Joseph Gies and Frances Gies

LIFE IN A MEDIEVAL CITY

Copyright © 1969 by Joseph Gies and Frances Gies

Published by arrangement with Harper Perennial,

an imprint of HarperCollins Publishers

All rights reserved

Перевод с английского Анны Щениковой-Архаровой (Пролог, главы I–VI) и Ольги Гавриковой

(главы VII–XVI, После 1250 года, Генеалогическое древо графов Шампани)

Карты выполнены Вадимом Пожидаевым-мл.

Подбор иллюстраций Екатерины Мишиной

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© О. В. Гаврикова, перевод, 2022

© А. В. Щеникова-Архарова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022 Издательство КоЛибри®

Будучи историками-любителями, авторы выражают признательность четырем профессиональным историкам за бесценные критику и помощь: доктору Сильвии Л. Трапп; Элис Фримен Палмер, профессору истории Мичиганского университета; доктору Джону Ф. Бентону, профессору истории Калифорнийского технологического института; доктору Дж. Ли Шнейдману, доценту истории в Университете Адельфи, и доктору Питеру Ризенбергу, профессору истории Университета Вашингтона в Сент-Луисе. Особенно многим авторы обязаны Джону Бентону, ведущему исследователю истории средневековой Шампани, который дал множество ценных подсказок, предоставил доступ к редкому материалу, а также прочел рукопись даже не единожды, но дважды.

Большая часть исследований производилась в двух крупнейших библиотеках: Библиотеке Стерлинга Йельского университета и Библиотеке Ньюберри в Чикаго.

Особую благодарность авторы приносят четырем людям, которые помогли «оживить» конструкции готического собора: здесь имеются в виду Роуэн и Ирен Ле Конт, художники-витражисты, создавшие оконные композиции для Вашингтонского собора, а также Р. Т. Феллер и Джон Фанфани, руководитель и помощник руководителя строительных работ в Вашингтонском соборе.

И наконец, упоминания здесь достоин каждый из многочисленных французских граждан, чья помощь способствовала нашим исследованиям во Франции.

Западноевропейские города, в наше время столь устремленные в будущее, были рождены в Средневековье. К 1250 году они уже существовали и даже процветали не только на древних средиземноморских берегах, но и в Северо-Западной Европе. Последующее повествование является попыткой изобразить, как протекала жизнь в середине XIII века в одном из обретающих новую жизнь древних городов — в Труа, столице богатой исторической области Шампань, епископской резиденции и, прежде всего, месте проведения двух из знаменитых Шампанских ярмарок.

В давние времена, когда войска Юлия Цезаря располагались лагерем в Галлии и стояли биваком в Британии, немногие поселения в Северо-Западной Европе достойны были назваться городом. Упоминанию Лютеции (Парижа) нашлось место в «Записках» Цезаря, где описана ее гибель в огне. Но по большей части политический склад здесь был слишком неразвит, торговля незначительна, а религия примитивна, чтобы способствовать возникновению на этих землях поселений значительнее деревни. Обширные территории оставались неосвоенными.

Римские легионы строили дороги, создавали рынок сбыта сельскохозяйственной продукции для местного населения и привечали торговцев в своих укрепленных лагерях. Одним из таких мест была небольшая деревушка, расположенная в месте слияния Сены и значимого военного пути — Агриппиевой дороги. Марк Аврелий возвел здесь башню, а последовавшие за ним императоры, в частности Аврелиан, нашли применение в качестве базы для войск. Подобно другим городкам, имевшим в основе военный лагерь, Трикасы постепенно обрели облик мирного поселения: солдаты гарнизона создавали семьи и заводили детей с местными девушками и оседали здесь после увольнения, обрабатывая земли за пределами лагеря или выполняя ремесленные работы в его стенах. Развиваясь из армейской базы в административный центр, городок обзаводился высокими каменными стенами и привлекал новых жителей: сборщиков налогов, чиновников, поставщиков армейского снаряжения, искусных мастеров и чернорабочих, в том числе военнопленных, пригнанных из глухих германских и фрисландских земель. В те годы Труа едва ли мог бы соперничать не только с блестящими городами Южной Европы, но даже с Парижем, который уже к III веку мог похвастать тремя банями, ареной для театральных постановок и стадионом для конных бегов. В Труа, вероятнее всего, одни бани все же были, и в этом смысле он не отличался степенью благоустроенности от других северных городков.

Христианская церковь обеспечила мощный импульс для развития многих подобных городков на задворках северных территорий, несмотря на то что первые проповедники далеко не всегда с восторгом были приняты местным языческим населением и религиозными вождями. Те правители Труа, кто твердо держался веры отцов, — как и везде, таковых случалось немало — произвели целый ряд христианских мучеников. Но с тех пор, как церкви довелось причислить к своим сынам императора Константина, христианству был открыт путь и здесь. В IV и V веках епископства возникают во всех концах географической карты. Традиционным местом расположения епископской резиденции стал римский административный центр, выросший на месте бывшего лагеря легионеров. Новый церковный истеблишмент не мог обходиться без услуг и продукции местных крестьян и ремесленников. Для обозначения этих епископских городов возникло новое слово — cite (city), производное от латинского слова civitas, которым было принято называть обнесенное стенами поселение.

По мере того как Римская империя теряла уверенность, слабела власть и римских наместников, чем не медлили воспользоваться христианские епископы. К середине V века престиж имени епископа Труа был настолько высок, что, когда в окрестностях появились гунны, именно у него искали защиты все жители.

Лишь недавно город подвергся нападению вандалов; гунны же Аттилы имели репутацию еще менее дружелюбного народа. Епископ Лупус послал священника и семь служек умилостивить врага, однако по несчастливому стечению обстоятельств эта миссия потерпела поражение. Напуганная белыми одеяниями служек, лошадь Аттилы вздыбилась. Предводитель гуннов, сочтя, что перед ним колдуны, убил делегатов на месте. Лишь одному молодому служке удалось спастись и передать эту историю.

Затем Аттила отбыл сражаться с римлянами, готами, бургундцами и франками, которые при его приближении немедленно прекращали воевать друг с другом, чтобы встретить нового врага. Получив отпор, Аттила со своим слегка потрепанным войском отправился на восток, и Труа вновь лежал у него на пути. Жители города вновь в ужасе обратили взор к епископу Лупусу. На сей раз Лупус отправился к гуннам самолично и внезапно добился успеха. Аттила пощадил Труа и, довезя епископа с собой до Рейна, с почестями отправил его домой. Вопреки проявленной дипломатической ловкости изначально Лупус был ославлен коллаборационистом и изгнан, но затем, по здравом размышлении, восстановлен в должности и канонизирован под именем святого Лупа.

К концу V века в Западной Римской империи воцарился хаос. Практически все города, старые и новые, большие и маленькие, с катастрофической неизбежностью приходили в упадок. Люди разбирали общественные постройки на камни и кирпичи, пуская их на ремонт собственных домов и укрепляя стены, осаждаемые ордами незваных чужаков. Торговля, уже давно стихшая по причине затяжного сельскохозяйственного кризиса, практически сошла на нет с бесконечным потоком мигрантов и захватчиков с севера и востока. Рост городков, подобных Труа, прекратился, и они остались в неопределенном положении наполовину военных, наполовину сельских поселений. Помимо суровых церковных построек — епископского дворца, базилики-собора, аббатства и пары небольших монастырей, — за стенами Труа укрывались от внешнего мира лишь несколько десятков невзрачных лачуг. Большая часть из занимаемых городом 16 гектаров была отдана под виноградники, огороды и пастбища.

И все же мародерствующие варвары оказались кое в чем полезны здешним городкам. Разграбив римские провинции, воинственные племена строили здесь собственные крепости для контроля земель, и их лагеря затем обычно вырастали в мини-столицы. Реймс, расположенный к северу от Труа, стал столицей франков, а Труа — вторым по значимости франкским городом Шампани. Предводитель франков Кловис (едва ли менее брутальный тип, чем Аттила) был побежден святым Реми, епископом Реймса, еще более эффектно, чем Аттила — святым Луном из Труа. Когда святой Реми, призвав все свое красноречие, поведал Кловису историю мученичества Христа, Кловис воскликнул: «Вот бы мне оказаться там во главе моих доблестных франков!» — и принял крещение. Доблестные франки все до единого последовали примеру своего вождя.

В VI и VII веках церковь предоставила новый градообразующий источник — бенедиктинские монастыри. Новая институция быстро распространяла свое влияние, и где бы ни возникали ее общины — в городах или в чистом поле, они немедленно притягивали ремесленников, крестьян, поставляющих сельскохозяйственную продукцию, и торговцев. Так в баварских лесах возник «монашеский город» — Мюнхен. Во Фландрии бенедиктинское аббатство, выросшее в том месте, где становится судоходной река Аа, стало ядром будущего промышленного города Сен-Омер.

Для многих древних римских городов на средиземноморском побережье раннее Средневековье оказалось периодом в коммерческом смысле не менее успешным, чем времена Империи. Марсель, Тулон, Арль, Авиньон и другие прованские порты продолжали активно торговать с Восточным Средиземноморьем. Оттуда поступали папирус и специи, для которых создавали рынок сбыта бенедиктинские монастыри. Обратным рейсом прованские корабли часто везли рабов.

Положение дел изменилось к концу VII века. Внушающие тревогу военные успехи последователей Мухаммеда на Ближнем Востоке и в Северной Африке сопровождались изрядным расстройством налаженного порядка средиземноморской торговли. Современные ученые внесли поправки в тезис Анри Пиренна о том, что деятельность Мухаммеда стала причиной наступления Средневековья, отметив значимость и иных влияний. Но факт остается фактом: когда корабли мусульман появились в Западном и Центральном Средиземноморье, набеги и разграбления стали частым явлением и всем старинным римско-христианским торговым городам пришлось позаботиться о своей защите. Генуя, некогда оживленный порт, пришла в упадок и превратилась в рыбацкую деревушку. По берегам Северной Африки процветали новые города, над которыми развевалось знамя пророка: Каир, Махдия, Тунис. В древних греческих и римских портах под властью завоевателей закипела новая жизнь. В гавани Александрии, чей знаменитый маяк уже тысячу лет числился среди чудес света, верфи строили суда для новых хозяев — мусульман, их торговых дел и пиратского промысла, плоды которых сделали рынки Александрии крупнейшими в Средиземноморье. Лишь один христианский, но не вполне европейский порт мог бы называться даже более процветающим: Константинополь, столица Восточной Римской империи, стратегически расположенный на пересечении главных торговых путей с Востока, Запада, Севера и Юга. Но, за исключением окрестностей греческого Константинополя, морские пути практически были под властью мусульманских торговцев и рейдеров. В VIII веке их победное шествие достигло Испании и Балеарских островов и даже одного из уголков Прованса, откуда было чрезвычайно удобно совершать набеги на все древние города долины Роны. Один из отрядов, углубившись на север, напал и на Труа.

Нападения захватчиков и мародеров были для жителей городов времен раннего Средневековья привычной бедой. Не только всевозможные иноверцы, но и сеньоры-христиане и даже епископы вносили свою лепту в эту печальную традицию: Труа, к примеру, был разграблен епископом Осерским. Но абсолютными чемпионами среди тех, кто угрожал спокойствию жителей, стали появившиеся здесь в конце IX века викинги. К тому времени, когда эти отчаянные рыжебородые головорезы дошли из дальних северных земель до Труа, большинство европейских городов, включая Париж, Лондон, Утрехт, Руан, Бордо, Севилью, Норк, Ноттингем, Орлеан, Тур, Пуатье, не избежали печальной участи испытать на себе их мощь; полный же список практически идентичен перечню географических пунктов Западной Европы того времени. Предводителем вторжения в Шампань был местный «джентльмен удачи» по имени Гастинг, прославившийся своей несравненной силой. В то время как некоторые викинги не упустили возможности осесть на юге Европы, Гастинг, напротив, отправился в Скандинавию, откуда, в духе подлинно норманнского образа жизни, стал водить своих «приемных» соплеменников в разорительные набеги на Нормандию, Пикардию, Шампань и в долину Луары.

Труа был разграблен дважды, а возможно, и трижды. Здесь, как и повсюду, непрекращающаяся агрессия породила сопротивление. Епископ Ансегиз, в духе короля Альфреда Великого и графа Одо[1], собрал войско из местных рыцарей и крестьян, объединил силы с другими епископами и сеньорами и отважно сражался в решающей битве, наголову разбив викингов. Ренегат Гастинг, как раз заполучивший себе во владение славное поместье, купил примирение, уступив Шартр одной из вражеских коалиций под предводительством графа Вермандуа^{1}, основавшего впоследствии на камне сём могущественную династию.

Как ни парадоксально, нашествия викингов иногда, напротив, способствовали развитию городов. Нередко их добыча значительно превышала возможность доставить ее домой, и они распродавали излишки на месте. Таким образом, города, достаточно укрепленные, чтобы выстоять против их атаки, имели возможность нажиться на несчастной участи своих хуже укрепленных соседей. Викинги даже закладывали новые поселения, основывая торговые лагеря там, где выдалась особенно богатая добыча. Из такого лагеря вырос Дублин, а Иорк, выбранный викингами в качестве штаба, получил стимул для развития (хотя в то время его коренные обитатели вряд ли оценили оказанную честь и открывающиеся перспективы).

Впрочем, эти скромные выгоды не отменяют того факта, что в целом IX век стал подлинным периодом упадка в истории существования городов. Помимо викингов, по-прежнему не дремали и мусульмане, в 846 году дочиста разграбившие, например, сокровища базилики Святого Петра, находившейся за стенами Рима. Ближе к концу этого века бедствий еще и венгры — получившие свое имя за сходство наружности и манер с незабвенными гуннами[2] — яростным смерчем прокатились по территориям Германии, Северной Италии и Восточной Франции.

После того как попытки уберечь себя от жестокости завоевателей, прячась, торгуясь и сражаясь, привели к огромным человеческим и материальным потерям, Европа наконец нащупала действенный метод против внешней агрессии: строительство стен. Существующие на тот момент города выстроили стены и нашли источник дохода, предоставляя нуждающимся укрытие в своих границах. Сеньоры, владеющие поместьями в отдалении от городов, окружили каменной твердыней свои суровые замки, приумножив славу рода. Стены выросли вокруг монастырей. Иногда за крепкий оплот, выстроенный для защиты замка и монастыря, переселялись в надежде также получить защиту медники, кузнецы, охотники, бродячие торговцы, — таким образом, внутри стен почти стихийно формировалось ядро будущего города.

Несколько поселений даже успели возвести защиту до того, как были атакованы. Так, жители Сен-Омера весьма дальновидно вырыли широкий и глубокий ров, заполнив его водой, а из извлеченной земли насыпали огромный вал, утыканный поверху острыми кольями. За валом расположилось внутреннее кольцо более мощных укреплений. Благодаря этому в 891 году поселению удалось отразить нападение викингов, на повторную атаку уже не осмелившихся. Воодушевленные успехом граждане Сен-Омера решились превратить свою монастырскую деревушку в настоящий город с тремя главными улицами. Похожая история случилась и с другими городками в этом низинном, уязвимом уголке Европы. Аррас, Гент, Брюгге, Лилль, Турнэ, Куртре — все они начали появляться из безвестности именно в то время. Многие пошли значительно дальше простой защиты от рейдеров. Некоторые города, в числе которых особенно заслуживает внимания Ипр, росли и развивались сами по себе, без покровительства феодала, епископа или защиты форта. Им просто повезло с расположением, замечательно подходящим для производства шерстяных тканей.

Новые стены, повсеместно возводившиеся в X веке из подручных материалов, практически все являли собой вариации земляных конструкций с кольями, подобные выстроенным гражданами Сен-Омера. Такие укрепления, даже с достаточным гарнизоном, были эффективны только против врагов, вооруженных лишь ручным метательным оружием, вроде викингов. Каменные стены старинных римских городов, таких как Труа, без должного попечения обветшали, из-за чего их жителям пришлось хлебнуть горя в яростном IX веке. К середине X столетия, однако, Труа сумел восстановить стены, которым довелось на славу послужить городу — уже не против викингов, но против прежнего защитника епископа Ансегиза. Победив своего соперника графа Вермандуа, Ансегиз во главе саксонской армии Оттона Великого осаждал Труа до тех пор, пока другой доблестный прелат, архиепископ Сансский, не освободил город. Оттон заступился за Ансегиза, который вновь занял престол в его епархии, где и прожил до самой своей смерти десять лет спустя, не претендуя больше на роль епископа Труа и оставив амбиции подчинить себе светское владычество. Спустя шестьсот лет наследования римским правителям епископы оказались оттеснены от власти.

На германских диалектах, постепенно эволюционирующих в новые языки, такие вновь укрепленные города обычно называли словом «бург» или «бурх» (отсюда позднейшее англоязычное «боро»)[3]. Жители «бурга» назывались «бюргерами», «буржуа» или иными производными от слова «город»[4]. К середине X века городки-крепости усеяли карту Западной и Северной Европы до укрепленного епископства Гамбурга в устье Эльбы и Данцига в устье Вислы. Всем им было далеко до оживленных и процветающих центров ислама — Багдада, Нишапура, Александрии, Гранады, Кордовы, — где поэты и архитекторы творили под покровительством богатых купцов. Европейские города представляли собой беспорядочное скопление хлевов и свинарников, лачуг жителей и мастерских ремесленников, жмущихся к церкви, замку или епископскому дворцу. Но их постепенный рост не вызывал сомнений. К X веку между ветшающими римскими виллами за стенами Труа уже виднелись новые аббатства и дома.

Это было определенно новое начало, в Италии же более чем начало. Те города, что в римское время еще не существовали или были незначительны, внезапно расцветали буквально ниоткуда. Как Венеция, возникшая на илистых равнинах Адидже, на клочке земли, обнимаемом Адриатикой; как Амальфи, к югу от Неаполя, материализовавшийся между утесами Сорренто и морем. Группа мигрантов по прозванию лангобарды, грубостью манер не уступающая ни франкам, ни гуннам, взяла под контроль территории в самом сердце Италии. Поскольку лангобарды были совершенно не сведущи в мореходстве, наиболее безопасной территорией для торговцев стал укромный участок береговой линии, легкодоступный с моря и труднодоступный с земли. К концу X века появление венецианских и амальфийских парусников в константинопольском заливе Золотой Рог стало обычным делом. И несмотря на то, что торговые сношения непосредственно с мусульманами, мягко говоря, не слишком поощрялись, не говоря уже о том, что были чреваты опасностями, множество купцов из Венеции и Амальфи готовы были рискнуть.

Два значительных достижения, ставшие результатом длительных процессов в X–XI веках, послужили стимулом к росту городов. Первым из них была аграрная расчистка значительных территорий, в первую очередь усилиями новых клюнийских и цистерцианских монастырей. За расчисткой земель под пашни последовали многочисленные усовершенствования сельскохозяйственных технологий, которые в совокупности можно назвать не иначе как революционными. Широкое применение получил тяжелый колесный плуг, которому под силу было врываться в плодородную почву низинных равнин Северной Европы. Изначально в качестве тягловой силы использовали быков, специально выдрессированных идти медленно, но после того, как в упряжь добавился подбитый изнутри мягким материалом, но жесткий сам по себе хомут, в плуг стало возможно запрягать более маневренных лошадей. Это новшество, в свою очередь, было связано с появлением овса и бобовых, повлиявших на состав сельскохозяйственных культур и систему их чередования на полях, в результате чего более продуктивная трехпольная система земледелия сменила древний римский двухпольный метод[5].

Новые города играли значительную роль в сельскохозяйственной революции. Мастерские при поместье лендлорда, прежде снабжавшие селян орудиями труда, сменились более эффективными кузнечными производствами в городах. В распоряжении крестьян на северо-западе Европы были острые железные серпы и косы, а землю они вспахивали плугами, оснащенными острыми железными лемехом и сошником, — роскошь, которая не снилась и самым состоятельным римским земледельцам. Увеличение количества продовольствия было одновременно и причиной, и следствием явственного роста населения.

Второй по значимости причиной развития городов стало возникновение средневековой горнодобычи. Опыт в этой области частично был почерпнут у древних римлян и греков, но, когда в горах Саксонии нашли серебро, старинные технологии потребовалось сильно усовершенствовать и изменять под новые цели. Саксонские рудокопы принесли свое ноу-хау в другие земли, добывая железо в Карпатах и на Балканском полуострове, они же научили корнуолльцев, как добыть из недр их местное олово. В особом изобилии саксонское серебро потекло в Милан, уже разросшийся за пределы древних стен, возведенных императором Максимилианом. К X веку красой и гордостью Милана были сто башен. Первоначальной причиной процветания города стали исключительно плодородные окрестные территории и удачное расположение на пересечении дорог и рек, но на протяжении X и XI веков Милан упрочил свое благосостояние, утвердившись в роли ремесленной столицы Европы. Миланские кузнецы и оружейники снабжали мечами, шлемами и кольчужным доспехом рыцарей Италии, Германии, Прованса и даже более отдаленных земель — откуда взамен получали до двадцати тысяч серебряных пенни в год.

Более развитое сельское хозяйство, рост богатства повлекли бум предпринимательской деятельности не только в Италии, но и за ее пределами. Во Фландрии Гент также вырвался за границы древних стен старого «бурха», окружавших всего каких-то двадцать пять акров земли. За счет Портуса — порта, квартала ткачей и торговцев сукном — площадь города увеличилась более чем втрое.

Часто рост города порождал его особое взаимодействие с окружающими сельскими землями. В регионах, где процветали специфические формы сельского хозяйства, вроде виноделия, города брали на себя роль сбытчика местного продукта, одновременно обеспечивая снабжение импортными товарами. В то же время города XII века по-прежнему выполняли старинные функции поместья лендлорда. В Труа между 1157 и 1191 годом были построены одиннадцать мельниц. Колеса, вращаемые течением городских рек, стали снабжать энергией не только мукомольные мельницы, но и масляные прессы, и кузнечные молоты, и кузницы, производившие железные сельскохозяйственные орудия.

Внутри городских стен было уже не встретить обширных виноградников, фруктовых садов и огородов — города утрачивали свой деревенский вид. Богатые торговцы возводили для себя большие дома. Лавки предметов роскоши, золотых и серебряных дел мастеров тут и там возникали по соседству с мастерскими обычных ремесленников. Из-за оживленного уличного движения с использованием лошадей и ослов узкие улицы были настолько же перепачканы нечистотами, насколько запружены транспортом. Чем теснее жались друг к другу дома и лавки, тем выше была угроза пожара. Опасность любого пожара усугублял недостаток воды: во многих городах длинная очередь к колодцу из слуг и хозяек с ведрами и кувшинами была обычным зрелищем. К концу XII века все типичные проблемы урбанизации сполна испытали на себе даже города Фландрии, не говоря уже о Кёльне и Гамбурге, Лондоне и Париже, городах Прованса, в числе которых — Труа.

Последние стали подмостками для поистине судьбоносного нововведения. В римские времена ярмарки было принято проводить в строго определенные даты или сезон. В последующие века, даже в те непростые периоды, когда торговля еле теплилась, старинная традиция была жива; собственно, именно в эти периоды торговцам и покупателям особенно важно было знать точные время и место проведения ярмарки — просто чтобы иметь возможность гарантированно встретиться друг с другом.

Купцам требовалось встречаться и с другими купцами. Это не было особенной проблемой в период раннего Средневековья, но, когда западноевропейские изготовители шерстяных тканей через итальянские города начали поставлять свой товар в Средиземноморье, а им навстречу из Средиземноморья тем же путем в Западную Европу потекли предметы роскоши, возникла острая необходимость в оптовом рынке. Караваны венецианских и генуэзских купцов преодолевали Альпы, чтобы распродать во Фландрии груз специй и увезти обратно местные шерстяные ткани. Во второй половине XI века фламандские купцы начали встречать итальянские караваны в пути, однако не на половине пути, что предполагало бы рандеву в Бургундии, а в Шампани — ближе к Фландрии, нежели к Италии. Причиной этого были, по-видимому, некие политические соображения.

После неудачной попытки опального епископа Ансегиза захватить власть Труа оказался в руках графов Вермандуа, прямая ветвь рода которых пресеклась в XI веке. Тогда Труа завладел воинственный кузен граф Эд, который по этому поводу объявил себя графом Шампани и готов был бросить вызов любому, кто осмелился бы возразить. Когда графа Эда настигла кончина, она оказалась достойной его бурной биографии: он погиб от меча или, возможно, боевого топора, и вдове пришлось опознавать тело по родимому пятну. Два сына Эда поделили отцовскую вотчину и развязали войну с королем Франции, в результате которой один из сыновей погиб, а второй, Тибо Мошенник, под благовидным предлогом лишил племянника его доли наследства.

Но свершения Тибо этим не ограничились. Он учредил и дал стимул к проведению ярмарок, которые привлекли в Труа и в некоторые другие города под его властью иностранных торговцев. Его сыновья Гуго де Труа и Этьен, равно как и его внук Тибо II, продолжали покровительствовать ярмаркам. В XII веке рынок переживал подъем, и шампанские ярмарки превратились в круглогодичный товарный рынок и пункт обмена валюты для всей Западной Европы. Ярмарки настолько процветали, что Тибо обрел репутацию гостеприимца и благотворителя, а также прозвище «Великий». Восторженный хроникер превозносит его в таких выражениях: «Отец сиротам, заступник вдовиц, очи для слепца, ноги для хромца». Еще более, чем его благотворительность, уважение современников вызывало его богатство, истоки которого нетрудно проследить. Сохранившееся до наших дней письмо, писанное Тибо, подтверждает, насколько важное значение он придавал ярмаркам. Неотесанный молодой барон, чей отец был вассалом короля Франции, напал на группу менял из Везле, направлявшихся в Шампань. Тибо обратился к Сугерию, министру Людовика VII, с яростным протестом: «Не должно сойти безнаказанным столь тяжкое оскорбление, ибо грозит оно не менее чем запустением моих ярмарок».

Вердикт, вынесенный по поводу этого несчастного прецедента, оказался поистине примечателен: отныне все купцы, следовавшие по дорогам королевских земель на шампанские ярмарки и обратно, находились под личной защитой французского монарха.

Однако отношения графа Тибо с королем далеко не всегда были столь душевными. Отсутствие взаимопонимания с Людовиком VII даже привело в Шампань королевскую армию. Сельские территории пострадали от вторжения, но сам Труа закрыл ворота, и горожане под защитой его содержащихся в прекрасном состоянии древних стен дождались, пока Бернард Клервоский не преуспел в мирных переговорах.

Стены Труа, хоть и сохранились неплохо, уже не соответствовали потребностям в защите растущего города. К середине XII века необходимость соорудить оборонительные укрепления вокруг новых районов стала насущной. Поселения разрастались вокруг двух больших аббатств на востоке и на юге, но основными направлениями роста города были запад и юго-запад, где располагались соответственно кварталы вокруг новых церквей Святого Реми и Святого Жана, в честь которых были названы и две ежегодные здешние ярмарки. Этот обширный округ, вдвое превышавший размерами старый cite, практически пустовал на протяжении полугода, зато с июля по август (когда проходила ярмарка «Святого Жана») и с ноября по декабрь (время проведения ярмарки «Святого Реми») заполнялся людьми, повозками, животными и всевозможным товаром.

За исключением этих сезонных колебаний численности населения, Труа XII века был во всем подобен десяткам других растущих городов Западной Европы. Все они были обнесены могучими стенами. В каждом можно было встретить аббатство, монастырь и множество церквей — большинство из дерева, и лишь немногие крытые деревом, но сложенные из камня. Главной достопримечательностью многих городов, включая Труа, был замок светского правителя. Повсюду не было недостатка в пустынных землях: болотистые территории по берегам рек, невозделанные луга. Большинство городов занимали территорию от сорока гектаров до квадратного километра, насчитывая от двух-трех до десяти-двадцати тысяч жителей. Кое-где, в том числе и в Труа, были прорыты искусственные каналы, а на реках устроены системы шлюзов. Во многих были выстроены деревянные мосты на каменных опорах, а в Лондоне даже настоящий каменный арочный мост. Последний, конечно, не мог бы сравниться по красоте и качеству с творениями древних римлян, и все же лондонский мост, с его аркадой на девятнадцать арок, покоящихся на могучих разновеликих опорах, застроенный по обеим сторонам лавками и жилыми домами, на протяжении шести столетий неизменно поражал воображение туристов. Дома, выстроенные на мостах, мало способствовали улучшению дорожной обстановки, но пользовались большим спросом, поскольку предоставляли невиданно, по средневековым меркам, удобный доступ к воде и быстрый способ избавления от нечистот.

Но вопреки несомненному прогрессу западные города по-прежнему значительно отставали от итальянских. В XII веке целые флоты гребных галер из Венеции, Генуи, Пизы и других итальянских морских городов доставляли бесценные индийские специи по всему Восточному Средиземноморью. Посланцы этих городов основывали колонии по берегам Черного моря; сражались и торговали с мусульманами из Египта и Северной Африки; поддерживали крестоносцев, получая взамен необходимые привилегии; атаковали сарацин в их собственных владениях и отбивали у них острова и порты. Именно на средства, добытые мародерством, были возведены многие из суровых башен, которые заполонили итальянские города: их задачей было защитить богатых и вздорных местных жителей от их не более миролюбивых соседей. В Пизе деньги, вырученные разбоем, были вложены в возведение огромной башни — колокольни для нового собора; к сожалению, конструкция этого монумента оказалась не совсем продуманной. Венеция, используя тот же источник финансирования, увенчала свой собор Святого Марка массивным куполом, а также построила множество других церквей и публичных зданий. Одно из них, малоценное с эстетической точки зрения, имело огромное практическое значение: комплекс венецианского Арсенала, расположившийся на тридцати двух гектарах земли, включал склады лесоматериала, доки, судостроительные верфи, всевозможные мастерские и склады; такие масштабы позволяли строить и ремонтировать здесь двадцать четыре боевые галеры одновременно.

В то время как Венеция сконцентрировала в своих руках военно-морскую мощь, которой завидовали короли, удаленный от моря Милан явил убедительную демонстрацию, насколько могучее сухопутное войско под силу собрать городу. Во главе так называемой Ломбардской лиги миланцы дерзко выступили против своего сеньора — императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы, знатно потрепав его германскую армию в битве при Леньяно и утвердив свободный статус города. К тому времени (1176 год) Венеция, прежде подчиненная греческому Константинополю, была столь же суверенна, как любой император или папа римский. Тем же статусом, во всех смыслах, могли похвастать и многие другие итальянские города, включая Геную, Пизу, Флоренцию, Пьяченцу, Сиену. Предводительствуемые богатыми купцами, итальянские города хоть и страдали от регулярных междоусобиц, масштаб которых варьировался от передела власти представителями знатнейших фамилий до обострения конфликтов между социальными классами, но все же именно здесь зародилось явление, которое жаждали пересадить на свою почву жители городов северо-запада.

Явление это называлось «коммуна» и подразумевало скрепленный клятвенным обещанием сотрудничать союз городских предпринимателей. Итальянская знать жила в городах, и многие из ее представителей вели торговые и финансовые сделки, принадлежа к коммунам. Но даже в Италии коммуны были прежде всего организацией городского сословия; в северо-западной же Европе запрет на вступление в коммуны представителей аристократии и священнослужителей даже был особо оговорен. Торговцы тканями и сеном, изготовители шлемов, продавцы вина — всякого рода городские торговцы и ремесленники объединялись в союзы, позволявшие им отстаивать свои права перед лицом светского или церковного правителя. Просвещенные князья, вроде Тибо Великого и Людовика VII, поощряли коммуны, сознавая их благотворное влияние на развитие города, а следовательно, и на личный доход его правителя. Налог с преуспевающего купца превосходил стоимость всего имущества голодающего подневольного бедняка. Тем не менее были и яростные противники коммун, преимущественно среди представителей церкви, которые видели в них — и вполне справедливо — угрозу существующему общественному порядку. Один кардинал^{2} обвинял их в подстрекательстве к ереси и войне против духовенства и называл рассадником скептицизма. Один аббат^{3} писал с горечью: «Коммуна! Новое, гнусное слово! Она освобождает людей от любых уз и оков в обмен на простой ежегодный налог; они больше не несут наказания за нарушение закона серьезнее предписанной пени, они больше не платят иных податей, которые взимаются с сервов».

Лишь принадлежность к этому независимому образованию внутри города автоматически позволяла избежать таких традиционных повинностей, как труд в пользу феодала, ремонт его замка, а также снабжение его полей овечьим пометом для удобрения. Благодаря упомянутому аббатом «простому ежегодному налогу» горожане обретали свободу от уплаты множества других податей.

У епископов, живущих бок о бок с горожанами и наблюдающих растущую дерзость коммунаров, прежде покорных и угодливых наравне с прочими «сервами», часто было немало резонов испытывать недовольство — как духовного, так и вполне практического свойства. Король Франции утвердил право на существование коммуны, образованной горожанами Реймса, живущими в пределах стен старого cite. К ним присоединились и обитатели епископских земель за пределами cite. Епископ, не намеренный отказываться от своих феодальных прав, выразил энергичный протест. Но в конце концов ему пришлось уступить и согласиться на компенсацию в виде ежегодной денежной выплаты от неверных горожан. Епископы и аббаты не более светских господ стеснялись задействовать темницы и пыточные устройства, решая споры с подвластными людьми, да к тому же всегда могли рассчитывать на покровительство папы римского. В весьма крепких выражениях Иннокентий II призвал короля Франции разрушить «преступный союз, образованный гражданами Реймса, который они зовут „коммуной“». Иннокентий III отлучил от церкви жителей Сен-Омера, посмевших вступить в конфликт с местным аббатством.

В Труа обошлось без конфликта между горожанами и церковью, возможно, потому, что к XII веку графы Шампани полностью искоренили авторитет епископа, о чем можно сделать вывод, изучив историю местных денег. В каролингские времена епископ Труа чеканил собственную монету. В начале XII века на аверсе местной монеты появилась монограмма графа Тибо (ТЕВО), на реверсе же — епископская надпись с именем святого Петра (BEATUS PETRUS). На монетах конца XII века красовалось лишь одно имя — преемника Тибо Генриха Щедрого.

Несмотря на противодействие папы и епископов, коммуны появлялись повсеместно по всей Западной Европе. Это поветрие не обошло даже деревни, также желавшие купить себе коллективную свободу от старинных феодальных повинностей. Часто новообретенные свободы закреплялись в хартиях, которые коммуна в дальнейшем бережно хранила. Людовик VII, а с ним и другие просвещенные правители основывали новые города, которые так и назывались — «новый город»: Вильнев, Вилланова, Нойштадт[6], сразу же даруя им хартию — все эти названия переводятся как «новый город». для привлечения поселенцев. Хартия, дарованная городку Лоррис, расположенному в долине Луары, послужила образцом для сотни других французских городов, а хартия Бретёя в Нормандии — для многих английских. Фламандские города уже в XI веке копировали хартию Сен-Омера. Для реакционеров слово «хартия» стало столь же ненавистным, как и слово «коммуна»…

Занятно, что Труа, равно как и его собратья по Шампанским ярмаркам, обрел хартию позже других. Произошло это не вопреки, а скорее благодаря прогрессивным взглядам шампанских графов. Горячее стремление последних покровительствовать ярмаркам и всячески способствовать их процветанию привело к тому, что местные жители и так наслаждались привилегиями, значительно превосходящими те, что другие города приобретали благодаря коммуне. Тем не менее в 1230 году Труа получил хартию, которая затем была распространена на некоторые другие города Шампани, к тому моменту еще не имевшие собственных.

Сувереном, одарившим Труа хартией, был Тибо IV, за свой талант стихотворца заслуживший щегольское прозвание Тибо Трубадур. Прежде чем он унаследовал Королевство Наварра (после чего стал подписываться как «Тибо, король Наварры и Шампани), Тибо уже владел обширными территориями, хотя и подчиненными семи сеньорам: королю Франции, императору Германии, архиепископу Сансскому и Реймсскому, епископам Парижа и Лангра, а также герцогу Бургундскому. Для административных нужд вся территория Шампани была поделена на двадцать семь кастелянств, к каждому из которых принадлежали несколько баронов и некоторое количество рыцарей, обязанных нести военную службу, — в общей сложности более двух тысяч человек. (Не считая нескольких сотен рыцарей Шампани, состоящих на военной службе у кого-то другого.)

С пеней, штрафов и неустоек, присужденных к уплате на всех его территориях, Тибо получал прибыль (лишь священнослужители были освобождены от материальных взысканий за тяжкие преступления); также его казна пополнялась благодаря многочисленным налогам и пошлинам, неодинаковым в разных местах, — таких как монополия на мукомольные мельницы и пекарные печи или плата, взимаемая с вдов благородного сословия взамен на разрешение вступить в повторный брак. Но куда значительнее был доход, который приносили города, особенно Труа и Провен. Через несколько лет после смерти Тибо в 1253 году комиссия, состоящая из граждан местных городов, составила перечень графской собственности и привилегий под названием Extenta terre comitatus Campanie et Brie[7]. Несколько выдержек из раздела, посвященного Труа, проливают свет на природу графских доходов:

Во владении графа ярмарка Святого Жана… оценена в 1000 ливров, вдобавок к тому бенефиции хозяина ярмарки 13 ливров.

В его же владении ярмарки Святого Реми, называемые Холодной ярмаркой… оценены в 700 ливров…

Во владении графа также дом немецких купцов на улице Понс… 400 ливров в год за вычетом расходов…

Во владении графа также мясные лавки на улице Тампль и улице Муайен… половину вносят в День святого Реми, половину в день Введения Христа во храм. Все тяжбы, возникающие касательно мясных лавок, также графу подсудны.

Во владении графа также дом сапожников…

Граф и Николя из Бар-ле-Дюк владеют неделимыми долями в доме позади жилья провоста, что включает 18 комнат больших и малых… нанят в аренду за 125 су, от которых половина положена названному Николя…

Граф и названный Николя владеют неделимыми долями в семнадцати лавках булочников и рыбников… ныне нанятыми за 18 ливров и 18 су.

Он владеет торговыми залами Шалона… 25 с. стоит у Святого Жана и 25 с. у Сен-Реми…

Тот факт, что Тибо Трубадур был вечно в долгах и однажды ему даже случилось заложить Труа, лишь подтверждает известную мудрость о принцах: чем больше денег они имеют, тем больше тратят. Но вопреки этой своей слабости Тибо продолжил фамильную традицию покровительствовать ярмаркам. При его правлении доходы достигли рекордных высот.

В дни работы Жаркой ярмарки (Святого Жана) и Холодной ярмарки (Святого Реми) Труа превращался в один из крупнейших и уж точно один из богатейших городов Европы. В прочее время население Труа сокращалось, оставаясь тем не менее весьма значительным. В городе постоянно проживали[8] десять тысяч человек, и лишь считаные города Северной Европы могли похвастать большей населенностью: население Парижа составляло около 50 000 человек, Гента 40 000, Лондона, Лилля и Руана 25 000 человек. Среди многих других городов Северной Европы, по размерам сопоставимых с Труа, были Сен-Омер, Страсбург, Кёльн и Норк. Крупнейшими городами густонаселенной Южной Европы были Венеция с ее 100 000 граждан, Генуя и Милан, где проживали от 50 000 до 100 000, Болонья и Палермо с их 50 000 населения, а также Флоренция, Неаполь, Марсель и Тулуза, где обитали около 25 000 человек. Сравнимы размерами с Труа были Барселона, Севилья, Монпелье и многие итальянские города.

Продолжая рассуждать о демографии, следует отметить, что все население Северной Европы к середине XIII века составляло всего лишь около 60 миллионов человек и распределялось оно совсем иначе, чем в более поздние времена. Во Франции на территориях королевского домена и феодальных владений, не считая восточных территорий, которые стали французскими позже, проживала треть общей популяции Европы, что-то около 22 миллионов человек. Германия, которой принадлежала значительная часть современной Франции и Польши, насчитывала примерно 12 миллионов человек. В Италии проживало около 10-ти, в Испании и Португалии — 7 миллионов. Население Нидерландов насчитывало около 4 миллионов, примерно столько же проживало в Англии и Уэльсе; в Ирландии — менее миллиона, а в Шотландии и Швейцарии — не более чем по полмиллиона человек.

Эти цифры, хотя они, конечно, не сравнятся с соответствующими показателями времен Промышленной революции, демонстрируют гигантский подъем по сравнению с римским временем и эпохой раннего Средневековья. В сущности, Северо-Западная Европа явила всевозможные примеры роста и развития. Так закладывались будущие тенденции.

В 1250 году, которому посвящено наше повествование, Людовик IX по прозванию Святой правил Францией — обширным и разрозненным королевством. Королевский домен, где он устанавливал законы и собирал подати, включал в себя четверть от территории всей страны; оставшаяся часть была поделена на владения пары десятков герцогов и прелатов и сотен мелкопоместных баронов, беспрестанно ссорившихся друг с другом. Увлеченный науками Фридрих II Чудо Мира последний год правил Священной Римской империей и Королевством Сицилия. Генрих III, занимавший английский трон, наслаждался своим лишенным свершений правлением, несмотря на то что потеря древних земель Плантагенетов во Франции значительно уменьшила размер его владений и могущество по сравнению с предшественниками. Папскую тиару носил Иннокентий IV — Риму удалось вернуть себе толику могущества ушедшей языческой эпохи. В Испании христианские королевства неустанно теснили мавров, в то время как на противоположном краю Европы монголы, недавно установившие контроль над русскими землями, совершали набеги в Венгрию и Богемию.

По большей части в 1250 году в Европе царил мир. И хотя, по сути, слово «мир» мало применимо для описания деятельности воинственных баронов, поделивших сельские просторы, оно замечательно подходит в качестве определения жизни и деятельности горожан, которые и составляют настоящую историю интересующего нас периода.

В первую неделю июля облака пыли поднимались над дорогами, исчертившими просторы Шампани. Со всех сторон: с запада, со стороны Парижа, с севера, со стороны Шалона, с северо-запада, со стороны Вердена, с юго-востока, со стороны Дижона, с юга, со стороны Осера и Санса, — тяжело груженные караваны вьючных животных брели в одном и том же направлении, стремясь на Жаркую ярмарку в Труа.

Прежде чем достичь пределов Шампани, некоторым из них пришлось преодолеть сотни километров. Суконные караваны из Фландрии приходили на юг по старой римской дороге из Бапома. Ганзейские купцы из Германии на своих мореходных кораблях по Сене доходили до Руана, где перегружали товары на суда малой осадки или взятых в аренду вьючных животных. Итальянцы из Пизы и Генуи по воде достигали Марселя или же предпринимали путь по «Французской дороге» из Флоренции в Милан. Те, кто следовал последним путем, преодолевали Савойские Альпы через перевал Малый Сен-Бернар, ведомые вдоль пропастей, мимо горных рек и опасных расщелин проводниками в шерстяных шляпах, рукавицах и обуви с подошвой, усеянной шипами. Спустившись по западному склону, они шли по долине Изера до Вьена и Лиона. Здесь к ним присоединялись купцы из Испании и Лангедока, чтобы вместе проделать последний этап их пути: проследовать по долине Соны на запад, или повернуть на северо-запад, пройдя через Отён, или же арендовать судно и подняться вверх по Соне.

По сельской местности вьючным животным под силу пройти от двадцати пяти до сорока километров в день, перенося груз весом сто тридцать – сто восемьдесят килограммов. Гонцы преодолевали тот же путь значительно быстрее: посыльные от фламандских торговцев тканями добирались с Шампанской ярмарки в Гент, проскакав более трехсот километров, за четыре дня. Но группу купцов из Флоренции, задумавших совершить путешествие в Шампань, ожидал путь длиной в три недели, а если не удастся избежать дорожных происшествий, то и дольше. Поскольку в дождливую погоду повозки могли увязнуть в грязи, торговые караваны состояли из вьючных животных — лошадей, ослов и мулов.

Среди худших неприятностей, подстерегавших торговцев в пути, были многочисленные пошлины. Любая переправа через реку — по великолепному ли Авиньонскому мосту, на захудалом ли пароме или вовсе вброд — требовала уплаты соответствующей пошлины. Взимались деньги и за проезд по многим дорогам, даже несмотря на то, что некоторые из них были построены еще римлянами.

Большинство торговцев путешествовали в сопровождении вооруженной охраны — со знаменосцем впереди, с лучниками и пикинерами, охранявшими фланги: такой боевой порядок должен был свидетельствовать о ценности груза. В действительности на дорогах было вполне спокойно, по крайней мере в дневное время. Кроме того, безопасность торговых караванов гарантировали особые соглашения, заключенные графами Шампани с владетелями соседних земель. В том самом 1250 году во владениях герцога Лотарингского один купец пострадал от грабителей, лишившись груза тканей и беличьих шкурок. В соответствии со взятыми на себя обязательствами герцог полностью возместил торговцу убытки.

Лесистая местность, по которой торговцы следовали к Труа, за последние пару веков, согласно свидетельствам, была значительно расчищена и обжита. Множились замки, деревни и монастыри, окруженные возделанными полями и пастбищами, на которых паслись овцы и крупный рогатый скот. Непосредственно за стенами Труа раскинулись поля и сады, принадлежавшие жителям города.

Посетители ярмарки входили в город через ворота торгового квартала: прибывшие с запада — через Парижские (Porte de Paris) или Осерские ворота (Porte d’Auxerre), с севера — через Ворота Мадлен (Porte de la Madeleine) или Ворота През (Porte de Preize), с юга — через Ворота Кронсьё (Porte de Cronciaus). Песочного цвета стены, защищавшие город^{4}, имели шесть метров в высоту и толщину два с половиной метра и были сложены из могучих валунов, облицованных неровными блоками грубо обтесанного известняка. Над стенами виднелись крыши, печные трубы и церковные шпили города. Перейдя подъемный мост через сухой ров, путники оказывались перед двустворчатыми железными воротами, по обеим сторонам которых высились дозорные башни — небольшие, но серьезные крепостные укрепления, соединенные друг с другом тремя переходами: подземным, сразу над ним и наверху, вровень со стеной. Каменные винтовые лестницы вели в сводчатые помещения внутри башен.

Пройдя через Парижские ворота, путешественник оказывался в самой новой части города — в деловом квартале, раскинувшемся на западном берегу канала Корде, прорытого от русла Сены. В сотне метров справа возвышалась Башня виконта^{5}, где, как свидетельствует название[10], изначально располагалась укрепленная резиденция графского заместителя. Должность виконта постепенно реформировалась в почетную синекуру, которую в настоящее время делят три семейства, башня же напоминает о прошлом значении титула. Неподалеку на треугольной площадке расположился хлебный рынок, к которому с севера примыкает госпиталь Святого Бернара.

Две главные магистрали торгового района, ведущие с востока на запад, — улица Эписери (Rue de l’Epicerie), несколько раз изменяющая свое название, прежде чем достигнуть канала, и расположенная чуть севернее Большая улица (Grande Rue), ведущая от Парижских ворот к мосту, перейдя который попадаешь в Старый город. Этот мост, без малого десять метров шириной, вымощен камнем^{6}. Большая улица значительно шире и гораздо более прямая, чем боковые, на которых всадникам, а то и пешеходам иногда приходилось буквально протискиваться друг мимо друга. Кошачий переулок (Ruelle des Chats) имеет в ширину всего два метра. Но даже и на Большой улице, по обеим сторонам которой трех-четырехэтажные фахверковые дома и лавки выстроились сплошным фасадом, а их консольные верхние этажи хаотично нависают над головой, присутствует ощущение тесноты. Фасады домов окрашены в красный и синий цвета либо облицованы плиткой и часто украшены декоративными панно, профилированными тягами и зубчатыми выступами под карнизом. Над входом в таверны красуются пестрые вывески, а лавки привлекают покупателей табличками с изображением своего товара. Открытые лавки обращены к улице, перед каждой на низком прилавке выставлены образцы товара: обувь, пояса, кошели, ножи, ложки, котлы и сковороды, четки-розарии. Внутри можно увидеть хозяина лавки и его подмастерьев за работой.

Большинство людей, встречающихся на улицах, — пешеходы: ремесленники в туниках и штанах-чулках, пошитых из яркой ткани, хозяйки в платьях-коттах, с головой, покрытой белым чепцом, купцы в одеждах, подбитых мехом, тут и там мелькают черные или коричневые одеяния священников и монахов. Из-под копыт коней с гоготом разбегаются гуси, повсюду шныряют собаки и кошки, появляясь из дверей домов в надежде добыть на обед зазевавшегося голубя.

По случаю ярмарки улицы города свежевымыты, но этой процедуре не под силу избавиться от обычных городских ароматов: запаха испражнений животных и всевозможных домашних отбросов, смешивающихся с более приятными запахами, которые доносятся из харчевен и с кухонь. Самый тяжелый дух царит в кварталах, где расположились торговцы рыбой, изготовители льняного полотна, мясники и особенно дубильщики кож. В прошлые века ширящийся бизнес дубильщиков и мясников стал для городов насущной проблемой. Русло Вьенны заполнилось отбросами. Граф Генрих Щедрый приказал прорыть канал от Верхней Сены, чтобы увеличить приток вод во Вьенну. Тем не менее квартал дубильщиков и квартал мясников по-прежнему оставались для горожан самым нежелательным соседством. Города, и Труа в их числе, предписывали жителям поддерживать чистоту улицы перед домом и запрещали выплескивать отходы из дверей и окон. Однако подобные указы не слишком строго соблюдались горожанами. Дожди усугубляли ситуацию, превращая немощеные улицы в месиво грязи.

Ярмарочный район располагался вокруг церкви Сен-Жан-о-Марше: переплетение маленьких улочек, где традиционно селились менялы, располагались главные городские весы и размещалась стража. Этот район, довольно сонный в весеннее время, сейчас был полон людей и гудел, как растревоженный улей. Стук лошадиных копыт, удары кузнечного молота, глухой звук падающих тюков. Приказания и проклятия на нескольких языках, сопровождающие разгрузку товаров со всех концов света: пряных специй, переливающихся шелков, драгоценных жемчужин со дна моря и бесчисленных караванов с богатыми шерстяными тканями.

Прибывшие на ярмарку торговцы могли селиться, где им вздумается, но соотечественники предпочитали держаться вместе, из-за чего купцы из Монпелье традиционно жили на одноименной улице, неподалеку от Парижских ворот; купцы из Валенсии, Барселоны и Льейды — на улице Кле-дю-Буа (Rue Clef-du-Bois)\ венецианцы — на улице Пти-Кредо (Rue du Petit Credo), где располагалась резиденция графского провоста; ломбардцы — на улице Трините (Rue de la Trinite).

Лотки и прилавки были в ходу лишь у торговцев средней руки. По-настоящему крупные сделки — продажа шерсти, сукна, специй — совершались в просторных торговых домах, во множестве рассеянных по ярмарочному району, границы которого были тщательно обозначены для удобства взимания пошлин с прибывших купцов. Несколько городов, крупнейших поставщиков текстиля, — Аррас, Лукка, Ипр, Дуэ, Монтобан — имели собственные торговые помещения на улице Эписери. На улице Шапрон (Rue du Chaperon) располагался торговый дом Руана, между улицей Таннери (Rue de la Tannerie) и Командорством рыцарей-тамплиеров — Провена.

Близ канала улица Эписери миновала древний и влиятельный монастырь Нотр-Дам-о-Нон-нэн и меняла название на улицу Нотр-Дам. В 1188 году в подсобных постройках монастыря начался Великий пожар. Южнее двадцать лет назад обосновались братья-доминиканцы (братство францисканцев находится за пределами города, неподалеку от Ворот През). Чуть севернее, в конце Большой улицы, перейдя мост Пон-де-Бэн (Pont des Bains), можно оказаться в древней галло-римской цитадели. На правом берегу возле моста устроены общественные бани, где путешественник может смыть с себя пыль дорог.

За каналом расположен Старый город, все еще окруженный руинами древних римских стен. Здесь живут самые состоятельные горожане, многочисленные служители церкви, графские чиновники, евреи (в пределах старого еврейского квартала), некоторые представители рабочего сословия и бедняки. В юго-западной оконечности Старого города высится большое каменное здание, обращенное задним фасадом к каналу, — это графский дворец. Массивная постройка со сводчатым подвалом в основании и жилыми помещениями в дальней части. Перед дворцом расположен позорный столб — деревянная конструкция, к которой в качестве наказания приковывают мелких воришек или пойманных на мошенничестве купцов. Графская церковь Святого Этьена пристроена к дворцу, образуя вместе с ним одно г-образное в плане здание; таким образом, граф может слушать мессу, не покидая собственного дворца. На севере сразу за дворцом расположен госпиталь, основанный Генрихом Щедрым, а в северо-западной оконечности Старого города возвышается мрачная граненая башня, обнесенная стеной. Древний донжон графов Шампани теперь используется в качестве церемониального зала для торжественного посвящения в рыцари, праздников и турниров.

Неподалеку от центра Старого города расположено августинское аббатство Святого Лупа, названное в честь епископа, что некогда вел переговоры с Аттилой. Изначально оно располагалось за пределами города, но после нападения викингов в 891 году аббат Аделерин перенес учреждение за городские стены, где оно затем и осталось. Улица Ситэ (Rue de la Cite) — главная улица Старого города — разделяет аббатство и собор, расположенный в северо-восточном углу. Каменщики постоянно трудятся на строительстве этого огромного сооружения; монументальный подъемный механизм, установленный посреди уже возведенных стен, доставляет наверх блоки, из которых составляется очередной ряд каменной кладки. Жилье и мастерские каменщиков теснятся тут же, на пятачке между собором и епископским дворцом.

Возле донжона на юг протянулся еврейский квартал. Процветающие еврейские фамилии селятся на улице Вьей-Ром (Rue de Vieille Rome), начинающейся сразу за стеной старинной башни; все прочие теснятся в еврейском квартале Брос-о-Жюиф (Broce-aux-Juifs) — небольшом участке, с четырех сторон ограниченном переулками.

Таков Труа, старинный, но современный город, феодальная и церковная столица, крупнейший центр средневековой коммерческой революции.

Дома богатого и бедного горожанина в XIII веке мало отличались друг от друга снаружи. За исключением немногочисленных каменных построек, все они представляли собой высокие деревянные стоечно-балочные сооружения, которые со временем одинаково оседали и кренились в разные стороны. В бедных кварталах семьи обитали по несколько в одном доме. Семья какого-нибудь ткача могла ютиться в одной лишь комнате, где вся жизнь проходила вокруг очага, — влача существование не более комфортное, чем крестьяне и сервы в сельской местности.

В то же самое время состоятельные горожане с удобством занимали все четыре этажа своего дома: на первом располагалась деловая зона, на втором и третьем — жилые помещения семьи, под крышей обитали слуги, в надворной части были устроены конюшни и кладовые. Все, от погреба до чердака, здесь было обустроено с комфортом, однако это был комфорт, соответствовавший представлениям XIII века и оставлявший желать лучшего даже в том, что касалось обустройства жизни хозяина и хозяйки дома.

Войдя в двери одного из таких домов, посетитель оказывался в передней. Одна из дверей вела отсюда в мастерскую или контору, другая — к лестничному пролету. Большую часть второго этажа занимал просторный зал, называвшийся «солар» и выполнявший функции гостиной и столовой. Под вытяжным колпаком над очагом жарко пылал огонь. Даже в дневное время огонь обеспечивал большую часть освещения, поскольку узкие окна были затянуты промасленным пергаментом^{7}. На стенах были подвешены при помощи цепей масляные светильники, которые обычно зажигались лишь с наступлением полной темноты. Экономили хозяйки и свечи, собирая жир и сало, из которых свечник изготавливал дымный, обладавший довольно едким запахом аналог. Свечи из пчелиного воска приберегались для церкви и церемониальных нужд.

Просторная комната с высоким потолком скудно обставлена, и в ней довольно прохладно. Стены украшают тканые льняные панно, окрашенные в яркие цвета или декорированные вышивкой, — время шпалер наступит лишь в следующей половине века. Ковры также чрезвычайно редки в Европе XIII столетия: пол устлан тростником. Обстановку составляют скамьи, стол на козлах, с которого после трапезы снята скатерть, массивный посудный шкаф, где поблескивают блюда и всевозможное столовое серебро, и низкий буфет, в котором хранится оловянная и глиняная посуда для повседневного использования. Шкафы и сундуки представляют собой конструкцию из вертикальных стоек, обитых горизонтальными планками, образующими стенки. Несмотря на железные полосы, стягивающие древесину, а также кожу или льняную ткань, наклеенную изнутри или снаружи, боковины мебели трескаются, лопаются и деформируются. Пройдет еще два века, прежде чем кто-то сообразит скреплять части деревянной мебели при помощи комбинации из шипа и паза, так чтобы древесина, усыхая и разбухая, оставалась невредимой.

Если меблировку дома можно назвать скудной, о костюме хозяев такого точно не скажешь. Одеяния горожанина и его жены пошиты из льна и шерсти, окрашенных в яркие красный, зеленый, синий и желтый цвета, и оторочены мехом. Женский и мужской костюм мало отличаются друг от друга, но различия все же есть. Век назад и женщины и мужчины носили практически одинаковые длинные, свободного кроя туникообразные одеяния — котты, поверх которых надевалось также мало различное для двух полов верхнее платье — роба. Теперь мужская одежда стала короче и дополнилась тем изобретением Средних веков, что стало символом мужественности, — штанами, которые в то время представляли собой плотно облегающую ногу комбинацию коротких нижних штанов и плотных чулок. Остальной наряд состоял из укороченной котты с длинным рукавом, поверх которой надевался сюрко без рукава, сшитый из первоклассной шерстяной ткани, а также иногда худ — головной убор в виде капюшона. Выходя на улицу, горожанин мог надеть также плащ, скрепленный на плече пряжкой или цепочкой: несмотря на то что некое подобие пуговиц уже использовали для украшения, петель для них еще не придумали (это случится только к концу века). Одежда не имела карманов, поэтому деньги и иное имущество носили либо в кошеле, подвешенном к поясу, либо просто в рукаве. Дополняли наряд горожанина остроносые туфли из мягкой кожи.

Женщина могла надеть костюм, состоящий из платья с рукавами, зашнурованными от запястья до локтя, а поверх него — сюрко, перетянутого поясом на талии, широкие рукава которого позволяли видеть рукав нижнего платья. Туфли изготавливались из мягкой кожи и имели тонкую подошву. Представители обоих полов носили нижнее льняное белье: женщины — длинную рубашку-камизу, мужчины — нижнюю рубашку и короткие нижние штаны-брэ с поясом из шнура или тесьмы.

Волосы, разделенные неизменным прямым пробором, женщины сплетали в две длинные косы, скрывая их под чепцом из тонкого полотна, мужчины же — носили остриженными длиной до подбородка, иногда с челкой, а сверху чаще всего надевали мягкую шляпу — каль. Мужские подбородки были покрыты щетиной, поскольку известные в ту пору инструменты могли обеспечить лишь довольно грубое бритье, а цирюльника горожане могли посещать лишь раз в неделю.

На время трапез стол в зале второго этажа покрывает широкая скатерть. Для удобства обслуживания все садятся по одну сторону. С этой стороны скатерть спускается до самого пола, и длинный край выполняет роль общей салфетки. На праздничных обедах скатерть иногда заменяют вместе с переменами блюд. Из приборов на столе — ножи и ложки, роль тарелки для мяса выполняют толстые куски вчерашнего хлеба. Принято использовать несколько видов ножей: для нарезания мяса, хлеба, вскрывания устриц и скорлупы орехов, — но вилок на столе нет ни одной.

На столе стоят чаши с двумя ручками, называемые экюэль[11], по одной на двух человек, в них подают супы. Соседи по столу делят одну экюэль, равно как и кубок для вина и ложку. Жидкие остатки пищи выливают в большой керамический сосуд, а толстый кусок хлеба с проделанной в нем дырой служит солонкой.

Когда ужин готов, слуга трубит в рог. Уже подготовлены полотенца, чаши и кувшины: каждый ополаскивает руки (не используя мыло). Проявлением любезности считается разделить чашу для омовения с соседом по столу.

Если за столом нет ни одного служителя церкви, младший из членов семьи произносит благодарственную молитву. Остальные гости присоединяются, вместе произнося «аминь».

Ужин может открывать бульон из каплуна — блюдо, представляющее собой нечто среднее между супом и тушеным мясом: на дно экюэли выкладывается мясо, которое заливается бульоном и посыпается специями. Второй переменой может быть подан порей — суп из лука-порея, репчатого лука, свиных рубцов и ветчины, сваренных в молоке с добавлением крепкого бульона и хлебных крошек. За ним может следовать сиве из зайца — своеобразное рагу, приготовленное из жаренного на огне мяса, которое затем было порезано на кусочки и тушилось вместе с репчатым луком, уксусом, вином и специями. Для густоты и в это блюдо добавляли хлебные крошки. Каждую перемену обильно запивали вином из глиняных кувшинов.

В случае особенно торжественного застолья жаркое и прочие мясные и рыбные блюда сменяли друг друга еще не раз. Завершать прием пищи могли фрументи — сладкая молочная каша из пшеницы, плоды инжира и орехи, вафли и вино с пряностями.

В дни поста обитатели дома собирались за трапезой лишь раз — после вечерней службы. Обычно это был довольно скудный ужин: всего лишь хлеб, вода и овощи. Впрочем, верующие не всегда строго соблюдали это правило, и на деле даже священники ухитрялись найти лазейку в суровом предписании. Веком раньше святой Бернард с негодованием описывает «постное» меню клюнийского монастыря в таком духе:

На рассвете колокола собора вызванивают первые ноты диалога, который на протяжении дня задает ритм жизни граждан Труа. Именно собору, в связи с его статусом епископской церкви, принадлежит право подать голос первым — раньше графской капеллы или Нотр-Дам-о-Ноннэн. Это превосходство было завоевано епископом Эрве в яростном диспуте.

В Труа так много колоколов, что по этому поводу даже родился стишок:

— Откуда ты?

— Я из Труа.

— Чем вы живете там?

— Звоним в колокола.

Колокола, впрочем, звонили не ежечасно, а через каждые три часа^{9}, отмечая время церковных служб. Людям было мало дела до того, который сейчас час, главное, что их волновало: сколько времени осталось до наступления темноты. Церковные колокола были

единственным способом исчисления времени. В монастырях, церквях и общественных зданиях могли быть песочные или водяные часы. Механические часы с гиревым приводом в то время еще не изобретены.

Утренний колокольный звон сразу после рассвета — Первый час — знаменовал начало дневной жизни города. Городская стража оставляет ночные посты, воры прячутся в свои укрытия, а честные люди принимаются за работу. Раньше всех снимают с грохотом ставни и открывают двери для посетителей кузницы и лавки мясников. Коровы, овцы и свиньи, мыча, блея и повизгивая, покидают хлева и бредут на пастбища за пределами городских стен. Заспанные служанки с ведрами направляются к колодцам.

Обитатели высоких домов медленно покидают постели, облачаясь в нижние рубахи, сложенные накануне вечером под подушку. Прочие элементы костюма также находятся там, куда были определены накануне, — на вешале в изголовье кровати. Лицо и руки омываются холодной водой. Порядочная супруга горожанина завершает свой утренний туалет, расчесывая и заплетая волосы. Не раз в своей жизни она слышала проповеди, порицающие тех женщин, кто позволяет себе пользоваться косметикой. Священники не устают напоминать своим прихожанкам, что парики собраны из волос особ, которые ныне находятся в аду или чистилище, и что Иисус Христос и Его благословенная Мать хотя и владеют миром, но никогда не помышляли о ношении шелковых поясов, расшитых золотом и серебром, кои в такой моде среди благосостоятельных дам. Не удостоены одобрения церкви и повязки, при помощи которых некоторые дамы утягивают грудь: в ином мире, говорят проповедники, обратятся эти повязки огненными лентами.

Идеал женственности того времени — стройная фигура, светлые волосы и бледная кожа — словами поэта: «Бела, как снег на льду». Ради достижения этого идеала женщины использовали всевозможные притирания, которые должны были помочь осветлить кожу; хотя иногда случалось и так, что кожа облезала вместе с пигментом.

Одна из первых рутинных утренних обязанностей хозяйки дома — покупка продуктов, за которыми нужно было ходить ежедневно. В Труа большинство поставщиков провизии селились на узких улочках вокруг Сен-Жан: улице Домино (Rue du Domino), улице Круазетт (Rue des Croisettes) — улице Крестиков, на Кур де Ранконтр (Cour de la Rencontre) — Дворе встреч. Название многих улиц указывало на торговую практику, которая на них процветала: улица Кордери (Rue de la Corderie) — улица Канатчиков, улицы Гран-Таннери (Rue de la Grande Tannerie) и Пти-Таннери (Rue de la Petite Tannerie) — Большая и Малая улицы Дубильщиков, улица Орфаврери (Rue de l’Orfàvrerie) — Золотых дел мастеров, улица Бакалейщиков. Храмовая улица, улица Тампль (Rue du Temple), пролегала мимо Командорства тамплиеров.

Вывески добавляют яркие акценты на фасады построенных вплотную друг к другу домов: на вывеске лавки винодела красуется лоза, на вывеске аптекаря — три золоченые пилюли, на вывеске цирюльника, практикующего хирургические процедуры, — белая рука с красными полосами, изображение единорога обозначает дом золотых дел мастера, а вывеска с лошадиной головой указывает, что в лавке продается конская сбруя.

Покупателям приходится тщательно смотреть под ноги, ибо улицы полны неприятных сюрпризов. В квартале мясников, которые рубили мясо тут же в лавке, ручейки высохшей на солнце крови пестрят среди требухи с роями кружащихся над нею мух. Перед прилавком торговца птицей шипят и гогочут привязанные снаружи гуси. Тут же на земле барахтаются утки и куры со связанными лапами, а также зайцы и кролики.

В кошелях хозяек, которые придирчиво ощупывают здесь эту живность, три вида монет: две медные — обол и пол-обола, самые мелкие монеты Средневековья, и серебряная монета, денье. Жирный каплун стоит шесть денье^{10}, обычная курица — четыре, кролик — пять, а крупный заяц — двенадцать денье.

Неподалеку от мясной лавки и лавки торговца птицей расположились прочие торговцы снедью. В лавке пекаря продаются вафли по три денье за фунт. Отличается изобилием и ассортимент в лавке зеленщика и торговца специями: большой кувшин уксуса здесь можно приобрести по цене от двух до пяти денье, а большинство пригодных в пищу масел стоит от семи до девяти денье — за исключением оливкового, которое ценится вдвое дороже. Соль стоит дешево (пять фунтов за два денье), перец дорог (четыре денье за унцию), сахар — еще дороже. Даже мед был дорогим продуктом. Не многие в Средние века могли позволить себе подсластить блюда.

В лавке пекаря можно видеть, как ученик, орудуя деревянной лопатой на длинной ручке, вынимает из печи хлебы. Цена на каждый вид фиксирована законом. Так же как и вес — с учетом разрешенных колебаний, зависевших от собранного урожая пшеницы. В нынешнем году хлеб довольно дорог. Некоторые пекари нечисты на руку и не соблюдают установленного законом веса или экономят на качестве продуктов. Для предотвращения подобных случаев каждый из них обязан маркировать испеченные хлебы собственной печатью. Пойманного на мошенничестве приковывают к позорному столбу с недостойным товаром на шее.

Хозяйки неизменно бдительны и зорко примечают сомнительное качество или недостачу в количестве товара: разбавленное вино, молоко или масло, перебродивший хлеб, накачанное водой мясо, несвежую рыбу, подкрашенную свиной кровью, сыр, выглядящий более жирным, чем на самом деле, благодаря вымачиванию в крепком бульоне. Нечестный торговец — герой многих анекдотов. Вот самый забавный:

«Человек просит колбасника о скидке, ибо постоянно покупает его товар уже семь лет.

— Семь лет! — восклицает колбасник. — И вы по сию пору живы!»

Помимо лавочников, продукты можно приобрести у лоточников. К Третьему часу (около девяти часов утра) их выкрики вливаются в уличный шум. Вразнос продают рыбу, курицу, сырое и соленое мясо, чеснок, мед, репчатый лук, фрукты, яйца, лук-порей, пирожки с фруктами, рубленой ветчиной, курицей или угрем, приправленными перцем, а также мягкий сыр и яйца. «Вкусный шампанский сыр! Вкусный сыр из Бри!» — кричали уличные торговцы в Париже, а возможно, и в Труа. Вразнос торгуют и вином, и молоком.

Закупка продуктов — лишь первый этап в приготовлении еды. Все это будет приготовлено на открытом огне (в частных домах нет печей), своими руками и при помощи кухонной утвари из железа, меди, олова и керамики — никакой стали или стекла. А еще — никакой бумаги или чего-либо из нее произведенного, никакого шоколада, кофе или чая, картофеля, риса, спагетти или иных макаронных изделий, помидоров, тыквы, кукурузы, никакого разрыхлителя для теста, соды и желатина. Цитрусовые — редкий деликатес.

Способов сохранения продуктов тоже доступно немного. Рыбу хранят либо живой, либо замачивают в чане для маринования, либо солят или коптят; мясо тоже можно засолить; зимние овощи сохраняют в холодном погребе; некоторые фрукты, овощи и травы засушивают на солнце.

Время обеда зависит от сезона и от того, когда оканчивается рабочий день хозяина дома: для кого-то обеденный час наступает не раньше десяти вечера. Но работа на кухне закипает заблаговременно. Слуги моют, чистят, рубят, обдают кипятком; толкут в ступке травы, жарят и запекают мясо. Истолченные хлебные крошки используют в соусах для загущения вместо муки. Рецепты приготовления отличаются обескураживающей замысловатостью — за исключением мяса на вертеле, которое просто методично вращают над огнем. Овощи нужно почистить, помыть и долго вываривать в нескольких сменах воды; ступка и дуршлаг ни секунды не стоят без дела; списки ингредиентов бесконечны. В меню трапезы в состоятельном доме за всевозможными бульонами и густыми супами, тушеным мясом, мясом, жаренным на вертеле, и рыбными блюдами следуют соленья, а затем фрукты или выпечка, пряное вино и вафли. На праздничных застольях последнюю перемену предваряет вычурно украшенное антреме[14]. И это не какое-нибудь бисквитное пирожное, а целые головы вепрей или лебеди, запеченные в собственных перьях: их с большой помпой выносят на деревянных блюдах, чтобы вызвать восхищение пирующих.

Помимо перечисленного, на хозяйке и ее слугах (которые даже в состоятельных домах немногочисленны) лежит бессчетное множество иных обязанностей. И однако же, быт горожанки не сравнить с повседневной жизнью жены крестьянина, которой в придачу приходится прясть и собственноручно изготавливать ткани.

Среди повседневных задач — перестилание постелей; для того чтобы справиться с обширной хозяйской кроватью, используют специальную длинную трость. Следует перетрясти покрывала и подушки, опорожнить ночные горшки. Утром слуги разводят огонь в кухонном очаге, приносят воду и наполняют большой железный чайник, метут полы в помещениях первого этажа, иногда устилают пол свежим тростником.

В Труа есть прачки, но в большинстве домов со стиркой справляются самостоятельно. Время от времени рубахи, скатерти и постельное белье замачивают в корыте в смеси золы и каустической соды, после чего бьют вальком, полощут и сушат на солнце. В хозяйстве используют также жидкое мыло, которое варят из каустической соды и жира. Твердое мыло куда лучшего качества изготавливают в Испании на основе оливкового масла, но оно стоит дорого, и использовать его повседневно накладно.

Меха и шерстяную одежду периодически выбивают, вытряхивают и тщательно осматривают. В ходу специальный раствор для чистки мехов и шерсти, в состав которого входят: вино, щелок, фуллерова земля (сукновальная глина) и сок неспелого зеленого винограда. Жирные пятна выводят теплым вином, натирают фуллеровой землей или вымоченными в теплой воде птичьими перьями. Яркость поблекшим цветам возвращают, промакивая материю губкой, пропитанной слабым раствором щелока или кислым виноградным соком. Свалявшиеся от сырости меха сбрызгивают вином с разведенной в нем мукой, оставляют просохнуть, а затем растирают и разминают до восстановления первоначального вида.

Горожанки, как и сельские жительницы, возделывают сады, где выращивают латук, щавель, лук-шалот, свеклу, зеленый лук, а также пряные травы — равно для медицинских и кулинарных целей: шалфей, петрушку, укроп, ясенец, базилик, иссоп, руту, чабрец, кориандр, мяту, майоран, мальву, репейник, паслен, огуречную траву. Цветы в этих садах растут вперемежку с овощами и травами и не менее успешно используются в приготовлении пищи. Лепестками лилий, лаванды, пионов и бархатцев украшают жаркое; из фиалок, порубленных с репчатым луком и латуком, получается салат; розы и примулы тушат, чтобы приготовить десерт. Кусты смородины и малины, грушевые и яблочные деревья, мушмула, виноградные лозы также в изобилии растут в городских садах^{11}. В более населенных городах тесная застройка прежде не способствовала разведению садов, но теперь столь крупные из них, как Париж, взялись расчищать особенно густо застроенные районы, чтобы разбить на их месте общественные сады, — так появились сад Пре-о-Клер и сад, устроенный по приказу Людовика IX на одном из островов Сены.

С крестоносцами и паломниками во Францию проникали иноземные растения, в их числе олеандр и гранатовое дерево. Легенда гласит, что ранункулюс, или садовый лютик, был привезен во Францию из Святой земли Людовиком Святым, а красную розу Прованса, которая стала эмблемой города, привез из похода Тибо Трубадур (впрочем, привезенный Тибо цветок был скорее розовой дамасской розой — необычной для эпохи Средневековья тем, что она цветет более одного раза в сезон). Эдмунд Ланкастерский после женитьбы на вдове племянника Тибо заимствовал розу Прованса для эмблемы собственного рода, и, таким образом, именно красная роза Ланкастеров, экс-роза Прованса, подарила романтическое название кровавой династической войне британцев.

Монастыри также вносили свою лепту в городскую практику садоводства, разводя те сорта овощей и фруктов, которые иначе могли быть со временем утрачены, либо, наоборот, распространяя новые разновидности вместе с навыками их разведения, когда монахи совершали паломничества.

Деторождение было величайшей опасностью в жизни женщины XIII века. Если ей удавалось выжить, выносив и произведя на свет ребенка, она получала хорошие шансы в будущем пережить своего супруга. В то время не существовало акушерских инструментов и техник родовспоможения при неправильном предлежании плода. К кесареву сечению прибегали лишь в крайнем случае: когда мать или дитя были уже мертвы, и тогда его проводили без всяких антисептиков или анестезии. Если особенности строения материнского организма не позволяли пройти детской головке — что ж, ничего не поделаешь.

Шансы младенца на выживание были еще призрачнее материнских. Множество детей умирало при родах, еще больше в первые годы жизни. Родовые травмы были обычным делом и объяснялись всевозможными мистическими причинами. Король Франции Роберт Благочестивый, который правил в первой половине XI века, был отлучен от церкви за женитьбу на вдове, сын которой приходился ему крестником, а сама она — троюродной сестрой. Согласно автору хроники, супругов настигла кара, когда собственное их дитя родилось «с гусиной головой» (ребенок родился мертвым), и Роберт, вразумившись, поспешил отослать жену в монастырь.

Согласно старинному суеверию, рождение близнецов было свидетельством сношения матери с двумя разными мужчинами. В популярном рыцарском романе «Галеран Бретонский» жена рыцаря оскорбляет одного из вассалов мужа утверждением, что, как всем известно, дети-близнецы — это отпрыски двух отцов. Два года спустя даме предстоит горько раскаяться в своих словах после того, как теперь уже она сама произведет на свет девочек-близнецов. В начале XIII века Майкл Скот, ученый астролог при дворе императора Священной Римской империи Фридриха II, заявляет, что разрешение от родов множеством младенцев явление вполне нормальное и количество детей в таком случае может достигать семи: три мальчика, три девочки и «средняя клетка» — гермафродит.

Ученые XIII века единодушно убеждены: в течение месяца каждая планета оказывает влияние на формирование младенца в утробе матери. Сатурн дарует способность ясно видеть события и склонность к логическим рассуждениям, Юпитер награждает великодушием и благородством, влияние Марса сулит яростность и гневливость, Солнце — тягу к учению и так далее. Когда влияние планет чересчур сильно, дитя рано начинает говорить, разумно не по годам и умирает в юные лета. По мнению некоторых, если точно известно время зачатия, может быть предсказана вся жизнь ребенка. Майкл Скот призывает всех женщин непременно замечать точный момент с целью помочь составлению астрологического прогноза. Когда его патрон Фридрих II третьим браком женился на сестре Генриха III Английского, акт осуществления брачных отношений был отложен до утра следующего дня, поскольку с точки зрения астрологии этот момент был особенно благоприятен. После чего Фридрих поручил супругу заботам сарацинских евнухов, уверив ее, что она понесла сына. О том же он не замедлил написать в письме королю Англии. Уверенность Фридриха оправдалась: в следующем году его супруга произвела на свет мальчика.

Принято считать, что пол ребенка можно не только предсказать, но и оказать на него влияние. Можно капнуть каплю материнского молока или крови в чистую талую воду: если капля утонет — родится мальчик, если останется на поверхности — девочка. Если в ответ на просьбу протянуть руку беременная протянет правую — ей следует ожидать мальчика, если левую — девочку. Ну и разумеется, женщине, желающей произвести на свет сына, спать нужно только на правом боку.

Когда становится очевидно, что роды вот-вот начнутся, комнату роженицы начинают готовить для приема посетителей: кладут на постель лучшие покрывала, устилают пол свежим тростником, расставляют стулья с подушками. В шкафу представлена настоящая выставка всего самого лучшего из фамильного имущества: золотые и серебряные чаши, произведения мастеров-эмальеров и безделушки из слоновой кости, богато переплетенные книги. Для гостей ставят блюда с засахаренным миндалем и цукатами.

Доктора не приглашают, ибо мужчины не допущены в комнату роженицы, где вся власть принадлежит повитухе. Ее присутствие столь важно, что, когда Людовик IX решил взять в Крестовый поход свою супругу, по его воле королеву сопровождала повитуха, которой довелось принять двоих королевских детей, рожденных на Востоке.

Во время родов повитуха натирает живот пациентки специальной мазью, чтобы облегчить муки и приблизить их окончание. Она ободряет пациентку утешительными словами. Если роды проходят тяжело, на помощь призывают магические обряды: повитуха распускает волосы пациентки, вынимая из них все шпильки. Слуги распахивают все двери в доме, включая все дверцы шкафов, и открывают все ящики; развязывают все узлы. Яшма считается камнем, обладающим силой помогать в родах (равно как и предотвращать зачатие), регулировать менструальные кровотечения и снижать половое влечение. Весьма полезны в родах сухая кровь журавля и его правая лапа; одно из авторитетных мнений настоятельно рекомендует использовать воду, в которой вымыл руки убийца. В особенно тяжелых случаях практикуют магические заклинания, нашептываемые в ухо пациентки, — но священники с неодобрением относятся к этой практике.

После рождения дитя повитуха перевязывает пуповину и перерезает ее, оставляя длину в четыре пальца. Она омывает новорожденного и полностью натирает его солью, после чего бережно обмазывает его нёбо и весь рот изнутри медом, что должно способствовать пробуждению аппетита. Она вытирает его тончайшей льняной тканью и так туго спеленывает свивальником, что дитя оказывается практически полностью обездвиженным и напоминает мумию.

Новорожденного показывают отцу и собравшимся родственникам, после чего укладывают в деревянную колыбель возле материнской кровати, выбирая самый темный уголок комнаты, где свет не может ранить его глаза. Слуга укачивает его, чтобы испарения от горячих, влажных гуморов[15] — жидкостей тела — поднимались к мозгу, усыпляя младенца. Дитя неизменно пребывает туго спеленатым до тех пор, пока не подрастет достаточно, чтобы начать садиться, — делается это из боязни, что в противном случае его нежные члены рискуют деформироваться. Каждые три часа его кормят грудным молоком, омывают, меняют пеленки и натирают розовым маслом.

Женщины с достатком редко сами кормят детей грудью. Кормилицу выбирают очень тщательно, поскольку с ее молоком младенец может впитать любые качества. Она должна отличаться добрым нравом, не иметь физических недостатков, не должна быть ни слишком полной, ни слишком худой. Прежде всего кормилица должна обладать отличным здоровьем, поскольку порченое молоко считается причиной множества детских болезней. Она должна соблюдать диету: есть белый хлеб, хорошее мясо, рис, латук, миндаль и лесные орехи, пить хорошее вино. Она должна много отдыхать, и спать вдоволь, и соблюдать правильный режим труда и банных процедур. Если у кормилицы пропадает молоко, она ест груши, бобы и молочную кашу. Кормилица должна избегать принимать в пищу лук, чеснок, уксус и любые блюда, сильно сдобренные специями. Если доктор прописывает ребенку лекарство, именно кормилица следит за выполнением предписаний. Когда дитя подрастает, в обязанности кормилицы входит разжевывать для него мясо. Кормилицу часто жалуют подарками с целью улучшить ее расположение — и молоко.

Ребенок обычно принимает крещение в день появления на свет. Покрытый шелковым нарядом и золотой тканью, этот комочек рождается пред лицом церкви, представленный ей одной из родственниц, в то время как другая поддерживает полы его крестильного одеяния. Повитуха подает крестильный чепчик. Тут же присутствуют кормилица, родственники, крестные родители и друзья семьи. Для мальчика из этого круга лиц выбирают двоих крестных отцов и одну крестную мать, для девочки — двух крестных матерей и одного крестного отца. Желая избавить родителей от искушения пригласить на эти роли как можно больше влиятельных персон (со стороны которых крестник вправе рассчитывать на великолепные подарки), церковь ограничила количество крестных родителей тремя.

По случаю события церковная дверь украшена, пол церкви устлан свежей соломой, а крестильная купель убрана бархатом и тонкими льняными тканями. Раздетое дитя лежит на столе с шелковой подушкой; елеем священник чертит на его лбу крестное знамение, совершая обряд крещения. Крестный отец подносит младенца к купели, где священник окунает его в воду. Кормилица вытирает и пеленает его, а повитуха надевает крестильный чепчик, чтобы сохранить на лбу младенца начертанный елеем крест.

Запись^{15} рождения совершается уже без свидетелей и хранится приходом три столетия. Отец состоятельного семейства может дополнительно запечатлеть имя ребенка и дату его рождения в часослов — фамильную книгу с молитвами. В случаях, когда нужно будет подтвердить возраст человека или его принадлежность к семье перед лицом суда, устные свидетельства акушерки, крестных родителей или священника будут приняты во внимание и зафиксированы нотариусом.

Когда мать оправится от родов, ее вводят в церковь. До этой церемонии она считается нечистой и не имеет права готовить хлеб, подавать еду и иметь контакт со святой водой. Если церемония ее введения в церковь выпадает на пятницу, считается, что это ведет к бесплодию. Если в день церемонии в церкви свершается свадебный обряд, в этом также принято видеть дурное предзнаменование.

Когда подходящий день выбран, молодая мать облачается в свадебный наряд и в сопровождении родных и друзей входит в церковь, держа в руках горящую свечу. Священник встречает ее в дверях церкви, осеняет крестным знамением, окропляет святой водой и читает соответствующий псалом. Держа один конец его столы[16], женщина следует за священником в неф храма, в то время как священник произносит слова, которыми приглашает ее вступить в храм и восславить Сына Божьего и Пресвятую Деву Марию, даровавшую ей благословение материнством. Если мать скончалась во время родов, туже церемонию проводят с участием повитухи или подруги матери, исполняющих роль ее заместителя.

Покидая церковь, мать смотрит лишь прямо перед собой, ибо увидеть в этот момент кого-то, наделенного дурным нравом или каким-либо физическим недостатком, грозит тем, что аналогичной ущербностью может быть поражено и ее дитя. Но если вдруг ее взгляд случайно упадет на маленького мальчика — это хорошее предзнаменование, сулящее в будущем рождение сына.

Венчает торжества по случаю явления на свет нового члена семьи праздник, устроенный для крестных родителей, родственников и друзей.

После того как младенец перерос тугие пеленки, его сразу же переодевают в миниатюрное подобие взрослого платья. Детей воспитывают в известной строгости, поощряя при этом игры. Мать может спрятаться, украдкой наблюдая, как дитя ищет ее, но если ребенок разражается слезами, мать немедленно появится и обнимет его. Ежели ребенок ударится о скамью, мать будет бить ее до тех пор, пока дитя не почувствует себя отмщенным.

Дети играют в волчок, подковки[17] и бросают шарики. Учатся ходить, перемещаясь по дому в ходунках. Девочки играют в куклы, изготовленные из дерева или обожженной глины. И дети, и взрослые принимают участие в уличных играх, вроде казаков-разбойников, игры в кегли или жмурок. Не менее популярны и спортивные развлечения — плавание, борьба, старинные прототипы футбола и тенниса: в последний играют без ракетки, но надевая на руку специальную накладку. Излюбленное развлечение всех социальных классов — петушиные бои. Зимой популярно своеобразное «катание на коньках», роль которых исполняют лошадиные берцовые кости: привязав их к обуви, люди продвигаются по льду при помощи шеста с металлическим наконечником. Мальчишки используют шесты как копья в некоем подобии рыцарского турнира, проносясь мимо друг друга по льду.

Люди всех возрастов играют в кости, шахматы и шашки. Особенно шахматы в большой моде. Некоторые владеют поистине великолепными шахматными досками, установленными на специальных столах, с тяжелыми фигурами, вырезанными из слоновой кости, где кони выглядят как рыцари, побеждающие драконов, а короли и ферзи изображены в виде королей и королев в парадном облачении. Лишь недавно игра обрела свои окончательные правила: до XII века главными фигурами на доске по обеим сторонам были два короля или король и его министр, следовавший за ним по пятам. В конце концов «министр» превратился в «даму», первоначально не меняя своего подчиненного положения в ходе игры. Затем «дама» окончательно превратилась в «королеву»[18] шахматной доски, получив возможность свободно ходить в любом направлении.

Церковь порицала игры в любых формах — будь то настольные игры, лицедейство, танцы, карты, кости и даже физические упражнения (в частности, в отношении студентов университетов). Игры, впрочем, процветали вопреки всему, даже при дворе благочестивого Людовика Святого, как свидетельствует о том хроникер из Труа рыцарь Жан де Жуанвиль. Направляясь на корабле в Крестовый поход и предаваясь скорби по поводу кончины брата Робера Артуа, король пришел в ярость, найдя своего другого брата, графа Анжуйского, играющим в триктрак с Готье де Немуром. Король в ярости схватил доску с фишками и выбросил за борт, возмущенный тем, что брат смеет предаваться игре в такой момент. «Для господина моего Готье, — пишет Жуанвиль, — то была большая удача, ведь перед этим он поставил на кон все свои деньги».

В ходу были и своего рода «салонные игры», которые описаны в пьесе Адама де ла Аля «Игра о Робене и Марион». В игре «Святой Косьма» один игрок представляет святого, остальные же приносят ему всяческие подношения, которые должны представить ему, не засмеявшись. После того как один из «приносящих дары» не сможет сдержать смеха (эту задачу затрудняют и гримасы «святого»), он должен уплатить штраф и сам сделаться «святым Косьмой». В другой игре под названием «Честный король» король или королева, избранные остальным обществом, увенчивается венком из соломы и задает вопросы каждому играющему, в свою очередь отвечая на их вопросы. Вопросы, которые задают крестьяне — персонажи «Игры о Робене и Марион», весьма невинны:

В XIII столетии брак обычно соединял судьбы людей одного сословия. Но, как и в любые другие времена, случались и исключения. Нередки были союзы, роднившие процветающие купеческие семейства с представителями мелкого дворянства. Ремесленник путем выгодного брака имел возможность разом получить немалое состояние: вступление в брачный союз с богатой вдовой могло принести ему городской дом, гардероб покойного супруга, мебель, серебро и всевозможную недвижимость.

Браки по сговору были обычной практикой, однако церковь настаивала на необходимости согласия обеих сторон. Проповедники порицали браки, заключенные лишь из соображений обоюдной выгоды. «Столь же справедливым было бы опубликовать объявление о помолвке мессира такого-то с кошельком госпожи такой-то, а в день свадьбы привести в церковь не невесту, но ее деньги или коров», — рассуждал острый на

язык парижский проповедник Жак де Витри. По церковным законам для вступления в брак невеста должна была достичь двенадцатилетнего возраста, жениху же должно было исполниться минимум четырнадцать. Брачные союзы с кровными родственниками под строжайшим запретом: у жениха и невесты не должно быть пересечений в генеалогическом древе на протяжении не менее четырех поколений (до Четвертого Латеранского собора 1215 года — на протяжении семи поколений). Выражение свободного и добровольного согласия обеих сторон является наиболее важной частью брачного ритуала.

Разрешены браки между сервами, между сервами и свободными людьми, между католиками и еретиками или католиками и отлученными от церкви, под запретом находятся брачные союзы с язычниками, если последние не готовы принять крещение. До Четвертого Латеранского собора под запретом были также браки между получившим свободу неверным супругом и его подельником во грехе, равно как и браки между похитителем и жертвой похищения; теперь и те и другие разрешены.

Расторжение брака — явление чрезвычайно редкое. Разрешение на эту крайнюю меру дается лишь в случае, если союз нарушает одно из трех непреложных, по мнению церкви, условий, делающих возможным заключение брака: достаточный возраст, обоюдное согласие или отсутствие кровного родства. Именно запутанность родственных связей дает лазейку богатым и влиятельным, желающим расторжения брака, но и им весьма непросто ускользнуть из нежелательного союза под вымышленным предлогом. Королю Франции Филиппу Августу пришлось изрядно побороться с церковью, когда он решил избавиться от своей датской супруги, и в конце концов он был вынужден принять ее обратно.

Браки, по крайней мере когда дело касается состоятельных классов, регулируются не только церковными установлениями, но и законом; в ходу брачные контракты, составленные у нотариуса, в которых описано приданое невесты. Сын и дочь состоятельных горожан могут начать совместную жизнь, имея дом, одно или пару небольших сельских угодий, некоторое количество денег и ренту с городского дома. В контракте может быть также оговорено, какое имущество отойдет невесте после смерти мужа; если же упоминания об этом нет, ей автоматически причитается одна треть принадлежавших ему мирских благ.

После того как контракт подписан, наступает время обручения — религиозной церемонии, по своей торжественности почти не уступающей самому бракосочетанию. В самом деле, сходство клятв, которыми обмениваются обручающиеся, с клятвами, которые им предстоит произнести во время церемонии бракосочетания, порождает неудобство, которое приводит к многочисленным искам в церковных судах. Несмотря на то что церковь подчеркивает различие между «клятвами на будущее», которые произносятся во время обручения, и «настоящими клятвами», которые будут произнесены на свадьбе, иногда пары считают себя женатыми, пройдя лишь первый обряд, и расценивают помолвку как тайное бракосочетание; впоследствии такой несовершенный брак может быть легко расторгнут по воле одной из сторон.

Священник спрашивает будущего жениха: «Обещаешь ли ты взять эту женщину в жены с дозволения Святой Церкви?» С тем же вопросом он обращается к будущей невесте. Пара обменивается кольцами, и в каждый из трех последующих воскресных дней появляется объявление о помолвке. Свадьбы нельзя справлять в дни адвента, в течение двенадцати дней Рождества, во время поста, а также между праздником Вознесения Господня и неделей после дня Святой Троицы.

В день свадьбы мать и сестры, а также несколько подруг невесты помогают ей облачиться в венчальный наряд. Особого свадебного костюма шить не принято — невеста просто надевает лучшее из того, что у нее есть: лучшую льняную рубашку, лучшую шелковую котту, отороченную мехом, поверх нее, возможно, бархатный сюрко, вышитый золотом, и плащ-мантель с отделкой золотым кружевом. На голову надевают короткое покрывало, удерживаемое при помощи узкого золотого обруча. На ноги — обувь из мягкой кожи.

Жених также облачен в лучшие одежды. Свадебную процессию по пути в церковь возглавляет группка жонглеров[20], играющих на флейтах, виолах, волынках и арфах. За ними следуют верхом родители, родственники и другие гости. На протяжении всего пути свадебную процессию окружают толпы зевак. Во дворе перед церковью все спешиваются, и из портала появляется священник с открытой книгой и венчальным кольцом.

Священник вопрошает пару: достигли ли они должного возраста? Клянутся ли они, что не состоят в недопустимо близком родстве? Согласны ли на брак их родители? Оглашено ли публично их обручение? И наконец, по доброй ли воле они вступают в брак? Держа друг друга за правую руку, жених и невеста повторяют свои клятвы.

Священник произносит краткое наставление. Типичный пример подобного наставления мы находим у Анри из Провена, в нем говорится о важности религиозного воспитания детей, мира в семье и взаимной верности. Анри отмечает, что в дни Великого потопа Господь предпочел спасти животных, обретших пару, то есть состоящих в браке; что, если бы Пресвятая Дева Мария, владычица Рая, не вступила в брачный союз, Сын Божий не появился бы на свет из ее утробы и что брачный союз есть модель райского блаженства на земле.

Священник благословляет кольцо; жених берет его и поочередно надевает на три пальца левой руки невесты со словами «Во имя Отца и Сына и Святого Духа». Наконец он надевает его на безымянный палец — третий по счету — и произносит: «С этим кольцом я беру тебя в жены».

Новобрачные раздают милостыню нищим, собравшимся снаружи, после чего вся свадебная процессия заходит в церковь. Именно в этот момент венчания около десяти лет назад в Дижоне с неким ростовщиком случился трагический случай: во время его собственной свадьбы одна из скульптур портала — фигура ростовщика из сцены Страшного суда — вдруг рухнула и своим каменным кошелем ударила жениха по голове. Удар оказался смертельным; друзья и родные пострадавшего добились разрешения сбить с портала все остальные изваяния^{16}.

После обмена клятвами молодая пара становится мужем и женой. После свадебной мессы жених принимает от священника святой поцелуй и передает его невесте. Новобрачные выходят из церкви, вновь садятся на коней, и вся процессия возвращается к дому невесты, вновь предводительствуемая группой артистов.

Свадебный пир в доме богатого горожанина имеет поистине гаргантюанские масштабы. Вино льется бочками, а на столе сменяют друг друга целые говяжьи ноги, баранина, телятина и оленина, зажаренные на вертеле каплуны, утки, куры и кролики, вафли из лавки вафельщика, в избытке всевозможные специи и разнообразные сласти, апельсины, яблоки, сыры, бессчетное количество блюд из яиц, и, возможно, венчает это пиршество кабанья голова или лебедь в оперении. Для подготовки праздника нанято огромное количество дополнительных слуг: носильщиков, кухарок, подавальщиков, нарезальщиков, распорядителей, стражник, чтобы охранять дверь, мастер плетения цветочных гирлянд и венков.

Жонглеры^{17} сопровождают вынос блюд музыкой, а когда на стол подают пряное вино, вафли и фрукты, начинаются развлечения. Артисты ходят на руках, исполняют всевозможные кувырки и другие акробатические трюки. Скорее всего, в программе также подражание голосам птиц, фокусы и жонглирование. Эти номера чередуются с выступлениями певцов, собственноручно играющих себе аккомпанемент на двух важных изобретениях Средних веков: шестиструнной лютне, щипковом инструменте, и пятиструнной виоле, смычковом инструменте. Обе настроены в унисон или с интервалом в октаву.

Когда выступления профессионалов окончены, столы убирают и теперь уже гости танцуют и поют песни под аккомпанемент виолы и лютни, а может, и флейты с бубном: в этом случае один музыкант мог управляться с флейтой левой рукой, сопровождая мелодию ритмичными ударами в бубен правой, либо бубен при помощи ремней закреплялся на плече исполнителя — тогда, играя на флейте, он ударял в бубен… головой, как это делает музыкант, изображенный на фасаде Реймсского собора.

Когда наступает время ужина, столы приносят снова, и гостям снова предлагают очередные кушанья, вино и развлечения. К часу Вечерни на праздник прибывает священник, и молодая пара, в сопровождении гостей, направляется к своему дому. Священник благословляет новый семейный очаг, комнату и брачное ложе и вновь дарует благословение жениху и невесте. Мать невесты тщательно осматривает постель, на которую предстоит возлечь молодым, дабы убедиться, что никакой зложелатель не осквернил ее секретным магическим подкладом, который может нанести урон брачному союзу, — таким, например, как две половинки желудя или истолченные бобы.

Празднование, по обыкновению, продлится до утра, но, когда празднуют по-настоящему большую свадьбу, торжества могут растянуться и на несколько дней. Например, свадьба, описанная в куртуазном романе «Фламенка», длится несколько недель, и «город драпирован / По стенам тканью дорогой, / Коврами, шелком и парчой».

«Плащей пять сотен пар, / Пурпурных, с прошвой позолоты, / По тысяче — щиты и дроты, / Гора мечей, кольчуг гора / Близ постоялого двора» — все это изобилие приготовлено в качестве подарков для гостей свадебного торжества. Свадебный кортеж растянулся на несколько лиг. «Настроивши виолы, двести / Жонглеров заиграли вместе», аккомпанируя танцам гостей.

и так далее.

И столь чудесно было это празднество, что «каждый мнил, что он в рай заживо перенесен»[21].

Едва ли не каждый ремесленник в Труа сам торгует своим товаром. Поочередно он то занят изготовлением своих изделий, то ждет покупателей в своей маленькой лавке, расположенной прямо в его доме. Некоторые из них принадлежат к гильдии, однако в отличие от Парижа, где число гильдий достигает ста двадцати^{18}, в Труа их значительно меньше. Многие ремесла не нуждаются в профессиональных объединениях, что защищали бы их права; в другие вовлечено слишком малое количество людей, чтобы основывать гильдию.

Каждая лавка обращена к городской улице прилавком с парой горизонтально расположенных ставней сверху и снизу, открывающихся соответственно наверх и вниз. Верхний ставень, поддерживаемый двумя стойками, образует навес; нижний, опираясь на две короткие ножки, и образует собственно прилавок. На ночь ставни закрывают и запирают изнутри на засов. В помещении мастер с подмастерьем, а с ними, возможно, родственник или жена мастера заняты ремеслом.

Портной, сидя в своей лавке за раскрытыми ставнями, кроит и шьет прямо на виду у публики. Такое положение дает возможность клиентам оценить работу мастера, а мастеру — блеснуть перед возможным заказчиком своим умением. При появлении покупателя — даже если это всего лишь скромная домохозяйка — портные, шляпники, обувщики и прочие немедленно оставляют свое занятие и бросаются на улицу к клиенту, мгновенно превратившись из ремесленника в расторопного продавца (иногда настолько расторопного, что лишь правила, наложенные гильдией, способны ограничить чрезмерно напористые методы ведения торговли, например «нападение» на покупателя, остановившегося у соседней лавки).

Мастера родственных профессий предпочитают селиться по соседству, в результате чего улица часто получает соответственное название. Название рода занятий нередко присоединяется к имени торговца: Тома ле Портье — «Тома Горшечник», Ришар ле Барбье — «Ришар Брадобрей», Бенуа ле Пелетье — «Бенуа Скорняк», Анри Тайебуа — «Анри Дровосек», Жан Тайефер — «Жан Кузнец». С расцветом городов неудобство обхождения одним только именем становится очевидным; фамилии, к примеру, позволяют сборщику налогов составлять списки. Но и название улицы, и личное прозвище могут мало соответствовать действительному занятию человека. Точно так же как сын бакалейщика, унаследовавший прозвище отца, может зарабатывать на жизнь изготовлением свечей, улица Бакалейщиков в реальности может быть населена кожевенниками и башмачниками.

Оказавшись рядом с мастерскими изготовителей шлемов, доспехов и оружия, можно не сомневаться, что поблизости найдется кузница, хозяин которой не только подковывает лошадей и торгует всевозможной готовой продукцией, но и поставляет сырье в виде железа и стали тем, кто в нем заинтересован. Железная руда добывается практически исключительно из аллювиальных, или намывных, отложений, то есть вынесенных на земную поверхность естественным образом, — ископаемая руда появляется лишь в качестве исключения. Несмотря на то что добыча каменного угля развита в Англии, Шотландии, Саарской области, Льеже, Ахене, Анжу и других регионах, железная руда по технологии выплавляется только на древесном угле. На открытой всем ветрам вершине холма выкапывается яма, от которой ведут дренажные стоки, позволяющие отводить расплавленное железо. В яму слоями закладывают уголь и руду, сверху засыпая землей. Преимущество этого метода заключается в том, что отводимое железо содержит некоторое количество углерода; другими словами, это своего рода сталь. Средневековые металлурги не вполне понимают, почему так происходит. Эта «мягкая сталь» в виде бесформенных слитков отправляется в кузницу.

Кузнечный горн имеет вид накрытой вытяжным колпаком печи с огнеупорным столом, в которой, как и в плавильнях, сжигается древесный уголь. Ученик кузнеца раздувает огонь при помощи кожаных мехов, в то время как мастер при помощи длинных щипцов поворачивает в огне слиток металла. Когда он достаточно накалится, двое мужчин вытаскивают его из печи на пол, где отбивают кусок и несут к наковальне, установленной на дубовом пне. Заготовку начинают формовать молотом, затем снова возвращают в огонь, снова переносят на наковальню и куют, после чего опять отправляют в огонь. Час за часом эти двое — кузнец и его подмастерье — ритмично размахивают своими тяжелыми молотами, собственной мышечной силой медленно преобразуя неподатливую металлическую массу. Металл, с которым им приходится работать, может значительно отличаться по своему составу и свойствам, в зависимости от того, в какое взаимодействие он вступил с углеродом во время плавления.

Если кузнецу нужно изготовить проволоку, следующим этапом требуется протянуть при помощи щипцов раскаленный металл сквозь отверстие в специальной пластине. Эту операцию нужно повторить несколько раз, каждый раз протягивая раскаленную металлическую нить сквозь отверстие все меньшего диаметра. Изготовить проволоку определенной толщины — занятие, требующее изрядных терпения и сноровки; если готовую проволоку снова нагреть, ее можно легко нарезать на короткие фрагменты. Их кузнец продаст своему соседу — мастеру, изготавливающему военную амуницию, а тот, обстучав каждый отрезок проволоки вокруг прута, получит звенья, которые пойдут на плетение кольчужных доспехов.

Мудрецы считают железо производным живого серебра (ртути) и жупела (серы). Кузнецы и оружейники знают одно: материал, который получается в плавильне, иногда слишком мягок, чтобы из него можно было изготовить хорошее оружие или сплести хорошую кольчугу. В этом случае его пускают на производство предметов обихода: лемехов для плуга, гвоздей, засовов, колесных ободов, кухонной утвари. Продукция кузницы востребована многими мастерами: изготовителями ножей, гвоздей, шпилек, швейных игл и лудильщиками. И все же главная роль железа, благодаря которой ремесла кузнеца и оружейника в большом почете, — это обеспечение военных нужд, будь то настоящая война или рыцарские турниры.

Существуют мастера по металлу и более деликатного рода занятий: золотых и серебряных дел мастера. С XII века Труа славится своим ювелирным искусством. Великолепная декорация гробницы графа Генриха Щедрого и его серебряная статуя современниками были оценены по заслугам. Золотых дел мастера — аристократия ремесленного мира, однако далеко не все из них могут похвастать особенным благосостоянием. Некоторые из них едва сводят концы с концами и, не имея возможности даже содержать подмастерье, в одиночку изготавливают изделия из серебра, поскольку золото им не по карману. И все же у большинства есть и ученики, и небольшой запас золота для будущих работ, и случаются заказы на изготовление золотых четок-патерностер[23] или серебряных чаш. Самые же преуспевающие ювелиры могут похвастать замечательно обставленными магазинами, где есть: пара рабочих скамей, маленький горн, целая коллекция маленьких наковален разного размера, запас золота и пара-тройка учеников. Один удерживает заготовку на наковальне, в то время как мастер выковывает из нее требуемое изделие, орудуя маленьким молоточком с невообразимой скоростью. Золото ценится не только по причине редкости и особого блеска, но и в силу исключительной ковкости этого металла. Говорят, что на своей наковальне ювелир может истончить золотой лист, чтобы он стал толщиной не более одной тысячной дюйма. Тончайшими листами золота украшены страницы иллюминированных манускриптов, над созданием которых трудятся монахи и скрипторы.

Долгие часы работы, десятки тысяч ударов молоточка, цель которых — на последнем этапе убрать собственно следы от самого молотка, — вот слагаемые ювелирного мастерства, ремесла, требующего недюжинного терпения и большой виртуозности.

Впрочем, основная масса работ, которые исполняют эти мастера, связана с серебром, вторым по ковкости металлом. Иногда ювелиры изготавливают одинаковые патерностеры и украшения целыми сериями. Для этого мастер сначала создает форму или лекало из твердой древесины или меди, а затем переносит и дорабатывает форму в украшение из серебра, дорабатывая ее молоточком. На случай починки мастер всегда имеет запас золотой и серебряной проволоки, исполненной тем же способом, каким кузнец делает проволоку из железа.

Так же как кузнец поставляет сырье оружейнику, дубильщик шкур снабжает материалом башмачника, однако же последний предпочитает селиться подальше от мастерской своего поставщика. В Труа дубильщиков множество, они традиционно проживают на двух улицах северо-восточнее церкви Святого Жана. Процесс выделки кожи, что при помощи дубления, что более древним сыромятным способом, сопровождается острыми «ароматами». Мастера-дубильщика с учеником можно встретить перед лавкой за соскабливанием со шкур шерсти и эпидермиса, для чего шкуру размещают на уложенном горизонтально обрубке бревна и скребут по ней тупым вогнутым ножом. Остатки плоти с внутренней стороны кожи соскабливают другим инструментом — остро заточенным вогнутым лезвием. Затем шкуру смягчают, натирая ее холодным пометом домашней птицы, голубиным или теплым собачьим пометом, а затем вымачивают в слабокислой жидкости, полученной в результате ферментации отрубей, чтобы смыть следы извести, оставленные экскрементами.

Чтобы получить особенно мягкую кожу — для изготовления обуви, обтяжки сундуков, производства ножен, волынок, всевозможных мехов для поддувания, — после указанной обработки кожу возвращают на бревно, где снова скоблят двуручным дубильным ножом. Затем выскобленную кожу замачивают в емкости, где поочередно сменяются настои таниносодержащих растений: коры дуба, чернильных орешков, стручков акации и прочего. На финальном этапе кожи на несколько недель оставляют в емкости с жидкостью, переслоив мелко дробленной корой. Процесс дубления продолжается многие месяцы — обычно больше года. Новая, более быстрая технология с применением горячей воды появится чуть позже в том же XIII столетии и сократит время выделки кожи всего до десяти дней.

Дубление воловьей шкуры чрезвычайно трудоемко, однако значительно увеличивает ее стоимость. Отбеленные воловьи и лошадиные шкуры ценятся еще дороже.

Обувь того времени очень непрочна — чуть надежнее домашних тапочек. Модницы предпочитают козлиную кожу или «кордован» — кожу, выделанную из лошадиной шкуры и названную по месту ее происхождения — Кордовы, где изначально этот тип кожи изготавливали мавры; и то и другое уступает в прочности обычной воловьей коже.

Мастера-обувщики не только искусные ремесленники, но и весьма уважаемые торговцы, которые имеют хорошие шансы скопить продажей своего товара скромный капитал. Обувщик из Труа по имени Панталеон смог дать своему сыну Жаку церковное образование. Теперь Жак служит канонником в Лионе, вскоре займет пост епископа Вердена и в конце концов войдет в историю под именем папы римского Урбана IV.

Помимо обувщиков, шляпников, свечных дел мастеров и иных производителей товаров повседневного обихода, в городе множество торговцев продовольствием: поставщиков продуктов, торговцев маслом, выпечными изделиями, торговцев вином и пивом. Существуют даже специальные винные глашатаи, по совместительству выполняющие роль инспекторов. Каждое утро такой глашатай находит таверну, куда в этот день еще не нанялся никто из его коллег, и после одобрения своей кандидатуры хозяином отправляется следить за розливом вина — или же делает это собственноручно, попутно снимая пробу. Затем, вооружившись кубком и кожаным мехом, заткнутым клоком пеньки, он выходит на улицу, где громко расхваливает вино, приглашая прохожих на дегустацию. Но прежде глашатай может расспросить тех, кто находится в таверне, сколько взял с них трактирщик, чтобы проверить цены. Клиентам вино наливают прямо из бочки: стеклянные бутылки еще практически не в ходу.

Во Франции XIII века существует около пятидесяти винных производств, самые популярные из них Марли, Бон, Эперне, Монпелье, Нарбонна, Сансер, Каркассон, Осер, Суассон, Орлеан и, особенно уважаемое, Пьерфит. Уже пользуются признанием вина, произведенные в Бургундии; в Северной Шампани также производят великолепные вина, но до того многообразия игристого, которое прославит провинцию в последующие века, еще далеко. Сидр известен только в Нормандии, и жители других регионов, попробовавшие этот напиток, считают его проклятием, которое Бог наслал на норманнов. По словам одного хроникера, французы предпочитают белое вино, жители Бургундии — красное, жители Германии — вина с пряностями, а англичане — пиво.

Еще одна разновидность торговли, неразрывно связанная с тавернами, — это проституция. Девушки из городов Шампанских ярмарок славятся по всей Европе. С началом ярмарочных дней служанки, прачки, торговки и многие другие не упускают случая славно подзаработать. В эпоху, когда детский труд был в порядке вещей, в проституцию тоже шли в весьма юном возрасте.

В тавернах процветает и иной порок — азартные игры. Соответствующая профессиональная гильдия жестко пресекает производство мошеннических костей, и тем не менее последние все же попадают в руки профессиональных шулеров. Изготовителю это грозит большим штрафом, поэтому мошеннику такой заказ обходится дорого. Скудное освещение таверны облегчает обман.

Среди прочих еще не упомянутых участников городской «сферы обслуживания» торговцы углем и сеном, брадобреи, мастера, занимающиеся починкой мебели, кухонной утвари и одежды, — эти последние в течение дня бродят по городским улицам, оповещая о себе клиентов характерной рифмованной невнятицей.

Древний торговый промысел, с ростом города из сельского превратившийся в городской, — торговля мукой. В числе владельцев многочисленных мельниц Труа — граф, епископ, аббатство, больница и многие другие. Большинство мельниц расположены на каналах, несколько располагаются на наплавных понтонах, устроенных на Сене ниже города; на краю понтона в воду погружено мельничное колесо, а в центре на куполообразной конструкции установлен жернов. Мельник подвозит на лодке зерно, которое засыпает в воронку над отверстием в верхнем камне жернова. Течение реки крутит колесо, которое приводит в движение верхний камень; смолотая мука ссыпается в мешок, помещенный внутри куполообразной конструкции под жерновом.

Помимо производства муки, мельник и мельница заняты также иной работой. В мертвый сезон мельники промышляют угря, а мощь мельничных колес востребована все большим количеством производств, в особенности дубильным и сукновальным. Старый тип мельницы, где нижние лопасти колеса лениво вращает течение, постепенно вытесняется мельницами верхнего боя, где колесо вращается потоком воды, стекающей сверху. Такой тип мельницы может быть использован там, где выстроена запруда или дамба, создающие узкую стремнину. Мощь этого потока может быть дополнительно усилена, если направить его точно в центр водяного колеса или на его верхние лопасти. И все же, несмотря на огромную важность водяных мельниц, старинные мельницы, приводимые в движение лошадьми или крупным рогатым скотом, до сих пор существуют — животные не зависят от перемен погоды, в то время как река может замерзнуть холодной зимой и обмелеть жарким летом.

Время от времени неподалеку от Ворот Мадлен открывается ярмарка лошадей. Нервные жеребята, степенные иноходцы, могучие скакуны, кобылы с жеребятами, скачущими неровной рысью, широкогрудые быки, вьючные ослы и вьючные мулы, свиньи, боровы, коровы, куры, утки и гуси создают шум и гам на рыночной площади. Рыцари и дамы, горожане и крестьяне торгуются, спорят, осматривают животных, разглядывают лошадиные зубы, ощупывают шерсть и мускулы и время от времени садятся верхом на того или другого коня.

Лишь люди благородного сословия и богатые буржуа ездят верхом на лошади, все прочие довольствуются ослами или ходят пешком. Беременная дама или раненый рыцарь могут прибегнуть к носилкам — достаточно комфортных упряжных экипажей еще не существует. Рыцари, зашедшие на рынок выбрать коня, иногда отправляются для пробной скачки за пределы города, где по этому поводу устраивают настоящие конные бега, к большому удовольствию мальчишек и молодых мужчин, шумно поддерживающих действо.

На ярмарке представлена продукция изготовителя седел, и здесь поистине есть чем похвастать. Луки седел изготавливаются из дерева и украшены накладками из слоновой кости, чеканного металла или расписной кожей и самоцветными камнями. Седла обтянуты богато вышитой тканью. Дамские седла существуют, но далеко не все дамы их используют.

Здесь же на ярмарке можно найти сельскохозяйственные инструменты работы городских кузнецов. В их числе серпы, косы на длинной ручке с боковым хватом, остро заточенные топоры. Деревянные лопаты снабжены острой железной кромкой. Присутствуют здесь и механизмы: многозубые бороны и колесные плуги с сошником, лемехом и отвалом — тип плуга, который будет в ходу еще несколько столетий.

Стоимость лошади значительно выросла после того, как были выведены новые, более крупные породы. Их представители продаются гораздо дороже, чем мулы или обычные упряжные лошади. Если бы Юлий Цезарь вдруг оказался на рынке в Труа, изобретения в виде колесного плуга и жесткого конского хомута с мягкими подкладками поразили бы его значительно меньше, чем размер лошадей. Ни римлянам, ни их врагам не доводилось видеть столь могучих коней. Выведением крупных лошадей для военных целей озаботились парфяне и византийцы; здесь, на территории Северной Франции и Фландрии, этот процесс завершился успехом. Не случайно именно в этих областях особенно развито феодальное рыцарство.

Гильдии ведают двумя аспектами работы ремесленников. Первый касается всевозможных вопросов коммерческого взаимодействия с покупателями. Второй аспект — внутрицеховые отношения, такие как оплата труда, длительность и условия ученичества, помощь членам гильдии и их обязанности перед нею.

Каждая гильдия вносит свой вклад в заботу об обществе и строго следит за соблюдением стандартов качества продукции; по этой причине конкуренция между участниками запрещена. Во время церемонии посвящения офицеры гильдии пекарей торжественно клянутся «хранить гильдию» бережно и преданно и, оценивая качество хлеба, не делать различия и не давать преимуществ ни родственникам, ни друзьям, равно как не выбраковывать ничью продукцию несправедливо, повинуясь неприязненным чувствам. Офицеры других гильдий приносят аналогичные клятвы. Гильдейские правила, регулирующие торговлю, перечислены исключительно подробно. Гильдия детально предписывает, какого качества и типа следует брать сырье, и внимательно следит за всеми этапами производства и продажи готового товара. Эль не должен содержать в составе ничего, кроме зерна, хмеля и воды. Изготовители бусин должны отбраковывать те, что имеют хоть какие-то отхождения от идеально круглой формы. Мясник не должен подмешивать в жир лярд и не должен торговать собачьим, кошачьим или лошадиным мясом. Изготовителям костяных рукоятей запрещается отделывать их серебром, чтобы избежать искушения выдать их за слоновую кость. Рукояти ножей из тех же соображений запрещено покрывать шелком, медью или оловом. Если портной испортит ткань заказчика неверным раскроем, ему следует возместить клиенту убыток и выплатить штраф. Свечники должны использовать четыре фунта сала на каждую четверть фунта фитиля и не разбавлять салом свечной воск. Портной не должен заниматься починкой одежды, ибо это занятие полностью принадлежит тем, кто занимается им особо; в свою очередь, тот, чье ремесло — починка одежды, не должен браться за изготовление новой. Иногда последние проявляют такую виртуозность, что костюм после их усилий выглядит как новый; поэтому, чтобы различие оставалось видимым, мастеру запрещается утюжить, складывать и развешивать свои изделия, как это делают с новой одеждой.

В большинстве гильдий надзор отнюдь не пустая формальность. Ревизии приходят без предупреждения: проверяют весы, а товары, не соответствующие гильдейским стандартам, конфискуют, уничтожают на месте или раздают бедным; повинный в нарушениях должен выплатить штраф, размер которого сопоставим с размером возможной выручки от негодного товара. Ювелир, уличенный в использовании цветных стекол, и торговец специями, пойманный на поставке поддельного товара, платят еще большие штрафы.

Манипуляции, имеющие целью зафиксировать цены или заполучить монополию на сырье, строго запрещены. Торговцы, зарабатывающие перепродажей, не могут покупать яйца, сыр и другое продовольствие у крестьян иначе как на пятничной и субботней ярмарках, и даже там они могут делать закупки только в те часы, когда крестьянин непосредственно торгует на своем ярмарочном месте, расположившись там со своей телегой или стадом. Предварительный сговор о выкупе продукции запрещен. Все эти меры направлены на предотвращение возможности монополии на рынке продовольствия в период голода, угроза которого никогда не отступает слишком далеко. Но к сожалению, что гильдейские распоряжения, что городские ордонансы часто проходят незамеченными и не соблюдаются.

Вторая группа гильдейских предписаний, касающаяся внутренних дел, часто просто фиксирует сложившиеся традиции, такие как соблюдение праздничных дней, раннее окончание работы по субботам во время поста и в «короткие дни» года.

В большинстве гильдий внутренняя иерархия ограничивается делением на мастеров и учеников. Промежуточные «должности», вроде нанятого слуги или подмастерья, возникают лишь в тех ремеслах, которые требуют больше труда, а мастер не хочет терпеть конкуренцию в виде равного компаньона. В большинстве гильдий мастеру разрешено иметь только одного ученика, изредка двоих. Торговцам зерном, пивоварам, ювелирам, зеленщикам, обувщикам и некоторым другим разрешено принимать больше учеников, и все без исключения мастера никак не ограничены в том, сколько родственников — сыновей, братьев, племянников, если угодно, — привлекать к своей работе. Гильдейские предписания отражают саму природу этой деятельности — чрезвычайно компактной по масштабу и не выходящей за рамки «семейного бизнеса».

Члены гильдии могут рассчитывать на подарки по случаю крещения детей, помощь в случае болезни и финансового неблагополучия, оплату части больничных и похоронных расходов; кроме того, гильдия ведет небольшую благотворительную деятельность. Эта идея внутригильдейской взаимопомощи уходит корнями в далекое прошлое. Гильдии, не оказывающие подобных благотворительных услуг, обычно имеют в составе «братство» — вспомогательную организацию, которая, возможно, является первоначальной формой профессиональной ассоциации. Ткачи, скорняки, пекари и многие другие ремесленники имеют братства, каждому из которых покровительствует свой небесный патрон: святая Екатерина, принявшая мученичество колесованием, покровительствует колесным мастерам; святой Себастьян, расстрелянный стрелами, покровитель производства игл; покровительством святой Марии Магдалины пользуются парфюмеры, ибо она помазала благовонным миром ноги Христа; святая Варвара — покровительница щеточников, поскольку ее французское имя «ВагЬе» переводится как «борода»; святой Клод — изготовителей гвоздей, поскольку французское написание «Cloud» созвучно слову «clou» — «гвоздь»; святая Клара («claire» — «ясный, прозрачный») — покровительница зеркальщиков.

Взаимоотношения между мастером и учеником, вне зависимости от того, состоят они в гильдии или нет, далеко не всегда фиксируются письменным договором, роль которого часто выполняет устная «клятва на святынях», — все средневековые клятвы приносят именно таким образом. Мастер обязуется кормить, одевать и обувать своего ученика, давать ему кров и «обращаться уважительно, подобно тому как долженствует с сыном йомена». Иногда ученику выплачивают стипендию — очень небольшую. Порой мастер берет на себя обязанность обучить ученика грамоте, поскольку и ему самому часто есть польза от подчиненного, который умеет читать и писать, а также складывать и вычитать. Для этого дважды в неделю учеников отправляют к нотариусу учить буквы.

День ученика мастера долог и наполнен тяжким трудом. Его положение очень сильно зависит от личности мастера и сложившихся с ним отношений. Добрый мастер — это настоящий подарок небес; возможно, еще больший подарок — преуспевающий мастер. Не меньшая удача и добрая хозяйка: поскольку обязанности ученика не ограничиваются только работой в мастерской и в лавке и он может быть привлечен к любому домашнему труду, очень часто главным тираном ученика становится вовсе не строгий хозяин, а именно хозяйка. В правилах гильдий часто встречается пункт, запрещающий супруге мастера бить его учеников.

Ученичество может длиться по-разному, от четырех лет до двенадцати. Средняя продолжительность — пять лет. Это часто зависит от размера вступительного взноса, как, например, в случае с ткачеством, которое осваивается сравнительно быстро, а значит, является прибыльным. Ученик ткача может стать мастером за четыре года, заплатив четыре ливра; за пять лет, заплатив три ливра; за шесть лет, заплатив один ливр, и за семь лет без всякой платы. Чтобы выучиться на медника, нужно прослужить в ученичестве либо двенадцать лет, либо десять, заплатив двадцать су. Золотых дел мастер принимает в ученичество на десять лет.

Чтобы стать мастером, ученик обязан выполнить пять условий. Во-первых, удостоверить офицеров гильдии в том, то он «благоразумен и предан». Во-вторых, продемонстрировать владение ремеслом. Некоторые гильдии предъявляют к ученику требование создать «образец»: для ученика подмастерья это шляпа, для ученика пекаря — выпечка. В-третьих, ученик должен доказать, что имеет капитал, достаточный, чтобы начать собственное дело. Иногда в качестве такого капитала могут быть зачтены его инструменты, иногда ему требуются именно деньги. В-четвертых, он должен поклясться на святых реликвиях, что будет соблюдать гильдейские законы и обычаи, которые офицеры зачитывают ему вслух, объясняя принцип их действия. И наконец, он платит взнос, который отходит не гильдии, а властителю — в Труа таковым является граф Шампани, — ибо гильдия принадлежит суверену. В 1160 году Людовик VII продал пять из своих парижских гильдий (кожевенников, изготовителей кошельков, перевязей, мастеров, ремонтирующих обувь, и портовых рабочих) вдове состоятельного буржуа, которая с тех стала собирать взносы и пошлины, прежде принадлежавшие королю.

Уплатив взнос, ученик становится полноправным членом гильдии и входит в ремесленную корпорацию — внутреннее ядро гильдии, состоящее из мастеров или мастеров и подмастерий. Повышение в статусе положено отпраздновать — угостить товарищей вином в таверне или, возможно, пригласить их на ужин. Впрочем, вместо праздника можно просто внести пять-десять су в казну гильдии.

Амбиции ученика могут не ограничиваться желанием стать мастером. Он вправе захотеть однажды получить должность офицера гильдии. Офицеры избираются мастерами или мастерами и подмастерьями; их выбор утверждает графский провост.

Изредка случается, что в ученики поступает женатый мужчина, и в отдельных случаях мастер может позволить ученику забирать причитающееся ему питание в свой дом. Однако такие случаи лишь редкое исключение из правил.

Занятие ремеслом дает мужчине шанс скопить скромное состояние. Разумеется, заработать сутулость — еще более вероятный исход, но это опасность, грозящая любому торговцу. Человек снова и снова повторяет одно и то же действие, работая молотом, иглой, пилой, ножницами, трудясь за ткацким станком в течение десяти, двенадцати, четырнадцати часов без перерыва, изо дня в день, мастерством и силой своих рук создавая чаши, статуи, одежду и предметы мебели. Через сорок лет подобного труда он будет согбенным стариком. Однако же, и эта его участь вполне завидна по сравнению с жизнью его праотцев, так же трудившихся, пребывая в рабском состоянии и не имея права получить выгоду от продукта своего труда.

В старинном cite, неподалеку от аббатства Святого Лупа, раскинулся самый густозаселенный район этого густозаселенного города. Это еврейский квартал, старинное гетто Труа. Улицы его едва ли отличаются от других улиц Старого города, за исключением мезузы (маленького пергаментного свитка с письменами из Ветхого Завета) на каждом дверном косяке. Внешне мужчины, женщины и дети, живущие здесь, мало отличаются от своих соседей-христиан, за исключением желтого круга, нашитого на груди у каждого, — «роты» («колеса»). Все они абсолютно свободно говорят по-французски, однако для письма используют древнееврейский. Евреи, как и христиане, зарабатывают себе на жизнь ремеслом и торговлей — среди них есть ювелиры, кожевенники, дубильщики, стеклодувы, ткачи и красильщики. На юге Франции они практикуют виноделие, однако обычные сельскохозяйственные занятия для них под запретом в числе многих других направлений коммерции. Некоторые просвещенные властители, такие как Людовик IX Французский и Эдуард I Английский, милостиво снимали ограничения, наложенные на евреев (даже несмотря на то, что король Людовик в пылу борьбы за христианскую веру сжег бесчисленные тома Талмуда).

Многие евреи ссужают деньги под залог, чаще всего это небольшие суммы. Десятки из них весьма состоятельны и даже владеют землей за пределами города. Некоторые посвятили жизнь ученым занятиям. Гетто в Труа, где расположена одна из самых старых еврейских школ, подарило миру нескольких самых знаменитых ученых Средневековья, таких как Исаак бен Соломон (Исаак Израэли) и его внук Яаков бен Меир, который в прошлом веке председательствовал в верховном синоде Труа. В XIII веке самый видный представитель общины Труа — состоятельный Якоб из Труа, которого называют «Господин евреев». В сущности, он является мэром гетто — закрытого привилегированного сообщества, иностранной колонии вроде тех, которые основывают в Леванте христианские торговцы, или диаспор итальянцев и других наций в Лондоне. Евреи не принадлежат к коммуне и не входят в городскую администрацию. Судебные разбирательства, в которые вовлечены христианин и еврей, должны слушаться графским судом, где свидетельство христианина против еврея и еврея против христианина должно быть подтверждено единоверцем. Еврейские торговцы пользуются полной протекцией на случай грабежа. Если ограбление произошло в другой области, например по дороге в Труа, граф требует возмещения не менее настойчиво, чем если речь идет о христианском торговце.

То же справедливо и в отношении других суверенов. Папа грозит отлучением от церкви, выступая в защиту римских банкиров-евреев. А когда кастильские бандиты нападают и грабят еврейского торговца из Арагона, король Арагона обещает выплатить ему компенсацию за счет кастильских купцов, если король Кастилии не возместит убытки.

Щепетильность правителей, когда дело касается прав еврейских торговцев и банкиров, щедро подпитывается личной заинтересованностью. Впрочем, заинтересованность и покровительство принцев — капризная вещь. Главная угроза жизни представителей еврейской диаспоры исходит вовсе не от народных погромов, которые все же редки, но от правительственных эдиктов. Властитель, нуждающийся в деньгах, всегда испытывает искушение утратить расположение, прислушаться к наветам (или изобрести вину лично) и издать указ, выдворяющий евреев с его территории. Выдворение означает конфискацию всего состояния^{19}, а также сулит еще одну прибыль в казну правителя, когда спустя какое-то время он милостиво разрешит евреям вновь поселиться на его землях. Семьдесят лет назад, во времена Третьего крестового похода, евреи были изгнаны из Труа, равно как и евреи из многих других мест. Синагога в старом гетто была конфискована и превращена в христианскую церковь Святого Фробера. Вторую синагогу, расположенную в новом торговом квартале на западе cite, постигла та же участь — она была превращена в церковь Святого Панталеона. Однако соседняя улица на века осталась улицей Синагоги (Rue de la Synagogue).

Даже такая серьезная провинность, как ритуальное убийство, скорее повлечет за собой штраф, нежели смертную казнь. Предполагаемый убийца в Лондоне был приговорен к непомерному штрафу в шестьдесят тысяч марок, взысканному с еврейского сообщества. Фридрих II, король Сицилии и император Германии, недавно услышал обвинение в использовании крови христиан в ритуальных целях, выдвинутое против евреев города Фульда. Склонный к научному мышлению, император приказал провести расследование и созвал совет, состоящий из ученых-выкрестов из разных стран. Заключив, что для древнего обвинения нет оснований, Фридрих пресек дальнейшие наветы. Что, впрочем, не помешало ему взыскать с евреев Фульды штраф — за нарушение спокойствия. Папа римский (Иннокентий IV) также объявил веру в якобы совершаемые евреями ритуальные убийства предрассудком, но и он не добился успеха у невежественных масс.

Обращение евреев в христианство — чрезвычайно редкое явление, но иногда случающееся. Бывает, новообращенным предоставляют защиту, которая призвана уберечь не только от возмездия бывших собратьев по вере и от оскорблений со стороны христиан, но и от потери собственности. Но куда чаще, однако, новоявленного христианина настигает солидный счет от его христианского властителя, не желающего отказываться от еврейских налогов без достойной компенсации. Впрочем, у суверенов есть немало способов получить деньги с евреев. Генрих III, который правит в Англии, недавно отдал «своих» евреев в заклад брату, Ричарду Корнуолльскому.

Насильственное обращение было запрещено, равно как и вмешательство в отправление еврейских обрядов. Однако выражения, в которых сформулирован этот запрет, демонстрируют, что со стороны христиан в нем значительно меньше терпимости, чем хотелось бы думать. «Во время их гульбищ, — предписывает папа Иннокентий III, — никто не смеет тревожить их, избивая дубинами и бросая в них камни». Кроме того, категорически запрещается вымогать деньги у евреев, угрожая выкопать тела их умерших с еврейского кладбища.

И все же, вопреки подозрительности и неприязни, которые вызывают у соседей обитатели еврейского квартала, контакты христиан и евреев многочисленны и далеко не всегда враждебны. Евреи часто служат графскими банкирами и собирают для них пошлины и налоги. Принято считать, что дед нынешнего графа Генрих Щедрый, известный своей ученостью, обращался к еврейским ученым мужам, чтобы узнать их толкование некоторых фрагментов Ветхого Завета. Еврейские и христианские торговцы нередко вовлечены в совместное коммерческое предприятие. Недюжинное благосостояние многих представителей еврейской диаспоры Труа наглядно демонстрируют великолепные дома на улице Вьей-Ром к югу от старинного донжона.

Если XIII век и не лучшее время для того, чтобы родиться евреем в Европе, то уж точно и не самое худшее.

Невзирая на феодальные повинности, гильдейские требования, исключительные привилегии сеньоров и церковные предписания, европейский предприниматель XIII века ухитрялся зарабатывать — и нередко весьма неплохо. Главных путей обогащения было два: торговля тканями и банковское дело. И зачастую деловые люди совмещали эти занятия.

Типичный «капиталист» Труа управлял своим, как правило, включавшим в себя несколько сфер деятельности предприятием с первого этажа собственного дома, расположенного на одной из лучших улиц, примыкающих к ярмарочному кварталу. На этом этаже располагались две комнаты. В той, куда вел вход с улицы, долгими днями трудился ученик. Чаще всего она была завалена разнообразными товарами — шкурами, мехами, шелками, утварью, медной проволокой, железными инструментами, пергаментом, — какими только торговал владелец дома. Однако самым важным товаром определенно была шерсть — сырье, пряжа или ткань.

В глубине дома располагалась бухгалтерия, где купец и, возможно, его старший сын осуществляли необходимые расчеты. Это была довольно темная комната. Главным элементом конторского оборудования служила счетная доска — плита, размеченная горизонтальными линиями, вдоль которых передвигали кости. Нижняя линия представляла единицы, а следующая уже не десятки, но двадцатки, поскольку в универсальной расчетной валюте двадцать су равнялось одному ливру. Вертикальные линии помогали ориентироваться в расстановке костей.

Записи велись на восковых табличках. Пергамент, печать, полдюжины перьев, чернила, лента или шнур составляли арсенал письменных принадлежностей. Написав письмо, купец запечатывал его с помощью ленты или шнура и своей печати. Большинство деловых писем было составлено по-французски, но порой корреспонденция велась на латыни, изредка на итальянском или же более экзотических языках, для чего могла понадобиться помощь профессионального писца. Пара столов, три-четыре жестких стула или табурета и немного свечей почти завершали обстановку расчетной комнаты.

Остался неупомянутым, однако, еще один, самый важный, предмет: окованный железом и запертый большим металлическим замком купеческий сейф. И хотя в деловой жизни наличные деньги уже не имели столь решающего значения, как сто лет назад, процветающий купец всегда имел хороший запас серебряных, медных, цинковых денье^{20} наряду со стопкой пергаментных залоговых обязательств. Ливр и су, хотя и использовались в расчетах по всей Европе, в виде монет не существовали. Единственной значимой монетой, обращающейся в любом объеме, было пенни, или денье, которое чеканили в удивительном разнообразии размеров и сплавов. Монеты, около полутора сантиметров в диаметре и в лучшем случае серебряной на треть, хватало, чтобы оплатить три-четыре часа труда рабочего. Это причудливое разнообразие объяснялось тем, что правом чеканить монеты обладало изрядное количество сеньоров и епископов. Монетные дворы были весьма дорогостоящи в эксплуатации и требовали доходности, рождая соблазн повысить ее за счет увеличения доли меди в продукции. Провенское денье, чеканившееся в «городе-побратиме» Труа Провене, повсеместно славилось своим неизменным содержанием тридцати процентов чистого серебра. Но находились и весьма недальновидные сеньоры, наживающиеся на снижении качества монет. Однако даже они очень ревностно относились к своей привилегии, и фальсификация денег неуполномоченными лицами всюду сопровождалась самыми свирепыми мерами наказания.

Пусть вас не смущает громоздкая система соотношения монет (один к двадцати и к двенадцати) — средневековым купцам она трудностей не доставляла. В конце XII века в Италии появилась новая большая серебряная монета. Итальянский grosso (грош)^{21} равнялся двенадцати денье, таким образом впервые обратив воображаемый солид (су, шиллинг) в реальную монету. Однако в основном он циркулировал в Италии, коммерческий мир которой опережал в развитии остальную Европу.

Купцы из Труа инвестировали свои денье во многое, но в первую очередь — в производство шерсти. Часть сырья они получали от местных овец, но все же лучшая шерсть происходила из-за границы, прежде всего из Англии. Для средневековых жителей Труа поговорка «В Англию шерсть возить» означала то же, что для нас «В Тулу со своим самоваром». Стада длинношерстных овец бродили по лугам и болотам Котсуолдса и Линкольншира, короткошерстные животные — по холмам и торфяникам Уэльса и шотландского приграничья, а также пастбищам Шропшира и Херефордшира. Особенной славой пользовались монастырские стада, например выращиваемые в Тинтернском аббатстве. Большая часть английской шерсти обеспечивала сырьем станки Фландрии, но некоторое количество удавалось привезти во Францию и в Шампань. Труаские купцы покупали также и бургундскую шерсть, лишь немного уступавшую в качестве английской. Приобретая товар в большом количестве, купец получал намного более выгодную цену по сравнению с той, которая была доступна ткачу, закупавшему материал лично. После чего торговец уже поставлял эту шерсть ткачам, указывая, какого плетения ткань желал бы получить. В теории предприниматель продавал свое сырье индивидуальным производителям тканей, а затем выкупал у них уже готовую продукцию, однако, поскольку торговец шерстью имел дело с одними и теми же мастерами, фактически он руководил рассредоточенной по городу фабрикой.

Когда рынок шерсти на подъеме — иначе, впрочем, бывает редко, — ткачи имеют возможность кормить своих детей и жен, обитавших на верхних этажах арендуемых ими жилищ и помогающих прясть и ткать главам семейств. Но как только суконный рынок слабеет, в результате, скажем, войны, разрывавшей все торговые связи, дельцы закономерно переключают свое внимание и капитал в другие области, оставляя семьи ткачей побираться на паперти.

Гильдия ткачей первая приняла в свой состав «странствующих подмастерьев», или «поденщиков». К 1250 году в городах Фландрии таковых находилось немало. Закончив свое обучение, ученик не мог сразу сделаться мастером, но его труд в качестве подмастерья был востребован у торговцев тканями. Даже в хорошие времена такие рабочие подвержены капризам рынка и своих работодателей. Каждый понедельник они собирались на площадях и перед церквями, где мастера набирали рабочих на трудовую неделю. В субботу вечером, спустя шесть дней изнурительной работы от заката до рассвета, поденщик получал причитающееся жалованье и в понедельник снова был вынужден искать себе место.

В 1245 году в Дуэ, одном из богатейших фламандских «суконных городов», произошло небывалое событие. Собравшись вместе, ткачи устроили забастовку. Разгневанные купцы жестко подавили это повстанческое движение, уверив горожан, что ничего подобного больше не повторится.

Купец мог заключить долгосрочный контракт с каким-нибудь большим английским аббатством, забирая себе весь настриг в течение нескольких лет (часто семи). В период действия контракта он вносил аванс и выплачивал фиксированный годовой взнос. Договор составлял нотариус, сначала в черновом варианте, а затем со всем тщанием на пергаменте в трех экземплярах: по одному для каждой из сторон и еще один для собственного архива, тем самым наделяя его юридической силой.

Когда груз с шерстью прибывал из Англии к труаскому купцу, то в первую очередь подвергался предварительному осмотру в его доме. Подмастерье отбраковывал негодный материал, а годный разделял по трем градациям: первоклассный, второсортный и низкого качества. После этого шерсть надлежало промыть в щелочи, дабы удалить остатки жира, и разложить на досках для просушки на солнце. Вооружившись щипцами и встав на четвереньки, усердный подмастерье удалял крупицы почвы и прочие примеси. Если сор достать было невозможно, он обрезал участок небольшими ножницами. Шерсть с туши мертвых овец было строго запрещено смешивать с шерстью, остриженной с живых животных.

После того как шерсть промывали и сушили, ее было необходимо старательно отбить и вычесать. Далее купец передавал материал ткачу, супруга которого пряла из него нить с помощью прялки и веретена. После чего нить основы, более прочную, чем уток, надлежало сформировать по толщине, скрутить и разделить на необходимое количество нитей определенной длины, а нить утка следовало намотать на катушку в челноке. И хотя прядение все еще осуществлялось по старинке, средневековые ткацкие станки шагнули далеко вперед по сравнению с римскими моделями. Прядильщик сидел на стуле с высокой спинкой, поставив ноги на педали, и перемещал челнок с шерстью взад-вперед между ремизками, поднимающими и опускающими нити основы.

Выходивший из-под ткацкого станка материал еще не был законченной тканью. Полуготовый товар требовалось отнести к сукновалу, который его замачивал, производя усадку ткани, и натирал сукновальной глиной, не только для того, чтобы очистить, но также чтобы придать ему форму и подготовить к покраске. Ткань замачивали в корыте, а сукновал с помощниками топтали ее босыми ногами (отсюда еще одно название сукновала [англ. fuller] — «топтальщик/ходильщик» [англ. walker]; две распространенные английские фамилии Фуллер и Уокер указывают на одно и то же ремесло). Этот процесс также укреплял материал. После замачивания ткань опять сушили: ее вертикально развешивали на деревянных рамах, называемых ширильными, за натяжные крюки, расположенные вдоль параллельных брусьев, которые можно было отрегулировать так, чтобы ткань была растянута до нужной длины и ширины. Эта задача нередко ложилась на женские плечи. Затем ткань подвергали финальному ворсованию, поднимая ворсинки еще влажной материи и подстригая их уже высохшими большими плоскими ножницами около метра длиной. Лучшую ткань стригли несколько раз. Напоследок ее чистили щетками, прессовали и складывали.

Окрасить ткань можно было на любом этапе производства. Иногда окрашивание совершали еще на стадии пряжи или даже в исходном состоянии руна, откуда произошло английское выражение «еще в шерсти окрашен», означающее закоренелую позицию — «до мозга костей». Иногда ткань продавали неокрашенной, в частности влиятельнейшей гильдии Arte di Calimala, занимавшейся отделкой ткани во Флоренции. Нередко окрашивание было последним этапом процесса. Красильщик нагревал кадку над огнем и, ворочая ткань длинными щипцами, вымачивал ее в воде, расцвеченной вайдой (синий), мареной (красный)[24] и прочими красителями, смягченными древесной золой. Узнать красильщика было несложно: по окрасу ногтей. Красил он не только ткани, но время от времени и иные изделия, такие как деревянные распятия и орнаменты.

Помимо шерстяных тканей, торговец мог изредка иметь дело и с тремя другими видами текстиля. Льняная ткань производилась из растительного волокна, широко распространенного по всей Европе. Шелк веками ввозился с Востока, но в XIII веке его производство уже процветало в Италии, на Сицилии и в Испании. Хлопок изначально импортировался из Индии, но, впоследствии завезенный маврами в Испанию, теперь он вырабатывался во Франции, в Италии и во Фландрии.

Торговля шерстью была скорее начальным пунктом, нежели основным предметом деятельности труаского торговца. Когда он распродавал на ярмарке свои ткани итальянцам, на вырученную прибыль он мог купить пряности из стран Дальнего Востока, вина из Бургундии или металл из Германии. Что-то из этого тут же перепродавалось клиентам, заранее оставившим ему заказы. Что-то разбиралось на более мелкие партии. Что-то придерживалось в расчете на растущий рынок. А что-то, вроде дерева и металла, отправлялось на обработку.

Часть своей прибыли он, скорее всего, инвестировал в недвижимость: городские дома можно было сдавать в аренду — тем же семьям работавших на него ткачей. За пределами города выгодным вложением были лесные угодья, стоимость которых с годами только повышалась, и между тем владелец имел возможность вырубать древесину на продажу. Кроме того, можно было добиться разрешения на рыбную ловлю в реке или пруду и сделаться рыболовецким «лендлордом», разделяя улов со своими арендаторами-рыбаками.

Успешный торговец, вне зависимости от собственных желаний, почти всегда становился ростовщиком: нуждающиеся идут просить туда, где есть деньги. И в середине XIII века древняя еврейская монополия превратилась в доходное дело, из которого большинство еврейских кредиторов оказались вытеснены. Крупнейшими банкирами эпохи были итальянцы, однако предприниматели из Северо-Западной Европы охотно наступали им на пятки. Ростовщичеством занимались обыкновенно менялы. Самыми известными ростовщиками слыли выходцы из Каора, города на юго-западе Франции, издавна занимавшиеся денежным обменом. Богатые познания в области чеканки монет делали их также экспертами в оценке серебряной посуды и украшений. Само слово «кагорец», наряду с «евреем» и «ломбардцем», выступало синонимом слова «лихоимец».

Ростовщиков не любили, даже тех из них, кто был рыцарем Христа. Тамплиеры, некогда отряд крестоносцев из Шампани, давший клятву в храме Соломона посвятить свою жизнь защите Иерусалима, славились своими финансовыми талантами не меньше, чем военными. Их командорства, расположенные в большинстве городов Северо-Западной Европы, включая Труа, представляли собой, как правило, здания из тесаного камня, представлявшие собой нечто среднее между бункером и банком.

Ненависть к ростовщикам соседствовала с уважением. Профессия менялы была столь престижна, что мастер вместо того, чтобы платить своему ученику или хотя бы просто содержать его, требовал и получал от его отца плату за обучение сына. Следующий пункт был указан в контракте, заключенном в Марселе в 1248 году, между менялой и отцом его ученика: «…коли случится, не приведи господь, что указанный выше Уильям станет причиной Ваших убытков, сим соглашением я обещаю возместить Вам их по одному только Вашему слову, не требующему доказательств…».

Процентщики шли на риск, оттого была высокой и ставка. Официально церковь осуждала любую лихву как ростовщичество, однако сами церковнослужители не гнушались ни брать, ни давать взаймы.

Самые высокие проценты брали евреи, рисковавшие больше остальных, отчасти из-за того, что их политическое положение делало их уязвимыми перед сговором их должников с властями, отчасти потому, что они привлекали «худших» заемщиков — тех, кто по каким-либо причинам не мог взять в долг где-то еще. Как и у выходцев из Каора, еврейское ростовщичество было в основном закладным. Чтобы стать ростовщиком в Труа, необходимо было приобрести себе «стол», иначе говоря — лицензию от графа.

Тем не менее за ростовщиком, будь он христианин или иудей, стояла набирающая обороты сила, и взимать долги в 1250 году было намного проще, чем сто лет назад. Нерасплатившийся должник мог ожидать, что его имущество будет конфисковано и передано кредитору. Если для погашения долга изъятого у должника было недостаточно, то его отправляли в тюрьму или изгоняли из города. В глазах кредитора второе было более эффективным средством наказания, поскольку оставляло должнику возможность заработать. Согласно древней традиции, неоплаченный долг ложился на общину должника: сеньор и горожане старались блюсти репутацию своего города как безопасного места для ведения дел.

Самые крупные долги числились за аристократами. Чтобы достойно снарядить свою экспедицию в Третьем крестовом походе, граф Генрих II Шампанский занял в долг у десяти банкиров и в конечном счете передал все долги своему наследнику. Граф Тибо IV, набрав больших кредитов в юности, впоследствии отказался по ним расплачиваться. Банкиры, среди которых были итальянцы и один еврей, обратились за помощью к папе римскому, который отлучил графа от церкви и наложил на всю Шампань интердикт, запрещавший отправлять любые церковные службы до тех пор, пока не будет выплачен долг. Однако расточителя Тибо этот опыт ничему не научил, и вскоре он снова оказался в подобной ситуации. Но на сей раз он пошел еще дальше: схватив одного из своих кредиторов, итальянского банкира по имени Ильперни, и бросив его в тюрьму, он выудил из запуганного бедняги двенадцать тысяч ливров. Разгневанный папа римский пригрозил новым отречением и интердиктом, и опрометчивому Тибо больше ничего не оставалось, кроме как пообещать отправиться в Крестовый поход. Стоит отметить, что в тот самый момент граф был также должен две тысячи ливров монахам из Сен-Дени в Париже, которые в качестве залога удерживали у себя золотой крест из его капеллы в церкви Святого Этьена.

Долги и ссуды были на Шампанских ярмарках обычным делом. Обещания расплатиться нередко переносились с одной ярмарки до следующей или приобретали форму рассрочки на ближайший ярмарочный сезон. Часто такие «обеты» продавались третьим лицам «со скидкой», когда, например, торговец выставлял долг на продажу по сниженной стоимости, если ему срочно требовались наличные деньги.

Аренда жилья также представляла собой форму ростовщичества. Съемщик брал деньги в долг на постройку или покупку дома, соглашаясь выплачивать определенный процент — обычно от восьми до десяти процентов. Он мог так никогда и не расплатиться по основной сумме займа, залогом которой для кредитора всегда выступал сам дом. Недвижимость могла пройти через несколько поколений такой «аренды».

Помимо феодалов, дельцов и обычных горожан, нередко брали в долг и целые города, предлагая «пожизненную ренту» в виде ежегодных или ежеквартальных платежей в течение жизни кредитора. Иногда обязательство распространялось на две жизни: кредитора и его наследника. В целях борьбы с мошенничеством города предлагали награды за известие о смерти держателя ренты.

Успешный горожанин-предприниматель вызывал серьезную зависть. Люди злословили, что своим богатством, размер которого нередко весьма преувеличивался, он обязан исключительно жульничеству, а никак не упорному труду. Тайна роста капитала была непостижима для тех, кто им не обладает. Как, собственно, непостижимы и тревоги предпринимателя, чье дело зависит от капризов феодалов, здоровья стада, бурного моря или перспектив войны.

Людям — включая самих купцов — в нажитом торговлей серебре мерещилось нечто дьявольское. Народная мудрость учила, что «в долгу у Бога тот, кто остался честным в торговле, не презрев бедных и не возненавидев религию». А литература предлагала такие характеристики героя: «проведя большую часть жизни в чистоте, он сделался торговцем».

И все же купцам не доставалось такого презрения со стороны поэтов, каким те щедро осыпали крестьян. Даже труверы[25], «гласы рыцарства», осторожно выказывали уважение к этому классу горожан, способных переступить границу, отделяющую их от знати. За свои финансовые заслуги перед сеньором богатый горожанин мог быть произведен в рыцари. Ренье Аккор, к примеру, флорентийский купец, ставший жителем Провена, столь успешно вел дела с великими графьями Шампанскими, что стал рыцарем и сеньором де Гуэ. Многие состоятельные горожане были свидетелями произведения в рыцари своих сыновей. Некоторые труверы и сами происходили из городской среды, как, например, Адам де ла Аль, чьи изящные стихи, посвященные супруге, столь же неблагородного происхождения, как и он сам, пользовались широкой славой, а также Жильбер де Бернвиль, сравнивавший свою возлюбленную с северной звездой.

Успешные горожане обходились и без дворянской грамоты. Обращение «сир», повсеместно сопровождавшее богатых купцов, фактически наделяло их собственным дворянским рангом. Таким чиновникам на графской службе, как сиру Доре («Золотому»), женившемуся на знатной генуэзской даме и выступавшему ярмарочным хранителем в 1225 году, а также сиру Герберту Путмонэ («Лихие деньги»), графскому финансовому агенту, не требовалось преклонять колена перед рыцарями или мелкими баронами. Сын торговца рыбой сир Жеpap Мелетэр в 1219 году исполнял должность провоста Труа, в 1230 году стал казначеем графа, а в 1231 году — первым мэром. Другой горожанин, Пьер Лежандр, в 1228 году служил судебным приставом в Провене, в 1232 году занял должность мэра Труа, а в 1225 и 1228 годах исполнял обязанности Смотрителя ярмарки. Его дочь вышла замуж за богатого итальянца Николая Кремонского, чья семья занималась трансальпийскими делами графа.

Если пропасть между зажиточным горожанином и бедняком однозначно ширилась, то зазор между влиятельными горожанами и сельской дворянской аристократией лишь сужался.

В городе размеров Труа насчитывалось менее полудюжины лицензированных врачей^{22}, не считая множества практикующих медицину или какую-либо ее отрасль повитух, цирюльников, монахов и откровенных шарлатанов. Образованный врач — аристократ среди этой братии, наслаждавшийся высоким статусом и превосходными гонорарами. Его практика закономерно ограничивалась лишь верхушкой общества, о чем свидетельствуют медицинские трактаты и записи.

Один такой трактат рекомендует осматривать сумевшего удостоиться внимания врача слугу, поскольку, даже «если вы не вынесете ничего нового из осмотра пациента, вы всегда сможете поразить его своими знаниями о его недуге». В доме пациента знающий свое дело врач ведет себя в соответствии со сложившимся «ритуалом». Входя в спальню больного, он кланяется, усаживается на стул, достает из своей сумки песочные часы и измеряет пациенту пульс. Он просит образец мочи заболевшего, к которой внимательно принюхивается и даже пробует на сахар. В случае тяжелой инфекции он исследует мочу на наличие осадка. Он расспрашивает о диете и стуле больного, после чего заводит речь о характере заболевания. Желудок, уверяет средневековый врач, подобен котелку, в котором готовится еда. Если он оказывается переполненным, то содержимое начинает убегать через край, оставляя еду неприготовленной. Жар для этой внутренней печи образует печень. И потому очень важно поддерживать баланс гуморов — флегмы, крови, желтой желчи и черной желчи, — которые в соответствующем порядке отличаются следующими качествами: влажная и холодная, влажная и горячая, сухая и горячая, сухая и холодная. Лихорадки бывают трехдневными, четырехдневными, суточными, гектическими и чумными. Конкретный вид диагностируется по характеру ее возобновления: будь то каждый третий или каждый четвертый день, а также по тому, не усугубляется ли состояние пациента. Выздоровление зависит от множества факторов, включая фазу луны и расположение созвездий.

Покидая комнату заболевшего, врач может заверить больного в его скором выздоровлении — конечно же, с Божьей помощью; однако, выйдя к семье, он ловко принимает более серьезный тон, намекая, что не хотел бы тревожить пациента, но, по счастью, все под контролем благодаря своевременному обращению к науке. Он может оставить рецепт на травы и лекарства, а также порекомендовать питание — предпочтительнее всего будет куриный бульон, миндальное молоко и ячменный отвар с инжиром, медом и лакрицей.

Врача нередко приглашают отобедать вместе с семьей пациента. И нередко он такое приглашение принимает, не выказывая, однако, лишнего энтузиазма. Во время обеда врач развлекает сидящих с ним за одним столом рассказами о болезнях и ранениях, которые ему довелось лечить, не забывая при этом пару-тройку раз отослать слугу узнать, как поживает пациент, в качестве заверения, что он не забыт.

Если относительно стандартов более позднего времени врачебная наука XIII века может показаться сомнительной, то по сравнению со временем предшествующим она представляет собой настоящее торжество прогресса. В эпоху раннего Средневековья хранилищами медицинских знаний служили аббатства и монастыри. Главным результатом их деятельности стала замена гиппократовского закона о том, что болезнь является природным феноменом, представлением, будто все недуги есть не что иное, как наказание свыше. В XIII веке эти взгляды были еще живы, и даже доктора порой высказывались в их пользу, однако сама фигура светского практикующего врача воплощала уверенный шаг к рациональному пониманию болезни.

Также она воплощала и шаг к коммерциализации. Тот же медицинский трактат, который указывал врачу, как следует общаться с пациентом, давал точные наставления, как надлежит взимать оплату: «Когда пациент почти оправится, обратитесь к главе семейства или ближайшему родственнику больного следующим образом: Господь соизволил с нашей скромной помощью излечить того, кого вы просили нас посетить, и мы молим о том, чтобы он сохранил ему здоровье и чтобы теперь мы могли получить ваш великодушный расчет. Если впредь кому-либо из членов вашей семьи понадобится наша помощь, мы, в благодарность за прежние отношения с вами, оставим все дела и поспешим ему на помощь». К этой формуле, разработанной в первой в мире и самой прославленной в глазах современников Салернской медицинской школе, трудно что-либо добавить. Врачебный гонорар зависел от благосостояния и статуса заболевшего. Недуг состоятельного пациента мог оцениваться в десять ливров или больше; королевские болезни обходились в сотни. Вправление сломанной или вывихнутой конечности стоит несколько су или даже целый ливр. Злые языки приписывали медикам следующую поговорку: «Бери, пока больному больно».

Другой текст предписывал практикующему врачу следующий образ действий: «Отправляясь к пациенту, старайся каждый раз делать нечто новое, чтобы никто не осмелился сказать, будто, кроме книжной учености, ты ничем не владеешь». И даже внушительно советовал: «Если, посетив больного, ты, по несчастью, обнаружишь его мертвым, то на расспросы о целях своего визита отвечай, что знал о грядущей смерти в эту ночь, но желаешь уточнить конкретный час».

Один язвительный автор писал, что хитрый врач одному сообщает о скором выздоровлении пациента, а другому о неизбежности печального исхода, тем самым подкрепляя свою репутацию как минимум на четверть. «Если пациент достаточно удачлив, чтобы выжить, — заключает он, — то чаще это происходит вопреки бестолковому врачу, но ежели ему суждено умереть, то здесь и пригодится врач со всеми его ритуалами».

Несмотря на скепсис и насмешки, профессия врача привлекала немало способнейших молодых людей. Помимо школы в Салерно, действовала почти столь же уважаемая школа в Монпелье, где арабские и еврейские ученые из Испании работали бок о бок с провансальцами, французами, итальянцами и уроженцами прочих мест. Таким образом, на всю Северо-Западную Европу существовало лишь две медицинские школы, в Париже и Монпелье, между тем как в Италии их было уже несколько. После подготовительного трехгодичного курса будущий врач проходил пятилетний курс обучения, за которым следовал год интернатуры с опытным практикующим врачом. Только после этого ученик допускался до формального экзамена, успешно сдав который он получал от факультета лицензию на собственную практику. Поскольку университеты во многом были сформированы по церковному образцу, лицензия выдавалась от имени папы римского и присуждалась епископом во время церемонии в церкви.

Однако контроль со стороны религии носил больше номинальный характер. Настоящей бедой медицинского образования было не преклонение перед святыми, а увлечение медицины астрологией и нумерологией. Созвездиям и планетам приписывали власть над разными частями человеческого тела. Нумерология предлагала запутанные руководства для оценки течения болезни. Считалось, что тело заключает в себе четыре гумора и три духа, диагностика которых осуществляется через изучение мочи и стула, прощупывание пульса, приводить в норму который в те времена брались кровопусканием, совершая надрез напротив очага боли.

Все эти представления были унаследованы из Античности, и целью их было представить анатомию и физиологию столь же ясными и логичными, как арифметическая задача.

Медицинские учебники^{23} были редкой драгоценностью. Большинство греческих текстов попадало на Запад окольными путями, сначала будучи переведенными на арабский язык и затем уже с арабского на латынь. Переводчиками второго этапа, как правило, были трудившиеся в Испании сообщества иудейских и христианских писцов, первые осуществляли подстрочный перевод с арабского на латынь, а вторые дорабатывали текст, придавая языку научный характер. Легко себе представить, сколькими описками и неточностями обрастали греческие трактаты по пути в Монпелье и Париж!

Знание арабского языка выдвинуло врачей-евреев на первый план медицинской науки, и к их услугам часто обращались принцы и вельможи. Едва ли не основной их специализацией были болезни глаз. Даже такой неумолимый сторонник еврейских гонений, как Альфонс де Пуатье, брат Людовика Святого, консультировался у еврейского специалиста по поводу глазного заболевания. Подобно арабским врачам, еврейские врачи двигались в сторону рациональной терапии, однако абсолютно все медики — будь то христиане, арабы или евреи — пока еще не отказывались от веры в астрологию, нумерологию и магию.

Вооружившись всем доступным знанием и собственным здравомыслием, средневековые доктора отважно сражались против всего многообразия людских хворей. Широкое распространение имели кожные заболевания, поскольку в ту эпоху грубую шерсть носили прямо на голое тело, банные процедуры происходили весьма нечасто, особенно среди широких масс, да и стирка представляла собой очень непростое дело. Недостаточное и однообразное питание, — в частности, нехватка свежих фруктов и овощей — грозило возникновением цинги у всего населения, особенно в городах, где плохие санитарные условия способствовали распространению инфекций и микробов. Зимой в жилищах царил холод и сквозняк, и пневмония была страшным убийцей. Нередко встречался тиф, а также сердечные и сосудистые заболевания.

Но все же самой частой причиной обращения за медицинской помощью были травмы и ранения. И здесь средневековый хирург был довольно искусен, демонстрируя даже некоторое понимание проблемы инфицирования. Колющие и режущие раны он обрабатывал такими «медикаментами», как стерильный яичный белок. Один итальянский монах, Теодорик Луккский, сын хирурга, участвующего в Крестовых походах, рекомендовал для этих целей вино, которое, как известно, содержит алкоголь, и предостерегал от сложных мазей и снадобий, которыми грешили некоторые доктора. Хирургические инструменты включали в себя ножницы, зеркало, бритву, скальпель, иголку и ланцет.

Разнообразные хирургические операции выполнялись при таких заболеваниях, как катаракта и грыжа; практиковалась также литотомия (удаление камней в почках или желчном пузыре) и даже трепанация. Однако такие операции не сулили больному ничего хорошего.

Порой хирургический пациент мог надеяться на облегчение мук при помощи одного из известных видов «наркоза». Теодорик Луккский упоминал о смоченных опиумом губках и о высушенной мандрагоре, которою необходимо было размочить в горячей воде, а затем вдыхать. Бартоломей Английский также рассуждал о ценности мандрагоры как анестетика: «Тот, кто примет порцию, проспит четыре часа, не ощутив ни огня, ни железа». При этом он утверждал, что «никакой плач больного не остановит хорошего эскулапа, коли тот решился прижигать или резать».

Кровопускание, долгое время остававшееся весьма популярной оздоровительной процедурой, обыкновенно выполнялось цирюльниками, и в XIII веке некоторые из них вовсе забросили бритье бород и стрижку волос, посвятив себя исключительно хирургическому врачеванию. Многие из них также специализировались на вырывании зубов. Из-за скудного питания зубы оставались хронической проблемой, по большей части из-за слабых десен, нежели кариеса. Богатые пациенты платили до пяти ливров за удаление, а за кровопускание цирюльники получали целых пятнадцать су. Низшие классы обходились без этих роскошеств.

Широкое распространение имели психические заболевания. Родовые травмы нередко приводили к различным повреждениям головного мозга. Всем известны коллективные умопомешательства, вроде плясок святого Вита, однако самая знаменитая вспышка этой «танцевальной мании» произошла не ранее XIV века. Жертвы, взявшись за руки, плясали в диком исступлении, пока не падали от изнеможения с пеной у рта. Этот коллективный припадок лечили либо пеленанием, когда больных, словно младенцев, удерживали от причинения вреда себе и другим, либо экзорцизмом.

Психических больных редко заключали под стражу, однако бывало, что их привязывали к крестной перегородке в церкви, дабы посещение мессы оказывало на них благотворное действие. Иногда беднягам выбривали на голове «тонзуру» в форме креста. Таковые неизменно пополняли армии паломников к святыням — наряду со спастиками, паралитиками, золотушными и весьма многочисленными калеками их можно было встретить в Риме, Мон-Сен-Мишеле, Рокамадуре, Сантьяго-де-Компостела и на дорогах в Иерусалим.

В этом отряде несчастных, однако, не было самых презренных больных Средневековья — жертв лепры (или проказы). Это очень распространенное заболевание, страшным спутником которого было обезображивание, внушало страх как духовенству, так и мирянам.

Во Франции насчитывалось две тысячи колоний прокаженных, включая несколько в окрестностях Труа. Особо знаменит был лепрозорий Дёз-О, основанный в XI веке графом Гуго перед тем, как он отправился в Первый крестовый поход. Прежде чем прокаженного помещали в лепрозорий, его изоляцию освящали особым церковным обрядом. Жертву болезни доставляли в епархиальный суд, где его обследовали хирурги. «Отделение» провозглашалось в ближайшее воскресенье. Завернутого в саван горемыку несли на носилках в церковь четверо священников, исполнявшие «Избавь меня, Господи» («Libera me»). В церкви носилки помещали на безопасном расстоянии от прихожан и отправлялась панихида. После чего под тот же распев «Избавь меня, Господи» священники выносили больного из церкви и несли его по улицам в лепрозорий. Там ему вручали кастаньеты, пару перчаток и корзинку с хлебом. После исполнения покаянного псалма «Из глубины…» («De profundis») священник запевал: «Будь мертвым для мира, вновь ожившим для Бога» («Sis mortuus mundo, vivens iterum Deo»), завершая службу словами: «Воспрещаю тебе впредь входить в церковь или монастырь, на мельницу, в пекарню, на рынок или в любое место, где собираются люди. Воспрещаю тебе покидать свое жилище без одежд прокаженного и кастаньет. Воспрещаю тебе купаться самому или стирать принадлежащее тебе в реке, фонтане или источнике. Воспрещаю тебе сношения с любой женщиной, кроме той, с которой вы обвенчались в Святой Церкви. Воспрещаю тебе отвечать любому, кто обратится к тебе на дороге, пока не встанешь так, чтобы ветер дул на тебя». Затем процессия покидала обреченного больного, приговоренного к смерти заживо.

Считалось, что болезнь передается не только через прикосновение, но и через дыхание. Но вопреки практикуемым мерам изоляции, распространявшиеся время от времени пугающие слухи приводили к панике и линчеванию несчастных больных.

Несмотря на всю жестокость средневековых мер борьбы с лепрой, они стали серьезным шагом вперед в истории медицины, признав проблему заражения. Самое печальное в том, что лепра (еще ее называют болезнью Хансена) обладает невысокой контагиозностью и пугающее обезображивание является результатом не самой болезни, а потери чувствительности нервных окончаний и последующего изнашивания тканей. Средневековая медицина, однако, верно предполагала, что болезни могут передаваться контактным или воздушно-капельным путем.

Еще более важным достижением средневековой медицины, абсолютно новой концепцией стал госпиталь. Больницы, наряду с монастырями и аббатствами, были главными получателями христианского подаяния. Госпиталь Отель-Дьё-ле-Конт в Труа был основан графом Шампани Генрихом Щедрым в восьмидесятых годах XII века и с тех пор процветал, принимая подарки не только от потомков графа, но и от других состоятельных лиц. Одна дама завещала ему доход от семи комнат в принадлежащем ей доме с видом на общественные бани. Другая даровала своих крепостных — плотника вместе с его семьей. Один горожанин передал больнице доход от стола менялы на ярмарке. Другой — рыбака вместе с его семьей и имуществом, а также свои права на рыболовство в Сене. Еще один ежегодно снабжал больницу тремя предметами одежды, стоимостью в тринадцать су каждый, и шестью парами обуви. Один виноторговец отдал доход от своего виноградника, чтобы купить глиняную посуду и кружки для больных, а также вино для совершения мессы. Словом, больницу питали многие доходы, ренты, сборы и налоги с ярмарок, мельниц, виноградников, пекарен, ферм и рыболовства.

Наряду с другими свое благоволение и покровительство госпиталю выказывали также графы и папа римский. Здесь постоянно трудились восемь священников, один из которых был настоятелем и управляющим всем комплексом, а также столько монахинь, сколько требовалось на текущий момент. Поступающий на лечение больной исповедовался и причащался, после чего его омывали и выдавали ему больничную одежду и еду. Если его болезнь считалась заразной, его изолировали от остальных, что само по себе было немалым медицинским достижением. Пациентов в критическом состоянии тоже изолировали для оказания им интенсивной терапии. По выздоровлении неимущие пациенты получали в дар одежду. Больница, однако, не принимала рожениц, поскольку их крики могли беспокоить других пациентов; а также подкидышей, слепых, калек, жертв чумы (или лепры), которые заполнили бы палаты в считаные дни. Ответственность за заботу об этих несчастных несли приходские церкви.

Больничный режим был простым и строгим, с опорой на здравый смысл. Стоит отметить, что здравого смысла в отношении средневекового человека к своему здоровью присутствовало немало. Многие полезные правила здорового образа жизни сохранялись и передавались в поговорках и стихах, одним из самых знаменитых сборников которых является «Салернский кодекс здоровья». Считается, что его вдохновителем был Роберт Нормандский, который пребывал в знаменитой лечебнице после ранения, полученного им в Первом крестовом походе. Написанный стихами на латыни Салернский кодекс содержит следующие рекомендации:

Церкви в XIII веке не только служат местом молитвы или объектом паломничества, но выполняют также и мирские задачи, нередко являясь единственным большим общественным зданием в городе. Деловая жизнь, как правило, концентрируется вокруг главной церкви города. Ярмарки Труа обычно разворачиваются прямо у стен церквей Святого Реми и Святого Жана. В Провене у входа в церковь Святого Эйюля размещают столы менял. Во многих городских церквях проходят собрания жителей и гильдий, а также заседания городского совета.

Церковь для прихожан — хорошо знакомое и уютное место. Однако особым комфортом они не отличаются. Какие-либо лавки или скамейки внутри отсутствуют^{24}. Кто-то приносит с собой на службу табуреты и подушки, а кто-то стоит на коленях прямо на устланном соломой полу. За церковными стенами прохладно даже в теплую погоду, и зимой многие приходят вооруженные «ручными обогревателями» — грелками в виде полой металлической сферы с горячими углями.

Колокол провозглашает начало службы. Прихожане стоя приветствуют входящую процессию из священников, певчих и церковнослужителей, поющих гимны. Григорианское пение, хоть и может показаться свободным, на самом деле следует строгим правилам тональности, ритмического рисунка, построения фразы, ударений и взаимодействия слов и музыки. Голоса поют в унисон или антифоном: попеременно звучит хор и кантор или две части хора. Недавно произошла существенная перемена — родилась полифоническая музыка. Из той части песнопения, в которой мелодия льется, поддержанная устойчивой партией тенора, длительно пропевающего одну ноту, развилась музыка для нескольких голосов. Сначала тенор вместо одной ноты неопределенной длины стал исполнять отдельную мелодию с собственным ритмом, затем к нему прибавился еще один голос. Из этого взаимодействия родился мотет, своего рода маленькая фуга. Другим важным новшеством стало появление более-менее современной нотации с указанием ритма и высоты тона.

Певцам нередко аккомпанирует портативный орган, или портатив, словно бы возникший от союза аккордеона и полноразмерного органа. Инструмент висел на шее у музыканта, который левой рукой управлялся с мехами позади инструмента, а правой — с клавишами. Но в некоторых церквях можно было встретить и обычные органы — мощные, громоздкие и по большей части расстроенные. Подобный гигант, созданный в Уинчестере в 980 году, с четырьмя сотнями труб и двумя ручными регистрами клавиатуры, порождал столь великий шум, что всякий лишь «зажимал руками свои пораженные беззащитные уши, не в силах приблизиться и слушать его звуки». А появившиеся в XII веке клавиши нажимаются таким могучим усилием, что поддаются лишь сжатому кулаку. С диапазоном в три октавы орган стал первым полностью хроматическим инструментом.

Одержав победу над несколькими соперниками, григорианская литургия вошла в обиход по всей Западной Европе. Почти в любой церкви во Франции, в Англии, Германии, Италии или Испании службы отправляли в точности так же, как и в Труа. Паства вставала, опускалась на колени и садилась в соответствии с ритуалом, однако в остальном она почти не принимала активного участия в богослужении.

Немногие из присутствующих понимают латынь, и, за исключением служб для духовенства, проповеди читаются на родном для прихожан языке. Проповедь обычно длится не более получаса, отмеряемого водяными часами на алтаре. Священник поднимается на кафедру и начинает с крестного знамения, затем объявляет свою thema или зачитывает на латыни короткий пассаж из Евангелия, который тут же милосердно переводит для своей паствы. За этим следует риторическое вступление о несоразмерности его человеческого опыта поднятой теме (чувства его скромны, но язык цветист) и обращение к Божественному духу. После чего начинается проповедь.

Нередко случается, что, добираясь до своего «примера», священник выходит за установленные временные рамки. «Пример» — неотъемлемая часть программы, которая представляет собой историю, поясняющую текст проповеди и изложенную с подобающим драматизмом. В проповеди о христианских добродетелях пример мог быть таким^{25}:

Кафедральный собор Святых Петра и Павла пережил множество превратностей за свою многовековую историю в бытность кафедрой епископа Труа. Из маленькой часовенки, занимавшей место нынешнего хора[28], в IX веке он медленно вырос в базилику достаточного размера и значения, чтобы служить сценой церковному совету папы Иоанна VIII.

Четырнадцать лет спустя викинги сожгли собор дотла, но епископ Мило восстановил его в последующем столетии. В 1147 году в новом соборе, среди огромной толпы, проповедовал Бернард Клервоский, излечивший многих больных, включая слугу епископа, ремесленника и страдающую эпилепсией девочку. Труды Мило свел на нет Великий пожар 1188 года, после которого епископ Эрве взялся восстановить собор, используя новую инженерную технику, произведения которой позже получат имя готической архитектуры. К моменту смерти Эрве в 1233 году были почти завершены алтарь и семь часовен апсиды. Его работу продолжил преемник, епископ Робер, а затем — Николя де Бри, после которого строительство собора продолжалось еще три столетия, останавливаясь и возобновляясь в зависимости от поступления средств.

В Италии церкви и соборы нередко возводились по инициативе коммун, в Северо-Западной Европе руководство строительством чаще брал на себя епископ или аббат. Аббат Сен-Дени Сугерий водил плотников в лес выбирать древесину для соборных балок и лично следил «при помощи геометрических и архитектурных инструментов» за тем, чтобы новый хор встал вровень со старым нефом. В Труа движущей силой, ответственной за выполнение бесконечной задачи строительства и реконструкции, неизменно выступал епископ.

Соборы обычно возводились на криптах своих предшественников. Новый собор Святых Петра и Павла также был заложен на месте старого, но его более крупная апсида с венцом капелл потребовала больше места, и Эрве пришлось договариваться об уступках с рыбаком, владевшим полосой земли между осыпающейся римской стеной

и рукавом Сены, отмечавшим восточную границу города. Стена была снесена, и алтарная часть нового собора теперь простирается за ее границу.

Поскольку работа над собором то останавливалась, то возобновлялась, то снова прекращалась, а затем возобновлялась вновь, за нее в разные периоды отвечало несколько главных строителей, что среди прочего привело к стилистическим изменениям и несоответствиям. За всеми этими перипетиями, как правило, терялись в безвестности имена мастеров^{28}. Мы не знаем по имени ни одного из первых строителей собора, хотя нет никаких сомнений, что при жизни они были выдающимися людьми. Человек, руководивший строительством собора, был, в сущности, одной из крупнейших фигур средневекового общества. И хотя исчезнувшие записи унесли с собой имена многих из них, сохранилось достаточно свидетельств о том, кем были эти люди. Многие обеспечивали себе славу в веках, подписывая свои работы. На софите самого верхнего окна, выходящего на Новую башню Шартрского собора, вырезано имя «Арман» и дата «1164». На крыше церкви Святой Марии в Беверли, Йоркшир, можно прочесть сообщение о том, что «плотник Хал сделал эту крышу». На полу центрального нефа в Амьенском соборе в лабиринт вписаны имена: Робер де Люзарш, Тома де Кормон и Ренар де Кормон; а в Реймсском соборе: Жан д’Орбэ, Жан де Луи, Гоше де Реймс и Бернар де Суассон. Имена многих строителей высечены также на надгробиях. Одна надгробная плита в Реймсе посвящена мастеру Гюго Либержье, «который начал строительство этой церкви в 12 (…) году от Рождества Христова», — точная дата изъедена минувшими семью столетиями. Документы хранят множество других имен, как, например, Пьер де Монтрёй, один из самых известных людей своей эпохи, закончивший в 1248 году строительство Сент-Шанель в Париже за удивительный срок — тридцать три месяца, показав, на что способен готический инженер при стабильном финансировании. Блистательный Виллар де Оннекур увековечил свое имя в веках, оставив большой пергаментный альбом с рисунками, архитектурными планами и чертежами — один из бесценных документов XIII столетия[29].

Имена строителей хорошо известны потенциальным работодателям. Гильем из Санса был нанят в 1174 году перестроить Кентерберийский собор: выбор пал на него благодаря достойной репутации строителя собора в Сансе. Строители получают хорошее жалование и щедрое ежедневное довольствие, включавшее одежду, питание, фураж для лошадей и отороченную мехом мантию, а также нередко и особые привилегии, в том числе пожизненное освобождение от налогов. Будучи, как правило, выходцами из каменщиков, они являются на удивление многосторонними специалистами. Большинство ожидаемо сочетают должностные обязанности инженера и архитектора, а некоторые оказываются еще и опытными скульпторами и живописцами, даже поэтами. Им подвластны все типы строительства — замки, укрепленные стены, мосты, светские постройки. Архитектор Джон Глостерский не только руководил работами в Вестминстерском аббатстве, но и взялся починить в Вестминстерском дворце камин и трубопровод, снабжающий королевскую уборную, а также построить канализацию для отведения кухонных отходов в Темзу, «каковую велел соорудить король по причине смрада от грязной воды, протекавшей через залы его и имевшей обыкновение воздействовать на здоровье людей, посещающих их».

Строительные планы^{29} искусно вычерчиваются на пергаменте, чтобы донести намерения архитектора до епископа и капитула: планы нефов, хора и трансепта, эскизы порталов с обозначенными скульптурами, масштабные чертежи травей[30] и галерей, возможные варианты кровли и водостоков. Прекрасные математики, особенно сильные в геометрии, средневековые архитекторы определяют пропорции, дополняя точные измерения модулями на основе квадратов, равносторонних треугольников и прочих правильных многоугольников. Это знание доступно лишь посвященным и остается профессиональной тайной.

Главный строитель не только хорошо зарабатывает, но и пользуется большим уважением, то же касается и главного каменщика. Один священник не смог сдержать негодования, описывая господский статус этих привилегированных простолюдинов: «На великих стройках главные строители отдают приказы своим работникам, но сами никогда не приложат руки к работе и все же получают больше остальных… Мастера-каменщики, с тростями и в перчатках, лишь покрикивают: „Срежь-ка здесь, обтеши-ка тут“, но не трудятся сами».

Главный строитель — это генерал искусной, а потому дорогостоящей армии рабочих. Иногда паломники и другие верующие добровольно помогают в выполнении каких-либо работ, чаще всего транспортировочных. Случалось, что повозку с камнями прицепляли к длинной веренице кающихся, чтобы те выполняли работу волов. Но в целом волы справлялись с этой задачей куда лучше. Более эффективной формой волонтерского труда являлось участие в работах крестьянина с волом и повозкой, за что он получал индульгенцию от епископа. Однако даже в этом случае перемещение большого количества камней на дальние расстояния по земле представляло собой серьезную проблему. Труа ввозил часть необходимого ему камня из Тоннера, располагавшегося всего в сорока километрах южнее, но не связанного с Труа водным путем. За время транспортировки по суше камень пятикратно увеличивался в цене; доставка по воде обходилась значительно дешевле. Мрамор для колонн знаменитой церкви аббатства Клюни сплавлялся на расстояние в десять раз больше, вниз по реке Дюране от Альп и вверх по Роне. Когда была такая возможность, епископы использовали при строительстве материал языческих сооружений, как это было в Реймсе, где архиепископ заранее получил от Людовика Благочестивого разрешение на демонтаж римского вала ради возведения прошлого — романского — собора.

И все же расположенная поблизости каменоломня была выгоднее соседства со старой римской стеной. Обнаружение аббатом Сугерием карьера в Понтуазе сочли настоящим чудом. Епископы Труа имели под рукой каменоломню, в которой работали каменщики из той же бригады, что трудилась над возведением собора.

Добровольные волонтеры никогда не играли значимой роли во время строительных работ. Ведь они не умели обтесывать или укладывать камень, готовить известковый раствор или черепицу, стелить свинцовые крыши и проводить водосточные трубы, выкладывать ребра арок — нервюры[31], вырезать из камня или дерева скульптуру, изготавливать витражное стекло или устанавливать его в витраж. При строительстве собора в основном требовался профессиональный труд.

Каменщики — странствующие наемные работники. Они отправляются туда, где есть работа, живут в бараках, установленных прямо на соборном дворе, получают жалованье, копят его, если им достает для этого благоразумия, или же сразу тратят на женщин и выпивку. Многие из них владеют ценными инструментами, переходящими от отца к сыну. Другие работают теми орудиями, которые предоставил работодатель, как правило ответственный за их ремонт и обслуживание (сохранять края мягкого железа острыми непростая задача). Помимо кирки, молота, клина и резца, необходимых для обработки камня, каменщикам нужны также топор, мастерок, лопата, мотыга, ведро и сито для приготовления раствора и направляющие для кладки стен.

Каменщики были свободными людьми, искусными в своем деле, и имели хорошие шансы достичь уважаемого положения в обществе. Профессия подразумевала существование нескольких категорий специалистов с разной оплатой труда: штукатуры и замесчики, каменотесы, мастера-каменщики и чернорабочие. Начинали все, как правило, в каменоломнях, обучаясь там работе с камнем. Работнику каменоломни могли платить двадцать четыре денье в неделю, а сверх того оплачивать питание и проживание, однако в зимние месяцы размер платы автоматически снижался вслед за убывающим рабочим днем. Летом оклад мог доходить до тридцати денье. Для опытного каменщика работы было предостаточно: в одной только Франции ежегодно возводились от восьми до десяти церквей.

Летним днем на дворе перед собором кипит работа. Каменщики трудятся по двое-трое. Один бьет молотом, пока его товарищ вырезает из камня вуссуар — один из клиновидных блоков, из которых формируются ребра арок. Самое сложное — это вырезать замковый камень, выступы которого должны совпадать с вырезами в четырех примыкающих к нему ребровых камнях, чтобы надежно закрепить свод. Часть каменщиков обрабатывает камни для внешней отделки. Чтобы обеспечить единообразие и точность, распорядитель работ или кто-то из его помощников заранее изготовил деревянные «формы», по которым измеряются каменные блоки. Главный каменщик отмечает каждый законченный блок цифрой, облегчая тем самым последующую сборку этого огромного «пазла». Другие каменщики выполняют более тонкую работу — высекают детали капителей устоев или фризов портала. Третьи замешивают раствор, используя ведра, сита, мотыги и мастерки. В этом труде им значительно помогает недавнее изобретение — тачка. Два кузнеца точат инструменты: один вращает точильный камень, другой прижимает к нему режущую кромку топора. В одном из сараев во дворе расположилась кузница, где выковывают железные зажимы^{30} и дюбели. В другом находится хижина плотника, возле которой большой двуручной пилой распиливают тяжелые бревна для опалубки. Отдельный сарай занимают водопроводчики, здесь они мастерят свинцовую фурнитуру для карнизов и водосточных желобов.

Исключительное мастерство требуется от литейщика колоколов, расположившегося тут же во дворе, который в отсутствие церковных заказов изготавливает латунные горшки, умывальники и ступы. Сперва изготавливается глиняная форма, которая затем облекается восковой моделью будущего колокола, покрытая сверху еще одним слоем глины. После этого форма высушивается путем разведения огня в кирпичной кладке внутри глиняной «сердцевины», жар вытапливает воск, на место которого будет залит расплавленный металл, смесь меди и олова. Опыт показывает, что лучшая пропорция — это тринадцать частей меди к четырем олова; повышение процента олова улучшит звучание колокола, но сделает металл хрупким. Колокола изготавливаются «с длинным туловом»^{31} (с увеличенной длиной относительно диаметра, в последующие века были приняты менее вытянутые пропорции). Купол колокола приводится в движение с помощью простого рычага, впоследствии для этого станут использовать рычаг в виде полуколеса, трех четвертей и, в конце концов, полного колеса. Отлитые колокола сразу обладали «девственным звоном» и не нуждались в настройке. Настройка колокола — это трудоемкий и шумный процесс зачистки внутренней части его купола.

После того как из расплавленного металла рождается колокол и устанавливается на свое место, епископ совершает над ним обряд крещения, как над новорожденным, используя те же соль, воду и елей. Он молится, чтобы от звона нового колокола среди людей воцарялись вера и милосердие, а все происки дьявола — град, молнии, ветра — теряли свое злое действие, и любая несезонная погода смягчалась.

Литейщики подписывали свои творения, оставляя клеймо в виде щита с тремя колоколами, горшком и ступкой, а иногда и надписью вроде: «Меня сделал Йоханнес Слейт» или «Йоханнес Стаффордский сделал меня в честь Девы Марии» — или же краткой поэтической строкой вроде: «Зову я в церковь всех живых, в могилу позову я мертвых» или «То радость, то печаль, сегодня венчание, а завтра прощание».

Наряду с рабочими, домохозяйками, священниками, коровами, лошадьми и свиньями поток утреннего движения включает в себя также стайку коротко остриженных мальчиков с переписанными вручную учебниками латыни под мышкой. Они направляются в школу. Плетясь нога за ногу, пиная камни и конский навоз и приветствуя друг друга, они слабо осознают, насколько ново их положение.

В Труа нет государственных школ. Но, получив начальное образование у приходского священника, мальчики могут быть зачислены в кафедральную школу. Туда попадает элита городского юношества, в основном сыновья состоятельных горожан. К унаследованному ими положению в обществе теперь добавилось и преимущество в виде возможности получить образование, навсегда поставив их выше ткачей, крестьян и безграмотных лавочников.

Изначально кафедральная школа не задумывалась как публичное образовательное учреждение. Основанная в VII веке епископом Рагнегисилем, несколько веков она оставалась учебным заведением, выпускающим священнослужителей для епархии. Епископ вел уроки сам. И в XIII веке мальчики по-прежнему носили тонзуру как знак «предрасположенности к порядку». Глава соборной школы преподавал теологию и выдавал лицензии учителям, но в основном образовательным процессом заведовал главный учитель школы и его помощники-каноники, придерживающиеся недвусмысленно светской программы.

В классной комнате ученики всех возрастов вместе сидят на полу. Обучение преимущественно устное и осуществляется на латыни, хотя новичкам разрешается прибегать к помощи родного языка. Учитель ведет урок, а ученики делают записи на продолговатых деревянных табличках, покрытых черным или зеленым воском, с помощью стилуса, сделанного из кости домашнего скота, слоновой кости или металла. Оставленные острым концом стилуса царапины можно стереть другим, закругленным концом. Ученики вскоре овладевают «стенографией» на латыни:

«Sic hiс e fal sm qd ad simlr ae pducible a do, gae et silr hiс, anegane pducible a do», что означает: «Sicut hiс est fallacia secundum quid ad simpliciter, A est producibile a Deo, ergo A est. Et similiter hic, A non est, ergo A non est producibile a Deo» («Вот пример заблуждения при переходе от утверждения без оговорок к утверждению с оговорками; „А“ создано Богом, следовательно „А“ существует; и так же „А“ не существует, следовательно „А“ не создано Богом»). На уроке ученики хором повторяют за учителем и продолжают твердить вслух упражнение до тех пор, пока не запомнят его наизусть. Поскольку книги необходимо переписывать вручную, а письменные принадлежности весьма дорогостоящи, тренировка памяти и устные упражнения не теряют актуальности.

Главный учитель читает вслух, объясняя и особо подчеркивая отдельные места по ходу текста, выделяя фигуры речи, риторические приемы, тщательно подобранные слова, прилагательные, которые изменяют значение существительных; метафоры, наделяющие речь особой глубиной. И хотя дисциплина может не отличаться строгостью, ученики слушают внимательно, поскольку на следующий день каждому из них предстоит по памяти цитировать фрагменты из прозвучавшего сегодня.

Лекция, главное учебное занятие, проходит в начале дня. Затем следует время свободного обсуждения, после чего — зубрежка и наконец урок, цель которого — нравственное и религиозное назидание, завершающийся шестым покаянным псалмом и молитвой «Отче наш». Следующий день посвящен повторению, осмыслению и записыванию того, что выучили вчера. На этот раз перед учениками также стоит задача написать подражание латинским авторам, которых они изучают, — собственное сочинение в стихах или прозе. Каждый день ученикам полагается запоминать по фрагменту из Овидия, Вергилия или других латинских авторов. Это поможет им в написании писем или сочинений, традиционно изобилующих цитатами.

В письме Гиральда Уэльского архиепископу Кентерберийскому на пяти страницах трижды приводятся цитаты из Книги премудрости Соломона, дважды из святого Иеронима, по разу из Книги притчей Соломоновых, псалмов, Вергилия и Овидия и семь раз из Горация. Николай Клервоский писал епископу Осерскому, епархия которого славилась своими винами:

В XII веке находились и те, кто не следовал традиционными путями. Некоторые предпочитали вольное, но в то же время шаткое существование странствующего школяра, путешествуя от одной школы или патрона к другим, проводя дни в тавернах и кормясь за счет своей сообразительности. Некоторые из них, так называемые голиарды[36], одарили мировую литературу латинскими стихами нового толка — лирическими, откровенно языческими, сатирическими и фривольными.

Однако многие поэты, причастные к литературному возрождению XII–XIII веков, писали на народном языке, в особенности был популярен один из диалектов французского — провансальский, или северный. Важным центром последнего был Труа. Граф Шампани Генрих Щедрый и его ученая жена графиня Мария, дочь

Людовика VII и Алиеоноры Аквитанской, покровительствовали ряду поэтов, самым известным из которых был Кретьен де Труа. Стихотворные сказания Кретьена о рыцарях Круглого стола не только обладают высокой литературной ценностью, но и служат главным источником всех артурианских романов.

Другой вид литературной продукции Шампани происходит непосредственно из Четвертого крестового похода. Жоффруа де Виллардуэн, маршал Шампани, рожденный в окрестностях Труа, принимал участие в разграблении Константинополя, после чего написал рассказ о своих приключениях. Наивная энергия и честность этого сочинения завоевали ему собственную нишу в литературе, а также истории. Будучи солдатом, а не клириком или поэтом, Жоффруа написал свой труд в прозе на французском языке — и тем самым удостоился чести создания первого шедевра французской прозы.

Граф Шампани Тибо IV был поэтом. Выросший при регентстве своей талантливой матери Бланки Наваррской, Тибо был женат сначала на принцессе Дагсбургской, затем на принцессе Божё, а позже на принцессе Бурбонской, от которой имел восьмерых детей. К этим отпрыскам он добавил еще четырех, родившихся в его многочисленных любовных связях. Однако главная и непреходящая страсть в его жизни была целомудренной благодаря недоступности ее объекта — королевы Франции. Дама его сердца, Бланка Кастильская, жена, а затем вдова Людовика VIII и мать Людовика IX, была десятком лет старше Тибо. Однако страсть Тибо к Бланке имела такую силу, что его даже подозревали в отравлении ее мужа, когда король внезапно умер. Несправедливость обвинения подтолкнула Тибо присоединиться к баронам-смутьянам Гуго де Ла Маршу и Пьеру Бретонскому в своего рода антироялистской гражданской войне. Когда по здравом размышлении Тибо все же решил отказаться от участия, Гуго и Пьер обрушили на него свою злобу и вторглись в Шампань, сжигая стога сена и амбары на своем пути. Остановленные только у стен Труа, когда прибыли спасительные силы, посланные королевой Бланкой, мятежные бароны уже были вынуждены повернуть назад и отправиться домой.

Отчасти в результате войны Тибо был вынужден продать три своих города — Блуа, Шартр и Сансер — королю Франции. В последний момент он почувствовал нежелание уступать Блуа, колыбель династии, своим упорством провоцируя королевское вторжение. Однако сорокашестилетняя королева разубедила тридцатитрехлетнего Тибо в беседе, записанной, или, по меньшей мере, пересказанной летописцем:

Наряду с «книжным возрождением» горожанам XIII века посчастливилось застать и возрождение театра. Традиции греческого и римского театра были утрачены в «темные века», но теперь вместо них развивалась совершенно новая драматургия — как ни удивительно, происходило это в стенах церкви. Многие из тридцати с лишним христианских праздников сохранили оттенок язычества: святочные балаганы, шутливые проделки и гирлянды на Майский праздник, школьные игрища в масленичный вторник, — церковь долго терпела множество непочтительных обычаев. На День святых невинных младенцев вифлеемских певчие занимали место епископа, декана и других представителей администрации церкви, проводили службу и возглавляли праздничное шествие. В День обрезания Господня происходили совсем уж невероятные события, когда малые чины духовенства приводили в церковь осла, пили вино и жевали сосиски прямо у алтаря, не забывая при этом надеть свою одежду шиворот-навыворот и держать книги вверх ногами, а также периодически хихикать во время службы. Помимо этого они танцевали и пели на улицах, нередко выбирая песни, шокирующие почтенных прихожан.

Стремление найти способ праздновать в ином ключе и привело к возрождению театра. Истоком этого процесса стало «тропирование» — украшение отдельных частей службы дополнительными текстами и мелодиями, особенно это касалось пасхальной и рождественской служб. В IX веке троп был добавлен в начало пасхальной службы в форме диалога между тремя женами-мироносицами и ангелом у гроба; его пели, перекликаясь между собой, две половины хора — или солист со всем хором. Вскоре этот троп, начинающийся словами «Quern quaeritis in sepulchral» («Что ищете во гробе?»), был перенесен в конец пасхальной Утрени и дополнен драматическим действием, подразумевающим костюмы и реквизит. Далее была встроена еще более древняя церемония: обернутый тканью крест клали в небольшую каменную гробницу, устроенную возле алтаря, иногда над могилой какого-нибудь богатого горожанина или дворянина, предусмотревшего это в своем завещании. Рядом устанавливали лампаду и бдели до пасхальной Утрени, когда крест с молитвой извлекали и клали на алтарь, символизируя Воскресение. Троп «Что ищете во гробе?» исполнялся в конце церемонии в качестве ее кульминации. Со временем добавились и новые сцены с апостолами Петром и Иоанном, а также Марией Магдалиной.

Обретя более законченный вид, в XIII веке эта пьеса ставилась в конце пасхальной Утрени. Священник в роли ангела, облаченный в белые одежды и с пальмовой ветвью в руке, тихо приближался к гробнице. Затем жены-мироносицы, три Марии, тоже в исполнении священников, две в белом и одна — Мария Магдалина — в красном, с покрытыми головами, неся кадильницы с ладаном, печально и нерешительно подходили к гробнице, как будто высматривая что-то. Тут начинался диалог на латыни:

В 1250 году лишь немногие горожане Труа помнили 1180-е годы, но каждый слышал рассказы о том нелегком времени. Тогда за восемь лет город поразили три из пяти главных катастроф, угрожавших средневековым городам. В 1180 году Сена вышла из берегов во время самого сильного наводнения, которое только помнили анналы Труа, затопив улицы и дома и принеся тяжелые потери людей и животных. Четыре года спустя за массовым неурожаем в Шампани последовал голод, один из самых страшных в истории Труа. И наконец, в одну из ночей 1188 года в ярмарочном квартале у Нотр-Дам-о-Ноннэн вспыхнул пожар, который перекинулся через канал в старый cite, нанес грандиозный урон собору и новой церкви Святого Этьена, повредил графский дворец, сровнял с землей общественные бани, разрушил сотни домов и поглотил товаров на тысячи су.

Все меры предосторожности против этих весьма нередких напастей были абсолютно бессильны. Избытков урожая никогда не хватало на создание рациональной системы хранения запасов «на черный день». Даже крупные феодалы не могли позволить себе откладывать достаточно зерна на случай голода. Графа Бриенн, потомка знаменитой семьи крестоносцев, голод подтолкнул к грабежу аббатства Святого Лупа, в чем он позже признался: «Мне не следовало так поступать, но долг требовал обеспечить провизией свой замок».

Первой реакцией на нехватку продовольствия становились распространение панических слухов, ажиотажный спрос и спекуляция. В обычное время цены на зерно и хлеб регулировались, это касалось даже размера и веса буханки. Однако у пекарей имелось множество приемов для уменьшения фактического содержания злаков и в буханке стандартного веса, которыми они не медлили воспользоваться при дефиците зерна. И все же пекарям было далеко до спекулянтов, которые обходили законы, ограничивающие количество зерна, отпускаемого в одни руки, и незаконно скупали его у фермеров еще до того, как оно достигало городского рынка. Церковный собор и провост имели право на чрезвычайные меры, и, если нехватка продовольствия была масштабной и продолжительной, спекулянты отправлялись на виселицу. Духовенство во время голода осуществляло городские шествия с соборными реликвиями. Единичные нищие у церковных дверей превращались теперь в целую толпу, и прихожанам каждый раз приходилось пробираться сквозь массу протягивающих руки мужчин, детей и женщин.

Нередко голод приходил не один, но вместе с частой своей спутницей — эпидемией. Даже обычная суровая зима часто оставляла городское население легкой добычей для таинственных болезней, таких как цинга, скосившая армию крестоносцев Людовика Святого в Египте. Эпидемии всевозможных поражений кожи, рта, легких и других органов — подобные описывал Сигеберт Жамблузский в Шампани и во Фландрии в 1089 году — вспыхивали непредсказуемо. Однако испытание Черной смертью еще только ждет Европу в XIV веке, и на ее фоне все предыдущие эпидемии покажутся незначительными.

Что до наводнений, то удаленный от моря Труа находился в более удачном положении по сравнению с городами, расположенными на больших реках или прибрежных территориях. Города средневековой Голландии неоднократно подвергались опустошению, несмотря на свои дамбы. Как только шторм находил слабую или недостаточно высокую дамбу, ответный приливный поток быстро расширял брешь. Число погибших от одного голландского наводнения в XIII веке превысило пятьдесят тысяч человек.

Освещение и обогрев открытым пламенем делали огонь круглогодичной опасностью, ведь запылать могло где угодно. Стоящие впритык деревянные каркасные дома и лавочки, иногда разделенные лишь одной стеной, представляли собой идеальный променад для разгула пламени. Домовладельцам теоретически запрещалось крыть дома соломой и ставить деревянные дымоходы, но даже эти элементарные меры предосторожности обеспечить было непросто. Всё чаще задумывались о более эффективном решении проблемы, вроде каменных брандмауэров, но строить из камня могли себе позволить лишь богатые горожане. Ведра с песком и бочки с водой часто помогали потушить пожар на ранней стадии, но как только огонь принимался за мебель, полы и перегородки — оставалась лишь молитва и ведерная бригада (две меры равной эффективности). Если стоял влажный сезон и ветер дул в правильном направлении, урон можно было свети до пары домов или одной улицы. Но если погода стояла сухая, а ветер дул сильный и в неудачном направлении, это сулило разрушение большой части города.

Хроники, запечатлевшие пожар 1118 года, дают очень мало деталей, за исключением того факта, что накануне в Труа явился сам дьявол, которого изгнал священник, вооруженный пузырьком святой воды. Однако до нас дошел яркий рассказ монаха Гервасия Кентерберийского о пожаре той же эпохи, произошедшем в 1174 году:

Средневековые города наслаждались многими свободами, что были доступны их жителям; в разной степени, но все они могли похвастать самоуправлением и крупицами демократии. Их хартии, многие из которых были написаны в XII веке, в основном даровали свободу от феодальных повинностей — подушной подати, трудовой повинности, произвольного и брачного налогов — в обмен на выплату денежного сбора. Также были установлены сроки военной службы, оговаривалось дозволение организовывать собственные суды не слишком серьезным преступлениям («низший суд») и устанавливалось право на избрание мэра или совета.

Можно сказать, что хартия — это пакт между горожанами и их сеньором, или договор, по которому коммуна является правомочным участником коллективных переговоров.

Городского главу и совет могли избирать главы корпораций (первые мастера гильдий), или они просто сменялись спустя определенные промежутки времени по принципу кооптации, то есть назначая собственных преемников. Независимо от метода результат был один: городская власть неизменно оказывалась сосредоточена в руках богатых горожан, тесно связанных интересами со своим сеньором. Традиционно политическая власть была монополизирована узким кругом семей.

В Венеции половину членов Большого совета, состоявшего из 480 человек, обеспечивали двадцать семь семей. Некоторые семьи заседали в городском совете поколениями и даже веками. Род Ланстье присутствовал в совете Арраса три сотни лет. Чем сложнее была устроена экономическая жизнь города и чем больше он был вовлечен в международную торговлю, тем сильнее была эта олигархическая тенденция. На протяжении XIII века управлением Пизой неизменно заведовали тридцать семей.

Коммуна Труа не включала в себя всех проживающих в городе. Она ограничивалась «третьим сословием» — купцами и ремесленниками. Рыцари, у которых были дома в городе, могли к ней не принадлежать. Равно как и клирики — епископ, аббат, каноники, священники и монахи. Но если рыцарь или клирик вдруг начинал заниматься торговлей, он не только мог, но и должен был вступить в коммуну. С другой стороны, не все члены коммуны должны были обязательно

проживать в городе: некоторые жили в предместьях, но дела вели в центре.

Члены коммуны в обязательном порядке приносили клятву на реликвиях: неизменно верно охранять жизнь и имущество своего дорогого суверена, его жены и детей, всегда быть на их стороне в спорах с любыми мужчинами и женщинами, всегда быть верными интересам каждого члена коммуны, не помогать иностранцам против горожан коммуны, подчиняться мэру, выплачивать свою часть городских долгов и быть добродетельными и верноподданными горожанами.

При градоначальнике и городском совете состоял аппарат чиновников, казначеев, секретарей и судебных чинов. Городская стража охраняла крепостной вал днем и патрулировала улицы ночью. В случае нападения к страже присоединялось народное ополчение. Хартии часто указывали, что «всякий, кто принес присягу коммуне, обязан встать в ряды защитников, ни у кого нет права оставаться дома, за исключением больных, немощных или тех, кто в силу крайней бедности не способен нанять прислугу для ухода за больной женой или ребенком».

Почти все хартии обещали своему суверену при необходимости снабдить его ополчением из рядов горожан, но с различными оговорками. Хартия Труа, например, на время ярмарок освобождала от службы купцов и менял. Ланская хартия, одна из старейших в Северо-Западной Евpone, устанавливала фиксированную квоту: сто двадцать сержантов-пехотинцев и три военные повозки. Арраская хартия была устроена сложнее: город обязался либо выставить тысячу пехотинцев, либо выплатить три тысячи ливров — сумму, достаточную для того, чтобы нанять на лето тысячу солдат. Многие города требовали и добивались географических и политических ограничений для военной службы своих граждан. Горожане коммуны Бре-сюр-Сомм были обязаны подготовить за свой счет войска только в случае большой войны или для похода за веру и даже в одном из указанных случаев имели право не выдвигаться дальше Реймса и Шалона, Турнэ и Парижа. Мужчины из Пуатье не могли быть принуждены пересекать Луару, а из Шамона и Пон-туаза — Сену или Уазу.

К середине XIII века в деле военной службы произошел новый поворот. С ростом недовольства среди простого люда многие города постарались ограничить привилегию владения оружием состоятельному населению. В Труа владеть арбалетом и пятьюдесятью стрелами могли только горожане, располагавшие vingt livres vaillant — «двадцатью доблестными ливрами».

Из двух основополагающих аспектов хартий — прав и свобод для граждан и самоуправления — первый был гораздо важнее. И конституционная история Труа живо иллюстрирует этот факт жизни Средневековья. Хотя свидетельства о наличии здесь городского самоуправления появились уже в конце XII – начале XIII века, Труа, по-видимому, получил хартию только в 1230 году, когда Тибо Трубадур, на фоне своих финансовых трудностей, вызванных войной с Гуго де Ла Маршем и Пьером Бретонским, письменно гарантировал древние гражданские привилегии, а также утвердил городской совет.

Члены совета в количестве тринадцати человек напрямую назначались Тибо, после чего избирали мэра. Откровенно говоря, функция совета заключалась в сборе денег. Члены коммуны Труа, освобожденные от всех повинностей зависимых граждан, обязались платить ежегодный фиксированный денежный сбор, рассчитывающийся на основании размера имущества. Налог оценивался по ставке шесть денье на каждый ливр стоимости движимого имущества и две денье на каждый ливр стоимости недвижимости. Работа мэра и совета заключалась в том, чтобы получить от каждого гражданина сведения о точной стоимости его имущества; эти сведения горожане сообщают под присягой. Однако самые богатые бюргеры, среди которых, несомненно, были сами члены совета, избавлены от «дачи показаний»: им дозволялось платить фиксированный налог размером двадцать ливров.

Налоговая система, подобная установленной хартией Труа, некоторое время была в обиходе, но уже к середине века введены два других типа налогов: подушный налог и налог с продаж. Все три типа отражают изменяющуюся финансовую ситуацию, в которой суверенные графы, герцоги и короли получили доступ к быстрорастущим ликвидным активам горожан. Мелкие сельские феодалы не имели такого источника доходов и потому уступали в финансовом отношении главам зарождающихся национальных государств.

Еще один источник дохода служил причиной ожесточенных споров между противоборствующими представителями власти. Имя ему правосудие. Ведь кто вершит правосудие, тот собирает всевозможные штрафы и неустойки, а потому короли, графы, бароны, епископы и горожане ревностно сражались за юридические полномочия. Одно из главных положений Magna Carta, или Великой хартии вольностей, защищает английских баронов от перехода их весьма прибыльных судов под протекторат короля. Хартия Труа 1230 года, подобно большинству аналогичных, сохраняла за графом «высшее правосудие», под юрисдикцию которого попадали убийства, насилие и грабеж. Графу также полагались две трети от штрафов за торговое мошенничество — не последнее дело в ярмарочном городе — и все разбирательства, касающиеся церквей, рыцарей, феодальных владений и евреев. За ежегодную плату он уступал прочие судебные дела городу.

В Шампани все отведенные графу разбирательства слушал его провост. Эту должность обычно занимал горожанин, работающий «на комиссионной основе», то есть присваивающий часть взимаемых им штрафов. Провост, как правило, не гнушался принимать подарки, хотя официально это не одобрялось. В качестве наказания за многие правонарушения он назначал смертную казнь или конфискацию имущества. Однако убийца с богатой родней имел больше шансов избежать виселицы, нежели бедняк. Впрочем, такое положение дел характерно не только для Средних веков.

Повешение было мучительной казнью: технологию, при которой смерть наступала в результате падения с высоты с петлей на шее, еще не изобрели[43], и смерть наступала от удушения. Пытки применялись нечасто. Если же провост считал необходимым добиться признания, он мог приказать вырвать зуб у осужденного, поджарить его над огнем или растянуть на дыбе. Однако немногие провосты были столь привержены делу справедливости, чтобы настаивать на признании. Большинству было достаточно выслушать доказательства и передать дело палачу. Изменники, колдуньи и еретики сжигались на костре, две последние категории осужденных — в сопровождении многочисленных молитв. Воры могли быть отпущены на свободу, отведав клеймения железом или лишившись руки, а начинающие преступники отделаться поркой. Бывало, что и бедняка, укравшего рубашку, могли освободить после короткого заключения, если он был болен, а причиненный им урон невелик. Ожидающие суда содержались в подвалах замка. А вот длительное тюремное заключение было чрезвычайно редкой мерой наказания.

Городской суд рассматривал дела о мелких кражах, мошенничестве и прочих малозначительных инцидентах. Здесь также проходили разбирательства в отношении коммерческих сделок и собственности. Мэр и четверо или пятеро членов совета выступали судьями, слушая доказательства и единогласно вынося свой вердикт. Несколько типичных разбирательств^{48}, сведения о которых сохранились до наших дней, дают представление о проблемах городского суда в XIII веке.

Один горожанин обнаружил несколько принадлежавших ему серебряных винных кубков во владении другого человека, который утверждал, что купил их у торговца оловом, а тот в свою очередь доказывал, что купил их еще у одного горожанина. Представший перед судом четвертый мужчина клялся, что он «чист и невиновен», следуя традиционной оправдательной формуле, и призывал в свидетели честность и непорочность всей своей жизни. При этом он, однако, не сумел убедительно объяснить, как завладел кубками, которые было решено вернуть их полноправному владельцу. Пока судьи слушали других свидетелей, обвиняемый должен был оставаться в подземелье замка. Одна женщина, чей сын был повешен за убийство другого юноши в таверне, которого ударил по голове тяжелым графином, обвинялась родственниками убитого в подстрекательстве к совершенному преступлению. Они требовали денежного возмещения, но остались разочарованы. Мэр после внимательного изучения дела объявил о невиновности женщины. Один рыцарь, владеющий домом, арендатор которого не уплатил за него ни сантима в течение года, требовал разрешения забрать себе двери и ставни арендатора, готовый отдать часть денег с их продажи суду. Одна женщина, содержавшая меблированные комнаты, обвинялась в создании «отвратительной неприятности». В своем доме она установила деревянную трубу, ведущую из ее частных покоев в сточную канаву, которая издавала зловонье и иногда забивалась. Соседи привели ее в суд, где она была оштрафована на шесть денье и получила распоряжение демонтировать трубу в течение сорока дней.

Гражданское и уголовное право не имели еще четкого разграничения. Следы старых германских обычаев, согласно которым каждое правонарушение носило частный характер и убийцы платили денежные выкупы родственникам своих жертв, сохранялись до середины XIII столетия. Трудно судить преступника без показаний его жертвы или ее родственников, и убийцы все еще имели возможность покупать свою свободу, выплачивая компенсацию семье убитого (так называемую виру).

Наряду с восприятием преступления как гражданского правонарушения раннее Средневековье сохранило также варварские традиции поединка и испытания. К 1250 году «судебный поединок» был официально запрещен почти повсеместно, однако по-прежнему широко практиковался. Даже крестьяне нередко разрешали свои споры с помощью дубин. На законных основаниях или нет, но проигравший или его семья должна была выплатить серьезный штраф, сохранявшийся даже в том случае, если ссора разрешалась до боя, чтобы не лишить сеньора его доли.

Иначе дело обстояло с ордалиями[44], которые уже себя полностью дискредитировали. В былые времена человеку разрешалось «доказать свою невиновность», опустив руку в кипяток, взявшись за раскаленное железо или подвергнув себя риску утопления. Однако с точки зрения XIII века, трезво выраженной Фридрихом II, ордалии «противоречат природе и не ведут к истине… Как может полагать человек, что естественный жар раскаленного железа вдруг остынет без какой-либо достаточной причины… или что из-за нечистой совести стихия холодной воды откажется принять обвиняемого?.. Эти „Божьи суды“ через испытание, нареченные человеком „раскрывающими правду“, вернее будет назвать „скрывающими“ ее».

Римский закон постепенно вытеснял виру, судебный поединок и ордалии; все больше распространялись судебное разбирательство, допрос свидетелей под присягой и даже привлечение квалифицированных юристов. Повторное открытие таких источников римского права, как Юстиниановы «Дигесты», привело к возрождению юриспруденции, совпавшему с более сложными потребностями возрождения коммерческой деятельности. Рынки и ярмарки, и особенно ярмарки Шампани, дали мощный толчок развитию торгового права.

В большинстве городов существовал также и третий суд — епископский. Первостепенное значение здесь опять же имело получение прибыли, и епископ был готов каждым орудием своего духовного арсенала защищать свое право вершить суд против посягательств города и провоста. Даже клирик в нижних чинах, не имевший намерений становиться священником, мог настаивать, чтобы его судили в церковном суде, где он наверняка получил бы более мягкое обращение, чем от городского судьи или провоста. В епископском суде закон трактовался как смесь из Священного Писания, народных традиций, прецедентов римского и германского права, декретов церковных соборов и законодательства папы римского. Прославленный Грациан[45] в XII веке превратил эту мешанину в упорядоченную систему, а также предложил целую методологию сопоставления и согласования одного текста с другим.

Римское право изучалось в юридических школах в Монпелье, Орлеане, Анже, Болоньи, Реджо и других местах, однако в Париже учили только каноническому праву. Адвокатов общество не особо жаловало. Их претенциозность возмущала, а педантичность раздражала всех и каждого. Они настойчиво требовали точных формулировок и формул. И все же адвокаты способствовали улучшению системы правосудия и внедрению понятия прав обвиняемых, которые в будущем станут неотъемлемыми.

Спор о том, в чьей юрисдикции дело, порой становился более крупным судебным разбирательством, нежели разбирательство самого прецедента. В 1236 году мэр и члены городского совета Лана взяли под стражу трех человек, которых, по мнению соборных каноников, следовало предать церковному суду. Городские власти отказались выдать арестантов, после чего представители церкви издали указ об отлучении советников от церкви. Однако приходской священник, которому были переданы указы, встал на строну города и отказался их опубликовать. Тогда отлучен от церкви оказался уже он сам. Однако священник и городские советники довели дело до Рима и добились судебного решения в свою пользу, подкрепленного отлучением от церкви неугодных каноников. Тот же священник насладился реваншем, когда, войдя в храм во время Вечерни с зажженной свечой в руке, он озвучил приговор — и перевернул свечу.

Многим регионам довелось воспользоваться средневековым прогрессом в юриспруденции — апелляционным судом. Самыми знаменитыми были парижский и лондонский парламенты. В Труа формировался свой суд, совет и трибунал графа Шампани, время от времени собиравшийся на «Великие дни Труа». Собиравшийся изначально ради судебных заседаний графского суда, он постепенно перерос в постоянный орган, состоявший из крупнейших вассалов, влиятельных горожан и прелатов, став судом первой инстанции для дворянства и апелляционным судом для низших классов.

Если хартия 1230 года на момент своего подписания и была способна обеспечить финансовые нужды Тибо Наваррского, то спустя десять лет ее уже было недостаточно. Вероятно, «малый» Крестовый поход 1239 года, в котором отличился граф, вверг его в новые долги. Как бы то ни было, мэр и совет оказались не способны собрать достаточно денег для своего суверена, и он, недолго думая, лишил их занимаемых должностей. Их место заняла группа под руководством дельца из Каора по имени Бернар де Монкук, который прибыл в Труа за несколько лет до этого в качестве менялы. Вместе со своими компаньонами, включая двоих братьев, Бернар обязался собирать для Тибо четыре тысячи триста турских ливр в год в течение пяти лет — тысячу во время Жаркой ярмарки, две тысячи во время Холодной ярмарки, а остальное во время ярмарки в коммуне Бар-сюр-Об. С такой ссудой Тибо мог расплатиться с долгами и, по-видимому, вести достойное существование. Вознаграждение Бернара и его команды складывалось из двух источников: во-первых, специального налога с продаж в течение пятилетнего периода по ставке четыре денье с ливра (одна шестидесятая часть) на все товары, проданные в Труа, а во-вторых, передачи на откуп низшего суда. В утешение торговцев, уплативших этот налог с продаж, освобождали от военной службы. Чтобы расчистить путь для этих доходов политически, на время чрезвычайного положения Тибо по очереди назначал Бернара и его друзей исполнять обязанности мэра.

Таким образом, в глазах Тибо правительство Труа практически сводилось к сбору денег. И хотя горожане Труа поначалу, должно быть, ворчали, их смиренное принятие схемы Монкука и общее пассивное отношение к хартии свидетельствуют об апатии в политических вопросах, что резко отличает их от большинства жителей других городов. Хартии нередко отвоевывались кровью и насилием, а будучи завоеванными, ревностно охранялись. Иное отношение горожан Труа, безусловно, является отражением тех огромных преимуществ, которые приносили ярмарки. Пусть их политические свободы оказались иллюзорными, их личные свободы были самими настоящими. Жителям Труа хватало свобод и без самоуправления: лишь бы процветали ярмарки, тогда они будут довольны.

Труа не единственный город, страдавший от безрассудства своего суверена, и во главе всех безрассудств стояли Крестовые походы. Недовольство горожан сыграло большую роль в упадке дела крестоносцев, начатого при Петре Пустыннике. В 1095 году идеализм подтолкнул людей к совершению безумных вещей, но к XIII веку обычные люди потеряли аппетит к войне, тогда как бароны и князья стали куда осторожнее распродавать имения с целью вооружения армий. В XIII веке только князья могли требовать больших взносов со своих городов и думать об участи в Крестовых походах. В большей части Франции и Фландрии основной формой таких взносов была феодальная aide — «помощь», которая изначально представляла собой подарок сюзерену по случаю женитьбы его дочери или посвящения сына в рыцари — окорок от одного крестьянина, мешок зерна от другого. В более богатом и урбанизированном обществе XIII века «помощь» выплачивалась деньгами. По требованию сеньора город был обязан расплатиться. Никто из горожан не был рад оказывать эту «помощь», некоторые даже считали это требование крайне предосудительным. Коммуна Дуэ во Фландрии за двадцать лет выплатила 32 600 ливров на разнообразные нужды и причуды своих графов и графинь. А Нуайон и вовсе обанкротился, и имущество его жителей было конфисковано для расплаты с кредиторами.

В 1248 году Людовик IX, храбрый и благочестивый король Франции, отправился в Крестовый поход. Немногие из его подданных и феодалов разделяли идеалистическое стремление короля в Святую землю. Было рекрутировано около двух тысяч восьмисот рыцарей и восемь тысяч пехотинцев, но почти все они присоединились к армии на коммерческой основе. Сенешаль Шампани Жан де Жуанвиль неохотно сопровождал короля, с которым его связывала дружба. Позже он описывал свое отправление из дому: «Я ни разу не позволил себе обратить взор назад, на город, из страха, что мое сердце наполнится тоской при мысли о моем прекрасном замке и двоих детях, которых я оставил». По сути дела, главным достижением той экспедиции стали именно воспоминания Жуанвиля — одна из жемчужин литературного наследия Труа. После довольно успешного начала, ознаменовавшегося взятием Дамиетты, экспедиция увязла в болотистой местности в верховьях реки у города-крепости Мансур. Цинга и голод превратили лагерь в госпиталь и склеп, а выжившие легко становились пленниками сарацин. Королева выкупила короля, сдав Дамиетту, после чего Людовик выкупил Жуанвиля и других рыцарей, заплатив четыреста тысяч ливров. Изначально султан просил пятьсот тысяч, но, когда король сразу же согласился, не менее рыцарственный султан уступил ему сто тысяч со словами: «О Аллах, этот франк не торгуется!»

Деньги были собраны на месте, пусть и не очень охотно, богатыми тамплиерами, после чего по этому долгу расплачивались уже подданные короля — в основном жители его городов, и так страдавшие от выплат значительной «помощи» и необходимости покрывать все увеличивающуюся стоимость новой фортификации Людовика в Сирии. Неудивительно, что в битве крестоносцев с неверными проигравшей стороной считало себя немалое число французских горожан, что подарило труверам один из их излюбленных сюжетов. В конце концов, «не менее правильна и священна тихая жизнь дома, с друзьями и соседями, полная забот о детях и хозяйстве, с ранним и крепким сном». Если султану Египта взбредет в голову вторгнуться во Францию, они с готовностью заплатят «помощь» и возьмутся за пики и арбалеты, однако никто не видит смысла в далеком заморском путешествии к смерти — да еще и столь дорогостоящем.

Царкая ярмарка Труа, прославленная в песнях и легендах, была основной среди шести ярмарок Шампани, неравномерно распределенных между четырьмя городами, рассеянных по территории от самой восточной до самой западной границы графства. В силу своего географического положения и сезона проведения первые две ярмарки цикла^{49}, в Ланьи и Бар-сюр-Об, были самыми небольшими. Ланьи располагается недалеко от Парижа, а Бар-сюр-Об восточнее на сто шестьдесят километров — на границе с Бургундией. Ярмарка в Ланьи проходила в январе – феврале, а в Бар-сюр-Об в марте – апреле. Третьей в календарном году начиналась майская ярмарка в Провене, завершавшаяся в июне, а за ней в самый разгар лета, в июле и августе, эстафету перенимала Жаркая ярмарка, или ярмарка Святого Жана, в Труа. От Провена до Труа всего шестьдесят пять километров, и многие продавцы, собирая свои тюки с товарами в Провене, снова распаковывали их в Труа. Следующей, в сентябре–октябре, шла ярмарка Святого Эйюля в Провене, снова провоцируя интенсивное межярма-рочное движение. Наконец, в ноябре – декабре проходила последняя — ярмарка Святого Реми, или Холодная ярмарка, в Труа. Последние четыре ярмарки, приходившиеся на два соседствующих города и погожий сезон, удобный для передвижений, составляли главное событие этого непревзойденного рынка сбыта для оптовых торговцев и дельцов из Фландрии, Италии, Англии, Германии, Испании и даже более далеких мест.

Жаркая ярмарка венчала недели подготовки. С раннего утра и до поздней ночи подмастерья шили, чистили, сортировали, отделывали, заготавливали и починяли. Ожидая гостей, приводились в порядок большие ярмарочные галереи и маленькие лавочки, а также гостиницы и комнаты внаем. Во избежание поножовщины в тавернах начищались игральные кости. Ряды путан экстренно пополнялись служанками, лавочницами и крестьянскими дочерьми. К дополнительной работе готовились кухарки, мясники и булочники, нанимая помощников и увеличивая трудовой день своих семей.

За слаженной работой следила армия чиновников. Ею управляли два Смотрителя ярмарок, избранные из рядов дворян и горожан. На эту должность, сулившую отличное жалованье в 200 ливров годовых, компенсацию расходов в 30 ливров и пожизненное освобождение от налогов и пошлин, их назначал сам граф. Главные помощники Смотрителей, Хранители печати, получали по 100 ливров. Лейтенант ярмарки командовал сержантами, сотней крепких мужчин, охранявших дороги и патрулировавших торговые ряды. Нотариусы^{50} заверяли письменные сделки. Инспекторы проверяли качество товаров. Наконец, глашатаи прочесывали сельскую местность, оповещая жителей о ярмарке.

Ярмарочный шум ласкал уши графа не меньше, чем уши рядовых горожан Труа. Нотариусы, весовщики и остальные бенефициары делили с ним заработок. Над ворами и разбойниками вершилось его высшее правосудие, а награбленное ими добро конфисковалось в его пользу. Ему же полагались налоги с продаж, сбор с вывозимого товара и прочие пошлины. Как и рента со многих лавочек, киосков, галерей, конюшен и лошадей. Выгода не обходила стороной и епископа, принося ему, наряду с горожанами и рыцарями Труа, порядочный доход с ренты. Тамплиеры получали выручку со своей монополии на взвешивание пряжи.

В обмен на все сборы и платежи прибывшие на ярмарку торговцы получали свободу и защиту. Участникам ярмарки гарантировалась личная безопасность и безопасность их товара со дня прибытия и до дня отъезда, от рассвета до заката. В самый пик ярмарки даже работало ночное освещение улиц, что делало их почти полностью безопасными.

Купцам предоставляли защиту не только от бандитов и «баронов-разбойников», но и друг от друга, что, в сущности, было даже важнее. Совершенные на ярмарке преступления рассматривались в особых судах под надзором Смотрителя ярмарки, однако город и провост тоже слушали дела, и обеспечение правопорядка превращалось в оживленное тройственное соревнование. Особые суды, собственно, и были созданы потому, что иностранные торговцы требовали защиты от двух других судебных инстанций. Купец мог выбирать, какой суд будет рассматривать его дело, и самые важные разбирательства попадали в ярмарочные суды. Для взыскания долгов принимались весьма решительные меры. Должника или жулика были готовы преследовать далеко за стенами Труа, почти не оставляя ему шансов избежать ареста, если только он покажется на другой ярмарке. Но и это еще не все. Он подлежал аресту в любом городе Фландрии и Северной Франции, а если он был итальянцем, то самым небезопасным местом для него оказывался родной город, ибо Смотрители ярмарки угрожали расправой его землякам, если те отказывались привлечь виновного к ответственности. Степень фактического соблюдения этих гарантий особенно ярко демонстрирует случай, когда на дороге между Лоди и Павией на торговый караван напали грабители. Было установлено, что разбойники происходили из Пьяченцы. Пострадавшие торговцы сообщили о происшествии смотрителям Шампанских ярмарок, которые быстро и убедительно пригрозили запретить торг купцам из Пьяченцы, пока утраченное не будет возвращено.

Эти защитные меры, наряду с общим сокращением беззакония и улучшением физических условий для поездок, привлекали сюда купцов со всей Европы в неизменно растущем количестве. Транспортный поток в Шампань и из нее не прекращался на протяжении всего годового ярмарочного цикла.

Купцы могли торговать на ярмарке, не присутствуя на ней лично. Для этой цели существовала регулярная форма контракта, известная как «перевозочное письмо»: «Одон Баньяск, перевозчик, обязуется пред Обером Баньяре перевезти за собственный счет, включая дорожные сборы, но с ложащимся на Обера риском ограбления, шесть тюков из Марселя в Труа, начиная с сего дня и до Рождества, в обмен на лошадь, предоставляемую Обером». Торговцы могли также вступить в товарищество — партнерские отношения, придуманные итальянцами и известные как commenda, где более молодой партнер брал на себя дорожные риски в обмен на четверть прибыли, тогда как его старший партнер вносил капитал. Если у молодого предпринимателя имелся свой капитал, он мог изменить договор и вложить треть капитала, забрав себе половину прибыли. Этот и подобные формы контрактов были столь распространены в Италии, что один генуэзский патриций, скончавшись в 1240 году, не оставил никакого имущества, кроме своего дома и портфеля инвестиций-комменда.

Усложняющаяся финансовая система, проявившая себя на Жаркой ярмарке в Труа в 1250 году, в последующие десятилетия привела к не столь редкому историческому парадоксу. Шампанские ярмарки стали настолько успешными… что утратили актуальность.

Историки обыкновенно винят политические причины в упадке ярмарок в XIV веке. Династия Тибо Великого прервалась, когда Жанна Наваррская, единственная внучка Тибо Трубадура, вышла замуж за короля Филиппа Красивого, чьи налоги и войны некогда считались причиной исчезновения ярмарок. Однако существует достаточно доказательств, что проблемы начались еще до этого. Предшественником Филиппа был англичанин Эдмунд Горбатый, граф Ланкастер, который женился на овдовевшей матери Жанны, Бланке д’Артуа. Эдмунд и Бланка подняли налоги настолько, что мэр Провена, города-побратима Труа, стремясь облегчить податное бремя своих горожан, увеличил рабочий день ткачей. Рабочие устроили мятеж и убили мэра вместе с несколькими его советниками. За этими мрачными событиями последовали репрессии и карательные меры.

Социальные отношения все больше усложнялись. Священная формула трех сословий — духовенство, аристократия, простолюдины — никогда не была достаточно реалистичной, чтобы отразить подлинные сословные отношения в обществе, даже на пике развития феодализма. К концу XIII века «третье сословие» включало банкиров, инженеров, торговцев, докторов и поэтов наряду с крестьянами и рабочими. Вершина этого класса, «знать», играла все более активную социальную и политическую роль. Если в таких городах, как Провен, представители третьего сословия только донимали своих феодалов просьбами помочь им наказать непослушных рабочих, в других местах они решительно оспаривали права своих сеньоров требовать с них воинской повинности и «помощи». Отказ Буржа спонсировать донкихотскую кампанию Людовика Святого в 1270 году, поддержанный парижским парламентом, окончательно столкнул дело крестоносцев в могилу.

Однако классовая борьба сыграла не большую роль в упадке Шампанских ярмарок, чем повышение налогов. Будучи непревзойденной школой банковского дела, бухгалтерии и торговли, ярмарки сами способствовали собственному исчезновению, взращивая более эффективные методы предпринимательской деятельности. Внук итальянского торговца, пробивавшегося через альпийские перевалы во главе своего вьючного обоза, теперь оставался дома в уютном кабинете, чтобы биться над счетами. Путешествующих лично партнеров по коммерческому делу сменили постоянные торговые представители в крупнейших северных городах. (У парижского торгового агента знаменитой фирмы «Барди» из Флоренции в начале XIV века родился блистательный сын Джованни Боккаччо.)[49] В конце концов был замещен и сам старый сухопутный путь специй и тканей. Уже в 1277 году храбрая генуэзская галера прошла Гибралтар и пересекла штормовой Бискайский залив, сумев проникнуть в Ла-Манш, хотя понадобилось еще некоторое время, чтобы судоходство стало достаточно безопасным, чтобы конкурировать по стоимости с сухопутными караванами. Что касается транспортировок, как сухопутных, так и морских, торговые магнаты XIV века изобрели еще одно прибыльное дело — страхование грузов.

Разные бедствия, естественные и искусственные, тревожили Труа, Шампань и все Западную Европу в XIV веке. Война Филиппа Красивого с фламандцами прервала ярмарочную традицию. Сельское хозяйство страдало от ряда неурожаев, один из которых в 1304 году принес голод в Труа, другие в 1320-х годах затронули прочие регионы. Король Англии Эдуард III, претендуя на французский престол и готовясь к военной кампании, занял четверть миллиона фунтов у итальянских, фламандских, немецких и английских финансистов, а затем, объявив себя банкротом, разорил могущественные фирмы Bardi и Peruzzi. Наконец, страшная катастрофа, именуемая Черная смерть, эпидемия чумы 1348–1350 годов, потрясла всю сельскохозяйственную и коммерческую структуру Западной Европы.

Однако даже без войны, голода и мора есть основания полагать, что бум XIII века просто исчерпал себя, придя к логическому завершению. Что именно стало причиной спада в XIV – начале XV века, остается загадкой. Даже если растущие налоги не задушили Шампанские ярмарки, они могли способствовать серьезному экономическому ослаблению. Отдельные историки указывают в качестве причины рост монополий. Пример чему — кожевенники Труа, заработавшие богатство и влияние на картельной торговле. Еще более поразительна история парижских мясников, которые в 1260 году взяли в бессрочную аренду двадцать пять муниципальных мясных лавок города. В течение века их количество сократилось до шести семей, не принимавших личного участия в торговле, но очень состоятельных и сыгравших решающую политическую роль в Столетней войне.

На втором этапе войны, главными действующими лицами которой был Генрих V и Жанна д’Арк, Труа ненадолго оказался в центре внимания, сначала в 1420 году, как место венчания Генриха с французской принцессой Екатериной, состоявшегося в церкви Святого Жана, и затем в 1429 году, когда его захватила Жанна д’Арк по пути на коронацию дофина в Реймсе. Но все же Труа переживал упадок. Город остался епископским и продолжал служить местным центром коммерции и производства, однако давно уже перестал быть политической столицей и ядром международной торговли. Париж, столица сильной централизованной монархии, перенял титул крупного экономического центра, превратившись к концу войны (1453) в метрополию с более чем ста тысячами жителей. Не уступал Парижу и Лондон, столица королевства — извечного соперника и торговый порт для растущей английской шерстяной промышленности. Расположенный через канал Антверпен, лучший порт своего берега оседлал волну новой морской торговли, оставив позади старые «суконные» города Фландрии — Ипр, Сен-Омер, Аррас и Дуэ. В Германии Гамбург и Любек, расположенные по двум сторонам основания Ютландии, возглавляли Ганзейскую лигу на ее блестящем пути коммерческого и политического господства на Балтике, монополизируя торговлю и рыбный промысел, воюя с королями и собирая пошлины.

Некоторые города на юге Франции (Авиньон, Монпелье) утратили былое влияние, другие продолжали упорно держаться (Марсель, Лион). В Италии Флоренция под управлением парвеню из банкирского дома Медичи поднялась на новые высоты, как и Милан при Висконти. Генуя сокрушила своего давнего противника Пизу, столкнувшись, в свою очередь, с трудностями и утратив большую часть своей обширной колониальной империи, хотя и осталась главным финансовым центром за счет находчивости в банковских делах. С падением своих морских соперников Венеция стала безраздельной королевой Средиземноморья, так что на некоторое время это ослепительное достижение мешало венецианцам заметить, что с открытием морского пути на Восток и Нового Света само Средиземноморье уже теряло свою значимость. Неудивительно, что открытие Нового Света совершил опытный генуэзский моряк на службе у королевы атлантического морского королевства Кастилии.

Америка, конечно, была открыта раньше, но Лейф Эриксон и Бьярни Херюльфссон и их команды привезли с собой лишь скромные технологии Старого Света X века. Разница между исследователями-викингами и Колумбом — это разница между ранним и поздним Средневековьем. У викингов не было ни колесных плугов, ни валочных топоров, ни железных борон, ни хомутов, ни подков, ни наливного водяного колеса, ни изобилия ремесел, позволяющих расположить к себе аборигенов; не было и огнестрельного оружия (появившегося в Западной Европе в XIV веке), чтобы понуждать их силой. Не было у них также и бурно развивающегося рынка золота, серебра и меха, давшего мощный стимул испанцам, англичанам и французам.

Коммерческая революция, как назвали ее современные ученые, обеспечила экономическую и технологическую базу для эксплуатации Нового Света. В то же время она заложила основы горной промышленности и металлургии, банковского дела и торговли, ведущих достижений в Северо-Западной Европе в XVI, XVII и XVIII веках. Потомки ремесленников, торговцев и ростовщиков из Франции, Англии, Германии и Фландрии XIII века неуклонно наращивали свою власть, свергая троны, лишая власти церкви, забывая священные обычаи и поглощая права привилегированных классов. Без коммерческой революции была бы невозможна ни Великая французская революция, ни Промышленная революция.

Подобно другим старым сонным городкам, с наступлением последней Труа получил толчок к развитию. Он даже восстановил малую долю своего былого статуса, развивая собственную производственную специализацию — трикотаж и завоевав почетное звание лидера индустрии ночных колпаков. Самый грозный пожар в истории города, случившийся в 1524 году, стер богатый и густонаселенный коммерческий квартал, разрушив суконные лавки, Командорство тамплиеров, соборную башню (старинную Башню виконта) и серьезно повредив церкви Святого Панталеона, Святого Жана и Святого Николая. Четыре с половиной не слишком деликатных к городам и людям последующих века, увенчанные немецким вторжением в 1940 году и освобождением города в 1944-м, еще больше истощили средневековое наследие Труа. Несколько зданий все же выдержали все испытания: среди них сильно перестроенный Отель-Дьё-ле-Конт, аббатство Святого Лупа, где сегодня размещается библиотека и музей, и собор с его витражами. В наши дни Старый квартал Труа, включающий старинный ярмарочный квартал, фактически весь застроен зданиями «послепожарного» времени. Однако он немало сохранил от оригинального расположения улиц: к примеру, Кошачий переулок по-прежнему составляет всего два метра в ширину, а верхние этажи его домов склоняются друг к другу.

До нас дошел и еще один реликт, пусть и неосязаемый. В старинных профессиях, таких как огранщик драгоценных камней, ювелир и аптекарь, до сих пор используется «тройский вес», с его средневековым соотношением двадцать пеннивейтов[50] к унции и двенадцать унций к фунту, — последний сувенир великих дней Шампанских ярмарок.

Альфред Великий (ок. 849–899) — легендарный король Англии, объединивший англосаксонские королевства и успешно сражавшийся с норманнами. Граф Одо (ок. 858–898) — за блестящие успехи в сражениях с норманнами был провозглашен королем Франции. — Примеч. ред.

Происхождение слова «Hungarians» (англ.) — «венгры» от названия племени гуннов — лишь одна из версий. — Здесь и далее примеч. перев.

Соответственно «bourgs» (фр.), «burgs» (нем.), «boroughs» (англ.). Слово «borough» — боро, изначально обозначавшее укрепленный город, в современном английском языке означает административно-территориальную единицу внутри города.

«Bourgeois» (фр.), «burghers» (нем.), «burgesses» (англ.) — горожане.

Двухпольная система земледелия, известная с Античности, предполагала попеременную обработку двух полей, когда одно было засеяно, а другое оставалось «под паром» (т. е. распаханным, но незасеянным), — чтобы предотвратить обеднение почвы. В следующем году засевалось другое поле. При трехполье два из полей засевались, а одно оставалось «под паром».

Соответственно Villeneuve (фр.), Villanova (um.), Neustadt (нем.)

Независимый земельный округ Кампани и Бри (фр.).

Все цифры приблизительны. Представление о размере населения средневекового города сформулированы на основании базовых цифр, таких как количество домашних хозяйств в списке сборщика налогов, количество мужчин, записанных в армию или во флот, количество представителей ключевых профессий (таких как нотариус) и т. д., увеличенное на предположительное число нигде не зафиксированных родственников каждого из них.

В Баре, Провене или Труа нельзя не разбогатеть (фр.).

Viscount (фр.) — букв. «вице-граф».

Ecuelle (фр.) — миска.

1 Тим. 5: 23. То есть совету апостола Павла.

«Le Ménagier de Paris» (фр.) — французское руководство 1393 года, содержащее советы относительно надлежащего поведения женщины в браке и ведению домашнего хозяйства.

Entremet (фр.) — букв, то, что едят между переменами.

Теория гуморов — античная теория о четырех важнейших жидкостях в организме человека: крови, флегмы (слизи), желтой желчи и черной желчи — и о поддержании гармонии между ними.

Стола — часть церковного облачения.

Подковки — набрасывание на столбик подковообразных бит.

По-французски ферзь до сих пор носит название «la dame» — «дама» или «la reine» — королева.

Две последние строфы приведены в переводе Бенедикта.

Жонглеры (от ст. — фр. jongleur — «потешник», «затейник») — странствующие музыканты.

Здесь и выше перев. Анатолия Наймана.

Наставь, Господи, на путь мой в присутствии твоем (лат.).

«Pater noster» (лат.) — «Отче наш»; четки для одноименной молитвы.

Вайда и марена — растения, активно культивировавшиеся для получения красок.

Труверы — средневековые поэты и музыканты, сочинявшие на «народном» — французском — языке.

Рокамадур — популярный паломнический центр на юго-западе Франции, связанный с культом Девы Марии.

Пилигримы Чосера — герои «Кентерберийских рассказов» (ок. 1400) поэта Джефри Чосера.

Хор — в раннехристианских церквях пространство перед алтарем, предназначенное для духовенства и певчих во время богослужения, позднее вся алтарная часть здания, находящаяся на возвышении.

Единственная сохранившаяся книга набросков XIII века, получившая широкую известность в XX веке, ныне в Национальной библиотеке Парижа.

Травея — зд.: прямоугольная пространственная ячейка готического здания, ограниченная по углам четырьмя устоями, несущими свод.

Нервюры — выступающие ребра готического крестового свода.

Пон-дю-Гар — самый высокий (47 м; трехъярусный) сохранившийся римский акведук, перекинутый через реку Гардон, Франция. Построен в I веке н. э. без строительного раствора.

То есть верхнего ряда окон центрального нефа.

Абак — счетная доска.

Голиарды — иначе ваганты, изначально в XI–XII веках бродячие студенты-поэты, к XIII веку с усилением университетской среды все больше маргинализируются.

Часть (лат.).

Сказ (фр.).

Мирские, светские (фр.).

Здесь и далее перевод Анатолия Наймана.

То есть «Огонь святого Антония» — отравление спорыньей.

Куртина — прямой крепостной вал между бастионами.

Повешение падением с высоты, разработанное палачом У. Марвудом в середине XIX века, предполагает практически мгновенную смерть после разрыва шейных позвонков, в отличие от более продолжительного удушья традиционного повешения.

Ордалия — суд испытанием огнем и водой.

Грациан — монах-правовед конца XI — первой половины XII века, составивший законодательный свод церковного права, так называемый «Декрет Грациана».

Ярмарка Ланди (от лат. indictum — «провозглашать») проходила у аббатства Сен-Дени.

Имеется в виду материя.

«Собирайтесь! Собирайтесь!»

Джованни Боккаччо (1313–1375) — один из ведущих итальянских писателей и поэтов эпохи Возрождения.

Пеннивейт — единица массы благородных металлов и драгоценных камней, составляющая 1,555 г.

На протяжении IX века в Труа правила целая череда графов, получивших власть не путем наследования. В их числе Аделерин, аббат Святого Лупа. Первым из графов Вермандуа, правившим в Труа, был Эрибер, скончавшийся в 943 году. Его сын Робер, который пресек попытки епископа Ансегиза вновь завладеть властью в городе, умер, не оставив наследников, и ему наследовал брат Эрибер, на сыне которого Этьене (ум. 1015) династия закончилась.

Жак де Витри.

Гвиберт Ножанский.

Стены Труа давно снесены и замещены бульварами. Приведенное здесь описание относится к стенам соседнего Провена, выстроенным в тот же период и существующим по сей день. Сохранились даже великолепные Ворота Святого Жана.

В XIII веке уже просто бесполезное наследие прошлого. Но в следующем веке башне найдут важное применение: ее приспособят для использования в качестве «беффруа» — оплота горожан и места, где заседает городской совет.

Вероятно, был вымощен. Согласно документу от 1231 года, участок дороги непосредственно к западу от Труа был мощен. Мощение улиц везде, помимо Италии, было большой редкостью, тем не менее есть смутные сведения, что в Париже по приказу Филиппа Августа в начале XIII века было замощено несколько улиц.

Остекление окон было большой редкостью даже в самых состоятельных домах. В Англии, где представители высшей знати владели несколькими поместьями, они иногда возили застекленные створки из одного замка в другой. Деревянные ставни же были везде.

Эти предписания заимствованы из трех источников: «Романа о Розе» и «Chastoiement des Dames» («Целомудрие дам»), оба XIII века, и трактата «Disciplina Clericalis» («Учительная книга клирика»), написанного в XI веке Петром Альфонси, принявшим христианство испанским евреем. Книга была переведена на французский в конце XII века и чрезвычайно популярна в XIII веке.

В соответствии с восьмью церковными службами:

(ночью) Утреня (лат. Matutinum или Matutiпае);

(на рассвете) Лауды, или хваления (лат. Landes — букв, «хваления»);

(около 6 часов утра) Первый час (лат. Prima); (около 9 часов утра) Третий час (лат. Tertia);

(в полдень) Шестой час (лат. Sexta);

(около 3 часов дня) Девятый час (лат. Nona);

(на заходе солнца) Вечерня (лат. Vesperae);

(перед сном) Комплеторий (лат. Completorium — служба, завершающая день).

В своей простейшей форме клепсидра — водяные часы — выглядит так же, как песочные, и работает по тому же принципу: движение времени замечают по мере того, как вода протекает через отверстие. Существуют также сложные механические клепсидры, действие которых основано на системе зубчатых колес, подобно тому как это происходит в современных механических часах. Рисунок Виллара де Оннекура демонстрирует работу передаточного механизма, который лежит в основе хода часов.

Выдающемуся ученому и мыслителю Герберту Орильякскому, который стал папой Сильвестром II, приписывают изобретение механических часов еще в 996 году, однако сомнительно, что часы, которые он сконструировал в Магдебурге, были именно водяными, — то же касается и всех прочих часов, упоминания которых встречаются в текстах последующих трех столетий. Первые не вызывающие сомнений механические часы в современном смысле были сконструированы в 1360 году Де Виком для Карла V Французского.

Большинство приводимых здесь цен основываются, как и везде, на текстах объемистого компендиума виконта Жоржа д’Авенеля, который собрал и свел цены и размер заработной платы людей с 1200 по 1800 год. Оригинальные источники приведены в его труде.

Приведенный здесь перечень растений взят из словаря XIII века Джона Гарланда.

Франсуа Вийон. «Жалобы пригожей оружейницы».

Когда папа Урбан IV захотел возвести церковь в том городе, где располагалась обувная лавка его отца, он встретил яростное противостояние со стороны аббатисы, на владение которой посягали его планы. В 1266 году во главе вооруженного отряда она напала и разрушила строящуюся церковь.

Л’Англуа, готовивший издание «Chastoiement des Dames» для современного читателя, предположил, что это предписание не что иное, как шутка, а вовсе не демонстрация обычной для той эпохи манеры поведения.

После обручения Жанны Шампанской в 1284 году для уточнения даты ее рождения было проведено настоящее расследование.

Вероятно, позже портал был восстановлен, поскольку предположительно описанные в этой истории статуи до сих пор украшают Нотр-Дам-де-Дижон.

Из руководства, написанного для жонглеров Прованса.

В 1268 году по приглашению провоста Парижа Этьена Буало 120 ремесел зарегистрировались и записали свой устав.

Согласно списку сбора податей, составленному в Париже в 1292 году, количество ремесел и родов деятельности (лишь тех, деятельность которых регулировалась) достигало 130. В их числе:

366 обувщиков

214 меховщиков

199 служанок

197 портных

151 брадобрей

131 ювелир

130 держателей таверн

121 торговец подержанной одеждой

106 изготовителей сладкой выпечки

104 каменщика

95 лесорубов

86 ткачей

71 свечник

70 торговцев шелком

70 медников

62 пекаря

58 водоносов

58 ноженщиков

56 виноторговцев

54 шляпника

51 седельщик

51 раздельщик куриного мяса

45 изготовителей кошельков

43 прачки

43 торговца маслом

42 горшечника

42 мясника

41 торговец рыбой

37 торговцев пивом

36 пряжечников

36 штукатуров

35 торговцев пряностями

34 кузнеца

33 художника

29 докторов

28 кровельщиков

27 изготовителей замков

26 банщиков

26 канатчиков

24 держателя гостиниц

24 дубильщика

24 скриптора

24 скульптора

24 ковродела

24 изготовителя упряжи

23 белильщика

22 торговца сеном

22 ножовщика

21 перчаточник

21 торговец лесом

21 столяр

В 1268 году Тибо V, собираясь отправиться в последний Крестовый поход, снова инициировал конфискацию имущества евреев Труа, тринадцать из которых сжег.

Основная монета Средневековья во Франции называлась денье, в Англии — пенни, в Германии — пфенниг и т. д., однако письменно было повсеместно принято ее латинское название, denarius, как и в отношении фунта (libra) и шиллинга (solidus), что объясняет любопытную аббревиатуру современной британской валюты [L. s. d.], последнего пережитка средневековой денежный системы.

В 1266 году Людовик Святой выпустил турский грош (gros tournois), превосходящий размером итальянский, а в 1279 году король Англии Эдуард I превзошел их еще большей монетой. Одновременно, впервые после раннего Средневековья, происходило возрождение золотых монет, сначала в Италии, затем во Франции и в Англии. Французское золотое экю (ecu) оценивалось в 10 турских грошей, или 120 провенских денье, или половину ливра.

Это довольно правдоподобное предположение. В 1274 году в Париже было восемь квалифицированных врачей, число которых в 1292 году резко возросло до двадцати девяти. С другой стороны, в том же 1274 году в Париже, согласно сохранившимся сведениям, тридцать восемь мужчин и женщин практиковали медицину без диплома. В XIV веке медицинский факультет Парижского университета начал энергичную борьбу против нелицензированных врачей.

Пьетро д’Абано, Таддео Альдеротти, Гвидо Лан-франк, Анри де Мондевиль и другие существенно обогатили медицинское знание в конце XIII века.

Альбер Лекуа де ла Марш в своем труде «Французский престол в Средние века» (1868) настаивает, что лавки и скамьи в церквях все же были, иначе не было бы и спящих прихожан (предмета множества шуток и обличительных речей духовенства). Другие утверждают, что молящиеся прекрасно обходились и переносными сиденьями с подушками.

Эта проповедь звучала для паломников в соборе Амьенской Богоматери.

Их активно использовал знаменитый парижский проповедник Жак де Витри, кардинал-архиепископ Акры.

Все детали процедуры были установлены в XIII веке и до сих пор остаются неизменными, с учетом некоторых уточнений, совершенных в XIV веке.

Нашими самыми ранними источниками информации о строителях собора Святых Петра и Павла в Труа являются кафедральные книги учета с 1293 по 1300 год. Один мастер по имени Якопо Латомо (каменотес) упомянут в завещании собору 1295–1296 годов, и французские исследователи полагают, что он мог быть архитектором, который работал на его строительстве около 1270 года. Первый достоверно упомянутый архитектор — это Мастер Анри, расходы на путешествие которого вместе с его слугой зафиксированы в записях 1293–1294 годов; в следующем году на праздник Вознесения он отправился в каменоломни вместе с мастерами Рише и Готье; в 1295–1296 годы каменщик Реноден приезжал к Мастеру Анри в Осер, чтобы они вместе посетили карьер в Данжи; на следующий год они отправились в Данжи снова. В 1297–1298 годы строительные работы продолжил некто Жоффруа из Мюсси-сюр-Сен.

В 1920 году французский ученый де Мели опубликовал в журнале «Revue archeologique» («Археологическое обозрение») более пятисот имен архитекторов-инженеров из одной только Франции — поразительное для того времени количество. С тех пор было идентифицировано еще больше средневековых строителей. В 1954 году Джон Харви опубликовал целый словарь английских средневековых архитекторов.

Таковых сохранилось очень мало. Пергамент был очень дорогим и часто подвергался вторичному использованию. Сохранившийся план Страсбургского собора относится к XIII веку.

Металлическое армирование каменной кладки было обычным явлением — в окнах, шпилях и пинаклях кованое железо использовали для зажимов, фиксаторов, стяжек и дюбелей.

Когда в конце Средневековья получил распространение колокольный перезвон, стали лить колокола с более коротким туловом — их было легче поднимать и звонить в них.

Крутые деревянные крыши готических церквей не касались свода под ними. Альбом Виллара де Синекура показывает, что деревянные брусья выстраивались от вершин устоев, в пяте арок, и закреплялись деревянными стяжками. Затем, по-видимому, возводилась деревянная крыша, и свод достраивался уже под навесом. Стропила находились примерно в четырнадцати дюймах друг от друга и часто покрывались свинцом.

Ганс Страуб в своей «Истории гражданского строительства» (1952) называет четыре структурных завоевания готических строителей: 1) различие между несущими устоями и ненесущими стенами; 2) стрельчатая арка, которая «статически эффективна», то есть может выдерживать большую нагрузку; 3) поддерживающие свод ребра вместо римского сплошного свода; 4) контрфорсы и аркбутаны.

Среди завещанного собору в 1298–1299 годы есть наследство Пьера, городского палача.

Искусство живет по своим собственным историческим законам, и у витражей XII и XIII веков, несомненно, есть свои чары, выделяющие их среди творений последующих столетий; и, возможно, причина в том, что впоследствии максимальной выразительностью витражного искусства, как мозаики цветного света, жертвовали в пользу реалистичности изображения.

Писатель V века Марциан Капелла в своем романе «О бракосочетании Филологии и Меркурия», остававшемся популярным на протяжении всего Средневековья, персонифицирует семь искусств в образе женщин, которые различаются одеждами, атрибутами и прическами.

На протяжении XIII и XIV веков «Доктринал» оставался универсальным учебником по грамматике в Европе.

До наших дней дошло несколько карт XII и XIII веков, включая Херефордскую карту мира (конец XIII в.) с воображаемыми континентами и морями, населенными мифическими существами; карту мира из лондонской Псалтыри (1230); Эбсторфскую карту (того же периода, что и Херефордская карта).

В Германии первый университет появился только в XIV веке. К концу Средневековья в Европе было уже около восьмидесяти университетов, две трети из которых находилось в Италии и во Франции.

Вплоть до XV века университеты не стремились располагать постоянными зданиями. В Париже единственным оставшимся памятником университета XIII века является старая церковь Сен-Жюльен-ле-Повр, где нередко проходили университетские собрания и откуда стал расти университет. В Болонье не было собственных университетских зданий вплоть до XIV века, и порой, когда классы были очень большими, популярные профессора читали лекции в публичных зданиях или на открытом воздухе. В Кембридже самый старый университетский колледж Питерхаус (XIII в.) сохранил лишь часть своих первых строений; в Мертон-колледже в Оксфорде также сохранилось несколько оригинальных фрагментов зданий.

Теология стала обязательным предметом в обучении священников только после Контрреформации.

В книге парижского налогового учета за 1292 год указано 8 книжных магазинов, 17 переплетчиков, 13 художников-иллюминаторов и 24 писарей-копиистов. По крайней мере в Париже большинство книготорговцев были еще и трактирщиками: Nicholas L’Anglois, librairie et tavemier — Никола Л’Англуа, книготорговец и трактирщик. К 1323 году в Париже насчитывалось уже 28 книжных магазинов.

В 1290 году Сорбонна владела 1017 томами; к 1339 году уже 1722. Другие библиотеки росли с той же скоростью, что указывает на экономический контекст развития наборного шрифта в XV веке.

Из-за их разрекламированной непристойности жанра фаблио некогда связывали исключительно с неблагородным классом, но современные исследователи опровергли это представление.

Бурбон-л’Аршамбо, где происходит действие, остается курортом и сегодня.

В этом романе, сохранившемся лишь в единственном поврежденном манускрипте XIII века в Каркассоне, резко обрывается повествование. Трудно понять, как автор мог улучшить существующую концовку.

Светские и комические элементы активно увеличивались в мистериях (библейские сюжеты, подобные «Действу об Адаме») и мираклях (жития святых, подобные «Игре о святом Николае»). Ирод эволюционировал в мелодраматического злодея, исследовалась ранняя жизнь Магдалины, вторичные библейские герои получали развитие, становясь комическими персонажами. В итоге пьесы обратились к сугубо светским темам. «Игра о Робене и Марион» Адама де ла Аля, основанная на истории о Робин Гуде и поставленная в Неаполе в 1283 году, перемежала диалоги песнями и танцами. Ее принято считать первой комической оперой.

В XIV веке религиозной драмой занимались гильдии и корпорации, обычно связывая библ ейские сцены с соответствующими профессиями: историю Ионы ставили торговцы рыбой, Брак в Кане Галилейской — виноторговцы, Ноев ковчег — строители, Тайную вечерю — пекари. Во второй половине XIV века в Честере, Беверли, Лондоне, Норке и Ковентри появились большие циклы мистерий, последовательно раскрывающие основные библейские сюжеты. Несмотря на то что актеры были любителями, их работа оплачивалась. В бухгалтерских отчетах Йоркского цикла перечислены следующие пункты: «20 денье [пенсов] Богу, 21 денье демону, 3 денье Фаустону за кукареканье, 17 денье червям совести». В XV веке стала популярна нравоучительная пьеса, персонажами которой выступали добродетели, пороки и прочие абстракции, как, например, в «Обывателе».

Два из них созданы по образцу судебного отчета, опубликованного Морисом Пру и Жюлем д’Ориаком в «Актах и отчетах коммуны Провен с 1271 по 1330 год» («Actes et comptes de la commune de Provins de l’an 1271 à l’an 1330»); один приведен у Поля Винаградоффа в «Наследии Средневековья» («The Legacy of the Middle Ages») под редакцией Чарльза Крампа и Эрнеста Джейкобса (см. Библиографию к главе II); четвертый, с участием дамы и сточной канавы, взят из статьи Эрнеста Л. Сабина в журнале «Speculum» (см. Библиографию к главе II).

Наши представления о датах проведения шести Шампанских ярмарок частично происходят из Extenta 1276–1278 годов (см. Пролог), частично из более раннего документа, сохранившегося в шести вариантах. Общепринятые даты следующие:

Ярмарка в Ланьи: со 2 января по 22 февраля.

Ярмарка в Бар-сюр-Об: открывалась между 24 февраля и 30 марта, закрывалась между 15 апреля и 20 мая.

Майская ярмарка в Провене: открывалась между 28 апреля и 30 мая, закрывалась между 13 июня и 16 июля.

Ярмарка у церкви Святого Жана в Труа (Жаркая): с 9–15 июля по 29 августа – 4 сентября.

Ярмарка у церкви Святого Эйюля в Провене: с 14 сентября по 1 ноября (День Всех Святых).

Ярмарка у церкви Святого Реми (Холодная): со 2 ноября по 23 декабря.

Помимо крупных международных ярмарок в Шампани, существовал также ряд малых ярмарок: в Бар-сюр-Об, Шалон-ан-Марн, Шато-Тьерри, Ножане, Реймсе и других местах. В самом Труа проходили три малые ярмарки: ярмарка Кло, ярмарка До-О и Успенская ярмарка.

«Нет никаких сомнений в том, — пишет О. Верлинден в „Кембриджской экономической истории“, — что на Шампанских ярмарках существовал отдел отчетности по сделкам». Однако мы почти не располагаем материалами. Сохранился лишь один листок из учетной книги Жаркой ярмарки в Труа 1296 года, исписанный итальянским нотариусом, в котором указано пятнадцать сделок с торговцами из Пьянченцы, Генуи, Милана, Асти, Комо, Савоны, Флоренции, Монпелье, Нарбонны, Авиньона, Карпантра и Сен-Флура.

Пеголотти Флорентиец (1310–1340), список которого мог включать в себя несколько вариантов или дубликатов названий.

Купеческий союз Ricardi di Lucca заявлял, что может брать ссуду до 200 000 фунтов на одной ярмарке.

Универсального календаря не существовало, прежде всего из-за разногласий по поводу начала нового года. 1 января был первым днем римского календарного года, и возрождение интереса к римскому праву привело к использованию этой даты в некоторых регионах, но это был самый редкий из всех способов датировки начала года. В других местах первым месяцем года считался тот, с которым связывали Страсти и Воскресение Господне, однако это было не повсеместно, что порой приводило к любопытным для путешественника ситуациям. 1 марта новый год официально отмечался в Венеции. В Пизе год отсчитывался от предполагаемой даты Благовещения, то есть от 25 марта 1 года до н. э. Во Флоренции Воплощение отсчитывалось от 25 марта следующего года. В других местах новый год начинался на Рождество или Пасху.

В своем трактате о средневековом хронометраже Реджинальд Лейн Пул (см. Библиографию к главе II) сочиняет рассказ о путешественнике, который отправляется из Венеции 1 марта 1245 года, в первый день венецианского нового года, но добирается до Флоренции в 1244 году, а после недолгого пребывания отправляется в Пизу, оказываясь в 1246 году. Продолжая путешествие на запад, он снова попадает в 1245 год, когда въезжает в Прованс, а доехав до Франции перед Пасхой (16 апреля), он снова застает 1244 год. Однако эта путаница не причиняла ему особых неудобств, поскольку он измерял время не годами, а месяцами и днями или ориентировался на ближайший день памяти какого-нибудь святого.