

Валериус поворачивается к нему, и его профиль кажется вырезанным из льда в ярком свете ламп. Он отмахивается, словно отгоняя назойливую муху, но на его лице нет привычной надменности.

Есть что-то другое — усталое, циничное, почти раздраженное.

— Уважал? Да, конечно, я уважал его, — говорит Валериус, и его голос, на секунду, лишается металла, становясь просто человеческим, уставшим. — Он был величайшим умом, который я знал. Архилекарем, на которого я равнялся. И да, мне… искренне жаль, что всё закончилось именно так.

От этих слов сердце у меня падает куда-то в бездну, а по спине разливается ледяной пот.

В смысле закончилось?!

У меня подкашиваются ноги и я цепляюсь за шкаф, чтобы не упасть.

В ушах звенит.

О чем они говорят? Что именно закончилось?!

Нет, нет, нет.

Это не может значить то, что я думаю.

Ронан не мог… Он же дракон! Он выжил после отравления! Он…

Но Валериус продолжает, и его голос снова твердеет, наполняясь горькой убежденностью.

— Но он сам виноват в своем падении. Он ослеп. Связался с этой… выскочкой. С этой лживой тварью, Эолой. — Он произносит мое имя с таким презрением, что мне хочется закричать. — Она дурила ему голову своими трюками, втерлась в доверие, и он, всегда такой проницательный, повёлся. Подставил под удар не только себя, но и всё наше дело. И, как итог, поплатился за свою слепоту. Маркграф Леннард лишь восстановил справедливость. А я… — он выпрямляется, и в его глазах загорается знакомый, ненасытный огонёк амбиций, — я лишь оказался рядом, чтобы подхватить упавшее знамя. Королевская лечебница — это сердце империи, она не должна оставаться без Архилекаря. Леннард понимает это. И поэтому, теперь я — новый Архилекарь. Как и должно было быть. Просто сейчас события ускорили свой ход.

Я вжимаюсь в пыльную заднюю стенку шкафа, и ногти непроизвольно впиваются в ладони. Внутри всё клокочет от ядовитой смеси ужаса и запредельного, жгучего возмущения.

“Архилекарем захотел стать?! А жопа не слипнется от такой наглости?!”

Ронан создавал это место годами, он вкладывал сюда душу, знания и авторитет, а эта крыса в накрахмаленном воротничке уже примеряет его кресло, едва в коридорах высохла кровь.

— В этом разрезе союз с маркграфом Леннардом — моё самое лучшее решение, — продолжает Валериус, и я слышу, как он самодовольно прочищает горло. — Жаль только, что эта девка, эта проклятая Эола, выскользнула из моих рук. Если бы не Дамиан… — он тихо, но злобно ругается. — Если бы я привез ее Леннарду сразу, все остальное прошло бы гораздо проще. Без лишнего шума. Но, — он пожимает плечами, и этот жест полон презрительного высокомерия, — в конечном счете, все равно все сложилось в мою пользу. А то, что даже Леннард не смог поймать эту простолюдинку, так это больше не мои заботы. Хоть я и до сих пор совершенно не понимаю, зачем эта дерзкая, полуграмотная простолюдинка вообще понадобилась такому человеку, как Леннард.

Меня колотит от этой смеси наглости и глупости.

«Полуграмотная простолюдинка?»

Он до сих пор не понял, с кем имеет дело.

Но его крысёныш, кажется, чуть более осторожен. Он роняет голос до шепота, наклоняясь к Валериусу. Из-за этого часть фраз не долетают до моих ушей.

— Господин… стоит ли так уверенно говорить о… назначении? Ведь титул Архилекаря… ещё не упразднён. Пока это лишь… арест.

Валериус вздрагивает, как от пощёчины. Его надменное спокойствие даёт трещину. Он резко поворачивается к помощнику, и в его глазах вспыхивает тот самый, знакомый по нашим стычкам, ядовитый гнев.

— Это уже решённый вопрос! — отрезает он, и каждый звук звенит, как отточенная сталь. — Маркграф ясно дал понять: как только состоится казнь, тут же встанет вопрос о новом Архилекаре. И кандидатура будет только одна. Та, что обеспечила преемственность и порядок в эти трудные часы. Моя.

Я чувствую себя так, будто на меня вылили ушат ледяной воды.

Воздух резко заканчивается в легких, будто меня только что ударили под дых.

В ушах — оглушительный вой ветра, хотя в коридоре душно и тихо.

Казнь!

Это слово висит в воздухе, тяжёлое, чугунное, окончательное.

Леннард захватил Ронана и теперь собирается его уничтожить.

Мысль о казни эхом бьется в сознании.

Ронан.

Как такое возможно?

Человек, который стал моей единственной опорой в этом безумном мире, приговорен к казни из-за амбиций одного ничтожества.

Мои размышления прерывает резкий топот. К Валериусу подбегает санитар, его лицо белое как мел, грудь вздымается от частого дыхания.

— Господин Вейн! Срочно! Пациент в третьей палате… у него начались судороги, давление падает! Доктор Мэлоун говорит, это похоже на внутреннее кровотечение…

Валериус взрывается.

Его лицо искажает гримаса чистейшей ярости — не из-за состояния пациента, а из-за того, что его прервали в такой важный для него момент.

— Что?! Опять?! Я же только что стабилизировал его! Идиоты, бездари! — Он бросает уничижительный взгляд на своего подхалима и, уже отворачиваясь, бросает через плечо: — Ты знаешь, что делать! Займись поручением маркграфа! Отыщи эту проклятую книгу и девку, Милену Конти. Они либо всё еще прячутся где-то в лечебнице, либо затаились совсем рядом. Далеко они уйти не могли — девчонка едва дышит. Переверни тут всё, но найди их!

Помощник с голосом змеи почти кланяется, его крысиные глазки бегают по коридору, будто он уже напал на след.

Они расходятся — Валериус, чеканя шаг, следует за санитаром, его помощник исчезает в противоположном конце коридора.

Я остаюсь одна в своей укромной нише. Паралич медленно отступает, сменяясь леденящим, тошнотворным осознанием.

Нас ищут.

Прямо сейчас.

Ищут Милену. Ищут книгу.

Первая мысль — спонтанная и примитивная: бежать. Рвануть назад, в колодец, схватить Милену, попытаться куда-то отттащить Джареда (боги, как?!) и бежать, бежать, куда глаза глядят. Подальше от этих стен, от этой вонючей политики, от этого ненавистного лица Валериуса.

Я уже мысленно делаю шаг из-за шкафа, но ноги будто вросли в пол.

А потом, спустя долгую секунду, меня осаждает мой же внутренний аналитический голос. Тот самый, благодаря которому я холодно и отстраненно могла проводить даже самые сложнейшие операции.

А куда бежать, Ольга Владимировна? Ты в чужом мире. Ты не знаешь географии дальше окрестностей лечебницы. У тебя нет денег и, сомневаюсь, что они есть у кого-то из тех, кто сейчас сидит в колодце. А за вами всеми охотится могущественный маркграф.

Кроме того, с тобой тяжелораненый дракон, который, очнувшись, с большой вероятностью попытается тебя придушить, и истощённая девушка, едва оправившаяся от отравления тяжёлыми металлами. У вас кончается вода, еда и медикаменты.

Если вы сбежите в таком виде, то далеко не уйдете. В лучшем случае — вас найдут патрули Леннарда. В худшем…

В худшем, даже думать страшно.

В любом случае, бегство — это не решение. Это отсрочка смертного приговора.

Нет, во что бы то ни стало мы должны вытащить Ронана. Мы должны доказать его невиновность.

Но для этого нужно, чтобы Милена окрепла достаточно для того, чтобы дать показания. Нужно, чтобы книга попала в руки к кому-то, у кого хватит власти арестовать Леннарда.

Но я даже не предполагаю кто это может быть. Король? Верховный судья?

Я без понятия какая здесь иерархия, я не в курсе интриг, союзов. Кому можно доверять, а от кого надо бежать без оглядки.

Одна я — как слепой котёнок в собачьей будке.

Мозг, наконец, переключается с режима «паника» на режим «критическая оценка ситуации».

Я дышу глубже, заставляя мозг работать на полную.

План.

Мне нужен чёткий, реалистичный план.

Пункт первый и самый срочный: найти Эйнара. Он — наш единственный шанс понять, что здесь происходит. Он знает систему, знает людей, знает, к кому можно обратиться. Знает кому доверял Ронан, с кем поддерживал контакты.

Вот только Эйнар, скорее всего, в беде. Валериус не оставил бы рядом того, кто был предан Ронану. Значит, Эйнар либо арестован и где-то здесь, в подвалах Лечебницы, либо…

Нет. Думать о втором варианте нельзя.

Значит, ищем тут.

Пункт второй: обеспечить выживание. Еда. Вода. Медикаменты, особенно для Милены и Джареда.

Без этого мы не продержимся и дня.

Нужно рискнуть и раздобыть припасы, пока Валериус занят операцией.

Пункт третий: составить новый план действий. С Эйнаром, с припасами, с хоть какой-то информацией.

Я с силой отталкиваюсь от шкафа.

Дрожь ещё не прошла, но в ней теперь больше адреналина, чем страха.

Я осторожно выглядываю. Коридор передо мной на мгновение пустеет. Где-то вдали слышны крики Валериуса, ругающего кого-то в операционной.

Куда идти? Где могут держать Эйнара?

Не в общих палатах, это точно. Камеры для буйных больных? Подсобки? Архив?

Если Валериус верен своим привычкам, он мог снова запереть Эйнара в его собственной комнате.

Я выскальзываю из-за шкафа и сливаюсь с потоком растерянных санитаров и солдат. Голову держу низко, плечи сгорблены. В подсобке у прачечной, где ворохами валяется грязное бельё, я нахожу своё спасение — чей-то белый халат и тряпичную маску, которыми закрывают рот при работе с едкими растворами.

Я натягиваю халат поверх грязного платья, прячу волосы под импровизированный чепец из другого куска ткани и надеваю маску. В мутном зеркальце на стене вижу незнакомку — измученную медсестру, одну из сотен, на которую толком даже внимание не обратят.

По крайней мере, не должны.

Каждый шаг по знакомому коридору — пытка. Я жду, что из-за любого угла появится Валериус. Что его взгляд, холодный и проницательный, зацепится за меня, и даже под этой маскировкой он узнает мою походку, осанку, взгляд.

Если это произойдет, всё кончено.

Эта мысль стучит в висках в такт сердцу.

Меня свяжут и доставят прямиком Леннарду. Или, что хуже, он решит разобраться со мной сам, прямо здесь, в какой-нибудь каморке.

Комната учеников в дальнем крыле оказывается не заперта. Я замираю у двери, прислушиваюсь.

Тишина.

Толкаю дверь.

Пустота встречает меня тяжёлым, пыльным воздухом. Кровати заправлены, вещи на своих местах — будто ничего не произошло. Будто не было никакого нападения Леннарда, пожара, отчаянного побега.

Я захожу в комнату Эйнара. Здесь все аккуратно, методично расставлено. Но самого его нет.

Зато на тумбочке нахожу нетронутую флягу с водой — спасибо! — и небольшую личную аптечку в деревянном ящичке.

Открываю.

Стандартные наборы: что-то вроде аналога аспирина, тонизирующие настойки на горьких травах (видимо, от усталости), стимулирующие капли с резким запахом камфоры и ментола.

Для Милены, в её состоянии истощения, подойдёт, чтобы поддержать силы. Я беру флакон с самой легкой травяной настойкой и несколько обезболивающих порошков, рассовываю все по карманам халата. Но вода — главная находка.

И все же, где Эйнар?

Отчаяние снова начинает подбираться к горлу.

Может, его увели вместе с Ронаном? Я лихорадочно соображаю, что делать теперь, когда за спиной раздаётся лёгкий скрип половицы.

Сердце моментально летит к ногам.

Тело реагирует быстрее разума. Я отскакиваю вглубь комнаты, за массивный деревяный гардероб, в узкую щель между ним и стеной.

Дышать стараюсь беззвучно, ртом.

В комнату, озираясь, входит девушка в платье санитарки.

Я сразу её узнаю!

Это та самая, что тогда с недовольным видом просила меня передать письмо Валериусу. Та, что жаловалась на то, что ей надоело бегать за ним.

Что она здесь делает?

Она не похожа на человека, случайно перепутавшего комнаты. Она напоминает испуганного зверька. Её движения резкие, взгляд бегает по комнате, постоянно возвращаясь к двери.

Она подходит к столу Эйнара, начинает быстро, но аккуратно перебирать бумаги, заглядывает в ящик, проводит рукой по нижней поверхности столешницы.

Девушка очень явно что-то ищет, причем, что-то конкретное. И, судя по всему, не хочет, чтобы её застали за этим занятием.

Кто она? Союзница Эйнара? Или шпионка Валериуса, ищущая компромат? Но тогда зачем такая конспирация?

Время работает против меня.

Каждая секунда в этой комнате — риск. Но и упускать возможный источник информации нельзя. Это может быть единственным шансом.

Я принимаю решение.

Быстро, до того как страх остановит меня, я делаю шаг из-за гардероба.

— Что ты здесь ищешь? — мой голос звучит из-под маски низко и чуть хрипло.

Девушка взвизгивает, роняя на пол пенал с канцелярскими

принадлежностями. Она отскакивает к стене, её глаза, широкие от ужаса, впиваются в меня.

— Я… я ничего… просто убираю… — бормочет она, пытаясь собрать все что рассыпала.

— Не ври, — говорю я, мотая головой, и делаю шаг ближе к ней. — Ты ищешь что-то конкретное. Что это? А, самое главное, для кого ты это ищешь?

Она начинает что-то лепетать про «забытые вещи» и «поручение старшей медсестры», при этом боком, мелкими шажками, пытается сместиться к выходу.

Я вижу это движение насквозь.

Так, милая, не на того напала!

Когда она делает резкий выпад в сторону двери, я оказываюсь быстрее — кидаюсь вперед и перегораживаю ей путь, упираясь рукой в косяк.

Она замирает, понимая, что манёвр раскрыт.

— Не так быстро. Я спросила, что ты здесь ищешь, — повторяю я, и в голосе теперь звучит не просто любопытство, а сталь. — И для кого. Мне нужен ответ. Сейчас.

Девушка вжимается спиной в шкаф.

И тут её глаза — большие, карие, испуганные — цепляются за мои. Она вглядывается, щурится, и вдруг в её взгляде проскальзывает нечто большее, чем просто испуг. Её лицо вытягивается от изумления.

— Вы… — она шепчет, делая шаг назад, но теперь уже не к двери, а как бы для того, чтобы лучше рассмотреть. — Вы Ольга? Новая ученица архилекаря?

Чёрт. Даже в этом тряпье, с закрытым лицом и прикинувшись служанкой… Она узнала.

По глазам, по взгляду, который, видимо, ни с чем не спутаешь — слишком прямой для простой санитарки.

Это одновременно и впечатляет и леденит душу.

Если она узнала меня за пару секунд, то что будет, если на нас наткнётся Валериус?

Ситуация мгновенно усложняется в десять раз.

Теперь она — не просто случайная незнакомка. Она — человек, который знает, кто я. И который может либо помочь, либо немедленно предать.

У меня нет выбора.

С ней нужно разобраться прямо здесь и прямо сейчас. Либо уговорить, либо… не знаю… связать? Не смотря на то, что это, в общем то логичный шаг, я почему-то в эту сторону не могу даже думать.

Но то, что я не должна дать ей сбежать — это однозначно.

— Да, это я, — отвечаю я, опуская маску под подбородок. Пусть видит лицо. Риск велик, но и ставки высоки. — И я хочу знать, что ты забыла в комнате Эйнара.

Но вместо ответа девушка вдруг выпрямляется. Страх в её глазах сменяется обидой, горечью, даже презрением.

— Вы тоже его предали? — бросает она вызовом, и её тихий голос звучит неожиданно твёрдо.

Я аж опешиваю. В горле встает ком от такой несправедливости.

— Что?! Предала? Кого? Ты о чём вообще?!

— О том же, о чём и все сейчас! — Девушка делает шаг ко мне, и теперь уже в её голосе звучит ярость. — Как Валериус! Решили воспользоваться тем, что мастера Ронана лживо обвинили, и теперь подмяли под себя его лечебницу?

От такого наезда у меня внутри все разом вспыхивает.

— В каком смысле «предала»? Да я из кожи вон лезу, чтобы спасти хоть кого-то в этом аду! Пока этот подонок Валериус примеряет кресло Архилекаря и лижет сапоги Леннарду, я по крупицам собираю лекарства, чтобы вытащить тех, кого Ронан велел защищать!

Я не сдержалась.

Голос дрожит, срывается, но он наполнен такой искренней, накопленной за сутки яростью и отчаянием, что девушка отшатывается, будто её ударили. Её боевой настрой мигом куда-то пропадает.

Она смотрит на меня, на мои исцарапанные руки и в её глазах что-то меняется. Ярость гаснет, на его место приходит глубокое облегчение.

Она прикрывает рот ладонью и тяжело выдыхает, опираясь на стол.

— Ох... — она поджимает губы. — Простите. Простите меня, я просто… Я в ярости от того, что здесь происходит. Эти солдаты, этот самодовольный индюк Валериус, распоряжающийся здесь как у себя дома... Мне показалось, что все, кто остался, просто переметнулись на его сторону.

Я чувствую, как гнев понемногу отступает, оставляя после себя лишь звонкую пустоту. — Понимаю, — глухо отвечаю я. — Поверь, я понимаю тебя как никто другой.

Я делаю шаг ближе к ней, внимательно глядя на разворошенные бумаги на столе Эйнара.

— Но это всё ещё не отвечает на мой вопрос. Что ты здесь делала? Почему ты рылась в его вещах?

Девушка закусывает губу и нервно оглядывается на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли нас кто-то.

— Я ищу ключ, — шепчет девушка, снова возвращаясь к ящикам стола.

— Какой еще ключ? — я сужаю глаза, не ослабляя хватки на косяке двери.

— Ключ от комнаты с реагентами, в старом подвале. Мастер Ронан всегда доверял Эйнару хозяйственные вопросы. У него был дубликат ключей от всех технических помещений.

— А зачем тебе этот ключ? — продолжаю наседать на нее я, но в этот момент чувствую как меня накрывает нехорошее предчувствие.

— Потому что пару часов назад Валериус запер там Эйнара, — с болью в голосе выдыхает девушка.

Комната с реагентами. Старый подвал. Логично. Не камера, не тюрьма — просто глухое, заброшенное помещение, куда редко кто заглядывает.

Валериус знает лечебницу вдоль и поперёк. Он выбрал идеальное надежное место.

Эта новость одновременно облегчает и пугает. Он жив, но заперт.

— Как вообще так получилось? — я стараюсь говорить спокойно, но сердце колотится о ребра. — Рассказывай всё.

Я внимательно слежу за её мимикой. Девушка выглядит измотанной и напуганной, её руки дрожат, а в голосе слышна искренняя обида. Она не похожа на подосланную шпионку, но в этом мире, где даже стены имеют уши, а преданность продается за медный грош, я не могу позволить себе роскошь доверять на сто процентов.

Одна ошибка, и я подпишу себе и всем, кто от меня зависит, смертный приговор.

— Я сама толком мало что знаю… была такая суматоха, госпожа Ольга, — Девушка делает глубокий вдох, собираясь с мыслями. — После того как дым рассеялся и пожар признали «алхимической аварией», маркграф Леннард увел господина Архилекаря под конвоем, никто не знает куда… А Эйнар… он тогда взял на себя командование. Попытался навести хоть какой-то порядок. Разбирался с пациентами…

Она на мгновение замолкает, и в её глазах проскальзывает уважение.

— Леннард потребовал от него выдать какую-то пациентку и какую-то “девку-врача”, которая якобы сбежала. Но Эйнар… я никогда его таким не видела. Он встал прямо перед Леннардом, расправил плечи и отказал. Сказал, что ни о какой пациентке он не знает, что Леннард может перерыть хоть все записи, но той кого он ищет, здесь не найдет и никто о ней не знает. А что до сбежавшего врача, то после пожара много кто пропал — понадобится куча времени, чтобы все восстановить. Леннард попытался взять командованием лечебницы на себя, но Эйнар не позволил ему этого сделать.

Я чувствую, как в груди разливается обжигающая гордость за этого парня. Наш тихий, вечно сомневающийся Эйнар нашел в себе силы поставить на место этого ледяного убийцу Леннарда.

Это было не просто смело, это было очень смело.

— Леннард был в ярости, — продолжает девушка. — Но он отступил, а ближе к вечеру вернулся с Валериусом. Причем, солдаты Леннарда стали ему безприкословно подчиняться. Валериус тоже попытался принять командование лечебницей на себя, Эйнар отказал и ему, и вот тогда… Валериус не выдержал. Он прилюдно объявил, что Эйнар «не в себе от горя, он не понимает что творит, он своими действиями наносит вред пациентам», а, следовательно, должен быть изолирован. Валериус отобрал у него все полномочия, а потом велел страже увести его в северное крыло и запереть в старом подвале.

У меня кружится голова. События сменяют друг друга слишком быстро. Леннард, арест Ронана, предательство Валериуса (хотя можно ли назвать предательством то, что всегда было его сутью?), заточение Эйнара…

Я смотрю на девушку.

Она выглядит искренней. Её эмоции — страх, ярость, восхищение Эйнаром — кажутся подлинными. Но… можно ли доверять?

Она может быть пешкой Валериуса, специально оставленной, чтобы выманить меня или тех, кто мне помогает. Или просто испуганной санитаркой, которая, не задумавшись, сдаст меня за обещание безопасности.

Риск огромен. Но и выбора, по сути, нет.

Без союзника внутри я слепа.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она вздрагивает.

— Мари.

Я пристально смотрю на неё, на её горящие возмущением глаза. Её гнев выглядит подлинным, но одного недовольства происходящим мало, чтобы идти на такой риск.

— Хорошо, Мари. Спасибо за рассказ, — говорю я, не смягчая тон. — Но вот что я не понимаю. Зачем тебе это? Зачем идти против Валериуса? Зачем так рисковать? Он сейчас у власти. Солдаты Леннарда ему подчиняются. За малейшую провинность он может вышвырнуть тебя отсюда. Или хуже.

Мари замирает. А потом на её лице вспыхивает такая яркая, искренняя обида, что я почти отступаю.

— А что вы хотите?! — её шёпот превращается в яростное шипение. — Чтобы я ему прислуживала?! Ползала перед ним? Да ни за что! Никогда!

Она с силой выдыхает, её грудь вздымается от гнева.

— Он… он меня с первого дня терпеть не мог! Потому что я однажды не подчинилась его дурацкому приказу! — Она сжимает кулаки. — Какому-то пациенту, которого разместили возле склада с припасами, не понравился запах одной травы, которую я принесла, он закатил истерику и Валериус его поддержал. Велел мне выбросить все запасы этой травы, потому что они не ровен час «могут отравить благородных пациентов». А это был обычный сушеный чабрец! Отличного качества, между прочим! Я его покупала по поручительству Ронана!

Мари на секунду замолкает от возмущения. Набирает в грудь побольше воздуха, а потом выпаливает дальше:

— Естественно, я Валериусу отказала. Сказала, что не буду этого делать без разрешения архилекаря. А он… он при всём отделении обозвал меня тупой служанкой, которая не знает своего места! Хотел даже выгнать! И только потому, когда обо всем узнал сам Ронан, он не только не отчитал меня, а кивнул и сказал: «Вы все сделали правильно, не переживайте, вас никто не выгонит». А Валериусу потом при всех пришлось извиняться! И он этого не простил. До сих пор помнит. Так что, думаю, мои дни в лечебнице с ним в роли Архилекаря и так сочтены. Как только уляжется вся суматоха, он меня точно отсюда вышвырнет.

Ее история звучит до боли знакомо — мелкая, раздутая амбиция, уязвлённое эго. Совершенно в духе Валериуса.

— И я не одна такая, — добавляет Мари, уже чуть спокойнее. — Многие из старых врачей и санитаров думают, что Валериус позёр и показушник, а в душе он самый настоящий карьерист, который недостоин управлять лечебницей. И уж тем более — быть Архилекарем.

— Ну, с этим я согласна на все сто, — искренне говорю я.

Мари кивает, и тут её взгляд странным образом смягчается, а на щеках проступает лёгкий румянец. Она смотрит куда-то мимо меня, в пространство.

— А Эйнар… он всегда был другим. Спокойный. Внимательный. Никогда не кричал. И если что-то объяснял, то так, что всё сразу становилось понятно. И он… — она запинается, — он даже внешне намного привлекательнее этого надутого индюка Валериуса.

Ага. Вот и ещё один мотив, куда более человечный и понятный.

Юношеская симпатия.

Возможно, даже влюблённость.

По крайней мере, это объясняет её готовность на риск. И делает её чуть более предсказуемой, а значит — чуть менее опасной в качестве союзницы.

— Ладно, — говорю я, и чувствую как невольно расслабляюсь рядом с ней. — Допустим, мы найдем ключ. А что дальше? У тебя есть план? Мы просто пойдем туда, где держат Эйнара и выпустим его?

Энтузиазм на лице Мари тут же гаснет. Она растерянно смотрит на беспорядок в комнате, на меня и беспомощно разводит руками.

— План? Я пока об этом даже не думала. Ключ — это только полдела. Там, у двери в подвал, в конце коридора, Валериус выставил охрану. Чтобы освободить Эйнара, надо будет как-то их отвлечь. Да и что делать дальше я тоже не представляю…

Я выдыхаю. В голове уже крутятся варианты, оцениваются риски, отсеиваются самые нереалистичные идеи.

— Ну, думаю, с этим я смогу помочь,

— Правда? — глаза Мари вспыхивают от восторга, — Как?

— Не так быстро, Мари, — говорю я, опускаясь на корточки рядом с ней и начиная методично обыскивать нижнюю полку книжного шкафа. — Для начала, давай найдем твой ключ. А пока его ищем, расскажи всё о том месте, где держат Эйнара. Мне нужны детали. Сколько охраны, где они располагаются, сколько выходов ведет к тому подвалу и так далее.

— Охранников двое, — шепчет Мари, ныряя под стол и проверяя дальние углы ящиков. — Солдаты Леннарда. Стоят прямо у двери в подвал, в самом начале коридора со своими жуткими алебардами. Это очень узкий каменный тупик в конце северного крыла. Стены голые, потолок низкий. Там всего одна дверь — тяжёлая, обитая железом. И один проход, — она на секунду замирает. — Если кто-то войдёт в этот коридор, его сразу заметят. Спрятаться там негде.

Я прикусываю губу.

Её информация рисует чёткую, безрадостную картину. Классическая ловушка. Взять силой двоих стражников, вооружённых и настороженных, в узком коридоре подвала — чистое самоубийство.

Шум привлечёт всю лечебницу.

Мозг лихорадочно перебирает варианты, отбрасывая один за другим.

Прямое нападение — я не настолько отчаянная.

Подкуп? А у нас есть что им предложить? Да и рискованно это.

Остаётся только временно выключить их.

— Есть! — вдруг вскрикивает Мари, вытаскивая из-под груды тряпок в шкафу тяжелую связку. На одном из колец висит длинный, зазубренный ключ. — Это он. Эйнар всегда говорил, что этот замок капризный, как старая дева...

Я выдыхаю. Половина дела сделана.

— Есть идеи? — тихо спрашивает Мари, прижимая связку к груди, как самое ценное сокровище в мире.

— Даже две, — говорю я, — Первый вариант более мягкий. Принесем им чего-нибудь согреться. Скажем, что от Валериуса — мол, он беспокоится, что стража мёрзнет в подвале. В чай добавим смесь валерианы, пустырника и ударной дозы мелатонина. Уже через десять минут их срубит намертво.

Мари хмурится.

— А если не будут пить? Или что-то заподозрят? Солдаты Леннарда не дураки, их могли предупредить.

— А вот на этот случай, у меня как раз есть второй вариант, — продолжаю я. — Только для него понадобятся уже другие компоненты. Экстракт белены, вытяжка из маковых головок, спирт и немного воска. И какое-нибудь резкое ароматическое масло — мяты, эвкалипта, может, лаванды.

Мари смотрит на меня в полном недоумении.

— Экстракт чего? Вытяжка… чего? Госпожа Ольга, я не понимаю этих слов.

Я заставляю себя успокоиться и терпеливо объясняю все простыми словами, а Мари переводит все на их местный язык: «Ведьмина трава» и «Сонные бутоны».

— Где мы можем всё это достать? Причем, желательно, чтобы там было как можно меньше народа, чтобы мы не попались раньше времени.

Мари на мгновение задумывается, а потом её лицо светлеет.

— Дальнее хранилище! Оно в другом конце здания, там держат самые старые запасы и ингредиенты для алхимических опытов. Валериус туда почти не заглядывает, он любит всё новое. И… — она тряхнула связкой, — у Эйнара есть ключ и от него!

Мы не просто бежим — мы летим по коридорам, стараясь не выбивать дробь каблуками по каменным плитам.

Тени от факелов на стенах мечутся, как живые чудовища, и каждый раз, когда вдалеке слышится чей-то голос или лязг доспехов, моё сердце делает болезненный кульбит.

Дальнее хранилище оказывается совсем не таким, как то, где я разжилась камфорой. Это тесная, заставленная каморка, пахнущая пылью, сушёными травами и окисленным металлом.

Воздух густой, сладковато-горький.

На полках в беспорядке стоят склянки с порошками, пучки связанных трав, маленькие бочонки с восковыми печатями.

— Быстро, — шепчу я Мари. — Ищем «ведьмину траву» и «сонные бутоны».

Она кивает и начинает лихорадочно изучать этикетки, написанные выцветшими чернилами.

Я же параллельно ищу глазами что-то для Милены. Беру несколько флаконов с укрепляющим настоем золотого корня (местный аналог мощных адаптогенов) и пакетики с измельченной крапивой и шиповником — для витаминного отвара. Рассовываю по карманам несколько пачек стерильной марли — она нам еще ох как понадобится.

— Вот! — торжествующе шепчет Мари, снимая с высокой полки две маленькие, плотно закупоренные склянки.

— Идеально. Теперь спирт и воск.

Спирт мы находим тут же, в глиняной бутыли. Кусок воска для печатей лежит на столе. Масло мяты — в соседней склянке.

Работаем быстро, почти не разговаривая.

Сначала готовим «чайный» вариант.

Я смешиваю настойку валерианы («кошачий корень», как его тут называют) с экстрактом хмеля и добавляю щепотку измельчённых «сонных бутонов» в кружку с уже заваренным травяным чаем.

Получается ароматный, чуть горьковатый напиток, в котором, надеюсь, не будет явно чувствоваться снотворное.

— А теперь главное, — говорю я, и Мари смотрит на мои действия с возрастающим изумлением.

Я осторожно смешиваю несколько капель густого, тёмного экстракта белены с концентрированной вытяжкой мака в маленькой фарфоровой ступке. Добавляю туда же ложку спирта, чтобы получилась жидкая, маслянистая смесь. Потом беру кусок воска и начинаю растапливать его над пламенем свечи, которую Мари держит.

— Что вы делаете? — наконец не выдерживает она.

— Ты скоро сама увидишь, — отвечаю я, не отрываясь от работы.

Когда воск становится мягким, пластичным, я быстро смешиваю его с приготовленной спиртово-растительной смесью и несколькими каплями мятного масла. Получается липкий, темноватый комок, издающий резкий, лекарственно-мятный запах.

Я быстро формирую из него небольшой шарик, чуть больше грецкого ореха, и заворачиваю его в кусочек тонкого пергамента.

— Это… бомба? — шепчет Мари, глядя на шарик с суеверным страхом.

— Не совсем. Это — наш билет внутрь, если они откажутся от чая, — я хмурюсь, стараясь не дышать парами.

Мы покидаем хранилище, запираем его и снова пулей несемся к северному крылу. Чем ближе подходим, тем пустыннее становятся коридоры. Звуки лечебницы остаются где-то позади, здесь царит гулкая, сырая тишина подземелья.

Я останавливаюсь у последнего поворота, за которым, по словам Мари, начинается тот самый узкий тупик. Прижимаюсь к стене и осторожно выглядываю одним глазом.

Тусклый свет масляной лампы, установленной на невысоком постаменте, освещает сцену.

Двое солдат в чёрно-серебряных мундирах стоят у массивной дубовой двери. Один опирается на алебарду, но взгляд его бдит, скользя по пустому коридору. Второй что-то жуёт, но тоже стоит ровно, готовый к действию.

От этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Они выглядят слишком профессионально. Слишком надежно.

— Я пойду, — Мари делает шаг вперед, её лицо решительно побледнело. — Я принесу им чай. Скажу, что это от Валериуса.

— Нет, — я хватаю её за локоть, резко осаживая назад. — Ты не пойдешь.

— Но почему?! — в её шепоте слышна обида и отчаяние. — Вы же сами сказали, что это План «А»!

— Потому что если что-то пойдет не так, — я смотрю ей прямо в глаза, стараясь передать всю серьезность момента, — Валериус сдерет с тебя шкуру. Ты для них — просто служанка, расходный материал. А я…

Я вспоминаю слова Валериуса, которые подслушала возле шкафа.

— Я им нужна живой.

По какой-то причине Леннард лично заинтересовался мной. Даже если они меня схватят, у меня есть статус, который послужит щитом. В отличие от Мари, на которую Валериус уже точит зуб.

Мари пытается возразить, но я качаю головой. Моя совесть врача и просто человека не позволит подставить эту девчонку под удар.

— Стой здесь. Если услышишь шум — беги. Не оборачивайся, просто беги и делай вид, что ты здесь не при чем. Поняла?

Мари всхлипывает, но кивает.

Я делаю глубокий вдох, как перед сложной операцией.

Натягиваю маску на лицо, прикрывающую всё, кроме глаз. Беру в руки кружки с тёплым, подозрительно пахнущим чаем. Левой рукой, в кармане халата, сжимаю восковой шарик в пергаменте и маленький флакон с мятным маслом.

— Жди, — шепчу Мари и выхожу из-за угла.

Шаги по каменному полу гулко отдаются в тишине узкого коридора. Солдаты у двери мгновенно настораживаются. Их алебарды скрещиваются перед грудью с угрожающим лязгом.

— Стой! Кто идёт? — рычит один из них, тот, что повыше.

Я опускаю голову, делая голос тонким и заискивающим.

— Господа… меня прислали. От нового начальства, господина Вейна. Принесла вам согреться. Ночь холодная, а тут сыро…

Я протягиваю кружки. Солдаты переглядываются. Высокий хмыкает.

— От Вейна? Он о нас побеспокоился? Сомнительно.

— Да брось, Гарт, — говорит второй, пониже, но шире в плечах. — Чай как чай. А тут и правда прохладно, руки уже мёрзнут.

— Не смей ничего пить! — отрезает первый, Гарт. Его глаза, узкие и недоверчивые, сверлят меня. — А ты, уноси это. Приказов пить что попало от всяких служанок мы не получали.

Я делаю вид, что расстроилась, и делаю шаг ближе, почти навязчиво тыча кружкой ему в грудь.

— Да выпейте же, господин! А то меня потом отругают, что не угодила! Господин Вейн очень настаивал!

— Отойди! — Гарт грубо отталкивает мою руку. Я не сопротивляюсь. Наоборот, позволяю силе его толчка развернуть меня, делаю пару неуклюжих шагов и с громким, театральным вскриком падаю на колени.

Кружки вылетают из рук, ударяются о камень и разбиваются. Тёплый чай разливается по полу лужей.

— Ой-ой-ой! — причитаю я, собирая осколки и украдкой выливая на камень рядом с лужей содержимое флакончика с мятным маслом. Резкий, свежий запах мгновенно смешивается с травяным ароматом чая. — Теперь меня точно накажут! Всё пропало!

Солдаты смеются — грубо, издевательски.

— Дура тупая, сама виновата! — хохочет второй. — Убирайся, пока шкуру не спустили!

Я, всхлипывая, поднимаюсь, делая вид, что вытираю слёзы.

Прохожу мимо них, к тускло горящей масляной лампе, притворяюсь, что спотыкаюсь о неровный камень, и в момент падения ловким движением швыряю восковый шарик прямо в открытую чашу лампы.

Бульк!

Шарик с тихим плюхом падает в масло.

— Эй, осторожнее там! — рявкает Гарт, но уже без прежней злости, больше с раздражением.

— Простите, простите… — бормочу я, поднимаясь и, не оглядываясь, ковыляю обратно за угол, к трясущейся от страха Мари.

— Что… что случилось? — шепчет она, увидев мои пустые руки и разодранные колени. — Зачем вы их злили?

— Всё идёт по плану, — тихо отвечаю я, прислушиваясь. — Только не по первому. Поэтому, ждем.

Я отвожу её чуть дальше, в глубокую тень, но Мари не отстает с вопросами:

— А что должно случиться? Чего мы ждем? Я видела как вы что-то кинули в лампу…

— Ждем, пока подействует наш запасной план, — объясняю я тихо, но чётко, как лекцию студентам. — я кинула в лампу комочек воска, внутри которого — концентрат «ведьминой травы» и «сонных бутонов», смешанный со спиртом и маслом.

Мари смотрит на меня с немым вопросом.

— Но зачем?

— Их усыпят летучие алкалоиды. Как бы тебе объяснить… принцип похож на ингаляционный наркоз, только примитивный. Некоторые травы, когда их бросаешь в огонь распространяют свой запах по воздуху особенно сильно. Тоже самое сейчас будет происходить с беленой и маком.

Она кивает, начиная понимать.

— Когда воск в лампе начнёт плавиться от жара, он высвободит смесь. Благодаря спирту, она будет очень быстро испаряться и смешиваться с парами масла. Получится густой, ароматный дым. Но в этом дыме будут те самые вещества, алкалоиды. И когда охранники будут его вдыхать, они сначала почувствуют сухость во рту и головокружение, потом — тяжесть в веках, спутанность сознания, а еще минут через десять-пятнадцать их срубит в глубокий сон. Они даже не поймут, что происходит.

Мари смотрит на меня с таким смешанным чувством ужаса и восхищения, что мне почти становится неловко.

— Это… это же гениально. И страшно.

— В медицине много страшного, — сухо отвечаю я. — Главное — правильно рассчитать дозу и время.

— А зачем вам тогда понадобилось мятное масло?

— У белены довольно странный запах, особенно при нагревании. Стража может что-то заподозрить. А мята скроет этот запах, в итоге, слабость и головокружение они спишут на усталость и духоту.

Мы молча сидим в темноте, напряженно прислушиваясь.

Из-за угла доносятся обрывки разговора солдат один сказал что-то вроде «какая голова тяжёлая», другой, судя по звуку, прислонился к стене. Ещё через пару минут мы слышим глухой стук о камень и тяжёлое, ровное дыхание. Потом — второй стук, после чего наступает тишина, нарушаемая только храпом.

Я осторожно выглядываю.

Оба солдата лежат на полу у двери. Алебарды валяются рядом. Их груди равномерно поднимаются и опускаются.

Глубокая седация. Работает.

— Пора, — шепчу я Мари, передавая ей захваченную в хранилище марлю. — Намочи марлю, приложи к носу. И давай быстро. У нас не больше двадцати минут, пока они не начали приходить в себя.

Эйнар (несколько часов назад)

Эйнар (несколько часов назад)

Леннард подходит так близко, что я чувствую его холодное дыхание.

— Запомни этот момент надолго, потому что очень скоро ты разделишь участь своего учителя, — шепчет он мне на ухо, и в этом шёпоте — неприкрытая угроза. — Ты сделал свой выбор. Благодаря мне ты мог бы подняться, но ты оказался слишком глуп и только что потерял не только свой шанс, но и свою свободу. Я вернусь. И когда я вернусь, ты очень сильно пожалеешь, что отказал мне.

Он отступает, его лицо снова становится непроницаемой маской. Без единого слова, он поворачивается и выходит. Те стражники, которые на ногах, уходят вместе с ним.

И меня накрывает волна дикой паники. Ноги подкашиваются, я хватаюсь за стойку, чтобы не упасть.

Этот тип явно что-то задумал. Что-то ужасное.

Вот только что?

Обвинит меня в пособничестве Ронану? Или пришлет сюда кого-нибудь устроить мне «несчастный случай»?

Дышать нечем. Мысли путаются.

Но я не могу позволить себе панику.

Не сейчас.

Я с силой выдыхаю, заставляя лёгкие работать.

Передо мной — лечебница, полная растерянных людей и раненых, которым нужен кто-то у руля.

Я с силой трясу головой, отгоняя леденящий страх. Беру себя в руки. Поворачиваюсь к персоналу.

— Вы слышали! Оказываем помощь по степени тяжести! Господин Флинн, займитесь ожогами на лице у того в углу. Сестра Марта, организуйте сортировку. Быстро!

Люди снова начинают двигаться.

Я отдаю ещё несколько распоряжений, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Потом вспоминаю о самом главном.

О тех, кто, возможно, еще может что-то сделать.

Я направляюсь в палаты, где разместили членов Тайной канцелярии. Лорд-канцлер Вейтмор лежит, бледный, но уже приходящий в себя. Его люди, те самые семь чиновников, смотрят на меня глазами, полными тревоги и вопросов.

— Это ты? Как там тебя, ученик Ронана…, — спрашивает Вейтмор слабым, но твёрдым голосом. — Что, чёрт возьми, здесь происходит? Где сам Архилекарь?

— Господа, — начинаю я, и голос мой звучит хрипло от недавнего крика. — К сожалению, я не знаю где сейчас господин Архилекарь. Скорее всего, его увел с собой маркграф Леннард. Но в отсутствие Архилекаря Ронана, всеми вопросами, касающимися вашего лечения и пребывания здесь, буду заниматься я.

Вейтмор изучает меня долгим, проницательным взглядом.

— Да, мы уже наслышаны об этих абсурдных обвинениях этого… Леннарда. И мы глубоко возмущены подобным поворотом.

— Может… — осторожно начинаю я, — …может, если вы тоже думаете, что эти обвинения лживы, вы сможете что-то сделать? Как-то помочь господину Ронану?

— Если бы все дело было только в этих обвинениях! — один из младших чиновников вскакивает. — У маркграфа Леннарда на руках есть королевский приказ.

— При…каз? — у меня даже в горле пересыхает от такой новости.

— Приказ на задержание и доставку Ронана для допроса, — недовольно цедит канцлер, — Так что с точки зрения закона не придраться. Более того, — его лицо искажает гримаса отвращения, — он посмел арестовать наших людей и угрожал, что если мы посмеем вмешаться в его дела, то будем объявлены сообщниками.

Я чувствую, как почва уходит из-под ног.

Королевский приказ. Значит, у Леннарда есть поддержка на самом верху.

Или он искусно подделал документы.

Но сейчас это неважно. Важно, что он прикрыт со всех сторон.

— И что же теперь делать? Неужели… это все? — шепчу я, пытаясь побороть отчаяние.

— К сожалению, мы не можем игнорировать королевскую печать! — вспыхивает Вейтмор. — Однако, это не значит что после подобного обращения, мы просто отступим в сторону. Мы уже отправили гонцов во дворец, чтобы во всём разобраться. Но, юноша, двор — не лечебница. Там всё течёт медленнее. Особенно когда кто-то, возможно, заинтересован в задержках.

Я чувствую, как в груди что-то сжимается. Значит, помощь не придёт быстро.

Если вообще придет.

— Он только что ушёл отсюда, — роняю я. — Но он обещал вернуться. Его задело то, что я отказал ему, когда он захотел распоряжаться лечебницей и жизнями всех пациентов в ней. Поэтому, я уверен, что он захочет что-то сделать со мной или с этим местом.

Вейтмор смотрит на меня оценивающе.

— Это было… рискованно, — констатирует он. — Ты прав, юноша, маркграф не прощает подобного поведения. И, хоть мы не можем действовать против Леннарда открыто пока не будет ответа из дворца, но, — он делает паузу, и в его глазах вспыхивает вызов, — если он попытается что-то сделать без приказа в рамках этой лечебницы, мы с радостью… повторюсь, с радостью предоставим всю необходимую поддержку. И, если этого будет требовать необходимость, даже закроем глаза на некоторые нарушения, если они последуют.

Я киваю, чувствуя, как тяжесть на плечах чуть-чуть, на волосок, уменьшается.

— Спасибо, господа, я правда благодарен вам. А теперь, простите. Я еще зайду проверить ваше состояние позже, а пока мне нужно разобраться и с другими делами.

Я выхожу из палаты, и в голове уже роятся обрывки мыслей, планов, страхов.

Леннард что-то задумал что-то, но и у меня теперь есть поддержка Тайной канцелярии.

А еще, неоплатный долг перед Ронаном, перед Ольгой и перед этой лечебницей. Который я обязательно им верну.

Эйнар (несколько часов назад)

Валериус лишь приподнимает бровь, изображая лёгкое удивление. Он поправляет свои идеально чистые манжеты и смотрит на меня как на досадное пятно на стене.

Его взгляд пустой, холодный и бесконечно высокомерный.

— Следи за тоном, Эйнар, — цедит он. — Ты забываешься. Я на своём законном месте, в отличие от тебя.

Рядом с ним Леннард издаёт короткий, лающий смешок.

— А я ведь предупреждал тебя, малец, — говорит Леннард, медленно обходя меня по кругу. — Я говорил, что тебе не поздоровится. Ты думал, что раз Ронана увели, ты сможешь играть в хозяина лечебницы?

Они стоят там, вдвоём, как парочка хищников, пришедших делить добычу.

И эта добыча — наша лечебница.

Я чувствую, как паника ледяными пальцами сжимает горло, но дикая, обжигающая злость оказывается сильнее.

— Это ничего не меняет! — выкрикиваю я, глядя прямо в глаза маркграфу. — У вас нет никаких законных оснований! Вы не имеете права брать лечебницу под свой контроль. Это автономное королевское учреждение, а не ваша личная казарма!

Леннард останавливается и многозначительно переглядывается с Валериусом. Его ухмылка становится шире.

— Почему же нет оснований? — тянет он. — Я здесь, чтобы обеспечить порядок. А вот за профессиональную часть… — он кивает на Валериуса. — будет отвечать тот, кто и был назначен главным в отсутствии самого Архилекаря.

Валериус тут же делает шаг вперёд, выпятив грудь.

— Всё так, Эйнар, — горделиво заявляет Валериус. — По праву старшинства, являясь первым учеником Ронана, я стою выше тебя в иерархии лечебницы. А в отсутствие Архилекаря управление переходит к старшему по званию и опыту. То есть ко мне. Так что просто сгинь с дороги. Ты здесь больше никто.

Гнев ослепляет меня. Я чувствую, как кровь бьет в виски, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки.

— Ещё чего?! — я почти кричу, и мой голос срывается от возмущения. — Ты считаешь, что можешь вот так просто, как ни в чём не бывало, войти сюда и командовать? После того как пытался похитить Ольгу? После того как подставил мастера Ронана?! Да ты должен за километр обходить это здание, если у тебя осталась хоть капля совести!

Валериус резко меняется в лице. Его ноздри раздуваются, а в глазах вспыхивает фанатичный блеск.

— Совести?! — он вскидывает руку, указывая на меня пальцем. — Это ты мне говоришь о совести? Я действовал в интересах закона и Короны! Твоя хвалёная Ольга — обманщица, которая скрывала своё настоящее имя! Тот факт, что она беглянка, только подтверждает мои действия: я поступал правильно, пытаясь её задержать. Я выполнял свой долг, пока вы с Ронаном потакали её лжи!

Он делает шаг ко мне, и я чувствую жар, исходящий от его тела, дрожащего от гнева.

— А Ронан… — Валериус криво усмехается, и в этом звуке столько яда, что меня передёргивает. — Он сам во всём виноват. Мало того, что он дал этой рыжей выскочке запудрить себе мозги, так он ещё и скрывал здесь другую преступницу, которую разыскивает вся страна! Как бы мне ни было тяжко это признавать, Эйнар, но Ронан получил ровно то, что заслужил за своё предательство и слабость.

Я стою, задыхаясь от этого потока лжи.

Каждое его слово — как плевок в лицо моему учителю. Я хочу ударить его, хочу стереть эту самоуверенную маску с его физиономии, но солдаты Леннарда за его спиной предостерегающе кладут руки на эфесы мечей.

— Трус! — выкрикиваю я, и мой голос эхом бьет по стенам вестибюля. — Ты жалкий, ничтожный трус, Валериус! Признайся, ты всегда боялся Ронана, боялся его таланта, его честности! Боялся, что сколько бы ты ни бился, он бы не признал тебя равным и титул Архилекаря достался кому-нибудь другому! И вот твой единственный способ победить — привести сюда солдат и оклеветать человека, которому ты не стоишь и мизинца! Тебе не стыдно смотреть людям в глаза?

Валериус бледнеет, его губа начинает мелко подрагивать.

Я вижу, как мои слова попадают в цель, как его бесит эта правда, высказанная при всех.

Санитары замерли в коридорах, они слушают, и это доводит Валериуса до исступления.

— Замолчи! — шипит он, делая шаг ко мне. — Убирайся с моего пути, Эйнар! Ты всегда был никем! И останешься никем! Прочь отсюда, пока я не приказал вышвырнуть тебя на улицу!

— Я никуда не уйду! — я расправляю плечи. — Не сдвинусь даже с места. Эта лечебница под моим надзором, пока здесь нет мастера. Ты здесь предатель и командовать не имеешь никакого права!

Валериус в бешенстве оборачивается к Леннарду.

— Господин Маркграф! Вы видите? Он саботирует работу! Сделайте что-нибудь с этим щенком!

Леннард медленно переводит взгляд с Валериуса на меня. В его глазах — ледяная скука и легкое раздражение. Ему явно претит, что Валериус пытается им командовать.

— Знай свое место, лекарь, — бросает Леннард Валериусу, и тот мгновенно съеживается под этим взглядом. — Я не твой слуга. Разбирайся со своими склоками сам. Но… — он кивает двоим своим гвардейцам, — Я оставлю тебе часть моих людей. Для поддержания порядка. И для помощи в… поисках. Главное — найди мне обоих девчонок и книгу. А уж как ты усмиришь своего бывшего товарища, Вейн, это только твоя забота. Как только вопрос с новым Архилекарем будет решён официально, твоя легитимность перестанет вызывать сомнения у кого бы то ни было. А до тех пор, сделай все, чтобы хотя бы я в тебе не разочаровался.

Меня обдает ледяным потом.

— Что?! — я почти задыхаюсь от ужаса. — Новый Архилекарь? Что вы собираетесь сделать с Ронаном? Вы не имеете права!

Но Валериус уже не слушает. Получив хоть какую-то поддержку, он снова набирается наглости.

— Арестовать его, — командует он, указывая на меня пальцем. — В подвал его. В старую лабораторию в северном крыле. Заприте там и приставьте стражу. Я решу, что с ним делать, когда закончу с делами.

— Нет! Пустите! — я пытаюсь вырваться, когда тяжелые руки солдат в железных перчатках смыкаются на моих плечах.

Металл больно впивается в кожу, меня резко разворачивают, заламывая руки за спину. Боль простреливает до самого затылка.

Я дергаюсь, пытаюсь ударить кого-то ногой, но удар сапога под колено заставляет меня рухнуть на камни.

Некоторые из лекарей и санитаров, те, что не разбежались, смотрят на эту сцену с ужасом и растерянностью. Я вижу знакомые лица. Вижу шок в их глазах. Кто-то даже делает шаг вперёд, как будто хочет вмешаться.

— Не подходите! — кричит Валериус, замечая движение. — Это приказ нового руководства лечебницы! Любое неповиновение будет расценено как соучастие!

Его слова действуют как ледяная вода. Люди замирают. В их глазах я вижу страх. И бессилие.

— Пустите! Валериус, ты сволочь! — я кричу, вырываясь, но один из солдат грубо прижимает мою голову, зажимая мне рот грязной, пропахшей металлом перчаткой.

Меня тащат по коридору.

За спиной я слышу сухой, издевательский смех Валериуса и тихий, ровный голос Леннарда — они обсуждают меня, как досадное насекомое.

Внутри меня бушует ураган.

Ярость на Валериуса, этого подлого карьериста. На Леннарда, этого ледяного палача. Бессильная злоба от того, что я ничего не могу сделать. И сквозь всё это — леденящий, всепоглощающий страх за Ронана.

Меня волокут вниз. Темнота подвала обнимает меня холодом и запахом застарелой серы.

Грохот тяжелой, обитой железом двери, бьет по ушам.

Бам!

Лязгает засов.

Я остаюсь один.

В кромешной темноте.

Но даже так, я не сдаюсь и немедленно приступаю к осмотру. Естественно, на ощупь.

Комната небольшая, квадратная. Воздух застоявшийся, пахнет пылью, окисленным металлом и чем-то затхлым — старыми реактивами.

Мои пальцы скользят по стенам — грубый, местами влажный камень. Ни окон, ни решёток.

Только вентиляционная отдушина где-то под потолком, не больше ладони в диаметре. Я прыгаю, пытаюсь до неё дотянуться, но тщетно.

Дверь — дубовая, толстая, с массивными железными петлями с моей стороны. Я толкаю её плечом — бесполезно.

Я шарю по полкам в темноте, переворачивая склянки, банки, старые инструменты. Может, найду что-то острое, чтобы попытаться поддеть засов?

Но нет, ничего подходящего. Только древний, сломанный скальпель с затупившимся лезвием. Им можно разве что поцарапать дерево.

Всё бесполезно. Я заперт.

Я тяжелым вздохом я сползаю по двери на ледяной пол.

Мысли роятся в голове, как растревоженные осы.

Ольга... Моё сердце сжимается каждый раз, когда я вспоминаю про неё.

Она ведь ничего не знает! Кто её предупредит, что Валериус вернулся? Что этот скользкий гад теперь официально заправляет всем? Теперь ей в десять раз опасней высовываться.

А Ронан? Где он сейчас? В какой темнице его держат?

Но больше всего меня жжёт мысль о лечебнице.

Я буквально кожей чувствую, что там сейчас творит этот позёр. Валериус ведь и пальцем не пошевелит ради обычных больных, если на другом конце коридора будет стонать хоть один вояка Леннарда.

Он проигнорирует нужды тяжелобольных, заберёт лучшие лекарства для солдат, просто чтобы выслужиться.

А если из-за его халатности кому-то станет хуже? Если кто-то из тех, кого мы с Ронаном вытаскивали с того света, умрёт просто потому, что Валериусу было лень зайти в палату?

Я сжимаю кулаки так, что костяшки белеют.

Ярость клокочет в груди, мешая дышать. Был бы здесь мастер... он бы быстро выставил этого предателя за ворота.

Но мастера нет.

Я не замечаю, как усталость берёт своё. Организм, измотанный стрессом и бессонной ночью, просто отключается. Я проваливаюсь в тяжёлый, рваный сон прямо на полу.

Ш-ш-ш-крр.

Я вздрагиваю и открываю глаза. Темнота. Тишина. Мне показалось?

Кр-к-к-лик.

Нет. Это звук снаружи.

Тихий, металлический, будто что-то осторожно вставляют в замочную скважину. Потом — лёгкий щелчок.

Я вскакиваю на ноги, отскакивая от двери и готовясь к самому худшему. Может, Валериус прислал кого-то, чтобы окончательно со мной разобраться?

Дверь медленно, со скрипом, распахивается.

На пороге стоят две призрачные фигуры в белых халатах. Их лица по самые глаза замотаны плотными слоями марли.

Но я сразу узнаю одну из них.

По осанке. По тому, как она стоит — прямо, уверенно, несмотря ни на что. По взгляду. Острые, умные, невероятно усталые глаза, которые сейчас пристально изучают меня.

— Ольга? — выдыхаю я, и в груди вспыхивает такая дикая, неистовая радость, что мне хочется закричать. Ты жива! Ты здесь!

Я бросаю взгляд за её спину и вижу двух стражников — они лежат на полу в неестественных позах, не подавая признаков жизни. Воздух в коридоре пахнет чем-то странным, цветочно-химическим.

Ольга быстро шагает внутрь и протягивает мне влажный кусок марли.

— Эйнар! Быстро, приложи к лицу и дыши только через это, — её голос звучит глухо, но властно. — Нам нужно уходить. Сейчас же! Пока действие паров не кончилось или кто-нибудь еще не нагрянул сюда!

Мой первый порыв — схватить её за руку и бежать, не оглядываясь, прочь из этого проклятого подвала. Я уже беру марлю, прижимаю её к носу, вдыхая холодный аромат... но внезапно какая-то сила останавливает меня.

Я смотрю на Ольгу, потом на коридор, ведущий к палатам, и во мне что-то меняется. Страх никуда не делся, но ярость и чувство долга оказываются сильнее.

— Нет! — говорю я, и мой голос звучит так твёрдо и уверенно, что я сам себя не узнаю. — Я не уйду, Ольга. Я должен остаться здесь.

Ольга замирает. Она смотрит на меня как на сумасшедшего, её глаза округляются от шока.

— Эйнар, ты что, спятил?! — шепчет она, — Почему?!

Глава 75

Ольга

Я смотрю на Эйнара через прорези марлевой повязки, и моё сердце совершает болезненный кульбит.

«Он с ума сошел. Он просто сошел с ума от стресса», — первая мысль бьет наотмашь. Я готова схватить его за шиворот и тащить силой. Мы только что усыпили стражу, мы пошли на огромный риск, пробираясь в это крыло, а он… он стоит на месте и говорит «нет»?

— Эйнар, ты чего? — я хватаю его за плечо, надеясь привести в чувство. — Ты же и сам знаешь, если Валериус найдет тебя не запертым, или если он поймет, что ты ему мешаешь, он тебя уничтожит. Он не просто закроет тебя снова, он обвинит тебя в соучастии! Ты должен уходить с нами сейчас!

Эйнар перехватывает мою руку. Его взгляд, обычно такой мягкий и неуверенный, сейчас полон такой непоколебимой решимости, что я невольно замираю.

— И оставить больных на произвол Валериуса? — спрашивает он, и в его голосе слышится лязг металла. — Ты не видела, что он творит, Ольга. Он уже начал перекраивать лечебницу под нужды Леннарда. Тяжелобольные лежат без присмотра, потому что Валериус согнал всех к легкораненым солдатам — лишь бы те замолвили за него словечко перед маркграфом. Если я уйду, здесь не останется никого, кто посмеет ему возразить.

Я смотрю на него и чувствую, как моё сопротивление тает, сменяясь чем-то огромным и светлым.

Внутри меня борются два человека.

Ольга-врач ликует: передо мной стоит не просто ученик, а настоящий специалист, человек, для которого клятва — не пустой звук, а кодекс чести. Он вырос за одну ночь. Он выбрал долг вместо спасения шкуры.

Но Ольга-женщина просто разрывается на части от страха за него.

Я знаю Валериуса. Знаю, на что способен человек, снедаемый завистью.

Оставлять Эйнара здесь — всё равно что оставлять ягнёнка в клетке с гиеной.

— Валериус ищет тебя и Милену, — продолжает Эйнар, сжимая мою ладонь. — Если я буду здесь, я смогу хотя бы немного спутать им карты. Если я сбегу, они поймут, что у меня были сообщники, и быстро выйдут на наш след.

— Эйнар… — я сглатываю ком. — Я обещаю, что что-нибудь придумаю. Только давай уйдем. Мы должны помочь Ронану, — выдавливаю я, понимая, что это мой последний аргумент. — Я слышала разговор Валериуса. Он сказал, что его скоро казнят. Официально. Чтобы освободить место Архилекаря.

Эйнар вздрагивает, как от прямого удара в сердце. Он бледнеет, хватается за косяк двери, и я вижу, как в его глазах плещется первобытный ужас.

— Я подозревал… — шепчет он, и его голос дрожит. — Леннард намекал на это, но слышать это вслух… это совсем другое. И все же, Ольга… если я это сделаю, я предам его и тебя. Не говоря уже о том, что я просто не смогу ему помочь.

— В смысле? — холодею я, предчувствуя неладное, — Что ты имеешь в виду?

Эйнар делает глубокий вдох, стараясь успокоиться.

— Я узнал кое-что, пока приводил здесь все в порядок. Указ об аресте Ронана... под ним стоит личная подпись Короля. Это не просто произвол Леннарда на местах. Это высокая политика.

— Подпись Короля? — я чувствую, как холодный пот стекает по спине. — Но почему?

— Не знаю. Но это значит, что есть только два человека в этой стране, которые могут отменить казнь или хотя бы отложить её. Сам Король и его Верховный Советник. Но ты же понимаешь... к ним не ворвёшься в кабинет с криками о несправедливости. Мы для них — всего лишь пыль.

Я чувствую, как холодный пот стекает по спине.

Король. Советник. Для меня это и правда звучит как какие-то недосягаемые вершины.

Я смотрю на спящих стражников, на Мари, которая настороженно прислушивается к звукам в коридоре, и чувствую, как во мне закипает странная, безумная уверенность.

Мы в подвале, нас ищут, Ронан в шаге от плахи, но именно сейчас я чувствую, что мы не проиграли.

— Значит, мы достучимся до них, Эйнар, — говорю я, и мой голос звенит в тишине подвала. — Если нужно будет перевернуть этот город — мы перевернём. У нас есть Милена, которая знает правду. У нас есть книга, которая стоит целого королевства. И у нас есть мы.

Эйнар молча качает головой, и этот жест отзывается во мне ледяным покалыванием. Паника, до этого момента лишь глухо ворочавшаяся где-то внизу, резким рывком сдавливает горло.

— То есть ты хочешь сказать, что ничего нельзя сделать? — шепчу я, вцепляясь в его рукав. — Что подпись Короля — это точка? Конец?

Эйнар хмурится, его взгляд становится жёстким.

— Нет, Ольга. Я хочу сказать, что я там ничем не помогу. Я не дворянин, не придворный. Я — лекарь. Мои слова ничто для тех, кто принимает такие решения. — Он делает паузу, и в его глазах мелькает задумчивость. — Единственный шанс — если удастся заполучить в союзники кого-то из высшей аристократии. Того, кто имеет право войти к Королю без стука.

Я морщу лоб, лихорадочно перебирая в памяти лица. Я не знаю таких. Лиара и Изольда — не того уровня. Ронан… Ронан в беде. В голове — пустота.

И вдруг мы с Эйнаром одновременно смотрим друг на друга. Мысль бьёт, как молния, такая очевидная и такая чудовищная, что от неё перехватывает дыхание.

— Джаред, — выдыхаем мы почти хором.

Герцог.

Дракон.

Один из самых могущественных правителей в королевстве. Его слово весомо. Его титул — это пропуск в самые высокие кабинеты.

Вмешательство такого человека могло бы переломить ситуацию.

На мгновение я чувствую дикое, почти абсурдное облегчение. Появилась зацепка. Появилась фигура на доске, способная перевернуть игру.

Но следом накатывает новая волна смятения, ещё более тёмная.

Мне сложно поверить в то, что Джаред захочет нам помочь. Человек, который охотился за мной как за зверем, который отвесил мне пощечину… нет, просто так он не поможет.

Мысль о том, чтобы снова оказаться перед ним, не как врач перед пациентом в беспамятстве, а как просительница, вызывает во мне физическую тошноту.

Эйнар, кажется, читает мои мысли по глазам. Его взгляд становится мягче, но твёрже.

— Прости меня, Ольга, но если я пойду с тобой, я буду только обузой. Я ничем не смогу помочь. — Он делает шаг ближе, и его голос звучит уверенно. — Но вот здесь… здесь я могу быть по-настоящему полезен. Я могу отобрать эту лечебницу обратно, сбить спесь с Валериуса и его прихвостней. Заставить их переключить внимание с тебя и Милены на меня. Пока они будут заняты здесь, у тебя будет время, которого так сильно не хватает.

Я колеблюсь. Каждая клетка моего тела протестует против того, чтобы оставлять его здесь. Это предательство. Это подло.

— Но у тебя нет шансов против них в одиночку! — возражаю я, цепляясь за последний аргумент.

— У меня есть шансы, — возражает он, и его голос звенит от железной уверенности. — Члены Тайной канцелярии обещали мне поддержку. А капитан Дамиан уже послал гонца к своим людям, которые подчиняются только ему. Вместе мы сможем скрутить этого выскочку.

— Я тоже хочу помочь! — вклинивается в наш разговор Мари, — Как я уже сказала, в лечебнице хватает лекарей, которые считают, что Валериус не должен управлять ею. Если мы объединимся, он точно ничего не сможет сделать.

Эйнар кивает и на его губах появляется счастливая улыбка.

— Вот именно. А ты, Ольга… ты возвращайся. Как можно скорее приводи их в чувство и уводи отсюда. Я приготовил тебе сумку. Еда, вода, все медикаменты, которые смог собрать для Милены и... для него. Я хотел принести её сам, но не успел.

Я смотрю на них — на Эйнара, чье лицо светится уверенностью и решимостью, и на Мари, которая стоит рядом с ним, готовая разделить эту ношу.

В груди щемит. Это чувство, когда отпускаешь кого-то надолго, не зная сможете ли вы встретиться снова.

— Хорошо, — говорю я тихо,. — Ты прав. Ты абсолютно прав. Знаешь, я никогда не думала, что скажу это так скоро, но ты больше не ученик. Ты — настоящий врач. Человек, который ставит жизнь пациента выше собственной безопасности. Я уверена, что Архилекарь гордился бы тобой. Береги себя. Мы вернемся, обещаю. И когда ты увидишь нас, Ронан будет уже с нами.

Я быстро, порывисто обнимаю его, чувствуя запах пыли и горьких трав, исходящий от его одежды.

Обратный путь кажется втрое длиннее. Каждый шаг по полупустым, погружённым в ночную тишину коридорам отдаётся в висках гулким эхом. Я прижимаюсь к стенам, замираю за каждым углом, прислушиваясь к шагам, к голосам.

Солдаты Леннарда патрулируют лечебницу, но их немного, и они больше озабочены тем, чтобы не заснуть на посту.

Я нахожу тот шкаф, где, как рассказал Эйнар, он спрятал сумку с лекарствами. Там лежит обещанная холщовая сумка. Она тяжелее, чем я ожидала. Внутри аккуратно упакованы фляги с водой, завёрнутые в ткань сухари, маленькие склянки.

Я перекидываю сумку через плечо и выскальзываю на улицу.

Ночь холодная, тихая. Я пробираюсь ко входу в колодец, отодвигаю замаскированную ветками крышку и, стараясь не шуметь, спускаюсь по лестнице вниз.

Внизу пахнет дымом от нашей лампы и лекарствами.

— Лоррет! Это я! — шепчу я, едва коснувшись ногами дна.

Я уже готова облегченно выдохнуть, готова сбросить тяжелую сумку и рассказать о нашем плане, о том, что Эйнар жив, что у нас есть шанс…

Но слова застревают в горле.

В легких становится мало места.

Перед моими глазами разворачивается картина, от которой всё внутри просто покрывается льдом.

В неверном, дрожащем свете масляной лампы я вижу Лоррет.

Она забилась в самый дальний, сырой угол, прижимая к себе Милену, словно наседка цыпленка. Глаза служанки расширены от животного ужаса, рот зажат ладонью, чтобы не вырвался крик.

Милена то ли спит, то ли без сознания, её бледное лицо кажется восковым на фоне тёмных камней.

А рядом с ними...

Рядом с ними, занимая собой, казалось, всё свободное пространство нашей жалкой пещеры, возвышается Джаред.

Сумка с медикаментами выскальзывает из моих ослабевших пальцев и с глухим стуком падает на камни. Ноги становятся ватными, в коленях появляется предательская дрожь.

Он стоит, широко расставив ноги, опираясь здоровым плечом о влажную кладку колодца. Его грудь, едва прикрытая моими бинтами, тяжело и неровно вздымается.

Сквозь белоснежную марлю проступают пятна крови — рана открылась, но ему, кажется, плевать на боль.

В его глазах больше нет ни намека на беспамятство. Там горит холодный хищный огонь. Вертикальные зрачки сузились, превратившись в две острые иглы, которые пригвождают меня к месту.

— Вот наконец-то и моя женушка соизволила показаться, — его голос звучит как рокот надвигающейся лавины, низкий, вибрирующий, от которого мурашки бегут по коже.

Я делаю судорожный вдох, пытаясь найти в себе силы не упасть. Джаред делает шаг ко мне — медленный, неотвратимый. В руке он сжимает какой-то рваный комок.

Он останавливается в шаге от меня. Я чувствую жар, исходящий от его тела — жар дракона, готового испепелить всё на своем пути.

На его губах играет кривая, злая ухмылка.

— Глупо было надеяться, — выдыхает он мне прямо в лицо. — Что эти жалкие тряпки меня удержат.

Он небрежно, с презрением швыряет мне под ноги обрывки веревок. Видимо, тех самых, которым Лоррет пыталась его связать. Они выглядят так, будто их разорвали, как гнилые нитки.

Я сглатываю вязкий ком страха, но взгляд нетвольно возвращается в тот угол где находятся Лоррет и Милене.

Мой инстинкт врача и защитника, тот самый, что заставил меня спорить с Валериусом и спасать Эйнара, вспыхивает с новой силой.

— Не трогай их! — мой голос хрипит, но я заставляю себя выпрямиться и посмотреть в его пугающие глаза. — Они здесь ни при чем. Только посмей их тронуть, Джаред...

Его ухмылка гаснет.

Лицо становится жестким, непроницаемым, как маска античного бога войны. Он даже не смотрит в сторону женщин.

— Плевать я на них хотел! — бросает он равнодушно, и от этого безразличия становится ещё страшнее. — Они мне не нужны. Я уже говорил тебе, мне нужна только ты.

Он делает ещё полшага, сокращая дистанцию до минимума. Я чувствую запах его крови, смешанный с запахом озона и опасности. Он нависает надо мной, подавляя своей мощью.

— Точнее, даже не ты сама, — продолжает он вкрадчиво, наклоняясь к моему уху. — А то, что спрятано в твоей хорошенькой головке. Тайна, которой ты так отчаянно не хочешь делиться со своим законным мужем.

Я хочу отшатнуться, но спина упирается в холодную стену. Бежать некуда.

— Я даже готов проявить щедрость, женушка, — вдруг произносит он, и в его голосе проскальзывают неожиданно деловые нотки. — Твоя выходка с «самоубийством»... Это было неожиданно и дерзко. Я оценил. Поэтому, и лично подтвердил, что моя жена мертва. Так что, официально тебя не существует. Ты свободна, как ветер.

Я вспоминаю, что об этом же докладывал Валериусу его прихвостень и это меня сильно смутило в его отчете.

— И зачем тебе это? — вырывается у меня.

Джаред усмехается, и в этой усмешке нет ни капли тепла. Только холодный расчет.

— Потому что это идеальный вариант. И для тебя, и, что важнее, для меня. Я выполнил договор с твоим отцом, я женился на тебе. Но этот брак... он мне не нужен. Твоя «смерть» развязывает мне руки. Никаких обязательств, никакой обузы в родовом замке.

Я начинаю понимать.

Боже, какая же у него извращенная, циничная логика!

Ему плевать на меня как на человека. Я для него — просто пункт в контракте, который удачно самоустранился.

— Так что радуйся, — он снова нависает надо мной, опираясь рукой о стену возле моей головы, запирая меня в ловушку из своего тела и камня. — Ты можешь гнить в этом колодце или бежать на край света, мне будет плевать, я забуду о тебе навсегда. Но для этого... — его глаза вспыхивают яростным огнем, — ты расскажешь мне всё о проклятии. Снимешь его. И тогда я забуду о тебе навсегда.

Внутри меня поднимается волна возмущения и дикой, беспросветной усталости.

Я спасала его. Я обрабатывала его раны, пока мои руки дрожали от напряжения. А он?

Он торгуется со мной, как на рынке, угрожая и требуя того, чего у меня просто нет!

— Да сколько можно?! — я вдруг толкаю его в здоровую грудь обеими руками.

Джаред от неожиданности даже не шелохнулся, но его брови ползут вверх.

— Я. Ничего. Не. Знаю! — чеканю я каждое слово, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю ни про какое проклятие! Я не знаю, чего ты от меня хочешь! Я — не та, за кого ты меня принимаешь, сколько раз тебе повторять?! Я Ольга, просто врач, которая пытается выжить в этом дурдоме! Я не Эола!

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как адреналин сжигает остатки страха.

— И вообще! — мой голос срывается на звенящую ноту. — Мог бы для начала просто сказать «спасибо», а не швыряться веревками и не запугивать женщин! Я вытащила тебя с того света, хотя могла оставить в том коридоре!

Повисает гробовая тишина. Лоррет в углу перестает дышать. Я сама в ужасе от того, что только что выпалила в лицо взбешенному дракону.

Джаред смотрит на меня. Секунду. Две. В его глазах что-то меняется.

Зрачки расширяются, а на лице появляется странное, нечитаемое выражение — смесь ярости, удивления и... чего-то ещё. Чего-то пугающе похожего на интерес.

— Спасибо? — переспрашивает он тихо, и уголок его губ дергается. — Ты требуешь благодарности, маленькая лгунья?

Джаред медленно опускает взгляд на свой бок. Свежая кровь пропитывает повязку, расползаясь по ней грязным пятном. Он проводит пальцем по краю повязки, морщится, но в этом движении столько пугающего спокойствия, что мне становится не по себе.

— Знаешь, — произносит он, и его голос становится еще более вкрадчивым, обманчиво мягким, — в любой другой ситуации моя благодарность не заставила бы себя ждать. Я умею ценить тех, кто спасает мою шкуру. Вот только есть один нюанс, «дорогая женушка».

Он резко вскидывает голову, и я чувствую, как меня прибивает к месту силой его взгляда.

— Эти раны я получил по твоей вине. Если бы ты не решила поиграть в прятки и не сбежала, мне бы не пришлось драться с половиной твоих защитников и лезть под магическое оружие.

Волна возмущения накрывает меня с головой, смывая страх. Да как он смеет?!

— По моей вине?! — я задыхаюсь от негодования, делая шаг к нему. Плевать, что он дракон, плевать, что он выше меня на голову. — Ты сейчас серьёзно?! Это ты ворвался в лечебницу как ураган! Это ты отказался слушать, когда я пыталась объяснить тебе правду! Если бы ты хоть на секунду умерил своё раздутое эго и просто поверил мне, ничего этого не случилось бы!

— Поверил тебе? — Джаред криво усмехается, и в его глазах вспыхивают опасные искры. — Женщине, которая только и знает как лгать и сбегать? Которая имитировала свою смерть и сменила имя?

— Я не лгала о главном! — выкрикиваю я, тыча пальцем в его твердую, как камень, грудь. — Я говорила, что я не Эола! Я говорила, что не знаю ни о каких проклятьях! Но ты же слышишь только себя! Ты, упрямый, самовлюблённый, твердолобый ящер!

Воздух между нами накаляется до предела.

Кажется, ещё секунда — и полетят искры.

Мы стоим так близко, что я чувствую жар его тела, вижу, как раздуваются крылья его носа.

Это не просто ссора. Это битва, и в этом диком напряжении есть что-то пугающее и одновременно завораживающее.

Джаред вдруг хватает меня за запястье.

Его пальцы смыкаются стальным капкном, но он не причиняет боли — лишь демонстрирует, кто здесь главный.

— Всё! Хватит! — отрезает он, и его тон становится ледяным. Мое терпение лопнуло. Раз ты не хочешь по-хорошему, будем действовать по-моему.

Он резко притягивает меня к себе, так, что наши лица оказываются в миллиметре друг от друга.

— Мы прямо сейчас навестим твоего папашу, — шепчет он, и в этом шёпоте я слышу приговор. — Того самого барона, а ныне графа, который так удачно продал тебя мне. И если вы оба снова начнёте разыгрывать передо мной этот спектакль с «потерей памяти» и «подменой личности»...

Его глаза на мгновение становятся полностью вертикальными, змеиными, жуткими.

— ...то клянусь пламенем предков, я сожгу ваш проклятый особняк дотла. И вас вместе с ним. Мне плевать на последствия. Я выжгу эту ложь калёным железом.

У меня перехватывает дыхание.

Он не шутит.

Я вижу в его глазах бездну, способную поглотить всё. И самое страшное — он заберёт меня отсюда. Прямо сейчас.

Паника накатывает на меня волной.

Если он уведёт меня, это конец. Конец Милене, которая умрёт здесь без помощи. Конец Эйнару, который остался один против своры Валериуса. И конец Ронану…

Я должна что-то сделать.

Я должна остановить Джареда любой ценой.

Мысли мечутся, как птицы в клетке.

Но что я могу сделать? Больше некому мне помочь, больше некуда бежать.

Остаётся только одно.

Самая отчаянная, самая опасная ложь.

— Стой! — выкрикиваю я, когда он уже разворачивается, чтобы тащить меня к выходу.

Джаред замирает, но не отпускает мою руку. Он лениво поворачивает голову через плечо.

— Что ещё?

— Ты победил, — выдыхаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал сломленно, но искренне. — Я всё скажу. Всё, что ты хочешь знать. Про проклятие, про тайны, про все, что угодно.

Джаред медленно поворачивается ко мне всем корпусом. Его брови сходятся на переносице. Он ищет подвох.

— Вот как? И с чего вдруг такая сговорчивость?

— С того, что я ставлю условие, — я поднимаю подбородок, глядя в его золотые глаза. — Я расскажу тебе каждую деталь, я сниму любое проклятие. Но только после того, как ты поможешь мне.

— Помогу тебе? — он фыркает.

— Ты вытащишь Ронана, — твердо говорю я. — Ты используешь своё влияние, чтобы вырвать его из лап Леннарда и отменить казнь. Спаси его, Джаред. И я — твоя. Вместе со всеми моими тайнами.

“О которых я понятия не имею…” — проносится у меня мысль.

На секунду в колодце повисает тишина.

Я молюсь всем богам этого мира, чтобы он согласился. Это мой единственный шанс. Я вижу, как он обдумывает мои слова, как скользит взглядом по моему лицу, по губам...

А потом он ухмыляется. Безжалостно и торжествующе.

— Спасти твоего драгоценного защитника? — тянет он с издевкой. — Чтобы он потом снова снова захотел отобрать тебя у меня? Чтобы вы вдвоём опять водили меня за нос?

Он резко дергает меня на себя, и я врезаюсь в его каменную грудь.

— Спасибо, но нет, — выдыхает он мне в губы. — Я больше не куплюсь на твои уловки, лиса. Твой Ронан — не моя забота. Пусть Леннард хоть на куски его порежет.

— Теперь всё будет так, как сказал я. Мы уходим. И на этот раз ты не сбежишь.

Его пальцы смыкаются на моем предплечье стальным капканом.

Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, царапаю его руку, но это всё равно что пытаться сдвинуть гору голыми руками.

Джаред даже не замедляет шаг. Он тащит меня к лестнице колодца с неумолимостью палача.

— Отпусти! — кричу я, и мой голос срывается на визг. — Ты совершаешь ошибку! Чудовищную ошибку!

— Единственная ошибка — это то, что я позволил тебе бегать так долго! — рычит он, не оборачиваясь.

— Ронана казнят! — я упираюсь пятками в каменистое дно, оставляя борозды в пыли. — Леннард уничтожит его! Ты же сам знаешь, что Леннард — мерзавец! Ты ведь ненавидишь его! Неужели ты позволишь ему победить?!

Джаред на секунду замирает. Желваки на его скулах ходят ходуном.

— Леннард — та еще мразь, это верно, — бросает он через плечо, и в его голосе звенит ледяное равнодушие. — Но это не моя война. Пусть грызут друг другу глотки. Мне нужна только моя жена. И правда, которую она скрывает.

Он делает резкий рывок, и я буквально влетаю в его спину.

Надежда гаснет. Ему плевать.

Ему действительно плевать на всех, кроме себя и своего уязвленного эго.

Мы уже у самой лестницы.

Джаред уже собирается вытолкнуть меня наверх...

И вдруг он застывает.

Его тело, только что напряженное как тетива, внезапно каменеет. Дыхание сбивается, превращаясь в хриплый, рваный свист.

— Нет... — едва слышно шепчет он, и в этом шепоте я слышу то, чего никогда не ожидала услышать от герцога-дракона. Панику. — Только не сейчас... только не снова!

Он отпускает мою руку, хватаясь за голову.

— Шевелись! — хрипит он, пытаясь сделать шаг, но его ноги подкашиваются. — Быстрее... наверх...

Он выглядит как человек, который отчаянно хочет успеть, но… время заканчивается раньше.

Рык, полный нечеловеческой боли, разрывает тишину подземелья.

Джаред тяжело сползает по сырой стене, вжимаясь в неё затылком, и закрывает половину лица ладонью. Его пальцы впиваются в кожу так, будто хотят содрать её.

— А-а-агх! — стон вырывается сквозь стиснутые зубы, переходя в рычание раненого зверя.

Его лицо перекашивает жуткая судорога.

Я отскакиваю в сторону, прижимая руки к груди.

Сердце колотится где-то в горле.

Не знаю что произошло, но это наш шанс! Он ослаб! Он упал!

Я бросаю безумный взгляд на Лоррет и Милену.

«Бежать! Хватать девчонок и бежать, пока он тут корчится!»

Я делаю шаг назад... но профессиональный инстинкт, въевшийся в подкорку за годы учебы и практики, не дает мне сорваться.

Здесь что-то не так.

Я вижу, как он замирает, боясь даже вздохнуть, словно любое движение причиняет ему адскую муку. Его глаз — тот, что не закрыт ладонью, — слезится и налит кровью, веко мелко подергивается. Рот искривлен в гримасе, уголок губы опущен.

— Джаред? — я делаю осторожный шаг к нему, забывая о страхе. Врач во мне отталкивает перепуганную женщину в сторону. — Что случилось?

Он приоткрывает один глаз.

В золотой радужке плещется такая мука, что мне становится физически больно на это смотреть.

— Не придуривайся... — шипит он, и каждое слово дается ему с трудом, он старается почти не шевелить челюстью. — Ты сама знаешь... Ты знаешь, что это! Проклятье...

— Какое к черту проклятье?! — я падаю перед ним на колени, не обращая внимания на грязь. — Убери руку!

— Не трогай! — он пытается отмахнуться, но движение вызывает новый приступ. Его тело выгибается дугой, он бьется затылком о камни, чтобы заглушить боль другой болью.

Я хватаю его за запястье и с силой, на которую не думала, что способна, отрываю его руку от лица.

То, что я вижу, заставляет пазл в моей голове сложиться с громким щелчком.

Это не похоже на магическое проклятье. Это вообще не похоже на магию или что-то потустороннее.

Его лицо с одной стороны словно застыло, но мышцы вокруг глаза и рта бьются в мелком, неконтролируемом тике. Кожа красная, горячая. Он боится сглотнуть. Он боится моргнуть.

Любое прикосновение к определенной точке на лице вызывает разряд боли, сравнимый с ударом тока в тысячи вольт.

И самое ужасное… что я знаю что это такое!

Я смотрю на него, и профессиональная память услужливо подкидывает название.

Тригеминальная невралгия.

Проще говоря, невралгия тройничного нерва. Или, как её шепотом называли в моем мире врачи старой закалки — «болезнь самоубийц».

Название не лжет.

Боль при воспалении этого нерва настолько невыносима, что люди готовы лезть на стену, лишь бы это прекратилось.

Это не просто мигрень.

Это словно кто-то вставляет оголенный провод под напряжением прямо тебе в висок и проворачивает его.

— Тише, Джаред... — шепчу я, мгновенно переключаясь в режим врача. — Не шевелись.

Страх перед ним исчезает. Сейчас передо мной не дракон, не герцог, а пациент в агонии.

Я вижу классическую картину.

Скорее всего, приступ спровоцировал холодный ветер из колодца и его вспышка ярости, которая высвободила адреналин и кортизол.

Джаред боится шевелить губами, потому что любое движение мышц вызывает новый разряд. Его глаз слезится — вегетативная реакция.

Он держится за щеку, но не давит, а скорее прикрывает её, создавая «щит» от воздуха.

— Где моя сумка?! — я оборачиваюсь к Лоррет, которая в ужасе наблюдает за нами. — Сумка, которую я уронила! Живо!

Служанка, трясущимися руками, толкает ко мне холщовый мешок.

Я лихорадочно роюсь в склянках Эйнара. Мне нужно что-то сильное. Обычные обезболивающие тут — как мертвому припарка. Нужно снять спазм. Нужно успокоить «взорвавшийся» нерв.

Нахожу флакон с концентрированным настоем валерианы и пиона, смешанный с чем-то дурманящим.

Не карбамазепин, конечно, но лучше, чем ничего.

— Пей, — я подношу флакон к его губам.

Джаред мотает головой, мыча от боли. Он не может разжать зубы.

— Пей, я сказала! — рявкаю я, но тут же смягчаю тон, наклоняясь к самому его уху. — Это снимет спазм. Просто выпей, хуже точно не будет.

Он открывает один глаз.

В нем — бездна страдания и недоверия.

Но боль побеждает. Он приоткрывает рот, и я вливаю в него жидкость.

Он судорожно глотает, и я вижу, как по его шее проходит волна напряжения.

— Теперь тепло, — бормочу я, — Нужно сухое тепло.

Я начинаю активно тереть ладони друг о друга, пока кожа не начинает гореть, а затем мягко, но уверенно накрываю его щеку своими горячими руками.

Джаред вздрагивает, пытается отстраниться.

— Убери руки… — сипит он.

— Не двигайся и замри! — снова командую я. — Хочешь, чтобы это прекратилось? Тогда делай, что я говорю!

Мы замираем в странной, почти интимной позе на грязном дне колодца. Я стою на коленях, обнимая ладонями лицо самого опасного мужчины в королевстве, а он, привалившись к стене, тяжело дышит мне в ключицу.

Минута. Вторая.

Лекарство и тепло начинают действовать.

Я чувствую, как железные мышцы под моими пальцами начинают понемногу расслабляться.

Тик вокруг глаза прекращается.

Дыхание Джареда выравнивается, становясь глубже.

Мы так близко, что я чувствую, как колотится его сердце — мощно, гулко, сбиваясь с ритма.

Его взгляд проясняется, и теперь он смотрит на меня не с яростью, а с какой-то ошеломленной растерянностью. Словно не может поверить, что его агония закгончилась.

— Легче? — спрашиваю я одними губами.

Он едва заметно моргает. Да.

Я выдыхаю, чувствуя, как дрожат мои собственные руки.

Диагноз подтвержден.

Реакция на холод, характер приступа, облегчение от тепла — классическая картина.

Никакой магии. Чистая неврология.

Воспаленный нерв, который, скорее всего, сдавлен кровеносным сосудом где-то в основании черепа.

Но пока я держу руку у его лица, чувствуя, как уходит жар приступа, мой мозг врача начинает подбрасывать мне неудобные вопросы.

Два момента в этой картине категорически не вписываются в логику.

Первое — возраст.

Невралгия тройничного нерва — как правило, болезнь пожилых. Сосуды теряют эластичность, «провисают» и начинают давить на нерв.

Ей страдают те, кому за пятьдесят. Тогда как Джаред молод. Его организм — это совершенная машина, способная регенерировать в кратчайшие сроки. У него не может быть атеросклероза или дряхлости сосудов.

Так откуда тогда компрессия?

Второе — и это пугает меня куда больше... локализация. Когда я осматривала его, я заметила странную вещь.

Под моими пальцами, даже сквозь кожу, я ощущала странное, неестественное уплотнение чуть выше щеки, ближе к виску. Словно там, глубоко под скулой, что-то мешает. Что-то инородное, будто какое-то уплотнение.

— Можно? — я осторожно касаюсь пальцами его виска.

Джаред не отвечает — только подозрительно косится на меня.

Я нащупываю под его скулой твердый, пульсирующий узел.

Вот оно.

Артерия. Но она не мягкая и упругая, какой должна быть. Она жесткая, словно каменная трубка.

— Тебя били сюда? — нахмурившись, спрашиваю я. — Может, сильный удар в висок чем-то тяжелым?

Джаред, не отводит от меня напряженного взгляда. Сначала я думаю, что он так и будет молчать, но потом он, внезапно, отзывается.

— Лет пять назад... — выдыхает он, и его голос звучит хрипло, как скрежет камней. — Битва у Черных скал. Булава одного выродка чуть не раскроила мне череп.

Он пытается усмехнуться, но гримаса боли тут же стирает улыбку.

Я хмурюсь.

Что-то не сходится.

Картинка в моей голове начинает расплываться.

— Стоп, — я вглядываюсь в его лицо. — Ты сказал, пять лет назад? Но ты говорил, что это «проклятие» с тобой давно.

Он отводит взгляд. Я вижу, как напрягается его челюсть под моей ладонью. Ему явно неприятно об этом вспоминать. Это уязвимость, а хищники не любят показывать слабые места.

— С детства, — глухо отзывается Джаред. — Мне было семь.

Семь лет. Совсем ребенок.

— А что случилось в семь лет? — настойчиво спрашиваю я. — Была травма? Падение? Удар?

Джаред криво усмехается, и в этой усмешке столько горечи, что меня обжигает холодом. — Хуже.

— Урок фехтования с отцом. Он не терпел слабости. Когда я пропустил выпад, он... «сорвался». Ударил меня эфесом тяжелого двуручного меча прямо в висок. Сломал кость.

Сказал, что это урок: дракон не имеет права на слабость.

У меня внутри всё обрывается.

Семь лет. Ему было всего семь. И родной отец разбил ребёнку череп рукоятью меча просто за то, что тот устал?

Боже, каким же нужно быть чудовищем, чтобы сотворить такое с собственным сыном?! Я представляю маленького мальчика, корчащегося от боли на плацу, и мне хочется найти этого «педагога» и плюнуть ему в лицо.

Волна горячей, душной ярости поднимается во мне, затапливая страх перед Джаредом.

Каким бы чудовищем он ни казался сейчас, его создало другое чудовище.

— И боли начались тогда? — мой голос дрожит от сдерживаемого гнева.

— Да. Сначала редко. Потом всё чаще. Мать сказала, что это проклятье, котооре наслали на наш род.

Всё. Пазл сложился. Последний кусочек встал на место с оглушительным щелчком.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как адреналин открытия разгоняет кровь. Теперь я знаю.

Теперь я вижу полную картину. И она ужасна в своей анатомической жестокости.

— Это не проклятие, — твердо говорю я. — Это физиология. Твоя собственная сила сыграла с тобой злую шутку.

— О чём ты говоришь? — он смотрит недоверчиво.

— Твоя регенерация, — начинаю я объяснять, подбирая слова так, чтобы он понял суть. — Когда отец разбил тебе висок, он повредил артерию, которая проходит рядом с тройничным нервом. У обычного человека это заживало бы месяцами. Но ты — дракон. Твой организм кинулся «латать» повреждение с бешеной скоростью.

Я касаюсь пальцем того самого твердого узла под его кожей.

— Твоя регенерация перестаралась, Джаред. Вместо того чтобы просто восстановить стенку сосуда, она сделала её толстой, непробиваемой.

Джаред слушает, нахмурившись.

— А потом, пять лет назад, новый удар. И снова — бешеная регенерация. Этот участок стал ещё больше, ещё грубее. Дай угадаю, ведь после этого, боль усилилась?

Джаред стискивает челюсть и я понимаю, что попала в точку.

— И что? — выплевывает он. — Я все равно не понимаю к чему это.

Я провожу линию от его виска к челюсти.

— Представь, что нерв — это нежная струна. А твоя затвердевшая артерия — это молоток. С каждым ударом сердца, этот «молоток» бьёт по струне.

— Но почему тогда боль не постоянная? — робко вклинивается в наш разговор Лоретт. — Почему она уходит?

Очень правильный вопрос. Видно, что Ронан набрал к себе не кого попало.

— Потому что в этом виновата его регенерация, — горько усмехаюсь я. — Нерв пытается защититься, наращивает оболочку, боль на некоторое время утихает. Но жесткая артерия то никуда не девается. Она продолжает бить по нерву. И рано или поздно сдирает новую защиту, после чего после какого-то спускового крючка — холодного воздуха, неосторожного движения или чего-то еще — происходит приступ.

Я смотрю Джареду прямо в глаза.

— Твой организм строит стену, а твоя же сила её ломает. Это бесконечный замкнутый круг. Тебя мучает твоя же собственная регенерация.

В колодце повисает тишина.

Джаред смотрит на меня несколько секунд, переваривая услышанное. Я вижу, как в глубине его зрачков, затянутых пеленой боли, снова начинает разгораться опасный, золотой огонь недоверия.

Вдруг он резко, грубо отшвыривает мою руку от своего лица.

— Хватит! — рычит он, и его голос эхом отражается от каменных стен колодца. — Ты держишь меня за идиота, женщина? «Артерия»? «Регенерация»? Какая складная сказка!

Он поднимается, опираясь о стену, и, несмотря на слабость, нависает надо мной, как скала.

— Неужели ты думаешь, — шипит он, нависая надо мной, — что меня не осматривали лекари? Меня осматривали лучшие умы Королевства! Даже твой хваленый Ронан потратил часы, пытаясь найти причину, и ничего не нашел! Ничего!

Он тычет пальцем мне в грудь, и я отступаю на шаг, упираясь спиной в холодную кладку.

— А ты — простая девчонка, вдруг заявляешь, что это не проклятье?

Я закатываю глаза, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

«Не удивительно, что они ничего не нашли!» — кричу я про себя.

В моем мире, где медицина ушла вперед на столетия, врачи веками путали эту болезнь с зубной болью.

Беднягам вырывали здоровые зубы, травили ртутью, считая их сумасшедшими истериками. Только во второй половине двадцатого века нейрохирурги додумались заглянуть в череп под микроскопом и увидели этот крошечный, смертоносный конфликт между сосудом и нервом.

— Они ничего не нашли, потому что искали не там! — парирую я, повышая голос.

— Ты снова пытаешься меня обдурить! — Джаред делает резкий выпад и опять хватает меня за плечи. Его пальцы впиваются в плоть до синяков. — Только я не могу понять зачем.

Его глаза полыхают бешенством, но за этим бешенством я вижу отчаяние загнанного зверя.

— Буквально пять минут назад, — он встряхивает меня так, что у меня клацают зубы, — ты клялась, что ничего не знаешь ни о каком проклятии! Ты кричала, что ты не Эола и понятия не имеешь, что со мной! А теперь вдруг говоришь про сосуды, про болезнь, о которой никто не знает, кроме тебя одной? Ты сводишь меня с ума! Я уже не понимаю где правда, а где притворство, Эола!

Я чувствую, как мое терпение лопается с оглушительным звоном.

Я устала бояться его.

Я устала оправдываться.

Я сбрасываю его руки с себя резким, злым движением.

— Я не врала! Я не знала, что это такое, пока не осмотрела тебя! Пока не почувствовала твою чертову жилу под пальцами! Пока ты все время трещал про проклятье, я и подумать не могла, что все дело в болезни! Я увидела симптомы только сейчас, когда ты начал корчиться у меня в ногах!

Я делаю шаг к нему, заставляя его отшатнуться от моего напора.

— Ты можешь орать сколько угодно. Можешь таскать меня за шкирку, можешь угрожать спалить меня и все вокруг. Но это не изменит факта: у тебя в голове бомба замедленного действия.

Я тычу пальцем в его висок — туда, где бьется злосчастная жилка.

— Если не хочешь мне верить, можешь не верить. Но знаешь что? Ни один твой шаман, ни один маг, ни один чародей или кто там у вас еще есть, тебе не поможет. Они могут поить зельями до посинения, могут плясать вокруг тебя обкуривая благовониями, но это не сработает! И знаешь почему?

Джаред смотрит на меня, тяжело дыша, его грудь ходит ходуном.

— Потому что с этим может справиться только хирург! Тот, кто вскроет твою твердолобую голову и уберет этот чертов сосуд от нерва вручную. А сделать это может только тот, кто знает, как там все устроено! И в этом мире, — я понижаю голос до шепота, глядя ему прямо в зрачки, — такой человек только один. Я.

Повисает звенящая тишина.

Мы стоим друг напротив друга, как два бойца на ринге, тяжело дыша, сжигая друг друга взглядами.

— Ты блефуешь, — наконец выдыхает он, едва сдерживаясь.

— Проверь, — я скрещиваю руки на груди. — Можешь испепелить меня прямо тут на месте, но когда следующий приступ накроет тебя посреди боя или в тронном зале, и ты будешь молить о смерти, ты вспомнишь мои слова. Но тогда будет уже поздно.

Я вижу, как он колеблется.

Его гордость воюет с инстинктом самосохранения. Но я не даю ему времени на раздумья.

— Ты хотел сделку, дракон? — жестко спрашиваю я. — Я предлагаю тебе следующее…

— Я предлагаю тебе сделку. Ты помогаешь мне вытащить Ронана и уничтожить Леннарда. А в ответ я избавляю тебя от твоего «прокля…

— Сделка? — грубо обрывает меня Джаред, даже не давая закончить

В его глазах, только что прояснившихся от боли, вспыхивает новый, еще более опасный огонь.

— Ты смеешь торговаться со мной, Эола?

Не успеваю я моргнуть, как он оказывается рядом. Рывок — и меня впечатывает спиной в холодную, влажную кладку стены.

Воздух выбивает из легких.

Джаред нависает надо мной, упираясь руками в камни по обе стороны от моей головы, запирая меня в живую клетку из камня и его тела.

Я чувствую его звериный жар. Его зрачки снова сузились в вертикальные щели, и в этом взгляде я читаю не благодарность за облегчение боли, а обещание расправы.

— Так не пойдет! — рычит он мне в лицо, и от его голоса вибрирует сама стена за моей спиной. — Никаких сделок. Никаких «потом». Ты показала, что можешь унять эту пытку. Так сделай это навсегда. Прямо сейчас.

— Джаред, послушай... — пытаюсь я вставить слово, но он не дает.

— Сейчас! — рычит он, и его кулак с глухим стуком врезается в камень в сантиметре от моего уха. Каменная крошка сыплется мне на плечо. — Ты уберешь эту дрянь из моей головы немедленно. И только тогда мы поговорим о твоем драгоценном Ронане.

Между нами искрит так, что воздух кажется наэлектризованным.

Мои колени дрожат — не столько от страха, сколько от этой дикой, первобытной мощи, которая волнами исходит от него.

Но я заставляю себя не отводить взгляд.

Я — врач.

А он — пациент, пусть и смертельно опасный.

— Как ты себе это представляешь, идиот?! — прикрикиваю я, глядя прямо в его золотые глаза.

Он замирает, опешив от моей дерзости.

— Ты думаешь, это так просто? — продолжаю я, чувствуя, как адреналин сжигает страх. — Думаешь, мне достаточно щелкнуть пальцами и твоя невралгия исчезнет?

Я тычу пальцем ему в грудь, отталкивая его ровно настолько, чтобы можно было дышать.

— Мне понадобится провести операцию, Джаред! Чертовки сложную, ювелирную операцию! Мне нужно будет вскрыть твой череп!

Джаред молчит, его грудь тяжело вздымается.

— Ты хочешь, чтобы я сделала это здесь? — я обвожу рукой грязный, сырой колодец, где пахнет плесенью и крысами. — Чем? Ржавым ножом? Без света? Без анестезии?

— Я найду тебе место, — цедит он сквозь зубы. — Любой дом. Любой стол.

— Мне не нужен просто стол! — отрезаю я. — Мне нужна стерильная операционная. Мне нужны зажимы, расширители, микроскоп или хотя бы увеличительная линза, чтобы я не перерезала тебе что-нибудь лишнее!

Я делаю паузу, набирая в грудь воздуха для главного аргумента. Того, который должен добить его сопротивление.

— Но самое главное... Мне нужен ассистент.

Джаред криво усмехается.

— Я дам тебе сотню слуг. Лучших лекарей столицы. Кого угодно.

— Нет! — я качаю головой, и мой голос звучит твердо, как приговор. — Никто из них не справится. Мне нужен Ронан.

— Опять он... — Джаред закатывает глаза, явно теряя терпение. — Ты помешалась на нем? Зачем тебе этот выскочка, если ты сама знаешь, что делать?

— Потому что я никогда не оперировала драконов! — выпаливаю я. — И потому что твоя проклятая регенерация может убить тебя прямо во время операции!

Джаред застывает. Этого он не ожидал.

— Пойми ты, дубовая твоя голова, — я говорю быстро, пытаясь достучаться до его разума. — Как только я сделаю надрез скальпелем, твой организм тут же начнет его заживлять. Мгновенно. Ты хоть представляешь, что будет, если рана затянется, пока мои инструменты внутри? А если твои ткани раздавят металл и он останется внутри? Ты же тогда превратишься в овощ! Или умрешь, не смотря на свою хваленую регенерацию!

Я вижу, как краска отливает от его лица.

— Да, ты прав, я знаю ЧТО нужно сделать, — говорю я, вкладывая в слова всю убедительность, на которую способна. — Но только Ронан знает КАК. Только он знает что делать с вашей регенерацией. И без Ронана него я к тебе даже не прикоснусь. Потому что это будет не операция, а пытка.

Джаред смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом.

Он понимает, что загнан в угол. Его бессмертие, его сила, его гордость — всё это сейчас работает против него.

А ключ к его спасению находится в руках человека, которого он презирает и которого собираются казнить.

Он сжимает кулаки так, что слышен хруст суставов.

Желваки на его лице ходят ходуном. Я вижу, как в нем борется желание сломать меня и понимание, что я права.

— Будь ты проклята, Эола, — наконец выдыхает он сквозь стиснутые зубы. — Ты и твоя логика.

Он резко отстраняется от стены, освобождая меня из плена, и начинает мерить шагами тесное пространство колодца.

— Ладно, — бросает он, не глядя на меня. — Я вытащу твоего лекаря. Но на моих условиях.

Он резко разворачивается, и в его глазах снова горит огонь — но теперь это огонь полководца перед битвой.

— Никаких советников. Никаких прошений и унижений перед королем, — чеканит он. — Мы сделаем проще. Я разнесу стены этой чертовой темницы, — перебивает он, и его улыбка становится хищной, пугающей. — Я заберу Ронана силой и мы улетим в мой замок. Там есть лаборатории, там есть инструменты. И там вы сразу сделаете мне эту операцию.

— Штурм?! — выдыхаю я, глядя на него как на безумца. — Ты хочешь объявить войну Короне? Хочешь стать государственным преступником?

— Я хочу жить без этой дьявольской боли! — рычит он, и его взгляд становится тяжелым. — И если для этого нужно сжечь пару башен, я их сожгу. Мы заберем его и исчезнем. Грозовые Пики неприступны. Никто не посмеет сунуться туда за моей головой.

— И что дальше? — я делаю шаг к нему, повышая голос. — Будешь сидеть в своих горах, как беглый разбойник? Прятаться по пещерам всю оставшуюся жизнь?

Мои слова бьют точно в цель.

Я вижу, как его ноздри раздуваются, а лицо каменеет. Я задела его гордость — самое больное место.

— Не смей читать мне нотации, Эола, — шипит он, но я вижу, что он колеблется. — У нас нет времени на политические игры.

— Есть! — твердо говорю я. — И мы сыграем в них. Мы не будем штурмовать тюрьму. Мы сделаем все по закону и пойдем к Верховному Советнику.

При упоминании советника, лицо Джареда искажается такой гримасой, словно я предложила ему выпить яд.

— К Арвиду?! — он почти смеется, но это злой, ядовитый смех. — Ты спятила. Этот старый лис сам продаст нас кому-нибудь!

— Почему? — настаиваю я. — Он второе лицо в государстве! Он может отменить указ!

— Потому что он ненавидит меня! — выплевывает Джаред. — Пять лет назад я отказался жениться на его дочери. Публично. Сказал, что лучше женюсь на крестьянке, чем на этой изнеженной кукле. Арвид не прощает таких оскорблений. Он с радостью упечет меня в соседнюю камеру с твоим Ронаном!

Ах, вот оно что.

Оскорбленная гордость папаши.

Как типично для этого мира!

Но у меня есть козырь, который перебьет любые личные обиды.

— Не упечет. Потому что мы пойдем к нему не с пустыми руками, — я киваю на перепуганную Милену, которая старается не дышать, и на книгу, лежащую в сумке. — У нас есть бомба, Джаред. Доказательства того, что Леннард травил членов Королевского Совета. Книга с рецептами ядов и именами жертв. И живая свидетельница его преступлений.

Я подхожу к Джареду вплотную, заставляя его смотреть мне в глаза.

— Думаешь, если мы дадим ему компромат, способный уничтожить Леннарда, предотвратив государственный переворот, ему все еще будет дело до тебя? Да он наверняка забудет про твою выходку с его дочерью.

По крайней мере, я на это сильно надеюсь.

Джаред молчит.

Он смотрит на меня, потом на книгу, потом снова на меня. В его взгляде — холодный расчет полководца, оценивающего рискованный план битвы.

— Ты играешь с огнем, Эола, — наконец произносит он тихо. — Если ты ошибаешься... если доказательств не хватит...

Он наклоняется ко мне, и его шепот обжигает ухо:

— ...я сожгу этот город дотла. Вместе с Советом, Тюрьмой и вашей Лечебницей. Поняла?

У меня мороз по коже от этой угрозы, но я киваю.

— Поняла.

Джаред выпрямляется, морщась от отголоска боли в виске.

— Тогда вперёд.

Он разворачивается к лестнице и хватает меня за локоть, будто опасаясь, что я опять

куда-нибудь сбегу. Но на этот раз его хватка не грубая. Она властная, но в ней чувствуется странная, почти собственническая забота.

— Погоди, — я вырываюсь из его хватки, — Сначала надо помочь ей.

Я снова поднимаю брошенную сумку с лекарствами, подхожу к Милене и делаю ей общеукрепляющий раствор.

— Леннар пытался отравить и ее, поэтому она еще слаба, — объясняю я Джареду, — нужно хоть немного подготовить ее к пути.

Джаред недовольно буравит меня взглядом, не сходя с места, но ничего не говорит. Просто ждет.

Не зная что нас ждет в пути, мы с Лоррет быстро перекусываем и только тогда собираемся. Я беру сумку и наши немногочисленные вещи, и, подхватив Милену с другой стороны, вместе с Лоррет, помогаю ей идти.

Мы лезем наверх.

Холодный воздух ночи бьет в лицо.

Я первой высовываю голову из колодца, чтобы проверить обстановку.

Сад тих и пуст, только ветер шуршит в кустах жасмина.

— Чисто, — шепчу я, выбираюсь наружу и уже хочу помочь выбраться остальным, как...

— Я знал, что крысы всегда возвращаются в свои норы, — раздается над моей головой вкрадчивый, до боли знакомый голос.

Я замираю, чувствуя, как сердце падает куда-то в пятки. Медленно, очень медленно я поднимаю взгляд.

Колодец окружен.

Прямо передо мной, ухмыляясь в свете луны, стоит помощник Валериуса — тот самый тощий, скользкий тип с бегающими глазками, который уже приходил по мою душу.

А за его спиной — стена из солдат Леннарда.

На нас направлены наконечники алебард, светящиеся тусклым, зловещим магическим светом.

— Попалась, птичка, — тянет помощник, и его тонкие губы растягиваются в торжествующей улыбке. — Валериус будет доволен. Мы уж думали, ты растворилась в воздухе.

Я делаю шаг назад, едва не наступая на руки Джареду, который поднимается следом за мной. Паника ледяной волной накрывает меня с головой. Бежать некуда.

Позади — колодец, впереди — сталь и магия.

Джаред выбирается из люка, вставая рядом со мной.

Он выглядит жутко: бинты пропитались кровью, кожа бледная, а левый глаз все еще немного прищурен после приступа. Но даже так, шатаясь от слабости, он пытается выпрямиться во весь рост, закрывая меня собой.

Помощник Валериуса переводит взгляд на него, и его брови ползут вверх.

Сначала в его глазах мелькает испуг — рефлекс любого жителя королевства при виде Дракона Грозовых Пик. Но потом он замечает повязку Джареда, испарину на лбу... и страх сменяется презрительным глумлением.

— О-о-о... — наигранно тянет он. — А это кто у нас? Великий Герцог? Неужели?

Он делает шаг вперед, чувствуя свою безнаказанность за спинами солдат.

— Выглядите паршиво, Ваша Светлость. Просто жалко смотреть. Великий Дракон теперь похож на побитую собаку, которую вышвырнули на мороз.

— Уйди с дороги, падаль! — рычит Джаред. Его голос хриплый, низкий, вибрирующий от угрозы. — Если хочешь жить — проваливай!

Но помощник лишь мерзко хихикает.

— Угрозы? В вашем то положении, господин герцог? — он фыркает и кивает солдатам. — Взять их. Девчонку и Книгу — ко мне, не обязательно целыми. А вот с драконом можно не церемониться.

Я вижу, как некоторые солдаты колеблются.

Они со страхом смотрят на Джареда, сглатывают. Видимо, среди них есть и те, кто побывал в том коридоре, когда Джаред с Ронаном устроили настоящее побоище.

Но помощник, видя их нерешительность, рявкает:

— Вы что, ослепли?! Он еле на ногах стоит! Он ранен! Взять их, живо!

Я смотрю на Джареда и меня охватывает ужас.

Не как женщину — как врача. Я вижу, как дергается мышца у него под глазом. Адреналин сейчас глушит его боль, но это временно. Если невралгия ударит снова прямо посреди боя... он просто рухнет.

— Джаред, нет... — шепчу я, хватая его за локоть.

Но помощник Валериуса совершает роковую ошибку.

— Что ж вы за трусы то такие! Это приказ Леннарда, живо выполняйте! — он резко подается вперед и хватает меня за волосы, больно дергая на себя. — Неужели, это так сложно?!

Боль в затылке ослепляет, но страшнее неё — то, что происходит рядом.

Увидев, как грязная рука касается меня, Джаред меняется мгновенно.

Словно внутри него взрывается вулкан.

Его зрачки превращаются в вертикальные щели, а из горла вырывается нечеловеческий, звериный рев.

— Убрал. От. Нее. Руки!

Он, игнорируя слабость, делает рывок.

Это движение настолько быстрое, что глаз не успевает уследить. Удар кулаком — и помощник Валериуса отлетает на пару метров, визжа как поросенок и зажимая сломанный нос.

— Убить его! — гнусавит он, захлебываясь кровью. — Со всеми он не справится!

Солдаты нерешительно бросаются вперед.

Начинается ад.

Джаред дерется как демон. Он выхватывает оружие у первого же зазевавшегося гвардейца и одним ударом отправляет его в полет. Но их слишком много. И у них зачарованные алебарды.

Я отступаю, лихорадочно ища глазами хоть что-то, чем могу помочь.

— Сзади! — вдруг кричит Лоррет и я успеваю заметить только смазанную тень сбоку.

Поворачиваюсь и встречаюсь взглядом с солдатом, который замахивается на меня алебардой.

Я не успеваю увернуться.

Я зажмуриваюсь, ожидая удара, но вместо этого…

ХРЯСЬ!

Странный звук, будто сталь встречается с чем-то твердым.

Я распахиваю глаза и застываю в немом шоке.

Джаред стоит передо мной.

Он закрыл меня своим телом. Острие алебарды вошло ему в плечо, пробив доспех и плоть.

— Джаред?! — выдыхаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Он дергается, его лицо перекашивает от смеси боли и прострела в лицевом нерве. По его руке, капая на мою одежду, течет густая, кровь.

Он принял удар на себя.

Он, кто еще пять минут назад угрожал мне и называл лгуньей, подставился под зачарованную сталь, чтобы спасти меня.

— Она. Моя! — ревет он, и в этом крике столько собственнической ярости, что солдаты отшатываются.

Он рывком выдергивает алебарду из своего плеча и с разворота наносит ответный удар древком, ломая солдату челюсть.

Но их все еще много!

Слишком много!

Другой боец заходит сбоку, целясь в незащищенный бок Джареда и Джаред его не видит.

Нет! Я не буду стоять и смотреть, как его убивают!

Под ногами валяется тяжелый булыжник из кладки колодца. Я хватаю его обеими руками и с криком швыряю в солдата.

Камень попадает точно в шлем.

Солдат теряет равновесие, его удар смазывается, лишь царапнув Джареда по бедру.

Джаред оборачивается, видит меня — растрепанную, с перекошенным от ярости лицом — и в его взгляде на долю секунды мелькает что-то похожее на восхищение.

Ну, или, по крайней мере, уважение.

Джаред разворачивается и, несмотря на рану в плече, бросается на оставшихся солдат.

Это уже не бой. Это казнь.

Всего через минуту всё кончено. Солдаты лежат на траве, стонут или не шевелятся.

Помощник Валериуса куда-то исчез.

Джаред стоит посреди этого побоища, тяжело опираясь на чье-то отобранное оружие. Его грудь ходит ходуном, кровь пропитывает бинты. Он выглядит страшно и величественно одновременно.

Я бросаюсь к нему.

— Джаред! Плечо... нужно пережать артерию!

Я тянусь к ране, но он перехватывает мою руку. Его ладонь горячая, липкая от крови.

— Нет времени, — хрипит он, — Слышишь?

Я прислушиваюсь. Со стороны главного входа слышен топот десятков ног и лязг металла.

— Сюда идут остальные, — он смотрит на меня мутным взглядом. — В таком состоянии я их не удержу.

Он отталкивает меня к колодцу, возле которого сжались перепуганные Милена и Лоррет.

— Назад! — командует он.

— Что ты делаешь?! — кричу я.

Джаред расстегивает ремни нагрудника и меня осеняет догадка.

— Нет, Джаред, это слишком опасно!

— У нас нет времени! — рычит он, и его лицо искажается от новой волны боли. — Отойди!

Он скидывает остатки разорванного камзола, и я вижу, как его кожа идет рябью. Кости хрустят, его спина выгибается дугой, чешуя покрывает тело.

— Р-р-рааааагх!

Огромная тень накрывает сад.

Всего секунда и передо мной уже не мужчина, а огромный, покрытый золотой броней зверь.

Но зверь раненый.

Из его плеча, там, где была рана от алебарды, сочится кровь.

Тем временем, из-за угла оранжереи выбегает новый отряд.

Их много. Десятки.

И они уже вскидывают алебарды и арбалеты.

Джаред открывает пасть, в его глотке начинает клокотать ослепительное, белое пламя.

Он… он что, хочет сжечь их?!

— НЕТ! — я выбегаю прямо перед его мордой, раскинув руки. — Джаред, нет! Не смей! Мы не убийцы! Если ты сожжешь королевскую стражу, мы станем преступниками, которых не помилует никакой Советник! Нам нужно бежать, а не убивать!

Дракон замирает.

Пламя в его глотке гаснет, сменяясь струйкой дыма. Золотой глаз с вертикальным зрачком смотрит на меня с яростью.

Он недовольно фыркает, обдавая меня жаром, и подставляет крыло, создавая импровизированный трап.

— Скорее! — я машу Лоррет и Милене. — Залезайте ему на спину! Живо!

Мы карабкаемся на чешуйчатый хребет. Это как лезть на раскаленную скалу. Лоррет привязывает Милену к шипу обрывками веревок, я сажусь ближе к шее, вцепившись в гребень так, что белеют пальцы.

Джаред делает мощный толчок.

Земля уходит из-под ног, нас прижимает силой гравитации, а дыхание перехватывает.

Мы взмываем в небо под свист арбалетных болтов, один из которых бессильно царапает его хвост.

Всего секунда — и лечебница, солдаты, помощник Валериуса остаются внизу, превращаясь в маленькие точки.

Мы летим.

Сердце бешено колотится, ветер свистит в ушах, ледяной и колючий, но жар драконьего тела согревает меня. Я прижимаюсь щекой к основанию его шеи, туда, где чешуя самая мягкая, и закрываю глаза.

И тут я слышу его.

Не ушами. Голос звучит прямо у меня в голове — глубокий, рокочущий, проникающий в самое подсознание.

«Держись крепче, Эола. Если упадешь — я не успею тебя поймать».

Я вздрагиваю. Что это? Какая-то ментальная связь? Телепатия?

«Джаред?» — мысленно зову я, и сама удивляюсь, как легко это получается. — «Ты ранен... Тебе больно? Я чувствую, что ты уже на пределе».

Его ответ приходит мгновенно, пропитанный мрачной решимостью и чем-то еще... собственническим, горячим.

«Плевать на боль. Ты цела? Тот ублюдок... он коснулся тебя. Он не повредил тебе?»

У меня перехватывает дыхание.

Он летит с раненым плечом, с воспаленным нервом, но спрашивает обо мне?

«Я в порядке, Джаред», — отвечаю я, и по щеке катится слеза. — «Я цела. Но ты... Ты теряешь высоту».

Боль просачивается через нашу связь.

Это не моя боль, но я четко ощущаю её отголоски — острые, как иглы, вспышки в виске, тяжелую, тянущую боль в плече. Джаред держится на чистом упрямстве.

«Я донесу тебя», — его мысленный голос звучит как клятва на крови. — «Даже если сдохну в полете. Ты обещала мне операцию, помнишь? Так что ты не отделаешься от меня так просто.».

Меня накрывает волной его эмоций.

Там нет страха смерти. Там есть только дикое, неистовое желание защитить то, что он считает своим. И впервые за всё время меня это не пугает.

«Не переживай», — мрачно усмехаюсь я, — «Если что, я тебя с того света достану. Благо опыт у меня уже есть.»

Город внизу мелькает огнями.

Мы приближаемся к богатому кварталу, где возвышается цель нашего путешествия.

Резиденция Верховного Советника Арвида напоминает неприступную крепость. Высокие стены из белого камня, остроконечные башни, патрули на стенах. И огромный внутренний двор, выложенный мрамором.

Джаред заходит на посадку, но это больше похоже на падение.

«Держись!»

Удар о землю выбивает из меня дух. Мы падаем во внутренний двор, пропахивая борозду в идеальном газоне.

Как только мы останавливаемся, воздух снова дрожит. Джаред перекидывается обратно в человека.

Он падает на колени, едва успев опереться руками о землю.

Кровь из раны на плече льется с новой силой, лицо мертвенно-бледное, губы искусаны в кровь.

— Джаред! — я спрыгиваю на землю и бросаюсь к нему, подставляя плечо, не давая ему рухнуть окончательно.

Вокруг нас мгновенно смыкается кольцо.

Это не наемники Леннарда. Это Гвардия Советника.

Высокие, закованные в серебряную броню воины. От них веет магией. И, судя по вертикальным зрачкам, многие из них — драконы.

— Именем Верховного Советника, в чьи владения вы только что вторглись! — вперед выходит капитан гвардии, его меч направлен прямо в горло Джареду. — Поднимите руки и сдавайтесь!

Джаред, опираясь на меня всей тяжестью своего тела, с трудом поднимает голову. Его взгляд затуманен болью, но он пытается сохранить остатки величия.

— Я... Герцог Моран... — хрипит он, и кровь окрашивает его губы. — Требую... аудиенции... с Арвидом. Дело государственной... важности...

Капитан смотрит на него с ледяным презрением. Он узнал его. И, похоже, Джаред был прав — здесь его ненавидят.

— Герцог Моран, — чеканит капитан. — У нас приказ. Ваше присутствие здесь нежелательно. А после того, как вы нагло вторглись на территорию резиденции...

Он делает жест своим людям.

— Взять их. Женщин — в допросную. А «герцога»... — он кривит губы. — Советник приказал швырнуть его в темницу, если вдруг он появится на пороге. А там, если сдохнет, то туда ему и дорога.

Солдаты грубо хватают меня под руки, оттаскивая от Джареда.

— Нет! Не трогайте его! — кричу я, вырываясь. — Ему нужен врач!

Джаред пытается зарычать, но силы покидают его. Он оседает, и его глаза закрываются.

— Он умрет без помощи! — кричу я, вцепляясь в камзол одного из гвардейцев, который пытается оттащить меня в сторону. — У него открытая рана и повреждение нерва! Вы понимаете, что вы делаете? Вы убиваете ключевого свидетеля!

— Туда ему и дорога, — фыркает капитан, сплевывая на траву.

Я смотрю на бесчувственное тело Джареда, которое двое солдат уже волокут по земле, как мешок с картошкой.

Во мне вскипает такая ярость, что страх отступает на второй план.

— Тогда бросьте меня к нему! — требую я, глядя капитану прямо в глаза. — Я врач! Если вы не дадите ему лекаря, я сама буду его лечить!

Гвардейцы переглядываются, а капитан кривит рот в глумливой усмешке. Он подходит ко мне вплотную, обдавая запахом табака и пренебрежения.

— Ишь ты, какая преданная... — тянет он. — Хочешь сдохнуть рядом с ним в одной яме? Валяй. Места там хватит.

Он машет рукой своим людям.

— Киньте девку к дракону. И заприте покрепче.

Меня грубо толкают в спину. Я спотыкаюсь, но успеваю обернуться к Лоррет и Милене, которых удерживают другие стражники.

— Лоррет! — кричу я изо всех сил. — Расскажи всё Советнику! И главное — Книга! Скажи им, что Книгу нельзя трогать голыми руками! Обложка пропитана ядом! Слышишь?! Ядом!

Меня хватают под локти и тащат в темный зев подземелья, следом за Джаредом.

Камера встречает нас сыростью, холодом и запахом гнилой соломы. Дверь захлопывается с тяжелым лязгом, отрезая нас от света и надежды.

Джареда швыряют на кучу тряпья в углу.

Я бросаюсь к нему, падая на колени. Здесь темно, свет падает лишь из крошечного зарешеченного оконца под потолком, но мои руки видят лучше глаз.

Он горит. Кожа сухая, горячая, его бьет крупная дрожь.

— Черт, черт, черт... — шепчу я, лихорадочно ощупывая его плечо. Рана от алебарды из зачарованной стали не заживает, она глубокая, края воспалены. Кровь все еще сочится.

Мне нечем перевязать его. Сумка с медикаментами осталась у Лоррет.

Я решительно хватаюсь за подол своего платья-халата. Ткань плотная, но я рву её зубами, с треском отдирая широкие полосы.

— Терпи, — шепчу я в темноту, туго, до белизны в костяшках, перетягивая его плечо импровизированным жгутом и накладывая давящую повязку.

Затем я перебираюсь к его голове.

Я кладу его тяжелую голову себе на колени, стараясь согреть своим теплом ту сторону лица, где бушует воспаленный нерв. Я глажу его висок, чувствуя под пальцами то самое каменное уплотнение артерии.

— Всё будет хорошо, — бормочу я, словно мантру. — Ты сильный. Ты Дракон. Ты не умрешь здесь.

Проходит, кажется, вечность. Я чувствую, как дыхание Джареда меняется. Оно становится глубже, спокойнее.

Он открывает глаза. В полумраке я вижу тусклый блеск золотых радужек.

Он смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде нет привычной надменности.

Только мутная пелена боли и... удивление.

— Зачем? — хрипит он, и его голос похож на шелест. — Почему ты... здесь? Со мной?

Я продолжаю поглаживать его лоб, убирая мокрые от пота волосы.

— А что мне еще было делать? — пытаюсь улыбнуться я, хотя губы дрожат. — Ты мой пациент, Джаред. Врачи не бросают больных.

Он пытается усмехнуться, но выходит слабая гримаса.

— Ты могла бы... сказать, что я похитил тебя… могла бы потребовать защиты от меня. Арвид бы поверил.

— Могла бы, — киваю я. — Но тогда кто бы остановил тебе кровь? Кроме того, мы же договорились. Ты помогаешь вытащить Ронана, а потом мы помогаем тебе.

Джаред медленно, с усилием поднимает здоровую руку.

Его горячие пальцы касаются моей щеки, скользят по линии подбородка. Это прикосновение обжигает даже в ледяном подвале.

— Если ты так печешься обо мне... — шепчет он, вглядываясь в мое лицо, словно пытаясь прочесть что-то между строк. — Почему ты сбегала? Почему всё это время лгала мне?

Я вздыхаю. На колу мочало, начинай сначала.

Мы снова вернулись к этому.

— Я не лгала, Джаред. Я не твоя Эола. Та девушка, которую ты знал, которую ты запер в монастыре... она умерла там, замученная тобой и Агнессой.

Он молчит. Его палец очерчивает мои губы, и я чувствую, как сердце начинает биться где-то в горле.

— В глазах Эолы горела какая-то дьявольская решимость, она была упрямой, можно даже сказать упертой… в ней чувствовалась ярость… но при этом, она была тихой… от нее нельзя было добиться ни слова... — произносит он тихо. — Иногда она вообще смотрела в одну точку. Я не не понимал что с ней и что мне делать. Агнесса обещала ее разговорить… говорила что знает способ, что колола и не такие крепкие орешки.

Меня передергивает.

Одно упоминание имени настоятельницы заставляет фантомный холод пробежать по спине, воскрешая в памяти запах сырости, плесени и безысходности монастырских стен.

Я помню этот «способ». Голод, холод, унижение.

Я смотрю на бледное, измученное лицо Джареда.

Сейчас он кажется уязвимым, почти человечным, но где-то в глубине души все еще тлеет уголек обиды.

Я не простила его.

Нельзя просто так взять и простить то, что он, пусть и не зная меня настоящую.

Его взгляд становится глубоким, затягивающим.

— И когда я приехал... — он делает паузу, ловя мое дыхание. — …когда ты накричала на меня, пыталась что-то требовать, командовать… я подумал, что она действительно справилась. Но ровно до того момента, как ты сказала что не знаешь меня, как начала нести какой-то бред про операционную…

Он закрывает глаза, словно признавая поражение в какой-то своей внутренней битве.

— В тот момент я подумал, что ты тронулась рассудком, — выдыхает он. — И, самым простым, самым логичным способом будет… покончить со всем этим навсегда. Но уже в тот момент я что-то почувствовал… что-то изменилось… твое упрямство никуда не делось… но та животная ярость, которая выжигала Эолу изнутри, куда-то исчезла…

Я слушаю его сбивчивое признание, и вопросы в моей голове начинают роиться, как потревоженные осы.

Что с ней было не так, с этой настоящей Эолой?

Животная ярость, упрямство, молчание, взгляд в одну точку... по его рассказам это больше похоже на отчаяние загнанного зверя.

Но больше всего меня мучает не её характер, а эта проклятая история с «тайной».

Если болезнь Джареда — это чистая физиология, то как, черт возьми, Эола могла знать «секрет» исцеления?

В этом мире нет микрохирургии.

Она не могла знать про декомпрессию.

Значит, не могла его вылечить.

Или она лгала?

Но зачем? Зачем ей и её отцу, новоиспеченному графу, пытаться обдурить Дракона Грозовых Пик?

Это же самоубийство.

Они не могли не понимать, что как только обман вскроется, Джаред сожжет их заживо. Здесь что-то не сходится.

Либо граф — полный идиот, либо у Эолы действительно был какой-то козырь, о котором я не имею ни малейшего понятия.

Рука Джареда бессильно падает на солому.

Я не знаю, сколько проходит времени. Час? Два? Мои ноги затекли, холод пробирает до костей, но я не шевелюсь, продолжая держать его голову на своих коленях.

Лязг засова звучит как выстрел.

Дверь со скрипом отворяется, впуская в камеру яркий свет факелов. Я жмурюсь, прикрывая глаза рукой.

На пороге стоит мужчина.

Он не молод, но в его осанке чувствуется стальной стержень.

Дорогой камзол глубокого синего цвета, седые волосы, уложенные волосок к волоску, и лицо хищной птицы. Умное, жесткое, с цепкими, холодными глазами, которые, кажется, видят всё насквозь и длинным крючковатым носом.

Верховный Советник Арвид.

Он морщится, оглядывая нашу грязную камеру, словно случайно наступил в навоз.

Его взгляд скользит по мне, по разорванному платью, задерживается на лице Джареда.

— Картина, достойная жалости, — произносит он сухим, бесцветным голосом. — Герцог Грозовых Пик... у ног женщины, в грязи.

Джаред на моих коленях шевелится.

Он с трудом разлепляет глаза. Увидев Арвида, он скалится, как загнанный волк.

— Пришел добить, старый ворон? — хрипит он. — Или, наконец, понял, какую гадюку пригрел на собственной груди? Может, до тебя дошло, что Леннард уже подсыпал яд и в твой кубок?

Арвид даже бровью не ведет. Он смотрит на Джареда как на пустое место.

— Я пришел не ради тебя, мальчишка. Ты свою партию уже сыграл. И проиграл, когда отверг мое предложение.

Советник делает шаг вперед.

Я замечаю, что в руках он держит Книгу Леннарда.

Но держит он её не голой рукой, через плотную черную перчатку.

Он медленно проводит пальцем в черной коже по переплету.

— Любопытно, — произносит он, и его голос звучит пугающе спокойно в этой сырой тишине. — Откуда у простой лекарши, девчонки без роду и племени, такие глубокие познания о редких ядах? И главное — откуда у вас эта вещь?

Я сглатываю ком в горле.

— Потому что я врач, — говорю я твердо, поднимая голову и глядя в его хищные глаза. — Я лекарь, и я знаю многое из того, о том, чего даже не подозревают местные лекари.

Я киваю на книгу в его руке.

— Эту книгу нашел мастер Ронан. Он понял, что задумал Леннард. И когда маркграф узнал, что доказательства его преступлений у Архилекаря, он нанес удар первым. Он подставил Ронана, обвинив его в собственных грехах, чтобы скрыть следы и заставить замолчать единственного, кто знал правду.

Арвид слушает меня не перебивая.

Его лицо остается непроницаемой маской, но я вижу, как в его холодных глазах мелькает искра понимания.

Он переводит взгляд на книгу, потом снова на меня.

Медленно кивает, словно сложнейший пазл в его голове наконец-то сложился в единую картину.

Внезапно он делает резкий жест страже.

— Выпустить её.

Гвардейцы шагают вперед, лязгая доспехами.

— Мне нужно поговорить с тобой, — бросает Арвид, разворачиваясь к выходу. — Наедине. В моем кабинете.

Меня прошибает холодный пот. Остаться с ним один на один? Бросить Джареда здесь?

— Нет! — я категорично мотаю головой. — Я пойду только вместе с ним!

Арвид останавливается. Он медленно поворачивает голову, и его взгляд становится тяжелым, как могильная плита.

— У тебя нет выбора, девчонка, — произносит он холодно, отрезая любые возражения. — Герцог останется здесь. А ты пойдешь со мной.

Он делает паузу, и в его голосе появляются стальные нотки, не терпящие неповиновения:

— Потому что то, что я скажу, не предназначено для ушей всяких опальных личностей. Взять её.

Прошу прощения, задержалась с выкладкой. В качестве извинения выкладываю сразу большой кусок на 2 главы.

***

Двое гвардейцев шагают ко мне, протягивая руки в латных перчатках.

— Нет! — выдыхаю я, упираясь ногами в гнилую солому.

И в этот момент происходит то, от чего у меня замирает сердце.

Джаред, вдруг издает низкий, вибрирующий рык. Он шатается, его повязка на плече пропиталась свежей кровью, но он встает.

Медленно, тяжело, преодолевая собственную немощь.

Он отталкивает меня себе за спину — движение резкое, собственническое. И, едва удерживаясь на ногах, перегораживает путь страже.

— Она... никуда... не пойдет, — хрипит он. — тем более с тобой… ворон…

Его глаза горят лихорадочным, безумным блеском.

Он безоружен, ранен, его бьет дрожь, но он стоит скалой между мной и стражей королевского советника.

— С дороги, отродье! — рявкает капитан, выхватывая меч.

Я вижу, как лезвие вспыхивает тем самым зловещим фиолетовым светом.

Зачарованная сталь.

То же оружие, что и у людей Леннарда.

Один удар — и Джареду конец.

— Только через мой труп! — скалится Джаред, сжимая кулаки так, что белеют костяшки.

Ситуация накаляется до предела. Гвардейцы напряжены, они боятся дракона даже в таком виде, их руки дрожат, оружие ходит ходуном. Любое резкое движение — и начнется резня.

Арвид останавливается в дверях.

Он оборачивается через плечо, и в его взгляде я вижу лишь скуку и ледяное равнодушие.

— Если бешеная собака мешает — пристрелите её, — бросает он так буднично, словно приказывает убрать мусор. — Мне нужна девка. А дракон… меня более чем устроит его смерть.

Капитан перехватывает меч поудобнее, готовясь нанести удар.

Я понимаю: это конец.

Джареда убьют прямо сейчас, на моих глазах. И он, упрямый идиот, примет эту смерть, но не отступит.

— Нет! — кричу я, и мой голос срывается.

Я сама делаю шаг вперед, выскальзывая из-за спины Джареда. Я встаю перед ним, упираясь ладонями в его горячую, вздымающуюся грудь, и с силой толкаю его назад.

— Хватит! — кричу я ему в лицо. — Прекрати!

Джаред смотрит на меня ошарашенно. Он пытается удержать меня за руку, но я вырываю ее.

— Эола... — выдыхает он. — Не смей...

— Это ты не смей! — перебиваю я, глядя в его затуманенные болью золотые глаза. — Не смей умирать, слышишь меня?! Если ты сдохнешь здесь из-за глупости, я тебе этого никогда не прощу! Ты обещал мне, что поможешь вытащить Ронана. И как ты это сделаешь, если прямо сейчас кинешься на них в таком состоянии?

Я наклоняюсь к нему, шепча так тихо, чтобы слышал только он:

— Я вернусь. Обещаю.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как внутри что-то обрывается, и делаю шаг к Советнику. Мои ноги дрожат, но я заставляю себя стоять прямо.

— Я пойду добровольно, — говорю я громко, чтобы он услышал. — Я расскажу все, что вы захотите узнать. Но мне нужны гарантии.

Арвид приподнимает бровь, глядя на меня с легким интересом.

— Гарантии? Ты торгуешься, дитя?

— Я ставлю условия, — поправляю я, чувствуя, как от страха сводит живот, но отступать некуда. — Если с его головы упадет хоть волос, пока меня нет... Если ваши люди тронут его или забудут перевязать... от меня вы больше ничего не добьетесь. Никогда. А уж если на то пошло, знаю я многое. В том числе как бороться с ядом Леннарда.

В камере повисает тишина.

Арвид сверлит меня взглядом, оценивая. Ему плевать на Джареда. Ему плевать на справедливость. Ему нужна информация.

— Хорошо, — наконец кивает он, и его губы кривятся в усмешке. — Пусть живет. Пока что. Капитан, проследи, чтобы наш “уважаемый герцог” не истек кровью. Но держите его в цепях.

Я бросаю последний взгляд на Джареда.

Он стоит, опираясь плечом о стену, и смотрит на меня с такой смесью ярости, боли и отчаяния, что мне хочется выть. Он ненавидит свою слабость. И…

Он боится за меня.

— Пошли, — командует Арвид.

Гвардейцы выводят меня в коридор.

Дверь захлопывается, отрезая меня от Джареда. Я слышу глухой удар кулаком в дерево и звериный рык, полный бессильной злобы.

Мы поднимаемся по бесконечным винтовым лестницам, оставляя сырость подземелий далеко внизу.

Когда двери открываются, меня ослепляет мягкий, теплый свет.

Покои Верховного Советника.

Резкий контраст с тем адом, откуда меня только что вытащили, бьет наотмашь. Здесь пахнет воском, дорогим табаком и старой бумагой. Под ногами — пушистые ковры, заглушающие шаги. В огромном камине уютно потрескивают поленья, разгоняя ночную прохладу. Стены заставлены книжными шкафами из темного дуба, а на окнах висят тяжелые бархатные портьеры с золотой вышивкой.

Я стою посреди этой роскоши и чувствую себя не на своем месте. Грязная, в разорванном платье с оторванным подолом, с руками в крови Джареда и пятнах сажи.

Советник проходит к резному столику, на котором стоит хрустальный графин.

Он наливает вино. Густое, темно-гранатовое.

Делает медленный глоток и только потом поворачивается ко мне. В его глазах нет ни капли сочувствия — только холодный, расчетливый блеск игрока, которому в руки попала козырная карта.

— Садись, — он кивает на жесткое кресло напротив своего стола. — Разговор будет долгим. И, боюсь, он тебе не понравится.

Я опускаюсь в жесткое кресло, чувствуя, как обивка царапает кожу сквозь дыры в платье. Тело ноет, руки все еще дрожат, а перед глазами стоит лицо Джареда — перекошенное от ярости и боли, когда я оттолкнула его.

Арвид делает еще один глоток, медленно вращая бокал в тонких пальцах. Он не предлагает мне ни воды, ни еды, ни даже салфетки, чтобы стереть сажу. Для него я — инструмент.

— Ты думаешь, я ничего не замечал? — начинает он, подходя к камину и глядя на пляшущие языки пламени. — Уже некоторое время я подозревал Маркграфа. Уж слишком активно новые члены Королевского Совета виляли перед ним хвостом, поддерживали его инициативы и пропихивали его на ключевые посты.

Он резко оборачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает холодный огонь.

— Я искал следы подкупа, шантажа, но ничего не нашел. Хотя… сейчас я склонен полагать, что люди, которые занимались этими поисками, тоже могли находиться под влиянием маркграфа.

Он кивает на стол, где лежит Книга Леннарда, все еще завернутая в бархат.

— Если верить этим записям — а у меня нет причин им не верить, — то на крючке у Леннарда уже больше половины Совета. Кого-то он откровенно запугал, кого-то возможно даже отравил и теперь держит на коротком поводке за дозу противоядия.

— Так арестуйте их! — выпаливаю я, не выдержав. — У вас есть гвардия! У вас есть власть! Мы же за этим к вам и пришли! У вас в руках есть доказательства! Накройте их всех разом, прямо сейчас!

— И что дальше? — жестко перебивает меня Арвид. — Ты хоть на секунду задумывалась о последствиях, девочка?

Он подходит к столу, опирается на него костяшками пальцев и нависает надо мной.

— Если я отдам приказ арестовать половину лордов, начнется хаос. Те члены Совета, кто еще не подконтролен Леннарду они даже не станут разбираться в причинах. Они решат, что я начал чистку. Что я узурпирую власть, убирая неугодных.

Его голос становится тише, но от этого звучит еще страшнее.

— Они даже не посмотрят на твои улики. Они просто испугаются за свои шкуры. И тогда кто-то наверняка примкнет к Леннарду, решив, что лучше быть с теми, кого большинство. Это вызовет такую заваруху, которая вполне может вылиться в вооруженное восстание. Междоусобная резня прямо в столице. Кровь на улицах. Ты этого хочешь?

Я мотаю головой, чувствуя, как пересыхает в горле.

Я не думала об этом в таком разрезе. Для меня всё было просто: есть злодей, есть улики, злодея надо наказать.

— А как же Король? — шепчу я, хватаясь за последнюю надежду. — Вы ведь можете пойти к нему. Рассказать всё. Он-то должен разобраться. Он вас обязательно послушает.

Арвид смеется. Сухо, отрывисто.

— Король? Девочка моя, сразу видно, что ты даже не понимаешь о чем говоришь.

Советник качает головой, глядя на меня как на несмышленого ребенка.

— Наш Король больше всего на свете ненавидит две вещи: предательство и некомпетентность. Если я приду к нему и скажу: «Ваше Величество, тут оказалось, что у вас под носом цвете самый настоящий заговор и половина ваших советников — предатели, лояльные неконтролируемому убийце», — знаешь, что он сделает?

Арвид проводит пальцем по своему горлу. Жест выразительный и жуткий.

— Он не станет распутывать этот клубок. Он его разрубит. Он просто снесет головы всем. Леннарду — за предательство. Мне — за то, что я прозевал заговор. Советникам… просто для профилактики.

Он наклоняется вперед, и его глаза впиваются в меня.

— Даже ты, моя дорогая, не уйдешь от ответа. Думаешь, он пощадит бедную лекаршу, которая вскрыла этот заговор? Да он казнит тебя первой, а заодно и всех, с кем ты имела дело, чтобы выжечь заразу каленым железом, чтобы не осталось свидетелей, которые знали бы о том, что его правление дало трещину.

Холод пробирает меня до костей. Я вжимаюсь в спинку кресла.

Я думала, что закон на нашей стороне. Но оказывается, мы зажаты между молотом и наковальней. С одной стороны — Леннард с его армией марионеток. С другой — безумный в своей жестокости Король. А посередине — Арвид, который боится за свою жизнь, и мы с Джаредом и Ронаном, чьи жизни вообще ничего не стоят.

— И что тогда делать? Если нельзя арестовать их всех... Если нельзя идти к Королю... Неужели, мы просто будем ждать, пока Леннард победит?

— Конечно, нет, — отрезает Арвид.

Он ставит бокал на стол с резким стуком.

Арвид хищно улыбается и в свете камина его лицо кажется маской дьявола, предлагающего заключить сделку.

— Нам нужно, чтобы Леннард уничтожил сам себя, — произносит Арвид, глядя на меня поверх бокала. — Признался в преступлениях публично или как-то скомпрометировал себя.

— Но зачем? У нас же есть книга! — я указываю на черный том, лежащий на столе. — Разве этого мало? Это же прямая улика!

Арвид снисходительно усмехается, словно я сказала несусветную глупость.

— Улика? Милая моя, всего лишь бумага. Леннард — мастер слова. Знаешь, что он скажет, когда я предъявлю ему эти записи? Он скажет, что вел исследования. Что пытался разгадать состав ядов, чтобы ПРЕДОТВРАТИТЬ покушения на членов Совета. А Ронан, этот «безумец», украл его наработки и использовал их во зло.

У меня перехватывает дыхание от возмущения.

— Но это же ложь!

— Разумеется, ложь. Но она звучит убедительно. И Совет поверит ей, потому что им выгодно верить Леннарду. Он ведь держит их за горло.

— А как же Милена? — не сдаюсь я. — Она живой свидетель! Она может подтвердить...

— Что она может подтвердить? — Арвид морщится и делает небрежный жест рукой, отмахиваясь от моих слов, как от назойливой мухи. — Перепуганная девчонка, которая пряталась за дверью? Она слышала обрывки фраз. Она не видела лиц. Ее показания размажут за пять минут. Скажут, что ей померещилось со страху. Или что она подговорена Ронаном. В конце концов, не так же просто он ее укрывал у себя. Значит, они в сговоре. Значит, именно он надоумил ее украсть книгу. Нет, этого недостаточно.

Он резко разворачивается и начинает мерить шагами комнату, его тень мечется по стенам в свете камина.

— Нам нужно нечто большее. Нам нужно заставить Леннарда совершить роковую ошибку. Единственный шанс — это повернуть его же оружие против него самого. Сейчас Совет боится Леннарда, потому что он силен, но как только он оступится...

Глаза Советника хищно сужаются.

— ...то его же собственные ставленники порвут его на куски. Они закопают его, лишь бы отвести подозрения от себя. Стая всегда пожирает ослабевшего вожака. А потом, когда Леннард будет уничтожен их руками, я проведу аккуратную, тихую чистку в рядах Совета. По одному. Без шума и пыли.

План звучит идеально.

Жестоко, цинично, но идеально.

Вот только я до сих пор не понимаю одного.

— Это всё замечательно, господин Советник, — говорю я осторожно. — Но при чем тут я? Зачем вы вытащили меня из камеры и рассказываете мне всё это? Я просто врач.

Арвид останавливается напротив меня. На его губах играет издевательская улыбка.

— А кому ты предлагаешь заняться этим? Мне?

Он разводит руками, демонстрируя свой безупречный камзол.

— Я — Верховный Советник. Я не могу марать руки, провоцируя Маркграфа. Я должен оставаться над схваткой, чтобы потом нанести решающий удар. Нет, дорогая. Эту грязную работу сделаешь ты.

— Я?! — я вскакиваю с кресла, забывая о страхе. — Вы с ума сошли? Как я могу...

— Ты хочешь спасти Ронана? — его голос хлещет как кнут, заставляя меня замереть. — Или хочешь, чтобы уже на рассвете его голова попрощалась с телом? Я готов тебе помочь в его спасении. Я дам тебе людей, дам свободу действий, закрою глаза на ваши трудности с законом. А потом, еще и награжу.

Он наклоняется ко мне, и его лицо оказывается пугающе близко.

— Но взамен ты должна будешь принести мне голову Леннарда. Образно, конечно. Вытащи из него признание или заставь сделать что-то непростительное. И как только у тебя это получится, я клянусь, что от него не останется и следа.

Я стою, ошарашенная, не в силах поверить в услышанное.

Он хочет, чтобы я, безоружная женщина, переиграла самого хитрого и жестокого человека в королевстве?

— Вы с ума сошли? — шепчу я, чувствуя, как ледяной холод сковывает внутренности. — Как я должна это сделать? Леннард хитрый изворотливый монстр. Вы думаете, он вот так просто все расскажет потому что я его попрошу?

Арвид выпрямляется, и его взгляд становится скучающим.

— А вот это, милая, уже не мои проблемы, — лениво тянет Арвид, расправляя невидимую складку на своем безупречном камзоле. — Включай свое женское обаяние. Хитрость. Леннарду нужна ты и эта проклятая книга. Он жаждет получить их любой ценой. Так воспользуйся этим. Стань той самой наживкой, которую он не сможет не проглотить.

Я сижу, чувствуя, как внутри всё леденеет. Он отправляет меня в пасть к чудовищу, вооруженную только собственной смелостью и томом, пропитанным ядом.

— Но прежде, чем мы начнем эту игру... — Арвид делает паузу, и его лицо вдруг становится жестким, лишенным той наигранной скуки, что была секунду назад.

— Ты должна будешь для меня кое что сделать.

— Что? И зачем? — настораживаюсь я.

Арвид поднимает на меня взгляд. В его глазах — лед и сталь.

— Затем, чтобы я мог тебе полностью доверять. Ты должна официально заявить, что Герцог Грозовых Пик похитил тебя. Что он удерживал тебя силой, издевался, угрожал расправой, принуждал к подчинению и выполняла все его поручения только из-за страха перед ним.

Его слова бьют меня сильнее пощечин.

Я моргаю, уверенная, что ослышалась.

— Но… он спас меня! Он закрыл меня собой от удара!

— Это не имеет значения, — жестко перебивает Арвид. — Мне нужно признание. А потом, завтра, когда мы покончим с Леннардом, ты повторишь эти слова перед Королем и Советом.

— Я не понимаю… — мотаю я головой, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Зачем вам это? Мы же союзники! Он тоже пострадал от Леннарда!

Арвид улыбается, и от этой улыбки мне становится страшнее, чем от угроз Леннарда.

— Чтобы уничтожить его репутацию. Лишить титула. Смешать его имя с грязью. Чтобы доказать, что он безумный маньяк, кичащийся своей силой, который ведет дела с со всякого рода сумасшедшими пьяницам, награждающий их и разбазаривающий сокровища королевства не пойми куда. Который отказался от знатной невесты, но взял в жены девушку из вырождающегося рода и объявил ее погибшей, чтобы никто не помешал бессовестно мучить ее. После такого признания ни один благородный дом не подаст ему руки, а Король лишит его земель и звания. Грозовые Пики перейдут под управление Короны.

“А, значит, и под управление Арвида”, — мысленно продолжаю я за него.

Потому что в этот момент я понимаю, что Арвид не просто помогает мне, он сводит старые счеты.

Арвид ненавидит Джареда за непокорность, за тот отказ жениться на его племяннице, за его гордость. Он боится его. И сейчас, моими руками, он хочет убрать опасного конкурента с доски.

Конечно, мне сложно забыть то, через что я вынуждена была пройти из-за Джареда, но… вот так, пытаясь предотвратить один заговор, по сути готовить за спиной влиятельного герцога другой заговор… насколько же здесь все прогнило.

— Вы... — я задыхаюсь от возмущения. — Вы просто хотите отомстить ему и отобрать его земли!

— Я хочу порядка, — парирует Арвид, и его лицо каменеет. — Джаред — неуправляемая стихия. А стихию нужно держать в узде. Или уничтожать. Или он станет вторым Леннардом.

— Я не сделаю этого! — твердо говорю я, хотя голос дрожит.

Арвид наклоняется ко мне, опираясь руками о подлокотники моего кресла, запирая меня в ловушку.

— Тогда, тебе придется выбирать. Или ты спасаешь Ронана, помогая уничтожить репутацию Джареда… или ты сохраняешь его "честь", но тогда увидишь как завтра Ронан расстается с жизнью. Решай.

Я смотрю на Верховного Советника, и меня трясет от отвращения.

В голове не укладывается. Королевство стоит на краю пропасти, Леннард плетет заговор, а этот человек... этот мелочный, мстительный мерзавец думает о том, как бы побольнее ударить старого врага?

Он готов использовать государственную катастрофу, чтобы потешить свое уязвленное эго?

«Он блефует», — проносится спасительная мысль.

Он не посмеет.

Джаред — герцог. Высшая знать. Даже Арвид не может просто так взять и отдать приказ пытать его без суда и следствия.

Это незаконно.

Он просто пугает меня. Хочет прогнуть, сломать, заставить плясать под свою дудку.

Я выпрямляю спину, расправляю плечи, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.

— Нет, — твердо говорю я, глядя ему прямо в глаза, — Я не стану клеветать на человека, только из-за вашей личной обиды к нему. Я готова помочь вам с Леннардом. Но я не буду участвовать в вашей личной вендетте. Это низко.

Арвид замирает.

Уголок его рта дергается вниз. Он явно не привык, чтобы ему отказывали, особенно такие «пешки», как я.

— Ты испытываешь мое терпение, дитя, — его голос становится тихим и опасным, как шипение змеи. — И, поверь, оно не безгранично.

В этот момент в дверь стучат. Не дожидаясь ответа, тяжелая створка распахивается.

На пороге стоит человек, от одного вида которого у меня к горлу подступает тошнота.

Он огромен, лыс, его кожа имеет нездоровый серый оттенок, а на кожаном фартуке темнеют пятна, происхождение которых я боюсь даже представить. От него пахнет железом, потом и застарелой кровью.

В его руках — кожаный сверток, в котором зловеще позвякивает металл.

— Ваша Светлость, — басит он, небрежно кланяясь. — Меня вызвали по срочному делу. Сказали, нужно разговорить какого-то дракона? Мои инструменты готовы. Начнем с пальцев или сразу перейдем к «железной деве»?

У меня внутри всё холодеет. Пол уходит из-под ног.

Арвид переводит взгляд с меня на вошедшего палача и лениво улыбается.

— Мы как раз решаем этот вопрос, Гретц. Всё зависит от того, насколько сговорчива будет наша гостья.

Он снова поворачивается ко мне, и теперь в его взгляде нет ни капли притворства. Только ледяная, безжалостная решимость.

— Ну так что, девочка? — спрашивает он мягко. — Ты всё еще думаешь, что я шучу?

Я смотрю в его глаза и понимаю: нет, он не шутит.

У этого человека на Джареда такой зуб, такая застарелая ненависть, что он пойдет на всё. Даже если Арвид сам будет подыхать от яда Леннарда, он потратит последние силы на то, чтобы утащить Джареда с собой в могилу.

Боже, и такой человек стоит у руля государства?!

Это же безумие!

Чудовищная, мелочная жестокость, облеченная властью.

— Вы... вы чудовище, — шепчу я.

— Я политик, — пожимает плечами Арвид. — Гретц, приступай. Думаю, что для начала можно отрезать герцогу ухо. Оно все равно через какое-то время восстановится.

— Нет! — кричу я, когда палач уже разворачивается к двери.

Паника захлестывает меня с головой.

Я не могу выбрать.

Но если я откажусь — Джареда будут пытать. А если соглашусь — я уничтожу его жизнь, его честь, всё, что для него важно.

Я мечусь, загнанная в угол, как зверь.

Дышать нечем. Мысли путаются.

Должен быть выход! Должен быть хоть какой-то шанс!

И вдруг, на грани полного отчаяния, в голове вспыхивает безумная, отчаянная мысль. План, такой же хрупкий, как и моя надежда.

— Подождите! — выдыхаю я, хватаясь за край стола, чтобы не упасть.

Арвид делает жест рукой, останавливая палача.

— Я... я согласна, — говорю я, чувствуя, как слова царапают горло. — Я скажу всё, что вы хотите. Я оклевещу его.

Лицо Советника озаряется торжеством.

— Умная девочка. Я знал, что ты примешь правильное решение.

— Но у меня есть одно условие, — быстро добавляю я, пока решимость не покинула меня.

Арвид прищуривается, чуя подвох.

— Ты не в том положении, чтобы торговаться.

— Позвольте мне спуститься к нему, — прошу я, стараясь, чтобы голос звучал жалко и просительно. — В последний раз. Перед тем... перед тем, как я стану его врагом навсегда.

— Зачем? — резко спрашивает Арвид. — Чтобы устроить сцену прощания? У меня нет времени на сентиментальности.

— Чтобы обработать его раны! — выпаливаю я, включая «режим врача». — Вы видели его? Он истекает кровью! У него жар! Если он умрет от сепсиса или болевого шока сегодня ночью... вашего триумфа не будет.

Я вскакиваю с кресла, делаю шаг к Советнику, заглядывая ему в глаза.

— Вам же нужно, чтобы завтра он стоял перед Советом и слушал свой приговор, верно? Вам нужно публичное унижение, а не труп в камере. Если он помрет до рассвета, вам просто не поверят. Будут думать, что вы избавились от конкурента.

Арвид молчит, обдумывая мои слова.

Я вижу, как в его глазах борется подозрительность и тщеславие.

Аргумент про публичное унижение попадает в цель. Ему мало просто убить Джареда — он хочет насладиться его падением.

— Мне нужно взять мою сумку с лекарствами, — продолжаю я давить. — Она осталась у моей помощницы, Лоррет. Я просто перевяжу его, дам обезболивающее, чтобы он дожил до утра, и всё.

Советник медленно кивает, и на его губах появляется змеиная усмешка.

— Хочешь поиграть в милосердную жену? — тянет он, и в его голосе слышится яд. — Валяй.

Он машет рукой гвардейцам.

— Отведите её к служанке. Пусть возьмет свои тряпки. Но предупреждаю... — он наклоняется ко мне, и его голос становится ледяным. — Без глупостей. К тебе приставят охрану. Если ты попытаешься что-то выкинуть или передать ему оружие — Гретц займется тобой лично. Ты меня поняла?

— Да, — выдыхаю я, опуская глаза, чтобы он не увидел в них вспыхнувшую надежду. — Я поняла. Без глупостей.

Арвид доволен.

Он думает, что сломал меня.

Он думает, что я просто слабая женщина, пытающаяся облегчить совесть последним актом милосердия.

Что ж, пусть так и думает!

Я чувствую, как под моими пальцами судорожно сокращаются мышцы его шеи, когда я тампоном с антисептиком касаюсь рваных краев раны.

Ему больно. Адски больно. Но он молчит, лишь стискивает зубы так, что на скулах ходят желваки.

— Арвид загнал меня в угол. Он требует, чтобы я уничтожила тебя. — выдыхаю я ему в ухо.

Я чувствую, как напрягаются мышцы Джареда под моими пальцами, но продолжаю, захлебываясь словами:

— Он хочет, чтобы завтра на Совете я публично обвинила тебя. Сказала, что ты похитил меня. Что удерживал силой, издевался, угрожал расправой и заставлял подчиняться, играя на моем страхе. Это его цена за жизнь Ронана. Он хочет выставить тебя чудовищем, Джаред. Лишить титула, земель... чести.

Джаред издает глухой, утробный рык, но я удерживаю его, надавливая ладонью на здоровое плечо.

— Тихо! — шиплю я. — Не выдавай нас. Я согласилась, но только для вида. Я должна спасти Ронана, Джаред. Я не могу позволить ему умереть. Но я не собираюсь плясать под дудку этого старого интригана.

Я скольжу рукой вниз, по его груди, якобы поправляя повязку. В этот момент мои пальцы разжимаются, и крошечное, холодное лезвие скальпеля перекочевывает из моего рукава в его ладонь.

— Возьми это. Это всё, что я смогла пронести. — выдыхаю я едва слышно. — Спрячь. Я сейчас подлечу тебя, дам обезболивающее, чтобы ты смог двигаться. Как только я уйду вызволять Ронана... как только у тебя появится хоть малейший шанс — беги, Джаред.

Я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом.

— Если ты исчезнешь, Арвид останется ни с чем. Ему нечем будет давить на меня. И ты будешь в безопасности.

Реакция Джареда мгновенна и пугает своей яростью.

Его пальцы смыкаются на моем запястье.

Жестко. Больно.

До хруста костей.

Он дергает меня к себе, заставляя уткнуться лбом в его лоб. В его глазах полыхает не благодарность, а дикое, первобытное бешенство.

— Ты... — рычит он тихо, и в этом звуке столько ярости, что у меня мороз идет по коже.

Он в бешенстве. Но его ярость направлена не на Арвида, а на меня.

— Ты смеешь жертвовать собой ради меня? — шипит он, глядя мне в глаза. — Ты смеешь спасать мою шкуру ценой своей свободы? Смеешь марать свое имя ложью, чтобы сохранить мою шкуру?

— Джаред, мне больно... — шепчу я, пытаясь ослабить его хватку, но он не отпускает.

— Зачем?! — спрашивает он, и в его голосе сквозит горькое, злое недоумение. — Зачем ты мне рассказываешь это? Зачем даешь мне оружие? Ты могла бы просто согласиться с Арвидом и уйти.

Я чувствую жар его дыхания на своих губах.

— Ведь по сути... — его губы кривятся в жуткой усмешке. — Все, что просил сказать этот старый ворон — правда. Разве нет?

Он сжимает мое запястье еще сильнее, притягивая меня вплотную, напоминая о нашей первой встрече.

— Я действительно похитил тебя, Эола. Я действительно удерживал тебя силой. Я угрожал тебе. Я заставлял тебя подчиняться. Я был тем самым чудовищем, которого хочет нарисовать Арвид. Так почему ты спасаешь меня, вместо того чтобы уничтожить?

Его дыхание опаляет мою кожу, а близость кружит голову.

В этом грязном, сыром подземелье, среди запаха крови и страха, между нами натягивается невидимая звенящая нить.

Я смотрю в его глаза — два колодца с расплавленным золотом, в которых плещется тьма, — и теряюсь.

Вопрос Джареда бьет наотмашь. А действительно… зачем я это делаю?

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я, и мой голос дрожит от искренности. — Я ничего не забыла. Твою пощечину. Твой приказ устроить мне «несчастный случай».

Я вижу, как дергается мускул на его скуле, но я не отвожу взгляда.

— Всё, что Арвид хочет, чтобы я подписала — правда. Ты действительно чудовище, Джаред.

Мой голос дрожит, но я заставляю себя продолжить:

— Но ты спас меня, — продолжаю я тише. — Ты закрыл меня собой от удара. Ты истекаешь кровью из-за меня. И я... я просто не могу быть такой же подлой, как они.

Я сглатываю подступивший к горлу ком.

— Если бы речь шла о суде и заслуженном наказании за твои преступления — это одно. Я бы слова не сказала. Но Арвид хочет не справедливости. Он хочет мести. Он упивается своей властью, сводит старые счеты, пока страна летит в бездну.

Я качаю головой, чувствуя, как внутри всё протестует против этой грязи.

— Я не могу позволить себе быть такой же подлой, как они. Я не дам ему уничтожить тебя ради потехи этого мерзавца.

Повисает тяжелая пауза. Слышно только наше неровное дыхание и капанье воды где-то в глубине коридора.

Затем его пальцы медленно разжимаются. Он перехватывает мою руку — ту самую, которой я прижимала вату к его шее. Его ладонь скользит вниз, к запястью.

Он подносит мою руку к своим губам.

Я вздрагиваю, когда его горячие, сухие губы касаются тонкой кожи там, где бешено бьется пульс.

Это прикосновение обжигает сильнее пощечины.

В этом жесте нет покорности — только странная, пугающая нежность зверя.

— Ты странная женщина, Эола, — шепчет он, не отрываясь от моей кожи. — Ты лечишь того, кто причинил тебе боль. Ты даешь оружие тому, кого должна бояться.

Он отпускает мою руку и бросает короткий взгляд на скальпель, который я вложила ему в ладонь. Его лицо снова становится жестким, деловым.

— Но в твоем идеальном плане есть один нюанс, — хрипит он, кивая на массивные кандалы, впивающиеся в его запястья. — Я не смогу сбежать.

— Почему? — пугаюсь я. — У тебя же есть лезвие! Ты сможешь поддеть замок или...

— Нет, — перебивает он. — Это не просто железо. Это та же дрянь, из чего и алебарды Леннардских ублюдков. Твоим ножичком их не вскрыть. Он просто сломается. Магия заблокирована, а физической силы не хватит, чтобы разорвать такой металл.

Паника ледяной волной накрывает меня.

— Но... что же тогда делать? — шепчу я, чувствуя, как рушится моя надежда. — Если ты останешься здесь, Арвид сломает тебя.

— Мне нужен ключ, — Джаред чуть поворачивает голову, указывая взглядом на дверь.

Я слежу за его взглядом.

В дверном проеме, спиной к нам, стоит капитан стражи. Он разговаривает с кем-то в коридоре, вальяжно опираясь на косяк. На его широком кожаном поясе, рядом с мечом, болтается кольцо. И на нем — одинокий, массивный ключ с черной головкой.

Он так близко. И так недосягаемо далеко.

Если я попытаюсь подойти и снять его — меня схватят. Если Джаред дернется — его убьют.

Мой мозг лихорадочно работает.

В голове лихорадочно крутятся шестеренки. Арвид дал мне время. Стража расслаблена, они думают, что все уже решено. Им скучно.

Идея приходит внезапно.

Безумная, опасная, но единственная.

Я снова наклоняюсь к Джареду, пряча лицо за волосами.

— Я достану его, — шепчу я. — Но мне нужна твоя помощь.

Джаред вопросительно выгибает бровь.

— Что ты задумала?

— Я сейчас разыграю представление, — быстро говорю я, чувствуя, как от страха потеют ладони. — Но ты... ты должен будешь подыграть мне.

Джаред смотрит на меня долгим тяжелым взглядом. В его глазах больше нет нежности. Там — холодное, злое торжество.

— Представление? — переспрашивает он тихо, и в его голосе звенит сталь. — Ты хочешь, чтобы я снова рисковал шкурой ради твоих выходок?

Его губы кривятся в злой усмешке.

— Помнишь, что я говорил тебе у колодца? — его голос сочится ядом. — Помнишь, как я предупреждал тебя, что этот старый лис продаст нас? Что он ненавидит меня и только и ждет момента, чтобы вонзить нож в спину?

Я опускаю глаза.

Мне нечего ответить. Стыд и вина жгут щеки.

Он прав. Чертовски прав.

Я сама привела нас в эту ловушку, поверив в порядочность советника.

Он хватает меня за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Я ошиблась, — шепчу я, глядя ему в глаза. — Прости. Ты был прав.

Джаред хмыкает. Ему нравится мое признание.

— Ошиблась... — эхом повторяет он. — И теперь из-за твоей ошибки мы здесь, в его грязной камере.

— Я признаю это, я была идиоткой, — поджимаю я губы и стараюсь загнать чувство стыда как можно глубже. — Но именно поэтому я должна это исправить. Я заварила эту кашу, мне ее и расхлебывать. Пожалуйста, дай мне шанс вытащить отсюда нас обоих, Джаред. Пожалуйста.

Джаред смотрит на меня долго, оценивающе. Как хищник на добычу, которая вдруг показала зубы.

— Исправить? — хмыкает он. — Раз ты так просишь… я сделаю это. Но если твой план провалится и на этот раз...

— Я сделаю все, чтобы на этот раз все прошло как надо, — твердо отвечаю я.

Он ухмыляется краешком рта, подается вперед настолько, насколько позволяют цепи и его лицо оказывается в миллиметре от моего.

— Хочешь представления, маленькая лгунья? Ты его получишь, — выдыхает он мне в губы. — Только смотри не умри от страха. Потому что я буду очень убедителен.

Я делаю глубокий, судорожный вдох, словно перед прыжком в ледяную воду. Встречаюсь взглядом с золотыми глазами напротив.

— Давай, — одними губами выдыхаю я. — Начинаем.

Мир взрывается в ту же секунду.

— АХ ТЫ ЛЖИВАЯ ТВАРЬ! — рев Джареда бьет по ушам, заставляя стены вибрировать.

Он срывается с места, цепи натягиваются со звоном, который бьет по ушам.

Не успеваю я моргнуть, как его руки хватают меня за плечи. Рывок — и меня швыряет к стене.

Мое сердце пропускает удар.

Мне страшно.

По-настоящему, до дрожи в коленях страшно, потому что передо мной сейчас не мужчина, а разъяренный хищник, готовый убивать.

Меня впечатывает в холодную кладку. Я жду удара затылком о камень, жду боли... но её нет.

В последнее мгновение, когда я уже зажмуриваюсь, я вдруг чувствую его ладонь на своем затылке.

Широкую, горячую, жесткую ладонь.

Он смягчает удар. Он вжимает меня в камень своим телом, его пальцы больно впиваются в мои плечи, имитируя ярость, но его тело... его тело становится щитом.

— ТЫ СПЕЛАСЬ С ЭТИМ ДРЯХЛЫМ ШАРЛАТАНОМ?! — рычит он.

Он нависает надо мной, скаля зубы, его глаза горят безумием, но я вижу, как он контролирует каждое движение, чтобы не раздавить меня своим весом.

Это парадокс, от которого кружится голова.

Я зажата в тисках монстра, но именно здесь, в кольце его рук, я чувствую себя в абсолютной безопасности. Его мощь, способная ломать хребты, сейчас направлена на то, чтобы защитить меня.

В памяти вспышкой проносится наша первая встреча. Келья монастыря. Я так же вжималась в стену, умирая от ужаса перед этим «дьяволом». Потом лечебница... тот же страх, то же желание исчезнуть.

Но теперь всё изменилось.

Я смотрю в его золотые глаза и понимаю: я больше не боюсь его.

Скорее, я боюсь ЗА него.

— Отпусти меня! — кричу я, подыгрывая ему, хотя голос срывается от переизбытка адреналина. — Помогите! Убивают!

Дверь камеры распахивается с грохотом, ударяясь о стену.

— А ну прекратили живо! — орет Капитан, влетая внутрь. За ним бегут еще двое стражников.

— Сгинь с моих глаз! — ревет Джаред, разворачиваясь к ним боком, но продолжая удерживать меня одной рукой. — Она моя!

Он делает выпад, лязгая цепями, заставляя стражников отшатнуться. В этой суматохе, в этом клубке тел, он на долю секунды ослабляет хватку.

Это мой шанс.

Я ныряю под его локтем, «вырываясь» на свободу, и с криком ужаса бросаюсь прямо на капитана.

— Спасите! — кричу я, врезаясь в грудь начальника стражи. — Он безумен!

Я висну на Капитане, мешая ему достать меч.

— В сторону! — рявкает он, пытаясь стряхнуть меня, но я вцепляюсь мертвой хваткой.

Джаред в это время устраивает настоящий хаос.

Он пинает одного стражника, другого бьет плечом, заставляя их кружить вокруг него, не давая приблизиться. Капитан отвлекается переключаясь на дракона.

Но я не отхожу от него далеко.

Я прижимаюсь к боку Капитана, делая вид, что прячусь за ним от разъяренного Джареда. Моя правая рука, в которой спрятан скальпель, скользит вниз, к его поясу.

Сердце колотится так, что мне кажется, его стук слышен во всем подземелье.

Я нащупываю толстое металлическое кольцо. Пальцы касаются грубой кожи ремешка, на котором висит ключ.

Риск колоссальный.

Одно неверное движение, одно прикосновение холодной стали к его телу — и я труп.

Я ловлю момент, когда Джаред снова дергает цепи, отвлекая всё внимание на себя. Капитан кидается вперед.

Пора!

Вжик.

Лезвие скальпеля, острое как бритва, беззвучно рассекает кожу.

Тяжелый ключ падает мне прямо в подставленную ладонь. Я едва успеваю сжать пальцы, пряча холодный металл в кулаке.

— Назад! — командует капитан, наконец отпихивая меня к стене. — Дайто, Лиззо сюда! Сейчас мы подпортим его шкуру!

Я вижу, как гвардейцы хватаются за рукояти мечей. Лезвия вспыхивают фиолетовым магическим светом.

Нет! Только не это!

— СТОЯТЬ! — кричу я, перекрывая шум драки.

Я встаю между стражниками.

— Не смейте! — мой голос срывается. — Советнику он нужен живым! Если вы убьете его сейчас, Арвид снесет вам головы!

Это действует как ушат холодной воды. Стражники замирают, неуверенно косясь на Капитана. Тот, тяжело дыша, сплевывает на пол.

— Отставить мечи. Девка права.

Он делает шаг к Джареду, который стоит, прижавшись спиной к стене, тоже тяжело дыша и скаля зубы.

— Повезло тебе, ящерица, — цедит Капитан. — Увести её! Живо!

Меня грубо хватают под руки и тащат к выходу.

Паника ледяной волной накрывает меня.

Ключ! Он все еще у меня в руке! Я не успела передать его Джареду!

Меня выволакивают в коридор.

Джаред остается в глубине камеры. Он снова опускается на колени и смотрит на меня с ожиданием.

Тяжелая дверь начинает со скрипом закрываться.

— Стойте! — кричу я, упираясь пятками в пол. — Я... я кое что забыла! Я должна...

— Время вышло! — грубо обрывает меня конвоир, толкая в спину.

Меня прошибает холодный пот.

Если я сейчас уйду... всё было зря. Джаред останется в цепях. Он погибнет.

Я должна что-то сделать.

Прямо сейчас.

Ярость — настоящая, жгучая, накопившаяся за все дни страха и унижений — смешивается с отчаянным желанием спасти это невыносимое чудовище.

— Пустите! — кричу я так, что у самой звенит в ушах. — Я еще не все ему высказала!

Я со всей силы, на которую только способна, дергаюсь вперед. Гвардеец, не ожидавший такой прыти от «перепуганной девчонки», ослабляет хватку.

Я вырываюсь и бегу прямо в сужающуюся щель дверного проема. Обратно в камеру.

Капитан и стража ошарашенно замирают.

Я подлетаю к Джареду. Он вскидывает голову, его глаза расширяются то ли от удивления, то ли от ожидания.

В моей душе сейчас бушует ураган.

Я смотрю на него и действительно чувствую ненависть. За похищение. За то, что втянул меня во все это. За то, что заставил меня рисковать жизнью и дрожать от ужаса.

Я замахиваюсь. Моя ладонь, в которой зажат тяжелый ключ, взлетает вверх.

— Ненавижу тебя! — выдыхаю я.

И с размаху бью его по лицу.

ХЛЕСТЬ!

Звук пощечины эхом отлетает от каменных стен.

Это не притворство.

Я вкладываю в этот удар всю боль, что он мне причинил. Голова Джареда дергается в сторону, на скуле мгновенно вспухает красный след.

Но в тот же миг, когда моя ладонь касается его горячей кожи, я разжимаю пальцы.

Холодный металл ключа вылетает из кулака вниз. Точно за ворот его разорванной, пропитанной кровью рубахи.

Джаред вздрагивает. Он чувствует ледяное прикосновение спасительной стали к своей груди. Его глаза вспыхивают пониманием, но он не подает виду. Он лишь скалится, принимая мою «ненависть».

— Чтоб ты сгнил здесь! — кричу я ему в лицо, чтобы слышали стражники. — Чудовище!

Но мой взгляд, прикованный к его золотым глазам, кричит другое: «Беги. Умоляю тебя, беги».

— Хватит! Выведите её отсюда! — рявкает капитан, наконец выходя из ступора.

Гвардейцы хватают меня за плечи, на этот раз жестко, и с силой оттаскивают от Джареда.

Я не сопротивляюсь. Я сделала всё, что могла.

Меня снова вытаскивают в коридор.

Меня трясет. Зубы стучат, ноги подкашиваются. Адреналин, который только что давал мне силы, схлынул, оставив после себя опустошающую слабость.

Я приваливаюсь спиной к стене, жадно глотая спертый воздух подземелья.

Дверь камеры с грохотом захлопывается. Щелчок засова звучит как приговор.

— Истеричка, — бурчит один из стражников.

— Отведите ее обратно к советнику, — бросает капитан. — А я останусь, чтобы поучить нашего герцога манерам.

Я замираю. Внутри всё обрывается.

Если он останется или, еще чего зайдет в камеру, он найдет ключ. Или заметит пропажу своего собственного.

Нельзя оставлять его здесь. Ни на секунду.

Я должна увести его. Любой ценой.

Мой мозг врача включается мгновенно. Стресс, духота, истерика — идеальный коктейль для обморока.

Я делаю глубокий, судорожный вздох, задерживаю дыхание, чтобы кровь отхлынула от лица, и начинаю часто-часто моргать.

— Ох... — стону я, хватаясь рукой за стену, словно ищу опору.

Мои ноги подкашиваются. Я делаю неуверенный шаг к капитану и, «теряя сознание», буквально падаю на него.

— Эй?! — он инстинктивно подхватывает меня, его руки, грубые и сильные, не дают мне рухнуть на грязный пол. — Что у вас еще?

Я висну на нем всем телом, уронив голову ему на плечо. Мое дыхание поверхностное, прерывистое — гипервентиляция, которую легко имитировать.

— Мне дурно... — шепчу я, — Пожалуйста, помогите мне... Проводите меня к Советнику. Сама я не дойду...

Я делаю ставку на его мужское тщеславие. На его желание быть героем и защитником слабых дам.

И это срабатывает.

Капитан колеблется секунду, бросая взгляд на дверь камеры, но затем кивает.

— Ладно, — бросает он, но в голосе слышится самодовольство. — Демоны с ним, с герцогом. Никуда он не денется.

Он перехватывает меня поудобнее, поддерживая за талию.

— Идемте.

Мы медленно выходим из коридора. Перед поворотом я не выдерживаю и бросаю последний, быстрый взгляд назад, за решетку камеры Джареда.

И там, в полумраке, я вижу его.

По щеке Джареда, там, где я ударила, течет струйка крови из разбитой губы. Но он не выглядит побежденным.

Он смотрит мне вслед. И на его лице играет жуткая, кровавая, торжествующая улыбка. Даже, скорее, оскал хищника, который почувствовал запах свободы и уже приготовился к смертельному прыжку.

Ронан (незадолго до этого)

Воздух в коридоре гудит от напряжения, пахнет озоном и паленой плотью.

Я делаю резкий выпад, и с кончиков моих пальцев срывается не огненный шар, а тонкий, как игла, разряд парализующей магии. Он попадает точно в нервный узел на шее нападающего.

Гвардеец Леннарда падает как подкошенный, даже не успев вскрикнуть.

Я врач. Я знаю анатомию лучше, чем любой убийца в этом королевстве. Я знаю, как нейтрализовать человека за доли секунды.

Но мои руки дрожат.

И это не страх. Это проклятый яд, остатки которого всё еще бродят в моей крови. Меня шатает, перед глазами плывут цветные пятна, но я заставляю себя стоять.

Я держусь на чистой ненависти и адреналине.

— Сдохни! — орет очередной наемник, замахиваясь на меня зачарованной алебардой.

Я уклоняюсь.

Медленно. Слишком медленно.

Лезвие вспарывает рукав моей мантии, оставляя на предплечье горящую огнем полосу.

Рядом со мной ревет Джаред.

Герцог дерется как демон, вырвавшийся из преисподней.

Он — ходячая стихия. Он оттягивает на себя большую часть внимания, внося полнейший хаос в ряды противников. Но их слишком много. Леннард привел сюда целую армию, и у каждого — защитные амулеты и оружие, способное пробить драконью чешую.

Джаред — кость в горле Леннарда. Он спутал Маркграфу все карты. Но даже герцог Грозовых Пик не всесилен, когда его окружают со всех сторон.

— Оттеснить их! — командует ледяной голос из-за спин солдат. — Взять живыми, если получится. Если нет — плевать.

Леннард.

Я вижу его холеное лицо, искаженное торжеством. Он стоит в безопасности, наблюдая, как его псы рвут нас на части.

Джареда оттесняют к лестнице. Его окружают пятеро, наваливаясь скопом, не давая вздохнуть.

Я остаюсь один.

Моя защита трещит по швам. Щит рассыпается искрами под ударами тяжелых мечей.

— А ну прочь! — рявкает Леннард, и солдаты расступаются, создавая коридор.

Он идет на меня сам. В его руке — длинный, узкий меч, светящийся ядовито-пурпурным светом.

Он видит, что я едва стою на ногах.

Он знает, что его яд ослабил меня.

Трус.

Он всегда нападает только на тех, кто не может ответить в полную силу.

— Ну что, Архилекарь? — ухмыляется он, делая ленивый выпад. — Урок анатомии окончен?

Я отбиваю удар магическим хлыстом, но сил почти нет. Леннард легко парирует и бьет меня гардой в лицо.

Боль взрывается в скуле. Меня отбрасывает назад, я врезаюсь спиной в стену.

Не успеваю я сделать вдох, как сталь пробивает мое плечо, пригвождая меня к деревянной панели обшивки.

— Агх! — крик застревает в горле, сменяясь хрипом.

Леннард наваливается всем весом на рукоять.

— Сдайся, ничтожество, — шепчет он, приближая свое лицо к моему. Его глаза блестят безумием. — Ты только оттягиваешь неизбежное. Всё кончено.

Кровь заливает мне плечо, горячая и липкая.

Но я не отвожу взгляда.

Даже сейчас, распятый на стене, проигравший бой, я смотрю на него сверху вниз.

— Ты ошибаешься, Леннард, — хриплю я, и мои губы растягиваются в улыбке. — Единственный, кого здесь ждет конец — это ты.

Леннард морщится, но меч из моего плеча не вынимает.

— Слишком громкие слова для трупа.

— Я знаю про Совет, — чеканю я, глядя ему прямо в зрачки. — Я знаю, как ты травил их. Одного за другим. Медленно. Подло. Я знаю рецептуру. Я знаю даты.

Усмешка сползает с его лица, сменяясь маской холодной ярости.

Но страха нет.

Только раздражение, словно я — назойливая муха.

— Знаешь? — он вдруг смеется. Громко, издевательски. — И что с того? Ты правда думаешь, что это кого-то волнует? Совет у меня в кармане, Ронан. Они едят с моей руки, потому что боятся сдохнуть от моего же яда.

Он надавливает на меч сильнее, заставляя меня зашипеть от боли.

— Вот именно поэтому тебе и конец, Ронан. Ты слишком много знаешь. Не надо было совать свой длинный нос в мои дела. Сидел бы в своем лазарете, перебирал травки... глядишь, и прожил бы подольше.

Меня накрывает пеленой красной ярости.

— Не надо было совать нос?! — реву я, игнорируя боль в пробитом плече. — А как ты называешь тот факт, что ты сам притащил ко мне войну?!

Я хватаюсь здоровой рукой за лезвие его меча, не чувствуя, как сталь режет ладонь.

— Ты подослал ко мне Элару! — выплевываю я это имя, которое до сих пор кровоточит в моем сердце незаживающей раной. — Ты заставил её шпионить за мной, шантажировал её! А когда она отказалась идти против меня…

Голос срывается от болезненных воспоминаний.

— ...ты отравил её, как ненужную собаку! — кричу я ему в лицо. — После этого ты думал, я остановлюсь? Я достал бы тебя из-под земли, Леннард! Я бы прошел через ад, чтобы отомстить тебе!

Леннард хмурится, словно пытаясь вспомнить.

— А... Элара, — тянет он равнодушно, и это безразличие ранит сильнее ножа. — Да, помню. Бесполезная девка. Она оказалась слишком мягкотелой. Не только провалила поручение, но и позволила тебе выйти на мой след.

Он пожимает плечами.

— Надо было покончить с ней сразу. Как и с тобой. Ошибки прошлого, которые я исправляю сейчас.

Он выхватывает из ножен за поясом кинжал и заносит его поудобнее, готовясь нанести последний удар.

— Теперь мне никто не помешает, Ронан. Я осуществлю задуманное. А все эти смерти...

Его взгляд становится скучающим.

— Я свалю всё на тебя. Но для начала, я избавлюсь от той девки, которая выжила. А потом... — он гадко ухмыляется. — Потом займусь твоей новой ученицей. Этой Ольгой. Жаль, красивая куколка. Но она тоже должна умереть.

Мир сужается до одной точки. До его ухмыляющегося рта.

Ольга.

Моя ученица. Моя новая помощница. Правая рука.

— ТОЛЬКО ТРОНЬ ЕЁ! — реву я, и во мне просыпается не маг, а зверь.

Я забываю о боли. Забываю о ране.

Рывком я дергаюсь вперед, насаживаясь на меч глубже, чтобы сократить дистанцию.

Моя здоровая рука смыкается на его горле.

— Я РАЗОРВУ ТЕБЯ НА КУСКИ!

Леннард теряется. Он не ожидал этого. Он привык, что жертвы молят о пощаде, а не бросаются в атаку, наплевав на смерть.

В его глазах мелькает животный страх.

Я сжимаю пальцы, чувствуя, как под ними пульсирует жилка.

Я покончу с ним. Здесь и сейчас!

Напряжение достигает пика.

Леннард уже готов вонзить в меня второй клинок, но мне плевать. Даже если я погибну, я заберу его с собой.

Пусть это подло с моей стороны — все-таки, я обещал защищать Ольгу — но остальное я оставлю на нее. С помощью книги и Милены она сможет добиться того, чтобы хотя бы посмертно этого мерзавца осудили по всей строгости.

И в тот момент, когда напряжение достигает пика, когда Леннард уже начинает хрипеть, а его второй клинок опасно приближается к моему глазу…

БАХ!

— ВСЕМ СТОЯТЬ! — громовой голос перекрывает шум схватки. — ИМЕНЕМ КОРОЛЯ!

В коридор врывается отряд.

И это не гвардейцы Леннарда.

Черные мундиры, серебряная вязь на плечах. Это… Тайная Канцелярия!

Но откуда они здесь?!

Моя хватка невольно ослабевает от удивления. Леннард, дергается и, воспользовавшись моментом, отшвыривает от себя. Я падаю на пол, зажимая рану. Он держится за горло и захлебывается кашлем.

— Сюда! — кричу я, привлекая внимание канцелярии и показывая на Леннарда. — Арестуйте его! Это изменник! Он только что сознался в преступлении против Королевского Совета!

Бойцы Канцелярии, увидев побоище, бросаются вперед.

Они налетают на людей Леннарда, начинается хаос. Звон стали, вспышки заклинаний. Я вижу, как двое «черных мундиров» скручивают ближайшего бойца Маркграфа.

Надежда, яркая и горячая, вспыхивает в груди. Сейчас мы покончим с этим фарсом.

Но Леннард не собирается сдаваться. Он отступает к стене, его лицо перекошено от ярости, но он быстро берет себя в руки.

— ОТСТАВИТЬ! — ревет он так, что даже бойцы Канцелярии замирают. — ВЫ ЧТО, ОСЛЕПЛИ?!

Он выхватывает из внутреннего кармана свиток с королевской печатью и трясет им над головой, как знаменем.

— Я — Маркграф Леннард! Член Королевского Совета! У меня приказ на арест государственного преступника!

Он тычет пальцем в меня.

— Этот человек обвиняется в измене Короне и массовых отравлениях! Все, кто посмеет помешать правосудию... — он обводит тяжелым взглядом прибывших, — ...тот пойдет под трибунал за пособничество врагу государства!

Бойцы Канцелярии останавливаются.

Они переглядываются. Они видят печать. Видят разъяренного лорда. И…

Их мечи опускаются.

Нет... Только не это...

— Он лжет! — кричу я, тяжело поднимаясь на ноги. — Это он отравитель! У нас есть доказательства его преступлений!

— Молчать! — рявкает Леннард, чувствуя, что перехватил инициативу. — С этого момента вы поступаете в мое распоряжение! Взять его! И прочесать здание! Здесь его сообщники!

Это крах.

Я вижу, как бойцы Тайной Канцелярии — моя последняя надежда — переглядываются. Они смотрят на королевскую печать в руке Леннарда, потом на меня. Решимость в их глазах гаснет, сменяясь уставной покорностью.

Печать Короля для них — закон, выше совести, выше истины.

Клинки, направленные на наемников Леннарда тут же разворачиваются в мою сторону.

Кольцо сжимается.

— Отлично, а теперь, взять его, — бросает он, уже не глядя на «черных мундиров».

Он снова поворачивается ко мне. В его глазах — торжество садиста.

Я сжимаю зубы, готовясь к новому раунду. Я уже на пределе сил, но сдаваться все равно не собираюсь.

И в этот момент мир взрывается белым.

БУМ!

Коридор заволакивает густой, непроглядный белый дым. Он вырывается из вентиляционных решеток, клубится по полу, мгновенно пожирая пространство.

— ПОЖАР! — истошно вопит кто-то из наемников. — ГОРИМ!

Паника вспыхивает мгновенно. Солдаты кашляют, мечутся, теряя ориентацию. Леннард отшатывается, закрывая лицо рукавом.

Мое сердце пропускает удар. Пожар? Здесь? В лечебнице полно лежачих больных! Если огонь доберется до хранилища зелий...

Но тут я делаю вдох и тут же замираю.

Мой нос, натренированный годами работы с зельями, улавливает странный аромат.

Это не гарь.

Сквозь едкую завесу пробивается резкий морозный запах и тяжелый, маслянистый дух.

Кристаллы Ледяного дыхания и жир саламандры.

Озарение пронзает меня ярче молнии.

Это не огонь!

Это дымовая завеса!

Ольга! Только она могла до этого додуматься!

Волна гордости, горячая и острая, смешивается с диким страхом за неё.

Моя помощница! Моя правая рука!

Она не просто сбежала, она использовала свои умопомрачительные знания, чтобы дать бой.

Она устроила этот хаос, чтобы под шумок вывести Милену, все подходы к которой сейчас блокируются солдатами Леннарда.

— Это трюк! — орет Леннард, его голос срывается на визг. Он тоже не дурак, он понимает, что это отвлекающий маневр, чтобы спасти Милену. — Перекрыть выходы! Чтобы никто не выбрался незамеченным! Девка где-то здесь! Она хочет выскользнуть у нас под носом!

Часть солдат пытается выполнить приказ Леннарда, но другая охвачена паникой. Они мешают друг другу, сбивают своих же товарищей с ног, мечутся в узком коридоре, заполненном дымом.

Леннард изо всех сил пытается взять ситуацию в свои руки.

Но я не намерен ему этого позволить.

Если он построит своих головорезов, Ольга окажется в ловушке. Она и Милена — с этой проклятой книгой, которая стоит наших жизней. Они не смогут прорваться сквозь оцепление.

Я должен дать им время. Я должен стать мишенью, которую Леннард не сможет проигнорировать.

Решение приходит мгновенно.

Я поднимаюсь на ноги, шатаясь от слабости, но расправляя плечи.

— ИДИОТ! — кричу я так громко, чтобы мой голос перекрыл шум паники.

Леннард оборачивается на звук, его глаза в белесом тумане вспыхивают яростью.

— Ты думаешь книга, за которой ты охотишься, у девчонки? — я смеюсь, и этот смех полон издевки. — Ты правда считаешь, что я доверил бы такой компромат перепуганной соплячке? Ты можешь покончить с ней, можешь покончить с Миленой, но до книги тебе никогда в жизни не добраться! Ты будешь всю жизнь бояться, что она где-нибудь всплывет. И я могу тебя заверить, рано или поздно это случится. В тот самый момент, когда ты будешь этого меньше всего ждать. И тогда все твои победы обратятся в дым…

Я вижу, как тень Леннарда замирает.

Он клюнул.

— Взять его! — вопит Маркграф, забыв про все остальное. — Взять живым! Пытать, пока все не расскажет!

— Попробуй! — рычу я.

Я срываюсь с места. Но бегу не к той палате, где сейчас Милена. Я бегу в противоположную сторону — к главному холлу, к огромным витражным окнам.

Боль разрывает пробитое плечо, яд стучит в висках набатом, но я бегу.

Я увожу погоню за собой.

— Не дайте ему уйти! — визжит Леннард за моей спиной. Топот десятков ног сотрясает пол.

Впереди — высокий арочный проем окна.

Я не останавливаюсь. Я разгоняюсь, вкладывая в этот рывок остатки своих сил.

Звон бьющегося стекла звучит как музыка.

Я вылетаю наружу, в холодный ночной воздух, осыпаемый дождем из разноцветных осколков.

Земля стремительно несется навстречу.

В полете я отпускаю свою человеческую сущность.

Магия, которую я сдерживал, взрывается внутри. Кости перестраиваются, кожа затвердевает, а из спины вырывается два огромных крыла.

Р-Р-РАААУГХ!

Тяжелые крылья ловят ветер, останавливая падение у самой земли.

Рана на плече никуда не делась, яд всё еще туманит разум. Я знаю, что не улечу далеко. Что Леннард достанет меня.

Но это уже не важно.

Я делаю вираж, уходя в сторону, уводя Леннарда как можно дальше.

«Ты проиграл, Леннард», — думаю я, чувствуя, как холодный ветер бьет в морду, а силы стремительно покидают тело.

За спиной раздается не менее оглушающий драконий рев.

«Ты погнался за призраком. И упустил самое главное. Ольга обязательно спасется. И тогда ты проиграешь!»

Ронан (незадолго до этого)

Жесткий удар в спину сбивает меня с небес на землю.

Я чувствую, как рвется перепонка на левом крыле. Мир кружится в бешеном калейдоскопе: черное небо, огни столицы, перекошенная от ярости морда Леннарда, пикирующего вниз.

Я пытаюсь выровняться, но яд в моей крови предательски парализует мышцы. Магия, которая поддерживала трансформацию, иссякает.

Земля несется навстречу с ужасающей скоростью.

Удар о брусчатку вышибает из меня дух.

Последнее, что я чувствую — это грубые руки, стягивающие мои запястья.

Ольга

Серое небо давит на плечи свинцовой тяжестью. Мелкий моросящий дождь сечет по лицу.

Площадь перед замком заполнена до отказа.

Море людей колышется, гудит, словно растревоженный улей. Новость о том, что великого Архилекаря Короны сегодня казнят за государственную измену, выгнала на улицы наверно половину города.

На отдельном, крытом бархатным навесом постаменте восседают члены Королевского Совета. Недалеко от них, словно хищный ворон на ветке, замер Верховный Советник Арвид.

Я прячусь в третьем ряду зевак, кутаясь в неприметный плащ.

Ловлю взгляд Арвида. Я едва заметно киваю. Он отвечает таким же скупым, почти невидимым движением ресниц.

Я знаю, что где-то здесь, растворившись в толпе простых горожан, стоят его переодетые гвардейцы. Они ждут только одного ошибки Леннарда.

В самом центре площади возвышается свежесколоченный деревянный помост. Посередине — жуткая в своей простоте колодка и массивный пень, в который уже воткнут топор палача.

По периметру эшафот оцеплен личной гвардией Маркграфа. В их руках тускло мерцают зачарованные алебарды.

Меня колотит.

Мелкая, противная дрожь бьет всё тело, но это не от холода и не от слабости. Это адреналин. Кровь стучит в висках набатом.

Я опускаю руку в карман плаща. Мои пальцы, скрытые плотной тканью кожаной перчатки, судорожно сжимают острые грани кристалла.

Перед глазами вспыхивает прошлая ночь.

Сырая камера и мы с Ронаном, склонившиеся друг к другу сквозь прутья решетки. Мы собирали этот план по кусочкам, балансируя на грани безумия и гениальности.

Это наш ва-банк.

Наш единственный шанс вырваться из капкана, в который нас загнали.

«А вдруг не сработает? — паническая мысль ледяной иглой пронзает мозг. — Вдруг Леннард не поверит? Вдруг Арвид предаст?»

Я до боли прикусываю губу, прогоняя страх.

Отступать некуда. Остается только надеяться на себя и на ту ловушку, которую мы сплели для Маркграфа.

Гул толпы внезапно обрывается, сменяясь мертвой, звенящей тишиной.

Двери замка распахиваются.

Первым, сияя в роскошном, расшитом золотом камзоле, выходит Леннард. Он упивается своим триумфом. Каждый его шаг кричит о власти и победе.

А за ним выводят Ронана.

У меня перехватывает дыхание, а на глаза наворачиваются злые слезы. Он закован в тяжелые, громыхающие цепи. Его камзол порван, на лице запеклась кровь, но... боже, как он идет!

Ронан не просто ступает по мокрым доскам помоста. Он несет свои кандалы так, словно это королевские регалии. Его спина идеально прямая. Подбородок высоко поднят.

В его позе столько презрительного высокомерия, что стражники, ведущие его, кажутся жалкими прислужниками, а не конвоирами.

Даже проиграв, избитый и приговоренный к смерти, он остается властелином положения. Он подавляет Леннарда одной своей энергетикой.

Леннард выходит на край помоста, поднимает руки, призывая к тишине, и начинает свою пафосную, лживую речь.

— Жители столицы! Достопочтенный Совет! — его голос, усиленный артефактами, разносится над площадью. — Сегодня мы вершим правосудие! Перед вами монстр! Предатель, который годами травил цвет нашего государства, покушаясь на саму основу Королевства!

Толпа ахает. Люди в шоке перешептываются, не веря своим ушам.

А меня трясет от бешенства. Меня тошнит от того, насколько Леннард уверен в себе.

Как гладко льется его ложь, как искусно он перекладывает свои собственные кровавые грехи на плечи человека, который всю жизнь спасал других.

— И за эти чудовищные преступления против Короны, — голос Леннарда взлетает до небес, — именем Короля, я приговариваю этого изменника к смерти через отсечение головы! Приговор привести в исполнение немедленно!

Стражники грубо толкают Ронана в спину, заставляя сделать шаг к колодке.

Палач, огромный детина в черной маске, шагает навстречу, протягивая свои лапищи, чтобы схватить Ронана за плечи и силой нагнуть его к колодке.

Я до хруста сжимаю кулаки, мне физически невыносимо это видеть.

Но Ронан останавливается.

Он медленно поворачивает голову и одаривает палача таким тяжелым, ледяным взглядом, что здоровенный мужик инстинктивно вздрагивает и отшатывается назад, опуская руки.

Архилекарь не позволяет к себе прикоснуться. Он сам делает последний шаг.

Медленно, с достоинством, от которого щемит сердце, он опускается на колени перед плахой. Но он делает это так, словно занимает свой законный трон. Ни тени страха. Только абсолютный, непоколебимый контроль над своей судьбой.

— Что, Маркграф? — голос Ронана разносится над площадью, глубокий и спокойный. — Неужели ты так боишься меня, что даже не дашь сказать последнее слово?

Леннард кривится, словно раскусил лимон. Ему явно не по себе от этого спокойствия.

— Я не намерен слушать твою ложь, предатель, — громко, чтобы слышал Совет, чеканит Леннард. — Все и так знают, что ты сейчас начнешь изворачиваться и перекладывать свою вину на других. Твое время вышло.

— Да, — голос Ронана, глубокий и пугающе спокойный, разносится над площадью, легко перекрывая шум дождя и гул толпы. — Потому что истинный лжец, предатель и отравитель здесь — ты, Леннард. И у меня есть доказательства.

Леннард замирает на секунду, а затем запрокидывает голову и театрально, издевательски хохочет. Этот звук режет по натянутым нервам, как тупое лезвие.

— Доказательства? — глумится Маркграф, прохаживаясь перед стоящим на коленях Ронаном, унижая его своим превосходством. — И что это за доказательства такие? Неужели ты снова начнешь рассказывать нам сказки про свидетелей? Или про таинственную книгу с именами отравленных членов Совета, которую никто в глаза не видел? А если эта книжица и существует, то кто поручится, что она не написана твоей собственной рукой в приступе безумия?

Но тут Ронан усмехается. И в этой усмешке столько ледяного, хищного превосходства, что смех Леннарда мгновенно обрывается.

— О нет, Маркграф, — мягко произносит мой учитель. — Книгу можно подделать. Свидетелей можно запугать или... убрать. У меня есть куда более весомые доказательства. Я бы даже сказал — нерушимые.

Леннард заметно напрягается. Его спина деревенеет, а рука инстинктивно ложится на эфес меча.

— Это какие же? — цедит он сквозь зубы.

Я судорожно сглатываю.

В горле пересохло.

Вот оно! Он клюнул!

А значит, счет пошел на секунды. Скоро настанет мое время сыграть самую важную роль в моей жизни.

Ронан поворачивает голову, обращаясь уже не к Маркграфу, а прямо к восседающим на постаменте членам Совета и замершему Арвиду.

— Милорды! — чеканит он. — Есть очень простой способ определить, кто из нас двоих сегодня говорит правду. Как многие из вас помнят, мой отец долгое время был Главой этого самого Совета. И все вы были наслышаны о его удивительной, почти способности распознавать ложь. Ни один предатель не мог скрыть от него правду.

По толпе проносится изумленный шепоток. Леннард бледнеет.

— Он владел этой способностью благодаря Артефакту Истины. — продолжает Ронан, и его голос звенит, как натянутая тетива.

Леннард непонимающе моргает, его лицо искажается от гнева и сбивающей с толку растерянности.

— Что ты несешь?! — шипит он, наклоняясь к Ронану. — Не ты ли буквально недавно в камере насмехался надо мной, что я не могу отличить выдумку от истины?

Ронан издевательски, в открытую смеется ему в лицо.

— Вот именно. Я смеялся над тобой. Потому что ты даже не понимал что искал. И, вряд ли понимаешь до сих пор. Но сегодня все тайное станет явным. Прямо сейчас моя помощница принесет артефакт и ты увидишь как он работает. Более того, каждый присутствующий на этой площади сможет лично убедиться, что ты, Леннард — лжец и убийца!

Пора!

Меня трясет, но я делаю глубокий вдох, собирая всю свою волю в кулак. Я резким движением смахиваю с головы мокрый капюшон.

— Я здесь! — кричу я звонко, изо всех сил, прорываясь сквозь ряды опешивших зевак.

Я высоко поднимаю над головой руку, в которой зажат крупный, прозрачный кристалл. Он ловит тусклый свет пасмурного неба.

— Я принесла его! — кричу я, бросаясь к центральному помосту. — Сейчас вы все убедитесь, что Архилекарь невиновен!

Леннард резко оборачивается. Его глаза расширяются от ужаса и узнавания.

— Ты?! — выдыхает он. — Стоять!

В его взгляде бьется настоящая паника.

Он не знает, что делать.

Я вижу, как в нем борются подозрение, что это хитрая подстава, и фанатичная, болезненная зацикленность на Артефакте Истины, ради которого он убил Элару.

Я бегу прямо к постаменту Совета.

И тут Арвид, идеально играя свою роль в нашем спектакле, плавно поднимается с кресла.

— Маркграф, — властно произносит Верховный Советник. — Пусть девочка покажет кристалл. Я хочу первым испробовать его. Ведь если вам скрывать нечего, бояться нечего, не так ли?

Эти слова срывают Леннарду крышу. Упустить артефакт сейчас, отдать его в руки Арвиду? Ни за что!

— Схватите её! — истерично орет Леннард, указывая на меня трясущимся пальцем. — Это сообщница изменника! Она опасна! У нас нет никаких гарантий, что она не хочет навредить Совету! Вдруг это взрывной кристалл! Взять её! Обезвредить!

Воины Маркграфа моментально срываются с места, обступая меня со всех сторон.

Я резко торможу, разворачиваюсь, делая вид, что в ужасе пытаюсь убежать.

Я петляю по мокрым камням, тяжело дыша.

Один из стражников делает выпад, я шарахаюсь в сторону и... «случайно» спотыкаюсь о край деревянного настила.

Я с вскриком падаю на колени.

В момент удара мои пальцы разжимаются. Кристалл выскальзывает из руки и, подпрыгивая на неровной брусчатке, катится прямиком к начищенным до блеска сапогам Леннарда.

— НЕТ! — истошно кричу я, вкладывая в этот вопль всё отчаяние мира. Я порываюсь кинуться к нему, тяну руки, но стражники уже здесь.

Грубые руки хватают меня за плечи, заламывают их за спину, хватая меня за волосы и задирая голову кверху. Мне больно, но я продолжаю отчаянно вырываться, играя свою партию до конца.

— Не трогай его! — визжу я.

Леннард торжествует.

Его грудь ходит ходуном, на лице расцветает оскал абсолютного, безумного превосходства. Он не только поймал "опасную" сообщницу, но и заполучил то, о чем мечтал пятнадцать лет.

Поддавшись дикой жадности, дрожащей от предвкушения рукой он наклоняется и подхватывает кристалл с земли.

Он выпрямляется, наслаждаясь моментом триумфа. Медленно поднимает кристалл на вытянутой руке, показывая его толпе, а затем переводит издевательский, полный насмешки взгляд на Ронана, всё еще стоящего на коленях у плахи.

— И это... ваше спасение? — глумится Маркграф.

Но внезапно его улыбка медленно сползает с его лица. Леннард хмурится, поднося камень ближе к глазам.

— Это подделка, — произносит он, и его голос звучит растерянно в наступившей тишине. — Я совершенно не чувствую в нем магической мощи. Это просто кусок стекла. Чего вы двое хотели добиться этим глупым фарсом?

Мое сердце делает кульбит. Ловушка захлопнулась.

Я, стоя на коленях в железной хватке стражи, поднимаю глаза на эшафот. Ронан смотрит на меня.

И мы оба, несмотря на кандалы и близость смерти, просто не можем сдержать широких, по-настоящему злорадных улыбок.

Я стою на коленях, заломанная стражей, мои плечи горят от боли, но внутри меня разливается мрачный, пьянящий восторг.

Глядя на голые, унизанные перстнями пальцы Леннарда, сжимающие прозрачное стекло, я не могу сдержать торжествующую улыбку. Он так упивается своей победой, что совершенно забыл одну простую истину: он имеет дело с врачами.

Перед глазами вспыхивает прошлая, бессонная ночь. Сырая камера, тусклый свет факела и мы с Ронаном, склонившиеся друг к другу.

— Он параноик, Эола, — шептал мне тогда Ронан, и его глаза мерцали в полутьме. — А паранойя — это лучшая почва для яда. Нам нужно только посеять семя.

И тогда мне в голову пришла идея.

В тот момент я создала свой шедевр, который назвала коктейлем «Паническая атака».

Я называла Ронану химические соединения, объясняя за что они отвечают, а этот гениальный Архилекарь, на ходу подбирал местные аналоги, переводя мои знания на язык трав этого мира.

Конская концентрация экстракта дикого хвойника — местного аналога эфедрина. Он заставит его сердце биться с такой скоростью, что оно будет биться об ребра, вбрасывая в кровь лошадиные дозы адреналина и провоцируя животный, неконтролируемый ужас.

Вытяжка из белладонны мгновенно иссушит его горло и расширит зрачки до такой степени, что глаза станут казаться абсолютно черными.

И финальный штрих — ударная доза никотиновой кислоты, синтезированная мной из местных грибов. Абсолютно безвредная для жизни, но она вызовет жесточайший спазм: кожа вспыхнет багрово-красными пятнами, а вены на лице и шее вздуются, имитируя жуткое, смертельное отравление.

Этого бесцветного, вязкого вещества на кристалле было совсем немного. Но концентрация там была бешеной.

«Ты годами травил людей через обложку книги, Леннард, — мстительно думаю я, глядя, как он перекатывает кристалл в пальцах. — Какая ирония судьбы. Теперь посмотрим, как тебе понравится твое же лекарство, впитавшееся через поверхность простого стекла прямо в твою кожу».

Но коктейлю нужно время.

Минута, может, полторы, чтобы проникнуть в кровоток и ударить по нервной системе. Нам нужно потянуть его. И Ронан это прекрасно знает.

Пока яд всасывается в кожу Маркграфа, Архилекарь берет инициативу в свои руки.

Он всё так же стоит на коленях у плахи, закованный в цепи, избитый, в грязной разорванной мантии. Но когда он начинает говорить, площадь затихает, словно накрытая невидимым куполом.

Его голос — глубокий, бархатный, вибрирующий силой — пробирает до мурашек. Ронан смотрит на Леннарда снизу вверх, но в его ледяных глазах столько убийственного превосходства, что кажется, будто судят сейчас Маркграфа.

И, в какой-то степени… все именно так.

— А ты чего ждал, Леннард? — медленно, с тягучей насмешкой произносит Ронан. — Что он засветится? Что будет разбрасывать искры направо и налево? Глупец. Артефакт Истины работает с человеческой душой. Он вытаскивает наружу твой самый глубокий, самый животный страх. И заставляет тебя пережить его наяву.

Леннард брезгливо фыркает.

— Бред сумасшедшего! — отмахивается он. — Очередные сказки приговоренного к…

Он осекается на полуслове.

А я, как врач, уже вижу первые, едва заметные признаки.

Маркграф судорожно сглатывает.

Раз.

Другой.

Белладонна начала блокировать рецепторы, безжалостно иссушая слизистую.

В этот момент Ронан наносит свой главный удар.

Он применяет принцип феномена «Ноцебо».

Я помню, как объясняла ему этот медицинский феномен — злого брата-близнеца плацебо.

«Если внушить параноику, что он умирает, и описать симптомы, его собственный мозг усилит их в десятки раз», — говорила я.

И Ронан усвоил мой урок блестяще.

— Чего ты боишься больше всего, Леннард? — давит он психологически, и каждое его слово падает, как капля раскаленного свинца. — Разоблачения? Потери власти? Гнева Короля? Нет. Твой главный страх — сдохнуть точно так же, как твои жертвы. В муках. От яда.

Химия в крови Леннарда идеально совпадает со словами Ронана.

Маркграф внезапно замирает.

Его лицо искажается от спазма.

Он судорожно хватается свободной рукой за грудь, там, где под роскошным камзолом сейчас бешено, под двести ударов в минуту, колотится сердце, разогнанное эфедрином.

Пальцы Леннарда разжимаются. Кристалл с глухим стуком падает на доски помоста и откатывается в сторону.

— Чувствуешь, Леннард? — добивает его Ронан, медленно, с садистским наслаждением описывая то, что сейчас испытывает Маркграф. — Чувствуешь, как пересохло в горле? Так, что язык прилипает к небу и ты не можешь кричать?

Леннард хрипит, пытаясь вдохнуть воздух, но паника уже сжала его легкие стальным обручем.

— Как сердце бьется о ребра, словно пойманная птица? — голос Ронана звучит как приговор. — Как в глазах темнеет, а по венам бежит жидкий огонь? Как кровь закипает, окрашивая кожу в цвет твоих грехов?

Мой коктейль бьет по Леннарду в полную силу. Зрительный зал в лице Совета, Арвида и тысячной толпы в ужасе замирает, наблюдая за происходящим.

Леннард издает хриплый, булькающий звук. Он пятится назад, спотыкаясь на ровном месте.

Зрачки Маркграфа расширяются так сильно, что радужка полностью исчезает.

Его глаза становятся пугающе-черными, провалами. Лицо и шея, благодаря ниацину, покрываются жуткими, багрово-красными пятнами, а вены на висках и руках вздуваются, темнея на фоне воспаленной кожи.

Площадь взрывается.

Толпа, до этого замершая в оцепенении, теперь гудит, кричит и отшатывается от помоста.

На постаменте в ужасе вскакивают со своих мест члены Королевского Совета. Благородные лорды с побелевшими лицами смотрят на Маркграфа, который извивается на мокрых досках, словно одержимый демонами.

— Смотрите! — истошно вопит кто-то в первых рядах. — Артефакт Истины сработал! Это кара! Боги видят его гнилую душу!

То, что происходит с Леннардом, для них, не знающих медицины, и правда выглядит как абсолютное, неопровержимое проявление магии.

Леннард, хрипя и брызгая слюной, с трудом поднимает голову.

Его налитые багровой кровью, покрытые пульсирующими венами щеки трясутся. Безумными, абсолютно черными от расширенных зрачков глазами он находит нас.

— Отравители! — визжит он, тыча в меня и Ронана трясущимся пальцем. — Вы... вы отравили меня! Стража! Казнить их! Немедленно рубите им головы!

Ронан даже не вздрагивает. Его голос, усиленный идеальной акустикой площади, звучит как гром среди ясного неба:

— Мы? Как это возможно, Маркграф? На мне кандалы, блокирующие магию. Моя помощница даже не приблизилась к тебе. Нет. Это яд твоих собственных грехов пожирает тебя изнутри.

Толпа гудит, слова Архилекаря падают на благодатную почву.

Леннард делает еще один шаг и, не удержавшись на ногах, оседает прямо перед Ронаном. Его колотит.

Ронан подается вперед, насколько позволяют натянутые цепи. Их лица оказываются в считанных дюймах друг от друга. И тогда мой Архилекарь наносит свой финальный, смертельный удар.

То, что он говорит дальше, звучит тихо. Только для него. Но я, стоящая на коленях в нескольких шагах, слышу каждое его слово.

— Но даже если бы это был тот самый яд, которым ты долгие годы убивал лордов... — шепчет Архилекарь с убийственной, ледяной улыбкой. — Что ты сейчас сделаешь, Леннард? У тебя ведь всегда с собой флакон с противоядием, верно? Выпей его. Давай же. Спаси свою никчемную шкуру.

Я вижу, как Леннард судорожно сглатывает.

— Но помни: как только ты достанешь его при всех — ты подпишешь себе чистосердечное признание. Тебе уже не удастся так просто свалить всё на меня. Как только ты это сделаешь, каждый человек на этой площади задастся вопросом: а почему у преданного Короне Маркграфа в кармане антидот от редчайшего яда, убивающего членов Совета. Выбирай, Леннард.

Я вижу, как в черных глазах Леннарда бьется загнанный зверь.

Мой коктейль из эфедры разрывает его сердце на части, грудь горит, ему не хватает воздуха.

Животный, первобытный страх неминуемой смерти перебарывает любую логику.

Паника отключает разум.

Леннард издает сдавленный вой. Дрожащими, неслушающимися руками он лихорадочно шарит у себя на груди, срывает с шеи цепочку с крошечным металлическим флаконом. Срывает зубами пробку и судорожно, давясь, выпивает содержимое прямо на глазах у ошеломленной площади и замершего Совета.

По толпе прокатывается волна потрясенных шепотков:

— Что это? Что он выпил?

— Если отравитель Ронан, откуда у Маркграфа антидот от его яда?!

Я, всё еще стоя на коленях, не могу сдержать торжествующей, хищной улыбки.

Пей, Леннард. Пей до дна. Это тебе всё равно не поможет.

Антидот от яда не работает против медицинских стимуляторов. Мой коктейль продолжает бушевать в его крови.

Проходит секунда.

Две.

Пять.

Сердце Леннарда всё так же выламывает ребра. Горло горит адским огнем. Паника перерастает в настоящий, клинический психоз. Он думает, что антидот не работает. Или что доза яда была слишком велика.

— Нет... нет! — хрипит он.

Его ноги подкашиваются. Могущественный лорд, еще пару минут назад вершивший судьбы, падает на колени в грязные лужи.

Он ползет к Ронану и судорожно, как утопающий за соломинку, цепляется за его ржавые цепи.

— Дай мне свое противоядие! — рычит он в приступе безумия. — Живо! Иначе я тебя казню!

— Казни, — с умопомрачительным равнодушием глумится Ронан. — И тогда сдохнешь в муках следом за мной.

— Если я сдохну, половина Совета отправится вслед за мной! — в абсолютном, неконтролируемом аффекте рычит Леннард. — Отдай мне лекарство!!!

Ронан хищно улыбается.

— Ну и отлично. Значит, нам не придется тратить время на поиски предателей.

Эти слова становятся детонатором.

Один из членов Совета, тучный лорд с посеревшим лицом, не выдерживает давления. Он истерично вскакивает со своего места, едва не падая с постамента, и в ужасе тычет в Леннарда пальцем:

— Это он! Он заставлял нас! Шантажировал своим ядом! Мы ни в чем не виноваты, он грозился убить нас, если мы не будем держать язык за зубами!

Следом подрывается еще один лорд, перекрикивая первого, пытаясь спасти свою шкуру и обвиняя Маркграфа во всех смертных грехах.

Леннард, окончательно потерявший рассудок от животного страха и предательства, поворачивается к ним.

— Надо было вас отравить с концами, жалкие трусы! — ревет он.

Над площадью повисает мертвая, звенящая тишина.

Слышно только, как капли дождя стучат по деревянному помосту.

Леннард, с черными, безумными глазами, багровым лицом и пеной в уголках губ, тяжело дышит.

Он только что публично, перед всем городом, перед стражей и Советом, признался в шантаже, убийствах и государственной измене.

Ронан медленно, властно поднимается с колен.

Стражники с зачарованными алебардами даже не пытаются его остановить — они раньше своего господина понимают, что это конец.

Их руки безвольно опускаются.

Архилекарь расправляет плечи. Даже в кандалах он выглядит сейчас как истинный король. Он смотрит на корчащегося у его ног Маркграфа с абсолютным, божественным презрением.

— Лекарства нет, Леннард, — громко, чеканя каждое слово, произносит Ронан. Разносит приговор. — Потому что не было никакого яда. Я не врал. Ты только что отравил себя сам. Своим собственным страхом. И своей собственной правдой

На постаменте, словно только этого и ждал, властно поднимается Верховный Советник Арвид. Его рука взмывает вверх.

— Гвардия! — гремит его голос. — Схватить Маркграфа Леннарда за государственную измену!

Оцепенение спадает.

Гвардейцы Арвида, скидывая плащи, бросаются к помосту. Стражники, державшие меня, в ужасе разжимают руки и отступают на шаг.

Я со стоном оседаю на брусчатку, потирая вывернутые плечи. Слезы облегчения смешиваются с дождем на моих щеках.

Мы сделали это.

Мы вывели его на чистую воду.

Кошмар закончился.

Но я рано радуюсь.

Осознание абсолютного, неминуемого краха, видимо, окончательно ломает Леннарда.

Ужас, смешанный с бешеной дозой стимулятора в его крови, срывает все блоки.

Его человеческое тело выгибается дугой под неестественным углом. Роскошный камзол с треском рвется на спине, когда из-под кожи вырываются шипы. Леннард издает звук, от которого кровь стынет в жилах.

Это не крик человека.

Это рык первобытного чудовища.

Толпа взрывается истошными криками.

— В СТОРОНУ! — ревет Ронан, бросаясь ко мне наперерез, но он закован в антимагические цепи.

Леннард впадает в абсолютное, дикое безумство.

Он не контролирует себя — огромный, уродливый, багровый дракон расправляет гигантские крылья прямо посреди площади, разворачивает массивную, шипованную морду и находит посреди этого хаоса причину своего падения.

Его абсолютно черные, расширенные зрачки фиксируются на мне.

— Ольга, беги! — срывая голос, орет Ронан, пытаясь успеть закрыть меня собой, но его цепи пристегнуты к постаменту.

Я пытаюсь вскочить, но поскользнувшись на мокрых досках, падаю на спину.

Огромная, чешуйчатая лапа с острыми, как лезвия косами, пробивает настил помоста и, прежде чем я успеваю сделать вздох, смыкается вокруг моего тела.

Воздух со свистом выбивает из легких.

Мир переворачивается, когда безумный дракон с оглушительным ревом взмывает в серое, плачущее небо, унося меня в пустоту.

Земля рывком уходит из-под ног.

Ветер с ревом бьет по ушам, вышибая из легких жалкие остатки воздуха. Меня швыряет в серое небо.

Ледяной дождь бьет наотмашь, хлещет по лицу, но я не могу даже зажмуриться от дикого, парализующего животного ужаса.

Огромные, горячие как печь когти багрового дракона стальными тисками сжимают мои ребра.

Мне нечем дышать.

Каждый вдох отдается хрустом костей и вспышкой ослепительной боли.

Высота просто чудовищная.

Площадь, помост, люди — всё превратилось в крошечные фигурки.

Но самое страшное не это.

Самое страшное — это безумный, клекочущий рев, который издает багровый дракон.

И это не осознанный крик, а рев обезумевшего существа.

Я смотрю снизу вверх, в его огромный, налитый кровью глаз, и понимаю с леденящей ясностью: он не собирается брать меня в заложницы.

Он ничего не соображает.

Он хочет только одного: уничтожить ту, что разрушила все его планы.