Книга «Черные тени красного города» посвящена одному из самых драматичных периодов в истории Петербурга—Петрограда—Ленинграда и в истории России – годам революции и Гражданской войны (1917-1922). Известный петербургский историк, публицист, поэт Анджей Иконников-Галицкий рассказывает о том, как жил Петроград в первые послереволюционные годы: как справлялся с разгулом преступности, охватившей город, о политических силах и лидерах, вдохновлявших мир криминала, о борьбе с контрреволюционными элементами, которая привела к красному террору. Автор уделяет внимание непростым, а подчас похожим на авантюрный роман судьбам идеологов красного и белого движения, в чьей деятельности политика оказалась неотделима от криминала. Книга написана на основании обширного материала: судебной и милицейской хроники, исследований, архивных источников – и адресована всем, кто интересуется отечественной историей.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
v1.0 – Roland
© А. А. Иконников-Галицкий, 2007, 2026
© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
В повести Гоголя «Вий» губительному для несчастного Хомы Брута явлению владыки темных сил предшествует шумное нашествие мелких и мерзких бесов, заполонивших пространство старой церкви. В России конца XIX – начала XX века явлению великих и страшных демонов революции всякий раз предшествовала атака бесов и бесенят преступного мира. Преступный мир заинтересован в революции, ибо слом общественно-политического строя дает возможность вырваться из-под пресса устойчивых социальных институтов и государственных структур. Революция заинтересована в преступном мире: в его разрушительном менталитете, в его системе ценностей, отрицающей устои общества, наконец, в его «живой силе», в той массе мелких и средних правонарушителей, которые, как показывает опыт всех стран, прошедших через горнило социальных потрясений, являются активнейшими участниками революционных беспорядков. И когда революция наконец совершилась, вор, бандит, громила, поножовщик, хулиган, переодетые в шинель или бушлат, а то и в кожанку комиссара или в командирский френч, стали подлинными хозяевами положения в охваченной смутой стране, на какое-то время навязав обществу свой удалой и жестокий криминальный закон.
В своем развитии революция и криминал полвека шли рука об руку. До отмены крепостного права, если верить полицейским отчетам, уровень преступности в стране и в столице был стабилен. С 1831 по 1861 год статистика не фиксирует ее роста, даже показывает некоторое снижение. Отменили крепостное право, двинулись по пути реформ – и в первое же десятилетие (1861–1870) количество преступлений в пересчете на 100 тысяч населения возросло почти в полтора раза! Эта тенденция оказалась устойчивой. К 1913 году, за пять десятилетий капиталистической перестройки, число преступников на каждые 100 тысяч жителей России выросло втрое! И ведь что характерно: периоды наиболее активного роста преступности предшествуют всплескам революционной активности – «хождению в народ» (начало 1870-х), народовольческому террору (1879–1881), революции 1905 года и, наконец, катастрофе Мировой войны, переросшей в Семнадцатый год.
Какие именно виды криминала расцветали наиболее пышным цветом? За 1851–1860 годы в стране было зарегистрировано 128 тысяч тяжких и 193 тысячи мелких преступлений, и за них осуждено соответственно 31 и 45 тысяч человек (при населении в 62 миллиона). В следующее десятилетие при населении, достигшем 69 миллионов, зарегистрировано 188 тысяч тяжких и 411 тысяч (!) мелких преступлений и осуждено 41 и 61 тысяча человек. Мелкая преступность, создающая общий мутный криминогенный фон, росла быстрее всего. Но и данные по тяжким преступлениям наводят на размышления. Например, убийств и покушений на убийства в «застойные» 1846–1857 годы совершалось по всей стране в среднем за год 4,2 тысячи; в 1884–1893-м – 5,2 тысячи (правда, и население выросло на четверть); а вот в 1909–1913-м, за пять лет, – 32,6 тысячи! Учитывая рост численности населения (в 2,5 раза по сравнению с 1857 годом), приходим к результату: убивать в России стали в 3 раза чаще!
Еще более показательны данные по преступлениям, связанным с нанесением тяжких телесных повреждений. Здесь за те же десятилетия цифры соответственно таковы: 1,7 тысячи (меньше, чем убийств!), 12,9 тысячи и (о ужас!) 44,9 тысячи. Опять же, учитывая демографию, рост более чем в 10 раз! Допустим, что во времена крепостничества многие факты нанесения телесных повреждений просто не доходили до сведения полиции и не фиксировались. Но вот грабежи и разбои – уж эти-то преступления не спрячешь! Показатели по тем же десятилетиям: 1,6 тысячи, 14,1 тысячи, 73,1 тысячи. Стабильный и стремительный подъем. И еще одна важная в социально-психологическом отношении цепочка цифр. За те же десятилетия преступлений на сексуальной почве зафиксировано: 0,6 тысячи, 3,1 тысячи, 14,4 тысячи. В пересчете на 100 тысяч населения – почти десятикратный рост![1]
За столь обильное цитирование статистических сводок прошу у читателя прощения. Но уж очень интересные выводы можно сделать на основании сих бесстрастных цифр. Количество убийств практически не возрастает в первое пореформенное время, но ползет в гору накануне Мировой войны и революции. С самых первых лет капиталистической перестройки и вплоть до социалистического взрыва 1917 года устойчиво и стремительно растет количество преступлений против собственности и преступлений, связанных с неуправляемой агрессией. Российское общество становится все более агрессивным, все меньше ценятся в нем принципы неприкосновенности личности и имущества, рушатся устои общественной нравственности. Происходит криминальная «раскачка» общества изнутри. В итоге – устрашающие цифры 1909–1913 годов. К этому времени ценность человеческой жизни уменьшилась втрое, сексуальная агрессия и агрессия против личности возросла в десять раз, захват чужой собственности с применением насилия стал в пятнадцать раз более распространенным явлением. Понятно (по крайней мере, в аспекте социальной психологии), почему за этим последовал и 1917 год, и 1918-й, революция и Гражданская война, бандитизм, «красный террор» и экспроприации. В Петербурге, самом динамичном, самом передовом городе империи, все означенные процессы шли быстрее, чем в целом по стране. Отчасти поэтому ему и суждено было стать городом трех революций.
С ростом преступности явно не справлялась российская пенитенциарная система. Да и не могла справляться: неповоротливая, не поспевающая за временем, она (тогда, как и сейчас) страдала двумя пороками – безвольной мягкостью по отношению к тяжким преступлениям и тупой бессмысленностью наказаний. Хотя Уложение о наказаниях предусматривало и смертную казнь, и длительные сроки каторги (вплоть до пожизненной), но на практике суд очень редко давал даже кровавым убийцам больше 10 лет каторжного срока. Данные судебной статистики свидетельствуют, что лишь 4–8 % осужденных по уголовным статьям отправлялись в каторжные работы; еще около 30 % отбывали различные (в основном небольшие) сроки ссылки в «отдаленных», «не столь отдаленных», «весьма отдаленных местах» или сроки заключения в работных домах, арестантских ротах, исправительных заведениях (что было несравненно легче каторги).
Что касается «политических», то они чаще всего отделывались двумя-тремя годами не слишком тягостной ссылки «в не столь отдаленные места Сибири». Типичный пример – Владимир Ульянов: за создание революционной организации «Союз борьбы за освобождение рабочего класса» и за активнейшую антиправительственную деятельность получил три года ссылки в благодатный край – на юг Енисейской губернии, в богатую деревню Шушенское. Несколько хуже приходилось революционерам, осужденным по уголовным статьям. Например, Иосиф Джугашвили (партийная кличка Коба) за участие в «экспроприации», то есть попросту в ограблении банка ради дела революции, был сослан на поселение в суровые и «весьма отдаленные места» – в Туруханский край. При этом осужденные по политическим статьям не имели права в ссылке работать, но зато получали бесплатное жилье и скромное денежное содержание. В чем состоял смысл таких наказаний и каких результатов ожидало от них государство – непонятно.
Но и самая суровая мера наказания для уголовных преступников – каторга – не только не способствовала исцелению общественных язв, а скорее вела к распространению настроений антиобщественных, вплоть до революционных. Как отметил еще Достоевский, главное мучительство на каторге заключалось в бесцельности и бессмысленности каторжного быта, каторжной работы, каторжной системы отношений. Этот вид наказания был тяжек: достаточно вспомнить, что еще в 1870-х годах осужденные должны были пройти бо´льшую часть пути до «весьма отдаленных мест» в кандалах, пешком, по Сибирскому тракту, убийственные качества которого описал Чехов («Из Сибири»). Впрочем, транспортировка морем, в раскаленных и душных трюмах пароходов, через тропики и экватор, была немногим лучше пешего этапа. Но сии муки и тяготы никого не вели к исправлению. На самой каторге осужденных медленно убивали – нравственно и физически – нудная и бессмысленная работа, унизительные телесные наказания (давно отмененные «на воле», они применялись к осужденным вплоть до революции 1905 года), произвол развращенной администрации, верховенство отпетых головорезов-уголовников, голод, грязь, вши и прочие прелести, изображенные репортером Власом Дорошевичем в сборнике документальных очерков «Сахалин».
Дорошевич, почти три года изучавший быт Сахалинской каторги, подметил особенности каторжного менталитета, родственные мировоззрению революционеров: безбожие как следствие озлобленности против общества и примитивный материализм, доходящий до цинизма. Один из персонажей его книги, убийца, повинный в гибели пяти человек, вполне в духе большевистского «воинствующего атеизма» говорит: «Я в Бога не верую, я – по Дарвину…» Другой, грабитель, пообразованнее, развивает мысль: «ТАМ – ничего нет. И души нет. 〈…〉 Я нарочно убивал собак, чтобы посмотреть… Что человек помирает, что собака – все равно». И к пришедшему в каторжный барак священнику отношение «чисто в натуре» большевистское: «Тут священное поёшь, – жалуется Власу Михайловичу священник, – а рядом на нарах непотребные слова, хохот, каждое твое слово подхватывают, переиначивают, кощунствуют… Ишь – кричат – долгогривый, гнусить сюда пришел».
Уголовно-каторжное мироощущение – ожесточенное, разрушительное, отрицающее смысл насущного социального бытия, – бесспорно, повлияло на формирование идеологии «борцов революции». Условий для этого было предостаточно: одни и те же – для уголовников и «политических» – дома предварительного заключения, пересыльные тюрьмы, этапы, поселения ссыльных… Да и сама каторга: те «товарищи» из подпольных организаций, которым посчастливилось заслужить ее кандалы, становились в революционной среде «законодателями мод». Тюрьма, каторга и ссылка стали мировоззренческими университетами для будущих анархистов, эсеров и большевиков.
Формируя антиобщественную идеологию, тюремно-каторжная среда способствовала росту самосознания преступного мира и созданию его собственных структур – зародышей организованной преступности. Одним из признаков образования в России таких социальных структур стало появление уголовного жаргона. Впрочем, зародился он на воле: в середине XIX века в среде офеней – бродячих торговцев, не брезговавших мелким жульничеством, – уже бытовал свой язык, именуемый «мазовецким» (от слова «маз» – «приятель, пацан, браток»). В конце XIX века этот термин был вытеснен словом «товарищ». Влас Дорошевич пишет: «„Товарищ“ – на каторге великое слово. В слове „товарищ“ заключается договор на жизнь и смерть… Даже письма пишут не иначе как „Любезнейший наш товарищ“, „Премногоуважаемый наш товарищ“».
Уголовный жаргон оказался живучим и очень подвижным явлением. Постоянно меняясь, трансформируясь сначала в предреволюционную «блатную музыку», потом в гулаговскую «феню», наконец в постсоветский бандитский говорок, он оказал немалое влияние на современный русский литературный язык: можно привести примеры прочно вошедших в него уголовных жаргонизмов дореволюционного происхождения: «барахло» и «бушлат», «братва» и «гопник», «волынить» и «засы´паться», «жулик» и «пацан», «стрематься» и «тырить»…
Уголовная лексика активнейшим образом проникала и в речь революционеров, участников подпольных организаций, появившихся в 1860-х и умножившихся в 1870-х годах. Впрочем, удивительного здесь ничего нет: революционеры-конспираторы, как и профессиональные преступники, нуждались в собственном языковом коде. Пресловутое «товарищ», обретая новое значение, перекочевало из языка каторжников в лексику революционеров и стало в их среде почетным обращением своего к своему:
По этой же причине уголовно-сентиментальное обращение «браток», «братишка» и производный термин «братва» так удачно переплелись с революционно-социалистическим понятием всеобщего «братства». В годы Гражданской войны «братками» называли себя представители передового отряда революции – красные матросы. А в песне про 1-ю Конную пели: «Буденный, наш братишка…» Кстати, 1-я Конная в 1919–1920 годах прославилась своими бандитскими эскападами, пожалуй, больше, чем военными победами.
Между революционной и преступной средой, конечно же, есть важное различие: цель действий. Альтруистическое и фанатичное служение идее «светлого будущего», достигаемого в революционной борьбе, – и эгоистическое стремление к сытой и веселой жизни любой ценой. Впрочем, и тут пропасть не так уж непреодолима: вспомним гедонизм социалиста-революционера Азефа или стяжательство религиозного коммуниста Гапона. Отметим и тот факт, что и преступная среда время от времени рождала веселых Картушей и благородных Робин Гудов, идейных борцов против частной собственности и спокойного сна обывателей. И уж в чем точно сходились преступники и борцы за светлое будущее – так это в стремлении скрыть пружины и механизмы своей деятельности от глаз общества, создать тайные организации с жесткой дисциплиной и далеко манящей стратегией.
Исторический параллелизм: подпольные революционные партии и преступные синдикаты начали появляться в России практически одновременно: в 1860–1870-х годах. «Нечаевское дело» – суд над первой в России подпольной конспиративной революционной организацией – почти совпадает по времени с «делом червонных валетов», в ходе которого, тоже впервые, была разоблачена разветвленная преступная сеть, орудовавшая в крупнейших городах империи. Даже количество подсудимых в обоих процессах примерно одинаково: около полусотни. Увы, это было только начало. В последующие десятилетия и революционное подполье, и криминальные сообщества стремительно растут вопреки усилиям властей.
4 апреля 1866 года отставной студент Дмитрий Каракозов покусился на жизнь царя-освободителя у ворот Летнего сада. 24 января 1878 года девица Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, тяжело ранив его. Эти два события знаменуют начало целой эпохи в истории «одной шестой части суши»: эпохи политического террора. С тех пор террор – «сверху» или «снизу», «красный» или «белый», замешенный на идейном, национальном или религиозном фанатизме – был и остается ключевым механизмом решения социально-политических вопросов: в царской России, в СССР, на постсоветском пространстве.
Волны террора то накатывали на Россию, то временно отступали, унося трупы убиенных. Царь Александр II, его сын великий князь Сергей Александрович, премьер-министр Столыпин, министры Боголепов, Сипягин и Плеве, отставной министр Сахаров, градоначальники фон дер Лауниц, Клейгельс, Шувалов, генерал-губернаторы Бобриков, Вонлярлярский, губернаторы Богданович, Блок, Старынкевич и десятки других «столпов империи» пали жертвами революционного террора. Террор оказался непобедим по одной простой причине: общество одобряло его. Оправдывало нравственно. Точно так же, как присяжные – петербургские обыватели – оправдали Веру Засулич, вняв семинарскому красноречию адвоката Александрова и либеральным увещеваниям председателя суда Кони. Убийство стало вполне терпимым способом решения «проклятых вопросов». В 1906–1907 годах депутаты I и II Государственной думы придали политическому убийству легитимную санкцию, отказавшись принять резолюцию, осуждающую революционный террор. В 1917 году террор в обличье солдат и матросов, жгущих костры вокруг Смольного, захватил власть; в 1918 году террор был возведен в ранг государственной политики; в сталинские годы стал нормой жизни. И после мнимой смерти в «оттепельные» и «застойные» годы политический террор воскрес при распаде СССР, явился во втором своем пришествии, сопровождаемый двумя спутниками: религиозным фундаментализмом и откровенным уголовным бандитизмом.
Устрашающее нарастание масштабов действий террористов в наши дни, достигшее апокалиптической жути на Дубровке и в Беслане, объясняется теми же причинами, что и «преступление и оправдание» Засулич. Причина первая: в обществе много скрытых влиятельных сил, готовых любыми средствами уничтожать врагов, соперников, а заодно и случайно подвернувшихся прохожих ради своих корыстных интересов. Причина вторая: общество не осуждает человекоубийство безоговорочно, а относится к нему как к необходимому злу (это в лучшем случае), а бывает, что и требует и жаждет его как проявления высшей справедливости. Все это заставляет задуматься: а точно ли закончилась революция, совершившаяся девяносто лет назад, или она продолжается до сих пор, лишь сменив идеологически выдержанные красные одежды своих «братишек» на малиновые пиджаки бандюганов 1990-х годов да на камуфляжную форму и маски террористов нового тысячелетия?
Психологи знают: у многих проявлений девиантного поведения, как и у многих видов криминала, есть сезонные подъемы и спады. Самоубийства, злодеяния маньяков и вообще преступления, обусловленные душевной неуравновешенностью, совершаются чаще всего весной. Число ограблений и прочих преступных деяний, совершенных с применением насилия, возрастает к концу осени. История революционного экстремизма в России – особенно в Петербурге, главном паровом котле российской революционности, – тоже показывает два ярко выраженных сезонных максимума: поздняя осень и ранняя весна. Почему-то эти времена года способствуют активизации авантюристов-властолюбцев, выплеску фанатизма террористов-одиночек, освобождению разрушительной энергии народных масс.
В сумрачное октябрьско-ноябрьское питерское предзимье осуществилась бо´льшая часть дворцовых переворотов XVIII века. Тем же хмурым временем года, в продолжение доброй старой традиции, датируются и крупнейшие выступления революционных масс в 1905 и 1917 годах. Судьбы сильных мира сего уязвимее всего весной. Император Павел, как известно, был убит заговорщиками в ночь с 11 на 12 марта 1801 года. Со второй половины XIX века февраль – начало апреля обретают статус «бархатного сезона» революционности. К этому времени года приурочены покушения Каракозова, Соловьева, Халтурина на Александра II, Млодецкого на Лорис-Меликова, убийства Боголепова Карповичем, Сипягина Балмашовым. Самое главное жертвоприношение эпохи – убийство Александра II народовольцами 1 марта 1881 года – тоже в этом ряду.
Холодной весенней ночью с 26 на 27 февраля (с 11 на 12 марта по новому стилю) 1917 года солдаты запасного батальона Волынского полка убили нескольких офицеров, захватили оружие и, взбунтовав товарищей-братков в соседних казармах, ранним утром высыпали на улицы имперской столицы. Революция началась с нарушения присяги и убийства. Правопорядок в столице был повержен за несколько часов, и то, что раньше именовалось преступлением, стало нормой жизни. Социальные, политические, экономические последствия Февральской революции описаны в учебниках истории. О том, какую роль в жизни революционного Петрограда играл преступный мир, известно куда меньше. А ведь при ближайшем рассмотрении выясняется, что подлинным хозяином города на многие месяцы сделался не Милюков и не Керенский, не Троцкий и не Ленин, а некий безымянный, плохо выбритый, сквернозубый, сутуловатый человек в серой шинели или черном бушлате, изъясняющийся на замысловатом диалекте, сплетенном из писарского красноречия, крепкого мата и «блатной музыки». Этот человек вовсе не обязательно солдат или матрос, хотя и хочет выглядеть таковым. Скорее всего, он не разделяет никакой идеологии, кроме идеологии грабежа и разрушения, но любит идейную фразу и на митингах громко кричит: «Даешь!» или «Долой!». На первых порах ему ближе всего партийные лозунги большевиков и анархистов. Ибо они осеняют убийство, насилие и грабеж высоким идейно-политическим благословением. Он – человек действия. В том, что он творит, криминал неотличим от политики. Впрочем, вожди Семнадцатого года, как «соглашатели», так и радикалы, подменили понятие «преступление» тревожно-безграничным «контрреволюция». Их политика, не стесняемая никаким законом, ни юридическим, ни нравственным, реализовывалась в формах, все больше смахивающих на широкомасштабную уголовщину.
С каких бы позиций мы ни оценивали политическое значение событий 1917 года, несомненно одно: они разрушили многовековой общественный уклад, подобно тому как при землетрясении неведомые подземные силы ломают мощные слои земной коры. Через образовавшиеся трещины рвется наружу огненная магма, сжигая все живое. Одним из главных цветов в пламени русской революции был угарный цвет криминала. На несколько лет преступление в России стало обыденным явлением, насильственное лишение собственности – государственной политикой, убийство – нормой жизни. Начало социальному безумию положила Февральская революция. О ее криминальной составляющей обычно упоминают кратко. Так, две-три фразы: мол, открыли тюрьмы, выпустили уголовников, сожгли окружной суд. На самом деле в те дни была под корень уничтожена вся правоохранительная система столицы; бесы преступного мира вырвались на волю.
Описать все криминальное неистовство тех дней мы не беремся. Только несколько выразительных эпизодов, штрихов к картинке. Вот – разгром Дома предварительного заключения и Здания судебных установлений.
Об этом комплексе построек, занимавших почти полквартала между Литейным проспектом, Захарьевской и Шпалерной улицами, и о некоторых персонажах, его населявших, мы рассказывали в книге «Блистательный и преступный». Сейчас на этом месте возвышается мрачно-величественный Большой дом (УФСБ, в советское время – УКГБ) и его внутренняя тюрьма. В Здании судебных установлений помещались Петербургский окружной суд, судебная палата, кабинеты следователей, судебные и прокурорские архивы. К нему с тыла примыкал прямоугольный корпус Дома предварительного заключения (кратко – «допр»). Его стены видали многих революционеров, от бабушки революционного террора Веры Засулич до вождя мирового пролетариата Ульянова-Ленина. Ко времени Февральской революции, впрочем, камеры «допра» занимали почти исключительно уголовные подследственные, из известных политических тут был разве что один Георгий Хрусталев-Носарь, неудачливый председатель Петербургского рабочего Совета в октябре 1905 года, осужденный летом 1916 года за давний побег из ссылки и ожидавший в камере помилования от государя.
Рожденные метелями революционные беспорядки в Петрограде достигли опасного размаха к 25 февраля. Нерешительное военное командование наконец осознало, что надо усилить охрану мест заключения, вокруг которых волновался и шумел океан взбудораженной толпы. Почему-то в ней, в толпе, царило убеждение: тюрьмы столицы полны политическими заключенными, узниками вдруг ставшего ненавистным режима. И еще в толпе были убеждены: на крышах всех домов, и в особенности учреждений власти, расставлены тысячи пулеметов; царские сатрапы вот-вот начнут палить из них в народ. Всем было страшно и весело, хотелось куда-нибудь идти на приступ, кого-нибудь спасать, что-нибудь рушить.
В 1925 году в журнале «На посту» были опубликованы мемуары Ф. Куликова, надзирателя, проработавшего в «допре» 14 лет. 25–27 февраля 1917 года он находился по ту сторону зарешеченной границы, внутри «казенного дома», слышал нарастающий, накатывающийся на тюремную скалу рев уличного моря. Текст написан восемь лет спустя, но в нем чувствуется судорожное дыхание событий.
«25-го посты были значительно усилены; 26-го прибыл эскадрон кавалерии, 2 пулемета и батальон Волынского полка».
Власть, того не ведая, вкладывала голову в пасть зверя. Именно в казармах Волынского полка всего через каких-то 15–17 часов произойдет то, что сделает революцию необратимой: солдаты убьют офицеров, возьмут винтовки с патронами и, нацепив красные банты и ленты, выйдут на улицы города. За волынцами ранним утром 27-го последуют нижние чины других полков и частей гарнизона. Вполне возможно, что среди первых ночных бунтарей будут те самые солдатики, переминавшиеся с ноги на ногу во дворе «допра». Но и 26-го днем солдатская охрана уже была ненадежна. Она толпилась растерянно во дворе и в коридорах. Уйти – не уйти? Командиры раскисли совершенно. Улица шумела; нарастал гул в камерах.
«К 12-ти часам стало заметно, что караулы начинают таять; забрав винтовки, солдаты кучками уходили к себе в казармы (до вооруженного бунта осталось часов семь. –
Утром 27-го бунт начался и стремительно разросся; по городу – стрельба; в дикой неразберихе – неожиданный приказ надзирателям и штатной охране: всем взять винтовки и построиться во дворе.
«Там в это время оставалось не более как человек 15 Волынского полка при одном офицере и помощник начальника Дома Николаев. За воротами и по Шпалерной шла перестрелка… Солдат увели защищать парадную дверь… Волынцы стреляли по своим однополчанам. Было двое убитых и один раненый…
– Повесят нас всех! – крикнул мне Николаев.
– Пусть повесят, – отвечал я, – но стрелять не будем.
Не прошло и десяти минут, как нас увели внутрь здания. Большинство надзирателей сейчас же бросилось бежать через проход к окружному суду; в проходе они побросали винтовки, револьверы и скрылись. Осталось несколько человек надзирателей, из тех, что не боялись заключенных. Через несколько минут грузовик-мотор стал напирать на ворота. Толпа осаждавших гудела в нетерпении; Дом отвечал ей из окна каждой камеры. Гудки автомобиля смешались с выстрелами и ревом тысяч голосов, но прочны ворота ДПЗ. Лишь после трех раз под дружным напором толпы они распахнулись. Под арку было брошено несколько ручных гранат».
Твердыня самодержавия пала в несколько минут. Двери камер тут же были распахнуты; в водоворотах коридоров и двора закружились: ничего не понимающий Носарь, несколько радостно-перепуганных сидельцев-революционеров и сотни, сотни бандитов, насильников, профессиональных воров, убийц, жуликов всех мастей. Началась расправа.
«Бросились искать начальника ДПЗ, но он еще с утра успел скрыться… Уголовники тотчас же бросились в цейхгауз к несгораемому ящику; начался грабеж. Сводили счеты с надзирателями, некоторых побили. А ночью были подожжены архив, канцелярия цейхгауза, прогулочный двор. Рядом пылал другой костер: горел окружной суд и судебная палата. Почти четыре дня зарево освещало улицы столицы».
Знаменитый адвокат Н. П. Карабчевский, живший неподалеку от окружного суда, на Знаменской (ныне улица Восстания), в своих воспоминаниях добавляет: «Сжигались судебный и прокурорский архивы. С опасностью для жизни бывшие в здании суда адвокаты спасали ценные портреты наших старейшин, украшавшие комнату совета присяжных поверенных». Эти куски материи, покрытые красками, казались им ценными; судебные дела и картотеки, заключающие в себе информацию о преступном мире огромного Петербургского судебного округа, не спасал никто. Можно представить, с каким песенным чувством смотрели ошарашенные свободой преступники на дым и пламень, в котором бесследно исчезали следы их злодеяний.
«Власти, войско, полиция, – продолжает Карабчевский, – все, что призвано охранять существующий порядок, сдало страшно быстро». Другой очевидец и участник событий, либерал, депутат Государственной думы князь С. П. Мансырев, показывает на примере, как именно «сдало». «В вестибюле дворца (Таврического, где помещался „балаган“ революционной власти, Временный комитет Думы. –
По всему городу с людьми в жандармских и полицейских мундирах происходило одно и то же: их избивали и убивали, городовых топили в прорубях. За что городовых-то? Логически объяснить невозможно: какой-то яростный выплеск преступного инстинкта, бессмысленной ненависти к живому символу правопорядка. И вот интересно: полицейские почти нигде не оказывали сопротивления; как надзиратели «допра», они бежали, пытались скрыться черными ходами, срывая погоны и бросая оружие. Лишь в двух местах случилось обратное. На чердаке дома по Невскому проспекту, напротив Троицкой улицы (ныне улица Рубинштейна; по капризу истории именно с этого чердака через 80 лет произвел свои снайперские выстрелы убийца вице-губернатора Михаила Маневича), группа городовых, забаррикадировавшись, отстреливалась от наседавшей вооруженной толпы. На Шпалерной, в доме, расположенном прямо напротив Таврического дворца, где, захлестываемая волнами беспорядочно набегающих, взбудораженных толп, барахталась безвластная власть, 14 полицейских засели на верхнем этаже и пытались вести огонь из двух пулеметов. Их схватили, сволокли вниз и тут же в переулке расстреляли.
Про тех полицейских, которым повезло, кого не утопили в ледяной Фонтанке, не тюкнули из винтовки в подворотне, кому довелось быть «арестованными» и доставленными в Таврический дворец или кто сам прибежал туда, спасаясь от анархии, вспоминает В. В. Шульгин: «Жалкие эти городовые, сил нет на них смотреть. В штатском, переодетые, испуганные, приниженные, похожие на мелких лавочников, которых обидели, стоят громадной очередью, которая из дверей выходит во внутренний двор Думы и там закручивается… Они ждут очереди быть арестованными».
Революция, которую ее бестолковые апологеты нарекли «бескровной», сопровождалась систематическим и повсеместным истреблением и разгромом всего, что напоминало о законе и общественном порядке. Громили полицейские участки, громили Министерство внутренних дел, Градоначальство, Департамент полиции, Охранное и Сыскное отделение, музей вещественных доказательств и картотеки. Открыли камеры всех тюрем. Двойник огромного факела на Литейном, столб пламени и дыма взвился над старой, уже недействующей городской тюрьмой – Литовским замком, что на Офицерской улице (ныне улица Декабристов), угол Крюкова канала. Кроме вышеназванных пунктов охраны правопорядка, в ходе февральско-мартовских событий в Петрограде ни одно государственное здание, ни одно финансовое учреждение серьезно не пострадало. Зато на улицах города оказалось (по более поздним расчетам специалистов советского Угрозыска) около 15 тысяч пьяных от внезапной свободы уголовников.
К счастью, Петропавловка избежала участи Здания судебных установлений и Литовского замка. А ведь «на волоске висела».
1 (14) марта по Таврическому дворцу пробежал тревожный слух: толпа бушует у входа в Петропавловскую крепость, собирается брать ее штурмом. Туда ринулся на автомобиле под красным флагом депутат Шульгин. В крепости он застал перепуганный насмерть гарнизон и растерянного старика-генерала. «Ведь вы же подумайте… Это же невозможно, чтоб толпа сюда ворвалась… У нас царские могилы, потом монетный двор, наконец, арсенал… Мы не можем… Мы должны охранять…»
Шульгин. Скажите, пожалуйста, у вас есть арестованные – политические?
Комендант. Нет… Нет ни одного. Последний был генерал Сухомлинов… Но и он освобожден…
Шульгин. Неужели все камеры пусты?
Комендант. Все… Если желаете, можете убедиться…»
Шульгин выбежал из крепости, кое-как уговорил, успокоил толпу, она вроде бы поостыла. Но на следующий день – к Шульгину от Петропавловки гонец: «Там неблагополучно… Собралась огромная толпа… Тысяч пять… Требуют, чтобы выпустили арестованных» – «Да ведь их нет…» – «Не верят… Гарнизон еле держится… Надо спешить…» Шульгин судорожно пишет записку коменданту: впустить представителей от толпы, предъявить пустые камеры. И посылает с нею депутатов Волкова и Скобелева, напутствуя их словами: «Господа, поезжайте. Помните Бастилию: она была сожжена только потому, что не поверили, что нет заключенных. Надо, чтоб вам поверили!»
К счастью, удалось. Устоял Петропавловский шпиль.
Ровно через год после той «буржуазной» революции и через четыре месяца после Октябрьской пролетарской, в феврале 1918 года, управляющий делами Совета народных комиссаров В. Д. Бонч-Бруевич получил докладную записку, составленную комитетом служащих Петроградского уголовного розыска. Ведомство сие, созданное в апреле 1917 года на месте стертого с лица земли Сыскного отделения, никоим образом не могло остановить дикую волну преступного насилия и грабежей; в записке объяснялось почему. В числе трудностей борьбы с уголовной преступностью «первое место должны занимать разгром и сожжение в первые дни революции архивов, музея, регистрационных и дактилоскопических карт на уголовный рецидив, а также альбомов фотографических снимков. Вторым, неменьшим условием в этом отношении была ошибка освобождения одновременно всех уголовных преступников с мест заключения… Третьим условием… оказалась слабость репрессий и отмена изоляции столицы от уголовного рецидива. Четвертым условием является огромный наплыв в столицу уголовных преступников из Прибалтики и польских губерний вследствие эвакуации оттуда мест заключения и других причин, связанных с боевыми фронтами. Наконец, пятым условием должно признать отсутствие правильно организованной наружной и внутренней охраны столицы, как на улицах, так и в домах».
Тут в каждую фразу нужно вдуматься. А вдумаешься – и волосы становятся дыбом. Начнем с последнего. Февральская революция уничтожила старую патрульно-постовую и участковую службу и не создала ничего взамен. Стихийно возникшая в первые послереволюционные дни милиция была явлением весьма жалким: что-то вроде добровольной народной дружины советского времени. Практически безоружная, плохо организованная, состоявшая из добровольцев-энтузиастов, которым к тому же не платили ни копейки, она никак не могла противостоять даже мелкому уличному криминалу, не говоря уже о серьезной организованной преступности. А тут – «освобождение одновременно всех уголовных преступников», «огромный наплыв» их да плюс «слабость репрессий»… Преступный мир быстро оценил ситуацию и начал действовать нагло, почти в открытую.
Оказавшийся неожиданно для всех (и в первую очередь для самого себя) комиссаром Петроградской стороны народный социалист А. Пешехонов немедленно столкнулся с отъявленным криминалом, легко и радостно обрядившимся в пурпурные ризы «свободы на баррикадах». «Превратившись в революционеров, воры и мошенники усердно занялись, в частности, обысками», – писал он в своих воспоминаниях лет через пять. «Возбужденные солдаты группами и даже толпами врывались в квартиры… К ним-то и примазывались, а иногда и натравливали их воры, грабители и всякие другие проходимцы. Воры и грабители очень скоро осмелели и начали уже самостоятельно производить „обыски“. Наш комиссариат накрыл как-то занимавшуюся этим шайку… Захватить удалось только двоих из них, на квартире же было найдено до десятка ружей, свыше 60 очищенных кошельков и бумажников и множество ценных вещей». Разумеется, таких шаек по городу шуровали десятки.
Но те двое, что были захвачены добровольцами из пешехоновского комиссариата (довольно-таки призрачного и эфемерного органа власти), едва ли получили заслуженное наказание. Наказывать и доказывать вину было некому. Да и нечем: в пожаре на Литейном сгорели архивы суда и прокуратуры; полицейские картотеки, личные дела рецидивистов, архив Сыскного отделения, его же фототека (первая в России, добросовестно собираемая более сорока лет, со времен легендарного сыщика Дмитрия Путилина) – весь этот ценнейший инструментарий борьбы с преступностью был разгромлен в первые дни революции, когда толпа (революционеров, «граждан» или уголовников?) громила здание Департамента полиции на Фонтанке, дом № 16. Удивительно, до чего методично в ходе этого погрома были разорваны, утоплены или сожжены материалы, которые так или иначе могли быть использованы в оперативно-разыскных и следственных мероприятиях, могли повредить криминальной свободе. Фотографии, сделанные в комнатах Департамента полиции и Сыскного отделения в те дни, производят неизгладимое впечатление: поломанная мебель, развороченные шкафы, разбитые стекла и всюду – бумажки, бумажки, бумажки…
Ту же картину можно было видеть во всех районах города. Независимый наблюдатель, американский посол Д. Р. Фрэнсис, писал: «Полицейский участок через три дома от здания посольства (на Фурштатской улице) подвергся разгрому толпы, архивы и документы выбрасывались из окна и публично сжигались на улице – и то же самое происходило во всех полицейских участках города… Солдаты и вооруженные гражданские лица преследовали полицейских, разыскивали их в домах, на крышах, в больницах». Конечно, стихия народного бунта; но невозможно отделаться от мысли, что документы, фотопортреты, отпечатки пальцев уничтожались обдуманно, целенаправленно.
Временное правительство, вялое и никчемное, делало, кажется, все, чтобы хаос и анархия царствовали в столице и в стране. Некоторые его действия поражают своей абсурдной трагикомичностью. В первые же дни своего существования оно особым постановлением сняло со всех без разбору заключенных – карманников и убийц, хулиганов и насильников, выпущенных революцией из питерских тюрем, – всякие подозрения и обвинения и предписало местным властям выдавать им свидетельства неприкосновенности и об отсутствии данных для их преследования. Спустя несколько дней появился уникальный документ, подписанный помощником градоначальника. Комиссарам районов предписывалось регистрировать освободившихся уголовных заключенных, являющихся в комиссариаты, и «выдавать им удостоверения, подтверждающие их явку и обязывающие их явиться в места, которые будут указаны особым объявлением Петроградского общественного Градоначальства». Можем себе представить: толпы воров и убийц, должно быть, тут же добровольно пришли и выстроились в очередь к окошкам комиссариатов за подобными удостоверениями!
Бумага сия родилась в лоне новообразованной структуры власти. Смутно помня, что за ситуацию в Петрограде кто-то должен отвечать, одуревшие от сутолоки, митингов и табачно-махорочного дыма «граждане министры» посовещались и назначили «общественного градоначальника» – профессора медицины Юревича. За всю историю города это первый и последний градоначальник, коему вместо должностной присяги зачлась клятва Гиппократа. О деятельности профессора тот же Пешехонов отзывается мимоходом: «Мы на Петроградской стороне ни разу ни в чем не ощутили, что эта власть появилась, что она существует». Через некоторое время Пешехонов отправился к «шефу», чем немало удивил последнего: «Для Юревича было совершенной новостью, что существуют какие-то комиссариаты. Он очень заинтересовался моей информацией». Добрый доктор, по-видимому, от всей души хотел сделать что-нибудь общественно полезное. «Спустя несколько дней я получил телеграмму, – продолжает Пешехонов, – которой градоначальство требовало сообщить ему, сколько письмоводителей, паспортистов, регистраторов и других служащих прежних полицейских участков находится теперь на службе в комиссариате… Господи! Неужели же они там до сих пор не знают, что полицейские участки в первую же ночь были разгромлены и все их служащие не только разбежались, но и попрятались?!» Добавим, что многие сотрудники полиции, в первую очередь сыскной, просто бежали из Петрограда, опасаясь смертельных встреч со «знакомыми» уголовниками. Не знал этого гражданин Юревич. И вообще он мало что знал о деятельности правоохранительной системы.
Хаос между тем нарастал стремительно. 10 марта своим декретом Временное правительство упразднило Департамент полиции, но это была лишь констатация свершившегося факта. Вместо него учреждалось Временное управление по делам общественной полиции; оно просуществовало три месяца и в июне было преобразовано в Главное управление по делам милиции и по обеспечению личной и имущественной безопасности граждан. За этими длинными витиеватыми названиями ничего не скрывалось. Разогнанная полиция не возродилась, вновь создаваемая милиция представляла собой нечто жалкое и бессмысленное и уж чего-чего точно не могла сделать, так это обеспечить «личную и имущественную безопасность граждан».
Действия Временного правительства в этих условиях являют собой картину прогрессирующего революционного маразма. Поставив во главе города доброго Айболита – Юревича, оно поручило возглавлять городскую милицию говорливому либералу, адвокату Н. В. Иванову. В том и в другом случае руководствовались соображениями «идейного соответствия». Об Иванове информированный мемуарист З. С. Кельсон сказал как отрезал: «Никаким авторитетом ни у своих подчиненных по Управлению, ни у комиссаров, ни у начальства не пользовался». Иванов занимал кабинет в доме № 2 по Гороховой улице, в помещении Градоначальства, всего четыре месяца. 29 октября большевистские комиссары выгнали адвоката вон, и он, как призрак, канул в политическое небытие.
В своем революционном рвении, следуя за настроениями толпы, Временное правительство запретило чинам старой царской полиции поступать на службу в учреждения новой власти. Все сколько-нибудь опытные кадры были вышвырнуты из правоохранительной сферы. Набирали туда кого попало: сначала добровольцев, потом пытались ввести обязательную милицейскую повинность. Функция борьбы с невероятно умножившимся криминалом возлагалась на рядового обывателя. При этом ни денег, ни оружия, ни транспорта, ни даже мало-мальски приличного помещения для «милицейских» новая власть найти не могла, а точнее, занятая исключительно политической демагогией, и не искала. К тому же, в соответствии с Положением от 17 апреля 1917 года, городская милиция находилась в ведении и подчинении местных органов власти; но в этом звене управления царила путаница и неразбериха. Старые земско-городские управы, новые революционные комиссариаты и рабочие Советы существовали параллельно, действовали независимо, враждовали между собой и всячески мешали друг другу. В Петрограде установилось даже не двоевластие, а четырехвластие: Временное правительство пыталось управлять городом через «общественного градоначальника» Юревича; Городская дума сохраняла полномочия и остатки куцей власти; на местах, в районах, стихийно возникали комиссариаты, о деятельности которых ничего не знали ни в Градоначальстве, ни в Городской думе; наконец, рабочие Советы и солдатские Комитеты ни в грош не ставили всех «бывших» и «временных» и на шумных собраниях решали вопрос: подчиняться им правительству, Петросовету или действовать самостоятельно. При Советах еще в марте стали образовываться отряды альтернативной рабочей милиции. С городской милицией они враждовали и иногда перестреливались.
О состоянии сил революционного правопорядка можно судить со слов Пешехонова: «Нами уже была создана милиция. Похвалиться ею мы, конечно, не могли. Это были добровольцы, несшие службу совершенно безвозмездно, недостаточно дисциплинированные и к делу совершенно непривычные… Кое-как мы при помощи нашей милиции справлялись с делом
Поначалу «временные» вообще не думали о систематической борьбе с преступностью, полагая, что она, как порождение проклятого царизма, сама собой исчезнет под живительными лучами свободы. Лишь в середине апреля, когда, по весеннему теплу, уличные и квартирные грабежи захлестнули столицу, вспомнилось о необходимости создания каких-то структур, способных вести борьбу на этом фронте, не предусмотренном февральско-мартовскими демагогами. 16 апреля Юревич подписал распоряжение об образовании в Петрограде Уголовной милиции уже не на добровольно-бесплатной, а на регулярной основе. Ни материальной базы, ни необходимого штата, конечно же, не дал. Даже помещение, выделенное грозной структуре, – несколько комнат в доме на углу Гороховой и Большой Морской – оказалось настолько непригодным, что сыщики не знали, как поскорее убраться оттуда, и, покочевав по городу, в феврале 1918 года вернулись в родные стены бывшего Департамента полиции, на Фонтанку.
Впрочем, и там просуществовали недолго. Советская власть переместила это подразделение, именовавшееся теперь Уголовным розыском, в тесное и неприспособленное помещение на площади Лассаля (бывшей Михайловской, ныне – площадь Искусств). Года три Угрозыск футболили по разным ведомствам: ревсуды, Наркомюст, Наркомвнудел, губмилиция. Лишь с 1922 года республика пролетарской диктатуры повела наконец серьезную и вдумчивую борьбу с преступностью, успевшей невероятно умножиться за годы революционной анархии. На углах улиц снова появились постовые милиционеры – замена исчезнувших 28 февраля 1917 года городовых; по квартирам стали наведываться участковые; агенты Угрозыска принялись выслеживать бандитов и время от времени вступать с ними в настоящие сражения; был восстановлен криминалистический музей, возрождены архивы и картотеки, создана школа для обучения милиционеров сыскному делу… Словом, восстановлено то, что было бессмысленно и бездумно разрушено в три-четыре дня. Кстати, разместилось губернское милицейское управление на Дворцовой площади, переименованной в площадь Урицкого, в здании Главного штаба. О стены сей твердыни имперской государственности в Семнадцатом году разбивались волны бесчисленных митингов, бурливших на площади, под благословляющей десницей ангела Александровской колонны. Такое месторасположение органов правопорядка можно считать в какой-то степени символичным.
Мы забежали вперед, вернемся в год Семнадцатый.
Пока правоохранительная система столицы корчилась в предсмертных судорогах, криминал, наоборот, набирал неслыханную силу. Помимо многих тысяч вырвавшихся на свободу уголовников, преступную среду города активно пополняли дезертиры, толпами повалившие с фронта в тыл летом и осенью 1917 года. Уголовники и дезертиры селились по окраинам угасающей столицы, захватывали пустующие дома, бесхозные квартиры, брошенные хозяевами особняки. Там они сбивались в шайки и банды, оттуда совершали набеги на жилища добропорядочных граждан; туда же и возвращались с добычей. К октябрю город оказался в кольце криминальных анклавов. Гавань, Семенцы, Лиговка, Голодай, Полюстрово, дальние углы Песков превратились в уголовные княжества, где царствовали воровские законы и куда жалкая городская милиция боялась сунуться.
Пышным цветом расцвели два рода преступлений: уличные ограбления и налеты на квартиры. Граждан грабили и раздевали средь бела дня, в переулках и подворотнях. Это делалось спокойно и деловито, в двух шагах от проспектов и площадей, на которых кипели митинги, реяли флаги и транспаранты и где всевозможные ораторы – министры, комиссары, лидеры партий – разыгрывали из себя Маратов и Дантонов, до хрипоты кричали о свободе, равенстве, братстве, призывали грудью встать на защиту революции.
Ограблениям, причем средь бела дня, на самых людных улицах города, все чаще подвергались магазины, лавки, ювелирные и модные салоны. Так, в один прекрасный весенний день одна и та же шайка налетчиков ограбила подряд несколько дорогих магазинов на Невском, нисколько не смущаясь присутствием сотен свидетелей. Грабители погрузили баулы с деньгами и ценностями на несколько автомобилей и преспокойно скрылись.
Что магазины! В конце июля граждане услышали о неслыханном, сверхдерзком ограблении. На сей раз налету подвергся Правительствующий Сенат. Формально, до созыва Учредительного собрания, это заведение по-прежнему считалось верховным органом судебной власти в стране. И вот, как сообщает «Петроградская газета», 21 июля в 3 часа утра «подъехавшие на моторе вооруженные разбойники» покусились на это святилище Фемиды, гордо возвышающееся над Сенатской площадью напротив Медного всадника. «Грабители ранили дежурного сторожа и курьера, связали дежурного чиновника. Громилы похитили серебряный „Храм правосудия“ со статуей Екатерины II в порфире, оцениваемый свыше 500 тысяч рублей, статую, изображающую коленопреклоненную Россию перед Екатериной II, 6 подсвечников из серебра, 3 фигуры конных трубачей, забрали представляющий чрезвычайную редкость ларец Петра Великого и похитили ряд драгоценных вещей». Самое интересное, что ограбление было совершено спокойно и хладнокровно, по четко разработанному плану. «По мнению следственных властей, – продолжает свою несколько корявую речь газетчик, – этот грабеж организован антикварами по идее заграничных любителей редкостей». Заметим, что ограбление высшего суда России совершилось в то самое время, когда новоиспеченный премьер Керенский срывал голос, повсеместно крича об утверждении твердого революционного правопорядка и о всенародной борьбе с контрреволюцией.
Похищение «Храма правосудия» из храма правосудия выглядит символично. Так же, как и покража ларца Петра Великого: наверное, из него, как из ящика Пандоры, вылетели смертоносные демоны Гражданской войны. История с ограблением Сената, конечно же, рисует беспомощность новой власти перед криминалом. Но при этом она, так сказать, идейно выдержана в духе текущего момента. Ведь в то же время приверженцы политических партий при молчаливом одобрении правительства захватывают дворцы и дачи бывших вельмож, а ораторы на митингах призывают к уничтожению наследия проклятого царского режима и к экспроприации экспроприаторов. То, что раньше считалось преступлением, становится едва ли не основной формой общественной деятельности.
Знаете ли вы, что знаменитый лозунг васюкинских осводовцев – «Дело спасения утопающих есть дело рук самих утопающих» – представляет собой пародию на популярный в 1917 году лозунг анархических листовок: «Дело освобождения рабочих есть дело самих рабочих»? А ведь и написанные на красных большевистских транспарантах слова «Вся власть Советам!» почти точно, и уже безо всякой пародии, соответствуют другому анархистскому кредо: «Вся власть Советам на местах!» Анархисты и большевики в ту пору еще шли в едином строю на штурм буржуазного мира. Первым испытанием для их недолговечного союза стали июльские события 1917 года. О которых так скупо и неохотно повествовали советские учебники истории. Еще бы: партия большевиков оказалась в них не более чем щепкой, несомой бурными волнами. Если кто и пытался управлять потоком, так это анархисты, страстные разрушители устоев общества, о роли которых в революции большевики после своей победы постарались забыть. Кстати говоря, еще один лозунг анархистов, заимствованный ими у Горького, реял в те дни над толпой: «Пусть сильнее грянет буря!» Вот она и грянула.
Лето 1917 года выдалось жарким. Москва и Питер уже в июне изнывали от тридцатиградусного зноя; повсеместно участились пожары; от случайно разбившейся керосиновой лампы выгорел город Барнаул. Огонь революционной стихии охватывал сердца не только пролетариев, но и поэтов. Страдая от духоты во время бесконечных заседаний Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию деятельности сановников царского правительства, секретарь-редактор комиссии Александр Блок приходил к убеждению: нужно всем сердцем слушать музыку революции. Этот завет выполнял его «заклятый друг» Андрей Белый: на многолюдных митингах с упоением внимал речам министра-социалиста Керенского, а потом выражал свой восторг в причудливых образах танцевальных импровизаций. Спасаясь от жары на подмосковной даче, никому еще не известный Борис Пастернак неостановимо строчил гениальные стихи, которые составят впоследствии революционную в своей поэтической свободе книгу «Сестра моя жизнь».
В это самое время в Петрограде проходил генеральный смотр социалистических сил – I Всероссийский съезд Советов рабочих, солдатских и матросских депутатов. Съезд показал: революционный лагерь могуч и набирает силу. И еще: революционный лагерь расколот на два направления и трещина расширяется стремительно. Настрой одних – удовлетворенность от уже совершившейся революции и страх перед ее дальнейшим развитием; источник энергии других – неуемная жажда новых революционных потрясений.
Осторожные и рассудительные эсеры, меньшевики, народные социалисты уже успели ужаснуться той бездне, которая разверзлась пред ними в дни Февральской революции, мартовских расправ над офицерами в Гельсингфорсе, апрельских вооруженных манифестаций в столицах и на фронте. Введя своих представителей во Временное правительство, они вступили в политический союз с буржуазией. Войну надо довести до справедливого мира; вопросы о политическом строе, о земле и о собственности вообще отложить до мирного времени и передать на рассмотрение всенародно избранного Учредительного собрания. Хорошая, разумная программа. Беда, однако, в том, что миллионы вооруженных людей не хотели ждать, гнить в окопах, погибать в бесплодных атаках ради государственных (то есть неизвестно чьих) интересов. Деятельная пассионарная часть общества искала немедленных и радикальных политических решений. Того же жаждали уголовники, дезертиры, обитатели социального дна: крах существующего порядка открывал перед ними соблазнительную перспективу безнаказанного грабежа. Эти настроения лучше всего улавливали безрассудные буревестники революции: большевики, боевая эсеровская молодежь и, конечно же, фанатики беспредельной свободы – анархисты.
К июню 1917 года в Петрограде анархистские союзы и группы широко расплодились и начали объединяться. Самым крупным объединением стала Петроградская федерация анархистов-коммунистов, пользовавшаяся немалым влиянием среди рабочих, более всего на заводах Выборгской стороны, среди матросов Балтфлота и в некоторых частях Петроградского гарнизона, особенно в 1-м пулеметном полку. Штаб-квартирой анархо-коммунисты сделали дачу Дурново на Полюстровской набережной: собственность бывшего царского министра была явочным порядком экспроприирована еще в апреле. Вот там 9 июня состоялась общегородская конференция «чернознаменцев». Делегаты от почти ста предприятий и воинских частей Петрограда, вдохновляемые революционным нетерпением, приняли решение: идти уничтожать власть, свергать Временное правительство.
Почва для восстания благоприятная: только что «временные» приняли непопулярное среди солдат и матросов решение о наступлении на фронте. Настал час превратить войну империалистическую в войну революционную. Вместо Временного правительства пусть будет Временный революционный комитет. Его состав наскоро сформировали на той же даче. В работе конференции (если выкрикивание лозунгов и произнесение ультрарадикальных речей в прокуренных комнатах можно назвать работой) принял участие кое-кто из большевиков: председатель Выборгского районного комитета РСДРП(б) Лацис, лидер большевистской ячейки 1-го пулеметного полка прапорщик Семашко. Партийная дисциплина была тогда понятием абстрактным, а цели анархо-коммунистической революции – немедленная передача частновладельческой земли крестьянам, заводов рабочим, отмена дисциплины в армии и, конечно же, прекращение империалистической войны – практически совпадали с теми, которые еще в апреле сформулировал Ленин. Между тем Ильич, а с ним и руководство ЦК РСДРП(б) вовсе не были в восторге от инициативы товарищей анархистов.
Разница между анархистами и большевиками состояла в том, что первые хотели уничтожать власть, вторые – брать власть. А для этого момент еще не настал. По таковой причине ленинский ЦК присоединился к решению эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов – запретить вооруженные манифестации против Временного правительства. Из Революционного комитета большевикам пришлось выйти. По словам Лациса, узнав об этом, многие большевики Выборгской стороны в гневе рвали свои партбилеты.
На даче Дурново не думали повиноваться и начали формировать свои вооруженные дружины. Видя решимость анархо-коммунистов, съезд Советов постановил: 18 июня поднять массы на демонстрацию в поддержку Временного правительства. Анархисты не дрогнули и двинули на улицы города своих сторонников. 18 июня в противостоящих друг другу демонстрациях участвовало от 400 до 600 тысяч человек.
Солдаты, матросы, участники всевозможных красных и черных гвардий на все манифестации приходили вооруженными. Любая случайность могла спровоцировать стрельбу. Палить в своих же товарищей по революционному лагерю в тот день не решились. Но без серьезного инцидента не обошлось. В разгар демонстраций вооруженная толпа анархистов (около двух тысяч человек), двигаясь с Выборгской стороны к центру, внезапно атаковала городскую тюрьму «Кресты». Ядро нападавших составляли бойцы черногвардейской дружины, приведенной из Шлиссельбурга вождем тамошних анархистов Иустином Жуком. Разумеется, в «Крестах» не было никаких политических заключенных, да и уголовников выпустила на волю Февральская революция. В камерах содержалось лишь небольшое количество хулиганов, грабителей и прочих правонарушителей, задержанных слабосильной городской милицией за последние три месяца. Их-то дружинники Жука объявили узниками Временного правительства, освободили и повели с собой. Охрана не сопротивлялась.
События этого дня выявили новую движущую силу революции: союз идейных вождей крайне коммунистического толка и криминализованных люмпенских масс. Даже Временное правительство забеспокоилось и предприняло попытку наказать зарвавшихся анархистов. На следующее утро дача Дурново была окружена несколькими ротами солдат Преображенского и Семеновского полков, казачьими сотнями и автомобилями бронедивизиона. Степень управляемости этих войск была невелика. Поэтому руководивший операцией министр юстиции Переверзев вступил с анархистами в переговоры. Требовал одного: выдачи лиц, освобожденных накануне из «Крестов». На беду, среди осажденных находился предводитель анархистствующих кронштадтских матросов Анатолий Железняков. Под его электризующим влиянием члены Революционного комитета отказались слушать Переверзева. Воры, налетчики, громилы и убийцы – наши братья, они – анархисты в душе, и преступления их – стихийно-революционный ответ на несправедливость буржуазного общества. Как же можно выдать их антинародному правительству?
Свое мнение Железняков подкрепил весомыми аргументами: гранатами. Несколько штук кинул в сторону преображенцев и казаков. Гранаты не взорвались. Но солдаты, до этого настроенные мирно, рассвирепели. Рванулись вперед и открыли беспорядочную стрельбу. В три минуты дача была взята штурмом. Не обошлось без жертв: шальная пуля стукнула в голову активиста Петроградской федерации анархистов-коммунистов Аснина, и тот на месте скончался. Остальные 59 человек, находившиеся на даче, сдались.
Победа Временного правительства и эсеро-меньшевистского большинства съезда Советов была эфемерной. Весть о событиях на Полюстровской набережной взбудоражила многочисленных сторонников анархии. Несколько тысяч кронштадтских матросов собрались было идти на Петроград, вызволять «братву» и бить министров-«капиталистов». Рабочие заводов Выборгской стороны устроили прямо на даче Дурново над свежим трупом Аснина нечто вроде гражданской панихиды. Оттуда брожение стало распространяться по заводам и частям гарнизона. Особенно взволновался 1-й пулеметный полк, казармы которого располагались на углу Сампсониевского проспекта и Флюгова переулка (ныне Кантемировская улица). Но к вечеру все как-то само собой успокоилось. Возможно, потому, что после изнуряющей дневной жары всем захотелось отдохнуть в относительной прохладе.
Жара спала, и анархисты стали готовить новую атаку. И многие большевики с ними. Как свидетельствовали участники событий, в те дни невозможно было понять, где кончается большевик и начинается анархист. Большевистские организации Выборгской стороны, 1-го пулеметного полка, кронштадтских экипажей требовали выступления. 2 июля главная партия буржуазии – кадеты – заявила о выходе из правительства. В этот же день члены анархо-коммунистической федерации снова собрались на даче Дурново. Постановили: завтра – последний и решительный бой. Коль «временные» сами себя готовы свергнуть, пойдем свергать «соглашателей» – ВЦИК Советов. Всю ночь и утро агитаторы срывали голоса на митингах в цехах и казармах. Самым грозным был митинг пулеметчиков, затянувшийся до обеда. Полковые большевики во главе с Семашко приняли сторону анархистов.
Более всего кричал на митинге секретарь анархо-коммунистической федерации Илья (Иосиф) Блейхман. Об этом вожде июльских событий, бывшем сапожнике, оставил неприязненные воспоминания Троцкий: «С очень скромным багажом идей, но с известным чутьем массы, искренний в своей всегда воспламененной ограниченности, с расстегнутой на груди рубахой и разметанными во все стороны курчавыми волосами, Блейхман находил на митингах немало полуиронических симпатий… Солдаты весело улыбались его речам, подталкивая друг друга локтями и подзадоривая оратора ядреными словечками: они явно благоволили к его эксцентричному виду, его нерассуждающей решительности и его едкому, как уксус, еврейско-американскому акценту… Его решение всегда было при нем: надо выходить с оружием в руках. Организация? „Нас организует улица“. Задача? „Свергнуть Временное правительство, как это сделали с царем…“ Такие речи как нельзя лучше отвечали в этот момент настроению пулеметчиков…»
1-й пулеметный полк – огромная учебная команда, насчитывавшая до 19 тысяч человек, в основном новобранцев из «образованных», – постановил: идти свергать буржуазию. Тут же выбрали Революционный комитет во главе с Семашко, Блейхманом, еще кое-кем из анархистов и большевиков. На пять вечера назначили выступление. Пока отправили агитаторов в полки, на заводы. И разошлись обедать.
Через пару часов агитаторы-пулеметчики заварили митинг на противоположном конце города, на Путиловском заводе. Здесь они нашли поддержку в лице большевика Сергея Багдатьева (Саркиса Багдатьяна), известного своими левацкими загибами. Путиловцы склонялись к выступлению. Примчавшихся на завод с миротворческой миссией представителей ВЦИКа Советов Саакиана и Каплана (эсеров) встретили криками «Довольно!», «Долой!» и еще кое-какими крепкими выражениями. Повсюду в городе наблюдалась та же картина: митинги, на которых агитаторы до потемнения в глазах призывали солдат и рабочих то идти свергать Временное правительство, то идти защищать оное. Большевики оказались на грани раскола. Одни по поручению ЦК сдерживали революционный энтузиазм масс, другие, вопреки мнению Ленина, рвались в бой. Революционные рабочие и солдаты группами бродили по городу.
Пулеметчики двинулись, хоть и с опозданием, с Выборгской стороны к центру. По пути к ним присоединились роты Гренадерского полка. Около семи часов заняли Финляндский вокзал, Литейный и Троицкий мосты. Появились грузовики, которые тут же были облеплены вооруженными манифестантами. Предполагалось немедленно отправиться на этих грузовиках брать Таврический и Мариинский дворцы. Но поблизости, в особняке Кшесинской, проходила экстренная конференция большевиков. Грех не зайти. Около десяти, в мягком свете наступающей белой ночи, площадь у особняка заполнилась огромной волнующейся толпой разношерстного народа: солдаты в расстегнутых гимнастерках, рабочие в темных пиджаках, интеллигенты в шляпах, обыватели, гимназисты, студенты, барышни… Над толпой – трехгранные штыки винтовок, черные и красные транспаранты с революционными фразами. С балкона особняка выступали Луначарский, Свердлов, Подвойский… Ленин тоже, но коротко и неохотно. Он вообще отстранился от происходящего, ссылаясь на недомогание. А может быть, и в самом деле хворал.
Митинг у особняка Кшесинской имел то значение, что формальное руководство движением перешло от бестолкового анархистского ревкома к Военной организации ЦК большевиков. Руководство это, правда, заключалось в одном: в праве уговаривать вооруженную толпу. Тут же и постановили: идти к Таврическому дворцу и «мирно» требовать у ВЦИКа, чтобы тот провозгласил власть Советов.
Белая ночь в Петрограде и вообще-то на ночь не похожа, а эта… На Троицкой площади и у мечети торчали броневики, шатались солдаты. Рота пулеметчиков неизвестно зачем заняла Петропавловскую крепость. По набережным, по Невскому, Садовой, Литейному текли темные массы людей, сливаясь в направлении Шпалерной улицы. То и дело раздавались выстрелы, переходящие в бурные и короткие перестрелки. Были жертвы.
Стрельба этой ночи и следующего дня так и осталась загадкой. Кто открыл огонь, по чьему приказу? Ни Временное правительство, ни ВЦИК, ни руководство восстания не признали за собой этой чести. Впрочем, оно и не важно. На улицах Петрограда в разных направлениях перемещались, сталкиваясь между собой, несколько сот тысяч вооруженных людей. Стрельба не могла не начаться. Тем более белой ночью, когда в Питере все не то, чем кажется.
К часу ночи пространство вокруг Таврического дворца и водонапорной башни было запружено манифестантами. Путиловцы смешались с пулеметчиками, павловцы с гренадерами. Толпа беспорядочно колыхалась, в ней что-то орали, размахивали черными и красными тряпками. То там, то сям возникали очаги митинга и скоро гасли: никто никого не слушал. Появилось много пьяных. (Где и когда успели? Ведь сухой закон действует уже три года, с самого начала войны!) Время от времени раздавался звон разбитого стекла: громили лавки. Руководства не было. Члены ВЦИК как тени слонялись по залам и коридорам осажденного дворца. К утру, усталые и бледные, манифестанты разошлись.
Революционная бессонница охватила в эту ночь и Кронштадт. На Якорной площади со вчерашнего дня кипел нескончаемый митинг; верховодили левый большевик Рошаль и анархо-синдикалист Ярчук. Ночью большевистский лидер Кронштадтской базы Федор Раскольников (Ильин) телефонировал в ЦК Зиновьеву: удержать матросов от выступления он не может, да и не хочет. Утром кронштадтцы погрузились на транспортные суда и отправились в Петроград. Там уже вовсю шли митинги; невыспавшиеся рабочие и солдаты слушали эсеров, меньшевиков, большевиков, анархистов… Когда около 11 утра кронштадтцы высадились на Английской и Университетской набережных, улицы в центре уже заполонили толпы манифестантов. С Английской набережной около 10 тысяч матросов двинулись на Невский, слившись с солдатами 2-го пулеметного полка и с «разношерстными» рабочими. На Университетской набережной кронштадтцев, предводительствуемых Раскольниковым и Ярчуком, встретил Блейхман со своими пулеметчиками. Эта колонна снова двинулась ко дворцу Кшесинской. Речи с балкона звучали опять, при ярком свете веселого июльского дня.
А на Невском у Гостиного двора и на Садовой напротив Апраксина двора снова гремели выстрелы. И опять никто не мог понять, кто в кого стреляет. В толпе рабочих, солдат и матросов почему-то царила уверенность: враги раскидали пулеметные гнезда и снайперов по чердакам домов. Нервы не выдерживали. Возможно, кто-то из офицеров или юнкеров в самом деле начал палить по демонстрантам. В ответ рабочие и солдаты при активном участии импульсивного Багдатьева подвергли шквальному обстрелу дом товарищества «Проводник» на Садовой. Стреляли и на углу Невского. Точное количество жертв так и не было установлено.
В суматошных перестрелках и стихийных митингах прошло полдня. К шести часам Таврический дворец снова был осажден возбужденными до крайности матросами. Как вспоминал потом Ярчук, «все были настолько возбуждены, что, я думал, пойдут на штурм». В самом деле, распахнув и едва не сломав ворота, черные бушлаты заполонили пространство перед дворцом, часть из них рванулась внутрь здания. Где-то в вестибюле матросам попался министр земледелия Временного правительства правоэсеровский лидер Виктор Чернов. Его схватили и поволокли на улицу. Кто-то якобы слышал, как матросы кричали: «Вот один из тех, кто стрелял в народ!» При чем тут мог быть министр земледелия – непонятно. Возможно, Чернова приняли за ненавистного Переверзева. Толпе было все равно, кого бить.
Через полтора месяца в своих показаниях Следственной комиссии Временного правительства Чернов утверждал, что он сам вышел к матросам, дабы «удержать их от чего-либо непоправимого», потом на ступенях под колоннами выступил с речью, в которой осветил историю кризиса власти, попросил матросов не волноваться, разойтись и «спокойно ждать той оценки положения, которую вынесет Совет». Сомневаемся. Взбудораженная толпа не услышала бы маленького Виктора, даже если бы захотела. «Голос единицы тоньше писка». Сам потерпевший далее признает, что его схватили за руки и куда-то собрались вести; два члена ВЦИК, большевики Рязанов и Стеклов, пытались прийти ему на помощь, но были грубо обруганы и получили «ряд увесистых пинков». «Селянского министра» уже затолкали в автомобиль (везти? куда? до ближайшей подворотни на расстрел?), когда выбежавший из дворца Троцкий остановил кронштадтцев митинговой речью. Именно там и тогда прозвучали слова, приклеенные впоследствии советской пропагандой к разгульной балтийской матросне: «Краса и гордость революции». Польщенные кронштадтцы выпустили Чернова. Правда, сам Троцкий в показаниях Следственной комиссии заявлял, что арест Чернова был произведен «десятком субъектов полууголовного, провокаторского типа». Этой оценки матросы так никогда и не узнали.
Никем не управляемое движение тем временем разваливалось, превращаясь в обыкновенный погром. Грабили лавки и дома побогаче. Там и сям слышались полупьяные призывы «Айда бить жидов!» (интересно, к какой нации относили погромщики Блейхмана, Ярчука, Рошаля и других вождей восстания?). Очень кстати на этом фоне явился слух: большевики – агенты германцев, Ленин творит бунт на деньги немецкого генштаба. Возможно, этот слух вылетел из Мариинского дворца, из недр всеми забытого Временного правительства. Во всяком случае, на следствии, организованном Временным правительством, эта версия стала основной. А в те часы она способствовала деморализации и без того уставших участников восстания. Последней каплей стали вести о приближении к столице войск Северного фронта. Революционные толпы стремительно рассеивались. Ночь на 5 июля стала переломной. Остатки относительно управляемых анархо-большевистских масс (несколько сот матросов, пулеметчиков и гренадеров) пытались удержать Троицкий мост и особняк Кшесинской. Несколько тысяч матросов заперлись в Петропавловке. Окруженные преображенцами, семеновцами, волынцами и казаками, к утру 6 июля все они сложили оружие.
Никто наказан не был. Арестованные и отданные под суд большевики и анархисты – всего 13 человек – были отпущены на свободу под залоги. Потом произошла Октябрьская революция. Суд над виновниками июльских событий так и не состоялся.
В массовом сознании укоренено представление: в октябре 1917 года большевики установили власть Советов в России. Эту формулу можно в общем виде принять, но каждое слово в ней имеет особое, свойственное только тому сумасшедшему времени значение. (Как в Стране Чудес изумляется Алиса: «Все слова не те!») Действительно, 25 октября Военно-революционный комитет Петросовета, а затем, 26 октября, и II Всероссийский съезд Советов объявили Временное правительство низложенным и декларировали переход власти в центре и на местах в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Однако Советы, как и Временное правительство, не контролировали ситуацию и не располагали реальной властью ни в центре, ни на местах. Страна кубарем катилась в пропасть распада и анархии, и острее всего это чувствовалось в Петрограде.
Большевистское правительство, сформированное в Смольном 26 октября, просуществовало лишь три недели и за это время ни разу так и не собралось в полном составе. Да и РСДРП(б) не была партией единомышленников. Ленин вовсе не стоял, как всевластный капитан, на мостике партийного корабля; чтобы проводить свой курс, ему приходилось все время конфликтовать, убеждать, отступать и балансировать; случалось терпеть и неудачи при принятии решений в ЦК. 10 октября с немалым трудом и при поддержке старого оппонента Троцкого ленинцам удалось продавить через ЦК резолюцию о вооруженном восстании; но двое влиятельных «чекистов» – Каменев и Зиновьев – так и не признали ее, выступив публично, в прессе, с критикой курса на насильственный захват власти. После ареста «временных» и утверждения красного советского знамени над российской столицей внутрипартийные противоречия резко усилились.
Партия стремительно утрачивала то относительное единство, которое существовало в ее гонимых рядах с августа 1914 по февраль 1917 года. Если считать группу Ленина центром, то на правом фланге в сторону широкой социалистической коалиции, союза с эсерами и меньшевиками, тянули партийный воз единомышленники Каменева. Самостоятельную линию гнул Троцкий, вдохновляемый собственной идеей перманентной мировой революции, и вокруг него быстро крепли ряды сторонников. Опаснее всего складывалась ситуация на левом фланге: левые коммунисты, увлекаемые лидерами типа апологета Гражданской войны Багдатьева или молодого да раннего Бухарина, не желали подчиняться никаким решениям партии, смыкаясь с левыми эсерами и анархистами всех мастей. Тут складывалось странное объединение отчаянных политических авантюристов, апологетов разрушения, романтиков революционного террора, проповедников «стихийного» социализма и просто уголовников, выпущенных из тюрем вихрем Февральской революции и готовых встать под любые знамена, лишь бы получить возможность безнаказанно убивать и грабить. У этого черно-красного блока были свои вожди: бородатый и пьяный силач Дыбенко, проповедница свободной любви Александра Домонтович-Коллонтай, террористка с внешностью монахини Мария Спиридонова, мрачный анархо-коммунист Карелин, близорукий и беспощадный Антонов-Овсеенко. Число их восторженных последователей росло с каждым днем – в основном среди буйных кронштадтских матросов, разнузданной питерской черни и полуинтеллигентной ультрареволюционной молодежи.
Первое советское правительство лишь формально было однопартийным, на деле же состояло не столько из созидателей нового, сколько из разрушителей любого государственного порядка. Уже в ноябре оно развалилось; пришлось формировать еще более пестрое по составу, двухпартийное, большевистско-левоэсеровское правительство.
Персональный состав новой власти поражает воображение. Даже симпатизирующий большевикам американский социалист Джон Рид с изумлением пишет о первой встрече с народными комиссарами большевистского правительства в стенах Смольного: «Рязанов, поднимаясь по лестнице, с комическим ужасом говорил, что он, комиссар торговли и промышленности, решительно ничего не понимает в торговых делах. Наверху, в столовой, сидел, забившись в угол, человек в меховой папахе… То был комиссар финансов Менжинский, вся подготовка которого заключалась в том, что он когда-то служил конторщиком во Французском банке».
Еще более выразителен групповой портрет руководства Республики Советов в ноябре: фанатичный раздуватель мирового революционного пламени Троцкий – главный дипломат республики; прапорщик Крыленко – верховный главнокомандующий; ни единого дня не прожившая в крестьянской избе Спиридонова – председатель Центрального исполнительного комитета крестьянских Советов; полуанархист Штейнберг – народный комиссар юстиции; неуравновешенный, склонный к левацким загибам Рыков – народный комиссар внутренних дел. И так далее.
Но даже если бы каким-то чудом Ленину, Керенскому, Корнилову или кому-либо иному удалось сформировать в октябре монолитное, объединенное созидательной идеей правительство, оно бы все равно не смогло взять в свои руки управление огромной страной со 160-миллионным населением. Ибо нити управления были порваны, рычаги поломаны, структуры власти разрушены или дискредитированы за те неполные восемь месяцев, что прошли со дня отречения Николая II. Не после, а до октября.
Самое пагубное: криминальный разгул получил морально-политическую санкцию. Левацкие идеологи – коммунисты, анархисты, левые эсеры – радостно усмотрели в грабежах стихийное проявление классовой борьбы. Воровство и разбой стали именоваться «экспроприацией» и «реквизицией», бандиты и грабители почувствовали себя героями революции. В самом деле, чего стесняться, ведь великий пролетарский писатель Горький сказал: «Если от многого взять немножко, то это не кража, а только дележка»! Равенство так равенство, свобода так свобода.
Экспроприации и реквизиции, а попросту говоря, самочинные захваты чужого добра стали к осени 1917 года нормой жизни; этим занимались не только шайки и банды, но и политические партии, да, пожалуй, и органы так называемой власти. Еще в марте вернувшиеся из ссылки большевики явочным порядком заняли особняк Матильды Кшесинской. Находившаяся в это время за границей прима-балерина оставалась гражданкой «свободной России», ее имущество не было национализировано. Тем не менее ни Временное правительство, ни Градоначальство, ни комиссариат Петроградского района даже не попытались отобрать у ЦК РСДРП(б) «экспроприированное» здание. Самочинных хозяев выгнали оттуда только после июльских событий, и разгромленный особняк полгода простоял пустой и бесхозный.
Такая же или еще худшая участь постигла многие особняки и дворцы некогда блистательного Санкт-Петербурга. Недаром поэт Зоргенфрей писал на исходе «революционной бучи» в 1921 году:
Тут было чем поживиться. Характерный пример – судьба так называемого малого Мраморного дворца на Гагаринской улице. Когда-то он был построен для великого князя Николая Константиновича, брата знаменитого Константина Константиновича, поэта «К. Р.». Николай Константинович был тонким ценителем искусств, его дворец отличался роскошью, отделкой из редких сортов мрамора и собранием произведений искусства, которые владелец отыскивал и покупал за сумасшедшие деньги со страстью истинного коллекционера. Великого князя обвинили в воровстве и сослали в Ташкент, где он дожил до революции, которую радостно приветствовал (о его судьбе мы рассказали в книге «Блистательный и преступный»), а дворец менял владельцев, оставаясь собственностью императорской фамилии. В 1917 году все царское имущество было национализировано. Дворец на Гагаринской оказался бесхозным и в первые же месяцы революции подвергся стихийному и опустошительному разгрому. Прежде всего было похищено все, что можно унести: бронзовые канделябры, серебряная посуда, картины, статуэтки, табакерки, часы, бархатные гардины, шелковое постельное белье, золоченые рамы, чернильные приборы из дорогих металлов и полудрагоценных камней, мебель, коллекции оружия – словом, всё; уцелела одна лишь мраморная чаша на лестничной площадке, и то лишь по причине неимоверного размера и веса. Но это было только начало. Следующие волны «экспроприаторов», опоздавшие к первому пиру, принялись за то, что унести было не так-то легко. В здании были выломаны наборные паркеты, вырезаны зеркальные стекла, сняты или выбиты витражи, содраны шпалеры и дорогие обои, раскурочены и вынесены по частям мраморные камины… Когда уже в середине 1920-х годов сюда пришли новые хозяева, сотрудники некоего советского учреждения, то они узрели лишь голые стены да загаженные ступени мраморной лестницы. Да еще лепнина сохранилась в трех или четырех из более чем полусотни залов дворца.
Зимнему дворцу и зданиям Эрмитажа повезло: они не оказались бесхозной добычей полууголовной толпы. И тем не менее жутковато становится, когда читаешь описания интерьеров величественнейшего из монарших дворцов Европы, сделанные очевидцами и участниками октябрьских событий 1917 года. Джон Рид рассказывает о своем посещении Зимнего 25 и 26 октября, перед захватом его силами Военно-революционного комитета и во время самого захвата. В этом рассказе более всего поражает истинно вандальское стремление масс не столько украсть, сколько попортить. И еще то, что хищением и порчей в равной мере занимались обе стороны – и те, что были на стороне Советов, и те, что охраняли Временное правительство.
«В темном мрачном коридоре, где уже не было гобеленов, бесцельно слонялись несколько старых служителей… По обеим сторонам на паркетном полу были разостланы грубые и грязные тюфяки и одеяла, на которых кое-где валялись солдаты. Повсюду груды окурков, куски хлеба, разбросанная одежда и пустые бутылки из-под дорогих французских вин… Душная атмосфера табачного дыма и грязного человеческого тела спирала дыхание. Один из юнкеров держал в руках бутылку белого бургундского вина, очевидно стащенную из дворцовых погребов… На стенах висели огромные полотна в тяжелых золотых рамах… У одной из картин был прорван весь правый верхний угол. Все помещение было превращено в огромную казарму, и, судя по состоянию стен и полов, превращение это совершилось уже несколько недель тому назад». Описание Рида подтверждают и дополняют еще более жесткие и натуралистичные пассажи из мемуаров Антонова-Овсеенко «Семнадцатый год». И это, как говорится, до того, как началось.
Вот как Рид рассказывает о том, что происходило несколькими часами позже: «Увлеченные бурной человеческой волной, мы вбежали во дворец через правый подъезд, выходивший в огромную и пустую сводчатую комнату… Здесь стояло множество ящиков. Красногвардейцы и солдаты набросились на них с яростью, разбивая их прикладами и вытаскивая наружу ковры, гардины, белье, фарфоровую и стеклянную посуду. Кто-то взвалил на плечо бронзовые часы. Кто-то другой нашел страусовое перо и воткнул его в свою шапку». Правда, далее Рид указывает на то, что комиссары и сознательные красногвардейцы всеми силами старались пресекать массовое воровство и вандализм. У расхитителей «были конфискованы самые разнообразные предметы: статуэтки, бутылки чернил, простыни с императорскими монограммами, подсвечники, миниатюры, писанные масляными красками, пресс-папье, шпаги с золотыми рукоятками, куски мыла, всевозможное платье, одеяла». И все же нет сомнения: Зимний дворец подвергся опустошительному разгрому. Счастье еще, что главные ценности из коллекций Эрмитажа задолго до Октября были вывезены в Москву и хранились в кладовых Кремля.
1 ноября появилось воззвание особой комиссии по делам «Народного музея», каковым стал теперь Зимний дворец: «Мы убедительно просим всех граждан приложить все усилия к разысканию по возможности всех предметов, похищенных из Зимнего дворца в ночь с 25 на 26 октября… Скупщики краденых вещей, а также антикварии, у которых будут найдены похищенные предметы, будут привлечены к законной ответственности и понесут строгое наказание». Кое-что удалось вернуть. Тем не менее многое бесследно исчезло. Оценка потерь колебалась – в зависимости от политических взглядов «экспертов» – в поразительно широких пределах: от 50 тысяч до 500 миллионов рублей…
Уже к осени 1918 года, ко времени первой годовщины Октября, большевиков ненавидели, проклинали, с ними боролись, противостояли им активно или пассивно – миллионы, десятки миллионов. Осенью 1917-го все было иначе. Приход большевиков к власти вызвал пламенное негодование лишь у небольшой (в масштабах страны) горстки интеллигентов да еще у тех политиков, перед которыми Октябрьский переворот захлопнул врата карьеры. Большинство россиян встретило это событие спокойно, доброжелательно, а иные – с энтузиазмом. Деревенские парни распевали частушку:
Революционный наган, как и бутафорское ружье из первого действия, должен был выстрелить по ходу пьесы. Одних это обстоятельство пугало, других радовало.
Большевики пользовались явной популярностью, а провозглашенная ими советская власть имела у народных масс немалый кредит доверия. Об этом свидетельствуют результаты выборов в Учредительное собрание, состоявшихся в ноябре. Результаты эти вообще интересны и дают пищу для размышлений.
В выборах, проходивших на основе всеобщего равного избирательного права, приняли участие 60 % избирателей. Активность не слишком высокая для страны, в коей только что совершились две революции. Выборы осуществлялись по спискам партий и общественных организаций. Политическая пестрота впечатляет: партий около 50, списков 220. Число мест в Учредительном собрании – 820, но вследствие разных нарушений, срыва выборов на отдельных участках и прочего революционного сумбура избрано было 765 депутатов.
Кто победил, кто проиграл? Сокрушительное поражение потерпели либералы. Партия конституционалистов-демократов – боевой отряд либеральной интеллигенции и крупнейшая оппозиционная сила дореволюционной России – смогла провести лишь 15 депутатов из 642, включенных в список. Прочие либералы, стоявшие правее кадетов, – прогрессисты, «Союз 17 октября», Союз земельных собственников – вообще не попали в число избранных. Это даже не поражение либерализма, это его полный провал. При истинно всенародном голосовании выяснилось: страна и народ ни на грош не верят либералам. Парадокс заключался в том, что именно либералы-кадеты лелеяли идею Учредительного собрания, именно они руководили комиссией, разрабатывавшей избирательный закон. С февраля по октябрь кадеты входили в состав Временного правительства, а до июля заправляли в нем всеми делами. И вот – катастрофа.
Зато колоссальным был успех социалистов. Более 80 % избранных депутатов принадлежали к партиям социалистического толка. Россия проголосовала за социализм! Беда, однако, в том, что социалистическое движение было расколото на враждебные, непримиримые и очень агрессивные группировки, состав которых не всегда совпадал со списками партий. Главный мотив раскола – степень революционного радикализма. Правые эсеры и левые, меньшевики и большевики, левые коммунисты, анархисты…
Формально лидерство захватили эсеры: 420 депутатов, 55 % мест. Абсолютное большинство? Как бы не так! Партийный список составлялся летом, а в 1917 году за три месяца успевало произойти столько событий, что их хватило бы в иное время на три года. Партия эсеров за это время окончательно раскололась: из нее выделились левые ультрареволюционные радикалы, союзники большевиков и их соратники по Октябрьскому перевороту. Левых эсеров среди депутатов оказалось около сорока человек Самостоятельную группу составили украинские эсеры – 78 депутатов. От эсеровского большинства оставалось в реальности 40 % кресел в зале заседаний Таврического дворца. Даже не кворум. Но и этого мало: более половины представителей правоэсеровской фракции прошли в Учредительное собрание не по спискам своей партии, а по спискам крестьянских Советов. Крестьяне проголосовали не столько за партию эсеров, сколько за свою родную селянскую власть. За Советы. Между тем именно правые эсеры возглавили в октябре борьбу против провозглашенной большевиками власти Советов. Из всего этого неумолимо следовало: даже относительное правоэсеровское большинство в Учредительном собрании обманчиво, оно подвешено в воздухе политической риторики и не имеет реальной опоры в массах.
Если иметь в виду не только цифры, но и динамику роста политического влияния, то победителями на выборах следует признать большевиков: 181 депутат, почти 24 %. А ведь еще в июне на I Всероссийском съезде рабочих и солдатских Советов (избранном не всенародно, а как раз в той среде, где у большевиков была наибольшая опора) их фракция едва дотягивала до 9 %. Теперь большевики положили на обе лопатки меньшевиков, своих основных конкурентов в борьбе за поддержку пролетариата: последователи Дана, Мартова и Плеханова провели в Учредительное собрание лишь 15 депутатов – столько же, сколько кадеты. Самое главное: большевики выиграли выборы в столицах, отобрав у меньшевиков пролетарский электорат и решительно потеснив кадетов в этих двух цитаделях русского либерализма. В Петрограде 45 % голосов избирателей было отдано за партию «германского шпиона» Ленина, а за партию профессора Милюкова – 26 %; в Москве соответственно 48 % и 34 %.
Однако главный – и страшный – результат ноябрьских выборов в другом. Они со всей ясностью показали: гражданский мир в России невозможен. Значит, быть гражданской войне. Учредительное собрание, как и общество в целом, оказалось расколото на две непримиримо враждебные, почти равные части, и сколько-нибудь влиятельной промежуточной силы, которая бы могла служить балансиром в этом противостоянии, не было. Треть страны проголосовала за радикальную революцию, за полный слом старого государственного аппарата, за насильственную экспроприацию собственности. Почти половина – за сохранение государства и традиционного общественного уклада при условии уничтожения помещиков и передачи их земли крестьянам. И половина в тех условиях отнюдь не была сильней трети.
Между прочим, динамика успеха политических партий оказалась обратно пропорциональна возрасту их последователей. Среди депутатов «Учредилки» самой «старческой» оказалась кадетская фракция: средний возраст – 51 год. У большевиков – 34 года. У эсеров, если считать по единому списку, – 37 лет. Но надо учесть, что самыми молодыми были левые эсеры: их лидеру Марии Спиридоновой всего 32 года, Лазимиру – 26. Власть явно переходила из рук зрелых мужей в руки молодежи. Вечный конфликт отцов и детей перерастал в гражданское противостояние, а оно с каждым днем обострялось и разрасталось до степени гражданской войны. Уклад жизни отцов стал ненавистен сыновьям. Отцы же начисто отказались понимать причины радости и ненависти, счастья и страданий своих детей. Назревала та битва, в которой прапорщики будут командовать армиями и побеждать седых генералов. Завязывался кровавый сюжет трагедии Павлика Морозова.
Самая рьяная революционная молодежь бунтовала против любой власти, воспринимая ее как наказующую отеческую десницу. Бунтовали даже против Ленина, когда он, дотоле сам бунтарь и разрушитель, стал у руля власти. Партийная кличка Ильича – Старик; в сознании будущего комсомольского племени он – «дедушка Ленин», воплощение патерналистского облика власти. А между тем в 1917 году ему было только 47 лет…
Молодым энтузиастам ненавистно стало само понятие Отечества. В ночь на 6 января 1918 года Учредительное собрание было разогнано двадцатилетними матросами; молодой блестящеглазый Анатолий Железняков спихнул с трибуны бородатого мямлю Чернова. Через несколько дней после этого кипящий юной разрушительной энергией III съезд Советов утвердил футуристический буквенный код «Р.С.Ф.С.Р.». Красивый двадцатичетырехлетний Маяковский нарисовал плакат: красный человек топчет ветхие черные избы, на которых красной чертой зачеркнута белая надпись: «Россия»; в руках у человека знамя с надписью: «Р.С.Ф.С.Р.».
Упраздненное Отечество распалось – как слово на буквы. Центральная власть, даже если она большевистская, есть лишь отцовский запрет, препятствие на пути к всемирному анархическому единению. Пришел момент, когда никакой власти не стало. Бывшая империя разделилась на многочисленные микромиры; по ее путям-дорогам носились «сотни юных бойцов» – отряды веселых буянов, романтиков разрушения, жестоких поэтов человекоубийства.
Сей древний городок стоит у истоков реки Костромы, при устье которой, в Ипатьевском монастыре, совершилось воцарение Михаила Романова, и, значит, Солигалич – исток величия царей Романовых. В остальном – идиллическое местечко. Приедешь туда к вечеру тихого солнечного дня, и мир, которым дышат улицы и дома, покажется вечным. По улице мимо фабрики старуха гонит корову. Котенок бежит рядом. Площадь с непременными торговыми рядами, церковь и треснувшая колокольня XVI века, административное здание и извилистая река создают фон этой идиллии. От железной дороги 100 километров, от областного центра – 200. Промышленности нет, единственное предприятие – валенковаляльная фабрика, расположенная в маленьком здании бывшей городской тюрьмы. Дорога, ведущая сюда, здесь же и обрывается. Дальше – проселки, а еще дальше – леса и болота на сотни километров.
Вот здесь, в этой тиши, через 305 лет после избрания Романовых на царство, в марте 1918 года разыгралась трагедия: яркий сполох революционного террора.
Новая власть здесь еще не утвердилась, не оформилась, не обрела лица. Старая же по инерции сохранялась и действовала наряду с загадочными Советами. Была в Солигаличе земская управа, и был городской голова. И церкви действовали, и набожный солигаличский люд по-прежнему наполнял их в воскресные дни. Революция произошла ведь в столицах. В провинции только-только стали появляться какие-то там большевики, левые эсеры и правые. В захолустном, неторопливом городишке их было ничтожно мало. Эта горячая молодежь сформировала Совет; председателем стал местный уроженец Вылузгин, демобилизованный солдат, недавно из Петрограда, вроде бы большевик. (Провинциальные большевики сами себя с трудом отличали от анархистов и левых эсеров, и фраза: «Ты за кого – за большевиков или за коммунистов?» – не была еще шуткой.) Городская управа и духовенство стали той естественной оппозицией, с которой пришлось столкнуться Вылузгину.
Сейчас уже никто не помнит, с чего именно начался между ними конфликт. Население непролетарского города в массе своей поддерживало старину. Революционный задор молодых «советских» раздражал обывателей. Весенним днем, ставшим для Солигалича роковым, враждебная, агрессивно настроенная толпа собралась перед зданием Совета. Вылузгин со своими товарищами вышел на балкон, начал речь; толпа волновалась и не давала ему говорить. И тогда раздались выстрелы. Кто стрелял – об этом говорят разное. По официальной советской версии, стреляли провокаторы из толпы. По неофициальной, но господствующей среди горожан – палили маузеры «товарищей». Во всяком случае, одна пуля нашла цель: был убит человек в толпе. Некоторые очевидцы утверждают: простой солдат, только что вернувшийся на родину с Германской войны. Другие – а именно репортеры большевистской газеты «Петроградская правда» – уверяют: погиб «белогвардеец, одетый в солдатскую шинель». Вылузгину пришлось бежать; его, однако, настигли, били смертным боем. Через два дня в больнице он был зарезан. Кем – неизвестно.
По прошествии нескольких дней в Солигалич пришел вооруженный отряд под красным знаменем. Кто его прислал и откуда? Вопрос. По версии «Петроградской правды» (от 19 марта 1918 года), красные бойцы прибыли для подавления бунта, спровоцированного местным духовенством. Инцидент с убийством Вылузгина газета, руководимая Володарским, объясняет так: попы взбунтовали обывателей, отказались выдать Совету запасы хлеба, хранившиеся в местном женском монастыре. Оставили без продовольствия пролетариат Вятки и Вологды, обрекли его на голодную смерть. В ответ на «хлебный бунт» и убийство председателя Совета и был прислан отряд. Из Вологды – по железной дороге до станции Буй, оттуда – на подводах. Командиры – вологодский комиссар Журба и члены Буйского исполкома Совета Егоров и Козлов. То есть карательный поход явился проявлением «инициативы на местах». Однако, по свидетельствам очевидцев событий, отряд наполовину состоял из матросов; стало быть, пришли из Питера. Началась расправа, о которой умалчивает газета – орган Петроградской организации РКП(б). Все, что известно о дальнейших событиях, – известно со слов очевидцев. За стопроцентную достоверность не ручаюсь.
Жителям велели не выходить из домов. Двадцать один человек был арестован, а именно: городской голова, члены управы, все духовенство (кроме одного священника, которому удалось скрыться; так он и сгинул неизвестно куда), учитель церковно-приходской школы и девушка-телеграфистка: она получила телеграмму о движении отряда, пыталась предупредить об опасности. Все арестованные были свезены в дом местной тюрьмы, тот самый, где теперь валенки валяют. И там, у стены тюремной церкви, расстреляны. Все. Самому старому из убитых, священнику, было за восемьдесят; самой молодой (телеграфистке) – девятнадцать. Остальные – люди в летах. От сорока до шестидесяти. Отцы.
Я ходил у бывшего алтаря бывшей церквушки и видел в облупленной стене выбоины – может быть, от тех самых пуль. О событиях 1918 года в 1998 году рассказывала мне очевидица, древняя старуха Вера Ивановна Корюхина, девяноста девяти лет. Сейчас ее уже, конечно, нет на свете. Тогда, весной 1918-го, ей было девятнадцать, и она лежала в больнице, собиралась родить. А окна больницы выходили как раз на улицу, где бурлила толпа в день расправы над Вылузгиным и по которой несколько дней спустя гнали арестованных в тюрьму. Через день везли в телегах их трупы на кладбище. Когда я беседовал с ней, Вера Ивановна уже не вставала с постели и почти не видела, в речах о делах сегодняшних путалась и о тех днях вспоминала неохотно, но ежели начинала вспоминать, то речь ее становилась ясной и обильной подробностями, как будто она это видела вчера.
«Священник-то был, отец Иосиф. Ему говорила прислуга уходить в село. А он говорит: „Да меня за что забирать, что я худого сделал?..“ Когда гнали по улице – дак прикладом в спину… Забрали, подлецы, мазурики, всех хороших людей-то… Да что вы меня спрашиваете, хочу забыть и не вспоминать никогда больше».
Вера Ивановна не какая-нибудь «буржуйка». Отец ее трудился в Питере на заработках, как и большинство земляков, на стройке. В детстве и она бывала в столице, видела государя с семьей. Цесаревича называет трогательно: «Лешенька» – и большевикам простить не может, что Лешеньку убили. На все расспросы, кто же были эти солигаличские каратели, одно говорила: «Да кто? Да никто, мазурики, подлецы, хулиганы». Это не ругательства, а слова, употребленные в прямом смысле. «Никто». Молодые, чужие, обуянные детской жаждой разрушения. Пришли неведомо откуда. Пришли убить – кого? «Всех хороших людей». Тех, кем держался старый солигаличский мир.
Давно замечено, что зло, войдя в человека, выходит из него умноженным. Убийство одного ведет к погибели многих, убийство многих – к уничтожению масс.
Гражданская война уже полыхала вовсю – правда, вдали от Солигалича. Девятнадцатилетняя Вера Корюхина нянчилась с грудным дитятей, стараясь забыть ужас тех мартовских дней. А в это время трагедия куда более кровавая разыгрывалась в селе с символическим названием Красное, что на Волге, поблизости от Костромы и не так уж далеко от Солигалича.
Это было село не только большое, но и богатое. Зарабатывали торговлей и промыслами; среди мужиков находились и такие, что владели волжскими пристанями и пароходами. Лето 1918 года выдалось неурожайным. Мужики собрались миром, выбрали семерых, дали им денег и послали в город Сарапул закупить хлеба на все село. Там ходоки были ограблены и зарезаны. Криминал? Или политика? Кто знает? Тела убитых были привезены в село Красное пароходом; на его траурные, из-за поворота реки звучавшие гудки сбежались селяне. Общественное мнение обвинило в убийстве «коммунистов» – зажиточное село не ладило с местной советской властью. Некоторое время спустя местный совдеп обстреляли из обрезов. Были убитые и раненые. После этого в село пришел карательный отряд.
Войско шло от Волги, от паромной переправы в строгом порядке, тайно. О его приближении в селе не знал никто. Первыми жертвами оказались случайно встреченные на дороге старик и старуха: они шли из лесу с грибами. Были зарублены. Отряд ворвался верхами в деревню, как во вражескую. Убивать начали на улицах – всех случайно встреченных мужиков. Женщин не трогали. Жителей от мала до велика загнали по домам. Потом по этим самым домам пошли. Арестованных сгоняли в три места: в подвал магазина, в пустой амбар на окраине или в трюм парохода. Потом их расстреляли.
Вот рассказ об одном чудом спасшемся, слышанный мной в Красном. «Красноармеец был только что демобилизованный, вернулся в село честь по чести, со всеми бумагами. В тот день, как и все, ничего не знал, у себя на дворе работал, колол дрова. Вдруг – всадники. Один с шашкой наголо на двор въезжает и кричит так грубо: „Эй, ты, кто такой? А ну, покажь документы!“ А тот – солдат, человек опытный. Подхожу, говорит, к лошади слева, за морду лошадиную прячусь, говорю: убери шашку, а сам вижу, что всадник готов рубануть. „Каки таки документы? Вишь, дрова колю, документы в доме“. И все держусь, говорит, за узду-то и к лошадиной голове прижимаюсь, чтобы шашкой не ударил. Он лошадь в сторону поворачивает, а я за ней. „Чего, – кричит, – вертишься?!“ И шашку уже заносит. Ну, жена прибежала, вынесла документы. Тут другой всадник подъезжает, видимо командир; посмотрел бумаги: „Оставь его!“ Так и уехали. Спасся».
По данным кладбищенских записей, в те несколько дней в селе Красном было убито около 150 человек и еще около 400 по уезду. В том числе все духовенство, зажиточные хозяева, верхушка сельского мира.
Это одна история из тысяч. Бунт детей против отцов перерос в фантасмагорию всеобщего взаимного уничтожения. Символом этого перевернутого мира стал щуплый человечек с характерным прищуром монгольских глаз, сидящий на престоле поверженных Романовых. По бокам – два нагана.
«Мы, Русь, – анархисты по натуре, мы жестокое зверье, в наших жилах все еще течет темная и злая рабья кровь… Самый грешный и грязный народ на земле, бестолковый в добре и зле, опоенный водкой, изуродованный цинизмом насилия, безобразно жестокий и в то же время непонятно добродушный, в конце всего – это талантливый народ». Так формулировал Максим Горький свои «Несвоевременные мысли» 1 мая 1918 года. Дата примечательна: впервые свой классовый праздник отгуливал победивший пролетариат. Кто привел его к победе? Большевики, но не они одни. Во всех событиях года Семнадцатого – в том числе и в событиях октября – одну из первых ролей играли анархисты. Их социальная востребованность возрастала от месяца к месяцу; порой казалось, что они вот-вот овладеют волей масс и поведут Россию и все человечество за собой – то ли к ослепительному свету земного рая, то ли в черную бездну всеобщего самоубийства. Идеей нации в тот момент был не большевизм, а анархизм. Многообразный, яркий и недолговечный, как фейерверк. Разрушительный, как землетрясение.
Ненависть к власти (оборотная сторона страха перед властью) вошла в плоть российской истории, в кровь русского народа и других народов, втянутых в его орбиту. «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет». «Наряд» – государственный порядок, власть. Со времен Нестора разрушительный огонь анархии многократно прорывался сквозь мощный фундамент державы, а бывало – как в Смутное время – сносил здание российской государственности. В давние годы идея вольной волюшки без закона и власти одевалась в армяки ушкуйников, в расшитые казачьи зипуны. Прародителями анархизма на Руси были удалые атаманы, эпические герои-разбойники: Иван Болотников, Стенька Разин, Кондратий Булавин, Емелька Пугачев. На исходе добропорядочного XIX века русский анархизм переоделся в дворянский сюртук и обучился западноевропейской грамоте. Его вождями сделались неуемные пассионарии из родовитых дворянских семей: Михаил Бакунин, князь Петр Кропоткин, Аполлон Карелин. Они же и подвели под вдохновенное разрушительство научно-политическую базу. Всеобщий кризис, в который вверглось русское общество в начале XX века, позволил учениям вождей воссоединиться с инстинктами масс. Звездный час духовных потомков Емельяна и Стеньки настал в 1917–1918 годах.
Едва только рухнуло самодержавие, анархистские организации стали расти с угрожающей быстротой. Как во время извержения вулкана раскаленное нутро земли выдавливает магму сквозь трещины земной коры, так взбунтовавшийся стопятидесятимиллионный народ-анархист выбрасывал на руины российской государственности все новые ультрареволюционные объединения, быстро находившие себе храбрых вождей, немудреную идеологию и замысловатые наименования. Бурлящий Петроград в течение года был центром этого процесса. Анархо-синдикалисты, анархо-коммунисты, анархо-универсалисты, анархо-индивидуалисты, разделившиеся вскоре на «непримиримых», «безвластников», «безначальников», неонигилисты и даже анархо-мистики – далеко не полный перечень течений в этом море. Да и нет такого перечня: состав бесчисленных федераций, конфедераций, ассоциаций, секций, групп, союзов анархистов менялся непрерывно; новые возникали, старые распадались.
Если что и объединяло их всех – так это неуемная революционность. Они ненавидели любую власть. В анархистской листовке обыватель мог со страхом прочитать следующее credo: «Всякая власть – это водосточная труба, по которой различные господа с высоты своих палат спускают вниз, выливают на рабов содержание своих помойных ям и отхожих мест… Власть – паразит, власть – вошь на вашем изнуренном теле». Немудрено, что отношение анархистов к прочим партиям определялось степенью их готовности разрушать существующий строй, каким бы он ни был. Первыми врагами стали эсеры и меньшевики – после того, как в мае 1917 года лидеры этих партий вошли в состав Временного правительства. С большевиками дружба длилась до октября. Анархисты активнейшим образом участвовали в июльских событиях; их лидеры – Иустин Жук, Илья Блейхман, Владимир Шатов – вместе с большевиками и левыми эсерами входили в состав Военно-революционного комитета, руководившего переворотом 25 октября. Их отряды, в том числе дружина «шлиссельбургского диктатора» Жука, участвовали в захвате Зимнего.
Но уже 11 ноября в газете петроградских анархо-коммунистов, носившей романтическое название «Буревестник», появилась статья, выражающая новую политическую программу. О Ленине в ней говорилось дружески-пренебрежительно, как о претенденте в отличники, срезавшемся на простом вопросе. Он – всего лишь «анархист-государственник, еще не до конца освободившийся от марксистской фразеологии». «Большевик ленинский, в сущности, есть только скверный, бессистемный и меньшевистский анархист». А Октябрьская революция – «революция непоследовательности, уступничества жизни, не доведенная до конца». Впадая в революционно-мистический азарт, буревестники анархии пророчили России третью революцию, истинную, подобную пришествию Мессии: «Жестоко те господа ошибаются, думая, что настоящая революция уже закончена, что теперь осталось только закрепить те паскудные завоевания, что достались трудовому народу. Нет! Настоящая революция, социальная революция, освободительница трудящихся всех стран, только начинается».
В политических теориях вождей анархизма прозорливость сочеталась с утопизмом, доходящим до бреда. Так иногда тяжелый шизофреник пугает нормальных людей своей проницательностью; так юродивому бывает дано предречь будущее. Один из вождей анархизма, Лев Черный (П. Д. Турчанинов), вскоре после Октябрьской революции писал о социалистическом будущем: «Общественное производство создаст могучую бюрократию, всем заведующую, все организующую. Тирания этой бюрократии будет сильнее, чем современной, ибо она будет вмешиваться в самые повседневные мелочи жизни и иметь, в силу выборов большинством, неограниченную власть… По своему числу напоминая полчища саранчи, она будет являться истинным бичом будущего строя». Как в воду глядел.
И тут же, переходя к описанию желанной альтернативы – светлого анархо-коммунистического будущего, – пророк превращается в полусумасшедшего прожектера. «С уничтожением капитализма и классового строения общества города должны будут рассосаться… Деревни исчезнут, ибо сельская работа как отдельное занятие, вероятно, исчезнет, и земли будут обрабатываться фабричными рабочими… Дома, весьма вероятно, будут группироваться кругом фабрики в форме шестиугольника, наиболее экономичной формы поселения для страны… Широта улиц будет зависеть от способа передвижения – воздухоплавание, быть может, и совсем их уничтожит. Освещение, мощение, канализация будут делом ассоционным; кто не хочет – может и не примыкать к ним».
Что значит словечко «ассоционный» – не сразу поймешь, но Лев Черный очень его любил. В 1917 году он основал новое направление в анархизме, да так его и назвал: ассоционный анархизм. Ассоционисты оказались радикальнее не только большевиков, но даже и анархо-коммунистов. Последние признавали, по крайней мере, социальные структуры типа коммун, основанные на общности труда; ассоционисты готовы были мириться только с абсолютно свободными объединениями людей: сегодня вместе, а завтра – врозь. Поэтому и канализацию в своих утопических «городах солнца» Лев Черный наделял такой же свободой.
В те удалые дни даже самые фантасмагорические теории имели шанс быть воплощенными на практике. Лев Черный и его единомышленники образовали в январе 1918 года Московскую федерацию анархических групп. И тут же начали вооружаться. При МФАГ были созданы отряды «Черной гвардии», образованы боевые группы с говорящими названиями «Ураган», «Авангард», «Борцы»… В Питере родилась Петроградская федерация анархистов-коммунистов; по данным ее секретаря Ильи Блейхмана (возможно, преувеличенным), в нее сразу вступило около 18 тысяч человек – матросов, рабочих, солдат. Анархисты вооружались не только пулеметами и гранатами, но и печатным словом. В 1918 году в России издавалось 55 анархистских газет и журналов тиражами от нескольких сот экземпляров до нескольких десятков тысяч.
Надо признать: лидеры анархистов – Илья Блейхман (печатавшийся под псевдонимом Н. Солнцев), Аполлон Карелин, Павел Турчанинов (Лев Черный), Александр Голдберг (А. Ге), братья Абба и Владимир Гордины – были яркими, талантливыми публицистами. Неровности стиля в их статьях, воззваниях и листовках компенсируются пророческим фанатизмом. Повинуясь их призывам, под черные знамена стекались бесстрашные головорезы, всегда готовые убивать и грабить. Особенно если убийство называется «социальной защитой», а грабеж – «экспроприацией».
Революционные партии в России сходились на том, что причина преступления заключается в несправедливом общественном устройстве. Анархисты и в этом плане были последовательнее прочих. Преступление существует только там, где есть собственность и охраняющее его государство. Коль скоро в союзах анархистов не признается ни то ни другое, то любой преступник, от карманного вора до серийного убийцы, вступая в их ряды, перестает быть преступником. Он – товарищ, он – братишка (напомним: оба этих слова на дореволюционном уголовном жаргоне означали принадлежность к преступному миру).
Идея социального союза с уголовщиной предельно ясно сформулирована в воззвании «К ворам и налетчикам» Совета федерации анархистов Одессы: «Вас мы считаем продуктом тех проклятых условий эксплуатации и насилия, которые созданы буржуазией и охраняются сейчас только продажной бандой наемного белогвардейского офицерства… Если буржуазия страдает от вашей деятельности, тем хуже для нее – она пожинает сейчас то, что сама посеяла, и уж не наше дело ее защищать. В новом коммунистическом обществе… не будет частной собственности, не будет богатых и бедных, не будет тогда места грабежам и налетам».
Тогда – не будет, а сейчас – вперед, под черным знаменем анархии. Вооруженные формирования анархистов стремительно превращались в уголовные банды, занимавшиеся целенаправленной «деятельностью» по уничтожению частной собственности. Первое дело – захват особняков. Боевые дружины МФАГ в январе – марте 1918 года «социализировали» в свою пользу в Москве более двух десятков частных зданий. Петроградские анархисты в те же месяцы занимались революционным делом захвата кожевенных складов: в условиях стремительно надвигающейся разрухи и товарного голода кожаные сапоги и куртки стоили дороже золота и бриллиантов.
«Чернознаменцы» не пренебрегали и ценностями, доставшимися в наследство от старого мира. В лихое время немецкого наступления на Петроград, когда Ленин строчил отчаянное воззвание «Социалистическое отечество в опасности!», к ломбарду на 1-й линии Васильевского острова подкатили два авто, полные вооруженных граждан. Связав охрану, они проникли в кладовые и, поработав там, стремительно смылись, заявив на прощание охранникам: «Мы не преступники, мы – анархо-коммунисты и грабим только богатых». Идейные грабители и в самом деле не тронули мелких закладных, не позарились на столовое серебро. Унесли они лишь золотые и бриллиантовые «цацки» ценой от 600–700 рублей, принесенные в ломбард, конечно же, крупной буржуазией.
Спустя полтора месяца в Москве нашумело «опиумное дело». Вооруженный отряд анархо-коммунистов захватил в конторе торгового общества «Кавказ и Меркурий» несколько подвод опиума, предназначавшегося для аптек. Наркотик был перепродан некоему Журинскому, по-нынешнему говоря – криминальному авторитету. Дело проворачивал один из самых колоритных деятелей анархизма, Мамонт Дальский, актер и борец за безграничную свободу, красочно описанный впоследствии Алексеем Толстым в романе «Хождение по мукам». Московская ЧК едва справилась с коммунистическими наркоторговцами.
Уголовные безобразия «чернознаменцев» и в еще большей степени та непримиримая, хотя и бестолковая война, которую они развернули против немцев после подписания Брестского мира, заставили большевиков ударить по своим бывшим союзникам. В апреле 1918 года анархистские формирования были разоружены в Москве, Петрограде и некоторых крупных городах. Но у адептов безграничной свободы нашлись союзники в лице молодой и, казалось, крепкой партии левых эсеров.
В «Несвоевременных мыслях» Горький не без ужаса констатирует: «Недавно матрос Железняков, переводя свирепые речи своих вождей на простецкий язык человека массы, сказал, что для благополучия русского народа можно убить и миллион людей». В июле 1918 года лидер левых эсеров Мария Спиридонова кричала в зал заседаний V Всероссийского съезда Советов: «Мы, быть может, в процессе борьбы с помещиками, капиталистами… и теми, кто дает политическую мощь капиталистам и помещикам, будем расправляться беспощаднее и систематичнее, чем товарищи большевики, опирающиеся на старые аппараты государственного принуждения». Эта речь звучала как раз в то время, когда вооруженные отряды левых эсеров пытались взять под контроль ключевые объекты в Москве, свергнуть власть «государственников»-большевиков. Основной состав этих отрядов – бывшие «чернознаменцы»; их военный руководитель – анархист Попов, перешедший после апреля в стан левых эсеров.
Июльский мятеж провалился, многие его участники были расстреляны или арестованы, но основная масса рассеялась по просторам России, Украины, Сибири. Анархистское море расплескалось по всей стране. И обрело новую, а точнее, хорошо забытую старую, времен Стеньки Разина, форму – атаманщину. Многие самостийные вожаки Гражданской войны, такие как Махно, Никифорова, Григорьев, Соловьев, действовали под идейным кровом анархизма. Идея вольной волюшки под предводительством удалого атамана снова шагнула в народ.
Вот один из рядовых участников анархического войска, не шибко грамотный крестьянский парень, вспоминает про своего «черного командира»: «Велел себя „товарищ атаман“ называть. Я, объясняет, коммунист, а потому отдельно воюю, что вольно летать хочу». И не только вольно летать, а собирать в стаи таких же орлов и прочих хищных птиц. Другой эксперт из народа объясняет: «Атаманы живут затем, чтобы было кому отставших и безначальных нераспоряженных людей собрать и на врага водить. А не бандит атаман потому, что ответ как бы на себя одного принимает, как бы свое имечко всем нашим делам дает. Мои, мол, это дела, коршуновы… Бандит же – как ответ, так его и нет, все за него ответчики». Глубокий социальный анализ! Обозначен главный стержень анархизма: симбиоз вождей и масс. Во главе – идейные единицы, Пугачевы, чей воздух – воля, кому лучше раз в жизни горячей крови напиться, чем век падалью питаться. Под их кровом – те, кто рад погулять да пограбить, благо ответственность на себя атаман берет, он же идейное благословение дает.
И кто бы ни был этот вождь – русский, еврей или украинец, интеллигент или пролетарий, он свой, потому что понимает разбойничью струну, вечно звучащую в русской душе. Еще один участник событий подводит итог: «Если атаман хорош, так что, что атаман? Не в сравнении с белым командиром. Атаман с тобой одного корня, все понимает, ничем не брезгивает, смелости отчаянной, белых бьет-крушит, обхождение щедрое, и всего вволю. Чего еще-то? И честь тоже!» С удальцом спорит смирный сосед: «Вот это так честь! На всю округу первые насильники, обидчики, беспомощных людей мучители, пьянюги, самогонщики! Это вот и честь!»
Сохранился замечательный документ: манифест Курской федерации анархических групп. Время его создания – предположительно ноябрь 1918 года. Подписали его братья Абба и Владимир Гордины. В революционном хаосе они провозгласили самые крайние из анархических учений – анархо-индивидуализм и пананархизм. Название говорит само за себя. Безграничная свобода, ни законов, ни морали. Всюду анархия, ничего, кроме анархии. Над текстом манифеста – лозунг: «Дух разрушающий есть Дух созидающий». Это вместо большевистского «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Текст настолько огненный, что кажется, бумага вот-вот вспыхнет от ярости слов. После преамбулы, в которой провозглашается сверхценность и историческая неминуемость анархии, следуют призывы к разным социальным группам, достойным войти в футуристический рай абсолютной свободы.
«Рабочие! 〈…〉 Фабрики, заводы, рудники ваши! 〈…〉 Жильцы! Короли углов! Как крысы, вы ютитесь в норах. Коснеющие во мраке, выползайте на свет. Вот дворцы, залитые солнцем, – они ваши! 〈…〉 Бедные, голодные, оборванные, босые! Кругом вас всё, а у вас ничего! Все принадлежит вам, бедным! Берите! Все принадлежит вам, голодным! Насыщайтесь! Все принадлежит вам, оборванным! Оденьтесь! Все принадлежит вам, босым! Обувайтесь! Творите анархию!»
«Русский народ! Кому, как не тебе, вынесшему на плечах всю тяжесть власти, кому, как не тебе, стремиться к солнцу безвластия… Ко всему миру иди с открытой душою и с благой вестью о всемирной свободе!»
Пророческий стиль и религиозная страсть. Великие станут малыми, и малые великими. Ко всему миру – с благой вестью: взошло солнце безвластия. Как будто в авторов манифеста вселился мессианский дух первых христиан и одновременно – самоубийственный фанатизм лжемессии II века Шимона Бар Кохбы (Сына Звезды), беспощадно истреблявшего христиан и в конце концов схваченного и обезглавленного римлянами. Страстные до надрывности социально-разрушительные ноты все громче и громче звучат, заглушая всякую утопическую лирику. Разрыв связи времен, бунт против устоев общества – до полного всеуничтожения. Ни науки, ни воспитания, ни семьи, ни материнства.
«Уничтожьте предрассудки старших! 〈…〉 Обманутые наукой! Сбросьте с себя лживые цепи науки. Взорвите чертоги буржуазной мысли. Не дайте опутывать себя научной паутиной кровожадным паукам, научным попам, профессорам и ученым… Не поклоняйтесь новым идолам – Природе и Эволюции. Будьте творцами… новой технической истинно творческой цивилизации. Разрушайте и отрицайте, отрицайте и разрушайте!»
«Женщина! Узница кухни и спальни, освободись! 〈…〉 Сбрось с себя цепи воспитания детей, уничтожь рабство горшков. Уничтожь домашнее хозяйство, уничтожь домашнее воспитание!»
Когда взорваны все позитивные общественные структуры и упразднены все конструктивные обязательства, остается сделать последнюю ставку – на исконных приверженцев асоциальности, на воров и преступников. Нигде восторженная симпатия, которую анархисты питали к преступному миру, не явлена с такой поэтической силой, как в манифесте братьев Гординых:
«Заключенные, кандальщики, преступники, воры, убийцы, поножовщики, кинжалорезы, отщепенцы общества, парии свободы, пасынки морали, отвергнутые всеми! Восстаньте и поднимитесь! На пиру жизни займите первое место. Вы были последними – станьте первыми. Сыны темной ночи, станьте рыцарями светлого дня – дня угнетенных!»
Провозгласив социальное лидерство сознательных злодеев и «отморозков» всех мастей, не ведающих морали, отвергающих ценность чужой жизни, анархистские вожди подписали смертный приговор своему движению, а в большинстве случаев – и самим себе. Одни из них сложили голову на полях Гражданской войны, как Анатолий Железняков, Иустин Жук, Александр Ге. Другие стали жертвами репрессий со стороны своих бывших союзников-большевиков, как Илья Блейхман, Лев Черный, Владимир Шатов. Третьи умерли в изгнании, как Абба Гордин, Ефим Ярчук, Всеволод Волин. Все они стали жертвами той стихии социального разрушительства, которую с такой убедительной силой призывали. Один лишь Аполлон Карелин спокойно дожил жизнь, погруженный в розенкрейцерские мечтания мистического анархизма.
Население Петербурга перед началом Первой мировой войны составляло 2 миллиона 100 тысяч человек. За два с половиной года войны оно выросло – главным образом за счет притока беженцев и размещения тыловых служб воинских частей – до 2 миллионов 500 тысяч. Потом началась революция, за ней пришли разруха, голод, Гражданская война, «красный террор». На исходе всей этой свистопляски, к концу 1920 года, в Петрограде числилось 722 тысячи жителей. Нет ничего, что красноречивее этих цифр свидетельствовало бы о драматизме судьбы Северной столицы в роковые революционные годы.
Странное зрелище являл собой великий имперский город после пережитых им революционных бурь. Летучий голландец. Город-труп, город-призрак. Полупустые улицы, замусоренные дворы, выбитые стекла, расквашенные фонари, обваливающаяся лепнина роскошных особняков, заколоченные досками накрест парадные подъезды… По весне на Невском сквозь растрескавшиеся торцы деревянной мостовой весело пробивалась травка. Обитатели этих сумрачных полуруин сами походили на призраков: худые, бледные, оборванные, они скользили вдоль домов опасливой походкой, озираясь: нет ли облавы, не гонятся ли грабители.
Контраст с дореволюционными временами, с тогдашним блеском и великолепием, чопорностью и торжественной яркостью, богатством и деловитостью столицы Российской империи, был неизмерим. Особенно он бросался в глаза иностранцам, имевшим возможность сравнить тот Петербург и этот Петроград. Американская анархистка Э. Голдман, бывавшая в России по делам социальной борьбы до революции и вновь посетившая Петроград в 1920 году, не без изумления писала: «Санкт-Петербург всегда оставался в моей памяти яркой картиной, полной жизни и загадочности. Я нашла Петроград в 1920 году совершенно другим. Он был почти в руинах, словно ураган пронесся через город. Дома походили на старые поломанные гробницы на заброшенном кладбище. Улицы были грязные и пустынные: вся жизнь ушла с них. Люди проходили мимо, похожие на живых покойников».
Пылкой американке вторят другие наблюдательные авторы. Английский журналист А. Рэнсом, побывавший в Петрограде в 1919 году, ужасался: «Улицы были едва освещены, в домах почти не было видно освещенных окон. Я ощущал себя призраком, посетившим давно умерший город». Французский социалист сербского происхождения В. Кибальчич, писавший под псевдонимом В. Серж и тоже приехавший в Петроград в год апогея Гражданской войны, эмоционально дополняет картину: «Мы вступили в мир смертельной мерзлоты. Финляндский вокзал, блестящий от снега, был пуст. Широкие прямые артерии улиц, мосты, перекинутые через Неву, покрытая снегом замерзшая река, казалось, принадлежали покинутому городу. Время от времени худой солдат в сером капюшоне, женщина, закутанная в шаль, проходили вдалеке, похожие на призраков в этом молчании забытья».
А ведь еще летом – осенью 1917 года этот город бурлил сотнями митингов, накалялся политическими страстями, переливал по своим улицам революционные толпы. Но вслед за сезоном политических гроз и ливней надвигалась суровая зима. К тому времени, когда большевики при поддержке левых эсеров и анархистов захватили власть в Петрограде, социально-экономическая разруха уже вступила в свои права и в стране, и в столице. За полгода деятельности Временного правительства цены на продовольствие выросли в среднем вчетверо, а на промышленные товары – раз в восемь. Фунт черного хлеба, стоивший до войны 2–3 копейки, в октябре 1917-го можно было купить за 12–15 копеек. Стоимость ведра керосина, потребного для освещения, подскочила с 1 рубля 70 копеек до 11 рублей, а стоимость аршина сукна – с 2 рублей аж до 40. Зарплаты росли втрое медленнее, работать за денежное жалованье никто не хотел. Заводы остановились. Городское хозяйство стремительно приходило в упадок.
Разруха началась с того, что революционные массы принялись беспардонно сорить на улицах. При «проклятом царском режиме» к прохожему, случайно уронившему бумажку на петербургскую мостовую, немедленно подходил городовой и вежливо, но непреклонно предлагал воспользоваться урной. Городовых уничтожила Февральская революция. Генерал М. Д. Бонч-Бруевич, брат известного большевика В. Д. Бонч-Бруевича, занимавший в 1915–1917 годах различные высокие посты в командовании Северного фронта, писал в своих мемуарах: «Читатель, помнящий семнадцатый год, наверное, не забыл серого, шуршащего под ногами ковра из шелухи, которой были покрыты мостовые и тротуары едва ли не всех городов бывшей империи. Почувствовавший себя свободным, солдат считал своим законным правом, как и все граждане, лузгать семечки: их тогда много привозили с юга. Семечками занимались в те дни не только на митингах, но и при выполнении любых обязанностей: в строю, на заседании Совета и комитетов, стоя в карауле и даже на первых после революции парадах». Мало-помалу к революционным массам присоединились дворники: перестали убирать мусор на улицах и во дворах. Когда в ноябре выпал снег, его тоже не убирали. К середине декабря город потонул в грязных сугробах; мостовые заледенели, над карнизами домов угрожающе нависли снежные шапки. Фонари светили все реже и тусклее. Прохожие побаивались темного времени, спешили засветло разбежаться по домам. Метель и ветер стали хозяевами сумрачных улиц. Точно сказал об этом Блок:
В угасающем свете старого мира вольготно чувствовали себя лишь грабители, налетчики и убийцы.
Сразу же после Октябрьской революции, как бы в осуществление радикального коммунистического лозунга «Грабь награбленное!», рабочие и солдаты, мещане и люмпены устремляются в атаку на священную твердыню неприкосновенности личности и имущества. Преступность, расцветшая пышным цветом при вялом и безвластном Временном правительстве, теперь приобретает открытый и массовый характер. Грабить и убивать уже не стесняются и делают это толпой, средь бела дня, на глазах у всех. Яркая тому иллюстрация – винные погромы, прокатившиеся по городу, как некая эпидемия, зимой 1917/1918 года. Напомним, что во время Первой мировой войны в Российской империи действовал «сухой закон». Освобождение от «ига старого режима» связалось в сознании масс не только со свободой повсеместного лузганья семечек, но и с ожиданием скорого возвращения «зеленого змия».
Еще во время захвата Зимнего, в ночь с 25 на 26 октября, имели место первые рабоче-крестьянские попытки попользоваться запасами спиртного в царских подвалах. Впрочем, и защитники дворца, юнкера, судя по воспоминаниям современников, не стеснялись прихватить и выпить бутылочку-другую винца или коньячку из брошенных на произвол судьбы дворцовых коллекций. Тогда, в октябрьские дни, «сознательным» матросам и красногвардейцам удалось предотвратить массовый штурм императорских погребов. Но прошло недели три…
14 ноября, в день заключения долгожданного перемирия на германском фронте, по городу разнеслась весть: громят пивоваренный завод и винные склады завода Дурдина, что на Обводном канале. Погром начался утром, внезапно. Впоследствии выяснилось, что первыми погромщиками стали солдаты той самой части, которая поставлена была охранять лакомый объект. «Несознательный элемент» в серых шинелях, не слушая командиров, ринулся к бочкам и винным полкам. На пиршество тут же позвали стремительно выросшую у стен завода толпу. Набережная канала, прилегающие улицы и дворы наполнились пьяным, мрачно-суровым, агрессивным людом. Отряды рабочей милиции не могли остановить погром. Перепившихся буянов урезонили лишь подоспевшие на место происшествия солдаты другого полка. К счастью, сами усмирители к вакхической оргии не присоединились.
Своего апогея винные погромы достигли в начале декабря. Пресечь их не было никакой возможности. Только успевали разогнать пьяных погромщиков с одного разбитого склада, как тут же на другом конце города начинался стихийный штурм другого. В первых числах месяца толпа разнесла вдребезги винные склады на Васильевском острове, на Вознесенском проспекте, на Галерной и Пантелеймоновской (ныне Пестеля) улицах. Подверглись нападениям многие городские аптеки: в них жаждущие революционные массы искали спирт. 7 декабря настала наконец очередь винных погребов Зимнего дворца. (Любопытное совпадение: в этот день декретом советского правительства для борьбы с контрреволюцией была образована Всероссийская чрезвычайная комиссия, ВЧК, во главе с Феликсом Дзержинским.)
События этого дня смело можно назвать вторым штурмом Зимнего. Состав его участников был пестрым. Действовали все революционно-анархические силы. Солдаты, матросы, рабочие, люмпен-пролетарии любых мастей вплоть до мелкого уличного хулиганья… Эта толпа ворвалась в охраняемый Красной гвардией дворец, именуемый теперь Народным музеем, и, выламывая двери, разбивая стекла, срывая замки, ринулась в подвалы. Следует заметить, что многие погромщики были вооружены; остановить их красногвардейская охрана не могла, да, может быть, не очень-то и хотела. Невозможно подсчитать, сколько тысяч бутылок драгоценных вин, сколько сотен бочек коллекционных коньяков и прочих царских напитков было выпито, разбито, вылито на землю. В соответствии с логикой вещей многотысячная толпа погромщиков, подкрепив свои силы крепкими хмельными напитками, должна была двинуться дальше на разгром всего дворца и окрестных улиц. Власти в Смольном, обеспокоенные масштабами происходящего, бросили на подавление пьяного бунта самые надежные матросские и красногвардейские части. Но остановить бесчинства пьяной толпы и им оказалось не по силам. Пришлось, открыв пожарные водоводы из Невы и Зимней канавки, затопить подвал; только тогда погромщики разбежались. А многие, перепившись, утонули.
Погромщиков несколько отрезвил (в прямом и переносном смысле) трагический исход событий 7 декабря. Но в январе бедствие вспыхнуло с новой силой. 9 января, на третий день после роспуска Учредительного собрания, расстрела демонстраций в его поддержку и убийства депутатов Шингарева и Кокошкина, вооруженная толпа солдат и люмпенов захватила винный погреб Балабинской гостиницы (ныне гостиница «Октябрьская») на Знаменской площади. Пришедшим для наведения порядка «сознательным» солдатам и красногвардейцам пришлось вступить с погромщиками в настоящий бой, в ходе которого два человека погибли и четверо были ранены. Достойный способ отметить тринадцатую годовщину Кровавого воскресенья! Через две недели, 24 января, нападению подверглись винные склады на Екатерининском канале. Наконец, в марте, как бы в завершение погромного цикла, вооруженная толпа снова штурмовала склады Дурдина. И здесь дело кончилось стрельбой и жертвами: двое погромщиков были убиты.
Вожди революции теперь уже понимали: необходимо вести борьбу с криминалом. Одним из первых декретов советского правительства – от 28 октября (10 ноября по новому стилю) – стал декрет об образовании рабоче-крестьянской милиции. Стало быть, структуры прежней городской милиции в Петрограде подлежали расформированию. Ее слабый и неавторитетный руководитель, ставленник Керенского, адвокат Н. В. Иванов был снят с должности уже 29 октября.
Но новую милицию еще надо было создать. Распустить старую тоже оказалось непросто: ее служащие справедливо требовали оплаты своей небезопасной работы и поднимали вопрос о трудоустройстве. Притом первое большевистское правительство, как и пришедшее ему на смену в ноябре правительство большевистско-левоэсеровской коалиции, было неустойчиво и не контролировало ситуацию в стране и столице. В ноябре – декабре против него поднимается волна выступлений государственных служащих: забастовали чиновники министерств, департаментов, Государственного банка; вскоре к ним присоединились служащие Градоначальства и недорасформированной гормилиции. Целых три месяца шла глухая борьба между правительством и органами охраны правопорядка. Последних гормилиционеров поувольняли лишь в конце января. Результаты противостояния были разрушительными.
4 декабря было упразднено Управление городской милиции. Когда в его помещение (Гороховая, дом № 2, здание бывшего Градоначальства) вошли представители новой власти, они застали там картину полного разгрома. Мебель поломана и изуродована, оборваны электрические и телефонные провода; телефоны, пишущие машинки и прочее оборудование расхищено. Уходя, уволенные служащие гормилиции прихватили с собой чернильные приборы, лампы, папки для бумаг, мелкие канцелярские принадлежности, книги юридического содержания и даже многие следственные дела. В гараже Управления из десяти автомобилей, числившихся по описи, осталось два; из такого же количества мотоциклов – тоже два. Составляя отчет об осмотре помещения, советские комиссары возмущались: «Это ужасное дело разгрома явно указывает на желание бывших служащих милиции создать разруху и лишить преемников возможности успешно продолжать работу».
В условиях безвластия, саботажа и административной неразберихи преступники чувствовали себя вольготно. Совершаемые ими преступления поражают своей дерзостью. И еще одна особенность: криминальные мотивы переплетаются здесь с мотивами идейно-политическими; где заканчивается одно и начинается другое – не всегда можно понять.
1 января 1918 года у цирка Чинизелли перед Симеоновским мостом неизвестные обстреляли автомобиль, в котором ехал сам председатель Совета народных комиссаров Ульянов-Ленин. Пули разбили лобовое стекло, но Ильич не пострадал. Что это было – политическое покушение или попытка банального ограбления – сказать трудно. После этого Ильич стал носить при себе оружие – револьвер. Впрочем, проносил его недолго. 5 января, в день открытия Учредительного собрания, Ленин вместе с другими народными комиссарами прибыл в Таврический дворец; верхнюю одежду повесил в гардеробе Министерского флигеля, револьвер простодушно оставил в кармане пальто, а сам отправился в зал заседаний. Через пару часов большевики со скандалом покинули «Учредилку». Сняв свое пальтецо с вешалки, Ильич схватился за карман, но он был пуст: револьвер украли.
Несколькими днями позже посреди города нападению подвергся не кто-нибудь, а комиссар только что созданной петроградской ЧК Моисей Урицкий. Главный петроградский борец с контрреволюцией ехал на извозчике в Таврический дворец. Его остановили несколько вооруженных субъектов, сняли шубу, отобрали деньги, а после этого благополучно скрылись.
Впрочем, грабить комиссаров было не очень выгодно: больших денег и существенных ценностей у них не водилось. Куда привлекательней выглядели общественные кассы. 22 февраля, в то самое время, когда красноармейцы, подхлестываемые отчаянными интонациями ленинского воззвания «Социалистическое отечество в опасности!», пытались остановить немецкое наступление под Нарвой и Псковом, шайка грабителей совершила налет на кассу Народного комиссариата юстиции. Три сотрудника Наркомюста везли на извозчике деньги – жалованье на всех наркоматских служащих. У самых дверей Народного комиссариата их нагнал автомобиль, в коем сидели три вооруженных бандита. Угрожая «пушками», негодяи выхватили из рук перепуганных служащих красной Фемиды мешки с деньгами и скрылись в февральском снежном тумане.
Еще больший интерес для налетчиков представляли богатенькие иностранцы, в первую очередь – дипломаты. Тем более что они-то явно являлись классовыми врагами пролетариата. 29 января на Моховой улице трое вооруженных граждан в солдатской форме настигли спешащего к себе домой консула Королевства Нидерландов и безжалостно отняли у него тугой бумажник, часы, портсигар и прочие ценности. Личности нападавших установить не удалось. На следующий день, не где-нибудь, а в самом центре, можно сказать, в самом респектабельном месте города – на углу Итальянской и Михайловской улиц, – дочиста ограблен был итальянский посол маркиз делла Торетта. Стоило маркизу зазеваться на минуту, как его настигли трое неизвестных в автомобиле, наставили на него стволы маузеров, отобрали портфель, сняли шубу, обчистили карманы – и исчезли столь же стремительно, как и появились. Бедняга, сын солнечной Италии, оказался в одном пиджачке на двадцатипятиградусном морозе и едва не околел от холода, пока добрался до посольства. Кстати сказать, само здание итальянского посольства подверглось нападению аккурат в новогоднюю ночь: шайка грабителей попыталась проникнуть внутрь, но была отбита охраной, состоявшей из красногвардейцев и солдат.
Поистине, громилы и бандиты не боялись ни Бога, ни советской власти, ни самого черта. Очень быстро они научились использовать в своих интересах даже страшное имя ВЧК. В ночь на 24 февраля в сверкающий сусальным старорежимным золотом зал гостиницы «Медведь» ворвались с полдюжины вооруженных людей в шинелях и бушлатах, крикнули всем: «Сидеть и стоять смирно!», назвались отрядом Петроградской ЧК и даже предъявили какой-то ордер на обыск, оказавшийся, естественно, фальшивым. Результат «обыска» лжечекистов вполне устроил: из бумажников посетителей и постояльцев они вытрясли более 40 тысяч рублей, пригрозили и без того напуганным «буржуям» своими маузерами – и стремительно скрылись. Наглость налетчиков страшно возмутила настоящих чекистов; некоторое время спустя главарей шайки, неких Смирнова и Занозу, удалось схватить. Потерпевшие их опознали. По постановлению Петроградской ЧК, как особо опасные враги революции, организаторы дерзкого налета были расстреляны.
…11–13 марта советское правительство умчалось из беспокойного Петрограда в относительно мирную Москву. Из столицы великой империи город на Неве превратился в столицу Союза коммун Северо-Западной области. Страна тем временем стремительно неслась в адскую бездну всеохватывающей Гражданской войны. Власти не было. Криминальная волна продолжала нарастать. Для борьбы с ней нужны были чрезвычайные меры. А главное – необходимо было ликвидировать тот анархический элемент, который сыграл огромную роль в событиях февраля – октября 1917 года и чувствовал себя хозяином положения. Война против преступности, которую поначалу робко, а потом все решительнее повели строители новой государственности – большевики, оказалась во многом войной против их собственного революционного прошлого.
Начинался 1918 год – холодный и хмурый, великий и страшный…
Он начинался с осуществления великой мечты – с созыва всенародно избранного Всероссийского Учредительного собрания. Вечером 5 января 1918 года оно было открыто, а утром 6-го разогнано. 6 января (19-го по-новому стилю) – праздник Крещения. «Учредилку» открыли в Крещенский сочельник, заседали в крещенскую ночь. В ту самую, чудесную и жуткую, когда будущее можно увидеть в туманном стекле…
В ночь, последовавшую за насильственным роспуском Учредительного собрания, в Мариинской больнице на Литейном проспекте были убиты два всенародно избранных депутата – Андрей Иванович Шингарев и Федор Федорович Кокошкин.
Что предшествовало убийству? Начнем с общеизвестных фактов.
В сентябре 1917 года Временное правительство Керенского утвердило сроки созыва Всероссийского Учредительного собрания. Оно должно было открыться в Петрограде до конца ноября того же года. Выборы наметили на ноябрь. В ночь с 25 на 26 октября в Петрограде свершился большевистский переворот: «временные» были арестованы, II съезд Советов провозгласил советскую власть и сформировал Совет народных комиссаров. Новое правительство, впрочем, не отменило выборы. Они состоялись в установленные сроки. Большинство завоевали правые эсеры, то есть партия, составлявшая основу свергнутого правительства. Открытие собрания было намечено на 28 ноября; однако накануне стало ясно, что кворума нет: из-за наступившей разрухи, забастовок, развала фронта многие депутаты не смогли прибыть в Петроград. 27-го вечером в доме графини С. В. Паниной состоялось собрание депутатов от партии конституционалистов-демократов. Среди них – оба наших героя. Собрание затянулось за полночь. Рано утром, в 7 часов 30 минут, оставшиеся ночевать у графини Паниной депутаты были арестованы явившимся отрядом красногвардейцев и препровождены в Смольный. Там пробыли до ночи – прямо в комнате следственной комиссии Народного комиссариата юстиции (комната № 56). Около 12 часов ночи заседавший тут же, в Смольном, Совет народных комиссаров принял декрет: кадеты объявлялись «врагами народа и революции»; партия фактически оказалась вне закона, открытие Учредительного собрания откладывалось. Засим, около часа ночи 29 ноября, арестованные были препровождены в Петропавловку (графиню Панину, известную благотворительницу, выпустили под залог). Условия содержания в одиночках Трубецкого бастиона были тяжелыми: холод, сырость, плохое питание. Заключенные, особенно Шингарев и туберкулезник Кокошкин, стали хворать. Друзья и родственники добились их перевода в тюремное отделение Мариинской больницы. Туда, на Литейный, их перевезли вечером 6 января – ровнехонько на сороковой день после ареста. За несколько часов до гибели.
Тут пора уточнить, кто есть кто.
Кадеты, или Партия народной свободы. Эта партия, руководящая и направляющая сила российских радикальных либералов, интеллигентов и западников (преимущественно франкофилов и англоманов), была основана на взлете первой русской революции, в октябре 1905 года. Бессменный лидер – профессор-историк П. Н. Милюков, в группе вождей – юристы А. И. Шингарев и Ф. Ф. Кокошкин. В 1905–1906 годах кадеты выглядели почти как завзятые революционеры: требовали, например, принудительного отчуждения помещичьих земель с последующей передачей их крестьянам, публично приветствовали – с думской трибуны! – революционные теракты эсеров-«бомбистов». Выборы в первую Думу в 1906 году принесли им успех – почти 40 % мест, крупнейшая фракция. Потом дела пошли хуже: Думу распустили из-за тупиковых разногласий с правительством; кадеты кинулись в Выборг, составили там «Выборгское воззвание» (среди составителей – Кокошкин), обращение к народу: защитите, мол, нас, своих избранников. Народ, однако, безмолвствовал. На следующих выборах, через 10 месяцев после первых, – провал: 22 % мест. Дальше – хуже: в III и IV Думе оказались в хвосте у правых либералов, вальяжных богачей-октябристов. Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Война, поражения 1915 года, всеобщее недовольство, толки об измене, брожение умов. В Думе октябристы «левеют», их кукловод А. И. Гучков, провалившийся на выборах и поэтому дирижирующий из-за кулис, вынашивает планы свержения царя и передачи власти «правительству народного доверия», то есть своему, карманному. В этом кадеты – первые помощники; общность интересов приводит к образованию в Думе кадетско-октябристского «Прогрессивного блока». Полтора года блок неустанно штурмует правительство, обвиняя его во всех смертных грехах. Лучшие ораторы – кадеты: они интеллигенты, им и карты в руки. Лучший из лучших – Шингарев. Его выступления обличительны, особенно по главному крестьянскому вопросу – о земле. Октябрист С. И. Шидловский свидетельствует: «А. И. Шингарев был очень популярным депутатом, составил себе известную репутацию как превосходный оратор, обладающий каким-то особенно подкупающим тембром голоса».
Грянул гром: Февральская революция. Обложенный со всех сторон, как волк, царь капитулирует в Пскове. В Петрограде радостная неразбериха: уголовники разбежались из тюрем, солдаты ходят без шапок, стреляют во что попало, кто-то митингует, кто-то грабит магазины… Депутаты «Прогрессивного блока» в Таврическом дворце формируют правительство. Правда, проблема: кто будут главными – октябристы или кадеты? Кто вместо царя – Гучков или Милюков? Целых два дня решали, согласились на ничью. 3 марта был объявлен состав Временного правительства. Председатель – безликий Г. Е. Львов, компромиссная фигура; Милюков и Гучков – при главных портфелях. Кадеты вообще на коне: Шингарев получает пост министра земледелия, его соратник по Думе В. А. Маклаков – пост председателя Юридического совещания в ранге министра. Через две недели Маклаков куда-то делся, и на его место двинули Кокошкина.
У Шингарева деятельность на министерском посту не заладилась. Говорить с трибуны оказалось проще, нежели решать проблемы обустройства 120 миллионов крестьян и продовольственного снабжения 25 миллионов городских жителей. Тут не мог помочь «особенный, подкупающий тембр голоса». Два месяца Шингарев честно боролся с трудностями. Плоды его министерской активности противоречивы. Созданные по его инициативе Земельные комитеты повсеместно подпадали под влияние соперников слева, социалистов; в Главном земельном комитете безраздельно верховодили эсеры. Их аграрные обещания (полная экспроприация частновладельческих земель) встречали дружную поддержку крестьян. И не на словах, а на деле: начались самочинные захваты земли и расправы с помещиками. Тем временем катастрофически ухудшилось положение с продовольствием в городах. Если в вопросе о земле Шингарев вынужден был, против убеждений, тащиться за эсерами, то в организации снабжения, тоже против убеждений, был вытолкнут на путь, проторенный «проклятым царским режимом» (а впоследствии освоенный большевиками). Продовольственная диктатура, обязательная сдача крестьянами продовольствия по твердым ценам – это уже было в 1916 году; введение нормированного распределения (карточной системы) стало новшеством шингаревского министерства.
Шидловский в своих «Воспоминаниях» утверждает: «Шингарев издал постановление, на основании которого частные хозяйства обязаны были весь свой урожай сдавать в казну, имея право оставить в своем распоряжении только семена и необходимое продовольствие, вычисленное на основании приложенных к постановлению норм. Нормы эти были так нелепо малы, что держаться их было невозможно: так, например, круп на 1 человека в месяц полагалось столько, сколько рабочий съедал в день». В ночь с 6 на 7 января 1918 года озверевшие матросы и красногвардейцы шли в больницу убивать Шингарева с криками: «Вырезать! Лишние карточки на хлеб останутся!» Судя по всему, пролетарии неплохо запомнили, кто именно ввел в стране эти самые хлебные карточки.
Приезд Ленина в Петроград, «Апрельские тезисы», бьющие по всем слабым местам Временного правительства, а с другой стороны – «Нота Милюкова», воспевающая «верность России союзническим обязательствам» (вот они, франкофильство и англомания русских либеральных интеллигентов!), – все это привело к взрыву. Вооруженные толпы чуть не взяли штурмом Мариинский дворец, в котором гнездилось слабосильное правительство. «Почуяв холод безнадеги», величаво ушел в отставку Милюков; смылся разочарованный Гучков. По решению Львова в правительство позвали социалистов. Шингарев с радостью уступил свое неблагодарное место эсеру Чернову. Либералы сделали что могли; продолжение развала страны совершалось уже от имени социалистов.
Впрочем, Шингарев ушел, а деятельность Кокошкина только-только разворачивалась. В новом составе правительства ему было поручено возглавить другое «совещание», и тоже «особое», – по подготовке проекта положения о выборах в Учредительное собрание. Башмак как раз по ноге. Главное: свобода от ужаса общения с революционными массами. Сиди себе в кабинете, сочиняй закон. Кокошкин, в отличие от Шингарева, не претендовал на лавры оратора-трибуна: щуплый, прилизанный, в пенсне, поблескивающем над нелепо закрученными вверх усами, да еще в старомодном сюртуке, косноязычный, картавый… Какой-то андерсеновский сказочник. Рядом с ражими кронштадтскими матросами, матерящимися и сплевывающими солдатами, хмурыми рабочими питерских окраин – фигура комическая. В кабинете Кокошкин работал много, усердно. К сентябрю было готово положение о выборах в Учредительное собрание, составленное в соответствии с лучшими рецептами гражданско-правовой либерально-демократической кухни.
Тут надо отметить: мало в России было таких пламенно любимых идей, как идея Учредительного собрания. Общество было просто влюблено в эти два слова, как семнадцатилетний юноша в недоступную деву, ангела красоты. Кокошкин слыл одним из первых творцов идеи – еще в 1903 году, во времена полулегального «Союза освобождения», из коего потом выросла кадетская партия. Февральская революция произнесла заветное имя, едва научившись говорить: 3 марта, в день опубликования манифеста об отречении Николая II, его преемник Михаил официально заявил, что «не может принять державу иначе как из рук всенародно избранного Учредительного собрания». Кстати говоря, и правительство именовалось Временным с оглядкой именно на Учредительное собрание. И министры, и депутаты Советов, и либералы, и социалисты – все ждали Его пришествия, тем более что создавался удобный повод не решать никаких больных проблем. Вопросы государственного устройства, войны и мира, прав наций, наконец, мучительнейший аграрный вопрос – все это откладывалось из месяца в месяц «до созыва Всероссийского Учредительного собрания». И пророк Симеон – Кокошкин – холил и лелеял чудесное дитя. Или, как повивальная бабка, готовился к чуду рождения (с 3 марта до 28 ноября – почти 9 месяцев…).
Разработанное им положение о выборах было одобрено Демократическим совещанием (еще одно совещание! сколько ж их было!) в сентябре, на трагической сцене Александринского театра. В основе – всеобщее, равное, тайное и прямое избирательное право. Такого дотоле не было ни в одной стране, даже в Соединенных Штатах. Голосование по партийным спискам – защита от шарлатанов и мелких аферистов. Число мандатов (более 700) гарантирует полноту представительства и работоспособность. Подготовка к выборам началась.
Одно плохо: власть рушилась. Эсеры, главенствовавшие в правительстве с июля, оказались такими же бессильными пловцами по течению, как и кадеты. Напор слева нарастал. Большевики, хлопнув дверью, ушли с Демократического совещания – и сразу же после этого победили на выборах в Петросовет. Но хуже всего было другое: за большевиками-ленинцами проступали мрачные контуры еще более радикальных ультрареволюционных сил. (На их фоне Ленин, больше стремившийся к власти, чем к разрушению, уже выглядел умеренным.) Это даже не пролетариат и крестьянство, а неуправляемая орда люмпенов, расхристанных матросов, осатаневших от безначалия тыловых солдат, городских хулиганов, уголовников всех мастей, коим безнаказанность была гарантирована революционной анархией, а оружие и неограниченную власть давало удостоверение красногвардейца.
Следует подчеркнуть одну вещь. В октябре – декабре 1917 года реальной альтернативы Ленину справа уже не было. А альтернатива слева была куда страшнее даже, чем ленинский большевизм: одержимая криминальной яростью толпа с шайкой маньяков во главе. Думаю, что в ноябре Шингарев и Кокошкин это уже понимали. Оставалась надежда на палочку-выручалочку: всенародный авторитет самого демократичного в мире Учредительного собрания.
В истории ареста депутатов-кадетов заключена некая странность. Зачем было их арестовывать? На расстановку сил в «Учредилке» их арест никак не повлиял: Партия народной свободы с треском провалилась на выборах, получив 2 % (14 мест) в семисотместном собрании. Отменить «Учредилку» вообще большевики не решались до ареста кадетов (напомню, что Декрет о земле, принятый 26 октября II съездом Советов, провозглашал «передачу земли крестьянским Советам…
Кто инициатор ареста? Кто подписал ордер на неприкосновенных депутатов? Среди бумаг Петросовета и Совета народных комиссаров, выписанных до позднего вечера 28 ноября, ничего намекающего на такую санкцию не обнаруживается. Известно одно: арест осуществляли красногвардейцы под руководством некоего Гордона – как выяснилось, бывшего студента Кокошкина в Московском университете (колоритный штрих: ученик, предающий учителя). Впоследствии Гордон (по-видимому, этот) маячил в Питере в качестве комиссара одного из районов. Мелкая сошка.
Революция, на каждом шагу сопровождавшаяся криками о свободе, в первые же дни породила манию арестов. «Была какая-то эпидемия самочинных арестов», – вспоминает народный социалист Пешехонов еще о мартовских днях. Он же, сам того не замечая, объясняет причину: «На толпу, которая уже заполнила комиссариат, мои приговоры (отпустить под подписку. –
Уже в июле самые радикальные вожди не контролировали вооруженную массу, в лучшем случае еле-еле ее сдерживали. Возможно, и ноябрьский арест депутатов был беззаконной «инициативой снизу», против которой правительство Ленина не смогло или не захотело возражать. Возможно и другое. Однопартийное большевистское (ленинское) правительство не продержалось и трех недель. Уже в середине ноября пришлось впустить туда левых эсеров, «максималистов» по названию и неисправимых террористов в душе. Сие означало сдвиг власти еще влево, в сторону ультрареволюции и беспорядочного террора, осуществляемого руками той самой бешеной толпы. Пост народного комиссара юстиции был отдан левому эсеру И. З. Штейнбергу. Может быть, он и был инициатором ареста? Это, во всяком случае, хорошо вписывается в левоэсеровскую стратегию хождения по лезвию ножа, презрения ко всем и всяческим нормам права. Через 8 месяцев левоэсеровские активисты Блюмкин и Андреев, занимающие вполне официальные посты в ВЧК, также вопреки всякому праву, «грохнут» в Москве германского посла Мирбаха. Так или иначе, событие 28 ноября было скорее проявлением беззаконной революционной анархии, нежели революционной власти.
Под Новый год, к Святкам, обстановка в Петрограде была накалена, несмотря на крепкие морозы. Бастовали государственные служащие, декретом СНК были запрещены оппозиционные газеты, по заснеженным неубранным улицам ходили демонстрации – «даешь Учредительное собрание», «долой Учредительное собрание», – происходили стычки, лилась кровь. Матросы орали частушку: «Дайте ножик, дайте вилку, я зарежу Учредилку». В день открытия Учредительного собрания на углу Литейного и Захарьевской «братки» в бушлатах и шинелях под предводительством Дыбенко обстреляли демонстрацию, шедшую поддержать депутатов. Были убитые. Только к вечеру депутатам удалось собраться в Таврическом дворце. Едва набралось две трети состава; многих не хотели пропускать матросы и красногвардейцы. Правительство – Ленин и компания – нарочно опаздывали. Наконец пришли; Свердлов (председатель ВЦИК) зачитал с трибуны «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа» и потребовал утвердить советскую власть. Правые эсеры и меньшевики, составлявшие в зале большинство, засвистели, зашикали. Свердлов ушел, ушли народные комиссары, а за ними – депутаты-большевики и левые эсеры. Заседание продолжалось странным образом. Кворума не было; по залу разгуливали, сидели в проходах, лузгали семечки, курили и матерились революционные солдаты и матросы. Правые эсеры и меньшевики во главе с Черновым принимали закон за законом, прекрасно понимая, что исполнять их не будет никто. В третьем часу ночи матрос-анархист Анатолий Железняков знаменитой фразой «Караул устал ждать» окончил заседание. Утром 6 января матросы разгоняли пытавшихся проникнуть во дворец депутатов прикладами.
Этим же утром Народный комиссариат юстиции выдал ордера на перевод Шингарева и Кокошкина из крепости в Мариинскую больницу. Комиссару 1-го Городского района П. Михайлову было поручено обеспечить конвой; он перепоручил это дело П. Куликову, начальнику отряда бомбометальщиков. Куликов выбрал пятерых солдат, старшим назначил красногвардейца С. И. Басова. Впоследствии Басов утверждал, что при этом Куликов советовал ему с заключенными не церемониться, «а просто сбросить их в Неву». Басов поначалу недопонял; арестанты были доставлены в больницу и размещены в двух соседних палатах под охраной. Басов вернулся, доложил; Куликов обругал его, непонятливого, и послал за матросами.
К вечеру погода резко изменилась, повеяло оттепелью. Около 22 часов полтора десятка матросов кораблей «Ярославец» и «Чайка» вместе с тем же Басовым вошли в больницу, поднялись на третий этаж, двинулись по коридору, провожаемые взглядами посеревших от страха сестер милосердия. Сначала ворвались в палату Шингарева. Тот сидел на кровати и, по-видимому, молился. Матрос Крейс схватил его за горло, повалил на кровать. Шингарев успел крикнуть: «Что вы, братцы, делаете?» – но «братцы» несколькими выстрелами и штыковыми ударами заставили его умолкнуть. Потом пошли к Кокошкину. Он, как значится в материалах дела, «спал» (видимо, притворялся спящим: трудно предположить мирный сон под грохот выстрелов за стенкой). Тот же Крейс прижал его к кровати, а матрос Матвеев прикончил выстрелами в рот и в сердце. Засим матросы и Басов покинули больницу, не забыв прихватить кожаную куртку Шингарева.
Переполох в городе поднялся большой. Похороны убитых были превращены в демонстрацию. По приказу Ленина сформировали следственную комиссию в составе секретаря СНК В. Д. Бонч-Бруевича, народных комиссаров Штейнберга и Дыбенко. Политическое лицо тройки понятно: ленинец, левый эсер-максималист и анархистствующий большевик. Состав определил результаты: Басова и Куликова арестовали, а Крейс и Матвеев «разысканы не были». Они, конечно же, нигде не скрывались, просто «братки»-матросы отказались выдать своих. Впрочем, народные комиссары не очень-то и настаивали. Обстоятельства убийства вполне выяснились из показаний арестованных и свидетелей. Ленин объявил следственной комиссии благодарность и распустил ее. Ожидался суд. Но потом пошло-поехало: февральское наступление немцев, Брестский мир, ссора большевиков с левыми эсерами, переезд правительства в Москву… Стало как-то не до убитых и их убийц. Куликова и Басова выпустили из-под ареста и отправили на фронт. Обвинительная речь, написанная князем П. Долгоруким, товарищем Шингарева и Кокошкина по партии и по заключению в Петропавловке, осталась непрочитанной: суд не состоялся. Страна падала в бездну; жизнь человеческая и права личности стоили не дороже стремительно обесценивающихся денежных бумажек-керенок.
…Через два дня после убийства депутатов Александр Блок в холодной квартире на Пряжке сел писать поэму «Двенадцать». Закончил 28 января, чуть ли не в тот самый день, когда Ленин, заслушав отчет следственной комиссии, объявил ее распущенной.
…Больницу на Литейном вскоре переименовали. Не без своеобразной иронии Ленсовет присвоил ей титул «Больница имени жертв революции».
Первая послереволюционная зима в Петрограде не была ни особенно снежной, ни особенно морозной. Зима как зима. И в то же время она была разительно не похожа на все предшествующие петербургские зимы. Не убранный за два месяца снег не становился бурым и грязным: заводы, окружавшие прежде столицу дымным кольцом, останавливались один за другим. В керосиновых лавках внезапно пропал керосин, и квартиры петроградцев стали медленно погружаться во тьму. Вслед за тем обнаружилась нехватка угля и дров, а потом и продовольствия. По вечерам все меньше можно было увидеть на улицах города веселых гуляк на лихачах; постепенно гасли витрины ресторанов. Власть в заснеженном Петрограде незаметно переходила к новым хозяевам: сыпному тифу и шайкам уголовников.
В попытках удержать контроль над Петроградом Советы выбивались из сил. Но весь старый государственный аппарат рассыпался в прах, опереться было не на что. После ноябрьской забастовки служащих госучреждений, после декабрьской национализации банков и вызванного ею бунта банковских работников управлять хоть чем-то в стране и столице можно было только чрезвычайными методами. В январе лопнул мыльный пузырь Учредительного собрания; при этом, однако, пролилась кровь. По окраинам распадающейся империи то вспыхивала, то кратковременно угасала Гражданская война. Демократическая власть Советов должна была либо погибнуть, либо переродиться в революционную диктатуру. III Всероссийский съезд Советов, последовавший за разгоном правоэсеровского охвостья «Учредилки», санкционировал диктатуру.
Прежние законы, правила и порядки были отменены, новые не действовали – без принуждения, без насилия. В январе Петросовет постановил: возложить на домовладельцев обеспечение уборки снега на улицах и во дворах. За невыполнение – штраф. Ответом стало тихое, но упорное неповиновение. 1 февраля «Красная газета», новорожденное детище Володарского, гневно восклицала: «Как очистить улицы Петрограда? Миллионеры-домовладельцы упорно не хотят подчиниться народной власти и очистить улицы от снега…» В частности, гостинодворские купцы, люди небедные, злостно манкировали своими снегоуборочными обязанностями; решено было примерно их наказать. На их сообщество был наложен штраф 900 тысяч рублей; до уплаты всей суммы члены комитета Гостиного двора арестованы.
Снабжение Петрограда необходимыми товарами, в том числе и продовольствием, катастрофически ухудшалось. В январе была создана чрезвычайная комиссия по снабжению («Центральная комиссия десяти», или комиссия А. Е. Бадаева). В конце месяца под ее руководством и при участии вооруженных отрядов Красной гвардии в городе началась «перепись продовольственных запасов». Фактически – лавина обысков и конфискаций; в духе времени они именовались «экспроприациями» и «реквизициями». Уже к 6 февраля комиссия Бадаева с гордостью докладывала, что за три дня обысков у частных собственников удалось изъять около 300 тысяч пудов керосина, 22 тысячи пудов сливочного масла, 150 вагонов спичек, 800 пудов мыла, 1000 пар сапог, 8000 пар детских ботинок и, в довершение всего, 1200 пишущих машинок. (Для справки: пуд – 16 килограммов 380 граммов, фунт – 410 граммов.) Список конфискованных товаров, помимо всего прочего, показывает: город в феврале уже остро нуждался не только в продовольствии, но и в спичках и в обуви, а из его учреждений неизвестно куда пропало канцелярское оборудование.
Товарный голод и в особенности продовольственный дефицит породили новый вид грабежей: в форме, так сказать, натуральной ренты. 16 января, например, утречком, едва рассвело, к одному из продовольственных складов на Выборгской стороне подъехали четыре ломовых извозчика, на глазах у честного народа взломали запертую лавку и стали выносить и грузить на подводы всякую провизию: как потом было подсчитано, 21 мешок риса, 11 ящиков чая и прочей всячины на сумму 12 тысяч рублей. Благодаря энергичным действиям районной продкомиссии похитителей удалось настичь и арестовать, а товар вернуть на склад. На допросе извозчики заявили, что они-де люди честные-благородные, были наняты таинственным незнакомцем в военной шинели, который приказал им забрать продовольствие и отвезти его куда-то за Никольский мост. Точный адрес, однако, назвать отказались.
17 февраля неизвестные ворвались в колбасную Шумилова на 9-й линии и вынесли оттуда почти весь товар. 21 февраля грабители напали на колбасную лавку некоей Шуршуковой и похитили, как пишет «Красная газета», «самые соблазнительные для нынешнего времени вещи: 51 фунт колбасы, 5 пудов сливочного масла, 41 пуд сала». В тот же день аналогичному разгрому подверглись сливочная лавка на Знаменской улице (ныне улица Восстания) и кооперативный магазин служащих Народного комиссариата земледелия; из последнего грабители утащили продуктов на 3 тысячи рублей. 22 февраля было вынесено на 20 тысяч рублей продовольствия из магазина Шубышева.
В те же дни совершен дерзкий налет на квартиру № 2 в доме № 17 по Прядильной улице. Банда из девяти человек, одетых в солдатскую и офицерскую форму, подъехала к дому на полугрузовом автомобиле; четверо остались сторожить авто, а пятеро поднялись в квартиру, видимо давно намеченную к ограблению. Грабители нагло назвались сотрудниками продкомиссии, предъявили фальшивый ордер на обыск, а по изъятии у перепуганных хозяев корзины с мясом, 12 фунтов кожи и 150 рублей денег хладнокровно уселись писать протокол. Тем временем некий бдительный прохожий узрел у дверей дома подозрительный автомобиль и побежал в районный комиссариат милиции. Помощник комиссара Кулис с отрядом красногвардейцев быстро явился на место происшествия. Ему удалось схватить троих – тех, что караулили машину; впрочем, двое из них тут же были убиты в порядке самосуда. Остальные налетчики скрылись, причем история умалчивает, унесли они с собой корзину мяса или остались на сей раз голодными.
В грабежах той знаменательной зимы более всего поражают наглость и массовость. Налеты совершаются средь бела дня, число их участников достигает нескольких десятков. Как правило, они одеты в солдатские и матросские шинели. Всегда хорошо вооружены. По внешнему виду их не отличить от революционных солдат и матросов, от красногвардейцев и от народных милиционеров. Кто они? Конечно вышедшие на свободу уголовники, дезертиры, почувствовавшие безнаказанность грязные питерские люмпены. Но были тут и офицеры, ведущие уголовную войну против «власти хамов»; были и подлинные красные братки, солдаты и матросы, вдохновленные лозунгом «Грабь награбленное!». Борьба с невероятно умножившимися шайками грабителей – это уличные столкновения, перестрелки, убитые и раненые. Уже в феврале красногвардейцы, милиция и чекисты получили право расстреливать грабителей на месте преступления, без суда. Но и так называемые «мирные жители» (кто был в революционном, до зубов вооруженном Петрограде мирным, а кто немирным жителем – большой вопрос) – и они, не дожидаясь помощи от властей и не доверяя им, когда могли – расправлялись с грабителями.
Все это порождало на улицах Петрограда несколько необычную обстановку. Иностранец или наш современник, занесенный в 1918 год действием машины времени, решил бы, что в городе идет затяжная война: то затишье, то уличные бои.
28 января – дерзкое нападение на завод Северного акционерного общества. Завод, подкошенный революцией, прекратил работу; рабочие собрались для получения расчета. В это самое время грабители, числом от двадцати до тридцати человек, одетые в штатское и в солдатские-матросские шинели, ворвались в контору, расстреляли стоявших у входа красногвардейцев, открыли беспорядочную пальбу во все стороны. Напугав и разогнав публику, грабители стали собирать деньги и вещи; с конторских служащих снимали часы, кольца. Тут подоспел отряд Красной гвардии, перестрелка вспыхнула с новой силой. Отстреливаясь, бандиты бежали. Задержать не удалось никого. Два красногвардейца – Прокаев и Минкевич – убиты, семеро ранены.
6 февраля налетчики подъехали на автомобиле к идущему по улице Гоголя (ныне Малая Морская) артельщику (инкассатору) издательства журнала «Нива» и, угрожая оружием, отобрали у него сумку с деньгами. Крик потерпевшего услышал народный милиционер Бузыня, дежуривший на углу Гоголя и Гороховой. Он бросился бежать за удаляющимся мотором и, когда тот уже сворачивал в Кирпичный переулок, успел прострелить шину. Пятеро грабителей, выскочив из автомобиля, пытались смешаться с толпой, клубившейся в очереди у мелочной лавки. На помощь Бузыне прибежали еще два милиционера; началась перестрелка. Итоги: один грабитель арестован, одного схватили проходившие по Кирпичному переулку матросы и тут же пристрелили, троим удалось скрыться. Милиционер Козлов ранен навылет в обе ноги. Ранения получили и случайные прохожие: солдат и юная барышня.
На шальную пулю можно было нарваться всюду. 15 февраля, в пятницу, поздно вечером, гостиницу «Астрахань» посетил летучий отряд милиции Выборгского района. Посетил неспроста: в ресторане гостиницы гуляли пьяные бандиты. По милиционерам открыли огонь; те, однако, преступников обезоружили и… отпустили. Через несколько дней милиционеры снова заявились в «Астрахань», арестовали трех подозрительных лиц, но двое вырвались, побежали и были застрелены. На следующий день, 21-го, в восемь вечера, в ту же злополучную гостиницу ворвалась толпа с десяток человек; окружив сидевшего и попивавшего чаек комиссара 2-го Выборгского подрайона товарища Васильева, открыли стрельбу и тяжело ранили его. Подоспели красногвардейцы; двое нападавших были убиты, один ранен, остальные разбежались.
16 февраля питерские газеты сообщали: за последние сутки в Управление уголовного розыска Петрограда поступило более сорока заявлений о налетах и грабежах. Позволим себе с некоторыми сокращениями процитировать «Красную газету» (отдел происшествий) лишь за два дня – 16 и 17 февраля. Просим прощения за изъяны стиля.
«В двенадцатом часу ночи на углу Офицерской улицы и Вознесенского проспекта группа неизвестных стала стаскивать с извозчиков седоков и раздевать их».
«В два часа дня на 2-й Рождественской улице (ныне 2-я Советская. –
«В квартиру Натака (Лиговка, 65, кв. 21) явилась банда хулиганов с криком „Руки вверх!“. Произвела обыск, захватив с собой драгоценные вещи и деньги, оставив взамен их пальто».
«В пять часов вечера в контору швейцарского подданного гражданина Громма по Николаевской набережной Васильевского острова (в 1918 году была переименована в честь П. П. Шмидта. –
«Вчера на 4-й Рождественской улице выскочили из автомобиля двое, напугали прохожих стрельбой, бросились на проходившего гражданина Брейда и отобрали 7800 рублей».
«На Фонарном, угол Мойки, ограблен кооператив служащих Министерства земледелия (так в оригинале, почему-то не „Народного комиссариата“. –
«Поздно вечером официанта „Медведя“ (гостиница и ресторан в Петрограде. –
«В обмундировочную мастерскую Сорина (Николаевская улица, д. 22, ныне улица Марата. –
И так далее.
Тон будничный, репортеры не вскрикивают: «Ах!», или «Ой-ой-ой!», или «Какой ужас!». Заметьте: банду головорезов, разгромивших средь бела дня квартиру некоего Натака, нежно называют «хулиганами». По поводу ограбленного на кругленькую сумму швейцарскоподданного Громма радостно выдыхают: «Остался жив!»
Швейцарцам вообще везло. Через пару дней, 19 февраля, «Красная газета» сообщала: «Под видом обыска, предъявив ордер якобы из Смольного, вчера ограблен дома (так в оригинале – „подъезжая к сией станции, у меня слетела шляпа“. –
Столь же эпически-спокойно рассказывают о линчевании преступников.
«В Коломенском районе толпа убила известного грабителя, поручика Забкирова (в свое время ограбившего миллионера Животовского) и его товарища по грабежам» (19 февраля).
«На Обводном у Царскосельского вокзала задержали двоих из четырех грабителей, напавших на ближний дом. Один грабитель был расстрелян, другой сброшен в Обводку, а когда он стал выплывать, его пристрелили» (19 февраля).
«По 23-й линии Васильевского острова за выстрелы в чайной толпа убила гражданина Павлова и неизвестных, одетых один в матросскую, другой в солдатскую шинель» (20 февраля).
Обратим внимание: «толпа» в чайной, очевидно, была вооружена и весьма нервно настроена; пили, похоже, не только чай. Иначе с чего бы гражданину Павлову со товарищи открывать стрельбу под сводами заведения?
В тот же день неизвестные, человек с тридцать, ограбили квартиру в Лештуковом переулке (ныне – переулок Джамбула). Захватив телефонный аппарат и 15 тысяч рублей, скрылись. Через некоторое время трое участников сего дерзкого налета были задержаны красногвардейцами… И тут же убиты, якобы при попытке к бегству.
21 февраля около часу дня на углу Боровой и Обводного всем миром изловили грабителя, попытавшегося ограбить рабочего. Собралась большая толпа, в которой, как видно из дальнейшего, многие были при оружии. Пойманного сначала хорошенько отдубасили, потом поставили на перила моста и приказали прыгать. Тот было замешкался; тогда из толпы прогремело одновременно с десяток выстрелов; душа несчастного отлетела в небеса, а тело рухнуло в Обводный.
В ночь на 23 февраля, именно тогда, когда наспех сколоченные части Красной армии принимали первое (весьма, кстати, неудачное) боевое крещение под Псковом и Нарвой, на Суворовском проспекте шайка громил напала на часовой магазин. Не все ушли на фронт: на шум сбежалось множество солдат и штатских; налетчиков поймали. Как сообщает репортер, «негодующие солдаты без колебаний расстреляли их, видя в их поступке пособничество и поддержку контрреволюции».
В условиях правового вакуума сохранялся один способ отличить преступление от революционного насилия: идеологический. Если ограбили и убили ради собственной наживы, то это преступление; если то же самое сделано под правильными, классово-выдержанными лозунгами, то это борьба с контрреволюцией и экспроприация экспроприаторов. Мы уже говорили о том, что большевики-ленинцы были отнюдь не самыми радикальными разрушителями «проклятого прошлого», что всеми формами социальной девиации куда активнее занимались их товарищи слева: левые коммунисты, левые эсеры и, конечно же, анархисты. Группировки анархистов первое время существовали в «Совдепии» вполне легально; более того, считались друзьями-соратниками новой власти, непослушными, но все же любимыми сынами матери-революции. Поэтому им позволялось многое.
Уже в начале 1918 года в Петросовет потекли жалобы и донесения о самочинном захвате квартир и даже целых домов группами лиц, называющими себя анархистами. Так, например, Московская федерация анархистов экспроприировала в доме № 7 по Волковской улице две квартиры и контору, в коей хранились принадлежащие «буржуазии» серебро и меха, а затем предприняла попытку захватить и расположенный поблизости кожевенный завод с большими запасами кожи. Подобных инцидентов случалось немало. Президиум Петросовета отделался ловко, спихнув проблему вниз: районным Советам было предложено «в случае захвата принимать самые решительные меры». Какие – не уточнялось.
Большой шум в анархистских кругах вызвала история гибели товарища Зернова. Анархистская газета «Буревестник» вопила: тираны-большевики убили истинного борца за свободу. Согласно донесениям советской милиции, ситуация рисуется иная. Началось все с того, что какие-то неизвестные ограбили жилище гражданина Худекова (Стремянная улица, дом № 10). Выяснилось, что вещи оттуда унесены в одну из квартир дома № 15 по Коломенской улице. Квартира эта пользовалась дурной славой полууголовного притона. В ночь на 31 января туда нагрянул комиссар по борьбе с погромами товарищ Соловьев с командой латышских стрелков. Бойцы ворвались в «нехорошую квартиру», но она оказалась пуста; по всему было видно, что обитатели смотались по черной лестнице на верхний этаж, где в недавнем прошлом располагался подпольный картежный клуб. Согласно отчету комиссара, «на улице все время раздавались отдельные выстрелы, так как там… ловили какого-то преступника. Когда товарищи стали подниматься по лестнице к следующему этажу, то выстрелы зазвучали из-за закрытых дверей помещения бывшего клуба. Товарищи, однако, не стреляли… Вдруг раскрываются двери бывшего помещения клуба и оттуда выбегают на площадку какие-то неизвестные вооруженные лица с криками: „Вы убили нашего товарища, мы вас забросаем бомбами!“»
Приятная обстановочка хорошего зимнего дня, не правда ли? На улице пальба, сверху бомбами размахивают… Что характернее всего, Соловьев попытался разоружить «неизвестных», но те назвали себя идейными анархистами, экспроприировавшими у буржуазии помещение квартиры и клуба. И Соловьев тут же вернул им оружие. А к их тяжело раненному товарищу – это и был Зернов – вызвал врача. Прибывший на место происшествия доктор (надо сказать, мы ему не завидуем), с ужасом поглядывая на маузеры анархистов и на винтовки латышей, констатировал смерть от рикошетной, случайно залетевшей с улицы в окно пули.
Не так давно бойкие московские политпиарщики выдумали для Петербурга бренд: «Криминальная столица России». Принцип – «держи вора!», задача – «перевести стрелки». Криминальной столицей любой страны является ее реальная политическая столица, средоточие активных людей, амбициозных идей, неправедных денег и коррумпированной администрации. Сегодня Москва управляет российским криминалом, и чем жестче официальная вертикаль власти, тем очевиднее и теневая зависимость региональных преступных миров от федерального криминального центра. Был и Петербург – Петроград главным штабом российской преступности – пока оставался столицей России. 1917 год и начало 1918-го – звездный час и политический триумф питерского криминала. Когда советское правительство умчалось в Москву, Петроград как-то сразу изменился, вылинял, притих. Преступность на брегах Невы не угасла, но стала заметно мельчать, приобретать провинциальные завитушки, теряя при этом вселенский размах.
Петроград той весны разительно отличался от осеннего. Как будто в снежный и сумрачный тоннель зимы ворвался молодой, полный безумной энергии город, а вынырнул на мартовский свет другой – опустошенный, постаревший. Вечерами на улицах темно: фонари побиты и топлива нет. Схлынули вооруженные толпы солдат и матросов. Одни из них ушли на зыбкий германский фронт, под Нарву, Псков и Гомель, где и после подписания «похабного» Брестского мира было неспокойно; другие умчались в шумных и прокуренных эшелонах на Украину – поддерживать неустойчивый Всеукраинский ЦИК Советов против гайдамаков Петлюры и Скоропадского; иные вовсю резали «буржуев» на Дону и вели с переменным успехом бои против добровольцев Корнилова и Деникина. С 11 марта в течение двух недель от перронов Николаевского (ныне Московского) вокзала один за другим отходили правительственные поезда, увозя в Москву комиссаров, совработников, служащих народных комиссариатов и министерств, вновь созданных управлений и недоупраздненных департаментов. Да и простым обывателям, тем «цыпленкам жареным», которые пели о себе в песенке: «Я не советский, я не кадетский, я просто мирный гражданин», нечего было делать в голодном, промерзшем за зиму, опустошенном грабежами и реквизициями Петрограде. По весне начался исход жителей из города.
Продовольственный дефицит, нараставший в течение осени – зимы, весной обернулся настоящим голодом. Стали исчезать пресловутые «хвосты» – очереди, появившиеся у дверей продовольственных и мелочных лавок еще до революции и пышно разросшиеся в 1917 году. Исчезли потому, что покупать стало нечего. Основные продукты, а именно хлеб, капуста, огурцы, изредка солонина и сушеные овощи, распределяются отныне в ничтожных количествах по карточкам и по твердым ценам. Остродефицитны спички, мыло, свечи и керосин; скоро и их будут распределять по карточкам. Свободная торговля превратилась в спекуляцию, борьба с которой ведется сурово: полное название ЧК в то время – «Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией». Не покладая рук работает Продовольственная комиссия Бадаева; под ее началом красногвардейцы осуществляют ежедневные обыски и конфискации припрятанных частниками запасов; когда все, что можно было, выгребли – комиссия была ликвидирована (20 марта).
Среди официальных сообщений, публикуемых органами советской власти в Петрограде, вести о продовольственном снабжении занимают первое место. Несмотря на ежедневные извещения о том, что в сторону города отовсюду, с Дона, из Поволжья и Сибири, движутся эшелоны с продовольствием, ясно было: ситуация критическая.
16 марта объявлено о проведении городской «переписи едоков». На сей момент, сообщала «Петроградская правда», в городе выдается 2 миллиона 100 тысяч основных продкарточек и около 900 тысяч дополнительных. Это слишком много! Есть подозрение, что несознательные граждане пользуются чужими и лишними карточками или получают их необоснованно.
17 марта опубликовано постановление Центральной Управы петроградского Продовольственного совета: шоколад и какао отпускать только по рецептам врачей в количестве не более 1 фунта (410 граммов) какао и 2 фунтов шоколада на одного человека в месяц. 10 марта «Красная газета» пишет о молочном кризисе в городе; молоко к этому времени отпускалось по карточкам только детям до трех лет. 19 марта принято решение о перерегистрации организаций, получающих и распределяющих это «детское» молоко. 13 апреля Молочная комиссия 1-го Городского районного совета доводит до сведения граждан: молоко будет отныне выдаваться лишь по предъявлении выписки из домовой книги о числе членов семьи и о заработках родителей. Надо полагать, младенцы из «буржуазно-помещичьих» семей остались-таки без молочка.
В те же дни установлены твердые цены на конину: оптом – 40 рублей пуд, в розницу первый сорт – рупь двадцать четыре, второй сорт – рупь шестнадцать. С немалой гордостью власти сообщают, что запасы конского мяса в городе неограниченны. Еще бы: велики конюшни в гвардейских полках да в особняках буржуев, а кормить лошадушек все равно нечем.
Хуже всего положение с хлебом. Мартовская норма выдачи по карточкам: четверть фунта, 100 граммов на едока. Но и это – много. В середине апреля снизили до 1/8 фунта. К майским праздникам – подарок: снова четвертушка. Нехватка хлеба породила постановление, грустное по содержанию и курьезное по стилю: «Об отпуске муки гражданам евреям в связи с приближающимся праздником пасхи. Ввиду приближающегося праздника пасхи, в течение которого граждане евреи, согласно религиозным установлениям, не употребляют в пищу хлеба, Центральная Управа петроградского Продовольственного совета, вследствие ходатайства Еврейской общины города Петрограда, постановила выдать гражданам евреям муку на пасхальные дни».
Ледяное дыхание революционной диктатуры чувствовалось всюду. С 1 марта запрещен оборот золотых изделий. Согласно этому постановлению, все золотые вещи в ювелирных магазинах, на рынках и даже на улицах (?!) должны быть переписаны, убраны с витрин и изъяты из продажи. В скором времени начнется конфискация желтого металла. Отчасти эта мера была вызвана необходимостью платить золотом огромную контрибуцию Германии; но населению от этого не легче. Весной 1918-го в Петрограде закрылись все ювелирные лавки и мастерские, мастера и подмастерья сделались спекулянтами и (или) безработными.
Вслед за тем Петроградская трудовая коммуна (как теперь стали именовать красный Питер) приступает к «социализации» жилья. «Петроградская правда» от 17 марта ставит Кронштадтский Совет рабочих и матросских депутатов всем в пример: там уже было предприняли попытку отнять всю недвижимость у владельцев и построить жилищный коммунизм. Удалось, однако, не сразу и не всё. «Предполагалось сначала, – пишет газета питерских большевиков, – в этой области осуществить полностью коммунистический строй, предоставив пользование квартирами общинам, устроив общие кухни и столовые. Но временно пришлось отказаться от этого ввиду неприспособленности квартир». В Питере в это время вовсю осуществляется конфискация домов за неуплату домовладельцами сурового «единовременного сбора в пользу города и текущих расходов на содержание недвижимого имущества». К концу марта таким путем «социализировано» около пятисот домов.
Национализированы аптеки. Установлены твердые цены на металл. Закрыты все заведения, где допускаются азартные игры. Пресекаются слухи о разрешении торговли спиртным: сухой закон, введенный царским правительством, остается в силе. Въезд в Петроград и выезд из города жестко ограничен с начала февральского наступления немцев. Ежедневно на Москву продается не более 1500 билетов, на Вологду – Вятку – Пермь – 1000, на Мурманск – 300; и то только по предъявлении разрешения от Центральной коллегии по эвакуации и разгрузке Петрограда при Петросовете. Для жителей пригородов введены удостоверения на проезд в Питер.
Наряду с этими произвольными или вынужденными, но вполне идейно-коммунистическими мерами большевистское руководство Петрокоммуны начинает наводить порядок и в отношении своего недавнего союзника: революционно-анархического элемента. Под предлогом необходимости вооружения частей Красной армии на фронтах, в марте Петросовет принимает постановление о регистрации и изъятии оружия у всех жителей Петрограда. Больше года, с февраля 1917-го, «революционные массы», люди в серых шинелях и черных бушлатах, гордо ходили по городу, перепоясанные пулеметными лентами, с оружием в руках. Теперь даже балтийские матросы, «краса и гордость революции», при отъезде из Петрограда обязаны сдавать все оружие, кроме револьверов. То есть винтовки, гранаты, пулеметы и маузеры. Конечно, подчинились далеко не все. Видимо, отчасти поэтому носить «при боку» маузер в годы Гражданской войны было особенно престижно. Плевать, мол, нам на всякую власть.
Необходимость разоружения анархистов диктовалась лишь отчасти политическими соображениями; в гораздо большей степени это была вынужденная мера в начавшейся жестокой борьбе большевистской диктатуры с криминалом. Впрочем, надо учесть, что, предав проклятию Брестский мир, левые эсеры сближаются с анархистами в противостоянии большевикам; в их боевые отряды открыт путь уголовному элементу: став борцом революционной анархии, он перестает быть преступным. К апрелю 1918 года вопрос стоял так: кто одолеет – полууголовная вольница под черным знаменем анархии или красная большевистская диктатура? Война с криминалом становится для большевистской власти составной частью политической борьбы за выживание.
В ночь с 12 на 13 апреля после непродолжительного сопротивления были разоружены анархистские формирования в Москве; руководители федерации анархистов арестованы. Поводом послужили многочисленные произвольные «экспроприации», вплоть до ограбления Красного Креста и разгрома складов Земского союза. В Питере в это время буйства анархистов несколько поутихли по сравнению с февралем, и все же… 25 марта грохнул взрыв в квартире № 21 дома № 11 по Большой Московской улице. Оказалось, сочувствующий анархистам матрос Ведерников пришел в гости к приятелю; с собой, как положено настоящему приверженцу «матери порядка», притащил несколько бомб. Чем там занимались гость и хозяева – неизвестно, но одна штуковина взяла и взорвалась. Присутствующие отделались легкими травмами. При схожих обстоятельствах был ранен некий Тарасов, доставленный в Мариинскую больницу 8 марта: его шарахнуло осколками гранаты, взорвавшейся в помещении известного анархистского клуба на Коломенской улице, дом № 15.
Последний эпизод стал одним из поводов для разоружения анархистов в Петрограде, осуществленного силами ЧК в день рождения Ленина, 22 апреля. Тем же вечером на заседании Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов председатель Петроградской ЧК Моисей Урицкий восклицал, ядовито именуя анархистов «господами»: «В клубе на Коломенской улице эти господа производили практическое обучение делу метания ручных гранат. Вообразите, каково себя чувствовали жильцы этого дома, которые, бросая всё, уезжали отсюда чуть ли не под открытое небо!»
Пафос речи главного питерского чекиста именно в том, что организации анархистов стали «крышей» для самого злостного криминала и спекуляции. «Флагом анархии, – продолжал он, – прикрываются весьма темные элементы, совершившие целый ряд уголовных преступлений». Вот и еще пример на эту тему: «Последователи анархических идей в федерации анархистов за Московской заставой всю свою идейную энергию целиком вкладывали во вполне мирное дело торговли похищенной кожей и прочими „реквизированными“ продуктами». Итог речи звучит и как оправдание своих действий, и как политическое обвинение: «Мы лишь стремимся к… очищению идейного анархизма как такового от тех уголовных примесей к нему, которые в результате приводят к тому „анархизму“, на который с надеждой смотрит вся насторожившаяся контрреволюция» (Петроградская правда, 23 апреля 1918 г.).
Политический криминал доживал последние месяцы в Петрограде. Пошла на убыль и волна грабежей. Пик пришелся на февраль: только за неделю с 10 по 17 февраля налетчики награбили всякого добра на 10 миллионов рублей, при этом около 30 человек были убиты и столько же ранены. В марте наступило относительное затишье. Руководство Петрокоммуны склонно было объяснять этот факт ужесточением репрессий: с февраля месяца действовало постановление ПетроЧК – расстреливать грабителей на месте преступления. А может, грабить стало нечего? Впрочем, к концу месяца громилы снова зашевелились. Характерная особенность весны 1918-го: грабителей все меньше интересуют стремительно обесценивающиеся деньги; на первое место в голодном городе выходят «натуральные», главным образом продовольственные грабежи.
1 марта обчищен магазин Мясниковой на Большой Монетной, дом № 19; похищено товару немного – всего на 819 рублей. Того же числа пострадала лавка на Английском проспекте, дом № 66, пропало продуктов на 450 рублей. Из кооперативного магазина домов Волкова кладбища, что на Расстанной, дом № 23, стащили три пуда сахарного песка, ящик шоколада (заметим: без рецепта врача) и один пуд воблы (к пиву, надо полагать). 5 марта на Резвом острове из двух хранилищ-ледников акционерного общества Шотландской компании сперли пять бочек селедки и несколько кусков сукна. Измельчали преступники! Впрочем, не совсем: 21 марта, например, неизвестные серьезные люди навестили кооператив Военно-промышленного комитета на Большой Монетной, дом № 13, откуда не поленились вынести продуктов и вещей на 20 тысяч рублей. День весеннего равноденствия ознаменовался еще одним нешуточным делом: группа вооруженных грабителей ворвалась в контору «недорезанного буржуя», финансиста Перля, что на Большой Подьяческой. Там как раз считали наличность. Захватив оную – около 300 тысяч рублей, – налетчики скрылись.
Все это выглядит как-то провинциально. Иногда курьезно. Не грозная поступь истории гремит, а бытовая сермяжная основа выглядывает. Вот городская власть доводит до сведения граждан, что «теперь к денатурированному спирту, предназначенному для горения, будет примешан сильный яд (не уточняется какой. –
А то случались криминальные курьезы и трагедии на любовной почве. Революция революцией, а мелодрама мелодрамой. 1 марта под золочеными куполами прекрасной Владимирской церкви происходило венчание. Торжественная и благолепная церемония была внезапно прервана самым кощунственным образом, прямо как в кино: некая дамочка, бывшая возлюбленная жениха, растолкав толпу, подбежала к аналою; в ее руках дымилась склянка с серной кислотой. Безумная ревнивица уже размахнулась, дабы плеснуть едкую жидкость в лицо счастливой сопернице, однако жених оказался человеком бывалым и, выхватив из кармана свадебного костюма револьвер, выстрелил – раз, другой, третий. Несчастная упала замертво: пуля пробила ей голову. Репортер «Красной газеты» добавляет: «Тут же нечаянным выстрелом была ранена молодая девушка из любопытных». Жених, воспользовавшись паникой и суматохой, скрылся, избежав таким образом и ареста, и уз Гименея.
Да, весна – пора любви и связанных с ней эксцессов даже во время социальной революции. «Новая петроградская газета» сообщает: 3 апреля в гостинице «Монрепо» на улице Жуковского, дом № 7, некто Наездников из ревности убил девицу Клавдию Егорову и сам застрелился. Через несколько дней сложная криминальная драма на любовно-бытовой почве разыгралась в доме № 30 по тихой и респектабельной Таврической улице. Жили там муж и жена Кручковы; видимо, не очень ладно жили: муж ревновал супругу. К мадам Кручковой пришла в гости подруга, некая Геллер. Посидели, поболтали, пошли, по их словам, в кинематограф. А может, и не в кинематограф. Доподлинно сказать трудно. Во всяком случае, вернувшись, подруги застали мужа, гражданина Кручкова, в страшном возбуждении и ярости. Завязался крупный разговор, в ходе которого обезумевший супруг схватил револьвер и несколько раз выстрелил в жену. Гражданка Геллер бросилась к нему, пытаясь вырвать оружие, но тут же получила пулю. Увидев лужи крови и двух распростертых на полу женщин, Кручков выстрелил в себя. Муж и жена скончались в тот же день в больнице; Геллер отделалась испугом и неопасным ранением в руку.
Вообще, приходится признать: к весне 1918-го, задолго до главных ужасов Гражданской войны, ценность человеческой жизни девальвировалась страшно. И преступники, и стражи революционного правопорядка, и простые граждане без раздумий пускали в ход оружие, без колебания убивали. Если еще зимой большинство ограблений обходилось без пролития крови, то весной складывается иная картина.
Двое грабителей проникли в квартиру генеральши Руманович, перерезали горло хозяйке, забрали на значительную сумму ценных вещей, денег и процентных бумаг и попытались скрыться. Благодаря оперативным действиям комиссара Рудзиса обнаружены. При задержании Рудзису едва-едва удалось предотвратить самосуд, который готова была совершить собравшаяся толпа.
Убита некая Роха Дах, 66 лет, владелица медно-котельной мастерской. Труп старухи со связанными руками и петлей на шее обнаружил в мастерской работник. В помещении – следы ограбления.
В церковном доме Смоленского кладбища совершено зверское убийство: старуха-мать и трое ее сыновей убиты ударами тупого орудия, предположительно полена, по головам. Зачем убиты – непонятно, грабить в доме было нечего.
Возле Пискаревки в сугробе найдены трупы двух китайцев; руки связаны, у одного ножевое ранение в горло, у другого – в область сердца. Убийство, по-видимому, результат криминальных разборок между соотечественниками.
9 марта в Новом Петрограде (на Голодае, в районе пересечения нынешнего проспекта КИМа и Железноводской улицы) обнаружен труп женщины лет двадцати пяти со связанными руками и следами удушения. По свидетельству очевидцев, убитая была привезена на автомобиле и выброшена из него еще теплой. По-видимому, ограблена.
21 марта найдена убитой в собственной квартире на Николаевской улице, дом № 6, гражданка Евдокия Миронова, торговка кокаином. Убил, вероятно, кто-то из клиентов.
28 марта – страшная находка; «повезло» мальчишкам, шнырявшим возле железнодорожных путей у станции Обухово. Они нашли труп со следами насильственной смерти, засунутый в чехол от матраса. О состоянии трупа говорит тот факт, что даже пол убитого установить не удалось. Мальчишки сначала обрадовались: думали, в мешке мясо.
А вот душещипательная история, сочетающая в себе элементы кинематографической мелодрамы и грязной уголовщины. 26 марта, во вторник, в Управление уголовного розыска сообщили: на огородах где-то в районе Пороховых найден труп девушки лет восемнадцати в дорогом кружевном белье, без верхней одежды. Покойная, по-видимому, была сначала задушена, затем ограблена и раздета. Ее удалось опознать: Анастасия Емельянова, «девица демимонда», по словам репортера «Петроградской правды». Некоторое время назад Анастасия познакомилась с обаятельным молодым красавцем, путейским инженером Петровым; с ним проводила время весело и беззаботно (насколько это возможно было в те голодные и беспокойные дни). В один прекрасный мартовский вечер Петров заехал за своей возлюбленной, и они отправились то ли в кинематограф, то ли кататься за город на автомобиле. По свидетельству очевидцев, на девушке в тот вечер было надето много дорогих украшений. Более Анастасия домой не возвращалась. Подозрение сразу пало на Петрова; при задержании у него обнаружили важную улику: драгоценный браслет с руки убитой. Инженера задержали по подозрению в убийстве…
Это преступление наверняка привлекло бы жадное внимание петроградской публики – если бы той весной публика была способна реагировать на что-нибудь, кроме известий о размере продовольственных пайков и сообщений о наступлении немцев по всем направлениям. А потом, в мае – июне, развернулась тотальная Гражданская война, страна потонула во мраке белого, красного, черного и зеленого террора. Чем закончилось дело об убийстве несчастной гражданки Емельяновой, восемнадцати лет, безработной, из бывших дворян, так и осталось неизвестно.
В сознании молодого поколения словосочетание «гражданская война» не ассоциируется уже ни с чем. У тех, кому за тридцать, преобладают мрачновато-романтические ассоциации. Комиссары в пыльных шлемах и офицеры-золотопогонники; «Белая гвардия» и «Конармия», «Служили два товарища», «Корнет Оболенский, налейте вина!». Между тем великое всенародное бедствие явилось миллионам своих жертв вовсе не в кровавой мантии палача и не в обличье Бледного Всадника по имени Смерть. Гораздо прозаичнее: очереди за пайками, нетопленые жилища, толпы мешочников на вокзалах. Смертный страх – не получить четвертушку хлеба и ржавую селедку по карточке; главный враг – вошь, распространитель сыпного тифа. Самые массовые преступления – подделка дензнаков и продкарточек, мелкая спекуляция, подпольная торговля самогоном и спиртом; и чтобы забыть обо всех бедствиях – кокаинизм, морфинизм да, на худой конец, курение гашиша.
С самого начала революции, с марта 1917 года, начался неукротимый рост цен. К зиме промышленное производство упало почти до нуля, снабжение городов сельхозпродукцией разладилось. Цены на основные продовольственные товары в Петрограде выросли в четыре раза, а на некоторые ходовые виды промтоваров (ткани, обувь, кожа) и топливо (дрова, керосин) – раз в десять. Временное правительство за несколько месяцев опустошило государственную казну и влезло в неоплатные долги по внешним и внутренним займам, сумма которых многократно превысила государственный долг царской России, накопленный за военные и предвоенные годы.
В августе 1917 года правительство Керенского начинает выпуск новых кредитных билетов. Изображенный на них орел лишился корон, скипетра и державы и от этого приобрел какой-то сиротливый, растерянный вид. Но главное – эти деньги не были в действительности ничем обеспечены. Стоимость их падала. Качество их изготовления не шло ни в какое сравнение с дореволюционными «петеньками» и «катеньками». Защищенность от подделок резко снизилась. После октября в стране стал ощущаться еще и бумажный дефицит; новое правительство, большевистско-левоэсеровское по составу и анархо-коммунистическое по идеологии, обрушило на население поток эдаких то ли денег, то ли не денег, грубо отпечатанных на плохонькой бумаге, с еле различимыми водяными знаками, а потом и вовсе без оных. Вследствие стремительной инфляции деньги вскоре стали выдавать населению целыми рулонами или большими листами-«простынями», от которых нужную сумму приходилось отстригать ножницами. Новые купюры грех было не подделывать. И их стали подделывать в огромных количествах. В первой половине 1918 года Петроград испытал бумажное наводнение: город затопили поддельные кредитки и прочие платежно-расчетные фальшивки.
22 марта были арестованы супруги-фальшивомонетчики Михаил и Елена Степановы, занимавшиеся изготовлением и сбытом поддельных денег – кредитных билетов образца 1917 года, именуемых в народе «керенками». При обыске на квартире «нечистой пары» были обнаружены фальшивые кредитки на сумму около 8 тысяч рублей и материалы для их фабрикации.
На следующий день, 23 марта, красногвардейский патруль, свернув с Малого проспекта Петроградской стороны в сумрак Лахтинской улицы, споткнулся о мертвое тело. При ближайшем рассмотрении оно оказалось живым, но пребывающим в бессознательном состоянии вследствие удара, нанесенного тяжелым предметом по голове. В потерпевшем опознали Ивана Новикова, представителя местных криминальных кругов. При нем обнаружили целый мешок денег: 200 тысяч рублей двадцатирублевками. Все они оказались фальшивыми. Новиков занимался сбытом поддельных денег и, по-видимому, пострадал в драке с соучастниками.
Весной 1918 года питерские фальшивомонетчики активнее всего фабриковали выпускаемые советским правительством так называемые казначейские знаки достоинством 20 и 40 рублей. Они заметно отличались от «керенок», хотя и повторяли их рисунок. Собственно говоря, это были уже не деньги, а бумажки, рожденные сумасшедшей революционной инфляцией, несерьезные по виду и фактуре, со смутно различимой картинкой, ощипанным двуглавым орлом, как бы готовящимся улететь в теплые страны, уступить место рабоче-крестьянскому серпу-молоту, и с грозной, но бессмысленной надписью: «Подделка карается законом». Подделать такой «фантик» ничего не стоило, а что касается кары… Коммунистов бояться – на улицу не выходить; и не все ли равно – сдохнуть от голода дома или получить пулю от красного патруля в подворотне?
31 марта, идя «по цепочке», начальное звено коей обнаружилось на мостовой Лахтинской улицы, агенты Угрозыска вышли на некоего гражданина Берваха. Его сцапали при попытке сбыта сорокарублевых дензнаков собственного изготовления. Преступника отконвоировали в районный комиссариат; там он попросился в уборную и, пока милицейские караулили у двери, вылез в окошко, спустился вниз по водосточной трубе – и был таков.
В июне 1918-го была раскрыта целая фабрика по изготовлению фальшивок сорокарублевого достоинства. Центр синдиката – темная и мрачная Петроградская сторона, филиалы – в других районах города. В ночь с 7 на 8 июня сотрудники следственной комиссии Петроградского района Николаев и Ажгирей в сопровождении вооруженной охраны нагрянули по трем «нехорошим» адресам. В квартире № 1 дома № 29 по Большой Зелениной улице ими была обнаружена серия свежеотпечатанных денежных бумажек. Литографическое оборудование для их изготовления нашлось на Ропшинской улице в доме № 4/6, в квартире № 20. Идя по следу, петроградские «сыскари» вторглись в чужой район: третий адрес – респектабельная Фурштатская улица. Там обитал известный в городе художник Гуковский. Как выяснилось, именно он, в соавторстве с темными личностями Федоровым и Янковским, рисовал фальшивых орлов и писал предостерегающие надписи на поддельных сорокарублевках. В ходе операции было арестовано десять человек, изъяты килограммы фальшивых денег.
Подделывали и мелочь. Еще в царское время начался выпуск мелких бумажных денег и марок номиналом до 50 копеек, «имеющих хождение наравне с разменной серебряной и медной монетой». При «временных» и при Советах объем этой платежно-бумажной массы резко увеличился. Выпускалась мелочь в огромных количествах, листами и рулонами. По сообщению «Красной газеты», 27 марта 1918 года при попытке сбыта фальшивых марок двадцатикопеечного достоинства были арестованы граждане Иванов, Хилькевич, Русаков, Брюкнер, Мюллер, Бурлов и организатор изготовления Аленин (в других источниках – Алехин). У этого последнего произвели обыск, в ходе которого нашли все приспособления для печатания фальшивок. И еще кое-что: «аппарат для выгонки спирта». Самогонщика и фальшивомонетчика препроводили в комиссариат, откуда тот, однако, бежал, как сказано в газетной заметке, «через форточку со второго этажа без сапог и шинели».
С разгромом этой шайки производство поддельной мелочи не прекратилось. 30 мая в мелочную лавку на Лиговке пришла за кой-каким товаром местная домохозяйка; расплачиваться стала двадцатикопеечными марками, в коих опытный глаз хозяина распознал фальшивку. Дамочку задержали; от милиции она не скрыла, что марки приобрела у гравера Юдина, проживающего по Невскому проспекту, дом № 27. К нему явились с обыском и обнаружили море фальшивых марок – на 128 тысяч рублей. Арестованный Юдин показал: марки отпечатаны обычным путем в типографии «Север», Невский проспект, дом № 140. Поехали туда – и нашли еще марок на 300 тысяч рублей.
Но любые деньги – крупные, мелкие, настоящие, поддельные – обесценивались стремительно. До революции хлеб стоил 3 копейки за фунт, в августе 1917-го – 12 копеек; в июне 1918-го на черном рынке – 15–20 рублей за фунт, а то и дороже. Цены на сахар достигли 40 рублей, на творог – 7–10 рублей за фунт; на яйца – 3–6 рублей за штуку. Пуд муки только за месяц – с середины мая до середины июня 1918 года – подорожал втрое, с 50 до 150 рублей; в той же пропорции выросли цены на картошку: до 60 рублей за пуд. Правда, это были «спекулятивные» цены, а со спекуляцией советская власть беспощадно боролась. Но по твердым ценам продовольствие можно было добыть лишь при наличии карточек. Карточки же в июне 1918 года отоваривались следующим образом: на месяц по жировому купону 1/4 фунта масла, по мясному купону 1 фунт солонины, по так называемому свободному купону 1 фунт рыбы и 1 селедка; кроме того, в постановлении продкомиссии Петросовета говорится о выдаче мыла «по 1/4 фунта на едока (так и сказано! –
И по таким нормам карточки можно было отоварить не всегда. 12 мая, например, Управа петроградского Продовольственного совета сообщала: «Ввиду полного истощения запасов муки в Петрограде отпуск муки по рецептам врачей (!) временно прекращен». При этом принудительному изъятию у населения подлежали все запасы, превышающие норму, а именно: хлеб, мучные изделия и мука, остатки мукомольного производства (пыль, сметки) – более 10 фунтов; мясо всех видов, солонина и сало – более 3 фунтов; жиры, масло коровье и растительное – более 2 фунтов; сахар во всех видах, крупы, молоко, чай, жировые суррогаты – более 20 фунтов; а также сено, овес, комбикорма…
При таких обстоятельствах выгоднее (да и технически проще) было подделывать не деньги, а продовольственные карточки, чеки, разрешения на получение спецпайков и тому подобные рожденные революцией бумаженции. 28 марта был арестован у себя на квартире (1-я Рождественская улица, дом № 10) гражданин Набатов; у него изъяли готовый набор техсредств для печатания продовольственных карточек, а также печатный станок. 24 мая в магазине продкооперации «Пробуждение», что на Большой Пороховской улице, дом № 9, был задержан гражданин Ларионов: он пытался получить хлеб якобы на целый коллектив по подложным карточкам. Точно такую же попытку в тот же день предпринял житель Выборгской стороны Любимов. 6 июня по поддельному чеку гражданин Волков пытался получить пуд хлеба (160 суточных норм). И так далее.
Эти граждане добывали хлеб насущный хоть и противоправным путем, но, по-видимому, движимые чувством голода. Некоторые другие питерские обыватели – предшественники гражданина Корейко – не прочь были использовать голодное время в целях наживы. Спекуляция продовольствием – то есть незаконное приобретение съестного и последующий сбыт его по завышенным ценам – становится, пожалуй, самым распространенным видом криминальной деятельности. Борьбой со спекуляцией занимается не милиция, а ЧК. Десятки арестов ежедневно.
24 мая по поддельным карточкам и чекам похищено 2 пуда 17 фунтов хлеба из городской лавки в доме № 47 по Малому проспекту Васильевского острова. В этот же день «Красная газета» публикует сообщения еще о шести аналогичных хищениях: из госраспределителей «свистнуты» хлеб, сухари, мясо, солонина и другие продукты на десятки тысяч рублей по твердым ценам. На следующий день в том же издании сообщается уже о шестнадцати таких происшествиях, в том числе о хищении 300 селедок и мешка с сухими кореньями. Ясно, что тут злоумышленниками руководило вовсе не чувство голода. Похищенное шло в продажу по спекулятивным ценам.
21 мая 1918 года задержан некто Пухов: продавал бог весть каким путем добытый сахар по 30 рублей за фунт. При нем было всего 3 фунта драгоценного продукта. Но, нагрянув по его наводке в гостиницу «Селект» (Лиговский проспект, дом № 44), чекисты выгребли оттуда запас сахара – целых 10 пудов. 22 мая небольшая очередь образовалась в мелочной лавке Сергеева на Богомоловской улице, дом № 4: там продавали сахар по 25 рублей за фунт. Один из покупателей не поленился – сбегал в комиссариат и донес. Прибывшими красногвардейцами Сергеев задержан, сахар конфискован. 31 мая «взяли» граждан Бариновского и Заубе: первый продавал из-под полы хлеб по 15 рублей, второй – творог по 7 рублей за фунт. 5 июня при обходе Ново-Александровского рынка (на углу Садовой и Вознесенского) красногвардейцы задержали торговцев Моревых. Торговали они яйцами по 17 рублей десяток (божеская цена!); оных яиц у них конфисковано 568 штук. 7 июля, в день драматических и кровавых событий – разоружения и ареста левых эсеров, – на квартире гражданина Виноградова (набережная Екатерининского канала, дом № 29) обнаружены спекулятивные запасы муки; оборотистый гражданин продавал ее аж по 500 рублей за пуд. В тот же день в табачной лавке на улице Глинки, дом № 3, задержан некто Лаврентьев за то, что пытался получить табак по поддельным талонам. И так до бесконечности.
Даже иностранные граждане, в том числе сотрудники консульств, попадали порой в поле зрения органов, ведущих суровую борьбу со спекуляцией. Дипломатами, конечно же, руководила не жажда наживы, а стремление обеспечить собственное безбедное существование в умирающей от голода столице Северной коммуны. Но от неприятностей это их не спасало. В середине июля комиссарами ЧК был арестован российский гражданин Коржинский и его приятели: шведский консул Эймер Штрем и сотрудник консульства Керцман. Дело было так. Чекисты проводили «плановый» обыск в доме № 23 по Галерной улице. В подвале откопали хорошо припрятанные 30 бочек масла. Допросили дворника; тот вначале отговаривался, мол, ничего не знаю, ни в чем не замешан; но ему пригрозили арестом, и он «раскололся»: масло принадлежит иностранцу, господину Штурцу. За испанским консулом Штурцем ехать не пришлось: когда бочки с маслом грузили на подводу, он явился к дому на Галерной улице в сопровождении шведского коллеги Штрема. Пока консулы вели дипломатические переговоры с мрачными товарищами из ЧК, обыск в доме продолжался. На квартире у приятеля обоих иностранцев господина Коржинского нашли запрещенный товар: несколько ящиков вина и не сданное по постановлению советской власти столовое серебро. Почуя, что дело пахнет «отправкой в штаб Духонина» (так после убийства главнокомандующего генерала Духонина в революционной России почтительно именовали расстрел), Штурц взял и смылся. Менее расторопные его приятели оказались в камере на Гороховой, дом № 2. Об их дальнейшей судьбе мы сведениями не располагаем.
Масло и серебро – полбеды, главное в этой истории – вино. Большевики рассматривали спирт как стратегическое сырье; любой оборот алкогольных напитков был запрещен, а запасы спирта во всех видах подлежали стопроцентной национализации. С весны 1918 года этим делом занималась особая структура: Главспирт при Наркомпроде. У Главспирта были свои вооруженные формирования и бронепоезда. Действовал он в тесном контакте с ЧК; обе организации имели широкие полномочия в отношении спекулянтов, саботажников и прочей контры. Так что у испанского консула были все основания задать стрекача, бросив на произвол судьбы своих приятелей.
Запрещен советской властью был также и оборот наркотиков – кроме как в медицинских целях. Между тем население истерзанной войной и революцией страны хотело забыться. От голода, холода, террора и прочих ужасов некоторые граждане искали спасения в туманных грезах, навеваемых опиумом; другие надеялись преодолеть ужас бытия, черпая бешеную энергию в понюшках кокаина; третьи традиционным образом пытались утопить беду и горе в вине. Путь к удовлетворению этих потребностей лежал через преступление.
Нападения на аптеки, начавшиеся еще зимой 1917/1918 года одновременно с погромами винных складов, имели целью завладение не только спиртом, но также морфием и кокаином. Оба этих наркотика использовались тогда в медицине: морфий – как анестетик, кокаин – в стоматологической практике; их можно было приобрести по рецептам в аптеках. Весной аптеки были национализированы, и нападения на них стали явлением редким. Зато появился новый вид преступлений на почве наркомании: убийства. Так, например, 21 марта у себя дома (Николаевская улица, ныне улица Марата, дом № 6) была убита торговка кокаином Евдокия Миронова; пристукнул рисковую дамочку, по всей вероятности, клиент-наркоман из-за дозы. Пожалуй, впервые российское общество столкнулось с наркоманией как с мощным криминогенным фактором именно тогда, на пороге Гражданской войны.
Питерская милиция, слабая и плохо организованная, боролась с новым злом как могла. 2 мая помощник комиссара 1-го Казанского комиссариата Степанов со товарищи задержал двоих граждан-татар аккурат в момент продажи ими некоторого количества кокаина за 5 тысяч рублей. Мусульмане сознались, что кокаин получали по поддельным рецептам в известнейшей аптеке Фридлендера (Гороховая улица, дом № 26, возле Каменного моста). Через три дня тот же неутомимый Степанов сцапал русского Катюхина, совершившего серию хищений «марафета» из той же самой аптеки.
Гороховая улица и ее окрестности явно пользовались популярностью у наркоманов и наркоторговцев. 10 июня милиция явилась с обыском в гостиницу «Европа» (угол Гороховой и Фонтанки); золота и бриллиантов не обнаружили, зато обнаружили почти бездыханное тело некоего гражданина с документами на имя Бастремина. Вызванный врач констатировал отравление кокаином. Бедолагу отправили в Обуховскую больницу. В двух шагах от «Европы» и от аптеки Фридлендера, в Лештуковом переулке (ныне переулок Джамбула) был раскрыт притон кокаинистов под вывеской гостиницы «Белозерск» и одноименного трактира. Понюшка кокаина стоила там всего 10 рублей, вдвое дешевле, чем фунт хлеба на черном рынке. Характерно, что основную клиентуру притона составляли женщины. Мужчины, по-видимому, предпочитали опиум: к примеру, 3 июля в рабочей чайной на Медведевой улице милиция обнаружила и ликвидировала курильню этого дурмана.
В хаосе революционной анархии наркотики распространялись все шире. В удовольствии попользоваться кокаином не отказывали себе революционеры-анархисты; морфий был популярен у околохудожественной богемы. Ходили упорные слухи, что даже вожди большевиков не чуждаются «белой чумы»; о Дзержинском, например, шепотом сплетничали: «Морфинист!»
Но главным прибежищем для утомленных революцией масс оставался алкоголь. А так как ни водки, ни вина достать было практически невозможно, то население довольствовалось самогоном или добытым из-под полы спиртом, иногда весьма сомнительного качества. В петроградских газетах за 1918 год то и дело попадаются сообщения типа: «12 июня в доме № 48 по 8-й линии Васильевского острова найдены 10 бутылей спирта. Владельца ищут». Или: «В особняке Кшесинской обнаружено 4 бидона спирта, неизвестно кому принадлежащие. Ведется дознание». Последнее сообщение особенно забавно: год назад в этом самом особняке гнездился ЦК партии большевиков; Ленин, помнится, выступал с балкона…
Хорошо, если спирт был, что называется, туда-сюда, а то ведь попадался и отравленный. 1 марта власти опубликовали уже цитированное нами постановление о добавлении яда к техническому спирту, дабы неповадно было пить. И все-таки пили.
29 мая в магазин Зотова, где в ожидании какого-нибудь запретного товара коротали время постоянные посетители, заявился бывший чиновник Меняйленко. Отведя в сторонку приказчика, он предложил ему спирту по сходной цене. Осторожный приказчик отказался, но беседу услышали братья Мошковы, а за ними подтянулся и гражданин Меркулов. С этими тремя Меняйленко заключил выгодную сделку: продал им несколько бутылок прозрачной жидкости с запахом этилового спирта. Трое покупателей быстрым шагом проследовали по домам, немедленно выпили… И все трое в страшных судорогах отдали Богу душу сразу же после употребления жидкости внутрь. Меняйленко был быстро «вычислен» и доставлен в комиссариат милиции. На его квартире произведен обыск, в ходе которого обнаружены 7 бутылок ацетина – ядовитой спиртосодержащей смеси, предназначенной для разжигания керосинок и прочих кухонных приборов. Бедняга Меняйленко сокрушенно сознался в незаконной торговле спиртным, но, крестясь, божась и призывая Маркса в свидетели, утверждал, что ничего не ведал о ядовитости напитка. Народный суд учел это обстоятельство и «припаял» неудачливому спекулянту два года тюрьмы с привлечением к принудительным общественным работам.
20 июня 1918 года в Петрограде был убит Володарский. Главная загадка этого дела: почему именно он? Молодой человек, еще год назад никому не известный, никогда не бывший самостоятельным политическим лидером, не обладавший реальной властью, не занимавший ключевых постов даже в том условном, разваливающемся и тонущем в море революционной анархии государственном аппарате, на обломках которого балансировала советская власть. Он не был вождем озверевших солдат и вооруженных до зубов матросов-клёшников; он не руководил реквизициями и экспроприациями. Он был к моменту своей смерти всего лишь комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации. Именно «всего лишь» – ибо тогда еще не сложилась могучая система обработки мозгов, которая будет именоваться «пропагандой» в сталинское, хрущевское, брежневское время. До гибели Володарского в раздираемой революцией стране реально существовал идеологический плюрализм, открыто действовали партии, выходили газеты всех цветов политического спектра. И на митингах еще можно было ругать большевиков, а на улицах во все горло распевать неуважительные частушки про Ленина и Троцкого.
Так что же за человек был застрелен на Шлиссельбургском шоссе неподалеку от Фарфорового завода 20 июня 1918 года?
Вацлав Володарский – это псевдоним; по-настоящему его звали Моисей Маркович Гольдштейн. Сыну заурядного еврейского портного, выходцу из черты оседлости, из подольского местечка Острополь, в звездном для него и роковом 1918-м всего-то исполнялось 27 лет. Лермонтовский возраст. В душе – великие амбиции талантливого человека, не нашедшего себе применения в филистерском удушье имперской окраины. В прошлом – изрядный путь бунтаря. Из шестого класса гимназии его выгнали за политическую неблагонадежность. Ему всего четырнадцать. 1905 год, революция, еврейские погромы. Вступил в Бунд – еврейскую революционно-националистическую организацию, потом перешел в РСДРП. Чем мальчишка мог быть полезен партии? Способностями агитатора. Несколько лет обращался с революционным словом к обывателям Подолии и Волыни. В 1911 году арестован и сослан в Архангельскую губернию, откуда вскоре эмигрировал в США. Там вступил в Американскую социалистическую партию и в Международный профсоюз портных (факт отчасти курьезный для будущего жизнеописания пламенного революционера). В мае 1917 года вернулся в Петроград, поначалу примкнул к меньшевикам-межрайонцам.
Бундовец, меньшевик, социалист-интернационалист, межрайонец… Можно не сомневаться: с такой партийной биографией в светлом советском будущем ему бы пришлось несладко. Может быть, чистки 1920-х годов и пережил бы, но уж в 1937-м точно отправился бы расстрельным путем вслед за прочими бывшими бундовцами, меньшевиками, а также и большевиками вроде Зиновьева, своего начальника и соратника по Петроградской коммуне. И не было бы тогда героя революции Володарского, а был бы «белобандит», «ренегат», «троцкистско-зиновьевский выродок». Не было бы поселка Володарский, Володарского моста, железнодорожной станции Володарская, многочисленных улиц, заводов, фабрик, названных его именем. Да, Моисею Марковичу повезло, что в тот роковой день 20 июня он решил-таки выступить на митинге рабочих Обуховского завода…
Летом 1917 года в бушующем Петрограде Володарский очень скоро узрел политическое бессилие соглашателей-меньшевиков. Примкнул к большевикам и уже в конце июля участвовал в работе VI съезда партии, стал членом ее Петроградского комитета. А в сентябре, на триумфальных для большевиков выборах, был избран в Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. После октябрьских событий, в которых он, конечно, участвовал, но ключевой роли не играл, власть в стране и в столице продолжала меняться со все убыстряющейся скоростью. Володарский избран во ВЦИК Советов – почетно, но от власти далеко. Да он, похоже, не стремился к власти в ее классических, силовых формах. Его дело – слово. И талант его в полной мере мог раскрыться только в сумасшедших условиях революционного хаоса, дающего полную и безграничную свободу в обмен на жизнь.
Володарский – яркий публицист, успешный, как вскоре оказалось, организатор газетного дела, но прежде всего он – оратор. Выражаясь патетическим языком того времени, «трибун революционного народа». 1917 год, перевернув в России все, выдвинул совершенно новый тип словесного творчества: улично-митинговое говорение. Оно заключалось не в красноречии, не в заклинаниях, не в гипнозе, а в умении совпасть с настроением масс, выкрикнуть те слова, которые толпа хочет, но не может сотворить тысячами ртов. Спастись от штормовой волны можно, только удерживаясь на ее гребне; а со стороны кажется, что маленький человечек ведет волну за собой. Классические демагоги аудиторно-думского типа, все эти Милюковы, Гучковы, Шингаревы, Чхеидзе, Черновы, с их рассчитанным пафосом и тонкими риторическими приемами, совершенно потерялись перед разношерстным и страшным чудищем никем не управляемой уличной толпы. Гипнотические пассы Керенского тоже недолго нравились. К осени 1917-го хозяевами митингов становятся ораторы, соединяющие в речах сдержанную страстность манеры с безграничной преданностью идее разрушительной свободы. Троцкий, Ленин, Рошаль, Дыбенко… И Володарский.
Сочетание качеств публициста, организатора и митингового вождя обусловило назначение Володарского вскоре после Октября на должность, которой до сего момента не бывало в России, да, кажется, и во всем мире. Он становится комиссаром по делам печати, пропаганды и агитации. Всего полгода на этом посту.
Опыт взаимодействия с массами подсказывает: им, массам, нужно средство информации нового типа. С 1 февраля 1918 года по инициативе комиссара печати начинает выходить «Красная газета», дешевая (15 копеек, вдвое дешевле «буржуазных»), оперативная, информативно-содержательная и в то же время простая, доступная каждому рабочему, солдату, матросу. По сути дела, ее можно назвать первым подлинным средством массовой информации в России. Главный редактор и автор № 1 – Володарский.
Другое направление деятельности – борьба с «буржуазной» печатью. Методы – революционные. В мае по его инициативе запрещены многие петроградские газеты небольшевистского толка «за систематически ложные сообщения, помещенные в них в продолжение двух месяцев». Но время тотальной цензуры еще не пришло: 25 мая суд революционного трибунала отменил решение комиссара. Володарский, выступавший на суде обвинителем, заявил угрожающе: «Мы терпим буржуазную печать только потому, что еще не победили. Но когда мы в „Красной газете“ напечатаем „мы победили“ – с этого момента ни одна буржуазная газета не будет допущена». Ему оставалось воевать с инакомыслием всего 26 дней.
Работа работой, а воздух, которым он дышит, – митинги. Выступает чуть ли не ежедневно. В мае – июне Петроград уже охвачен голодом, продуктов нет даже для рабочих, заводы начинают бастовать. Диктатура пролетариата под угрозой. Зиновьев, Луначарский, Бадаев, Володарский – на рабочих собраниях и митингах. 20 июня очередные митинги должны состояться на Фарфоровом и на Обуховском заводах. После рабочего дня Володарский отправляется туда – и вот…
Об обстоятельствах гибели Володарского сохранились подробные показания его шофера Гуго Юргенса:
«…Из Смольного, около семи часов вечера, поехали на Фарфоровый завод. Я перед этим сказал Володарскому, что у меня мало бензина, на что он ответил: „Доедем и там достанем“. Мы приехали в районный Совет ОКРДО Фарфорового завода. Туда зашел Володарский и находился там минут восемнадцать… Мы поехали дальше: Володарский и с ним две женщины. Едва доехали до „Кассы“ – бензин кончился. Я сказал об этом Володарскому. Он вышел из машины с женщинами и хотел идти в районный Совет. Когда мотор остановился, я заметил шагах в двадцати от мотора человека, который на нас смотрел. Был он в кепке темного цвета, темно-сером открытом пиджаке, темных брюках… Бритый, молодой. Среднего роста, худенький, костюм не совсем новый, но, по-моему, рабочий… Приблизительно 25–27 лет… Когда Володарский с женщинами отошел от мотора шагов на тридцать, то убийца быстрыми шагами пошел за ними и, догнав их, дал, с расстояния приблизительно трех шагов, три выстрела. Направил их в Володарского и женщин, которые с тротуара убежали к середине улицы, а убийца побежал за ними. Женщины побежали к Совету, а Володарский, бросив портфель, засунул руку в карман, чтобы достать револьвер. Но убийца успел подбежать к нему совсем близко и выстрелить… в грудь. Володарский, схватившись рукой за грудь, отправился к мотору, а убийца побежал по переулку по направлению к людям. Когда раздались первые выстрелы, то я испугался и спрятался за мотор. У меня не было револьвера. Володарский подбежал к мотору. Я поднялся к нему навстречу и поддержал его. Он стал падать. Подбежали его спутницы. Посмотрели, что он прострелен в сердце. Потом я слышал, где-то за домом был взрыв бомбы. Володарский скоро умер. Минуты через три».
Рассказано с прибалтийским акцентом, но и с прибалтийской точностью. И все же есть тут некая странность, к которой мы еще вернемся.
Володарский убит. Убийце удалось скрыться. Утром 21 июня об этом кричали заголовки питерских газет. «Красная газета» вышла с огромным некрологом и с портретом своего создателя на первой полосе. На заседании Петросовета 22 июня председатель Совета комиссаров Союза коммун Северо-Западной области товарищ Зиновьев говорил: «Мы не знаем, кто убийца, но было бы желательно, чтобы из числа социал-революционеров никто не присутствовал на погребении». Лица, причастные к убийству Володарского, задержаны не были, но большевики без колебаний указали, кто виновен: правые эсеры.
Настоящего расследования не было, да и быть не могло. Новая власть не располагала сколько-нибудь работоспособным аппаратом сыска. Политические тучи сгущались, суля неслыханные бури. В Москве зрел бунт левых эсеров, их лидер Мария Спиридонова открыто призывала своих сторонников к револьверу и бомбе; июль грозил превратиться в левоэсеровский Октябрь. Сибирь и Урал стремительно отваливались от Советской республики; на Среднем Поволжье вооружался правоэсеровский Комитет депутатов Учредительного собрания; по всей Транссибирской магистрали хозяйничал Чехословацкий корпус; региональные самостийные правительства росли как грибы; казачьи атаманы превращались в независимых владык. Отдельные очаги Гражданской войны сливались в единый пожар. На этом грозном фоне проходили похороны Володарского. Первые похороны красного вождя. Вырабатывался новый атеистический ритуал.
«Еще с утра над городом повисли мрачные свинцовые тучи и льет непрекращающийся проливной дождь. Льет дождь и сливается со слезами горечи, злобы. Ибо плачет сегодня петроградский рабочий, провожая останки убитого вождя и трибуна своего… Вокруг Таврического дворца сплошная масса рабочих и красноармейцев… В Екатерининском зале, утопая в цветах, стоит гроб, окруженный почетным караулом. Из-за груды цветов выделяется почти неизменившееся лицо точно живого тов. Володарского с его характерной улыбкой. Беспрерывной чередой проходят мимо гроба сотни и тысячи рабочих, красноармейцев, женщин… Слышатся рыдания, клятвы. Цветы и венки берутся с гроба на память. У Смольного гроб был положен на специальный катафалк, воздвигнутый на грузовом автомобиле. Гроб окружают видные партийные рабочие; процессия двинулась к Марсову полю. Огромное поле запружено народом, в продолжение нескольких часов, несмотря на проливной дождь, поджидавшим прибытие процессии. Гроб ставится у могилы. Воцаряется жуткая тишина. Тихо проходят мимо бесчисленное количество рабочих делегаций, воинские части, конница, пехота и артиллерия. Вокруг могилы растет лес знамен. При спуске гроба в могилу с Петропавловской крепости дан пушечный салют в 21 выстрел».
Так описывали эти красные похороны большевистские газеты. Самая странная и пугающая деталь – улыбка на лице «точно живого тов. Володарского».
Имя убийцы было названо, когда улыбающийся мертвец уже окаменел в тяжести первых памятников. В 1922 году, во время известного судебного процесса правых эсеров, в кровавом злодеянии покаялся Григорий Семенов (он же Сергеев, он же Васильев; были, видимо, и другие псевдонимы), бывший руководитель эсеровской боевой организации. Озвученная им версия убийства стала в Советской стране официальной. И вместе с ней появилась вторая загадка этого дела, заключающаяся в личности нареченного убийцы.
Его биография до июня 1918 года поразительно похожа на биографию убитого. Родился в провинциальном Юрьеве (город Тарту в Эстонии) в том же году, что и Володарский; так же и в революцию принесло его на бурных волнах 1905 года. Первое время был связан с анархо-коммунистами, у которых обучился приемам террористической деятельности, а заодно освоил престижную тогда профессию электротехника. За попытку организации побега заключенных анархистов из Рижского централа был арестован и выслан в ту же Архангельскую губернию, куда двумя годами позже революционная судьба занесла Володарского. На Русском Севере будущие убийца и жертва не встретились, но зато Семенов познакомился здесь со ссыльным Авелем Енукидзе, большевистским боевиком, соратником и другом Сталина. После отбытия ссылки молодой анархист эмигрировал во Францию, вступил в партию эсеров. В 1915 году, в разгар Первой мировой войны, вернулся в Россию, пошел служить в армию, в электротехнический батальон. В дни Февральской революции участвовал в организации Советов в Риге; в апреле 1917 года в качестве делегата приехал на Всероссийское совещание Советов в Петроград, да тут и остался. Связи, приобретенные в ссылке, сыграли свою роль: Семенов становится членом исполкома Петросовета. Там уже работает Енукидзе, а скоро появится и Володарский.
Октябрьская революция развела их по разным лагерям. Правые эсеры становятся главными врагами большевиков. Семенов, член ЦК ПСР и руководитель Петроградской военной организации партии, приходит к мысли о неизбежности террористической борьбы с узурпаторами власти. Так, по крайней мере, он излагал свою политическую эволюцию впоследствии. «Я был убежден, что коммунисты, захватив власть насильственно, правят против воли народа; я был убежден, что они губят дело революции, объективно являются врагами революции, поэтому я считал, что все способы борьбы против них допустимы. Думал, что террористические акты на вождей Советской власти подорвут Советское правительство, ускорят переворот…» По его инициативе (теперь он действует под псевдонимом Сергеев) в мае 1918 года был организован «центральный боевой отряд» из полутора десятков боевиков. Цель – убийство Ленина, Троцкого и других большевистских лидеров. Первой жертвой стал Володарский, его Семенов якобы застрелил сам; покушения на Урицкого и Ленина 30 августа того же года готовились под его руководством.
Впрочем, тут-то и начинаются неясности. О боевой организации и о ее роли в терактах мы знаем главным образом из показаний самого Семенова. Достоверность этих показаний весьма сомнительна. Есть основания полагать, что давал их вовсе не раскаявшийся террорист-заговорщик, а секретный агент ВЧК – ОГПУ, внедренный в эсеровскую среду.
Семенов был арестован в сентябре 1918 года, после убийства Урицкого и покушения на Ленина. В марте 1919 года освобожден, официально – по поручительству Енукидзе. А уже в апреле выполняет задания разведуправления штаба РККА и руководства ВЧК. В конце 1919 года участвует в образовании Центрального бюро меньшинства партии эсеров, которое пошло на сотрудничество с большевиками, внеся гибельный раскол в деморализованное эсеровское руководство. На процессе 1922 года подсудимый Семенов, скорее всего, выполнял очередное задание ВЧК, своими «чистосердечными признаниями» компрометируя партию и подводя под расстрельную статью соседей по скамье подсудимых. Не случайно он сам, приговоренный судом к расстрелу, был освобожден от наказания постановлением президиума ВЦИК и в дальнейшем продолжал служить Советскому государству. Но даже если допустить существование реальной боевой организации эсеров летом 1918 года и наличие у нее террористических планов, все равно загадочным остается выбор первой жертвы. Почему Володарский? Только потому, что палач и жертва так похожи – и по судьбам, и даже по внешности: оба «молодые, среднего роста, худенькие»?
Немотивированность убийства породила разные слухи. У обывателя всегда существуют две версии всякого преступления: любовная драма и корысть. Говорили об убийстве из ревности, толковали о каких-то деньгах и ценностях, которые якобы партия доверила Володарскому и которые он похитил. Ни то ни другое никак не вяжется ни с личностью убитого, ни с условиями времени. Ревность считалась в революционных кругах недопустимым атавизмом, буржуазным чувством. Деньги ничего не стоили в охваченной голодом и разрухой Советской республике.
Вернемся к показаниям Юргенса и к той странности, что присутствует в них. Автомобиль Володарского отъехал от районного Совета Фарфорового завода и вскоре остановился, так как кончился бензин. Убийца находился рядом – в двадцати шагах от внезапно заглохшего мотора. Но ведь такую остановку невозможно было предвидеть заранее, а значит, убийца оказался на месте преступления случайно. Если бы он ждал Володарского – он ждал бы у входа в здание Совета. Впрочем, и это маловероятно: ведь комиссар печати направлялся на митинг рабочих Обуховского завода. Судя по всему, заезд на Фарфоровый завод заранее не планировался. Там в это время находился Зиновьев, и Володарский, по-видимому, заехал, чтобы перекинуться с ним парой слов, решить какой-то оперативный вопрос. Этому соответствует и продолжительность его пребывания в Совете Фарфорового завода: 18 минут, как определил пунктуальный Юргенс. Значит, неведомый террорист, вооруженный револьвером и бомбой (о взрыве, произошедшем «где-то за домом», упоминает все тот же свидетель), готовил смерть вовсе не Володарскому. А кому?
Возможно, Зиновьеву. Хозяин красного Петрограда, соперник Ленина и Троцкого в борьбе за лидерство в партии большевиков был куда более желанной целью для политических заговорщиков, чем Володарский. Вполне возможно, что неведомый террорист направлялся к Совету Фарфорового завода, зная, что там должен находиться Зиновьев. Не дойдя до Совета нескольких сот метров, он увидел внезапно остановившийся автомобиль и выходящего из него комиссара («на моторах» в те дни только комиссары и разъезжали). Возможно, он принял Володарского за Зиновьева. Но тогда убийца никак не Семенов, знавший их обоих в лицо, а какая-нибудь мелкая сошка, рядовой боевик или террорист-одиночка. (Кстати, показания Юргенса заставляют предположить, что убийца не был знаком Володарскому, ибо тот никак не реагировал на приближение догоняющего его человека. Еще один штрих, делающий версию об убийце Семенове несостоятельной.)
Может быть и другое: террористу было все равно, в кого стрелять, лишь бы продырявить пулей комиссарскую тужурку. Такая анархическая самодеятельность вполне в духе того лихого времени. Случайно выдался удобный момент, а револьвер всегда под рукой. Вообще, в деле много неясного. Зачем убийца погнался за женщинами? И этот взрыв бомбы за домом… В любом случае версия о теракте, заранее подготовленном и осуществленном по плану, кажется маловероятной. Скорее всего, она, как и многие мифы революционной эпохи, родилась потом, когда у победителей появилась возможность морально и физически разделаться со своими недавними соратниками и соперниками.
Через два месяца после гибели Володарского власти Советской республики объявили о начале «красного террора». То утихая, то вспыхивая опять, адский огонь репрессий будет пожирать российский народ в течение трех с половиной десятилетий. Жертвой его станет и сотрудник советской разведки бригадный комиссар Григорий Иванович Семенов: в 1937 году Военная коллегия Верховного суда СССР приговорит его к расстрелу. Одним из пунктов обвинения будет организация и осуществление убийства Володарского.
Из учебников известно это понятие – «революционный террор». В советское время предлагалась простая схема: после подлых убийств Володарского, Урицкого, после злодейского покушения на Ильича советской власти ничего другого и не оставалось, как ответить на террор террором. Теперь господствует другая версия, столь же незатейливая: антинародная клика большевиков развязала бойню, дабы запугать народ и сохранить неправедно захваченную власть. Обе версии никуда не годятся. В годы революции было множество вариантов террора. Стихийные расправы озверевших солдат и матросов над офицерами, крестьян над помещиками; убийства, совершавшиеся идейно-уголовными грабителями под знаменем анархии; самосуды в отношении пойманных бандитов; истребление красных комиссаров и агитаторов, доходящее до беспримерной жестокости; покушения из-за угла, организованные боевиками разных партий; репрессии, осуществляемые красными и белыми; кровожадная инициатива бесконтрольной «власти на местах»… Официальный, организованный «красный террор» по линии ЧК – лишь одна, и не самая мощная струя в этом смертном потоке.
Весной 1918 года по всей России поднялась новая неслыханно мощная революционная волна. Это явление, превосходящее по своей разрушительной силе стихийное бедствие, историки скромно называют «крестьянским движением». Сначала «брали землю». Громили помещичьи усадьбы дотла, до основания – чтобы духу и имени помещичьего не осталось. Процесс шел при полном согласии и одобрении довольно-таки еще аморфных структур Советского государства, при активном участии коммунистов, эсеров, анархистов. Но летом ситуация изменилась. Союз красного города и черной деревни стал рушиться.
Новой власти – если она хотела оставаться властью – необходимы были две вещи: продовольственное снабжение и армия. То и другое могла обеспечить только деревня. Но хотела ли? В мае – июне 1918 года, когда окраины одна за другой отпадали от Советской России, а в городах вовсю свирепствовал голод, большевистский Совет народных комиссаров принял два исторических решения, означавших поворот в отношениях с крестьянством: декрет о воинской обязанности и постановление о введении продовольственной диктатуры. В июне Совет комиссаров Союза коммун Северной области (СК СКСО) отправил по волостям Петроградской, Псковской, Новгородской, Олонецкой, Вологодской и Архангельской губерний своих продкомиссаров, которые, опираясь на силовую поддержку частей Красной армии, должны были обеспечить сбор продовольствия для нужд Совреспублики. В то же время военным комиссарам вменялось в обязанность взять на воинский учет население губерний, уездов, волостей. Крестьяне увидели, что власть, давшая им барскую землю и возможность беспощадно расправиться с барами, требует теперь от них за это серьезной платы. И тут началось.
Из города плохо видно то, что происходит в деревне. Крестьянские бунты страшны для государственной власти своей непредсказуемостью и летучестью – они распространяются как чумное поветрие, их очаги внезапно вспыхивают и угасают без видимого следа. Не существует никакой статистики крестьянских волнений на территории Советской республики в целом и Северной области в частности. Их просто не успевали фиксировать. По заведомо неполным данным анкет, полученных Комиссариатом внутренних дел СКСО от примерно 800 волостных Советов северных губерний, с апреля по октябрь 1918 года имели место свыше 300 крестьянских выступлений, коими охвачены были почти 40 % волостей.
Несколько наугад выбранных штрихов к картине событий того сумасшедшего лета. Крестьяне села Городня Новгородского уезда схватили местных коммунистов (под руководством которых всего пару месяцев назад «экспроприировали» помещиков), били их, чудом не убили. Выручать комячейку пришлось отряду красноармейцев. В селе Старое Рахино Крестецкого уезда Новгородской губернии произошли вооруженные столкновения между крестьянами и красноармейцами, в ходе которых убит военный комиссар Д. Т. Краснов. В селе Грузино большевики-агитаторы из Петрограда Рубцов и Якушев подверглись нападению толпы. Их били нещадно, пока не забили до смерти. В Старорусском уезде крестьяне трех волостей взбунтовались против «комиссаров», собрали отряд и, вооружась чем попало – винтовками, охотничьими ружьями, саблями, топорами, – захватили село Волот, перебили тамошних коммунистов. Против них был двинут из Новгорода красноармейский карательный отряд, которому удалось рассеять мятежников только после серьезного боя. В Ямбургском уезде Петроградской губернии вооруженные крестьяне напали на продкомиссара Евдокимова, убили его, а заодно большевистского агитатора Леспа. В Ручьевской волости Порховского уезда Псковской губернии крестьяне разгромили военный комиссариат. Крестьяне нескольких деревень, расположенных по реке Ловати, двинулись вооруженной толпой на городок Холм «сбрасывать Советы» и едва не захватили его. И здесь для наведения «революционного порядка» пришлось использовать части Красной армии.
Военные действия в этой войне порой разворачивались с применением артиллерии и техники. 19 августа жители нескольких деревень Новоладожского уезда Петроградской губернии разобрали полотно железной дороги, дабы воспрепятствовать подвозу продовольствия в Питер, а главное – осуществлению реквизиций. В качестве заложников захватили советских работников – коммунистов. Против новоладожских мятежников уездный военком Нацаренус двинул бронепоезд и роту красноармейцев. После нескольких орудийных залпов крестьяне сдались и под дулами красноармейских винтовок сами восстановили пути. Бронепоезд ушел – и на третий день рельсы снова оказались разобраны. Вернувшиеся каратели забрали нескольких человек, объявленных зачинщиками, и расстреляли их.
Красные командиры в средствах подавления не стеснялись. Да и что это были за командиры? Сплошь и рядом, на поверку, атаманы, кондотьеры, вожаки полуидейных-полуразбойничьих бандформирований. Советской власти они подчинялись очень условно, но поучаствовать в карательных действиях, расправах и грабежах всегда были не прочь. В Лужском уезде Петроградской губернии прославился конный отряд (или полк) под командованием Станислава Булак-Балаховича. Лужский уезд, по данным отчета Петроградской ЧК за август 1918 года, был сплошь охвачен мощными крестьянскими волнениями «на почве сбора хлеба». Для их подавления пришлось двинуть пехоту, конницу и даже артиллерию. Некоторые деревни были сожжены орудийным огнем. Население других (по словам того же отчета) было вырублено шашками красных кавалеристов Балаховича. Свирепость этого «красного командира», бывшего агронома и гусара, устрашила даже петроградских чекистов: они добились возбуждения расследования. Правда, через два месяца, в октябре того же года, Балахович с большей частью своего полка бежал к белым в Эстонию… О прочих его подвигах мы расскажем во второй части нашей книги. Таким, как он, было все равно, против кого воевать, кого рубить, стрелять и грабить. В революционной анархии они нашли источник разрушительного и веселого вдохновения.
Всеобщее озверение нарастало с каждым днем, с каждой расправой над «комиссарами», с каждым маршем карательных отрядов. В далеком от Северной коммуны Рузаевском уезде Пензенской губернии местные чекисты заподозрили: женский Яковлевский монастырь – гнездо контрреволюции, там плетутся нити заговора. В монастырь направили сотрудницу ЧК Прасковью Путилову с четырьмя бойцами. Грозной комиссарше было всего-то восемнадцать лет. По окрестным селам разлетелась весть: красные монастырь рушат. Сотни крестьян ринулись на защиту святыни. Храбрые красноармейцы разбежались; Путилова была настигнута толпой, убита… Когда подоспели войска и чекисты, труп девушки опознать было невозможно, до такой степени он был изуродован. По приговору уездной ЧК расстреляно семь «зачинщиков». Сколько народу убито безо всяких приговоров во время этих столкновений, усмирений, расправ – неизвестно.
На языке невозмутимой науки это называется «эскалация насилия».
Те из большевиков, кто относился к собственной власти серьезно, – ленинцы и троцкисты – уже к весне 1918-го поняли, что с революционно-уголовной стихией и ее идейными вдохновителями надо что-то делать. Важным шагом в этом направлении стало разоружение анархистских формирований. Но была у революционного хаоса защита посерьезнее буйных и наивных анархистов. Левые эсеры после разгрома своих товарищей-чернознаменцев взяли курс на вооруженное восстание, на захват власти и уничтожение вчерашних соратников – большевиков. Подготовка к мятежу шла вполне открыто. В Москву перебрасывались отряды левацки настроенных матросов. В контакте с ЦК левых эсеров вечный бунтарь Савинков готовил антибольшевистские восстания в провинции – полукольцом к востоку от Москвы. В самой Москве 6 июля – день левоэсеровского мятежа – едва не стал днем Великой Июльской анархической революции. Кровавые события происходили и в Петрограде. Влияние левых эсеров в городе – колыбели революции – было все еще значительным. В Петросовете, избранном 3 июля 1918 года, они составляли вторую по численности фракцию: 92 депутата из 635 (большевиков – 389, сочувствующих – 45, правых эсеров – 38, меньшевиков – 22, беспартийных и прочих – 48).
Главные силы левых эсеров были стянуты в Москву. Поэтому активных действий по захвату власти в столице Северной коммуны 6 июля они предпринять не смогли. Инициатива в революции решает всё. Уже к утру 7 июля их вооруженные формирования были блокированы большевистскими отрядами в здании Воронцовского дворца, он же бывший Пажеский корпус, на Садовой улице, напротив Гостиного двора. Здесь располагался штаб боевых организаций партии левых эсеров. Осаждающие перекрыли все подступы к зданию и саду. Их грозное кольцо состояло из наиболее надежных, верных большевикам войск: бойцов Латышского полка, Интернационального полка (немцы, поляки, венгры, китайцы…), к которым присоединился 5-й номерной батальон, отряд бронеавтомобилей и несколько батарей артиллерийских орудий с расчетами. Пушки были расставлены на углу Садовой и Невского, а также в Чернышовом переулке. На верх Думской башни забрались корректировщики артиллерийского огня.
Левым эсерам было предложено сложить оружие. Последовал отказ. Завязалась перестрелка. На пальбу латышских винтовок и пулеметов осажденные ответили огнем из заложенных кирпичами и мешками с песком окон старинного здания Пажеского корпуса. Тогда заговорили орудия. Первый залп – недолет. Один снаряд попал в набитый пассажирами трамвай маршрута № 3, кативший по Садовой улице как ни в чем не бывало. Крики раненых смешались с пушечным грохотом. Другим взрывом был оборван трамвайный электропровод. Привыкшая ко всему за год революции питерская публика поначалу не особенно интересовалась происходящим – мало ли, чего там стреляют. Но артиллерийские залпы вызвали панику на Невском и вокруг. Толпа побежала в разные стороны; навстречу перепуганным обывателям спешили другие, одержимые любопытством граждане.
Третий и следующие залпы были более эффективными. Несколько снарядов грохнули прямо в стену Воронцовского дворца, с треском отколов от нее штукатурку и куски кирпича. Осажденные продолжали отстреливаться из винтовок и пулеметов, но нанести сколько-нибудь заметный урон латышам и интернационалистам, укрывавшимся под галереями Гостиного и Апраксина дворов, их пули не могли. Артиллеристы тем временем пристрелялись. Несколько снарядов точнехонько угодили в оконные проемы старого дворца, разорвались внутри, посеяв панику среди обороняющихся. Теперь уж выхода не было; в окнах осажденного здания замелькали белые полотнища. Левые эсеры сдались на милость победителя. В ходе боя, который длился полчаса-час, был убит один осаждавший, двадцать его товарищей ранены. О потерях среди оборонявшихся не сообщалось ничего, но надо полагать, что они исчислялись десятками. Также ничего не сообщалось о количестве убитых и раненых случайных прохожих, пассажиров подбитого трамвая и праздных зевак. Стена здания, творения Растрелли, была пробита в одном месте насквозь, в трех местах существенно повреждена.
В тот же день были разоружены боевые дружины левых эсеров Адмиралтейско-Спасско-Казанского района и Петроградской стороны. Большевистские формирования захватили помещение редакции левоэсеровской газеты «Знамя труда» в доме Перцова на Лиговке. Сопротивления нигде не было. По сообщениям советских газет, во время обыска в редакции было обнаружено много оружия и снарядов.
Действия большевиков жестоки. Использование иноземцев для расправы с соотечественниками говорит о слабости, непопулярности большевистской власти, равно как и о том, что лозунги и практика левоэсеровского крестьянского анархизма (землю крестьянам, и никакой власти сверху) находили путь к сердцам множества русских людей. (Ради справедливости отметим, что антибольшевистские силы тоже охотно опирались на иностранные штыки: Чехословацкий корпус, войска немцев или Антанты.) И все же июльские расправы, помимо банальной борьбы за власть, имели целью восстановление государственного порядка. В тот момент он мог явиться только в образе жесткой, устрашающей диктатуры. Это было все-таки лучше, нежели ничем не сдерживаемая революционная вольница.
Война без фронта и флангов разворачивалась и в деревнях, и в столицах. На такой войне невозможно понять, кто с кем воюет. Власть становится не только целью, но и способом выжить. К ней ведет один путь – насильственный захват; единственный способ ее удержать – ужесточение репрессий.
В дореволюционной России смертная казнь являлась чрезвычайной мерой наказания, применить которую могли только военно-полевые суды или суд Сената. Февральская революция отменила казнь даже на фронте. Попытка ее восстановления стала одной из причин свержения правительства Керенского. После Октябрьской революции большевистско-левоэсеровский ВЦИК Советов снова отменил смертную казнь – как казалось, навсегда. Но на смену казни по приговору суда пришел кровавый самосуд толпы. Расправы солдат над юнкерами в Петрограде и Москве, зверское убийство генерала Духонина в Могилеве, гибель депутатов Учредительного собрания Шингарева и Кокошкина от рук кронштадтских матросов – все это были только первые проявления нового революционного правосознания. Террор шел в массы. В феврале – марте Петроград захлестнули две встречные волны: вооруженные грабежи и самосуды над пойманными грабителями. Вожди левых эсеров, анархистов и большевиков радовались «революционной инициативе масс» – и с безоглядной решимостью противились восстановлению смертной казни в судебном порядке.
Советская власть плыла по течению событий. В феврале Совет народных комиссаров призывал расстреливать на месте шпионов, бандитов и контрреволюционеров. Спустя два месяца, 23 апреля, на следующий день после разоружения анархистских отрядов, Совет комиссаров Петроградской трудовой коммуны выступил с заявлением, что «ни одно учреждение в городе Петрограде не имеет права расстрелов». 9 мая на заседании ЦК РКП(б) обсуждался вопрос: как быть с пленными белогвардейцами? Ведь белофинны беспощадно убивают пленных красных. В протоколе записано: «В настоящее время было бы нецелесообразно произвести массовые расстрелы, но против расстрела нескольких человек никто не возражает». Двумя неделями позже суд ревтрибунала приговорил к расстрелу – якобы за измену – «народного адмирала» А. М. Щасного. Этот первый смертный приговор, вынесенный советской властью, вызвал бурю негодования со стороны левых эсеров. Не потому, что они были гуманистами, а потому, что проповедовали человекоубийство исключительно в виде стихийной инициативы на местах.
Убийство Володарского, попытка захвата власти левыми эсерами в Москве, мятеж командующего Восточным фронтом Муравьева в Симбирске – эти и другие события того бурного лета неумолимо подталкивали большевиков к организованному, упорядоченному террору. Альтернативой ему мог быть только террор стихийный – никем не управляемый поток убийств. 26 июня Ленин шлет свою, ставшую знаменитой телеграмму вождю красного Петрограда Зиновьеву: «Только что сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что вы (не вы лично, а питерские цекисты или пекисты) удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс… Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает».
Косноязычный и близорукий Моисей Урицкий, глава питерских чекистов, не справлялся с ситуацией. Примчавшийся из Москвы зампред ВЧК Я. X. Петерс 6 августа дал директиву колеблющемуся руководству Петроградской ЧК: «Арестуйте всех французских, английских, сербских офицеров, за исключением имеющих дипломатическое качество». Петроградская ЧК и Комитет революционной охраны отреагировали незамедлительно и со значительным перевыполнением. 10 августа на стол Зиновьева легло донесение: «Для обеспечения тыла от попыток восстания в Петрограде арестованы все офицеры». На тот момент в городе было зарегистрировано 17 тысяч офицеров бывшей русской армии. Едва ли все они были в действительности арестованы – в городе не хватило бы мест для их содержания и сил для их охраны, – но факт массовых репрессий налицо. 19 августа вышло распоряжение, подписанное председателем СК СКСО Г. Е. Зиновьевым, комиссаром Петроградского военного округа Б. П. Позерном и председателем ПетроЧК М. С. Урицким: лица, виновные в контрреволюционной агитации, шпионаже, вербовке в белогвардейские армии, саботаже, взяточничестве, подлежат расстрелу по единогласному решению всех членов коллегии ЧК с опубликованием их списков в газетах. 21 августа в «Петроградской правде» появился первый расстрельный список. Более 20 человек, среди которых офицеры Михайловского артиллерийского училища, обвиненные в контрреволюционном заговоре, несколько военнослужащих Красной армии и… четверо сотрудников ЧК. Мотивировка казни этих последних: «За намерение присвоить себе деньги, отобранные при обысках, и затем бежать». Едва воцарившись, террор обрушился на головы своих исполнителей.
И следующей жертвой стал сам Урицкий.
30 августа 1918 года около 11 часов утра председатель Петроградской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией вышел из своего кабинета в здании бывшего Министерства иностранных дел на Дворцовой площади. В приемной томились несколько просителей, в том числе молодой человек в студенческой тужурке. Урицкий спешил в Смольный; у подъезда его ждал автомобиль. Быстрым шагом главный чекист Петрограда проследовал мимо нервничающих просителей, вышел в коридор. Юноша в тужурке вдруг сорвался с места, кинулся вслед, на ходу доставая что-то из кармана. Раздался выстрел. Урицкий упал, юноша выбежал на улицу, оседлал прислоненный к стене велосипед и помчался по громадной пустой площади в сторону Миллионной улицы. Пока одни чекисты безуспешно пытались оказать помощь лежащему в луже крови Урицкому, другие на авто кинулись за убийцей. Чувствуя, что ему не уйти от погони, студент бросил велосипед и вбежал в подъезд одного из домов на Миллионной. Выбраться на чердак и убежать по крышам ему не удалось; его настигли, схватили. Суд был короток и суров. Каннегисер Леонид Акимович, бывший юнкер, студент политехникума, сочувствующий эсерам (и к тому же двоюродный брат правого эсера Филоненко, близкого к Керенскому), был без пощады расстрелян.
В день убийства Урицкого в Москве эсерка Каплан стреляла в Ленина и ранила его. Разумеется, большевики объявили виновными в этих терактах партию правых эсеров, а заодно и всю так называемую буржуазию. И обрушили ответный удар на голову тысяч вольных и невольных врагов. Справедливости ради заметим: правые эсеры, окажись они на месте большевиков, поступили бы так же.
Контрреволюцию искали не только в штаб-квартирах оппозиционных партий, но и в особняках дипломатических миссий. 31 августа чекисты буквально штурмом взяли особняк британской дипмиссии на Марсовом поле.
Со времени подписания Брестского мира английское посольство сделалось центром разведывательной и прочей деятельности, направленной на подрыв большевистско-германского альянса. Дипломатическая неприкосновенность не могла никого защитить в условиях неконтролируемого террора. После убийства в Москве германского посла Мирбаха, совершенного чекистами – левыми эсерами Блюмкиным и Андреевым, ответный удар обрушился на головы послов стран Антанты. В августе ВЧК (очищенная от левых эсеров) сообщила о раскрытии «заговора послов». Британский, американский и французский послы якобы осуществляли посредничество и координацию действий между эсерами, белочехами и различными антибольшевистскими подпольными организациями, преимущественно офицерскими, с целью свержения правительства большевиков. Что здесь было правдой, что вымыслом – определить непросто. Да правда никого и не интересовала. Нужен был повод для решительных акций. В Москве арестовали английского диппредставителя Локкарта и группу дипломатов стран Антанты. Добивать «гидру» руководство ВЧК во главе с Дзержинским отправилось в Петроград.
На Марсовом поле еще только рыли могилу для Урицкого (за ходом траурных работ британские дипломаты могли наблюдать из своих окон), когда отряд питерских чекистов во главе с комиссаром Геллером ворвался в посольский особняк. Началась беспорядочная стрельба. Впоследствии чекисты утверждали, что англичане и скрывавшиеся в здании белогвардейцы первыми открыли огонь. Весьма вероятно, что дипломаты приняли чекистов за обыкновенных бандитов, которые уже несколько раз пытались ограбить богатое здание. Возможно и другое: одновременно с питерскими дипмиссию атаковали московские чекисты; по ошибке или из-за взаимной неприязни вступили друг с другом в бой. Так или иначе, в перестрелке были убиты британский военно-морской атташе капитан Френсис Кроми и сотрудник ВЧК Лисен; несколько человек ранены.
2 сентября в Москве Совнарком и ВЦИК объявили Советскую республику единым военным лагерем. В этот же день в Петрограде на основании внесудебного решения коллегии ПетроЧК были расстреляны пять человек по делу так называемой «Каморры народной расправы». Еще в мае комиссар ПетроЧК Юргенсон арестовал группу лиц, обвиненных в создании организации с таким мрачно-романтическим названием. Как сообщалось в большевистской печати, «Каморра» ставила своей целью осуществление «хулиганской, погромно-антисемитской и контрреволюционной» деятельности. Расплывчатая формулировка. По сохранившимся документам невозможно определить, существовала ли такая организация на самом деле, или ее выдумали Юргенсон со товарищи. К концу августа по этому делу было арестовано более 40 человек. После убийства Урицкого настал черед тех, кого комиссары объявили создателями подпольной организации.
5 сентября на совместном заседании Совета народных комиссаров и коллегии ВЧК был принят декрет о «красном терроре». Органы ЧК всех уровней могут выносить смертные приговоры единогласным решением своих коллегий и приводить их в исполнение немедленно. Санкционируется арест заложников – представителей социально чуждых классов и партий, которые, по решению ЧК и местных Советов, подлежат расстрелу с опубликованием списков расстрелянных в печати. Нарком внутренних дел Петровский тут же разослал исполкомам губернских Советов телеграмму, в которой требовал немедленного поголовного ареста правых эсеров, взятия «значительного количества заложников» из числа буржуазии и офицеров и немедленного расстрела «всех, замешанных в белогвардейской работе».
6 сентября в «Петроградской правде» была напечатана грозная речь нового председателя ПетроЧК Глеба Бокия: «Правые эсеры убили Урицкого и тяжело ранили Ленина. Всероссийская чрезвычайная комиссия решила расстрелять целый ряд контрреволюционеров, которые давно уже заслужили смертную казнь. Расстреляно всего 512 контрреволюционеров и белогвардейцев, из них 10 правых эсеров. Мы заявляем, что, если правыми эсерами и белогвардейцами будет убит еще хоть один из советских работников, нижеперечисленные заложники будут расстреляны». Далее – список: великие князья, министры Временного правительства, генералы…
Официально объявленный «красный террор» продолжался недолго: перед первой годовщиной Октябрьской революции объявили амнистию, заложников и прочих «политических» отпустили. Разумеется, необъявленный всеобщий террор на этом не закончился, наоборот, только малость отступил, как прибрежная вода перед приходом цунами. Но и результаты первой волны впечатляют. Только за сентябрь 1918-го, только в Петрограде и только органами ЧК, по данным секретных отчетов, было расстреляно более 800 человек. За октябрь – еще около 600. Это – далеко не все жертвы террора и даже не бо´льшая их часть. Ведь «расстрельным правом» были наделены комиссары продотрядов, суды ревтрибуналов… Да де-факто вообще все, у кого в руках было оружие. А оно в 1918 году было у всякого, кто хотел его иметь.
18 октября в «Петроградской правде» было напечатано очередное, уже привычное сообщение ПетроЧК: «За период времени от убийства Урицкого по 1 октября расстреляно…» Первые в списке – те, что проходили «по делу погромной организации „Каморра народной расправы“». Прочитав имена близких в расстрельном списке, их родственники могли утешаться тем, что инициатор дела, комиссар Юргенсон, отправился «в штаб Духонина» раньше, нежели его жертвы. Он был одним из четырех чекистов, расстрелянных за должностные преступления еще в августе. Небезынтересно заметить, что героя штурма английской миссии комиссара Геллера та же участь постигла в начале 1920 года: он был расстрелян за присвоение ценностей, изъятых во время обысков, и за связь с агентами Антанты. В годы Гражданской войны жертвами собственного репрессивного аппарата стали десятки питерских чекистов. Их начальство попало под нож революционной гильотины позже – в 1930-е годы. Комиссар госбезопасности третьего ранга, почетный работник ВЧК – ГПУ Глеб Бокий был приговорен к высшей мере наказания Военной коллегией Верховного суда СССР 15 ноября 1937 года.
В феврале – апреле 1918 года финские коммунисты вместе с русскими братьями по классу при поддержке товарищей из Смольного попытались установить в Финляндии диктатуру пролетариата. Кончилось это для них плачевно. Опираясь на помощь германцев, бывший царский генерал (будущий финский маршал) К. Г. Маннергейм разгромил красных и потопил в крови революционные выступления финского пролетариата. К началу мая его головорезы уже грозили колыбели революции с берегов реки Сестры, а уцелевшие финские коммунисты укрылись – кто в Петрограде, кто в Москве. Поражение, как водится, привело к расколу. Своеобразным отголоском внутренней смуты, охватившей финское революционное движение, стало дело бывших интендантов финляндской Красной армии Вильхо Лейкаса и Матвея Аутио. Сорок листочков, сшитых в одну папку. Эти пожелтевшие и довольно-таки небрежно написанные бумажки являют нам особенности революционного времени, в коем великое и страшное соседствует с гротескным и курьезным.
«ДЕЛО № 3980 Московской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности при Московском Совете по обвинению Лейкаса и Аутио Матвея Матвеевича». Листы подшиты и пронумерованы без видимого порядка, логического или хронологического. Злоключения финнов начались с обысков.
Протокол от 19 сентября 1918 года. На бланке, отпечатанном по старой орфографии. Все особенности орфографии мы старательно сохраняем.
«На основании ордера Центральной комендатуры революционной охраны Петрограда при Петроградском Совете Рабочих и Солдатских депутатов за № 680 от 19 сентября 1918 г. произведен обыск в д. № 65 кв №… по Невскому пр. в гараже, финляндского подданного гр. Лейкоса, и бывшего домовлад. Быкова. Гр. Лейкус настоящее время проживает в Москве с 7 мая с/г. 〈…〉 Взято для доставления в Центр. комендатуру Революционной охраны г. Петрограда следующее: один автомобиль марка Даймлер за № 12142, город. № 3319, один корпус зимний крытый, 4 бочки железн., 2 запасных колеса, 11 покрышек старых, 8 шт. камер, стар., 2 акумулятора, 2 бидона жестяных 2-х пуд., 2 бидона жестяных 1 пуд., 1 корбуратор, прибор ключей для автомобиля 〈…〉. Обыск проводил сотрудник комендатуры Т. Иванов».
Примечателен небрежный разнобой в именах-фамилиях: Лейкос, Лейкус, вовсе даже Лейхас. Товарищу Аутио тоже не повезло: то он Аутьо, то Аутно, то Лутно… Обыск проводит еще не ЧК, а Ревохрана – по инициативе финских коммунистов. В скором времени, однако, дело передадут в ЧК и из Петрограда переправят в Москву, о чем свидетельствует следующий документ, напечатанный на бланке ЧК Союза коммун Северо-Западной области (Петроград).
«Во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию, Москва, Б. Лубянка 11. 〈ЧК СК СЗО〉 при сем препровождает Вам арестованного Лейкас, согласно отношения Центрального Комитета Финляндской Коммунистической партии от 3 января 1919 г. за № 426. При сем прилагаются вещественные доказательства».
Причины ареста не оговариваются. Тут же – аналогичное отношение от ЦК Финляндской компартии; подпись – Рахья. Характерно, что сам арест никак не задокументирован: ни постановления, ни ордера. Даже дата нигде точно не указана. Из косвенных источников мы узнаём, что Лейкас арестован в октябре 1918 года, а Аутио – 15 января 1919 года. Нет и описи вещдоков, но, по-видимому, среди них «корбуратор» и «бидоны жестяные».
А вот и ордер на арест появился. Четвертушка листочка в клетку, без заголовка, черные чернила: «Согласно отношения Петроградской Чрезв. Комис. от 4 января 1919 г. за № 263 задержать Лейкас. Дело передать в ВЧК для присоединения к делу. Приложение: документы и протоколы в пакете. Дежур. следов. Цилинский 〈?〉».
А ведь до этого Лейкас уже два месяца был под арестом. Теперь его просто «переарестовали» органы ЧК. И черед его приятеля Аутио тоже настал. Фамилию, конечно, перепутали. Лист обрезан ножницами, машинопись: «Постановление по Делу № 7505 по обвинению Лутно Матвея Матвеевича. В виду того, что Дело за № 7505 контр-революционного характера, постановлено передать таковое в Отдел по борьбе с контрреволюцией. Зав. Отд. Уг. Прест./ Чл. През./ 〈
Стало быть, поначалу взят был не как «контра», а, скорее всего, по обвинению в спекуляции. Листаем – и видим еще одно постановление, от 11 февраля 1919 года. Лист в линейку, черные чернила: «Постановление. Копию настоящего дела за № 7505 и вещественные доказательства вместе с арестованным Матвей Матвеевичем Аутио препроводить в Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию для приобщения к имеющемуся там делу о гр. Лейкас. 〈…〉 Следователь Е. Степанов». И – того же числа, со штампом ЧК СЗО, машинопись: «Во Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию. 〈ЧК СЗО〉 препровождает Вам дело № 7505 Аутно Матвея вместе с личностью арестованного для приобщения к имеющемуся у Вас делу о гр. Лейкас 〈…〉».
Вот именно: дело-номер вместе с личностью. Для приобщения ее (личности) к делу… Сдал – принял. Любопытно также, что путь от дверей Петроградской ЧК на Гороховой до ВЧК на Лубянке в Москве занял, если верить документам, 8 дней. Расписка на бланке ВЧК, чернилами: «Принял от дежурного следователя Загарнова арестованного по ордеру № 3153 Отдел Комиссии Сев. области Аутьо. 19 февраля 1919 г. 〈
И вот – 19 марта 1919 года, протокол допроса, единственный в деле. Получается, что один из арестованных вообще не подвергался допросам, другой же был допрошен лишь однажды, через два с половиной месяца после ареста. Каков был допрос – об этом свидетельствует нелинованный лист бумаги, неровный по краям, до половины исписанный размашистым неразборчивым почерком, с кляксами. Чернила фиолетовые.
«Вилхо Павлович Лейкас был арестован в Петрограде в октябре 1918 г. и за что сам не знает. Препровожден был после ареста Финской коммунистич. партии из Петрограда в Москву 3 января 1919 г. До ареста служил в фирме в Гельсингфорсе акционерного о-ва Лейкас Лимитед и Ко и в отделении Петроград Невский прос. № 65 где был в качестве директора означенной фирмы. Председателем Совета Нар. Комиссаров 〈
Два горячих финских парня оказались жертвами интриг товарищей по финляндскому революционному движению и подозрительности комиссаров ВЧК, возраставшей пропорционально неудачам Красной армии на фронтах Гражданской войны. Пострадали не только они, но и личности вовсе случайные. Квартира № 9 в доме № 65 по проспекту 25 Октября (так с конца 1918 года стал именоваться Невский) получила все основания называться «нехорошей». Еще два ее обитателя очень скоро в этом убедились.
К делу подшито несколько заявлений. Первое – без даты. Лист в линейку, черные чернила: «В Чрезвычайную Следственную Комиссию по борьбе с контр Революцией и спекуляцией. Дом. ком. бедноты просп. 25 Октября д. № 65. Заявление. По распоряжению Чрезвычайной Комиссии от 15 янв. 1919 г. 〈…〉 был задержан и арестован на своей кв-ре финлянд. гр-н М. М. Аутио и вместе с ним были арестованы и другие лица, в том числе прислуга Хильда Андреевна Кронс, тоже финляндская потданная которая после снятия допросов была освобождена и находится в весьма плачевном положении неимея никаких средств к существованию а также лешена квартиры так как последняя была опечатана после ареста Аутио. По етому указанная Хильда Кронс ежедневно по является в доме и просит домовый комитет оказать ей какую либо потдержку в пропитании и дать ей какую либо квартиру. Дом. ком. бедноты неимея наето ни особых средств ни квартиры свободной А посему Дом. ком. бедноты очень просит Чрезвычайную Комиссию снять пичать с дверей черного хода и тем дать возможность доступа к кухне означенной Хильды Кронс в которой как Ана говорит, есть кой какие запасы для пропитания на несколко дней в указ. кухне. Председатель Д. К. Б. Ек. Федорова, член ком. 〈
31 марта 1919 года. Нелинованный лист, машинопись: «〈В ЧК СК СЗО〉 гражданки Хильды Кронс. Заявление. 〈…〉 Я, будучи прислугой у гр-на Аутио ни имея ничего общаго к делу его, осталась выброшенной на улицу, из квартиры, в которой остались мои собственные вещи, в которых я сильно нуждаюсь, как например носильное белье и платье и тому подобные вещи нужные в ежедневном обиходе. Честь имею просить Комиссию зделать распоряжение о снятии печати с дверей чернаго хода с указанной квартиры № 9. Дабы тем самым дать мне возможность доступа на кухню где бы я могла проживать. В виду того что я в настоящее время ни имею никаких средств на снятие себе квартиры и приобретении себе какого-либо платья и белья, а следовательно нахожусь в весьма критическом положении, прошу покорнейше Комиссию не отклонить мое ходатайство. 〈
Следует представить себе, что значило в самое мрачное время разрухи, в голодном 1919 году, остаться без носильных вещей и съестных припасов. Но чекисты не склонны были обращать внимание на такие пустяковые неприятности, даже если они случались по их вине, и вовсе не с представителями «классового врага». Лес рубят – щепки летят. Несчастная жертва революционной охраны несколько раз обращалась в инстанции с просьбой решить вопрос печатей. Почерк и ошибки те же («пичатей», например). Очевидно, за Хильду писала сердобольная «председатель домкома бедноты» Ек. Федорова. Только под машинописным текстом аналогичного заявления от 9 апреля 1919-го стоит собственноручная подпись заявительницы: «Хилда Кронсъ» – корявым почерком малограмотного человека.
А вот еще один невинно пострадавший. Человек грамотный и, судя по текстам заявлений, даже не лишенный красноречия. Лист нелинованной бумаги, машинопись. В шрифте отсутствует буква «й», каковую особенность вместе с другими особенностями орфографии и пунктуации мы сохраняем. На обороте – штамп о направлении заявления в ЧК. Дата – 24 апреля 1919 года.
«Начальнику военного отдела по морским делам т. Соколову. От моряка-лавочника 1-и роты, Ивана Лугавина. Заявление. Обращаюсь к Вам т. Соколов с просьбою, оказать мне помощ и содеиствие, в виду краине затруднительнаго моего положения, суть дела котораго имею честь Вам сеичас изложить. 21 Ноября 1918 г. я нанял меблированную комнату по проспекту 25-го Октября, дом 65, кв. 9, у гражданина Матвея Аутио. 15 Января 1919 г. гражд. Аутио был арестован комиссаром Чрезвычаиной Комиссии по борьбе с контрреволюциеи и спекуляциеи т. Янбергом, кажется, по делу спекуляции. Гражд. Аутио был арестован по ордеру за № 5385, и после ареста его квартира запечатана. Разумеется после этого я не имел возможности больше попасть в свою комнату, в которои находились мои вещи, в которых я все время страшно нуждаюсь: совершенно не имею белья, пару обуви, осталось также там часть моего обмундирования. Мною было подано несколько заявлении в Чрезвычаиную комиссию, но без результата. Прошу Вас т. Соколов не отказать мне в моеи просьбе, и если возможно способствовать открытию моеи комнаты в вышеупомянутои квартире и получению моих вещеи, без которых я нахожусь в совершенно безвыходном положении».
Из заявлений того же лица от 26 января и 19 марта 1919 года явствует, что служит он в отрядной лавке 1-го берегового отряда (Екатерингофский пр., дом № 22). Лугавин Iоан (так написано имя в собственноручном заявлении) сетует: «При закрытии квартиры мне было объявлено, что вещей моих выдадут на другой день, но я их не получил до сего дня», а также: «Нахожусь в очень трудном положении, не имея своих вещей первой необходимости, белья, одежды, а главное, канцелярских книг отрядной лавки, которых я должен приготовить к 1 февраля 〈…〉». Очевидно, с бухгалтерским отчетом моряку-лавочнику на сей раз пришлось повременить.
Причины мытарств двух финнов и случайно связанных с ними лиц проясняются при знакомстве с обширным документом, составленным 26 января 1919 года, которому в деле предпослана записка от административного подотдела Отдела местного управления НКВД исполкому Петросовета от 11 апреля. Судя по всему, этой бумаге, на коей машинопись служит бледным отражением душевных мук арестанта Лейкаса, в течение двух с половиной месяцев не давали никакого хода. Также неизвестно, дошла ли она до адресата. Документ пространный, но очень уж стилистически яркий.
«В КАНЦЕЛЯРИЮ НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА
товарищ УЛЬЯНОВ (Ленин)
Покорнейше прошу посветить некоторые важнейшие недостатки о событиях финской революционной попытки с января по май месяц 1918 г. О отсутствии организованности и последовательности, результаты которого во-первых плачевное поражение и катастрофическое отступление, моральное ослабление буржуазная беспощадная гилиотина и диктаторство, а также в Центральном Комитете Финл. Комм. партии беспорядочное диктаторство и личный гнев, уже по эту сторону границы. Помнится так числа 25 января 1918 года получил от тов. Оскара Токоя телеграмму следующего содержания: Лейхас Райвола приезжай немедленно в Гельсингфорс. Положение серьезное. Нуждаюсь необходимо твоей помощи в организации продовольственного дела. В тот же вечер на первом поезде поехал в Гельсингфорс, куда я прибыл на следующее утро. В гостинице „Фенина“ первый рас беседовал с Токоем о означенном деле. Спросил что нет ли какой-нибудь возможности отложить революционной борьбы на некоторое время так как знал хорошо о подготовке буржуазии. 〈…〉 Я практическим человеком спросил: что Токой, Маннар, Куусинен и другие в курсе следующих вопросов: сила войск (красногвардейцы), организованность, порядок, верная и быстрая решительность. Продовольствие, обмундирование, обувь, фуражки и вообще интендантская организация. Порядок и мораль по отношении к штатскому населению, которая всегда остается в тылу. Получив удовлетворительный ответ на все мои вопросы, принялся я за организационную работу 〈…〉.
Хейкки Валисальми, который приехал из Финляндии главным уполномоченным и контролером, был совершенно не способен к возложенной обязанности и не желал упорядочить дела. Около него кружилось около 30 человек, провождая время в пьянстве и междуусобной ссоре целых 2 месяца. Следующий доверенный уполномоченный Илмари Котиярви оказался еще беспомощнее предыдущего: оба они были очень оскорблены, когда я предложил канцелярский порядок и распределение ее работ и проэкт контроля и финансирования. К черту мою Тейлорскую систему, работоубийственная система. Я (то есть Лейкас) работал не покладая рук, столько, сколько мог, так быстро, как мог по своей системе. Днем на воле, а ночью у себя за писменным столом. В феврале 6–8 числа когда ходил с Оскаром Токоем и неким товарищем Ровно, к Вам в Смольный в беседе с тов. Лениным на английском языке получил духовное подкрепление непобедимой надежды. И что надо не щадя себя работать до последней капли крови; именно от Вашего утомленно-наружного вида. 〈…〉 Около 2800 нагруженных вагонов я достал всякого товара, но мы уже нуждались в феврале и марте 18 000 и если по прежнему стоял бы фронт, то 1500 вагонов в месяц продовольствия для людей 900, лошадям 600 фировых〈?〉 и масленных предм. химических средств чугунно-литейного производства, итого 1000 ваг. 900 ваг. продовольствия было для населения миниум. В феврале во время боев было ниже миниума продовольствия. Убили коров за неимением продовольствия, лошади подохли от голода, на фронте, повсюду недостаток и бедствие. Поэтому то я и работал больше чем здоровье позволяло так от 20–22 часов в сутки. Один рас в день кушал и то как время было, от сильного утомления захворал 8-го марта, слег в постель. 〈…〉 12 марта температура была 39 целых и 4/10 и несмотря на это оделся шубой и поехал в Смольный оттуда прямо в Кушиловку, Волковский пост и пр. и пр. В дни моей болезни не пошло ни одного пуда товара в Финляндию. Вялисальми и его товарищ на это обстоятельство не обращали ни какого внимания. 14/3 у нас с Вялисальмом произошла крупная ссора из за их бездействия. Черес несколько дней прибыл новый уполномоченный, заведующий Ильмари. Начались еще больший тормоз и волокита. 〈…〉 Главные причины катастрофы нашей революции то, что чересчур медленно работали, нерешительность, колебание, и вообще плохое руководство по сравнению с противником. Офицеров не было, их боялись, вместо генерала исполнял обязанность какой-нибудь неисправимый пьяница. Помощниками у Вялисальми находились два комиссионера изгнанных с финляндского общества торговцев за подлоги, которые по всей вероятности работали за одно с белогвардейцами, саботировали. 〈…〉 Финские рабочие дрались с такой храбростью за хлеб, одежду, обувь и фураж лошадям, что не найдется в истории мировой империалистической войны по сравнению с ними. В затруднительных случаях они присылали со своими уполномоченными ко мне пись〈ма〉 что по прочтении таковых в силу необходимости забывал себя 〈?〉 куда пропадала усталость и утомленность, некогда было подума〈ть〉 о себе. Навыкших специалистов по торговле и финансовому делу и экспедиций, людей не брали на службу, их боялись и обходили. На этих должностях не годны даже наилучшие мастеровые, а также сапожники. Если бы у нас были при деле люди дело знающие и специалисты, то нам не надо было бы голодать и революция у нас пошла бы иначе. Если бы это все так обстояло, то мы до немецкой помощи победили бы финских белогвардейцев окончательно и руководителей арестовали бы. Обошлось бы много меньшими жертвами и инвалидами, могли бы начать новую социалистическую работу, также культурно-просветительская работа была бы в достаточном размере двинута вперед. 〈И〉 мне не надо было бы сидеть в заключении и голодным, а доверием и честью финских рабочих употребил бы все свои профессиональные знание и практику на постройку социалистической Финляндии для блага всего народа. 〈…〉
Если все это перевести с ломаного русского, получится следующее. Лейкас был принят в финляндскую Красную армию на должность главного интенданта. С задачей – материальным обеспечением финской революции – не справился, с руководством компартии поссорился. Но внакладе, похоже, не остался, сделавшись представителем датского Красного Креста в Советской России и продолжая торговлю остродефицитными товарами в голодающей стране от имени компании «Лейкас и К˚». Когда попытка финской революции провалилась, товарищи по борьбе свалили на него вину за поражение. И начали писать доносы в Ревохрану и в ЧК. Теперь арестант пытается объяснить товарищу Ленину, кто во всем виноват на самом деле.
Не сразу, но подействовало. Ко всему прочему, дело Лейкаса и Аутио было благополучно потеряно в закоулках Лубянки. Пока его искали, арестант писал отчаянные послания, одно за другим:
«Телеграмма. Местная. ПРЕДСОВНАРКОМУ ЛЕНИНУ. Третий раз прошу выяснить почему нахожусь под стражей более шести месяцев. Если есть какое обвинение дайте открытый суд или освободите. Бывший представитель в России от Финского Совета Народных Уполномоченных Финляндской республики социал-демократ-интернационалист Вильго Лейкас. Бутырская тюрьма, 14-ый коридор 16 камера». Сверху – красными чернилами виза: «В регистрации дел МЧК не значится. 28/4 1919».
Его же рукой, 2 мая, на косо отрезанном листе нелинованной бумаги, карандашом: «Москва. Датской Миссии Красного Креста. Политический отдел Пименовская 10. Финское акционерное общество 〈Лейкас?〉 Пемет〈?〉 и компания просит Вас 〈дать?〉 адвоката и финского переводчика 〈для〉 выяснения дела Общества. Я деректор арестован более шести месяцев 〈и〉 сотрудник мой Аутио и обвинения никакого не получил в интересах датских подданних состоящих в Акционерном обществе Прошу неотказать в просбе. Адрес Бутырская тюрьма Вильхо Лейкис Аутио. 〈
Наконец-то, 6 мая 1919 года, четвертушка листа в клетку, черные чернила: «Дело Лейкас Вильго нашлось в Инструкторском отд. В.Ч.К. за № 527 взятое 15/IV под росписку т. Барташевича из своего же регистрац. отд. 6/V 〈
Повезло и несчастным страдальцам из «нехорошей квартиры». Ордер от 6 мая 1919 года, на бланке ЧК СЗО, с не очень ясной надписью красными чернилами: «Поручается тов. Янбергу произвести обыск, опечатать кв-ру и возврат вещей принадлеж. гр. Луговину и прислуге Хильди вещи Лейкас передать в жил. ком.».
Того же числа, на обрывке листа в линейку, смесь старой и новой орфографии: «Акт. Согласно ордера Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контр-революцией и спекуляцией, за № 6897 от 6 мая 1919 г. мною снят печать с квартиры № 9 дом № 65 Проспект 25 Октября и выданы товарищу Лугавину ему принадлежащие вещи. После чего квартира опять опечатана. 〈
Наконец и главных виновников переполоха выпустили, о чем свидетельствует текст, напечатанный по старой орфографии 28 мая на бланке датского Красного Креста: «Датская миссия Красного Креста в Москве обращается в Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию с просьбой выдать предъявителям сего – финляндским подданным Вилько Лейкас и Матвей Аутио отобранные у них при аресте в Петрограде вещи; у гр. Вилько Лейкас – портфель с разными расписками и деловыми квитанциями, бумажник с разными расписками и деловыми квитанциями, золотые часы „Хамильтон“ с золотой цепочкой, медальон, разные расписки, ножик 〈…〉; у гр. Матвей Аутио – саквояж с разными расписками, бинокль, золотые часы „Мозер“ с цепочкой, паспорт за № 517 〈…〉. Датская Миссия Красного Креста просит выдать все вышепоименованные вещи в возможно кратчайший срок». На обороте карандашом: «Освоб. по пост. Презид. по ор. от 24/V – 19 г.»
И вместо эпилога – небольшая деловая перепалка. 30 мая 1919 года, четвертушка листа с печатью ВЧК. Красные чернила. Размашисто: «В президиум МЧК. Прошу сделать надлежащее внушение тов. которые посылают зря людей к нам и мешают 〈
Сверху черными чернилами: «Никто не посылает 〈
Летом 1918 года по всей «Эрэсэфэсэрии» проходил зловещий процесс: организовывалось и строилось в ряды воинство еще не объявленного, но неумолимо надвигающегося «красного террора». Начиная со всероссийской конференции, проходившей в июне в Москве, стремительно росли и ширились структуры Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Именно с того трагического лета коротенькая аббревиатура «ЧК» навеки приобрела звучание устрашающее, как клацанье винтовочного затвора. Но не только фанатики, кровопийцы и палачи шли служить в органы ВЧК. Незаурядные личности, яркие таланты, интеллектуалы, бесстрашные авантюристы и даже приверженцы тайных мистических учений находили себе место и адекватное применение в этой странной и пестрой, еще далеко не устоявшейся системе. Необыкновенными людьми, бесспорно, были первые руководители Петроградской ЧК. На брегах Невы ЧК возникла, здесь же впервые явила миру свои чудеса.
Под влиянием советских фильмов и книг в нашем сознании сложился образ чекиста времен Гражданской войны. Черная кожаная куртка или френч, портупея, маузер на боку, галифе, заправленные в сверкающие сапоги, фуражка со звездой. Суровое лицо. Холодные глаза. Чистые руки. Горячее сердце. Постсоветское время добавило к этому образу иные черты: злобная физиономия, повадки маньяка, звериная жестокость и говор с акцентом – прибалтийским, польским или еврейским. Соответствует ли этот образ истине? И да и нет. В элегантных кожанках и френчах сотрудники ЧК предпочитали позировать перед тогдашними громоздкими медлительными фотокамерами. Жизнь была куда парадоксальнее и разнообразнее.
Наверное, самой распространенной одеждой чекиста был обыденный пиджак, под ним сорочка или косоворотка. Солдатская гимнастерка могла сочетаться со штатскими брюками, заправленными в сапоги или носимыми навыпуск. Да и сапоги, главная ценность тех лет, могли сдавать позиции латаным солдатским ботинкам с обмотками или какой-нибудь фантастической обуви, снятой с убитой буржуазии. Форма вообще была понятием абстрактным в те лихие времена. Классовый, национальный и даже партийный состав ЧК был столь же пестр и разнообразен, как и одежда. Даже к исходу Гражданской войны лишь 54–55 % чекистов были членами партии большевиков; многие пришли из рядов левых эсеров или раскаявшихся анархистов; вслед за ними тянулся шлейф вовсе сомнительных личностей маргинального типа. К примеру, в 1921 году в псковской Губчека служил некто Леонид Пантелкин; потом его выгнали за грабежи, осуществляемые под видом обысков; а еще потом он прославился на всю Советскую республику как знаменитый бандит Ленька Пантелеев. Случались коллизии и вовсе фантастические. Мой дальний родственник Николай Иконников, до революции уездный предводитель дворянства, в 1918–1919 годах – комиссар Наркомпрода, был по совместительству комиссаром курской Губчека и в этом качестве разыскивал врагов народа, чтобы поставить их к стенке; а в это же самое время комиссары саратовской Губчека разыскивали его как врага народа из «бывших», с явным намерением поставить к стенке. Впрочем, об удивительных приключениях этого человека – отдельный рассказ.
Так что собирательный портрет чекиста времен Гражданской войны нарисовать затруднительно. Но вот, говоря словами Маяковского, «утихомирились бури революционных лон, подернулась тиной советская мешанина». В успокаивающейся стране снова появилась статистика. Воспользуемся некоторыми ее сведениями.
По данным на 1 мая 1924 года, в центральном аппарате ОГПУ (в 1922 году ВЧК была преобразована в Объединенное главное политическое управление – ОГПУ) числилось 2402 сотрудника[2]. Более всего среди них было выходцев из крестьян (почти 60 %), но рабоче-крестьянское происхождение вовсе не являлось обязательным при вступлении на стезю борьбы с контрреволюцией. Лишь 15 % числились «из рабочих», зато 20 % – «из мещан». При этом почти 5 % имели весьма скверное по тем временам происхождение из привилегированных сословий: дворянства, духовенства, почетного гражданства – в общем, из недорезанных буржуев. Это – ни много ни мало – 111 человек. Из них 41 – дворянских кровей. Что касается профессий, коими чекисты зарабатывали на жизнь до поступления в органы, то на первом месте непролетарские виды занятий: 37 % были служащими, 21 % пахали землю и лишь 31 % вкалывали на производстве. Весьма любопытно также, что 52 человека (2,2 %) служили до революции офицерами, а 17 человек (0,7 %) перешли в чекисты из… школьных учителей.
Правда, с образованием в целом у сотрудников центрального аппарата ВЧК – ОГПУ было плоховато. 61 % из них могли похвастаться только начальным, трех-, четырехклассным образованием. Полное среднее успели получить 27 %, а высшим щеголяли всего-навсего 2,5 %. Каждый четырнадцатый чекист едва умел писать и читать, то есть числился малограмотным. Попадались даже и вовсе неграмотные экземпляры – среди рядового состава, разумеется.
Вопреки распространенному мнению более двух третей сотрудников по анкете числились русскими (правда, надо иметь в виду, что в то время русскими, как правило, записывали себя украинцы и белорусы); второе и третье места делили латыши (среди них – Петерс, Берзин, Лацис…) и евреи (Трилиссер, Блюмкин, Ягода…) – тех и других по 8,5 %; изрядно уступали им поляки, имевшие, правда, в своих рядах таких колоссов, как Дзержинский и Менжинский. Среди остальных – кого только не было! Даже два шведа, один итальянец и один англичанин.
В общем, если попытаться представить себе типичного «среднеуровневого» чекиста начала 1920-х годов, то окажется, что это русский парень из деревни, обучившийся грамоте в церковно-приходской школе, послуживший писарем в какой-нибудь мелкой дореволюционной канцелярии, призванный в Германскую войну на фронт, оттуда пришедший в революцию и на исходе Гражданской войны вступивший в партию большевиков. Но конечно, этот портрет столь же достоверен, как средняя температура по больнице.
Петроградская ЧК была образована в дни похожего на бегство отъезда советского правительства из Петрограда в Москву – 10–13 марта 1918 года. Литерный поезд увозил в древнюю столицу немногочисленный еще тогда штат Всероссийской Чрезвычайки во главе с Феликсом Дзержинским. Руководство оставшимися на берегах Невы чекистами было поручено наскоро составленной коллегии под председательством Моисея Урицкого.
Петроград, хотя и утратил статус общероссийской столицы, оставался эдаким вольным коммунистическим городом: сначала под титлом Петроградской трудовой коммуны, потом – столицы Союза коммун Северной области (СКСО). Петроградская ЧК тоже сохраняла известную самостоятельность, находясь в двойном подчинении – ВЧК и Совета комиссаров СКСО. За три года Гражданской войны – до подавления Кронштадтского мятежа и перехода к нэпу – сменилось девять председателей ПетроЧК. В среднем по четыре месяца на председателя. Вот список главных питерских борцов с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Урицкий Моисей Соломонович – с марта по 30 августа 1918 года; Бокий Глеб Иванович – с 30 августа до начала ноября; Яковлева Варвара Николаевна – ноябрь – декабрь того же года; Антипов Николай Кириллович – несколько дней в январе 1919 года; Скороходов Александр Касторович – январь – март; Лобов Семен Семенович – март – май; Медведь Филипп Демьянович – май – август 1919 года; Бакаев Иван Петрович – август 1919 – август 1920 года (долгожитель!); наконец, Комаров Николай Павлович – с августа 1920-го по апрель 1921-го. Его работе в должности председателя ПетроЧК положил конец Кронштадтский мятеж: проморгал такую контрреволюцию, и где! В самом сердце Северной коммуны!
Бесспорно, самым непохожим на обобщенные портреты чекистов был первый ее председатель Моисей Урицкий. Купеческий сынок из захолустных Черкасс, с детства старательно изучавший Талмуд, а в юные годы увлекшийся свободолюбивой русской литературой и через нее пришедший в революционное подполье, в 1918 году он уже был далеко не мальчик – 45 лет. Напомню: Ленина, который был старше Урицкого на три года, в партии называли Старик. Средний возраст большевиков тогда едва превышал магические 33 года, а левые эсеры и до тридцати недотягивали. Долгий путь подпольщика не привел Урицкого к славе. В агентурной записке охранного отделения о нем отзывались пренебрежительно: «Не производит впечатления серьезного человека, хотя и считается очень дельным партийным работником». «Дельный работник» не был в среде социал-демократов самостоятельной фигурой. Несколько лет работал личным секретарем Плеханова, в 1903 году вслед за своим патроном примкнул к меньшевикам; позднее следовал в кильватере Троцкого и летом 1917 года вместе с другими троцкистами присоединился к партии большевиков.
Политическая невнятность дополнялась совсем не чекистскими повадками и внешностью. Сутулый, кособокий, прячущий близорукие глазки за стеклами круглых очков или пенсне, он был чуть туговат на ухо да к тому же косноязычен – шепелявил и заикался. Речи произносил глухим, невнятным голосом, запинаясь, с неистребимым местечковым акцентом. На фоне трибунов революции – демонического Троцкого, пламенного Володарского, обаятельного Дыбенко, убедительного Ленина – терялся полностью. Соратники по партии считали его человеком мягким, нерешительным, колеблющимся. Это не помешало Совнаркому и ЦК РСДРП(б) в декабре 1917 года ввести его в состав Чрезвычайного военного штаба, созданного для организации охраны порядка в Петрограде, и назначить комендантом Таврического дворца. Видимо, сказывалась поддержка стремительно набиравшего силу Троцкого. Этим же следует объяснить неожиданное назначение на пост председателя ПетроЧК в марте 1918 года, а в апреле – еще и на пост комиссара по внутренним делам СКСО. Умчавшемуся в Москву Троцкому нужны были свои люди в Петрограде.
На новом посту Урицкий ничем особенным себя не проявил. Гражданская война разгоралась по окраинам России, но в Петрограде было относительно спокойно. Громилы да фальшивомонетчики куда больше досаждали Северной коммуне, нежели прямые контрреволюционеры и политические заговорщики. Сама ЧК была слаба, ее штаты немногочисленны, а методы только начинали складываться. Ситуация стала меняться летом, после убийства Володарского и особенно – после левоэсеровского мятежа, который привел между прочим к опасному расколу в чекистских рядах, в коих было немало левых эсеров. В Кремле и в Смольном стали поговаривать о том, что товарищ Урицкий не справляется с обязанностями, что он слишком управляем и слаб, что его надо заменить кем-нибудь железным… 21 августа 1918 года «Петроградская правда» опубликовала первый расстрельный список; заработал механизм чекистского террора. На 9-й день после этого Урицкий был застрелен на пороге приемной ПетроЧК.
Убийство это породило много версий, и политических, и романтических (теракт? личная месть? аппаратная интрига? провокация?); подоплека его не вполне ясна – как и совершённого в тот же день покушения Фанни Каплан на Ленина. Несомненно одно: смерть принесла Моисею Соломоновичу долгую славу. Дворцовая площадь вскоре была переименована в площадь Урицкого, поселок Лигово – в Урицк, и вся бывшая Советская страна до сих пор помнит эмблему табачной фабрики имени Урицкого на всенародно любимом ленинградском «Беломоре». Не приходится сомневаться: если бы не пуля Каннегисера, быть бы ему лет через 15–20 расстрелянным вместе с другими-прочими троцкистами и уклонистами, а имени его – вычеркнутым из истории на полстолетия…
События 30 августа открыли путь массовому террору, главным орудием которого стали органы ЧК. На этом кровавом переломе вождем петроградских чекистов стал Глеб Бокий, персонаж ярчайший среди руководителей советского репрессивного аппарата.
В книге Ф. И. Шаляпина «Маска и душа» есть такой пассаж. Как-то в голодном и безумном 1918 году после концерта первому басу России принесли роскошный букет цветов и большую корзину дорогих коллекционных вин. Явление невероятное, как сказки Шахерезады. «А вслед за этим за кулисы пришел человек, сделавший такой удивительный подарок, – скромный, тихий и обаятельный, он вел за руку маленькую девочку… Это был председатель Петроградской ЧК – Глеб Иванович Бокий…» Если учесть, что дело происходило в разгар «красного террора», когда по всему городу шли повальные аресты заложников, а в газетах регулярно за подписью Бокия печатались списки расстрелянных, то особенно интересной выглядит характеристика, которую дает великий певец главному чекисту Северной коммуны: «И хотя о нем ходили и ходят легенды как о кровавом садисте, – я утверждаю, что это – ложь, что Глеб Бокий один из самых милых и обаятельных людей, которых я встречал…»
Сюжет дополняет, со слов Бокия, его зять, известный мемуарист Лев Разгон: «По Питеру шаталась группка матросов в поисках, чего бы выпить… Ну, кому-то из них пришла в голову трезвая мысль, что у Шаляпина обязательно должна быть выпивка. Адрес Шаляпина был известен, они завалились на квартиру Шаляпина, заявили, что они агенты ЧК и ищут оружие, обшарили квартиру, нашли, конечно, немалое количество нужных им бутылочек, забрали и с торжеством ушли». Что правда, то правда: грабеж под видом обысков и реквизиций был делом обычным в те времена, а на «шалости» морячков революционная власть смотрела сквозь пальцы. Но тут жалобы певца достигли ушей самого председателя ПетроЧК. «Шаляпин поднял по этому поводу страшный крик, – продолжает Бокий свой рассказ зятю. – И я, для успокоения Федора Ивановича, приказал собрать для него корзину вина из дворцовых запасов и отослать ему за кулисы. И для проверки этого зашел к нему. Ну, и познакомиться захотелось – очень я люблю этого артиста».
Друг Шаляпина был по внешности и характеру полной противоположностью Урицкого. Неподкупный аскет, ходивший круглый год в одном поношенном пальтишке, и в то же время утонченный сибарит, знаток вин, ценитель сигар. Дьявольски красивый – продолговатое лицо, высокий нос с едва заметной горбинкой, иронический тонкий рот, пристально глядящие и как будто разноцветные глаза (не с него ли впоследствии Булгаков писал образ Воланда?). Лик умницы и аристократа. В самом деле, Бокий происходил из старой украинской дворянской семьи, связанной родовыми преданиями чуть ли не с князем Курбским. Его отец, известный химик, дослужился до действительного статского советника (генеральский чин). Глеб Бокий родился в Тифлисе в 1879 году (ровесник и почти земляк Сталина), учиться приехал в Петербург, в Горный институт. Тут его захлестнула революционная волна. Вступил в создаваемый Владимиром Ульяновым «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Был арестован. И пошло-поехало. До Февральской революции подвергался арестам 12 раз (роковым, однако, окажется послереволюционный, тринадцатый арест – в июне 1937 года); годы провел в одиночке и в ссылке, «в местах весьма отдаленных», откуда привез туберкулез и склонность к глубоким размышлениям над тайнами бытия. Вернувшись в Петроград в марте 1917 года, оказался в эпицентре политических вихрей. Член русского бюро ЦК РСДРП(б), секретарь Петроградского комитета партии; в октябрьские дни – член Военно-революционного комитета; в начале 1918 года, в дни немецкого наступления, – член Комитета революционной обороны Петрограда. В марте 1918 года назначен заместителем Урицкого. И когда пуля Каннегисера продырявила штатский пиджак Моисея Соломоновича, управление машиной подавления контрреволюции взял в свои руки Глеб Иванович.
Первая волна «красного террора» официально началась 5 сентября и закончилась политической амнистией, объявленной ВЦИК к 7 ноября, к годовщине Октябрьской революции. Все это время Бокий возглавлял ПетроЧК. Его тонкие, музыкальные пальцы держали перо, подписывавшее сотни смертных приговоров. О чем он думал в это время? Возможно, о торжестве пролетарской революции. А может быть, о предстоящем путешествии душ убиенных в астральных пространствах. Главный чекист Петрограда знал толк в мистических учениях и тайных науках. Если верить признанию, сделанному им во время следствия в 1937 году, он еще до революции вступил в масонскую ложу, членом коей был Николай Рерих (в материалах дела именуемый не иначе как «английский шпион»). Но если это и выдумки ежовских следователей, Бокий умел сочетать владение секретами земными и тайнами оккультными. В 1920-х годах он возглавит самый закрытый, самый специализированный отдел ВЧК – ОГПУ – шифровальный. И в этом качестве будет курировать сверхсекретные проекты советских спецслужб. Поиски загадочной Шамбалы, земного рая, на Тибете и в Гималаях, при участии Николая Рериха и Якова Блюмкина… Телепатические опыты и разработка аппарата для чтения мыслей на расстоянии под руководством странного ученого, лжепрофессора Варченко… Работы по созданию оружия, способного производить взрыв на расстоянии при помощи невидимых лучей, коими занимался Евгений Гопиус, прототип инженера Гарина… Закончилось все это для самого таинственного чекиста Бокия арестом в июне и расстрелом в ноябре 1937 года.
Бокий не поладил с красным диктатором Петрограда Григорием Зиновьевым. Не желая терпеть рядом с собой самостоятельного руководителя репрессивного ведомства, Зиновьев добился вывода своего недруга из состава Петросовета и в конце концов снятия с должности председателя ПетроЧК. В ноябре 1918 года Бокий нежданно-негаданно оказался в Минске, где власть переходила из рук в руки. Место чекиста-оккультиста заняла тридцатидвухлетняя красавица Варвара Яковлева. Первая и единственная женщина во главе спецслужб Северной столицы.
Если Бокий многими чертами похож на Воланда, то сохранившиеся фотографии Яковлевой заставляют вспомнить о Маргарите. Высокий чистый лоб, чувственный овал лица, лукавая полуулыбка, темные глаза, в которых играют загадочные искры. Трудно поверить, что эта обаятельная молодая дама возглавляла организацию, от одного названия которой, произнесенного вслух, петроградского обывателя мог хватить удар. Между тем московская мещанка Варенька Яковлева еще с гимназических лет увлекалась революционной борьбой. Была связана со многими знаменитостями социал-демократического подполья, несколько раз арестовывалась, в предпоследний раз – незадолго до революции по доносу известного двойного агента, члена большевистского ЦК и сексота Департамента полиции Романа Малиновского. После февраля 1917-го она – кандидат в члены ЦК партии большевиков, а с декабря 1917-го – член коллегии Народного комиссариата внутренних дел и одновременно управляющая делами Высшего совета народного хозяйства. В марте 1918 года вместе с левыми эсерами, левыми коммунистами и троцкистами отчаянно протестовала против Брестского мира, оказавшись в лагере противников Ильича.
Любопытно: судьбы трех первых начальников ПетроЧК сходятся в этом пункте. Урицкий, Бокий и Яковлева никогда не были близки между собою, но одинаково яростно отвергали мир с германской буржуазией. Возможно, эта воинственность и привела их в ЧК. Возможно и другое: противники Ленина на какое-то время взяли ЧК под свой контроль и повели самостоятельную политическую игру. Во всяком случае, именно после мартовских битв вокруг Брестского мира Яковлева перешла под крыло Дзержинского. В августе она вместе с Железным Феликсом командирована из Москвы в Петроград – формально для расследования громкого шпионско-белогвардейского скандала, так называемого заговора послов, а фактически – для установления контроля над «слабым» Урицким. После его гибели чекистская Маргарита назначена заместителем Воланда – Бокия. И стала преемницей последнего.
Отношения Яковлевой с Кремлем и Смольным не сложились. Да и не могли сложиться. Шла консолидация власти вокруг ленинского ядра партии большевиков. Оппозиционеры во главе карательных органов – это опасно. Кадры, приведенные в ЧК Яковлевой и ее предшественниками, стали рассыпаться, Петроградскую ЧК сотрясали трагедии и скандалы. Комиссар Гольдингер изобличен в связях с иностранной агентурой. Комиссар Гаврюшенков задержан при попытке бегства к англичанам. Комиссар Юргенсон расстрелян за грабежи. Комиссар Чудин заподозрен в мздоимстве. Из Кремля в адрес Яковлевой летят раздраженные телеграммы за подписями Ленина, Троцкого, Дзержинского. В конце декабря красавица-чекистка была отозвана в Москву и переведена на хозяйственную работу. Нет нужды говорить, что в 1938 году она была арестована, осуждена на долгий срок и расстреляна в Орловской тюрьме в сентябре 1941 года, незадолго до захвата города фашистами.
Как показала революционная смута, револьвер и бомба идут женским ручкам больше, нежели публицистическое перо или административная печать. Вера Засулич, Софья Перовская, Вера Фигнер, Геся Гельфман, Екатерина Брешко-Брешковская, Анастасия Биценко, Дора Бриллиант, Фанни Каплан… Среди героинь ультрареволюции первое место занимает Мария Спиридонова. Сейчас это имя подзабыто, а ведь было время, когда она оспаривала у Ленина роль вождя рабоче-крестьянской Совдепии. Лидер левых эсеров, председатель II Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов, кандидат в председатели Всероссийского Учредительного собрания, организатор убийства германского посла Мирбаха и попытки переворота в июле 1918-го… Всё мужские роли. Стройная, строгая, правильные черты лица, энергично сжатые губы, в глазах горит революционное пламя. Если посмотреть на фотографию – то ли монахиня, то ли доктор каких-то суровых наук.
25 мая 1917-го. В охваченной революционным смятением Москве открывается III – и первый легальный – съезд партии социалистов-революционеров. На трибуне – ветеран партии, народник с сорокалетним стажем Н. С. Русанов. Он возглашает: «Товарищи! В наших рядах находятся светлые героические личности». И дальше перечисление: с полдюжины имен революционерок, осужденных проклятым царским режимом и теперь, после его падения, вернувшихся в столицу из каторжных нор. Номер один в перечне – Мария Александровна Спиридонова. В зале крики: «Да здравствует! В президиум!» Русанов взывает: «В президиум!» Мария поднимается на сцену. Ей устраивают овацию. Матросы Балтийского и Черноморского флотов тут же избирают ее в ЦК. Откуда такая слава у тридцатидвухлетней политкаторжанки?
Начало и завязка всего – январь 1906 года, первая революция. Террор гуляет по стране. Среди сотен терактов был один: убийство некоего Г. Н. Луженовского на станции Борисоглебск Тамбовской губернии. Луженовский, в сущности, мелкая сошка, бывший присяжный поверенный и либерал, переметнувшийся в «стан реакции», организатор карательных экспедиций для подавления крестьянских беспорядков. На его убийство, одно из сотен политических убийств тех лет, никто бы не обратил особого внимания, если бы не личность убийцы: девушка двадцати одного года, почти гимназистка. Собственно, на дело она пошла, переодевшись в гимназическую форму (давно ли ее носила?). О готовящемся покушении охранники знали, но как было заподозрить юную миловидную гимназистку, севшую на предыдущей станции в поезд, коим ехал Луженовский? И вот он выходит на перрон, встречают, толпа… Вдруг – выстрелы. Цитируем источник: «Так как я была очень спокойна, то я не боялась не попасть, хотя пришлось метиться (так в оригинале. –
Террористку тут же схватили. Дальше – не все ясно. Несколько дней, пока длилось полицейское дознание, арестованная находилась в руках полицейских и казачьих офицеров из охраны смертельно раненного Луженовского, и те, похоже, изрядно выместили на ней свою ненависть к революции. Уже весной появилась брошюра «Дело М. А. Спиридоновой» (издание партии эсеров, автор некий С. П. М-ин), в которой происходившее было описано такими жгуче-мрачными красками, что в груди каждого нормального гражданина просто не могла не подняться волна ненависти к карателям. «Представьте себе существо чистое, девственное, цвет одухотворенной красоты… Представьте эту юную беззащитную девушку в косматых лапах скотски отвратительных, скотски злобных и скотски сладострастных орангутангов (так в оригинале. –
Трудно сказать, что из написанного в брошюре правда. Брошюра разлетелась по стране; имя Спиридоновой вмиг стало знаменем благородной борьбы героев революции против свинцовых мерзостей царизма. «Реакционные» газеты («Новое время», «Санкт-Петербургские ведомости») кощунственно предполагали, что описания актов насилия и пыток суть вымысел революционеров или следствие эротического бреда экзальтированной фанатички; им никто не верил. Несомненно то, что когда началось судебное следствие и было проведено медицинское освидетельствование арестованной, то на теле ее были обнаружены следы серьезных и множественных травм. Возможно, правда, что они были получены еще при задержании (казаки тогда изрядно отвалтузили «гимназистку»). Освидетельствование носило поверхностный характер, потому что арестантка категорически отказывалась раздеваться перед врачами. Несомненно и другое: до самой смерти Спиридонова сохранила в душе острые впечатления первых тюремных дней. Даже в камере НКВД она бешено сопротивлялась попыткам проведения личного досмотра, объясняя это в одном из последних тюремных писем 1937 года: «После некоторых трудных происшествий со мной в царском застенке в начале 1906 г. у меня остался пунктик непримиримого отношения к личному обыску». Кстати, еще остались глуховатость и подслеповатость на один глаз (вынуждена была носить пенсне). Да, видимо, били сильно.
На следствии террористка назвала свое имя и звание: Мария Спиридонова, 1884 года рождения, из дворян Тамбовской губернии, дочь мелкого банковского служащего. Убийство совершила из идейных соображений: приговорила Луженовского к смерти за расправы над бунтующими крестьянами и привела приговор в исполнение. Больше не сказала ничего, как следователи ни бились. Молчала мертво.
Суд (военный) состоялся в марте. Безымянный очевидец описывает ее, ведомую на суд: «Она была бледна, только щеки неестественно горели красными пятнами, да темные круги под глазами придавали ей что-то воодушевленное, загадочное». Приговорили к смерти через повешение, но тут же ходатайствовали о смягчении приговора. В итоге – бессрочная каторга. После краткого свидания с матерью Маруся покатила в «столыпинском» вагоне в Сибирь. Место отбывания наказания – Нерчинский уезд, Акатуйская каторжная тюрьма для политических.
Одиннадцать лет несвободы. И вот – февраль 1917-го, распахиваются двери всех и всяческих тюрем. Уже в марте Спиридонова – лидер эсеровской организации в Чите. В мае – приезд в Москву и триумф на партсъезде. И тут же – конфликт с руководством партии.
Мария примыкает к наиболее радикальной фракции эсеров, к тем, кому мало революции, кому нужен мировой пожар, не меньше. Примыкает – и сразу становится лидером, харизматическим вождем. У фракции даже и названия не было, такие в ней все были радикальные. Спиридонова – радикальнее всех. Из политически вменяемой, еще пока осторожничающей Москвы она мчится в сжигаемый революционными страстями Петроград. Здесь выступает на митингах; ее, худенькую, глухую, подслеповатую, затаив дыхание слушают разнузданные солдаты и буйные кронштадтские матросы. Именно благодаря ее зажигательной харизме влияние левоэсеровской фракции в Петрограде стремительно растет. Ее товарищ Б. Д. Камков утверждал (и справедливо), что уже в сентябре 1917-го из 45 тысяч питерских эсеров 40 тысяч поддерживали левую фракцию. Особенно матросы: Балтфлот влюбился в свою пророчицу, как французские воины в Жанну д’Арк. Нерешительность и соглашательство эсеровских «стариков», возглавляемых Черновым, выводят ее (и их) из себя. Какое может быть ожидание Учредительного собрания, какая коалиция с буржуазией! Немедленный мир без аннексий и контрибуций! Немедленная передача помещичьих земель крестьянским комитетам! Никакой поддержки Временному правительству, в котором правые эсеры мирно уживаются с интеллигентными кадетами! Позиции Спиридоновой и ведомых ею левых эсеров по важнейшим вопросам стремительно смыкаются с нетерпеливыми лозунгами большевиков. В сентябре, на Демократическом совещании, со сцены Александринского театра она кричит в зал: «Долой коалицию! Да здравствует власть народа и революция!» Уговорила.
Октябрьский переворот – момент определения позиций. Возмущенные захватом Зимнего, правые эсеры уходят со съезда Советов. Более того, начинают активную вооруженную борьбу против большевиков. Левые эсеры окончательно ссорятся с правыми и остаются в Смольном. Товарищи Спиридоновой – П. Е. Лазимир, В. А. Алгасов и другие – входят в состав Военно-революционного комитета (ВРК), органа руководства захватом власти. В составе Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК), избранного II съездом Советов рабочих и солдатских депутатов, 40 % левых эсеров, в том числе и Спиридонова. «Как нам ни чужды их (большевиков. –
Когда левые эсеры вошли в состав советского правительства, Спиридонова не заняла никакого министерского кресла – не по ней работа. Она снова выступает с огненными речами – теперь на II съезде Советов крестьянских депутатов. Успешно: ее, никогда близко не знавшую крестьянской доли, избирают председателем съезда и ЦИК; под ее же влиянием крестьянские депутаты решают объединиться с Советами рабочих и солдат. Авторитет Марии Александровны растет так стремительно, что накануне открытия Учредительного собрания ВЦИК именно ее намечает в председатели сего высшего органа народовластия.
Но – не судьба. «Учредилка» была обречена. На ее первое и последнее заседание собралось чуть больше 400 человек – 60 % состава, из них большинство – правые эсеры. Город распался на два лагеря – сторонников и противников Учредительного собрания, между ними происходили столкновения. Найти общий язык вчерашние товарищи по подпольной борьбе уже не могли. Правые эсеры в зале Таврического дворца отказались даже слушать левых и большевиков. Спиридонова ушла из зала вместе с большевиками. На следующий день охвостье «Учредилки» – две сотни депутатов, оставшихся в зале, – были разогнаны матросами. 10 января на III съезде Советов Спиридонова еще сидит рядом с Лениным, но ее революционная карьера идет на спад.
Брестский мир – перелом в отношениях. Поначалу Спиридонова поддерживает большевиков, но в своей собственной партии оказывается непонятой. Левые эсеры, как и левые коммунисты-бухаринцы, не приемлют никаких миров с буржуазией. Два месяца – пауза, переоценка ценностей. Маруся не может жить тихо, играть вторые роли или оставаться в лояльной оппозиции. Ей нужен взрыв, звездный час и костер. Рука тоскует по револьверу. Брестский мир ужасен, а что самое главное – его следствием становится продовольственная диктатура: русский хлеб отнимают у крестьян и везут в Германию, кормить империалистов и буржуазию. Этого терпеть нельзя. Спиридонова снова воссоединяется со своей партией для решительного и последнего боя с предателями мировой революции – большевиками.
Что и говорить, тридцать три года – роковой возраст для народных вождей и пророков.
«Партия большевиков во многом запуталась, заколебалась… ее тактика становится все более соглашательской тактикой, она начинает изменять тем лозунгам социальной революции, которые она так гордо, смело и четко определила в начале Октябрьской революции… И только наша партия выдерживает весь калильный жар социальной революции, только она выдерживает весь мировой империализм, нападающий на нас со всех концов». «Наша партия должна взять на себя, товарищи, все бремя восстания, на которое мы будем звать массы, будем поджигать, подстрекать и организовывать». Такие слова бросала Мария Спиридонова в раскаленную атмосферу зала заседаний III съезда ПЛСР, проходившего в последних числах июня 1918 года в Москве. Готовилась к броску.
4 июля открылся V Всероссийский съезд Советов. В зале и на сцене Большого театра – большевики и левые эсеры. 6 июля два левых эсера, чекисты Блюмкин и Андреев, подъехали на автомобиле к воротам германского посольского особняка и, предъявив какую-то бумагу за подписью Дзержинского, вошли внутрь. Предлог посещения – судьба обвиняемого в шпионаже военнопленного Мирбаха, дальнего родственника германского посла. О последующем – показания случайного свидетеля: «Вдруг, в 2 часа 40 минут раздался сильный взрыв, выбивший окна в первом этаже… Минуты через три выскочил из окна человек, затем – через железный забор на панель и в автомобиль. Вслед за ним другой, в черном пиджаке, с длинными распущенными волосами, также из окна через забор на панель и прямо-таки кубарем ввалился в автомобиль № 27–60, который сейчас же поехал по Пречистенке». Посол Мирбах был убит (Блюмкин застрелил его прежде, чем бросить бомбу); сотрудники посольства, холеные германцы, попрятались под столы – так остались живы. «Длинноволосый» и его товарищ примчались в Трехсвятительский переулок. Там, в расположении контролируемого левыми эсерами отряда особого назначения ВЧК, находился штаб новой революции. Того восстания, о котором говорила Спиридонова.
События развивались стремительно. Бойцы отряда Попова (того, который в Трехсвятительском) захватили телеграф; разосланы были депеши: большевики низложены, власть в руках левых эсеров! Арестовали большевика Лациса и еще нескольких. Со стороны Кремля по Трехсвятительскому били пушки. В то же самое время Спиридонова примчалась в Большой театр, где в замешательстве роились делегаты съезда. Она уже на трибуне. «Я сейчас выступаю перед вами как яростная противница партии большевиков… – кричит в зал, и далее: – Теперь, как при царизме, в моей руке будут тот же револьвер, та же бомба». Но сил не хватало. Большевики ушли из Большого театра, и никто их не задержал. К вечеру левых эсеров загнали на галерку; там они остались ночевать. Здание было оцеплено большевистскими частями. Дзержинский поехал в Трехсвятительский, уговаривать Попова освободить пленных большевиков и выдать убийц посла (те, впрочем, уже успели скрыться). Узнав об аресте Спиридоновой, Попов забегал, размахивая маузером: «За Марусю я пол-Кремля снесу, пол-Лубянки, полтеатра!» – слова эти потом повторяли свидетели на суде. Но было поздно. Около 200 левоэсеровских бойцов было расстреляно; все остальные, кто не успел бежать, сдались.
Уже на следующий день были выпущены все те арестованные, кто согласился осудить попытку переворота и убийство Мирбаха. Спиридоновой среди них, естественно, не было. До суда ее содержали под арестом в Кремлевском дворце. Судили в ноябре. О своем поведении на суде впоследствии писала: «Я держалась столь дерзко и вызывающе, что зал (коммунисты) гудел от негодования, аж разорвал бы». Приговор интересный: за организацию теракта и попытку государственного переворота – один год тюрьмы. На следующий день ВЦИК объявил об амнистии; Марию Александровну освободили из-под стражи. Она ушла – чтобы продолжать борьбу. Искать свой костер.
Костра не получилось. Получился медленный, тусклый, чадный огонь. В феврале 1919 года – снова арест, приговор ревтрибунала: за антисоветскую деятельность, ввиду болезненно-истерического состояния, изолировать от политической и общественной жизни сроком на год. На самом деле изолировали навсегда. С тех пор – аресты, содержание в психбольнице, в тюрьме, в лагерях, в ссылке… Последний арест – в 1937 году, мучительное следствие, и, наконец, сентябрь 1941 года – расстрел. В грохоте великой и страшной войны никто не мог услышать хлопок: выстрел в затылок пятидесятисемилетней больной Жанны д’Арк.
Любопытна, однако, судьба тюремщиков Марии Спиридоновой. Оба офицера, мучившие и избивавшие ее в тамбовской тюрьме, были убиты в том же 1906 году, пали жертвой революции. Следователи НКВД, которые вели ее дело в 1937 году, – расстреляны раньше своей подследственной. Лишь один из них, некто Карпович (однофамилец известного эсера-террориста, тоже отбывавшего срок в Нерчинской каторге), был изгнан из органов НКВД «за непринятие своевременных мер по оздоровлению аппарата НКВД и его очищению от чуждых элементов, за организацию и участие в групповых пьянках»; после чего работал заместителем директора Эрмитажа (!), потом был осужден, отбыл срок, вернулся, служил хозяйственником в ленинградской гостинице «Европейская» и закончил карьеру в должности замдиректора гостиницы «Метрополь» в Москве.
День 23 февраля все всегда охотно отмечали. При этом никто не мог толком объяснить, что именно празднуем. В советские времена в школе что-то туманно и невнятно толковали про первые героические и неравные (можно подумать, бывают равные!) бои Красной армии с немцами под Нарвой и Псковом. Следствием их, однако же, стал «похабный» Брестский мир. Имена при этом не назывались. Не вспоминали, какую роль в том февральском «мучительно-позорном», по словам Ленина, разгроме красных сыграл пламенный революционер Дыбенко. В постсоветское время про него вообще забыли. Есть улица Дыбенко, есть станция метро, но граждане, живущие на этой улице, ежедневно проходящие вестибюль, осененный этим именем, в большинстве своем знать не знают, кто он такой. А между тем, если бы в 1917 году существовало понятие «секс-символ», то, вне всякого сомнения, именно он, матрос Павел Дыбенко, был бы секс-символом русской революции.
Дыбенко Павел Ефимович родился 16 февраля 1889 года в селе Людков Черниговской губернии в многодетной крестьянской семье. Существует его автобиография; она написана в советское время и весьма приукрашена в коммунистическом духе. Автор приписывает себе почетное бедняцкое происхождение, но по многим косвенным данным видно, что семья Дыбенко была материально устойчивой, середняцкой. Из деревни ушел рано: учился в городском четырехклассном училище. Школу не окончил, был отчислен, устроился служить в Новоалександровске в казначействе; оттуда выгнан. В автобиографии объясняет: отчислен и выгнан за революционную деятельность. Сие не подтверждается фактами. Вероятно, причина в ином: характер имел неуживчивый и буйный. Любил выпить и подраться. Физически был крепок; рост выше среднего: 2 аршина 7 и 4/7 вершка (176 см).
Перебрался в Ригу, устроился работать грузчиком в порту; параллельно – на курсы электромехаников. 21 год – призывной возраст. От призыва скрывался, был сыскан, арестован, направлен служить на Балтийский флот, в штрафную команду. По отбытии наказания переведен на линкор «Павел Первый». Тут спелся с матросами-большевиками. В автобиографии выставляет себя как организатора восстания на линкоре в 1912 году. Документами эта героическая версия не подтверждается. В тот год лишь двое матросов из команды «Павла Первого» – Ховрин и Марусев – были арестованы «за организацию незаконной сходки»; Дыбенко взысканиям не подвергался. О его революционной деятельности в этот период надежных свидетельств нет.
Близился срок демобилизации, и отправился бы наш герой с дредноута «на гражданку», водку пить и драться с мастеровыми… Но тут – Мировая война. Балтийский флот в войне вел себя пассивно, потому и матрос Павел Дыбенко до осени 1917 года в боевых действиях не участвовал. В 1916 году, когда немцы прорвали фронт на Рижском направлении, командование флота сформировало соединения из моряков для ликвидации прорыва. Тут Дыбенко проявил себя: взбунтовал сотню-другую «братишек», склонил их к невыполнению приказа. От сурового наказания укрылся в госпитале. Выписан, отбыл 40 дней на «губе» и вернулся в строй: на главную базу флота в Гельсингфорс (Хельсинки).
И вот Семнадцатый год. В ключевых, эпических событиях этого года, первого в цепи годов великих и страшных, Дыбенко непосредственно не участвовал. В феврале оказался в Петрограде случайно и был захвачен революционной стихией врасплох, как все. Во время июльского анархо-коммунистического мятежа и в судьбоносные дни Октябрьской революции пребывал в Гельсингфорсе. И вдруг в судьбе двадцативосьмилетнего матроса наступил великий перелом – взлет.
В воспоминаниях, написанных лет через пятнадцать, Дыбенко утверждал, что, прибыв 5 марта на главную базу флота из охваченного сумасшедшим революционным циклоном Петрограда, он привез с собой текст «Приказа № 1 по армии и флоту». Так это или не так – теперь сказать трудно. Содержание приказа, датированного 1 марта, стало известно в Гельсингфорсе уже на следующий день. Главное в нем – предписание избирать в частях, соединениях армии и на кораблях флота Советы солдатских и матросских депутатов. Советам утверждать или отменять приказы командования, отстранять или избирать командиров. Поняли и стали действовать.
В Кронштадте 1 марта толпа матросов расправилась с адмиралом Виреном; в Гельсингфорсе убиты адмиралы Непенин и Небольсин. Нового командующего флотом выбирали, как на новгородском вече, – криками и общим голосованием. Милости черно-красных матросов (цвета анархии и революции) удостоился адмирал Максимов. 5 марта в Мариинском дворце в Гельсингфорсе начал работу Совет матросских депутатов. В этот день Дыбенко примчался из Питера, и его тут же выбрали в Совет. Первые решения – переименование кораблей: «Императора Павла Первого» в «Республику», «Императора Александра Второго» в «Зарю свободы», «Цесаревича» в «Гражданина»…
Семнадцатый год – год стремительного размножения всяких комитетов. В апреле принято решение: сформировать Центральный комитет Балтийского флота, на странном языке аббревиатур того времени – Центробалт. 29 апреля новый орган революционной власти уже испечен. На яхте «Виола» собрались делегированные от кораблей 33 матроса. Разобрались, кто какой партии. Большевиков оказалось шестеро. Один из них – крепкий, черноволосый красавец с браво торчащими усами, силач, говорун и талантливый организатор – Дыбенко. Его тут же избрали председателем Центробалта.
Момент был острый: политический кризис. Впрочем, в 1917 году политические кризисы случались ежемесячно. Тот, апрельский, разразился вокруг насущнейшего вопроса: воевать дальше или мириться? Временное правительство, в котором заправляли франкофилы и англоманы из партии кадетов, помучилось полтора месяца и сказало: воевать. До победного конца. Хранить верность союзническим обязательствам. К трем миллионам уже легших в землю русских мужиков присовокуплять еще тысячи. И для достижения этой цели всем сознательным гражданам подписаться на «Заем свободы», дать правительству денег на ведение войны. В Петрограде тут же поднялась волна антивоенных митингов, стремительно становящихся антиправительственными. Во время митинга на Исаакиевской площади солдаты и матросы угрожающе целились в здание Мариинского дворца (питерского), где тогда заседало Временное правительство. От матросских Советов Балтфлота многое зависело в этой свистопляске. В Гельсингфорс отправились агитаторы. За заем поехали агитировать даже не кадеты (их уже никто не хотел слушать), а робкие социалисты – эсеры и меньшевики. Против – радикальные разрушители, большевики. 28 апреля в зале Александровского театра в Гельсингфорсе схлестнулись те и другие. От большевиков выступала член ЦК партии товарищ Коллонтай. Здесь и произошла первая встреча красного матроса и генеральской дочери, яростной валькирии революции.
Борьбу они проиграли: Совет проголосовал-таки за заем, принял эсеро-меньшевистскую резолюцию. Но встреча эта положила начало самого, пожалуй, знаменитого коммунистического романа. Еще не зная, как переплетутся их имена и судьбы в близком будущем, Коллонтай записала в дневнике: «Заседание в Александровском театре. Выступал представитель Центробалта – Дыбенко, большевик… Дыбенко – это душа Центробалта, крепкий и волевой. Оборонцы его боятся». Для полноты картины – словесный портрет Дыбенко работы Федора Раскольникова, его двойника-соперника в политике и в любви: «В полной пропорции с богатырским сложением он обладал массивными руками, ногами, словно вылитыми из чугуна. Впечатление дополнялось большой головой с крупными, глубоко вырубленными чертами смуглого лица с густой курчавой бородой и вьющимися усами». Спустя несколько лет именно Раскольников займет место Дыбенко рядом с Коллонтай. Но не заменит Дыбенко в ее прижизненной и посмертной судьбе.
История их любви обросла легендами. Об их первой встрече сплетены рассказы в духе немого кино или жестокого романса:
Якобы он увидел ее во время митинга на линкоре, произносящую пламенную речь, был вмиг покорен ее красотой и революционной страстностью; она тоже влюбилась в него с первого взгляда. По окончании митинга он на руках отнес ее в шлюпку, а потом от пристани до дверей гостиницы…
Ничего этого не было. Товарищ Коллонтай была неярким оратором. Маленький рост, тихий голос, природная интеллигентность… Матросы ее плохо слушали. Ни на каком митинге, ни на каком линкоре она не выступала; с Дыбенко встретилась не на просоленной палубе морского гиганта, а в прокуренной комнате гельсингфорсского Совета на совещании группы большевиков. Бурного романа тут не могло случиться: на другой день товарищ Коллонтай уехала в Питер, следующая их встреча состоялась через два месяца и тоже была краткой, деловой. На сей раз Дыбенко прибыл в Петроград; в особняке Кшесинской Коллонтай представила его Ленину, отрекомендовав как надежного большевика, перспективного товарища, имеющего влияние на матросские массы.
После июльских событий он и она были арестованы по распоряжению Временного правительства – за подстрекательство к мятежу. Тут-то их отношения приобретают серьезный характер. Режим в тюрьме был свободный, арестанты могли видеться и общаться. Ее, правда, скоро выпустили под залог; он вышел на свободу вместе с Троцким, Зиновьевым и другими большевиками после краха корниловского движения, в начале сентября. Дыбенко и Коллонтай встретились как влюбленные. И снова расстались: он уехал в Гельсингфорс, на съезд моряков Балтфлота, потом участвовал в морских боях у острова Даго (единственный раз в жизни). Более или менее прочно сблизились после Октябрьской революции, когда он перебрался в Петроград и сделался народным комиссаром по военным и морским делам (сокращенно – наркомвоенмор; аббревиатура невнятная, но очень подходящая Дыбенко). В конце года она пишет в дневнике: «Я верю в Павлушу и в его звезду. Он – орел… Люблю в нем сочетание крепкой воли и беспощадности». Совместная жизнь и безудержная влюбленность продолжались недолго. Спустя полтора года в ее дневнике звучат иные мотивы: «Нельзя этих буйных людей сразу делать наркомами, давать им такую власть. Они не могут понять, что можно и что нельзя. У них кружится голова». Характерно это множественное число. «Павлуша» и «орел» превращается в размыто-безликое «они». Кризис любви, за которым следует взаимное охлаждение.
По существу, история взаимоотношений Дыбенко и Коллонтай выглядит вполне заурядно. Познакомились, сошлись. Года два жили вместе, хотя и в постоянных разъездах. Потом начали друг другу изменять (во всяком случае, он ей). Он к тому же стал сильно пить. Еще две-три измены, она не выдержала, ушла. Он пытался застрелиться, но только ранил себя неопасно, выздоровел, женился на другой. Года два они дружески переписывались, но постепенно охладели друг к другу. Последняя встреча – через шесть лет после первой. Взаимное отчуждение. Окончательный разрыв. Таких историй – миллионы. Только две колоритные черты, и обе – в духе «синематографа» того времени. Она – аристократка, а он – чернь. Ей в момент первой встречи 45 лет, ему – 28.
Самое время рассказать об Александре Коллонтай, ибо имя это тоже изрядно подзабыто. Если чем она и запомнилась потомкам, так это проповедью «свободной любви» и пресловутой «теорией стакана воды»: якобы совершить акт любовного соединения все равно что стакан воды выпить. В жизни Коллонтай были романы и увлечения, но, вообще-то, она вела весьма скромную и, при ее темпераменте и привлекательности, можно сказать, целомудренную жизнь.
Родилась в 1872 году в Петербурге в семье офицера (впоследствии генерала) Михаила Домонтовича. Отец – аристократ, черниговский помещик (из тех же мест, что и Дыбенко!), возводивший свой род к псковскому князю святому Довмонту-Тимофею (генеалогия сомнительна). Мать – по первому мужу Мравинская; у Александры Михайловны были единоутробные сестры и брат Александр, а у него сын Евгений. Евгений Александрович Мравинский, великий дирижер, руководитель оркестра Ленинградской филармонии – племянник нашей героини.
Как генеральская дочь, Александра была представлена императрице Марии Федоровне в 1890 году; с этого времени стала посещать придворные балы в Зимнем дворце. Нравилось. Однажды сидела за одним столом с наследником престола цесаревичем Николаем Александровичем, о чем с трепетом писала в письме к подруге. Цесаревичу было 22 года, девице Домонтович – 18; он был красив и обаятелен, она – резва, умна и очаровательна. Кто знает, случись им свидеться еще раз-другой, что выросло бы из их знакомства? Но отец-генерал по какой-то служебной надобности был отправлен в Тифлис; там Александра познакомилась с дальним родственником, бывшим офицером Владимиром Коллонтаем, сосланным в Сибирь за причастность к польскому восстанию, после отбытия ссылки проживавшим на Кавказе. Они полюбили друг друга и, несмотря на разницу в возрасте, поженились. Конечно, против воли Шурочкиных родителей. Вскоре у них родился сын Михаил, но вообще брак оказался неудачным. Люди разных эпох. Александра жаждала самостоятельности, бунтовала против «домашнего закрепощения женщины». В конце 1890-х разошлись. Вскоре она уехала за границу, где встретилась с революционерами, с Лениным, прониклась идеями социал-демократии. Начала писать в эмигрантской прессе – главным образом по женскому вопросу. Заняла видное место в рядах социал-демократов. К 1917 году она уже член ЦК РСДРП(б). В этом качестве прибыла в Петроград весной 1917-го, после низвержения императора Николая II, знакомца ее юности. Любопытно, что брак ее официально был расторгнут определением Святейшего Синода в 1916 году, накануне революции. Так долго тянулись в России бракоразводные процессы.
В этой неподвижной империи теперь буря и хаос. Коллонтай вдохновлена идеей разрушения всего старого и утверждения всего нового. В этом они схожи с Дыбенко: оба чувствуют себя в круговоротах и вихрях обезумевшей России как рыба в воде. Это именно их время. Потому и увлекателен их роман. Не подробности их отношений и даже не их личности (в мирное время непримечательные), а эпоха, исторический фон – вот что превратило их простую любовь в легенду о коммунистических Тристане и Изольде. Октябрь 1917-го. В Смольном – новая власть. Крестьянский сын и бывший матрос становится во главе армии и флота; генеральская дочь возглавляет Народный комиссариат государственного призрения в том же революционном правительстве. В правительстве, которое пришло не править, а разрушать.
Среди того, что надо разрушить, – армия. Наркомвоенмор Дыбенко и главковерх (то бишь главнокомандующий) Крыленко занялись этим со всем революционным энтузиазмом. А война не закончена, мир не подписан. В декабре начались мирные переговоры в Бресте; во главе советской делегации еще один убежденный разрушитель – Троцкий. Переговоры – разговор глухих. Где уж немецким генералам и дипломатам понять логику раздувателей мирового пожара революции! Тупик: немцы теряют терпение. Советам удалось добиться перерыва в переговорах: Учредительное собрание откроется в январе, оно решит, что делать.
В день открытия «Учредилки» матрос-нарком Дыбенко митингует с «братишками»; он и приказал стрелять в демонстрацию сторонников «всенародно избранного» на углу Литейного и Захарьевской (если, конечно, черно-красной толпе вооруженных матросов-анархистов кто-то что-то мог приказывать). Участь собрания решена. Ультимативное требование к депутатам – разойтись – огласил анархист Анатолий Железняков. Но в своих мемуарах Дыбенко с гордостью утверждает, что приказ о разгоне «всенародного форума» Железнякову отдал он. И с неменьшей гордостью добавляет: против воли Ленина. Последнее показательно: не глава правительства, не лидер партии большевиков распоряжался в стране, в столице, в парламенте, а толпа матросов во главе с «братком» Дыбенко.
А тем временем армия стремительно таяла, превращаясь в нечто жуткое и неуправляемое. Генерал Михаил Бонч-Бруевич, брат секретаря Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича, назначенный по причине такого родства начальником штаба рушившейся армии, доносил Ленину 4 января 1918 года из Могилева: «Многие участки фронта совершенно оставлены частями и никем не охраняются… Части не желают выдвигаться вперед… Корпусные и дивизионные склады не охраняются. Имущество гибнет… У громадного большинства солдат одно желание – уйти в тыл… Артиллерия к передвижению не способна. Всюду падеж лошадей… 〈Колючая〉 проволока снимается для облегчения братания и торговли… Массовое дезертирство, недовольство, эксцессы…» 8 января: «Общее состояние войск таково, что ни на какое сопротивление в случае наступления противника рассчитывать нельзя». Вопли генерала удачно дополняются дневниковой записью четырнадцатилетнего Жени Мравинского 16 января: «Ужас что творится!.. Солдаты на фронте продают австрийцам за 200 рублей орудия и за бутылку рома пулемет!»
Через полтора месяца Бонч-Бруевича отозвали. О поездке из Могилева в Петроград он вспоминал впоследствии: «До сих пор для меня остается загадкой, как мы… проскочили в столицу! Наш поезд шел… пересекая весь тыл действующей армии, по которому лавиной катились бросившие фронт и пробиравшиеся домой солдаты. Сметая на своем пути все, что могло ей мешать, лавина эта, наперерез нам, двигалась по путям, ведущим с фронта во внутренние губернии России».
При таковых обстоятельствах возобновленные было мирные переговоры оборвались. На немецкий ультиматум Троцкий ответил: «Мир не подписываем, войну не ведем, армию демобилизуем». 18 февраля германские войска двинулись вперед. Сопротивления не было.
Немцы заняли Псков. В Петрограде создан Комитет обороны. Появились сведения о движении немцев на Ревель и Нарву, о появлении их передовых частей чуть ли не под Гатчиной. 22 февраля в газетах напечатано отчаянное воззвание Совнаркома «Социалистическое отечество в опасности!». В тот же день Ленин, поручая Бонч-Бруевичу разработать план обороны, сказал: «Войск у нас нет. Никаких». Оставалось одно: быстро сколачивать вооруженные отряды из рабочих и по мере формирования посылать их на наиболее угрожаемое направление – под Нарву. Из них в два дня был сляпан Северный фронт; командовать им отправили бывшего генерала Парского.
Дыбенко мчится в Гельсингфорс – собирать «братишек» на войну. На главной базе разваливающегося флота уже вовсю хозяйничали анархисты, взявшие под контроль и Центробалт. Из анархической полууголовной матросской массы Дыбенко собрал отряд в полторы тысячи человек. С ним прибыл на так называемый фронт. «Достаточно было глянуть на эту матросскую вольницу с нашитыми на широченные клеши перламутровыми пуговичками, с разухабистыми манерами, чтобы понять, что они драться с регулярными немецкими частями не смогут. И уж никак нельзя было предположить, что такая „братва“ будет выполнять приказы „царского генерала“ Парского», – вспоминал Бонч-Бруевич.
Генералы пытались избавиться от отряда Дыбенко; не тут-то было: наркомвоенмор добился отправки на передовую да еще и полной независимости от командующего фронтом. По пути, где-то западнее станции Ямбург (ныне Кингисепп), обнаружили на путях несколько цистерн спирта. Тут вспомнили: у «братишки»-командира, у Павлушки Дыбенко, завтра день рождения. Грех не отметить. Цистерны как раз хватило на отряд. Поутру двинулись вперед и наткнулись на арьергард немцев, отступавших к Нарве. Пошли в атаку вдоль железнодорожного полотна, по глубокому снегу, крича и беспорядочно стреляя. Тут издали ударила немецкая пушка. Два или три снаряда легли поблизости от нестройной цепи. Похмельные матросы остановились. Грохнуло еще раз. Матросы беспорядочно побежали назад.
Немцы взяли Нарву, подошли к Ямбургу. Разрозненные остатки отряда Дыбенко бежали аж до самой Гатчины. Пока Парский рвал на себе волосы и отчаянно пытался заткнуть образовавшуюся во фронте дыру, Ленин уже телеграфировал в Берлин о согласии на продиктованные Германией условия. 3 марта, в день подписания невозможного и унизительного Брестского мирного договора, Дыбенко телеграфировал в Смольный из Волосова, куда откатились остатки Красной армии и где находился штаб фронта: «Сдал командование его превосходительству генералу Парскому». Что означало это старорежимное, отмененное советской властью титулование – издевку или оговорку с перепугу?
После заключения мира вместе с Совнаркомом из суматошного Петрограда в относительно спокойную Москву уехали и Дыбенко с Коллонтай. Дни их работы в правительстве были сочтены. Он и она сложили с себя полномочия наркомов на IV съезде Советов, вроде бы в знак протеста против заключения мира. На следующий день Дыбенко был арестован по личному распоряжению Дзержинского. В газетах чуть ли не в один день появились два сообщения. Первое – об отдаче Дыбенко под суд революционного трибунала за действия под Нарвой; второе – о том, что товарищи Павел Дыбенко и Александра Коллонтай сочетались первым в республике гражданским советским браком. Через несколько дней Дыбенко освободили из-под ареста по ходатайству и за поручительством его гражданской супруги. Попробовали бы не освободить! Примчавшиеся из Питера в Москву толпы матросов чуть не разнесли дом, в котором помещалась ЧК. Бросив свою поручительницу, Дыбенко немедленно уехал из Москвы и приступил к активному революционному буйству в рядах анархистов и левых эсеров в разных уголках необъятной России. Ленин шутил: мол, надо приговорить Дыбенко и Коллонтай к нескольким годам взаимной верности, это будет для них худшим наказанием.
На суд трибунала он все-таки приехал. Обвинение выглядело внушительно: самоуправство, самочинные расстрелы в Ямбурге и Нарве, дезорганизация обороны, отстранение Советов от власти, организация попоек в войсках, непринятие мер к обороне Нарвы, преступная небрежность в организации командования, бегство от войск… Все это было сущей правдой. И по всем пунктам грозный трибунал объявил оправдательный приговор. Матросы вынесли Дыбенко из зала на руках. Революционная одиссея его и Коллонтай продолжилась. Это уже тема других рассказов.
В 1921 году они расстались. В 1923-м виделись в последний раз: комкор Дыбенко с разрешения ЦК и Совнаркома приехал в Норвегию, где Коллонтай работала полпредом СССР. Радости это свидание, судя по письмам, не доставило ни ему, ни ей. В 1938 году замнаркома лесной промышленности Дыбенко был арестован (24 февраля, на следующий день после праздника) и расстрелян как германский и американский шпион. Пенсионер союзного значения Коллонтай умерла в 1952 году в Москве.
Среди руководства Белого движения в годы Гражданской войны что-то совсем не видно женщин. А вот среди вождей ультрареволюционных толп представительниц прекрасного пола хоть отбавляй. Правда, на слова «прекрасный пол» они бы обиделись, что опасно для обидчика: револьвер из кобуры или росчерк на расстрельном мандате – и отправляйся, контра, «в штаб Духонина». Эти олицетворения «Свободы на баррикадах» куда решительнее, смелее и радикальнее самых «отвязанных» революционеров-мужчин. Видим мы их под черным знаменем анархии чаще, чем под красным знаменем большевизма. Их носили на руках буйные революционные матросы. Нередко их орудием становился террор. Лариса Рейснер, Александра Коллонтай, Фанни Каплан, Мария Спиридонова – имена знаменитые. А сколько их, не менее ярких, забыто! Уникальна посмертная судьба Марии Никифоровой: о ней мало кто помнит, а между тем ее имя сделалось нарицательным. Маруся – на языке того времени – предводительница никому не подвластного самостийного революционного воинства. Просто Маруся – и все.
Ее образ, ее биография тонут в тумане бесчисленных легенд. Даже в описании ее внешности свидетели расходятся – как булгаковские персонажи в описании внешности Воланда. Приведем несколько портретных зарисовок. Первые четыре очевидца наблюдали нашу Марусю примерно в одно и то же время, в 1918 году; последняя – Екатерина Никитина – девятью годами раньше.
Чуднов М. Н., бывший анархист: «Женщина лет тридцати двух или тридцати пяти, среднего роста, с испитым, преждевременно состарившимся лицом, в котором было что-то от скопца или гермафродита, волосы острижены в кружок. На ней ловко сидел казачий бешмет с газырями. Набекрень надета белая папаха».
Амфитеатров-Кадашев В., журналист, белогвардеец, эмигрант: «Девка красивая, безусловно лихая, она, одетая в полумужской костюм, в короткой юбке, в высоких сапогах, с револьвером за поясом, скакала на лошадях, возбуждая восторг в разных проходимцах, составлявших ее шайку».
Киселев М., красный комиссар: «Ей около тридцати, худенькая, с изможденным лицом, производит впечатление старой, засидевшейся курсистки».
Маргарита Сабашникова, художница, известная персона Серебряного века: «У нее был очень усталый голос и бесконечно печальные глаза, какие я видела у многих чекистов».
Екатерина Никитина, член боевой организации эсеров-максималистов, тюремная сокамерница Маруси: «Худое и серое лицо, бегающие карие глаза, коричневые волосы, остриженные в скобку, невысокая коренастая фигура, размашистые судорожные движения, срывающийся неровный голос – такого „политического“ типа мы еще не видали!»
Столь же бестолково разнятся ее характеристики. «На обычные вопросы – откуда, кого знает, по какому делу – провралась немедленно. А уж если врет о деле – плохой признак: уголовная повадка, ни в чем верить нельзя» (Е. Никитина). «Я давно знаю М. Г. Никифорову. Это идеалистка в лучшем смысле этого слова… Честнейший человек, которых (так в оригинале. –
Заметьте: разнобой в оценках не зависит от идейно-политических воззрений; газета подмосковных Советов поет в тон деникинскому журналисту, а вопль души анархистского вождя находит подтверждение в свидетельском показании большевика-ленинца.
Переходя от мнений к фактам, сталкиваемся с тем обстоятельством, что о жизни Никифоровой Марии Григорьевны надежных сведений очень мало. Противоречия во всем, начиная с места и времени рождения. Одни источники твердят, что она дочь штабс-капитана, родилась в 1885 году. Другие (Никитина, например) уверенно свидетельствуют, что во время первого ареста, в 1907 году, ей было не больше восемнадцати лет. Третьи (Трифонов) убеждены в ее аристократическом происхождении – мол, смольнянка, незаконнорожденная генеральская дочь! О смерти – тоже разногласия. Амфитеатров-Кадашев говорит – была повешена; Чуднов с чужих слов, но уверенно провозглашает – расстреляна. Документов, позволивших бы разобраться в этой путанице, нет. То ли не сохранились, то ли еще не найдены в архивах.
Документированные сведения о нашей героине появляются в связи с делом эсеро-анархистской группы, действовавшей на излете первой русской революции, в 1907 году, между Черниговом и Курском. Группа, а по-другому – шайка, оперировала вполне в духе позднеэсеровского террора: высокая идейность тут неотделима от уголовщины, а героизм – от авантюризма. Грабили под предлогом революционной экспроприации; рядовые убийства обставлялись как политические. В городе Стародубе Черниговской губернии ограбили дома священника и чиновника акцизного управления; вслед за тем убили полицейского пристава Тхоржевского. Этот последний имел репутацию «черносотенца» и «контрреволюционера», что дало основание считать дело политическим.
Революционных разбойников выловили. Главарь группы, некий Иван Веревченко, был приговорен военно-полевым судом к смертной казни и повешен. С ним по делу проходила Мария Григорьева Никифорова, числящаяся по документам крестьянкой Черниговской губернии, восемнадцати лет от роду. В налетах участвовала под видом мальчишки-подростка, имела кличку Володя. «Агентура указывает, что названная Никифорова… вела преступную агитацию среди рабочих, образовывала между ними кружки и собирала деньги на революционные цели», – сообщает начальник Черниговского жандармского управления столичному руководству.
Если верить полицейским документам, то наша Маруся родом из черниговской деревни (землячка Дыбенко и Коллонтай, кстати). Перебралась в город на заработки; скорее всего, жила у родни, как большинство деревенских; хлеб добывала черной работой. В источниках сохранились отрывочные сведения о ее службе посудомойкой на водочном заводе. Тут как раз 1905 год. Сошлась с эсерами. Тогда только ленивый и тупой не интересовался эсеровским террором. Рассказы о ее участии в эти годы в массе терактов и «эксов» по всей Малороссии (Одесса, Александровск, Херсон, Екатеринослав) не подтверждаются документами. Первый надежный факт – стародубское дело.
Суд приговорил ее к каторге. Была переведена в «Бутырку», а потом в Новинскую тюрьму, где ожидали этапа женщины, осужденные за политический террор. Отсюда в ночь на 1 июля 1909 года тринадцать революционных эриний (подходящее число!) совершили дерзкий побег. Помогали им в этом надзирательницы, а также семейство Маяковских: юный Володя и его сестры. Среди бежавших – Маруся Никифорова.
Этот побег и подготовка к нему детально описаны в воспоминаниях Никитиной. Там же подробно и о Марусе. И тут – сенсация, раскрученная мемуаристкой по правилам авантюрного жанра с налетом тюремного эротизма. Завязка: странное поведение персонажа. «От нас она явно пряталась: раздевалась под одеялом, не мылась, как мы все, в уборной до пояса…» Интригующее развитие сюжета: «Тут пришла записка из Бутырской тюрьмы от ее сопроцессника… Маню Никифорову он знает за хорошего и честного товарища, но есть одно обстоятельство… Она вам сама расскажет…» Кульминация и развязка: Марусю приперли к стенке, допросили, и оказалось, что она… не она, а он! «Действительно мальчик… участвовал в убийстве пристава, потом скрылся в женском платье, был так арестован и осужден». В камере – совещание. Постановили: «Маня останется Маней, что он мальчик или мужчина – нам все равно». В таком половинчатом качестве Маруся успешно участвовал(а?) в побеге.
Это очень соблазнительно: признать легендарную атаманшу Маруську переодетым мужчиной или, еще экзотичнее, гермафродитом. Подобного рода слухи носились вокруг ее имени. Говорили даже, что в эмиграции, в Париже, ей сделали операцию по смене пола…
Будем реалистами: трудно себе представить, чтобы при аресте и в ходе судебного разбирательства пол обвиняемой не был установлен или явные анатомические отклонения не были отмечены. Что до операций такого рода, то в начале прошлого века они если и были возможны, то стоили слишком дорого для рядовой эмигрантки. Все, что мы знаем о Марусе времен Гражданской войны, не оставляет сомнения в ее, так сказать, женской природе. И восторженное преклонение со стороны полууголовного сброда, воевавшего в ее отряде, и роман с польским анархистом Витольдом Бжостеком, который, по словам другого анархиста, Андрея Андреева, «эту женщину, любя нежно, иногда носил на руках по комнате». И даже отмеченная большинством свидетелей взбалмошность и истеричность ее характера. Никитина, полагаем, фантазировала или заблуждалась. Чего только не вспомнишь после нескольких лет тюрьмы и подполья! Да и сама Маруся, похоже, была любительницей мистификаций.
После побега Маруся оказалась за границей, во Франции. И снова сведения о ее жизни противоречивы и скудны. По одним сведениям, она – активная участница анархистского террора, осуждена французским судом, отбыла каторгу, освободилась только в 1917 году (Амфитеатров-Кадашев). Другие информанты твердо уверены, что в это самое время она училась скульптуре в мастерской Огюста Родена, не порывая, правда, с революционными кругами (так написано в изданной анархистами в красной Москве в 1919 году брошюре «Жизнь и творчество русской молодежи»). Есть даже мнение, что в 1914 году она под видом мужчины, как новая Надежда Дурова, записалась во французский Иностранный легион, получила офицерский чин, воевала на германском фронте… Клубок легенд, противоречащих одна другой. Несомненно одно: в эмиграции наша героиня познакомилась со многими будущими активными деятелями русской революции и Гражданской войны, преимущественно из ультрарадикального лагеря. Среди них – Аполлон Карелин, Овсеенко (Антонов), Лев Черный, Витольд Бжостек.
Несомненно и ее появление на родине после февраля 1917-го. Теперь она уже активная и сознательная анархистка. Рядом с ней еще один персонаж: пока малоизвестный, но тоже активный левый эсер-анархист Нестор Махно. Следы их деятельности видны на просторах от Александровска до Мариуполя. На станции Орехов разоружены несколько рот Преображенского полка; молва приписывает Марусе собственноручные расстрелы офицеров. На станции Пологи она с группой товарищей совершает «экспроприацию» миллионщика Бадовского: деньги нужны на снаряжение анархического войска. За это последнее деяние по прибытии в Александровск Маруся арестована, но отпущена на свободу страха ради анархистского. Из тюрьмы ее вроде бы на руках вынесли революционные рабочие; и Нестор Иванович Махно, председатель Гуляйпольского Совета, якобы при этом присутствовал.
Ходят слухи о ее поездках в Петроград и Кронштадт; мол, она – деятельная участница июльской анархо-коммунистической попытки переворота, в одном строю с Блейхманом, Коллонтай, Раскольниковым, Рошалем и другими звездами ультра-революции. В октябрьских событиях в Питере она тоже вроде бы участвует… Последнее сомнительно: поезда по кривым колеям распадающейся империи ходили совсем уже плохо, а в ноябре товарищ Мария Никифорова точно на Украине: документами засвидетельствовано ее участие в первом установлении здесь советской власти. К концу рокового Семнадцатого она, как какой-нибудь Кортес или Валленштейн, стоит во главе целого войска, повинующегося лишь ей и именуемого в духе времени «Первый вольно-боевой отряд по борьбе с контрреволюцией».
Странный образ эта Маруся. Более всего удивительно в ней соединение привлекательных и отталкивающих черт. «Красивая девка» и «гермафродит с лицом скопца». Террористка, которую нежно любящий муж носит на руках. Художница, хладнокровно расстреливающая безусых подпоручиков. Художницей-то она действительно была (или себя таковой считала): в единственной дошедшей до нас собственноручно написанной ею анкете (начало 1919 года) указана именно эта профессия.
Тут во всем – что-то потустороннее, какое-то оборотничество. Встретил путник девушку, а она грянулась оземь и обернулась чудищем. Такова парадоксальная эстетика эпохи. То же самое сочетание гения и злодейства, вещей несовместных, во всей русской революции, в Гражданской войне. Бердяев справедливо заметил, что русская революция вдохновлялась идеями библейского мессианства и преображения мира на основе всеобщей любви и ввергла одну шестую часть человечества в дьяволову бездну взаимного истребления. При этом сохранила поэтическую привлекательность. И спустя полвека Булат Окуджава, сын боевого выученика революции, в конце концов уничтоженного ею, вдохновенно пел: «Я все равно паду на ней, на той единственной Гражданской…» Искренность этих слов вне всяких сомнений.
Наступил год 1918-й, для Маруси Никифоровой и ей подобных – год звездный. Для всех остальных – год великий и страшный. Маруся во главе анархистского войска примерно в полторы тысячи штыков и сабель. Никакой власти вокруг нет. Империя распалась, в Петрограде жалкие большевики пытаются удержаться на поверхности бушующего солдатско-матросского моря. Еще ничтожнее, еще безвластнее – национал-соглашательская украинская Центральная Рада. Преображение старого мира в Великую Коммунию идет стихийно под лозунгом «Грабь награбленное!». Первые славные деяния «вольно-боевого отряда» товарища Никифоровой – захват Александровска (ныне Запорожье) и Елизаветграда (Кировоград) и утверждение там анархо-коммунистического строя.
Анархисты были уверены: в преступлении виновен не преступник, а общественный строй. Грабеж, сопровождаемый убийством, – не преступление, а форма стихийного социального протеста. В свои ряды охотно принимали уголовников: вступив на путь сознательной борьбы, любой «отморозок» становился в их глазах героическим бойцом анархо-коммунии. Мы не располагаем достоверными описаниями именно Марусиного отряда, деятельность его, естественно, обросла легендами. Но подобные ему анархистские формирования шатались по Украине десятками; о некоторых из них сохранились колоритные свидетельства. Анархист М. Н. Чуднов, сам краткое время бывший под началом Маруси, оставил воспоминания, по которым мы можем составить представление о такого рода «армиях».
Несколько эшелонов анархистов, направлявшихся на войну с германцами и Радой, в марте 1918 года задержались на станции Екатеринослав (Днепропетровск). Бойцы разбрелись по городу. Двое из них (естественно, при оружии) зашли в продовольственную лавку и принялись «реквизировать» колбасу, сало, крупу и хлеб. Хозяин кинулся за милицией. Милицейские (то есть местные жители, мобилизованные Советами на охрану общественного порядка) попытались арестовать грабителей, те вырвались, прибежали на станцию с воплями: «Наших бьют!» Прохлаждавшиеся в вагонах товарищи схватили винтовки, погрузились на грузовики и рванули в город, стреляя на ходу в случайных прохожих и крича: «Бей буржуев!» Разоружили милицию и отряды самообороны, председателю исполкома дали пару раз по шее; разгромили Угрозыск, выкинули и сожгли папки с делами, штурмом взяли тюрьму, освободили всех заключенных, после чего занялись «реквизицией» по-настоящему: принялись громить все магазины подряд. Хотели было достойно закончить удачно начатое дело: расстрелять всех буржуев в городе, но не успели – перепились. Два дня Екатеринослав был в полной власти анархистов и уголовников. Заметим: в городе существовала не какая-нибудь буржуйская, а самая что ни на есть советская власть. А с запада наступали немцы. Неудивительно, что при появлении последних похмельные «черноармейцы» немедленно бежали, а перепуганные екатеринославские обыватели встретили германских оккупантов как освободителей.
При отступлении арьергард анархистов должен был взорвать станцию Кривой Рог. Однако на путях бойцы «подрывной группы» обнаружили цистерну спирта, тут же напились и тепленькими попали в плен к немцам. Те, не мудрствуя лукаво, расстреляли пойманных «бандитен», среди коих находился и командир арьергарда.
Описаниями «экспроприаций» и «реквизиций», драк с местными органами советской власти, расстрелов офицеров и «буржуев» и «подвигов» в борьбе с немцами, подобных вышеописанному, полна история действий черных и красных «армий» на Украине в начале 1918 года. Тем же самым занимались бойцы Железнякова («…он шел на Одессу, а вышел к Херсону…»), Дыбенко, Махно, Щорса, Муравьева, Котовского… На перегонах между станциями в теплушках орали «Яблочко»:
Об этом написал Михаил Светлов свою знаменитую «Гренаду»: «Но „Яблочко“-песню играл эскадрон смычками страданий на скрипках времен». «Отряд не заметил потери бойца» – это тоже правда. Жизнь человеческая, ведомая под черным знаменем, стоила не дороже свинцовой пули. У того же Чуднова описан замечательный эпизод. Под станцией Висунь анархисты заняли оборонительный рубеж. Скучно. Некий боец верхом выехал на железнодорожную насыпь и принялся палить в воздух, «радуясь хорошей погоде». Случайным выстрелом наповал убил некоего Ваську из своего же отряда. Прибежал командир, набросился на кавалериста с матерной бранью: «Как его теперь хоронить, когда земля мерзлая! Черт бы вас побрал с потрохами – людям работу задали!»
Захват Елизаветграда и Александровска отрядом Маруси происходил при таких же обстоятельствах. Но предводитель – женщина! Завихрились слухи: атаманша лично кинулась грабить кафе и обожралась пирожными; Маруська велела реквизировать в свою пользу все запасы чулок в Елизаветграде…
Более реальны рассказы о беспощадности и жестокости женщины-командира. Доброжелатель и защитник нашей героини, Антонов-Овсеенко, в «Записках о Гражданской войне» упоминает о «безобразиях анархистского отряда Маруси Никифоровой» и о том, что «они были одной из причин успеха восстания, организованного в городе белогвардейцами и петлюровскими агентами». Маруся, по его словам, «терроризировала население от Елизаветграда до Екатеринослава… Везде шел разговор о грабежах и расстрелах». Достоверно известно, что она лично расстреляла назначенного советской властью воинского начальника Владимирова, когда тот отказался выдать хранившееся на складах оружие. Известно также, что в результате столкновений между отрядом Маруси и Советами в Елизаветграде погибло с обеих сторон около 100 человек и 150 ранено. В числе раненых – Маруся.
От наступающих немцев анархистские банды вместе с малоотличимыми от банд отрядами красноармейцев откатывались на восток. В апреле Маруся с остатками отряда – в Таганроге. Как раз в это время большевики предприняли попытку ликвидировать анархистскую вольницу. Войска чернознаменцев разоружены в Москве и Петрограде. Бежавшее в Таганрог советское правительство Украины арестовало Марусю. Через несколько дней ее выпустили по ходатайству Антонова-Овсеенко. Через несколько недель она уже мчится в эшелоне в Царицын, вокруг которого идут бои. И здесь она воюет со всеми – и с красными, и с белыми; из пушек, установленных на платформах эшелона, ее бойцы бьют по центру города, над которым развевается красное знамя…
Впрочем, здесь и далее восстановить истинную картину деятельности нашей героини становится вовсе невозможно по причине весьма любопытной: повсюду появляются псевдо-Маруси. Ее образ, сложившийся за несколько месяцев революционной бури, мгновенно раскололся на множество подобий. В атаку пошли Марусины клоны. Они одновременно творят бесчинства, грабят, расстреливают, пьянствуют и устраивают оргии в Киеве и Царицыне, Ростове-на-Дону и Воронеже, Симферополе и Харькове…
Тем временем 20 июня в Саратове подлинная Мария Никифорова была арестована советскими властями и отправлена в Москву, в ту самую «Бутырку», которую покинула девять лет назад.
И как ни странно, на этом – всё. Или почти всё. 21 сентября ее выпустили под поручительство Карелина и Овсеенко. Она поступила на службу в Пролеткульт – художницей. В декабре участвовала в работе I Всероссийского съезда анархо-коммунистов, где докладывала… об организации под ее руководством детского садика в Гуляйпольском районе. В январе состоялся суд ревтрибунала по ее делу. Ее признали виновной «в дискредитации советской власти» и «в неподчинении некоторым Советам на местах в сфере военных действий». Обвинения в убийствах и грабежах отвергнуты. Приговорили «к лишению права занимать ответственные посты в течение шести месяцев».
Маруся уехала из Москвы к Нестору Махно. Опять про нее ходят слухи: «совершает нечеловеческие жестокости», «ею собственноручно застрелено 34 офицера». По официальным же данным, занимается организацией школ и госпиталей в тылу махновской армии (в то время воевавшей на стороне красных). Поди пойми, что тут правда.
Летом 1919 года Махно порвал с большевиками. Мария Никифорова с мужем Витольдом Бжостеком оказались в Крыму, откуда генерал Слащов только что выбил красные отряды Дыбенко. Зачем и почему анархистская пара появилась в тылу белых – сказать трудно. Говорили о грандиозных планах анархо-коммунистического террора, направленного и против белых, и против красных. О намерении осуществить убийство Деникина. (Другие группы анархистов в то же время должны были уничтожить Колчака, Ленина, Троцкого. Реализованной частью этого плана стал взрыв в здании Московского комитета РКП(б) в Леонтьевском переулке 25 сентября 1919 года.) А может, и не было у Маруси и Витольда никаких планов, а просто не успели или не захотели бежать с красными. Так или иначе, оба они были опознаны в Севастополе бывшим бойцом Марусиного отряда, выданы контрразведке, арестованы и приговорены деникинским судом к смертной казни. Оба то ли расстреляны, то ли повешены то ли в сентябре, то ли в октябре 1919 года.
Этот человек – сам по себе явление историческое, необычайное. Кавалер ордена Святого Георгия. Знак свастики на перстне. Потомок крестоносцев, считавший себя новым воплощением Чингисхана. Остзейский дворянин, мечтавший создать великую панмонгольскую империю от Тихого до Атлантического океана. Родился в австрийском Граце, жил в Ревеле, учился в Петербурге, прославился кровавыми подвигами в Даурии и Монголии, смерть от большевистской пули нашел в Новосибирске. В побоище, именуемом Гражданская война, воевали не только белые, красные, черные. В нем действовала и иная сила: знамя ее – желтое небо Майтрейи; вождь – Роман Федорович Унгерн, черно-желтый барон.
Жизнь и историческая деятельность Унгерна изучены мало. 70 лет его имя в Советской стране предавали проклятию; белые эмигранты вспоминали о нем холодно-неприязненно. Он был ни за красных, ни за белых и успел навести страху и на тех, и на других. Главный источник информации о нем – воспоминания современников, написанные уже тогда, когда барон был мертв, и образ его слеплен врагами (друзей – не осталось). Мемуаристы, вольно или невольно, подверстывают былые впечатления под сложившееся клише; ужасаются жестокости, изумляются экстравагантности барона. В этих источниках трудно отделить правду от вымысла, объективную основу от политической предвзятости. В них все искажено, вместо реального человека и его судьбы – миф.
Он страшен даже внешне. «Среднего роста, блондин, с длинными, опущенными по углам рта рыжеватыми усами, худой и изможденный с виду, но железного здоровья и энергии», – вспоминает со сдержанной неприязнью генерал П. Н. Врангель. «Он был поджарый, обтрепанный, неряшливый, обросший, с желтоватой растительностью на лице, с выцветшими, застывшими глазами маньяка», – дополняет один из однополчан. Мотив маниакальности, полубезумия, переплетаясь с мифическим образом человека-зверя, постоянно звучит в воспоминаниях. От людей, от культуры барон-оборотень отделен стеной мизантропии и презрения к приличиям: «Оборванный и грязный, он спит всегда на полу. Будучи воспитан в условиях культурного достатка, производит впечатление человека, совершенно от них отрешившегося» (Врангель). «Барон вел себя так отчужденно и с такими странностями, что офицерское общество хотело даже исключить его из своего состава… Унгерн жил совершенно наособицу, ни с кем не водился, всегда пребывал в одиночестве. А вдруг, ни с того ни с сего, в иную пору и ночью, соберет казаков и через город с гиканьем мчится с ними куда-то в степь – волков гонять, что ли» (Иван Кряжев, знакомый Унгерна по путешествиям в Западной Монголии).
Людские радости и слабости чужды ему. «Он живет войной» (Врангель). «Оборони Бог, не пил, всегда был трезвый. Не любил разговаривать, все больше молчал» (Кряжев). Его не привлекают женщины: мемуаристы подчеркивают, что светски-воспитанный барон мог при желании быть с дамами вежлив, но относился к слабому полу с глубоким презрением. Он не знает любви. Женат, правда, был, но… Женитьба Унгерна – отдельная история, о которой мы еще расскажем. Мрачная жестокость – главная черта его натуры. Неугодных и ослушников в его войсках насмерть забивают бамбуковыми палками; пленных врагов и предателей по его приказу казнят массами, без пощады. Трупы не хоронят – выбрасывают в горах, чуть ли не пирамиды складывают из обезглавленных тел и отрезанных голов. Про барона ходят страшные сказки: мол, с наступлением темноты окрестности его ставки оглашаются воем волков и одичавших собак, сбегающихся глодать трупы казненных. Все люди прячутся по домам, один Унгерн не боится своих диких братьев по крови; в одиночестве скачет он верхом в горы, гарцует среди полуобглоданных скелетов и гниющих черепов своих жертв. Волки да филины – его ночные товарищи.
Как и положено воплощенному демону, он безумно храбр, но смертельно суеверен. Он и сам пишет о своем племени: «Мои предки принадлежали к воинственному роду рыцарей, склонных к мистике и аскетизму». Он мечтает о создании духовно-рыцарского «ордена военных буддистов». Он одержим безумной, демонической идеей создать великую евразийскую империю на крови, стать вторым Чингисханом, новым Аттилой, силой обратить Россию и Европу в буддизм. Во время решающего боя за Ургу (ныне Улан-Батор) по его приказу на холме над полем сражения местные ламы совершают моления и жертвоприношения духам войны. Он верит пророчествам и гаданиям. Поляк Фердинанд Оссендовский, якобы посетивший ставку Унгерна в 1921 году, не без ходульно-мрачного колорита живописует посещение ламаистской часовни вместе с бароном: «„Бросьте кости о числе дней моих!“ – сказал он. Монахи принесли две чаши с множеством мелких костей. Барон наблюдал, как они покатились по столу, и вместе с монахами стал подсчитывать…» Не удовлетворившись предсказанием, он далее, согласно тому же источнику, зовет к себе гадалку-шаманку: она, «бросая время от времени траву в огонь, принялась шептать отрывистые малопонятные слова. Юрта понемногу наполнилась благовонием. После того как трава сгорела, она положила на жаровню кости и долго переворачивала их бронзовыми щипцами. Когда кости почернели, она принялась их внимательно рассматривать. Вдруг лицо ее выразило страх и страдание. Она забилась в судорогах, выкрикивая отрывистые фразы: „Я вижу… Я вижу Бога Войны… Его жизнь идет к концу… Какая-то тень, черная как ночь… Сто тридцать шагов остается еще…“» Конечно же, гадания сбылись: через 130 дней Унгерн был расстрелян.
Демонизированным описаниям нашего героя противостоит докладная, написанная Дзержинским для Ленина в 1920 году: «Похоже, Унгерн более опасен, чем Семенов. Он упрям и фанатичен. В Даурии занимает ключевые позиции. Каковы его намерения? Вести наступление на Ургу в Монголии или на Иркутск в Сибири? Отойти к Харбину в Маньчжурии, потом к Владивостоку? Идти на Пекин и восстановить на китайском троне маньчжурскую династию? Его монархические замыслы безграничны… На сегодняшний день это наш самый опасный враг». Оценим эту характеристику: она дана уже после разгрома и гибели Колчака, но еще действуют Врангель и Семенов, не завершена война с Польшей, далеко до торжества большевизма в Закавказье и Средней Азии, Черноземье охвачено восстанием Антонова, на Украине орудует Махно. Дзержинский без колебаний называет Унгерна самым опасным врагом Советской республики. Большевики демонов, как известно, не боялись. Так кем же был Унгерн на самом деле?
Роман Федорович (Роберт Николай Максимилиан) Унгерн-Штернберг родился в 1885 году в Граце, в Австрии. О рыцарском роде Унгернов существует много легенд и домыслов; надо признаться, что наш герой сам был автором генеалогических мистификаций. Якобы Унгерны происходят от гуннских вождей (Хунну – Хунгер – Унгерн); якобы кто-то из предков сражался в войске Ричарда Львиное Сердце; кто-то свирепо пиратствовал на Индийском океане… Все это – сказки. Более или менее достоверно то, что рыцари Унгерны-Штернберги появились в Лифляндии в XIII веке, а в XVII веке получили баронский титул и небольшое имение в Эстляндии по милости шведской королевы Христины. В XVIII веке перешли на русскую службу. Никакими особо значительными воинскими деяниями себя не проявили. Известности достиг лишь Карл Карлович Унгерн, градоначальник Петербурга в 1770-е годы; при нем был основан Сиротский воспитательный дом (в стенах которого ныне кипит молодой жизнью РГПУ им. А. И. Герцена) и еще столицу постигло разрушительное наводнение 1777 года. Родители Романа Федоровича вообще были люди тихие: отец, Федор (Теодор), профессор философии и чиновник Министерства госимуществ; мать, София-Шарлотта, польская графиня из захудалого рода Флиорковских. На гербе – звезда и девиз, гласящий, что эта звезда никогда не закатится. Простенько, но со вкусом.
Первые десять лет своей жизни Роберт-Роман провел в тихом, провинциальном Ревеле (Таллине). Потом, как положено юному барону, был отдан в военное училище – в Петербургский морской кадетский корпус. Там и учился до 1904 года. Тут началась Русско-японская война, и Роман Унгерн совершает свой первый поступок: добивается отправки рядовым на фронт. Повоевать не удалось: пока ехали, война кончилась. Молодой рыцарь возвращается в Петербург, но море его уже не манит; в его душе созревает иное. Он поступает в Павловское пехотное училище и, окончив его, в 1908 году просит направить его – редкостный выбор! – в Забайкалье, в I Аргунский казачий полк. С 1908 по 1914 год он служит на маньчжурской границе, ест и спит вместе с казаками, совершает поездки (точнее – экспедиции), обследуя берега Аргуни и Амура от Шилки до Зеи; затем направляется в Монголию.
О первом монгольском периоде жизни Унгерна мало что известно; однако видно, что страну он проехал из конца в конец, от берегов Керулена до Кобдо (в Кобдо познакомился с Иваном Кряжевым, воспоминания которого мы цитировали). За 6 лет молодой офицер хорошо изучил географию Центральной Азии, освоился там и, что самое главное, познал быт, психологию, религиозные и культурные традиции тамошних жителей – казаков, челдонов, бурят, монголов, маньчжуров.
Монгольский анабазис Унгерна прервался в преддверии Мировой войны. В 1914 году он уже на фронте, в армии генерала Самсонова. Армию постигла катастрофа в Восточной Пруссии; но Унгерн отличился, был ранен, заслужил Георгиевский крест. И дальше воевал хорошо: наградное оружие и чин подъесаула тому свидетельства. Теперь он в составе Нерчинского казачьего полка; командует полком полковник Врангель (будущий «черный барон»). Затем – февраль 1917-го. Отношение боевого офицера к революции – очевидно. Он идет под знамена Корнилова. В августе 1917 года в составе корниловского авангарда под командованием генерала Крымова есаул Унгерн-Штернберг ведет свои эскадроны на Петроград. Движение остановлено под Гатчиной; Крымов застрелился, Корнилов арестован. Унгерн делает выводы из мрачно-безрадостной обстановки. И едет на Восток. В начале 1918 года он снова в Забайкалье. Там свою власть установил давний знакомый Унгерна – казачий генерал Семенов. Барон набирает целую дивизию, преимущественно из бурят, монголов и маньчжуров; впрочем, были там и казаки. Командуя туземным контингентом, он становится скоро независимым от Семенова. Последний счел за благо произвести Унгерна в генералы и дать ему в управление целую область – Даурию – на стыке границ России, Монголии и Маньчжурии. Унгерн делает своей столицей маленький пристанционный поселок Даурия на Китайской Восточной железной дороге.
Необходимо напомнить: революционным пожаром в те годы была охвачена не одна только Россия. Большевики были отчасти правы, говоря о надвигающейся мировой революции. Тяжелый, затяжной революционный кризис переживал огромный и разнородный Китай. Свержение маньчжурской династии, вторжение японцев, слабость пекинского правительства, столкновение коммунистических и националистических идей, этническая и религиозная вражда – все это, вместе взятое, создавало на огромной территории от Желтого моря до Памира и от Тибета до Саян ситуацию хаоса и политического вакуума. Унгерн увидел это, и увиденное вдохновило его. Здесь, в Даурии, его ум и воля созревают для реализации титанического плана.
Европейская цивилизация изжила себя. Кровавым жертвоприношением Мировой войны и химерами социализма она увлекла в бездну и Россию. Культурный Восток давно обветшал, одряхлел. Новый мир должен родиться в центре Азии; его идеология – воинствующий буддизм; его средоточие – край кочевников, Великая Монголия; политический строй – военно-теократическая монархия; закон – суровая «Яса» Чингисхана. Новый мир – держава без границ. Роман Унгерн, русский офицер, рыцарь незакатной звезды, должен пробудить спящие силы, поднять их на решительный бой.
Политическая программа Унгерна на фоне общего безумия XX века не должна восприниматься нами как паранойя. Ленинские максимы большевизма или тоталитарные бредни гитлеровцев находили путь к сердцам миллионов и воплощались на практике. А чем идея Унгерна хуже? Откровенно говоря, нынешняя чума панамериканизма – явление того же корня. Разрушить и выстроить заново; выпустить старую кровь и влить новую; всех переделать, постричь под одну гребенку. А начало прошлого века – это «Закат Европы» Шпенглера, повальная мода на опиум как дань увлечению Востоком, соловьевское «Панмонголизм. Хоть имя дико…».
Из неполных тридцати шести лет жизни Унгерн 13 лет провел в Петербурге; более 10 лет – в Забайкалье, Даурии, Монголии. Тут ключ к пониманию его личности и его идей. Столица огромной евразийской империи, сочетающая в своем укладе и облике европейскую упорядоченность с широтой восточного размаха, вскормила в юном кадете романтическую страсть к образу всемирной империи. Величественность просторов Центральной Азии – где горы и степи являют собой равнодушную вечность, где небо слепо и прозрачно, где время течет по-иному (и есть ли оно?), где личность человеческая и жизнь теряют смысл и цену перед беспредельностью – выковала душу хорунжего (подъесаула, есаула, генерала). Испытания войны и революции закалили в нем качества бесстрашия, беспощадности, безоглядности в достижении цели. Цель поставлена. Он приступил к ее осуществлению в 1919 году.
К этому времени он создал в Даурии сплоченное государство. Основу непререкаемой власти составляли две силы: армия, небольшая, но отборная, и – как ни странно – искренняя поддержка населения. Впрочем, что ж тут странного: барон защищал и русских, и кочевников от революционной анархии, беспощадно уничтожая воров, бандитов, а заодно – большевистских комиссаров. Действовал приказ: дезертиров, саботажников, нечистых на руку торговцев, воров и коммунистов уничтожать вместе с семьями, а имущество их конфисковывать. (С прискорбием добавим: то же предписывалось и в отношении евреев.) В Даурии чеканили свою монету, из вольфрамового сплава. Местные буддисты – буряты и монголы – боготворили своего предводителя, видя в нем воплощение духа войны, Махагалы. Летом 1919 года он предпринимает первый шаг в осуществление генерального плана: он вступает в брак.
Со своей законной женой Еленой Павловной Роман Федорович прожил менее месяца. О его личных чувствах к ней мы ничего не знаем. Знаем другое: крещеная китаянка, она принадлежала к высшей маньчжурской знати, состояла в родстве с богдыханом. Женитьба на ней, даже формальная, вводила Унгерна в ханский род и давала, пусть и призрачное, право на маньчжурский и китайский престол. Получив желаемое, он отправил супругу обратно в родительский дом – мирная форма развода, принятая у кочевников Центральной Азии.
Как мы не знаем ничего о его личных чувствах к женщинам, так не знаем и о его религиозных взглядах. Но с 1919 года он оказывает явное покровительство тибетскому буддизму, ламаизму. Опять политический расчет: сплотить вокруг себя под желтым знаменем грядущего Будды монголов, бурят, урянхов; а в будущем – тибетцев, буддийскую часть Китая; а там, смотришь, тайцев, бирманцев, кхмер, вьет и лао…
В начале 1920 года ситуация вокруг осложняется. Колчак (одновременно враг Унгерна и невольный его защитник от красных) разбит и убит. Большевики в Иркутске; Семенов готов заключить с ними союз. В Пекине – нечто вроде военной хунты; китайские войска вторгаются в Монголию и захватывают Ургу. Богдо-гэгэн, священный правитель буддийской Монголии, в руках оккупантов; буддийские храмы осквернены пролитием крови. Монголы ненавидят врага, но у них нет знамени, нет предводителя. События подталкивают Унгерна к действию. Осенью 1920 года он бросает Даурию навсегда и отправляется в поход на Ургу.
Взятие Урги – самый блистательный эпизод в жизни барона. Его трехтысячное войско трижды штурмует город, обороняемый двенадцатитысячным китайским корпусом. Два штурма отбиты; тогда Унгерн разрабатывает отчаянную операцию по похищению Богдо-гэгэна из осажденного города. Группа монголов и казаков, переодетых ламами, проникает в жилище священного правителя, уничтожает китайский караул – и наутро Богдо-гэгэн уже в ставке барона. Нужно ли говорить, что «живой бог» отблагодарил генерала: Унгерн обретает титул «Великий батор, восстановитель улуса, командующий», право носить священные желтые одежды и украшать конскую сбрую желтой материей. На палец его надет рубиновый перстень со свастикой, по преданию – наследие Чингисхана. Монголы приветствуют его как национального героя, освободителя. Воодушевленное войско в третий раз идет в бой – и город взят.
Недолгое пребывание в Урге «Великий батор» ознаменовал генеральной уборкой улиц, учреждением ветлечебницы и больницы, изданием газеты, казнями воров, предателей и политических противников и кровавым еврейским погромом. Да еще постройкой мостов и открытием автобусного движения. Но на Ургу с севера двигался десятитысячный китайский корпус Чу Линьцзяна. Унгерн выступил навстречу; в бою на подступах к Урге было убито 4 тысячи китайцев. У унгерновцев не хватало патронов, и русские техники придумали отливать пули из стекла. Эти пули летели недалеко, но на близком расстоянии причиняли страшные, смертельные раны. С остатками войск Чу бежал в Китай. А на одежде Унгерна и сбруе его лошади насчитали свыше 70 следов от пуль.
1921 год. Унгерн готовится к походу – куда? Варианты: Сибирь, Пекин, Тибет… Но эти планы уже не вдохновляют монголов; они не багатуры Чингисхана, а честные степные обыватели; готовы проливать кровь за родную землю под предводительством жестокого «духа войны», но не хотят дальних гибельных походов, смысл которых непонятен им. Даурские соратники тоже ропщут, понимая несоразмерность сил Монголии с силами Советской России и Китая. Унгерн теряет опору, удержать власть он может только путем репрессий, но новые расправы отталкивают от него последних друзей. Остановиться он не может: так Фаэтон, подлетев слишком близко к солнцу, уже не в силах остановить своих коней. Лето 1921 года – последний поход, на Аргунь, против красных. В сущности, это не поход, а полупартизанский-полубандитский рейд: нападения на маленькие селения, резня, грабеж. Но красные – серьезный противник. Регулярная кавалерия идет по пятам унгерновских отрядов. В арьергардном бою Унгерн ранен; приходится отступать. Неудачи приводят его в бешенство. Он чувствует: авторитет Махагалы, «Великого батора», – падает. Расстрелы и палочные расправы по ничтожным поводам приводят его командиров к заговору. А он, не успев вернуться в Ургу, уже готовит полуразбитые войска к походу на Тибет. Тут армия не выдержала: мятеж, Унгерн ранен. Он скрывается в юрте под защитой сотни монгольских всадников. Те, посоветовавшись между собой, входят в юрту, связывают раненого «духа войны» по рукам и ногам и разъезжаются кто куда.
Вечером подошли передовые части красных. Барон был обнаружен и под конвоем отправлен куда следует. Это случилось 23 августа 1921 года. Событие сие представлялось коммунистам столь значимым, что в записной книжке-ежедневнике, изданной в 1927 году в Ленинграде массовым тиражом, оно упомянуто среди памятных исторических дат. Суд состоялся в Новосибирске. Приговор: «высшая мера социальной защиты – расстрел». Роман Федорович был расстрелян 15 сентября 1921 года.
Историю этого человека можно было бы принять за первоапрельскую байку, если бы она не являлась сущей правдой, отраженной в документах. Уездный предводитель дворянства, которого в Саратовской губернии разыскивает ЧК, чтобы поймать и расстрелять как врага народа, сам в качестве комиссара ЧК в недальней Курской губернии разыскивает и ловит всяческих врагов народа. Собиратель бабочек, эдакий «кузен Бенедикт» с коллекционной сумкой через плечо, бегавший по джунглям Филиппин и Амазонии, командует отрядом кронштадтских головорезов, собирая для Советской республики… что? – не поверите: сахар. Степной помещик, он же автор трудов о семействе саранчевых, он же главный интендант Добровольческой армии (Белой гвардии), он же комиссар Наркомпрода с мандатом от товарища Цюрупы, он же член курской Губчека, он же белоэмигрант, он же, наконец, автор многотомного труда по генеалогии российского дворянства, изданного в Париже в 1932–1940 годах. Николай Флегонтович Иконников. Мой дальний родственник.
Об этом родственничке в семье как-то не принято было вспоминать. Enfant terrible. Авантюрист. Моему деду он приходился двоюродным братом. Сын средней руки помещика из Саратовской губернии; окончил гимназию с золотой медалью; поступил в Московский университет на отделение естественной истории; еще будучи студентом, отличился: отправился в экспедицию за бабочками в верховья Амазонки. 1906 год. В России – революция. Иконникову – 21 год.
Это надо понять: верховья Амазонки. И сейчас-то туда добираются редкие «экстремалы». В начале XX века в этом месте карты мира зияло большое белое пятно. Никто толком не знал, где великая южноамериканская река берет исток. Огромную страну амазонских болотистых джунглей побывавшие там безумцы называли «зеленым адом». Иконников гуляет в обществе индейцев в верховьях Укаяли, охотится на змей, ловит разноцветных чешуекрылых, насаживает их на булавки. Возвращается в Россию; оканчивает университет, тут же получает диплом по кафедре энтомологии – за открытые им в дебрях Укаяли новые виды. И опять в Амазонию. Еще год среди анаконд, пираний и первобытных индейцев.
Россия. 1910 год. Иконников с триумфом читает доклады о своих экспедициях в Императорском Географическом обществе в Петербурге; отчитав, садится на поезд и едет на Дальний Восток. В окрестностях озера Ханка бродит в широколиственной Уссурийской тайге (одновременно с капитаном Арсеньевым и его другом Дерсу Узала), собирает ярких, огромных тамошних бабочек, открывает новые виды. Возвращается в Саратовскую губернию – и сразу же его избирают в земство. Сначала предводителем дворянства Кузнецкого уезда; затем, в роковом 1914 году, – председателем земской управы. В 29 лет. Недурно.
Земства в те годы играли особую роль в общественной жизни России: роль кузницы политических кадров. Иконников окунается в политику, ибо ситуация благоприятствует, близится гроза. В 1915–1916 годах он в составе Земгора (Земско-городского комитета), официальная цель которого – помощь фронту, а неофициальная становится ясной из того, что его председатель князь Г. Е. Львов в марте 1917 года сделается главой Временного правительства. Иконников немного не дождался взрыва: в октябре 1916 года от громовых антиправительственных речей оппозиционных думцев уехал – куда бы вы думали? – на Филиппины. Дальнейшая цель – Сиам, потом – Южный Китай, Юннань и, возможно, Тибет.
Интересно следующее. Все перечисленные места, где энтомолог Иконников бегал со своими булавками и колбочками, вызывали в начале ушедшего века жгучий интерес великих держав и их спецслужб. Не говоря уж о районе озера Ханка, где на протяжении всего XX столетия шла пограничная война между Российской империей (потом СССР) и «великим восточным соседом» (Китайской империей, прояпонской Маньчжоу-Го, КНР). Филиппины – это американские военные базы; Сиам – тридцатилетняя война во Вьетнаме; Юннань – арена борьбы Гоминьдана и коммунистов. А уж Тибет – кто только не искал там золотой ключик миродержавства, от Рериха до фашистов. Все это случилось потом, но ясно одно: Иконникова тянет в те точки земного шара, которые набухают глобально-стратегической значимостью. Случайно ли? Неужто там бабочки лучше ловятся? Или статус энтомолога, полупомешанного собирателя жучков-червячков, – удобная «крыша» для сбора разведывательной информации? Получать задания ему было от кого. Молодой земский деятель имел контакты на высоком уровне: как председатель земской управы он находился в контакте с Министерством внутренних дел, как предводителя дворянства его знал лично государь. Знали его и в оппозиционных кругах: депутатом Думы от партии прогрессистов был его родной дядя, П. С. Иконников-Галицкий, живший в Петербурге на Бассейной улице (ныне улица Некрасова), дом № 60 – в одном доме и даже по одной лестнице с творцом «Прогрессивного блока» и вождем думской оппозиции П. Н. Милюковым.
2 марта 1917 года государь отрекся от престола, а на следующий день в России появилось правительство, в котором председательствовал князь Львов, а министром иностранных дел сделался Милюков. Был ли Иконников их тайным агентом или нет, но перед ним открывались новые горизонты. Он возвращается в Россию так быстро, что это наводит на размышления: может, о готовящемся перевороте знал заранее? Ведь планы свержения Николая II витали в 1916 году в самых разных политических сферах, в том числе и в кругах земских деятелей и думских оппозиционеров; почему бы Флегонтычу в них не участвовать?
Но революция сразу пошла не по тому пути, по которому думали вести ее революционные помещики и университетские профессора. Иконников деятельно участвует в создании новой партии – Союза земельных собственников (это как октябристы, только чуть-чуть левее), избирается членом ее Главного совета, делегируется на Государственное совещание, проходившее в августе 1917 года в Москве… Но поезд событий стремительно уходит: Госсовещание заканчивается ничем, а партия с треском проигрывает выборы в Учредительное собрание: проводит туда одного депутата (общее число депутатских мест – свыше 700). В Петрограде и Москве власть берут большевики и левые эсеры. Во время октябрьских боев в Москве Иконников играет странную, двусмысленную роль: его видят то в штабе большевиков у Сухаревой башни, то в расположении юнкерских рот. Советская власть в Первопрестольной установлена; Иконников мчится на Дон, где под кровом сепаратистского правительства Каледина начинает формироваться Добровольческая армия. Алексеев, Корнилов, Деникин…
Следующие полгода жизни и деятельности Иконникова покрыты туманом. В своих воспоминаниях он пишет об этом времени невнятно и вскользь: «Я… фактически был первым (и единственным) интендантом армии в первые пять-шесть дней боев… Позднее, с назначением интендантом А. Е. Грузинова, я почти месяц пробыл при нем в должности чиновника для особых поручений, продолжая… заготовлять пищу для фронта». Ну, мы знаем, что это за должность такая – интендант армии. Да еще во время Гражданской войны и голода. С нее так просто не уходят. В общем, ясно: Иконников не поладил с руководством Добрармии и вернулся в Москву – к красным.
Кстати, об этих воспоминаниях. Написаны они были в эмиграции, а рукопись отдана баронессе Врангель, матери последнего командующего войсками белых. Перед Флегонтычем стояла непростая задача: доказать эмигрантам, что полтора года сотрудничества с красными были на самом деле временем беззаветного служения белому делу. Он и объясняет: мол, прикидывался комиссаром, а сам был шпионом генерала Алексеева, переправлял из Совдепии бойцов в Белую гвардию. Сомневаемся в этом. Нам кажется, что дело было в другом: перспективы белого дела к весне 1918 года выглядели весьма сомнительно. И честолюбивый Иконников мчится в красную Москву искать там применения своим авантюристическим наклонностям. Ему как раз исполнилось 33 года. Подходящий возраст, чтобы завоевать мир.
Так или иначе, но весной 1918 года Иконников выныривает из мглы в новом качестве. Он комиссар мощной структуры под названием «Главсахар при ВСНХ РСФСР». Поясним. В стране только что введена жесточайшая продовольственная диктатура. В городах – лютый голод; органы соввласти вооруженной рукой забирают продовольствие везде, где его можно найти, и отправляют в Германию в качестве обеспечения свежеподписанного Брестского мира. Самые могущественные органы – Наркомпрод (тов. Цюрупа) и Совнархоз (тов. Рыков); их боятся больше, чем ВЧК. Продовольственная диктатура осуществляется силами вооруженных отрядов, разъезжающих по стране на спецпоездах, оснащенных пулеметами и пушками, иногда даже бронированных. Особое значение придается изъятию спирта и сахара, ибо эти виды продовольствия можно использовать в качестве валюты. Специально для этого созданы два главка – Главспирт и Главсахар. Это две армии, укомплектованные, вооруженные до зубов, защищенные мандатами за подписями демонов революции, беспощадные и к тому же люто враждующие между собой.
Н. Ф. Иконников (как это ему удалось? связи, связи!) – командир одного из соединений сахарной армии. Его мандат, как он сам писал впоследствии, «объявлял всем и каждому, что товарищ Иконников – главноуполномоченный по эвакуации сахара Главного сахарного комитета при ВСНХ, чрезвычайный уполномоченный Украинского Совета народных комиссаров и заведующий снабжением сахаром Северо-Западного фронта, входящий в состав Курской чрезвычайной комиссии» и горделиво нес на себе подписи Цюрупы, Рыкова, Подвойского, Раковского и даже самого Троцкого (Украина, Курск, Северо-Запад – почти на пол-России раскинул крылья наш Флегонтыч). Первоначальное ядро отряда составили кронштадтские матросы, полсотни расхристанных революционных головорезов с пулеметами. О методах изъятия сахара в своих воспоминаниях Флегонтыч не распространяется, но догадаться можно. «Четверо членов отряда с винтовками в руках и ручными гранатами за поясом отправились на станцию и вернулись, ведя с собою начальника станции. Незадачливый чиновник не мог устоять против методов убеждения моих кронштадтцев, и открывавшиеся им возможности были ими широко использованы. Из Тулы в Курск мы ехали по-богатому». «Мои кронштадтцы, не зная ничего и не желая знать о правилах железнодорожного движения, заботились лишь о продвижении вперед, и приставленный к виску машиниста револьвер склонял его к тому же мнению». Предводитель дворянства явно гордится удалью своего революционного отряда.
В сахарных экспедициях прошли весна и лето. Отряд «главноуполномоченного по эвакуации» интенсивно наполнял сахаром большевистские закрома. Другой товар, которым занялись, – спирт. Проявляя недюжинную изобретательность и смертельно опасный авантюризм (чуть что не так – грозил чекистский обыск, арест и расстрел), Иконников умудрялся львиную долю реквизированного спирта пускать налево. Усушка, утруска и что там еще? Упаривание? Сам организатор процесса крепкие напитки не употреблял, но несомненно использовал драгоценную жидкость в трех целях. Поил команду, и она, благодарная, готова была идти за своим командиром в огонь и в воду. Подсовывал в виде взятки бесчисленным советским начальникам, вплоть до чекистов, чем нередко выручал из беды своих коллег, родственников и знакомых. Ну и конечно, выменивал на спирт всякую всячину у разоренного революционным хаосом населения. О своей спекуляции продовольствием он открыто и даже с гордостью пишет в воспоминаниях (прямо-таки гражданин Корейко!). Но, думаю, дело не ограничивалось продовольствием. Полагаю, что и более весомые ценности (может, золото, может, бриллианты…) откладывались бывшим энтомологом в ему одному ведомых секретных тайниках.
Успешная добыча сахара и спирта и богатые подношения начальству обеспечивали Иконникову неколебимый авторитет. Его московское управление помещается не где-нибудь, а в доме у самой Красной площади, с видом на Кремль. Курская ЧК кооптирует его в свой состав. (Почему Курская? Потому что эта губерния богата сахарным и винокуренным производством.) Впоследствии он объяснял такой неудобный в глазах белой эмиграции факт некоей случайностью: мол, выпили курские товарищи поднесенного спирта и расчувствовались. Но надо полагать, имело место другое: мандат члена ревтрибунала был очень весомой бумагой, обеспечивающей безнаказанность и при реквизициях, и при спекуляциях. И потом, надо учесть следующее. К концу 1918 года ситуация вокруг республики Советов стала неопределенно, но грозно меняться. Поражение Германии, развязавшее руки Антанте, всеобщее озлобление против большевиков, расширение антибольшевистского движения сделали реальной возможность разгрома «народных комиссаров». В этих условиях Иконникову необходимо было подумать и о том, что будет в случае прихода тех самых белых, в войске которых не сложилась его интендантская карьера. Пользуясь близостью курских сахарных заводов от линии фронта, он переправляет на Дон своих людей. К началу 1919 года устанавливает тайную связь с деникинскими властями. Удостоверение чекиста в этом случае – драгоценное прикрытие. Даже если приходится время от времени подписывать расстрельные приговоры.
Летом 1919 года развернулось мощное наступление Деникина на Киев и Москву. В августе Иконников с большей частью своего отряда бежит к белым.
Не думаю, что тут имели место идейные мотивы. Все проще: победа Деникина казалась в этот момент очень вероятной. Но не менее важно и другое: размах спекулянтских авантюр самого Флегонтыча и подведомственных ему деятелей вызывал растущие подозрения ВЧК, изрядно подогреваемые к тому же происками конкурирующих ведомств – Главспирта и московского Продкомитета. Если бы ЧК серьезно занялась им – то выплыли бы и его контакты с белыми. Тут бы вспомнили и происхождение, и предводительство, и земство, снеслись бы с саратовскими чекистами, еще год назад развесившими в своем городе его портреты с призывами о поимке. В общем, ситуация: если придут белые, то расстреляют как красного; если останутся красные, то рано или поздно расстреляют как белого. Надо что-то делать. И Флегонтыч проворачивает новую блистательную операцию.
Генерал Май-Маевский наступает на Киев. В войсках красного Южного фронта хаос. В эти же дни в Москве арестованы соратники Флегонтыча. Он стремительно сажает свою команду на поезд и мчится к югу, навстречу эшелонам с панически отступающими красными дивизиями. В сумятице его никто не задерживает: телеграммы о его аресте из Москвы не доходят. Но прямо пробиться через фронт невозможно. Он поворачивает состав на Гомель; на станции бросает эшелон, отпускает всех желающих остаться под большевиками, а сам с двумя десятками бойцов спешит на берег Сожа, на пристань. Там – столпотворение: из Киева один за другим прибывают пароходы; комиссары спасаются от белых, евреи бегут от Петлюры. Предъявив мандат (Троцкий, Цюрупа, Раковский и прочие грозные имена), он реквизирует средних размеров судно – фактически захватывает его силой у перепуганных охранников порта. Пароход отправляется вниз, в Киев. (Интересно, под каким флагом? Черный с черепом и костями вполне подошел бы.) В сердце матери городов русских уже отдаются залпы деникинской и петлюровской артиллерии, но красные еще в городе. Телеграмма об аресте комиссара Иконникова уже получена в Киевсахаре. Флегонтыч как ни в чем не бывало идет туда – вкладывает голову в пасть льва, – командным голосом требует вагоны для вывоза сахара в РСФСР. Обалдевшие киевсахарцы не задерживают его, полагая, что в телеграмме ошибка. Через два дня в Киев вступают передовые части Май-Маевского. Иконников – на белой стороне линии фронта. Да еще с целым вооруженным отрядом.
Очень скоро, уже через месяц, начался крах деникинской армии. Флегонтыч прорывается в Крым сквозь махновские заслоны; из Крыма успевает вовремя отплыть в Югославию; оттуда перебирается в Париж. И тут авантюристская карьера Николая Флегонтовича заканчивается. Дальше – на удивление тихая, спокойная, долгая жизнь. (Между прочим, жизнь обеспеченная: вот почему я уверен, что из Совдепии он прихватил не только два десятка винтовок, но и что-нибудь подрагоценнее.) Переписывается с товарищами по эмиграции, но осторожен: ни с кем не дружит. С родственниками, оставшимися в России, контакты установить не пытается; да и родственники о нем предпочитают не вспоминать. На покое занимается исследованиями дворянских родословных, принесшими ему широкую известность в узком кругу специалистов по генеалогии. Спокойно переживает Вторую мировую войну. И умирает в своей постели, «при нотариусе и враче», в 1970 году, на 86-м году жизни.
Кто с кем воевал в Гражданской войне? В прежние времена в школе заучивали (кажется, и сейчас заучивают) простой ответ: красные с белыми. Факты не оставляют от этой простоты и следа. Вождь революционных матросов Дыбенко весной 1918-го участвовал в попытках антибольшевистского эсеро-анархистского переворота в Самаре. Первый красный командарм Муравьев был застрелен в ходе мятежа, который поднял против Совдепа в том же 1918 году в Симбирске. Забайкальский атаман Семенов как мог боролся с Колчаком. Махно и Григорьев, люто враждуя между собой, то гордо именовались красными командирами, то беспощадно рубили красных в лапшу. А Буденному уже на исходе Гражданской войны комиссары ставили в вину, что его Конармия действует под лозунгом «Бей жидов и коммунистов!». Одна из многоцветных фигур того безумного времени – «батька» Булак-Балахович, оставивший по себе долгую память в Белоруссии, на Псковщине, в Лужских и Гдовских пределах. Он орудовал и под красным, и под белым, и под черно-синим эстонским знаменем; не гнушался зеленым цветом крестьянской вольницы; закончил же войну под красно-белым флагом Речи Посполитой Польской.
Попытаемся составить послужной список Булак-Балаховича (по другим сведениям – Бей-Булак-Балаховича) Станислава Никодимовича. Правда, такого списка нет ни в одном архиве, ибо службу Балахович нес в разных государствах, по разные стороны различных фронтов. Да и службой его деятельность назвать затруднительно.
Родился 10 февраля 1883 года. Происхождение – из крестьян Ковенской губернии Виленского генерал-губернаторства Российской империи. Вероисповедание – кажется, католическое. По национальности – то ли поляк, то ли белорус, то ли татарин. Белогвардейский мемуарист М. С. Маргулиес утверждает, что мать Балаховича – полька, а отец – потомок татар, переселенных на границу Польши и Литвы чуть ли еще не при Витовте. Детство и юность прошли без примечательных событий. Окончил школу, выучился на агронома (среднее образование). Служил бухгалтером, а с 1904 года – управляющим в имении графа Платера, в Дисненском уезде Виленской губернии. В этой скромной должности пребывал 10 лет, до Мировой войны.
В 1914 году пошел добровольцем на фронт. (От предков унаследовал ненависть к немцам? Или просто скучно жить стало?) В ноябре 1915 года получил офицерский чин и был переведен командиром эскадрона в кавалерийский отряд особой важности Северного фронта. Отряд осуществлял разведывательно-диверсионные рейды по тылам противника на территории Белоруссии и Курляндии. Командир отряда подполковник Пунин доносил командованию, что «корнет Балахович показал… огромную храбрость, решительность, редкую находчивость и предприимчивость. В боевой партизанской работе это лихой, незаменимый офицер». В 1917 году произведен в штаб-ротмистры.
Советская власть упразднила чины. Наступает неразбериха и хаос. Балахович вместе со своим конно-партизанским отрядом прорывается из-под Риги к Пскову и в феврале 1918 года вступает в нестройные ряды спешно формируемой Красной армии, в войска Лужского округа. Участвует в организации заслона на пути немцев к Петрограду. После Брестского мира, с марта по октябрь 1918 года, Балахович – командир 1-го конно-партизанского Лужского полка Красной армии. Летом участвует в подавлении крестьянских волнений («кулацких мятежей») под Лугой. В октябре 1918 года уводит часть своего полка в оккупированный немцами Псков, где в это время формируются белые войска. После бегства немцев, с ноября 1918 года, ротмистр, а затем подполковник Балахович командует отрядом в составе Северной армии белых (командующий полковник Дзерожинский – подходящая фамилия для белого офицера). Весной 1919 года – командир «конного полка имени Балаховича», действующего на территории Эстонии в составе эстонской армии генерала Лайдонера. В том же качестве переходит в русский Северный корпус генерала Родзянко, базировавшийся под Нарвой; произведен в полковники одновременно русской и эстонской армии; активно воюет с красными. С мая по август – фактический военный диктатор Пскова; именует себя «атаманом крестьянских и партизанских отрядов», «командующим войсками Псковского и Гдовского района». Любимый титул – Батька.
В июле 1919-го приказом главнокомандующего войсками Северо-Западного фронта Юденича произведен в генерал-майоры. В августе приказом того же Юденича смещен с должности; при попытке ареста скрылся. Осенью организует крестьянско-бандитские отряды «зеленых» под Печорами. В конце 1919 года – генерал-майор эстонской армии. В январе 1920 года предпринял неудачную попытку арестовать Юденича. В марте 1920-го с отрядом бойцов отбыл в Польшу. Летом – осенью 1920-го, в разгар советско-польской войны, вместе с Савинковым руководит партизанскими рейдами в тыл красных на территории Белоруссии. Перемирия, заключенного правительством Польши с Советской Россией, не признал. В ноябре 1920 года провозглашает себя Начальником Белорусского государства и Главнокомандующим всех вооруженных сил на территории Белоруссии. После поражения, понесенного от красных, его армия интернирована в Польшу; сам Балахович принят на польскую службу в чине генерал-майора. С 1921 по 1939 год – инспектор кавалерии резерва Войска Польского. Живет в собственном имении в Беловежье. С 1928 года – один из руководителей белоэмигрантского «Союза защитников отечества». Трижды женат; отец двоих сыновей и пяти дочерей. Убит в 1940 году в оккупированной немцами Варшаве при невыясненных обстоятельствах.
Заметьте: все главные этапы биографии укладываются в пять лет. До этого – тихая, неприметная жизнь провинциального агронома. После – относительно спокойное существование обеспеченного коммерсанта, беловежского помещика, не обремененного служебными обязанностями. Посередине – нечто несусветное: феерические взлеты, авантюры, падения. Взять хотя бы рост в чинах. Осенью 1915 года – корнет, летом 1919 года – уже генерал. За неполных четыре года перескочил через шесть ступенек! В мирное время на это ушло бы лет двадцать пять беспорочной службы. Карьера молодого Бонапарта.
Балахович принадлежал к породе людей, для которых Гражданская война – поистине «мать родна». Только в условиях страшных тектонических взрывов и потрясений, в вихрях революционного пламени и дыма они могут найти себя; вне Гражданской войны и революции это нескладные обыватели, заурядные службисты, посредственности, средней руки уголовная братва, а порой просто уличные драчуны да забубенные пьяницы. Степной бандит Котовский, полуграмотная посудомойка и нефартовая разбойница Маруся Никифорова, пьяный портовый грузчик Дыбенко, вечный подъесаул Унгерн, выгнанный из полка после суда офицерской чести… Подлинные герои своего стремительного и краткого времени. Их объединяет еще одно обстоятельство: помимо ярких легенд, о всех них сохранились отрывочные и очень противоречивые сведения: документальных материалов мало, отдельные эпизоды красочно, но не особенно достоверно описаны мемуаристами. Их образы тонут в мифологическом тумане, оценки их личностей и действий варьируются от апологетически-восторженных до инфернально-мрачных.
Все это в полной мере относится к Балаховичу. О его жизни до революции мало что известно; его фамилия, национальность и вероисповедание – под вопросом. Под большим вопросом его боевая доблесть и личная честность. По словам одних, на германском фронте он «показал себя с самой выдающейся стороны» (подполковник Пунин); по мнению других – «ничем не отличился на войне» (Маргулиес). Для журналиста издаваемой в Пскове в 1919 году газеты «Новая Россия освобождаемая» он «легендарный Народный Витязь, освободитель Северо-Западной России», «излюбленный вождь народный», который «поднял и лично ведет рати на освобождение белокаменной Москвы». Для министра белого правительства Северо-Западной области В. Горна – омерзительный тип, фальшивомонетчик, вымогатель и палач, растлевающий души людские зрелищем публичных казней. В одном сходятся все: Балахович – авантюрист, шествующий в ногу с несентиментальным временем.
Б. В. Савинков, знаменитый эсер-террорист: «Балахович – лучшая бомба, которая когда-либо была у меня в руках».
П. И. Олейников, участник Белого движения: «Ему нужна война, нужен противник – и только… Война для него поэзия».
Н. Н. Юденич, главнокомандующий войсками Северо-Запада России: «С военной точки зрения Балахович не более как преступник, но все же молодчина и полезен в теперешней обстановке».
А. П. Родзянко, белый генерал: «Балаховича я сам расстреляю, он не военный человек, он ксендз-расстрига, он разбойник!»
Наиболее объемную характеристику и даже словесный портрет дает в своем дневнике М. С. Маргулиес, министр снабжения в Северо-Западном правительстве (при Юдениче): «Завтракал с генералом Булак-Балаховичем. Рассмотрел его подробнее: человек лет 35, среднего роста, сухая военная выправка, стройный, лицо незначительное, широкие скулы, нижняя часть узкая, со слегка прогнотическою челюстью. Уши большие, оттопыренные, глаза темно-серые, лоб правильный, довольно хорошо развитый, ногти плохие, руки грязные. Казацкого покроя военный сюртук, желтые генеральские лампасы (ленточки двух Станиславов, двух Анн, Владимира и двух Георгиев); говорит с польским акцентом, житейски умен, крайне осторожен, говорит без конца о себе в приемлемо-хвастливом тоне… Пьет мало…»
Обратите внимание: оттопыренные уши и грязные руки. Черты внешности литературного подонка, Урии Гипа. В то же время – военная выправка, семь боевых орденов. Лицо незначительное. Образ, в котором смешаны черты героя и ничтожества. В другом месте Маргулиес пишет: «Балахович – герой: начал наступление с 300 солдатами, теперь у него 12 000… правда, любит подвешивать… любит эдак подвешивать…»
Что было, то было. Публичные казни, трупы повешенных на фонарях. Средневековая непосредственность и средневековый размах. То восстанавливает древнюю Псковскую республику, то носится с идеей создания (естественно, под его диктатурой) независимой белорусско-прибалтийской конфедерации. На путь сих деяний встает весной 1918-го – сразу же после подписания Брестского мира.
Принято считать, что главным чаяньем народным в 1917 году был мир. Однако события года 1918-го заставляют усомниться в этом. В стране и армии накопилось столько людей, привыкших к войне и жаждущих ее как главного дела жизни, что их хватило не на одну, а на несколько десятков армий. Этой братии не война была в тягость, а государственный порядок и обусловленная им воинская дисциплина, армейская косность, не дававшие возможности талантливым авантюристам реализовать честолюбивые мечты. В 1918 году эти авантюристы превратились в кондотьеров, собиравших вокруг себя отряды (дивизии, шайки, банды) фанатиков, героев, удальцов и подонков. И шли воевать – с кем угодно, под знаменами всех цветов ради ненасытной жажды приключений.
На германском фронте перемирие; Балахович с эскадроном, верным любимому командиру, кружится между Ригой и Псковом, ждет новых острых ощущений. Объявлена демобилизация – он не складывает оружия. Наступают немцы – он тут же, вняв ленинскому воззванию «Социалистическое отечество в опасности!», бросается в бой. Мир подписан – он с тем же отрядом, увеличившимся за счет сотен бродячих искателей «фарта», вступает в Красную армию. Он выслуживается перед новой, еще не устоявшейся властью, надеясь, надо полагать, на блистательную карьеру. Сделался же прапорщик Крыленко Верховным главнокомандующим – чем штаб-ротмистр Балахович хуже?
Тут есть одна любопытная деталь. С осени 1915 года Балахович служил в отряде, выполнявшем задачи сбора разведывательной информации в тылу врага. Отряд этот был подчинен непосредственно командованию Северного фронта. Вопросами разведки и контрразведки в штабе фронта лично занимался генерал-майор Михаил Бонч-Бруевич, брат большевика Владимира Бонч-Бруевича. Надо полагать, генералу Бончу было знакомо имя Балаховича, а возможно, и он сам лично. В октябре 1917-го Владимир Бонч-Бруевич стал управляющим делами советского правительства, его брат Михаил – начальником штаба Ставки Верховного главнокомандования, а в феврале 1918 года, после расформирования Ставки, военным руководителем Высшего военного совета республики. Именно он организовывал отражение германского наступления на Петроград; ему принадлежит идея «завесы» – системы малочисленных мобильных отрядов, способных постоянно тревожить неуверенно и неохотно продвигающиеся вперед немецкие части. Кавалеристам в этой завесе отводилась важная роль: осуществление партизанских рейдов по тылам противника. Отряд Балаховича и сам командир, имевший подобный опыт, были для Бонча настоящей находкой. Со своей стороны, Балахович, по-видимому, надеялся быстро выдвинуться под руководством прежнего своего начальника.
И дела его пошли в гору. В марте он уже командир полка; под его началом – 1121 боец. Сила! О военных подвигах 1-го конно-партизанского Лужского полка сведений ничтожно мало. Если таковые и были, то впоследствии их постарались стереть: советским командармам и военным историкам было неудобно вспоминать, как белобандит Балахович восемь месяцев воевал под красным знаменем. Мы уже упоминали о том, как он участвовал в осуществлении продовольственной диктатуры и подавлял «кулацкие мятежи» в Лужском уезде. В докладе военного комиссариата Петроградской губернии за август 1918 года говорится, что «отрядниками Балаховича вырубались шашками целые селения». Лихо работали. Но для нашего героя это была только проба сил. Звездный час его был впереди.
В 1918 году политическая ситуация менялась еще стремительнее, чем в 1917-м. К осени положение большевиков выглядело катастрофическим. Их разношерстные враги наступают со всех сторон. Внутри кольца фронтов – хаос, голод, мятежи, теракты. Убиты Урицкий и Володарский, ранен Ленин. Большевистское руководство на грани раскола; цепляясь за власть, оно делает террор главным инструментом своей политики. Командиры разбегаются из Красной армии, уводя с собой целые полки. С командной должности уходит Бонч-Бруевич, а его генеральскую квартиру в Чернигове со всей обстановкой экспроприирует местный Совдеп. На границах Советской республики набирают войска генералы, атаманы и полковники, именующие себя белыми. При попустительстве германских властей, доживающих последний час, в Пскове формирует Северную армию генерал-лейтенант Ядрихин.
Решение созрело. 26 октября Балахович в своем штабе под Лугой устроил пир по случаю приезда приятеля – комиссара ВЧК Петерса. Пили все – и командиры, и бойцы. Ночью после попойки Балахович разоружил ненадежную часть похмельного полка, а с остальной, надежной частью (четыре с половиной сотни) ушел по направлению к Пскову. 2 ноября отряд Балаховича уже отдыхал в древнем городе, готовясь влиться в армию Ядрихина.
Удивительный факт, характеризующий особенности русской смуты. Контакты Балаховича с красными и с ЧК не прервались, и сам себя он никогда не называл белым. Маргулиес уверенно пишет, что он «все время поддерживает связь с тылом большевиков, где имеет эмиссаров». По словам Горна, выступая перед обывателями в Пскове, Балахович кричал: «Я командую красными еще больше, чем белыми!»
Но притом:
Таково продолжение речи Балаховича, цитируемой Горном. Осуществить эту программу Станиславу Никодимовичу удалось не сразу. 15 ноября поверженные собственной революцией германцы бежали из Пскова, вслед за ними по направлению к эстонской границе ушли добровольцы Северной армии. 25-го в город вступили красные.
Добровольцы прогнали Ядрихина, но и Балаховичу не удалось стать во главе собранной полуармии. С малым своим отрядом он самостоятельно действует в окрестностях Печор (коммунистов вешает, кулаков раскулачивает); по льду Чудского озера совершает разбойничий налет на Гдов, где захватывает заготовленное красными снаряжение, продукты и кучу денег. К весне его «полк» уже в составе эстонской армии Лайдонера хозяйничает на восточном берегу Чудского озера, проделывая те же операции с эстонцами. В апреле – наступление красных; вместе с Лайдонером в его отражении участвует бывшая Северная армия, преобразованная в корпус (по численному составу – полк: 3 тысячи штыков и сабель, 83 пулемета, 15 орудий). В районе Васкнарвы успешно воюет Балахович. В мае белые переходят в наступление. Главные силы Северного корпуса под командованием генерала Родзянко (племянника бывшего председателя Государственной думы) берут Ямбург (ныне Кингисепп) и Волосово. 15 мая полковник Балахович (опять сам по себе) стремительно врывается в Гдов; красноармейцы бегут, сдаются, сотнями вступают в его полк. Чудская флотилия почти в полном составе переходит к нему. Он мчится дальше. С одним неполным эскадроном – к Пскову. Не успел: 25 мая, преследуя бегущих красных, в Псков вошли эстонцы. Он все же въехал в город на белом коне – 29 мая. Через два дня генерал Лайдонер официально и торжественно передал Балаховичу власть над Псковом и всем Псковско-Гдовским районом.
Утро следующего дня красочно живописует Горн.
«„Там, – говорит мне какая-то женщина, – идите на площадь и на Великолуцкую…“
Я пошел и увидел. Среди массы глазеющего народа высоко на фонаре качался труп полураздетого мужчины. Около самого фонаря, видимо со жгучим любопытством, вертелась разная детвора, поодаль стояли и смотрели взрослые… В тот день еще висело четыре трупа на Великолуцкой улице, около здания государственного банка, тоже на фонарях один за другим в линию по тротуару».
Далее Горн резюмирует: «Вешали людей во все время управления белых псковским краем».
Именно развешивание граждан на фонарях стало главным символом «балаховщины» в Пскове. Батька (так теперь его принято называть) не стеснял себя в этом плане. Если верить многочисленным, как будто написанным под копирку свидетельствам, командующий войсками Псковского и Гдовского районов не без юмора осуществлял свою вешательную программу. «Патронов лишних у меня нет, – якобы говаривал он выбранной жертве, – работников дармовых тоже не имеется, есть только веревка да перекладина, так что придется тебе самому поработать». После чего предлагалось залезть по лесенке на столб, надеть петлю на шею и прыгнуть вниз.
Другой пример балаховского юмора приводит в воспоминаниях красный боец Н. А. Порозов со слов балаховца-перебежчика:
«Батька Балахович проводил смотр одного из своих полков. Под конец вышли из строя 5 солдат и заявили, что воевать ни с кем не хотят.
– Стало быть, воевать не хотите?
– Не хотим.
– Правильно, – говорит Балахович, – белые насильно в бой никого не посылают.
И отдает приказ повесить всех пятерых перед строем».
Горн, Маргулиес, Гессен, Кирдецов и прочие со сладострастным содроганием описывают ужасы правления Балаховича в Пскове. По его приказу были вырыты из могил и выброшены тела похороненных красноармейцев. Провинившихся обывателей, в том числе девушек, подвергали публичной порке розгами и шомполами. Жертвы Батьки – наряду с «ворами, жидами и коммунистами» – богачи, с которых было что взять, и бедняки, за которых некому заступиться. Балахович окружил себя садистами, вроде «начальника контрразведки» полковника Энгельгардта, и жуликоватыми дельцами, подобными полковнику Стоякину. Под страхом наказаний и казней эта шайка вымогала деньги и ценности у зажиточных граждан, в особенности у евреев. Штаб Балаховича и его «ушкуйники» гуляли напропалую, проматывая награбленные денежки. «Над Псковом стоял дым коромыслом… улицы, особенно по вечерам, были полны компаниями балаховских молодцов, пьяными голосами дико оравших на улицах песни», – добавляет подполковник Смирнов.
Свидетельства красочны; правда, у них есть один недостаток: они все принадлежат заклятым врагам псковского Батьки. Тут не обходится без противоречий; Маргулиес, к примеру, записывает (и опять-таки с чужих слов): «Отношение крестьян к нему – любовное; верят в Батьку». Правда, вот Маргулиесу в этом случае поверить трудно, особенно если вспомнить про кавалерийские расправы над лужскими крестьянами во время прошлогодней продкампании… Выяснить, что и как было на самом деле, теперь уже невозможно. Но образ сложился. А вот отношения чрезмерно самостоятельного псковского кондотьера с руководством белых не сложились.
В ночь на 23 августа в Псков вступил посланный Юденичем для «восстановления порядка» полковник Б. С. Пермикин с войсками. Штаб Балаховича был захвачен, Стоякин, правая рука Батьки, то ли застрелен, то ли удавлен. Балахович бежал из Пскова (или, по версии его сторонника Н. Н. Иванова, тоже авантюриста, каких мало, «спокойно проехал с несколькими своими всадниками сквозь кольцо расступившихся… пермикинских солдат»). Защиту ему дали эстонцы. Через пару недель он уже, по свидетельству очевидцев, «в полной генеральской форме разгуливал у всех на виду в Ревеле»; через месяц его крестьянско-партизанские «зеленые» отряды снова буянили под Печорами.
Юденич устранил «самостийника» и партизана из своей армии накануне решающих битв. Но октябрьское генеральное наступление белых на Петроград закончилось катастрофой. Армия Юденича, дойдя до окраин Питера, мгновенно развалилась. Описание ее жалкой и трагической гибели – за рамками нашего рассказа. В январе Юденич, генерал без войск, но с остатками (и немалыми) собранных на военные нужды денежных средств, поселился под охраной нескольких офицеров в Ревеле (теперь уже Таллине), в гостинице «Коммерс».
Поздно вечером 27 января в дверь его номера постучали. Отворил дежурный офицер; в сумраке коридора темнело несколько молодцеватых фигур в военных френчах. «Письмо его высокопревосходительству». Офицер принял листок, отнес в кабинет. Надев очки, генерал от инфантерии Юденич прочитал следующий текст:
«Так как Ваше высокопревосходительство, не произведя расчета, решили оставить нас, согласно решения Временного управления делами бывшей Северо-Западной армии, приглашаетесь следовать на место Вашего временного пребывания до урегулирования расчета. Где Вы будете находиться в полной безопасности под моей охраной. Генерал-майор Булак-Балахович».
Дочитав, Юденич потянулся за револьвером, но было поздно. Разоружив охрану, Балахович и его спутники вошли в кабинет. Под их конвоем Юденич был выведен на улицу, доставлен на вокзал, где уже разводил пары´ паровоз с прицепленным к нему единственным вагоном. Через полчаса крохотный состав мчал пленного главнокомандующего в сторону Тарту.
В Таллине поднялся страшный переполох. Министры и генералы несуществующего Северо-Западного правительства кинулись в резиденции английских и французских военных представителей. По требованию интервентов эстонская полиция остановила разбойничий поезд на станции Тапа, где разветвляются пути на Нарву и Тарту. Юденич был освобожден. Впрочем, и Балаховича отпустили. Последняя авантюра красно-бело-зеленого генерала на эстонской земле закончилась неудачей. Ничего: через пару месяцев он заварит очередную кровавую кашу на границе Белоруссии и Польши. В сентябре – октябре 1920-го вместе с Савинковым совершит погромно-разбойничьи рейды на Овруч, Мозырь и Пинск, во время которых прославится такими художествами, по сравнению с коими «развешивание гирлянд» из воров и коммунистов в Пскове покажется детской шалостью. Видавший виды Савинков скажет потом на суде в Москве: «В моей борьбе с вами я был смертельно ранен душевно этим последним балаховским походом». Это – потом. А сейчас человек лет тридцати пяти, сероглазый, среднего роста, с военной выправкой, с оттопыренными ушами по сторонам незначительного лица, мчится в эшелоне из Эстонии через Лифляндию в Брест…
В начале революции политические партии, притом ведущие, открыто призывали: «Грабь награбленное!» Анархисты и левые эсеры корили Ленина и Троцкого за то, что те сдерживают революционное творчество масс: не дают грабить и убивать по вдохновению, пытаются в этом деле установить хоть какой-то порядок. Анархисты осуществляли «экспроприации», то есть попросту грабежи, в открытую, гордо и пламенно. Левые эсеры при поддержке грозных кронштадтских матросов шумно и страстно протестовали против любой попытки советской власти сдержать разбойную стихию. В армиях всевозможных красных, белых и зеленых командиров проходила школу жизни молодежь, формировалось поколение, знающее одно только право: брать чужое как свое и презирать всякую власть. Отказываться от своего удалого образа жизни, переходить к мирному труду хотелось далеко не всем. Чем ближе было завершение Гражданской войны на фронтах, тем хаотичнее и массовее становились ее проявления в тылу. Остатки войск, действовавших под всевозможными флагами, превращались в банды, а в образах их предводителей черты Спартака или Стеньки уступали место качествам уголовных вожаков.
На X съезде РКП(б) весной 1921 года Ленин с тревогой убеждал зал: «Мы оказались втянутыми в новую форму войны, новый вид ее, которые можно объединить одним словом: бандитизм… Эта мелкобуржуазная контрреволюция, несомненно, более опасна, чем Деникин, Юденич и Колчак, вместе взятые, потому что мы имеем дело со страной, где пролетариат составляет меньшинство». Речи эти звучали в разгар тех событий, которые в исторической литературе принято называть «крестьянским движением», но в которых участвовали сотни тысяч представителей иных социальных слоев и классов в самых разных уголках Советской России, а порой и далеко за ее пределами.
По официальным данным, боевые потери Красной армии в 1921 году, то есть уже после завершения боевых действий на фронтах, составили около 170 тысяч человек; в 1922 году, уже вроде бы совсем мирном, – 21 тысячу человек. Практически все эти потери были понесены на войне со всевозможными бандформированиями. Впрочем, части самой Красной армии не всегда можно было отличить от разбойничьих шаек. Во всяком случае, четкой границы между понятиями «армия» и «банда» не было.
Все мы знаем про Василия Ивановича Чапаева, героя Гражданской войны, красного комдива. Хуже знаем про его бесконечные конфликты с коммунистами и комиссарами, в том числе с тем самым Дмитрием Фурмановым, который в 1919 году писал на него доносы, а впоследствии написал про Чапая книгу. Совсем плохо осведомлены о судьбе чапаевской дивизии после гибели командира в холодных водах Урала. В 1921 году две трети состава этой дивизии – два полка и все артиллерийские батареи – взбунтовались против власти большевиков, влились в так называемую Красную армию правды А. В. Сапожкова. То есть, по терминологии того времени, из красноармейцев превратились в белобандитов. И более года вели войну с «комиссарами» в Заволжье и на Урале.
Вождь «армии правды» – личность не менее примечательная, чем Чапаев. В начале революции – левый эсер, после июльских событий 1918 года признал власть большевиков, активно участвовал в войне с Деникиным и Колчаком, командовал 9-й кавалерийской дивизией Красной армии. В 1920 году, после разгрома Колчака, Сапожков поднял антибольшевистское восстание в Самарской губернии, неудачно штурмовал Уральск, захватил Бузулук, который сделал своей столицей. Мятеж Сапожкова продолжался два года, постепенно распадаясь на отдельные очаги, приобретая характер полупартизанской-полубандитской войны, и был окончательно ликвидирован Красной армией лишь к апрелю 1922 года.
Примеров такого рода можно привести немало. В этих событиях выковывался особый тип командира – удальца и авантюриста, готового переходить из одного лагеря в другой, а по сути дела, воюющего ради собственного азарта и удачи. Яркий тому пример – Булак-Балахович. Надо сказать, что вокруг псковского Батьки буквально роились персонажи такого же рода, только более мелкого масштаба. Вот, например, Борис Сергеевич Пермикин (в источниках также встречаются варианты: Пермыкин, Перемыкин). Бывший офицер, какое-то время служил у красных, в конце 1918 года перешел к белым (возможно, вместе с Балаховичем). Весной 1919 года он уже подполковник в полку Балаховича, участвует в рейде на Гдов. Ему приписывают блистательный захват Чудской военной флотилии красных, причем бо´льшая часть ее команды переходит на сторону белых. А в августе тот же Пермикин, выполняя приказ Юденича, во главе отряда бронеавтомобилей врывается в Псков, вышибает оттуда Балаховича. После гибели армии Юденича Пермикин появляется у Врангеля в Крыму, где в чине полковника командует 3-й русской армией, оттуда бежит за границу, командует партизанско-террористическими отрядами в Белоруссии… Далее его следы теряются, но в 1943 году он вновь является на историческую сцену, на сей раз в качестве полковника 1-й дивизии Русской освободительной армии Власова. После разгрома фашистской Германии ему каким-то чудом удается избежать советского плена и казни, и умирает он в своей постели в тихом австрийском Зальцбурге в 1971 году.
Интересный пример зигзагообразного пути одного из героев «той единственной, Гражданской» – судьба боевого офицера, аристократа, палача, бандита и провокатора барона Энгельгардта.
Энгельгардт Борис, из дворян, год рождения 1889-й. Род Энгельгардтов – знаменитый. Остзейцы, потомки крестоносцев, эстляндские бароны, а с XVIII века смоленские помещики, родня самого Потемкина, они обладали широчайшими связями в светском обществе Петербурга. Егор Антонович Энгельгардт был директором Царскосельского лицея и наставлял шалуна Пушкина на путь истинный. В роскошном особняке другого Энгельгардта, Василия Васильевича, расположенном на углу Невского проспекта и Екатерининского канала, во времена Николая I устраивались многолюдные и блистательные маскарады. Могущественный Константин Петрович Победоносцев в немолодые уже годы женился на юной красавице Екатерине Александровне, урожденной Энгельгардт. И так далее. В общем, славный род.
Нет ничего удивительного в том, что молодой небогатый отпрыск баронской династии поступил на службу в лейб-гвардии Семеновский полк. В начале XX века этот полк считался в гвардии самым демократичным, хотя и благородным. Здесь служили и титулованные выпускники Пажеского корпуса, и бедные провинциальные дворяне. Среди последних в полк был принят – перед самой Мировой войной, в начале 1914 года, – двадцатилетний Михаил Тухачевский, только что окончивший в Москве Александровское юнкерское училище. Так эстляндский барон Энгельгардт и смоленский помещик Тухачевский оказались под одной крышей в казармах на Загородном проспекте.
К началу войны они оба – подпоручики. Отношения не то чтобы дружеские, но приятельские. Оба – участники тесного и весьма вольнодумного офицерского кружка. О Тухачевском в этом кружке шепотом рассказывали, что еще юнкером, удостоенный на смотре царского рукопожатия, красавец Миша, рисуясь, говорил товарищам: «А здорово было бы его, государя, тут же и убить!» Но началась война. Семеновцы воевали неплохо. Однажды в феврале 1915 года, в Польше, у местечка Ломжа на реке Нарев, несколько рот Семеновского полка попали под внезапную ночную атаку немцев. Тухачевский был взят в плен, иные из его приятелей-офицеров убиты; младший офицер 5-й роты Энгельгардт тяжело ранен.
Он вернулся в строй. Воевал. И вот – революция, советская власть, перемирие, грядущая демобилизация. Но идти домой, коротать век тихим обывателем не хотелось. Энгельгардт, имевший уже к тому времени чин капитана, остался в полку. Надо заметить, что Семеновский полк проявил среди всей гвардии наибольшую лояльность к новой власти. В начале 1918 года он почти в полном составе влился в Красную армию, охранял Наркомфин и Госбанк и позднее был преобразован в полк охраны имени товарища Урицкого. И оставался таковым, пока весной 1919 года, тоже в полном составе, как говорится, под фанфары, не перешел возле поселка Выра под знамена белой Северной армии генерала Родзянко…
Между тем еще осенью 1917 года в охваченную революционным сумбуром Россию вернулся бежавший из немецкого плена Тухачевский. И тоже решил повоевать на стороне красных. Летом 1918-го он – командир дивизии на Восточном фронте. Энгельгардт решил напомнить о себе старому другу. Он пробирается через бушующую страну из голодного Петрограда в Поволжье, находит однополчанина. Стремительно растущий «красный Бонапарт» Тухачевский в это время уже командир 1-й Революционной армии, ведет операции против «Народной армии» Комуча, белочехов, Деникина. Энгельгардта он охотно берет под свое крыло, назначает командиром дивизии. Осенью 1918 года бывший барон участвует в боях на Сызрано-Самарском направлении. Его дивизия вносит решающий вклад в ход операции, закончившейся разгромом белых. Командарм Тухачевский шлет в Реввоенсовет Республики донесения, где расписывает воинские таланты и преданность делу революции красного комдива товарища Энгельгардта. Его даже вроде бы собирается наградить именным оружием сам наркомвоен Троцкий. И тут красный комдив исчезает.
В то время положение Советской республики было крайне неустойчивым. Однопартийная диктатура установлена… Но где? В Москве, Питере, в нескольких городах и губерниях Центральной России. На всем остальном пространстве развалившейся империи уже вовсю полыхала всеобщая война. По стране из конца в конец носились никем не управляемые и не контролируемые «повстанческие» и «добровольческие» «армии», «дивизии», «отряды», возглавляемые удачливыми атаманами. Им было все равно, под каким знаменем убивать и грабить. Больше нравились, конечно, те знамена, под которыми можно было начисто забыть о дисциплине и ответственности. Пока самым вольным было красное знамя, пока оно пламенело символом разрушения старого мира, эти авантюристы и честолюбцы, пассионарии и отморозки охотно вливались в Красную армию – целыми отрядами, во главе с атаманами. Когда с осени 1918 года Реввоенсовет Республики, руководимый Троцким, начал наводить в армии мало-мальский порядок, восстанавливать дисциплину, добиваться хоть какой-то управляемости, – они так же, строем, под звуки маршей, стали уходить к белым. Надо сказать, что Белое движение осенью того года было дезорганизовано страшно. Между его руководителями, лидерами партий, генералами, этническими вождями и денежными тузами, шла неостановимая грызня. Порядка по ту сторону дырявого фронта было еще меньше, чем по эту. Искателям приключений, безумцам и уголовникам становилось тем вольготнее у белых, чем опаснее у красных.
Через несколько недель после исчезновения из ставки Тухачевского Энгельгардт появляется, но где! В ставке Деникина! Большевики скрежещут зубами, но ничего поделать не могут. (Кстати, в окружении главнокомандующего Вооруженными силами Юга России А. И. Деникина имелся свой Энгельгардт, тоже Борис, по отчеству Александрович, полковник, офицер Осведомительного агентства.) Нашему Энгельгардту тут нет доверия: в деникинском штабе хорошо помнят, как пару месяцев назад он громил белых под Сызранью. Энгельгардт покидает негостеприимный кров и кружным путем, толком даже неведомо как, пробирается в Эстонию. Там на деньги англичан и французов вовсю идет формирование белых войск из всякого сброда. Много офицеров, но еще больше перебежчиков с красной стороны. Недавно к белым перебежал со своим полком Балахович. Барона Энгельгардта крестьянский сын Балахович радостно принимает к себе, производит в подполковники и назначает начальником контрразведки.
В Пскове Энгельгардт – правая рука Батьки и главный его помощник по части заплечных дел. Он ведет допросы всех подозрительных личностей – воров, жидов и коммунистов. Но самыми подозрительными, с точки зрения его и Балаховича, личностями являются те, у кого есть что взять. Аресты, допросы и розги – до тех пор, пока не откупишься деньгами или иным добром. Особенно широко такого рода меры применялись по отношению к богатенькому псковскому еврейству. Впрочем, не меньше интересовали псковскую контрразведку зажиточные крестьяне окрестных деревень. Барон, потомок разбойных рыцарей-меченосцев, на пару с потомком литовского татарина орудуют теми же методами, что их предки в далеком XIII веке. Правда, оформлен разбой вполне в буржуазном духе: «Гражданину NN. По приказанию командующего войсками Псковско-Гдовского района предлагаю прибыть в штаб, помещающийся в здании Земского банка, к 5 часам вечера. Офицер для поручений подполковник Энгельгардт». На этой же бумажке снизу красноречивая приписка: «От гражданина NN 20 000 (двадцать тысяч) рублей получил». 〈
Но денег и ценностей, награбленных у псковичей, не хватает. Энгельгардт участвует еще в одной прекрасной авантюре Балаховича. В глубокой тайне, в надежно охраняемых подвалах бывшего Земского банка они начинают печатать фальшивые деньги, старые «керенки», имевшие тогда еще хождение по обе стороны линии фронта, и купюры Северо-Западного правительства, обеспечиваемые поддержкой Антанты (так называемые «крылатки»). Если в делах застеночных еще можно усмотреть возрождение благородного разбойного промысла рыцарственных предков, то теперь перед нами обыкновенная уголовщина. Лейб-гвардеец и красный командир превращается в фальшивомонетчика.
За все эти деяния новый главнокомандующий Северо-Западной армией Юденич производит Балаховича в генерал-майоры, а Энгельгардту достаются полковничьи погоны. Но судьба – индейка. Готовясь к решающему наступлению на Петроград, Юденич начинает наводить порядок в тылу. Терпеть самостоятельного псковского диктатора и его буйную команду он более не намерен. В Псков врывается отряд бронемашин, посланный для того, чтобы установить здесь власть главнокомандующего. Балахович бежит к эстонцам, офицеры его штаба, в том числе Энгельгардт, арестованы. Им грозит суд… Проходит еще два месяца. Наступление, поражение и гибель армии Юденича совершаются с поразительной быстротой. Барон снова на свободе.
Но в Эстонии ему не сидится. Он мчится в Польшу. Там в 1920 году он вступает в вооруженные формирования «Народного союза защитников Родины и свободы», создаваемые для борьбы против красных войск Тухачевского (старый знакомый!) эсером Савинковым и «русским витязем» Балаховичем. Уже Польша заключила мир с большевиками, но Савинкову, Балаховичу и Энгельгардту никакие мирные договоры не указ. Ранней весной 1921 года их войска небольшими партизанскими группами вторгаются на территорию Советской Белоруссии. Тут даже Савинков ужаснулся. Балахович и Энгельгардт действуют дерзко, смело, жестоко. Обходя города, нападают на села, грабят крестьян без зазрения совести, жгут сельсоветы; совработнитков, коммунистов, учителей, комсомольцев вешают на деревьях, режут, топят в болотах. Несколько месяцев отряд Энгельгардта был ужасом Белоруссии.
Но красные и тут победили. Бросив остатки отряда, Энгельгардт едет на историческую родину, в Эстонию. Живет в Таллине. Другой потомок рыцарей, неразборчивый в людях барон Врангель, назначает Энгельгардта руководителем эстонского отделения Российского общевоинского союза (РОВС). Союз этот ставит перед собой одну задачу: непримиримую борьбу с большевизмом. Диверсии в Совдепии, теракты против руководителей Красной армии и Советского государства – его основные методы. Для этого необходимо создавать белогвардейское подполье на территории СССР. Эстония – удобнейший плацдарм для переброски через границу, в Совдепию, своих людей. Энгельгардт принимает в этой работе активное участие. Но агентов РОВС в Советском Союзе преследуют провалы. Ни Врангель, ни сменивший его Кутепов так и не разгадали одной из существенных причин краха своих начинаний. Их представитель в Эстонии полковник Энгельгардт с 1923 года тайно и тесно сотрудничает с ВЧК – ОГПУ. Высокородный барон, ко всему прочему, становится двойным агентом и провокатором.
Вся эта история закончилась закономерно. В сентябре 1939 года немцы и коммунисты поделили между собой Польшу; летом 1940 года советские войска вошли в Эстонию. Энгельгардт был арестован и расстрелян, невзирая на агентурные связи с ВЧК – ОГПУ – НКВД. Впрочем, к этому времени та же участь постигла всех, с кем он контактировал в этой организации. В эти же дни Балахович убит при невыясненных обстоятельствах в оккупированной немцами Варшаве. Нелишним будет напомнить, что бывший однополчанин и покровитель, а впоследствии боевой противник Энгельгардта Тухачевский расстрелян тремя годами раньше по обвинению в военном заговоре и шпионаже в пользу Германии.
Под конец Гражданской войны подавляющее большинство населения бывшей Российской империи, независимо от идейно-политических взглядов, мечтало только об одном – о мире. Борьба тех, кто не сложил оружие, неумолимо вырождалась в обыкновенный бандитизм. Последние рейды Энгельгардта, походы Махно, набеги басмачей в Средней Азии ничем не отличались от бандитских налетов. Обыкновенные уголовники охотно прикрывали свою преступную деятельность белогвардейской, эсеровской или какой-нибудь еще «благородной» фразой и позой. Тем более что в многочисленных бандах, терроризировавших мирных обывателей Курской, Ростовской, Псковской губерний, состояло немало бывших белых офицеров, которым некуда было податься в стране победившего пролетариата. Петроградский бандитизм начала нэпа тоже был изрядно политизирован. О его царе и боге Леньке Пантелееве ходили слухи, что он связан с эсерами и мстит большевикам за предательство революции.
В 1922–1924 годах петроградскому Угрозыску не раз приходилось вести опасную борьбу с такого рода «политическими» бандами. Среди них немалую известность приобрела шайка Гурова. Действовали широко, с размахом, в разных городах СССР, но главным образом в Москве и Петрограде – Ленинграде. В занятиях гуровцев ничего идейного усмотреть невозможно: грабежи как грабежи. Особенно активно и дерзко стали действовать в начале 1924 года, после смерти Ленина (случайное совпадение?). За два месяца – в Москве ограбление Центробумтреста, в Ленинграде разгром кассы Кожтреста, Севзапкино, Ленинградодежды. Лишь в начале марта агенты Угрозыска смогли задержать подозрительного субъекта, в котором кассир Кожтреста опознал одного из налетчиков. При задержанном имелись документы на имя М. В. Сизова, проживающего в доме № 36/38 по Малому проспекту Петроградской стороны. Его опознали и другие свидетели.
Арестант вел себя гордо, а когда понял, что дело его плохо, вдруг решительно заявил: он-де не бандит, он – идейный борец с большевизмом и принадлежит к партии левых эсеров. На последующих допросах идейный Сизов вел себя как партизан, соучастников (или товарищей по революционному подполью?) назвать отказался. Но милиционеры уже имели опыт работы с такого рода делами. Вычислили сожительницу Сизова, на ее квартире (дом № 16 по улице Ленина) провели обыск, обнаружили шесть револьверов, патроны к ним, одну гранату, много денег в пачках. Три револьвера принадлежали кассирам ограбленных касс.
Остальное было делом техники. Сожительница Сизова стала давать показания. По цепочке вышли на других участников банды. За две недели в Ленинграде были арестованы: гражданин Васильев Н. В., действительно принадлежавший ранее к партии левых эсеров, а позднее отбывавший наказание за изготовление самогона; Михеев И. П., по убеждениям анархист; укрыватель Макаров, наводчик Мельников (эти о партийной принадлежности не заявляли). Несколько человек из этой же преступной группировки были сцапаны в Москве. Наконец выследили и арестовали по месту постоянного проживания (Кавалергардская улица, дом № 8) руководителя банды политических грабителей Д. А. Гурова. Он не скрывал ни своей ненависти к власти большевиков, ни своих левоэсеровских взглядов.
Так – почти пародийно, если сравнить с эпическим размахом 1918 года, – закончилась история последней дружины идейных борцов за свободу революционного грабежа.
Конец февраля 1921 года в Петрограде выдался на редкость беспокойным. Что немало удивило самих петроградцев. За три года Гражданской войны город вымер, притих, опустился. Население его сократилось втрое по сравнению с разудалым Семнадцатым. Улицы обезлюдели, обыватели исхудали и обносились, а на их лица общей печатью легло какое-то тревожно-опасливое выражение. Обшарпанные дома и бесхозные дворцы зияли черными дырами разбитых окон. По вечерам город погружался во мрак, ибо последние фонари перестали светить еще год назад. Хозяевами бывшей столицы давно уже были голод, тиф, ЧК и коммунисты из Смольного. Под руководством последних питерский пролетариат без особого энтузиазма готовился встретить четвертую годовщину свержения самодержавия. И вдруг…
«Вторая половина февраля и начало марта явились небывало тяжелым временем для Петрограда. Сокращение пайка нагрянуло как раз в такое время, когда овощи с огородов рабочими были уже съедены. В это же время, как обухом по голове, ударила весть о том, что в Питере из-за недостатка топлива останавливается ряд фабрик и заводов». Так изъяснялся красный диктатор Петрограда Г. Е. Зиновьев на страницах «Петроградской правды» от 11 марта 1921 года. Главный питерский коммунист изрядно недоговаривал. Не только перебои с топливом стали причиной остановки заводов. Общий кризис внезапно поразил систему военного коммунизма – как раз в то время, когда Совреспублика победоносно завершала Гражданскую войну. Анархическое крестьянское движение охватывало одну губернию за другой. Партизанские армии и неотличимые от них полууголовные банды хозяйничали повсюду – от Поднепровья до Даурии. Снабжение городов вновь ухудшилось до крайности. Авторитет РКП(б) поколебался.
14 февраля пролетарии завода Лесснера остановили свои станки и собрались на митинг. Приняли резолюцию, в коей клеймили коммунистов за спецпайки и «комчванство», требовали снять заградотряды, не пропускавшие в Петроград мелких торговцев, так называемых «мешочников». Автором текста был меньшевик Каменский. Питерские меньшевики (существовавшие еще пока легально, хотя и в великом страхе) возрадовались и попытались возглавить внезапно проявившееся движение. Примеры тому в истории были: январь 1905-го и февраль 1917-го. Тогда все начиналось очень похожим образом.
На следующий день к Лесснеру присоединились рабочие завода Нобеля. Новую резолюцию с требованием созвать беспартийную пролетарскую конференцию огласил меньшевик Кузяков. Группы рабочих пошли по заводам и фабрикам агитировать товарищей. Движение разрасталось, приобретая специфический характер «волынки» (так в России называли нечто вроде итальянской забастовки: один вполсилы работает, девятеро митингуют). Про меньшевиков быстро забыли, а про коммунистов на митингах кричали, что те стали командовать хуже, чем офицерье и баре, что их жены жрут шоколад по повышенной норме в то время, когда простой люд давится гнилой селедкой. 23 февраля к движению примкнули заводы Трубочный, Лаферм и Балтийский, все на Васильевском, по соседству друг с другом. 24 февраля трубочники, лафермовцы и балтийцы без ясных намерений двинулись по Косой линии к Большому проспекту. У Большого дорогу им преградили красные курсанты. Заметим, что эти последние – вовсе не студенты военных вузов, как сейчас, а красноармейцы, прошедшие огонь, воду и медные трубы Гражданской войны и направленные в Питер учиться на красных командиров. Упершись в строй курсантов, рабочая колонна остановилась. Воочию повторялась ситуация то ли Кровавого воскресенья, то ли Февральской революции. Выкрикнули приказ разойтись. Толпа продолжала стоять. Курсанты дали несколько залпов в воздух. Манифестанты побежали в разные стороны. Жертв не было.
Наутро в «Петроградской правде» жители города прочитали, что постановлением Петроградского комитета РКП(б) и Петросовета «хождение по улицам разрешено до 11 часов вечера», приказано «восстановить в районах отряды особого назначения, приведя их в боевую готовность. Произвести мобилизацию коммунистов. Арестовать руководящую интеллигентскую группу эсеров и меньшевиков». И почему-то «закрыть театры несерьезного характера».
Контроль над улицей коммунисты сохранили, несколько десятков меньшевиков и эсеров арестовали. Но после неслыханного поворота событий – красные войска стреляли в рабочих!!! – «волынка» только разрослась. 25–27 февраля забастовали «Арсенал», «Скороход», заводы Розенкранца, Печаткина, Брусницына, Кабельный, Механический, Новый и Старый Адмиралтейский, Экспедиция заготовления государственных бумаг, Невская бумагопрядильня, Невская ниточная фабрика, Путиловская верфь, частично Путиловский и Обуховский заводы. 1 марта вдобавок к перечисленным не работали, митинговали, принимая всяческие резолюции, заводы Речкина, Осипова, Парвиайнен, Гвоздильный, Радиотелеграфный, «Русский дизель», Александровский, Автозавод, фабрики «Победа», «Петронитка»… Даже шоколадная фабрика «Жорж Борман», давно забывшая о своем назначении за неимением в стране шоколада, и та примкнула к движению. Даже Петроградский трампарк, не работавший по причине отсутствия электричества, принял в нем горячее участие. Практически весь рабочий Петроград объединился во внезапном антибольшевистском порыве.
Из Москвы, где тоже бастовали рабочие, в Питер отбыл «всероссийский староста» М. И. Калинин – разбираться. Политбюро ЦК РКП(б) поручило Петроградской ЧК (председатель Н. П. Комаров, настоящее имя – Ф. Е. Собинов) «усилить аресты среди меньшевиков и эсеров, не исключая одиночек рабочих».
За широкими ледяными полями, покрывавшими «Маркизову лужу», в хмуром, продуваемом февральским ветром Кронштадте услышали гул петроградских событий. И живо заинтересовались. Собрания матросов прошли на кораблях. Особенно бурными они были на двух гигантах предреволюционной постройки – на линкорах «Севастополь» и «Петропавловск». Покричав и поматерившись, матросы постановили: послать в Питер делегацию, выяснить, что к чему. 25 февраля делегаты поехали и через два дня возвратились. Опять собрания. Матросский делегат Лука Савченко, кочегар с «Севастополя», в горячих словах поведал: в Питере наши братья-рабочие восстали против зажравшихся коммунистов. Коммунисты стреляют в народ. Кровь льется рекой. Тысячи трупов. Тысячи брошены за решетки. Рабочий Петроград ждет помощи от революционного Кронштадта.
Все это было неправдой. Но возражать не стали даже те, кто доподлинно знал, что никакого восстания нет, как нет и массовых расправ с рабочими, что есть только широкомасштабная, но вялая «волынка», что требования рабочих сводятся главным образом к отмене спецпайков и разрешению мешочничества, что большевики контролируют ситуацию в Питере и вокруг. Вранье севастопольского кочегара всколыхнуло черную матросскую массу, изрядно скучающую в скованном льдом Кронштадте. Массу, которой нечего было делать, но было что вспомнить.
Совсем недавно Кронштадт отметил пятнадцатилетие своего бунтарства. За это время успели прогреметь пять кронштадтских мятежей, и каждый следующий был грознее предыдущего. В ноябре 1905 года бунт матросов вылился в пьяные погромы и стихийные расправы над офицерами. В июле 1906 года руководимые эсерами матросы едва не захватили Кронштадтскую крепость, но были остановлены сибиряками, солдатами Енисейского полка. В марте 1917-го здесь и в Гельсингфорсе (где тогда находилась главная база флота) младшие товарищи «героев первой русской революции» буйно участвовали в «свержении самодержавия», убивали офицеров и адмиралов. В июле 1917-го они же, высадившись в Петрограде, чуть было не свергли Временное правительство. В октябре того же года под главенством большевиков свергли-таки меньшевистско-эсеровских «Временных», сделавшись (тоже на время) хозяевами столицы. Почему бы еще раз не попробовать? Чем большевики лучше эсеров?
28 февраля снова состоялись бурные собрания. На обоих линкорах в шуме и ажиотаже были приняты резолюции, бестолковые, безграмотные, но выдержанные в решительных тонах. Листки с текстами резолюций летали по Кронштадту, как птицы-буревестники. 1 марта матросы со всех кораблей, бойцы с фортов, батарей – словом, все боевые кронштадтцы числом тысяч до шестнадцати – собрались на Якорной площади. Кто тут выступал и что говорил – сейчас установить трудно. Но речи были ярые, энтузиастические.
За годы революционного буйства порода митинговых Бонапартов процвела и размножилась в России вообще, а в Кронштадте особенно. Когда-то среди них блистали Дыбенко, Железняков, Раскольников, Рошаль. Они именовали себя большевиками, левыми эсерами, левыми коммунистами или не именовали никак, но, по сути дела, были вдохновенными любовниками анархии, апостолами вольницы, приверженцами принципа «все дозволено», мастерами кидаться головой в омут и других увлекать за собой. Революционная центрифуга раскидала их по свету, а кое-кого закинула и на тот свет. Но на смену им подросли новые и рвались в бой. Вот, к примеру, Савченко, кочегар с «Севастополя». А вот еще: Степан Петриченко, писарь с «Петропавловска». Петр Перепелкин, гальванер с «Севастополя». Василий Киров, моторист с того же линкора, оратор и поэт, сочетавший в своем творчестве страсть Савонаролы с одаренностью капитана Лебядкина:
Эти искренние, яркие, по-своему талантливые, но недалекие, бестолковые и совершенно неспособные к целенаправленной организованной работе красавцы в черных бушлатах сотрясали морозный балтийский воздух и души матросов-балтийцев во время митинга на Якорной площади. Результат – снова резолюция: не подчиняться Петросовету и командованию Балтфлота.
Коммунисты в Кронштадте совершенно стушевались. Они были представителями власти, и поэтому их не слушали. Приехавшие из Петрограда по тревожной просьбе председателя Кронштадтского Совета П. Д. Васильева председатель ВЦИК Советов М. И. Калинин и комиссар Балтфлота Н. Н. Кузьмин бессильны были повлиять на толпу. Зимний воздух над Якорной площадью накалялся. Кто-то (неизвестно кто) отдал приказ: арестовать красных начальников и держать их как заложников, пока чекисты не выпустят из тюрем «наших братьев в Петрограде». Впрочем, может, никакого приказа и не было, все произошло само собой. Васильев, Кузьмин, Калинин были схвачены. Калинина после долгих споров почему-то отпустили. Митинг продолжался. Разошлись в сумерках. Постановили провести «делегатское собрание», на скорую руку избрали представителей от кораблей и частей гарнизона. 2 марта, пока на улице митинговали, делегаты собрались в зале Дома просвещения, бывшего Инженерного собрания.
Происходящее в зале мало отличалось от того, что бурлило на улице. Тот же митинг. Председателем не столько выбрали, сколько выкрикнули Петриченко. Когда он говорил речь, в зал вбежали несколько матросов, крича что-то невнятное. Их подняли на сцену, велели говорить. Запыхавшийся матросик уверенно прокричал в зал, что коммунисты готовятся окружить здание и перестрелять всех делегатов. Это была чистая фантазия, но все поверили. Немедленно собрание приняло решение: образовать Временный революционный комитет во главе с Петриченко, всех коммунистов арестовать и готовиться к бою. Разумеется, не обошлось без резолюции. Она была опубликована 3 марта в новоиспеченных «Известиях Временного революционного комитета матросов, красноармейцев и рабочих Кронштадта» за подписью Петриченко и Перепелкина.
В советское время кронштадтские события 1921 года называли не иначе как белогвардейским мятежом, спланированным Антантой, а руководящую роль в них приписывали бывшим офицерам и врагам коммунизма – меньшевикам и эсерам. В постсоветскую эпоху эти же события пытались представить героическим восстанием против большевистской тирании. На самом деле они не были ни тем ни другим. Доказательство тому – содержание той самой резолюции Делегатского собрания.
Что содержится и чего нет в ее 15 пунктах? Во-первых, нет ни антисоветских, ни антикоммунистических мотивов. Никакого «За Советы без коммунистов» (этот лозунг, кочующий из учебника в учебник, вообще в ходе кронштадтских событий не выдвигался). Речь в ней идет о перевыборах Советов тайным голосованием с предварительной агитацией; о свободе слова, печати, собраний и профессиональных союзов – но с оговоркой: только для рабочих и крестьян, для анархических и лево-социалистических партий. Освободить из тюрем тоже требуется только политзаключенных левых социалистов и анархистов, рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов. Буржуи и интеллигенты, либералы и правые пусть дохнут, так им и надо. Конечно, в резолюции есть требование ограничения власти РКП(б), но в пользу кого? Зная, сколь велико было в матросской среде влияние левых эсеров и анархистов, можно догадаться, что именно в идеологии гуляйполя видели кронштадтские вожди желанную альтернативу жесткому режиму большевиков. Недаром в последующие дни агенты ЧК и пленные сообщали, что в Кронштадте ждут скорой помощи от Антонова и Махно. Кронштадтский мятеж был явлением не контрреволюции, а скорее ультрареволюции, последней в ходе русской смуты крупной вспышкой анархо-левацких настроений.
Анархический индивидуализм пронизывает не вполне грамотно составленные экономические пункты резолюции. «Дать полное право действия крестьянам над своею землею так, как им желательно, а также иметь скот, который содержать должен и управлять своими силами, то есть не пользуясь наемным трудом». «Разрешить свободное кустарное производство собственным трудом». Но главная суть всей кронштадтской политики заключена в 8-м и 9-м пунктах, заимствованных из февральских рабочих требований. «Снять заградительные отряды немедленно» (то есть полностью разрешить мешочничество, мелкую торговлю и спекуляцию). «Уравнять паек всех трудящихся». То есть всё поделить поровну. Вот и вся программа писаря Петриченко и его соратников. Очередной раз взять и поделить.
То, что кронштадтские события разворачивались под незримым знаменем анархии, подтверждается последующими действиями Временного ревкома, точнее – отсутствием каких-либо волевых действий. Вместо них – обилие деклараций. 4 марта Петроградской ЧК были арестованы матросы с «Петропавловска», направленные в Петроград для агитации среди рабочих и красноармейцев. А заодно – так уж у большевиков положено – «подозрительные лица из ком. состава и семьи бывших генералов и офицеров, участвующих в Кронштадтском мятеже» (сводка ПетроЧК от 4 марта). В ответ на это – потоки митингового красноречия. «Решительный момент настал. Сама судьба поставила нас против той власти, которая…» и т. д. «Все наши симпатии, вся наша преданность, вся наша любовь должны принадлежать Временному революционному комитету… С нашего корабля только две дороги: одна к светлому будущему, к лучшей доле и свободе и правде. Другая к рабству, к невиданному на земле рабству…» Этот почти поэтический текст снабжен грозным заголовком: «Приказ Председателя Революционного комитета…» Такими приказами трудновато добиться победы над большевиками.
А делать что-то надо было. Жребий был брошен 1 марта, и обратная дорога существовала только одна: капитуляция, сдача на милость победителя, не знающего милости. Неприступная крепость не могла держаться долго: запасов продовольствия в Кронштадте имелось максимум на три недели. Какое-то время можно было надеяться, что успех сам свалится с неба в матросские руки. Большевистские власти были захвачены питерскими и кронштадтскими событиями врасплох и плохо понимали, что на самом деле происходит. Мятеж вполне искренне считали военным заговором белогвардейцев и Антанты, полагали (даже на заседании Политбюро), что во главе его стоят опытные офицеры и начальник артиллерии Кронштадта бывший генерал Козловский (на самом деле роль Козловского и большинства офицеров в событиях была пассивной; если они и присоединились к мятежу, то потому, что им деваться было некуда). Опасались подхода англо-французского флота, наступления войск Маннергейма, высадки под Петроградом только что разбитой в Крыму армии Врангеля. Красноармейские части были ненадежны. Рабочее движение и крестьянская война разрушали большевистский тыл. Но в отличие от кронштадтцев, большевистское руководство, почуяв угрозу, приступило к активным действиям.
3 марта в «Петроградской правде» был опубликован приказ Комитета обороны Петрограда, изданный на основании постановления Совета труда и обороны республики. Город и губерния объявлялись на военном положении. Вся власть передавалась Комитету обороны. Тут же напечатано и воззвание Петросовета, в коем ответственность за мятеж возлагалась на эсеров, меньшевиков, Антанту и «бывшего генерала» Козловского. 5 марта образовано командование 7-й армии (только что расформированное после Советско-польской войны); командующим назначен решительный и беспощадный М. Н. Тухачевский; ему подчинены все войска Петроградского военного округа (командующий Д. Н. Авров) и Балтфлот (командующий И. К. Кожанов). Два дня обе стороны бомбардировали друг друга воззваниями; за это время Тухачевский собрал две группы войск: Северную у Сестрорецка (командующий Н. А. Угланов) и Южную у Ораниенбаума (командующий П. Е. Дыбенко, тот самый). 7 марта с фортов Сестрорецка и Красной Горки начался обстрел Кронштадта. Крепость ответила эффективным огнем, разбив на 1-м Сестрорецком форте одно орудие.
Однако самая главная битва, сделавшая поражение мятежа неизбежным, была выиграна большевиками в Петрограде без единого выстрела. Сводки ЧК фиксируют со 2 марта резкий спад рабочего движения. «Волынка» и митинги пошли на убыль сразу же после того, как питерские пролетарии узнали о бунте в Кронштадте. 4 марта в чекистской сводке написано: «Рабочие заводов Путиловского, Скорохода, Победы и Речкина выражают недовольство в связи с кронштадтской авантюрой… В городе спокойно… Настроение в красноармейских частях удовлетворительное, курсанты образцовы…» Стачка стремительно покатилась к концу. В то время, когда на форты Кронштадта упали первые снаряды, практически весь рабочий Петроград встал к станкам.
Чем это объяснить? Очень просто: питерские рабочие хорошо помнили буйную, никем не управляемую матросскую вольницу 1917–1918 годов, эту «красу и гордость революции», в немыслимых клёшах, расшитых разноцветным бисером, в бушлатах, перемотанных пулеметными лентами, в сдвинутых на затылок бескозырках и с гранатами на боку. Эти гранаты слишком часто взрывались, и питерский обыватель, будь он рабочий или буржуй, вовсе не хотел, чтобы «клёшники» вновь заполонили улицы полувымершего города. Уж лучше большевистские чиновники в Смольном и чекисты с Гороховой, создающие пусть голодный и злой, но твердый порядок.
Кронштадт оказался в изоляции, и дни его воли были сочтены. Первый, пробный штурм в ночь с 7 на 8 марта оказался неудачным по причине ненадежности красноармейцев: многие, ненавидя командиров и комиссаров, симпатизировали матросскому анархизму. Двинулись в атаку – и в разгар боя два батальона 561-го полка перешли на сторону кронштадтцев. Характерно, что взбунтовались бойцы Южгруппы, которой командовал Дыбенко, сам в прошлом лучший друг анархистов. В его же войсках вспыхнул бунт 14 марта, но мгновенно был подавлен. Ко второму штурму готовились тщательно. Были разысканы и сурово наказаны распространители «неустойчивых, мелкобуржуазных и кулацких настроений» в полках. С остальными проведена политработа. Неделю продолжалась артиллерийская дуэль. В Кронштадте тем временем истощались запасы угля, продовольствия и снарядов. 16 марта в 14 часов началась артподготовка и длилась до темноты. Ночью Северная и Южная группы одновременно перешли в наступление. К утру, заняв часть фортов, бойцы Южгруппы ворвались в город. К середине дня 17 марта пали малые северные форты, к вечеру – южные батареи. Последняя отчаянная контратака кронштадтцев в 21 час отбита. Под ее прикрытием ревком и большая группа мятежников (среди них Петриченко и Козловский) бежали по льду в Финляндию. К пяти часам утра 18 марта сдались последние два форта: Тотлебен и Красноармейский. Стрельба стихла.
Согласно донесению начштаба Реввоенсовета республики, потери наступавших в ходе штурма составили 130 человек комсостава и 3013 красноармейцев. Потери защитников в бою были не меньше. Около 8 тысяч ушли в Финляндию. По приговорам ЧК, военного трибунала и других «имеющих право» органов были расстреляны 2103 человека (в том числе Перепелкин и Киров). 6459 участников мятежа были отправлены в места заключения, около 3 тысяч – в ссылку. Рядовые и «несознательные» были амнистированы в ноябре того же года по случаю четвертой годовщины Октябрьской революции.
Примечательна дальнейшая судьба участников этого бессмысленного человекоубийства. Все те, кто руководил подавлением мятежа, – Зиновьев, Тухачевский, Кожанов, Угланов, Дыбенко, Комаров, Кузьмин – были расстреляны в 1936–1938 годах. Исключение – Авров: он умер через год после Кронштадта и похоронен на Марсовом поле. Всех их пережил Петриченко. Мыкаясь без работы по Финляндии, он в 1927 году дал согласие работать на ОГПУ; долгое время был секретным агентом советской разведки в эмигрантских организациях. В 1945 году выдан Советскому Союзу, приговорен к 10 годам лагерей и умер при невыясненных обстоятельствах в 1947 году.
«Красная газета» – ежедневная газета.
«Красный архив» – исторический журнал.
«На посту» – двухнедельный журнал (в 1924 г. – «Будь на страже!»).
«Петроградская газета» – ежедневная газета (с 1918 г. – «Новая петроградская газета»).
«Петроградская правда» – ежедневная газета (с 1924 г. – «Ленинградская правда»).
Анархисты: Документы и материалы. 1883–1935: В 2 т. М., 1999.
Архив русской революции: В 22 т. Берлин, 1921–1937.
Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918–1932 гг. / Под ред. А. К. Соколова. М., 1997.
Декреты Советской власти. М., 1978.
Дела и люди ленинградской милиции. Л., 1967.
Женщины-террористки России. Ростов-на-Дону, 1996.
За 8 лет. Л., 1925.
Кронштадт, 1921. М., 1997.
Кронштадтская трагедия 1921 г.: Документы. Кн. 1–2. М., 1999.
Материалы по статистике Петрограда. Вып. 1–3. Пг., 1920.
Первые годы петроградской милиции. 1917–1922: Сб. докладов. Л., 1967.
Петроград на переломе эпох. Город и его жители в годы революции и Гражданской войны / Под ред. В. А. Шишкина. СПб., 2000.
Письма во власть. 1917–1927: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским вождям. М., 1998.
Политические деятели России. 1917: Биографический словарь. М., 1993.
Политические партии России. Конец XIX – первая треть XX в. М., 1996.
Революционный Петроград. Год 1917. СПб., 1977.
Революция и Гражданская война в описаниях белогвардейцев. Февральская революция: Мемуары. М.; Л., 1925.
Советская милиция. История и современность. М., 1987.
Статистические данные приводятся по изданию:
Статистические данные приводятся по изданию: