Первый взгляд бросим на золотой полукруг Стрелки, отсечённый от остального острова Кадетской и Первой линиями. «Золотой» в переносном смысле – принадлежащий «золотому веку» Петербурга. Строжайший высотный регламент, проекты наиболее видных общественных (и даже частных) зданий утверждались лично государем императором. Что-то было в этом повальном администрировании – может быть, потому и приобрел город «строгий стройный вид»?

«…Часть Васильевского острова, образуемая набережными Невы и Невки и отрезанная 1-ой линией – вот область <…> наиболее богатая и интересная» – эти слова принадлежат Г. К. Лукомскому, исследователю и страстному защитнику петербургской старины.

Стрелка Васильевского острова – место, для жилья не предназначенное. Недаром, первым «строением» в петровские времена здесь была батарея (на месте Биржи), защищавшая фарватер, проходящий близко от берега. Именно её командиру Василию Корчмину слал Петр приказы, адресуя их «Василию на остров». Отсюда – одна из версий возникновения названия «Васильевский». Но это всего лишь легенда – остров прозывался Васильевским ещё в новгородских писцовых книгах. И другая версия: об идиллической парочке, рыбаке Василии и его верной супруге Василисе, – тоже документального подтверждения не находит.

Ростральная колонна на Стрелке

Стрелка застраивалась по плану. Конечно, стихийно возникали и исчезали здесь небольшие частные домики с огородами, а вдоль Малой Невы выстраивались дома вельмож – Строганова, Апраксина, Демидова, но постепенно их либо занимали, либо сносили или перестраивали «под себя» казенные учреждения, и прежде всего те, что относились к торговому порту. В 1816 г. по проекту Тома де Томона было построено великолепное здание Биржи. Тогда же появились полукруглая площадь, мощные пандусы (где так любят распивать шампанское и бить бокалы молодожены), ростральные колонны-маяки – всё это преобразило Стрелку. А когда после страшного наводнения 1824 г. архитектор Таможенного управления И. Ф. Лукини строит по сторонам Биржи одинаковые здания пакгаузов и, в pendant зданию Кунсткамеры – новое здание Таможни, возникает один из лучших архитектурных ансамблей Петербурга.

Здание Биржи

Торговый порт, перенесённый сюда от стен Петропавловки, – сердце нового города, средоточие бурной торговой жизни. До 1835 года, пока не появился новый порт на Гутуевском острове, Стрелка остаётся первой петербургской «пядью земли», куда ступает нога иностранного путешественника – голландского купца, испанского дипломата, француза-гувернёра, скучающего английского лорда или крепкой прибалтийской девицы, решившей заработать себе на приданое в столице старым, как мир, способом.

Странно: первое здание, которое поднялось на Стрелке, не имело никакого отношения к торговле. Кунсткамера. Первый русский музей. Жутковатый набор редкостей – от коллекции уродов Рюйша до гигантского глобуса, от живых мальчиков со сросшимися пальцами на ногах до мертвой трехлетней девочки, сохранявшейся в течение 30–40 лет, «как живая». Когда Петр впервые увидел её, он настолько расчувствовался, что даже поцеловал «спящую красавицу», а затем присовокупил ребёнка к музейной коллекции. Для музея царь Петр, как говорится, не жалел ничего. Даже голову своей любовницы Марии Гамильтон, казнённой за детоубийство (не царского ли сына?), велел заспиртовать и отправить в Кунсткамеру. И только при Екатерине II несчастный экспонат был предан земле.

Жилые дома постепенно отступают от Стрелки. Оборону держит Биржевая линия (дом купца Бирюкова, особняк и контора Елисеевых). Перед ними – нежилые пространства площадей, громадное здание (арх. М. М. Перетяткович, 1914–1915 гг.) бывшего Министерства торговли и промышленности (ныне – Военная академия материально-технического обеспечения имени генерала армии А. В. Хрулева), Библиотека Академии наук, Пушкинский Дом, Зоологический музей, Академия наук. Продуктовый магазинчик, форпост торговли на краю пустыни, до недавнего времени ютился на той же Биржевой, не переступая «красной линии». Но не выдержал, сдался.

А угол набережной Макарова и Биржевой линии надежно прикрыт огромным четырехэтажным домом в форме неправильного четырехугольника.

Он громаден. Он занимает целый квартал. С одной стороны он числится по Биржевому пер., 1, с другой – по Волховскому пер., 2, есть и третий адрес: наб. Макарова, 10. Целых три адреса – наверно, так и подобает первому жилому дому, который встретится нам после того, как мы распрощаемся с великолепным ансамблем Стрелки.

Итак, река – Малая Нева, набережная – бывшая Тучкова. Совсем близко – Тучков мост. Названием своим и мост, и набережная обязаны купцу Аврааму Тучкову, на средства которого мост и был построен. Набережная Малой Невы от Стрелки до реки Смоленки никогда не была парадной, служила местом выгрузки и хранения товаров. Да и в гранит набережная оделась только в начале 60-х годов XX века. До этого её откос был замощён булыжником. Вот и Тучков переулок почти единственный в нашем городе сохранил булыжную мостовую. Недаром там часто снимают фильмы из «старинной жизни».

Наш дом № 10 сначала был обычным домом XVIII века, вытянутым вдоль набережной. Нынешние очертания он приобрел в 1841–1842 годах, когда архитектор Александр Пель на месте старых строений возвёл громадное трёхэтажное здание с замкнутым двором. В доме сдавались квартиры, их снимали разные, в том числе и весьма интересные, люди. Так, в 1848 году здесь некоторое время жила семья Ильи Чайковского. Для его сына, восьмилетнего Петра, это первый петербургский адрес.

Дом переходил из рук в руки, как и все петербургские доходные дома. И вот в 1860-е годы его владельцем стал один из братьев Елисеевых, Григорий. В 1870-х годах дом перестроил архитектор Людвиг Шперер, надстроив его до четырёх этажей. Внизу, в первом этаже, располагался магазин Елисеевых, выше – квартиры. Видимо, дом неслучайно купили Елисеевы – ведь здесь, на Васильевском, находилось, можно сказать, их родовое гнездо. По соседству, на Биржевой – дом, где располагались квартира и контора Елисеевых. До недавнего времени над входом можно было видеть их герб. После передачи этого и соседних зданий Оптическому институту здесь были квартиры сотрудников, в частности жили тут известные физики Р. И. Рождественский и С. И. Вавилов, имя которого носит институт. А по Биржевому переулку, напротив нашего дома, тянутся мощные здания портовых складов XVIII века с открытой аркадой первого этажа наподобие здания Гостиного двора. Здесь до самой революции размещались знаменитые елисеевские винные подвалы, причем для каждого сорта вина предназначался отдельный погреб.

Сейчас здания портовых складов перестроены в небедный отель, и этот уголок Старого Петербурга, как и многие другие, увы, потерял свое своеобразие.

Итак, наш дом № 10 по Тучковой набережной принадлежал до 1918 года Елисеевым. Но как-то так случилось, что с самого начала стали в нем селиться художники. Возможно, их привлекал великолепный вид на Петропавловку, светлые помещения, которые можно было использовать под мастерские. Во всяком случае, в доме успели пожить и живописец М. Клодт, и старший товарищ передвижников Г. Мясоедов, и Е. Волков, и Н. Бруни. Какое-то время здесь снимали квартиры И. Крамской и И. Шишкин. Но вот в 1887 году известный архитектор Гавриил Барановский надстраивает дом, и наверху появляется великолепная мастерская с огромным окном, выходящим на Петропавловку. С 1898-го по 1910 год её снимает Архип Иванович Куинджи. Здесь же находится его квартира.

Архип Иванович был удивительным человеком. Он родился в Мариуполе, его семья имела греческие корни, сначала фамилия звучала «Еменджи». Вариант «Куинджи» появился только в 1857 году и означал по-татарски «золотых дел мастер». Это была профессия деда Архипа Ивановича.

Никакого образования Куинджи фактически не получил. Однако он так любил рисовать, так стремился «выучиться на художника», что сумел преодолеть все препятствия, приехать в Петербург, стать вольнослушателем Академии художеств и, в конце концов, – знаменитым художником. Картины его поражали современников. Известно, что, когда он выставил «Лунную ночь на Днепре», посетители выставки просили разрешения заглянуть за холст – нет ли там подсветки. Кстати, Куинджи был первым, кто организовал «выставку одной картины». И ведь на неё приходил смотреть «весь Петербург»! Люди в очереди стояли, чтобы посмотреть не на жанровую картину, не на портрет известной личности, а на пейзаж. Слухи сопровождали художника – говорили, якобы известный химик Менделеев (с которым Куинджи действительно дружил) подсказал ему рецепт каких-то удивительных светящихся красок. Увы: хотя Куинджи, как и всякий художник, экспериментировал с красками, светятся они не потому, что какие-то особенные, а потому, что «особенным» был глаз мастера.

В жизни Куинджи есть некая тайна. В расцвете сил, будучи знаменитым, богатым, всеми признанным, он вдруг перестал выставлять свои картины и даже очень долго никому не показывал их. Что это было, почему – можно только строить догадки.

Но работать Куинджи не переставал. И продолжал преподавать. По воспоминаниям современников, Куинджи был замечательным педагогом. Часто случается, что мастер навязывает молодым своё видение мира, свой стиль, и ученики превращаются в маленькие копии учителя, эпигонствуют. Так бывает и в литературе, и в изобразительном искусстве. А вот Куинджи сумел воспитать разных художников, не подавить их индивидуальность, а наоборот – выявить её.

Архип Иванович был не только замечательным педагогом, но ещё и удивительно добрым человеком. Сколько он помогал своим ученикам, и не только своим. Он за свой счет возил их в Европу, где они осматривали музеи и художественные выставки. На его пожертвования в Академии были организованы Весенние выставки, где наиболее талантливые живописцы могли получить поощрительные премии.

Сейчас в мастерской и квартире Куинджи – музей. Я провела опрос моих знакомых, людей интеллигентных, и выяснила, что никто из них в этом музее никогда не бывал. К своему стыду, я тоже попала в него совсем недавно. Может быть, кого-то музей разочарует – не так много мемориальных вещей, работ Куинджи практически нет. Но почему тогда возникает ощущение подлинности пространства, так притягивает громадное окно, выходящее на Малую Неву? Мистика или нет, – но пребывание в этих стенах человека незаурядного, большого таланта, не могло пройти бесследно. И стены мастерской запомнили это и пытаются передать нам…

Но не только художниками славен дом 10 по набережной Макарова. Здесь, в квартире Михаила Лозинского, когда-то находилось издательство «Гиперборей».

Журнал под этим названием выходил с октября 1912-го по декабрь 1913 года. В его издании принимали активное участие Николай Гумилёв и Сергей Городецкий. А кабинет Лозинского видел и Анну Ахматову, и Осипа Мандельштама, и Георгия Иванова и многих других поэтов «серебряного века». Кстати, Гумилёв и Ахматова жили неподалёку, на углу Среднего проспекта и Тучковой набережной. Они шутливо называли своё жилище «тучкой».

Михаил Лозинский, блистательнейший переводчик, был ещё и обаятельным, тактичным и глубоко порядочным человеком. Гумилёв говорил, что, если бы пришлось показывать жителям Марса образец жителя Земли, выбрали бы Лозинского – лучшего не нашли бы.

Здесь, в квартире Лозинского, был подготовлен к изданию второй сборник Ахматовой – «Чётки», принесший ей настоящую славу. И ещё надо добавить, что собиравшиеся у Лозинского были очень молоды. Гумилеву в 1914 году было 28 лет, Ахматовой – 25, Мандельштаму – 23. Не обходилось без шуток, розыгрышей. Так, направляясь в «Гиперборей», Мандельштам, задыхаясь от смеха, повторял:

А на одном из заседаний авторы только что вышедших книг должны были сидеть в лавровых венках…

Старинный дом на Тучковой набережной хранит память о замечательном художнике Архипе Ивановиче Куинджи, о поэтах и писателях «серебряного века»… и в то же время остается жилым домом.

Прощаясь со Стрелкой, опять вспомним известного ревнителя петербургской старины. Вот что он пишет:

«Наиболее цельный и самый старинный квартал сохранился, кажется, у Тучкова переулка на Васильевском. Здесь по Волховскому переулку тянутся низенькие плоские построечки едва ли не Петровского времени (такие же низенькие, но не столь старинные постройки тянутся по Иностранному переулку). Здесь же неподалёку, на углу Тучковой набережной и Тучкова переулка находятся и старинные, теперь заколоченные флигеля, амбары, вообще залы церковных построек и служебные флигеля домов 29 и 31 по Кадетской линии. <…> Прекрасные дома на углу Среднего проспекта и набережной, старинные амбары, отлично обработанные дворы и особняк на Биржевом переулке – как всё это вместе (особенно с бывшим старым Гостиным двором) типично, цельно! Какой прекрасный угол старины сохраняется здесь… Ещё и теперь любитель старины не пожалеет о потерянном времени, если заглянет сюда»[1].

Боюсь, что любителю старины, ныне заглянувшему в Биржевой переулок, придется пожалеть о своей опрометчивости. За елисеевскими складами возведен элитный жилой комплекс «У Ростральных колонн». Оценку этому архитектурному монстру и его уместности в «цельном и самом старинном квартале» я давать воздержусь. Боюсь, что эмоции перехлестнут через край…

А теперь вспомним, что мы рассматриваем остров с высоты. Перелетев Кадетскую и Первую линию, сделаем несколько кругов над квадратами жилых кварталов – центральной частью Васильевского. И тут самое время вспомнить о знаменитых каналах-линиях, о грандиозных, но не сбывшихся планах превращения одного отдельно взятого острова то ли в блистательную Венецию, то ли в уютный Амстердам.

Иногда строительство каналов на Васильевском рассматривают как «царскую блажь» – захотелось, мол, Петру построить город нового типа, сказал «небывалое бывает», а против природы не поспоришь, – вот и не вышло ничего из «Нового Амстердама». Но мне кажется, что, при всей грандиозности своих планов, Петр всегда твёрдо стоял на земле, даже когда приказывал рыть каналы. Недаром он, хоть и одобрил план Ж.-Б. Леблона, создавшего в 1717 году модель «идеального города», но внес в него свои коррективы. Утверждённый проект 1718 года вполне разумен: главная площадь с правительственными учреждениями на юго-востоке (на Стрелке), вокруг – комплекс административных, торговых и научных учреждений. Сетка каналов – не для красоты, а для вполне конкретных целей: транспортная сеть, осушение местности, водоснабжение, борьба с пожарами, наконец. Раз главные фасады домов выходят к воде, то план предусматривает удобные внутриквартальные проезды (они даже сохранились, только теперь это узенькие переулки, вроде Академического). И, кстати, разлиновка местности оказалась очень удобной: в отличие от других частей города, на Васильевском легко ориентироваться.

Наверное, всё дело в том, что планы Петра воплощали в жизнь совсем другие люди, уже после его смерти. И каналы прошли не там, где предполагалось, а кое-где вообще не были прорыты. К тому же, перестав чувствовать угрозу петровской дубинки, радостно бежали из проклятого города многие его жители, в том числе и самые именитые. Ну, а при малолетнем императоре Петре II двор вообще переехал в Москву, и Петербург пришёл в запустение. Тут уж было не до каналов.

Васильевский остров после Петра, то есть после того, как перестал считаться центром, – место провинциальное, идиллическое, со своим укладом. Еще в середине XIX века И. И. Панаев описывает его как «особый город в городе, не похожий на весь остальной Петербург. Он весь в зелени, в садах и бульварах, как Москва…»[2]. Непохожестью на остальной Петербург остров во многом был обязан своим жителям – ученым Академии наук, студентам Академии художеств, профессорам и студентам Университета. И ещё – петербургским немцам. Почему-то они выбрали для житья именно Васильевский. Их своеобразные обычаи, быт описывали многие русские писатели, иногда, правда, подсмеиваясь над «немецкой ограниченностью» или над незатейливой песенкой шарманщика, так забавно коверкавшего русские слова:

Конечно, когда в одной из пьес А. П. Сумарокова героиня заявляла: «Я не какая-нибудь посадская баба, чтобы мужа любить», василеостровская немка – добродетельная фрау, мать семейства, верная любящая жена – вызывала усмешку щёголей XVIII века. Но постепенно нравы менялись, и писатели века XIX-го уже с симпатией живописали быт василеостровцев, уважая их жизненные ценности и, может быть, где-то завидуя им. «Иоганн Христиан Норк был по ремеслу токарь, а по происхождению петербургский немец. Он был человек пунктуально верный, неутомимо трудолюбивый и безукоризненно честный»[3].

А еще петербургским (в том числе – василеостровским) немцам мы обязаны тем, что в России появилась рождественская ёлка.

Рождественская ёлка пришла в Россию довольно поздно. Сначала она была новогодней. Как и многое у нас, её появление связано с именем Петра Первого. В конце 1700 года в тогдашней столице – Москве – обнародовали царский указ: летосчисление вести от Рождества Христова, а Новый год праздновать по-европейски – 1 января. Велено было в честь праздника жечь костры, пускать фейерверки, а дома украшать хвойными и можжевеловыми ветвями. Обычаи эти царь подсмотрел во время своего путешествия по Европе. После смерти Петра про ёлку забыли, – только владельцы трактиров сохранили обычай украшать свои заведения ёлками. Причём не снимали их круглый год; вроде бы, от этого и пошло выражение «ёлки-палки».

Первыми в Петербурге (а значит, и во всей России) ставить и украшать ёелки к Рождеству стали петербургские немцы. Еще в 1820-е годы Александр Бестужев-Марлинский в повести «Испытание» описывает обычай ставить ёлку как довольно экзотический: «У немцев, составляющих едва ли не треть петербургского населения, канун Рождества – есть детский праздник. На столе в углу залы возвышается деревцо…». Постепенно ёлка становилась всё более и более популярной, в 30–40-е годы XIX века её уже наряжали во многих знатных домах. И конечно, «первая среди первых» – царская семья – поддерживала новый для России обычай, тем более что русские императрицы Мария Фёдоровна и Александра Фёдоровна – немецкие принцессы, и рождественская ёлка оставалась для них одним из светлых воспоминаний детства.

Рождество было не только семейным, но в какой-то степени и государственным торжеством. К Рождеству давали награды, повышали в чине, проводили всякого рода официальные церемонии. Тот же Бестужев-Марлинский, описывая предпраздничную суету на улицах Петербурга, отмечает: «Гвардейские офицеры скачут покупать новомодные эполеты… Фрачные… покупают галстухи, модные кольца, часовые цепочки и духи… У дам свои заботы, и заботы важнейшие…». Для дипломатического корпуса в Зимнем дворце устраивался торжественный приём, а по городу шли балы и маскарады…

Первая петербургская публичная ёлка зажглась в 1852 году в Екатерингофском вокзале (напомним, что вокзалом – или «воксалом» – называли тогда не столько место, откуда отправлялись поезда, сколько увеселительное заведение, как правило, соединявшее в себе ресторан и зал для музыкальных вечеров или театральных спектаклей). Уже в начале 1840-х годов Иван Панаев замечает: «В Петербурге помешаны на ёлках. Что за праздник, коли не было ёлки?».

Домашние праздники проходили, как правило, по сценарию, великолепно описанному Александром Куприным в рассказе «Тапёр». Действие происходит в Москве, но, честное слово, разница невелика, только вид из окна другой. «Под громкие звуки марша из „Фауста“ были поспешно зажжены свечи на ёлке. Затем Аркадий Николаевич… распахнул настежь двери столовой, где толпа детишек, ошеломлённых внезапным ярким светом и ворвавшейся к ним музыкой, точно окаменела в наивно изумлённых, забавных позах… Но через несколько минут, когда подарки были уже розданы, зала наполнилась невообразимым гамом, писком и счастливым звонким детским хохотом. Дети точно опьянели от блеска ёлочных огней, от смолистого аромата, от громкой музыки и от великолепных подарков».

Не во всех семьях, конечно, Рождество праздновалось так пышно, но везде, где были дети, родители старались нарядить ёлочку, положить под неё нехитрые подарки и приготовить особенно вкусный ужин. В закрытых учебных заведениях учащихся обычно отпускали домой на рождественские каникулы, а для сирот наряжались благотворительные ёлки, устраивались утренники. Ёлку украшали разными лакомствами: орехами в серебряной и золотой бумаге, конфетами, марципановыми фигурками. На ветках горели свечи, макушку дерева венчала Вифлеемская звезда.

И всеми этими радостями мы обязаны петербургским немцам.

Итак, три проспекта – Большой, Средний и Малый, чёткая сетка линий – и доходные 5-6-этажные дома, плотными стенами стоящие вдоль улиц. Редко-редко в разрывах между ними мелькнёт зелень, но уж если появится, то сразу напомнит о садиках XIX века, которые и придавали Васильевскому такой провинциальный вид. Собственно, налет провинциальности никогда не покидал Васильевский. Возьмем 1889 год, когда постоянный Благовещенский мост уже связал остров с материком. В справочнике «Для домовладельцев города С.-Петербурга» (интереснейшее, между прочим, чтение!) приведена «Расценочная ведомость земли для оценки имуществ, закладываемых С.-Петербургскому Городскому Кредитному Обществу». Ведомость дает представление о том, какие районы, улицы, переулки и набережные, а также их части были в цене, а какие считались задворками столицы.

Не будем брать самые дорогие и престижные районы: Большую Морскую, парадные кварталы Невского. Но всё же Васильевский – почти центр, а цены на землю здесь сравнимы с окрестностями дурно пахнувшего Лиговского канала. В цене (от 80 до 50 рублей за квадратную сажень) Большой проспект до 16-й линии, начало Среднего проспекта, Биржевая, Университетская, Кадетская линии. Примерно столько же стоят участки на 6-й и 7-й линиях от Невы до Большого проспекта. Дороже всего набережная Большой Невы от 4-й линии до Горного института и небольшой кусочек Тучковой набережной (близость к Бирже?). Малый проспект в самой населённой его части еле дотягивает до 25 рублей, а задворки – Косая линия, Голодаевский переулок у кладбища да Уральский до чугуно-металлического завода – вообще оцениваются в 2–5 рублей. Для сравнения: Лиговский канал от Невского до Чубарова переулка – 35 рублей, от Чубарова до Обводного канала – 20, за Расстанной (тогда писали – Разстанной) – 12. А чуть в сторону, ближе к Невскому, и цены сразу подскакивают. Только рабочие окраины Нарвской и Выборгской частей да забытая Богом глушь – Петербургская сторона (Троицкого моста нет и в помине) – дешевле нашего острова.

Университетская набережная

Впрочем, подобные окраины мы найдём и на Васильевском. Если восток острова – классические перспективы Стрелки, то юго-запад – это районы промышленных предприятий, окружённых домиками рабочего люда. Ещё в XVIII веке из центра города стали выводить вредные производства – кожевенное, красильное, белильное. И появились целые улицы, застроенные промышленными зданиями с редкими вкраплениями особняков владельцев или заводских контор. Иногда для удобства над улицей перекидывали крытые переходы – два таких «Моста Вздохов» (отзвук Венеции?) сохранились на Кожевенной линии. Кстати, район этот долгое время называли Чекушами. Происхождение названия – от больших молотков, которыми разбивали слипшуюся промокшую муку в мучных амбарах. Западная оконечность Васильевского острова первая принимала на себя удар наводнения, поэтому «чекуши» без работы не оставались. Рядом с Чекушами – уникальный район Галерной гавани, отделённый от основной части Васильевского громадным пустырём Смоленского поля. Населяли Гавань матросы, шкипера, портовые служащие. Это был свой обособленный мирок – настоящий «медвежий угол» Васильевского. «Глядя на эти домишки и улицы, не веришь, что это частичка великолепного Петербурга и что гранитная набережная Невы с её огромными зданиями только в трёх верстах отсюда»[4].

Улица в Гавани

И ещё Панаев замечает на домах страшные ярлыки «почти под крышами, с надписью 7 ноября 1824 года». Наводнения наносили жителям острова страшный урон, влекли за собой человеческие жертвы. Недаром Пушкин селит бедную Парашу с матушкой где-то в этих местах.

Увы! Близёхонько к волнам,почти у самого залива —забор некрашеный да иваИ ветхий домик…

Мы уже никогда не узнаем точно, где жила пушкинская героиня – в Галерной ли гавани или ближе к устью Смоленки, – стихия свирепствовала во всех этих местах одинаково яростно. Но, несмотря на это, в начале XX века на острове Голодае (входившем в Василеостровскую часть), на северной оконечности Петербурга, стартовал фантастический проект.

Голодай долгое время считался весьма мрачным местом. По преданию, где-то здесь были тайно зарыты тела пятерых декабристов. Говорят, Пушкин совершенно точно знал место могилы, и современные исследователи по его рисункам и заметкам пытаются определить, где же оно находится.

В 1925 году при мелиоративных работах обнаружили гроб с телом военного в мундире николаевского времени и почему-то решили, что место погребения декабристов найдено. Хотя кто бы стал хоронить государственных преступников в мундирах? Потом нашли ещё гробы, и стало ясно, что просто раскопали старое кладбище. Несмотря на это на Голодае все равно в 1926 году поставили обелиск в память столетия казни декабристов.

Но была в истории острова страница, вошедшая во все учебники истории архитектуры. Здесь на рубеже XIX–XX веков был заложен город-сад «Новый Петербург»[5]. История его строительства началась в 1898 году, когда кандидат коммерческих наук Г. Л. Шалит приобрел в собственность большой участок земли в западной части острова Голодай. В том же году было создано акционерное общество «Новый Петербург». Его цель – построить рядом с Петербургом город-спутник, состоящий более чем из 600 домов, предназначенных для самых разных классов населения. Здесь должны были быть и дома для рабочих, причём весьма комфортабельные, с отдельными квартирами, и дома для более состоятельных людей. Предполагалось, что «Новый Петербург» будет утопать в зелени, а с центром его свяжет «электрический трамвай», проезд на котором планировалось сделать для жителей района бесплатным.

К осени 1899 года должны были быть закончены уже 10 четырехэтажных домов и осушена довольно значительная территория. Но, увы, деятельность нового общества не вызвала особого доверия, акции его расходились плохо, да и опытом такого масштабного строительства никто из учредителей «Нового Петербурга» не обладал. За первый и единственный строительный сезон успели возвести только стены четырёхэтажного дома (современный адрес: пер. Каховского, 10) и два этажа дома по соседству. Автором проекта был архитектор В. Ф. Розинский.

Несмотря на хлопоты Шалита, на его неоднократные обращения к премьер-министру Витте, общество «Новый Петербург» обанкротилось. Недостроенные дома ветшали, местность постепенно заболачивалась. Но вот спустя десять лет об идее постройки города-сада вспомнили снова. В Россию приехал итальянский миллионер Рикардо Гуалино.

Он был человеком эпохи. Современники называли его «рыцарем промышленности с поэтическим уклоном». Восьмой сын средней руки фабриканта из Пьемонта, Рикардо Гуалино после окончания лицея не стал продолжать дело отца, а отправился в «свободное плавание». Юноша получил диплом адвоката, написал и издал книгу стихов, торговал лесом и цементом. К тридцати годам Гуалино стал миллионером. Кроме того, он был известен как знаток античного и восточного искусства, театрал. На своей вилле под Турином и в замке Монферрато Гуалино собрал богатейшие коллекции. В начале века он заинтересовался перспективным восточноевропейским рынком и создал компанию «Румынский лес». Потом Гуалино приобрел имение Листвин в Волынской губернии, на западе России. Через несколько лет здесь проложили ветку железной дороги, заработало большое лесоперерабатывающее предприятие, были построены школа, больница и дома для рабочих. Видимо, Гуалино полюбил эти края – свою дочь, родившуюся в Турине, он назвал Листвиной.

В начале 1910-х годов, приехав в Петербург, Гуалино узнал, что на одном из островов Петербурга есть обширный участок незастроенной земли. В начале 1911 года эта территория переходит в собственность Гуалино и созданной в Лондоне акционерной компании «St. Petersburg Land and Mortrage Company, LTD». Начинается второй этап строительства города-сада.

Планировку города поручили разработать одному из виднейших зодчих-представителей неоклассицизма Ивану Фомину. В работе также принял участие мастер северного модерна Фёдор Лидваль (довольно необычный пример сотрудничества архитекторов столь разных направлений). Фомин и Лидваль начали с прогноза стоимости участка. Затем перешли непосредственно к проектированию. Три луча – Железноводская улица, нынешний переулок Каховского и третий, не проложенный, – должны были сходиться на площади, образованной двумя полукруглыми зданиями с мощными колоннами и арками. Сохранился рисунок Фомина, на котором изображена центральная площадь нового города «с птичьего полёта». Со стороны центра въезд в новый город обрамляли как бы «пропилеи» – два здания с галереями-колоннадами, заканчивающимися павильонами с куполами.

В процессе строительства проект был изменён: на месте планировавшихся общественных зданий Фёдор Лидваль возвел по сторонам Железноводской улицы два многоэтажных жилых дома (современный адрес: Железноводская ул., 19 и 34). Эти дома были предназначены для «рабочих классов», поэтому носили более обыденный характер, что, конечно, исказило первоначальный замысел Фомина. А из задуманных им полукруглых зданий на площади успели возвести (да и то не полностью) только одно (современный адрес: пер. Каховского, 2). Кроме того, Фомин достроил дом, начатый ещё при Шалите (пер. Каховского, 10). На скошенных углах здания появились ионические колонны, фасад украсился круглыми медальонами со скульптурными барельефами. Позднее, уже в советское время, здание было надстроено.

Ввод в строй первой очереди «Нового Петербурга» планировался на лето 1914 года. На август была назначена торжественная церемония официального открытия города-сада. Но началась Первая мировая война.

Рикардо Гуалино едва успел уехать на родину, хотя границу Швейцарии и Германии пересёк уже пешком. Он потерял всё своё состояние на русском проекте, его преследовали кредиторы. Но Гуалино обладал твёрдым характером и недюжинной деловой сметкой. Он вложил средства в передовые отрасли промышленности – киноиндустрию и производство химических волокон – и восстановил своё состояние. При Муссолини его арестовали, посадили в тюрьму, затем отправили в ссылку на остров Липари. Но Гуалино и здесь не сдался – написал роман и многотомные мемуары. Вернувшись из ссылки в 1945 году, он снова активно включился в деловую жизнь. Умер миллионер-романтик в 1964 году, на своей вилле около Флоренции, окружённый прекрасной коллекцией картин.

Начиная с лета 1915 года строительные работы на Голодае практически прекратились. Только в 1920-х годах было достроено полукруглое здание на площади. Теперь оно предназначалось под школу, и Фомину пришлось переработать проект, увеличить количество окон, упростить рисунок коринфских капителей. Достроили в 1924 году и дома «для рабочих классов», но тоже не совсем такими, какими задумывал их Лидваль. Фактически только здание в пер. Каховского, 10 является единственной полностью законченной частью фантастического проекта города-сада «Новый Петербург».

Итак, два гигантских проекта, разделённые двумя столетиями, – каналы Петра Великого и город-сад Рикардо Гуалино – потерпели крах. Видимо, Васильевский остров тщательно оберегал свою обособленность, провинциальность и не желал бежать впереди прогресса или хотя бы шагать с ним в ногу. Количество не осуществленных на острове проектов не исчерпывается каналами и «Новым Петербургом». Вспомним о том, как не стал Васильевский центром новой столицы, как не воплотился в жизнь план «идеального города», разработанный Ж.-Б. Леблоном. Помянем и мещанина Торгованова с его фантастическим по тем временам предложением: прорыть тоннель под Невой, соединив тем самым Васильевский остров с материком. Государь император, правда, не одобрил полет мысли изобретателя, повелел выдать ему 200 рублей и обязать впредь упражняться только «в промыслах, состоянию его свойственных». Ближе к нашим временам из-за отсутствия инвесторов канул в небытие проект офисно-делового центра «Башня Петра Великого» в западной части острова. Похоже, что genius loci[6] Васильевского острова до сих пор «держит оборону» и не спешит перестраиваться на новый лад. Хотя новые инвесторы и свежие проекты в изобилии валятся на остров. И не всегда стражу Васильевского удается с ним справиться. Так, несмотря на протесты общественности и специалистов безнадежно испорчен вид с Троицкого моста на Стрелку. «Градостроительные ошибки» (здания новой товарно-фондовой биржи и жилого комплекса «Финансист»), видимо, навсегда не вписались в одну из лучших панорам Петербурга.

Что ж, посмотрим, чем еще будет знаменателен для «Васьки» век XXI-й.

Театр начинается с вешалки, а город – с рынка.

Это не значит, что каждый приезжий проникает на Невский проспект, к примеру, через Кузнечный рынок. Просто каким бы ни было ядро города – крепость, кремль, монастырь, город начинает жить с момента образования в нём рынка. И Петербург не является исключением. Поэтому, зная точную дату основания города, с твёрдой уверенностью можно сказать: рынок – практически ровесник Петербурга. По свидетельству историка А. Богданова, первый рынок возник на Городском острове (Петроградской стороне), на Троицкой площади. Там же позднее появился и первый мазанковый Гостиный двор.

В расположении рынков, как в зеркале, отражаются рост и развитие города. Рынок внимательно следит за градостроительными идеями «сильных мира сего». Задумал Петр I сделать центром нового города Васильевский остров – рынок моментально перебирается туда.

Но рынок ещё и диктует, «корректирует» замыслы царей и зодчих: неудобно подвозить товары и припасы на острова – и центр города начинает формироваться на материке, игнорируя все блистательные планы именитых зодчих.

И уже из первых описаний Санкт-Петербурга становится понятным, что в молодом городе, казалось бы, стихийно, формируется целый торговый квартал. Позднее Николай Анциферов (правда, не он первый) назовет его «утробой Петербурга». И действительно, на сравнительно небольшом пространстве, которое «омывают мутные воды Фонтанки и Екатерининского канала», располагались и дошедшие до наших дней Гостиный и Апраксин дворы, Никольский и Сенной рынки, и забытые сейчас Горсткин, Александровский и Покровский рынки, и совсем уж экзотические места, вроде Обуховской толкучки.

Апраксин двор. Сейчас мы не разделяем его на два рынка – непосредственно Апраксин и Щукин дворы. Долгое время они мирно сосуществовали, каждый имел свою собственную «физиономию» и принадлежал разным хозяевам.

Щукин двор возник в екатерининскую эпоху, когда купец Иван Щукин приобрёл усадьбу графа Чернышёва для «личного жилья» и торговых нужд. На Щукином дворе торговали всем – одеждой, зеркалами, картинами, съестными припасами, в том числе ягодами и грибами. Особенно славились щукинские фруктовые ряды. (Обычай торговать «рядами» – очень старый, существовавший ещё в Древней Руси. Каждый ряд, как правило, имел свою специфику – там, где продавали овощи, не водилось мясных лавок, а сурожский товар никогда не перемешивался с холщовым.)

Описывая пустынный заколоченный Щукин двор 1920-х годов, Н. Анциферов прежде всего отмечает уцелевшую вывеску «большой фруктовый ряд».

Представление о Петербурге и Петербургской губернии как о местностях с капризным климатом, для земледелия не очень-то приспособленных, конечно, правильно. Но наши предки задолго до И. В. Мичурина «не ждали милостей от природы» и снимали со скудных невских земель те ещё урожаи. И это были не только картошка, капуста или морковка – нет, петербургские огородники умудрялись выращивать «замечательные по величине, сочности и вкусу нежные овощи, составляющие принадлежность тонкой французской кухни». На крупнейших в Европе XIX века Венских выставках «предметы, выставленные в отделе русского садоводства», неоднократно отмечались медалями и призами, а австрийская пресса заявляла, что они «превосходят всё, что до сих пор было видано…». Многие петербургские садовники и огородники удостаивались лестных отзывов зарубежной прессы.

Что ещё, кроме «капусты двух футов в поперечнике», выращивали в Питере? Всё. Не было такого экзотического фрукта, который не отметился бы в здешних парниках и оранжереях, в садах и огородах. Правда, так было не всегда. Например, в XVIII веке, несмотря на грозные петровские указы, картофель огородники не сажали. И помидоры привились не сразу – «яблоки любви», как их называли в России, ещё в 30–50-е годы XIX века использовались только для приготовления соусов, и лишь к концу столетия проникли в салаты и закуски. Вообще XIX век вполне можно назвать «веком огородничества». А в Петербурге упор делался ещё и на ранние и сверхранние овощи и фрукты. Земляника в марте, фасоль в июне, дыни множества сортов в течение всего короткого северного лета никого не удивляли. Цены, конечно, на ранние фрукты и овощи были фантастическими, но, кажется, никто из огородников из-за этого не разорился, т. е. богатых покупателей хватало. Столица всё-таки. Кстати, в столице никогда не было проблем с навозом: конюшни кавалерийских полков исправно поставляли на поля ценное удобрение.

Теперь нам трудно представить, как широк был выбор пряных трав, салата, листовой капусты, которые выращивали наши предки. Утеряны и некоторые «огородные тайны». Мало кто знает, что такое спаржа «под шинелькой», и совсем уж неизвестны особые сорта клубники, которые появлялись на прилавках уже в феврале. Да и свёкла, огурцы, редька, картофель – «всё это имело размеры, превышающие в три раза овощи, известные на наших рынках» – писала когда-то австрийская пресса. Так что на Щукином было чем торговать.

Напомним только, что во все времена, даже в самые идиллические с точки зрения тех, кто до сих пор плачет о «России, которую мы потеряли», ценами никто и никогда доволен не был. Если в 1890 году фунт белых грибов стоил 80 копеек, то уже в 1913-м цена подскочила аж до 1 рубля 30 копеек. За то же время 10 штук солёных огурцов вздорожали с 10 до 15 копеек. Радует только дешевизна лаврового листа – с 25 рублей за фунт она упала до 15-ти. Не иначе как в Российской империи появились собственные обширные лавровые рощи.

Разгар торговли на Щукином дворе приходился, по свидетельству современников, на вторую половину лета и осень. Тогда весь рынок был завален ящиками и мешками со свежими и вялеными фруктами. Продавали не только на вес, но и мерками. Но, конечно, если покупатель брал ящик яблок, то самым отборным был первый ряд, а дальше шли яблочки похуже. Точно так же торговали ягодами в лукошках и ведрах: что покрасивее – сверху, а товар с гнильцой – на донышке.

Шум, галдёж – непременные спутники рынка. В толпе шныряли уличные мальчишки, стараясь поживиться яблочком из раскрытого ящика. Грохот от ломовых извозчиков, страшная теснота, штабеля ящиков, мешков, кулей. Работали грузчики. На Щучьем их называли «рязанцами», видимо, потому, что большинство из них были выходцами из Рязанской губернии. «Рязанцы» переносили ящики с фруктами на голове особенным образом: для этого они клали на фуражку мягкое резиновое кольцо.

А к Рождеству тянулись на Щукин двор обозы из Олонецкой и Архангельской губерний. Горы рябчиков, тетёрок, глухарей заполняли рынок. Подвезённую дичь сохраняли следующим способом: опускали в бочку с водой, а потом клали на снег. И делали так, пока птица не покрывалась ледяной коркой. Дичь расходилась не только в Петербурге. Один комиссионер-англичанин в течение нескольких лет отправлял из Петербурга в Лондон до 100 000 рябчиков.

Ну а летом в «курятном» ряду всё менялось, и торговали здесь уже не битой, а живой птицей.

Известен Щукин двор был и своими картинными лавками. Одна из них описана в повести Н. Гоголя «Портрет». Именно на Щукином купил молодой талантливый художник Чартков погубившую его картину.

«Нигде не останавливалось столько народа, как перед картинною лавочкою на Щукином дворе. Эта лавочка представляла, точно, самое разнородное собрание диковинок… хозяин лавки, серенький человечек, во фризовой шинели, с бородой, небритой с самого воскресенья», зазывал покупателей: «…“Живопись-то какая! просто глаз прошибёт; только что получены с биржи; ещё лак не высох. Или вот зима, – возьмите зиму! пятнадцать рублей! одна рамка чего стоит! Вон она какая зима!” Тут купец дал лёгкого щелчка в полотно, вероятно, чтобы показать всю доброту зимы».

Сосед Щукина рынка Апраксин появился несколько позже. И если Щукин двор принадлежал Ведомству народного просвещения, то Апраксин с самого начала находился во владении нескольких поколений одной семьи – графов Апраксиных.

Предками Апраксиных, как и многих других дворянских родов России, были татары, перешедшие на службу к русскому царю. Прозвище одного из них «апракса», что означало по-татарски «белый», стало родовым именем. Апраксины стояли близко к трону – одна из их рода, Марфа Матвеевна, была второй женой царя Фёдора Алексеевича, старшего сводного брата Петра. Неудивительно, что среди «птенцов гнезда Петрова» мы встречаем имена братьев Апраксиных. Старший, Пётр, полководец, «прикрыл осаду крепости Ниеншанц и способствовал основанию Петербурга». Средний, Фёдор, изучал вместе с царем в Амстердаме морское дело, строил флот на реке Воронеж, а в 1708 году спас Петербург от внезапного нападения шведского генерала Любекера. Пётр ценил Фёдора Апраксина, хотя никогда не был высокого мнения о его флотоводческих способностях и вряд ли считал его таким уж энтузиастом «нового порядка». А вот в личной преданности Апраксина ему, Петру, царь был твердо уверен. Он присвоил Фёдору Матвеевичу чин генерал-адмирала, даровал земли, в том числе и в Петербурге. Дом Апраксина на набережной Невы, вблизи Адмиралтейства, считался одним из самых больших и красивых в городе. Недаром в 1725 году дом этот нанял за 3000 рублей герцог Голштинский перед своей свадьбой с царевной Анной Петровной.

Апраксин двор с Садовой улицы

Один из следующего поколения Апраксиных в 1739 году получил от императрицы Елизаветы Петровны участок земли на берегу Фонтанки «за беспорочную службу». Сначала на этом участке стоял усадебный дом. Тогда Фонтанка считалась загородной местностью и по берегам её можно было видеть великолепные усадьбы Шереметевых, Воронцовых, Вяземских, Юсуповых… Но наряду с этим Фонтанка постепенно начала служить удобным местом для подвоза и выгрузки товаров. Рынок, как уже было замечено, диктовал свои условия. И предприимчивые Апраксины, не гнушаясь «низким» торговым делом, получили соизволение Екатерины II отдавать на своей земле лавки в наём и даже продавать их. В 1802 году Апраксины испросили у Александра I соизволения ещё и продавать и отдавать в найм не только лавки, но и пустые места между ними. Дело пошло, место оказалось выгодным. Граф Матвей Фёдорович Апраксин сдавал желающим лавки на первый год бесплатно, с тем чтобы брать на второй год по 100 рублей, на третий – по 200, а на четвертый – по 300 рублей, далее цена не повышалась. (Правда, в конце XIX века цена найма одной лавки в Апраксином дворе уже превышала 600 рублей.)

Деревянные корпуса перестраиваются в каменные (арх. А. Модюи), впрочем, это касалось только зданий, выходящих фасадами на улицы. Внутри Апраксина по-прежнему существовали деревянные лавки, будки, палатки. В 1860–1861 гг. архитектор И. Корсини возводит новые каменные корпуса, перестраивает ворота, ведущие внутрь Апраксина со стороны Садовой улицы.

Апраксин – биржа мелочная,Чего, чего здесь нет, ей-ей!Для всех товаров кладоваяИ кормит тысячи людей.С утра до вечера хлопотКипит в Апраксином народ:Купить, продать всяк сходно хочет,И в день – мильонный оборот.

Это строки из поэмы неизвестного автора «Панорама Апраксина двора. Записки незаметного», вышедшей в 1853 году.

Здесь звенья всякого смешенья,Картина пестрая для глаз.Вот где торговое движенье!Кто ж не видал его из вас?Чего, чего здесь не встречаем, —Тут разговор идет на «ты»,И мы толкучий называемКотлом житейской суеты.

Далее автор предлагает прогуляться по Апраксину двору:

На протяжении СадовойПодряд все лавки мы пройдем.

А затем следует самая беззастенчивая реклама.

Игрушечный магазин Дойникова:

Когда забаву захотитеДоставить вы своим дитям,Там к Дойникову уж зайдите —Игрушку там предложат вам.

Лесные склады по берегу Фонтанки:

Леса здесь также для строенья,Для столяров, что нужно есть.

Даже горячие пироги:

А на углу вас ожидает,Когда хотите вы поесть,Пирог горячий. – УгощаетЛапшин на славу в лавке здесь.

Особенно отмечена в поэме книжная торговля:

Тут все великие твореньяВ пыли покоятся для вас.Вот на ряду стихотворенья,Романов, повестей запас.

И действительно, уже в 50-х годах XIX века в Апраксином бойко торговали книгами. «Захочет ли какой-нибудь любитель старых книг приобрести „Письмовник“ Курганова и тому подобное старье – все бегут на Апраксин», – писал позднее в своем очерке «Апраксинцы» (1904 г.) Н. Лейкин. Его поддерживает Н. Свешников, рисуя портреты удивительных апраксинских книготорговцев.[8] К примеру, один из них, Иов Герасимов, был… неграмотным, но считался наипервейшим знатоком церковной литературы. К нему ходил советоваться сам Лесков и после смерти Герасимова в 1884 году написал о нем некролог в «Петербургскую газету». Были ещё букинисты-мешочники, носившие книги по заказам. Через них можно было добыть всё, что угодно.

Своеобразный мир рынка привлекал русских писателей, особенно тех, кто сам вышел из купеческого сословия и, как говорится, «знал проблему изнутри». Из уже упоминавшегося очерка «Апраксинцы» Н. Лейкина можно узнать много любопытных подробностей о быте апраксинодворцев.

Всех торгующих на рынке Лейкин делил на три касты: патрициев, плебеев и пролетариев. К первым относились хозяева, ко вторым – приказчики (мо́лодцы, как их называют), к третьим – продающие и перекупающие разный хлам, а иногда и те, кто занимался «карманной выгрузкой».

Подобно японцам, апраксинцы знали толк в чайной церемонии. Купец проводил таковую в трактире не торопясь: обсуждая за «рюмкой чая» торговлю, «сговаривая» дочь или сына, узнавая политические новости. Мо́лодцы пили чай на рабочих местах, с хозяйским сахаром. Иногда, если хозяин был скуповат, он не выдавал сахар на руки, а, допустим, подвешивал кусок сахара к потолку. Кому из мо́лодцев хотелось сладенького, тот мог подойти и полизать сахарок.

Среди мо́лодцев был обычай: перед Пасхой ходить к тем, у кого их хозяин закупает товар, и просить «на ложу в театр». В первый день Пасхи (так же, как в Троицу и Рождество) лавки не работали, и собранные деньги дружно пропивались в трактире.

На Святки и на Масленицу театр (особенно Александринка) заполнялся купеческими сынками и приказчиками. Впрочем, иногда в ложе можно было видеть и почтенного хозяина с семьей (в халате и со своим самоваром). Купеческие дочки демонстрировали тонкость чувств, и в свои альбомчики, заведённые в подражание светским барышням, вписывали такие, например, вирши:

На последнем я листочкеНапишу четыре строчкиВ знак почтения маво.Ах, не вырвите его.

Мо́лодцы, собравшись поздравлять хозяина с именинами, демонстрировали образцы суровой мужской лирики:

Мы тебя любим сердечно,Будь нам начальником вечно,Наши зажёг ты сердца,Мы в тебе видим отца.Рады в огонь мы и в водуВо всякую непогоду,Каждый с тобою нам крайКажется рай, рай, рай!

Слова, достойные того, чтобы произнести их, преданно смотря в глаза любому начальнику, даже самому что ни на есть современному.

Некоторые слова нынешнего сленга удивляют близостью к лексикону апраксинцев. Например, «ке́рить» – выпивать (современный вариант: «кирять») или «клёво» – «здорово».

И ещё можно добавить, что все эти люди панически боялись перемен, даже простого переезда. «Помилуйте, как можно-с! Здесь место насиженное».

Но судьба распорядилась иначе.

«Прошло без малого полстолетия… Много было за это время вписано в историю России скорбных страниц <…> но все они, при всей их важности и значении, не изгладят из памяти очевидцев-современников леденящего душу ужасом, невиданного, огромного пожара»[9].

Воскресенье 28 мая 1862 года выдалось жарким. Давно не было дождя. Все, кто мог, бежали из города или заполняли пыльные скверы и сады. Особенно много народу собралось в Летнем саду – там происходило традиционное гулянье, «смотрины» невест. «Гостинодворцы и апраксинцы, в длиннополых, застёгнутых на все пуговицы сюртуках, в высоких узких цилиндрах, купеческие маменьки в дорогих широких платьях, пёстрых турецких шалях <…> приводили на показ женихам своих разнаряженных дочек». Молодые купеческие сынки и приказчики, офицеры, чиновники рассматривали скромно опускавших глаза долу девиц. В толпе сновали свахи. Мнения невесты никто не спрашивал, о свадьбе договаривались старшие.

«Маменька велела шить приданое.

– После Крещенья, в этот мясоед, уж выдадим мы тебя замуж, – сказала она мне. <…> Пропала моя головушка! 10-го числа назначена свадьба»[10].

В разгар гулянья над толпой раздался отчаянный крик: «Пожар!», и все увидели, как над Фонтанкой в районе Чернышёва моста поднимается столб густого чёрного дыма. «Щукин, Апраксин горят!» – ахнула толпа. Началась паника. Люди хлынули к выходу, образовалась давка.

«Ловкие петербургские жулики, пользуясь суматохой, умело залезали в обывательские карманы, ловко срывали цепочки, часы. По набережной Фонтанки народ бежал без оглядки <…> Чем дальше, тем более становилось мрачно, угарно, душно… Упорный ветер ураганом поднимал столбы пыли, которая засоряла глаза. Солнца видно не было… Как гигантское чудовище, разрасталось на горизонте зловещее зарево пожара».

Действительно, в тот день ничто не мешало огню. Сильный ветер препятствовал тушению пожара, и пламя легко перебегало от одного здания к другому. А в складских корпусах, между прочим, хранились смазочные и горючие материалы, сера, скипидар. Вдобавок начали взлетать на воздух оружейные и пороховые магазины Апраксина двора. Из-за ветра пожар перекинулся на стоящие вдоль берега Фонтанки баржи с лесом и по ним, как по мосту, перемахнул реку. Запылали Щербаков переулок и Троицкая улица. Из Колпина по Николаевской железной дороге была доставлена самая большая из пожарных труб, которая оказалась («О Русь!»[11]) «не вполне исправной». Солдаты, согнанные на пожар, растерялись, начали спасать из лавок разные товары, причём далеко не самые ценные. Примечательно, что некоторые лавки оказались пустыми: это породило слух о том, что о пожаре было известно заранее и ушлые купцы припрятали товары в надежде получить за них страховку.

Сгорели все деревянные здания, выгорели кирпичные. Жар был такой, что в Государственном банке, расположенном напротив, потрескался каменный цоколь решетки, а сама она выгнулась от жара. В доме Министерства иностранных дел сгорело множество архивных документов, в том числе относящихся к недавнему освобождению крестьян. На пожар прибыл лично государь император Александр II. В одном довольно слабом романе А. Писемского (недаром он не переиздавался в советское время, хотя на то могли быть и другие причины) описывается появление императора на пожаре. Герои романа только что приехали из-за границы.

«На Садовой перед банком толпа снова остановила их.

Раздались какие-то клики, и вдали мелькнул белый султан… Это шёл государь.

– Батюшка наш… батюшка! – стонали и охали женщины.

– Ваше Императорское Величество, – повторяли мужики.

У чиновников некоторых головы дрожали»[12].

Склад в Апраксином дворе

Сразу скажем, что хоть и дрожали головы чиновников, но виновников пожара так и не нашли. При том что слухами был охвачен весь город. Говорили о поляках, студентах, мальчишках, бросавших окурки в окна дровяных складов, о таинственных старухах, которые проводили по деревянным заборам черту тряпкой, смоченной какой-то жидкостью: забор нагревался солнцем и воспламенялся. В числе поджигателей называли даже Герцена, не его лично, конечно, а читателей и корреспондентов «Колокола». Следствием пожара было ужесточение цензуры, закрытие воскресных школ, приостановление выпуска прогрессивных журналов – «Современника» и «Русского слова». Долгое время пожару придавали мистическое значение: ведь, если верить «Повести временных лет», ровно 1000 лет назад (862 год) на Русь пришел Рюрик. Тысячелетие русской государственности как-никак – и такое жуткое событие.

Масштабы бедствия были грандиозны. Сгорело более 6000 лавок, разорилось множество купцов и мелких торговцев. Пошатнулось положение некоторых крупных торго – вых домов.

Погорельцам отвели место для торговли на Семёновском плацу. Их посетила императрица Мария Александровна. Позднее она же побывала на месте пожара. В её честь Щукин двор переименовали в Мариинский рынок, хотя старое название всё же упоминалось чаще. В августе 1862 года утвердили проект перестройки Апраксина двора, началась стройка, которой руководил архитектор А. Кракау. Садовую линию назвали Александровской в честь царя-батюшки, постепенно начали возвращаться в отстроенные лавки торговцы. А в памяти современников пожар в Духов день 1862 года остался как одно из самых ужасных событий петербургской истории. Причём вспоминали, что в этот день на пожаре люди являли собой примеры как героизма и самоотверженности, так и самого низкого воровства и мародёрства. «О, Русь!» – снова воскликнем мы вслед за Пушкиным – Горацием.

* * *

Есть такое bon mot: «Пожар много способствовал украшению Москвы». Восходит это циничное высказывание к Сергею Сергеевичу Скалозубу из грибоедовской пьесы:

По моему сужденью,Пожар способствовал ей много к украшенью.

Когда после несчастья человек приходит в себя, ему хочется всё исправить, улучшить и не только разобраться в причинах происшедшего, но и предпринять меры для того, чтобы ничто подобное не повторилось. После апраксинского пожара архитекторы начали проектировать новые здания с большей степенью безопасности, пожарные – чинить колпинскую трубу, так неудачно проявившую себя 28 мая, а финансист Евгений Иванович Ламанский придумал Общество взаимного кредита. Вот что пишет он сам: «Я остановился на мысли прийти на помощь торговому сословию устройством кредита, специально предназначенного для мелкого люда <…> распространяя свою мысль, я встретил сочувствие со стороны просвещённых иностранных купцов <…> а также некоторых лиц из русского купечества <…> как например, Елисеева <…> 17 марта 1864 г. Первое о-во взаимного кредита открыло свои действия <…> Оно произвело огромный перелом в ходе торговли <…> Явилось новое оружие – кредит, и русские купцы почувствовали себя независимыми, спокойными от страха внезапных претензий поставщиков <…> Кредит выдавался только членам О-ва на 6 месяцев. Лица, не обладающие большим капиталом, могли пользоваться кредитом на приемлемых условиях»[13].

Но что это мы всё о деньгах и о деньгах! С Апраксиным рынком связана судьба одного удивительного человека, совершившего подвиг духовный.

Василий Николаевич Муравьёв родился в 1866 году в Ярославской губернии. Мальчиком он приехал в Петербург и получил работу рассыльного в одной из лавок Гостиного двора. Среди гостинодворцев было много ярославцев. Они помогали землякам обустроиться на первых порах, найти работу, жильё. Вообще, характерной чертой Петербурга был недостаток, собственно, петербуржцев, т. е. коренного населения. А приезжие являлись сюда из разных областей России и, сплачиваясь, временно или постоянно, в отдельные группы по занятиям и промыслам, очень долго сохраняли свои местные этнографические особенности. Каждая группа занимала свою «нишу». Так, бойких, чистоплотных ярославцев охотно нанимали в лавки или в рестораны.

Видимо, Муравьёв был хорошим работником, он стал мо́лодцем, затем – старшим приказчиком, а это уже – правая рука хозяина. В дальнейшем Муравьёв открыл собственное дело – начал торговать мехами и меховыми изделиями в Апраксином дворе, стал купцом 2-й гильдии, женился. Но был он ещё и человеком очень набожным. Частенько его посещала мысль о пострижении в монахи.

Наступил 1917 год. Рухнул привычный уклад российской жизни. И в 1920 году Василий Муравьёв осуществил свою давнюю мечту: он стал послушником Александро-Невской лавры, а через некоторое время постригся в монахи под именем Варнавы. Одновременно приняла постриг и его жена Ольга. А на рубеже 1926–1927 годов, в очень не простые для православной церкви годы, о. Варнава принял великую схиму под именем о. Серафима. Впоследствии его прозвали Вырицким…

Преподобный Серафим Вырицкий

Годы пребывания о. Серафима в Вырице – это годы непрекращавшейся болезни, старец не мог даже самостоятельно вставать с постели. Но, несмотря на это, он принимал десятки и сотни людей, приезжавших в Вырицу за духовной поддержкой, советом. Среди тех, кто в эти годы посещал старца, были митрополит (впоследствии – патриарх) Алексий (Симанский), академики И. П. Павлов, Л. А. Орбели.

Неоднократно о. Серафима приходили арестовывать, но как-то всё обходилось. «Если бы таких старцев было больше, то мы бы все стали верующими», – сказал однажды начальник арестной команды.

В годы Великой Отечественной войны старец Серафим повторил подвиг преподобного Серафима Саровского – на огромном камне, лежащем в саду, он молился пред иконой преподобного Серафима о спасении России. Больному, измученному болезнями старцу, который не мог практически ходить (к камню его подводили), шёл тогда семьдесят шестой год. Он молился на камне каждый день – в жару, дождь, мороз, сколько позволяли силы, – час, два или же несколько часов, и это стояние продолжалось все военные годы.

После окончания войны к старцу в Вырицу снова стало съезжаться множество верующих. Особенно часто спрашивали о судьбе родных, о том, как молиться за близких – как за живых или как за мертвых. Тогда старец говорил: «Молись, как за живого» или: «Молись об упокоении»… Умер о. Серафим Вырицкий в 1949 году. Похоронен под алтарем Казанской церкви в Вырице, канонизирован в 2000 году.

Из духовных наставлений старца Серафима

«Обязательно молись за врагов. Если не молишься, то будто огонь в керосин льёшь – пламя всё больше и больше разгорается… Всегда и за всё, даже за скорби благодари Господа и Пресвятую Богородицу. Хотя бы раз в жизни нужно поставить свечу за тех, кого мы обидели, обсчитали, у кого украли, не вернули долга. Молитва ограждает и отражает страшные внушения тёмной силы. И особенно сильна молитва близких. Молитва матери, молитва друга – она имеет великую силу».

* * *

Не только из торговых корпусов состоял Апраксин двор. На территории рынка существовали часовни, например Тихвинская, перестроенная в 1893 году в чугуне, Казанская – тоже из чугуна, часовни на Щукином дворе и в Михайловском проезде. Упомянем и бесплатную Комиссаровскую школу для бедных детей, названную в честь Осипа Комиссарова-Костромского, спасителя Александра II во время покушения 1866 года.

А ещё здесь был театр. В конце 1870-х годов граф А. С. Апраксин, страстный театрал, заказал архитектору Л. Фонтана построить на принадлежащей ему земле театральное здание. (Надо добавить, что граф Апраксин, кроме театра, увлекался и строительством воздухоплавательных аппаратов, но, увы, умер, не дождавшись даже первых полетов.) В Малом театре (так его стали называть) играли многие впоследствии известные актеры, поскольку здесь ставились спектакли «для начинающих молодых сил». Потом его стали предоставлять именитым гастролерам – трагику Томмазо Сальвини, великой Саре Бернар, Элеоноре Дузе… Долгое время здесь работал театр А. Суворина, который был не только известным журналистом и расчетливым дельцом, но и знатоком театра, автором популярных пьес. В 1901 году театр сгорел, но был отстроен заново. Сейчас это один из самых известных театров города – Большой драматический театр им. Г. В. Товстоногова. История его изобилует великими именами, упомянем хотя бы, что после революции 1917 года председателем дирекции Большого драматического театра был Александр Блок… Но это уж точно требует отдельного рассказа.

Да, а что же Апраксин двор? Он по-прежнему является одним из торговых центров Петербурга, хотя и перестал быть рынком в точном понимании этого слова. Вещевой рынок – да. А ещё – бесконечные склады, оптовая торговля, продажа спирта из-под полы… Время от времени возникают проекты перестройки Апраксина двора, скажем, в «город мастеров». В корпусах разместились бы небольшие мастерские, где занялись бы своим делом художники, ювелиры, кузнецы… Туристы валом повалили бы в Апраксин двор, им – удовольствие, городской казне – доход… Увы, что-то не сбывается. И старинный Апраксин двор, с неодобрением посматривая на соседний блестящий Гостиный (Vanity, Boss, Adidas…), ждет своего часа.

Подземный переход

Извлечения из книги Н. А. Лейкина «Апраксинцы» (СПб., 1904 г.)

«Захочет ли школьник приобрести себе подержанный учебник, понадобится ли кому подобрать к замку ключ, к чайнику крышку <…> все бегут на Апраксин. Едет мужик в деревню – обновы закупает на Апраксином <…> Хочет ли обмундироваться солдат, вышедший в офицеры – и он себе найдет там нужное; захотелось ли промотавшемуся мастеровому усладить свою жизнь известной спиртуозной жидкостью – тащит какой ни есть скарб, продает на толкучке и пропивает вырученные деньги».

Здесь описана ещё одна примета Апраксина двора – толкучка. Её пытались ввести в какие-то рамки, выдворяли за пределы рынка, выделяли для неё новые места… Но толкучка возвращалась и, кажется, существует до сих пор, хотя и в более презентабельном виде, чем её видел Лейкин.

«Место это носит свой особый отпечаток, и торгующие там имеют свой отдельный быт, мало похожий на тот, который вы уже видели. <…> Вы увидите здесь такие вещи для продажи, что невольно зададите себе вопрос: кому они нужны? кто их купит? Если бы можно было прийти на развал голодному человеку в костюме прародителя, но только с рублём в руке, поверьте, он вышел бы оттуда сытым, обутым и одетым. Как обутым и одетым – об этом не спрашивайте, но всё-таки за какие-нибудь 80 копеек он получит общеевропейский костюм, а на остальные деньги напьётся и наестся».

И – странное дело: как бы ни причесывали Апраксин, какие бы ни прохаживались по нему молодцы с дубинками, присматривающие за порядком, всё равно полукриминальный дух остается невытравленным. То ли это естественная аура дешёвых распродаж, товаров неизвестного происхождения, старья, гордо именуемого «секонд хэндом», то ли просто неотъемлемое свойство бедности. И примеряя китайские кроссовки или выбирая корейский зонтик, стоит придерживать сумочку локтем. Помните, что лица, «занимающиеся карманной выемкой», не зевают.

А если прислушаться к разговору торговок-челночниц, то покажется, что ничего не изменилось в Апраксином за два века. Все те же жалобы на дороговизну, на власть, на поборы рыночного начальства, на мужа-пьяницу, который «перед самой Масленой утащил с фатеры кота, да и продал…».

Или я уже опять цитирую Лейкина?

Спасибо Николаю Алексеевичу! Благодаря его бессмертным строчкам, Сенную площадь знает каждый: ведь там «били женщину кнутом, крестьянку молодую»… Второе четверостишие, про Музу, можно и не помнить. И что происходило на Сенной, кроме битья кнутом представительниц прекрасного пола, тоже не столь известно. А ведь на самом деле история площади и её окрестностей далеко не исчерпывается телесными наказаниями.

Начнём с того, что когда-то Сенная (вернее, место, на котором она позднее возникнет) находилась в частном владении. И хозяевами этих земель были Юсуповы – известнейший и богатейший княжеский род. Правильно сказано: «Поскреби русского – найдешь татарина». Многие почтенные дворянские семейства числили среди своих предков татарского хана, удачно перешедшего на службу Русскому государству. Вспомним хотя бы Апраксиных.

Не были исключением и Юсуповы. Полулегендарный хан Юсуф, вовремя присягнув Белому Царю, стал основателем российского дворянского рода. В истории семейства было всякое, в том числе и два романтических брака. Первый вроде бы не имеет отношения к Юсуповым: некий Феликс Эльстон, человек без роду без племени, приёмный сын графини Екатерины Тизенгаузен (внучки Кутузова), неожиданно женится на богатейшей наследнице, последней в роду графов Сумароковых. И по высочайшему повелению становится графом Сумароковым-Эльстоном. О родителях Феликса Эльстона остается только догадываться (его считали плодом страстной любви немолодого уже императора Вильгельма III и 16-летней Екатерины), но царское благоволение к юноше подтверждает его высокое происхождение. А сын Феликса Эльстона женится на Зинаиде Юсуповой, тоже богатейшей наследнице, тоже последней в своем роду, и тоже получает разрешение именоваться впредь не только графом Сумароковым-Эльстоном, но и князем Юсуповым.

Пожалуй, семейные перипетии Юсуповых останутся самой романтической страницей в истории Сенной площади. Собственно, её они не так уж и касались – ведь с 30-х годов XVIII века на заболоченном участке к северо-западу от Большой першпективной дороги был разрешён торг сеном, соломой и дровами. «Сенная площадь с первых дней существования Петербурга была складом сельских произведений, ввозимых по московской дороге; она находилась на рубеже города. Крестьяне, въезжая в Петербург, останавливались прямо здесь, продавая сено, солому, овес, телят, баранов и куриц. <…> С 1800 годов крестьяне на Сенную стали доставлять рыбу и масло, потом появились и огородники…»[14]. Торг на Сенной площади стал Сенным рынком.

Когда-то Николай Павлович Анциферов призывал водить экскурсии не только в музеи и дворцы, но и посещать городские рынки. Он считал, что рынок накладывает свою печать на окружающие его городские кварталы, приспосабливает их к нуждам торгующих и покупающих. Приезжим торговцам надо поесть, переночевать, помыться, помолиться об успехе в делах – поэтому в окрестностях рынка возникают многочисленные дома, где сдаются комнаты и углы, открываются трактиры, харчевни, бани, строится церковь. Где народ – там и попрошайки, воры, бандиты, «жертвы общественного темперамента», словом, всё то, что называют «уголовной средой». И Сенная площадь во все века её существования ассоциируется с «малинниками» и «Вяземской лаврой», кабаками и притонами, грязью, мошенничеством и убийствами. Кажется, ни один бытописатель Петербурга не смог проигнорировать «ужасы Сенной». Что ж, из песни действительно слов не выкинешь… Всё правда. Но правда и то, что одна из самых красивых и известных церквей Петербурга находилась на Сенной.

Сенная площадь. 1900-е гг.

Церковь построили на средства и на земле купца-миллионщика Саввы Яковлевича Яковлева-Собакина. Говорят, что фамилия «Собакин» была официально отобрана от него, так как некий дворянин Собакин не пожелал носить одну фамилию с купцом. Своевольный и заносчивый Савва Яковлев то навлекал на себя гнев императрицы Екатерины II, то, усердием в благотворительных делах, смягчал высочайшее неудовольствие. О миллионщике Яковлеве рассказывали разные истории. Будто бы в дни коронации Екатерины он не исполнил распоряжения даром раздавать народу водку. И будто бы разгневанная императрица пожаловала его чугунной пудовой медалью и приказала носить её на шее по праздникам. Ещё говорили, что в главный колокол церкви Успения Божией Матери на Сенной звонили только по разрешению Саввы Яковлевича, потому что он «запер» язык колокола, а ключ держал при себе.

Почетного права – возвести церковь на Сенной – добивались многие купцы – Гроздов, Краснощеков, Кукушкин, Попов. Но удалось получить разрешение только Яковлеву. Окончание работ (1765 г.) совпало с коронацией Екатерины II, поэтому крест был украшен короной. В построенную церковь Савва Яковлевич перенес прах своих родителей.

Пятиглавый храм, построенный, предположительно, по проекту Растрелли, благополучно простоял на Сенной площади до январской ночи 1961 года, когда его взорвали, чтобы освободить место для новой станции метро.

Здесь всё идет по вечному сюжету.И лохотронщик вычисляет жертвув том месте, где стоял когда-то Спас,и гулко над торговыми рядамиколокола церковные рыдали[15].

Спасо-Сенновской церкви (так иногда называли храм на Сенной) нет, исчезла высотная доминанта, так удачно перекликавшаяся с колокольней Покровской церкви (увы, снесена ещё раньше). Остались от старых времен: гауптвахта, построенная в 1818–1820 годах, неподалёку – на углу Садовой и Гороховой – громадное здание, дом миллионщика Саввы Яковлева, да воспоминания о событиях одного чёрного дня в истории Петербурга, происходивших на Сенной площади.

Холера частенько посещала Петербург. Особенно страшной была эпидемия 1831 года, когда в считаные дни умерло около 10 000 человек. Меры, предпринимаемые правительством, – карантины на въезде в столицу, окуривание, призывы к обтиранию чистым уксусом – не помогли. Мёртвые лежали на улицах. Когда вышло распоряжение хоронить их ночью в особых местах, петербуржцы увидели страшное зрелище. В красном мерцающем свете факелов жуткие обозы всю ночь грохотали по столице, вывозя трупы на специальные кладбища. Все, кто мог, бежали из города, двор переехал в Петергоф. Чувствуя себя брошенным на произвол судьбы, не понимая причин болезни, потеряв всякое доверие к правительству, народ роптал. По городу ползли слухи: доктора отравляют больных, никакой холеры нет, её выдумали господа, чтобы погубить простой люд. П. А. Вяземский заметил: «Любопытно изучать наш народ в таких кризисах <…> И в холере находит он более недуг политический, чем естественный».

Усмирение холерного бунта на Сенной площади. Барельеф на памятнике Николаю I на Исаакиевской площади

Начались волнения. «Отравителей», а к ним причисляли всякого мало-мальски прилично одетого человека, ловили на улицах, обыскивали, избивали. Своего пика волнения достигли 22 июня на Сенной площади. В Таировом переулке (ныне – пер. Бринько) располагалась холерная больница. Толпа ворвалась в здание, избила и выкинула из окон лекарей (двое при этом погибли), переломала мебель, выбила стекла…

Узнав о бунте, Николай I спешно вернулся в столицу. Он въехал в открытом экипаже на Сенную и обратился к толпе с увещеванием. Народ пал на колени и раскаялся в содеянном. Далее, очевидно, за дело взялись военные и полиция.

Усмирение холерного бунта – сюжет одного из барельефов на пьедестале памятника императору Николаю I на Исаакиевской площади. Событие обросло всякого рода слухами и легендами: якобы император явился на площадь в сопровождении одного адъютанта (вариант: во главе войска), говорил твёрдо, но с христианской кротостью (вариант: применил ненормативную лексику), бесстрашно въехал в толпу (вариант: вообще появился на следующий день, когда бунт был уже в основном подавлен). Сравним две записи. Вот, лаконичная пушкинская: «На днях на Сенной был бунт… государь сам явился на место бунта и усмирил его. Дело обошлось без пушек, дай Бог, чтобы и без кнута». А вот что пишет фрейлина Мария Фредерикс: «…император Николай Павлович отправился один в коляске на Сенную площадь, въехал в середину неистовствовавшего народа и, взяв склянку меркурия[16], поднес её ко рту, – в это мгновение бросился к нему случившийся там лейб-медик Аренд, чтобы остановить его величество, говоря: „Ваше величество лишится зубов“; государь, оттолкнув его, сказал: „Ну, так вы сделаете мне новую челюсть“, и проглотил всю склянку жидкости, чтоб доказать народу, что его не отравляют – тем усмирил бунт и заставил народ пасть на колени перед собой!».

К 1882 году, когда Мария Фредерикс (родившаяся, кстати, в 1832 г.) писала свои записки, миф о подвиге императора уже стал официальной исторической версией. Может быть, поэтому советские историки вообще отказывались верить в приезд Николая на Сенную площадь. Но с Пушкиным-то не поспоришь. Хотя… настораживает лаконизм записи. Если поступок Николая действительно тянул на подвиг – уж как-нибудь Пушкин это отметил бы. Кстати, в 1857 году Некрасов написал маленькое стихотворение «Бунт», посвященное явно другому событию. И герой другой, вроде бы рязанский губернатор Новосильцев. Но всё же, всё же…

Скачу, как вихорь, из Рязани,Являюсь: бунт во всей красе,Не пожалел я крупной брани —И пали на колени все!Задавши страху дерзновенным,Пошел я храбро по рядамИ в кровь коленопреклоненнымКоленом тыкал по зубам…

Впрочем, за давностью лет каждый может выбирать свой вариант события.

* * *

Как уже говорилось, Сенной площади в русской литературе не повезло. Вслед за Некрасовым её «обессмертили» и Достоевский, и Крестовский, и многие другие, великие и не очень, русские писатели. Но, сравнивая беллетристику с мемуарами, понимаешь, что обвинить писателей в злостном очернении места не удастся. Кажется, они ещё многого не договаривали.

«Проходя по Обуховскому проспекту у ворот дома князя Вяземского, я увидел билетик, на котором значилось, что в квартире сдаются углы… Я не знал, что попадаю в знаменитую Вяземскую трущобу».

Н. И. Свешников, угличский мещанин, обладавший несомненным литературным даром и страдавший известной «русской слабостью», от которой и умер, оставил нам свои «Воспоминания пропащего человека», в которых правдиво и подробно описал Сенную и её окрестности.

Вяземская трущоба, или Вяземская лавра, находилась примерно там, где сейчас располагается рынок. Собственно, это был большой доходный дом с деревянными пристройками со двора. В нём размещались трактир, семейные бани, питейный дом, портерные лавки, другие питейные заведения. Но самое главное, там сдавались углы, причём документа от жильцов не требовали.

«При массе людей, проживавших с надлежащими видами и прописками, проживало много беспаспортных… Здесь находились также и мастера всевозможных фальшивых документов». Квартира, в которой поселился Свешников, «состояла из двух комнат. В первой по стенам были устроены койки, из которых две занимал хозяин с сыновьями, а остальные сдавались жильцам. Во второй находилась русская печь, три маленьких каморки, небольшие нары и полати… Всех жильцов в нашей квартире было около двадцати пяти человек».

Свешникову ещё повезло: за квартиру хозяин брал недорого, по 1 рублю 20 копеек с человека, а с приходящих ночлежников по 5 копеек за ночь. Он же производил у себя распивочную торговлю водкой (от 20 до 25 ведер в месяц), а также ссужал земляков деньгами под залог вещей.

Окрестности Вяземской лавры были не менее колоритны. Неподалеку от дома Вяземских, в Таировом переулке, находился дом де-Роберти, имевший такую же дурную славу. «Тут есть большой дом, весь под распивочными и прочими съестно-выпивательными заведениями; из них поминутно выбегают женщины, одетые, как ходят “по соседству” – простоволосые и в одних платьях… Большая группа женщин толпилась у входа; иные сидели на ступеньках, другие на тротуаре, третьи стояли и разговаривали… Один оборванец ругался с другим оборванцем, и какой-то мертво-пьяный валялся поперёк улицы»[17]. Хозяин дома месье де-Роберти – литератор и философ-позитивист – редко бывал в России, предпочитая мирно потягивать бордо и стричь купоны во Франции.

А напротив гауптвахты расположился знаменитый трактир «Малинник». (Название красноречивое, впрочем, на Сенной и не такое видывали. Иногда питейные заведения назывались по фамилии владельца – «Матрёшкин дом» или «Дункин кабак». Не забывали и о рекламе. Так, на Сенной площади находилась пивная лавка с изображённой на вывеске бутылкой, из которой пена переливалась шипучим фонтаном в стакан. Под рисунком была надпись: «Эко пиво!».) В одном дворе с «Малинником» насчитывалось 15 заведений с публичными женщинами. Свешников пишет, что по вечерам и праздникам там бывала такая масса народу, что все пустые пространства были заняты. А в Таировом переулке публичные дома были ещё грязнее, чем возле «Малинника».

Петербургская газета. 7 (24) ноября 1910 года

«По статистическим сведениям, наша Северная Пальмира – самый пьяный город среди других столиц Европы. В нём ежегодно подбирают с улиц около 80 000 упившихся алкоголиков, мужчин и женщин.

Если судить о трезвости Петербурга по сравнению с Берлином, по количеству алкоголиков, зарегистрированных местной полицией, то увидим, что в Берлине один алкоголик приходится на 315 трезвенников, а в Петербурге – только на 22 трезвенника. Самыми пьяными днями в Петербурге, на основании наблюдений, оказываются воскресный день и вообще праздничные дни, как отдых от работ затем следует понедельник, который алкоголиками называется „узеньким воскресеньем“ и предназначается для похмелья, и наконец субботний день, когда фабричные и мастеровые получают недельный заработок и идут в ближайшее трактирное заведение или ресторан, чтобы „вспрыснуть получку“. Какая самая пьяная улица в Петербурге? За первенство этого рода спорят три переулка: Лештуков, Щербаков и Апраксин. Переулки эти небольшие, узенькие, но тем не менее здесь шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на какой-либо кабак, трактир, портерную или ренсковый погреб, т. е. заведения, в коих торгуют так или иначе крепкими напитками, в одних «распивочно», в других «на вынос», в третьих «распивочно и на вынос». В Щербаковом пер. девять кабаков, в том числе три ресторана. В Лештуковом пер. одиннадцать кабаков. Но их всех перещеголял Апраксин пер., в котором насчитывается около 20 кабаков. А так как в этом переулке 15 домов, то на каждый дом в среднем приходится по 1 1/3 кабака!»

* * *

Но, кажется, достаточно. Живописать уголовные ужасы можно очень долго. Вспомним о том, что действительно создавало славу Сенной. «Сенная площадь, по Большой Садовой, составляет центр, смотря по сезонам: зимой – рыбной, мясной и курятной торговли; осенью – овощной; летом – фруктовой и ягодной; весной – зеленной и цветочной»[18].

И, конечно, соседство Вяземской лавры и «Малинника», грязь и убожество ларей и прилавков не устраивало ни торговцев, ни покупателей. В конце концов правительству пришлось вплотную заняться обустройством Сенного рынка. В 1880-х годах по проекту Иеронима Китнера на месте прежних лавок, ларей и палаток были возведены четыре железных застеклённых корпуса. Это несколько упорядочило торговлю, но, увы, мелкие лавочки и торговля «с земли» остались и просто заполнили пространство между корпусами. И по-прежнему предлагались тут дешёвая мануфактура и незатейливые игрушки, торговали щётками слепые, сновали в толпе лица, занимавшиеся «карманной выгрузкой». Да и «жертвы общественного темперамента» никуда не делись. А в соседних Спасском, Демидовом, Таировом переулках, в Горсткиной улице и во дворах Садовой продолжал существовать тот особый мир, стоял особый «дух Сенной», о котором хорошо сказал уже наш современник. «Но вот, в самом деле, на тогдашней Сенной я ни разу, к примеру, не встретил нищих, а на Невском проспекте с каждым месяцем их становилось всё больше и больше. Оно и понятно, сидеть или стоять на Сенной с протянутой кепкой означало бы продавать эту самую кепку. Отчего же тогда не положить рядом подмётку, шуруп, крышку от чайника, пустую банку от пива?.. И не так важно: купят, не купят. Главное, заявить!.. И никакого уныния!.. Тонус! Высокий тонус!..»[19].

А вот в начале ХХ века Сенная чуть было не подверглась окончательному благоустройству. Грандиозный проект предусматривал полное искоренение мелкой торговли и превращение площади в сад с фонтанами. Торговлю же предполагалось перенести туда, где она сейчас находится – на место Вяземской лавры. На плане Санкт-Петербурга 1912 года виден проезд, начинающийся от нынешнего входа на рынок с Московского проспекта и резко, почти под прямым углом, поворачивающий к Фонтанке. Это так называемый «проспект князей Вяземских». Здесь должны были возникнуть здания нового рынка. «Планов громадье» впечатляет. На первых этажах планировалось разместить 180 лавок, снабжённых всеми техническими приспособлениями и соединённых с водонепроницаемыми подвалами-кладовыми механическими подъемниками. Там же, в подвалах, предполагалось разместить холодильные помещения, а между ними проложить коридоры, по которым курсировали бы вагонетки с товарами.

В первом этаже предусматривалось помещение для автобусов-грузовиков, где и производилась бы выгрузка товара. Таким образом, покупателей не беспокоили бы шум и грохот. Всего в зданиях вдоль проспекта должно было быть шесть этажей, причём второй, третий и четвёртый предназначались для банков, магазинов, бирж, ресторанов, выставочных залов, а верхние этажи – для гостиниц и квартир. Проспект предполагалось перекрыть стеклянной крышей.

Дух захватывает от грандиозности проекта. И ведь образованное перед самой войной «Акционерное о-во СПб торговых помещений» кое-что успело сделать. Николай Павлович Анциферов в 20-х годах прошлого века увидел на месте разрушенной Вяземской лавры огромную площадь, со всех сторон окружённую слепыми спинами высоких домов. «Посреди колоссального пустыря видны следы намеченного проспекта… Справа – огромное пространство, залитое бетоном. Всюду торчат металлические крюки. Невысокие кирпичные стены разделяют эту бетонную площадь на небольшие участки, похожие на стены обрушившихся домов в Помпеях… Всё это зрелище свидетельствует о гибели какого-то громадного предприятия, в которое было вложено много денег и труда»[20].

И ещё одна страница из истории Сенной площади.

«К зиме Сенной рынок стал самым оживлённым местом в Ленинграде… Рынок, не похожий ни на один рынок мира. Здесь шёл обмен… За хлеб отдавали всё – женское тело, человеческую жизнь… Обыкновенные люди вдруг обнаружили, что у них мало общего с торговцами, возникшими вдруг на Сенном рынке… Грабители, воры, убийцы, члены бандитских шаек бродили по ленинградским улицам и, казалось, приобретали большую власть, когда наступала ночь. Людоеды и их пособники. Толстые, скользкие, с неумолимо стальным взглядом, расчётливые. Самые жуткие личности этих дней, мужчины и женщины…

Всё продавалось на Сенном рынке. Люди с окаменевшими лицами продавали стаканы с „бадаевской землёй“ – это просто вырытая в подвалах Бадаевских складов грязь, куда вылились тонны расплавленного сахара… Первый метр земли продавался по 100 рублей за стакан, земля, взятая поглубже, по 50 рублей… Домохозяйки с творческим воображением именовали это по-разному: „конфеты“, „желе“, „крем“… Можно было купить на Сенном рынке древесный спирт… Можно было купить льняное масло, чтобы печь блины или оладьи; попадались иногда кусочки окорока или свиного сала, галеты из армейских складов, зубной порошок – если смешать его с капелькой крахмала или картофельной мукой, то получался пудинг. Можно было купить конторский клей в виде плиток, похожих на шоколад…»[21].

Без комментариев…

* * *

Сенная времен перестройки… «Толпы покупателей всех классов и возрастов. Преобладают женщины. Среди этих пёстрых масс бродят разные личности, стремящиеся извлечь из покупателей какую-нибудь пользу. Обильное количество нищих, хромых, безруких, слепых, которых водят здоровенные парни, питающиеся за счёт убогих… Цыгане и особенно в ярких платках, из-под которых лезут яркие пряди, цыганки, сулящие в зависимости от отношения к ним всякие блага или беды…». Простите, это же Николай Павлович Анциферов описывает Сенную 20-х годов прошлого века. Но как похоже! Неужели неистребим дух Сенной – нищета, убожество, озлобленность?

Появились на Сенной павильоны, отдалённо напоминающие китнеровские корпуса. Воздвигся посередине… трудно сказать что – Столб Мира, что ли? Его всё равно не видно из-за новых павильонов. Так, торчит что-то. Дарёному французскому коню, конечно, в зубы не смотрят…[22]

Но старуха-нищенка по-прежнему тянет к вам руку, но цыганка зазывно предлагает рассказать всё, только денежку дай, но попробуйте протянуть кепку – вам никто не подаст. Подумают, что вы её продаете…

А теперь вернемся к бессмертным строчкам Некрасова. Насчёт крестьянки. Может быть, дело было так, как в стихах Геннадия Григорьева?

Это кто в лисью шубу одет,вдруг возник средь фуражных припасов?Ба! Да это же русский поэт —Николай Алексеич Некрасов.Он вальяжно идет по Сенной,дегустируя сбитень и сласти.И почтительно городовойулыбается гению: – Здрасьте!Вдруг толпа загудела кругом.Раздались чьи-то крики и вопли.Подавился ли кто пирогом,или чьи-то украли оглобли.Он толпу раздвигает плечом,он в сердцах проклинает Сенную…Вдруг застыл… Он узрел, как бичомкто-то женщину бьёт молодую.Содроганий души не тая,русский гений подумал невольно:– Вот несчастная муза моя!Муза, муза… О, как тебе больно!Бич над телом крестьянки свистал,не стонала под ним молодица.А Некрасов в сторонке стоял.Размышлял: – Может быть, заступиться?Отобрать и сломать этот кнут,разъяснить, что насилие скверно?Но подумал: а вдруг не поймут,истолкуют превратно, неверно?Уходил он с понурой спинойна Литейный проспект, за Фонтанку.Он остаться не смог на Сенной,где кнутом истязали крестьянку.На Сенной били бабу кнутом…Но Некрасов бы не был поэтом,если бы не придумал потомгениальные строчки об этом…[23]

В книге Сергея Носова и Геннадия Григорьева рассказывается, как на Сенной бомж нашёл и продал авторам мемориальную доску, украденную с вокзала в Новой Деревне. Доска была установлена в 1955 г. по проекту скульптора Г. Д. Гликмана и напоминала о том, что неподалеку произошла дуэль Пушкина и Дантеса. Авторы книги эту доску выкупили у бомжа за ящик портвейна и передали в Музей городской скульптуры. История фантастическая, но в книге приведен подлинный Акт передачи доски в Музей…

* * *

Кажется, Сенная ещё может удивить нас. Если мы способны удивляться, конечно…

Подземный переход

Из книги И. Г. Прыжова «История кабаков в России в связи с историей русского народа» (Казань, 1914)

«Всякое мирское дело непременно начиналось пиром или попойкой, и поэтому в социальной жизни народа напитки имели громадное культурное значение».

Из книги Ф. Е. Термитина «Голос народа. Результаты анкеты об отношении населения к прекращению продажи крепких напитков» (Пенза, 1915)

«…Деревенская пьяная компания трезвого в своем обществе не любит, относится к нему с недоверием, как к хитрому, который может использовать своё трезвое состояние себе на выгоду, а пьяным во вред… Отпустить гостей трезвыми со свадьбы или праздника считается пороком для крестьянина; чтобы купить достаточно вина на свадьбу, сводится последняя корова со двора… Если, например, свадьба бедна, то гости, расположенные к хозяину, притворяются пьяными, ходят с песнями по деревне, симулируя пьяную походку…»

Итак, социальная жизнь народа шла своим чередом, как вдруг «волею судеб совершился величайший акт 16 июля, сразу отрезвивший население необъятной России».

Мобилизация 1914 года повлекла за собой введение в России «сухого закона». Пензенские журналисты провели своего рода социологическое исследование о том, как население переносило трезвый образ жизни.

Вопрос: Как переносите воздержание?

Ответы:

«Легко, но чувствую какой-то недостаток в организме».

«Незатруднительно, но при встрече с другом придём в чайную, тужим, как будто схоронили отца или мать».

«По слабости здоровья не могу выдержать, переношу страдание и без вина мало кушаю».

«Вначале ждал даже кончины мира – никак не думал понять, что мир может быть и без водки».

«Повинуясь правилам закона, очень скоро привык к трезвости».

Вопрос: Что изменилось в жизни после введения «сухого закона»?

Ответы:

«Аппетит ухудшился, а хозяйство я здорово вёл и когда пил».

«Купил корову, а то всё было пропито: лошадь, корова, мелкий скот».

«Так что стал совсем другим человеком, исчезли дерзкие поступки с прочими членами семьи и домашними животными».

«Стал вполне почти человеком».

* * *

«Громадное культурное значение» в жизни народа играли и заменители водки. Нет, мы тоже не лыком шиты: коктейль «Александр III», скажем (одеколоны «Саша» и «Тройка» в равной пропорции), но до фантазии предков нам далеко. Итак, что пили, когда запретили водку:

«Медовый квас, денатурированный спирт, квас обычный, брага хмельная, вино виноградное, винный спирт, пиво, киндер-бальзам, политура, лак, сивушное масло, перцовый настой, редечный сок…».

Подозреваю, что список не полон. Ну, и ещё немного статистики из той же анкеты:

Водка нужна:

– на торжества – 28 %,

– для торговых сделок – 18 %,

– по болезни – 45 %,

– по привычке – 9 %.

Боюсь, что «по болезни» означает ту самую болезнь, причиной которой, собственно, и является водка. Иначе откуда бы такой процент «больных»?

Века прошли с тех пор, как жаловался Кирилл Белозерский: «Господине, крестьяне ся пропивают, а люди гибнут». Но по-прежнему в социальной жизни народа напитки имеют «громадное культурное значение». И в анкете 1914 года, как и в наши дни, так редки ответы: «свободно живу без вина», «даже и думать о ней забыл», «хоть бы её (водки) и вовсе не было».

Да, трудно стать «вполне почти человеком».

Ах, Невский, великолепный Невский, кто тебя выдумал? Впрочем, Невский, в отличие от самого города Санкт-Петербурга, выдумывать не пришлось. Он образовался естественно в 1710-х годах как необходимая дорога, связывавшая Адмиралтейство с древним новгородским трактом, шедшим примерно по трассе Лиговки. А там, где Невский как бы «переламывается», становится уже (вторую часть Невского многие до сих пор называет Старо-Невским), появляется совсем другая дорога, соединявшая Александро-Невский монастырь с тем же новгородским трактом. Так что повествование о нерадивых монахах, которые вели дорогу от монастыря да промахнулись, за что по гуманному обычаю петровского времени были биты кнутом, явно не соответствует действительности. Куда надо было, туда и вывели (то есть прямо на новгородский тракт, если учесть, что нынешняя 1-я Советская – часть монастырской дороги).

Роль главной улицы досталась Невскому почти сразу. (Интересно то, что вроде бы только в России существует это понятие. Назовите с ходу «главную» улицу европейской столицы: Парижа, например. Елисейские Поля? Риволи? А в Лондоне? В Нью-Йорке?) Но, как бы то ни было, еще А. И. Богданов в своем «Описании», перечисляя «перспективые улицы и дороги», отмечает: «Перспектива и Главная на Адмиралтейской Стороне, начинающаяся от самого Адмиралтейства, и продолжается до Александроневского Монастыря; зделана сия Перспектива в 1713-м году». Были на той Перспективе «по обе стороны выстроены каменные полаты… по обеим сторонам в два ряда разсажены березы». Название Большой Першпективной дороги Невский носил до 1781 года, когда стал Невской першпективной улицей. А собственно Невским он поименован в 1738 году.

Невозможно представить себе жизнь Петербурга – Петрограда – Ленинграда и вновь Петербурга без Невского проспекта. Судьбы политических деятелей и царедворцев, художников и поэтов, купцов и разночинцев, светских красавиц и салонных «львов», революционеров и черносотенцев перекрещивались на главной улице столицы. Невским восхищались, его ненавидели, проклинали, им любовались. По нему фланировали и прогуливались, иногда шлялись и выходили прошвырнуться, порой пробегали и утюжили. Нет, наверное, другой улицы в Питере, которая была бы так изменчива (и так постоянна), так впитывала бы новейшие веяния (и так отстаивала своё привычное). Да, проспект 25 Октября, кафе «Север» – но все знали, что лучшие пирожные на Невском, в «Норде». И духи покупали в «ТэЖэ» на углу Литейного, а не в «Парфюмерии», пусть даже потом она получила название «Сирень». И Елисеевский ни секунды не был «Гастрономом № 1».

За два последних десятилетия время ощутимо сжалось. Вместе со всей страной изменился и Невский. Это уже Невский XXI века. Стремительно меняются вывески – только что был книжный магазин, теперь что-то импортно-бельевое. Стал Интернет-клубом любимый нами когда-то «лягушатник». Зато возродилась из небытия кофейня Абрикосова, и по-прежнему можно полюбоваться вышитыми китайцами с панно на стенах (помню, в детстве здесь была булочная, и те же китайцы…). Невский – ностальгия по былому, Невский – прорыв в будущее, Невский, который мы потеряли, и Невский, который приобрели, – по-прежнему главная улица Питера.

Какой дом на Невском самый старый? Трудно сказать, так часто перестраивались здания, переделывались фасады, входили в состав новых домов старые стены и фундаменты. Пожалуй, одним из главных претендентов на звание «старейшего» будет дом № 18 или, как его часто называют, «дом купца Котомина». Здание на этом участке (кстати, первый каменный дом на Невском) существовало со средины XVIII века и было капитально перестроено Василием Стасовым в 1812–1815 годах. Впрочем, не многим моложе дом № 15 (дом Чичерина, Косиковского или просто «дом с колоннами»).

Его заметишь сразу. За Мойкой, по направлению к Адмиралтейству, Невский сужается, и массивное угловое здание хорошо просматривается с набережной и эффектно закругляется на Большую Морскую. Бывший кинотеатр «Баррикада» (Невский, который мы потеряли). Вывеска клуба «Талион» (Невский, который мы приобрели) со стороны Мойки говорит сама за себя, но – поживём, увидим. Кстати, неизвестно откуда взялось название «Баррикада». Вроде не было в этом месте Невского никаких баррикад. Правда, Джон Рид упоминает, о нескольких поленницах дров поблизости… Загадка советской истории, видимо, такая же, как и «штурм» Зимнего.

Невский пр., 15

Дата строительства каменного дома на этом участке весьма почтенная – 1768–1771 года. Возводился он для петербургского генерал-полицмейстера Н. И. Чичерина. И хотя искусствоведы говорят, что это «полное благородного изящества здание принадлежит к выдающимся образцам раннего классицизма», хотя и находят в нем «ощутимые отзвуки барокко», но имя архитектора, увы, точно назвать не могут. Высказываются предположения об авторстве Юрия Фельтена или Андрея Квасова[24] (последний как раз в это время жил в доме по соседству).

Хозяин дома вошел в историю во многом благодаря ядовитой фразе Екатерины II. Когда после наводнения 10 сентября 1777 года выяснилось, что ни жители, ни полиция к бедствию готовы не были, императрица съязвила, поклонившись в пояс генерал-полицмейстеру Чичерину: «Благодарствую, Николай Иванович…». Сарказм Екатерины был понят Чичериным правильно – прямо в Зимнем дворце с ним случился удар, после которого он прожил всего лет пять. Императрица в данном случае была чересчур строга: Чичерин был не худшим из «екатерининских орлов», верно служил и, кстати, согласно Манифесту об учреждении Комиссии для составления проекта нового Уложения, организовывал первые российские выборы в Санкт-Петербурге.

С течением времени дом менял хозяев (князь Куракин, херсонский купец А. И. Перетц, потомственный почетный гражданин купец А. И. Косиковский, знаменитые братья Елисеевы), расширялся (были пристроены корпуса со стороны Мойки и Большой Морской) и за два с лишним века существования успел предоставить кров многим деятелям и учреждениям русской культуры. Еще во времена Чичерина снимал здесь квартиру архитектор Джакомо Кваренги, открылась первая в Петербурге частная типография Гартунга. Позднее в «доме с колоннами» помещались книжная лавка, библиотека и типография Плюшара. Это уже пушкинская эпоха, и достоверно известно, что Александр Сергеевич посещал находившийся здесь же до 1825 года ресторан «Talon» и увековечил его в «Евгении Онегине».

К Talon помчался: он уверен,Что там уж ждёт его Каверин.Вошёл: и пробка в потолок…

Благородное собрание, Русское музыкальное общество, Шахматный клуб, учреждённый знаменитым меценатом графом Кушелевым-Безбородко… История дома содержит много интереснейших страниц, но одна из них, пожалуй, наиболее увлекательна: 1919–1923 года, «Диск» – Дом Искусств.

«Под „Диск“ были отданы три помещения: два из них некогда были заняты меблированными комнатами <…> третье составляло квартиру домовладельца, известного гастрономического торговца Елисеева. Квартира была огромная, бестолковая <…> отделанная с убийственной рыночной роскошью. Красного дерева, дуба, шёлка, золота, розовой и голубой краски на неё не пожалели» – это воспоминания Владислава Ходасевича. Окно его комнаты в «Диске» выходило на Полицейский мост, и в него был виден весь Невский. «Это окно и его полукруглая комната были частью жизни Ходасевича: он часами сидел и смотрел в окно, и большая часть “Тяжёлой лиры” возникла именно у этого окна, из этого вида». А Нина Берберова, которой принадлежат эти строки, шла по Невскому и уже начиная с Гостиного двора старалась различить его окно, «светлую точку в ясном вечернем воздухе или мутную каплю света, появлявшуюся в темной дали…». Здесь, в «Диске», началась их любовь и, как насмешничала Ольга Форш, «назревало умыкание одного поэта одной грузинской княжной и поэтессой». Как бы то ни было, покидая Россию, к четверостишию Ходасевича:

Вот повесть. Мне она предсталаОтчётливо и ясно вся,Пока в моей руке лежалаРука послушная твоя —

Нина Берберова приписала:

Так из руки твоей горячейВ мою переливалась кровь,И стала я живой и зрячей,И то была – твоя любовь.

Быт «Диска» подробно описан во множестве воспоминаний. Ольга Форш даже написала роман «Сумасшедший корабль», где под довольно прозрачными псевдонимами вывела обитателей и гостей Дома Искусств. Себя она называла Долива, Зощенко получил фамилию Гоголенко, Блок стал Гаэтаном, Андрей Белый – Инопланетным Гастролёром. Дом Елисеевых превратился в Дом Ерофеевых, впрочем, никого это не обмануло. Одного обитателя «Диска» мы, правда, не найдём у Форш – это писатель Александр Грин. Судя по всему, держался он особняком, мало с кем общался, и виделся ему «Диск» несколько по-иному. «Я проходил из дверей в двери высоких больших комнат с чувством человека, ступающего по первому льду. Просторно и гулко было вокруг. Едва покидал я одни двери, как видел уже впереди и по сторонам другие, ведущие в тусклый свет далей с ещё более тёмными входами. На паркетах грязным снегом весенних дорог валялась бумага. Её обилие напоминало картину расчистки сугробов. <…> я видел то деревья канала, то крыши двора или фасада Невского. Это значило, что помещение огибает кругом весь квартал»[25]. Как вспоминает Всеволод Рождественский, Грин частенько путешествовал по лабиринту коридоров бывшего банка, находившегося в нижнем этаже дома, в поисках топлива для буржуйки: конторских книг, листов бумаги (пригодной и для писания тоже), бухгалтерских ведомостей. Из таких походов и возник один из лучших гриновских рассказов «Крысолов». Писатель поселил в этом лабиринте крыс. Мор, голод, война, наводнение благоприятствуют им; они действуют, как люди, крадут, обманывают, убивают, и любимейшая их добыча – золото, серебро и драгоценные камни. Жуть! Мистика!

Сумасшедший корабль в море эфемерной советской действительности продержался на плаву четыре года, а затем, по мере того как эта действительность становилась всё материальнее и необратимей, тихо затонул.

А что Дом? Он продолжал существовать, давая приют в своих стенах то Хореографическому техникуму, то столовой «Пролетарий», то Союзу воинствующих безбожников. В кинотеатре «Светлый путь» (предшественник «Баррикады») некоторое время служил тапёром студент Шостакович, но был вскоре изгнан, так как сопровождал немые фильмы слишком серьёзной музыкой. В елисеевских покоях стучали пишущие машинки совучреждений, хрустальные французские торшеры освещали парт- и хозактивы. В наше время здесь расположился «Талион-клуб» с казино, ресторанами и всем, что полагается иметь в пятизвёздочном отеле. Тщательно отреставрированная «рыночная елисеевская роскошь» подёрнулась патиной времени, приобрела некий оттенок благородства и уже не кажется столь вызывающе безвкусной. Больше бросается в глаза «новодел». Впрочем, постояльцам отеля это, видимо, нравится…

* * *

Наша главная улица явно делится на несколько частей с чёткими границами. До Полицейского моста – один Невский, от моста до Фонтанки – другой. Есть ещё и третий – от Фонтанки до Знаменской площади, и даже четвёртый, неофициально называемый Старо-Невским. Так было всегда, что доказывает разница в цене земельных участков. От Адмиралтейства до Полицейского моста – 350 рублей за кв. сажень, от Полицейского до Аничкова – 400 рублей, далее до Знаменской площади – от 200 до 275 рублей, а к Лавре цена стремительно падает со 100 рублей до 40. Самая дорогая часть Невского, таким образом, – между Мойкой и Фонтанкой. Наверно, там и возникла питерская поговорка «жениться окнами на Невский», то есть удачно, выгодно. Самые роскошные магазины, кондитерские, рестораны сосредоточены здесь. Место дневных прогулок петербургского бомонда «по солнечной стороне Невского» – здесь. «Два часа пробило на башне Городской Думы <…> Дамы, девы, девицы, военный, статский, старый, малый, вельможа, денди, журналист – все в условленный час спешат на Невский проспект. Заметьте вкус и роскошь нарядов, разнохарактерные выражения лиц, отличие поступи и приёмов. <…> Гулянье хорошей публики продолжается до четвёртого часа… Сейчас ударит четыре. На тротуарах поклоны, уверенья, шарканья, приглашенья, зазывы и пожиманье рук. На мостовой стук запираемых каретных дверей, гром колёс, разъезд. Прошло ещё полчаса, и всё затихло»[26].

Невский проспект напротив Казанского собора

Кстати, в первой половине XIX века в моду вошли и ночные прогулки по Невскому. Можно было видеть, как в пору белых ночей, между часом и двумя ночи, на проспекте появлялись роскошные коляски с разряженными дамами и кавалерами, катившие в сторону Летнего сада или Английской набережной. Все скамейки на бульварах и в садах были заняты. Хорошим тоном у высшего общества считалось ночное чтение газет. Помните пушкинское?

Когда я в комнате моейПишу, читаю без лампады…

Кондитерские и рестораны были открыты, но почему-то запрещалось зажигать в них огонь. К четырём часам утра гуляющие разъезжались по домам.

Магазины Невского проспекта! Одни названия чего стоят: Гостиный двор, Пассаж… Гостиный двор всегда славился тем, что в его лавках можно было купить всё, что угодно. О нём даже написали комическую оперу «Санкт-петербургский гостиный двор», которая пользовалась большим успехом. Её сочинил Михаил Матинский, крепостной графа Ягужинского, и посвящена эта опера была мошенничеству и плутням гостинодворцев. Но, наряду с разоблачительными целями, опера, как мы бы сейчас сказали, служила и рекламе. В одной из арий пелось:

Здесь есть шёлковы чулкиИ ост-индские платки.Здесь есть ленты,Позументы,АграментыИ флоренты.Здесь есть чепчики, цветыИ французские тафты.

И если в Гостином долгое время торговали бородатые купцы, зазывали в лавки бойкие приказчики, цены назначались «с подходцем», то «Пассаж» сразу был задуман как «магазин нового типа», какого в столице ещё не видели.

Направо, там, где Полтавская улица упирается в Миргородскую, виднеется необычного вида красная кирпичная стена с аркой ворот. За ней ещё пару десятилетий назад можно было увидеть высокое бетонное здание явно церковное – без глав, изуродованное позднейшими пристройками, но всё равно сохранившее былое величие. Тогда здание числилось молокозаводом. А ведь это был храм, возведённый в начале прошлого века в честь 300-летия Дома Романовых. Строил его гражданский инженер С. Кричинский, которого мы знаем по зданию мечети на Петроградской стороне, Фёдоровскому городку в Царском Селе, великолепному особняку художника-карикатуриста Павла Щербова в Гатчине.

Собор на Полтавской освящен был во имя Божией Матери Феодоровской. Иконой Феодоровской Божией Матери благословила на царствование первого Романова – Михаила – его мать, инокиня Марфа. Произошло это в Ипатьевском монастыре возле Костромы. С тех пор икона считалась покровительницей рода Романовых. Но вообще-то храм задумывался ещё и как памятник двум династиям – Рюриковичей и Романовых. Поэтому нижняя церковь была освящена во имя Св. благоверного князя Александра Невского и оформлена в стиле новгородских церквей XIII века, а на площади перед собором предполагалось установить памятник князю. В башне, соединённой с собором, был открыт музей истории России XVII века, а в соборе предполагалось собрать списки со всех икон, тезоименных членам царствующего Дома. Именными были и колокола собора: главный – «Михаил-Николай» и семь поменьше – «Александра», «Михаил», «Алексий», «Ольга», «Татьяна», «Мария» и «Анастасия».

Сам Феодоровский собор оформлен в стиле ярославских церквей XVII века, в том же стиле и верхняя церковь. По отзывам современников, собор поражал своим великолепием. На северной стене находились изображение родословного древа Романовых и Феодоровская икона из майолики, над входом располагался мозаичный Спас работы Васнецова. И внутреннее убранство было роскошным. Громадное серебряное паникадило в виде шапки Мономаха, иконостас в духе московских церквей, старинные Царские врата. Освящение собора произошло 15 января 1914 года в присутствии государя с дочерьми, членов императорской фамилии и потомков дворянских родов, подписавших грамоту об избрании Михаила на царствование.

А главный придел нижнего храма во имя Св. благоверного князя Александра Невского был освящен уже в 1920 году. До 1932 года службы в соборе продолжались, но в мае он был закрыт и вскоре переделан под молокозавод.

И вот, при взгляде на величественное изуродованное здание собора вспоминалось невольно проклятие Марины Мнишек, которое якобы произнесла она после того, как по приказу первого Романова был публично повешен её трёхлетний сын Иван от Лжедмитрия II, Тушинского вора: «Первый Романов пришёл с востока и последний сгинет на востоке». Если вспомнить, что Ипатьевский монастырь находится на востоке от Москвы, а печально знаменитый дом Ипатьева – сами знаете где, то становится даже страшновато.

В настоящее время храм передан церкви и активно восстанавливается. А рядом с собором в 1993 году, 8 сентября, заложена часовня во имя Новомучеников и исповедников Российских. Часовня построена по проекту архитектора Георгия Васильева, заслуженного архитектора России. Георгий Александрович принадлежал к архитектурной династии – его отец тоже был архитектором и принимал участие, в частности, в проектировании мемориального ансамбля Пискаревского кладбища.

Часовня светлая, красивая, в ней удачно соединены традиции современного и древнерусского зодчества. Иконы написаны тремя прихожанками этого храма, а люстра – хорос – отлита из латуни, причем латунь эта – гильзы снарядов образца 1941–1946 годов, которые подлежали уничтожению, но вот – пошли на богоугодное дело.

А Феодоровский собор уже сияет куполами и, по крайней мере внешне, не напоминает о молокозаводе.

Гончарная и Тележная не стали дорогой в Лавру, так что Невский проспект по-прежнему связывает монастырь с центром города. Ещё в позапрошлом веке русские писатели подметили одну особенность нашей главной улицы: «Таким образом, Невский проспект с двумя его половинами основательно можно сравнить с человеческой жизнию: первая половина его изображает юность, вторая – преклонные дни человека. Но где же конец этого пути? Где Невский проспект оканчивается? Вот конец его, взгляните: монастырская ограда, отворённые врата, а за ними – кладбище!»[29].

Не всё так грустно, конечно. Хоть и оканчивается Невский «смиренным кладбищем», хоть и сливаются на нём, по выражению Даля, «разгульная песнь лихого тунеядца <…> с тихим вздохом труда и стоном нужды», хоть и предупреждал нас Гоголь: «он лжёт во всякое время, этот Невский проспект», но всё же мы точно знаем, что «нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге; для него он составляет всё»[30]. На этом и остановимся.

Выборгская сторона… У кого как, а у меня первая ассоциация – производственно-революционная, «Юность Максима», что ли? И почему-то песенка:

А ведь этот самый «ландрин» (леденцы без обертки) выпускался именно на Выборгской стороне. До сих пор на Большом Сампсониевском пр., 77 стоит красивое здание, построенное в 1912 году гражданским инженером Львом Серком для Товарищества «Георг Ландрин». И по-прежнему выпускается здесь вкусная сладкая продукция, только уже Кондитерским комбинатом «Азарт».

Первая ассоциация, как водится, самая верная. Действительно, на Выборгской стороне находится много фабрик и заводов, известных и далеко за пределами Питера. И действительно, называли в своё время Выборгскую сторону «красной», поскольку часто бастовали и митинговали рабочие этих фабрик и заводов.

Промышленный облик Выборгской стороны начал формироваться в первые годы существования Петербурга. А до этого росли здесь густые леса, в которых прятались небольшие деревеньки Путтукс, Эйкие, Маркура, проходила древняя дорога на Выборг. Считается, что она шла по трассе современных Большого Сампсониевского проспекта (от нынешней улицы Александра Матросова) и проспекта Энгельса. Так и было, начиная примерно со средины XVIII века. Но в допетровские времена, согласно шведскому плану 1698 года, выборгская дорога в своей начальной части (примерно до нынешней станции метро «Черная речка») проходила восточнее и далее, ответвляясь от дороги на Кексгольм (Приозерск), уходила западнее, примерно по трассе теперешнего Ланского шоссе.

Когда-то городская территория разделялась Невой на две части – Карельскую (она же Финская или Шведская) на правом берегу и Ингерманландскую на левом. За Карельской стороной чуть позже закрепилось название Выборгской от уже упоминавшейся дороги на Выборг.[31]

Первая слобода Выборгской стороны, Сампсониевская, возникла вокруг заложенной в 1709 году Сампсониевской церкви. К ней присоединилась Синявинская (Сенявина, Сенявинская) слобода. Она состояла из хаотично разбросанных деревянных домиков, в которых жили солдаты и мастеровые строительного батальона Канцелярии городовых дел (с 1723 г. – Канцелярия от строений). Первым комиссаром Канцелярии был брат знаменитого адмирала Сенявина Ульян Сенявин – отсюда и название слободы. Сначала застройка Выборгской стороны производилась в основном по побережью Большой Невки, хотя и не очень активно: в первой четверти XVIII в. здесь насчитывалось всего 45 домов. В связи с постройкой в 1717 году при истоке Большой Невки морского госпиталя (арх. Доменико Трезини) возникла Госпитальная слобода. «Гофшпитали Каменные, которые ныне построены на Выборгской Стороне; построены в 1720-м году, которыя разделены на двое; первая часть имеет Гофшпиталь Сухопутную, вторая часть содержит Морскую Гофшпиталь»[32].

В мае 1718 года город разделили на пять частей: Петербургскую, Адмиралтейскую, Московскую, Выборгскую и Васильевский остров. В 1737 году, при новом разделении, Выборгская сторона вошла в состав Петербургской и только в 1782 году была из неё выделена. Любопытно, что причиной нового разделения города на части в 1737 году послужили участившиеся поджоги: «…образовывались целые шайки поджигателей, наводившие ужас своими действиями… впрочем, это обстоятельство послужило поводом к… разделению города и к первой быстрой переписи населения в течение трёх дней. Действительно, вследствие этой меры многие из поджигателей были обнаружены, пойманы и преданы казни»[33].

Уже в XVIII веке на Выборгской стороне было сконцентрировано множество предприятий. Поначалу здесь находились частные судостроительные верфи, кожевенные и сахарные заводы, пивоварни. А. Богданов в своем «Описании», вышедшем в 1751 году, упоминает «Водошной завод на Выборгской стороне… На Выборгской же Стороне построены Кожевные Заводы… Восковые Заводы, на которых делают из краснаго белый воск… Сахарные Заводы построены на Выборгской стороне… Пивоваренные Компанейские Заводы…». Память о первом сахарном заводе сохранилась в названии Сахарного переулка.

Слово «сахар» происходит от древнеиндийского «sarcara», что означает «песок, сахарный песок». Его начали изготовлять в Индии в I веке до нашей эры из сахарного тростника. Вначале сладкий порошок использовался как лекарство, а затем – в качестве продукта питания.

Первое упоминание о тростниковом сахаре в России относится к 1273 году. Сначала его подавали только к царскому столу и в домах знатных особ. Употребляли сахар-леденец, сахар в головах, а также изделия на сахаре: варенье, засахаренные ягоды и плоды, да и то как редкое лакомство. Так, в 1673 году в Россию было ввезено 42 бочки и 6 ящиков кристаллического сахара, две бочки горшечного (закристаллизованного в глиняных горшках) и две бочки конфетного, полученного в результате второй и третьей кристаллизации. Поэтому народ обходился мёдом. (Кстати, старообрядцы вообще долгое время брезговали сахаром, утверждая, что его приготавливают, пропуская через собачью кровь.)

С середины XVII века, в связи с модой на чай и кофе, сахара стало не хватать, пришлось увеличить его ввоз в Росию. Обходился белый сахар дорого, поэтому Петр I издал указ от 14 марта 1718 года, в котором предписывалось «московскому купцу Павлу Вестову в Москве сахарный завод заводить своим коштом, и в ту кампанию призывать ему, кого захочет, на что и дать ему из Мануфактурной Коллегии привилегию на десять лет и для оной фабрики вывозить ему из-за моря сахар-сырец, и в Москве из того готовить сахар и продавать свободно».

Для ограждения завода Вестова от конкуренции со стороны европейских и американских купцов Петр I обещал запретить ввоз готового сахара в Россию после того, как «завод умножится». Вестов был обязан вырабатывать сахар по качеству не хуже заграничного и продавать его по цене не выше рыночной да «с некоторой уступкой, понеже с работниками и с протчим в России дешевле заморского».

Павел Вестов построил завод не в Москве, а в Петербурге, поскольку доставлять сюда сахар-сырец «из-за моря» было дешевле, чем в сухопутную Москву. Для постройки завода выбрали место на Выборгской стороне, на берегу Большой Невки (между Выборгской набережной и Большим Сампсониевским проспектом), вблизи казённых пеньковых амбаров, оборудованных пристанью для причала кораблей. В 1719 году первый в России сахарный завод Вестова стал вырабатывать сахар-рафинад. Объём годового производства в первые годы составлял около 600 пудов.

Когда «завод умножился», Петр I выполнил своё обещание и в 1721 году издал указ «О запрещении ввоза сахара в Россию». Однако указ себя не оправдал, вскоре его отменили и установили пошлину – 15 % с объявленной цены. Кроме того, всем предпринимателям разрешалось открывать рафинадные заводы с уплатой полной пошлины. В итоге, если в 1762 году в России было только 4 сахарных завода, перерабатывающих сахар-сырец, то к концу. XVIII века число их возросло до 20-ти.

Имя первого русского сахарозаводчика не забыто – уже в наше время один из крупных питерских производителей сахара воссоздал марку «Вестов»[34].

Завод Вестова со временем менял своих владельцев, расширялся, перестраивался. А с 1848-го по 1918 год (до своего закрытия) сахаро-рафинадный завод принадлежал семейной промышленной фирме Кёнигов, основанной Леопольдом Георгом (Егоровичем) Кёнигом.

Он родился в Петербурге в 1821 году в небогатой семье, в которой тем не менее понимали всю важность хорошего образования. Мальчика отдали в английский пансион, который он успешно окончил в 15 лет. Леопольд мечтал стать архитектором, но, увы, надо было начать помогать семье. Пришлось поступить на сахарный завод близкого знакомого своих родителей Папмеля. 15-летний мальчик трудился вместе с рабочими и прошёл всю тяжёлую школу сахароварения. Его трудолюбие и способности не остались без внимания: через 5 лет он был уже первым советником и помощником хозяина. В 1842 году хозяин умер, и Леопольд поступил главным мастером на сахарный завод Пономарёва. Прослужив у Пономарева 6 лет, Леопольд Егорович открыл собственное дело, приобретя на деньги, взятые в долг, очень выгодно небольшой рафинадный завод. Два года спустя Кёниг уже мог расплатиться с долгами, а через три года завод стал ему тесен. Выгодно продав его, Леопольд Егорович взял в аренду завод в Коломенской части с годовой производительностью в два раза больше прежнего. В юности он работал здесь учеником. В 1855 году Леопольд Егорович поехал в Германию, чтобы изучить новейшую паровую систему сахароварения. На сахарный завод в Гамбурге Кёниг нанялся в качестве простого рабочего. Когда подошло время отъезда в Россию, его товарищи были крайне удивлены, узнав, что рядом с ними трудился владелец завода, человек небедный. Вернувшись из-за границы, Кёниг приобрел уже более крупный завод на окраине Петербурга в Екатерингофе и принялся за его перестройку и переоборудование. В противоположность большинству новаторов, зависевшим от иностранных мастеров, Леопольд Егорович руководил делом сам. В 1862 году он приобрел второй большой рафинадный завод, на Выборгской стороне, от купца 1-й гильдии Матвея Егоровича Карра. В 1867 году Екатерингофский завод был им закрыт и всё производство сосредоточено на Выборгском. Путеводитель В. Михневича «Петербург весь на ладони» 1874 года назвал завод Кёнига по набережной Большой Невки «лучшим сахарным заводом». Тогда же Кёниг приобрел в Харьковской губернии значительное имение, которое постепенно увеличивал, прикупая к нему новые земельные угодья, и довёл площадь своих владений до 40 тысяч десятин. В своих имениях он широко развил сахарное производство, сосредоточив его на двух свеклосахарных и одном рафинадном заводах. Годовой оборот этих имений совместно с Петербургским рафинадным заводом оценивался в 40 миллионов рублей. По данным 1910 года, оба рафинадных завода выпускали около одиннадцатой части всего рафинада, вырабатываемого на существующих в России 22 рафинадных заводах. К этому времени Леопольд Егорович уже скончался, оставив своим детям громадное состояние. С 1 января 1905 года наследники Л. Кёнига образовали полное торговое товарищество под фирмою «Л. Е. Кёниг Наследники», а с 1 января 1913 года единоличным владельцем фирмы стал сын Леопольда Кёнига – Юлий.

Леопольд Егорович занимался не только производством сахара, но и основал Чернореченскую бумагопрядильную мануфактуру на Лифляндской улице (позднее – прядильно-ниточный комбинат «Советская звезда»). Собственно, тогда он купил сахарный завод Александра Штиглица и участок земли напротив, где предполагал построить загородный дом. Но вскоре решил развернуть здесь бумагопрядильное производство, наиболее перспективное в то время. Так что Леопольд Егорович оставил свой след не только в сахароварении, но и в бумагопрядильном деле.

Современный Сахарный переулок вместе с другими старинными переулками и улицами, соединяющими Большой Сампсониевский проспект с Пироговской набережной, позволяет увидеть структуру заводской Выборгской окраины столицы, какой она была в XVIII–XIX веках. Промышленные предприятия размещались вдоль берега Большой Невки прежде всего потому, что вода была необходима для производства. К тому же долгое время доставка сырья и отправка готового товара водным путем обходились значительно дешевле сухопутного.

Берег левый, берег правый… Они очень отличаются друг от друга. Зелень Елагина и Каменного островов, Ботанический сад, тихие кварталы Аптекарского острова и Петроградской стороны – на левом берегу. А на правом – всё заводы и заводы. Прогуливаться здесь не хочется: пыль, унылые заводские стены, грохот проносящихся по набережной грузовиков. Выборгская сторона, одним словом. Но Петербург состоит не только из дворцов, заводы и фабрики – его неотъемлемая часть. И порой история какого-нибудь завода заставляет вспомнить знаменитые строчки: «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет»[35].

Если вернуться с Пироговской набережной на Выборгскую, то внимание сразу привлечёт краснокирпичное здание с башенками, напоминающее английский замок. Это фабрика «Невка» Товарищества Невской ниточной мануфактуры (нынешний комбинат «Красная нить»). Его силуэт хорошо известен по гравюре А. Остроумовой-Лебедевой «Дымы над городом», изображающей панораму набережной Большой Невки. Фабрика была основана в 1846 году купцом И. И. Торшиловым как бумагопрядильная мануфактура. Уже в 1849 году на набережной появился первый прядильный корпус – мощное здание со стенами из красного кирпича и с внутренним металлическим каркасом. Архитектор А. Н. Роков выдержал его в духе ранней промышленной английской архитектуры.

Мануфактура работала, Торшилов приумножал свои доходы и незадолго до смерти передал фабрику сыну. Но Торшилов-младший пошел не в отца. Труду и бережливости он предпочел кутежи, мотовство, расточительность. Говорят, что есть три способа разориться: самый быстрый – игра на бирже, самый приятный – женщины, а самый надежный – сельское хозяйство. Неизвестно, какой из трёх способов выбрал Торшилов-младший (вряд ли последний), но по прошествии некоторого времени молодой человек оказался кругом в долгах. Вот-вот должны были описать фабрику. История для того времени довольно обычная: промотавшиеся сынки рачительных отцов стрелялись, спивались, иногда (редко) начинали новую трудовую жизнь. Торшилов-младший поступил иначе: зимой 1877 года он поджёг фабрику, чтобы получить страховку. Поджог был доказан, молодой человек отправился в места не столь отдаленные, а новый хозяин принялся за восстановление фабрики, впрочем, не преуспев в этом. «Торшиловское наследство» перешло к другим владельцам.

Уже в 1911 году архитектор Николай Васильев, признанный мастер «северного» модерна, построил в глубине участка мощное кирпичное здание с шатровыми башнями. И на набережной Большой Невки возник неповторимый по выразительности индустриальный пейзаж, который сумела оценить Остроумова-Лебедева.

Но вернемся на Пироговскую набережную. Потому что нельзя рассказать о Выборгской стороне, не упомянув о семействе Нобелей. На Пироговской набережной, 19 сохранилось выразительное здание особняка и заводоуправления Механического завода «Людвиг Нобель» (к сожалению, сейчас оно находится в плачевном состоянии). Но Людвиг – не первый Нобель, обосновавшийся в Петербурге. Ещё в 1838 году Эммануэль Нобель приехал в Петербург и открыл небольшую механическую мастерскую. Через два года он продемонстрировал великому князю Михаилу Николаевичу изобретённую им подводную мину, получил большой правительственный заказ и построил механический завод, выпускавший не только мины, но и паровые машины молоты, трубы и т. д. В Крымскую войну 1853–1856 годов Эммануэль Нобель поставлял свою продукцию русскому военному флоту. Однако после окончания войны дела пошли хуже, Эммануэль почти разорился и, поручив сыну Людвигу ликвидировать оставшееся имущество, отбыл в Швецию с женой и сыновьями Альфредом и Эмилем. Альфред Нобель – тот самый изобретатель динамита и учредитель Нобелевской премии мира.

Людвиг Нобель, оставшийся в России, сумел основать собственную механическую мастерскую на Выборгской стороне, выросшую в крупный завод. После революции завод «Людвиг Нобель» получил название «Русский дизель». Сейчас его медленно разрушающиеся корпуса (завод не работает) можно видеть близ того самого дома на Пироговской набережной.

Людвиг Нобель совместно со своим братом Робертом основал и гигантскую нефтяную компанию «Братья Нобели», разрабатывавшую нефтяные прииски в Баку. В память Людвига Нобеля Русское техническое общество учредило первую «нобелевскую премию». Она присуждалась за лучшее сочинение в области технических наук или важнейшее изобретение, сделанное в течение пяти лет. Первая премия Людвига Нобеля была вручена в 1896 году инженеру-технологу Алексею Степанову за исследование «Основы теории ламп».

Как ни странно, учреждение Нобелевской премии мира косвенно связано со смертью Людвига Нобеля. Альфред Нобель, живший в Швеции, узнал о смерти брата из некролога… самому себе (журналисты перепутали братьев). А ещё он узнал, что его называют «торговцем смертью», «миллионером на крови». Если учесть, что, несмотря на своё грозное изобретение, Альфред был убежденным пацифистом, понятно, что он задумался – с какой репутацией он войдет в историю. И учредил премию мира.

Кстати, учреждение этой премии внесло раскол в семью Нобелей. Завещание Альфреда противоречило интересам семьи, лишало её доходов от акций, вложенных в компании, производящие динамит, по всему миру. Шведская ветвь семьи Нобелей обратилась в суд и оспорила завещание. К чести русской ветви семьи, во главе которой встал сын Людвига Эммануэль Нобель-младший, она на это не пошла. Дочь Людвига, Марта Нобель-Олейникова, вспоминает, как Эммануэль собрал родных в просторной гостиной дома на Пироговской (тогда – Сампсониевской) набережной и «со всей откровенностью спросил, согласны ли мы, последовав его примеру, уважить волю покойного дяди и отказаться от возможного наследства. Младшие настолько воодушевились благородным отношением Эммануэля, что без колебаний поддержали его, о чём им никогда не пришлось жалеть»[36].

Эммануэль Людвигович Нобель. Портрет работы В. Серова

Эммануэль Нобель-младший продолжил дело своего отца. В конце 1890-х годов он занялся разработкой дизельных двигателей и стал крупнейшим в мире производителем их. Недалеко от своего завода на Выборгской стороне он построил городок для рабочих, который так и называли «Нобелевским городком» (Лесной пр., 20, тогда – Нюстадтская улица). Начинал строительство архитектор В. Шретер, а продолжил соотечественник Нобеля Ф. Лидваль. На другой стороне проспекта был построен Народный дом (Лесной пр., 19), вернее, «Читальня и зал для народных чтений» с библиотекой, аудиториями для работы кружков, театральным залом и даже кортом для игры в лаун-теннис. Строил его известный архитектор Р. Мельцер. В годы Первой мировой войны на средства семьи Нобелей в Народном доме был открыт лазарет на 150 пациентов. Старшим врачом лазарета была Марта Нобель-Олейникова, врач-хирург, автор научных работ по хирургии и рентгенологии.

Доходный дом Э. Л. Нобеля на Лесном проспекте

Особняк Нобелей на Лесном проспекте

Особняк и заводоуправление Нобелей. Пироговская набережная, 19

Народный дом Нобелей на Лесном проспекте

Если имена Людвига, Эммануэля и особенно Альфреда Нобелей достаточно известны, то о дочери Людвига Марте мы знаем не так много. И это несправедливо. Потому что была она женщиной замечательной.

Марта Нобель-Олейникова

Из книги Льва Успенского «Записки старого петербуржца»

Мне, вероятно, около пяти или чуть больше. В нашей квартире на Нюстадтской, дом 7, есть одна комнатка, выходящая окнами в сторону Полюстрова; в ней крашеный пол, в остальных паркет.

Я сижу на диване во грустях: почему это нас с братом ни вчера, ни сегодня не ведут гулять?

Крашеный пол моет Настя. Про эту Настю я знаю, что она – «жена забастовщика». Он работает на заводах Нобеля, там где-то, на краю света, чуть ли не за Нейшлотским переулком. Когда там забастовка, мужа Насти сажают в тюрьму… Настя тогда переходит жить к нам; почему, я не знаю. Я знаю только, что она ходит обедать в «столовую для забастовщиков». Чтобы туда попасть, она берет у мамы толстенькую книжечку с билетами: один билет – обед, второй билет – то ли завтрак, то ли ужин, то ли чай. Эти книжечки лежат целыми стопками у нас в прихожей под вешалкой – синенькие такие, пухленькие книжки. И я сам видел, как их однажды привезла к нам в красивом «собственном» ландо с фонарями не кто иной, как Марта Людвиговна Нобель-Олейникова, мамина знакомая. Швейцар Алексей, выскочив, весь усердие, – «госпожа Нобельс-с!» – забрал из экипажа тючки с этими книжками и, всем аллюром своим выражая высшую меру почтительности, понес их рысью к нам наверх. Марта Людвиговна, поддерживая еще рукой и без того прихваченную резиновым шнуром – «пажом» – длинную юбку, сошла с подножки и, улыбнувшись нам с няней (мы были завсегдатаями её «Нобелевского сада»), проследовала за ним. Ландо осталось стоять. На козлах, неподвижно смотря перед собой, сидел англизированный кучер-швед, а на заднем сидении, точно так же уставясь в одну точку куда-то мимо кучерского локтя, молча, не шевелясь, пока дама не вернулась, восседал с короткой трубкой в зубах то ли Людвиг Людвигович, то ли Густав Людвигович Нобель – тот самый, словом, кто выставлял забастовщиков за ворота своего завода. Я запомнил эту сцену, вероятно, потому, что вечером за столом произошла перепалка между мамой и папиным братом Алексеем. Смысл спора мне остался тогда неясным, но дядя Лёля ядовито издевался над синими книжками, при помощи которых Марта Нобель подкармливает рабочих, уволенных Людвигом и Густавом Нобелями… «Воистину, правая рука не ведает, что творит левая!»

* * *

Детские воспоминания, мне кажется, подвели Льва Успенского: Густава среди Нобелей не наблюдалось. А Марта Людвиговна, думаю, прекрасно знала, что и какая рука творит. И по мере своих сил старалась помочь тем, кому не повезло, как ей, родиться в особняке, получить в своё распоряжение немалые деньги. Она могла бы вести жизнь обычной дамы, спокойно выйти замуж, по желанию заниматься благотворительностью, вести светскую жизнь. Но Марта Нобель стала врачом, причем врачом-травматологом. Её имя носит метод постоянного вытяжения при переломах конечностей. Много сил и средств отдавала она медицинским учреждениям Петербурга. На её средства была выстроена и оборудована хирургическая клиника при Женском медицинском институте. Марта сама окончила этот институт и сделала своей alma mater поистине царский подарок. Теперь на здании бывшей факультетской хирургической клиники Санкт-Петербургского государственного медицинского университета имени академика И. П. Павлова (бывшего Женского медицинского института), построенного Г. Нюстремом, установлена доска в память Марты Нобель-Олейниковой.

И мужа она выбрала себе необычного. Во-первых, русского, что не было принято в семействе Нобелей. Во-вторых, Георгий Павлович Олейников был старше Марты на 33 года, небогат. Но он тоже был врачом, и, видимо, общее дело сблизило столь не подходящих друг другу, на первый взгляд, людей.

После революции семейство Нобелей покинуло Россию. Жили в Финляндии, в принадлежавшем им имении Кирьола (теперь – поселок Ленинградской области Ландышевка). Здесь 1 января 1937 года произошла трагедия: доктор Олейников отправился по замерзшему пруду на островок, где находилась теплица с растениями, и провалился под лед. Выбраться он не смог…

Семья Нобелей переехала в Швецию. Усадьба Кирьола погибла: при отступлении в 1939–1940 годах финские войска взорвали ее. Погибла и подробная летопись семейства Нобелей, хранившаяся в усадьбе. Но после десяти лет упорного труда Марте Нобель-Олейниковой удалось всё же восстановить её и написать биографию своего отца, Людвига Нобеля.

Сейчас потомки Марты Олейниковой-Нобель живут в Швейцарии. Они носят фамилию Нобель, от фамилии Олейников пришлось отказаться – на русских в Швеции в своё время посматривали косо.

На Петроградской набережной напротив бывшего завода «Людвиг Нобель» (но на другом берегу Большой Невки) установлен памятник… Альфреду Нобелю. Почему не Людвигу, не Эммануэлю, которые внесли существенно больший вклад в развитие русской промышленности и были гораздо теснее связаны с Петербургом? Не знаю…

Подземный переход

Извлечения из статьи[37]Светланы Шевяковой «Романтика красного кирпича»[38]

«Основанный в 1779 году шведским королем Густавом III, Тампере уже в 1783 году имел бумажную фабрику, первую в стране. А в 1820 году, когда шотландец Джеймс Финлейсон получил от русского царя привилегию на развитие на бывших государственных землях промышленности, в истории города и страны была открыта новая страница – индустриальная.

Быстро развиваясь, хлопчатобумажная фабрика Финлейсона стала самой передовой среди подобных в Европе, определив судьбу города – всего через несколько лет он уже стал столицей финской индустрии.

Затем возникло множество других предприятий, и все они расположились поближе к реке Таммеркоски (в XIX веке вода являлась основным источником энергии). Красный кирпич заводских стен, омываемых быстро бегущей водой Таммеркоски, стал доминантой в восприятии Тампере. Промышленные виды вдоль реки Министерством окружающей среды Финляндии признаны финскими национальными пейзажами, а одна из фабрик города изображена на купюре достоинством 20 fm (на лицевой стороне – работник фабрики «Финлейсон» Вяйне Линна, ставший финским писателем-классиком).

Свой день рождения Тампере отметил торжественным открытием новых выставочных помещений музея труда “Werstas” (что переводится как «мастерская») в отреставрированном старейшем здании завода Финлейсона.

Идея о создании подобного музея родилась в 1950-е годы. Сейчас музей занимает здание заводского управления, а основной, пятиэтажный корпус полностью будет готов к 2005 году.

На открытии были представлены три выставки – “История поколений” и “Социалистический интернационал”, а также “Промышленная архитектура Санкт-Петербурга”, подготовленная Маргаритой Штиглиц и её коллегами из Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников Санкт-Петербурга. Выставка демонстрировала лучшие образцы фабричных зданий Петербурга, представленные в фотографиях и чертежах.

Вопрос к директору музея “Werstas” Понтусу Бломстеру:

– Каким образом вам удается содержать старинные здания в таком образцовом порядке?

– У нас существует специальная государственная программа по реконструкции и использованию старых, отслуживших своё производственных зданий. К примеру, исторический архитектурный ансамбль завода “Тампелла” (акционерное общество льняной и железнодорожной промышленности, завод, выпускавший турбины, паровозы, корабли) вместил в себя многопрофильный музейный центр “Ваприйкки”, размещённый в бывших механических цехах, а также жилой квартал – заводские корпуса переоборудовали под квартиры. В здании бывшей прядильной фабрики (от которой, правда, остались одни стены) находятся квартиры, санаторий, высококлассный отель, педагогический институт и даже аквапарк “Tampere spa”.

– А что же мы? – вопрос уже к Маргарите Штиглиц.

– Промышленность покидает центральные районы Петербурга, в которых исторически размещалась, освобождая отдельные здания и даже целые комплексы. Пустующие корпуса быстро разрушаются, и даже те, в которых ещё теплится жизнь, чаще всего оказываются не в лучшем положении. Отчаянные попытки одиночек сохранить наше промышленное наследие не принесут результата, пока не будет создан подобный финской государственной программе городской стратегический план сохранения и использования исторических промышленных комплексов.

– Но ведь разговоры о подобном использовании ведутся давно. Кроме того, экспозиции современного искусства, размещённые в заводских цехах (причём минимально приспособленных к этому), по-прежнему популярны на Западе (и не только на Западе)…

– Первые шаги уже сделаны. Так, реконструируется водонапорная башня на Шпалерной улице, принадлежащая “Водоканалу”. Убраны внутренние перегородки, созданы видовые площадки. Скоро в ней откроется музей воды, рассказывающий об истории водопровода. Благодаря тому, что КГИОПом были выделены деньги на обследование и проект реставрации здания первого трамвайного депо на Среднем проспекте Васильевского острова, оно вскоре может быть превращено в музей трамвая. Варшавский вокзал, вокруг которого так долго бушевали страсти, наконец приютил старую железнодорожную технику. Также предполагается и коммерческое использование его площадей.

Однако сколько ещё предприятий нуждается в переоборудовании! Солодовня пивоваренного завода “Бавария” ждет инвестиций, завод Нобеля на Выборгской стороне – не завод, а целый городок, с производственными и жилыми корпусами, образец целесообразности, присущей новому (образца рубежа XIX–XX веков) капиталу. Завод Сан-Галли на Лиговском проспекте и ситценабивная фабрика Воронина, Лютша и Чешера на Кожевенной линии Васильевского острова… А Обводный? На нем находится масса удивительных сооружений.

Мы не оставляем надежды на то, что когда-нибудь и в нашем городе появится подобный финскому музей, в котором были бы собраны печатные станки, ткацкое оборудование, паровые машины, чертежи, фотографии, документы, рассказывающие о становлении промышленности в городе и стране, о промышленном дизайне, возникшем как область искусства благодаря барону Штиглицу, крупному промышленнику, владельцу Невской бумагопрядильной и ниточной мануфактуры и основателю Училища технического рисования (ныне – Мухинское училище). Мы ещё можем найти экспонаты для музея техники (некоторые такие потенциальные экспонаты, изготовленные в позапрошлом веке, всё ещё производят продукцию), но пройдет несколько лет, и будет выброшен или сдан в переплавку последний старый станок».

* * *

Комментарии 2015 года: Музей воды на Шпалерной действительно открылся и сумел стать одним из самых интересных и оригинальных музеев города. «Мухинке» вернули имя барона Штиглица. Приведены в порядок и перепрофилированы под торговый центр здания табачной фабрики «Лаферм» на Васильевском, реставрируется комплекс производственных зданий «Красного треугольника» на Обводном. Судьба музея трамвая на Васильевском не определена. А вот о Музее техники что-то не слышно, да и Варшавский вокзал мы потеряли – торговый центр с претензией на роскошь (позолота, искусственный мрамор) далек от эстетики старого вокзала XIX века, сохранить которую было бы более чем уместно. «Русский дизель» и особняк Нобелей на Пироговской набережной медленно разрушаются. И многие старые промышленные здания, «золотой фонд Петербурга», доводятся арендаторами до плачевного состояния, снимаются с учета, сносятся (особенно в центре, где цены на земельные участки зашкаливают), и больше о них никто не вспоминает…

Пётр Великий, строя Петербург, позаботился, кажется, обо всём. Его любовь к городу выразилась ещё и в том почти детском желании перенять всё лучшее, что видел он, путешествуя по Европе, и пересадить это на болотистую почву новой столицы. С каналами и «новой Венецией» (Амстердамом?) не получилось, но «дорога из Версаля в Париж» появилась.

Собственно, она существовала на этом месте задолго до Петербурга. Шведские карты XVII века показывают нам небольшие поселения по берегу залива, которые связывает между собой приморская дорога. Между нынешними Автовом и Лиговом она сливалась со старой Нарвской дорогой. Небольшие приморские деревеньки в 5–6 дворов, кирхи на возвышенных местах, пасторские дворы – край не назовешь ни полностью безлюдным, ни густонаселенным. Всё изменилось, когда в ходе Северной войны земли Введенского Дудоровского погоста Водской пятины (так назывались они в новгородских писцовых книгах XVI в.) снова перешли к русским. Как только миновала опасность возобновления военных действий и отпала необходимость в строительстве редутов, началась новая жизнь старой дороги.

И здесь нам не обойтись без свидетельства первого историка Петербурга: «…надлежит мало упомянуть о Приморских Домах высоких господ тех, которые имеют свои поселения по Петергофской Дороге. И оных столько множество поселены, дом подле дому рядом, что расстоянием от Царствующего Санктпетербурга в тридцати верстах поселены великими и высокими домами, как бы одна великая слобода населена»[39].

По замыслу Петра, путешественник прибывал в Кронштадт, отплывал в Ораниенбаум – и оттуда следовал в Петербург по живописной дороге, где великолепные загородные дома, окружённые парками, перемежались сельскими ландшафтами. А земли вдоль Петергофской дороги царь раздал ближайшим к себе людям – князю Меншикову, адмиралу Апраксину, царице Марфе Матвеевне и многим другим. Строились здесь не всегда охотно, кое-кто считал это тяжёлой повинностью. Но скоро иметь дачу на Петергофской дороге стало, как мы бы сейчас сказали, престижным. И вот появились вдоль дороги деревянные, а позже – каменные строения, великолепные парки с разными затеями: фонтанами, гротами, каскадами.

Своей летней резиденцией царь сначала решил сделать Стрельну. Уже в 1708 году здесь существовало большое рыбное хозяйство (два пруда, куда сотнями привозили стерлядей). Ведал им боярин Александр Кикин. Неподалеку находилась его дача – вот откуда название речки Кикенки. Затем открылось, что Кикин оказался замешан в заговоре царевича Алексея, и его имения конфисковали.

Первый дворец, появившийся в Стрельне, – деревянный, построен около 1714–1715 годов. Позднее его реконструировали по проекту Ф. Б. Растрелли, а в 1830-е годы обветшавший дворец фактически заново возвел Х. Мейер. Стоит дворец на «Больничной горке» – это название появилось во второй половине XIX века, когда в здании располагался приёмный покой больницы. Отреставрированный после войны, дворец сначала дал приют детскому саду, а после превратился в музей.

Но, конечно, жемчужина Стрельны, да и всей Петергофской дороги, – это Константиновский дворец с его сквозными арками, сквозь которые открывается вид на залив. Строил его архитектор Николо Микетти. При вступлении на русскую службу в 1718 году он поклялся устроить в Стрельне, «чего еще не бывало на свете». Но, увы, вскоре пальма первенства перешла к Петергофу – тамошние условия лучше подходили для устройства фонтанов и других «водяных затей», приличествующих «Русскому Версалю». Только к концу XVIII века, когда Павел I подарил эти земли своему второму сыну, Константину, достроили стрельнинский дворец и привели в порядок запущенный парк.

Путевой дворец Петра I в Стрельне

До революции судьба дворца складывалась достаточно благополучно. После смерти Константина Павловича Николай I подарил Стрельну своему второму сыну, тоже Константину. После дворцом владел его сын – поэт К. Р.

Камыши берега облепили,Отражаясь в зеркальном пруде,Белоснежные чашечки лилийРаспустились в прозрачной воде[40].

Константиновский дворец. 1970-е гг.

Это написано в Стрельне. И это тоже:

Жемчужные сверху ряды облаковГляделись в спокойное море,Заката малиновый луч надо мнойРумянил лазурь небосклона.

Хорошее было место при царском режиме. Дальнейшая же судьба Константиновского дворца несколько печальнее. Уже одно размещение в нем школы-колонии для беспризорных детей говорит само за себя. То, что уцелело после детишек, перешло к санаторию, затем сгорело во время войны, было как-то восстановлено в 1950-х годах и передано Ленинградскому арктическому училищу. Зарастал парк, рушились мосты, выгорали от шашлычных костров лужайки…

Восемнадцатый век задержался в проёме стены,Девятнадцатый лишь прикоснулся. И вот на исходевека нового линии прерваны и смещеныи в судьбе, и в истории, и, как ни странно, в природе[41].

Конечно, дворец надо было спасать, конечно, то, во что превратился парк, не поддавалось никакому описанию. Но как сейчас в Стрельне всё заасфальтировано и расчерчено! Пропала душа ансамбля. Показушно, недоступно. Всюду решётки, решётки, люди в форме… И стало жаль былого запустения.

Теперь вряд ли поэту Валентине Лелиной пришли бы в голову элегические строчки, даже если бы она на законных основаниях прогулялась по парку. Есть разница между реставрацией и новоделом.

…три войны или время тебя увлекло по теченью…Сколько было обещано Стрельне – никто не узнал,сколько Славы и блеска…[42]

Среди потерь нашего времени – сосновая роща на Петровском острове. Круглый остров замыкал перспективу дворцового канала, а сосновая роща, по преданию, посаженная самим Петром, прорезана была посредине просекой. Таким образом, с верхней террасы дворца открывался изу – мительный вид на залив. Роща с «петровскими» соснами бережно сохранялась владельцами дворца, чудом пережила революцию, почти не пострадала во время войны, но пала под ударами архитектурных амбиций нашего современника[43]. Многое можно сказать по поводу нового облика дворца, но что сделано, то сделано.

Недалеко от дворца когда-то стояла деревянная Спасо-Преображенская церковь. Ещё раньше это была первая Исаакиевская церковь в Петербурге, переделанная из адмиралтейского амбара в 1707 году. Перед закладкой нового, каменного Исаакиевского собора в 1717 году церковь разобрали и перевезли в Стрельну. А чуть раньше, 19 февраля 1712 года, в Исаакиевской церкви, когда она ещё находилась в Петербурге, произошло публичное венчание Петра с Екатериной. Видимо, церковь была дорога Петру – ведь в её иконостасе находились иконы, перед которыми царь тайно венчался с Екатериной ещё в 1707 году, в Екатерингофе. Таким образом, стрельнинскую церковь можно назвать двойным памятником царским венчаниям.

При Екатерине II церковь капитально отреставрировали. На небольшом кладбище рядом хоронили тех, кого лично знал великий князь Константин Павлович – хозяин этих мест с 1808 года. Церковь была не просто храмом, а как бы музеем воинской славы лейб-гвардии Конного полка. В ней хранились штандарты и серебряные литавры, отбитые Петром у шведов. В июле 1844 года здесь венчались командир лейб-гвардии Конного полка Пётр Ланской и вдова Наталия Пушкина. Конный полк на лето уходил в Стрельну, поэтому Наталия Николаевна с детьми снимала дачу, поближе к мужу. В том же Преображенском храме крестили их первую дочь, Александру, восприемником которой стал сам Николай I.

Церковь чуть не сгорела в 1925 году, закрыли её в 1932-м. В 1936 году перестроили под столовую, колокольню разобрали. И, наконец, во время войны Спасо-Преображенская церковь сгорела окончательно.

И ещё одна стрельнинская история. В 1716 году, во время набега на финскую деревню Хитаниеми в шведской провинции Норботтен, русские захватили колокол местной церкви. Долгое время он находился в Преображенской церкви. А в 1884 году шведы запросили Министерство иностранных дел о возможности возвращения старинного колокола. Владельцы Стрельны – великий князь Константин Николаевич и великая княгиня Александра Иосифовна – не возражали, Александр III разрешил. Колокол торжественно передали приходу в Хитаниеми, где он и звонит до сих пор.

* * *

Петергоф и Петергофскую дорогу любили и наследники Петра, в первую очередь императрицы Елизавета Петровна и Екатерина Великая. Владения вельмож прерывались большими царскими имениями – Лиговом, Стрельной, Петергофом. А при Николае I вдоль дороги появились имения его сыновей и дочерей, позднее – его внуков. Знаменка, Ново-Михайловское, Сергиевка, Собственная дача, многочисленные дворцы и павильоны Петергофа… Были ещё «Левендаль» – роскошное имение Нарышкина, Ульянка – владения Шереметевых, дача Мятлевых в Ново-Знаменке и множество других, менее известных, но не менее роскошных загородных домов. Официальный статус Петергофской дороги всегда оставался особым. По ней маршировали полки в летние лагеря в Красном Селе, мчались придворные кареты, скакали фельдъегеря. И казалось, что так будет вечно…

Одна из самых известных дач по Петергофской дороге – дача Новознаменка в Сосновой Поляне. Легкое голубое здание в стиле барокко с высоким бельведером и запущенный, но красивый парк – всё, что осталось от старинной барской усадьбы. Официальный справочник называет строителем Новознаменки Антонио Ринальди, но кое-кто из историков считает, что поработал здесь архитектор Джузеппе Трезини, родственник знаменитого Доменико Трезини. Границы усадьбы за два с лишним века менялись, как и её владельцы. Всё это громкие русские фамилии – Чернышёвы, Салтыковы, Апраксины, Воронцовы, Нарышкины, Мятлевы…

Когда имением владел Александр Львович Нарышкин, к нему в гости частенько заезжала Екатерина II. Александр Львович был директором императорских театров, человеком остроумным, умевшим развлечь императрицу. Здесь, на даче Нарышкина, Екатерина получила известие о мире со Швецией. В память этого события в одном из залов Нарышкин поставил великолепную статую императрицы.

В 1830-е годы часть дачи Нарышкина с главным домом купил сенатор Пётр Васильевич Мятлев. Дело в том, что Мятлевы владели дачей Знаменкой на Петергофской дороге, но их «попросили» продать её, так как Николай I хотел построить там дом для одного из своих сыновей, великого князя Николая Николаевича. Не знаю, насколько охотно выполнил царскую «просьбу» сенатор Мятлев, но свою новую дачу он назвал Новознаменкой, в память о той, проданной Знаменке.

При Мятлевых имение процветало. Они собрали в Новознаменке коллекцию исторических редкостей, создали картинную галерею, в которой, например, хранились картины Пуссена, Верне, Робера. Супруга сенатора – Прасковья Ивановна (урожд. Салтыкова) – наследница двух полководцев, своего деда и отца. Поэтому в имении Мятлевых хранились седло и шпага Фридриха Великого.

Несмотря на родство с великими воинами, Прасковья Ивановна – одна из фрейлин Екатерины II – была дамой мягкой и доброй. М. И. Пыляев рассказывает о таком случае: император Павел I когда-то подарил изумительное бриллиантовое ожерелье своей фаворитке Анне Лопухиной. И вот крестьяне Прасковьи Ивановны Салтыковой-Мятлевой купили это ожерелье у наследников Лопухиной и подарили его своей хозяйке. А она в ответ выстроила школу для их детей. Уникальное украшение, по завещанию Прасковьи Ивановны, не передавалось по женской линии, как большинство фамильных драгоценностей, а должно было оставаться в роду Мятлевых.

Ещё о Прасковье Ивановне рассказывали, что она безумно любила театр – пьесы, концерты, балеты не сходили со сцены её домашнего театра. А её сын Иван Петрович Мятлев, современник Лермонтова, был известным поэтом и великим остроумцем. О нём рассказывают, что в одном из домов, где он бывал, маленький сын хозяина повадился прятать его шляпу. Мятлев тогда велел написать на подкладке шляпы:

Лермонтов сочинил такую эпиграмму на Мятлева:

Этот Ишка Мятлев написал знаменитую поэму «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой дан л’этранже», в которой вывел провинциальную полуграмотную даму с большими претензиями, путешествующую по Европе. Она мешает «французский с нижегородским», обо всем имеет собственное суждение… Словом, такая «новая русская» XIX века. Опять-таки Лермонтов написал такую эпиграмму:

Мятлев остался в истории поэзии не только своими веселыми стишками, но и элегической строчкой: «Как хороши, как свежи были розы!». Не каждый сразу вспомнит мятлевское стихотворение, но на память придут и тургеневское «стихотворение в прозе», и стихотворение К. Р. Помните? «В те беззаботные года / Не знали мы житейской прозы / Как хороши тогда, / Как свежи были розы». А есть и горькое, северянинское: «Как хороши, как свежи будут розы / Моей страной мне брошенные в гроб».

Разрушенный усадебный дом в Новознаменке. 1944 год

И ещё Ишке Мятлеву принадлежит бессмертная песня, ставшая народной:

Фонарики-сударикиГорят себе, горят.Что видели, что слышали,О том не говорят.

Неподалеку от главного дома усадьбы Новознаменка стоит так называемый «готический дом». Он тоже построен Мятлевыми и служил когда-то библиотекой, которая насчитывала более 18 000 томов. Стоит ещё отметить, что на даче Мятлевых гостил Петр Ильич Чайковский. Здесь он сочинял симфонию «Зимние грёзы».

После Мятлевых Новознаменку купили в казну и передали в собственность Попечительства императрицы Марии Александровны о слепых. С 1892 года здесь располагалась Городская больница-колония для душевнобольных. После революции больницу закрыли, а в её корпусах расположилась исправительно-трудовая колония.

Усадьба Новознаменка. Современное фото

Конечно, Новознаменка пострадала во время войны, усадебный дом превратился в руины. В 1957–1960 годах его восстановили (руководил работами арх. Плотников), но, увы, внутреннее убранство утрачено. Потом рядом построили махину здания Академии МВД, затем громадный корпус ВНИИ «Автоматстрой», что усадьбу, конечно, не украсило. Совсем близко поднялись многоэтажные жилые дома, в частности так называемый «дом-змея», следовавший изгибам местности. Но при взгляде с современного Петербургского шоссе бледно-голубое воздушное здание всё ещё может напомнить нам о былой славе Петергофской дороги.

* * *

Времена менялись. Огромные барские имения, особенно после реформы 1861 года, распродавались по частям. Появились небольшие дачи, затем – целые дачные поселки, и громкие имена владельцев усадеб – Головины, Апраксины, Чернышёвы – всё чаще заменялись новыми: скажем, инженера Полежаева или купца Курикова. Учитель, обременённый большой семьей, не слишком преуспевающий врач, литератор, актёр, судейский чиновник, – снять комнату или дачку на лето в Лигове или Дачном стало доступным и для них. К тому же с постройкой Балтийской железной дороги улучшилось сообщение, началось строительство новых дачных поселков вдоль линии. Так, например, возникла Сосновая Поляна. Вот объявление, напечатанное в «Петербургском листке» в 1913 году: «Продажа земли участками в имении Львовых. Новый дачный посёлок Сосновая Поляна. Дешевизна, исключительное удобство сообщения с Петербургом, благодаря строящемуся трамваю. Новый посёлок расположен за Лиговом в направлении Стрельны, оборудован в совершенстве. По всем улицам проведен водопровод. Освещение. Широкие мощёные проспекты. Здоровая ключевая вода. Все виды спорта, охота, рыбная ловля. Местность чрезвычайно здоровая, сухая и высокая, кругом сосновый лес. Есть участки с крупными строевыми соснами на 70 футов выше Санкт-Петербурга».

Но город подступал. Всё ближе дымили заводы, строились бараки для рабочих, вырубались леса и засыпались озера. И первым, как самое близкое к городу, пострадало Дачное, граничившее к концу XIX – началу XX века уже непосредственно с рабочими окраинами.

Последняя война прокатилась по Дачному, не пощадив ни его прежней планировки, ни остатков тех старинных барских усадеб, которые еще существовали в 1941 году. А Дачное нашего времени заслужило славу «ленинградских черёмушек»: здесь в 1960-х годах широко развернулось строительство панельных пятиэтажек, так называемых «хрущёвок». Сейчас, конечно, это жильё не выдерживает никакой критики, но когда-то получить отдельную квартиру, избавиться от ужасов коммуналок было мечтой многих ленинградцев. Зеленое Дачное, с его просторными дворами, близостью к Стрельне и Петергофу, куда можно было поехать в воскресенье всей семьей, стало для кого-то «второй родиной».

Пожалуй, единственное, что осталось в Дачном от былого великолепия Петергофской дороги, – это здание по проспекту Стачек, в котором сейчас помещается ДК «Кировец». Оно стоит на высокой террасе над шумным проспектом, и своей планировкой, колоннадами по краям чем-то напоминает загородную дачу былых времен. Так оно и есть.

Первым владельцем участка был адмирал Фёдор Алексеевич Головин, сподвижник Петра Великого. Вместе с царем он изучал морское дело в Амстердаме, участвовал и в войне со шведами, и в знаменитом Персидском походе. После его смерти имение на Петергофской дороге поделили сыновья, оно переходило из рук в руки, и в конце 1750-х годов имение купил граф К. Е. Сиверс. Тогда и строится загородный дом по проекту Ф. Б. Растрелли. Это, кажется, одна из последних работ великого зодчего в России. Дом был одноэтажным, на высоком цоколе, украшен скульптурой, фигурными решётками, вазами – настоящий дворец в стиле барокко. Известно, что здесь у Сиверса частенько гостила Екатерина II. Она любила охотиться в болотистых приморских зарослях (скорей всего, на уток). При доме находились, конечно, сад, оранжерея, огород – всё, чему надлежало быть в богатом имении.

После смерти Сиверса его дочь продаёт усадьбу Потёмкину. Неизвестно, приступил ли «великолепный князь Тавриды» к перестройке дома. Современники вспоминают, что Григорий Александрович любил покупать новые имения, но быстро охладевал к ним и снова продавал. Известно, что садовник Вильям Гульд развел здесь великолепный сад, но в 1781 году Екатерина откупила дачу Потемкина в казну и подарила её вице-канцлеру графу И. А. Остерману, одновременно пожаловав ему 10 000 рублей на ремонт дома. Вкусы менялись, барокко вышло из моды, и растреллиевский дворец перестроили в духе классицизма. Автор проекта достоверно неизвестен, возможно, это И. А. Старов.

В 1828 году приняли решение отделить от Обуховской больницы палаты душевнобольных и вывести их за город. Попечитель Джон Веннинг предложил купить дом на 11-й версте Петергофской дороги и приспособить его для нужд больницы, заявив, что «сие здание признается известнейшими медиками весьма удобным для помянутого заведения». И владелец усадьбы князь Щербатов продает её больнице. Началась очередная перестройка старого дома. К главному зданию по проекту Д. Квадри пристроили флигели, позднее архитектор П. С. Плавов перестроил и сам дворец, устроив в бывшем бальном зале церковь во имя Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Он же возвел неподалеку большие корпуса для неизлечимых больных и для служащих больницы. Возник целый городок, названный больницей Всех скорбящих.

Больница пользовалась личным покровительством императрицы Марии Фёдоровны и считалась одной из самых приличных казённых больниц. В ней было 280 мест, и на каждого больного приходился один служитель.

Здесь (наверное, в корпусе для неизлечимых больных) умер художник Павел Андреевич Федотов, автор «Вдовушки», «Сватовства майора», «Свежего кавалера», знакомых нам с детства. Болезнь началась неожиданно. Ещё весной 1852 года он бывал в гостях, встречался с друзьями, а уже летом его пришлось поместить в больницу. Сначала – в лечебное заведение доктора Лейсдорфа на Слоновой улице у Таврического дворца. Но плата оказалась слишком высока – 80 рублей в месяц, и 8 октября друзья перевезли его в больницу Всех скорбящих, на 11-ю версту Петергофской дороги. Кстати, узнав о болезни художника, Николай I выделил довольно крупную сумму на его лечение, но это не помогло. Навещавших его друзей он уже не узнавал и 13 ноября 1852 года скончался. Похоронен Павел Андреевич Федотов на Смоленском кладбище, но в 1936 году его прах потревожили – перенесли в Некрополь мастеров искусств при Александро-Невской лавре.

Странную историю рассказывают о Федотове. Будто бы за несколько месяцев до смерти, придя в гости к своим знакомым, он написал в альбом хозяйке такие стихи:

Всё план за планом в голове,Но жребий рушит эти планы…О, не одна нам жизнь, а двеИ суждены, и даны.

А внизу, вместо подписи, приписал: «Кончено». И как ни просили его присутствующие пояснить смысл написанного, ничего не захотел говорить…

Больница Всех скорбящих существовала до самой революции да и после, только называться стала больницей им. Августа Фореля, известного швейцарского психиатра. В войну весь комплекс был сильно разрушен, но восстанавливать его с учетом исторического облика не стали, решили перепланировать под жилье рабочих и служащих Кировского завода и, увы, до неузнаваемости изменили главное здание. И сейчас только боковые галереи да колоннада центрального корпуса во дворе напоминают нам о бурной истории дома-дворца.

Дворец культуры «Кировец»

А трамвайная остановка напротив дома долго ещё называлась «Форелью». Это явно гримасы народной топонимики: фамилия неизвестного народу швейцарского доктора стала просто рыбой.

Мало кому сейчас говорит что-нибудь красивое слово «Оранэла»[44]. Это сокращенное название Ораниенбаумской электрической Северо-западной железной дороги. Планировалось протянуть её от Нарвских ворот до Красной Горки, но реально «электричка» пошла только до Стрельны, где князь А. Д. Львов пожертвовал земельный участок возле своего дворца для размещения разворотного кольца. Первую в России и третью в Европе электродорогу начали строить 16 июня 1913 года. Газета «Петербургский листок» так отметила это событие: «Сегодня 16 июня состоится официальное начало работ по постройке Ораниенбаумской железной дороги. Приступ к работам будет ознаменован молебствием на Волхонском шоссе. Мысль о строительстве возникла в 1909 году». Далее газета повествует о трехгодичном согласовании проекта дороги с различными ведомствами (знакомая картина!). Длина дороги планировалась в 62 версты (от Нарвской заставы до Красной Горки), намечалось 22 остановки. Скорость движения по тем временам приличная – до 80–100 верст в час. Строительство должно было занять чуть больше года: следующей осенью дорогу предполагалось ввести в действие. Увы, Первая мировая война внесла свои коррективы: были мобилизованы для военных надобностей квалифицированные рабочие, техника, урезались отпускаемые на строительство средства. Фактически дорога заработала, да ещё и не в полную силу, только в 1916 году.

Впрочем, препятствия во время строительства дороги возникали не только из-за войны. Еще в 1913 году тот же «Петербургский листок» отмечал: «Неожиданное осложнение возникло при постройке Ораниенбаумской железной дороги. Обществу, сооружающему дорогу, дано право пользоваться для прокладки путей обочинами Петербургского шоссе. На деле местное население давно уже самовольно захватило обочины, в результате ширина шоссе кое-где уменьшилась с законных 20 сажень до 6 саженей».

Если выехать по Петергофской дороге из Автова, то справа от нынешней трамвайной линии (там, где была когда-то деревня Княжево) мы увидим романтичное одиноко стоящее здание из красного кирпича. Это тяговая преобразовательная подстанция Оранэлы. Кстати, трамвайный парк им. И. Е. Котлякова находится напротив, как раз там, где располагались депо, ремонтные мастерские и прочие службы электродороги. В отличие от трамвайных, вагончики Оранэлы были зелёными, как железнодорожные. И уж точно не к Оранэле, а к простому городскому трамваю относится «возмутительный факт», приведенный корреспондентом «Петербургского листка»: «Ежедневно по линиям трамвая кондукторы на конечных пунктах кричат: „С еловыми билетами выходить надо“. Необходимо разъяснить кондукторам, что цвет бывает лиловый, а не еловый».

В 1926 году участок Ораниенбаум – Стрельна разобрали, а демонтированные рельсы, шпалы и другое оборудование использовали при строительстве электрической железной дороги Баку – Сабунчи – Суруханы. На своих местах остались только неразборные железобетонные мосты – их опоры можно и сейчас увидеть, подъезжая к Мартышкину. В 1929 году электрическая железная дорога потеряла самостоятельность и была включена в сеть городского трамвая. Но долго ещё первая трамвайная остановка после Автова в сторону Стрельны называлась «Княжево» (кажется, сейчас так называется муниципальное образование).

Добавлю ещё, что Александр Блок, ездивший купаться в Стрельну[45], несомненно, пользовался Оранэлой.

Старинная Петергофская дорога уже не поражает приморскими видами, они, как правило, заслонены сооружениями утилитарными – цеха, склады, сараи. Да и «Балтийская жемчужина» (почти напротив Новознаменки) сильно изменит и вид, и статус дороги. Так что – с чего начали рассказ о дороге, тем и закончим: «Петербург в живописном отношении, при въезде с него с любой стороны, не поражает своей панорамой…».

Всё правильно. Действительно – песчаные наносы и, действительно, передвигаются ветром. Движущиеся дюны могут засыпать леса, пашни, дома, хотя скорость их движения – всего лишь от нескольких сантиметров до 20 метров в год. Дюны враждебны человеку, – но как представить побережье Финского залива, начиная от Лисьего Носа по направлению к Сестрорецку, без этих песчаных волн, поросших травой и кустарником? Дюны давно стали такой же частью балтийского пейзажа, как сосны или гранитные скалы. Вот и Александр Блок в стихотворении 1907 года «В дюнах» пишет:

У нас, под Питером, дюны можно увидеть ещё и около Новой Ладоги, и возле Кингисеппа. Последние иногда называют Лисьими горами. Но, конечно, самые известные дюны – сестрорецкие.

С давних пор эти места привлекали внимание ученых. Дюны северо-западного берега Финского залива исследовали географы, геологи, ботаники, позднее сюда привозили на экскурсии школьников. И вот в старой, 1910 года издания, книге «Школьные экскурсии, их значение и организация» целая статья сотрудника Санкт-Петербургского Императорского ботанического сада В. А. Дубянского посвящена сестрорецким дюнам.

Нет, это не сухое «руководство к действию». Автор влюблён в «грандиозные картины высоких белых дюн с крутым осыпающимся восточным склоном, которым дюны надвигаются на вековой сосновый бор». Кроме того, он утверждает, что дюны живут своей сложной жизнью, рождаются и умирают. «Объектом этой жизни является… песок, а факторами, обусловливающими её – море, ветер и растительность». Что ж, отправимся вместе со школьниками начала прошлого века на экскурсию по сестрорецким дюнам.

Прежде всего, где точно они находятся? В. А. Дубянский располагает их на «низменном побережье между террасой Лисьего носа на юге и террасой Финляндского берега (в деревне Куоккала) на севере». Протяженность дюн – верст 13 в длину и около версты в ширину. На этой довольно небольшой территории В. А. Дубянский отмечает два их вида. Так, полоса дюн, протянувшаяся от станции «Горская» до Курорта, «состоит из невысоких, довольно пологих холмов различной формы, почти всюду покрытых сосновым лесом. Только у самого Сестрорецка, там, где лес вырублен, имеются обнажённые песчаные пространства. Здесь песок выдувается ветром и скапливается у заборов и домов невысокими холмиками».

Дюны в районе от Курорта до Куоккалы (нынешнее Репино) не похожи на сестрорецкие. Здесь они почти везде подходят вплотную к морю и сливаются с его пологим песчаным берегом. Поэтому дюны невысокие, имеют вид вала и покрыты травой и кустами краснотала. А вот за ними, подальше от моря, уже располагаются довольно высокие холмы, поросшие редкими сосенками. Ещё дальше от берега встречаются огромные дюны, почти голые, с двумя ярко выраженными склонами. Тот, который обращен к морю, – пологий, а противоположный – крутой и осыпающийся. И вот если вести долговременные наблюдения за крутым склоном, то можно заметить, что он медленно подвигается вперед. О движении дюны можно судить по засыпанным соснам на её вершине. «За Финляндской границей, – пишет В. А. Дубянский, – дюны… очень высоки (особенно к северо-востоку от переходного таможенного пункта)».

Нелишним будет напомнить, что граница с Финляндией, или – официально – с Великим княжеством Финляндским, проходила за Сестрорецком по так называемому Граничному ручью, именуемому сейчас Ржавой канавой. В одном из вариантов цитированного выше стихотворения Блока описывается как раз финская граница:

Сейчас местность сильно изменилась. За Курортом нет уже станции «Дюны», которая когда-то была конечной станцией Приморской железной дороги и находилась близ переходного таможенного пункта. Только на старой открытке сохранилось изображение той самой «бесприютной» церкви в Дюнах. Многие дюны близ Сестрорецка заняты хозяйственными постройками, дачами. На них вырублен лес, уничтожен кустарник. Дюны медленно разрушаются, кое-какие просто срыты. А жаль. Ведь это уникальный памятник природы, и находится он так близко от Питера. Надо бы сохранить дюны от разрушения, создать здесь национальный парк, ввести особый щадящий режим посещения туристами. И пусть современные школьники, отправившись на экскурсию, своими глазами увидят, что «едва ли в окрестностях Петербурга найдется другое географическое явление, на котором можно было бы проследить всю его “жизнь” с начала до конца, с такой же наглядностью, как в Сестрорецких дюнах».

И опять вернемся к теме Отдыха. Не забывая о преобладании «садово-огородных настроений» среди большинства жителей «северной столицы», всё-таки хочется вспомнить о так называемой «курортной жизни» – неспешной, размеренной. Она имеет почтенную традицию, ведь первый российский курорт европейского типа был открыт именно под Петербургом, возле Сестрорецка. Места эти издавна славились прекрасными сосновыми лесами, охотой и рыболовством. Так, «императрица Елизавета Петровна, покушав ухи, приготовленной из ершей и корюшки сестрорецких рыболовных мест, нашла её настолько вкусной, что приказала таковую доставлять во дворец»[51]. Поэтому в устье реки Сестры, на теперешней территории Сестрорецкого курорта, был специально построен рыбный садок.

Сестрорецк. Вокзал Курорта

В конце XIX века среди медицинской общественности Петербурга возникает мысль о создании недалеко от столицы современного курорта, наподобие, скажем, Биаррица, Крейцнаха или Франценсбада. Дело в том, что курорты в России, такие как Кавказские Минеральные Воды или Крым, находились всё-таки довольно далеко от столичных городов, на них надо было специально «выезжать». Один из первых строителей Сестрорецкого курорта архитектор Владимир Николаевич Пясецкий предложил новую концепцию санаторно-курортного дела: «Наше время с его обостренной борьбой за право жить и работать в условиях культурного существования требует слишком большой затраты нравственных и физических сил. Время от времени их приходится пополнять. Поэтому для современного интеллигентного, особенно городского, работника периодический отдых в здоровой благоустроенной местности, укрепляющий переутомленных и восстанавливающий здоровье больных, становится насущной необходимостью»[52].

Необходимость возникла, и появился Сестрорецкий курорт. Своим возникновением он целиком обязан председателю правления Приморской СПб. – Сестрорецкой железной дороги Петру Александровичу Авенариусу, объединившему вокруг себя людей, заинтересованных в создании первого бальнеологического курорта под Петербургом. И 9 июня 1898 года Николай II утвердил постановление Комитета министров об отводе под Сестрорецком земельного участка площадью 54 десятины для строительства курорта.

Обязательно надо сказать несколько слов о П. А. Авенариусе. Без него, без его энергии Сестрорецкий курорт вряд ли бы построили. Но начать придется издалека.

«Мы инженеры», – говаривал некогда государь император Николай Павлович, гордясь своей принадлежностью к племени «технарей». Действительно, он неплохо разбирался в артиллерийском деле, мостостроении – и в архитектуре, хотя последнюю всё же принято относить к изящным искусствам. В столь любимом императором Петергофе все строения возводились только после высочайшего одобрения проекта. Это относилось и к частным домам. А началось всё с некоего доктора А. А. Авенариуса, приступившего к строительству своей дачи в Петергофе по проекту архитектора В. М. Горностаева. Но Николаю I фасад дома не понравился, и он строжайше предписал: «…отныне все фасады и планы для новых строений представлять мне на утверждение. Архитектору же Горностаеву сделать замечание». Доктору Авенариусу пришлось останавливать строительство и продолжать его уже по исправленным чертежам.

(Ах, как не хватает твёрдой руки Николая Павловича в наших традиционно дачных районах! Вид трансформаторных кирпичных будок, огороженных такими же кирпичными заборами, не радует глаз. Что это – дача или клетка? А ведь когда-то понятие «дача» предполагало и неформальное дружеское общение, и открытость, и добрососедские отношения, часто выливавшиеся в деяния, которые журналисты и писатели XIX в. любили называть «общественной пользой».)

У доктора Авенариуса, которого суровый государь император вынудил переделать дачу по ходу строительства, было пятеро сыновей. Младший, Пётр, с детства отличался способностями к технике. «Не было предмета (реального, а не отвлеченного), которого он не сумел разложить, опять сложить, починить, а наконец, и смастерить» – так писал о нем его дальний родственник[53]. Энергичный, увлекающийся, деловой человек – таким предстает пред нами инженер Авенариус.

Незадолго до 10 июня 1900 года, когда Сестрорецкий курорт «открыл свои действия», в Курорте побывал корреспондент «Петербургского листка» и взял интервью у Петра Александровича Авенариуса – человека уже немолодого, «с энергичным лицом, светлой, расчёсанной надвое бородой и сметливыми умными глазами делового человека»[54]. Корреспондент интересуется, много ли средств вложено в строительство курорта, и получает ответ: «Да, конечно, это дело требует денег. Я лично вложил несколько сот тысяч». А на замечание корреспондента о том, что нет, дескать, в Крыму таких деятельных людей, а то можно было бы и там создать чудный курорт, Петр Александрович отвечает: «Что мне юг! Мне хотелось сделать что-нибудь для родного города. Ведь я родился вот там» – и указывает в сторону Петергофа.

В поселке Тарховка на территории военного санатория сохранилась дача П. А. Авенариуса. Это красивое здание на небольшом холме у самой железной дороги. Странное место для дачи; но мне кажется, что каждый свисток паровоза напоминал Петру Александровичу о главном деле его жизни – Приморской железной дороге и Сестрорецком курорте. Бывший дом князя Святополк-Мирского перестроил для Авенариуса архитектор И. П. Володихин. Дом кажется каменным, но на самом деле он просто обшит и оштукатурен. Это уже не стиль модерн с его свободными текучими линиями, а скорее неоклассика. Увы, дача Авенариуса хотя и считается памятником архитектуры, но находится не в самом лучшем состоянии. А жаль. Ведь это не просто дом – это ещё и память о деятельном, бесстрашном инженере. «Люди у нас делятся на три категории. Одни ничего не делают, другие делают кое-что и кое-как, третьи делают много, хорошо и главное смело». Несомненно, Петр Александрович Авенариус принадлежал к последним.

Итак, представим себе Сестрорецкий курорт в день открытия для широкой публики – 10 июня 1900 года по старому стилю. «Петербуржец… доезжает до станции „Курорт“ и прямо с платформы попадает в вестибюль курорта, при котором помещается контора, справочное бюро и касса курорта. Из этого вестибюля имеется два выхода – один непосредственно в сосновый парк курорта, в котором находятся отдельные здания института физических методов лечения и пансионата, а другой посредством крытой стеклянной галереи ведет в здание курзала»[55].

Сестрорецкий курзал. Деревянное двухэтажное на каменных подвалах здание в восточном стиле, обращённое фасадом к морю. Перед ним была широкая эспланада, цветник и стояла статуя «Петр Первый – плотник саардамский». Строил курзал архитектор Зигфрид Яковлевич Леви. Курзал, к сожалению, сгорел в последнюю войну, и теперь мы не можем увидеть большой зал, вмещавший до 1500 слушателей, гостиные, биллиардную, курительную комнату с карточным и шахматными столиками, читальню. В хорошую погоду музыканты выходили из курзала на открытую эстраду, и тогда слушатели располагались прямо в парке. В курзале ежедневно играли два оркестра, временами устраивались музыкально-вокальные и танцевальные вечера. А в парке имелись кегли, гигантские шаги, крокеты, снаряды для гимнастики. На море можно было ловить рыбу с павильона гавани, кататься на лодках, купаться. Купание в Финском заливе происходило из специальных кабинок, которые лошади тащили по мелководью до глубокого места.

Известно стихотворение Александра Блока 1908 года, написанное поэтом после прогулки по Сестрорецкому взморью. Курортная жизнь поэту явно не понравилась. Помните?

Что сделали из берега морскогоГуляющие модницы и франты?Наставили столов, дымят, жуют,Пьют лимонад… Потом бредут по пляжу,Угрюмо хохоча и заражаяСоленый воздух сплетнями.

Правда, другой участник той же прогулки, Корней Иванович Чуковский, недоумевает: «В тот вечер он казался (на поверхностный взгляд) таким победоносно счастливым, в такой гармонии со всем окружающим, что меня и сейчас удивляют те гневные строки, которые написаны им под впечатлением этой поездки»[56].

Сестрорецкий курорт. На пляже

Ещё несколько слов о курзале. При нём, естественно, существовал ресторан, и в хорошую погоду столики выносили прямо на веранду. Оборудован ресторан был по последнему слову техники, так, плита в кухне считалась самой большой в России, на ней могли готовить блюда 20 поваров одновременно, а топилась она по секциям. Ресторан курзала пользовался популярностью среди местных дачников. В романе Алексея Толстого «Сёстры» описывается сестрорецкое лето Даши: «…все виделись чаще, катались на лодках, ели мороженое в сосновом бору, слушали по вечерам музыку и шумно ужинали на веранде курзала, под звёздами».

Но сюда приезжали из Петербурга и просто поужинать в спокойной обстановке, вдали от любопытных глаз. Полюбоваться закатом (существовала даже мода – ездить любоваться закатом с веранды курзала).

И колоритно, и красиво,Курорт эффектами богат:Вид восхитителен залива,Картинен солнечный закат[57].

Вершилась здесь и высокая политика. Так, в 1906 году в Курорте, в непосредственной близости от санатория, снимает дачу известный юрист Анатолий Федорович Кони. И здесь, на террасе курзала, после обеда (надо думать, весьма изысканного), несколько политиков во главе с графом П. А. Гейденом делают Кони предложение – занять пост министра юстиции. Предложение более чем лестное, знаменующее собой вершину юридической карьеры. Кони колеблется и просит несколько дней на размышление. А между тем: «В небольшом Курорте, похожем на маленький уездный город по сплетням, их посещение и внешний вид нашей беседы произвели чрезвычайное впечатление, и весь воскресный день я не мог нигде найти уединения от назойливого приставания с расспросами и намеками всякого рода»[58].

И всё же после недельного раздумья Кони отказывается, понимая, что его высокую деловую репутацию и доброе имя просто хотят использовать в сомнительных политических целях. «Подводя итоги пережитой мной тяжелой недели, – я со спокойной совестью смотрю назад и радуюсь, что не дал себя соблазнить сомнительной ролью фиктивного спасителя Отечества…»[59] – напишет он позднее.

С Сестрорецким курортом связаны имена многих русских писателей, поэтов, архитекторов и государственных деятелей. И хоть и говорили современники, что «на этом курорте главным был флирт, а не лечение», лечение-то как раз и существовало. И для этого архитектором Владимиром Николаевичем Пясецким было построено великолепное здание Института физических методов лечения. Оно сохранилось, хотя, конечно, кой-какие изменения время в него внесло.

С законной гордостью В. Н. Пясецкий описывает, например, «грандиозный бассейн для купанья и плаванья, наполняемый артезианской проточной водой, сходной по составу с крейцнахской». Бассейн был самым большим в России – длина 10 и ширина 5 саженей. Вода бассейна нагревалась, а убыль её пополнялась фонтаном, льющимся из львиной пасти на одной из стен. Известно ещё, что дно бассейна было выложено стеклянными плитками цвета опала, а в подвале находилась прачечная с сушильней. И, пока больной купался, его бельё было выстирано и высушено.

Итак, от чего и как лечили на Сестрорецком курорте?

В составе Института физических методов лечения были физиотерапевтические кабинеты и гимнастический зал. Сохранился перечень лечебных услуг, предоставлявшихся курортом: «…души Шарко, высокого и переменного давления и температуры, шотландский и др., бани русские и римские, грязевые ванны из грязи, добываемой в версте от курорта и сходной по анализу с франценсбадской, а также ванны серные, углекислые и хвойные, электролечение, шведская механическая гимнастика и массаж». Лечили здесь «рахит, анемию, хлороз, хронический суставной и мышечный ревматизм, местную бугорчатку, золотуху, хронические воспалительные страдания женской половой сферы, хронические процессы легких, неврастению и переутомление»[60].

В парке курорта существовал пансионат, позднее на берегу был построен второй. «Морская санатория» погибла в последнюю войну, а от «Лесной санатории» остались одни руины. Когда-то это было очень интересное здание с балконами, паровым отоплением и электрическим освещением.

Попробуем представить себе жизнь на Сестрорецком курорте не летом, когда на пляже полно народу, играет оркестр, заняты все столики на веранде ресторана, – а в межсезонье. Помогут нам в этом письма Алексея Максимовича Горького[61], который прибыл сюда в последних числах января 1904 года, а уехал 15 апреля. Вот его первые впечатления в письме к жене, Екатерине Пешковой: «Здесь хорошо. Странно видеть море замерзшее и покрытое снегом – бесконечная ровная пустыня, окутанная вдали туманом… Я занимаю две огромных комнаты за 100 рублей в месяц и плачу 2 рубля в сутки за чай, завтрак, обед и чай вечером». С удовлетворением Горький отмечает, что его пока никто не узнаёт и что он живёт, как на необитаемом острове. Отмечает также, что «из Петербурга сюда ходят поезда через каждые 2 часа, так что я имею газеты». То есть жизнью в санатории он доволен, правда, жалуется, что здесь гасят электричество в полдвенадцатого, и просит прислать ему не только книги и теплое пальто, но и лампу, поскольку хочет писать по ночам.

Несколько освоившись, Горький пишет друзьям шутливые письма в стихах, в которых описывает санаторское житье:

Милый друг, ты всё скандалишь,Ты всё злишь людей почтенных!Это очень неприлично и – пора бы перестать!Ты – бери меня примером. Вот живу я в Сестрорецке,Тихо, скромно, одиноко, не ругаюсь и не пью!

Судя по всему, в межсезонье на курорте действительно было пустовато.

Здесь людей – четыре штуки, корноухая собакаДа еще Ингаляторий пневматический – ты знаешь?Я – не знаю, что такое значит сей Ингаляторий,Но написано об этом в коридоре на стене.

Только иногда, на Масленой неделе,

Приезжают петербуржцы,Жрут блины, костят японцевИ играют на роялеДикий танец кэк-уок.По аллеям между сосенХодят три-четыре рожи,И зачем они тут ходят,И сам чёрт не разберёт.

Время пребывания в Сестрорецком курорте было сложным временем для Горького. В его жизни появляется Мария Фёдоровна Андреева. А ещё в сестрорецкий период Горький работает над пьесой «Дачники», его навещает известный революционер Леонид Красин, приезжают В. Немирович-Данченко, актёры Художественного театра. И тем не менее в зимнем Курорте «ни скандалов, ни событий не бывает никогда».

Фактически курорт начала ХХ века мы можем представить себе сейчас лишь по зданию Института физических методов лечения и чудесному сосновому парку. Я уже говорила, что не сохранился курзал, разрушена «Лесная санатория». Нет и стеклянной галереи, ведущей от станции. К сожалению, нет и другой галереи, тоже застеклённой. Она шла от курзала параллельно берегу и служила для прогулок в ненастную погоду. Появились, правда, новые спальные корпуса санатория, но их архитектура, на мой взгляд, совершенно не соответствует местности. Они больше напоминают унылые районы новостроек.

История курорта после 1917 года была достаточно бурной. В 1918 году его передали в пользование детских приютов Петроградской трудовой коммуны, а в 1919 году практически закрыли (из-за военных действий вблизи санатория) и большую часть оборудования и мебели передали в Детское Село. Возрождение санатория началось в 1920 году, хотя ещё в мае 1919 года опубликовано Постановление СНК «О признании за некоторыми местностями общегосударственного значения». (В их число входили, в частности, Старая Русса, Липецк и Сестрорецк.) Первыми пациентами санатория стали раненые красноармейцы, рабочие. Строго лимитировалось количество бесплатных коек, спускалась разнарядка – допустим, столько-то бесплатных коек для рабочих. Санаторий «Сестрорецкий курорт» пытались в 1920-е годы реорганизовывать. Некоторое время он побыл Приморской климатической грязелечебной станцией, Сестрорецким санкуробъединением и т. д. С 1923 года ему был определен кардиологический профиль. Большое внимание на развитие санатория обращалось в 1930-е годы. Так, в 1933 году подготовлена специальная докладная записка С. М. Кирову о плане реконструкции Сестрорецкого курорта. А с началом Советско-финляндской войны на базе санатория развернули фронтовой эвакогоспиталь. В Великую Отечественную войну госпиталь эвакуировали, но в мае 1945 года он вернулся и снова стал санаторием – теперь Центральным Сестрорецким санаторием Красной Армии. Ну а с 1960-х годов санаторий «Сестрорецкий курорт» является базовым санаторием Северо-Запада, здесь ведётся большая научная работа.

Сестрорецкому курорту исполнилось 100 лет в 2000 году. Интересно вернуться на 100 лет назад и посмотреть: что из тогдашних «наработок» в санаторно-курортном деле можно было бы применить сейчас.

А что если, построить, к примеру, как раньше, стеклянную галерею, закрытую со стороны моря и открытую в парк, которая служила бы для прогулок в ненастную погоду? Но вот, что уж точно следовало бы восстановить, так это статую Петра I в платье саардамского плотника, стоявшую когда-то «против середины набережной, среди газонов и цветочных клумб».

«…Не скоро ещё оценят и полюбят курорт, как он того вполне заслуживает, но когда, наконец, сознание значения… этого курорта проникнет в массы населения… он, несомненно, станет любимым летним местопребыванием интеллигентного петербуржца». Что ж, первый строитель Сестрорецкого курорта Владимир Николаевич Пясецкий верно предугадал будущее своего детища.

Дом в Сестрорецке. Архитектор Б. Левинзон

* * *

Вернувшись из Курорта в Сестрорецк, благо дорога по берегу залива займёт совсем немного времени, осмотримся. И увидим недалеко от вокзала на Дубковском шоссе странный дом, который я даже не смогу описать – что-то белое, не имеющее ни одного прямого угла, словно вырастающее из земли. Не то гриб, не то не известное науке слоноподобное животное, не то присевшая на секунду громадная птица. Архитектора Бориса Левинзона, по чьему проекту построен дом, называют «русским Гауди». Идея роста, воплощённая в камне, роднит великого испанца и русского архитектора. «Бионический стиль» – так это, кажется, называется по-научному. Что ж, на фоне «трансформаторных будок» из красного кирпича дом Левинзона действительно кажется диковинной заморской птицей. Говорят, первый владелец почти сразу продал его… Наверно, привык к более традиционным постройкам.

Как ни жаль, но дачный Сестрорецк былых времен медленно уходит в прошлое. Поднялись многоэтажки, такие неуместные в маленьком городке. Строятся мощные особняки, возводятся вокруг них уже не заборы, а крепостные стены. Лёгкая, открытая, приветливая дачная жизнь… «Мисюсь, где ты?..»

Подземный переход

Подписи к картинкам, извлечения из моей статьи (газета «Хроника» за 21–27 мая 2004 г.)

Мало кому известна поэма «Поездка» Михаила Кузмина – одного из великолепных поэтов «серебряного века». Ведь напечатана она была только в наиболее полном (и вышедшем, увы, в Мюнхене в 1977–1978 гг.) собрании сочинений Кузмина[62]. «Поездка» создана в сентябре 1923 года, но сам автор никакой поэмы не писал. Он сочинял… всего лишь подписи к картинкам.

20-е годы XX века. «Серебряный век» кончился. И для тех, кто когда-то блистал на страницах журналов и на поэзо-концертах, чьи сборники стихов заучивались восторженными почитателями наизусть, наступили трудные времена. Любая случайная работа, хоть как-то связанная с литературой, – подарок. Поэтому Михаил Кузмин сразу откликнулся на предложение известного специалиста по курортному делу доктора Городинского участвовать в создании книжечки-рекламы для возрожденного Сестрорецкого курорта. Было решено, что рисунки с видами Курорта исполнит студент Академии художеств, тогда ещё совсем молодой Евгений Левинсон, а Кузмин придумает к ним стихотворные подписи.

Работа началась. Кузмин сразу предупредил Левинсона, что прекрасно знает Сестрорецк и его окрестности (он подолгу жил здесь на даче сестры), поэтому будет создавать стихотворный текст к уже исполненным рисункам. А Левинсон пусть просто зарисовывает те пейзажи и постройки, которые ему лично больше нравятся. Так и получилось. Начали, конечно, с Приморской железной дороги.

Автоматически качая,неспешный поезд нас повёз,плывут в окне, как жизнь мелькая,Разлив и Лахта, Лисий Нос.

Потом перешли к истории возникновения Курорта – первого российского курорта европейского типа.

Стояло некогда строеньево вкусе финской простоты,безлюдье, дюны, запустеньеродили грустные мечты.Кто б мог подумать, что за щебетдевичьих, дамских голосови шмель басов «кредит» и «дебет»уж пробудиться здесь готов.

И дальше, дальше. Увековечены и картина весёлого купания («несётся смех свежей Рейнвейна»), и великолепное здание грязелечебницы, трубу которой Кузмин сравнил с готической колокольней. Теперь это сравнение кажется нам несколько странным: труба как труба, ничего особенного. Но когда-то (и это видно на рисунке Левинсона) её действительно венчала остроконечная крыша.

Казалось бы, нет ничего более далёкого от стихотворства, чем перечисление методов лечения, практикуемых на курорте. Но Кузмин и Левинсон делают рекламную брошюру, и появляются такие строчки:

Электрованны, термы, души,«Лечебный», проще, «Институт».

Далее Кузмин сам признаётся, что нет предмета скучнее и суше, но делает оптимистичный вывод:

Залог поэзии – здоровье,ведь без здоровья счастья нет.

Есть в брошюре и описание концертного зала, и ресторана на эспланаде, где «пеной пышное шабли», и даже спортивной площадки. Казалось бы, делает Кузмин то, что мы сейчас называем «халтурой», добросовестно, конечно, но особых поэтических взлётов ждать не приходится. И только в одном месте прорывается тоска по морям, «в которых неугодных нет», по жизни, где «нет таможен неугодных / для русских и финляндских стен». И делается неуютно, как будто налетел холодный ветерок с залива. А потом опять – описание красот природы, прелести и пользы солнечных ванн и очарования луны, под которой гуляют вечные «она» и «он».

Как и Кузмин, Левинсон взялся за эту работу с энтузиазмом. Соблазняла и приличная по тем времена оплата – 10 рублей за рисунок. Он добросовестно ездил в Курорт, изучал его, пропуская при этом занятия. За это Левинсона даже дисциплинарно наказали: временно исключили из Академии. Когда рисунки были готовы, доктор Городинский, не доверяя собственному художественному вкусу, повез их в Эрмитаж к А. Н. Бенуа. И только после того, как Александр Николаевич похвалил работы, они были отданы в печать.

Дальше начинается история, которая вполне могла бы случиться и в наше время. Типография не получила аванса и прекратила печать, успев изготовить только несколько сигнальных экземпляров. Пострадали и авторы: заказчик под разными предлогами не выплачивал им гонорар. Кузмин и Левинсон обратились в суд, но, увы, после долгих изматывающих судебных разбирательств им пришлось согласиться на половинную оплату работы. (Мне почему-то хочется верить, что доктор Городинский – известнейший специалист по курортному делу – здесь не очень виноват. Финансы – дело тёмное.) Так или иначе, но рекламная брошюра «Сестрорецкий Курорт» в свет не вышла:

И закрутились вдруг осколки,как сломанный калейдоскоп,кусок курзала, вечер, ёлки,к веслу склонённый низкий лоб,и быстро ткёт воспоминаньерассказ без связи и названья.

В России, как известно, две напасти – дураки и дороги. И если с первым явлением бороться тяжеловато, то дороги всегда были предметом пристального внимания и правительства, и общества. Сколько стихов, песен, юморесок, обличительных статей посвящено теме путешествия и качеству дорог! Сколько российских писателей вслушивалось в заунывные песни ямщиков, вели долгие беседы с попутчиками на постоялых дворах – и как всё это потом отражалось в стихах, рассказах, романах! Дорожную тему, пожалуй, не обошёл своим вниманием ни один из наших выдающихся поэтов и писателей.

Бескрайние российские просторы предопределили развитие сети водных и сухопутных трактов уже в XVI веке, когда столицей русского государства стала Москва. Это были грунтовые дороги, начинающиеся у московских застав, с паромными переправами, с волоками для перехода из одной водной системы в другую. Известна так называемая Государева дорога из Москвы в Тобольск протяженностью до 2600 километров, сухопутно-водный Беломорский путь: Москва – Вологда – реки Сухона и Северная Двина – Архангельск. Основание Петербурга и придание ему статуса столицы вызвало необходимость создания новых путей сообщения города на Неве, прежде всего с Москвой. И Пётр I велит начать строительство столичного тракта по прямому направлению. Царь считал: «Лучше проезжему заплатить от Москвы до Петербурга… больше, нежели от худой дороги великий труд иметь в пути».

Условия строительства были тяжёлыми; новую дорогу прокладывали через болота. Пришлось даже организовать специальную Канцелярию першпективной дороги и разработать положение «К устроению дороги и мостов от Москвы до Петербурга». Некоторые пункты этого документа не потеряли своей актуальности и до настоящего времени. Например, производителю дорожных работ повелевалось строить дорогу «с крайним радением, ища того, как бы в казне было безубыточно, а в проезде способнее… и впредь прочно».

Именно по указу Петра были построены первые ямские дворы на Ревельском (Ямбургском) тракте, а затем на Московском и Шлиссельбургском. Появились верстовые столбы, полосатые шлагбаумы – всё, что в нашем представлении связывается с российскими дорогами XVIII–XIX веков. И главной дорогой страны оставалась, конечно, дорога из Петербурга в Москву.

Но, несмотря на благие пожелания властей, дорога эта, по отзывам современников, находилась в бедственном состоянии. Так, А. Н. Радищев в своем знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву», вышедшем в свет 1790 году, дал нам несколько описаний своих дорожных страданий. «Поехавши из Петербурга, я воображал себе, что дорога была наилучшая… Такова она была действительно, но на малое время. Земля, насыпанная на дороге, сделав её гладкою в сухое время, дождями разжиженная, произвела великую грязь среди лета и сделала её непроходимою…». И ещё: «Бревешками вымощенная дорога замучила мои бока: я вылез из кибитки и пошёл пешком».

В 1811 году Ведомство путей сообщения составило проект развития шоссейных дорог, подразделило их на классы, и к первому классу отнесло, естественно, Петербургско-Московское шоссе. Отечественная война 1812 года отсрочила начало строительных работ, но всё же были построены два участка с различными типами дорожного покрытия, чтобы они послужили «опытом для отделки… и прочих государственных дорог России». В 1817 году начались строительные работы на участке Петербург – Чудово, а в 1823-м – от Москвы к Клину.

Поскольку трасса на протяжении 250 километров проходила по болотам, первоочередной задачей было осушение местности. Для этого устраивали водоотводные канавы. На одном только участке Петербург – Чудово их было прорыто более 200. Земляное полотно – насыпь – возводили, как тогда говорилось, на «жердевой стилке», то есть с укладкой деревянного настила, поверх которого слоями насыпалась и утрамбовывалась земля. Верхнее покрытие дороги состояло из двух слоёв щебня разной величины на песчаном основании. Щебень утрамбовывали тяжёлыми чугунными катками.

До сих пор у Обуховского моста на Московском проспекте стоит верстовой столб из мрамора и гранита, на котором написано: «От Царского Села 22/2, от Москвы 673/2» Здесь начинался отсчет расстояния до Москвы (с учетом 2 верст до Зимнего дворца) – 675 верст.

В 1820 году было введено движение пассажирских карет «дальнего следования» – дилижансов между Петербургом и Москвой. Отправлялись они частной конторой Серапина как раз от Обуховского моста. Наверное, таким дилижансом ездил в Москву и А. С. Пушкин, по крайней мере он с одобрением заметил: «Великолепное Московское шоссе. Так и должно быть во всём: правительство открывает дорогу, частные лица находят удобнейшие способы ею пользоваться». Конечно, не всё было так гладко, и тот же Александр Сергеевич пишет жене в 1832 году: «Поспешный дилижанс… поспешал как черепаха, а иногда даже как рак. В сутки случилось мне сделать три станции. Лошади расковывались и неслыханная вещь! их подковывали по дороге. 10 лет езжу я по большим дорогам, отроду не видывал ничего подобного. Насилу дотащились до Москвы».

В процессе сооружения Московского шоссе закладывались основы отечественной школы проектирования и строительства шоссейных дорог. В 1833 году разработали и приняли «Основные правила об устройстве и содержании дорог в государстве». Начала развиваться сеть шоссе, так необходимых России. Но долго ещё дорога Петербург – Москва оставалась непревзойденным образцом для строительства других дорог. По крайней мере в 1834 году М. С. Волков в статье, помещенной в «Журнале путей сообщения», отмечал: «Военно-Грузинская дорога и Московское шоссе, ныне приведённые к окончанию – суть единственные по сие время значительные дороги в России, покрытые каменным щебнем…».[63]

С развитием дорог в России на основных трактах стали устраиваться станции (ямы) для отдыха пассажиров и смены лошадей. К началу XIX века таких станций было по всей стране около 3000. Многие названия поселений Ленинградской области до сих пор содержат в своих названиях слово «ям»: Ям-Ижора, Ямсковицы, Ям-Тёсово, древний Ямбург, наконец.

Долгое время единственным постоянным сообщением между русскими городами была ямская гоньба. Путешествовали тогда в санях и дорожных возках. Ямщики выполняли порой и обязанности фельдъегерей: везли от яма к яму царские указы, грамоты, деловые письма, деньги. Селились ямщики в особых слободах. Так, в Петербурге существовала Ямская слобода, память о которой сохранилась в названии Ямского рынка да и в названии Разъезжей улицы, которая выводила на старую Новгородскую дорогу.

В 1804 году министр внутренних дел В. П. Кочубей отдаёт распоряжение о постройке пяти каменных почтовых станций на Ямбургском тракте, поскольку «по всей дороге от Петербурга до Ямбурга нет для проезжающих никакого пристанища, кроме трактира в сем последнем городе». Станции решено было построить в Кипени, Каськове, Чирковицах, Ополье и Ивангороде. Образцовый план типовой почтовой станции первого класса, а также фасады и сметы разработал архитектор Л. Руска. Вслед за станциями на Ямбургском тракте почтовые станции стали строиться по всей России. Появились и другие типовые проекты – классические Л. Шарлеманя, как в Пелле, или псевдоготические, типа Лужской почтовой станции. В общем, старались, «чтобы на одном и том же шоссе для большего разнообразия дома были неодинакового фасада».

По сохранившимся до наших дней станциям, скажем, в Кипени, мы можем судить о том, на что были похожи самые первые почтовые дворы. Надо сказать, что выглядели они довольно скромно. Так, станция в Кипени представляет собой комплекс зданий, состоящий из главного корпуса с пятипролетной аркадой и двух флигелей. В одном флигеле помещались кузница и конюшня, в другом – комната для регистрации проезжающих и большая горница. Были на почтовой станции, конечно, и каретные сараи, и помещение, где жил смотритель, и баня. Почтовые дворы более поздней постройки имели уже целые гостиницы для проезжающих и прочие службы.

Самая известная в наших местах почтовая станция находится в Выре. Она существовала ещё на рубеже XVIIIXIX веков, а строительство нынешнего комплекса относят к 1837–1841 годам. Заметим, что станция в Выре сохранилась не слишком хорошо, многие сооружения к нашему времени были утрачены. Но, поскольку она связана с именем А. С. Пушкина, с его замечательной повестью «Станционный смотритель», было принято решение восстановить её и создать здесь музей литературного героя, почтовой связи и дорожного быта. Помогла восстановлению опись, составленная в 1843 году, когда почтовый двор в Выре передали из губернского ведомства в Управление Динабургского шоссе. Тогда в комплекс входили два каменных корпуса, соединённых оградой с воротами, деревянный сарай, навес, две конюшни, колодец с шатром на шести шестах. Когда-то здесь была и часовня. Надо сказать, что, хотя в музее демонстрируют и «комнату Дуни», и «рабочее место» Самсона Вырина, Пушкин видел ещё старые здания почтового двора. Впрочем, на всех станциях бедным служащим жилось одинаково. «Покою ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную во время скучной езды, путешественник вымещает на смотрителе. Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут – а виноват смотритель».

В 1840 году Почтовое ведомство решило конкурировать с частными дилижансами и открыло линию казённых дилижансов между Петербургом и Москвой. Проезд стоил довольно дорого, места были разного класса: внутри в карете и на открытых сидениях. С 1841 года началось движение дилижансов из Петербурга на Варшаву и на Ригу. Было создано и Отделение почтовых карет и брик при Почтовом ведомстве, которое занималось дилижансами. Понадобилось и особое здание – прообраз современного автовокзала. Его построил в Петербурге на набережной Мойки архитектор Цезарь Кавос. Он разработал свой проект в 1843 году и представил его на рассмотрение императору Николаю I. Но император посчитал, что расположение зданий в проекте Кавоса слишком тесное, и собственноручно набросал эскиз будущей постройки. Интересно, что строился первый русский «автовокзал» на месте усадьбы М. В. Ломоносова, у внучки которого казна выкупила нужный земельный участок.

При постройке здания предусматривались удобства для пассажиров, например застеклённый крытый двор, общий зал с диванами, коврами, зеркалами. Как писал хроникёр «Северной пчелы» в 1848 году, «всё запечатлено вкусом и изяществом, всё придумано для удобства и спокойствия путешественников».

Конечно, постоялые дворы в отдалённых уголках Российской империи не могли похвастаться подобной роскошью. Но они давали проезжающим возможность переждать непогоду, согреться, высушить промокшую одежду, попить чаю. А сколько удивительных встреч происходило на постоялых дворах, какие завязывались беседы и рассказывались истории… «Уже мы различали почтовую станцию… и перед нами мелькали приветные огоньки», – многие рассказы и повести начинаются как «Герой нашего времени» Лермонтова: с разговора на почтовой станции.

Но экономическое развитие страны требовало усовершенствования системы путей сообщения. И к середине 1830-х годов встал вопрос о постройке в России железных дорог.

Так писал когда-то поэт Алексей Лозина-Лозинский. Но прежде чем железные дороги стали предметом поэзии, а железнодорожные вокзалы – местом встреч и разлук, их надо было построить.

Конечно, России с её необъятными просторами требовались новые скоростные средства доставки грузов и людей в самые отдалённые уголки страны. Однако, как ни странно, такой, казалось бы, ясный вопрос, вызывал в 30-е годы XIX века яростные споры. Надо упомянуть, что подобные же дебаты велись и за рубежом, но несколько ранее – в 20-е годы. Так, один из английских журналов пугал своих читателей: «Железные дороги помешают коровам пастись, куры перестанут нести яйца. Отравленный дымом воздух будет убивать пролетающих птиц… дома близ дороги погорят… в случае взрыва паровоза будут разорваны на куски и все пассажиры». В Германии медики считали, что полотно железной дороги надо обязательно огородить высоким забором, иначе «зрители… при виде быстро несущегося локомотива могут получить… болезнь мозга».

Подобного рода споры утихли в Европе сразу же после введения в эксплуатацию Джорджем Стефенсоном в 1825 году первой в мире железной дороги общего пользования с паровой тягой между Стоктоном и Дарлингтоном. Оказалось, что и птицы живы, и куры несутся, и дома целы.

Но в России дебаты продолжались. Так, министр финансов граф Е. Ф. Канкрин определённо заявлял, что железная дорога «не принесет никакого дохода, испортит нравственность и истребит капитал». А министр внутренних дел граф Л. А. Перовский вообще опасался «влияния духа иноземного на коренные наши губернии». Не отставали от политиков и те, кому по долгу службы надлежало развивать дорожное сообщение. Так, Комиссию проектов и смет ведомства путей сообщения возглавлял генерал-майор М. Г. Дестрем – убеждённый сторонник развития водных путей. Главным доводом против железных дорог считались суровые русские зимы и вьюги, которые «не потерпят иноземных хитростей, занесут, матушки, снегом колеи…». Действительно, жуткая картина.

Но были у железных дорог и сторонники. Среди них – государственный деятель и экономист Н. С. Мордвинов, профессор М. С. Волков, П. П. Мельников и многие другие. Прогресс не остановишь – и 15 апреля 1836 года появился Высочайший указ о строительстве Царскосельской железной дороги. Её создатель – известный австрийский инженер, чех по национальности, Франц Антон Герстнер – приехал в Россию в 1834 году. Он объездил многие губернии, изучая российскую торговлю и промышленность, а по возвращении в Петербург подал Николаю I обстоятельную записку, в которой предлагал соединить посредством железных дорог Петербург с Москвой, затем Москву с Казанью или Нижним Новгородом и т. д. Но начать он предлагал с небольшой опытной дороги. Ею и стала Царскосельская линия.

Строительство началось 1 мая 1836 года. Планировалось открыть движение чуть ли не 1 сентября того же года. Но, увы, пошли сложности – не удалось выкупить участок на Фонтанке под вокзал, да и вообще переговоры с собственниками земли возле Петербурга проходили крайне напряженно. И Герстнер принял решение: начать 27 сентября движение между Павловском и Царским Селом, но… без паровозов, на конной тяге. Первый паровоз появился только 6 ноября. Поездки пользовались популярностью и продолжались по определенным дням до самой весны. А летом снова закипела работа, и, наконец, 30 октября 1837 года состоялось торжественное открытие Царскосельской железной дороги. Правда, поезда в этом сезоне ходили только до Царского Села – участок до Павловска подготовить не успели.

«Шестьдесят верст в час; страшно подумать, – писали «Санкт-Петербургские ведомости», – Между тем, вы сидите совершенно спокойно, вы не замечаете этой быстроты, ужасающей воображение; только ветер свистит, только конь пышет огненною пеною, оставляя за собой белое облако пара».

Первые поезда состояли из вагонов четырех классов. Самые дорогие назывались «берлинами» или «дилижансами». В них были закрытые купе, мягкие сиденья. В отделениях вагонов I класса помещалось 8 человек, II класса – 10. Имелись еще «шарабаны» и «вагонки», напоминавшие открытые линейки с крышей и без. Билеты были многоразовыми металлическими, типа жетонов. На каждом было выбито время отправления поезда, вагон и номер места. По прибытии на свою станцию пассажир отдавал жетон кондуктору, а тот сдавал его в кассу. Стоили билеты довольно дорого, и потом, когда у Царскосельской дороги появились конкуренты – Московская и Варшавская дороги, много нареканий вызывала именно дороговизна билетов на старейшей российской линии. Впрочем, на недостаток пассажиров она никогда не жаловалась, поскольку связывала Петербург и с царскими резиденциями, и просто с популярными дачными местами.

Для того чтобы привлечь к поездкам новых пассажиров, Герстнер организовал в Царском Селе и в Павловске гостиницы, где приезжие могли отдохнуть, посидеть в ресторане, приятно провести время. Громадной популярностью пользовались концерты в здании Павловского вокзала. Собственно, именно Павловску мы обязаны тем, что английское слово «Vauxhall» – название увеселительного заведения Джейн Вокс с садами и музыкой в пригороде Лондона – стало русским «воксалом», а потом и вокзалом. Многие известнейшие артисты Европы считали за честь выступить здесь. Так, сезон 1856 года открылся выступлением оркестра под управлением И. Штрауса. Десять сезонов подряд «король вальсов» выступал в Павловске и ещё дважды приезжал сюда – в 1869 и 1886 годах.

Конечно, Царскосельскую дорогу можно посчитать увеселительной забавой, чем-то вроде аттракциона. Но на ней проводились разнообразные исследования, которые потом внедрялись на других дорогах. Так, в 1843 году здесь было организовано испытание паровозов нескольких зарубежных фирм, чтобы выбрать прототип для изготовления на Александровском заводе.

А специалисты всегда понимали значение дороги и сравнивали её с ботиком Петра I, который недаром назван «дедушкой русского флота». Может быть, и Царскосельскую железную дорогу следует окрестить «бабушкой русских железных дорог»?

«Приближение поезда всё более и более обозначалось движением приготовлений на станции, беганьем артельщиков, появлением жандармов и служащих и подъездом встречающих… Слышался свист паровика на дальних рельсах и передвижение чего-то тяжелого». Не правда ли, знакомая картина? Как и во времена Анны Карениной, прибытие скорого поезда вызывает некую сумятицу, вносит разброд в привычную устоявшуюся картину быта. А что говорить о наших предках, современниках первых железных дорог! И «игрушечной» Царскосельской и первой «настоящей» – Петербург – Москва.

Казалось бы, Царскосельская железная дорога должна была дать положительный ответ на вопрос: стоит ли строить в России железные дороги? Но нет. Противники железнодорожного дела не дремали. Тем более что они входили в правительственные комитеты и комиссии, решавшие вопрос о постройке железных дорог. В марте 1838 года была организована такого рода комиссия – и что же? Один из её членов, министр финансов Е. Ф. Канкрин, вообще считал, что железная дорога «истребит нравственность», другой, главноуправляющий путями сообщения К. Ф. Толь, доказывал, что «стоимость доставки 1 пуда груза в Петербург будет вдвое дороже, чем при доставке водой. Таким образом, по… железной дороге или ничего не повезут, или только самое ничтожное количество клади».

По счастью, были и другие мнения. Поэтому Николай I (а «хозяйственником» он был неплохим), ознакомившись с докладом этой «комиссии», счел нужным командировать в Северную Америку для «обозрения железных дорог» двух специалистов. И два инженера путей сообщения – профессора полковник Н. О. Крафт и подполковник П. П. Мельников – в июне 1839 года выехали в США на один год.

Особый интерес именно к Америке был вызван тем, что климат, характер рек, значительные расстояния между главными центрами торговли и промышленности напоминали российские условия. Результаты командировки позволили П. П. Мельникову, не проводя изысканий и не составляя подробного проекта, определить рентабельность будущей железной дороги Петербург – Москва.

Точку в споре – быть или не быть железной дороге – поставил Николай I. 30 января 1842 года в Зимнем дворце он лично выслушал доклад Н. О. Крафта и П. П. Мельникова, а 1 февраля был подписан Высочайший указ о сооружении железной дороги Петербург – Москва. Почти сразу образовали Комитет Петербургско-Московской железной дороги и строительную комиссию при нём.

Когда вопрос о постройке магистрали между двумя столицами был в принципе решён, разгорелись новые споры – вести её через Новгород или нет. Сторонники «короткого» пути (без захода в Новгород) ссылались на то, что по «новгородскому» варианту линия удлинялась, строительная стоимость её возрастала, так же как и время переезда. Министр государственных имуществ граф Киселёв, генерал-адъютант Орлов и многие другие считали, что «дорога не должна миновать Новгород, несмотря на увеличение расходов, так как город этот представляет крупный торговый, промышленный и административный центр». И опять точку в споре поставил император, повелевший строить дорогу по «короткому» варианту. Здесь не обошлось без легенды: якобы Николай I взял линейку соединил на карте точки «Петербург» и «Москва» и повелел строить дорогу по прямой. А там, где высочайший палец соскользнул с линейки, Петербургско-Московская дорога имеет изгиб. Конечно, это далеко не так – подробная карта дороги ясно показывает повороты, изгибы и т. д., – но, действительно, в основном дорога прямая.

Итак, 1 августа 1842 года начались работы по строительству новой железной магистрали. Появились Департамент железных дорог и временная техническая комиссия при нем. Линию разделили на два участка – Северный (Петербург – Бологое) и Южный (Бологое – Москва) со своими дирекциями. Директором Северной стал П. П. Мельников, Южной – Н О. Крафт.

Дальше начался обычный русский идиотизм. Поскольку Ведомство путей сообщения возглавлял в то время граф П. А. Клейнмихель, то он, будучи, мягко говоря, не совсем сведущим в сфере железнодорожного транспорта, давал руководящие указания специалистам – Крафту и Мельникову. Мало того, его Ведомство заключало подряды на строительство дороги (сколько народу нагрело на этом руки!), поэтому подрядчики не подчинялись инженерному составу дороги. П. П. Мельников с раздражением писал: «Клейнмихель не только уничтожил всякую самостоятельность у нас, строителей, но и заслонил всё дело до такой степени, что оно снизошло на степень обыкновенных, так сказать, рядовых работ по ведомству путей сообщения».

А уж рядовым это строительство назвать ни в коем случае было нельзя. Петербургско-Московская железная дорога – это и великолепные инженерные решения, и громадный объём выполненных работ, и появление новых архитектурных сооружений, и, наконец, громадная школа для сотен и сотен инженеров-путейцев, которые после прокладывали железные дороги вглубь России, в Сибирь и на Дальний Восток.

Опыта проектирования и строительства столь крупных железных дорог, какой явилась магистраль Петербург— Москва, в середине позапрошлого столетия не было. Приходилось учиться на ходу, перенимать иностранный опыт, приспосабливать его к российским условиям. В 1842 году строительство новой дороги консультировал майор американской железнодорожной службы Дж. Уистлер. Видимо, его советы оказались полезными, потому что в 1847 году ему пожаловали орден Св. Анны II степени.

По-настоящему к строительству дороги приступили в 1843 году. Земляное полотно сооружалось сразу под два пути, а сама дорога вводилась в эксплуатацию поэтапно. Первым участком, вошедшим в строй, стал участок Петербург – Колпино, затем – Колпино – Чудово. Интересно, что на строительстве дороги применялся не только ручной труд (помните у Некрасова:

но и четыре экскаватора, купленных в США. Хотя, конечно, доля ручного труда была велика, а условия существования рабочих – тяжелейшими. И некрасовские строки «Прямо дороженька: насыпи узкие, Столбики, рельсы, мосты, А по бокам-то все косточки русские» недалеки от истины.

На Петербургско-Московской железной дороге построили 8 больших, 182 средних и малых моста, в том числе такие великолепные инженерные сооружения, как красивейший Мстинский мост через реку Мсту и Веребьинский мост через глубокий овраг с небольшой речкой Веребьёй. Недаром именно осмотр Веребьинского моста изображен на барельефе памятника на Исаакиевской площади среди других выдающихся событий царствования Николая I. Все большие и средние мосты на магистрали строились на основе теории расчета инженера путей сообщения Д. И. Журавского.

Но Петербургско-Московская дорога явилась не только выдающимся памятником инженерной мысли. Это была дорога с типовыми станциями, архитектурное решение которых принадлежит замечательным мастерам К. А. Тону и Р. А. Желязевичу. Великолепны здания Петербургского вокзала в Москве и Московского – в Петербурге, построенные по проекту К. А. Тона. Они увенчаны высокими часовыми башнями и напоминают городские ратуши Западной Европы. Проект Тона с его строгостью внешнего облика (надо было соблюдать экономию) одновременно подчеркивал общественное назначение зданий. Новинкой было и устройство металлических крытых дебаркадеров на конечных станциях, что представляло большое удобство для пассажиров.

Посещение Николаем I Веребьинского железнодорожного моста. Барельеф на памятнике Николаю I на Исаакиевской площади

Первые паровозы и вагоны для российских дорог, как мы знаем, выписывали из-за границы. Но в 1844 году Александровский чугунолитейный завод в Петербурге передали Ведомству путей сообщения, и он получил название Александровского главного механического завода Петербургско-Московской железной дороги. К 1849 году завод уже выпустил 42 пассажирских и 120 товарных паровозов, 70 пассажирских вагонов и около 2000 товарных.

И вот, благодаря усилиям множества людей, от императора Всероссийского до последнего землекопа, 1 ноября 1851 года состоялось открытие движения по дороге. Первый поезд вышел из Петербурга, находился в пути 21 час 45 минут и благополучно прибыл в Москву. Но за два с половиной месяца до того, 19 августа 1851 года, по новой дороге проследовал царский поезд. Он часто останавливался, Николай I выходил из вагона, интересовался производством железнодорожных работ. Кстати, именно тогда произошел забавный случай: некий строитель «для красоты» не нашёл ничего лучшего, как покрасить рельсы черной масляной краской. К приходу императорского поезда краска не успела высохнуть, и как раз перед Веребьинским мостом поезд забуксовал. Пришлось срочно посыпать рельсы золой и песком.

Николаевский вокзал

…На станции «Любань», в сквере у железной дороги, установлен бюст П. П. Мельникова. Здесь же был захоронен и его прах, перенесённый из склепа находящейся рядом церкви Свв. апостолов Петра и Павла, построенной по проекту К. А. Тона. Церковь, естественно, закрыли в 1930-е годы, она сильно пострадала в войну, но вот теперь восстановлена и действует. В 2000 году прах П. П. Мельникова возвратили в прежний склеп под храмом, в котором с 1989 года возобновилось богослужение. Церковь Свв. апостолов Петра и Павла – своеобразный памятник строителям железной дороги Петербург – Москва. А построена она была на пожертвования Николаевской железной дороги и самого П. П. Мельникова. Это единственная в стране церковь, где творится специальная молитва о здравии всех начальствующих, трудящихся и путешествующих по железной дороге, всех начальствовавших, трудившихся и погибших на ней людей, а также об упокоении раба Божия Павла.

Кстати, после выхода в отставку Мельников перебрался на постоянное жительство в Любань и много хорошего сделал для любанцев – школа для детей низкооплачиваемых работников железной дороги, интернат для сирот, дом призрения для престарелых женщин. А ещё по инициативе Мельникова в Любани было построено первое в России железнодорожное училище.

Романтика железной дороги… Другие времена, другие скорости, другие обычаи. Мы ездим не так, как героиня Льва Толстого. «Анна с удовольствием и отчетливостью устроилась в дорогу… достала подушечку, положила себе на колени и, аккуратно закутав ноги, спокойно уселась… попросила… достать фонарик, прицепила его к ручке кресла и взяла из своей сумочки разрезной ножик и английский роман».

Но, как и прежде, поездка по железной дороге – это подспудное ожидание чуда, встречи, начала новой жизни…

Подземный переход

Что бы такого почитать в дороге?

Что предлагают книжные и газетные ларьки сегодня, мы приблизительно знаем. Толстые и тонкие детективы, красочные «фэнтези», душераздирающие «женские романы». «Ты моя навсегда! – вскричал герцог, обнимая Бригитту. – И никакие силы ада не разлучат нас!»[64] или «Под его опытными руками Глория затрепетала»[65]. Интересно, а что брали с собой в дорогу наши предки?

Каталог книжного магазина М. В. Попова (Невский пр., 66) у Аничкова моста предлагал разнообразнейшие издания (не ларек всё-таки): К. В. Назарьева «Любовь» (роман), «Без любви» (повесть). Правильно, с любовью должно быть длиннее, чем без любви. Здесь же солидное сочинение пастора С. Кнейпа «Как надо жить» (цена 80 коп.). Что ж, за то, чтобы узнать, как надо, – 80 копеек не жалко!

А вот книга, полезнейшая во всех отношениях, надо бы её переиздать: «Самоучитель русского языка для русских» в двух томах большого формата.

Фундаментальный труд д-ра Плосса «Женщина в естество-и народоведении» сопровождается аннотацией: «Сочинение… заключает в себе антропологическое исследование женщины, как слабой половины рода человеческого, обладающей, тем не менее, огромным превосходством над мужчиной».

А нынешний подросток, жадно изучающий свежий выпуск «Интима» с умопомрачительной девицей на обложке, наверное, не подозревает, что его прадедушка не мог оторваться от какого-нибудь «Друга молодости, а холостяков в особенности». И можно только от души пожелать, чтобы не понадобилось вьюноше что-нибудь вроде руководства д-ра Берга «Гигиена сифилиса» в общедоступном изложении. Пусть лучше читает приключенческий роман про «рыцарей плаща и кинжала»: «Восходящее солнце едва золотило шпицы Веронских колоколен: два молодых человека вышли из картёжного дома. То были Джулио и Антонио. – Проклятие! – вскричал Джулио»[66].

Не забыты и любители лёгкого музыкального жанра. Для них магазин Попова припас книжечку Мушинского «Новый жидочек» (еврейские куплеты) и более солидное издание: Пушкин-Чекрыгин. «Еврейские песни в лицах» с нотами.

Сделаем вывод: путешествие никогда не располагало к серьезному чтению. И без всякого предубеждения подойдём к ларьку, чтобы выбрать себе «что-нибудь почитать в дороге».

Само понятие спорта пришло к нам примерно в середине XIX века. Нет, конечно, можно вспомнить, например, кулачные бои, вроде описанного Лермонтовым, когда «сходилися, собиралися удалые бойцы московские на Москву-реку, на кулачный бой», но всё же связывать спорт с отдыхом и здоровым образом жизни стали гораздо позже. И, как всегда, тон задавали столичные жители. Большинство прижившихся у нас видов спорта начинали свой путь на невских берегах.

Но прежде чем говорить о массовых видах спорта, вспомним «спорт для избранных» – конные состязания. И не те привычные для нас бега на ипподроме – с высокими ставками, нездоровым ажиотажем, отчётливым душком криминала и жокеями-профессионалами. Нет, я имею в виду состязания, участники которых по долгу службы должны были уверенно чувствовать себя в седле – соревнования офицеров-кавалеристов. «Тренировки», как мы бы сейчас сказали, проходили круглый год в специально построенных манежах. С этой точки зрения их можно считать первыми дошедшими до нас спортивными сооружениями. Самый известный манеж Петербурга, конечно, – Конногвардейский напротив Исаакиевского собора, построенный Джакомо Кваренги. Правда, мы видим его не совсем таким, каким его задумал зодчий. Когда-то на фронтоне главного фасада был барельеф «Награждение победителей на конном ристалище», но в 1840-х годах его заменили двуглавым орлом. После революции орёл, естественно, «улетел», позднее на его месте появился герб Советского Союза, которого теперь тоже нет. И статуи Диоскуров, держащих под уздцы коней, тоже не всегда стояли на своих местах у входа в манеж. В те же 1840-е годы духовенство горько жаловалось на то, что обнажённые юноши стоят, можно сказать, у самых стен Исаакиевского собора, смущая благочестивых прихожан. Диоскуров перенесли на полковой плац в Конногвардейском переулке и вернули на свои места только в начале 50-х годов уже XX века. После революции манеж долго использовался для хозяйственных нужд, горел и был перестроен архитектором Н. Лансере под гараж НКВД. А с 1977 года здесь работает Центральный выставочный зал.

Итак, тренировки офицеров происходили в манежах, ну а сами состязания, как правило, – за городом, в местах летних полевых лагерей. И самыми известными скачками были Красносельские.

Красносельские скачки прославлены в литературе, как никакие другие. Мы знаем, какую ошибку сделал Вронский, как упала Фру-Фру, как вскрикнула Анна… Увы, теперь возле станции «Скачки» ничего схожего с когда-то существовавшим там ипподромом мы не увидим. Можно только представить себе платформу, где поезда Балтийской железной дороги останавливались в день скачек, Императорскую беседку, а по бокам её – четыре галереи для публики.

Красносельские скачки зависели исключительно от императора – он назначал день и час соревнований. Подразделялись они на три разряда. Первый – четырёхвёрстные скачки с препятствиями, «на лошадях всех лет и пород, но только рождённых в России» (это правило соблюдалось особенно тщательно – надо было поощрять отечественное коннозаводство); второй разряд – высшей езды и трёхвёрстной скачки; третий – двухвёрстные частные гладкие скачки.

Тотализатора на Красносельских скачках не было. Делались робкие попытки ввести его, но все командующие Петербургским гарнизоном были против, угрожая отставкой.

Не всегда скачки проходили гладко. Разнообразные препятствия: ров, ручей, дощатый забор, вал, живую изгородь, барьеры – не так-то просто было преодолеть. Но «не забудьте, что скачут военные, которые выбрали эту деятельность, и согласитесь, что каждое призвание имеет свою оборотную сторону медали». Это говорит нелюбимый Львом Толстым Алексей Александрович Каренин, но, кажется, с ним можно согласиться. Впрочем, скачки, описанные в романе, «были несчастливы, и из семнадцати человек попадало и разбилось больше половины. К концу скачек все были в волнении, которое ещё более увеличилось тем, что государь был недоволен».

В Красносельских скачках участвовали лучшие наездники российской армии. И среди них – будущий маршал и президент Финляндии Карл Густав Маннергейм. Лошадей он любил страстно. «Все вещи, имеющие отношение к кавалерии – выбор лошади, объездка, скачки, – по сей день остаются для меня самыми приятными развлечениями, – пишет Маннергейм в своих мемуарах, и ностальгически вспоминает время, когда он был офицером русской гвардии: «…самыми приятными были выезды в лагеря в Красное Село, которые начинались в мае и продолжались всё лето. Когда столицу посещали царственные особы и правители зарубежных государств, их обычно привозили в Красное Село – там в честь высоких гостей устраивали пышные парады и манёвры, которые демонстрировали мощь Российской империи, а нам это давало возможность отвлечься от повседневной лагерной жизни. Однако самым главным в такой жизни кавалергардов были скачки, на которые прибывало всё высшее командование и военные представители других стран»[68].

Но перейдем к массовым видам спорта. Одним из первых спортивных увлечений петербуржцев стало катание на коньках. Первый каток для избранной публики открыли в конце 1850-х годов в Таврическом саду. Князь Мещерский недовольно брюзжал, что петербуржцами всех возрастов «овладела лихорадочная страсть покупать коньки, надевать их, скакать в Таврический сад, падать раз двадцать в минуту и т. п.». Общедоступный городской каток залили в Юсуповском саду, и если мы по праву гордимся успехами наших фигуристов на международных чемпионатах и Олимпиаде, то следует помнить, что всё началось с небольшого ледяного пятачка в Юсуповском. И первый русский олимпийский чемпион (1908, Лондон) по катанию на коньках Николай Панин-Коломенкин тоже тренировался в Юсуповском саду.

А в 1910-х годах петербуржцы увлеклись катанием на роликах. В городе и окрестностях начали появляться специальные залы для катания на роликовых коньках – скетинг-ринги. Под них переделывали даже театры. Самым известным, специально построенным скетинг-рингом стал «Спортинг-палас» на Каменноостровском проспекте. Обширное помещение с зеркальным паркетом могло трансформироваться в концертный зал и даже… в арену для корриды. Первая и единственная в Петербурге коррида состоялась здесь, в «Спортинг-паласе». И хотя сбор от неё пошёл на благотворительные цели, петербуржцы бурно протестовали против жестокого зрелища.

В 1930-х годах «Спортинг-палас» перестроен по проекту архитекторов Е. Левинсона и О. Мунца в хорошо известный всем ленинградцам Дворец культуры им. Ленсовета (сначала – ДК Промкооперации). Архитекторы сохранили фундамент скетинг-ринга, а театральный зрительный зал расположили на месте бывшего зала для катания на роликах. Проект не был осуществлен полностью, башню ДК возвели ровно на половину запланированной 50-метровой высоты, и все попытки Левинсона доказать, что башню следует достроить, оказались напрасными.

Итак, в конце XIX – начале XX века в сознании петербуржцев понятия спорта и отдыха оказались связанными. Появились статьи о пользе физических упражнений. И начали возникать всевозможные спортивные организации, любительские общества и кружки, существовавшие на членские взносы (от 3 до 35 руб. в год) или на средства меценатов.

Одними из первых в окрестностях Петербурга начали возникать гребные и парусные клубы. Так, на Суздальском озере в Шувалове в 1879 году появился Шуваловский яхт-клуб, а в 1888-м – парусный и гребной кружок «Фортуна». Проводились соревнования, кружок имел свои гавани, клубное помещение, травяной пляж и теннисные корты. Все это располагалось при впадении в озеро речки Каменки, но, увы, не сохранилось.

В 1891–1911 годах в Шувалове возник и первый в Росии кружок любителей лыжного спорта «Полярная звезда». Позднее он перебазировался в Юкки, где устроил первый в России трамплин высотой 10 метров и регулярно проводил соревнования, в которых участвовали не только российские, но и шведские, финские, датские и норвежские лыжники. А другое «горное», если так можно выразиться, селение – Дудергоф – стало родиной российского бобслея. В 1913 году там открылся первый бобслей-клуб.

Во все времена и во всех сферах столица диктовала моду провинции на всё, в том числе и на спорт. Поэтому история российского футбола, конечно же, началась в Петербурге.

Официальной датой рождения петербургского, а значит, и российского, футбола может считаться 13 сентября 1898 года. В этот день на плацу 1-го Кадетского корпуса на Васильевском острове состоялся матч футбольных команд С.-Петербургского кружка любителей спорта и С.-Петербургского кружка футболистов. Называется и другая не менее официальная дата – 25 октября 1897 года (впрочем, зайдя в Интернет, я нашла еще несколько вариантов, среди которых был даже 1904 г.). Но вообще-то первая футбольная команда была создана еще в 1886 году в английской колонии Петербурга, а упоминание о футбольном матче на берегах Невы можно найти в выпусках СМИ за сентябрь 1893 года. Состоялся этот матч в перерывах между велогонками и, по отзывам журнала «Велосипедист», происходил так: «После пятого нумера был объявлен антракт. В это время публику развлекали г.г. спортсмены игрой в кожаный мяч. Площадь для игры была покрыта сплошь грязью. Г.г. спортсмены в белых костюмах, бегая по грязи, то и дело шлепались со всего размаха и вскоре превратились в трубочистов. В публике стоял нескончаемый смех».

Зря смеялись, уважаемые господа! Вскоре футбольный ажиотаж охватил всю Россию. Команды организовывались при заводах (известна команда, которую поддерживал фабрикант Штиглиц), в дачных посёлках. Тренировки происходили на пустырях, в парках. Впрочем, «тренировок» в нашем понимании не было, их заменяли двухсторонние матчи. Сначала всё это напоминало поединки дворовых команд. Не было даже судей, просто свисток до перерыва находился у капитана одной команды, а после перерыва переходил к капитану второй. Постепенно осваивались правила, накапливался опыт. Уже в 1901 году образовалась первая Лига футбола, а в 1907 году прошла товарищеская встреча между футболистами Москвы и Санкт-Петербурга. Мы выставили сразу две сборные – питерских англичан и русских – и разбили москвичей наголову. В 1912 году первый чемпионат России тоже выиграли петербуржцы.

Международный дебют сборной России состоялся на Олимпийских играх того же 1912 года в Стокгольме. Правда, тогда мы проиграли команде Германии с разгромным счетом 0: 16. Такие цифры не были редкостью на заре возникновения российского футбола. Известно, что команда Коломяг в 1901 году проиграла более опытному Петровскому кружку со счетом 1: 7. Питерские газеты писали тогда, что коломяжцы «не имеют о футболе ни малейшего представления». Но коломяжские футболисты смогли реорганизоваться, собраться, и уже в 1906 году победить с разгромным счетом 0: 19 сильную команду «Удельная». А в 1909 году клуб «Коломяги» вступил в Санкт-Петербургскую футбольную лигу и стал одним из призеров IX чемпионата Петербурга. Среди игроков клуба были П. Батырев (его особенно отмечала советская историография, так как он участвовал в штурме Зимнего в октябре 1917 г.), три брата Гостевых и четыре брата Филипповых. В 1916, 1917 и 1918 годах клуб «Коломяги» прочно удерживает первое место в чемпионатах Санкт-Петербурга. Клуб существовал до 1931 года, когда прекратили своё существование почти все общественные организации Советской России. С 1923 года он выступал в чемпионатах под разными именами: «Коммунальшики», «Стадион» и т. д. Отметим также, что сине-белые цвета «Коломяг» сейчас – цвета питерского «Зенита».

В 1911 году существовавшие в Шувалове спортивные кружки «Удельная» (это их побили футболисты-коломяжцы в 1906 г.) и «Надежда» объединились, назвав себя «Унитас» – «Единение». Интересно, что, как и в клубе «Коломяги», костяк нового клуба составляли братья – пятеро Бутусовых. По крайней мере двое из них вошли в историю советского футбола: Михаил почти 20 лет выступал за сборную Ленинграда, а Василий стал судьей всесоюзной категории. Играл за «Унитас» и детский писатель Виталий Бианки. В 1912 году «Унитас» стал чемпионом Петербурга, и многие игроки команды вошли в состав сборной города. И, подобно клубу «Коломяги», «Унитас» просуществовал до начала 1930-х, меняя название. «Команда Выборгского района-А», «Пищевкус» – согласитесь, названия более чем забавные. Остается добавить, что игровое поле «Унитаса» находилось в Удельном парке, там, где до недавнего времени располагался стадион «Спартак».

Много и долго можно рассказывать о начале питерского футбола. Команды возникали, выигрывали и проигрывали, объединялись, прекращали свое существование. И формировалось то, что позже назовут особой «ленинградской», а затем «петербургской» школой футбола.

Постепенно в Россию проникали и технические виды спорта – велосипедный, автомобильный. Представитель «золотой молодежи» начала XX века просто обязан был облачиться в кожаные краги и защитные очки. Конные соревнования стали терять свою популярность. Кстати, первое состязание между «конём» железным и конём настоящим произошло в 1841 году. Тогда с лошадью соревновался… паровоз. Дистанция проходила по линии Царскосельской железной дороги от Петербурга до Павловска. Приз был баснословным – 50 тысяч рублей. Но всадник добрался только до Царского Села, уступив паровозу три минуты, и отказался от дальнейших соревнований. А в начале следующего века зрители стали собираться на ипподромах, чтобы с замиранием сердца следить за отважными воздухоплавателями – «летунами», как их тогда называли.

Уже с 90-х годов XIX века начали возникать велосипедные клубы и проводиться велосипедные соревнования. В 1891 году велосипедный кружок организовался в Озерках, был построен велодром, на котором выступали известнейшие велосипедисты Петербурга и Москвы. Одно время столицей велосипедного спорта можно было назвать Стрельну – кружок велосипедистов был здесь наиболее многочисленным, к тому же тамошний велодром (тогда его называли циклодромом) считался лучшим в Петербурге.

Как видим, палитра видов спорта в дореволюционной России была весьма разнообразна. Всё больше людей начинало понимать, что спорт – это здоровье, долголетие, великолепный отдых. И бурное развитие физкультурного движения в нашей стране позднее, в 30-е годы XX века, во многом основывалось на достигнутом перед революцией.

Увы, стадиону имени Кирова пришел конец. Мамонт эпохи массового спорта перестал окупать себя, и на его месте поднимается новое, более современное, спортивное сооружение – стадион по проекту японского архитектора Кисё Курокавы. А ведь долгое время Кировский стадион был одной из достопримечательностей Ленинграда, памятником архитектуры, охраняемым государством. Как быстро всё меняется в нашей жизни…

Стадион им. С. М. Кирова. 2006 г.

Решение о строительстве грандиозного физкультурного комплекса, включающего в себя парк и стадион, приняли еще в 1930-е годы. Коллектив проектировщиков возглавил крупнейший ленинградский архитектор Александр Никольский. Строительство началось в 1932 году, но было прервано войной. Холм с овальной чашей внутри возвышается над уровнем моря на 16 метров. Грандиозное сооружение, но, как и многие проекты советского времени, – незаконченное. Предполагалось, что по периметру стадиона пройдет кольцевая галерея, а на верхней террасе поднимется 56-метровая башня. В башне должны были размещаться диспетчерские службы, а галерея предназначалась для защиты чаши стадиона от сильного ветра и для улучшения акустики. Но даже в недостроенном виде стадион Кирова производил величественное впечатление, характеризуя собой целую историческую эпоху.

А нашу эпоху, видимо, будут характеризовать новый стадион «Зенит-Арена» и финансовые скандалы, связанные с его строительством.