Andrzej Sapkowski

Rozdroże kruków

Copyright © Andrzej Sapkowski, 2024

© Кумок В. В., перевод на русский язык, 2026

© Гордеев Д. Д., иллюстрации, 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

Геральт, несмотря на самое искреннее желание – причем по довольно важной причине, – никак не мог сосредоточиться на болтовне войта. Все его внимание занимало большое чучело вороны на войтовом столе. Ворона, зыркая на ведьмака стеклянным глазом, стояла на подставке из окрашенной в зеленый цвет глины, причем обе ножки вороны были в этой глине утоплены. Таким образом, ворона, несмотря на абсолютно живой вид, никоим образом живой быть не могла, сомнению это не подлежало. Почему же тогда, не на шутку удивлялся Геральт, ворона уже несколько раз моргнула ему своим стеклянным глазом? Неужто магия? Да вряд ли, ведь его ведьмачий медальон не дрогнул и не завибрировал, ни разу и не в малейшей степени. Тогда галлюцинация, что ли? Видимость? Вызванная, возможно, тем, что он пару раз получил по голове?

– Повторю вопрос, – повторил вопрос войт Булава. – Повторю, хотя повторять не привык.

Войт Булава уже несколько раз заверил Геральта, что повторять не привык. Несмотря на это, повторял постоянно. Видимо, любил это дело, хоть и не привык.

– Повторю свой вопрос: из-за чего все на самом-то деле вышло? Что у тебя против этого дезертира было, за что ты его так ужасно изрубил? Какие-то давние обиды? Никак, понимаешь, не могу поверить, что все случилось из-за того селянина да девичьей чести его дочурки. Что ты будто бы на выручку поспешил. Словно какой-то сраный странствующий рыцарь.

Ворона моргнула. Геральт пошевелил связанными сзади руками, стараясь хоть чуть разогнать кровь. Ремни поводьев болезненно врезались в его запястья. За спиной он слышал тяжелое дыхание деревенского пристава. Пристав стоял прямо позади, и – Геральт был уверен – ждал лишь повода снова заехать ему кулаком в ухо.

Войт Булава засопел, развалился в кресле, выпятил брюхо и бархатный камзол. Геральт всматривался в грудь камзола и различал по ней, что войт ел сегодня, вчера и позавчера. И что как минимум одно из этих блюд было в томатном соусе.

– Я-то думал, – сказал войт, наконец, – что никогда не придется видеть ни одного из вас, ведьмаков. Много уж лет, как ни одного не видали. Будто бы после сто девяносто четвертого года мало кто в живых остался – там, в горах. Да и потом слух шел, что и оставшиеся повымерли, не то с голоду, не то от заразы. И вот те на, появляется один такой, и как раз в моей деревне. И первое, что совершает, так это убийство. А пойманный на месте преступления еще имеет наглость ссылаться на какие-то долбаные указы.

– В силу именного указа от тысяча сто пятидесятого года, – прохрипел Геральт, откашлявшись, – изданного Дагреадом, королем Каэдвена и пограничных мархий, primo: ведьмакам разрешается свободно заниматься своей профессией на территориях королевства и мархий, а также выводятся оные из-под юрисдикции местных властей…

– Первое «примо», – резко оборвал его Булава, – скоро полвека уж, как Дагреад в прах обратился, а вместе с ним его именные самодержавные указы. Второе «примо», никакой король ничего у меня ни из-под чего не выведет, поскольку король в Ард Каррайге, далеко отсель, а здесь правит местная власть. То есть я. А третье «примо» в том, что ты, браток, не за исполнение своей профессии арестован, а за убийство. Волколаков ловить да леших убивать – это твое ведьмачье дело. Но вот людей резать тебе ни один король привилегии не давал.

– Я действовал, защищая…

– Даррил!

Пристав послушно приложил Геральту кулаком, на сей раз по шее.

– Повторяешь одно и то же, – войт взглянул в потолок, – и это нервирует. А ты знаешь, до чего могут довести нервы? Даже такого спокойного человека, как я?

Ворона моргнула стеклянным глазом. Геральт молчал.

– Ты, – сказал наконец Булава, – не ведьмак. Ты дефект. Починка тебе нужна. Надо вернуть тебя в это ваше горное поселение, о котором люди болтают. Не знаю, как там у вас с этим поставлено. Может, такую недоделку навроде тебя разбирают на составляющие, а потом используют их для выпуска новых ведьмаков, получше. Ведь так у вас там делают? Из разных частей человеческих же ведьмаков собирают, сшивают или склеивают, или еще как. По-разному люди говорят. Так что, не болтая по-пустому… Я тебя, неполучившийся ведьмак, отправлю обратно в горы, за Гвенллех. Через неделю.

Геральт молчал.

– Даже не спросишь, почему через неделю? – Войт оскалил желтые зубы. – Любишь ссылаться на указы да законы. Так и я стою за закон. А закон такой, что носить оружие здесь в деревне чужестранцам запрещено. А ты сюда с оружием вошел.

Геральт хотел запротестовать, мол, не он вошел, а его втащили. Но не успел.

– Наказанием, – вынес приговор Булава, – будут двадцать ударов кнутом. Исполнит их присутствующий здесь Даррил, а рука у него тяжелая. Раньше недели на ноги не встанешь. Ну же, взять его. На площадь с ним, привязать к столбу…

– Тихо, тихо, – остановил приставов входящий в комнату мужчина в буром плаще, здорово перемазанном снизу. – Чего ты так, Булава, торопишься с этим столбом да кнутом? Ведьмака мне покалечить хочешь? Обойдешься, забудь об этом. Мне ведьмак на стройке нужен целый и здоровый.

– А чего ты мне тут, Блауфаль, – подбоченился войт, – в исполнение правосудия вмешиваешься? И так от тебя страдаю, когда народ деревенский на шарварк[5] насильно тянешь. Но в юрисдикцию мою не лезь, не твое дело моя юрисдикция. Преступление наказанным быть должно…

– Шиш тебе, а не преступление, – прервал его Блауфаль. – Нету тут никакого преступления, есть самооборона да спасение людей. Да морду не криви, у меня с собой свидетель есть. Ну-ка, давай вперед, хозяин. Давай, не пугайся. Говори, что да как.

Геральт узнал селянина. Того самого, которого вчера спас от ограбления и который вместо благодарности сбежал в лес. Отца девочки, которую запомнил раздетой до нижней рубашки.

– Свидетельствую… – выдавил из себя крестьянин, указывая на Геральта пальцем. – Словом своим отвечаю, сей самый юноша на помощь от бандитов ко мне поспешил… Собственность мою сберег… Дочерь мою от бесчестья спас… Невинной из лап разбойничьих вызволил…

– А дезертир тот, – подсказал Блауфаль, – бросился на него с топором, юноша же лишь защищался. Самооборона! Подтвердите же, хозяин, что так и было.

– Так и было… Точнехонько так! Милсдарь войт, невиновен сей юноша! – Селянин был бледен и говорил неестественно громко. – Милсдарь войт! Освободите его, прошу вас. А здесь… Прошу принять… В знак, эээ… Может, расходы какие были али убытки… Рад буду возместить…

Услужливо кланяясь, крестьянин вручил войту кошелек. Булава быстро упрятал его в карман пышных штанов, да так ловко, что тот и не звякнул.

– Самооборона! – фыркнул он. – Человека на отбивные мечом напластал. Невинный юноша… Ух, я бы его…

Они вышли на площадь. Приставы вытолкнули Геральта, не развязывая ему рук.

– А ты, Блауфаль, – спросил войт, – чего суетишься как ошпаренный, даже вон свидетеля мне приволок? Так тебе прям нужен этот ведьмак?

– Ты чего, не знаешь, что ли? Мы дорогу кладем. Великую Дорогу, из Ард Каррайга через леса до самого Хенгфорса должна она быть. И не кое-какую, не шлях какой, а настоящий тракт, сухой и ровный, бревнами да фашинами мощенный, чтоб повозки и упряжки могли идти. Важное это дело, Великая Дорога, тут широкая торговля пойдет, наших краев, значится, с Севером. Сам король будто бы велел поторапливаться. А там чудищ столько в бору да на болотах, что то и дело работники гибнут, монстрами убитые иль похищенные…

– А давно это тебя работники волновать стали? Всегда ж ты говорил, что работяга неважен, одного не станет, другой найдется…

– Работников пес бы драл, они все равно в большинстве с шарварка. Но бывает, что и бригадира моего монстр прикончит, а вот это мне всю работу дезорганизует, фронт работ останавливает. А, чего тут пустословить. Говорю же, ведьмак мне нужен, коли сроки завалю – тогда мало того, что премия к чертям накроется, так еще и проверку пришлют. А проверка…

– Всегда что-то отыщет, – с пониманием кивнул Булава. – Где материал налево продан, где сметы завышены, где…

– Давай ближе к делу, – поморщился Блауфаль. – Ведьмака отпусти прямо сейчас, немедленно, я его с собой на стройку забираю… Да чтоб тебя… Это что еще такое?

– С заставы ребята. – Войт всмотрелся из-под ладони. – Милсдаря Карлтона войско.

На площадь, вздымая пыль и распугивая кур, влетели галопом десятка полтора конников. Вооруженных. Одетых ярко, разноцветно и довольно разномастно. Лишь двое во главе их выглядели поэлегантней. Командир, усач в куртке лосиной кожи, с золоченой перевязью, в шляпе со страусиными перьями. И длинноволосый эльф с повязкой на лбу, в зеленом мундире разведчика.

– Господин капитан Рейш Карлтон, – поздоровался Булава, вый-дя навстречу. – Мое почтение. Чем обязаны?

Господин капитан Рейш Карлтон склонился с седла, смачно сплюнул. Потом подал знак разведчику. Эльф подъехал под столб с поперечиной, ловко перебросил через нее шнур, кончающийся петлей.

– Ого. – Булава упер руки в бока, оглянулся, стоят ли за ним приставы. – Господин капитан в мою деревню заглянул, видать, чтоб кого-то повесить. Ай, я ж даже вижу, кому это сегодня судьба в петле болтаться. Вижу-вижу, те двое связанных… Ха, так, значит, господин капитан поймал дезертиров из своей казармы! Тех, что мне тут по лесам на крестьян да девок нападали?

– Этих двоих, – капитан Рейш Карлтон подкрутил ус, – вешать и не подумаю. Пойдут оба на шпицрутены, сквозь строй. Чтоб запомнили. И все на этом. Слишком мало у меня людей, чтобы их за что ни попадя вешать. И чтобы их какой-то бродяга безнаказанно убивал.

Капитан выпрямился в седле, повысил голос, обращаясь не только к войту, но и к сельским приставам, Блауфалю, его людям и уже собирающейся на площади небольшой толпе поселян.

– За что я должен солдат своих наказывать? За что? За самоволку? Что девку хотели оприходовать? Мы же тут, на заставе, как на краю света, как в ссылке, как в наказание. Ни пива нет, ни баб… Чего удивляться, что парни то и дело налево бегают, схватят какую-нибудь… Потому что какого рожна, – Рейш Карлтон еще повысил голос, – бабы шляются по лесам? А этот поселянин, здесь присутствующий, чего со своей девицей под руку попался, никак нельзя было ее дома оставить? Так чего удивляться, что хотели парни себе… Не одобряю этого! Не одобряю, но понимаю. Господин Аэльварр! Готово там?

– Готово, капитан.

– Ну тогда давай сюда этого ведьмака, Булава. Убил мне солдата – пойдет в петлю. Нужно дать пример устрашения. И не снимайте его, войт, пусть повисит, другим в науку.

Блауфаль шагнул вперед, казалось, хотел что-то сказать; передумал. Приставы схватили Геральта, но остались стоять в неуверенности. Как оказалось, верно.

Внезапно сделалось очень тихо. И словно бы повеяло чем-то холодным.

На площадь из-за амбаров очень медленно вступил вороной, смоляно-черный конь. Нес на себе всадника. Беловолосого, в черной кожаной куртке, усеянной серебряными шипами. Над правым плечом всадника торчали рукояти двух мечей.

Так же очень неторопливо и даже грациозно вороной конь миновал сельчан и войта. Чтобы остановиться перед кавалерией капитана Карлтона.

Минуту царило молчание. Потом вороной мотнул головой. Зазвенели кольца мундштука.

– Господин войт Булава, – произнес в тишине беловолосый всадник, – незамедлительно освободит молодого ведьмака. Вернет ему коня, оружие и собственность. Немедленно.

– Так… – войт закашлялся. – Так точно, господин Хольт. Сейчас же…

– Господин капитан Карлтон. – Всадник слегка поклонился. – Приветствую.

– Господин ведьмак Престон Хольт. – Рейш Карлтон дотронулся до полей шляпы. – Приветствую.

– Господин капитан, – всадник повысил голос, – милостиво изволит забрать отсюда этого эльфа, его веревку и остальных своих подчиненных. Вы здесь уже не нужны. Сегодняшняя казнь отменяется.

– В самом деле? – Капитан напрягся в седле, опер ладонь о гарду меча. – Так вы в себе уверены, господин ведьмак?

– Да, так и уверен. Прощаюсь с вами. Господин войт, парень освобожден? Его вещи возвращены?

– Ах ты ж сукин сын! – не выдержал один из конников Карлтона, выхватывая меч из ножен и срывая с места своего коня. – Я ж тебя…

Он не договорил. Всадник, названный Престоном Хольтом, поднял руку, сделал короткий жест. В воздухе завыло и засвистело, крестьяне схватились за уши. Солдат вскрикнул, вылетел из седла как из пращи, тяжело и неуклюже рухнул под копыта отряда. Кони его товарищей в испуге заржали, забили копытами, замотали головами, один встал на дыбы. Конь упавшего умчался вскачь куда-то между хат, лягаясь и мотая задом.

Сделалось очень тихо.

– Еще кто-нибудь? – Престон Хольт поднял ладонь в боевой перчатке. – Кто желает выступить? Героя изобразить? Нету? Я так и думал. Прощаюсь с господами солдатами. Молодой ведьмак уже в седле?

– Уже, – отозвался Геральт.

– Тогда в путь. За мной.

Во всем обитаемом мире королевство Каэдвен было известно холодной и капризной погодой. С севера ограниченная барьером Драконьих гор, а с востока могучим массивом гор Синих, держава страдала от непредсказуемых, но частых прорывов воздушных масс, что приводило в результате к длинным и морозным зимам, холодным веснам и короткому дождливому лету. С осенью бывало по-разному – порой солнечно, тепло и приятно, а порой совсем наоборот.

Сейчас, в месяце марте, называемом эльфами Бирке, снег все еще лежал местами в оврагах и ярах, белыми заплатами покрывал впадины на пустошах. Кое-какие лужи и рвы оставались затянутыми желтеющим уже льдом. Солнышко вроде как и пригревало, но уж если задувал ветер с гор, то обжигал морозом не хуже, чем в январе.

Геральт выехал из Каэр Морхена за день перед равноденствием. Так было принято у ведьмаков. Практика показала, что чудовища, изголодавшиеся за зиму, становятся настолько агрессивны, что люди в деревнях и поселках склонны раскошелиться на то, чтоб нанять ведьмака, хотя сами к весне подъели припасы и жить им практически не на что. Но Геральту не посчастливилось получить заказ. Ибо вышло так, как вышло; всего пара дней поездки от гор, бах, крестьянин и его дочка, мародеры, лысый громила с плохими зубами, тресь-хрясть, ну и на тебе. А потом суд войта Булавы из села Нойхолд, а от этого суда – а потом еще от угрозы бессудной казни со стороны солдат из местной казармы – спас его сей странный беловолосый человек с двумя мечами за спиной, на вороном коне, вслед за которым Геральт сейчас и ехал.

– Предлагаю, – обернулся в седле сей странный человек, – какое-то время ехать вместе. Капитан Карлтон все еще может надеяться тебя повесить; видно было, что очень уж хочет. На то, чтоб меня не преследовать, у него ума хватит, но в одиночку ты можешь стать легкой целью. Так что если тебе не мешает моя компания…

– Да с чего бы, – поспешно заверил Геральт, подгоняя свою буланую кобылу. – Охотно… Я… Я, собственно…

– Я знаю, кто ты такой. Волосы побелели после мутаций? После Изменений? Пигмент пропал, как и у меня?

– Ну да… Но откуда…

– Откуда я знаю, кто ты? Оттуда, что послеживаю, что там происходит у вас в Цитадели. И дошли до меня слухи, что обучение там закончил один такой гений, что зовут его Геральтом и что вот-вот он уже выезжает на путь.

– Но Весемир…

– Никогда обо мне не упоминал? Имя Престона Хольта никогда у него даже не вырвалось? Объясню: мы с Весемиром уже некоторое время движемся по разным орбитам, можно так сказать. Если понимаешь, что я имею в виду.

Геральт не больно-то знал, что такое орбита, но с умным видом покивал.

Какое-то время они ехали в молчании. Бок о бок.

– Что ж, вот ты и выехал из Каэр Морхена в путь, – заговорил наконец Престон Хольт. – Начало у тебя выдалось, может, и не самое лучшее, но с началами такое бывает. Я, между прочим, и не думаю тебя ругать, совсем наоборот: я осмотрел труп того мародера, и, нужно признать, твои удары были безупречными. Возможно, ненужными, возможно, необдуманными, возможно, неизящными – но в сумме безупречными.

Они снова помолчали, наблюдая за стадом скота на горном лугу и пастушком, что бегал от коровы к корове, чтобы согреть замерзшие ножки в свеженьких и теплых коровьих лепешках. Лепешки грели, видимо, так себе, а вот бег вполне.

– Уже выгоняют коров пастись, – заметил Хольт, – хотя трава лишь показалась из-под земли. Верный знак, что сезон начался и работу ты найдешь без труда, Геральт. Скоро деревни будут охотно оплачивать охрану пастухов и скота. Поедем-ка вон туда, в березнячок, по берегу отвода.

– По берегу чего?

– Отвода. Этот ров, вот здесь, это отвод, дренажный канал, по которому когда-то отводили воду из шахты. Как ты наверняка знаешь, мы находимся в той части королевства Каэдвен, что зовется Верхней Мархией. А богатство Верхней Мархии – это полезные ископаемые: в основном соль, но также и серебро, никель, цинк, свинец, лазурит и так далее. Так, по крайней мере, было раньше; сейчас же большинство полезных ископаемых вроде как поистощилось. Нет ничего вечного.

Геральт воздержался от комментария.

– Видишь вон тот холм впереди? Он называется Подкурок, так и обозначен на официальных картах. А возникло это название от того, что уж лет сто назад мужик по имени как раз Подкурок выкопал там случайно самородок серебра размером с большой кочан капусты. Моментально здесь возникла шахта, врезалась в склон горы. Тут добывали большое количество серебра и галенита, свинцовой руды. Но чем глубже зарывались горняки, тем острей становилась проблема с водой. Здесь таких отводов, вроде этого, много еще, потом сам увидишь. Ну и наконец стоимость водоотвода сделала всю добычу невыгодной. Горняки ушли в другое место. Оставили после себя лабиринт коридоров и выработок, частично затопленный. А теперь самое веселое: оставленную и затопленную шахту заняли и завладели ею бродячие затравцы. Надеюсь, ты знаешь, что такое затравцы?

– Затравцы, – по памяти процитировал Геральт, набрав в грудь воздуха, – суть некрупные создания, напоминающие собакоголовых обезьян, они же павианы. Стайные, живут под землей, в темноте. В стае представляют опасность…

– Еще как представляют, – оборвал цитирование Престон Хольт. – И довольно часто докучают рудокопам-любителям, которые роют склоны Подкурка в поисках серебра, что все еще можно здесь добыть. О, а вот и иллюстрация моих рассуждений: то, что там, впереди, белеется, это полотнища фургонов и палаток. Мы попадаем прямо в лагерь храбрых копателей. Первых этой весной.

Храбрые копатели первым делом выслали им навстречу делегацию, вооруженную лопатами и палками. Угроза на лицах встречающих несла простое послание: валите отседова, мы тута первые. Физиономии, однако, быстро подобрели – гости, как показало рассмотрение, не были нежеланными конкурентами. И вот уже на только что неприязненных лицах расцвела настоящая радость.

– Батюшки-светы, слава богам! – заорал старший из рудокопов, пряча за спину мотыгу, которой еще вот только что недвусмысленно размахивал. – Всем богам благодарение! Батюшки-светы, так это ж милсдарь ведьмак! А да, весть дошла до нас, что вы в округе тут, мы уж за вами посылать намерились! А тут вы сами как с неба нам, как с неба!

– Такой уж у меня обычай. – Престон Хольт выпрямился в седле. – С неба падать нуждающимся в помощи. Ибо ведьмак я.

Тем временем к рудокопам присоединилось несколько причитающих женщин. Становилось все громче и все бестолковее. Престон Хольт словами и жестами начал требовать тишины и порядка. Потребовалось некоторое время, прежде чем удалось понять, в чем дело и какая на самом деле проблема у копателей и их баб.

– Ведьмак нужон, ведьмак! – орал, размахивая мотыгой, старшина. – Мальчонку у нас украли те твари подземные, что под горой живут! Напали, схватили, в пещеры утащили! Кто его теперь спасет, коль не вы?

– И двух недель не прошло, – сказал Хольт, – как я вас предупреждал держаться подальше от шахты и штолен. Что, разве не советовал я вам копать на другой стороне горы? Говорите, мальчонку украли затравцы? Сколько лет? Пять? Давно украли? Ха, позавчера еще? Не торопились вы, гляжу, за мной посылать. Спешиваемся, Геральт.

Престон Хольт спустился с коня. Геральт не мог не заметить, что ему это далось нелегко. И что он сильно хромал на левую ногу. Жестом разогнал облепивших его рыдающих баб. Минуту поговорил со старшиной копателей, потом потянул Геральта за рукав.

– Ну что ж, юный ведьмак, – сказал он. – Придет помощь людям в беде, пострадавшим от чудовищ. Поскольку только что нас наняли.

– Если мальчишку затравцы украли еще позавчера, – буркнул Геральт, – то навряд ли он еще…

– Жив? Да, это сомнительно. Но, может, найдем хотя бы… Хммм… Дадим матери возможность похоронить то, что осталось… Откуда эти колебания, юный Геральт? Только что ты без раздумий бросался защищать девичью честь и насмерть человека рубить, а сейчас колеблешься?

– Да я разве что говорю? – Геральт пожал плечами. – Или колеблюсь? Вовсе не колеблюсь.

На склоне горы сохранились остатки деревянных конструкций, судя по всему – конных приводов системы водоотлива. Зияла там и шахта, частично обрушившаяся, открывающая вход под землю.

– От шахты, – пояснил Хольт, – остались ствол и штольня, вон там, чуть подальше. Оба они ведут к верхнему горизонту выработки. Выработка извилистая, поскольку простирается вдоль жилы, выбранной полностью. Оттуда косо вниз ведет уклон, коридор, идущий к нижнему горизонту, еще более извилистому, с многочисленными ответвлениями. Ниже него есть еще одна штольня, но она полностью затоплена. Затравцы сидят на этом нижнем горизонте. Могут там быть и еще какие-нибудь дыры, связь с природными пещерами.

– План, следовательно, у нас такой: мне с моей ногой вниз не спуститься, так что я отправлюсь к штольне, наделаю там шума и выманю на себя затравцев. После этого вся надежда на тебя. По шахте ты спустишься в коридор, оттуда по уклону вниз. Там имеешь шансы найти… То, что нужно найти. Если немного повезет. Везения я тебе и желаю, парень. Увидимся наверху.

– Может, сперва бы, – осмелился Геральт, – проверить…

– Что сделать? – скривился Хольт. – А, понимаю. Нет, у нас нет цели ничего… проверять. Пей эликсир, медальон в кулак и полезай в шахту.

– Со всем уважением, – заикнулся стоящий рядом старшина рудокопов, – но этот юнец какой-то молоденький такой… Справится ли он? Мы-то думали, что вы сами, милсдарь Хольт, вниз полезете. Своею собственной персоной…

Престон Хольт обернулся и взглянул на него. Рудокоп съежился, замямлил. И не закончил.

Коридор был высоким, Геральт мог свободно идти в полный рост и до потолка еще оставалась пара пядей. Везде вода капала со стен, и кроме отзвука падающей воды не было слышно ничего. Он ускорил шаг, хотел как можно скорей дойти до косого штрека вниз, когда Хольт, согласно своему обещанию, устроит переполох у штольни.

В стенах выработки виднелись глубокие каверны, следы от выбранных рудных тел. В одной из таких каверн он заметил странное кирпичное сооружение, или, скорее, остатки такового. Не мог знать, что это были остатки древней часовенки.

Горняки, о чем Геральт также не знал, верили в богов дольше, чем другие слои населения. Работая в условиях постоянной опасности, они должны были верить, что некая высшая сила заботится о них и что обращенные к ней молитвы обеспечат им безопасность. Как нетрудно догадаться, практика быстро показала, что молитвы не помогают, что завалы и взрывы метана столь же часто встречают набожных, сколь и неверующих. Но горняки все равно продолжали верить, строили часовенки, жгли свечки и молились. Долго. Но не вечно. Разум, как обычно, в конце концов победил.

Коридор резко пошел вниз; Геральт был уже на скате, в косом штреке. Прислушался, но по-прежнему не слышал ничего, кроме капающей воды.

Похоже, что он уже был близ нижнего горизонта, когда началось.

Из темноты со свистом вылетел большой камень, мазнув его по волосам. За ним последовали другие камни, некоторые нашли цель. Один попал Геральту в голову, заставив покачнуться, а затравцы бросились на него со всех сторон с диким воем и лаем, начали царапать и кусать его. Сколько их было, сосчитать не получалось, слишком быстро кружились вокруг него. Геральт выхватил из ножен меч, но лишь для того, чтобы немедленно его лишиться – две твари обездвижили его, а третья ударом крупной глыбы выбила оружие. Затравец воздел вверх добытый меч и победно заревел, во всю ширь раззявив собачью пасть. Но до победы ему было далеко – Геральт сбросил с себя обоих врагов, подхватил камень и метнул его, попав затравцу прямо в зубы. Тот выронил меч, Геральт в прыжке поймал оружие, не дав ему упасть, и зарубил противника, пытающегося вытащить застрявший в пасти камень. Двумя быстрыми ударами свалил еще двоих. И бросился бежать в сторону ствола шахты. Вслед ему понесся дикий лай и полетели камни, причем некоторые снова попали в цель. Один ударил в затылок – в глазах сверкнуло, феерия звезд осветила подземную выработку. Второй камень попал в поясницу и чуть не сбил его с ног. Дважды затравцы догоняли его, впиваясь зубами в лодыжки; от серьезных ран его защитили кожаные наголенники. Одному удалось болезненно укусить выше колена, там, где наголенник уже не защищал. Геральт убил его, не замедляя бега.

Под градом камней он добежал до ствола шахты, вскарабкался по остаткам лестницы, вынырнул на поверхность, а там упал и лежал. Какое-то время.

– Ну-ну, – услышал он. – Ты вышел. И даже без серьезных травм. Кровь, я гляжу, течет из пары мест. Но ниоткуда не льется, а это уже кое-что. Я в восхищении.

Престон Хольт стоял над ним, обгрызая жареную куриную ножку.

– Ну же, – простонал Геральт, все еще лежа. – Ну же! Ты же должен был быть в штольне… Поднять шум… Чтобы оттянуть…

– В самом деле? – Хольт выбросил косточку. – А, да. Прости, совершенно забыл.

Геральт выругался. Губами все еще почти касаясь земли.

– Я больше скажу. – Хольт облизал пальцы. – Нам ничего не заплатят. Потому что мальчик нашелся. Пришел. Просто где-то шлялся, а рудокопы, как обычно, вину свалили на затравцев. Вставай, юный Геральт. Ведьмак Геральт. Позволь, помогу. Ходить можешь? Тогда пойдем. Как я уже сказал, оплаты не будет. Но нас накормят и дадут переночевать. Девушки перевяжут твои раны. А если хорошо попросишь, то, может быть, какая-то из них окажет тебе любезность.

Они направились в сторону лагеря и дымящихся котелков. Ведьмак Геральт с трудом передвигал ноги.

Щекастые девушки перевязали его в паре мест. И накормили. А рудокопы позволили переночевать. Хольту в палатке, Геральту на повозке.

Одна из девушек пришла к Геральту ночью и оказала ему любезность. Но только любезность, совсем небольшую, и ничего больше. И сразу после этого ушла.

На рассвете Геральт кое-как выбрался из повозки и начал седлать кобылу, все еще шипя от боли. За этим занятием его и застал Хольт.

– Куда спешить? – Он протер глаза. – Обожди. Угостят нас завтраком, потом и двинемся дальше.

– Чтоб тебя, – процедил Геральт. – А может, я вовсе не уверен, хочу ли с тобой куда-то двигаться? Может, предпочту поехать один?

Хольт оперся о ствол березы, оглядел небо. Чистое, ни единой тучки.

– Я вполне понимаю, – сказал он, – твое отношение. Но я должен был – подчеркиваю, должен! – проэкзаменовать тебя для начала, проверить, каков ты в деле.

– Я мог оттуда и не выйти.

– Но ведь вышел.

– Не благодаря твоей помощи. И потому сейчас…

– Прошу тебя, – прервал его Хольт, – сопровождать меня в поездке еще хотя бы до полудня. Что дает нам, округляя и с учетом времени суток, десять-двенадцать миль. Этого времени и этого расстояния, полагаю, хватит, чтобы твоя злость на меня перекипела и ты взглянул на мир трезвей. И тогда у меня будет для тебя предложение.

– Что еще, – прищурился Геральт, – за предложение?

– Двенадцать миль. В полдень.

Было и в самом деле около полудня, когда небо внезапно почернело от крыльев, разразилось треском перьев и одним оглушительным граем. С земли и с ветвей окрестных деревьев сорвались и взлетели десятки, если не сотни черных птиц.

– Вороны, – охнул Геральт. – Столько воронов! Быть не может! Вороны не летают стаями! Никогда!

– Без сомнения, – согласился Хольт. – Столько воронов сразу – вещь небывалая, сам поражаюсь. Без сомнения, мы имеем дело с нерядовым событием. А также находимся в достаточно нерядовом месте. Если ты заметил.

– Перекресток. – Геральт огляделся. – Скрещение дорог.

– Перекресток. Место символическое. Четыре дороги в четыре стороны света. Место выбора и решения. Которое тебе сейчас придется принять, Геральт. Ведьмак Геральт.

Вороны уселись на самые верхние ветви деревьев. Каркали, присматриваясь к всадникам.

– Три из этих дорог, включая нашу, это твои дороги одинокого ведьмака, это судьба, которую ты выбрал, выходя в путь из Каэр Морхена. Если ты двинешься по любой из этих трех дорог, если такое решение примешь, то мы расстанемся. Но если ты выберешь четвертую дорогу, то выслушаешь мое предложение.

Вороны каркали.

* * *

– Я, как ты наверняка уже заметил, в годах. Добавлю от себя, что крепко в годах. Ты бы удивился, насколько крепко. А еще я – и это тоже видно, и скрыть это невозможно – калека. Мои дни ведьмачьей славы сейчас уже песня прошлого. Не встану уже на путь с мечами, свет моих клинков, так сказать, не рассеет уже мрака. Но мрак существует, и чудовища все еще грохочут ночами. Ты можешь выйти им навстречу и победить их. Люди, которым угрожают чудовища, ждут твоей помощи.

Верно, я тут ударился в поэзию, а ты ждешь предложения. Вот оно: предлагаю тебе сотрудничество. Я был известен тут, в Каэдвене, и известен по сей день, никогда не жаловался на нехватку клиентов, и до сих пор люди просят у меня помощи, которой я им оказать уже не могу. Но ты можешь. Я к тебе присмотрелся и говорю: замени меня, Геральт. Вместо того чтобы голодным блуждать по трактам, поселись у меня. Воспользуйся моей славой, и работы у тебя будет вдосталь. А после работы тебе будет куда возвращаться. И где зимовать. Я же… Я буду счастлив, что кто-то продолжает мое дело. А также, не скрою, рад буду тому, что кто-то поможет мне с содержанием в старости.

Ты не обязан решать немедленно. Пока достаточно будет, если дальше поедешь не один, а вместе со мной. Составишь мне компанию еще какое-то время. Согласен?

– Ну, чтоб я знал… Согласен.

– Тогда в путь. Оставим воронам этот перекресток.

Вороны попрощались с ними карканьем.

– Не обижайся. – Хольт обернулся в седле. – Но настаиваю на том, чтобы в моем присутствии ты изволил выражаться хотя бы в меру прилично. В особенности не говорил «проверить» и «чтоб тебя».

Как обычно, первыми внимание на них обратили коты и дети. Коты, которых на окраине городка было великое множество, неохотно уступали дорогу, отходя же – оглядывались и шипели. Дети бежали по домам с плачем и воем, бросив все то, с чем играли, в основном – кучи засохшей грязи.

Кроме котов и детей никто из жителей городка Спинхэм не обратил на въезжающих ведьмаков ровно никакого внимания. Можно было подумать, что всадники в черных плащах с мечами за спиной въезжали в Спинхэм настолько часто, что совершенно перестали кого-либо интересовать.

Престон Хольт знал город, знал, в какой конюшне оставить коней. Дальше они двинулись пешком, грязноватой улочкой, распугивая очередных котов и очередных малолеток.

– Большой господин, – пристала к Геральту сидящая под стеной побирушка с младенцем в подоле. – Большой господин, дай грошик… На молочко для ребенка…

Хольт не успел отреагировать, как Геральт уже выудил из кошелька и бросил бабе марку; та рассыпалась в благодарностях. Хольт молчал еще с полсотни шагов, потом остановился.

– Ты не большой господин, – процедил он, глядя Геральту прямо в глаза. – Зато ты большой дурак. За марку можно купить надой с двенадцати коров. Тебе, как вскоре лично убедишься, за уничтожение чудовища попытаются заплатить лишь немногим больше. А убить чудовище предполагает несколько больше усилий, чем клянчить милостыню да скалить испорченные зубы. А ребенок уж точно взят напрокат у подружки, которая сейчас сидит в корчме и ждет клиента, чтоб ему за полмарки отсосать в сортире. Я тебя предупреждаю, не ходи больше этой улочкой; если еще раз тут появишься, над тобой все долго смеяться будут.

На какой-то миг Геральт испытал желание возразить Хольту, огрызнуться, посоветовать отцепиться и не лезть не в свои дела. Но не сделал этого. Как-то интуитивно признал Хольта старшим по статусу, практически наставником. Может быть, оттого, что Хольт необычайно напоминал Весемира. Поведением и речью. Физически же, впрочем, весьма отличался.

Перед ними показались беленные известью колонны храма, под которыми сгрудилась целая армия побирушек обоего пола. Храм уже много лет как был покинут и не действовал, но побирушки все еще сидели там. И протягивали руки за подаянием. По привычке.

Хольт предусмотрительно перетащил Геральта на противоположную сторону улицы.

– Знаешь, отчего нас называют ведьмаками? – спросил он. – Потому что мы дети ведьм.

– Чтоб тебя… – Геральт осекся. – В смысле, что еще за вымысел? Ведьмаки от ведьм. Да я тебя умоляю.

– Ты можешь воспринять это как шутку, но я говорю тебе чистую правду. Первые ведьмаки были детьми женщин с неконтролируемыми магическими способностями, которых и звали ведьмами. Они были не вполне в своем уме, и охочие юнцы нередко пользовались ими для сексуальных утех. Дети, результат таких развлечений, чаще всего выбрасывались. Или подбрасывались. А из приютов и сиротских домов, бывало, попадали в ведьмачьи школы.

– Да прям. Ты это выдумал. Не было такого.

– Было. Все мы, ведьмаки, происходим от умственно отсталых девок. Тебя это не веселит?

– Абсолютно нет. Потому что такого просто не было.

– Было, было. Но очень давно! Теперь под храмами ведьм не встретишь. Чародеи извели всех. Ха! Ничто не вечно.

Чем ближе к рынку, тем более людными становились улицы. Для Геральта это было внове. Он не привык к толпе, плохо себя в ней чувствовал. Его раздражал шум. Дыхание начинало перехватывать, а вонь становилась все более несносной. Воняло дымом, горелым жиром, гниющими фруктами, навозом и черт его знает чем еще.

На рынке им пришлось пробираться сквозь ряд лотков и толпу покупателей. Здесь Геральта тоже подстерегали новости и неожиданности. А потом и восхищение. Он и не догадывался никогда, что на свете существует столько ремесел и что такое разнообразие товаров выставляется на продажу. И что находится столько желающих все это купить. Ремни и кожаные изделия, глиняные горшки с глазурью и без, меховые шапки, полушубки, постолы, вышитые платки, медные сковороды, грабли, вилы, черенки для мотыг – и калачи, калачи, калачи.

Хольт на чудеса на прилавках не обращал ни малейшего внимания. Однако в какой-то момент он вдруг перестал проталкиваться сквозь толпу и схватил Геральта за рукав.

– Глаза вниз, – прошипел он яростно. – Глаза вниз, не пялься.

– А чего?

– Чародейки.

Геральт послушно отвел взгляд. С неохотой. Две женщины у прилавка с янтарной бижутерией притягивали взгляд поистине магнетически. Богатыми нарядами. И красотой как с картинки.

– Они, – разъяснил Хольт, когда те уже остались далеко позади, – обычных людей держат за быдло, а ведьмаков ненавидят. Скандал готовы раздуть в любой момент, а любопытный взгляд могут посчитать для него поводом. Ну и лучше, чтобы они не учуяли наших медальонов.

Хольт остановился перед солидным домом, над дверями которого была прибита вывеска. Рисунок на вывеске, достаточно удачный, представлял сирену с выдающимся бюстом. Надпись под сиреной гласила «Лорелея».

Хольт схватился за дверной молоток и энергично застучал в дверь. Весьма энергично.

Массивная дверь распахнулась, и в дверном проеме возник плечистый охранник с челюстью размером с булку хлеба. Какое-то время он мерил взглядом ведьмаков. Затем отступил, освободил им проход, приглашая внутрь.

Хольт, явно не впервой, без напоминания сбросил со спины оба меча и отдал охраннику. Геральт поспешил поступить аналогично.

Разоружившись, они вошли в освещенную несколькими лампами прихожую. Геральт с трудом перевел дух; прихожая была перенасыщена запахами духов и благовоний. На стене висела вторая нарисованная на картине сирена. Такая же сисястая. Надписи не было.

– Господин Престон Хольт, – поздоровалась, входя, женщина.

– Госпожа Пампинея Монтефорте. – Хольт поклонился. Геральт поклонился также. И захлопнул рот, который только что открылся сам. От восхищения.

Незнакомый с искусством женской моды, Геральт не мог знать, что черное платье Пампинеи Монтефорте сшито из прозрачного шифона, муслина и крепдешина. Не знал также, что требуется большое мастерство, дабы пошить платье так, чтоб закрывало, открывая. И наоборот.

И еще Геральт не знал, что такое квинтэссенция женственности.

Но какая разница, что он не знал, когда просто видел ее.

– Юноша? – Пампинея Монтефорте ослепительно улыбнулась, взметнув бурю каштановых волос.

– Его имя Геральт. Молодой адепт ведьмачьего искусства.

– Я надеюсь, – тембр голоса Пампинеи несколько изменился, – что адепт сей не был сюда приведен… С целью отметить, так сказать, ритуал перехода? Я обязана напомнить господину Хольту, что в «Лорелее» ничего не изменилось. В «Лорелее» ни господин Хольт, безусловно, крайне нам дорогой и милый, ни любой другой ведьмак обслужен быть не может. Поскольку…

– Поскольку, – мягко прервал Хольт, – другие клиенты могли бы отказаться от девушки, к которой до этого прикасался ведьмак. Но, конечно же, я помню об этом, дорогая Пампинея, и в голову бы мне никогда не пришло нарушать здешние правила. Я сюда явился никоим образом не как клиент, но исключительно с целью встречи со знакомым и деловым партнером. Тимур Воронофф. Он дал мне знать, что будет здесь, и договорился о встрече. В гостях ли он у вас сейчас?

– В «Лорелее», – Пампинея надула пухлые губы, – в принципе не принято делиться информацией о наших клиентах. Независимо от того, договорились ли они с кем-то или нет. Однако принимая во внимание известные мне особые отношения с господином Вороноффом… Могу проинформировать, что вы, господа, очевидно разминулись. Господин Воронофф был здесь неделю назад. Провел несколько дней, явно ожидая договоренной встречи. Не дождавшись, покинул Спинхэм. Сейчас он наверняка уже у себя, в Бельвуаре.

– Стократно благодарим. – Хольт вновь поклонился, жестом велев поклониться и Геральту. – Примите наше почтение…

– Господину Хольту, – понизила голос Пампинея Монтефорте, – как мне известно, знаком тайный вход в «Лорелею», в задней части здания. Вход для гостей… особых… И тайных. Так что если бы господа ведьмаки изъявили желание на угощение… И специальные услуги…

– Сожалею, – ответил Хольт, к огромному огорчению Геральта. – Но время не терпит, и дела зовут. Может быть, в другой раз.

* * *

Когда они вышли, Геральт собирался высказать Хольту свое неодобрение. Но не успел.

Со стороны ближайшего колодца до них долетели голоса. Высокий женский визг и пропитой баритон мужчины. Геральт сразу двинулся в ту сторону. Прежде чем Хольт ухватил его за рукав, он успел увидеть картину происходящего. Огромный мужик с брюхом, что вываливалось из-за пояса штанов, лупил палкой корчащуюся у его ног женщину. Женщина визжала, а мужик лупил.

Геральт уже было бросился в бой, но Хольт оказался быстрее, даром что калека. Подлетел, схватил мужика за плечо, рванул.

– Ты чего еще тут приперся? – заревел мужик. – Я тебя сейчас…

Он взметнул палку и изготовился к удару. И тут произошло нечто, полностью выпавшее из зрения как Геральта, так и уже начинающих сбегаться зевак. Невзирая на хромую ногу, Хольт извернулся в молниеносном полуобороте и на миг вошел с противником в контакт – из которого тот вылетел, словно из пращи, треснулся головой о цоколь колодца и растянулся на мостовой.

– Ай! – закричал Хольт. – Человек упал! Человеку плохо! Помогите ж ему, добрые люди!

Добрые люди стояли, пялились и не особенно торопились прий-ти на помощь. А оба ведьмака быстро удалились.

И никто их не задержал.

– Что такое, юный Геральт, отчего мы нос повесили? И молчим так недовольно? Оглядись. Вокруг весна, на вербах сережки, птички запели, ручеек тихонько журчит. Из деревни сельским хозяйством тянет. То бишь прокисшим молоком и говном. А ты вместо того, чтоб с природой радоваться, весь такой без настроения. И с чего бы это?

– В животе у меня бурчит. Могли б мы и остаться там, в Спинхэме. Съесть чего-нибудь… Та дама приглашала же нас…

Престон Хольт хмыкнул.

– Подозреваю, что не обеда тебе жаль, а забав с девочкой из «Лорелеи». Придет и для этого время, обещаю, еще не раз и не два Пампинея Монтефорте примет нас в секретной пристройке к заведению. И наверняка найдется среди ее девочек какая-нибудь смелая. Но сейчас я хотел бы как можно быстрее попасть домой, в Рокамору.

– Откуда такое название, Рокамора?

– Не знаю. Я купил имение вместе с названием.

Престон Хольт, как он пояснил Геральту, двигался от самой столицы вместе со строящейся Великой Дорогой, что должна была связать Каэдвен с Хенгфорсом, а дальше с Ковиром и Повиссом. Вырубка чащи будила чудовищ, притягивало их также и скопление людей. Подрядчики были склонны оплачивать охрану, так что для ведьмака было много работы и выгодных заказов. Четыре с лишним года назад, однако, когда стройка еще не дошла до границ Верхней Мархии, случилось несчастье. В бою с меганеврой, которую все же удалось победить и убить, Хольт получил серьезные травмы, в том числе сложный перелом ноги. Этот случай сильно подкосил ведьмачью карьеру Хольта. После этого он купил небольшую усадьбу Рокамора и ушел на покой.

– Иногда я все же принимаю заказы, – признался он Геральту. – Воронофф выбирает для меня чудищ полегче, и я снова отправляюсь в путь. Но на сей раз я отправился на север специально, чтобы повстречаться с тобой. Я уже побывал там в феврале, многим представился, подрядчикам с Великой Дороги, войту, солдатам. Согласись, эти знакомства принесли свои плоды.

– Кто таков этот Воронофф? Ты спрашивал о нем ту даму…

– Пампинею Монтефорте. Бордель-маман. И даму, а как же, на всю рожу даму. Тимур Воронофф же является моим агентом.

– Та госпожа Пампинея говорила, что вы разминулись. Что он вернулся в… в Бельвуар? Но мы туда не едем?

– Нет. Нам не по пути. Мы едем на юг, королевским трактом. А Бельвуар на западе.

– А этот агент… Чем он, собственно, занимается?

– Узнаешь в свое время. Если, наконец, примешь решение относительно моего предложения. Как? Не надумал еще? Можем об этом поговорить?

– Попозже, может быть.

– Как хочешь. Поторопи коня.

В живописной долине среди грабов, ивняка и ольхи виднелись крыши. Лениво тянулся дым из трубы. Хольт поднялся в стременах.

– Ну вот мы и дома.

– Ну, точнее, – пробурчал Геральт, – это ты дома.

– И ты тоже. Если согласишься на мое предложение.

– Если.

– Ох и трудный же ты экземпляр. Ну что ж, въезжаем.

В окруженную частоколом Рокамору въезжали через ворота, ведущие на площадь. Там стояла собственно усадьба, солидное здание из сосновых бревен, крытое крутой тростниковой крышей. Рядом располагались складской домик-лямус, конюшня, амбар, колодец, голубятня, баня и несколько сараев.

Через просторную прихожую можно было попасть в людскую комнату, а оттуда в большую гостиную с кафельной печью. Из гостиной, в свою очередь, двери вели в несколько спаленок-эркеров. К дому примыкала большая кухня и избы прислуги.

Прислуга состояла из управляющего, мрачного типа, беспрерывно занятого какими-то подсчетами, старшего слуги, напоминающего оруженосца, младшего слуги-конюха и часто меняющихся наемных девушек из села. Еще была толстая, крикливая и сварливая баба, объединяющая функции кухарки и домоправительницы. Бабе этой легко было простить ее крики и сварливость, поскольку готовила она божественно. Геральту, привыкшему к однообразной и довольно скудной диете в Каэр Морхене, каждый прием пищи в Рокаморе казался королевским пиром. За всю свою жизнь он не видел и не пробовал таких блюд, как говяжьи рулеты или голубцы из капусты, а уж ягнятина с овощами была просто невообразимой обжираловкой.

Обжираловка, безделье и наблюдение за прилетающими и улетающими почтовыми голубями долго не продлились.

– Ты, наверное, отдаешь себе отчет в том, – начал Хольт, ведя Геральта в амбар, – что в деле с тем дезертиром от петли тебя спасло буквально чудо. Ты убил человека мечом. Никого не волнует, была ли это самооборона или помощь другой невинной жертве. Ведьмаков не любят. За убийство человека можешь очутиться на виселице, по приговору суда или в результате бессудной расправы. Поэтому против людей лучше меча не обнажать. Против людей есть другие способы.

– Знаки?

– Не только.

В амбаре, совершенно пустом, в глиняный пол были вкопаны четыре столба с насаженными на них манекенами – имитациями человеческих голов и торсов, выполненными из толстой кожи.

– Все, что я тебе сейчас продемонстрирую, – Хольт снял куртку, закатал рукава рубашки, натянул плотные перчатки для верховой езды, а другую пару дал Геральту, – должно служить исключительно целям самообороны. Подчеркиваю и отмечаю: только и исключительно обороны. Ты ведьмак, а не разбойник или забияка. Помни об этом.

Геральт кивком подтвердил, что помнит об этом.

– В Каэр Морхене, – продолжил Хольт, – наверняка не слишком многое изменилось со времен моего там пребывания, а в те времена мы регулярно дрались на кулаках. Здорово бить кулаком, правда? Это так приятно и естественно, ну просто атавизм какой-то. Тем более что иногда иначе и не выходит, особенно, скажем так, в аффекте. Однако когда аффект уступает место разумному расчету, необходимо помнить о грозящих серьезных травмах ладони, запястья, пальцев, а то и всего сразу. Порой удар голой рукой приводит к худшим результатам для бьющего, чем для избитого.

Поэтому, мой мальчик, пригодятся подручные средства. Да-да, знаю, не надо мне напоминать. У каждого из твоих мечей есть навершие, и лучше него придумать трудно. Стоит также обзавестись ножом с массивной рукоятью. Хорош и кастет; много места не занимает, а бывает дьявольски эффективен. Добрую палку тоже есть смысл носить, хотя бы принимая во внимание собак. Они гораздо опаснее людей.

Однако, не говоря уж о мече, ноже или кастете, даже трость может быть расценена как оружие, опасное приспособление, использование которого – пусть даже для самозащиты – может привести к тем последствиям, о которых я говорил. Поэтому стоит носить при себе что-то не вызывающее подозрений, незаметное. Кусочек металла. Хотя бы ключ. Вот, посмотри – именно такой.

Возьми, с сегодняшнего дня это будет твой ключ. Чтоб было понятно – он не подходит ни к одному замку, я его нашел на свалке.

– А сейчас мы быстро вспомним, что можно обнаружить на человеческой голове. Для демонстрации нам пригодятся вот эти человекообразные манекены, которые по моему заказу специально сшили из сыромятной воловьей кожи.

Брегма, она же макушка! – Хольт изо всей силы врезал по кожаному бюсту, так что полетела пыль, а столб закачался. – Стык лобной кости и двух теменных, под которыми лежат лобная доля и двигательная кора, зоны мозга, отвечающие за движение. Хорошим ударом можно и парализовать. Ну, теперь ты. Ударь в брегму пару раз. Прекрасно. Врожденный талант. Или тренировки в Цитадели?

– Висок, вопреки распространенному мнению, вовсе не является наилучшей целью. Если уж приходится бить сбоку, то выгоднее ударить в клиновидную кость, расположенную вот тут – я специально отметил краской. – Хольт снова ударил по манекену. – Под этой костью проходит височная артерия. Удар вызывает кровоизлияние и смерть. Само собой, здесь следует напомнить то, о чем я предупреждал ранее. За убийство грозит петля. А ты, напоминаю, учишься бою для защиты, а не нападения.

Кости глазницы, как тебя наверняка тоже учили, являются чувствительным местом. Сила удара передается на лобную долю мозга, результатом является потеря сознания. Теперь ты. Бей!

Переносица и спинка носа, как знает каждый, кто в молодости дрался, легко ломаются и дробятся под ударом. Прямой удар в нос вызывает острую боль и сильное кровотечение, иногда способен вывести противника из боя. Однако стоит помнить, что более сильного и смелого противника из боя это не выведет, максимум разъярит. Поэтому значительно лучшей целью является – обрати внимание, это важно – расположенная на полдюйма выше переносицы глабелла, она же надпереносье. Это невероятно чувствительная точка. Сильный удар повреждает лобную долю, результатом становится сотрясение мозга и потеря сознания. Давай, покажи мне пару ударов в глабеллу. Отлично!

Под носом, на четверть дюйма ниже него, у нас находится так называемый межчелюстной шов. Отличная цель для кулака. Удар ломает передние зубы и носовые кости, что само по себе весьма зрелищно и дьявольски эффективно. Но это еще не все. Челюстные кости соединяются с neurocranium, или черепной коробкой, так что результатом удара обычно является сотрясение мозга. Я слыхал также – сам этого не практиковал и личного опыта не имею, – что сильный и умелый удар в межчелюстной шов способен повредить второй шейный позвонок, а конкретно его зуб, так называемый dens, уж не знаю, что это такое. Меня заверяли, что результатом является травма мозгового ствола, а она выведет из боя любого агрессора.

Теперь несколько слов о шее. Ударом в шею можно убить, если сильно и точно ударить вот в эту точку, чуть ниже уха, в часть черепа, что зовется сосцевидным отростком. Его я также отметил крас-кой. Точный и сильный удар в этот отросток, особенно с использованием чего-то вроде твоего ключа, разрывает позвоночную артерию, проходящую вот здесь, в отростках позвонков. Разорванная позвоночная артерия означает мгновенную потерю сознания и неизбежную смерть. Если уж действительно необходимо кого-то лишить жизни, то сосцевидный отросток дает нам неплохой способ для этого. Давай, покажи удар в отросток. И еще раз! Хорошо.

И все же шея – это, прежде всего, гортань. У человеческих мужчин ее указывает кадык, он же выступ гортани, prominentia laryngea. Краснолюды и гномы, как ты знаешь, тоже такой выступ имеют, эльфы и иные гоминиды – нет. Но вернемся к теме: удар в это место вызывает внутреннее кровотечение, а опухающие мягкие ткани блокируют трахею. Если пострадавший не получит немедленной помощи, то задохнется. Тоже, кстати, неплохой способ лишить кого-либо жизни. Особенно если это нужно сделать по-тихому. Вижу, ты хочешь о чем-то спросить.

– Тот мужик в Спинхэме… Ну тот, что бил женщину. Я не заметил, куда ты его… Он выжил?

– У природы много загадок. Но я не вижу причины переживать. И вообще заморачивать себе этим голову. Тренируемся дальше. Покажи мне, Геральт, несколько хороших ударов в кадык. И на этом закончим.

На обед был кролик, тушенный с луком и сельдереем.

* * *

Назавтра настала очередь палок, потертых от употребления дубовых палок длиной в три фута, заменяющих мечи.

Искалеченная нога, как оказалось, не мешала Хольту фехтовать. Он вертелся как юла.

Атаковал без предупреждения, Геральт парировал квартой к приме, летящую на него из молинетто[7] палку отбил высокой секундой декстер. Сам нанес контрудар терцией меццоцеркио[8], Хольт принял терцию к кварте на форте, сильную часть клинка, резко развернулся и из финта молниеносно нанес удар. Геральт парировал примой и с полуоборота ответил мощным мандритто[9]. Хольт парировал высокой октавой, нетипичной защитой.

Стук палок несся по подворью. Такой громкий и в таком быстром ритме, что управляющий и работник даже пришли посмотреть.

– Ты склонен выходить из вольта и наносить мандритто, юный Геральт. Да, мандритто у тебя сильный, в этом убедился тот дезертир. Сильные удары, но, так сказать, без грации, без тонкости…

– А кому и зачем нужны грация и тонкость? Удары наносят, чтобы убить.

– Но чтобы убивать, не скатываясь в рутину, попробуй для разнообразия роверсо[10]. Или, используя терминологию Весемира, синистр. Заверяю, удар не менее смертоносный. То есть выполняется наоборот, пассо ларго[11] правой ногой, полуоборот, молинетто и роверсо. Проработаем?

Они проработали.

Более чем за час ни один не смог попасть в другого палкой. С тем же успехом они могли бы сражаться без защитного снаряжения.

– Неплохо, юный ведьмак, неплохо. Вижу, что Весемир по-прежнему в прекрасной форме и по-прежнему отлично учит. Финиш, на сегодня закончим. Но под занавес… Небольшой подарок на память.

Он молниеносно атаковал, из гран пассаты[12] правой ногой и таким сильным молинетто, что Геральту пришлось блокировать серпентиной. Хольт, изогнув туловище, исполнил мандритто с финтом в левый висок, молинетто, контратемпо пассо ларго левой ногой, повторный молинетто, трамаццоне[13] и…

У Геральта засверкало в глазах, он сам не понял, как очутился на земле. Крепко приложился к ней задом. В голове жужжал и звенел рой пчел. Удар пришелся в висок и был очень сильным. Кожаный шлем все-таки пригодился.

– Что это было? – спросил он в ошеломлении.

– Грация, Геральт. Грация и тонкость.

* * *

Тело Хольта, когда тот разделся в бане, оказалось картой травм и хроникой несчастных случаев.

– Вот это, здесь, это кикимора. – Он указал на полукруглый ряд следов от укуса на левом бицепсе. – Застала меня врасплох.

Ужасный шрам на лопатке оказался памяткой от когтей серпоноса. Шрам выше правого бедра оставил коготь грифона, на левом плече отметились клыки виппера, он же глумец.

Но самые тяжелые последствия оставила стычка с меганеврой. Левое бедро старого ведьмака было деформированным; кроме рубцов от челюстей на нем виднелись следы хирургических операций, разрезы и швы – от бедра почти до колена.

– К этому, – Хольт полил себя водой из бадейки и хлестнул по спине березовым веником, – надо прибавить еще лодыжку, вот, глянь. Знаешь, кто меня так уделал? Дворовый пес, беспородной расы. Убил я сукина сына. Ну и еще череп, у меня бывают головокружения. В новиградской таверне засветили мне пивной кружкой в лоб. Да-да, юный Геральт. Кожа ведьмака – это летопись. Зимой, когда ты вернешься в Рокамору, осмотрим и подсчитаем твои мемуары. Ибо без них не обойдется. Я тебя не пугаю. Просто констатирую факт.

Медальон на шее Хольта изображал голову змеи с крупными ядовитыми зубами.

Геральт долго колебался, задать ли вопрос. Так долго, что Хольт ответил наконец. Сам. Не дожидаясь вопроса.

– Да, я был тогда в Каэр Морхене, тридцать пять лет назад. Когда-нибудь расскажу тебе об этом. Не сегодня.

– Но…

– Я носил тогда другое имя. Не удивлен, что Весемир скрыл это от вас; я же говорил, наши дороги разошлись. А я перешел на настоящие имя и фамилию. Потому что знал их, хочу тебе сообщить.

– Когда мать подбрасывала меня, – пояснил он, видя вопросительный взгляд Геральта, – вроде как где-то в Ковире, то вложила в конверт с младенцем еще и бумажку. Бывает, что умеющие писать вкладывают вместе с подкидышем еще и листок с личными данными… но обычно лишь дату рождения. Порой имя, но иногда еще и имя отца, а то даже и его фамилию. Милые дамы из ковирского приюта сохранили мой листок и передали ведьмакам, что забирали меня оттуда. А когда я прощался с Каэр Морхеном – а сердечным это прощание не было, – то Весемир раскрыл мне мое настоящее имя. Потому что Весемир, как и старик Бирнйольф до него, держит архив таких записок, сопровождающих подкидышей, но никому не позволяет в него заглянуть. И все же иногда делает исключения.

– Делает. – Геральт оживился. – Я поэтому знаю, что мой дружок Эскель на самом деле зовется Эсау Келли Камински. Но фамилия Эскелю не понравилась. И неудивительно. Он придумал себе сокращение из двух своих имен.

– А тебе, когда ты отправлялся в путь, Весемир не сказал, кто ты таков?

– Нет.

* * *

– Когда ты обучишь меня этому финту? Этой… грации? Мандритто, а потом двойной молинетто и трамаццоне…

– Во-первых, я не веду школу фехтования. А во‐вторых…

– Да?

– Должны же у меня быть от тебя какие-то маленькие секреты, правда?

* * *

– На, примерь.

Куртка была из мягкой кожи, с набитыми на плечи и рукава серебряными шипами.

– Новенькая, а у меня уже на брюхе не сходится. А на тебе, ха, вот пожалуйста, сидит как влитая. Ну, значит, с этого момента она твоя. А вот перчатки к ней в комплект. Не благодари.

* * *

Наконец – а была уже середина мая, начало месяца Блатэ – пришлось попрощаться с Рокаморой. С избиением кулаками кожаных манекенов. С фехтованием палками. С матрасом, набитым гороховой соломой. С говяжьими рулетиками, голубцами из капусты и блинами с медом.

Пришло время сесть в седло.

Престон Хольт поправил ремни и тороки у вьюков Геральта. Проверил подпругу и пряжки путлищ[14]. Стремена.

Потом перепроверил все еще раз.

– Решения насчет сотрудничества со мной, – сказал он, – ты радикально так и не принял. Я не настаиваю, не вынуждаю, цирограф[15] кровью подписывать не предлагаю. Пока что мы действуем на основе добровольности и взаимного доверия.

Ворота Рокаморы раскрылись с лязгом и скрипом.

– Вставай на путь, ведьмак Геральт.

Городок Бельвуар лежал в лесной долине. С холма, на который Геральт въехал, он смог внимательно к нему присмотреться. И прикинуть, что Бельвуар был как минимум вдвое больше Спинхэма, который он посещал в марте. Застройка городка тоже казалась значительно более плотной; с холма была видна путаница тесных улочек, настоящий лабиринт. К счастью, место, в которое Геральт направлялся, располагалось на самом краю городка, и можно было не бояться заблудиться в этом лабиринте.

Вокруг городка кольцом лежали огороды и сады, как раз полные прекрасным яблоневым и вишневым цветом.

Дом с крутой крышей из красной черепицы был на улочке единственным, вход в который защищал высокий забор, не позволяющий увидеть того, что лежало за ним. В заборе имелись крытые козырьком двустворчатые ворота, широкие, для конных повозок. Глубокие колеи позволяли сделать вывод, что повозки проезжали тут часто. Рядом с воротами располагалась калитка, а над ней висел латунный колокол.

Геральт потянул за шнур, колокол зазвенел громко и звучно. Через минуту калитка открылась, и в ней появился привратник.

Привратником оказался тот еще амбал. На нем была куртка из кроличьих шкурок. Чтобы пошить куртку для человека нормальных размеров, таких шкурок нужно было штук тридцать. Привратник отличался от обычного человека примерно еще на тридцать.

Он заметил две рукояти над правым плечом Геральта, поморщился, но, ни о чем не спрашивая, кивнул на въездные ворота. Те тут же распахнулись и Геральт смог въехать внутрь.

На небольшом подворье показались еще два индивида. Средних размеров. Кроличьих курток не носили, но если б носили, то тридцати шкурок хватило бы как раз. Один с ходу занялся конем. Второй молча принял у Геральта оба меча.

У дома имелось элегантное крыльцо с балюстрадой, с изящной скатной крышей, которую поддерживали четыре резных столба. На крыльцо вели ступеньки. Перед которыми Геральту и велели встать.

Ожидание затягивалось. Решительно свыше той меры, которую Геральт мог бы счесть обычной и допустимой. К счастью, на крыльцо наконец вышел смуглый мужчина в бордовом кафтане с цветистым золотым шитьем и двумя рядами декоративных пуговиц. Мужчина держал в руке батистовый платочек, которым то и дело вытирал губы.

– О, юность, – сказал он, вонзая в Геральта взгляд черных глаз, – все б тебе над долом возлетать и цвести цветуще[17]. Ах! Кто ж из нас не был ребенком? Почти каждый.

Геральт промолчал.

– Если б еще, – мужчина вытер губы платочком, – этой юности хоть чуть опыта для компании. Немного искушенности. Практики. Ну что поделать, если б молодость знала, если б старость могла. Или-или. Престон Хольт, я надеюсь, знает, что делает?

Геральт вновь промолчал, не ответив на вопрос.

– Ну а ты, юноша, понимаешь, что творишь?

Геральт пожал плечами. Мужчина вздохнул.

– Я Тимур Воронофф.

– Геральт.

Тимур Воронофф вытер губы платочком. Оперся о балюстраду.

– Геральт. Очень уж примитивно. Не стоило ли облагородить избранное имя каким-нибудь «де»? Какой-нибудь аристократической приставкой? А, понимаю. Мы не любим разговаривать. Предпочитаем работать мечом? Восхищения и овации достойно. Ибо и мои доходы это увеличит. Входи. Есть что обсудить.

Как оказалось, приглашение ни в коей мере не охватывало дома в целом, но лишь большую, хотя и на редкость скупо меблированную прихожую. Тимур Воронофф указал Геральту на стул у письменного стола, сам уселся напротив.

Из глубины дома доносились голоса детей, как минимум троих. И еще долетал оттуда вкусный запах яичницы. На сале. Или на ветчине.

Воронофф сложил наконец платочек и спрятал его куда-то вглубь.

– Обсуждения, – начал он, – требуют прежде всего вопросы организационные и финансовые. Я предполагаю, что твоя договоренность с Хольтом в силе? Ибо вы все же заключили некую договоренность, разве не так?

– Мы действуем на основе добровольности и взаимного доверия.

– Другими словами, ваша договоренность устная. Что не меняет того факта, что ты встаешь на ведьмачий путь как его per procura.

Геральт не знал, что такое per procura, но догадался о значении термина. И подтвердил кивком головы.

– Следовательно, в некотором роде автоматически, – продолжил Воронофф, – или per facta concludentia, ты связан договором Хольта со мной. С сегодняшнего дня, то есть с двадцать первого мая тысяча двести двадцать девятого года, я являюсь твоим исключительным агентом на территории королевства Каэдвен и всех четырех его мархий. Моя комиссия составляет десять процентов. С каждого твоего ведьмачьего заработка.

Геральт подтвердил кивком головы.

– Теперь финансовые вопросы. Хольт предоставил тебе какие-либо средства?

– У меня есть пятьдесят марок.

– Ты получишь еще пятьдесят и три дорожных аккредитива по двести марок каждый, на непредвиденные расходы. За эти непредвиденные расходы, если они возникнут, ты отчитаешься передо мной на основе расписок, так что не забывай каждый раз напоминать о такой расписке. Твои per diem, суточные, на собственное содержание и мелкие расходы будут составлять пять марок, начиная с сегодняшнего дня. Разумеется, эти деньги ты можешь тратить из своих заработков.

Сколько ты будешь запрашивать за свои ведьмачьи услуги, я в целом оставляю на твое усмотрение; предполагаю, что ты знаешь достаточно, чтобы суметь пересчитать риск в размер гонорара. Тем не менее ты не должен обрушивать рынок. Никоим образом. Хольт никогда не брал меньше пятидесяти крон. Ты также не цени себя ниже.

Напоминаю: официальной валютой Каэдвена является марка, однако новиградские кроны находятся здесь в обращении и достаточно популярны; часто цены, особенно высокие, рассчитываются именно в кронах. Средний и относительно стабильный курс составляет пять марок за крону.

Живой монетой не нагружайся без необходимости, вноси все на мой субсчет в краснолюдских банках или меняльных конторах – у Вивальди, Чианфанелли, Мантовани или Бони. Везде у меня открыты счета, достаточно будет назвать мою фамилию, когда будешь вносить деньги. Если тебя наймет какая-то официальная организация, к примеру местные власти, то обычно возможен расчет в безналичной форме, сразу через банк. Ясно?

Геральт подтвердил кивком головы.

– Раз уж зашла речь о безналичном расчете, то не принимай никакого бартера. Бывает, что за работу тебе предложат полутушу свиньи, связку кур или ночь с местной красоткой. Особенно последнее предложение может показаться тебе заманчивым, но, повторяю, никогда не соглашайся. И речь тут не только о том, что от подобного бартера трудно рассчитать мою комиссию. Не порти рынка. И собственной репутации. Потерять легко, вернуть трудно.

Дети внутри дома стихли. Видимо, уселись кушать.

– Как ты наверняка знаешь, – продолжил Воронофф, – королевство Каэдвен состоит из центрального домена, называемого королевским, и окружающих его мархий. Название «мархия», как ты тоже наверняка знаешь, происходит от марок, то есть пограничных знаков…

– Я это знаю.

– Когда королевство Каэдвен создавалось, – Воронофф проигнорировал знания Геральта, – по идее, оно не должно было иметь строго определенных границ; заданием и смыслом существования каждой мархии было ставить свои марки все дальше и дальше, расширяя таким образом границы. Сначала так и в самом деле происходило, но сейчас границы королевства по большей части установились. Однако экспансия, хотя и в гораздо меньшем масштабе, все еще продолжается; поселенцы расползаются во все стороны и проникают в пограничные пустоши. А пустоши на то и пустоши, чтобы кишеть чудовищами. Мне кажется, нехватка работы не грозит тебе нигде.

И, следовательно, перейдем ad rem[18]. – Воронофф явно нарочно использовал непонятные Геральту выражения. – Предлагаю тебе отправиться на север, в Верхнюю Мархию. Там продолжается строительство Великой Дороги, сейчас рубят просеку через леса Пустульских гор. Там уже давно ищут и ожидают ведьмака. Я слыхал, впрочем, что в тех краях вы с Хольтом нажили себе врагов, но не беспокойся, я постарался смягчить ситуацию.

По дороге поддерживай контакт с местными властями и ищи таблички на дорожных столбах. Это принятый способ оповещения о том, что где-то ждут помощи и нужен ведьмак. Было время, когда таких табличек не вешали, а ведьмаков в Каэдвене нигде дружелюбно не встречали… Ты ведь знаешь об этом, правда?

– Правда.

– Чтоб было понятно, – Воронофф поднял голову, – я ничему тебя не учу и твоих знаний не проверяю. Исполняю обязанности агента, а в обязанности агента входит информирование. Так что я информирую тебя дальше. Дурное время для ведьмаков, о котором я сказал, быстро прошло. Люди поняли, что, столкнувшись с монстром или чарами, помощи они могут ожидать исключительно от вас и ни от кого иного. Любить вас в Каэдвене все равно нигде не любят, на шею не бросаются и цветов под ноги не сыплют, но когда беда, то зовут на помощь и готовы за нее платить.

Дети внутри дома, судя по всему, закончили завтракать, поскольку опять подняли шум и гам. Воронофф несколько раз оглянулся, недвусмысленно давая понять, что аудиенцию пора бы и заканчивать.

– У тебя есть какие-то вопросы?

Геральт какое-то время молчал. Размышлял.

– Это дурное время для ведьмаков, – спросил он после размышления, – это примерно год тысяча сто девяносто четвертый?

– Примерно, – Воронофф прищурился, – именно так.

– Хольт ведь был тогда в Каэр Морхене, верно? Что там тогда произошло?

Воронофф какое-то время смотрел на Геральта. Потом вытер губы платочком.

– Из твоего вопроса я делаю вывод, – сказал он наконец, – что сам Хольт ни о чем тебе не рассказал. Почему же тогда должен рассказывать я?

– В обязанности агента входит информирование. Ну вот и информируй меня.

– Информирую, – помолчав, ответил агент, – что по заданному тобой вопросу не располагаю ничем, о чем мог бы проинформировать. А теперь прощаюсь с тобой. Прыгай в седло и вставай на путь.

Деревня – добрых три десятка дымов – лежала на изгибе речушки с пологими, поросшими аиром берегами. Поблизости на солнце блестела гладь небольшого пруда, окруженного кольцом верб. За деревней начинался бор, черная стена густого подлеска и старых, могучих деревьев.

Неровный, в выбоинах тракт вел прямо в деревню, на площадь. Однако на расстоянии полутора-двух миль от деревни дорогу к ней заступала одна отдельно стоящая хата. Оттуда доносилось слышное даже издалека звонкое динь-динь-динь металла о металл.

Первыми его заметили пасущиеся в крапиве цесарки, подняв неописуемый крик. Обычное дело, почти все крестьяне держали цесарок, ибо никто не оповещал о чужаках лучше этой птицы. И только во вторую очередь, когда он был уже почти на подворье, проснулись псы. Злые и голосистые, но, по счастью, на привязи.

Звон металла доносился из открытого помещения под навесом. Там бился огонь, временами вырывался пар.

Геральт спешился, забросил поводья на столб.

Внутри, в отсветах пламени, мальчишка-подручный раздувал мехи, повисая на поводьях, приводящих устройство в действие. Низушек в кожаном фартуке стоял у наковальни, лупя молотом по подкове, которую держал в клещах. Он заметил Геральта, но тем не менее лупить молотом не перестал. Геральт ждал, не приближаясь.

Низушек закончил молотить, опустил подкову в лохань. Зашипело, ударил горячий пар.

– Ну и?

– Табличка на перекрестке. «Требуется ведьмак».

Низушек бросил подкову в кучку других подков. Отложил молот, вытер от пота лоб. Закопченный, в мигающих переливах огня, он выглядел как некрупный черт.

– Может, и требуется, – сказал он, вообще не глядя на Геральта. – А что такое?

– Я ведьмак.

– Да? – Низушек посмотрел с явным недоверием. – Ты? Ведьмак? Уже целый день, наверное.

– Подольше. Немного.

– А как же, вижу, что немного. Без обиды, но хоть волос и бел, но лицо детское. И не бреешься еще небось. Нетрудно и ошибиться. Так что я просто удостовериться хотел.

– Удостоверяю. Старший по деревне кто? И где его искать?

– Не стоит искать. И не стоит в деревню въезжать.

Геральт минутку помолчал. Размышлял, поможет ему грубая ругань или навредит.

– Если я в деревню не въеду, – спросил он наконец, – то как же о делах узнаю? От кого?

– От меня. – Низушек подал подростку знак оставить наконец мехи в покое. – Как кличут?

– Геральт.

– А я, сталбыть, Августус Хорнпеппер. Кузнец тутошний. Табличка на перекрестке мое произведение. Поскольку я грамотный. В школах обучался. Так что старшие в общине мне это дело и поручили, то бишь табличку написать и ведьмака, когда появится, приветствовать. Ну вот, приветствую тебя.

А в деревню, – продолжил он, видя, что от Геральта не дождаться ответной вежливости, – въезжать не след. Предупредили, что не след. Никак, понимаешь?

– Нет.

– Не хотят тебя там видеть! – выпалил кузнец тутошний. – Не хотят, и все на этом. Мне дело поручено, со мной и говори, со мной же и торгуйся. Со мной. Ибо я мало того что низушек, дак еще и кузнец. К низушку ни одни чары не пристают, а к кузнецу ни одно лихо не подступится. Я ведьмака не испугаюсь.

– А эти, с деревни, чего такие пугливые?

– Да ты смеешься, никак. Известно, что за ведьмаком всякое зло тянется и поганые миазмы, что завсегда он заразу какую притащить может, а то даже и мор. И что потом, сжигать все, до чего он дотронется? Да вдобавок девок молодых в деревне полным-полно, а разве ж за ведьмаком уследишь? Околдует, попортит, ну и пожалте вам. Выдай потом такое замуж.

Говорил все это кузнец, откровенно скалясь. Работник же его, напротив, раскрыв рот, смотрел на Геральта взглядом, полным ужаса.

– Ладно, – низушек посерьезнел, – хватит шутки шутить. Садись вот сюда, на лавку.

– Лавку-то не жалко? Потом же небось сжечь придется?

– Я не боюсь. Это кузня, тут чары силы не имеют.

Геральт уселся. Августус Хорнпеппер тоже уселся, на стул со спинкой напротив него. Парнишка сел тоже. На глинобитный пол в уголок.

– Где-то так уж с год назад, – начал низушек, – началось в деревне бедствие. Скотина дохнуть начала. Коровы и волы. Куры нестись перестали. Мужик сено косил, косой сильно порезался. У одной бабы выкидыш случился. Мальчишка с крыши упал, ногу сломал. У старосты понос приключился, день и ночь из сортира ни ногой. Словом, бед не перечесть. Ломали людишки себе головы, думали. Пока не додумались – сглаз это все.

Геральт вежливо молчал.

– А жила в деревне старуха, – продолжил после паузы Августус Хорнпеппер. – Старая грымза, кривая, как дужка от ведра, с бородавкой на носу. Травами занималась, стало быть. Вот ее-то и приметили, что у курятника она крутилась, того самого, в котором куры нестись перестали. И в пруд она плевала, а там рыба вскорости кверху брюхом всплыла. Ну и взяли эту старуху, да и в тот же пруд ее – хлюп! Смотрят: не тонет. Ну, значит, чародейка. Выловили ее…

– И сожгли.

– Да. Но сперва шею свернули.

– Слушаю дальше.

Августус Хорнпеппер откашлялся, сплюнул в лохань с водой.

– Был у старухи кот, – продолжил он рассказ. – Большой черный сволочуга. Известно, зачем чародейкам такие коты. Хотели поймать его да сжечь тоже, но сбежал он. Ушел в леса, только его и видели.

– И?

– И началось. Пошел парень за валежником, пропал. Через три дня нашли. С лица кожа снята до костей, рука полуотгрызена, живот распорот, кишки наружу. Потом еще один. И точно так же: когтями разодран, обгрызен, кишки сверху. Потом еще один, идентично. Сразу видать: кот постарался. Ну и подтвердилось.

– Что подтвердилось? Каким образом?

– Один выжил. С месяц назад. Кишки двумя руками придерживал, но как-то доплелся до деревни. И пока жив был, успел подтвердить. Кот. Черный. Большой. Большой, как телок. Ну, решили, дело ясное. Это кот чародейки. Вырос магическим образом и мстит за свою хозяйку.

– Слушаю дальше.

– В лес уж никто больше не ходит, кроме как толпой. А толпу-то эту тоже собрать нелегко, ибо все в страхе. А там в лесу поляны есть, косить их надо, иначе сена не хватит. Вот и постановили старшие ведьмака вызвать. Деньги собрали. Табличку сделать велели, ну я сделал, повесил. Рад тебя видеть так быстро. Мечи, я вижу, у тебя при себе. А у меня на хранении их деньги. Убьешь чудище, выплачу.

– Я должен убить кота. Кота чародейки?

Августус Хорнпеппер какое-то время молчал.

– Я кузнец, – сказал он наконец, пристально глядя на ведьмака. – Никаких чар не боюсь, ибо сам тут колдовством занимаюсь. А ты что думал, как того добиться, чтоб твердое железо размякло и под молотом какую хочешь форму приняло? Это огненная магия и демоническая сила, не иначе. Да вдобавок я низушек. Ко всему устойчивый.

Геральт промолчал. Кузнец снова кашлянул, сплюнул.

– Ко всему я устойчивый, – повторил он. – К брехне о чародействе устойчив тоже. Потому как спокон веку такое бывает, что скот дохнет, а куры не несутся. Рыба мрет, когда вода зацветает. Косари калечатся, когда по пьянке за косы берутся. А понос у старосты? Сверхъестественный, что ли, понос? Покажите мне, милсдари, что естественней поноса. Вывод отсюда выводится простой: не было тут ни чар, ни сглаза, ни какой иной дьявольщины. Бабе невинной шею свернули, вот чего. Вижу, что совсем тебя не трогает то, что я говорю.

– Я тоже устойчивый.

– Ну да, с твоей-то профессией ты обязан быть, это ясно. Что ж, пусть каждый своим делом занимается. Мое дело – молот да наковальня. Баба невинная убитая – это дело старосты и судов. Твое же ведьмачье дело – грохнуть то, что в лесу людей убивает. Ибо что-то все же убивает. Хотя спорить могу, точно не бабкин кот. Чего, ведьмак молодой, как думаешь?

– Для простоты, – ответил Геральт, помолчав, – допустим, что это кот. Название ничем не хуже любого другого. Перейдем же, однако, к подробностям. Сколько там у тебя на хранении? Сколь много мне деревня за кота заплатит?

Кузнец снова какое-то время молчал. Потом цокнул языком.

– Велели мне, – сказал он наконец, – торговаться с тобой усердно. Начать с двухсот… Обожди, не крути головой, дай мне закончить. Они, хоть и нищие, недостойны того, чтоб я для них торговался. Согласны дать максимум пятьсот марок, столько насобирали. Так мы с тобой и договоримся, не торгуясь.

Молчание Геральта низушек воспринял как согласие и не ошибся.

– Ну ясное дело, – бросил он как бы между прочим, – предоплаты не будет. Даже об авансе разговора нет. Я их опасения понимаю. Потому как если б, допустим, меня местный народ, невинных женщин убивающий, считал за поганого мутанта, разносчика чумы да миазмов, за падкого на девок извращенца, если б брезговал мною так, как они тобой… Мне б не показалось слишком неэтичным взять деньги вперед и свалить. Так им и надо. Ты об этом не думал?

– Нет. Ни на минуту.

– Ну я так и полагал. Да чего там, уверен был. Но спросить нельзя, что ли?

От края бора до кузницы была неполная миля. На середине этого расстояния стояло нечто, еще осенью наверняка бывшее повозкой с сеном, а сейчас превратившееся в заросшую руину, у которой от былого великолепия остались лишь оси да колеса, которые колесник соорудил из материала получше, чем все остальное. Три колеса, четвертое было сломано. Нетрудно было догадаться, что поврежденную повозку бросили в панике, как только выпрягли из нее коня – чтобы способней было удирать. И смельчаков вернуться за ней потом не нашлось.

Геральт задержался у повозки, минутку понаблюдал за краем леса. Потом приступил к подготовке. Согласно с принципами, вдолбленными в него в Каэр Морхене.

Достал меч. Оружие довольно серьезно отличалось от обычных боевых мечей своего класса. Меч ведьмака, выкованный из метеоритной стали, имел полную длину в сорок с половиной дюймов, из которых на сам клинок приходилось двадцать семь с четвертью. У обычных мечей клинок был либо на дюйм короче, либо на дюйм длиннее. Меч ведьмака весил тридцать семь унций. Обычные мечи, даже те, что короче, как правило, были значительно тяжелее.

Он проверил остроту клинка. В принципе это было не нужно, поскольку лишь вчера ее проверял. Но таковы были правила работы.

Из сумки он вытащил небольшой ящичек. Нажал пальцем на секретную впадинку, открывающую крышку. Внутри, в проложенных мягкой тканью ячейках, тесно стояли флакончики темного стекла. Их крышечки выстроились ровными рядами, как солдаты в строю. Геральт закрыл глаза. Он умел – обязан был уметь – узнавать флакончики на ощупь, знать их место в шкатулке и индивидуальную для каждого, легко распознаваемую прикосновением пальца форму крышечки. Он дотронулся до флакончиков, определяя их один за другим. Лечащие эликсиры: Иволга, Черная Чайка и Чибис. Морфирующие: Трясогузка, Черный Дрозд и Цапля. Метаморфирующие: Козодой и Чечевица.

Он сделал по глотку из двух – Черный Дрозд и Цапля. Решил, что этого должно хватить.

И бодро двинулся в сторону леса, сквозь вымахавшие выше колена травы.

У заката был цвет копченого лосося.

Гораздо позже – и очень неохотно, кстати – Геральт мысленно возвращался к этому случаю. И всегда приходил к выводу, что выжил он, собственно, по чистой случайности. И что в том, что он выжил, собственная его заслуга была минимальной. Что жизнь ему спасло в первую очередь время года. И во вторую очередь то, что кот, которого ему предстояло убить, котом вовсе не был.

Лес был весенним, негустым, прозрачным в свете луны. И по-весеннему выстланным ковром гниющих листьев и опавшего прошлогоднего сушняка. Но тем не менее если бы это кот атаковал из засады, то атака была бы бесшумной. Однако это был не кот, и его когти не прятались в мягких подушечках лап. И треск сухой ветки выдал его. А реакция ведьмака, принявшего эликсир, была достаточно быстрой, чтобы он смог избежать коварной атаки.

Он отскочил, а точней, резко бросился в сторону, упал на колени, туша атакующего чудовища лишь отерлась о него, а когти едва коснулись плеча. Тварь изогнулась в прыжке, точно лента, атаковала вновь, еще не коснувшись земли. Геральт не успел подняться с колен, но успел выхватить меч. И нанес им удар.

Удар был неприцельным, лезвие лишь скользнуло по плоской голове твари и срезало часть скальпа вместе с торчащим из головы пучком щупалец. Зоррил – Геральт уже понял, что перед ним зоррил – припал к земле, затряс башкой, разбрызгивая вокруг кровь. Зверь больше походил на ящера, чем на большого кота, хотя пучки щупалец на голове и впрямь могли напомнить кошачьи уши. Да и белые клыки в пасти тоже отчасти смахивали на кошачьи. Длинный хвост, сейчас хлещущий по сухим листьям, чудовище также использовало по-кошачьи, для балансировки в прыжке.

Огромным прыжком зоррил бросился на ведьмака. Геральт и на этот раз ускользнул от атаки, но и на этот раз без изящества, отпрыгнув более отчаянно, нежели ловко. Однако вновь сумел ударить, широко и бестолково, но метко, почти отрубив одну из передних когтистых лап зоррила. Монстр, несмотря на это, успел цепануть ведьмака когтями другой лапы, но вместо того, чтобы разорвать тело, они лишь скрежетнули по серебряным шипам куртки. Зоррил рухнул на траву, а ведьмак ударил мечом сверху, изо всей силы. Кровь взметнулась фонтаном, тварь бешено завыла, несмотря на распоротое брюхо, уже готовясь к новой атаке. Геральт с разбега рубанул еще, клинок дошел до позвоночника; зоррил свернулся, страшно, почти по-человечески, закричал, ведьмак снова ударил, достал до спинного мозга. Зоррил задергался, начал рвать когтями землю. Геральт ударил еще раз, перебивая позвонки в другом месте. Зоррил визжал и метался, Геральт рубил. И тоже визжал. Зоррил выл, Геральт рубил. Раз за разом, как дровосек топором. Зоррил уже не выл, лишь скулил.

Потребовалось время – и еще больше ударов, – чтобы чудовище перестало двигаться.

Луна вышла из-за туч, светила сквозь голые ветви деревьев. В лунном свете разбрызганная кровь была черной, словно смола.

Геральт рухнул на колени, его стошнило. И тошнило долго. А поскольку было почти нечем, то процесс был очень, очень мучительным.

Выходящие обратно эликсиры жгли горло, будто огонь.

Ежемесячное собрание Благородного Братства Гурманов было созвано – как обычно – на первую среду месяца, в июле приходящуюся на третье число. Местом собрания, как обычно, был рыцарский зал королевского дворца в Ард Каррайге. За составленными подковой столами уселись члены Братства в полном составе числом в двадцать три персоны. Застольные разговоры и сплетни под вино из Туссента и соленый миндаль прервались при появлении в зале двадцать четвертого члена Братства, короля Каэдвена, Его Величества Миодрага Первого.

Король вступил в зал один, без пышности и фанфар, и встречен был также без пафоса, без аплодисментов и вставания с мест.

– Приветствую, уважаемые Собратья, – начал король, едва усевшись на почетном месте в середине стола.

На время собраний Братства его члены, вне зависимости от своих титулов и рангов, назывались просто Собратьями. Сам же король на это время переставал быть королем и становился Председателем.

– Блюдо, которым мы сегодня порадуем наши органы вкуса, есть настоящий раритет, – деловито продолжал Председатель, – и таковым мы обязаны, как и многим предшествующим, уважаемому Собрату Метцгеркопу, владельцу многих известных нам ресторанов. А вот и само блюдо! Добро пожаловать!

Речь была одобрена поднятыми бокалами; вино из Туссента быстро исчезало из графинов, слуги только успевали подносить следующие.

В зал вошел, гордо вытянувшись по струнке, главный королевский кухмейстер, praefectus culinae. За ним, словно солдаты на параде, вышагивали четыре пузатых помощника в снежно-белых фартуках и шапочках, вооруженные длинными ножами и тесаками размером с алебарду. Вслед за помощниками появились четыре поваренка, сгибающихся под тяжестью огромных деревянных носилок. На носилках же, в венце печеных яблок, покоился…

Собратья охнули единым голосом.

– О боги! – вскричал первосвященник Иммергут. Он часто клялся богами и взывал к их заступничеству. Насчет же того, верил ли он в них, существовали обоснованные сомнения. – О боги! Почтенный Председатель! Что это такое?

– Птица, – ответил, глотнув из кубка, Абеляр Левесли, главный королевский инстигатор. – Это, очевидно, птица. То есть – дичь.

Трудно было не согласиться с прокурором. В определенной степени. Покоящееся на носилках нечто имело румяную от запекания кожу, всю в дырочках от ощипанного оперения, а также крылышки, ножки, шею и гузку, которую повара декорировали, воткнув в нее десятка полтора зеленых, блестящих, словно павлиньи, перьев. Однако что касается шеи, то она, торчащая вверх, будто мачта корабля, длиной была не меньше сажени, а заканчивалась головой – черепом – размером что арбуз, вооруженной массивным и длинным, с локоть, клювом.

Полностью же дичь, издающая чудесный запах печеного мяса и майорана, весила на глаз добрых триста фунтов.

– Тут добрых триста фунтов, – оценил Руперт Мансфельд, марк-граф Нижней Мархии. – На глаз.

– Это птица Рух, – заявил Актеон де Ла Миллерэ, королевский герольдмейстер и секретарь Братства. – Без сомнения, это легендарная птица Рух.

– Вот именно что легендарная, – глубоким басом отозвался Сириус Вайкинен, маркграф Озерной Мархии. – Птица Рух есть птица мифическая. Не бывает таких птиц!

– Но ведь есть они, есть, – возразил Властибор из Поляны, посол королевства Редании. – На островах Скеллиге их видят, и впрямь редко, но видят. Но рухи выглядят иначе. Этот же здесь словно страус… Гигантский страус?

– Это не страус, – возразил Мансфельд. – Гляньте только на этот клюв. Это, курва, диковина какая-то.

– Именно что диковина, – недобро усмехнулся Ян Айхенгольц, главный королевский ловчий. – Эй же! Почтенный Президент и ты, Собрат Метцгеркоп! Уж не мистификация ли это какая? Тщательно сложенная подделка из разных частей разных животных?

– Возражаю, – возразил король, прежде чем возмущенный Эзра Метцгеркоп успел сорваться со стула. – Возражаю против предположения, что это мистификация или подделка. А впрочем, пусть выскажется наука. Собрат Крофт!

– Предполагаю, – предположил убеленный сединами Эвклидес Крофт, ректор Академии Магии в Бан Арде, – что это одна из так называемых птиц ужаса. Вероятнее всего, птица-мамонт, Aepyornis maximus. Но эти птицы вымерли…

– Да и пусть себе вымерли, холера с ними, – воскликнул Мансфельд. – Главное, что один остался и дал себя запечь. Выглядит вкусно! И пахнет чудно! Ну же, господа повара, вперед, нарезать пердниса!

– Пока птицу нарезают, – постановил король Миодраг, – почтенный Собрат Метцгеркоп угостит нас рассказом. Узнаем от него, каким образом сей эпиорнис попал на наш стол. Собрат Метцгеркоп, просим!

Эзра Метцгеркоп глотнул из бокала, откашлялся.

– Вы наверняка знаете, почтенные Собратья, – начал он, – кто такие ведьмаки. Так вот где-то за неделю до солнцестояния один ведьмак объявился в Западной Мархии, в городе Берентроде. И случилось там вот что…

Со стороны быстрой, плещущей на булыжниках речки доносились бабий гомон и стук вальков. На берегу работало десятка два прачек. Одни яростно молотили вальками расстеленные на мокрых камнях предметы одежды. Другие развешивали выстиранное белье на кустах. Третьи, попарно, снимали высохшее и укладывали в корзины.

Все до единой орали во весь голос, перекрикивая друг друга. Вдобавок в прибрежных зарослях паслись дети, наверняка потомство прачек. Дети тоже орали. Беспрерывно.

Геральт толкнул лошадь пяткой, двинулся шагом в сторону мельницы, здания, полускрытого в густой и уже приятно зеленеющей вербе. Миновал группу юношей, сидящих на высоком берегу и ожидающих, когда кто-то из сильно закатавших юбки прачек наклонится над стиркой и предоставит приятную для глаза картину.

Геральту было стыдно перед самим собой, но и он на несколько минут увлекся наблюдениями.

Мельничное колесо вращалось, постукивая, вода пенилась, падая с лопастей, с шумом переливалась через затвор и уходила в сток. На запруде стояли несколько возов, скорей всего, привезших зерно или забирающих помол.

Два воза, запряженные першеронами, стояли отдельно, вблизи мельничного ручья и пруда, широко разлившегося среди верб и осин. На пруду тоже что-то происходило. Геральт подъехал ближе.

Четверо селян в соломенных шляпах, зайдя в воду по пояс, тыкали в дно пруда жердями. Жерди эти затем поднимали; ведьмак заметил, что к каждой их паре был прикреплен плетеный из лозы вентерь, или сак. Добычу поселяне выбирали из вентерей и складывали в висящие на шеях мешки, а затем продолжали прочесывание дна.

– Раками занимаемся, – объяснил полный и довольно богато одетый господин в лисьей шапке, заметив, что Геральт заинтересовался. – Раков ловим, которых тут прорва, а крупных особенно. О, пожалуйста, дорогой мой, извольте сами глянуть. Пожалуйте, пожалуйте поближе.

Геральт подъехал к указанному возу. Действительно, там уже стояло больше десятка плетеных корзин, в которых, хрустя листьями крапивы, лениво двигались многочисленные раки.

– Это в мою таверну, – объяснил господин в лисьей шапке. – Я, видите ли, ресторатор, а мое заведение раками славится – ну, понятно, в сезон. Такого супа из раков, как у меня, дорогой мой, нигде на свете не испробуешь. Не верите?

– Отчего же, верю на слово.

– Посетите мое заведение, докажу, что не пустословлю! Таверна «Под Раком и Улиткой» в Бан Феарге, часть сети знаменитых ресторанов господина Метцгеркопа из Ард Каррайга. Отсюда, из Берентроде, до меня миль тридцать. Далеко, но ближе столько раков не наловишь. Приглашаю… Постойте! Уж не вы ли, случайно, дорогой мой, тот самый ведьмак, о котором столько в городке говорят?

– Он самый, – подтвердил ведьмак. – И, факт, в целом случайно.

– Хо-хо! – взялся за бока ресторатор. – Такой молодой, а уже такая слава! Все только и говорят, что о том чудовище, убитом на пригородных болотах. Наконец там стало безопасно, а то ведь даже торф копать перестали со страху, то и дело кого-то монстр убивал. Боялись его как огня, и не диво, ибо страшен будто бы был, истинный ужас. А вы его, дорогой мой, смело, говорят, убили! Хо-хо, и такой молодой!

Геральт не сдержал улыбки. С кикиморой на торфяниках у него вышло намного лучше, чем с зоррилом. Лучше. И чище. Может, все еще без грации и тонкости, но точно чище.

– А теперь вы, дорогой мой, – призадумался ресторатор, – здесь, у мельницы. Что ж выходит, тут тоже опасно?

– Кто-то будто бы видел здесь некое чудище, – признался Геральт. – Будто бы, повторюсь. Но дело было ночью. Вроде бы. Днем, в этом гомоне и толпе, ничего тут не появится. Я лишь местность изучаю, чтобы…

Он не успел договорить. Со стороны реки и прачек донеслись режущие уши вопли. Крики боли и ужаса.

Геральт, не задумываясь, развернулся и рванул лошадь в галоп.

Первым, что заметил он еще издалека, были яркие брызги крови на сохнущем полотне. И несколько тел.

Вопли донеслись с дамбы. И тогда он увидел.

Птица напоминала страуса, однако отличалась крупной головой и огромным клювом. И высотой – верных футов пятнадцать. Ни один страус не достигал таких размеров. На голове у птицы торчал гребень, зоб был голубым, а копчик венчал пучок зеленых перьев.

Птица гигантскими прыжками выскочила на дамбу, догнала бегущих людей. Одного свалила ударом клюва в голову, другого пнула, вспоров когтем трехпалой ноги. Увидела Геральта, широко разинула клюв – так, что видна стала глотка. И заорала. Как павлин – только в десять раз громче.

Лошадь ведьмака испугалась крика, забилась, встала свечой. Ведьмак упал, удар спиной о камень вышиб из него дыхание. Лошадь взбрыкнула и умчалась куда-то вдаль.

Невообразимой длины прыжками птица подскочила к лежащему Геральту. Геральт лежал на спине и не мог достать меча, однако вытянул руку и угостил птицу Знаком. Полетели перья. Осознав, что ведьмак ей, так сказать, не по зубам, птица подскочила вверх, снова разразилась криком и диковинными прыжками помчалась вслед за убегающими людьми, к возам с раками. Першероны первого воза задергались в упряжке, чуть не перевернув экипаж. Птица долбанула левого пристяжного в голову; высоко ударила кровь. Возница спрыгнул с козел и попытался бежать, птица догнала его, клюнула и пнула ногой. Увидела ресторатора и заорала. Ресторатор заорал тоже. Пожалуй, что даже не менее громко. Укрылся за повозкой, а затем со всех ног бросился в сторону мельницы. И Геральта. Птица расправила гребень, крикнула и погналась за ним.

Геральт уже бежал навстречу, с мечом в руке.

– На землю! – крикнул он ресторатору. – На карачки!

Ресторатор, о чудо, немедленно послушался. Упал на четвереньки. Геральт с разбега вскочил ему на спину, высоко оттолкнулся и рубанул с размаху. Прямо в голубой зоб.

Голова птицы полетела в сторону пруда. Сама птица, истекая кровью из шеи, побежала вдоль берега мельничного ручья. И пробежала с полсотни шагов, прежде чем упасть в камыши. И еще верных несколько минут дергала когтистыми ногами.

– А вы говорили… – просипел ресторатор, когда Геральт помогал ему встать. – Обещали, что ничто тут не появится… А тут вот те раз… Еле ж я живым ушел, правда, благодаря тебе, дорогой мой… А возница мой погиб…

– Да вроде живой. Надо бы ему помочь.

У возницы оказалась рассечена голова, он истекал кровью. Досталось ему и в спину, глубоко; как оказалось, у птицы на ногах были массивные шпоры и она умела ими калечить. Геральт как смог перевязал возницу поданными холстинами.

Уже собиралась небольшая толпа, люди рассматривали тушу птицы. Кто-то из раколовов притащил отрубленную голову.

– Да чтоб его… – застонал ресторатор. – Это что ж такое? В смысле – было…

– Птица-мамонт, – ответил Геральт. – Известная также как эпиорнис. Очень редкая. Откуда она тут взялась? И почему атаковала? Да еще так бешено?

– Двое убитых! – крикнул кто-то из толпы. – Шестеро раненых!

– Что за проклятое чудище!

– Давайте сюда эту голову! – потребовал Геральт. – Это моя добыча. Как и весь эпиорнис. Оставьте тушу в покое, отгоните собак!

– Ага, – сообразил ресторатор, почесывая бороду. – Вы же ведьмак же. Имеете в виду получить оплату за птицу, верно?

– Верно.

– Ха. Тогда, хммм… У меня есть предложение. Я тебе за всю птицу, вместе с головой, заплачу, скажем… двести… Ну ладно, ладно, дорогой мой, двести пятьдесят новиградских крон…

– Вы его хотите… в таверну?

– Не иначе. Дичь есть дичь, что с того, что огромная. Ну так как? Бургомистр из Берентроде не даст тебе больше, я его знаю, местные фонды неохотно тратит, ибо сам с них доход черпает, со всей своей семьей. А я заплачу наличными. Подъедем в ближайший банк, дорогой мой…

– Вот именно. Подъедем. Где моя лошадь? Люди, не видали? Буланая кобыла. Оседланная…

– Так видели ж, а как же! Ваш слуга ее и вел. Тудась, в сторону местечка!

– Какой еще, мать его, слуга?!

* * *

Поместить на фасаде ратуши городка Берентроде большой транспарант с надписью «Проваливай отсюда в задницу вместе со своей просьбой» было бы крайне разумно. Это позволило бы просителям сэкономить много времени и сил, которые можно было бы использовать с пользой для общества.

Да и Дидье Хан, бургомистр городка, не носил на шее металлической бляхи с гравированной надписью «Редкая сволочь». А должен был бы носить. Многих людей это тоже уберегло бы от неприятного опыта.

– Поостерегись-ка разбрасываться клеветой, ведьмак, – сказал он холодно, выслушав жалобы Геральта. – В Берентроде нет ни конокрадов, ни преступников. Сие есть урбиум[24] законопослушное, и живут тут порядочные люди. Здесь никто не ворует.

– Выходит, мой конь сам себя украл?

– Не знаю. Не сторож я коню твоему.

– И даже расследования никакого не будет?

– Не будет. Нет у меня на это ни средств, ни людей. Мои люди заняты тем, что следят… Заняты другими делами. А эти твои байки про украденного коня не только клеветой, но и мошенничеством попахивают. Выманить хочешь денег каких-то из городской казны, да? Смотри, чтоб я тебя в яму посадить не велел!

– В силу именного указа короля Дагреада исключены ведьмаки из-под юрисдикции местных властей…

– Вот засажу тебя в яму, и посмотрим, вытащит ли тебя оттуда король Дагреад! Хватит болтовни, слушать об этом больше не хочу! Удались! Что значит – проваливай из ратуши! И из города тоже!

– Пешком?

Дидье Хан гневно засопел. Он встал из-за стола, прошелся по комнате.

– Ладно, – сказал он. – Пусть так. Хоть ты и ведьмак, а для меня обычный бродяга и перекати-поле, хоть и пытаешься очернять население моего города, хоть и стоит тебя кнутами отсюда погнать… В благодарность за ту гадину, что ты на торфяниках убил. И за людишек, что ты на мельнице от той дьявольской птицы спас, уделю тебе консилиум[25]. Есть у нас тут конный завод, мой родственник им управляет, зовется Бениамин Хунникут. Кони у него хороши. Если скажешь ему, что от меня, он тебе скидку даст. Не благодари.

Геральт не поблагодарил.

– А птичища эта, с мельницы, – внезапно поинтересовался бургомистр, – где она? Труп ее, то бишь?

– По дороге в Бан Феарг, обложенный льдом.

– Да? Жалко. За голову я бы, может, и заплатил… Поставил бы в коллекцию. Глянь сюда.

Геральт только сейчас обратил внимание на шкаф и стеллаж. В стеллаже размещались разнообразные редкости, в основном какие-то кости. На центральном почетном месте, на подставке, стояло огромное яйцо. Пустое, одна скорлупа.

– Позавчера мне его принесли, – похвастался Дидье Хан. – Охотники. Нашли гнездо и это яйцо. Раритет, правда? Жаль, жаль, что головы у тебя не осталось. Сейчас у меня яйцо, а была бы и голова. Жаль, жаль.

* * *

– Есть ли у меня кони? О боги несуществующие, ты спрашиваешь, есть ли у меня кони? Ты лучше спроси, сколько их у меня. Сюда, юный ведьмак, проходи сюда. Осторожно, в навоз не наступи, хехе. Ну я ж говорил, осторожно. А теперь посмотри на этот манеж.

– Видишь, что за жеребцы? Что за скакуны, как с картинки? Это чистокровки новиградские, горячая кровь, мечта любого кавалериста. Хвосты как шелковый рулон, а зады? А покажи мне у любой бабы такой роскошный зад. У каждого, хехе, мечта, а не зад. Каждый рыцарь, говорю и ручаюсь, за такого конька мне не моргнув глазом жену в пользование отдаст, хехе, или дочку, я тебе говорю, или ту и другую. Что? Ты не рыцарь? И нет у тебя жены и дочерей? Ха, ну на нет и суда нет, хехе. Тогда выхода нету, придется тряхнуть мошной, серебришком раскошелиться. Обычно за каждого из моих скакунов беру двести пятьдесят новиградских крон, в пересчете на местную валюту будет тысяча двести пятьдесят марок. Но как уж ты есть ведьмак, профессия сия благородная, да и прибыл от господина бургомистра Хана, то я готов сбросить… Ну, пусть будет… десять процентов. Столько я тебе скину. Чтоб, значит, всем ведомо было, из края в край, что ведьмак на коне с моего завода ездит. Что жеребчик под ним из Беллентроде, от меня, то бишь от Бениамина Хунникута…

– Что говоришь? Не жеребчик? А вон та кобылка-каштанка, что из стойла голову высунула? Ну так да, конечно, продается, как иначе-то, это конный завод, а не выставка картин, здесь продают, а не просто восхищаются, хехе. Сколько за кобылку? Ну, пусть в убыток, сейчас посчитаю… двести крон. Как для брата, хехе.

– Но как же так, ведьмак на кобыле, а не на жеребце? Невместно как-то. Что говоришь? Что это самая малая из твоих проблем? Ха, клиент наш господин, хочет кобылу – получит кобылу. Только вот, хехе, милсдарь ведьмак, с конями ведь как с рыбой. Я тебе тут скакунов чистокровных, словно крупных щук, предлагаю, а ты себе плотвичку выбираешь. Чего смеешься? Разве я что-то смешное сказал?

* * *

Инго Ксмутт ехал по Великой Дороге, весело насвистывая. Копыта украденной буланой кобылки весело постукивали по бревнам, которыми тракт совсем недавно вымостили. Ксмутт был весел и при деньгах – содержимое присвоенных вместе с кобылой вьюков он продал на попавшейся ярмарке вскоре после удачной экспроприации лошади. Теперь он бодро двигался на север. Далеко ехать по Великой Дороге он не планировал, ему вовсе не улыбалась встреча с дорожниками, строящими ее, и уж особенно с их охраной. Собирался свернуть на северо-запад, в лесные просеки, ведущие к хенгфорсским перевалам. В Хенгфорсе рассчитывал продать лошадь, а на вырученные деньги временно осесть в одной из деревушек под Голополем. А может, даже и перезимовать там.

С грохотом копыт он въехал на мост над лесной речкой, берега которой терялись в крапиве. И вдруг его одиночество закончилось. За два дня и две ночи он повстречал на новом тракте от силы трех человек и три повозки. А сейчас внезапно его окружило человек десять. Хуже того, это были вооруженные всадники. Хуже того, окружили его плотно и со всех сторон.

– Ой, – изобразил он радость. – Господа военные! А я уж было испугался, что разбойники… Позвольте представиться, я Рауль Азеведо… На службе маркграфа…

Он вдруг испугался, не напрасно ли использовал аристократическую фамилию, поскольку на аристократа ни с какого боку не походил. Но это ж военные, успокоил он себя, острым умом не отличаются…

– На службе маркграфа, – задумчиво повторил командир солдат, усач в лосиной куртке, с золоченой перевязью и в шляпе с пучком страусиных перьев. – Судя по имени, аристократ. А эта буланая кобыла, полагаю, как раз из конюшни маркграфа происходит? Верно?

– Верно-верно, – поспешно подтвердил Инго Ксмутт. – Из конюшни маркграфа, а как же. Поистине, господин рыцарь, вы разбираетесь в конях…

– Разбираюсь, – бесстрастно подтвердил капитан Рейш Карлтон. – Мне один взгляд достаточно бывает на коня бросить, и я его узнаю, не забуду. Потому и знаю, на чьей ты лошади сидишь, милсдарь Азеведо, или как там тебя на самом деле звать. А еще я знаю, что настоящий владелец лошади этой не продал бы ее, не заложил бы, не одолжил и не отдал.

Конокрад облизал губы и нервно оглянулся. Но бежать было невозможно, да и некуда, конники окружали отовсюду. А по знаку командира вдруг схватили его железной хваткой за руки, почти выдернув из украденного седла.

Капитан Карлтон огляделся.

– Господин Аэльварр!

– Да, господин капитан?

– Видите вон тот дуб? С таким симпатичным суком? Перекиньте-ка через этот сук петлю.

Окруженное стеной здание храма богини Мелитэле находилось невдалеке от городка Франкталь, что располагался в долине с тем же названием. Долина была необычайно живописной, полукругом врезалась в крутые склоны. Северный склон полностью зарос сосновым бором, на южном преобладали белоствольные березы, дубы и буки. На южном же склоне расположен был исток ручейка, несколькими водопадами падающего вниз, чтобы, наконец, зазмеиться меандрами по дну долины.

Геральт подстегнул Плотву, вброд переехал ручеек.

Храм богини Мелитэле, один из немногих оставшихся, размещался в старинном эльфийском дворце под названием Эльсборг, расположенном примерно в паре миль от городка Франкталь, в излучине ручья, среди больших плакучих ив. Обычно в окрестностях редко кто попадался навстречу, так что Геральт несколько удивился, увидев у калитки храма группу людей. Над причиной сего явления, впрочем, он размышлять не стал. Подъехал ближе.

– А этот чего тут? – услышал он. – Это что за приблуда?

– Бросьте, кум. Это ж точно не женщина, а мы только женщин отсюда отгонять должны, так ведь?

Ведьмак спешился. Калитка храма была слишком низкой, чтоб он мог проехать в седле. Он постучал.

– Эй ты! – услышал он снова. – А ты чего здесь ищешь? Может, в сговоре с этими курвами? С детоубийцами? Может, ты с ними одним миром мазанный? Эй! Я тебе говорю!

Пытающийся схватить его за рукав мужик был довольно крупным, но не настолько, прикинул Геральт, чтобы остаться на ногах после удара. Он нащупал в кармане полученный от Хольта ключ. Задумался, что будет лучшей целью – кости глазницы? Или, может, та расположенная на полдюйма над переносицей глабелла?

Мужик, видать, что-то прочел в глазах ведьмака, потому что отступил на шаг и нервно сглотнул. Ведьмак уже почти сделал выбор, уже зажал ключ в кулаке, когда калитка отворилась и в ней показалась невысокая жрица. Он помнил ее – она всегда была сообразительной. И сейчас сразу сориентировалась.

– Войди, – сказала она резко. – Быстро. Немедленно.

Закрыла за ним калитку, задвинула засов.

– Привет, Нэннеке.

– Привет, Геральт. Ты вырос. Помню тебя мальчонкой. Чуть выше пояса моей юбки ростом был. А теперь пожалуйста, парень хоть куда, мечи за плечом… Ведьмак, да и только.

– А я тебя помню как послушницу. А сейчас уже жрица.

– То, что ты хотел сделать у калитки, – она смерила его жгучим взглядом, – было бы очень глупо.

– Так я ж ничего не сделал.

Она вздохнула.

– Учим вас, учим, а вы все за свое.

– Вот не всему научили, – ответил он кисло. – А потом знай красней. Не знаю, что такое «орбита». И «цирограф». Не знаю, что такое «перпро кура». И что такое «радикально»…

– Чтобы радикально завершить обучение, – резко прервала она его, – запишись зимой на занятия в Оксенфурте. Как вольнослушатель. Книги еще читай в свободное время.

– Прости. Я не хотел…

– Хотел. Коня давай сюда, в конюшню.

Они вышли на аллею, ведущую к главному зданию.

– Давно ты на пути? Когда покинул Цитадель?

– В марте. За день до равноденствия.

– Далеко ли побывал?

– Ну я… Только в Каэдвене.

– Только в Каэдвене? – удивилась она. – А ты ведь так хотел увидеть океан, помню. Лукоморье, Новиград, Горс Велен…

– Ну, может, потом. В Каэдвене я убил несколько монстров…

– Хвастунишка. Только ради этого к нам заглянул? Похвастаться? Пожаловаться на наше обучение? Или еще что-то? Эликсиры? Ты же ведь не болен и не ранен? Не похоже на то.

– Эликсиры пригодятся, расходятся, как вода. Но больше всего… Я бы хотел поговорить с матерью Ассумптой.

– Ага. – Нэннеке не смотрела на него. – Важные, видать, у тебя дела. А матушка Ассумпта очень занята. Не знаю, примет ли тебя.

– Пока не проверим, не узнаем.

– Умник.

Они миновали сад. Жрицы и послушницы, трудившиеся там, проводили их взглядом. Некоторые помахали ему; он их не помнил. Ничего удивительного, когда он в последний раз видел их, они были маленькими девочками. А ведь ничто на свете не меняется так быстро, как девочки.

Они шли дальше.

Под навесом, открытым для ветра со всех сторон, несколько послушниц в масках на лице и длинных перчатках работали над изготовлением мыла, размешивая в кадках щелок, соду, масла и какие-то резко пахнущие благовония. Геральт знал, что мыло из Эльсборга пользовалось заслуженной популярностью даже за границами Каэдвена. Его самого, когда он учился при храме, заставляли использовать такое. В Каэр Морхене же в ходу было исключительно лишенное запаха серое мыло. Здесь речь не шла – ну почти не шла – о презрении к ароматам и связанному с ними женоподобию. Подавляющее большинство чудовищ имело крайне чуткое обоняние – а некоторые просто невообразимо чуткое. У ароматизированного ведьмака против них шансов бы не было.

– Выгоняют нас отсюда, – вдруг сказала Нэннеке.

– Что-о?

– Выгоняют нас отсюда, – повторила она, прищурившись. – Один из поводов… не единственный, впрочем… это вы, мальчишки из Каэр Морхена. Стало известно, что мы вас здесь учили.

Жрица постучала в дубовую дверь. Услышали приглашение, вошли внутрь.

Ассумпта из Ривии, главная жрица храма, сидела за рабочим столом, заваленным пергаментами. Геральт не видел ее восемь лет. За это время она изрядно поправилась. И сильно поседела.

Рядом с ней были две жрицы и послушница. Жрицы улыбнулись ему; обеих он знал. Флавия преподавала историю, Айлид – Старшую Речь. Послушницу он не знал. Была слишком молода, чтобы он мог ее знать.

– Матушка Ассумпта, – сказала Нэннеке. – Это Геральт…

– Я вижу. Флавия, Айлид, Здравка, благодарю вас. Тебя тоже, Нэннеке. Присядь, Геральт.

За окном, со стороны сада, трещали сороки. Перепуганно. Видать, заметили где-то кота.

– У тебя изменилось лицо, – сказала наконец жрица. – И глаза, и мутация здесь ни при чем. И ты никогда не кривил так губ. Тебе не нужно ничего говорить. Вижу и понимаю.

– Будто бы… – Он откашлялся. – Будто бы вас хотят отсюда выгнать, матушка. И будто бы по нашей вине.

– Кто это тебе сказал? Нэннеке? Нет, Геральт. Никто из вас, обучавшихся здесь юношей, не несет никакой вины, и ни на кого из ведьмаков мы не в обиде. А то, что процветают темнота и предрассудки, что ширится воинствующее невежество, так в этом есть и наша вина. Это мы плохо учили. Плохо воспитывали. Ведь это наши же бывшие воспитанники сегодня нас отсюда гонят. По закону, который они сами и установили.

– Эти, у калитки, говорили… Говорили, что от храма должны женщин отгонять. Они ведь о…

– Я знаю, о чем они. Тоже о законе. Таком, что медицинская помощь, оказываемая женщинам, закону противоречит и наказывается. Выдумали это, понятно, мужчины. Ха, если бы это они беременели, то прерывание беременности объявили бы святым таинством и проводили бы его с молитвами, благовониями и хоральным пением.

– Странный он, этот мир, – после паузы продолжила Ассумпта из Ривии. – Над нашей богиней глумятся, наши молитвы высмеивают. Суеверием объявляют. А на западе и на севере по пустошам какие-то культы множатся, секты какие-то. Паукам поклоняются, змеям, драконам и другим чудовищам. О преступлениях люди шепчутся, о человеческих жертвоприношениях. И что-то никто с этим бороться не спешит. И сектантов выгонять не пытается.

Мы переезжаем на юг, за Понтар, – упредила она его вопрос. – В Темерию, а конкретно в Элландер. Там есть покинутый храм, местный правитель милостиво разрешает нам туда вселиться. Само собой, мы и там будем оказывать помощь нуждающимся в ней женщинам, вне зависимости от того, будет это кому-то нравиться или нет. Ну, что-то слишком много о наших делах. Что у тебя, говори.

Он рассказал. Но только о своих ведьмачьих заданиях. Не поведал ей о мародере, зарубленном близ деревни Нойхолд. Ни о воронах на перекрестке, ни о том, что из этого получилось. Мать Ассумпта терпеливо слушала. И резюмировала, коротко и четко:

– Чувствую и знаю, что тебе нужно.

– Знаешь?

– Конечно. Я ведь не могу помочь тебе иначе, чем своим знанием. Что ты хочешь знать, мальчик? Прости – ведьмак Геральт.

Он долго молчал.

– Что на самом деле случилось в Каэр Морхене? В тысяча сто девяносто четвертом году?

– Меня об этом спрашиваешь? – подняла она голову. – Ты? Который с раннего детства видел кости во рву? И выбитые в стене имена семерых павших геройской смертью ведьмаков? Который воспитывался на героических историях?

– Вот в этих историях и дело. Они такие героические, что…

– Что даже чересчур? Такими они и должны быть, мальчик. Герои должны быть героями. А легенды должны обеспечивать это. И нельзя сомневаться ни в том, ни в другом. Но увы, никуда не деться от того, что время неумолимо затирает все, в том числе и героизм. Так вот, истории и легенды как раз для того, чтобы этому противостоять, даже ценой так называемой объективной истины. Потому что истина не для всех. Истина для тех, кто сумеет ее выдержать. Сумеешь? Не надо делать такое лицо, ты не сумеешь. Если бы сумел, то потребовал бы этой истины от Весемира. От старших. А ты обращаешься ко мне.

– Потому что ты никогда мне не лгала.

– Ты так в этом уверен? А может, я умею лгать так искусно, что никто моей лжи не раскусит? Ни ребенок, ни восемнадцатилетний юноша, хоть и здорово вымахавший для своего возраста? И ты не все рассказал мне, мальчик.

На этот раз он рассказал ей все. Хотя несколько раз и пришлось замяться.

– Так вот где собака зарыта, – сказала Ассумпта из Ривии. – Престон Хольт.

Долго царило молчание. Сороки за окном затихли.

– Где-то по весне сто девяносто второго, – жрица приложила ладонь ко лбу, – объявился тот пасквиль, «Монструм, или Ведьмака описание». Аноним, как водится, но издание печатное, а типографии тогда по пальцам одной руки можно было пересчитать, так что и подозреваемых не слишком много было. Были поводы подозревать чародеев из академии в Бан Арде, типография у них была, но доказательств не нашли, и неудивительно, чародеям нет равных в умении заметать следы.

Пасквиль разошелся широко, большим тиражом, да еще разъезжие глашатаи читали этот сомнительный текст неграмотным на сельских сходах. И весть полетела по всем мархиям, и вспыхнула, будто пожар. Зараза, болезни и недомогания, падеж скота, выкидыши и мертворождения у женщин, неурожаи и избыточные урожаи, нашествия вредителей – во всех бедах и несчастьях виноваты были бесстыжие ведьмаки, а паучьи нити всех преступлений и заговоров тянулись в Каэр Морхен. Посему Каэр Морхен, цитирую, место, где гнездятся ведьмаки, потребно стереть с лица земли, а след его засыпать солью и селитрой. В сто девяносто четвертом, летом, кто-то наконец сумел созвать и организовать толпу; в горы двинулась армия, где-то под сотню вооруженного люда. Вернулось, притом в панике, меньше трети. Остальные полегли во рву вашего замка, кости их там и по сей день.

Ты спросишь, каким чудом несколько ведьмаков победили сотню фанатиков? Я тебе скажу. Как ты знаешь, наиболее способные и тренированные чародеи способны действовать совместно, могут объединять силы, творя заклинания, и это дает мощный умножающий эффект. Ведьмаки делать так не умеют и не могут. Ваши ведьмачьи Знаки есть очень индивидуальное оружие, подходящее исключительно данному конкретному носителю. Но тогда, в Каэр Морхене, когда основные силы нападающих форсировали вал и уже загорелся посад, четверо последних оставшихся в живых ведьмаков соединили руки и силы. И бросили Знак совместно. С убийственным результатом массового поражения. К сожалению, они не выжили и сами.

Но результат был. Хотя лишившийся защитников Каэр Морхен и оказался открыт для выживших врагов, те не рискнули вторгнуться в Цитадель, сбежали в панике.

Весть о нападении разлетелась повсюду; правящий тогда в Каэдвене молодой король Эоин, человек достаточно просвещенный, рассердился, да и маркграфы не были в восторге. Последние к ведьмакам симпатий отнюдь не испытывали, но и инициативу снизу и самовольство обнаглевшего быдла прощать не собирались. Быдлу был дан урок. Двоих на эшафоте в Ард Каррайге обезглавил палач, еще четверых публично повесили в их родных деревнях. К сожалению, все шестеро были менее всех виновны. Главных вожаков – и подстрекателей – справедливость обошла. По крайней мере, на тот момент.

И вот пришло время той объективной истины, которую ты хотел услышать, Геральт. Имен, выбитых на стене Каэр Морхена, семь. Героическая легенда рассказывает о семи павших. Но ведьмаков в Каэр Морхене тогда было восемь.

– Когда донеслась весть о нападении, я с несколькими послушницами пошла в Каэр Морхен. Мы были на месте задолго до того, как там появились Бирнйольф и Весемир с молодыми. Мы нашли трупы. Много трупов. И одного живого. Чуть живого.

– И это был Хольт.

– Тогда он так не представлялся. Тогда звался Рейндертом. А прозвище у него было Рейндерт Призрак. А теперь послушай. Рейн-дерта мы нашли не в замке, а на некотором расстоянии от него.

Сам Рейндерт позже утверждал, что ничего не помнит. Но в горячке он бредил. А я… Может быть, поступила поспешно и неразумно, но тогда я была… Ну, чуть помоложе, чем сейчас… Эмоции взяли верх. О том, что Рейндерт говорил в бреду, я проговорилась Весемиру.

Она замолчала надолго. Геральт не торопил ее.

– Потому что оказалось, – продолжила она, – что Рейндерт был ранен не защищая Каэр Морхен, а во время бегства.

Геральт молчал.

– Прошло время. Время, которое меняет все. Так называемая объективная истина рассеялась в тумане. Весемир уперся, я же… Я стараюсь отпустить. Хочу простить… Нет, не простить. Забыть. Рейндерт – сейчас Престон Хольт, ибо он вернулся к настоящему имени – много лет самоотверженно защищает людей в Каэдвене от чудовищ, снимает проклятия и сглазы. Бывает в храме. Мы часто пополняли его эликсиры, несколько раз лечили от ран. Леча одновременно и мои. Те, что даже болезненней. От воспоминаний.

Но хватит об этом. – Она резко вскинула голову. – Я рассказала достаточно. Может даже оказаться, что слишком много. А теперь послушай совет. Идея остаться у Хольта работником мне совсем не нравится.

– Я не его работник. Действую на основе добровольности и взаимного доверия. Я перпро…

– Per procura. Это значит – замещающий, по доверенности.

– Угу, я знаю.

– А то, что зимовать ты должен в Каэр Морхене, а не у Хольта в Рокаморе, ты тоже знаешь? Или то, что очень нехорошо будет, если тебя станут связывать с Хольтом?

– Почему?

– Хольт… – Жрица приложила ладонь ко лбу. – Хольт неподходящий для тебя наставник. Ты должен искать собственные пути. В прямом и в переносном смысле. Обещай мне, что ты покинешь Рокамору. И Хольта.

Он молчал. Ассумпта из Ривии смотрела на него ожидающе, изучающе. Наконец глубоко вздохнула.

– Ты прибыл сюда, Геральт, не отпирайся, за информацией и за советом. Я дала тебе и одно, и другое. Что ты с этим сделаешь, твое дело. Чему могли, мы тебя научили, на этом все, образование закончено. Теперь, когда ты совершишь ошибку или накуролесишь, когда послушаешь дурного совета, уже не Нэннеке поставит тебя в угол. Жизнь тебя туда поставит.

Они долго сидели молча.

– Куда ты сейчас собираешься?

– В… – Он замялся, но решил не врать. – В Спинхэм. Потом на северо-восток, на границу мархии. Поселенцам нужна помощь.

– Это так. Ты ведьмак.

Сороки в саду снова закричали.

– Матушка Ассумпта?

– Да?

– Кое-кто мне недавно высказал, что имя Геральт… примитивное.

– Да хоть бы и так. Но это твое имя.

– Ну так-то да, но… Может быть, добавить что-то? Какое-то «из», как у тебя? Какую-то аристократическую вставку?

– Приставку. Да какой из тебя аристократ, Геральт. Зачем украшать себя чужими перьями?

* * *

Зоэ, Фервида и Ипполита, девочки из «Лорелеи», скучали, работы не было. Будний день, до вечера еще далеко. Коротали время, каж-дая по-своему, как умела и любила. Зоэ спицами вязала беретик для дочки. Фервида читала пособие по возделыванию домашних растений. Ипполита просто глазела в окно, наблюдая за ласточками, летающими вокруг башни ратуши городка Спинхэм.

Скрип ступеней лестницы услышали все, но ни одна не отреагировала. Вид входящей в комнату Пампинеи Монтефорте тоже никого не возмутил.

– Есть дело, – объявила Пампинея. Ее бюст живописно колыхался. – У нас гость. Но предупреждаю: это должно остаться в секрете.

– Опять господин бургомистр? – испугалась Зоэ. А Ипполита закатила глаза.

– Нет, – возразила Пампинея. – На этот раз не господин бургомистр. Это еще более секретный гость. Потому я и обращаюсь к вам, мы не первый день знакомы. И вам я доверяю. А молодые эти… что ж, я не думаю, что они доносят кому-то, но ведь глупенькие, могут попросту выболтать…

– Ну и кто же это? Говорите ж, пани мама, а то умрем от любопытства.

– Ведьмак.

– Господин Хольт? – захохотала Фервида. – Неужели все же помолодел?

– Но-но, – погрозила ей пальцем Пампинея. – Не надо так шутить! Господин Хольт наш уважаемый клиент. Но речь не о нем. Это молодой ведьмак. Совсем молодой, я бы сказала. И симпатичный. В достаточной степени. Кто из вас не боится? И возьмется?

– А та, которая возьмется, – спросила после минутной паузы Зоэ, – что с этого будет иметь?

Пампинея Монтефорте долго не задумывалась.

– Три четверти оплаты, – решительно сказала она, – может оставить себе.

Девочки переглянулись. Посмотрели на пани маму.

– Ну тогда, – с усмешкой сказала Ипполита, – наверное, будем тянуть соломинку. Короткая выигрывает ведьмака.

– А может, – Фервида тоже улыбнулась, – сделаем две короткие?

– А я так думаю, – сказала Зоэ, – что эти соломинки и вообще не нужны.

* * *

Уважаемый господин

Престон Хольт

Districtus Бан Филлим

Oppidum Рокамора

Datum ex urbe Belvoir,

die 6 mens Augusti

anno 1229 post Resurrectionem

Дорогой Престон, salve,

в соответствии с духом нашей договоренности настоящим информирую, что со дня визита ко мне молодого господина Геральта до дня отправления настоящего письма на мой счет переводами из различных банков поступили суммы, общим итогом составляющие марок каэдвенских 4885, прописью: четыре тысячи восемьсот восемьдесят пять 00/100.

Следующую после вычета моей комиссии и оплаты налогов сумму перевожу на твой обычный счет.

Без сомнения, обратил ты внимание, дорогой Престон, на то, что даже приблизительный расчет показывает – со времени майского визита ко мне юный ведьмак успел уничтожить немало чудовищ. То есть либо убил их много, либо убил меньше, но умело торговался – воистину, как одно, так и другое свидетельствует в его пользу. Поздравляю с выбором; нас еще порадует твоя per procura. Хоть молодой ведьмак скорей и не знает, что означает это слово, но в очередной раз оказывается, что важнее хорошо выполнять работу, чем знать, как она по науке называется.

Действиями своими, как явствует из банковских переводов, молодой ведьмак охватил часть Западной Мархии, а также Мархию Верхнюю. Посетил, насколько я знаю, также и храм богини Мелитэле в Эльсборге. Любопытно, что сразу же после этого заглянул в «Лорелею» в Спинхэме. И провел там некоторое время. Но что с того, у юности свои права, а на что он тратит свои суточные, это его дело. Лишь бы только на еде не экономил, а не то ослабнет.

Беспокоит меня только активность крутящихся вокруг юноши различных шпионов. У меня есть поводы предполагать, дорогой Престон, что это вовсе не юноша их интересует, а ты. Усиль осторожность.

Saluto te,Тимур Воронофф

Первым, что Геральт увидел, въехав в городок через ворота с подъемным механизмом, был повешенный. Точнее, повешенная – молодая светловолосая девушка в изодранной одежке. Она висела на высокой жерди колодезного журавля, качаясь и поворачиваясь на ветру. Проезжая мимо, он рассмотрел подробности – опухшее лицо, неестественно вытянутую шею, синяки на бедрах, черные от засохшей крови ступни.

Городок был пустым, точно вымерший, на улочке ни души, даже ни один пес не выскочил из-за ограды, не облаял коня вслед. Закрытые ставни и ворота пугали враждебностью. Словно упреждали о том недобром, что уже здесь произошло. И об еще худшем, что лишь должно было случиться.

Ближе к рынку он заметил нескольких человек, и его заметили тоже.

– Ведьмак, да? – подбежал и выдохнул юноша в берете с перышком фазана. – Ах, вижу, что да. Значит, сообщение дошло? Наша просьба о помощи? Вы же по нашему зову прибыли, верно ведь?

– Я гонца встретил. Он всю округу на рысях объезжал. С вызовом. С известием, что ведьмак срочно требуется в местности Стеклянная Гора. Ну вот я и здесь. По вызову. Это же Стеклянная Гора, все правильно?

– Правильно. Ой, как хорошо, как хорошо, что вы приехали… Ибо на нас тут несчастье обрушилось… Страшное несчастье… Но давайте туда, на рынок, там своими глазами увидите. Пойдемте, пожалуйста…

– Ведьмак, значит? – Из группы людей у ворот рынка вышел солидный седобородый мужчина. Пуговицы на его куртке были размером с дукаты. И тоже золотыми. Или, скорей, позолоченными.

– Значит, ведьмачьи чары практикует? Порчу снимает? Ну посмотрим, посмотрим. Спускайтесь с коня, подходите. Ближе, ближе.

В подворотне стояло человек десять, от идущего ведьмака отшатывались в страхе, отворачивались.

– Сюда. – Седобородый показал дорогу. – За мной.

Они вошли во двор, потом по хлипкой лесенке на галерею. Здесь седобородый остановился, закрыл нос рукавом.

– Туда, за дверь, – произнес он неразборчиво из-за рукава, указывая направление.

И сбежал, чуть не упав с лесенки.

Ведьмак уже издалека почувствовал отвратительный, душащий запах гнили, так что вид медика в прихожей его не удивил. Профессию безошибочно выдавала кожаная маска с длинным птичьим клювом и стеклянными вставками для защиты глаз.

При виде ведьмака доктор что-то сказал, но из-за птичьей маски понять его было невозможно. Осознав это, он вышел на галерею, поманив Геральта за собой. На галерее стянул маску, вытер вспотевшее лицо. Оказался очень молодым.

– Медицина там бессильна, – выдохнул он и махнул рукой. – Бесполезно протирание уксусом, серой окуривать тоже бессмысленно. Там работает черная магия. Сглаз, проклятие, без вариантов.

– Можно чуть понятнее?

– Можно. – Медик сощурился. – Конечно можно. Доложу вам понятным языком, что происходит. Там, в комнате, наш бургомистр, его супруга и трое детей, в том числе один малыш в люльке. Три дня назад заражены черной магией. Воистину ужасным способом. Мазь какая-то, что-то вроде живой смолы, постепенно покрывает их тела. Заражение прогрессирует и медленно убивает. Может, и уже убило… Вы ведьмак, я вижу. Но как вы там хотите помочь? Что можете сделать своими мечами?

– Скажу, когда увижу.

– В самом деле? Войти туда хотите? В комнату?

– В комнату.

Лекарь ужаснулся, замахал руками, казалось, что он хочет протестовать. Потом передумал.

– Пойдемте, – пробубнил он из-под маски, которую снова надел. – Сюда.

В комнате было темно, гнилостный смрад душил, щипал глаза. Слышен был тихий плач детей, однотонное завывание женщины.

Медальон Геральта сильно задрожал.

О люльку он чуть не споткнулся, та стояла прямо у него на дороге. Внутри лежал трупик ребенка. Весь покрытый черным неровным налетом, какой-то уже засохшей мазью. Словно черная кукла.

Бургомистр – а это явно был он – сидел в кресле со спинкой. До середины тела, от ступней до пояса, был покрыт этой же черной мазью. Мазь, казалось, двигалась. Геральт подошел ближе. Действительно, она пульсировала и дрожала, выбрасывая подвижные отростки.

Женщина лежала поодаль, в углу, обнимая двоих плачущих детей. Тоже заходилась в рыданиях. И на ней, и на детях был виден тот же черный налет.

Невзирая на предостерегающее бурчание медика, Геральт подошел еще ближе. Присел вблизи бургомистра.

– Спасите, – выдавил из себя бургомистр, протягивая руки. Геральт предусмотрительно отодвинулся. – Спасите… Детей…

Словно бы слыша его или реагируя на движение, черный налет ожил, запульсировал и пополз, покрыв бургомистра еще на несколько дюймов. Бургомистр громко застонал. Женщина в углу заголосила, дети закричали.

Геральт достал кинжал, собрал капельку налета самым кончиком лезвия. Встал, отступил. Вышел вместе с лекарем.

– Ну вы видели, – констатировал факт медик, стянул маску, вытер лицо. – Видели собственными глазами. Это сверхъестественная сила, черная магия, а то и похуже, демоны или еще чего… А видели на полу мою трость и перчатки? Пришлось снять, бросить, ибо субстанция эта на них попала и росла, росла, я едва успел… Да что я, собственно, говорю… Гляньте на свой нож.

Капелька мази, что была набрана на самый кончик кинжала, теперь покрывала уже без малого дюйм лезвия. Мазь жила, вздымалась, выпускала вьющиеся отростки.

– Когда это полностью покроет и задушит тех людей, – угрюмо сказал медик, – может двинуться дальше. В поисках новых жертв.

– Нет. – Ведьмак покачал головой. – Ибо это и впрямь выглядит как чары – проклятья, сглаза или порчи. Наложенные только на этих людей. Чары убьют их здесь и угаснут.

– Но их все равно убьют, говорите. Это значит, для бургомистра и его близких спасения нет. Ну тогда я бы все же советовал сжечь дом.

Они вышли во двор.

Собравшихся у ворот застали в возбуждении. Сразу заметили, что сюда на вожжах приволокли связанную девочку с разбитым носом. Лет, на глаз, неполных пятнадцати.

– Проклятие, – ораторствовал один из жителей, тот, что держал девочку на веревке, – как известно, снимает лишь смерть того, кто проклятье навел. С той девкой, что мы повесили, ошибка вышла, ибо она висит, а проклятье все еще действует. Но девка та все одно знахарка была и травница, так что много мы и не потеряли, и нечего слезы по ней лить. А теперь есть у нас вот, другая, той знахарки родня, она и есть виновница точно, ибо кто, как не она. Так что в петлю ее! Вот увидите, ее смерть проклятие и снимет.

– А если не снимет? Если снова невинную вздернем?

– Дом сжечь надо, – вмешался медик. – Сжечь. Это единственное спасение.

– Рехнулся? Застройка плотная, полгорода спалим!

– Так что ж делать?

– Так ведьмак же тут есть, – закричал седобородый. – За этим же мы гонца и послали, разве не так? За ведьмаком же? Ну так вот и есть у нас теперь ведьмак! Он в чарах разбирается! Его послушаем…

– Ведьмак, – бросил худой мужчина в черной рясе, – молодой чего-то. Опытом, я так понимаю, не отягощенный?

Геральт не счел нужным отвечать.

Мужчина в черной рясе подошел к Геральту, очень близко. На шее у него болтался на цепи какой-то священный знак.

– Здесь не ведьмак безусый нужен! – От мужчины страшно несло спиртным, как перегаром, так и свежевыпитым. – Здесь молитва нужна!

– С утра вы молитесь уже, милсдарь проповедник, – гневно заявил седобородый, – и ниче не добились. Что скажете, господин ведьмак? Возьметесь помочь, спасти?

– Спасать? – снова дыхнул водкой жрец. – Он? Хотелось бы знать как. Да по правде сказать, и не хотелось бы, что мне с того любопытства. Молитва. Только молитва, говорю вам. Но сперва девку повесить!

Седобородый, очевидно, старший из советников, пошептался с остальными.

– Нанимаем вас, юный ведьмак, – сказал он наконец. – Мы, значится, власть здешняя. За триста марок. Но оплата только тогда, когда у вас получится. Когда результат будет, значится.

– Это само собой. Заказ ваш принимаю.

– Если как-то помочь надо, поможем, дадим вам сразу, ни в чем не откажем. Только скажите, что вам нужно?

Ведьмак указал на девочку.

– Она.

Искать не пришлось ни долго, ни далеко, выручил помогающий в таких случаях эликсир под названием Трясогузка. И наблюдение за образцом мази на клинке кинжала.

– Там, над ручьем, – спросил Геральт у все еще спешащей за ним девочки. – Чей это дом? Да говори же громче, я тебя еле слышу.

– Красильщицы… Бывшей…

– Спасибо. А теперь беги домой. И не дай им снова себя поймать!

Хата стояла на самом краю – на самом бедном краю – городка, среди зарослей ольхи над ручьем. Если это был и вправду дом красильщицы, то слово «бывшей» очень бросалось в глаза. Не было видно сохнущих пучков шерсти и пряжи, на рядах давно не тронутых кувшинов на крыльце потеки пигмента высохли и поблекли.

Он вошел. Дверь скрипнула. В сенях паутина опустилась на его лицо, видать, немного тут бывало гостей в последнее время. Полно было горшков, котелков и прочих красильных принадлежностей. Тянуло уксусом.

В комнате было светло и неожиданно чисто.

В кресле-качалке с плетеной спинкой сидела женщина. На вид лет сорока. Но он мог и ошибаться.

Какое-то время они смотрели друг на друга молча.

– У тебя смерть на лице, – сказала женщина. – Я и не обманывала себя, – продолжала она, не переставая медленно качаться на кресле. – Знала, что кто-то вроде тебя здесь появится. Горожане тоже в конце концов могли меня выследить… Может, даже и лучше, что это такой, как ты.

Он не ответил.

– Бургомистр, – заговорила она вновь, после длительной паузы, – убил у меня сыночка. Сбил конем, пьяный. А потом запугал, сунул деньги. Я взяла, он и подумал, что конец на том, вопрос решен. А я долго ждала. И наконец раздобыла – и недешево – знание и способ. Недешево было, а так легко пошло… Взмах рукой и слово… Я была в отчаянии, и средство было отчаянное. Но я не знала, что результат будет таким ужасным… И что жена с детьми пострадают… Дети! И та невинно повешенная девушка. Сейчас я бы хотела все вернуть, отозвать… Спасти их. Я догадываюсь как.

– Есть только один способ.

– Я знала, – кивнула она. – Я знала, что только моя смерть… Но не хотела попасть им в лапы, дать себя замучить и повесить… Хотела сама покончить с собой. Яд купила, вот посмотри. Но боялась им воспользоваться… Может, сейчас, при тебе, буду смелее…

– Это так не работает.

– Ах. Значит, меч. Тот, что у тебя за спиной.

Он молчал, подтверждать не было смысла. Она тоже молчала.

– Зарубишь, – сказала она наконец, – быстро, одним ударом? Чтобы я не почувствовала…

– Это так не работает.

– Ах. – Она нервно сглотнула. – Что ж… Если так надо… Если это спасет детей…

– Спасет двоих. Старших. Для младшего ребенка уже поздно.

Она громко вздохнула. Он увидел слезу на ее щеке.

Достал меч. Она вздрогнула.

– Разденься. Достаточно будет спустить рубашку с плеч.

– Встать?

– Нет.

Он упер ногу в полозья кресла, остановил раскачивание. Крепко схватил женщину за руку, сжал пальцы. Приставил острие меча к середине груди. На высоте пятого ребра.

– Я бы хотела…

Он не дал ей закончить.

Сильно толкнул меч вперед, почувствовал, как острие чисто пробивает кость грудины. Красильщица крикнула, дернулась, но было уже поздно. Сжимая пальцы на ее руке, он наклонился и с силой нажал; лезвие с хрустом прошло навылет, ажурная плетеная спинка кресла тоже не оказала сопротивления. Он надавил на меч еще сильнее, изо всех сил, пока весь клинок не вышел из спины, до самой своей пятки. Женщина уже не кричала, лишь открывала и закрывала рот. В котором уже появилась кровь.

Но это был еще не конец ритуала.

Геральт сгорбился, сильно дернул клинок вверх, разрывая грудину и хрящи верхних ребер. Из уст женщины брызнула кровь, он знал, что клинок рассек предсердие и аорту.

Он нажал на рукоять и сильно дернул лезвие вниз, разрезая последние, нижние хрящи ребер. Артерии. Вены. И желудочки сердца.

Красильщица вздохнула. Ее глаза все еще были открыты.

Но и это был еще не конец ритуала.

Он развернул клинок. Рванул горизонтально, круша ребра. Сперва вправо, потом влево. От камер сердца и артерий сейчас уже оставалось лишь крошево.

И на сей раз это был конец.

Понемногу и осторожно он вытянул клинок, тот вышел легко. Женщина осталась в кресле. Неподвижно.

Если бы не кровь, казалась бы спящей.

* * *

На рынке, запыхавшись, к нему подбежал тот же юноша в берете с фазаньим пером.

– Порча, – сказал Геральт, пока тот переводил дух, – должна уже перестать действовать. Радикально. Это наверняка уже заметно…

– Все хорошо! – прервал его юноша. – Оно уходит, отступает! У господина бургомистра и его жены уже лишь ступни черные, а с детишек эта смола слезла совсем…

– Рад слышать. Видимо, пришло время выполнить условия договора, верно? Что с моим гонораром?

Юноша смолк, закашлялся и покраснел. Все было абсолютно ясно. Геральт вздохнул.

– Вы понимаете, господин ведьмак, – дрожащим голосом подтвердил его догадку юноша. – Вы вроде как куда-то ушли, исчезли, а жрец все время на месте был, экзорцизмы и молитвы отправлял… Ну и советники постановили, что договор недействителен. Что это заслуга не ваша, а жреца, что проклятье ушло… Одним словом…

– Одним словом, вы не заплатите мне ничего.

– Ну… – замялся юноша. – Как-то так, понимаете, постановили… Решение принято. Но чтобы совсем ничего, так нет, никак нет. Постановили господа советники, что можем вам заплатить… пять марок. Ну вроде как за сам вызов…

Геральт уже хотел было сказать, что эти пять марок господа советники могут себе в жопу засунуть. Но раздумал. Пяти марок хватило бы на обед в корчме на перекрестке. А он был голоден.

Он припомнил глаза женщины в тот момент, когда его клинок рассекал ей аорту. Внезапно есть ему расхотелось.

Но есть надо, подумал он, вскакивая в седло Плотвы и направляясь к выездному шлагбауму.

О произошедшем в городке Стеклянная Гора, некогда и впрямь месте выплавки стекла из добываемых там кварцевых песков, Геральт хотел бы забыть как можно быстрее. Не удалось. Весть разнеслась широко, неожиданно быстро и неожиданно далеко. Правда, за снятие порчи в основном славили местного жреца, однако же, о чудо, кто-то распустил и слух, в котором героем представал некий молодой ведьмак. Придорожные дубы и столбы внезапно украсили доски с надписями. Весьма разнообразные с точки зрения орфографии надписи на досках отчаянно взывали о помощи. Помощь ведьмака, гласили надписи, требуется срочно – нужно снять проклятие, сглаз или порчу.

Все еще полный юношеского задора, Геральт сперва не пренебрег ни одним из призывов, с энтузиазмом спешил на каждый из них. Однако энтузиазм его понемногу иссякал, когда пришлось, к примеру, объяснять семье, что дедуля, которому стукнуло – всем пасть на колени! – девяносто, страдает старческим увяданием и связанной с ним деменцией и что это вовсе не сглаз, который, по мнению семьи, навела злокозненная соседка. В следующем поселении ему пришлось осмотреть гениталии старосты и разъяснить, что это не проклятие, а запущенный триппер и что здесь нужен не ведьмак, а медик. В трех следующих поселениях объяснял мужчинам, пораженным временной или постоянной половой слабостью, что он, ведьмак, такое исправить не сумеет. Обычно, когда он отказывал в помощи, его упрекали в желании выманить побольше денег и ругали последними словами. Несколько раз его пытались подловить на банальное жульничество – люди разного пола и возраста симулировали одержимость, а в наведении порчи обвиняли кого-то из соседей, родственника или супруга, в надежде, что ведьмак обвиненного немедленно убьет. Когда же ведьмак отказывал, его обвиняли в мошенничестве или сговоре, ругали и прогоняли.

Ближе к концу сентября, проехав тридцать с чем-то миль, Геральт начал достаточно избирательно относиться к размещаемым на столбах вызовам. Реагировал лишь на те, в орфографии которых не было ошибок, а таких было очень, очень мало. С настоящим же – и поддающимся снятию – сглазом он, однако, так ни разу и не повстречался.

Не взялся также убить медведя, для чего хотели его нанять встреченные лесные бортники. Медведь разбивал им борти и выжирал мед. Геральт заслонился наспех выдуманным ведьмачьим кодексом, но на самом деле вовсе не горел желанием связываться с мишкой, ибо тот был здоровый что гора и, как оказалось, уже имел на счету несколько охотников.

Где-то через неделю после равноденствия его взгляд привлекла дощечка из светлой березовой древесины, прибитая к кривому столбу на перекрестке. Надпись на доске была выжжена, а такое встречалось редко, обычно буквы наносились углем. И была эта надпись поразительно загадочной.

Выжженная стрелка указывала направление. В бор, в лесную просеку. Приблизительно на юг.

Что-то было не так. Деревня, как он понял сразу, была покинута. И уже очень давно. Крыши на хатах провалились, выбитые окна зияли черными дырами, оборванные крылья дверей печально свисали с косяков. Усадьбы и огородики заросли буйными сорняками. Из зелени щерили зубы поломанные изгороди.

Ничто не указывало на то, что именно здесь нужен ведьмак. Не было даже следа того, кому он мог бы требоваться.

Однако же, что интересно, песчаная дорога хранила многочисленные – и свежие – следы копыт.

Более опытный ведьмак немедленно бы развернулся и спешно удалился. Геральт же недостаток опыта компенсировал смелостью. Происходящей от нехватки не только опыта, но и воображения. Он толкнул Плотву пяткой и направился в сторону колодца. Тот тоже сильно оброс мхом и крапивой, но журавль выглядел целым, было там и корыто.

Он не успел даже приблизиться к колодцу, когда словно из-под земли – фактически, конечно, из-за хат – внезапно выросли четверо громил. Одетых одинаково, буквально в униформу – желто-черные жаки[30]. Радовало то, что это, следовательно, были не какие-то обычные разбойники. Не радовало, что у каждого был арбалет. Взведенный. И нацеленный на Геральта.

– С коня. На землю. И мечи на землю.

Непохоже было, чтобы с этим можно было спорить.

– Вперед. Туда. В амбар.

В амбаре было светло – потому что крыша представляла собой одну большую дыру. Остатки крыши свешивались с конька и стропил, каждую минуту угрожая сорваться и рухнуть. Много того, что уже рухнуло, лежало вокруг на глинобитном полу.

Мужчина, находящийся в амбаре, полностью игнорировал эту угрозу. Сидел на переборке разрушенного сусека и ковырялся в зубах соломинкой.

– Ведьмак, известный как Геральт?

– Да, это я.

Мужчина сделал короткий жест. Громилы с арбалетами вышли из амбара. Геральт не сомневался, однако, что далеко они не ушли.

– Я Эстеван Трилло да Кунья. Префект стражи из Ард Каррайга. Ответственный за безопасность королевства Каэдвен. Предъяви ведьмачий знак.

Геральт расстегнул куртку, вытащил цепочку и медальон с оскаленным волком.

– Благодарю. А вот мой знак и удостоверение личности.

Мужчина достал из-за пазухи и показал Геральту округлую эмалированную пластинку. На пластинке, на желтом фоне, виднелся черный вставший на дыбы единорог.

Эстеван Трилло да Кунья был худощавым, буквально тощим. У него были черные волосы, зачесанные назад и сплетенные в косичку, черные усы и черная же заостренная бородка. И одет он был тоже во все черное. Достаточно богато, впрочем.

– А теперь к делу, – сказал он, вонзая в ведьмака взгляд черных глаз. – Выходит так, что ты, ведьмак Геральт, представляешь угрозу для королевства Каэдвен. На тебе висят обвинения в двух убийствах. В марте, в местности Нойхолд, ты убил солдата. В сентябре же, в Стеклянной Горе, женщину.

– Мародера я убил, защищая людей, подвергшихся нападению, а также в самообороне. Есть свидетели…

Эстеван Трилло да Кунья прервал его взмахом ладони в перстнях.

– Я бы на это слишком не надеялся. Свидетели такое дело, то они есть, а то их нет. И показания меняют очень часто. Смотря какие нужны в данный момент.

– Женщина же навела порчу, убила чарами ребенка, смерть угрожала еще нескольким людям. Порчу снять могла лишь ее смерть. Это ведьмачья работа…

– У меня другая информация. И доказательства, подтверждающие ее истинность.

– А так вообще, в силу именного указа короля Дагреада ведьмаки исключены из-под юрисдикции…

– Указ касается ведьмаков, убивающих чудовищ. Чудовищ. Не людей. Мне придется арестовать тебя, ведьмак Геральт.

Геральт какое-то время молчал. Ему показалось, что Эстеван Трилло да Кунья слегка усмехается под черными усами.

– Дощечка на перекрестке, – сказал он медленно. – С фальшивым известием, что, мол, проклятие. Безлюдная местность. Засада. Арест, но такой как бы неофициальный. Никаких свидетелей. Так работает служба безопасности королевства Каэдвен? А медальон этот с единорогом, господин префект стражи, не фальшивый ли тоже?

Эстеван Трилло да Кунья тоже молчал, и тоже довольно долго. Но усмехаться перестал.

– Ты носишь ведьмачий знак и действуешь как ведьмак, – сказал он наконец. – Словно бы от своего имени, но ведь так на самом деле лишь прислуживаешь кому-то другому.

– Я никому не прислуживаю. Я per procura, что значит…

– Ты сообщник преступника, – резко прервал префект. – Престон Хольт, которому ты служишь, преступник. Тайно и по злому умыслу он убил троих человек. Я это знаю, но одного знания недостаточно. Хочу поставить его перед судом, а для суда мне нужны неопровержимые доказательства. И именно ты мне эти доказательства представишь.

– Что, простите?

– Ты найдешь доказательства вины Хольта и доставишь их мне. Тогда тебя самого минует суд, приговор и наказание. А за двойное убийство, чтоб ты знал, положена гаррота в тюрьме Стурефорс.

Геральт пожал плечами и отвернулся.

– Три человека, – повторил префект. – Убиты необычайно жестоко и при этом так, чтобы ничто не указывало на ведьмака. То есть уж точно не мечом.

– Да что вы говорите.

– Карл Нурред, калека на костылях, повешен на собственных кальсонах. Отто Маргулис, заслуженный общественник и филантроп, зарублен тесаком для мяса. Ремко Хвальба, отец троих детей и дед шестерых внуков, забит насмерть сапожным молотком.

– И каждый раз, – издевательски поинтересовался Геральт, – свидетели указали на Хольта?

– Каждый раз они указали на разных персон, выглядящих совершенно по-разному. Кстати, знаешь ли ты, откуда происходит название усадьбы Хольта, Рокамора?

– Нет.

– Roac a moreah. На Старшей Речи – возмездие, кровная месть.

– Ну да, это довод неопровержимый. – Геральт по-прежнему издевательски усмехался. – Но чем же будто бы провинились перед Хольтом эти трое? А может быть, Хольт просто так, для развлечения, убивает случайных людей? Ну как у ведьмаков водится? Ведь на ведьмака можно свалить все. На все найдутся улики и свидетели, и все поверят, ибо воистину за ведьмаком всякое зло тянется и миазмы мерзкие, и спалить нужно все, к чему он прикоснулся. Всему он обязан виною быть, в том числе и убийствам. Особенно если настоящих преступников никак найти не выходит, а отличиться надо…

– Эти трое убитых, – спокойно разъяснил Эстеван Трилло да Кунья, – возглавляли народное ополчение, которое в сто девяносто четвертом году штурмовало Каэр Морхен, это ваше ведьмачье поселение. Именно поэтому, юноша, я никогда не поверю, что вину за эти преступления несут какие-то разные случайные убийцы. Потому что знаю, кто на самом деле виновен и какой у него был мотив.

– Ну вот все и объяснилось, – медленно сказал Геральт. – Вот все и встало радикально на свои места. Сто девяносто четвертый год. Знаешь что, префект? Если все это правда, то этим троим так было и надо, они заслужили свою судьбу. Я бы и сам их с удовольствием грохнул, мотив у меня был дай боги каждому, жаль, что кто-то меня опередил. Если б случилось повстречать этого кого-то, я б его поздравил и поблагодарил. И поставил ему пиво.

– У тебя не будет такой возможности. – Префект поднялся с переборки. – Ибо будешь сидеть в камере в Стурефорсе и ждать казни. Разве что согласишься…

– Не соглашусь.

– А ты знаешь, почему мы разговариваем в безлюдной местности и без свидетелей? Потому что если ты согласишься доставить улики, что мне нужны, если хотя бы пообещаешь, что поищешь их, то покинешь это место свободным как птица, а о нашем разговоре не узнает никто. Но уж если я официально тебя арестую, то машина двинется и втянет тебя в жернова, а из них ты уже не выйдешь никак иначе, кроме как на эшафот.

– Не соглашусь.

Эстеван Трилло да Кунья резко встал и подошел к Геральту, очень близко. Геральт, который уже некоторое время поигрывал в кармане своим ключом, призадумался, что будет лучшей целью – брегма, она же макушка? Или же переносица и эта, с таким приятным названием, глабелла?

В амбар ворвался один из арбалетчиков, задыхающийся и потный, он активно жестикулировал. Префект еще раз стегнул взглядом Геральта, затем вышел.

Геральт остался один. Задние ворота амбара были приоткрыты, никто их не охранял, ничего не стоило удрать через них и скрыться в ближней чаще. Однако ведьмак и не думал оставлять префекту ни Плотву, ни своих мечей. Что будет, то и будет, решил он, усаживаясь на переборку сусека. Подожду.

Он ждал. Снаружи доносились возбужденные голоса, стук копыт, храп и ржание коней. Через какое-то время настала полная тишина. Однако ему казалось, что он все еще слышит похрапывание коней. И скрип колодезного журавля.

Когда же он, наконец, устал ждать и вышел, щуря глаза от солнца, то крепко удивился. На деревенской площади ждали пятеро конников в седлах. На всех были красно-черные жаки. От желто-черных и префекта из Ард Каррайга не было и следа.

У колодца стояла высокая светловолосая женщина в мужском лосином колете и высоких сапогах. Ведро воды, вытащенное из колодца, она как раз переливала в корыто. Из корыта, склонив голову, пила Плотва.

Он подошел ближе. У женщины были ядовито-зеленые глаза миндалевидной формы. Из-под расстегнутого колета в глаза била белизна мужской отделанной кружевами рубашки. С перевязи, вышитой серебряной нитью, свисал длинный кинжал-корд.

Жестом ладони в перчатке женщина указала на прислоненные к колодцу мечи.

– Твоя собственность, как я понимаю?

Он кивнул.

– Я Елена Фиахра де Мерсо, комендант службы охраны Верхней Мархии.

Геральту стоило бы тут тонко пошутить. Вроде того, что, мол, урожайный сегодня день на службы охраны. Или что мешок со службами, видать, прохудился. Но он ничего не сказал. Язык будто присох к гортани.

Женщина поняла, что с ним, и не стала продолжать.

– Твоя лошадь напилась, – коротко сказала она. – Мы можем выезжать.

– Я не буду… – Речь вернулась к Геральту. – Я не буду предоставлять улик.

– Вот и хорошо. Мне они не нужны. На коня, пожалуйста.

– Так я не арестован?

– А очень хочешь быть?

– Нет.

– Тогда давай в седло. Хватит пустых разговоров.

– Но я бы сперва хотел…

– Господин маркграф Луитпольд Линденброг, – отрезала Елена Фиахра де Мерсо, – желает, чтобы ты, ведьмак, явился на аудиенцию в его замок Брунанбург. Здесь, в Верхней Мархии, маркграф Линденброг обладает всей полнотой власти. На каковую власть, кстати говоря, я только что и сослалась. Приказав Эстевану Трилло да Кунья оставить тебя в покое и возвращаться к себе, в Ард Каррайг. Безотносительно того, что у него на тебя есть и чего он от тебя хочет. А Эстеван, хоть и находится на королевской службе, вежливо меня послушался. Как видишь, его здесь больше нет. Достаточно оказалось одного слова, чтобы он исчез. Предлагаю и тебе исполнить желание господина маркграфа. Столь же вежливо. И больше слов тратить я не хочу.

– Понятно. Что ж, тогда поедем.

* * *

Елена Фиахра де Мерсо, комендант службы охраны Верхней Мархии, по возрасту казалась сверстницей жрицы Нэннеке из Эльсборга, что давало ей, как подсчитал Геральт, чуть меньше тридцати лет. Ни в коей мере ее нельзя было назвать некрасивой, однако это была красота совершенно иного рода, чем красота Пампинеи Монтефорте или девочек из «Лорелеи». Красота девочек из «Лорелеи» была – Геральт долго подыскивал подходящее слово – пушистой? Плюшевой? Такой мягкой, милой и притягивающей. Зато к коменданту де Мерсо ничего, ну совершенно ничего не притягивало.

Около часа они ехали в абсолютном молчании. И было совсем непохоже на то, что де Мерсо заговорит первой. У Геральта, безусловно, было несколько вопросов, но он не спешил их задавать. Помнил, что комендант не любила попусту тратить слова, так что ему не улыбалось снова услышать это от нее.

Но в конце концов он не выдержал.

– Для чего я нужен маркграфу?

Комендант подъехала ближе, так близко, что задела стременем ногу Геральта.

– Ты ведьмак. – О чудо, она не замедлила с ответом. – Ты нужен по ведьмачьим делам.

– А конкретнее?

– Куда уж конкретнее.

Он замолчал, постепенно теряя терпение.

Издалека, оттуда, где кончался лес и где горел закат, донесся лай собак. И мычание волов.

– В деревне, – сказала Елена Фиахра де Мерсо, – мы переночуем. Я воспользуюсь там правом маркграфа на постой. Тогда и поговорим.

* * *

Постой, или обязанность содержать свиту путешествующих чиновников, аристократов или даже служащих низкого ранга, был повинностью, сравнимой для деревни или села с истинной карой божьей. Хуже этого мог быть разве что пожар или вторжение вражеских войск. Геральт видел в эльсборгском храме крестьян, что молили жриц о помощи или о посредничестве по поводу жалоб властям на чиновников, злоупотребляющих правом постоя, притом иногда злоупотребляющих сильно.

Поэтому не стоило удивляться тому, что деревушка на краю леса, явно небогатая, встретила коменданта Мерсо и ее требование о постое без энтузиазма. Некоторые бабы заревели в голос, а дети захныкали. Но напрасно. Комендант использовала право маркграфа довольно сдержанно. Сама она, впрочем, не отказалась, когда староста деревни отдал в ее распоряжение всю свою хату. Однако солдатам она велела заночевать в сарае. И кормиться собственным провиантом, не трогая и без того уже скудных запасов общины, в особенности пищи и фуража, при нехватке которых деревня могла и не дотянуть до весны.

О своем обещании она не забыла. Когда стемнело, Геральт составил ей компанию в хате старосты деревни. За кривым и кое-как оструганным столом. У свечи, которую она достала из собственных вьюков. На всю деревню не нашлось бы ни единой свечи, были лишь светильнички-каганцы. А те ужасно воняли старым жиром.

– Ты, – начала она, всматриваясь в дрожащий язычок пламени свечи, – сразу видно, ведьмак довольно молодой. Так что пусть тебя не удивляет, что я задам вопрос, хочу удостовериться. Чудовище под названием стрыга. Знакомо тебе такое?

– Знакомо. Стрыга, она же упырица, есть чудовище из группы упырей, подгруппы ночниц. Может возникнуть из-за мутаций плода в результате проклятия или сглаза, наложенного на беременную мать…

– Когда беременность является плодом инцеста.

– Согласно народным поверьям. Проклятие или сглаз могут быть наведены также не на плод, а на человека. В любом возрасте. Если проклятие подействует, то такой человек после смерти становится стрыгой.

– Ты когда-нибудь видел сам?

– Да, видел, – подтвердил он. И не солгал. Но не добавил, что видел гравюры. В Physiologus и других книгах из ведьмачьей библиотеки.

– И знаешь, как с таким справиться.

– Знаю. – И на этот раз он тоже не добавил, что из книг и лекций Весемира. – То есть, – продолжил он, не дождавшись реакции, – у вас в Брунанбурге стрыга. Это и есть то дело, для которого я нужен маркграфу.

В круг света, отбрасываемого свечой, вбежала мышь. Встала столбиком, огляделась. Подбежала к кончику сапога Елены Фиахры де Мерсо. Потом перебежала через него. И исчезла во тьме.

– Примерно год назад, летом, – Елена Фиахра де Мерсо проводила мышь бесстрастным взглядом, – в замок Брунанбург приехала некая аристократка из Ард Каррайга. Втайне и инкогнито. С дочерью, лет пятнадцати. Попросила убежища и защиты. Принимая во внимание давнишнее знакомство, маркграф Линденброг гарантировал ей и то и другое. После недолгого пребывания эта аристократка покинула замок и мархию. Куда она направилась, было известно лишь маркграфу. Но уехала она одна. Ее дочь осталась у нас.

Геральту показалось, что после этих слов комендант легко вздохнула. Но он не прервал ее монолог.

– Дочь осталась, – повторила комендант. – Но незадолго до Мидинваэрне[31] заболела и быстро скончалась. Маркграф воспринял это очень тяжело.

Геральт уже догадался, что будет дальше. То, что он догадывался, комендант без труда сообразила. И сократила свой рассказ.

– Все началось еще до конца Йуле[32]. Девочка начала выходить из могилы как… Как ты это сказал? Чудовище из группы упырей, подгруппы ночниц? Люди, однако же, не стеснялись называть чудовище его собственным именем. Потому что хоть все и было покрыто полной тайной, слухов удержать не удалось. Эта аристократка из Ард Каррайга сбежала из столицы от отца. С дочерью, которая… Была одновременно и ее сестрой. И именно поэтому стала стрыгой. Чудовищем с очень большими и очень острыми зубами.

Стрыга, – Елена Фиахра де Мерсо все еще смотрела на огонь свечи, – начала делать то, что обычно и делает стрыга. То есть вылезать по ночам из могилы и убивать людей. Во множестве.

Настоящим богатством Верхней Мархии, – продолжила она после паузы, – и лично маркграфа является соль. Все Предгорье, то есть западные склоны Синих гор, особенно окрестности Брунанбурга, стоит на огромных подземных залежах каменной соли высочайшего качества. Сейчас там работают уже три шахты, а добыча доходит до нескольких тысяч цетнаров[33] в год. А перспективы открываются значительно большие. Близ Брунанбурга вырос целый городок горняков, их там добрая сотня живет, с семьями.

По несчастному совпадению кладбище и склеп стрыги оказались как раз вблизи этого городка и самой шахты. Стрыга не затрудняется далекими вылазками, так что число жертв среди горняков растет. И вдруг никто там уже не хочет жить, а также и работать у маркграфа рудокопом. Стрыга угрожает мархии экономически.

Скажешь, что толпа рудокопов с кирками должна справиться с какой-то стрыгой, да? Так вот нет, не справилась и не справляется. Разошлись сплетни и слухи. Что-де стрыга есть тварь сверхъестественная, и смертным с ней ничего не сделать. Что-де каждый, стрыгой укушенный, сам стрыгой станет. Что-де и укуса не надо, одного взгляда хватит. Что-де и взгляда не надо, а проклятие стрыги действует на расстоянии, и беда каждой беременной в округе. А ко всему этому…

Она вдруг умолкла. Огонек свечи замерцал, фитиль треснул и закоптил.

– Ко всему этому ходит слух, что маркграф Линденброг и не думает о том, чтобы… ликвидировать чудовище. Все еще безуспешно ищет возможность снять заклятие. И расколдовать девочку. Маркграф ищет, стрыга убивает, горняки бегут из Брунанбурга, народ волнуется. И требует, чтобы маркграф наконец что-то сделал. Конкретно, чтобы отбросил свои предрассудки. И позвал на помощь ведьмаков. Которых… Ну, скажем так, не любит.

Геральт мог кивнуть, но решил, что нужды в этом нет.

– В Стеклянной Горе, – комендант подняла голову, – ты снял порчу, убив женщину, что эту порчу наслала. В случае со стрыгой нужно будет тоже так поступить?

– Нет. Совсем иначе. И чтобы было понятно: я не собираюсь ехать в Ард Каррайг, чтобы убить отца девочки.

– Рада слышать.

Какое-то время оба молчали.

– У меня странное чувство, – сказал он наконец, – или, точнее, предчувствие. Что ты не говоришь мне всего.

На самом-то деле ни чувства, ни предчувствия у Геральта не было, а в поведении и речи коменданта не было ничего, решительно ничего, что могло бы указывать на недоговоренности. Он просто выстрелил наугад. И, о чудо, попал.

Точно так же, впрочем, мог и промахнуться. Потому что Елена Фиахра де Мерсо вообще не отреагировала.

– Я не привыкла, – взглянула она ему в глаза поверх пламени свечи, – признаваться во всем на первом свидании. А теперь иди уже отсюда. Мы выходим на рассвете, надо выспаться.

Участок за замком Брунанбург был неглубокой впадиной, естественным седлом между двумя холмами. Замок поднимался на более высоком обрывистом холме; над тем же, что пониже, доминировали руины некогда величественного строения, руины все еще величественные. Геральт догадывался, что некогда это был храм. А намного раньше, чем некогда, – некая эльфийская постройка, которую сперва превратили в руины, а потом переделали в храм. А потом и его превратили в руины тоже.

Впадинку, кроме корявых ив, окружали густые заросли, сплетенные кусты, непролазная их изгородь. Центр же впадины покрывал настоящий лес надгробных камней, разнообразнейшего размера и формы. Сразу бросалось в глаза разделение кладбища на старинную часть, что помнила еще времена эльфов, и более новую, человеческую. В эльфийской части преобладали сильно потрепанные временем и обросшие мхом приземистые дольмены. Новую же, человеческую часть, заполняли современные надгробия – стройные колонны, столпы, стелы.

Было полнолуние. Кладбище в свете луны выглядело заколдованным, чарующим.

Геральт получил точные инструкции, знал, где искать нужную могилу. Но и без инструкций все равно наверняка нашел бы ее, настолько она выделялась. Стелы над ней не было, лишь плита из светлого мрамора. Плита абсолютно чистая, без надписей и эпитафий.

Безошибочным знаком были также разбросанные вокруг черепа и кости. Некоторых из жертв стрыга тащила поближе к своему склепу, чтобы пировать там.

Он знал, что ему придется делать, хорошо помнил обучение в Каэр Морхене.

Все теории снятия чар с упырей группы ночниц – а этих теорий было несколько – сходились на том, что метаморфирующие стрыгу чары исчезнут, если покойницу застанут вне ее склепа третьи петухи, то бишь третье пение петуха. Само собой, дело было не в самом петухе и не в его пении, а в астрономическом времени и положении Солнца под горизонтом. Об астрономическом времени однако мало кто слышал, а положения Солнца ниже горизонта, кроме астрономов, не умел измерять никто. Так что время отмечали петухи, поющие трижды между полуночью и рассветом. Первый крик петуха, или первые петухи, звучал сразу после полуночи. Вторые петухи оповещали о наступлении предутренних сумерек, отмечая момент, когда над горизонтом появляется первый отблеск зари. Третьи петухи пели на рассвете, в тот момент, когда утренняя заря стирала с небосвода самые слабые звезды.

Октябрь подходил к середине, а дальний колокол и первые петухи, возвещающие полночь, отзвучали примерно час назад. Следовательно, до рассвета оставалось около четырех часов. Может, чуть больше. Может, меньше.

Он уселся на могиле – там, где начиналась ведущая к поселку горняков тропа. Из сумки достал шкатулку, нажал впадинку-замок, провел пальцем по крышечкам флакончиков. Иволга, Черная Чайка, Чибис, Трясогузка, Черный Дрозд, Цапля, Козодой и Чечевица.

Сегодня, подумал он, вынимая из ячейки флакончик, без Козодоя не обойтись.

Все четыре стены комнаты украшали охотничьи трофеи. И не какая-то мелочь. Оленьи рога, например, только начинались от двадцативосьмиконечных. Шкуры и головы кабанов весом фунтов по шестьсот верных. Шкуры огромных росомах. Небывалой величины гофрированные рога муфлонов.

Почетное же место – над камином, у которого грел ноги Луитпольд[34] Линденброг, маркграф Верхней Мархии, – занимали рога гигантского лося, так называемые «лопаты», размахом в добрых восемьдесят дюймов.

Маркграф молча присматривался к Геральту, забавляясь большим серебряным кубком, украшенным чем-то вроде фрагментов костей. Он выглядел как хорошо ухоженный пятидесятилетний мужчина. Или же как сорокалетний, который всю жизнь совершенно о себе не заботился. Синеватый нос и выдающееся брюхо выдавали пристрастие к напиткам и кулинарным излишествам.

Несмотря на эти скорее эпикурейские черты, маркграф выглядел сурово и устрашающе. Возможно, из-за лба – сильно испещренного морщинами и удлиненного благодаря солидной, хоть и ранней лысине. Возможно, из-за бровей, кустистых и взъерошенных, словно пара каких-то косматых грызунов. А может быть, из-за глаз, а точней – очень нехорошего их взгляда.

На Геральта излучаемая маркграфом угрожающая суровость не произвела впечатления. Наверняка вследствие юношеского недостатка воображения.

В углу комнаты, под огромным чучелом орла, стояли кросна[35], у них сидели две женщины, а точнее, одна женщина и одна девочка. Девочке было лет двенадцать, и выглядела она как девочка. Симпатичная, если бы не следы от оспы. У женщины были длинные прямые волосы, большие глаза и узкие губы. Выглядела она не очень хорошо. Возможно, из-за пугающей бледности лица и белизны тонких рук. Возможно, из-за чего-то еще, чего Геральт диагностировать не умел.

Обе – женщина и девочка – работали на кроснах. Довольно однообразными, автоматическими движениями обслуживая устройство, переплетая уток и нити основы, женщина – челночком, девочка – набивкой. То, что возникало в результате их работы, напоминало занавеску. Или сеть. Нитки переплетались необычным образом – узор напоминал рыбью чешую. Или пластинки брони карацены[36].

Костные фрагменты на кубке маркграфа, как заметил Геральт, включали в себя зубы и кости глазницы.

– Ведьмак, – прервал тяжелое молчание Луитпольд Линденброг, поднимая кубок. – Знаешь ли ты, что это такое?

Геральт знал, но промолчал.

– Этот кубок, – продолжал маркграф, – был изготовлен именно из черепа ведьмака. Атамана и главаря всех ведьмаков. Представляет собой трофей с достопамятной битвы при Каэр Морхене, состоявшейся в сто девяносто четвертом году. В память об этой битве части черепа убитого в ней ведьмака были вделаны в кубок. Кубок же сей родитель мой, бывший маркграфом Верхней Мархии до меня, получил в дар от одного из участников той победной битвы.

У Геральта не было ни малейшего желания указывать маркграфу на его ошибку. Трофей был очевидной фальшивкой. Знал ли об этом маркграф или был обманут, не имело большого значения.

– Зачем я тебе это говорю и зачем сейчас пью из этого кубка в твоем присутствии? Делаю это, чтобы дать тебе понять – я, как и мой отец, не в восторге от ведьмаков. Мутацию, которой вы обязаны своим существованием, считаю противной природе и не заслуживающей того, чтобы существовать в мире. Если мы даже смело предположим, что вы приносите столько же добра, сколько и зла, если допустим, что ваши добрые поступки уравновешивают ваши злодеяния и преступления, то в результате все равно выйдет ноль. Ноль. То есть ничего. Этот нулевой итог означает, что вы, в двух словах, абсолютно не нужны миру. Вы лишние.

– Однако, – маркграф хлебнул из кубка и поднял голову, – я могу найти в себе толерантность, когда речь идет о профессионализме. Мягко выражаясь, я точно так же не в восторге от эльфов и их метисов. Но я толерантно отношусь к Фиахре де Мерсо, квартеронке, даже пожаловал ее высокой должностью, ибо она выдающийся профессионал. Так что если уж я преодолеваю отвращение и разговариваю с тобой, то это потому, что так же хотел бы считать тебя профессионалом. Хоть ты и безусый юнец… Деянира! Герцелоида[37]! Надоел мне ваш стук! Выйдите! Обе!

Последние слова маркграф буквально проревел, точно лось. Женщина и девочка съежились от этого звука. Встали и поспешно покинули комнату, бросив как кросна, так и сотканную занавеску с узором в виде чешуи.

Луитпольд Линденброг проводил их взглядом, сохраняя молчание, пока обе не вышли. Геральту стало ясно, что маркграфу мешал не стук кросен, а чужое присутствие. Совершенно очевидно не хотел при них разговаривать.

– Барышня, оставленная под мою опеку, – сказал он наконец, глотнув из кубка, – внезапно умерла. И после смерти, после погребения, превратилась в стрыгу. В дьявольское чудище, которое ночами вылазит из могилы, убивает людей и сеет ужас по всей округе. Комендант де Мерсо получила приказ ввести тебя в курс дела, так что подробности ты уже должен знать. Подтверди.

– Подтверждаю.

– Я еще кое-что добавлю. Видишь ли, ведьмак, вести тут расходятся мигом, особенно когда кое-кто помогает им расходиться. Так вот, один жрец из Стеклянной Горы помогал, притом сильно. Хвастался всем вокруг, что в городке том с помощью горячих молитв снял порчу и освободил от страшного проклятия бургомистра и его семью. Когда это и до моих ушей дошло, а к тому моменту стрыга уже успела с десяток человек загрызть, я послал Фиахру и велел доставить мне этого жреца. Ну вот и стоит он передо мной, ни дать ни взять как ты сейчас. Только у него поджилки тряслись, аж жалко его было, а у тебя, гляжу, не трясутся. Ха, наверняка от недостатка воображения.

Но вернемся к делу. Я преподобному объясняю, в чем вопрос, что есть, мол, стрыга и что надо с нее снять заклятие. Описал ему, как стрыга выглядит и чем занимается. А он, гляжу, побледнел, будто жопа зимой. Ну, я уже чувствую, к чему дело идет, но спрашиваю вежливо, очень вежливо, так ли он уверен, что именно его молитвы порчу сняли, там, в Стеклянной Горе? И готов ли он сей подвиг повторить и расколдовать нашу упырицу? А он глаза опустил и блеет чего-то. Ну я переспрашиваю тогда, он головой кивает, что, мол, да, готов, но сперва должен богам помолиться в одиночестве всю ночь. Я-то, конечно, милостиво дозволяю, но я ж не лыком шит, велю тайно стражу выставить. И что? Представь себе, лишь только стемнело, жрец втихаря пытается удрать. Ну ясное дело, стража его за шиворот и ко мне. Я снова спрашиваю, и снова вежливо, с чего он бежать вознамерился? Как там было дело-то с его снятием порчи и уж не очки ли он мне часом втирает? А он снова за свое. И тут у меня странным образом куда-то вся вежливость и пропала. Короче, взбесил он меня. Я его и приказал в железную клетку сунуть да на кронштейне над обрывом повесить. И полчаса даже не провисел, а уже верещит, пощады просит. И признается, что в Стеклянной Горе вовсе не он проклятие снял. Ну и называет того, кто на самом деле это сделал. Догадаешься, кого назвал?

Геральт кивнул.

– Догадался, – фальшиво обрадовался маркграф. – Весьма я этому рад. Ну так чего теперь? Возьмешься стрыгу расколдовать? Только не говори мне, что сперва тебе надо всю ночь молиться. А то клетка все еще висит, где висела.

– И жрец внутри?

– Да если бы, – скривился Луитпольд Линденброг. – Я его освободил и послал ко всем чертям. Ну велел сперва для науки всыпать ему пару горячих.

– Пробовал ли кто-то еще… Кого-нибудь уже ваша милость… Есть ведь, наверное, в мархии придворный чародей?

– Был. Взял да и помер, весной того года. Обещали прислать кого-нибудь из Бан Арда, по сей день не прислали. И кстати, говоря о Бан Арде, я по вопросу стрыги просил помощи у одного чародея оттуда. Сильного мага, большую шишку в этой их академии, а вдобавок родича Деяниры, супруги моей, а до того соратника отца моего покойного. Думал, поможет мне. Кто ж, думал, если не он. Палочкой махнет, заклятие прочитает и расколдует. А он… Вместо помощи письмо мне прислал.

Геральт видел выражение лица маркграфа и догадывался о содержании письма, но молчал.

– Письмо это, – процедил маркграф, – я сохранил. Выпадет случай – заставлю сукина сына сожрать его. Так что, – Луитпольд Линденброг встал, – на поле боя остался лишь ты. Честно тебе признаюсь, страшно мне унизительно, что приходится тебя, ведьмака, здесь терпеть и просить помощи, но, к сожалению, варианты у меня все вышли. И с огромной неохотой, но именно тебе, не кому иному, вынужден я предложить за достойную работу достойную плату. Более чем достойную, я бы сказал. Пятьсот новиградских крон. Столько получишь, если снимешь чары и стрыга снова станет девчонкой. Ты, как мы выяснили, сумел снять чары, наведенные на бургомистра в Стеклянной Горе. А значит, умеешь это делать, хоть и молокосос. Ну вот и расколдуй стрыгу. Ради моего удовлетворения, а твоего заработка. И славы, ибо о твоем подвиге я на весь свет раструблю. Прославишься больше, чем сам Престон Хольт. А теперь уходи. Аудиенция закончена.

Геральт ждал.

Он перенес первую встряску после выпитого эликсира. Взгляд его молниеносно адаптировался к темноте. Луна давала достаточно света, когда выходила из-за туч, но эликсир позволил ведьмаку видеть как днем и даже лучше, более четко и контрастно. Он видел крыс, шмыгающих по надгробиям, только что еще скрытых в тени. Слышал их попискивание, ибо слух его тоже обострился. Издалека, со стороны шахтерского поселка, слышал лай собак. И совсем уже далекое уханье совы.

Он ждал.

Сперва сбежали крысы, разлетелись во все стороны, словно серые осколки. А потом камень скрипнул по камню.

Стрыга выскочила из могилы словно подброшенная пружиной, прыжком на добрых две сажени вверх. Зарычала, завизжала, дикими скачками обежала гробницу, подбежала к самой высокой в округе стеле, взобралась на самую верхушку, ловкая и гибкая, словно обезьяна. По-обезьяньи же затрясла задранной вверх задницей, визжа и воя. И заметила ведьмака.

Снова кошмарно завизжала, спрыгнула со стелы, замахала длинными лапищами. И сразу атаковала. В широкой, разинутой ревом пасти заблестели клыки, большие и острые, словно кинжалы.

Геральт отскочил, закрутился в пируэте, стрыга лишь отерлась о него – клыки щелкнули впустую, когти рассекли воздух. Он воспользовался случаем и преимуществом, как следует приложив ее кулаком в висок, серебряными шипами перчатки. Зашипело, задымилось, упырица припала к земле, дико заревела, затрясла башкой. «Уже хорошо, – подумал он, – ты, красавица, уязвима к серебру, как и любая стрыга».

Стрыга не спешила со следующей атакой, трясла головой и дымящимся ухом. На этот раз она приближалась медленно, оскалив клыки, истекая отвратительной слюной[38].

Луна на мгновение показалась из-за туч, осветив окрестности достаточно для того, чтобы Геральт мог получше присмотреться к мертвячке.

Роста она была невзрачного, от силы фута четыре, зато голова оказалась непропорционально большой, округлой, как тыква. Огромные выпученные глазища горели огнем, в широкой акульей пасти белели клыки. Внушительных размеров.

На коже у нее был странный узор. Орнамент. Словно выжженный. Или вытравленный кислотой.

Геральт медленно двинулся между надгробий. Он шел, обходя стрыгу; та разворачивалась на месте, сжавшаяся и напряженная, готовая к атаке. Скалила свои зубища и щелкала челюстью.

Ведьмак развернул серебряную цепь, петлями укладывая ее в левой ладони. Правой рукой придал концу цепи вращательное движение. Ждал удобного момента, той минуты, когда стрыга отдалится от надгробий, выйдет на более свободное пространство.

Дождался, и притом быстрее, чем рассчитывал.

Цепь свистнула в воздухе, но упырица припала к земле и атаковала практически из лежачего положения. Цепь, вместо того чтоб оплести стрыгу, лишь хлестнула ее по хребту. Тварь бешено завыла, ее шкура зашипела и задымилась от контакта с серебром.

Второго шанса ведьмаку она уже не дала. На его ошеломленных глазах стрыга обеими лапами ухватилась за цепь, шипение и дым паленой шкуры, казалось, ей вовсе не мешали – она лишь душераздирающе визжала. Упырица дернула цепь. Геральт предусмотрительно отпустил свой конец, но последние звенья все же зацепились за пряжку пояса. Сбитый с ритма, он потерял равновесие и упал на надгробие, опрокидывая его. Стрыга атаковала диким прыжком и придавила его к земле, ее клыки защелкали у самого лица, слюна залила глаза. Он, изогнувшись, освободил руку и со всей силы врезал в косматое ухо серебряными шипами перчатки. Врезал раз, другой и третий – и, наконец, сбросил ее с себя.

Откатился, прячась за надгробием, и там сумел вскочить на ноги. Стрыга налетела вновь, на этот раз ему удалось избежать контакта молниеносным отскоком. Но он вновь споткнулся, чудом сохранив равновесие. А стрыга уже была на нем, уже драла когтями его куртку и щелкала клыками у лица. Он отбросил ее довольно уже отчаянным ударом серебряных шипов, настолько сильным, что она упала наземь. Прежде чем успела подняться, он отпрыгнул и сложил пальцы в Знак Аард.

Ничего не произошло.

Он попробовал вновь, от испуга довольно нескладно. Снова не вышло.

Эликсир не должен был этого допустить, но боевая ярость внезапно сменилась страхом. Паника обрушилась на него словно водопад, и именно паника продиктовала дальнейшие действия. Геральт отпрыгнул, выдернул из ножен меч. В выпаде с полуоборота рубанул атакующую стрыгу по шее, классическим мандритто тондо. Полу-отрубленная голова повисла у стрыги на груди, однако упырица продолжала идти, разве что взмахи когтистых лап потеряли координацию. Геральт в полуобороте обошел стрыгу и рубанул снова. Голова упала и покатилась куда-то между могил. Из шеи чудовища ударил высоко вверх гейзер артериальной крови. Ведьмак успел отскочить, прежде чем его забрызгало.

Он приблизился, медленно и осторожно. Знал, что оживленное магией чудовище может натворить бед, даже потеряв голову. Однако лежащая между надгробиями стрыга выглядела абсолютно мертвой. И действительно таковой и была, в растущей луже крови, которую все еще качало сердце.

И на глазах ведьмака начала изменяться.

Постепенно, начиная со ступней. Щиколотки, бедра, живот, грудь. И стала, наконец, юной девушкой. Очень юной. И очень мертвой. Без головы.

Геральт выматерился вслух. Этот результат был совсем не тем, на который он рассчитывал. И не тем, которым можно было бы гордиться. Гордиться тут было абсолютно нечем.

Он наклонился. И присмотрелся. В удивлении. Последним, что осталось в девушке от стрыги, был тот странный орнамент на коже. Словно выжженный. Или вытравленный кислотой. Орнамент все менее четкий, понемногу совсем исчезающий, но все еще заметный.

Что-то вроде рыбьей чешуи. Или пластинок брони карацены.

* * *

Комендант Елена Фиахра де Мерсо долго смотрела на него в молчании.

– Повтори, – приказала она наконец.

– Мне пришлось, – повторил он послушно, – осуществить… ликвидацию.

– Полную? – спросила она после очередной паузы. – Абсолютно полную?

– Полнее некуда.

– Ну да. – Она опустила голову. – Оно и видно.

Он автоматически потер лицо, почувствовал засохшую кровь. Оказывается, ему не полностью удалось выскочить из-под ударившего из стрыги фонтана. Отчасти стала понятна реакция горничной и охранников, что отказались впускать в спальню коменданта личность, заляпанную кровью, словно мясник. Или медик.

Елена Фиахра де Мерсо протерла костяшками пальцев уголки глаз, зевнула. Пока Геральт ругался с охранниками, она успела подняться и одеться. Натянула брюки и высокие сапоги. Но по-прежнему оставалась в ночной рубашке, заправленной в брюки. Рубашка была фланелевой, розового цвета, застегивалась на три пуговки у шеи, воротничок с закругленными кончиками.

– Ну что ж, – сказала она наконец. – Что сделано, того не воротишь. Маркграф, однако, будет не в восторге. Сдается мне, не такой результат он желал получить.

Теперь пришла очередь Геральта как следует помолчать. Задумывался, как и что сказать.

– Я знаю, – сказал он наконец, понизив голос, – как случилось превращение в стрыгу. Кто наслал проклятие. Чья в этом вина.

– Вина? – Комендант де Мерсо вскинула голову, уперлась обеими ладонями в стол. – А тебе не кажется, что поиск виновных и провозглашение вины вовсе не в твоей компетенции? Что твои слова выходят далеко за рамки твоих профессиональных обязанностей?

– Ну да, – вздохнул он. – Совсем недавно мне это разъяснил один кузнец. Пусть, говорит, каждый занимается своим делом. Его, кузнеца, дело – молот и наковальня. Убийство – дело старосты и судов. А дело ведьмака – меч.

– Надо же, – комендант прищурилась, – какой мудрый попался кузнец. И как в самый корень проблемы заглянул. Однако же минуту назад ты использовал слово, которого в данной ситуации должен избегать. Ибо единственным виновным в убийстве являешься ты, ты сам. Кто-то другой, с большим опытом и навыками, чародей, жрец, ученый, да хотя бы другой ведьмак, мог бы девушку расколдовать. Шанс был. Ты этого шанса девушку необратимо лишил. Убив ее. Не перебивай. Понятно, что я таких обвинений против тебя не выдвину. Признаю, что ты действовал в состоянии крайней необходимости и фактически для всеобщего блага. Благодаря тебе уже этой ночью жертв больше не будет.

– Хотелось бы в это верить.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты тоже знаешь, чья здесь вина, комендант.

Она побарабанила пальцами по столу.

– Интересное предположение, – сказала она. – Которое я, тем не менее, отрицаю. Подозрения, предположения и домыслы – это не знание. Ты ведь тоже точно не знаешь. У тебя лишь домыслы. И что ты хотел бы сделать на основе этих домыслов?

Она наклонилась, заглянула ему в глаза.

– Я спрашиваю, что ты хотел бы сделать? Так, как в Стеклянной Горе, разрубить крест-накрест подозреваемой персоне всю грудную клетку? Я была там, видела, что ты сделал с красильщицей. Ну и что теперь? С кого начнешь? Зарубишь сперва Деяниру на глазах Герцелоиды или Герцелоиду на глазах Деяниры? Мать на глазах дочери или наоборот?

– В Стеклянной Горе я…

– Спас от смерти бургомистра, его жену и пару детей, знаю, – резко оборвала она его. – Здесь не спасешь никого. Некого спасать.

– Строго говоря… – Он замялся. – Строго говоря, все же есть кого. Кого-то, когда-нибудь, радикально в будущем… Кто знает, что эта пара может еще выткать на своем станочке? Какой очередной орнамент? Если кто-то умеет, если кто-то знает, как наводить порчу…

– То непременно наведет снова? – перебила она. – Что же, гарантий нет. Особенно если появятся сходные обстоятельства. Если какой-нибудь пропитой старикан свихнется на какой-нибудь пятнадцатилетке. Если эта пятнадцатилетка будет кокетничать и крутить перед ним задницей, но держать на расстоянии и не подпускать, пока он не исполнит ее желаний да хотелок. А он, окончательно ополоумев, исполнит каждую ее прихоть. Да, ты верно предполагаешь. Свихнувшийся на соплячке Линденброг на полном серьезе планировал сделать из этой девицы, объекта своей похоти, маркграфиню. Ему не впервой, по той же самой причине прогнал прошлую жену. А теперь собирался выгнать Деяниру. Вместе с дочкой. Ребенком, что в результате перенесенной болезни стал глухонемым.

– А в связи с этим, – продолжила она, – никакого следствия я возбуждать не буду. Нет причин. Для всех было, есть и будет очевидным и несомненным, что девушка стала стрыгой, ибо была зачата в кровосмесительной связи, связи между отцом и его собственной дочерью. Об этом уже говорится широко, и сейчас это уже версия официальная. И пусть так и останется. Мы понимаем друг друга?

Он кивнул.

– Вот и прекрасно. – Елена Фиахра де Мерсо хлопнула ладонью по столу. – Солнце встает, горняки из поселка скоро начнут собираться в шахту. Пойду, объявлю им прекрасную новость. Храбрый ведьмак спас их. Бесстрашно вышел на бой с упырицей, победил ее и убил. Угрозы больше нет, можно перестать подпирать двери на ночь. И в корчму можно будет идти с вечера, а возвращаться из корчмы хоть даже и поздно ночью. Весь горняцкий поселок, о храбрый ведьмак, и весь замок Брунанбург будет знать о произошедшем еще до того, как солнце как следует поднимется. И до того, что не менее важно, как маркграф Линденброг выберется из-под перин, проссытся и потребует вина. Ты меня понимаешь?

Он снова кивнул.

– Вот и прекрасно, – повторила комендант. – А теперь я буду одеваться, так что проваливай. Иди туда, где тебя поселили, сиди там, не выходи и не открывай никому. Кроме меня.

Он безмолвно подчинился.

– Я ждал тебя пораньше. – Престон Хольт поковырялся деревянной ложкой в чугунке, выловил из капусты кусочек ребрышек. – Слух прошел, что в Брунанбурге ты был примерно в середине октября. Где тебя носило?

– Ну, в общем, нигде. – Геральт облизал жирные пальцы, глотнул вина. – В Брунанбурге я завербовался в охрану транспорта соли, что выходил в Ард Каррайг. Заплатили прилично, а у меня с деньгами совсем беда была. Караван вышел незадолго перед Саовиной, но полз как улитка. Становилось все холодней, я уж боялся, что в конце концов выпадет снег и мы до весны застрянем в каком-нибудь лагере…

– Ну, ты прибыл наконец. Как раз в Мидинваэрне. На последний, если так можно сказать, звонок.

В Каэр Морхене, само собой, было известно Колесо эльфийского годового цикла и восемь праздников, восемь магических точек, отмеченных на ободе Колеса. Ведьмаки знали Имбаэлк, Ламмас, Беллетэйн, Саовину, а также солнцестояния и равноденствия. Однако относились ко всем этим дням исключительно как к календарным датам. Никто в Ведьмачьем Селении никогда и не думал о том, чтобы эти дни как-то праздновать или почитать.

Велико же было удивление Геральта, когда в Мидинваэрне, в день перелома зимы, он наконец добрался до окрестностей городка Бан Филлим, до поместья Рокамора, резиденции Престона Холта. Было уже темно, и замеченный издалека огонь сперва несколько его насторожил. Но вскоре он успокоился, услышав пение, причем веселое и радостное, которое ну никак не могло сопровождать пожар или другие неприятные события. Все прояснилось, когда он выехал на площадь усадьбы. Там пылал огромный костер, а за столами по кругу сидела вся прислуга имения, да еще, похоже, с приглашенными из соседних сел родственниками, свойственниками и знакомыми. Геральт едва успел слезть с седла, как среди громких и нескладных пожеланий счастливого Солтыция[40] и веселого Йуле ему вручили кружку пенного пива и кусок запеченной колбасы. Ему пришлось еще какое-то время посидеть в компании и даже сделать вид, что подпевает. К счастью, это не затянулось – Престон Хольт быстро забрал Геральта в дом и усадил за стол. На стол сей домоправительница тут же поставила большой кувшин вина и дымящийся котелок, содержащий, как оказалось, ребрышки молодого кабана в истекающей жиром капусте.

Хольт достал из серванта два бокала, протер их от пыли и наполнил.

– Рассказывай. – Он уселся за стол. – Рассказывай, ведьмак Геральт.

Он рассказывал. Довольно нескладно и несколько стеснительно. Обо всем – или почти обо всем, – что случилось с месяца Блатхе до начала зимы. Хольт слушал не перебивая. Иногда казалось, что он буквально дремлет. Слегка оживился, когда Геральт дошел до встречи с комендантом Фиахрой де Мерсо, до аудиенции у маркграфа Линденброга и до боя со стрыгой.

С площади по-прежнему доносились пение, смех и веселые возгласы. Праздничное веселье шло полным ходом.

– Ну и на следующий день, как я убил стрыгу, – рассказ Геральта подходил к концу, – еще полдень не пробили, как уже весь Брунанбург, городок при замке и горняцкий поселок – все праздновали гибель чудовища, а я внезапно сделался героем.

Престон Хольт по-прежнему слушал молча, поигрывая бокалом.

– Комендант де Мерсо постаралась, чтобы о моих деяниях узнал каждый, от самого маленького ребенка до самого дряхлого деда. Где бы я ни появился, меня везде шумно встречали, славили так, что мне неловко становилось. На руках пытались по улицам пронести, но я не разрешил. Песни уже начали слагать в мою честь и распевать их. Но что было делать, приходилось терпеть, поскольку…

– Маркграф Линденброг, – понял Хольт.

– Именно что. Комендант знала что делает, начиная всю эту шумиху. Маркграфа-то отрубленная голова стрыги вовсе не порадовала, подозреваю, что он уж мою собственную голову к своей коллекции примерял – над камином, где-нибудь между лосем и муфлоном. Но ему пришлось изображать радость, и мстить он мне никак не мог, не вышло бы отыграться на всеми прославляемом герое, что спас людей от смертельной опасности. Тем более что повсюду громко славили и его самого, за то, что отыскал и нанял ведьмака. А поскольку горняки стали возвращаться, да и соль начали копать вдвойне от прежнего, то маркграфу полегче было смириться с тем, что его избранницы-молодки нет и не будет больше. Вот только…

Геральт замялся. Хольт не торопил.

– Вот только он мне ничего не заплатил. И в глаза видеть не хотел. Последнее-то меня как раз скорей порадовало, потому что…

Он замолк. И молчал долго. Престон Хольт покивал головой, встал, вынул из серванта большую квадратную бутылку темного стекла.

– Вижу, – сказал он, наливая, – что рассказ твой требует напитка посерьезнее, чем это слабое вино. Ну же, выпей.

– А что мне было… – Геральт глотнул из бокала, с трудом отдышался, закашлялся. – Что мне было маркграфу сказать? Что все это моя вина? Что вместо того, чтоб изматывать стрыгу танцем до самых третьих петухов, я ее просто зарубил, потому что… Потому что у меня вдруг ноги подкосились, а горло сжало так, что в глазах потемнело?

Престон Хольт молчал. Гудел лишь огонь в камине.

– Мне что, надо было ему сказать, – поднял голову Геральт, – что это со мной что-то не так, что я дефективный, отбракованный, неполучившийся ведьмак? Что он ошибся, поручая это задание мне, а не какому-нибудь более… получившемуся ведьмаку? Такому, что даже без эликсиров не может, попросту не может испытать что-то подобное тому, что я там испытал? А маркграф понял бы это? Сомневаюсь. Я и сам-то не понимаю.

Хольт молчал.

– Тот мародер, в марте… Тот, за которого меня чуть не повесили… Бросился на меня с топором, а я даже меча не обнажил. Чисто ушел от удара. И только во второй раз, когда он опять замахнулся, тогда я его… И ничего со мной не случилось. Даже дыхание не сбилось. И с красильщицей той тоже… Так что же со мной не так? Престон Хольт! Можешь ты мне это объяснить?

Хольт встал.

– Нет, не могу. Пойдем спать. Время уже позднее.

Зима, как оказалось, шла с севера след в след за Геральтом, буквально наступая ему на пятки. Через два дня после Мидинваэрне подул ледяной, обжигающий кожу ветер. На следующий день небо потемнело, а в воздухе закружились снежинки. Еще через день все вокруг было уже белым-бело. А еще через несколько дней сугробы уже высились до горизонта, словно горы, а крыши всех домов имения украсились толстыми белыми шапками. Сомнений не оставалось: наступила каэдвенская зима, и в ландшафте можно было не ждать перемен как минимум до марта, если не до апреля.

Спустя еще несколько дней, когда после заката они сидели у камина с рюмками в руках, Престон Хольт сам поднял тему, что беспокоила Геральта уже очень давно.

– Знаешь ли ты, Геральт, откуда взялись ведьмаки? Как возникли? Каким было начало всего этого?

– Знаю. Ты же рассказывал мне в Спинхэме. Что будто бы мы происходим от ведьм…

– Это тоже правда. Но я говорю о самом начале. Хочешь послушать?

– Ну само собой.

Хольт глотнул из рюмки, всматриваясь в горящие в камине поленья.

– Как и в случае всех изобретений и инноваций, – сказал он, – начальный импульс дали армия и война. Каждый вождь мечтал обладать подразделением для специальных заданий, состоящим из невероятно умелых и непобедимых в бою сверхлюдей. Каждый владыка и каждый самозваный король желал иметь такую личную гвардию. Чародеи, то бишь элитная их группа, носящая тогда название Круга, решили эту потребность удовлетворить. Создать сверхчеловека, то есть улучшенную версию рода человеческого, которая стала бы первой ступенью в эволюции всего вида на уровень, более высокий во всех отношениях. В теории, а точней – в теориях, ибо их было несколько, речь шла о создании переходной формы, из каковой посредством естественного отбора возникнет новая и лучшая раса людей. Методы были различными. Одни чародеи выбрали метод оживления выбранных трупов и их улучшенных сочетаний. Другие сосредоточились на младенцах в утробах матерей. Третьи же брали в обработку маленьких детей. Результатов долго не было, а неудавшиеся объекты попадали в лабораторные крематории. И крематории эти дымили без перерыва.

– Но им все же наконец удалось.

– Факт. Все получилось. Говорят, абсолютно случайно. Но в конце концов они создали мутаген, анатоксин, гормон и вирус, все, что было нужно. И, само собой, разработали магические формулы и ритуалы, необходимые для действия этих декоктов. Но когда все уже было в шаге от завершения и оставалось лишь, собственно, внедрить разработки на практике, один из работающих над проектом чародеев похитил все материалы и сбежал.

– Как тот герой из легенды, забыл его имя… Тот, что будто бы украл у богов и отдал людям огонь. Да?

– Ну так далеко я бы, наверное, не заходил. Чародеи Круга, как и следовало ожидать, обвинили ренегата в чем только смогли, включая злокозненный заговор с целью захвата власти над миром. Другие, впрочем, приписывали ему более благородные побуждения. Что, дескать, да, сверхчеловек будет создан, но не для власти, не для какой-то королевской стражи, а для общего добра. Для всех. А общество, напоминаю, весьма страдало от чудовищ, порой угрожавших существованию самих людей. И улучшенное создание должно было людей от чудовищ охранять и спасать. Должно было стать спасением и лекарством от любого зла.

– Чародей-ренегат, – задумчиво продолжал Хольт, – вскоре расстался с жизнью при неясных обстоятельствах. Однако перед этим успел основать лабораторию, в которой начали создавать этих улучшенных созданий. Лаборатория возникла далеко на Севере, за истоками реки Тоины.

– Мирабель, – утвердительно, а не вопросительно сказал Геральт.

– Мирабель, – подтвердил Хольт. – Старая цитадель у горы Траанберг. У чародея были ученики. И именно они создали в Мирабели первых ведьмаков.

– А Беанн Грудд и Каэр Морхен?

– Возникли позже. Среди упомянутых мною учеников случилось расхождение во мнениях относительно того, каким способом производить наилучшие мутации. В конце концов произошел раскол, и из одной лаборатории стало три. На ведьмаков был большой спрос, ибо чудовища весьма осложняли людям жизнь. Так что выпускали, сколько могли. Не задумываясь о последствиях. И таким образом начало стало началом конца.

Геральт молчал.

– Голову даю на отсечение, – сказал Хольт, – что знаю, каково твое самое раннее воспоминание из Каэр Морхена. Потому что у меня точно такое же. Большая общая спальня на двадцать кроватей. Вокруг мальчишки. Никак не уснуть. Кто-то плачет, кто-то стонет, еще кто-то кричит или разговаривает во сне. Проходит неделя за неделей, и становится все тише. И наконец уже совсем тихо. Потому что вас осталось трое.

– Один, – буркнул Геральт, – был совсем маленький. Все время плакал. А однажды его забрали… И он уже не вернулся.

– Мутации, – кивнул Хольт, – умеют мутировать и самостоятельно. В производстве эликсиров неизбежны ошибки. А патогены, что вырабатываются и хранятся в холодных подвалах, деградируют. Ничто не вечно. Я полагал – и был не одинок в этом мнении, – что Испытания следует прекратить. Выживал один ребенок из десяти. О возможных ошибках нельзя было говорить. Это больше походило на преступление.

Это заняло какое-то время, были ссоры, были дискуссии, были аргументы. Но в конце концов здравый смысл победил. Испытания отменили полностью. К сожалению, слишком поздно. Ты ведь слышал о Котах, правда? Это произошло, как ты знаешь, в Беанн Грудде. В Мирабели будто бы случилось нечто еще худшее, но брак немедленно… ликвидировали. В Каэр Морхене ничего подобного никогда не бывало. Когда ты покидал Цитадель, сколько там было еще малышей?

– Шестеро.

– Интересно, сколько выживет. В любом случае, ты, Геральт, один из последних, кто вышел на путь из Каэр Морхена.

– Один из последних. Жаль, что не слишком удавшийся, как оказалось. Это все из-за тех просроченных эликсиров?

– Может быть. Может, и не только из-за них. Природа, когда натыкается на мутацию, борется с ней. У тебя нет выхода, юный ведьмак. Тебе придется смириться с собственным несовершенством.

* * *

Зима не отпускала. Мало того – казалось, свирепеет с каждым днем. Рокамора тонула в сугробах.

Хольт быстро отыскал способ борьбы со скукой и бездеятельностью. Тут не берлога и на зиму засыпать я никому не дам, заявил он. Есть занятия и на время зимы, занятия, которыми ни одному ведьмаку пренебрегать нельзя.

Одетые в простеганные кафтаны и защитные кожаные шапки, вооруженные трехфутовыми дубовыми палками, оба ведьмака часами тренировали выпады, парады[41] и финты. А тренировать было что.

Были ангелика и ангелика ридоппио, незаменимые, если целиться в шейную артерию. Дельта и дельта стокката, приводящие к рассечению артерии бедренной. Альфа и альфа соттомано – против паховой артерии. Вольта аффондо два к трем и вольта аффондо дексте – против плечевой артерии. Плюс универсальные финты для любого применения: девятка, лилия стретто пассо, лилия фенденте и лилия монтанте. Ну и, само собой разумеется, были оборонные парады на все перечисленное.

Во время пурги, метели или сильного мороза они тренировались в амбаре, а когда ветер стихал и становилось теплее, выходили на площадь. И тренировались часами. В одних рубашках, пар от которых бил, словно из котлов.

Как Геральт ни просил, Хольт не соглашался выдать ему свой секретный финт, тот, что начинался с мандритто, а потом шли молинетто и трамаццоне. Финт, от которого практически не было защиты.

– Я, в конце концов, – говорил старый ведьмак, – должен иметь от тебя какие-то тайны.

– Ну скажи хотя бы, – не отставал Геральт, – сам ли ты этот финт изобрел?

– Нет. Кое у кого научился.

– Расскажи.

– Пойдем в дом, а то холодно. А Берта уже наливает подогретое пиво.

* * *

– Ну был один такой, – Хольт отпил из кружки, – из Беанн Грудда…

– Кот?

– Ага. Но даже для Кота был… Скажем так, очень неудачный экземпляр. По-простому, психопат и сволочь. В конце концов у него отобрали медальон и выгнали. А поскольку он был настоящим мастером меча, то открыл фехтовальную школу, чтобы прокормиться. Я записался из любопытства. Инкогнито, под чужим именем. Выкрасив волосы отваром из ореховой скорлупы.

– И там ты обучился этому финту, – понял Геральт. – А защите от него? Кот научил тебя парировать?

– Это невозможно парировать, защиты нет. Есть только один способ уберечься от этого.

– Ну?

– Арбалетный болт с десяти шагов.

– Шутишь?

– Нет. Дам тебе добрый совет, Геральт. Этот мастер обучил несколько учеников. Если столкнешься с кем-то из них, беги. И очень быстро.

* * *

Оба они, Хольт и Геральт, были слишком хорошими фехтовальщиками, чтобы во время тренировок получить какие-то серьезные травмы. Менее серьезные, чего скрывать, случались, причем довольно часто. Вечерами домоправительница смазывала им кровоподтеки лечебным жиром – будто бы медвежьим, но для медвежьего он что-то слишком сильно вонял козлом. Целебной силой, тем не менее, козел там или не козел, жир обладал, так что на другой день оба ведьмака становились как новенькие и могли снова браться за дубовые палки.

Тем более странным было то, что однажды утром – дело было в феврале – Престон Хольт занемог настолько, что утром не смог подняться с кровати. Послать за доктором было совершенно нереально, сугробы громоздились до горизонта, все до единой дороги стали непроезжими. Оставались постель, водка и козлиный жир. В фехтовальных тренировках очевидным образом наступил перерыв.

Вынужденное бездействие направило наконец внимание Геральта на небольшой эркер и скрытые в нем полки с книгами. Надо признать, что библиотеку Хольт имел вполне внушительную. С книжным собранием эльсборгского храма библиотека старого ведьмака конкурировать, понятно, не могла, но к книгам в храме жрицы не допускали никого из посторонних, так что и скрытое там знание Геральт мог лишь представлять себе. А до библиотеки Хольта достаточно было протянуть руку. Вот Геральт и протягивал, сколько мог. А уж там было в чем копаться и из чего выбирать. На полках пылились четыре бестиария, причем два из них Геральту были незнакомы совершенно, а два других пребывали в гораздо лучшем состоянии, чем аналогичные из Каэр Морхена. Был там и неплохо сохранившийся экземпляр Physiologus, равно как и Aviarium et reptiliarium Хугона из Альны, истинная «Белая ворона»[42]. Были тексты по истории и по географии, например «История мира» Родерика де Новембре, Regni Caedvenie Nova Descriptio Болдуина Адовардо, анонимный Liber Memorabilium и невероятно старый Chronicon Novigradense. В достатке было трактатов о магии и гримуаров, таких как «Империи стихий» Паоло Джамбаттисты, «Невидимый мир» Яна Беккера, Ard Arcane и Dhu Dwimmermorc.

Хольт постанывал в кровати, натираемый козлиным жиром; Геральт листал книгу за книгой.

Как велела ожидать избитая поговорка, книги должны были оказаться источником всяческих знаний и ключом от всех тайн. Так оно и вышло. Одна из тайн, и не самая малая, действительно скрывалась в библиотеке Хольта. А Геральт ее обнаружил. Когда она выпала из-за других книг.

* * *

– Я рассказывал тебе о встрече с этим… Трилло…

– Эстеваном Трилло да Кунья, – поправил Престон Хольт, осторожно потягиваясь. Он только что встал с постели, на вид здоровый и вылечившийся. – Эстеван Трилло да Кунья – это praefectus vigilum, то есть префект королевской стражи.

– Ну да, именно. Я тебе говорил, что этот префект пытался склонить меня искать на тебя крючки. Доказательства преступлений, которые ты якобы совершил. Ты же от моих слов пренебрежительно отмахивался и шутил, что я-де спокойно мог дать себя завербовать и искать эти улики. Поскольку таких улик нет.

– Так я и сказал. И так оно на самом деле и есть. Нет никаких улик.

– Нет, говоришь. – Геральт продемонстрировал тонкую и несколько потрепанную брошюрку. – А я, ты только глянь, что нашел в твоей библиотеке. Выпало из-за других книг. «Монструм, или Ведьмака описание». С личной дарственной надписью. «Вахмистру Оттону Маргулису в благодарность за верную службу». Ха. Отто Маргулис, заслуженный общественник и еще что-то там на «фил», не помню. А получается, что вахмистр. То есть наемный солдат. Но ведь это же тот самый убитый Маргулис, о котором болтал префект. Откуда у тебя эта книжечка?

Хольт пожал плечами. Геральт фыркнул.

– Ну понятно, глупый вопрос. А трофеи от тех двух других, как бишь их звали? Нурред и Хвальба? Тоже лежат где-то тут, ждут, когда их найдут?

– Может, и лежат, как знать. – Хольт скрестил руки на груди. – Ищи. Может, тоже откуда-то выпадут.

– Вахмистр Маргулис, Нурред и Хвальба будто бы командовали тем сбродом, что в девяносто четвертом напал на Каэр Морхен. Так что мне их отчего-то совсем не жаль и рыдать по ним я не собираюсь…

– Это меня радует, – усмехнулся Хольт. – А то я уж было думал, что захочешь справить по ним поминки.

– Рокамора. – Ирония не задела Геральта. – Roac a moreah. На Старшей Речи – «месть». Ты вовсе не купил имение вместе с названием. Сам его так назвал. Интересно только – до или после?

Хольт снова пожал плечами.

– Недавно, – спокойно продолжил Геральт, – один кузнец сказал мне на редкость мудрые слова. Пусть, говорит, каждый следит за своим собственным делом. Его, кузнеца, дело – это молот да наковальня. Дело ведьмака – убивать чудовищ. А наказание за преступления – дело старосты и судов.

– Это слова, достойные того, чтобы их запомнить. – Хольт внезапно стал серьезным. – Помни о них, когда снова бросишься с мечом защищать какую-нибудь обижаемую девицу. И зарубишь человека насмерть.

– Но это же совсем другое дело…

– Неправда. Это абсолютно то же самое. И хватит уже об этом. Позови милсдарыню Берту. Пусть придет с этой своей мазью.

* * *

Они очень долго не возвращались к этому разговору. Но в конце концов все же вернулись к нему. Геральт пересилил себя и прочитал до конца анонимное произведение под названием «Монструм, или Ведьмака описание». Иногда смеялся, иногда злился, часто очень грязно ругался. Но прочитал.

– Вот это, – он показал Хольту на дарственную надпись вахмистру Маргулису, – наверняка написал сам автор текста. Жаль, что не подписался.

– Подписался. Смотри внимательней.

– Вот эта картинка? Эта птичка?

– Мартлет[43]. Так она называется в геральдике. Наверняка это мобилиум, гербовая фигура в родовом гербе автора. К сожалению, такая фигура слишком часто встречается, чтобы по ней определить нужную персону.

– То есть, – медленно произнес Геральт, – ты не знаешь, кто это такой. Ха, я опять задал лишний вопрос. Ведь если бы ты знал, то уже убил бы его. Правда?

– Нет, – процедил Хольт. – Помчался бы со всех ног к старосте. Господин староста, почтительно докладываю, что один тут такой сотворил пасквиль, при помощи которого натравил на ведьмаков сотню фанатиков. В результате чего семеро ведьмаков расстались с жизнью, а одного еле спасли. Да, знаю, господин староста, что не существует параграфа, запрещающего писать пасквили, и закон не предусматривает за пасквили наказания. Nullum crimen sine lege[44]. Но это очень некрасиво, писать такие вещи. Так что я прошу, господин староста, чтобы этого пасквилянта все-таки арестовали как можно скорей и предали суду. Пусть восторжествуют закон и справедливость.

– Глумишься?

– Ну ясное дело, глумлюсь.

* * *

Зима, хоть и суровая, сдалась неожиданно легко, почти без боя. Подули теплые ветра, снега начали быстро исчезать. Уже в середине февраля, прозываемого эльфами Имбаэлк, зацвела лещина, густыми зарослями покрывающая южную сторону имения. Целые кусты покрылись золотисто-желтыми сережками, напоминающими иву. Берега ручейка, скрытого среди ив и ольшаника, все еще были в ледяных наплывах, подо льдом оставались также края небольших прудов и мелких луж. Жабам это вовсе не мешало, они с энтузиазмом начали свои свадьбы. Вскоре икра их заполонила все воды в округе.

Наконец, уже безошибочно оповещая о приходе весны, над полями запели жаворонки.

И в конце концов наступило равноденствие, которое было уже вполне официальным началом весны.

А Геральт принял решение.

* * *

Неправда, не принял. Он боролся с мыслями несколько ночей и очень плохо спал. Вспоминал разговор с матерью Ассумптой из Ривии. Вспоминал слова Эстевана Трилло да Кунья, префекта королевской стражи. Жалел, что нашел меж книг то, что нашел. И, казалось ему, совсем уже было принял решение.

Но утром, проснувшись, он понял – нет, не принял.

* * *

На завтрак были блины с повидлом, объедение. Но Престон Хольт почти не ел. Под глазами у него виднелись темные круги. Похоже было, что несколько последних ночей он бодрствовал.

– Нам придется попрощаться, – объявил он коротко. – Я решил завершить наше приключение, Геральт. Ничто не вечно. С этой весны ты переходишь на собственное довольствие. Как только потеплеет, ты покинешь Рокамору.

– Но… Это, послушай…

– Покинешь Рокамору.

– Это все из-за…

– Да, именно из-за этого. Тебе… и мне не повезло, что ты нашел… То, что нашел. Эстеван Трилло да Кунья не отвяжется, так и будет ходить по твоим пятам. Если он тебя прижмет, ты не отделаешься гладкой ложью, ибо, как я понял, враль из тебя никудышный. Утопишь… В основном себя.

– Я…

– Не перебивай. Вдобавок пора тебе увидеть это твое долгожданное море. Да и вообще мир посмотреть.

Геральт молчал.

– А теперь, – Хольт встал, – надевай защиту и бери пальцат[45]. Весна, жаль в четырех стенах сидеть. Идем во двор. До твоего отъезда проработаем еще пару финтов.

– Ну вот, молодой господин ведьмак, – купец снял шапку, вытер ею лоб, указал на придорожный столб с прибитой табличкой, – вот мы уже и в Озерной Мархии. Город Туллах уже вон там, за лесом! Вот мы и дома! Безопасно доехали! А все благодаря вам!

– Да ладно, – махнул рукой Геральт. – Спокойно ж было. Ничего не случилось.

– Потому и не случилось, что ведьмак начеку был. Береженого боги берегут, да и вы берегли. Такой договор был, и честно ж вы свои пятьдесят марок заработали, справедливо. Поехали! Эй, давай погоняй там!

Свистнули кнуты, заскрипели оси, застучали на выбоинах колеса. Обе купеческие упряжки, два воза, покатились по тракту.

– Мархия Озерная. – Геральт присмотрелся к прибитой к столбу табличке. Вблизи удалось на несколько поржавевшей поверхности распознать герб, на черном щите две серебряные рыбы adossés, то есть обращенные друг к другу спинками. – Значит, уже?

– Ну да. Видите, там, внизу? Вода блестит. Это озеро Туаим Дур, самый его конец. А за ним сразу начинается и второе озеро, что Длинным зовется. На нем город Туллах и стоит. Уж скоро увидите!

Знания Геральта об Озерной Мархии были весьма поверхностными. Хотя Regni Caedvenie Nova Descriptio, труд Болдуина Адовардо, и был в библиотеке Престона Хольта, но Геральт лишь перелистал его. Поэтому не знал, что главных, то есть крупнейших озер, от которых мархия и получила свое название, было четыре: Туаим Дур, Длинное, Тоикка и Раннвейг. Несколько меньших озер было восемь, но их названия мало кто помнил, за исключением местных рыбаков. А совсем небольших озер никто даже не считал, а названий их уж и подавно никто не помнил. Все это были озера ледникового происхождения, вырытые очень, о-о-очень давно ледяным щитом и размытые текущими под ним реками. Ну то есть так было теоретически, ибо теории о ледниках и оледенениях лишь начинали зарождаться среди самых современных ученых из Оксенфурта. Более старшие ученые же по-прежнему упорно считали ландшафт результатом деятельности Высшей Силы, а различия в упомянутом ландшафте приписывали энтузиазму и творческим побуждениям, якобы присущим этой Силе. Если же говорить о людях, далеких от Оксенфурта и университетских кругов, то им можно было сколько угодно толковать о ледниках, а они все равно оставались ни в зуб ногой. Спрашиваешь, откуда взялось озеро, а они – дождь в дырку нападал.

И еще Геральт не знал о том, что линия озер, тянущаяся по оси север – юг, исторически предопределила восточную границу Озерной Мархии и королевства Каэдвен как такового. Граница эта была стабильной. Поселенцы осели лишь на западных побережьях озер. На восток же от озер, по самые далекие Синие горы, простирались дикие непролазные чащобы, до сего дня оказывающие успешное сопротивление топорам поселенцев.

Они выехали из леса. Внизу серебром блестела гладь озера. На нем чернел остров, довольно далеко отстоящий от берега. К самому же берегу жался окруженный частоколом городок. Окруженная деревянными помостами пристань полна была рыбачьих лодок, на жердях сушились сети, дымили коптильни. Над всем пейзажем кружили, беспрестанно вопя, чайки и крачки.

Ведущие в городок Туллах ворота с запирающим механизмом были открыты настежь, а охраняющие их вояки не проявили большого интереса к купцу и двум его повозкам. Один из солдат, похоже, все же был знаком с купцом, ибо вступил с ним в оживленную беседу. Геральт оглядывался по сторонам, не будучи до конца уверенным, стоит ли ему вообще въезжать в городок или же лучше продолжить путь. Размышления эти прервал возбужденный голос купца.

– Ого, молодой господин! Счастье вам улыбнулось! Здесь в Туллахе ведьмак требуется, срочно ищут! Говорят, на пограничном столбе объявление висело. Не видели мы что-то, не иначе какой-то негодяй сорвал…

– Если ты и вправду ведьмак, – сказал, подходя, старший караула, – тогда не мешкая отправляйся в магистрат, там тебе расскажут, что и как. Этой вот улочкой прямо, на площади дом с зеленой дверью, на дверях позолотой башня и корона нарисованы. Без труда найдешь.

– Предъяви ведьмачий знак, – потребовал бургграф. – Не то чтоб я тебе не верил или, упасите боги, обман подозревал…

Он осекся, наклонился, присмотрелся к медальону с волком, который Геральт вытащил из-за пазухи.

– Извините. – Бургграф сразу перешел на более вежливое обращение. – Однако ж молоды вы весьма, потому…

– Ведьмак, – вступил в разговор молчащий до сих пор и серьезный до мрачности мужчина в кожаной куртке, перехваченной поясом из стальных пряжек и звеньев, – нанят должен быть не городской властью, а надо всей мархией верховную власть осуществляющим сиятельным господином маркграфом. Какового я тут полномочным представителем и являюсь. Зовусь я Диего Марс. Сенешаль Диего Марс.

– Кланяюсь, милсдарь сенешаль. Для чего я должен быть нанят?

– Замок Торнхалл, летняя резиденция господина маркграфа, подвергается набегам какой-то твари. Нужно сделать так, чтоб тварь сия более не набегала. Любым способом. Подробности узнаете на месте. Оплата, ручаюсь, будет щедрой.

– Где этот замок? Мы выдвигаемся немедленно?

– Нет, ждем еще кое-кого.

Бургграф вздохнул, замахал руками.

– И уже довольно долго, – сказал он с неудовольствием. – Уважаемая госпожа магистр заставляет себя ждать. Такая, видать, у магичек мода, заставлять себя ждать.

Он указал на лежащий на столе кружок размером с крону, украшенный, однако, не профилем новиградского иерарха, а вытравленными рунами и странными знаками. Посреди кружка имелась выпуклость, полудрагоценный камень золотисто-желтого цвета.

– Это призывающий амулет, – объяснил бургграф. – Называется тере порт. Если этот желтый камушек трижды сильно нажать, то он отправляет вызов, а вызванная персона тут же прибудет, чародейским образом. Это называется тере портанция. Мы вызвали, ждем. Очень уж долго…

– И подождем еще, – мрачно отрезал сенешаль Диего Марс, – столько, сколько потребуется. Целительница нужна срочно и непременно. Без нее мне в Торнхалл лучше не возвращаться, ибо…

Раздалось громкое жужжание, словно бы насекомого, переходящее в жужжащее крещендо. У стены комнаты возник светящийся овал. В овале сперва замаячил нечеткий силуэт, а потом оттуда появилась невысокая женщина в мужской одежде.

Бургграф и сенешаль встали, поклонились.

– Глубокочтимая госпожа магистр…

Геральт поклонился тоже. А его амулет сильно задрожал и запульсировал под рубашкой.

Он помнил чародеек, встреченных на рынке в Спинхэме, что выглядели молодыми и прекрасными, будто с картинки. Появившуюся из магического овала женщину с темными короткими волосами тоже нельзя было назвать некрасивой, но той ошеломляющей красоты искать в ней не стоило. И молодости тоже – она выглядела чуть старше, чем жрица Нэннеке из Эльсборга. Зато ее округлое и румяное лицо источало симпатию, какую-то сразу ощущаемую душевность. Потому-то Геральт не отвел взгляд, хоть и помнил слова Престона Хольта о том, что чародейки не терпят, когда на них пялятся, и вообще считают остальных за быдло. Прибывшая такого впечатления вовсе не производила.

– Куда я попала? – Голос у женщины тоже был приятный. И мелодичный. – Не знаю этого места. Но это не Торнхалл.

– Город Туллах, госпожа. Я тут бургграф…

Женщина сняла с плеча и поставила на пол большую полотняную сумку.

– А откуда в Туллахе мой талисман? – спросила она. – Я же его оставила в Торнхалле. Для маркграфа Вайкинена.

– Его сиятельство господин маркграф, – замялся бургграф, – доверил сей талисман мне…

– Поскольку, – вмешался сенешаль, – не хотел, чтобы на Зеефальке находился талисман, пригодный для телепортации. У господина маркграфа были к этому причины.

– Ну да, – добавил бургграф. – Так что талисман его сиятельство оставил мне. Для использования, если возникнет потребность…

– А потребность возникла, я знаю. Где пациент? Сын маркграфа, молодой граф Фредерик, с которым произошел несчастный случай?

– Вы уже знаете об этом? – заметно удивился сенешаль. – Так быстро? Но каким образом?

– Магия, сплетни и почтовые голуби. Господин сенешаль Диего Марс, если я правильно помню? Мы встречались.

– Действительно так. – Сенешаль вновь поклонился. – Приветствую, уважаемая госпожа Наттеравн. А раненый граф Фредерик лежит в Торнхалле, на Зеефальке. Куда мы немедленно и отправляемся.

Медальон Геральта завибрировал снова.

– Здесь присутствует ведьмак? – Чародейка остановила на нем взгляд зеленых глаз. – Он отправится с нами?

– Именно так, с нами, – сухо ответил Диего Марс. – Так что если позволите, пора в дорогу.

– Мой конь, – вмешался Геральт. – В конюшне…

– Пусть там и остается. Кони для путешествия нам не потребуются.

Целью путешествия, как оказалось, был Зеефальк, остров на Длинном озере, издалека видимый на водной глади как темный и затянутый туманом силуэт. А транспортным средством оказалась большая и неуклюжая шестивесельная лодка, груженная изрядным количеством ящиков, коробок, бочек и мешков. Ко всему этому в груз входили еще четыре овцы и черный кот в клетке.

– Мы поплывем на этом? – удивилась магичка. – На этой барке? С этим зверинцем и кучей багажа? У вас же на Зеефальке был кораблик!

– Это не барка, – насупился Диего Марс. – Это шаланда. А то, что у нас есть на Зеефальке, называется не кораблик, а парусный куттер. Но он временно занят, так что остается шаланда. Садитесь, прошу вас.

Они расселись, заняв места ближе к носу. Гребцы хором закряхтели, весла заскрипели в уключинах, лодка, именуемая шаландой, отошла от помоста.

– Прости, что представляюсь только сейчас, – через минуту заговорила женщина. – Я Враи Наттеравн, целительница.

– Геральт. Ведьмак.

– Я когда-то лечила ведьмака. Его звали Хольт, Престон Хольт. Это было давно, и сомневаюсь, чтобы такой молодой человек, как ты… Мне кажется или ты на меня слегка дуешься? А-а, тебе наговорили, что между чародеями и ведьмаками неприязнь, верно?

– Наговорили.

– За своих собратьев и не думаю извиняться. – Магичка посерьезнела. – Но знай, что у меня нет предубеждения. Мою неприязнь еще заслужить надо. Так что не дуйся. По рукам?

– По рукам.

– Марс тебя нанял, да? Это как-то связано с раненым сыном маркграфа?

– Абсолютно никак. Говорят, какая-то тварь докучает им там, на острове.

Ветер дул, уключины скрипели, шаланда бойко шла по волнам. Туман начал редеть. Чайки вопили. Овцы блеяли. Кот мяучил.

– Тот парус, вон там. – Целительница присмотрелась из-под руки. – Милсдарь Марс? Не это ли тот самый ваш кораблик?

– Куттер, – терпеливо поправил сенешаль. – Парусный куттер Nihil Novi[46].

– А кем он занят? Кто на нем плавает?

– Друзья и сотоварищи его сиятельства молодого графа Фредерика. Охотятся на гиппокампов.

– На кого?

– Говорю же. На гиппокампов.

Парусный куттер Nihil Novi неожиданно взял курс прямо на них. Через минуту он приблизился к шаланде настолько, что уже можно было его хорошо рассмотреть. Нес три паруса, два треугольных впереди и большой четырехугольный сзади. А когда приблизился еще сильнее, на палубе стали различимы несколько людей. Донеслись до них также пение, смех и возгласы. Не слишком трезвые.

– Экая веселая охота, – оценила Враи Наттеравн. – На гиппокампов, говорите. А зачем они им? Какая ж в них ценность, чтоб на них охотиться?

– А тут, видите ли, такое дело. – Сенешаль кашлянул. – В том году Эзра Метцгеркоп, известный ресторатор, снискал милость короля нашего Миодрага, угостивши монарха и двор необычайно раритетным блюдом, огромной запеченной птицей, апорнисом, если я верно название запомнил. Так это блюдо королю понравилось, что наградил он Метцгеркопа титулом барона. Многие позавидовали. И началась охота; многие жаждущие дворянского титула бросились в дикую глухомань, чтоб там упромыслить для короля что-нибудь еще более уникальное…

– Понимаю. То есть эти там, на той яхте…

– На куттере. Как я и сказал, это друзья…

– И сотоварищи молодого графа. Да, я слышала. И хотят поймать гиппокампа?

– Прошел слух, что король охотно бы таким полакомился. Ну вот они и уперлись, что поймают…

– И станут баронами?

– Они и так бароны. В большинстве своем. Но рассчитывают на славу и королевскую милость.

– А здесь, в этом вашем озере, – вдруг заинтересовалась Враи Наттеравн, – и впрямь живут гиппокампы?

– Живут. Якобы. Мало кто, однако, вблизи их видел, ибо пугливы они свыше меры. Надо скрытно, потихоньку… А там, на куттере… Ну, сами понимаете.

– Понимаем, а как же, – поморщившись, произнесла магичка. – Это не охота, а банкет на воде.

Словно иллюстрируя ее слова, один из баронов с парусного куттера перегнулся через борт и довольно обильно проблевался. Остальная команда ревела от смеха.

– Nihil novi, – сказала Враи.

Уключины скрипели, лопасти весел рассыпали капли воды. Чайки вопили. Куттер Nihil Novi поймал ветер в паруса и удалился. Пьяные песни и крики перестали до них долетать.

На расстоянии броска камнем перед носом шаланды вода внезапно забурлила, а в воздух бешеными скачками выпрыгнуло несколько серебристых рыб.

– Форели, – определил Геральт. – Крупные, больше, чем в локоть длиной. Интересно, что за ними гналось?

– Тут на глубине, – объяснил Диего Марс, – водятся щуки по шестьдесят фунтов и больше. Для такой форель длиной в локоть все равно что уклейка. Живут в глубине и иные бестии, о которых, от греха подальше…

– А может быть, – предположила Враи Наттеравн, – это один из ваших пресловутых гиппокампов и вспугнул форелей?

– Гиппокампы, – возразил Геральт, – рыбу не едят. И не охотятся на рыб.

– А что ж они едят?

– Водоросли.

– Зелень? То есть пасутся? Как коровы?

– Можно и так сказать.

– Но лучше, – вмешался со значением сенешаль, – так не говорить. Особенно в Торнхалле. Ибо молодой граф Фредерик именно в храбром бою с гиппокампами ранения получил. Если слух пойдет, что это корова его поранила…

– Графа ранил гиппокамп? – удивилась целительница. – Но как же так? Ведь травоядные же они… Что ты об этом скажешь, ведьмак?

– Травоядные, – ответил Геральт, – тоже могут быть опасными.

Стоящий на острове Зеефальк форт Торнхалл был окружен двойным частоколом. Первый ряд щетинился на самом берегу острова и сейчас, в половодье, вскоре после таяния снегов и льдов, был покрыт водой почти до середины. Второй частокол венчал земляной вал в несколько саженей высотой. Надо всем этим возвышались две четырехугольные башни.

– Настоящая крепость, – оценил ведьмак. – Для защиты, сразу видно.

– Для защиты, – подтвердил Диего Марс. – Ей не раз и не два приходилось держать оборону.

– Во времена основания мархии, – добавила Враи Наттеравн, – здесь происходили стычки с лесными эльфами.

– Восточный берег принадлежал им, – уточнил сенешаль, – а западный нам, людям. А остров был форпостом. Переходил из рук в руки. В конце концов мы их одолели и форт выстроили. При короле Бенде это было, много лет назад.

Шаланда вошла в заливчик, который оказался выкопанным каналом. Канал перегораживал тяжелый и массивный затвор из бревен. Со сторожевого поста наверху их заметили и окликнули, загудел рог. Понемногу ворота распахнулись. За воротами была пристань, со всех сторон окруженная помостами. Шаланда причалила к одному из них, на свободное место между другими лодками.

Геральт огляделся. Замеченные им издалека башни вблизи напоминали скорей блокгаузы, построены же они были из сосновых стволов незаурядной толщины. Между башнями располагалось огромное отдельно стоящее деревянное здание в несколько этажей, тоже больше походящее на блокгауз цитадели, чем на жилой дом, ибо, как и у башен, вместо окон в нем были амбразуры.

Они вышли на помост, а гребцы немедля приступили к разгрузке. Враи Наттеравн, казалось, собиралась о чем-то спросить у сенешаля, когда тот внезапно закашлялся и склонился в поклоне.

По помосту в сопровождении двух служанок к ним шла девушка. Лет на вид пятнадцати-шестнадцати, светловолосая. Необычайно красивая, худенькая, она выглядела нежной, хрупкой, почти ломкой. Шла она, слегка приподнимая и придерживая элегантное василькового цвета платье, чтобы подол его не цеплял шероховатые доски.

Диего Марс склонился еще ниже. Девушка обратила к нему большие оленьи глаза, но лишь на мгновение. Интересовал ее, казалось, только громоздящийся уже на помосте груз, что доставила шаланда.

– Молодая графиня Людмилла, – вполголоса пояснил Диего Марс, заметив вопросительный взгляд Геральта. – Дочь его сиятельства господина маркграфа Вайкинена. Пребывает здесь, на Зеефальке, временно, так сказать…

– Можно сказать, – фыркнула Враи Наттеравн, – что она здесь в заточении. Давайте уж говорить прямо, милсдарь Марс. Сплетню эту знает уже все королевство.

– Я сплетнями не увлекаюсь, – нахмурился сенешаль. – Но в целом его сиятельство маркграф в своем праве полном. В праве отца непослушную дочь к порядку призвать. А если в том нужда будет, то и наказать.

– Чего натворила? – Геральт, словно завороженный, не мог отвести взгляд от девушки.

– Это любовная история, – усмехнулась целительница. – Девичье сердечко забилось быстрей…

– Не там забилось, где надо, – с угрюмой физиономией прервал Диего Марс. – Не тогда, когда надо. И не для того, кого надо. Да что я буду говорить, вы, госпожа магистр, наверняка уже и так все знаете. Знаете сплетни.

– Да уж понятно, что знаю, – снова фыркнула Враи. – Сердце молодой графини Людмиллы украл – с ее полного согласия и желания – юный Редферн Финнеган. Не кто иной, а именно Финнеган. Тут и возникла проблема.

– Это какая же?

– Ненавидят они друг друга, – разъяснил Марс, – Вайкинены с Финнеганами. Родовая вражда между ними.

– Кровавая? Были трупы?

– В некотором смысле, – скривился сенешаль. – Но вам, молодой господин ведьмак, вместо сплетен побыстрей бы своими ведьмачьими делами заняться. Госпоже целительнице также, прощения прошу, по профессии своей срочно нужно к раненому и пострадавшему…

– Что верно, то верно. – Целительница поправила сумку на плече. – Со всех ног спешу к раненому. Увидимся позже, ведьмак. Ведите, милсдарь Марс.

* * *

Рядом, на помосте, несколько женщин разделывали рыбу. Ассистировал им черный кот, тот самый, что прибыл на Зеефальк вместе с Геральтом и целительницей. По воде пристани плавали рыбья чешуя, кишки и плавательные пузыри.

Над озером был прекрасный закат, солнце отражалось в глади воды. Издали доносился птичий крик, судя по всему, журавлиный.

– Молодой граф Фредерик Вайкинен, – рассказывала Враи Наттеравн, опершись на частокол, – будучи расспрошен, конфабулировал, то бишь выдумывал, просто безудержно. Но я все же медик, умею определять характер травм и причину их возникновения. Так что заставила его признаться. И ты не поверишь, вовсе не гиппокамп всему виной, и никакое другое чудище. Сын маркграфа, будучи пьян, похвальбы ради забрался на мачту куттера, с каковой мачты и упал. У него сломана ключица и вывихнута лодыжка, ну и разбитое колено опухло, как пузырь, придется удалять из него жидкость… А как твои дела, ведьмак?

– Потихоньку.

Как оказалось, терроризирующее Торнхалл существо облюбовало кухонные помещения, туда-то Геральт и направился опросить свидетелей. Кухарки, милые женщины, прямо с порога угостили его кружкой пива и горшочком соленой рыбки.

Геральт обгрызал рыбок, попивал пиво, а кухарки отчитывались о бедствии. Монстрик, перебивали они одна другую, хоть и маленький, но докучает сильно. Морда у него жабья, глаза выпученные. И стрекочет, как жаба. А прилазит с озера и на жабьих лапах своих тащит грязь да ил, убирать замучишься. Гадит по разным местам. В углу насикал. Продукты жрет. По всей кухне кашу и муку рассыпал. Чайник разбил. Серебряную поварешку стырил с его сиятельства гербом. В последнем Геральт крепко сомневался; монстр, по описанию водник, явно напрасно обвинялся в этой краже; поварешку, очевидно, стырил кто-то другой.

Последний раз, доложили кухарки, монстрика видели недели две назад. Еще пива?

Враи Наттеравн выслушала рассказ не перебивая.

– Водник и впрямь может докучать, однако для людей он не опасен, – закончил Геральт со вздохом. – Но раз уж платят… Что ж, придется подежурить, попатрулировать, а когда появится, напугать его, отпугнуть… Ты же, госпожа, расскажи мне о той родовой вражде. В некотором смысле кровавой.

– Меня не обязательно титуловать госпожой. – Магичка пинком сбросила с помоста рыбью голову. – А что касается вражды, то дело обстоит так: Магнус Вайкинен, дед Сириуса, нынешнего маркграфа, вел дела с Роальдом Финнеганом. Была у них совместная компания. Когда та разорилась, Роальд с Магнусом начали взаимно друг друга обвинять в злоупотреблениях и жульничестве. Громко и публично. В конце концов Магнус вызвал Роальда на поединок. Ну и в поединке сильно они друг друга покромсали. У жены Роальда от таких известий случился выкидыш, а престарелый и больной отец Магнуса и вовсе разволновался и помер. Это вот и есть те трупы – в некотором смысле. И с той поры началась вражда. И каждое поколение к ней что-то прибавляло. До сего дня. Сириус Вайкинен и Гордон Финнеган соперничали за титул маркграфа. Когда же король назначил маркграфом Сириуса, Гордон направо и налево раскричался о жульничестве, кумовстве и коррупции.

– А молодая госпожа Людмилла?

– Можно сказать, все классически вышло. На каком-то балу или рауте повстречала молодого графа Редферна Финнегана, сына Гордона и правнука Роальда. Эту песню ты и сам можешь себе допеть.

– Слабоват я в пении. И в жизни не бывал ни на одном балу.

– Полюбили друг друга с первого взгляда, – усмехнулась магичка. – Начали тайно встречаться. Знали, что родители не дадут согласия на их связь, так что решили бежать. Маркграф Сириус побег пресек, дочку заточил здесь, на недоступном острове, а присмотр за ней поручил сыну, графу Фредерику, брату Людмиллы. Маркграф не без тайного умысла поручил именно сыну сестру сторожить, Фредерик по своим личным поводам ненавидит Редферна, ни в какие тайные связи с ним не вступит и перекупить себя не даст. Несколько раз прилюдно заявил, что лучше сестру в гробу увидит, чем в браке с Редферном. Однако же граф Фредерик решил, что влюбленная сестра и так никуда с острова не денется и его контроль излишен. Так что с энтузиазмом пользуется как самостоятельностью, так и финансовыми средствами, предоставленными отцом. Притащил на Зеефальк своих дружков; под видом охоты на гиппокампов постоянно пьют и гуляют. О, легки на помине. Возвращаются усталые и пьяные охотники на чудовищ.

Ворота пристани раскрылись со скрипом и скрежетом, внутрь вошел парусный куттер Nihil Novi. Пришвартовался у помоста, а через минуту с палубы сошла – с некоторым трудом – группа молодых людей. Большей частью весьма нетвердо стоящих на ногах. И весьма шумных.

– Золотая молодежь из Ард Каррайга. – Враи надула губы. – Потомство богатых, титулованных и состоятельных родителей. Некоторых знаю, причем не с лучшей стороны. Вон тот, что едва идет, это младший сын барона Дормонта. Я его лечила, не скажу от чего. А вон тот последний, похоже, что самый трезвый, это Примиан Грохот, сын владельца пивоварни, нувориша. Что он в этой компании делает, непонятно.

– Охотится на гиппокампа.

Враи хихикнула, предположение ее посмешило.

– Охота эта, – вновь заговорила она серьезно, – обязательно принесет мне еще пациентов, когда еще кто-то что-то себе сломает. Лишь бы только не утонул никто, ибо тут медицина будет бессильна. А за гиппокампов я бы не беспокоилась. Непохоже на то, чтобы гулящая золотая молодежь смогла бы им хоть как-то навредить.

Геральт промолчал.

– Ну бывай пока. – Целительница поправила шаль. – Пойду удалять у графа жидкость из колена.

– Удачи.

С приходом ночи весь Торнхалл тонул в непроглядной тьме. Из соображений безопасности – все вокруг было из дерева – тщательно гасились все огни, в том числе и факелы со светильниками, которыми днем освещались лестницы и извилистые коридоры. Единственным светом – в виде едва светящих фонарей – располагали стражники на посту охраны и на частоколе. Стражники эти, как заметил Геральт, относились к своей службе и своим обязанностям чрезвычайно легкомысленно, полагаясь на недоступность острова. Было очевидно, что острову и крепости очень давно уже никто всерьез не угрожал, жизнь стражников застыла в тоскливой обыденности, отчего они впали в леность. Геральт был уверен, что именно поэтому водник и мог без труда и опасности для себя проникать на погруженный во тьму охраняемый объект. Ба, внимания разгильдяев-стражников могло бы, пожалуй, избежать даже стадо перескакивающих частокол гиппокампов.

Для Геральта темнота, дело ясное, преграды не составляла, его мутированным глазам было вполне достаточно света звезд. Внутри здания он полагался, кроме того, и на слух. А также обоняние – как ему было известно, водники воняли рыбьей слизью, илом и гниющим аиром.

Сегодня на периметре не было видно ни единого стражника, все сидели в караулке и играли в карты, ругая собачью службу на сраном острове, на котором не на что было даже серебро потратить, ибо корчма и бордель были далеко и вдобавок на другом берегу.

Геральт обошел вокруг весь частокол, высматривая какую-нибудь щель, укрытую под сохнущими неводами, через которую водник из озера мог бы проскользнуть внутрь. Не обнаружив ничего подозрительного, он вошел в дом. Коридор, ведущий к помещениям кухни, он уже успел осмотреть раньше, а сейчас решил проверить коридор, идущий в сторону покоев маркграфа, оружейки, кладовой и комнат охраны. Лишь только он вошел туда, как его медальон сильно задергался, завибрировал и запульсировал под рубашкой.

Он сделал несколько шагов – медальон успокоился. Повернул назад. Через несколько шагов медальон ожил вновь. Отступил – вибрация прекратилась.

Что-то в коридоре излучало магию.

Ведьмак поднял руку, складывая пальцы в Знак. Вокруг мгновенно стало светло. Он приблизился и присмотрелся внимательно. Пришлось практически упереться лицом в стену, но в конце концов он увидел.

На стене, тонкой и едва видимой линией начерченный углем, виднелся контур. В форме двери. И сомнений не оставалось – именно этот контур и был чародейским.

Ни один из известных Геральту бестиариев не приписывал водникам магических способностей. Все, однако же, подчеркивали их незаурядный ум и хитрость, а также соглашались в том, что все, водниками увиденное, те могли копировать, словно обезьяны.

Если водник раздобыл магический амулет или иной артефакт, сорвав его, скажем, с утопленника – мог бы он таковым воспользоваться? Геральт не знал. Но решил проверить.

Свет Знака ослаб, а через минуту совсем погас. Геральт отступил на несколько шагов, скрылся за углом коридора. Ждал, в полной неподвижности и абсолютной темноте, замедлил даже дыхание.

Долго ждать не пришлось.

Медальон сильно завибрировал. Контур на стене разгорелся и засветился, начерченная углем дверь открылась, и из нее что-то вышло.

Геральт отреагировал молниеносно. Одним прыжком догнал пришельца и ухватил его хваткой богомола. Однако пойманный оказался недюжинным силачом. Почти без усилий он разорвал хватку и мощным броском швырнул ведьмака в стену. И добавил кулаком. Геральта спас его ведьмачий рефлекс; кулак вместо того, чтобы попасть в висок, лишь скользнул по голове. Геральт ответил ударом в корпус, после чего вновь бросился в схватку. Он уже понимал, что пришелец никоим образом не водник. Не совпадали размеры, да и запах был не тот, вместо ила и аира – едва ощутимый запах рома и трав.

Оба рухнули на пол, покатились по нему. Пришелец оказался внизу, но сумел приподняться и локтем от души заехать Геральту в висок. У ведьмака засверкало в глазах. Но хватки он не ослабил; сам, коротко размахнувшись, ударил противника в челюсть, добавил еще раз. Думал, что этого хватит. Ошибался. Пришелец обмяк не более чем на секунду, а потом ответил размашистым – и точным – крюком. Затем обеими руками схватил Геральта за горло и стал душить, не обращая внимания на удары, что ведьмак наносил ему вслепую и куда попало.

Внезапно отовсюду засверкали качающиеся огни фонарей, заплясали тени, в коридоре стало людно. Крепкие руки подхватили Геральта и оторвали его от противника. Тот также забился в хватке сильных рук.

– Отпустить ведьмака! – выкрикнул Диего Марс. – А этого держать! И связать его! Связать, я сказал!

Фонарей и факелов все прибывало, в коридоре собралась уже целая толпа. Противника Геральта вздернули на ноги, связали и приперли к стене. Ведьмак поразился, насколько тот был молод. Казался не более чем ровесником Геральта.

Диего Марс подошел, посветил связанному фонарем в лицо. Связанный зажмурил глаза. Он был чисто выбрит, чем и объяснялся запах рома на травах – модники использовали его как лосьон после бритья.

– Ну и ну, – протянул сенешаль, не скрывая удивления. – Вот это неожиданность. Господин граф Финнеган. Здесь, в Торнхалле. Каким же это случаем и чудом? Жаль, жаль, милсдарь граф, что без предупреждения. Но что же, добро пожаловать. Вы, четверо, берите его. Идем наверх. Остальным разойтись! А тебя, ведьмак, я попрошу остаться. Ты идешь с нами.

Грохот, шум и суета достигли, очевидно, и верхних этажей, поскольку в открытой двери их уже ждала Враи Наттеравн с фонарем в руке, в белом медицинском халате. Комната за ее спиной была освещена несколькими подсвечниками.

Марс подал знак, стражники втащили связанного внутрь. Магичка, сенешаль и Геральт также вошли.

В огромном кресле со спинкой, почти доходящей до потолка, сидел Фредерик Вайкинен, граф, сын маркграфа Озерной Мархии.

У графа были длинные светлые волосы, завивающиеся в кудри, как у девушки, длинный острый нос и нехороший прищур зеленых глаз. Из-под укрывающей плечи соболиной накидки виднелась обнаженная худая грудь, крест-накрест перетянутая бинтами – через оба плеча и под мышками. Ноги у юноши также были голыми, а левое колено тоже обмотано бинтом.

Близ кресла стоял небольшой столик, на котором Геральт заметил бинты, флакончики и никелированный шприц. Очевидно, это были медицинские аксессуары Враи Наттеравн. Несмотря на позднее время, она, видимо, как раз перевязывала пациента.

– Ваше сиятельство, – заговорил, поклонившись, Диего Марс. – Докладываю, что мы неожиданно поймали…

– Да уж вижу, кого вы поймали, – прервал его Фредерик Вайкинен. Голос у него был еще неприятнее, чем выражение лица.

– Благородный господин Редферн Финнеган, – продолжил Фредерик, вглядываясь в связанного, – изволил почтить нас своим визитом. Ночью. Как преступник. Как грабитель. Яблочко от яблони недалеко падает. Разбой и бандитизм, как известно, семейные традиции Финнеганов. Но ты ведь не ко мне пришел, Редферн. Не со мной ты хотел повидаться, а с моей сестрой. А нельзя было, как человек культурный? Днем? Прийти с цветами и подарком? Попросить разрешения на свидание?

– А ты… – Юноша, пахнущий ромом, дернулся в руках стражников. – Ты бы дал такое разрешение?

– Нет, – рявкнул граф Фредерик. – Собаками бы велел тебя затравить.

– Ясно. Ибо такова семейная традиция Вайкиненов. Живодеры!

– Пасть тут на меня не разевай, сучье отродье! – заорал Фредерик, приподнимаясь с кресла.

– Сам ты сучье отродье, Фред! А вообще пошел ты в жопу.

– Да я тебя… – захлебнулся от злости сын маркграфа. – Я тебя… Я тебя сейчас проучить велю… Батогом, как суку. А потом на воротах тебя велю повесить… Марс! Ко мне!

Диего Марс подошел к графу, наклонился, зашептал ему что-то на ухо. Фредерик Вайкинен побагровел.

– А чего ты мне тут отцом козыряешь? – закричал он гневно. – Что это тебя на умиротворение потянуло? На добрые советы? В жопу их себе засунь! Отца здесь нет, он в Ард Каррайге, а когда его нет, приказываю тут я! Понимаешь? Приказываю я! И сделаю с любовничком что захочу!

Сенешаль поклонился, но не сказал ничего.

– Тебе, видать, кажется, – отозвался Редферн Финнеган, – что ты меня можешь испугать, Фред. Не старайся. Не получится.

– Да? – Граф Фредерик сорвался с кресла, сбросил с плеч соболиную накидку, заковылял к связанному. – Я тебе сейчас по морде дам, Редферн! Я тебе…

– Я запретила тебе вставать, – резко сказала Враи. – Ты перечеркиваешь результаты лечения. И мои усилия.

– Больно смело ты выступаешь, чародейка! – обернулся к ней Фредерик. – Больно много себе позволяешь! И про титул забываешь! Ко мне обращаются «ваше сиятельство»!

– Вижу, – холодно ответила магичка, – что больше я тут не нужна. Раз так, я прощаюсь. Утром покину остров.

– Счастливого пути. Марс, заплати ей.

– Нет необходимости. Я рассчитаюсь с маркграфом Сириусом. Финансовые вопросы я привыкла решать с серьезными людьми.

Ее слова и уход все же оказали некое влияние на молодого графа, ибо тот уселся обратно, немного посопел, но явно успокоился.

– Марс.

– Да, ваше сиятельство.

– Финнегана под замок. В темницу. И идите отсюда все к чертям.

Несмотря на обещание, Враи Наттеравн не покинула остров рано утром. Лишь около полудня она собралась в путь. Геральт пришел на пристань, чтобы попрощаться.

Магичка поправила сумку на плече, смахнула с лица волосы, взглянула на небо и чаек. Долго молчала.

– Искусство исцеления, ведьмак, – сказала она наконец, не глядя на него, – имеет и обратную сторону. Такой, скажем так… реверс. Я могу унять боль суставов, но могу сделать и так, чтобы они начали мучительно болеть. Могу обезболить ноющий зуб, но могу и вызвать зубную боль. Даже всех зубов сразу. Могу кому-то вылечить геморройные узлы, но могу и обеспечить этому человеку настоящий ад в заднице. Могу еще много разного в этом духе, сам додумай. Знаешь, почему я это тебе говорю?

– Нет.

– Потому что еще минуту назад я планировала что-то из описанного устроить тебе. Ибо я была на тебя очень зла. Ты разрушил мои планы, поставил под удар мою репутацию и мои доходы. Догадываешься как?

– Влюбленный граф Финнеган. – Это был не вопрос, а утверждение. – Начерченная углем на стене дверь – твоя работа.

– Моя, а как же. Редферн Финнеган проник в Торнхалл моим телепортом и планировал бежать отсюда вместе с возлюбленной. Но имел несчастье нарваться на слишком рьяного ведьмака. И теперь у него проблемы.

– Да уж.

– А из этих проблем, – Враи Наттеравн взглянула ему прямо в глаза, – его вытащит именно тот, кто в них виноват. То есть ведьмак Геральт. Не надо делать такое лицо. Мне прямо сказать? Ты должен вытащить Редферна из заточения. И вывезти его с острова.

– Что??

– Ты должен освободить Редферна, – терпеливо повторила магичка. – И безопасно его отсюда вывезти.

– Это как же?

– Подумай.

– Чтоб тебя… То есть… Ну нет, Враи, нет… Один маркграф уже испытывает ко мне… неприязнь, мне и ко второму во враги записаться? И еще этого его чокнутого сыночка разгневать?

Целительница пожала плечами.

– Да к тому же королевский префект Трилло за мной охотится, все улик ищет… Нет, Враи, насчет этого никак. А так вообще, почему именно я? Сама его телепортировать не можешь?

– Не могу. Поскольку сразу бы вскрылось, что это я. А у меня есть положение и престиж, рисковать ими не могу.

– Ну то есть мной рисковать можно. Поскольку у меня нет ни престижа, ни положения. И стало быть, меня можно просто списать в потери.

– Я этого не сказала.

– Враи…

– Геральт, – прервала она его. – Хватит болтать, моя лодка ждет. Ты знаешь, что должен сделать. А за это будешь иметь мою благодарность. Я тебе гарантирую, польза для тебя будет.

– Много мне будет пользы, когда меня тут убьют.

– Постарайся, чтобы не убили. В слухах о том, что якобы я умею возвращать к жизни мертвых, много преувеличения. А теперь бывай.

Диего Марс, который принес ему вызов от графа, сопровождал его до самой двери покоев. Но сам в них не вошел. Открыл дверь и довольно бесцеремонно втолкнул Геральта внутрь.

Фредерик сидел в своем огромном кресле, украшенном на спинке гербом мархии, двумя серебряными рыбами adossés. Из-под укрывающей плечи соболиной накидки по-прежнему виднелись перекрещивающиеся на голой груди бинты. На левом колене по-прежнему белела повязка.

Он поднял руку, однозначно повелевая ведьмаку не подходить ближе. Это было излишне; Геральт и не собирался подходить. Остановился у дверей и спокойно ждал. Граф не торопился, мерил Геральта своим неприятным взглядом.

– Молод ты для ведьмака, – заговорил он наконец. – Трудно отгадать твой возраст, ибо ты мутант, да еще эти белые волосы… Но мне кажется, ты смахиваешь на моего ровесника. А? Так что голову даю на отсечение, у нас с тобой много общего. Тебе тоже не раз наверняка приходилось выслушивать, что ты, мол, сопляк, что молокосос, что нужно старших слушать, что надо еще долго учиться, повзрослеть надо и тому подобное… Словно бы ум с годами приходил. Словно бы старых дураков на свете не было.

Геральт не комментировал. Фредерик явно и не ждал ответа.

– Прими мою благодарность за Финнегана, – сказал он. – За то, что ты его поймал, я тебя награжу. Охрана ворон ловила, гад этот сумел пробраться и уже был бы с Людмиллой… Ты знаешь, что она уже готова была, собрана в дорогу? Знала, что он за ней придет. Как им удалось сговориться, не ведаю. Но непременно узнаю. Ну, хоть план и был хитрым, все же провалился. Благодаря тебе.

Фредерик немного помолчал, почесал грудь под бинтами.

– Так вот, награжу тебя за это, как обещал. Мало того, дам возможность заработать еще больше. И заслужить мою милость. Что, не спрашиваешь, каким образом? Что я тебе хочу поручить? А может, ты и догадался уже?

Геральт догадался, но молчал.

– Когда отец вернется, он точно освободит Редферна. А тот своего не оставит, о Людмилле не забудет. Будет искать иные возможности… Посему надо этому конец положить, полностью, раз и навсегда. Я сам такого приказа отдать не могу, отец меня… Да и черт его знает, послушались бы меня люди… Но ты…

Граф выпрямился.

– Сегодня ночью темница Финнегана останется открытой, а охрана оттуда будет отозвана. Выведешь его, по-тихому отведешь на вал и свернешь ему шею. Или заколешь, как хочешь. А труп в озеро. Никто не знает, как он сюда попал, никто не узнает, как отсюда исчез. Просто пропадет.

Геральт молчал.

– Ясное дело. – Фредерик потянулся к секретеру, вытащил из выдвижного ящика набитый мешочек, с приятным звоном поставил его сверху. – Ясное дело, что за оказанную мне услугу карманчик твой пополнится, причем жирно. После выполнения задания, разумеется. Двести новиградских крон золотом. Видел ты хоть раз такие деньги?

Геральт молчал.

– Молчишь, – констатировал факт молодой граф с поганой улыбкой. – Но глазки-то у тебя от деньжонок загорелись! А значит, ты согласен. Истинно, памфлет тот, Монструм, чистую правду о вас, ведьмаках, говорит. Ради денег на любую подлость пойти готовы.

* * *

Парусный куттер Nihil Novi вернулся с охоты на гиппокампов на редкость рано, буквально в час пополудни. Может быть, поэтому друзья и сотоварищи молодого графа Фредерика сошли с палубы на редкость трезвыми. Быстро оказалось, что они решили этот факт исправить. Из окна-амбразуры их комнаты в башне вскоре донеслись отзвуки веселой попойки. На сей раз пирушка была смешанной, поскольку слышен был и женский смех, раздавались высокие женские голоса. Сотоварищи графа пригласили к себе, видимо, работниц кухни. Или прачек.

Прогуливаясь вдоль частокола, ведьмак заметил близ караулки одного члена компании, который к пьянке не подключился. Это был тот самый сын хозяина пивоварни, Примиан Грохот, указанный ему целительницей. Он стоял, опершись о забор, и вглядывался в озеро.

Геральт приблизился.

– Похоже на то, – завел он беседу, – что сегодня опять ничего не вышло? Что, охота не удалась?

Примиан Грохот протяжно откашлялся и сплюнул в воду.

– А тебе, – обернулся он, – до этого что за дело?

– Ну если честно, то никакого. Однако ж вижу, что вместо того, чтоб со всей компанией веселиться, стоите вы и грустно на озеро поглядываете… Словно бы, простите, не к рюмке вас тянуло, а туда, на воду, на охоту…

– Гляньте-гляньте, – поморщился сын пивовара, – какой ты наблюдательный. А что, если так и есть? Не за тем я сюда притащился, в эту проклятую мокрень, чтобы рюмкой тут баловаться, а именно на охоту, на гиппокампа. А здесь вместо охоты пьянка без просыпу, дебоши да гулянки, сам слышишь. Ну, если кому-то не нужно…

Он смолк, его передернуло от отвращения. Геральт не торопил, догадывался, что нужды не было. Догадывался верно.

– Тем господам графам да баронам, – буркнул Примиан Грохот, кивнув на окно башни, – один черт, изловим мы гиппокампа или нет. Больше, чем у них уже есть, король им не даст. Другое дело…

Он не закончил. Проницательно взглянул на ведьмака.

– Ты бы не затеял этот разговор, – сообразил он, – если б чего-то не хотел. М-м?

– Я бы хотел помочь. Потому что так себе думаю, что помощь нужна.

– То есть?

– По-моему, – Геральт встал рядом и тоже оперся на частокол, – для охоты стоило бы нанять кого-то, кто в чудовищах сведущ. Имеет понятие о том, где они живут, где пасутся, какими путями мигрируют… Кто сумел бы окружить…

Примиан Грохот долго смотрел на него.

– А вышло бы, – спросил он тихо, – кого-то такого нанять?

– Где есть желание и средства, – Геральт тоже понизил голос, – там найдется и возможность. Но…

– Но что?

– Гиппокампы создания пугливые. Плавающий кабак с такой командой, – Геральт тоже кивнул на окно, – ни одного шанса не имеет к ним даже приблизиться. Кроме того…

– Ну?

– Зачем делиться? Пусть король будет благодарен за гиппокампа… одному человеку.

– Понимаю. – Наследник пивовара кашлянул, огляделся. – А сколько… сколько стоила бы мне такая помощь?

– О моем гонораре, – усмехнулся Геральт, – поговорим, когда гиппокамп уже будет у нас на палубе куттера. Но позвенеть серебром придется уже сейчас… Я вам расскажу как. Если вы, конечно, готовы…

– Готов, готов, – подтвердил Грохот. – На все я готов и желание свое изъявляю. А где есть желание, там и возможность найдется, верно?

* * *

Ночь была темной, новолуние, небо затянуто. Геральта это более чем устраивало.

Он осторожно вышел из своей каморки, стараясь не скрипнуть дверью. Бесшумно прошел по коридору и вышел во двор, на помосты. И чуть не наткнулся на водника.

Монстрик съежился, переступил с лапы на лапу. Вытаращил на Геральта глазища и распахнул жабью пасть.

Оба застыли в неподвижности. Тишину прервал Геральт.

– На кухню, да?

– Брекек.

– Счастлив бог твой, курва, – процедил ведьмак. – Ибо нет на тебя времени. Проваливай.

* * *

Он не дошел до дома. Внезапно на его пути вырос сенешаль Диего Марс. А за ним две закутанные в плащи фигуры.

Сенешаль сделал два шага вперед, достал кривую саблю, обмотал вокруг левой руки плащ.

– Прочь с дороги, ведьмак, – прошипел он. – Никого сегодня ты не убьешь. Если только через мой труп.

– Радикально не имею ни малейшего намерения кого-то убивать. – Геральт поднял руки. – И даже скажу, что совсем наоборот.

– Объясни.

– Первое примо, я не наемный убийца и не собачка на побегушках. Второе примо, двести крон за убийство – дерьмо, а не расценки.

– То есть, – наклонил голову сенешаль, – ты нам помехой не станешь?

– Не стану. Совсем наоборот.

– Спасибо, – мелодично произнесла Людмилла Вайкинен. Из-за отворота плаща, которым прикрывала лицо.

– Спасибо, – буркнул также скрытый плащом Редферн Финнеган.

– Ха, – сказал Диего Марс. – Может быть, ведьмак, нас с тобой обоих за одно и то же повесят, притом на одной виселице. Но нет смысла заранее переживать. И, черт побери, чего мы тут стоим? Молодых надо отправить… У меня для них готова лодка…

– Лодка? – усмехнулся Геральт. – Милсдарь сенешаль! У меня для них готов парусный куттер.

Редферн Финнеган обернулся в седле и помахал им на прощание. Людмилла Вайкинен тоже обернулась и послала ведьмаку воздушный поцелуй.

Ведьмак помахал в ответ. Молодая графиня и Редферн подстегнули коней и вскоре пропали с глаз среди леса.

– И вот так любовь побеждает, преодолевая все преграды и препятствия, – вздохнула Враи Наттеравн. – Вот молодые влюбленные, наконец вместе, невзирая ни на кого и ни на что, отправляются в большой мир. К своему счастью.

– Пожалуй, пора двигаться и мне. – Геральт похлопал Плотву по шее. – Тоже в мир, и не менее большой. Пока к моему несчастью не двинется за мной погоня обоих графов.

– Мне не кажется, что тебе стоит этого бояться.

– Тебе не кажется?

– Геральт. – Целительница посмотрела на него. – Я не действовала по собственной инициативе, я лишь оказала помощь. На самом-то деле в игре участвовали совсем другие, крупные фигуры. Фигуры эти, гарантирую, от возможных последствий прикроют как тебя, так и меня. Если кто-то вообще захочет такие последствия устраивать, что уже довольно сомнительно.

– Хотел бы я в это верить. Но все равно предпочитаю быть радикально подальше.

Геральт и беглецы покинули остров Зеефальк быстро и без проблем. Подкупленный Примианом Грохотом рулевой потихоньку вывел куттер из ворот форта, открытых подкупленными стражниками. Проблемы начались позже, когда сын пивовара сориентировался в ситуации и понял, что его обманули. А узнав молодую графиню Людмиллу, взбунтовался рулевой. Выхода не было, пришлось прибегнуть к насилию. В основном словесному. Грохоту Геральт пригрозил выбросить его за борт, а рулевому Редферн Финнеган пообещал набить морду. Значительно бо́льшую проблему представил густой туман, который перед рассветом окутал озеро, словно кокон. Внезапно оказалось совершенно неясно, где западный берег, где городок Туллах, где пристань и где вообще хоть что-нибудь. Неожиданное спасение пришло от ждущей на пристани Враи Наттеравн и ее магического света, яркого, будто морской маяк, пробившего испарения.

– Враи?

– Слушаю.

– Ты ждала нас на пристани, указала нам дорогу магическим сигналом. И у тебя были готовы три коня, в том числе один под дамским седлом. И моя Плотва. Откуда ты знала? Каким образом?

– Скажем, – усмехнулась Враи Наттеравн, – я безгранично доверяла тебе и твоим способностям.

– А на самом деле? Магия или что-то еще?

– Отчасти магия, отчасти что-то еще. Прежде чем мы расстанемся, Геральт, вот тебе моя обещанная благодарность. Кое-что от благодарной целительницы.

Полученным от магички предметом оказался металлический кружок размером с крону. Геральт повертел его в пальцах. Реверс был совершенно гладким, без каких-либо знаков. На аверсе знаков было много, некоторые выпуклые, некоторые вдавленные, вырезанные. Все до единого были ему незнакомы. Посредине кружка виднелась выпуклость, вставленный в металл камень золотисто-желтого цвета.

Враи вытянула из-под рубашки небольшой брелок на цепочке.

– Талисман активен, он служит для односторонней телепортации, – объяснила она. – Камень на нем – это гелиодор, он же золотой берилл. Точно такой же, как и этот, у меня на медальоне. Лучше бы тебе никогда не нуждаться в моей медицинской помощи. Но ты все же ведьмак, а это рискованное занятие. Если возникнет нужда, камень на талисмане надо будет нажать трижды, раз за разом. Я приму сигнал и прибуду на вызов. Прибуду быстро, обещаю.

Она взмахнула рукой, прямой ладонью, словно разрезала воздух. Вслед за движением руки в воздухе загорелся светящийся овал, внутри которого было ничто.

– Бывай, ведьмак, – сказала она.

И исчезла.

Ночью шел дождь, а утром все окутал густой, липкий и мокрый туман. Распростертые на травах белые сети паутин сверкали от росы словно бриллиантовые ожерелья. Но распогоживалось, солнце начинало пронизывать лес сквозь листву, запели птицы, где-то в глубине леса застучал дятел.

Геральт доехал до перекрестка, задержал коня. Так же, как почти ровно год назад, подумал он. Перекресток. Дороги на юг, на запад и на север.

Только воронов не хватает.

На мокром песке тракта, ведущего на юг, виднелись следы копыт двух коней, выдающие направление, избранное Редферном Финнеганом и Людмиллой Вайкинен. Геральт задумался. Он вспоминал.

Не надо двигаться королевским трактом, предупредил его перед отъездом из Рокаморы Престон Хольт. Имения под наблюдением, на тракте встречаются патрули, на почтовых станциях и в корчмах полно шпиков. Донесут префекту, а ты ведь хочешь этого избежать. Так что направляйся малоезжей дорогой на восток, а потом трактом на юг, через Озерную Мархию. Когда доедешь до реки Понтар, переправляйся на левый берег. Спускаясь по берегу Понтара, ты и доберешься до Новиграда и твоего вожделенного океана…

Чтобы доехать до Понтара, пограничной между Каэдвеном и королевством Аэдирн реки, следовало направляться на юг. Но именно на юг поехали Редферн со своей возлюбленной. Как знать, возможно, попросят убежища в Аэдирне, в чужой стране, где до них не дотянется ни одна из враждующих семей?

Как бы то ни было, подумал он, это, пожалуй, не лучшая мысль – отправляться на юг тем же путем, что и беглецы. Разумней будет выбрать собственную дорогу.

Он толкнул Плотву пяткой в бок. И поехал с перекрестка на запад. Туда, где чаща казалась самой густой и дикой.

Окрестности были совершенно безлюдными. Геральт ехал лесными просеками три дня и не увидел даже следа человека. Как-то раз ему показалось, что с юга, очень издалека, он слышит стук топоров. В другой раз, уже с севера, долетел до него слабый запах дыма.

Ночами, останавливаясь для отдыха, он часто слышал вой. Предполагал, что это были волки. Но уверен не был.

А на четвертый день утром, на следующем перекрестке, он встретил ворона.

Сперва ведьмак услышал его, а потом увидел. И удивился. Ворон, вместо того чтобы – как ворону пристало – летать высоко в небе, скакал себе по земле. Лишь когда Геральт приблизился, ворон закаркал и взмыл в воздух. Сел на верхушке сосны и оттуда продолжал каркать, без сомнения, на своем языке проклиная ведьмака за прерванный завтрак.

Ибо ворон как раз завтракал. Оставленными кем-то обгрызенными останками какого-то животного, видимо, косули. От косули осталось немного, череп, кожа, расколотые и чисто обглоданные кости. А возле них огромная вонючая куча.

Геральт перегнулся с седла, внимательно присмотрелся. И его подозрения подтвердились. На песке виднелся отпечаток ступни. Большой ступни. Широкой. И в полтора фута длиной.

Только одно существо имело такие огромные ступни. Только одно существо гадило там же, где ело.

Лесной шрат.

Он ехал медленно, оглядывался вокруг, внимательно прислушивался. В лесу, как оказалось, было опасно.

Лесные шраты, чудовища-гуманоиды из подотряда гоблино-образных, могли представлять угрозу. Во-первых, обычно они встречались стаями. Во-вторых, не полагались исключительно на собственные клыки и когти, хотя и те и другие имели немаленькие. Они всегда вооружались тем, что нашли или смастерили. И умели таким оружием воспользоваться. В-третьих, они всегда были голодны и нападали на все, что можно было сожрать. В том числе на людей.

На очередном перекрестке лесная просека пересекалась с дорогой побольше. Здесь стоял столб, а на прибитой к нему жестяной табличке виднелись каэдвенский единорог и оплетенный шнуром рожок. Сомнений не было – дорога была почтовым маршрутом, а столб отмечал расстояние на ней, информируя гонца о том, что до следующего столба ровно миля.

На дороге виднелись следы копыт скачущего быстрым аллюром коня. Следы были совсем свежими, значит, почтальон проехал недавно. И не мог быть далеко.

И в самом деле не был. Геральт услышал звук жестяного рожка. Звук отчаянный. Зовущий на помощь.

Он поднял Плотву в галоп.

Среди густого леса внезапно показалась поляна. Именно оттуда доносился все более отчаянный призыв рожка, к которому вдруг добавился дикий визг коня.

Геральт выхватил меч, пригнулся над гривой Плотвы и галопом вылетел на поляну.

Четыре косматых шрата сгрудились над поваленным конем. Распороли ему живот и жрали живьем. Конь визжал и мотал головой.

На суку растущего посреди поляны одинокого дуба полулежал-полувисел молодой паренек, изо всех сил дуя в жестяную трубку. Два шрата пытались дотянуться до него, один забрался на плечи другого и старался зацепить паренька когтями.

Геральт на галопе подскочил к чудовищам, пожирающим коня, одному на лету смахнул мечом лысую башку. Потом наехал на тех, что под дубом, одного раскроил ударом, другого сбил с ног. Спрыгнул с седла, столкнулся с остальными, бегущими к нему с диким ревом и оскаленными клыками. Один размахивал палицей, у второго был ржавый меч, у третьего самодельная гизарма – приделанная к жерди жестянка, сорванная с дорожного столба.

Ведьмак уклонился от первого, быстрым ударом распорол ему горло. Сам дивясь своему спокойствию и хладнокровию, отбил удар второго и достал его в висок. Уклонился перед свистящим ударом самодельной гизармы, полуоборотом зашел к шрату сбоку и рубанул мечом по шее. Тот рухнул на колени. Геральт повторил удар. Башка чудовища покатилась в папоротники.

Он обернулся к последнему противнику, из-под дуба, но тот уже успел ретироваться. Геральт увидел лишь красную задницу, когда удирающий шрат перемахнул поваленное дерево.

С удовлетворением отметил, что даже дыхание у него не сбилось.

– Перестань трубить.

Юноша на дереве отвел рожок от губ.

– Можешь спускаться. Уже все кончено.

Юноша соскочил, а скорее свалился с дерева. Встал на четвереньки, задрожал и напрягся от рвотного рефлекса. Рожок не выпустил из рук ни на мгновение.

– Благодарю за спасение… – пролепетал он. – Я… Мой… Стократное спасибо…

– Убираемся отсюда, – резко скомандовал ведьмак. – Пока шраты не вернулись в большем количестве.

– Мой конь…

– Твой конь тебе уже не пригодится.

Юноша заметил, что шраты сделали с его скакуном, и вновь согнулся, пытаясь проблеваться.

– Поедем вдвоем на моей кобыле. – Геральт вытер клинок меча пучком травы. – Ну же, полезай.

– Почта! – выпалил юнец. – Во вьюках я же почту вез! Я же королевский почтальон! Почта не может пропасть! Почта должна дойти… Должна дойти…

И в самом деле, на груди королевского почтальона болтался металлический знак, рынграф, с изображением почтового рожка, оплетенного шнурком. Точно таким же, как на дорожном столбе.

– Ха. Ну тогда отряхни почту от крови и забирай ее. И давай убираться отсюда поскорей.

* * *

– Не может такого быть, – захлебнулся почтмейстер. – Не может такого быть, милсдарь, чтоб без оплаты. Как же это так? Неблагодарность мы бы проявили, вопиющую неблагодарность. Примите ж, прошу вас. Все скинулись, я, почтальоны, конюхи… Все по паре марок…

– Я ведьмак, – терпеливо повторил Геральт. – Оплату я принимаю, когда меня нанимают. Когда есть такая договоренность. А если ж обычным делом кого-то в беде встречаю, если попросту спешу на помощь кому-то, кому смерть грозит, то за это денег не беру.

Прежде чем доехать до почтовой станции, они со спасенным почтальоном проехали на Плотве вдвоем четыре мили с гаком, минуя указывающие дорогу столбы. На станции почтальон цветисто и образно изложил случившееся, прославляя и вознося к небесам отвагу и храбрость Геральта. Персонал станции наградил ведьмака овацией, хвалебными возгласами и похлопываниями по спине, не обошлось, разумеется, и без здоровенной кружки пива.

Почтмейстер же, милсдарь достойный, упитанный, румяный и кривоногий, организовал среди служащих быструю складчину и упорно пытался всучить Геральту кошелек с собранной суммой. Был очень огорчен, когда Геральт отказался принять деньги.

– Ну нельзя же так, – повторял он, переступая с одной кривой ноги на другую. – Нельзя так, чтоб без награды. Вы почтальона жизнь спасли, милсдарь ведьмак. Ба, что еще важнее, вы почту спасли! А почта должна дойти, должна! Мы, королевские почтари, поступка вашего без награды оставить не можем. Не хотите денег, ну что ж… Может, обедом вас угостим? Коня обиходим?

От этого Геральт не отказался. И уже вскоре сидел в кухне, без остатка поглощенный журом[49] с колбасой, первым горячим блюдом с самого Зеефалька. Носом же при этом ловил запах жарящейся для него щуки.

Почтовые конюхи с энтузиазмом приступили к обихаживанию Плотвы щетками, скребками и деревянными ложками. Старательно вычесали хвост кобылы, поскольку, по старинному поверью, конюхов нечищеный хвост коня приносит несчастье всаднику.

Лишь только Геральт закончил обед, почтмейстер появился снова.

– В награду за мужество ваше, – объявил он с торжественно, вручая Геральту рынграф с рожком, – постановил я присвоить вам, милсдарь ведьмак, звание почетного королевского почтальона. Когда этот знак предъявите, любая станция и любой почтальон помощь вам окажет.

– Огромное спасибо. – Геральт поправил упряжь и вьюки. – Бывайте…

– Эгей, эгей, – воскликнул, подходя, высокий почтальон, весь в пыли, видать, недавно на станцию прибывший. – А уж не вы ли и есть тот ведьмак? Которого Геральтом именуют? Ежели так, то известие у меня для вас есть!

* * *

Долина между небольшими холмами тонула в бело-розовом цвету. Цвели деревца – яблони, десятки, если не сотни яблонь, высаженных ровными рядами и шеренгами, в правильном порядке, словно выстроенная армия. Дорога через сад, ровная и утрамбованная, вела к постройкам, нескольким большим деревянным зданиям.

Над дорогой возвышалось нечто вроде арки, два столба с поперечной перекладиной. На перекладине виднелась выжженная надпись.

HORTUS DELICIARUM

Геральт имел множество причин, чтобы на станции пренебречь известием, которое доставил запыленный почтальон. Более того, это известие стоило воспринять как предостережение. Как сигнал тревоги. Уже хотя бы из-за того факта, что кто-то знает о нем, знает, куда он едет и в какой местности находится. Вдобавок не исключено было, что ввиду последних его подвигов этот кто-то мог оказаться недоброжелателем.

Но победило самое банальное на свете любопытство. Вместо того чтобы – как оно того стоило – удирать без оглядки куда подальше, Геральт поехал в указанном направлении. И через два дня езды прибыл к своей цели. В утопающую в бело-розовых цветах долину. К арке со странной надписью. И к гербовому щиту под ней.

Щиту, на котором виднелись три птички без ног. Геральдические мартлеты.

И это тоже должно было стать предупреждением. И вновь следовало бежать. Но вновь победило любопытство.

Близ построек крутилось несколько людей; ни один из них не обратил на него внимания. Подворье было полно бочек, громоздились составленные друг на друга огромные кадки, стояли странные машины, напоминающие прессы.

Геральт привязал Плотву к изгороди, огляделся, зашел.

На невидимой с дороги солнечной стороне одного из зданий, у самых рядов яблонь, близ очередной горы бочек и близ поленницы стоял стол. За ним, поглощенный листанием документов, сидел мужчина.

Когда Геральт приблизился, мужчина повернул голову в его сторону. Отложил документ, который читал, поднял со стола короткую палочку.

– Ты вооружен, – констатировал он факт, целясь палочкой в Геральта. – У тебя на спине меч, скрытый под плащом. Но не пытайся его доставать, пожалуйста. Я бы не хотел прибегнуть к чему-то радикальному.

Мужчина был одет в модный дублет пурпурного цвета, с богатой вышивкой, а спереди еще простроченный металлизированной нитью. Застегивался дублет на серебряные пряжечки и имел высокий жесткий воротник, из-под которого выглядывал плиссированный воротничок рубашки. Волосы у мужчины были длинными, темными, лишь слегка припорошенными сединой, брови же густыми и сросшимися в одну линию у переносицы.

Радужки его глаз напоминали полированный металл, блестящие и словно бы зеркальные.

– Мое известие дошло до тебя, – констатировал он очередной факт. – Я рад, что ты принял приглашение. Кажется, это первый по-настоящему теплый день весны, – добавил он, не дождавшись ответа. – А я люблю бывать здесь, в Ксенделле, именно весной – в моем имении, в моем Саду Наслаждений. Знаешь ли ты, юный ведьмак, откуда это название?

Деревья, которые ты видишь, – вел он свой монолог дальше мягким, почти бархатным голосом, – это яблони. Сейчас они цветут, а осенью согнутся под тяжестью яблок. Из этих яблок искусством мастеров-виноделов и винокуров возникнет то, что местному населению доставляет самое яркое, хотя и несложное наслаждение. Яблочное вино. А также дистиллированный из него более крепкий алкоголь. В бочках и бочонках он попадет на рынок, ради, как уже было сказано, наслаждения простого люда. Но однако же пора представиться. Я Артамон из Асгута. Чародей. Декан Академии Магии в Бан Арде.

– Геральт. Ведьмак.

– Да, я знаю. Уже почти год как мечтаю с тобой повстречаться. А поводов, по которым я по всей округе разослал приглашение к встрече, два. И первый из них – моя благодарность. Поскольку я благодарен тебе, юный ведьмак.

Геральт поднял брови.

– Маркграфиня Деянира, супруга маркграфа Луитпольда Линденброга, является моей родственницей. И тем самым родня мне и дочка Деяниры, Герцелоида. Из-за тебя им обеим могло быть причинено зло. И из-за тебя же этого не случилось.

– Не знаю, о чем милсдарь говорит.

– Ну-ну-ну. Ко всему ты еще и скромный. И умеющий хранить тайны. А что с Людмиллой Вайкинен и молодым графом Финнеганом? Тоже будешь отрицать, что оказал им помощь?

Быстро вести расходятся, подумал Геральт. Ясно. Магия, сплетни и почтовые голуби.

– Не знаю, о чем милсдарь говорит, – повторил он.

– К счастью, – усмехнулся Артамон, – это знаю я. И пора перейти ко второму пункту моего приглашения. Переход потребует вступления, чуть длинноватого. Вооружись терпением.

Геральт вооружился.

– Ты ведьмак, – начал после длительной паузы чародей. – Мутант. Возникший в результате процесса, который мнился кому-то как улучшение, как исправление Природы. Но Природу исправлять нельзя. И изменять ее тоже. Любое манипулирование тем, что создала Природа, означает патологию. Порчу и уничтожение. Извращение. Кому, как не тебе, должен я напомнить цитадель Беанн Грудд и ту аберрацию, отклонение, что была там создана? Пресловутых Котов? Психопатов-убийц? Природу трудно обмануть, юный ведьмак. Словно организм, что борется с болезнью, Природа любую метаморфозу и мутацию трактует – и правильно – именно как патоген, как болезнетворный агент. И борется с ним изо всех сил. Природа, прости за каламбур, решительно против выродков.

Ясно, подумал Геральт. А ты, чародей, подписывающийся птичками, Природе помогал как мог. Каэр Морхен, где гнездятся ведьмаки, должен быть стерт с лица земли, а след от него засыпан солью и селитрой. Цитата из твоего произведения, ведь правда же?

– И вот, – продолжал Артамон, сплетая ладони, – на одном полюсе у нас находятся Коты, результат издевательства над Природой. А на другом ты, результат чего-то противоположного. Ты, Геральт, наилучший пример того, о чем я говорил. У тебя Природа в борьбе с патогеном начинает побеждать. У тебя оживают чувство справедливости и сострадание, которые ведьмачья мутация должна была в тебе полностью искоренить. Поэтому я и разослал приглашение. Ибо хочу сделать тебе предложение. Высказать просьбу, которую ни одному обычному ведьмаку высказать я бы не смог. Но не поколеблюсь это предложение сделать человеку достойному, такому, что не обидел двух женщин, хотя мог – а как ведьмак, даже обязан был – это сделать. Человеку эмпатичному, сочувствующему, который помог влюбленной паре, хотя мог просто пожать плечами и отвести взгляд.

– И перейдем наконец ad rem. – Чародей выпрямился на плетеном кресле. – Я бы хотел, чтобы ты посетил меня в Академии, в Бан Арде. В моей лаборатории, где я провел бы кое-какие исследования. Взял бы образцы. Это ничего бы тебе не стоило, кроме, может быть, нескольких капель крови. И, может быть, небольшого количества других… выделений. Как ученого, меня крайне интересует, что происходит с твоей кровью – да и всем организмом – после употребления эликсиров.

Геральт молчал.

– В рамках компенсации за потраченное тобой время, – продолжил Артамон, – я бы обеспечил разумное вознаграждение. Конкретную сумму. Не меньшую той, что обещал тебе Линденброг за стрыгу. Более того, обеспечил бы тебе неприкосновенность. Королевский префект оставит тебя в покое и перестанет быть твоей проблемой. Подумай также, – чародея не смущало молчание Геральта, – о нематериальных приобретениях. Результатом моих исследований стало бы создание медикаментов, лекарств от преследующих человечество болезней, до сего дня неизлечимых. Моя благодарность у тебя уже есть, за Деяниру и ее дочь. Подумай о благодарности всего человечества. Содеянное добро возвращается также добром, юный ведьмак. Точно так же, тем же самым.

Ты не обязан принимать решение немедленно. Обдумай это. А когда примешь решение, навести меня в Бан Арде.

* * *

Он был уже в седле, но не успел еще уехать, когда на подворье появилось трое всадников. Все вооруженные до зубов, на боевых скакунах. Двое мужчин в кожаных куртках с латунными заклепками. И женщина в черном коротком мужском камзоле. У женщины была русая коса. Густая россыпь веснушек вокруг вздернутого носа. Узкие губы. И зеленые глаза с исключительно отталкивающим взглядом.

В щелях стен Каэр Морхена гнездились хищные ящерицы. Женщина весьма напоминала их внешностью.

– А это тут кто еще такой? – рявкнула она, вглядываясь в Геральта.

Второй всадник, тот еще детина, присмотрелся тоже. Нос у него был деформированным, искривленным, словно плохо сросся после какой-то травмы.

– Брось, Мерицель. – Он наклонился в седле и сплюнул. – Это почтарь. Видишь бляху с трубкой?

* * *

Геральт не доехал до арки с манящей надписью. Остановил Плотву среди цветущих яблонь.

Никогда доселе, даже в схватке с зоррилом, даже в танце со стрыгой, он не ощущал такого чувства тревоги, не чувствовал опасность так сильно. В ушах его все еще звучал бархатный голос Артамона. Он вспомнил конопатую женщину и ее глаза ящерицы.

И спрыгнул с седла.

* * *

– …улики, – говорил Артамон. Притаившийся за поленницей Геральт поразился, насколько сильно изменился его голос. В нем больше не было ни следа бархата. Был скрежет гравия и битого стекла. – Эстеван Трилло да Кунья разочаровал меня, провалил все направления. Но я обойдусь и без улик, мне они не нужны. Я знаю, кто убил вахмистра Маргулиса и остальных. И не буду ждать, когда правосудие наконец проснется. Возьму дело в свои руки.

– Что касается Престона Хольта, то вы, следовательно, поступите так. У Хольта есть проблемы со здоровьем. В Рокамору, его имение, часто вызывают врача из Бан Филлима. Иногда врач не отправляется туда лично, а посылает с медикаментами кого-то из своих учеников или слуг. Кто-то из вас, господа, предположим, господин Борегар Фрик, сыграет эту роль. Но вместо медикамента доставит Хольту то, что я приготовлю. Это будет кое-что такое, что подарит ведьмаку смерть, а перед ней длительную и болезненную агонию… Вы изволите качать головой, господин Фрик. Причина?

– Магистр, этот ведьмак не брат мне и не сват, мне его не жаль. Но он человек меча, и погибнуть бы ему от меча… Не травить, как какую-то крысу…

– Примо, Хольт и есть крыса. И заслуживает того, чтоб сдохнуть, как крыса. Секундо, нет гарантий, что на мечах вы одолели бы его, даже все втроем. Да-да, господин Фрик, мне известно ваше фехтовальное мастерство, но Хольт битый волк, старый и опытный ведьмак, а вы всего лишь обычные люди. Терцио, важнейшее: смерть Хольта ни в коем случае не должна быть связана с моей персоной. А равно и с персоной госпожи маркизы, которой вы служите. А ваша тройка обязательно свяжет. Так что сделайте именно так, как я вам поручил. Поняли?

– Так точно.

– Вот этого я и жду. А теперь к вопросу храма в Эльсборге, места, где ведьмаков обучали, лечили и всячески поддерживали. Мои усилия наконец увенчались успехом, и местные власти приняли решение о выселении и депортации жриц. Но этого мало. Надо разделаться с ними окончательно, раз и навсегда. Поскольку, напоминаю, ничто не должно указывать на меня или маркизу, вы примените ту же уловку, что тогда под Новиградом. Вы помните, госпожа Мерицель?

– Помню. – Голос ящерицы. – Помню, магистр.

– Самые важные среди них – Ассумпта и Нэннеке. Дело облегчается тем фактом, что часть местного населения ненавидит обеих за оказываемую женщинам медицинскую помощь. Таким образом, госпожа Мерицель сыграет роль женщины, желающей избавиться от нежелательной беременности и обратившейся для этого в храм. В компании любовника, роль которого сыграет господин Сибор Понти. При первой же возможности госпожа Мерицель и господин Понти заколют обеих жриц. Однако прежде чем исчезнуть, поднимут громкий шум о божественном законе, охране священной жизни и тому подобнее; чем абсурднее, тем лучше. Никто не усомнится в мотиве, ибо за эту их деятельность жрицам не раз и не два угрожали смертью. Госпожа Мерицель, господин Понти, будут ли какие-то возражения?

– Никаких, магистр. – Глухой голос, видимо, того, что со сломанным носом. – Сделаем, как ты велел.

В своем укрытии Геральт ощутил дрожь. Он не знал, результат ли это действия эликсира. Или обычное бешенство.

– Что касается остальных жриц и послушниц из Эльсборга, то лучше всего будет устроить так, чтобы они перестали существовать все сразу, коллективно. Как мне известно, они планируют эмигрировать в Темерию, в новую обитель. Это потребует паромной переправы через Понтар. Нужно будет организовать небольшую катастрофу. Паром со всеми жрицами должен будет затонуть посреди течения реки, на глубине. Оставляю подробности на ваше усмотрение.

– Ясно, магистр. А что…

– Да, госпожа Мерицель?

– А что с этим молодым ведьмаком, подручным Хольта? Госпожа маркиза Граффьякане[50] упоминала…

– Никаких имен, госпожа Мерицель! Прошу следить за словами и не произносить этой фамилии никогда и нигде. А юный ведьмак? Смешной и наивный парнишка. Но вам не стоит о нем беспокоиться. Считайте, что его нет и никогда не было. Я пригласил его в Бан Ард. Сказал ему, что с целью проведения исследований. Но не уточнил…

Артамон фыркнул, засмеялся неприятным скрипучим смехом.

– Не уточнил ему, что речь будет идти о его вивисекции.

* * *

Наказание за преступления есть дело старосты и судов, повторял про себя скрытый за поленницей Геральт. Дело старосты и судов. Но я…

Хольт. Мать Ассумпта. Нэннеке. Жрицы.

Он сжал в кулаке подаренный Престоном Хольтом ключ.

Нет, я и не подумаю ждать, пока правосудие проснется.

Содеянное добро возвращается тем же самым.

И зло – тоже.

* * *

Среди яблонь жужжали пчелы.

Мерицель и ее компания уехали. Люди на подворье перестали грохотать бочками, видимо, отправились на обед. Артамон из Асгута, чародей, декан Академии Магии в Бан Арде, задремал над бумагами. Шорох разбудил его, он открыл глаза и увидел ведьмака. Схватился за палочку. Он был быстр, но не мог тягаться с ведьмаком после эликсира. Геральт ударил его молниеносным левым прямым, кулаком прямо в горло. Звук от удара был едва слышен, зато результат проявился тут же. Артамон обеими руками схватился за шею, но не мог произнести ни слова – гортань его была разбита, а трахея перекрыта. Он был абсолютно беспомощен и уже начал понемногу задыхаться, но Геральт не собирался на этом останавливаться. Или ждать. Ключом, зажатым в правом кулаке, он изо всей силы ударил чародея в шею сбоку, прямо под мочку левого уха.

Артамон рухнул навзничь, как колода. Обеими руками он все еще сжимал шею. Захрипел. Дернул ногами. И застыл.

Был мертв.

Сидящий за столом Эстеван Трилло да Кунья, королевский префект стражи, смотрел на Геральта долго и пристально, щуря глаза и слегка прикусывая губы. Наконец он выпрямился в кресле, подкрутил черные усы.

– Вот тебе и раз, – протянул он. – Мои агенты уже давно ищут тебя по всему королевству. Безуспешно. А ты, к моему изумлению и восхищению, являешься сюда сам. Добровольно. Не под конвоем.

Геральт пожал плечами. Он не собирался выдавать префекту, где провел последнее время и чем занимался. А надо сказать, работы за это время было много.

После того что случилось первого мая, Геральт решил как можно быстрей и как можно дальше скрыться с места этого происшествия. Он отправился в Нижнюю Мархию, на берега Понтара. А там рынграф с трубкой и звание почетного королевского почтальона оказались как нельзя более кстати. Королевских почтарей, как выяснилось, отличала буквально железная солидарность. На каждой встреченной почтовой станции Геральта ждали поддержка и помощь. А поскольку ему нужно было на какое-то время замаскироваться, почтари Нижней Мархии без лишних просьб предложили Геральту работу. И последние три месяца Геральт служил эскортом для почтальонов, везущих наиболее ценные грузы.

Солидарностью, информированностью и надежной системой связи отличились также и краснолюдские банкиры. Когда сопровождающий почтальона Геральт появился в филиале банка семьи Бони, его ждало там сообщение от Тимура Вороноффа. Именно таким образом Геральт узнал об аресте Престона Хольта. И о заточении его в недоброй славы тюрьме Стурефорс, месте изоляции и каторжной работы в каменоломнях.

– Готов поспорить, – префект снова подкрутил усы, – что я знаю цель твоего прибытия. Но спорить мы не станем, ибо, как известно, из двух спорщиков один дурак, а второй подлец. Поэтому просто скажи, что привело тебя сюда, в Стурефорс. А уж я решу, позволю ли тебе выйти отсюда или останешься в тюрьме навсегда. Слушаю, говори.

Со двора, из-за зарешеченного окна, слышны были крики. И брань.

Те, кто приближался к тюрьме Стурефорс, первым делом, еще издали, видели Aedificium carceris, огромное здание, возвышающийся над низиной каменный блок. Чем это здание было раньше и для чего служило, не помнил никто. Подозревали, что в прошлом это был храм.

Подъезжающих ближе узкая дорога вела к расположенной в ущелье каменоломне. Здесь можно было присмотреться к команде ободранных и закованных в кандалы узников, раскалывающих молотами и кирками скальные блоки. Однако долго присматриваться было нельзя, проезжих заставляли быстро миновать каменоломню угрожающие окрики и еще более угрожающие физиономии охранников, конных арбалетчиков.

Дальше был высокий частокол и ворота с караулкой, где каждый прибывающий в Стурефорс обязан был отчитаться перед стражей о цели визита. Потом приходилось ждать разрешения на въезд. Как правило – очень долго.

От кордегардии дорога вела прямо в Aedificium, между двумя заборами, настолько высокими, чтобы даже с высоты седла невозможно было увидеть, что за ними находится. Знающим людям, однако же, было известно, что там стоят деревянные бараки, место отбывания наказания за легкие и средней тяжести преступления. Осужденные же за серьезные проступки сидели в каменных камерах главного здания. Здесь же размещались управление тюрьмы, казармы стражи и склады.

Суровое помещение, в которое его ввели, Геральту не понравилось. Не понравился ему подвешенный под потолком металлический крюк, назначение которого отгадать было нетрудно. А также то, что стул, на который ему велено было усесться, оказался привинченным к полу.

– Я жду, – поторопил Геральта Эстеван Трилло да Кунья. – Говори.

– Вы содержите здесь в заключении, – Геральт откашлялся, – Престона Хольта, ведьмака.

– То, кого мы здесь содержим, – сказал префект, когда стало ясно, что Геральт ничего больше не добавит, – это государственная тайна.

– Он находится под стражей за убийство чародея Артамона из Асгута.

– Это тоже государственная тайна.

– Хольт находится под стражей несправедливо. Он невиновен. Это не он убил чародея. Убил его я.

– Ты? В самом деле? А какой у тебя для этого будто бы имелся мотив?

– Артамон был автором того пасквиля, который в сто девяносто четвертом подстрекал толпу напасть на Каэр Морхен, нашу Цитадель…

– И это будто бы все? Только поэтому?

– Он также планировал отравление Хольта. И убийство жриц из Эльсборга. Я должен был это предотвратить.

Эстеван Трилло да Кунья какое-то время молчал, постукивая пальцами о стоящую перед ним клепсидру[63]. Песок в клепсидре уже полностью высыпался вниз, но префект не переворачивал ее. Очевидно, ему не требовалось измерять, сколько времени прошло.

– Другими словами, – проговорил он наконец, – ты якобы убил человека за литературную деятельность и намерения. Поздравляю. Ты только что занял высокое место в моем личном списке идиотских мотивов. Но одновременно я должен буду огорчить тебя, молодой ведьмак по имени Геральт. Я тебе не верю. Твое признание не выглядит достоверным. Аудиенция окончена. Покинь Стурефорс.

– Я убил чародея. Могу это радикально доказать.

– Неужто? А радикально – это как?

– Могу точно описать, каким образом я его убил. Это должно было открыться во время вскрытия тела.

– Должно было, – согласно кивнул префект. – И в самом деле открылось.

– Я ударил его в гортань…

– В выступ гортани, известный медикам как prominentia laryngea, – прервав, закончил префект. – Но поскольку ты не хотел, чтобы он страдал, задыхаясь, то добил его ударом в шею, в сосцевидный отросток, что привело к разрыву позвоночной артерии. Так ведь?

Геральт умолк.

– Хольт подробно описал нам способ, которым он убил Артамона из Асгута, – бесстрастно продолжал префект. – А вскрытие трупа это подтвердило. А ты, ну что тут сказать, должен был знать, как убивает Хольт, ты знал его modus operandi. В достаточной степени для того, чтобы сейчас попытаться его спасти, принимая ответственность за преступление на себя. Грянем троекратное «ура» за достойное восхищения самопожертвование, мальчик, и доказательство преданности. Однако преданности ненужной. Твое признание, которое все равно не имеет силы доказательства, нам низачем не нужно, виновный у нас уже есть. Приговор оглашен, казнь состоится сегодня.

– Сегодня?

– Да, сегодня.

– Вы убьете невиновного!

– Не кричи. Престон Хольт, он же Рейндерт Призрак, сам сдался в руки властей. Добровольно и без принуждения признался в своей виновности. Или, точнее, в виновностях. Признался в убийстве Оттона Маргулиса, Кари Нурреда и Ремко Хвальбы, в чем, как тебе известно, я уже давно его подозревал. И признался также в убийстве Артамона из Асгута. Confessio est regina probationum, признание вины есть королева доказательств. Суд не мог иметь и не имел сомнений. Престон Хольт был осужден и приговорен, его ждет казнь. Закон и справедливость удовлетворены, больше нам ничего не нужно.

– Повторяю, это не Хольт убил Артамона, а я. Признаюсь. Значит, конфесио есть вагина и так далее. Арестуй меня и выпусти Хольта.

Эстеван Трилло да Кунья в молчании смотрел на него. Довольно долго.

– Закону, – сказал он наконец, – а точнее, генеральному инстигатору королевства Каэдвен и чародеям из Бан Арда нужна казнь настоящего ведьмака. Мастера, а не подмастерья. Одного приговора и одной казни будет вполне достаточно. Закон не кровожаден. И я тоже. После казни Хольта буду считать, что справедливость восстановлена…

– Тоже мне справедливость.

– Перестань. Прими к сведению и осознай, что Хольта ты не спасешь, даже если будешь тут рвать на себе одежды и выть на луну. Я тебе все это изложил еще тогда, в октябре прошлого года, при нашей первой встрече. Хольт предал себя в руки правосудия. Машина двинулась и втянула его в жернова, а выход из них только на эшафот. Это неотвратимо и неизбежно. И произойдет буквально через несколько минут. В Стурефорс уже прибыли гости, те, кто пожелал присутствовать при казни. Те, которым эта казнь была нужна.

Геральт молчал, стиснув зубы.

– Ты же, – продолжил префект, – можешь идти с миром. Я бы, однако, не советовал в дальнейшем громко и широко признаваться и рассказывать о своих якобы поступках. Ибо это может привести к печальным…

– Я хочу, – резко перебил его Геральт, – увидеться с Хольтом.

– Хорошо, – ответил Эстеван Трилло да Кунья. Невероятно удивив этим Геральта.

Престон Хольт выглядел не лучшим образом. Белые волосы падали ему на лоб и глаза неопрятной гривой. Нездоровая бледность, впавшие щеки и заострившиеся скулы дополняли образ. Ко всему этому его левая щека вместе с глазницей несли след огромного, но старого и уже пожелтевшего синяка.

– Местная традиция, – бесстрастно сказал Эстеван Трилло да Кунья, заметив злобный взгляд Геральта. – Ничего личного.

– Ничего личного, – подтвердил, усаживаясь на скамейку, Хольт. – Просто по морде дали. Такая традиция.

– Оставляю вас. – Префект наконец перевернул клепсидру на столе. – Ненадолго. Верю, что ни одному из вас не придет в голову ничего глупого. Предупреждаю, вы находитесь под стражей.

Хольт проводил выходящего взглядом. Потом перевел взгляд помутневших глаз на Геральта.

– Представь себе, – вздохнул он, – что я потребовал положенный мне последний ужин смертника. А они говорят, что есть только перловка с подливой. Я им – вчера же была перловка с подливой. А они – и завтра будет. Бюджетные сокращения. Вот же…

– Хольт, – резко прервал его Геральт. – Они тут собираются лишить тебя жизни.

– Знаю, знаю, – махнул рукой старый ведьмак. – В конце концов, я присутствовал, когда судья надел черную шапочку и объявил мне приговор.

Они молчали, глядя на песок в клепсидре.

– Я тебя поумнее считал, – сказал наконец Хольт. – Думал, что ты повзрослел. А ты, как оказалось, все еще наивный сопляк. И простофиля. За каким чертом ты сюда приехал, а?

Геральт пожал плечами.

– Я догадываюсь за каким.

Геральт снова пожал плечами.

– Я, – заговорил снова Хольт, – в отличие от тебя, знал что делаю и понимал все последствия. Я действовал по плану. В этот план не входило твое жалкое, лишенное смысла и цели вмешательство.

– Я хотел тебя спасти…

– А я хотел спасти тебя, – сварливо ответил Хольт. – Но я это первый придумал, и подражатели мне не нужны. А тут ты появляешься и хочешь все испортить.

– Прошу прощения, – сказал Геральт. – Более не повторится.

Оба одновременно заржали. Что мало соответствовало обстоятельствам.

– Да Кунья, – вытер слезу Хольт, – имеет к тебе претензии? Кроме твоего дурацкого признания? Тебя отсюда выпустят?

– Думаю, что да. В мое признание префект не поверил.

– Я бы не был в этом так уверен. Ну, официально виновный у них уже есть, и приговор вынесен, задний ход уже не дашь. Если бы сейчас пришлось объявлять виновным другого, то они скомпрометировали бы себя абсолютно. Все они. Все действующие лица. Да Кунья, служба королевского инстигатора, но прежде всего…

– Чародеи из Бан Арда?

– Начинаешь соображать.

Они еще немного помолчали.

– Хольт?

– Да?

– Почему… Почему ты признался? Почему взял на себя…

– Один человек, – перебил его Престон Хольт, – как-то нашел в лесу гнездо шершней в старом трухлявом стволе. Он подошел поближе и несколько раз сильно пнул этот ствол. Потом его спросили, зачем он это сделал? А он в ответ…

– Ну?

– Что на тот момент это показалось ему прекрасной идеей. Геральт, песок в клепсидре вот-вот закончится. Послушай: оба моих меча и медальон у Вороноффа. Пусть они вернутся в Каэр Морхен. Остальное, в том числе Рокамору, конфисковали. Будешь на казни?

– Да.

В отличие от обычных городских эшафотов, эшафот во дворе тюрьмы Стурефорс был совсем крохотным. Ясное дело, помостам для городских казней нужен был солидный размер, чтобы вместить в себя целый арсенал приспособлений и машин, необходимых для порой очень креативного и разнообразного причинения страданий и смерти. На эшафоте в Стурефорсе креативностью и не пахло – всего лишь один массивный столб посередине. Ну и, конечно, городские помосты должны были быть высокими, чтобы обеспечивать хороший обзор заполняющим рынок зевакам. Эшафот же в Стурефорсе был низким, а немногочисленные наблюдатели могли любоваться казнью сверху, с галереи, окружающей внутренний дворик.

На галерее, как заметил Геральт, было от силы с дюжину зрителей. В глаза бросался седобородый старец в богатом одеянии, окруженный более молодыми и значительно лучше выглядящими мужчинами, равно как и ослепительной красоты женщинами. Надо полагать, это были чародеи и чародейки, прибывшие, чтобы стать свидетелями казни убийцы их собрата. Еще там была женщина, сгорбленная старуха в черном платье и обтягивающем, усеянном жемчугом эскофионе[64], с полностью закрытым плотной темной вуалью лицом. Женщину поддерживал, подав ей руку, крепкий верзила. Этого верзилу Геральт уже однажды видел. Сейчас он не носил ни доспеха-бригантины, ни перевязи с оружием, одет был в простой серый костюм слуги или камердинера. Но Геральт узнал его все равно. По деформированному носу.

На эшафоте, опершись о столб, ждал палач в кожаной маске.

Четверо служителей вывели Хольта во двор. Старый ведьмак шел спокойно, со спокойным выражением лица. Перед самым эшафотом служители попытались схватить его за плечи, но он стряхнул с себя их руки и взошел на помост сам. Он встал, обернулся к галерее и поднял голову. Казалось, что сейчас что-то скажет. Не зря казалось.

– Сожалею, – громко сказал Хольт.

Палач без слов указал на прикрепленное к столбу сиденье. Хольт без промедления уселся, вытянул назад руки, чтобы их связали. Палач укрепил у него на шее железный обруч, соединенный с завинчивающимся штырем. Положил ладони на рукояти винта позади столба. Поднял голову, в ожидании взглянул на префекта. Эстеван Трилло да Кунья дал знак рукой.

Палач крутанул рукоять винта. Хольт захрипел. Старуха в эскофионе заскрипела.

Палач завернул винт еще раз. И еще раз. И это был конец. Старуха снова заскрипела. Лишь сейчас Геральт понял, что это был не скрип, а смех.

– Ну вот и все, – сказал Эстеван Трилло да Кунья, постукивая пальцами по клепсидре на столе. – Драма окончена. Всем актерам пора сойти со сцены. В том числе и тебе, ведьмак. Вне зависимости от роли, которую ты сыграл.

Я не задерживаю тебя, ты можешь без помех покинуть Стурефорс, – продолжил он. – Проходящая тут рядом дорога ведет на юг, и ты отправишься именно в этом направлении. Далеко. До самой реки Понтар. Мир велик, ведьмак. На Понтаре лежит Редания, за Понтаром Аэдирн и Темерия. На западе, у океана, стоят Новиград, Цидарис, Вердэн, много королевств, не счесть селений, разные живописные места. Тебе там понравится, я уверен.

Геральт молчал.

– Тебе там понравится, – повторил префект. – А если даже и нет, в нашу державу так или иначе ты не вернешься. Я бы хотел, чтобы это стало абсолютно ясно, без каких-то возможных недоговоренностей. Я не хотел бы тебя больше никогда здесь видеть, Геральт. И не хотел бы больше никогда о тебе слышать. Ты меня понял?

Геральт кивнул в знак того, что понял.

– Прежде чем мы окончательно и навсегда попрощаемся, – сказал префект, – есть еще одно, последнее дело…

– Кто была та дама в черном? – прервал его Геральт. – Та, что в вуали? Та, которую так развеселила смерть Хольта?

– Не в моей компетенции снабжать тебя информацией, – поморщился префект. – Но так и быть. Это вдовствующая маркиза Цервия Эррада Граффьякане. А радовалась она мести, ибо Артамон из Асгута был ее любовником. Они были вместе больше шестидесяти лет. До самой смерти чародея.

– Взаправду? Артамон и эта старуха? Сколько ж ей может быть лет?

– Восемьдесят два. Тебя удивляет, как романтические чувства могут продержаться столь долго?

– Удивляет. Но не в этом дело. Тот тип с кривым носом, что сопровождал ее, переодетый слугой. Тебя должно заинтересовать, как префекта по безопасности, что именно ему чародей поручил убийство сестер из храма в Эльсборге. Ему и женщине по имени…

– Мерицель, – закончил за него префект. – Знаю.

– Но сестры до сих пор в опасности…

– Это уже не твое дело, ведьмак, – резко оборвал его префект. – Ты уезжаешь и никогда сюда не вернешься, вопросы безопасности королевства Каэдвен никак уже тебя не касаются. Вернемся, однако же, к тому последнему делу, о котором я говорил. Ты слушаешь меня?

– Внимательно.

– Так вот, чародеи из Бан Арда потребовали труп Хольта. Для вскрытия, для своих исследований и экспериментов. Я не мог им отказать. Но…

Геральт вопросительно поднял брови.

– Повозка с телом Хольта, – префект взглянул на потолок, – завтра прямо с рассвета будет стоять за воротами тюрьмы и ждать людей из Бан Арда. Какое-то время – ба, довольно даже длительное время! – эта повозка будет совершенно без присмотра. Может так случиться, что кто-то эту повозку себе присвоит, такие вещи случаются. Магам из Бан Арда такого объяснения должно хватить. Я бы даже сказал – им придется это объяснение принять.

Геральт без слов поклонился.

– Префект…

– Слушаю тебя.

– Несмотря ни на что… Мне постоянно кажется, что ты более доброжелателен ко мне, чем враждебен. Несколько меня это…

– Удивляет? – Эстеван Трилло да Кунья чуть усмехнулся. – Что ж, я планировал это утаить, но, может, и лучше будет, если ты, отправляясь в дальнюю дорогу, поймешь, какую пользу приносят оказанные кому-то когда-то услуги. Говорят, что содеянное добро возвращается тем же самым. Магистр Враи Наттеравн недавно лечила мою дочь. И сказала мне пару слов. Бывай, ведьмак. Удачи тебе на пути.

Местом последнего пристанища Престона Хольта стала опушка леса над неглубоким оврагом, под большим раскидистым тисом с потрескавшейся корой. Не столь уж далеко от тюрьмы, у ворот которой, как и обещал префект, утром ждала повозка с завернутым в полотно телом. Геральт тянул повозку несколько часов, как сумел долго, пока окончательно не выбился из сил. Плотва не могла ему помочь, поскольку, будучи верховой лошадью, ни за что на свете не позволила бы себя запрячь ни в какой экипаж. Так что Хольта пришлось похоронить под тисом, в первом же месте, которое показалось Геральту подходящим.

Могилу Геральт не подписал никак. Лишь сложил на ней сверху пирамидку из камней, которые частью выкопал, а частью насобирал поблизости.

Почти до заката он сидел близ могилы, размышляя о разном. Смотрел на исчезающую в лесу дорогу.

Дорогу, ведущую на юг.

А потом вскочил в седло и направил Плотву в путь.

Дорогой на север.

Мерицель подтянула подпругу, поправила суконный чепрак и вьюки, похлопала коня по шее. Обернулась, заслышав неясную ругань вполголоса.

– Что такое, Бо?

– Курва ж ее мать, – скрипнул зубами входящий в конюшню Борегар Фрик. – Все меньше мне нравится служба у этой проклятой старухи. Мало того, что скупая, так еще… Никто меня, псякрев, не смеет бездарью называть. Мне это все понемногу надоедает.

– Хорошо, что понемногу. – Сибор Понти потер деформированный нос. – Потому что на самом-то деле выхода особого у нас и нет. Маркиза задницы наши прикрывает. А выгонит нас со службы…

– И в три мига нас охотники найдут, – закончила Мерицель. – За наши головы назначена награда, ты забыл?

– Не забыл. – Борегар Фрик вскочил в седло. – Просто унизительно мне слушать, склонив голову, как меня кто-то недотепой да бездарью называет. Но вы правы, хватит слов. Знаем что делать, значит, надо это сделать. В дорогу!

– В дорогу!

Где-то в начале сентября – а кто знает, может, чуть раньше или чуть позже – Геральт добрался до окрестностей Ард Каррайга и смог издалека посмотреть на столицу, на ее внушительные башни и башенки с блестящими медью куполами и шпилями. Остановил Плотву на пригородном холме, близ гигантской свалки, и несколько минут всматривался. Не слишком долго. В основном из-за мух. Но еще он спешил на север. Боялся даже подумать о том, что может опоздать.

С перекрестка он двинулся по тракту в направлении, что указывал дорожный столб. В сторону Бан Феарга.

Таверна «Под Раком и Улиткой» в Бан Феарге, так же, как и все остальные трактиры, принадлежавшие Эзре Метцгенкопу, сменила свою вывеску. Обновленная вывеска, помимо позолоченных букв названия, ввиду нового титула ее хозяина была украшена баронской короной с семью столбами[66] и четырьмя жемчужинами в обрамлении. Вывеска получилась настолько представительной, что несколько первых дней после ее водружения жители Бан Феарга толпами приходили на нее полюбоваться. Ну и вполне естественно, оборот ресторации тоже существенно вырос. С тех пор, как новая вывеска украсила фасад, в «Под Раком и Улиткой» трудно было найти свободное место, заведение было постоянно заполненным.

И сегодня тоже было, поэтому Лозадо Кросс, охранник и вышибала таверны, без радости присматривался к новым гостям, троице всадников, женщине и двум мужчинам. Понимал, что через минуту вынужден будет им отказать. А эта троица, как профессионально заметил охранник, была не из тех, что спокойно восприняли бы отказ. У конопатой женщины с русой косичкой были злые зеленые глаза. На лице одного из мужчин выделялся искалеченный, деформированный нос, второй же был острижен коротко, практически наголо. И все трое были увешаны оружием. Лозадо Кросс чувствовал, что стоит вызвать на помощь остальных охранников, но несколько этого стеснялся – силой его боги не обидели, и до сих пор он вполне справлялся сам, во многих трудных ситуациях. Так что он скрестил руки на груди и решил ожидать развития событий.

А событий, похоже, было не избежать. Конопатая женщина с неприятным взглядом резко подъехала к самому крыльцу, копытами коня почти на ступеньки, причем руку держала на рукояти меча. Тип со сломанным носом подъехал тоже, грохнул о луку седла устрашающей окованной дубинкой.

– Мерицель, Сибор, бросьте, – заговорил сзади тот, коротко стриженный. – Давайте не будем. Вы гляньте только на эту вывеску. Здесь эту золотую корону и буковки наверняка закладывают в цены, мы тут точно переплатим. Поищем другую корчму. Без позолоченной вывески, с простой, но доброй едой. Поехали дальше!

Лозадо Кросс с облегчением выдохнул.

Вывеска таверны «Под Раком и Улиткой» в Бан Феарге была новенькой, краска и позолота на ней казались совсем свежими. Вывеску также украшала большая золотая корона с семью столбами и четырьмя жемчужинами в обрамлении.

Вокруг расходился упоительный запах варившихся раков.

Геральт на миг ощутил желание остановиться и зайти, хотя бы просто затем, чтобы поздороваться со знакомым ресторатором. Однако передумал. Помнил, что в таких заведениях бывают шпионы префекта. А он все же хотел, чтобы Эстеван Трилло да Кунья не узнал об его вылазке на север.

Так что развернул Плотву и уехал.

До окрестностей Рокаморы он доехал ночью. Луна была полной, в имении горел свет, доносился запах дыма. Геральт не собирался ни приближаться, ни тем более въезжать внутрь. Лишь несколько минут он постоял на пригорке, посмотрел. Потом ударил Плотву пяткой, посылая ее в рысь.

Юпитер Мелло, служащий королевского казначейства, обвел пустое помещение недоумевающим взглядом.

– Никого нет? – спросил он недоверчиво. – Никто не явился?

– А, ну да, как бы так. – Йон Берфутс, староста Бан Филлима, поскреб себя по голове. – Выходит, что никто…

– Не понимаю, – нахмурился казначей. – Абсолютно не понимаю. Вчера еще друг друга расталкивали… И неудивительно, имение прекрасное, расположение великолепное… А сегодня будто вымерли все! Никто на аукцион не явится? Не понимаю. Почему?

– Да видите чего, милсдарь… – Староста снова почесал голову. – Спугались людишки-то. Страх их одолел.

– Страх? Перед чем?

– Да говорят… – замялся староста. – Говорят, имение это проклято. Рокамора ведь по-эльфьи – «месть». Хозяин, ведьмак тот, что казнили в Стурефорсе, проклятье мести на него наложил…

– Суеверия! И люди в это верят?

– А как не верить? – Староста отвел глаза. – Когда многие видели…

– Что еще они видели?

– Призрака.

– Что-о?

– Призрак там ночью объявился, на холме близ Рокаморы. Многие видали. Светло было, полнолуние… На призрачном коне, с волосами белыми… Это он, тут и спору нет. Ведьмак тот, что казнили его, возвращается призраком. Чтобы мстить…

– Эх, деревня суеверная! – фыркнул казначей. – Темнота! Призрак им привиделся, олухам! Вот же дурни бестолковые! Недотепы сельские!

По правде говоря, еще дед Юпитера Мелло пахал целину деревянной сохой и срать ходил за амбар, но нынешний королевский казначей предпочитал об этом не помнить.

– И что мне теперь делать? – развел он руками. – Мне начальство приказало Рокамору эту с аукциона продать в пользу казны… Эгей! А вы кто таков будете?

– Прощения прошу, – сказал вошедший. – Верно ли я попал? Аукцион на имение Рокамора, это здесь?

– Здесь, – в один голос подтвердили казначей и староста.

– Но что-то я не вижу желающих. – Вошедший обвел взглядом пустую комнату. – Только я один. Значит, намного выше стартовой цены не должно ведь выйти, правда же?

– Получается, что так, – равнодушно подтвердил Юпитер Мелло. – Что ж, можем начинать. Ваше имя, для порядка.

– Меня зовут Тимур Воронофф.

На хуторе что-то происходило. Уже издалека были слышны бабьи крики и причитания, лай пса. Геральт подъехал ближе.

Прямо у колодца лежал убитый пес. Второй бегал по двору с яростным лаем. У хаты, на скамье, вытесанной из цельного бревна, сидел или, скорее, полулежал хозяин, высокий мужик с головой, замотанной окровавленной тряпкой. Рядом стояла баба в душегрейке, размахивала руками и без устали причитала. Подросток в льняной рубашке присматривался к Геральту исподлобья. На опухшем его лице виднелся след удара бичом.

– Убили мне мужика, покалечили! – выла баба. – И как только управы нет на таких злодеев! И как только земля их носит, чертовых детей!

– Что тут случилось? – спросил Геральт из седла. – Напал на вас кто?

– А напали, добрый господин, напали! Разбойники с пекла родом, чтоб их холера! Девка одна и громил двое! Девка конопатая была, что индюшачье яйцо, а у громилы одного нос был костлявый. Во двор въехали как в свой, без спроса сразу коней поить начали. Пес их облаял, так взяли его и убили, засекли. Мальчишка бросился пса спасать, так его нагайкой огрели. Мужик мой выскочил туда с топором, прогнать их хотел, так его та девка, гадина, мечом по голове… Сами посмотрите… Выживет, не выживет, кто знает… Такие бандюги бессовестные, где ж на них управа… Прям ведьмак на таких нужен… Ведьмак! А говорят, что одного ведьмака в тюрьме в Стурефорсе казнили. Как же так-то? Ведьмака в тюрьму бросают да казнят, а разбойники по стране свободно ездят, людей калечат?

Раненый мужик застонал, заохал. Баба вновь начала причитать. Геральт, мгновение подумав, вытащил из шкатулки флакончик с Иволгой. И вручил его бабе.

– Это на рану, – велел он. – Поливайте при смене повязки. Должно помочь.

– Ох, спасибочки вам, добрый господин!

Через день быстрой езды, поднявшись на очередной пригорок, Геральт увидел вдалеке тех самых разбойников с пекла родом, бандюг бессовестных, на которых, как утверждала баба с хутора, управы не было, и земля носила их совершенно зазря. Женщина со светлой косичкой на светло-сером коне. И двое громил в бригантинах. У одного из них, Геральт готов был спорить, нос был сломанным и искривленным.

Вся троица мчалась на север, торопя коней.

Геральт придержал Плотву, не спешил съезжать с холма. Хотел, чтобы трое всадников отъехали подальше. Было бы нежелательно, если б они догадались о слежке. След их потерять он не боялся.

Потому что догадывался – да что там, был уверен – куда они направляются.

Мать Ассумпта из Ривии уже несколько часов стояла на коленях перед алебастровой статуей богини Мелитэле. О том, чтобы ей каким-то образом помешать, ни одна из младших жриц даже не думала. Нэннеке, Флавия, Айлид и Здравка так же тихо и спокойно застыли на подставках для коленопреклонения. Молясь, мать Ассумпта впадала в транс и, как считалось, в это время устанавливала с богиней ментальный контакт. Было ли так на самом деле или нет, значения не имело. Жрицы были глубоко верующими, а для такой веры невозможного не существовало.

Свечи уже гасли в фестонах из воска, рассвет уже начинал светиться в витражах, когда мать Ассумпта поднялась с колен.

– Опасность, – тихо сказала она младшим жрицам. – Нам грозит опасность. Пусть калитка будет закрыта, закрыта постоянно, днем и ночью. И не впускайте чужих, никого.

Перед самой ночью, уже после заката, но еще в сумерках, он увидел бабу-ягу, летящую через лес в большой деревянной ступе и заметающую за собой следы метлой. Тварь промелькнула совсем близко, на мгновение он даже увидел ее огромные оскаленные зубищи.

Баба-яга направлялась в сторону деревни – Геральт уже слышал раньше с той стороны лай псов и перезвон пастушьих колокольчиков. Кому-то в этой деревне – вероятнее всего, ребенку – грозила опасность. Деревне был нужен защитник.

Но Геральт торопился на север. Боялся даже подумать о том, что может опоздать.

Городок Спинхэм Геральт миновал ранним утром. На мгновение взглянул на стройную башню ратуши, на кружащих вокруг нее птиц. Потом поехал дальше.

Те, кто все еще верил в нее, считали богиню Мелитэле покровительницей женщин, их прибежищем и надеждой. Всех женщин, вне зависимости от возраста, статуса и происхождения. И вне зависимости от профессии. Так что было вовсе не удивительно, что в «Лорелее», знаменитом веселом доме в городке Спинхэм, хранилось изображение покровительницы – золотая фигурка богини в ее материнском облике, то есть беременной, с округлившимся животом. Откуда фигурка появилась в заведении, не знал никто. Но хранили ее бережно и довольно редко вынимали из тайника. Для этого должен был найтись какой-то важный повод.

Сегодня такой повод был.

Пампинея Монтефорте зажгла свечку и поставила ее перед фигуркой.

– Богиня, – произнесла она тихо. – Сделай так, чтобы там, на том свете, ведьмак Престон Хольт обрел наконец заслуженный отдых. Дай ему там в изобилии всего того, чего в жизни имел мало или вообще не имел. А если согрешил в чем, то прости ему, отпусти грехи. Нет на этом свете безгрешных.

Зоэ, Фервида и Ипполита, девочки из «Лорелеи», стояли рядом, склонив головы. Зоэ вдруг шагнула вперед, поставила перед фигуркой богини вторую свечку.

– Это… – неловко кашлянула она, заметив вопросительный взгляд Пампинеи. – Это для того второго ведьмака… Того, молодого.

– Но ведь он, – вздохнула Пампинея, – наверное, еще жив?

– Ну я так, – шепнула Зоэ, – так, про запас…

Все склонили головы. Богиня смотрела на них золотыми глазами.

До перекрестка Геральт добрался поздно вечером. И узнал этот перекресток сразу, и помог ему в этом ворон. На сей раз не целая их туча, а всего один ворон. Он кружил над перекрестком и каркал.

Если бы Геральт был более опытен или если бы вслушался внимательней и задумался поглубже, то, может, и узнал бы в карканье ворона предостережение. Возвращайся, каркал ворон. Не езжай на север, там ждет опасность. Возвращайся.

Но для Геральта карканье было лишь карканьем. Предупреждения Геральт в нем не уловил. Подстегнул Плотву и двинулся дальше.

На север.

Ворон каркал.

Лежащему на обочине человеку разбили голову дубинкой или булавой, да к тому же по его ключице и груди шла кровавая борозда, след удара мечом.

Геральт подъехал ближе; присмотрелся, не спешиваясь.

Убитый, похоже, был траппером, охотником. Сброшенная с дороги распряженная телега была нагружена ловушками, силками, капканами и другими причиндалами трапперского промысла. Удивительным было то, что на телеге оставались нетронутыми несколько связок шкур, причем дорогих – бобровых, лисьих, куньих. Кто бы ни убил траппера, очевидно сделал это не с целью грабежа.

Если бы Геральт напряг мозги, то, может, и догадался бы, почему погиб траппер и что из его имущества было нужно убийцам. А если бы догадался, то избежал бы очень больших неприятностей.

Но Геральт не догадался. Подстегнул коня.

На север. В сторону городка Франкталь.

И храма богини Мелитэле в Эльсборге.

За городком Франкталь, в долине с тем же названием, дубовые и буковые леса уже частью оделись в осенние цвета, ярко контрастирующие с темной зеленью сосен и елей. По дну долины тек извилистый ручей, в одной из его широких излучин виднелся окруженный стеной комплекс Эльсборг с храмом богини Мелитэле.

Рощица белоствольных берез, примерно милях в двух от храма, скрывала руины старинной фермы, полуразрушенный домик из кирпича и жалкие остатки деревянных строений. Именно это место троица, за которой следил Геральт, выбрала для привала, а поскольку смеркалось, то, скорей всего, также и для ночлега.

Геральт остановился неподалеку, среди букового леса.

Пришло время принимать решение.

Их трое, думал Геральт, глядя на руины, из-за которых подрагивали языки костра. Трое, и одного Артамон называл мастером меча. Справлюсь ли?

Он решил ждать до рассвета. Даже если кто-то из троицы не спал и дежурил, перед самым рассветом сон сморит любого. Наилучшие шансы, подумал он, даст мне внезапность.

Он ждал. Долго.

Над горизонтом появилась тонкая полоска зари. Предвестница восхода.

Геральт встал и обнажил меч.

Он двигался бесшумно, однако их кони, похоже, все же его почуяли, какой-то из них всхрапнул и топнул копытом. Но это была единственная реакция.

Огонь догорающего костра освещал пролом, дыру, зияющую в полуразрушенной стене. Он направился туда. Вошел в пролом, осторожно обходя разбитые кирпичи. Сделал еще один шаг. И этот шаг его погубил.

Он наступил на железо. Челюсти капкана сомкнулись, ухватив его за лодыжку, острые зубы пробили наголенник. Боль заставила его сесть, отложить меч, двумя руками схватиться за дуги капкана, чтобы развести их. Не удалось, вонзившееся железо держалось слишком крепко, пружина не поддавалась. В этот самый миг кто-то выскочил из укрытия, схватился за цепь ловушки и дернул за нее, поволок Геральта по земле. Геральт сложил было пальцы в Знак, но этот кто-то сильно пнул его в локоть, помешав. Еще двое выскочили из темноты, на Геральта посыпались удары окованных дубинок. Несколько раз он получил по голове. Получил по рукам, которыми прикрывался, услышал, как хрустнула кость. Получил по пальцам, те мгновенно онемели. Боль ослепила.

Кто-то ударил дубинкой по дужкам капкана, вбивая стальные зубы еще глубже в лодыжку, усиливая боль. И еще один удар, зубы дошли до кости. Геральт невольно закричал. Дубинка ударила его в ключицу, другая в ребра, потом в колено, потом опять по руке, по перебитым пальцам. И по голове. И опять по голове, очень сильно. В глазах вспыхнуло, а потом мир рассыпался в дрожащую мозаику.

– Хватит, – сказала Мерицель. – Хватит, а то убьете его. Если уже не убили! Он вообще дышит еще?

– Дышит, дышит, – заверил Сибор Понти, срывая у ведьмака с шеи медальон. – Живой он.

– Надо бы еще крови, – прикинул Борегар Фрик. – Для лучшего впечатления.

– Раны на голове сильно кровоточат, – высказал экспертное мнение Понти.

– Вот и славно. – Мерицель уселась ведьмаку на грудь и широко резанула его ножом по лбу, под самой линией волос. И в самом деле, кровь тут же запульсировала из раны, волной заливая лицо и шею.

– Так пойдет? – Мерицель встала.

– Идеально, – оценил Фрик. – Ну же, давайте его на мула. Привяжем как-нибудь, чтоб не упал.

– И к калитке, к калитке. Пока еще совсем не рассвело.

– Не уследили, бездари, кха-кха… – Маркиза Цервия Эррада Граффьякане раскашлялась, грохнула посохом об пол, сама чуть не упав при этом.

– Это вы допустили, кха-кха, – прокашляла она, – чтобы мой Артамон погиб. Это из-за вас, из-за вашей бездарности и бестолковости от моего Артамона мне осталась лишь эта урна…

Мерицель, Сибор Понти и Борегар Фрик покорно внимали. Никто из них не поднял понуро опущенной головы, чтобы проследить за взглядом маркизы, устремленным на стоящую на камине урну с прахом чародея Артамона из Асгута. Урна была из окрашенной в черный цвет майолики, а украшал ее герб чародея – три золотые птички на синем поле, d’azur a trois merlettes[67] d’or.

– Воистину, – тяжело дышала и кашляла маркиза, – прогнать бы вас стоило… Бездари вы, прочь бы вас выгнать… Но сейчас есть у вас шанс вину облегчить… Проявить себя. Слушать, что приказываю!

Троица склонилась еще ниже. Маркиза умолкла, грохнула посохом в пол.

– Последнюю волю Артамона, – зашамкала она беззубым ртом, – следует исполнить. Тот храм в Эльсборге и те жрицы, что прислуживают ведьмакам… Мой Артамон хотел, чтобы они все умерли злой смертью. Значит, так они и должны умереть, от железа и огня… И этот малолетний ведьмак вместе с ними… Так что слушать мое повеление…

– Отворите калитку, святые сестры, – застонала Мерицель с истинным трагизмом в голосе. – Раненого ведьмака везем, молодого ведьмака, израненного ужасно! Помощь потребна!

– Впустите ж нас поскорее! – Борегар Фрик, как оказалось, тоже мог бы делать карьеру в театре. – Ведьмак чуть дышит, без помощи помрет!

Крохотное окошко в калитке открылось, кто-то выглянул в него. Усаженный на трапперского мула Геральт, собрав все силы, хотел крикнуть, предупредить – но держащий его Сибор Понти стянул на шее аркан, лишив голоса.

– Откройте, добрые женщины, – преувеличенно рыдала Мерицель. – Ведьмак кровью истекает страшно!

Засов калитки скрежетнул и заскрипел, щелкнул замок. Геральт, почти теряя сознание, перебитыми пальцами нащупал в кармашке пояса амулет, металлический кружок размером с монету. Собрав остатки сил, он трижды нажал выпуклость, полудрагоценный камень гелиодор, известный также как золотой берилл.

Заскрипели дверные петли, створки калитки начали понемногу расходиться. Мерицель и Фрик потянулись к рукоятям мечей.

Внезапно послышалось громкое жужжание, словно бы огромного насекомого, быстро переходящее в пронизывающее крещендо. Перед калиткой храма возник светящийся овал, в нем замаячил неясный силуэт. А в следующую минуту из овала появилась невысокая женщина в мужской одежде.

Враи Наттеравн мгновенно сориентировалась в ситуации, поняла, к чему идет дело.

Из поднятых рук магички вырвался не то туман, не то свечение, внутри которого кружился рой маленьких искорок, будто бы светлячков. Враи прокричала заклятие, и тогда туман опустился и окутал сперва морды коней, а потом и головы всадников.

Все три коня встали на дыбы, два из них сбросили седоков наземь. Несущий Геральта мул с силой взбрыкнул и обоими задними копытами ударил в пах коня Борегара Фрика. Фрик удержался в седле, но он уже вопил, бешено дергался, обеими руками пытаясь отогнать от лица туман и светлячков, что атаковали его яростно, словно рассерженные пчелы. Наконец капитулировал, развернул бесящегося коня и с криком ускакал в темноту. Оба коня без всадников помчались вслед с душераздирающим ржанием. Сибор Понти и Мерицель на земле кричали от ужаса и боли, бестолково размахивая руками в попытке отогнать кусающие им лица и уши искорки. В конце концов оба бросились бежать и бежали так быстро, что почти догнали своих коней, скачущих за Фриком.

Кроме упомянутого взбрыка, несущий Геральта трапперский мул сохранял полное спокойствие. Несмотря на это, Геральт обвис и упал бы, но Враи Наттеравн вовремя подбежала и удержала его, громким криком призывая на помощь. Калитка храма открылась, высыпали жрицы.

Но Геральт уже этого не видел. Он уплыл куда-то, очень далеко.

Он просыпался в темноте и неподвижности. С болезненно сухим и опухшим горлом.

И просыпался в боли. Боль пронизывала его, как наконечник стрелы, дергающими, пульсирующими спазмами, распространяясь от ноги до позвоночника, до черепа, до глаз.

Иногда он был в сознании. Иногда не был, но тогда ему снилось, что он в сознании.

Иногда ему казалось, что он умер. Потом внезапно воскресал и думал, что сейчас умрет. Или если не сейчас, то уже завтра. Потом возвращалась боль, а он хотел, чтобы так и случилось. Чтобы боль отступила, хотя бы перед смертью. Чтобы скорей наступило завтра. Наконец бы наступило завтра.

А потом наступало завтра и все начиналось вновь.

Из того утра в его памяти осталось немного.

Кто-то громко стонал, захлебывался стоном. До него не сразу дошло, что стонет он сам. Вокруг была суета, движение, он ощущал это, в глазах мелькали тени, мелькал дрожащий и неверный свет, он чувствовал чад свечей и воска, чувствовал перебивающий его острый запах лекарств и эликсиров. И аромат храмового мыла.

Спиной ощущал болезненную твердость стола, на котором он лежал. Потом эта твердость внезапно исчезала, а он уплывал в глубину, погружался, тонул. Тонул блаженно, ибо боль тогда проходила. На минуту.

Вокруг был дрожащий свет. И голоса. Голоса неясные, искаженные отзвуком, эхом, будто из-под воды – или сверху воды, словно бы это он был в глубине.

– Пусть все выйдут, слишком тесно стало! Пусть останется лишь кто-то, кто разбирается в лечении!

– Это, наверное, я.

– Прекрасно. Остальных дам попрошу выйти, вам тут делать нечего.

– Пойдемте, девочки, помолимся.

– Хорошо, матушка.

– Ох и покалечили же его… И ведь люди это были, не чудовища.

– Все потому, что этот юный ведьмак вместо того, чтоб с чудовищами биться, все время с людьми связывается. Дело такое, сегодня он их, завтра они его… Да, впрочем, неважно.

– Давай руки, дезинфицируем. Это что, спирт? Отлей немного в стаканчик.

– Кровотечения нет…

– Могут быть внутренние, проверим это позже. Ощупай ему голову. Вмятин никаких не ощущаешь? Повезло, голове сильно досталось, но череп вроде бы не треснул. Откуда только эти спазмы?

– Взгляни на его глаза. Зрачки разъехались…

– Лед! Нужен лед, много льда… Стой! Нет времени. Дай мне это ведро, я заморожу воду заклятием.

– Я не чувствую пульс! Черт возьми, не чувствую пульс!

– Прислушайся получше. Это ведьмак. Двадцать ударов в минуту норма, десять-пятнадцать под эликсирами.

– Рана на лбу глубокая, надо зашить. Я промою и обезболю, ты зашей. Умеешь?

– Конечно умею.

– Займемся рукой. Локтевая кость цела. Лучевая сломана, со смещением. Нужно сложить кость обратно. Помоги мне… У тебя хорошо получается. Виден опыт. Уже когда-то делала это?

– Делала, дорогая госпожа магистр, делала. Не раз.

– Что с ним?

– Потерял сознание. От боли.

– Я не успела обезболить… Ну, что сделано, то сделано. Сейчас руку надо зафиксировать. Шины и бинты здесь найдутся?

– Найдутся. Это лазарет. Здесь у нас есть все.

– Пальцы и ладони страшно разбиты, на глазах опухают. Но, похоже, не переломаны… Запястья тоже целы… Но перевязать надо. Бинт, пожалуйста.

– Что с его ногой? Откуда такая рана? Это укус?

– Да, но укус железом. Железные зубья с обеих сторон лодыжки. Я уже видела такие травмы. Это был волчий капкан. Большая берцовая кость цела…

– Но малая сломана. И опухоль растет быстро…

– Тело кости сломано. Практически вдребезги… Не знаю, удастся ли избежать ампутации…

– Даже не думай об этом! Используй магию. И вот этот эликсир.

– Что это?

– Не спрашивай, используй.

– Как пожелает госпожа жрица. Теперь постараюсь соединить кость, связать кровеносные сосуды и залечить ткани мышц. Временно не мешай мне, нужно сосредоточиться, это трудное заклинание…

– У тебя кровь пошла из носа…

– Вытри, пожалуйста. Мне надо иметь свободные руки.

* * *

– Ну, что можно было сделать, мы сделали. Остальное покажет время. Но у меня хорошие предчувствия. Организм молодой, к тому же ведьмак. А опеку вы ему тут обеспечите высокого класса, я уже убедилась… Потому как хорошо у нас вышло, уважаемая жрица. Хорошо вышло. Давай сюда этот спирт.

– Меня зовут Нэннеке.

– Очень приятно. А я Враи Наттеравн. Целительница.

– Высокого класса целительница, если могу добавить. Воистину мастерица[69].

– У меня была высокого класса ассистентка. Останусь здесь, если позволите, еще на несколько дней. Посмотрим, что будет, когда опухоль спадет.

– Будем только рады. Я так понимаю, ведьмака ты хорошо знаешь?

– Знакома с ним, ну и задолжала ему услугу. И есть возможность этот долг закрыть. Я бы предпочла, чтобы такого не произошло, но что ж поделать. Этого я и боялась. Этот ведьмак притягивает неприятности, словно магнитом.

– Ни убавить, ни прибавить.

– Нэннеке?

– Да?

– То, что ты использовала… Тот отвар… Наперстянка, черная бузина, ландыш, еще что-то. Что это было?

– Ведьмачий эликсир. Называется Черная Чайка.

– Вы его изготавливаете? Здесь, в храме?

– А как же. После нашего совместного медицинского приключения я люблю тебя, Враи. Но рецептуры все равно не дам.

* * *

Иногда ему казалось, что он мертв. А потом боль возвращала его к жизни.

А потом наступал завтрашний день и все начиналось снова.

В воздухе пахло снегом. Ведьмак глубоко выдохнул, втянул в себя воздух. Ощущение было – как от удара ножом в легкое.

Все еще мороз, подумал он. Март, снега тают, но все еще мороз.

Он закутался в толстый плащ, единственную мужскую одежду, которая нашлась в храме. Неизвестного происхождения плащ удалось отыскать в каком-то из уголков подвала. Он был в плачевном состоянии; выглядел так, будто несколько лет им укрывали уголь на телегах, а потом еще несколько лет выстилали собачью конуру. Но отчистить его удалось, подошел он неплохо и неплохо же защищал от холода.

Из его собственной одежды не уцелело практически ничего. Почти все, в том числе и его прекрасную куртку с серебряными шипами, и кожаные наголенники, пришлось разрезать ножницами – тогда, в сентябре прошлого года, когда он в паршивом состоянии попал на операционный стол в храме. Потребовалось некоторое время, пока жрицы смогли собрать ему какие-никакие одежду и обувь, закупившись ими в городке. Кое-кто из женщин умел шить, так что удалось подогнать и то, что не подошло. Времени на это было навалом. Ведьмак смог встать с постели лишь в середине декабря. А потом потянулись долгие недели долечивания и возвращения в форму.

Из того сентября, как и из последующих недель, некоторых вещей он помнить не хотел, мечтал стереть их из памяти. Боль, унизительная неподвижность в шинах, лубках и повязках, не позволяющая ему самостоятельно выполнять простейшие действия. Начиная от самых обычных, из-за чего кормили его с ложечки, а поили через трубку, – и заканчивая менее обычными, но еще более унизительными, когда Нэннеке или другая жрица брала его за член, чтобы правильно вставить его в стеклянную утку с горлышком. Ему не хотелось помнить пробуждений с губами, сухими как картон, языком как сосновый колышек, слюной как застывающий столярный клей. Не хотелось помнить агонии переворотов со спины на живот для лечения пролежней.

Позже он часто выходил на улицу, и не только ради возвращающих в форму тренировок. Он не хотел и не мог без отвращения смотреть на постель, в которой провел тринадцать недель, самых поганых недель своей жизни.

Тающий иней капал с веток.

Когда он подошел к конюшне, Плотва, как обычно, приветствовала его громким всхрапом. Геральт похлопал кобылу по шее, по ходящим под кожей мышцам. Кобыла вернулась к нему через неделю после того случая, перед самым осенним равноденствием. Троица бандитов хоть и увела лошадь вместе со всем скарбом Геральта, но через неделю гнедая кобылка вдруг объявилась перед калиткой храма, без седла и иной упряжи, зато с оборванным поводом. Ведьмак, на тот момент прикованный к больничной койке, узнал об этом гораздо позже, когда Плотва уже стояла в храмовой конюшне и питалась храмовым овсом. Какой была история кобылки, что ей пришлось пройти, каким чудом она вновь попала к калитке – узнать было невозможно.

Радость от возвращения Плотвы сильно смягчила досаду Геральта от потери мечей и медальона, равно как и сбруи со вьюками, а в тех, в первую очередь, его ведьмачьих эликсиров. Жрицы, впрочем, пообещали восстановить в своей лаборатории все содержимое шкатулки, все до единого эликсиры. Трудились над этим целый месяц, но, как они заверили, работа закончилась успехом. У Геральта не было причин им не верить.

И все же потеря медальона и мечей была болезненной.

Аллейкой меж голых деревьев он пошел в сторону мыловарни. У кадок там работало несколько послушниц, разносились ароматы ромашки, розмарина, ландыша и других пахучих ингредиентов мыла, которые ведьмак не смог определить. Послушницы весело переговаривались за работой, смеялись. Атмосфера в храме, как он смог оценить, была жизнерадостной. Не без причины. Приказ о депортации, объявленный храму местными властями, был бессрочно отложен. По официальной версии власти приняли во внимание ухудшающееся состояние матери Ассумпты из Ривии. По неофициальной же это явилось результатом вмешательства маркграфа Верхней Мархии, каковое до местных властей донесла комендант службы охраны мархии, Елена Фиахра де Мерсо. Кроме этого, комендант де Мерсо разогнала гражданские пикеты у храма и, по слухам, строжайше запретила местным властям организовывать их впредь. Посетила храм, поинтересовалась, как идет излечение Геральта, пожелала здоровья матери Ассумпте и охотно приняла подарок в виде ящичка фирменного мыла.

Он услышал за плечами покашливание. Обернулся. Сестра Нэннеке, как обычно, носила на лице на редкость суровое выражение, более подходящее кому-то постарше, чем ее неполных тридцать лет. У Геральта было вполне достаточно времени, чтобы к этому привыкнуть.

– Холодно, да?

– Теплеет.

– Но понемногу. Зайдем внутрь. У меня есть кое-что тебе рассказать.

– Понемногу теплеет, – начала она, лишь только они вошли. – Снег почти весь сошел. Дороги стали проезжими. Я этим воспользовалась и выбралась в Спинхэм. Угадаешь, куда именно?

Геральт угадал, но молчал.

– Госпожа Пампинея Монтефорте, – продолжала жрица, позволив себе легкую улыбку, – хранит о тебе приятные воспоминания, я бы сказала, что даже благодарные. Чем же это ты такую благодарность заслужил, а? Ха, Геральт, ну ладно молодые барышни из «Лорелеи», но завоевать себе, хммм… Симпатию самой хозяйки, дамы с многолетним опытом, ну это нечто.

Геральт не отреагировал, нутром чуя провокацию и хитрость. Он не верил, что Нэннеке узнала правду. Госпожа Пампинея весьма настаивала на секретности, потребовала от ведьмака поклясться в том, что об их маленьком тайном приключении никому не проронит ни слова.

Нэннеке всячески постаралась изобразить лицом персону, отлично информированную, но тактичную, такую, что знает, но не скажет. Геральт и глазом не моргнул.

– А в придачу, – жрица не сдавалась, – госпожа магистр Враи Наттеравн, спешащая тебе на помощь на крыльях магии и спасающая тебя своим медицинским искусством. И ей ты, похоже, когда-то услужил, как я полагаю. На будущее добрый совет, мальчик. Держись подальше от чародеек. Чем дальше, тем лучше, поверь мне.

Геральт и на сей раз не моргнул. Нэннеке была явно разочарована.

– Вернемся, однако, к Спинхэму и веселому дому «Лорелея», – продолжила она. – Не без повода я нанесла визит в это заведение. Такие места – богатейший источник информации. В компании дам мужчины бывают весьма разговорчивы, многие в интимной обстановке хвастаются известными им секретами, чтобы подчеркнуть свою значимость и свой статус. Так что если ты хочешь узнать о делах, о которых шепчутся в кулуарах, смело отправляйся в ближайший бордель. Желаешь послушать, что я там узнала?

– Желаю.

– Как ты наверняка догадываешься, я расспрашивала про маркизу Цервию Эрраду Граффьякане, которая, по твоим словам, стояла за покушением на тебя и планом нападения на храм. Для начала нам придется вернуться в прошлое, лет на шестьдесят с лишним, в последние годы правления короля Дагреада. Маркиза – тогда еще не маркиза, а всего лишь некая девица Цервия – завязала роман с Артамоном из Асгута, влиятельным чародеем из академии в Бан Арде. Ей тогда было семнадцать лет, сколько же было ему, не знал никто. Через несколько лет Цервия вышла замуж за старого маркиза де Граффьякане, но связь с Артамоном не прервала, продолжала с ним встречаться. Потом маркиз умер, а маркиза-вдова родила ребенка. Официально посмертного ребенка, законного сына и наследника маркиза с титулом графа. Но всем было известно, что это внебрачный ребенок и что отец его – Артамон.

– Чародей? Зачал ребенка?

– Случается, вовсе не так редко, как об этом думают. Но факт, нечасто. Так что ходили слухи о том, что беременность маркизы есть результат магических экспериментов Артамона.

Молодой граф был подопечным чародея и ненаглядным чадом для маркизы. И, как обычно и бывает в таких случаях, вырос разгильдяем и оболтусом, которому все было дозволено и все делишки сходили с рук. А делишек было немало. Юнец обожал устраивать скандалы, лез в разборки и драки. Власти смотрели сквозь пальцы, никто не рисковал заполучить себе во враги маркизу, частую гостью при дворе, или могущественного чародея.

– Догадываюсь, что кончилось все плохо.

– Даже очень плохо. Как-то раз граф в компании двух дружков затеял скандал в таверне в пригороде Ард Каррайга. Присутствующий при том гость, человек будто бы довольно пожилой, отругал и поставил на место юнцов. Те, казалось бы, послушались и покинули заведение. Но когда этот гость выходил, напали на него, намереваясь избить. Да вот только не на того напали. Вышло так, что этот старик оказался профессионалом и здорово поддал всем троим. Дружки сбежали с разбитыми носами, а вот граф бросился на противника с ножом и ранил его. Как оказалось, тот до сей поры еще сдерживался. И лишь будучи раненым, показал, на что способен. Страшно избил графа, руками и ногами. С трагическим исходом. Не помогли ни медики, ни магия. Молодой граф умер, не приходя в сознание.

– А старик?

– Его и след простыл. А искали его везде и долго, ибо маркиза сошла с ума от ярости и пустила в ход все свое влияние. Так же и Артамон. И тут кто-то пустил слух, что этот старик был ведьмаком. Был или нет, никому доподлинно не известно, но маркиза с чародеем объявили войну. Предложили даже королю проект указа о признании всех ведьмаков преступниками, чтобы поставить их вне закона. Король – а тогда правил уже сын Дагреада, Эоин, – само собой, отказался. Примо, не было доказательств, что убийца действительно ведьмак. Секундо, нельзя применять групповую ответственность. Терцио, в пограничных мархиях чудовища досаждали поселенцам и ведьмаки были нужны.

Но маркиза и Артамон не остановились, по-прежнему обвиняли ведьмаков в гибели сыночка, втайне распускали о них лживые слухи. А через несколько лет чародей написал и отпечатал свой опус магнум[71] – «Монструм, или Ведьмака описание». С известным тебе результатом. К тому же почти наверняка именно Артамон и маркиза оплатили нападение на Каэр Морхен. И вооружили толпу.

– Что из всего этого вышло, – вздохнула жрица, – видит каждый. Престон Хольт узнал об Артамоне, вероятно, от кого-то из тех троих, которых до этого убил. Артамон распрощался с жизнью, маркиза в безутешной скорби запланировала месть. Хольт закончил жизнь на эшафоте, но достаться должно было и тебе, и нашему храму. Старуха ловко это устроила, ибо никаких доказательств нет. То, что во время казни Хольта одного из бандитов ты видел в ее свите, – к сожалению, слишком мало.

– Для меня, – процедил Геральт, – достаточно.

– Мне не нравится, – поморщилась Нэннеке. – Мне не нравится то, что ты говоришь, мальчик. Месть – отрада для людей мелких и примитивных. Не забывай об этом.

– Трудно забыть. У меня до сих пор еще все болит.

– Ты выздоравливающий. Пока еще не в полной форме. Я ведь говорила, что пока рано заканчивать лечение.

– Нет, самое время. Я уеду завтра. Но хотел бы до этого… Мать Ассумпта все еще болеет?

– К сожалению, да. – Лицо Нэннеке вновь приобрело суровое выражение. – И, к сожалению, улучшения незаметно. И, к сожалению, насчет остального ничего не изменилось. Мать Ассумпта все так же не хочет тебя видеть.

Он долго молчал.

– Она… – спросил он наконец. – Она так и не сказала почему?

– Нет, причины она не назвала. – Жрица пронзила его взглядом. – Но прежде чем занемогла, пока ты лежал в полубреду, она несколько раз молилась и была в трансе. А в трансе она видит разное. Что именно она там увидела, я не знаю и знать не хочу. Прямо очень не хочу. Ты, головой ручаюсь, не хочешь этого ровно так же. Так что давай ограничимся фактами. Мать Ассумпта не хочет тебя видеть. И все на этом. Обойдись тем, что она просила тебе передать. Несколько слов. Которые, советую, восприми серьезно.

– Что это за слова?

– Ты на перекрестке, Геральт.

На перекрестке, подумал ведьмак. На перекрестке воронов.

– Я уезжаю завтра, – сказал он сухо.

– Твоя воля, – ответила она столь же сухо. – Не стану тебя задерживать.

Назавтра, рано утром, Нэннеке проводила его до самой калитки.

– У меня, – прервала она долгое молчание, – есть для тебя подарок.

– Что это?

– Повязка. Для волос. И для того, чтоб скрыть этот жуткий шрам на лбу. Такой шрам бросается в глаза, и если что – любой его запомнит. А ты, что-то мне кажется, предпочел бы не задерживаться ни в чьей памяти. Так что носи повязку.

– Спасибо.

– Может, мне не стоит спрашивать, – она взглянула ему в глаза, – но я спрошу. Куда теперь тебя боги поведут?

– Первым делом… – Геральт не торопился выдавать ни свое направление, ни цель. – Первым делом мне надо заехать в Бельвуар…

– Ты не в курсе текущих событий. – Нэннеке, как всегда, угадала точно. – Тимур Воронофф переехал из Бельвуара. Со всей семьей. Живет теперь в бывшей усадьбе Хольта, которую выкупил.

Геральт удивился, но и обрадовался. Оказалось, ему не придется делать крюк через Западную Мархию, Рокамора была у него как раз по дороге.

– Спасибо за все. Поблагодари от меня мать Ассумпту и всех остальных. И скажи, что я прощаюсь.

– Позволишь пару слов на дорожку?

– Само собой. – Он вскочил в седло. – Само собой, Нэннеке.

– Месть, – сказала она, распахивая калитку, – это отрада лишь для людей мелких и примитивных.

– Знаю.

– Месть поставит тебя вне закона.

– Знаю.

– Так что езжай и…

– Да?

– И поубивай этих гадов.

У въездных ворот Рокаморы Геральта повстречал знакомый ему здоровяк – в куртке, пошитой из слишком многих кроличьих шкурок, – некоторое время назад бывший привратником в Бельвуаре. Он занялся конем ведьмака, бросил взгляд за плечо Геральта и явно удивился, не обнаружив там рукоятей мечей. Передал поводья подбежавшему конюшонку, мальчику с виду лет десяти.

На площади шумно веселились трое детей, занятых пусканием корабликов из коры по огромной луже, явно из растаявшего снега. Компанию им составлял полосатый кот. Кот первым и увидел ведьмака, замяукал и удрал. Детишки подняли головы. Младший тут же захныкал.

Из дверей главного дома выскочила светловолосая женщина, громко созывая детей. Подбежала к ним, младшего ухватила под мышку, среднего ребенка цапнула за руку, старшего погнала криком; помчалась обратно в дом, чуть не упала, запнувшись о собственную юбку. С криком добежала до двери и захлопнула ее за собой.

Вскоре дверь открылась, и из нее вышел Тимур Воронофф. На сей раз он не носил свой вышитый камзол с декоративными пуговицами, а был в простом сером шерстяном жилете.

– Привет, ведьмак. Рад видеть тебя в добром здравии.

– Что случилось? – Геральт кивнул на дверь. – Это из-за меня? Я что-то не так сделал?

– Нет, ничего, – покривился Воронофф. – Но с предрассудками трудно бороться… Особенно укоренившимися. Есть такое суеверие, знаешь. Что будто бы ведьмаки воруют детей. Или появляются внезапно, словно за своей собственностью, и требуют отдать, ибо отец неосторожно дал обещание… Отдашь мне то, что у тебя есть, но о чем ты сам не знаешь. Неожиданность, понимаешь? Знаешь ведь эти легенды?

– Слышал что-то вроде.

– Я тоже, – хмыкнул агент, – слышал что-то вроде. Будешь смеяться, но о том, что младший из моей троицы должен появиться, я узнал, возвращаясь из долгой поездки, совершенно неожиданно. Вот он как раз и был тем, о чем я не знал, и тому подобное. Вот только я никому ничего не обещал, никакому ведьмаку. Но пойди объясни это женщине. Так что давай воспользуемся входом для прислуги, чтобы жену лишний раз не нервировать.

Во времена Хольта в людской всегда был кто-то из прислуги. Сейчас не было никого. И беспорядок был побольше, чем раньше. Геральт уселся на указанную ему скамью, Воронофф вышел. Вернулся быстро, с продолговатым свертком под мышкой.

– Мечи Хольта, – сообщил он коротко. – А это его медальон. Он хотел, чтобы все это попало в Каэр Морхен.

Геральт развернул сверток. Взял серебряный меч с изящным округлым навершием. Обнажил клинок. Тот засверкал даже в полумраке людской. Он уже видел когда-то этот меч. Знал вытравленные на лезвии руны и их значение.

Медальон Хольта изображал голову змеи с огромными ядовитыми зубами.

– Это, – Геральт отдал агенту медальон, – оставь у себя и сохрани. Пока. Мечи я возьму. Они мне нужны.

– Хольт хотел…

– Я знаю, чего он хотел. Он мне сам сказал. Я исполню его желание. Когда настанет время. Хольт оставил что-то еще?

– Письмо. Для тебя.

Письмо было запечатано сургучом с оттиснутой на нем головой змеи с медальона Хольта. Геральт спрятал конверт за пазуху.

Воронофф кашлянул, достал из кармана платочек, вытер им губы.

– До меня дошли вести о том, что случилось с тобой в канун равноденствия. А поскольку ты появляешься у меня через целых полгода, полагаю, что дело было серьезное. А выражение твоего лица не оставляет сомнений в том, зачем тебе мечи Хольта. Возможно, тебе будет интересно узнать, что вдовствующая маркиза де Граффьякане уволила со службы трех известных тебе личностей, каковых ранее скрывала в своем палаццо, в качестве причины указав их бандитские деяния, о которых она, маркиза, будто бы ничего не знала. Уволенной троицей тут же заинтересовался префект да Кунья, однако троица, явно предупрежденная, исчезла, не оставив следов. Найти их будет непросто, если вообще возможно.

– Кто хочет, – поморщился Геральт, – тот добьется.

– Ага. В народных поговорках всегда так.

– Женщину зовут Мерицель. А двоих остальных?

– Сибор Понти и Борегар Фрик. Понти это тот, что со сломанным носом. Фрик, что может тебя заинтересовать, известен как мастер меча.

– Есть какие-то еще подсказки?

– Подозреваю, – Воронофф вытер губы платочком, – что они разделились. И что бежали из Каэдвена. Однако им придется искать средства на жизнь, каждому по отдельности. Существуют места, где им подобные ищут работу. Я бы поинтересовался такими местами. У тебя, кстати, как с финансами?

– В смысле с деньгами? Не очень.

– Дам тебе пятьдесят марок наличными и тысячу двести в дорожных аккредитивах. Столько я остался должен Хольту после погашения расходов, которые он просил погасить. В основном речь шла о выходных пособиях для бывшего персонала Рокаморы. Между прочим, имение больше не называется Рокамора. Теперь это Солнечная Долина.

– Очень мило. Сейчас, когда Хольта не стало, чем ты занимаешься, если можно спросить?

– Спросить всегда можно. Тружусь торговым представителем. Но если появится кто-то новый из Каэр Морхена, то охотно вновь займусь агентской деятельностью. Тебя это тоже касается, если выразишь такое пожелание.

– Временно не выражу. Прощай, Воронофф. Спасибо за все.

Письмо Хольта было написано на очень хорошей бумаге, приятной на ощупь, почерк был четким, словно печатным, чернила нигде не пролились и не расплылись.

Геральт перевернул лист. На обратной стороне виднелись несколько рисунков; он долго присматривался к ним, сперва не понимая, что на них изображено. Наконец до него дошло. Начерченные несколькими штрихами силуэты изображали вооруженных мечами фехтовальщиков. В фигурах и позициях финтов и ударов. Один силуэт, сообразил он, изображал фехтовальщика в пассо ларго, другой в параде порта ди ферро. Остальные нужно было рассматривать внимательнее. Время для этого было.

Он вывел Плотву на тракт. Как обычно, кобыла прекрасно слушалась, ей достаточно было легкого нажатия коленом и мягкого прикосновения к шее ремнем поводьев.

Небо на севере темнело.

Но он направлялся на юг.

Главные городские ворота Ард Каррайга были открыты настежь, их никто не охранял. Геральт въехал, пригнув голову под железной решеткой.

Со стороны рынка были слышны голоса и музыка, точней, в основном ритмичный грохот барабана. Из улочки внезапно выкатился смеющийся и поющий хоровод. Последний в хороводе, дядька в смешной трехрогой шапке, отцепился, встал у стены и начал отливать.

Геральт обождал, пока тот закончит.

– А что это тут у вас происходит? – спросил он наконец. – Торжество какое, что ли?

– Не знаете? – Дядька в шапке несколько раз подпрыгнул, застегнул портки и обернулся. – Не знаете? Так вы, милсдарь, не иначе тогда издалека явились? С чужих краев?

– С чужих краев, это правда. И издалека.

– Иначе и быть не может, иначе знали бы вы, что это и впрямь торжество и праздник великий, для всей столицы, ба, да для всего королевства! Свадьба у нас, милсдарь, свадьба, и притом непростая! Два знаменитых и враждующих рода меж собой примиряются, Вайкинены с Финнеганами! Юный Редферн, сын графа Гордона Финнегана, сегодня в жены берет прекрасную барышню Людмиллу, дочь Сириуса Вайкинена, Озерной Мархии маркграфа!

– Вот так новость.

– Новость-новость, да и праздник великий! Вся столица гуляет, дворян много понаехало, танцы да гулянки повсюду, мед да пиво рекой текут, милсдарь пивовар Грохот сто бочонков на рынке поставить велел!

– Пивовар Грохот.

– Именно так! Ибо след знать тебе, милсдарь чужеземец, что сын пивовара, юный господин Примиан, превесьма счастью молодых поспособствовал!

– Поспособствовал.

– Как есть поспособствовал! И свидетелем, дружкой на свадьбе стал! Пойдемте на рынок с нами, сами увидите…

– Пойду, вот скоро пойду. А пока укажите мне дорогу, пожалуйста…

– Рад буду! Куда?

– К палаццо Граффьякане.

Вдовствующая маркиза Цервия Эррада Граффьякане отпустила горничных, остаток еженощного ритуала она привыкла выполнять самостоятельно.

Зажгла масляную лампадку на стоящей близ кровати подставке. Свет был необходим, в темноте спальни она могла бы не сразу отыскать ночной горшок, а пользоваться им приходилось, причем несколько раз за ночь.

Перед зеркалом причесала гребнем остатки волос. Из ночного столика вытащила хрустальную бутылочку и сделала из нее солидный глоток. Усмехнулась при этом, кое-что вспомнив. Наполняющая бутылочку жидкость изумрудного цвета была легким снотворным, что ученые в Бан Арде сумели извлечь из одного из ведьмачьих эликсиров, которые в канун равноденствия прошлого года сумели добыть наемники маркизы. Усыпляло это средство прекрасно, может быть и потому еще, что чародеи щедро заправили его крепким алкоголем.

Маркиза улеглась в постель. Лишь теперь, что тоже было частью ритуала, она сняла с шеи бриллиантовое колье и повесила его на специальную стоечку, рядом с иными колье, кулонами и ожерельями. Среди них на почетном месте висел медальон, изображающий голову волка с оскаленными клыками. Маркиза дотронулась до медальона, снова усмехнулась. Ей приятно было вспоминать тот момент, когда ей преподнесли медальон и заверили, что носивший его ведьмак был замучен до смерти.

С улыбкой на губах она и уснула.

Она не знала, что разбудило ее. Может, шорох, может, дуновение воздуха. Она открыла глаза. И увидела прямо перед своим лицом медальон, голову волка и его оскаленные клыки. Увидела кулак, держащий цепочку медальона.

И глаза с расширенным змеиным зрачком.

Ведьмак присматривался к ней сверху, беззвучно и неподвижно.

Маркиза почувствовала под собой теплое и мокрое; поняла, что от страха обмочилась в постель. Застонала, сжала веки, почувствовала страшный спазм в горле и груди.

Когда через миг она открыла глаза, ни ведьмака, ни медальона уже не было. Удалось, подумала она, борясь со спазмом в горле, он ничего мне не сделал, побоялся, сбежал. Я еще достану его, подумала она, он у меня еще пожалеет…

Я еще жива, подумала она.

И умерла.

Падал дождик, мелкий, но затяжной, и потому достаточный для того, чтобы узкие улочки речного порта Пиана превратить в липкую грязь. Тут и там на грязи лежали напиленные доски, теоретически призванные обеспечить передвижение по городу без риска увязнуть. Однако лежали эти доски редко, и прыжки с одной на другую напомнили Геральту Каэр Морхен и ведьмачьи тренировки «на гребешке».

Через пару десятков таких прыжков ему все же удалось найти то, что он искал. Хату под прогнившей и поросшей мхом соломенной кровлей и прилегающую к ней конюшню. Дверь хаты украшал большой пучок соломы.

Геральт толкнул дверь, кривую и неподатливую, кое-как вставленную в дверную раму. Набрал в легкие воздуха и вошел. Нащупал в темноте и отодвинул задубевшую от грязи рогожу.

Внутри, в слабо освещенном светильниками и свечами полумраке, за столами сидело несколько мужчин. За примитивной стойкой бармен протирал фартуком пивную кружку.

Геральт откашлялся и сплюнул на пол. И стал ждать.

– Кличут как? – прохрипел после долгой паузы ближайший из мужчин, меряя Геральта злым взглядом из-под густых седых бровей.

– Эсау Келли.

– Сойдет. Твоя очередь будет за Любодрогом. Вон он, там сидит.

– Ясно. – Геральт уселся у столика в углу. Он успел уже хорошо узнать ритуал.

Местами встреч охранников, ищущих работу, были, как правило, кабаки, и, как правило, самые поганые, расположенные на окраинах городков, в районах безлюдных, гнусных и опасных. Общепринятым сигналом и знаком, что это то самое место, был висящий на двери пучок соломы.

Прямо на входе гостя словно тараном шибало тяжелым смрадом мерзкого пива, пота, мочи, чеснока, капусты, заношенных портянок, старой обуви и черт знает чего еще. Все это требовалось вынести и смело войти, тем самым давая понять, что ты свой.

У охранников были свои собственные обычаи и традиции, некоторые из них почти что ритуального характера. Впервые посещая заведение, требовалось смачно сплюнуть на посыпанный опилками пол. Это был знак принадлежности к цеху. Остальных, пробующих войти, от этой мысли отговаривали. Порой весьма решительно и порой даже насильственно.

Тому же, кто проявил знание традиций, позволяли располагаться. Ему указывали, кто последний за заказами на работу и за кем будет его очередь. Потом можно было делать все что угодно. Или же сесть в углу и не делать ничего. Геральт всегда выбирал именно этот вариант. Оглядевшись, садился и начинал соблюдать традиции.

К самым необычным можно было отнести хоровое пожелание здоровья в ответ на чье-нибудь чихание, звучащее как «Ну обосрись еще!». Если кто-то поднимал тост за короля, полагалось встать и выпить. Вопрос, за какого именно короля, считался бестактным и подлежащим наказанию, в основном словесному. А если приходилось пользоваться сортиром по малой нужде, то в случае наличия компании надо было быстро произнести формулу «Заговор на ворона!»; тем, кто ее не произнес, мочились на сапоги и штанины.

Вся эта братия торчала в кабаке, квасила от души, трепалась, вспоминала прошлые победы и поражения, заработки и потери, играла в кости, дремала, опершись о стену или сложив голову на стол, или же просто сидела неподвижно, уставившись в пространство.

Время от времени – достаточно редко – кто-то входил и громко объявлял, сколько человек требуется, для чего и за сколько. Счастливчики, чья очередь пришла, выходили – или отказывались в пользу следующих, сами ожидая более выгодного предложения. Часто бывало, что кто-то покидал заведение и очередь, устав ждать или решив поискать счастья в ином месте.

Время от времени прибывал кто-то новый. Геральт в этих случаях ничем не выдавал, что заинтересован, но присматривался ко входящим очень внимательно.

Первые ориентировочные адреса в Каэдвене и немного полезной информации он получил от знакомых почтальонов из Нижней Мархии. Благодаря этой информации нашел заведение, что регулярно посещали охранники в поисках работы. Было это уже в первых числах апреля, в окрестностях форта и гарнизонного городка Бан Глеанн. Не обнаружив, однако, ни здесь, ни в нескольких иных каэдвенских городках ни следа Мерицель, Понти или Фрика, ведьмак пересек границу на реке Понтар и навестил расположенный уже в королевстве Аэдирн городишко Ранкур. Ранкур, стоящий на торговом пути из Ард Каррайга в Венгерберг, был популярен как среди охранников, так и среди нанимающих их путешествующих купцов. На обочинах тракта то и дело попадались скелеты людей и коней, и это мотивировало купцов инвестировать в охрану. Поэтому текучка в Ранкуре была большая, но несмотря на это, Геральт и здесь не напал на след разыскиваемых. Зато, о чудо, неожиданно подошла его очередь, и в качестве охранника купеческого каравана он отправился в Хагге, лежащий на столь же популярном маршруте, ведущем далеко, в конечном счете до самого Горс Велена в королевстве Темерия.

Хагге оказался мрачным местом, лежащим в тени еще более мрачного замка. В замке квартировал сильный военный отряд, будто бы готовый отразить возможные очередные попытки завладеть приграничными территориями, каковые попытки время от времени предпринимали маркграфы каэдвенской Нижней Мархии. Благодаря этому войску в городке процветал публичный дом, а в заведении для ищущих работы охранников нередко встречались дезертиры. Меж домов клонящегося к упадку города рылись в грязи свиньи, блеяли козы, плескались в лужах утки.

И здесь Геральт тоже не нашел ничего. И его впервые охватили сомнения. Его поиски, начал он подозревать, были сродни поиску иглы в стоге сена, причем неизвестно было, тот ли это вообще стог, на том ли лугу, да и вообще в той ли местности.

Но он не отступал. Пересек очередную границу и попал на территорию королевства Редания, где возобновил поиски в поселении Белый Мост, речном порту на водном маршруте, ведущем в Новиград. В Белом Мосту в кабаке охранников царила теснота, однако очень быстро стало значительно свободней. Поскольку реданийская стража устроила налет на это заведение и арестовала больше половины присутствующих, оказавшихся в розыске за различные преступления, по большей части неуплаченные штрафы. К счастью для Геральта, ни его выдуманное имя, ни описание внешности не фигурировали ни в одном разыскном листе, а посему он мог спокойно продолжать свои поиски.

Следующей остановкой оказался пригород небольшого городка Травна, также расположенного на Понтаре. И именно там счастье наконец улыбнулось ему – он напал на первый след и информацию. Информация, по правде сказать, была мутной, туманной и нечеткой, но была. Пренебрегать ею не стоило. Геральт пошел по следу. И попал в порт Пиана.

И находился именно тут в данный момент.

Заскрипела кривая дверь.

– Уважение братству!

Голос был странно гнусавым, будто бы у говорящего был заложен или поврежден нос. Геральт поглубже отодвинулся в угол и во тьму.

– Есть работа! – объявил гнусавый. – Мне в помощь нужны двое, эскорт до Ринде, четверть кроны в день. Есть желающие?

– Тебе, Понти, – отозвался после паузы седобровый, – уже говорили: не будь тем, что у коня под хвостом. А ты, как молва доносит, по-прежнему это самое и есть. Проявил ты себя. Так что дураков себе в помощь в другом месте ищи.

– Ну то есть нет желающих?

– С тобой – нет.

– Ха, воля ваша, не хотите – не надо, захотите – не будет! Холера с вами!

– Ну а с тобой сам знаешь что.

Скрипнула дверь.

Геральт встал.

Все началось сразу же, лишь только он вошел в конюшню.

Сибор Понти, вероятно, узнал его в зале, а может, приметил стоящую в конюшне Плотву, поскольку с бешеным ревом кинулся на Геральта с вилами, едва тот вошел. Геральт без труда уклонился, смеясь про себя. Атаковать ведьмака чем-то столь тяжелым и неудобным, как вилы, было идеей неразумной, практически сумасшедшей. До Понти это никак не доходило, он метался, ревел и колол, а ведьмак уклонялся и уходил от ударов, как тень. В конце концов Геральту надоело, он сократил дистанцию, схватился за черенок вил, вырвал его у Понти из рук и врезал тому черенком прямо в кривой нос. Понти зарычал, упал на колени и схватился за лицо. Меж пальцев закапала кровь.

– Где Мерицель и Фрик?

Сибор Понти что-то нечленораздельно загнусавил. В общем-то удар черенка вил исправил ему нос, выровнял его, но, несмотря на это, бандит продолжал гнусавить, пожалуй, даже хуже, чем раньше. Видимо, сместились какие-то хрящи в носу.

– Где Мерицель и Фрик?

– Пошел ты на… Сучий потрох… Мутант…

Геральт сорвал со стены моток пенькового жгута, забросил веревку сзади на шею Понти. Закрутил, в узел вставил подхваченный с земли колышек.

– Где Мерицель и Фрик?

– Пошел…

Геральт левой рукой натянул жгут, а правой повернул колышек.

– Пощады… – захрипел Понти. – Не убивай…

– Говори.

– Бо… охранял кортеж… какой-то важной птицы из Оксенфурта… Должен быть там до сих пор… О Мерицель ничего не знаю… Клянусь…

Геральт повернул колышек еще на четверть оборота.

– Отправилась к морю… – захрипел Понти, безуспешно царапая и дергая душащую его петлю. – Хотела уплыть… куда-то далеко… Не убивай…

Геральт вспомнил сентябрь, канун равноденствия. Утро. И Понти, бьющего его по рукам и голове окованной дубинкой.

Повернул колышек. Сильно и резко, преодолевая сопротивление. Сибор Понти уже не мог даже хрипеть, лишь вытянулся. Внезапный смрад оповестил о том, что его сфинктер расслабился.

Геральт повернул колышек еще на пол-оборота. Для верности.

Университетский городок Оксенфурт был людным, шумным, душным и вонючим. Геральт чувствовал, что долго тут не выдержит, он уже устал проталкиваться сквозь толпу и задыхаться от смрада. Места встреч охранников с пучком соломы на дверях он найти не смог. Может, и к лучшему, ибо не уверен был, как отреагировало братство на труп Понти в конюшне. С того случая прошла ровно неделя.

Он немного повыспрашивал – безрезультатно – по корчмам и кабакам. В одной из таверн, где утром на его вопросы лишь пожали плечами, он решил позавтракать. После завтрака же он собирался убраться куда подальше от городка Оксенфурт и возобновить поиски Мерицель и Борегара Фрика в других местах.

Однако события пошли по другой колее.

– Ведьмак?

Борегар Фрик сменил внешний вид. Он позволил волосам отрасти, но не стал их стричь, в результате его голову украшал теперь растрепанный ореол седоватых кудрей.

Он без приглашения уселся напротив, поправив на поясе мешающий меч.

– Ты меня тут разыскивал, – начал он без предисловия, – чтобы со мной рассчитаться. За то дело, в Каэдвене. Не отпирайся.

Геральт не имел ни малейшего намерения отпираться.

– Ничего не скажешь, ты упорный, – продолжал Фрик. – В целом ничего странного, и я бы иначе не поступил на твоем месте. Но есть одна загвоздка. Если речь идет о драках, особенно с использованием оружия, то закон в Оксенфурте строг и безжалостен, а стража вездесуща. Так что если ты нападешь на меня где-то в людном месте, а я тебя убью, то сяду за криминал. Даже если это будет в рамках самообороны. Поэтому, если ты уже позавтракал, предлагаю отправиться в безлюдное место, где нас никто не увидит, когда мы будем решать наши вопросы, и где закон нас не достанет. Пойдет?

– Пойдет. А меч этот – мой.

– Неправда, – покачал головой Фрик. – Он мой. Военный трофей.

– Добыча грабителя.

– Да как хочешь назови. Позавтракал?

– Позавтракал.

– Ну пойдем тогда, пока солнышко выше не поднялось. Не люб-лю в жару такими делами заниматься.

Несмотря на относительно раннее время, на улицах Оксенфурта уже становилось людно, все купцы и перекупщики уже открыли свои магазинчики и ларьки, уже начинали вонять отработанным фритюрным маслом все закусочные и харчевни. Начинались шум и сутолока. Но Фрик вел ведьмака в переулки, в которых все еще было пусто и тихо. Наконец он повернул в узкий проход позади огромного амбара, и тот вывел на закрытый с четырех сторон двор.

Фрик огляделся, носком сапога проверил твердость грунта.

– Пока мы не начали, – сказал он, – у меня есть предложение.

Дело в том, – продолжал Фрик спокойным голосом, – что Мерицель, которую ты ищешь так же рьяно, как и меня, не слишком хороша на мечах. И в бою с тобой шансов у нее не будет. А я расположен к ней, мы были любовниками. Предложение следующее: не ищи ее, брось. Поклянись, что не станешь ее искать, и я подарю тебе жизнь. Позволю уйти.

Геральт молчал.

– Ты молод, вся жизнь впереди. В Пиане ты задушил Сибора, ну и хватит с тебя. Пусть твоя месть на этом и закончится. Договорились?

– Нет. Не договорились.

Фрик атаковал без предупреждения, коварно, изогнувшись в полуобороте, быстро выхватил меч и из обратного полуоборота нанес удар, целясь в голову. Геральт отклонился настолько незначительно, что лезвие лишь чуть коснулось его. Меч уже был в его руке, и он тоже ударил, коротко, целясь в висок. Фрик парировал, принимая удар на рикассо, отскочил.

– Ты сам этого хотел, – процедил он.

Завертел мечом. Правой ногой исполнил гран пассату, мечом круговой удар, он же молинетто. Не может быть, пронеслось в голове у Геральта, этого не может быть, ведь это же финт Хольта. Сейчас будет мандритто в левый висок и снова молинетто… Я парирую…

Он парировал удар.

Сейчас будет контратемпо пассо ларго левой ногой, молинетто и трамаццоне. Финт Хольта. Смертоносный финт, от которого нет защиты.

Рисунки Престона, подумал он. В письме. Те набросанные фигурки… Рисунки, изображающие…

Фрик ударил молниеносно, шагнул в пассо ларго, закрутил молинетто и изогнул корпус для коварного трамаццоне. Но Геральт не стал парировать. Он сблизился с противником, так близко, что грудью столкнулся с Фриком. И без замаха вбил ему в глаз ус гарды своего меча. Глазное яблоко подалось с мягким чуть пружинящим сопротивлением, тонкие кости глазницы хрустнули, сталь гарды вошла в мозг. Глубоко.

Геральт вырвал меч, отскочил. Борегар Фрик стоял неподвижно, с ужасно перекошенным лицом. Потом накренился и рухнул навзничь, как бревно.

Он был мертв еще до того, как упал.

Он почуял раньше, чем увидел.

Запах, что нес ветер, был ему совершенно незнаком, не напоминал ничего, что он знал, и не ассоциировался ни с чем, что помнил. Лишь через минуту, поднявшись в стременах и ловя ветер и этот запах, он осознал, что синева вдали – это не только небо и что совсем не тучи выстроились так странно – это горизонт. Что вот оно, то, чего он до сих пор не видел. И что так сильно хотел увидеть.

Море.

Первым его желанием было пустить Плотву в галоп, чтобы как можно быстрей добраться до этого моря, чтобы увидеть его вблизи, чтобы лучше почувствовать его запах, чтобы прикоснуться. Попробовать на вкус, насладиться.

Он сдержал себя.

У него были еще дела.

С холма дорога вела вниз, по заросшему высокой травой пологому склону. Над склоном высился старый бор, пугающий густым и темным подлеском. Вниз вела дорога, теряющаяся в лесном молодняке. У дороги, у самой рощи, стоял одинокий хутор. Хата с кровлей из новенького соснового гонта, два сарая, амбар, ровный забор вокруг, за ним двор, копающиеся в песке куры. Из трубы хаты вился дым. Перед хатой, у коновязи, стоял сивый жеребец.

Геральт знал, кому он принадлежал.

Знал также – выложил за это знание золотую десятикроновку с портретом новиградского иерарха, – кому принадлежала хата. Там проживал главарь местных контрабандистов. Каждый, кому возмечталось ступить на палубу одного из ошвартованных в соседнем заливе корабликов, должен был сперва посетить главаря и внести соответствующую – и немалую – оплату. Но после этого можно было уплыть куда-нибудь далеко. Достаточно далеко, чтобы стереть за собою все следы и оторваться от любой погони.

Он поторопил Плотву, двинулся вниз, к дороге. Услышал высокие детские голоса, увидел нескольких детей, игравших на склоне, на желтом песочке, что вскрыла расщелина. Дети не обратили на него внимания, поглощенные игрой.

Он съехал вниз, выехал на дорогу.

Дверь хаты открылась, и на пороге показалась Мерицель.

Сразу увидела ведьмака, рванулась бегом к своему коню. Ухватилась за гриву, рассчитывая с разбега вскочить в седло. Жеребец испугался, кинулся вперед, поволок по земле Мерицель, застрявшую в стремени. Похоже было на то, что женщине не избежать удара копытами, но ей вовремя удалось высвободиться. Осталась лежать на песке, лицом вниз. Жеребец поскакал по дороге.

Геральт видел, как Мерицель в припадке ярости бьет по земле кулаками, услышал ее крик, отчаянный и злой.

Он не торопился. Знал, что успеет. Что она не сможет сбежать от него.

И услышал карканье.

На верхушке высокого дерева среди старого темного бора сидел ворон. Громко каркая.

И на этот раз Геральт уловил предупреждение.

Заметил движение на опушке бора. Травы, растущие там, задвигались, закачались странно. Что-то блестящее мелькнуло среди них. Что-то поползло вниз по пологому склону.

Среди травы попадались проплешины – песок, щебень и камни. Они и позволили увидеть. Длиной почти в две сажени плоское, красноватое, сегментированное тело, каждый сегмент которого был снабжен парой подвижных ярко-желтых ножек. Огромная плоская темно-бурая голова с парой длинных антенн и мощными челюстями.

Сколопендроморф полз вниз по склону, извиваясь лентой, время от времени поднимая башку и двигая антеннами. Полз прямиком к играющим в песке детям.

Ворон каркал.

Мерицель подхватилась с земли, помчалась к своему коню, который спокойно стоял на дороге меньше чем в полумиле. Вскочила в седло, бросила коня в галоп, подгоняя его криком. В мгновение ока исчезла за поворотом дороги.

Геральт не смотрел в ее сторону. Она внезапно перестала его интересовать.

Важным было другое. Другой выбор.

Он соскочил с седла. Быстрым шагом двинулся наискось по склону, наперерез подползающему гаду. Так, чтобы пересечь ему дорогу, чтобы оградить детей.

Он потянулся через плечо, обнажил клинок.

Dubhenn haern am glandeal,morc’h am fhean aiesin.Мой блеск пронзит темноту,мой свет рассеет мрак.

Ведьмак шагал по пологому склону.

Дул ветер с моря.

Кузнечики прыгали из-под ног.

Словарь используемых фехтовальных терминов в порядке их появления в тексте

Все названия действий и ударов взяты автором из итальянской боевой традиции XVI – ХVII веков, в первую очередь из трактата итальянского мастера фехтования Акилле Мароццо (первая половина XVI века), жившего и преподававшего в Болонье, – однако не только из него.

При этом названия позиций (прима, секунда, терция, кварта и октава) относятся к более позднему историческому периоду и с вышеупомянутой системой никак не связаны. Здесь следует заметить, что герои этих терминов не употребляют, они фигурируют только в авторской речи, и то лишь в одном месте – в самом начале тренировок. Сюда же относится термин «меццоцеркио», означающий дословно «полукруг», движение меча, и ряд других терминов, о которых ниже.

Итак, названия ударов, позиций и перемещений по Мароццо.

МОЛИНЕТТО – исходный термин «молинелло» происходит от итальянского «мельница» и обозначает вращательное движение мечом, из которого могут быть нанесены различные удары с любой точки вращения, неожиданно для противника; «молинетто» – один из таких ударов.

МАНДРИТТО – термин составлен из итальянских mano, «кисть руки», и dritto – «правый, прямой»; обозначает любой удар справа, конкретную траекторию уточняет последующий термин, например «мандритто ТОНДО» в 11-й главе означает круговой горизонтальный удар справа.

РОВЕРСО – термин происходит от корня «реверс», обратный, и является антонимом термину «мандритто», то есть обозначает удар слева.

ПАССО ЛАРГО – «длинный шаг», прямой перевод с итальянского.

ГРАН ПАССАТА – «максимально длинный шаг», как правило со сменой ведущей ноги.

СЕРПЕНТИНА – от serpent, «змея». Позиция, в которой левая рука ложится на слабую часть своего клинка (рука либо в перчатке, либо на незаточенной части!), угрожающая противнику уколом.

КОНТРАТЕМПО – «в ответ на действие (темпо) противника», в тексте намекает на то, что Геральт пытается контратаковать, защищаясь.

ТРАМАЦЦОНЕ – происхождение слова неясно, предположительно от amazzare, «сильно ударить»; группа вращательных ударов, отличающихся от молинетто направлением их нанесения.

Должны признаться, что термины, использованные автором в 12-й главе (в отличие от 4-й главы, описанные в которой удары и связки можно легко воспроизвести в реальности), науке в нашем лице неизвестны и, предположительно, являются плодом фантазии автора.

Конкретно речь идет о названиях ударов «альфа», «дельта», «вольта» и «ангелика»; уточняющие термины к ним известны, но далеко не всегда вообще относятся к ударам – так, «аффондо» обозначает просто «шаг вперед».

В 21-й главе, в описании рисунков Хольта, автор, однако, вновь возвращается к трактату Мароццо. Это явно следует из того, что в наиболее распространенном сетевом переиздании трактата гравюры с пассо ларго и защитой ПОРТА ДИ ФЕРРО («железная дверь» по-итальянски) тоже расположены рядом. Указанная защита является одной из основных в итальянском фехтовании; строго говоря, это целая группа позиций, как и мандритто – группа ударов.

Загадкой остается, был ли последний прием Геральта подсказан ему рисунками Хольта, или же он придумал его в последний момент сам. Сам же прием крайне нетипичен и, строго говоря, не является фехтовальным; названия его у автора нет.

post Resurrectionem – после Воскрешения (лат.).

Нумерация стихов Псалтири в православии отличается; у автора нумерация католическая, 25:7. (Здесь и далее примеч. пер.)

Блазон, краткое описание герба – «в золотом поле единорог вздыбившийся черный» (фр.).

«Королевства Каэдвенского новое описание» (лат.).

Дорожная повинность.

Находящейся по эту сторону гор (лат.).

Удар с размахом, при котором оружие описывает круг.

Удар по полукруговой траектории.

Диагональный удар справа налево сверху вниз.

⁴ Обратный диагональный удар слева направо сверху вниз.

¹ Большой шаг.

² Максимально возможный шаг.

³ Вращательный удар, род молинетто.

Ремень для подвески стремян, крепится к седлу.

«Договор с дьяволом» (пол.); изначально просто любой рукописный документ, от греч. «хирограф», значение изменилось после возникновения легенды о пане Твардовском, именно цирограф и подписавшем.

В серебряном поле отрубленная голова вепря червленая (фр.).

Прямая аллюзия на оду Мицкевича «К молодежи». Перевод Н. П. Семенова.

В точку, конкретно.

Французский кулинар и философ XVIII–XIX вв.

Прославленнейший (лат.).

Не игнорируя это.

Вероятно.

И снова.

Город (лат.).

Совет (лат.).

Преступление (лат.).

Восемнадцать (лат.).

Мир вам.

Один из пионеров польской фантастики и хоррора, «польский Эдгар По». Перевод В. Спринского.

В XIII–XV вв. укороченная мужская одежда с короткими или длинными рукавами.

День зимнего солнцестояния.

Месяц эльфийского календаря, начинающийся с Мидинваэрне.

Цетнар не равен центнеру и не имеет однозначного соответствия, в разных странах и регионах составляя от 45 до 65 кг.

Имя историческое, маркграф Баварии в IX–X вв.

Ручной ткацкий станок.

Карацена – польский чешуйчатый доспех.

Оба имени «говорящие»: Деянира – жена Геракла, погубившая его отравленной рубашкой, Герцелоида – мать Парсифаля, давшая ему рыболовную сеть вместо кольчуги.

Эта фраза – дословная цитата из самого первого рассказа автора.

Что-то грядет, странное, как весна. Мне страшно (англ.).

Солнцестояние (лат.).

Фехтовальный термин, означающий защиту, от слова «парировать».

Уникальная книга.

Фантастическая негеральдическая гербовая фигура, изображающая стилизованную птицу с короткими пучками перьев вместо лап.

Нет закона – нет преступления (лат.).

Деревянное оружие, используемое как учебное в фехтовании (пол.).

Ничего нового (лат.).

Перевод Б. Пастернака.

До востребования.

Вид сытного супа с мучной заправкой.

«Говорящая» фамилия; имя одного из демонов в «Божественной комедии» Данте, в классическом переводе М. Лозинского – «Собачий Зуд».

Повторим снова (лат.).

С пожеланием счастья и до свидания.

Прославленный и великолепный.

Одноклассник (лат.).

Кроме как по праву существования (лат.).

Никто не признается виновным до тех пор, пока он не будет осужден (лат.).

И нет никакого шанса на прощение, если пролита кровь (лат.).

Последняя казнь… казнь смертная (лат.).

Приблизительно «Его Великолепие», титул ректоров учебных заведений.

Действуйте осмотрительно (лат.).

Перевод М. Зенкевича.

Cтрого говоря, клепсидрой называются водные часы, но автор использует здесь это слово в значении «настольные песочные».

Высокий двурогий женский головной убор, напоминающий кичку.

Месть сладка – особенно для женщин (англ.).

Вертикальная линия на гербе.

Мерлетта, или дроздица, строго говоря, не соответствует мартлету, однако последний характерен для английской геральдики и во французской отсутствует.

Экклезиаста.

Здесь игра слов, женщина-магистр и мастерица в польском одно и то же слово, mistrzyni.

Перевод Н. Холодковского.

Шедевр, дело жизни, «главное произведение».

Перевод Г. Муравьевой.