Как-же сладко просыпаться в пустой постели…

В воздухе не висело тяжёлое, сладковато-пряное дыхание, не слышалось мерное посапывание, от которого по спине всегда бежали мурашки отвращения. Постель со стороны мужа была холодной и нетронутой.

Облегчение.

Оно накатило волной, такой сильной, что я потянулась и глубоко, впервые за много дней, вдохнула полной грудью. Три года. Три года замужества за Энзо ди Крешенци, и до сих пор это чувство — тихая, запретная радость, когда его нет рядом по утрам. Когда я могу просто дышать спокойно.

Поднялась, босые ноги утонули в холодном ворсе ковра. Комната никогда не была моей. Его. Наши апартаменты в фамильном особняке Крешенци, что гордо возвышался на холме, будто дракон, раскинувший крылья над городом. Интерьер — тяжёлая серая эстетика: тёмное дерево, барельефы с крылатыми предками, холодный камень. Ничего мягкого, ничего моего.

Рутина, отточенная до автоматизма. Прохладный душ, чтобы смыть с себя его запах. Битва с зеркалом. В нём отражалась я — пышная, с формами, которым позавидовала бы любая рубенсовская модель, но только не драконья аристократия с их изысканной, почти хрупкой стройностью.

Мои волосы, вечно выбивающиеся из причёсок, веснушки, которые не брал даже самый плотный слой пудры. И главное — полнота, которую Энзо так любил при всех именовать «запущенностью».

Сегодня, однако, даже зеркало не пугало. Настроение было странно приподнятым, будто предчувствие. Я с особым усердием вплетала в косы ленту, подбирала платье — тёмно-синее, строгое, скрывающее максимум. И корсет.

Ах, этот ад из китового уса и шёлковой ткани. Каждый вздох давался с усилием, рёбра мягко сжимались, сминая тело в социально приемлемый силуэт. Доспехи для выхода в свет. Бархатные кандалы. Но сегодня я затянула его особенно туго, будто стараясь не просто соответствовать, а быть шикарной. Именно сегодня хотелось чувствовать себя красивой.

Мысли, как всегда, текли по накатанному руслу. Брак наш был фикцией с первого дня. Союз двух некогда могущественных, но обедневших человеческих семей, желавших примазаться к драконьей знати через меня, свою единственную дочь. С тех самых пор с семьёй я не общалась, черт знает, что с ними сейчас.

Энзо же видел в этом слиянии выгодную сделку: моё скромное приданое и остатки нашего «имени» в обмен на его статус. Любви не было и в помине. А близость… Я сжала веки, отгоняя воспоминание. Быстро, грубо, унизительно. Он смеялся, когда я однажды, по молодости и глупости, попыталась намекнуть на свои желания. «Оргазмы — миф для плодовитых человеческих самок, дорогая. Не забивай себе голову».

Сегодня, однако, эта мысль не вызвала привычной горечи. Скорее, лёгкое презрение. Как будто я с высоты увидела всю эту пошлость и решила, что с меня хватит.

Решила спуститься в кабинет — мне нужно было отыскать старую книгу по геральдике, чтобы скоротать одинокий день. Дверь была приоткрыта. И оттуда доносились звуки. Смех. Женский, серебристый, игривый. И низкий, довольный грудной смех Энзо, который я слышала так редко.

Я замерла на пороге. И увидела.

Он сидел на краю своего массивного дубового стола, а перед ним, облокотившись ему на колени, стояла она. Длинноногая, осиная в талии, с водопадем белоснежных волос. Драконья чистокровка, судя по едва заметному перламутровому отливу кожи на висках. Она что-то шептала ему на ухо, а он улыбался той снисходительной, хищной улыбкой, которую я ненавидела.

Время остановилось. Сердце не заколотилось, не упало. Оно будто замерло, превратившись в комок льда где-то в области того самого корсета. Я не почувствовала ни боли, ни ярости. Пустоту. И странное, почти неприличное любопытство.

— Энзо? — мой голос прозвучал чужим, ровным.

Он вздрогнул и повернул голову. Его золотистые, с вертикальными зрачками глаза — наследство могущественных предков — сузились от раздражения. Как будто я была служанкой, помешавшей важной беседе.

— Элиза. Ты всегда отличалась отсутствием такта, — произнёс он, не меняя позы. Блондинка лишь томно потянулась, как кошка, и её взгляд скользнул по моей фигуре с нескрываемой насмешкой.

— Я… я просто…

— Что? Хотела застать меня врасплох? Следишь? — он сошёл со стола, и его рост, почти два метра, вдруг стал давить.

— Считай, тебе это удалось. Хотя, глядя на тебя, не удивлён. Кто захочет делиться ложем с существом, которое так запустило себя? Ты ешь, как последняя плебейка, и выглядишь соответственно.

Слова, острые, как когти, резали воздух. Но они не ранили, я уже привыкла. И эта девушка у него не первая, в последнее время он даже почти не скрывался. Лёд внутри лишь крепчал. Я молча смотрела на него, и, кажется, это его разозлило ещё больше.

— Не делай вид, что тебя это шокирует, — он фыркнул.

— Наш брак всегда был ошибкой. Ты — ошибкой. Я терпел этот фарс три года. Хватит.

Он подошёл к столу, выдвинул ящик и швырнул на пол передо мной несколько листов с печатями.

— Я подал на развод два дня назад. Решение уже практически принято. Мы просто… щадили твои чувства.

Блондинка наконец заговорила. Её голос был сладким, как патока, и ядовитым, как цикута.

— Милая, не усложняй. Ты же и сама всё понимаешь, правда? Ты ему не ровня. Никогда не была. — Она игриво протянула руку.

— Кстати, это моё. Отдай, пожалуйста.

Я посмотрела на свою руку. На обручальное кольцо — массивный, некрасивый слиток золота с их родовой печатью. Я никогда его не любила. И теперь, под её взглядом, оно казалось не символом союза, а клеймом собственности.

Я сняла кольцо. Оно было тёплым от тела. Я положила его ей на ладонь. Действо было настолько сюрреалистичным, что я почувствовала дикое желание рассмеяться.

— Благородно с твоей стороны, — усмехнулся Энзо. — Учитывая обстоятельства, я проявлю щедрость. Для тебя уже снята комнатушка на окраине, в районе Старого Порога. Скромно, но тебе хватит. Можешь начать собирать вещи. Сегодня.

— Мои вещи? — наконец сорвалось с моих губ. — А мои книги? Мебель матери?..

— Твоё? — он рассмеялся, и в этом смехе не было ничего человеческого, только холод драконьего высокомерия.

— У тебя ничего нет, Элиза. Всё, что ты считала своим, куплено на мои деньги или является частью нашего брачного контракта. Контракта, который ты, если помнишь, даже не потрудилась прочесть перед свадьбой, как ты могла быть королевским секретарем? Вся в розовых грёзах о высоком союзе. Там чёрным по белому: в случае развода по инициативе одной из сторон (а инициатором, ясное дело, будешь ты — «неисполнение супружеских обязанностей и неприятие образа жизни»), всё движимое и недвижимое имущество остается у меня. Всё.

Слово «всё» повисло в воздухе, тяжёлое и окончательное.

Я огляделась. Эти стены, эта мебель, эти безликие роскошные безделушки. Ничто здесь не было моим. Казалось, даже воздух, которым было так тяжело дышать в этом дурацком корсете.

И тут, сквозь ледяную пустоту, пробился первый живой страх. Тоненький, пронзительный. Старый Порт. Трущобы, где ютятся обедневшие люди и полукровки. Комнатушка. На что я буду жить? Кто я теперь? Без имени, без денег, без защиты.

Энзо, будто прочитав мои мысли, удовлетворённо кивнул.

— Может, в прачечной. Или кухаркой, но работать тебе придёться. У тебя неплохо получается поглощать еду, может, и готовить научишься.

Блондинка хихикнула, примеряя моё кольцо. Оно ей было велико. Даже смешно.

Я не сказала больше ни слова. Развернулась и вышла. Шла по бесконечным коридорам особняка, и шаги мои отдавались в пустоте. В груди клокотало что-то горячее, только пробивающееся сквозь лёд. Не боль. Ещё нет. Унижение? Да. Но сильнее всего было другое — я свободна?

Всё кончилось. Вся эта ложь.

Я вернулась в свою — нет, в его спальню. Подошла к окну. Внизу раскинулся город, причудливое сплетение человеческой и драконьей архитектуры, дымка заводов и магических порталов. Где-то там была моя «комнатушка». И бездна неизвестности. Моя комнатушка. Даже не вериться. Смогу обставить её как захочу…

Я прикоснулась ладонью к холодному стеклу. А потом медленно, очень медленно, позволила себе то, в чём отказывала все эти три года. Позволила себе пожалеть. Себя. Ту глупую, доверчивую девушку, которая поверила в сказку. И ту полную, нелюбимую женщину, которой предстояло теперь выживать.

Слёз не было. Только странная, натянутая тишина внутри. И где-то в самой глубине, под слоями страха и унижения, шевельнулось нечто твёрдое, несгибаемое, чему даже имени не было.

В кармане платья лежала закладка — вырезка из газеты. «Требуется секретарь с безупречным знанием этикета и каллиграфии. В штаб генерала Рихарда Вальтера. Трезвый ум, стрессоустойчивость, готовность к разъездам. Кандидатам с семейными обязательствами не беспокоиться».

Я достала смятый листок и разгладила его пальцами. Генерал-дракон. Говорили, он суров, властен и не терпит неудачников.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном оконном стекле — на пышные формы, на упрямый подбородок, на глаза, в которых наконец-то появился огонь.

«Комнатушка на окраине», — эхом отозвалось в памяти.

Я повернулась от окна и направилась к своему туалетному столику. Не за вещами. За последними остатками своих драгоценностей, спрятанными в потайном ящике. Их хватит на приличное платье для собеседования и на извозчика до военного квартала.

Утро кончилось. Начинался день.

Карета тряслась по брусчатке, увозя меня прочь от холма, от особняка, от всего, что три года притворялось моей жизнью. Энзо даже не вышел на порог проводить. Ни слуги, ни дворецкий. Я уезжала так же тихо и незначительно, как и появилась в этих стенах. Призраком, о котором скоро забудут… Ну и плевать!

В сумочке, прижатой к боку, лежал скромный кошель с драгоценностями матери — всем, что я сумела тайком уберечь от «общего» состояния. И в кармане платья, прямо у сердца, хрустела та самая вырезка из газеты. Она грела сильнее, чем плед на коленях.

Я смотрела в запотевшее окно. Город, который из окна спальни Крешенци казался игрушечным, теперь обступал меня со всех сторон. Высоченные шпили драконьих храмов соседствовали с дымящими трубами заводов, экипажи с грохотом разъезжались на перекрёстках. И снег. Он шёл с утра, и теперь всё было присыпано тонким, искрящимся на зимнем солнце слоем. Серебристая пыль поверх грязи и величия. Красиво. И как-то… честно.

Работать. Мысль была и пугающей, и опьяняющей. Я давно не работала. Когда-то, до замужества, я была одним из младших секретарей при королевской канцелярии. Любила эту работу: чёткий порядок документов, красоту каллиграфии, тихий гул государственного механизма.

Энзо заставил меня уйти сразу после свадьбы. «Жена Крешенци не марает пальцы чернилами и не сидит на жалованье, как прислуга. Твоя работа теперь — я. Мой комфорт, моя репутация». Я тогда послушалась. А как иначе? Мечтала быть хорошей женой.

От этой мысли теперь стало муторно и противно. Я отвернулась от окна, сделав глубокий вдох. Воздух в карете пахнет кожей, снегом и свободой.

— Старый Порт, сударыня, вы сказали? — окликнул меня кучер, обернувшись к окошку. В его голосе сквозила лёгкая снисходительность. Он, конечно, знал адрес. И, конечно, понимал, что женщина, которую везут из элитного квартала в трущобы в одиночестве, с одним чемоданчиком, — это пария.

— Да. Бергенштрассе, 14.

Он что-то буркнул себе под нос и щёлкнул лошадей. Дальше поехали молча.

Бергенштрассе оказалась узкой, тёмной улочкой, где снег уже не серебрился, а серым кашеобразным месивом лепился к стенам и мостовой. Дом № 14 был именно таким, как я и представляла: вытянутый, в три этажа, из почерневшего от времени и копоти камня. Окна смотрели тусклыми, слепыми глазами. Я распрощалась с извозчиком, лишь бы он поскорее уехал и не видел моего унижения.

Дверь поддалась с скрипом. Внутри пахло капустой, сыростью и табаком. За прилавком у лестницы сидела женщина. Пожилая, в грязноватом чепце, с лицом, на котором жизненные невзгоды вывели постоянную гримасу недовольства.

— Вы кто? — буркнула она, даже не отрываясь от вязания.

— Элиза. Элиза… — я на секунду запнулась. Моя фамилия больше не Крешенци. И моя девичья… её я с гордостью не носила.

— Мне здесь снята комната.

Хозяйка — миссис Гросс, как я позже узнала — оценивающе подняла на меня глаза. Взгляд скользнул по хорошему, пусть и немодному, платью, по моей фигуре.

— А, это вы. Жена того щедрого дракона, — она фыркнула.

— Комната оплачена на три месяца. Не деньём больше. Если захотите остаться — платите вперед. Он сказал, дольше содержать вас не намерен.

Её грубость была как удар тряпкой по лицу, но он не оскорбил. Я кивнула.

— Я понимаю. Где моя комната?

Миссис Гросс молча протянула ключ с жестяным номерным брелком. «27».

— Второй этаж. Налево. По номеру найдёте.

Больше она со мной разговаривать не желала. Я взяла ключ. Холодный, шершавый металл в ладони казался самым честным, что у меня было за последние годы.

Лестница скрипела. Стены были покрыты потёртыми, когда-то, возможно, яркими обоями. Где-то за дверями слышались крики детей, звук гармоники, ссора. Жизнь. Густая, бедная, неопрятная, но настоящая.

Дверь с цифрой «27» поддалась не сразу. Я с силой повернула ключ и толкнула плечом.

Комната. Моя комната.

Она была крошечной. Узкая железная кровать с тощим матрасом и не первой свежести серым бельём. Стол под окном, на котором остались следы от чьего-то стакана.

Кривое зеркало в простой раме на стене. И холод. Леденящий, проникающий сквозь щели в раме холод. Из окна, выходящего на задний двор и ещё более мрачные стены, дул тонкий, злой ветерок.

И я улыбнулась. Широкая, искренняя, почти детская улыбка растянула мои губы.

Она была моей. Полностью. Ничьей больше. Никто не войдёт сюда без моего разрешения. Никто не посмотрит на эти стены с презрением. Никто не будет диктовать, как тут должно быть.

Я поставила чемоданчик на пол, подошла к окну и плотнее прикрыла створку, заткнув дырку в раме плотком из сумочки. Потом обернулась и окинула взглядом своё царство.

Свобода пахла пылью, промозглым холодом и плесенью. И она была восхитительна.

Потом я подошла к зеркалу. В его мутной поверхности отразилась женщина с растрёпанными от дороги волосами, с горящими глазами и неестественно узкой, перетянутой талией. Последний доспех старой жизни.

Я медленно, не торопясь, стала расстёгивать крючки и шнуровку сзади. Каждый освобождённый крючок — лёгкий вздох. Каждый ослабленный виток шнурка — приток крови, покалывание в онемевшей коже. Наконец, я стянула с себя этот жёсткий каркас, этот «бархатный кандал», и швырнула его на кровать.

Он лежал там, уродливый и пустой, как сброшенная кожа.

Я взяла его, открыла крышку старого, ржавого мусорного ведра у двери и бросила корсет внутрь. Он глухо шлёпнулся на дно.

Больше он мне не понадобится. Никогда.

Я выпрямилась, вдохнула полной, наконец-то свободной грудью холодный воздух СВОЕЙ комнаты и подошла к столу. Завтра — собеседование. Генерал Рихард Вальтер. А сегодня… сегодня мне нужно было привыкнуть к тому, как звучит моё собственное дыхание в тишине. Моей тишине. Моей комнате. Моей жизни, которая только начиналась.

Утро врезалось в сознание лезвием мороза, пробивавшегося сквозь щели в раме. Я проснулась не от солнца — в комнатушке его было не больше, чем надежды у старой девы, а от пронзительного холода и адреналина, уже бьющего в виски. Сегодня.

Сегодня могло измениться всё.

Вчера, едва освоившись, я отправилась в единственную солидную лавку в Старом Порту и, сжав сердце, обменяла пару брошей и серьги матери на скромную, но реальную сумму.

Деньги пахли не духами и не пудрой, а медью, потом и решимостью. На весомую сумму я купила платье. Простое, тёмно-серое шерстяное, строгого покроя, с высоким воротником и длинными рукавами. Ни кружев, ни бантов. Одежда для дела, а не для показа.

И никакого корсета. Впервые за взрослую жизнь я надела платье и просто застегнула его на пуговицы сбоку, позволив телу дышать, двигаться, быть таким, какое оно есть. Это чувство, приятная лёгкость, естественность, почти неприличная свобода движений, было опьяняющим.

Я проверила часы-луковицу, бережно извлечённые из чемодана. Боже, уже так поздно! Я рассчитала время с запасом на извозчика, но в этом проклятом районе в столь ранний час не оказалось ни одной свободной кареты. Лишь замёрзшие разносчики да угрюмые рабочие, бредущие на заводы.

Что ж. Значит, пешком.

Я накинула потрёпанный, но тёплый плащ, застегнула его на все крючки, крепко завязала ленты шляпки и вышла в холод. Морозный воздух обжёг лёгкие, но не согнул. Напротив, он будто закаливал решимость, делал её острой и ясной, как сосулька.

Я зажала в рукавице бумажку с адресом штаба и пошла. Быстро. Очень быстро. Подол платья мешал, высокий снег набивался в ботинки, но я почти бежала, проклиная узкие, скользкие улочки. Я должна прийти одной из первых. Должна показать свою пунктуальность, свою готовность, своё рвение. Это была моя единственная ставка.

Мысли скакали, как испуганные зайцы. 'А что, если он спросит о прошлом? О муже? Нужно ли врать? А если узнает? Говорят, он нетерпим к неудачникам. А я ли не неудачница? Брошенная жена, без гроша, без репутации… Нет. Я — опытный секретарь с безупречным почерком и знанием этикета. Я повторяла это про себя, как мантру, выдыхая белыми клубами пара.

Поглощённая своими мыслями, я на полном ходу вылетела из переулка на чуть более широкую улицу и с размаху врезалась во что-то твёрдое и непробиваемое, как каменная стена.

«Уфф!» — вырвалось у меня, и я отлетела назад, потеряв равновесие. Но прежде чем шлёпнуться в грязный снег, чья-то сильная рука схватила меня за локоть, резко и жёстко, вытянув обратно на твёрдую почву.

— Осторожнее! — прогремел над головой низкий, как отдалённый раскат грома, голос. — Так можно и себя покалечить, и прохожих потревожить.

Я подняла взгляд, ещё ничего не видя от неожиданности и лёгкой паники. Передо мной был мужчина. Очень высокий, в длинной шинели стального цвета с генеральскими аксельбантами на могучем плече. Шинель была расстёгнута, и под ней виднелся тёмный мундир, увешанный орденами.

Лицо… Лицо было таким, что дыхание перехватило уже по другой причине. Суровое, высеченное будто из гранита, с резкими скулами и твёрдым подбородком, скрытым аккуратной, коротко подстриженной бородой тёмно-каштанового, почти шоколадного цвета. Такого же цвета были густые волосы, прядь которых выбилась из-под фуражки.

Но больше всего поражали глаза. Холодные, пронзительно-серые, как зимнее небо перед бурей. И шрам. Белая, узкая полоска, рассекавшая левую бровь и уходившая в волосы на виске, добавляла лицу не уродства, а дикой, опасной харизмы. Дракон. Чувствовалось с первого взгляда — в его осанке, в том, как он смотрел, будто оценивая угрозу или слабость.

И сейчас эти глаза смотрели на меня с явным неодобрением. Я почувствовала себя не просто неловко, а крошечной, глупой девочкой, влетевшей под ноги важной персоне.

— Я… я прошу прощения, — выпалила, пытаясь высвободить локоть из его железной хватки. — Я нечаянно. Отпустите, пожалуйста.

Он не сразу разжал пальцы, ещё секунду изучая моё раскрасневшееся от мороза и смущения лицо, мой скромный наряд, мою явную спешку.

— В такую рань и с такой скоростью — обычно бегут либо от закона, либо на пожар, — заметил он сухо.

— Вы что, подпадаете под одну из этих категорий?

— Нет! — огрызнулась я, наконец выдернув руку. Грубость его тона задела за живое. — Я просто… спешу. У меня дела.

— Дела, — повторил он, и в голосе послышалась едва уловимая насмешка.

— И куда же это вы мчитесь с таким самоубийственным рвением, фрейлейн?

«Фрейлейн». Он принял меня за незамужнюю. Горькая ирония этого кольнула.

— Это не ваше дело, — сказала я, поднимая подбородок, стараясь казаться увереннее, чем была.

— Ещё раз извините за беспокойство.

Я попыталась обойти его, но он слегка сместился, преграждая путь. Не нарочно, просто его широкая фигура занимала пол-тротуара!

— В этом районе в столь ранний час приличных дел не так много, — продолжил он, и взгляд стал оценивающим, как у офицера на смотре.

— Советую быть осмотрительнее. Улицы здесь не для прогулок.

От его покровительственного тона закипело внутри. Кто он такой, чтобы меня учить? Генерал? Ну и что!

— Спасибо за совет, — процедила я сквозь зубы. — Но я опаздываю.

На этот раз я резко шагнула в сторону и, почти пробежав мимо него, устремилась дальше по улице. Сердце бешено колотилось — то ли от спешки, то ли от незапланированной встречи. Я чувствовала на спине его тяжёлый взгляд. Через несколько шагов украдкой обернулась. Он стоял на том же месте, смотрел мне вслед, а потом… тоже тронулся с места. В том же направлении.

«Не может быть», — мелькнуло в голове. Я прибавила шагу, свернула на следующем перекрёстке. Шаги за спиной — тяжёлые, мерные — тоже свернули. Я попыталась замедлиться, сделать вид, что рассматриваю витрину заколоченной лавки. Он прошёл мимо, не останавливаясь, но и не обгоняя. Просто шёл впереди на пару десятков шагов, его прямая, как клинок, спина казалась непреодолимым препятствием.

Так мы и шли — и с каждой минутой моё раздражение росло. Этот наглец решил меня преследовать? Развлекается? Или ему действительно по пути? Но что за путь может быть у генерала в этой части города в восемь утра?

Наконец впереди показалось массивное здание из тёмного кирпича, больше похожее на крепость, чем на канцелярию. Высокие узкие окна, зубчатые парапеты, у входа — два каменных грифона, покрытые инеем.

— И долго вы собираетесь за мной следовать? — выпалила я, запыхавшись. — Это уже похоже на издевательство! Если вам показалось забавным моё утреннее… столкновение, то поверьте, я уже получила свой урок!

Он остановился и медленно, с нескрываемым интересом, оглядел меня с ног до головы. В его холодных глазах мелькнула искорка — не гнева, а скорее изумлённого любопытства.

— Следовать? — он произнёс это слово так, будто впервые его слышал. — Фрейлейн, я иду на свою службу. Вот уже пятнадцать лет подряд, с некоторыми перерывами на войны. Если наш маршрут совпал, то это проблема вашей паранойи, а не моих привычек.

И, вежливо, но неумолимо отодвинув меня в сторону плечом, он потянул на себя массивную дубовую дверь. Изнуря ударила волна тепла, запах воска, старых бумаг и крепкого кофе.

Выходит, он мой будующий коллега? Как неловко…

Я, обомлев, осталась стоять на ступеньках. На службу. Сюда.

Глупая, глупая Элиза.

Собрав остатки достоинства, я вошла внутрь. Небольшая приёмная была обставлена просто: несколько лавок вдоль стен, потрёпанный письменный стол, за которым сидела пожилая женщина в скромном платье секретарши. У неё было круглое, доброе лицо, обрамлённое седыми завитками, и живые, весёлые глаза. Она что-то быстро и ловко писала, но, увидев меня, тут же отложила перо и расплылась в улыбке.

— Доброе утро, милочка! — её голос звучал, как дребезжание самовара, уютно и гостеприимно. — Вы к нам по объявлению?

— Д-да, — выдавила я, всё ещё приходя в себя.

— Я хотела бы подать заявку на должность секретаря.

— О, слава богам! — женщина радостно всплеснула руками.

— Новая жертва! Простите, я хотела сказать — кандидатка. Я — Фрида, я тут главная по бумажкам и чайникам уже сорок лет, и, как видите, всё ещё главная, потому что мой дракон-начальник всех, кого я нахожу себе на замену, в пух и прах разносит за пять минут. Этого упрямца уже никакими кренделями не возьмёшь, просто замучил старуху, не даёт на покой уйти!

Она говорила быстро, без остановки, и её болтовня была на удивление тёплой. Я невольно улыбнулась.

— Надеюсь, я смогу… — начала я, но не закончила.

Внутренняя дверь в кабинет с силой распахнулась, и в приёмную вошёл Он. Генерал. Сейчас, без шинели, в одном мундире, он казался ещё более массивным и внушительным. Он нёс несколько толстых папок.

— Фрида, срочно нужно переписать эти рапорты, почерк у майора Зандера читает только его конюх, — он отложил папки на её стол и только тогда заметил меня. Его брови — та самая, со шрамом, и здоровая — поползли вверх.

Я замерла, чувствуя, как жарко горит лицо.

— А, — произнёс он один-единственный слог, но в нём поместилось целое море понимания. Его взгляд скользнул от моего смущённого лица к Фриде.

— Это что, очередная попытка сбежать от меня, Фрида?

— Рихард, будь поласковее, это же Элиза… простите, милочка, как ваша фамилия? — засуетилась Фрида.

— Просто Элиза, — быстро сказала я, не желая произносить ни одну из своих фамилий.

Генерал — Рихард — скрестил руки на груди. Его лицо было непроницаемым.

— Элиза. Та самая, что мчится по улицам, словно за ней гонятся фурии, и обвиняет в преследовании незнакомых офицеров, — сказал он, и в уголке его рта дрогнула едва заметная нить чего-то, что можно было принять за усмешку.

— Вы пришли на собеседование?

— Да, — мой голос прозвучал тише, чем я хотела. Внутри всё сжалось в комок. Это был он. Тот самый генерал Рихард Вальтер. И я уже успела нагрубить ему на улице. Блестящее начало.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, и в его ледяных глазах шла какая-то своя, недоступная мне работа. Он видел не просто женщину у стола. Он видел спешку, грубость, испуг, вызов. Видел скромное, но опрятное платье, руки, сжатые в кулаки от волнения, и глаза, в которых горел огонь отчаянной необходимости.

— Фрида, — наконец сказал он, не отводя от меня взгляда. — Дайте ей анкету. И те тестовые документы, что были у последнего кандидата. Пусть заполнит и перепишет здесь и сейчас. У меня есть полчаса до совещания.

Потом его взгляд вернулся ко мне.

— Ну, мисс Элиза, продемонстрируйте мне этот ваш почерк и трезвый ум, ради которого вы чуть не сбили с ног командующего округом. У вас есть тридцать минут, чтобы изменить первое впечатление.

Он развернулся и ушёл в свой кабинет, громко закрыв дверь.

Я стояла, переводя дух, чувствуя, как дрожат колени. Фрида сочувственно похлопала меня по руке.

— Не волнуйся, милочка. Если он дал задание — значит, интерес есть. Остальных он просто выпроваживал со взглядом. Ну, давай садись, я всё тебе приготовлю. И, чёрт побери, — она понизила голос до шепота.

— Если у тебя хороший подчерк, ты наконец выпустишь меня на свободу, милочка!

Передо мной лежали чистые листы. А у меня было тридцать минут, чтобы попытаться всё исправить. Я глубоко вдохнула, расправила плечи и окунула перо в чернильницу. Война за своё будущее только что перешла в новую, решающую фазу.

Я выводила буквы так старательно, что пальцы свело судорогой. Каждая клякса, каждое малейшее дрожание линии казались катастрофой. Передо мной лежал не только текст для переписывания — нелепый, запутанный рапорт о потерянных седлах и одном испуганном дракончике-рекруте, но и анкета.

«Фамилия, имя, отчество. Предыдущие места работы. Рекомендации». Я оставила графы о семье и последнем месте работы пустыми. Написала лишь: «Элиза. Секретарь при королевской канцелярии (три года назад). Владею каллиграфией, стенографией, знанием официального и светского этикета, основами бухгалтерии». Коротко, сухо, как военный рапорт. Безмолвная мольба: «Судите меня по моим навыкам, а не по моей истории».

Фрида временами поглядывала на меня, кивала, что-то бормотала под нос и щёлкала чётками. Ощущение, что время утекало сквозь пальцы, было невыносимым. Наконец, когда стрелка моих часов приблизилась к роковой отметке, она одобрительно хмыкнула.

— Ну что, готова, птенец? Неси ему. Кабинет прямо за этой дверью. И, ради всех драконов, постучи, прежде чем войти!

Я собрала листы, старательно выровняла их края и поднялась. Ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Этот короткий путь от стола Фриды до массивной дубовой двери казался самым длинным в моей жизни. Я вспомнила его слова: «…чтобы изменить первое впечатление». Первое впечатление было катастрофическим. Это должно было быть безупречным.

Я остановилась у двери. Подняла руку. В ушах стучала кровь, заглушая все звуки. Я так сосредоточилась на том, чтобы не уронить бумаги, чтобы сделать глубокий вдох, чтобы постучать твёрдо, но не грубо… что забыла постучать вообще. Просто нажала на холодную латунную ручку и вошла.

Кабинет оказался просторным, аскетичным и холодным, как и его хозяин. Большой дубовый стол, заваленный картами и документами, тяжёлые книжные шкафы, скупой зимний свет из высокого окна. И он. Рихард Вальтер. Сидел, склонившись над какими-то бумагами, и что-то быстро помечал на полях.

На моё появление он отреагировал не сразу. Просто закончил фразу, поставил точку и лишь потом медленно поднял голову. Его серые глаза, холодные и оценивающие, устремились на меня.

— Минус один, — произнёс он ровным, бесстрастным тоном, от которого по спине пробежал холодок.

— П-простите? — выдавила я, замирая на пороге.

— Вы не постучали, мисс Элиза. В армии, да и в любом уважающем себя учреждении, это называется «вторжением». Задание было ясным: продемонстрировать трезвый ум. Трезвый ум помнит о простейших правилах вежливости, особенно когда идёт на собеседование.

Он отложил перо и откинулся в кресле, скрестив руки.

— Объясняю систему. Вы начинаете с нуля. За грубую ошибку, за непрофессионализм, за глупость — минус один балл. Если наберёте минус три — вылетите с должности, даже если вас уже успеют внести в штатное расписание. Понятно?

Это было жестоко, унизительно и по-военному чётко. Горло сжалось. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Так. Что у вас там? Давайте.

Я наконец заставила ноги двигаться, подошла к столу и положила перед ним анкету и безупрешно переписанный рапорт.

Он взял сначала рапорт. Проглядел его бегло, и я заметила, как его взгляд на секунду задержался на тексте. Что-то в его лице изменилось, не дрогнуло, нет, просто… внимание стало более пристальным. Он отложил рапорт и взял анкету. Его брови слегка поползли вверх при виде пустых граф.

— «Элиза». Без фамилии. И трёхлетний пробел в трудовой биографии. Интригующе, — произнёс он, и в голосе зазвучала опасная, хищная нота.

— Вызвало бы ещё минус один за сокрытие информации. Но… — он снова взял в руки лист с переписанным текстом, и его пальцы, большие, с мелкими шрамами, провели по изящным, ровным строчкам.

— Но ваш почерк. Он действительно безупречен. Такой чёткости, такого изящества в начертании официального шрифта я не видел со времён… — он запнулся, будто поймав себя на чем-то. — Со времён очень давних.

В его голосе прозвучало неподдельное, сдержанное восхищение. И тут же, словно спохватившись, он нахмурился и швырнул оба листа обратно на стол.

— Однако одного каллиграфического таланта мало. Вы грубы, бесцеремонны, скрытны и, судя по утреннему представлению, импульсивны. Моя канцелярия — не место для истерик.

От этих слов меня будто окатили кипятком. Истеричка? Я, которая три года молча глотала оскорбления? Я, которая только что прошлёпала полгорода по снегу ради шанса?

— Я не истеричка, — выпалила я, и голос мой, к моему ужасу, дрогнул.

— Я… я очень нуждаюсь в этой работе. И я умею работать. Да, я сегодня ошиблась. Но я научусь. Я буду идеальной секретаршей.

Он смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Казалось, он видел насквозь — мой страх, мою гордость, моё отчаяние.

— Нужда — плохой советчик, но иногда — хороший мотиватор, — наконец произнёс он.

— Хорошо. Я возьму вас.

Облегчение, сладкое и головокружительное, хлынуло на меня волной. Я уже готова была выдохнуть, как он продолжил:

— На испытательный срок.

И в этот самый момент за дверью раздался громкий, театральный вздох, а затем — возмущённое ворчание. Дверь распахнулась без стука, и на пороге возникла Фрида, вся красная от негодования.

— Испытательный срок⁈ — прогремела она, упирая руки в бока. — Рихард Вальтер, у тебя совесть есть⁈ Я сорок лет таскаю тебе эти кипы бумаг, спасаю от твоего же почерка, который, не в обиду будь сказано, только драконы да куры лапой выводят, и ты, когда я наконец-то нашла себе замену — ангела во плоти с почерком лебедя! — ты говоришь ей про «испытательный срок»⁈ Да как ты смеешь!

— Фрида, это неуважительно, — холодно парировал генерал, но в его глазах мелькнуло знакомое раздражение, смешанное с чем-то вроде привычной усталости.

— Я — начальник. Я решаю.

— Начальник⁈ — Фрида фыркнула и сделала шаг вперёд, тыча в него пальцем.

— Я тебя пеленала, когда ты ещё гадким утёнком был и чешую с крыльев молочными зубами чистил! Я твоей матери поклялась присматривать за тобой! Так вот я тебе говорю, начальник: ты обязан взять эту даму на работу! Нормально, на постоянной основе! Мои старые кости стучат, требуя покоя! Ты что, мою старость не уважаешь?

Они стояли друг напротив друга, седая, разъярённая фурия в чепце и громадный, суровый генерал-дракон. И в этой сцене было что-то настолько домашнее, настолько выходящее за рамки обычной субординации, что мой страх на миг отступил, уступив место изумлению.

Рихард Вальтер закатил глаза. Это был жест настолько человеческий, настолько уставший, что он вмиг сделал его… ближе.

— Фрида, твои «старые кости» пережили две осады и три моих повышения. Они продержатся ещё три дня.

— Три дня⁈ — взвыла она.

— Три дня, — повторил он железно, и в его голосе вновь зазвучала неоспоримая командирская сталь.

— Испытательный срок. Мисс Элиза, — он повернулся ко мне, — вы приступаете завтра в семь утра. Опоздание — минус один. Невыполненное поручение — минус один. Ещё одна выходка, подобная сегодняшней — минус один и немедленное увольнение. Ваша задача, помочь Фриде ввести вас в курс дел и доказать, что вы можете заменить её. Всё. Можете идти.

Он снова взялся за бумаги, всем видом показывая, что разговор окончен. Фрида яростно сверкнула на него глазами, схватила меня за руку и вытащила из кабинета, громко хлопнув дверью.

В приёмной она обернулась ко мне, и гнев на её лице сменился лукавым, довольным блеском в глазах.

— Три дня! Слышала? Всех остальных он даже слушать не стал. А тебе — три дня! Это победа, милочка, грандиозная победа! Он тобой заинтересован. Ну, — она потрепала меня по плечу,

— Идём, я покажу тебе, где что лежит, и расскажу про все его «тараканы». За три дня ты должна узнать о нём больше, чем он сам о себе знает. А теперь глубоко вдохни. Ты принята. Почти.

Я стояла, опершись о её стол, пытаясь осознать случившееся. Минус один. Испытательный срок. Три дня. И его взгляд, скользнувший по моему почерку… в нём было что-то, что заставило его передумать.

«Я принята. Почти», — прошептала я про себя.

— Ну, что встала как столб верстовой? Рабочий день, милочка, только начался! Хоть ты и «почти принята», но бумаги-то ждать не будут.

Фрида провела меня к своему столу, который оказался хитроумным лабиринтом из папок, коробочек и подставок. В течение следующего часа я погрузилась в пучину инструкций: где лежат чистые бланки, как систематизирована почта, какие дела срочные, какие секретные, а какие можно отложить до «Судного дня».

Фрида говорила быстро, тыча пальцем то в одну папку, то в другую, а я старалась запоминать, делая в уме пометки своим старым, ещё королевским методом.

— А вот это, — она понизила голос до конспиративного шепота, указывая на массивный сейф в углу, — это его личная переписка и отчёты по… особым операциям. Ключ только у него и у меня. Тебе пока туда не надо. Там драконы дерутся, нам, мелкой сошке, лучше в сторонке.

Я кивнула, чувствуя, как голова начинает пухнуть от информации.

И тут Фрида посмотрела на часы, ахнула и схватилась за сердце.

— Ой, беда-то какая! Совсем из головы вон! У меня сегодня ведь день посещения бани, а потом внучка! Я же три недели назад записалась! Рихард, — она крикнула в сторону закрытой двери, — я на полдня отлучаюсь! Дела неотложные, семейные! Элиза тут сможет одна!

Из-за двери донёсся недовольный, но смирившийся рык. Фрида, не дожидаясь формального разрешения, уже натягивала свой поношенный плащ.

— Он ворчать будет, но отпустит. Старая льгота, — подмигнула она мне. — Ты держись, птенец. Он, может, и будет гонять, но это чтобы проверить, не сломаешься ли. Главное — не ломайся. И чай ему в ровно шестнадцать часов. Чёрный, крепкий, две ложки сахара, без лимона. Никогда не ошибайся с сахаром. Это святое.

И с этими словами она выпорхнула из приёмной, оставив меня одну оглушающей тишине. Я успела сделать лишь три глубоких вдоха, как дверь кабинета распахнулась.

— Мисс Элиза.

Рихард стоял в дверном проёме, заполняя его собой. Без шинели, в одном мундире, закатанным по локти, он казался ещё более монументальным и пугающим.

— Раз Фрида сбежала, будем считать, что ваше обучение перешло в практическую фазу. Покажете, на что способны.

И понеслось.

Он закидывал меня поручениями, как артиллерия — ядрами. Нужно было найти в архиве карту манёвров пятилетней давности, сверить цифры в квартальном отчёте по фуражу, переписать начисто приказ с десятком его правок, разобрать свежую почту и рассортировать её по степени важности.

Он выходил из кабинета, отдавал приказ и исчезал, возвращаясь через двадцать минут за результатом. В его манере не было злобы — только холодная, безжалостная эффективность. Он проверял мою многозадачность, память, скорость и, самое главное, выдержку. Наверное…

Я работала на пределе. Страх провала и жгучее желание доказать, что я не просто «истеричка», заставляли меня фокусироваться с железной силой. Руки летали над бумагами, глаза сканировали строки, ноги бегали к архивным шкафам. И я справлялась. Черт побери, я справлялась идеально!

Каждый найденный документ, каждая аккуратно переписанная цифра, каждая правильно отсортированная папка были маленькой победой. Я даже позволила себе короткую, торжествующую улыбку, в очередной раз кладя перед ним безупречно выполненную работу. Он лишь кивал, бросал беглый, оценивающий взгляд и выдавал новое задание.

Так продолжалось до самого вечера. Когда большие настенные часы в приёмной показали без пяти четыре, я вспомнила о чае. Священный ритуал. Я бросилась на крохотную кухоньку, притулившуюся в конце коридора. Сердце колотилось — оставалось мало времени. Вскипятила воду в походном чайнике, нашла заветную жестяную банку с чёрным чаем, насыпала в кружку генерала — простую, жестяную, помятую. Что за ужас, а не кружка!

«Чёрный, крепкий, две ложки сахара», — твердила я про себя, торопливо насыпая сахар. Помешала. Горячий пар обжёг лицо. Взглянула на часы — ровно шестнадцать. Нужно нести сейчас.

Я открыла дверь из нашей маленькой «Обитель» и врезалась во что-то с размаху…

Горячий чай хлынул из кружки широкой, обжигающей волной… В него.

Время замерло. Я застыла, с ужасом глядя на темнеющее пятно на идеально застёгнутом мундире, прямо в районе груди. Пар поднимался от мокрой ткани. Он не отпрянул, не вскрикнул. Он просто стоял. И медленно опустил на меня свой ледяной, серый взгляд.

— М-мистер Рихард… — прошептала я, и рука с пустой кружкой бессильно опустилась.

Паника, слепая и всепоглощающая, сдавила горло. Бездумно, руководствуясь лишь животным желанием исправить непоправимое, я бросилась вытирать его платком, который сама же только что достала из кармана.

— Я прошу прощения, я сейчас, я нечаянно…

Я тёрла грубую ткань мундира, чувствуя под ней твёрдые мышцы, совершенно не думая о последствиях. В своем ужасе я вплотную придвинулась к нему, и когда он сделал лёгкий шаг назад, я, не глядя под ноги, наступила ему на сапог. Тяжёлый, подбитый сталью.

Он резко, по-звериному шипнуло втянул воздух.

Этот звук добил меня. Слёзы, которые я сдерживала весь этот адский день, предательски навернулись на глаза и потекли по щекам.

— Простите, — захлёбываясь, повторяла я, отскакивая от него как ошпаренная. — Простите, пожалуйста, я… я ужасная…

Я ждала взрыва. Ждала, что он гаркнет: «Минус два! На выход!» Ждала ледяной уничтожающей тирады.

Но он лишь смотрел на меня. На его лице не было гнева. Было… странное, усталое понимание.

— Хватит, — сказал он тихо, но так, что я сразу замолчала.

Он развернулся и, слегка прихрамывая, скрылся в своём кабинете. Дверь закрылась негромко.

Я осталась стоять посреди приёмной, вся дрожа, с пустой кружкой в руке и с чувством полного, абсолютного краха. «Всё кончено, — гудело в голове. — Он меня выгонит. Завтра даже приходить не придётся».

Но где-то в глубине, под пластом унижения и страха, копошился крошечный, упрямый червячок: «Он же сказал „идите“, а не „убирайтесь вон“. Может… может, стоит извиниться ещё раз? По-взрослому?»

Эта мысль казалась безумием, но я не могла уйти вот так. Я подошла к двери, сжала кулаки и, собрав всю остаточную смелость, постучала.

— Войдите, — раздался из-за двери его голос, ровный и безэмоциональный.

Я открыла дверь и застыла на пороге.

Он стоял спиной к окну и… переодевался. Снял мокрый, испачканный мундир и сейчас был лишь в простой белой льняной рубашке, расстёгнутой на груди. Но не это заставило мой разум остановиться. Он снял и рубашку, собираясь, видимо, надеть сухую.

Я никогда не видела ничего подобного. Его торс был… произведением искусства, высеченным тренировками. Широкие плечи, мощные рельефные мышцы, покрытые сетью бледных шрамов — тонких, как от когтей, и грубых, как от осколков или клинков. Кожа натянута над силой, которая чувствовалась даже в его неподвижности.

Свет из окна выхватывал из полумрака кабинета каждую выпуклость, каждый изгиб, играл на каплях чая, которые он сейчас вытирал полотенцем. Он был мужественным в самом первобытном, неоспоримом смысле этого слова. И я, к своему ужасу и восхищению, не могла отвести глаз.

— Мисс Элиза, — его голос вернул меня в реальность. Он повернул голову и посмотрел на меня. В глазах не было ни смущения, ни гнева. Был лишь холодный, аналитический интерес.

— Вы решили завершить начатое и сжечь мне рубашку взглядом? Или у вас есть другая причина вторгаться ко мне, помимо созерцания?

Я покраснела так, что, наверное, стала пунцовой до корней волос.

— Я… я хотела извиниться! Ещё раз. И… спросить. Я уволена?

Он натянул чистую рубашку, и это движение было на удивление грациозным для такого крупного мужчины.

— За что именно? — спросил он, застёгивая пуговицы. — За то, что вы за полдня выполнили объём работы, на который у майора Зандера ушла бы неделя? Или за то, что вы не истерично рыдали в уголке, когда я на вас надавил? Основные обязанности секретаря вы сегодня исполнили. Довольно неплохо. Зачем же мне увольнять вас за наступление на ногу и пролитый чай? У меня каждый день кто-то что-то проливает. Обычно — чернила. Чай, надо сказать, отстирать проще.

Я стояла, не в силах поверить своим ушам. Он… он хвалил меня? В своей скудной, драконьей манере, но хвалил.

— С-спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он махнул рукой, надевая свежий мундир. — У вас ещё два дня испытательного срока. И, надеюсь, меньше катастроф. На сегодня свободны. Дела вы закончили досрочно. Завтра быть на работе — вовремя.

Я уже кивала и поворачивалась к выходу, когда его голос, чуть более мягкий, остановил меня:

— И да, мисс Элиза… вы сегодня были хорошей девочкой. — Послышался смешок.

Слова «хорошая девочка», произнесённые его низким, бархатным голосом, обожгли меня сильнее, чем тот чай. От них по спине пробежал странный, тёплый трепет, смешанный со смущением. Я выскочила из кабинета, даже не попрощавшись, и почти бегом покинула здание штаба.

Дорога до своего убогого пристанища пролетела в тумане. В голове крутились только два образа: его глаза, смотрящие на меня без гнева, и его тело, освещённое зимним светом…

Комната встретила меня ледяным дыханием. Я сбросила плащ и, не включая свет, почти на ощупь, пошла в конец коридора, где находился общий душ — кабина с протекающим краном. Мне повезло: горячая вода была. Я залезла под почти кипящие струи, закрыла глаза и прислонилась лбом к холодной стене.

Вода текла по моей спине, по плечам, смывая напряжение дня, запах бумаги и страха. Но она не могла смыть образ, засевший в мозгу. Его руки. Большие, с тонкими шрамами на костяшках пальцев. Я представила, как эти руки касаются не бумаг, а моей кожи. Как они скользят по моим бокам, обхватывают талию, которую я сегодня не перетягивала корсетом. Тяжёлые, тёплые, уверенные…

Я сжала зубы, пытаясь отогнать фантазию. Это было неправильно. Он — мой начальник. Холодный, неприступный дракон, который может выгнать меня. Никаких драконов…

Но тело моё не хотело слушать доводов разума. Под струями воды оно оживало, вспоминая долгие годы запустения и холодных прикосновений Энзо. И жаждало… жаждало именно этого. Силы, скрытой в его взгляде, власти, звучавшей в голосе, той дикой, животной мужественности, что читалась в каждом его движении.

Моя собственная рука, будто против моей воли, скользнула вниз по животу. Я представила, что это его рука. Что это он стоит за моей спиной, его грудь прижата ко мне, его дыхание горячим вихрем обжигает шею, а его низкий голос шепчет на ухо: «Хорошая девочка…»

Волна удовольствия, острая и всепоглощающая, накатила на меня с такой силой, и так быстро, что я чуть не вскрикнула, закусив губу. Я оперлась о стену рукой, позволив течению унести за собой остатки стыда, страха и старой жизни. Это был мой первый оргазм за долгие-долгие годы. И он был не мифом.

Я вышла из душа, дрожащая и опустошённая, но с приятной усталостью. Наскоро перекусила хлебом с сыром, даже не почувствовав вкуса, и рухнула на узкую кровать.

Тело, утомлённое днём и пережитым накалом, мгновенно погрузилось в тяжёлую, тёплую пучину. Последней мыслью перед тем, как сон окончательно унёс меня, было то, что завтра мне снова нужно будет смотреть ему в глаза.

Сегодня я была «Хорошей девочкой»…

Утро было хрустально-ясным и морозным. Я шла на работу, кутаясь в плащ, но внутри горел странный, тревожный огонь. Вчерашние воспоминания, и унизительные, и сокровенно-смущающие, пульсировали под кожей, заставляя сердце биться неровно. Как я посмотрю ему в глаза? Смогу ли сделать вид, что не видела его полуобнажённым, что не слышала, как он назвал меня «хорошей девочкой» тем тоном, от которого до сих пор сводило живот?

Я так увлеклась своими мыслями, что почти прошла мимо него. Он стоял у газетного киоска на углу, вполоборота ко мне, покупая пачку сигарет. Тот же плащ стального цвета, та же прямая, негнущаяся спина. Я замедлила шаг, надеясь проскользнуть незаметно, но он обернулся, как будто почувствовал взгляд.

— Мисс Элиза, — кивнул он, его дыхание превращалось в маленькое облачко пара. — Вы, как всегда, наверное, пунктуальны. Идём вместе.

Это не было предложением. Это был факт. Он шагнул рядом, и мне пришлось подстроиться под его широкий, размеренный шаг.

Шли молча пару минут. Тишина между нами была густой, наэлектризованной вчерашними событиями.

— Случайный вопрос, — начал он, не глядя на меня, всматриваясь вдаль улицы. — Район Старого Порта. Вы там живёте?

Вопрос прозвучал непринуждённо, но я почувствовала в нём стальной крючок любопытства.

— Да, — коротко ответила я.

— Интересно. Вы не выглядите как его типичная обитательница.

— А как выглядит «типичная обитательница»? — парировала я, чувствуя, как закипает старое, знакомое раздражение. — С выбитыми зубами и в лохмотьях?

— С выбитыми надеждами и без вариантов, — поправил он спокойно. — У вас же есть навыки, образование. Почему не снять комнату в более… приемлемом месте?

Этот вопрос вонзился в самое больное. Я остановилась и посмотрела ему прямо в лицо.

— Генерал, с позволения, это моя личная жизнь. На вопрос я не обязана отвечать. Мое место жительства не должно влиять на качество моей работы.

Он остановился тоже и изучающе посмотрел на меня. В его серых глазах мелькнуло что-то — не гнев, а что-то вроде уважения к отпору.

— Справедливо, — наконец сказал он и снова тронулся в путь. — Просто любопытно. В моей канцелярии не любят загадок. Они имеют обыкновение взрываться в самый неподходящий момент.

— Я — не загадка, — сказала я, догоняя его. — Я — открытая книга. Просто… с парой вырванных страниц в начале.

Краешек его рта дёрнулся. Было ли это началом улыбки?

— Вырванные страницы имеют обыкновение всплывать, мисс Элиза. Имейте в виду.

Больше мы не говорили ни о чём важном. Он спросил, удобно ли мне было добираться, не замёрзла ли я, на что я ответила что-то невнятное. Остаток пути мы шли в молчании, но оно уже не было таким тяжёлым. Было… настороженным. Как будто мы оба выставили щиты, но ещё не решили, стоит ли скрещивать мечи.

У входа в штаб нас уже поджидала Фрида, похожая на довольную сороку.

— О-ё-ёй! — протянула она, оглядывая нас обоих. — Совместная прогулка с утреца? Быстро же дела идут!

— Фрида, — предупредительно произнёс Рихард, но старуха лишь махнула рукой.

— Ладно, ладно, не порть настроение. Идёмте работать, любуши. День-то какой ясный!

Энзо

Идиоты. Все вокруг — полные идиоты.

Я сидел в своём кабинете, вертя в пальцах изящную золотую печать. Солнце светило в окна, но не грело. Ничто не грело после той дурацкой сцены. Выставить её за дверь было необходимостью. Символическим жестом. Но знать, что это создание, эта пышная, неловкая тень моего прошлого, всё ещё маячит где-то в городе, было… раздражающе.

Вошедший слуга с низким поклоном положил передо мной на стол небольшой свод свежих сплетен. Я лениво пролистал его. Светские новости, перемещения войск, назначения… Мое имя мелькнуло в связи с разводом. Стандартная формулировка: «по взаимному несходству характеров». Хорошо.

И вдруг — маленькая заметка, в уголке. «В штабе генерала Рихарда Вальтера появилась новая сотрудница. Им вообще неочем писать больше? На место старой секретарши Фриды, служившей верой и правдой сорок лет, взята некая Элиза, женщина с безупречными манерами и каллиграфическим почерком. Генерал, известный своим пристрастием к порядку, как утверждают, доволен».

Кровь ударила в виски. Я перечитал заметку ещё раз. Элиза. Моя Элиза? Работает. У Вальтера. Этого выскочку-солдафона, который вечно смотрит на нас, потомков древних родов, как на музейные экспонаты. И она… она «с безупречными манерами»? Смешно. Это та, которую я три года учил, как правильно держать вилку?

Но за смехом пришла холодная, ядовитая злость. Она не сломалась. Не исчезла в трущобах, не пропала. Она устроилась. Причём на видное, хоть и мелкое, место. Нет, спокойной жизни я ей не дам.

Я откинулся в кресле. Нет, этого допустить нельзя. Она выставляла меня в дурном свете, всегда, ушла, не умоляла, не плакала. А теперь строит из себя респектабельную служащую. Смеётся надо мной, наверное, со своим новым начальником-плебеем.

Нужно было действовать. Прямая атака — ниже достоинства. Но можно подкопаться. Вальтер — педант и солдафон. Он ненавидит пятна на репутации. Любое подозрение, любой намёк на неблагонадёжность его сотрудницы — и он вышвырнет её сам, без моего вмешательства.

Я позвонил в колокольчик. Вошёл человек в скромном, тёмном костюме, с лицом настолько невыразительным, что его можно было сразу забыть.

— Бруно, — сказал я. — Есть одна мушка, которая мне досаждает. Нужно её… спугнуть. Аккуратно. — Я протянул ему газетный листок с заметкой.

— Узнай всё о ней на новом месте. О её прошлом, конечно, молчок. Но если можно подкинуть что-то… ну, ты понял. Несколько анонимных писем генералу о её «тёмном» прошлом. Слухи среди его подчинённых. Чтобы у него закрались сомнения. Чтобы он сам захотел от неё избавиться.

Бруно кивнул, не задавая лишних вопросов. Идеальный инструмент.

— Будет сделано, синьор.

— И, Бруно, — остановил я его на выходе. — Чтобы она не знала, откуда ветер дует. Пусть думает, что сама во всём виновата. Как всегда.

Он вышел. Я снова взял в руки печать. Скоро, моя дорогая Элиза, ты узнаешь, что от меня не так просто уйти. Ты вернёшься туда, где тебе и место — в грязь и безвестность. Или пожалеешь, что вообще родилась.

Работа в тот день с самого утра напоминала осаду крепости. Рихард обрушил на нас шквал дел, связанных с подготовкой к зимнему смотру войск и предстоящим Праздником Зимы — важнейшему событию в календаре, когда подводились итоги года и армия должна была предстать перед императором в идеальном порядке. Ах, да, ну и люди празднуют.

В приёмной стоял стук пишущих машинок (редкая роскошь, которой Вальтер разжился), шелест бумаги и нервное пощёлкивание чётками Фриды. Он метался между кабинетом и нашим помещением, роняя короткие, как выстрелы, поручения:

— Фрида, сводные ведомости по довольствию всех гарнизонов округа, к полудню!

— Элиза, все приказы по зимним учениям за последние пять лет, выписки, статистика по травматизму! И перепишите этот бред от полковника Йорка.

Мы работали, не разгибаясь. Я чувствовала, как от постоянного напряжения начинает ныть спина, а пальцы привыкают к форме пишущей машинки. Но был и странный кайф — в этом безумии не оставалось времени на панику.

Фрида к полудню начала потихоньку ворчать, посапывая и потирая поясницу.

— Ох, косточки мои… Давно такого аврала не было. Он нас сегодня в гроб вгонит, старый дракон.

В этот момент дверь распахнулась, и в приёмную вошёл «старый дракон» с очередной папкой. Он услышал последнюю фразу.

— «Старый дракон» ещё на три головы вас переживёт, Фрида, — парировал он беззлобно. — И если к шести вечера мы управимся с основным списком, с меня эль. В «Медном когте». Для всех.

Эффект был мгновенным и магическим. Усталость как рукой сняло с лица Фриды, её глаза загорелись азартом.

— Эль говоришь? Да ты, Рихард, сегодня ангел во плоти, а не дракон! Ну что за дракон? Лучший босс! — Она тут же с новыми силами набросилась на бумаги, бормоча: — Эль, эль-ель-ель… Работать, Элиза, работать! Наш генерал щедростью взбесился, нельзя упускать!

Я не могла сдержать улыбки. Превращение суровой Фриды в азартного ребенка, соблазнённого кружкой пива, было забавным и трогательным. Да и сама перспектива не просто уползти в свою каморку, а куда-то выйти, да ещё в компании, после такого дня казалась нереальной наградой.

Мы работали как заведённые. Рихард не выходил из кабинета, только изредка появлялся, чтобы забрать готовое. В воздухе висел своего рода спортивный азарт, молчаливое соревнование с дедлайном, где приз — немного человеческого тепла.

И мы успели. Без пяти шесть последний документ легла в папку «Исполнено». Я выпрямилась, чувствуя приятную, творческую усталость во всём теле. Фрида издала победный клич и повалилась на стул.

— Выжили! Эль наш!

Рихард вышел из кабинета, скинув мундир и оставаясь в темной офицерской рубашке с закатанными рукавами. Он выглядел усталым, но довольным. Его взгляд скользнул по аккуратным стопкам на наших столах.

— Принято, — коротко кивнул он. — Справились. Идёмте, пока я не передумал.

Пока он уходил в кабинет за плащом, в приёмной воцарилась короткая, уютная пауза. Фрида вздохнула, потягиваясь.

— Ну, милочка, рассказывай, как день? Не померла ещё?

— Жива, — улыбнулась я. — Еле-еле.

— Ага, вижу. Ты сегодня молодец. Он, — она кивнула на дверь кабинета, — тоже это видит. Он так не каждого гоняет. Гоняет только тех, с кого есть смысл требовать.

Её слова согрели сильнее любого чая. Воспользовавшись моментом и внезапно нахлынувшим чувством облегчения и доверия, я решилась сказать то, что вертелось на языке. Так хотелось хоть с кем-то…

— Фрида, а я… я ведь в разводе. Точнее, в процессе. Муж подал.

Фрида перестала растирать запястье и уставилась на меня. Её взгляд стал острым, материнским.

— Вот как? Ну, рассказывай. Нечего таить в себе такую новость.

И я рассказала. Не так подробно, но честно. О том, что брак был договорным, нежеланным с моей стороны. О трёх годах тихого презрения. О том, как он изменял — сначала тайком, а потом, в последние месяцы, даже не утруждаясь прикрываться. О той самой блондинке и о том, как он выставил меня с пустыми руками.

— И знаешь, что самое обидное? — вырвалось у меня в конце. — Что я даже не плакала. Не умоляла его остаться. Просто… ушла. И теперь он, наверное, зол, что я не сломалась.

Фрида слушала, качая головой. Потом хмыкнула.

— Дурак он, твой бывший. Слепой и глупый. Такая женщина рядом — и так обходиться. Да он ещё сто лет будет локти кусать, когда увидит, как ты без него заживёшь. А ты, птенец-молодец. Не плакала — и правильно. Слезами такого не исправишь. Ты выстояла. А теперь и работу хорошую нашла, — она подмигнула. — И начальник у тебя, между прочим, не последний в городе мужчина. Хоть и дракон еще тот.

Я смущённо засмеялась, чувствуя, как камень с души катится. Выговориться, услышать простые слова поддержки — это было так необходимо.

В этот момент вернулся Рихард, накинув плащ.

— О чём болтаем? — спросил он, его взгляд перебежал с оживлённого лица Фриды на моё, ещё хранящее следы откровенного разговора.

— О мужчинах, Рихард, о мужчинах! — весело отозвалась Фрида.

— О том, какие они все, прости господи, идиоты. Кроме тебя, разве что. И то не факт.

Он фыркнул, но в уголках его глаз обозначились лучики морщинок — самое близкое к улыбке, что я у него пока видела.

— Пойдёмте, пока вы меня окончательно в идиоты не записали. «Медный коготь» ждёт.

Трактир «Медный коготь» оказался не тем тёмным, дымным заведением, которое я представляла. Это было основательное, даже брутальное место недалеко от штаба, явно любимое офицерами.

Массивные дубовые столы, стены, увешанные старым оружием и картами, запах жареного мяса, дымного солода и воска. Шума было много, но это был деловой, привычный гул, а не пьяный гомон.

Наш приход заметили. Некоторые офицеры вставали, отдавая честь генералу. Он отвечал короткими кивками, прокладывая путь к свободному столику в углу. Мы уселись — Фрида с видом заправского завсегдатая, я немного скованно, Рихард — откинувшись на спинку стула, с видом человека, пришедшего в своё законное владение.

Он поймал взгляд полового, и через мгновение перед нами стояли три огромных, вспененных кружки темного эля.

Три кружки опустели с подозрительной скоростью. Фрида, «расправив крылья» после первой, уже вовсю несла околесицу, попутно налаживая дипломатические отношения с половым, который то и дело подносил нам новые порции. Я пила медленнее, смакуя каждый глоток и наблюдая за происходящим, как за увлекательным спектаклем.

Рихард отхлёбывал свой эль размеренно, будто проводил тактический разбор, но расслабленность в его позе говорила о том, что броня дала трещину. Фрида же окончательно сбросила оковы субординации.

— Нет, ты скажи мне, Рихард, — уставилась она на него, подперев щеку рукой. — Когда ты уже остепенишься? А? Весь в работе, как в шелках. Дом — казарма, подчинённые — семья. Это же неправильно!

Он лишь поднял бровь, но Фриду было не остановить.

— Я вот скоро на покой, внуков нянчить. А ты? Кто тебе стакан воды подаст, когда состаришься? Кто? Эта вот твоя железная кровать да карты на стене? Работа, милок, стакан воды не подаст. Не согреет.

— Фрида, ты определённо перебрала, — произнёс он сухо, но без настоящего раздражения. В его глазах мелькнула тень чего-то, что было далеко не смехом.

— Я не перебрала, я жизнь говорю! — она ткнула пальцем в его грудь, потом обернулась ко мне.

— Он, представляешь, после той истории с невестой… да что уж там, с тем предательством, в себя прийти не может. Сердце на замок, а ключ — в свинцовую коробку закопал!

«История с невестой». Моё сердце ёкнуло от внезапного любопытства и острой, почти болезненной жалости. Я посмотрела на Рихарда. Он не опровергал, лишь сжал челюсти и уставился в свою кружку, как будто пытался в ней утопиться. Вид могучего генерала, смущённого болтовнёй старой няньки, был одновременно нелепым и трогательным.

— Ну хватит про меня, — буркнул он наконец. — Ты свою молодость вспомни.

— А я вспоминаю! — Фрида оживилась ещё больше и вдруг лукаво перевела взгляд с него на меня. — И знаешь что вспоминаю? Что вот сейчас рядом с тобой сидит умница, красавица, работящая, и тоже, между прочим, свободная птица. И глаза у неё хорошие, честные. Не то что те твои кисейные барышни, что от одного вида крови в обморок падают.

Я подавилась элем. Жар хлынул мне в лицо, и я отчаянно потянулась за кружкой, чтобы сделать большой глоток, лишь бы скрыть смущение. Рихард посмотрел на Фриду с таким убийственным сарказмом, что, казалось, должен был испепелить её на месте.

— Фрида, если твоё определение «помочь» — это сводить людей, как кроликов, то твои услуги ужасны.

— А я и не свожу! — она невинно всплеснула руками. — Я констатирую факты! Две одинокие, симпатичные друг другу особы за одним столом. Природа, Рихард, должна брать своё! А то засохнете оба, как старые сухари!

Мне казалось, что я сейчас провалюсь сквозь пол от стыда. Чтобы как-то спасти положение, я снова потянулась за элем, понимая, что уже перехватила свою норму, но остановиться было невозможно. Алкоголь разлился по жилам тёплым, смазывающим стыд туманом.

Фрида, довольная произведённым эффектом, вдруг зевнула во всю свою беззубую пасть и потянулась.

— Ох, что-то я устала. Со стариками, знаешь ли, тяжело. Вы тут посидите, помиритесь без меня. А я пойду — мне с вами хорошо, а без вас лучше! — И, не дав нам опомниться, она шустро юркнула между столиков и скрылась в вечерней темноте за дверью.

Мы остались вдвоём. Гул трактира вдруг стал оглушительным. Я украдкой взглянула на Рихарда. Он сидел, обхватив кружку большими руками, и смотрел куда-то в пространство перед собой.

— Прошу прощения за её… прямоту, — наконец произнёс он, и его голос звучал хрипловато от выпитого.

— Да ничего… — пробормотала я, чувствуя, как язык заплетается. — Она же от чистого сердца.

— От слишком чистого, — он фыркнул. — И слишком пьющего.

Мы замолчали, но тишина эта уже не была неловкой. Она была тёплой, наполненной общим пониманием абсурдности ситуации. Эль делал своё дело: страх и скованность таяли, уступая место странной, пьяной откровенности.

— Она, конечно, дура старая, — вдруг сказал он, не глядя на меня.

— Но насчёт работы… она иногда права. Стакан воды она действительно не подаст.

— А вы… вы верите, что можно после… предательства… снова кому-то довериться? — сорвалось у меня, и я тут же ужаснулась своей смелости.

Он медленно перевёл на меня свой тяжёлый взгляд. Глаза в полумраке трактира казались тёмными, почти чёрными.

— В армии верят в разведданные и укреплённые позиции, — ответил он. — Доверие — это роскошь, которую не каждый может себе позволить второй раз. Рисковать нужно с умом.

— А я, кажется, уже рискнула, — прошептала я, сама не понимая, о чём говорю. О работе? О том, что рассказала Фриде? Или о чём-то большем, что витало в воздухе между нами с самого утра на улице?

Он долго смотрел на меня, потом резко отпил из кружки и поставил её на стол со стуком.

— Пора. Уже поздно. А вы, мисс Элиза, если я не ошибаюсь, еле держитесь на ногах.

Он был прав. Когда я попыталась встать, мир качнулся, и я схватилась за край стола. Рихард поднялся легко, словно выпил стакан воды, и подал мне руку. Я опёрлась на неё, чувствуя, как его пальцы крепко сжимают мои.

На улице холодный воздух ударил в лицо, и на мгновение протрезвела. Но ноги всё равно не слушались. Я шла, покачиваясь, спотыкаясь о невидимые неровности мостовой. Рихард шёл рядом, изредка поддерживая меня за локоть, когда я особенно сильно кренилась.

— Вы живёте далеко, — проговорил он на очередном моём спотыкании.

— В таком состоянии вас или ограбят, или ещё хуже…

— Я дойду… — упрямо пробормотала я, пытаясь поймать равновесие.

— Нет, не дойдёте. — В его голосе зазвучало решение. — Я живу в десяти минутах отсюда. Переночуете у меня. На диване. Это предложение, исходя из соображений безопасности подчинённого.

— Вы что, маньяк? — вырвалось у меня, и я тут же засмеялась своему дурацкому вопросу.

Он хрипло рассмеялся в ответ — первый по-настоящему живой смех, который я от него слышала.

— Нет, мисс Элиза. Маньяков я ловлю. Иногда, от скуки.

Он снова взял меня под руку и повёл в сторону от моей дороги. Я покорно засеменила рядом, но моё тело, размягчённое элем и усталостью, отказывалось координироваться. После того как я в третий раз чуть не упала, вползая на невысокий бордюр, он вздохнул — долгим, полным стоического страдания звуком.

— Всё. Терпение лопнуло.

Прежде чем я успела что-то понять, он наклонился, одна рука обхватила меня под коленями, другая — за спину, и меня оторвали от земли. Я взвизгнула от неожиданности, инстинктивно обвив руками его шею. Он нёс меня так легко, будто я была охапкой перьев, а не взрослой женщиной.

— Пустите! Я тяжёлая! — запищала я, охваченная диким смущением. Старые комплексы, разбуженные алкоголем, закричали в панике.

Он даже не сбил дыхания.

— С чего бы?

— Я… у меня… — я запнулась, не в силах выговорить «проблемы с лишним весом», но он, казалось, прочитал мои мысли.

Он остановился прямо посреди тихой улицы, под фонарём, и посмотрел на меня. Его лицо было серьёзным, без тени насмешки.

— Вы — прекрасная женщина, Элиза, — сказал он твёрдо, и моё имя в его устах прозвучало как самое прекрасное на свете.

— Не знаю, кто вбил в твою голову эти мысли, но никаких проблем у вас нет.

И чтобы доказать свои слова, он слегка подбросил меня в воздух, как ребёнка, и так же легко поймал. Мир на мгновение кувыркнулся, а сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что, казалось, вырвется из груди.

— А у меня, — добавил он, уже снова шагая вперёд, и в его голосе послышалась едва уловимая усмешка, — и подавно.

Я не знала, что сказать. Я просто прижалась щекой к грубой ткани его плаща, слушала его ровное, мощное дыхание и чувствовала себя… невесомой. Защищённой. И невероятно, до головокружительности счастливой. Все страхи, все унижения, весь холод прошлого остались где-то далеко позади, растоптанные его уверенными шагами.

Его дом оказался не казармой, как предсказывала Фрида, и не мрачной крепостью. Это была просторная, светлая квартира на втором этаже, пусть и довольно большая, каменного дома в тихом, респектабельном районе. Когда он переступил порог и зажёг лампу, я застыла в восхищении.

Всё было на своих местах — безупречно чисто, строго, но с намёком на уют. Книжные шкафы, набитые томами по тактике и истории, пара суровых, но качественных кресел перед камином (в котором, к моему удивлению, тлели угли, наполняя комнату сухим теплом), массивный письменный стол. Ничего лишнего, но и ничего унылого.

И главное — здесь было тепло. Настоящее, пронизывающее тепло, которое сразу заставило меня сбросить плащ и с наслаждением поёжиться.

— Вам стоит принять душ. Смоете с себя… усталость. Я принесу вам что-нибудь для сна.

Я кивнула, слишком ошеломлённая переменами и остатками алкоголя, чтобы спорить. Он исчез в глубине квартиры и вернулся с большой сложенной тканью в руках.

— Моя рубашка. Чистая. Она на вас, конечно, будет… большая. Но это лучше, чем спать в платье.

Он протянул её мне. Я взяла. Мягкая, отутюженная ткань пахла свежестью и едва уловимым, знакомым теперь запахом — мыла, кожи и чего-то пряного, чисто мужского. Этот запах ударил мне в голову сильнее любого эля.

Он показал мне ванную, такую же безупречно чистую, и спальню, до которой дверь была приоткрыта. Там я увидела большую кровать с тёмным деревянным изголовьем.

— Вы будете там, — он кивнул на дверь напротив, в гостиной, где стоял широкий кожаный диван с уже застеленными простынями и одеялом.

— Всё чистое.

Да тут можно операции проводить!

Я стояла посреди его гостиной, сжимая в руках его рубашку, и вдруг спросила то, о чём думала всю дорогу, пока он нёс меня на руках:

— Почему вы просто не проводили меня домой?

Он засунул руки в карманы брюк и пожал плечами, его лицо было серьёзным.

— Во-первых, до моего дома — десять минут пешком. До Старого Порта, как я подозреваю, минимум сорок. В вашем состоянии это вечность с непредсказуемыми последствиями. Во-вторых, — он посмотрел на меня прямо,

— Я не хотел рисковать ни вашей репутацией, ни своей. Одинокая, явно нетрезвая женщина, которую высаживает у трущобы офицер… Слухи разносятся мгновенно. А так… Всё цивилизованно.

В его логике была железная военная прагматичность. И забота. Та самая, о которой кричала Фрида — не показная, не сентиментальная, а практичная и поэтому ещё более ценная.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Не за что. Душ там. Если что — я буду здесь.

Я закрылась в ванной. Горячая вода смыла липкий дым трактира, усталость и остатки смущения. Обернувшись в большое, грубое, но мягкое полотенце, я надела его рубашку. Она и правда была огромной.

Рукава приходилось закатывать в несколько раз, подол доставал почти до колен. Я поймала себя на том, что стою перед зеркалом и, уткнувшись носом в ворот, глубоко вдыхаю его запах. Он дурманил, сводя с ума. В этом запахе была его сила, его невозмутимость, та самая защита, которую я почувствовала на его руках.

Я потушила свет и вышла. В гостиной горела только одна настольная лампа. Рихард сидел в кресле у потухшего камина с книгой.

— Всё в порядке? — спросил он, не поднимая глаз от страницы.

— Да. Спасибо ещё раз.

— Спокойной ночи, Элиза.

Я пробормотала что-то в ответ и ускользнула на свой диван, нырнув под прохладное одеяло. Через несколько минут свет в комнате погас. Я лежала в темноте, слушая тишину его дома. Где-то за стеной он тоже ложился спать. Мысли путались, смешиваясь с запахом его одежды на мне. Это было так странно, так невероятно интимно… и так спокойно. Впервые за долгое время я чувствовала себя в абсолютной безопасности.

Сон накатил быстро, убаюканный теплом, усталостью и этим ощущением защищённости.

Я снова была в особняке Крешенци. Темно. Я пыталась убежать по бесконечным коридорам, но двери не открывались. А позади слышался его голос. Спокойный, ядовитый.

— Куда ты, глупая? Ты думала, сможешь сбежать? Ты моя собственность. По контракту. Навсегда.

Его тень надвигалась из мрака, длинные, костлявые пальцы тянулись ко мне. Я металась, натыкаясь на стены, и кричала, но звук застревал в горле. Потом он оказался прямо передо мной, его лицо исказилось в злобной гримасе, он схватил меня за волосы и потащил куда-то вглубь, в холодный подвал, где меня ждала та комната с решётками на окнах, о которой он когда-то в шутку говорил…

— Нет! Отпусти! Я не вернусь! НЕТ!

Я проснулась от собственного крика. Сердце колотилось, как бешеное, всё тело дрожало, а на щеках слёзы. Метнулась, чтобы вскочить, и в темноте врезалась во что-то твёрдое и тёплое.

— Тихо. Всё в порядке.

Его голос. Низкий, твёрдый, как якорь в шторм. Я не видела его в кромешной тьме, но чувствовала руки на своих плечах. Это не Энзо… Инстинкт выживания, ещё не отличивший кошмар от реальности, заставил меня рвануться вперёд, и я обняла его, вжавшись лицом в грудь, ища защиты от призраков сна. Он замер, напрягшись от неожиданности.

— Он… он пришёл… хотел забрать меня… — бессвязно бормотала я, не в силах остановить дрожь.

Через мгновение одна его рука осторожно обняла меня за плечи, а другая легла на голову, крупные пальцы вплелись в волосы.

— Никто никуда тебя не заберёт, — сказал тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что дрожь понемногу стала стихать.

— Ты в безопасности. Это просто сон.

Он не говорил больше ничего. Просто стоял, держа меня, и медленно, ритмично гладил по голове, как гладят испуганного зверька. Дыхание было ровным, сердцебиение под моим ухом, сильным и неспешным. Постепенно ледяные щупальца кошмара отпустили. Стыд начал пробиваться сквозь остатки паники — я обнимаю своего начальника посреди ночи в одной его рубашке! Но он был таким твёрдым, таким настоящим, что стыд отступил. В этом доме, в этой темноте, в его объятиях не было места прошлому.

Я не знаю, сколько прошло времени. Знаю только, что его тепло и крепкие руки постепенно вернули меня из ночного кошмара в реальность. Когда дыхание окончательно выровнялось, а тело обмякло, он осторожно уложил меня обратно на диван, поправил одеяло.

— Спи. Я рядом.

Утро пришло мягко, с полосами зимнего солнца через шторы. Я проснулась от запаха кофе. На табурете у дивана стоял поднос. На нём — чашка дымящегося ароматного напитка, тарелка с булкой, маслом и сыр. И лежала записка, написанная его чётким, угловатым почерком:

«Элиза. Ушёл раньше. Ключ в двери, закройте на выходе. Ваша одежда высохла и висит в ванной. Не опаздывайте. Р. В.»

И под этим — маленькая приписка, которой, казалось, даже не должно было быть: «Спокойно позавтракайте».

Я улыбнулась, прижимая записку к груди. Потом встала, выпила кофе (он был идеальным, крепким), съела завтрак с волчьим аппетитом. В ванной моё платье действительно висели аккуратно, выстиранные и выглаженные. Как он успел? Вероятно, встал на рассвете.

Я переоделась, свернула его рубашку и, немного поколебавшись, положила её на спинку дивана. Потом вышла, заперла дверь ключом, как он просил, и вложила его в почтовый ящик.

Дорога на работу казалась невероятно короткой. Воздух был морозным, но солнце слепило. Я шла, и внутри всё пело. Он видел меня в панике, в слезах, в беспомощности. И он не оттолкнул. Он сказал, что я прекрасна. Он дал мне безопасность и тишину, а утром — кофе и завтрак. Я ему нравлюсь, или это просто вежливость?

Дорога на работу действительно пролетела незаметно. Я летела, едва касаясь тротуара, обняв себя за плечи, будто пытаясь удержать внутри то теплое, хрупкое счастье, что родилось этой ночью. Он держал меня. Гладил по голове. Оставил завтрак. «Спокойно позавтракайте». Каждая деталь крутилась в голове, обрастая нежными, безумными надеждами. Может быть… просто может быть… ну… я же зарикалась… НИКАКИХ ДРАКОНОВ!

Приемная встретила меня непривычной тишиной. Фрида не стучала на машинке, а сидела, уютно укутавшись в шаль, и с довольным видом попивала чай из любимой кружки с ромашками.

— А, милочка моя! Прекрасное утро, не правда ли? — Она лучезарно улыбнулась, но её взгляд стал оценивающим, скользнул по моему лицу, будто выискивая следы вчерашнего «цивилизованного» ночлега. — Как самочувствие.

— Прекрасно, — выдохнула я, и улыбка была такой же искренней и широкой, как у неё.

— Вижу, вижу, — замурлыкала Фрида, явно довольная.

— Ну что ж, сегодня, птенец, знаменательный день. Последний день твоей старухи Фриды на боевом посту! С понедельника все эти бумажные джунгли — твои. А я, наконец-то, засяду за вязание этих чёртовых носков для внуков и буду пить чай в десять утра, как полагается приличной пенсионерке!

Она говорила радостно, но в глазах я заметила и грустинку — сорок лет жизни, оставленные здесь, в этих стенах, за этими столами. Мне вдруг стало её безумно жалко и в то же время страшно — а справлюсь ли я одна?

— Я… я постараюсь быть достойной заменой, Фрида.

— Ох, не сомневаюсь, милая. Ты крепкий орешек. И он тебя… — она многозначительно кивнула в сторону закрытой двери кабинета, — ценит. Иначе не таскал бы на руках по ночному городу. О, не смущайся! Старая Фрида всё видит, даже если глаза уже не те.

Я снова покраснела, но на этот раз от сладкого смущения. Дверь в кабинет генерала была закрыта, и за ней царила тишина.

«Он там, — думала я. — Сейчас выйдет. И как я посмотрю ему в глаза?»

Я не успела даже снять плащ, как дверь открылась. Рихард стоял на пороге. Его лицо было привычно строгим, непроницаемым, ни тени вчерашней мягкости или сегодняшнего утра. Взгляд был холодным, профессиональным. Он скользнул по мне, будто я была очередным предметом мебели.

— Мисс Элиза. Ко мне. Фрида, подготовьте, пожалуйста, папки по кадровому обеспечению за последний квартал.

— Есть! — бодро отрапортовала Фрида, но её брови поползли вверх. Она тоже почуяла перемену в атмосфере.

Моё радостное возбуждение сменилось лёгкой тревогой. Я вошла в кабинет, и он закрыл дверь. Не пригласил сесть. Сам обошёл стол и остался стоять перед ним, скрестив руки на груди. Дистанция между нами ощущалась физически — ледяная и непреодолимая.

— Прошлая ночь, — начал он без предисловий, и его голос был ровным, металлическим, — была исключением, продиктованным чрезвычайными обстоятельствами. Она не должна повлиять на наши рабочие отношения. Ясно?

Удар был настолько неожиданным и жёстким, что я отшатнулась.

— Ясно, — прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Всё-же я ошибалась…

— Хорошо. Теперь о другом. Ваше прошлое, мисс Элиза. Вернее, его полное отсутствие в ваших документах. Я дал вам время проявить себя профессионально. Теперь пришло время для откровенности. Кто вы? Откуда? И что скрываете?

Вопросы сыпались, я похолодела. Вчерашняя теплота, доверие, объятия в темноте — всё это казалось сном.

— Я… Я сказала всё, что считала нужным, — попыталась я парировать, поднимая подбородок.

— Недостаточно. Вы устроились на ответственную должность с доступом к конфиденциальной информации. Ваша скрытность становится проблемой безопасности. — Он сделал паузу, изучая моё лицо. — Или у вас есть причины её бояться?

— У меня есть причины хранить своё прошлое при себе, — выпалила я, и голос мой дрогнул. — Это личное. Это не касается работы.

— Всё, что может скомпрометировать вас или этот штаб, касается работы! — его голос на секунду повысился, выдавая раздражение. Он глубоко вздохнул, словно борясь с собой.

— Хорошо. Вы не хотите говорить. Тогда, возможно, это объяснит кое-что.

Он повернулся к столу, взял со стопки бумаг конверт без марки и почтовых отметок — обычный, дешёвый, анонимный. Швырнул его передо мной на край стола.

— Это пришло сегодня утром. В мой личный ящик. Не через официальную почту.

Сердце упало в пропасть. Я знала, что будет в этом конверте, ещё не видя содержимого. Руки похолодели. Я медленно протянула руку, взяла конверт. Внутри лежал один листок. Распечатка из официального реестра. Свежая. В графе «Семейное положение» напротив моего полного имени — Элиза ди Крешенци — стояло чёрное, беспощадное слово: «ЗАМУЖЕМ».

В ушах зазвенело. Весь мир сузился до этого листка, до этой строчки.

— Это… это ошибка, — выдохнула я, но звук был безжизненным. — Он подал на развод. Это в процессе.

— В процессе, — повторил он с ледяной усмешкой. — Но юридически вы по-прежнему замужем. За Энзо ди Крешенци. Представителем одной из самых влиятельных драконьих семей. И вы скрыли это. Скрыли своё настоящее имя. Скрыли свои связи.

Он откинулся на спинку кресла, и в глазах погас последний проблеск чего-то человеческого. Осталась только разочарованная холодность командира, которого обманули.

— Значит, письмо не врет. Вы не просто скрытны, мисс Элиза. Вы лжёте.

— Я не лгу! — крикнула я, и слёзы наконец выступили на глазах, но теперь это были слёзы ярости и беспомощности.

— Он выгнал меня! Он изменил мне! Он оставил меня без гроша! Я ненавижу его! Развод ДОЛЖЕН был состояться! Я не знаю, почему его ещё нет!

— Но его нет, — отрезал он. — А вашего мужа, судя по всему, вовсе не устраивает перспектива, что его жена работает простой секретаршей. Особенно у меня. Это создаёт… ненужные осложнения.

Он поднялся и подошёл к окну, отвернувшись от меня, как от чего-то неприятного. Меня уволят? Точно уволят!

— Я почти… — он запнулся, резко оборвав фразу. Плечи под мундиром напряглись. — Неважно. Теперь всё ясно. Вы замужем. Вы скрыли ключевой факт своей биографии. Вы принесли в мой штаб личные проблемы, которые уже начинают стучаться в дверь в виде анонимных писем. Я не могу доверять вам.

Каждое слово било, как ножом. «Я почти…» Почти что? Поверил? Начал чувствовать что-то?

— Так что, с сегодняшнего дня, — он обернулся, и его лицо было каменной маской, — наши отношения — исключительно рабочие. Вы выполняете свои обязанности. Я плачу вам жалованье. Никаких личных разговоров. Никаких совместных ужинов. Никаких… ночных визитов. Всё, что было… забудьте. Это было ошибкой.

Мир рухнул. Тот самый мир, что только начал отстраиваться заново. Всё, что случилось вчера. Его смех, его руки, его запах на рубашке, его защита в темноте, он объявил это ошибкой. И самым страшным было то, что, возможно, он был прав. Я была обузой. Проблемой. Замужней женщиной…

Я стояла, не в силах пошевелиться, сжимая в руках тот проклятый листок, чувствуя, как предательские слёзы катятся по щекам.

— Вы… вы меня не увольняете? — еле выговорила я.

Он замер на секунду, его взгляд скользнул по моему лицу, по следам слёз, и в глубине его стальных глаз что-то дрогнуло, что-то вроде досады, усталости, борьбы.

— Нет, — наконец произнёс он.

— Вы нужны Фриде для завершения дел. И вы… вы хороший работник. Но с сегодняшнего дня — только работа. Теперь можете идти. И, Элиза… — он назвал моё имя.

— Приведите себя в порядок. На работе плакать не положено.

Это было последней каплей. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, развернулась и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Фрида встретила меня вопросительным, встревоженным взглядом. Увидев моё лицо, она ахнула и бросилась ко мне.

— Милочка, что случилось? Что он тебе наговорил?

Я просто покачала головой, села за свой стол и уткнулась лицом в ладони. Работа. Только работа. Это всё, что у меня теперь осталось. И даже это, шаткое, хрупкое, отданное на милость человека, который смотрел на меня минуту назад как на предателя.

Работа. Только работа. Эти слова стали моим щитом и тюрьмой. Я вцепилась в них, как утопающий в соломинку. Каждый документ, каждая напечатанная страница были кирпичиком в стене, которую я пыталась выстроить между собой и ледяной пустотой, разверзшейся внутри.

Я работала на износ. Молча, сгорбившись над столом, я выполняла не только свои задачи, но и то, что Фрида по привычке начинала и откладывала. Я разбирала архивы, систематизировала корреспонденцию, перепечатывала черновики с почерком, который и впрямь был медицинским диагнозом.

Палец начал ныть от постоянного нажатия на клавиши машинки, глаза слипались от усталости, но я не останавливалась. Мне нужно было доказать. Ему. Себе. Всем. Что я не лгунья. Что я — хороший работник. Что я заслуживаю этого места, даже если заслужить его доверие теперь было невозможно. Чего он вообще так взбесился? Ну замужем и замужем, ну не сказала. Так я думала, что Энзо нас уже развёл!

Фрида наблюдала за мной весь день со всё нарастающей тревогой. Она пыталась заговорить, предлагала чай, вздыхала, но я отмахивалась односложными «спасибо» и «я справлюсь». К концу дня её терпение лопнуло.

— Дитятко, остановись, — мягко сказала она, кладя свою морщинистую руку мне на запястье.

— Ты себя загнанешь. Смотри, ты уже вся белая.

— Я должна доделать, — пробормотала я, не отрываясь от бумаг. — Чтобы завтра… чтобы всё было идеально.

— Чтобы ему было идеально? — спросила она тихо.

Я замолчала, чувствуя, как предательская дрожь подкатывает к горлу. Я не ответила.

— Я останусь с тобой, — решительно заявила Фрида. — Помогу. Вдвоём быстрее.

— Нет! — моя реакция была резкой, почти грубой. Я выдернула руку.

— Нет, Фрида. Идите. Сегодня ваш последний день. Идите к своим внукам. Вы заслужили это. Я… я доделаю всё сама, обещаю.

Я посмотрела на неё, пытаясь вымучить улыбку. Получилось что-то жалкое и кривое.

— Пожалуйста. Уходите. Для меня… для меня будет лучше, если я побуду одна.

Фрида смотрела на меня долго, её мудрые глаза видели всё, и боль, и гордость, и отчаянное желание быть сильной.

— Ладно, птенец упрямый, — вздохнула она наконец. — Ладно… Я заскочу завтра утром в гости и мы всё обсудим, ладно? — Она надела плащ, взяла свою сумочку и на прощание крепко, по-матерински обняла меня.

— Держись, милочка. Бури всегда проходят. И драконы… они иногда просто очень глупые, когда боятся.

Она ушла, и в приёмной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем часов и стуком моей машинки. Неужели уже завтра эта тишина будет на постоянке? Она уйдёт, а я…

Из-за двери кабинета не доносилось ни звука. Он был там. И мы были разделены не только дубовой дверью, стеной, но теперь и целой вселенной недоверия.

Когда большие стрелки сошлись на цифре восемь, я закончила последний документ. Всё было готово. Аккуратные стопки, чистый стол, завтрашние задачи, расписанные по пунктам. Идеальный секретарь. Хороший работник. Просто машина…

Я встала, прохрустев костяшками пальцев. Надевая плащ, я бросила последний взгляд на его дверь. Прощаться не было смысла. Мы были просто коллегами. Коллеги не прощаются, они уходят в конце рабочего дня. Я выключила свет в приёмной и вышла на холодную, тёмную улицу.

Мороз пробирал до костей, но я почти не чувствовала его. Внутри была такая же ледяная пустошь. Я свернула в короткий переулок, служивший мне привычной дорогой к дому. Фонарь на его конце мигал, отбрасывая пляшущие, зловещие тени.

Я услышала шаги сзади, быстрые и чёткие. Не придала значения — может, кто-то так же спешит с работы. Но шаги ускорились. По спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом. Я обернулась.

Их было двое. Крупные, неопрятные, в тёмных плащах. Лиц не разглядеть. Они шли прямо на меня.

— Извините, мы… — начала я, инстинктивно отступая к стене.

Они не сказали ни слова. Первый удар пришёлся в живот. Воздух с хрипом вырвался из лёгких, мир поплыл. Я согнулась, и в тот же миг второй мужик схватил меня сзади, грубо заломив руку. Меня с силой бросили на заледеневшую землю, прижали коленом к спине. Запах грязи, снега и чего-то металлического ударил в нос.

— Не ори, — прошипел у меня над ухом хриплый голос. — Всё быстренько.

— За… что? — выдавила я, пытаясь вырваться, но его хватка была железной.

— Ничего личного, деваха, — сказал второй, приседая передо мной. В его руке что-то блеснуло в свете луны. Короткое, широкое лезвие.

— Твой бывший дракончик решил, что ему выгоднее стать вдовцом, чем бывшим мужем. Чище как-то, солиднее. Уж извини.

Ледяной ужас, острее любого ножа, пронзил всё существо. Энзо… Он хочет убить меня. Меня хотят убить сейчас! Я никогда не думала о смерти. Перед её лицом всё проблемы уходят на второй план…

Нож занесли. Я зажмурилась, мысленно прощаясь с этим жалким, нелепым, таким коротким промежутком свободы. Но удара не последовало. Вместо него раздался глухой удар, костный хруст, сдавленный крик и звук чего-то, со сдавленным хрипом, упавшего рядом с моим лицом.

Давящая тяжесть с моей спины исчезла. Я открыла глаза, откатываясь в сторону. На том месте, где только что стоял человек с ножом, теперь высилась знакомая, массивная фигура в расстегнутом плаще. Рихард. Он двигался с пугающей, хищной скоростью. Удар, и второй нападавший свалился с тихим стоном, хватаясь за шею.

Но первый, тот, что держал меня, уже вскакивал. В его руке опять блеснул клинок. Он бросился на Рихарда с диким рёвом. Я закричала, предупреждая, но было поздно. Рихард лишь слегка уклонился, пропуская удар мимо себя, и его собственная рука, сжатая в кулак, со всей силой врезалась в челюсть нападавшего. Тот отлетел к стене и осел, не двигаясь.

Тишина. Тяжёлое, хриплое дыхание Рихарда. Он стоял, слегка сгорбившись, его взгляд метался между двумя телами, а потом устремился ко мне.

— Элиза! — голос был хриплым от напряжения. Он шагнул ко мне, и в его глазах была не холодная ярость, а настоящая, животная паника.

— Ты ранена? Где он тебя ударил? — словно перед ребёнком…

Он опустился передо мной на одно колено, его большие руки потянулись ко мне, чтобы осмотреть, проверить, но не касаясь, будто боясь сделать больно. Всё его прежнее отчуждение испарилось, сметённое вспышкой чистого инстинкта.

Я не могла говорить. Я просто смотрела на него, дрожа всем телом, и чувствовала, как по спине растекается тепло — не от удара, а от чего-то иного. Адреналин, шок, безмерная благодарность смешались в клубок, который подкатил к горлу. Он прекрасен…

— Я… я… — я попыталась встать, но ноги подкосились.

Он поймал меня, не дав упасть. Его руки обхватили меня, прижали к своей груди, и я снова, как и прошлой ночью, уткнулась лицом в его грудь.

— Всё хорошо, — бормотал он, и его рука снова легла мне на голову, хочу, что-бы меня так гладили каждый день, стыдливо, но правда.

— Всё кончено. Я здесь.

И в тот самый момент, когда его пальцы коснулись моей кожи под спутанными волосами, а моё лицо прижалось к его шее у ворота рубашки, меня пронзила волна… чего-то. Не боли. Электричества. Живого, ослепительного жара, идущего из самой глубины. Он резко отстранился, его глаза расширились от шока.

На его шее, чуть выше ворота, прямо над ключицей, проступало пятно. Сначала просто покраснение, а потом оно начало обретать форму. Чёткие, изящные линии, похожие на древние руны, сплетались в сложный символ, отливающий при тусклом свете перламутровым, едва заметным сиянием. Метка.

Одновременно я почувствовала жгучую волну на собственном запястье. Я отдернула руку, закатала рукав. Там, на внутренней стороне предплечья, зеркально отображаясь его знаку, проявлялся точно такой же символ.

Метка истинной пары. Легенда. То, о чём говорили в сказках и шептались в аристократических салонах. Немногие драконы обретали её, и только со своей единственной, предначертанной судьбой половинкой. Она проявлялась при прикосновении, когда обе души были готовы…

Рихард смотрел на моё запястье, и на его всегда непроницаемом лице читалось чистое, нефильтрованное потрясение.

— Но… это невозможно, — прошептал он хрипло. — Драконы чувствуют пару сразу. С первого взгляда, с первого прикосновения… Я должен был почувствовать раньше…

Его голос сорвался. Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря: недоверие, смятение, гнев на судьбу и что-то ещё, тёмное и жадное, что он больше не мог скрывать.

А я смотрела на эту прекрасную, проклятую метку, чувствуя, как внутри всё опустошается, сменяясь горькой, истерической яростью. Нет. НЕТ. После всего, что случилось сегодня. После его холодных слов, после объятий, которые он назвал ошибкой, после того как я сама себе поклялась…

«НИКАКИХ ДРАКОНОВ!» — закричало во мне.

Это была последняя мысль, прежде чем волна физической боли от шока, адреналина и этого чудовищного откровения накрыла меня с головой. Тёмные пятна поплыли перед глазами. Голос Рихарда, звавший меня по имени, прозвучал как будто из-под воды. Я видела, как его рука тянется ко мне, как его лицо искажает, но уже не могла на это реагировать. Тьма сомкнулась, мягкая и безжалостная, унося прочь и боль, и страх, и этот ослепительный, невыносимый символ на коже.

Сознание возвращалось ко мне медленно, продираясь сквозь ватную пелену усталости и тупой боли в животе. Первое, что я почувствовала, — это мягкость под собой и знакомый, сбивающий с толку запах. Чистого белья, кожи и чего-то тёплого, пряного. Его запах. Я открыла глаза.

Над головой было не потрескавшееся дерево моего потолка, а массивное деревянное изголовье. Большая, широкая кровать. Я лежала, укутанная до подбородка одеялом, а под ним… на мне снова была его рубашка.

Воспоминания нахлынули лавиной. Тёмный переулок, блеск ножа, его фигура, возникающая как грозовая туча, щелчки и удары, его руки, прижимающие меня к груди, и этот ослепительный, жгучий жар… Метка.

Я резко села, сдернула рукав рубашки. И замерла. На внутренней стороне левого предплечья, чуть выше запястья, лежал тот самый символ. Нежнее, чем вчера в полумраке, но неоспоримый. Сложное переплетение линий, напоминающее то ли цветок, то ли звёздную карту, отливало при дневном свете едва уловимым перламутром. Он не исчез. Это не был сон или галлюцинация от шока.

Метка истинной пары. В детстве я зачитывалась романтическими балладами о них. Это было нечто из разряда чудес, случающееся раз в столетие. Дракон и его избранница, связанные самой судьбой, самой магией крови. Пара, созданная друг для друга…

Рихард Вальтер, который вчера называл меня лгуньей и говорил, что наша близость — ошибка. Ирония судьбы была настолько чудовищной, что хотелось плакать или смеяться. Я выбрала тихое, яростное возмущение.

«Опять! — бушевало у меня внутри. — Опять притащил меня в свой дом! Что подумают люди? Что я, его постоянная ночная гостья?»

Я сбросила одеяло и встала, ощущая, как пол слегка плывет под ногами. Боль в животе была глухой, но терпимой. В гостиной пахло кофе и свежей выпечкой. На кухонном столе, стоял поднос. Чашка кофе, тёплая булочка, масло, варенье. И рядом с подносом лежала небольшая картонная коробка, перевязанная простой бечёвкой.

Я медленно подошла. На коробке не было ни карточки, ни записки. Я развязала бечёвку и откинула крышку, буд-то чувствуя, что она для меня. Внутри, аккуратно сложенно, лежало платье. Красивое. Шерстяное, тёмно-бордовое, с открытыми плечами и длинными рукавами, но с изящной отделкой тонким серебряным шнуром по горловине и манжетам. Оно было скромным, но безукоризненным, дорогим в своей простоте. Платье, в котором можно было бы пойти куда угодно — и на службу, и в театр.

Первым порывом было захлопнуть коробку и отшвырнуть её. Я не хотела его подарков. Я не хотела быть ему обязанной. Но тут мой взгляд упал на спинку стула, где было бережно повешено моё вчерашнее платье. Оно было чистым, выглаженным… и на боку, чуть выше талии, зиял аккуратный, но заметный разрез, видимо где-то зацепила…

И тут меня осенило с новой, сокрушительной силой. Моё платье было снято. Выстирано и выглажено. А на мне… на мне была его рубашка. Я не помнила, как я здесь очутилась, в его кровати. Значит… Значит, он сам принёс меня сюда, раздел… и одел в свою одежду. Жар стыда и неловкости залил меня с головы до ног. Он видел меня без сознания, беспомощную… Он переодел меня!

Я зажмурилась, пытаясь прогнать навязчивые, смущающие образы. Но факт оставался фактом: в порванном платье я пойти не могла. А это новое… оно было здесь. Оно решало практическую проблему. С тоской посмотрев на своё старое платье, я сдалась. Через пятнадцать минут, выпив кофе и почти не почувствовав вкуса еды, я была в новом платье. Оно сидело идеально, будто сшито по мерке. Как он угадал? Или просто хорошо оценил на глаз? Эта мысль заставила меня снова покраснеть.

Дорога на работу в этот раз казалась бесконечной и сюрреалистичной. Я шла из его дома. Снова. Утро за утром. Это начинало походить на дурной, прекрасный сон, из которого я не могла проснуться. «День сурка с драконом», — горько усмехнулась я про себя.

В приёмной было пусто и тихо. Фрида, видимо, ещё не заглядывала. Я села за свой стол, пытаясь не думать, что делать со всем вчерашним…

Энзо хочет меня убить, и что мне с этим делать? Я же даже доказать ничего не могу…

Я живу не в самом приятном районе, на меня мог напасть кто угодно, а Рихард не может защищать меня вечно…

Рихард выглядел… собранным, но в его глазах бушевала буря, которую он с трудом сдерживал. Он остановился напротив моего стола, взгляд прилип к моему запястью, где из-под манжеты нового платья проглядывал край метки. Я инстинктивно прикрыла её рукой.

— Вы… как себя чувствуете? — спросил он, и его голос был непривычно тихим, почти неуверенным.

— Спасибо, хорошо, — ответила я, глядя мимо него, на стену. — И спасибо за платье. Я… я отдам вам деньги, как только…

— Не смейте, — отрезал он. — Это… необходимые расходы. Из-за меня ваша вещь пришла в негодность.

— Из-за вас? — я не удержалась и подняла на него глаза.

— Из-за Энзо. Вы меня спасли.

— Я должен был быть рядом раньше, — пробормотал он, и в его тоне прозвучала неподдельная горечь. Он сделал шаг ближе.

— Элиза. О метке. Вы понимаете, что это значит?

— Я читала сказки, — холодно сказала я.

— Это не сказки. Это реальность. Самая важная реальность в жизни дракона. — Он снова посмотрел на моё запястье, и в его глазах вспыхнуло что-то неистовое, почти одержимое.

— Мы — истинная пара. Вы замужем…

Вот так просто. Факт. Будто он говорил о смене караула.

— Что же, по-вашему, следует из этого «факта»? — спросила я, скрестив руки на груди, пытаясь казаться сильнее, чем была.

— Всё, — он выдохнул.

— Но сначала — развод. Я возьму на себя всё. Лучших юристов. Он не сможет сопротивляться. А после… — он запнулся, и вдруг его уверенность дала трещину, обнажив что-то более сложное.

— После мы поженимся.

Я отшатнулась, будто он ударил меня.

— Вы с ума сошли⁈

— Нет, — он покачал головой, и в его взгляде появилось то самое упрямство, которое я уже начинала узнавать.

— Это естественно. Это правильно. Я буду заботиться о вас. Защищать. Вы будете в безопасности. У вас будет всё, что вам нужно, я обещаю.

Мда, не похож он на романтичных драконов из книжек…

Он говорил об этом так спокойно, так логично, будто планировал военную операцию. «Развод. Брак. Безопасность.» Ни слова о чувствах. Ни слова о том, что я хочу.

— Вы меня вообще спрашиваете? — голос мой дрогнул от возмущения.

— Мы с вами, если вы не забыли, почти не знакомы! Вчера вы называли меня лгуньей, а сегодня планируете нашу свадьбу! Вы думаете, эта… эта метка даёт вам право распоряжаться моей жизнью?

— Она даёт мне обязанность! — в его голосе впервые прорвалось нетерпение. — И даёт нам шанс. Шанс, которого у большинства никогда не будет. Я не тороплю вас. Я готов ждать. Столько, сколько нужно. Но я буду рядом, всегда.

Его слова «всегда» звучали не романтично-книжно, а как приговор. Я не знала, что сказать. Я была сбита с толку, напугана и… предательски тронута.

«Всегда» — такого мне не предлагал никто и никогда.

В этот момент дверь приёмной с шумом распахнулась, и на пороге возникла Фрида, вся розовая от мороза.

— Ну, мои птенцы, как вы… — она начала весело, но, окинув нас взглядом, мгновенно замолчала.

Её острый взгляд перебежал с моего смущённо-возмущённого лица на суровое лицо Рихарда, задержался на моём новом платье, и брови её поползли к волосам.

— Ой-ой-ой. Что тут у вас опять? Генерал, ты чего на неё уставился, как дракон на клад? Опять он что-то натворил?

— Фрида, это не твоё дело, — проворчал Рихард, отворачиваясь.

— А вот как раз моё! Я за своей сменой присматриваю! — Она подошла ко мне, взяла за подбородок и внимательно посмотрела в глаза.

— Что случилось, милочка?

Я не выдержала. Всё, что накопилось за эти сутки. Боль, страх, шок от метки, его безумное предложение — вырвалось наружу в виде бессвязного, сбивчивого рассказа. О нападении, о том, как Рихард появился, о метке… Фрида слушала, не перебивая, её лицо становилось всё серьёзнее. Когда я договорила, она обернулась к Рихарду, упирая руки в боки.

— Ну, ящерка, давай-ка объяснись. Это правда? Метка?

Он молча расстегнул ворот мундира и отогнул его. На смуглой коже у ключицы лежал точно такой же символ. Фрида ахнула, поднесла руку ко рту.

— Святые угодники… Значит, правда… Ну, этого подлеца Энзо я бы сейчас… — она сделала такой энергичный жест, будто крушила что-то невидимое.

— Но это потом! А сейчас… — она снова набросилась на Рихарда.

— И ты, узнав об этом, сразу набросился на неё с требованием замуж? Рихард Вальтер, у тебя что, вместо мозгов устав прописался?

— Фрида! — он зарычал.

— Не «Фрида» мне! — отрезала она. — Ты слушай сюда! Да, вы истинная пара. Чудо, редкость, всё такое. Но это не даёт тебе права распоряжаться её жизней, как своей казармой! Она только что от одного дракона сбежала, её чуть не убили, а ты тут со своими «поженимся»! Она тебя толком-то знает? Ты её спросил, чего она хочет? Нет! Ну так слушай, ящерка: никакая магия, даже самая древняя и истинная, не даёт права так склонять женщину к браку! Понял?

Она стояла между нами, маленькая, седая фурия, защищающая моё право на выбор. И впервые с момента моего пробуждения я почувствовала, что могу дышать. Рихард смотрел на неё, его челюсть была напряжена, но в глазах, помимо привычного раздражения, читалось и замешательство. Он действительно не понимал, в чём проблема.

— Она в опасности, — сказал он наконец, тихо и твёрдо. — Пока она замужем за ним, пока эта метка на ней… её жизнь под угрозой. Брак — самый простой способ защитить её юридически и… физически.

— Защитить — одно, — не сдавалась Фрида.

— А жениться — совсем другое. Ты защищай. А уж как между вами всё сложится… это время покажет. И метка, милок, — она ткнула пальцем в его грудь, — это не приказ к действию. Это возможность. Дар. А дарами не командуют. Их берегут. Понял?

Он молчал, глядя то на неё, то на меня. Буря в его глазах постепенно утихала, сменяясь тяжёлой, сосредоточенной мыслью. Наконец он кивнул. Один раз. Коротко.

— Хорошо. — Он посмотрел прямо на меня.

— Фрида права. Я… поторопился. Прости. Но моё предложение о помощи с разводом и защите — остаётся в силе. Без каких-либо условий. Это моя обязанность. И… моё желание.

Он развернулся и ушёл в свой кабинет, оставив меня наедине с Фридой, которая тут же обняла меня.

— Ну, вот видишь, — прошептала она. — Бури проходят. И даже самые упрямые драконы могут чему-то научиться. А теперь садись, расскажи всё по порядку. И платье это… очень к лицу, кстати говоря.

И я села, чувствуя, как ледяная скорлупа внутри начинает понемногу таять. Пусть всё было сложно, пугающе и безумно. Но теперь у меня была Фрида.

И, кажется, дракон, который был готов не только требовать, но и учиться. И эта таинственная метка на запястье, которая уже не казалась лишь проклятием, а стала знаком чего-то нового, огромного и пока ещё совершенно непонятного.

Утро выходного дня, это было особое, почти забытое таинство. Я лежала на своей узкой кровати в комнате № 27, укутавшись в одеяло с головой, и наслаждалась. Никакой спешки, никаких генералов, хмурящихся из-под шрама на брови. Только тишина, прерываемая редкими криками с улицы, и сладкая, тягучая лень во всём теле. Можно было просто лежать и смотреть, как пылинки танцуют в узкой полосе света из окна. Или снова уснуть. Рай.

Именно в этот момент в дверь постучали.

Резко и без отлагательств. Три четких удара, от которых дрогнула вся хлипкая конструкция.

Сердце тут же прыгнуло в горло, вытеснив всю расслабленность этого утра. Мои мысли лихорадочно забегали: Энзо. Его люди. Они нашли меня. Он не остановится. «Выгоднее стать вдовцом»…

Я затаила дыхание, замерла, надеясь, что просто показалось. Но стук повторился. Тот же ритм. Нетерпеливый, требовательный.

Паника, острая и липкая, схватила за горло. Я бесшумно скатилась с кровати, озираясь в поисках чего-то, что могло бы служить оружием. Нож? Его не было. Тяжёлый предмет? Книги слишком лёгкие. Мой взгляд упал на старую, отслужившую своё палку, валявшуюся под кроватью ещё с чьих-то времён. Я схватила её. Доска была увесистой, с торчащим гвоздём. Жалкое подобие защиты, но лучше, чем ничего.

Стук раздался в третий раз, и в нём уже зазвучало явное раздражение. «Они бы уже выломали дверь, если бы хотели убить быстро, — пронеслось в голове. — Значит, хотят поговорить? Забрать живьём?»

Я подкралась к двери, сжимая доску так, что хруст отразился от пустых стер и врезался в уши. Интересно, с таким хрустом ломают кости? Сделала глубокий, дрожащий вдох и резко дёрнула дверь на себя, одновременно занося своё импровизированное оружие.

На пороге стоял Рихард Вальтер.

В своём неизменном тёмном плаще, с холодным утренним румянцем на скулах. Его взгляд упал сначала на моё перекошенное страхом лицо, затем медленно, с явным скепсисом, опустился на доску с ржавым гвоздём в моей трясущейся руке.

Одна его бровь (та самая, со шрамом) медленно поползла вверх. В уголке его рта заиграла едва заметная, но от этого не менее убийственная усмешка.

— Полагаю, это новый метод охраны жилища по уставу? — произнёс он своим низким, ровным голосом.

— «Глава 7, параграф 4: применение мебельной фурнитуры в ближнем бою». Впечатляет.

Я опустила доску, чувствуя, как жар стыда заливает меня с головы до ног. Я стояла перед ним в старом поношенном халате, с растрёпанными волосами и с дурацкой доской в руках.

— Я… я думала, это…

— Я знаю, кого вы думали, — он закончил за меня, и усмешка исчезла, уступив место привычной суровости.

— Этим и обусловлен мой визит. Одевайтесь. Погода ветреная. Сходим к юристу.

— Куда? — выдавила я, всё ещё не придя в себя.

— Сегодня же выходной. Ничего не работает.

— Мои люди, — отрезал он, и в его тоне прозвучала та самая железная уверенность, которая не терпела возражений, — работают всегда. Особенно когда речь идёт о юридических вопросах, связанных с покушением на убийство. У вас есть десять минут. И, пожалуйста, — он бросил критический взгляд на мою доску, — оставьте это… художество здесь. Оно подрывает мою веру в ваши оборонительные способности.

Через пятнадцать минут, чувствуя себя абсолютно не в своей тарелке, я сидела рядом с ним в наёмной карете. Он молчал, глядя в окно, его профиль был напряжённым и сосредоточенным. Я украдкой разглядывала его. Даже в выходной он казался собранным, как будто вот-вот должен был идти воевать. На нём не было мундира, просто тёмный, дорогой шерстяной костюм, но он сидел в нём с прямой, военной выправкой.

Мы остановились у неприметного, но солидного здания в деловом квартале. Кабинет юриста, к которому мы поднялись, был таким же: дорогим, сдержанным и эффектным. Сам юрист, пожилой дракон с безупречными манерами и острыми глазами, выслушал краткий, чёткий рассказ Рихарда, изложенный сухим языком рапорта, и вздохнул.

— Генерал, я ценю вашу… оперативность, — сказал он, поглаживая пером.

— Но вы должны понимать нюансы нашего светского права. Госпожа ди Крешенци замужем. В нашем княжестве развод по инициативе жены возможен лишь в исключительных случаях: доказанная жестокость, бесплодие мужа… Покушение на убийство со стороны мужа — безусловно, весомый аргумент, но для этого нужны доказательства. Свидетели. Заявления. Пойманные нападавшие, которые дадут показания против синьора ди Крешенци. У нас этого нет. У нас есть только слова леди и… ваша уверенность.

Рихард выслушал, не меняясь в лице, лишь его пальцы слегка постукивали по ручке кресла.

— Значит, юридически мы связаны по рукам и ногам, пока он сам не подаст на развод или не совершит ошибку, которую можно будет доказать.

— Именно так, генерал. Я могу начать готовить документы, собирать свидетельства о… несоответствии брака, но это долгий, грязный и унизительный для леди процесс с непредсказуемым исходом, учитывая влияние семьи Крешенци.

Рихард кивнул, встал и поблагодарил юриста коротким кивком. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как в глубине его глаз клубятся тёмные тучи разочарования и гнева. Он не привык, чтобы что-то было вне его контроля.

На улице он на секунду замер, глядя куда-то вдаль, а затем решительно взял меня под локоть.

— Сейчас, — заявил он, направляя меня в сторону от оживлённой улицы.

— Куда? — спросила я, едва поспевая за его широким шагом.

— Вы завтракали?

— Нет, я…

— Так и знал. — Он открыл дверь небольшого, но уютного кафе, откуда пахло свежей сдобой и жареным кофе.

— Нельзя решать важные дела на пустой желудок. Это снижает эффективность.

Мы сели за угловой столик. Он, не спрашивая, заказал два кофе, тарелку свежих круассанов и булочек с корицей. Когда всё принесли, он молча подвинул тарелку ко мне.

— Ешьте.

— Я не голодна, — попыталась я возразить, но мой желудок предательски заурчал, почуяв аромат выпечки.

Он лишь хмыкнул и отломил кусок круассана себе.

— Вы должны набираться сил. Сегодня будет непростой день.

Я осторожно откусила кусочек булочки. Она была невероятно вкусной, тёплой и воздушной. Как-же я люблю корицу…

— Почему? Что мы будем делать?

— Мы, — сказал он, отпив кофе и посмотрев на меня прямо своими ледяными глазами, — пойдём к вашему мужу.

Я поперхнулась. Крошки пошли не в то горло. Я закашлялась, хватая ртом воздух, глаза наполнились слезами. Рихард, не меняясь в лице, протянул мне стакан с водой.

— Я… мы… что⁈ — наконец выдохнула я, отдышавшись.

— Вы с ума сошли? После того, что он натворил⁈ Он же… он же прикажет нас убить на пороге!

— Нет, — спокойно возразил Рихард. — Он аристократ. Он не станет устраивать бойню в собственном доме при свидетелях. Особенно если одним из свидетелей буду я. Это пойдёт против него.

Он произнёс последние слова с такой ледяной презрительной интонацией, что стало понятно: для него эта «честь» не стоит и ломаного гроша.

— Мы придём открыто. Заявим о наших намерениях. Покажем, что вы не одна. Что за вами стоит сила. Иногда лучшая тактика — это прямая атака, чтобы оценить оборону противника и дать ему понять, что его игры раскрыты.

Он доел свой круассан, вытер пальцы салфеткой с видом человека, закончившего планирование сложной военной операции.

— Доедайте, — приказал он, уже вставая, чтобы расплатиться. — Вам понадобятся силы. Нам предстоит посетить логово дракона. И я намерен выйти оттуда с вашим разводом. Или, на худой конец, с чётким пониманием, как его заполучить.

Я сидела, сжимая в руках тёплую чашку, глядя на его прямую, непоколебимую спину у стойки. Страх сжимал желудок, смешиваясь с тёплой булочкой в странный, тошнотворный ком. Идти к Энзо? Добровольно? Это было безумием.

Дорога к холму, где гордо возвышался особняк Крешенци, казалась мне теперь дорогой на эшафот. Каждый шаг по знакомой, вымощенной камнем дороге отзывался в памяти тремя годами молчаливого страдания. Я шла, прижавшись к Рихарду, не столько из желания близости, сколько потому, что ноги отказывались держать меня прямо. Он шагал твёрдо и неуклонно, рука под моим локтем, думает я сбегу⁈ Да, могла бы…

— Он знает, что мы идём? — прошептала я, глядя на мрачные башни дома, которые всё приближались.

— Я отправил ему курьера с письмом сегодня утром, — ответил Рихард, не поворачивая головы. Взгляд был прикован к воротам, будто он оценивал укрепления вражеской крепости.

— Указал, что мы можем заглянуть в течение дня. По крайней мере, мы не непрошеные гости. Это обязывает его к определённым нормам приличия.

«Нормы приличия» Энзо были весьма своеобразными, но мысль о том, что он ждёт, немного успокоила мою дрожь.

Нас встретил надменный дворецкий, который три недели назад молча наблюдал, как я уезжаю с одним чемоданом. Его каменное лицо не дрогнуло при виде меня рядом с генералом Вальтером, но в его глазах мелькнуло что-то вроде холодного любопытства.

— Синьор ди Крешенци ожидает вас в кабинете, — произнёс он, отворяя массивную дубовую дверь. — Пожалуйте. — Ждет? Интересно, он весь день там сидел в надежде, что мы придём?

Запах особняка. Воска, которым натирают пол, старого дерева и дорогого табака ударил мне в ноздри, вызывая тошнотворную волну воспоминаний. Я инстинктивно сжала пальцы Рихарда, и он ответил лёгким, ободряющим давлением. «Я здесь», — говорило это прикосновение.

Кабинет Энзо был таким же, каким я оставила его в тот роковой день. За массивным столом сидел он. И она. Словно они никогда не уходили, словно ожидали…

Энзо восседал в своём кожаном кресле, а на коленях, обвив руками его шею, сидела та самая блондинка. Она была одета в нежно-голубое платье, которое подчёркивало её хрупкую стройность. Увидев нас, она не смутилась, а лишь томно потянулась, как кошечка, и губы растянулись в сладкой, ядовитой улыбке.

Но моё внимание привлекло другое. Рихард, войдя, на долю секунды замер, его взгляд скользнул по лицу девушки. Он едва заметно кивнул.

— Сильвия ди Сантис, — произнёс он ровным голосом. — Не ожидал увидеть вас здесь.

Сильвия слегка надула губки.

— Генерал Вальтер. Мир тесен.

Значит, они знакомы. Эта мысль пронзила меня новой, нелепой ревностью, но у меня не было времени на неё. Энзо поднял на нас глаза.

— Ну, ну, — протянул он. — Какая трогательная картина. Свинка вернулась в хлев. И привела с собой своего нового пастуха. Как тебе твой новый дом, дорогая? Или ты уже успела переехать к начальнику? Судя по твоему виду, он тебя неплохо кормит.

Каждое слово било по мне, как плеть. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно, горячим стыдом. Я стояла, сжимая зубы, и не находила слов. Все они казались слишком жалкими, слишком неубедительными. Не поведусь на его провокации…

Рихард не отреагировал ни единым мускулом. Он стоял, слегка расставив ноги, руки за спиной, и смотрел на Энзо с таким выражением, будто рассматривал что-то неприятное, и не особенно интересное.

— Болтовня — это то, чем ты всегда преуспевал, Крешенци, — произнёс он спокойно. — Перейдём к делу. Когда ты подпишешь бумаги о разводе?

Энзо рассмеялся. Это был громкий, неестественный звук, полный злорадства.

— О, я, пожалуй, могу и не подписывать их вообще. И что вы сделаете? Будете умолять? Шантажировать? У вас нет ничего на меня. Ничего, кроме истерик этой… особы. — Он презрительно махнул рукой в мою сторону.

Сильвия на его коленях хихикнула и потянулась, чтобы взять с блюдца виноградину.

— Энзо, дорогой, — капризно сказала она.

— Ты же обещал. Мне надоело быть твоей невестой, когда у тебя есть… эта. Пора уже развестись с этой толстушкой и жениться на мне.

Энзо резко обернулся к ней, и лицо исказила гримаса раздражения.

— Заткнись, Сильвия. Взрослые разговаривают.

Она обиженно фыркнула, слезла с его колен и, высоко задрав подбородок, вышла из кабинета, громко хлопнув дверью. В воздухе повисла напряжённая тишина.

Рихард воспользовался паузой. Он сделал шаг вперёд, и его голос приобрёл опасную, стальную твёрдость.

— Есть ещё один способ, Крешенци. Более древний, чем твои светские законы. Право истинной пары.

Энзо замер. Его насмешливая улыбка сползла с лица.

— Что? — прошипел он. — О чём ты болтаешь? Это невозможно. С ней? Ты смеёшься.

Рихард медленно, не торопясь, расстегнул ворот своей рубашки и отогнул его. В свете люстры перламутровый символ на его ключице засиял с новой силой. Затем он взял мою руку и бережно, но неумолимо закатал рукав моего платья, обнажив зеркальную метку на моём запястье.

Эффект был мгновенным. Энзо вскочил с кресла, как ужаленный. Его лицо побелело, затем покраснело от ярости. Он смотрел то на одну метку, то на другую, и в его глазах плескалась целая буря эмоций: неверие, шок, жгучая, бессильная злоба и…

Истинная пара — это был высший знак, святыня, о которой мечтали даже такие циники, как он. И эта святыня принадлежала не ему, а мне и этому «выскочке-солдафону».

— Это… это подделка! — выкрикнул он, но его голос дрогнул.

— Обратись к любому архивариусу или старейшине, — холодно парировал Рихард.

— Они подтвердят. Ты больше не имеешь на неё никаких прав. Ни моральных, ни магических. Только юридические крючки, которые я сегодня же начну рвать.

И тут случилось то, чего я не ожидала даже от Рихарда. Он молниеносно закрыл расстояние между собой и Энзо. Его рука, сильная, как стальной капкан, впилась в дорогой шелк камзола Энзо, и он с лёгкостью поднял его на несколько дюймов от пола. Энзо завизжал от неожиданности и унижения, беспомощно забив ногами в воздухе.

— А теперь слушай внимательно, — голос Рихарда был тихим, но в нём звучал такой ледяной гнев, что по моей спине пробежали мурашки.

— Ты перестанешь подсылать своих крыс за ней. Ты уберёшь свои грязные лапы подальше. Если с ней случится хотя бы что-то, я буду знать, что это ты. И тогда, — Рихард притянул его лицо к своему так близко, что их носы почти соприкоснулись,

— Тогда я приду за тобой сам. И мы выясним отношения не на бумаге, а по-драконьи. Понял?

Энзо, задыхаясь от ярости и страха, кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

Рихард с силой швырнул его обратно в кресло, как тряпку. Энзо грузно осел, отчаянно откашливаясь.

— Охрана! — прохрипел он наконец, срываясь на визг. — Ко мне! Немедленно!

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвались двое крупных драконов-гвардейцев в ливреях Крешенци. Они увидели своего хозяина, красного от ярости, и генерала Вальтера, стоявшего посреди комнаты с видом полновластного хозяина. Их руки потянулись к эфесам шпаг, но они замешкались, оценивая ситуацию.

— Вышвырнуть их! — завопил Энзо, трясясь. — Выбросить эту мразь!

Но гвардейцы не двигались с места. Их взгляды были прикованы к Рихарду. Они знали, кто он. Они знали его репутацию. Напасть на генерала, героя нескольких кампаний, это было уже не исполнением приказа, а самоубийством с политическими последствиями.

Рихард даже не взглянул на них. Он взял меня под руку.

— Мы закончили, — сказал он, обращаясь больше ко мне, чем к кому-либо ещё. И повёл меня к выходу.

Мы прошли мимо замерших гвардейцев, мимо побледневшего дворецкого, и вышли на холодный зимний воздух. За нашей спиной раздался яростный, бессильный крик Энзо, обращённый к его стражникам: «Бездельники! Трусы! Я вас всех уволю!»

Но его слова уже не имели значения. Мы спускались по ступеням его особняка, и с каждым шагом каменная тяжесть на моей груди таяла, уступая место странной, головокружительной лёгкости. Он не просто пришёл со мной. Он пошёл в атаку. Он показал свою силу. И он оставил Энзо униженным и бессильным в его собственном логове.

Мы шли прочь от особняка Крешенци, и первое время оба молчали. Воздух был морозным, острым, но он выжигал из лёгких остатки затхлой атмосферы того дома. Я глубоко дышала, пытаясь унять дрожь в коленях. Я просто хочу жить в комнатушке, работать и существовать! Я так много прошу⁈

Рихард шагал рядом, его лицо было задумчивым и суровым. Наконец он нарушил тишину, и его голос прозвучал неожиданно откровенно, без обычной стальной оболочки.

— Сильвия ди Сантис. Она была моей невестой. Пять лет назад.

Я вздрогнула, украдкой взглянув на него. Он смотрел прямо перед собой, на обледеневшие мостовые.

— Это была… договорённость. Семейная. От неё же исходила инициатива разорвать помолвку. — Он сделал паузу, задумавшись, словно подбирал, что сказать.

— Ей нужен был муж, который будет проводить с ней вечера в свете, а не в штабе, разбирая карты. Который будет ценить её наряды больше, чем рапорты о состоянии войск. Я не мог им стать. И не хотел.

Он повернул ко мне голову, и его серые глаза в зимнем свете казались стеклянными. Мой мир рухнул. Он её любил? А вдруг ещё любит? Я уже прокляла эту метку, эту работу. Хотелось спрятаться в кокон и рыдать.

— С тобой… с тобой я такого не допущу. Я не буду запираться в кабинете, забывая, что ты есть. Работа важна. Но ты… — он запнулся, подбирая слова, что было для него непривычно,

— Пусть мы не так давно знакомы, но ты моя истинная и не хочу тебя терять.

Я покраснела, чувствуя, как его слова, такие простые, согревают меня изнутри сильнее любого солнца. Но тут же нахлынула знакомая волна тревоги и внутреннего сопротивления.

«Он уже всё решил, — пронеслось в голове. — Он планирует наше будущее. А я… Я только-только вырвалась из одной клетки. Брак ещё даже не расторгнут, а он говорит о том, чего не допустит. Опять замуж. Опять дракон. Тот же сценарий, только с другим главным героем?»

Моё лицо, должно быть, выдало смятение, потому что Рихард замедлил шаг. Он внимательно посмотрел на меня, и его собранность вдруг дала трещину, обнажив что-то неуверенное, почти уязвимое.

— Ты расстроена.

Я не знала, что сказать. Как объяснить этот клубок благодарности, страха, зарождающихся чувств и панического желания сохранить свою новую, хрупкую свободу?

— Я… я просто ещё не привыкла, — выдохнула я.

— Всё происходит так быстро. Вчера — коллеги. Сегодня — истинная пара, о которой кричат легенды. Завтра… — я не закончила.

— Завтра ничего не изменится, если ты этого не захочешь, — тихо, но очень чётко произнёс он.

Он остановился прямо посреди улицы, не обращая внимания на редких прохожих. Потом, после мгновения колебания, которое я уловила в нём впервые, он взял мою руку. Не под локоть, как раньше, а просто обхватил мою ладонь своей большой, тёплой рукой.

— Я буду защищать тебя, Элиза, — сказал он, глядя прямо в мои глаза.

— Это не обсуждается. Но я… я извиняюсь. Что тороплю события. Что давлю. — Он сделал глубокий вдох, и его дыхание превратилось в белое облачко между нами. — Просто я боюсь… — Он запнулся.

Эти слова прозвучали так неожиданно, что я онемела. Генерал Рихард Вальтер, гроза врагов, человек из гранита и стали, сказал «боюсь».

— Чего? — прошептала я, не в силах отвести взгляд от его лица.

Он не ответил сразу. Его пальцы слегка сжали мою ладонь.

— Боюсь опоздать, — наконец выдохнул он, и в его глазах мелькнула тень той самой боли, о которой кричала Фрида.

— Боюсь, что снова… что не смогу уберечь то, что важно. Когда эта метка проявилась… Вы мне не безразличны.

Моё сердце забилось чаще. Он боится потерять меня?

В этот момент из переулка напротив вышел мальчишка-газетчик, расхваливая свежий выпуск «Вечернего вестника». Его громкий голос прорезал морозный воздух:

— Сенсация! Тайна генерала Вальтера раскрыта! Читайте в эксклюзиве! Связь с замужней дамой из высшего света! Скандал в штабе!

Рихард резко повернул голову. Его лицо стало каменным. Он отпустил мою руку и быстрым шагом направился к мальчишке, сунул ему монету и выхватил газету. Развернув её, он пробежал глазами первую полосу. Я, замирая от дурного предчувствия, подошла ближе.

На передовице, под кричащим заголовком, была опубликована старинная, немного размытая, но узнаваемая фотография. На ней я, ещё совсем юная, в день своей помолвки с Энзо, улыбающаяся и наивная. А рядом — крупный, жирный текст, где утверждалось, что генерал Рихард Вальтер, герой нации, «разбивает семью», соблазнив жену аристократа ди Крешенци и используя своё служебное положение.

Статья была выдержана в ядовито-сочувственном тоне по отношению к «оскорблённому мужу» и полна намёков на моё корыстолюбие и его служебные злоупотребления.

Рихард медленно опустил газету. Его глаза встретились с моими. В них не было паники. Холодное, смертоносное спокойствие.

— Так вот как он решил ответить, — произнёс он тихо. Гораздо тише, чем когда кричал на Энзо. И от этого стало в сто раз страшнее.

— Публичная война. Клевета. Он хочет уничтожить не только тебя, но и мою репутацию. Чтобы никто не встал на нашу сторону. Думаю он сделал это не сегодня, направил информацию раньше. Про истинность ничего не написали.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде застыла тяжёлая решимость.

— Прости, Элиза. Наши планы на спокойный развод только что закончились. Сейчас начнётся настоящая война. И я намерен выиграть её. Но для этого… — он взял меня за обе руки, — для этого тебе придётся сделать самый трудный выбор. Прямо сейчас.

Я смотрела на него, не понимая. Сердце колотилось где-то в висках. «Какой выбор?»

Он выдержал паузу, давая мне осознать вес его следующих слов:

— Ты можешь публично отречься от меня. Сказать, что это всё ложь, что я домогался, а ты отвергала. Это сохранит тебе остатки репутации в его кругах… но оставит тебя один на один с ним. Или… — он сжал мои руки чуть сильнее, — или ты идешь со мной до конца. Открыто. Со всеми вытекающими последствиями. Скандал, сплетни, позор в глазах света. Но зато, с моей защитой. И с моим словом, что я не отступлю. Ни на шаг.

Он ждал. Вокруг нас продолжал течь город, не подозревая, что прямо здесь, на заснеженной улице, решается чья-то судьба. В руке у него была газета с моей испепеляющей фотографией, а в глазах — вопрос, на который должен был ответить не разум, а что-то гораздо более глубокое.

Я посмотрела на метку на своём запястье, которая будто слабо теплилась под тканью. Потом подняла глаза на его лицо, суровое, непоколебимое, но с той самой трещиной страха за меня.

Я сделала шаг навстречу, выдернула одну руку из его захвата и выбросила злосчастную газету в ближайшую заснеженную канаву.

— Я уже сделала выбор, — сказала я, и мой голос звучал твёрдо и без тени сомнений.

— Когда вышли из того дома с вами. Так что ведите свою войну, генерал. Но знайте, я в этой войне уже на вашей стороне. И отступать не собираюсь.

Он смотрел на меня несколько секунд, и в его глазах что-то переломилось. Лёд растаял, уступив место чему-то тёплому, сильному и безмерно гордому. Он не улыбнулся. Но просто кивнул, сжимая мою руку сильнее.

— Тогда пошли, — сказал он, снова взяв меня под руку.

— У нас теперь есть газета, которую нужно заставить написать опровержение. И дракон, которого нужно поставить на место. Окончательно.

Энзо

Я ходил по ковру, и каждый мой шаг отдавался в тишине гостиной глухим, яростным стуком. Казалось, от этой злобы, этой унизительной ярости, воздух вот-вот вспыхнет. Мои собственные, идеально уложенные волосы спадали на лоб, но было плевать.

В висках стучало одно и то же, как проклятие: она осмелилась. Эта жирная, безвкусная свинка, которую я три года терпел рядом, не только сразу перескачила на другого дракона, ещё и привела сюда его! В мой дом. В мою цитадель. И этот солдафон, этот плебей в поношенном мундире… он поднял на меня руку. Меня!

Я с размаху пнул низкий столик. Дорогая фарфоровая статуэтка, стилизованный крылатый предок, со звоном разлетелась о пол. Звук был приятно хрустящим, но облегчения не принёс. Только подлил масла в огонь.

В углу, на бархатном диване, лежала Сильвия. Она с преувеличенной скукой разглядывала свои ногти, покрытые перламутром. Её белоснежные волосы, её хрупкость, её дорогой аромат, всё это сейчас казалось мне раздражающей декорацией к моему унижению.

— Энзо, дорогой, — её голос, сладкий и пустой, как патока, прозвучал слишком громко. — Ты ковёр испортишь. И нервы. Чего так взъелся-то?

Я обернулся к ней, и, должно быть, взгляд мой был таким, что она слегка отпрянула.

— Взъелся? — прошипел я, приближаясь. Моя тень накрыла её, и в этом было слабое утешение. Хоть тут я держу контроль.

— Ты вообще понимаешь, о чём говоришь? Это не игра. Если я подпишу развод сейчас, я нарушаю контракт. Мой же собственный, идеально составленный контракт! Мне придётся вывалить целое состояние этим нищим, давно забытым родственничкам её. За что? За три года терпения?

Я отвернулся, снова зашагал, пытаясь загнать ярость в узду холодного расчёта.

— Истинная пара, — я фыркнул,

— Какая дешёвая уловка. Наверное, какого-то бродячего шарлатана нашел, чтобы метки нарисовать. Хочет прикрыть роман с чужой женой древней магией. Остроумно.

Я остановился у камина, впился взглядом в пламя. Оно копировало бурю в моей груди.

— Я всё хотел решить элегантно, — сказал я уже тише, обдумывая вслух.

— Припугнуть. Чтобы она вернулась на коленях, на моих условиях. Или… чтобы какие-то чужие руки, тихо прихлопнули эту проблему на грязной улице. Несчастный случай. Я же, благородный вдовец. Руки чистые. Идеальный план был же!

Сильвия вздохнула, томный, заученный звук.

— Идеальный, если бы сработал, — сказала она с лёгкой, колющей насмешкой.

— Но не сработал. Твои «чужие руки» оказались криворукими, а твоя бывшая пышка, огрызнулась. И нашла себе большого и страшного защитника. Теперь у тебя скандал, газеты (спасибо, что и меня в эту грязь втянул) и генерал, который, похоже, не шутит.

Я взглянул на неё, и холодная злоба, как змея, поднялась внутри.

— Не напоминай, — отрезал я.

Она поднялась и подошла ко мне, обвивая руками шею. Её тело прижалось ко мне, аромат духов ударил в нос.

— Успокойся, мой дракон, — прошептала она губами у самого уха.

— Злиться, не царское дело. Думай. Если не можешь ударить в лоб — бей под дых. Ты же мастер тихих игр.

Я грубо обхватил её за талию, впиваясь пальцами в тонкую ткань. Она была права. Отвратительно, цинично права. Элиза превратилась из досадной помехи в оружие. Оружие против Вальтера.

— Ты права, — прошептал я в её белые волосы, вдыхая их аромат.

— Она его ахиллесова пята. Значит, уничтожив её, я сокрушу и его. Нужен лишь правильный подход. Тихий. Без свидетелей.

Она запрокинула голову и поцеловала меня. Я ответил, но мой поцелуй был пустым, как и всё в этом мире, кроме власти и обладания. Где-то глубоко, под толщей высокомерия и гнева, жила крошечная, жгучая заноза. Меня, Энзо ди Крешенци, отвергли. Выбрали другого. Этого я не прощу. Никогда.

Элиза

Его слова прозвучали внезапно и ровно.

— Тебе нужно переехать. Сегодня же.

Я споткнулась о камень, услышав эту фразу.

— Что? — выдавила я. — Переехать? У меня же есть комната.

— Комната, которую тебе «милостиво» оплатил на три месяца твой муж, — произнёс он, и слово «муж» резануло, как лезвие.

— Оставаться там после сегодняшнего, самоубийство. Чистой воды глупость. Я всё продумал.

«Продумал». Опять. Без меня. Знакомая, горькая смесь — благодарность за заботу и яростный протест против этой опеки подкатила к горлу.

— Вы… вы сняли мне другую? — спросила я, и в голосе прозвучала та самая обида, которую я так старалась скрыть. Я только-только начала дышать в своих четырёх стенах, пусть и бедных, пусть и холодных. Они были моими. И вот опять…

— Да, — коротко кивнул он, не смущаясь.

— В безопасном районе. Недалеко от меня. Хозяйка, жена отставного сержанта, строгая, но честная. Соседи, военные, ремесленники. Никакого сброда. И, — его взгляд, тяжёлый и неумолимый, встретился с моим, — окна на втором этаже. С крепкими засовами.

Паника. Желание крикнуть, что я сама, что я могу, что я не хочу снова быть пешкой, даже если эту пешку так бережно перемещают по безопасным клеткам.

— Рихард, я не могу… — голос мой дрогнул.

— Я не хочу быть вам обязанной ещё больше. Я только начала… стоять на своих ногах. А вы… вы снова всё решаете за меня. Как Энзо. Только… добрыми словами и крепкими засовами… — Я фыркнула, обиженно скрестив руки на груди.

Он замер. Лицо стало каменной маской, но в глубине серых глаз что-то дрогнуло, будто я нечаянно дотронулась до живого, незажившего нерва.

— Это не одно и то же, Элиза, — произнёс он тихо.

— Я не решаю за тебя. Я предлагаю безопасность. Потому что твоя нынешняя «безопасность» — это дыра в трущобе, куда в любой момент могут вломиться его подонки. Ты думаешь, после сегодняшнего он успокоится?

Он сделал шаг ко мне, и его голос потерял часть стальной брони.

— Я бы с радостью поселил тебя у себя. Но не сейчас. Не на фоне этой газетной вони. Это добило бы твою репутацию окончательно. И отняло бы у тебя даже видимость самостоятельности, за которую ты так цепляешься. Эта комната, компромисс. Ты будешь под защитой, но не у меня на виду.

Я смотрела на него, и мои жалкие аргументы таяли, как снег на его плечах. Он был прав. Чёрт возьми, как же он прав. Мысль вернуться одной в ту комнатушку на Бергенштрассе, прислушиваться к каждому шороху на лестнице… От одной этой мысли по спине побежали ледяные мурашки.

— Но… сегодня же выходной, — слабо выдохнула я, понимая, как это звучит по-детски.

— Я хотела… выспаться. Прибраться. Просто побыть одной и осмыслить… всё это. А теперь, переезд…

Неожиданно, к горлу подкатил ком. Я отвернулась, смахивая ладонью предательскую влагу. Просто от усталости. От всего.

И тут я почувствовала его руку на своей голове. Тяжёлую, тёплую. Он потрепал меня по волосам, так же неловко-бережно, как в ту ночь после кошмара.

— Всё выходное, коту под хвост, да — проговорил он, и в его низком голосе послышалась редкая, тёплая нота. Почти усмешка.

— Знаю. Прости. Я помогу. У меня есть карета. Заедем, соберём твои вещи. Помогу с вещами, справим новоселье.

Его прикосновение, это простое «я помогу» растопило последние остатки сопротивления. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.

— Ладно, — прошептала я наконец. — Компромисс. Но только на время. Пока… пока всё не уляжется.

— Пока всё не уляжется, — повторил он, и рука легла мне на плечо

— А теперь пошли. Сейчас темнеет быстро.

Мы повернули в сторону Старого Порта, и я, глядя на его профиль, освещённый жёлтым светом фонарей.

Дорога до Старого Порта пролетела в тяжёлом молчании.

Рихард сидел напротив, его взгляд был прикован к запотевшему окну. Его пальцы время от времени постукивали по колену. Он был чем-то озадачен?

Карета остановилась на моей улице. Я вышла, и холодный, пропитанный запахом гнили и дыма воздух ударил мне в лицо. Всего несколько дней назад этот запах казался мне запахом свободы. Кто-бы мог подумать…

— Подождите здесь, — коротко бросил я извозчику, Рихард и последовал за мной.

Дверь скрипнула. Внутри было тихо — миссис Гросс, видимо, отдыхала после обеда. Мы поднялись по скрипучей лестнице. Каждый шаг отдавался в пустоте, будто весь дом замер в ожидании чего-то.

Я открыла дверь в комнату. Она встретила меня ледяным дыханием и знакомой убогой пустотой. Всё было так, как я оставила: узкая кровать, кривое зеркало, стол под окном. Ничего личного. Ничего, что говорило бы, что здесь кто-то жил. Но веди и прошло не так много времени, я могла обжить комнату!

Подошла к кровати, под матрасом лежал мой чемоданчик. Я вытащила его и поставила на пол. Потом обвела взглядом комнату — может, что-то забыла? Нет. Всё моё умещалось в эту сумку, которую я так и не разобрала.

Рихард стоял на пороге, заполняя собой весь дверной проём. Его взгляд скользнул по сумке, потом перешёл на меня.

— Это всё? — спросил он. Голос был ровным, но в нём прозвучало что-то среднее между недоверием и… жалостью?

— Да, — кивнула я, поднимая чемодан. Он был лёгким. Удивительно лёгким.

— Я… я хотела уйти от него налегке. Взяла только самое необходимое.

Он молча протянул руку. Я отдала ему чемодан. Он взял его, и брови слегка приподнялись от неожиданной лёгкости. Он словно ожидал, что груз прошлого должен быть тяжёлым, а он оказался почти невесомым.

Он развернулся и пошёл вниз, не оглядываясь. Я бросила последний взгляд на свою первую комнату свободы. На щель в раме, которую затыкала платком. На пятно от стакана на столе. На отражение в кривом зеркале, женщины, которая только начинала учиться дышать.

«Прощай», — мысленно прошептала я и закрыла дверь. Ключ остался в замке. Пусть миссис Гросс найдёт его, когда захочет сдать комнату следующей несчастной.

Мы снова ехали в карете. На этот раз, в сторону его дома. Я сидела, сжимая руки на коленях, чувствуя, как напряжение медленно сменяется странным, нервным ожиданием. Переезд, опять. Я начинаю привыкать к этому.

Карета проехала мимо его дома, солидного каменного здания, где я провела невероятные ночи. Я невольно задержала на нём взгляд. Но карета не остановилась. Она свернула за угол и через минуту остановилась у такого же, но чуть более скромного дома, в трёх зданиях от его собственного.

— Прошу, — сказал Рихард, уже открывая мне дверцу.

Я вышла. Дом был крепким, добротным, с аккуратными ставнями и чистым подъездом. Никаких следов бедности или запустения. Рихард достал ключ, открыл массивную входную дверь и пропустил меня вперёд.

Внутри пахло свежей краской, воском и чем-то домашним, съедобным — возможно, пирогами. Мы поднялись на второй этаж. Рихард открыл дверь справа от лестницы.

— Ваш новый дом, — сказал он, отступая в сторону.

Я переступила порог и замерла.

Комната. Большая, светлая комната. Не «комнатушка», а настоящая КОМНАТА. Высокие потолки, большое окно, выходящее на тихую внутреннюю улицу. В углу — широкая деревянная кровать с толстым матрасом и стопкой чистого белья. Рядом, комод с зеркалом. Письменный стол у окна. Кресло с пёстрой вязаной подушкой. И даже маленький книжный шкаф, пустой, но готовый принять мои будущие книги.

Но самое главное, тут тепло. Оно струилось ровной, сухой струйкой от радиатора под окном. И чистота. Всё блестело, пахло свежестью.

— Здесь… есть своя ванная, — сказал Рихард, указывая на дверь в дальнем углу.

— Хозяйка, госпожа Хоффман, жена отставного сержанта. Живёт на первом этаже. Строгая, но справедливая. Соседи, в основном военные, пара ремесленников. Спокойный район. И окна, — он подошёл к окну и потянул за раму, — с крепкими засовами. С обеих сторон.

Я подошла к окну, провела рукой по гладкому подоконнику. За окном расстилалась узкая, чистая улочка, фонари уже зажигались, отбрасывая тёплые круги света на снег. Где-то вдалеке слышался смех детей.

Это было… идеально. Слишком идеально. После моей каморки в Старом Порту это казалось роскошью, которой я не заслуживала.

— Рихард, это… это слишком, — прошептала я, оборачиваясь к нему.

— Я не могу…

— Можешь, — перебил он мягко, но твёрдо.

— И примешь. Это необходимость, безопасное убежище. Ты можешь платить за него сама, с первого жалования, если так сильно хочешь, но я бы настоял на оплате с моей стороны. Но сейчас — это просто крыша над головой.

Я хотела возражать, но в этот момент снизу донёсся весёлый, громкий голос:

— Эй, вы там! Новосёлы! Открывайте, старуха Фрида с гостинцами пожаловала!

Рихард закатил глаза, но в уголке его губ дрогнуло что-то вроде улыбки.

— Вызвалась помогать с «новосельем», — пробурчал он. — Предупредить не успел.

Мы спустились вниз, и я увидела Фриду, стоящую в дверях с огромной корзиной в руках. Рядом с ней был мужчина — высокий, сухощавый, с седыми, коротко подстриженными волосами и спокойным, молчаливым лицом. На нём был простой, но опрятный костюм, а взгляд тёмных глаз был внимательным и немного усталым.

— Вот они, мои птенцы! — радостно воскликнула Фрида, вваливаясь в прихожую.

— А это мой благоверный, Амель. Молчун, но руки золотые. Ну, ведите, показывайте, где тут ваше новое гнёздышко!

Амель молча кивнул нам в знак приветствия, взял корзину из рук жены и последовал за нами наверх.

Фрида, войдя в комнату, остановилась и свистнула.

— Ну, ящерка, да ты размахнулся! — восхищённо сказала она, окидывая взглядом помещение.

— Красота! Светло, тепло, чисто… Элиза, милочка, ты теперь как сыр в масле кататься будешь! Ну, не стой столбом, помогай разгружать!

Она принялась суетиться с корзиной. Оттуда появился огромный, ещё тёплый пирог с яблоками и корицей, бутылка чего-то тёмного и, держу пари, крепкого, связка колбасы, сыр, хлеб.

— Всё сама, — с гордостью объявила Фрида, расставляя угощение на столе.

— Пирог — моих рук дело. Чтобы жизнь новую сладкой начать! А это, — она ткнула пальцем в бутылку, — от Амеля. Его самогонка, лучшая в округе. Для храбрости, — она подмигнула Рихарду.

Амель, тем временем, молча осмотрел окна, потрогал замок на двери, кивнул, видимо, одобрив систему безопасности. Потом устроился в кресле, достал трубку и принялся её набивать, наблюдая за суетой жены с тихим, тёплым выражением лица.

Фрида болтала без умолку, расспрашивая о комнате, о хозяйке, давая советы, куда что поставить. Она была как ураган — неутомимая, громкая, безумно живая. И в её суете было столько искренней заботы, что моё смятение понемногу начало таять.

Я помогала ей накрывать на стол, и тут произошло то, что, видимо, было обычным делом в их жизни. Фрида, размахивая руками в рассказе, задела край кружки. Она покачнулась и полетела на пол. Но прежде чем успела разбиться, длинная, жилистая рука Амеля молниеносно метнулась вперёд и поймала её в воздухе. Он поставил кружку обратно на стол, ни словом не комментируя случившееся, и вернулся к своей трубке.

Фрида даже не прервала рассказ. Она лишь на секунду замолчала, кивнула мужу, будто говоря «спасибо», и продолжила.

Потом, когда она пыталась дотянуться до верхней полки шкафа, чтобы поставить туда чай, она поскользнулась на протёртом полу. Амель, не вставая с кресла, просто вытянул ногу и мягко подставил её под её падающую спину, не дав ей упасть окончательно. Фрида, отдышавшись, потрепала его по плечу: «Спасибо, старик», — и снова засуетилась.

Я наблюдала за этой немой, отточенной годами гармонией с восхищением. Они не говорили о любви. Они даже не обнимались на моих глазах. Но в каждом движении Амеля — в его внимательном взгляде, в его мгновенной реакции, в его спокойной готовности быть опорой, читалась такая глубокая, тихая преданность, что сердце сжималось от чего-то тёплого и щемящего.

Я раньше даже не замечала, что Фрида такая… неуклюжая. В работе она была точным и быстрым механизмом. А дома, видимо, позволяла себе расслабиться, зная, что рядом есть кто-то, кто всегда подхватит.

Рихард наблюдал за ними с тем же, слегка отстранённым интересом. Но в его глазах я уловила тень какой-то сложной мысли. О чем ты думаешь, дракон?

Пирог был съеден, самогон (который оказался на удивление мягким и ароматным) выпит, новоселье отпраздновано. Фрида начала собираться, причитая, что её внуки уже, наверное, разнесли дом в их отсутствие.

На пороге Амель задержался, пожал руку Рихарду и посмотрел ему прямо в глаза своим спокойным, мудрым взглядом.

— Вы очень похожи на своего отца, молодой человек, — сказал он тихим, низким голосом. — Та же стать. Та же решимость. И то же упрямство. Берегите её. — Он кивнул в мою сторону.

— И себя.

Рихард не стал отнекиваться или отшучиваться. Он просто кивнул, серьёзно и почтительно.

— Спасибо, господин Амель. Постараюсь.

Они ушли, и в комнате воцарилась тишина, теперь уже уютная, наполненная запахом яблок и корицы. Я вздохнула, чувствуя приятную усталость. Может быть, здесь действительно можно будет почувствовать себя в безопасности. Может быть…

Сознание возвращалось медленно, утопая в мягкой, тёплой пучине. Я лежала, не открывая глаз, и слушала тишину. Сквозь сомкнутые веки пробивался тёплый, золотистый свет солнца.

Я потянулась, и мускулы приятно заныли, напоминая о вчерашнем переезде, о суете Фриды, о пироге, о тихом, внимательном Амеле. Улыбка сама растянула губы. Я была в своей новой комнате. В безопасности. В тепле.

И ещё… тепло было не только от солнца. Оно струилось сзади, со стороны спины. Я лежала на боку, и эта жаркая стена прижималась ко мне вдоль всей спины, от плеч до колен. Ритмичное, глубокое дыхание шевелило волосы у меня на затылке.

Медленно, очень медленно, как будто боясь спугнуть хрупкое чудо, я моргнула и повернула голову.

На белой подушке, в сантимертрах от моего лица, лежал Рихард. Спал. Его лицо, всегда такое собранное и суровое, сейчас было расслабленным, почти беззащитным. Темные ресницы отбрасывали тени на скулы, губы чуть приоткрыты. Прядь каштановых волос упала на лоб. Он лежал на боку, лицом ко мне, и одно его плечо, могучее, покрытое сетью бледных шрамов, выбивалось из-под одеяла. Одеяло… Одеяло лежало низко на его талии, обнажая торс. Сильный, рельефный, с мощными мышцами пресса, вдоль которых тянулась темная линия волос, исчезающая под тканью. Он голый⁈

Память ударила обрывками, яркими, как вспышки.

Мы стояли посреди комнаты, всё ещё пахнущей пирогом и табаком. Я, вооружённая тряпкой, вытирала стол. Он, с пустыми бутылками в руках, собирал посуду.

— Тебе не нужно было этого делать, — сказала я, и голос прозвучал резче, чем я хотела.

— С уборкой я бы точно справилась.

Он поставил бутылки у двери и выпрямился.

— Мне не сложно.

— Не в этом дело! — я швырнула тряпку в таз.

— Я… я только учусь жить самостоятельно. А ты… ты носишься со мной, как с ребёнком. Снимаешь жильё, таскаешь вещи, теперь вот убираешься! Я не хочу быть беспомощной… и обязанной.

Он нахмурился.

— Жильё — это необходимость, Элиза. А не роскошь. Ты до сих пор не понимаешь серьёзности ситуации?

Это «не понимаешь» резануло, как нож. Вся накопившаяся усталость, смятение, страх перед этой новой, навязанной безопасностью вырвались наружу.

— Я понимаю, что ты решаешь всё за меня! — вскрикнула я, стараясь держать себя в руках.

— Что ты не спрашиваешь! Я могла бы сама найти себе комнату! Сама разобраться!

— Нет, не могла бы! — его голос, всегда такой ровный, вдруг загремел, заставив вздрогнуть. Он сделал шаг вперёд, и его глаза вспыхнули холодным гневом.

— Тебя пытались убить, Элиза! ТВОЙ МУЖ. Тот самый муж, который «снял» тебе ту каморку в трущобах, зная, где тебя найти! Это не игра! Это не твои детские мечты о самостоятельности!

Его слова обожгли. Я отшатнулась, но злость была сильнее. Я схватила первое, что попалось под руку, мокрое кухонное полотенце, и со всей силы хлестнула его по груди.

Хлопок был громким и дурацким. Полотенце беспомощно шлёпнулось о его мундир, оставив мокрое пятно.

Время замерло. Он смотрел на пятно, потом медленно поднял на меня взгляд. В его глазах бушевала буря — ярость, разочарование, и что-то ещё, отчаянное и уставшее. Прежде чем я поняла, что происходит, его рука метнулась вперёд. Он поймал моё запястье с полотенцем, выкрутил его из моих пальцев и отшвырнул в угол. Потом, одним мощным движением, притянул меня к себе так, что воздух вырвался из груди.

Я оказалась зажата между его телом и столом. Он не причинял боли, но его хватка была неумолимой. Я пыталась вырваться, но он лишь крепче прижал меня.

— Успокойся, — прошипел он, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций.

— Просто успокойся и послушай.

Я замерла, задыхаясь, чувствуя, как бьётся его сердце где-то под моим ухом, часто и сильно.

— Я не хочу делать из тебя ребёнка, — сказал он тише, и гнев в его голосе начал уступать место чему-то усталому, почти умоляющему.

— Я хочу, чтобы ты жила. Чтобы ты была в безопасности. И для этого… для этого тебе нужно просто довериться мне. Хотя бы сейчас.

Его слова, его близость, стук его сердца… Всё внутри во мне сжалось, а потом растаяло. Злость ушла, оставив после себя пустоту и стыд. И понимание. Он был прав. Я играла в независимость, пока за мной охотились. Я краснела, не в силах вымолвить ни слова, лишь кивнула, уткнувшись лицом в его грудь.

Он почувствовал это движение, и его хватка ослабла, превратившись из захвата в объятие. Одна его рука всё ещё держала мою, а другая легла мне на голову, пальцы медленно вплелись в волосы.

— Дурочка, — прошептал он уже совсем тихо, губами в мои волосы.

— Такая упрямая, гордая дурочка…

И тогда что-то щёлкнуло. Напряжение, страх, гнев, всё это переплавилось во что-то иное, жгучее и неотвратимое. Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. В них уже не было гнева. Только теплота, как-же он красив.

Я не стала ничего говорить. Я встала на цыпочки и притянула его лицо к своему, слившись с ним в поцелуе. Что я делаю⁈

Голодный, отчаянный, влажный поцелуй, в котором выплеснулись все невысказанные слова, весь страх, всё желание. Он ответил сразу, без колебаний, его руки обхватили мою спину, прижимая так близко, что я чувствовала каждый мускул его тела, каждую линию. Его язык вошел в мой рот. Это точно не сон?

Потом его губы сползли на шею, оставляя влажные, горячие следы, и не сдержала стон, когда его зубы слегка сжали мочку уха. Мои руки сами потянулись к пряжке его ремня. Пальцы дрожали, но он помог, расстегнув её одним резким движением. Его мундир, рубашка — всё полетело на пол.

Я откинулась назад, опершись о стол, и просто смотрела, заворожённая. Шрамы, мышцы.

Он подошел вплотную, и его пальцы взялись за пуговицы моего платья. Пуговицы расстегнулись одна за другой. Ткань соскользнула с моих плеч, упала на пол тяжелым облаком. Он не дал мне опомниться, сильные руки обхватили меня под бедра, приподняли и усадили на край прочного дубового стола. Дерево было прохладным под обнаженной кожей. Он раздвинул мои колени шире и встал между ними, его бедра уперлись в край стола.

Его указательный палец скользнул вдоль меня, медленно, затем круговым движением надавил на бугорок в самом верху. Я выгнулась, столкнувшись с неожиданной волной удовольствия. Он не останавливался. Одной рукой он продолжал ласкать меня снаружи, а пальцы другой руки, смазанные моей собственной влагой, начали осторожно, но настойчиво входить внутрь. Сначала один, потом два. Глубоко и мерно.

Я пыталась дышать, но это было трудно. Его пальцы двигались внутри меня с точным, раздражающе неторопливым ритмом, в то время как большой палец описывал круги снаружи. Мир расплывался, сужаясь до точки под его рукой. Я закинула голову назад, упираясь затылком в стену, и издала звук, которого не слышала от себя никогда.

Он ускорил темп. Пальцы внутри изогнулись, нашли какую-то особую точку, и по моему телу пробежала электрическая судорога. Я вздрогнула, мои ноги непроизвольно сомкнулись вокруг него. Он продолжал, пока меня не захлестнула волна острого, всепоглощающего оргазма. Слезы выступили на глазах, все тело била дрожь. Он прижал меня к себе, не вынимая пальцев, позволяя дрожи постепенно стихнуть.

Потом, не говоря ни слова, он снял с меня сорочку. Воздух коснулся кожи, и я снова вздрогнула. Его взгляд, тяжелый и темный, скользнул по мне от растрепанных волос к налитой груди, округлому животу, широким бедрам.

— Ты прекрасна, — хрипло сказал он, и в его голосе не было сомнений.

В следующее мгновение я уже была в его руках. Он отнес меня к кровати, как будто я не весила ничего. Уложил на спину. Я видела, как он скидывает с себя брюки, и замерла. Он был огромным, возбужденным, почти пугающим в своем совершенстве.

Он увидел страх в моих глазах. Вместо слов он накрыл меня собой, заслонив от мира. Его губы обрушились на мои, влажные, требовательные. Он целовал мои веки, щеки, шею, спускаясь ниже, к груди. Его язык обвил один сосок, затем другой, заставляя их напрячься и загореться. А его рука тем временем снова легла между моих ног, разминая, успокаивая, снова разжигая.

— Я буду осторожен, — прошептал он, поднимаясь над моим лицом. — Но я не могу ждать дольше.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, и сама раздвинула для него ноги шире.

Он вошел не сразу. Кончиком он давил, растягивая вход, давая тканям привыкнуть. Было туго, и я зажмурилась. Он замер.

И, глядя в его серые, полные сосредоточенности глаза, почувствовала, как страх уступает место чему-то новому. Он понял. И медленно, неуклонно, вошел глубже. Он заполнил все пустое пространство, каждый уголок.

Он начал двигаться. Сначала короткими толчками, выверяя глубину. Потом ритм стал увереннее, глубже. Я обняла его за спину, чувствуя, как под ладонями играют каждый мускул, каждая связка. Он оперся на локти, и я поднялась навстречу, ловя его губы в поцелуе. Мы дышали в унисон, двигались как одно целое.

Страсть раскалялась. Его тело покрылось легкой испариной, на лбу выступили капли пота. Я чувствовала, как напряжение внутри меня снова собирается в тугой, горячий клубок. Он, кажется, чувствовал это тоже. Одна его рука соскользнула между наших тел, и снова его большой палец надавил точно в цель. Мгновенно.

Меня накрыло второй раз. Этот оргазм был другим, глубоким, волнообразным, вытягивающим из самой глубины души долгий, прерывистый стон. Мои внутренние мышцы судорожно сжали его. Он вскрикнул, хрипло, по-звериному и, сделав несколько резких, глубоких толчков, замер, изливая в меня все свое тепло. Его тело обмякло, он рухнул на меня, уткнувшись лицом в подушку рядом с моей головой.

Коридор в здании суда был длинным, холодным и безликим. Я сидела на жесткой деревянной скамье, сжимая в руках сумочку, и пыталась не думать о том, как дрожат мои колени. Рихард был там, вместе с юристом, а я ждала.

Мои мысли метались, как испуганные птицы. Он торопился. Право истинной пары, звучало как сказка, как магический ключ, который должен был открыть все двери. Но реальность, как я уже успела понять, редко совпадала со сказками. Энзо не сдастся просто так. У него есть влияние, деньги, связи. А у нас… У нас была только эта метка на запястьи и железная воля Рихарда.

Я прикоснулась пальцами к коже под манжетой платья. Символ, чуть теплее окружающей кожи, будто пульсировал в такб моему беспокойному сердцу. Истинная пара. Слова, от которых еще неделю назад меня бы бросило в дрожь от негодования. Никаких драконов, клялась я себе. Никаких браков по расчету или магии.

Но сейчас…

Я закрыла глаза, позволив воспоминаниям нахлынуть. Его руки, сжимающие меня в темноте после кошмара. Его голос, тихий и твердый. Завтрак, оставленный на табурете. Его взгляд, полный невысказанного восхищения, когда он сказал: «Ты прекрасна».

Он не был похож на Энзо. Ни капли, пусть и дракон. Энзо видел во мне проблему, обузу, неудачное вложение. Рихард… Рихард видел меня. Даже когда я была не в себе, даже когда злилась и отталкивала его. Он видел и принимал. И защищал не потому, что это было его правом, а потому, что не мог иначе.

«Черт с ним», — тихо прошептала я про себя, и губы сами растянулись в улыбке. Сердце сжалось от странного, сладкого тепла. Страх никуда не делся. Сомнения остались. Но поверх них, ярким, неоспоримым фактом, проросло что-то новое.

Я думаю… я люблю этого дракона.

Мысль была одновременно пугающей и освобождающей. Любить его, значит принять все: его упрямство, его железную волю, его прошлое с Сильвией, эту безумную метку, войну с Энзо, неопределенное будущее. Признаться себе в этом было все равно что шагнуть в пропасть.

Дверь в зал заседаний скрипнула и открылась. Вышел не Рихард и не юрист, а судебный пристав, пожилой дракон с уставшим лицом.

— Госпожа? Вас просят внутрь.

Меня охватила ледяная дрожь. Это не входило в план. Рихард сказал ждать. Что-то пошло не так?

Я встала, выпрямила спину, сжала сумочку.

Зал заседаний был не таким грандиозным, как я представляла. Небольшой, строгий, с высоким столом судьи и несколькими рядами скамей для публики, которые сейчас пустовали. За столом сидел судья — седовласый дракон в мантии, с лицом, высеченным из гранита. Слева, за одним столом, сидели Рихард и наш юрист. Справа Энзо и его адвокат, щеголеватый мужчина с холодными глазами.

Но мое внимание привлекло третье лицо за столом Энзо. Сильвия. Она сидела, изящно скрестив ноги, в ослепительно белом костюме, и смотрела на меня с ледяным, торжествующим спокойствием. Что она здесь делает?

Рихард, увидев меня, слегка нахмурился. Его взгляд говорил: «Я не звал тебя, но раз уж здесь…». Я кивнула, почти незаметно, и заняла место на скамье позади него.

— Итак, — голос судьи был сухим и безэмоциональным.

— Мы выслушали ходатайство генерала Вальтера о применении древнего права «Связи Душ» для ускорения бракоразводного процесса госпожи ди Крешенци. Представитель истицы, — он кивнул нашему юристу, — предоставил вещественные доказательства, проявившиеся метки. Однако, представитель ответчика, — взгляд перешел на адвоката Энзо,

— Заявляет о фальсификации и представляет своего свидетеля, который может пролить свет на природу этих… отметин.

Судья посмотрел на Сильвию.

— Госпожа ди Сантис, вы утверждаете, что являетесь экспертом в области драконьих родословных и магических связей?

Сильвия встала, ее движения были плавными и уверенными.

— Не только утверждаю, ваша честь, но и могу это подтвердить дипломами Академии. Я долгое время изучала феномен истинных пар, в том числе, в связи с историей семьи Вальтер. — Она бросила быстрый взгляд на Рихарда, в котором читалась едва скрываемая злоба.

— И у меня есть основания полагать, что метка, проявившаяся у генерала Вальтера, является не признаком истинной пары, а… побочным эффектом старого, не до конца изжившего себя магического контракта.

В зале повисла гробовая тишина. Рихард застыл, как изваяние, но я видела, как напряглись мышцы его спины под мундиром.

— Какого контракта? — спросил судья.

— Контракта о помолвке, ваша честь, — сладко произнесла Сильвия.

— Между мной и Рихардом Вальтером. Контракт, скрепленный не только подписями, но и кровью наших семей. Он был расторгнут по моей инициативе, но некоторые магические обязательства, особенно столь древние и мощные, имеют свойство… оставлять следы. Следы, которые могут быть ошибочно приняты за метку истинной пары при контакте с… подходящим реципиентом.

Она посмотрела прямо на меня, и в ее глазах вспыхнуло откровенное презрение.

— Особенно если этот реципиент отчаянно ищет способ удержать возле себя нового покровителя.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Ложь. Все это была наглая, циничная ложь! Но как она звучала убедительно! Магический контракт, старые обязательства, ошибка…

Наш юрист вскочил.

— Ваша честь! Это голословное обвинение! Нужны доказательства!

— Она у меня есть, — парировала Сильвия, доставая из портфеля сверток пергамента, испещренный сложными символами.

— Оригинал контракта. И заключение независимого арбитра из Гильдии Магов, подтверждающее возможность такого… остаточного явления.

Судья взял протянутые ей документы и начал внимательно изучать. Лицо Рихарда стало абсолютно непроницаемым, но я видела, как его рука, лежащая на столе, медленно сжалась в кулак.

Энзо, тем временем, смотрел на всю эту сцену с плохо скрываемым удовольствием. Его план был гениален и подл. Он не стал отрицать метку. Он оспорил ее происхождение. Лишил нас нашего главного козыря, превратив его в потенциальный позор. Если суд поверит Сильвии, я останусь не истинной парой Рихарда, а… ошибкой, побочным эффектом его прошлого. А наша связь будет выглядеть либо как манипуляция с моей стороны, либо как его неспособность разобраться в собственной магической наследственности.

Отчаяние, острое и горькое, подкатило к горлу.

Судья отложил документы.

— Данные свидетельства… действительно требуют тщательной проверки и назначения судебно-магической экспертизы, — произнес он.

— До вынесения окончательного вердикта по данному вопросу, ходатайство о применении права «Связи Душ» отклоняется. Бракоразводный процесс будет продолжен по стандартной процедуре. Следующее слушание назначу через месяц. На сегодня всё.

Удар. Тихий, но сокрушительный. Месяц. Еще месяц юридической волокиты, за который Энзо может придумать что угодно. Месяц, в течение которого я все еще буду юридически его женой. Месяц ожидания и неопределенности.

Рихард молча встал. Его лицо было бледным, в глазах бушевала буря. Он кивнул судье, взял меня под локоть и повел к выходу, не глядя ни на Энзо, ни на Сильвию.

В коридоре он остановился, все еще держа меня за руку.

— Это ложь, — выдохнул он хрипло.

— Контракт был чисто формальным. Никакой магии крови там не было. Она подделала документы. Они, однозначно, проиграют, но тянут время, зачем?

— Но они поверили, — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к глазам.

— Рихард, что мы будем делать?

Он посмотрел на меня, и в его глазах, помимо ярости, я увидела ту самую решимость, которая заставила его пойти в логово к Энзо.

— Это только продлит процесс, они ничего не докажут. Такое проверять, но нужно время.

В этот момент из зала заседаний вышел Энзо в сопровождении Сильвии и адвоката. Увидев нас, он замедлил шаг, и на его лице расплылась широкая, ядовитая улыбка.

— Что, генерал? Не вышло со сказочкой? — Он покачал головой с ложным сожалением.

— Жаль. А я уже начал верить в вашу прекрасную историю о судьбе. Оказывается, судьба — это всего лишь плохо стертые чернила старого контракта.

— Его взгляд скользнул по мне.

— Ну что, дорогая? Готова вернуться туда, где тебе место? Или твой новый… покровитель уже нашел способ выгородить себя из этой неловкой ситуации?

Рихард шагнул вперед, заслоняя меня собой. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел на Энзо. Взглядом, от которого у того на мгновение сползла улыбка, сменившись вспышкой животного страха. Потом Рихард развернулся и повел меня прочь, к выходу.

Но прежде чем дверь закрылась за нами, я услышала тихий, четкий голос Сильвии, обращенный к Энзо:

— Не расслабляйся. Он не отступит. И у него есть то, чего нет у тебя. Настоящие друзья в нужных местах. Я слышала, старый Амель, муж его няньки, служил в той же части, что и архивариус Верховного Суда. И они до сих пор играют в шахматы по четвергам.

Дверь захлопнулась, отрезая остаток фразы. Но услышанного было достаточно, чтобы в груди снова забрезжил слабый, хрупкий огонек надежды.

Рихард, ведя меня к карете, вдруг резко остановился. Он повернулся ко мне, лицо было серьезным, почти суровым.

— Элиза. То, что она сказала… про контракт, про ошибку… Ты веришь в это?

Вопрос застал меня врасплох. Я посмотрела на него, на его напряженное лицо, на тень боли в глазах. И на метку у него на ключице, чуть видневшуюся из-под расстегнутого ворота рубашки.

Я взяла его руку, ту самую, что сжимала мою, и положила ее себе на запястье, прямо на шелк платья, под которым скрывался мой символ.

— Ни в какую другую сказку мне не нужно. Они могут подделывать бумаги, покупать экспертов, плести интриги. Но они не могут подделать то, что я чувствую здесь. — Я прижала его ладонь к своему запястью сильнее.

— И то, что ты чувствуешь.

Он замер, смотря на наши соединенные руки. Потом его пальцы сжали мое запястье. Он медленно выдохнул, и что-то в его осанке изменилось. Ушла тень сомнения. Вернулась та самая, непоколебимая уверенность.

— Хорошо, — произнес он.

— Тогда мы идем до конца. Но для этого… — Он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнул новый, опасный огонь.

— Для этого тебе нужно кое-что узнать. О моем прошлом. О том, что случилось с Сильвией на самом деле. И почему она ненавидит меня достаточно, чтобы встать на сторону Энзо. Но не здесь…

Он помог мне сесть в карету, сам сел напротив, и мы поехали. Солнце уже садилось, окрашивая снежные крыши города в кроваво-красные тона. Внутри кареты было тихо.

Я смотрела в окно, на убегающие улицы, и думала о его словах. Тени, которые за ним стоят. Что он скрывал? Что могло быть настолько страшным, что даже сейчас, после всего, он говорил об этом с такой суровой серьезностью?

Сердце забилось чаще, но на этот раз не только от страха. От предвкушения. От желания узнать его всего — и свет, и тьму. Потому что я любила этого дракона.

Карета тряслась, и это монотонное движение казалось единственной стабильной вещью в мире, который снова начал рушиться. Я сидела напротив Рихарда, и тишина между нами была густой, насыщенной невысказанными словами и болью старых ран, которые вот-вот должны были быть вскрыты.

Он смотрел в запотевшее окно, а я чувствовала себя бесполезной. Он столько уже сделал, а я просто… есть. Наконец он заговорил, не поворачивая головы.

— Пять лет назад, — начал он. — Семьи решили скрепить союз. Вальтеры и Сантисы. Две военные династии, чье влияние тогда начало давать трещину. Брак должен был укрепить позиции. Я был солдатом, только что получившим звание майора. Она… — он сделал короткую паузу, — была идеальной невестой, на бумаге. Красива, образована, знала все о светских ритуалах.

Он повернулся ко мне, и в его серых глазах отражался холодный свет фонарей за окном.

— Я никогда не лгал ей. Сказал с первого дня: моя жизнь, это армия. Будет много отъездов, ночей в штабе, срочных заданий. Она кивала, улыбалась, говорила, что понимает. Но через какое-то время начались упреки. «Ты уделяешь мне так мало времени, Рихард». «Другие мужья водят своих жен на балы, а ты вечно с картами». Я пытался… выкраивать часы. Но в тот период шла сложная передислокация войск на границе, бумаг было горы. И однажды… однажды я заметил, что пропал черновик плана по усилению обороны одного из форпостов. Не оригинал, копия, но все равно.

Он сжал кулаки, продолжая смотреть в окно. Ему слыдно? Наверное нелегко о таком говорить.

— Я устроил в кабинете допрос с пристрастием, думал, кто-то из штаба болтлив. Ничего. Потом пропала еще одна бумага. И тогда я… заподозрил. Не хотел верить. Но однажды, когда она пришла ко мне в кабинет с обедом (что она делала крайне редко), я вышел на минутку, а вернувшись, увидел, что сумка ее стоит чуть ближе к столу… и выглядит не так, как стояла. Я не лазил в нее тогда. Но позже, в тот же вечер, мы поссорились. Она в истерике кричала, что я ее не ценю, швыряла вещи. И из ее сумки, которая упала, выскользнул сложенный листок.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я слушала, затаив дыхание.

— Я спросил прямо. Сначала она отнекивалась, потом закричала, что я сумасшедший, что это ее заметки для светской хроники (она тогда вела колонку в одной газетенке). Но почерк… чернила… Это была копия служебного документа. Я потребовал объяснений. Тогда она перешла на личности. Сказала, что я сухарь, что ей скучно, что она хотела «почувствовать себя причастной к чему-то важному», а я ее отталкиваю. А потом… — он резко выдохнул,

— Потом заявила, что разрывает помолвку. Что я недостоин ее, что я обычный солдафон, который лазит в сумки к женщинам. И ушла. На следующий день ее отец официально расторг помолвку, сославшись на «несходство характеров». Документы, которые пропали… так и не нашли. Думаю она их продавала. Но и никаких инцидентов не случилось.

Он замолчал, глядя на свои руки.

— Я тогда почувствовал себя последним дураком. И предателем. Допустил такое рядом. Поставил под угрозу людей. После этого… после этого я решил, что личная жизнь, это роскошь, которую я не могу себе позволить. Пока не встретил тебя.

Я протянула руку через пространство кареты и накрыла его сжатый кулак своей ладонью. Он вздрогнул, но не отдернул руку.

— Она ненавидит меня, Элиза, — тихо сказал он.

— И теперь она с Энзо. Он для нее идеальная игрушка: тщеславный, влиятельный, готовый на все, чтобы унизить людей, который чем-то насолили. Но Энзо не знает всей правды о ней. Он думает, что она просто обиженная невеста. А она… она умеет играть грязно. И они друг другу этого не скажут. Каждый думает, что использует другого.

Карета остановилась у дома. Рихард не двигался.

— Я все обдумаю, — сказал он наконец. — Нужно понять, какую игру она ведет сейчас. И какую роль в ней отвели Энзо. Она не стала бы просто помогать ему из мести. У нее всегда есть свой интерес. Пусть помогать этому говнюку совсем не хочется

Он открыл дверцу, вышел и помог мне спуститься. Ночь была холодной и звездной. Он стоял передо мной, высокий и мрачный в своем плаще.

— Я пойду домой, — произнес он.

Мне так хотелось, чтобы он остался. Чтобы эта ночь не заканчивалась этой тяжелой правдой и одиночеством. Чтобы он снова был рядом, как тогда, после кошмара. Но я видела напряжение в его плечах, тень боли в глазах. Он нес на себе груз не только нашей войны, но и старых ошибок, которые снова вышли на свет. Я промолчала, лишь кивнула.

— Спокойной ночи, Рихард.

Он наклонился и быстро, почти нежно, коснулся губами моего лба.

— Спокойной ночи, Элиза. Запри дверь.

Он повернулся и зашагал прочь, его фигура быстро растворилась в зимней темноте. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как холод проникает под плащ, и сердце сжимается от тревоги и острой нежности.

Повернулась к двери, собираясь с мыслями, как вдруг она распахнулась изнутри. На пороге стояла молодая женщина, чуть старше меня, с круглым лицом, обрамленным пушистыми каштановыми кудрями, и в переднике. В руках она держала мусорное ведро.

— Ой! — воскликнула она, увидев меня.

— Простите, я не знала, что кто-то стоит! Вы, наверное, новая соседка? Тот, что на втором этаже?

Ее голос был звонким и открытым, а улыбка такой искренней, что мое напряжение немного ослабло.

— Да, — кивнула я, пытаясь улыбнуться в ответ. — Элиза.

— Я Юма! — она широко улыбнулась, выставив ведро за дверь. — Живу напротив. О, я видела, как вы заселялись с этим… серьезным господином. И со стариками. Очень мило! Вы только представьте, как я обрадовалась, когда узнала, что тут будет жить молодая женщина! А то одни пенсионеры да военные, скучно.

Она говорила быстро и живо, жестикулируя. Было в ней что-то такое домашнее, уютное, что невольно вызывало доверие.

— Рада познакомиться с вами, Юма, — сказала я искреннее.

— О, да бросьте формальности! Давай на ты! — махнула она рукой.

— Мы же соседи! Если что нужно, стучите. Я шью на заказ, кстати. Платья, кофты. Если что подправить или сшить нужно, обращайтесь, со скидкой для своих! — Она подмигнула.

Ее болтовня была таким контрастом после мрачных мыслей и тяжелого разговора в карете, что я почувствовала легкое головокружение.

— Спасибо, я буду иметь в виду.

— Ладно, не буду задерживать, вы, наверное, устали, — Юма сочувственно покачала головой.

— Вид у вас… будто через мясорубку прошли. Идите, отдыхайте. А завтра, если хотите, заходите на чай! Я как раз новый сорт купила, с жасмином.

— Спасибо, — повторила я, голова уже становилась ватной.

Она кивнула, еще раз широко улыбнулась и скрылась за своей дверью. Я поднялась по лестнице в свою комнату. Тишина здесь была абсолютной, лишь из-за стены доносился приглушенный смех и голоса, видимо, семья с первого этажа.

Я заперла дверь на все замки и засовы, как велел Рихард, и прислонилась к ней спиной. Комната была теплой, уютной, пахла деревом и чистым бельем. Но она казалась огромной и пустой без него.

Я разделась, надела ночнушку и подошла к окну. На улице было тихо. Где-то там, в нескольких домах отсюда, он тоже, наверное, сидел у себя в кабинете, обдумывая следующий шаг. А я собиралась спать. Стыд кольнул где-то в груди.

Я прикоснулась к метке на запястье. Она была теплой.

Легла в постель и укуталась в одеяло, стараясь прогнать тревожные мысли. Встреча с Юмой оставила приятное послевкусие. Возможно, здесь, в этом доме, можно будет найти не только безопасность, но и что-то похожее на простую, нормальную жизнь. Дружеское соседство, чай, разговоры о пустяках…

Мои веки начали тяжелеть. Усталость брала свое. Последней смутной мыслью перед сном было то, что завтра надо будет зайти к Фриде. Рассказать ей о слушании. И спросить… спросить об Амеле и его друге-архивариусе. Может быть, это и есть тот самый «друг в нужном месте», о котором говорила Сильвия.

Я уже почти провалилась в сон, когда мое ухо уловило странный звук. Тихий, едва различимый. Как будто… скребущий. Будто кто-то осторожно проводил чем-то по внешней стороне оконной рамы.

Я замерла, открыв глаза. Сердце бешено заколотилось. В комнате было темно, только слабый свет фонаря с улицы пробивался сквозь занавески.

Скребущий звук повторился. Теперь четче. Не просто ветер. Что-то металлическое, цепляющееся за дерево.

Я медленно, не дыша, приподнялась на локте и уставилась в темный прямоугольник окна.

И увидела, как тонкая тень чего-то длинного и узкого, похожего на крюк или трость, мелькнула за стеклом, скользнула по раме и исчезла.

Кто-то был снаружи. На втором этаже. Прямо у моего окна.

Ледяной ужас сковал меня. Я застыла, не в силах пошевелиться, уставившись в темноту за стеклом. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышен на всю комнату. В ушах звенело.

Тень исчезла. Наступила тишина, еще более зловещая, чем скрежет.

Может, показалось? — отчаянно пыталась убедить себя разум. Ветер. Ветка. Игра света. Но я знала, что это не ветер. Металлический, целенаправленный скрежет.

Собрав всю волю в кулак, я бесшумно скатилась с кровати на пол. Ковер приглушил звук. Ползком, прижимаясь к стене, я двинулась к окну. Нужно было посмотреть, не осталось ли следов на подоконнике снаружи, не мелькнет ли снова тень. Но подползать к самому стеклу, к этой черной прямоугольной дыре в стене, было выше моих сил. Инстинкт кричал: отползи, спрячься!

Я замерла в двух шагах от окна, прижавшись спиной к холодной стене рядом с тумбочкой. Рука сама потянулась к тяжелой фарфоровой лампе, стоявшей на ней. Жалкое оружие, но лучше, чем ничего. Как обычно…

И тут раздался новый звук. Не скрежет. Тихий, влажный шорох. Будто что-то мягкое провели по стеклу. Потом — легкий щелчок.

Я зажмурилась, готовясь к звону разбивающегося стекла, к тому, что в комнату ворвется чужое дыхание. Но ничего не произошло.

Только через долгую минуту мертвой тишины я осмелилась приоткрыть глаза и повернуть голову.

На внутреннем подоконнике, прямо на белоснежной деревянной поверхности, лежал маленький, темный предмет. Его там не было днем. Его кто-то только что просунул в щель между створками или… оставил снаружи, подсунув под раму.

Осторожно, все еще не вставая во весь рост, я протянула руку и схватила предмет. Он был холодным и влажным от ночной сырости. Я отползла обратно к кровати, в безопасную тень, и разжала ладонь.

В слабом свете, пробивавшемся сквозь занавески, я разглядела изящную женскую перчатку. Темно-бордового бархата, тонкой работы, с крошечными жемчужинами, нашитыми у запястья. Она была в пятнах уличной грязи, а на внутренней стороне ладони, там, где ткань светлее, проступало неясное пятно — ржаво-коричневое, похожее на… на кровь.

К перчатке был приколот маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Руки у меня дрожали так, что я едва развернула его.

На нем был напечатанный на пишущей машинке текст, неровными, прыгающими строчками:

«НАСТОЯЩАЯ МЕТКА НЕ ОСТАВЛЯЕТ ГРЯЗНЫХ СЛЕДОВ. А ТВОЯ УЖЕ НАЧАЛА ПАХНУТЬ КРОВЬЮ. УЙДИ САМА, ПОКА ЕЩЕ МОЖЕШЬ. ИЛИ СТАНЕШЬ СЛЕДУЮЩЕЙ, КТО ИСЧЕЗНЕТ В СТАРОМ ПОРТУ. СПРОСИ СВОЕГО ГЕРОЯ, ВСЕГДА ЛИ ОН БЫЛ ГЕРОЕМ. ОН ЗНАЕТ. ВСЕГДА ЗНАЛ»

Текст плавал перед глазами… Это про меня? «Пахнуть кровью»… И эта перчатка. Чья она? На ум пришла только одна особа, чей стиль подходил под это изысканное, ядовитое убранство. Сильвия.

Это была не попытка проникновения. Это было послание. Угроза. Но сама ли она лезла? Сомневаюсь. Она не собиралась меня убивать. Она хотела посеять страх. Сомнение. Заставить меня усомниться в Рихарде. «Он знает. Всегда знал». Знает что?

И главное — зачем? Чтобы я, испугавшись, убежала? Сломалась? Или… чтобы я побежала к нему с вопросами, устроила сцену недоверия, расколола наш и без того хрупкий союз изнутри?

Я сжала перчатку и записку в кулаке. Страх постепенно отступал, сменяясь холодной, ясной яростью. Они думали, что я та же Элиза, что три года молча проглатывала оскорбления. Они ошибались. Я не побегу. И не стану истерить.

Я осторожно поднялась, подошла к окну и дернула шнур, полностью закрыв тяжелые портьеры. Потом зажгла лампу. Комнату заполнил теплый, желтый свет. Он разгонял тени, делал угрозу за окном менее реальной.

Я села за стол и положила перед собой перчатку и записку. Нужно было думать. Сильвия играла в какую-то свою игру, параллельную игре Энзо. Она что-то искала. И она была уверена, что Рихард что-то об этом знает.

Мне нужны были ответы. Но не те, что хотела получить Сильвия. Я не пойду к Рихарду с криком «Что ты от меня скрываешь?». Я приду к нему с фактами. С этой перчаткой. С этой запиской. И спрошу спокойно. Как союзница. Как… как та, кто решил идти до конца.

Но сначала… сначала нужно было проверить одну мысль. Я взяла перчатку и поднесла к лампе. Жемчужины были мелкими, но настоящими. Бархат — дорогим, хотя и испачканным. На внутренней стороне манжета, почти невидимая, была вышита миниатюрная монограмма: тонкие, изящные буквы «S.».

А пятно… Я потянулась к кувшину с водой, намочила уголок полотенца и осторожно провела по темному пятну. Красно-коричневая краска немного размазалась. Краска. Театральная или еще какая-то. Постановка. Все это было театром. Жутким, отвратительным, но театром. Она пыталась меня напугать дешевыми трюками. И почти преуспела.

Я глубоко вздохнула. Теперь план был ясен. Дождаться утра. Пойти к Фриде и Амелю. Поговорить с Рихардом.

Я спрятала перчатку и записку в потайной карман своей сумочки, потушила свет и снова легла в кровать. На этот раз я не закрывала глаза, прислушиваясь к каждому шороху. Но за окном было тихо. Послание доставлено. Сеанс психологической пытки завершен.

Утро пришло. Я встала, оделась в свое самое простое и удобное платье, тщательно заплела волосы и наложила минимум пудры — сегодня не до красоты. Сумочка с уликой была со мной.

Выходя из комнаты, я почти столкнулась с Юмой. Она выходила одновременно, с большим портфелем для шитья в руках.

— О, доброе утро, Элиза! — она сияла, как будто и не было этой тревожной ночи. — Выспались? Не выглядите, честно говоря… Все в порядке?

— Да, просто… беспокойная ночь, — уклончиво ответила я.

— Понимаю, на новом месте всегда непривычно, — кивнула она.

— Я как раз бегу к клиентке, снимать мерки. А вы куда?

— К знакомым, — сказала я, не вдаваясь в подробности.

— Ну тогда удачи! Не забывай про чай! — И она весело засеменила вниз по лестнице.

Ее жизнерадостность была как глоток свежего воздуха. На мгновение я позавидовала ее простой, понятной жизни: клиентки, ткани, чай с жасмином. Но тут же отогнала эту мысль. У меня была своя жизнь.

Я вышла на улицу и быстрым шагом направилась в сторону штаба. По дороге зашла в маленькую кондитерскую и купила коробку шоколадных конфет — гостинец для Фриды и Амеля, как хорошо, что Фрида все-же написала мне свой адрес.

Фрида открыла дверь своего уютного, пропахшего пирогами и табаком дома, и ее лицо сразу же стало серьезным, увидев мое выражение.

— Заходи, милочка, заходи. Чуяло мое сердце, что ты сегодня пожалуешь. Амель! Гостя принимаем!

Амель появился в дверях гостиной, с газетой в руках. Он молча кивнул мне, его внимательные глаза сразу же оценили коробку в моих руках и отсутствие улыбки на моем лице.

— Спасибо за пирог вчера, — начала я, вручая коробку Фриде.

— И… мне нужен совет.

— Садись, рассказывай, — Фрида усадила меня за кухонный стол и тут же поставила передо мной кружку дымящегося чая.

— С лица читаю — дело пахнет жареным. Не та история в суде?

Я выложила на стол бархатную перчатку и развернула записку. Фрида ахнула, схватила записку, пробежала глазами и передала Амелю. Тот прочитал медленно, его лицо оставалось невозмутимым, но брови слегка сдвинулись.

— Эта… змея подколодная, — выдохнула Фрида. — До таких методов докатилась! Под окнами лазить, записки кидать! Да я бы ей…

— Фрида, — тихо остановил ее Амель. Он положил записку на стол и указал пальцем на последние строки. — Это про дело Гензера.

Фрида замолчала, и на ее лице появилось что-то вроде страха.

— Ох, милочка… Это старая история. Мутная. И Рихард… Рихард тогда был еще капитаном. Это к нему поступали первые донесения о пропаже. А чего ты сразу к нему не пошла-то?

— Хотела, сперва, с вами поговорить, увижу его на работе сегодня. Какой пропаже? — спросила я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Амель вздохнул, отпил из своей кружки.

— Лет семь назад. В Старом Порту пропала девушка. Дочь одного ремесленника, карлика по крови, отсюда и прозвище — «карлик-мастеровой». Хорошая семья, тихая. Девушка вышла вечером до лавки и не вернулась. Нашли через три дня в канаве. И на запястье у нее был странный знак. Выжженный. Как клеймо.

Я невольно схватилась за свое запястье, под тканью платья.

— Какой знак?

— Не такой, как у вас, — быстро сказала Фрида, видя мой жест.

— Говорили, это был символ одной… закрытой светской группы. Молодых драконьих аристократов, которые баловались темными ритуалами. Слухи, конечно. Но дело быстро замяли. Семья внезапно получила крупную сумму, уехала из города. А Рихард, который вел первоначальное расследование, был внезапно переведен на другой участок. Официально — по службе. Неофициально… — Фрида понизила голос,

— Ходили слухи, что среди подозреваемых были отпрыски очень влиятельных семей. В том числе… кто-то из окружения Сильвии ди Сантис. Ее брат, кажется, или кузен. Доказательств не было. Все списали на банду полукровок-мародеров.

Я сидела, ошеломленная. Старая, нераскрытая смерть. Светские тайны. И Рихард, который «Не всегда был героем».

— Почему Сильвия напомнила об этом сейчас? — прошептала я.

— Чтобы напугать, — сказал Амель своим тихим, уверенным голосом.

— Чтобы намекнуть, что твоя связь с Рихардом может привести к такой же «грязной» истории. Что вы оба знаете слишком много. А еще… — он посмотрел на меня прямо, — чтобы проверить. Узнать, знаешь ли ты что-то. Или заставить тебя пойти к Рихарду и потребовать ответов, посеяв раздор.

— Она знает, что мы пойдем в архив, — вдруг сообразила я.

— Она вчера нарочно сказала это при нас, про шахматы. Она хочет, чтобы мы копали в этом направлении. Зачем?

Амель и Фрида переглянулись.

— Потому что в архиве, возможно, лежит что-то, что ей нужно, — медленно произнес Амель.

— Или что-то, что она хочет уничтожить. И она использует вас, как таран. Если вы найдете что-то компрометирующее ее или ее семью в деле Гензера, она будет первой, кто об этом узнает. Или успеет подменить документы. А вас потом обвинят в краже или фальсификации.

Голова шла кругом. Каждая их мысль оказывалась глубже и страшнее предыдущей.

— Что же делать? — спросила я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Играть ее игру, — неожиданно сказала Фрида, и в ее глазах засверкал знакомый азарт.

Утро на работе было непривычно тихим. Гул пишущих машинок, привычный с первого дня моей работы, сменился гнетущей тишиной. Я уже и забыла, как без Фриды тут тихо. Приемная, полная жизни и суеты, теперь казалась просторной, холодной и абсолютно безликой. Ее стол стоял пустым, стертая поверхность начищена до блеска — памятник сорока годам службы, оставленный без хозяина. Теперь здесь была только я.

Я вошла в кабинет, держа в голове четкий план: спокойно, по-деловому изложить факты о ночном визите. Мы должны были действовать как союзники. Он не должен разбиратся один.

Рихард стоял у карты, что висела на стене, и что-то отмечал цветными булавками. Он обернулся на мой шаг, и его лицо было той самой каменной маской, за которой ничего нельзя было прочесть.

— Вы опоздали на десять минут, — произнес он ровным, бесстрастным тоном, каким читают строевой устав.

— Учитывая вчерашние события, замечание устное. Приступайте к работе. На вашем столе — текущие задачи.

Он повернулся к карте спиной, давая понять, что разговор окончен. Все мои приготовленные слова застряли комом в горле. Я молча вышла, ощущая ледяной ожог где-то под ребрами. Какая я трусиха.

Мой стол действительно был завален. Папки с отчетами по интендантской службе, кипа неразобранной корреспонденции, несколько криво написанных от руки рапортов, которые нужно было перепечатать. Работа на три дня. Я села и открыла первую папку, пытаясь сосредоточиться на колонках цифр. Они плыли перед глазами.

Весь день прошел в монотонном, напряженном молчании. Он выходил из кабинета, молча клал новые бумаги на край моего стола или забирал готовые, не глядя на меня, не произнося ни слова сверх необходимого: «К пяти», «Перепишите», «Архив, 74-й год». Я работала, чувствуя, как тишина и это ледяное отчуждение сжимают горло тугой петлей. Это было хуже любых упреков. Вне работы он был совсем другим.

К четырем часам, движимая скорее упрямством, чем надеждой, я заварила чай. Черный, крепкий, две ложки сахара. Ритуал, унаследованный от Фриды. Последняя ниточка, связывающая с прошлым, которое было всего несколько дней назад. Я постучала и вошла.

Он сидел за столом, уткнувшись в документы. Поставила кружку рядом. Он кивнул, не отрываясь.

— Мне нужно поговорить, — сказала я, и голос прозвучал хрипло от целого дня молчания.

Он медленно поднял взгляд. В его лазах не было ни ожидания, ни тепла. Было терпение, граничащее с раздражением.

— У меня мало времени. Говорите.

Я вынула из кармана платья бархатную перчатку и записку, положила их поверх рапорта, который он читал. Он посмотрел на них, и на долю секунда что-то мелькнуло в глубине его взгляда — острый, холодный блеск, тут же погашенный. Он взял записку.

— Этой ночью кто-то был под моим окном. Оставил это, — начала я, заставляя себя говорить четко, без дрожи.

— Монограмма «S.» Пятно краски. Угроза, но с непонятной отсылкой. Я… навела справки. Это пахнет делом Гензера. Убийством в Старом Порту семь лет назад. Там было клеймо на запястье.

— К Фриде заходила, да? Амель хорошо знает это дело.

Я выложила все, что узнала от Фриды и Амеля. Ждала реакции.

Он положил записку, его пальцы, слегка постучали по бумаге.

— «Молот Судьбы», — произнес он так же сухо.

— Секта маргиналов. Их разогнали и казнили лет 10 назад. Кто-то играет в страшные истории, используя старые слухи.

Он отодвинул перчатку, будто простую тряпку, а не ценную улику.

— А что до дела Гензера… Да, меня отстранили. Влиятельные семьи. Я согласился на перевод, сказав своим, что дело тупик. Чтобы не сеять недоверие. Не героический поступок, но к сегодняшнему дню отношения не имеет.

Его тон был убийственно спокоен. Будто мы обсуждали погоду или отчет о фураже. Ни тени волнения, ни попытки обсудить угрозу. Только холодное отрицание.

— Но почему Сильвия? — не сдавалась я, чувствуя, как внутри все холодеет.

— Зачем ей эти намеки? Вдруг это не просто игра? Вдруг кто-то…

— Сильвия, — перебил он, и в голосе впервые прозвучало нечто вроде усталого презрения, — патологическая лгунья. Ей нужна драма. Она купается в ощущении собственной значимости. Энзо платит ей за спектакль. Их цель, заставить вас паниковать. И судя по всему, — его взгляд скользнул по моему лицу, — они преуспевают.

От этих слов меня обожгло. «Заставить вас паниковать». Он не сказал «нас». Он отделил себя. Поставил меня в позицию слабой, поддающейся на провокации истерички.

— Я не паникую! — голос сорвался, предательски дрогнув.

— Я анализирую угрозу! Которая пришла ко мне в дом, который вы сами выбрали!

Он встал. Тень накрыла стол, а вместе с ним и меня.

— Именно поэтому, — произнес он с ледяной, неоспоримой четкостью, — вы сегодня же переезжаете ко мне. Это не обсуждению. Это приказ.

Мир накренился. Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Нет… Мы же… вы сами говорили о репутации…

— Репутация, тактическая помеха. Безопасность же, стратегический приоритет, — отрезал он. Его тон не допускал возражений.

— Я допустил просчет, доверившись внешней охране. Второй ошибки не будет. В семь часов я буду у вашего дома. Будьте готовы.

Он сел и снова взял в руки документ, всем видом показывая, что аудиенция окончена. Во всем его облике не было ни капли личного. Ни заботы, ни страха за меня.

Я стояла, чувствуя, как что-то внутри с треском ломается.

— Хорошо, как прикажете.

Я вышла, прикрыв дверь беззвучно. Вернулась к своему столу в мертвой тишине приемной. Сел, уставившись в груду бумаг. Он был прав насчет переезда. Разум это понимал. Но душу рвало не «что», а «как».

Снег под ногами скрипел жалобно, точно вторя моим мыслям. Фонари бросали на белую пелену длинные, дрожащие тени, и мы шли сквозь них — он с моей сумкой в руке, я, закутавшись в плащ, сжав кулаки в карманах. Тишина между нами была густой, как этот вечерний воздух. Только скрип снега под сапогами да далекий, мерный стук копыт откуда-то со стороны главной улицы нарушали молчание.

Вот он, еще один переезд. Из особняка — в комнатушку. Из комнатушки — в «безопасное» жилье. А теперь прямиком в его логово этого сахаря. Все дальше от себя. Все глубже в его мир, под его контроль. Стыд грел щеки. Да, я боялась ночного скрежета за окном. Но еще больше я боялась этой потери себя, этого ощущения, что мою жизнь, как шахматную фигуру, просто переставляют с клетки на клетку по чужой воле.

Он вдруг заговорил, не глядя на меня, его голос прозвучал приглушенно в вечерней тишине:

— Надеюсь, ты понимаешь… Я делаю это, потому что переживаю. Ради твоего блага.

В словах не было прежней стальной командирской брони. Сквозь них пробивалась усталость.

Я кивнула, глядя себе под ноги, на вытоптанную в снегу тропинку.

— Понимаю, — тихо сказала я. И это была правда. Разумом я видела холодную логику его поступка. Но душа, обиженная и перепуганная, молчала, сжавшись в комок. А ведь я почти завела себе подругу там.

Стук копут послышался ближе, резче, вырвавшись из общего фонового гула улицы. Я машинально подняла голову. Из переулка напротив, словно черный призрак, вынеслась запряженная парой лошадей пролетка.

Время замедлилось, стало тягучим, как патока. Я застыла, увидев несущиеся на меня раздутые ноздри лошадей, огромные, поднятые в беге колеса. Был только леденящий душу ужас, пригвоздивший к месту.

Рихард резко, с силой, отбросил мою сумку в сугроб. Его рука обхватила меня вокруг талии, рванула на себя и в сторону, прочь с тропы, в глубокий снег у стены дома. Я вскрикнула, мир кувыркнулся, и мы оба рухнули в мягкую, холодную белизну.

Над нами с оглушительным грохотом и скрежетом пролетела пролетка, задевая колесами бордюр, и умчалась дальше, в ночь. В ушах звенело. Я лежала на спине, зарывшись в снег, тяжело дыша, и сквозь туман в сознании чувствовала, что на мне лежит он, прикрывая своим телом, одной рукой все еще крепко прижимая к себе.

— Элиза? — его голос прозвучал прямо над ухом, хриплый, напряженный.

— Ты цела?

Я попыталась что-то сказать, но лишь слабо закашлялась, выплевывая снег. Он осторожно приподнялся, освобождая меня, и сел рядом, не отпуская своей руки. Я медленно села, дрожа всем телом, как в лихорадке. Волосы растрепались. Я потянулась к лицу, инстинктивно ища очки, и мои пальцы наткнулись на пустую переносицу. Потом нашли их — в снегу рядом. Стекла были разбиты вдребезги, оправа погнута. Простое, привычное стекло, через которое я смотрела на мир последние годы, лежало мертвым, искалеченным хрустальным пауком.

И тут дрожь, которую я сдерживала весь день, прорвалась наружу. Она накатила волной, сжимая горло, вышибая воздух из легких короткими, прерывистыми всхлипами. Я сжала в кулаке сломанные очки и просто затряслась, бессильная остановить эту истерическую реакцию тела на лицо смерти, которая только что мелькнула в полуметре от меня. Мыр был размыт. Как и моя жизнь.

— Тише, — его голос стал мягче, но в нем все еще звучала стальная твердость.

— Все кончено. Ты в безопасности.

Он не пытался меня поднять. Просто сидел рядом в снегу, его большая, теплая рука легла мне на спину, сквозь толстую ткань плаща, и начала медленно, ритмично гладить, как гладят испуганного зверька. Его дыхание постепенно выравнивалось.

— Оч-чки… — выдавила я сквозь зубной стук.

— Купим новые, — быстро сказал он.

— Завтра же. Сейчас нужно подняться. Ты промокнешь.

Он встал, отряхнулся и протянул мне руку. Я посмотрела на эту руку, сильную, надежную, только что спасшую мне жизнь. На сломанные очки в своей ладони. На его лицо, в полутьме освещенное отблеском фонаря, напряженное, сосредоточенное, без тени прежнего холодного отчуждения.

Я положила свою руку в его. Он помог мне подняться, крепко держа, пока я не обрела опору на дрожащих ногах. Потом подошел к сугробу, откопал мою сумку, отряхнул ее и взял снова.

— Пошли.

Я проснулась от странного чувства незавершенности. Мир вокруг был мягким, размытым, лишенным привычных резких контуров. Потолок над головой представлял собой белую пелену, окно — светящееся пятно, а знакомые очертания мебели в комнате Рихарда таяли в полумраке, как акварельные пятна. Я моргнула, пытаясь протереть глаза, и только тогда до меня дошло. Очки. Мои очки разбились вчера, когда тот чертов извозчик…

Память вернулась вместе с ледяным уколом страха в солнечное сплетение. Грохот колес, снег во рту, его руки, резко увлекающие меня в сторону, сокрушительный хруст стекла под нами. Я приподнялась на локте, и мир поплыл еще сильнее. Без очков я была почти слепа на расстоянии больше вытянутой руки. Все превращалось в цветовые пятна и тени.

Дверь в спальню скрипнула. В проеме возникла высокая, темная тень, которая через секунду обрела смутные, но узнаваемые черты Рихарда.

— Проснулась? — его голос был низким, утренним, без привычной служебной резкости.

— М-м… — я промычала, беспомощно щурясь. — Я… ничего не вижу.

— Это понятно, — он вошел в комнату, и его фигура стала чуть четче. Он был в простых темных брюках и белой, расстегнутой на пару пуговиц рубашке. Ну где очки, когда они так нужны⁉

— Новые очки я уже заказал в самой лучшей мастерской. Но сделают их только завтра.

— Завтра? — голос мой прозвучал жалобно. Целый день в этом тумане?

— Завтра, — подтвердил он. Подошел ближе и сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. — Как ты вообще без них? Далеко видишь?

Я покачала головой, чувствуя себя нелепо уязвимой.

— Очень плохо. Дальше своей руки — все как в густом молоке. Читать не могу. Лица различаю с трудом.

Он посмотрел на меня, прищурившись, и вдруг уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке.

— Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На слепого котенка. Который пытается выглядеть сердитым, но из-за того, что ничего не видит, только щурится и тыкается носом не в ту сторону.

Меня слегка покоробило от сравнения, но обидеться я не успела.

— Ладно, котенок. Подъем. Завтрак уже готов. И не пытайся геройствовать — по стенам не шаркай, я поведу.

День, который начался с ощущения беспомощности, медленно превратился в нечто… странное. Интимное. И до смешного неловкое.

За завтраком я, пытаясь налить себе чай, промахнулась мимо чашки и залила скатерть. Рихард, не говоря ни слова, вытер лужу, передвинул мою руку прямо на ручку чайника и накрыл своей ладонью, направляя носик точно в чашку. Его пальцы были твердыми и теплыми. Я замерла, ощущая каждый его сустав.

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как горит лицо.

— Не за что, — ответил он просто, но не убрал руку сразу, давая мне закончить.

Потом я попыталась помочь ему убрать со стола и, приняв размытое темное пятно за табурет, решительно наступила на кошачью миску. Пустая, к счастью. Грохот был оглушительным. Рихард, стоявший у раковины, обернулся.

— Цель поражена? — спросил он с невозмутимым видом.

— Кажется, да, — сдавленно ответила я, ощупывая ногой пластиковые осколки. — У тебя есть кот?

— Нет, но когда-то был.

Он вздохнул, подошел, отодвинул меня в сторону и сам убрал последствия моей «атаки». Его спина, в тонкой ткани рубашки, была прямо перед моим размытым взглядом. Широкая, надежная.

Самым неловким моментом стало, когда я, выйдя из ванной и плохо ориентируясь в пространстве, вместо того чтобы повернуть в гостиную, уперлась лицом ему прямо в грудь. Он стоял в коридоре, и я, не видя его, прошла прямо в него.

Он не отпрянул, лишь слегка ахнул от неожиданности и обхватил меня за плечи, чтобы я не потеряла равновесие.

— Ты куда? — его голос прозвучал прямо над моей головой.

Я отшатнулась, но его руки не отпустили. Мое лицо было в сантиметрах от его груди. Я чувствовала тепло его тела… Сердце бешено заколотилось — уже не от страха, а от чего-то другого.

— Я… я думала, тут проход, — выдавила я.

— Проход — на два метра левее, — он сказал, и в его голосе послышалась улыбка. — Пойдем, я проведу.

Он не взял меня за руку. Он просто положил свою ладонь мне на поясницу, легким, направляющим прикосновением, и повел за собой. Это простое прикосновение прожигало ткань халата. Весь день он был моими глазами. Он читал мне вслух заголовки из утренней газеты (ничего интересного, к счастью), находил мою брошь, которая упала под кресло, подсказывал, где лежит сахарница. И делал это без раздражения, с какой-то спокойной, почти умиротворенной терпеливостью, которая была в нем так же неожиданна, как и эта внезапная домашность.

К вечеру я уже немного освоилась, научилась различать крупные предметы и осторожно передвигаться, держась за стены или мебель. Он развел огонь в камине, и мы сидели в гостиной — он в своем кресле с книгой, я на диване, укутавшись в плед, и просто слушала тишину, нарушаемую только потрескиванием поленьев и редким шелестом страниц.

— Не скучно? — спросил он вдруг, не отрываясь от книги.

— Нет, — ответила я искренне. Это была странная, выпавшая из реальности передышка. Никаких бумаг, никаких угроз, никаких судов. Только тепло камина, его присутствие в комнате и этот размытый, уютный мир.

— Хорошо.

Наступила еще одна долгая пауза. Пламя отбрасывало на его лицо танцующие тени, делая резкие черты мягче.

— Знаешь, — сказал он тихо, глядя в огонь, — иногда я забываю, что бывают такие дни. Просто тишина.

— Ты всегда настолько… занят, — осторожно заметила я.

— Да. И это часто — способ не слышать тишину, — он отложил книгу и повернулся ко мне. Его лицо в полумраке было серьезным.

Я не знала, что ответить. В его словах была та самая боль, о которой говорила Фрида. Боль от предательства, от одиночества, от необходимости всегда быть сильным.

Внезапно он встал и подошел к окну, отдернул штору.

— Кажется, снова снег пошел, — произнес он задумчиво. Потом обернулся.

— Хочешь чаю?

— Чай был бы прекрасен, — улыбнулась я.

Он кивнул и направился на кухню. Я осталась сидеть, глядя на его размытую спину, чувствуя, как что-то внутри тает и размягчается, как лед на стекле под теплом камина. Этот день, несмотря на все неловкости и мою беспомощность, был каким-то… целительным.

Он вернулся с двумя чашками, поставил одну на столик рядом со мной.

— Осторожно, горячо. Ровно перед тобой.

— Спасибо, — я потянулась, нащупывая блюдце. Мои пальцы встретились с его — он все еще придерживал чашку, чтобы я не опрокинула. Мы замолчали, и в тишине снова зазвучало потрескивание огня.

Именно в этот момент тишину разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь.

Рихард вздрогнул, его пальцы разжались. Я услышала, как он тихо выругался себе под нос.

— В семь вечера, — пробормотал он, уже вставая. — Кто бы это мог быть?

Он вышел в прихожую. Я сидела, прислушиваясь, сердце невольно заколотилось чаще. Шаги, скрип открываемой двери, и затем — голос. Женский. Молодой, легкий, знакомый.

— Добрый вечер, генерал! Простите за беспокойство так поздно! Это Юма, соседка Элизы с Бергенштрассе! Мне сказали, что она переехала к вам. Я тут… хотела сшить ей платье, нужно снять мерки! И захватила пирог, думала, может, скучает…

Голос Юмы звучал беззаботно и дружелюбно. Но что-то холодное пробежало у меня по спине. Как она узнала, где мы? Кто ей сказал? И зачем ей понадобилось сшить мне платье?

Я услышала, как Рихард, после короткой паузы, произнес вежливо, но сдержанно:

— Входите, пожалуйста. Элиза в гостиной.

Шаги. И в размытом дверном проеме возникло знакомое цветовое пятно — яркая кофта, пушистые светлые волосы. Юма вошла в комнату, держа в руках сверток и плетеную корзинку.

— Элиза, привет! Ой, а ты что это без очков? — ее голос был полон искреннего участия.

Но я, плохо видя ее лицо, почему-то смотрела не на нее, а на размытую фигуру Рихарда, который остановился в дверях позади нее. Его поза была не просто настороженной. Она была готовой к удару. Он смотрел не на гостью, а на корзинку в ее руках. И выражение его лица в прыгающих тенях огня было не вежливым, а жестким, аналитическим — как в тот момент, когда он оценивал угрозу на улице.

Пирог оказался яблочным, с хрустящей корочкой и щедрой щепоткой корицы, точно таким, какой я любила в детстве. Аромат заполнил гостиную, смешиваясь с запахом дыма из камина и чая. Юма развернула сверток, ловко нарезала ломти и устроилась рядом со мной на диване, болтая без умолку. Она рассказывала о соседях с Бергенштрассе, о том, как миссис Гросс ворчала, что я уехала, не попрощавшись, о том, как её младший брат учится теперь на стеклодува.

— А твои очки? — сочувственно покачала она головой, протягивая мне тарелку.

— Попала в переделку. Хорошо, что генерал был рядом.

Я улыбнулась с благодарностью принимая теплый ломоть. Пирог таял во рту, сладкий и уютный. Я украдкой наблюдала за Рихардом, который сидел в своем кресле, отхлебывая чай. Его поза была расслабленной, но взгляд оставался острым, будто сканировал комнату на предмет угроз. Однако под влиянием тепла, пирога и болтовни Юмы моя настороженность потихоньку таяла. Возможно, я действительно слишком параноидально настроена. Возможно, эта девушка и правда просто добрая соседка. Нужно больше доверять людям.

— Спасибо, Юма, — искренне сказала я. — Это очень мило с твоей стороны. Пирог восхитительный!

— Пустяки! — Она махнула рукой, и её светлые кудри заплясали.

— Я люблю готовить. А еще шить. Собственно, поэтому и пришла! — Она лукаво подмигнула.

— Я видела, как ты уходила в том строгом сером платье, и подумала: такой женщине нужно что-то… яркое. Что-то, что подчеркнет твои формы, а не скроет их. У меня есть кусок прекрасного бордового бархата — просто твой цвет! Нужно взять мерки.

Меня тронуло её предложение. После долгих лет безликой, «приличной» одежды, предписанной Энзо, мысль о чём-то созданном специально для меня, а не для его репутации, казалась волшебной.

— Это… очень любезно, — прошептала я, чувствуя, как теплеет внутри. — Я бы с радостью.

Рихард, услышав это, слегка нахмурился.

— Мерки? Сейчас? — его голос прозвучал нейтрально, но я уловила лёгкое неодобрение.

— Ой, генерал, не смущайте нас! — засмеялась Юма, вставая и подбирая свою корзинку, из которой выглядывала сантиметровая лента.

— Мужчинам на этом этапе делать нечего. Это чисто женское таинство! Мы ненадолго, в спальню удалимся. Или… — она огляделась, — в кабинет? Чтобы просторнее было?

Рихард взглянул на меня. Я кивнула. Мне и правда хотелось побыть с Юмой наедине, почувствовать нормальность этого простого женского ритуала.

— Кабинет, — коротко сказал он. — Дверь не закрывайте.

Мы перешли в его кабинет. Здесь пахло старыми книгами, воском и его одеколоном — знакомый, успокаивающий запах. Юма поставила корзинку на стол и жестом пригласила меня встать посередине комнаты.

— Ну-ка, встань прямо, руки в стороны, — скомандовала она с деловой улыбкой, разматывая ленту.

Я повиновалась. Мир вокруг был по-прежнему размыт, но её близкое присутствие, её лёгкие, уверенные движения были утешительны. Она присела на корточки, измеряя длину от талии до пола, её пальцы ловко орудовали лентой. Потом встала, измеряя обхват груди, талии, бёдер. Её прикосновения были профессиональными, без лишней фамильярности.

— У тебя прекрасные пропорции, — задумчиво проговорила она, записывая цифры в маленький блокнотик.

— Настоящая женская фигура. Не то что эти ходячие вешалки из высшего света.

Я смущённо улыбнулась. После долгих лет насмешек Энзо такие слова были бальзамом на душу.

— Спасибо, — пробормотала я.

— И эта метка… — её голос внезапно смягчился. Она взяла мою руку, осторожно отогнула манжет халата. Пальцы коснулись кожи рядом с перламутровым символом, но не самой метки.

— Какая красивая. Сложная. Как будто звёздная карта.

Я вздрогнула от её прикосновения, но не отдернула руку. В тоне не было ни зависти, ни осуждения — лишь искреннее любопытство и, показалось мне, грусть.

— Это… метка истинной пары, — тихо призналась я, чувствуя странную потребность поделиться этим с кем-то, кроме Рихарда и Фриды.

— Сначала я её боялась. Думала, это новое проклятие, новый способ связать меня по рукам и ногам.

— А теперь? — спросила Юма, не отпуская мою руку.

Я задумалась, глядя на размытый силуэт её светлых волос.

— А теперь… теперь я понимаю, что это не цепь. Это… якорь. В хорошем смысле. С ним… с Рихардом… я не чувствую себя одинокой. Даже когда страшно. Он рядом. И метка… она как напоминание об этом. Что я не одна. Что мы не одни.

Я говорила больше для себя, чем для неё, впервые формулируя эти мысли вслух. И, произнося их, осознала, насколько они правдивы.

Юма слушала, не перебивая. Потом медленно выдохнула.

— Какая красивая сказка, — прошептала она, и её голос вдруг изменился. В нём исчезла лёгкость, осталась какая-то ледяная, резкая нота.

— «Не одна». «Якорь». Вы все так говорите. Прячетесь за этими красивыми словами.

Я замерла, почуяв неладное.

— Что?..

— Вы, истинные пары, — продолжала она, и её пальцы внезапно впились в моё запястье с силой.

— Вы думаете, что вы особенные? Что вам всё позволено? Эта метка — не красота. Это клеймо. Стыд. Позор для всего нашего человеческого рода!

Её лицо, размытое для меня, исказилось гримасой такой чистой, безумной ненависти, что по моей спине побежали ледяные мурашки. Она рывком дернула мою руку, и в её другой руке, выхваченной из складок юбки, блеснуло что-то короткое и острое. Кинжал.

— Такие, как ты, не должны жить! — прошипела она, занося руку.

— Твоя метка — грех! И я очищу его!

Время замедлилось. Я увидела движение размытой тени, блеск стали, направленный прямо к лицу. Я закричала, попыталась вырваться, но её хватка была железной. Моё тело, беспомощное без очков, не успело среагировать.

И в тот же миг дверь кабинета с грохотом распахнулась. Тёмная, чёткая тень метнулась через комнату с нечеловеческой скоростью. Раздался глухой удар, хруст, короткий, обрывающийся визг. Давящая хватка на моём запястье исчезла. Кинжал со звоном упал на паркет.

Передо мной, слегка сгорбившись, стоял Рихард. У его ног лежала бездвижная фигура Юмы. Он дышал тяжело, его кулак был сжат. Он посмотрел на меня, глаза в полумраке горели холодным, смертоносным огнём.

— Ты ранена? — его голос был хриплым от адреналина.

Я, вся дрожа, трясущимися руками ощупала себя. Нет. Клинок не коснулся. Только на запястье остались красные следы от её пальцев.

— Н-нет, — выдавила я. — Что… что это было? Она же… она говорила, что просто…

Рихард наклонился, осторожно перевернул Юму на спину. Она была без сознания. Он быстро, профессионально обыскал её, вытащив из кармана юбки не блокнот с мерками, а маленький, изящный кинжал. Зрение словно обострились от адреналина. Потом он взял её руку, разжал пальцы и резко дернул — с её указательного пальца соскользнуло тонкое серебряное кольцо с каким-то тёмным, почти чёрным камнем.

— «Просто соседка», — с горькой усмешкой сказал он, поднимая кольцо к свету лампы.

— Это кольцо члена «Круга Пламени». Фанатичной группировки, которая считает истинные пары «осквернением чистой драконьей крови». Они десятилетиями были в подполье, видимо. Всё-же я ошибался…

Он подошёл ко мне, лицо было суровым, но в глазах, когда он смотрел на меня, читалась нежность, смешанная с яростью.

— Я почуял неладное, как только она вошла. Слишком уж вовремя. Слишком уж «правильно» всё складывалось. Но я надеялся… черт, я надеялся, что ошибаюсь.

Он обхватил меня за плечи, прижал к себе. Я прижалась к его груди, слушая бешеный стук сердца. Дрожь наконец начала отпускать.

— Они… они за мной? — прошептала я.

— За нами, — поправил он мрачно.

— Истинные пары — их главная цель. Видимо, слухи о нашей метке уже разошлись. Энзо, сам того не ведая, указал им на тебя. А они… они умеют ждать и втираться в доверие. — Он посмотрел на бесчувственную Юму.

— Она жила на Бергенштрассе не случайно. Выслеживала тебя. Ждала момента, когда ты будешь одна, уязвима. Не рассчитывала, что ты переедешь. Все планы мы им порушили.

Ледяной ужас сковал меня. Враги были не только в лице Энзо и его светских интриг. Они были здесь, среди обычных людей, с улыбками и пирогами, с иголками и нитками, пряча в корзинках кинжалы.

— Что мы будем делать? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим.

Рихард отпустил меня, подошёл к столу и набрал номер на телефонном аппарате.

— Сначала — вызовем своих. Её нужно допросить. Узнать, сколько их, кто главарь, какие планы. — Он говорил коротко, отрывисто, снова превращаясь в генерала.

— А потом… потом мы начнём собственную охоту. «Круг Пламени» снова открыл свою работу? Что ж. На этот раз мы закроем его навсегда.

Он положил трубку и вернулся ко мне, снова обняв.

— Прости, — тихо сказал он. — Я должен был быть бдительнее. Не должен был позволять тебе оставаться с ней наедине, даже в соседней комнате.

Я покачала головой, уткнувшись лицом в его рубашку.

— Не вини себя. Я сама… я сама хотела поверить. Хотела нормальной жизни…

— Нормальности у нас не будет, Элиза, — сказал он, и в его голосе не было сожаления, только твёрдая решимость.

— По крайней мере, не сейчас. Светское, юридическое, а теперь вот и это. Но сражаться мы будем вместе. И метка наша — не стыд, не клеймо. Это наш штандарт. Наше знамя. И мы его не спустим.

Снаружи послышался звук подъезжающего извозчика. Реальность, жестокая и беспощадная, снова врывалась в наш хрупкий уют. Но на этот раз я не чувствовала прежнего страха. Только горечь от предательства и холодную, ясную решимость. Юма с её пирогом и кинжалом отняла у меня последние иллюзии.

Я взглянула на его суровое лицо, на напряжённые плечи, и положила руку поверх его, на своём запястье, прямо на тёплую, пульсирующую метку.

Спустя несколько минут в дверь постучали. Рихард, не отпуская меня, крикнул: «Открыто!»

В комнату вошли четверо. Двое в форме городской полиции, серьёзные и молчаливые, и двое военных в штатском, но с той самой прямой, несгибаемой выправкой, что выдавала в них солдат.

А впереди них — мужчина, который сразу привлёк внимание. Почти такого же роста, как Рихард, но более широкий в плечах, с густыми рыжеватыми волосами, стянутыми в короткий хвост у затылка, и насмешливыми, пронзительно-зелёными глазами, которые мгновенно оценили обстановку. На его лице, обветренном и покрытом сеткой мелких морщин, красовался аккуратный шрам через верхнюю губу.

— Ну-ну, Рихард, — произнёс он хрипловатым, привыкшим к команде голосом, окидывая взглядом комнату, лежащую на полу Юму и нас с Рихардом, прижавшихся друг к другу.

— Начал принимать гостей без предупреждения? И с таким… экстремальным развлечением.

— Хекс, — Рихард кивнул, и в его тоне впервые за вечер прозвучало что-то вроде облегчения.

— Без предупреждения, но с подарком. Член «Круга Пламени». Пыталась напасть на Элизу.

Глаза Хекса сузились, насмешка мгновенно сменилась холодной концентрацией. Он сделал шаг к Юме, которая уже приходила в себя и слабо стонала. Его люди молча окружили её.

— «Круг Пламени»? — Хекс свистнул.

— Давно не слышал этой сказки для пугливых аристократов. Думал, их после того дела с семьёй Теней искоренили. — Он наклонился к Юме, без всякой церемонности взял её за подбородок, заставив посмотреть на себя.

— Проснись, красавица. Пора поговорить.

Юма открыла глаза. Взгляд её, сначала мутный от боли, быстро прояснился и наполнился той же безумной ненавистью, что и раньше. Она попыталась дёрнуться, но её руки были уже скручены за спиной.

— Грязные ублюдки, — прошипела она, плюя в сторону Рихарда и меня.

— Предатели своей крови! Скользнете в ад вместе со своими проклятыми метками!

Хекс лишь поднял бровь.

— Красноречиво. Для старта. Кто твой наставник? Где собирается ваш «круг»?

— Молчи, драконье отродье! — выкрикнула она, и слюна брызнула с её губ.

— Вы все — ошибка! Болезнь! Мы Благое пламя! Сожжём каждую такую пару, вырежем каждую метку! — она кивнула на меня.

Один из военных, молчаливый тип с каменным лицом, достал блокнот и начал что-то записывать. Второй обыскивал корзинку, выкладывая на стол её содержимое: кроме сантиметра и блокнота с мерками (которые, как я теперь понимала, были лишь прикрытием), там оказался ещё один тонкий стилет, маленькая склянка с бесцветной жидкостью и несколько золотых монет — не местной чеканки. Впервые такую видела.

— Работает на заказ, — констатировал Хекс, рассматривая монеты.

— Или на спонсора. Кто платит, девочка? Кто указал тебе на эту пару?

Юма заскрежетала зубами и отвернулась, уставившись в стену. Её молчание было красноречивее любых слов — фанатичная преданность своему делу, смешанная со страхом перед разоблачением.

Хекс выпрямился и взглянул на Рихарда.

— Здесь мы ничего не добьёмся. У неё глаза фанатика. Потребуется время и… особые условия. Отвезу её в изолятор на окраине. Там с ней поговорят специалисты. — Он помолчал, затем добавил более тихо, чтобы я не слышала, но мои натренированные уши уловили:

— Старые методы ещё работают. Она заговорит.

Рихард кивнул, его лицо было мрачным. Он не одобрял «старых методов», но понимал их необходимость. А я… о них знать не хотела…

— Завтра утром я буду у тебя, — сказал Рихард.

— Нужно скоординироваться. Если «Круг» снова активен, это угроза не только нам.

— Без тебя никуда, — хмыкнул Хекс. Он бросил последний оценивающий взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.

— Крепкая ты, я смотрю. Не всякая после такого чай пить сможет. Береги её, Рихард, и себя. До завтра.

Его люди подхватили Юму под руки. Она сопротивлялась, выкрикивая проклятия, обвиняя нас в предательстве расы, в грехе, в осквернении чистоты. Её голос, полный ненависти, постепенно затихал в прихожей, а затем смолк совсем, заглушённый хлопком входной двери.

Внезапно наступившая тишина оказалась оглушительной. Я стояла, прислонившись к косяку, и чувствовала, как дрожь, которую я сдерживала всё это время, снова пытается вырваться наружу. Рихард закрыл дверь кабинета, повернул ключ в замке и медленно обернулся ко мне.

— Всё кончено, — тихо сказал он. — Ну… на сегодня.

Он подошёл ко мне, и его руки, тёплые и твёрдые, легли мне на плечи.

— Ты в порядке?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я не была в порядке. Я была опустошена, предана, напугана. Но вместе с тем, где-то в самой глубине, горел крошечный, упрямый огонёк. Не страх, а именно злость. На эту девушку с её пирогом и ножом. На Энзо. На весь этот мир, который раз за разом пытался сломать меня.

Рихард, кажется, увидел эту искру в глазах. Он слабо улыбнулся — всего лишь лёгким движением уголков губ.

— Хорошо. Тогда пойдём. Нужно поесть. И… забыть. Хотя бы на несколько часов.

Он не стал спрашивать, хочу ли я есть. Он просто взял меня за руку и повёл на кухню. Казалось, в этом доме у него всё было готово к любым осадам. Из холодильника появились яйца, сыр, ветчина, лук. Он молча, с привычной солдатской эффективностью, принялся готовить еду.

Шипение масла на сковороде, запах подрумянивающегося лука — простые, земные звуки и ароматы, которые постепенно начали вытеснять из моего сознания металлический привкус страха.

Мы ели молча, сидя за кухонным столом. Яичница была идеальной, сытной, чай — крепким и сладким. Каждый глоток, каждый кусочек казались актом возвращения к нормальной жизни. Я украдкой наблюдала за ним. Он ел быстро, но без фанатизма, а мыслями был где-то не здесь.

Когда мы закончили, он убрал посуду, вымыл сковороду, вытер стол. Каждое его движение было точным, лишённым суеты. Потом он выключил свет на кухне, взял меня за руку и повёл в спальню.

Закрыл дверь, и мир сузился до размеров этой комнаты: большая кровать, тёмное дерево, слабый свет ночника. Рихард подошёл ко мне и, не говоря ни слова, начал расстёгивать пуговицы платья. Его пальцы, такие ловкие и сильные. Они скользили по ткани, освобождая кожу, снимая с меня слои сегодняшнего кошмара.

Я стояла, позволив ему это, закрыв глаза. Ткань мягко сползла с плеч, упала на пол. Потом он снял с меня всё остальное, до последней лямки, и его взгляд, тяжёлый и тёплый, скользнул по телу.

— Ты так прекрасна, — прошептал он хрипло.

— Вся. Каждый изгиб. Какая-же я сволочь, что подвергаю тебя таким опасностям…

— Не говори так, — выдохнула я, положив ладони ему на грудь.

Он наклонился и прижался губами к моему плечу, потом к ключице, оставляя влажные, горячие следы. Его поцелуи были медленными, исследующими, как будто он заново узнавал меня.

Руки скользнули к бокам, обхватили талию, притянули ближе. Я ощутила его возбуждение через тонкую ткань брюк, твёрдое и требовательное. Стон вырвался из моей груди от нахлынувшего желания, острого, как лезвие.

Я сама потянулась к его ремню, дрожащими пальцами расстегнула пряжку, пуговицу, молнию. Он помог мне, стянув брюки, и на миг отступил, чтобы снять рубашку. В слабом свете его тело казалось высеченным из мрамора — широкие плечи, рельефный пресс. Он был воплощением силы, и в эту минуту вся эта сила направлена на меня, на удовольствие.

Рихард снова притянул к себе, и на этот раз между нами не было никаких преград. Кожа к коже. Его руки опустились ниже, обхватили мои ягодицы, приподняли меня. Я обвила ногами его бёдра, почувствовав, как он входит медленно, неумолимо, заполняя до предела. Мы оба застонали в унисон — от облегчения, от нарастающей волны наслаждения. Всё пережитое сегодня, всё, что будет завтра, было уже не так важно.

Он не спешил. Он двигался внутри меня с глубокими, размеренными толчками, каждый из которых заставлял меня терять дыханье. Одной рукой он поддерживал меня под бедром, другой — обхватил за шею, притянул лицо к своему. Губы нашли мои в жадном, влажном поцелуе. Я отвечала с той же яростью, кусая нижнюю губу.

Каждое движение было ритмичным, волной утягивая меня в новый океан наслаждения. Оргазм существует, если рядом твой мужчина.

Каждый его стон отдавался в моём теле дрожью.

Его темп ускорился. Я почувствовала, как внутри меня закручивается знакомая, сладкая пружина. Я вцепилась ему в плечи, мои ноги сомкнулись на пояснице туже. Он чувствовал мою близость. Его дыхание стало прерывистым. Он опустил голову мне на грудь, губы обхватили сосок, язык закружился вокруг него, посылая новые волны огня прямо в низ живота.

— Рихард… — простонала я, уже не в силах сдерживаться.

Его глаза в полумраке горели диким, первобытным светом, как он красив.

Волна накрыла меня с такой силой, что мир померк. Судорожные спазмы внутри, белый свет взрыва за закрытыми веками, долгий, срывающийся с губ крик, в котором растворились все страхи, вся боль. Он продержался в ней ещё несколько мгновений, ощущая, как я сжимаю его изнутри, а затем с низким, сдавленным рыком достиг своего пика, изливая в меня всю свою ярость, всю свою нежность и защиту.

Мы рухнули на кровать, не разъединяясь, тяжело дыша. Его тело, всё ещё покрытое испариной, придавило меня своим весом, и это было самым безопасным чувством на свете. Он перекатился на бок, не выпуская меня из объятий, и притянул к себе так, что моя спина прижалась к его груди. Его рука легла мне на живот, ладонь тёплой тяжестью распласталась ниже пупка.

В комнате было тихо. Слышалось только наше выравнивающееся дыхание и бешеный стук двух сердец, постепенно успокаивающихся в унисон.

Он прижался губами к моему плечу, к тому месту, где начиналась метка.

— Я не позволю никому тебя тронуть, — прошептал он в мою кожу.

— Ни фанатикам, ни Энзо, ни всему свету.

Я накрыла его руку своей, переплела пальцы.

— И я не позволю никому тронуть тебя, — тихо ответила я. Это звучало наивно, смешно даже. Какая я была защита для дракона-генерала? Но я говорила искренне, а он даже не посмеялся над этим.

Рихард обнял меня крепче, и мы лежали так, прислушиваясь к тишине за окном, к тишине в доме, к тишине, которая наконец опустилась внутри нас.

Я проснулась позже Рихарда и лежала, глядя на потолок, который без очков представлял собой просто белую пелену с тёмными пятнами. Грустно. Знакомый мир был недоступен, и это ощущение беспомощности заставляло ёжиться.

Потом услышала шаги. Он вошёл в спальню, и даже в этом размытом виде я узнала его силуэт — широкие плечи, прямая спина.

— Не двигайся, закрой глаза — тихо сказал он, садясь на край кровати.

Я почувствовала, как его пальцы осторожно касаются моих висков, а затем на переносицу лёг прохладный, твёрдый предмет. Дужки очков. Он аккуратно завёл их за мои уши, поправил.

— Теперь открой.

Я послушалась. И мир вернулся.

С невероятной чёткостью. Я увидела каждую морщинку на его лице в лучах утреннего солнца, прожилки в его серых глазах, тень щетины на щеках. Увидела знакомые очертания комнаты — текстуру дерева на изголовье, узор на обоях, пылинки, танцующие в солнечном луче. Это было чудо. Простое, обыденное чудо.

— Ох, — выдохнула я, и голос мой дрогнул от внезапной, необъяснимой благодарности. Я протянула руку, коснулась его щеки. — Спасибо.

Он наклонился и быстро, почти небрежно поцеловал меня в лоб.

— Собирайся, пора работать.

Его тон был деловым, без намёка на ночную нежность. Стена снова выросла между нами, прочная и прозрачная. Я вздохнула, смирившись. Здесь, за порогом спальни, мы были начальником и секретаршей. Таковы правила его игры, как я недавно поняла.

Дорога на работу прошла почти в полном молчании. Он шёл быстрым, размеренным шагом, я едва поспевала. В приёмной пахло кофе и свежей бумагой. Приятный запах. А вообще, я всегда любила запах старой бумаги.

Рабочий день начался. И это был самый обычный, самый рутинный день. Рихард с порога засыпал указаниями: рапорты, сводки, письма, требующие немедленного ответа. Он говорил со мной ровным, безличным тоном: «Мисс Элиза, перепишите это», «Принесите дела за прошлый год», «Разошлите копии в отделы». Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда, который бы выдавал что-то большее.

Я работала, стараясь не отставать. Новые очки твёрдо сидели на переносице, и я с жадностью впитывала чёткость мира: ровные строчки на бумаге, пыль на клавишах машинки, выражение лица Рихарда — озабоченное, но спокойное. В этой нормальности была своя терапия. Рутина залечивала шок от вчерашнего. Каждый отпечатанный документ был кирпичиком, которым я замуровывала в памяти образ Юмы с её кинжалом и безумными глазами.

Но внутри тихо клокотало раздражение. Его холодность, такая контрастная по сравнению с тем, как он держал меня ночью, как целовал плечо и шептал обещания… Это било по самолюбию. Я понимала логику — работа есть работа, нельзя показывать личное. Но это не делало его ледяной тон менее колючим. Хорошо, дракон. Играем по твоим правилам. Я буду идеальной, бесстрастной сотрудницей.

Примерно через два часа в приёмную без стука вошёл Хекс. Он был в том же небрежном, но дорогом штатском, его рыжий хвост был слегка растрёпан, а в зелёных глазах светилась привычная насмешка, смешанная сегодня с чем-то более серьёзным.

— Генерал в кабинете? — бросил он мне, даже не взглянув в мою сторону.

— Да, но…

Хекс уже шагнул к двери, постучал разок для приличия и исчез за ней, плотно прикрыв её за собой.

Тишина в приёмной стала напряжённой. Я перестала печатать, прислушиваясь. Старалась не обращать внимания, но голоса из-за дубовой двери постепенно нарастали, прорываясь сквозь толстое дерево.

Сначала звучал низкий, яростный гул Рихарда: «…абсолютно исключено! Ты с ума сошёл?»

Ответ Хекса, более резкий, отрывистый: «…ты ДОЛЖЕН, чёрт возьми! Они не остановятся на одной! Твоя собственная…»

Рихард перебил, его голос стал тише, но от этого только опаснее: «Она не пешка в твоей игре, Хекс. Я не позволю…»

«Это не моя игра! — почти крикнул Хекс. — Это реальная угроза! И у тебя есть уникальный шанс… нет, ОБЯЗАННОСТЬ! Ты что, думаешь, твоя метка даёт тебе иммунитет? Она делает тебя мишенью! И лучшей приманкой!»

Последовал грохот — возможно, кулак, ударивший по столу, вздрогнула. Я сидела, сжимая в руках папку, сердце колотилось где-то в горле. Приманка? О чём он говорит?

Дверь внезапно распахнулась. На пороге стоял Хекс, его лицо красно от ярости. Он окинул взглядом приёмную, и его глаза остановились на мне.

— Ты. Зайди сюда на минуту.

Всё-же друг Рихарда, не мой начальник, должна ли я его слушать?

— Элиза, — произнёс Хекс, его голос внезапно стал неестественно спокойным, почти ласковым. — Зайди, пожалуйста. Это ооочень важно.

Я медленно встала и прошла в кабинет. Дверь закрылась за моей спиной. Воздух здесь был густым от невысказанных слов и мужского гнева. Прям мурашки по коже.

Хекс указал мне на стул перед массивным столом. Рихард остался стоять у окна, отвернувшись, его плечи были напряжены, как у зверя, готового к прыжку.

— Элиза, — начал Хекс, садясь на угол стола напротив меня. Его глаза изучали моё лицо без насмешки, с непривычной серьёзностью.

— Вчерашний инцидент тебя напугал? Ты хочешь чувствовать себя в безопасности?

Вопрос застал врасплох. Я замешкалась, глядя то на него, то на неподвижную спину Рихарда.

— К чему этот вопрос? — осторожно спросила я.

— Конечно, хочу. Но после вчерашнего… безопасность кажется не подобающей роскошью…

— Умный ответ, — кивнул Хекс. — Иллюзия. Именно так. Пока эта… организация, этот «Круг Пламени» или как они там себя называют, на свободе, твоя безопасность, безопасность Рихарда и любой другой истинной пары в городе — именно иллюзия. Они методичны, фанатичны и хорошо законспирированы. Вчерашняя девица, лишь низшее звено. Солдат. Нам нужно найти командиров. Способных и основных спонсоров.

Я почувствовала, как холодею.

— И какое это имеет отношение ко мне? Вы же её допрашиваете…

— Она молчит как рыба, — мрачно фыркнул Хекс.

— Фанатики высшей пробы. Ни угрозы, ни… «старые методы» не работают так быстро, как нужно. У нас нет времени. Они, узнав о провале, уйдут в ещё более глубокое подполье или ускорят свои планы. Нам нужна провокация. — Он сделал паузу, давая мне понять.

— Нам нужна приманка.

В голове всё сложилось в ужасную, чёткую картину. Я посмотрела на Рихарда. Он всё так же стоял у окна, но теперь я видела отражение его лица в стекле, искаженное гневом.

— Вы хотите использовать нас, — тихо сказала я. — Как приманку. Чтобы выманить их.

— Не «вас», — поправил Хекс, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, что можно было принять за совесть.

— Тебя. Но под максимально плотной, невидимой охраной. Моей и Рихарда. Мы создадим ситуацию, когда ты будешь казаться уязвимой. Выйдешь в свет, появишься в определённых местах… Они клюнут. И когда они это сделают, мы возьмём их всех. Это единственный способ раздавить эту гадину раз и навсегда.

Ужас, холодный и липкий, пополз по спине. Стать мишенью сознательно? Выставить себя на удар?

— А Рихард… — мои глаза снова метнулись к нему.

— Рихард, — перебил Хекс, — категорически против. Он считает, что я предлагаю положить тебя на алтарь операции. Он говорит, что найдёт другой способ. — Хекс фыркнул.

— Но другого способа НЕТ. И время работает против нас. Против вас обоих.

Рихард наконец обернулся. Его лицо было каменным.

— Я сказал нет, Хекс. Это не обсуждению подлежит. Они пришлют очередную пешку, никто из основных не стал бы марать руки. Это глупо.

— Ты думаешь только о своей совести! Пока основной нам не нужен. Нужно кто-то более сговорчивый. — взорвался Хекс, вскакивая.

— А о других парах? О тех, кого они уже убили или убьют? У тебя есть шанс остановить это! И для этого даже не нужно, чтобы она рисковала по-настоящему! Вся охрана будет на месте! Это самый безопасный для неё вариант в долгосрочной перспективе!

— Безопасный? — Рихард зашёл так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Ты хочешь, чтобы она жила в страхе, ожидая удара из каждой тени? Чтобы каждый выход из дома был представлением? Это не жизнь, Хекс! Это пытка!

— А что сейчас? — Хекс не отступал. — Сейчас она в безопасности? После вчерашнего? Они уже нашли её, Рихард! И найдут снова! Ты не сможешь держать её под замком вечно! И бегать с ней, как щенок, иначе они прихлопнут, однажды, вас одним ударом.

Они стояли, сверкая глазами, два мощных дракона, разрываемые долгом и привязанностью. А я сидела между ними, понимая, что решение, в конечном счёте, придётся принимать мне.

Страх кричал внутри: «Нет! Ни за что! Спрятаться, бежать!». Но под ним, тихо и упрямо, звучал другой голос. Голос той женщины, которая устала быть жертвой. Которая ненавидела чувство беспомощности. Голос, который говорил, что иногда лучшая защита — это нападение. Что если не раздавить эту змею сейчас, она будет преследовать нас вечно. Будет угрозой для любого нашего будущего…

Я посмотрела на Рихарда. На его сжатые челюсти, на боль в его глазах. Он готов был сражаться со всем миром, чтобы оградить меня от малейшего риска. И в этом была его слабость. Слабость, которой могли воспользоваться враги.

Медленно поднялась. Оба мужчины замолчали, уставившись на меня.

— А если… — мой голос прозвучал тихо, но чётко в гробовой тишине кабинета, — если я соглашусь?

Рихард ахнул, как будто его ударили.

— Элиза, нет…

— Если я соглашусь, — продолжала я, глядя теперь на Хекса, — вы гарантируете, что охрана будет абсолютной? Что ни один волос не упадёт с моей головы? И что этот… план, будет чётким, продуманным до мелочей?

Хекс смотрел на меня с новым, глубоким уважением.

— Моя честь и моя жизнь — в этом залог. И его, — он кивнул на Рихарда, — хотя он сейчас этого не скажет. План будет железным. Ты будешь видеть только то, что мы позволим тебе видеть.

Я глубоко вдохнула и повернулась к Рихарду. Его глаза были полны отчаяния.

— Я устала бояться, Рихард, — сказала я ему мягко.

— Я устала быть тем, кого защищают, прячут, за кого решают. Этот… этот «Круг» хочет стереть нас с лица земли просто за то, что мы есть. Я не хочу всю жизнь оглядываться. Я хочу дать им отпор. С твоей помощью. С твоей защитой, но дать отпор.

Он молчал, глядя на меня. Буря в его глазах постепенно утихала, сменяясь горьким, безмерно горьким пониманием. Он видел, что я права. Видел ту самую сталь, которую начал угадывать во мне. И ненавидел ситуацию, которая вынуждала эту сталь проявиться.

— Я буду рядом, — наконец выдохнул он, и эти три слова прозвучали как самая страшная клятва. — Каждую секунду. И если хоть что-то пойдёт не так…

— Ты будешь рядом… — закончил за него Хекс, и в его голосе снова появилась привычная уверенность.

— Мы продумаем всё. До последней пуговицы на твоём платье. — Он хлопнул в ладоши. — Итак, партнёры?

После того как Хекс, хлопнув в ладоши, объявил нас «партнёрами», в кабинете воцарилась тяжёлая, деловая тишина. Исчезла ярость, ушло отчаяние. Рихард всё ещё смотрел на меня.

— Хорошо, — произнёс он наконец, отводя глаза и подходя к столу.

— Начнём с основ. Нам нужна карта всех известных или предполагаемых мест сбора «Круга» за последние двадцать лет. Списки арестованных, даже мелких сошек. Любая связь с аристократическими домами, которые традиционно противились смешанным бракам. Хекс, это твоя часть.

Хекс кивнул, уже доставая блокнот.

— Уже копаю. Есть парочка «благородных» семейств, чьи пожертвования благотворительным фондам как-то уж очень совпадают с периодами активности Круга.

— И нам нужно место, — продолжил Рихард. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то вроде извинения за то, что он сейчас скажет.

— Публичное, но контролируемое. Где можно создать иллюзию уязвимости, не подвергая реальной опасности. И нам нужно время, чтобы всё подготовить. Неделя. Не меньше. Было-бы неплохо, если ты и сама смогла себя защищать.

Неделя ожидания. Неделя, когда я буду знать, что за мной охотятся, и притворяться, что нет.

— Элиза, — его голос вернул меня в реальность.

— Сбегай, пожалуйста, в «Серебряную ложку». Принеси свежего чая, того, что с жасмином. У нас закончился. И… прогуляйся немного. Подыши воздухом.

Он сказал это обыденным тоном, как будто просил просто выполнить рядовое поручение. Но подтекст был ясен: «Уйди, пока мы говорим о деталях, которые тебе лучше не слышать. О том, как именно мы будем тебя подставлять». Меня будто слегка толкнули под лопатку, вежливо, но недвусмысленно.

Кивнула, встала и вышла из кабинета, чувствуя на его тяжёлый взгляд. «Боится потерять, — яростно думала я, надевая плащ в прихожей. — Боится, что я сломаюсь, услышав подробности. А за чаем-то меня отравить могут запросто. Какая разница, слушать план или идти по улице одной?»

Но спорить не стала. Мне и правда нужен был глоток воздуха. Нужно убежать от этого давящего ощущения, что моя жизнь превращается в шахматную партию, где меня двигают по клеткам умные, решительные мужчины, даже с самыми лучшими намерениями. А я просто есть…

«Серебряная ложка» была небольшой, но дорогой лавкой в двух кварталах от штаба, куда Рихард часто отправлял за особыми сортами чая или кофе. Воздух внутри густой и теплый, пах ванилью, корицей и сушёными травами. Я сделала заказ, и пока продавец заворачивал в крафтовую бумагу жестяную банку с жасминовым чаем, я подошла к окну.

Экипажи, пешеходы, разносчики. И среди этого потока я увидела её. Сильвию ди Сантис.

Она шла по противоположной стороне улицы, высокая, неспешная, в элегантном пальто песочного цвета и с небольшой шкатулкой в руках. Её белоснежные волосы были убраны в строгую, но изысканную причёску. Она смотрела прямо перед собой, её красивое лицо было бесстрастным, отстранённым. Казалось, она парила над суетой города, не замечая его.

Инстинктивно я отпрянула от окна вглубь магазина, надеясь, что она не заметила. Не хватало ещё этой встречи. Но, видимо, судьба (или чья-то злая воля) решила иначе. Когда я, расплатившись и зажав банку с чаем, вышла на улицу, мы почти столкнулись нос к носу на углу, видимо она передумала идти туда, куда шла. Да она явно свернула сюда специально!

— О, — произнесла Сильвия, её голос был ровным, без удивления. — Это ты.

Я попыталась пройти мимо, сделав вид, что не узнала её, но рука в тонкой лайковой перчатке резко сомкнулась на моём плече, разворачивая к себе.

— Не торопись, — сказала она, и в голубых, холодных глазах не было ни злобы, ни насмешки. Лишь усталая отстранённость.

— Я не собираюсь тебя кусать. Хотя, признаю, вид у тебя… потрёпанный. Новые очки? Идут.

— Отстань, Сильвия, — тихо, но чётко сказала я, пытаясь вырвать плечо. Её хватка оказалась на удивление сильной. Всё-же она дракон.

— Отстану, отстану, — отпустила меня, сделала шаг назад и взглянула оценивающе.

— Просто хотела прояснить позиции. Чтобы не было… недоразумений.

Я молчала, не понимая, к чему она ведёт.

— Мне самой выгоден ваш развод с Энзо, ясно? Меня просто связали по рукам и ногам., — продолжила она, как будто обсуждала погоду.

— Чем быстрее ты станешь свободной, тем быстрее он на мне женится. Он не святой, но у меня есть свои планы. На тебя я зла не держу, ясно?

Она произнесла это с такой ледяной простотой, что у меня перехватило дыхание.

— Ты… ты против него? — не удержалась я.

Сильвия усмехнулась коротко, беззвучно.

— «Против» — это слишком сильно сказано. Скажем так, я не против тебя, понимаешь? У всех свои цели. Мне до лампочки. Ясно?

— Поэтому хватит от меня шарахаться, как от прокажённой, — закончила она, поправив перчатку.

— Я не твой враг. Я просто сторонний наблюдатель с… собственными интересами. Удачи тебе, «дорогая». Тебе она понадобится. С Рихардом и с этим разводом.

И, не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла прочь, растворяясь в толпе, как призрак из другого мира.

Я стояла, прижимая к груди банку с чаем, и чувствовала, как смешанные чувства, недоумение, злость, и странное, почти жалостливое понимание, бурлят внутри. Сильвия была монстром, но монстром честным. И в её словах была своя, извращённая логика.

Вернувшись в штаб, я была ещё под впечатлением от этой встречи. Но ощущения смягчились, когда, открыв дверь в приёмную, я увидела за моим столом седую, дорогую голову.

— Фрида!

Она подняла взгляд от вязания, и её лицо расплылось в такой тёплой, искренней улыбке, что у меня навернулись слёзы. Я бросилась к ней, обняла, вдыхая знакомый запах яблочного пирога.

— Милочка моя! Ну наконец-то! — Она отодвинула меня, чтобы рассмотреть.

— Ой, очки новые! Красивые! А сама-то бледная, как стена. Что они с тобой тут делают, эти драконы? Соскучилась по вам, как по родным! — Она хлопнула себя по коленям.

— Дома-то хорошо, внуки… иногда — радость, но тишина эта… она меня съедает. Решила проведать, как вы тут без меня управляетесь. И, как вижу, не очень-то!

Я не удержалась и выложила ей всё. Про Юму, про «Круг Пламени», про план Хекса. Её лицо становилось всё серьёзнее, а глаза — всё больше.

— Мать родная… — прошептала она, когда я закончила. — Так вот какую гадость они выкопали. «Круг Пламени»… Старая, ядовитая змея. Я думала, их корни давно выжгли. — Она покачала головой, а затем резко, почти сердито ткнула в меня пальцем.

— А ты, птенец бестолковый, согласилась? На приманку? Да тебя теперь на поводке держать нужно, коротком таком! И из дома не выпускать! Они же могут напасть в любой момент, где угодно!

— Но план…

— План! — фыркнула Фрида. — План у них в голове, а нож, у негодяев в рукаве! Ох, Рихард, Рихард… Ну что ж ты на свою голову такую упрямицу нашёл…

В этот момент дверь кабинета открылась. Из него вышел сначала Хекс, кивнувший мне на прощание с каменным лицом, а затем и Рихард. Увидев Фриду, он слегка удивился, но лишь кивнул.

— Фрида. К незваным гостям сегодня особый поток.

— А я и не гость, я тут завсегдашняя! — парировала она, но встала, видимо, чувствуя, что сейчас будет что-то важное.

Рихард подошёл к своему столу в приёмной, взял со стопки толстый, позолоченный конверт с печатью и повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым, но в глазах горел тот самый холодный, решительный огонь, который я видела во время планирования.

— Мисс Элиза, — произнёс он официальным тоном, но я поймала едва уловимый намёк на что-то другое в его взгляде.

— Корпус офицеров Имперской Гвардии проводит ежегодный Зимний Бал. Приглашения рассылаются высшему командному составу и их семьям. — Он протянул мне конверт.

— Это приглашение. На мое имя. И на имя моей сопровождающей. Впишите своё?

Я взяла конверт. Бумага была плотной, дорогой. Я посмотрела на него, не понимая.

— Но… я… мы не…

— Именно так, — перебил он. Его губы тронула едва заметная, ничего не обещающая улыбка.

— Это идеальное место. Публичное, полное нужных и ненужных глаз, с жёстким пропускным режимом, но с возможностью для «несанкционированного» проникновения для тех, у кого есть деньги и связи. Идеальная сцена для того, чтобы истинная пара генерала Вальтера впервые появилась на светском радаре. И для того, чтобы стать идеальной мишенью.

Фрида ахнула, зажав рот рукой. Я же просто смотрела на конверт, чувствуя, как сердце замирает, а потом начинает биться с новой силой.

Бал. Выход в свет. Первый шаг нашей контр-игры.

После работы, как и было объявлено, Рихард повёл меня за платьем. Мы шли молча, каждый погружённый в свои мысли. Мои крутились вокруг бала, вокруг Сильвии, вокруг того, что ждёт впереди. Его — оставались для меня загадкой.

Магазин, в который мы зашли, носил вычурное название «Ателье Мадам Элои». Он располагался в тихом, фешенебельном квартале, и его витрины демонстрировали не одежду, а произведения искусства из шёлка, бархата и кружева. Внутри пахло дорогим парфюмом. Тут можно дышать? Или меня заставят за это заплатить? Тишина была такой, что казалось, можно услышать, как падает на пол булавка.

Нас встретила молодая, утончённая девушка с идеальной укладкой и безупречной улыбкой. Её звали Камилла.

— Господин Вальтер, это честь, — произнесла она, слегка склонив голову. — Мадам предупредила. Всё готово. Пожалуйста, пройдите в нашу VIP-комнату.

Комната оказалась больше похожей на будуар в дворцовом стиле: мягкие кресла, зеркала в золочёных рамах, низкий столик с кофе и водой. В глубине была тяжёлая бархатная шторка, скрывающая примерочную.

— Если позволите, я принесу первые модели, — сказала Камилла и исчезла.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя себя нелепо. Рихард опустился в кресло, развалившись с видом человека, который собирается провести здесь несколько часов.

— Расслабься, Элиза, — сказал он, не глядя на меня. — Это тоже часть работы.

— Покупка платья? — не удержалась я.

— Создание образа, — поправил он. — Ты должна выглядеть так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что ты — та самая женщина, ради которой я готов на всё. Включая публичный скандал и развод.

Камилла вернулась с первым платьем. Оно было изумрудно-зелёного цвета, из тяжёлого атласа, с открытыми плечами и строгим, но женственным силуэтом. Я надела его. Оно сидело идеально, подчёркивая талию и бёдра. В зеркале на меня смотрелась уверенная в себе, даже немного холодная женщина. Мне понравилось. Я вышла из-за шторки, сделала уверенный поворот в надежде, что это всё.

Рихард, не вставая, изучающе посмотрел на меня через суженные глаза.

— Нет, — вынес он вердикт. — Следующее.

Второе платье было алым. Шёлковое, струящееся, с глубоким, но элегантным вырезом и разрезом до бедра. Оно было дерзким, сексуальным, огненным. Надев его, я почувствовала прилив странной смелости. Рихард замер. Его взгляд скользнул по фигуре, задержался на разрезе.

— Кхм… Нет, — снова сказал он, голос чуть хриплее обычного. — Слишком очевидно. Слишком «смотрите на меня». Мы не хотим, чтобы ты выглядела как… приманка в прямом смысле. Следующее.

Третье платье было классическим чёрным, очень простым по крою, но невероятно дорогим на ощупь. Оно облегало фигуру, как вторая кожа, делая акцент на линиях, а не на открытости. Оно было безопасным, безупречным, но скучным. Мне оно не понравилось, но я ждала его вердикта.

— Нет, — отрезал Рихард, даже не дав мне сделать полный оборот. — Похоже на униформу для похорон.

Внутри что-то надломилось. Усталость, накопившееся напряжение, его холодная, бескомпромиссная критичность — всё это слилось в одну точку кипения.

— А что тебе нужно, Рихард? — спросила я, не скрывая раздражения.

— Ты ищешь идеальное платье или пытаешься подобрать идеальный футляр для своей идеальной пешки?

Он медленно поднял на меня взгляд. В глазах вспыхнули знакомые искорки раздражённого интереса.

— Я ищу платье, в котором ты будешь выглядеть собой, но при этом… неуязвимой. — Он встал и подошёл ближе.

— Не зелёной хищницей, не алым факелом и не чёрной тенью.

— Может, тогда вообще без платья? — выпалила я с горькой усмешкой, отступая за шторку примерочной. — Это будет точно уникально!

Я осталась одна в тесном пространстве, обтянутом бархатом. Отчаяние и бунт душили меня. Почему я не могу выбрать сама? Я смотрела на своё отражение в зеркале — уставшее, с яркими пятнами на щеках от гнева. На мне было шелковое нижнее белье, короткая комбинация нежно-телесного цвета. И тут меня осенило. Дикая, безумная мысль.

«К чёрту всё», — подумала я.

Я не стала надевать следующее платье, которое уже ждало на вешалке. Вместо этого я сделала глубокий вдох, расправила плечи и резко отдернула шторку.

Рихард стоял спиной ко мне, у окна, глядя на улицу. Услышав шорох, он обернулся.

Я стояла на пороге примерочной, опираясь одной рукой о косяк, в одном лишь нижнем белье. Шёлк мягко облегал грудь и бёдра, оставляя открытыми плечи и ноги.

— А это как? — спросила я, и мой голос прозвучал на удивление ровно, почти вызывающе. — Думаешь, так пойдёт? Достаточно «уникально»?

На его лице застыло выражение полнейшего, абсолютного шока. Все его маски — стратега, начальника, холодного аристократа — рухнули в одно мгновение. Он не мог оторвать от меня взгляда. Глаза, широко раскрытые, скользили по силуэту, от плеч до бёдер и обратно, будто пытаясь осмыслить увиденное. Он открыл рот, но не издал ни звука.

В два шага он преодолел расстояние между нами, ворвался в примерочную и с силой задернул шторку, отсекая нас от внешнего мира. Пространство стало крошечным, интимным, наполненным его дыханием и жаром тела.

Он не сказал ни слова. Руки впились в мои бёдра, подняли, и я инстинктивно обвила его талию ногами. Спиной я прижалась к холодному зеркалу. Его губы нашли мои в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. В нём была вся его ярость, всё его напряжение, вся та запретная тяга, что тлела между нами с самого начала.

Одной рукой он поддерживал меня, другая рванула тонкие шёлковые лямки комбинации. Ткань соскользнула с плеч, обнажив грудь. Его губы тут же оставили мой рот, перекочевав на шею, ключицы, а затем сквозь тонкую ткань — на сосок, который уже затвердел в ожидании. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы, в складки его безупречного пиджака.

Он отпустил меня, позволив сползти на ноги, и сам стал на колени передо мной. Его руки обхватили мои бёдра, а лицо оказалось так близко… Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло кожу внутренней поверхности бедра. Я закинула голову назад, упираясь затылком в зеркало, когда губы и язык нашли самую сокровенную, уже влажную часть меня. Волны удовольствия, острые и ослепительные, заставили стонать, подавляя звук, кусая нижнюю губу.

— Рихард… — вырвалось у меня, когда вторая волна накрыла с головой, заставляя колени дрожать.

Он поднялся, его глаза в полумраке горели огнём. Он расстегнул брюки, освобождая себя. Я увидела его возбуждение, сильное, готовое. Он приподнял меня снова, поставив меня коленям на узкий бархатный пуфик для одежды. Он стоял сзади, руки снова легли на мои бёдра, пальцы впились в кожу. Он направил себя, и вошёл медленно. Теснота пространства делала каждое движение обострённым, вынужденно медленным и невероятно глубоким.

— Вот так, — прошептал он, начиная двигаться, и его низкий голос вибрировал у самого моего уха.

Его ритм был неистовым, но сдержанным тишиной вокруг. Каждый толчок вгонял меня в пуфик, а щека, всё больше упиралась в зеркало.

Он изменил угол, и следующий толчок достиг той самой точки. Я зажмурилась, подавляя крик. Он почувствовал это, повторил, целенаправленно. Моё тело начало сжиматься вокруг него, волна оргазма подступала, неотвратимая. Тогда его рука скользнула между моих ног, повторяя круговые движение.

Он прижал меня к себе, его губы нашли мои в немом, жёстком поцелуе, заглушая стон, когда дрожь наслаждения потрясла меня. Он продержался ещё несколько мгновений, а затем, с глухим стоном, отпустил себя, заполнив меня горячей жидкостью.

Он осторожно вышел, помог мне встать. Ноги не слушались. Он молча подал мне салфетки, потом помог надеть скомканную комбинацию, его пальцы дрожали, застёгивая тонкие застёжки. Никто не сказал ни слова. Когда мы вышли из-за шторки, комната была пуста. Камилла, видимо, почуяв неладное, тактично удалилась.

Я подошла к стойке с платьями, которые отвергли. Потом увидела одно, висевшее чуть в стороне. Оно было цвета тёмного серебра, почти серое, но с холодным металлическим отливом. Простое по крою, с длинными рукавами и высоким воротом, но из ткани, которая переливалась при движении, словно покрытая инеем.

Я сняла его с вешалки и показала Рихарду.

— Вот это. Беру.

Он посмотрел на платье, потом на меня. В его взгляде не было больше критики. Была усталость, странная нежность и безоговорочное принятие. Он просто кивнул.

— Хорошо.

Он расплатился, не глядя на чек. Когда мы вышли на улицу, уже стемнело. Фонари зажигались, окутывая город мягким светом.

— Ты голодна? — спросил он неожиданно.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он повёл меня не в пафосный ресторан, а в небольшое, уютное место с видом на канал. Мы ужинали простой, но изумительно вкусной пастой и пили красное вино.

Неделя между решением и балом пролетела в странном, натянутом ожидании. Дни были заполнены работой, вечера — краткими, деловыми встречами Рихарда с Хексом и его людьми у нас дома.(Ого, я назвала этот дом нашим? Ладно, потом).

Меня в эти обсуждения допускали редко и говорили со мной словно с ценной, но хрупкой вещью, которую нужно беречь от лишних деталей. «Твоя задача — выглядеть естественно», «Тебе нужно будет оказаться в этом месте в такое-то время», «Сигналом будет то-то». Конкретики — ноль. Стратегию и тактику они оставляли при себе.

Это бесило. Я была не хрупкой вазой, а частью этой операции, самой её сердцевиной! Но каждый мой вопрос или попытка вникнуть в детали наталкивались на каменную стену в лице Рихарда или снисходительное похлопывание по плечу от Хекса. «Доверься нам, красавица. Чем меньше знаешь, тем естественнее будешь».

Единственным лучом света стала новость, которую Хекс принёс в середине недели. Юма, после долгих и, как я догадывалась, весьма неприятных «бесед», сломалась. Она не выдала лидеров, но проговорилась, что «на балу будет весёлый фейерверк для нечистых». Больше ничего. Ни времени, ни места, ни способа.

Этого было достаточно, чтобы Рихард вновь взорвался. «Отменить! Немедленно! Я не позволю, чтобы из-за нашей ловушки пострадали посторонние!»

Но Хекс был непреклонен. «Если мы отменим, они уйдут в тень. И следующий „фейерверк“ устроят у тебя под окнами, когда ты будешь меньше всего готов. Бал — это контролируемая среда. Мы усилим охрану в десять раз. Мы будем готовы. Это наш шанс взять их с поличным, пока они сосредоточены на своём спектакле».

Спор длился до поздней ночи. В итоге победила холодная логика Хекса, подкреплённая моим тихим, но твёрдым: «Я согласна. Мы идём». Рихард сдался, но с тех пор его лицо стало напоминать гранитную глыбу, готовую расколоться от внутреннего напряжения.

И вот настал вечер бала.

Зал штаб-квартиры Имперской Гвардии был превращён в сияющее царство льда и серебра. Гирлянды из хрустальных подвесок имитировали сосульки, огромные зеркала умножали свет тысяч свечей, а под ногами шуршал белый, искусственный снег. Воздух густ от дорогих духов, пудры и оживлённого говора высшего общества.

Я стояла рядом с Рихардом, сжимая его локоть, и чувствовала себя жуком, приколотым к бархату витрины. Моё серебристое платье переливалось при каждом движении, как и было задумано, привлекая взгляды. Но эти взгляды — оценивающие, любопытные, иногда откровенно враждебные, кольцами сдавливали горло. Я была зверем в клетке, выставленным на всеобщее обозрение.

Рихард же, воплощением ледяного достоинства. В своём парадном мундире, увешанном орденами, со шрамом на брови, выделяющимся ещё резче при ярком свете, он казался неприступной скалой. Он отвечал на поклоны, обменивался короткими фразами, его лицо было вежливой маской. Только я, стоя так близко, чувствовала, как напряжены мышцы его руки под моей ладонью.

И тогда я увидела их. Энзо, в ослепительно белом парадном камзоле, и на его руке — Сильвия. Она в платье цвета лазури, которое делало её похожей на изысканную хрустальную статуэтку. Их появление вызвало лёгкий ажиотаж. Энзо ловил взгляды, кивал знакомым, а Сильвия, уловив мой взгляд, медленно, едва заметно кивнула мне. Не улыбаясь. Просто: «Я тебя вижу».

Я отвернулась, сделав вид, что разглядываю огромную ледяную скульптуру в центре зала. Но кожей спины чувствовала на себе тяжёлый, ненавидящий взгляд Энзо. Он пылал. Пылал от унижения, от злости, от того, что я стояла здесь, рядом с человеком, которого он презирал, но не мог игнорировать.

Бал шикарен, роскошен и невероятно… скучен. Живая музыка лилась плавным потоком, официанты с подносами скользили между гостями, предлагая изысканные закуски и искрящееся вино. Смех, болтовня, шелест шёлка, всё это сливалось в оглушительный, фальшивый гул.

Я заметила в толпе Хекса. Он в мундире, но без регалий, и непринуждённо беседовал с группой офицеров. Его глаза, однако, постоянно сканировали зал, отмечая каждое движение. Вокруг, среди гостей и слуг, я угадывала и других «наших» — людей с слишком прямой выправкой, с внимательными, не расслабленными лицами. Охрана была на местах. Пока всё спокойно.

Потом Рихарда остановил пожилой, седовласый генерал с орденом на груди. Они заговорили о каких-то манёврах на северной границе. Рихард, слегка наклонившись, слушал, изредка вставляя короткие реплики. Я почувствовала себя лишней. Их разговор был полон специфических терминов и намёков, которые я не понимала. Мне стало неловко просто стоять и молчать, будто приложение к его рукаву.

— Я… я пройдусь, — тихо сказала я ему на ухо.

Он на мгновение прервался, кивнул, и его взгляд на секунду стал пристальным, предостерегающим: «Не уходи далеко». Но старый генерал уже продолжал свою мысль, и Рихард был вынужден вернуться к беседе.

Я отошла к краю зала, к высоким арочным окнам, за которыми лежал тёмный, заснеженный парк. Стояла, глядя на своё отражение в стекле, на эту женщину в блестящем платье, которую я с трудом узнавала.

— Ну что, наслаждаешься светской жизнью? — раздался у меня за спиной знакомый, холодный голос.

Сильвия. Она подошла бесшумно, как кошка. В отражении я видела её безупречный профиль.

— Чего ты хочешь, Сильвия? — спросила я, не оборачиваясь.

— Чего ты ко мне липнешь?

Она тихо рассмеялась.

— О, милая, нет. Липнуть — это удел бедных и глупых. У меня другие мотивации. Более… меркантильные. — Она сделала паузу, глядя в зал, на Энзо, который что-то с жаром доказывал небольшой группе аристократов.

— Я почти уговорила нашего дракона расторгнуть ваш брак. Довольно быстро. При одном условии.

Я наконец повернулась к ней.

— Каком?

— Ты отказываешься от своей доли в его состоянии. От того жалкого приданого, что за тобой числится, и от любых последующих претензий. А он, в свою очередь, оставляет твоей семье их титул. Не отзывает его, как имеет право. Чистая сделка. Он избавляется от тебя без лишнего шума и расходов, твои нищие родственнички сохраняют видимость благородства, а я… — она улыбнулась ледяной, совершенной улыбкой, — получаю то, что хочу. Статус графини Крешенци. И его состояние, естественно.

Я смотрела на неё, пытаясь понять подвох.

— С чего это ты мне помогаешь? Что тебе с того, что я быстрее разведусь?

— Потому что я хочу выйти за него замуж, глупышка, — сказала она, как будто объясняя очевидное ребёнку.

— А он не может жениться на мне, пока женат на тебе. И пока идёт этот громкий, позорный для него процесс с генералом Вальтером в качестве твоего защитника, он будет оттягивать. Боится потерять лицо окончательно. А мне надоело ждать. Мне это невыгодно. Поэтому давай, милая, будь умницей. Откажись от денег, которых ты всё равно никогда не увидишь, в обмен на спокойную жизнь и свободу. И на мою благодарность, — она добавила с лёгкой насмешкой.

Её цинизм был оглушающим, но в нём была своя, чудовищная логика. Она не помогала мне. И в её плане был смысл. Деньги… какие деньги? Я и так начала всё с нуля. А титул отца… черт с ним, с этим титулом.

Я открыла рот, чтобы ответить, что мне нужно подумать, но прервалась.

Сначала был глухой, давящий БУММ, доносящийся снаружи, со стороны парка. Здание содрогнулось, с хрустальных люстр что-то посыпалось. На долю секунды воцарилась оглушительная тишина, в которой звенели уши. А потом её разорвали первый женский визг, мужской крик: «Что это⁈»

И почти сразу из вентиляционных решёток у пола и из-за драпировок на стенах повалил густой, едкий дым. Какой-то резкий, вызывающий мгновенный кашель. Паника, сдерживаемая до этого этикетом и шампанским, вырвалась на свободу сразу, сметая всё на своём пути. Крики, давка, звон разбиваемой посуды, рвущаяся ткань.

Меня отшвырнуло от окна толчком бегущих людей. Я закашлялась, глаза мгновенно наполнились слезами, в дыму ничего не было видно дальше вытянутой руки. «РИХАРД!» — закричало во мне. Я попыталась двинуться туда, где оставила его, но поток людей нёс в противоположную сторону, к главному выходу.

— Не двигайся! — чей-то цепкий, сильный хват снова сомкнулся на моём запястье. Сильвия. Её лицо, покрытое слезами от дыма, было бледным, но решительным. Она прижала меня спиной к стене, в небольшой нише между колоннами.

— Не иди в толпу! Затопчут! Стой тут и жди!

— Но Рихард… — попыталась я вырваться.

— Он генерал, чёрт возьми! Он сам найдёт тебя или найдёт их! А сейчас главное — не поддаваться панике и не стать частью этой безумной толпы!

Она была права. В дыму метались силуэты, люди падали. Слышались не только крики, но и звуки ударов, борьбы. Настоящая паника.

Я прижалась к холодной стене, чувствуя, как бьётся сердце, пытаясь вырваться из груди. Дым резал глаза и горло. Сильвия стояла рядом, её тонкие пальцы всё так же мёртвой хваткой держали мою руку. Где-то в этом аду был Рихард. Где-то были Хекс и его люди. И где-то были те, кто устроил этот «весёлый фейерверк».

Дым продолжал валить густыми клубами, заполняя зал удушающей пеленой. Сирены тревоги, наконец, взвыли где-то в глубине здания, но их почти не было слышно из-за рёва толпы. Я кашляла, прикрывая рот и нос рукавом. Сильвия не отпускала мое запястье.

— Держись ближе к стене, — постоянно повторяла она, словно для себя, её голос был хриплым от дыма.

— Кто? — выдавила я, пытаясь протиснуть в лёгкие хоть немного воздуха.

— Понятия не имею, кто это, думаю ты тоже.

Она говорила быстро, её глаза бегали по залу, стараясь что-то разглядеть в дыму. Я последовала её взгляду. В метущейся толпе мелькали фигуры в мундирах — охрана Хекса пыталась навести порядок, но это было бесполезно. Люди, охваченные паникой, не слышали команд.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я, всё ещё не веря её внезапной спасительной хватке.

Она на секунду отвела взгляд от зала и посмотрела прямо на меня. В её глазах не было ни сочувствия, ни тепла. Только холодный, ясный расчёт.

— Потому что твоя смерть в этой давке мне невыгодна, — отрезала она.

— Если ты погибнешь, Вальтер сойдёт с ума. Он разнесёт этот город до основания, чтобы найти виновных. И первым, на кого он обрушится, будет Энзо. А Энзо, в свою очередь, попытается свалить всё на меня. Я не намерена становиться разменной монетой в их войне. Ты жива — ситуация управляема. Ты мертва — всё летит в тартарары, и да, меня тоже не устраивает этот расклад.

Её цинизм был поразителен, но хотя бы честен. Она не притворялась подругой. Она просто защищала свои интересы. И сейчас её интересы странным образом совпали с моим выживанием.

Внезапно дым впереди рассеялся от мощного взмаха. Высокая фигура в мундире, с лицом, закрытым от дыма платком, пробивалась сквозь отступающих людей прямо к нам. Рихард.

Он двигался стремительно, без колебаний, расталкивая тех, кто попадался на пути, но не грубо, а с точностью, оставляя им пространство для отхода. Его глаза, покрасневшие от дыма, выхватили меня в нише. Он увидел Сильвию, держащую меня за руку, и на его лице мелькнуло мгновенное, дикое недоверие. Но он был уже рядом.

— Элиза! — его голос перекрыл гам. Он схватил мою свободную руку.

— Ты цела? Ранена?

— Цела, — закашлялась я в ответ. — Дым… ничего больше.

Его взгляд перешёл на Сильвию. Он не отпускал мою руку, но его тело напряглось, встав между нами.

— Что ты здесь делаешь? — его вопрос прозвучал как обвинение.

— Обеспечиваю сохранность вашей дамы, генерал, — холодно парировала Сильвия, наконец разжимая пальцы. Она потерла запястье.

— Кажется, ваши люди упустили инициативу.

— Где Хекс? — проигнорировал он её ремарку, оглядываясь. Дым начал понемногу рассеиваться, втягиваемый куда-то в вентиляцию или через разбитые окна. Стали видны последствия хаоса: опрокинутые столы, разбитая посуда, растоптанные украшения. Людей стало меньше — большинство, видимо, вырвалось через главный выход. По залу сновали гвардейцы, оказывая помощь тем, кто упал или был ранен.

— Здесь, — раздался хриплый голос справа. Хекс появился из клубов дыма, ведя под руку бледную, плачущую даму в порванном платье. Передав её другому офицеру, он подошёл к нам, вытирая сажей лицо.

— Взрывное устройство низкой мощности. Заложено снаружи, у стены под окнами служебного помещения. Никто не погиб. Несколько лёгких ранений от осколков стекла, больше — от давки. Дымовая шашка с раздражителем. Самоделка, примитивная, но эффективная.

— Цель? — выдохнул Рихард. Его пальцы всё ещё сжимали мою руку.

— Паника. Дестабилизация. Возможно, попытка похитить кого-то в суматохе, — Хекс бросил взгляд на меня, потом на Сильвию.

— Или создать прикрытие для чего-то другого. Мы проверяем.

В этот момент к группе подбежал молодой лейтенант, дышавший часто.

— Генерал Вальтер! Господин Хекс! На втором этаже… в кабинете начальника охраны… Вы должны это видеть.

Лицо Хекса стало каменным. Он кивнул Рихарду, и мы двинулись за лейтенантом, минуя остатки беспорядочной толпы и суетящихся слуг. Сильвия, после секундного колебания, последовала за нами. Рихард обернулся, чтобы её остановить, но Хекс коротко мотнул головой: «Пусть идёт. мне уже всё равно».

Мы поднялись по парадной лестнице. Здесь воздух был чище, но паника долетела и сюда — на ступенях валялась потерянная туфля, оборвалась гирлянда. Лейтенант привёл нас к массивной двери, которая была приоткрыта. У порога стоял другой гвардеец, бледный как мел.

Хекс первым переступил порог. Рихард втолкнул меня внутрь, оставшись в дверях, загораживая проход собой.

Кабинет был разгромлен. Выдвинутые ящики, разбросанные бумаги, перевёрнутый стул. И посреди этого хаоса, прислонившись к столу у окна, сидел Энзо ди Крешенци.

Он был жив. Но вид у него был жалкий и страшный. Его ослепительно белый камзол был заляпан грязью и чем-то тёмным, возможно, кровью. Одна рука неестественно вывернута, видимо, вывихнута в давке. Лицо, всегда такое надменное, было искажено гримасой боли.

Сильвия, войдя за мной, застыла на месте, издав короткий, сдавленный звук.

— Что случилось? — Рихард шагнул вперёд, опустился на одно колено рядом с Энзо, двумя пальцами проверил пульс на шее.

— Жив. Ранение в плечо, похоже на ножевое. Вывих запястья. Скорее всего, ещё получил по голове.

Хекс, войдя в кабинет, свистяще выдохнул. Он обвёл взглядом разгром — выдвинутые ящики, разбросанные бумаги.

— На него напали, — констатировал Рихард, поднимаясь.

— Здесь был кто-то ещё.

— Да кому он сдался? — усмехнулся Хекс без всякой теплоты.

Хекс кивнул, его взгляд стал рассеянным, аналитическим. Он обратился к лейтенанту, стоявшему в дверях.

— Вызовите санитаров. Осторожно, на носилках нести будем. Отнести в лазарет при штабе, под усиленную охрану. Никого к нему не подпускать, даже лекарей проверять. И осмотреть территорию под окнами. Ищите следы.

Лейтенант вытянулся и бросился выполнять приказ. Вскоре появились санитары с носилками. Они ловко, без лишних слов, подняли бесчувственное тело Энзо, уложили и унесли, стараясь не трясти.

Рихард, проводив их взглядом, повернулся к Хексу.

— Нужно запечатать кабинет. И найти нападавшего. Они могли смешаться с толпой или уйти через парк.

— Уже работаем, — отозвался Хекс. Он потёр переносицу, явно уставший.

— Сначала взрыв и дым, чтобы создать хаос и отвлечь нашу охрану от периметра и верхних этажей. Потом нападение здесь. Но зачем? Чтобы убить его? Чтобы похитить? Не успели.

— Чтобы запугать, — тихо сказала Сильвия. Она стояла всё это время у двери, наблюдая. Теперь её голос привлёк внимание.

— Или чтобы что-то найти. Может он оказался не в том месте?

Все посмотрели на неё.

— В этом кабинете, — продолжила она, указывая на разбросанные бумаги, — хранились не только служебные документы начальника охраны. Здесь же мог быть сейф с чем-то. Или планы охраны бала. Те самые, которые могли бы пригодиться тем, кто организовал этот вечер.

Хекс мрачно кивнул, соглашаясь с версией.

— Будем разбираться. Генерал, тебе лучше отбыть. Здесь сейчас начнётся оперативная работа, тебе и леди Элизе здесь не место. Я сообщу о результатах.

Рихард после короткой паузы согласился. Он взял меня за локоть, чтобы вести к выходу, но Хекс жестом остановил его. Они с Рихардом отошли.

Тишина затянулась. Она была неловкой, наэлектризованной всем, что произошло и что было сказано раньше.

— Зачем? — наконец спросила я, нарушая молчание. Голос мой звучал хрипло от дыма.

— Зачем кому-то на него нападать?

Сильвия медленно повернулась. Её лицо в полумраке комнаты казалось вырезанным из холодного мрамора.

— Ты лучше, чем кто-либо, должна знать, дорогая, что Энзо не был самым приятным человеком, — произнесла она ровно.

— У него могло быть множество недовольных: должники, обманутые партнёры, брошенные любовницы… или бывшие подчинённые, которых он использовал и выбросил. Он любил играть с огнём, не думая о последствиях. Возможно, он просто оказался не в то время и не в том месте. Или наступил на хвост не тем людям.

— Но именно сегодня? На балу, где всё было под усиленной охраной?

— Идеальное время для сведения счётов, — пожала она плечами.

— Хаос, неразбериха, все бегут, охрана растянута. Легко нанести удар и раствориться в толпе. Или сделать вид, что это часть общего плана террористов. — Она сделала маленькую паузу.

— Или, как я уже сказала, это была не личная месть, а попытка что-то найти. Энзо что-то знал. Или чем-то владел. И кто-то решил, что сейчас самый подходящий момент это выяснить.

Я смотрела на неё, пытаясь понять, верит ли она в то, что говорит, или просто строит удобные версии.

— А ты? — спросила я прямо. — Он был тебе невыгоден мёртвым. Но теперь он всего лишь ранен. И, возможно, надолго выбывает из игры. Это… удобно для тебя?

Уголок губ Сильвии дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но без тепла.

— Удобно? Не совсем. Мёртвый жених — это скандал, но, по крайней мере, окончательно. Раненый, беспомощный, но живой… И он жених, не муж. Мир жесток. И обязательства. Общественное мнение будет ожидать, что я проявлю участие, навещу в лазарете… — она сделала легкий, брезгливый жест рукой.

— Нет, это неудобно. Но это лучше, чем быть обвинённой в его смерти. Или быть вынужденной выходить замуж за калеку.

Её откровенность снова поражала. Она не играла в благородство. Это хорошо, или плохо? Ну… менее опасно, чем теплота Юмы.

Дверь открылась, и вошёл Рихард. Его лицо было напряжённым.

— Всё. Можем ехать. Хекс закончил первичный опрос. А вас, — он обратился к Сильвии, — попросил задержаться для дачи письменных показаний. К вам приставят офицера, он проводит.

Сильвия кивнула, как будто так и должно было быть.

— Конечно. Буду сотрудничать. — Она бросила последний взгляд на меня.

— Надеюсь, ваш вечер на этом закончился. Доброй ночи.

Мы вышли в коридор, оставив её в маленькой комнате. Дорога до кареты, тряска по мостовой, тишина в карете — всё это прошло как в тумане. Я сидела, завернувшись в плащ Рихарда, и смотрела на его профиль, освещённый мелькающими фонарями.

Карета медленно катила по опустевшим ночным улицам. Мерный стук колёс по брусчатке был единственным звуком, нарушающим тяжёлое молчание. Я сидела, завернувшись в плащ Рихарда, и смотрела в тёмное окно, но видела не отражение фонарей, а разгромленный кабинет и бледное лицо Энзо.

— Твои родители, — неожиданно нарушил тишину Рихард. Его голос звучал глухо, уставше.

— Ты почти не говорила о них. Они знают, что происходит?

Вопрос застал врасплох. Я оторвала взгляд от окна и посмотрела на него.

— Нет. И не узнают. Мы… оборвали все связи сразу после моей свадьбы. Как только они получили от Энзо подтверждение титула и первый транш денег. Их интерес ко мне иссяк мгновенно.

Рихард кивнул, как будто что-то проверяя в своей голове.

— Значит, для них твой брак и твоё положение жены Крешенци были ценностью. А развод… развод эту ценность уничтожает. Им это выгодно?

Мысль была настолько чудовищной и в то же время логичной, что у меня перехватило дыхание.

— Сильвия сегодня, перед балом, говорила, — начала я медленно, собирая в кучу обрывки тяжёлого разговора.

— Она почти уговорила Энзо дать развод быстро. При условии, что я откажусь от своей доли в его состоянии, а он, в свою очередь, не станет отзывать титул у моей семьи.

Рихард резко повернул голову. В тусклом свете кареты его глаза сузились.

— Твои родители об этой договорённости не знают.

Это было не вопрос, а утверждение. Ледяная ползучая догадка.

— Не знают, — подтвердила я шёпотом.

— Мы не общаемся, как видишь. Они понятия не имеют, что Энзо мог пойти на такие уступки. Для них я всё ещё, ключ к их социальному статусу. Ключ, который вот-вот могут выбросить. А о разводе, они однозначно знают.

— И если этот ключ ломается, — продолжил мысль Рихард, и его голос приобрёл опасную, стальную твёрдость, — если развод проходит громко, скандально, с моим участием и конфискацией имущества Энзо… титул твоей семьи висит на волоске. Они этого не допустят.

— Ты думаешь… ты думаешь, они могли напасть на него? — голос мой дрогнул. — Чтобы остановить развод? Чтобы… запугать его? Или меня?

— У них есть мотив, — холодно констатировал Рихард.

— Сильный мотив. Отчаяние заставляет людей пойти на многое.

— Нет, — я качнула головой, пытаясь отогнать леденящую душу картину. — Они… они не самые приятные люди. Расчётливые, холодные. Но до нападения, до ножа… Нет. Они аристократы, пусть и обедневшие. Они действуют интригами, договорами, угрозами через суд. Не ножами в тёмном кабинете.

Рихард промолчал, но его молчание было красноречивым. Он не верил. Или не хотел верить. Он просто рассматривал все углы, как хороший тактик.

Карета остановилась у нашего дома. Рихард вышел первым, огляделся по привычке и подал мне руку. Ночь была морозной и беззвёздной. Я потянулась к почтовому ящику у двери, чтобы проверить, нет ли срочных депеш для Рихарда. Мои пальцы наткнулись не на конверт со штабной печатью, а на толстый, кремового оттенка конверт. На нём чётким, вычурным почерком было выведено моё имя. «Элизе». И внизу — маленькая, но отчётливая сургучная печать. Герб моей семьи.

Лёд пробежал по спине.

— Вспомнили и вот оно, прям какое-то проклятье — прошептала я, протягивая конверт Рихарду.

Он взял его, не выпуская моей руки, повертел в пальцах. Его лицо стало непроницаемым, но я видела, как напряглись мышцы челюсти.

— Внутри, — сказал он коротко, вставляя ключ в замок.

В прихожей он зажёг лампу. Тёплый свет залил знакомые стены, но не смог прогнать холод, пришедший с этим письмом. Рихард вскрыл конверт перочинным ножом, извлёк сложенный лист и быстро пробежал глазами по строчкам. Его брови медленно поползли вверх.

— Ну? — не выдержала я.

— Твоя мать, — он откашлялся, выбирая слова. — Согласно письму, она серьёзно больна. «Силы оставляют её». Они… просят тебя приехать.

Словно кто-то ударил меня в живот. Не от жалости — её почти не было. От нелепости. От наглости. После нескольких лет молчания, после того как они продали меня, как вещь, они вспоминают обо мне только тогда, когда им что-то нужно? Или когда им угрожает опасность потерять титул?

— Я не поеду, — выдохнула я, отворачиваясь. Голос звучал твёрже, чем я чувствовала.

— Мы не близки. Родственные связи… они не обязывают меня бросать всё и мчаться к постели женщины, которая видела во мне только разменную монету.

Рихард положил письмо на консоль. Он подошёл ко мне, взял за плечи и заставил посмотреть на себя.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал он тихо.

— И часть меня хочет сжечь это письмо и забыть о нём. Но подумай. Это рычаг. Если твоя мать и вправду больна, а ты проигнорируешь это, общественное мнение будет против тебя. Это испортит твою репутацию в глазах суда, когда дойдёт до развода. А если это ловушка… лучше встретить её лицом к лицу, чем ждать, когда она настигнет тебя здесь.

— Ты предлагаешь поехать? — спросила я, чувствуя, как страх и нежелание борются внутри.

— Я предлагаю поехать вместе, — поправил он. Его пальцы слегка сжали мои плечи.

— Завтра. Мы отправимся рано утром. Я буду рядом. Что бы это ни было, болезнь или спектакль, мы справимся. Вместе.

В его словах была не просто логика. Была та самая железная опора, на которую я могла положиться, даже когда всё внутри кричало «беги». Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Мне так хорошо рядом с ним, а ему со мной? Вот бы залезть в его голову…

— Хорошо, — прошептала я наконец. — Вместе.

Он отпустил мои плечи, провёл рукой по волосам, снимая заколки, от которых давно уже не было толку.

— Пойдём, — сказал он мягко. — Нужно смыть с себя весь этот день.

Он повёл меня не в ванную комнату. Она была просторной, с огромной медной ванной, похожей на маленький бассейн. Рихард пустил воду, и вскоре помещение наполнилось паром и звуком журчащих струй. Он помог мне расстегнуть платье, снять испачканный дымом и пылью наряд. Его движения были медленными, бережными, без намёка на страсть — только забота.

Я вошла в горячую воду, и она обожгла кожу приятным, смывающим напряжение жаром. Через мгновение Рихард, скинув свой мундир и рубашку, шагнул в ванну напротив меня. Вода поднялась почти до краёв. Он откинулся на медный борт, закрыл глаза на секунду, и я увидела на его лице ту же усталость, что чувствовала сама.

— Прости, — тихо сказал он, не открывая глаз. — Мне жаль, что всё так выходит. Что покоя, кажется, не будет никогда. Ни для тебя, ни для нас.

Его слова, полные редкой для него уязвимости, растрогали меня сильнее, чем любая страсть. Я перебралась через воду, устроилась рядом, прижавшись спиной к его груди. Он обнял меня, его руки легли поверх моих на краю ванны.

— С тобой мне не нужен покой, — сказала я, глядя на круги пара, поднимающиеся к потолку.

— Покой — это скучно, я уже смирилась. Это тихий ужин с Энзо и взгляды в пустоту. А с тобой… с тобой есть жизнь. Даже когда она пытается нас убить или разлучить. — Из груди вырвался тихий смешок.

Он рассмеялся — тихий, хриплый звук где-то у меня над ухом. Потом опустил голову, и его губы коснулись моего виска.

— Я очень рад, что ты появилась в моей жизни, Элиза, — прошептал он, и его голос приобрёл такую серьёзность, что у меня замерло сердце. Рука Рихарда отпустила мою и поднялась, чтобы мягко взять меня за подбородок, повернуть моё лицо к своему. В его глазах, обычно таких холодных, горел тёплый, ясный свет.

— Ты не представляешь, как сильно. И как я тебя люблю.

Время остановилось. Шум воды, пар, усталость, всё исчезло. Остались только его слова, висящие в воздухе между нами, и его взгляд, проникающий в самую душу.

Я не думала, что слова могут быть такими простыми и такими всесильными. Они сломали последнюю стену, растопили последний лёд. Я подняла руку, прикоснулась ладонью к его щеке, к шраму на брови.

— И я тебя люблю, — выдохнула я. — Так сильно, что иногда мне страшно.

Больше слов не было нужно. Он наклонился, и наши губы встретились.

Этот поцелуй не был похож ни на один предыдущий. В нём не было отчаяния первых прикосновений, не было ярости их ссоры, не было даже страсти недавней близости. В нём была медленная, всепоглощающая нежность. Глубокое, безмолвное признание.

Его губы мягко двигались по моим, словно вырисовывая каждую букву только что сказанного. Я ответила ему, открываясь этому чувству полностью, без остатка. Его рука скользнула в мои мокрые волосы, притягивая ближе. Вода вокруг нас тихо плескалась, нагретая теплом наших тел и этим бесконечным, сладким поцелуем, в котором было всё: и обещание, и благодарность, и та любовь, о которой мы боялись говорить вслух.

Когда мы наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, он прижал мой лоб к своему.

— Завтра будет что будет, — прошептал он. — А сегодня ты здесь. Со мной. И этого достаточно.

Я кивнула, не в силах говорить, и просто закрыла глаза, слушая стук его сердца под ухом — ровный, сильный, самый надёжный звук в этом непредсказуемом мире.

Дорога до поместья моих родителей заняла чуть больше трёх часов. Мы выехали на рассвете в закрытой карете Рихарда, и большую часть пути я молча смотрела в окно, наблюдая, как городской пейзаж сменяется ухоженными полями, а потом — лесистыми холмами. Рихард не настаивал на разговоре, но его присутствие было ощутимым и твёрдым. Он сидел напротив, иногда просматривая бумаги из своего портфеля, иногда просто глядя на меня, и в его взгляде читалась не только поддержка, но и готовность встретить любой поворот событий.

— Они не изменились, — тихо сказала я, когда сквозь деревья показались знакомые остроконечные крыши и кирпичные стены. — Особняк выглядит так же. Будто время здесь остановилось в тот день, когда я уезжала.

— Люди меняются чаще, чем камни, — отозвался Рихард, складывая документы. — Будь готова к этому.

Карета въехала через кованые ворота и остановилась на гравийном круге перед парадным входом. Слуги в знакомой ливрее уже выстроились на ступенях. Ничего не изменилось. Даже запах, воска, старого дерева и увядающих цветов в вазах, ударил в ноздри, как дуновение из прошлого, которое я так старалась забыть.

Дверь открыл пожилой дворецкий, лицо которого я помнила с детства. Его взгляд скользнул по мне без удивления, как будто я уезжала вчера.

— Леди Элиза. Добро пожаловать домой. Ваш отец ждёт вас в Зелёной гостиной.

«Домой». Слово прозвучало фальшиво и горько.

Нас провели через анфиладу холодных, наполненных дорогой, но бездушной мебелью комнат. В Зелёной гостиной у камина стояли двое мужчин.

Мой отец, Бернард, казалось, немного ссутулился с тех пор, как я видела его в последний раз на моей свадьбе. Его некогда тёмные волосы теперь были седыми у висков, но взгляд из-под густых бровей оставался таким же острым и оценивающим. Рядом с ним, Тони, мой сводный брат. Мальчишка, которого я помнила долговязым подростком, превратился в мужчину, сколько ему сейчас, двадцать пять?

— Элиза, — произнёс отец, сделав шаг вперёд. Его голос прозвучал тепло, почти растроганно. Он раскрыл объятия. — Дочка. Наконец-то.

Я замерла на мгновение, потом, движимая скорее привычкой к светским условностям, чем желанием, шагнула вперёд и позволила ему обнять себя. Его объятия были крепкими, но быстрыми. Похлопав меня по спине, он отступил, держа за плечи, и окинул взглядом с ног до головы.

— Выглядишь… хорошо. Повзрослела.

— Отец, — выдохнула я, не зная, что ещё сказать.

Тем временем Рихард стоял чуть позади, наблюдая. С его лица не сходило вежливое, нейтральное выражение, но я знала, что он впитывает каждую деталь, каждую интонацию. Мне показалось, атмосфера была почти тёплой. Может, я ошибалась? Может, годы разлуки и обиды исказили мои воспоминания, и они в самом деле скучали? Между нами висело тяжёлое, невысказанное недопонимание, но сейчас оно казалось не враждебным.

— А это, должно быть, генерал Вальтер, — обратился к нему отец, отпустив мои плечи. Его взгляд стал профессионально-оценивающим.

— Бернард. Отец Элизы. Честь познакомиться.

— Рихард Вальтер, — коротко представился Рихард, обменявшись с ним крепким рукопожатием.

— Благодарю за гостеприимство.

— А я Тони, — легко вступил в разговор сводный брат, пожимая руку Рихарду. Его улыбка стала шире, глаза с любопытством бегали от меня к Рихарду и обратно.

— Ну что, сестрёнка, возвращаешься в родные пенаты с рыцарем в сияющих доспехах. Не ждать ли нам в скором времени племянников? Судя по слухам, вы с генералом не теряете времени даром.

— Тони! — резко обернулась я к нему, чувствуя, как жар стыда и гнева заливает щёки. Его наглость была непереносимой.

— Что? Шучу, шучу! — Он поднял руки, изображая невинность, но в его глазах светился неподдельный интерес.

— Свет полнится сплетнями, знаешь ли. Особенно когда речь идёт о такой… яркой паре.

— Довольно, Тони, — сухо пресёк отец.

— Гости устали с дороги. Элиза, твоя мать ждёт. Она… слаба. Но очень хотела тебя видеть.

Он повёл нас по другому коридору, на второй этаж. Воздух здесь пах лекарственными травами. Отец приоткрыл дверь в просторную, слабо освещённую спальню.

— Катрина? Дорогая, к тебе гости.

В огромной кровати с балдахином, утонув в груде подушек, лежала моя мать. Я не видела её с самой свадьбы. Она сильно изменилась. Когда-то гордая, статная женщина, теперь она казалась хрупкой и высохшей. Её лицо было бледным, с синеватыми тенями под глазами, но когда она увидела меня, в них вспыхнул слабый свет.

— Элиза… — её голос был тихим, хриплым. Она попыталась приподняться.

Я неловко подошла к кровати. Стоять рядом, видеть её такой беспомощной, было странно и невыносимо. Я не чувствовала той связи, того порыва, который, вероятно, должна была испытывать дочь. Была только пустота и неловкость.

— Мама, — произнесла я, и слово застряло в горле.

Рихард, видя моё замешательство, мягко, но уверенно взял инициативу на себя. Он подошёл с другой стороны кровати и слегка склонил голову.

— Госпожа Катрина. Рихард Вальтер. Очень рад вас видеть, хотя и при печальных обстоятельствах.

Мать перевела на него взгляд, и на её губах дрогнула слабая улыбка.

— Генерал… Я слышала. Вы так добры, что приехали с моей девочкой. Я так… так по ней скучала. — Она протянула ко мне исхудалую руку. Я машинально взяла её. Её пальцы были холодными и лёгкими, как птичьи косточки.

— Она мне постоянно снится. Маленькой. Бегает по саду…

Её слова, полные какой-то болезненной, вымученной нежности, резали слух. Это была не та женщина, что холодно инструктировала меня перед встречей с женихом, обсуждая только выгоды союза.

Мы пробыли в комнате недолго. Мать быстро устала, её веки начали слипаться. Мы вышли в коридор, и отец предложил пройти к ужину.

Столовая, как и всё в этом доме, была большой, торжественной и холодной. Нас усадили за длинный полированный стол, способный вместить двадцать человек, но сегодня приборов было всего четыре. Присутствовали только отец, Тони, Рихард и я. Мать, понятное дело, отсутствовала.

Первые блюда прошли в тяжёлом, церемонном молчании, нарушаемом лишь тихими вопросами о дороге и погоде. Потом отец отпил вина и посмотрел на меня прямо.

— Ну, Элиза. Расскажи. Что происходит с Энзо? Мы слышали… тревожные вещи.

Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Я почувствовала, как под столом рука Рихарда легла мне на колено — твёрдое, ободряющее прикосновение.

— Он был ранен, — тихо сказала я, откладывая вилку.

— Его нашли в кабинете начальника охраны. Детали расследуются.

— Ранен? Серьёзно? — Тони присвистнул. — И как он, бедняга, держится?

Я посмотрела на брата, и в его тоне явно слышалось не сочувствие, а живое, почти неприличное любопытство.

— Он жив, — сухо ответил Рихард, прежде чем я успела открыть рот.

— Этого пока достаточно.

Отец проигнорировал его вмешательство, не сводя с меня взгляда.

— И почему вы решили… разойтись? — Он произнёс это слово так, будто речь шла о дурно воспитанной собаке, которую приходится отдавать.

— Были какие-то… недоразумения? Разногласия?

Давление становилось ощутимым. Я чувствовала, как сжимается желудок. Они хотели услышать, что это моя прихоть? Моя ошибка?

— Недоразумения? — наконец выдавила я. — Отец, он…

— Он вёл себя отвратительно, — чётко и громко закончил за меня Рихард. Его голос прозвучал в тишине столовой, как удар хлыста.

— Он унижал её, изменял ей открыто и в конце концов выставил на улицу, лишив средств к существованию. Ни одна женщина не обязана терпеть подобное обращение. Ни по каким договорам.

Наступила пауза. Отец покраснел, но не от стыда, а от раздражения. Тони же фыркнул и откинулся на спинку стула.

— Ну, трудно, сестра, очень трудно, — протянул он с наигранным сочувствием.

— Но могла бы и потерпеть. Брак, дело серьёзное. Не игрушка. Особенно такой брак.

Я молчала, сжав руки в кулаки под столом. Слова застревали в горле комком ярости и беспомощности.

— Она не обязана терпеть, — повторил Рихард, и в его голосе зазвучала опасная, стальная нотка.

— Её безопасность и достоинство важнее любых контрактов.

— Конечно, конечно, — Тони махнул рукой, и его взгляд скользнул по Рихарду с едва скрываемым вызовом.

— Особенно теперь, когда она твоя «истинная». Ну, позор, конечно, для семьи, но что поделать — магия сильнее.

Слово «истинная» он произнёс с такой ядовитой, издевательской интонацией, что Рихард резко выпрямился. По его лицу пробежала тень, не гнева, а скорее глубокого, ледяного недоумения и отторжения. Как будто кто-то плюнул на что-то для него священное.

Тони, увидев его реакцию, усмехнулся ещё шире, встал из-за стола, небрежно отодвинув стул.

— Ну, я, пожалуй, удалюсь. Аппетит что-то пропал. — Он кивнул отцу.

— Удачи с гостями, отец. Сестрёнка. Генерал.

И он вышел из столовой, оставив за собой тяжёлую, гнетущую тишину. Отец тяжело вздохнул и потёр переносицу.

— Прошу прощения за него, генерал. Юноша… горяч. Не всегда думает, что говорит. Не придавайте значения.

Но было уже поздно. Слова были сказаны. Атмосфера «тёплого» воссоединения развеялась как дым, обнажив холодную, расчётливую реальность. Они знали о метке. И для них это было не чудом, а позором. И инструментом давления.

Рихард медленно опустил салфетку на стол. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но в глазах бушевала знакомая, сдерживаемая буря.

— Кажется, — произнёс он ледяным тоном, — нам есть что обсудить. И многое стало гораздо яснее.

После обеда я снова поднялась в спальню матери. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь плотные портьеры, не смог разогнать запах болезни. Мать бодрствовала, прислонившись к подушкам. При моём появлении она жестом отпустила сиделку.

— Закрой дверь, тут очень холодно — прошептала она.

Я сделала, как просили. В комнате стало тихо, слышалось лишь её тяжёлое, слегка свистящее дыхание.

— Ты выглядишь лучше, — сказала я, потому что нужно было что-то сказать. Я стояла у кровати, не решаясь сесть.

— Ложь, — она слабо улыбнулась.

— Но спасибо. Я… я рада, что ты здесь, по-настоящему рада. Хотя понимаю, что тебе не хотелось приезжать. Мне жаль, что раньше я не придавала значения твоему отсутствию…

Это была первая искренняя фраза, которую я от неё услышала за много лет. Она прозвучала так неожиданно, что я не нашлась, что ответить.

— Болезнь… она многое проясняет, — продолжила мать, глядя куда-то поверх меня, в прошлое.

— Пересматриваешь всю жизнь. Все ошибки. — Она перевела на меня тяжёлый взгляд.

— Продать собственную дочь… даже ради титула… это непростительно. Я это знаю.

Я почувствовала, как в горле встал ком. От неловкости и неожиданности.

— Но ты должна понять нашу сторону, Элиза, — её голос внезапно окреп, в нём зазвучали старые, властные нотки.

— Мы стояли на краю пропасти. Полное разорение, позор, потеря всего. Твой брак с Крешенци был спасательным кругом. Не только для нас. Для десятков людей, которые от нас зависели. Для нашего имени, которое должно было продолжиться. Ты была нашей жертвой.

«Жертва». Слово повисло в воздухе, тяжёлое и отвратительное.

— Я принесла, — хрипло сказала я. — Три года. Этого достаточно. Больше я не намерена быть чьей-то жертвой.

Мать закрыла глаза, будто от боли.

— И что теперь? Развод? Скандал? Генерал-плебей, каким бы героем он ни был, не вернёт нам титул, если Энзо рассердится. Ты думала об этом? О том, что твоя свобода может стоить нам последнего, что у нас есть?

Я думала. Но сейчас, глядя на её иссохшее лицо, эти мысли казались мне чудовищно несправедливыми.

— Он не отзовёт титул. Есть… договорённости, — неуверенно сказала я.

Она замолчала, выбившись из сил. Потом прошептала уже без всякой силы, почти шёпотом:

— Я умираю, Элиза. По-настоящему. И я умру спокойнее, зная, что ты под защитой. Но также зная, что твоя семья, твоя кровь — в безопасности. Подумай об этом. Не только о себе.

Она отвернулась к стене, закончив разговор. Я стояла ещё минуту, чувствуя, как на меня давят стены этой комнаты, этот запах, эти слова. Она действительно была больна. И её манипуляции от этого не становились менее отвратительными.

спустя какое-то время отец попросил меня зайти в его кабинет. Рихард хотел пойти со мной, но я покачала головой. Это был мой разговор.

Кабинет отца был его крепостью, тёмное дерево, книги по геральдике и праву, портреты суровых предков на стенах. Он стоял у камина, в котором, несмотря на дневной свет, пылали дрова.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь.

Я села в кресло напротив его массивного стола.

— Твоя мать говорила с тобой? — спросил он.

— Говорила.

— И? — он наконец повернулся. Его лицо было усталым и жёстким.

— Ты понимаешь всю серьёзность положения?

— Понимаю, что вы продали меня, а теперь хотите, чтобы я продолжала платить по вашим счетам, — сказала я прямо. Внутри всё дрожало, но голос не подвёл.

Отец побледнел от гнева.

— Это не плата по счетам! Это долг! Долг перед семьёй, перед именем, которое ты носишь! Мы дали тебе всё! Образование, положение…

— Чтобы обменять его на титул и деньги Энзо, — перебила я.

— Вы не дали мне выбора. Вы даже не спросили.

— Выбора? — он горько рассмеялся.

— У тебя никогда не было выбора, девочка. Ты родилась аристократкой. Это значит, что твоя жизнь, твой брак, твоё тело — всё принадлежит семье. Это закон нашего круга. Закон, который ты сейчас пытаешься сломать ради какого-то… солдата.

— Он больше, чем солдат. И он относится ко мне как к человеку. Он уважает меня и мой выбор. Иногда приобретённая семья всё-же лучше…

— Он не наш! — отец ударил кулаком по каминной полке. Звякнули какие-то безделушки.

— Он из другого мира. Он играет по другим правилам. И когда ему надоест твоя драконья метка и твоё мятущееся сердце, он уйдёт. А ты останешься ни с чем. Ни мужа, ни титула, ни семьи. Одна. Ты этого хочешь?

Его слова били по больным местам, по тем самым страхам, что иногда просыпались во мне глубокой ночью.

— Я уже была одна, отец. В том браке. И это было хуже, чем одиночество. Это была тюрьма. А что касается семьи… — я встала, глядя ему прямо в глаза,

— вы перестали быть моей семьёй в тот день, когда подписали контракт, не глядя мне в лицо. Вы сами это сделали.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Не раскаяние. Скорее, осознание полного провала, краха всех расчётов.

— Значит, ты не отступишь, — произнёс он глухо. — Даже ради умирающей матери. Даже ради нас.

— Я отступила на три года. Больше не буду. А вы… вы всегда найдёте выход, отец. Вы же мастера интриг. Может, найдёте другую наивную девочку для своих сделок. Или, — я сделала паузу, — может, уже нашли другой способ удержать титул. Более… прямой.

Я не планировала говорить этого. Слова сорвались сами. Отец замер. Его взгляд стал острым, как лезвие.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего. Просто мысли вслух. После того, что случилось с Энзо, многие вещи начинают выглядеть иначе.

Мы мерялись взглядами ещё несколько секунд. Потом он отвернулся к огню.

— Уходи, Элиза. Ты сделала свой выбор. Неси его последствия. И не приходи ко мне за помощью, когда этот твой генерал бросит тебя, а весь свет от тебя отвернётся.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как трясутся колени. Но внутри, вопреки всему, была странная, горькая лёгкость. Всё сказано. Мосты сожжены.

Чтобы прийти в себя, я вышла в зимний сад — длинную застеклённую галерею с увядающими в кадках растениями. Здесь было тихо, холодно и пусто. Или почти пусто.

Тони сидел на каменной скамье у фонтана, который не работал зимой, и курил тонкую сигару. Увидев меня, он улыбнулся тем же наглым, беззаботным образом.

— Ну что, сестрёнка, разнесла в щепки старика? Слышал, голоса повышали.

— Это не твоё дело, Тони.

— Всё, что происходит с семьёй — моё дело, — он выпустил кольцо дыма. — Особенно теперь, когда ты решила её потопить.

Я хотела пройти мимо, но он продолжил.

— Хотя, если честно, я тебя почти понимаю. Энзо — тот ещё подонок. Сидеть с ним в одной комнате, испытание. А быть его женой… — он свистнул.

— У тебя крепкие нервы, что выдержала три года.

Я остановилась и посмотрела на него.

— Что тебе нужно, Тони?

— Просто поболтать. Соскучился по сестричке. — Он потушил сигару о каменный пол.

— Скажи, а твой генерал… он действительно верит, что это «истинная пара»? Или просто использует ситуацию?

— Это не твоё дело, — повторила я, но уже без прежней злости. В его тоне было что-то странное — не злорадство, а скорее аналитический интерес.

— Всё, что связано с Энзо, моё дело, — сказал он неожиданно серьёзно.

— После того, как он чуть не разорил два наших мелких предприятия, на которых я пытался поднять денег. Человек он мстительный и злопамятный. И очень не любит, когда ему перечат.

В его словах прозвучала личная неприязнь, которую я раньше не замечала.

— Поэтому ты так обрадовался, когда его ранили? — спросила я осторожно.

Тони снова улыбнулся, но теперь в его улыбке было что-то хищное.

— Обрадовался? Нет. Я был… удовлетворён. Наконец-то кто-то дал сдачи. Хотя, — он сделал паузу, встал и подошёл ко мне ближе, — метода, конечно, грубовата. Нож в темноте… это по-плебейски. Если бы это делал я, всё было бы элегантнее. Незаметнее. Так, чтобы он сам споткнулся и упал с лестницы, например. Или принял слишком большую дозу опиума от «нервов».

Лёд пробежал по моей спине. Я смотрела на его спокойное, почти безразличное лицо.

— Ты что-то знаешь о том нападении, Тони?

— Я? — он широко раскрыл глаза, изображая невинность.

— Откуда? Я здесь, в имении, сижу. Но, знаешь, в этом мире полно обиженных им людей. Он наступил на хвост не только нам. Думаю, тот, кто это сделал… он просто поймал удачный момент. Хаос на балу, паника… идеальная пора, чтобы свести старые счёты. Или предотвратить новые проблемы.

Он посмотрел на меня многозначительно, и его слова повисли в воздухе. «Предотвратить новые проблемы». Например, быстрый развод, который устроила бы Сильвия? Развод, лишающий нашу семью последних козырей?

— Тебе не кажется, что твоя новая связь с генералом только подливает масла в огонь? — мягко спросил Тони.

— Энзо теперь точно не станет ни с кем договариваться. Он будет биться до конца, чтобы насолить вам обоим. И всем, кто рядом. Ты усложняешь игру, сестра. Делаешь её опасной для всех участников.

— Это не игра, — прошептала я.

— Всё — игра, — поправил он.

— Просто ставки стали слишком высоки. И некоторые игроки начинают паниковать. И паникующие люди… они непредсказуемы. — Он потрепал меня по плечу, как в детстве, но это прикосновение было холодным и чужим.

— Будь осторожна, Элиза. И передай своему генералу — пусть смотрит в оба. Война на бумаге вот-вот может стать войной по-настоящему. А у нашего «несчастного» жениха, как выясняется, оказалось больше зубов, чем мы думали. И больше… союзников в самых неожиданных местах.

Он кивнул мне и вышел из зимнего сада, оставив меня одну среди безмолвных, увядающих растений. Его слова эхом отдавались в голове. «Паникующие люди непредсказуемы». «Союзники в неожиданных местах».

Я посмотрела на заснеженный парк за стеклом. Тишина поместья была обманчивой.

Рихард был прав. Поездка сюда многое прояснила. И сделала будущее ещё более туманным и опасным.

Карета грохотала по заснеженной дороге, увозя нас прочь от поместья, от давящей тишины семейных стен и невысказанных угроз. Я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и пыталась осмыслить всё, что услышала за этот день.

Слова матери, полные манипуляций и отчаяния. Гнев отца, приправленный страхом потерять последние крохи влияния. И Тони… его спокойные, обтекаемые намёки, которые резали глубже любых прямых обвинений. Вдруг он замешан во всём этом?

Рихард смотрел в темноту за окном, но взгляд его был сосредоточенным, аналитическим. Он обдумывал. Собирал пазл.

Мы не поехали прямо в город. Примерно на полпути он приказал кучеру свернуть к одиноко стоявшей на обочине постоялой таверне «У Сломанного Колеса». Небольшое, пропахшее дымом и жареным мясом заведение было почти пустым в этот поздний час.

— Подкрепимся, — коротко бросил Рихард, помогая мне выйти. — И поговорим.

Мы уселись в углу, за грубым деревянным столом. Он заказал два простых рагу и кувшин тёплого сидра. Когда еду принесли, он отодвинул тарелку и, облокотившись на стол, посмотрел на меня.

— Итак, — начал он тихо.

— Твоей семье смерть Энзо была бы выгодна. Развязала бы им руки, сняла угрозу потери титула и, возможно, даже открыла бы новые возможности, всё досталось бы тебе, как вдове. Ну, почти всё. Вдовья доля не мала сейчас — если бы они успели правильно распорядиться наследством до того, как его родня предъявит права. Твой брат намекал на это?

Я взяла кубок с сидром, чтобы согреть дрожащие пальцы.

— Он не говорил этого прямо. Но… да. Он сказал, что тот, кто ударил Энзо, «предотвращал новые проблемы». И что теперь, с нашей связью, Энзо будет биться до конца, мстить всем. Что игра стала опасной. Он называл это игрой, — я с отвращением выдохнула это слово.

Рихард кивнул, его глаза сузились.

— Игра, именно так они на это смотрят. Люди, пешки, жизни, ставки. — Он отпил сидра, поставил кубок со стуком.

— Твой брат, судя по всему, не просто праздный бездельник. У него острый ум и… холодная натура. Он мог организовать нападение. У него был мотив. И возможность, хаос на балу, его собственное «случайное» отсутствие в тот момент…

— Но зачем тогда намекать мне? — спросила я. — Зачем рисковать?

— Чтобы посеять сомнения. Чтобы направить наше подозрение в нужное ему русло. Или… чтобы предупредить. В своём странном, извращённом понимании семейных уз. — Рихард провёл рукой по лицу, и в его движениях впервые за весь день промелькнула усталость.

— Его слова о «союзниках в неожиданных местах»… Это может значить что угодно. От подкупленной служанки в особняке Крешенци до кого-то в моём штабе. Или… — он замолчал, и его взгляд стал тяжёлым, — или он намекал на Сильвию. Их неожиданный союз. Они оба — игроки. И оба используют Энзо, как дурака. Но у каждого свои цели.

Я почувствовала, как холодный ужас снова подкрадывается к сердцу.

— Ты думаешь, они могут… договориться? Сильвия и моя семья?

— Не напрямую. Но их интересы сейчас совпадают: ослабить Энзо, дискредитировать нас, сохранить статус, который их устраивает. Твоя семья хочет титул и безопасность. Сильвия… Сильвия хочет хаоса, в котором она сможет ловить рыбку. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки.

— Твоих родителей и брата стоит держать под подозрением. Я отправлю людей. Незаметно. Пусть узнают, с кем Тони общается, куда ездит, на что тратит деньги. И проследят за перемещениями твоего отца. Если они что-то замышляют, мы должны узнать об этом раньше, чем будет нанесён удар.

Его слова были спокойными, деловыми, но за ними стояла стальная решимость. Он снова был генералом, планирующим операцию.

— А что… что с нами? — тихо спросила я. — Что мы будем делать?

Он протянул руку через стол и взял мою. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми.

— Мы будем жить. Готовиться к следующему слушанию о разводе. И будем начеку. Я усилил охрану вокруг дома. — Он сжал мою ладонь.

— Я не позволю им причинить тебе вред, Элиза. Никому.

И в этот момент, среди запаха дешёвой еды и табака, в убогой придорожной таверне, я почувствовала себя в большей безопасности, чем за всеми дубовыми дверями и шёлковыми обоями родительского поместья.

Дорога до города и до его дома пролетела в тишине. Когда карета остановилась у знакомого каменного здания, я чуть не заснула, опершись на его плечо.

Но сонливость мгновенно испарилась, едва мы поднялись на крыльцо. Дверь распахнулась, прежде чем Рихард успел достать ключ.

На пороге, освещённая светом из прихожей, стояла Фрида. Её лицо было багровым от гнева, руки упёрты в бока. Рядом, в тени, молча маячила прямая, сухощавая фигура Амеля.

— Ну наконец-то! — прогремела она, и её голос, обычно такой бодрый, сейчас звучал как пила по металлу.

— Я уже всех святых перебрала и обратно собрала! Где вы шлялись⁈ Весточку хотя бы могли подать! После всего, что было на том проклятом балу — взрывы, стрельба, покушения! А вы взяли и сгинули на целый день! У меня, у старухи, сердце не железное, Рихард Вальтер! Я тут места себе не находила, думала, вас уже в канаве нашли!

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но Фрида уже набросилась на Рихарда:

— Безответственный! Плохой! Я тебя пеленала, на руках носила, а ты — даже телеграмму старой няньке отправить не додумался! У меня давление подскочило, я Амелю весь день уши прожужжала! Глаза бы мои на вас не глядели!

Рихард стоял под этим шквалом, слегка наклонив голову, как под градом. На его лице было выражение привычного, уставшего терпения.

— Фрида, мы…

— Молчи! — отрезала она, но её гнев уже начинал сходить на нет, сменяясь облегчением, что мы целы.

— Ладно, заходите уже, замерзшие, наверное. Чай буду гнать.

Она развернулась и засеменила вглубь дома, по пути крича Амелю:

— Любовь моя, дрова в камин подбрось, тут они окоченевшие с улицы явились!

Амель молча кивнул, бросил на нас свой спокойный, всё понимающий взгляд и последовал за женой.

Через десять минут мы сидели в гостиной Рихарда перед потрескивающим камином, согревая руки о толстые фаянсовые кружки с крепким, сладким чаем. Фрида, успокоившись, расхаживала по комнате, ворча под нос.

— Время-то какое пошло, — завела она свою любимую тему.

— Неспокойное. Раньше, бывало, хоть на улице в палатке ночуй — никто не тронет. Честное слово, дикарь какой-нибудь учтивее этих наших аристократов с их интригами да ножами в спину будет. А сейчас? В собственном доме не безопасно. На балу — взрывы. По улицам — нападения. Куда катится мир-то?

— Мир всегда был таким, Фрида, — тихо сказал Амель, не отрываясь от починки какой-то старой пряжки у камина.

— Просто раньше мы были моложе и глупее. Или жили в другом его углу.

Фрида фыркнула.

— В другом углу, говоришь… Может, и правда. — Она вдруг остановилась и посмотрела на меня своим острым, пронзительным взглядом.

— В моём мире безопаснее было. А тут что?

Я смутилась, не поняв, к чему она клонит.

— Я… я не знаю, о чём вы.

— А я о том, — Фрида подошла и села в кресло напротив, устроившись поудобнее, будто собиралась рассказывать сказку.

— Что я, вот, не совсем отсюда. Не ахти какая тайна для своих, — она кивнула на Рихарда, который слушал, не выражая удивления.

— Амель знает. Давно.

Я широко раскрыла глаза.

— Что вы имеете в виду?

— Имею в виду, что я — попаданка, — выпалила Фрида, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.

— Попала сюда, ой, лет… да уже и не сосчитать. Совсем из другого места. Где драконы — в книжках, а по улицам железные кони ездят, и свет в домах нормальный есть.

Я не могла вымолвить ни слова. Я слышала сказки о людях из иных миров, что когда-то их было много тут, но не думала, что Фрида из них.

— Раньше, — продолжала Фрида, и её голос стал тише, серьёзнее, — таких, как я, считали нечистью. Вещательницами. Или просто сумасшедшими. Часто казнили. Сжигали. Чтобы не смущала народ. — Она посмотрела на свои натруженные руки.

— Мне повезло. Потом научилась, приноровилась, к Амелю работать пошла. Развелась с первым мужем. Вышла замуж за этого вот молчуна. — она ласково ткнула в сторону Амеля, — служила в богатых домах, потом к семейству Вальтеров прибилась. Нянчила этого каменного болвана, — кивок на Рихарда.

— А теперь вот вас обоих нянчу.

Она выдохнула и улыбнулась, и в её улыбке была вся мудрость и боль прожитых в чужом мире лет.

— Сейчас, слава богам, другое время. Попадёшься — ну, попаданка и попаданка. Диковинка. Но на костёр уже не поведут. Прогресс. — Она покачала головой.

— А раньше… ох, раньше было страшно. Каждый шорох за спиной — а вдруг догадались? Вдруг выдала себя словом или делом? Жила как на углях.

Я смотрела на неё, на эту седую, бойкую женщину, которая вдруг открылась с такой невероятной стороны. И всё встало на свои места. Её иногда странные обороты речи. Её практичность, смешанная с каким-то нездешним здравомыслием. Её абсолютная, бесстрашная преданность Рихарду — не потому что он господин, а потому что она выбрала его своей семьёй в этом чужом мире.

— Зачем… зачем вы мне это рассказываете? — прошептала я.

— Потому что время опять становится непростым, — серьёзно сказала Фрида. — Потому что вокруг вас вьются тени. И потому что вы, милочка, тоже в каком-то смысле не от мира сего. Вырвались из одной жизни, вливаетесь в другую. И у вас на руке метка, которую многие сочтут за чудо, а другие — за проклятье. Вам нужно знать, что мир шире, чем кажется. Что в нём есть место для чудес и для ужасов. И что вы не одна. — Она посмотрела на Рихарда, потом снова на меня.

— Мы тут, все трое, в своём роде… чужаки. Каждый по-своему. Так давайте держаться вместе. А?

Рихард, молчавший всё это время, поднялся, подошёл к Фриде и положил свою большую руку ей на плечо. Это был жест такой нежной, почти сыновней благодарности, что у меня снова подступил ком к горлу.

— Спасибо, Фрида, — сказал он просто.

— Да ладно тебе, — она смахнула с глаз непослушную слезинку и встряхнулась, снова становясь бодрой старухой.

— Чай-то простыл! Пойду, новый заварю. А вы, — она указала пальцем на Рихарда и Амеля, — идите в кабинет, делами своими пошепчитесь. А мы с Элизой тут поболтаем по-девичьи.

Рихард и Амель молча вышли, обменявшись каким-то понимающим взглядом. Фрида устроилась рядом со мной на диване и взяла мою руку в свои тёплые, морщинистые ладони.

— Ну, милочка, рассказывай. Что там у тебя за день такой выдался? И не упускай ничего.

Мир за окном был огромным, холодным и полным опасностей. Но здесь, в этой комнате, пахнущей чаем, дымом и домашним уютом, было тепло.

Я лежала, не открывая глаз, и просто чувствовала. Тяжёлую, тёплую руку на талии. Горячее дыхание на затылке. Всё тело, припавшее к могучему торсу за спиной, было окутано теплом и защитой. Я прижалась сильнее, ощущая каждую мышцу, каждый шрам на его коже под моей ладонью. Это было непривычно и невероятно. Никаких обязательств, никакого долга. Просто тепло мужчины, который мне не безразличен.

Мне давно не было так хорошо от прикосновений мужчины. Да, собственно, и никогда. С Энзо это всегда было болезненным долгом, от которого хотелось сбежать, отмыться. А сейчас… Сейчас я хотела утонуть в этих объятиях, раствориться в этом ритмичном дыхании, чувствуя, как где-то глубоко внутри распускается странный, хрупкий цветок доверия и покоя.

Я медленно повернулась, стараясь не потревожить его. Рихард спал, лицо в рассветных сумерках было лишено привычной суровости. Шрам на брови, резкая линия скулы, тёмные ресницы. Я легонько коснулась кончиками пальцев его щеки, затем обняла, прижавшись лицом к груди.

Он вздохнул глубже, его рука автоматически потянулась, притягивая меня ещё ближе. Он не проснулся, но тело, даже во сне, откликалось на моё присутствие.

Мы так и лежали, пока за окном не посветлело окончательно и первые лучи солнца не заиграли на стене. Потом он пошевелился, и я почувствовала, как он проснулся. Его рука потянулась к моим волосам, пальцы вплелись в пряди.

— Утро? — прошептал он хриплым от сна голосом.

— Утро, — ответила я, не открывая глаз.

Ещё минуту мы просто лежали, слушая, как город за окном начинает просыпаться. Потом он поцеловал меня в макушку, и это было так просто и естественно, что сердце ёкнуло от нежности.

— Пора, — сказал он, уже более собранно. Но не отпустил сразу, давая нам обоим ещё мгновение этой тихой близости.

Он оказался на кухне раньше меня. Когда я, умывшись и кое-как приведя в порядок волосы, вышла из спальни, оттуда уже доносился запах жареного бекона и свежего кофе. Я остановилась в дверном проёме, застыв от неожиданной картины.

Рихард Вальтер, гроза вражеских армий, генерал с десятком шрамов и ледяным взглядом, стоял у плиты в простых холщовых брюках и натянутой на торс белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он ловко переворачивал на сковороде яичницу, одной рукой помешивая в небольшой кастрюльке овсянку.

Свет из окна падал на его сосредоточенное лицо, на играющие под тканью мышцы спины и плеч. Он был… невероятно хорош. Домашний. Мощный и удивительно нежный в этой простой утренней суете.

Я прислонилась к косяку, не в силах оторвать взгляд, и почувствовала, как по щекам разливается густой румянец. Мысли, которые пронеслись в голове, были такими откровенно-неприличными, что я чуть не задохнулась от собственной дерзости. Я представила, как подхожу сзади, обнимаю его за талию, прижимаюсь щекой к его спине…

Он, словно почувствовав взгляд, обернулся. Его глаза встретились с моими, и в них мелькнула искорка понимания. Он заметил. Заметил и мой взгляд, и мой румянец. Уголок его рта дрогнул, вытягиваясь в ту самую редкую, слегка горделивую усмешку.

— Что? — спросил я, смущенно отводя глаза к столу, который он уже накрыл.

— Ничего, — ответил он, но усмешка стала шире. Он снял сковороду с огня и выложил яичницу на две тарелки. — Не знаю, о чём ты думаешь, но сейчас ты чертовски прекрасна.

Жар хлынул в лицо с новой силой. Я потупилась, пытаясь скрыть улыбку, которая сама рвалась наружу.

— Я… я просто голодна, — пробормотала я, подходя к столу.

— Это заметно, — парировал он, ставя передо мной тарелку. — Но голод бывает разный.

От его намёка я снова покраснела и шлёпнула его по руке салфеткой. Он рассмеялся тихим, грудным смехом, который, казалось, грел воздух вокруг. Мы сели завтракать, и этот простой ритуал под тёплым утренним солнцем, под его внимательным, тёплым взглядом, казался мне большим чудом, чем любая драконья метка.

Работа в штабе в тот день стала убежищем. За массивной дверью своего кабинета Рихард погрузился в срочные донесения с границы, а я — в привычный, успокаивающий ритм канцелярии.

С каждым днём это место становилось мне всё роднее. Непривычный сначала стук пишущей машинки теперь был музыкой продуктивности. Каждая папка знала своё место — там, где я её положила. Система, выстроенная Фридой и постепенно адаптированная под мою руку, работала как часы.

Я разбирала утреннюю почту, сортировала входящие документы, готовила черновики приказов. Движения стали увереннее, автоматическими. Страх сделать что-то не так, вызвать его неодобрение, отступил, сменившись спокойной уверенностью в своей компетентности. Я была нужна здесь. Так приятно чувствовать себя нужной.

Я как раз заканчивала перепечатывать особенно запутанный рапорт майора Зандера (его почерк и впрямь был преступлением против каллиграфии), когда дверь в приёмную распахнулась. Без стука. Просто распахнулась.

На пороге стояла Сильвия ди Сантис.

Она одета в ослепительно белый костюм, подчёркивавший её хрупкую стройность, а её белоснежные волосы были убраны в сложную, безупречную причёску. В руках — крошечная сумочка и парусиновый зонтик от солнца, хотя на улице было пасмурно. Она окинула приёмную ленивым, оценивающим взглядом, который скользнул по мне, по столам, по дверям, и её алые губы растянулись в сладкую, безжизненную улыбку.

Почти одновременно дверь кабинета Рихарда резко открылась. Он вышел, и его появление было подобно выходу штормового фронта, воздух в комнате словно сгустился и похолодел. Он не сказал ни слова, просто остановился, скрестив руки на груди, и окинул её взглядом.

— Что тебе нужно, Сильвия? — его голос был ровным, но каждый слог резал, как сталь.

Она даже не вздрогнула. Её улыбка стала ещё слаще, шире.

— Рихард, дорогой, всегда такой радушный, — прощебетала она.

— Я пришла не к тебе. Я пришла к Элизе. Хочу увести её на пару часиков. Выпить кофе, поболтать по-женски.

Рихард сделал шаг вперёд, заслоняя меня собой.

— Исключено, — отрезал он без колебаний.

— Ой, ну что ты такой недоверчивый! — Сильвия сделала игривую гримасу.

— Я же не съем её. Хотя… — её взгляд скользнул по мне.

— Ты понимаешь, о чём я, — сказал Рихард, и в его голосе зазвучала опасная тишина. Он не стал говорить прямо об угрозе, об Энзо, о возможном нападении, но это висело в воздухе между ними.

Сильвия наконец позволила улыбке сойти с лица. Её выражение стало холодным и серьёзным.

— Я тоже дракон, Рихард. В случае чего, я способна защитить её не хуже любого дракона. Возможно, даже лучше, меня не так легко застать врасплох сентиментальными угрызениями совести.

Они смотрели друг на друга — он, скала из гранита и стали, она, изящная, отточенная кинжальная сталь. И в этой тишине я вдруг чётко осознала: я хочу поговорить с ней. Как с женщиной, которая тоже оказалась заложницей этой игры. Которая, возможно, так же устала и ищет свой выход. И которая знает что-то, что может быть важно.

— Рихард, — тихо сказала я, вставая. — Я… я пойду.

Он резко обернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, протестующее.

— Элиза, это небезопасно.

— Она права, — я кивнула в сторону Сильвии, стараясь говорить твёрдо.

— Она дракон. И мы встретимся в публичном месте, завтра. В час дня, когда там больше всего народа.

— Я посмотрела на Сильвию. — Тебя это устроит?

Та снова улыбнулась, но теперь в её улыбке было что-то вроде уважения.

— Вполне. Я обожаю их эклеры.

Я повернулась к Рихарду, глядя ему прямо в глаза, стараясь передать всю свою уверенность и просьбу.

— Пожалуйста. Мне нужно это.

Он сжал челюсти. Борьба в его глазах была почти физически ощутимой. Инстинкт защиты против уважения к моей воле. Наконец он резко кивнул, один раз.

— Хорошо.

— Спасибо, — проговорила я, чувствуя, как облегчение смешивается с нервной дрожью.

— Прекрасно, — сказала Сильвия, поворачиваясь к выходу.

— Тогда до встречи, Элиза. Не опаздывай. — И, бросив последний, нечитаемый взгляд на Рихарда, она вышла, оставив за собой лёгкий шлейф дорогих духов и тяжёлое, напряжённое молчание.

Рихард подошёл ко мне, взял меня за подбородок, заставив посмотреть на себя.

— Ты уверена? — спросил он тихо, и в его глазах была неподдельная тревога.

— Нет, — честно ответила я. — Но я чувствую, что должна это сделать.

Он на мгновение прикрыл глаза, потом кивнул и, наклонившись, быстро, почти жёстко поцеловал меня в губы.

— Тогда будь осторожна. И помни — каждое её слово, каждое движение рассчитано. Не верь ничему с первого раза.

— Я постараюсь, — прошептала я, уже чувствуя, как холодок предстоящей встречи начинает скрестись под кожей, смешиваясь с твёрдой решимостью.

Ровно в час дня я стояла у входа в «Изумрудный павильон». Это была не просто кофейня, а целое патио под стеклянным куполом, уставленное кадками с тропическими растениями, которые чудом выживали в нашем климате благодаря магии и искусному отоплению. Внутри царила атмосфера лёгкой, беззаботной роскоши, бренчала живая музыка, пахло свежей выпечкой, дорогими сигарами и женскими духами.

Сильвия уже ждала за столиком у искусственного ручья, через который был переброшен изящный мостик. Она заметила меня и помахала тонкими пальцами. Я сделала глубокий вдох, вспомнив слова Рихарда, и направилась к ней.

— Точна, как швейцарские часы, — улыбнулась Сильвия, когда я села. На ней был другой наряд — нежно-сиреневый, более мягкий, чем вчерашний ослепительно белый.

— Я уже заказала. Двойной эспрессо для меня и, если не ошибаюсь, капучино с корицей для тебя. Плюс ассорти эклеров. Они здесь божественны.

— Спасибо, — кивнула я, снимая перчатки и оглядываясь. Охрана Рихарда, как он и обещал, была незаметна, но я чувствовала их присутствие где-то на периферии. Это придавало уверенности.

— Не стоит. Это я тебя выдернула из святая святых генеральской канцелярии. — Она отхлебнула из крошечной чашечки, её движения были отточенно грациозны. Настоящая леди, не то, что я.

— Ну что, прогуляемся после кофе? Погода сегодня удивительно мягкая для зимы.

После молчаливых посиделок, началась наша странная прогулка. Мы вышли из «Павильона» и направились по Главной пешеходной аллее, убранной в праздничные гирлянды, хотя до больших праздников было ещё далеко. Город старался радовать себя, несмотря на мрачные тучи на политическом небосклоне. Уличные музыканты играли что-то бодрое, разносчики торговали горячими каштанами и сладкой ватой, пахло жареным миндалём и морозной свежестью.

— Красиво, — невольно вырвалось у меня, когда мы проходили мимо старого фонтана с фигурами драконов, из пастей которых вместо воды били струи пара, создавая причудливые узоры на холодном воздухе.

— Да, — согласилась Сильвия, но в её голосе не было восхищения.

— Он всегда умел создавать красивые декорации. Город… он как большая сцена. И все мы на ней актёры.

Мы молча прошли ещё немного, пока не вышли на Площадь Зодиака, огромное пространство, в центре которого возвышалось то самое знаменитое колесо обозрения «Око Столицы». Его ажурные кабинки, похожие на хрустальные бутоны, медленно вращались, открывая вид на весь город.

— Поедем? — предложила Сильвия, и в её глазах впервые мелькнуло что-то похожее на искренний интерес.

Я колебалась. Замкнутое пространство, высота… Но любопытство пересилило.

— Поедем.

Мы заняли кабинку. Дверь закрылась, отсекая уличный шум, и нас плавно понесло вверх. Вид и вправду был захватывающим. Особняк Крешенци на холме, здание штаба, похожее на крепость, дымящиеся трубы заводов, шпили храмов, извилистая лента реки. Город жил своей жизнью, не подозревая о наших маленьких драмах.

— Он поправляется, — сказала Сильвия вдруг, не глядя на меня, наблюдая, как под нами проплывают крыши.

— Энзо. Лекари говорят, что рана была неприятной, но не смертельной. Сейчас он уже в сознании, злится, строчит жалобы, требует найти виновных. Обычное состояние для него.

Я вздохнула, не зная, что сказать. Радоваться его выздоровлению? После всего? Жалеть? Нет.

— Кто это мог сделать? — спросила я наконец. — Не ты же в этом замешана?

Она повернула ко мне голову и рассмеялась — сухим, безрадостным смешком.

— О, если бы. У меня были планы на него куда более… изощрённые. Нож в спину — это так банально. Так по-плебейски. — Она помолчала.

— Нет, не я. Хотя у меня, конечно, был мотив.

— Ты ведь ненавидишь его, — констатировала я.

— Ненавижу? — Она задумалась. — Нет. Это слишком сильное чувство. Я… презираю его. Он слабый, тщеславный, предсказуемый. И в то же время опасный, как испорченное ружьё, может выстрелить в кого угодно и когда угодно. И я, всё-ещё, хочу замуж за этого мужчину.

Кабина достигла верхней точки, и город раскинулся под нами во всём своём заснеженном, дымчатом великолепии. На миг захватило дух.

— Ты думаешь, это мог сделать кто-то из моей семьи? — спросила я тихо.

Сильвия внимательно посмотрела на меня.

— У них был мотив. Сильный. Твой брат, Тони… кажется, устал быть на вторых ролях. Но сделать такое открыто, на балу… Слишком рискованно. — Она покачала головой.

— Не знаю. Мир полон людей, которым Энзо насолил. Должников, обманутых партнёров, брошенных любовниц… или их родственников. Это мог быть кто угодно.

Мы спускались вниз, и молчание между нами уже не было неловким. Оно было задумчивым.

— А ты? — спросила я, рискуя перейти опасную черту. — Почему ты с ним?

Сильвия долго смотрела в окно. Когда она заговорила, её голос звучал устало и, возможно, впервые, без притворства.

— После того, как всё рухнуло с Рихардом, моя репутация пострадала. Не фатально, но достаточно. Я, разорванная помолвка, женщина с прошлым. В нашем кругу это клеймо. Энзо… он был блистательной, удобной ширмой. Он давал статус, доступ. А я давала ему иллюзию, что он заполучил то, что упустил Рихард. Мы использовали друг друга. А потом… потом стало скучно. Он начал втягивать меня в свои грязные схемы. И я поняла, что нужно выбираться.

— Суть в том, что ваша история, твоё появление с этой меткой… это стало идеальным шансом для меня. Энзо отвлёкся. Его ярость и тщеславие теперь направлены на вас. А у меня появилось окно, чтобы… кое-что сделать. Или изчезнуть.

«Исчезнуть». Слово прозвучало как приговор.

— Куда? — выдохнула я.

— Подальше. Может, в Новый Свет. Где титулы и старые сплетни ничего не значат. Где можно начать с чистого листа. Или хотя бы с менее грязного. — Она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то вроде старой, затаённой боли.

— Мы с тобой, Элиза, в каком-то смысле похожи. Нас обеих продали. Меня в помолвку, тебя в брак. Мы обе пытались играть по навязанным правилам. И обе проиграли. Только ты нашла в себе силы вырваться и пойти наперекор. А я… я решила просто сбежать.

Кабинка остановилась внизу. Дверь открылась, впуская шум площади. Мы вышли. Медленно пошли обратно, к «Изумрудному павильону», где я должна была встретиться с человеком Рихарда.

— Что ты будешь делать сейчас? — спросила я.

— Ждать. Готовиться. И… наблюдать. — Сильвия остановилась и повернулась ко мне.

— Я не твой друг, Элиза. И не союзник. Но сейчас наши интересы на короткое время совпали.

Я кивнула, понимая.

— Спасибо за… за разговор.

— Не за что. Это было… неплохо. Говорить с кем-то, кто не пытается что-то продать или купить. — Она улыбнулась, и эта улыбка была почти настоящей.

— Береги своего дракона. И себя, в первую очередь. Мужчины — дело наживное. А ты у себя одна.

Она кивнула мне на прощание и растворилась в толпе, её сиреневое платье мелькнуло ещё раз у цветочного ларька и скрылось за углом.

Я стояла на площади, глотая холодный воздух, и чувствовала странную смесь облегчения и тревоги. Она была сложной, опасной, циничной. Но в её словах, в её усталости, была горькая правда. Мы были по разные стороны баррикад, но из одного, искалеченного системой, племени.

И, глядя ей вслед, я с удивлением поймала себя на мысли, что при других обстоятельствах… мы могли бы стать подругами. Слишком много общего в наших ранах. Слишком похожи наши побеги — её в неизвестность, мой — к другому дракону, но всё же побег.

Вернувшись в штаб, я застала Рихарда за его столом. Он отложил перо, увидев меня.

Я улыбнулась, поцеловала его в щёку и пошла к своему столу. За окном сгущались зимние сумерки, зажигались фонари. В городе, полном интриг и опасностей, в этой комнате с запахом старой бумаги, чернил и его присутствия, было моё место. И, как ни странно, после сегодняшнего дня, это место казалось ещё прочнее. Потому что мир стал не чёрно-белым, а полным сложных, противоречивых оттенков. И в этом была своя, трудная правда.

Утро началось с лёгкой неловкости. Проснувшись в его объятиях, я лежала и наблюдала, как первый свет скользит по линиям его лица. Всё ещё не верилось, что это стало реальностью, просыпаться здесь, каждый день. Но реальностью была и груда его мундиров, требующих чистки, разбросанные по стулу карты с пометками и особая, немного хаотичная атмосфера мужского жилища, в которую мне предстояло вписаться.

Я осторожно выбралась из-под его руки и направилась на кухню, решив сама приготовить завтрак. Нашла яйца, бекон, хлеб. Засучила рукава и принялась за дело. Через несколько минут из спальни послышалось движение, а затем он появился в дверях, босой, в низко застёгнутых наспех брюках. Его волосы были взъерошены, а глаза, заспанные и удивлённые.

— Я думал, ты ещё спишь, — сказал он хриплым голосом.

— Решила сделать что-то полезное, — улыбнулась я, переворачивая бекон.

— Присаживайся, скоро будет готово.

Он сел за стол, наблюдая за моими движениями с таким выражением, будто видел нечто невероятное. Молчал. Это молчание начало меня нервировать.

— Что? — наконец спросила я, ставя перед ним тарелку. — Я что-то делаю не так?

— Нет, — он покачал головой, и в уголке его губ дрогнуло. — Просто… привыкаю. К тому, что ты здесь. По утрам. Что завтракаю не один. И что, мне кто-то готовит завтрак…

Его слова, такие простые, тронули до глубины души. Я села напротив, и мы завтракали в тишине, но на этот раз она была тёплой, наполненной новым, хрупким пониманием.

Разрушил идиллию резкий стук в дверь. Рихард нахмурился, взглянул на часы, было всего семь утра. Он встал, двинулся к двери, и я инстинктивно отпрянула в глубину кухни. Из прихожая донёсся низкий, знакомый голос Хекса. Они о чём-то коротко поговорили, потом Рихард вернулся, и на его лице не осталось и следа утренней расслабленности.

— Одевайся, — сказал он коротко. — Едем в штаб. Сейчас.

— Что случилось?

— На складе боеприпасов на окраине города ночью произошёл пожар. Небольшой, быстро потушили. Но пропали несколько ящиков с особыми боевыми смесями. Теми, что используются в диверсиях. — Его взгляд стал стальным. — И рядом нашли вот это.

Он протянул мне смятый клочок бумаги. На нём грубо, печатными буквами, было выведено: «СУД — ЭТО СКУЧНО. ДАВАЙТЕ ПОИГРАЕМ ПО-НАСТОЯЩИМУ».

Ледяной ком сдавил желудок.

— Это… это Энзо?

— Или кто-то, кто очень хочет, чтобы мы так подумали. Скорее так. Думаю Энзо ещё не пришел в себя — Рихард уже натягивал мундир.

В штабе царило непривычное оживление. Офицеры сновали по коридорам, голоса звучали сдавленно и серьёзно. Я погрузилась в работу с удвоенной энергией, пытаясь заглушить тревогу действием. Но привычный ритм был нарушен. Каждый стук в дверь заставлял вздрагивать. Никогда не видела тут столько людей.

Рихард заперся в кабинете с Хексом и двумя своими доверенными офицерами. Через час вышел, лицо, как гранитная маска.

— Элиза, — позвал он. — Зайди.

В кабинете пахло напряжением и крепким кофе. Хекс молча стоял у окна.

— Мой человек только что доложил, — начал Рихард, не присаживаясь.

— Твой брат, Тони, вчера вечером был замечен в «Лисьей норе» — кабаке на причалах, где крутятся контрабандисты и наёмники. Он встречался с кем-то. Описание смутное, но человек сказал, что у того, с кем говорил Тони, была заметная особенность — шрам в виде звезды на тыльной стороне левой руки.

Я вспомнила слова Сильвии: «Союзники в неожиданных местах».

— Что это значит?

— Значит, твой брат играет в свою игру. И она явно опаснее, чем мы думали. Шрам-звезда — это метка наёмников из банды «Молот». Они берутся за всё: охрану, угрозы, похищения… и поджоги. — Рихард посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Я не могу больше просто наблюдать. Нужно действовать. Хекс и пара моих людей поедут в поместье твоих родителей. Официально, с вопросами по делу о покушении на Энзо, как к заинтересованной стороне. Неофициально, чтобы оценить обстановку и, возможно, найти Тони.

— Я поеду с ними, — вырвалось у меня.

— Нет. Это не обсуждается.

— Рихард, это моя семья! — я встала, чувствуя, как закипаю.

— Я могу узнать то, что не скажут посторонним! Я знаю их, их слабые места! Тони может открыться мне, если…

— Если захочет заманить тебя в ловушку? — голос его прозвучал резко.

— Ты думаешь, после вчерашнего разговора с Сильвией и сегодняшней угрозы, я позволю тебе ехать туда одной?

— Я буду не одна! Со мной будет Хекс и твои люди!

— И этого недостаточно! — Он ударил кулаком по столу, и я вздрогнула. В его глазах горел.

— Элиза, они подожгли военный склад! Убили с десяток военных. Я не могу рисковать тобой. Поняла?

Мы стояли, тяжело дыша, уставившись друг на друга. Хекс тактично смотрел в окно.

— Хорошо, — наконец прошептала я, чувствуя, как гнев сменяется пониманием и той же леденящей тревогой.

— Но… ты обещаешь, что они не пострадают? Даже если… если они виноваты?

— Я обещаю быть справедливым, — сказал он твёрдо. — Но если твой брат замешан в этом, я не буду его покрывать. Никого не буду.

Хекс кивнул, словно получив приказ, и молча вышел из кабинета. Рихард подошёл ко мне, взял моё лицо в свои ладони.

— Прости, что кричал.

— Я тоже, — я прижалась лбом к его груди. — Просто… я боюсь за них. Несмотря ни на что.

— Я знаю. И это делает тебя человеком. Дай нам сегодня разобраться. А ты останешься здесь, под охраной. Ни шагу из здания. Обещай.

Оставшись одна в приёмной, я попыталась сосредоточиться на бумагах, но мысли путались. Пожар на складе. Угроза. Тони и наёмники. Мать, умирающая в своей комнате. Отец, полный гнева и страха. Всё это сплеталось в тугой, тёмный клубок. Что-же происходит в моей жизни? Даже Рихард сейчас сам не свой, или он всегда был таким? Он и шагу не дает ступить.

Примерно в полдень дверь осторожно приоткрылась, и внутрь заглянул молодой лейтенант — один из тех, кого Рихард приставил охранять меня сегодня.

— Мисс? Вам письмо. Передали через уличного мальчишку. Сказали, срочно и только в ваши руки.

Он протянул мне конверт из плотной, простой бумаги. Ни имени, ни печати. Сердце ёкнуло. Я поблагодарила лейтенанта, дождалась, когда он выйдет, и вскрыла конверт.

Почерк был неровным, торопливым, но узнаваемым. Тони.

«Сестрёнка. Если читаешь это, значит, старый дракон тебя всё-таки прикрыл, как и предполагал. Умница. Не приезжай сюда. Совсем. В доме сейчас неспокойно. Отец сбился с ног, пытаясь понять, кто и за что. Мать… матери уже всё равно. А я… я зашёл слишком далеко, чтобы останавливаться. Всё идет не по плану. Наш „общий друг“ оказался с большими зубами, чем я думал. Он хочет не просто запугать, а сжечь всё дотла. И мне, и тебе, и нашему генералу. Если что, помни: склад боеприпасов — это только цветочки. Главный удар будет там, где его не ждут. Там, где бьётся сердце. Береги своё. И передай Вальтеру, иногда крысы селятся в стенах собственного дома. Прости за всё. Т.»

Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. «Главный удар будет там, где бьётся сердце». Штаб? Его дом? Или… я посмотрела на дверь кабинета Рихарда. «Ближе. Иногда крысы селятся в стенах собственного дома».

Предательство. Он говорил о предательстве в ближнем кругу.

Я вскочила, схватила записку и бросилась к его кабинету. Не постучав, распахнула дверь.

Рихард сидел за столом, разговаривая по полевому телефону. Увидев моё лицо, он мгновенно прервался.

— Что случилось?

Я молча протянула ему записку. Он пробежал её глазами, и лицо его стало абсолютно бесстрастным. Он положил трубку.

— «Молот»… в стенах собственного дома, — пробормотал он, поднимая на меня взгляд. — Он мог иметь в виду кого угодно. Охранника. Клерка. Офицера…

— Или того, кому все доверяют, — прошептала я. Леденящая догадка, ужасная и неопровержимая, начала кристаллизоваться в моём сознании. Кто имел доступ ко всему? Кто знал все планы? Кто мог незаметно передавать информацию и при этом оставаться выше подозрений?

Наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела то же самое понимание, ту же самую чудовищную мысль. Но произнести её вслух пока никто не решался. Это было бы слишком страшно.

В этот момент в приёмной раздался оглушительный звонок телефона. Я выскочила, чтобы ответить. Голос в трубке был незнакомым, перепуганным.

— Это служанка из поместья… Элиза, это вы? Я для вас работала! Здесь… здесь люди генерала. Они обыскивают дом. А мистер Тони… его нет. Он уехал рано утром. Но он оставил для вас записку, спрятал её. Я нашла. Она говорит… «Ищи подарок в месте, где начинается твоя новая жизнь».

Я поблагодарила её и, еле дыша, передала слова Рихарду.

— «Где начинается твоя новая жизнь»… — он повторил. — Комната в Старом Порту? Нет, слишком очевидно. Моя квартира? Там уже искали. Штаб?..

— Не место, — вдруг осенило меня. — А момент. Моя новая жизнь началась… когда я сняла корсет. И бросила его в мусорное ведро в той комнате.

Рихард уже хватал плащ.

Я сидела, сжимая в кулаке ту самую записку, и не могла остановить внутреннюю тряску. «Молодой парень». Это мог быть кто угодно. Конспирация. Или… или он сам. Тони. Спрятался там, в последнем месте, куда бы кто-то полез его искать.

— Не настраивай себя на худшее, — глухо проговорил Рихард, не отрывая глаз от дороги.

— Может, это просто посредник. Или ловушка.

— Или он в беде, — выдохнула я то, что сидело внутри ледяным червём с момента прочтения слов «зашёл слишком далеко».

— Он так и написал. «Я зашёл слишком далеко, чтобы останавливаться». Это звучало как прощание.

Рихард ничего не ответил. Он просто прибавил скорость.

Улица встретила нас всё той же серой, обшарпанной унылостью. Миссис Гросс, завидев нас, ахнула и попыталась снова загородить дверь, но её маленькая, сухая фигура была несерьёзным препятствием для Рихарда.

— Комната сдана! — заверещала она. — Новый жилец уже въехал! Молодой человек, платит исправно! Вы не имеете права врываться туда. Он заплатил и сказал никого не пускать!

— Имею, — отрезал Рихард, и в его голосе звучала такая неоспоримая власть, что хозяйка отпрянула, бормоча проклятия.

— Но я вас предупреждаю…

Мы уже не слушали. Я бросилась наверх, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Лестница казалась бесконечной.

— Элиза, медленнее! — позвал сзади Рихард, но я не могла. Каждый нерв кричал, что нужно бежать, нужно увидеть, нужно увидеть, что с ним всё хорошо…

Я очутилась на знакомом этаже. Дверь с цифрой 27 была закрыта. Я замерла на секунду, прислушиваясь. Тишина. Глухая, непробиваемая тишина. И запах. Слабый, едва уловимый.

Я постучала. Сначала тихо, потом громче.

— Тони? — позвала я, и голос мой прозвучал хрипло и неуверенно. — Это я. Элиза.

Ни ответа, ни шороха. Я потянула ручку. Дверь была заперта изнутри.

— Тони, открой! Пожалуйста!

За моей спиной раздались тяжёлые шаги. Рихард отстранил меня плечом.

— Отойди.

— Рихард, подожди, может он…

— Отойди, Элиза, — его голос не терпел возражений. Он сделал шаг назад, а затем с коротким, мощным усилием плечом рванул на себя. Старая, сгнившая древесина косяка с треском поддалась, и дверь распахнулась, ударившись о стену.

Запах ударил в нос, резкий. Алкоголь, табак. Комната была заполнена каким-то дымом. Комната была почти такой же, как и тогда, когда я её оставила. Но на узкой железной кровати, прямо на моём старом, сером одеяле, лежал Тони.

Он был одет в дорогой, но помятый и запачканный костюм. Лицо, всегда носившее выражение циничной усмешки, было бледным и странно спокойным. Глаза закрыты. Если бы не огромное, уже потемневшее пятно на груди, расплывшееся по светлой ткани рубашки, можно было бы подумать, что он спит.

Я застыла на пороге, не в силах сделать ни шага. Мир сузился до этой картины: брат, лежащий на моей старой кровати в комнате моего бегства. Это было настолько сюрреалистично и чудовищно, что сознание отказывалось принимать это.

— Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет…

Рихард шагнул вперёд, быстро, профессионально ощупал шею Тони, проверил пульс. Его лицо оставалось каменным, но я увидела, как сжались мышцы его челюсти. Он кивнул, один раз, подтверждая то, что я и так знала.

Я не помню, как оказалась на коленях рядом с кроватью. Руки сами потянулись, чтобы дотронуться до его щеки. Она была холодной, восковой.

— Тони… — его имя сорвалось с губ шёпотом, а потом прорвалось рыданием.

— Тони, что же ты наделал? Что же ты наделал?

Слезы хлынули потоком, горячие и горькие. Я схватила его холодную руку, сжимая её в своих, как будто могла согреть, вернуть. В голове проносились обрывки детства: его дерзкие ухмылки, его насмешки, которые скрывали, как я теперь понимала, такую же боль одиночества и ненужности. Он был подлецом, интриганом, возможно, преступником. Но он был моим братом. И теперь он лежал мёртвый здесь, в этой дыре, и часть моей жизни, та самая, детская, сломавшаяся, умирала вместе с ним.

Я чувствовала, как сильные руки обхватывают меня сзади, поднимают на ноги, прижимают к твёрдой, тёплой груди. Рихард. Он не говорил ничего. Просто держал, пока я рыдала, уткнувшись лицом в его мундир, сотрясаясь от спазмов горя и несправедливости всего этого.

— Это я… это я виновата, — захлёбываясь, выговаривала я.

— Если бы я не ушла… если бы я попыталась с ним поговорить, понять… он бы не полез в это… он бы…

— Тихо, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и твёрдый. — Это не твоя вина. Он сделал свой выбор. Взрослый, осознанный выбор. Ты не могла его остановить.

— Но он пытался меня предупредить! Он пытался помочь в конце! А я… я даже не попрощалась.

Рихард отпустил меня, взял за плечи и заставил посмотреть на себя. Его серые глаза были суровы, но в них не было осуждения. Только сосредоточенность и та же, знакомая теперь, боль.

— Слушай меня. Его убили не для того, чтобы наказать его. Его убили, чтобы заткнуть рот. Но сейчас нам нужно уйти. Хекс и его люди. Они разберутся здесь.

Он бережно, но настойчиво повёл меня к выходу. На лестнице мы столкнулись с бледной, перепуганной миссис Гросс.

— Что… что там? — прошептала она.

— Мои люди будут здесь через пять минут, — холодно сказал Рихард.

— Ничего не трогайте. Никого не впускайте.

На улице холодный воздух обжёг лицо, но не смог пронять внутренний ледяной оцепенения. Я шла, почти не видя дороги, держась за руку Рихарда, как за единственную опору в рушащемся мире. Он усадил меня в карету, сел за руль, и мы поехали. Не знаю куда, и плевать…

Очнулась я от глухого, равномерного стука. Стучало в висках, в сжатых кулаках, в каждом пересохшем нерве. Я сидела на краю кровати в его спальне, куда он почти на руках занёс меня из кареты, и смотрела на свои пальцы, белые от того, как сильно я их сжимала. На них не было крови Тони, но я её, будто, чувствовала.

Рихард стоял у камина, спиной ко мне, и смотрел на тлеющие угли. Его фигура, казалась сейчас неестественно неподвижной, как будто он застыл, боясь любым движением разбудить во мне новый приступ горя или истерики.

— Я не могу… — начала я, и голос мой прозвучал хрипло, чужим, сорванным шёпотом.

— Я не могу понять… За что? Он же… он был хорошим человеком. Во что он ввязался? Во что ввязались мы?

Рихард медленно обернулся. В свете единственной лампы его лицо было измождённым, тени под глазами казались глубже обычного. Он подошёл, опустился на колени передо мной, жест такой неожиданный и смиренный, что у меня перехватило дыхание. Его большие, шершавые руки осторожно взяли мои замёрзшие пальцы.

— Он играл в игры, где ставка, жизнь, Элиза, — сказал он тихо, без осуждения. — И проиграл. Ты не виновата. Никто не мог его остановить, когда он решил бросить вызов не тем людям.

— Но он мой брат, — выдохнула я, и слёзы, казалось, уже высохшие, снова навернулись на глаза, жгучие и бесполезные. — И я даже не успела… сказать ему…

— Сказать что? — он мягко, почти невесомо, провёл большим пальцем по моей ладони.

— Что прощаешь? Всю свою подлую, запутанную жизнь он это знал. И в конце он попытался это исправить. Не всем даётся такой шанс.

Его слова не утешали. Они были как холодный компресс на рану, притупляли жгучую боль, заставляли смотреть на всё с этой странной, безжалостной ясностью. Я смотрела на его руки, держащие мои, на широкие ладони, которые могли быть невероятно нежными. И в этой пустоте внутри что-то дрогнуло.

— Не уходи, — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать. — Пожалуйста. Останься здесь. Сегодня.

Он поднял на меня глаза. В их серой глубине что-то промелькнуло — боль, понимание, та самая усталость. Он не ответил. Просто поднялся, сел рядом на кровать и обнял меня, притянув к себе так, чтобы моя голова оказалась у него на плече. Я прижалась к нему.

Я плакала. Тихо, без истерик, содрогаясь время от времени сухими, тяжёлыми всхлипами. Он молча держал меня, и его дыхание было ровным, живым ритмом в такт биению моего сердца.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, минут двадцать, может, час. Слёзы иссякли, оставив после себя опустошённую, но странно спокойную усталость. Я уже почти начала дремать, убаюканная его теплом и тишиной, когда в дверь громко, настойчиво постучали.

Рихард вздрогнул, его тело напряглось. Он осторожно высвободился из объятий.

— Подожди здесь, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали командирские нотки.

Он вышел в прихожую. Я слышала приглушённые голоса — его низкий бас и ещё один, хрипловатый, знакомый. Хекс.

Не в силах усидеть на месте, я подошла к двери и приоткрыла её. В прихожей, сняв плащ и отряхивая с сапог снег, стоял Хекс. За ним, в дверном проёме, маячили тени ещё нескольких людей в военной форме.

— … прибыли на место через десять минут после вашего отъезда, — докладывал Хекс. — Картина ясная. Убийство. Ни следов, ни свидетелей. Хозяйка ничего внятного, только что парень снял комнату днём, заплатил наличными, сказал никого не пускать.

— И тело? — спросил Рихард, его голос был холоден и отстранён.

— Отправили в морг. Оформляем. — Хекс помолчал, его взгляд скользнул в мою сторону, и он слегка кивнул. — Соболезную.

Я молча кивнула в ответ, чувствуя, как подкатывает новая волта тошноты от этого циничного, но необходимого спектакля.

— Но я приехал не только по этому поводу, — Хекс понизил голос. — Прокопался глубже, по тем ниточкам, что дал ваш… родственник. Упёрся в кое-что серьёзное.

Рихард насторожился.

— Говори.

— Передел влияния, контракты на поставки оружия в приграничные земли, контроль над магическими артефактами, которые начали всплывать после последних раскопок в горах. Ваш бывший жених, всего лишь пешка, думаю, но тоже замешан.

По спине пробежал холодок. Я инстинктивно прикоснулась к запястью, где под тканью рубашки скрывалась метка.

— Какой ресурс? — спросил Рихард, и его голос приобрёл опасную, тихую окраску.

— Не знаю. Но добраться до сути можно только одним способом. Нужно влезть в их гнездо. А для этого нужен ты, Рихард. Без тебя совсем тяжко, сам понимаешь. У тебя есть доступ, репутация, и ты теперь в центре этого урагана. — Хекс сделал шаг вперёд.

— Есть операция. Закрытая, быстрая. Выезд сегодня ночью. На границу. Там должен состояться контакт с одним из курьеров. Он может дать нам ключ ко всей этой пирамиде.

— Сегодня ночью? — Рихард резко обернулся и посмотрел на меня. В его глазах читалась борьба. — Нет. Не могу. Не сейчас.

— Рихард, — голос Хекса стал твёрже. — Если мы упустим этого курьера, всё уйдёт в тень ещё на годы. А они не будут ждать. Они уже убили одного человека, чтобы замести следы. Кто следующий? — Его взгляд снова скользнул по мне.

Я поняла. Поняла всё. Рихард не мог остаться. Не потому что работа была важнее, а потому что единственный способ по-настоящему защитить меня сейчас, это нанести удар первым.

— Я поеду, — тихо сказала я. Оба мужчины повернулись ко мне.

— Элиза… — начал Рихард, но я перебила его, подняв подбородок. Внутри всё ещё тряслось, но голос звучал твёрдо.

— Ты не можешь быть везде. И ты не можешь прятать меня вечно. Ты сказал — чтобы выиграть эту войну, нужно идти в атаку. Так иди. А я…

— Нет, это опасно. — Он глубоко вдохнул.

— Л… ладно. Только пообещай вернуться. И пообещай, что когда вернёшься, это закончится.

Он смотрел на меня долго, его лицо было непроницаемой маской. Потом он кивнул. Один раз. Коротко.

— Обещаю.

Он повернулся к Хексу.

— Какие гарантии её безопасности здесь?

Хекс хмыкнул.

— Оставим ей охрану. Моих лучших. Четверо. Звери в человеческом облике, преданные как собаки. Никто к ней не подберётся. Дом, как крепость.

Рихард колебался ещё секунду, потом резко кивнул.

— Хорошо. Дай мне десять минут.

Хекс удалился к ожидавшим его солдатам, отдавая тихие распоряжения. Рихард подошёл ко мне. Он взял моё лицо в ладони, большие пальцы провели по щекам, стирая следы слёз.

— Я вернусь, — сказал он. — А ты… будь осторожна. Слушайся охрану. Никуда не выходи. Никому не открывай.

— Я буду ждать, — прошептала я.

Он наклонился и поцеловал меня. Нежно, но с какой-то отчаянной, прощальной интенсивностью. Потом развернулся и, не оглядываясь, вышел к Хексу. Через несколько минут я слышала, как хлопнула входная дверь, застучали копыта по мостовой, и тишина, густая и тревожная, снова заполнила дом.

В прихожую вошли четверо мужчин. Все в простой, но качественной форме без знаков различия. У всех были жёсткие, недружелюбные лица и привычка смотреть оценивающим взглядом. Старший, седоватый, с шрамом через всё лицо, представился просто:

«Капитан Герд. Мы приставлены к вашей охране, леди. Не беспокойтесь».

Я попыталась улыбнуться, получилось криво. Они разместились по дому бесшумно и эффективно: один у парадной двери, один у чёрного хода на кухне, два других начали обход, проверяя окна. Герд остался со мной в гостиной, устроившись в кресле у камина с видом на все входы.

Часы пробили полночь. Я сидела, закутавшись в плед, и смотрела на огонь, пытаясь не думать о Тони, о Рихарде где-то в ночи, о той тёмной силе, что протягивала к нам свои щупальца. Усталость валила с ног, но сон был невозможен. Каждый скрип дома, каждый шорох за окном заставлял сердце бешено колотиться.

Герд, казалось, дремал, но когда в камине с треском обвалился уголёк, его рука мгновенно легла на эфес короткого клинка у пояса. Профессионал.

Так прошло несколько часов. Предрассветная мгла за окнами начала сереть. И именно в этот момент, когда напряжение чуть ослабло, а веки начали слипаться, всё и произошло.

Сначала послышался глухой стук у парадной двери, будто кто-то упал. Потом — тихий, сдавленный звук, похожий на стон. Герд вскочил, его глаза метнулись ко мне.

— Не двигайтесь, — бросил он шёпотом и бесшумно скользнул в сторону прихожей.

Я замерла, вжавшись в спинку кресла. Из прихожи донесся звук короткой, яростной борьбы — удар, хруст, тяжёлое падение. Потом — тишина.

Сердце упало. Я метнулась к двери в кухню, к чёрному ходу, но там уже стоял один из «преданных как собаки» охранников. Тот, что должен был сторожить задний двор. В его руке был пистолет, и он был направлен на меня. На его лице не было ни злобы, ни угрызений совести. Только пустая, деловая сосредоточенность.

— Не кричите, леди, — сказал он ровным голосом. — И не пытайтесь бежать. Это бесполезно…

— Вы… вы предали нас? — прошептала я, отступая.

— Мы выполняем приказ нашего господина, — поправил он. — Истинный приказ. Теперь, пожалуйста, идите сюда. Спокойно.

Куда деваться? Я была в ловушке. Из прихожей вошёл второй охранник, вытирая окровавленный нож о штанину. Он кивнул своему напарнику. Видимо не все были в курсе мятежа.

— Чисто. Всё тихо. Можно идти.

Меня схватили, накинули на голову мешок из грубой ткани, пахнущий пылью и плесенью. Связали руки за спиной. Потом подхватили под руки и понесли. Я слышала, как скрипит дверь, чувствовала холод ночного воздуха на коже, потом — тряску и запах кожи и масла. Карета. Меня швырнули на сиденье, рядом уселись двое. Карета тронулась.

Я не плакала. Страх был слишком велик, чтобы оставлять место для слёз. Мысли лихорадочно метались. Хекс? Он может быть в этом замешан? Или эти люди были посланы кем-то ещё, кто переиграл всех? Я вспомнила слова Хекса: «За ними стоит кто-то с реальной властью».

Казалось, мы ехали вечность. Потом карета остановилась, меня вытащили, повели по каким-то ступеням вниз, в холод и сырость. Воздух пах землёй и затхлостью. Погреб?

С меня сдёрнули мешок. Я моргнула, ослеплённая светом нескольких ярких газовых рожков.

Я действительно была в подвале. Огромном, сводчатом, похожем на цокольный этаж старинного особняка. Стены из грубого камня, земляной пол. В центре помещения стоял массивный стол, похожий на алтарь. Он был из тёмного, почти чёрного дерева, и его поверхность испещрена сложными, вырезанными символами, которые слабо светились изнутри тусклым, зловещим сиянием. Что это?

Меня подтащили к этому столу. Силы сопротивляться не было. Подняли, уложили на холодное дерево. Ремни из толстой кожи обхватили запястья почти мгновенно, лодыжки, грудь. Я была прикована, как жертвенное животное.

И тут я увидела её. В дальний угол подвала, так же грубо, волоком, втащили Сильвию. Она хотя-бы сопротивлялась. У меня же, уже нет сил. Её белоснежное платье в грязи и пыли, безупречная причёска растрёпана. Её тоже привязали к подобному столу, поставленному рядом с моим, так что наши головы оказались рядом. Её глаза, полные животного ужаса и ярости, встретились с моими.

— Вы… вы сумасшедшие! — закричала она, дёргаясь в ремнях. — Вы знаете, кто я⁈ Мой отец…!

— Заткнись, — раздался спокойный, молодой голос.

Из тени за столами вышел человек. Молодой, лет двадцати пяти, с бледным, аскетичным лицом и светлыми, почти бесцветными волосами, аккуратно зачёсанными назад. Он был одет в простой тёмный костюм, но в его манерах, в холодном, изучающем взгляде чувствовалась недюжинная власть и абсолютная уверенность. В руках он нёс большой кожаный футляр.

— Вы обе нужны моему хозяину, — сказал он, подходя к столам. Его голос был ровным, без эмоций, как у учёного, объясняющего опыт.

— Для завершения его великого труда.

— Энзо… — прошипела я.

Молодой человек усмехнулся. Звук был тихим и леденящим.

— Синьор ди Крешенци — полезный идиот. Но не более. Он думает, что играет в свои мелкие игры. Он не знает, что уже стал пешкой на гораздо большей доске. Как и вы, госпожа ди Сантис. Как и вы, госпожа… почти бывшая ди Крешенци.

Он открыл футляр. Внутри, на бархатном ложе, лежали странные инструменты: тонкие, изогнутые скальпели из тёмного металла, иглы, пузырьки с мутными жидкостями, и несколько кристаллов, пульсирующих тем же зловещим светом, что и символы на столе.

— Мой хозяин долго изучал феномен истинных пар, — продолжал он, беря один из скальпелей и любуясь им. — Такая редкость. Такая… несправедливость. Сила, дарованная судьбой, а не заслуженная. Её можно отнять. Её можно… перенаправить.

У меня похолодела кровь.

— Метку, — выдохнула я.

— Именно, — молодой человек кивнул, подходя ко мне. Его холодные пальцы прикоснулись к запястью, к тому месту, где была метка. Я вздрогнула.

— Прекрасный образец. Чистый, незамутнённый. Но привязанный к неподходящему носителю. К человеческой женщине без роду, без племени. Какая расточительность. — Его взгляд скользнул на Сильвию.

— А вот здесь… подходящая форма. Чистокровная драконья наследница, пусть и с подмоченной репутацией. Но кровь — та же. И амбиции… о, амбиции подходящие. Представьте: истинная пара Вальтера и ди Сантис. Какая прекрасная комбинация для восстановления былого величия определённых семей. И для контроля над героем нации.

— Вы с ума сошли, — прошептала Сильвия, но в её голосе, помимо страха, проскользнула нотка… любопытства?

— Это невозможно. Метку нельзя снять!

— Наши предки многое считали невозможным, — парировал молодой человек. Он поставил футляр на маленький столик рядом и взял один из пульсирующих кристаллов.

— Но они не обладали знаниями, которые приобрёл мой хозяин. Знаниями, полученными кровью и предательством. Это будет… болезненно. Для обеих. Нам нужно поэкспериментировать, чтобы понять, как разорвать связь с одним носителем и перенести её на другой, не уничтожив саму суть. Но, — он повернулся к нам, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонёк, — наука требует жертв.

Он поднёс кристалл сначала к моему запястью. Камень отозвался мгновенно: его внутреннее свечение вспыхнуло ярче, стало неровным, пульсирующим в такт моему бешеному сердцебиению. А на моей коже, под тканью рубашки, метка… загорелась. По ней пробежала волна настоящего, физического жара, который быстро перешёл в жгучую, невыносимую боль. Я вскрикнула, дёргаясь в ремнях, но убежать от собственной кожи было невозможно.

Боль была не просто на поверхности. Она проникала внутрь, в самую глубь, в кости, в душу. Как будто что-то живое и важное вырывают из меня с корнем. Слезы брызнули из глаз.

Молодой человек наблюдал за этим с холодным интересом, что-то помечая в небольшом блокноте.

— Интересно. Реакция немедленная. Теперь… — Он переместил кристалл к Сильвии, к её чистой, белой шее, где не было никакой метки.

Сначала ничего не происходило. Потом Сильвия внезапно взвыла. Её тело выгнулось, глаза закатились.

— Нет… нет, что ты делаешь⁈ Отпустите сейчас-же! — она забилась.

— Ага, — произнёс молодой человек с удовлетворением. — Организм отторгает чужеродную энергию, но при этом… притягивает её. Как магнит. Значит, теория верна. Нужно создать канал. Насильственный, но действенный.

Он отложил кристалл и взял скальпель. Лезвие блеснуло в свете рожков.

— Начнём с малого. С создания точки соприкосновения. Не волнуйтесь, — он посмотрел на меня, и его губы растянулись в чём-то, что должно было быть улыбкой, — я мастер своего дела. Это будет всего лишь маленький надрез. Чтобы выпустить немного… сути наружу.

Он наклонился ко мне. Я зажмурилась, чувствуя, как холодный металл касается кожи прямо над пылающей меткой. Боль от жжения смешалась с леденящим ужасом от прикосновения лезвия.

Где ты, Рихард? — метнулось в голове отчаянной, последней мольбой. — Где ты, твою мать⁉

Рихард

Карета тряслась по разбитой зимней дороге, унося нас всё дальше от города, от Элизы. Я сидел, глядя в темноту за окном, и впервые за многие годы не мог сосредоточиться на задаче. Мысли то и дело возвращались к ней, к её лицу, бледному и осунувшемуся от горя, к её рукам, дрожащим в моих, к её шёпоту: «Пообещай вернуться».

Хекс напротив что-то говорил о маршруте, о точках встречи, но его слова проходили сквозь меня, не задерживаясь. Я кивал в нужных местах, но внутри росло смутное, липкое беспокойство. Что-то было не так. Что-то царапало изнутри, не давая покоя.

А потом это случилось.

Резкая, жгучая боль вспыхнула на ключице, там, где была метка. Такая сильная, что я вскрикнул и схватился за грудь, сжимая ткань мундира. Карета качнулась, Хекс уставился на меня с недоумением.

— Рихард? Что с тобой?

Я не мог ответить. Боль не утихала, она пульсировала в такт бешеному сердцебиению, словно проникала в кости. Это была не моя боль. Это была её боль. Я чувствовал каждую вспышку агонии так ясно.

— Элиза, — выдохнул я, когда спазм немного отпустил. — С ней что-то случилось.

— Что? — Хекс нахмурился. — С чего ты взял?

— Я чувствую, что что-то не так. Нужно разворачиваться, немедленно.

Я уже высунулся в окно, собираясь крикнуть кучеру, но Хекс схватил меня за руку. Его хватка была неожиданно сильной.

— Стой. Ты с ума сошёл? Мы в двух часах от цели. Курьер будет ждать только до рассвета. Если мы его упустим, вся операция провалится.

— Мне плевать на операцию! — рявкнул я, вырывая руку. — Я не знаю что происходит… Но ей нужна помощь.

— Рихард, очнись! — Хекс подался вперёд, его лицо было жёстким, непроницаемым.

— С ней мои люди. Четверо лучших. Никто к ней не подберётся. А даже если бы подобрались, мои люди их не подпустят. Откуда ты знаешь, что это не ложная тревога? Метки могут давать сбои, особенно в стрессовых ситуациях. У неё брат погиб, она в истерике, вот и отдаётся тебе через связь.

— Это не истерика, — прорычал я, чувствуя, как внутри закипает холодная, смертоносная ярость. — Я знаю разницу. И твои люди… — я запнулся, прокручивая в голове события последних часов. Четверо «преданных как собаки» солдат, которых прислал он. Которых отобрал он.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то. И в этот момент всё встало на свои места. Видения кусочками мозаики, складывающимися в чудовищную картину.

— Ты, — прошептал я, и мой голос, наверное, звучал страшнее любого крика, потому что Хекс отшатнулся. — Ты всё это время… Это ты заварил эту кашу. Ты сливал информацию. Ты подставил её брата. Ты…

Я не договорил. Оттолкнул его, отбрасывая на противоположную стенку кареты. Он рухнул, но тут же вскочил, вытирая разбитую губу. В его руке блеснул нож, короткий, армейский, с чёрным лезвием, который, когда-то, и мне подарили за верную службу.

— Идиот, — прошипел он, сплёвывая кровь. — Ты даже не представляешь, во что ввязался. Это не твоего уровня игра, Вальтер. Ты просто солдафон, которого использовали. Всех использовали.

— Мы едем назад, а тебя будут судить по закону.

Он бросился на меня. Нож сверкнул в воздухе, но я ждал этого. Рука перехватила его запястье, выкручивая с хрустом сухожилий. Он взвыл, нож выпал. Вторым ударом, локтем в лицо, я отбросил его снова.

Но он был закалён военным делом. Как и я, он не собирался сдаваться.

Рихард

Карета тряслась, но я уже не чувствовал толчков, только адреналин, бурлящий в крови, и пульсирующую боль в метке, которая выжигала, будто, дыру. Хекс, ошарашенный моим ударом, сполз по стенке, но я знал, это ненадолго. Мы слишком долго служили вместе, чтобы я недооценивал его живучесть.

— Предатель, — прошипел я, выпрямляясь в тесном пространстве кареты.

— Всё это время ты…

Он не дал мне договорить. Рывок — и его рука метнулась к кобуре на поясе. Я поддался к нему, но опоздал на долю секунды. Револьвер уже был в его руке, и ствол смотрел прямо мне в грудь.

— Стой! — рявкнул он, и в его глазах плескалось безумие человека, загнанного в угол.

— Ещё шаг, и я разнесу тебя. Посмотрим, как твоя драгоценная метка это переживёт.

Я замер. Не потому что испугался пули, я видел смерть слишком близко и часто, чтобы бояться её сейчас. Но если он выстрелит, что будет с НЕЙ? Нет, я этого не допущу. Каждая минута для Элизы могла стать последней.

— Опусти оружие, Хекс, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ещё не поздно всё исправить. Кто тебя надоумил? Кто за этим стоит?

Он рассмеялся, нервно, истерично, и этот смех резанул по уху хуже любого крика.

— Исправить? — выкрикнул он, размахивая револьвером. — Ты даже не представляешь, во что ввязался, Рихард! Ты, со своей человеческой подстилкой, со своими идеалами чести и долга! Ты думаешь, это просто семейная ссора? Развод? Нет! Это война за будущее нашего рода!

— Какого рода? — прорычал я, делая осторожный шаг вперёд. Надо заговорить ему язык — Мы говорим о драконах, Хекс. О чистокровных, о древних семьях. Но причём здесь ты? Ты никогда не был аристократом.

Он сплюнул кровь на пол кареты.

— А ты никогда не понимал, что верность бывает разной. Я верен не тебе, Вальтер. Я верен тем, кто даст мне место в новом мире. Где не будет этой грязи, где драконы снова станут тем, чем были, высшей расой! А ты… ты променял кровь предков на бабу!

Ярость взметнулась во мне, застилая глаза красной пеленой. Но я сдержался. Ещё секунда. Нужно было выиграть время, заставить его говорить дальше, назвать имена.

— И кто же твой новый господин? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал почти спокойно. — Кто стоит за этим?

— Узнаешь, — осклабился он. — Скоро. Очень скоро. Они уже начали, Вальтер. Пока ты здесь, со мной, твоя драгоценная…

Он не договорил. Я рванул вперёд, понимая, что время на разговоры кончилось. Грохнул выстрел, пуля обожгла плечо, чиркнув по мундиру и оставив за собой полосу раскалённой боли. Но я уже был рядом. Схватил его за руку, выкручивая револьвер. Второй выстрел ушёл в потолок, пробивая деревянную обшивку. Карета резко вильнула, кучер выругался, пытаясь удержать лошадей, а мы рухнули на пол, сцепившись в клубок.

Он был силён. Мы дрались не раз на тренировках, и я знал его стиль. Но сейчас это была не тренировка. Его кулак врезался мне в челюсть, перед глазами поплыли искры. Я ответил, вбивая колено ему в живот. Он захрипел, но не ослабил хватку. Пальцы сомкнулись на моём горле, сжимая с драконьей силой.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Я видел его перекошенное лицо совсем близко, чувствовал запах крови и пота, и в этот миг метка на груди взорвалась новой, невыносимой болью.

Я увидел, что открылось во мне вместе с этой связью. Скальпель. Холодный металл, прикасающийся к нежной коже её запястья. Крик, застывший в горле. И торжествующая улыбка бледнолицего фанатика.

Сила, о которой я не подозревал, хлынула откуда-то из самой глубины. Я рванулся, сбрасывая Хекса, переворачивая его на спину. Моё колено врезалось ему в грудь, рука, в горло. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, его лицо налилось синевой.

— Где⁈ — прорычал я, не узнавая собственный голос — в нём звучало что-то древнее, звериное. — Где она⁈

— Поздно… — прохрипел Хекс, и в его выпученных глазах мелькнула всё та же безумная усмешка. — Они уже… начали. Твоя метка… уйдёт к той, кто… достойна. К чистокровной…

Метка полыхнула снова, такой острой, режущей болью, что в глазах потемнело. Перед глазами вспыхнула картина: лезвие, входящее в кожу, капли крови, падающие на какой-то ритуальный стол, и торжествующий шёпот. Ритуал. Они проводят ритуал.

Я больше не думал. Мои руки сделали то, что должны были сделать. Одно точное, выверенное движение, и хруст шейных позвонков прозвучал в тесном пространстве кареты оглушительным выстрелом. Хекс обмяк, его глаза остекленели, но на губах так и застыла эта усмешка.

Карета дёрнулась и остановилась. Кучер, верный подчинённый, прослуживший со мной пять лет, высунулся в окошко, я надеялся, что он не замешан в этом, и был прав:

— Генерал⁈ Что там?

— Разворачивай! — рявкнул я, уже натягивая мундир, не чувствуя боли в плече. — В город!

Он не стал переспрашивать. Я услышал, как ударил кнут, как заржали лошади, и карета, описав бешеную дугу, рванула обратно. А я сидел на полу, рядом с телом того, кого считал другом, и сжимал пульсирующую метку, пытаясь удержать связь, пытаясь послать ей хоть каплю своей силы, своего тепла.

«Держись, Элиза».

Дорога назад превратилась в ад. Каждая минута длилась вечность, каждый толчок кареты отдавался в метке новой вспышкой боли. Я чувствовал её страх, её отчаяние, её надежду, умирающую с каждой секундой.

Мы влетели в город. Серое зимнее утро только начинали разгонять тьму, когда я выскочил из кареты на перед особняком Энзо. Там, где совсем недавно я нёс её на руках, чувствуя, как мир переворачивается. Теперь я стоял один, сжимая револьвер Хекса в одной руке и чувствуя, как метка ведёт меня, как путеводная нить, куда-то под землю, в темноту.

Вход в подвал был сбоку, заросший плющом и скрытый от посторонних глаз. Я вышиб дверь ударом ноги и ринулся вниз по каменным ступеням, освещая путь тусклым светом газового фонаря, сорванного со стены.

То, что я увидел внизу, заставило кровь застыть в жилах.

Огромный сводчатый подвал, похожий на языческое капище. В центре — два каменных стола, похожих на алтари, испещрённые светящимися символами. На одном, без сознания, распростёрлась Сильвия ди Сантис — но она дышала. На другом… Элиза.

Она была привязана к столу кожаными ремнями. Её платье было разорвано, обнажая левое запястье, над которым склонилась чья-то фигура в тёмной мантии. Тот самый бледный молодой человек с бесцветными глазами. В его руке был тонкий, изогнутый скальпель, и на острие дрожала капля крови.

Рядом, у стены, скорчился Энзо. Его лицо было бледным, в глазах плескался ужас, смешанный с непониманием. Он сжимал перевязанную руку и смотрел на происходящее так, будто сам не верил, что оказался здесь.

— Стоять! — рявкнул я, направляя револьвер на молодого человека. — Отойди от неё, или я разнесу тебе голову!

Тот даже не вздрогнул. Медленно, с ленивой грацией, он повернулся ко мне. В его руке всё ещё был скальпель, но на лице не было ни тени страха. Только лёгкое, почти скучающее любопытство.

— А, генерал Вальтер, — произнёс он тем же ровным, бесстрастным голосом, что и в моём видении. — Быстрее, чем я ожидал. Ваша связь с объектом действительно впечатляет. Жаль, что нам не хватило всего нескольких минут.

— Я сказал, отойди от неё! — Я шагнул вперёд, и в этот момент из тени выступили двое. Те самые охранники, которых Хекс приставил к Элизе. В руках у них были армейские ножи, и в их глазах не было ни капли сомнения.

— Генерал, — один из них шагнул ко мне, — не заставляйте нас применять силу. Мы выполняем приказ.

— Чей приказ? — прорычал я, держа их на прицеле. — Хекса? Он мёртв. Я только что сломал ему шею. Ваш приказ больше не действителен.

На их лицах мелькнуло замешательство. Они переглянулись, и этого мгновения мне хватило. Я выстрелил в газовый рожок над их головами. Стекло брызнуло, пламя вспыхнуло и погасло, погружая часть подвала во тьму. Второй выстрел — в ногу ближайшего охранника. Он взвыл, рухнул на колени. Третий прыгнул на меня, но я ждал этого. Удар прикладом в челюсть, и он осел мешком.

Всё это заняло секунды. Когда я снова повернулся к алтарю, молодой человек всё ещё стоял там, но скальпель уже был опущен. Он смотрел на меня с тем же холодным интересом.

— Браво, — сказал он. — Отличная реакция.

— Заткнись! — рявкнул я, приближаясь. — Элиза! Элиза, ты слышишь меня?

Она не отвечала. Её голова безвольно свисала набок, глаза закрыты. Но метка на моей груди всё ещё пульсировала — слабо, но ровно. Значит, жива.

Я рванул к ней, но молодой человек вдруг отступил, вскинув руки.

— Не стреляйте, генерал. Я не вооружён. Я — учёный. Исследователь. Я лишь выполняю волю моего господина.

— Кто твой господин? — Я приставил револьвер к его виску. Говори, и я, возможно, оставлю тебя в живых.

Он улыбнулся, той же ледяной, безумной улыбкой.

— Вы уже знаете ответ. Вы всегда его знали. Просто боялись признаться. Но дневник… дневник всё объяснит. Там, — он кивнул в угол, где на груде обломков лежала толстая тетрадь в кожаном переплёте.

— Читайте. И узнаете, кто на самом деле правит этой игрой. Сам я не могу вам сказать, вы понимаете.

Я ударил его рукояткой револьвера в висок. Он рухнул, как подкошенный. Потом развернулся к алтарю.

Ремни не поддавались, толстая кожа, пропитанная какой-то магией. Я рвал их голыми руками, сдирая кожу на пальцах, пока один за другим они не лопнули. Когда последний ремень упал на пол, я подхватил Элизу на руки, прижимая к груди.

Она была холодной, почти ледяной. Её лицо, белым, как мел. Но когда руки сомкнулись вокруг неё, метка на моей груди вспыхнула ярче, и я почувствовал, как тепло разливается по телу, перетекая в неё. Она вздрогнула, выдохнула, слабо, едва слышно.

— Элиза, — прошептал я, прижимаясь губами к её лбу. — Элиза, очнись. Я здесь. Я с тобой.

Её веки дрогнули, приоткрылись.

— Рихард… — выдохнула она так тихо, что я едва расслышал. — Ты… пришёл…

— Я бы никогда не… — ответил я, чувствуя, как что-то горячее и солёное обжигает глаза. — Только держись.

В этот момент за моей спиной раздался шорох. Я резко обернулся, прижимая Элизу к себе одной рукой, другой вскидывая револьвер.

Это был Энзо. Он поднялся на ноги, его лицо было пепельно-серым. Он смотрел на нас, на распростёртое тело молодого человека, на окровавленный пол, и в его глазах плескалось что-то, чего я никогда не видел у него прежде. Ему страшно. Он действительно напуган.

— Я… я не знал, — прошептал он, и его голос дрожал. — Клянусь, я не знал, что он задумал. Я думал… думал, это просто сделка. Помочь с разводом, получить все права… А они… они…

— Заткнись, — оборвал я его. — Сейчас не до тебя.

Из глубины подвала донеслись шаги — мои люди, те немногие, кому я доверял, спускались по лестнице, извозчик быстро привёз их.

— Генерал! — крикнул один из них. — Мы здесь!

— Обыскать всё, — приказал я, не выпуская Элизу. — Арестовать этих двоих, — я кивнул на оглушённых охранников и молодого человека. — Энзо ди Крешенци взять под стражу до выяснения. И найти мне… — я запнулся, вспомнив слова фанатика, — найти мне дневник. Кожаную тетрадь. Она должна быть где-то здесь.

Мой приказ выполнили быстро. Пока двое солдат взяли пленников, третий подошёл к груде обломков и поднял тяжёлую тетрадь.

— Вот, генерал.

Я взял её, всё ещё держа Элизу на руках. Раскрыл на первой странице. И почерк, который увидел, заставил всё внутри похолодеть.

Аккуратный, изящный, с наклоном вправо. Таким почерком пишут аристократы, получившие лучшее образование. Таким почерком писали письма, которые я получал когда-то от…

— Лорд Николас ди Сантис, — прочитал я вслух имя на титульном листе. — Отец Сильвии.

За моей спиной раздался слабый стон. Я обернулся. Сильвия, пришедшая в себя на соседнем алтаре, смотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса глазами. Она слышала. Она всё слышала.

— Нет, — прошептала она, качая головой. — Это ложь. Мой отец… он не мог…

— Мог, — ответил я, чувствуя, как тяжесть этой правды ложится на плечи.

Я посмотрел на Элизу, лежащую в моих руках. Её дыхание становилось ровнее, кожа теплела. Метка на моей груди пульсировала ровно, спокойно, она вернулась к нам. Ритуал не удался.

Элиза

Сознание возвращалось медленно. Первым ощущением был запах, Рихард, он здесь… Я думала, что больше никогда его не увижу. Лежала на чём-то мягком, укутанная во что-то тёплое. Открыла глаза, его спальня, или мне пора назвать её нашей? Я была в его спальне.

Попыталась пошевелиться, и тут же почувствовала тупую, ноющую боль в запястье. Там, где бледнолицый фанатик водил своим скальпелем, теперь была тугая повязка из чистого бинта. Метка под ней пульсировала ровно, спокойно, как сердцебиение.

— Тише, — раздался низкий, хрипловатый голос совсем рядом. — Не двигайся резко. Лекарь сказал, ты потеряла много крови, но жить будешь.

Я повернула голову. Рихард сидел в кресле, вплотную к кровати. Его мундир расстёгнут, рубашка измята и в пятнах, где-то бурых, где-то тёмных. На плече белела свежая повязка, сквозь которую проступала кровь. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но взгляд глаз был таким же острым, как всегда.

— Ты ранен, — прошептала я, пытаясь приподняться, чтобы дотронуться до него, сама не знаю, зачем.

— Пустяк, — он перехватил мою руку, осторожно, почти невесомо, и уложил обратно. — Царапина. А вот ты… ты меня напугала, Элиза. Больше так не делай.

— Ладно, больше не буду похищенной — Я усмехнулась.

Я смотрела на него, и в горле вставал ком. Воспоминания накатывали обрывками: холод камня, блеск скальпеля, жгучая боль в запястье, потом тьма, и сквозь тьму, его голос, зовущий меня. Его тепло, разливающееся по телу, вытягивающее из небытия.

— Ты всё-же пришел за мной. Я думала этот кошмар никогда не закончится.

— А я мог поступить иначе? — Он придвинулся ближе, поднося мою ладонь к губам. По коже пробежали мурашки.

— Я всегда приду. Запомни это. Что бы ни случилось, где бы ты ни была, я найду тебя.

В дверь тихонько постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату ворвалась Фрида. Она была похожа на разъярённого воробья: взъерошенная, красная, с полотенцем через плечо и огромной тарелкой в руках.

— Очнулась! — воскликнула она, и в её голосе звучало такое облегчение, что я невольно улыбнулась.

— Ну слава всем богам, которых я не знаю! А то этот каменный болван сидит тут как истукан, молчит, на тебя смотрит, я уж думала, всё, конец нам всем! — Она поставила тарелку на прикроватный столик, отодвинув Рихарда локтем.

— Подвинься, герой, дай бабе дело сделать. Элиза, милочка, ты как? Голова не кружится? В глазах не двоится? Вот, поешь обязательно, я тут бульон сварила, самый лучший, куриный, с лапшой, мой Амель ещё с утра петуха зарезал, говорит, для сил, а я говорю, для крови, потому что ты знаешь, сколько ты её потеряла? Врач сказал, ужас, просто ужас, но теперь всё хорошо, главное — ешь.

Она тараторила без остановки, но в этой тараторке было столько тепла и заботы, чтона душе становилось теплее. Села повыше, опираясь на подушки, которые Рихард мгновенно подложил мне за спину. Фрида вручила ложку и строго посмотрела.

— Ешь. Всё до капли. И не смей мне тут капризничать.

Я послушно зачерпнула бульон. Он был горячим, ароматным, и с первым же глотком по телу разлилось приятное тепло. Я и не замечала, как сильно проголодалась, пока не положила ложку в рот.

— Что… что случилось после? — спросила я, когда голод немного утих.

— Где тот человек? Где Сильвия? Энзо?

Рихард и Фрида переглянулись. Он кивнул ей, и она, вздохнув, опустилась на край кровати.

— Ну, милочка, тут такое дело… — начала она. — Того бледного гада твой дракон вырубил, сейчас он в камере сидит, под охраной. Охранников тех тоже повязали, они сейчас говорят, что ничего не знали, просто приказ выполняли. Разберутся. А Сильвия… — Фрида замялась. — Она здесь. Внизу, в гостиной сидит. С ней Амель. Говорит, что хочет с тобой поговорить. Отец её, оказывается, тот ещё гад… Ты знаешь?

Я кивнула, вспоминая обрывки, которые слышала в полусознании.

— Лорд Николас ди Сантис. Он за всем этим стоит?

— Похоже на то, — Рихард подался вперёд, лицо стало жёстче.

— В дневнике подробно описаны планы по восстановлению «чистоты крови» драконов, устранению неугодных семей, использованию меток для создания марионеточных пар. Он много лет готовил эту операцию. Хекс был его человеком в моём штабе. Твой брат… — он сделал пауду, — Тони тоже был втянут, но, кажется, не до конца понимал, во что ввязывается.

При упоминании Тони сердце сжалось. Я отложила ложку.

— Может он пытался помочь? Может как-то намекнуть? Предупредить…

— Не знаю, — тихо сказал Рихард. — Я позабочусь, чтобы его похоронили достойно. И чтобы его имя не смешивали с грязью.

Я кивнула, сглатывая слёзы. Потом глубоко вздохнула.

— А Энзо? Он правда не знал?

— Похоже, что нет, — Рихард покачал головой. — Он думал, что участвует в сделке, которая поможет ему получить развод и сохранить лицо. А его просто использовали как приманку. Сейчас он под домашним арестом, даёт показания. Боится, кстати, до дрожи. Впервые в жизни, кажется, понял, что есть вещи пострашнее его амбиций.

Я задумалась. Энзо всегда был трусом. Но сейчас это уже не имело значения. Он больше не был моей проблемой. Все мелкие проблемы сперва кжутся большими, пока не придут ещё больше.

— Что теперь будет? — спросила я. — С лордом Сантисом, с нами, с разводом?

Рихард провёл рукой по лицу, стирая усталость.

— Завтра утром я передаю дневник и все доказательства в Верховный суд. Лорда Николаса арестуют, у нас достаточно улик, чтобы предъявить обвинение в государственной измене, организации покушений, убийствах и магических экспериментах над драконами. Сильвия, скорее всего, даст показания против отца, это её единственный шанс избежать ответственности за соучастие. — Он помолчал. — А твой развод… теперь это формальность. С такими обстоятельствами суд не станет тянуть. Через неделю ты будешь свободна.

Свободна. Это слово, ещё недавно казавшееся недостижимым, теперь звучало так близко. Я посмотрела на метку на своём запястье, прикрытую бинтами. Свободна от Энзо.

— Я хочу поговорить с Сильвией, — сказала я.

Фрида всплеснула руками.

— Милочка, тебе лежать надо! Ты еле живая!

— Я справлюсь, — я посмотрела на Рихарда. Он изучал моё лицо, в поисках признаков слабости, но, кажется, всё хорошо.

— Хорошо, — кивнул он. — Я приведу её сюда. Но если устанешь, сразу скажи. Фрида права, тебе нужно беречь силы.

Он вышел, а Фрида принялась поправлять подушки, одеяло, ворча себе под нос о молодёжи, которая не бережёт себя. Через несколько минут дверь открылась, и в комнату вошла Сильвия.

Она выглядела ужасно. Белоснежные волосы, всегда безупречно уложенные, сейчас висели грязными сосульками. На ней была та же порванная одежда, прикрытая чьим-то плащом, лицо опухло от слёз, под глазами, чёрные круги. От прежней надменной красавицы не осталось и следа. Она остановилась у порога, не решаясь подойти, и я увидела, как дрожат её руки.

— Элиза… — её голос сорвался. — Я… я не знала. Клянусь тебе, я не знала, что отец задумал.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась, некрасиво, навзрыд, как ребёнок. Фрида, кряхтя, поднялась и вышла, оставив нас вдвоём. Я молчала, давая ей выплакаться. Когда всхлипывания стихли, Сильвия опустила руки и посмотрела на меня покрасневшими глазами.

— Ты, наверное, ненавидишь меня. И имеешь право. Я была с ним, я помогала ему в суде. Но я правда не знала про это безумие. Про ритуал, про похищение, про убийство твоего брата. Когда я узнала… когда меня притащили в тот подвал и я увидела, что он собирается сделать… я думала, что сойду с ума.

— Я не ненавижу тебя, — тихо сказала я… — Ты тоже жертва. Другой вопрос, захочешь ли ты остаться жертвой или станешь тем, кто борется.

Она подняла на меня глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Твой отец. Но ты можешь помочь его остановить. Рассказать всё, что знаешь. Дать показания. Очистить своё имя. — Я помолчала.

— У тебя есть выбор, Сильвия. У меня его не было, когда меня выдавали замуж за Энзо. А у тебя, есть. Не упусти его.

Она долго смотрела на меня, и в её глазах постепенно загорался какой-то новый свет.

— Ты правда думаешь, что я могу?

— Думаю. Но решать тебе.

Сильвия вытерла слёзы тыльной стороной ладони, и в этом жесте было что-то почти детское, беспомощное.

— Я сделаю это, — сказала она твёрдо. — Ради себя. И… может быть, ради тебя. Ты не обязана мне верить, но я докажу.

Она вышла, и я осталась одна. В комнату заглянул Рихард.

— Всё хорошо?

— Да, — я кивнула. — Кажется, она на верном пути.

Он подошёл, сел на край кровати, взял мою руку.

— Ты удивительная, знаешь? После всего, что она тебе сделала, ты готова дать ей шанс.

— Она не враг, Рихард. Она такая же заложница, как и я. Просто выбрала другой путь.

Он ничего не ответил, только притянул меня к себе и поцеловал в макушку. Мы сидели молча, слушая, как за окном завывает ветер, и я чувствовала, как уходит напряжение последних дней. Всё ещё болело запястье, ныло всё тело, но внутри разливалось тепло.

— Рихард?

— М?

— Я люблю тебя.

Он замер на секунду, потом развернул меня к себе и посмотрел в глаза.

— Я тоже люблю тебя, Элиза. Больше жизни. Больше всего, что у меня было. И я обещаю, теперь всё будет хорошо. Мы пройдём через суд, через все эти формальности, и начнём жить.

Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как напряжение последних дней медленно отпускает тело. Рихард всё ещё держал меня за руку, его большой палец вычерчивал круги на моей ладони, успокаивающий, почти гипнотический жест. За окном давно стемнело, ветер стих, и город замер в предвкушении снегопада. В комнате горел только ночник на прикроватном столике, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены.

— Фрида с Амелем ушли? — спросила я, нарушая молчание.

— Полчаса назад, — кивнул Рихард. — Фрида ещё долго ворчала, что оставляет нас без присмотра, но Амель сказал, что старухе пора спать, и увёл её практически силой. — В уголках его губ мелькнула тень улыбки.

— Охранников я отправил в казармы. Сильвия давно ушла. Здесь теперь только мы.

— Только мы, — повторила я, смакуя эти слова.

Я провела пальцами по его руке, чувствуя под тканью рубашки твёрдые мышцы. Он замер, внимательно следя за моими движениями.

— Твоя рана… — начала я.

— Заживёт, — перебил он. — А вот ты… — Он осторожно коснулся повязки на моём запястье. — Как рука?

— Болит, — честно призналась я. — Но уже не так сильно. И… — я запнулась, подбирая слова, — когда ты рядом, боль уходит… как будто.

Он посмотрел на меня долгим, темнеющим взглядом, от которого по коже побежали мурашки.

— Элиза, — его стал ниже, хриплее. — Я всю ночь, пока ты была без сознания, сидел здесь и смотрел на тебя. И думал только об одном: лишь бы ты очнулась. Лишь бы была жива. А теперь… теперь я не знаю, как сдерживаться.

— А ты не сдерживайся, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза.

Мгновение, и его губы накрыли мои. Его язык скользнул в мой рот, и я ответила с той же страстью, прижимаясь к нему всем телом, забыв о боли, об усталости, обо всём на свете.

Руки Рихарда скользнули под рубашку, в которую меня переодели, его рубашка. Почему так приятно носить вещи любимого мужчины? Ладони — горячие, чуть шершавые, легли на талию, погладили кожу, поднимаясь выше. Я выгнулась навстречу, чувствуя, как каждое прикосновение зажигает искры где-то глубоко внутри.

Он оторвался от моих губ, чтобы проложить дорожку из поцелуев вдоль челюсти, вниз по шее, к ключице. Там, где билась жилка, он задержался, слегка прикусывая кожу, и я не сдержала тихого стона.

— Тш-ш-ш, — выдохнул он мне в шею, и его дыхание обожгло влажным жаром. — Ты ещё слаба. Я не хочу…

— Замолчи, — перебила я, запуская пальцы в его волосы и притягивая к себе. — Я хочу тебя. Хочу хоть немного отвлечься.

Он поднял голову, и в его глазах полыхнуло такое пламя, что мне стало жарко. Он рывком стянул с меня рубашку, и холодный воздух коснулся обнажённой кожи. Но тут же его ладони легли мне на грудь, согревая, лаская, заставляя соски мгновенно затвердеть. Большим пальцем он очертил ареолу, потом наклонился и взял сосок в рот.

Я вздрогнула, прижимаясь к нему сильнее. Язык творил что-то невероятное: обводил, дразнил, посасывал, пока я выгибалась под ним, вцепившись в простыни. Вторая рука тем временем спустилась ниже, по животу, к бедру, поглаживая, сжимая, проникая между ног.

— Как я скучал по этому, — выдохнул он, и он накрыл мой рот поцелуем, заглушая очередной стон.

Пальцы скользнули внутрь, сначала один, потом два, медленно, мучительно медленно растягивая, дразня. Я подавалась навстречу, ловя ритм, чувствуя, как внутри скручивается тугая пружина удовольствия. Но когда я уже была готова взорваться, он убрал руку.

— Не останавливайся.

Он усмехнулся той самой редкой, тёплой усмешкой, от которой у меня подгибались колени.

Рихард поднялся, стягивая с себя рубашку. В тусклом свете ночника его тело казалось высеченным из камня и стали, широкие плечи, рельефные мышцы груди и живота, и метка на ключице, она пульсировала слабым перламутровым светом.

Я протянула руку, коснулась её кончиками пальцев. Он вздрогнул, перехватил мою ладонь и поднёс к губам, целуя каждый палец по очереди.

— Ты лучшее, что со мной случалось. — Прошептал мой дракон.

Он накрыл своим телом, осторожно, бережно, помня о моём запястье. Его колено раздвинуло мои бёдра, и я почувствовала его возбуждение.

— Ты готова? Если тебе нездоровиться… — спросил он, замирая у самого входа.

Вместо ответа я обвила ногами его талию и подалась вперёд, принимая его в себя.

Он вошёл рывком. Когда он заполнил меня всю, до самого предела, мы замерли, глядя друг другу в глаза.

Рихард начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, растягивая удовольствие, давая мне привыкнуть, настроиться на его ритм. Но я хотела большего, впилась ногтями в его спину, притягивая ближе, шепча:

— Хватит сдерживать себя…

И он перестал сдерживаться.

Темп нарастал, толчки становились глубже, резче. Я потеряла счёт времени, потеряла себя, растворилась в ощущениях, в его тяжести сверху, в его запахе, в его хриплом дыхании у уха. Каждый толчок отдавался внутри сладкой, тянущей болью, которая с каждым разом становилась всё острее, приближая к краю.

— Смотри на меня, — приказал он, и я послушно открыла глаза. — Я хочу видеть тебя, когда ты… кончишь.

Эти слова, произнесённые его низким, властным голосом, стали последней каплей. Меня накрыло волной, такой мощной, что я закричала, выгибаясь дугой, чувствуя, как внутренние мышцы пульсируют вокруг него. Он последовал за мной почти сразу, глубокий, гортанный стон, и горячая волна внутри, и его тело, обмякшее сверху, и тишина, нарушаемая только нашим прерывистым дыханием.

Мы лежали, переплетённые, не в силах пошевелиться. Я чувствовала, как бьётся его сердце где-то под моей щекой, сильно, ровно, успокаивающе.

— Ты невероятна. Моя Элиза… — Нежно проговорил Рихард, целуя меня в макушку. Я улыбнулась в его грудь.

— Даже с перевязанной рукой?

— Особенно с перевязанной рукой, может это моя слабость? — он усмехнулся. — Ты — боец, Элиза. Самый сильный человек из всех, кого я знаю.

Мы ещё долго лежали так, не говоря ни слова. Потом он осторожно перевернул меня на бок, устроился сзади, обнимая, прижимая к себе. Его рука легла мне на живот, пальцы сплелись с моими.

— Знаешь, — прошептала я в темноту, — Я никогда не думала, что всё в жизни пойдет так, но я не жалею. Совсем. Пусть всё идет, как идет.

— Не философствуй, а отдыхай. Завтра новый день.

— Обещаешь, что утром будешь здесь?

— Обещаю.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон медленно затягивает в свою тёплую пучину. Впервые за долгое время, без страха, без тревоги, только с чувством абсолютной, нерушимой защищённости в его объятиях.

Утро встретило нас серым, но мягким светом, пробивающимся сквозь шторы. Я открыла глаза и первым делом увидела его — он смотрел на меня, подперев голову рукой, и в его взгляде было столько нежности, что сердце пропустило удар.

— Долго ты так лежишь? — спросила я хрипло со сна.

— Достаточно, — он улыбнулся. — Чтобы понять, что хочу просыпаться так каждое утро.

— Неплохая цель для генерала, — усмехнулась я.

— Лучшая из всех, что у меня были.

— Ты встала, теперь можно и завтракать. Уже всё готово — объявил он.

— Я могла бы и сама сделать нам завтрак, всё хорошо.

— Дай поухаживать за любимой женщиной… — с наигранной обидой прошептал он мне в ухо.

— Ты невыносим, — простонала я, но в голосе не было ни капли возмущения.

День пролетел в каком-то тумане. Рихард уехал в штаб и в суд, а я осталась с Фридой, которая кормила меня бульонами и травяными настоями, ворча, что без неё мы пропадём. К обеду пришёл Амель с новостями: лорда Николаса ди Сантиса взяли под стражу, когда он пытался бежать из города. Сильвия, как и обещала, дала показания, подробные, без утайки, и теперь её участь зависела от милости суда.

Энзо выпустили под расписку. Говорят, он сразу же уехал в загородное поместье. Честно говоря, мне было всё равно.

К вечеру, когда Рихард вернулся, я уже сидела в гостиной, одетая в чистое платье, которое где-то раздобыла Фрида. Он вошёл, устало потёр шею, но, увидев меня, улыбнулся.

— Выглядишь почти здоровой.

— Почти, — согласилась я. — Ещё пару дней режима, и буду как новенькая.

— Отлично, — он подошёл, наклонился, поцеловал меня в губы — Потому что завтра у нас важный день.

— Какой?

— Суд по твоему разводу. Назначили на одиннадцать утра. — Он сел рядом, взял мои руки в свои. — Я буду рядом. Всё время. И после, когда всё закончится…

— Что? — спросила я, затаив дыхание.

— После, когда всё закончится, я хочу задать тебе один вопрос. Самый важный в моей жизни.

Я смотрела в его серые глаза и видела в них своё будущее. Свою любовь. Свою судьбу.

— Я уже знаю ответ, — прошептала я.

— А я всё равно спрошу, — он усмехнулся. — По уставу положено.

Мы рассмеялись. За окном начинал падать снег — крупными, пушистыми хлопьями, укрывая город белым, чистым одеялом. И в этом снеге, в этом вечере, в этом доме было всё, что мне нужно.

Утро встало хмурое, но ясное. Снег, падавший всю ночь, укрыл город пушистым белым одеялом, приглушив звуки и сделав мир за окном сказочно тихим. Я стояла у окна в гостиной, кутаясь в тёплую шаль, которую Фрида сунула мне ещё вчера, и смотрела, как редкие прохожие прокладывают первые тропинки.

— Волнуешься? — раздался за спиной низкий голос Рихарда.

Я обернулась. Он стоял в дверях уже полностью одетый, парадный мундир, начищенные до блеска сапоги, при всех регалиях. Таким я видела его впервые.

— Есть немного, — призналась я. — А ты?

— Я всегда волнуюсь, когда дело касается тебя, — он подошёл, встал рядом, глядя на заснеженную улицу. — Но сегодня всё решится. Я это чувствую.

— А вдруг что-то пойдёт не так?

Он повернулся ко мне, взял моё лицо в ладони.

— Элиза, у нас есть доказательства, свидетели, закон на нашей стороне. Даже если лорд Сантис попытается выкрутиться, его преступления слишком серьёзны. А твой развод… — он усмехнулся, — после того, как твой муж оказался замешан в заговоре и покушении на тебя, суду даже думать не придётся. Ты будешь свободна уже сегодня.

Я кивнула, чувствуя, как от его уверенности мои страхи отступают.

— Идём, — сказал он, протягивая руку. — Фрида уже заждалась с завтраком. Она сказала, что без плотной еды в суд идти нельзя — «голодный дракон и женщина, хуже врага».

Я рассмеялась, и напряжение немного отпустило.

Здание Верховного суда встретило нас величественным холодом гранита и строгими лицами приставов. Мы поднялись по широкой лестнице, и каждый шаг отдавался эхом в пустынном холле. Рихард сжимал мою руку, и это придавало сил.

В зале заседаний уже было полно народу. Скамьи для публики заполняли любопытные аристократы, журналисты с блокнотами, какие-то важные лица в мундирах и дорогих костюмах. Когда мы вошли, десятки глаз устремились на нас. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но Рихард легонько сжал мои пальцы, и я выпрямилась, стараясь не обращать внимания на шёпотки.

Мы заняли места за столом истцов. Наш юрист, тот самый пожилой дракон с безупречными манерами, уже раскладывал бумаги. Он приветственно кивнул нам.

— Всё готово, генерал. Доказательства неопровержимы.

Через несколько минут в зал ввели подсудимых. Первым, лорд Николас ди Сантис. Высокий, седовласый, с лицом, похожим на восковую маску, он шёл с удивительным достоинством, будто не его обвиняли в чудовищных преступлениях, а он делал одолжение, присутствуя здесь. За ним, его помощник, тот самый бледный молодой человек с бесцветными глазами, который держал скальпель у моего запястья. Сейчас он был бледен, но спокоен.

Потом ввели Энзо. Он выглядел жалко, мятый костюм, осунувшееся лицо, бегающие глаза. Увидев меня, он дёрнулся, но охрана усадила его на место. Рядом с ним адвокат что-то быстро шептал ему на ухо.

И наконец, Сильвия. Она вошла в сопровождении конвоя, но без наручников. На ней было простое тёмное платье, волосы убраны в скромную причёску, лицо бледное, но спокойное. Она встретилась со мной взглядом и едва заметно кивнула. Я кивнула в ответ.

Судья, тот самый седовласый дракон, что вёл первое слушание, вошёл и занял своё место. Ударил молотком.

— Слушается дело по обвинению лорда Николаса ди Сантиса в государственной измене, организации покушений, убийствах, незаконных магических экспериментах и ряде других преступлений. Также слушается бракоразводный процесс госпожи Элизы ди Крешенци и синьора Энзо ди Крешенци, связанный с данным делом.

Процесс начался.

Первым выступал прокурор. Он излагал факты сухо и чётко: кража документов, поджог склада, убийство Тони, похищение и попытка магического ритуала. Каждое слово падало в тишину зала, как камень в воду.

Потом вызвали свидетелей. Охранники, те самые, что напали на меня, давали показания, запинаясь и косясь на лорда Сантиса. Они подтвердили, что получали приказы от Хекса, который, в свою очередь, выполнял указания «высокопоставленного лица». Имя не называли, но всё указывало на Николаса.

Потом выступил эксперт по магии. Он подтвердил, что символы на алтаре и в дневнике принадлежат к древнему, запрещённому ритуалу переноса истинной пары. Такой ритуал требовал жертвенной крови и убийства носителя метки. При этих словах по залу прокатился вздох ужаса.

Но главным свидетелем стала Сильвия.

Она поднялась на трибуну, и я увидела, как дрожат её руки. Но голос звучал твёрдо.

— Мой отец, — начала она, глядя прямо на Николаса, — долгие годы готовил этот план. Он мечтал о восстановлении «чистоты крови» драконов, о возвращении старых порядков, когда человеческие браки считались мезальянсом. Он использовал меня, мою помолвку с генералом Вальтером, чтобы внедрить своих людей в штаб. Он подкупил Хекса, который должен был стать его правой рукой. Он заставил Энзо ди Крешенци подписать контракты, которые делали его зависимым.

— Ложь! — выкрикнул Николас, но судья ударил молотком, призывая к тишине.

— Я не лгу, — продолжала Сильвия. — У меня есть доказательства. Письма, записи, распоряжения. Я хранила их на случай, если он решит избавиться от меня. — Она достала из сумочки стопку бумаг и передала судье.

— Здесь всё. Его почерк, его подпись. Он планировал убить Элизу и перенести её метку на меня, чтобы через меня контролировать генерала Вальтера. Он считал, что истинная пара — это слишком ценный ресурс, чтобы оставлять его в руках «недостойной».

В зале поднялся шум. Судья несколько раз ударил молотком, прежде чем воцарилась тишина.

— Лорд ди Сантис, что вы можете сказать в свою защиту? — спросил судья.

Николас медленно поднялся. Его лицо было бесстрастным.

— Я действовал во благо нашего рода. Во благо всех драконов. Мы теряем свою силу, смешивая кровь с людьми. Эта метка, — он указал на меня, — досталась человеческой женщине, неспособной родить достойное потомство. Это ошибка природы. Я лишь хотел исправить её.

— Вы хотели убить меня, — сказала я, не выдержав, и встала. — Вы убили моего брата. Вы едва не убили Сильвию, когда ритуал пошёл не по плану. Вы подставляли людей, лгали, предавали. И называете это «благом»?

Николас посмотрел на меня с ледяным презрением.

— Ваш брат сам полез не в своё дело. Он был слаб и глуп. А вы… вы просто ошибка, которую я собирался исправить.

— Довольно! — рявкнул судья. — Лорд ди Сантис, ваши слова только усугубляют ваше положение. Суд удаляется для вынесения приговора.

Мы ждали. Полчаса тянулись как вечность. Рихард держал меня за руку, и я чувствовала, как его пальцы слегка дрожат. Он тоже волновался, хоть и не показывал вида. Наконец судья вернулся.

— Именем закона и Верховного Совета Драконьих Родов, — начал он, — лорд Николас ди Сантис признан виновным по всем пунктам обвинения. Он приговаривается к пожизненному заключению в Северной крепости с конфискацией всего имущества. Его сообщники, к различным срокам заключения. Синьор Энзо ди Крешенци, за отсутствием прямого участия в заговоре, освобождается из-под стражи, но брак его с госпожой Элизой ди Крешенци признаётся недействительным ввиду покушения на жизнь супруги и морального ущерба. Госпожа Элиза ди Крешенци отныне свободна от всех обязательств перед семьёй ди Крешенци и вправе носить свою девичью фамилию. Госпожа Сильвия ди Сантис, учитывая её содействие следствию и отсутствие прямого соучастия, освобождается от ответственности. Заседание окончено.

Молоток ударил в последний раз.

Я выдохнула. Свободна. Наконец-то свободна. Рихард повернулся ко мне, и в его глазах сияла такая радость, какой я никогда не видела.

— Ты слышала? — прошептал он.

— Конечно нет, — усмехнулась я, но слёзы счастья потекли по щекам.

Он обнял меня прямо в зале, прижал к себе, и я чувствовала, как бьётся его сердце, так же сильно, как моё.

Вокруг гудели голоса, но нам не было ни до чего дела.

Мы вышли на крыльцо суда. Снег всё ещё падал, крупными, пушистыми хлопьями, укрывая ступени и перила. Рихард взял меня за руку и повёл вниз, подальше от толпы журналистов, которые уже высыпали следом. Но нас быстро перехватила охрана, оттесняя любопытных.

Мы остановились у подножия лестницы, под старым фонарём, который горел тёплым жёлтым светом, несмотря на день. Снежинки кружились в воздухе, оседая на его плечах, на моих волосах.

— Элиза, — сказал Рихард, и его голос вдруг стал серьёзным. Он отпустил мою руку, сделал шаг назад и… опустился на одно колено прямо в снег.

Я ахнула. Прохожие замерли, журналисты, которые всё же прорвались, защёлкали камерами.

— Рихард, что ты… — начала я, но он поднял руку, прося тишины.

— Элиза, — произнёс он, глядя на меня снизу вверх, и в его глазах отражались сотни снежинок. — Я никогда не думал, что встречу ту, ради которой захочу оставить свои казармы, свои карты, свою войну. Но ты появилась, и перевернула весь мой мир. Ты самая сильная, самая красивая, самая удивительная женщина, которую я знаю. Ты прошла через ад и осталась собой. Ты спасла меня от одиночества, в котором я жил годы. — Он глубоко вздохнул. — Я люблю тебя. И хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Элиза, ты выйдешь за меня?

В наступившей тишине было слышно, как падает снег. Я смотрела на него, на своего дракона, на своего мужчину, стоящего на коленях в сугробе, с мокрыми от снега волосами, с этой невероятной улыбкой, в которой смешались надежда и страх.

— Да, — выдохнула я. — Да, конечно, да!

Он вскочил, подхватил меня на руки и закружил. Снег взметнулся вокруг нас вихрем, и я смеялась, и плакала, и целовала его мокрое от снега лицо, и чувствовала, как метка на запястье пульсирует в унисон с его меткой на груди.

Вокруг хлопали, кто-то кричал «ура», но для нас не существовало больше никого. Только мы двое под снегопадом, связанные не только магией.

Когда он поставил меня на землю, я увидела краем глаза Сильвию. Она стояла в стороне, укрывшись под козырьком, и улыбалась. Я помахала ей, и она помахала в ответ, а потом скрылась в толпе.

— Поехали домой? — спросил Рихард, прижимая меня к себе.

— Домой, — согласилась я.

Мы сели в карету, и пока лошади везли нас прочь от суда, я смотрела в окно на заснеженный город, на людей, на дома, и не верила своему счастью. Всё закончилось. Все кошмары остались позади. Впереди была только жизнь.

— О чём задумалась? — спросил он, обнимая меня за плечи.

— О том, что теперь у меня есть ты. И больше ничего не нужно.

— А как же наша свадьба? — усмехнулся он. — И дом, который мы выберем? И дети, которые, надеюсь, у нас будут?

Я покраснела.

— Ты уже и детей планируешь?

— А ты нет? — он приподнял бровь. — Элиза, я серьёзен как никогда. Я хочу от тебя всего. Семью, дом, старость в креслах у камина. И чтобы внуки бегали.

— Внуки? — рассмеялась я. — Рихард, давай для начала хотя бы поженимся.

— Договорились. — Он поцеловал меня в висок. — Завтра же подадим заявление. Согласна? Боги, ты делаешь меня самым прекрасным мужчиной на свете!

— Согласна.

Я проснулась раньше Рихарда, лежала, глядя в потолок, и слушала его ровное дыхание. Сегодня был день похорон Тони. День, который я откладывала в мыслях, но который неизбежно наступил.

Он словно почувствовал моё состояние, открыл глаза и сразу посмотрел на меня. Без слов, одним взглядом спрашивая, как я. утыкаясь носом в моё плечо.

— Я в порядке, — прошептала я, хотя это было не совсем правдой.

— Врёшь, — так же тихо ответил он, притягивая меня к себе. — Но это нормально. Сегодня можно не быть в порядке. И завтра. И сколько хочешь. Я всегда буду рядом, чтобы помогать тебе.

Мы лежали молча, и его тепло, его руки, обнимающие меня, были лучшим лекарством от всего, что ждало впереди.

Завтрак прошёл в тишине. Фрида, которая зачатила к нам, обычно шумная и суетливая, сегодня была непривычно молчалива. Она только поглядывала на меня с материнской тревогой, подкладывала еду, которую я почти не трогала, и вздыхала.

— Может, мне с вами поехать? — наконец не выдержала она. — Амель, скажи им! Нечего им там одним делать. Эти… родители… они же…

— Фрида, — мягко остановил её Рихард. — Мы справимся. Там будут чужие люди, церемония. Не хватало ещё семейной драмы при всех.

— А без всех они устроят, — буркнула Фрида, но спорить не стала.

Мы оделись в тёмное, строгое. Рихард, в чёрный мундир без регалий, я, в простое шерстяное платье, которое Фрида где-то раздобыла. Чёрная шляпка с вуалью, чёрные перчатки. В зеркале отражалась женщина, которую я почти не узнавала, бледная, слабая, готовая к удару.

Карета уже ждала у проезда. Дорога до поместья родителей тянулась бесконечно. Снег всё падал, заметая следы, делая мир за окном размытым и нереальным. Рихард держал мою руку в своей, и это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы не провалиться в чёрную пустоту.

— Помни, — сказал он, когда впереди показались знакомые очертания усадьбы. — Что бы они ни говорили, это не твоя вина. Ты не виновата.

Я кивнула, но слова застряли в горле.

В усадьбе всё было по-прежнему, те же обшарпанные стены, та же запущенность, тот же холод, проникающий сквозь стены. Но сегодня здесь царила особая, тяжёлая атмосфера, траур.

Нас встретил дворецкий, новый, незнакомый мне, с каменным лицом. Он провёл нас в малый зал, где стоял гроб. Тони лежал в парадном костюме, слишком тесном для него, с неестественно спокойным лицом. Гроб был полузакрыт, видимо, следы насильственной смерти не хотели показывать гостям.

Я подошла, положила руку на холодное дерево. Слёз уже нет, только пустота внутри.

— Прости, Тони, — прошептала я. — Прости, что не уберегла тебя.

Рихард стоял за моей спиной, молчаливый и твёрдый, как скала.

Гостей было немного, и никто со мной не говорил, несколько дальних родственников, соседи, знакомые семьи. Церемония прошла быстро, сухо, без надрыва. Священник бубнил положенные слова, гости вздыхали и перешёптывались. Я стояла, глядя на гроб, и думала о том, каким Тони был при жизни, вечно насмешливым, дерзким, но не злым…

После церемонии, когда гроб понесли к семейному склепу, ко мне подошёл слуга.

— Госпожа, ваши родители ждут вас в кабинете отца.

Я взглянула на Рихарда. Он кивнул.

— Я с тобой.

В воздухе висело что-то гнетущее, и враждебное.

Отец стоял у камина, мать сидела в кресле, укутанная в плед. Она выглядела ещё хуже, чем в прошлый раз, осунувшаяся, серая, с лихорадочным блеском в глазах. Увидев нас, она дёрнулась, но промолчала.

— Явилась, — вместо приветствия произнёс отец. В его голосе не было ни горя, ни сожаления. — Полюбуйся, что ты натворила.

Я замерла у порога. Так и знала, что он не будет устраивать сцены на церемонии.

— Я? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая, горькая обида.

— А кто же? — мать подала голос, и он прозвучал сипло, но с неожиданной силой. — Ты и твой… этот! — Она ткнула пальцем в Рихарда. — Если бы ты не сбежала от мужа, если бы не ввязалась в эти разборки, Тони был бы жив! Он никогда бы не полез в это, если бы не ты!

— Я? — повторила я, и голос мой дрогнул. — Я не просила его влезать во что-то! Я не знала, что он…

— Знала! — перебил отец, делая шаг вперёд. Его лицо исказила гримаса ненависти. — Ты всегда была эгоисткой, Элиза. Думала только о себе. Выскочила замуж за титул, хоть что-то для семьи, потом сбежала, опозорила семью, а теперь ещё и брата подставила. Это ты виновата в его смерти.

Каждое слово било, как пощёчина. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Может, они правы? Может, если бы я не ушла от Энзо, если бы не связалась с Рихардом, если бы не метка…

— Хватит.

Голос Рихарда прозвучал, как удар грома. Он шагнул вперёд, заслоняя меня собой, и в его глазах полыхало такое пламя, что отец невольно отступил.

— Вы смеете обвинять её? — прорычал он. — После всего, что вы сделали? Это вы не уберегли своего сына, а теперь и дочь хотите потерять.

— Мы? — отец попытался вернуть самообладание, но голос его дрогнул. — Мы ничего не делали!

— Вы продали её, как скотину, за титул и деньги, — отчеканил Рихард, и каждое его слово падало в тишину, как молот. — Вы не защитили её, когда она нуждалась в защите. Вы отвернулись от неё, когда она сбегала от мужа-садиста. А теперь, когда ваш сын, по собственной глупости ввязавшись в опасную игру, погиб, вы ищете виноватого на стороне. Но посмотрите на себя! Это вы воспитали его таким, слабым, зависимым, жаждущим вашего одобрения. Это вы не дали ему опоры, не научили его думать своей головой.

Мать всхлипнула, закрывая лицо руками, но отец сжал кулаки.

— Не смей указывать нам, Вальтер! Ты, выскочка, солдафон, который…

— Который, — перебил Рихард, и голос его стал ледяным, — спас вашу дочь от смерти, раскрыл заговор, который мог уничтожить полгорода, и добился справедливости для вашего сына, хоть и посмертно. А что сделали вы? Сидели здесь и жаловались на жизнь.

Отец открыл рот, но не нашёл, что ответить.

— Мы уходим, — сказал Рихард, беря меня за руку. — И знайте: если вы ещё раз посмеете обвинить Элизу в том, в чём виноваты сами, я сделаю всё, чтобы ваше имя было стёрто из всех светских списков. Вы потеряете последнее, что у вас есть. Это я вам обещаю.

Он развернулся и повёл меня к выходу. Я шла, не чувствуя ног, оглушённая и его словами, и той яростью, которую он вложил в каждую фразу. Но мы оба знали, на что шли.

— Элиза! — окликнула мать, когда мы уже были у двери. — Элиза, прошу…

Я обернулась. Она протягивала ко мне руки, и в её глазах стояли слёзы.

— Прости… — прошептала она. — Прости нас.

Я смотрела на неё, на эту сломленную, больную женщину, которая всю жизнь плыла по течению, подчиняясь мужу и обстоятельствам. В ней не было силы, не было воли. Только страх и сожаление, пришедшее слишком поздно.

— Прощаю, — тихо сказала я. — Но это ничего не меняет.

И вышла, не оглядываясь.

На улице снег всё падал, крупными, пушистыми хлопьями, укрывая следы, заметая прошлое. Рихард обнял меня, прижимая к себе, и я наконец позволила себе разрыдаться. Плакала о Тони, о родителях, о той девочке, которой я была когда-то и которая верила в сказки. Плакала обо всём, что было и что никогда не вернётся.

— Тише, тише, — шептал Рихард, гладя меня по голове. — Я здесь. Я всегда буду здесь.

Мы стояли под снегопадом, обнявшись, и постепенно слёзы иссякли. Осталась только усталость и странное, горькое облегчение.

— Поехали домой, — прошептала я.

— Домой, — согласился он.

В карете я молчала, глядя в окно. Рихард не мешал, только держал мою руку, согревая своим теплом. И когда впереди показались огни города, когда знакомые улицы сменились тихим, уютным районом, где стоял его дом, я вдруг поняла: да, это дом.

— Знаешь, — сказала я, когда мы подъезжали. — Они правы в одном. Я виновата. Не в смерти Тони, нет. Но в том, что позволила им так долго управлять моей жизнью. Что боялась. Что не ушла раньше.

— Ты ушла, когда смогла. — Рихард повернулся ко мне. — И это главное. А всё, что было до, это не вина, а опыт. Он сделал тебя той, кто ты есть сейчас. Сильной и свободной. И ещё… отчасти и я не прав. Никто, кроме тех людей, кто сделал… это, не виноват в смерти Тони. Только он сам. Ты выбрала такую жизнь, он такую. Он был взрослым мужчиной, а не маленьким мальчиком. У всех есть голова на плечах. И каждый должен нести ответственность за свою жизнь — сам.

— Сам, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Странное чувство. Когда вокруг столько боли, а внутри… пустота.

— Пустота заполнится, — сказал он. — Со временем. А пока… пока у нас есть мы.

Карета остановилась. Он помог мне выйти, и мы поднялись в тёплую, светлую квартиру, где пахло пирогами Фриды и где нас ждали.

— Ну наконец-то! — всплеснула руками Фрида, увидев наши лица. — Идите скорее, я чай согрела, пироги с капустой, как ты любишь, Элиза. И не смейте мне отказываться! Я что, зря горбачусь тут? Ушла на пенсию, блин! Всё, по весте с Амелем на моря рванём, да?

Тот тихо посмеялся, но кивнул.

Мы послушно сели за стол. Фрида суетилась вокруг, подкладывая еду, подливая чай, и её ворчание было самым успокаивающим звуком на свете.

Амель сидел в углу, молчаливый, как всегда, но в его глазах читалось одобрение. Когда наши взгляды встретились, он чуть заметно кивнул, словно говоря: «Ты справилась, девочка».

И я действительно справилась. Впереди была жизнь. Новая, настоящая, без старых долгов и страхов. С ним. С моим драконом.

Неделя пролетела как один долгий, тягучий день. После похорон Тони я погрузилась в работу с головой, может быть, пытаясь заглушить боль, а может, просто привыкая к новой жизни, где больше не нужно оглядываться на прошлое. Рихард был рядом каждый вечер, каждое утро, и его присутствие становилось тем якорем, который удерживал меня на плаву.

Фрида с Амелем действительно уехали, на южное побережье, к морю, о котором она мечтала последние лет двадцать, повидаться со старыми друзьями. Перед отъездом она долго наставляла меня, как правильно заваривать чай, где лежат запасы, кого вызывать, если сломается труба, и какие пирожки покупать в лавке на углу. Я слушала и улыбалась, чувствуя, как тепло разливается в груди от этой её бесконечной, ворчливой заботы.

— Только попробуйте мне тут без меня с голоду умереть! — грозила она пальцем Рихарду.

— Я вернусь через месяц и проверю! Если Элиза похудеет хоть на грамм — шкуру спущу!

— Обещаю кормить её три раза в день, — серьёзно ответил Рихард, и только в уголках его губ дрожала усмешка.

— И это не смешно! — фыркнула Фрида, но всё-таки чмокнула его в щёку, а меня обняла так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Держитесь тут, птенцы. Мир, он большой, но тесен. Если что, я всегда рядом.

Амель молча пожал руку Рихарду, кивнул мне и увёл жену к карете. Мы стояли на крыльце, глядя, как они уезжают, и в груди шевельнулась грусть, но светлая, без горечи.

— Остались только мы, — сказал Рихард, обнимая меня за плечи.

— Только мы, — согласилась я. — И это прекрасно.

Следующие дни текли спокойно и размеренно. Работа в штабе, вечера вдвоём, разговоры ни о чём и обо всём сразу. Мы говорили о будущем, о свадьбе, о доме, который хотели бы купить, о детях. Рихард мечтал о сыне, которому сможет передать своё дело, а я, о дочери, которую научу не повторять моих ошибок. Мы спорили, мирились, смеялись и любили друг друга.

Но, как говорила Фрида, мир тесен. А новые проблемы всегда найдут дорогу к тебе.

Это случилось в пятницу, ближе к вечеру. Рихард был в штабе, я осталась дома одна, наслаждаясь тишиной и возможностью просто почитать книгу у камина. Снег за окном уже таял.

Стук в дверь застал меня врасплох. Я не ждала никого, Рихард должен был вернуться только через пару часов. Осторожно подошла к двери, заглянула в глазок.

На пороге стояла женщина. Молодая, красивая, с тёмными волосами, забранными в строгий пучок, и пронзительными зелёными глазами. Одета она была в дорожный костюм явно не местного покроя, длинный плащ с меховой отделкой, высокие сапоги, в руках небольшая сумка.

Я приоткрыла дверь, держась настороже.

— Вы Элиза? — спросила женщина. Голос у неё был низкий, с лёгким акцентом.

— Да. А вы?

— Меня зовут Катарина фон Эйсенвальд. — Она сделала паузу, словно ожидая реакции. — Я сестра Рихарда.

Я замерла, не веря своим ушам. Сестра? Рихард никогда не упоминал ни о какой сестре. В его рассказах о прошлом были только родители, погибшие много лет назад, да Фрида с Амелем, заменившие ему семью.

— Простите? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает смесь недоверия и любопытства. — Рихард ничего мне про вас не говорил.

— Была, — поправила женщина, и в её глазах мелькнула тень боли. — Точнее, есть. Но он предпочёл забыть об этом. Можно мне войти? Разговор долгий, а на улице холодно.

Я колебалась секунду, но потом отступила, впуская её в прихожую. Что-то подсказывало мне, что эта женщина не лжёт. Слишком уверенный взгляд, слишком знакомые черты, тот же разрез глаз, та же линия скул, что у Рихарда.

Мы прошли в гостиную. Катарина села в кресло, огляделась, и на её лице мелькнуло что-то похожее на грусть.

— Здесь ничего не изменилось, — тихо сказала она. — Та же мебель, те же шторы. Мама любила этот дом.

— Вы… вы давно тут не бывали, да? — спросила я, садясь напротив.

— Да. Очень давно. — Она перевела на меня взгляд. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Почему Рихард никогда не говорил обо мне? Ответ прост: потому что я предала его.

Я молчала, давая ей возможность говорить.

— Мы были близки когда-то, — продолжала Катарина. — Он старше меня на пять лет, но всегда защищал, опекал. После смерти родителей мы остались вдвоём. А потом я… — Она запнулась, сжала руки в кулаки.

— Я влюбилась. В человека, которого Рихард считал врагом. В дракона из семьи, враждебной нашему роду. Мы сбежали вместе. Я думала, что любовь важнее долга, важнее семьи. Рихард пытался меня остановить, говорил, что этот человек меня использует, но я не слушала. Я уехала с ним. И он оказался прав.

Голос её дрогнул, но она справилась с собой.

— Через год он меня бросил. Я осталась одна в чужой стране, без денег, без связей. Я пыталась вернуться, но Рихард к тому времени уже ушёл в армию, другой дом был продан, а гордость не позволяла мне просить помощи у тех, кого я предала. Я выживала как могла. Работала, училась, строила новую жизнь. И всё это время мечтала об одном, искупить свою вину. — Она посмотрела мне прямо в глаза.

— А несколько дней назад я узнала, что мой брат нашёл свою истинную пару. И что у вас были серьёзные проблемы с семьёй ди Сантис. Я не могла оставаться в стороне. Вы, вроде уже решили проблему, но…

Она копошилась в сумке.

— У меня есть информация. — Катарина достала из сумки потрёпанную папку. — О том, что лорд Николас ди Сантис был не один. У него были сообщники, о которых не знает следствие. Люди, которые до сих пор на свободе и которые могут представлять угрозу.

Я взяла папку, раскрыла. Внутри были письма, фотографии, какие-то документы на незнакомом языке.

— Откуда это у тебя?

— Я работала в архивах Министерства Иностранных Дел одной из соседних стран, — ответила Катарина. — Случайно наткнулась на переписку ди Сантиса с нашими чиновниками. Оказалось, он готовил не просто внутренний переворот. У него были связи за границей. Люди, которые ждут своего часа, чтобы продолжить его дело.

Холодок пробежал по спине. Я посмотрела на неё, на эту женщину с глазами Рихарда.

— Почему ты не пошла сразу к нему? — спросила я. — Почему пришла ко мне?

— Потому что он не захочет меня слушать. — Катарина горько усмехнулась. — Он ненавидит меня, Элиза. И имеет на это право. Но ты, ты его истинная пара. Он доверяет тебе. Если ты скажешь ему, что это важно, он хотя бы выслушает.

Я смотрела на папку, на документы, на её лицо, и понимала, что выбора нет. Это слишком серьёзно, чтобы отмахиваться.

— Он вернётся через час, — сказала я. — Останься. Я поговорю с ним.

Катарина кивнула, и в её глазах мелькнула благодарность.

Рихард вошёл в дом и замер, увидев нас вдвоём. На его лице отразилась целая гамма чувств, от недоверия до гнева, от гнева до непонимания.

— Катарина, — выдохнул он, и в этом одном слове было столько чувств, что у меня сжалось сердце.

— Здравствуй, Рихард, — тихо сказала она, поднимаясь.

— Что ты здесь делаешь?

— Она принесла информацию, — я шагнула вперёд, протягивая ему папку. — Посмотри. Это важно.

Он взял папку, но не открыл, продолжая смотреть на сестру.

— Ты не имела права приходить сюда. В мой дом. К моей…

— К твоей истинной паре, — закончила Катарина. — Я знаю. И я пришла не для того, чтобы разрушать твою жизнь. Я пришла, чтобы попытаться спасти её.

— Спасти? — он усмехнулся.

— Просто посмотри документы, — попросила я, касаясь его руки. — Пожалуйста.

Он посмотрел на меня, и в его глазах борьба уступила место чему-то более спокойному. Он раскрыл папку, пробежал глазами первые страницы. И чем дальше он читал, тем мрачнее становилось его лицо.

— Откуда это? — спросил он, поднимая взгляд на Катарину.

— Я работаю в архивах соседнего королевства короля Ричарда. Наткнулась случайно, но когда поняла, что это связано с ди Сантисом, начала копать глубже. Это только верхушка айсберга. У него были связи с несколькими влиятельными семьями за границей. Они финансировали его, снабжали информацией, обещали поддержку в случае успеха. Теперь, когда он в тюрьме, они затаились. Но надолго ли?

Рихард молчал, переваривая информацию. Потом закрыл папку и посмотрел на сестру.

— Ты рисковала, принося это.

— Я знаю.

— Зачем?

Катарина подошла к нему ближе. В её глазах блестели слёзы.

— Потому, что ты мой брат. Потому что я была дурой много лет назад. Потому, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты был в безопасности. И потому что… — она запнулась, — потому что устала бежать от прошлого. Я хочу вернуться домой, хоть ненадолго. Если ты позволишь.

Тишина повисла в комнате, густая и напряжённая. Рихард смотрел на неё, и я видела, как в его глазах борются годы обиды и та самая братская любовь, которую невозможно убить даже самым страшным предательством.

— Останься, — наконец сказал он. — На сегодня. Завтра разберёмся с этим, — он кивнул на папку. — А потом… потом поговорим. По-настоящему.

Катарина кивнула, смахивая слезу.

— Спасибо.

Мы устроили её в гостевой комнате. Когда дверь за ней закрылась, Рихард прислонился к стене и закрыл глаза.

— Ты как? — спросила я, касаясь его плеча.

— Не знаю, — честно ответил он. — Столько лет… я думал, что никогда её не увижу. Злился, ненавидел, хотел забыть. А теперь она здесь, и я… я не знаю, что чувствовать, что говорить.

— Чувствуй то, что чувствуется, — сказала я.

Он открыл глаза, посмотрел на меня, и в его взгляде была такая благодарность, что у меня перехватило дыхание.

— Иди сюда, — прошептал он, притягивая меня к себе.

Мы стояли в прихожей, обнявшись, и я чувствовала, как постепенно уходит напряжение из его тела. Мои руки гладили его спину, перебирали волосы на затылке, и каждое прикосновение было обещанием, что я никуда не денусь.

— Пойдём в спальню, — прошептал он мне в макушку. — Мне нужно… просто побыть с тобой.

Я взяла его за руку и повела за собой.

В спальне горел только ночник, отбрасывая тёплые тени на стены. Рихард закрыл дверь и прижал меня к ней, накрывая губы поцелуем, жадным, требовательным, словно пытаясь забыться во мне, раствориться.

Я отвечала с той же страстью, впуская его язык, чувствуя, как руки уже расстёгивают пуговицы на моём платье. Ткань упала на пол, за ней, рубашка, и вот мы уже стоим друг перед другом обнажённые, освещённые мягким светом.

— Самая прекрасная женщина в мире — выдохнул он, проводя ладонями по моим плечам, по груди, по талии.

— А ты, самый лучший мужчина, — ответила я, касаясь пальцами его шрамов, его метки, его губ.

Он подхватил меня на руки и отнёс на кровать. Его губы, как всегда, находили самые чувствительные места, шею, ключицы, грудь, живот, — и я выгибалась под ним, теряя голову от наслаждения.

— Я хочу тебя, — шептал он между поцелуями.

Утро принесло новые заботы. Мы сидели на кухне втроём. Я, Рихард и Катарина — и изучали документы. Картина вырисовывалась тревожная: ди Сантис действительно имел обширные связи за границей, и несколько влиятельных семей были готовы продолжить его дело.

— Нужно передать это в Верховный Совет, — сказал Рихард, откладывая последнюю бумагу. — Чем быстрее, тем лучше.

— Я могу поехать с тобой, — предложила Катарина. — Как свидетель. И как источник.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ты готова? Не факт, что документы примут. Дело серьёзное, но письма и документы ты привезла без разрешения…

— Да. — В её голосе не было сомнений. — Я готова ответить за всё, что сделала. И помочь, чем могу.

Рихард кивнул.

— Тогда едем.

Они уехали через час, а я осталась дома, ждать, верить и надеяться, что на этот раз всё обойдётся.

На душе было радостно, что Рихард обрёл сестру, но вот физически меня подташнивало… Может из-за волнения?

После их отъезда в доме воцарилась непривычная тишина. Я ходила по комнатам, прикасалась к вещам, смотрела в окно, но мысли мои были далеко, там, где Рихард и Катарина сейчас пытались убедить Верховный Совет в серьёзности новой угрозы.

День тянулся бесконечно. Я попыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Попыталась приготовить обед, но от запаха еды меня вдруг резко повело, и пришлось сесть на табурет, пережидая приступ дурноты.

«Это просто волнение», — убеждала я себя, прижимая ладонь к животу. — «Столько всего случилось за последнее время. Организм просто устал».

К вечеру, когда за окном стемнело, а Рихард всё не возвращался, я задремала на диване в гостиной, укрывшись пледом. Разбудил меня скрип входной двери.

— Элиза? — его голос, усталый, но тёплый, выдернул меня из сна.

Я села, протирая глаза. Рихард стоял в прихожей, стряхивая снег с плаща. Вид у него был измотанный, но в глазах горел какой-то огонь.

— Ну? — спросила я, поднимаясь. — Как прошло?

Он повесил плащ, подошёл ко мне, обнял и поцеловал в макушку.

— Дольше, чем думали. Совет заседал до вечера, допрашивали Катарину, изучали документы, вызывали экспертов. — Он вздохнул. — Но результат есть. Информацию приняли к сведению, создали комиссию по расследованию зарубежных связей ди Сантиса. Катарине… поверили. Учитывая её помощь в прошлом деле и эти документы, ей даже разрешили остаться у нас на время следствия.

Я выдохнула с облегчением.

— Слава богам. А где она сама?

— Осталась в гостинице недалеко от Совета. Сказала, что не хочет нам мешать, — он усмехнулся. — Думаю, ей нужно время, чтобы переварить всё это. И мне тоже.

Мы прошли на кухню, я заварила чай, и Рихард рассказывал подробности, как Катарина держалась, как убедительно отвечала на вопросы, как один из старых членов Совета, знавший ещё их отца, вдруг прослезился и сказал, что «кровь Вальтеров видно за версту».

— Она очень похожа на отца, — задумчиво сказал Рихард, глядя в кружку. — Я раньше не замечал, а сегодня увидел. Та же манера говорить, тот же взгляд. Столько лет прошло, а я… я как будто заново её узнаю.

— Ты рад, что она вернулась? — спросила я осторожно.

Он долго молчал, потом поднял на меня глаза.

— Не знаю. Часть меня всё ещё злится. Часть, боится снова довериться. Но часть… часть рада. Очень. И это странно, чувствовать такое после стольких лет ненависти.

Я накрыла его ладонь своей.

— Это нормально. Семья, это сложно, уж я то знаю. Но ты не обязан решать всё сразу.

Он улыбнулся, той редкой, тёплой улыбкой, от которой у меня всегда таяло сердце.

— Спасибо. За то, что ты есть. За то, что приняла её. За то, что… — Он не договорил, притянул меня к себе и поцеловал.

Ночью мне снова стало нехорошо. Я проснулась от острого приступа тошноты, едва успела добежать до ванной. Рихард, конечно, тут же оказался рядом, сонный, взъерошенный, но с тревогой в глазах.

— Элиза? Что с тобой?

— Всё хорошо, — прошептала я, ополаскивая лицо холодной водой. — Просто… наверное, съела что-то не то. Или опять волнуюсь.

Он смотрел на меня с сомнением.

— Это уже не первый раз? Ты бледная, ешь мало, а вчера за обедом даже до тарелки не дотронулась.

— Рихард, правда, не волнуйся. Я в порядке.

Но он не успокоился. Уложил меня в постель, укрыл одеялом и долго сидел рядом, поглаживая по голове, пока я не уснула.

Утро началось с того, что я, открыв глаза, поняла: тошнота прошла, но осталось странное, тянущее чувство внизу живота и какая-то непривычная чувствительность во всём теле. Я лежала, прислушиваясь к себе, и вдруг меня осенило.

Нет. Не может быть.

Я начала лихорадочно считать дни. Последние недели были таким водоворотом событий, что я совершенно потеряла счёт времени. Но если вспомнить… когда в последний раз были эти женские дни? До похищения? До суда? До всего этого кошмара? Рихард уже не спал, наблюдал за мной с кровати.

— Ты чего такая встревоженная?

Я посмотрела на него, и вдруг краска залила щёки.

— Я… мне нужно кое-что проверить.

— Что? Ты заболела? — он тут же сел, готовый вскочить.

— Нет! Нет, не заболела. Просто… — я запнулась, не зная, как сказать. — Мне нужно сходить к лекарю. Женскому.

Он замер. В его глазах мелькнуло понимание, потом удивление, потом что-то ещё, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ты думаешь… — начал он осторожно.

— Я не знаю. Но… возможно.

Мы смотрели друг на друга, и в тишине этой комнаты, в сером утреннем свете, зарождалось что-то новое, огромное, пугающее и прекрасное одновременно.

Лекарша, пожилая драконица с добрыми глазами и тёплыми руками, осмотрела меня долго и тщательно. Задавала вопросы, слушала пульс, щупала живот, делала какие-то свои, магические измерения. А я сидела, сжимая край кушетки, и боялась дышать.

— Ну что ж, милочка, — наконец сказала она, улыбаясь. — Поздравляю. Вы беременны. Недель 5 или 6.

Мир вокруг будто взорвался и собрался заново. Беременна. Я беременна. Внутри меня растёт новая жизнь… наша с Рихардом жизнь.

— Вы… вы уверены? — прошептала я.

— Абсолютно. Метка истинной пары часто способствует быстрому зачатию, — она кивнула на моё запястье. — Это магия крови. Так что готовьтесь, милочка. Ваш дракон скоро станет папой.

Я вышла из кабинета на негнущихся ногах. Рихард ждал в коридоре, тут же вскочил, подхватил меня под руку.

— Ну? Что она сказала? Ты здорова? — в его голосе звучала такая тревога, что я невольно улыбнулась.

— Я здорова, — ответила я. И добавила, глядя ему в глаза: — Мы здоровы.

Он замер. Переварил. И вдруг его лицо осветилось такой радостью, какой я никогда не видела, даже в день нашего помолвочного снегопада.

— Ты… мы… — Он не договорил, схватил меня в охапку и закружил по коридору, прямо перед кабинетами других лекарей. — Элиза! Элиза, боги! Я… мы…

— Рихард, поставь меня! — смеялась я, но слёзы счастья уже текли по щекам. — Уронишь же!

— Ни за что, — он поставил меня, но не отпустил, прижал к себе, уткнулся лицом в мои волосы. — Ни за что на свете. Я буду беречь вас. Обоих.

Мы стояли посреди лечебного крыла, обнявшись, и весь мир мог катиться к чертям, нам было всё равно. У нас будет ребёнок. Наш ребёнок.

Вечером, когда мы вернулись домой и я уже в десятый раз пересказывала Катарине, приехавшей узнать новости, все подробности визита к лекарше, в дверь постучали.

Рихард открыл, и на пороге стоял посыльный в форме Верховного Совета, с конвертом, запечатанным сургучной печатью.

— Генералу Вальтеру. Срочно.

Рихард вскрыл конверт, пробежал глазами. Его лицо стало серьёзным.

— Что там? — спросила я, чувствуя, как тревога снова подкрадывается к сердцу.

— Совет требует моего присутствия завтра утром. Обнаружились новые обстоятельства по делу ди Сантиса. — Он посмотрел на Катарину. — Похоже, твоя информация сработала быстрее, чем мы думали. Они кого-то взяли.

Катарина побледнела, но кивнула.

— Я поеду с тобой.

— Нет, — отрезал Рихард. — Ты останешься здесь. С Элизой. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была мольба. — Я не хочу рисковать вами обеими. Если там действительно заваривается что-то серьёзное, вы должны быть в безопасности. А здесь, под защитой дома… я буду спокойнее.

Я хотела возразить, но поняла, что он прав. Теперь я отвечаю не только за себя.

— Хорошо, — сказала я. — Мы останемся. Но ты будь осторожен.

Он подошёл, поцеловал меня долгим, нежным поцелуем.

— Обещаю.

Ночь прошла тревожно. Рихард уехал рано утром, а мы с Катариной остались вдвоём в большом, тихом доме. Она пыталась меня отвлекать разговорами, рассказывала о своей жизни в соседнем королевстве, о работе в архивах, о том, как тосковала по родине. Я слушала вполуха, прислушиваясь к каждому шороху за окном.

К полудню, когда солнце ненадолго выглянуло из-за туч, в дверь снова постучали. Катарина пошла открывать, а я осталась в гостиной, прижимая руки к животу, где теперь, как я знала, росла новая жизнь.

— Элиза! — её голос был странным — встревоженным и удивлённым одновременно. — Тебе письмо. Оно… без подписи, но адресовано тебе.

Я взяла конверт, вскрыла. Внутри был один листок, исписанный знакомым почерком.

Почерк на пожелтевшем листе был неровным, торопливым, но до боли знакомым. Тони. Я узнала бы его каракули где угодно, те же завитки, та же манера зачёркивать ошибки, та же детская привычка нажимать на перо так сильно, что чернила проступали на обратной стороне.

'Сестрёнка.

Если ты это читаешь, значит, я всё-таки вляпался по-крупному. Прости, что не сказал раньше, думал, справлюсь сам. Дурак.

Я знаю, что ди Сантис был не один. У него были сообщники здесь, в столице. Люди, которых никто не заподозрит. Я пытался выяснить, кто именно, но они слишком осторожны. Единственное, что успел узнать, встречались они в старом особняке на улице Мёртвых Сапожников. Там, в подвале, за фальшивой стеной, спрятаны документы. Переписка, планы, имена.

Я не знаю, жив ли я буду, когда ты прочтёшь это. Надеюсь, что да. Но если нет… не вини себя. Ты всегда была лучше нас всех. Просто слишком добрая для этого мира.

Береги себя. И того дракона своего береги. Он, кажется, нормальный мужик, хоть и солдафон.

Твой глупый брат Тони'.

Письмо выпало из моих рук. Катарина подхватила его, быстро пробежала глазами, и её лицо стало таким же белым, как снег за окном.

— Боги… Элиза, это же…

— Я знаю, — перебила я, чувствуя, как внутри закипает знакомая решимость. — Там могут быть доказательства. Имена сообщников. Всё, что нужно, чтобы закончить это раз и навсегда.

— Мы должны сказать Рихарду, — Катарина уже тянулась к телефону.

— Нет.

Она замерла, уставившись на меня.

— Что значит «нет»?

— Посмотри на часы, — я кивнула на настенные. — Рихард сейчас на заседании Совета. Мы не знаем, когда он вернётся. А если эти люди узнают, что письмо у нас? Если они успеют уничтожить документы раньше, чем мы туда доберёмся?

Катарина колебалась. Я видела, как в её глазах борются осторожность и понимание моей правоты.

— Элиза, ты беременна. Рихард убьёт меня, если с тобой что-то случится.

— Со мной ничего не случится, — я уже натягивала плащ. — Мы просто съездим, проверим. Если там действительно тайник, заберём документы и сразу вернёмся. Если нет, ну, значит, ошибка. Рихарду даже знать не обязательно.

— Ты безумна, — выдохнула Катарина, но в её голосе звучало что-то похожее на восхищение. — Совсем как он в молодости.

— Это комплимент? — усмехнулась я.

— Наверное. — Она вздохнула и тоже начала одеваться. — Ладно. Но если нам придётся драться, ты будешь позади меня. Поняла?

— Поняла.

Улица Мёртвых Сапожников оказалась именно такой, как звучало, узкой, тёмной, застроенной старыми, покосившимися домами, которые, казалось, помнили ещё времена основания города. Снег здесь никто не убирал, и мы проваливались по щиколотку, пробираясь к тринадцатому номеру.

Дом стоял в глубине двора, заросшего голыми кустами. Окна были заколочены досками, дверь заперта на ржавый замок, но Катарина только фыркнула.

— Для таких замков у меня есть отмычки. Профессиональное, — она подмигнула и через минуту уже возилась с механизмом.

— Откуда ты умеешь? — удивилась я.

— Жизнь научила, — коротко ответила она. — Когда сбегаешь из дома с не тем мужчиной, а потом он тебя бросает в чужой стране, приходится осваивать разные навыки.

Замок щёлкнул, дверь со скрипом отворилась. Внутри пахло сыростью и плесенью, меня опять немного затошнило, но сейчас не время. Катарина зажгла небольшой фонарь, и мы двинулись вниз, в подвал.

Лестница скрипела под ногами, ступени кое-где проваливались. Я прижимала руку к животу, мысленно разговаривая с крошечной жизнью внутри: «Всё хорошо, маленький. Мама просто ищет правду. Потерпи».

Подвал оказался огромным, видимо, дом стоял на старых фундаментах, уходящих глубоко в землю. Катарина водила фонарём по стенам, пока не наткнулась на участок, где камень выглядел новее.

— Здесь, — сказала она, ощупывая кладку. — Помоги найти рычаг.

Мы шарили руками по холодным камням, пока мои пальцы не наткнулись на небольшой выступ. Я нажала, и часть стены, почти бесшумно, отошла в сторону, открывая небольшую нишу.

Внутри лежал металлический ящик.

— Есть, — выдохнула я, доставая его.

— Открывай скорее, — Катарина светила фонарём.

Я поддела крышку, она поддалась легко. Внутри, аккуратно сложенные, лежали стопки писем, какие-то документы с печатями, несколько фотографий. Я взяла верхнее письмо, развернула.

И замерла.

— Что там? — Катарина заглянула через плечо.

— Это… это список, — прошептала я. — Имён. Должностей. И среди них…

Я не договорила. Потому что одно из имён я знала слишком хорошо. Оно было выведено каллиграфическим почерком, и рядом стояла пометка: «Финансирование, связи, организация побега в случае провала».

— Элиза? — голос Катарина дрогнул. — Ты чего побледнела?

Я подняла на неё глаза.

— Нам нужно возвращаться. Немедленно.

Рихард ворвался в дом через час, когда мы уже сидели на кухне, сжимая в руках остывший чай и не в силах вымолвить ни слова. Увидев наши лица, он замер.

— Что случилось?

Я молча протянула ему письмо Тони и верхний документ из ящика. Он читал долго, и с каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее.

— Это… — он запнулся. — Это же глава Верховного Совета. Лорд Эдвард Блэквуд. Человек, который вёл расследование. Который допрашивал Катарину. Который…

— Который теперь знает, что мы что-то нашли, — закончила я. — Тони спрятал письмо у надёжного человека с просьбой отправить, если с ним что-то случится. Мы не знаем, кто этот человек. Не знаем, сколько людей Блэквуда следят за нами. Но если они узнают, что мы были в том доме…

Рихард рухнул на стул, провёл рукой по лицу. Впервые я видела его таким, не просто уставшим, а раздавленным тяжестью принятого решения.

— Нужно идти в Совет, — тихо сказала Катарина. — С этими документами. Блэквуд не сможет отвертеться.

— Сможет, — Рихард покачал головой. — Если у него есть люди везде, если он контролирует половину Совета, эти документы просто исчезнут. А мы, станем врагами народа. Или жертвами несчастного случая.

— Тогда что? — я сжала его руку. — Что нам делать?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл его на мой живот, и в его глазах мелькнуло что-то такое… такое, от чего у меня сжалось сердце.

— Мы уедем, — сказал он. — Из города. Из страны. Куда угодно, подальше от этого всего.

— Что? — выдохнула Катарина.

— Ты слышала. — Рихард встал, начал ходить по кухне. — Мы сделали всё, что могли. Мы раскрыли заговор ди Сантиса, мы нашли его сообщников, мы передали информацию в Совет. Дальше, не наша война. У нас теперь есть… — он остановился, глядя на меня, — у нас теперь есть ради чего жить. И я не позволю, чтобы наш ребёнок рос в этом мире, где предательство стало нормой, где правда ничего не стоит, а власть принадлежит тем, у кого больше грязи.

Я молчала, переваривая его слова. Часть меня кричала, что бежать, это трусость. Что мы не имеем права оставить всё как есть, зная правду. Но другая часть, та, что прижимала руку к животу, где билась новая жизнь, шептала: «Он прав».

— Ты хочешь, чтобы мы просто сбежали? — спросила Катарина. В её голосе звучало разочарование. — Бросили всё?

— Я хочу, чтобы мы выжили, — жёстко ответил Рихард. — Ты не видела, что бывает с теми, кто встаёт на пути у таких, как Блэквуд. Я видел. Их находят мёртвыми в собственных домах. Или не находят вовсе. Или находят, но уже слишком поздно, и рядом, их жён, их детей. — Он посмотрел на меня, и в его глазах стояла такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Я не допущу этого. Ни за что.

Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая. Катарина отвернулась к окну, сжимая кулаки. А я смотрела на Рихарда и понимала: он прав. Как бы ни хотелось мне бороться, как бы ни жгла меня несправедливость, риск был слишком велик.

— Отчасти ты прав, — тихо сказала я, и он резко обернулся ко мне. — Мы спасли себя, мы спасли друг друга. Дальше… дальше должна работать система. И если она сломана, мы не сможем починить её в одиночку. Особенно сейчас. — Я коснулась живота.

— Но… Рихард, я не хочу, чтобы наш ребёнок рос в таком мире. Где правда ничего не стоит, где предатели сидят в Совете, а честные люди вынуждены бежать. Если мы уедем, мы просто отдадим эту победу.

Он подошёл ко мне, опустился на колени, взял мои руки в свои.

— Элиза, послушай меня. Мы не отдаём им победу. Мы сохраняем самое главное, нас. Нашу семью. Нашего ребёнка. А когда он родится, когда вырастет — мы вернёмся. Если будет зачем. Если будет куда. Но сейчас, с этими документами, с этим знанием… мы слишком уязвимы. Блэквуд не остановится ни перед чем.

Я смотрела в его серые глаза, и видела в них страх за нас.

— Куда мы поедем? — спросила я.

Он выдохнул с облегчением.

— Есть одно место. На Северном побережье, у самого моря. Там старый дом, который принадлежал ещё моему деду. Никто о нём не знает, он не числится в документах. Мы сможем переждать там, пока всё уляжется. А потом… потом решим.

— А документы? — Катарина повернулась к нам. — То, что мы нашли?

Рихард поднялся, подошёл к ящику, который мы привезли, и достал верхние листы.

— Сделаем копии. Одни спрячем здесь, в надёжном месте. Другие возьмём с собой. Если Блэквуд начнёт охоту, у нас будет рычаг давления. Если нет… когда-нибудь они всё равно всплывут.

Катарина долго смотрела на него, потом кивнула.

После недели, проведённой в дороге, после ухабистых просёлочных дорог и дешёвых придорожных гостиниц, этот дом казался миражом, старым, потрескавшимся от времени, но настоящим.

— Ну, вот мы и на месте, — Рихард спрыгнул, помог мне спуститься. — Как ты? Устала?

— Есть немного, — призналась я, прижимая руку к животу. За эту неделю я научилась постоянно его касаться, маленькая привычка, которая успокаивала и напоминала, что мы не одни. — Но это приятная усталость.

Катарина осталась в городе. Мы уговаривали её ехать с нами, но она только покачала головой.

— Кто-то должен присматривать за домом и делать вид, что вы просто уехали в небольшое путешествие, — сказала она на прощание. — Я справлюсь. И если что-то узнаю, дам знать.

Рихард долго сжимал её в объятиях, и я видела, как в его глазах блестят слёзы, которые он так и не позволил себе пролить.

— Береги себя, сестрёнка.

— Ты тоже. И их береги, — она кивнула на меня.

А теперь мы стояли перед домом, которому предстояло стать нашим убежищем. Дом был старым, но крепким, сложенный из серого камня, с высокой черепичной крышей и большими окнами, выходящими прямо на море.

— Ну что, хозяйка, — Рихард подхватил меня на руки, — внесу тебя в наш новый дом по всем правилам?

— Рихард! — я рассмеялась, обвивая его шею руками. — Тут же порог! Споткнёшься!

— Никогда, — серьёзно ответил он, переступая через порог. — С тобой на руках, никогда.

Он нёс меня через пустые комнаты, и я смотрела по сторонам, уже представляя, как расставим мебель, как повесим шторы, как будем сидеть у камина долгими зимними вечерами.

— Нравится? — спросил он, опуская меня на пол в самой большой комнате, видимо, будущей гостиной.

— Очень, — честно ответила я. — Здесь пахнет морем, это успокаивает.

— И пылью, — усмехнулся он. — Придётся хорошенько убраться.

— Ничего, справимся.

Первые дни пролетели в хлопотах. Мы мыли окна, вытряхивали старые ковры, переставляли мебель, которую нашли на чердаке, старую, но крепкую, сделанную на совесть. Рихард чинил скрипучие половицы, а я готовила незамысловатые обеды на древней плите, которая, к моему удивлению, работала.

К концу недели дом начал обретать черты жилья. В гостиной появились кресла, накрытые пледами, на подоконниках, свечи в старых подсвечниках, на кухне, запах свежего хлеба и травяного чая.

Мы жили в каком-то сладком забытьи, отгородившись от всего мира. Ни газет, ни писем, ни вестей из столицы. Только море, только небо, только мы двое, и маленькая жизнь, которая росла внутри меня.

— Элиза, — позвал Рихард однажды утром, когда я разбирала очередную коробку с какой-то старой рухлядью. — Иди сюда.

Я прошла за ним на второй этаж, в комнату, которую мы пока не трогали. Она была меньше остальных, с двумя окнами, выходящими на восток, туда, где вставало солнце.

— Смотри, — он взял меня за руку и ввёл внутрь. — Здесь будет детская.

У меня перехватило дыхание. Я представила, нет, я увидела эту комнату другой: светлые стены, деревянная кроватка с балдахином, мягкий ковёр на полу, игрушки на полках. И маленькое существо, наше с ним дитя, которое будет делать первые шаги именно здесь.

— Каким ты его видишь? — прошептала я.

— Нашего ребёнка? — он задумался, и его лицо стало таким мягким, каким я его ещё не видела. — Я вижу его… или её, с твоими глазами. Твоей улыбкой. Твоей добротой. А характер, пусть будет мой. Чтобы мог постоять за себя.

— Жёсткий характер? — улыбнулась я.

— Упрямый, — поправил он. — Или как у матери, чтобы никогда не сдавался.

Я рассмеялась и ткнула его в бок.

— Я тоже упрямая?

— Ты, да. И это прекрасно.

Мы стояли посреди пустой комнаты, обнявшись, и я чувствовала, как его руки скользят по моей спине, прижимая ближе.

— А какой ремонт мы здесь сделаем? — спросила я, когда тишина стала слишком тёплой.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы было светло. Много света. И чтобы кроватка стояла так, чтобы солнце будило ребёнка по утрам. — Я показывала руками, уже представляя. — И ковёр, мягкий, пушистый, чтобы можно было ползать. И полки с книгами, низко, чтобы сам мог достать. И…

— И? — он смотрел на меня с такой любовью, что у меня сердце зашлось.

— И чтобы ты сделал колыбель своими руками, — выдохнула я. — Как твой дед делал для твоего отца.

Он улыбнулся.

— Откуда ты знаешь про колыбель?

— Твоя сестра рассказала.

— Ладно. — Он коснулся губами моего виска. — Я сделаю. Самую лучшую колыбель. Для нашего малыша.

Мы ещё долго стояли так, обнимаясь, а потом он вдруг подхватил меня на руки и понёс вниз.

— Рихард! — я рассмеялась. — Ты куда?

— В гостиную, — ответил он, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого у меня всегда подкашивались колени. — Я слишком долго ждал, чтобы остаться с тобой наедине по-настоящему. Без спешки, без страха, без всего этого.

— А вещи? — слабо запротестовала я. — Коробки?

— Подождут.

В гостиной горел камин, Рихард разжёг его ещё утром, и теперь огонь весело потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Он опустил меня на мягкий ковёр прямо перед камином и навис сверху, опираясь на руки.

— Я люблю тебя, — сказал он просто. — Каждую минуту каждого дня. И сегодня я хочу доказать это тебе.

Я потянулась к нему, притягивая за шею, и наши губы встретились в поцелуе, медленном, тягучем, полном всей той нежности, что накопилась за эти дни хлопот и забот.

Его руки уже расстёгивали пуговицы на моей рубашке, а мои пальцы запутались в его волосах. Мы целовались жадно, словно пытаясь наверстать все те часы, что провели за работой, а не в объятиях друг друга.

Его губы скользили по моей коже, оставляя за собой дорожку из мурашек. Он знал каждое моё чувствительное место, и пользовался этим безжалостно. Шея, ключицы, мочка уха, везде, где его поцелуи заставляли меня выгибаться и тихо стонать.

— Рихард… — выдохнула я, когда его ладони легли мне на грудь.

Его большой палец очертил сосок, заставляя меня вздрогнуть.

Он раздевал меня медленно, смакуя каждое движение, каждую новую полоску обнажённой кожи. Когда я осталась в одной сорочке, он замер, любуясь.

Я притянула его к себе, целуя, чувствуя, как его руки скользят по моим бёдрам, приподнимая сорочку. Потом ткань исчезла совсем, и мы остались вдвоём — обнажённые, в свете камина, на мягком ковре.

— Я хочу тебя, — прошептала я ему в губы.

Он входил в меня медленно, осторожно, но так глубоко, что мир вокруг исчез.

Мы двигались в ритме, который знали только мы, то быстрее, то медленнее, то почти останавливаясь, чтобы продлить мгновение. Его губы не отрывались от моих, его руки гладили мои бёдра, мою грудь, мой живот, и каждое прикосновение отдавалось во мне вспышкой удовольствия.

— Смотри на меня, — прошептал он, и я открыла глаза. В его взгляде было столько любви, что у меня перехватило дыхание. — Я люблю тебя, Элиза.

Волна удовольствия накрыла меня медленно, словно обнимая.

Я простонала, негромко, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как тело сотрясают сладкие судороги. Он последовал за мной почти сразу, глубокий стон, и горячее внутри, и тяжесть его тела сверху, и тишина, нарушаемая только треском камина и нашим дыханием.

Мы лежали, переплетённые, на ковре, и я чувствовала, как бьётся его сердце где-то под моей щекой. Ровно, сильно, успокаивающе.

— Я так тебя люблю, — прошептал он в мои волосы.

— А я тебя, — ответила я. — И знаешь что?

— Что?

— Я поняла это с первого раза. — Я тихо посмеялась — Не обязательно говорить об этом всегда.

Он приподнялся на локте, заглядывая мне в глаза.

— Люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя, Элиза.

Он говорил это, уткнувшись в моё ухо. От чего по коже прошла волна мурашек, и я глупо засмеялась. Он улыбнулся той самой редкой, тёплой улыбкой и поцеловал меня в кончик носа.

Мы ещё долго лежали так, глядя на огонь, слушая, как за окном шумит море. А потом, когда совсем стемнело, Рихард поднялся, подхватил меня на руки и отнёс в спальню, на настоящую кровать, с чистым бельём и тёплым одеялом.

— Завтра будем думать о детской, — сказал он, укрывая нас обоих.

Утро встретило нас солнцем, пробивающимся сквозь шторы, и криками чаек. Я открыла глаза и первым делом увидела его, он смотрел на меня, подперев голову рукой.

— Долго ты так лежишь? — спросила я хрипло.

— Всю ночь, — улыбнулся он. — Смотрел, как ты спишь. И думал о том, какой я счастливый.

— Даже когда я храплю? — усмехнулась я.

— Ты не храпишь. Ты тихо сопишь, как маленький дракончик.

— Сам ты дракончик, — я ткнула его в бок. — Большой, старый, ворчливый дракон.

— Зато твой, — он притянул меня к себе и поцеловал.

После завтрака мы снова поднялись в детскую. При свете дня она казалась ещё больше и светлее. Рихард достал старую рулетку и принялся измерять стены, а я ходила за ним и записывала цифры в блокнот.

— Здесь поставим кроватку, — показывала я. — А здесь, комод. В углу, кресло-качалка, чтобы укачивать по ночам.

— Кресло-качалка? — он поднял бровь. — У нас есть одно на чердаке. Старое, дедовское.

Я задумалась.

— Я хочу, чтобы было светло. Может, кремовый? Или нежно-голубой?

— А если не знать, кто родится? — спросил он осторожно.

— Тогда кремовый, — решила я. — Он подходит всем. А игрушки и одеяльца можно будет добавить цветные, розовые или голубые, когда узнаем.

Он кивнул, что-то записывая в свой блокнот.

— А на полу, ковёр. Пушистый, мягкий. Я закажу у знакомого мастера.

— Ты всё можешь, — улыбнулась я.

— Для вас, всё. — Он обнял меня со спины, положив руки на мой живот. — Как думаешь, он или она уже слышит нас?

— Надеюсь, что да, — я накрыла его руки своими. — Что чувствует наше тепло, наш голос.

Рихард наклонился к моему животу и заговорил — серьёзно, как с подчинённым на плацу:

— Слушай сюда, маленький. Ты там расти здоровым и сильным. Маму слушайся. А когда родишься, я научу тебя всему, что умею. Летать, драться, защищать своих.

У меня защипало в глазах.

— Ты будешь самым лучшим отцом, — прошептала я.

— Постараюсь, — ответил он. — Очень постараюсь.

Следующие дни текли медленно и сладко, как тягучий мёд. Мы просыпались с первыми лучами солнца, завтракали на кухне, где уже поселился запах свежего хлеба и травяного чая, а потом расходились по делам. Рихард колол дрова для камина, чинил старые оконные рамы, а я возилась в доме, раскладывая по местам найденные сокровища, вешала картины, пожелтевшие книги, какие-то безделушки.

Катарина прислала письмо на третий день, короткое, скупое, но тёплое: «Всё спокойно. Враг затаился, но я слежу. Скучаю. Целую. К.»

Мы оба выдохнули с облегчением, прочитав эти строки. Значит, пока всё тихо. Значит, у нас есть время ещё немного пожить спокойно..

— Она сильная, — сказала я, сворачивая письмо. — Твоя сестра.

— Да, — Рихард улыбнулся, но в глазах мелькнула тень. — Сильнее, чем я думал. И умнее. Иногда меня это даже пугает.

— Почему?

— Потому что она слишком похожа на меня, — он усмехнулся. — А я знаю, на что способен, когда дело касается тех, кого люблю.

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду. Просто прижалась к нему и поцеловала в щёку.

На четвёртый день мы отправились на прогулку к морю. Погода стояла ясная, морозная, но солнце грело почти по-весеннему. Я закуталась в тёплый плащ, Рихард накинул на плечи старый бушлат, найденный в чулане, и мы побрели по берегу, вдоль кромки прибоя.

— Смотри, — показал он на скалы вдалеке. — Там, говорят, в шторм разбился корабль. Мой дед рассказывал, что матросов выбросило на берег, и они жили потом в деревне, женились на местных.

— Романтичная история… почти, — улыбнулась я.

— Или трагичная. Смотря с какой стороны посмотреть.

Мы шли молча, слушая крики чаек и шум волн.

— Элиза, — вдруг сказал Рихард, останавливаясь. — А как мы назовём ребёнка?

Я замерла, поражённая вопросом. Как-то не думала об этом всерьёз, всё время занимали заботы о безопасности, обустройстве, выживании.

— Я… не знаю, — честно призналась я. — Если мальчик… может, в честь твоего отца?

Он покачал головой.

— Хельмут. Хорошее имя, но слишком тяжёлое для ребёнка. Пусть у него будет что-то более светлое.

— Тогда, может, Фридрих? В честь деда?

— Фридрих Вальтер, — он попробовал на вкус. — Звучит. А если девочка?

Я задумалась, глядя на море.

— Я хотела бы назвать её Марией. В честь моей бабушки. Она была единственной в семье, кто относился ко мне по-доброму.

— Мария, — повторил он. — Красиво. Мария Вальтер.

— Тебе нравится?

— Мне нравится всё, что нравится тебе, — он обнял меня, прижимая к себе. — Ребенку достанется моя фамилия и отчество. Пусть тебе хоть имя останется.

Мы стояли так, обнявшись, и я чувствовала, как внутри разливается тепло. Впереди была целая жизнь, полная неизвестности, но сейчас, в этот момент, было только счастье.

Вечером, когда за окном стемнело и ветер начал завывать в трубе, мы сидели в гостиной у камина. Рихард читал какую-то старую книгу, найденную на чердаке, а я вязала, Фрида перед отъездом научила меня нескольким простым узорам, и теперь я пыталась соорудить крошечные пинетки.

— Элиза, — вдруг отложил книгу Рихард. — Можно тебя спросить?

— Конечно, — я подняла глаза.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Помнишь письмо Тони? То, что вы нашли в тот день, когда я был в Совете?

Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то сжалось.

— Я всё думаю, — продолжил он. — Как вы вообще нашли тот дом? Улица Мёртвых Сапожников длинная, домов там много. Тони не указал номер в письме.

Я замерла, вспоминая.

— Там был адрес, — сказала я неуверенно. — Полный. Улица, номер, всё…

— Покажи мне письмо, — попросил Рихард.

Я поднялась, принесла конверт, который мы бережно хранили вместе с другими документами. Рихард развернул листок, пробежал глазами.

— Элиза, — он поднял на меня взгляд, и в нём было что-то странное. — Здесь не указан номер. Только улица.

— Не может быть, — я взяла письмо, перечитала. Действительно, Тони написал: «в старом особняке на улице Мёртвых Сапожников». Ни слова о номере. — Но… мы пошли именно к тринадцатому…

Рихард смотрел на меня, и я видела, как в его глазах зарождается тяжёлая мысль.

— Ты сказала, что тебя привела Катарина.

— Да, — кивнула я. — Она знала, куда идти. Я думала, она прочитала адрес в письме, но теперь… — я запнулась. — Рихард, о чём ты думаешь?

Он встал, прошёлся по комнате.

— Откуда Катарина знала точный адрес? — он повернулся ко мне. — Элиза, это очень странно.

Я тоже встала, чувствуя, как внутри закипает тревога.

— Ты думаешь, она… она как-то связана с этим? Но зачем? Она же помогла нам! Она принесла документы, она рисковала…

— Я не знаю, — Рихард провёл рукой по лицу. — Не знаю, что и думать. Она моя сестра, я хочу ей верить. Но это… это не может быть совпадением.

Мы замолчали. В комнате было слышно только потрескивание дров в камине.

— Что нам делать? — спросила я наконец.

— Пока ничего, — он подошёл ко мне, обнял. — Не будем паниковать раньше времени. Может, есть объяснение. Может, она действительно узнала как-то иначе. Но… думаю стоит съездить домой — он вздохнул.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся сильно и ровно. Что бы ни случилось, мы справимся. Мы всегда справлялись.

За окном выл ветер, нагоняя новые тучи. А в доме было тепло и уютно, но где-то глубоко внутри зародилась маленькая трещинка сомнения.

Рихард

Дорога до столицы заняла какое-то время. Я гнал лошадей без жалости, останавливаясь только для того, чтобы сменить их и перекусить на скорую руку. Мысли метались в голове, как раненые звери, не находя покоя.

Элиза осталась в доме у моря. Она напрашивалась со мной, но я не взял её. Слишком рискованно. Слишком много неизвестного. И если Катарина действительно замешана в чём-то тёмном, я не хотел подвергать опасности их обоих, и заставлять нервничать.

— Я справлюсь, — сказал я, целуя её на прощание. — Ты останешься здесь.

Она улыбнулась, но в глазах плескалась тревога.

— Только вернись, — прошептала она. — Обещай.

— Обещаю.

Город встретил меня серым небом и остатками снега. Я оставил лошадей на постоялом дворе и пешком направился к своему дому. Сердце колотилось где-то в горле, когда я подходил к знакомой двери.

Катарина открыла не сразу. Сначала шорох за дверью, потом щелчок замка, и вот она стоит на пороге, бледная, удивлённая, с растрёпанными после сна волосами.

— Рихард? — в её голосе звучало неподдельное изумление. — Ты… что ты здесь делаешь? А где Элиза? С ней всё в порядке?

— С ней всё хорошо, — ответил я, переступая порог. — Она осталась в доме у моря. Мне нужно поговорить с тобой.

Катарина отступила, пропуская меня внутрь. В доме было чисто, уютно, кажется, она научилась печь пироги, как Фрида. На столе лежала раскрытая книга, рядом, чашка с остывшим чаем.

— Проходи, — она провела меня в гостиную.

— Ничего не хочу, — я сел в кресло и посмотрел на неё в упор. — Катарина, мне нужно увидеть документы. Те самые, которые ты принесла. С именами сообщников ди Сантиса.

Она замерла на мгновение, но тут же взяла себя в руки.

— Конечно, — сказала она спокойно. — Они здесь. Я их никуда не убирала.

Она подошла к секретеру, достала знакомую папку и протянула мне. Я взял, раскрыл, пробежал глазами по знакомым страницам. Всё те же имена, те же должности. Всё та же аккуратная, каллиграфическая подпись лорда Блэквуда.

Я смотрел на документы, делая вид, что внимательно изучаю их, а сам думал, как подойти к главному. Потом поднял глаза на сестру.

— Кстати, Катарина, — спросил я как можно небрежнее. — А как звали твоего мужа? Того, который бросил тебя в чужой стране? Напомни.

Она вздрогнула. Едва заметно, но я заметил. В её глазах мелькнуло что-то, страх? Растерянность?

— Зачем тебе? Столько времени прошло… — спросила она, и голос её дрогнул. — Это не имеет значения. Всё в прошлом.

— Всё же, — настаивал я. — Напомни.

Катарина отвернулась к окну. Долгая пауза, напряжённая.

— Лорд Эдвард Блэквуд-младший, — сказала она наконец. — Сын главы Совета. Мы были женаты меньше года. Он оказался… не тем, за кого себя выдавал.

У меня внутри всё оборвалось. Я медленно перевёл взгляд на список, на имя «лорд Эдвард Блэквуд», и рядом — пометка: «Финансирование, связи, организация побега».

— Катарина, — мой голос звучал ровно, но я сам слышал в нём ледяную сталь. — Посмотри сюда.

Я протянул ей документ. Она взяла, пробежала глазами, и я увидел, как краска отливает от её лица. Она стала белой, как тот снег за окном.

— Я… я не знала, — прошептала она.

— Не знала? — я встал, и во мне закипала ярость. — Ты принесла документы, которые обвиняют твоего бывшего мужа в связях с ди Сантисом. Ты знала, что мы их найдём.

— Рихард, послушай…

— Нет, это ты послушай! — рявкнул я. — Ты использовала нас! Ты сыграла на чувствах Элизы, подделала письмо от её брата, чтобы заманить её в тот дом и убедить в подлинности документов! Откуда ты знала точный адрес? А? Откуда, если в письме Тони его не было?

Катарина отшатнулась, прижалась спиной к стене. В её глазах блестели слёзы.

— Я… я просто хотела, чтобы этот монстр сел в тюрьму, — выдохнула она. — Он разорил меня, опозорил, бросил в чужой стране! А его отец прикрывал его, заметал следы, делал вид, что ничего не случилось!

— И ты решила, что наш момент, подходящий? — прорычал я. — Ты втянула нас в это! Ты подставила Элизу, заставила её поверить, что письмо от брата, настоящее! Ты знаешь, как она убивалась по нему⁈ Как она плакала⁈

— Я знаю! — Катарина закрыла лицо руками. — Я знаю, это ужасно, но у меня не было выхода! Блэквуды слишком сильны, их не взять просто так. Мне нужны были союзники, нужен был кто-то, кому поверят. А вы, вы уже были в центре скандала с ди Сантисом, вас знали, вам доверяли…

— И ты решила нами воспользоваться, — закончил я. — Как марионетками.

Она молчала, только плечи её вздрагивали. Я смотрел на неё, на свою сестру, которую только что обрёл и тут же потерял снова. Больше всего бесило даже не то, что она сделала. А то, что она сделала это с Элизой. С моей Элизой, которая и так настрадалась достаточно.

— Письмо, — сказал я жёстко. — То, которое ты отправила Элизе от имени Тони. Оно у тебя, оригинал?

Она кивнула, не поднимая головы.

— В секретере. В нижнем ящике. Там же… там же всё. И поддельные документы.

Я подошёл к секретеру, выдвинул ящик. Внутри лежала стопка бумаг, письма, фотографии, какие-то справки. Среди них, тот самый листок, который я видел у Элизы. Почерк, удивительно похожий на Тони. Даже манера зачёркивать ошибки. Катарина хорошо подготовилась.

— Ты подделала почерк, — констатировал я.

— Я училась этому, когда жила с мужем, — глухо ответила она. — Он любил подделывать документы. Пришлось освоить.

Я взял все бумаги из ящика, подошёл к камину. Катарина вскинула голову.

— Нет! Рихард, там и настоящие улики против Блэквуда!

— Мне плевать на твоего мужа, — ответил я, бросая пачку в огонь. — Я не позволю, чтобы эти фальшивки когда-нибудь использовали против кого-то. Нельзя подставлять людей, даже таких, как твой бывший муж.

Огонь жадно схватил бумагу, языки пламени взметнулись вверх. Катарина смотрела, как горят её многолетние труды, и по щекам её текли слёзы.

— Ты не понимаешь, — прошептала она. — Он монстр. Он заслуживает…

— Заслуживает, — перебил я, поворачиваясь к ней. — Но не так. Не ложью, не подставами, не игрой на чувствах невинных людей. Ты хотела справедливости? Иди в суд. Дай показания. Предъяви настоящие доказательства, если они у тебя есть. Но не смей больше втягивать мою семью в свои игры.

Она опустилась на колени перед камином, глядя, как догорают последние листы.

— Что теперь? — спросила она тихо.

— Мы вернёмся через несколько дней, — сказал я. — Элиза и я. А тебе… тебе пора уезжать. Сегодня же. Я дам денег, документы, всё, что нужно. Но чтобы к нашему приезду тебя здесь не было.

Она подняла на меня глаза, полные боли.

— Ты меня прогоняешь?

— Я не смогу защищать тебя вечно. Особенно теперь, когда у меня есть семья. Элиза носит моего ребёнка, Катарина. И я не позволю, чтобы вы с твоими играми подвергали их опасности.

Она замерла, переваривая услышанное.

— О, боги… — она закрыла лицо руками. — Рихард, прости. Я не знала, что… Если бы…

— Что ты не знала? Плевать, это не меняет того, что ты сделала. — Я подошёл к ней, помог подняться. — Я не держу зла. Ты моя сестра, и я буду любить тебя, что бы ни случилось. Но сейчас тебе нужно уехать.

Она кивнула, смахивая слёзы.

— Хорошо. Я уеду. Сегодня же.

— Я провожу тебя до границы, — сказал я. — И прослежу, чтобы всё было чисто.

Мы стояли посреди комнаты, глядя друг на друга. В огне догорали последние искры фальшивых документов. А в моём сердце догорала последняя надежда на то, что мы можем быть семьёй. По крайней мере, сейчас.

— Прости, Рихард, — прошептала Катарина.

— Прощаю.

Я вернулся в дом у моря через два дня. Элиза ждала меня на пороге, бледная, встревоженная, сжимая руки на животе. Увидев меня, она выдохнула и бросилась в объятия.

— Ты вернулся, — прошептала она. — Я так боялась…

— Я же обещал, — я прижал её к себе, чувствуя, как уходит напряжение последних дней. — Я всегда возвращаюсь.

— Что случилось? Где Катарина?

Я вздохнул.

— Пойдём в дом. Я расскажу тебе всё. Это долгая история.

Мы прошли в гостиную, сели у камина. Я взял её руки в свои и начал рассказывать, всё, без утайки. О Катарине, о её бывшем муже, о поддельных документах, о письме от Тони. Элиза слушала молча, и с каждым моим словом её лицо становилось всё печальнее.

— Она подделала письмо Тони? — переспросила она, когда я закончил. — То, которое я получила в тот день?

— Да. И адрес она знала потому, что сама бывала в том доме раньше, что-бы подбросить документы.

Элиза закрыла глаза.

— Бедный Тони, даже после смерти покоя нет — прошептала она.

— Прости, — я привлёк её к себе. — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти. Я отправил её прочь. Она больше не вернётся.

— Не нужно было, — Элиза открыла глаза и посмотрела на меня. — Она твоя сестра, но она сделала неправильный выбор. Может быть, когда-нибудь…

Я кивнул.

— Не сейчас.

— Я люблю тебя, — сказал я, целуя её в макушку.

— И я тебя, — ответила она. — И мы справимся. Со всем справимся.

После возвращения Рихарда жизнь снова вошла в спокойное русло. Но это было другое спокойствие, не тревожное, не выжидательное, а настоящее, глубокое, как море за окном. Как-же тут хорошо. Мы словно отгородились от всего мира невидимой стеной, и внутри этой стены было только наше тепло, наши разговоры, наши объятия.

Прошло несколько дней. Я просыпалась каждое утро с чувством благодарности, за то, что он рядом, за то, что наш ребёнок растёт внутри меня, за то, что мы живы. Мы гуляли по берегу, собирали выброшенные морем камушки, разговаривали о будущем.

— Знаешь, — сказала я однажды вечером, глядя на закат над морем. — Я не хочу уезжать отсюда.

Рихард обнял меня со спины, положил подбородок мне на макушку.

— Я знаю. Мне тоже здесь нравится.

— Обещай мне, — я повернулась к нему, заглядывая в глаза. — Обещай, что мы вернёмся сюда. Что наш ребёнок будет расти здесь, у моря. Что это станет нашим домом. Настоящим.

Он смотрел на меня долго, серьёзно, и в его серых глазах отражался закат.

— Обещаю, — сказал он наконец. — Мы вернёмся. Обязательно. И сделаем здесь всё, о чём ты мечтаешь.

Я улыбнулась и поцеловала его. В этот момент я верила, что так и будет.

На следующее утро всё изменилось.

Мы завтракали на кухне, наслаждаясь тишиной и видом на море из окна. Я как раз доедала булочку с вареньем, которую испекла накануне, когда в дверь постучали.

Рихард нахмурился, мы никого не ждали, и любой незваный гость в этом уединённом месте вызывал тревогу. Он подошёл к двери, и я услышала негромкий разговор. Потом он вернулся с конвертом в руках.

— Что это? — спросила я, чувствуя, как внутри зашевелилась тревога.

— Письмо от одного доверенного лица, — ответил он, вскрывая конверт.

Я ждала, пока он читал, и видела, как меняется его лицо. С каждой строчкой оно становилось всё мрачнее. Рыхард редко показывал эмоции, но сейчас я читала его как открытую книгу, напряжение, гнев, тревога.

— Что там? — не выдержала я.

— Эдвард Блэквуд-младший объявился в городе, — глухо сказал Рихард. — Бывший муж Катарины. Он расспрашивает о ней. И обо мне.

У меня внутри всё похолодело. Я невольно прижала руку к животу, словно защищая малыша от этой новости.

— Зачем?

— Не знаю. Может, хочет отомстить Катарине, может просто её ищут. А я, всё-же её брат… — он не договорил, но я его понимаю. Он переживает за сестру, и это только больше заставляло меня любить этого дракона.

— Что нам делать?

Рихард посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую стальную решимость, которая всегда появлялась в минуты опасности.

— Медлить нельзя. Надо ехать в город и разобраться с ним. Пока он не наделал бед.

— Но… — я запнулась, оглядывая нашу уютную кухню, море за окном, всё, что стало мне так дорого. — Мы же только что… мы хотели остаться…

— Элиза, — он подошёл ко мне, взял мои руки в свои. Его ладони были тёплыми, но я чувствовала, как напряжены его пальцы. — Я не могу прятаться вечно. Если этому человеку мы нужны, он найдёт нас и здесь. А здесь нет защиты, нет людей, нет ничего. В городе у меня есть связи, есть кому помочь. Я должен встретиться с ним. Но оставлять тебя одну тут не хочу. Я с ума сойду…

Я понимала, что он прав. Разумом понимала. Но внутри всё сжималось от мысли, что нужно покидать этот дом, это море, эту тишину, которая стала для меня исцелением.

— Я поеду с тобой, — сказала я твёрдо.

— Элиза…

Он смотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость, за мою решимость, за то, что я не сдаюсь.

— Хорошо. Но ты будешь рядом и будешь слушаться меня. Договорились?

— Как всегда — я улыбнулась, пожимая плечами.

Мы собрались быстро. Я с тоской оглядывала комнаты, которые успела полюбить, гостиную с камином, спальню с видом на море, маленькую комнатку, которую мы уже мысленно обставили как детскую. Прижимала руку к животу и мысленно прощалась с этим местом. Но в глубине души жила надежда, что мы вернёмся. Рихард обещал.

— Знаешь, — сказала я, когда мы уже садились в карету. — Катарина не плохой человек. Она просто запуталась. И ей очень больно.

Рихард вздохнул, помогая мне устроиться поудобнее.

— Я знаю. Но её методы… они неправильны. И я надеюсь, что когда-нибудь она это поймёт.

— Ты простил её?

— Да. — Он помолчал. — Но доверие вернуть будет очень сложно.

Мы тронулись в путь, и дом у моря исчезал за поворотом. Я смотрела на него, пока он не скрылся из виду, и мысленно шептала: «Я вернусь. Мы вернёмся». Ветер доносил запах соли и водорослей.

Дорога до города заняла больше времени, чем я помнила. Или это просто казалось так из-за моего состояния. Каждый толчок кареты отдавался в спине, и Рихард то и дело спрашивал, как я себя чувствую, подкладывал подушки, укутывал пледом. Я уверяла его, что всё хорошо, но на душе скребли кошки.

Город встретил нас шумом, суетой и запахами, от которых я отвыкла. Такой резкий, что меня немного тошнило. Казалось, здесь всё движется слишком быстро, слишком громко. Люди спешили по своим делам, экипажи грохотали по мостовой, разносчики кричали во всё горло, предлагая горячие пирожки и газеты. После тишины побережья это был настоящий удар по чувствам.

Я прижималась к Рихарду, чувствуя себя маленькой и потерянной в этом водовороте. Он обнимал меня за плечи, и его твёрдое, надёжное тепло было единственным якорем в этом хаосе.

— Устала? — спросил он, заметив мой вид.

— Немного. Просто отвыкла.

— Понимаю. Я тоже. — Он сжал мою руку, и в его глазах мелькнула тёплая улыбка, которая всегда меня согревала. — Давай заедем в булочную на углу? Помнишь, Фрида любила оттуда пирожные? Говорила, что у них самые лучшие эклеры во всём городе.

Я улыбнулась, вспоминая, как Фрида ворчала, что эклеры в этой булочной «прямо как в её прошлой жизни». Уже скучаю по ней…

— Помню. Давай.

Булочная встретила нас ароматом свежей выпечки и корицы. Я с наслаждением вдохнула этот запах, он был таким родным, таким уютным, напоминал о более простых и счастливых временах. За прилавком стояла полная женщина с добрым лицом, которая сразу узнала Рихарда.

— Генерал! — всплеснула она руками. — Давненько вас не видели! А это, никак, ваша супруга? Какая красавица!

Рихард слегка смутился, но я заметила, как ему приятно.

— Да, это Элиза, — сказал он. — А мы за эклерами.

— Ой, милые мои, — засуетилась женщина. — У меня как раз свежайшие, только из печи. И пирожные с кремом, и корзиночки с ягодами. Берите, не пожалеете!

Мы купили корзиночку с пирожными и эклерами, завернули в бумагу и вышли на улицу. Я прижимала коробку к себе, как сокровище, и чувствовала, как на душе становится теплее.

— Чуть-чуть сладкого счастья, хоть какая-то польза от города — улыбнулась я.

— Ты заслужила, — ответил Рихард.

Мы сели в карету и поехали дальше. Я смотрела в окно на знакомые улицы, на дома, на людей, и чувство тревоги отступает. Может, всё будет хорошо? Может, мы зря паникуем?

Но когда мы свернули на нашу улицу, я увидела дым…

Чёрные, густые клубы дыма поднимались в небо где-то впереди. Они застилали полнеба, и даже на расстоянии был слышен треск огня и крики людей. Что-то горит… это…

— Останови! — крикнул Рихард кучеру.

Карета резко затормозила. Я едва удержалась, чтобы не упасть, но Рихард уже распахнул дверцу и выскочил наружу. Я за ним, забыв об осторожности.

— Элиза, стой! — крикнул он, но я уже бежала.

Нас остановила толпа зевак и пожарных. Люди стояли плотной стеной, кто-то просто смотрел, кто-то ахал. Я проталкивалась сквозь них, пока не увидела наш дом… то, что от него осталось.

Наш дом, тот самый, где мы жили, где оставили Катарину, где было столько воспоминаний, пылал как факел. Языки пламени вырывались из окон, крыша уже провалилась, и искры летели во все стороны, заставляя людей шарахаться. Пожарные беспомощно поливали огонь водой из шлангов, но это было всё равно что плевать в костёр.

— Боже мой, — прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. Мир поплыл перед глазами, и я схватилась за Рихарда, чтобы не упасть.

Он обнял меня, прижимая к себе.

— Если бы мы не уехали, — выдохнул он. — Если бы остались в городе…

Я не дала ему договорить. Закрыла его рот поцелуем.

— Но мы уехали, — прошептала я, когда отпустила его. — Мы живы. Мы здесь… всё хорошо.

Вокруг суетились люди, пожарные пытались сбить пламя, но дом горел так сильно, что спасти его было невозможно. Я смотрела на это и думала о том, как хрупка жизнь. Ещё несколько дней, и мы могли быть там. Внутри. Спать, читать, разговаривать, и в один… А хватило бы им смелости сделать это, пока мы в городе. Кто-то, похоже, просто хочет, чтобы мы убрались отсюда.

— Катарина… — прошептала я. — Она же была здесь? Она успела уехать?

Рихард покачал головой, его лицо было мрачным.

— Я отправил её на границу два дня назад. Она должна была уже быть далеко. Он не договорил, но я поняла. Мысль о том, что его сестра могла погибнуть в этом огне, была невыносима.

— Она уехала, — сказала я твёрдо, сама не зная, откуда у меня эта уверенность.

Рихард посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула благодарность.

— Это Блэквуд, — глухо сказал он. — Он знал, что мы здесь. Или думал, что мы здесь. Или хотел уничтожить всё, что связано с Катариной.

— Он хотел убить нас?

— Или её. Или просто замести следы. Неважно. — Он повернулся ко мне, — Мы вовремя вернулись. Мы видели это своими глазами. И теперь я знаю, что делать.

— Что?

— Найти его. И закончить это раз и навсегда. Пока он не натворил ещё больше бед.

Я кивнула, прижимаясь к нему. Страх смешивался с решимостью. Мы выжили. Мы справились с большими трудностями. Справимся и с этим.

Вокруг всё ещё горел дом, рассыпаясь в пепел. Люди вокруг шептались, кто-то плакал, кто-то пытался помочь пожарным. А я смотрела на этот огонь и думала о том, что это конец. Конец нашей прошлой жизни.

Но у нас был другой дом, там, у моря. И мы обязательно вернёмся туда. Когда всё закончится.

Мы стояли у догорающего дома, и я всё ещё не могла поверить, что это реальность. Ещё утром я пила чай на кухне у моря, мечтала о детской, а теперь смотрела, как пепел нашей столичной жизни разлетается по заснеженной улице.

Рихард обнимал меня, и я чувствовала, как его сердце колотится где-то под моей щекой. Он думал о том же, о чём и я — о Катарине, у неё всё хорошо? Оставалось только верить.

— Нам нужно где-то переночевать, — тихо сказал он. — В гостиницу я тебя не повезу, слишком опасно. Хочу, чтобы ты была у кого-то под присмотром.

— Тогда куда?

Он помолчал, и я увидела, как на его лице появляется странное выражение, смесь решимости и неловкости.

— Есть одно место. Правда, тебе оно может не понравиться.

Я подняла на него глаза.

— Куда?

— К Энзо и Сильвии.

Я замерла. Энзо? Мой бывший муж? Тот самый человек, который три года делал мою жизнь невыносимой? Я хотела возразить, но Рихард продолжил:

— Послушай, я знаю, что ты чувствуешь. Но их особняк, одно из самых безопасных мест в городе. Сильвия, по крайней мере, точно будет не против. А Энзо… с ним я разберусь.

— Ты серьёзно? — выдохнула я. — После всего, что он сделал?

— Элиза, — он взял моё лицо в ладони, заставляя смотреть в глаза. — Я не оставлю тебя одну в отеле, где Блэквуд может до тебя добраться. А если я пойду искать его, мне нужно быть спокойным за вас с малышом. У Сильвии вы будете под защитой. Это ненадолго. Обещаю.

Я смотрела в его глаза и понимала, что он прав. Как бы ни было мне противно, безопасность важнее.

— Хорошо, — прошептала я. — Но если Энзо хоть слово скажет…

— Я лично заставлю его жалеть об этом, — жёстко пообещал Рихард. — Пошли.

Особняк Крешенци встретил нас всё той же мрачной роскошью. Тяжёлые двери, холодный камень, барельефы крылатых предков на стенах. Я невольно поёжилась, вспоминая, сколько унижений пережила в этих стенах. Рихард сжал мою руку, словно чувствуя моё состояние.

Нас встретил знакомый дворецкий, тот самый, что три года наблюдал за моими мучениями с каменным лицом. Увидев меня, он едва заметно приподнял бровь, но ничего не сказал. Проводил в гостиную.

Сильвия сидела в кресле у камина с книгой в руках. Увидев нас, она вскочила, и на её лице отразилось искреннее удивление. После суда она сильно изменилась, исчезла прежняя надменность, в глазах появилась какая-то новая глубина.

— Рихард? Элиза? — она подошла к нам, и в её взгляде мелькнула тревога. — Что случилось? Выглядите так, будто мир рухнул.

— Почти, — усмехнулся Рихард. — Наш дом сгорел. Буквально час назад.

Сильвия ахнула, прикрыв рот рукой.

— Боги… вы в порядке? Никто не пострадал?

— Мы в порядке, потому что нас не было дома. Но нам нужно где-то остановиться на пару дней. И гостиница, не вариант.

Я ожидала колебаний, но Сильвия кивнула без раздумий.

— Конечно. Оставайтесь. У нас полно свободных комнат. — Она перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Элиза, я понимаю, что тебе здесь неуютно. Но обещаю, я прослежу, чтобы никто тебя не трогал.

Я хотела ответить, но в этот момент в гостиную вошёл Энзо.

Он выглядел… странно. Не таким, как раньше. Исчезла привычная надменность, вместо неё, какая-то нервозность, взгляд бегающий, плечи ссутулены. Увидев нас, он замер, и его лицо вытянулось.

— Что… что они здесь делают? — спросил он, обращаясь к Сильвии.

— Они останутся у нас на несколько дней, — спокойно ответила она. — У них сгорел дом.

Энзо открыл рот, потом закрыл. Я видела, как в нём борются привычка командовать и новый, непривычный страх перед Рихардом. Победил страх.

— А… ну, ладно, — пробормотал он. — Только чтобы без проблем.

— Не волнуйся, — Рихард шагнул вперёд, и Энзо невольно отступил. — Мы не задержимся. Но пока мы здесь, ты будешь делать то, что я скажу. Понял?

Энзо нервно сглотнул, но кивнул.

Нас разместили в гостевых комнатах, тех самых, где когда-то ночевали важные гости семьи Крешенци. Комната была роскошной, но бездушной, как и всё в этом доме. Я села на край кровати и почувствовала, как усталость накрывает с головой.

— Отдохни, — сказал Рихард, целуя меня в лоб. — А мне нужно идти.

— Куда?

— Заявлять о поджоге. Искать Блэквуда. И… — он помялся, — я возьму с собой Энзо.

Я подняла бровь.

— Энзо? Зачем?

— Во-первых, его имя всё ещё что-то значит в этом городе. Во-вторых, мне нужен кто-то, кто прикроет спину, пока мои люди заняты. А в-третьих, — в его глазах мелькнула хитрая искорка, — ему пора становиться мужчиной. Хватит прятаться по углам.

Я невольно улыбнулась.

— Ты хочешь его перевоспитать?

— Я хочу, чтобы он перестал быть трусом. Хотя бы ради Сильвии. Она заслуживает лучшего, чем вечно трясущегося мужа.

— Они поженились? — удивилась я тому, что мне никто этого не сказал.

— Да, — кивнул Рихард. — После суда. Сильвия сказала, что это единственный способ спасти его репутацию и заодно прибрать к рукам его состояние. Энзо, кажется, не очень рад, но спорить боится.

Я фыркнула. Мир действительно сошёл с ума.

Через полчаса я сидела в гостиной с Сильвией, а Рихард уводил упирающегося Энзо.

— Я не могу! — ныл Энзо, пытаясь вырваться из железной хватки генерала. — Я ещё не оправился после того стресса! У меня сердце слабое! Врач сказал, никаких волнений!

— Скорее всего врач тебе сказал меньше жрать и больше двигаться, — безжалостно парировал Рихард. — Пошли, твоё сиятельство. Прогуляешься, подышишь свежим воздухом. Полезно для здоровья.

— Но там же этот Блэквуд! Он псих! Он поджигает дома!

— Именно поэтому ты мне и нужен. Будешь моим щитом.

— Каким щитом⁈ Я даже меч в руках нормально держать не умею!

— Научишься. В бою быстро учишься. — Рихард подмигнул мне и практически выволок Энзо за дверь.

Я слышала, как его причитания затихают в коридоре, и невольно рассмеялась. Сильвия, сидевшая напротив, тоже улыбнулась.

— Бедный Энзо, — сказала она. — Хотя, если честно, ему это давно было нужно. Слишком долго он был уверен, что его титул защитит его от всего. А теперь… теперь он хотя бы иногда задумывается, что мир не крутится вокруг него.

— Ты его любишь? — спросила я прямо.

Сильвия задумалась. В её глазах мелькнула тень прежней надменности, но быстро исчезла.

— Не знаю. Наверное, нет. Но мы нужны друг другу. У него есть имя и деньги, у меня, связи и умение вести дела. Вместе мы сможем чего-то добиться. А любовь… — она пожала плечами. — Любовь я уже пробовала. Не срослось.

Я вспомнила её разговор в колесе обозрения, её боль и разочарование.

— Прости, — тихо сказала я. — За то, что тогда случилось. За Рихарда. Я не хотела…

— Глупости, — перебила Сильвия. — Ты здесь ни при чём. Рихард никогда не любил меня. Наша помолвка была ошибкой с самого начала. А вы с ним… вы настоящие. Я это вижу. И даже немного завидую.

Она говорила это без горечи, просто констатируя факт. И от этого становилось только грустнее.

— Знаешь, — сказала я после паузы. — Ты могла бы найти своё счастье. Ты умная, красивая, сильная. Необязательно всю жизнь быть с Энзо, если он не делает тебя счастливой.

Сильвия усмехнулась.

— Спасибо за совет. Но сейчас у меня другие цели. Я хочу восстановить репутацию семьи, отмыться от грязи, которую на меня вылил отец. А Энзо… он хотя бы предсказуем. И с ним я могу быть собой, той, какой стала после всего.

Мы замолчали. В камине потрескивали дрова. В этом доме, полном тяжёлых воспоминаний, вдруг стало почти уютно.

— Как твой малыш? — спросила Сильвия, кивая на мой живот. — Ты уже чувствуешь?

— Рихард уже сказал? Иногда, — я прижала руку к животу. — Пока только лёгкие толчки. Но Рихард говорит, что это уже что-то.

— Он будет хорошим отцом, — уверенно сказала Сильвия. — Я помню, как он нянчился с племянниками, когда мы были детьми. Всегда терпеливый, заботливый. Даже слишком.

— Ты была знакома с его семьёй?

— Да. Мы выросли в одном кругу. Я помню его родителей. Они были… другими. Не такими, как наши. Честнее, что ли. — Она вздохнула.

— Рихард сильный, они воспитали его достойным человеком — тихо сказала я. — Выдержал столько потерь и не сломался.

— Да, — согласилась Сильвия. — Он всегда был сильным. Даже слишком. Иногда мне казалось, что у него вместо сердца кусок гранита. Но теперь я вижу, он просто прятал его. До тебя.

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди.

— Спасибо. За то, что приютила нас. За то, что говоришь со мной. За всё.

Сильвия махнула рукой.

— Не благодари. Я делаю это не ради тебя. И не ради него. Я делаю это ради себя. Чтобы когда-нибудь, оглядываясь назад, не чувствовать стыда. Хватит с меня стыда.

Мы просидели так до позднего вечера, разговаривая ни о чём и обо всём сразу. О жизни, о смерти, о мужчинах, о будущем. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что эта женщина, которую я когда то считала врагом, становится мне почти подругой.

Когда Рихард вернулся, Энзо плёлся за ним, потирая плечо и жалобно поскуливая.

— Ничего не нашли, — устало сказал Рихард, падая в кресло. — Блэквуд как сквозь землю провалился. Но мы заявили о поджоге, опросили соседей. Кто-то видел подозрительных людей у дома за час до пожара.

Я подошла к нему, села на подлокотник кресла, обняла за плечи. Он прикрыл глаза, и я почувствовала, как напряжение уходит из его тела.

— Ты молодец, — прошептала я ему на ухо. — Мы справимся.

Утро в особняке Крешенци началось с криков. Я проснулась от звука, который сначала приняла за кошачий вой, но, прислушавшись, поняла, это Энзо. Причём кричал он, похоже, не от боли, а от ужаса.

— Нет! Только не это! Я не могу! Рихард, умоляю!

Я накинула халат и вышла в коридор. Звуки доносились из внутреннего дворика, где, судя по всему, Рихард устроил утреннюю «тренировку». Сильвия уже стояла у окна с чашкой кофе, наблюдая за происходящим с выражением глубокого удовлетворения.

— Доброе утро, — поздоровалась она, не оборачиваясь. — Твой дракон снова мучает моего мужа. Это начинает входить в привычку. Оставайтесь у нас жить навсегда.

Я подошла к окну и не смогла сдержать улыбку. Внизу, Рихард в одной рубашке с закатанными рукавами гонял Энзо с деревянным мечом в руках. Энзо, одетый в какой-то старый тренировочный костюм, явно снятый с чужого плеча, неуклюже отмахивался и постоянно спотыкался.

— Держи спину прямо! — рявкнул Рихард, нанося очередной удар, который Энзо едва отразил. — Ты не капусту рубишь, а защищаешься! Если бы я был врагом, ты бы уже лежал лицом в снегу!

— Я не воин! — взвыл Энзо, потирая ушибленное предплечье. — Я аристократ! Я должен сидеть в кабинете и подписывать бумаги!

— Аристократ, который не может защитить свою жену, гроша ломаного не стоит! — Рихард сделал выпад, и Энзо, споткнувшись, рухнул в лужу. — Вставай! Будем учиться вставать после падений. Это тоже полезно.

— Я замёрз! Я хочу есть! У меня аллергия на холод!

— У тебя аллергия на ответственность, — поправил Рихард, протягивая ему руку и рывком поднимая на ноги. — Давай, ещё десять минут. Потом завтрак.

— Десять минут⁈ — голос Энзо сорвался на фальцет. — Ты говорил, что сегодня будет теория!

— Теория закончилась. Началась практика. Защищайся!

Я рассмеялась и отошла от окна.

— Бедный Энзо, — сказала я без капли сочувствия. — Хотя, может, это пойдёт ему на пользу.

— Обязательно, — кивнула Сильвия. — Я уже заметила, что после вчерашней прогулки он спал как убитый и даже не храпел. Раньше храпел так, что люстра дрожала.

— Прогресс, — усмехнулась я.

Мы позавтракали в компании женского половин, мужчины так и не появились, судя по звукам, Рихард устроил Энзо полосу препятствий где-то в саду. Сильвия рассказывала о своих планах по восстановлению семейного бизнеса, а я слушала и удивлялась, как сильно она изменилась. Вместо прежней светской пустышки, деловая, расчётливая женщина с ясными целями.

— Кстати, — сказала она, допивая чай. — Я собираюсь в город. Нужно купить кое-какие ткани для новых штор, а заодно заглянуть в несколько лавок. Не хочешь составить компанию? Тебе явно нужно проветриться, а не сидеть в этих мрачных стенах.

Я задумалась. С одной стороны, выходить в город после вчерашнего было страшновато. С другой, Рихард был занят, а сидеть взаперти целый день не хотелось.

— А это безопасно? — спросила я осторожно.

— В центре города, да, — уверенно ответила Сильвия. — Там полно народу, патрули, да и я, если что, смогу за нас постоять.

Я удивлённо подняла бровь.

— Ты?

— А ты думала, я только в платьях щеголять умею? — усмехнулась она. — В детстве отец нанимал мне учителей фехтования. Хотел, чтобы я умела защитить себя. Правда, потом решил, что это не женское дело, и запретил, но базовые навыки остались. А несколько лет назад, когда я жила одна в чужой стране, пришлось вспомнить. Так что не бойся, подруга.

— Подруга? — переспросила я, и это слово прозвучало неожиданно тепло.

— А кто же? — Сильвия улыбнулась. — Врагов у меня и без тебя хватает. А подруг… честно говоря, никогда не было. Может, начнём?

Я улыбнулась в ответ.

— Давай попробуем.

Город встретил нас привычной суетой, но теперь она не казалась такой пугающей. Сильвия уверенно вела меня по улицам, рассказывая, где лучшие магазины, какие лавки стоит обходить стороной и у каких торговцев можно выпросить скидку.

— Вот здесь, — она указала на неприметную дверь между двумя роскошными витринами. — Лучшее ателье в городе. Шьют так, что никто не отличит от столичных модных домов, а цены в два раза ниже.

Мы зашли внутрь. Запах тканей, ниток окутал нас. Пожилая портниха с сантиметром на шее всплеснула руками, увидев Сильвию.

— Госпожа ди Сантис! — воскликнула она. — Давненько вас не было! А это, никак, ваша подруга?

— Да, — кивнула Сильвия. — Нам нужно всё самое лучшее. Для моей подруги, особенно. Она скоро станет мамой, так что ткани нужны мягкие, удобные, но красивые.

Портниха засуетилась, вытаскивая рулоны тканей, предлагая фасоны. Я рассматривала кружева, шёлк, мягкую шерсть, и на душе становилось тепло. Впервые за долгое время я занималась чем-то обычным, женским, мирным.

— Вот это, — я прикоснулась к нежно-голубому шёлку. — Для платья на выход.

— Прекрасный выбор, — одобрила портниха. — А для повседневности советую вот эту шерсть. Мягкая, тёплая, не колется.

Мы провели в ателье больше часа. Сильвия тоже выбрала себе несколько отрезов, для деловых костюмов и одного вечернего платья. Когда мы вышли, у меня было ощущение, что я заново родилась.

— Спасибо, — сказала я, когда мы шли по улице. — Мне давно не было так… нормально.

— Не за что, — отмахнулась Сильвия. — Тебе нужно отдыхать и радоваться жизни, а не прятаться по углам. И малышу твоему тоже нужны положительные эмоции.

Мы зашли ещё в несколько лавок, купили сладостей в той самой булочной, где были вчера (эклеры и правда оказались божественными), заглянули в книжный, где я нашла несколько книг для будущих мам и детских сказок. Сильвия посмеивалась над моей запасливостью, но сама купила пару книг в подарок.

— От тётушки Сильвии — сказала она, и я замерла.

— Ты хочешь быть тетушкой?

— Если ты не против, — она вдруг стала серьёзной. — Я понимаю, у нас сложная история. Но я бы хотела… ну, быть частью вашей семьи. Если позволишь.

Я смотрела на неё и видела не прежнюю соперницу, не холодную аристократку, а женщину, которая тоже ищет своё место в мире. Которая ошиблась, но пытается исправиться.

— Я не против, — тихо сказала я. — Совсем.

Мы возвращались домой, когда начало темнеть. Улицы постепенно пустели, фонари зажигались один за другим, отбрасывая жёлтые круги на снег. Мы болтали о каких-то пустяках, смеялись, и я вдруг поймала себя на мысли, что счастлива.

Идиллия рухнула в одно мгновение.

Из тёмного переулка вывалился мужчина. Пьяный, судя по шаткой походке и мутному взгляду. Он преградил нам дорогу, ухмыляясь щербатым ртом.

— Ого, какие красавицы, — протянул он, разглядывая нас маслеными глазами. — А куда это вы направляетесь вечерком? Может, составите компанию одинокому мужчине?

— Проходите мимо, — холодно сказала Сильвия, взяв меня под руку и пытаясь обойти его. Но он шагнул следом, схватил меня за локоть.

— А я говорю, составите компанию. Не по-хорошему, так по-плохому. Я ведь могу и силу применить.

Страх ледяной волной прокатился по спине. Я инстинктивно прижала руку к животу, и это движение не укрылось от него.

— О, да тут ещё и пузо, — осклабился он. — Ещё лучше. Люблю пузатеньких.

Всё произошло за секунду. Сильвия резко дёрнула меня назад, вырывая из его хватки, и в ту же секунду её нога взметнулась вверх, врезаясь ему точно в пах. Он взвыл, согнулся, и она добавила локтем по затылку. Мужчина рухнул лицом в снег и затих.

— Пошли, — Сильвия схватила меня за руку и потащила прочь, на ходу оглядываясь. — Быстро.

Мы бежали, пока не завернули за угол, где зажглись огни людной улицы. Только там мы остановились, тяжело дыша.

— Ты как? — спросила Сильвия, разглядывая меня. — Не ушиблась? Не испугалась?

— Я… — я пыталась отдышаться. — Ты… откуда ты так?

— Говорила же — жизнь научила, — она усмехнулась, но в глазах ещё горел боевой азарт. — Я не только отмычками научилась пользоваться, но и кулаками, когда надо. Пойдём скорее домой. Надо Рихарду рассказать.

— Он убьёт меня, — выдохнула я. — За то, что пошла в город без охраны.

— Не убьёт, — заверила Сильвия. — Он умный. Поймёт, что так тоже нельзя прятаться вечно.

Дома нас встретили встревоженные мужчины. Рихард, увидев моё бледное лицо и сбивчивое дыхание, мгновенно оказался рядом.

— Что случилось? — его голос был спокойным, но я чувствовала, как напряжены его мышцы.

— На нас напали, — выпалила я. — Пьяный. Хотел… ну, ты понимаешь.

Рихард побелел. В ту же секунду Энзо, только что входивший в гостиную, замер с открытым ртом.

— Что⁈ Где? Вы целы?

— Целы, — Сильвия уже снимала пальто. — Я разобралась.

Рихард перевёл взгляд на неё, и в нём мелькнуло удивление.

— Ты?

— А что, не похожа? — она усмехнулась. — Учил бы лучше Энзо так же, как меня когда-то. Может, от него было бы больше толку.

Энзо, услышав это, почему-то обиделся.

— Я вообще-то тоже хотел помочь! — возмутился он. — Но меня там не было!

— Именно, — сухо ответила Сильвия.

Рихард обнял меня, прижимая к себе.

— Больше никаких прогулок без меня, — сказал он жёстко. — Поняла?

— Но Сильвия…

— Сильвия молодец, — перебил он. — Но я не хочу рисковать.

Я вздохнула, но спорить не стала. В его объятиях было слишком хорошо, чтобы портить момент.

— Хорошо, — прошептала я.

— И злой дракон над златом чахнет — что-то процитировала Сильвия, закатив глаза.

Вечером мы сидели в гостиной все вместе. Энзо, получивший свою порцию насмешек от Сильвии, дулся в углу, но периодически бросал на неё взгляды, в которых читалось что-то новое, уважение? Сильвия рассказывала подробности, смакуя детали, а Рихард слушал и кивал, изредка поглядывая на меня.

— Молодец, — сказал он наконец. — Спасибо.

— Не за что, — отмахнулась Сильвия. — Мы теперь подруги. А подруг в беде не бросают.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Прошло несколько дней. Особняк Крешенци постепенно превращался в поле боевых действий, по крайней мере, если судить по утренним крикам Энзо, которые теперь стали привычным фоном для завтрака. Я уже не вздрагивала, когда из сада доносилось «Нет! Только не опять!», а Сильвия научилась игнорировать эти вопли с поистине аристократическим спокойствием.

Но кое-что изменилось. Энзо больше не падал при каждом выпаде. Он научился держать спину прямо, а деревянный меч уже не болтался в его руках, как тряпка. Иногда Энзо успевал блокировать удары Рихарда, и на его лице проскальзывало что-то похожее на гордость, прежде чем очередная подсечка отправляла его с небес на землю.

— Неплохо, — бросил Рихард однажды утром, когда Энзо продержался целых три минуты. — Для аристократического недоразумения, почти приемлемо.

— Я… я стараюсь, — выдохнул Энзо, потирая ушибленный бок, но в его голосе впервые не было нытья. — Но это всё равно ужасно. Ты садист, Рихард. Чистой воды садист. Мне жаль твоего будущего ребёнка.

— Спасибо, — усмехнулся Рихард. — Лучшая похвала в моей жизни.

Я наблюдала за этой сценой из окна гостиной, и на душе становилось тепло. Кто бы мог подумать, что мой бывший муж и мой будущий муж (когда-нибудь мы всё-таки поженимся) найдут общий язык на почве боевых искусств? Мир действительно сошёл с ума.

Сильвия, как всегда, сидела с чашкой кофе и комментировала происходящее с ехидством профессионального зрителя.

— Смотри, смотри, он сейчас упадёт, — говорила она, и действительно, через секунду Энзо шлёпался в очередную лужу. — Бедный мой муж. Зато какой стройный стал. Раньше пивной живот отрастил, а теперь, кожа да кости.

— Ты его жалеешь? — спросила я.

— Ни капли, — честно ответила Сильвия. — Это лучшее, что с ним случалось за последние годы.

— Думаешь он тоже так думает?

— Посмотрим. — Она пожала плечами.

В тот день, когда пришло письмо, всё было как обычно. Мы позавтракали, мужчины ушли на тренировку, а мы с Сильвией обсуждали планы на будущее, она хотела открыть небольшую лавку с тканями, я обещала помочь с бумагами. В доме было тихо и уютно, несмотря на всю его мрачную роскошь.

Стук в дверь раздался около полудня. Дворецкий принял конверт и, как обычно, понёс его Рихарду. Я не придала этому значения, мало ли кто мог писать генералу.

Но когда через полчаса Рихард вошёл в гостиную, я поняла: что-то случилось. Его лицо было спокойным, но я слишком хорошо его знала, чтобы не заметить напряжение в плечах, в том, как он сжимал конверт в руке. (Ещё немного, и я буду сжигать все письма до прочтения. В последнее время, они ничего хорошего не приносят).

— Что там? — спросила я, откладывая вязание.

Он подошёл к камину, протянул мне письмо.

— От Катарины.

Я взяла листок, пробежала глазами. Почерк был торопливым, но узнаваемым, такие же резкие буквы, как у Рихарда, только чуть более округлые.

'Рихард.

Я знаю, что случилось с домом. До меня дошли слухи даже сюда. Прости, это из-за меня. Он ищет меня, и теперь вы тоже в опасности.

Я в соседнем городе, в гостинице «Тихая пристань». Мне нужно поговорить с тобой. Приезжай, пожалуйста. Мне очень страшно.

Я не могу вернуться в столицу, но и прятаться вечно не хочу. Помоги мне.

Катарина'.

Я подняла глаза на Рихарда. Он стоял, глядя на огонь, и молчал.

— Ты поедешь?

— Да.

— Когда?

— Завтра утром. Чем быстрее, тем лучше.

Я встала, подошла к нему, взяла за руку.

— Я с тобой.

— Нет, — он повернулся ко мне, и в его глазах была та самая сталь, которая не терпела возражений. — Элиза, это может быть ловушка. Блэквуд наверняка следит за ней, ждёт, когда я появлюсь. Я не могу рисковать тобой и ребёнком.

— А ты? Ты можешь рисковать собой?

— Повесь, со мной всё будет хорошо — Он коснулся моего лица, провёл пальцем по щеке. — А ты, моё сердце. Без тебя я ничто. Поэтому ты останешься здесь, под защитой Сильвии и Энзо. И их охраны.

— Но если там ловушка…

— Если там ловушка, я буду готов. Я не первый раз иду в такое. — Он улыбнулся, но улыбка была напряжённой. — Обещаю, я вернусь. Как всегда.

Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Внутри всё сжималось от страха, от предчувствия чего-то нехорошего. Я не могла объяснить это логически, но сердце колотилось где-то в висках, и ладони стали влажными.

— Рихард, — прошептала я. — У меня плохое предчувствие. Пожалуйста, не езди. Или возьми меня с собой. Я не могу… я не вынесу, если с тобой что-то случится.

Он обнял меня, прижал к себе так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце, ровно, сильно, успокаивающе.

— Элиза, послушай меня. Я не знаю, что там. Но я знаю одно: если я не поеду, Катарина может погибнуть. Она моя сестра, несмотря ни на что. И если я могу её спасти, я должен попытаться. — Он отстранился, заглянул мне в глаза. — А ты должна быть сильной. Для себя. Для нашего малыша. И ждать меня.

— Я всегда жду, — прошептала я, и слёзы всё-таки потекли по щекам. — Но каждый раз, когда ты уходишь, я боюсь, что это в последний раз.

— Не в последний. — Он вытер мои слёзы большими пальцами. — Я обещал тебе дом у моря, детскую, старость у камина. Я не нарушаю обещаний. Помнишь?

— Помню.

— Тогда верь мне.

Я кивнула, хотя вера боролась со страхом. Он поцеловал меня в лоб и ушёл собираться, договариваться с людьми, планировать. А я осталась стоять у камина, глядя на огонь, и чувствуя, как внутри разрастается тревога.

Ночью мы лежали в постели, обнявшись, и молчали. Тишина была тяжёлой, полной невысказанных слов. Я прижималась к нему, вдыхала его запах, слушала дыхание, и хотела остановить время. Пусть это мгновение длится вечно.

— Элиза, — тихо сказал он, наконец нарушив молчание. — Ты не спишь?

— Нет.

— О чём думаешь?

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— О том, что я никогда не говорила тебе, как сильно ты изменил мою жизнь. До тебя я была пустым местом. Женой, которую не замечали, человеком, которым помыкали. А ты… ты дал мне свободу. — Я провела рукой по его груди, коснулась метки. — Ты сделал меня счастливой.

— Ты сама сделала себя счастливой, — ответил он. — Я только помог тебе это понять.

— Всё равно. Если бы не ты, я бы так и жила в том кошмаре. Или умерла бы. Скорее второе.

Он вздохнул, прижал меня крепче.

— Не думай об этом. Прошлое осталось позади. Впереди только будущее.

— Но в этом будущем есть опасность. И ты идёшь к ней один.

— Я иду к ней, чтобы защитить наше будущее. — Он повернулся ко мне, посмотрел в глаза. В темноте его зрачки казались бездонными. — Элиза, я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, я люблю тебя. Больше всего на свете. Ты и наш малыш, это всё, что для меня важно.

— Не говори так, — прошептала я. — Как будто прощаешься.

— Не прощаюсь. Обещаю. Просто хочу, чтобы ты помнила.

Я поцеловала его, долго, нежно, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, весь страх, всю надежду. Он ответил, и мы замерли в этом мгновении, чувствуя, как бьются наши сердца в унисон.

— Ты вернёшься, — сказала я, когда мы оторвались друг от друга. — Я знаю. Потому что я буду ждать.

Мы ещё долго лежали так, разговаривая ни о чём и обо всём сразу.

Под утро я всё-таки уснула, убаюканная его теплом и ровным дыханием. И в последний момент перед тем, как провалиться в сон, почувствовала, как он целует меня в макушку и шепчет:

— Спи, любимая. Я скоро вернусь.

Рихард оделся в дорожный костюм, пристегнул меч, спрятал в кармане несколько писем и документов. Я стояла у двери, кутаясь в шаль, и смотрела на него, пытаясь запомнить каждую чёрточку.

— Береги себя, — сказала я, когда он подошёл прощаться.

— И ты береги себя и малыша. Поменьше нервничай.

— С таким мужем? Как? — я посмеялась.

Дверь закрылась. Я слышала его шаги по лестнице, потом стук копыт и скрип колёс отъезжающей кареты. Я стояла у окна, глядя, как экипаж исчезает за поворотом, и молилась всем богам, которых знала, чтобы он вернулся.

За моей спиной раздались шаги. Сильвия подошла и встала рядом, тоже глядя на пустую улицу.

— Вернётся, — тихо сказала она. — Такие, как он, всегда возвращаются.

— Знаю, — ответила я, но внутри всё равно было тревожно. — Просто… это ожидание. Оно хуже всего.

— Держись, подруга. Мы с тобой.

Я взяла её за руку, и мы стояли так вдвоём, провожая взглядом пустоту, где только что был он. Впереди были дни ожидания, полные тревоги и надежды. Но я знала одно: я буду ждать столько, сколько нужно.

Я проснулась от непривычного ощущения пустоты в постели, его половина была холодной, и это отдавалось где-то в груди тупой болью. Но я запретила себе раскисать. Он обещал вернуться, а значит, нужно жить, ждать и заниматься делами. Пусть чувство тревоги меня так и не покидало.

Одевшись, я спустилась вниз. Из столовой доносились голоса, Сильвия и Энзо уже завтракали. Вернее, Сильвия пила кофе с видом королевы, а Энзо, сидя напротив, растирал плечо и жаловался на жизнь.

— Я вообще не понимаю, зачем ему было уезжать, — ныл он, отправляя в рот кусок булки. — Сидел бы здесь, тренировал меня дальше. Я уже почти научился не падать после каждого удара. А теперь что? Все труды насмарку.

— Ты будешь скучать по своим утренним экзекуциям? — усмехнулась Сильвия, не поднимая глаз от чашки.

— Я буду скучать по тому, что он меня не мучает, — поправил Энзо. — Но если честно… немного странно без его криков. Тишина какая-то непривычная.

— Привыкнешь, — я вошла в столовую и села за стол. — Доброе утро.

Сильвия подняла на меня взгляд, и в её глазах мелькнуло понимание, будто она поддерживала меня без слов.

— Как спалось?

— Нормально, — соврала я, потому что на самом деле ворочалась полночи. — А вы чего такие бодрые?

— Энзо орал на заре, что забыл, как сам просыпается без будильника в виде Рихарда, — фыркнула Сильвия. — Пришлось вставать и успокаивать.

— Я не орал! — возмутился Энзо, но тут же смущённо уставился в тарелку. — Ладно, может, немного. Но это всё последствия стресса. Я вообще-то нервный.

— Ты — нервный, — передразнила Сильвия. — Элиза, скажи ему, что он дурак.

— Ты дурак, — послушно повторила я, и мы рассмеялись. Энзо обиженно надулся, но в его глазах тоже заплясали смешинки.

После завтрака Сильвия предложила устроить экскурсию по особняку. Я бывала здесь только в парадных залах да в той комнате, где меня держали взаперти первые месяцы брака. Оказалось, дом скрывал множество интересных уголков, в которых я никогда не была.

— Здесь моя мастерская, — Сильвия открыла дверь в светлую комнату с большими окнами. Внутри стояли мольберты, лежали рулоны тканей, на стене висели эскизы. — Раньше я рисовала. Давно, ещё до всего этого. Хочу вернуться к творчеству, когда появится время.

— Красиво, — я рассматривала наброски — платья, интерьеры, даже пара портретов. — У тебя талант.

— Было дело, но талант, дело второе. Упорство, это то, что никакой талант не перегонит — она пожала плечами, но я заметила, как ей приятно. — Энзо обещал выделить деньги на мою лавку тканей. Если не обманет.

— Я никогда не обманываю! — донёсся из коридора голос Энзо, который тащился за нами, как верный пёс. — Ну, почти никогда.

— Вот именно, — хмыкнула Сильвия.

Мы прошли ещё несколько комнат, библиотеку, где Энзо с гордостью показал коллекцию древних фолиантов (Сильвия шепнула мне, что он ни одного не читал), зимний сад, где даже в холоде цвели какие-то экзотические растения, и наконец вышли на новую кухню.

— А здесь мы будем готовить обед, — объявила Сильвия.

— Что? — Энзо попятился. — Я? Готовить? Вы с ума сошли? Я аристократ, я никогда в жизни не стоял у плиты!

— Значит, пора научиться, — Сильвия надвигалась на него с половником в руках. — Элиза беременна, ей нельзя много стоять на ногах. Я буду главным поваром, ты, моим помощником. И не вздумай ныть, сам половину слуг распустил с этими судами, когда деньга поурезалась.

— Я не ною, я выражаю своё обоснованное негодование! — Энзо попытался спрятаться за моей спиной, но я предательски отошла в сторону.

— Не будь трусом, — подбодрила я. — Это весело.

— Весело? Это ужасно! Я испорчу обед, мы все отравимся и умрём!

— Не умрёте, — Сильвия уже завязывала фартук. — Я буду контролировать. Давай сюда, помогай чистить картошку.

Энзо обречённо вздохнул, но взял нож. Через пять минут картошка летала по кухне, потому что он пытался её чистить, как мечом махать. Сильвия хохотала, я подавала советы, а Энзо, красный от натуги, клялся, что никогда в жизни не испытывал такого унижения.

— Зато весело, — заметила я, ловко нарезая морковь.

— Вам хорошо смеяться, — буркнул он, но в его голосе не было обиды. — Вы обе надо мной издеваетесь.

— Конечно, — кивнула Сильвия. — Это наша новая семейная традиция. Терпи, дорогой.

К удивлению всех, обед получился съедобным. Даже вкусным. Мы ели суп, который варила Сильвия, жаркое, которое дожаривал Энзо (он чуть не сжёг мясо, но вовремя спохватился), и пили чай с пирожными из той булочной.

— Знаете, — сказал Энзо, откинувшись на стуле, — я никогда не думал, что простой обед может быть таким… приятным. Раньше у меня были повара, официанты, я даже не знал, как выглядят продукты в сыром виде. А сейчас… странно, но мне нравится.

— Ты становишься человеком, — улыбнулась Сильвия. — Я в тебя верю.

— Я всегда был человеком! — возмутился он, но тут же добавил тише: — Ну, почти. Драконом, конечно, но вы поняли.

После обеда мы устроились в гостиной у камина. Сильвия принесла пледы, Энзо, бутылку старого вина (для себя и Сильвии, мне налили тёплое молоко с мёдом).

— Расскажи о своём доме у моря, — попросила Сильвия, устраиваясь в кресле. — Тот, куда вы хотите вернуться.

Я улыбнулась, вспоминая.

— Он старый, но крепкий. Каменный, с черепичной крышей. Внутри пахнет морем и деревом. Там есть комнатка на втором этаже с двумя окнами, мы хотим сделать там детскую. Чтобы солнце будило малыша по утрам.

— Звучит как сказка, — мечтательно сказала Сильвия.

— А у тебя есть мечта? — спросила я.

Она задумалась, глядя на огонь.

— Лавка тканей. Маленькая, уютная, с большими окнами. Чтобы приходили женщины, выбирали кружева, советовались. И чтобы я была сама себе хозяйка. Никаких мужей-тиранов, никаких отцов-интриганов. Только я и моё дело.

— Ты справишься, — уверенно сказала я. — Ты сильная.

— Спасибо. — Она улыбнулась, и в её глазах блеснула влага. — Знаешь, я никогда не думала, что скажу это, но… я рада, что мы подружились. Ты и я. После всего, что было.

— Я тоже, — честно ответила я.

Энзо, который всё это время молчал, вдруг подал голос:

— А я вот о чём мечтаю? — Он почесал затылок. — Наверное, чтобы меня перестали считать идиотом. Чтобы я мог сам принимать решения, а не оглядываться на титул и предков. Чтобы… чтобы Сильвия мной гордилась.

— Уже горжусь, — тихо сказала она. — Ты сегодня картошку почистил. Это подвиг.

— Ты издеваешься, — вздохнул он, но улыбнулся.

Мы рассмеялись, и в этот момент я почувствовала что-то, чего не ожидала. Тепло. Родство. С этими двумя людьми, которые ещё недавно были моими врагами, вдруг стало легко и просто. Как будто мы всегда были семьёй. Эти люди мне ближе, чем родня…

Часы пробили десять вечера. За окнами бушевал весенний ливень, но в гостиной было тепло и уютно. Мы пили чай, слушали вой ветра и болтали о пустяках. Энзо рассказывал забавные истории из своей светской жизни, Сильвия подкалывала его, я смеялась.

Вдруг в коридоре раздались крики. Сначала далёкие, потом ближе. Топот ног, звон разбитого стекла, чей-то отчаянный вопль. Мы замерли.

— Что это? — Энзо побледнел и вскочил.

Сильвия уже была на ногах, в её руке откуда-то появился небольшой кинжал, или нож для писем… я и не заметила, когда она успела его схватить.

Дверь в гостиную распахнулась. На пороге стоял дворецкий, бледный, с окровавленным рукавом.

— Госпожа! Господин! — выдохнул он. — На дом напали! Люди в масках, с оружием! Они уже во дворе, охрана пытается их сдержать, но их слишком много! Вам нужно спрятаться, быстро!

Я прижала руку к животу, чувствуя, как бешено колотится сердце. Сильвия схватила меня за руку.

— Идём! — крикнула она. — Энзо, за нами!

— Куда? — голос Энзо дрожал, но он уже бежал следом.

— В подвал. Там есть тайный ход. Быстро!

Мы выбежали в коридор, где уже мелькали тени, слышались крики и звон оружия. Сильвия тащила меня за собой, Энзо прикрывал спину.

Впереди, у лестницы в подвал, уже стояли двое нападавших в чёрных масках. Увидев нас, они бросились вперёд.

— Элиза, назад! — рявкнула Сильвия и шагнула им навстречу.

Сильвия шагнула вперёд, и я увидела, как в её руке сверкнул кинжал, изящный, с инкрустированной рукоятью, но явно не игрушечный. Лезвие тускло блеснуло в свете газовых рожков, и я вдруг поняла, что никогда раньше не видела Сильвию такой. Собранной и, по-настоящему, опасной.

Двое нападавших в масках замерли на мгновение, видимо, не ожидая сопротивления от хрупкой блондинки в шёлковом платье. Это промедление стоило им дорого.

— Элиза, за меня! — крикнула Сильвия и бросилась в атаку с такой скоростью, что я не успела даже моргнуть.

Первый взмах, и её кинжал полоснул по руке ближайшего противника, рассекая ткань и плоть. Тот взвыл, выронил меч, схватился за окровавленное предплечье, но второй уже замахивался, целясь ей в голову. Сильвия ушла в сторону, пропуская удар мимо, и в ответ всадила лезвие ему в бок, неглубоко, но достаточно, чтобы он отшатнулся с хриплым проклятием.

— Бегите! — рявкнула она, но я не могла. Ноги словно приросли к полу, а рука инстинктивно прижалась к животу, защищая самое дорогое.

Энзо, увидев это, вдруг перестал дрожать. Я заметила, как изменилось его лицо, страх исчез, смытый чем-то, чего я никогда в нём не видела. Настоящей, животной, первобытной яростью, которая превратила жалкого аристократа в кого-то другого.

— Сильвия! — заорал он так, что у меня заложило уши, и бросился вперёд, забыв о собственной безопасности, забыв о том, что он «не воин», забыв обо всём на свете.

Но было поздно. Третий нападавший, которого мы не заметили в тени, вынырнул из-за угла и с размаху ударил Сильвию по голове рукоятью меча. Глухой удар прозвучал как выстрел. Она вскрикнула, покачнулась, её глаза на мгновение расширились от боли, а потом она рухнула на пол, как подкошенная.

— НЕТ! — Энзо взревел так, что стены, казалось, задрожали.

Он подхватил меч, выпавший из рук первого нападавшего, и с диким, нечеловеческим криком обрушился на того, кто посмел тронуть его жену. Я никогда не видела Энзо таким.

Тот жалкий, вечно ноющий аристократ, который боялся собственной тени, исчез. На его месте был воин, неуклюжий, неумелый, не знающий правильной техники, но одержимый одной целью: защитить. Удары сыпались градом, не выверенные, не красивые, но с такой силой и яростью, что нападавший отступил, пытаясь закрыться щитом.

— Это мой дом! — кричал Энзо, нанося удар за ударом, и в его голосе звенели сталь и боль. — Моя жена! Мои гости! Не смейте! НЕ СМЕЙТЕ!

Клинок противника скользнул по его плечу, разрезая рубашку и оставляя кровавый след, но Энзо даже не заметил. Он продолжал наседать, тесня врага, заставляя его отступать всё дальше по коридору.

В этот момент в коридор вбежали ещё трое стражников, те немногие, что остались верны и не бежали при первом натиске. Увидев Энзо, сражающегося в одиночку, залитого кровью (своей или чужой, было непонятно), они на мгновение замерли, потрясённые зрелищем. А потом, обменявшись взглядами, с боевыми криками врубились в бой.

Я бросилась к Сильвии. Она лежала на полу, неестественно вывернув руку, бледная до синевы, но живая, глаза открыты, пытается подняться и не может. Из рассечённой брови текла кровь, заливая лицо, платье, пол.

— Тише, тише, — я прижала её голову к себе, пытаясь остановить кровь подолом своей юбки, чувствуя, как дрожат мои руки.

— Ты как? Голова кружится? В глазах не двоится?

— Дурацкий Энзо, — прошептала она, и в её голосе удивление и что-то похожее на гордость. — Куда полез… он же не умеет…

— Он тебя защищает, — ответила я, глядя, как наш бывший враг, а теперь почти друг, рубится с нападавшими.

Энзо сражался плечом к плечу со стражниками. Он не был искусен, его удары были грубы, он пропускал атаки, но каждый раз, когда меч противника приближался к нему, он уходил, уклонялся, вспоминая уроки Рихарда.

«Держи спину прямо». «Не подставляйся». «Смотри в глаза, а не на меч». Он делал всё, как учили, хотя, казалось бы, откуда в этом избалованном аристократе взялась такая память на движения?

И вдруг я увидела, он улыбается. Сквозь пот, кровь и грязь, сквозь страх и боль, сквозь крики и звон оружия, он улыбался. Потому что впервые в жизни он был не бесполезным аристократом, не тенью своего титула, а мужчиной. Мужчиной, защищающим свой дом. Свою жену, и свою честь.

— Получай, тварь! — заорал он, вгоняя меч в плечо очередного противника, и в его голосе звучало торжество.

Стражники, воодушевлённые примером своего господина, сражались с удвоенной яростью. Я видела, как один из них принял удар, предназначенный Энзо, и как Энзо, вместо того чтобы отступить, шагнул вперёд и прикрыл его, отбивая следующий выпад.

Бой длился вечность, или всего несколько минут, я потеряла счёт времени. Сильвия сидела, прислонившись к стене, и смотрела на мужа такими глазами, какими никогда не смотрела.

Последний нападавший рухнул под ноги Энзо с глухим стуком. Тот стоял, тяжело дыша, сжимая окровавленный меч обеими руками, и оглядывал поле боя. Стражники, израненные, но живые, собирались вокруг него, хлопали по плечам, что-то говорили, я не слышала слов, только гул голосов.

— Всё, — выдохнул он. — Кажется, всё.

А потом его ноги подкосились, и он рухнул на колени прямо в лужу чужой крови.

— Сильвия! — крикнул он, пытаясь подняться, но сил уже не было. — Сильвия, ты где⁈

— Здесь, дурак, — она слабо улыбнулась, приподнимая руку.

Он подполз к ней на четвереньках, сил встать уже не было. Обхватил её лицо руками, заглянул в глаза, и я увидела, как по его щекам, смешиваясь с потом и кровью, потекли слёзы.

— Жива, — повторил он, и голос его срывался. — Жива, слава всем богам. Если бы с тобой что-то случилось… если бы ты…

— Но не случилось, — перебила она, касаясь его щеки окровавленной ладонью. — Благодаря тебе.

— Я… я не умею сражаться, я чуть не умер, я…

— Ты был великолепен, — тихо сказала она, и это были не просто слова — Ты защитил нас. Ты был… мужчиной. Моим мужчиной. Наконец-то.

Он замер, не веря своим ушам. В его глазах мелькнуло что-то детское, беззащитное.

— Ты… ты серьёзно?

— Впервые в жизни, — она улыбнулась — Я горжусь тобой, Энзо. Ты даже не представляешь, как я горжусь.

Я отвернулась, давая им минуту. Стражники уже поднимались, перевязывали раны, обыскивали тела, переговаривались вполголоса. Кто-то побежал за лекарем. В доме постепенно восстанавливался порядок, но воздух пах железом, меня опять начало мутить.

А я смотрела на этих двоих, на своего бывшего мужа и женщину, которая стала мне подругой, и думала о том, как удивительно устроена жизнь. Ещё недавно они были для меня врагами, символами всего плохого, что со мной случилось. А теперь…

— Элиза, — позвала Сильвия. — Помоги подняться.

Я подошла, подхватила её под руку. Энзо кое-как встал сам, опираясь на меч, как на трость. Кровь из его плеча всё ещё сочилась, но он, кажется, даже не замечал. Мы стояли втроём посреди коридора, залитого кровью, усыпанного битым стеклом и обломками оружия, и я вдруг поняла, что это, наш общий рубеж. Наша общая победа. Мы что-то можем без Рихарда.

— Это Блэквуд, — сказал Энзо, и его голос, только что срывавшийся от слёз, звучал твёрдо. — Больше некому. Он хочет уничтожить всех, кто связан с Катариной. Возможно письмо для Рихарда было подставным, кто-то хотел его выманить?

— Скорее всего, не зря они напали именно сегодня.

— Значит, будем готовы, — Энзо выпрямился, и в его глазах горел новый, незнакомый огонь. — Я больше не позволю никому угрожать моей семье.

Семья. Он сказал «моя семья». И в этот момент я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, от усталости, от страха, от благодарности.

— Нам нужно укрепить охрану, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И сообщить Рихарду. Он должен знать.

— Я пошлю людей на рассвете, — кивнул Энзо. — А пока… пока нам всем нужно в безопасное место. Подвал с тайным ходом, самый надёжный вариант. Там нас не найдут, даже с новым нападение. Отоспимся спокойно.

Мы спустились в подвал, и Сильвия, несмотря на рану и кружащуюся голову, показала мне потайную комнату, о которой знали только члены семьи и самые доверенные слуги. Там было тесно, узкая комната с каменными стенами, парой лежаков и запасом воды и еды на случай осады. Но здесь было безопасно.

Энзо принёс одеяла, воду, немного еды. Его плечо уже перевязали, кто-то из стражников умел обращаться с ранами. Он двигался медленно, морщась от боли, но отказывался ложиться.

— Отдыхайте, — сказал он. — А я буду наверху, с охраной. Если что, сразу дам знать. Мы выставили посты, перекрыли все входы.

— Ты сам ранен, — возразила Сильвия, пытаясь встать. — Ты должен лежать!

— Пустяки, — он улыбнулся, и в этой улыбке не было привычной трусости или жалоб. Только усталость и странная, новая уверенность. — Я теперь воин. Почти. А воины не валяются в подвалах, когда их дом в опасности.

Он наклонился, поцеловал её в лоб, коротко, но так нежно, что у меня защемило сердце. Потом кивнул мне и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоём в тесной комнатке, прислушиваясь к шагам наверху. Сначала было слышно движение, голоса, стук, видимо, стражники укрепляли баррикады. Потом всё стихло. Только ветер выл за стенами да где-то капала вода.

Сильвия молчала, глядя на дверь, за которой скрылся её муж. В её глазах было столько всего, что я не решалась нарушить тишину.

— Знаешь, — тихо сказала она наконец, и голос её звучал непривычно — мягко, почти растерянно. — Я никогда не думала, что скажу это. Никогда в жизни. Но я, кажется, начинаю его любить.

— Это заметно, — улыбнулась я, кутаясь в плед.

— Ты смеёшься надо мной?

— Нет. Честно. Я рада за тебя. За вас обоих.

Она вздохнула и прикрыла глаза, прислонившись головой к стене.

— Жизнь умеет удивлять, — согласилась я, глядя на её взгляд. — Иногда самым неожиданным образом.

— Да уж. — Она слабо усмехнулась. — Если бы мне кто-то сказал год назад, что я буду сидеть в подвале с бывшей женой своего мужа и ждать нападения, я бы рассмеялась этому идиоту в лицо.

— А если бы мне сказали, что я буду называть тебя подругой и радоваться, что ты рядом, я бы тоже не поверила.

Мы замолчали. За стенами подвала завывал ветер, где-то далеко, в другом городе, Рихард искал свою сестру, не зная, что мы здесь едва не погибли. Но я верила, он вернётся. Он всегда возвращался. И когда он вернётся, я расскажу ему, какой стала наша жизнь. Какими стали мы.

А пока у меня была Сильвия, был Энзо, который неожиданно стал героем, и была маленькая жизнь под сердцем, ради которой стоило бороться. Мы справимся. Все вместе.

— Элиза, — позвала Сильвия уже сквозь дрёму. Голос её звучал тихо, устало.

— М?

— Спасибо, что ты есть. Правда. За то, что не бросила. За то, что верила. За всё.

Я улыбнулась в темноте, чувствуя, как тепло разливается в груди.

— И тебе спасибо, — ответила я. — За всё.

Мы замолчали, слушая, как затихает дом. Ночь была долгой, полной страха и боли, но мы были не одни.

Где-то наверху Энзо стоял на посту, сжимая в руках меч и вглядываясь в темноту. Впервые в жизни он знал, за что сражается. И это знание делало его сильнее любой магии.

Рихард

Дорога до соседнего города заняла больше времени, чем я рассчитывал. Лошади выбивались из сил, погода испортилась, и мне пришлось сделать несколько лишних остановок.

Каждый час промедления отдавался в груди тревогой, за Катарину, за Элизу, за всех, кого я оставил в столице. Но я гнал эти мысли прочь. Сейчас моя задача, найти сестру и разобраться с её бывшим мужем. Элиза в безопасности, под защитой Сильвии и Энзо. С ними ничего не случится. Я заставил себя в это верить.

Город, где Катарина назначила встречу, оказался небольшим, провинциальным, с узкими улочками и низкими домиками, прижавшимися друг к другу, словно в поисках защиты. Гостиница «Тихая пристань» стояла на окраине, у самой дороги, ведущей к морю. Вывеска покосилась, фасад облупился, но внутри, судя по всему, было чисто и пристойно, по крайней мере, для тех, кто не привык к роскоши.

Я вошёл в холл, окинул взглядом небогатую, но опрятную обстановку. За стойкой дремал пожилой портье в очках на кончике носа. Я кашлянул, и он вздрогнул, поправляя съехавшую набок фуражку.

— Чем могу служить? — спросил он, щурясь на меня подслеповатыми глазами.

— У вас остановилась дама по имени Катарина, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Катарина Вальтер. Или, возможно, под другой фамилией. Когда она заселилась?

Портье пошевелил губами, перебирая в памяти, потом полез в амбарную книгу, водя пальцем по строчкам.

— Вальтер, Вальтер… А, вот! — Он ткнул в строку. — Госпожа Катарина Вальтер, комната двенадцать. Заселилась вчера вечером, уже расплатилась за три дня.

Я замер. Вчера? А где жила до этого? Если она приехала только вчера, где она была всё это время? Почему не написала раньше? Или… или письмо было не от неё?

— Всё в порядке? — портье заметил моё замешательство.

— Да, — я взял себя в руки. — Какая она? Когда приехала, не сказала, откуда?

Портье пожал плечами.

— Женщина как женщина. Взволнованная. Сказала, что ждёт брата. Одна, вещей почти нет. Спросила, где лучше встретить прибывающих, мы показали. Больше ни о чём не расспрашивала.

— И больше никто о ней не спрашивал? — уточнил я. — Никаких подозрительных личностей?

— Нет, — он покачал головой. — Тихий у нас город. Люди свои. Чужих видно сразу. Вы первый, подозреваю, вы и есть её брат.

Он объяснил, как пройти к комнате. Я кивнул и направился к лестнице. На душе было неспокойно. Если Катарина приехала только вчера, значит, она либо всё это время пряталась где-то ещё, либо… либо я что-то упускаю. Что-то очень важное.

Комната номер двенадцать находилась в конце коридора на втором этаже. Я постучал. За дверью послышалось движение, шорох, а потом она открылась.

Катарина стояла на пороге. Бледная, как и прежде, с кругами под глазами, но в целом, живая и невредимая. На ней было простое дорожное платье, волосы собраны в небрежный пучок. Увидев меня, она вздрогнула, и в её глазах мелькнуло что-то, облегчение? Страх? Я не мог понять.

— Рихард! — она шагнула ко мне, словно хотела обнять, но замерла на полпути. — Ты приехал. Я… я уже не надеялась.

— Я получил твоё письмо, — сказал я, входя в комнату и оглядываясь. Скромный номер, почти пустой. Один чемодан в углу, на столе — чайная чашка и недоеденная булка. — Ты одна?

— Да, — она закрыла дверь, и её движения показались мне нервными, слишком быстрыми. — Здесь никого. Я… я боялась, что за мной следят, поэтому выбрала тихое место. Маленький город, все на виду.

— Ты приехала вчера, — сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Она замерла. На долю секунды, но я заметил.

— Да, — ответила она, и в её голосе послышалось что-то нарочитое, неестественное. — Я… я была недалеко, но не решалась писать раньше. Думала, что смогу справиться сама. Но потом поняла, что мне нужна помощь.

— Где ты была? — спросил я. — Всё это время, после того как ты уехала из столицы?

Она отвела взгляд.

— Переезжала с места на место. Не хотела, чтобы меня нашли. А когда узнала, что сгорел твой дом… — она замолчала, и в её голосе послышалась настоящая боль. — Рихард, прости. Это из-за меня. Эдвард ищет меня, и вы пострадали.

— Ты нашла мужа? — перебил я.

Она покачала головой.

— Нет. Но он знает, где я. Или догадывается. Я чувствую.

— Странно, — заметил я, не скрывая подозрения. — Он так активно искал тебя, поджёг дом в столице, а здесь… ни слухов, ни вопросов. Да и в столице о нём ничего.

Катарина побледнела ещё сильнее.

— Может, он ещё не вышел на мой след. Или… или у него другие планы.

— Какие?

— Не знаю, — она отвернулась, подошла к столу. — Я хочу чаю. Ты будешь?

Я кивнул, наблюдая за ней. Что-то было не так. Слишком много нестыковок. Слишком странное поведение. Катарина нервничала, я видел, как дрожат её руки, когда она заваривала чай из небольшого заварного чайника. Она заваривала его так, словно делала это сотни раз, и всё же каждое движение выдавало напряжение.

— Как Элиза? — спросила она, не оборачиваясь. — Как она перенесла всё это? Ребёнок?

— С ней всё хорошо, — ответил я. — Мы оставили её в столице. В безопасном месте.

— В каком? — она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на беспокойство.

— В надёжном, — коротко ответил я. — Не волнуйся.

Она кивнула, разливая чай по чашкам. Протянула мне, горячую, с резким травяным запахом, которого я раньше не замечал в её доме.

— Это какое-то успокоительное, — объяснила она. — Я много пью в последнее время. Нервы.

Я взял чашку, но пить не спешил.

— Катарина, — сказал я, глядя на неё в упор. — Что происходит на самом деле? Ты приехала только вчера. О муже не слова, хотя говорила, что он тебя преследует. И ты просто завариваешь чай.

Она замерла. Чашка в её руке дрогнула, и несколько капель упали на стол.

— Рихард, я…

— Отвечай, — мой голос прозвучал жёстче, чем я хотел. — Я приехал сюда, чтобы помочь тебе, но если ты мне лжёшь…

— Я не лгу! — она поставила чашку, и я увидел, как по её щекам текут слёзы. — Я не лгу, просто… я не всё рассказала.

— Что именно?

Она молчала, опустив глаза. Я сделал глоток.

Чай обжёг губы, но вкус был странным, слишком горьким, с резким травяным оттенком, который царапал горло. Я задержал дыхание, прислушиваясь к себе. Что-то было не так. Катарина смотрела на меня, затаив дыхание, и в её глазах я прочитал всё. Страх, вину, отчаяние. И ожидание…

— Катарина, — сказал я медленно, ставя чашку на стол, — что ты добавила в чай?

Она отшатнулась, её лицо стало белым, как полотно.

— Рихард, я…

— Отвечай! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел, но внутри уже начинала разрастаться предательская слабость.

— Это снотворное, — выдохнула она. — Только снотворное. Клянусь.

Я попытался сделать шаг, но ноги не слушались. Мир качнулся, и я схватился за край стола, чтобы удержать равновесие. Катарина бросилась ко мне, подхватила под руку, помогая опуститься на пол. Я не сопротивлялся, тело уже не слушалось, мышцы наливались свинцом.

— Зачем? — прошептал я, глядя на неё. Голос звучал чужим, далёким. — Твой муж здесь? Он заставил тебя?

— Нет, — она опустилась рядом, и по её щекам текли слёзы. — Эдвард не при чём.

— Тогда… кто?

Она молчала, и в этом молчании я наконец всё понял. Не Блэквуд охотился за ней. Это она охотилась за ним. И я был всего лишь препятствием на её пути.

— Ты соврала в письме, — сказал я, и каждое слово давалось с трудом. — Там не было ловушки Блэквуда. Это ты заманила меня сюда.

— Да, — она выдохнула это слово, и в нём слышалось облегчение. — Я должна была это сделать. Ты мешал мне, Рихард. Ты и твои представления о справедливости.

— Ты хотела подставить его, — понял я. — Не посадить по закону, а… обвинить в том, чего он не совершал.

— Он заслуживает этого! — в её голосе впервые прорвалась злоба. — Он разрушил мою жизнь, уничтожил мою репутацию, выбросил меня, как ненужную вещь! А ты… Ты лишаешь меня шанса на справедливость.

Язык тяжелел, мысли путались. Я пытался бороться со сном, но тело предавало.

— Твои документы были фальшивками, — прошептал я. — Ты сама их подделала.

— Это не важно! — она почти кричала. — Главное, что он бы сел. Сидел бы за то, что сделал со мной. А ты… ты спас его. Спас этого монстра.

— Катарина… — я попытался дотянуться до неё, но рука безвольно упала. — Это неправильно. Ложь… не может быть инструментом справедливости.

— А что может? — она смотрела на меня, и в её глазах не было раскаяния. Только усталость. — Суд? Деньги и связи твоего Блэквуда купят любой суд. Мне оставалось только одно. И ты встал на моём пути. Но теперь… теперь ты не помешаешь.

— Что ты задумала?

Она вытерла слёзы, и её лицо стало спокойным, почти безмятежным.

— Тебе просто нужно пропасть на время. Потом всё будет хорошо…

— А Блэквуд? — спросил я, уже чувствуя, как сознание ускользает.

— О нём позаботятся другие. Его посадят на долго — Она встала, поправила платье. — Прости, Рихард. Я люблю тебя. Ты мой брат. Но я должна закончить то, что начала. С тобой или без тебя.

— Катарина… — мой голос превратился в шёпот. — Не делай этого. Ещё не поздно…

— Поздно, — она наклонилась и поцеловала меня в лоб.

Я хотел схватить её за руку, остановить, сказать что-то важное, но тело уже не слушалось. Последнее, что я увидел, её удаляющуюся фигуру, мелькнувшую в дверном проёме. А потом всё погрузилось во тьму.

Элиза

Пять дней.

Пять дней я просыпалась с мыслью, что сегодня Рихард вернётся. Пять дней я вслушивалась в каждый стук в дверь, в каждый шум за окном, надеясь услышать его шаги. Пять дней я ловила себя на том, что смотрю на дорогу, ведущую к особняку, и жду, когда из-за поворота покажется знакомая фигура, или повозка, или… Хоть что-то!

Он не возвращался.

Первые два дня я ещё держалась, убеждая себя, что дорога могла занять больше времени, что он мог задержаться в том городе по делам, что письмо просто затерялось. Я даже пыталась вязать пинетки, которые начала ещё в доме у моря, но нитки путались в пальцах, а мысли уходили куда-то далеко, туда, где сейчас, возможно, был он. Я представляла, как он въезжает в город, как встречается с Катариной, как они разговаривают. Но в этих картинах всегда было что-то тревожное, что-то, отчего я вздрагивала и откладывала вязание.

На третий день я перестала спать по ночам. Лежала в пустой постели, прислушиваясь к каждому шороху, и чувствовала, как внутри нарастает тяжесть.

На четвёртый день Сильвия нашла меня на кухне в три часа ночи. Я сидела за столом, сжимая в руках кружку с давно остывшим чаем, и смотрела на язычки пламени в камине, Скорее, куда-то сквозь. На мне был один из старых халатов, которые я носила ещё в первые дни после переезда в особняк, волосы растрепались, под глазами залегли тени. Думаю, я выглядела так, словно меня переехала карета.

— Элиза, — Сильвия села напротив — Ты себя изводишь. Так нельзя.

— Он обещал вернуться, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо, чужим. — Он всегда возвращается.

— Значит, вернётся. — Она положила свою ладонь поверх моей, холодной. — Может, он просто задержался. Может, его сестра попросила помочь с чем-то ещё. Может, письмо затерялось в дороге. Ты же знаешь, почта сейчас работает с перебоями.

— Он должен был написать. — Я подняла на неё глаза, и они, наверное, блестели в темноте, как у загнанного зверька. — Хотя бы короткую весточку. Он знает, что я жду. Что я схожу с ума от неизвестности.

Сильвия помолчала, глядя на меня. В её глазах я видела то же беспокойство, которое сама пыталась заглушить, и страх, что она не решалась произнести вслух. Мы обе боялись одного: что Рихард попал в ловушку. Если бы с ним что-то случилось, я бы почувствовала? Когда я была в опасности, метка помогла ему меня найти.

— Поедем в тот город, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую я так ценила в ней в последние дни. — Где его сестра. Узнаем, что случилось.

Я подняла на неё глаза, не веря своим ушам.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Она сжала мои пальцы. — Если через два дня он не вернётся и не даст о себе знать, я сама запрягу лошадей и поеду искать этого упрямого дракона. Лучше, конечно, с тобой.

Я невольно улыбнулась сквозь слёзы. В этой женщине, которая когда-то была моей соперницей, которая смеялась надо мной в кабинете Энзо, открывалось что-то новое с каждым днём. Я вдруг поняла, что она стала мне не просто подругой, а сестрой. Сестрой, которую я никогда не имела, но всегда хотела.

— Спасибо, — тихо проговорила я, утирая слёзы.

— Не благодари. — Она откинулась на спинку стула, и в её глазах мелькнула тень улыбки. — Я делаю это не только ради тебя. Рихард, единственный, кто всегда был честен со мной. Даже когда это было больно. Даже когда я сама не хотела слышать правду.

Мы сидели на кухне до самого утра, говорили о пустяках, пили чай с травами, который заварила Сильвия, и я впервые за эти дни почувствовала, что не одна. Что у меня есть кто-то, кто поддержит, кто не даст упасть в эту чёрную, бесконечную пустоту.

На пятый день я окончательно потеряла покой. Утром, когда Энзо спустился к завтраку, я уже сидела за столом, полностью одетая, с дорожной сумкой у ног. Моё лицо, должно быть, выглядело так, что он даже не попытался пошутить. Он только переглянулся с Сильвией.

— Всё ещё нет вестей? — спросил он, садясь напротив и наливая себе чай. Рука его не дрожала, голос звучал ровно, и я вдруг заметила, как он изменился за эти дни. Исчезла та вечная нервозность, которая сопровождала его всю жизнь. Он стал спокойнее, увереннее. Даже плечи расправились.

Я покачала головой.

— Я хочу поехать в тот город. Сегодня.

Энзо и Сильвия переглянулись, и я увидела в их глазах согласие. Энзо больше не ныл, не жаловался на жизнь, не прятался за спиной Сильвии при малейшей опасности. Он стал другим. Тренировки с Рихардом, а потом та ночная битва, когда он, раненый, истекающий кровью, защищал свой дом и свою жену, всё это переплавило его, как железо в горне. Из жалкого, трусливого аристократа, каким я его знала, рождался мужчина.

— Мы поедем с тобой, — сказал Энзо, и в его голосе не было колебаний. Только спокойная, твёрдая решимость.

Я удивлённо посмотрела на него.

— Ты? Поедешь?

— А что мне, по-твоему, сидеть здесь и ждать, пока вы сами разберётесь? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было прежнего высокомерия. Только мягкая, почти дружеская насмешка. — Я теперь воин. Почти. А воины не бросают своих. Я же всё больше похож на мужчину, или мне это кажется? (От автора: Жду ваш ответ в комментариях, хаха)

Сильвия посмотрела на него с улыбкой, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня защемило сердце. Она смотрела на него так, словно видела впервые, и видела то, чего раньше не замечала. Или не хотела замечать.

— Ты правда изменился, — тихо сказала она, и в её голосе прозвучало удивление, смешанное с гордостью.

— Ты тоже, больше замечаешь моё существование — ответил он, и его рука накрыла её ладонь.

Они смотрели друг на друга, и я вдруг почувствовала себя лишней, но эта неловкость была тёплой, почти родственной. Как будто я случайно заглянула в комнату, где разворачивается что-то очень личное и важное. Я отвела взгляд, но уголки губ сами собой поползли вверх.

— Ладно, — сказала я, вставая. — Тогда собираемся. Я не могу больше ждать.

Пока я укладывала вещи, Сильвия занималась подготовкой кареты и охраны. Я слышала её чёткий, командный голос в холле, потом во дворе, она распределяла людей, проверяла оружие, отдавала распоряжения. В ней чувствовалась порода война: когда надо, она умела быть жёсткой и собранной, не хуже любого офицера.

Энзо ходил за мной по дому, пытаясь помочь, но больше мешал. Он то предлагал взять лишний плед («вдруг замёрзнешь»), то интересовался, не положила ли я лекарства («мало ли что в дороге»), то совал в сумку какие-то консервы, не думая, что нам не так долго ехать. Я терпеливо вынимала всё лишнее, но в конце концов не выдержала и выставила его во двор с поручением проверить, всё ли готово к отъезду.

— Но я уже всё проверил! — возмущённо крикнул он, пятясь к двери.

— Проверь ещё раз! — крикнула я в ответ, и он, ворча, скрылся за поворотом.

Когда я осталась одна в комнате, тревога накрыла с новой силой. Я опустилась на край кровати.

— Мы найдём его, — прошептала я, гладя живот. — Обязательно найдём. Твой папа, самый упрямый дракон в мире, он не может просто взять и пропасть. Он обещал мне детскую у моря, помнишь? Он обещал. А свои обещания он всегда выполняет. — Я посмеялась понимая, что говорю сама с собой.

Вошла Сильвия, и я увидела, что она переоделась в дорожный костюм, тёмный, строгий, с высокими сапогами и длинным плащом, который делал её похожей на всадницу из старых легенд. На поясе висел тот самый кинжал, которым она так лихо орудовала во время нападения. Волосы она собрала в тугой узел на затылке, открывая тонкую, изящную шею. В ней чувствовалась каждая мышца, каждая линия, собранность, готовность к бою.

— Готова? — спросила она, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Да.

— Энзо уже ждёт внизу. Он… — она запнулась, и на её лице появилось странное выражение, смесь смущения и гордости. — Он взял с собой меч. Тот самый, деревянный, учебный, которым защищал нас. Говорит, что теперь это его талисман. Представляешь, деревяшка, а он с ней расстаться не может.

Я улыбнулась.

— А ты? Твой кинжал?

— Тоже талисман, — она коснулась рукояти, и в её глазах мелькнуло что-то далёкое, почти печальное. — Знаешь, я никогда не думала, что скажу это, но… я рада, что всё случилось именно так. Что мы оказались здесь. Что мы стали… семьёй.

— Я тоже, — ответила я, и в горле встал ком. — Странно, да? Ещё недавно я мечтала о том дне, когда больше никогда не увижу Энзо. Когда вы оба исчезнете из моей жизни навсегда.

— А теперь?

— А теперь… — я посмотрела на неё, и улыбка сама собой расправила губы. — А теперь он не так уж плох. Когда перестаёт ныть.

Мы рассмеялись, и в этом смехе было что-то освобождающее. Словно мы обе отпустили прошлое, чтобы идти дальше.

Внизу нас ждал Энзо. Он действительно взял с собой меч. Дерево было исцарапано, рукоять перемотана какой-то тряпицей, и весь он выглядел жалко и нелепо рядом с настоящим оружием стражников. Но Энзо держал его так, будто это был фамильный клинок, достойный короля. Увидев мой взгляд, он смутился.

Карета уже ждала у ворот. Вокруг суетились стражники, проверяли оружие, загружали припасы, переговаривались вполголоса. Энзо подошёл ко мне, помог забраться внутрь, его руки были твёрдыми и уверенными, совсем не теми, что дрожали после первой тренировки с Рихардом. Потом он подал руку Сильвии, и она, опершись на его ладонь, легко запрыгнула следом.

— Всё будет хорошо, — сказал он, усаживаясь напротив. — Мы найдём его. Приведём домой. И тогда…

— И тогда я наконец выйду за него замуж, — сказала я, и впервые за эти дни в моей душе шевельнулась настоящая, живая надежда. — Устроим свадьбу у моря. Вы оба приедете.

— Обязательно, — кивнула Сильвия. — Я даже платье себе присмотрю. Не каждый день подруга выходит замуж за моего бывшего жениха.

— Ты ещё называешь его бывшим? — усмехнулся Энзо.

— А ты — мой муж, — напомнила Сильвия, и в её голосе зазвучали прежние, насмешливые нотки. — Так что не забывайся.

— Разве можно забыть? — он посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько всего, что я снова отвела глаза.

Мы рассмеялись, все трое, и этот смех разорвал тяжёлую тишину, повисшую в карете. Лошади тронулись, колёса заскрипели по гравию, и особняк Крешенци начал удаляться, превращаясь в пятно на горизонте.

Карета мерно покачивалась, увозя нас всё дальше от особняка Крешенци, от того шаткого островка безопасности, который стал пристанищем в последние недели.

За окнами тянулись поля, только-только начинавшие зеленеть после зимней спячки, деревья стояли голые, чёрные, с набухающими почками, готовыми вот-вот лопнуть. Весна в этом году была ранняя, но холодная, и ветер всё ещё кусался, забираясь в щели экипажа.

Я сидела, прижавшись спиной к мягкой обивке, и смотрела на убегающую дорогу. Рядом, слева от меня, расположилась Сильвия, её пальцы нервно перебирали кисточку на поясе. Напротив, Энзо то и дело поглядывал в окно, словно ожидал, что из-за поворота появится Рихард верхом на коне, с хмурым лицом и ворчанием о том, что мы уехали без спроса. Или это просто мои догадки. Я очень много думаю о Рихарде. Даже слишком.

Тишина в карете была тяжёлой, полной невысказанных страхов и надежд. Каждый из нас думал о своём. Я сжимала руки на коленях и пыталась поймать то неуловимое ощущение, что всегда возникало, когда я думала о Рихарде. Метка.

Я прикрыла глаза, сосредоточилась. Запястье под тканью платья слабо, едва заметно пульсировало, не больно, не тревожно. Как слабый свет далёкого маяка, который не гаснет, даже когда его не видно за туманом.

— Метка, — прошептала я, не открывая глаз. — Она чувствуется. Словно всё хорошо, может мы правда зря волнуемся?

Сильвия перевела на меня внимательный взгляд.

— Я не знаю, как это работает, но ты уверена?

— Да. Когда он был далеко, в доме у моря, я чувствовала так же.

— Может, мы и зря паникуем — Энзо почесал затылок, и в его голосе послышалась тень прежней неуверенности. — Может, он просто задержался? Ну, мало ли, лошадь захромала, письмо не отправил, решил сам вернуться пораньше, а дорога дольше вышла…

— Ты сам в это веришь? — спросила Сильвия, и он замолчал, опустив взгляд.

Слишком много совпадений, слишком много странности в том, что Рихард — педантичный, правильный Рихард — не написал ни строчки за пять дней. Это было не похоже на него. Совсем не похоже.

Карета свернула на проселочную дорогу, и нас затрясло сильнее. И в этот момент Энзо заговорил снова, но голос его был серьёзным.

— Я кое-что не говорил вам, — начал он, и мы обе уставились на него. — Когда Рихард уехал, я… ну, я подумал, что не помешает навести справки. О его сестре. О Катарине.

— Какие справки? — Сильвия нахмурилась. — Откуда ты знаешь, где искать?

— Я аристократ, дорогая, — он усмехнулся. — У нас есть свои способы. Слухи, сплетни, старые связи. Я отправил письма знакомым в соседние города, попросил узнать, не появлялась ли где женщина, подходящая под описание. И сегодня утром, перед тем как спуститься к завтраку, я получил ответ.

Мы замерли. Я смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— У Катарины в городе, куда она якобы уехала, была старая служанка, — продолжал Энзо. — Женщина, которая служила её семье ещё до замужества. Она овдовела и поселилась в том городе, держит небольшую лавку. Мои люди выяснили, что Катарина не раз останавливалась у неё, когда приезжала в те края.

— Ты знал это и молчал? — в голосе Сильвии послышались стальные нотки.

— Я хотел убедиться, проверить — он поднял на неё спокойный взгляд. — Не хотел давать ложную надежду. Но теперь… теперь мы едем именно туда. К этой служанке. Если Катарина где-то и была, она знает. И, возможно, знает, где она сейчас.

Я перевела дух. Впервые за эти дни у нас появился конкретный путь.

— Спасибо, Энзо, — тихо сказала я.

Он махнул рукой, но я заметила, как ему приятно. Как ему важно, что его услышали.

Город, где мы надеялись найти разгадку, оказался неприветливым и серым. Даже весеннее солнце, пробивающееся сквозь тучи, не могло его оживить. Узкие улочки, застроенные двухэтажными домами из тёмного камня, казалось, съёживались под порывами ветра, несущего с собой запах моря и сырости. Мы въехали в него ближе к вечеру, когда тени стали длинными, а фонари на перекрёстках только начинали зажигаться, отбрасывая жёлтые, дрожащие круги на мостовую.

Энзо высунулся в окно, выискивая вывеску или прохожего, который мог бы указать дорогу. Сильвия сидела, напряжённо выпрямившись. Я сжимала в кармане платья смятый листок с адресом, который дал Энзо. Улица Морская, дом семнадцать. Лавка тётушки Марты.

— Сюда, — сказал кучер, сворачивая в переулок. — Кажется…

Дом семнадцать оказался невзрачным строением с зелёными ставнями и маленькой витриной, за которой виднелись катушки ниток, ленты и отрезы недорогих тканей. Над дверью висела скромная вывеска: «Марта. Швейные принадлежности». Внутри горел свет, значит, хозяйка ещё не ложилась.

— Я пойду одна, — сказала я, когда карета остановилась. — Она может испугаться, если увидит сразу толпу.

— Нет, — отрезала Сильвия. — Я иду с тобой. Энзо останется в карете и будет смотреть по сторонам.

— Почему я? — возмутился было он, но под её взглядом сдался. — Ладно, ладно. Но если что — кричите.

— Ты кричи, если что — усмехнулась Сильвия.

Мы вышли. Ветер тут же набросился на нас, трепля полы плащей и вырывая из причёсок пряди волос. Я постучала в дверь лавки. За стеклом мелькнула тень, послышались шаркающие шаги, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было рассмотреть незваных гостей.

— Мы закрыты, — раздался старческий, но ещё звонкий голос. — Приходите завтра.

— Извините, — я сделала шаг вперёд, стараясь говорить мягко и не напугать женщину. — Нам нужна тётушка Марта. Мы по поводу Катарины Вальтер.

Дверь замерла. Пауза затянулась, и я уже начала бояться, что сейчас перед нами захлопнут, но вдруг женщина распахнула её шире и впустила нас внутрь.

Тётушка Марта оказалась невысокой, кругленькой старушкой с седыми, аккуратно уложенными волосами и быстрыми, цепкими глазами. На ней был простой, но опрятный серый платок и тёмное платье, передник, перепачканный мелом и обрывками ниток.

— Проходите, — сказала она, оглядывая нас с ног до головы. — Кто вы такие и зачем вам Катарина?

— Меня зовут Элиза, — представилась я. — Я… я невеста Рихарда Вальтера. Её брата. А это моя подруга, Сильвия.

Имя Рихарда, казалось, ничего ей не сказало. Она нахмурилась, приглашая нас сесть на старые, обитые потёртым бархатом стулья у прилавка.

— Рихард… — пробормотала она, словно вспоминая что-то далёкое. — Это её брат? Тот, который остался в столице? Катарина о нём почти не говорила. Сказала только, что они давно не виделись.

— Так она была у вас? — я подалась вперёд, чувствуя, как сердце бешено колотится. — Когда? Что она говорила?

Марта помолчала, потом вздохнула и начала рассказывать, нехотя, словно выуживая каждое слово из глубины памяти.

— Была. Неделю назад, наверное. Приехала вечером, усталая, бледная, как смерть. Я её такой никогда не видела — Катарина всегда была бойкой, с огоньком. А тут… сидела, пила чай, молчала. Я спрашиваю: «Что случилось, дочка?» А она: «Ничего, тётушка Марта. Просто устала. Дай переночевать». Я и пустила. Куда ж мне её было девать?

— Она одна приехала? — спросила Сильвия, и в её голосе слышалась та самая сталь, которая не терпела возражений.

— Одна, — кивнула Марта. — Вещей почти не было. Сказала, что путешествует налегке. Я не расспрашивала, не моё дело. Пожила у меня три дня. А потом…

Она замолчала, и я увидела, как её морщинистые пальцы задрожали.

— Потом? — я едва дышала.

— Потом приехал за ней мужчина, — выдохнула Марта. — Не знаю, кто он. Молодой, с виду приличный, в дорогом костюме. Она сказала, что это её… знакомый. Что они уезжают вместе. Я не стала спрашивать. Она уже взрослая, сама себе хозяйка.

— Куда они уехали? — я вцепилась в край прилавка, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Не сказала. Только обняла меня на прощание, поблагодарила и ушла. А я осталась и подумала… — Марта опустила взгляд. — Подумала, что в последнее время с ней что-то не так. Слишком она нервная. Слишком… злая, что ли. Как будто что-то грызло её изнутри.

— А Рихард? — спросила я. — Вы видели его? Он приезжал сюда?

— Нет, — она покачала головой. — И я даже не знала, что он в городе. Катарина ничего не говорила про брата.

Я перевела взгляд на Сильвию. Та держалась спокойно.

— Нам нужно найти гостиницу, она в ней останавливалась, прислала нам письмо — сказала она. — Вы не знаете, что за гостиница?

— «Тихая пристань», — ответила Марта без колебаний. — Она сама мне сказала, на случай, если я захочу написать. Я и запомнила. Но зачем вам туда?

— Просто беспокоимся за неё. Спасибо вам, тётушка Марта. Вы нам очень помогли.

Она проводила нас до двери, и на прощание вдруг схватила меня за руку.

— Дочка, — сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх. — Приглядите за моей девочкой. Катарина… Я не знаю, что с ней случилось, но она стала чужой. И этот мужчина… от него веяло холодом. Как от покойника.

Я поблагодарила её, и мы вышли под серое, тяжелое небо. Энзо, увидев наши лица, не стал задавать вопросов, только спросил:

— Куда теперь?

— «Тихая пристань» — ответила Сильвия, уже запрыгивая в карету. — Гостиница. Кучер знает дорогу?

— Знает, — кивнул он.

Гостиница оказалась таким же неприметным зданием, как и лавка Марты, только чуть побольше и с залом для постояльцев. Внутри пахло пивом, жареным мясом и табаком. За стойкой скучал хозяин — грузный мужчина с красным лицом.

Энзо подошёл к нему первым, и я увидела, как он изменился. Исчезла прежняя неуверенность, плечи расправились, голос стал твёрдым и властным, как у Рихарда. Он положил на стойку золотую монету.

— Нам нужна информация. Вы помните женщину по имени Катарина Вальтер? Останавливалась у вас несколько дней назад. Хозяин покосился на монету, но не взял.

— Не припомню такой, — буркнул он, отводя взгляд. — У нас много постояльцев.

— А её брата? — Энзо добавил ещё одну монету. — Высокий, широкоплечий, с военной выправкой. Генерал.

— Не знаю я никаких генералов, и с чего мне раскрывать информацию о постояльцах? — хозяин начал нервничать, его пальцы забегали по стойке.

— Мы не ошиблись, — я шагнула вперёд, чувствуя, как внутри закипает отчаяние, смешанное с гневом. — Нам сказали, что она останавливалась здесь. Что с ней случилось? Где её брат?

Хозяин побледнел. Его взгляд метался между нами, словно он искал пути к отступлению.

— Я… я ничего не знаю, — пробормотал он, но голос дрожал. — Пожалуйста, уходите.

Энзо резко наклонился к нему через стойку и схватил за ворот рубашки. Его лицо было в сантиметре от лица хозяина.

— Говори, — процедил он сквозь зубы. — Или я вытащу из тебя правду другим способом. У меня сейчас нет настроения церемониться.

— Энзо, — Сильвия положила руку ему на плечо, но не чтобы остановить, а чтобы поддержать. Хозяин сдался. Он обмяк, забормотал, захлёбываясь словами:

— Были! Были они! Леди Катарина сняла номер. А потом приехал мужчина. Генерал, как вы сказали. Я не знал, кто он, она представила его как брата. Они заперлись в номере, а через час… через час она вышла и позвала меня.

— Что случилось? — я чувствовала, как сердце ухает в пропасть.

— Брату стало плохо, — хозяин вытер пот со лба дрожащей рукой. — Она сказала, что у брата приступ, что ему нужен покой. Я хотел послать за лекарем, но она запретила. Сказала, что сама справится. А потом… потом приехали какие-то люди. Двое. Они увезли его на носилках, укрытого плащом. Я спросил, что случилось, а она сказала: «Не ваше дело. И никому ни слова. Репутация брата дороже всего».

— И вы промолчали? — Сильвия смотрела на него с презрением.

— А что я мог? — он развёл руками, и в его голосе послышалась жалкая нотка оправдания. — Леди щедро заплатила. Сказала, что если я расскажу, то её брата могут обвинить в чём-то… нехорошем. Что он сам не захочет огласки. Я поверил.

— Куда его увезли? — спросила я, чувствуя, как голос срывается.

— Не знаю, — он покачал головой. — Клянусь, не знаю. Они погрузили его в карету и уехали. Больше я их не видел.

— А Катарина? — Энзо отпустил его, и хозяин отшатнулся, потирая шею.

— Она уехала с ними. Сказала, что поедет за братом, проследит, чтобы с ним всё было хорошо. И попросила… — он запнулся. — Попросила, если кто будет спрашивать, сказать, что она здесь никогда не была. И её брат тоже.

Я закрыла глаза. Внутри всё кипело и рушилось одновременно. Рихард болен? Метка на запястье пульсировала слабо, но ровно — он жив. Это главное.

— Нам нужно осмотреть номер, — сказала Сильвия — Тот, где они останавливались. Ключ дайте.

Хозяин заколебался, но под взглядом Энзо быстро выудил из-под стойки связку ключей и протянул.

— Третий этаж, в конце коридора. Но там всё убрано, ничего не осталось.

— Это мы проверим, — отрезала Сильвия, и мы двинулись к лестнице.

Номер оказался небольшим, но опрятным. Шторы задёрнуты, постель аккуратно застелена, на столе — пустая ваза и графин с водой. Всё вымыто и проветрено, словно здесь никто и не жил. Но я не верила, что улик нет.

— Ищите, — сказала я, опускаясь на колени у кровати. — Под кроватью, за шкафом, в щелях. Что угодно.

Энзо принялся шарить под матрасом, Сильвия — за комодом. Я заглянула под кровать и увидела пыльный угол, но ничего больше. Отчаяние накатывало, сжимало горло. Не может быть, чтобы они уехали, не оставив следа.

— Здесь, — вдруг сказала Сильвия. Она стояла у окна, и в её руке был маленький, почти невидимый клочок бумаги, зажатый между рамой и подоконником. — Похоже, кто-то выбросил его в щель, а он застрял.

Я подбежала к ней, взяла бумажку. Это был обрывок письма или записки, написанный знакомым, неровным почерком — почерком Катарины. Всего несколько слов, но они заставили меня замереть.

«…прости. Я не хотела. Он в безопасном месте. Не ищите. Всё объясню, когда придет время. К.»

— Что это значит? — Энзо заглянул через моё плечо.

— Она бы его не убила, — выдохнула я, и слёзы, наконец, потекли по щекам. — Он жив. В безопасном месте, как она пишет. Но где? Зачем она это сделала?

— Чтобы помешать ему спасти Блэквуда, — тихо сказала Сильвия. — Она хотела подставить мужа, а Рихард встал на пути. Она не убийца, но… она готова на многое, чтобы добиться своего.

Я сжимала клочок бумаги в кулаке и смотрела в окно на серое, низкое небо. Где-то там, в этом городе или за его пределами, Рихард ждал. Я должна его найти.

— Остаёмся здесь на ночь, — сказала я, поворачиваясь к спутникам. — Завтра начнём искать. Обойдём все лечебницы, все гостиницы, все дома, где можно спрятать человека. Мы найдём его.

Сильвия кивнула, и в её глазах я увидела ту же решимость. Энзо молча сжал мою руку — непривычный, тёплый жест от того, кто когда-то был моим врагом.

— Найдём, — сказал он просто.

Мне снился Рихард — он шёл по бесконечному коридору, а я не могла его догнать. Потом коридор превращался в лес, деревья смыкались за его спиной, и он исчезал, оставляя меня одну в темноте. Я проснулась с криком, и Сильвия, спавшая в соседнем кресле, тут же оказалась рядом.

— Тише, — она взяла меня за руку. — Всё хорошо.

Я кивнула, вытирая холодный пот со лба. За окном только начинало светать. Серое, мутное утро вступало в свои права. Мы решили не ждать и начать поиски как можно раньше. Энзо уже спустился вниз, договариваясь с хозяином о завтраке и свежих лошадях.

Но прежде чем выйти, я в последний раз окинула взглядом номер. Что-то не давало мне покоя. Та записка, обрывок, зажатый между рамой и подоконником… Она явно была брошена наспех, возможно, когда Катарина заметалась. Но не могла же она уехать, не оставив больше никаких следов?

— Подождите, — сказала я, опускаясь на колени у кровати. Вчера мы шарили под ней, но не смотрели на саму кровать. Я засунула руку под матрас, провела ладонью по деревянному основанию. И нащупала что-то.

Маленький, свёрнутый в трубочку листок, приклеенный с обратной стороны планки. Я вытащила его, развернула. Это был не клочок, а целая записка, написанная тем же нервным почерком Катарины.

«Рихард, если ты когда-нибудь это прочитаешь — знай, я не хотела делать тебе больно. Но ты не оставил мне выбора. Ты бы всё равно попытался меня остановить.» — Странно, что эту запуску она оставила тут. Может ей стыдно было оставлять её Рихарду. Получается… он где-то с ней? Или она его куда-то спрятала?

— Что там? — Сильвия заглянула через плечо.

— Она написала, — я прочитала вслух, и голос мой дрожал. — Это не простая бумага, большой кусок листовки. Охотничий домик у Чёрного озера, «Любые дома для вашего отдыха.». Это где-то недалеко?

— Я знаю это место, — неожиданно сказал Энзо, появившись в дверях. — Мы с отцом ездили на охоту в те края, когда я был мальчишкой. Чёрное озеро находится в двух часах езды отсюда, к северу. Там действительно есть старые домики, но их закрыли лет 10 назад.

— Значит, туда, — я уже хватала плащ.

— Элиза, — Сильвия остановила меня. — Ты уверена? Это может быть ловушкой. С чего ей оставлять это тут?

— Это не ловушка, — я посмотрела ей в глаза. — Катарина хотела выиграть время, а не убивать брата. Если бы она хотела его убить, он был бы уже мёртв. Она спрятала его там, потому что считала это безопасным. Мы едем.

Спорить со мной было бесполезно. Через десять минут мы уже тряслись в карете по ухабистой дороге, уводящей от города в сторону леса. Кучер, опытный местный житель, уверенно правил лошадьми. Небо над нами всё ещё было серым, но дождь, наконец, перестал.

Лес встретил нас тишиной. Высокие сосны стояли стеной по обе стороны от дороги, их тёмные стволы казались стражами, охраняющими тайну. Мы свернули на просёлок, и карета заскрипела, продираясь сквозь молодую поросль.

— Вон там, — сказал кучер, указывая кнутом вперёд.

Из-за деревьев показалась крыша. Охотничий домик оказался небольшим бревенчатым строением с покосившимся крыльцом и заколоченными ставнями. Вокруг ни души. Ни лошадей, ни следа экипажа. Только лес и тишина.

Мы вышли. Энзо подошёл к двери, дёрнул ручку — заперто.

— Отойдите, — сказал он, и, размахнувшись, с силой ударил ногой. Старое дерево не выдержало, дверь с треском распахнулась, ударившись о стену.

Внутри было темно и сыро. Пахло прелыми листьями и пылью. Я шагнула через порог, и глаза привыкли к полумраку. В углу, на старой железной кровати, накрытый рваным одеялом, лежал Рихард.

— Рихард! — я бросилась к нему, упала на колени у кровати, схватила его руку. Она была холодной, но пульс — живой, ровный.

Он не открывал глаза. Лицо его было бледным, под глазами залегли тени, губы потрескались. Но он дышал.

— Рихард, — позвала я снова, сжимая его ладонь. — Это я. Элиза. Я здесь.

Его веки дрогнули. Медленно, с усилием, он открыл глаза. Сначала взгляд был мутным, невидящим, потом сфокусировался на мне.

— Элиза… — прошептал он, и голос его был слабым, чужим. — Ты… как ты…

— Тише, не говори ничего, — я прижалась губами к его лбу. Он был горячим. У него едва были силы говорить. Чем она его накачала? — Мы тебя заберём отсюда.

— Катарина… — он попытался приподняться, но сил не хватило. — Она… не хотела…

— Я знаю, — я гладила его по щеке, по волосам, не в силах сдержать слёзы. — Знаю. Всё потом. Сейчас главное — ты.

Сильвия уже осматривала домик, нашла печь, дрова, воду. Энзо помог мне поднять Рихарда, усадить на кровати. Он был слаб, но сознание постепенно возвращалось к нему.

— Как долго… я здесь? — спросил он, оглядываясь мутным взглядом.

— Несколько дней, скорее всего — ответила Сильвия, разжигая огонь в печи. — Катарина траванула тебя чем-то, потом перевезла сюда. Она хотела выиграть время.

— Глупая, — прошептал Рихард, и в его голосе не было злобы. Только усталость и боль. — Глупая, отчаявшаяся женщина.

— Она не хотела тебе зла, — сказала я, укрывая его своим плащом. — Она просто… запуталась.

Рихард закрыл глаза. Я испугалась, что он снова потерял сознание, но он заговорил, тихо, с трудом подбирая слова:

— Она… она придумала себе врага, чтобы оправдать свою месть. Я пытался ей объяснить, но она не слушала.

— Она подделала документы? — спросил Энзо, присаживаясь на край табурета.

— Да. — Рихард открыл глаза, и в них мелькнула тень прежней твёрдости. — Она хотела представить их в Верховном совете, чтобы Блэквуда арестовали. Но без меня… без моего имени и моего авторитета её бы просто не пустили на порог. А я… протолкнул дело, потом оказалось, что документы подделка. Я не хотел подставлять человека в том, чего он не совершал.

— Значит, сейчас она уже в столице? — я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Если успела, — кивнул Рихард. — Она могла уже всё сделать.

Тишина повисла в домике, нарушаемая только треском дров в печи. Я смотрела на Рихарда, на его измождённое лицо, и думала о том, как жестоко обошлась с ним судьба. И как жестоко он обошёлся с собой, пытаясь спасти сестру от самой себя.

— Что будем делать? — спросила Сильвия.

— Нам нужно в столицу, — сказал Энзо, и в его голосе зазвучала та самая уверенная нота, которая появилась в нём после нападения на особняк. — Но не всем. Рихард не в состоянии ехать. Ему нужен покой и лечение.

— Я поеду, — я сжала руку Рихарда.

— Нет, — он слабо сжал мои пальцы в ответ. — Не одна. Я не позволю.

— Ты не сможешь даже встать, — возразила я. — А времени нет. Если Катарина уже в Совете…

— Тогда её нужно перехватить до того, как она предъявит очередные поддельные документы, — перебил Энзо. Он встал, прошёлся по комнате, и я заметила, как изменилась его походка — уверенная, твёрдая. — У меня есть план.

Мы уставились на него.

— Я аристократ, у меня есть имя, связи, доступ в Верховный совет. Если я приеду туда и попрошу отложить слушание по делу Блэквуда, ссылаясь на новые обстоятельства, меня послушают.

— Ты? — Сильвия подняла бровь. — Ты, которого ещё месяц назад считали посмешищем?

— Именно, — усмехнулся Энзо. — Меня не воспринимают всерьёз, а значит, не будут подозревать в хитрости. Я скажу, что получил сведения о фальсификации документов и что генерал Вальтер, который мог бы их подтвердить, временно отсутствует. Попрошу дать нам время — дня три, не больше. За это время Рихард придёт в себя, и мы сможем предъявить настоящие доказательства.

— Какие настоящие? — спросила я. — У нас есть только слова Рихарда.

— И её записка, — напомнила Сильвия. — И показания тётушки Марты. И…

— И я сам дам показания. Что моя сестра призналась мне в подделке. Что она действовала из мести, а не ради справедливости.

— Ты готов выступить против сестры? — тихо спросила я.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце.

— Я готов спасти её от самой себя, — сказал он. — Если она предъявит фальшивки, её посадят. А если мы остановим её до этого… возможно, она отделается условным наказанием. Или хотя бы не сломает себе жизнь окончательно.

— Хорошо, — кивнула я, принимая решение. — Мы разделимся. Энзо и Сильвия едут в столицу. Ты, — я посмотрела на Энзо, — будешь говорить с Советом. Сильвия будет с тобой. Мы с Рихардом останемся в городе. Как только он сможет нормально двигаться — мы тоже поедем в столицу. Но сначала ему нужно прийти в себя.

— Это рискованно, — заметил Энзо. — Если Катарина уже всё сделала…

— Тогда мы будем действовать по обстоятельствам, — я встала, чувствуя, как внутри крепнет решимость. — Мы не можем сидеть сложа руки. Но и бросать Рихарда одного здесь я не могу.

Он слабо сжал мою руку.

— Оставайся, — прошептал он. — Пожалуйста.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Я никуда не уйду. Обещаю.

Карета, нанятая Энзо в городе, оказалась не такой роскошной, как та, что привезла нас сюда, но зато неприметной — серой, пыльной, без всяких гербов и отличительных знаков. Сильвия распорядилась быстро: пока мы с Рихардом ждали в лесу, она съездила в город и устроила всё, не привлекая лишнего внимания.

— Вот адрес, — сказала она, протягивая мне листок. — Тихий район, небольшая гостиница «Старая пристань». Хозяин — бывший военный, не задаёт лишних вопросов. Я уже заплатила за три дня. Этого хватит на восстановление?

— Должно хватить, — ответила я, забирая бумажку.

— Мы выезжаем немедленно, — Энзо уже помогал усадить Рихарда в карету. Тот был слаб, но держался, стиснув зубы, и только на миг прикрыл глаза, когда его ушибленное плечо коснулось дверцы. — Чем раньше доберёмся до столицы, тем лучше.

Рихард, уже сидя внутри, поднял на него взгляд.

— Будь осторожен, — сказал он, и в голосе его прорезалась привычная командирская нотка. — В Совете не все тебе поверят. Если начнут давить…

— Я справлюсь, — перебил Энзо. Он вдруг усмехнулся. — В конце концов, я был женат на женщине, которая пережила твоё перевоспитание. Это дорогого стоит.

Сильвия фыркнула, но я заметила, как она сжала его руку перед тем, как запрыгнуть в свою карету.

— Береги её, — сказал Рихард, и это прозвучало почти как приказ.

— Её? — Энзо перевёл взгляд на жену. — Скорее уж она меня. — Он махнул на прощание, и карета тронулась, увозя их по лесной дороге обратно к тракту.

Мы остались вдвоём. Кучер, пожилой, молчаливый мужчина, которого наняла Сильвия, только спросил:

— В город, господа?

— В гостиницу, — ответила я, и лошади тронулись.

Дорога до города заняла меньше времени, чем я ожидала. Рихард молчал, прикрыв глаза, но я чувствовала, что он не спит — его пальцы слабо сжимали мою руку, словно он боялся, что если отпустит, я исчезну.

«Старая пристань» оказалась именно такой, как описывала Сильвия: небольшой двухэтажный дом в конце тихой улочки, с чистыми окнами и аккуратным палисадником. Внутри пахло деревом и сушёными травами. Хозяин, седой, коренастый мужчина с военной выправкой, встретил нас без лишних вопросов, только кивнул на ключ, который я положила на стойку.

— Комната на втором этаже, в конце коридора. Там тихо, — сказал он и, покосившись на Рихарда, добавил: — Лекаря вызвать?

— Да, пожалуйста, — ответила я, чувствуя, как внутри отпускает напряжение. — Как можно скорее.

Он кивнул и скрылся за дверью подсобки. Я помогла Рихарду подняться по лестнице — каждый шаг давался ему с трудом, но он упрямо не позволял меня поддерживать, только опирался на перила. Наверху, у двери в номер, он остановился, тяжело дыша.

— Я сам, — сказал он, когда я попыталась взять его под руку.

— Рихард, — я посмотрела на него, и он, встретив мой взгляд, на мгновение замер, а потом сдался.

— Ладно, — выдохнул он. — Только не говори никому, что генерал Вальтер не смог сам дойти до кровати.

— Это будет нашим секретом, — я улыбнулась, и он слабо улыбнулся в ответ.

Комната оказалась светлой и чистой. Широкое окно выходило во внутренний двор, где росли старые липы. Бельё пахло лавандой, на столе стоял графин с водой и букет сухих полевых цветов. Я усадила Рихарда на кровать, и он откинулся на подушки, прикрыв глаза.

— Не спи, — я коснулась его щеки. — Лекарь скоро будет.

— Не сплю, — пробормотал он, но глаза не открыл.

Лекарь пришёл через полчаса. Невысокий, суетливый мужчина с умными, быстрыми глазами, он осмотрел Рихарда тщательно и долго: слушал пульс, щупал живот, заглядывал в глаза, задавал вопросы.

— Отравление, — заключил он наконец, складывая инструменты в саквояж. — Какое-то снотворное, сильное, но не смертельное. Организм уже начал выводить его сам, но процесс идёт медленно. Я дам вам порошки — по одному утром и вечером, они помогут очистить кровь. И вот это, — он протянул мне небольшой мешочек с сушёными травами, — заваривайте как чай, по чашке три раза в день. Вкус не самый приятный, но пить нужно обязательно.

— Спасибо, — я взяла лекарства.

— И ещё, — он покосился на Рихарда, который уже снова закрыл глаза, — ему нужно отдохнуть. Хотя бы день-два полного покоя. И еда — лёгкая, нежирная. Бульоны, каши. Никакого мяса, никакого спиртного.

Я кивнула, запоминая. Когда лекарь ушёл, я первым делом заварила чай из трав. Рихард поморщился, принюхиваясь.

— Пахнет болотом.

— Пей, — я поднесла чашку к его губам. — Лекарь сказал, обязательно.

Он сделал глоток, скривился, но выпил всё до дна.

— Теперь бульон, — сказала я, уже собираясь идти на кухню.

— Элиза, — он поймал меня за руку. — Я не ребёнок.

— Знаю, — я наклонилась и поцеловала его в лоб. — Но пока ты болеешь, ты мой пациент. А пациенты слушаются врача.

Он хотел возразить, но усталость взяла своё. Я принесла бульон, горячий, наваристый, и он съел его.

— Теперь ванна, — объявила я, когда он отставил пустую чашку.

— Ванна? — он приподнял бровь. — Ты серьёзно?

— Абсолютно. Лекарь сказал, вода поможет снять напряжение.

Я сходила к хозяину, и через полчаса в комнату натаскали горячей воды. Старая медная ванна, которую притащили прямо в номер, наполнилась паром, и воздух стал влажным, тёплым.

— Я сам, — сказал Рихард, когда я попыталась помочь ему раздеться.

— Ты даже до кровати не дошёл без помощи, — напомнила я, но отступила. — Ладно. Но если упадёшь…

— Не упаду, — он уже расстёгивал рубашку, и я невольно залюбовалась его руками. Пальцы дрожали, пуговицы поддавались с трудом, но он справился. Скинул рубашку, и я увидела его торс — всё тот же, сильный, покрытый шрамами, но осунувшийся за эти дни. Кожа была бледной, рёбра проступали отчётливее, чем я помнила.

Он заметил мой взгляд.

— Не смотри на меня так.

— Как? — спросила я, подходя ближе.

— Как на умирающего.

— Я смотрю на тебя как на мужчину, который чуть не дал себя убить, — ответила я, и он вдруг усмехнулся.

— Женщина, которую я люблю, только что сказала мне, что я слабак.

— Я сказала, что ты дурак, — поправила я, помогая ему стянуть брюки. — Слабаком ты не был никогда. Просто нужно научить тебя принимать помощь.

Он вошёл в ванну, опираясь на мое плечо, и когда горячая вода сомкнулась вокруг него, выдохнул с таким облегчением, что у меня защемило сердце. Я взяла мыло, губку и принялась мыть его спину.

— Ты что делаешь? — спросил он, но голос его был сонным, почти расслабленным.

— Мою тебя, — ответила я, водя губкой по его плечам. — И слежу. Чтобы ты не уснул в ванне и не утонул.

— А если я всё-таки усну? — спросил он.

— Это угроза? Тогда я тебя разбужу, — пообещала я, проводя губкой по его груди. Он поймал мою руку.

— Ты невыносима, — прошептал он, но не сопротивлялся.

Я мыла его медленно, тщательно, смывая грязь и пот последних дней. Вода темнела, но он расслаблялся, и это было важнее. Когда я добралась до его ног, он вдруг положил ладонь мне на голову.

— Элиза… Спасибо.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

— Не за что, — прошептала я, отводя глаза.

Потом я помогла ему выйти, обернула большим полотенцем. Он стоял, опираясь на меня, и я чувствовала тепло его тела сквозь ткань.

— Теперь спать, — сказала я, укладывая его в постель.

— А ты? — спросил он, когда я натянула на него одеяло.

— Я принесу ужин.

— Я не хочу ужин.

— Тогда я посижу рядом.

— И это не нужно. — Он поймал мою руку и притянул к себе. — Ложись. Ты тоже устала.

Я хотела возразить, но он смотрел на меня так, что все слова застряли в горле. Я разулась, забралась на кровать рядом с ним, и он тут же притянул меня к себе, уткнувшись носом в мои волосы.

Я улыбнулась в темноту и закрыла глаза. Я не знаю, сколько мы проспали. Час, два, может, больше. Я проснулась оттого, что его рука скользнула по моему животу, погладила, замерла. Дыхание его было ровным, но я знала, что он не спит.

— Рихард? — прошептала я.

— М-м? — его губы коснулись моего затылка.

— Ты должен отдыхать.

— Отдыхаю, — он провёл ладонью выше, накрывая мою грудь. — А это — терапия. Лекарь сказал, нужно поднять давление.

Я тихо рассмеялась.

— Лекарь ничего такого не говорил.

— Значит, я сам додумал, — его пальцы нашли сосок через ткань рубашки, и я выгнулась, прижимаясь к нему.

Он был слаб, я чувствовала это. Руки дрожали, дыхание сбивалось. Но в этом прикосновении была такая сила, такая жадность, что я не могла сопротивляться. Я повернулась к нему, и он тут же накрыл мой рот поцелуем.

Он целовал меня так, словно боялся, что я исчезну. Губы его были сухими, горячими, язык — настойчивым, требовательным. Я отвечала, запуская пальцы в его ещё влажные волосы, притягивая ближе, чувствуя, как его тело напрягается под моими ладонями.

— Я думал о тебе, — прошептал он, отрываясь от моих губ, чтобы проложить дорожку из поцелуев по моей шее. — Каждую минуту. В этом домике, когда я не мог пошевелиться, я думал только о тебе.

— Я тоже думала, — я запрокинула голову, подставляясь под его губы. — Искала тебя. Боялась, что не найду.

— Нашла, — он спустился к ключицам, и его зубы легонько сжали кожу, заставляя меня выдохнуть.

Его руки уже расстёгивали пуговицы на моей рубашке — нетерпеливо, почти грубо. Я помогала, стягивая ткань с плеч, и когда она упала, он отстранился, чтобы посмотреть на меня.

— Ты прекрасна, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Каждая минута, когда я не видел тебя, была пыткой.

Я потянулась к нему, но он вдруг перевернул меня на спину, навис сверху, опираясь на локти, и я почувствовала, как его возбуждение прижимается к моему бедру.

— Рихард, — прошептала я, проводя ладонями по его груди. — Ты ещё не оправился…

— Хватит, — он поцеловал меня, не давая договорить. — Я соскучился. Я хочу тебя.

Его пальцы скользнули вниз по моему животу, нащупали край белья, стянули его одним резким движением. Я вздрогнула, но тут же его ладонь легла между моих ног, и я забыла обо всём.

Он не спешил. Пальцы его двигались медленно, уверенно, дразня, находя самые чувствительные места. Я выгибалась под ним, кусала губы, чтобы не закричать, но он, словно чувствуя это, накрыл мой рот поцелуем, заглушая стоны.

— Тихо, — прошептал он мне в губы.

— Тогда не делай так, — выдохнула я, когда его пальцы вошли в меня, медленно, глубоко.

Он улыбнулся.

— Не могу, — он ускорил темп, и я вцепилась в его плечи, чувствуя, как внутри закручивается тугой узел.

Его большой палец нашёл клитор, надавил, и меня накрыло, внезапно, остро. Я застонала, прижимаясь к нему, чувствуя, как тело сотрясают судороги. Он не убирал руку, продлевая удовольствие, пока я не обмякла, обессиленная, на мокрых простынях.

Я думала, он остановится. Думала, что он даст мне отдышаться, переведёт дух сам. Но он только ждал, пока последняя дрожь отпустит меня, а потом одним резким, плавным движением вошёл в меня.

Я простонала, он был внутри, глубоко. Он замер на мгновение, глядя мне в глаза, и в этом взгляде было всё.

— Смотри на меня, — прошептал он, и я послушно открыла глаза.

Он начал двигаться. Медленно сначала, глубоко, так, что я чувствовала каждый миллиметр. Я обвила ногами его талию, притягивая ближе, и он ускорился. Ритм стал жёстче, быстрее. Кровать скрипела в такт его движениям. Я чувствовала только его — его тяжесть сверху, его дыхание у моего уха, его руки, сжимающие мои бёдра.

— Рихард, — выдохнула я, и он, словно услышав что-то в моём голосе, переменил угол. Следующий толчок пришёлся точно в ту точку, и я закричала, не в силах сдерживаться.

Он зажал мне рот ладонью, и я выгнулась, чувствуя, как нарастает вторая волна. Он двигался быстрее, жёстче, почти грубо, и это было именно то, что мне было нужно, никакой нежности, никакой осторожности.

Волна накрыла меня с головой. Я чувствовала, как внутренние мышцы сжимаются вокруг него, как он стонет, чувствуя это, как его тело напрягается, и последний, глубокий толчок, и горячее внутри, и его вес, обрушивающийся на меня.

Мы лежали так, переплетённые, тяжело дыша. Я чувствовала, как бьётся его сердце где-то под моей щекой — ровно, сильно, успокаивающе.

— Ты как? — спросила я, когда дыхание выровнялось.

— Жив, — он усмехнулся. — Кажется.

— Дурак, — я шлёпнула его по плечу, но сил не было.

Он лишь поцеловал меня в макушку.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сон медленно затягивает в свою тёплую пучину. Где-то там, за окнами, была столица, был Совет, была Катарина с её фальшивыми документами. Но сейчас это не имело значения. Сейчас был только он.

Я открыла глаза и первым делом увидела его: Рихард не спал, он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. В его глазах не было ни боли, ни усталости — только странная, тёплая задумчивость.

— Ты чего? — прошептала я, всё ещё не веря, что он здесь, что он жив, что мы снова вместе.

— Смотрю, — ответил он просто.

— На что?

— На тебя. Соскучился.

Я хотела усмехнуться, сказать что-то колкое, но вместо этого уткнулась лицом в его грудь и обняла. Он прижал меня к себе, и мы лежали так, слушая, как за окном просыпается город, как хлопают ставни, как кто-то внизу громко спорит о цене на сено.

— Ты как себя чувствуешь? — спросила я, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо.

— Лучше, — он потянулся, и я заметила, что движения стали увереннее. — Голова почти не кружится. Руки не трясутся. Думаю, сегодня можем ехать.

— Сегодня? — я приподнялась на локте. — Рихард, ты ещё…

— Я в порядке, — перебил он, и в голосе его снова зазвучала та самая командирская нотка, которую я так любила и ненавидела одновременно. — Каждый лишний день здесь — это день, который Катарина может использовать. Мы едем.

Я хотела возразить, но он был прав. Время работало против нас. Я кивнула, и он, заметив моё нежелание, вдруг улыбнулся — мягко, почти извиняюще.

— Не волнуйся. Я буду осторожен.

— Ты всегда так говоришь, — буркнула я, выбираясь из постели.

— И всегда выполняю, — он поймал мою руку и поцеловал кончики пальцев. — Почти всегда.

Через час мы уже сидели в карете. Серой и неприметной, которую наняла Сильвия. Кучер, пожилой мужчина с лицом, изрезанным морщинами, равнодушно щёлкнул кнутом, и лошади тронулись. Рихард сидел напротив, прикрыв глаза, но я знала, что он не спит — его пальцы сжимали подлокотник, дыхание было ровным.

— Ты уверен, что тебе не нужен ещё один день? — спросила я, не выдержав.

— Уверен, — он открыл глаза. — Элиза, я мужчина военной закалки.

— Я знаю. Просто…

— Просто ты боишься, — закончил он за меня. — Я тоже боюсь. Но бояться — не значит сидеть на месте.

Я замолчала, глядя в окно. За стеклом тянулись поля, уже по-настоящему зелёные, с редкими вкраплениями первых полевых цветов. Небо над головой было низким, серым, но дождь не начинался. Дорога виляла между холмами, и карета мерно покачивалась, убаюкивая.

Мы проехали около двух часов, когда случилось то, чего я боялась больше всего. Сначала был странный, нарастающий скрип, потом — резкий, оглушительный треск. Карета дёрнулась, накренилась, и я едва удержалась, чтобы не упасть на пол. Рихард мгновенно оказался рядом, подхватив меня под руку.

— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как сердце ухает в пятки.

— Колесо, — кучер спрыгнул с облучка, обошёл карету и выругался. — Лопнула ось. Чёртова развалюха.

Мы выбрались наружу. Переднее колесо с левой стороны болталось на честном слове, ось была сломана, и чинить её на месте не представлялось возможным. Рихард осмотрел поломку, и его лицо стало мрачным.

— Далеко до ближайшей остановки для путников? — спросил он.

— С полверсты, — ответил кучер, почёсывая затылок. — Там и мастерская есть, и лошадей можно сменить. Но карету придётся бросить тут, привести мастера. Пока починят — день, а то и два.

— Два дня⁈ — я почувствовала, как внутри закипает отчаяние. — У нас нет двух дней.

— Другого выхода нет, — Рихард взял меня за руку. — Пойдём пешком. Таверна должна быть недалеко. Там решим, что делать дальше.

Мы взяли самое необходимое — небольшой саквояж с документами, лекарствами, и двинулись по дороге. Кучер остался с каретой, пообещав вызвать подмогу и прислать весточку, как только сможет.

Таверна, к которой мы вышли, называлась «Весёлый рог» и выглядела именно так, как и положено придорожным заведениям: низкое, бревенчатое здание с покосившейся вывеской, грязными окнами и запахом жареного лука, узнаваемого даже с улицы. Внутри было шумно. Несколько компаний возчиков, пара торговцев, местные пьянчуги.

— Присядем, — Рихард указал на свободный столик в углу, откуда просматривался вход.

Мы заказали чай и хлеб с сыром. Я ковыряла еду, почти не чувствуя вкуса, и думала о том, что время уходит. Катарина, наверное, уже в столице. Что, если она успела предъявить документы? Что, если Совет уже начал расследование?

— Перестань, — Рихард накрыл мою ладонь своей. — Ты себя накручиваешь.

— А ты? — я подняла на него глаза. — Ты спокоен?

— Нет, — признался он. — Но паника не поможет. И Катарина… Сама виновата. Может нам не стоит больше вмешаться в это?

— Но мы же не можем это так оставить.

— Я не обязан постоянно вытаскивать её из каши, которую она заварила.

Я хотела ответить, но в этот момент в таверне произошло то, что привлекло

наше внимание.

У стойки, прижатая к стене, стояла девушка. Молодая, лет двадцати пяти, с каштановыми кудрями, выбивавшимися из-под дорожной шляпки, и ярко-зелёными глазами, в которых плескался страх. Перед ней, нависая, стоял мужчина — грузный, краснолицый, в засаленном жилете. Он что-то говорил, наклоняясь всё ближе, и его рука уже лежала на её плече, сжимая ткань платья.

— Отстаньте! — голос девушки звенел, но в таверне никто не обернулся. Возчики продолжали пить, хозяин протирал кружки, даже не поднимая глаз.

— Я сказала — отстаньте!

— Да ладно, красавица, — мужчина ухмыльнулся, обнажая жёлтые зубы. — Чего ломаться? Я ж по-хорошему…

Девушка попыталась вырваться, но он схватил её за запястье, притягивая к себе. Она вскрикнула, и в этом крике было столько отчаяния, что у меня сжалось сердце.

Я посмотрела на Рихарда. Он уже вставал.

— Сиди здесь, — сказал он коротко и двинулся к стойке.

— Эй, — его голос, низкий, спокойный, прозвучал как удар хлыста. — Руки от неё убери.

Мужчина обернулся. Увидел Рихарда — высокого, широкоплечего, и на мгновение замер. Но потом, видимо, решил, что его превосходство в весе и поддержка компании (несколько его приятелей уже поднимались из-за соседнего стола) перевесят.

— А ты кто такой? — прорычал он, отпуская девушку, но делая шаг в сторону Рихарда. — Не лезь не в своё дело.

— Я тот, кто попросил тебя убрать руки, — Рихард не повысил голоса, но в его интонации было что-то, от чего у мужика дрогнули коленки. — Повторять не буду.

— Да ты… — мужчина замахнулся, но Рихард был быстрее. Короткое, точное движение — и мужик согнулся, хватаясь за живот, из его рта с шумом вырвался воздух. Второй удар — в челюсть — отправил его на пол, где он и остался, бессознательно постанывая.

Его приятели, увидев, как легко Рихард расправился с их товарищем, не стали испытывать судьбу. Один из них, самый сообразительный, помог подняться поверженному и увёл компанию к другому концу зала. Девушка стояла, прижимая руки к груди, и смотрела на Рихарда расширенными глазами.

— Спасибо, — выдохнула она, и голос её дрожал. — Я… спасибо.

— Не за что, — Рихард кивнул и уже собрался вернуться к нашему столику, но девушка шагнула за ним.

— Можно… можно я присяду с вами? Я одна, а эти… — она кивнула в сторону компании, которая что-то злобно шепталась в углу. Рихард посмотрел на меня. Я кивнула.

— Садитесь, — сказала я, и девушка тут же опустилась на свободный стул, выдохнув с облегчением.

— Меня зовут Лора, — представилась она, и в её голосе уже не было страха — только любопытство и какая-то удивительная, почти детская непосредственность. — А вас?

— Элиза, — ответила я. — А это Рихард.

— Очень приятно, — Лора улыбнулась, и я заметила, что у неё ямочки на щеках. — Вы меня спасли. Честно говоря, я уже думала, что придётся драться. Но я не очень умею.

— А что вы делали здесь одна? — спросила я, чувствуя, что эта девушка вызывает симпатию.

— Навещала старую знакомую, — она пожала плечами. — У меня карета есть, а извозчик… — она запнулась, и на её лице появилось странное выражение. — Извозчика сейчас избил ты…

Я невольно улыбнулась. Эта девушка была… странной. Слишком весёлой для той, кто только что чуть не стал жертвой насилия. Мы разговорились, с ней было приятно общатся.

— Так вы говорите, у вас карета сломалась? — Лора перевела взгляд на нас. — А куда вы едете?

— В столицу, — ответил Рихард коротко.

— Какое совпадение! — Лора хлопнула в ладоши. — И я туда же! Слушайте, а давайте я вас подвезу? У меня карета стоит на стоянке за таверной. Она цела, лошади свежие. Только… — она смутилась. — Только везти некому, но мы что-то придумаем!

— То есть вы предлагаете нам быть вашими кучерами? — уточнил Рихард.

— Ну да! — Лора улыбнулась. — Вы меня спасли, я вас подвезу. Поможем друг другу. Честно говоря, я сама не очень умею править лошадьми. Вернее, умею, но боюсь. А вы, — она посмотрела на Рихарда, — вы выглядите как человек, который справится.

Рихард перевёл взгляд на меня. В его глазах я прочитала вопрос. Я пожала плечами.

— А почему бы и нет? Наш кучер остался с каретой. Пока её починят… Неизвестно, сколько мы здесь проторчим.

— Решено, — Лора встала. — Тогда пошли. Моя карета — вон за тем сараем.

Мы вышли на улицу. Карета Лоры оказалась удивительно элегантной — тёмно-синей, с изящной резьбой на дверцах и мягкими кожаными сиденьями внутри. Лошади, две гнедые кобылы, нетерпеливо били копытами. Она какая-то шишка?

— Красивая, — заметила я.

— Спасибо, — Лора погладила одну из лошадей по морде. — Это подарок мужа. Он у меня вообще щедрый.

— А где ваш муж? — спросила я.

— В столице, — Лора пожала плечами. — Ждёт меня. Мы недавно поженились. О, это долгая история, — она махнула рукой. — Потом как-нибудь расскажу. А сейчас — поехали? Справитесь?

Рихард, который уже осмотрел карету и лошадей, кивнул.

— Справлюсь, — сказал он, забираясь на козлы. — Садитесь, дамы. Время не ждёт.

Я и Лора устроились внутри. Карета тронулась, мягко покачиваясь. Рихард правил уверенно, и вскоре мы уже выехали на основную дорогу.

— Ну вот, — Лора откинулась на сиденье и посмотрела на меня. — А теперь рассказывайте. Почему вы такая грустная?

— Я не грустная, — ответила я, но прозвучало это неубедительно.

— Грустная, — настаивала Лора. — С мужем повздорили?

— Он не муж, — поправила я. — Пока не муж. И да, мы… немного не сошлись во мнении.

— Из-за чего?

Я помолчала, но Лора смотрела на меня так внимательно и так по-доброму, что я невольно начала рассказывать. О Катарине, о том, что Рихард не хочет вмешиваться, о том, что боится за сестру.

— Он считает, что она сама сделала свой выбор, — закончила я. — Что не нужно её останавливать. Пусть, говорит, отвечает за свои поступки. А я… я не могу. Мне её жаль.

Лора слушала, не перебивая. Потом вдруг улыбнулась.

— Знаете, Элиза, — сказала она. — Всё это мелочи. Правда. Вот у меня муж… он меня убил. И ничего. Сейчас любим друг друга. Душа в душу!

Я замерла.

— Что? — переспросила я, думая, что ослышалась.

— Убил, — повторила Лора спокойно, как будто речь шла о погоде. — Обвинил в измене ко…

Я смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Лора заметила моё выражение и рассмеялась — звонко, заразительно.

— Не бойтесь, я не привидение, — она подмигнула. — Долгая история. Но, сейчас мы счастливы. И у вас всё будет хорошо. — Она вздохнула. — Главное — любить друг друга. А остальное утрясётся.

Я молчала, переваривая услышанное. Эта девушка была безумна? Или говорила правду?

— Вы не шутите? — наконец спросила я.

— Ни капли, — Лора покачала головой. — Но обещаю, когда-нибудь, если мы встретимся снова, я расскажу вам всё. А сейчас… — она посмотрела в окно, за которым мелькали поля и перелески, — сейчас нам нужно в столицу. У каждого из нас свои дела.

Я кивнула, чувствуя, как внутри отпускает напряжение. Что бы ни говорила Лора, в её словах была правда: всё это — мелочи. Главное — мы вместе. И мы едем домой.

Столица встретила нас серым, моросящим дождём и привычным гулом многолюдных улиц. Мы въехали в город ближе к вечеру, когда фонари уже зажглись, отбрасывая на мокрую брусчатку жёлтые, дрожащие круги.

Карета Лоры мягко катилась по мостовой, и я смотрела в окно на знакомые дома, вывески, на людей, которые спешили по своим делам, не подозревая, какая драма разворачивается в их городе.

Рихард правил лошадьми уверенно, хотя я знала, что ему стоило сил проделать этот путь. Он не жаловался, не просил остановиться, только иногда проводил рукой по плечу, разминая затёкшие мышцы.

— Куда вас отвезти? — спросил он, обернувшись к нам.

Лора, до этого момента весёлая и беззаботная, вдруг занервничала. Её пальцы затеребили край плаща, глаза забегали.

— Остановите на центральной улице, — сказала она, и в голосе её послышалась какая-то странная, непривычная нотка. — Дойду пешком. Муж пришлёт за каретой кого-нибудь.

— Мы можем довести карету куда нужно — удивилась я.

— Знаю… конечно, — Лора отвела взгляд. — Но… лучше пусть… будет так. У меня есть свои маленькие секретики.

Я не стала расспрашивать. В конце концов, у каждого свои тайны. Мы остановились на Главной площади, у старого фонтана с драконами. Лора выпрыгнула из кареты, поправила шляпку и, прежде чем скрыться в толпе, обернулась.

— Спасибо вам, — сказала она, и её улыбка была искренней. — Элиза, не переживайте. Всё наладится. Я чувствую.

Она кивнула Рихарду, махнула рукой и исчезла в потоке прохожих.

— Странная женщина, — заметил он, разминаясь, после долгой дороги.

— Очень, — согласилась я. — Но добрая.

Дальше мы отправились пешком в особняк Крешенци.

— Надеюсь, Энзо уже там, — сказал он.

— Должен быть. Они выехали раньше нас.

Особняк встретил нас всё той же мрачной роскошью. Высокие окна светились тёплым светом, у ворот стояла знакомая карета. Значит, Энзо и Сильвия уже вернулись.

Нас встретил дворецкий, и проводил в гостинную. Сильвия сидела у камина с чашкой чая. Увидев нас, она вскочила.

— Слава богам! — воскликнула она, подходя к Рихарду. — Доехали. Рихард. Рада, что живой.

— Живой, — он кивнул, принимая её объятия. — Где Энзо?

— Здесь, — раздался голос из коридора. Энзо вошёл. Он выглядел усталым, но уверенным. — Рад, что вы добрались. У нас есть новости.

Мы сели у камина. Энзо разлил чай, и я заметила, как дрожат его руки. Похоже он долго не спал.

— Катарина подала документы в Совет, — начал он. — Вчера утром. Она пришла с папкой, полной «доказательств», и потребовала немедленного ареста Блэквуда.

— И что Совет? — Рихард подался вперёд.

— Благодаря мне — слушание отложили, — Энзо усмехнулся… — Я приехал как раз вовремя. Сказал, что у меня есть новые сведения о фальсификации документов, и попросил дать нам время, чтобы всё проверить. Дали сутки.

— Сутки, — удивился Рихард. — Это мало.

— Но это лучше, чем ничего, — заметила Сильвия. — Завтра утром заседание. Если мы не предоставим неопровержимых доказательств, что документы подделаны, Совет начнёт расследование в отношении Блэквуда.

— Нам нужно найти Катарину, — сказала я. — Поговорить с ней. Убедить отозвать заявление.

— Она не отзовёт, — Рихард покачал головой. — Она слишком далеко зашла. Но… мы можем попытаться.

— Ты знаешь, где она? — спросила Сильвия.

— Нет. — Он провёл рукой по лицу. — Но она должна быть где-то в городе. Она не уедет, пока не добьётся своего.

— Я могу навести справки, — предложил Энзо. — У меня есть люди в порту, на постоялых дворах. Если она здесь, мы её найдём.

— Ищите, — Рихард встал. — А мне нужно… мне нужно привести мысли в порядок.

Я посмотрела на него. Он был бледен, под глазами залегли тени, и я поняла, что дорога и переживания дались ему нелегко.

— Пойдём, — я взяла его за руку. — Тебе нужно отдохнуть.

Он хотел возразить, но я сжала его пальцы, и он сдался.

Мы поднялись в комнату. Я усадила Рихарда на кровать, сняла с него плащ, разула.

— Ты что делаешь? — спросил он, когда я принялась расстёгивать пуговицы его рубашки.

— Ухаживаю за тобой, — ответила я. — Ты болен, устал и вообще выглядишь так, будто готов рухнуть.

— Я не рухну.

— Знаю. Но всё равно — лежи.

Он вздохнул, но послушно откинулся на подушки. Я сходила на кухню, заварила тот самый травяной чай, который дал лекарь, и принесла вместе с порошками.

— Пей, — я протянула ему чашку.

— Отвратное пойло, — поморщился он, но выпил всё до дна.

— Теперь порошок.

Он проглотил, запивая водой, и закрыл глаза.

— Элиза, — тихо сказал он. — Спасибо.

Я села рядом, взяла его за руку. Пальцы его были тёплыми, и я чувствовала, как постепенно уходит напряжение.

— Не за что, — ответила я. — Теперь спи. Завтра будет тяжёлый день.

Он кивнул, и через несколько минут дыхание его стало ровным, глубоким. Я сидела рядом, смотрела на его лицо — спокойное, почти безмятежное во сне — и думала о том, что будет завтра.

Встреча с Катариной. Разговор, который мог всё изменить. Или ничего не изменить.

— Элиза, — в дверь тихонько постучали. Сильвия заглянула в комнату. — Ты как?

— Нормально, — я вышла в коридор, прикрыв дверь. — Он уснул.

— Энзо уже отправил людей на поиски, — она взяла меня под руку. — Пойдём вниз, поужинаем. Тебе тоже нужно поесть.

Я не хотела, но она смотрела так настойчиво, что я согласилась. На кухне пахло жареным мясом и свежим хлебом. Сильвия налила мне тарелку супа и заставила есть.

— Ты бледная, — заметила она. — Рихард не один нуждается в лечении. Ты ещё и в положении.

— Я в порядке.

— Врёшь, — она отодвинула свою тарелку. — Но это нормально. Мы все врём, когда страшно.

Я подняла на неё глаза.

— Тебе страшно?

— Да, — призналась она. — За Энзо. За нас. За то, что Катарина может наделать глупостей. Но… — она взяла меня за руку. — Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Я кивнула, чувствуя, как внутри отпускает напряжение. Сильвия была права: страх — это не повод сдаваться.

— Знаешь, — сказала я, — сегодня по дороге мы встретили одну странную женщину. Лору. Она сказала, что её муж её убил. И ничего, сейчас они живут душа в душу.

Сильвия подняла бровь.

— Убил? В прямом смысле?

— Наверное. Я не знаю, шутила она или нет, но… она была такой весёлой. Беззаботной. Как будто ничего страшного не случилось.

— Может, она просто сумасшедшая, — предположила Сильвия.

— Может, — согласилась я. — Но в её словах была доля правда. Всё это — мелочи. Главное — мы живы и мы вместе.

— Сумасшедший философ, — усмехнулась Сильвия, но в её глазах я увидела понимание.

Мы посидели ещё немного, болтая о пустяках, а потом я поднялась наверх, проверить, как там Рихард.

Он спал, и я не стала его будить. Легла рядом, прижалась к его спине, чувствуя, как тепло его тела согревает меня. За окном шумел дождь, где-то внизу хлопнула дверь — вернулся Энзо.

Я закрыла глаза и подумала о том, что завтрашний день может всё изменить.

— Ты уверен, что она там? — спросил Энзо, когда мы остановились у неприметного дома в конце узкого переулка.

— Наводка твоих людей, понятия не имею — Рихард поправил плащ и посмотрел на тёмные окна третьего этажа. — Она здесь. Я чувствую.

Я сжала его руку.

— Я пойду с тобой.

Он повернулся ко мне, и в его глазах была та самая сталь, которая не терпела возражений.

— Этот разговор я должен вести один.

— Рихард…

— Элиза, — он взял моё лицо в ладони. — Она моя сестра. И то, что я скажу ей, ты не должна слышать. Не потому, что я тебе не доверяю. А потому, что это слишком личное.

Я хотела возразить, но он смотрел на меня так, что все слова застряли в горле.

— Хорошо, — выдохнула я. — Но если через час ты не выйдешь, я приду за тобой.

— Я выйду, — он поцеловал меня в лоб и скрылся за дверью подъезда.

Мы остались ждать в карете. Энзо нервно барабанил пальцами по колену, Сильвия смотрела в окно, я считала удары сердца.

Рихард

Я поднялся на третий этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта, словно меня ждали. Я толкнул её и вошёл.

Внутри горела одна свеча. Катарина сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на город. Услышав шаги, она не обернулась.

— Знала, что ты придёшь, — сказала она тихо. — Вопрос только когда.

— Ты подала документы в Совет, — я не стал ходить вокруг да около. — Зачем?

— Ты знаешь зачем. — Она повернулась, и я увидел её лицо — бледное, осунувшееся, с красными от недосыпа глазами. — Он должен понести наказание.

— За то, что бросил тебя? — я шагнул вперёд. — За то, что оказался трусом и подлецом? Катарина, это не преступление в глазах закона.

— Он виновен в другом, — она встала, и её голос задрожал. — Я знаю. Я собирала доказательства годами. Но их недостаточно, чтобы открыто обвинить. Поэтому я и подделала те, что были.

— Ты понимаешь, что это называется фальсификацией? — я остановился в шаге от неё. — За это сажают.

— Знаю. — Она опустила голову. — Но я была готова рискнуть. Ради справедливости.

— Ради мести, — поправил. — Не путай.

Катарина молчала. В комнате было тихо, только мелкий дождь забарабанил по подоконнику.

— Ты права в одном, — наконец сказал, и услышал, как собственный голос стал мягче. — Эдвард Блэквуд — не святой. Я навёл справки. Он действительно замешан в контрабанде магических артефактов и хищении казны. Но не в том, что ты ему приписываешь. Его за такое могут казнить. Ты готова нести такое всю жизнь?

Она подняла на меня глаза.

— Я не знаю… А откуда ты знаешь?

— У меня есть свои источники. — Я сел на край продавленного дивана. — Если ты отзовёшь фальшивые документы завтра на заседании, я обещаю, что настоящие улики против Блэквуда будут переданы в Совет. И он понесёт наказание. Настоящее.

Катарина смотрела на меня долго, не мигая.

— Ты не врёшь?

— Я никогда тебе не врал.

Она закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали, и я, помедлив, положил руку ей на спину.

— Прости, — прошептала она. — Я не хотела втягивать тебя. Не хотела, чтобы ты пострадал.

— Я знаю. — Я вздохнул. — Но в следующий раз, когда захочешь совершить глупость, сначала поговори со мной. Хорошо?

Она кивнула, вытирая слёзы.

— Хорошо.

Мы вышли из квартиры вместе. Катарина держалась за мою руку, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное. Когда мы появились на улице, я увидел, как Элиза вздохнула с облегчением. Я решил для себя важную вещь. И медлить больше не хочу.

— Всё в порядке? — спросила она, когда я помог сестре забраться в карету.

— Почти, — я сел рядом, сжал её ладонь. — Завтра всё закончится.

Элиза

Утро началось с суеты. Энзо носился по дому, проверяя документы, Сильвия заставляла всех пить успокоительный чай, а я помогала Рихарду надеть мундир — парадный, при всех регалиях, в котором он выглядел настоящим генералом.

— Ты волнуешься? — спросила я, застёгивая пуговицы.

— Нет, — ответил он, но я видела, как напряжены его плечи.

— Врёшь.

— Вру, — признался он. — Но это нормально.

Здание Верховного совета встретило нас мраморным холодом и множеством любопытных взглядов. Слухи о скандале уже разлетелись по городу, и зал заседаний был полон. Журналисты, аристократы, просто зеваки — все ждали представления.

Катарина сидела на скамье для свидетелей, бледная, но спокойная. Рядом с ней — адвокат, нанятый Энзо. На скамье подсудимых — лорд Эдвард Блэквуд-старший, глава Совета, и его сын, Эдвард-младший, бывший муж Катарины. Оба выглядели надменно, но я заметила, как дрожат пальцы старшего.

— Слушается дело по обвинению лорда Эдварда Блэквуда-старшего и младшего в коррупции, контрабанде магических артефактов и хищении государственных средств, и участии в дело о «Истинных парах» — объявил судья, тот самый седовласый дракон, что вёл наше первое слушание.

— Обвинитель — леди Катарина Вальтер. Слово предоставляется обвинителю.

Катарина встала. Голос её дрожал, но она говорила чётко.

— Ваша честь, я отзываю ранее поданные документы. Они были… сфальсифицированы. Мною.

По залу прокатился шёпот. Судья ударил молотком.

— Тишина! Леди Катарина, вы осознаёте, что признание в фальсификации влечёт за собой уголовную ответственность?

— Осознаю, — она подняла голову. — Но у меня есть настоящие доказательства вины подсудимых. Которые я готова предъявить.

Она передала судье новую папку. Там были выписки со счетов, показания свидетелей, документы о поставках артефактов, фотографии тайных складов и документы на их имена.

Судья изучал бумаги долго, и чем дальше он читал, тем мрачнее становилось его лицо.

— Вызвать свидетелей, — наконец сказал он.

Допросы длились несколько часов. Один за другим выступали люди, которых Катарина нашла и уговорила дать показания. Бывшие партнёры Блэквуда, контрабандисты, даже старый казначей, который вёл чёрную бухгалтерию.

Рихард достал всех.

Лорд Блэквуд-старший сначала отпирался, потом начал угрожать, потом замолчал, поняв, что всё кончено. Его сын, бледный и растерянный, не проронил ни слова.

Когда последний свидетель замолчал, судья ударил молотком.

— Суд удаляется для вынесения приговора.

Мы ждали. Я сидела, сжимая руку Рихарда, и чувствовала, как его пальцы ледяные. Катарина, вернувшаяся на скамью, смотрела прямо перед собой.

Через час судья вернулся.

— Именем закона и Верховного Совета Драконьих Родов, — начал он, — лорд Эдвард Блэквуд признан виновным по всем пунктам обвинения и приговаривается к пожизненному заключению в Северной крепости с конфискацией имущества. Лорд Эдвард Блэквуд-младший признан виновным в соучастии и приговаривается к десяти годам каторжных работ.

Он помолчал и перевёл взгляд на Катарину.

— Леди Катарина Вальтер, за фальсификацию документов, но учитывая чистосердечное признание и предоставление настоящих улик, приговаривается к условному наказанию сроком на два года с обязательством не покидать столицу и находиться под поручительством брата, генерала Рихарда Вальтера.

Катарина выдохнула. Рихард сжал мою руку так сильно, что хрустнули костяшки.

— Ай…

— Заседание окончено.

Мы вышли на крыльцо суда. Дождь кончился, солнце пробивалось сквозь тучи, и впервые за много дней я почувствовала, что могу дышать.

Катарина стояла рядом, бледная, но улыбающаяся.

— Спасибо, — сказала она Рихарду. — Ты спас меня.

— Не благодари, — он обнял её. — Но если ты ещё раз…

— Не буду, — перебила она. — Обещаю.

В этот момент из здания суда вывели арестованных. Блэквуд-старший шёл, сгорбившись, и не поднимал глаз. Блэквуд-младший, его сын, споткнулся на ступеньке, и конвоир грубо дёрнул его за цепь.

Рихард, увидев это, вдруг отпустил сестру и быстрым шагом направился к нему.

— Рихард! — я бросилась следом, но не успела.

Он замахнулся и врезал Блэквуду-младшему в челюсть. Тот отлетел к стене и рухнул, хватаясь за разбитое лицо. Конвоиры опешили, но, увидев, кто нанёс удар, не решились вмешаться.

— Это за мою сестру, — сказал Рихард спокойно, отряхивая руки.

Я подбежала к нему.

— Ты с ума сошёл? Это же суд!

— Суд закончился, — он посмотрел на меня, и в его глазах плясали чёртики. — А иногда можно чуть-чуть преступить закон.

Я хотела рассердиться, но вместо этого расхохоталась. Сильвия, стоявшая рядом, одобрительно кивнула. Энзо покачал головой, но я заметила, как он прячет улыбку. Катарина смотрела на брата, и в её глазах блестели слёзы.

— Дурак, — прошептала я.

— Именно, — ответил он, приобнимая меня.

Возвращение в особняк Крешенци после суда было похоже на возвращение с войны — усталые, но счастливые, мы ввалились в прихожую, сбрасывая промокшие плащи и тяжесть пережитого.

— Я сейчас, — Рихард поцеловал меня в висок и, не дожидаясь ответа, скрылся в кабинете Энзо.

— Куда это он? — спросила Сильвия, вешая своё пальто.

Я пожала плечами.

— Может, хочет обсудить что-то с Энзо.

— Странно, — заметила она. — Только что из суда — и сразу дела.

Я не придала этому значения. Усталость после всех переживаний навалилась такая, что ноги гудели, а глаза слипались. Я прошла в гостиную, опустилась в кресло у камина и прикрыла глаза.

— Ты как? — Катарина села рядом. Она выглядела лучше, чем вчера, но всё ещё бледная, с кругами под глазами.

— Устала, — честно призналась я. — А ты?

— Я… не знаю, — она помолчала. — С одной стороны, легкость. С другой — пустота. Столько лет жила этой местью, а теперь… не знаю, чем заполнить.

— Жизнью, — ответила я, открывая глаза. — Просто жизнью.

Она слабо улыбнулась.

— Наверное, ты права.

В гостиную вошла Сильвия с подносом, на котором дымились чашки с чаем и тарелка свежих булочек.

— Подкрепляйтесь, — объявила она. — Энзо сказал, что к вечеру будет ужин. Что-то торжественное.

— С чего вдруг? — удивилась я.

— Не знаю, победа — она разлила чай. — Говорит, повод есть.

Я не стала допытываться. В конце концов, повод действительно был — дело закрыли, Блэквуды осуждены, Катарина на свободе. Чего не отметить?

Рихард и Энзо вернулись через час. Оба выглядели загадочно и чем-то довольными.

— Ну что? — спросила Сильвия, когда они уселись в кресла.

— Всё в порядке, — ответил Энзо, но я заметила, как он переглянулся с Рихардом.

— Какие-то вы подозрительные, — заметила я.

— Просто устали, — Рихард взял мою руку и поцеловал. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. А ты?

— Лучше, чем когда-либо, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, отчего у меня замерло сердце.

Вечер наступил неожиданно. За окнами стемнело, зажглись фонари, и в гостиной стало особенно уютно — камин потрескивал, свечи мерцали, пахло хвоей и выпечкой.

— Ужин подан, — объявил дворецкий, и мы перешли в столовую.

Стол был накрыт на пять персон. Белая скатерть, хрусталь, серебро — всё, как в старые добрые времена, когда в этом доме ещё царила иллюзия благополучия.

— Торжественно, — заметила Катарина, садясь на своё место.

— Повод есть, — повторил Энзо, и я заметила, как он снова переглянулся с Рихардом. Мы ели, пили, болтали о пустяках. Сильвия рассказывала забавные истории из своей жизни, Энзо подшучивал, Катарина впервые за вечер улыбнулась.

Когда подали десерт — огромный торт с кремом и свежими ягодами — Рихард вдруг встал.

— Я хочу сказать тост, — объявил он, и все замолчали. Он поднял бокал, но смотрел только на меня.

— За Элизу, — сказал он. — За женщину, которая спасла меня. Не один раз. Которая не побоялась пойти за мной в лес, найти меня, выходить. Которая верила в меня, когда я сам в себя не верил.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком.

— За нас, — продолжил он. — За наше будущее. И за то, что сегодня я наконец сделаю то, что должен был сделать ещё месяц назад.

Он поставил бокал и, прежде чем я успела что-то сказать, опустился на одно колено.

— Рихард… опять? — выдохнула я, усмехаясь.

Из-за его спины Сильвия протянула небольшой букет — полевые цветы, перевязанные белой лентой. Скромные, трогательные, пахнущие весной.

— Элиза, — сказал он, и голос его дрожал — впервые в жизни я слышала в нём такую уязвимость. — Я люблю тебя. Я люблю тебя с того самого момента, как ты врезалась в меня на улице и обвинила в преследовании. Я люблю тебя за твою силу, за твою доброту, за твою верность. Я люблю тебя за то, что ты есть. Выходи за меня замуж.

Слёзы текли по моим щекам, и я не могла их остановить.

— А что, если я откажусь? И я уже давала ответ. — прошептала я, и в голосе моём смешались смех и рыдания.

— Тогда я буду просить каждый день, пока ты не согласишься, — ответил он серьёзно. — У меня есть время. И терпение.

— Да, — выдохнула я. — Да, конечно, да! Когда? — спросила я, когда он поднялся и обнял меня.

— Через месяц, — ответил он. — Я уже договорился со священником. Мы обвенчаемся в доме у моря.

Сильвия хлопала в ладоши, Энзо улыбался, Катарина вытирала слёзы.

— Свидетелями будут Сильвия и Энзо, — добавил Рихард. — Я уже спросил их согласие.

— И даже не спросил меня? — притворно возмутилась я.

— А ты и так согласна, — он поцеловал меня в лоб. — Я же знаю.

Мы сидели за столом до поздней ночи. Пили вино (я — сок), ели торт, смеялись и болтали. Сильвия рассказывала, какое платье мне сошьёт («не сомневайся, я сама, и это будет шедевр»), Энзо предлагал устроить фейерверк.

Мы с Рихардом стояли на балконе. Одни, просто наслаждаясь моментом.

Звёзды на небе казались особенно яркими, и я чувствовала, как метка на запястье пульсирует в унисон с его сердцем.

— Знаешь, — сказала я, — я никогда не думала, что буду так счастлива. После всего, что случилось…

— Не думай о прошлом, — он поцеловал меня в висок. — Думай о будущем. О нашем доме у моря, о детях, которые будут бегать по пляжу, о старости, которую мы встретим вместе.

— Ты всё распланировал? — усмехнулась я.

— До мельчайших подробностей, — серьёзно ответил он. — Я же генерал. Планирование — моё второе имя.

Мы вернулись в гостиную, где Сильвия уже раскладывала эскизы платьев, а Энзо обсуждал с Катариной меню.

— Смотри, — Сильвия пододвинула ко мне лист. — Вот это — для тебя. Белый шёлк, кружево, длинный шлейф. Просто, элегантно, со вкусом.

— А это? — я указала на другой эскиз, более пышный.

— Это для меня, — она улыбнулась. — Я же свидетельница. Должна выглядеть не хуже невесты.

— Ты всегда выглядишь лучше всех, — заметил Энзо, и она смутилась — впервые я видела Сильвию смущённой.

Мы просидели до полуночи. Потом, когда гости начали расходиться по комнатам, Рихард взял меня за руку.

— Пойдём, — сказал он. — Нам завтра рано вставать.

— Зачем? — удивилась я.

— Ехать в дом у моря, — ответил он. — Готовить всё к свадьбе.

— Завтра? — я не поверила своим ушам.

— Завтра. Я уже распорядился насчёт кареты. Энзо даст лошадей. Будем там к вечеру.

Я обняла его, чувствуя, как сердце переполняется счастьем.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— И я тебя, — ответил он. — Больше жизни.

Мы поднялись в спальню. За окном шумел ветер, где-то вдалеке слышалась музыка — город праздновал окончание долгой зимы. А я стояла у окна, смотрела на огни столицы и думала о том, что совсем скоро мы уедем отсюда. В наш дом у моря.

— О чём задумалась? — Рихард обнял меня сзади.

— О том, как всё странно, — ответила я. — Раньше я ненавидела Энзо, этот дом, а теперь…

— А теперь ты станешь моей женой, — закончил он. — И мы будем жить долго и счастливо.

— Как в сказке, — улыбнулась я.

— Нет, — он покачал головой. — В реальности. Которая лучше любой сказки.

Мы легли спать, и я впервые за долгое время уснула без тревожных снов. Мне снилось море — спокойное, ласковое, с чайками, кричащими над водой. И дом — наш дом — с распахнутыми окнами, впускающими солёный ветер и запах свободы. А в доме — он. Мой дракон. Мой муж. Моя судьба. И наш ребёнок.

Утром, когда солнце только начинало вставать, я открыла глаза и увидела его — он смотрел на меня, как тогда, в гостинице, с той же тёплой, задумчивой улыбкой.

— Ты не спишь? — прошептала я.

— Нет, — ответил он. — Смотрю на тебя. На свою будущую жену. И не могу поверить, что мне так повезло.

— Это мне повезло, — я прижалась к нему. — Ты спас меня. От Энзо, от одиночества, от меня самой.

— Мы спасли друг друга, — поправил он. — Теперь мы вместе. И это главное.

За окном начинался новый день. День, когда мы ехали домой. Навстречу нашему будущему.

Дом у моря встретил нас солнцем, ещё по-весеннему ласковым, но уже обещающим летнее тепло. После всех бурь, тревог и бесконечных дорог этот день казался не просто подарком судьбы, а её своеобразным извинением за всё пережитое.

Небо над головой было высоким и чистым, будто кто-то тщательно промыл его солёной морской водой, и даже ветер, обычно злой и порывистый в этих краях, сегодня лишь нежно гладил лица, принося с собой запах цветущих трав и йода.

Мы приехали за три дня до церемонии. Рихард, к моему изумлению, сам занимался приготовлениями — белил ставни, чинил скрипнувшую половицу на крыльце, разбивал маленький палисадник перед входом. И гордо заявлял, что лучше него никто не сделает.

Я смотрела на него из окна и не могла наглядеться. Без мундира, без генеральских погон, с закатанными рукавами и чёрными от земли пальцами, он выглядел совершенно иначе — проще, человечнее, домашнее. И от этого становилось ещё теплее на душе.

— Ты чего? — спросил он, заметив мой взгляд, когда зашёл в комнату с охапкой сухих веток для растопки.

— Смотрю, — ответила я, пародируя его собственную манеру. — На тебя.

— На что именно? — он прищурился, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки.

— На своего будущего мужа. И не могу поверить, что мне так повезло. Иногда мне кажется, что я сплю, и вот-вот проснусь в своей старой комнатушке в Старом Порту.

Он улыбнулся, тёплой улыбкой, которая появлялась на его лице только тогда, когда он был совершенно счастлив и забывал быть генералом.

— Это мне повезло, — сказал он, подходя и целуя меня в лоб. — Ты даже не представляешь, насколько. Если это сон, то будить меня запрещено под страхом военного трибунала.

— Слушаюсь, генерал, — рассмеялась я.

Накануне свадьбы приехали гости. Первыми — Фрида и Амель. Я услышала их ещё издалека: сначала донёсся звонкий, ни с чем не сравнимый голос Фриды, которая, кажется, умудрялась перекрикивать даже шум прибоя.

— Элиза! Милочка моя! — она вывалилась из кареты ещё до того, как та остановилась, и я едва успела подхватить её под локти. — Дай на тебя посмотреть! Ох, бледная какая, худющая стала! Кто ж так замуж выходит? А платье? Платье готово? А цветы? А кольца? Я тут три дня тряслась, как в лихорадке, думала, не успею, не увижу!

— Всё готово, Фрида, — я обняла её, чувствуя, как от её воркотни становится уютно, как в детстве, хотя своего детства у меня, по правде говоря, почти не было. — Всё под контролем. Не волнуйтесь.

— Не волнуйся? Она? — Амель, спокойно выбравшийся из кареты следом, покачал головой, но в его глазах плясали искры. — Она всю дорогу ворчала, что «опоздаем, не застанем, детей без нас нянчить будут, а мы всё едем». Пришлось кучеру приплатить, чтобы лошадей гнал.

— А что? — Фрида упёрла руки в бока, и её круглое лицо приняло воинственное выражение. — Я своё право имею! Я этих птенцов вынянчила, выходила, а теперь они меня — на порог? Нет уж, дудки!

Рихард, стоявший в дверях, усмехнулся.

— Подождать придётся, Фрида. Сначала свадьба, а ребёнка не поторопишь.

Мы рассмеялись все вместе — даже Амель позволил себе редкую, тихую улыбку.

Следом приехали Сильвия и Энзо. Сильвия, войдя в дом, сразу же принялась командовать: велела подать чай, разложила на кровати огромный свёрток и с гордостью фокусника, достающего кролика из шляпы, развернула его.

— Не спала ночами, — призналась она, и я увидела, как её глаза, обычно такие холодные и расчётливые, светятся теплом. — Хотела, чтобы всё было идеально. Если не понравится — переделаю, хоть за час до церемонии.

Платье было прекрасным. Белый шёлк, тончайшее кружево, которое казалось сплетённым из утреннего тумана, длинный шлейф, расшитый мелкими жемчужинами, — каждая из них, как объяснила Сильвия, была пришита вручную. Простое, элегантное, без излишней пышности, оно сидело на мне как влитое, подчёркивая округлившийся живот и делая меня похожей на принцессу из старых сказок, которые я читала в детстве, лёжа в своей девичьей комнате и мечтая.

— Ты гений, — выдохнула я, глядя на себя в зеркало. На меня смотрела женщина, которую я почти не узнавала — счастливая, умиротворённая, с лёгким румянцем на щеках.

— Знаю, — усмехнулась Сильвия, но я заметила, как она украдкой вытерла глаза.

Энзо, который обычно в таких случаях отмалчивался или отпускал едкие замечания, вдруг сказал:

— Ты красивая, Элиза. Правда. Рихарду очень повезло.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Он смутился под моим взглядом, покраснел и добавил:

— Не смотри так, будто я заговорил на древнем языке. Я умею говорить приятные вещи. Ясно?

— Энзо! — Сильвия шлёпнула его по плечу, но в её голосе не было строгости, только удивление и какая-то новая, тёплая нотка. — Не порти момент своей циничностью.

— А что я такого сказал? — он развёл руками, но улыбался — открыто, по-мальчишески. — Сказал правду. И вообще, я меняюсь. Вы просто не замечаете.

— Замечаем, — тихо сказала я. — И спасибо тебе. За всё.

Он кивнул, не найдя слов, и отошёл к окну, делая вид, что заинтересовался видом на море.

Катарина приехала последней, уже под вечер, когда солнце клонилось к горизонту и море стало тёмно-золотым. Она выглядела спокойной, умиротворённой.

— Я испекла пирог, — сказала она, протягивая мне корзину, накрытую вышитым полотенцем. — По рецепту тётушки Марты. Надеюсь, он удался.

— Спасибо, — я обняла её, и она не отстранилась — напротив, прижалась на мгновение, и я почувствовала, как дрожат её плечи.

— Я так рада за вас, — прошептала она мне в ухо. — Вы заслужили это счастье.

Ночь перед свадьбой я почти не спала. Лежала в нашей спальне, прислушиваясь к тому, как за стеной, в гостевой комнате, возится Рихард (по традиции, на которую он согласился лишь после долгих уговоров, мы ночевали врозь, хотя оба считали эту традицию глупой и старомодной).

Утром меня разбудил громкий, требовательный стук в дверь.

— Вставай, невеста! — голос Фриды был бодрым, как утренний горн в казарме. — Солнце уже высоко! Пора собираться, а ты дрыхнешь, как сурок! Жених, между прочим, уже на ногах, цветы проверяет!

Я оделась с помощью Сильвии и Катарины. Они суетились вокруг меня, поправляя кружево, закалывая шпильки, припудривая нос.

— Чуть-чуть румян, — скомандовала Сильвия. — Нет, лучше помаду. Нет, погоди, сначала фату. Катарина, ты фату держишь криво. Нет, так… да, теперь хорошо.

— Ты прекрасна, — сказала Сильвия, когда всё было готово, и отступила на шаг, любуясь своей работой. — Идеальна. Лучше, чем я могла представить.

— Спасибо, — я посмотрела в зеркало и опять не узнала себя.

Церемония проходила на берегу моря. Священник — пожилой дракон с добрыми, усталыми глазами, который, как сказал Рихард, венчал ещё его родителей — ждал нас у старого дуба, что рос на самом краю обрыва. Ветер трепал его седые волосы и полы длинной мантии, но он улыбался, глядя, как я иду по выложенной цветами дорожке.

Рихард стоял у дуба. В чёрном строгом костюме, без мундира, с расправленными плечами и прямой, как шпага, спиной, он выглядел так, будто сошёл с полотна старого мастера. Увидев меня, он замер — я заметила, как дрогнули его губы и как он на мгновение зажмурился.

— Ты прекрасна, — сказал он, когда я подошла, и голос его дрожал — впервые в жизни я слышала в нём такую уязвимость. — Самая прекрасная женщина на свете.

— Ты тоже неплох, — ответила я, стараясь шутить, чтобы не разрыдаться прямо сейчас, но голос предательски сорвался.

Он рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но в этом смехе было столько счастья, что у меня защемило сердце.

Священник начал церемонию. Он говорил о любви, прошедшей через огонь и воду. О верности, которая познаётся не в лёгкие времена, а в тяжёлые. О том, что брак — это не только радость, но и труд, не только счастье, но и ответственность. О том, что истинные пары — это дар богов, который нужно беречь как зеницу ока.

— Но вы и так это знаете, — добавил он, глядя на наши запястья, где метки светились в лучах солнца мягким перламутровым светом. — Ваша связь крепче любых слов и сильнее любой магии. Я лишь свидетельствую то, что уже свершилось на небесах.

Мы обменялись клятвами. Рихард говорил первым, глядя мне в глаза, и я чувствовала, как его пальцы, сжимающие мои, дрожат — он, который никогда не дрожал перед боем, перед лицом смерти, перед целой армией врагов.

— Элиза, — сказал он, и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду, расходясь кругами по моей душе.

— Я клянусь любить тебя. Всегда. В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Я клянусь защищать тебя и нашего ребёнка, даже если это будет стоить мне жизни. Я клянусь быть тебе мужем, другом, опорой. Я клянусь, что никогда не подниму на тебя руку и не оставлю тебя одну. И я клянусь, что каждый день нашей жизни я буду благодарить богов за то, что ты у меня есть.

Слёзы текли по моим щекам, и я не могла их остановить — да и чёрт с ними!

— Рихард, — начала я, и голос мой дрожал, но внутри вдруг появилась странная, незнакомая сила, которая помогла мне говорить чётко и твёрдо.

— Я клянусь любить тебя. Всегда. В радости и в горе, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Я клянусь быть тебе женой, подругой, опорой. Я клянусь, что никогда не предам тебя и не воспользуюсь твоей слабостью. И я клянусь, что наш дом всегда будет полон тепла и света, что бы ни случилось за его стенами.

Священник улыбнулся — широко, по-отечески.

— Обменяйтесь кольцами.

Мы надели друг другу простые серебряные кольца. Они блестели на солнце, и я смотрела на них и всё ещё не верила, что это происходит со мной. Что это моя рука, моё кольцо, мой муж.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал священник, и его голос разнёсся над морем, перекрывая шум прибоя. — Можете поцеловать невесту.

Рихард наклонился и поцеловал меня — нежно, долго, так, что у меня закружилась голова. А вокруг хлопали в ладоши, кто-то кричал, кто-то плакал, не скрывая слёз.

Фрида, стоявшая в первом ряду, утирала глаза.

— Ну чего ты? — Амель обнял её за плечи, и в его обычно бесстрастном голосе послышалась редкая теплота.

— А я старая, — всхлипнула она. — Дождалась! Я его пеленала, я его и контролировать буду.

Мы пошли в дом — праздновать. Стол был накрыт на крыльце — прямо под открытым небом, с видом на море, которое сегодня было необыкновенно спокойным и ласковым.

Энзо, когда все расселись и наполнили бокалы, вдруг поднялся. Он был бледен, и я заметила, как дрожат его пальцы, сжимающие ножку бокала.

— Я хочу сказать тост, — начал он. Все замолчали. — Я знаю, что многие из вас помнят, каким я был раньше. — Он усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Нытиком. Трусом. Высокомерным аристократом, который думал, что мир вертится вокруг его титула и его кошелька. Я был… никчёмным человеком. И не заслуживал того счастья, которое в итоге получил.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Но всё изменилось. — Он перевёл взгляд на меня, потом на Рихарда. — Благодаря Элизе, которая не сломалась под тяжестью моей глупости и жестокости. Благодаря Рихарду, который своим примером показал, что такое настоящая сила — не в деньгах, не в титуле, а в умении защищать тех, кто тебе дорог. И благодаря Сильвии, — его голос дрогнул, и он посмотрел на жену, — которая поверила в меня, когда я сам в себя не верил, и которая каждый день доказывает мне, что даже из такого ничтожества можно вылепить человека.

Сильвия опустила глаза, но я заметила, как она сжала его руку.

— Сегодня, глядя на эту пару, — продолжил Энзо, — я понимаю, что любовь — это не слабость. Это сила. Самая большая сила в этом мире. Сила, которая может изменить любого.

Он поднял бокал выше, и солнце, пробивающееся сквозь ветви старого дуба, заиграло в гранях хрусталя.

— За молодожёнов! За любовь! За то, чтобы их дом всегда был полон счастья, их сердца — тепла, а их путь — света. Горько!

— Горько! — поддержали все, и бокалы звонко столкнулись, рассыпая искры.

Энзо сел, и Сильвия, повернувшись к нему, поцеловала его в щёку. Я заметила, как он смутился.

— Молодец, — сказала она ему тихо, но я, сидевшая рядом, услышала. — Настоящий мужчина.

Потом говорили тосты Фрида, Амель, Катарина, Сильвия. Каждый был искренним, тёплым, полным любви и благодарности. И я чувствовала, как сердце переполняется до краёв — тем самым чувством, которое не описать словами, можно только прожить.

Когда солнце начало садиться, окрашивая море в золотисто-розовые, почти сказочные тона, гости постепенно разошлись: Сильвия и Энзо ушли гулять по берегу, Катарина помогала Фриде мыть посуду, Амель курил трубку у крыльца, глядя на закат.

Мы остались вдвоём.

Стояли на краю обрыва, смотрели на бесконечную водную гладь и молчали.

— Ты счастлива? — спросил Рихард, обнимая меня за плечи и притягивая к себе.

— Очень, — ответила я, прижимаясь к нему и чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань платья. — До головокружения. А ты?

— Я? — он поцеловал меня в макушку, и я услышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. — Я счастлив, как никогда в жизни. И я даже не знаю, заслужил ли я это счастье.

— Заслужил, — твёрдо сказала я. — Ты заслужил его больше, чем кто-либо.

— Знаешь, — сказала я, глядя на море, которое у горизонта сливалось с небом в одну золотую полосу, — я никогда не думала, что буду так счастлива. После всего, что случилось… после Энзо, после всех этих страхов и потерь… я боялась, что счастье — это не для меня. Что я наказана.

— Не думай о прошлом, — он повернул меня к себе, заглядывая в глаза. — Оно ушло. Его не вернуть. Думай о будущем. О нашем ребёнке, который скоро родится. О доме, который мы достроим. О старости, которую мы встретим вместе — здесь, у моря, в креслах-качалках, под тёплым пледом.

— Ты всё распланировал? — усмехнулась я, вытирая непрошеные слёзы.

— До мельчайших подробностей, — серьёзно ответил он. — Я же генерал. Планирование — моё второе имя. Если хочешь, могу показать стратегическую карту нашего будущего на десять лет вперёд.

— Покажи лучше на пятьдесят, — рассмеялась я.

— Пятьдесят — это уже тактика, — отмахнулся он. — Но я работаю над этим.

— А что насчёт имени? — спросила я, положив ладонь на живот. — Мы так и не решили окончательно.

— Если мальчик — Фридрих, в честь деда, — сказал он, и его голос стал тише, почти благоговейным. — Он был хорошим человеком. Честным. Справедливым. Я хочу, чтобы наш сын пошёл в него.

— А если девочка?

— Мария, — он улыбнулся. Я кивнула, чувствуя, как снова подступают слёзы.

— Договорились, — прошептала я. — Фридрих или Мария.

— Или Фридрих и Мария, — добавил он, хитро прищурившись. — Вдруг близнецы.

— Не пугай меня, — я шлёпнула его по груди. — Я ещё к одному не готова, а ты про двух.

— А к двум? — он приподнял бровь, изображая серьёзную озабоченность. — Это вопрос национальной безопасности, знаешь ли. Нужно увеличивать популяцию.

— Рихард!

Он рассмеялся — громко, заразительно, от души, и я невольно рассмеялась вместе с ним, чувствуя, как всё напряжение, все страхи и тревоги последних месяцев растворяются в этом смехе, улетают в море, исчезают за горизонтом.

— Пойдём в дом, — сказал Рихард, когда начало темнеть — Нас ждут. Фрида, наверное, уже заждалась, чтобы уложить нас спать по правильному расписанию.

— Подожди, — я остановила его. — Ещё минуту. Дай мне запомнить этот момент.

Мы стояли, обнявшись, слушая, как шумит море, как кричат чайки, как где-то вдалеке смеются наши близкие.

— Я люблю тебя, — прошептала я.

— И я тебя. Больше жизни — ответил он.

Мы пошли в дом, где нас ждали тепло, свет и наши близкие. А за окнами всё так же шумело море — вечное, спокойное, ласковое.

Я сидела на крыльце нашего дома, привалившись спиной к выбеленной стене, и смотрела на берег. Там, у самой кромки прибоя, Рихард играл с Марией. Она смеялась — звонко, заливисто, на весь пляж, — и бегала от него, поднимая брызги, а он, большой, серьёзный генерал, который когда-то внушал страх целым армиям, изображал страшного дракона и рычал так громко, что чайки взлетали с утёсов.

— Догоняй, папа! Догоняй! — кричала Мария, и её тёмные кудри, выбившиеся из кос, развевались по ветру.

— Ах ты, маленькая хулиганка! — рычал Рихард, делая вид, что спотыкается. — Вот я тебя сейчас поймаю и утащу в логово!

— А у тебя нет логова! — хохотала она, уворачиваясь от его рук. — Мама сказала, что драконы живут только в сказках!

— Мама не права! — он наконец схватил её и подбросил в воздух, отчего её визг разнёсся над морем. — Я самый настоящий дракон! И я тебя съем!

— Не съешь! Я невкусная! — она обняла его за шею и повисла, как маленькая обезьянка.

Я улыбнулась, наблюдая за этим безобразием.

— Элиза! — голос Сильвии вырвал меня из задумчивости. Я обернулась.

От калитки к дому шли двое — Сильвия и Энзо. Она почти не изменилась: всё такая же стройная, элегантная, с безупречной причёской и лёгкой, чуть насмешливой улыбкой.

Он, напротив, изменился сильно. Исчезла последняя тень прежнего высокомерного аристократа — плечи стали шире, походка увереннее, а в глазах появилось что-то новое, тёплое, чего я никогда не видела раньше. Говорят, дети меняют мужчин. Грег, их сын, изменил Энзо до неузнаваемости.

— Привет, подруга, — Сильвия поднялась на крыльцо и обняла меня.

— Садись, — я отодвинулась, освобождая место. — А где Грег? Неужели оставили дома?

— Оставили? — Энзо фыркнул, садясь на перила. — Этого монстра невозможно оставить. Он нас по дороге замучил: «Когда приедем? А море видно? А Мария будет? А я с ней в песочнице играть буду?». Я уже жалею, что мы вообще поехали.

В этот момент из кареты, которая только что остановилась у калитки, донёсся громкий, требовательный крик:

— Я сам! Сам! Отпустите меня! Я уже большой!

Мы переглянулись и рассмеялись. Из кареты, оттолкнув руку кучера, вылезал Грег. Ему было четыре — на год меньше, чем Марии, — но по его повадкам можно было подумать, что он как минимум капрал с пятилетним стажем.

Светловолосый мальчишка с веснушками на носу и упрямым подбородком, он спрыгнул на землю, поправил штаны, которые всё норовили сползти, и, важно задрав голову, двинулся к дому.

— Грег, осторожно! — крикнула Сильвия. — Там ступеньки!

— Я знаю! Я всё знаю! — он уже взбегал на крыльцо, но на последней ступеньке споткнулся и, если бы не подоспевший Энзо, непременно расквасил бы нос.

— Я же говорил, — проворчал Энзо, подхватывая сына под мышки.

— Я сам! Я не маленький! — взвизгнул Грег, вырываясь.

— Конечно, не маленький, — я погладила его по голове. — Ты уже совсем большой. Иди, Мария на пляже.

Грег, забыв про обиду, развернулся и, сбежав с крыльца с такой скоростью, что пятки засверкали, помчался к берегу.

— Мария! Мария, я приехал! — кричал он, размахивая руками.

Мария, игравшая у воды, обернулась. Увидев его, она сложила руки на груди и приняла позу королевы.

— А, малявка пожаловал, — сказала она с напускным равнодушием, но я заметила, как блеснули её глаза.

— Сам ты малявка! — Грег подбежал и остановился, тяжело дыша. — Я уже большой! Я даже кучеру помогал лошадей запрягать!

— Ты? — Мария прищурилась. — Ты даже до педалей на велосипеде не достаёшь.

— Зато я умею драться! — Грег сжал кулаки. — Хочешь, покажу?

— Ой, испугалась, — Мария рассмеялась и, развернувшись, побежала вдоль кромки прибоя. — Догони сначала!

Грег рванул за ней, поднимая тучи песка.

— Получи у меня сейчас! Стой, я сказал!

Они носились по пляжу, обгоняя друг друга, и их смех сливался с шумом волн. Рихард, оставшись один, подошёл к нам, отряхивая мокрые руки.

— Весело им, — кивнул он Энзо. — Как дорога?

— Долго, — Энзо вздохнул. — Этот маленький бандит просил остановиться каждые полчаса — то в туалет, то пить, то смотреть на корову. Я теперь знаю всех коров на тракте по пятнышкам.

— Не преувеличивай, — Сильвия шлёпнула его по плечу. — Он просто любознательный. Весь в тебя.

— В меня? — Энзо приподнял бровь. — Я в его возрасте был паинькой.

— Думаю, ты в его возрасте ныл, что тебе не купили пони, — парировала Сильвия.

Рихард усмехнулся, садясь на ступеньку рядом со мной.

— Как ты? — спросил он, положив руку мне на колено.

— Хорошо, — я накрыла его ладонь своей. — Устала немного. Иди лучше детей разнимай, а то сейчас Грег от обиды заплачет.

На пляже действительно назревал конфликт. Мария, которая бегала быстрее, дразнила Грега, отбегая каждый раз, когда он почти её догонял.

— Малявка, малявка, маля-я-явка! — пела она, прыгая на одной ноге.

— Я не малявка! — Грег топнул ногой, и его лицо покраснело от обиды. — Я выше тебя буду! Я мальчик!

— Когда вырастешь, — парировала Мария.

Рихард поднялся и пошёл к ним.

— А ну-ка, тихо! — сказал он, и дети замерли. — Что за ссора?

— Она дразнится! — Грег указал на Марию дрожащим пальцем.

— А он маленький и обижается, — Мария скрестила руки на груди, но в её глазах уже не было прежней насмешки.

— Мария, извинись, — строго сказал Рихард.

— Но папа…

— Мария.

Она вздохнула, опустив плечи.

— Ладно. Прости, Грег. Ты не малявка.

— Правда? — Грег шмыгнул носом.

— Правда, — она улыбнулась и протянула ему руку. — Пошли замок строить? Я нашла ракушку, она похожа на корону.

— Пошли! — он тут же забыл обиду и, схватив её за руку, потащил к куче песка, которую они с Рихардом начали сооружать ещё утром.

Мы смотрели на них, и в груди разливалось тепло.

— Хорошие дети, — сказала Сильвия, садясь рядом со мной. — Дружные.

— Пока не подерутся, — усмехнулся Энзо. — А подерутся — тогда держись.

— Как у всех, — я пожала плечами.

В этот момент из дома вышла Фрида, неся поднос с чаем и свежей выпечкой. Она часто у нас гостила, а мы были совсем не против.

— А вот и гости! — засуетилась она. — А я уж думала, вы не приедете! Пирог с яблоками испекла, по старому рецепту.

Мы переместились в тень старого дуба, где ветер был не таким сильным.

— Кстати, — Сильвия достала из сумочки конверт. — Пришло тебе письмо. Мы захватили из вашего ящика. Я взяла конверт, узнала почерк. Катарина.

'Дорогие мои, — писала она. — У нас всё хорошо. В приюте пополнение — двух девочек подкинули вчера утром, близняшек. Назвала их Розой и Лилией. Амель помогает мне с ремонтом крыши — старая, видно, прохудилась окончательно.

Я счастлива. По-настоящему. Спасибо вам за всё. Без вас у меня ничего бы не получилось.

Целую. Катарина'.

Я передала письмо Рихарду. Он прочитал, и на его лице появилась та самая редкая, тёплая улыбка.

— У неё всё хорошо, — сказал он, возвращая конверт.

— Я знаю, — ответила я.

Мы смотрели на море. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя багряные, розовые и золотые полосы, которые медленно таяли в темнеющем небе. Вода стала тёмной, почти чёрной, и только лунная дорожка, ещё не успевшая разгореться, обещала скорое появление первой звезды.

Дети всё ещё возились в песке — Мария что-то объясняла Грегу, энергично жестикулируя, а он старательно кивал. Рихард сидел рядом со мной, и его рука лежала на моём плече, согревая.

— Элиза, — тихо сказал он.

— М-м?

— Ты о чём думаешь?

Я посмотрела на море, на мужа, на дочь, на сына Сильвии, на Фриду, которая уже разливала чай и ворчала, что «кто же так долго ждёт, пока остынет», на Энзо, который ловко разбирал складной стул, на Сильвию, что поправляла ему воротник.

И подумала. Никаких драконов… кроме этого.

Никаких интриг, никаких заговоров, никакой борьбы за выживание. Только море, только дом, только смех детей и тёплые объятия мужа. Только жизнь — простая, обычная, удивительная жизнь. И никакой другой жизни мне не надо.

— Да так…

Он поцеловал меня в висок, и мы замерли, глядя, как на небе зажигается первая звезда. А внизу, у самой воды, Мария и Грег строили песочный замок с башнями и рвом, и их смех разносился над морем, смешиваясь с криками чаек и шепотом волн.

— Мама! — крикнула Мария, обернувшись. — Смотри, какой у нас замок! Правда, красиво?

— Очень красиво, дочка, — ответила я. — Самое красивое королевство на свете.

Она улыбнулась и снова принялась за работу.