Солнце ударило в глаза сквозь неплотно задёрнутую штору. Я перевернулся на другой бок, пытаясь поймать ускользающий сон, но город уже проснулся — за окном на Фонтанке пронёсся грузовик, загудел теплоход. Пришлось открыть глаза.

В комнате было светло и пусто. Минимум мебели: кровать, у окна простой стол, на стене труба от старого отопления, переделанная в вешалку. На ней рядком висели четыре одинаковые кожаные куртки, штаны и парадный мундир, который я надевал лишь однажды, когда мне вручали чёрный плащ инспектора инквизитора.

Всё ценное и нужное лежало внизу, в мастерской.

Я сел, потёр лицо ладонями. Голова слегка гудела после вчерашнего, но магия жизни за ночь почти полностью восстановила меня.

Вспомнил Пономаренко, его перекошенное лицо, удар. Потом вспомнил Лёшку Петрова под простынёй. Потом ключ.

Я пощупал карманы штанов, что висели у кровати. Ключ был там. Тяжёлый, латунный.

Злость шевельнулась где-то внутри, но я задавил её. Не время. Сегодня совет. Что влепят? Выговор? Отстранение? Или сошлют в колонии, подальше от столицы? В колониях сейчас неспокойно, твари прут, впрочем, как и всегда.

Ладно. Поживём — увидим.

Встал, подошёл к окну. Фонтанка блестела под утренним солнцем, по воде скользили лодки, на противоположном берегу булочник уже открывал свою лавку. Обычное петербургское утро.

Я отвернулся и пошёл вниз.

На первом этаже моего дома когда-то была парадная гостиная с лепниной и камином. Теперь здесь располагалось то, ради чего я впахивал все эти годы. Мой гараж.

Помещение занимало всю площадь первого этажа, метров двести. У дальней стены притулился старенький «Харлей» 1905 года, выменянный у коллекционера на редкий макр. Рядом блестел никелированными спицами немецкий «NSU». Дальше английские «Триумфы», но это всё было баловство. Настоящей жемчужиной коллекции был «Иж-1» — двухцилиндровый, V-образный, 1200 кубиков. Наша империя умела делать мотоциклы не хуже немцев и англичан, а местами и лучше, и я старался собрать у себя именно лучшее из лучшего, не по цене, а по характеру. Каждый со своей историей, каждый вылизан до блеска.

Но сейчас мой взгляд упал на вчерашнего героя — «Иж Планета Спорт», на котором я носился в имение. Он стоял у входа, покрытый пылью.

Я подошёл, провёл пальцем по бензобаку. На руке осталась грязная полоса.

— Ну извини, брат, — сказал я вслух. — Сейчас всё исправим.

Подкатил его к верстаку, открыл кран с водой, намочил тряпку. Мытьё мотоцикла — это как медитация. Сначала смываешь грязь, потом проходишь по всем труднодоступным местам, полируешь хромированные детали. Я возился с ним, наверное, с час, и, пока руки работали, в голове прокручивалось вчерашнее.

Маг разложения. Его суицид после одного-единственного вопроса. Ключ с щупальцами. Красный силуэт полицмейстера.

Мысли мешались, налезали одна на другую. Маг разложения — это не маг яда. Совсем другое. Я читал в архиве только упоминания, без деталей, под грифом особой секретности. Откуда он взялся? И почему предпочёл смерть допросу? Такое не происходит случайно, их что, как-то кодируют на смерть? Значит, за ними стоит кто-то серьёзный.

А красный полицмейстер… Галлюцинация? Остаточное действие магии на зрение?

Или нет.

Два красных силуэта за один вечер. Один был у бандита в зале, которого я успел идентифицировать как попаданца. Второй у полицейского в оцеплении, который стоял, курил и никуда не лез. Случайность исключена: я видел одно и то же дважды с разницей в полчаса. Выходит, это не усталость.

Значит, среди полицейских попаданец. Надо будет его найти.

Закончив с мытьём, я завёл мотоцикл. Заметил, что двигатель работает с перебоями. Прислушался: точно, на холостых троит.

Вздохнул, достал инструменты. Снял карбюратор, разобрал, продул жиклёры. Оказалось, засорилась одна дюза, это, конечно, мелочь, но неприятно. Промыл, собрал, проверил зажигание. Всё это заняло время, но я любил возню с мотоциклом. Руки помнили каждую деталь, каждый винтик. В голове при этом продолжала идти аналитическая работа.

Когда я уже затягивал последнюю гайку, наверху зазвонил телефон. Вытер руки ветошью, поднялся по лестнице, снял трубку.

— Воронов слушает.

— Игорь Юрьевич, — голос сухой, казённый, — вам надлежит явиться в Гатчинский дворец к десяти утра на дисциплинарный совет.

Я молча положил трубку.

Посмотрел на часы — половина девятого. Успеваю. Пошёл в душ.

Под горячей водой осмотрел себя. Там, где вчера язвы от яда покрывали руку, теперь была новая розовая кожа. Магия жизни сделала своё дело.

Ещё полгода назад пришлось бы пить эликсиры, отлёживаться пару дней, а сейчас пятый уровень давал о себе знать. Организм восстанавливался сам, и довольно быстро. Я провёл ладонью по груди — ни шрамов, ничего.

Выключил воду, насухо вытерся. Открыл холодильник — внутри сиротливо лежала палка колбасы, кусок сыра и початая бутылка молока. Я отрезал хлеба, сделал бутерброд, запил молоком прямо из горла. Холостяцкий завтрак.

Я переоделся в свежий комплект, точную копию вчерашнего, а старые вещи без сожаления отправил в мусор. Перед уходом забрал со стола ключ, задумчиво повертев его в пальцах, ощущая приятную тяжесть латуни и шероховатость гравировки. Клубок переплетённых щупалец. Сунул его в карман новой куртки.

Спустился вниз. Взгляд упал на «Иж Планету». Карбюратор я промыл, но ехать на этом мотоцикле сегодня не хотелось, пусть отдохнёт после вчерашнего.

Я окинул взглядом ряды мотоциклов и остановился на «Урале». Чоппер, тяжёлый, надёжный, как танк. Подошёл, проверил масло, бензин, завёл. Двигатель заурчал ровно, мощно. Открыл ворота, выкатил на улицу.

Рёв мотора эхом заметался между домами. Я вырулил на мостовую и взял курс на Гатчину.

Ветер бил в лицо.

Я думал о предстоящем совете. Пономаренко, конечно, постарается выставить меня крайним. Но плевать. Я сделал то, что должен был. Если бы не сунулся, те практиканты сейчас лежали бы в морге. А так они живы.

Гатчинский дворец тонул в сочной зелени, словно средневековый замок. Хотя это и был настоящий замок, перестроенный под современные нужды. Мощные стены, башни, но над главным корпусом торчали антенны, а ворота были бронированными, с автоматическими шлагбаумами.

Часовые у КПП узнали меня сразу. Один, молодой, с нашивкой мага жизни, козырнул.

— Игорь Юрьевич, доброе утро. Пропуск предъявите.

Я достал удостоверение, протянул. Он проверил, кивнул, и шлагбаум пополз вверх.

Я проехал на стоянку, поставил мотоцикл в тени и заглушил мотор.

Внутри дворца были высокие потолки с лепниной, но под ней тянулись провода. На стенах висели портреты выдающихся деятелей империи, по большей части люди в чёрных плащах Ордена Инквизиции, а между ними электрические светильники новейшей конструкции. Гербы, мрамор, и тут же бронированные двери с кодовыми замками.

Я шёл по коридору в сторону бывшего тронного зала, где проводились теперь все крупные мероприятия ордена, ну и, конечно, дисциплинарные советы, которые больше смахивали на судилище. Вокруг сновали люди: инквизиторы в чёрных плащах, практиканты в коричневых и серых, служащие в мундирах, техники в халатах. Кто-то кивал мне, кто-то отводил глаза.

Из-за поворота донеслось стрекотание телетайпа.

— … из Центральной колонии запрос, — сообщил один служащий другому, разворачивая ленту. — Просят усилить отделение инквизиторами. Говорят, твари прут и под шумок активизировались газлайтеры, не справляются.

— Там что, опять прорывы?

— А то. Уже третий за месяц.

Я прошёл мимо. Третий за месяц. Раньше прорывы случались раз в полгода.

У входа в зал заседаний меня ждал адъютант. Взглянул на часы: без пяти десять.

— Поторопитесь, Игорь Юрьевич. Вас уже ждут.

Я шагнул внутрь зала с высокими окнами, выходящими на парк. Посередине стоял длинный стол, за ним сидели трое судей. Опытные инквизиторы, маги жизни высоких уровней. Сбоку, на скамье для публики, сидел Пономаренко. Довольный, как сытый кот. Рядом — несколько человек из его отдела.

Мне указали на стул перед столом. Я сел.

— Инквизитор Воронов, — начал председатель, мужчина с седой бородой. — Вы обвиняетесь в самовольном оставлении позиции, неподчинении приказу, рукоприкладстве и превышении полномочий. Слово обвинителю.

Пономаренко встал, одёрнул плащ. На месте оторванной пуговицы красовалась новая, поблёскивающая. Начал говорить, и голос звучал маслянисто, убедительно, но когда он повышал тон, срывался на фальцет, как вчера.

— Господа судьи, операция была спланирована мной тщательно. Мы ждали подкрепления, чтобы избежать лишних жертв. Но инквизитор Воронов, проигнорировав прямой приказ, ворвался в здание один. Своими действиями он спровоцировал врага на применение крайних мер, что привело к гибели двоих наших собратьев.

Пауза. Театральная, выверенная.

— Если бы он подождал, жертв можно было бы избежать. А в довершение всего он ударил вышестоящего по званию при всех, подрывая авторитет командования.

Понамаренко сел. Пальцы привычно потянулись к новой пуговице, которую он ещё не успел изучить на ощупь.

Председатель кивнул.

— У обвинения есть дополнения?

Один из людей Пономаренко встал — молодой офицер с папкой бумаг.

— Господа судьи, мы располагаем протоколом опроса ныне покойного Петрова, старшего группы прикрытия. Составлен непосредственно перед его гибелью, — он сделал паузу, давая слову «гибелью» осесть в тишине. — Он сообщил, что инквизитор Воронов вошёл в здание без координации с группой, чем нарушил её позиции и фактически открыл фланг для магической атаки. Именно после его прорыва враг применил газовое заклинание широкого радиуса. Алексей полагал, что это прямая реакция на несогласованные действия инквизитора.

В зале стало тихо.

Я почувствовал, как что-то изменилось. Протокол погибшего — это уже не просто слова Пономаренко. Это бумага. Бумагу не перебьёшь живыми свидетелями, бумага остаётся.

Председатель посмотрел на меня тяжело.

— Инквизитор Воронов, вы ознакомились с этим протоколом?

— Нет, — ответил я. — Впервые слышу о его существовании.

— Протокол был составлен в полевых условиях, — невозмутимо продолжил офицер. — Связаться с вами у нас не было возможности…

— Когда именно он составлен? — перебил я.

Офицер чуть запнулся.

— Время фиксации — двадцать три часа сорок пять минут.

Я медленно обернулся к председателю.

— Господин председатель, Петров погиб в двадцать три часа пятнадцать минут. Я лично проверил пульс, когда обнаружил его бездыханным у крыльца. Этот протокол составлен через полчаса после смерти Алексея.

Судьи повернулись в сторону Пономаренко, тот побагровел. Его пальцы с силой сжали пуговицу. Офицер с папкой начал что-то перелистывать, делая вид, что ищет уточнения.

— Это… возможно, ошибка в отметке времени, — пробормотал он.

— Возможно, — согласился я. — Или фальсификация.

— Инквизитор Воронов, — председатель поднял руку, останавливая обоих. — Это серьёзное обвинение. У вас есть основания?

— У меня есть время смерти, зафиксированное магией жизни при личном контакте, — я положил ладони на стол. — Готов пройти верификацию под раскрытым сознанием.

Пономаренко вскочил.

— Это попытка уйти от ответа! Он…

— Сядьте, — резко сказал председатель. — Пригласите свидетелей.

Первыми вошли двое практикантов, которым я помог сориентироваться, как только попал в дом. Они явно волновались, то и дело с опаской поглядывая на судей. Говорили сбивчиво, но суть передали: да, Воронов их спас, без него они бы погибли.

Потом пригласили Ирину и Марию.

Ирина — высокая, русая, с аристократической осанкой, она сильно нервничала. Девушка то и дело поглядывала на Пономаренко, и в её взгляде мелькало что-то похожее на страх. Говорила путано, запиналась, всё время сбивалась на то, как было страшно. Пономаренко довольно улыбался: ему нужно было именно это. Растерянный свидетель хуже врага.

— Госпожа Никитина, — перебил председатель, — кто именно спас вас?

Ирина открыла рот.

Вторая девушка, Мария, тихо шагнула вперёд и положила руку ей на плечо.

— Можно мне?

Председатель кивнул.

Мария подняла голову, и я увидел, что её пальцы, сжимающие край серого плаща, слегка побелели от напряжения. Голос казался спокойным, если не вслушиваться более внимательно.

— Инквизитор Воронов ворвался в зал, когда мы уже не надеялись выжить. Он принял на себя удар двух магов, прикрыл нас, вывел из-под обстрела, — девушка говорила чуть быстрее, чем нужно, и один раз споткнулась на полуслове, но продолжила. — Затем появился маг высокого уровня. Воронов сражался с ним один. Когда враг взорвал себя, Воронов встал между нами и взрывом. Он закрыл нас собой.

Она замолчала. Выдохнула чуть слышно.

— Если бы он ждал, нас бы не было.

Пономаренко вскочил.

— Она сговорилась с ним! Дочь разорившегося барона, ей лишь бы выслужиться!

— Господин Пономаренко, сядьте, — жёстко сказал председатель.

Пономаренко сел. Пальцы снова нашли пуговицу.

Я смотрел на Марию. Она стояла прямо, взгляд уверенный, ладонь по-прежнему на плече Ирины. Значит, вот как. Она только вчера чуть не погибла, а сегодня публично пошла против Пономаренко. Это не расчёт. Расчётливый человек на её месте дал бы размытые показания, сослался на шок, запутался в деталях. Она этого не сделала.

Почему?

Судьи удалились. Я подошёл к окну и посмотрел в парк. Протокол с показаниями уже убитого человека мог перевесить всё… или не перевесить, если у Пономаренко в совете есть свои люди. Я не знал, есть ли. Именно это и было неприятно.

Через десять минут судьи вернулись.

— Инквизитор Воронов, — председатель говорил ровно, — учитывая ваши прошлые заслуги, показания свидетелей и процессуальные нарушения, допущенные стороной обвинения, вы отстраняетесь от службы на одну неделю, лишаетесь квартальной премии и получаете выговор за нарушение субординации. Оружие надлежит сдать в технический отдел. Вопрос о подложном протоколе передаётся на внутреннее расследование.

Последнюю фразу он произнёс, глядя не на меня, а на Пономаренко.

Пономаренко зло посмотрел в сторону и вышел, хлопнув дверью.

Лучше, чем я ожидал. Значительно лучше.

В коридоре меня ждали четыре практиканта.

— Спасибо, мастер Воронов. Вы нам жизнь спасли.

— Теперь ваша очередь, — улыбнувшись, пошутил я.

Ирина подошла с реверансом: плавным, аристократичным, заученным с детства.

— Игорь Юрьевич, я хочу извиниться за своё… неуверенное выступление. Я очень волновалась. Но я бесконечно благодарна. Род Никитиных всегда помнит добро, обращайтесь, если понадобится помощь.

Я кивнул. Графская дочка, пятая по счёту. Связи есть, денег нет, но связи иногда важнее.

Ирина отошла, и передо мной оказалась Мария.

Она не делала реверансов. Просто смотрела своими голубыми глазами, и в них было что-то такое, от чего становилось не по себе. Словно она видела меня насквозь. Или проверяла. Разница невелика.

— Спасибо, — тихо сказала девушка и протянула руку.

Я взял её ладонь.

И остановился.

Пульса не было.

Я не сразу понял, что именно почувствовал, точнее, не почувствовал. Маг жизни ощущает чужой пульс при рукопожатии так же, как обычный человек ощущает тепло. Это фоновое, автоматическое, как дыхание. Ты не думаешь об этом, а просто знаешь. Сейчас я не знал ничего. Её запястье под моими пальцами было живым, тёплым, но пустым.

Я незаметно чуть усилил контакт, на долю секунды.

Тишина.

Человек без пульса — это труп. Или маг земли в состоянии полной нирваны со своей стихией. Или кто-то, кто умеет блокировать физиологические сигналы так, как это умеют делать маги жизни очень высокого уровня. Или…

Рука Марии дрогнула.

И пульс появился. Ровный, спокойный, как будто всегда был. Я даже усомнился: может, просто не сразу нашёл точку? Устал, рука задеревенела после вчерашнего?

Блондинка смотрела на меня. Ровно. Спокойно.

Слишком спокойно для человека, который вчера был на волоске от смерти. Слишком спокойно для человека, который только что публично рискнул своей будущей карьерой.

— Вы хорошо держались, — сказал я, стараясь не выдать своей настороженности. — Очень хладнокровно. Не каждая практикантка сохраняет самообладание в такой переделке.

На секунду её глаза чуть расширились. Что-то мелькнуло в них. Она поняла, что я говорю не о совете.

Потом Мария быстро отдёрнула руку.

— Мне пора. Ещё раз спасибо.

Ирина подхватила её под локоть, и девушки ушли. Догнали своих коллег по практике. Я смотрел им вслед.

Пульс. Его не было, а потом был. Это не усталость и не задеревеневшие пальцы. Я прожил с магией жизни тринадцать лет. Я знаю, что такое рукопожатие без пульса.

Вопрос в том, знает ли она, что я это заметил.

И второй вопрос, который не давал мне покоя: зачем Мария выступила на совете против Пономаренко, если умнее всего было бы не высовываться?

Вскоре я уже спускался по лестнице на цокольный этаж. Здесь было царство технарей снабжения. Длинные коридоры, тусклый свет электрических ламп, запах машинного масла и канифоли. Из-за дверей доносилось жужжание станков, звон металла, иногда приглушённые ругательства.

Мастерская Киселёва — это хаос, организованный по законам, понятным только ему. На верстаках громоздились детали механизмов, разобранные артефакты, колбы с реактивами. И над всем этим, склонившись, в больших бинокулярных очках, сидел Павел Дмитриевич Киселёв — невысокий, сухонький, в халате, прожжённом во многих местах.

Я кашлянул.

— Паш, привет.

Он дёрнулся, едва не выронил пинцет, обернулся. Увидел меня, и лицо расплылось в улыбке.

— Игорёк! Не подкрадывайся так больше, я же ценные вещи могу повредить!

Друг отложил пинцет, поднял очки на лоб и протёр глаза.

— А я всё слышал. Ты там, говорят, Пономаренко в челюсть съездил? — невольно засмеялся он. — Молодец. Давно пора. Я б и сам, да сил не хватит, он меня одной левой уложит.

— Назначили за это неделю отстранения, — сказал я.

— Ерунда! Отдохнёшь зато.

Пока Паша говорил, мой взгляд скользнул в угол мастерской. Там стояла рама мотоцикла: голый хребет без обшивки, с торчащими крепёжными ушами и пустыми гнёздами под двигатель. Я знал эту раму. Она до этого была у Паши в подсобке месяцев восемь, а, может, и все десять.

— Двигатель наконец пришёл? — кивнул я в ту сторону.

Павел немедленно оживился.

— Вчера распаковал. Спецзаказ из колоний. Четыре цилиндра, рядный спортивный блок под форсировку, — друг помолчал и добавил с видом человека, который долго ждал момента произнести это вслух. — Расчётная мощность двести лошадиных сил.

Я посмотрел на раму. Потом на Пашу.

— Двести?

— Двести, — подтвердил он без улыбки. — Это не баловство. Полтора года делал расчёты под это шасси. Рама усиленная, геометрия переработана, тормоза под заказ. Когда закончу — это будет самый быстрый мотоцикл в империи. Возможно, даже в мире.

Последнее он произнёс без хвастовства, просто как факт. Когда Павел говорил о машинах таким тоном, стоило верить.

Друг кивнул на стену, где висел новенький шлем — блестящий, с тёмным стеклом.

— Видел мою обновку? Ударопрочный пластик, внутри амортизация магическая. Я ж не маг жизни, мне без него нельзя. А хочешь и тебе такой достану?

— Зачем? У меня заживёт.

— Ну да, ну да, — проворчал Павлик. — Маги жизни, они такие.

— Так ты же маг земли. Тебе на землю упасть — как на перину.

— Ну ты скажешь. С мотоцикла на восьмидесяти километрах и об перину расшибёшься.

Я пожал плечами и положил на стол нож.

— Сдаю. Велели оружие тебе отдать.

Павел взял нож, покрутил, поднёс к свету. Руны тускло светились. Он посмотрел на меня с укором, как порой делал все восемь лет нашего знакомства.

— Эх, Игорь, — покачал он головой. — Тут заряда меньше чем на полдня. Опять под ноль всё разрядил. Сколько раз говорить: подзаряжай хотя бы раз в неделю. В самый ответственный момент клинок сдохнет, тогда что?

— Хотел вечером заняться, так не до того было.

— Вечно у тебя «не до того», — он убрал нож в ящик. — А револьвер?

— Револьвер мой, — я похлопал по кобуре на поясе. — Ношу личное оружие. А казённый я тебе сразу сдал, ты чего, не помнишь?

Паша задумался, потом полез в какие-то бумаги, полистал.

— Ну да, есть отметка, — друг с завистью посмотрел на кобуру у меня на поясе. — Хорошее у тебя оружие. Редкая модель, совмещает и магический пистоль, и револьвер. А ещё и от лучшего оружейника Скрабеля. Ладно, с револьвером вопросов нет. А патроны антимагические?

Я выложил остаток из патронташа. Павел пересчитал, сверился со своими записями, нахмурился.

— Пять. В ведомости десять.

— Так вчера использовал, а рапорт ещё не сдал по происшествию.

— Тогда ладно, — друг помолчал, потом, покосившись на дверь, быстро достал из ящика один новый патрон с ярко-алой насечкой и пододвинул ко мне. — На, спрячь.

— Павел, меня отстранили.

— А кто узнает? Эти, что я забрал, через два дня можно списывать — старые. А этот свежий, — он подмигнул. — Не оставлять же тебя совсем без защиты.

Я взял патрон. Тяжёлый, с игольчатым наконечником. Засунул в патронташ.

— Спасибо.

— Да не за что, — он помолчал, потом добавил, не глядя, снова берясь за пинцет и опуская на нос уродливые очки. — Петров хороший был парень. Жалко.

— Да, — сказал я.

— Ты главное береги себя. А то вечно на передке самом… — друг нахмурился и начал что-то прилаживать к разобранному артефакту. — Иди уже, у меня дел полно.

Я поднялся на третий этаж в свой кабинет. Там быстро написал рапорт. Из окна, выходившего на парковку, увидел свой «Урал», к которому подкрадывалось яркое летнее солнце, сдвигая тень. Пора уезжать.

В коридоре нос к носу столкнулся с Дмитрием Волковым.

— Игорь! — мужчина расплылся в улыбке и хлопнул меня по плечу. — А я тебя ищу! Слышал про твои подвиги. Весь отдел гудит! Ты Пономаренко уделал, красава!

Дмитрий был моим ровесником, чуть за тридцать, приятной наружности, всегда с улыбкой. Мы вместе начинали, вместе получили чёрные плащи. Он тоже жил на Фонтанке, напротив меня, так что мы часто виделись. А иногда устраивали скоростные заезды на работу: я на мотоцикле, он на «Руссо-Балте».

— Да уж, — ответил я уклончиво. — Теперь отстранили на неделю.

— Ерунда! — Дима отмахнулся. — Заслуженный отпуск. Слушай, пошли сегодня в бар? Я угощаю. Забей на этого козла Пономаренко, он давно напрашивался. Расскажешь, каково это.

— Не сегодня, Дим. Дела.

— Какие дела, тебя ж отстранили! — он не отставал, смеясь. — Ну хоть в двух словах. Говорят, ты на банду попаданцев опять нарвался? Как они вообще, сильные?

Я коротко пересказал официальную версию, которую расписал в рапорте. Дмитрий слушал, кивал, иногда присвистывал в нужных местах.

— Уважаю. Серьёзно, — он хлопнул меня по спине. — Ладно, не буду задерживать занятого героя. Но ты заходи, если передумаешь.

— Зайду как-нибудь.

— Договорились! — Волков улыбнулся и пошёл по коридору, помахав рукой, не оборачиваясь.

Посмотрел ему вслед. Хороший парень. Надёжный. Из тех, на кого всегда можно рассчитывать.

Спустился в вестибюль, и здесь меня окрикнули.

— Господин Воронов! Игорь Юрьевич!

Обернулся. Ко мне быстрым шагом приближался мужчина в чёрном плаще с серебристыми нашивками высшего ранга. Один из приближённых Софьи Михайловны. Говорили, что он маг жизни аж седьмого уровня.

— Вас просит подойти Софья Михайловна.

Я кивнул и пошёл за ним.

Мужчина повёл меня в Арсенальное каре — правое крыло дворца. Мы поднялись на верхние этажи, вход туда был закрыт для большинства сотрудников. На карауле у дверей двое имперских гусар в боевой выкладке молча посторонились.

Пошли по узкому коридору, и именно здесь адъютант великой княжны заговорил. Не оборачиваясь, ровным голосом, будто диктуя донесение.

— Маг разложения. Вы были единственным инквизитором, вступившим с ним в прямой контакт?

— Да, — подтвердил я.

— Опишите момент самоликвидации. Что именно вы почувствовали магией жизни за секунду до взрыва?

Я не сразу ответил. Вопрос был точным, не «что вы увидели», а «что почувствовали магией». Это спрашивал не бюрократ, собирающий рапорт. Это спрашивал маг, который знал, что именно искать.

— Тело стало горячим. Изнутри, не снаружи. Он направил ману в ткани, не в заклинание. Как будто поджёг сами клетки, а не кастовал огонь.

— Сколько времени прошло от первого признака до взрыва?

— Три секунды. Может, четыре.

Он помолчал.

— Как вы выжили?

— Я успел забрать у него кошель с макрами.

— Это редкость, — сказал адъютант, и в его голосе не было ни похвалы, ни осуждения. Просто констатация. — Обычно в таких случаях инквизиторы погибали, не хватало магической энергии для регенерации.

Больше он не спросил ничего. Дальше шли в тишине.

Но этого разговора хватило, чтобы я узнал голос. Сухой. Лаконичный. Именно он вчера поздно вечером выдернул меня из дома на срочный вызов. Именно он говорил вчера: «Курортный район. Поторопитесь, барон».

Значит, меня послала она.

Не дежурный офицер из ордена, не полицейские для усиления. А сама Софья Михайловна через своего человека. Но почему именно я? Она знала, что там будут попаданцы? Она знала про мага разложения? Или знала что-то ещё?

И если знала это — то сколько знает про меня?

Не хотелось отвечать на этот вопрос раньше времени.

Ключ в кармане вдруг стал тяжелее.

Помощник остановился перед массивной дубовой дверью. Обернулся — и впервые за всё время посмотрел мне в глаза. Без выражения. Абсолютно пустой взгляд человека, который был лишь тенью своего начальника.

— Входите.

Адъютант отступил в сторону и замер.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Кабинет главы Ордена Инквизиции оказался неожиданно светлым и просторным. Высокие панорамные окна от пола до потолка выходили в парк, за стёклами зеленели вековые дубы, а по дорожкам гуляли люди — обычная мирная жизнь.

На стенах портреты императорской семьи в тяжёлых золочёных рамах. Пётр Великий, Александр Павлович, Михаил Александрович. Нынешний государь. Все смотрели на меня с одинаково строгими лицами.

Большой дубовый стол. Два телефона с разных сторон. Стопки бумаг. Чернильница — старинная, бронзовая, с двуглавым орлом и золотым пером — и обычная шариковая ручка без каких-либо выкрутасов, она лежала на блокноте для заметок.

За столом никого не было.

У окна стояла женщина, хотя кресла рядом были свободны. Софья Михайловна смотрела в парк. Обернулась лишь когда я ступил на ковёр, лежащий посередине кабинета.

В который раз подивился тому, как магия жизни высокого уровня может обманывать время. Женщине было далеко за восемьдесят, но выглядела она максимум на пятьдесят. Золотистые волосы, гладко зачёсанные назад, ни намёка на седину, только у самых висков, если присмотреться, виднелась пара светлых прядей, которые можно было принять за блики солнца. Тёмное платье без украшений и брошь с гербом ордена на вороте. Чувствовались огромная сила и мощь, скрывающиеся под внешним спокойствием.

— Садитесь, Воронов, — просто сказала. Тихо, безучастно.

Я сел в кресло у окна напротив Софьи Михайловны.

Она не торопилась начать беседу, неспеша села. Затем несколько секунд молча смотрела на меня, как смотрят на текст, который читают не первый раз, но хотят убедиться, что правильно запомнили. Потом потянулась и взяла со столика папку.

Это были не мои рапорты, которые, как ни странно, тоже тут лежали, а другая, старая папка в потёртой коже. Раскрыла. Я попытался разглядеть, что внутри, но угол был неудобным.

— Расскажите мне о вчерашнем инциденте с самоликвидацией мага. Не что вы увидели, а что почувствовали магией жизни.

Вопрос как у её адъютанта, только задан немного иначе.

Я ответил, стараясь не забыть ни единой мелочи.

Великая княжна слушала меня, не перебивая. Когда я замолчал, она лишь коротко кивнула.

— Нам повезло, что вы выжили, молодой человек.

— Повезло с кошелём.

— Повезло, — согласилась она. Но тон был такой, как будто слово «повезло» требовало уточнений.

Софья Михайловна полистала папку. Я снова попробовал разглядеть страницы. Ничего, словно там были не русские буквы, а какие-то каракули.

— Ваш отец был бароном, — сказала она, не поднимая глаз. — Сахалинские земли. Небогато, но с историей. Мать из московской ветки Светловых. Угасший род.

Это были анкетные данные. Стандартная преамбула к любому разбору полётов. Я ждал продолжения.

Она закрыла папку.

— Магия жизни потомственна у обоих родов, но не сильная, — произнесла она тихо. — Без предпосылок, без носителей в предыдущих поколениях, о которых упоминается в документах, получить уровень магического источника выше пятого…

Короткая заминка, словно она взвешивала: говорить следующую мысль или нет.

— Иногда, — добавила женщина, — можно перерасти родовые возможности.

Великая княжна смотрела на меня. Спокойно, внимательно, как человек, который сказал именно столько, сколько хотел сказать, и теперь наблюдает.

Я не ответил. В голове крутилось то, что она не произнесла вслух.

Потом я почувствовал касание.

Тонкое, почти невесомое, не то грубое давление в висках, каким пытался остановить меня Пономаренко. Совсем другое. Как если бы кто-то очень осторожно взял тебя за плечо в темноте. Оно скользило по краям сознания, не входя внутрь. Снимало температуру, считывало общий фон.

Я рефлекторно выставил барьер, как руку перед ударом.

Касание остановилось.

Не отступило, а именно остановилось. Как будто наткнулось на закрытую дверь и терпеливо ждёт.

— Хорошая реакция, — без похвалы сказала Софья Михайловна. — Пятый уровень держите достойно.

— Это был ментальный щуп?

— Нет, — она чуть покачала головой. — Это было моё любопытство. Разница принципиальная.

Я не стал уточнять, что именно её интересовало: моя реакция или уровень защиты. Подозревал, что и то и другое ей итак понятно.

— Наказание вам назначили скромное, — женщина встала, прошла к столу. — Неделя, выговор. Это правильное решение.

— Рад слышать.

Княжна обернулась. Посмотрела секунду, потом что-то в её взгляде изменилось: я бы не назвал это улыбкой, если только с большой натяжкой.

— Вы не такой, каким хотите казаться, Воронов.

Я промолчал.

— Целая неделя… для кого-то это очень много, а для кого-то это лишь мимолётное мгновение, — великая княжна взяла какой-то лист, поднесла к свету, будто читала. — Умные люди не тратят его на город.

— Вы рекомендуете конкретное направление? — вырвалось у меня.

— Я советую сменить воздух, — бумагу она так и не отложила, продолжала смотреть на неё. — Карелия сейчас хороша. Белые ночи. Тихо. Рыбалка.

Молчание.

— Всё, что вы вчера нашли, держите при себе, — произнесла она очень ровно, — пока не показывайте никому. Это разумно, что вы не всё указали в рапорте.

Ключ в кармане куртки вдруг стал тяжелее.

Я не пошевелился.

— Воронов, у вас наверняка есть люди, которым вы доверяете, — продолжила княжна, не поднимая взгляда от листа. — Те, кто хорошо вас знает. Маги жизни с опытом иногда видят вещи, которые молодым не видны.

Она положила лист. Посмотрела на меня.

— Будьте осторожны в дороге. В последнее время на трассах вблизи западных границ не так спокойно, как было раньше.

Женщина слегка кивнула, давая понять, что аудиенция окончена.

Я встал. Поклонился. Подошёл к двери.

— Воронов.

Я остановился с рукой на ручке.

— Ваши родители умели держать удар.

Обернулся. Но она уже стояла у окна и смотрела в него. Поза спокойная, как будто только что ничего не было сказано.

Я вышел.

В коридоре ждал адъютант, он проводил меня до лестницы и, не прощаясь, ушёл к своей госпоже.

Я спускался к выходу и раскладывал разговор по частям.

Софья Михайловна знала о маге разложения, и это было понятно: адъютант задавал точные вопросы ещё в коридоре, до встречи. Она знала о макрах, но я об этом нигде не докладывал, хотя в рапорте указал. И упомянула ключ, не называя его, не описывая, не требуя. Просто дала понять, что знает про мою находку.

«Всё, что вы вчера нашли, держите при себе».

«Пока» — это слово она выделила. Или мне показалось, что выделила.

«Ваши родители умели держать удар».

С виду простая дежурная фраза. Сочувствие начальника.

Именно так это должно звучать, но именно так это не звучало. Потому что она не сказала «сочувствую вашей потере» или «трагедия, которая вас постигла». Она сказала: «…умели». Не «были хорошими людьми», не «я слышала о них». Умели держать удар. Так говорят о людях, которых видели в деле.

Маг жизни, уровень которого никто не знает. Ей восемьдесят с лишним лет. Княжна могла быть знакома с моими родителями.

Я вышел во двор, встал у мотоцикла.

Посмотрел на ворота.

Ведь именно Софья Михайловна послала меня вчера на тот вызов, теперь я это знал точно. Сегодня она отправляет меня из города. Называет Карелию. Говорит о людях, которым я доверяю, о тихих разговорах в тихих местах.

Это была не рекомендация.

Это было задание с чётким намёком на того, с кем я должен встретиться.

Отъехал от Гатчины километров на десять и остановился у телефонной будки на развилке. Старая, деревянная, со стеклянными стенками, таких почти не осталось. Заглушил мотор, вошёл, кинул монету в щель.

Гудки тянулись долго. Три. Пять. Восемь. Я уже начал прикидывать, что делать, если не возьмёт.

— Слушаю, — наконец раздался знакомый хрипловатый голос. И сразу, без паузы: — Игорь?

Он узнал раньше, чем я успел открыть рот. А ведь так было всегда.

— Еду к вам, — сказал я. — Буду к вечеру.

Короткая пауза. Не растерянность, он явно думал.

— Что-то случилось?

— На месте расскажу. Часов через пять-шесть.

— Добро, — ещё пауза. — Самовар поставлю. Ты как обычно, без сахара?

— Как обычно.

— Жду.

Пауза. Потом другим тоном, ровнее:

— Игорь, смотри там аккуратнее после Приозерска. У соседей прорывы участились. По трассе не гони.

Это был не совет ехать медленнее. Это было то, что он всегда говорил вместо «береги себя».

— Понял, — ответил я.

— До вечера.

Я повесил трубку. Постоял секунду в будке и вышел.

Мотоцикл легко набирал скорость, и вскоре Гатчина осталась позади. Я миновал столицу империи, а потом потянулись пригороды с аккуратными домиками и палисадниками, дачные посёлки, а затем сосновые леса.

Ветер свистел в ушах, трепал волосы. Дорога петляла между холмов, то взбираясь наверх, то ныряя вниз. Сосны обступали её с обеих сторон, высокие, стройные, с рыжими стволами. Воздух пах хвоей и смолой.

Часам к пяти я подъехал к Приозерску. Небольшой городок на берегу Вуоксы, весь в зелени и деревянных домах с резными наличниками. Притормозил у бензоколонки: нужно было немного размяться и заправиться, и я имею в виду не только мотоцикл, но и желудок.

Лёгкий перекус с утра — этого мало для организма, который всё ещё продолжал восстанавливаться после вчерашнего приключения. Нужно где-то брать энергию, а получать её только из магии чревато сильным откатом в будущем.

Я заказал у стойки уху и сел у окна.

Уха была карельская, настоящая, это тебе не городская бурда, а густая, янтарная, с крупными кусками судака и форели, с разварившейся картошкой, с укропом и лавровым листом, и от каждой ложки шёл такой плотный пар, что хотелось просто сидеть над миской и дышать.

Потом принесли второе. Картошка с тушёной олениной, томлёная долго, до состояния, когда мясо распадается само, впитав в себя лук и тмин. Я съел всё. Попросил квас: холодный, тёмный, кисловатый.

Организм принимал это с нескрываемой благодарностью. Магия жизни — это хорошо, но тело в конечном счёте берёт своё.

За соседним столиком трое мужиков с видом людей, которым некуда торопиться, тянули пиво. Группу возглавлял егерь — крепкий старик с обветренным лицом и заляпанными смолой сапогами. Рядом с ним расположился рослый лысый мужчина в поношенной куртке, а напротив них сидел совсем молодой парень, лет двадцати пяти, нервно поглядывающий по сторонам.

— Вчера у Сортавалы двух рабочих разодрали, — сказал лысый, прихлёбывая из кружки и глядя в окно. — Прямо на трассе, средь бела дня. Мужики с лесопилки домой ехали.

— Слыхал, — отозвался молодой. — Говорят, крупная тварь была.

— У соседей опять прорывы, что ли? — вставил егерь, не отрываясь от тарелки.

— А то… — лысый поставил кружку и понизил голос, хотя в зале было мало народу. — У финнов с локализацией совсем беда стала. Раньше хоть держали периметр как положено, а теперь — сам понимаешь. Своих людей нет, денег нет, с империей договариваться не хотят.

— Сами выбрали, — буркнул егерь.

— Ну выбрали, — лысый пожал плечами без злобы, скорее с философией уставшего человека, видевшего разное. — Пять лет назад новый Император дал им вольную, они и побежали. Республикой себя провозгласили, флаги подняли. А как от прорывов будут спасаться — не подумали. Только раньше за той территорией наша пограничная стража следила, да охотники на монстров, а теперь у них там что? Три чиновника и одна лошадь.

— Зато независимые, — фыркнул молодой.

— Зато независимые, — согласился лысый без иронии. — Только твари об этом не знают. Им всё равно, чья земля. Им жрать надо.

Егерь наконец поднял голову от тарелки. Тяжёлый взгляд замер на собеседниках.

— Я вот что скажу. При старом порядке такого не было. Ни одного прорыва на трассе за двадцать лет, что я здесь живу. А сейчас второй за месяц, — он потыкал вилкой в картошку. — Император-то молодой, умный, может, и правильно сделал с независимостью. Только, видать, не додумал, что делать с дырами в земле, из которых лезет всякое.

— Тише, — сказал молодой, покосившись на меня. Парень явно чувствовал себя не в своей тарелке от таких речей.

— А чего тише? — егерь не понизил голоса. — Я про тварей говорю, а не про политику. Про тварей говорить можно?

Я доел уху, запил квасом и вышел.

Информация к размышлению: нападения тварей действительно участились. И если они выходят на трассу средь бела дня, значит, Пётр прав — надо смотреть в оба.

Я сел на мотоцикл и поехал дальше.

За Приозерском асфальт кончился, дорога стала хуже. Маги земли, конечно, поработали здесь: покрытие было ровным, добротным, но чувствовалось, что за ним плохо следят. То тут, то там попадались выбоины, трещины, кое-где асфальт словно вспучило — видимо, твари постарались, или просто погода.

Леса стали гуще, сосны сменились елями, потянулись скальные выходы, поросшие мхом. Дорога вилась между ними, то поднимаясь на перевалы, то спускаясь к мостам через бурные речушки. Мосты были старые, деревянные, и каждый раз, проезжая по ним, я слышал, как доски гулко стучат под колёсами, а где-то внутри из сердца конструкции раздавался протяжный скрип.

Время близилось к семи вечера, когда я наконец добрался до Лахденпохьи, небольшого городка у воды. Здесь расположились деревянные дома, огороды. Людей на улице практически не было.

До места назначения оставалось ещё около десяти километров.

Дом Петра Христофоровича стоял на краю леса, у реки. Старый, бревенчатый, с палисадником. Я бывал здесь дважды. Знал, где ворота, где тропинка, где в глубине двора сарай.

Оставалось ещё пару поворотов, когда на дорогу из подлеска выскочил монстр.

Я не успел даже затормозить. Огромное тело, размером с телёнка, сплошь покрытое длинной бурой шерстью, с горящими красными глазами и оскаленной пастью, прыгнуло на меня.

Я рванул руль.

Мотоцикл вильнул.

Тварь задела меня. Удар был такой силы, что я вылетел из седла и кубарем покатился по гравию.

Мотоцикл с жалобным скрежетом упал на бок и проехал несколько метров, высекая искры из асфальта.

Я вскочил.

Тварь разворачивалась. Медленно, с той ленивой уверенностью, с какой разворачиваются существа, которые знают, что жертве деваться некуда.

Это была какая-то помесь волка и ящера. Такого я раньше не видел. Низкий, с длинным туловищем, хвост как у варана, лапы поставлены широко.

Я потянулся к источнику.

Запас меньше половины.

Регенерация тканей и встреча с Софьей Михайловной стоили дороже, чем я думал. Её «любопытство», как княжна это назвала, требовало ответного напряжения барьера, а барьер — это мана. Я не заметил расхода в тот момент, слишком занят был разговором. Теперь заметил.

На щуп и разгон мышц до нужного уровня маны хватит. На долгий бой — точно нет.

Тварь прыгнула.

Я выхватил пистолет и выстрелил трижды, уходя в сторону. Пули вошли в шерсть. Зверь даже не дрогнул. Только повернул голову и посмотрел на меня так, будто причиняю ему лишь лёгкое неудобство. Магическая защита. Хорошая.

Антимагический патрон один.

Я прикинул в уме и так и эдак — вывод один: тратить нельзя. Не знаю, что ещё ждёт дальше. Один патрон — это последний козырь, и разменивать его на тварь, которую можно убить иначе, я не собирался.

Другой вопрос — как иначе?

Нож с рунами остался у Киселёва под подпиской.

Была ещё сапёрная лопатка в крепеже на мотоцикле. Он лежит на боку в десяти метрах.

Тварь снова прыгнула.

Я бросился вперёд, под неё, перекатом пропустил мимо, почувствовал, как хвост хлестнул по спине. Это, конечно, не когти, но удар сбил дыхание. Вскочил. Тварь уже разворачивалась. Лапа надвигалась горизонтально, я ушёл назад, споткнулся на гравии, упал на колено.

Вот тут стало плохо.

Тварь прыгнула, пытаясь раздавить меня весом. Выставив руку, я упёрся в основание её челюсти. Влил в мышцы остатки силы, которые ещё мог позволить себе потратить. Рука держала, но тварь давила. Морда в сантиметрах от лица. Вонь гнили и мокрой листвы. Красные глаза без зрачков.

Секунда. Две.

Я понял, что долго не выдержу.

Правой рукой нашарил гравий, кинул в морду. Тварь инстинктивно дёрнулась, а я откатился, вывернулся из-под неё и побежал к мотоциклу.

Она догоняла. Я слышал топот лап за спиной.

Успел на метр раньше. Вырвал из крепежа сапёрную лопатку, развернулся.

Тварь ударила лапой, которую я принял на древко. Руку свело от удара, лопатка чуть не вылетела.

Прикрылся.

Следующий удар когтями прошёлся по куртке наискось. Толчок — и монстр снова бросил меня на гравий.

Я встал.

Тварь смотрела. Наклонила голову, будто примеривалась.

Маны оставалось не больше трети. Хватит на несколько ускорений и всё.

Я выдохнул, выбрал момент и бросился навстречу монстру.

Он не ожидал.

Я ушёл под лапу, скользнул сбоку и рубанул лопаткой по хвосту у основания. Зверь взвыл, развернулся. Я уже отходил назад, держа дистанцию.

Кровь у монстра была чёрная, густая, текла по хвосту.

Тварь двигалась теперь иначе: хвост мешал, центр тяжести сместился. Она прыгнула и приземлилась не туда, куда метила, а чуть завалившись влево.

Я шагнул навстречу и со всей силы рубанул лопаткой по шее, прямо по позвоночнику. Мана в мышцы по максимуму. Ставка только в этот удар.

Хруст костей. Фонтан чёрной жижи. Тварь дёрнулась и завалилась набок, ещё подёргивая лапами, но уже мёртвая.

Я выдохнул.

Постоял, переводя дыхание. Запястье болело, некритично. На правом плече, куда пришёлся первый удар лапой, будет синяк с кулак. Магия жизни уже занималась мелочами, но медленно: мой магический источник был практически пуст.

Потом обернулся на мотоцикл.

Он лежал на боку. Левая сторона в пыли и царапинах. Хромированная выхлопная труба согнута. На бензобаке глубокая вмятина и царапина, краска ободрана до металла. Зеркало заднего вида отсутствует напрочь, только торчит кусок крепежа.

— Чёрт, — сказал я.

Поднял мотоцикл. Провёл пальцем по царапине на баке. Металл тёплый, шершавый. Злость на тварь вспыхнула с новой силой: запоздалая, бесполезная.

Делать нечего.

Я вытер руки о траву и подошёл к туше.

В этой твари было килограмм триста, не меньше. Какой-то новый гибрид из колоний, судя по магической защите. В любом случае внутри должен быть кристалл.

Несколько рубящих ударов лопаткой, усиленных крупицами появлявшейся в источнике маны. Позвонки хрустели, лезвие входило в плоть с противным чавкающим звуком. Руки по локоть перепачкались.

Наконец нащупал твёрдое.

Вытащил.

На ладони лежал кристалл, мутновато-голубоватый, размером с фасолину. Слабый свет пульсировал изнутри.

Голубоватый, значит, для магов воды. Мне, магу жизни, от него толку мало, лишь энергию выпить можно, но эффективность будет не та. Зелёный бы сейчас пригодился.

Ладно, и такой сойдёт.

Я вытер кристалл о траву, потом о ветошь из дорожной сумки. Сунул в карман куртки: приберегу на крайний случай.

Попробовал завести мотор.

Стартер щёлкнул — и тишина.

Ещё раз.

Щелчок, слабее.

Я слез, присел на корточки, осмотрел. Бак цел, топливо есть. Провода, вроде, все на месте, видимых обрывов нет. Пощупал карбюратор, потянул крышку воздушного фильтра. Корпус с левой стороны был смят, там, где мотоцикл падал. Заслонка подачи воздуха перекошена, клапан наполовину закрыт. Запуск без нормальной смеси — дело бессмысленное.

Выправить можно. Но не здесь, не на пыльной обочине и не с грязными руками. Нужна работа на верстаке, при нормальном свете, с инструментом.

Я встал и огляделся.

Участок Петра, вроде, вон за тем поворотом. Метров восемьдесят, не больше. Я видел угол забора отсюда.

Докачу мотоцикл до ворот, поставлю в сарай, а утром разберусь.

Я взялся за руль и покатил «Урал» по безлюдной дороге.

Гравий хрустел под колёсами. Карельский лес стоял неподвижно с обеих сторон, деревья смыкались над дорогой.

Ворота были открыты. Не нараспашку, а чуть отведены в сторону. Как будто хозяин вышел на минуту.

Дом был бревенчатый, старый, с потемневшими венцами и двускатной крышей, на которой кое-где уже пробивался мох. Но что-то изменилось со времени моего последнего визита год назад. Тогда здесь был невысокий палисадник с кустами смородины по краям, с вымощенной камнем дорожкой.

Сейчас трава стояла по пояс. Это было не простое летнее буйство, а то глухое запустение, которое наступает, когда земля слишком долго не чувствует хозяйской руки.

Живут здесь. Но не хозяйничают.

Я поставил мотоцикл у ворот и пошёл по дорожке к дому, постучал в дверь.

Тишина.

Постучал сильнее.

Тишина.

Толкнул. Не заперто, просто прикрыто.

В сенях пахло хвойным дымом и сушёными травами. Пучки висели под потолком, я помнил их с прошлого раза. Валенки у порога, куртка на крюке. Всё на месте.

В горнице было тихо. Белая ночь заливала комнату сквозь окна. Стол, два стула. Самовар на подставке.

Я подошёл, тронул его бок.

Тёплый. Не горячий, а именно тёплый. Полтора часа, может, два. Не больше.

На столе кружка с остатками чая. Рядом раскрытая книга без закладки. Так кладут, когда собираются вернуться.

Я прошёл по дому. Спальня: кровать аккуратно застелена. Рабочая комната: бумаги разложены, ручка, карандаши, телефон на столе. Никакого хаоса. Никаких следов борьбы. Только незаконченность везде и ни в чём конкретно. Из открытого окна тянуло лесным воздухом.

На полке у печи стоял медвежонок.

Я привёз его лет десять назад, когда только окончил институт. Это был мой первый год в ордене, первая увольнительная на родину. Сахалин, южное побережье, скальный берег у бухты, где пласты старой лавы выходили прямо к воде. Чёрный камень, плотный, с синеватым отливом на изломе. Местные резчики делали из него всякую мелочь на продажу, и я купил медведя. Игрушка была неказистая, с чуть перекошенными лапами, но наставнику она понравилась.

Пётр поставил медвежонка на полку в своём кабинете, а когда ушёл на пенсию, забрал с собой. Фигура обрела новое место в этом старом доме. Немного правее жестяной банки с чаем.

Сейчас медвежонок стоял там.

Именно там.

Я ещё раз посмотрел на кружку, на книгу, на самовар.

Мы говорили по телефону шесть часов назад. Он сказал: «Жду».

Но Петра не было.

Я обошёл двор. У сарая заметил следы. Несколько пар, разные подошвы. Трава примята в сторону леса, уходит тропинкой, не к воротам.

Я смотрел на эту тропинку несколько секунд.

Идти по следам в карельский лес без рунного ножа, с одним антимагическим патроном и пустым магическим источником — это не решимость. Это некролог.

Но делать нечего, я шагнул вперёд.

Тропинка уходила в лес. Я прошёл к дровнику на краю участка. Там на колоде торчал колун. Щепа ещё не успела потемнеть, она была свежая, светлая. Христофорович явно работал тут сегодня, готовя дрова на зиму.

Я вспомнил, как осенью приезжал к старику и почти весь день рубил дрова, сбрасывая таким образом весь городской негатив. Колун был тяжёлый, с длинной рукоятью.

Брать с собой в лес сапёрную лопатку, когда под рукой есть это чудо, было бы глупо. Я выдернул его из пенька. Вес сразу оттянул руку — килограммов пять, не меньше. Хороший баланс, центр тяжести смещён к лезвию, рукоять из карельской берёзы отполирована ладонями до тёплого глянца.

Я перехватил колун поудобнее и двинулся по следам дальше.

Девятый час вечера, но солнце даже не планировало садиться. Точнее, оно зайдёт, но почти сразу же появится вновь, не давая тьме окутать здешние земли.

Лес жил своей жизнью: пение птиц, шелест листвы, где-то далеко куковала кукушка, отсчитывая кому-то годы.

Если природа жива, то тварей поблизости нет. Это правило я усвоил ещё с учебки. Но я всё равно крался: люди могут оказаться пострашнее всяких тварей. А с кем сейчас шёл Христофорович, я не знал.

Я шёл медленно, вглядываясь в землю. Следы вели на юго-восток, в сторону Ладожских шхер, вдоль русла реки. Различил три пары: двое мужчин в тяжёлой обуви, третий в сапогах поменьше, может, женщина или подросток. Следы Петра я узнал сразу по характерной поступи: он всегда ставил правую ногу чуть косолапо. Рядом с его отпечатками вплотную шли чужие.

Пронеслись тревожные вопросы.

Его что, вели под конвоем?

Он шёл не добровольно?

Сердце сжалось. Я ускорил шаг.

Минут через десять лес стал редеть, впереди показался просвет, река делала петлю, и тропа выходила к открытому пространству. Здесь явно что-то произошло. Я остановился, прислушался. Тишина. Только вода журчит где-то справа. Птицы смолкли. Хотя нет, где-то рядом застучал дятел.

Я вышел на поляну и замер.

Семь туш монстров. Небольшие, размером с крупную собаку, но какие-то неправильные: длинные, почти обезьяньи лапы, волчьи морды, покрытые бурой шерстью.

Рыскуны. Я вспомнил бестиарий, заученный ещё в академии. Твари стайные, нападают группой, используют тактику окружения.

Все были убиты чисто. Я присел над ближайшей. Удар в основание черепа, лезвие вошло точно между позвонками, разрубив спинной мозг. Мгновенная смерть. Второй, третий, четвёртый — та же картина. А вот остальные подстрелены из дробовика.

Ещё все они были профессионально распотрошены, хоть явно и на скорую руку: удары пришлись точно в основание черепа, макры изъяты.

Значит, люди, которых я преследую, живы и достаточно опытны, чтобы справиться с семью рыскунами без потерь.

Уже собирался двигаться дальше, когда заметил у корня ближайшей ели небольшой предмет.

Нагнулся. Кисет. Кожаный, тёмно-коричневый, с продавленным боком. Кажется, Пётр носил его с собой ещё на полигонах. Трубку наставник давно бросил, но кисет так и таскал с собой по привычке, говорил, что для руки удобно: есть, что мять, когда думаешь. Повертел его в пальцах. Шнурок затяжки лопнул, табак рассыпался. Выходит, выронил в спешке или в борьбе.

Сунул кисет в карман и пошёл дальше.

Но потом я увидел капли на тропе. Человеческая кровь или звериная? Я не мог определить точно.

Шёл, внимательно вглядываясь в следы и пытаясь понять, не Петру ли принадлежат эти капли.

Торопился, на мгновение забыв об осторожности. Через пять минут резко остановился. Вокруг тишина. А вот это уже опасно, возможно, рядом появились твари, вот здешняя природа и замолчала.

Взял топор в две руки, медленно оглядываясь по сторонам. Ничего.

Потянулся к магическому источнику. Он до сих пор был почти пуст.

Магическая энергия медленно, очень медленно наполняла его, но буквально сразу же всё уходило на заживление ран, полученных в недавней схватке. Синяки от ударов лапой саднили, плечо ныло, и организм сам тянул энергию на регенерацию, не спрашивая разрешения. Отключить этот процесс я не мог, уровнем ещё не дорос, чтобы устраивать такие фокусы.

Вспомнил о кристалле. Вытащил из кармана голубоватый трофей, размером с крупную фасолину. Макр воды для меня, мага жизни, не самый лучший вариант, но что поделать.

Сжал его в ладони, вытягивая энергию. Кристалл потеплел, потом стал горячим и через несколько секунд превратился в никому не нужную прозрачную стекляшку.

Я выдохнул. Энергия влилась в источник, подняв его примерно до четверти. Если бы это был зелёный макр, я получил бы раза в полтора больше. Но выбирать сейчас не из чего.

Тут же воспользовался магией жизни, усиливая восприятие. Обострил слух, обоняние. Лес зазвучал вновь, но только с трёх сторон. С четвёртой, за рекой, тишина.

И вдруг как раз оттуда я услышал детский отчаянный голос:

— Помогите!.. Помогите!

Создавалось впечатление, что он срывался от страха и безысходности.

Крик доносился с другой стороны реки, а следы уходили в сторону Ладоги.

Я замер.

Сердце заколотилось где-то в горле. Пётр там, за лесом, может, раненый, может, в беде. А здесь дети. Чужие, незнакомые, но живые и орущие от ужаса.

Три секунды. Я считал про себя, как учил наставник: «Когда не знаешь, что делать, считай. Три секунды на решение — потом действуй, даже если ошибёшься».

Раз. Следы уходят к шхерам. Если промедлю, Пётр уйдёт дальше, найти будет сложнее.

Два. Дети орут не переставая. Значит, живы. Но надолго ли?

Три. Я рванул к берегу.

Река здесь была неширокая, метров десять. Течение быстрое, но без порогов.

Остановился на секунду на берегу. Колун в воде станет якорем, а рукоять намокнет и будет скользить.

Я взялся покрепче и швырнул топор на противоположный берег. Он с глухим стуком упал в траву метрах в двух от воды. Хорошо.

Прыгнул.

Вода обожгла холодом. Магия жизни тут же попыталась поднять температуру тела, и я почувствовал, как источник дёрнулся и просел ещё чуть-чуть. Даже такая мелочь чего-то стоила. Я выбрался на берег, подхватил топор, перевёл дыхание. В ногах была лёгкая ватность. Не усталость, а именно то ощущение, когда резерв почти на нуле и тело начинает жить за свой счёт, без подпитки. Если там, на горе, окажется что-то серьёзное, мне придётся туго. Но я уже бежал.

Я знал это место. Лысая гора. Местные так называли холм ещё с тех пор, как лет пятьдесят назад там выгорел весь лес. Теперь он зарос, но название осталось.

Крики стали громче. Я бежал вверх по склону, вкладывая ману в ноги, каждый шаг удлинялся, толчки выносили меня вперёд, как пружины.

Наконец я увидел детей, звавших на помощь. Мальчик и девочка лет десяти. Они залезли на извилистую сосну, а вокруг ствола металась стая рыскунов. Их было не меньше десятка: мелькали серые шкуры, длинные лапы, горящие глаза.

Твари пытались забраться на дерево, но мальчик не давал им такой возможности. Он сидел метрах в двух на крупной ветке и бил рыскунов палкой, не позволяя подняться по стволу.

Девочка забралась выше и кидала в тварей всё, что попадалось под руки: шишки, ветки.

Заметил, как один из рыскунов карабкался по соседней сосне. Затем он начал раскачиваться на ветке, собираясь прыгнуть на дерево с детьми.

Девочка завизжала, когда тварь приземлилась рядом с ней.

Парень отвлёкся, и один из осаждающих ствол рыскунов схватил его за штанину.

Я не добежал метров двадцать. Потянулся к источнику за силой и попытался применить зоокинез — воздействие на живое существо. Пятый уровень, должно работать. Мысленный приказ: стоять. Стоять!

Тварь не среагировала, продолжая атаковать.

Зоокинез не сработал. Снова. Впрочем, как и всегда.

Не добегая, размахнулся и метнул топор. Тяжёлый колун описал дугу и врезался в тварь, что уже хотела скинуть мальчишку вниз. Лезвие вошло в бок, монстр взвизгнул и рухнул кулём на землю.

В тот же миг ветка под девочкой сломалась. Она с криком полетела вниз.

Я рванул вперёд, усиливая мышцы до предела.

Время будто замедлилось. Вот она падает, раскинув руки, светлые волосы развеваются, рот открыт в беззвучном крике. За девочкой пикирует рыскун, открыв пасть.

Я успеваю. Поймал её в последний момент, прижал к груди, смягчая падение.

Затем ударил кулаком тварь, которая летела за ней. Монстр отлетел на пару метров.

Закинул малявку на плечи.

— Не бойся и держись крепко.

Выхватил револьвер, и шесть пуль точно попадают в тварей, осаждающих сосну.

Рыскуны полностью переключились на меня. Их тут ещё как минимум пяток.

Перезарядиться не получится, твари начинают окружать меня.

— Малая, лезь на дерево! — я прижался спиной к стволу.

Девчонка забирается обратно на дерево, парнишка подаёт ей руку.

— Сидите там!

Вытаскиваю колун из туши твари под деревом и поудобнее обхватываю топорище.

Маны оставалось меньше одной десятой — только на усиление мышц, и то ненадолго.

Начинается атака на меня.

Первый прыгнул. Я ушёл в сторону, рубанул наотмашь, снёс полморды.

Второй кинулся под ноги, я подпрыгнул, развернулся в воздухе и всадил топор ему в затылок.

Третий и четвёртый насели с двух сторон, но я уже вошёл в ритм: уклон, удар, шаг, удар. Топор пел в руках, разрубая шкуры, ломая кости. Кровь брызгала в лицо, но я не замечал.

Последний рыскун попятился, поджав хвост. Я снова потянулся к зоокинезу, уже почти без надежды, по привычке. Мысленный приказ: уйди. Уйди. Не надо умирать.

Тварь мотнула мордой и прыгнула.

Ничего. Опять ничего.

Я поймал её на топор, одним ударом перерубил хребет.

Стоял под сосной, на которой укрылись дети, и тяжело дышал, сжимая липкий топор. Вокруг валялось полтора десятка туш тварей. Маны опять почти не осталось.

Дети жались друг к другу. Мальчик держался молодцом, до сих пор крепко сжимая палку.

— Целы? — спросил я, вытирая лезвие о мох.

Девочка всхлипнула и кивнула. Мальчик выдохнул:

— Д-да… Спасибо, дяденька.

— Слезайте. Всё кончено.

Мальчик спустился первым, помог девчонке. Они прижались ко мне с двух сторон, мелко дрожа. Малая всхлипывала, а парнишка сжимал кулаки, стараясь не разреветься.

— Спасибо, дяденька, — выдавил он. — Мы… мы это…

— Потом, — я оглядел поляну. — Вы местные? Из деревни?

— Из Лумиваары, — ответил мальчик. — Мы на рыбалку пошли, а лодка прохудилась, через лес решили сократить, а тут эти…

— Ещё есть кто с вами?

— Нет, только я с сестрой Катей.

Я выдохнул. Повезло. Если бы я не услышал крики… трагедию нельзя было бы предотвратить.

— А тебя как звать?

— Ваня, — деловито буркнул малой.

— Ладно, идёмте. Провожу вас до деревни.

— Дяденька, подождите немного, мы вещи соберём свои, а то папенька ругать будет, — буркнула девчонка и начала вместе с братом собирать разбросанные вокруг вещи: поломанные удилища, ведро, корзинку для продуктов, термос.

Пока они были заняты, я мельком обошёл туши, быстрыми движениями вскрывая монстров у основания шеи. В каждом рыскуне нашёлся макр размером с горошину, светившийся белым, — для воздушника. Сунул в карман, на ходу вытер топор о мох и перезарядил револьвер.

— Идём, — сказал я, закончив.

— Тут недалеко, — ответил Ваня. — Если напрямик по лесу.

— Веди.

Мы шагали по тропе, я держал топор наготове. Дети шли рядом, невольно жались ко мне. Катя вцепилась в рукав и не отпускала. Ваня старался держаться независимо, но то и дело оглядывался на лес.

— А вы охотник на монстров? — спросил он, пытаясь казаться взрослым.

— Вроде того.

— А деда Петра Христофоровича знаете? Он тоже охотник, только старый. Мы к нему иногда ходим.

Я остановился.

— Петра Христофоровича? Знаю.

— Дяденька, а вы медведя видели? — перебила Катя. — У нас тут бурый ходит, огромный. Все его боятся, а деда Пётр говорит, что он безобидный.

— Нет, не видел, — я повернулся на стук: в десятке метров от нас дятел начал колотить по полуразвалившемуся дереву. Вновь запели птицы над головой. Значит, тварей поблизости нет.

— Ваня, — обратился я к малому, — а ты когда последний раз видел Петра Христофоровича?

Ваня наморщил лоб.

— Вчера. Он к отцу приходил, корову лечил. Мы с Катей рядом крутились, он нам обычно конфеты даёт. А вчера… — мальчик помолчал. — Вчера не дал. Вообще не заметил нас, хотя мы рядом стояли. Отец потом с ним долго говорил, тихо, в сенях. Я не слышал, о чём. Дед Пётр ушёл быстро, даже чай не выпил, а он всегда пьёт.

Катя добавила, дёргая меня за рукав:

— И ещё он всё на дорогу смотрел. Туда-сюда, туда-сюда. Как будто кого-то ждал или боялся.

— Понятно, — сказал я ровно. — Просто он мне нужен.

Я хотел спросить ещё что-нибудь, но тропа вильнула за замшелый валун, и я увидел, что нас там ждут.

Огромный медведь стоял посреди тропы, метрах в десяти от нас, и усиленно принюхивался.

Бурый, с лобастой головой, холкой выше моего пояса. Стоял на четырёх лапах и чуть покачивался, глядя на нас. Из пасти капала слюна.

— Бурый, — выдохнула Катя за моей спиной.

Но медведь вёл себя не как ручной зверь. Голова чуть опущена, уши прижаты, взгляд неузнающий, оценивающий. Он сделал шаг вперёд.

Я поднял руку, останавливая детей, и сделал шаг навстречу.

Зоокинез. Я уже дважды пробовал сегодня и дважды ничего не получил. Но то были твари, существа из разломов, чужеродные этому миру. Медведь другой. Он родной, здешний, живой в том самом смысле, который должна чувствовать магия жизни. Может, сейчас всё же получится.

Я сосредоточился. Потянулся к источнику, зачерпнул магии жизни и попробовал нащупать животное.

Мысленный приказ: стоять. Спокойно. Я не враг.

Медведь не послушал и сделал ещё шаг навстречу.

Дети замерли, прижавшись ко мне с двух сторон. Я медленно перехватил топор, встал в стойку. В голове пронеслось: «Из револьвера такую тушу не взять. Антимагический патрон один, но медведь — это не тварь из колоний, его магия не защищает, его обычной пулей валить надо, крупнокалиберной. А у меня оружие под пистолетный патрон».

Рука машинально скользнула к поясу, где висел револьвер. Вспомнил: в нём же есть второй, магический ствол. Специальный, для стрельбы макрами. Я пару раз им пользовался. Он выдавал один выстрел, мощный, по силе как гранатомёт, и отдача такая же. Но заряженным долго держать нельзя. Максимум час-полтора, не больше. Вот я и не заряжал его никогда.

Мелькнула мысль достать макры из кармана, зарядить… Я даже собирался полезть за ними, но медведь сделал ещё один шаг вперёд и зарычал так, что у меня заложило уши.

Некогда.

Я сжал топор крепче. Придётся по старинке.

Медведь бросился вперёд.

Я рванул навстречу, прикрывая детей собой.

— Бегом в деревню! — крикнул я, занося топор.

А сам решил напоследок всё же ещё раз попробовать зоокинез. Снова. Уже не надеясь, чисто на автомате, как тонущий хватается за соломинку.

И опять впустую.

Зверь несся на меня, и в его глазах не было ничего, кроме голодной ярости.

Зверь надвигался неумолимо, как грузовик. В глазах — животная ярость. Ещё секунда-другая, и восемьсот килограммов мышц, шерсти и клыков обрушатся на меня.

Я рванул навстречу, заслоняя детей. Колун занёс вверх для единственного удара, который успею сделать перед столкновением. Вложил остатки маны в мышцы предплечий, чувствуя, как источник просел до самого дна. Вес топора исчез, будто он стал продолжением руки.

Медведь уже в двух метрах. Я вижу каждый клок шерсти на морде, слюну, летящую из пасти, бельмо на левом глазу.

И вдруг зверь замер.

Он остановился в полуметре от меня, как будто врезался в невидимую стену. Тяжёлое тело качнулось назад, лапы взрыли мох. Медведь мотнул башкой и часто задышал, ошалело хлопая глазами.

Сзади раздался резкий короткий свист.

Животное поджало уши, попятилось, потом развернулось и грузно завалилось на брюхо в паре шагов от тропы. Бурый прижал голову к лапам и начал виновато поскуливать, как нашкодивший щенок.

Из-за валуна вышел Пётр Христофорович.

Мужчина опёрся о камень и тяжело дышал, лицо бледное до синевы, на лбу испарина. Глаза, цепкие и живые, смотрят в упор. Сначала на меня, потом на детей, от страха прижавшихся к сосне.

— Живые, родненькие мои, — хриплым, срывающимся голосом выдохнул Христофорович. — А я уж думал, не успею. Бурый, фу, дурак! Совсем очумел? Это наши люди!

Медведь спрятал морду в лапы, только уши дёргались.

Я опустил топор. Руки дрожали от перенапряжения, мышцы предплечий горели. Мана, которую я влил в них, закончилась полностью. Тело налилось свинцовой усталостью.

С трудом сделал шаг к Петру и остановился. Он стоял, покачиваясь.

— Пётр Христофорович…

— Игорёк, дорогой, дай отдышаться, — перебил он. — Старый стал, бегать по лесам уже не моё…

Дети несмело вышли из-за дерева. Ваня сжимал палку, Катя цеплялась за брата.

— Дед Пётр! — выдохнула девчонка и бросилась к нему.

Пётр присел, обнял её одной рукой и Ваню притянул к себе. Погладил по головам.

— Целы? Ну слава богу! Гришка вас обыскался, всю деревню на уши поставил. А вы, охламоны, куда пошли? Я ж говорил: за реку ни ногой!

— Мы только рыбу… — начал Ваня.

— Молчи уж, рыбачок. Потом дома получите.

Дед поднялся, опираясь о валун, и посмотрел на меня. Взгляд был тяжёлый, изучающий. Потом что-то в нём дрогнуло, и Пётр коротко усмехнулся.

— Ну, здравствуй, Игорь. Заждался я тебя.

Из леса выскочил парень лет шестнадцати, долговязый, с ружьём наперевес. За ним ещё двое мужиков, тоже при оружии: двустволки, старая берданка, у одного новенький карабин с оптикой.

Я пригляделся к подростку. На левом рукаве куртки длинный разрыв, края запеклись бурым. Под ним виднелась порозовевшая полоса зажившей царапины. Вот и ответ. Это его кровь я видел на тропе.

— Дед Пётр! Дети! — парень подлетел, тяжело дыша. — Живы? Катька, Ванька, вы чего творите⁈ Я ж велел сидеть на берегу!

Ваня шмыгнул носом, опустил голову. Катя спряталась за Петра.

— Гриша, цыц, — осадил подростка Пётр. — Нашлись. Живые, слава богу. Спасибо вона кому, — кивнул на меня.

Гриша уставился на меня. Чёрный плащ, перепачканный кровью тварей и грязью, топор в руке. Взгляд скользнул по револьверу на поясе, задержался на нашивке ордена.

— Инквизитор, — констатировал парень. В голосе не было уважения. Скорее опаска.

— Барон Воронов, — коротко ответил я.

Один из мужиков, судя по одёжке, это был отставной охотник на тварей, крякнул:

— Повезло, что вы рядом оказались, ваше благородие. Тут нынче твари повадились. Вчера у Чёрного ручья корову задрали.

— Дед Пётр! — не выдержал Ваня, тут же забыв про нагоняй. — Дядя в плаще восемнадцать рыскунов один убил! Прямо топором! И пистолетом тоже! Мы на дереве сидели, а он их всех!

— Восемнадцать… — серьёзно повторил Пётр, покосившись на меня.

— Ну, может, шестнадцать, — поправила Катя. — Я сверху считала, но они быстро бегали.

Мужики переглянулись. Кто-то присвистнул.

Ваня шагнул ко мне и задрал голову:

— Дяденька инквизитор, а вы меня научите? Я тоже так хочу. Чтобы других защищать.

Я посмотрел на него. Белобрысый, нос в веснушках, палку до сих пор не выпустил из рук.

— Учись сначала на рыбалку ходить, не теряясь, — сказал я. — Потом договоримся.

Ваня засопел, но по глазам было видно, что доволен.

— Идёмте, — сказал Пётр. — До деревни недалеко.

Процессия тронулась. Я шёл рядом с Петром, дети жались к нам. Бурый плёлся сзади, виновато опустив голову. Мужики держались настороженно, оглядывались, детский рассказ о схватке на горе явно засел у них в головах.

Лумиваара встретила нас лаем собак. Деревня выглядела обычно: деревянные дома, огороды, у крайней избы стоял трактор с облезлой кабиной. Но у каждого второго крыльца висело ружьё, а на подходе к деревне дежурила дружина: четверо мальчишек лет четырнадцати. На накренившемся от времени столбе вместо фонаря висел ржавый обрубок железнодорожного рельса, а рядом на верёвке болталась колотушка. При первой же опасности нужно в неё бить, не раздумывая.

— Походу, теперь это фронтир, — буркнул Пётр, перехватив мой взгляд. — И это всего в двухстах пятидесяти километрах от столицы. Докатились.

Я ничего не ответил, только кивнул. А ведь правда: ещё год назад монстры почти никогда не пробирались сюда.

На крыльцо одного из домов выскочила мать с заплаканными глазами, прижала Катю и Ваню к себе, запричитала. Потом подняла глаза на меня.

В этом взгляде не было благодарности. Был страх. Оценивающий, холодный страх человека, который видит инквизитора рядом со своими детьми. Она перевела взгляд на Петра, тот едва заметно кивнул. Женщина выдохнула, коротко поклонилась:

— Спасибо, господин.

И увела детей в дом, не оглядываясь.

Гриша задержался на крыльце. Посмотрел на меня исподлобья, потом вдруг сказал:

— Вы это… не думайте. Мать не со зла. Просто у нас с инквизицией один раз нехорошо вышло. Приезжали лет шесть назад. Забрали Митьку, соседского мальчишку. Я с ним с малолетства дружил. Сказали: «Бес в нём», — Гриша помолчал. — Может, и был бес, не знаю. Я маленький был. Только Митька как Митька рос, не злой, не странный. А больше его никто не видел.

Я не ответил. Что тут скажешь?

Пётр положил руку парню на плечо:

— Бывает, Гриш. Иди, успокой своих.

Парень кивнул, скрылся в доме. Мы остались с Петром вдвоём. Деревня закрывала ставни, затихала, готовясь к ночи.

— Они не знают, что вы служили в ордене? — спросил я тихо, когда мы шли к дому старика.

Пётр покачал головой.

— Нет. Здесь я просто отставной лекарь. Так проще, — Христофорович посмотрел вдаль. — И правильнее. Люди лечатся охотнее, когда не боятся.

— А тот мальчик, Митька, вы знаете, что с ним случилось?

Мы прошли добрую половину пути, прежде чем старик ответил.

— Знаю. Сердце не выдержало, когда из него демона изгоняли, — Пётр сказал это ровно, без интонации, как говорят о том, что давно переболело, но не зажило.

Я не стал переспрашивать.

Дом Петра встретил нас запахом сушёных трав. Пётр прошёл в горницу, опустился на лавку, тяжело выдохнул.

— Присядь. Сейчас дух переведу и самовар поставлю.

Я хотел возразить, но он махнул рукой:

— Сиди. Ты с дороги, я с перепугу. Давай сперва по-человечески.

Я сел к столу, прислонил топор к стене. Руки гудели, тело ломило. Маны в источнике не было совсем, только слабое шевеление на самом дне. Регенерация шла вяло, на чистой физике.

Пётр звякал посудой. Поставил на стол самовар, миску с картошкой, солёные грибы, кусок сала, хлеб.

— Перекусим этим. Рыбу завтра свежую сготовим.

Я окинул стол взглядом. Для человека, который живёт один в лесу, припасов неожиданно много.

— Деревенские подкармливают, — перехватил мой взгляд Пётр. — Лечу их, они несут, что могут. Грибами вот Гришина мать снабжает.

Я налил чаю, отрезал хлеба. Есть не хотелось, но надо. Пётр сел напротив, отхлебнул, глядя на меня поверх кружки.

— Ты надолго?

— Неделя. Отстранение.

— Это за что ж?

— Пономаренко в челюсть дал.

Пётр усмехнулся в усы:

— Ну, молодец. Давно пора было. А этот крысёныш чего?

— Протокол подделал. Не вышло. Внутреннее расследование теперь на него.

— Хорошо, — Пётр кивнул, словно подводя черту. — Значит, неделя у нас есть.

Он поднялся, достал одеяло, подушку.

— Ложись здесь, на лавке. Завтра в шхеры сходим, поговорим.

Я лёг, укрылся колючим солдатским одеялом. Пётр погасил лампу, но стало лишь немного темнее: белые ночи. Слышно было, как он возится в спальне, потом скрипнула кровать. Тишина.

Глядел в потолок и чувствовал, как отпускает. Напряжение последних дней, бой в имении, совет, аудиенция у Софьи, дорога, схватка с тварью, рыскуны в лесу, медведь — всё уходило куда-то вглубь, оставляя только пустоту и усталость.

Здесь было безопасно. Это дом моего наставника.

Утро началось с запаха копчёной рыбы и аромата сдобы. Я открыл глаза. Пётр уже накрывал стол.

— Ну ты спать, — не оборачиваясь, бросил он. — Умывайся. Завтракать будем, а потом на рыбалку.

На завтрак была копчёная рыба, деревенский пирог с крапивой, яйцом и зелёным луком. После мы спустились к реке.

Лодка оказалась старой, но течи не давала, хоть заплат на ней было видимо-невидимо. Пётр кинул на дно вёсла, удочки, садок.

— Греби, — кивнул он, усаживаясь на корму. — Да не части, восстанавливайся давай. Вижу, источник ещё не полный. Сколько набрал за ночь?

— Две трети.

— Добро. Полное истощение в бою — лучший способ раскачать резерв, если потом дать телу отдохнуть без магии. Ты молодец, что не хватался за эликсиры и макры при первой возможности. Пусть само работает.

— Как вы и учили.

Пётр одобрительно кивнул и невольно расплылся в самодовольной улыбке.

Лодка скользила по тёмной воде. Река здесь была неширокая, с илистыми берегами, поросшими камышом.

Я грёб размеренно, тело расслаблялось. Пётр молчал, поправлял снасти, смотрел на воду. Только когда мы прошли отмель и вышли в шхеры, пристав к скалистому берегу, он заговорил:

— Ну, рассказывай. Что там у вас в столице?

Я коротко пересказал: маг разложения, суицид при допросе, дисциплинарный совет, аудиенция у Софьи. Пётр слушал внимательно, не перебивая. Когда я дошёл до слов княжны «ваши родители умели держать удар», он заметно изменился в лице.

— Она так и сказала? — глухо спросил наставник.

— Так и сказала.

Пётр отвернулся, уставился на воду. Долго молчал.

— Знала она их, — произнёс дед наконец. — Многих знала. В том числе и твоих.

— Вы тоже, — сказал я.

— Знал, — сухо ответил Пётр и снова уставился на воду. — Закидывай удочку, Игорь. Это разговор долгий, никуда не денется.

Клевало вяло. Пётр, казалось, думал о чём-то своём. Я тоже молчал, глядя на поплавок. Потом он вдруг спросил:

— А зоокинез как? Открылся?

Я вздохнул.

— Нет. Пробовал вчера на рыскунах — ноль. Потом на медведе вашем — тоже.

Пётр нахмурился.

— Странно. На пятом уровне зоокинез обычно уже сам идёт, без усилий.

Он потёр переносицу:

— Хотя бывает иначе. Если в момент сильного стресса источник выдаёт что-то нестандартное, один навык может вытеснить другой. Вместо положенного открывается то, что сильнее.

Пётр качнул удилищем:

— Был у меня в ордене знакомый, Саввушка Корнеев. Ждал зоокинеза, готовился. А открылся у него биокинез — управление растениями. Полезная вещь в полевых условиях, надо сказать. Так вот, как в отставку вышел, стал садовником. Говорят, деревья у него по три урожая в год дают. Доволен, как медведь с мёдом.

— Значит, у меня тоже могло открыться что-то другое?

— Вполне, — кивнул Пётр. — Вопрос, что именно.

Я помолчал, собираясь с духом. Потом решился.

— Пётр Христофорович, я видел кое-что. Во время того боя с магами у одного из них я заметил красный контур вокруг тела, светящийся, как угли. Потом такой же в оцеплении у полицейского. Это не усталость. Я не знаю, что это.

Пётр резко повернулся:

— Красный контур? Точно красный, не алый, не оранжевый?

— Точно красный. Насыщенный. Как раскалённый металл.

— И только у тех двоих?

— Пока да.

Он задумался, постучал пальцем по удилищу.

— Может, это и есть твой дар, который ты так долго ждал. Расскажи подробней: в какой момент видел, как долго, менялся ли цвет?

Я вспомнил:

— У мага — когда он только вышел из проёма. Контур пульсировал, яркий, чёткий. У полицейского — секунду, потом пропал.

— А у первого мага яда в имении?

— Ничего.

Пётр медленно кивнул, будто что-то укладывая в голове.

— Ищи закономерности. Запоминай, кто засветился, при каких обстоятельствах. Веди записи. Думаю, ты видишь тех, кто пришёл извне и пока не устоялся, кто ещё не до конца слился с этим миром, а, может, наоборот уже слился.

— Вы знаете, что это такое?

— Нет, — Пётр чуть усмехнулся. — Это твой дар, Игорь, не мой. Мне со стороны не видно того, что видишь ты. Могу только сказать: развивай.

Вдалеке на берегу показался Бурый. Медведь постоял, принюхался, потом неторопливо потрусил вдоль берега.

— Патруль, — усмехнулся Пётр. — Всё чисто, раз он спокоен.

Я смотрел, как зверь исчезает за кустами. Учитель был частью этого леса, этого мира. Медведь служил ему без приказа, просто потому что так правильно.

А я не мог заставить остановиться даже рыскуна.

— Игорь, а ты знаешь, для чего на самом деле нужна инквизиция? — спросил Пётр, не глядя на меня.

Я пожал плечами:

— Ловить еретиков, газлайтеров, одержимых…

— Это верхушка, видимость, — он поправил удочку. — Маг разложения взорвал себя при одном вопросе. Ты понимаешь, что это означает? Не фанатизм, а дисциплину. За ним стоит организация, у которой смерть исполнителя дешевле его допроса. Таких не ловят обычными методами.

— А инквизиция умеет иначе?

— Инквизиция — это орден, в котором служат маги жизни. Мы опасны. Высокий уровень позволяет внушать мысли, управлять людьми незаметно. Поэтому за нами нужен жёсткий контроль. Следить за магами жизни могут только такие же. Софья Михайловна потому и возглавляет орден, что она сильнейшая: читает любого из нас, как раскрытую книгу.

— А попаданцы?

— Попаданцы — это хаос, — Пётр помрачнел. — Неизвестные цели, запрещённая магия. Они могут привести наш мир к затмению. Нашёл иномирца — действия просты: изгони его из захваченного тела. Не можешь — доставь в орден. Если и это не получается — уничтожь, не колеблясь.

— Значит, если я разовью свой дар видеть их, это ценность для ордена.

— Бесценная способность, — сказал Пётр просто. — Ты станешь лучшим охотником на попаданцев в империи, правда, для начала надо научиться пользоваться даром. И будь осторожен: если попаданцы связаны между собой, они это поймут и будут охотиться на тебя. Не забывай об этом.

Я промолчал. Мысль о том, что я — инструмент, была не нова, но сейчас прозвучала иначе. Не как угроза, а как предупреждение.

Я достал из кармана ключ. Тяжёлый, латунный, с выгравированными щупальцами. Протянул Петру.

— Это я снял с мага яда. С того, что засветился. У него на шее была татуировка — щупальце. У мага разложения — только кончик. А у мага, убившего мою семью, была целая татуировка осьминога. Думаю, это иерархия.

Пётр настороженно посмотрел на меня, затем взял ключ, поднёс к глазам, повертел. Его лицо каменело с каждой секундой.

— Где взял? — переспросил он.

— В имении. У убитого, который подсветился красным.

Он долго молчал, вертя ключ в пальцах. Потом поднял глаза.

— Знакомый символ, — глухо сказал он. — Я искал их после гибели твоих родителей, но не нашёл. Слишком глубоко зарылись… или слишком высоко.

У меня перехватило дыхание.

— Вы знали их? — выдохнул я. — Не просто знали, вы искали убийц?

Пётр вернул мне ключ и начал молча собирать снасти. Я ждал.

— Твоих родителей знал хорошо, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Меня тогда перевели на полгода на Сахалин, что как раз совпало с чередой таинственных смертей в том регионе.

Дед поднял ладонь, останавливая мой вопрос.

— Поплыли домой.

Я смотал снасти и взялся за вёсла.

По приезде я не торопил наставника. Понимал, что ему нужно время, чтобы собраться.

Мы разожгли мангал, поставили коптиться рыбу, а ту, что не влезла, жарили на решётке, сидя рядом и глядя на огонь.

Пришёл Бурый, улёгся в отдалении, положив голову на лапы. Пётр кинул ему крупную рыбину, медведь поймал на лету и съел, довольно жмурясь. Из-под крыльца вылез деревенский кот, подобрался к остаткам. Дед одобрительно кивнул ему.

— Смотри, — сказал наставник, глядя на медведя. — Я ведь не приручал его. Мы уважаем друг друга. Я косолапому защиту от сильных тварей и еду, он мне — глаза и уши в лесу. Сейчас и зоокинезом почти не пользуюсь, он сам знает, что делать.

Я молчал, глядя на зверя. Медведь жил по своей природе, без сомнений, без внутренней борьбы. Знал, для чего рождён.

А я не знал. Особое зрение непонятно откуда. Зоокинез, который не работает. Татуировка, которая ведёт к убийцам. И учитель, который знает больше, чем говорит.

— Мне нужно ещё пару дней, чтобы закончить здесь дела, — сказал Пётр, не отрываясь от огня.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Вероника, женщина из деревни, должна родить послезавтра. Малыш у неё в пуповине запутался: если я не помогу, плохо будет. Не могу уехать, — он помолчал. — Сутки понаблюдаю маму и ребёнка, убедиться, что всё хорошо. И тогда поедем с тобой в столицу. Надо показать ключ кое-кому.

— На мотоцикле? — усмехнулся я.

Пётр поморщился:

— Мотоциклы для таких бешеных, как ты. Я лучше на поезде.

Наставник поднялся, отряхнул штаны.

— Всё, я спать. Ты тут долго не сиди, завтра рано вставать: поможешь мне с дровами.

Я кивнул. Пётр пошёл к дому, но у двери остановился. Постоял секунду. Потом вернулся не к костру, а к столу под навесом. Что-то достал из кармана куртки, положил на доски.

— Вот, — сказал коротко. — Посмотри.

И ушёл, не оборачиваясь.

Я подошёл к столу.

Старый кожаный футляр. Потёртый, тёмный, из тех, в которых носят служебные знаки или награды. Я взял его в руки — лёгкий, почти невесомый. Открыл.

На крышке виднелось знакомое тиснение. Мой баронский герб: щит, а на нём ворон, терзающий лапами змею.

Я остановился. Откуда у Петра футляр с моим родовым гербом?

Внутри пусто, но на донной подкладке чернел ещё один оттиск. Восемь линий, расходящихся из одной точки. Щупальца. Тот же рисунок, что на ключе в моём кармане. Тот же, что на телах убитых магов.

Только футляр был старый. Очень старый.

Я сидел у догорающего костра, держа футляр в ладони, и смотрел в белую ночь.

Пётр что-то знает. И завтра скажет.

Но что именно, я боялся даже представить.

Я проснулся в тишине.

В белые ночи теряешь ориентацию во времени. Ты никогда точно не знаешь, который час, пока не посмотришь на циферблат. Из окна лился ровный серебристый свет, были слышны заливистые голоса птиц, а ещё трепетание залетевшей в дом бабочки, пытавшейся пролететь сквозь стёкла.

Я прислушался к себе.

Магический источник был полон. Не просто восстановлен, он словно набрал немного больше прежнего объёма, как будто за ночь во мне что-то перестроилось, подросло. Так называемая раскачка источника, когда с каждым разом увеличиваешь его объём, и в какой-то момент — бац! — и ты уже маг следующего ранга.

Тело не болело. Плечо, куда позавчера пришёлся удар лапой, отзывалось только лёгким теплом: магия жизни закончила работу, полностью залечив все повреждения.

Спать больше не хотелось.

Посмотрел на наручные часы — половина пятого.

Осторожно встал, стараясь не скрипеть половицами. Пётр спал в спальне, из-за приоткрытой двери доносилось его ровное дыхание. Я взял со стола футляр с семейным гербом и аккуратно поставил его рядом с чёрным каменным медвежонком.

Чувствую, разговор за завтраком с Петром будет долгий. Сейчас же нужно себя чем-то занять.

Как можно бесшумнее скользнул из дома, стараясь сделать так, чтобы входная дверь предательски не скрипнула.

Вышел во двор.

Воздух пах травами и чем-то смолистым, карельским. Взгляд сразу потянулся к сараю, около которого стоял мой «Урал».

Позавчера я загнал мотоцикл под навес, и уже сутки он стоял, собирая пыль и пыльцу карельских трав.

Теперь, при солнечном свете, повреждения смотрелись особенно обидно.

Я подошёл, провёл пальцем по вмятине на баке. Краска ободрана до металла, глубокая царапина уходит вниз, к эмблеме. Выхлопная труба с левой стороны согнута под странным углом: когда мотоцикл падал, она приняла на себя вес. Зеркало отсутствовало напрочь, только обломок крепежа торчал, как сломанная кость. Воздушный фильтр смят, корпус перекошен.

Представил, сколько времени уйдёт на восстановление. И вдруг понял, что это именно то, что мне сейчас нужно. Физическая работа. Понятная, осязаемая, где каждое маленькое действие даёт результат.

Я толкнул дверь сарая. Не заперто.

Внутри царил порядок, при виде которого у любого механика зачесались бы от удовольствия руки. Верстак вдоль всей стены, над ним полка с инструментами, разложенными по размеру: молотки, зубила, отвёртки, ключи. На стене — связка ветоши. В углу здоровые тиски, у другой стены небольшая этажерка с банками. Я подошёл и проверил содержимое: машинное масло, керосин, эмаль. Всё подписано корявым почерком Петра.

Невольно усмехнулся.

У отца в кабинете был такой же порядок. Я помнил его письменный стол: ни одной лишней бумаги, карандаши остро заточены, чернильница закрыта. Мама шутила, что у Юрия Семёновича стерильность, как в операционной. Пётр был из той же породы людей, для которых инструмент это продолжение его рук, а порядок — способ не отвлекаться на мелочи.

Взял плетёную корзину и начал складывать необходимый инструмент, чтобы не бегать потом туда-сюда. Отвёртки, ключи, молоток, небольшую киянку, несколько деревянных подставок.

Выкатил мотоцикл из-под навеса на свет.

Работа пошла легко.

Сначала снял воздушный фильтр. Корпус поддался не сразу, пришлось откручивать четыре винта, два из которых закисли. Я капнул масла, подождал, потом потихоньку стронул. Внутри оказалась труха, заслонка действительно перекосилась, и воздух пошёл мимо. Вытряхнул мусор, промыл керосином, поставил на место.

Затем взялся за выхлопную трубу. Самый кропотливый момент: не погнуть металл сильнее, чем он уже согнут. Я подложил деревянную проставку и начал осторожно постукивать небольшой киянкой. С каждым ударом труба выпрямлялась на миллиметр. Я работал не спеша, вкладывая в движения точность, а не силу.

Когда труба почти приняла нужную форму, отложил молоток и взялся за бак. Царапина шла глубоко, до металла. Я мазнул эмалью в цвет, потом ещё раз. Повреждение стало почти незаметным, если только не вглядываться специально.

Последним делом продул жиклёры карбюратора. Тонкая работа, на грани ювелирной: выкрутить, прочистить медной проволочкой, проверить иглу.

Я так увлёкся, что чуть не пропустил появление деревенской женщины.

Она подошла к крыльцу дома, поставила плетёную корзинку, прикрытую чистым рушником, забрала точно такую же пустую, стоявшую на крыльце ещё со вчерашнего вечера. А затем гостья тихо ушла, даже не взглянув в мою сторону.

Проводил её взглядом до поворота тропинки, уходящей напрямик в деревню. Вот, значит, как Христофорович здесь кормится. Деревенские подкармливают, пока он возится с их коровами и детьми. Хотя с Петра станется и за каждую корзину заплатить, и лечить бесплатно, просто потому что так правильно.

Я усмехнулся и вернулся к карбюратору.

Через полчаса затянул последнюю гайку, вытер руки ветошью и отошёл на шаг, любуясь результатом. Мотоцикл стоял, поблёскивая свежей эмалью на месте царапины, выхлопная труба была как новая, ну, если, конечно, не всматриваться уж больно пристально, тогда можно заметить небольшие вмятины, ещё зеркало отсутствовало, но это уже мелочь, куплю новое в столице.

На крыльцо вышел Пётр.

Всклокоченный, в нательной рубахе, он широко зевнул, потягиваясь. Посмотрел, улыбаясь, на мотоцикл, потом на меня, потом снова на мотоцикл.

— Закончил? — спросил он хрипловато со сна.

— Десять минут — и готово.

— Добро, — ещё раз зевнул Петр. — Как закончишь, подходи, будем завтракать.

Он забрал с крыльца корзину, что принесла женщина, и зашёл в дом.

Я вставил ключ в зажигание и повернул его. Двигатель схватился с пол-оборота, заурчал ровно, без перебоев. Заглушил и закатил «Урал» под навес. Потом вернулся в сарай и, прежде чем уйти, аккуратно разложил инструмент по местам: молоток на полку, зубило рядом, ветошь повесил на гвоздь. Порядок нужно поддерживать.

Закончив, подошёл к металлической бочке у дома, куда по водостоку стекала дождевая вода. Разделся по пояс, зачерпнул пригоршню. Вода на удивление оказалась обжигающе холодной, карельской. Умылся, провёл мокрыми ладонями по шее, по затылку.

Зайдя в дом, я сразу уловил запах свежего хлеба и парного молока. На столе круглый каравай, ещё тёплый, крынка молока, банка мёда, масло в глиняной плошке, зелёный лук, десяток яиц и миска с салом, нарезанным тонкими ломтями.

Пётр разливал чай. Мы сели друг напротив друга.

Я ждал.

Наставник молчал, только поглядывал на лавку, где лежали мои вещи. Там, поверх куртки, был и футляр с гербом. Но я же точно помню, что утром положил его на полку рядом с медвежонком. А сейчас футляр оказался на моих вещах, видимо, Пётр сам переложил, пока я возился с мотоциклом.

— Это твоё, — сказал наставник, не поднимая глаз от кружки. — Футляр принадлежал твоему отцу.

Я молчал, давая ему говорить.

— Больше тринадцати лет тому назад меня направили на Сахалин, — он замолчал, потом отхлебнул чаю. — Серия загадочных убийств. Люди исчезали, некоторых находили обескровленными, с одним следом — маленькая ранка на шее, как от укола. Местные боялись, думали, упыри завелись или какие-то новые твари из колоний прорвались.

Он потянулся к хлебу, намазал на него мёда из небольшого горшочка, откусил и довольно поморщился.

— В Корсакове я познакомился с твоим отцом. Юрий Семёнович работал в медицинской службе, был магом жизни хоть и невысокого, четвёртого уровня, но знаний имел столько, сколько не у каждого магистра шестого бывает. Анатомия, магия крови, регенерация — он в этом всём разбирался так глубоко, как никто.

Пётр посмотрел на меня в упор.

— Твой отец сам вызвался помочь мне. Мотивация у него была простая: среди похищенных оказался ваш родовой учитель. Старик, который жил у вас, учил тебя читать и писать, помнишь его?

Я кивнул.

Перед глазами всплыло лицо: сухое, с длинным носом, он постоянно щурился, особенно когда читал, хотя зрение имел отличное. Напоминал университетских профессоров, которых я позже встречал в столице: такой же неторопливый, всезнающий. Учитель носил с собой толстый блокнот в потёртой кожаной обложке и карандаш и постоянно что-то записывал, даже за столом. В детстве я думал: 'Интересно, что там такого важного, что нельзя отложить? Однажды заглянул через плечо: там были какие-то схемы, похожие на кровеносную систему, и цифры. Я ничего не понял и больше не подглядывал.

— Твой отец очень хотел его вернуть, — продолжил Пётр. — Говорил, что учитель — часть вашей семьи. И мы почти нашли преступников. Вычислили логово, взяли нескольких. Но верхушка ушла. У неё были покровители. Или просто везение.

Он замолчал. Долго смотрел в окно, на большую жирную муху, бившуюся о стекло.

— На следующий день после облавы вашу усадьбу сожгли. Твоих родителей убили. Ты выжил чудом.

Я невольно сжал металлическую кружку так, что она немного потеряла форму.

Пётр помолчал, будто решая, говорить ли дальше.

— Я тоже был там, — добавил он тихо. — Позже. Уже после.

Наставник не стал объяснять, что именно «после», и я не переспросил. Что-то в том, как он произнёс это слово, подсказывало: между нами и этим разговором стоит ещё слой, до которого мы доберёмся не сейчас.

А Христофорович тяжело вздохнул и посмотрел на футляр на моих вещах.

— Там, на пепелище, на следующий день я нашел его. Уцелел чудом, лежал под обгоревшей балкой, даже кожа не пострадала. Внутри было пусто. Я не знаю, что там хранилось. Но знак на внутренней стороне крышки я знал. И искал упоминание о нём потом много лет.

— Нашли? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет. Но ты нашёл. Ключ с этим рисунком. И магов с татуировками.

Пётр поднялся, подошёл к окну.

— Выходит, они вернулись. Или никогда не уходили, просто ждали.

— Кто они? Что это за символ? — я достал из кармана ключ и положил его на стол.

Христофорович взял его, повертел, поднёс к свету. Щупальца переплетались на латунной головке. Тонкая гравировка, работа мастера.

— Это символ одного из старейших орденов магов жизни. Орден Осьминога. Упразднён ещё при Петре Великом, задолго до создания современной инквизиции. Считалось, что они ушли в тень или исчезли совсем. Похоже, вернулись.

Я ждал продолжения.

— Когда ты рассказал про татуировки, я вспомнил, что однажды видел этот знак живьём, — произнёс Пётр, глядя сквозь ключ, что держал в руках. — На человеке. Было у него на запястье два щупальца.

— Два — это уже не рядовой, — вырвалось у меня.

Пётр задумчиво кивнул, не объясняя, кто был тот человек и при каких обстоятельствах он его видел. Я не стал спрашивать: значит, не время.

— Почему не рассказывали мне всё это раньше?

— Ждал момента. Теперь, когда у тебя есть ключ и ты сам видел этих магов, надо отыскать их.

Наставник встал и кивнул в сторону двери.

— Пойдём, поможешь мне с дровами.

Я взял колун, до сих пор стоявший прислоненным к стене, и пошёл за Петром.

Поставил чурбак на колоду, размахнулся и с хрустом вогнал лезвие. Полено раскололось надвое, щепки полетели в стороны.

Пётр подбирал их и складывал в поленницу. Работали молча, только удары колуна нарушали утреннюю тишину.

В какой-то момент я вспомнил про кисет. Сунул руку в карман куртки, висевшей на перилах крыльца, и вытащил его.

— О, чуть не забыл, — сказал я, протягивая Петру. — На поляне нашёл, где вы с деревенскими рыскунов положили. Ваш?

Пётр взял кисет, повертел. Лицо его ничего не выражало, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Думал, потерял, — сказал он коротко, погладил кисет пальцами и спрятал в карман.

Больше ни слова. Но я понял: это был не просто кисет. Это была память о ком-то.

Я снова взялся за колун.

Удары становились всё сильнее. Я незаметно, почти рефлекторно, начал напитывать мышцы маной. Чурбаки разлетались с лёгкостью, будто были не из берёзы, а из гнилой осины. Я чувствовал, как сила разливается по телу, как мышцы работают без устали, как мгновенно пополняется магический источник, стоит только воспользоваться им.

— Игорёк, ты стал сильнее, — заметил Пётр, когда я одним ударом расколол особенно толстый чурбак с сучками. — Молодец, что развиваешь свой источник, не останавливаешься.

— Стараюсь, — смущенно буркнул я в ответ, приятно услышать такое наставника.

— Родители были четвертого, ты их перерос. Ещё немного — и мой шестой догонишь, а, может, и дальше пойдёшь.

Христофорович довольно улыбнулся и посмотрел на меня так, что я понял: он гордится.

— На шестом у большинства магов жизни открывается чтение прошлого. Очень полезный дар в работе инквизитора. Смотри, как только перескочишь на новый уровень источника, развивай это умение всеми силами.

— Хорошо, — кивнул и снова рубанул колуном, полено с треском разлетелось сразу на четыре части. — А куда мы поедем в Петербурге? С чего начнём?

Пётр загадочно улыбнулся. Впервые за утро в его лице появилось что-то похожее на азарт.

— В Императорскую библиотеку, мой мальчик. Точнее, в закрытый архив. У меня там есть один должник, он сможет помочь.

Я хотел спросить подробности, но в этот момент со стороны деревни донеслись крики.

Мы замерли, прислушиваясь.

Крики приближались. Через минуту на тропинке, ведущей к дому, показался мальчишка. Узнал его: это был Ванька, которого я спас.

— Дед Пётр! — заорал он ещё издали, размахивая руками. — Дед Пётр! У Вероники роды начались! Тяжело! Бабка сказала, без тебя не справиться!

Пётр выронил полено, быстро вытер руки о штаны.

— Игорь, пообедай без меня, — бросил он на ходу, хватая с крыльца сумку, которая, я даже не заметил, когда там появилась. — Вернусь к ужину.

Ещё секунда — и старик уже бежал по тропинке, мальчишка едва поспевал за ним. Я смотрел им вслед, пока фигуры не скрылись за поворотом.

Ещё немного порубил дрова, но без Петра работа пошла не так споро. В конце концов отложил колун и зашёл в дом.

На столе осталась еда. Нарезал хлеба, налил молока, съел пару яиц. Мысли крутились вокруг разговора: Орден Осьминога один из старейших в империи, но распущен ещё при Петре, мой учитель и его исчезновение, футляр отца. Всё это складывалось в какую-то картину, но общая линия пока ускользала.

После обеда я занялся оружием.

Достал револьвер, разобрал, протёр каждую деталь. Барабан провернулся легко, механизм работал чётко. Я зарядил шесть гнёзд обычными патронами, проверил магический ствол — чистый. Потом перебрал патронташ.

Патрон с алой насечкой — один, подарок Киселёва. Белые макры, снятые с рыскунов, — семнадцать штук, мелкие, но для магического ствола сойдут. Я переложил их в бархатный мешочек и засунул в отдельный карман патронташа, поближе.

Антимагический патрон, мой главный козырь против магических тварей и магов, вставил в самый доступный отсек, откуда можно выхватить мгновенно.

Закончив, я вышел во двор и снова взялся за колун.

Время тянулось медленно. Был уже восьмой час вечера, но солнце даже не думало садиться.

Я рубил дрова, складывал в поленницу, и постепенно мысли улеглись. Не ушли, но стали тише, как угли под золой.

В половину восьмого всю округу разорвал тревожный звук.

Гулкий, металлический, протяжный — кто-то бил в набат в деревне. Сигнал тревоги.

Я замер, прислушиваясь. Удары не смолкали, били часто, отчаянно.

Вбежал в дом, на ходу хватая револьвер и патронташ. Колун прихватил тоже. Мотоцикл под навесом завёлся с пол-оборота. До деревни около трёх километров, можно добежать, но на мотоцикле это пара минут.

Я выжал газ и рванул по тропинке напрямки.

Ехать на тяжёлом чоппере по лесной тропе — это отдельное искусство.

Ветки хлестали по рукавам, корни норовили выбить руль, колёса то и дело хотели зарыться в мягкую землю. Пару раз я едва не лёг на бок.

Мелькнула мысль, что надо было всё-таки ехать в объезд, но тут тропинка вынырнула на опушку, побежала вдоль реки, потом между полями, и я выжал газ до упора. Мотоцикл ревел, скорость росла. Поля летели по бокам серо-зелёными полосами.

Уже на подъезде к Лумивааре я услышал выстрелы и крики людей.

На дальнем западном краю деревни творился ад. Мужики с оружием бежали в ту сторону, навстречу им — женщины, старики, дети.

Доехал до центральной развилки и соскочил с мотоцикла.

Картина открылась чудовищная.

По всему краю деревни шла драка. Мелкие твари — рыскуны, серые, с длинными прыгучими лапами, лезли из леса, как вода сквозь решето. Мужики палили в них из ружей, бабы кололи вилами всё, что подбиралось ближе. У ограды двое деревенских сцепились с рыскуном, который никак не хотел умирать. Кто-то кричал про детей. Откуда-то пахло горелым деревом.

Я выхватил револьвер и сходу сделал несколько выстрелов в ближайших тварей. Широко шагая, направился к самому горячему участку.

Расстреляв барабан, перехватил колун поудобнее. Стало почему-то жалко на эту мелочь тратить патроны.

Первый рыскун прыгнул сбоку, целясь в горло. Я уклонился, поймал тварь на замахе, рубанул поперёк хребта. Хруст. Рыскун упал, дёрнулся и затих. Второй зашёл с другой стороны, я успел только подставить рукоять, сдержал прыжок, протолкнул тварь вниз и добил ударом сверху.

Руки делали эту работу машинально, сами.

Мужики у пролома в изгороди справились с третьим. Я кивнул им, развернулся и пошёл к следующему участку, где кипела схватка. Но там оказалось всё намного серьёзнее.

По краю деревни, сминая заборы и сараи, двигалась огромная туша.

Слизень.

Настоящий гигантский слизень, размером с небольшой дом. Телесного цвета, с тёмными пятнами, он оставлял за собой дымящийся след. Слизь разъедала траву, доски, каменные кладки. Там, где она попадала на стены, дерево чернело и рассыпалось трухой.

«Кислотный слизень» — всплыло у меня в памяти название из бестиария. Характерная особенность: не ест живых существ, не охотится. Просто движется вперёд, поглощая всё, что попадётся ему на пути: дерево, камень, металл. Чистит. Прокладывает. Будто не тварь, а инструмент.

Несколько мужиков стреляли в него из ружей и дробовиков. Пули и картечь вязли в слизи, не причиняя вреда. Кто-то пробовал поджечь монстра, обливая его бензином и кидая зажжённые факелы, но всё было тщетно: огонь гас, едва коснувшись скользкой поверхности.

Слизень даже не замечал атак, медленно и неуклонно продвигаясь вглубь деревни, пожирая всё новые постройки. Ещё немного — и он доберётся до хлевов и жилых домов.

Тут я заметил Бурого. Медведь метался по краю, пытаясь подобраться к твари, но слизь обжигала ему лапы. Он отступал, скулил, снова бросался в атаку и снова отскакивал, встряхивая обожжёнными подушечками.

Из крайнего дома вышел Пётр. Он окинул взглядом двор, увидел меня, оценил картину: рыскуны на земле, колун в руках. Христофорович коротко кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал.

— Ну, раз ты здесь, — справитесь. Зоокинез на кислотного слизня не действует, ментальный блок, — из открытой двери дома раздался отчаянный вопль. — У роженицы сейчас самое сложное, я должен быть там.

Он скрылся в доме. Дверь захлопнулась.

Я остался один на один с деревенскими против этого невосприимчивого ни к чему монстра.

Ко мне подбежал Гришка, весь перепачканный, в руках топор.

— Ваше благородие! Военных вызвали. Сказали, группа уже в пути, но когда будут, не знают, может, час, а, может, и меньше. Как тут быть?

Я смотрел на слизня. Час. За час эта тварь сожрёт треть деревни.

— Отобъёмся, не дрейфь! Скажи своим, чтоб стреляли по рыскунам и по мелким тварям. Эту громилу я возьму на себя. Понял?

Гришка кивнул, развернулся и побежал к мужикам. И начал быстро ими командовать, ссылаясь на меня.

Молодец парень.

Я смотрел на монстра, медленно ползущего на дома. Время есть. Немного, но есть.

Оценка ситуации заняла секунды.

Обычное оружие бесполезно.

Магия жизни? Ускориться, усилить мышцы — могу. Прямо атаковать тварь — нечем. Только колун и револьвер. А, ещё один антимагический патрон и белые макры от рыскунов.

Я выхватил револьвер, перезарядил. Из патронташа достал белый макр с горошину. Вставил в гнездо магического ствола, начал снаряжать.

Пока кристалл набирал заряд, я смотрел, как тварь методично пожирает сарай у дальнего забора. Не спеша, без злости, без интереса. Просто движется вперёд. Явно не хищник. Это что-то другое. Инструмент, который кто-то запустил сюда с определённой целью.

Додумать мысль я не успел.

Ко мне снова подбежал Гришка.

— Ваше благородие! Эта тварь… Мой дом… Мой дом, он следующий!

— Отведи людей подальше. Сейчас я ей займусь.

Гришка хотел что-то сказать, но встретился со мной взглядом и кивнул.

Слизень продолжал неторопливо ползти.

Я замер чуть левее его курса, но был уверен: тварь меня чует. У неё не было глаз, однако я физически ощущал этот несуществующий взгляд. Знакомое липкое чувство, так бывает, когда кто-то сверлит тебе спину тяжёлым взглядом.

Внезапно слизень издал низкий утробный гул, от которого заложило уши, и прибавил ход.

Я поднял револьвер, целясь из основного ствола. Выстрел. Пуля ушла в слизь, оставив дымящуюся ямку, которая тут же затянулась.

Бесполезно.

Кислотный монстр уже в пяти метрах. Слизь подбиралась к моим сапогам, трава под ногами чернела и сворачивалась.

Я вытащил антимагический патрон, вставил его в барабан вместо отстреленного. Прицелился.

Выстрел грохнул особенно громко, с противным визгливым оттенком, характерным только для антимагических зарядов.

В боку твари появилась рваная дыра. Слизь отхлынула от раны, обнажив под ней что-то плотное, тёмное. Монстр взревел по-настоящему, как раненый зверь, и его движение замедлилось.

Защита сбита.

Я перевёл переключатель на магический ствол.

Нажал на спуск.

Револьвер не просто бахнул, он выдал короткий сухой хлопок, словно лопнула струна гигантской скрипки. Из ствола вырвался концентрированный жгут спрессованного воздуха, подсвеченный изнутри белым электричеством. Пространство перед стволом на мгновение схлопнулось в вакуумную линзу, и этот невидимый молот на сверхзвуке врезался точно в открытую рану.

От слизня оторвало приличный кусок, магический таран из воздуха буквально вышиб из него плоть.

Часть туши отлетела в сторону, словно подброшенная взрывом. Едкая кислота разлетелась фонтаном, прожигая всё вокруг. Я едва успел отпрыгнуть, закрывая лицо рукой. Земля там, куда попали брызги, мгновенно задымилась и пошла чёрными пузырями.

Тварь ещё шевелилась, но уже явно агонизировала.

Я быстро перезарядил магический ствол, подошёл сбоку и прицелился. Второй выстрел. Контрольный, в голову, если это можно назвать головой.

Слизень замер.

Слышно было только бульканье кислоты, которая разъедала самого монстра и землю вокруг него, да яростный лай деревенских собак, словно взбесившихся.

Люди выбирались из укрытий, смотрели на тушу, на меня, и в их глазах теперь был не только страх.

Я сунул револьвер в кобуру и пошёл к раненым. Краем глаза заметил, как Бурый, прихрамывая, уходит в лес. Сам. Как будто понял, что здесь ему больше делать нечего.

Пострадавших оказалось шестеро. Четверо с ожогами от слизи: руки, ноги, у одного лицо. Двое пострадали от укусов мелких тварей. Я опускался рядом с каждым, клал ладони на раны и запускал магию жизни. Чувствовалось, как кожа начинает отзываться под пальцами: сперва тепло, потом покалывание, потом равномерный ровный пульс — признак того, что регенерация пошла. Боль уходила, воспаление таяло. Двое раненых заснули прямо на месте: таким образом организм, почувствовав исцеление, отключал сознание, чтобы не мешать.

Тяжелее всех пришлось старику из крайнего дома: он до последнего безуспешно пытался отбить свой сарай, который оказался у твари на пути. Слизь обожгла ему обе ноги до колена. От боли он не мог пошевелиться, только смотрел в небо и стонал. Я присел рядом, положил обе ладони, вложил в работу очень много сил.

Деревенские, стоявшие вокруг, молчали.

Минута. Полторы.

Старик пошевелил ступнями, потом пальцами. Затем медленно, с оханьем, сел. Огляделся. Опёрся о землю руками и встал на ноги.

Вокруг ахнули.

Он сделал несколько шагов, неуверенно, как ребёнок, который только учится ходить, потом распрямился и пошёл нормально. Бабы вокруг разом запричитали.

В какой-то момент я заметил, что рядом крутится Ваня. Он приносил воду в ковше, придерживал тряпку на ране у одного из мужиков, пока я того не вылечил. Молчал, но делал всё быстро и толково.

— Если у тебя откроется дар жизни, — сказал я между делом, принимая из его рук очередной ковш, — из тебя выйдет хороший доктор.

Ваня посмотрел на меня серьёзно, без улыбки.

— А инквизитор лучше.

— Инквизитор — это тот же врач, — я ополоснул руки и вытер о полотенце, которое принесла одна из женщин. — Только умеет ещё и драться.

Он переварил эту мысль, кивнул и убежал за новой водой.

Последним был Гришка.

Он стоял в стороне с ожогами на обеих руках, терпеливо ждал, пока я закончу с остальными. Стоически, не жалуясь. Подошёл к парню.

— Раньше надо было, — сказал я, осматривая руки.

— Там были хуже, — ответил Гриша коротко и покосился на свой уцелевший дом.

Я ничего не сказал, просто занялся ожогами.

Из дома, где проходили роды, наконец вышел Пётр.

Рубаха взмокла, лицо бледное, но в глазах свет.

— Всё, принял. Вероника родила мальчика. Крупный, здоровый.

Тут он увидел тушу слизня, развороченную и дымящуюся, и раненого Гришку, которого я долечивал.

Подошёл, положил руку на плечо.

— Молодец, Игорь. Без тебя тут полдеревни не досчитались бы.

Вокруг начали собираться жители. Подходили, благодарили. Мне стало не по себе.

— Ладно, — сказал я, отступая. — Пётр Христофорович, я к мотоциклу. Надо проверить, не задела ли слизь.

— Иди, — усмехнулся он.

Я уже подходил к «Уралу», когда со стороны дороги донеслось урчание моторов.

Из-за поворота вылетели два броневика, следом грузовик с военными. Машины остановились на околице, из них высыпали охотники в серо-зелёной форме с дробовиками и артефактными детекторами в руках.

Старший из них, усатый подполковник с нашивками мага земли, подошёл ко мне, увидел нашивку инквизитора, чертыхнулся.

— Ваше благородие! — козырнул он.

Полицейский явно был встревожен, что инквизиция оказалась на месте прорыва раньше.

Инквизиция стоит над полицией и армией — это я знал ещё с первых дней службы. Но одно дело знать в теории, другое видеть это изо дня в день. Вот и сейчас подполковник с тремя боевыми нашивками вытягивается передо мной. Я сделал успокаивающий жест.

— Вольно. Я тут не по службе, оказался случайно. Барон Воронов, Орден Инквизиции.

— Понял, — подполковник расслабился, но глаза остались цепкими. — Хорошо, что оказались. Без вас тут всё куда печальнее вышло бы.

Я коротко объяснил: крупный слизень ликвидирован, шестеро раненых, всем оказана помощь, все живы.

Охотники рассредоточились по периметру, прочёсывали окраины, добивали уцелевших рыскунов и тварей помельче.

Полицейский осмотрел тушу, присвистнул.

— Редкий зверь. Давно таких не видели.

— Что он тут вообще делал? — спросил я.

Подполковник почесал затылок, поглядел на выжженную полосу.

— Путеукладчик. Слизень идёт первым, выжигает просеку под более крупных тварей, которые через лес иначе не пройдут, — он помолчал. — Это значит, где-то рядом формируется орда.

— То есть, он не сам по себе забрёл…

— Никогда сам по себе не идёт, — полицейский кивнул на чёрный след. — Это будущая дорога.

Я смотрел на выжженную полосу.

— Но вы не переживайте, сейчас доложу, и по следу двинется ударный отряд. Они всех выжгут под ноль.

— А как получилось, что такая большая тварь сюда добралась?

— Выясним, виновные будут наказаны, — тут же выпалил подполковник.

Я невольно поморщился от его слов.

— Сейчас твари из Финляндии прут, словно тут мёдом намазано. У них прорывы каждый день, видимо, совсем не справляются.

Я кивнул, давая понять, что хватит подробностей.

Полицейский махнул рукой трофейщику, которого я тут же узнал по нашивке с кристаллом. Тот подошёл, осмотрел тушу и с помощью длинной палки с лезвием на конце начал потрошить.

Работал профессионально, быстро. Через минуту извлёк что-то из недр слизня, вытер о траву и протянул подполковнику.

На ладони лежал кристалл. Землистого цвета, мутноватый, излучающий тёплый внутренний свет. Размером с косточку от сливы. Для среднего макра приличный экземпляр.

— Ваш трофей по праву, — сказал подполковник, протягивая его мне.

Я взял магический кристалл, взвесил на ладони. Тяжёлый, плотный. Пригодится. Такого кристалла мне хватило бы, чтобы дважды полностью пополнить источник.

— Спасибо, — кивнул я.

Подполковник помолчал, оглядывая деревню, потом сказал другим тоном, без казёнщины:

— Мы теперь в ближайшем городе базируемся. Так что за деревней будем следить, нам до неё десять минут.

Он козырнул и пошёл к броневику.

К дому Петра мы вернулись уже в белой ночи. Солнце опустилось к горизонту и застыло там, окрашивая небо в нежные розово-жёлтые тона.

Бурый выполз из леса у дома. Он дожидался нас тут, подальше от посторонних людей. Лапы обожжены, но медведь мужественно переносил боль, только скулил тихонько. Пётр подошёл, очистил ему лапы от грязи, вылечил, а напоследок достал пятилитровый горшок с мёдом. Зверь благодарно лизнул ему руку.

— Гриша за Бурым присмотрит, — сказал Христофорович, не поднимая головы. — Он знает, что делать.

Мы зашли в дом. Я упал на лавку, Пётр поставил на стол то, что осталось.

— Можно было бы сейчас уехать, — сказал я.

— Можно, — согласился Пётр. — Но не нужно. Вероника хоть с виду здоровая, но я хочу утром зайти, убедиться. И с охотниками переговорить.

— Утром, значит.

— Ага, — добродушно кивнул старик. — Выспись напоследок на свежем воздухе, а то в вашей столице воздух не тот.

Утром я проснулся раньше Петра. Умылся, собрал вещи, проверил мотоцикл и решил, что поеду вместе с наставником на поезде.

После визита в деревню сразу отправились в Лахденпохью.

Дорога до станции на мотоцикле заняла около получаса. Пётр сидел сзади, держась за ручку, и, кажется, даже получал удовольствие от езды. На вокзале оформил билеты и закатил «Урал» в багажный вагон.

В купе заказали чая у проводника.

— Правильно сделал, что приехал, — сказал наставник, глядя в окно. — Теперь у нас есть зацепки.

— Расскажете про архив?

Пётр отхлебнул чаю. Помолчал, глядя на проплывающий за окном лес.

— Закрытый архив Императорской библиотеки. Официально его нет. Неофициально там хранится всё, что не вошло в открытые фонды по соображениям государственной безопасности. Материалы по орденам, упразднённым при Петре Великом в том числе. Протоколы следствий, конфискованные документы, списки членов.

— И у вас есть доступ?

— Был. Лет пять назад я работал с тамошним архивариусом по одному делу. Библиотекарь принципиальный, но память хорошая, — Пётр чуть усмехнулся.

Я достал из кармана плитку горького шоколада и с сухим хрустом разломил её. Протянул дольку старику, а тот продолжил:

— Там точно есть про Орден Осьминога. Вопрос в том, сколько. Информацию наверняка хорошо зачистили при упразднении. Но полностью такие вещи не зачищаются никогда. Всегда что-то остаётся в щелях.

Поезд мерно стучал колёсами. За окном проплывали станции: Кузнечное, Приозерск, Сосново, Васкелово. Постепенно лес стал редеть, появились дачные посёлки, потом пригороды.

Около полудня состав замедлил ход, и в окнах показались перроны Финляндского вокзала.

Мы условились встретиться вечером в моей квартире на Фонтанке. У Петра были свои дела в столице, которые требовали личного присутствия, чтобы двери закрытого архива завтра открылись без скрипа. Наставник скрылся в гуле вокзала, а я отправился забирать железного коня. Тяжелый «Урал» выкатили из багажного вагона в самом конце платформы. Колёса глухо застучали по плитке, пока я вёз мотоцикл мимо замершего поезда к выезду в город.

Вокзал гудел, как растревоженный улей. Пассажиры с чемоданами, носильщики с тележками, торговцы с лотками, дамы в шляпках и офицеры в мундирах — всё смешалось в пёструю толпу.

Я катил мотоцикл, придерживая руль одной рукой, и рассеянно скользил взглядом по лицам.

И вдруг сердце пропустило удар.

В толпе, метрах в тридцати, мелькнула мужская фигура. Обычный человек в сером пальто, с портфелем. Но на одно мгновение, на долю секунды, вокруг него вспыхнул красный контур, пульсирующий как раскалённый металл.

Я замер.

Контур погас, но я уже не мог оторвать взгляда от этого человека. Поставил мотоцикл на подножку и поспешил за мужчиной, стараясь ни на секунду не терять его из виду.

Он шёл к выходу, не оборачиваясь, обычный, ничем не примечательный.

Фигура в сером маячила впереди, уже у самых дверей вокзала.

Я бежал, вкладывая в ноги ману, сокращая расстояние. Люди расступались передо мной, кто-то охнул, кто-то выругался.

Перед выходом из здания вокзала мужчина остановился и обернулся.

Обычное лицо, правильные черты. Секунду он смотрел на меня спокойно, и вдруг в глазах мелькнуло узнавание. Он понял, кто я.

Ещё метр — и я уже был около него, готовясь схватить.

Рука незнакомца дёрнулась. Я не понял, к карману или просто рефлекс.

В то же мгновение он сделал то, чего я не ожидал.

Шагнул вперёд.

Прямо в меня.

Сквозь меня.

Холод. Внутри на секунду вместо груди будто образовалась пустота.

Я не остановился.

Направил ману в ноги, развернулся на месте и прыгнул.

Пальцы сомкнулись на запястье.

Мужчина дёрнулся, но я держал крепко.

— Стоять, — сказал я тихо. — Именем Императора замри.

Мужчина в сером дорожном костюме замер и медленно, очень медленно перевёл взгляд на меня. Спокойный, холодный, оценивающий.

Так смотрят не жертвы.

Так смотрят те, кто прикидывает: успеет достать нож или нет.

— Именем Императора, — повторил я. — Замри!

Но мужчина не замер.

Вместо этого он рванул руку на себя с такой силой, что я едва устоял на ногах. Мана уже текла в мышцы, я вложил ещё. Предплечье налилось свинцом, пальцы сжались сильнее. Но незнакомец тоже усилился. Я чувствовал, как под его кожей перекатываются стальные жгуты, как напрягается каждое сухожилие.

Он рванул снова. И в этот раз его запястье прошло сквозь мои пальцы.

Я не заметил, как это работает.

Просто секунду назад держал его, а в следующую мои пальцы сомкнулись в кулак.

Холод. Резкий, как удар под дых. Будто я сунул руку в прорубь.

Но я уже вкладывал ману во вторую руку.

Мужчина не успел сделать и шага.

Моя левая вцепилась ему в предплечье.

Мёртвая хватка. Через ткань пиджака я чувствовал, как под кожей пульсирует вена, как бьётся его сердце — ровно, без паники. Сердце хищника.

— Уходишь? — выдохнул я ему в ухо.

Пытался применить ментальную магию, остановить, заставить замереть. Но нет, у мужчины явно был артефакт против магических атак.

Незнакомец ответил локтем.

Удар пришёлся в рёбра. Я ждал чего-то подобного и успел напрячь пресс, но дыхание всё равно перехватило.

В ответ двинул коленом по бедру, пытаясь лишить опоры.

Он покачнулся, но устоял и тут же боднул затылком.

Я отклонился, череп незнакомца прошёл в сантиметре от моего носа.

Грязная, злая возня посреди вокзала.

Никакой дворянской дуэли.

Локти, колени, подсечки.

Кто-то взвизгнул, кто-то выругался, мужчина с тростью заорал что-то гневное, но нам было плевать.

Я попытался заломить мужчине кисть. Он вывернулся, используя мой же захват как точку опоры, и вдруг резко, без замаха ударил ногой.

Удар пришёлся точно между ног.

Я охнул.

Этот гад ударил туда, где больнее.

Секунды растерянности хватило, чтобы он вырвался.

Я успел тут же вцепиться в рукав. Пальцы скользнули по ткани, нащупали под манжетой что-то твёрдое — металлический обруч, тонкий, плотно облегающий запястье.

Потянул на себя, что было сил, но тот сидел как влитой, и мужчина рванул прочь. Он врезался плечом в какого-то толстяка-зеваку и побежал к выходу.

Бросился следом.

За дверьми вокзала широкая улица, площадь, за ней Арсенальная набережная в трёхстах метрах.

Несколько трамваев, автобусы, такси.

Мужчина пересёк улицу по прямой, даже не оглядываясь по сторонам. Он бежал к набережной. А, может, к Литейному мосту.

Я вложил ману в ноги и постарался догнать.

Одна из машин чуть не сбила меня, резко вильнув. Пришлось немного прокатиться на капоте.

Но я не упустил из виду цель и мчался за незнакомцем.

Мы пересекли площадь и выскочили на набережную. Здесь пахло рекой и немного мазутом от проплывших по реке барж.

Мужчина нырнул вправо, к откосу, ведущему вниз под мост.

Я за ним.

Подошвы заскользили по сырому камню, я едва не потерял равновесие, но удержался, вложив ману в икры, и через секунду уже стоял под мостом.

По мосту с громким эхом проехал трамвай. С проезжей части доносился приглушённый гул машин и гомон людей.

Мужчина остановился.

Рыбаки и зеваки, оказавшиеся под мостом, тут же ретировались подальше, почувствовав неладное.

Мой враг стоял в десяти шагах, спокойный, даже дыхание не сбил.

Он демонстративно небрежно поправил пиджак, одёрнув рукава, в одном из которых скрывался артефакт. Посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.

— Упёртый? — спросил он.

Голос был обычный, ничем не примечательный. Но слишком спокойный, слишком уверенный. Как будто это он загнал меня под мост, а не я его.

Я не ответил. Просто пошёл на мужчину.

Он с ленцой двинулся навстречу.

Схватка под мостом была совсем не похожа на вокзальную.

Здесь не было толпы, не было места для полумер.

Здесь были только бетон, вода и сталь.

Он атаковал первым.

Удар — я блокировал.

Второй — ушёл корпусом.

Третий — скользнул по касательной.

И в тот момент, когда моя рука уже встретила его кулак, он исчез, провалившись сквозь реальность.

Холод ударил в спину раньше, чем я успел повернуться. Кулак влетел в поясницу. Я охнул и сложился пополам, следом прилетело локтем по шее. Враг словно играл со мной.

Я упал на колено.

Вскочил, разворачиваясь, и вложил ману в зрение, пытаясь уловить момент перехода. Он стоял в двух метрах, всё так же спокойно.

— Быстро, но недостаточно, — расстроенно сказал незнакомец.

— Посмотрим.

Я выхватил револьвер. Не для выстрела, который сейчас навряд ли мог помочь. Защиту незнакомца могла пробить только пуля с антимагией, которой у меня нет. Зато появилась идея, как подловить врага.

Мужчина рванул ко мне, и я заметил, как контур снова начинает расплываться. В этот раз я не стал ждать. Сделал ложный замах, будто собираюсь ударить стволом как дубинкой, и в последний момент резко сместился в сторону, к чугунной опоре.

Враг уже начал движение сквозь. Увидел, что я ухожу, и попытался скорректировать, но не успел.

Тело, разогнанное магией и инерцией, врезалось в чугун. Звук был такой, будто упал мешок с мокрым бельём. Глухой, тяжёлый.

Мужчина рухнул на мрамор и замер.

Я стоял, тяжело дыша и глядя на него.

Руки дрожали. Не от страха, а от перенапряжения. Слишком много маны ушло за последние пятнадцать минут.

— Ни хрена себе ты его!

Голос сверху.

Я запрокинул голову. На лестнице, придерживаясь одной рукой за чугунные перила, стоял Пётр, второй он держал чемодан, а под мышкой газету. Наставник смотрел на меня и на лежащего мужчину.

— Живой хоть? — спросил дед, начиная спускаться по гранитной лестнице. Ботинки заскользили, и он невольно выматерился под нос.

— Сейчас узнаем.

— Ты как тут оказался? — спросил я, когда Пётр наконец спустился.

— На такси ехал. Смотрю, двое бегут сквозь поток машин. Пригляделся, а второй ты. Мог бы, кстати, выбрать местечко поудобнее.

— Это он выбирал.

— Понял. Умный попался.

Незнакомый мужчина застонал, пошевелился. Пётр сразу посерьёзнел.

— Кто он?

— Подсветился красным. Остановиться не захотел.

— Браслет-артефакт, — сказал Христофорович, опускаясь рядом. — Надо снять. Помогай.

Пока я держал бьющееся тело, Пётр вцепился в запястье, нащупал металлический обруч и рванул. Раз, другой. Тот сидел плотно, как влитой. Мужчина взвыл, забился сильнее. Пришлось вмазать ему в морду, чтоб не рыпался.

— Давай!

Пётр рванул в третий раз, и обруч, наконец, поддался. Металл жалобно скрипнул, браслет соскочил с запястья и с глухим стуком упал на гранит.

И в ту же секунду мир взорвался красным.

Я даже зажмурился на мгновение: так ярко вспыхнуло. До этого красный контур на мужчине пульсировал нестабильно, то появляясь, то угасая, как огонёк на ветру. Теперь же вся фигура пылала ровным жарким светом, и в этом свете я видел то, чего не видел раньше: глубоко под кожей, за рёбрами, словно сросшийся с позвоночником, сидел тёмный инородный сгусток. Он сидел там как гвоздь, забитый в живое дерево, и дерево уже не помнило, каким было без него, огибая эту инородную занозу.

— В теле двое, — выдохнул я.

— Конечно, — Пётр уже поднялся, он стоял рядом, вытянув руку над мужчиной, и из ладони к незнакомцу шло зелёное свечение. — Думаю, ты справишься.

— Но я же на пятом, до шестого ещё расти и расти.

— Ничего, я буду с тобой. Подстрахую, — наставник крепко взял меня за локоть, фиксируя на месте и заставляя встретиться с попаданцем взглядом. — Надо поспешить: ещё немного — и от хозяина тела ничего не останется, сущность тянет из него силы.

— Но я никогда не изгонял демона.

— Ты справишься. Игорь, ты уже готов, поверь мне.

Хотел ещё кое-что спросить, но мужчина снова забился.

Сначала решил, что это просто болевая реакция на ментальное воздействие, которое я применял, чтобы обездвижить его.

Но потом увидел глаза врага.

Зрачки ушли под веки, белки налились красным. Грудная клетка приподнялась и застыла, как будто что-то изнутри толкало рёбра вверх. Пальцы скребли по граниту сами по себе. Рот открылся, и оттуда вышел звук на тонкой вибрирующей ноте. От этой частоты зубы заныли так, будто мне у самого уха скрежетали вилкой по тарелке.

Красный контур полыхнул и стал ровным. Плотным. Сущность почуяла, что браслет снят, и пошла ва-банк.

— Группа реагирования через сколько приедет, как думаешь? — спросил я.

— Минут двадцать, боюсь, не дождёмся.

Я посмотрел на мужчину. На то, как его выгибает. На то, как человека в нём становится всё меньше, а чужого всё больше.

Двадцать минут — и он будет трупом.

— Я не делал этого никогда.

— Я знаю, — повторил Пётр. — Справишься.

Он положил руки мне на плечи. От ладоней наставника потекла энергия — тёплая, укрепляющая.

Больше я ни о чём не спрашивал.

Пётр ошибается редко.

Положил ладони на виски мужчины.

— Толкай силу внутрь, — заговорил Пётр тихо, почти на ухо. — Не в мозг. В каждую клетку сразу. Представь, что ты выдавливаешь занозу. Не думай о нём как о разумном. Думай о нём как о болезни. Выдавливай.

Я закрыл глаза.

Сила потекла из рук.

Сначала тепло и пульс, обычные, живые. Но потом сквозь этот пульс прорвалось другое биение. Ритмичное, чужое, неправильное. Как будто второе сердце билось глубоко, прячась за позвоночником.

Я толкнул туда.

Тело подо мной выгнулось дугой.

Мужчина закричал, и это был не один голос.

Два голоса накладывались друг на друга: верхний — визгливый, панический, человеческий, и нижний — низкий, рокочущий, как далёкий обвал в горах.

Они дрались за один рот, за одно горло, и звук, который из него вырвался, был такой, что у меня мурашки пошли по коже.

— Дави! — рявкнул Пётр. — Не жалей его, он иномирец! Он чужд для нашего мира!

Я вложил ещё.

Пот заливал глаза, руки дрожали, мышцы сводило судорогой.

В носу защипало, и я почувствовал солёный вкус крови на губах: от перенапряжения лопнул сосуд.

Чужое биение не сдавалось. Оно отступало, уходило вглубь, но не исчезало. Как будто то, что сидело там, умело цепляться. Пускало в ход то, что под рукой: боль реципиента, его страх, его угасающую волю.

— Не останавливайся, — Пётр говорил ровно, но я чувствовал по рукам на моих плечах, что наставник тоже работает. Вливает в меня магическую энергию, подпитывает источник. — Ещё немного.

Я толкнул в последний раз, изо всех сил, до хруста в зубах.

И вдруг стало легко.

Чужое биение исчезло.

Оборвалось, как струна под ножом.

Не постепенно, а сразу, в один момент. Я успел заметить, как красный контур полыхнул в последний раз и схлопнулся, оставив только ровное человеческое свечение.

Тело подо мной обмякло.

Я убрал ладони. Долго смотрел на них: дрожат мелкой противной дрожью. Кровь из носа капала на гранит. Маны не было совсем, ни капли, ноль.

Наставник стоял рядом. Он смотрел на меня как-то иначе.

— Пётр Христофорович, — хрипло сказал я. — Вы знали, что получится. Откуда?

Он лишь довольно улыбнулся.

Задержанный открыл глаза.

Я напрягся, готовый снова вцепиться в него, но мужчина даже не дёрнулся. Просто смотрел вверх, на чугунные фермы, и хлопал ресницами. Взгляд был пустой, непонимающий.

Потом поднял руку и уставился на неё как на чужую.

Только потом мужчина заметил меня и Петра.

— Кто вы? — спросил он севшим хриплым голосом. — Где я?

— Ты в безопасности. Скажи, как тебя зовут? — наклонился и мягко спросил Пётр.

Мужчина наморщил лоб. Пошевелил губами.

— Не… не помню, — в глазах мелькнул страх. — Я ничего не помню. Что со мной было?

— Какой сейчас год? — спросил Пётр.

Мужчина от удивления расширил глаза.

— Я не помню. Помню только, что по радио объявили о том, что Император Дмитрий умер.

Я переглянулся с наставником.

Больше пяти лет тому назад.

— Так всегда? — спросил я тихо.

— Если реципиент жив, то почти всегда, — Пётр говорил ровно. — Чёрная комната. Душа была там, но ничего не видела. Просто спала.

Я посмотрел на свои руки. На них ещё была кровь, моя собственная, из носа. Руки, которые только что делали что-то, доступное магам уровнем выше моего.

Стало не по себе.

Мужчина сел, прислонившись спиной к чугунной опоре. Обвёл взглядом мост, воду, нас.

— Артём, — вдруг прошептал он.

— Что? — я подался вперёд.

— Имя, — он прижал руку ко лбу. — В голове крутится. Артём. Всё время Артём. Артёму может это не понравиться.

— Это твоё имя?

— Нет. Нет, меня… — он снова замолчал, с усилием роясь в памяти. — Не знаю. Не помню своего.

Я осторожно потянулся к нему — тонкий щуп сознания, лёгкий, почти неощутимый. Нашёл нити памяти и пошёл по ним туда, откуда звучало имя.

Пустота. Как если бы в том месте, где должны быть воспоминания, кто-то аккуратно вырезал всё до дна, даже не оставив шрама. Я попробовал ещё раз, зашёл с другой стороны, и снова ничего. Только эхо имени, застрявшее где-то на самом краю, как слово на кончике языка.

Мужчина вздрогнул от моего касания, он почувствовал его. Покачнулся.

— Хватит, — сказал Пётр, положив руку мне на плечо. — Он слаб. Ты ничего там не найдёшь, Игорь. Он сам не знал.

Я убрал щуп.

Пётр тем временем подобрал портфель, который был отброшен к воде, раскрыл, перебрал бумаги.

— Инженер-путеец, — сказал наставник, — из внешнего кольца колоний. Командировка в Хельсинки закончилась две недели назад.

— Две недели в городе. Пять лет в голове.

Пётр молча кивнул.

Сверху донёсся шум моторов.

Под мост въехали два чёрных микроавтобуса с гербами инквизиции. Из первого рассыпались бойцы в серых плащах. Из второго вышел сильный менталист, в возрасте, я узнал его по нашивкам, а следом…

Волков.

Он улыбался своей обычной тёплой улыбкой.

— Игорь! — крикнул коллега, спрыгивая. — Ты же отстранён? Ты вообще как здесь оказался?

— Проходил мимо, — ответил я, вытирая кровь с лица рукавом. — Глядь, а тут одержимый.

Волков окинул взглядом лежащего у опоры мужчину, пыльный чугун со свежим следом удара, нас с Петром, и присвистнул.

— Ничего себе случайность! Здравствуйте, Пётр Христофорович!

— Привет, Дима. А ты, как всегда, в первых рядах.

— А то… — улыбнулся парень.

Менталист уже работал. Опустился рядом с мужчиной, положил ладони на виски, закрыл глаза. Через полминуты открыл, кивнул.

— Чисто, — сказал специалист, поднимаясь. — Изгнание проведено профессионально, — он повернулся к наставнику. — Впрочем, как всегда, Пётр Христофорович. Реципиент жив, память частично восстановится, но то, что было под захватом, — он развёл руками, — не вернуть.

— Это не моя работа, — наставник улыбнулся и покосился в мою сторону.

Менталист посмотрел на меня. Потом снова на Петра. Потом опять на меня, уже иначе.

— Но Воронов же пятого?

Пётр промолчал, что само по себе было ответом, а потом с ухмылкой добавил:

— А вот, взращиваю новое поколение, как говорится. Ты-то как Димку натаскиваешь?

Тот невольно скривился, словно не хотел развивать тему.

Один из бойцов подобрал браслет, покрутил в руках и протянул мне.

Я взял.

Металл лёг в ладонь, и сразу стало понятно, что это необычная вещь. Артефакт был слишком тяжёлым для своего размера, будто сделан из чего-то плотнее свинца. Гладкий, без единой царапины, хотя его только что несколько раз срывали с запястья. И странно тёплый, это тепло исходило из самой глубины артефакта. Как будто там, в толще металла, тихо горела свечка.

Я потянулся к нему щупом, осторожно, как трогают горячее.

Меня едва не сбило с ног.

Это было похоже на то, как если бы я шёл по тихой улице и вдруг наткнулся на работающую фабрику. Поток энергии внутри браслета был чудовищным. Не запасённый, а активный, живой, работающий прямо сейчас.

Артефакт потреблял столько, что я не мог даже представить, сколько макров нужно для его постоянной подпитки.

Десятки?

Сотни в месяц?

Это были деньги, которых хватило бы на год жалования для целого полка.

Я убрал щуп и перевернул браслет.

На внутренней стороне была гравировка.

Восемь щупалец, расходящихся из одной точки.

Поднял взгляд на Петра. Тот стоял чуть поодаль, но я видел, как он напрягся.

— Что там? — спросил Волков, подходя ближе.

Я не успел повернуть. Да и что такого.

Дима смотрел на гравировку на долю секунды дольше, чем нужно. Слишком долго для простого любопытства. Его глаза на миг сузились не в удивлении. В узнавании. В том мгновенном, непроизвольном узнавании, которое опережает решение.

Потом он моргнул, и лицо снова стало обычным.

— Красивая работа, — сказал Волков. — Какой-то символ? Надо будет пробить по базе.

— Надо, — ответил я. — Вот и пробейте.

Я передал улику парню в сером плаще, который внимательно всё описывал. Был бы я при исполнении, сам бы забрал этот артефакт на экспертизу. Но я отстранён. Значит, браслет уйдёт по цепочке без меня. И я не скоро узнаю результаты.

Тем временем бойцы подхватили мужчину и повели к машине.

— Пётр Христофорович, — сказал я тихо. — Мужчина повторял имя Артём. Вы знаете, о ком он?

Наставник пожал плечами.

— Нет. Но запомни.

Затем менталист отошёл с Петром в сторону и начал заполнять какие-то бумаги, при этом тихо о чём-то перешёптываясь.

— Вечером увидимся? — Волков хлопнул меня по плечу. — Может, я заскочу?

— Будет видно, — неопределённо ответил я.

Дима пошёл к машине. Шёл легко, открыто, чуть покачивая плечами.

Вторую половину дня и весь вечер я посвятил разбору коробки передач «Спутника».

Спортивный эндуро достался мне год назад, когда я оказался в командировке за внешним кольцом колоний. Неприхотливый внедорожный зверь, который возил меня по форпостам во время поисков беглого газлайтера. Я этот мотик тогда укатал до треснутого картера и убитых сальников. Со временем привёл его в порядок, а сейчас нашёл люфт в переключении, надо посмотреть, что там с вилкой.

Снял крышку. Протёр детали ветошью, разложил на верстаке.

Руки работали сами.

Это была та особая тишина, которая наступает, когда делаешь что-то, что умеешь делать хорошо. Не думаешь, просто делаешь. И именно в этой тишине обращаешь внимание на то, что обычно заглушено дневным шумом.

Два голоса в одном крике.

Отложил ключ, взял другой.

Я слышал такое впервые. Читал в теории про двойственность сознания при живом реципиенте, но теория не передаёт, как это звучит на самом деле. Один голос — сверху, человеческий, в панике. Другой — снизу, из живота, из рёбер, будто что-то рокотало прямо из грудной клетки. И оба орут одновременно. Одним ртом.

Потянулся за тряпкой, вытер руки.

Пётр сказал: «Получится». Пятый уровень не даёт таких возможностей. Я знаю правила, я их учил, сдавал экзамены. Изгнание при живом реципиенте это шестой уровень, не ниже. А у меня получилось.

Почему?

Смотрел на вилку переключения. Зазор небольшой, можно отрегулировать, если подобрать шайбу нужной толщины.

Пётр знал моих родителей. Работал с отцом на Сахалине. Тринадцать лет хранил футляр. И сегодня был уверен, что я справлюсь, ещё до того, как мы начали. Это не оптимизм наставника. Это его поддержка и знание.

Откуда?

Я начал регулировать зазор, подбирая шайбы по толщине.

И тут всплыло ещё одно воспоминание.

Выезд в Курортный район, полицейское оцепление. Вспыхнувший на мгновение красный контур, ровный и устойчивый, который потом погас. Тип «сосуществование».

Я тогда не сделал ничего.

Отвёл взгляд, сказал себе: «Позже разберёмся, не сейчас, дело важнее».

Тот попаданец до сих пор где-то ходит. В чужом теле. В форме. Может быть, продолжает работать. Получает жалованье. Сидит дома с чьей-то семьёй.

Я отложил инструменты и отошёл от мотоцикла, довольно любуясь работой.

В дверь позвонили, бросил взгляд на часы — половина девятого.

Открыл, на пороге стоял Пётр. Чисто выбритый, подстриженный, в новом тёмно-сером костюме при галстуке. От него пахло дорогим одеколоном.

Я смотрел на него секунду.

— В баню, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Встреча со старым другом. Не спрашивай.

Перешагнул порог, поставил у двери свой саквояж.

— В архив завтра. После обеда, часам к двум. Я к тебе зайду.

— Пётр Христофорович, — сказал я, — а как же ужин?

Он лишь отмахнулся. Вышел. Дверь захлопнулась.

Я постоял немного в тишине. Потом вернулся к верстаку, собрал инструменты, протёр руки ветошью.

Почти десять. Надо поесть, а в холодильнике пусто. Думал зайти по дороге куда-нибудь, но так и не зашёл.

Вновь раздался звонок в дверь.

На этот раз на пороге стоял Димка. В руке бутылка коньяка. Улыбался как обычно.

— Игорь! Ну чего сидишь один, как сыч? Давай к тебе поднимемся, я угощаю. Расскажешь, как ты этого одержимого с Христофоровичем взял.

Я смотрел на Диму.

Вспомнил его взгляд на гравировку. Узнавание на долю секунды, которое он быстро спрятал.

— Слушай, давай лучше в ресторан, а то у меня в холодильнике шаром покати. Закуски нет, — я в театральном жесте развёл руками. Поедим нормально, там и поговорим.

Волков, не раздумывая, кивнул.

— Давай. У меня как раз место было забронировано «у Серебрякова», но решил, что друга навестить важнее.

Я хлопнул его по плечу.

Ресторан «У Серебрякова» примостился в двух шагах от Невского, в старинном особняке с видом на Мойку. За годы в Петербурге я заглядывал сюда раза два, и оба — на хвосте у коллег, обмывавших удачно закрытые дела. Самому, по доброй воле, прийти сюда и просто сесть за столик — боже упаси. Не мой формат: слишком тесный дорогой костюм, слишком пресная вырезка под пафосным соусом и бесконечный гул голосов, перемывающих кости театральным премьерам.

Нет, моё удовольствие — это гараж, запах масла и бензина, когда разбираешь двигатель и находишь причину, из-за которой мотоцикл чихал на холодную. Там хоть результат виден. А здесь только трата времени и денег.

Но вот Дима тут чувствовал себя как рыба в воде.

Мы сели за небольшой столик около окна. Играл рояль. Музыкант так виртуозно наяривал, что я невольно прислушался. Исполнитель делал странный акцент на басах, чуть запаздывал с педалью, отчего мелодия приобретала лёгкую хрипотцу. Будто играл не пальцами, а душой.

Я в музыке разбирался постольку-поскольку, мать когда-то заставляла учиться с братьями и сёстрами, но это «поскольку» позволяло отличить хорошего исполнителя от обывателя. Музыкант был хорошим. Он брал тему Второго концерта Рахманинова и разбирал её по косточкам, как опытный оружейник перебирает идеальный трофейный ствол, наслаждаясь безупречной подгонкой каждой детали.

— Игорь, ты какой коньяк предпочитаешь? — Волков уже развалился на диване, расстегнул пиджак и положил руку на спинку.

— Мне без разницы.

— Э, нет, так не пойдёт, — Дима щёлкнул пальцами, подзывая официанта. — Голубчик, вот это забери пока, а нам пока принесите особенного, да, вы знаете.

Официант — пожилой, вышколенный, — принял у друга бутылку коньяка, которую тот притащил с собой, и понимающе кивнул:

— Слушаюсь, Дмитрий Олегович. Я же правильно понял вас: принести из личных запасов Михаила Семёновича?

— Именно.

Официант исчез, а я мысленно поставил галочку: Волков здесь не просто бывает, он здесь свой. Личные запасы хозяина — это уровень.

Я оглядел зал. Дорогая публика: высшие чины в мундирах при орденах, аристократы, купцы первой гильдии с массивными перстнями, дамы в вечерних платьях, над которыми явно поработали не только портные, но и маги красоты. Хрусталь на столах, тяжёлые скатерти с вензелями, канделябры с электрическими свечами — дань моде на старину. В углу сцена, инструменты на ней дорогие.

— Ну, за встречу, — Волков разлил карамельный напиток по пузатым бокалам, пододвинул ко мне тарелку с тонко нарезанным лимоном и чёрной икрой на крошечных тостах. — За то, чтобы мы реже видели друг друга на работе и чаще — вот так.

Я принял бокал, но пить не торопился. Алкоголь для мага жизни — штука простая. Если надо, выведешь за минуту: мана промоет кровь быстрее любой печени. Но Волков ведь такой же маг жизни, как и я, зачем всё это?

Я сделал маленький глоток. Напиток оказался тёплым, с долгим послевкусием, без спиртовой резкости.

— Выдержанный, — признал я.

— А то! — Волков довольно улыбнулся и откинулся на спинку. — Ну, давай, рассказывай. Как ты там в Курортном отличился? Приехал и один всю банду положил. А этот… ну, Пономаренко наш… — друг скривился, будто лимон без сахара съел. — Опять пытался твои заслуги себе приписать, а косяки сбагрить?

— Было дело.

— Вот же крыса штабная, — Дима махнул рукой. — Отец у него губернатор, вот и тянет сынка. Был бы он там четвёртым сыном, как я, давно бы на вылет пошёл. А так — метит в заместители начальника. С его-то умением только пуговицу теребить.

Я чуть заметно усмехнулся.

Про пуговицу Пономаренко уже давно ходили шутки по всему ордену. Евгений Анатольевич в моменты стресса хватался за мундир и начинал крутить её, будто чётки. На совете, когда мне выносили выговор, он эту злополучную пуговицу едва не оторвал.

— Ладно, чего о нём, — Волков снова наполнил бокалы. — Ты лучше про мужика под мостом расскажи. Я сегодня приехал, а там уже всё кончено. Соколов, мой наставник, менталист со стажем, и то руками разводит: мол, работа чистая. Так даже у опытных не всегда получается.

— Пётр помог, — коротко ответил я.

— О да, Пётр Христофорович… — Дима кивнул, и в этом кивке мне почудилось что-то странное. Будто он не просто знает моего наставника, а знает о нём что-то, чего не знаю я. — Ну да, он умеет. И чем он планирует заниматься в Питере?

Я посмотрел на друга. Он слишком спокойно спросил. Слишком небрежно. Так спрашивают, когда ответ уже знают и хотят проверить, скажешь ли ты правду.

— Гостит у меня, — ответил я. — В архив завтра собирается.

— В архив? — Дима поднял бровь. — Это в какой?

— В закрытый.

Я не уточнял, какой именно, но Волков понял. Закрытый архив Императорской библиотеки, место, о котором большинство людей только слышали. Туда просто так не попадают. Нужен или уровень, или должность, или личное знакомство с хранителем.

— Ну-ну, — только и сказал Дима и снова потянулся к бутылке.

Я заметил, что друг ускорился, наливает уже третью. Видимо, останавливаться не собирается. Ладно, посмотрим, куда он клонит.

Позволил себе выпить ещё. Контролируемое расслабление — это тоже тактика. Пусть думает, что я пьянею.

После пятой Волков разговорился окончательно. Он вообще был из тех людей, кто умеет создавать иллюзию полной открытости. Улыбка, лёгкое похлопывание по плечу, доверительный тон — и вот ты уже не замечаешь, как рассказываешь ему то, что не рассказывал никому.

Я не рассказывал.

Только слушал внимательно и подмечал.

— Этот Пономаренко, — друг крутил в пальцах рюмку, глядя на свет сквозь напиток, — он ведь не просто так к нам влез. У него папаша не только губернатор, но и в магическом совете заседает. Связи, деньги… А сынок — ноль без палочки. Он пятый едва наскрёб, и то на артефактах. Маг жизни пятого уровня, а ещё в руководители метит. При этом боится собственной тени.

— Это ты к чему?

— К тому, что он от тебя теперь не отстанет. Ты его при всех ударил, унизил. А такие, как он, не прощают. Они затаиваются, ждут, а потом бьют в спину, — Дима поставил рюмку и посмотрел на меня внимательно. — Будь осторожен. Если что — я за тебя горой. Ты знаешь.

— Знаю.

Я действительно знал. Волков всегда был надёжным товарищем. Мы вместе получали чёрные плащи, вместе отмечали, вместе вляпывались в истории.

И всё это не отменяло того факта, что сегодня он смотрел на гравировку осьминога на браслете на долю секунды дольше, чем нужно.

— Слушай, — Дима вдруг подался вперёд, понизив голос, — а ты ведь уже перевалил за десяток, да?

Я не понял.

— Десяток чего?

— Демонов, кого же ещё. Иномирцев. Попаданцев, как ты их называешь. Ты же у нас спец по этим делам.

Я внутренне напрягся, но виду не подал.

— Не считал.

— А зря, — Волков откинулся назад, довольно улыбаясь. — Есть такой клуб неофициальный — «Избавители от скверны». Для тех, кто больше десяти положил. Там и польза, и связи, и… ну, сам понимаешь.

— И что? — спросил я.

— Я в нём состою, недавно приняли, — друг подмигнул. — Подумай на досуге.

Кивнул, будто размышляя. Но внутри — удивление, которое я тщательно придавил. Волков. В клубе для тех, кто разменял десяток.

Хотя… чего я удивляюсь. Он всегда несётся на вызов сломя голову — первым на место. И ещё его наставник и напарник — главный менталист ордена, Соколов. Где Соколов, там и Волков. Тот подтверждал, кажется, едва ли не каждое второе изгнание в столичном округе. Связка рабочая: Волков идёт на контакт, Соколов диагностирует до и верифицирует после. Машина, а не люди.

Вот и набрал десяток. Больше, чем десяток. А ведь попаданцев явно немного, да и скрываются они умело, взять даже того на вокзале с редким артефактом.

Пока я размышлял, взгляд сам скользнул по залу и зацепился за вход.

Две девушки.

Они вошли, чуть задержавшись в дверях, оглядели зал, пока их провожали к заказанному столику. Я узнал их сразу.

Ирина и Мария.

Обе были в тёмно-коричневых плащах, накинутых на плечи поверх лёгких вечерних платьев. Коричневые. Значит, уже не практикантки. Перешли на следующий уровень иерархии в ордене.

Я мысленно прошёлся по лестнице: светло-серый — первые три года, выезды только с наставником.

Коричневый — до пяти лет, можно работать самостоятельно, но под присмотром старших.

Чёрный — полный инквизитор, не ниже пятого уровня. У меня у самого пятый — мастер. Шестой — уже магистр, как у Петра. Седьмой — советник, как у менталиста Соколова. Восьмой — гранд-мастер, судьи в инквизиции. Софья Михайловна, говорят, подбирается к девятому, а, может, и к десятому.

Девушки уселись за столик у сцены, их было видно, но расстояние казалось достаточным, чтобы не пересекаться взглядами. Ирина что-то оживлённо рассказывала, жестикулировала, смеялась. Мария слушала вполуха и вдруг подняла голову и встретилась со мной взглядом.

На секунду мир замер.

Черкасова смотрела на меня в упор, без тени смущения, без кокетства. В её голубых глазах было что-то изучающее. Словно она сканировала меня, просчитывала, оценивала. А потом так же спокойно отвела взгляд, взяла бокал с вином и сделала глоток.

— О, — раздался голос Волкова, — наши практикантки подтянулись. И уже коричневые получили? Быстро. Молодые, красивые… — друг посмотрел на меня, усмехнувшись. — Может, пригласим?

— Не стоит, — ответил я. — Пусть отмечают. Ты же помнишь, как у нас это было.

Волков хохотнул:

— О да, помню. А точнее, не помню.

Я улыбнулся в ответ, но краем глаза продолжал наблюдать за Марией.

Она больше не смотрела в мою сторону. Однако что-то мне подсказывало: девушка знает, что я смотрю. Чувствует взгляд, как чувствуют опасность звери.

Прошёл ещё час.

Смена блюд, ещё одна бутылка. Волков махнул официанту: «И эту тоже сюда». Тот понимающе кивнул и принёс третью.

Я чувствовал опьянение. Но мана была готова в любой момент сжечь алкоголь дотла. Я специально не делал этого. Пусть Волков думает, что цель достигнута и я потерял контроль.

Он говорил всё более развязно, размахивал руками, хохотал. Но глаза… глаза оставались трезвыми. Слишком трезвыми для человека, который выпил не меньше моего.

— А мужик под мостом? — по второму кругу начал Дима, подаваясь вперёд. — Как ты его один уделал? Я приехал, смотрю — он уже чистый лежит. Ну-ка рассказывай поподробнее, каково это, самому выгонять нечисть.

Я пожал плечами.

— Тяжело оказалось, думал, будет легче. Да и наставник страховал, иначе я бы не решился.

— А браслет? Я видел браслет. Тяжёлый такой, — Волков покрутил пальцами, изображая.

Я кивнул.

— Слушай, а ты ведь не просто так там оказался? — Дима вдруг стал серьёзным. — Ты же отстранён. Тебе нельзя было вступать в контакт с одержимыми.

Я пожал плечами и дурашливо улыбнулся.

— Ну да, — друг прищурил взгляд. — Ладно, молчу. Ты только с Петром Христофоровичем поаккуратнее. Он хоть твой наставник, но скрытный он какой-то. Вспоминаю — он всегда себе на уме был.

Я промолчал.

Волков налил ещё.

— А вот скажи мне, Игорь, — начал Дима, поднимая рюмку, — ты Краевского помнишь? И Баскова.

Вот оно.

Сказал ровно, почти небрежно. Как говорят о погоде. Я взял бокал, медленно поднёс к губам. Краевский. Басков. Две фамилии, которые я давно запер за внутренней дверью и ключ выбросил.

Первым моим напарником, после того как Петр ушёл на пенсию, был Сергей Краевский, опытный боец, маг жизни шестого уровня. Мы проработали вместе восемь месяцев. Он погиб на выезде в промзоне за Обводным: одержимый оказался сильнее, чем следовало из ориентировки. Я не успел.

Второй — Алексей Басков, уже седьмой. Очень опытный оперативник, прирождённый зоокинетик. Продержался полгода. Погиб уже по-другому, глупее: случайная стрельба, не моя вина, просто оказался не там. Но я был рядом и снова не успел.

После Баскова я написал рапорт с просьбой исключить меня из системы напарников. Начальство поспорило, поупиралось, но в конце концов подписало. С тех пор — один. Так хотя бы никого не подставляю.

— Помню, — сказал я. Ровно. Спокойно. Только зубы сжал чуть крепче, чем нужно.

Волков смотрел на меня. Ждал. Искал что-то в лице. Я не дал ему этого.

— Ладно, — Дима отвёл взгляд первым. — Давай помянем.

Выпили молча.

Друг оглядел стол, заметил, что закуска закончилась, и подозвал официанта.

— Голубчик, повторите-ка… — начал он, но вдруг замолчал. — Извини, Игорь, я на минуту. Проветрюсь.

Друг встал и скрылся за тяжёлой портьерой, ведущей в туалетную зону.

Я остался один.

Смотрел в окно. Мойка блестела холодным стальным блеском. Никаких огней, никаких теней, только бесконечный петербургский закат, который часами подпирал небосвод, не давая ночи упасть на гранит набережных. Город замер. Обычный вечер в центре столицы.

Перевёл взгляд на столик девушек.

Ирина всё так же продолжала что-то увлечённо рассказывать, размахивая руками, смеялась. Мария слушала, но опять смотрела на меня.

Взгляд у неё был странный, изучающий. Словно девушка пыталась прочесть что-то у меня в лице, понять, кто я такой на самом деле.

Я не отвёл глаз.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга сквозь полумрак ресторана, сквозь переливы рояля, сквозь гул голосов и звон посуды. Потом она опустила взгляд, взяла бокал и сделала глоток.

Но через мгновенье снова подняла глаза.

Ирина заметила это и помахала мне рукой, улыбаясь. Я кивнул в ответ, поднял рюмку в приветствии. Никитина что-то сказала Марии, та покачала головой, но на губах появилась лёгкая улыбка.

Я ответно улыбнулся и отвернулся к окну.

Вспомнил рукопожатие в Гатчине, когда её запястье под моими пальцами было живым, тёплым и пустым одновременно. Без пульса. А потом пульс появился.

Маг четвёртого уровня, который умеет блокировать физиологические сигналы. Странно. Я даже на пятом сделать этого не могу.

Не успел додумать.

Волков вернулся не один.

В одной руке Дима нёс бутылку шампанского. Я разглядел этикетку «Вдова Клико», дорогое удовольствие. Другой рукой он буквально тащил за собой девушек. Ирина смеялась, шла охотно. Мария чуть позади, с любопытством поглядывая на меня.

— Вот, — друг водрузил шампанское на стол, — коллеги, прошу любить и жаловать. А то сидят там как бедные родственники. У нас веселее!

— Дмитрий Олегович, мы не хотели мешать, — начала Ирина Никитина, но Дима только отмахнулся.

— Какое там мешать! Садитесь, садитесь, девушки.

Официант мгновенно появился с чистыми бокалами. Волков не доверил открывать шампанское служащему и сам сделал это эффектно, так что пробка улетела куда-то в сторону, но никто из гостей в ресторане не обратил на это внимания.

— Ну что, коллеги, — провозгласил Дима, разливая напиток, — отметим переход в коричневые! И заодно нашего героя, который сегодня очередного демона завалить умудрился, уже, между прочим, пятого в этом месяце.

— Дмитрий Олегович, — поморщился я. — Не надо…

— А чего не надо? Надо! — Волков уже вошёл в раж. — Вы знаете, девушки, какой это человек? Мы с ним вместе начинали, вместе чёрные плащи получали.

— За вас, — сказал я, поднимая бокал, и поспешно перевёл тему. — Поздравляем с коричневыми. Тяжело далось?

— Экзамен по теории — ужас, — тут же оживилась Никитина. — Я на третьем вопросе чуть не потеряла сознание. Там про классификацию одержимости шестого рода, и я всё перепутала с пятым…

— Пятый — это когда реципиент сохраняет произвольный контроль моторики, — сказал я. — Шестой — полное замещение. Их и опытные путают.

— Именно! — Ирина посмотрела на меня с облегчением, будто я только что отпустил её с виселицы. — А вы откуда так хорошо помните?

— Учил.

— Игорь у нас ходячая энциклопедия, — хмыкнул Волков. — Только виду не показывает.

Мария, до этого молчавшая, вдруг сказала:

— Пианист сегодня хороший. Рахманинова так обычно не играют.

Я посмотрел на неё. Она держала бокал двумя пальцами, чуть повернув голову в сторону сцены. Девушка слушала. По-настоящему слушала.

— Он убрал педаль там, где Рахманинов её требует, — ответил я. — Получается суше, жёстче. Другое настроение: не тоска, а усилие.

— Вам не нравится?

— Нравится. Он не притворяется, что играет Рахманинова. Он с ним разговаривает.

Мария чуть наклонила голову. Что-то в её взгляде изменилось: не потеплело, нет, скорее… сфокусировалось. Как будто первые несколько минут она видела силуэт, а теперь моё лицо.

— А вы разбираетесь в живописи? — спросила Черкасова неожиданно.

— Немного.

— Немного — это как?

Ирина перестала говорить и с любопытством посмотрела на нас.

Я пожал плечами.

— Знаю разницу между Репиным и Серовым. Знаю, почему Врубель сошёл с ума и был ли он гениален до или после. Знаю, что в Эрмитаже есть картина Рембрандта, которую вешают в неправильном освещении, и смотрители этого не замечают.

— Какая? — спросила Маша мгновенно, без паузы.

— «Флора». Левый угол холста в тени. Там рука, которую Рембрандт написал поверх первого варианта, видна только при боковом свете. Они вешают картину так, что этот свет перекрыт.

Секунда тишины.

— Я была там пару дней назад, когда Эрмитаж открывали для посещений, — сказала девушка медленно. — Смотрела на эту картину. И не увидела.

— Теперь увидите.

Волков переводил взгляд с меня на Марию и обратно с видом человека, который следит за партией в шахматы и не уверен, кто выигрывает. Ирина тихо улыбалась в бокал.

Шампанское почти допили.

Друг, уже заметно пьяный или всё же хорошо изображающий пьяного, хлопнул меня по плечу:

— Ну что, герой, поехали дальше? — Дима сделал паузу, давая интриге повиснуть. — Есть одно место, «Сириус». Слышал?

Я покачал головой.

— Не удивлён. Туда просто так не попадают. Закрытый клуб: членство по рекомендации, список на год вперёд. Зал на Английской набережной, вид на Неву. Публика… — Волков сделал неопределённый жест рукой, — скажем так, вся элита, которую ты не видишь на официальных приёмах, но которая на самом деле решает. Военные советники, маги первого круга, пара промышленников из тех, что без титулов, но с деньгами. Сегодня там концерт: камерный квартет, программу не смотрел, это не главное. А потом уже без музыки, — он подмигнул. — Девушки, вы с нами? Вас запишут как моих гостей.

Ирина вопросительно посмотрела на Марию. Та поставила бокал.

— А почему бы и нет.

— Поехали, — сказал я коротко и встал.

Мы вышли на улицу.

Ночь обняла прохладой, пахло рекой. На Невском гудели автомобили.

Волков ловил такси. Стоял на самом краю тротуара, подняв руку, и смотрел вдоль набережной. Я заметил, как он перестал улыбаться. Лицо стало спокойным, сосредоточенным. Он смотрел в тёмное стекло подъезжающей машины и на секунду превратился в кого-то другого: не в загульного собутыльника, а в хищника, выслеживающего добычу.

Потом он снова улыбнулся и обернулся к нам:

— Садитесь, места хватит!

В такси была теснота. Я с девушками оказался сзади: Ирина слева, прижалась бедром, положила голову мне на плечо. От неё пахло духами, сладкими, чуть приторными.

Мария села справа. В полутьме салона её глаза блестели. Девушка смотрела в окно или делала вид. Её плечо почти касалось моего, но Черкасова держала осанку прямо, не разрешая себе расслабиться. Только пальцы, сжимавшие маленькую сумочку, чуть побелели.

Такси тронулось. Поплыли фонари на фоне белых петербургских ночей.

Я думал о «Сириусе». О том, кого Волков хочет мне показать или кому хочет показать меня. О клубе «Избавители от скверны» и о том, зачем я вообще нужен в этой компании.

Плечо Марии наконец чуть сдвинулось, совсем немного, почти незаметно. Оно коснулось моего. Девушка не обернулась. Смотрела в окно.

Я тоже смотрел в окно.

Ночной Петербург скользил мимо, и я думал о том, что самые интересные вечера — это те, которые начинаются как обычные.

Открыл глаза и привычно уставился в потолок. Знакомая сеть трещин на штукатурке, ползущая от розетки люстры к углу. За те годы, что я жил здесь, она не изменилась ни на миллиметр. Я изучал этот лабиринт столько раз, что мог бы нарисовать его с закрытыми глазами.

Слева лежала девушка. Волосы спутались и прилипли к потной шее. Одеяло сползло, открыв плечо и изгиб талии. На бедре я заметил тёмную родинку, размером с горошину. Взгляд сам зацепился именно за неё.

Память фиксирует такие детали, и потом годами не выбросишь. В воздухе ещё стоял сладковатый запах духов, уже почти выветрившихся за ночь.

Утром голова думает иначе. Чище, что ли.

Осьминог.

Восемь щупалец из одной точки. Гравировка на внутренней стороне браслета, я запомнил её намертво, каждую линию, каждый изгиб. Металл тяжелее свинца, тёплый изнутри, будто там горела свеча. Поток энергии чудовищный, как у работающей фабрики.

Имя Артём.

Человек под мостом с пустыми глазами повторял его как заклинание.

«Артёму может это не понравиться». Кто этот Артём?

Девушка рядом шевельнулась, пробормотала во сне что-то невнятное. Я замер, дыхание у неё осталось ровным. Спит. Устала за остаток ночи, что мы провели вместе.

Осторожно вытащил руку из-под её головы, сел на край кровати. Во рту сухо. Магия жизни за ночь сделала своё дело: прошлась по крови, вывела остатки алкоголя, разогнала лёгкое воспаление в желудке.

Маги жизни похмелья не знают: пока спишь, источник работает сам, методично, как ночной сторож. Голова свежа, тело слушается, источник под завязку наполнен маной и её стало больше, чем ещё неделю назад. Раскачка источника всё ещё шла, а значит, пятый уровень для меня не предел.

Контролируемое расслабление — моя тактика — дало сбой, но где именно я вчера перебрал, сейчас не хотелось думать.

Встал, накинул штаны, ноги коснулись прохладного пола. У дверей в спальню задержался на секунду, но так и не обернулся. Вышел в коридор, прикрыл дверь.

Тишина. Только часы на лестнице тикали: старые, напольные, доставшиеся от прежних хозяев дома.

Я спустился в гараж.

Встал посреди него, не включая свет. Лёгкий запах масла, ощущение спящей в металле звериной мощи и открытой дороги, ждущей только поворота ключа. У верстака все ещё стоял «Спутник», которым я занимался вчера. Если сегодня будет время, займусь «Уралом». Посмотрел на инструменты: они висели над столом, каждый на своём месте. Всё понятно. Всё как надо.

Я постоял так минут десять. Просто дышал. А потом повернулся к лестнице и поднялся на кухню. Пора возвращаться к реальности.

Холодильник встретил меня засохшим сыром, банкой солёных огурцов и луковицей с зелёными перьями. Холостяцкий быт во всей красе.

Вчера я вроде обещал завтрак?

Или не обещал?

Но так принято. Не дело, когда гость уходит голодным.

Подошёл к окну, открыл. Фонтанка блестела под утренним солнцем, по воде скользили лодки. На набережной прямо на парапете сидело несколько детей с удочками.

— Санька! — крикнул я.

Один из мальчишек, лет двенадцати, в яркой кепке и старом пиджаке, дёрнулся и обернулся. Узнал и тут же расплылся в улыбке.

— Игорь Юрьевич! Здрасьте!

— Дуй в булочную, потом к молочнику! — я достал трёшку, скомкал и бросил вниз. Санька поймал на лету, довольно оскалился. — Сдобу, яйца, молоко, масло. Сдачу оставишь себе.

— Сделаю! — парень уже рванул, но на секунду задержался и крикнул приятелю: — Женька, пригляди за снастями!

И скрылся за углом.

Я поставил чайник, прошёл в ванную, встал под душ. Контрастный, он лучше кофе. Оделся и спустился на крыльцо.

Не прошло и минуты, как из-за угла появился Санька с авоськой.

— Вот, Игорь Юрич. Сдоба свежая, только из печи. А молочник вам творогу передал, сказал, должок за прошлый раз.

Я взял авоську: тёплый батон, плетёнка с маком, яйца, молоко, масло, творог в марле.

— Спасибо, Санька.

Он уже уходил, но на крыльце притормозил и скосил взгляд в прихожую. Там у стены стояли изящные женские туфли на невысоком каблуке, с пряжками.

— Игорь Юрьевич, а чё, девушка у вас? — хитро прищурился малой.

— А тебе какое дело?

— Красивая, наверное, — вздохнул Санька и, цокая подошвами, убежал.

Я закрыл дверь.

Прошёлся вдоль рядов мотоциклов к лестнице на второй этаж.

Часы пробили семь.

Разложил покупки, поставил сковороду, плеснул масла. Разбил яйца в миску, взболтал добавил немного молока, вылил. Хлеб нарезал толстыми ломтями. Когда яичница запеклась, посыпал зелёным луком. Заварил чай. Поставил на стол сковороду, две тарелки, две вилки, масло, соль.

Шаги за спиной, когда разливал чай. Обернулся.

В дверях стояла Ира.

В моей мятой белой рубашке. Волосы растрёпаны, на лице сонная улыбка. Свет из окна падал сбоку, делая фигуру почти прозрачной.

— А я думала, придётся тебя кормить, — сказала она с лёгкой хрипотцой. — А ты вон какой хозяйственный.

— Садись, Ира. Ешь, пока горячее.

Она подошла, села, поджав под себя ноги, взяла вилку и тут же отправила в рот первый кусочек.

— Вкусно. Спасибо.

— Не за что.

Несколько минут ели молча. Краем глаза я замечал, как она поглядывает, вроде хочет что-то сказать и не решается. Я не помогал. Думал о своём, опять о таинственном ордене, и пытался понять: может, что-то упустил.

— Ты вчера рассказывал, — наконец решилась она, — про Карелию. Ты там отдыхал?

— Можно и так сказать, — я допил чай. — Рыбалка. Ну и поохотился немного.

Лёгкий сарказм, но она не уловила, ведь не была там.

— Красиво, наверное?

— Красиво.

Разговор не клеился. Ирина допила чай и поставила кружку.

— Игорь, слушай… я, наверное, пойду. Мне в Гатчину к девяти.

— Погоди, я вызову такси.

— Спасибо, — улыбнулась она.

Я смотрел в окно, потом перевёл взгляд на девушку. Спросил то, что вертелось в голове с самого утра:

— А Маша где? Вы же вместе были.

Ирина удивлённо подняла бровь, или сделала вид.

— Она уехала за час до конца. Сказала, что устала. А что?

— Просто спросил.

Никитина усмехнулась, без обиды, скорее с пониманием.

— Понятно. Ну да, она вообще такая… странная в последнее время. Ты заметил?

Я промолчал. Спросил другое:

— А Димка? Тоже уехал?

— Нет, Дмитрий Олегович оставался, когда мы уходили. В клубе сидел, с какими-то мужчинами разговаривал, — Ирина посмотрела на меня внимательно, словно сканировала. — А что? За него волнуешься?

— Нет, — слишком быстро ответил я.

Она поняла, что я недоговариваю, но не стала лезть. Отвела взгляд, встала.

— Пойду оденусь.

Я сидел за столом и смотрел на свои руки на столешнице, сжатые в кулаки.

Мария уехала одна. Волков остался.

Где-то в груди что-то чуть отпустило. Я не сразу понял, что именно. Не облегчение, нет. Что-то другое, без названия. Неприятно было признаваться в этом даже самому себе.

Я спустился вниз в свой большой гараж и оттуда вызвал такси, попросил поездку записать мне на счёт.

Минут через десять спустилась Ирина. Одежда слегка помята, плащ на плечах, волосы кое-как приглажены. Я проводил её к двери, как только подъехавшая к дому машина посигналила дважды.

Девушка потянулась на прощание, я приобнял её, открыл дверь. И столкнулся с Петром.

На миг он замер, окинул нас взглядом. Лицо осталось невозмутимым.

— Доброе утро, — произнёс наставник ровно.

Ирина вспыхнула.

— Доброе… я уже ухожу. До свидания.

Она выскользнула за дверь и быстро застучала каблучками по гранитной лестнице, а потом по мостовой. Я смотрел ей вслед. На дороге стоял белый «Руссо-Балт» с шашечками. Ира нырнула в машину, дверца хлопнула, такси тронулось.

Я перевёл взгляд на Петра.

— Как банька?

— Хорошо. А ты всегда так поздно встаёшь? — он усмехнулся и перешагнул порог. — Ничего, дело молодое.

— Завтракать будешь?

— Если осталось.

Мы поднялись на кухню. Я подвинул сковороду с остатками яичницы, налил чай. Пётр ел с аппетитом, запивал молоком и довольно кряхтел.

— Ты её знаешь? — спросил я, кивнув в сторону улицы.

— Кого? — Пётр сделал удивлённое лицо, но глаза смеялись. — Эту девушку? Нет. А вот отца её знаю. Граф Никитин. Хорошая семья. Древний род, хоть и обедневший. Пять дочерей, Ирина младшая.

Я промолчал. Пётр ел, не поднимая глаз, но я кожей чувствовал его внимание — цепкое, оценивающее.

— Ладно, — дед отодвинул тарелку и вытер губы полотенцем. — В два у библиотеки. Не забыл?

— Не забыл.

— Ну, я пошёл, — наставник встал.

— Ты же только пришёл и вроде у меня остановился.

— У тебя, — кивнул Пётр. — Но дела, Игорь, дела. Я, считай, тут уже два года не был. Надо со старыми знакомыми увидеться, справки навести.

Я проводил Петра.

Потом отправился на пробежку вдоль набережной. Сделал небольшой кружок на тридцать минут, размялся. Привёл себя в порядок и занялся рутиной. Затем почистил и смазал револьвер, набил патроны в патронташ. В библиотеке они вряд ли понадобятся. Но привычка.

Спустился вниз в раздумьях, на каком мотоцикле поехать, но вспомнил, что Пётр двухколёсный транспорт не жалует. Вызвал такси.

На Невском проспекте Петербург жил в полную силу: много куда-то спешащих людей и машин, у Гостиного двора толпились очереди. Похоже, опять какую-то экзотику завезли из колоний. Таксист — пожилой, с седыми усами, в форменной фуражке — вёз молча, только насвистывал что-то себе под нос.

За окном мелькнул Екатерининский сквер, и я увидел Петра.

Он стоял у главного входа библиотеки — массивного здания с колоннами и лепниной на фронтоне. В очередном новом костюме, тёмно-серой тройке, при галстуке, с букетом цветов. Ромашки, колокольчики, жёлтые лютики. Цветы были завёрнуты в кусок газеты, по-простому, по-деревенски, будто привезены из Карелии.

Выглядел наставник как преуспевающий адвокат. Ну уж никак не пенсионер-инквизитор с карельской пасекой.

Я расплатился и вышел.

— Красиво, — сказал я, кивая на цветы. — Для налаживания связей?

— Для смягчения сердец, — поправил Пётр. — Архивариус — женщина суровая. Но цветы любят все.

Мы пошли не к парадному входу, а свернули налево, пройдя вдоль здания. В тени обнаружилась неприметная дверь без таблички. Пётр толкнул её, и мы вошли.

Пожилой вахтёр с нашивками за выслугу лет поднял взгляд от газеты.

— Как поживаешь, Иван Иванович? — добродушно сказал наставник.

— Пётр Христофорович! — охранник расплылся в улыбке, встал и протянул руку. — Сколько лет, сколько зим! А это с вами? — он с прищуром посмотрел на меня.

— Со мной.

— Ну, если с вами… — вахтёр махнул рукой. — Проходите. Только я вас не видел.

— Договорились.

Мы прошли мимо и свернули в длинный коридор. Пётр вёл уверенно, будто ходил здесь сотню раз. Лестницы, повороты, снова лестницы — вверх, потом вниз. Стены бледно-голубые, местами облупились. Под потолком трубы и провода.

Сотрудники встречались редко. А если попадались, то будто не замечали нас, поглощённые бесконечными картотеками, которые забили здесь все свободные углы. Чем дальше мы углублялись, тем меньше становилось людей. Коридоры сужались, электрические лампы редели.

— Ты здесь часто бывал? — спросил я.

— Когда-то часто, — Пётр не обернулся.

Окна выходили во внутренний двор-колодец. Внизу, этажа через три, кусочек заросшего травой дворика. Солнце сюда не попадало.

Пётр остановился у массивной металлической двери с номером «13» и едва заметной табличкой «Отдел закрытого хранения. Вход по пропускам».

— Пришли, — сказал он и достал из кармана ключ — массивный, с длинной бородкой, похожий на тот, что лежал у меня в кармане. Похожий, но не такой же. Я смотрел на ключ, пока Пётр вставлял его в скважину. Замок щёлкнул.

В небольшом холле за дверью горели яркие лампы. У стены — стол. За столом — женщина.

Лет шестидесяти. Седые волосы гладко зачёсаны, тёмное платье с глухим воротом, на груди брошь с императорским орлом. Лицо строгое. Но глаза живые, цепкие, такие бывают у людей, десятилетиями перебирающих чужие тайны.

— Пётр Христофорович, — произнесла она без улыбки. — Я уж думала, вы не придёте.

— Здравствуй, Тамара Николаевна, — Пётр протянул ей цветы. — Полевые, как вы любите, сам собирал.

Она взяла букет, мельком глянула и отложила в сторону. Потом посмотрела на меня.

— Документы.

Я выложил удостоверение. Женщина взяла артефакт — тёмную пластину с рунами — и приложила. Пластина загорелась зелёным, потом вспыхнула алым.

— Удостоверение недействительно. Вход запрещён.

Она подняла взгляд на Петра.

Наставник наклонился к ней, что-то зашептал. Я не слышал слов, только интонацию — вкрадчивую, убеждающую, без заискивания. Тамара Николаевна слушала, не меняясь в лице. Потом медленно кивнула.

— По старой памяти, — сказала она, глядя в сторону, спрятала артефакт в ящик и достала ключ.

В этот момент за дверью послышался характерный металлический скрежет ключа в замке.

Через мгновение дверь открылась. Вошёл невысокий мужчина с большой лысиной, в белом халате с нагрудным карманом, набитым разноцветными карандашами. Под мышкой он держал картонную папку. Поздоровался с Тамарой Николаевной коротким кивком, она ответила тем же, не поднимая глаз.

Привычный ритуал, многолетний.

Мужчина прошёл к открытому проёму справа, за которым угадывались стеллажи, и скрылся там, даже не взглянув на нас.

Я проводил его взглядом.

Понял то, что надо было понять сразу: ключ, которым Пётр открыл дверь, не просто ключ. Это пропуск. Без него сюда не войти. Но и здесь, в закрытом хранилище, порядок блюли, и этим порядком была Тамара Николаевна. Она видела каждого, кто входил и выходил.

Когда шаги в соседнем зале стихли, женщина встала и направилась к двери за своей спиной. На полпути остановилась.

— Вон там, на нижней полке, — она кивнула на шкаф у стены, — ваза стоит. Поставь цветы. А то завянут.

В голосе мелькнула тёплая нотка, но лицо осталось каменным.

Пётр молча подошёл к шкафу, достал хрустальную вазу с позолотой и отправился в коридор за водой.

Тамара Николаевна открыла дверь и жестом пригласила меня внутрь.

— Во… чёрт! — выдохнул я.

Зал без окон. Вдоль стен — высокие стеллажи до потолка. Сплошные ряды полок, книги, папки, свитки в кожаных переплётах, картонные коробки. Пахло пылью, старым деревом и химией, которой пропитывают бумагу от жучков. Тишина такая, что звон в ушах.

Я медленно повёл головой. В конце каждого ряда угадывались дверные проёмы, а за ними — новые залы и новые стеллажи. Эта библиотека была раз в пять больше той, что в Гатчине.

У меня внутри всё опустилось. Найти здесь что-то — всё равно что иголку в стоге сена. И ладно бы иголку: иголка металлическая, её магией нащупаешь. А тут бумага. Тонны бумаги.

— Красиво, правда? — раздался голос сзади.

— Это не красиво, — сказал я. — Это безнадёжно. Мы тут неделю будем искать.

— Может, и неделю, а, может, раньше управимся, — Пётр достал из кармана очки в тонкой оправе, водрузил на нос. — Зато здесь есть существенный плюс.

— Какой? — недоверчиво покосился я на наставника.

— Здесь, хочешь не хочешь, не могли окончательно всё подчистить об ордене.

— Но как мы здесь что-то найдём?

— По каталогам. Пойдём.

Каталожная комната оказалась размером со спортзал. Вдоль стен бесчисленными рядами стояли шкафы с выдвижными ящиками. В центре под тусклой лампой с зелёным абажуром расположился длинный стол, заваленный карточками и подшивками.

— Ищи по ключевым словам, — бросил Пётр, выдвигая первый ящик. — Осьминог, щупальца, орден, маги жизни.

Вскоре я понял, что Орден Осьминога в каталоге отсутствовал.

Совсем.

Ни одной карточки с таким названием, ни под словом «орден», ни под «осьминог» в разделе организаций. Биологический раздел, пожалуйста, десятки позиций: класс головоногих, атласы, научные описания. Но среди людей, объединений, тайных обществ — пусто.

— Обрати внимание на нумерацию, — тихо сказал наставник.

Я посмотрел. Карточка 10 451. За ней 10 523. Семьдесят два номера выдраны. Не потеряны, не переложены, а именно выдраны, гнёзда пустые, только пыль на дне ящика, примятая там, где карточки стояли вплотную.

Я выдвинул следующий ящик. То же самое. 14 307 и 14 389. Восемьдесят два пропуска подряд.

— Давно выдраны, — сказал я.

— Судя по пыли, очень давно, — Пётр прикрыл ящик.

Мы потратили полчаса, чтобы по номерам соседних карточек вычислить физические адреса этих «дыр». В итоге определилось пять секций библиотеки, к которым относились пропавшие записи. Оставалось проверить полки вживую, вдруг вычистили только каталог, а сами книги уцелели?

Пётр записал номера стеллажей на клочке бумаги.

— Ну, приступим, — довольно потёр он ладонями, когда мы задвинули ящики с карточками.

Первый стеллаж нашёлся в дальнем углу. Я приставил лестницу, полез наверх. Четырнадцатая полка, почти под потолком. Ступеньки позвякивали. Я считал ряды: двенадцатый, тринадцатый… четырнадцатый.

Протянул руку и замер.

Пусто.

Полка девственно чистая. Только толстый ровный слой пыли — нетронутый, как будто здесь никогда ничего и не лежало. Точнее, скорее всего, лежало, но было изъято данным-давно.

— Пусто!

Пётр ответил не сразу. Я посмотрел вниз с лестницы. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел куда-то в сторону. Потом сказал, не повернув головы:

— Проверь седьмой ящик.

Тяжёлый металлический ящик с номером семь. Дёрнул на себя. Внутри сиротливо лежала одна папка толщиной с палец. Всё остальное пространство зияло.

Следующий стеллаж — та же картина. Несколько папок, расставленных с большими промежутками, как экспонаты в музее. Я раскрыл одну — несколько листов, остальные аккуратно вырезаны. Ровные края, скальпелем. Остались обрывки фраз: «…протокол допроса от 12 мая 1714», «…именуемый в документах как…», «…местонахождение не установлено…»

Третий стеллаж. На полках, которые должны ломиться от документов, сиротливо стояли отдельные папки, рядом зияли пустые пространства, покрытые пылью, где тонким слоем, где потолще. Похоже, удалением информации об ордене занимались не один год, а, возможно, даже не одно десятилетие.

— Кто-то очень хотел, чтобы мы ничего не нашли, — сказал я.

Пётр молчал.

Потом он резко развернулся и пошёл куда-то в конец зала. Там на полу штабелями лежали картонные коробки, видимо, приготовленные для выдачи или транспортировки. Он взял верхнюю, достал папку, раскрыл на титульном листе.

Я подошёл. Посмотрел.

Круглая печать. Дата.

Три дня назад.

— Три дня, — медленно проговорил я. — Сразу после Курортного. После того, как я убил тех двоих с татуировками.

Пётр перелистнул страницу. Дальше было пусто. И следующая — пусто. Только первый лист с печатью и надписью:

«Изъято по запросу ведомства ________». Строка пустая.

— Кто мог это сделать?

— Только тот, у кого очень высокий доступ, — тихо ответил Пётр.

— Но кто? Ведь инквизиция выше армии и полиции.

— Очень высокий доступ, возможно, по приказу Императора. Или кто-то из инквизиции, но с особыми полномочиями.

И в этот момент в помещении послышались шаги.

Чёткие, неторопливые. Приближались в нашу сторону, и их было много.

Я не думал. Рука сама метнулась к стопке и схватила одну из папок — ту, что лежала сверху, с печатью и обрывками страниц. Я быстро засунул её под куртку.

Края упёрлись в рёбра, но куртка свободная, со стороны незаметно.

— Ты что творишь⁈ — прошипел Пётр в ухо, схватив меня за руку. — Нас проверят на выходе!

— Мне нужно хоть что-то.

Старик посмотрел мне в глаза и, наверное, увидел, что отступать я не намерен. Тяжело вздохнул.

— Быстро за мной.

Мы нырнули в узкий коридор между стеллажами, пригнулись, затаились. Сердце бешено колотилось. Папка под курткой давила углом в рёбра, но я не двигался.

Шаги остановились у коробок, от которых мы ушли. Потом мужской голос, спокойный, с лёгкой хрипотцой:

— Тамара Николаевна, вы здесь?

Ответа не было.

— Так, парни, вот эти коробки берите и за мной, — сказал тот же голос.

Послышалось шебуршание, и люди двинулись дальше, удаляясь.

Выдохнул.

— Дурак, — сказал Пётр одними губами.

Я промолчал.

Мы подождали пару минут, потом осторожно выбрались. Коридор пуст, зал тоже. Мы двинулись к выходу.

Тамара Николаевна сидела за столом и перебирала карточки. При нашем появлении подняла голову.

— Нашли что-нибудь?

Пётр покачал головой.

— Нас опередили. Придётся искать лучше.

Женщина помолчала.

— Знаю. Три дня назад приходили. С печатью самого высокого уровня.

— Кто? — вырвалось у меня.

Она посмотрела долгим взглядом.

— Не имею права разглашать никому. Я имперский архивариус, — с гордостью сказала женщина.

Пётр кивнул, будто ожидал этого.

— Спасибо, Тамара Николаевна. Думаю, нам на сегодня хватит. Завтра повторим попытку.

Она чуть смягчилась.

— Приходите.

Я почувствовал, как папка под курткой тяжелеет с каждым шагом. Мы вышли в холл, снова прошли по нескончаемому лабиринту коридоров и лестниц. Приблизились к вахтёру. Тот по-прежнему читал газету, не поднял головы.

Прошли в дверь напротив, за которой открылся ещё один коридор.

— Почему мы не вышли здесь? — удивлённо спросил я. — Заходили-то тут.

— Выход закрыт, — сказал наставник негромко. — Иваныч пропустил нас через служебный вход. Выход же только через главный, с охраной и охранными артефактами.

Я посмотрел на него.

— Надо идти через главный?

— Да.

Я приоткрыл дверь в конце коридора. За ней раскинулся просторный вестибюль с высокими сводами, наполненный суетой и гулким эхом голосов. У массивных дубовых дверей главного входа выстроилась очередь: студенты и чиновники толпились, предъявляя пропуска.

Там же стояли четверо охранников в серых мундирах. Один у рамки, второй чуть в стороне, с артефактом поиска магических меток на поясе. Тёмная пластина с рунами. Ещё двое у самых дверей.

Я почувствовал, как папка под курткой будто увеличилась в размерах.

Пётр смотрел прямо. Лицо спокойное.

— Не останавливайся, — сказал он тихо. — Иди спокойно.

— А если артефакт на бумагу сработает?

— Может и сработать, — не оборачиваясь, сказал Пётр. — Документы с грифом метятся при закладке в архив. Но метка живёт от силы полвека без подзарядки. Кто в последний раз заряжал архив — понятия не имею. Скорее всего, никто.

— Скорее всего, — повторил я.

— А вот то что удостоверение инквизитора у тебя нерабочее с пометкой «отстранён», вот это проблема.

Дед посмотрел на меня.

Мы вошли в высокий холл с лепниной.

Читателей человек сорок, не меньше. Студенты, профессора, чиновники с папками. Обычный день в главной библиотеке страны.

Я шёл. Старался думать о шагах. Левой-правой, ровно, не быстро. Папка давила углом в рёбра при каждом вдохе.

Охранник у рамки — молодой, с жёстким ёжиком волос. Он смотрел поверх голов скучающим взглядом дежурного. Его не интересовали мы. Его вообще сейчас ничего не интересовало.

Но даже за десять метров я чувствовал на нём сильный защитный артефакт.

Второй охранник стоял чуть правее, вполоборота. Тёмная пластина с рунами висела на поясе, покачиваясь. Я видел такие. Они светятся, иногда пищат, когда реагируют на сигналы.

Четыре шага.

Три.

Впереди двое: студент с кипой исписанных листов под мышкой и лысоватый мужчина из архива, которого мы уже встречали в вотчине Тамары Николаевны, только теперь без белого халата. Неброский тёмный пиджак, на локтях следы чернил, портфель.

Он шагнул в арку.

Рамка мигнула оранжевым. Охранник с артефактом на поясе сделал шаг вперёд.

И в этот момент я увидел контур.

Красный, чёткий, ровный. Такой же, как на вокзале. А потом он погас, будто и не было.

— Эдуард Феликсович, — сказал охранник с лёгкой укоризной, — ну что же вы всё забываете. Отключите артефакт, пожалуйста, и пройдите ещё раз.

Мужчина досадливо поморщился и полез во внутренний карман.

Контур вновь появился на мужчине и полыхнул ещё ярче.

Попаданец.

Лысоватый повторно прошёл через рамку. Охранник удовлетворённо кивнул.

— Вот теперь порядок.

Эдуард Феликсович повторно полез в карман, и в тот же миг контур погас. Поправил пиджак и быстро зашагал к выходу.

Я замер.

Папка под курткой вдруг перестала иметь значение.

Я дёрнул Петра за рукав, не останавливаясь.

— Лысый — попаданец.

Наставник не обернулся. Секунда.

— После выхода.

Два шага.

Пётр шёл первым. Рамка молчала. Охранник не шевельнулся.

Один.

Я прошёл.

Арка не сработала.

И вдруг охранник с артефактом на поясе сделал шаг в сторону и поднял руку.

— Простите, — спокойно сказал он. — Удостоверение, пожалуйста.

У выхода хлопнула дверь.

Попаданец уходил.

Инквизиции нужна ваша поддержка! Поставьте лайк❤ и добавьте книгу в библиотеку, чтобы она быстрее росла в рейтинге и не затерялась в имперских архивах 😉

Охранник шагнул, преграждая мне путь.

— Удостоверение, пожалуйста, — повторил он, а рука потянулась к артефакту для проверки.

Я встретился взглядом с Петром. Тот обернулся назад, лицо невозмутимое, только желваки на скулах обозначились резче.

— Васильев, — обратился я, прочитав имя на бейдже, и протянул удостоверение в раскрытом виде, но не дал проверить на подлинность. Шагнул за стойку охраны. — Мне срочно нужен ваш телефон. Дело государственной важности.

Охранник моргнул.

Рука, тянувшаяся к артефакту на поясе, замерла на полпути. Он не ожидал, что вместо предоставления удостоверения для проверки я буду указывать на дверь, за которой только что скрылся лысый мужчина в тёмном пиджаке.

— Телефон? — переспросил Васильев, словно пытался понять, правильно ли он расслышал.

Я уже был у стойки, протянул руку и достал со стола тяжёлый дисковый аппарат. Пальцем набрал номер главного управления Ордена Инквизиции в Гатчине. Один гудок — и мне ответили.

— Дежурный? Мастер-инквизитор Воронов. Докладываю о визуальном контакте с одержимым. Объект: мужчина, пятьдесят — пятьдесят пять лет, лысоватый, в тёмном пиджаке, при себе коричневый портфель. Только что вышел из здания Императорской публичной библиотеки. Устанавливаю слежку. Жду группу. Приём.

Я положил трубку. В ушах ещё гудел голос дежурного: «Принято, мастер. Отправляю дежурный отряд». Никаких вопросов про отстранение. Просто взяли в работу.

Васильев стоял, открыв рот. Второй охранник подошёл ближе и обратился ко мне:

— Мы чем-то можем помочь, мастер-инквизитор?

— Через десять — пятнадцать минут они будут здесь, — спокойно сказал я. — Дайте мне номер поста.

Васильев взял какой-то внутренний бланк, размером чуть больше визитки, и быстро написал корявым почерком номер телефона, протянул. Я сунул бумажку в карман, кивнул Петру и рванул к выходу, на ходу бросив через плечо:

— Группе передайте: я отзвонюсь, как выйду на след.

Тяжёлые двери распахнулись, и я выскочил на улицу.

Солнце ударило в глаза после библиотечного полумрака. Город гудел, жил своей обычной жизнью: люди, автобусы, машины, такси. Я сощурился, шагнул вперёд и…

Никого.

Попаданец, подсветившийся у меня красным контуром, исчез.

Я завертел головой. Тротуар перед библиотекой кишел людьми: студенты с конспектами, дамы с зонтиками, чиновники с портфелями. Лысых мужчин в тёмных пиджаках я насчитал троих, но ни один не был тем. Сердце прыгало в груди.

Пётр догнал меня в три шага.

— Куда он делся? Не прошло и минуты, он не мог далеко уйти, — выдохнул я.

— Чертяга… — наставник вертел головой. — Не видел, я на тебя смотрел. Он мог пойти куда угодно.

— Я — на Невский. Ты — к Александринке и в сквер.

— Добро.

Пётр рванул вперёд. Краем глаза заметил, как старик легко перемахнул через невысокую ограду сквера. Шестой уровень — это не шутки.

Я быстрым шагом пошёл влево, к главному проспекту города, вглядываясь в каждое лицо, в каждый затылок. Люди мелькали как в калейдоскопе.

Ничего.

Никого.

Папка давила в рёбра, вытащил её и засунул за пояс сзади, не до этого.

Я пытался рассуждать хладнокровно.

Куда идти? В сторону центра, где Гостиный двор, или к Московскому вокзалу?

Если он хочет уехать из города, то вокзал. Если прячешься от погони, то Гостиный двор, а далее дворы-колодцы, проходы между улицами, о которых знают только местные старожилы. В этом городе тысяча мест, где можно раствориться.

Я выбрал вокзал и пошёл вдоль Невского.

Никого.

Пятьдесят метров.

Сто.

Я вглядывался в каждый затылок, в каждый тёмный пиджак. Их было неожиданно много, будто весь Петербург сегодня сговорился одеться одинаково.

Сердце колотилось ровно, но внутри нарастало противное вязкое чувство: упустил.

Упустил!

Попаданец, который только что был в двух шагах, ушёл сквозь пальцы.

Мысль о вокзале засела занозой. А если он и правда поехал на вокзал? Возьмёт билет на поезд — и всё, ищи ветер в поле. Билеты, маршруты, чужие имена — в нашей империи хватает способов исчезнуть. Особенно если ты знаешь, как работает система изнутри. А одержимые знают. Они несут в себе чужой опыт, чужую изворотливость, чужое понимание того, как устроен мир. Это делает их опаснее любого обычного преступника.

Я остановился у края тротуара, пропуская поток машин. Огляделся ещё раз и тут краем глаза заметил движение: такси, белый «Руссо-Балт» с шашечками, лихо вывернуло из улицы прямо за сквером. Водитель сигналил, пешеходы шарахались. Машина влилась в поток и рванула по Невскому.

Я уже хотел развернуться и направиться в сторону центра, но взгляд зацепился за заднее сиденье.

Знакомый затылок, лысоватый. И край коричневого портфеля.

Вот ты где!

Рванул следом. Через десять шагов понял, что пешком не догнать: «Руссо-Балт» уже разогнался, лавируя между машинами и автобусами. Ещё квартал — и он уйдёт за Лиговский, там уже не найдёшь. Я перешёл на бег, папка колотила по пояснице острее, злее, будто тоже торопила.

На перекрёстке стояло ещё одно такси, ожидая зелёный. Я распахнул переднюю дверцу, запрыгнул на сиденье и сунул под нос водителю раскрытое удостоверение.

— Инквизиция. Срочное задание. По газам. Вон то белое такси, видите? Не упустить.

Водитель, мужик лет сорока пяти, с густыми усами, сглотнул. Он бросил взгляд на корочку и молча вдавил педаль в пол, одновременно сигналя зазевавшимся на переходе пешеходам. Машина рванула.

На заднем сиденье охнули.

Я обернулся. Пожилая дама в шляпке с вуалью прижимала к себе мальчика лет восьми. Оба смотрели на меня круглыми глазами.

— Молодой человек! — начала дама. — Это возмутительно! Мы опаздываем на поезд!

Внук, уставившись на удостоверение, которое я ещё не убрал, восторженно выдохнул:

— Бабуля, это что, инквизитор? Настоящий!

Я поймал взгляд мальчика. Большие серые глаза, открытый рот. Беззвучный вопрос читался совершенно отчётливо: «А вы его поймаете?»

Я не знал ответа. И это было неприятно.

— Приношу извинения, сударыня, — сказал я ровно, не отрываясь от белого такси, которое уже проезжало по Аничкову мосту. — Дело государственной важности. Ваш поезд подождёт, а преступник — нет.

— Как это поезд подождёт? — начала дама, но поджала губы и замолчала. Она прожигала затылок водителя взглядом, явно недовольная, что он не выставил меня.

Мальчик, не отрываясь, смотрел на меня.

Водитель, не оборачиваясь, испуганно шепнул:

— Куда они? Я потерял.

Белого такси впереди не было. Оно исчезло.

— Туда, — показал я. — Сворачивай направо. Они наверняка на Владимирском проспекте.

Мы проскочили в последний момент уже на красный, прямо перед потоком машин, пересекающих Невский.

Сто.

Двести.

Триста метров, и я наконец заметил белое такси. Оно стояло у обочины, и из него уже выходил лысый мужчина с портфелем.

— Притормози у киоска.

Водитель ловко перестроился. Такси остановилось у тротуара.

— Спасибо, — бросил я, выпрыгивая. — Езжайте. Вы помогли империи.

Дама хотела что-то крикнуть, но я уже захлопнул дверцу, и такси укатило.

Я остался стоять у стеллажа с журналами, делая вид, что разглядываю корешки.

Попаданец в сером костюме подошёл к ближайшему кафе. Там на террасе его уже ждал мужчина в таком же неброском костюме.

Значит, лысый просто ехал на встречу, просто спешил. Интересно.

Я присмотрелся ко второму, но его разглядеть не удавалось. Мужчина сидел спиной ко мне.

Напрягся. А вдруг сейчас его контур тоже мигнёт? Что тогда делать? Но нет.

Между ними завязался короткий разговор. Быстрые взгляды по сторонам. И лысый открыл портфель, вытащил какой-то лист, с моего расстояния было не разобрать, и передал собеседнику. Тот мельком взглянул, потом сложил бумагу дважды и засунул её во внутренний карман пиджака, встал и быстро зашагал в сторону Загородного проспекта, так и не показав мне своего лица.

Я сделал три шага следом и остановился.

Вот он, выбор.

Второй только что получил какой-то документ и уходит. Если я иду за ним, то могу упустить лысого. Но он, судя по поведению в библиотеке, частый гость там, возможно, выслежу.

Секунда. Две.

Связной свернул за угол и исчез.

Я вернулся к киоску. Огляделся в поисках таксофона, ни на секунду не упуская из вида мужчину.

Одержимый остался на террасе один. Подозвал официанта, заказал что-то. Пересел лицом к проспекту, положил портфель на колени, нервно постукивал пальцами по столу.

Возможно, ждёт кого-то ещё?

Официант принёс кофе.

Значит, у меня есть время. Пока он пьёт, никуда не денется. Надо найти телефон и направить группу сюда.

Я скользнул назад по проспекту, прочь от кафе. Таксофон нашёлся метрах в ста, стекло мутное, трубка на месте. Набрал номер поста охраны с бумажки. Продиктовал: «Владимирский проспект, кафе „Встреча“, ориентир — угол с Владимирской площадью. Объект под наблюдением. Жду». Положил трубку.

Вышел и занял позицию за газетным киоском.

Перевёл взгляд на кофейную чашку: она была пустой примерно на треть. Время ещё есть.

Может, взять его самому?

А смысл? Я и так пятой точкой чувствую: по тому случаю у Финляндского вокзала меня ждёт писанины на полдня. Зачем плодить протоколы и усугублять ситуацию? Ну уж нет. Пусть канцелярия подавится чем-то одним.

Решено: жду.

Кофе осталось меньше половины. Допьёт — встанет. Группа ещё не приехала. Я снова прикинул расстояние, снова отверг мысль о том, чтобы брать самому. Артефакт при нём, и что у попаданца за магический резерв — неизвестно. Одержимые бывают очень разными.

И я застыл.

Он смотрел прямо на меня.

Не на витрины, не на прохожих, а сквозь плотный поток людей и тридцать метров проспекта, точно в цель. Глаза в глаза. Спокойно, без тени паники. Он даже не сделал попытки встать.

Я не шелохнулся.

Секунда тянулась бесконечно.

В висках застучало, но я не подал виду, смотрел на цветные обложки журналов, проговаривая названия статей, выведенные на первую страницу.

Ещё секунда — и стук прекратился.

Мужчина по-прежнему сидел. Допивал кофе, постукивая пальцами по столешнице.

Потом просто отвёл взгляд.

Холодок прошёл у меня по спине: да кто он такой, что может пробить защиту мага жизни пятого уровня?

Чашка была почти пуста.

Сейчас он встанет, и мне придётся действовать, иначе будет поздно.

Внутри всё пело от напряжения, так бывает перед боем, когда знаешь, что через минуту начнётся.

Начал считать про себя, чтобы не сорваться. Двести тридцать семь… двести тридцать восемь… Двести сорок.

Чёрный микроавтобус без опознавательных знаков, только буквы «РУН» на номерах говорили о принадлежности к Ордену Инквизиции, вынырнул из потока машин и мягко притёрся к тротуару рядом со мной. Дверь откатилась, вышли знакомые фигуры.

Первым — Волков. Улыбчивый, расслабленный, в чёрном плаще, накинутом на плечи. За ним — Соколов, главный менталист ордена, сухой, подтянутый. И двое бойцов в коричневых плащах, стажёры, но уже с оружием.

Я усмехнулся про себя: Волков и Соколов — прямо «двое из ларца». Учитель называл так нас с братом, когда мы ещё мелкими таскались везде парой. Фраза с тех пор так и застряла в голове.

— Воронов? — друг подошёл и хлопнул по плечу. — Опять ты? Всё себе приключения находишь на голову? Нет чтобы отдыхать, — он засмеялся, но глаза остались внимательными. — Ладно, молчу. Молодец, что вызвал, а не полез один, как в прошлый раз. Где объект?

Я кивнул на кафе.

— Вон за тем столиком, с кофе. Лысый, в тёмном пиджаке. Портфель на коленях.

Менталист Соколов уже оценивал обстановку. Короткий жест — и бойцы начали окружать террасу, перекрывая пути отхода. Прохожие шарахались от плащей похлеще, чем от проказы, кто-то ахнул, но вмешиваться не решался.

Одержимый даже не дёрнулся с места.

Он медленно наблюдал, как его окружают, а потом поднял руки и положил их на стол ладонями вверх. Жест человека, который не собирается сопротивляться. Его лицо не выражало ни страха, ни паники. Только тихое спокойствие человека, который давно знал, что этот момент наступит, и давно с этим примирился.

Это было странно.

Это было очень странно.

Я смотрел на него и ждал действия, сопротивления. Я готовился к его рывку, вспышке, попытке применить магию. Но ничего. Только руки на столе и взгляд поверх голов бойцов. Он смотрел за крыши домов, на небо.

Соколов был в звании советника, хотя объективно мне казалось, что он гранд-мастер, вот только не афиширует этого.

Инквизитор уверенно подошёл к столику первым. Показал удостоверение.

Обыск был быстрым и профессиональным. Из кармана пиджака извлекли небольшой тускло-серый медальон на цепочке. Соколов повертел его в пальцах и, хмыкнув, засунул себе в карман.

И в ту же секунду мир для меня вспыхнул красным.

Вокруг одержимого загорелся ровный, яркий, пульсирующий контур. Я видел его так же отчётливо, как лица бойцов.

Внутри меня словно щёлкнуло что-то: тип «сосуществование». Реципиент жив, его душа спит где-то глубоко внутри, а сверху чужое, иномирное. Ещё не всё потеряно для этого человека.

Значит, артефакты защиты глушат это красное свечение. Интересно.

Соколов положил руку на плечо задержанного, закрыл глаза. Диагностика. Секунда, две. Потом он вынес вердикт:

— Одержимый демоном второй категории. Везём на экзорцизм. Вяжите.

Один из бойцов шагнул вперёд с металлическим ошейником в руках.

— Ну зачем так грубо?

— А как с тобой по-другому, мразь, — ответил Волков и застегнул артефакт.

Мужчина тут же обмяк. Взгляд потускнел, стал отсутствующим. Он послушно встал и позволил увести себя к микроавтобусу. Ни слова больше. Ни взгляда.

Соколов посмотрел на меня.

— Как вам только это удаётся, Воронов?

Я пожал плечами.

Он помолчал секунду. Потом кивнул и отвернулся.

Стоял и смотрел, как бойцы ведут задержанного к машине.

Я почему-то всегда называл их иначе. Не «одержимые», не «демоны», слово «попаданцы» само всплывало в голове каждый раз. Нейтральное, описательное, совершенно не казённое. Откуда оно? Я никогда не задавал себе этого вопроса. Просто пользовался и всё.

Может, пора задать?

Краем глаза я видел, как при обыске из портфеля извлекли несколько документов. Один из них мелькнул передо мной, там стоял гриф «Колония З-1. Срочно. Лично в руки». Снова колонии. Там, в глубине Уральских гор, был выход в другие миры, и всё больше следов ведёт к ним.

— Ну, Игорь, — Волков подошёл, сияя улыбкой. — Как ты их из толпы выявляешь?

— Как-то само получается, — пожал я плечами.

— Во даёшь! — он хлопнул меня по плечу. — Зайду после дежурства, расскажу, как экзорцизм прошёл.

— Заходи, — коротко ответил я.

Дима махнул рукой и запрыгнул в машину. Чёрный микроавтобус растворился в потоке.

Я остался один на тротуаре. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту.

Тут прямо передо мной остановилось такси, и из него вышел Пётр.

— Упустил я его, — с досадой сказал наставник. — В Александринке пусто. Вернулся в библиотеку, охранник тот трясётся. Сказал, что ты с Владимирского звонил. Ну, я и прикатил, — старик оглядел пустую террасу кафе. — Вижу, всё уже кончено?

— Кончено, — подтвердил я. — Забрали. Соколов сказал, что в нём демон второй категории.

Пётр скривился, будто лимон разжевал.

— Демон… Ладно, — он потёр живот. — Игорь, я голодный. С утра не ел. А у тебя дома кроме яичницы, небось, ничего.

— Ничего.

— Тогда пошли в кафе, — наставник кивнул на заведение, у которого мы стояли. — Внутрь пошли, я в прохладе хочу посидеть, под артефактами. Запарился уже с этой погоней. Возраст не тот.

Мы зашли внутрь.

Кафе оказалось уютным: тяжёлые бархатные портьеры, низкие своды, расписанные под старину. Пахло кофе и жарким. За столиками сидели обычные люди: парочка в углу, старик с газетой, две дамы за чаем. Никакого красного свечения. Просто люди, просто день, просто жизнь.

Официант, молодой парень в белой рубашке с бабочкой, подскочил, едва мы переступили порог.

— Борщ, жаркое, два кваса, — выпалил я, не глядя в меню, которое он протягивал.

— И хлеба обязательно, — добавил Пётр. — Чёрного, свежего.

Мы прошли вглубь, сели за свободный столик у окна, выходящего во внутренний дворик. Здесь было тихо.

Я откинулся на спинку стула и провёл рукой по лицу. Усталость навалилась свинцовой плитой. Хотелось просто сидеть и ни о чём не думать. Но одно-единственное слово не давало покоя: «сосуществование».

Пётр смотрел на меня, ждал. Молчание затягивалось.

— Ну, рассказывай, — наконец сказал он. — Кто там в группе был?

— Соколов с Волковым и два практиканта. Тот же состав, что и вчера.

— Странно, что у них дежурства два дня подряд.

Я пожал плечами.

— А как объект приняли?

— Профессионально, — ответил я. — Артефакт у одержимого изъяли, серый медальон. Как забрали, я сразу красное свечение увидел. И словно почувствовал: «сосуществование».

— А Соколов?

— Диагноз поставил: демон второй категории. Ошейник надели и увезли.

Пётр поморщился, но ничего не сказал. Только покачал головой.

Я помолчал. Потом всё-таки добавил:

— До того, как одержимого взяли, он встречался с каким-то мужчиной. Передал ему документ, и тот сразу ушёл. Я не пошёл за ним.

Пётр медленно поднял глаза.

— Почему?

— Потому что если бы отправился за связным, одержимый мог уйти раньше, чем прибудет группа. Я выбрал его.

— А если всерьёз?

— Хотел подтвердить свою способность. Точно убедиться, что вижу именно их.

Пётр кивнул. Взял хлеб. Подумал. Снова кивнул, уже медленнее, как человек, который проверяет чужое рассуждение и не находит в нём очевидных дыр, но всё равно ему не нравится.

— Правильно, — сказал он наконец. — Наверное. Но в следующий раз выбирай нового. Этого уже выследили бы, если что.

Я кивнул. Старик был прав. Но я не хотел рисковать: а вдруг красное свечение оказалось бы всего лишь наваждением, а лысый мужчина — простым человеком.

— Странно было то, что одержимый не сопротивлялся. Первый раз такое видел, — добавил я после паузы.

— Что, совсем?

— Совсем. Руки на стол и терпеливо ждал, пока его увезут. А, вот ещё что… Он пожаловался, что с ним, видите ли, грубо обошлись.

— Ух ты, а вот это уже что-то новенькое! — удивился наставник.

— Ошейник тоже надели без проблем. Он словно ждал такого финала.

Пётр молчал. Это было красноречивее любых слов.

Принесли еду. Густой борщ, тёмно-красный, со сметаной и зеленью. Жаркое в горшочках, от которого шёл пар. Два высоких стакана с холодным квасом. Я механически отправлял в рот ложку за ложкой, почти не чувствуя вкуса.

Пётр ел с аппетитом, иногда довольно крякал.

За соседним столиком старик сложил газету. Парочка в углу тихо смеялась над чем-то своим. Обычный ранний вечер, обычное кафе, обычная жизнь. В голове крутилась фраза попаданца:

«Что же вы так грубо».

Словно это уже не первое его задержание.

Когда с борщом было покончено, я отодвинул тарелку и, устало проведя рукой по лицу, начал расстёгивать куртку. В кафе хоть и работали артефакты охлаждения, но для плотной кожаной куртки они были слишком слабы.

Я встал, чтобы сразу повесить её на вешалку рядом, потянул молнию вниз.

И в этот момент что-то скользнуло из-за пояса, прошелестело и с глухим отчётливым стуком ударилось об пол.

Время остановилось.

Папка лежала на паркете лицевой стороной вверх.

Картонная, с гербовой печатью на обложке. Ниже печать:

«Изъято по запросу ведомства ________». Строчка для названия ведомства пуста. Намеренно. Потому что ведомство, которое делало такой запрос, не должно существовать на бумаге.

В кафе продолжала играть тихая фоновая музыка. За соседним столиком о чашку звякнула ложечка. Кто-то засмеялся у дверей. Обычные звуки обычного вечера.

Я не двигался.

Пётр медленно опустил ложку. Осторожно, выверенно, будто резкое движение могло всё испортить. Потом так же медленно встал, не говоря ни слова, подошёл к окну, около которого мы сидели, и прикрыл его. Задёрнул штору. Вернулся. Сел.

Он смотрел на меня.

Я никогда не видел у него такого выражения: смесь ужаса, восхищения и безнадёжности человека, который уже всё понял и пытается решить, с чего начать. Пётр был человеком действия, редко терявшимся. Сейчас он медлил. Это говорило больше любых слов.

— Игорь, — сказал он наконец. Тихо, почти шёпотом. — Ты понимаешь, что это такое?

Я смотрел на папку, на пустую строку вместо названия ведомства. Официант за стойкой протирал стаканы, не глядя в нашу сторону. Часы на стене отсчитывали секунды. Всё было обычным, кроме этой чёртовой папки на полу.

Я медленно наклонился и поднял её.

Положил на стол между нами.

Пётр смотрел на неё, как на гранату с выдернутой чекой.

Пора заглянуть внутрь.

— Давай уже открывай, — нетерпеливо сказал Пётр.

Я раскрыл. Внутри лежало несколько пожелтевших листов, скреплённых сургучной печатью с эмблемой осминога. Бумага была ломкой, края потрёпанные. Чернила выцвели до коричневатого оттенка, но буквы читались.

— Протокол заседания… — я пробежал глазами первые строки. — Совета… Название не указано. От 20 октября 1706 года.

— Дальше.

— Повестка: исключение из состава ордена члена по фамилии Колесников за неблагонадёжность. Место проведения: выездное заседание в окрестностях новооткрывшегося города Новоархангельск, Центральная колония.

Я поднял взгляд на Петра. Он слушал внимательно, чуть прищурившись.

— Список присутствующих, — продолжил я. — Семь фамилий. Князь Тарасов, граф Морозов, барон Дубов… Остальные неразборчиво.

Я перевернул лист. На обороте пусто. Второй лист — тоже обрывки, половина вырезана, остальное не прочесть. Третий — чистый.

— И это всё? — я откинулся на спинку стула. — Просто старый протокол о каком-то Колесникове, которого почти триста лет назад выгнали из непонятного совета. Фамилии давно угасли, родословные перепутаны. Зачем его изымали?

Пётр молча взял бумагу, поднёс ближе к свету, повертел. Потом ткнул пальцем в дату.

— Ты смотри не на фамилии. Смотри на дату и место. 1706 год. Новоархангельск. Это самое начало колонизации, заря эпохи стационарных телепортов. Люди, указанные здесь, были первопроходцами. Они могли знать то, что сейчас похоронено в секретных архивах.

— И что нам даёт этот Колесников?

— Фамилии — это крючки, — Пётр пододвинул лист ко мне. — Наведём справки по старым родословным книгам, по спискам служащих колоний. Через них найдём других. А через других, может, и на след ордена выйдем.

Я смотрел на пожелтевшую бумагу. Семь фамилий, выведенных старомодным почерком. Семь человек на краю империи. Исключили какого-то Колесникова. За что? Почему?

— Даже если мы найдём их потомков, — сказал я, — что дальше? Спросим, не знают ли они про Орден Осьминога?

— А хотя бы попытаемся, — Пётр усмехнулся. — Но сначала надо вернуть эту папку на место. Каждый лист в закрытом хранилище имеет учётный номер.

— Скажи честно, что ты просто не хочешь подставлять Тамару Николаевну.

— И это тоже, — наставник не стал отпираться. Полез во внутренний карман, достал блокнот в кожаном переплёте и карандаш. — А теперь диктуй.

Я начал диктовать, он записывал своим убористым почерком. Фамилии, даты, обрывки фраз. Когда закончили, я спрятал оригинал обратно в папку.

— Ещё кое-что, — Пётр убрал блокнот и многозначительно посмотрел на меня. — Завтра утром встречаемся перед библиотекой, с тебя цветы для Тамары Николаевны.

Я посмотрел на старика.

— Почему с меня?

— Потому что это твоя оплошность, — наставник кивнул на папку. — Ты взял — ты и исправляй.

— Вы же не остановили.

Пётр поднял бровь.

— Я наставник. Наставники не останавливают. Они наблюдают, а потом отправляют стажёров покупать цветы.

Я покосился на него. Петр дожёвывал хлеб с совершенно безмятежным видом.

— Какие хоть цветы?

— Полевые, свежие, — он махнул рукой. — Тамара Николаевна женщина с достоинством. Розы она воспримет как попытку купить молчание. А вот полевые цветы — как уважение.

— Знаешь, — сказал я, засовывая папку под куртку, — если бы я её не взял, ушла бы на утилизацию вместе с остальными документами.

Пётр помолчал секунду.

— Ушла бы, — кивнул он. — Иногда прокол и удача — одно и то же.

Я улыбнулся наставнику, прекрасно понимая, о чём он.

— Завтра пойдём в библиотеку, не скрываясь, — продолжил старик, поднимаясь со стула. — Вернём это добро и продолжим поиски.

Мы расплатились и вышли на улицу.

Люди спешили по своим делам, трамваи звенели, где-то играла музыка. Мы свернули в сторону дома, решили прогуляться пешком. Пётр шёл рядом, заложив руки за спину, и изредка поглядывал на витрины. Я же думал о предстоящих поисках в библиотеке.

Дома наставник сразу ушёл наверх ставить чайник. Я задержался в гараже. Папку стоило оставить в надёжном месте. Спрятал за верстаком, в глубокую нишу под инструментами.

На кухне старик уже вовсю хозяйничал: разлил чай по кружкам, на столе лежала горка сушек, купленных по дороге у булочника.

— Садись, — кивнул Пётр. — Устал я за сегодня. Возраст.

Я сел, отхлебнул горячего чая. Взял одну из сушек и разломил её в кулаке на четыре части.

— Пётр Христофорович, а вы правда думаете, что эти фамилии могут вывести нас на орден?

— Да, — старик помешал ложечкой в кружке. — В нашем деле главное зацепиться за ниточку. А там потянешь — глядишь, и клубок размотается.

За окном небо порозовело от низкого солнца.

В дверь позвонили.

Я посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Пётр вопросительно поднял бровь. Я пожал плечами и спустился вниз открывать.

На пороге стоял Волков.

— Привет, труженик! Не спишь? — он перешагнул порог, не дожидаясь приглашения. — Я домой ехал, дай, думаю, загляну. Расскажу, чем дело кончилось.

— Заходи. Чай будешь?

— А то!

Мы поднялись на кухню. Пётр при виде Волкова чуть приподнял бровь, но ничего не сказал.

— Здравствуйте, Пётр Христофорович. Не ожидал вас здесь застать.

— Я вообще-то тут живу, — усмехнулся наставник. — Временно.

Волков сел за стол, оглядел сушки.

— О, люблю похрустеть.

Я налил Диме чаю. Он отхлебнул и тут же притянул к себе десяток сушек.

— Ну, рассказывай. Как там мой одержимый?

— Да никак, эти крысы из аналитического отдела забрали его сразу после оформления. А нас отправили на срочный вызов. Но там мелочь была, полицейские сами бы справились.

Волков говорил легко, с обычной непринуждённостью. Рассказывал охотно, смеялся над собой, когда описывал, как вместо серьёзного дела они три часа искали и обезвреживали завалившийся куда-то бытовой артефакт в коммунальной квартире. Просто хороший парень, заехавший рассказать, как прошёл день.

— Слушай, — Волков допил чай и отставил кружку. — А сколько у тебе ещё дней отстранения?

— В понедельник выхожу.

— Отлично! Давай вместе на работу поедем, погоняем.

— Договорились.

— Ну, я тогда пошёл. Завтра с утра, чует моё сердце, писаниной загрузят по уши, — друг встал. — Спокойной ночи, Пётр Христофорович.

Я проводил Диму до двери. Он вышел, махнул рукой и зашагал к дому напротив. Я закрыл дверь и вернулся на кухню.

Пётр сидел с задумчивым видом.

— Хороший парень Димка, — сказал он. — Душевный.

Старик жевал сушку, глядя в окно. Больше ничего не добавил.

Мы разошлись по комнатам. Я лёг, но долго ворочался, глядя в потолок. Колесников. Кто он такой? И почему его исключили?

Ответов не было, но, надеюсь, что-нибудь откопаем.

Утром я вышел из дома за час до открытия библиотеки.

Цветочный лоток на Сенной нашёлся быстро. Пожилая женщина в фартуке раскладывала товар, позвякивала жестяными вёдрами. Розы, пионы, гортензии, лилии — тут были цветы на любой вкус, но вот диких не видно.

— Полевые есть?

Продавщица окинула меня взглядом, отложила шикарный букет роз.

— Есть, — она вытащила из-под прилавка небольшой свёрток с ромашками и васильками. — Для чего вам?

Увидев на моём лице непонимание, женщина уточнила:

— Извинения или просто так?

Я задумался.

— Извинения. Но без сантиментов. Чтобы человек понял, что я не полный идиот.

Продавщица усмехнулась и перевязала букет суровой бечёвкой.

— Тогда без банта. Так серьёзнее.

Я заплатил. Она была права.

Пётр уже ждал у библиотеки, в пиджаке, на этот раз с портфелем. Посмотрел на букет и одобрительно кивнул.

— Без банта, — заметил старик.

— Без банта, — подтвердил я.

— Правильно.

— На этот раз через главный вход, у Ивановича сегодня выходной.

Вчерашние охранники у рамки мельком глянули на удостоверение Петра, моё даже не спросили, пропустили так, не забыв при этом уважительно поздороваться.

— Запомнили, — довольно крякнул Пётр, тыча меня локтем в бок, — значит, не сообразят, что у тебя документ недействительный.

Поплутав по нескончаемым коридорам и лестницам, мы подошли к двери.

— Я зайду первым, — сказал дед негромко. — Займу её на пять минут. Ты в это время проходи в архив, если он открыт, и действуй.

— А цветы?

— Цветы потом. Сначала главное.

Зашёл следом за Петром. Женщина сидела за своим столом и перебирала карточки: прямая спина, аккуратно уложенные волосы, каменное лицо. При нашем появлении не пошевелилась.

— Доброе утро, Тамара Николаевна, — Пётр подошёл к её столу с видом озабоченного исследователя. — Вы могли бы помочь?

Наставник заговорил негромко, обстоятельно. Женщина повернулась к нему, достала журнал. Пётр навис над ней с самым озабоченным видом.

Я, мельком поздоровавшись, шагнул левее, чтобы обойти конторку и попасть в архив, где вовсю кипела работа.

Работники архива что-то перекладывали из коробки в коробку, сверялись с журналом.

На украденной папке был инвентаризационный номер, по которому можно вычислить место, где она стояла до изъятия. Третья секция. Шестой ряд. Пятый стеллаж. Двенадцатая полка. Я вытащил папку из-под куртки и поставил на полупустую полку.

Выдохнул.

Постоял секунду. Ряды папок смотрели на меня учётными номерами. Скучный архивный порядок.

Пошёл в картотечный зал, вытащил ящик с родовыми книгами XVIII века. Минут через десять рядом материализовался Пётр.

— Как?

— Нормально.

Мы просидели ещё часа полтора. Потом я взял букет: всё это время он стоял у ножки стула. Пустил немного магии жизни, чтобы освежить цветы, и подошёл к столу Тамары Николаевны.

Она подняла взгляд.

Я молча положил букет на край стола.

Женщина посмотрела на цветы, потом на меня. В её взгляде что-то неуловимо изменилось, словно льдина в первые дни весны: форму держит, но уже немного иначе.

— Полевые, — сказала она ровно.

— Полевые, — подтвердил я.

Пауза.

— Молодой человек, — произнесла архивариус тихо. — Вы положили папку на место. Это правильно.

Я кивнул.

— Хорошо, — женщина взяла букет и не торопясь понюхала. — Ещё одна такая выходка — и вы лишитесь доступа. Даже протекция Петра Христофоровича не поможет. Я служу империи, а не конкретным людям. Хоть и помню, кто помог мне в трудные годы.

Архивариус перевела взгляд на наставника. Тот стоял с совершенно непроницаемым лицом.

— Несите уже вазу с водой, — Тамара Николаевна чуть заметно махнула рукой и снова уткнулась в карточки.

До обеда мы провели время в архиве, потом вышли перекусить и снова зарылись в бумагах.

В последующие три дня мы с Петром пропадали в библиотеке с утра до вечера. Четверг, пятница, суббота. Глаза уставали от мелкого шрифта, пальцы запачкались в старых чернилах. Мы перерыли горы родословных книг, списков служащих колоний начала XVIII века, старых отчётов.

Работали молча, иногда перебрасываясь короткими фразами.

Пётр был методичен: он шёл по фамилиям алфавитно, проверял каждую ветвь, вписывал данные в блокнот мелким убористым почерком. Я работал иначе: по ощущению, листал быстро, выхватывал главное, потом возвращался к тому, что зацепило. Мы давно притёрлись: разные методы, один результат.

Фамилии из протокола начали обрастать плотью.

Князь Тарасов — ветвь угасла в позапрошлом веке, но его внучка вышла замуж за графа Новикова.

Граф Морозов — оставил потомков по женской линии, те породнились с какими-то Зайцевыми.

Барон Дубов — его сын служил в колониальной администрации, потом след терялся в десятках похожих фамилий.

Но главное мы нашли в субботу.

В одном из старых отчётов о поездках в колонии за 1730 год, в самом конце, мелким почерком было приписано:

«…при осмотре колонии З-1 сопровождал нас некий господин; некоторые из членов экспедиции обращались к нему как к регенту. Сам он называл себя бывшим братом упразднённого ордена, однако имя назвать отказался. По описанию — высок, с тёмной бородой и татуировкой на шее. Предположительно, один из лидеров, переживших чистку. Осел в городе Серове, промышляет торговлей».

Я перечитал два раза. Потом поднял глаза на Петра.

— Колония З-1, что-то знакомое… Точно! В портфеле задержанного был документ, там ещё гриф стоял «Колония З-1. Срочно. Лично в руки».

— Колония З-1 это и есть колония N 7. «З» — это земляной сектор по старой системе, а единица — номер внутри сектора, — старик посмотрел на меня. — Совпадение? Не думаю.

Я перечитал два раза. Потом поднял глаза на Петра.

Мы переглянулись. Ниточка вела в колонии. Туда, где прорывы опять участились, где царили свои законы, и где, судя по всему, несколько столетий назад осел кто-то из лидеров Ордена Осьминога. А следовательно, он мог продолжать его традиции и обряды.

— Мне нужно там оказаться.

— Тебе нужен служебный повод. В колонии из Ордена Инквизиции направляют только по делу, — ответил Пётр. — Просто так туда не попадёшь.

— Похоже, пора искать повод.

Пётр кивнул. Мы сложили бумаги и направились к выходу. В понедельник я выхожу на службу. Может, там тоже что-то удастся узнать.

В воскресенье был выходной.

Я, как обычно, проснулся ещё до семи, сходил на пробежку вдоль Фонтанки. Утро было серым, набережная пустая: город ещё спал.

Когда вернулся, Пётр сидел на кухне с «Петербургскими ведомостями» и прихлёбывал чай.

— Игорь, — сказал он, откладывая газету. — А не сходить ли нам сегодня в театр?

Я удивлённо поднял бровь.

— В театр?

— А что? — он усмехнулся. — В Александринке дают «Жизнь за Императора». Газеты хвалят, говорят, хороший состав.

— Давно вы не были в театре?

Он подумал.

— Лет двадцать, наверное.

— Хорошо, — тут же согласился я. — Пойдём.

Александринский театр один из лучших в империи. Высокие колонны, тяжёлые люстры, в фойе толпились дамы в вечерних платьях и мужчины в костюмах. Я в гражданском чувствовал себя немного нелепо: словно был овощем, который попал на тарелку с пирожными.

Казалось, что костюм мне не идёт и все постоянно косятся на меня.

Спектакль оказался интересным, актёры играли с огоньком. Я не особо любил исторические постановки, но поймал себя на том, что слежу за сценой, не думая ни о протоколах, ни о колонии N 7. Хорошее чувство, редкое в последнее время.

В антракте мы вышли в буфет. Пётр взял себе бокал вина, я — минеральной воды. Мы стояли у высокого окна, глядя на вечерний проспект.

— Нравится? — спросил он.

— Неожиданно, но да. Хорошо играют.

— Театр — это жизнь, только сжатая до двух часов, — сказал Пётр. — Всё как у нас: интриги, обман, разоблачение. Но без магии.

Я усмехнулся. Помолчали.

— Надя обожала именно этот театр, — сказал вдруг старик. — Говорила, что потолки тут особые, звук другой. Она разбиралась в таких вещах лучше меня.

Имя он произнёс просто, без вступления. Будто продолжил давний разговор, начатый в прошлый раз.

— Как давно её не стало? — спросил я осторожно.

— Двадцать три года, — ответил наставник без паузы. Видно, давно вёл счёт годам после утраты. — Болела долго. Я тогда в провинции работал, не думал, что так всё серьезно, да и подпитывал её постоянно. Всё надеялся, что переведут в центр, а там попрошу Софью Михайловну. Она, говорят, даже мертвых вернуть к жизни может, если окажется рядом в момент последнего вздоха.

Он отхлебнул и тяжело вздохнул.

— После того как Надя умерла, ушёл в работу с головой. Командировки, дела, экспедиции. Лишь бы не сидеть в пустых комнатах. Да и место службы хотел сменить.

Я молчал. Не было смысла говорить, наставник не ждал от меня слов.

— А потом как-то оказался на Сахалине, — он посмотрел на меня. — Понимаешь?

Я понимал, о чём он, из коротких обрывков фраз, чужих слов и казённых бумаг. Сахалин, дело с исчезновением людей. А потом большой прорыв и ещё больше погибших.

— Меня туда направили в составе особой группы на три месяца. Тяжело было, — Пётр помолчал, глядя в окно на огни проспекта. — Там я и нашёл тебя.

Я поднял взгляд.

Он так и не повернул головы, словно видел в ночном стекле не улицу, а события тех лет.

— Ты меня тогда даже не вспомнил. Да и немудрено: мы пересекались лишь мельком, тебе семнадцать лет, дар только-только открылся, а ты в одночасье потерял всю семью, весь свой род. Я же тебя запомнил. Мальчишка с открывшейся магией жизни, дар нередкий для нашей империи, но у тебя он какой-то другой. Я ещё тогда это понял. И глаза у тебя были такие, будто ты уже что-то решил. Не знаю, что, но решил.

Наставник наконец повернулся ко мне.

— Я написал рекомендацию в столичное училище, тебя пригласили. Ты, наверное, думал, что это государственная программа для сирот с даром, обычная процедура.

— Так и думал, — медленно сказал я, с удивлением смотря на старика.

— Ну вот, — Пётр чуть пожал плечами, будто речь шла о какой-то незначительной детали. — А когда ты уже учился и показал отличные результаты, я попросил, чтобы тебя отдали мне в ученики. Начальство поворчало, но почему-то согласилось.

Я долго смотрел на Петра. В буфете гудели голоса.

— Зачем вы мне это сейчас говорите?

Он улыбнулся кончиками губ.

Помолчал.

— Потому что в театр хожу раз в двадцать лет, — сказал наставник наконец. — Расслабляет.

Ещё одна пауза. Потом старик вновь еле заметно усмехнулся.

— И потому что ты давно уже не стажёр. Имеешь право знать.

Я не ответил. Что тут скажешь?

Думал о том, что Надя умерла и Пётр ушёл в работу. Сахалин. Мальчишка с пробудившимся даром жизни, каких были тысячи. Написал рекомендацию. Попросил отдать в ученики. И никогда об этом не говорил, просто учил, гонял, ворчал, требовал. Иногда хвалил, скупо, как умел.

Я размышлял о том, какая жизнь могла бы у него сложиться, если бы всё вышло иначе. Другие командировки. Может, вообще никакого Сахалина.

— Спасибо, — сказал я наконец. Слово получилось негромким, но наставник услышал.

— Не за что, — Пётр допил рюмку и хлопнул меня по плечу. — Пойдём, второй акт скоро начинается.

После спектакля зашли в трактир. Заказали уху, расстегаи, чай. За окном был тихий вечер.

— Как выйдешь на службу, — сказал Пётр, разламывая пирожок, — посмотри, что там по документам того одержимого. Особенно про колонию N 7. Если лидер ордена действительно там осел триста лет назад, нам нужно будет готовиться к поездке.

— Попробую.

— И будь осторожен, — наставник понизил голос. Он не уточнял, с кем, я и без того понял.

Мы доели, расплатились и вышли. Домой отправились пешком. Пётр молчал и изредка поглядывал на витрины закрытых магазинов. А я шёл рядом и думал о Сахалине. О мальчишке с пустыми глазами. О том, что этот мальчишка — я сам, и, оказывается, был кто-то, кто заметил меня раньше, чем я сам заметил себя.

Утро понедельника началось с тяжёлого выбора.

Я спустился в гараж. Постоял перед рядом мотоциклов, выбирая. И наконец мой взгляд упал на «Урал Волк» — чоппер, тяжёлый, с длинной базой, хромированными перьями на вилке и низким рулём. Давно на нём не ездил. Соскучился.

Завёл. Двигатель чихнул, выпустив облачко дыма, и заурчал ровно, мощно. Выкатил на улицу, прогревая.

У тротуара уже стоял чёрный «Руссо-Балт». Кабриолет, спортивная версия. Волков за рулём, в тёмных очках, улыбается во весь рот.

— Ну ты и черепаху выбрал! — крикнул он. — Я думал, ты на «Иж Спорте» поедешь!

— Погода хорошая. Хочу с ветерком, но не спеша.

— Ну давай, догоняй! — усмехнулся друг.

«Руссо-Балт» рванул с места, взвизгнув покрышками. Я же плавно тронулся следом.

Утренний город только просыпался. По реке уже неспешно ходили речные трамваи, газетчики на углах улиц разворачивали свежие номера. Пешеходы тянулись в сторону остановок в ожидании транспорта.

Волков нёсся, лихо обгоняя, но на светофорах я, лавируя между машинами, оказывался впереди. Чоппер позволял держаться уверенно, да и пробки по дороге на работу я знал как свои пять пальцев.

На трассе до Гатчины Дима ушёл в отрыв. Я не гнался за ним, а ехал спокойно, наслаждаясь дорогой.

Первый день после отстранения. Запах выхлопов, асфальт, утреннее солнце наискосок.

Хорошо.

Но в самой Гатчине образовался небольшой затор, которого в принципе хватило, чтобы к финишу, у КПП, мы оказались почти одновременно.

— Ну ты даёшь! — заорал Волков, глуша мотор. — На этом корыте меня чуть не сделал!

— Честная гонка.

— Честная! — он засмеялся. — Ладно, пойдём, труженик, поработаем.

На КПП охранник — молодой, с нашивкой мага жизни — козырнул.

— Игорь Юрьевич, с возвращением. Удостоверение, пожалуйста.

Я протянул. Артефакт загорелся красным.

— У вас отстранение до сегодняшнего дня?

— Сегодня понедельник. Отстранение закончилось в полночь.

Парень тут же позвонил дежурному, поговорил и кивнул.

— Проезжайте, мастер Воронов. Всё в порядке.

В коридорах Гатчинского дворца царила привычная утренняя суета. Сновали инквизиторы в чёрных и коричневых плащах, стажёры в серых, служащие с папками, техники в халатах. Из-за дверей доносились голоса, звонки телефонов и стрекотание телетайпов, принимающих донесения из районных отделений ордена.

На доске объявлений, мимо которой я проходил каждый рабочий день, висел свежий приказ.

«Пономаренко Евгений Анатольевич утверждён на должность заместителя начальника Петербургского отделения с правом самостоятельного утверждения оперативных решений первого и второго уровней сложности».

Я скривился.

Крыса не только не пострадала, но и укрепилась. Наверняка без протекции папаши-губернатора не обошлось.

Волков на развилке коридора хлопнул меня по плечу.

— Мне направо. Удачи с новым начальником! — усмехнулся он.

Откуда Дима знает, что меня вызовут, я не спросил. Весь отдел, наверное, гудит.

— Мастер Воронов! — окликнул вестовой. — Вас к заместителю Петербургского отделения.

Табличка на двери «Е. А. Пономаренко» блестела новизной. Я постучал.

— Войдите!

Мой новый начальник сидел за огромным дубовым столом. Мундир сиял свежестью, пуговицы надраены до блеска. Одна, на уровне живота, сверкала особенно ярко — я сразу её заметил. Старая привычка, которую Пономаренко, похоже, пытается изжить: намеренно держит руки на столешнице. Контролирует себя.

На столе стопки бумаг, бронзовая подставка для позолоченной ручки, портрет Императора в рамке.

— Воронов! — Пономаренко поднял взгляд и улыбнулся. Доброжелательно. — Присаживайся. Рад, что ты вернулся, наконец.

Я сел, ожидая подвоха.

— Отстранение снято, допуск восстановлен, — начальник принял у меня документ и активировал его через артефакт, тот загорелся зелёным.

— Спасибо, Евгений Анатольевич.

— Обида — плохой советчик, — он усмехнулся. — Нам нужны результаты. Ты умеешь работать, я это ценю. Забудем прошлое. Мы делаем одно дело.

Слишком гладко.

Слишком хорошо.

Я кивнул, все ещё ожидая подлянки.

— Кстати, — Пономаренко потянулся к папке. — Ты же у нас всё один да один. Сколько уже без напарника?

— Восемь месяцев. С тех пор как Басков погиб.

— Вот видишь, — новый начальник покачал головой. — Это неправильно. Работа инквизитора опасная, всегда должен быть рядом тот, кто прикроет спину.

— Я работаю один. Это согласовано выше вашего уровня.

Пономаренко чуть приподнял бровь.

— Было согласовано. Теперь новый приказ.

— Какой приказ?

— Вышестоящее руководство сочло, что тебе необходим напарник, — он сделал паузу. Не называл имя того, от кого пришёл приказ. Намеренно. — Это в твоих интересах. Усиление.

Что-то в этой паузе зацепило меня.

Он не хотел называть имя. Значит, приказ не от него. И, судя по всему, не по его инициативе. Кто-то выше распорядился, а Пономаренко теперь выполняет, хотя сам, возможно, не в восторге.

— Я не запрашивал напарника, — сказал я ровно.

— Иногда решение принимается независимо от запросов.

— Значит, пусть оно и оформляется официально. Приказ с подписью и печатью на моём столе — тогда обсудим.

Пауза.

— Воронов! — выпалил начальник, потом задержал дыхание и медленно выдохнул, отложив папку на край стола. — Я пытаюсь говорить с тобой нормально.

— Я слышу. И отвечаю нормально: без официального приказа говорить бессмысленно, — я поднялся. — Если других вопросов нет, пойду работать.

Пономаренко медленно встал.

— Сядь, Воронов.

Я не сел.

В кабинете стало тише. Даже шум коридора за дверью будто отдалился. Мы смотрели друг на друга. В его взгляде боролись два желания. Первое — прямо сейчас подписать приказ о взыскании, а, возможно, и что-то похуже. Второе — точно сдерживало его. Кто-то или что-то держало его за руку, не давало действовать без оглядки. И это злило Евгения Анатольевича куда больше, чем я сам.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь? — тихо, почти ласково произнёс Пономаренко. Так говорят, когда уже почти потеряли терпение, но ещё держатся.

— Понимаю. С заместителем начальника отдела, с которым обязан соблюдать субординацию. Жду официального приказа с подписью и печатью. Когда он будет — обсудим.

Тишина.

Пономаренко выпрямился, рука тут же нашла пуговицу — ту, что на уровне пояса, и крепко сжала её. Лицо медленно краснело.

— Я пытался по-человечески, — проговорил он сквозь зубы. — Думал, ты умнее. Думал, раз вернулся — значит, понял, как себя вести.

— Я веду себя именно так, как считаю правильным.

— Правильным! — он почти засмеялся. — Ты ударил меня на операции. Тебя не уволили, не лишили допуска, не отдали под трибунал, потому что были основания. Но моё терпение не бесконечно, Воронов. Ты. Будешь. Работать. С напарником. Это не просьба.

— Приказ должен быть оформлен, — повторил я в четвёртый раз. — Это моё последнее слово по данному вопросу.

Я развернулся к двери.

— Стоять!

Я взялся за ручку.

— Твоим напарником будет баронесса Черкасова! — голос у него сорвался, стал тихим, сдавленным, злым. — С завтрашнего дня! И это не обсуждается!

Я остановился.

Не потому, что испугался. Просто имя ударило как-то неожиданно. Черкасова. Мария Черкасова.

Я повернулся, посмотрел на начальника.

— Нет, — твёрдо сказал я. — Мне пора работать, до свидания, Евгений Анатольевич.

Открыл дверь.

Вышел.

Сделал шаг, закрыл дверь и остановился.

У стены, в двух шагах от двери Пономаренко, стояла Мария Черкасова. В коричневом плаще, с папкой, прижатой к груди. Смотрела она на меня спокойно, так, как будто ждала именно здесь, именно сейчас.

Дверь за мной была дубовая.

Недостаточно толстая.

Я встретился с Марией взглядом. Она смотрела прямо и спокойно. Никаких попыток оправдаться, или делала вид, что оказалась здесь случайно.

— Игорь Юрьевич, — сказала девушка ровно.

— Мария Ивановна, — ответил я.

Она коротко и деловито кивнула мне и шагнула к двери Пономаренко. Постучала. Вошла.

А я так и застыл в коридоре. Дошло: девушка была здесь всё время. Стояла под дверью и слышала каждое слово, пока Пономаренко распинался о новом напарнике. Она просто ждала команды войти.

А я сказал «нет». Громко, внятно, глядя Пономаренко в глаза.

Судя по всему, это уже ничего не меняло.

Я пошёл прочь от кабинета Пономаренко, свернул к лестнице и тут же наткнулся на двоих стажёров в светло-серых плащах. Они тащили стопку папок, перевязанную бечёвкой, и, увидев меня, синхронно вжали головы в плечи.

— Мастер Воронов, — выдохнул один, тот, что слева, и чуть не выронил папки.

Я кивнул. Прошёл мимо.

Они проводили меня взглядами. Я чувствовал это затылком. Ещё бы: легендарный одиночка, который на выезде ударил нынешнего заместителя начальника питерского отдела и вернулся через неделю как ни в чём не бывало. Слухи в ордене разлетались быстрее магической заразы.

Мысли сами вернулись к разговору с Пономаренко.

Он держался целых пятнадцать минут. Ни разу не сорвался. Даже когда я давал повод, а я точно его давал, специально проверяя границы, начальник молчал. Лицо его превратилось в неподвижную маску, и только пальцы выдавали, то и дело порываясь нащупать спасительную пуговицу.

Потом Пономаренко всё-таки схватился за неё. Но не сразу.

Это было главное.

Раньше он хватался за пуговицу через три секунды после того, как я открывал рот. А тут продержался целых пятнадцать минут. И дело не в смелости. В его взгляде появился холодный расчёт. Он буквально просчитывал возможности и решал, стоит ли давать отпор. И каждый раз, судя по всему, приходил к выводу, что пока не время. Словно кто-то сильный и опытный держал его за руку.

Папаша-губернатор вознёс его в кресло — это я знал. Без протекции такой крысиный хвост, как Евгений Анатольевич, не то что заместителем начальника отдела — писарем не стал бы.

Но кто-то другой держал меня на службе, словно очень нужный актив. И эти двое тянули назначенного Пономаренко в разные стороны. Как волокут пьяного двое приятелей, а он болтается между ними, не понимая, куда идти.

Я усмехнулся, пусть тянут.

Черкасова.

Я снова поймал себя на том, что думаю о ней. Дочь разорившегося барона, вроде недавно выпустилась из академии, а уже коричневый плащ. Быстро. Очень быстро.

Я мысленно прошёлся по лестнице уровней. Пять лет назад инициация. Два года после окончания академии получила серый плащ. А потом досрочный коричневый. И четвёртый уровень магии жизни.

Я прошёл мимо доски приказов, краем глаза захватил циркуляр о назначении.

Остановился. Ещё раз расмотрел.

Циркуляр был свежий, не успел запачкаться и пожелтеть. Заголовок сверху, гербовая печать. «О назначении магистра Пономаренко Евгения Анатольевича на должность заместителя начальника Петербургского отделения с правом самостоятельного утверждения оперативных решений первого и второго уровней сложности».

Я прочитал ещё раз, медленнее.

Заместитель начальника. С правом самостоятельного утверждения.

Кривая усмешка сама вышла. Пономаренко теперь подписывает оперативные решения. Чудеса.

Я отошёл от доски и продолжил путь.

В техотделе пахло привычно: канифолью, флюсом и то ли растворителем, то ли краской. На стеллажах вдоль стен громоздились детали артефактов, разобранные стволы, мотки проводов. В углу работал вентилятор, гоняя воздух над паяльной станцией.

Павлик Киселёв сгорбился над верстаком, колдуя над каким-то прибором. Халат на нём был совсем новый, ещё со складскими стрелками на рукавах, но на груди уже чернел свежий прожог — неопрятное пятно с оплавленными краями.

Я кашлянул.

— О, явился, — сказал он, не оборачиваясь. — С отстранением, значит, всё?

— Всё.

Киселёв отложил паяльник, поднял на лоб большие линзовые очки и обернулся. Увидел меня, улыбнулся. Потом проследил за моим взглядом, глянул на свой халат и махнул рукой.

— А, ерунда. Это я недавно паял, брызнуло. Новый халат, между прочим, жена утром погладила… Ну да ладно.

Он встал и сходил в соседнюю комнату за картонной коробкой с чёрной корявой надписью на боку «Воронов И. Ю.».

— Держи. Уже всё приготовил к твоему возвращению.

Я поставил коробку на край стола. Внутри лежали патроны, рядом поблёскивал рунный нож.

— Зарядил я твой клинок, — сказал Киселёв. — Постарайся не забывать подзаряжать раз в неделю. Не ленись. А то в самый ответственный момент клинок сдохнет — что тогда?

— Тогда буду отбиваться лопаткой, — усмехнулся я, вытаскивая нож из ножен.

Руны светились тускло-голубым. Полный заряд. Месяца на полтора активной работы, если не забывать подпитывать по чуть-чуть.

— Спасибо, Паш.

— Да не за что.

Он сел обратно на табурет, покосился на дверь и понизил голос:

— Что слышал про Пономаренко?

— Не только слышал, но уже и в его новом кабинете отметился. Ты, кстати, не в курсе, с чего его так резво в заместители двинули? И чем там закончилось внутреннее расследование по подлогу показаний?

Киселёв помолчал. Взял ветошь, снова протёр руки, хотя уже протирал.

— Папаша у него не дремлет, сам знаешь. Но это не всё, — он понизил голос, хотя рядом никого больше не было. — Игорь, ему нужны показатели. Очень нужны. Отдел расширили, людей добавили, а толку-то… — друг выразительно покрутил пальцем. — Ему позарез нужны громкие дела. Или хотя бы видимость. Потому и тебя под себя подгрёб. Ты ему нужен как расходный материал с хорошей статистикой.

— Объясни, — приподнял бровь я.

— А что тут объяснять-то? Думаю, он тебя возвысит, а потом поменяет на перспективные кадры из других отделений ордена. Так что будь начеку, а то сошлёт в какую-нибудь глухомань.

— Теперь становится понятно, почему ко мне в напарники Черкасову хотят навязать.

— Почему?

— От двоих разом избавиться.

— Так ты от неё откажись. Формально имеешь право: предыдущие напарники погибли при исполнении. Это железобетонный аргумент. Пономаренко боится, что если с новыми что-то случится, это ударит по его статистике. Он же за каждую цифру в показателях трясётся. Так что дави на это.

— Попробую.

Я прицепил нож к поясу, начал набивать патронташ.

— А с антимагией?

— Сейчас, — Павлик нырнул под стол, загремел чем-то металлическим и вынырнул с плоской патронной коробкой с алой полосой попёрёк. — Тот патрон, что я тебе перед отстранением дал, пригодился?

— Выручил, — сказал я. — Серьёзно.

Киселёв расцвёл, так как ему редко говорят спасибо за работу.

— А я знал. Я ещё тогда подумал: надо дать, мало ли, — он потряс коробкой. — Тебе как обычно, десяток?

— Дай дюжину. Хочу два барабана забить под завязку.

— Разумный человек, — одобрил Паша и начал отсчитывать патроны с алой насечкой: аккуратно, по одному, как монеты.

Взгляд скользнул в угол мастерской, там тоже были изменения. Рама скоростного мотоцикла, над которым работал Киселёв, обросла деталями. В ней уже стоял четырёхцилиндровый рядный двигатель, поблёскивающий алюминием. Рядом лежала коробка передач, вокруг неё разложены детали, каждая на тряпочке.

На стене над верстаком висел календарь с мотоциклом, «Урал» нового образца. Страница с февралём уже успела покрыться пылью, но никто и не думал переворачивать.

— Прогресс идёт? — спросил я.

Лицо друга изменилось мгновенно. Вот только что был усталый технарь в прожжённом халате, и вдруг стал другим человеком.

— Ещё как! — он вскочил с табурета, подошёл к мотоциклу и погладил пока голый бензобак, без краски, но уже загрунтованный. — Редуктор пришёл. Ещё месяца два-три — и можно будет собирать ходовую.

— Как раз к концу сезона, — улыбнулся я.

— А кто тебе сказал, что я для этих дорог делаю?

— А для каких тогда?

— Когда тут зима будет, я его в вагон и в колонию «Павловск», где всегда тепло, море и идеальные дороги для этого зверя.

Я кивнул. В колониях дороги не чета тем, что на большой земле. Вот возьму как-нибудь отпуск и, по примеру Киселёва, рвану туда на пару месяцев. Буду прошивать бескрайние просторы, пока у нас тут всё заносит снегом.

Я вышел из техотдела. Пошёл к себе на третий этаж.

За очередным поворотом нос к носу столкнулся с Димкой Волковым. Он нёсся куда-то с папкой под мышкой, улыбался во весь рот.

— Игорь! — заорал парень, будто мы не виделись год, а не час. — Ну как прошла аудиенция у нашего?

— Нормально, — ответил я коротко.

Волков прищурился, скользнул взглядом по моему лицу, считал настроение. Умел Дима читать людей. На то он и напарник лучшего менталиста в ордене, хоть и слабый пока.

— Черкасову, говорят, хотят тебе в напарники? — спросил коллега в лоб.

Я не дёрнулся. Только посмотрел на него чуть дольше, чем нужно.

— Слухами земля полнится.

— А то! — Дима засмеялся. — У нас в отделе только и разговоров, что о тебе. Ты, главное, не ломайся. Девка толковая, я её на выездах видел. Не ссыт, работает чётко.

— Я не беру напарников.

— Знаю, — Волков вдруг стал серьёзным буквально на секунду. — Но подумай, Игорь. Дальше так нельзя. Ты ж не бессмертный.

Дима хлопнул меня по плечу и унёсся дальше, даже не попрощавшись.

Я посмотрел ему вслед.

Хороший парень Димка. Душевный. Только слишком много знает.

В торце коридора у широкого окна стояла Черкасова.

Смотрела в парк. Обеими ладонями держала кружку, как будто грелась. Коричневый плащ. Прямая спина. Неподвижная поза.

Я мог пройти мимо. Коридор широкий, она у окна, я у стены, разошлись бы, не задев друг друга.

Вместо этого остановился.

— Долго ждала? — спросил я.

Мария обернулась без спешки. Будто знала, что я остановлюсь. Будто и не ждала другого.

— Достаточно, — сказала она ровно.

— Слышали?

Девушка кивнула.

Я смотрел на неё. Черкасова смотрела на меня. В глазах ничего лишнего. Ни обиды за мой отказ, ни злости, ни просьбы. Просто взгляд. Спокойный, как поверхность лесного торфяного озера, под которой непонятно что.

— Вы правы, что отказались, — сказала она вдруг.

Я не ожидал этого.

— Правда?

— Я бы тоже отказалась на вашем месте, — Мария повернулась обратно к окну. — Ненадёжный актив. Слишком мало известно.

Я помолчал.

— Вы говорите о себе?

— Разумеется.

Снаружи, в парке, двое садовников сажали куст роз. Черкасова смотрела на них с тем же спокойствием, с каким смотрела на меня.

— Ладно, — сказал я.

Мария кивнула. Точно так же, как у двери Пономаренко. Деловито, без лишнего.

Пошёл дальше, ловя себя на мысли: Черкасова не спросила, изменю ли я решение. Не попросила дать ей шанс. Не сказала ничего, что обычно говорят в таких ситуациях. Просто стояла у окна с кружкой и смотрела на парк. И сама — первая — сказала, что я прав.

Либо ей всё равно.

Либо она просто видела на несколько ходов дальше.

Второй вариант мне нравился больше. Если Мария всё просчитала, значит, у её действий есть логика. А всё, что имеет логику, можно понять и использовать. Равнодушие же не поддаётся контролю, от него одни неприятности.

Зашёл в свой маленький кабинет. Окно выходило во внутренний двор, на парковку. Мебель казённая: два стола, два стула, шкаф для папок, вешалка у двери. На стене карта Петербурга с пометками. Красным — места аномалий за последний год. Синим — где брали одержимых. Чёрным — где появлялись твари.

Сел за свой стол и посмотрел на соседний, который за время отсутствия напарника превратился в склад для старых дел и черновиков.

На телефоне криво висела трубка, видно, задели, когда принесли бумаги. Я поправил её. Потом взял верхнюю папку, раскрыл.

Требование дать объяснительную по делу у Финляндского вокзала.

Взял ручку и начал писать.

Ни слова о том, как у меня от перенапряжения пошла кровь, ни о том, как два голоса дрались за одно горло. Только сухая констатация фактов.

Через полчаса пальцы свело, а в глазах начало двоиться. Я отложил ручку, потёр переносицу. В голове гудело от усталости. Бумажная работа выматывала не хуже погони. И я её ненавидел.

Влил немного целебной магии в глаза и пальцы.

Снова взял ручку и открыл вторую папку.

Объяснительная по визуальному контакту с одержимым в Императорской библиотеке и его задержанию. Тут всё было проще: увидел, вызвал группу, передал объект. Соколов объявил диагноз: демон второй категории.

Я дописал, поставил дату и вдруг замер.

Дату.

Я поставил вчерашнюю.

— Твою ж…

Пришлось переписывать. Аккуратно, на новом бланке, чтобы Вера Сергеевна из канцелярии не придралась. Для этой женщины помарка в отчёте была сродни государственной измене. Одно зачёркивание, и лист летел обратно под её презрительный вздох.

Закончив, я откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Там, на старой штукатурке, виднелась трещина. Она ползла от люстры к углу, точно такая же, как у меня дома на Фонтанке.

Мысли сами вернулись к Марии.

Злость на себя шевельнулась где-то под рёбрами. Зачем я вообще об этом думаю?

Заставил себя встать, подошёл к окну. Во дворе двое практикантов в серых плащах глазели на мой «Урал Волк» и что-то обсуждали.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошёл вестовой — молодой парень в сером плаще с нашивками второго года.

— Мастер Воронов, вас Вера Сергеевна просит срочно сдать документы.

— Уже иду.

Канцелярия размещалась в бывшем бальном зале: высокие потолки, лепнина, но вместо зеркал и хрусталя — стеллажи с делами до потолка.

Вера Сергеевна сидела за столом рядом с дверью. Женщина лет пятидесяти, сухая, поджарая. На столе перед ней — стопки папок, подстаканник с чаем, механический арифмометр, которым никто не пользовался.

— Воронов, — сказала она, не поднимая глаз. — Собственной персоной. Опять задерживаешь объяснительные?

Я положил папку на край стола.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна. Вот, пришёл отчитаться.

Она сняла очки, водрузила их на нос — медленно, с достоинством — и раскрыла папку. Пробежала глазами первую страницу. Потом вторую. Потом снова первую.

— А в графе «номер дела» у вас что? — спросила женщина таким тоном, будто я украл казённые деньги.

Я заглянул. Пусто.

— Так я же не знаю: в отстранении был.

— Как в отстранении? — она удивлённо посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

— Вы мне скажите номера, я впишу, заодно и в дела вставлю.

Она подняла на меня глаза. В них читалась борьба: дать шанс или отправить восвояси.

— Ладно, — сказала Вера Сергеевна наконец. — Идите. Только быстро. И смотрите, ничего не перепутайте. У меня и так дел по горло.

Я взял папку и бумажку с номерами, которые написала женщина, и нырнул вглубь — туда, где на стеллажах скрывались текущие дела.

Полки уходили вверх, под самый потолок, и на каждой картонные папки с тесёмками. На корешках — номера, даты, грифы. «Секретно», «совершенно секретно», «для служебного пользования».

Я нашёл нужный стеллаж, вписал номера, подшил бумаги к первому делу, быстро сканируя взглядом содержимое папки.

«Рабков Денис Матвеевич».

Внутри: протокол допроса, опись вещей, заключение менталиста, характеристика артефакта.

Я пробежал глазами протокол.

'Рабков, 42 года, путеец. Работал на Пестовских железных дорогах. Колония N 7. Город Серов, улица Мещанская, дом 8, общежитие.

Последнее, что помнит, после смены лёг спать. Очнулся под мостом в Петербурге. Провал в памяти около пяти лет. Ничего не знает о том, что с ним было. Одержимый типа «сосуществование».

Дальше характеристика артефакта. Я вчитался внимательнее.

«Артефакт высокого уровня защиты. Блокирует ментальное и магическое воздействие 6-го уровня и ниже. Энергопотребление экстремальное, эквивалентно 200 макрам в месяц при постоянной активации. Передан в „Управление военных артефактов“ для дальнейшего изучения».

Я перечитал два раза.

Двести средних макров в месяц.

Это ж целое состояние! На такие деньги можно полк инквизиторов содержать. Или небольшую колонию. Или…

Я присвистнул про себя.

Такие артефакты не носят простые путейцы. Такие артефакты носят высшие военные чины. Или очень серьёзные люди с очень серьёзными покровителями.

И снова колония N 7.

Я достал блокнот, записал адрес: Серов, Мещанская 8. Сунул блокнот обратно в карман.

Сзади послышались шаги.

Я быстро захлопнул папку, сунул её на место и сделал вид, что поправляю стопку дел.

— Как успехи? — поинтересовалась женщина.

— Что касается дела на Финляндском — объяснительную приложил, номер написал. А вот дело с одержимым, задержанным на Владимирском проспекте, не нашёл.

Вера Сергеевна прошлась взглядом по полкам. На секунду в её глазах мелькнула растерянность. Она быстро взяла вторую объяснительную, ещё раз пробежала глазами.

— Это дело на доработке, — сказала женщина уже другим тоном, чуть тише. — Поэтому его там и нет. Я сама вложу. И… — она сделала паузу, будто взвешивала, стоит ли говорить, — если что-то по деталям надо будет подправить, я разберусь.

Я хотел спросить, что за доработка, что именно не сошлось. Но она уже развернулась и пошла к своему столу. Разговор был окончен.

— Последнее, — сказал я. — Изгнание хоть прошло успешно?

Вера Сергеевна отмахнулась.

— А как иначе? Им же гранд-мастер Филипенко занимался.

Я кивнул и вышел.

Филипенко. Это объясняло многое. Старик был из тех, кто не проигрывает. Сорок лет в ордене, из которых тридцать — в поле. Говорили, он однажды провёл изгнание в одиночку на объекте третьей категории, без страховки, и вышел оттуда невредимый.

Я не знал, правда это или легенда. Но Филипенко никогда этого не опровергал.

Остаток дня прошёл в том режиме, который я называл «разобрать завалы». Не настоящая работа, а подготовка к ней. Отметиться у дежурного как «в строю». Получить назначения на дежурства на ближайшую неделю. Сверить маршрутные листы прошлых выездов: после отстранения они висели незакрытыми, и каждый требовал подписи и даты.

Это всё не требовало ни магии, ни особого ума. Только терпения. Которого у меня к концу дня почти не осталось.

Из ордена я вышел в половину восьмого.

Домой добрался только к девяти.

Заглушил мотор у ворот, постоял секунду, слушая тишину после рёва двигателя. Потом закатил «Урал» в гараж, поставил на подножку.

На втором этаже, на кухне, был Пётр.

Я вдруг почувствовал, как за этот день соскучился по нашим копаниям в архиве.

Поднялся по лестнице, открыл дверь и замер.

В прихожей, у двери в комнату Петра, стоял чемодан. Старый, кожаный, с потёртостями на углах. Тот, с которым он приехал из Карелии.

Я насторожился.

Прошёл на кухню.

Пётр сидел за столом, перед ним дымилась кружка чая. На столе — сковорода с жареной картошкой на сале, кастрюлька с тушёным мясом в томатном соусе, хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Пахло так, что у меня свело скулы.

— Ты как раз вовремя, садись, а то остынет, — сказал Пётр.

Я сел. Положил картошки, мяса. Отправил в рот первую вилку и чуть не застонал от удовольствия. Картошка была с хрустящей корочкой, мясо — мягкое, томлёное, с томатной кислинкой и луком. Всё, как я любил.

— Ну как прошёл первый день? — спросил наставник, помешивая чай.

— Бумаги, канцелярия… — я прожевал, проглотил. — И Пономаренко.

— И?

— Напарника мне хочет навязать. Черкасову.

Пётр молчал, глядя в кружку.

— И что ты?

— Отказался, — я отправил в рот ещё картошки. — Не нужен мне напарник, ты знаешь. Тем более стажёр.

— А может, зря? — Пётр поднял глаза. В них не было осуждения, только мудрость. — С напарником-то оно спокойнее.

— И ты туда же? — я отложил вилку. — Спокойнее с таким, как ты. А с остальными… Краевский, Басков… Я не хочу снова.

Пётр вздохнул.

— Ну, смотри сам. Ты уже не мальчик. Но знаешь… ты когда-то тоже был практикантом.

Я отмахнулся. Не хотелось спорить.

— Вот что сегодня узнал, — сказал я, чтобы сменить тему. — Путеец тот, с вокзала, Рабков. Работал и жил в колонии 7, город Серов. Адрес есть. И артефакт на нём военного уровня, жрёт прорву маны. Двести средних макров в месяц.

Пётр присвистнул.

— Двести? Это ж состояние!

— Вот и я о том. Значит, наши «друзья» очень серьёзны.

Наставник кивнул, задумался. Потом полез во внутренний карман пиджака, достал сложенный лист бумаги.

— Кстати, я тоже кое-что нашёл. Отчёт 1730 года — координаты подтвердились. Регент, скорее всего, реально существовал. И оставил преемников.

— И что ты предлагаешь?

— Я должен съездить, проверить на месте.

Я замер с вилкой в руке.

— Ты? В колонии?

— Да. На поезде в Чусовой, а оттуда через телепорт, — наставник говорил спокойно, будто речь шла о поездке на дачу. — У меня там старые связи, найду, кого спросить. Не переживай, я не первый раз.

Я сам в прошлом году четыре месяца мотался по колониям, ловил беглого газлайтера. Знаю, что там творится. Знаю, какие твари там иногда появляются, особенно за внешним кольцом.

— Пётр Христофорович…

— Игорь, — перебил он. — Я всё решил. Ты здесь пока копай, в архивы лазай. Я как доберусь — телеграфирую, что конкретно искать.

Я посмотрел на наставника. В свете кухонной лампы его лицо казалось старше, чем обычно. Морщины у глаз, седина. Но взгляд оставался молодым.

— Ладно, — сказал я. — Но ты будь осторожен.

— Всегда, — усмехнулся он.

Потом ели молча.

Я накладывал себе по второму разу, хотя обычно на ночь старался не наедаться. Но тут не удержался. Картошка таяла во рту, мясо разваливалось на волокна, пропитанное соусом.

Когда один, то всегда перехватываешь на бегу. Бутерброд, яичница, консервы. А тут как в ресторане. Хотя что я себя обманываю? Как в детстве.

Мысль кольнула, и я сразу её загасил.

— Ты где мясо брал? — спросил я, чтобы отвлечься.

— На рынке, — Пётр отхлебнул чай. — Днём сходил после архива. Очереди там мама не горюй. Бабки толкаются, цены кусаются. Но нашёл одного мужика, он из колоний привозит. Дешёвое, но вроде хорошее.

— В колониях всё дешёвое. Жить только там…

— Да, — согласился Пётр. — Жить там поопаснее, чем здесь.

Мы снова замолчали. За окном неспешно проплыл теплоход, было слышно, как на палубе играет музыка.

— На ночном поезде поедешь?

— Да. В одиннадцать.

Я глянул на часы. Половина десятого.

— Может, проводить?

— Сиди. Не маленький.

Дед встал, подошёл к плите, зачем-то поправил крышку на пустой кастрюле. Потом обернулся, полез в карман и достал что-то тёмное, потёртое.

Кисет. Старый, тёмно-коричневый, продавленный. Кожа на углах истёрлась до замши, завязки болтались.

Наставник положил кисет на стол передо мной.

— Это зачем? — спросил я.

— Оставлю тут, ты же не против? Не хочу с собой брать. Боюсь потерять.

Я кивнул, взял кисет в руки. Кожа была тёплой, мягкой, хранившей тепло ладоней Петра. Непроизвольно сжал.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За ужин, — я немного помолчал, — и за доверие.

Пётр хлопнул меня по плечу.

— Ну, я пошёл.

Наставник вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, как открывается входная дверь, как она захлопывается. Потом тишина.

Я подошёл к окну.

Внизу стояло такси. Пётр открыл дверцу, бросил чемодан на заднее сиденье, сел сам. Машина тронулась, плавно вырулила на набережную и вскоре скрылась.

Остался один.

Стоял у окна и смотрел на пустую набережную.

Сжал кисет.

И сразу — как бывает только с запахами и старой кожей — меня отбросило назад.

Отцовский кабинет. Всегда полутёмный, всегда пахнущий странно: горькими травами, воском, чем-то смолистым, что он варил по вечерам в колбе на спиртовке. Я никогда не знал, что именно. Он не объяснял, а я не спрашивал. Такой у нас был уговор, негласный, детский.

С кухни доносился голос матери: не слова, просто голос, ровный и тёплый, как само присутствие. Запах пирогов. Мука на руках, на переднике, иногда на щеке: она смахивала её тыльной стороной ладони и не замечала, что размазывает.

Откуда-то сзади — крики. Братья и сёстры. Кажется, снова не поделили что-то: мяч или место у окна, или право первым сесть за стол.

— Перед ужином погуляю, — сказал я.

И вышел.

Море было рядом. На Сахалине оно всегда рядом.

Я шёл вдоль берега. Под ботинками скрипела мокрая галька. В воздухе тянуло водорослями — острым, солёным, живым запахом, который не спутаешь ни с чем. Чайки орали над водой, ныряли, взмывали, не обращая на меня никакого внимания.

Я был частью пейзажа. Мальчишка у моря. Ничего особенного.

За окном закричали чайки.

Я не сразу понял, что это снаружи, а не там, в воспоминаниях.

Река. Набережная. Поздний вечер. Я у себя на кухне.

Разжал руку. Кисет был влажным от ладони.

Посмотрел на часы: одиннадцать.

Потёр глаза и начал убирать со стола. Посуду в раковину, хлеб прикрыл. Привычка не оставлять после себя беспорядка.

Надо спать. Завтра новый день. Новые объяснительные. Новые вызовы. Новая порция проблем, которую наверняка подкинет Пономаренко.

Я уже дотянулся до выключателя, когда резко зазвонил телефон.

Быстро сбежал по лестнице в гараж, где стоял аппарат.

Снял трубку.

— Воронов слушает.

— Игорь Юрьевич, — голос дежурного. Но что-то в нём было не так. Он назвал меня по имени-отчеству. Дежурные так не делают. Дежурные говорят «мастер».

— Слушаю, — повторил я.

— Газлайтер. Центр города. Власовский банк, Садовая двадцать один. Захват заложников.

Я потянулся к куртке — рефлекс. Мозг уже считал: Садовая, пять минут на мотоцикле. Поздно, пробок нет.

— Сколько там наших?

Пауза.

Не секундная, настоящая. Долгая. Такая, во время которой дежурный, который видел всё и не удивлялся ничему, подбирает слова.

— Шесть инквизиторов прибыли первыми. Двое не реагируют на вызов. Сидят в стороне, не отвечают. Трое не могут приблизиться, говорят, ноги не идут. Шестой вошёл внутрь двадцать минут назад.

Я стоял с курткой в руке.

— И?

— Связи с ним нет. Но наблюдатели с улицы говорят… — он замолчал на секунду. — Они говорят, что видят инквизитора в окне второго этажа. Он стоит там и смеётся.

Холодок прошёл по спине. Медленно, отчётливо.

— Что ещё?

— Двое из тех, кто не может приближаться… говорят одно и то же, — дежурный произнёс следующее ровно, без интонации, как будто диктует с листа. — Они говорят, что видят среди заложников мёртвых. Людей, которых знают. Которые погибли. Стоят там, в окнах, и смотрят наружу.

— Игорь Юрьевич, — пауза. Короткая, но такая, что я успел почувствовать её вес. — Один из наших говорит, что видит там Краевского. Другой — Баскова.

Я не ответил.

Краевский погиб полтора года назад. Басков — шесть месяцев.

Оба были моими напарниками.

— Выдвигайтесь немедленно, — сказал дежурный. — Все доступные единицы в радиусе уже оповещены.

Я положил трубку.

Руки сами проверяли экипировку. Револьвер на пояс. Нож — в ножны. Антимагические патроны — на месте, патронташ полный.

Газлайтер, транслирующий чужие смерти. Не помню такой классификации у магов жизни. Я наизусть знал все справочники, выходившие в ордене за последние двадцать лет, но они молчали.

А самое досадное, что этот выродок вытаскивал наружу тех, кого я давно похоронил. Моих мертвецов.

«Иж Планета Спорт» завёлся с первого оборота. Двигатель взревел, и злое эхо заметалось между кирпичных стен гаража.

Я вырулил на улицу и рванул с места.

«Иж Планета Спорт» влетел в оцепление на скорости. Полицейские шарахнулись, кто-то выругался, но номер мотоцикла и чёрный плащ инквизитора сработали лучше любого пропуска: стражи порядка расступились, даже не спросив документы.

Белая питерская ночь висела над Садовой, светло почти как в пасмурный день, но мигалки полицейских машин и карет скорой помощи создавали такие яркие вспышки, что рябило в глазах. Фасады особняков перемигивались красным и синим, словно город говорил: «Смотри, как у нас 'весело».

Я сбросил газ у второго кольца оцепления, спрыгнул с мотоцикла. Навстречу уже бежал магистр Крапивин — коренастый, с сединой на висках, знакомый по совместным дежурствам. Лицо у магистра было такое, будто он час жевал лимон.

— Игорь, — выдохнул магистр, козырнув на бегу. — Хорошо, что ты так быстро. Остальные тоже скоро подтянутся.

Я окинул взглядом Власовский банк: трёхэтажный особняк с колоннами, парадная лестница, вывеска с родовым гербом. Часть окон на втором этаже выбита, из некоторых сочился неестественно яркий пульсирующий свет: будто внутри работала электросварка, только без дыма.

На газоне перед входом лежали неподвижные тела. Полицейская форма. Непонятно, живы или мертвы.

— Ну что там?

Крапивин заговорил быстро:

— Газлайтер заперся около двух часов назад. Взял тринадцать заложников: восемь из банковской охраны, трое прохожих и два курьера.

Крапивин мотнул головой в сторону оцепления:

— Потом прибыл наряд полиции и наша передовая группа — двенадцать инквизиторов. Почти все сходу попали под ментальный удар. Тех, кто был с огнестрелом, газлайтер подчинил и забрал внутрь. Теперь они держат периметр, стреляют по всему, что движется.

— И наших тоже захватил? — уточнил я.

— Двое в глубоком ступоре, застыли как статуи. Трое физически не могут подойти к зданию — отнимаются ноги, падают. А магистр Лисицын пошёл внутрь сорок минут назад. Связи с ним нет.

Крапивин сделал паузу и добавил, понизив голос:

— Наблюдатели видели его у окна на втором этаже. Лисицын стоял и… смеялся.

Я промолчал. Смех Лисицына я слышал не единожды — сухой, каркающий. Ох, помню, как он веселился, когда мы закрыли сложное дело с нежитью в Коломне, над которым бились больше месяца. Весёлый мужик.

— Сколько наших сейчас снаружи?

— Семеро в оцеплении, пятеро в резерве, двое в ступоре. Ждём подкрепление из Гатчины, — Крапивин покосился на тела на газоне. — Там четверо. Один ещё подаёт признаки, остальные… не знаю. Подходить нельзя, так как сразу попадаешь под менталку.

Я смотрел на здание. Давление в висках было несильное, но я знал, что это только начало.

— Какой у мага уровень?

— Седьмой, — Крапивин сглотнул. — Не ниже. Скорее, восьмой.

Восьмой. Это даже не магистр. Это уровень советника. Гранд-мастер. Я мысленно перебрал список тех, кто мог бы справиться с таким в одиночку. Список был небольшой, только верхушка ордена.

— Ждём, — сказал я. — Пока не подойдёт тяжёлая артиллерия, лезть туда — самоубийство.

Крапивин с облегчением кивнул, он наверняка боялся, что я сейчас рвану внутрь один, как в тот раз в Курортном.

Я посмотрел на здание банка и заметил в окнах второго этажа смеющегося Лисицына. Как такое вообще возможно: инквизитор высшего ранга, участвовавший в сотнях операций, попал под контроль? И теперь он там, внутри. Стал оружием в руках безумца.

Стоять без дела я не мог.

Но здесь за каждым окном мог поджидать враг, который даже не убьёт, а просто перепишет твою личность, сделает марионеткой. Ведь газлайтер мог быть не один.

Решил понять пока, на какой радиус распространяется ментальная магия. Медленно, по полшага, отслеживая каждое изменение в ощущениях. Крапивин крикнул что-то вслед, но я не обернулся.

На расстоянии метров тридцати от крыльца меня накрыло.

Давление в висках усилилось не сразу, оно накатывало волнами, как жар от раскалённой печи. Переросло от лёгкого покалывания в тяжесть, потом ощущение чужого взгляда — липкого, маслянистого, который шарит по лицу, по рукам, забирается под куртку. Я остановился и сделал вдох, пытаясь отгородиться. Бесполезно. Ментальный щуп газлайтера был подобен ледяной воде: он находил любую щель, любой зазор в защите.

И тогда я увидел своего бывшего напарника.

Краевский.

Он стоял у самого входа, прислонившись плечом к колонне. Чёрный плащ почти сливался с тенями, но тусклый свет выхватывал слегка перекошенный нос и его фирменную привычку держать голову чуть набок. Инквизитор, который умер полтора года назад. Я слишком хорошо помнил его похороны. А сейчас он стоял передо мной — живой, осязаемый, и криво усмехался. Точно так же, как в тот день, когда мы брали газлайтера в Пскове.

— Привет, Игорь, — сказал призрак напарника. Голос был точь-в-точь его. — Заждался.

Я заставил себя смотреть сквозь него. Сделал шаг назад.

Видение не исчезло. Оно просто стояло и смотрело.

Ещё шаг.

Краевский шагнул следом, выходя на свет.

— Ты же знаешь, это я, — сказал призрак. — Просто не хочешь верить. Я живой, как видишь. Нам надо поговорить. Почему ты не прикрыл меня? Ты же мог!

Я отступил ещё. В висках застучало сильнее, перед глазами поплыли круги. Иллюзия была сильнее, чем всё, что я встречал раньше. Она не просто показывала картинку, она давила на память, на чувство вины, на ту часть души, где до сих пор саднило.

— Пошёл ты, — прошептал я одними губами.

И шагнул назад, за невидимую черту.

Давление спало. Краевский исчез.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на пустое крыльцо. Руки дрожали противной мелкой дрожью. Магия жизни внутри запустила успокаивающие импульсы, выравнивая сердцебиение, но холод под ложечкой не проходил.

Газлайтер восьмого уровня.

Теперь я знал это точно.

Вернулся к оцеплению. Крапивин смотрел на меня с пониманием: видно, тоже недавно прощупывал границы, проходил через это.

— Видел? — спросил он.

— Видел, — ответил я коротко.

Вскоре подъехал чёрный микроавтобус с гербами инквизиции. Из него высыпали бойцы в серых плащах: человек десять, все при оружии. А следом, из второго микроавтобуса, вышли знакомые фигуры.

Волков. Он улыбался своей обычной тёплой улыбкой, но глаза были настороженные. Соколов — сухой, подтянутый. И за ними…

Я моргнул, думая, что у меня всё ещё галлюцинации.

Ирина Никитина и Мария Черкасова. Коричневые плащи, сосредоточенные лица, пистолеты и магические клинки на поясах. Они выглядели так, будто приехали на учения.

Ирина держалась чуть скованно: плечи приподняты, взгляд бегает по фасаду банка, пальцы машинально поправляют кобуру. Понятная нервозность для первого боевого вызова в новом статусе коричневого плаща.

Мария — другое дело. Она стояла ровно, без лишних движений, и смотрела на здание, как смотрят на задачу, к решению которой уже примеряются. Нет страха, нет любопытства. Просто оценка.

— Дима, — сказал я, подходя к Волкову. — Какого… они тут что делают? Это вам не учебная тревога.

— Приказ сверху, Игорь. Сказали усиленно натаскивать коричневые плащи в реальных условиях. Слышал, у нас сейчас жуткая нехватка кадров.

Я перевёл взгляд на менталиста. Соколов стоял, изучая фасад банка через магический монокль, и не обращал ни на кого внимания.

— Детский сад какой-то, — процедил я сквозь зубы.

Ирина заметила меня, чуть заметно кивнула. Губы плотно сжаты.

Мария скользнула по мне взглядом, как по части обстановки, и снова обернулась к зданию движением человека, привыкшего держать всё в поле зрения.

Я отвернулся. Не до них сейчас.

К оцеплению подкатил представительский «Руссо-Балт». Лаковая чёрная поверхность, хромированные молдинги, герб ордена на дверце. Из машины вылез Пономаренко. Мундир сиял свежей глажкой, пуговицы горели золотом. Он одёрнул плащ, поправил капюшон и сразу, не здороваясь, начал раздавать указания:

— Докладывайте обстановку! Кто разрешил выдвинуть силы без моего ведома? Где начальник оцепления?

Крапивин кивнул, но смотрел сквозь Пономаренко, будто на пустое место. Ответил сухо, по форме:

— Евгений Анатольевич, ситуация под контролем. Ждём ещё подкрепление.

— Какое ещё подкрепление? Я здесь старший по званию! Я буду решать, когда ждать, а когда штурмовать!

Никто не ответил. Пономаренко дёрнулся, рука машинально потянулась к пуговице на мундире и замерла. Пальцы сжались в кулак, он заложил руку за спину, но я видел, как ходят желваки.

Договорить ему не дали.

К оцеплению подъехала ещё одна машина — старая, неприметная, без излишеств. Только герб ордена на дверце. Из неё вышел сухой старик в чёрном плаще без регалий. Лицо как топором вырубленное: острые скулы, глубокие морщины, глаза цепкие, живые. Гранд-мастер Филипенко Иван Иванович.

Я видел его всего дважды. Оба раза Иван Иванович производил впечатление человека, который не тратит время на пустяки. Крапивин, завидев его, вытянулся по стойке смирно.

Филипенко коротко кивнул Крапивину, мельком глянул на Соколова — тот ответил таким же коротким кивком. Пономаренко он даже не заметил. Просто прошёл мимо.

— Артефакты, — бросил Филипенко, открывая багажник своей машины.

Внутри лежал массивный кейс. Старик откинул крышку, и я увидел кулоны на толстых серебряных цепях, тускло светящиеся руны, тяжёлый металл, едва уловимое внутреннее свечение. Восьмой уровень защиты от ментального воздействия. Такие вещи на дороге не валяются.

— Их двенадцать, — сказал Филипенко, обводя взглядом собравшихся. — Надевайте. Этого должно хватить, чтобы, переступив порог, остаться в своем уме, — потом добавил с улыбкой, еле слышно: — На какое-то время.

Он начал раздавать кулоны. Первым взял я.

Металл лёг в ладонь тяжело и холодно, но через секунду ожил. Руны вспыхнули ярче, как будто ощупывая. Магия жизни внутри меня отозвалась инстинктивно, попыталась оттолкнуть чужое, и на краткий миг между моей силой и артефактом прошла судорога. Как рукопожатие двух незнакомцев, которые не уверены, стоит ли друг другу доверять. Потом кулон тихо щёлкнул, будто принял решение, и осел, потеплев.

Ментальное давление от здания ослабло почти мгновенно. Я не ожидал, что будет настолько ощутимо: как будто кто-то снял с плеч мешок с песком, который я нёс, даже не замечая.

Следом получили Волков, Соколов, Крапивин, ещё пятеро бойцов из резерва. И девушки.

Пономаренко суетился рядом, заглядывая в кейс.

— А мне? Где мой?

Кулонов было ровно двенадцать. Пономаренко в этом списке не значился. Филипенко закрыл кейс, даже не повернув головы.

— Вы остаётесь здесь. Координируйте полицию.

Пономаренко открыл рот, закрыл, снова открыл. Схватил пуговицу, сжал, на этот раз не сдержавшись. Никто не смотрел на него, все были заняты делом.

Мы сгрудились за широким бортом чёрного микроавтобуса орена. Машина служила надёжным заслоном, скрывая нас от взглядов из здания. Двенадцать человек, готовых к броску.

— Газлайтер восьмого уровня, — начал Филипенко. — Это уже подтверждено. Лисицын под контролем, ещё как минимум восемь магов из охраны банка не ниже третьего уровня, а ещё полицейские. Войдём через три точки одновременно, чтобы он не мог удерживать периметр со всех сторон.

Филипенко окинул нас взглядом и разделил без долгих рассуждений.

— Первая группа. Воронов, Волков, Черкасова, Никитина. Главный вход, открыто, на себя тянете огонь и внимание. Вторая группа. Я, Орлов, Семёнов, Барсуков. Боковая дверь со двора, продвигаемся через служебные помещения. Третья группа. Крапивин, Соколов, Дёмин, Рябов. Через технический вход со стороны канала Грибоедова попадёте в коридор второго этажа, — он сделал паузу. — Первая группа приступает и держит холл. Мы с Крапивиным давим с флангов. На третьем этаже никого нет, газлайтер заблокировал только второй. Значит, он там.

Я достал из патронташа патрон с алой насечкой, показал остальным.

— Антимагический. Предлагаю зарядить ими. Если хоть кто-то из нас попадёт в газлайтера — пуля разорвёт его ментальные каналы хотя бы на секунду. Этого хватит, чтобы подавить магию артефактами.

Филипенко одобрительно кивнул:

— Промахнёшься — всё кончится в тот же миг, он заметит. Стреляйте только наверняка. Если убьёте — не велика потеря. Уровень выше седьмого регенерирует, но для этого ему нужно время. Не дай ему этого времени. На худой конец стреляйте в голову, так он не регенерирует.

Я проверил барабан. Все шесть камор заряжены антимагическими. Остальные повторили мои действия.

Волков хлопнул по плечу:

— Ну, брат, веди.

— Готовьсь.

Подошли девушки. Ирина дышала часто, кусала губу, пытаясь унять дрожь. Мария встала рядом, и я поймал себя на том, что смотрю на неё. Взгляд всё тот же: ровный, сосредоточенный, без тени паники. Девушка держала пистолет правильно: без лишнего напряжения в пальцах, без побелевших костяшек. Либо очень хорошо натренирована, либо… либо это не то, что я думаю.

— Держитесь за нами, — сказал я обеим. — Не отставайте. Если что-то пойдёт не так — сразу назад.

Ирина кивнула, проглотив ком в горле. Мария просто коротко посмотрела на меня, как смотрят на инструкцию, которую уже прочли.

— Расходимся и начинаем, — сказал Филипенко.

Входная дверь банка была распахнута настежь. За ней — пустой холл с высоким потолком, мраморный пол, стойка охраны. И тишина. Такая плотная, что закладывало уши.

Мы вошли.

Ментальное давление обрушилось мгновенно, но кулоны приняли удар на себя. Они загудели тихо, на грани слышимости, и засветились тусклым голубым. Я чувствовал, как защитный кокон вибрирует, сдерживая напор чужой воли.

И тут коридоры поплыли.

Стены удлинялись, сжимались, искажались, как в кривом зеркале. Потолок то взлетал вверх, то опускался, едва не касаясь головы. Пол под ногами становился то мраморным, то земляным, то вдруг покрывался трещинами, из которых сочился зеленоватый свет.

— Держимся, не расходимся, — еле слышно сказал Волков.

Из-за стойки охраны шагнули восемь фигур в форме — охранники и полицейские, лица остекленевшие, оружие наготове. Короткие очереди. Пули защёлкали по мрамору, высекая искры.

Я рванул за колонну, уходя от огня, и приготовился принимать первого. Широкий мужик в форме охранника пёр на меня, даже не целясь. Просто давил телом, как тараном. Я поднырнул под его руку, заломил запястье и в то же мгновение всадил заряд магии жизни через ладонь прямо в плечо. Он охнул, обмяк и осел, заснув прежде, чем колени коснулись пола.

Второй заходил сбоку. Я только успел обернуться — и поймал кулак в предплечье. Близко. Слишком близко для огнестрела. Я толкнул его назад, в колонну, и снова — импульс жизни в шею, уже теряющему сознание телу. Осел. Мрамор под ним стал краснеть: бровь разбита о мою руку. Царапина.

Краем глаза я глянул на Волкова.

Он работал чисто и без лишних движений. Подсечка, короткий удар рукоятью по лбу — и соперник падает. Разворот на месте — второй полицейский тянется к нему сбоку, не успевает: Волков уходит под руку, захватывает, бросает через бедро. Тот грохается об пол, пытается встать, и оседает, потому что Дима магией отправляет его в сон.

Мария.

Я увидел её боковым зрением, когда уже разбирался со своим третьим. Черкасова двигалась иначе. Трое полицейских взяли её в полукольцо, явно решив, что коричневый плащ это лёгкая добыча. Первый потянулся к девушке. Она сделала шаг назад, ровно на нужное расстояние, и когда враг потерял равновесие, повернув корпус вслед за рукой, она уже стояла у него за плечом. Удар по точке на шее, тот рухнул без звука. Второй выстрелил в то место, где Мария только что стояла. Третий замахнулся прикладом.

Мария уклонилась ещё до того, как удар достиг апогея. Как будто считала намерение раньше, чем оно оформилось в движение.

Артефакт на её шее вспыхивал с той же задержкой, что и у всех. Но её тело реагировало раньше кулона.

Времени на эти мысли мне не дали. Очередь вгрызлась в колонну справа, щедро осыпав меня колючей каменной крошкой. Последний уцелевший в холле охранник, здоровый бугай с залитой кровью бровью, тупо пёр на меня с перекошенным от ярости лицом. Не просто контролируемый: он был в ярости, настоящей, животной, будто газлайтер накачал его чужим страхом до отказа.

Я не стал ловить его в ближнем бою. Выставил ладонь и дал широкий успокаивающий импульс, такой, каким усыпляют людей перед сложными операциями. Слишком дорого для одного врага, но иначе он бы снёс всех раньше, чем упал.

Охранник остановился на бегу, как будто налетел на стену, и лёг спать.

Холл был наш.

— Чисто, — сказал Волков, переступая через тело. — И быстро.

Охранники лежали на мраморе — живые, просто спящие или вырубленные. Кулоны на шеях ещё гудели, отражая ментальный напор из глубины здания.

— Лестница, — сказал я, кивая в конец коридора.

Мы двинулись наверх.

На втором этаже иллюзий стало ещё больше.

Они выходили из стен, материализовывались из воздуха, заполняли коридор. Я увидел мать. Она стояла в двух шагах, в том платье, в котором я видел её живой в последний раз, и протягивала ко мне руки, запачканные мукой.

— Игорёк, — сказала она. — Иди сюда, я тебя обниму.

Я знал, что это не она. Но голос… голос был один в один.

Рядом возник отец. Смотрел строго, как перед тем вечером, когда у меня открылся источник.

— Не опоздай к ужину, — сказал он.

Из-за спин родителей вышли Краевский и Басков. Краевский ухмылялся, потирая плечо, — привычный жест. Басков же молча поднял пистолет и нацелил мне в голову.

— Не верьте иллюзиям! — заорал я, перекрывая гул в ушах. — Это не они! Это наш страх, наша память. Враг кормится этим! Вперёд, не останавливаться!

Я рванул сквозь толпу иллюзий. Они расступались, но краем глаза я видел, как Никитина замерла.

Ирина стояла, глядя на что-то своё, и вдруг закричала, вскинула пистолет и открыла огонь. Пули полетели в стену, в потолок, одна чуть не зацепила Волкова. Я бросился к ней.

— Ирина!

Она не слышала. Глаза широко раскрыты, зрачки как точка. Девушка видела что-то совсем другое. Что-то, от чего стрелять казалось единственным выходом. Никитина разрядила обойму в стену. Потом я выбил револьвер из её рук.

— Ирина! Это иллюзия! Нет никаких…

— Они с вилами! — вырвалось у девушки. — Они все с вилами, они идут, их много, они не останавливаются, я стреляю, а они всё равно идут… — голос сорвался.

Барабанная дробь раздалась в голове, в висках застучало — ещё один сильный ментальный удар.

Никитина вдруг обмякла и осела без сознания. Ментальный удар пробил её защиту.

Мария подхватила подругу раньше, чем та успела удариться о пол. Она посадила Ирину к стене и встала над ней, обращённая к коридору. Пистолет поднят, взгляд спокойный.

Я смотрел на Черкасову три секунды.

Четвёртый уровень не держится вот так, как она, даже с артефактами защиты восьмого, они лишь частично гасят удар, нагрузка же идёт на магический источник.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Да, — ответила Черкасова просто.

— Оставайся здесь, дальше тебе идти не стоит.

— Идите. Я её не брошу.

Тон был такой, что я поверил обоим утверждениям.

— Пойдём? — переспросил меня Волков, оглядываясь по сторонам.

— Да.

Мы ворвались в следующий зал.

Он был огромен, под стать банку. Высокие окна, тяжёлые портьеры, массивные дубовые столы, опрокинутые стулья. В центре, на возвышении, стоял газлайтер.

Высокий мужчина в дорогом костюме, белая рубашка, запонки с бриллиантами. Лицо холёное, с безупречной осанкой и безумным блеском в глазах. Он улыбался.

Вокруг газлайтера мерцал кокон — полупрозрачная сфера из магии воздуха. Трое захваченных магов держали её: лица пустые, руки воздеты, ноги едва касаются пола. Живые подпорки чужой воли.

Такой мощный купол антимагической пулей не пробить. Надо менять план. Я быстро обвёл взглядом зал, ища слабое звено.

На полу вокруг лежали живые заложники. Я видел, как поднимаются и опускаются груди, но люди были в глубоком беспамятстве.

Газлайтер посмотрел на нас и рассмеялся.

Давление на кулоны усилилось. Они загудели громче, я чувствовал, как нагреваются.

— Лисицын, — выдохнул Волков.

Я увидел его. Магистр стоял у окна. Сейчас он не смеялся. Повернулся в нашу сторону и смотрел пустыми глазами.

Газлайтер поднял руку, и Лисицын шагнул вперёд, вскидывая пистолет.

— Рассредоточиться! — крикнул я.

Мы рванули в стороны. Лисицын открыл огонь, целясь в Волкова. Тот ушёл перекатом, пули взрыли паркет за его спиной.

Я лихорадочно искал возможность выстрелить. Газлайтер под коконом, маги воздуха стоят слишком близко к заложникам. Если промахнуться…

С другой стороны зала появились Филипенко, Орлов и ещё два чёрных плаща. Они перетянули внимание мага на себя.

Выхватил револьвер. Три выстрела подряд по магам воздуха, целясь в ноги. Антимагические патроны вошли точно. Двое магов охнули и рухнули, кокон дрогнул, пошёл рябью. Третий покачнулся, пытаясь удержать заклинание в одиночку, но купол уже таял.

— Давай! — заорал Филипенко, сдерживая сильный ментальный удар, направленный на его группу.

Кровь тонкими струйками потекла из глаз инквизиторов, словно слёзы.

Филипенко держал удар.

Орлов тоже.

Семёнов и Барсуков переносили давление намного хуже, чем старшие товарищи.

Другие тоже, но намного хуже, чем старшие товарищи. Я видел, чего им это стоит, и понял: долго они не простоят. Надо заканчивать прямо сейчас. Газлайтер обездвижил их, но всё ещё не мог продавить защиту артефактов, и именно это нас пока спасало.

Враг обернулся ко мне. В его глазах вспыхнула злоба. Он понял, что повторить и тут такой же фокус уже не в состоянии. Слишком много сил требовалось на группу Филипенко.

Лисицын снова поднял пистолет, но Волков уже был рядом. Прыжок, удар ногой, и Лисицын выронил оружие, они с Димой покатились по полу.

Я ждал. Газлайтер перевёл взгляд на Лисицына, пытаясь усилить контроль. На долю секунды его внимание отвлеклось от раненых магов воздуха, из последних сил поддерживающих контур.

Я выстрелил.

Алый патрон попал газлайтеру в плечо. Тот дёрнулся, будто его ударили электрошокером, и замер. Он буквально на мгновение потерял контроль, но этого хватило: кокон лопнул, осыпавшись серебристой пылью.

Группа инквизиторов рванула вперёд. Филипенко оказался около врага первым. Несмотря на возраст, двигался он быстрее молодых. Магический обруч подавления взметнулся из его рук и защёлкнулся на шее газлайтера.

Враг корчился, пытаясь сопротивляться артефакту подчинения. Он поднял голову, посмотрел на нас, и в его глазах что-то изменилось. Не злоба, не страх. Облегчение. Тихое, почти умиротворённое. Он первый раз улыбнулся по-настоящему, а не той механической ухмылкой хозяина положения.

— Вы опоздали, — сказал газлайтер негромко, почти ласково. — Их унесли. Вы даже не знаете, что искать.

Филипенко, не дослушав, выхватил револьвер и выстрелил ему в голову.

Тело газлайтера дёрнулось и кулём упало на пол.

В зале стало тихо.

Волков, всё ещё сидящий на Лисицыне, замер с открытым ртом.

— Вы убили его! Он же мог рассказать, кто его послал, откуда он.

Филипенко убрал револьвер в кобуру и спокойно ответил:

— Он сказал достаточно. Артефакт не удержал бы его. Он знал, что мы его возьмём. Знал заранее. И всё равно улыбался, — старик помолчал. — С такими разговоры вести — только время терять.

Я смотрел на труп газлайтера, вспоминая то облегчение, которое было у него на лице за секунду до выстрела. Человек, которого убили, этого ждал. Он на это рассчитывал.

«Их унесли».

Кого?

Я не успел додумать. Двое магов воздуха лежали на полу с простреленными ногами. Антимагические пули сделали своё дело: каналы магии были заглушены, люди пришли в себя и теперь смотрели на меня с ужасом и болью.

— Никто не подходит, — сказал я коротко, и в голосе было что-то, что остановило даже менталиста Орлова на полушаге. — Это мои выстрелы. Я и разберусь.

Опустился рядом с первым магом. Вошёл в концентрацию, нашёл пулю по металлическому ощущению в ткани — чужеродный холод, осколки разрушенного канала вокруг. Антимагические боеприпасы не просто рвут плоть, они оставляют что-то вроде ожога в магической структуре. Если вытаскивать неаккуратно или зарастить кое-как, человек рискует навсегда потерять доступ к стихии в том объёме, что был раньше. Врагами они мне не были, просто оказались не в том месте и не в то время. И раз виной их увечьям стали мои выстрелы, я планировал сделать всё сам как можно идеальнее.

Пуля вышла чисто, через маленький разрез, который я закрыл сразу же. Потом долгая кропотливая работа по восстановлению магических каналов, как по живым ниткам в разорванной ткани. Маг лежал тихо, почти без сознания от болевого шока, дышал ровно.

— Готово, — сказал я, переходя ко второму. Нужно было минут по пятнадцать на каждого.

Волков смотрел на меня со странным выражением лица.

— Ты мог бы позволить целителям, их там в оцеплении несколько машин.

— Мог, — ответил я, не отрываясь от работы. — Предпочитаю сам.

Третий маг воздуха — тот, что падал последним, — отделался только рваной дырой в щиколотке. Я восстановил его за семь минут. Маг пробормотал в мою сторону ругательство, не открывая глаз.

Когда я встал, руки чуть дрожали. Слишком долго держал концентрацию.

Зато трое магов будут ходить и колдовать в том же объёме, что и раньше. По мне это имело значение.

Лисицын пришёл в себя через час после того, как Волков вырубил его, не дав застрелиться под контролем. Он лежал на полу, моргал и долго не мог сфокусировать взгляд. Затем попытался встать и сел обратно, обхватив голову руками.

Я присел рядом.

— Лисицын, ты меня слышишь?

— Слышу, — выдавил он хрипло. — Воронов, ты что ли?

— Я.

— Что-то с головой. Как будто… — он замолчал, зажмурился. — Как будто в ней всё перепутали. Мои воспоминания… там бардак.

— Ничего, ты же прекрасно знаешь, что это временно.

Он долго молчал. Потом открыл глаза и посмотрел на меня.

— Зал, — сказал он вдруг. — На стенах.

— Что?

— Осьминоги, — Лисицын посмотрел на потолок, будто видел что-то там. — На стенах были осьминоги. Много. Рисунки. Он смотрел на них. Долго. Он хотел, чтобы я запомнил. Зачем-то, — пауза. — Или нет.

Я не понял. Или понял и не хотел, чтобы это значило то, что казалось.

Газлайтер восьмого уровня пришёл в банк. Захватил заложников, поднял вокруг себя такой шум, что согнал сюда всю инквизицию города. А пока мы шли к нему, он смотрел на стены.

«Их унесли. Вы даже не знаете, что искать».

Из банка мы вышли под утро.

Заложников освободили: семеро живых, двое погибли при попытке побега в первые минуты захвата. Захваченные охранники и полицейские приходили в себя прямо на газоне, ничего не помня. Лисицын был жив, но ментальный след остался, и коллеги под локти проводили его в чёрный микроавтобус ордена.

Ирина пришла в себя на свежем воздухе. Сидела на ступеньках, укутанная в плащ, и вздрагивала.

— Слуги, — сказала она тихо, когда я присел рядом. — С вилами. Они шли и шли, а я стреляла, и им было всё равно, — девушка посмотрела на меня. — Это не было похоже на иллюзию.

Мария сидела рядом, держала подругу за руку и молчала. Я поймал её взгляд — спокойный, изучающий. Она не паниковала и не задавала глупых вопросов о том, что будет дальше.

Адреналин уходил медленно, оставляя тяжесть и усталость. В голове ворочались слова газлайтера, взгляд Марии в коридоре, Лисицын с его осьминогами.

Слишком много кусков, которые не складываются воедино.

Слишком много вопросов, которые не сформулировать.

Филипенко, уезжая, бросил нам с Димкой коротко:

— Хорошо сработали, ребята. Завтра приезжайте в Гатчину к обеду. Отдохните.

Мы синхронно кивнули.

Пономаренко же бегал довольный и делал вид, что командовал парадом. А потом удалился к внешнему оцеплению и начал раздавать интервью журналистам. Вешал им лапшу на уши про успешную операцию под его руководством. Пусть тешится.

Власовы — владельцы банка — приехали около четырёх утра.

Их было трое: пожилой мужчина в пальто поверх пижамы, видно, подняли прямо с постели. И двое взрослых сыновей. Один из старейших родов, чьё имя в империи было синонимом банковского дела. Они прошли через оцепление и остановились у крыльца с видом людей, которые привыкли, что вопросы задают они, а не им.

Крапивин, стоявший рядом, чуть напрягся. Я понял, что коллега вёл это дело и сейчас прикидывал, с чего начать разговор с людьми такого веса.

— Спроси про сейф сразу, — негромко сказал я. — Не тяни.

Он кивнул и шагнул вперёд.

— Господа Власовы, магистр Крапивин, инквизиция. Нам нужно осмотреть сейфовую комнату. Прямо сейчас, пока там ничего не тронуто.

Старший Власов окинул его взглядом и коротко кивнул.

Мы пошли вместе. Сейфовая была в подвале, за бронированной дверью с двойным замком: магическим и механическим. Оба были открыты. Не взломаны, а именно открыты, следов взлома не видно. Но это и не удивительно, так как маг захватил человека, ответственного за замки.

Несколько десятков ячеек с открытыми дверцами. Никакого беспорядка, никаких следов спешки. Кто-то работал методично.

— Документы на месте? — спросил Крапивин.

Власов-старший прошёлся вдоль стеллажей, заглядывая в ячейки. Лицо его становилось всё тревожнее.

— С виду на месте. Но вот эта ячейка… — мужчина посмотрел на распахнутую дверцу, за которой, судя по габаритам, мог поместиться солидных размеров сундук. — Она была закрыта больше двухсот лет. И хозяева не объявлялись.

— И почему вы её до сих пор не вскрыли? — поинтересовался я.

— Она была оплачена на пятьсот лет вперёд, — Власов тяжело вздохнул. — С жесточайшими условиями банковской неприкосновенности.

Я невольно усмехнулся:

— Как видите, это всё равно не помогло. Есть шансы понять, что именно там хранилось?

Банкир неуверенно пожал плечами:

— Мы попробуем поднять самые старые банковские записи и договоры аренды. Возможно, там сохранилась хоть какая-то опись вложений, но за давностью лет я не гарантирую, что у нас что-то получится.

— Господа, извините, но, возможно, это важно, — к нам обратился один из охранников, захваченных газлайтером.

— Рассказывай, — ровным тоном велел старший Власов.

— Маг, который нас взял… он был не один.

— А с кем?

— С огромной белой собакой. Я никогда таких громадин раньше не видел. И она почти сразу исчезла, просто растворилась в воздухе, как только был открыт этот гигантский сейф.

Я снова посмотрел на зияющую пустоту большой ячейки. Обычные псы в воздухе не тают. Могла ли эта тварь унести содержимое? Возможно.

— Значит так, — я повернулся к присутствующим. — Мне нужен список всех ячеек, которые вскрывались этой ночью, и имена их владельцев. До завтрашнего обеда. Привлеките хорошего архивиста. Нас интересует не только, что взяли, но и чьи бумаги читали или копировали. И, как мы уже договорились, жду всё, что ваши люди смогут нарыть по этой большой ячейке в старых банковских книгах. А эту комнату — опечатать. Без нас сюда больше ни ногой.

Власов-старший посмотрел на меня, потом на Николая.

— Кто ведёт расследование с вашей стороны?

— Магистр Крапивин, — ответил я прежде, чем Коля открыл рот.

Власовы переглянулись, кивнули и ушли.

Крапивин помолчал. Потом хлопнул меня по плечу.

— Спасибо, что-то я с ними подрастерялся.

— Бывает, — ответил я. — Нужна будет помощь по делу — обращайся.

Выйдя их банка, я задумался.

Газлайтер восьмого уровня пошёл в расход. Кто-то отправил на верную смерть человека с такой силой ради того, что лежало в банковской ячейке.

Что это было, я не знал. Но если ради этого отправили на верную смерть восьмой уровень…

Я заставил себя не думать об этом, по крайней мере, прямо сейчас. Но стоило на секунду ослабить контроль, как за спиной призрачного газлайтера возникали осьминоги, о которых твердил Лисицын. Эти образы буквально прорастали сквозь мою усталость, навязчивые и липкие, не давая вздохнуть.

С этими мыслями я и прощался с коллегами, уходя из оцепления.

Небо над головой как раз начало менять цвет, превращаясь из призрачно-белого в нежно-голубое. Белая ночь сдала свои позиции, и над крышами домов уже светило солнце.

Я выехал на Невский, потом свернул на набережную Фонтанки. В голове было гулко и звонко, как в пустой квартире. Только иногда всплывали картинки: Краевский у входа, Лисицын с осьминогами, улыбающийся прощальной улыбкой газлайтер.

Я заставил себя не думать.

Сейчас только дом, душ, сон.

Но взгляду не прикажешь. Он сам зацепился за фигуру на противоположной стороне набережной. Мужчина как раз снял шляпу, протирая платком лоб. До боли знакомый затылок, характерная форма черепа, лысина, этот въевшийся в память серый пиджак…

Это он.

Из библиотеки.

Задержанный на Владимирском, тот, кого Соколов назвал демоном второй категории.

Я резко затормозил, едва не уронив мотоцикл.

Мужчина шёл по тротуару спокойно, словно прогуливался.

Это не мог быть он… или мог. Демона могли изгнать, а мужчину сразу отпустить.

Лысый обернулся.

Наши взгляды встретились. Секунда — и я увидел животный страх.

Такой, какой бывает у человека, который уже знает, что сейчас произойдёт. Который ждал этого и всё равно боится.

Он сорвался с места и нырнул в подворотню.

Я смотрел на пустой тротуар. Сердце забилось быстрее.

Этот человек узнал меня.

А этого не должно было произойти.

Спустя десять минут бешеной гонки я понял, что он водит меня кругами.

Это было не бегство, а запутывание следов. Лысый петлял словно заяц, чтобы я сбился со следа. Он нырял в арки, проскакивал парадные насквозь, нёсся по дворам так, что я перестал понимать, на какой мы улице.

Головинский? Разъезжая? Свечной переулок? К чёрту!

Я уже не запоминал названия, только цеплялся взглядом за мелькающую спину в сером пиджаке и звук шагов попаданца. Он словно марафонец всё бежал и бежал. И этому было объяснение: энергетическое зелье. Вот уже вторая пустая склянка брошена в меня.

Я не стрелял, хотел взять его живым. Да и, если честно, просто не ожидал такой прыти. Думал, минута, и он выдохнется. Куда там…

Магический клинок годился только для ближнего боя, а дистанцию этот гад держал грамотно. Оставалась магия. Но она вязла. Я понял это с первых же секунд погони: там, где должен был фонить живой человек, зияла абсолютная пустота.

У лысого был артефакт. И, судя по тому, как грубо он срезал мой поисковый щуп, невероятно мощный. Попытки пробить эту защиту силой напоминали удар голым кулаком в гранитную стену. Никакого толка. Только саднящая боль от отдачи.

Револьвер, нож и почти пустой источник — вот и весь арсенал, с которым я влетел в лабиринт петербургских дворов.

Запах здесь стоял густой, многоликий. Вонь кошачьей мочи и прелого мусора. А сверху, из распахнутых окон коммуналок, тянуло горелой яичницей и сбежавшим молоком. Настоящий питерский коктейль. А ещё мокрые булыжники на мостовой от утренней мойки дворников. Я несколько раз чуть не упал, вкладывал ману в икры, чтобы удержать равновесие. Источник был заполнен на треть или четверть.

— Стоять! — рявкнул я в спину лысому, когда почти нагнал его в очередной подворотне.

Он даже не обернулся.

Рванул следом, но в этот момент из-за угла возникла баба с авоськой. Грузная, в плюшевой жакетке, она застыла соляным столбом и набрала в грудь воздуха для крика. Ушёл в сторону в последний миг, зацепив сетку. Та лопнула, и картошка с глухим стуком посыпалась на дорогу.

— Грабят! — ударило в спину истошное, на одной ноте.

Летел дальше.

Мелькали стены: облупленная штукатурка, гранитные цоколи, ржавое литье решёток.

Нырял под развешанное на просушку бельё, отмахиваясь от мокрых простыней. Из подъезда выскочил пацан с удочкой и замер, вжавшись в стену.

— Инквизиция⁈

Промчался мимо. Сзади уже вопили, что инквизиция средь бела дня людей давит — нелепость, на которую у меня просто не было времени оборачиваться.

Он уходил.

Серый пиджак мелькнул в арке, ведущей в следующий двор, и я понял, что если сейчас потеряю его, всё, конец. Не будет второго шанса.

Вложил в ноги ещё маны. Рванул так, что перед глазами потемнело. Влетел в арку, выскочил во двор и замер.

Двор-колодец. Пятиэтажный дом с галереями и чугунной лестницей, уходящей на второй этаж. Десяток дверей, ведущих в парадные. И никого. Только чёрный кот замер на перилах, глядя на меня зелёными глазищами.

Я лихорадочно огляделся.

Снова послал ментальный щуп, но тот провалился в пустоту, как в вату. Бесполезно. Его было невозможно зацепить магией, и я бросил эту затею, чтобы не тратить силы.

Кот дёрнул ухом и спрыгнул с перил.

Я рванул к лестнице, взлетел на второй этаж, вышибая первую попавшуюся дверь плечом. Прихожая, зеркало в тяжёлой раме, старая обувь. Пусто.

Выскочил обратно. Прислушался.

Где-то далеко хлопнула дверь. Не здесь, где-то правее. Я сбежал вниз, остановился в центре двора, прислушиваясь.

Никого.

Он исчез.

Я обвёл взглядом стены. Окна, балконы, водосточные трубы, козырьки подъездов.

Куда? Куда он мог деться?

Десяток одинаковых дверей, десяток одинаковых подъездов. И за каждой лестницей может скрываться проход на соседнюю улицу или в другой двор. В этом городе можно спрятать полк солдат, и никто не найдёт. А лысый был один. И я его упустил.

Злость ударила в голову горячей волной.

Я сцепил зубы и со всей дури впечатал кулаком по стене.

Штукатурка осыпалась, содранные костяшки обожгло тупой болью. Я прислонился лбом к стене и закрыл глаза, заставляя себя дышать.

Провал.

Полный провал.

Сейчас он выйдет где-нибудь и растворится в городе, как утренний туман. А я так и останусь здесь, на дне этого колодца, с жгучим чувством идиота, который купился на детский фокус.

Сзади что-то зашуршало.

Обернулся. Из-за мусорного бака, стоящего в углу двора, показалась морда дворняги. Коричневая, с белым пятном на груди, она потянула носом воздух и заскулила, глядя на меня.

— Ты чего? — спросил я, не знаю зачем.

Пёс тявкнул и попятился назад за бак.

Выскочил на Загородный проспект, ориентируясь на грохот. Железный, ритмичный, стремительно отдаляющийся.

По рельсам уходил жёлтый технический трамвай с открытой платформой. Служебный. Он набирал ход, унося с собой мою цель. Из кузова, щурясь, на меня пялился этот лысый гад.

Спокойно. Даже с каким-то любопытством. Словно это был не побег, а экскурсия по достопримечательностям Петербурга, которую он решил мне устроить.

Я рванул с места. Прохожие шарахались в стороны. Перескочил через тумбу, обогнул газетный киоск, врезался плечом в какого-то мужика в кепке и побежал дальше, не останавливаясь.

Когда я снова влил ману в ноги, мышцы наполнились свинцом, но побежали быстрее. Я мчался параллельно трамвайным путям, срезая углы, перемахивая через скамейки. Перед глазами плыло, в ушах стучала кровь, но я не останавливался.

Я знал эти места. Сейчас трамвай едет по Загородному, потом повернёт на Разъезжую, я смогу догнать его на Пяти углах.

Пересёк улицу на красный, едва не влетев под капот. Водитель уже открыл было рот, чтобы выдать порцию отборного мата, но, разглядев мой плащ, захлебнулся криком, резко ударяя по тормозам.

Трамвай впереди заскрежетал металлом, замедляясь на стрелке. Пять углов. Знакомый перекрёсток, где улицы сходятся в тугой узел. Прямо передо мной высился знаменитый дом с башней, строгий, с глубокими эркерами и затейливой лепниной. В утреннем свете он казался не жилым зданием, а каменным стражем, наблюдающим за городской суетой.

Лысый перекатился через борт, не дожидаясь полной остановки, и побежал к этому дому.

Я за ним.

Ещё одна машина. Визг тормозов. Перемахнул через капот, не сбавляя скорости.

Стук упавшей метлы, дворник вжался в стену, сторонясь.

У нужного подъезда застыла женщина. Вцепилась в авоську, из которой торчала буханка хлеба и зелёный лук.

Промчался мимо.

Влетел в парадную.

Мрамор, отремонтированная лестница, звук шагов наверху. Частые, сбивающиеся. Я рванул туда, перепрыгивая через три ступеньки.

Где-то сзади захлопала дверь, послышался женский крик, потом мужской бас:

— Куда побежали⁈ Стоять! Кто такие⁈

Я не останавливался.

Второй этаж.

Третий.

Здесь, он должен быть здесь. Я слышал его дыхание усиленным восприятием: хриплое, тяжёлое, с присвистом. Бухгалтер, твою мать.

На площадке третьего этажа лысый стоял у двери и трясущимися руками пытался попасть ключом в замочную скважину. Ключи звенели, руки ходили ходуном. Обернулся, увидел меня и дёрнулся так, что выронил связку.

Я шагнул к беглецу.

— Не надо, — выдохнул мужчина. — Пожалуйста…

Я не ответил. Просто взял его за грудки и прижал к двери.

В этот момент замок щёлкнул: то ли он всё-таки успел повернуть ключ, то ли дверь открылась от удара. Мы ввалились внутрь, сшибая вешалку, какие-то коробки, стопку книг у порога.

Я повалил врага на пол.

— Не смей! — рявкнул я, перекрывая крик. — Лежи смирно!

Лысый дёргался подо мной, пытался вывернуться и в какой-то момент схватил что-то тяжёлое, стеклянное. Ваза. Мужчина замахнулся, и я едва успел подставить плечо. Удар пришёлся по касательной, но было больно. Осколки брызнули в стороны, порезав щёку.

— Отпусти! — заорал лысый не своим голосом.

Я перехватил его руку, заломил, выкрутил. Лысый взвыл, но не сдался. Вторая рука уже тянулась к чему-то ещё. Канделябр. Старинный, бронзовый, с тяжёлым основанием.

— Да чтоб тебя!

Я попытался накрыть врага корпусом, прижать к полу, но этот тощий мужик вдруг превратился в дикого кота. Он извивался, лягался, брыкался и всё-таки ударил меня канделябром по голове.

Перед глазами полыхнула ослепительно-белая вспышка. Мир на секунду выключился под тошнотворный гул в черепе. Я отшатнулся, чувствуя, как от виска по щеке быстро ползёт горячая капля. Этой заминки ему хватило: лысый ужом выскользнул из-под меня, откатился к стене и принялся лихорадочно шарить руками по полу в поисках нового оружия.

— Стоять! — рявкнул я, рывком поднимаясь на ноги.

— Не подходи! — взвизгнул он, вжимаясь в книжный шкаф. В руках лысый теперь сжимал тяжёлую хрустальную пепельницу. — Отстань! Я убью тебя!

Мастер инквизиции. Пятый уровень магии жизни. Восемь лет полевой работы за плечами. И вот я здесь, в чужой гостиной, пытаюсь не получить по куполу от перепуганного мужика.

Я мог бы всадить в него пулю и тут же запустить цикл «быстрого заживления». Парадоксально, но статус инквизитора позволял мне быть чертовски жестоким, оставаясь в рамках закона.

Но уж нет, я возьму этого героя голыми руками. Из принципа. Потому что если сейчас не докажу самому себе, что могу взять нахала без магии и револьвера — грош мне цена.

Он замахнулся снова. Пепельница просвистела в воздухе и врезалась в книжный шкаф. Стеклянные дверцы разбились, книги посыпались на пол. Я перехватил руку нападавшего и рванул на себя, пытаясь заломить, но тот вывернулся ужом, лягнул меня в колено и отскочил к стене.

— Не подходи! — заорал лысый, нашаривая на трюмо очередной снаряд. Хрустальная салатница полетела мне в голову, я пригнулся, и она разбилась о косяк позади. — Не подходи!

— Да твою ж мать, — выдохнул я.

В этот момент мужик вдруг прыгнул на меня. Без оружия, просто с кулаками, как какой-то уличный драчун. Я встретил его корпусом, мы сцепились и покатились по полу, сшибая стулья. Он молотил меня куда придётся: в рёбра, в плечи. Я держал мужика, пытаясь зафиксировать, но этот тощий лысый бухгалтер дрался так, будто за его спиной стояли годы тренировок, хотя с виду не скажешь.

В момент очередного переката я заметил на шее кожаный шнурок. Так вот где ты прячешь артефакт!

Пальцы вцепились в кожу, рывок — и шнурок рвётся, тёмный оберег звякает где-то в углу, скрывшись в пыли под трюмо. И мир вокруг мужчины мгновенно сдетонировал ослепительным светом.

Красный. Яркий.

Он горел, как маяк, и я видел его так же отчётливо, как лицо лысого подо мной. Контур светился ровно, не пульсировал, он был стабильным, плотным.

Демон никуда не делся.

Его не изгнали.

Не смогли? Не захотели?

Вопросы — потом.

Я схватил мужчину за виски и вошёл в его разум.

Это было похоже на прошлый раз под мостом. Но тогда меня страховал Пётр, вливал силу, держал, пока я выдавливал чужую сущность наружу. Сейчас я был один. А источник заполнен на треть.

Я толкнул магию вперёд. Демон дёрнулся, но не отступил. Он был сильным. И к тому же сидел глубже, цеплялся за реципиента сотнями нитей, прораставших через него, как корни в земле.

— Пошёл вон! — прохрипел я, вкладывая магическую силу.

Нити натянулись. Я чувствовал каждую из них — ментальные каналы, которыми иномирец тянул жизненные соки из человека. Я рвал одну за другой, пытаясь ослабить, чтобы допросить. Демон сопротивлялся, он уходил вглубь, зарывался в подсознание, прятался за реципиента.

Ах так!

— Не спрячешься!

Я толкнул сильнее. Источник дёрнулся, заныл. Он практически был на самом дне. Я выгребал последнее крупицы маны.

Но нити, державшие иномирца внутри человека, лопались. Я приближался к своей цели. Одна, вторая, третья… Демон бился, как рыба на крючке, пытался уйти, перестроиться, укрепиться. Я сминал его, давил, не давая опомниться. Ещё чуть-чуть. Ещё немного…

И всё оборвалось.

Я отшатнулся от мужчины, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Перед глазами плыли радужные круги, в ушах звенело так, что я не слышал собственного дыхания.

Источник достиг дна.

Полностью.

До последней капли.

Я смотрел на свои руки. Они дрожали. Кровь из ран на голове капала на паркет.

Мужчина лежал без движения.

Перевёл взгляд на его грудь. Она поднималась. Жив.

Я лёг на прямо на пол.

Удалось? Нет? Демон внутри или сдох? Я не знал.

Я ничего не чувствовал. Только пустоту там, где должна быть магия. Только гулкую тишину в голове и противную слабость во всём теле.

Так и лежал, глядя в потолок, и думал о том, что если бы меня сейчас увидел Пётр, то расхохотался бы. Мастер инквизиции, герой ночного штурма, валяется на полу в чужой квартире, избитый бухгалтером с канделябром и вазой.

Хороша картина.

Полежал несколько минут, восстанавливаясь. Потом с трудом приподнялся, сел. Лысый по-прежнему лежал рядом. Он был без сознания, дышал ровно. Я прикоснулся пальцами к его виску — слабый импульс, крохи восстановленной магии влил в простейшее заклинание. Усыпил его чуть крепче.

Обыскал карманы пиджака. Единственной находкой стал полупустой пузырёк с мутной фиолетовой жидкостью. Ещё одно зелье, но на этот раз я разглядел этикетку: боевой стимулятор Пестовской мануфактуры. Дорогая, но очень злая дрянь. Теперь понятно, откуда у этого задохлика взялись силы и такая запредельная агрессия не только на бег, но и на драку.

Проверил его кожу: руки, грудь, спину. Искал знаки сект или армейские клейма, но там было чисто. Ни единой татуировки, что немного меня озадачило.

Настало время осмотреть квартиру. Она была странная. Такие обычно называют «интеллигентскими».

Книжные стеллажи от пола до потолка, забитые старыми томами. Ноты на фортепьяно. Мольберт у окна, на нём недописанный этюд с видом на крыши. Картины на стенах. В углу контрабас в чехле.

Музыкант? Художник?

Я перевёл взгляд на мужчину. Лысый, невзрачный, в дешёвом сером пиджаке. Никак не тянул на творческую личность. Но квартира говорила о другом.

Потом вспомнил про амулет.

Заглянул под трюмо. Там, в пыли, валялся кожаный шнурок с тёмным металлическим кругляшом, поднял его.

Противно скрипнула дверь. Потом послышались неуверенные крадущиеся шаги. Двое.

— Господин инквизитор? — раздался дрожащий старческий голос. — Вы… вы живы?

В дверях стоял пожилой мужчина в стёганом халате, наверное, сосед, и консьерж. Оба смотрели на меня с ужасом.

— Жив, — ответил я. Голос сел, пришлось откашляться. — Слушайте сюда. Эту квартиру запереть и охранять как зеницу ока. Никого не впускать. Ничего не трогать. Если из вещей пропадёт хоть одна бумажка, поедете со мной в Гатчину давать показания. И поверьте, вам там не понравится.

Они закивали. Мелко, часто.

— Знаете его?

— Красин Виктор Степанович. Музыкант. В театре работает, в оркестре. Хороший человек. Тихий. Никогда никаких проблем… — ответил консьерж.

Я кивнул.

Музыкант. Хороший человек. Тихий.

Ну-ну…

Встал и закинул мужчину на плечо.

Консьерж дёрнулся было помочь, но я мотнул головой:

— Не надо. Сам.

Выходить через парадную не стал, там уже наверняка собралась толпа зевак. Консьерж показал чёрный ход, ведущий в Головинский переулок.

Тут же остановил первую попавшуюся машину и попросил отвезти на Фонтанку. Отсюда было минут пятнадцать быстрым шагом, авто доехало за семь.

Почему его отпустили?

Почему не изгнали демона?

Ведь Соколов же диагностировал, Филипенко проводил обряд. Гранд-мастер, легенда инквизиции, я его видел ночью в работе, как он мог ошибиться? Или всё же это не ошибка?

Ответов не было. Только вопросы, которые жгли изнутри.

Из дома я выкатил «Урал» с коляской. Редко пользовался им, предпочитал двухколёсные, но сейчас была нужна коляска. Усадил мужчину, пристегнул ремнями, чтобы не выпал на поворотах. Он по-прежнему спал, даже не шевелился.

Утренний трафик был уже плотным, люди спешили на работу, грузовики везли продукты. Я лавировал между ними, не снижая скорости.

Минут через двадцать мужчина зашевелился.

Я покосился на него. Открыл глаза и уставился прямо перед собой. Лицо было дурашливое, расслабленное, как у человека, которого разбудили, не дав досмотреть сон. А потом задержанный высунул язык, как собака в жару, и начал медленно мотать головой из стороны в сторону. Вправо. Влево. Вправо. Влево. Как метроном.

— Эй, — окликнул я. — Ты как?

Он не ответил. Только замычал что-то и засмеялся. Тихо, булькающе, как ребёнок, которому щекотно.

Холодок пробежал по спине.

Я послал тонкий ментальный щуп, насколько хватало восстановившейся магии. И провалился… Щуп сразу нашёл сознание — живое, тёплое, работающее. И я завис, ничего не понимая. Потому что там ничего не было. Никакого «внутри». Только рефлексы, голые и простые, как у червя: едет — хорошо, дует — хорошо, качается — хорошо.

Никаких мыслей. Это даже не чувства малыша, который тянется к маме, щурится на солнце и удивляется собственным пальцам. Здесь не было и этого. Только базовая схема существования: раздражитель — реакция. То, что остаётся от человека, если вычесть из него все человеческое.

Я убрал щуп и вжал газ.

Мужчина захохотал громче.

Гатчина встретила меня серым небом и мокрым асфальтом, каких-то пять минут назад здесь прошёл дождь, а ещё через десять опять будет светить солнце.

Я подкатил к крыльцу дежурки, заглушил мотор. Вытащил мужчину из коляски, он всё ещё улыбался, но теперь молча, смотрел по сторонам с детским любопытством. Охранник у входа кивнул и взял задержаного под локоть.

— В дежурку его.

Дежурный инквизитор оформил всё без лишних слов. Я решил подождать решения судьбы мужчины, прислонился к стене, прикрыл глаза. В голове гудело, внутри медленно, по капле, нарастало тепло — источник наполнялся.

Почувствовал, что он стал чуть больше, чем был до всех этих событий. Предельные нагрузки расширяли его, как и говорил Пётр. Жаль только, что цена за это расширение — такое состояние, когда не можешь даже пальцем пошевелить.

Через полчаса вошёл адъютант Софьи Михайловны. Сухой, подтянутый, в чёрном плаще с серебристыми нашивками высшего ранга. Подошёл ко мне, не взглянув на дежурного.

— Мастер Воронов, пройдёмте. И задержанного захватите.

Административное крыло.

Закрытый коридор.

Гвардейцы на входе.

Дверь с табличкой.

Адъютант указал мне на диван у стены:

— Присаживайтесь. Я доложу. Вас вызовут.

А сам взял под руки лысого и зашёл с ним в кабинет.

Я сел, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Время тянулось. Минуты складывались в десятки, а те в час. Я не спал, а прислушивался к источнику, наблюдая, как он наполняется. Интересно, сколько ещё таких предельных нагрузок он выдержит? А потом перевалит на следующий, шестой уровень… или не перевалит, и я останусь на всю жизнь с пятым.

Через час с небольшим в коридоре послышались тяжёлые неторопливые шаги. Я открыл глаза.

Иван Иванович Филипенко.

Гранд-мастер шёл и даже не глядел в мою сторону. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами залегли тени.

Маги жизни могут не спать сутками, подпитывая себя магией, но потом за это приходится платить. Похоже, сегодня наступил день расплаты у старого инквизитора.

Он поравнялся со мной и только тогда повернул голову. Взгляд тяжёлый. Ни слова. Просто посмотрел, задержался на секунду и отвернулся. Открыл дверь кабинета без стука и вошёл.

Я только успел кивнуть.

Ещё полчаса. Потом адъютант выглянул:

— Игорь Юрьевич, заходите.

Я поднялся. Вошёл.

Первое, что увидел — красный контур.

Он горел над лысым мужчиной, сидящим в кресле слева от стола. Горел ровно, ярко, уверенно. Демон никуда не делся. Он был здесь.

За столом сидела Софья Михайловна. Лицо каменное, глаза смотрят в упор, без единой эмоции. Справа от неё, в кресле для посетителей, сидел Филипенко. Руки сложены на коленях. Он смотрел в большие панорамные окна на серое гатчинское небо.

Пауза затягивалась.

— Садитесь, Воронов, — сказала Софья Михайловна.

Единственный свободный стул был у двери. Но я не двинулся к нему. Остался стоять посреди кабинета.

— Ну хорошо, — великая княжна чуть повела плечом. — Артефакт, который вы сняли с задержанного, где он?

Я достал медальон на кожаном шнурке. Протянул.

Софья Михайловна не взяла. Только мотнула головой:

— Посмотрите.

Размером с крупную монету, почти чёрного цвета. На аверсе узор из множества рун, настолько плотных и мелких, что разобрать отдельные знаки было невозможно без лупы. Линии переплетались, накладывались друг на друга, создавая рисунок, который при взгляде в упор как будто едва заметно двигался. Работа величайшего мастера рун, это я понял сразу.

Перевернул.

Внезапно солнечный свет прорвался сквозь тучи, заливая комнату и высвечивая каждую пылинку. Блик упал на изнанку амулета в моей ладони. Я замер, ожидая увидеть восемь щупалец, расходящихся из центра… и похолодел.

Вместо монстра там был орёл. Двуглавый.

Имперский герб.

Безупречная чеканка: скипетр, держава, корона. Символ, что давит своим весом с фасадов министерств, что золотом горит на мундирах высших чинов и гордо реет на армейских знамёнах.

Имперский герб.

Я смотрел на него и не понимал.

Тишина в кабинете стояла плотная. Потом Софья Михайловна выдвинула ящик стола. Достала оттуда резную шкатулку. Открыла.

Внутри были медальоны. Много. Штук двадцать, может, больше, они лежали там словно монеты в кассе. Все одного размера. Все чёрного цвета. Все с рунами на аверсе.

Молчание затягивалось.

И тут лысый мужчина в кресле медленно откинулся, так что оно даже скрипнуло, а затем повернул ко мне голову.

Наглец окинул меня спокойным, оценивающим и почти насмешливым взглядом.

Демон внутри него больше не прятался, он смотрел на меня в открытую.

— Он подойдёт нам, — тихо, почти ласково произнёс лысый.

Софья Михайловна подняла взгляд на меня. В нём не было ни гнева, ни испуга. Только усталость. Серая и бездонная, как вода в Неве перед ледоставом.

— Игорь Юрьевич, думаю, нам есть о чём с вами поговорить.

Я смотрел на артефакт с изображением герба в своей руке. На шкатулку с медальонами. На лысого с красным контуром. На каменные лица двух высших магов жизни империи.

Похоже, я сделал именно то, что они хотели.

Я перевёл взгляд с медальона на шкатулку.

— Что это? — спросил и откашлялся, так как голос сел.

— Идентификаторы ближнего круга, — ответила великая княжна. — Их создал мой покойный брат, Дмитрий Михайлович Романов.

Да, я знал, что единственными магами рун в империи были члены императорской семьи, да и то не все. Взять ту же Софью Михайловну — она унаследовала от матери магию жизни. Я, конечно, знал о рунном даре Государя, но видеть его работы мне не доводилось. В моём представлении правитель такого ранга занимался делами империи, и трудно было вообразить, что у него остаётся время корпеть над заготовками.

— Брат был выдающимся магом рун, — продолжила Софья Михайловна, заметив моё удивление, и в её голосе впервые проскользнуло что-то тёплое. — Он любил работать между аудиенциями в кабинете Царскосельского дворца. Полчаса в день — всё его свободное время. Комната с видом на парк, аллеи, пруды… Вдохновение приходило к нему именно там. Потому артефакты получились такими красивыми.

Она замолчала на секунду, глядя куда-то поверх моей головы.

— Всего их пятьдесят. В шкатулке осталось двадцать, — договорила княжна.

Значит, выдано тридцать. Тридцать человек, которым императорская семья доверяет как себе.

Я посмотрел на Красина. Он сидел слева от стола, расслабленный и безмятежный. Но для моего зрения эта безмятежность была лишь ширмой, ведь над ним пульсировал красный контур, предупреждая о смертельной угрозе.

— Но он же иномирец! Он демон! — вырвалось у меня. — Как такое возможно?

Софья Михайловна выдержала паузу.

— Демон внутри него есть, да. Но это не приговор.

— Не приговор? — я не верил своим ушам. — Вы глава Ордена Инквизиции. Ваша работа…

— Моя работа, — перебила княжна, — защищать империю, — в голосе проступили железные нотки. — Виктор Степанович — очень ценный актив. Он работает на семью. И приносит намного больше пользы империи, чем некоторые аристократы за всю жизнь.

Она явно отвесила кому-то из своего окружения изящную оплеуху, но я был слишком далёк от придворных интриг, чтобы понять, в чей огород полетел этот камень.

— Польза не оправдывает того, что он из себя представляет, — я повысил голос, не думая о последствиях. — Вы сами это вбивали нам годами. Иномирец — угроза. Без исключений. Это не моя прихоть, это устав ордена!

— Я знаю устав, — сухо сказала Софья Михайловна.

— Тогда вы понимаете, что я не могу просто принять это к сведению и идти дальше, — я сделал шаг к столу. — Я инквизитор. Если завтра меня спросят, знал ли я, что я скажу? Что великая княжна велела молчать?

Несколько секунд тишины.

Филипенко чуть сдвинул брови, однако промолчал. Красин уставился в пол.

— Можете сказать именно это, — наконец произнесла Софья Михайловна без всякого раздражения. Спокойно. Как человек, которого подобный разговор нисколько не удивляет. — Воронов, не обольщайтесь, ваша реакция слишком неоригинальна. Вы не первый, кто замирает передо мной с таким видом. И не последний. В конечном счёте все приходят к одному и тому же.

— К чему?

— К тому, что мир устроен сложнее, чем написано в уставе.

Я перевёл дух, подбирая последние аргументы.

— Как можно использовать демона?

— Он — наше оружие, — тихо сказала княжна. — Которое мы обращаем против других демонов. Это сложно, опасно, но иногда просто необходимо.

Я смотрел на неё, на Филипенко, на Красина. Хотелось взорваться, потребовать объяснений. Внутри уже росло холодное понимание: меня впутали в это дело без моего согласия. И спросить разрешения забыли.

— Не верю, — тихо сказал я.

— Верите, — так же тихо ответила Софья Михайловна. — Просто ещё не поняли этого.

Я сжал медальон в кулаке. Чёрный металл холодил ладонь.

— Отдайте, — сказала великая княжна. — Верните Виктору Степановичу.

Я шагнул к Красину, протянул артефакт. Тот взял его бережно, почти благоговейно.

И случилось чудо.

Чёрный металл на моих глазах посветлел, наливаясь серебристым сиянием. Руны, которые казались просто статичным орнаментом, вдруг ожили. Они пульсировали, перетекали одна в другую, танцевали в сложном ритме. Медальон больше не походил на бездушный кусок металла, он дышал.

Я протянул руку, коснулся пальцами его поверхности. И в тот же миг танец рун замедлился, стал неуверенным, а когда мужчина отпустил медальон, совсем погас, вернувшись к исходному чёрному цвету.

— Артефакт реагирует только на конкретного носителя, — пояснила княжна. — Биометрия, магический фон, уникальные характеристики источника — всё сплетено в единый узор. Никто, кроме хозяина, не сможет заставить его работать. Если этот медальон возьмёт кто-то другой, он останется мёртвым куском металла.

Я смотрел на серебристый танец рун, который снова появился, когда я убрал руку, и не мог отвести взгляд. Красивая работа. Очень красивая.

— Поэтому подделать его невозможно, — закончила Софья Михайловна. — Это не ключ от квартиры, который можно передать кому угодно.

Я перевёл взгляд на шкатулку. Двадцать артефактов. Двадцать один, если считать тот, что принадлежал Красину. Это был арсенал власти. Тридцать человек, которым императорская семья доверяет.

Цифры складывались в голове в структуру тайного общества, о существовании которого я даже не подозревал.

Иномирец надел артефакт на шею, и тот погас.

— Он светится только в руках хозяина, чтобы не выдавать владельца, — спокойно пояснила княжна.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я, снова поворачиваясь к главе Ордена Инквизиции.

— Затем, что вы теперь часть этого, Воронов. Нравится вам или нет. Если к вам обратится человек с таким артефактом, вы обязаны ему помочь. Беспрекословно.

— Я не собирался становиться частью чего-либо ещё, кроме ордена, — сказал я глухо.

— Тем не менее, — Софья Михайловна поднялась из-за стола. — Своей самодеятельностью вы привлекли внимание. Теперь вы должны знать правду, чтобы не наломать ещё больше дров.

— Но почему мне нельзя просто забыть? — я понимал, что вопрос звучит по-детски, но не мог сдержаться.

— Потому что знание уже в вашей голове, — княжна обошла стол и остановилась напротив меня. — И потому что есть те, кто может этим знанием воспользоваться. Менталисты, пытки, добровольное желание рассказать… Мы не можем этого допустить.

Я напрягся.

— Не сопротивляйтесь, — тихо сказал Филипенко. Он наконец отвернулся от окна и теперь с интересом наблюдал за мной. — Это необходимо.

— Чтобы никто не смог воспользоваться вашими знаниями против нас, — пояснила княжна. — Я поставлю блок, изолирующий информацию о ближнем круге. Никто, кроме владеющих тайной, не сможет её извлечь. Даже под пыткой.

Она подошла ко мне почти вплотную. Я чувствовал исходящую от Романовой силу — огромную, спрессованную, готовую обрушиться в любой момент.

Почувствовал касание.

Оно не было лёгким, как в прошлый раз, когда великая княжна изучала меня. Это больше напоминало хирургическое вмешательство — точное, холодное, безжалостное. Ощутил, как чужая воля проникает в мою память, находит нужные участки и окутывает их чем-то плотным, непроницаемым.

В висках заломило. Перед глазами поплыли радужные круги.

А потом я попробовал сопротивляться.

Рефлекторно, почти бессознательно, я сжал внутри ту суть, которую привык считать своей. Воля столкнулась с волей. На долю секунды я ощутил встречную силу, лишённую агрессии, но абсолютно непреодолимую, похожую на монолит из мокрого камня. Она гасила любой натиск самим фактом своего существования, и я сразу понял: сопротивляться бессмысленно.

Артефактный светильник на стене загорелся и погас.

Тьма окутала меня лишь на миг. Когда свет вернулся, Софья Михайловна стояла на том же месте, но рука её теперь едва касалась виска — жест усталости, почти незаметный.

Филипенко машинально поправил манжету. Единственное движение, выдавшее его напряжение.

Я коснулся пальцами лба. Всё было на месте: воспоминания, слова, лица. Я помнил каждое мгновение этого разговора. Но когда попробовал мысленно потянуться за чем-то конкретным — за самым первым образом Красина, за тем, как увидел его в квартире — пальцы мысли нашли не воспоминание, а что-то другое. Гладкое. Закрытое. Как дверь без ручки, вмурованная в стену.

Я не понял сразу, что именно за этой дверью. Но понял кое-что другое: я больше не один в собственной голове.

— Готово, — сказала великая княжна, возвращаясь в кресло. — Иван Иванович объяснит дальнейшее.

Я посмотрел на неё, потом на Филипенко, потом на Красина, который за всё время процедуры не проронил ни слова.

— А если я откажусь?

Филипенко усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой.

— Не откажетесь, Воронов. Потому что понимаете: иного выхода нет. И потому что вы — инквизитор.

Мужчина встал, одёрнул плащ и направился к двери.

— Пойдёмте. Время не ждёт.

Мы шли по коридору административного крыла. Имперские гвардейцы у дверей проводили нас взглядами. Филипенко пёр вперёд слишком бодро, видать, опять подключил скрытые резервы организма. Пришлось и мне влить в мышцы немного магии, чтобы окончательно от него не отстать.

Его кабинет был небольшим, без излишеств. Стол, два стула, сейф в углу, стеллаж с папками. На стене — карта империи с пометками.

— Садитесь, — бросил Филипенко, опускаясь на стул.

Я сел напротив. На столе лежала раскрытая папка. Личное дело. Я успел заметить фотографию Марии Черкасовой и пометку красным в углу: «Рекомендовано лично».

— Итак, Воронов, — начал Филипенко, и голос его звучал сухо, раздражённо. — Операция внедрения, которую я готовил полгода, сорвана. Из-за шума, который поднял ты.

Я молчал.

— Красин работал под прикрытием. Ещё немного — и мы бы взяли всю сеть, раскинувшуюся по столице. Но теперь… — старик махнул рукой. — Придётся играть иначе.

— Что это значит?

— Рыбалку любишь?

— Рыбалку? — переспросил я, не понимая.

— Превратишься в тень для нашего музыканта, — Филипенко кивнул в сторону двери. — Обеспечишь безопасность Красина. Будешь рядом с ним двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И постараешься вытащить на свет тех, кто к нему потянется.

— То есть ловить на живца?

— Именно.

Логика просматривалась: если враги знают, что Красин раскрыт, они попытаются либо убрать его, либо заполучить, если он им всё ещё нужен.

— Задержанных доставлять в отделение? — уточнил я.

Филипенко посмотрел на меня как на идиота.

— В отделение таскают свидетелей, Воронов. А те, кто придёт к Красину, будут не свидетелями. Это понятно?

Я кивнул. Более чем. Мне давали карт-бланш на внесудебную ликвидацию. Мысль была отрезвляющей.

— И ещё, — Филипенко подался вперёд. — Работать будешь не один.

— Работаю один, — отрезал я. — Мне не нужен напарник.

Старый гранд-мастер усмехнулся.

— Выбора нет, Воронов. Софья Михайловна утвердила Черкасову. Будешь работать с ней, заодно, может, научишь чему-нибудь дельному. И запомни: её безопасность теперь тоже твоя ответственность.

Я сцепил зубы. Спорить было бесполезно.

— Как я буду совмещать? Охрана Красина, напарница, текущие дела…

— Ты с Черкасовой будешь приставлен в помощь Крапивину по делу об ограблении банка, — пояснил Филипенко. — Официально работаете над этим. Если мой заместитель Пономаренко будет докапываться, скажешь, что занят. Никаких дежурств, никаких отвлечений. Крапивин в курсе, что у тебя свои задачи, наседать не будет.

Он помолчал.

— Вопросы?

— Когда мне приезжать в управление? Или мне постоянно таскать с собой бухгалтера?

— Не бухгалтера, а музыканта, — улыбнулся гранд-мастер моей оговорке. — Днём и дважды в неделю вечером он будет в театре. Там охрана не нужна: других надёжных людей достаточно.

Я кивнул.

— Когда начинать?

— Прямо сейчас. Красин ждёт.

Музыкант ждал меня у дверей кабинета, привалившись плечом к стене. Вид у него был потерянный, уставший. Когда я вышел, он выпрямился.

— Спасибо, что не убили, — сказал мужчина.

Фраза прозвучала настолько нелепо, что я не сдержал усмешки.

— Не за что. Я вообще-то пытался.

— Помню, — лысый в ответ дурашливо улыбнулся. — Да и я вроде тоже.

— Канделябром по голове — это было сильно. Я, если честно, от вас такой прыти не ожидал.

— Ну, я как бы не совсем человек, — мужчина усмехнулся собственной шутке. — К тому же столько зелий выпил, что чувствую: ещё час, максимум два — и упаду в беспамятство. Так что давайте поспешим. Не хочется падать на жёсткий пол, хочется на мягкую перину.

Мы вышли из дворца. Солнце заливало плац перед корпусом. Мой «Урал» с коляской стоял у дежурного входа.

— Садитесь, — я кивнул на люльку. — И шлем наденьте.

Достал со дна коляски шлем, протянул Красину. Он взял, покрутил в руках и натянул на лысую голову. Шлем был великоват и то и дело съезжал на глаза.

— Держитесь крепче, — бросил я, садясь на мотоцикл.

— А вы? — Виктор показал на мою непокрытую голову.

— Я без.

Дорога до Петербурга заняла около часа. Я специально выбрал маршрут через Пулковские высоты: там меньше пробок и можно нормально разогнаться с горы. Ветер свистел в ушах, солнце припекало плечи, а в коляске сидел демон, которого я должен охранять.

Мысли путались. С одной стороны, всё внутри протестовало против такого соседства. С другой — я понимал, что выбора нет. Софья Михайловна и Иван Иванович не производили впечатление людей, которые мечутся. Если они приняли такое решение, значит, на то были веские причины.

Красин в коляске вцепился в поручень и смотрел по сторонам с живым интересом. Он вертел головой, разглядывал поля, деревни, редкие машины на встречной полосе.

Мне показалось, что он впервые вот так ехал, и пытался запомнить новые ощущения.

Въезжали в город. За Московской заставой потянулись знакомые улицы. Мы проскочили Обводный канал, нырнули в лабиринт переулков, объезжая пробки, и вынырнули на Загородный проспект. Пять углов.

Я припарковал мотоцикл у парадной. Консьерж в холле при нашем появлении вытянулся в струнку.

— Господин инквизитор! Господин Красин! Всё тихо, всё спокойно. Никого не пускал, ничего не трогал.

Я кивнул, пропуская музыканта вперёд. Лестница, третий этаж, дверь с сорванным замком, консьерж уже приладил временный.

Квартира встретила нас разгромом: перевёрнутые стулья, осколки на полу, разбитое трюмо.

— Собирайте вещи, — сказал я. — Быстро. Вы теперь у меня живёте.

Красин удивлённо посмотрел на меня, но спорить не стал. Прошёл в спальню, загремел ящиками.

Через десять минут вышел с двумя чемоданами и футляром для контрабаса.

— Это всё?

— Всё.

Я взял один чемодан, футляр, и мы вышли.

Завёл мотор, но, ощутив на себе тяжелый липкий взгляд, замер и поднял голову.

У открытого окна на втором этаже стоял мужчина. Высокий, светловолосый — скандинавский тип. Он смотрел прямо на нас, не прячась, и медленно потягивал напиток из большой кружки.

Наши взгляды встретились. Он не отвернулся.

— Знакомый? — тихо спросил пассажир.

— Пока нет.

Мы тронулись. Я отъехал, поглядывая в зеркало заднего вида. Через метров сто обернулся.

В окне второго этажа было пусто. Только кружка одиноко стояла на подоконнике.

Выехал на Невский, потом свернул на набережную Фонтанки, делая небольшой крюк к тому месту, где я оставил «Иж Планету Спорт».

Мотоцикл исчез.

Я заглушил мотор, спрыгнул и подошёл к парапету. Брусчатка хранила след: тёмное жирное пятно, поблёскивающее на солнце. Масло.

Я обвёл взглядом окрестности. Ни мотоцикла, ни следов спешки. Только это пятно — чёрное, уже успевшее въесться в камень.

Случайный прохожий мельком глянул на пятно и зашагал дальше.

— Украли? — тихо спросил музыкант, подходя сзади.

Я кивнул.

Он помолчал, глядя на пятно. В глазах мелькнуло что-то человеческое.

— У меня тоже когда-то украли скрипку, — сказал он тихо. — Вроде, была недорогая, но… память.

Я посмотрел на него. Потом снова на пятно.

«Иж Планета» был приметной машиной. Мотоцикл петербургского инквизитора с казённым номером. Его знали на Фонтанке, на Литейном, у дежурных частей. Любой городовой в трёх кварталах мог его опознать.

И кто-то всё равно взял.

Я долго смотрел на тёмное пятно на брусчатке. Оно расплывалось, впитывалось в камень, но пока не исчезало.

Смелый? Или просто очень глупый?

Остановил мотоцикл с коляской у ворот своего дома на Фонтанке. Двигатель ещё несколько секунд погромыхал на холостых.

Как мы вообще доехали от Пяти углов — отдельная загадка физики. Один чемодан я кое-как разместил на багажнике за своей спиной, а второй пришлось вбить клином в ноги пассажиру. Вся оставшаяся кубатура люльки досталась лысому музыканту и его главному сокровищу. Нормально сидеть там было невозможно: он полулежал, подтянув колени к самому подбородку, и медвежьей хваткой обнимал огромный контрабас в плотном чехле.

Широкая часть махины покоилась на его животе и чемодане, а длинный гриф хищно торчал над лысой головой, как кавалерийское копьё. На поворотах это «копьё» угрожающе раскачивалось, и прохожие шарахались от нас за полквартала.

Музыкант тяжело выдохнул и начал неуклюже ворочаться, пытаясь выбраться из-под инструмента.

— Посидите секунду, — сказал я, слезая с мотоцикла.

Оглянулся на набережную и заметил, что на гранитном парапете сидел Санёк с удочкой. Удилище у него было старое, бамбуковое, в трёх местах перемотанное изолентой, но парень держал его с таким видом, будто это фамильный артефакт.

Я свистнул и поманил парня рукой.

Санёк дёрнулся, едва не свалившись в воду, обернулся, узнал мотоцикл, узнал меня, и лицо расплылось в улыбке. Он ловко подтянул снасть, бросил удочку и подбежал ко мне.

— Дядь Игорь! Здрасьте! А вы сегодня рано.

— А ты, я смотрю, начеку?

— А то, вечерний клёв, он такой… капризный, лучше пораньше сесть.

— Сань, дело есть.

Он мгновенно перестал улыбаться, посерьёзнел, даже плечи расправил. Привык, что я с пустыми разговорами не подхожу.

— Слушаю, дядя Игорь.

— Мотоцикл мой угнали, «Иж» спортивный. Помнишь такой?

Парень кивнул.

— Ну так вот, рано утром я его на набережной оставил, недалеко от Невского. Сейчас проезжал — пусто. Твои шалопаи, может, знают что?

Санёк замялся. Посмотрел на свои стоптанные ботинки, потом на меня, потом почему-то на воду, где качался поплавок.

— Дядя Игорь, ну… я поспрошаю, конечно, — тише сказал он. — Только тут такое дело… Это ж не наш район. Фонтанка, она большая. А тот участок — он, наверное, под литейными пацанами, — парень сглотнул. — Я не обещаю, что смогу что-то узнать.

Это сдавленное «не обещаю» прозвучало как признание в смертном грехе. Парень откровенно трусил. Одно дело — родной район, где каждый двор знаком, а с местной шпаной росли с пелёнок. И совсем другое — соваться на чужую территорию. Там, ближе к Невскому, начиналась чужая кормушка, свои правила и совершенно другой мир.

Я достал из кармана двушку, сложенную вдвое. Санёк уставился на неё как на магический артефакт.

— На карманные расходы, за труды, — я сунул купюру парню в ладонь. — Ты только поспрошай аккуратно, без шума. Если что узнаешь — сразу ко мне.

Санёк сжал деньги, быстро, почти рефлекторно, сунул в карман штанов и, не прощаясь, рванул обратно к удочке. Я смотрел, как паренёк торопливо сматывает леску, складывает снасти, то и дело оглядываясь на набережную, будто за ним гнались. Наверное, Саше было не по себе от моего поручения.

Я вздохнул, открыл ворота. Потом принял у музыканта контрабас, занёс его в гараж и помог Красину вылезти. Затем мы вдвоём закатили мотоцикл.

Гость с удивлением осматривался внизу, изучая ряды мотоциклов.

— Вот это да! — лишь смог вымолвить он.

— Берите вещи, покажу вашу комнату.

Помог гостю с одним чемоданом. Поднялись на второй этаж.

— Ваше временное жильё, — я распахнул дверь. — Располагайтесь.

И сам замер.

Комната, где ещё недавно жил Пётр, встретила идеальным порядком. Постель аккуратно заправлена, подушка взбита, на столе пустая кружка, перевёрнутая вверх дном. Старик всегда оставлял после себя такую чистоту, будто здесь и не жил никто. Только слабый запах мяты, с которой наставник так любил пить чай.

Я задержался на пороге на секунду дольше, чем следовало.

Музыкант деликатно кашлянул сзади.

— Простите.

— Проходите. Ванная в конце коридора, кухня рядом. Я сейчас ужин организую.

Спустился в гараж и позвонил в ближайшую харчевню. Там умеют работать быстро, когда знают, что клиент платит без задержек. Уже через пятнадцать минут еда была на столе. Гречневая каша с мясом, солёные огурцы, хлеб и пара ещё тёплых пирожков. Выложил всё и налил крепкого чая.

Красин ел молча, быстро, как человек, который долго голодал.

Я сидел напротив, пил чай и смотрел на него.

С виду — обычный человек. Немолодой, потрёпанный, с изящными руками музыканта. Лысина поблёскивала в свете лампы. Он аккуратно придвинул к себе миску и положил добавки так, будто делал это тысячи раз, привычным, почти механическим движением.

Но внутри него не было ничего человеческого.

Я думал об этом, глядя, как он жуёт хлеб. Иждивенец. Демон, который занял чужое тело и живёт в нём, как квартирант, давно забывший, что был незваным гостем.

Сколько лет он уже там? Двадцать? Сорок?

Интересно, как это вообще происходит, когда ты приходишь в новый мир с багажом из прошлой жизни.

Я смотрел на эти руки с мозолями от смычка и думал: есть ли в нём хоть что-то от того больного человека, в тело которого он попал?

Музыкант поднял глаза, спокойные, чуть усталые. Я понял, что он почувствовал мой взгляд.

— Что-то не так? — спросил он.

Я помолчал секунду, потом решил, что прямой вопрос в данном случае честнее, чем игра в молчанку.

— Сколько лет было реципиенту, когда вы в него вселились?

Красин опустил вилку. Без удивления, без защитной реакции, будто ждал этого вопроса.

— Девять. Мальчик умирал от магической жёлтой лихорадки. Третья ночь горячки. Мозг практически погиб. Родители уже не надеялись, — он взял кружку с чаем, погрел об неё пальцы. — Я пришёл в себя в чужом теле, в чужой постели, с чужой матерью рядом, которая плакала и не понимала, почему сын вдруг открыл глаза и начал говорить как ни в чём не бывало.

— Она поняла потом?

— Нет. Списала мои странности на последствия болезни.

Я посмотрел на руки попаданца.

— В том мире вы тоже были музыкантом?

Что-то чуть изменилось в его лице, мелькнуло что-то тёплое, чем дорожат, но не показывают.

— Там я прожил долгую жизнь. Интересную, — гость сделал глоток. — Другую.

Я выбрал момент, пока это тепло ещё не ушло из его глаз:

— Императорская семья. Орден. Они вами интересуются не из любви к музыке. Что вы умеете?

Тишина. Он поставил кружку на стол ровно, почти математически точно, на тот же след, который уже был на столешнице.

— Спросите Софью Михайловну.

— Она вам запретила?

— Спросите Софью Михайловну, — повторил он без нажима. Тем же голосом. Как человек, который не может сказать иначе, как бы ни хотел.

Я откинулся на спинку стула.

Вот как! Значит, и с ним то же самое. Тот же обруч, что носил я: разглашение только перед избранным кругом и ни словом больше. Только княжна умела делать такие замки: аккуратные, без следов, без видимого принуждения. Человек молчит и сам не до конца понимает, что не может говорить, а не не хочет.

Любопытные умения у магов жизни высших рангов.

— Всё в порядке, — сказал я. — Ешьте.

Он кивнул и опустил взгляд в тарелку. Я встал, собрал посуду.

— Завтра с утра закину вас в Александринку, — произнёс я, отрываясь от своих мыслей. — К какому времени вам нужно быть на месте?

— К десяти. Репетиция, — Красин тоже поднялся, зачем-то одёрнул пиджак. — Спокойной ночи, Игорь Юрьевич. И… ещё раз спасибо. За то, что не убили.

— Не за что, — я усмехнулся.

Я взглядом проводил Красина до гостевой, подождал, пока закроется дверь, и спустился вниз. В гараже у верстака висел артефакт охраны дома — небольшой медный круг с рунами. Активировал его и почувствовал, как по периметру дома пробежала магическая волна, замыкая контур. Теперь любой, кто попытается войти без моего ведома, разбудит меня мгновенно.

Думал, после этого то ли позднего обеда, то ли раннего ужина выберусь пошерстить район в поисках мотоцикла, но организм, не видевший сна больше суток, распорядился иначе. Я поднялся к себе, рухнул на кровать и провалился в тяжёлый сон без сновидений.

Проснулся я, как обычно, в шестом часу утра. Натянул спортивный костюм и вышел на набережную.

Пробежка вдоль Фонтанки всегда приводила мысли в порядок. Прохладный утренний речной воздух бодрил. Сделал маленький круг, не решаясь оставить дом с гостем надолго. Там была магическая сигнализация, но это не панацея. Особенно когда музыкант — это живец, на которого, вроде как, должен ловить именно я.

Подбегая к дому, заметил знакомую фигуру подростка.

Санёк стоял метрах в тридцати от моего подъезда с удочкой в руке. Просто стоял, переминался с ноги на ногу и смотрел на мою дверь, явно решая, подойти или нет. Вид у парня был такой, будто он собрался прыгать с моста.

Я прибавил скорость, подбежал, на ходу вытирая пот со лба.

— Санёк, ты чего мнёшься?

Парень вздрогнул, обернулся и выпалил скороговоркой:

— Дядя Игорь, я узнал! Я всё узнал!

— Спокойно. Говори, не части.

Санька перевёл дух, оглянулся по сторонам, будто проверяя, нет ли лишних ушей, и зашептал:

— Женька с Тарасом. С Литейного. Клички у них — Карасик и Тарасик, — парень не удержался и хихикнул, но тут же посерьёзнел. — Мотоцикл они угнали, номера в реке утопили. Им деньги срочно нужны были, вот и…

— Деньги зачем?

Санёк снова оглянулся.

— У них сестра младшая болеет, дядь Игорь. Врачи-знахари цену ломят, а родители не тянут. Они парни-то неплохие вообще! — взволнованно добавил Саша. — Вы в полицию не пойдёте, а? Они ж хорошие пацаны, просто беда…

Я посмотрел на воду. По Фонтанке неспешно проплывал речной трамвай. Хорошее утро. Солнце, свежесть, и вот такие новости.

— Ладно, передай этим… — невольно улыбнулся, — Карасю и Тарасю: пусть приходят ко мне вечером с повинной. Поговорим. Решим.

Санька выдохнул так, будто с него сняли пудовый мешок.

— Спасибо, дядя Игорь! Я им скажу! Они придут, обязательно придут! — развернулся и побежал по набережной в направлении Невского, на ходу оборачиваясь и лыбясь во весь рот.

Я покачал головой и пошёл в дом.

На кухне за столом уже сидел бодрый Красин. Он задумчиво глядел в окно. На плите закипал чайник.

— Доброе утро, — сказал я, доставая сковородку. — Яичницу будете?

— Буду, — кивнул он.

Пока шипело масло, я нарезал хлеб, достал из шкафа остатки сушек, что покупали с Петром после первого задержания музыканта. Красин взял одну, покрутил в пальцах.

— Давно я таких не ел. Дома, в детстве, у бабушки были.

Я промолчал. Не хотелось думать, какое у него «дома», и есть ли оно вообще.

Мы позавтракали и спустились в гараж.

— Вам с контрабасом опять в коляску? — спросил я, открывая ворота.

— Нет, я на скрипке играю.

— А контрабас зачем?

— Практикуюсь, — мужчина дурашливо пожал плечами, и я невольно улыбнулся.

До Александринки докатили минут за десять. Проскочили мимо величественного фасада Императорской библиотеки, замершей рядом со зданием театра.

Я припарковал мотоцикл у служебного входа. Красин с кряхтением выбрался из люльки, разминая ноги.

— Спасибо, Игорь Юрьевич.

— Во сколько забирать?

— Если не сложно, то в семь.

Я кивнул, провожая попаданца взглядом.

Рука уже потянулась к ключу зажигания, но замерла. Профессиональное чутьё сработало набатом. Я остался в седле, не трогаясь с места, и начал медленно осматривать улицу.

Подозрительный мужчина стоял у газетного киоска на углу. Высокий, в светлом клетчатом костюме. Скандинавский тип. Он держал в руках газету, но смотрел не в неё, а на театр. На то место, где только что скрылся Красин.

А не тот ли это сосед с Пяти углов?

Я завёл мотоцикл и резко крутанул руль, дал газу и рванул в обход квартала, чтобы подобраться к киоску с другой стороны. Через минуту я вылетел на нужное место, но мужчины не было. Только продавщица раскладывала журналы.

— Где мужчина, который здесь стоял? Высокий, светлый, — спросил я, сунув ей под нос удостоверение.

Женщина испуганно заморгала.

— Был… только что… ушёл.

— Куда?

— Не знаю, — женщина пожала плечами. — Я не смотрела.

Выругался про себя. Осмотрел тротуар, заглянул в ближайшую подворотню — пусто. Мужчина исчез.

Зато у края тротуара, там, где он стоял, лежал окурок. Я присел, взял его двумя пальцами. Папироса незнакомой марки — тонкая, с золотистой полоской у фильтра. На боку крошечные буквы латиницей: «Karjala». Финская.

Я повертел окурок в пальцах и сунул в карман.

Вот только попадись мне ещё раз!

Выжал газ и направился в орден.

К Гатчинскому дворцу я подъехал около одиннадцати утра, позже обычного. Охранник на КПП козырнул, но пропуск проверил. Я припарковал мотоцикл на стоянке, поднялся на третий этаж и толкнул дверь кабинета. Замер на пороге.

Кабинет сиял чистотой. Не той привычной, казённой, когда папки лежат ровными стопками, а пыль вытерта с подоконников. Нет, здесь было что-то другое. Стол, который последние полгода служил складом для старых дел, черновиков и прочего хлама, теперь сверкал полировкой. На нём аккуратными стопочками лежали папки, каждая подписана, каждая с ярлычком. Ручки и карандаши стояли в стаканчике, остро заточенные. Даже лампа была протёрта до блеска.

За этим столом сидела Мария Черкасова.

Она подняла на меня взгляд — спокойный, ровный, без тени смущения.

— Доброе утро, Игорь Юрьевич.

Я медленно перевёл дух.

— Мария… — голос прозвучал на удивление ровно. — Где мои документы?

— Всё систематизировано, — она указала на стеллаж у стены. — Текущие дела на верхней полке, раздел «особо важные». Ваши личные записи в синей папке, третья слева. Я подписала всё, разложила по алфавиту и хронологии. Так удобнее работать.

Я неверящими глазами оглядывал свой кабинет. Ну вот скажите, за что мне это наказание?

— Да, и среди ваших бумаг я обнаружила запрос из Мурманска, — не меняя тона, добавила девушка. — Он лежал под черновиками мартовских отчётов. Судя по штампу, срок ответа истёк три дня назад.

Я подошёл к стеллажу, вытащил синюю папку. Раскрыл. Мурманский запрос лежал сверху, аккуратно, с закладкой. Я посмотрел на дату. Она была права.

Раздражение не исчезло, но как-то само собой сместилось, стало тише что ли.

— Мария, — сказал я, закрывая папку. — Мне было удобнее, когда я знал, где что лежит. Даже если вам это кажется бардаком. В следующий раз, прежде чем наводить «порядок» на моей территории, извольте спросить.

Она чуть заметно приподняла бровь, но промолчала. Только кивнула.

Я выдохнул, заставляя себя успокоиться. Подошёл к чистому столу, сел. Черкасова в это время сосредоточенно разбирала бумаги, старательно делая вид, что ровным счётом ничего не произошло. Только тихий шелест листов нарушал установившуюся в кабинете тишину.

В дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, вошёл Пономаренко.

— Воронов, — он скользнул по мне взглядом и сразу уставился на напарницу. — Как у вас дела, баронесса? Осваиваетесь?

Мария поднялась, коротко, по-военному отчеканила:

— Всё хорошо, Евгений Анатольевич. Работаем.

Пономаренко ждал. Видимо, надеялся услышать жалобу, конфликт, что-то, за что можно зацепиться. Но девушка молчала, и в кабинете повисла пауза.

Я наблюдал за заместителем начальника. Рука его машинально дёрнулась к пуговице на мундире, но тут же остановилась, пальцы сжались в кулак. Он сдержался. Посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но передумал, резко развернулся и вышел, не попрощавшись.

Проводил его взглядом и усмехнулся про себя. Интересно, кто же так держит Пономаренко, что он научился контролировать рефлексы даже при мне?

Мария села обратно.

Я откинулся на спинку стула, осмотрел прибранный кабинет. Надо отдать Черкасовой должное: чистота была идеальной. Даже мои карандаши, которые вечно валялись где попало, теперь стояли ровным строем.

В дверь снова постучали, и на пороге появился Павлик Киселёв.

Он, как всегда, влетел в кабинет сломя голову и только у стола заметил Черкасову. Замер, уставился на неё круглыми глазами, потом перевёл взгляд на меня.

— О, Игорь, привет! — выпалил он. — А это… это кто?

— Напарник, — коротко ответил я. — Мария Ивановна Черкасова.

Павлик ещё раз глянул на неё, кивнул, но спрашивать ничего не стал. Вместо этого вытащил из кармана небольшую вещицу, размером с двухрублёвую монету, и положил на мой стол.

— Держи. Иван Иванович распорядился. Артефакт редкий, только внедрять начали.

Я взял монету. Тяжёлая, с мелкими рунами по краям.

— Что это?

— Шифратор, — Павлик довольно улыбнулся. — Кладёшь на трубку стационарного телефона или просто в кулаке зажимаешь, когда звонишь. Если у собеседника такая же штука установлена, разговор шифруется артефактом. Прослушка бесполезна.

Я повертел монету в пальцах.

— Заряжать надо?

— Месяца на три хватит, — отмахнулся Павлик. — Я потом новый принесу. Ладно, я побежал, дел по горло, — друг уже двинулся к двери, но на полпути обернулся и махнул рукой: — Пока, Игорь. И вам, Мария Ивановна, удачи на новом месте.

Дверь за ним захлопнулась.

Девушка с интересом смотрела на меня.

— Кто это?

— Технический отдел. Павел Киселёв, друг мой. Снабжает чёрные плащи всякими полезными штуками.

Она кивнула, но в глазах читалось любопытство. Я убрал артефакт в карман.

— Какие у нас сегодня планы? — спросила Черкасова. — Мы на выезд? Дежурство?

— У тебя будет другое задание. Крапивин ведёт дело по Власовскому банку. Ты на месте событий была, вас с Ирой ночью вызвали.

Девушка кивнула.

— Будем ему помогать с расследованием.

Мария помолчала секунду. Я почувствовал, как она внутренне подобралась, довольная тем, что её припахали к настоящему делу, а не просто посадили разбирать бумаги.

— Где найти Крапивина?

— Сейчас всё организую, — я встал и вышел из кабинета, не дожидаясь новых вопросов.

Николая я поймал в коридоре: он нёсся куда-то с папкой под мышкой, но, завидев меня, затормозил и расплылся в улыбке.

— Игорь! Отлично! А я как раз планировал забежать к тебе! — Крапивин схватил меня за рукав. — По делу Власовского банка, вроде, подвижки уже есть! Чувствую, ещё немного — и я выйду на след. Но людей катастрофически не хватает.

— Тебе поможет Черкасова, — сказал я. — Она там была. Сориентируй, куда копать.

Коля сдулся. На лице отразилось такое разочарование, будто я вместо обещанного ужина сунул ему пустую тарелку.

— Игорь, мне ж опытный нужен, а не…

— А не новичок, — закончил я. — Знаю. Но обещаю тоже помогать.

— Договорились! — Крапивин протянул мне руку.

Наконец я остался один.

Весь остаток дня провёл в кабинете, повиснув на телефоне. Пытался пробить след полицейского из оцепления в Курортном районе, того, что подсветился красным.

Звонки в участки, запросы в канцелярию, сухие голоса на том конце провода. Сначала мне сказали, что такого человека нет в списках. Потом нашли. Потом долго уточняли, не перепутал ли я отдел. Бюрократическая трясина затягивала, а я давил на неё методично, без спешки, понимая, что если торопиться — получишь отписку. Надо давить ровно, как поршень.

К вечеру я выяснил имя: Чебодаев Николай Андреевич, сорок три года, служил в патрульно-постовой службе двенадцать лет. Характеристики хорошие, никаких взысканий и жалоб коллег.

— Куда подался? — спросил я у дежурного по участку.

— В колонию, говорят, собрался. То ли в седьмую, то ли в девятую. Точно не знаем, он особо не распространялся.

— Когда уволился?

Пауза. Шелест страниц.

— Неделю назад. Сразу после выходных подал рапорт, через два дня уже забрал вещи.

Неделю назад. Как раз после того, как я его заметил.

— Кто-нибудь с ним разговаривал перед уходом?

— Да нет… Народ говорит, что собранный был, спокойный. Как будто всё давно решил.

Колонии. Снова колонии.

Я положил трубку, потёр переносицу. Значит, будет для Петра ещё одна задачка. Передам ему данные, пусть поспрашивает там, где у меня нет глаз.

Из Гатчины я выехал в начале седьмого. Забрал Красина из театра. Он вышел уставший, забрался в коляску и всю дорогу молчал.

Подъезжая к дому, взгляд привычно скользнул по округе и заметил на противоположном берегу Фонтанки наблюдателя. Он не скрывался: просто стоял у самой воды, сложив руки на груди, и не отрываясь смотрел на окна моего дома.

Я сжал руль, но заставил себя не реагировать. Только мысленно поставил зарубку: завтра. Завтра же наведаюсь к этому «соседу». Поговорим по душам.

Дома после ужина Красин уселся в кресло с какой-то книгой.

Я же спустился вниз в мастерскую. Подошёл к «Уралу», который недавно чинил в Карелии, достал с полки новое зеркало взамен разбитого.

Работа успокаивала. Я прикрутил зеркало, проверил крепление, потом прошёлся по всем узлам: не разболталось ли что после поездок. Всё было в порядке. Вытер руки ветошью и отошёл на шаг, любуясь результатом.

Хорошо.

Глянул на часы: уже почти девять. Скоро должны были появиться эти… Карасик с Тарасиком. Потолкуем по-человечески. Разберёмся, что там у них с сестрой. Может, и вправду помочь можно, а не наказывать.

Я улыбнулся про себя, представляя этих пацанов с дурацкими кличками. Наверняка лет пятнадцать-шестнадцать, тощие, конопатые, с испуганными глазами. Санёк говорил, они неплохие. Ну, посмотрим. Посмотрим.

В дверь позвонили.

Громко. Одиночный звонок, но настойчивый, требовательный.

Отложил ветошь, открыл дверь.

На пороге стояли трое.

Крепкие мужчины в дорогих тёмных костюмах. Ухоженные, гладковыбритые, с тяжёлыми взглядами. За их спинами, у тротуара, стоял тонированный внедорожник «Руссо-Балт» — чёрный, лоснящийся, с затемнёнными стёклами.

Я успел заметить всё это за долю секунды, пока рука ещё лежала на дверной ручке.

Тот, что стоял в центре, чуть старше остальных, шагнул вперёд. Голос у него был негромким.

— Господин инквизитор, вам придётся проехать с нами. Хозяин хочет поговорить.

Я стоял в дверях, загораживая проход в дом. Небрежно опершись о косяк, с лёгкой усмешкой ответил:

— Передайте своему боссу: я по вызовам не езжу. Если у него ко мне дело, пусть приходит сам. Адрес вы уже нашли.

Главный нахмурился. Сделал шаг вперёд, пытаясь надавить:

— Вы не поняли…

— Это вы не поняли, — перебил я, не повышая голоса, но вложив в слова холод, который обычно приберегал для допросов. Смотрел прямо громиле в глаза. — Если я с вами поеду, это плохо отразится на вашем бизнесе, ведь всё, что я увижу в ваших гаражах, придётся или увезти в качестве вещдоков, или сдать в полицию. А в гаражах, насколько я понимаю, как минимум три угнанных машины.

Главный открыл рот, но я уже закончил. И в ту же секунду, не давая опомниться, мысленно послал короткий острый импульс прямо ему в голову.

Одно слово: «Шевелись».

Мужчина вздрогнул. Дёрнулся всем телом, будто получил пощёчину. Рука взлетела к виску, глаза округлились. Он оглянулся на своих: те стояли с каменными лицами, ничего не понимая.

— Серый, ты чего? — спросил правый, самый нервный.

Главный не ответил. Трогал висок, потом в страхе потянулся к шее и нащупал там какой-то артефакт на цепочке, потом посмотрел на меня с плохо скрываемым ужасом.

Второй громила, со шрамом на скуле, выступил вперёд.

— Слышь, ты, да как ты…

Я даже не повернул головы. Смотрел только на главного. Взгляд тяжёлый, давящий.

Старший поднял руку, останавливая напарника:

— Молчи, — шикнул он ему.

Шумно сглотнул.

— Мы… поняли. Доложим.

Я кивнул:

— Буду ждать. Ну, скажем, через час. Дорогу, полагаю, объяснять не надо.

И закрыл дверь перед их носами.

В прихожей постоял секунду, прислушиваясь к себе. Пульс чуть участился, но в целом всё нормально. Даже забавно вышло.

Поднялся наверх. Музыкант сидел в кресле с книгой, но взгляд был на двери.

— Кто это был?

— Местные, — коротко ответил я. — По поводу угнанного мотоцикла. Приедут через час, будем разговаривать.

Он ждал продолжения. Я молчал. Тогда музыкант отложил книгу.

— Мне уйти?

— Посидите пока в своей комнате. Дверь закройте. И вот что…

Я достал из кармана небольшой артефакт, медный кругляш с рунами, соединённый тонкой магической нитью с сигнализацией дома. Протянул лысому.

— Тревожная кнопка. Нажмёте, если что, и через пять минут здесь будет ближайший полицейский патруль и группа дежурных инквизиторов.

Он бережно взял артефакт, кивнул и ушёл в гостевую. Я слышал, как щёлкнул замок.

Пошёл на кухню, поставил чайник. Достал чистые чашки, блюдце с печеньем. Действовал спокойно, как перед приходом обычных гостей.

На самом деле внутри рос лёгкий азарт. Интересно, какой у них «хозяин»? Если он решил говорить с инквизицией вот так, через посыльных, с намёком на принуждение. Он либо совсем глуп, либо слишком уверен в своей безнаказанности. Первое вероятнее. Второе опаснее.

Чайник закипел. Я заварил крепкий чай, добавил смородинового листа для аромата, налил себе чашку и сел за стол, периодически поглядывая на часы. Прошло полчаса. Сорок минут. Пятьдесят.

Я допил чай, сполоснул чашку и вышел на крыльцо. Сел на скамейку лицом к Фонтанке, закинул ногу на ногу и уставился на воду.

Город в этот час жил своей тихой вечерней жизнью. По парапету неторопливо шёл мужчина в шляпе, таща на поводке рыжую таксу, та деловито обнюхивала каждый выступ гранита, точно составляла опись городского имущества. Чуть дальше два деда с удочками сидели молча, как памятники, изредка переглядываясь. Парочка на скамейке напротив ела мороженое и смотрела на воду. С Невского доносился гул, там всегда было шумно. Здесь же было тихо, почти по-дачному.

Я следил за таксой. Она добралась до деда с удочкой, ткнулась в резиновый сапог, получила отмашку и обиженно потрусила обратно к хозяину.

Хорошее место. Жаль, что скоро испортят.

Кортеж показался со стороны Невского.

Три чёрных внедорожника один за другим, неторопливо, с достоинством подкатили к моему дому и встали вдоль набережной, перекрыв пол-улицы. Прохожие шарахались, такса зашлась истеричным лаем. Из первой машины тут же вышел амбал и жестом велел проходить мимо.

Я наблюдал за спектаклем со скамейки.

Из машин высыпали люди. Десять человек, все в тёмных костюмах, одинаковые, как солдатики. Рассредоточились профессионально: двое у входа, двое у торцов дома, остальные растянулись цепью вдоль набережной, перекрывая подходы метров на пятнадцать в обе стороны.

Один из громил остановил прохожего с собакой, что-то сказал, мужик развернулся и пошёл обратно.

Другой вежливо развернул парочку с коляской. Те сначала заспорили было, но, взглянув на машины, предпочли ретироваться.

Дедам с удочками один амбал сказал что-то, а те даже головы не подняли, только один показал жестом: иди, не мешай, клюёт.

Ну чисто губернатор приехал. Сейчас ещё ковровую дорожку постелют.

Из центральной машины никто не выходил. Пауза затягивалась: хозяин мордоворотов нагнетал значимость. Потом дверца открылась.

Из авто выбрался мужчина. Одет он был подчёркнуто неброско, в отличие от своих громил: добротный пиджак поверх тёмного бадлона и строгие брюки. Но образ портил избыток «страховки». На шее тускло поблёскивала массивная золотая цепь с тяжёлым тёмным камнем, а запястье оттягивал широкий браслет, густо испещрённый рунами.

Казалось, он нацепил на себя всё содержимое сейфа. Мужик явно боялся до дрожи в коленях, но всё равно упрямо шагал к моему крыльцу. Двое охранников двинулись следом, но он жестом остановил их в пяти метрах. Подошёл ближе.

Я не встал. Только поднял голову.

Лет сорок пять, проседь в короткой стрижке, глубокие морщины у рта. Глаза цепкие, умные. Тут, чтобы выбиться в авторитеты, нужно не только кулаками махать.

Он остановился, глянул на дверь дома, потом на меня.

— Пройдём? — я кивнул на крыльцо.

Мужчина посмотрел на дверь. Заметно напрягся. Помялся.

— Знаете… — начал он с натянутой улыбкой, — на воздухе полезнее. Лето всё-таки. Давайте здесь.

Боится. Ну-ну. Наверняка думает, что у меня внутри пыточный подвал.

— Как скажете. Присаживайтесь.

Он сел. Два охранника остались стоять в пяти метрах, я покосился на них:

— Попросите своих людей дышать потише. Слишком много шума. У меня, знаете ли, после службы нервы пошаливают, могу и среагировать случайно.

Мужчина дёрнул щекой, сделал короткий жест, и охранники отошли к набережной, смешались с остальными. Теперь они на виду, держат периметр.

Он повернулся ко мне, протянул руку:

— Арсен. Извините за этот балаган. Мои парни иногда перегибают, а вы, я смотрю, человек занятой. Пришлось самому приехать.

В голосе лёгкий укор, мол, я-то к тебе с миром, а ты моих посыльных прогнал. Но глаза цепкие, прощупывают.

Я пожал руку. Коротко, сухо.

— Воронов. Слушаю.

Мужчина сразу взял быка за рога. Заговорил негромко, чтобы охрана не слышала:

— Я знаю, что мои два оболтуса угнали ваш мотоцикл. Идиоты. Мне стыдно, что не доглядел.

Кивнул в сторону машин. Один из охранников, поймав жест, махнул кому-то на дороге. Из-за поворота вырулил мотоцикл.

Новенький «Иж Юпитер 5 спорт», блестящий, с хромированными спицами. Красавец. Водитель заглушил мотор у самого крыльца, спешился и отошёл.

— Вот, — Арсен довольно улыбнулся. — Это вам компенсация. Забирайте, и считаем вопрос закрытым.

Я встал, подошёл к мотоциклу. Провёл рукой по бензобаку: гладкий холодный металл. Наклонился, заглянул под раму, посмотрел номер двигателя.

Свежая покраска, новые покрышки. Хорошая работа. Но, скорее всего, чей-то угнанный с перебитыми номерами.

И ведь ещё гордится. Принёс ворованное в подарок инквизитору.

Вернулся на скамейку.

— Красивая машина. Но мне нужна моя, старая, — спокойно сказал я.

Арсен нахмурился:

— Ваша, господин хороший, уже по запчастям разошлась. Пока я этих придурков нашёл, пока разобрались… Двигатель и рама ещё, может, и целы. Остальное… Ищи ветра в поле.

— Верните, что осталось. Мне этот мотоцикл дорог как память, — я чуть усмехнулся, — о приключениях.

Арсен криво усмехнулся в ответ, но кивнул. Я видел, что ему не нравится возиться с хламом, но он понимал: дешевле отдать запчасти, чем иметь врага в инквизиции.

— Хорошо. Завтра утром принесут коробки к вам на порог. Слово даю.

С самого начала разговора я прощупывал его артефакты. Цепь с амулетом на шее давала плотную стену. Это была работа хорошего мастера, уровень так пятый. Браслет на руке добавлял второй контур, создавая магический купол.

Дорогие игрушки.

Арсен уверен, что я сижу рядом с ним как слепой.

Но пока мы говорили о мотоцикле, я убедился, что эта защита не рассчитана на противостояние инквизитору, который умеет работать тонко. Я просачивался сквозь неё, как вода сквозь песок, по миллиметру. Медленно. Без спешки. Пусть его артефакты думают, что всё спокойно.

Вскоре начали доноситься обрывки мыслей Арсена:

«…артефакт работает, молодец, не зря пять тысяч отдал за амулет… вот это позор… с этих двоих придурков теперь точно шкуру спущу, чтобы другим неповадно было… главное, артефакты проверил, хороши… инквизитор и не видит, что у меня в голове…»

К моменту, когда бандит согласился на запчасти, я уже пробил защиту насквозь. Читал его как открытую книгу.

Арсен сидел довольный, уверенный, что его артефакты сработали. Внутренне успокоился, расслабился.

Я ждал.

Когда он закончил фразу про коробки и уже собрался вставать, я нанёс удар.

Мысленный голос прозвучал прямо в его сознании. Он был холодный, чёткий, безжалостный: «Пацанов не трогай. Теперь ты мой должник. А Инквизиция всегда приходит за своим».

Арсен вздрогнул так, будто его ударили током. Резко обернулся на охрану: те стояли в отдалении, не смотрели в нашу сторону. Он схватился за артефакт на шее и тут же отпустил: горячий. Браслет тоже нагрелся, заставив мужчину дёрнуть рукой.

Глаза округлились.

— Как… это? — хрипло выдохнул он.

Я же спокойно смотрел на тёмную воду Фонтанки. По реке неспешно проплывал речной трамвайчик, с палубы доносилась музыка. Хороший вечер. Тёплый.

Потом перевёл взгляд на Арсена. Медленно улыбнулся одними уголками губ.

— Красивые безделушки. Ювелир хороший попался. Сколько заплатили? Пять за один и три за другой?

Арсен лишь молча глотал воздух. Его лицо стремительно бледнело, приобретая нездоровый землистый оттенок.

Я кивнул на цепь:

— За такие деньги вам обязаны были объяснить, что эта бижутерия спасёт от случайного мага-недоучки или любопытного соседа. Наверное, может ещё и от уличного шулера с амулетом спасти, — сделал паузу. — Но не от инквизитора, который три минуты назад уже видел все ваши планы на вечер.

Арсен широко открыл рот.

— Закройте, — тихо сказал я. — Вы же умный человек. Незачем.

Он закрыл. Сидел, держась за цепь, и переваривал.

— Спасибо, что заехали, — я не спеша встал. — Завтра жду коробки. И не забудьте насчёт пацанов.

— Понял… — еле выдавил Арсен.

Я пошёл к двери:

— Охране привет. И дедов с удочками больше не трогайте, они тут каждый день, привыкли. Да и нехорошо стариков обижать.

И зашёл внутрь.

В прихожей меня уже ждали.

Красин стоял у лестницы, держа в руке сигнальную кнопку.

— Всё нормально? — спросил он.

— Нормально. Завтра утром привезут запчасти.

Он помолчал. Потом не выдержал:

— Их там было… я считал. Десять человек.

— Одиннадцать, если считать водителя мотоцикла.

— И вы вот так… чай пьёте?

— Я уже выпил, пока ждал. Виктор Степанович, идите книгу дочитывайте и ложитесь спать. Всё закончилось.

Он хмыкнул.

Утром после завтрака музыкант со скепсисом спросил:

— А запчасти-то привезут?

— Привезут.

— Откуда такая уверенность?

Я посмотрел на него. Подбирал слова секунду.

И в этот момент в дверь позвонили.

Коротко, неуверенно. Один звонок. Пауза. Ещё один, совсем короткий.

Я поднял брови.

Красин посмотрел на дверь, потом на меня, потом снова на дверь. Медленно попятился к лестнице.

— Ну я, пожалуй, пойду книгу почитаю, — сообщил он. — Не буду мешать.

И тихо направился в комнату.

На пороге стояли двое подростков. Пацаны лет пятнадцати-шестнадцати, тощие, бледные, в дешёвых куртках. У одного на щеке свежий порез, у второго разбита губа.

В руках держали большие картонные коробки.

Молчали. Переминались с ноги на ногу.

Потом тот, что с порезом, выдавил:

— Господин… Мы… это… принесли, что осталось. Там ещё рама есть, но мы её через час доставим, её везти надо, она тяжёлая.

Я жестом показал занести в гараж.

— Чай будете?

Пацаны офигели. Переглянулись.

— Чай? — переспросил порезанный.

— Чай, — подтвердил я. — Заодно и поговорим, поднимайтесь за мной.

На кухне я поставил чайник, достал пирожки, оставшиеся после ужина, сушки. Парни сидели на краешках стульев, как воробьи на проводе. Спины прямые, руки на коленях, взгляды боязливые, бегают по обстановке.

Я смотрел на них, пока закипал чайник.

Читать их мысли не понадобилось. Всё и так было написано на лицах, словно в учебнике. Карась смотрел в стол и пальцами перебирал край куртки, правый нижний, протёртый почти насквозь. Второй косился на дверь, будто прикидывал расстояние.

Боятся.

— Ешьте, — сказал я, придвигая тарелку. — И не дёргайтесь так. Я не кусаюсь.

Они взяли по пирожку, жевали без аппетита.

— Я знаю, что вы это сделали из-за сестры.

Карась вздрогнул, пирожок выпал, но он поймал угощение и замер.

— Мы не хотели… — начал мямлить с перебитой губой. — Мы не думали, что это ваш… Мы вернём…

— Я вас прощаю.

Парень замолчал, уставившись на меня и не веря.

— Прощаете? — переспросил с порезом. — Не сдадите полиции?

— Не сдам, — я отхлебнул чай. — Но вы мне будете должны маленькую услугу.

Они с испугом переглянулись.

— Что надо делать? — спросил с порезом.

Я достал блокнот, вырвал листок, на котором ещё вчера записал приметы «скандинава». Приписал карандашом: «Курит сигареты „Karjala“. Финские, тонкие, с золотой полоской».

Протянул листок.

— Этот тип крутится возле моего дома. Нужно узнать: с кем встречается, куда ходит. Аккуратно, не выдавая себя. Просто последить.

Парень с порезом взял листок, прочитал, кивнул.

— Сделаем.

— И ещё, — я посмотрел на них. — Это Арсен вас так?

Они опустили глаза. Молчание само по себе было ответом.

— Когда увидите его людей, передайте, что я разочарован.

Проводил пацанов до двери. Идя от меня в сторону Невского, они заметили Санька с удочкой на парапете, кивнули, он ответил тем же.

Когда они скрылись, я поманил подростка.

— Да, дядя Игорь!

— Сань, ты знаешь, где живут эти двое?

— Карась с Тарасом? Где-то на Литейном.

— Узнай мне точный адрес. И пригляди за домом, пока я на работе.

Я протянул пятёрку. Санёк расплылся в улыбке:

— Сделаю!

Когда отвёз музыканта в Александринку, решил немного свернуть с маршрута. Пять углов.

Внизу, в своей каморке у входа, возился консьерж Семён Ильич. Увидев меня, засуетился, привстал, едва не опрокинув чашку.

— Сиди, сиди, я на минуту.

Поднялся на второй этаж, остановился перед дверью под квартирой Красина. Позвонил.

Тишина.

Прислушался: ни шороха, ни звука. Пусто.

— Господин инквизитор, а жилец-то съехал! Внезапно совсем. Вчера утром пришёл с двумя и вынес свои три чемодана. Я и спросить не успел, чего это он так. Ведь квартира ещё на два месяца оплачена.

— Деньги не забирал?

— Нет, — консьерж задумался. — Я вот ещё что вспомнил. Паспорт он мне показывал при заселении, финский, кажется. Или шведский. Акцент у него, я ж говорил…

— Откройте мне, пожалуйста, его дверь.

— Для инквизиции — всё что угодно, — старик копался в ящике с ключами.

Квартира была пуста. Чисто, аккуратно, будто здесь никто и не жил. Ни мусора, ни забытых вещей, ни следов поспешных сборов. Окна протёрты, полы чистые. Заметал следы после себя.

Но я всё-таки нашёл на кухне завалившийся за батарею окурок. Тонкая папироса с золотистой полоской. «Karjala».

Я завернул его в носовой платок и сунул в карман.

Слишком чисто ушёл. Видно, понял, что засветился, и не стал рисковать.

Умный. И осторожный. Хуже сочетание трудно придумать.

Я спустился вниз, кивнул консьержу и вышел на улицу.

Несколько следующих дней пролетели в работе.

Утром доставка музыканта в Александринку, вечером забрать. Он уже привык к маршруту, садился в люльку молча, в дороге иногда напевал под нос одну мелодию, которую я начал запоминать. Репетировал, наверное.

По утрам он всегда заваривал свежий чай, наливал мне в чашку и ставил на край стола, просто так, без слов. Как будто жил здесь всегда. Я не возражал.

В конторе я вместе с Марией помогал Крапивину по делу Власовского банка.

Работа кропотливая, на первый взгляд скучная: документы, ведомости, списки ячеек, вызовы свидетелей, опросы. Но Мария взяла неожиданно быстрый темп. В первый же день нашла несколько перемещений средств, которые Крапивин упустил. Небольшие суммы, маршруты через подставные имена, на первый взгляд невинные.

— Вот эти три транзакции, — сказала она, раскладывая передо мной листы. — Разные даты, имена, но суммы одинаковые. И все за два дня до вскрытия ячеек.

Крапивин посмотрел на неё с уважением. Потом довольно на меня.

— Хорошо анализирует цифры, — кивнул Николай.

Мария сделала вид, что не слышала, но уши слегка порозовели.

— Коля, есть какие-то зацепки для определения содержимого той древней ячейки? — я перевёл взгляд на Крапивина.

— Вроде того, — друг задумчиво потёр подбородок. — Скорее, это кофры. Плоские, вытянутые… длиной примерно от локтя до кончиков пальцев, а в ширину чуть поуже. Высотой от силы с ладонь, поставленную на ребро.

— Оружейные футляры? Фолианты? — предположил я.

— Без понятия, — он пожал плечами. — Деревянные, без описи вложений и каких-либо меток на крышках. Что бы там ни лежало, хозяева умели хранить тайны. Ладно, пойду озадачу наших, пусть копают по этим переводам дальше.

Когда Крапивин вышел, Мария подняла голову от бумаг:

— Игорь Юрьевич, вот эта цепочка… — она помялась. — Мне кажется, это не просто вывод средств. Это подготовка к чему-то.

Я посмотрел на неё внимательнее.

— Продолжайте.

— Мне нужны ещё списки. Персонал банка за последние полгода, а желательно и их родственники.

— Попрошу Крапивина, чтобы организовал.

Девушка хищно улыбнулась и вернулась к бумагам. Работала аккуратно, без лишних движений. Ищет нить. И, похоже, уже держит её в руках.

Пару дней спустя, когда Санёк заполучил адрес моих новых ищеек, я решил нанести им визит. Путь лежал на Литейный, нужно было поспешить, чтобы заскочить к парням до того, как придёт время забирать из театра музыканта.

Старый доходный дом, обшарпанный фасад, грязная лестница, опять этот запах кошек. Мансардный этаж под самой крышей, дверь, обитая дерматином.

Открыл Карась, порез на щеке уже практически зажил, глаза красные, видно, что не спал.

— Господин инквизитор…

— Работаете?

Он мотнул головой, потом спохватился и кивнул.

— Работаем. С утра. Тарас у вашего дома, там вчера вечером снова тот тип появлялся, светловолосый. Постоял у парапета, покурил, ушёл в сторону Аничкова. Тарас пробовал узнать адрес через дворников, пока ничего, но в одном табачном на Садовой мужчину запомнили. Берёт всегда одно и то же, хозяин говорит, примерно раз в два дня.

— Хорошо, — я помолчал, — покажешь сестру?

Парень быстро кивнул.

Мы шли по длинному, придавленному низким потолком коридору. Единственная лампочка в нём едва справлялась с темнотой, выхватывая из сумрака лишь бесконечный ряд одинаковых дверей. У одной из них Карась остановился и, приглашающе распахнув её, отступил в сторону.

Комната бедная, но чисто. Старая мебель, ковёр, на подоконнике стоит рядок из цветов в глиняных горшках. Но их слабый аромат не мог перебить застоявшийся сладковатый дух недуга. Я почувствовал его раньше, чем увидел кровать, на которой лежала девчонка.

Лет двенадцать, худая, с тёмными кругами под глазами, она дышала тяжело, с присвистом. Рядом сидела осунувшаяся женщина с красными глазами.

Заметив гостя и увидев мой чёрный плащ, резко вскочила:

— Что уже натворили, окаянные? Господин инквизитор…

— Сядьте, — тихо сказал я.

Подошёл к кровати, присел. Провёл рукой над девочкой, влил тонкую струйку магии в сканирование.

Лёгочная инфекция, запущенная до крайности, плюс последствия лечения. В организме бродили остатки каких-то зелий, явно не целебных.

— Кто лечил? — спросил, не оборачиваясь.

Мать всхлипнула:

— Знахарь один… Сказал, особый дар у него, порчу видит. Мы всё отдали, все деньги… А ей только хуже…

— Шарлатан, — сказал я жёстко. — Нет у них никакого дара.

Я сосредоточился. В комнате стало теплее, воздух завибрировал. Вливал магию осторожно, по капле снимал воспаление в лёгких, убирая токсины.

Девочка вздохнула глубже, лицо разгладилось. Она открыла глаза. Посмотрела на меня, на мать. Слабо улыбнулась и закрыла веки, дыша спокойно и ровно.

Заснула здоровым сном.

Мать заплакала, уткнувшись в ладони.

Я достал блокнот, написал адрес и имя, протянул листок:

— Завтра по утру придёте в клинику к доктору Боткину. На Невском, рядом с Пассажем. Скажете, что от Воронова. Он долечит и денег не возьмёт.

Мать взяла дрожащими руками.

Я достал из кошелька несколько купюр и положил на стол:

— Это на лекарства.

— Господин инквизитор… Как же благодарить…

— Не надо благодарностей, — я поднялся, стараясь не выдать накатившую слабость. — Выхаживайте дочку. А за этими сорвиголовами, — я строго кивнул на притихшего Карася, — построже. Иначе их самодеятельность может обойтись вам всем слишком дорого.

Вышел быстро, почти выбежал. На лестнице остановился, прислонился к стене. Глаза щипало. На лечение ушло больше двух третей магического источника.

* * *

Вечера я, как обычно, проводил в гараже. Пацаны привезли остатки «Ижа»: раму, часть двигателя, одним словом, всё, что не успели продать. Я перебирал детали, чистил, прикидывал, что можно восстановить, а что придётся покупать. Работа успокаивала.

В один из вечеров позвонил Боткин:

— Игорь Юрьевич, ваша девочка идёт на поправку. Ещё день — и будет бегать. С меня должок? Или с вас?

— Считай, квиты, Сергей Петрович. Спасибо.

— Обращайся.

Стоило только положить телефон, как вновь раздался звонок. Дважды, затем пауза и снова звонок. Этот ритм я знал: так телефонистка давала знать, что соединение установлено. Межгород.

— Игорь, — голос Петра пробивался сквозь помехи. — Я добрался до Чусового. Завтра с утра отправляюсь в колонии. Если всё пойдёт без приключений, через пару дней буду на месте. Как ты там?

— Нормально. Демон под боком живёт, — решил я огорошить старика. — Иван Иванович удружил работкой.

— Ну это он может, — удивлённо крякнул наставник, но подробности не расспрашивал.

— Полицейского вычислил, того, что подсветился в Курортном. Говорят, в колонии подался, и вроде как раз в седьмую. Будет возможность — проверь, где он там осел. Чебодаев Николай Андреевич.

Пётр опять многозначительно крякнул:

— Запомню. Смотри не надорвись. Свяжусь, как доеду.

— Давай, будь осторожней.

— Ты тоже.

Связь оборвалась.

Я ещё какое-то время постоял, глядя на телефон. Тепло разлилось в груди. Потом решил сесть на скамейку перед домом, подышать перед сном.

Фонтанка уже засыпала: тёмная вода лениво неслась к заливу. Редкие волны от прошедших речных трамваев ещё догуливали вдоль гранита, шумно бились о парапет и откатывались обратно.

Я глубоко вдохнул речной воздух.

И замер.

На противоположном берегу, у самой кромки воды, стоял высокий блондин. Он держался подчёркнуто открыто: скрестил руки на груди и смотрел прямо на мои окна.

Расстояние метров пятьдесят. Он просто не сводил с дома глаз, потом заметил меня.

Наши взгляды встретились.

Секунда. Две.

Затем белокурый медленно, будто нехотя, отвёл глаза. Развернулся и направился к ближайшей улице, чтоб скрыться.

Не уйдёшь!

Светловолосый не спеша шёл вдоль парапета, почти прогулочным шагом, будто дразнил. Смотри, вот он я, ну же, догони. Руки в карманах светлого пиджака, плечи расслаблены, голову так и не повернул в мою сторону. Только раз остановился перед поворотом, достал папиросу, закурил.

Скандинав.

Расстояние метров пятьдесят напрямик. А если с мостом, то уже больше пятисот, но догнать и скрутить шансы есть. Я даже шагнул вперёд, чувствуя, как мышцы напряглись в ожидании рывка, и замер.

Если я побегу, кто останется с Красиным?

Мысль была отрезвляющей, словно пощёчина. Музыкант в доме один, наверняка в кресле с книгой попивает чай.

Враги за ним придут. Может, именно сейчас, когда меня не будет рядом. Может, этот светлый — приманка, а удар нанесут с другой стороны.

Сжал кулаки.

— Ладно, — выдохнул.

В груди всё кипело: азарт погони, привычка решать вопросы быстро и жёстко. Моё нутро рвалось наружу и кричало: догони, не упусти, это же твой шанс! Но где-то глубже, там, где за последние дни поселилась новая непривычная ответственность, зрело другое: ты теперь не просто охотник, ты сторож. Оставишь пост — пеняй на себя.

Я перевёл взгляд с удаляющейся фигуры на свой дом. Там было открыто окно, и от сквозняка трепыхались занавески.

Повернул голову в сторону уходившего белобрысого и заметил движение. На противоположном берегу, в двух улицах от мужчины, из тени арки выскользнула фигурка. Маленькая, тощая, в тёмной куртке. Это был Тарасик, тот, что с разбитой губой.

Он двигался вдоль стены и смотрел не на скандинава, а на меня. Поймал мой взгляд и медленно, будто не веря, что я его заметил, поднял вверх большой палец.

Я выдохнул: парни, конечно, молодцы, настоящие шпионы.

Тарасик нырнул обратно в арку, а через секунду я увидел, как он мелькнул уже в соседнем дворе и вышел на улицу, параллельную той, куда свернул светловолосый. Сам сообразил не идти след в след, а взять в обход. Я смотрел, как пацан исчезает в темноте подворотен, и чувствовал, как отпускает горячий комок под рёбрами.

Я всё сделал правильно, позволив светлому уйти. Этот выбор дался нелегко, инстинкты требовали погони, но сейчас тело вдруг наполнилось странным, почти забытым спокойствием. Раньше я бы сорвался следом, не раздумывая. Плевать на риски, плевать на последствия, существовала только цель. А теперь я учился ждать.

В глубине двора залаяла собака, ей ответила другая, и лай покатился по вечерним переулкам, затихая где-то у Невского.

Красин встретил меня в прихожей с дымящейся кружкой в руках.

— Будете чай с мятой? Вы какой-то напряжённый.

Я взял кружку, глотнул. Чай обжёг рот, внутри потеплело.

— Всё нормально. Просто думаю.

Он кивнул и ушёл в гостиную, не задавая лишних вопросов. Умный. Слишком умный для демона.

Следующим утром Гатчина встретила меня первыми раскатами летней грозы, но я успел. Ещё немного — и пришлось бы помокнуть. Я припарковал «Урал» у служебного входа как раз в тот момент, когда первые капли упали на землю.

В кабинете Мария уже сидела за своим столом и соединяла документы в какой-то сложный рисунок, по всей видимости, выстраивала связи. При моём появлении подняла голову, коротко кивнула и снова уткнулась в бумаги.

— Доброе утро, Маша. Чай будешь?

— Спасибо, я уже пила.

Только собрался включить чайник, как зазвенел телефон. Я даже удивился: давно не слышал этого.

— Воронов.

— Игорь, это я, зайди в техотдел. Срочно, — абсолютно буднично сказал Павлик.

Но вот парадокс: он мне обычно не звонил, а наведывался без предупреждения сам. Да ещё и интонация какая-то странная.

— Выхожу.

В техотделе меня уже ждали.

Павлик сидел за столом в новом белом халате, на котором уже красовалось свежее синее пятно в районе груди — явно типографская краска. При моём появлении поднял виноватые глаза и развёл руками:

— Прожёг, думал, пропал халат, а тут всего лишь краска.

— Паш, у тебя хоть когда-нибудь халат доживёт до следующего дня?

— А что тебе не нравится? Этот ещё целый, — обиделся он. — Просто немного запачкался.

Я хмыкнул и тут заметил, что мы не одни.

В углу комнаты, за стеллажом с артефактами, стоял Иван Иванович. Гранд-мастер держал в руках сложный амулет, разглядывал на свет, но потом переключился на меня.

В дверях появился незнакомый инквизитор в чёрном плаще. Кивнул Филипенко и прикрыл дверь. Будет, наверное, там стоять, чтобы никто случайно не зашёл. Значит, звонок Павлика был не случаен.

— Мастер Воронов, краткий доклад.

Я отчитался без лишних слов: наблюдение, окурок «Karjala» у Александринки и в пустой квартире, исчезновение скандинава, пацаны, которым поручил слежку, вчерашний вечер, как не стал догонять, а оставил это Тарасику.

За пять минут полный доклад. Да, он получился немного сумбурным. Старик слушал молча, не перебивая, и когда я закончил, отложил амулет на стеллаж. Профессионализм высшей пробы: пока я говорил, он уже всё проанализировал и принял решение.

— Северные соседи зашевелились, — негромко сказал Филипенко. — Готовятся к чему-то. Понять бы, к чему…

— М-да…

— Воронов, ты не один. Около твоего дома теперь постоянно дежурят двое моих ребят. Не лезут, не светятся, просто наблюдают. Страхуют. Тревожная кнопка от сигнализации у тебя есть?

— Есть.

— Запомни: два коротких нажатия три раза подряд, — Филипенко смотрел мне прямо в глаза. — Если ты это сделаешь, мои люди поймут, что ты за кем-то ушёл. Возможно, тебя выманивают, или ты сам пошёл проверять след. Не переживай, за тобой они не увяжутся, останутся караулить объект. Это может подстегнуть наших заграничных друзей сделать ошибку, решив, что дом без хозяина.

Я кивнул, понимая, к чему клонит гранд-мастер.

— Но смотри, Воронов, головой понапрасну не рискуй. Запахнет жареным — сразу вызывай группу прикрытия, не лезь в одиночку. Хотя лучше всё же справляйся своими силами, иначе всё это выйдет нам боком.

— Понял. Спасибо.

Иван Иванович усмехнулся одними уголками губ и кивнул на дверь. Аудиенция окончена.

Я вышел в коридор. Инквизитор, стоявший у входа, тут же направился к Филипенко.

Пока я ходил, мой кабинет превратился в место совещаний. Черкасова и Крапивин стояли над разложенными на столе бумагами.

— Я проверила персонал Власовского банка за последние полгода. И родственников тоже. Нашла одного интересного товарища. Смирнов, охранник третьего разряда. Два месяца назад его дядя по материнской линии ездил в Финляндию, а когда вернулся, устроился в представительство финской компании, — она ткнула пальцем в строчку. — А неделю назад Смирнов перевёл крупную сумму — почти всё, что у него было на счетах, — именно этому дяде. Через подставную контору, но я проверила цепочку. Сходится.

Я взял лист, пробежал глазами цифры. Приличная сумма. Такие не переводят просто так.

— Адрес проживания дяди и представительства компании совпадают, что довольно-таки странно, ведь это промзона и склад. Склад почему-то опечатан, туда никого не пускают. Охрана своя, — Мария положила ещё одну бумагу. — И ещё: месяц назад туда привезли три контейнера, задекларированных как «лабораторное оборудование». Получатель — частное лицо.

Обводный 134. Надо заехать завтра с утра.

— Бульдожья хватка у вас, баронесса, — довольно сказал Крапивин, отхлёбывая чай из огромной кружки, похожей на пивной стакан. — Вцепились и не отпускаете. Молодец, Мария Ивановна.

Она чуть заметно порозовела и кивнула.

За окном сверкнула молния, забарабанило крупными каплями. Крапивин хлопнул меня по плечу и вышел.

День тянулся как резина.

Я написал рапорт, дважды его переписал, выпил три кружки чая, которые приносила Черкасова с видом человека, выполняющего служебный долг, а не проявляющего заботу. В четыре часа пришёл запрос из архива: кто-то поднимал дело пятилетней давности о пропавших на финской границе артефактах. Я спросил, кому нужна эта информация. Ответ не пришёл.

В конце рабочего дня в дверь, не стучась, влетел Волков. Сияющий, улыбка до ушей.

— Игорь! Вечером свободен? Может, в баньку? У знакомого баня открылась, там русская, турецкая и финская парная есть.

При слове «финская» я внутренне напрягся, но виду не подал.

— Занят я, Дим. А вот если хочешь помочь — заходи вечером. У меня там с мотоциклом деталь одна… клапаны отрегулировать надо, вдвоём сподручнее.

Волков глянул с хитрецой, понял, что не просто так его зову, кивнул:

— Добро. Я ещё пенного прихвачу.

— Прихвати.

Он подмигнул и умчался. Мария проводила Диму взглядом и вернулась к бумагам. За окном тучи уже сдуло, и снова засветило солнце.

Музыкант этим вечером вышел из Александринки очень довольный.

— Что-то случилось? — поинтересовался я.

— Чайковского играли. Устал как собака.

— А вы откуда знаете, как собаки устают? — усмехнулся я, заводя мотор.

Он хмыкнул и промолчал. Мы тронулись.

У дома я велел Красину идти внутрь ставить чай, а сам неторопливо обошёл мотоцикл, делая вид, что проверяю колёса. На самом деле заметил одного из братьев-шпионов — Карася. Он обустроился за скамейкой, прижавшись к ней спиной, чтобы с улицы не бросаться в глаза.

Я неспешно подошёл, присел на скамейку.

— Докладывай, — тихо сказал я.

Карась зашептал быстро и деловито:

— Дядя Игорь, мы за ним проследили. Светлый весь день пропадает в промзоне на Обводном. А утром и поздно вечером за вашим домом следит.

— Адрес склада какой?

— На Обводном, вроде, 134.

Я кивнул, но не сразу встал. Сидел на скамейке ещё несколько секунд, глядя в никуда.

Два независимых пути, бумажный след и слежка за белобрысым, привели в одну точку.

— Молодцы. На рожон не лезьте, следите теперь за моим домом, может, тут ещё кто ошивается из компании финна.

Карась расплылся в улыбке, но спохватился и сделал серьёзное лицо.

Я окликнул разнощицу из забегаловки на углу. Та мне кивнула и через пять минут уже вынесла еды.

Поужинали молча. Я думал о том, что надо ехать на Обводный прямо сейчас. Но что я скажу Волкову, как оставлю музыканта, как доберусь до Обводного? Красин чувствовал мою напряжённость, но не лез с расспросами. Только иногда понимающе поглядывал поверх чашки.

В восемь раздался звонок: довольный Димка стоял на пороге с пятилитровым кегом тёмного пива. По-домашнему, в футболке и штанах, будто шёл к себе.

— Принимай гостей!

Когда мы прошли в гостиную, я сказал прямо:

— Дим, мне надо отлучиться по срочному делу. Часа на два-три. Есть зацепка, надо проверить. Не могу оставить Виктора Степановича одного, он под моей охраной. Посидишь с ним?

Волков перевёл взгляд на Красина, потом на меня. Кивнул — без лишних слов, как настоящий друг, готовый помочь, не требуя объяснений.

— Без проблем.

Димка поставил кег на стол и посмотрел на музыканта.

— Виктор Степанович, вы шахматы уважаете?

Музыкант поднял бровь.

— Смотря с кем.

— Со мной. Я проигрываю красиво.

Красин чуть улыбнулся. Я понял, что Димка всё правильно считал с первого взгляда: иномирцу нужен был не охранник, а собеседник.

Я нажал на тревожный амулет серией: два коротких, пауза, два коротких, пауза, два коротких. А потом отдал артефакт музыканту, на всякий случай.

— Держите под рукой. Если что-то пойдёт не так — нажмёте.

Красин спокойно кивнул. Привык. Волков хлопнул меня по плечу:

— Будь спокоен. Мы тут пока пиво откроем. Ты только возвращайся, а то всё выпьем.

Я усмехнулся и выкатил из гаража «Иж Юпитер» с гражданскими номерами, давно на нём не ездил.

«Юпитер» летел по вечернему городу, легко лавируя между машинами. За Обводным каналом пейзаж сменился: потянулась бесконечная промзона со складами, закопчёнными фабричными корпусами и вкраплениями новостроек — город жадно отвоёвывал территорию у заводов.

Я сбросил скорость, вглядываясь в номера строений. Сто тридцать четвёртый дом затерялся в глубине огромного индустриального узла. Когда-то здесь работало мощное предприятие, но у владельцев что-то пошло не так, активы раздробили, и теперь корпуса принадлежали десятку разных собственников. Впрочем, общая охрана по периметру всё ещё функционировала.

Мотоцикл я спрятал в густых зарослях кустарника, вплотную прилегающих к стене одного из зданий. Дальше пешком, притираясь к теням. Место выглядело гиблым: с одной стороны глухая стена склада, с другой — заброшенная железнодорожная ветка с рыжими от ржавчины рельсами.

По верху бетонного забора вилась тонкая магическая нить сигналки.

Придётся лезть через неё: светить инквизиторскими корочками на проходной нельзя, это сразу спугнёт объект, если они и правда готовят здесь что-то серьёзное.

Я прищурился, активируя обострённое зрение. Сигнализация оказалась старьём. Такие контуры ставили лет десять назад, для опытного глаза они светятся как гирлянды. Пройду. Выбрав участок, где плетение заметно истончилось, я аккуратно перемахнул через забор.

Отыскать нужное здание в лабиринте ангаров оказалось несложно. Двухэтажный корпус из красного кирпича, ворота которого выходили в тупиковый проезд. Окна второго этажа манили неярким светом.

Быстро сориентировавшись, я поднялся по пожарной лестнице на крышу соседнего строения. Растянулся на рубероиде, приставил к глазам бинокль и замер, изучая освещённый проём. На стене, прямо напротив большого окна, висел плакат. Когда я подкрутил резкость и разглядел рисунок, сердце пропустило удар. Осьминог. Восемь щупалец. Точно такой же символ я видел на браслете иномирца, из которого выбивал дух под Литейным мостом.

Светловолосый был там, он стоял у стола, заваленного бумагами. Рядом с ним о чём-то спорил коренастый мужчина в тёмном костюме. Внезапно оба прервались и направились к выходу. В этот же момент к складу бесшумно подкатил тёмный фургон. Скандинав и его напарник вышли на улицу, к ним присоединился охранник, до этого маячивший у ворот. Вся троица быстро погрузилась в машину, и фургон помчался в сторону выезда с промзоны.

Склад опустел, это была настоящая удача, которой нужно воспользоваться.

Большие воротные створки были заперты, но в них имелась калитка для прохода людей. Пришлось поработать отмычками, благо усиленный магией слух помог справиться меньше чем за минуту.

Я скользнул внутрь.

Нос сразу же зачесался от безумного количества пыли, которую лениво гонял по складу огромный вентилятор, висевший под самым потолком. Его монотонный гул создавал плотную звуковую завесу, идеально маскируя мои шаги и позволяя двигаться чуть быстрее.

Тяжёлые стеллажи бесконечными рядами уходили в густую темноту. В углах, среди битого кирпича, угадывался мышиный помёт.

Я крался к металлической лестнице, ведущей на второй этаж. Прямо над ней нависали широкие панорамные окна бывшей конторы. Оттуда хорошо виден весь ангар. Это было идеальное место для надсмотрщика, желающего контролировать каждый метр внизу.

Поднялся. Коридорчик, дверь с полоской света под ней. Прислушался: тихо. Толкнул, не заперто, дверь медленно открылась, издавая при этом противный звук.

Небольшая комната, старая мебель. На стене — плакат с осьминогом. На столе — бумаги и старый телефон: чёрный, с тяжёлой бакелитовой трубкой и наборным диском, такими не пользовались как минимум полвека, наверное, остался ещё с тех времён, когда завод был на коне. Провод уходил в стену. Неужели рабочий? Я сделал мысленную пометку: надо сказать Крапивину, чтобы установил прослушку за местным номером.

Документы на иностранном, печати, счета. Один лист выделялся: технический чертёж, а внизу — круглая печать с осьминогом, вплетённым в венок.

Я сфотографировал взглядом каждый лист. Специфика инквизиторской памяти: если фокусируешься на задаче, мозг фиксирует картинку намертво, до последней запятой. Жаль только, что нельзя держать этот режим постоянно: от такого объёма данных попросту пережжёшь весь мозг.

Пора уходить.

Я шагнул к двери и потянул её на себя.

Петли взвизгнули: громко, противно, будто само здание решило меня сдать. В тот же миг у ворот внизу раздался шум.

Я притворил дверь, оставив узкую щель, и мгновенно скользнул в тень за шкафом.

Как-то это было уж больно странно: на нормальных «точках» петли смазывают в первую очередь. Раз здесь они поют на все лады, выходит, хозяин параноик. Похоже, он хотел слышать любого, кто попытается подкрасться к нему незаметно. Даже своего.

Тишина.

Десять секунд.

Двадцать.

Я посмотрел в сторону окна и заметил охранный артефакт. Небольшой, с едва различимым рунным кольцом на торце. Это был внутренний датчик, реагирующий на магический фон. Я вошёл, и он, скорее всего, сработал. Тихо, без звука для меня.

Опять раздался противный скрип, и огромные створки входных ворот, ведущих на склад, начали разъезжаться.

Я слегка высунулся, чтобы разглядеть происходящее.

Как только створки открылись достаточно, на склад заехали два тёмных фургона без опознавательных знаков. Фары залили помещение светом, выхватывая из темноты стеллажи, ящики, балки под потолком. Из машин высыпали люди. Я насчитал не меньше десяти. Голоса звучали коротко, резко — финский язык.

Среди вышедших заметил светловолосого. Он стоял у первого фургона, скрестив руки на груди, и спокойно осматривал склад. Рядом — коренастый. Тот поправил ворот рубашки, и на запястье мелькнула какая-то татуировка. Не удивлюсь, если это фрагмент щупальца.

Мысль мелькнула и тут же погасла, потому что люди начали расходиться по складу.

Я вытащил револьвер, проверил барабан. Шесть патронов, два из которых заряжены антимагическими пулями. Прижался к стене справа от входа, затаил дыхание.

Шаги приближались.

Скрипнула ступенька на лестнице.

Кто-то остановился у двери.

— Tarkista tuo nurkka, — раздался гортанный рубленый голос с ярко выраженным скандинавским акцентом. Финский. Я различал только интонации — приказные, нетерпеливые.

— Сейчас, сейчас, — ответил второй на чистом русском, без малейшего акцента. — Дай хоть ящик поставлю, тяжёлый же.

— Laiska lehmä.

— Не понимаю я твоего соловьиного, — проворчал второй, и я услышал, как что-то тяжёлое с глухим стуком опустилось на пол. — Говори по-человечески.

Дверь громко скрипнула, и в кабинет, судя по шагам, вошли двое. Я их не видел, так как максимально вжался в щель между шкафом и стеной.

Шаги затихли. Похоже, они остановились около стола. Я затаил дыхание.

— Что там у вас? — новый голос, откуда-то снизу, гортанный, с той же финской окраской, по-русски — с усилием, будто ворочал камни. — Нашли?

— Нашли, — русскоязычный явно ухмылялся. — На стеллаже оставили, у входа. Два раза мимо прошли и не заметили.

— Typerät kalkkunat, — хмыкнул голос снизу.

Послышалась возня, щелчки открываемых застёжек. Я рискнул чуть сместить голову, чтобы видеть больше.

Щель позволяла разглядеть кусок стены напротив и край стола. Там был уже знакомый белобрысый, он стоял спиной ко мне. Рядом стоял темноволосый, коренастый, с широкими, как у грузчика, плечами. Они склонились над небольшим деревянным ящиком, примерно полметра на полметра, окованным по углам потускневшей латунью.

На запястье тёмноволосого — татуировка. Я разглядел её, только когда он потянулся к застёжкам: стилизованное щупальце осьминога, спирально обвивающее кисть. Кожа вокруг припухшая, с лёгким красноватым ободком. Свежая работа, не больше двух-трёх дней. Знак ордена, поставленный второпях.

На крышке ящика я успел заметить выжженный знак — того же осьминога, восемь щупалец расходились от центра.

— Красивая работа, — тёмноволосый провёл пальцем по крышке. — Древняя.

— Открывай, — белобрысый нетерпеливо дёрнул плечом.

Щёлкнул замок. Крышка откинулась, и даже я увидел, как внутри тускло блеснул металл. Ножи. Несколько рядов, уложенных в бархатные гнёзда. Лезвия матовые, с едва заметными рунами вдоль обуха. Ритуальные.

В голове тут же всплыли слова Крапивина о пропавших из той древней ячейки оружейных кофрах. И показания свидетелей, что унёс их большой пёс, размером с телёнка, с белой шерстью. Охранник клялся: пёс двигался как человек.

— Kaunis, — выдохнул белобрысый. — Пятнадцать штук. Как раз хватит.

— На первую фазу, — кивнул тёмноволосый.

Белобрысый закрыл ящик и вдруг замер. Повернул голову в сторону лестницы.

— Что за шум?

Я напряг слух. Снизу доносились голоса, звук открываемых ворот, шаги множества людей.

— Грузовики ещё приехали, начали разгружать, походу, — отмахнулся тёмноволосый. — Пойдём, надо проследить, чтобы всё сделали чётко.

— А сигнализация? — белобрысый оглянулся на дверь. — Ты проверил, когда поднимались?

Тёмноволосый вдруг замер. На его лице отразилась такая гамма чувств — от растерянности до лёгкой паники, — что я едва не рассмеялся.

— Ой… — как-то по детски сказал он. — Я, кажется, забыл её включить.

Белобрысый медленно повернулся к нему. Глаза сузились.

— Ты… забыл?

— Ну, — тёмноволосый развёл руками. — Торопились ведь. Я думал, ты включишь. Ты же всегда проверяешь.

— Я проверяю, когда заходим, — голос скандинава упал до ледяного шёпота. — А включать должен ты. Коля, это твоя работа!

— Ладно тебе, — тёмноволосый отмахнулся, но как-то неуверенно. — Всё же тихо. Никто не заходил.

— Откуда ты знаешь?

— Ну… нас не было от силы минут пятнадцать, — Коля посмотрел на дверь, на окно, снова на дверь. — Ладно, Петта, сейчас включу.

Он шагнул к стене, где висел артефактный щиток, но белобрысый остановил:

— Уже не надо, мы тут. Но если в следующий раз забудешь, — он многозначительно погрозил Николаю кулаком.

— Не забуду, не забуду, обещаю, — заверил тот, подхватил ящик и поставил его под стол.

Они вышли. Дверь затворилась с громким скрежетом, а потом раздался щелчок в замке.

Я выдохнул.

Вот так. Забыл включить сигнализацию. Мне просто безумно повезло, что в Ордене Осьминога числятся вот такие профессионалы, как Коля.

Я осторожно выглянул из-за шкафа. В кабинете никого. Только стол, заваленный бумагами, старый телефон и плакат с осьминогом на стене. Снизу доносился гул — там явно кипела работа.

Я подполз к окну, выглянул. Внизу, в свете мощных ламп, суетились люди. Два тёмных фургона стояли с открытыми задними дверцами, вокруг них деловито сновали фигуры. Я насчитал не меньше десяти, но это только те, кого видно. Часть ещё носила деревянные ящики с улицы. Возможно, туда и правда приехала фура.

Николай стоял внизу и отдавал какие-то распоряжения по разгрузке. Белобрысый маячил рядом, сложив руки на груди.

Я перебирал варианты.

Уйти по-тихому? Через окно — запросто. Второй этаж, промышленная зона, метров девять, не больше. Магией смягчить падение мне раз плюнуть. Но тогда я уйду только с одним вот этим ящиком. Он хоть и ценный, судя по их разговору, но тут готовится что-то крупное, и мне надо понять, что.

Вызвать подкрепление — можно.

Филипенко говорил: «Запахнет жареным — вызывай группу». Но пока что жареным не пахло, а если я сейчас подниму шум, эти ребята просто исчезнут. След оборвётся. Адрес я, конечно, знаю, но завтра здесь будет пусто, только пыль на стеллажах. Ищи потом ветра в поле.

Я снова посмотрел на старый телефон.

В голове появился план.

Филипенко сказал: «Вызывай группу». Группу так группу, но не инквизиторов и силовиков, а тех, кто тут будет уместнее и перетянет на себя внимание без лишних выстрелов. У меня как раз есть должник, идеально подходящий для выполнения амбициозного плана.

Рискованно? Ещё как. Но сидеть и ждать, пока эти уроды закончат свои дела и растворятся, было ещё хуже.

Подполз к столу. Телефон стоял на самом краю, думаю, его было видно снизу. Аккуратно, стараясь не задеть ничего лишнего, я стянул аппарат на пол, подальше от посторонних глаз.

Диск вращался с громкими отвратительными щелчками. В тишине кабинета этот звук казался мне очередью из автомата. Я замер, прислушиваясь. Гул вентилятора под потолком должен был заглушить эти громкие щелчки.

Набрал номер.

— Арсен слушает, — в трубке раздался прокуренный голос.

— Арсен, это Воронов.

Пауза. Секунда, другая. Потом — тяжёлый выдох.

— Господин инквизитор? — в голосе прорезалось напряжение. — Вы…

— Слушай внимательно, — я говорил шёпотом, но каждое слово вбивал, словно гвоздь. — Обводный канал сто тридцать четыре. Промзона. Мне нужен шум у главного входа. Через пятнадцать минут. Много шума.

— Что… за… — вырвалось у Арсена. — Я тебе не мальчик на побегушках! Мы так не договаривались!

— Арсен, — каменным тоном перебил я. — Ты мой должник. Помнишь, что я говорил? «Инквизиция всегда приходит за своим». Я пришёл. Отдавай должок.

В трубке тишина, слышно только тяжёлое дыхание бандита.

— Я… — Арсен запнулся. — Я не успею туда. От меня до Обводного минут двадцать на полных парах. А нам ещё собраться надо…

— А ты поспеши, — я положил трубку.

Теперь оставалось только ждать.

Я снова чуть высунулся, наблюдая за складом. Внизу кипела работа: из-за ворот таскали ящики и часть грузили в фургоны, а часть складывали на стеллажи. Один такой вскрыли прямо у ворот, и я успел заметить ровные ряды автоматов. Оружие. Много оружия.

Коля стоял в стороне, покрикивая на грузчиков. Белобрысый о чём-то переговорил с ним и ушёл к воротам.

Я аккуратно закинул магический щуп, чтобы лишь вскользь мазнуть по аурам этих людей, не поднимая тревоги. Итог: трое однозначно маги. Остальные — обычные люди, сформированного источника в них не было.

Прошло пять минут. Десять.

Сердце колотилось ровно, как поршень. Адреналин уже не зашкаливал, он перешёл в рабочее состояние, когда тело подобрано, а мозг работает чётко, анализируя всё вокруг.

Пятнадцать минут почти истекли, когда снаружи донёсся рёв моторов.

Судя по звукам, не меньше пяти машин, тяжёлых внедорожников, которые с визгом покрышек остановились у ворот. Гулко захлопали двери, и ночь наполнилась матом.

— Эй, вы кто такие⁈ Выходи, разговор есть!

— Кто тут на фуре нас подрезал, а⁈ Выходи!

— Машину мне подрезали, скоты! Я сейчас вашу фуру разнесу на запчасти!

Я не видел, что происходит, но обострённый слух рисовал картину: люди Арсена лупят по воротам цепями, битами, орут так, что стены дрожат. Классика уличного беспредела.

Внизу на складе всё замерло. Грузчики обернулись к воротам, финны заговорили тревожно, на своём гортанном. Белобрысый выбежал из глубины склада, крикнул что-то резкое.

— Mitä helvettiä⁈

Со стороны улицы донёсся звон разбитого стекла: кто-то из людей Арсена явно принялся гробить фуру.

— Выходи, падла! — заорали снаружи. — Считаю до трёх!

Петта выматерился по-руски, резко, коротко, и махнул рукой. Почти вся охрана, человек восемь, а также грузчики рванули к воротам. Щёлкнули затворы, но стрелять, кажется, не спешили — не дураки, понимали, что пальба привлечёт полицию.

Коля остался у фургонов в компании Петты и высокого парня, третьего мага из их группы. Тревожно поглядывая то на распахнутые ворота, то на ведущую в контору лестницу, он быстро и напряженно что-то втолковывал своим спутникам.

Я ждал.

Коля принял решение. Кивнул своим. Длинный подхватил один из ящиков с оружием, и вся троица быстрым шагом направилась к лестнице.

Идеально. Сюда идут трое. А все остальные за дверью склада пытаются утихомирить бандитов.

Я отполз в тень, занимая позицию справа от входа. Достал из патронташа глушитель и быстро накрутил его на ствол револьвера. Киношные сказки про абсолютно бесшумную стрельбу оставим дилетантам, глушитель был не панацеей. Тихо удастся сделать разве что пару выстрелов, а дальше перегородки прогорят, и грохот пойдёт по нарастающей. Но мне много и не надо. Мне нужны «языки», как минимум двое. Револьвер остался для подстраховки.

Скрип ступеней.

Дверь открылась.

Первым ввалился Петта, за ним шагнул Коля, замыкал длинный с ящиком. Меня они не заметили в слепой зоне.

Я ударил длинного.

Левая ладонь легла ему на затылок, правая рванула цепочку с артефактом. Тонкий металл лопнул, оставляя хозяина без защиты. Я влил в мага мощный глушащий импульс магии жизни. Мозг парня мгновенно отключился. Он осел на пол как тряпичная кукла, а тяжеленный деревянный ящик, вырвавшись из ослабевших рук, рухнул прямо ему на ногу. В тишине отчётливо хрустнули кости. Даже если этот идиот проснётся раньше времени, бегать он уже не сможет.

Один язык есть.

Коля среагировал мгновенно. Развернулся, в его руке хищно блеснуло лезвие ножа. Я отбил первый выпад. Темноволосый отскочил, и пальцы его левой руки начали стремительно складываться в боевое плетение, воздух вокруг них угрожающе замерцал.

Я не стал играть в поддавки и ждать, пока он атакует. Нырнул под выставленный клинок, сокращая дистанцию, и с размаху впечатал тяжелый обух своего магического ножа прямо ему в висок, пробивая защиту артефакта.

Магический контур с шипением осыпался искрами. Коля закатил глаза и рухнул на ноги длинного.

Второй язык.

Петта как-то сразу понял, что запахло жареным. Он даже не попытался достать оружие, вместо этого его зрачки мгновенно растянулись в горизонтальные щели, заливая радужку тьмой. Кожа пошла волнами, как вода под ветром. Суставы захрустели с такой силой, что у меня свело зубы. Рубашка лопнула по швам, и передо мной выросла огромная, покрытая белой шерстью тварь.

Оборотень не стал нападать. Сгруппировавшись, он сгреб когтистыми лапами ящик с ритуальными ножами и рванул к окну.

— Стоять! — рявкнул я, вскидывая револьвер.

Хлоп!

Первый выстрел прозвучал как сухой щелчок пальцев. Пуля ударила точно в край ящика, в щепки разнося дерево прямо под лапой оборотня. Петта взрыкнул от неожиданности, выронил ношу и вылетел в окно.

Я бросился к проёму, на ходу нажимая на спуск.

Бух!

Второй выстрел прозвучал уже громче, как удар кнута. Пуля чиркнула зверя по бедру в тот момент, когда он приземлялся на крышу соседней пристройки. Оборотень глухо зарычал, но не остановился.

Бах!

Третий выстрел ударил по ушам так, что заложило. Глушитель предсказуемо сдался, не выдержав давления газов, и звук выстрела разорвал ночную тишину промзоны.

Петта, припадая на раненую лапу, перемахнул через край крыши и растворился где-то за зданием, спрыгнув с него.

Я опустил дымящийся ствол и обернулся.

Ящики остались здесь. А на полу у моих ног лежали два отличных, теплых «языка».

С помощью рубашки Николая открутил горячий глушитель и убрал револьвер, поудобнее перехватывая нож.

Я сидел на корточках рядом с Колей. Разорвал рукав рубашки и рассматривал тату. Оно точно было свежее, вокруг припухшая кожа с лёгким красноватым оттенком. Набили не больше двух-трёх дней назад. И сейчас от этого стилизованного щупальца расходилась чернота.

Медленная. Неотвратимая. Как гангрена, только быстрее.

Похоже, Коля обречён, надо его допросить как можно быстрее. Я сорвал с него артефакт защиты.

— Очнись, — влил в пленника магию жизни, при этом полностью парализуя руки и ноги.

Он дёрнулся, открыл глаза. Посмотрел на меня мутно, потом перевёл взгляд на своё запястье и застонал.

— Ты кто такой? — а потом с испуганными глазами посмотрел на свою руку, по которой расползалась чернота. Его больше не интересовал ответ на заданный вопрос.

— Что с тобой?

— Печать… — прохрипел он. — Не успел… не активировал защиту…

— Какая печать? Кто поставил?

Он молчал, только смотрел на руку с ужасом. Чернота уже добралась до локтя.

Я схватил мужчину за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Слушай меня. Ты сейчас расскажешь мне всё. Всё, что знаешь.

Он зажмурился, заскрипел зубами. Чернота ползла дальше.

Понял, что договориться не получится, и принялся за крайние меры. Влил в Николая тонкую струйку магии, заставляя организм вырабатывать адреналин и кортизол. Они должны усилить страх.

— Говори! Или сдохнешь в мучениях.

Коля задрожал. Глаза распахнулись, зрачки расширились от искусственно вызванного ужаса.

— Латти, — выдохнул он. — Господин Латти… он глава… он всё…

— Кто такой Латти? Где он?

— Хельсинки… особняк у залива… старый… там штаб…

Чернота добралась до плеча. Я влил ещё магии, стараясь теперь замедлить процесс проклятия, но чувствовал, что долго не юпродержусь.

— Что за груз? Что в ящиках?

— Оружие… автоматы, взрывчатка… — мужчина захлёбывался словами, торопился, чувствуя, как смерть подбирается к сердцу. — Ножи… ритуальные… контуры для призыва…

— Откуда ножи? Их из банка вынесли?

— Петта вынес, — Коля дёрнул головой. — В собачьем виде. Он давно умеет… его Латти научил… три ящика хранились в банке много лет…

— Ты про кофры? Но тут их две, где остальные?

— Не знаю… я видел только одну.

— Для чего ножи? Какая цель?

— Сенат… — Коля вдруг дёрнулся, глаза закатились. — Финский сенат… главная цель… не просто взрыв… подмена… дискредитация… война с империй… тут бунты и тоже подмены… чтобы империя сама себя…

Он захрипел, выгнулся дугой. Чернота метнулась к шее.

— Какая подмена⁈ Кого⁈

— Латти… знает… я только исполнитель… — прошептал мужчина и затих.

— Латти главный у вас?

— Артём… — прохрипел он напоследок.

Артём. Снова Артём. Второй раз за месяц это имя всплывает.

Я отпустил Николая. Он полностью покрылся чёрным, словно кто-то искупал его в нефти.

Мёртв.

Я сидел над ним, тяжело дыша. Во рту металлический привкус, руки дрожат мелкой противной дрожью. Источник почти пуст: допрос высосал остатки сил.

Но информация…

Во-первых, опять всплыло имя Артём.

Во-вторых, сенат. Подмена. Дискредитация.

Оставался ещё один язык, но его я планировал передать гранд-мастеру Филепенко, пусть допросит с пристрастием. Я был уверен: он справится лучше.

Итак: если враги готовят удар по империи, если хотят использовать ритуальные контуры для замены высокопоставленных лиц… это даже хуже, чем я мог подумать.

Поднялся и подошёл к столу. Стянул телефон на пол, присел рядом и набрал номер, приложив артефакт-шифратор к трубке.

Два гудка.

— Филипенко, — ответил почти сразу сухой голос. Как будто не спал.

— Иван Иванович, — сказал я. — Есть живой язык. Финн. Второй почернел при допросе, но данные сообщил. Готовят крупную диверсию где-то в Хельсинки.

Пауза не больше секунды.

— Знаю, — Филипенко говорил ровно, без интонации. — Что-то ещё?

Я рассказал подробнее. Вердикт меня удивил:

— Завтра с утра вылетаешь в Хельсинки. Неофициально. Считай, что ты турист, решивший полюбоваться куполами их святынь.

— Понял. Лучше поеду сегодня ночью.

Пауза. Чуть длиннее первой.

— Верное решение. Докладывай по прибытии.

Я уже собирался положить трубку, но он продолжил:

— По адресу, что ты назвал, пришлю Крапивина. Задержим связанных с ограблением банка.

— Понял.

Положил трубку.

Крапивин приехал через сорок минут.

За это время я успел спуститься вниз, чтобы без лишнего шума разобраться с оставшимися у ворот охранниками и грузчиками, а заодно до смерти напугать людей Арсена. Те жались кучкой к своим машинам, нервно косясь на тёмный зев склада, в котором бесследно исчезали люди, стоило им только переступить порог.

Арсен появился из внедорожника, когда я только вышел из ангара. Лицо у него было такое, словно он ждал появления призрака.

— Мы в расчёте? — хрипло спросил мужчина.

— В расчёте, — кивнул я. — Можешь ехать.

Он покосился на темнеющий проём, откуда доносились приглушённые стоны раненых.

— Там вас сколько?

— Я один.

Мужчина громко сглотнул.

— За последние пять минут в той двери пропало шестнадцать человек.

— Арсен, здесь с минуты на минуту будет полиция и зачистка инквизиции. Поэтому тебе лучше поторопиться.

Бандит коротко кивнул и махнул своим. Люди быстро попрыгали в машины, и уже через минуту промзона опустела.

Только трое охранников, которых я последними обезвредил при выходе со склада, остались сидеть у бетонной стены. Окаменевшие, неспособные пошевелить даже пальцем, они прижимались к холодному бетону и с неприкрытым ужасом следили за каждым моим движением. Они уже поняли, что им не повезло увидеть в работе мага-инквизитора.

Крапивин прилетел с оперативной группой инквизиторов на двух машинах. Выскочил, окинул взглядом картину: задержанные, тела, ящики с оружием.

— Ни черта себе! — выдохнул он. — Игорь, ты как?

— Нормально, — я мотнул головой в сторону склада. — Там внутри ещё люди. Тот, что остался в офисе, с ним осторожнее, лучше не выводи из сна, пусть Филипенко займётся в ордене.

Он помолчал. Потом только хлопнул по плечу.

— Тебя подбросить?

— Нет, я сам. Пока.

Я кивнул и пошёл к мотоциклу.

Дорога до дома заняла меньше десяти минут. Город готовился ко сну. По рельсам громыхали последние трамваи. Я гнал по пустым улицам, и ветер выдувал из головы ненужные мысли.

Дома Димка вместе с музыкантом играли в шахматы. Оба пили чай, а кег с пивом так и не был вскрыт.

— О, явился, — Волков поднял голову. — Ну как?

— Нормально. — я прошёл в комнату, бросил сумку на диван. — Дим, а ты куда на ночь глядя со мной собрался?

— В смысле? — он удивился. — Никуда. Вроде. Или всё же в баньку идём?

— А если в Хельсинки прямо сейчас?

Волков замер. Потом я услышал, как громко отодвинулся стул. Через секунду он уже стоял в проёме двери моей спальни и, прищурившись, смотрел.

— В Хельсинки? По делу?

— По делу.

— А стрелять будем?

Я повёл бровью.

— Ну, скорее всего, без этого не обойдётся.

— Тогда я мигом, — Димка резко повеселел. — Через пятнадцать минут буду на своей «ласточке». Рванём на ней, так надёжнее.

— Договорились.

Он выбежал. Я собрал сумку, скинул грязную куртку и набросил другую. Пальцы наткнулись на плотный комок во внутреннем кармане. Ключ с осьминогом… Выкладывать не стал, пусть болтается, мало ли.

Перекинув ремень сумки через плечо, я вышел к Красину.

Музыкант смотрел на меня с лёгкой грустью.

— Виктор Степанович, мне надо ехать. Срочно. Вас надо кому-то передать.

Он пожал плечами, разминая пальцы.

— Я могу посидеть один. Никуда не денусь.

Я на секунду задумался, спустился в гараж и снял трубку. Набрал номер.

— Мария, — сказал я без предисловий. — Приезжай ко мне домой. Срочно.

Пауза. Лёгкое, едва уловимое замешательство на том конце провода. Я представил, как девушка сейчас сидит в своей комнате, смотрит на телефон и переваривает: ночная поездка к холостому начальнику?

— Поняла, — ответила она сухо, по-военному. — Выезжаю.

Я положил трубку.

— Баронесса Черкасова, — пояснил я музыканту. — Мой напарник. Посидит с вами. Не скучайте.

Красин кивнул. В его глазах мелькнуло понимание.

— Игорь Юрьевич, на след напали? — спросил он тихо.

— Напал, — ответил я, проверяя патронташ. — Теперь надо дожать.

Через пятнадцать минут у подъезда засигналил чёрный «Руссо-Балт» кабриолет. Я вышел, закинул сумку на заднее сиденье. Волков был за рулём, бодрый, как огурчик, и довольно улыбался во весь рот.

— Готов? — спросил он.

— Готов.

В этот момент к дому подкатило такси. Из него вышла Мария: в простой одежде, без плаща. Увидела нас, на мгновение замерла, но тут же взяла себя в руки.

— Игорь Юрьевич, что случилось?

— Всё нормально, — я кивнул на дверь дома. — Там Виктор Степанович, мой подопечный. Посидите с ним, пока меня нет. Это важно.

Девушка посмотрела на меня, на Волкова, на машину. В глазах читался вопрос, но она его не задала.

— Хорошо, — только и сказала Черкасова.

Я кивнул Димке. Волков нажал на газ, и мы рванули в сторону границы.

В Хельсинки мы въехали около семи утра.

Солнце светило, золотя шпили старого города.

Я ехал в чёрном кабриолете Волкова и смотрел на город, который когда-то узнал довольно неплохо.

Димка вёл машину неторопливо, спокойно, будто ездил здесь каждое воскресенье. Кабриолет мягко шуршал шинами по брусчатке, а солёный прохладный ветер трепал мои волосы, не давая окончательно провалиться в тупую усталость.

— Сколько мы уже не спим? — спросил друг, не поворачивая головы. — Часов тридцать?

— Двадцать шесть.

— Хм… А ты выглядишь бодрячком.

— Профессиональная деформация.

— Может, энергетического зелья?

— Не, я пас, предпочитаю здоровый сон. Хотя от кружечки кофе не отказался бы.

— Да, я тоже…

Центр Хельсинки встретил солнцем и тишиной.

Мы ехали по набережной, и я с удивлением отмечал, как здесь всё изменилось. А ведь прошло всего восемь лет с того момента, как я проходил здесь стажировку после института. Тогда город казался мне уютной провинцией: деревянные дачи на окраинах, запах выпечки, неторопливая жизнь. Сейчас от этого уюта осталась только оболочка. Содержание изменилось.

Да, улицы были по-прежнему чистыми и даже чище петербургских. Трамваи бесшумно скользили по рельсам, вывески пестрели на двух языках — финском и шведском, но русского не было слышно. Прохожие шли быстро, опустив головы, не встречаясь взглядами. Женщина в сером пальто обогнала нас у перекрёстка на велосипеде, и я заметил, как она на мгновение задержала дыхание, проезжая мимо машины с имперскими номерами.

— Кого-то боятся, — заметил Волков, кивая на патруль финской полиции. Двое жандармов в тёмно-синей форме шли по противоположной стороне, внимательно оглядывая прохожих. Один из них остановил мужчину с портфелем, попросил документы. Проверяли тщательно, с подозрением.

— Или чего-то, — ответил я, прислушиваясь к себе.

В воздухе висело напряжение. Я ощущал его ядром своего магического источника. Энергетический фон пульсировал неровно и рвано, словно где-то в недрах города гудел исполинский, плохо настроенный двигатель. Очень похоже на чувство перед масштабным ритуалом, когда стягивают и концентрируют необходимую энергию.

— Останови у таксофона, — сказал я, кивнув в сторону будки на углу набережной.

Волков припарковался, заглушил мотор. Я вышел, потянулся, разминая затёкшую спину, и направился к телефону. Достал из кармана шифратор, приложил к трубке, набрал номер.

Филипенко ответил после второго гудка.

— Воронов. Иван Иванович, мы в городе.

— Докладывай.

— Магический фон повышен, чувствуется подготовка крупного ритуала. Примерно представляем, куда дальше, но помощь не помешает.

В трубке повисла пауза. Я слышал ровное и спокойное дыхание гранд-мастера.

— Не зря вы туда поехали. Скоро подкрепление прибудет.

— Так быстро? — удивился я. — Мы же только ночью выехали.

— У инквизиции свои секреты, Воронов, — едва ощутимо усмехнулся Филипенко. — Встретите на Сенатской площади. Ориентир — микроавтобус с медицинским знаком. К девяти утра будет на месте.

Я посмотрел на часы. Половина восьмого.

— А кто там?

— Ваш коллега, скажем так, — Филипенко помолчал. — Будьте осторожны и не наворотите дел на международный скандал.

— Понял.

Я положил трубку, постоял секунду, глядя на залив. Вода была спокойной, едва колыхалась. У причалов покачивались сотни яхт и лодок разных размеров.

— Есть полтора часа, — сказал я, вернувшись к машине. — Давай сначала лодку найдём, а потом позавтракаем и кофе выпьем.

— Лодку? Зачем? — Волков недоуменно покосился на меня.

— В смысле «зачем»? Мы в Финляндии, Дим. Нужно найти особняк у залива.

— Ну и что? Сядем в машину и проедемся вдоль берега. Дороги тут отличные.

— Берег тут изрезан, как пила, — терпеливо пояснил я. — Сплошные шхеры, мысы и клочки суши. Половина элитных поместий вообще стоит на островах или полуостровах, куда с суши ведет одна узкая дорога с КПП и камерами. Будем петлять по лесам — убьём весь день и спалимся. А фасад с воды всегда открыт.

Волков вздохнул, признавая логику.

Мы проехали чуть дальше вдоль набережной, присматриваясь к многочисленным лодочным станциям. Остановились у самой неприметной: с полдюжиной покачивающихся на воде моторок и старым дощатым сараем, от которого густо тянуло тиной и рыбой. Хмурый дед со щетиной и руками, густо забитыми морскими татуировками, стоял у входа. Он неспешно курил, разглядывая нас.

Волков заглушил мотор, а я вышел.

— Hyvää huomenta, — сказал я на финском. Потом, видя, что дед не спешит отвечать, перешёл на шведский, — God morgon.

Финн посмотрел на меня изучающим взглядом. Потом глянул на Волкова, на машину, на номера.

— Вам моторную? — вдруг спросил он на чистом русском.

Я невольно улыбнулся. Восемь лет назад здесь многие говорили по-русски, а сейчас это прозвучало неожиданно.

— Да. На день.

Он докурил, раздавил окурок и только потом кивнул.

— Пока были под империей, твари нас не трогали. Охотники и стражи порталов периметр держали крепко. А сейчас этой… — он замялся на секунду, — нечисти пруд пруди. Как и скверны, которая её порождает.

— Сильно лезут? — спросил я.

— Не знаю, — он равнодушно пожал плечами. — Я их не видел. Я-то в столице сижу, а вот за ней, говорят, в ста километрах уже всё живое выжрали.

— Тогда откуда знаете?

— А вы не чувствуете? Воздух дрожит, — финн поднял небритое лицо к небу и прищурился. — Чуете?

Я прислушался. Энергетический фон здесь пульсировал куда злее, чем в центре. Словно где-то за островами, за стенами крепости, кто-то с силой раскачивал невидимые качели.

— Сколько за лодку?

— Тридцать рублей. До вечера. Плюс задаток.

Я отсчитал девяносто. Хозяин махнул на дальний причал, где покачивалась видавшая виды моторка.

— Нам бы ещё удочек.

— Удочек? — он усмехнулся. — Так вы порыбачить собрались?

— Вспомнить молодость. Я тут рыбачил, когда студентом был.

Финн посмотрел на меня внимательно, ничего не сказал, ушёл в сарай. Вынес два спиннинга, четыре бортовки и банку с червями.

Снасти на месте, легенда готова, но прежде чем двигаться дальше, требовалось взбодриться чашечкой крепкого напитка. Кофейню мы выбрали ближе к Сенатской площади. Она была маленькая, с низким потолком и деревянными стойками вдоль окон. Внутри пусто, если не считать пожилого мужчину в углу, который читал газету и не поднимал глаз.

Мы сели у окна. Волков вытянул ноги, закрыл глаза — не спал, просто отключился на минуту, как умеют люди, привыкшие дремать в любых условиях. Я смотрел на улицу.

Хельсинки проснулся. Открывались ставни, из подворотен появлялись фигуры: рабочие, торговцы, гуляющие с собакой. Обычная утренняя жизнь обычного города. Но что-то в ней было не так. Я смотрел и никак не мог понять, что именно.

Потом понял.

Никто не смотрел по сторонам. В Петербурге люди, выходя на улицу, непроизвольно окидывают всё своим взглядом. Они ищут солнце, знакомых на улицах или просто любуются проезжающей машиной, в них есть любопытство.

В этом городе было всё иначе. Люди шли с опущенными головами, глядя строго перед собой. Создавалось впечатление, что они боятся привлечь лишнее внимание. Словно город не принадлежал им, и каждый старался проскочить свой маршрут максимально незаметно.

Кофе принесла молодая девушка со строгим финским лицом, за которым никогда не угадаешь, что скрывается — доброжелательность или равнодушие.

— Kiitos, — сказал я.

Она кивнула и ушла, не сказав ни слова.

— Восемь лет назад здесь улыбались, — сказал я негромко, больше себе. — Официантки. Прохожие. Не так, как в южных городах империи, без размаха, по-северному сдержанно. Но улыбались.

Волков открыл один глаз.

— Война меняет людей, — сказал он. — Даже тех, до кого она не добралась напрямую.

— Она добралась. Просто не так, как к нам.

Я взял чашку. Кофе оказался превосходным: тягучим, обжигающе горячим, с благородной горчинкой. Восемь лет назад я цедил точно такой же напиток. Тогда я был уверен, что стажировка — лишь скучная обуза, а сам город — провинциальный музей, куда я больше не вернусь.

Вот и вернулся.

— Значит, знаешь город, — сказал Волков.

— Знал. После института меня на полгода прикомандировали к местному филиалу. Стажёр для усиления. Я тут в основном ходил по кофейням и учился отличать финский от шведского на слух.

— А что с филиалом?

— Закрыли. Не успел даже толком втянуться, как пришёл приказ: нет необходимости, финская территория спокойная, ресурсы нужнее в другом месте, — я усмехнулся. — А через три года Император даровал им независимость. И финны тут же оборвали все связи с империей.

Волков покосился на прохожих с опущенными головами.

— Политика.

— Ага, — я кивнул и посмотрел на часы. Без десяти девять. — Пора.

Мы оставили деньги на столе и вышли. Официантка проводила нас таким же непроницаемым взглядом.

Сенатская площадь была залита светом, но казалась какой-то выцветшей, будто краски поблёкли. Торговцы у лотков переговаривались вполголоса, редкие туристы, которых можно было по пальцам пересчитать, неспешно бродили с путеводителями, но фотографировали как-то торопливо, без удовольствия.

Серый микроавтобус с красным крестом и надписью «Sairaankuljetus» стоял у самого въезда на площадь. Волков припарковался рядом, я вышел, огляделся.

Из машины выпрыгнул Павлик Киселёв.

Он был в белом медицинском халате, на котором уже красовались два пятна от кофе. Волосы торчали в разные стороны, щёки впалые, глаза блестели. Паша рванул к нам, чуть не споткнувшись о бордюр.

— Игорь, Димка, привет! Я так рад!

— Павлик, — я пожал его руку. — Как ты тут оказался?

— Самолётом! — он довольно улыбнулся. — Иван Иванович позвонил в четыре утра, сказал: «Киселёв, собирайся, вылетаешь в Хельсинки». Я сразу: «Есть!»

— Но как? — Волков вышел из машины, с интересом разглядывая микроавтобус. — Это откуда?

— А, это местная скорая, — Павлик махнул рукой. — В аэропорту забрал. Иван Иванович всё организовал. Машина с местными номерами, документы, всё по форме, — друг подмигнул. — Так что мы теперь официально финские медики.

— А ты в этом хоть что-нибудь понимаешь? — спросил Волков, показывая на халат.

— А что там понимать? Если кто спросит — скажу, выездная бригада по особо тяжёлым случаям. Тяжёлых случаев у нас не будет, значит, и врать не придётся.

— А ты по-фински понимаешь? — уточнил Димка.

— Не-а, — расплылся в дурацкой улыбке Паша.

Я открыл дверцу микроавтобуса. Внутри, помимо стандартного медицинского оборудования, лежала большая дорожная сумка, набитая артефактами.

— Пересаживайтесь, — Паша хлопнул по сиденью. — А твою «ласточку», Димка, оставим здесь. Машина видная, с имперскими номерами, будет вызывать лишнее внимание.

— Кто за руль? — поинтересовался я

— Чур я поведу, — мечтательно улыбнулся Волков, — всегда хотел на скорой прокатиться.

Мы забрали из машины необходимое, пересели в скорую. Димка с удовольствием устроился за рулём.

— Ну, показывай, чем нас Иван Иванович снабдил, — сказал я.

Павлик потянулся за сумкой и принялся вытаскивать артефакты, бросая их на торпеду.

— Смотри! — он поднял круглую пластину, похожую на компас, с бегущими по ободу рунами. — Универсальный сканер. Магия земли. Скрытые полости, магические контуры, сигнализация до пятидесяти метров, — он подбросил пластину и поймал. — Я сам настраивал, между прочим. Теперь даже через гранит берёт.

— Хорошая штука, — Волков взял пластину, покрутил, не сводя глаз с дороги.

— А это, — Павлик вытащил небольшие медные пластинки, — глушилки для сигнализации. Накладываешь на замок — и никакой магический контур не сработает. Хватает минуты на три-четыре.

— Маловато.

— За три минуты или вошли, или уже не надо, — наш технарь достал ещё одну вещь — небольшой кристалл в оправе из серебра, с рунами по краям. — А это новинка. Защитный кокон из уплотнённого воздуха. При активации создаёт купол, который держит удар.

— Магия воздуха? — я взял артефакт, взвесил на ладони.

— Типа того. Сложная штука, дорогая. Иван Иванович сказал: «Бери всё, что не приколочено». Я и взял.

Я вернул артефакт Киселёву и посмотрел на Димку. Он вёл машину уверенно, ловко вписываясь в повороты.

— Ты тут бывал? — спросил Паша.

— С чего ты взял, Кью? — Волков обратился к нашему технарю, используя позывной. — Первый раз. Но карту посмотрел на заправке.

Мы выехали на набережную, и разговор на минуту затих.

— Паш, а почему тебя «Кью» позывной? Я вот сколько с тобой знаком, так и не понял.

Он хмыкнул — с тем особым выражением, которое бывает у людей, когда история смешная, но объяснять её немного неловко.

— Да я и сам толком не знаю. Прилипло — и всё. Это с Морозова пошло, он всем позывные давал. Сам придумывал, никого не спрашивал.

— С Морозова? — Волков повернулся. — Это который из госбезопасности в инквизицию пришёл?

— Ну да. Я один раз спросил, почему Кью. Он посмотрел долго, потом говорит: «Потому что сидишь в мастерской и делаешь вещи, от которых потом зависит всё». Я говорю: «И что, это Кью?» Он: «Ага».

Павлик усмехнулся.

— Ну и ладно. Не Вася же.

— Морозов был странным, — задумчиво произнёс Волков. — Все так говорили.

— Да он был нормальным, просто… другим, — Павлик немного замялся. — Он мыслил не как мы. Иногда скажет что-нибудь, сидишь потом и думаешь, откуда он это знает вообще. Такие вещи знал, которые… многие специалисты не знают.

Павлик пожал плечами.

— Говорят, в колонию потом подался. Давно это было. Ещё в начале моей карьеры.

Ещё один странный человек, осевший в колониях. Не удивлюсь, если он окажется приятелем наставника. Надо будет потом поинтересоваться, какой позывной был у Петра.

— А ты сам про остров что знаешь? — спросил я, меняя тему. — Про особняк Линны.

Павлик помолчал секунду. Чуть заметная пауза, такая, которую замечаешь, только если привык замечать.

— Кое-что знаю, — сказал он осторожно. — В совете по недопущению прорывов нам давали сводки. Финский архипелаг в последние два года — горячая точка. Много аномалий именно вот здесь, в акватории, — Киселёв кивнул в сторону залива. — И эти аномалии слишком… структурированные. Не случайные выбросы, а будто кто-то целенаправленно расшатывает фон.

Я смотрел на него. Для техспециалиста-артефактора он знал слишком много. Либо очень умный человек, который умеет складывать два и два, либо…

— Ты ведь консультируешь не только совет, — утвердительно сказал я.

Павлик не ответил сразу. Смотрел на дорогу.

— Иван Иванович иногда просит посмотреть некоторые материалы, — очень спокойно ответил он. — Чисто технически. Артефакты, контуры, схемы. Я же технарь, мне всё равно, кто спрашивает.

Я кивнул. Понял: больше не спрашивать. Это его черта: скажет столько, сколько считает нужным. Давить бессмысленно. Но кое-что я для себя отметил. Павлик Киселёв, которого ещё называли «Кью» и воспринимали как сумасшедшего изобретателя с паяльником, на самом деле сидел значительно ближе к вершине Ордена Инквизиции, чем показывал. И, похоже, намеренно.

Умный человек.

Добравшись до лодки, мы отправились на разведку. Павлик достал сканер, активировал его, руны на ободе разгорелись зеленоватым, и мы неспеша двинулись по акватории, делая вид, что рыбачим. Обошли старую шведскую крепость и начали планомерно лавировать между небольшими островами.

Солнце припекало, но ветер с залива был холодным и пробирал до костей. Я накинул кожаную куртку, поправил патронташ. Волков периодически закидывал спиннинг и выглядел совершенно невозмутимым. Только глаза бегали цепко и профессионально.

Остров с нужным нам особняком оказался в пяти километрах от лодочной станции. Но оттуда так сильно фонило, что его бы обнаружил даже серый плащ. На острове стояло белое здание с колоннами и большими окнами, было два причала: открытый с грузовым катером и за скальным выступом с восточной стороны. У большой пристани суетились люди, что-то носили, грузили.

— Что видишь? — спросил я тихо.

— Три уровня подземных помещений, — Павлик не отрывал взгляд от сканера, медленно двигая им под бортом лодки. — Первый уровень, наверное, хозяйственный. Там хранят ящики, судя по сигнатуре. Второй — магически экранированный. Там контуры, активная сигнализация. Третий…

Он замолчал, давая сигнал, чтобы мы подошли ближе.

— Третий что? — Димка обернулся.

— Работаю.

Мы ждали. Чайка пролетела над нами, потом ещё одна и ещё. Они завопили, словно мы разоряли гнёзда.

— Охрана, — Павлик поднялся, не спуская глаз с пластины. — Человек десять-двенадцать. Двое с магическим фоном, остальные обычные. Маги слабые, не выше четвёртого.

— Что-то маловато для такого объекта.

Киселёв кивнул, и я прибавил газу, обходя остров по периметру.

— Зато вижу слабое место. Со стороны второго причала. Там экранирование неполное, видимо, строили в спешке, угол не закрыт.

— Значит, туда и заглянем, — довольно протянул Димка.

— Если не подвернётся варианта получше, то да. А сейчас пора вздремнуть, — ответил я Волкову. — Надо набраться сил перед ночной разведкой.

Киселёв подал жест, чтобы я снизил скорость, поднял сканер выше, чуть наклонил.

— Стоп.

Что-то изменилось в его взгляде. Появилось напряжение, словно Паша увидел то, что видеть не должен.

— Что там?

Руны на ободе сканера, которые только что светились ровным зелёным, мигнули. Раз, второй — и погасли, будто кто-то щёлкнул выключателем.

Павлик опустил пластину. Посмотрел на неё. Снова поднял туда же, к восточной скале острова.

Ничего.

Руны не горели.

— Кью, не молчи, — не выдержал Волков.

— Тихо.

Киселёв медленно, почти не дыша, повёл сканером по дуге: правее, левее, вниз, снова к тому же участку. При каждом движении зеленоватые руны послушно оживали, показывали стены, перекрытия, пустоты. Но стоило пластине снова нацелиться на тот угол под скалой — они гасли. Полностью, мгновенно, без перехода.

— Что-то не так?

— Не «что-то не так», — Павлик опустил сканер и обернулся. Лицо у него было сосредоточенным, как у человека, который пытается решить уравнение, где не хватает одной переменной. — Сканер не пробивает. Вообще. Там…

Технарь покрутил пальцем в воздухе, словно подбирая слова.

— Там дыра. Пространство есть, а сигнала нет.

— Экранирование? — предположил Волков. — Очень сильное?

— Экранирование я бы увидел. Экранирование — это стена. А здесь — как будто стены не существует. Как будто этого места нет, — Павлик снова поднял пластину, потом опустил. — Такого я раньше не встречал. Ни в артефактах, ни в описаниях.

Я смотрел на остров. Особняк безмятежно белел на фоне скал и зелени.

— Там что-то важное, — очень тихо сказал Кью. — Что-то, что хотят спрятать.

Ночью мы подошли к острову на вёслах, чтобы не шуметь мотором. Лодка скользила по воде бесшумно, словно призрак. Павлик сидел на носу, сжимая в руке сканер. Волков — на корме, постоянно оглядываясь по сторонам. Я был на вёслах: ловил ритм и думал о том, что нас ждёт.

Небо осталось светлым: сумерки не давали темноты по-настоящему, но в промежутке с часу до двух ночи наступал тот особый момент, когда свет делается серым, матовым. Именно тогда глаза устают быстрее и внимание притупляется.

— Заворачивай, — шепнул Павлик.

Я навалился на вёсла, направляя лодку к скале.

От второго причала было одно название: узкий щит досок, кое-как прилепленных к граниту. От него шла неприметная тропинка к стене особняка, нависающего над скалой. Самое нижнее окно находилось на высоте добрых трёх метров над землёй и, судя по размеру, оно у технического помещения.

Павлик первым соскочил на доски, беззвучно скользнув в только ему видимую брешь защитного контура. Прошёлся до ближайшего камня, приложил ладонь к граниту. Замер, прислушиваясь к своей магии, а затем достал сканер и провёл им, считывая что-то глубоко под землёй. Три красных огонька мигнули дважды и сменились ровным зелёным.

— Выгружаемся, на проникновение три минуты, — технарь махнул нам рукой.

Выудив из лодки сумку с приборами, он тут же начал копаться в ней. Достал медную пластину и, воспользовавшись магией земли, вытянул из скалы каменные ступени прямо к окну. Втиснул пластину под оконную раму, дождался, пока руны засветятся, мигнут и погаснут.

— Готово.

Мы быстро поднялись по лестнице, пока Павлик, просунув лезвие ножа в щель, отжимал створку.

Я пролез первым, приземлился на бетонный пол. Огляделся.

Коридор. Низкий потолок, голые стены, редкие лампы, горящие тусклым жёлтым светом. Направо — дверь. Налево — лестница вниз.

— Вниз, — шепнул Павлик, глядя на сканер. — Основные помещения под нами. Наверху ширма.

Мы двинулись. Я впереди, далее Киселёв со сканером, Волков замыкал и прикрывал. Лестница уходила всё глубже. Стены становились грубее, пока бетон окончательно не сменился гранитом. В самом конце нас ждала металлическая дверь.

Кью поводил сканером и показал два пальца:

— Там двое охранников. Судя по ауре, спят.

— Никого не чувствую, — хмуро мотнул головой Волков.

— Дверь и стены экранируют, поэтому и не видишь.

— А ты?

— А у меня прибор чувствительный, — Кью довольно усмехнулся.

Он убрал сканер и прилепил к металлу рунную пластину. В замке глухо щёлкнуло. Павлик вопросительно посмотрел на нас, и мы с Волковым синхронно кивнули. Технарь толкнул створку.

Мы влетели внутрь. Быстро продавить защиту задремавших на посту стражников оказалось делом непростым, и вскоре стало понятно, почему. У охранников висели нехилые магические артефакты защиты, примерно четвёртого уровня. Неслыханная роскошь для простых бойцов без дара. К примеру, у столичных полицейских в ходу были в основном артефакты второго и третьего уровня.

Комнатушка оказалась небольшой, типичный пропускной пункт с парой столов и тесной подсобкой. Но главной здесь была ещё одна массивная дверь, ключи от которой быстро нашлись на поясе одного из спящих.

А за ней нас ждал сюрприз.

Здоровенная комната, размером со спортивный зал, почти целиком заставленная столами. На них — инструменты и множество недоделанных артефактов. Амулеты, браслеты, подвески, перстни — все с рунами, все с символом осьминога. Павлик взял один, повертел.

— Это не кустарщина, — сказал он тихо. — Качество отменное. И материалы дорогие. Такие с рук не купишь.

В комнате было ещё три двери. Одна вела на склад, вторая, по словам Киселева, к ещё одной проходной с охранниками, а третья — в лабораторию. Это помещение оказалось ещё больше производственного. Своды из тёсаного гранита уходили в темноту над головой. В центре стоял длинный стол, весь заставленный горелками, колбами, ретортами и другой всячиной, необходимой для синтеза зелий.

— Масштабно, — Димка присвистнул, оглядывая бесконечные ряды столов. — Судя по количеству мест, тут не меньше тридцати человек в смену работает.

— Больше, — мрачно отозвался Кью, проводя пальцем по чистой столешнице. — Химические синтезы такого уровня требуют круглосуточного контроля. Реторты ещё тёплые. Реактивы едва успели остыть.

Я остановился у лабораторного стола.

— Выглядит так, будто им скомандовали «стоп». Никакой спешки, никакого разгрома. Просто встали и вышли.

— Словно эвакуация по расписанию, — Димка кивнул на брошенные инструменты. — Вот почему такие большие лодки сегодня подходили к причалу.

Мы с Волковым переглянулись.

Дверь в проходную в конце производственного помещения открыли по уже отработанной схеме. Пашины указания, затем артефакт, щелчок, тишина. Охранники за ней тоже дремали.

Я разбудил одного.

Он пришёл в себя медленно, мутно хлопая глазами. Когда понял, где находится, сначала дёрнулся — и тут же замер. Взгляд скользнул по нам и споткнулся. Я заметил, в какой именно момент: когда он увидел чёрные плащи. Горло дёрнулось раз, другой. Охранник сглотнул.

Инквизиция. Он понял это сразу, без объяснений.

— Работники были? — спросил я.

— Были, — голос был ровным, почти без дрожи, но с лёгким скандинавским акцентом. — До вечера.

— Куда делись?

— Пришли лодки, всех погрузили. Мне сказали: твоя смена ночная, стой у двери. Я и стоял.

— Ночная смена на работу вышла?

Он помолчал секунду.

— Нет, кроме охраны никого.

Больше он ничего не знал. Его напарник — тоже. Картина и без того ясна: объект эвакуировали организованно, заранее, оставив лишь охрану — расходный материал, призванный изображать присутствие.

Мы спустились ещё на уровень ниже. Здесь уже не пахло реактивами. Было тише, суше, а на столах вместо колб лежали бумаги. Лаборатория была рабочим местом. А этот зал — центром управления.

Столы завалены черновиками и отчётами, пол усеян обрывками бумаг. Я поднял несколько листков: тексты на русском, английском, японском и испанском перемешивались в пёстрый коктейль. У одной стены стеллажи с папками. На другой — большая карта.

Я подошёл к ней.

Карта империи была наполовину сорвана со стены, один угол болтался. Рядом, судя по пустым гвоздям, недавно висела ещё одна, вероятно, карта колоний, но её успели забрать. А эту не успели или не захотели.

Я приподнял нависающий край.

Красные флажки. Их было много, особенно в крупных городах: Петербург, Москва, Казань. Несколько точек вдоль финской границы. Две или три на Балтийском побережье. Одна на Кронштадте.

Рядом с каждой — пометки мелким почерком на шведском. Язык я знал плохо, но, чтобы понять замысел, хватило.

«Genombrott» — прорыв.

«Utbyte» — подмена.

«Misskreditering» — дискредитация.

Я смотрел на карту молча.

— Глянь сюда, — позвал Павлик.

Он стоял у соседней стены. Там висели схемы — листы, покрытые именами, фотографиями, стрелками и датами. Финский сенат, список фамилий, напротив каждой — снимок, пометки. Часть имён была перечёркнута.

Я пробежал глазами и заметил русские.

Офицеры. Чиновники. Несколько аристократов.

— Серьёзные люди, — заметил я.

— Да, — Павлик кивнул, — но не первой величины. Не министры, не генералы, — он прищурился. — Это второй уровень. Те, кто принимает решения не публично. Те, кого не видно на торжественных приёмах, но без кого механизм не работает.

— Логично. Убери первый ряд — все заметят, поднимется шум. Убери второй — механизм просто встанет. Тихо, необъяснимо, без явной причины.

— Именно, — Павлик помолчал. — И фамилии такие, что в официальном расследовании замучаешься каждого проверять, доказывать. Одних только Тихоновых в Петербурге дюжина.

— Для того и выбирали.

Волков стоял чуть в стороне, у стола, и молчал. Я заметил это не сразу. Но что-то в его неподвижности насторожило.

— Дима, — окликнул я.

Он не обернулся.

Я подошёл. На столе лежали фотографии: несколько к каждой схеме, с разных ракурсов, некоторые явно сделаны тайно, на улице. Скользнул взглядом по лицам, не задерживаясь, пока не увидел, куда смотрит Волков.

Небольшой снимок, прикреплённый к углу одной из схем. Мужчина лет сорока пяти, военный, в полевой форме без знаков различия. Снят в профиль у какого-то здания. Изображение чёткое: светлые глаза, широкие скулы, короткая стрижка с проседью на висках.

Я не знал этого человека.

Но Волков точно знал.

Это было видно по тому, как застыли его плечи. По тому, как он ровно дышал — специально, взяв под контроль дыхание и сердцебиение. И по тому, как сильно друг сжал пальцы на рукояти ножа.

— Забери с собой, — тихо сказал я.

Волков невольно дёрнулся от неожиданности. Оторвал взгляд, посмотрел на меня. Что-то в нём было уже другим. Дима коротко кивнул и быстро сгрёб бумаги с этим военным и ещё несколько, что лежали рядом.

— Идём, — сказал я. — Дима, идём.

Павлик тем временем фотографировал всё подряд маленькой камерой, похожей на губную гармошку. Я поманил его к единственной двери в конце зала.

На нижнем уровне воздух стал холоднее. Он вибрировал, выдавая работу магии высокой силы.

— Вот оно, — сказал Кью.

Технарь остановился у гранитной стены в конце коридора. Она была покрыта рисунками осьминогов и других морских обитателей.

Сканер в руке Павлика погас точно так же, как утром у воды. Руны вспыхнули и разом выключились.

— Здесь находится это аномальное место, которое не может пробить мой прибор.

Волков приложил ладонь к граниту.

— Просто стена.

— Нет.

Кью достал артефакт из сумки — маленький, похожий на часовой маятник из тёмного металла. Подвесил на пальце, поднёс к стене. Маятник качнулся и замер горизонтально, как будто его остановила невидимая рука.

— За ней что-то есть. Вот только как открыть?

— Так попробуй свои прибамбасы, — равнодушно бросил Волков.

— Не помогут.

Но Кью всё-таки полез в сумку. Он доставал один артефакт за другим, сканировал стену, прикладывал сенсоры — толку не было. Камень оставался глух.

Я же не сводил глаз с рисунка на граните. Медленно запустил руку во внутренний карман куртки и достал ключ с гравировкой в виде переплетённых щупалец — тот, что снял с мага яда в Курортном районе.

Стоило металлу оказаться на воздухе, как его рвануло из моих пальцев с такой силой, что я не успел даже выругаться. Ключ с лязгом ударился о каменный пол, но не замер, а заскрежетал по граниту, его притягивал невидимый мощный магнит в стене.

— Ого, — выдохнул Димка, уже выхвативший нож.

Я поднял ключ. Металл вибрировал, сопротивлялся.

— Павлик, дай какой-нибудь шнурок.

Тот тут же протянул, не сводя взгляда с дёргающегося ключа. Я продел шнурок в кольцо, решил повторить трюк технаря с маятником, а вдруг. Стоило мне только отпустить, как ключ повис почти горизонтально, утягивая меня к правому краю стены. Вскоре наконечник точно указал на едва заметную щель в граните.

Я вставил ключ в проём. Он вошёл мягко, как в масло. Начал вращать против часовой стрелки. Первый оборот, второй, третий. На четвёртом в глубине стены что-то сухо щёлкнуло.

Участок гранита, примерно метр на полтора, беззвучно ушёл внутрь и медленно отъехал в сторону, открыв узкий тёмный проход.

Выходит, ключ — своего рода пропуск. Как у Петра в архив библиотеки.

За стеной оказалась маленькая комната, в которой магическая вибрация больше не чувствовалась: значит, наводку давала сама стена. Помещение было без мебели, только в центре стоял сейф, вделанный прямо в большой валун.

Руны на сейфе незнакомые. Что-то новое. Киселёв разглядывал их с нескрываемым интересом, не забывая щёлкать фотоаппаратом.

— Павлик? — я отступил в сторону.

Он подошёл вплотную. Долго смотрел. Достал несколько пластин, приложил к рунам, снял, попробовал другие.

— Открыть могу, — сказал наконец. — Но внутри, скорее всего, ловушка. Нас не уничтожит, но шарахнет прилично.

— Открывай.

— Давай, не дрейфь! — поддержал Димка.

Павлик принялся за дело. Работал молча, предельно сосредоточенно. Пластины, артефакты, мерцающие руны, едва слышное бормотание. Он общался с замком как с живым, прощупывая его механизм. Мы с Волковым замерли чуть сбоку, в паре шагов за спиной технаря — там, где он указал коротким кивком.

Щёлк.

Тишина секунды на три.

— Ложись!

Мы с Димкой свалились на пол.

Алый свет залил комнату. Ударная волна подняла каменную крошку. Где-то сзади что-то рухнуло с грохотом.

А потом — тишина.

Я поднял голову. Воздух вокруг нас пульсировал полупрозрачным куполом. Павлик успел активировать защитный кокон на артефакте. Большая часть ударной волны разбилась о невидимую стенку. Нас только слегка обдало жаром и каменной крошкой.

Бумаги в сейфе горели. По краям листов бежал огонь: быстро, без дыма, как будто они пропитаны заранее.

— Документы! — крикнул я.

Павлик уже тянулся к ним. Плеснул содержимым склянки на бумаги. Огонь зашипел, опал, погас, но часть листов уже почернела по концам, свернулась в пепел.

— Забирай что осталось!

Я рванул к сейфу, сгрёб уцелевшие папки. Кью освобождал сумку, распихивая остатки артефактов по карманам.

Сверху взвыла сирена.

— Выходим!

Охрана уже спускалась, гранитные коридоры многократно усиливали гулкий топот тяжёлых ботинок. Одновременно с этим подземелье несколько раз ощутимо тряхнуло. Стены задрожали мерзкой мелкой вибрацией на той самой частоте, которая бьёт по нервам и ощущается скорее нутром, чем ушами.

Павлик замер и прижал ладонь к стене.

— Цепная реакция, — бросил он со спокойствием, которое, я видел, даётся ему огромным усилием воли. — Магические контуры перегружены и начали разрушаться. Здание рухнет следом.

— Сколько у нас времени?

— Почти нет. Бегом!

Первые охранники перехватили нас на лестнице. Пятеро с дубинками — обычное мясо, не маги. Я принял удар первого на блок, перехватил руку второго и, вывернув её, зафиксировал в захвате. Влил в обоих концентрированную волну первобытного ужаса и отшвырнул прочь. Они рванули вверх по ступеням, не оглядываясь.

Волков работал по-другому.

Быстро, беспощадно, без тени сомнения. Тот пустой взгляд, появившийся у него ещё внизу, никуда не делся. Двое охранников, доставшихся Диме, осели на пол мёртвыми. Третий в ужасе вскинул руки.

— Стоять, — остановил я друга.

Димка застыл. Посмотрел на меня.

— Он сдаётся. Нам не нужно столько крови.

Секунду Волков смотрел на меня. Потом что-то в нём дёрнулось, моргнуло — как будто тряхнули человека, которого накрыло волной.

— Слышу, — сказал он хрипло.

— Тогда идём.

Я вогнал в третьего охранника волну дикого страха. Тот бросился вверх по лестнице догонять своих коллег.

Мы рванули за ними по коридору к выходу.

Проходя мимо комнаты стражников, которых усыпляли в самом начале, я коротко надавил на них и наполнил дикой паникой. Они вздрогнули, будто от удара, сорвались с мест и с грохотом бросились вон, расталкивая друг друга.

— Зачем? — спросил Волков на бегу. — Они же враги.

— Враги? — я покосился на друга. — Они мне лично ничего плохого не сделали. Сидели у двери, потому что им приказали, — я чуть убавил шаг, огибая обвалившийся угол. — По мне, пусть живут.

Волков ничего не ответил, лишь скривился.

Здание стонало. Глухие щелчки — это балки лопались где-то в глубине. Потом — удар сверху, кусок гранита раскололся и опал сзади, гул прокатился по полу под ногами.

Павлик шёл первым, и он явно собрался. Это был другой Киселёв, не тот, что прожигает новый халат в первый же час работы. Этот прижимал ладонь к стенам на ходу, чувствовал вибрацию здания, читал её как текст. Маг земли в рушащемся доме — это как опытный таксист в городе без карты.

— Направо! Сейчас!

Мы свернули. За нами — грохот, осколки, удар.

— Там выход, — Павлик показал прямо. — Метров пятнадцать.

Я держал сумку с документами на плече. Волков был рядом, дышал ровно, профессионально.

А потом я заметил балку.

Огромная опора, рухнувшая откуда-то с перекрытия. Уловил это движение лишь боковым зрением: слишком близко, слишком быстро. Тело на одних рефлексах начало напитывать мышцы энергией, но мозг уже выдал холодный расчёт: не успеваю.

Волков ударил меня в плечо.

Жёстко, резко, вложив в этот толчок весь свой вес. Так бьют, когда вышвыривают из-под удара, уже не думая о себе. Меня откинуло в сторону, спина впечаталась в стену, но я чудом устоял на ногах.

Балка придавила Волкова.

Страшный звук, от которого что-то сжимается под ложечкой. Хруст. И тишина на долю секунды.

Потом Димка лицом вниз на полу. Неподвижный.

— Нет!

Я бросился вперёд, на ходу напитывая мышцы, и вместе с технарём мы вытянули Волкова наружу. Волосы на затылке слиплись от крови. Глаза закрыты, а дыхание поверхностное и сиплое, с такими паузами, от которых холодело внутри.

— Дима!

Я влил в него магию жизни, нащупал сердцебиение, поймал ритм, выровнял. Сердце билось. Слабо, неуверенно, но билось.

— Живой, — сказал Павлик за моей спиной.

— Знаю.

Потолок над нами медленно оседал, как будто мы попали в пресс, который закручивали всё сильнее и быстрее. Ждать было нечего.

Я поднял Волкова и перекинул через плечо.

Дима был тяжёлым. На ходу поддерживал магией работу его сердца.

По-хорошему Диму надо было положить, остановиться, работать. Но здание рушилось, а я тащил друга, вливал магию жизни и рычал:

— Димка, только попробуй сдохнуть, сволочь ты такая. Слышишь меня?

Он не отвечал.

Но сердце билось. Я чувствовал его — слабо, через контакт магии, как слышишь чужое дыхание в абсолютной тишине.

Этого пока хватало.

Впереди — дверь.

Закрытая. Что-то завалило с той стороны.

Павлик подбежал первым, толкнул — не поддалась. Прижал обе ладони к двери, закрыл глаза. Я видел, как у него дрожат руки от усилия. Он давил магией земли, и камень за дверью начал двигаться — медленно, со скрипом.

— Держу, — выдохнул он. — Игорь, быстрее!

Я шагнул в проём, протащил Волкова. Плечо обожгло что-то острое. Неважно.

— Кью! Быстрее!

— Иду!

Мы выбежали наружу в тот момент, когда здание за спиной издало долгий утробный стон и просело окончательно, провалившись в свои подземные недра. Я едва устоял на ногах, прижимая Волкова к себе. Холодный воздух с залива ударил в лицо.

А потом заметил, что мы окружены.

Пятеро солдат стояли полукругом. Ещё два человека чуть в стороне, от них тянуло магией так, что заломило зубы. Один из магов держал в руке фонарь. Свет бил прямо нам в глаза.

— Положите его, — сказал кто-то по-русски, без акцента.

Я опустил Волкова на землю. Осторожно, чтобы не задеть его раненую голову.

Распрямился.

Плечо горело там, где задел что-то острое, когда тащил друга через проём. Кровь сочилась под курткой, липкая и тёплая, стекая по телу.

Пятеро солдат окружили нас. Чёрная форма, короткие автоматы — пушечное мясо. А вот двое в штатском за их спинами, это уже серьёзно. Ауры плотные, без ряби, устоявшиеся, такие бывают у тех, кто годами тренирует источник на пределе.

Я скользнул взглядом по лицам, оценивая дистанцию, варианты, углы. Волков у ног, без сознания. Павлик за спиной, если начнётся перестрелка, нестрашно: сделает каменную кожу и будет таков, а вот справится ли он хоть с одним из магов? Я чётко слышал его дыхание: частое, но не паническое. Сумка с документами на плече.

Штатский слева шагнул вперёд. Говорить начал он: по-русски, чисто, без акцента.

— Положите всё оружие на землю.

Командный тон без эмоций. Человек, привыкший к тому, что его слушаются. Я опустил сумку на землю, чтобы она не сковывала действия.

— Вы знаете, что мы из Ордена Инквизиции, — спокойно, не повышая голос, начал я. — Мы забираем пострадавшего и уходим. А вы не мешаете, и у нас не будет к вам вопросов.

Враги уже видели чёрные плащи. Это не новость для них. Тени под козырьками солдатских фуражек дёрнулись, когда я говорил. Кто-то из бойцов переступил с ноги на ногу. Молодые.

Маг же напротив не дрогнул.

— Вопросов не будет… — повторил он конец моей фразы с явным скепсисом. — Оружие на землю, руки вверх.

Тишина.

Маги сделали шаг навстречу. Я почувствовал, как воздух между нами начал уплотняться. Они явно готовились применить заклинания. Солдаты же взяли оружие на изготовку: стволы смотрели в грудь, в голову.

Павлик шагнул ближе. Почти беззвучно, боком, чтобы я слышал, а они — нет.

— Игорь, они не четвёртого. Артефакты им прибавляют два или даже три уровня.

— Вижу.

Пауза.

— Значит, по-хорошему не выйдет, готовься.

Я неспеша потянул руку к кобуре. Кожа под пальцами, застёжка отстёгивается мягко, бесшумно.

Штатский заметил движение. Глаза сузились.

— Не надо, — сказал он.

Я не ответил.

Пальцы сомкнулись на рукояти револьвера.

Они ударили первыми.

Огонь и вода, одна из лучших боевых связок магов противоположных стихий, видно, что парни сработались до автоматизма. Огненный шар полоснул по воздуху, прожигая ночь. Водяной клинок ударил следом, разрезая пространство, где я стоял секунду назад.

Ушёл в сторону перекатом, чувствуя, как горят мышцы. Павлик поднял каменные столбы из земли — глухой удар, и гранитная крошка взметнулась вверх, прикрывая нас с Волковым.

— Тяжело, — выдохнул он. — Источник…

— Знаю.

Бой затягивать было нельзя. Артефактная защита магов держала ментальный удар как гранитная стена. Мои плетения гасились, не доходя до цели. Я тратил источник впустую, а они даже не расходовали силы на удержание моих атак.

А ведь ещё были охранники с автоматами, но они пока предпочли не вмешиваться, неспешно обходили нас, наблюдая за сражением. Три минуты. Не больше. И на это световое представление уже отправится подкрепление врагов с материка.

Я нырнул за каменный столб, на секунду прикрываясь. Открыл барабан, проворачивая его так, чтобы три антимагических патрона были ближайшими.

Закрыл.

Выдохнул.

Высунулся из-за столба, вскидывая руку.

Первый выстрел — в голову ближнему магу.

Сухой щелчок, и пуля вошла в артефактный контур, тот осыпался искрами как битое стекло. Антимагия разорвала защиту артефакта, прекращая его работу. Маг дёрнулся, глаза закатились, и он рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув.

Второй успел вскинуть руки.

— У…

Хлоп. Пуля вошла в грудь, пробивая щит насквозь. Не убила. Он мне нужен живым, точнее, полуживым.

Артефакт на шее мага осыпался, и он осел на колени, хватая ртом воздух и глядя на меня мутными от шока глазами.

Живой язык.

Я обернулся к застывшему строю. Солдаты вскинули автоматы, но в их позах не было уверенности. Бледные лица, остекленевшие взгляды. На их глазах два элитных мага, упакованных в дорогущую защиту, легли за две чёртовых секунды. И теперь их ужас был направлен на меня.

Я опустил дымящийся ствол, держа его расслабленно вдоль бедра. Расклад был паршивый: врагов осталось пятеро, а в барабане четыре патрона, и только один из них особый.

— Вы хотите умереть за людей, которые уже проиграли?

Тишина.

— Даю вам последний шанс.

Один из солдат дёрнулся, вскидывая автомат. Грянул выстрел. Моя последняя, третья по счёту антимагическая пуля с лёгкостью прошила надетый на него защитный артефакт. Стражник замертво рухнул на спину. Всё. В барабане остались только три простых патрона, неспособных пробить их щиты.

Если солдаты не дрогнут — я труп.

Но тут раздался металлический лязг: один из бойцов выронил оружие. За ним бросил ствол и второй. Третий просто развернулся и, не оглядываясь, рванул в сторону от меня. Остальные кинулись следом.

Я опустил револьвер.

Павлик выглянул из-за столба. Посмотрел на меня, потом на оружие в моей руке.

— Ты их… обычным?

— Антимагическим, — я открыл патронташ и тут же зарядил ещё три антимагических патрона.

— А если бы промахнулся?

Я поднял на него глаза.

— Не промахнулся.

Раненый маг лежал на спине, глядя в небо.

Я присел рядом. Артефакт на его шее начал разрушаться, видимо, была привязка к хозяину. Расстегнул ему ворот рубашки. В районе плеча расползлась чернота. Смертельная печать осьминога. Та же, что у мага на Обводном.

Враг дышал тяжело, с присвистом. Глаза блуждали, зрачки расширены — шок. Я влил в него магию жизни, тонкую струйку, ровно столько, чтобы купить время, не больше. Мой источник почти был пуст, каждую каплю нужно беречь.

Маг дёрнулся. Посмотрел на меня.

— Слушай сюда, — я взял его за подбородок, заставляя смотреть. — Ты расскажешь мне всё, что знаешь. Быстро. Понял?

Влил ещё немного магии страха — адреналин, кортизол, сердце колотится, мозг хочет одного: говорить, говорить, говорить, лишь бы это прекратилось.

— Вы опоздали, — обрывисто выдохнул он. — Опоздали…

— Куда?

— Сегодня… утром… Хельсинки… День независимости…

Чернота поползла к ключице. Я влил ещё силы.

— Что в Хельсинки?

— Там… соберутся все… — он захрипел, выгнулся дугой. — Все… кто принимает решения… А потом… потом порталы…

— Где порталы?

— Пять… городов… Тампере… Турку… Оулу… Лахти… И… — он дёрнулся, глаза закатились, — Сенатская… в Хельсинки… во время церемонии… всё одновременно… вы опоздали… обряд уже не остановить…

Чернота добралась до сердца.

Я отпустил его.

Маг затих. Глаза остались открытыми, смотрят в небо, но уже ничего не видят.

Я выпрямился, постоял секунду.

Павлик возился со вторым — тем, что был убит. Обшарил карманы, нашёл какие-то бумаги, развернул. Схема Сенатской площади. Празднование, расписанное по минутам. Обведено время десять утра и приписка «Кальмари».

— Игорь, — Павлик поднял голову. — Они не шутили.

Я забрал бумаги. Сложил в сумку.

Ехать назад на мелкой моторке не хотелось, я посмотрел в сторону главного причала острова, где охранники, судя по звукам, пытались завести катер по больше.

— Пойдём, — бросил я Киселёву, закидывая бессознательное тело друга на плечо.

Мы вышли к воде. Остатки охраны, среди них я заметил и тех парней, которых отпустил в подземелье, попятились и торопливо вскинули руки. Они жались друг к другу и со смесью ужаса и покорности смотрели на чёрные плащи.

— Жить будете, если живо доставите нас к берегу, — хрипло сказал я, прекрасно осознавая, что они меня понимают. — Бегом.

Повисла тишина. Затем двое переглянулись и неуверенно закивали. Один из них прыгнул за штурвал и дрожащими руками повернул ключ. Но ничего.

— Топливный насос включи.

Мужчина щёлкнул какой-то тумблер на приборном щитке и со следующей попытки двигатель, до этого глухо чихавший, наконец-то взревел.

Катер тяжело рванул по заливу, оставляя за кормой широкую белую полосу.

Я сидел на жёсткой скамье, намертво сжимая ремень сумки с документами. Волков лежал на дне лодки, головой на спасательном жилет.

— Как он? — тихо спросил технарь.

— Черепно-мозговая. Сотрясение.

Я положил ладонь на грудь Димы и влил в него последние жалкие крохи магии жизни, что успели появиться. Дыхание друга выровнялось, мелкие ссадины на лице начали затягиваться, значит, его собственный источник наконец-то очнулся и начал тратить ману на регенерацию.

— Почему магия на него так… нестабильно ложится? — нахмурился Павлик.

— Удар по голове. Для любого мага сотрясение мозга — это блокировка. Тело само уходит в защитный сон, чтобы источник не выжег чего лишнего. Жить будет, не боись.

— А ты как?

— Нормально.

Паша покосился на меня, но ничего не сказал.

Волков вдруг пошевелился и открыл глаза.

Мутные. Без фокуса. Секунду смотрел на меня, и я видел, что Дима не узнаёт.

— Дима, это я. Воронов, — сказал я.

Он моргнул и закрыл глаза.

Я выпрямился. Что-то сжалось в груди, буквально на пару ударов сердца.

Волков снова задышал ровно, глубоко, видимо, уснул.

Главное живой, а поставить на ноги мага жизни с работающим источником — ерунда.

На берегу мы быстро перегрузились в «скорую». Волкова уложили на каталку, зафиксировали.

— Ты макры брал с собой?

— Да, в ящике с медикаментами. С собой тоже были, но я выдохся на каменных столбах, остатки ушли туда, — ответил Павлик, забираясь за руль.

Я перегнулся через сиденье, откинул крышку ящика, нащупал бархатный мешочек. Рядом был ещё один, поменьше, его вернул на место. Пока источник пуст, лучше держать такой аварийный запас под рукой. Времени на долгие медитации сейчас нет, а магическая сила может понадобиться гораздо раньше, чем резерв восстановится сам.

Я сунул макры в карман.

«Скорая» вырулила на набережную. Над крышами появились лучи солнца, начавшие золотить шпили. Глянул на часы: четыре.

На столбах флаги, дома украшены гирляндами и цветами. Город готовился к празднику, наряжался.

Я развязал сумку.

Документы были обгоревшие по краям, часть листов почернела, свернувшись в пепел, но уцелело достаточно.

Среди трофеев кожаная папка с тиснёным грифом «Кальмари». Я открыл. Внутри было пять разделов: «Хельсинки», «Тампере», «Турку», «Оулу», «Лахти».

Первый раздел самый толстый, в нём были планы Сенатской площади, отмеченные точки: входы, выходы, места для почётных гостей. Схемы. Списки. Остальные четыре тоньше, но в каждом то же самое: координаты, время, расчёты. Всё активируется одновременно, во время утренней церемонии.

Павлик бросил взгляд в зеркало заднего вида.

— Если одновременно откроется столько порталов в центрах городов, а монстры хлынут прямо в толпу… Это будет паника, — Киселёв говорил ровно, словно зачитывал доклад. — Паника порождает новые выбросы энергии. Цепная реакция. Это не просто теракт — это приговор для Финляндии и всей Скандинавии. И не удивлюсь, если Европа повесит вину на империю.

Помолчал.

— За пять лет независимости. Красиво придумано.

Я смотрел раздел «Хельсинки». На первой странице — дата.

Тридцатое июня.

Сегодня.

Глянул на цифры. Потом поднял глаза на окно. За стеклом проплывали флаги — синий крест на белом. Развевались на ветру весело, празднично.

Закрыл папку.

Остановились у ближайшего таксофона по дороге в центр. Набрал номер, приложил к трубке шифратор.

Два гудка — и тут же ответ.

— Филипенко.

— Иван Иванович, это Воронов.

Я докладывал коротко. Место, время, масштаб. Операция «Кальмари». Пять городов, одновременные прорывы. Схемы, списки, координаты. Всё, что успели вытащить.

Филипенко слушал, не перебивая. В трубке только дыхание — ровное, спокойное. Когда я закончил, повисла пауза.

Потом:

— Тридцатое июня, да.

Это было утверждение, не вопрос.

Я замер. В голове отчетливо щёлкнуло: я ведь не называл дату. Ни разу за этот разговор. Она впервые прозвучала сейчас, из уст гранд-мастера. Откуда он знал?

А Филипенко неспешно продолжил:

— Без официального запроса финской стороны мы не можем ввести людей. Я понимаю, что многие в их управлении под влиянием секты, звонить официально — значит предупредить врага.

Он помолчал ещё секунду.

— Поэтому остаётся лишь один вариант: найди президента и убеди его лично. Без протокола.

— Понял.

— И Воронов…

— Слушаю.

— Будь осторожен. Не всё то, что ты видишь, является тем, чем кажется.

Короткие гудки.

Стоял у таксофона и смотрел на трубку. Тридцатое июня, да. Он знал. Знал до моего звонка, но откуда? Или всё-таки у нас есть тайный шпион в логове врага?

Я убрал шифратор. Вернулся к машине.

— Подкрепление? — спросил Павлик.

— Нет.

Я закрыл дверь, усевшись рядом, сумку с документами положил на колени.

— Резиденция президента. Мне нужно поговорить с ним до начала празднования.

Павлик не ответил сразу. Нагнулся, выдвинул ящик под пассажирским сиденьем. Я краем глаза видел, что там явно были не только медикаменты. Он порылся, вытащил оттуда одну из папок и бросил мне на колени.

— Третий раз езжу в Хельсинки за последние полгода, — сказал технарь. — Думал, пригодится.

Я раскрыл. Поэтажный план президентской резиденции, посты, входы, выходы. По плану уже прошлись карандашом: красные крестики на окнах третьего этажа с восточной стороны, пометки на финском мелким ровным почерком.

— Личные покои? — я показал на крестики.

— Они, — Павлик поймал мой взгляд. — Наружная охрана плотная, внутри наверняка ещё люди. Если там поднимешь шум, к президенту тебя не подпустят. Сначала скрутят, потом разбираться будут.

Я перевернул страницу. Второй этаж. Кабинет помечен отдельно, синим кружком, короткая подпись.

— Кабинет выходит на площадь? — уточнил я.

— Угу. В праздник он там будет точно. Документы, советники, — Павлик помолчал. — Охрана не ожидает, что угроза уже внутри.

Я закрыл папку.

— Сколько у тебя таких вот папок?

Технарь пожал плечами.

— Достаточно.

Я не стал уточнять.

— Понял. Едем.

Павлик завёл мотор.

— Что из арсенала берёшь?

— Глушилку и что-нибудь для маскировки.

— Есть амулет, — он протянул мне небольшой медальон на цепочке. — Это не невидимка, конечно, а для отвода глаз. Взгляд скользит мимо, человек тебя видит, но не отмечает. Работает против обычного наблюдения. Против сканирования или детектора не поможет, имей в виду.

— Сколько действует?

— Часа три, может, четыре. Зависит от фона: если поблизости много активной артефактной защиты, быстро разрядится.

— Понял.

Я повесил амулет под куртку. Металл холодил кожу.

— Как Дима? — спросил Павлик.

Я глянул на друга. Он лежал на каталке, зафиксированный ремнями. Дышал ровно. Лицо спокойное.

— Спит. Источник его уже наполняется, и Дима быстрее восстановится сам, — достал из кармана мешочек с кристаллами, взвесил на ладони. — Скажи ему, когда проснётся, что я вернусь до церемонии.

Павлик посмотрел на меня.

— А если не вернёшься?

Я сунул мешочек обратно в карман.

— Тогда скажи, что обещал постараться.

Он ничего не ответил. Только кивнул.

Окна резиденция выходили на Сенатскую площадь.

Улицы ещё пусты — только рабочие в оранжевых жилетах ставили ограждения для церемонии. Флаги везде — на столбах, на крышах, на балконах.

Мы объехали здание и остановились у заднего фасада. Павлик достал сканер, повёл по стене.

— Внешний контур глушу, — сказал он. — Три минуты. Успеешь?

— Успею.

Я расстегнул куртку, вытащил из сумки папку «Кальмари» и сунул её за пазуху, под рубашку. Остальное оставил Павлику.

Оглянулся на Димку: тот лежал на каталке, запрокинув голову, дыхание ровное. Спал.

Окно второго этажа выходило в узкий проулок между резиденцией и соседним зданием. Я подтянулся на руках. Плечо рвануло так, что в глазах на секунду потемнело. Перевалившись через подоконник, я рухнул на пол и несколько долгих секунд просто лежал, ожидая, пока мир перестанет вращаться.

И чего я такой упрямый?

Почему просто не залить пустой источник энергией из кристаллов?

Давно бы уже вылечил себя, но нет. Мне, видите ли, подавай естественное развитие резерва.

Я нащупал бархатный мешочек с макрами, развязал тесёмку и запустил внутрь пальцы. Сразу почувствовал плотную пульсирующую магическую энергию, исходящую от кристаллов. Соблазн был велик, но я так и не потянул силу на себя. Вытащил лишь пару приятных на ощупь кристаллов и сунул в карман поближе, на случай крайней необходимости. А пока пусть организм восстанавливается сам, растягивая границы источника. Наставник всегда вбивал в меня, что только так можно стать сильнее, и я привык делать именно так.

Коридор.

Портреты на стенах — выдающиеся граждане прошлых лет, строгие лица. И тишина.

Я двинулся вперёд, прижимаясь к стене. Амулет работал: я чувствовал это по лёгкому покалыванию в висках.

Впереди шаги.

Двое охранников шли навстречу. Форма парадная, но автоматы в руках самые настоящие. Переговаривались о чём-то своём, вполголоса, по-фински.

Я вжался в стену, стараясь не дышать.

Они прошли совсем рядом. Первый — молодой блондин с щегольскими усиками, второй — постарше, с тяжёлым взглядом. Глаза молодого на мгновение мазнули по мне, но не зацепились, скользнули дальше, словно по пустому месту.

Маскировка сработала. Дождался, пока шаги стихнут за углом, и двинулся дальше.

Нужный мне кабинет был в конце коридора. Массивная дверь из тёмного дуба с бронзовой табличкой: «Presidentti Jukka Virtanen» и еле заметными рунами на косяке.

Я достал пластину Павлика. Приложил к замку. Руны на пластине засветились, мигнули, погасли.

Щелчок.

Дверь открылась.

Внутри темно. Тяжёлые шторы закрывали окна, пропуская только тонкие полоски света. Большой стол, два кресла для гостей, флаг в углу. На столе — бумаги, чернильница, настольная лампа.

Штора у бокового окна — бархатная, почти до пола. За ней — ниша, скорее всего, требовалась для тайной охраны. Метр в ширину, полтора в глубину. Достаточно.

Я протиснулся туда, задвинул штору. Рука легла на револьвер.

Теперь оставалось только ждать.

Время тянулось медленно.

Я слышал, как здание просыпается.

Где-то внизу хлопнула дверь, зазвучали голоса. Шаги в коридоре то близко, то далеко.

Дважды проходил патруль, я слышал их разговоры, видел полоски света под дверью.

Потом — шаги ближе. Один человек. Остановился у двери.

Сердце забилось чаще. Я сжал револьвер.

Дверь открылась.

Свет фонаря — резкий, белый. Охранник с каким-то прибором в руке. Сканер. Он вошёл в кабинет, повёл по комнате в разные стороны.

Стол. Кресла. Стены.

И наконец…

Штора.

Я видел его сквозь бархат — яркое пятно, которое ползло по полу, подбираясь к нише.

Охранник подошёл ближе. Сканер прошёлся по шторе, задержался на секунду.

Я замер. Не дышал. Пришлось применить магию внушения, два кристалла ушли на то, чтобы пробить защиту его артефакта.

— Täällä ei ole ketään, — сказал он себе под нос. Здесь никого.

Луч погас. Шаги к двери. Щелчок замка.

Тишина.

Я выдохнул. Пальцы разжались на револьвере. Заметил, что плечо больше не беспокоит, выходит, самолечение прошло успешно.

Сколько я уже здесь стою? Два часа? Три?

Где-то на улице заиграл духовой оркестр, по всей видимости, музыканты разыгрывались. Праздник должен был начаться с минуты на минуту.

Я терпеливо ждал.

Шаги в коридоре, много шагов. Голоса. Смех.

Дверь открылась.

Вошел президент Юкки Виртанен.

Представительный мужчина лет шестидесяти, в парадном мундире, при орденах. Шёл уверенно, со спокойной грацией человека, привыкшего к тому, что комната замирает при его появлении.

За ним — двое.

Первый — пожилой финн в строгом костюме, с папкой в руках. Наверное, секретарь или советник.

Второй…

У меня перехватило дыхание.

Худощавый. Белобрысый. В парадном мундире, на груди медали и ордена, не важно. Лицо спокойное, даже скучающее.

Это был Петта.

Тот, что следил за моим домом на Фонтанке. Что сбежал от меня на Обводном, превратившись в зверя.

Он стоял здесь, в кабинете президента Финляндии, в парадном мундире советника.

Президент прошёл к столу. Сел. Жестом показал советникам остаться у стены.

Петта занял место слева. Секунду оглядывал комнату — быстро, профессионально. Я видел, как его взгляд скользнул по шторе, задержавшись на секунду.

Потом отвернулся.

Я не двигался. Рука на револьвере. Пальцы спокойны, дыхание ровное.

Осталось только дождаться, когда они сядут обсуждать праздник, и предложить им другой сценарий.

Одна проблема.

Петта узнает меня раньше, чем президент успеет решить, верить мне или нет. Этот оборотень знает, кто я. Он знает, зачем я здесь. Этот белобрысый явно заговорит первым, а, может, даже ударит, как только поймёт, что я здесь.

Значит, нужно убрать его из этого уравнения.

Тихо.

До того, как он откроет рот.

Я перевёл взгляд на президента. Он раскрыл папку, что-то негромко сказал советникам по-фински. Петта склонил голову, слушая.

Сейчас.

Сейчас они сядут. Советники отойдут от стены. Петта повернётся спиной к шторе, и тогда…

Оркестр за окном заиграл что-то торжественное.

Президент подошёл к окну.

Петта вдруг оглядел комнату ещё раз.

Я не двигался.

Ждал.

Я стоял, вжавшись спиной в холодную стену ниши. Левая рука потянулась к бархатному мешочку. Высыпал на ладонь горсть макров. Кристаллы тускло светились в темноте грязно-зелёным. Пальцы сжались, и я потянул энергию.

Один. Два.

Кристаллы гасли, превращаясь в мутные стёклышки. Я ссыпал пустышки в левый карман, достал новую горсть. Ритм успокаивал: вдох — тянешь силу, выдох — давишь ею на артефакт Петты.

За шторой говорили о гибели страны.

— Северные провинции мы удержать не смогли, — голос президента Виртанена звучал с горькой ровностью, он называл вещи своими именами. — Отступили до Оулу. Дальше некуда.

Я высыпал третью горсть. Руны на цепочке оборотня начинали нагреваться. Я чувствовал это даже отсюда как лёгкое дрожание воздуха.

— Европа обещала помощь три года назад, — услышал я голос пожилого советника. — Обещает до сих пор. Протоколы, комиссии, проверки. А монстры ждать не будут. Они захватывают. Мы потеряли уже треть страны, и они не остановятся.

Президент промолчал. Я слышал, как он нервно перекладывает бумаги.

Четвёртая горсть. Источник наполнялся медленнее, чем шёл расход на оборотня.

— Господин президент, — голос Петты. Спокойный, вкрадчивый, совсем не похожий на рык зверя, который я слышал на Обводном. — Я только что из Петербурга. Империя не спит. У них там беда на севере: прорывы один за другим.

Он сделал паузу. Я замер.

— … закрывают порталы, но не справляются, поверьте мне. Даже если мы обратимся к ним — они не смогут помочь. Да и с чего им помогать нам?

— У нас есть договор о совместной охране периметра, — напомнил президент.

— Договор? — Петта почти рассмеялся. — Господин президент, помощь медведя — это когда тебя обнимают до хруста костей. Поначалу они помогали нам закрывать прорывы — мы были благодарны. Потом попросили оставить военные базы. Но о какой независимости можно говорить, когда их инквизиция имеет филиал в Хельсинки?

Президент молчал слишком долго.

— Тимофей Дмитриевич мне лично предлагал помощь три недели назад, — сказал он наконец. — Не через дипломатов. Позвонил сам.

Я увидел, как дёрнулась голова Петты.

— И что вы ответили? — голос оборотня стал жёстче.

— Что Финляндия — независимое государство. И мы сами…

Высыпал пятую горсть макров и тут же понял, что артефакт Петты подходит к пределу. И я наконец забрался к нему в голову, заставляя тело испытывать тревогу и жажду превратиться в зверя.

Ещё немного.

— Господин Петта, — президент поднял голову. — Вы в порядке?

Белобрысый прервался на полуслове. Он смотрел в пустоту над столом. Медленно потёр шею там, где под высоким воротником мундира висел артефакт.

Президент бросил взгляд. Советник кашлянул, заполняя паузу, и продолжил доклад сам: про границу в Оулу, про резервы. Петта кивнул. Невпопад, механически, как кивает человек, который слышит звук, но не слова.

Я высыпал шестую горсть.

Петта попробовал вернуться в разговор. Открыл рот, но голос сломался на середине фразы. Хуже любой хрипоты: будто два звука наложились друг на друга, и ни один не вышел чистым. Он замолчал.

Пальцы оборотня на папке вытянулись. Суставы побелели. Он посмотрел на свои руки и тут же убрал их за спину.

Старый советник замолк. Президент медленно закрыл папку. Никто ничего не сказал.

Я высыпал седьмую горсть и сразу почувствовал: артефакт оборотня был на пределе. Нагретый металл жжёт кожу, руны пытаются удержать контур, но держать уже нечем.

Восьмая горсть.

Высыпал кристаллы на ладонь и впитал их с такой скоростью, что заныли магические каналы. Варварский метод. Наставник за это долго ругал бы, но было не до принципов.

Артефакт лопнул. Звук как от треснувшего стекла, только громче, резче, с мерзкими металлическими нотами. Петту выгнуло дугой. Мундир треснул по швам, и из-под ворота полезла серая, покрытая короткой шерстью плоть.

— Что… — вскочил советник.

Президент отшатнулся к окну.

Я откинул штору.

Два шага. Револьвер уже в руке, барабан проверен ещё в засаде. Петта обернулся на шаги и на запах, который наконец учуял в зверином обличии. Я знал, куда бить.

Первый выстрел — в голову. Антимагическая пуля вошла в затылок, разрывая то, что ещё несколько секунд назад было человеческим черепом. Тварь дёрнулась, но не упала.

Второй и третий в грудь.

Оборотень рухнул, заскрежетал когтями по паркету и затих.

Я опустил ствол. В кабинете запахло палёной шерстью и кровью. Старый советник прижимался к президенту, прикрывая его своим телом.

— Собаке — собачья смерть, — сказал я себе под нос.

Дверь кабинета распахнулась, и в неё вбежали трое охранников с нацеленным на меня оружием.

— Стоять! — резко скомандовал президент.

Шаги замерли.

Я поднял глаза на Виртанена. Он смотрел на чёрный плащ, на нашивку инквизитора, на дымящийся револьвер в моей руке. Потом — на тело советника, которое уже начало обратное превращение в человека.

— Кто вы? — спросил президент.

— Мастер-инквизитор Воронов, — я не спеша убрал револьвер в кобуру и показал удостоверение. — У нас мало времени.

Документы, что я прихватил с собой из машины, президент смотрел молча. Листал, вглядывался в списки имён, поднимал глаза на меня — и снова в бумаги. Советник стоял рядом, держась за спинку стула. Охранники были выпровожены за дверь, но она оставалась открытой.

— Объяснитесь, — сказал Виртанен.

— Операция «Кальмари». Советник Петта — агент, внедрённый не меньше года назад в ваше окружение. Он оборотень, как вы уже догадались. Его цель — сорвать любые переговоры с Российской империей, убедить вас, что помощь с Востока — это угроза.

— Доказательства? — сухо спросил пожилой советник.

Я указал на бумаги. Времени объяснять каждую из них не было, но советник смотрел внимательно.

— Пять порталов, — сказал я, тяжело выдохнув. — Хельсинки, Тампере, Турку, Оулу, Лахти. Одновременная активация. Во время праздника, то есть сегодня.

Президент побелел. Взял со стола обгоревший лист, повертел, прочитал ещё раз, потёр лоб.

— Мы можем это как-то предотвратить?

— Нет. Ритуалы Ордена Осьминога уже проделаны, процесс необратим.

— Но как такое вообще возможно?

— Ритуалы очень сложные, требующие много времени и сил. По моим оценкам, на подготовку ушло больше полугода, — я не стал говорить о том, что любой инквизитор почувствовал бы это за несколько километров, и вспоминал собственные ощущения от первых минут в Хельсинки.

— Полгода, — тихо сказал Виртанен. — Полгода Петта сидел в соседнем кабинете. Я доверял ему, мы пили кофе, разговаривали о семье…

— Вы не могли знать. Артефакты высокого уровня без специального сканера не вычислить.

Президент посмотрел на меня. В глазах — то, что я предпочёл бы не видеть.

— Петта говорил, что у него связи в Европе, — расстроенно сказал советник. — Рекомендательные письма. Мы проверили — всё было чисто. Даже слишком чисто, теперь понимаю…

Виртанен поднял руку, останавливая советника. Посмотрел на меня.

— Зачем вы здесь, господин инквизитор? Вы могли доложить своему начальству. Передать документы по дипломатическим каналам.

Я смотрел на него секунду.

— У вас есть связь с Зимним?

Юкки напрягся.

— Прямая линия. Для кризисных ситуаций.

— Звоните.

Он медлил. Я видел, как в мужчине борются два начала: президент независимой страны, который не хочет просить помощи, и обычный человек, который понимает, что через час его столицу сожрут монстры.

— Если я звоню в Зимний, — произнёс он тихо, — Европа скажет, что я предал принципы независимости. Парламент потребует отставки. История запишет, что финский президент в день юбилея страны попросил помощи у империи.

Я не стал его утешать.

— История ничего не запишет, если некому будет об этом рассказать.

Повисла пауза.

Юкки Виртанен долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на настенную карту, где красным были закрашены почти все северные территории — земли, сожранные прорывами монстров. Затем посмотрел на собственный портрет за спиной. Пять лет назад присягу принимал полный сил лидер с горящими глазами и без малейшей седины.

Юкки встал.

Подошёл к тумбе в углу кабинета, бросил последний оценивающий взгляд на нас с советником и снял трубку самого массивного из пяти телефонов. Вместо диска набора на нём блестела глухая чёрная панель с золотым двуглавым орлом.

Прозвучала отрывистая, резкая фраза по-фински.

— Зимний слушает, — раздалось из динамика.

Виртанен перешёл на хороший русский, с лёгким, но приятным выговором старой школы.

— Это президент Финляндии. Соедините меня с Императором. Срочно.

Пауза. Потом — щелчки и голос, который я вживую слышал лишь однажды: на церемонии в Зимнем, с балкона, когда толпа кричала «ура».

— Юкки, — сказал Тимофей Дмитриевич. Спокойно, будто они говорили вчера. — Что случилось?

Виртанен сглотнул.

— Ваше Императорское Величество. Я принимаю ваше предложение. Мне нужна помощь. Срочно.

Я стоял у окна, смотрел на площадь, где уже собирались первые ряды зрителей, и слушал разговор краем уха.

— Войска стоят у границы уже сутки, — голос Императора звучал ровно. — Я привык страховать соседей заранее, а не когда уже всё полыхает.

Виртанен поблагодарил и опустил трубку. Руки у него чуть заметно дрожали.

Юкки, кажется, воспринял это как упрёк. Или как условие. Я видел, как он напрягся. Но это был не упрёк. Тимофей Дмитриевич говорил: я уже здесь, наготове, просто скажи, что нужно помочь. По-русски это звучит именно так — буднично, почти равнодушно. Финну не понять.

Наконец я выдохнул от облегчения, что справился с поручением Филипенко.

Площадь внизу сверкнула. Земля в самом центре вздыбилась — столб света ударил с неба. Такой яркий, что я на секунду ослеп, а когда снова смог смотреть, понял: портал открылся.

Из разрыва полезли твари. Мелкие, быстрые, от летающих, размером с кошку, до ползающих здоровенных змей. Гвардейские маги тут же открыли огонь, но их было слишком мало. Основные силы сдерживали монстров на севере, не давая пробиться к людям.

Я шагнул к президенту, оттеснил его от окна.

Виртанен не сопротивлялся. Просто посмотрел на меня, затем на площадь через моё плечо.

— Прорыв, — буднично сказал я.

Сразу же заметил знакомые фигуры. Волков выскочил из-за рухнувшего флагштока, пристреливая из револьвера тварь размером с собаку. Живой и уже в строю. Невольно усмехнулся.

Рядом, прикрывая его спину, Павлик, он поднимал из брусчатки каменные булавки, пришпиливая монстров словно чокнутый энтомолог. Что-то орал Волкову, указывая направление.

Я отвернулся от окна.

— Мне нужно на площадь.

Президент кивнул, охранники расступились.

Я уже шагнул в коридор, когда советник негромко сказал в спину:

— Утром, когда проезжал мимо особняка Петты… У него было людно. Незнакомые лица, подумал, что это гости.

Я остановился.

— Спасибо.

Это я уже знал. Ещё тогда, когда давил на Петту, ломая его волю и заставляя обернуться. Я залез ему в голову, скользнул по верхнему слою памяти — и этого хватило.

Особняк Латти, который мы накрыли на острове, действительно служил им штабом. Но вчера орден начал эвакуацию. Большинство уже покинуло Хельсинки. Здесь осталась лишь небольшая группа фанатиков, которые должны были усилить грядущий прорыв своей иномирской магией. Прямо сейчас все они находились в доме Петты. И там был главарь. Я собирался взять его живым. Или мёртвым, если повезёт меньше.

Вышел на улицу.

* * *

Брусчатка под ногами ходила ходуном.

Площадь превратилась в ад. Флагштоки валялись крест-накрест, перекрывая проходы. Праздничные ограждения разнесло в щепки. Гвардейцы и солдатами отступали вместе с горожанами к зданию сената. Тварей становилось всё больше: они лезли из лучей, бивших с неба, каждый из которых был прямым порталом.

Я перепрыгнул через рухнувшую трибуну, приземлился на телевизионную камеру и сразу ушёл в перекат — над головой просвистела лапа. Шатун — росомаха размером с медведя, с когтями, которые оставляли борозды в брусчатке. Я выстрелил снизу вверх разрывной. Пуля вошла в челюсть и разнесла половину черепа изнутри. Тварь взвизгнула и забилась в агонии.

Заметил двух небольших рыскунов, несущихся ко мне. Принял их на нож, не тратя патроны. Водные руны засветились, лезвие завибрировало, и кожа прорезалась словно масло горячим ножом.

Три коротких движения у основания шеи — и у меня в кармане три макра.

— Игорь!

Волков заметил меня. Встал на груде обломков и широко улыбнулся.

— Где тебя носит? Я уже десяток положил!

Я подошёл. Осмотрел друга. Цел. Живой.

— Как голова?

— Пока ещё болит, — он скривился. — Но это, блин, не главное.

Я чуть улыбнулся. Одним уголком рта.

Павлик выскочил из-за каменных обломков, прижимая левой рукой сканер.

— Похоже, веселье началось!

— А то! — взревел Димка, выцеливая из револьвера бегущего в нашу сторону монстра.

— Игорь, тебе удалось убедить президента? — спросил Киселёв.

— Да. Ждём подкрепления из империи.

Я оглядел небо. Из него сейчас било семь ярких лучей-порталов.

— Нам туда, — я указал на тот, что бил не с неба, а из земли — ровнее, ярче остальных. — Там фанатики Ордена Осьминога. Они проводят ритуал усиления. Если сорвём его, то прорывы не закроются, но перестанут расти как на дрожжах.

— Ты не обманул, когда сказал, что поездка будет весёлая, — буркнул Волков с довольным видом.

— Выдвигаемся.

Первые два квартала за площадью проскочили быстро. Твари почти не попадались, чего не скажешь о телах горожан. С каждым метром мёртвых становилось всё больше.

На перекрёстке путь преградила стая из восьми рыскунов. Твари увлеклись трупом гвардейца и прозевали наше появление. Волков ударил импульсом зоокинеза. Он подчинил сразу троих, развернул и натравил на сородичей. Пока стая с визгом рвала друг друга на куски, мы спокойно прошли мимо.

На миг я поймал себя на некрасивой мысли, что завидую другу, но тут же отпустил. У каждого свой дар.

— Красиво, — сказал Павлик, оглядываясь на заварушку.

— Не отвлекайся, — ответил я.

На следующем перекрёстке из-за поворота на нас вышли шатуны. Эти твари были покрупнее, передвигались на задних лапах, ростом с высокого человека, только вдвое шире, а когти на лапах длиной с мою ладонь.

Первого я взял разрывной пулей в голову. Тварь сдалась, но не сразу, ещё сделала два шага по инерции, свалившись на капот перегородившей дорогу машины. От такого веса автомобиль просел, а стекло в фарах треснуло с характерным звуком.

Второй достался Волкову. Димка поймал его зоокинезом, секунду удерживал, я заметил, как у него затряслись руки от усилия. Походу, это был предельный размер монстра, который друг мог взять под контроль. Дима заставил его разбежаться и разбить голову об угол здания.

Третьего Павлик накрыл каменной плитой, подняв её из мостовой.

Ещё квартал мы прошли почти без боя. Твари здесь кружили, но не нападали, словно охраняли периметр.

До здания, из которого бил луч, оставался один квартал, когда я почувствовал сильную магическую пульсацию. А когда увидел особняк, то поначалу не поверил глазам. Стоило приблизиться метров на сто, как я заметил множество красных контуров людей, движущихся в здании.

Это мой дар.

Я видел иномирцев, а не магов. Почему же тогда не светились маги на острове и на Обводном? Артефакты экранируют, это понятно. Но я разрушал их, а подсветки не было. Странно. Очень странно. Но копаться в этом сейчас некогда. Оставлю на потом, в гараже, во время моей медитации. От этой мысли в груди растеклась неожиданная теплота.

— Стоять, — сказал я.

Волков и Павлик замерли.

Я закрыл глаза и удивился, потому что продолжал видеть контуры. Их были десятки. Они мельтешили по этажам, каждый в своём ритме.

Дар, похоже, был неотключаем. Буквально.

Я открыл глаза. Выдохнул.

Тридцать два. Нет, тридцать три.

— Их там больше тридцати. Все в движении.

— Откуда знаешь? — спросил Павлик.

Волков тронул технаря за плечо.

— Говорит, значит, знает.

— Большая часть в зале по центру особняка, похоже, ритуал они проводят там, — сказал я. — Когда закончат — уйдут. Нам нужно сорвать его до завершения и уничтожить как можно больше сектантов. Их главарь Латти точно там.

Кью взял горсть макров из мешочка, подзаряжаясь энергией.

Волков ничего не сказал. Просто поправил нож.

Дорогу к главному входу прикрывал сквер: старые липы, чугунная ограда, фонтан, из которого вместо воды текла какая-то чёрная жидкость. Твари по периметру ходили словно сонные, охраняли, а не нападали.

— Сколько на первом? — спросил Волков.

— Восемь. Трое у входа, пятеро по коридорам.

— А справа? — Димка кивнул на боковую дверь особняка.

Я прищурился. Контуры переливались, накладывались, но я уже научился их различать.

— Справа двое. Идут к чёрному входу.

Павлик достал артефакт, покрутил, покачал головой и убрал обратно.

— Навряд ли получится тихо открыть дверь. Лучше взорву стену. У меня ещё шесть огненных пластин.

Волков присмотрелся к каменной кладке флигеля.

— А магией земли не можешь? Быстрее же.

— Здание защищено от разрушения землёй, — ответил Павлик, не оглядываясь. — Здесь установлен серьёзный анти-земляной контур, ничего не возьмёт. А вот от огня нет.

Увидев наши непонимающие лица, он пояснил.

— Кто вообще будет пытаться повредить каменный дом огнём? Вот и они так подумали. Не озаботились.

— Тогда действуй, — сказал я. — Дим, сколько тварей возьмёшь под контроль сразу?

— Если рыскунов, то троих точно.

— Захватывай. Пойдут впереди, проверят дорогу.

Волков кивнул. Захватил ближайших монстров коротким импульсом. Они дёрнулись и сразу потрусили к нам.

Павлик достал тёмно-красную пластину с огненной гравировкой, от которой на метр ощущалось тепло.

— Одной хватит на нормальный проход, — бросил Киселёв. — Остальные пять придержу.

— Для чего? — спросил Волков.

Кью не ответил. Просто чуть улыбнулся и подошёл к стене флигеля.

Приложил пластину. Камень под ней начал медленно темнеть.

— Отойдите на три шага.

Ничего не происходило секунд двадцать. Потом по кладке побежали тонкие оранжевые прожилки, как трещины, только светящиеся. Запахло горелым.

В стене начал краснеть круг диаметром полтора метра.

— Говорил, взорвёшь, а шума нет совсем, — я взял на заметку полезное свойство этого артефакта.

— Да, тихо, — с удовольствием сказал Павлик. — Никакого грохота.

Цвет менялся от серого к розовому, от розового к алому, а потом к белому. Камень не взрывался. Он потёк, сначала по краям, потом в середине.

Через две минуты в стене было отверстие. Края светились красным, от них шёл жар, как от открытой печи.

— Пройти можно, — сказал технарь. — Только краёв не касайтесь.

Волков посмотрел на проём. Потом на Павлика. Потом снова на проём.

— Паша, ты страшный человек.

— Я знаю, — скромно согласился тот.

Димка направил тварей в щель первыми. Они смело прыгнули внутрь. Потом я — боком, не дыша, чувствуя, как жар тянет к себе. Волков за мной, Павлик замыкал.

Внутри пахло благовониями — так густо, что сразу зачесался нос.

— Не дышите глубоко. В воздухе яд.

Киселёв тут же активировал артефакт у себя на шее. Его голову окутало лёгкое свечение. Нам же с Димкой для очистки воздуха ничего не требовалось: магия жизни справится сама.

— Паша, у тебя и на это решение есть? — удивился Волков.

— А то, — расплылся в довольной улыбке технарь.

Я поднял руку, заставляя замолчать.

— Трое в коридоре, метрах в десяти.

Крики, выстрелы наугад. Мы рванули в обход, через комнату с перевёрнутыми книжными шкафами. Рыскуны уже создали здесь хаос.

Двое магов четвёртого ранга исступлённо заливали коридор плазмой. Ослепительные вспышки жгли воздух, адепты пытались достать наших проворных союзников. Одну тварь они всё же зацепили, превратив в обугленный комок, но страх уже взял своё. Маги были напуганы до смерти, палили вслепую, лишь бы отогнать этот ползучий кошмар.

Я нырнул за колонну. Волков бросил тварь, что металась по коридору, в ноги стрелкам. Павлик кинул очередной артефакт во врагов, и их сковала судорога.

— Чисто, — довольно сказал Димка, когда подчинённые твари доделали работу.

Проходя мимо, заметил, что на магах не было защитных артефактов. Даже странно, что за беспечность со стороны руководства?

Мы вышли к главной лестнице. Оставшиеся в живых два рыскуна кружили рядом, обнюхивая ступени.

— Где ритуал? — спросил Павлик.

— На втором этаже.

— А это не ловушка? — помолчав, сказал он.

Мы с Волковым переглянулись. Не сговариваясь, пожали плечами.

— Справимся, — Дима кивнул на лестницу. — Наверх?

— Нет, — я прошёл мимо и свернул за лестницу. — Зачем идти в лоб?

— Куда мы? — удивился Киселёв.

Боковой коридор вывел к неприметной двери, через которую мы вошли в просторный гулкий зал с колоннами. Воздух здесь был спёртым, пах потом и сухой кожей тренировочных манекенов. Вдоль стен тянулись стойки с фехтовальным снаряжением и тяжёлые боксёрские груши. Дальняя часть, предназначенная для отработки боевых заклинаний, была отгорожена едва заметным мерцающим полем.

Судя по расположению, над нами находился большой зал второго этажа.

Потолочные балки чуть дрожали. Там шёл ритуал.

— Ломаем опоры, — сказал я.

Павлик огляделся. Пересчитал колонны — их было восемь.

— Пять пластин, — он уже лез в сумку. — Остальных тварями и руками.

— Пяти разрушенных подпорок будет достаточно. Хотя можно и тварям доверить оставшиеся. Меня всегда интересовал вопрос: а смогут ли рыскуны разгрызть камень?

— Сейчас узнаем.

Пока Павлик шёл к первой колонне, я закрыл глаза. Контуры наверху пульсировали ровно, ритмично — восемнадцать, движущихся по кругу. Я попытался считать уровни, но ритуал создавал слишком сильный магический фон: всё сливалось в один горячий гул. Не разобрать.

— Готов? — спросил я Волкова.

— Готов, — он уже направлял рыскунов к основаниям крайних колонн.

Пластины Павлик прикладывал одну за другой ровно и уверенно. Камень под ними начинал темнеть. Первая колонна тихо хрустнула: внутренняя трещина.

Потолок чуть вздрогнул.

Мы начали отступать спиной к выходу, поглядывая на происходящее.

Я заметил, как контуры наверху замедлились. Потом просто пропущен один толчок в ритуальном фоне, как пропуск удара сердца. Ещё один.

Вторая колонна начала оседать.

— Есть, — тихо сказал Павлик.

И в тот же миг магический фон наверху погас. Ритуал прервался.

Тишина.

— Сработало? — прошептал Павлик.

— Сработало. Прорывы теперь без подпитки.

Я открыл глаза — и в этот момент контуры наверху изменились.

Восемнадцать фигур перестали двигаться по кругу. Несколько секунд ничего. Потом они начали читаться иначе. Ритуальный фон, который мешал видеть уровни, схлопнулся, и я вдруг увидел то, что было под ним.

Меня словно окатило холодной водой.

Не восемнадцать рядовых. Среди них как минимум трое, которые горели иначе. А ещё от них очень сильно фонило магией.

— Дима, — сказал я тихо.

— Вижу троих, — сразу ответил Волков. — Очень сильных. Ты тоже?

— Да.

— Это была ловушка, — мрачно сказал Димка. — Они специально заманили нас.

— Не думаю.

Павлик посмотрел на нас обоих.

— Стоп. Вы что-то знаете, чего не знаю я?

Я перевёл взгляд на Волкова. Он пожал плечами, мол, решай сам говорить или нет.

— Наверху восемнадцать магов, и все они выше шестого, а трое уровня гранд-мастера. Мы только сейчас смогли считать: пока шёл ритуал, фон всё перекрывал.

Павлик помолчал секунду, сглотнул.

— Парни, мы не вытянем, — безэмоционально сказал он.

— Да, — согласился я.

— Ритуал уже сорван.

— Да.

— Значит, главное сделано.

— Главное сделано.

— Ну и ладно, — сказал Павлик. Достал какую-то новую пластину из сумки, взвесил её на ладони и убрал в карман. — Тогда давайте хотя бы красиво.

Волков вытащил нож. Не спеша. Как человек, у которого есть время.

Я перезарядил барабан на шесть антимагических.

Плохая арифметика.

Контуры магов двинулись к лестнице.

И тут один из трёх самых сильных остановился.

Я почувствовал это раньше, чем понял. Почувствовал его взгляд на себе. Он смотрел туда, где стоял я.

Прямо вниз. Прямо на меня.

Он видел меня так же, как я видел их.

— Игорь… — тихо сказал Волков.

— Знаю.

Я не двинулся с места.

— Защита особняка от магии земли рухнула, — сказал Павлик, прикрыв глаза. — Похоже, в тех колоннах, которые мы разнесли, были замурованы защитные руны. Теперь я наконец-то могу здесь работать.

— А я думал, ты только по артефактам спец, — подколол его Димка.

Киселёв открыл глаза и хлопнул ладонью по гранитному обломку. Камень послушно ушёл в пол на добрых полметра, словно в мягкую глину.

— А теперь, пожалуйста, любуйтесь.

— Хороший фокус, — оценил Волков. — С бегущими на нас магами так же сможешь?

Киселёв скривился от этих слов, но предпочёл промолчать.

Я провёл инвентаризацию вслух, делая это скорее для самого себя, чем для друзей.

— Итак, что имеем: шесть антимагических в стволе. Больше с антимагией у меня нет. У тебя, Дим?

— Четыре, — друг проверил револьвер и выбросил из него пустые гильзы, заполняя новыми. — И два разрывных.

— Паш, а что там с твоими фокусами?

— Так спалили уже всё, — Павлик похлопал по боковому карману. — Последний глушащий артефакт остался…

— Рыскуны?

Волков кивнул и повернулся влево, и тут же к нам поспешили две твари. Окровавленные морды, злые глаза, но Димка крепко держал их магией.

— У меня половина источника, — сказал Волков.

— И у меня. Но, боюсь, Дим, нам с тобой она не поможет. Против этих… — я кивнул в сторону потолка, — она бесполезна. Артефакты у них уж больно мощные, не пробьём.

— Значит, мы в пролёте и готовимся к смерти, — спокойно констатировал Волков, называя вещи своими именами.

— Возможно, — я защёлкнул барабан, проверяя, как легли патроны. — Но сперва заберём с собой столько сектантов, сколько успеем. И это ещё не всё.

Друзья выжидательно посмотрели на меня. Я не стал тянуть:

— Не забыли, что имперские войска уже в пути? Скоро здесь будет воздушный флот. Если свяжем сектантов боем и продержимся достаточно долго, дирижабли успеют войти в город. Так что наша задача не просто убивать, а не дать им сбежать раньше времени.

— Тогда давайте поогрызаемся напоследок, — усмехнулся Павлик.

Я посмотрел на товарищей. Волков с ножом наготове. Киселёв с прилипшей к потному виску прядью, он сунул руку в карман, нащупывая свой последний артефакт. Два человека, которые могли бы сейчас быть где угодно, но они оказались здесь, со мной.

— Готовимся! — скомандовал я, смотря на красные силуэты, мерцающие сквозь стены.

Их спускалось семнадцать, но в здании была ещё охрана. Она сбегалась со всего особняка к дверям тренировочного зала, ещё человек восемь.

Наверху остался только один. Он стоял в центре зала над нами, ярче всех светился. Главарь не спускался, наблюдал.

Двое самых сильных из семнадцати уже подошли к двери.

— Жди моего сигнала, — прошептал я Павлику. — Заманим побольше человек в зал.

Кью замер за импровизированной каменной баррикадой, что соорудил для нас. Волков — справа, рыскуны в засаде недалеко от двери.

Пять, восемь, одиннадцать, двадцать три.

Чем больше их будет, тем больше нам чести.

Я коснулся плеча Павлика.

И мир взорвался.

Из стены вылетели каменные иглы и гранитные шипы длиной в полтора метра. Технарю удалось пронзить насквозь троих, идущих последними. Они упали, сильно крича.

Одновременно с этим Волков выпустил рыскунов. Две твари бросились в толпу с противоположных сторон, отвлекая на себя внимание.

Я поднял револьвер.

Два выстрела.

Два антимагических патрона. Я видел, куда бить, ориентировался по контурам.

Защита артефактов осыпалась искрами, и тела рухнули на каменный пол.

Димка тоже успел выстрелить единожды.

Пять секунд. Пятеро мертвы.

— Отходим к стене, выманиваем врагов в центр зала! — скомандовал я.

Бой шёл уже минуту, и это была целая вечность.

Особую проблему создавали два самых сильных мага.

Первый — высокий, в тёмно-синем балахоне. Воздух перед ним сгустился, полыхнул, и каменная защита, созданная Киселёвым для нашего отхода, разлетелась осколками. Димка едва успел откатиться за остатки разрушенной колонны.

Второй — приземистый, с кольцами на каждом пальце, которые ярко светились, активировал щит. Купол тусклого серебра накрыл всех врагов.

— Павлик! Глуши!

Технарь бросил пластину, и та, словно бумажный самолётик, полетела точно к цели. Артефакт ударил по куполу, рядовые маги пошатнулись, потеряли ориентацию.

Павлик поднимал из пола каменные шипы, заставлял стены извергать гранитные глыбы. Двое рядовых магов попали под такой залп, их просто раздавило. Ещё одного Волков уложил выстрелом в голову до того, как тот успел укрыться.

Я стрелял редко, экономил патроны. Ещё два антимагических снаряда попали в магов, которые попытались обойти нас с фланга. Они упали раненые, пришлось добивать ножами.

Бросил взгляд на потолок. Главарь все ещё там. Он не спешил, и я понимал почему. Зачем делать работу, которую могут сделать другие?

— Патроны! — крикнул Волков, отступая.

— Два осталось, приберегу. А у тебя? — я затолкал в барабан на место отстреленных разрывные.

— Разрывные только.

Я посмотрел на технаря. Он тяжело дышал, то и дело возводя между нами и врагами новые и новые препятствия.

— Павлик, рушь перекрытие! — скомандовал я. — Усложним им жизнь.

Он молча кивнул.

Я задрал голову. Тяжёлые балки над залом едва удерживали вес верхнего этажа. Павлик прижался ладонями к полу.

Здание утробно застонало. Вибрация прошла сквозь подошвы, поднялась по ногам и сдавила грудную клетку. Сначала по стене змеёй пробежала тонкая трещина, затем потолок лопнул, и глубокий разлом стремительно рванул в дальнюю часть зала.

— Дим, сюда! Быстро! — рявкнул я, видя, как сверху начинают сыпаться первые обломки.

Паша возвёл каменную защиту: земля под нашими ногами накренилась и встала прочной стеной, укрыв нас троих.

В следующий миг потолок обрушился.

Грохот был такой, что заложило уши. Тонны камня, лепнины — всё это с оглушительным шумом рухнуло вниз, на то место, где стояли маги. Пыль взметнулась густой тучей, забиваясь в нос, и заставила зажмуриться.

Я прижался спиной к холодной каменной плите. Рядом, стиснув в руке нож, стоял Волков. Павлик едва стоял на ногах.

— Держись.

Яркие лучи дневного света начали пробиваться через щели.

Наступила тишина.

Я отчётливо слышал биение собственного сердца, тяжёлое дыхание Волкова и прерывистый хрип Киселёва.

— Сработало? — шёпотом спросил технарь.

Я не стал огорчать друзей раньше времени: перед глазами всё ещё мерцали красные контуры. Да, их стало меньше, но, как и мы, враги оказались в западне среди обломков.

Особняк превратился в хаотичную груду камней, из-под которой ещё нужно выбраться.

Павлик с натужным рыком отбросил нависшую над нами плиту. Мы выбрались на неровный холм из обломков — всё, что осталось от некогда величественного особняка. Не сохранилось ни одного целого пролёта.

Опасность не миновала. Я отчётливо видел, как над руинами проступают алые контуры трёх мощных аур. Пыль, поднятую взрывом, стремительно уносил прохладный ветер с залива.

Сквозь серое марево проступили фигуры в тяжёлых балахонах: один в глубоком тёмно-синем, другой в ядовито-фиолетовом, а третий…

Главарь, светившийся ярче остальных, был в зелёном. Капюшон скрывал лицо под тенью. Красный контур вокруг него пульсировал так ярко, что глаза от непривычки начали слезиться.

Он медленно обвёл взглядом руины, затем остановился на нас.

— Инквизиторы, — произнёс он по-русски без малейшего акцента. — Вот почему вы так любите путаться у меня под ногами? Вцепились как клещи, не оторвёшь.

В его голосе не было злобы, только раздражение.

Главарь поднял обе руки. Жест получился простым, почти усталым, словно он уже в сотый раз повторял одно и то же.

Мир замер.

Я почувствовал это не сразу.

Сначала звуки стали тягучими, как смола. Сердцебиение замедлилось, превратилось в басовитое «бу-ум».

Потом движения. Я попытался поднять руку с револьвером, и она перемещалась невыносимо медленно. Будто я барахтался в вязком киселе. Наконец застыла в воздухе, полностью обездвиженная.

Димка замер в прыжке. Нож в миллиметре от шеи одного из приспешников, вылезшего из-под обломков неподалёку. На лице друга решимость. Красиво и страшно, как скульптура.

Павлик тянулся к земле, и навстречу его руке летел камень размером с кулак. Ну как летел… На самом деле он неподвижно висел сантиметрах в десяти от земли.

И лишь главарь двигался как ни в чём не бывало.

Он коснулся плеча мага в тёмно-синем балахоне, и красный контур вспыхнул, дёрнулся и начал тускнеть. Маг пошатнулся в момент касания, потом выпрямился, но стоял уже иначе, без стержня внутри.

Главарь перешёл ко второму, в фиолетовом, то же лёгкое касание, тот же результат.

Затем я заметил, как начали исчезать контуры рядовых магов, ещё недавно светившиеся под обломками. Главарь выпивал из них энергию, вытягивая силу одним только взглядом.

Закончив с подпиткой, маг подошёл к нам. Остановился передо мной.

— Ты, — тихо произнёс главарь.

Я почувствовал, как его сила начала тянуть мою. Источник пустел, словно кто-то открыл слив.

Но я не собирался сдаваться.

Инквизиторы — это маги жизни. Наша защита не артефактная, она живая, вплетена в суть естества. Её нельзя выжечь, нельзя заглушить, это часть нас. Можно пробить защиту, но на это нужно время, которого у врага сейчас нет.

Главарь предпринял ещё одну попытку. Отступил.

Подошёл к Волкову.

Димка застыл в прыжке, но я знал, что он тоже выдержит это испытание.

Главарь коснулся его. Отдёрнул руку.

— И этот…

Развернулся к Павлику.

Магия земли — это не магия жизни. Защита Кью от внешних воздействий — это камень, но он не поможет от ментальных атак.

Нет!

Ледяной ужас за друга из техотдела пронзил меня. Не раздумывая о последствиях, я пошёл на отчаянный шаг: насильно пробил его ауру и влил собственную магию напрямую в Киселёва, закрывая собой его беззащитный источник. Выстроить ментальный щит в чужом разуме оказалось адским трудом, это как пытаться голыми руками носить сухой песок: он всё равно будет просыпаться между пальцами.

Я буквально выворачивал собственные каналы наизнанку, подставляя свой разум под удар, лишь бы отсечь вражескую волю. Волков сделал то же самое. Почувствовал это практически сразу, мы оба бились, защищая Пашу.

Главарь надавил.

Мы выдержали.

Секунды растягивались.

Десять. Двадцать. Три минуты.

Маг отступил, не выдержал.

Отошёл от Павлика. Он посмотрел на свою руку, потом на меня. Впервые за всё время схватки на его лице промелькнуло что-то похожее на недоумение.

Я не позволил себе расслабиться. Вместо этого пытался проломить его оборону, но тщетно.

Купол замедления мерцал. Края были размытыми, нестабильными. Чем больше он поглощал, тем труднее было удерживать.

Тем временем пыль рассеялась полностью. Передо мной открылись улицы и соседние здания Хельсинки.

Город горел и разрушался под натиском огромных тварей размером со слонов. Они метались по улицам в поисках людей, топча остатки былого порядка. Монстров было много, самых разных видов. Они сновали туда-сюда, словно люди в час пик, только вместо суеты была слепая звериная ярость.

Но что удивительно, к куполу твари не подходили. Держались в стороне, как псы, почуявшие грозного хозяина: в их движениях читалась настороженность, почти страх перед невидимой силой, что ограждала это место.

В небе на горизонте я заметил точки.

Сначала три, потом семь, потом больше. Тяжёлые дирижабли с двуглавыми орлами на бортах. Из-за заклинания мага мне казалось, что они двигались очень быстро, хотя в обычных условиях были медлительными. Главарь тоже их заметил.

Тогда я понял суть его магии: маг не останавливал время, а лишь замедлил. Для нас оно почти замерло, а для него текло тонкой вязкой струёй. И даже так он двигался едва ли быстрее, чем обычно, значит, заклинание давалось ему нелегко. Но для дирижаблей и монстров время шло своим чередом: они неслись вперёд. Мы словно смотрели сквозь толщу воды на мир, где всё ускорилось, а мы остались неподвижны.

Дирижабли подошли на расстояние активации, около трёх километров.

На их днищах висели массивные решётки магических артефактов: это были подавители, способные заглушить любую сверхъестественную силу. Князь Пестов первым применил их в колониях более полувека назад, с их помощью он закрывал прорывы из иных миров, блокируя потоки хаотичной энергии.

Борта дирижаблей синхронно осветились холодным голубоватым светом: решётки артефактов одновременно вспыхнули. Над городом прокатилась волна подавления, и я ощутил её даже сквозь странный купол главаря. Воздух сгустился, стало труднее дышать, а в ушах зазвучал низкий гул, напоминающий отдалённый рёв древнего зверя.

Купол дрогнул, на его поверхности пробежали едва заметные трещины, тут же затягиваясь вновь. Главарь на мгновение замер, его красный контур заколебался и на долю секунды потускнел.

Купол лопнул как перекаченный воздушный шарик.

Мир вернулся на своё место.

Волков, застывший в прыжке, завершил начатое. Лезвие прошло по горлу уже умершего мага.

Я наконец поднял револьвер.

— Латти! — закричал высокий маг в синем. — Уходим! Пора!

— Артём, какой же ты перестраховщик!

Главарь — Латти, а Артём — это маг в тёмно-синем, интересно, это тот, о котором говорил реципиент под мостом?

Маг в зелёном отвлёкся, и этого мне было достаточно.

Выстрел.

Первая пуля сбивает накопитель с его груди — артефакт разлетается на осколки.

Вторая попадает в плечо.

Латти дёргается и падает на одно колено около своих приспешников.

Я стал выцеливать его.

Маг в фиолетовом прикрыл его магическим щитом.

Маг в тёмно-синем разорвал печать на свитке. Воздух перед ними превратился в чёрный провал с алыми краями. Портал.

Они уходили, придерживая главаря.

Я выстрелил, выпустив в него все оставшиеся пули в барабане.

Свинец настиг Латти в момент пересечения границы. Его тело дёрнулось несколько раз и исчезло.

Портал схлопнулся, обдав волной высвобождённой магии.

Меня швырнуло на обломки.

Рёбра хрустнули. В глазах начало темнеть, сначала исчезли краски, потом смолкли звуки, а следом стёрлись и очертания предметов.

Последнее, что я увидел: Волков с вытянутой рукой, из которой струилась магия исцеления. Павлик кому-то махал и что-то кричал.

И огромный дирижабль прямо над нами, с которого вниз уже скользил имперский десант.

Потом пришла темнота.

* * *

Очнулся от стука колёс.

Низкий деревянный потолок. Латунные крючки, красная обивка диванов. Поезд.

— Очухался, — довольно улыбнулся Волков.

Дима сидел напротив, в полумраке купе, в руках газета.

— Сколько?

— Ты спал. Двое суток.

Пауза. Стук колёс.

— Хельсинки?

— Отбили. Порталы закрыты. Финляндия подписала договор о военной помощи.

Я приподнялся и посмотрел в окно. Поздний вечер, огни небольших станций, тёмные контуры леса. Империя. Дом.

— Где Павлик?

— Дрыхнет, — Волков кивнул в угол у двери.

Технарь сидел там, прислонившись к свёрнутой куртке.

Лицо спокойное, руки сложены на груди.

Волков молча подвинул напиток в стеклянном стакане с металлическим подстаканником. Напиток остыл, не парил. Выходит, Димка ждал моего пробуждения.

Я взял стакан. Отхлебнул.

Павлик открыл глаза. Смотрел на меня долго, молча. Потом подвинулся ближе, полез в боковой карман сумки и достал картонную папку. Потрёпанную, перевязанную шнурком.

— Нашёл в особняке, думаю, ты должен на это взглянуть, — сказал он.

Я взял, развязал шнурок. Внутри списки. Много. Больше пятидесяти фамилий. Имена, города, даты, краткие характеристики. Некоторые перечёркнуты. Некоторые помечены красным.

Я листал медленно. Незнакомые имена. Незнакомые лица. Потом остановился.

Чёрно-белая фотография. Мужчина за пятьдесят, прямой взгляд, аккуратная бородка, очки на переносице. Я знал это лицо.

Георгий Николаевич Ушинский.

Но дальше было то, чего я не ожидал.

Мелким аккуратным почерком, словно сухой протокол:

Попаданец. Тип: экстирпация. Завербован орденом под принуждением, впоследствии дал показания. Статус: под стражей. Место содержания: колония N 7.

Внизу красным: предатель.

Я не шевелился, продолжая держать лист и делая вид, что равнодушно его изучаю. А в голове медленно складывалась картина, как последние осколки пазла, когда вдруг видишь всю композицию целиком.

Этот человек был столпом моего детского воспитания. Родовой наставник, через чьи руки прошли не только мы с братьями, но и старшие сёстры.

Тринадцать лет назад он просто растворился. Вышел из дома на утреннюю прогулку и не вернулся. Отец тогда перевернул весь Сахалин: лучшие ищейки, ресурсы Ордена Инквизиции — всё было впустую.

Только сейчас, глядя на пожелтевшее фото в личном деле, я чувствовал, как горькая правда встаёт комом в горле. Род Вороновых погиб не за отцовские архивы или политические секреты. Мой род пострадал потому что не смирился с пропажей Ушинского. И кому-то это явно не понравилось.

— Мы со специалистами технического отдела изучили остаточную энергию от портала, в котором скрылись те трое магов.

— И… — как можно равнодушнее сказал я.

— Он был открыт в наши колонии. Какую именно, сказать не могу, это довольно-таки редкое явление на большой земле, — Киселёв растерянно развёл руками. — Применение портальной магии вне колоний требует просто колоссальных усилий.

А я, кажется, уже знал, в какую именно.

Волков смотрел на меня. Не спрашивал.

Я закрыл папку. Положил её рядом. Это уже второй список с иномирцами, который попадается мне на глаза.

Долго смотрел в окно на чёрный лес.

Мы закрыли прорывы. Спасли город. Остановили ритуал. Латти ушёл раненым или всё же я его прикончил, а ещё там был этот таинственный Артём. Пятьдесят фамилий в этой папке, ещё примерно столько же во второй.

А где-то в колонии N 7 был человек, которого я считал мёртвым уже давно.

— Что дальше? — спросил Павлик.

— Сначала доложу Филипенко. Разберу списки, — я положил руку на папку, лежащую рядом.

— Я с тобой, — сказал Киселёв.

— И я, — добавил Волков.

Я завязал шнурок на папке.

Поезд мягко качнулся на стрелке. За окном мелькнул фонарь, потом ещё один, и навстречу поплыли городские огни, редкие, бледные.

Мы подъезжали к Петербургу.

Пальцы сами потянулись к узлу, я развязал шнурок, открыл папку и ещё раз посмотрел на фотографию учителя, словно не мог смириться с увиденным. Затем убрал лист обратно, затянул узел. Ещё туже, чем раньше.

Конец первой книги.

Дорогие друзья!

На этом подошла к концу первая книга «Инквизитор. Охотник на попаданцев».

Огромное спасибо каждому из вас, кто был со мной на этом пути: за каждое волшебное сердечко, за каждый комментарий и, конечно, за доверие тех, кто приобрёл книгу. Без вашей поддержки эта история не увидела бы свет!

Здесь вы можете прочесть вторую книгу: https://author.today/reader/579753

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.