В традиционной историографии, сосредоточенной на событиях политического и военного характера, слабому полу почти не уделялось внимания. Оно и понятно: немного найдется женщин, преуспевших на этих типично мужских поприщах. Когда историкам все же доводилось писать о таких героинях, они снисходительно признавали за ними умение вести себя «по-мужски», сводя к тому все их заслуги: дескать, некая доблестная воительница повела за собой солдат, проявив «достойную мужчины отвагу», а выдающаяся правительница отличалась «поистине мужским умом».

Смещение акцента на социально-культурные и экономические аспекты истории привело к тому, что прежний односторонний подход постепенно изживается. Однако на этом пути предстоит еще большая работа, если мы хотим получить действительно взвешенную картину прошлого, в которой будут на равных представлены оба пола.

Объективно осветить роль женщины в эпоху Средневековья — задача особенно трудная, и дело тут в первую очередь в специфике источников. Обращаясь к сочинениям Отцов церкви, богословов и проповедников, исследователи зачастую некритично оценивают достоверность этих трудов, не учитывают сферы реального влияния и характера целевой аудитории этих текстов. (С тем же успехом по новой церковной литературе можно было бы заключить, что сегодняшние католики не пользуются противозачаточными.) Юридические кодексы и толкования законодательных норм тоже оказываются не слишком надежным подспорьем. Взять хотя бы концепцию известного правоведа XVIII века Уильяма Блэкстона, утверждавшего, что на протяжении всей античной и средневековой истории женщины были полностью лишены личных и имущественных прав. До недавнего времени это искаженное представление слепо принималось на веру. Нельзя полностью полагаться и на литературные произведения — рыцарские романы, поэмы, нравоучительные рассуждения, рассказы. А между тем многие склонны трактовать их буквально, не делая скидки на художественные преувеличения и сатирический гротеск.

Есть и другая проблема: можем ли мы адекватно судить о жизни средневековых женщин с сегодняшних позиций? От тех далеких веков нас отделяет огромная дистанция, и не только хронологическая: в каком-то смысле даже античный мир к нам ближе, чем Средневековье. Социальные установления эпохи — феодальные отношения, манориальная система, ремесленные гильдии — кажутся нам чуждыми и экзотичными. Суровые неприступные замки, служившие жилищами власть имущих, приобрели какой-то полусказочный ореол, не говоря уже о рыцарских кодексах, турнирах, ритуалах, оружии, доспехах: весь этот диковинный антураж отдает научной фантастикой. Точно так же и люди — равно мужчины и женщины — воспринимаются как застывшие декоративные фигурки в иллюстрированных манускриптах или изображения на соборных витражах, а никак не живые существа из плоти и крови, наши собственные предки.

Наконец, многое упирается в саму продолжительность средневековой эпохи, охватывающей более тысячи лет. За это время европейский континент пережил целый ряд знаменательных изменений: Великое переселение народов, которое сопровождалось притоком новых идей и «свежей крови» с востока на территорию распадающейся Римской империи; катастрофический хозяйственный упадок и стремительное возрождение; технические изобретения с далеко идущими последствиями; восстания и бунты, перестроившие социально-классовый ландшафт. Женское население эти перипетии затрагивали не меньше, чем мужское. А значит, трудно делать по поводу роли женщин какие-либо обобщения, которые были бы справедливы для тысячелетия в целом.

Что касается раннего Средневековья, то соответствующие документальные свидетельства немногочисленны, что объясняется самим характером эпохи, недаром именуемой Темными веками, — эпохи массовых этнических перемещений, образования варварских королевств и экономического кризиса. В следующей главе кратко излагаются основные известные нам факты о положении женщин в этот бурный период, который вызывает огромный интерес историков, но в то же время дает прискорбно мало материала. В остальных главах первой части речь пойдет о социальных сдвигах, ознаменовавших конец Темных веков европейской истории, и о господствовавших в ту пору взглядах на место женщины в обществе.

Вторая, и главная часть книги содержит очерки о конкретных женщинах: на их примере мы попытаемся понять, как на самом деле жилось представительницам слабого пола в период Высокого Средневековья, который длился приблизительно с 1100 по 1500 год. Судьбы героинь прослеживаются с опорой на документальные источники: исторические хроники, данные фискального и хозяйственного учета, частноправовые акты, делопроизводственные материалы, дневники и письма.

Пятивековая история Римской империи (27 г. до н. э. — 476 г. н. э.) отмечена серьезными завоеваниями в области прав и свобод женщин по сравнению с их статусом в городах-государствах Греции и в Римской республике. В Афинах, например, по оценке историка Верна Буллоу, «положение женщин было чуть ли не самым тягостным за всю историю западного мира»^{15}. Афинянок отдавали замуж без их согласия, они проводили жизнь затворницами в гинекее, имели минимум имущественных прав и состояли под опекой родственников мужского пола. При решении вопросов, связанных с прелюбодейством и расторжением брака, применялись двойные стандарты. В республиканском Риме дело обстояло немногим лучше.

Совсем иную картину мы наблюдаем в эпоху поздней Римской империи: к тому времени на большей части тогдашней Западной Европы женщины не только добились фактического равенства с мужчинами в области семейно-брачных и имущественных прав, но и пользовались известной экономической независимостью. Положение слабого пола улучшилось настолько, что некоторые историки XIX века даже усматривали в такой «эмансипации» одну из причин падения Рима.

Совершеннолетние римлянки практически свободны от опеки мужчин; супруге позволительно подать на развод; за ней остается право собственности на приданое; дочери (с некоторыми ограничениями) признаются законными наследниками наряду с сыновьями. Кроме того, слабый пол играет важную роль в религиозной жизни: жены совместно с мужьями распоряжаются обрядами домашнего культа, целомудренные девы служат весталками, иные становятся верховными жрицами. Существуют даже чисто женские культы, к участию в которых не допускаются мужчины. Политических прав римлянки формально лишены (в частности, не могут занимать административные должности и участвовать в работе местного самоуправления), но через мужей нередко оказывают заметное влияние на государственные дела.

Девушки из знатных семейств получали хорошее образование. Известно, например, что жена Плиния Младшего (ок. 61 — ок. 113 гг. н. э.) Кальпурния обладала тонким литературным вкусом и необычайно высоко ценила произведения мужа. «Она поет мои стихи и даже аккомпанирует себе на кифаре: у нее не было учителя музыки; ее учила любовь, лучший наставник»^{16}, — радуется польщенный супруг. Впрочем, отнюдь не все мужчины столь доброжелательно оценивали женские интеллектуальные увлечения. Современник Плиния Ювенал в одной из своих сатир высмеивает типичную «ученую матрону», которая вместо музыки и рукоделия занимается вопросами политики и права и вдобавок рвется осчастливить окружающих своими суждениями о поэзии: «Риторы ей сражены, грамматики не возражают, / Все вкруг нее молчат, ни юрист, ни глашатай не пикнут»^{17}.

Знаменитый Отец церкви IV века блаженный Иероним придавал большое значение женскому образованию. Когда он жил в Риме, вокруг него сложился кружок благочестивых патрицианок, для которых он устраивал на Авентинском холме занятия по чтению и изучению Писания. В послании, адресованном невестке одной из своих знатных учениц, пресвитер дает наставления по поводу воспитания ее малолетней дочери, высказывая идеи, во многом созвучные педагогике нашего времени:

Римский историк Тацит в одном из своих сочинений пишет о германцах, изображая их благородными дикарями в противовес развращенной и изнеженной, утопающей в роскоши римской элите. Германские женщины живут в строгости и простоте наравне с мужчинами. В обществе царит чистота нравов и демократический аскетизм. Девушки и юноши воспитываются одинаково и сочетаются браком в одинаковом возрасте, «столь же крепкие и столь же здоровые»^{20}. Жены всюду сопровождают мужей. Во время сражений они находятся рядом с полем боя и врачуют раны. Нередко женщины ходят с мужчинами на охоту. Приданое приносит не жена мужу, а муж жене (имеется в виду обычай Morgengabe[1]), причем состоит этот брачный дар не из каких-нибудь безделушек или украшений для женских прихотей, но, восхищенно отмечает Тацит, «то должны быть быки, взнузданный конь и щит с фрамеей и мечом…Это наиболее прочные узы… И чтобы женщина не считала себя непричастной к помыслам о доблестных подвигах… все, знаменующее собою ее вступление в брак, напоминает о том, что отныне она призвана разделять труды и опасности мужа и в мирное время и в битве, претерпевать то же и отваживаться на то же, что он»^{21}. Так «ограждается их [женщин] целомудрие»^{22}. Плотская распущенность и супружеская неверность, обычные среди похотливых римлян, у благочестивых варваров крайне редки. Жене, уличенной в прелюбодеянии, муж обрезает волосы и, раздев донага, гонит ее бичом по всей деревне. Употреблять противозачаточные средства и умышленно прерывать беременность, как то делают испорченные римлянки, считается постыдным. Матери сами кормят грудью своих детей, а не отдают их служанкам и кормилицам, как избалованные римские матроны.

Считая, что «в женщинах есть нечто священное и что им присущ пророческий дар», германцы «не оставляют без внимания подаваемые ими советы и не пренебрегают их прорицаниями»^{23}. Поклоняются эти народы Матери-Земле и другим божествам женского рода.

Важно, однако, иметь в виду, что Тацита заботило в первую очередь обличение пороков современного ему римского общества конца I века н. э., а потому достоверность приведенного «этнографического описания» вызывает справедливые сомнения. При всей скудости документов, относящихся к истории древних германцев, до нас дошли судебники ряда племен, расселившихся в процессе миграций на территории Италии, Франции, Испании и Британии, — и согласно этим источникам, положение германских женщин было далеко не столь радужным. С одной стороны, «варварские правды» предусматривают особую защиту слабого пола и нередко устанавливают за ущерб женщине повышенный вергельд (денежный штраф за убийство или изувечение, выплачиваемый преступником родичам жертвы), с другой — ясно дают понять, кому принадлежит реальная власть. Дееспособность женщин предельно ограничена, и в этом смысле германское право близко греческому и раннеримскому. Так, например, по нормам Лангобардской правды женщина юридически приравнивалась к несовершеннолетнему ребенку. Она пожизненно состояла под опекой мужа или родственника мужского пола и при совершении любых сделок обязана была получать его согласие. Саксонский капитулярий 785 года содержит сходные положения: вдова поступает под опеку ближайшего родственника умершего мужа, а если вторично вступает в брак, то под аналогичную опеку отдаются ее дети.

У большинства германских племен существовало многоженство. Брак был подобием торговой сделки: мужчина покупал жену, а ее отец или родные ее продавали; изнасилование трактовалось как кража. Свобода разводов понималась односторонне, как право мужа «отпустить» от себя жену, без распространения на нее такого же права уйти от мужа. Франкский король Хлодвиг принял христианство на рубеже V и VI веков, но еще долгое время спустя его преемники вовсе не считали зазорным жить по старым языческим обычаям: они имели несколько жен (не считая конкубин, то есть наложниц) и разводились, когда им заблагорассудится, не смущаясь церковными запретами. Так, у младшего сына Хлодвига, Хлотаря I, было семь жен (с некоторыми он жил одновременно) и целый «гарем» конкубин. Однажды его жена Ингунда обратилась к супругу с просьбой найти для ее сестры Арегунды «уважаемого и состоятельного мужа». «Этим я не буду унижена, но скорее возвышена и сумею еще более преданно служить вам», — сказала она. Услышав эти слова, король, «человек весьма распутный», внезапно начал проявлять к Арегунде недвусмысленный интерес. Посетив девушку на вилле, где она жила, он вернулся к Ингунде и заявил: «В поисках богатого и умного мужа для твоей сестры я не нашел никого лучше, чем я сам. Так знай, что я взял ее в жены, и я не думаю, чтобы это тебе не понравилось». Ингунде только и оставалось, что смиренно ответить: «Пусть мой господин делает то, что ему кажется хорошим, лишь бы твоя служанка [Ингунда] была в милости у короля»^{24}.

Куда менее прогрессивные тенденции в положении женщин обозначились с началом феодализма — системы, которая возникла во Франции в IX веке и в последующие столетия распространилась по всему европейскому континенту (на Британские острова эти порядки пришли в результате нормандского завоевания). Суть феодализма в том, что сеньор (крупный землевладелец) жалует земельные наделы своим вассалам (низшим собственникам), а те взамен соглашаются оказывать определенные услуги, чаще всего — военные. Вполне естественно, что такая система порождает военизированную социальную организацию с культурой сугубо мужского типа. Собственно говоря, дофеодальное общество и без того уже подчинялось «мужскому» принципу верховенства силы и доминирования; феодализм же только усугубил бесправие женщин, сделав военную службу условием землевладения. Феодальные вотчины и связанные с ними военные повинности, как правило, переходили безраздельно к старшему наследнику мужского пола. Женщина могла претендовать на наследство только в случае отсутствия наследников-мужчин.

Вообще женщина в условиях феодализма почти всю жизнь находилась под опекой мужчины: сначала, пока не выйдет замуж, — отца (а если он умирал, то отцовского сеньора), затем, пока не овдовеет, — мужа. Подопечная не могла распоряжаться своим наследством: доходы от него шли в карман опекуну, и он же выбирал ей жениха. Девушка, вступавшая в брак самовольно, лишалась всех прав на соответствующее имущество. Такой правовой режим существовал повсеместно и во многом сохранялся даже в позднее Средневековье. В одном из английских кодексов, относящихся к годам правления Генриха II, читаем: «Даже если наследница достигла совершеннолетия, она должна оставаться под опекой сеньора, пока не выйдет замуж сообразно с его советом и волей. <…> Если же девица… выйдет замуж без согласия своего сеньора, то она, согласно закону и обычаю королевства, по справедливости лишается наследства…»^{44}

Аналогичным образом французский король Филипп Август в своем обещании жителям нормандских городов Фалез и Кан делает следующую важную оговорку: «Мы не будем выдавать замуж девиц и вдов вопреки их воле, по крайней мере тех, кому мы не давали целиком или частично военного феода [fief de haubert]»^{45} (имеется в виду земельный надел, держатель которого обязан был нести рыцарскую службу — сражаться в кольчуге).

Иногда право сеньора выдавать замуж опекаемую им девушку превращалось в «товар». В таком случае феодал не настаивал на браке с конкретным женихом, но оговаривал денежный эквивалент, который должен быть уплачен будущим мужем за возможность распоряжаться владением наследницы. Помимо прочего, эта «брачная пошлина» компенсировала сеньору потерю дохода. Выражаясь современным языком, можно сказать, что опекунство рассматривалось как разновидность инвестиций и, подобно ценным бумагам, являлось предметом купли-продажи. Показателен пример Изабеллы Глостерской, первой жены английского короля Иоанна Безземельного. Их брак был аннулирован в 1200 году. Когда же четырнадцать лет спустя Изабелла вышла замуж вторично — за Джеффри де Мандевиля, 2-го графа Эссекса, — король продал этому вельможе руку своей бывшей супруги за гигантскую сумму в 20 000 марок. Граф погиб на турнире в 1216 году, не успев полностью расплатиться, так что с долгами пришлось разбираться его наследникам. Ту же модель, только в более скромных масштабах, можно наблюдать на других уровнях социальной иерархии. Согласно отчетам королевского казначейства за 1207 год, один вассал уплатил сбор в размере «100 марок и двух верховых лошадей» за право женитьбы на некой вдове, владеющей «наследством, приданым и вдовьей долей», а другой внес «1200 марок и две верховые лошади» за брак с какой-то богатой наследницей^{46}.

Пока Великая хартия вольностей не ограничила возможность короля наживаться на праве распоряжаться повторным замужеством вдов, эта «торговля» оставалась для Иоанна весьма доходной статьей. Мзда взималась в самых разных случаях: если вдова хотела защититься от принуждения к повторному браку, получить позволение выйти замуж по собственному выбору или сохранить опеку над личностью и имуществом своих малолетних детей. В том же отчете 1207 года зафиксирован платеж в размере 20 марок, внесенный некой вдовой «за то, чтобы не приневоливаться к вторичному браку». Незамужние девушки точно так же несли денежную повинность за право самим выбирать себе женихов: «Квенильде, дочери Ричарда Фиц-Роджера, надлежит внести 60 марок и две верховые лошади за позволение вступить в брак с кем ей будет угодно, по совету друзей, при условии, что избранный ею в супруги не есть враг короля»^{47}.

При всех явных и скрытых тяготах своего положения женщины все же не были совершенно лишены личных и имущественных прав и социального влияния. Ряд факторов противодействовал силам феодализма. Позитивную роль сыграло, в частности, стремительное развитие торговли и урбанизации в период Высокого Средневековья. Оживленные города вырастают вокруг старых крепостей, ярмарочных пунктов, на пересечении торговых путей; планомерно застраиваются и новые, еще не обжитые места. В результате возникает прослойка трудящихся горожанок, которые, как позднее будет показано на конкретном примере, добиваются новых важных прав и привилегий.

Более того, несмотря на очевидную суровость феодальных законов, даже в сельской местности женщина никогда не была полностью бесправна. Если она вступала в брак, имея собственное наследство (скажем, была дочерью зажиточного крестьянина или аристократкой, унаследовавшей отцовские земли ввиду отсутствия наследников-мужчин), то муж не мог продать это имущество без ее согласия. Если супруг неумело распоряжался угодьями жены, ничто не мешало ей обратиться в суд и защитить право собственности, отстояв свою законную возможность пользоваться всеми преимуществами землевладения. Вообще женщина — хоть состоящая в браке, хоть незамужняя — была наделена довольно широким комплексом прав: могла владеть землей, продавать ее и дарить, владеть движимым имуществом, составлять завещание, заключать договоры, выступать истицей и ответчицей в суде, причем все это касалось как континентальной Европы, так и Англии.

В теории базовый постулат феодализма гласил, что земля принадлежит только верховному сюзерену, а уже от него подвластные вассалы получают пожизненные наделы. Более крупный феодал жалует землю в лен более мелким, а те, в свою очередь, сдают ее в аренду. Предполагалось, что рядовые сеньоры, вассалы и арендаторы являются не собственниками, а скорее «держателями» земли. Однако под влиянием хозяйственной практики и житейской психологии эти нюансы стирались. Никто, конечно, не спорил с тем, что в случае смерти вассала его преемник обязан проделать ритуал оммажа, чтобы юридически подтвердить свою зависимость от сеньора и «переоформить» право на землю. И тем не менее в общественном сознании — сверху донизу социальной лестницы — господствовала идея о наследственном характере землевладения: представление о том, что земельный участок есть собственность конкретной семьи. А коли так, то сохранить землю внутри рода, возможно, даже важнее, чем передать ее просто мужчине. Едва ли требуется пояснять, какое значение этот вывод имел для экономической самостоятельности женщин.

При этом классик британской юриспруденции XVIII века Уильям Блэкстон, описывая положение женщин в системе английского общего права, в принципе отказывает им в субъектности:

Поскольку жена абсолютно лишена дееспособности, — а значит, у нее нет ни прав, ни обязанностей, — то муж оплачивает ее долги и отвечает за ее дурные поступки. Отсюда же и его власть над женой в смысле телесных наказаний. Блэкстон всячески восхваляет такой социальный порядок: «Сии суть законные следствия… происходящие в продолжение их супружества, о которых… до́лжно примечать, что в законе нашем даже и самые воспящения и неспособности по большей части с намерением предписаны для пользы и покровительства жен. Толико благоприятствуют, — елейно заключает он, — у нас женскому полу законы!..»^{48}

С точки зрения Блэкстона, «общее право» — нечто вроде универсального естественного закона. На самом же деле то было лишь нормандское феодальное законодательство, перенесенное на английскую почву Вильгельмом Завоевателем. Юридический статус женщин — как в Англии, так и на континенте — далеко не исчерпывался этими законодательными нормами, что бы ни говорил Блэкстон. Во-первых, упорно сохранялись дофеодальные пережитки. Во-вторых, в законе находились лазейки. Родители выделяли дочерям имущество, частным образом оформляя дарственные. Эта практика бытовала повсеместно, и прибегать к ней не возбранялось даже в нарушение норм общего права (за исключением случаев судебной тяжбы между сторонами). Кроме того, появлялись новые юридические доктрины. Как дополнение к системе общего права в Англии сложился набор иных правовых принципов, построенных не только на прецедентах, но и на идее справедливости, — так называемое «право справедливости». Происхождение его связано с тем, что в какой-то момент количество жалоб лорд-канцлеру от людей, недовольных решениями судов общего права, необычайно возросло, и тогда был создан особый судебный орган, призванный руководствоваться не писаными формальностями, а «совестью». Суд справедливости не зависел от системы общего права и работал под председательством лорд-канцлера, обладавшего широкими полномочиями по отправлению правосудия. Этот суд обеспечивал признание трастов и других юридических механизмов, предоставляющих замужней женщине права собственности, которых она была лишена по общему праву. Право справедливости позволяло мужу составить после бракосочетания акт, по которому в пользу жены учреждался траст, и за счет этого она могла гарантированно получить земельные владения или деньги, значительно превосходившие то, что полагалось бы ей по умолчанию.

Феномен теснейшей связи брака и землевладения — отнюдь не изобретение феодализма, и с разложением феодального строя, как хорошо известно читателям Джейн Остин, эта связь по-прежнему никуда не исчезла. В средневековую эпоху, как и столетия спустя, родители обычно сами устраивали брак своих детей: находили подходящую партию и согласовывали имущественные вопросы. Семья невесты выделяла ей приданое, состоявшее у знати и торгового сословия в основном из земельных владений или денег, а у крестьян — из предметов одежды, мебели и утвари. В случае расторжения брака или смерти мужа до рождения ребенка приданое чаще всего возвращалось жене. Супруг, со своей стороны, назначал жене вдовью часть, обыкновенно опять-таки в виде земельных угодий. По общему праву это могла быть треть или половина имущества, которым владел муж либо какой-то конкретный феод в составе его владений. Вдовья часть торжественно «вручалась» невесте у дверей церкви во время свадьбы, но по существу представляла собой не подарок, а скорее обеспечение на будущее: единственным распорядителем этого имущества в течение совместной жизни оставался муж; к жене оно переходило, только если она его переживет. Учитывая, что при разделе имения умершего супруга львиная доля доставалась наследнику мужского пола, вдовья часть может рассматриваться как своеобразная форма социальной защиты женщины. Если же вдова вступала во второй брак, то вдовья часть, как правило, возвращалась родне ее покойного мужа. Стоит еще сказать, что в большинстве случаев вдова допускалась лишь к пожизненному пользованию вдовьей частью: собственность оставалась за семьей мужа, и вдова не имела права отчуждать эти земли.

Важную роль в средневековых брачных обычаях играла помолвка, или обручение. Соответствующая церемония восходила, по-видимому, к древним языческим ритуалам и во многом напоминала обряд церковного венчания. Помолвка обладала почти такой же юридической силой, как сам брак. Нередко молодые начинали совместную жизнь сразу после помолвки. По нормам общего права дети, рожденные от такого сожительства, признавались незаконными (и даже последующий брак молодых родителей не мог изменить этого положения), но трезвая жизненная практика водворяла свои правила.

Горы книг и статей написаны о специфической двойственности средневекового отношения к слабому полу. Женщину одновременно возводили на пьедестал и клеймили как средоточие всех пороков. Проповедники на все лады препарировали историю о соблазнительнице Еве и вместе с тем возвели в культ поклонения Деве Марии. Та же полярность была выражена в мирской культуре: с одной стороны — куртуазная лирика трубадуров, труверов и миннезингеров, с другой — скабрезные фаблио, где женщинам отводилась самая неблаговидная роль.

В кругах духовенства мизогиния существовала с самого зарождения церкви. В немалой степени эти воззрения явились реакцией на либертинизм и бездуховность верхушки римского общества. Наблюдая такое развращение нравов, правоверные христиане в ужасе отворачивались от всего, что связано с чувственностью, плотским наслаждением и женским полом, — и в этом пункте стоики и гностики были солидарны с представителями новой религии. Все они проповедовали строгий аскетизм, что было созвучно эсхатологическим настроениям раннего христианства, жившего ожиданием второго пришествия. «Время уже коротко», — напоминает единоверцам апостол Павел^{55}. «Мы обременительны миру, — полтора века спустя пишет Тертуллиан, словно предвосхищая демографическую концепцию нулевого прироста населения, — нам едва хватает средств к существованию, и нужда стала сильнее… Действительно, зараза, голод, войны, гибель городов при землетрясениях должны считаться лекарством, словно подрезание разросшегося человеческого рода»^{56}. К чему верующему обременять себя детьми? В Судный день они будут ему «в великую тягость». Мысль «жениться для потомства» и ради желания иметь детей, «желания иногда весьма горького», не приличествует христианину^{57}.

Если апостол Павел лишь призывает к безбрачию («Желаю, чтобы все люди были, как и я»^{58}, «Хорошо человеку не касаться женщины»^{59}) и требует от женщин беспрекословной покорности («Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу»^{60}), то Тертуллиан идет дальше и обрушивается на слабый пол с обличительными речами: «Всякая жена не может не сознать в лице своем первопреступной Евы… <…> Как же, несчастная жена! Ты была, так сказать, дверью для диавола, ты получила от него для нашей гибели запрещенный плод, ты первая возмутилась против Творца твоего, ты соблазнила того, на кого диавол не смел напасть, ты изгладила в человеке лучшие черты божества; наконец, исправление вины твоей стоило жизни Самому Сыну Божию…»^{61} Впрочем, эти гневные инвективы следует воспринимать с оговорками. Ведь сам Тертуллиан, как и многие другие деятели начального христианства, был человеком женатым, причем к супруге своей обращался нежно и уважительно: «Любезная подруга моя в служении Господу!»^{62}

Женоненавистнические выпады можно отыскать не только в трудах выдающихся теологов, но и в сочинениях многих клириков той эпохи. Вот что пишет, например, Марбод, состоявший епископом Реннским на рубеже XI–XII веков: «Из бесчисленных силков, которые коварный враг [сатана] закидывает на землю… хуже всех… женщина, проклятое отродье, источник зла, сосуд всех пороков… отравленный мед»^{63}. В «Хронике» Салимбене Пармского, составленной в XIII веке, мы находим целую подборку характерных высказываний, принадлежащих разным церковным авторам: «[Женщина]… это смрадная грязь, злоуханная роза, отрава сладкая»; «женщина — источник греха, орудие диавола, изгнание из рая, мать преступления…»^{64} и т. д.

Современные исследователи цитируют такого рода сентенции, желая показать предрассудки средневековой церкви. Но это дает искаженную картину. Скажем, приведенные выше строки Марбода Реннского взяты из его поэмы «Книга десяти глав» (Liber decem capitulorum), а именно из главы с говорящим названием «О блуднице» (De meretrice). Если же мы заглянем в главу «О честной жене» (De matrona), то увидим, что его тон меняется до неузнаваемости. «Из всего, что дано Господом на пользу человеку, нет ничего столь же прекрасного и благого, как добрая жена», — говорит Марбод. Он восхваляет женщину как утешительницу и мать, заботливую и умелую хозяйку, которая стряпает, прибирается в доме, прядет и ткет, ухаживает за больными, растит детей. Даже среди худших женщин не найти ни одной столь же преступной, как Иуда. И наоборот: разве есть мужчина, способный сравниться с Девой Марией? В подтверждение своих слов Марбод приводит имена прославленных ветхозаветных героинь и раннехристианских мучениц.

Что касается Салимбене, то он был францисканским монахом и, вероятно, писал в расчете на таких же братьев-миноритов, как он сам. Средневековая церковь — не хуже любой другой политической организации — умела сдвигать идеологические акценты в зависимости от аудитории, к которой адресовалась. Монахи давали обет целомудрия, обрекая себя на подвиги самоограничения, и церковники не жалели сил и красок, чтобы поддержать «воинов Христовых» в этой борьбе. При обращении к мирянам интонация оставалась суровой, но несколько смягчалась. К примеру, богатых женщин порицали за кокетство и непомерное увлечение дорогими нарядами, украшениями и косметикой. Так, парижский проповедник XIII века Жиль Орлеанский напоминает пастве, что парики — это волосы мертвых людей, чьи души, возможно, пребывают в аду или чистилище. Его возмущают модницы, щеголяющие в поясах из золота и серебра и шелковых кушаках, какие «Иисус Христос и его блаженная мать, хотя и были королевской крови, никогда и не помыслили бы надеть»^{65}.

Если же аудитория состояла из одних женщин, риторика менялась еще более существенно. Среди сочинений генерального магистра ордена доминиканцев Гумберта Романского (XIII век) есть проповедь «Ко всем женщинам» (Ad omnes mulieres), служившая образцом жанра для многих его сподвижников и последователей. Вот показательная выдержка из этого текста:

«Заметим, что женский пол по воле Божией многим превосходит не только прочих живых тварей, но и самый пол мужской. Преимущества сии дарованы Господом: (1) в творении, (2) в благодати и (3) во славе небесной.

(1) Жена превосходит мужа веществом и местом творения. Ибо мужа Господь сотворил в простом поле, а жену в раю. Адам соделан из ила земного, Ева же из ребра мужнина. Не из ступни или другой нижней части тела образована она, но из ребра, то есть части срединной, а посему не служанкой назначена быть мужу, но спутницей. Оттого и сказано в Писании: „Сотворим человеку помощницу, соответственную ему“. <…>

(2) Получила она превосходство и во времена благодати [воплощения и смерти Сына Божия]… В Писании не сказано, чтобы какой-нибудь муж страстям Господним пытался воспрепятствовать, но сказано о жене — супруге Пилатовой, старавшейся удержать мужа от столь великого нечестия…^{66} Так и, воскресши, Господь явился сперва одной из жен, Марии Магдалине. <…>

(3) То же и во славе небесной, ибо владычествует в той стране не муж безгрешный, но жена безгрешная — Царица Небесная. Никакой праведный муж не превыше ангелов и всех горних воинств, но только жена праведная; и потому никакой праведный муж такой власти в небесных чертогах не имеет, как жена праведная — Дева Пречистая. Так превосходство женского пола явлено в лице Пресвятой Богородицы и по величию, и по достоинству, и по могуществу. Все сие должно побудить женский пол любить Бога… и устранять от себя всякое зло…»^{67}

Даже Тертуллиан смягчает формулировки, когда апеллирует исключительно к женщинам. Осуждая женский пол за суетное пристрастие к румянам и белилам, он тем не менее называет своих читательниц «знаменитыми служительницами Бога живого, любезнейшими во Христе сестрами»^{68}.

В 1098 году в местечке Бёкельхейм^{118} на реке Наэ, относившемся к территории графства Спонхейм (в нынешней земле Рейнланд-Пфальц), на свет появилась девочка, которую нарекли Хильдегардой. Из какой семьи она происходила, точно не известно^{119}, но родители ее были состоятельными землевладельцами. В детстве Хильдегарда часто и подолгу болела. Кроме того, ее посещали диковинные видения: мерцающие огни, движущиеся по кругу звезды… Возможно, эти необычайные способности как раз и побудили родителей дать дочери религиозное воспитание: по некоторым сведениям, уже на восьмом году жизни она поступила послушницей в монастырь Дизибоденберг. Впрочем, ее биограф дает более простое объяснение: Хильдегарда была десятым ребенком в семье, а потому отец и мать сочли себя обязанными заплатить своеобразную «десятину», посвятив свое дитя Богу.

Монастырь Дизибоденберг, в стенах которого Хильдегарда начала свой духовный путь, был основан ирландским монахом и миссионером, проповедовавшим христианство в этих краях четырьмя столетиями ранее. В начале XI века обитель была преобразована в бенедиктинское аббатство, и тогда же на территории появился отдельный женский скит, которым руководила Ютта из графского рода Спонхейм. Именно она стала наставницей одаренной послушницы. Вверенная ее опеке, Хильдегарда не только освоила обязательные предметы (Священное Писание, богослужебные книги, пение псалмов), но и приобрела приличные познания в латыни, превзойдя даже многих опытных монахинь. Вдобавок к этому, отличаясь пытливым умом, она много читала «не по программе». В возрасте около четырнадцати лет девушка приняла постриг, и ее судьба была окончательно решена.

Подавляющее большинство тогдашних монахинь, подобно Хильдегарде и Ютте, происходило из знатных семей. В позднее Средневековье социальный состав стал менее однородным: добавились представительницы мелкопоместного дворянства и крупной буржуазии. Дочери крестьян и ремесленников монахинями становились редко, сервов — почти никогда (правда, при условии уплаты штрафа сеньору серв мог послать сына учиться на священника). Вообще говоря, основным цензом для вступления в общину была даже не сословная принадлежность, а финансовые возможности. И не важно, что брать мзду от послушниц строго возбранялось каноническим правом и монастырскими уставами. Настоятельницы издревле научились обходить этот запрет, требуя от родителей давать за дочерьми «приданое» в виде земельных владений (или иного имущества, приносящего ренту) либо денег, а в некоторых случаях и бытовых вещей вроде одежды и мебели.

Уход в монастырь был привлекателен для девушек из высших слоев общества по нескольким причинам. Во-первых, он выступал альтернативой семье и браку для тех, кому родные не могли найти подходящую партию. Во-вторых, это был хороший вариант для женщин, которых в принципе не привлекало замужество и жизнь в миру, — тех, кто испытывал отвращение к браку, чувствовал призвание к духовному служению или видел в монашеской стезе способ самореализации, а может, и самоутверждения. Не будем еще забывать, что монастыри (как мужские, так и женские) являлись центрами учености, своего рода замкнутыми сообществами людей книжной культуры. Среднестатистическая насельница, правда, широким кругозором не отличалась, и все-таки не случайно, что большинство ярких интеллектуалок Средневековья, проявивших себя в сфере литературы и искусства, философии и естествознания, были именно монахинями. Соответствующие традиции были особенно развиты в Германии, где как раз и подвизалась Хильдегарда.

В отличие от позднейших эпох, в Средние века в монашеском контингенте преобладал сильный пол. Скажем, в Англии в начале XIII века к августинскому и бенедиктинскому ордену относилось свыше 600 мужских обителей с общим количеством насельников около четырнадцати тысяч и только 140 женских, объединявших порядка трех тысяч сестер. Кроме того, мужские монастыри (которые иногда еще именуют конвентами) почти всегда располагали более обширной недвижимостью и получали более щедрые пожертвования, тогда как многие женские существовали на грани нищеты.

Незавидное положение женских общин объясняется не только консервативным отношением к ним со стороны церкви, но и ограниченной ролью монахинь в тогдашнем обществе. Сегодня для нас привычно, что сестры активно вовлечены в социальную работу — занимаются преподаванием, уходом за больными, попечением о нуждающихся. В Средние века основное монашеское служение состояло в праведном образе жизни и молитве. Хотя женская община могла охотно принимать детей на обучение и воспитание, педагогика не входила в число ее основных функций. На первом плане стояла благотворительность; другое дело, что ее масштабы и формы непременно должны были подчиняться клерикальным взглядам на женщину как существо слабое и подверженное пороку. Что же касается обязанностей сестер милосердия, то монахини довольно редко выступали в этом качестве. Лишь немногие передовые подвижницы посвящали себя уходу за престарелыми и неимущими пациентами, да, собственно говоря, и сами больницы — они же приюты и богадельни — в Средние века лишь только начинали появляться.

К священническому служению как таковому «невесты Христовы» (в отличие от монахов-мужчин) не допускались. Мало того что они не могли совершать мессы для сторонних прихожан — им даже не позволялось проводить литургию и принимать исповедь в рамках собственной общины. Отправление всех богослужебных и прочих обрядов возлагалось на приглашенных клириков.

Первые формальные меры по регламентации женского монашества относятся к VI веку и связаны с деятельностью Цезария (Кесария) Арелатского. Усилиями этого епископа в 512 году в Арле была основана девичья обитель, начальницей которой стала его сестра Цезария. Прелат лично составил для монахинь подробный свод правил (первый в истории устав, разработанный специально для женской общины), предвосхитивший знаменитый устав Бенедикта Нурсийского. Благодаря авторитету этого престижного аббатства феномен женского монашества получил широкое распространение в Европе. В последующие века подобные общины начинают появляться в центральной и северной Франции, на территории Фландрии, Италии, Англии и Германии. Основательницами их нередко становятся супруги королей, а во главе встают дамы аристократических и даже августейших фамилий, пользующиеся немалым влиянием и властью — не только духовной, но и светской. Наибольшей степени могущества и процветания достигли на рубеже X–XI веков женские монастыри, находившиеся под покровительством Саксонской династии. Их настоятельницы правили обширными поместьями, содержали целый штат приближенных, а в случае войны не хуже любого барона собирали хорошо вооруженные рыцарские отряды. Настоятельницам Кведлинбургского и Гандерсгеймского аббатств, помимо прочих привилегий, было даровано право чеканить собственную монету. Эти и некоторые другие значимые обители носили статус «имперских», и их аббатисы даже могли заседать в рейхстаге. Случалось ли им присутствовать на съездах лично — неизвестно. Если да, то это можно считать примечательным исключением, ведь в целом женщины (даже самые влиятельные) не имели права голоса ни в каких высших совещательных органах. Судя по тому, что мы знаем о рейхстагах времен позднего Средневековья, в них участвовали не сами аббатисы, а их представители-мужчины. Некоторые аббатисы, впрочем, играли заметную роль в политической жизни, как, например, Матильда, настоятельница Кведлинбурга, которая фактически управляла страной в пору малолетства своего племенника, императора Оттона III, а в его царствование оставалась регентшей на время его отсутствия.

На раннем историческом этапе единых правил монашеской жизни не существовало: внутренний распорядок каждой обители определялся по усмотрению основательницы. Постепенно, однако, образцом для большинства общин стал бенедиктинский устав. Из Италии он распространился по всей Западной Европе, будучи принят как основной документ, регулирующий административные, хозяйственные и духовные вопросы и предписывающий монахиням три обета: нестяжания, целомудрия и послушания.

В VII веке в Англии впервые появляются смешанные монастыри с мужским и женским «отделениями». Поскольку во главе непременно стояла женщина, в новейшее время возникла ничем не подтвержденная гипотеза, что в реальности эти общины состояли исключительно из монахинь, а мужчины привлекались только для определенных задач: выполнения тяжелой физической работы, совершения богослужений и исповедания. Особую известность среди такого рода обителей снискало аббатство Уитби, основанное нортумбрийской принцессой Хильдой. Этот монастырь прославился как крупный центр учености. Только за время жизни Хильды из здешней монастырской школы вышло не менее пяти человек, ставших позднее епископами.

Появление первых ученых монахинь в германских землях связано с именем подвижницы VIII века Лиобы. В юности она приняла постриг в смешанном Уимборнском монастыре в Уэссексе, а затем перебралась на континент в Германию, где была назначена аббатисой Бишофсхаймского монастыря и сыграла важную роль в распространении христианства в регионе. Как сообщает автор ее жития, Лиоба «имела ангельски прекрасный облик» и была необыкновенно начитанна. «…Книгу она откладывала только затем, чтобы помолиться или подкрепить свое тело пищею и сном. С раннего детства ей преподавались начатки грамматики и других свободных искусств… С великим усердием постигала она книги Ветхого и Нового Завета, сохраняя сии божественные наставления в своей памяти. К тому вдобавок почерпала она свои познания из сочинений святых отцов, канонических декретов и законов церковного управления»^{120}. В полдень, во время отдыха, послушницы читали аббатисе Священное Писание на латыни, а она исправляла их ошибки в произношении.

Среди множества саксонских монахинь, известных своей ученостью и литературными трудами, особенно прославилась Хросвита Гандерсгеймская. Перу этой выдающейся женщины X столетия принадлежат стихотворные христианские легенды, эпические поэмы исторического содержания, повествующие о недавних событиях, а также шесть коротких пьес, написанных в подражание Теренцию. Созданные за два века до возрождения западноевропейского театрального искусства в позднее Средневековье, эти комедии являются первыми образцами послеантичной драмы. Как поясняет в предисловии к своим пьесам сама Хросвита, ее цель — прославить «достохвальное целомудрие святых дев». Потому она не гнушается имитацией приемов древнеримского комедиографа, воспевающего «постыдное многоблудие распутных жен». Она хочет поставить классический слог на службу благочестивой цели, пусть обращение к нечестивым языческим писаниям и заставляет ее «заливаться густым румянцем»^{121}.

По сюжету пьесы «Дульциций» к Диоклетиану приводят трех девственниц-христианок. Император требует, чтобы они отреклись от своей религии и вышли замуж за язычников. Когда девы отказываются, их заключают под стражу и передают военачальнику Дульцицию для дальнейшего разбирательства. Покоренный красотой пленниц, Дульциций помещает их в каморке рядом с кухней, намереваясь воспользоваться их беспомощностью и утолить страсть, но когда ночью пытается туда проникнуть, на него нападает умопомрачение. В одурманенном состоянии он ошибается дверью и принимается расточать ласки кухонным горшкам и котлам, а девы наблюдают за этой комической сценой сквозь замочную скважину. «Этот безумный, рассудка лишенный, воображает, что в наших объятиях пребывает, — говорит одна из них. — То котел нежно к груди прижимает, то горшки и кувшины обнимает, сладкие поцелуи расточает. <…> От такого объятья лицо, руки и платье так уж измазаны, так уж изгажены, что от налипшей сажи стал он эфиопа гаже». «Справедливо, чтобы он так же выглядел извне, как душа его, преданная сатане», — замечает ее подруга^{122}.

Затем наваждение спадает, и разъяренный Дульциций, узнав, что стал посмешищем, отдает приказ: выставить девушек обнаженными на базарной площади. Но одежда волшебным образом приклеивается к их телам, а самого Дульциция внезапно сражает беспробудный сон. Диоклетиан тогда поручает расправу над строптивыми христианками другому своему приближенному — Сисиннию, но и он в какой-то момент оказывается одурачен. В конечном счете двух девушек все-таки сжигают на костре, а третью удается застрелить из лука. Души мучениц возносятся на небеса под восхищенные возгласы римских солдат, увидевших, что тела остались неприкосновенны: «О дивное чудо! Как верить нам зренью? Глядите, их души покинули тело, но нет и следов уязвлений!»^{123}

В январе 1200 года кортеж французских и английских послов выехал из Бордо в сторону Пиренеев. Их миссия состояла в том, чтобы привезти невесту для тринадцатилетнего Людовика — наследника французской короны. Предстоящий брак, как водится, представлял собой политическую сделку, а именно был частью мирного договора, закрепившего победу Филиппа Августа над Иоанном Безземельным и вхождение графства Эврё и некоторых других земель в состав французских владений. У сестры Иоанна Элеоноры Английской (жены правителя Кастилии Альфонсо VIII) как раз было две дочери на выданье: тринадцатилетняя Уррака и двенадцатилетняя Бланка. Возглавляла матримониальную миссию престарелая мать Иоанна, она же бабушка невесты, — Алиенора Аквитанская. Поистине легендарная королева, полвека назад она впечатлила современников, без особого сожаления разорвав брачный союз с французским монархом (Людовиком VII) и стремительно став женой английского (Генриха II). К описываемому моменту ей было уже под восемьдесят, но она все еще активно вмешивалась в государственные дела.

По прибытии в столицу Кастилии, город Бургос, Алиенора и сопровождавшие ее эмиссары явились ко двору для исполнения своей миссии: хорошенько рассмотрели обеих принцесс и оценили их внешние данные. По одной из версий, Урраку сваты нашли несколько более пригожей, но побоялись, что французам будет трудно произносить ее неблагозвучное имя. Так или иначе, предпочтение они отдали Бланке, которая, по отзыву современника, «была изящно сложена и хороша собой, украшена драгоценнейшими дарами природы»^{173}. Помимо этого о будущей королеве и годах ее юности почти ничего не известно. Мы только знаем, что воспитывали ее в строгости и благочестии, как и положено испанской инфанте.

В марте депутация благополучно перебралась со своим трофеем через горы обратно во Францию и поспела в столицу Аквитании к Пасхе (9 апреля). Немолодая королева, утомленная долгим путешествием, поручила внучку заботам архиепископа Бордо, который доставил невесту на церемонию бракосочетания в Нормандию.

Свадьбу справили 23 марта в городке Пор-Мор в долине Сены — на территории, принадлежавшей Англии. Сделать это в пределах французского королевского домена было невозможно по причине интердикта, наложенного на Францию в связи с матримониальными проблемами самого Филиппа Августа, отца жениха. Обвенчал молодую чету тот самый архиепископ Бордо (формально он считался английским прелатом, поскольку герцогство Аквитания оставалось за Англией). По условиям мирного договора Иоанн Безземельный выделил племяннице в качестве приданого вышеупомянутое графство Эврё и ряд замков, а также 20 000 серебряных марок. Жених, в свою очередь, определил Бланке вдовий удел: в случае если она переживет мужа, ей назначались в пожизненное владение королевские земли в области Артуа на северо-востоке Франции.

По церковным законам для супружества требовалось согласие жениха и невесты. В реальности дети были практически лишены права голоса, причем касалось это не только несовершеннолетних. Молодые беспрекословно подчинялись воле родных, а если речь шла о царствующих домах Европы, то еще и воле Государственного совета. Брачный союз Бланки и Людовика не выбивался из этого ряда. Он был заключен по решению Филиппа Августа, Иоанна и их приближенных (разумеется, по договоренности с ближайшими родственниками Бланки).

Одним из архетипов средневековой литературы является романтическая фигура знатной госпожи. В качестве примера можно назвать Блонду из рыцарского романа в стихах «Жеган и Блонда», написанного поэтически одаренным юристом Филиппом де Бомануаром (в строго профессиональном амплуа известным как автор важного памятника феодального права XIII века «Кутюмы Бовези»)^{201}. Герой романа, французский рыцарь Жеган, отправляется в Англию искать счастья и влюбляется в дочь своего патрона, графа Оксфордского. Блонда — прелестная девушка (как нетрудно догадаться, белокурая). У нее золотые локоны, безупречные темные брови, свежее лилейное лицо, идеальных пропорций нос, цветущие уста, ровные жемчужные зубки и сверкающие ясным блеском серые глаза. Дыхание ее благоуханно, а кожа на шее до того нежная, что когда она пьет красное вино, то видно, как оно течет внутри гортани. Руки у нее изящные и тонкие, словно точеные, пальцы красивые и длинные, стан грациозный и легкий. Прислуживая ей за столом, Жеган настолько пленяется очарованием девушки, что от любовных терзаний заболевает.

Узнав, какое несчастье приключилось с молодым человеком, Блонда обещает ответить ему взаимностью, но потом, когда он поправляется, признаётся, что сказала это только ради его выздоровления. Она объясняет рыцарю, что он ей не пара. «Коль я бы вас любовью подарила, / Себя бы недостойно уронила!» — оправдывается высокородная девица. От таких речей Жеган опять впадает в сильный недуг. На сей раз Блонда, преодолев сомнения, целует рыцаря «своими сладкими устами» и исцеляет окончательно.

Проходит два года. Все это время Жеган и Блонда преданно любят друг друга (разумеется, платонически). Но тут из Франции приходит известие, что отец Жегана при смерти. Юноша спешит на родину: принести оммаж королю и получить права на наследственный феод. По возвращении он узнаёт, что Блонда, повинуясь воле родителей, должна вот-вот обручиться с одним из богатейших английских лордов. Возлюбленные бегут во Францию и там сочетаются браком. Король Людовик возводит Жегана в графское достоинство, выделяет ему изрядные земельные владения и помогает помириться с отцом Блонды. В праздник Пятидесятницы в честь воссоединения семьи устраивается пышное торжество с участием высоких гостей: короля и королевы Франции^{202}.

Мы можем с высокой степенью достоверности судить об источнике этого сюжета. Известно, что в начале 1260-х годов Филипп де Бомануар жил в Англии и состоял в свите Симона де Монфора, графа Лестерского — одного из лидеров баронской оппозиции, мужа Элеоноры Английской (младшей дочери короля Иоанна Безземельного и сестры Генриха III). Именно она почти наверняка послужила прототипом Блонды. Симон, как и Жеган, был рыцарем, уроженцем Франции, а его супруга, как и Блонда, английской аристократкой. Другое дело, что в реальности Элеонора не отвечала стереотипному образу очаровательно-пассивной «прекрасной дамы». Не то чтобы романтические чувства не играли в ее жизни совсем никакой роли, но главной ее любовью оставались деньги и власть. Волевая женщина, никогда не упускавшая из виду собственных интересов, она как искусный стратег поддерживала мужа в его политических амбициях, командовала его замком, а кроме того, с неукротимой энергией вела собственные имущественные споры. Ее упорство в отстаивании наследственных прав однажды привело к тому, что подписание важного мирного договора между Францией и Англией затянулось на два года.

Элеонора родилась в год принятия Великой хартии вольностей (1215) и была годовалым ребенком, когда скончался Иоанн Безземельный и на английский престол вступил ее девятилетний брат Генрих. Буквально через несколько лет ее руки попросил Уильям Маршал, 2-й граф Пембрук, один из главных королевских вассалов. Советники Генриха долго обсуждали потенциальные преимущества и недостатки такого союза, но в итоге дали добро, и в 1224 году бракосочетание состоялось. Невесте едва исполнилось девять лет, Уильяму было за тридцать.

В 1231 году Уильям скоропостижно заболел и умер. Элеонора осталась вдовой в шестнадцать лет. Когда принцесса выходила замуж, Генрих на правах опекуна дал ей в приданое десять поместий, которые приносили небольшой доход, едва превышавший двести фунтов в год, и назначались Элеоноре в пожизненное владение в случае, если брак окажется бездетным (как оно и случилось). Куда более ощутимой была вдовья часть, представлявшая собой треть обширных владений Маршала в Англии, Уэльсе и Ирландии. Что касается прочего имущества, то, согласно феодальным законам, Элеонора не являлась наследницей Уильяма. Понятия «совместной собственности супругов» тоже не существовало. Отцовские владения переходили к старшему сыну, а при отсутствии отпрысков мужского пола распределялись между дочерьми. В этом браке детей не было вовсе, поэтому наследником стал старший брат Уильяма — Ричард. Вместе с тем Великая хартия вольностей узаконила давно сложившийся обычай: вдова гарантированно получала третью часть недвижимости покойного супруга.

По общему правилу вдовья треть выдавалась в течение сорока дней после кончины мужа, но тут был случай нетривиальный: возникла масса сложностей и проволочек. Стремление получить причитающееся ей наследство в полном объеме превратилось для Элеоноры в навязчивую идею. Огромные масштабы владений только больше разжигали аппетиты заинтересованных сторон. Дошло до того, что Ричард Маршал забрал себе великолепную мебель покойного брата, которую тот отписал Элеоноре. Вдобавок он попытался присвоить ряд имений, входивших в ее вдовью часть, и даже хотел переложить на невестку взыскания кредиторов, хотя по закону должен был сам расплачиваться с долгами Уильяма.

Поскольку Элеоноре никак не удавалось вступить во владение поместьями в Ирландии, Генрих договорился, что в порядке компенсации ей будет ежегодно выплачиваться четыреста фунтов от дохода с этих имений. Молодая вдова была недовольна: она считала такую сумму неадекватно низкой, а главное, Ричард и его наследники и с этими деньгами расставаться не спешили. Наконец Генриху это надоело, и он выплатил задаток на содержание сестры из собственных средств. Что касается поместий в Англии и Уэльсе, то после некоторых мытарств и по ним были заключены аналогичные соглашения о ежегодных компенсациях в пятьсот фунтов.

Элеонора в ту пору находилась под влиянием своей гувернантки и компаньонки Сесили де Сэндфорд, тоже недавно овдовевшей, и опрометчиво согласилась принять вместе с ней обет целомудрия и вечного вдовства. Во время церемонии, проведенной в 1234 году архиепископом Кентерберийским, обе женщины принесли священную клятву и надели особые обручальные кольца в знак своего духовного брака с Христом. После этого они стали регулярно носить монашескую одежду из простой домотканой материи, правда на постриг так и не решились.

Для Сесили обет целомудрия не был обременителен. Она соблюдала его до конца дней, а кольцо отказалась снять даже на смертном одре, хотя на этом настаивал ее исповедник. Темпераментная девятнадцатилетняя Элеонора вскоре пожалела о своем поступке. Ее начинает тяготить необходимость воздерживаться от красивых нарядов и общения с противоположным полом. Формально не отрекаясь от обета, она возвращается к привычной светской жизни, разъезжает по своим поместьям в сопровождении свиты, часто наведывается ко двору.

В 1236 году Элеонора прибывает в Кентербери на празднества по случаю бракосочетания Генриха с Элеонорой Прованской. Среди баронов, выполняющих церемониальные функции на пиру, она замечает двадцативосьмилетнего Симона де Монфора. Он недавно приехал из Франции, заявив свои права на графство Лестер. Соответствующий лен должен был достаться его покойному отцу, но в процессе перетасовки французских и английских владений королевских вассалов поступил в собственность короны, а затем перешел к двоюродному брату Монфора-старшего, графу Честеру. Теперь сын рассчитывал восстановить владение леном. Бравый французский рыцарь происходил из знатного и прославленного рода (упомянутый отец снискал известность как предводитель крестового похода, положившего конец движению альбигойцев). Но к родовитости было нелишним добавить престижный титул и состояние. Симон договорился со своим старшим братом, чтобы тот уступил ему права на графство Лестер, и, ко всеобщему удивлению, осуществил эти права: вступил во владение леном и стал графом Лестерским, хотя брату это не удалось. Очевидно, успех следует приписать редкому личному обаянию Симона.

Вот как описывает ход событий он сам:

Чем бы ни объяснялся этот странно великодушный жест могущественного графа, для Симона сразу открылись многие двери: он в одночасье вошел в ряды крупнейших английских магнатов, а вскоре стал и фаворитом короля.

Не исключено, что Симон и Элеонора встречались и до свадебного банкета 1236 года. Во всяком случае, не похоже, чтобы рыцарь молниеносно потерял голову от красоты новой знакомой, как это случилось с Жеганом. К тому времени он уже наметил себе двух выгодных невест на континенте и не собирался отказываться от своих матримониальных планов. И только когда ни тот ни другой вариант не сработал (в частности, расчеты взять в жены графиню Фландрии расстроились из-за вмешательства Бланки Кастильской), Симон обратил внимание на Элеонору.

Элеоноре между тем удалось подольститься к венценосному брату и выпросить у него замок Одихем к северо-востоку от Уинчестера. Построенный их отцом Иоанном Безземельным в качестве охотничьей резиденции, этот замок представлял собой восьмигранный донжон, делившийся на три яруса. Нижний этаж использовался как служебный, на втором располагался довольно вместительный зал, еще выше — покои Элеоноры. По меркам других подобных сооружений Одихем не назвать иначе, как скромным, и тем не менее здесь легко можно было жить на широкую ногу. Новая хозяйка ограничивать себя не любила и скоро порядком поистратилась. Пришлось брать в долг у короля.

Основная масса сведений, доступных нам о политической и социально-экономической истории Средневековья, касается верхушки тогдашнего общества: королевских особ, церковных сановников, вельможных господ и дам — словом, элиты, составлявшей около одного процента населения и правившей остальными девяноста девятью. Кроме того, важной группой источников служат письма, дневники, отчеты и иные документы, оставленные зарождающимся средним классом: купцами, торговцами-ремесленниками, нотариусами, чиновниками и прочей грамотной публикой. Однако нельзя забывать, что самым большим по численности социальным контингентом было крестьянство. Именно оно, обрабатывая землю и разводя домашних животных, создавало прибавочный продукт и кормило королей, аристократов и духовенство. Епископ Адальберон Ланский, описывая структуру современного ему общества XI века, замечает, что сервы — несчастное племя, которое «имеет что-либо лишь ценой мучительного труда» и снабжает весь свет «деньгами, одеждой, пропитанием». По его словам, «ни один свободный человек не смог бы… прожить без сервов»^{225}. Для историка изучение крестьянства представляет очевидные трудности, ведь этот класс оставался неграмотным, а потому практически бессловесным.

И все-таки до нас дошли некоторые письменные материалы, в известной степени отражающие уклад жизни средневековых крестьян: писцовые книги, манориальные отчеты, податные описи, протоколы манориальных курий. В писцовых книгах фиксировалось количество земли, закрепленной за различными держателями, а также повинности, которые они отбывали в пользу лорда в то или иное время года. Из манориальных отчетов можно узнать, какие выращивались культуры, какова была средняя урожайность, как использовалось собранное зерно (шло на продажу, раздавалось в качестве заработной платы, поступало на солод для пивоварения), какая, кем и на каких условиях нанималась рабочая сила. Податные описи содержат информацию о стоимости отдельных держаний и видах крестьянского скота, пасущегося на этих угодьях. Но особую ценность имеют протоколы манориальных курий, то есть поместных судов (строго говоря, к судам более высокой инстанции крестьяне обычно апеллировать и не могли), — настоящий кладезь сведений об актах передачи собственности, правовых обычаях и судебных тяжбах, рисующий яркую, пусть и фрагментарную, картину средневековых аграрных реалий.

В этой главе предметом нашего внимания станет положение рядовых обитательниц английской деревушки Каксхем (графство Оксфордшир, регион Северный Мидлендс), где в середине XIV века насчитывалось немногим более 110 жителей. Редкая сохранность архивных материалов позволяет с достаточной полнотой воссоздать внутренний быт типичной крестьянской общины эпохи Средневековья и познакомиться с организацией манора — принадлежавшего лорду поместья, в состав которого входили наделы, арендуемые крестьянами на условиях внесения денежной или натуральной ренты и (или) отбывания барщинных повинностей. Собственно деревня нередко существовала отдельно от поместья, но в случае Каксхема их границы совпадали. Далее речь пойдет главным образом именно об этом местечке, но для восполнения лакун будут привлекаться факты и о других сельских поселениях средневековой Англии.

Когда мы слышим слово «лорд», перед глазами встает фигура крупного собственника-феодала. Однако владельческие права на поместье Каксхем со второй половины XIII века принадлежали не физическому лицу, а целой корпорации: оксфордскому Мертон-колледжу, его ректору и профессорам. Дело в том, что в 1230-х годах тогдашний вотчинный хозяин, некий бонвиван по имени Ральф Чендуит, крепко повздорил с настоятелем Сент-Олбанского аббатства и был отлучен от церкви. Некоторые подробности этой истории сообщает нам Матвей Парижский. По его словам, однажды в Вестминстерском дворце лорд Чендуит в присутствии множества уважаемых людей произнес глумливую речь: «Поглядите-ка, да это же монахи Сент-Олбанса! Вы только полюбуйтесь на них! Они так долго, упорно и деятельно отлучали меня от церкви, что вот он я — здоровый, сытый и до того раздобревший, что едва помещаюсь в седле»^{226}. Но божественное Провидение и повышенный холестерин покарали чревоугодника: его хватил удар, и он скоропостижно умер. Наследовал ему сын Стефан — придворный, близкий друг Ричарда Корнуоллского, который, живя на широкую ногу, активно прибегал к услугам еврейских ростовщиков и накопил такое количество долгов, что поместье пришлось продать. Новый владелец, лорд-канцлер Уолтер де Мертон, пожертвовал свое приобретение в пользу основанного им в Оксфорде «дома ученых».

В центре деревни стояла церковь XII века. Рядом — обнесенная стеной резиденция лорда, составлявшая ядро домениальных земель (то есть угодий, относившихся к собственному хозяйству сеньора). На территории находился господский дом, кухня, пекарня, маслодельня, сараи и амбары, коровник и свинарник, голубятни, отхожее место, сеновал, солодовня и пруд для разведения рыбы. Что касается деревенских жилищ, то они в основной массе были разбросаны по южному берегу небольшой речки, и лишь несколько лачуг крестьян победнее ютилось напротив. Узкая, вытянутая полоса застройки напоминала изолированный островок, который со всех сторон обступало волнующееся море пахотных земель.

Соотношение свободных держателей и феодально-зависимых (вилланов) в английских деревнях заметно варьировалось. Вотчины с преобладанием вольного элемента могли вплотную соседствовать с теми, где костяк составляли вилланы. (Первые нередко были наследием датской колонизации, вторые — восходили к обычаям более ранних англосаксонских поселений.) На начало XIII века в Каксхеме зафиксировано несколько свободных держателей, которые платили фиксированную денежную ренту и не несли почти никаких барщинных повинностей, но уже к 1290-м годам такой крестьянин-фригольдер всего один: Роберт Эйт Грин. В его хозяйстве — два дома (один из которых он сдавал в субаренду) и 14 акров земли. Родовое имя ate Grene[9] указывает на первоначальное место жительства семьи: дом располагался близ деревенской площади, известной как Нижняя лужайка (Lower Green). По меркам деревни Эйт Грины считались сверхзажиточными. Согласно оценочной стоимости держаний, они были в 1,3 раза богаче самых состоятельных вилланов. Когда сын Роберта, Джон, женился на Матильде — дочери и наследнице Хью Фрелонда из Уоткомба, семья смогла приобрести значительный надел в соседнем Уотлингтоне. Кроме того, Эйт Грины владели несколькими быками и целой отарой овец: по-видимому, основным источником дохода для них являлся сбыт шерсти.

Другим сравнительно обеспеченным семейством были Бе́ниты, чей дом с прилегающим двором и садом стоял в центре деревни, вплотную к церкви и неподалеку от господского двора. Роберт Бенит принадлежал к числу наиболее уважаемых жителей деревни и в течение двадцати трех лет исполнял обязанности старосты, то есть следил за порядком в поместье. Судя по всему, Бениты вели вполне сносное существование: в Каксхеме у них имелось несколько пахотных полос общей площадью полвиргаты, то есть около 12 акров, разделенных между тремя полями. (В других подобных деревнях зажиточными считались крестьяне, сосредоточившие в своих руках от 15 до 26 акров земли.) При этом Бениты относились к категории вилланов, то есть лично несвободных: они подвергались поборам, всячески ограничивались в правах, а главное, были обязаны лорду барщинными повинностями — принудительным даровым трудом. В среднем работать на господина приходилось два дня в неделю; в страдную пору нагрузка возрастала. В XIII веке эти повинности получили денежную «тарификацию». Поденная работа оценивалась следующим образом: рытье канав, молотьба, возка и разбрасывание навоза — 1 пенс (в период жатвы 1,5 пенса); косьба — 2 пенса; извозные повинности, выполняемые на барской земле^{227}, — 1,5 пенса (в период жатвы 3 пенса). Установление расценок позволяло производить «продажу» работ, то есть заменять их денежными платежами. Сеньор в таком случае прибегал к использованию наемного труда или подряжал собственную дворню.

Низшей прослойкой каксхемского населения была крестьянская беднота (коттеры). Типичные представители этой малоимущей группы — батрак Генри ле Драйвер и его жена, имевшие мизерный клочок земли и хижину на северном берегу упомянутой речки. Чтобы снискать себе пропитание, им приходилось наниматься к более состоятельным соседям или сеньору. По своему правовому положению коттеры смыкались с вилланами. Вообще говоря, бедность не обязательно предполагала крепостной статус: в некоторых деревнях крестьяне с невысоким достатком, наряду с зажиточными, формально не были закрепощены — другое дело, что в отсутствие земли такая свобода мало чего стоила. В Каксхеме коттеры арендовали землю по договору, в котором прописывались индивидуальные условия. Тот же Генри ле Драйвер с женой, например, держали свой надел пожизненно. Они платили небольшую денежную ренту и периодически несли барщинные повинности: в «горячее» время жатвы от них требовалось до шести дней работы на домениальных угодьях. Кроме того, в некоторых случаях коттеры занимались заготовкой и скирдованием господского сена; им же при необходимости поручался перенос загона для овец в другое место (для более равномерного распределения навоза). Площадь наделов пахотной земли, на которых они вели собственное хозяйство, не превышала 3–4 акров.

Каково бы ни было имущественное положение и юридический статус крестьянина, его ближайшей помощницей оставалась жена. Крестьянскую женщину можно назвать правой рукой мужчины в гораздо большей степени, чем высокородную даму, пусть даже активно помогавшую супругу управлять замком. Начать с того, что крестьянка всецело делила с мужем повседневные тяготы земледельческого труда, — это то, что, так сказать, лежит на поверхности. Помимо этого, существовал огромный объем внутрисемейных хозяйственных обязанностей: не только обычная стряпня и уборка, но и заготовка продуктов и одежды для домочадцев. Крестьянка доила коров; замачивала, трепала и чесала лён; кормила кур, уток и гусей; стригла овец; делала сыр и масло; обрабатывала семейный огородный надел. Иногда она еще занималась прядением и ткачеством на продажу, что позволяло отчасти восполнить недостаток наличных денег. В поле она трудилась наравне с мужем: участвовала в посеве, уборке хлебов и сборе остатков жатвы, ворошении сена, вязке снопов, молотьбе, веянии зерна, покрытии домов соломой. Случалось, женщина помогала и со вспашкой, орудуя стрекалом (остроконечной палкой, которой погоняли волов), в то время как муж держал ручки плуга.

Большое значение в жизни крестьянской женщины, как и высокородной хозяйки замка, имели вопросы земельной собственности. В районах вроде Каксхема, где господствовала традиционная система открытых полей, земля, как правило, переходила к одному наследнику. За этим обычаем стояла двойная мотивировка: с точки зрения крестьянина, держание позволяло полноценно прокормить только одну семью; с позиции лорда, неделимость землевладения гарантировала бесперебойность рент и повинностей. Приоритетом пользовались наследники мужского пола (чаще всего старший сын), но при наличии в семье только дочерей наследницами становилась одна из них: иногда — старшая по возрасту, иногда — незамужняя дочь, остающаяся в отцовском доме. В некоторых округах земля делилась между дочерьми, но в Каксхеме это было не принято. Когда в 1343 году скончалась вдова Роберта Бенита, Элис, то ее дочери Матильда и Джоана, состоявшие в браке и жившие в другом поместье, не унаследовали ничего. Вся недвижимость перешла к Эмме, еще ходившей в девках.

Права наследования — как мужчин, так и женщин — были неразрывно связаны с семейно-брачными отношениями. Дочь, которая являлась наследницей, автоматически становилась в крестьянской среде завидной невестой. Правда, к реализации своих прав она зачастую допускалась только после замужества (логика заключалась в том, что женщина не в состоянии обрабатывать землю без чужой помощи). В некоторых деревнях за несоблюдение этого обязательства с девицы взимался особый штраф. Бывало и так, что сеньор принуждал ее к вступлению в брак с выбранным им самим женихом. Аналогичным образом от наследника мужского пола требовалось обзавестись семьей: это рассматривалось как необходимое условие для принятия землевладения в свои руки. Вместе с тем вступать в брак, как правило, позволялось ему одному: братья, конечно, могли остаться и работать в его хозяйстве, но если хотели жениться, то должны были уйти из деревни и искать счастья в других краях.

Родовая преемственность считалась важнее, чем формальное наследование по мужской линии. Идея, что после смерти держателя участок должен перейти к его кровным родственникам, сохранялась в средневековом социуме во все времена: этот принцип уважали даже в периоды обостренной конкуренции за землю и пренебрежения к закону. Разумеется, никто не отменял пресловутую «феодальную лестницу»: верховным собственником всей земли в Англии был король, который жаловал землю баронам, а они, в свою очередь, мелкопоместным дворянам, а те уже непосредственно крестьянам. Но это понималось скорее как условность. Общественное сознание — равно простолюдинов и знати — было проникнуто представлением о наследственном характере землевладения. Женившись на девице с наследством, человек нередко брал себе фамилию жены: держание за счет этого оставалось закреплено за определенным «кланом». Если брак оказывался бездетным, то после смерти женщины земля возвращалась в ее родительскую семью. При наличии наследника земля оставалась в руках мужа на срок его жизни, а затем переходила к отпрыску. Последний, таким образом, фактически являлся наследником своей матери, а не отца и удерживал землю в качестве достояния материнской фамилии и ее рода.

Тот же порядок мог действовать и применительно к вдовам, которые были наследницами земель покойного мужа. Когда крестьянин Роберт Валдрадж, позднее ставший каксхемским старостой, взял в жены вдову Роберта Олдмана Агнес, то сменил фамилию и стал именоваться в точности как ее первый супруг. Аналогичным образом, после того как Гилберт Бурдун женился на Саре, вдове Роберта ле Уайта, большинство односельчан стало называть его Гилбертом ле Уайтом. Как и в случае с девицей, человек, женившийся на вдове, рассматривался как своего рода временный «хранитель» ее надела: он мог держать эти земли на срок своей жизни, но после его кончины они возвращались обратно родственникам жены (или переходили к наследнику).

Браки в деревенских общинах устраивались родителями. Молодых людей об их желании не спрашивали. По сравнению с аристократкой крестьянская девушка даже обладала некоторым преимуществом: она по крайней мере была знакома со своим «избранником», а не встречала его впервые накануне свадьбы. Инициатива, как правило, исходила от отца жениха, который сам или при посредстве сватов договаривался с отцом невесты. При этом обсуждался размер и состав приданого (в качестве такового фигурировала не земля, а движимое имущество, например деньги, одежда, мебель, кухонная утварь, хозяйственные орудия, скот) и предполагаемый «дар на пороге церкви», то есть земли, которые жених выделит новобрачной. Затем оба отца шли в манориальную курию. Если замуж выдавалась девушка из семьи вилланов, ее родители в обязательном порядке получали разрешение лорда и платили особую пошлину (меркет). Если брак был связан с уходом девушки в чужое феодальное имение, взималась дополнительная подать. Из каксхемских документов известно, что, когда в 1328 и 1331 годах Элис (та самая вдова Роберта Бенита) выдавала своих дочерей Матильду и Джоану замуж «на сторону», ей пришлось заплатить не только меркет, но и этот «выводной» штраф.

В отличие от детей сильных мира сего, крестьяне обычно заключали браки в довольно зрелом возрасте: старше двадцати, а то и тридцати лет. У девушек время замужества определялось наличием подходящих женихов. Что до молодых людей, то многие из них женились только после смерти отца. Случалось и так, что отец еще при жизни передавал дом и землю сыну, а тот взамен брался содержать родителей до конца их дней. Этот обычай нашел отражение в известной средневековой притче «О разрезанной попоне», существующей в нескольких вариантах. В наиболее распространенной версии сюжет выглядит так. Один крестьянин живет с немощным отцом, передавшим ему все, что имел. Наконец ему надоедает о нем заботиться, и он решает совсем прогнать старика из дому. Крестьянин отправляет своего малолетнего сына в конюшню с наказом принести деду попону, чтобы тому было чем прикрыться. Мальчик, однако, разрезает попону пополам и возвращается только с одной половиной. На вопрос недоуменного отца он отвечает: «Вторую половину я пока оставлю, а когда ты, батюшка, состаришься, дам ее тебе».

В большинстве случаев пожилые родители остерегались доверять свою судьбу воле случая и милости потомства, а шли в манориальную курию, чтобы тщательно прописать условия своего «пенсионного контракта». Неисполнение сыновнего или дочернего долга каралось штрафом. Показательный эпизод зафиксирован в поместье Эллингтон, относившемся к аббатству Рамсей. Крестьянин Уильям Кок заключил с отцом договор, по которому пожилой родитель уступал ему свои земли, а сын взамен обязывался ежегодно выдавать ему на пропитание известное количество зерна, гороха и бобов — однако в 1278 году почему-то не сдержал свое обещание. Сын признал свою вину, подписал новое соглашение, а двое поселян, которые числились его поручителями, были оштрафованы на 6 пенсов каждый (сумма не такая уж пустячная, учитывая, что монеты чеканились из серебра).

Встречались и более нестандартные схемы. В 1294 году члены одной крестьянской семьи из местечка Крэнфилд, также входившего в состав владений аббатства Рамсей, заключили договор, в котором была предусмотрена… возможность ссоры между поколениями. Договором определялось, что Элиас де Бретендон передает свои угодья и прочую недвижимость сыну Джону, а тот берется выделить Элиасу и его жене Кристине место в своем доме и «пристойно снабжать» их «пищей и питьем». Если же «между сторонами возникнут раздоры и несогласия и они не смогут вместе ужиться, названный Джон должен предоставить Элиасу и Кристине или одному из них, кто будет в живых, дом с дворовым участком, где они смогут прилично существовать», а также ежегодно выделять супругам столько-то зерна, гороха и бобов. Также оговаривалось, что в случае разлада за пожилыми останутся вся их мебель, хозяйственный инвентарь и прочие пожитки^{228}.

Но вернемся к теме сватовства и женитьбы. За обсуждением имущественных условий брака следовало обручение: молодые соединяли руки, жених дарил невесте кольцо, и они клялись друг другу в верности. Граница между этим обрядом — не просто помолвкой, но в то же время и не вполне бракосочетанием — и собственно свадьбой была в сельской местности еще более размытой, чем в городских поселениях и замках. Нередко пир устраивался сразу после обручения, а по окончании застолья чету провожали в опочивальню. Венчание в церкви откладывали до наступления беременности или даже до появления ребенка (возможно, чтобы жених убедился, что нареченная не страдает бесплодием).

Многие крестьянки так и не выходили замуж — просто потому, что не встретилось достойной партии. У такой девицы, по сути дела, было два пути: либо остаться дома и трудиться на семейном наделе, помогая брату (за что тот обеспечивал сестру жилплощадью и пропитанием), либо отделиться, забрав с собой приданое, которое полагалось бы ей при вступлении в брак. Во втором случае девушка могла уйти в другую деревню и там устроиться прислугой. Вообще крестьяне, причем не только малоимущие, довольно часто отдавали дочерей в услужение в богатые крестьянские дома. Заработная плата при этом выплачивалась деньгами или выдавалась натурой (например, одеждой). Еще одна возможность состояла в том, чтобы войти в число famuli, то есть постоянных дворовых работников в хозяйстве лорда. Этот контингент не только выполнял функции домашней челяди, но и привлекался для полевых работ. В Каксхеме famuli жили непосредственно в господской усадьбе: спали рядом с кухней, питались в отдельном обеденном зале. Были среди этой дворни и женщины — обычно молочница и солодовница. В качестве вспомогательной рабочей силы на барских полях женщины тоже использовались: манориальная администрация нанимала их как сезонных работниц во время жатвы или в случае болезни кого-то из вилланов. Трудились они наравне с мужчинами: пололи посевы, косили траву, заготавливали сено, помогали крыть дома соломой, выполняли хлебоуборочные работы, включая вязку снопов. Кому-то выделяли небольшую хижину в деревне, другим — комнату или угол в чужом доме. Иногда такие женщины вливались в армию «отходников», бродивших по стране в поисках заработка в страдную пору.

Зарабатывали наемные работницы, особенно famuli, как правило, меньше мужчин. Скажем, труд молочницы ценился ниже, чем труд пахаря, возчика или скотника. Нередко и за одинаковую работу женщинам платили меньше, чем мужчинам. Впрочем, есть свидетельства, что по крайней мере в позднее Средневековье во многих районах Англии вольные крестьянки, работавшие по найму, получали равную плату за равный с мужчинами труд.

Альтернативный вариант, к которому прибегали незамужние женщины из аристократических или богатых купеческих семей, — уход в монастырь — был для подавляющего большинства крестьянок недостижим. Не говоря даже о барьере в виде низкого происхождения, мало какая деревенская семья могла снабдить дочь богатым «приданым», требовавшимся для поступления в монастырскую общину. К счастью, спрос на труд женщин, способных работать в поле, оставался высоким, так что сценарий с постригом был не так уж актуален.

Что можно сказать о повседневности крестьянок с точки зрения бытового комфорта, если сравнивать их с высокородными дамами? Аристократка жила в усадебном доме или замке (просторном, хоть и насквозь продуваемом), где не было недостатка в мебели (пусть даже жесткой и неказистой); носила наряды из шелка, тонкой шерсти и меха, пила вино, вкушала мясо, яйца, рыбу.

Крестьянка, даже с известным достатком, такая как Элис Бенит или Матильда Эйт Грин из Каксхема, ничего подобного себе позволить не могла. Она в лучшем случае сводила концы с концами, но и только. Что же касается батрачек вроде жены Генри ле Драйвера, то такие женщины жили впроголодь, в нищенских условиях. Деревенские жилища представляли собой весьма непрочные строения — преимущественно каркасные хаты-мазанки с соломенной крышей; стены состояли из рядов частокола, заплетенных дубовыми или ивовыми прутьями и обмазанных глиной вперемешку с соломой. В батрацких лачугах зачастую была всего одна комната, а вот в домах зажиточных каксхемских крестьян — по меньшей мере две. В центре главного жилого помещения, или зала, располагался открытый очаг с тягой через крышу. Полы были земляные и застилались камышом. В некоторых случаях в зале сооружалось нечто вроде помоста, на котором спали дети и слуги, забиравшиеся на эти «полати» по лестнице. Соседняя комната служила спальней главе семьи и его жене. Иногда имелась еще третья комната для родителей хозяина. В доме было сумрачно, из всех щелей дуло, а во время топки воздух наполнялся чадом. Окна закрывались ставнями, стекол не было. В отдельной пристройке обустраивалась кухня, в надворных службах содержался скот. Помимо собственно крестьянского двора и пахотных полос на открытых полях, зажиточные поселяне располагали огороженными участками, где могли выращивать овощи, дополнительный хлеб или даже фруктовые деревья.

Почти в каждой деревне были свои ремесленники: мельник, плотник, кузнец, мясник, медник плюс группа кустарных мастеров по выделке тканей и пошиву одежды (ткачи, красильщики, валяльщики, портные). В 1312 году администрация Мертон-колледжа построила в Каксхеме валяльную водяную мельницу, доверив ее управление крестьянину Роберту ле Дайеру. Также известно об арендаторах по фамилии Тейлор, из которых по крайней мере один специализировался на сукновальном деле. О чем это говорит? По-видимому, благодаря частичной механизации шерстяного промысла в деревнях можно было свободно купить сукно и даже готовую одежду. При этом крестьянки по-прежнему сами пряли пряжу и ткали из нее полотно, необходимое в домашнем обиходе.

Гардероб крестьянской женщины не отличался большим разнообразием; одежда в семьях хранилась долго и передавалась от старших к младшим. В обычные дни крестьянка ходила в длинном платье из грубошерстной ткани (толстого домотканого сукна или сермяги), под которую надевала поддевку; в холодную погоду укрывалась шерстяной накидкой. Служанки, как водится, донашивали господские наряды. Работницы из числа famuli дополнительно к основному жалованью, которое полагалось им за службу в барском хозяйстве, получали комплект одежды: верхнее и нижнее платье и накидку.

В отношении предметов обстановки крестьянское жилище уступало господскому разве что количеством, но не качеством: вся мебель в те времена изготавливалась самым примитивным способом и, разумеется, не имела обивки. В среднестатистическом деревенском доме были стол на козлах, пара лавок и табуретов, сундук для пожитков да топчан (или просто соломенные тюфяки с подстилками). Из кухонной утвари в хозяйстве имелись один-два чугунных котелка, деревянные миски, чашки и ложки, кое-какая посуда из грубой керамики.

А вот рацион крестьянки существенно отличался от того, что подавалось к столу благородной дамы. Основой питания служили углеводы: хлеб, перловая похлебка (с крохотной горсткой бобов или гороха) и пиво, сваренное из ячменного либо овсяного солода. В Каксхеме большинство зажиточных поселян держали корову, что позволяло разнообразить меню за счет молока и сыра; некоторые имели кур и свиней. Правда, обеспечить скотину кормом в зимнее время было затруднительно. В господских хозяйствах поголовье состояло главным образом из тягловых быков и племенных коров (мелкий скот вотчинники обычно не держали) и откармливалось в стойле, получая сено, овес, горох и бобы в необходимом количестве. На крестьянских же дворах пищи не хватало даже для людей, так что животных разводили крайне мало, а рабочего скота не держали вовсе.

Вопреки некоторым утверждениям, типичная крестьянская семья эпохи Средневековья была не такой уж разветвленной. В расширенном варианте в нее входили родители главы семьи, его старший сын с женой и детьми вкупе с неженатыми сыновьями и незамужними дочерьми, которые решили остаться в отцовском доме; иногда еще пара слуг. На другом полюсе находились домохозяйства предельно компактного состава: скажем, одинокая вдова или вдовец, бобыль или бобылиха. Если такой одиночка вступал в брак (к чему его подчас принуждало давление односельчан), создавалась новая «нуклеарная» ячейка, которая в дальнейшем могла разрастись в большую семью, состоящую из трех поколений.

Многодетные семьи в деревнях были скорее редкостью. Правда, метрических книг, видимо, еще не существовало, и ни один хронист не оставил нам поименных списков крестьянских детей с указанием срока их жизни. Но тогдашний уровень младенческой и детской смертности (наверняка максимально высокий именно в крестьянской среде) и довольно поздний возраст вступления в брак явно не способствовали большому количеству детей. А поскольку семейное хозяйство попросту не могло прокормить лишних ртов, допустимо предположить, что крестьянки по необходимости прибегали еще и к принудительному прерыванию беременности или каким-то подручным противозачаточным средствам. Вообще для стран Западной Европы в XIII веке были характерны невысокие темпы воспроизводства населения, сменившиеся в первой половине XIV столетия нулевым приростом или даже убылью, — и это еще до эпохи Черной смерти (1347).

Заметную долю в структуре крестьянской общины составляли вдовы: очевидно, если женщине посчастливилось не умереть при родах, она имела все шансы пережить мужа. Для таких женщин были предусмотрены различные меры «социального страхования». Одной из них (как мы видели на примере каксхемских батраков) служил договор, позволявший семье держать надел «на сроки жизней» основного кормильца, его вдовы и детей. Для крестьян с достатком был доступен и другой вариант: передав семейную недвижимость в руки сына, вдова (или вдовец) могла приобрести своего рода пенсию по старости или нетрудоспособности — пожизненную ренту, называемую corrody. Торговали этими рентами обычно монастыри: за оговоренную плату они брались содержать человека до конца его дней, обеспечивая питанием. Стандартный «паек» на каждый день включал хлеб, пиво и миску похлебки с монастырской кухни. В отдельных случаях могли предоставляться комната (а иногда и целый дом с садом), запас дров и свечей, прислуга, годовой комплект вещей (новое платье, поддевка и башмаки), место в конюшне и корм для лошадей. Условия сильно варьировались. Бывало, что обеспечение сводилось только к самому необходимому, а иногда прописывался широкий набор всевозможных благ. Так, в 1317 году некая женщина заплатила аббатству Уинчкомб за свое пожизненное содержание 140 марок — немалые деньги. Взамен она ежедневно получала два каравая, одну небольшую белую булку и два галлона монастырского эля; вдобавок ей ежегодно полагалось натуральное довольствие в виде 6 поросят, 2 быков, 12 голов сыра, 100 штук вяленой трески, 1000 селедок и комплекта одежды на сумму 24 шиллинга.

По общим нормам за вдовами признавалось право «свободной скамьи», free bench (название отсылает к древней традиции предоставлять вдове особое место у очага), — возможность до конца своих дней^{229} беспрепятственно распоряжаться третьей частью, а то и половиной недвижимости покойного мужа. После смерти женщины эта «вдовья доля»^{230} переходила к наследнику. В некоторых областях Англии местный обычай особенно благоволил к вдовам, и они наследовали имущество мужа в полном объеме^{231} (иными словами, супруги в таком случае фактически рассматривались как совладельцы). Кроме того, вдовы чаще всего были освобождены от уплаты «допускной» пошлины — весьма ощутимой суммы, которая взималась с большинства крестьян при вступлении во владение наследством.

Такая вдова пользовалась широким спектром прав и, в частности, могла передавать землю по наследству. Когда в 1312 году в Каксхеме умер крестьянин Джон Бавчерич (фамилия указывает на место жительства в деревне и означает «за церковью»), недвижимость унаследовала его вдова Джоана. Решив не оставлять все имущество себе, она передала деревенский дом и полвиргаты земли своему сыну Элиасу, а сама поселилась в хижине, также входившей в состав владений покойного кормильца. Бывало, что в обмен на наследство сын соглашался выстроить для матери отдельный небольшой дом и брал на себя ее содержание, обеспечивая продуктами и одеждой в оговоренном объеме. В других случаях вдова продолжала жить на прежнем месте (ей выделяли отдельную комнату в задней части дома) с сыном и его женой, и те снабжали ее питанием и необходимыми вещами.

Исполнение такого рода соглашений о пожизненном содержании строго контролировалось манориальной курией (мы уже видели, как это работало применительно к аналогичным договорам между сыном и отцом, при жизни уступавшим ему свои земли). К примеру, в 1334 году некий Стивен-кузнец из поместья Уорбойс, приписанного к аббатству Рамсей, был оштрафован на 6 пенсов, поскольку «не содержал свою мать сообразно договору». Присяжные постановили, что земля должна быть возвращена матери в пожизненное владение, а «означенный Стивен не сможет получить никакой части оной земли, пока его мать жива»^{232}.

Другая возможность для крестьянской вдовы, унаследовавшей землю, состояла в том, чтобы и дальше обрабатывать семейный надел — только теперь уже в одиночестве. Нередко окружающие оказывали на нее давление, склоняя к повторному браку, но так было не везде. Обратимся вновь к примеру Каксхема. В соответствии с местным обычаем, крестьянки, овдовев, получали все земли покойного кормильца. Многие из них потом долгие годы продолжали вести хозяйство самостоятельно. Так, овдовевшая мать Роберта Бенита, Сесилия, держала семейный надел в течение десяти лет. Ее сын тогда уже начал исполнять обязанности старосты. А после кончины самого Роберта, последовавшей в 1311 году, его вдова Элис оставалась хозяйкой землевладения на протяжении более чем тридцати (!) лет, так и не выйдя снова замуж. За неизменную верность памяти супруга односельчане наградили вдову новым родовым именем — Ривлав, то есть «любезная старосте». Под этой фамилией была известна и ее дочь Эмма.

Когда умирал виллан, с его родственников в пользу лорда взыскивался особый посмертный платеж (гериот), в качестве которого обычно фигурировала лучшая голова скота. «Даже если в хозяйстве только одно животное, оно причитается лорду»^{233}, — сказано по этому поводу в протоколе каксхемской манориальной курии. Гериот выступал знаком признания прав лорда как верховного собственника всего движимого имущества зависимого крестьянина — точно так же, как вышеупомянутая «допускная» пошлина служила подтверждением его власти над вилланской недвижимостью. Уже знакомая нам Элис Бенит после кончины мужа в 1311 году внесла в качестве гериота корову; позднее, в 1343 году, когда не стало самой Элис, ее дочь Эмма внесла еще одну корову; то же сделал наследник Эммы в 1349 году. Церковные власти не отставали от светских: приходская церковь требовала платеж «на помин души» — как правило, тоже голову скота (пусть не самую лучшую, но следующую по ценности). Случалось, в хозяйстве не было ни одного животного, и тогда в ход шли предметы домашнего скарба. Известно, например, что после смерти малоимущего каксхемского держателя Адама эйт Хита в 1316 году его родня внесла в качестве гериота медную миску. В 1271 году в поместье, относившемся к приходу Ившемского аббатства, возник спор по поводу посмертных платежей крестьянина, который при жизни передал свои земли сыну, а из движимости владел только одной коровой — она-то и составляла все его имущество на момент кончины. Что с такого взять? Вердикт присяжных гласил: раз ни отец, ни сын не накопили за свою жизнь никакого добра, церкви придется довольствоваться рубашкой покойного, ибо скотина будет взята в качестве гериота. Но в итоге духовенство договорилось с лордом о разделе коровы, и в пользу прихода отошла половина несчастного животного. В одном сассекском поместье в 1322 году вдова, вступавшая во владение землей после смерти мужа, внесла в качестве гериота «маленького поросенка стоимостью 8 пенсов»^{234}.

Овдовевшая Элис Бенит не могла обойтись без наемного труда (сыновей у нее не было). Рабочая сила требовалась как для возделывания семейного участка, так и для отбывания повинностей, причем, кроме регулярной барщины, составлявшей в среднем 2 дня в неделю, существовали также сезонные «помочи»: в период жатвы каждый держатель обязан был предоставить для работы на господских угодьях двух человек на два дня и еще одного человека на один день. Нередко в качестве батраков привлекались жители деревни, например малоземельные или безземельные коттеры. Иногда применялся и труд «отходников». Известно, что в 1295 году в Каксхеме были оштрафованы шесть вилланов и два коттера, которые в страдную пору приютили у себя неких «бродяг» — вероятно, как раз таких странствующих крестьян. Помимо несения отработочных повинностей, каксхемские держатели, и Элис в том числе, платили лорду натуральную и денежную ренту. На Михайлов день (29 сентября) требовалось поставить квартер пшеницы для посева; на праздник святого Мартина (11 ноября) — один пек[10] пшеницы, четыре бушеля овса, трех кур плюс полпенни; на Рождество — петуха и двух кур и вдобавок либо два каравая, либо шесть пенсов. Наконец, еще одной заботой Элис был ремонт хозяйственных построек на ее собственном дворе, для чего она тоже, возможно, прибегала к использованию наемного труда.

Когда возникала надобность в тяжелой физической работе — такой как вспашка, разбрасывание навоза, заготовка сена, — то державшая надел крестьянка могла обратиться за помощью к соседям и расплатиться с ними частью урожая. Иная землевладелица предпочитала сдавать свой участок в аренду кому-то из поселян, согласных за это обеспечивать ее питанием и жильем. Так, в 1291 году некая Маргарет эйт-де-Грин из поместья Гиртон, принадлежавшего аббатству Рамсей, заключила договор с Томасом Родбондом, который брал у нее в аренду надел в полвиргаты, обязуясь взамен ежегодно предоставлять оговоренное количество пшеницы, ячменя и «два серебряных шиллинга». Сверх того:

Если крестьянская вдова оказывалась не в состоянии нести причитающиеся лорду «службы» и содержать в исправности свой дом и надворные строения, это могло караться штрафом или даже конфискацией земель. Один такой случай зафиксирован в 1299 году в поместье Эбботс-Риптон, приписанном к аббатству Рамсей. Вдову по имени Элис атте Дам уличили в том, что она пренебрегла барщинными обязанностями и, кроме того, запустила свой дом и хозяйственные постройки, не позаботившись об их ремонте. До серьезных дисциплинарных мер не дошло, но понадобилось найти поручителей, которые гарантировали, что женщина исправит все упущения.

Некоторые крестьянки проявляли себя в качестве предпринимательниц. Наиболее популярной отраслью было пивоварение: пенистый напиток в огромных количествах потреблялся средневековыми поселянами. В Каксхеме этим промыслом занимались почти все вилланы, правда в основном мужчины, тогда как в других общинах преобладали женщины. В иных местностях пивное дело процветало настолько, что наблюдалась оживленная конкуренция между пивоварами женского и мужского пола.

Женщина могла выбираться и на роль «смотрительницы питейных мер» (ale-taster), в обязанности которой входило следить за доброкачественностью производимого в деревне эля и его соответствием стандартам королевского статута («пивной ассизы»). Такая надзирательница-дегустатор выполняла важные функции, связанные с оценкой характеристик напитка и контролем ценообразования. Как правило, это была ответственная, толковая, опытная крестьянка. При назначении на пост она приносила присягу, а в случае каких-либо должностных нарушений или злоупотреблений платила штраф.

В некоторых случаях женщины могли лично выступать ответчицами в манориальной курии, а иногда наравне с мужчинами несли «судебную повинность» (suit of court), то есть были обязаны участвовать в заседаниях, а значит, до известной степени признавались дееспособными лицами. Однако их административные и политические права были существенно урезаны, и в этом смысле крестьянки не сильно отличались от высокородных дам. Они не могли становиться деревенскими старостами и приставами, не могли руководить титингами — «десятками», следившими за соблюдением законности и порядка в общине, — и не входили в число наиболее уважаемых поселян, из которых вербовались присяжные манориальных курий. (Стоит оговориться, что средневековый институт присяжных представлял собой не судебную коллегию, а группу свидетелей, которые давали показания под присягой.)

В том, что касается экономической самостоятельности, прав наследования и юридических полномочий, крестьянская вдова — благодаря защищавшему ее манориальному обычаю — даже могла дать фору аристократке. Если к Элис Бенит перешли в полном объеме все земли покойного мужа, то Элеонора де Монфор могла претендовать лишь на треть имений своего первого супруга, да еще была вынуждена за них бороться. Кристина Пизанская так формулирует этот парадокс: «Пускай они [крестьянки] питаются грубым черным хлебом, молоком, свиным салом и похлебкой и пьют простую воду, пускай у них полно забот и тяжелого труда, зато их жизнь надежнее, а порой они пользуются даже бо́льшим достатком, чем дамы высшего сословия»^{236}. Впрочем, едва ли юридические возможности могли компенсировать лишения, сопровождавшие жизнь большинства крестьянок. Дж. Чосер в «Рассказе Монастырского капеллана» ярко описывает быт одной неимущей вдовы, владелицы петуха по кличке Шантиклэр:

В поэме «Символ веры Петра-пахаря», написанной особым нерифмованным стихом и принадлежащей, вероятно, перу Уильяма Ленгленда^{238}, дается колоритное изображение бедной крестьянской пары, работающей в поле:

Разумеется, далеко не все крестьянки, даже несвободные, влачили столь жалкое существование. К примеру, Элис Бенит, несмотря на крепостной статус, не бедствовала. Более того, у нее нашлось достаточно средств и практической сметки, чтобы приобрести дополнительный участок за пределами Каксхема. Еще лучше себя чувствовали единственные в общине фригольдеры — семейство эйт Грин. Неуклонно богатея, они скупали в соседних деревнях разрозненные пахотные полосы в один или пол-акра, сдавали в аренду свою каксхемскую недвижимость, успешно занимались овцеводством. В XVI веке их потомки перебрались в Хенли — искать счастье в городе — и пополнили ряды новой буржуазии.

В тканье была большая мастерица — / Ткачихам гентским впору подивиться»^{240}, — пишет Чосер о Батской ткачихе. Различными видами ткацкого ремесла и сукноделия женщины занимались во все времена, но именно в эпоху Средневековья они впервые начинают играть видную роль в коммерческом производстве текстиля. Двумя крупнейшими центрами сукноделия становятся города Ипр и Гент во Фландрии — регионе на северо-западе Европы, где сама природа благоприятствовала развитию шерстяной промышленности. Англичане, как известно, разводили собственные породы длиннорунных овец. И все-таки по качеству сукна их конкуренты, жившие по другую сторону Ла-Манша, пожалуй, не знали себе равных. Почвы Фландрии идеально подходили для выращивания красильных растений, а кроме того, содержали богатые залежи сукновальной глины (фуллеровой земли) и обильно орошались речными водами, необходимыми для обработки шерстяного товара.

Интересующий нас период в истории ткачества и сукноделия ознаменован переходом от разрозненного кустарного промысла к коммерческому производству. Большинство технологических операций, связанных с изготовлением текстиля, теперь переходит в руки мужчин, но и женщины из отрасли не уходят. Напротив, в любом фламандском или итальянском центре сукноделия в новую систему организации труда оказывается вовлечена основная масса населения: мужчины, женщины и даже дети. Появление «рассеянной мануфактуры»[11] — огромная веха в хозяйственном развитии Европы. Ниже мы попытаемся разобраться, как функционировали эти средневековые предприятия и как они меняли социально-экономическое положение обоих полов. А поможет нам в этом уникальная рукопись, обнаруженная в ратуше старинного фламандского (ныне — французского) города Дуэ. Датируется она приблизительно 1286 годом и рассказывает, помимо прочего, о ремесленнице XIII века по имени Агнес ли Патиньер, которая была дочерью Дрюэна ле Патиньера и женой Жана Ду Хока. Документ состоит из одиннадцати сшитых встык листов пергамента, свернутых в свиток длиной 5,5 м. Основная часть текста представляет собой протокол судебного разбирательства. Речь идет об иске, поданном против работодателя Агнес, купца-суконщика Жана Буанброка, его бывшими работниками и некоторыми другими лицами (всего — около полусотни человек). Агнес происходила из семьи красильщиков, которые специализировались на окраске шерсти в различные оттенки синего и голубого^{241} с помощью пигмента, содержащегося в листьях вайды. В отдельных случаях крашение могло производиться еще до сортировки и промывки волокон, то есть применялось к необработанному сырью, но чаще окрашивалась уже готовая пряжа либо сукно. Для этого шерстяную ткань или нити погружали в чан с горячим красильным раствором, куда добавлялись квасцы (для закрепления краски) и древесная зола (для умягчения воды). Красильные мастера и мастерицы орудовали деревянным шестом, и тем не менее их легко можно было узнать по характерным ободкам краски под ногтями.

Дом семьи Агнес, по-видимому, стоял на берегу одного из тех каналов, что питаются водами реки Скарп, протекающей через центр Дуэ. Вероятно, то было двухэтажное деревянное здание, похожее на тысячи других жилищ, населенных местным рабочим людом. Подобно всем тогдашним городам, Дуэ по своему облику чем-то напоминал типичный городок американского Среднего Запада в XIX веке, хотя и отличался более плотной застройкой, сосредоточенной внутри городских стен. Он представлял собой неоднородную среду, соединявшую приметы городского и сельского быта: тут и там среди нагромождений угловатых жилых построек, обступавших тесные улочки и набережные, виднелись сараи и конюшни, садовые участки, поля, огороды и общественные колодцы. Буквально в каждом доме наряду с жилыми помещениями для одной или нескольких семей имелись ткацкий станок, ширильная рама и иные сукнодельческие приспособления.

Что до Буанброка, то он занимал просторный дом близ ворот Оливе в модном районе Нёвиль — Верхнем городе, где проживало большинство состоятельных купцов и аристократов. За домом, на берегу канала, находилась принадлежавшая Буанброку красильня, а рядом — ширильный цех для растягивания и выравнивания текстильного полотна. Помимо хозяйственных построек, этот средневековый магнат имел в собственности обширную жилую недвижимость, которую сдавал в аренду своим рабочим (один из обманутых им съемщиков значится среди истцов по упомянутому делу). Его коммерческие активы были разбросаны по всему Дуэ: и в историческом Нижнем городе на улице Сукновалов (Rue des Foulons), и в новом Верхнем городе, где жил он сам, и в малопрестижном районе, разделявшем Нижний и Верхний город. Там, в заболоченной низине, среди склонившегося над рекой ивняка, предприниматель владел целым кварталом домов для рабочего люда.

Суконную отрасль обслуживало не менее 25 ремесленных профессий, связанных с соответствующими технологическими этапами (очистка и чесание шерсти, прядение, тканье, промывка сукна, валяние, окраска, вытягивание, ворсование и стрижка ворса, не считая различных вспомогательных процессов). Некоторые виды работ выполнялись преимущественно мужчинами, другие считались скорее женскими, к третьим привлекались мастера обоих полов. Прядение, осуществлявшееся по старинке на ручной прялке с веретеном (самопрялка появилась лишь в конце XIII века), оставалось женским ремеслом — как и множество отделочных операций. Так повелось издавна, и эта «гендерная специализация» будет сохраняться еще не одно столетие. Что касается ткачества и крашения, то в этих профессиях труд мужчин и женщин использовался приблизительно в равной степени. (Среди тех рабочих, что подали иск против Буанброка, половину составляли женщины: 20 человек из 41.) Но еще большее значение, чем разделение труда по полу, имела обширная сеть мелких надомных мастерских — основа средневековой текстильной «протомануфактуры».

Свой процветающий бизнес Буанброк вел во Фландрии, но сырье использовал импортное. Он закупал английскую шерсть, привозил ее в Дуэ и распределял среди местных семей, занимавшихся очисткой и чесанием волокон, прядением и ткачеством. Полученную шерстяную материю он передавал для последующей обработки в мастерскую валяльщиков, затем красильщиков, далее — волочильщиков, ворсовщиков, стригальщиков. За сбыт готового товара отвечал торговый агент, отвозивший очередную партию сукна на ярмарку в один из близлежащих фламандских городов или в Шампань. Разумеется, надомная «производственная ячейка» не обязательно представляла собой стандартную семью из отца, матери и детей. Такую кустарную мастерскую могли держать, например, две-три сестры, или братья и сестры, или, скажем, мать и несколько дочерей.

Люди трудились в этих надомных производствах от восхода до захода, шесть дней в неделю, за исключением праздников. Распорядок контролировался с помощью часов на городской ратуше: ранним утром куранты отбивали начало работы, в полдень и после полудня — два перерыва на трапезу, и, наконец, вечерний звон возвещал «отбой». Все прочие аспекты трудового процесса тоже строго регламентировались. Взять, к примеру, ткачей. Формально они оставались независимыми ремесленниками, закупавшими сырье у предпринимателя и продававшими ему готовую шерстяную материю, но в реальности их правильнее считать средневековыми «пролетариями», которые трудятся на одной «фабрике» (пусть и состоящей из разрозненных подразделений) и всецело зависят от «капиталиста». Узкая ремесленная специализация была обусловлена интересами хозяина — необходимостью стандартизации всех процессов. Кроме того, мастерам запрещалось обслуживать других заказчиков, что позволяло коммерсанту минимизировать затраты на оплату труда и произвольно диктовать условия. Положение рабочих усугублялось тем, что большинство купцов состояли членами городского совета (эшевенами), то есть обладали еще и политической властью.

Система защищала предпринимателей также и от убытков, которые могли возникнуть в силу колебаний рыночной конъюнктуры, войны или иных чрезвычайных обстоятельств: на любом этапе производственного цикла коммерсант имел право попросту «самоустраниться», и тогда ткач, валяльщик или красильщик оставались без денег, с сукном на руках.

Неудивительно, что подобная эксплуатация порождала классовые конфликты. В 1245 году ткачи Дуэ вышли на забастовку, которая считается первой в истории стачкой «предпролетариата». Массовые волнения ремесленников и наемных рабочих прокатились затем по другим центрам сукноделия и потом еще продолжали сотрясать Фландрию и Италию на протяжении всего XIV века. Самое значительное выступление такого рода вспыхнуло в 1378 году во Флоренции и вошло в историю как восстание чомпи — так называли флорентийских промывальщиков и чесальщиков шерсти и других низкооплачиваемых рабочих текстильных мануфактур. (По одной из версий, слово возникло как звукоподражание и воспроизводит стук деревянных башмаков, которые носил этот «тощий» народ.) Чомпи выступили в союзе с цеховыми ремесленниками и другими рабочими, среди которых было немало женщин: прядильщиц, сновальщиц, ткачих. Протестующим удалось на короткое время захватить власть, но затем от них откололись ремесленники, решившие примкнуть к «жирным» пополанам, и это поставило крест на планах восставших. Многие бунтовщики были перебиты, и движение чомпи разгромлено.

В 1322 году в Дуэ произошел локальный конфликт, куда менее масштабный, но порожденный теми же классовыми причинами. Мишенью голодных рабочих стали торговцы зерном, которые создавали искусственный дефицит, припрятывая запасы. Восемнадцать человек, включая двух женщин, получили наказания за то, что «посреди переполненной рыночной площади» подстрекали к бунту. Всех их приговорили к пожизненному изгнанию из города, но женщинам, как уличенным в особом «злоречии», прежде отрезали языки.

Документ, сохранивший для нас детали судебного процесса против Буанброка и некоторые обстоятельства биографии Агнес ли Патиньер, — ценнейший источник, который много лучше сухих фактов обнажает внутреннюю механику и противоречия экономических отношений в средневековом городе. Агнес фигурирует в числе 45 истцов (сорок один человек — рабочие Буанброка, остальные четверо связаны с ним по другим делам). Все они принадлежат к рабочей прослойке Дуэ и обвиняют коммерсанта в задержках зарплаты, завышенных ценах на материалы, неадекватно низких расценках на готовую продукцию, несправедливой конфискации имущества и необоснованных выселениях. Из материалов дела вырисовывается портрет циничного эксплуататора и стяжателя, который ни перед чем не останавливается в целях наживы, даже если для этого надо ограбить вдову или обмануть сироту. Вовсе не обязательно все средневековые предприниматели были такими же извергами, но нельзя отрицать, что сама тогдашняя система, политическая и хозяйственная, создавала почву для разгула агрессивного волюнтаризма.

Жалоба Агнес касалась ее матери Мариэн, у которой Буанброк изъял красильный чан в счет оплаты долга покойного мужа. По утверждению Агнес, стоимость чана на 20 ливров^{242} превышала сумму долга. Чтобы не быть голословной, она пригласила на разбирательство свидетелей: Жеанэна Ас Кле, Сентэна Каперона и Изабель ле Франсуаз. Все трое, поклявшись на святых мощах (как ранее сделала и сама Агнес), подтвердили ее показания и поделились с судом воспоминаниями, рисующими весьма наглядную и правдоподобную картину событий. По их словам, когда Мариэн попыталась поговорить с всевластным богатеем и добиться хотя бы какой-то компенсации ущерба, тот грубо поставил ее на место: «Знаешь, кума [conmère], коли у тебя нужда в деньгах, так ступай на сыромятню и заработай. Видеть тебя не желаю!» Женщина, обращаясь к его религиозным чувствам, взмолилась: «Сир, если вам будет угодно поступить по справедливости и из жалости меня облагодетельствовать, добро зачтется вам на том свете! Я так нуждаюсь!» В ответ Буанброк издевательски пошутил^{243}: «Кума, о чем ты толкуешь? Разве я тебе что-то должен? Ладно, так и быть, впишу тебя в завещание»^{244}.

Деспотичный предприниматель вообще с людьми не церемонился и даже мужчин нередко доводил до слез, но, кажется, особый «талант» у него был по части презрительного обращения с женщинами (причем не только с его работницами)^{245}. Одна волочильщица сукна, трудившаяся на Буанброка много лет, была вынуждена получать оплату натурой по завышенным ценам. Когда же она попросила возместить ей небольшую часть потерь, торговец пригрозил: «Если ты, кума, посмеешь обратиться в суд, я оштрафую тебя на 60 ливров!»^{246} Другая женщина пожаловалась, что ее дом сильно пострадал из-за строительных работ, затеянных Буанброком на соседнем участке. У торговца нашлась унизительная реплика и для нее: «Молчала бы уж лучше! Вся твоя лавочка не стоит суммы этого ущерба!»^{247}

На особенно крупную компенсацию претендовала вдова торгового агента Буанброка, сама тоже занятая в сукноделии. Уезжая на ярмарку в Шампань с очередной партией товара, муж заверил ее, что за состояние семейного бюджета можно не волноваться: он почти полностью рассчитался с патроном и должен ему не более 12 ливров плюс 32 ливра за мешок шерсти. Во время командировки агент умер. Тогда Буанброк вызвал вдову к себе в контору и вручил документ, в котором значилось, что она должна ему 131 ливр. Женщина стала было возражать, но торговец не хотел ничего слушать — лишь заверил, что рассчитается с ней «правильно и честно». Чтобы найти такие несусветные деньги, вдове пришлось продать часть имущества и попросить помощи у родни. Затем Буанброк предъявил к уплате второй долг, на сей раз на сумму 32 ливра (очевидно, за тот самый мешок шерсти). «Ради всего святого, сир! — зарыдала вдова. — Почему вы столько с меня требуете? Вы меня разоряете!» Буанброк опять никак не отреагировал, только повторил, что расчет будет «правильным»^{248}.

Помимо этого, значительные долговые требования Буанброк выставил двум красильщицам, коллегам матери Агнес. Женщинам не оставалось ничего другого, как продать ему материю по расценкам сильно ниже рыночных, — больше им просто неоткуда было взять денег.

Суд постановил, что наследники Буанброка обязаны возместить ущерб хотя бы части пострадавших. Агнес ли Патиньер получила 100 су (5 ливров). Не самый плохой результат. По-видимому, представителям эксплуататорского класса иногда не было чуждо понятие о справедливости, и эти вкрапления человечности несколько сглаживают впечатление от одиозной личности Буанброка.

Но, пожалуй, главная ценность рассматриваемого документа в том, что он наглядно освещает кабальные условия труда, характерные для «рассеянной мануфактуры» с ее жестким централизованным контролем. Предприниматель обладал над ремесленниками неограниченной властью, а те не смели на него заявить, боясь лишиться работы, хотя многих из них он терроризировал годами. Недаром подать иск они решились только после смерти своего угнетателя. «Я отнесла шерсть господину Жану и сильно на этом проиграла», — рассказывает на суде бывшая работница Буанброка. На вопрос «Зачем же понесли, раз это было так невыгодно?» она отвечает: «У меня просто не было другого выхода»^{249}. Показателен сам выбор слов, которыми истцы и свидетели описывают поведение Буанброка. Он «вызывает» в свой дом, который одновременно служит ему резиденцией, конторой, складом и торговым залом; он «приказывает»; он «требует» сделать то-то и то-то; он «велит пройти в его комнату» и там допрашивает, производит подсчеты, предъявляет квитанции. Те, кто от него зависит, напротив, находятся в положении робких просителей. «Ради всего святого!», «Пощадите!» — молят они жестокосердого хозяина. Смерть Буанброка явилась для ремесленников освобождением. Они не только получили возможность перейти к другому работодателю, но и смогли наконец официально потребовать возмещения ущерба.

Закрепощение рабочих, их тотальное подчинение воле Буанброка и ему подобных магнатов — форма контроля со стороны светских властей. Иногда сюда добавлялся еще и контроль со стороны церкви. Например, флорентийские суконщики не раз попадали в сферу внимания духовного начальства. В приходских храмах зачитывались особые «пастырские послания» от епископов, в которых говорилось, что нерадивым пряхам, у которых выходит слишком много бракованных нитей, грозит суровое порицание или даже отлучение от церкви. Впрочем, для основной массы суконщиц, как и их коллег-мужчин, самым страшным злом было не бесправие перед господствующим классом и не окрики церковников. Призрак безработицы — вот что пугало их больше всего. Когда из-за экономического спада или войны на рынке случался кризис, крупнейшие центры сукноделия начинали походить на таборы нищих: каждый божий день голодные мужчины, женщины, дети вываливали из своих лачуг на улицу, толпились на углах и побирались на папертях, выпрашивая милостыню.

Принадлежность к женскому полу не создавала для работниц текстильной отрасли каких-то дополнительных неудобств, но и преимуществом не являлась. Как можно оценить имущественный облик Агнес и ее коллег, трудившихся в Дуэ, Генте, Ипре, Брюгге и других прославленных центрах производства сукна? Можно ли сказать, что им жилось лучше, чем женщинам в деревнях? Почти наверняка их материальный уровень был выше, чем у безземельных батраков, и как минимум не ниже, чем у подавляющего большинства рядовых крестьян, вынужденных мириться с тем, что результаты их труда всецело зависят от капризов погоды. В то же время состоятельные фригольдеры, которые держали несколько голов скота и были освобождены от тяжелых барщинных повинностей, находились, по-видимому, в более выгодном положении, чем эти трудящиеся горожанки.

По сравнению с представительницами других ремесленных профессий суконщицы тоже не отличались достатком. Вообще женская занятость в те времена была явлением повсеместным: работать считалось в порядке вещей почти для любой простолюдинки, в том числе горожанки. Замужние женщины, как правило, трудились вместе с мужьями, но в некоторых случаях могли иметь и собственную специализацию. Большой процент городского ремесленного населения традиционно составляли вдовы. Молодые люди обоего пола служили подмастерьями. Что касается сукноделия, то различным операциям, связанным с обработкой шерсти и прядением, девочек учили с незапамятных времен. Поэтому вполне логично, что на волне развития «промышленного» труда в эпоху Средневековья женщины стали заниматься этими ремеслами уже не только для семейных нужд, но и в рамках организованной системы производства, какой являлась фламандская суконная отрасль. Девочки, которые шли в подмастерья, обычно приносили особую клятву (как и мальчики), обязуясь до конца своей ученической жизни не вступать в брак, не посещать трактиры и прочие злачные места, почитать мастера и не покушаться на его имущество, хранить профессиональные секреты. Впрочем, запрет на брак можно было отменить, внеся условленный платеж.

Женщину, которая работала самостоятельно, не находясь ни под чьей опекой, именовали femme sole (этот статус существовал по обе стороны Ла-Манша), и она признавалась полноценным экономическим субъектом наравне с мужчинами. Аналогичной имущественной независимостью пользовалась и замужняя ремесленница, занятая в иной профессии, чем ее супруг. Законодательством многих средневековых городов было предусмотрено, что такая женщина сама несет за себя ответственность: на случай каких-либо претензий муж ограждался судебным иммунитетом. «…Если она осуждена, то подлежит тюремному заключению до тех пор, пока не будет достигнуто соглашение с истцом, и никакое имущество или вещи, принадлежащие ее мужу, конфискованы быть не могут», — читаем в одном английском уставе^{250}. Не приходится сомневаться, что подобные нормы вводились в основном для защиты мужей, и тем не менее, как замечает Эйлин Пауэр, они явились «важным шагом вперед на пути закрепления статуса замужних женщин общим правом»^{251}.

Если не считать текстильной промышленности (которая была сосредоточена главным образом во Фландрии и Италии) и работы домашней прислугой, женский труд был наиболее широко представлен в двух сферах. К первой группе относятся десятки самых разных профессий, в которых женщины трудились бок о бок с мужчинами, чаще всего собственными мужьями: сапожниками, скорняками, портными, цирюльниками, ювелирами, свечными мастерами, мелкими торговцами, бондарями, пекарями, оружейниками, шляпниками, шорниками и седельниками, перчаточниками и т. д. В некоторых отраслях женщины занимали ведущее, а то и монопольное положение. Скажем, парижские и лондонские мастерицы ярко проявили себя в производстве шелка. К середине XIV века шелкопрядильщицы английской столицы уже настолько твердо стояли на ногах и осознавали себя как самостоятельную силу, что подали петицию на имя мэра и олдерменов по поводу ломбардского купца Николаса Сардуке, чьи «махинации» привели к росту цен на шелк-сырец. Столетие спустя, в 1455 году, их преемницы обратились в парламент с требованием запретить ввоз в Англию готовых шелковых тканей из-за границы — и добились принятия протекционистского закона.

Вторая группа профессий, в которых активно использовался женский труд, связана с производством и продажей напитков и продуктов питания. Подобно сельским жительницам, многие горожанки занимались пивоварением. Оно и понятно: в Англии и ряде других стран, где не был развит винодельческий промысел, солодовые напитки пользовались огромным спросом, — и меру в их употреблении знали далеко не все. Авторы нравоучительных пособий того времени предостерегают женщин от появления в пьяном виде на улицах и в трактирах и советуют даже дома поздно не засиживаться за лишней кружкой эля.

В XIV веке один лондонский пивовар отписал дочери пять квартеров солода и договор на восьмилетнюю аренду пивоварни, что позволило женщине открыть свое дело. В эпоху правления Генриха V (1413–1422) в лондонской «ливрейной компании» (гильдии) пивоваров насчитывалось уже 39 женщин. Горожанкам нередко доверяли роль «смотрительницы питейных мер», отвечавшей за контроль качества цеховой продукции: гильдия была в этом заинтересована, ибо дорожила своей репутацией. Как и в деревнях, к лицам, назначаемым на этот пост, предъявлялись строгие требования. Например, в цеховом уставе города Вустер прописано, что оба смотрителя (или смотрительницы) питейных мер должны быть «почтенными и благоразумными людьми» (sadd and discrete persones)^{252}. В отдельных случаях представительницы слабого пола могли выполнять сходные функции и в других отраслях. Известно, что лондонский чиновник, отвечавший за проверку устриц на доброкачественность, одно время делегировал свои полномочия женщинам^{253}.

Как вспоминает в своей знаменитой автобиографии Марджери Кемп, отец которой был мэром норфолкского города Бишопс-Линн, а муж видным бюргером, в молодости, желая иметь возможность покупать самые дорогие наряды, она открыла собственный бизнес. «…Три или четыре года ее пивоварня славилась как одна из лучших в городе, но потом случились большие убытки, что происходило от ее неопытности в этом деле»^{254}. Затем Марджери приобрела мельницу с конным воротом и решила заняться мукомольным промыслом, но и тут дело не заладилось. Неудачи в предпринимательстве помогли ей излечиться от тщеславия. Она узрела свет и, встав на путь духовной жизни, отправилась в паломничество.

Кроме того, простолюдинки в Англии изготавливали на продажу древесный уголь, а еще «барышничали», то есть торговали в розницу рыбой, птицей или мясом, закупая соответствующую продукцию у оптовиков. Аллегорический персонаж поэмы Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре» по имени Жадность рассказывает, что его жену звали Роза-торговка и она «занималась мелочной торговлей всю свою жизнь»^{255}. Нередко женщины были кабатчицами или содержательницами постоялых дворов (по большей части к этой категории относились вдовы, продолжавшие дело после смерти мужа). Иным дамам случалось заниматься даже традиционно мужскими ремеслами, например кузнечным или оружейным. Вспомним стихотворение Франсуа Вийона «Жалобы прекрасной оружейницы», героиня которого, превратившись в старуху, оплакивает пору своей красоты и молодости.

Еще одна сфера деятельности, в которую постепенно начинают вовлекаться женщины, — школьное образование. Известно, что состоятельный лондонский бакалейщик в 1408 году завещал 20 шиллингов некой Э. Сколемейстерессе (E. Scolemaysteresse), — фамилия явно указывает не только на профессию, но и на пол учительницы^{256}.

Как видим, женский труд был распространен во множестве отраслей. Несмотря на это, долгое время считалось, что в состав средневековых цехов и гильдий — организаций, представлявших собой нечто среднее между профсоюзом и торговой ассоциацией и игравших ключевую роль в жизни средневекового города, — женщины не входили. Сегодня доказано, что это преувеличение. Женщины, которые были супругами или вдовами мастеров, допускались во многие гильдии. В отдельных случаях могли приниматься и самостоятельные мастерицы, femmes soles. Более того, существовали корпорации (например, парижский цех прядильщиц), в которых слабый пол преобладал. В знаменитой парижской Книге податей за 1292 год Этьена Буало значатся пять чисто женских гильдий и еще несколько смешанных, в которых женщины участвовали на равных правах с мужчинами и могли получать звание мастера. Перечисляется также около 80 (из 120 с лишним) цехов, куда женщины входили в качестве рядовых членов. В основном это были вдовы. Прием вдовы являлся не просто знаком уважения к заслугам ее покойного мужа, но имел вполне прагматическую основу: цеховое начальство понимало, что за годы брака женщина неизбежно освоила ремесло супруга. Вдова мастера наследовала все его привилегии, в том числе важнейшее право брать учеников. Если же она выходила замуж вторично, то сохраняла свой статус, только если ее новый муж занимался тем же промыслом. В противном случае женщина теряла все свои прерогативы.

В других французских городах доступ в торгово-ремесленные организации тоже не был полностью закрыт для слабого пола. Цеховые уставы Тулузы, например, особо упоминают членство женщин в гильдиях ткачей, аппретурщиков сукна, торговцев воском, свечных мастеров и торговцев развесным товаром, avoir de poids[12] (одна из стандартных товарных категорий на средневековых рынках и ярмарках). В аррасском цехе портных для дочерей и жен мастеров были предусмотрены льготы по вступительному взносу, причем такие женщины сразу становились полноправными членами цеха — мастерами. Кондитерский цех в Пуатье допускал лиц женского пола в число мастеров, но ставил ограничительное условие: «Мастерицы, принадлежащие к вдовам, могут держать одного или двух работников, но им дозволяется носить по городу не более одной коробки с вафлями»^{257}.

Бывало, что право женщин на членство в этих объединениях оспаривалось их коллегами-мужчинами. Один из наиболее известных случаев относится к 1263 году, когда пекари парижского предместья Понтуаз попытались добиться исключения женщин из своего цеха под надуманным предлогом: будто бы руки у пекарш недостаточно сильные, чтобы замешивать тесто. Женщины обратились к властям с протестом, и парижский парламент признал требование их собратьев по цеху незаконным. Вдобавок был издан указ, по которому вдовы получили редкую привилегию: возможность оставаться в составе цеха даже при заключении нового брака с ремесленником другой профессии.

Допуск женщин в гильдии не обязательно сопровождался правом участвовать в пирушках и прочих корпоративных мероприятиях. Так, в уставе аррасского цеха поваров, жарильщиков, кондитеров и харчевников сказано, что вдовы могут пользоваться всеми привилегиями, сопряженными со званием мастера (если не вступают в повторный брак), «но не имеют права присутствовать на цеховых собраниях, церемониях chef-d’œuvres [своего рода экзаменах, на которых кандидаты в мастера представляли свои „образцовые работы“] и праздниках посвящения в мастера»^{258}. Перчаточники Пуатье, зарегистрировавшие свой устав в XIII веке, тоже принимали вдов своих членов, но запрещали им участвовать в празднествах. По правилам организации каждый свежеиспеченный мастер давал банкет, на который приглашались все цеховые мастера города и их дети мужского пола, «однако жены, дочери и слуги перчаточников на эти пиршества не допускались, что было особо оговорено в уставе»^{259}. Упомянутый кондитерский цех Пуатье в случае смерти мастерицы заказывал шесть заупокойных месс. Столько же служилось и по усопшим мастерам, тогда как слугам-разносчикам полагалось лишь две.

Флорентийские цехи, особенно связанные с текстильной отраслью, подразделялись на младшие и старшие. Старшие, такие как «Калимала» (Arte di Calimala, цех по переработке грубого привозного сукна в более тонкое), контролировались богатыми сукнодельческими компаниями, и женщин туда не брали. Что же касается младших, например Линайоли (Linaiuoli, цех по продаже льняных тканей), то в эти гильдии женщин принимали наравне с мужчинами, при условии уплаты вступительного взноса.

В английских цехах положение женщин было хуже, чем на континенте, хотя вдовы цеховых мастеров и здесь пользовались известными привилегиями. В случае вторичного брака такая женщина не только сама оставалась в гильдии, но и ее новый муж получал право членства (все это, разумеется, лишь в том случае, если он занимался тем же промыслом). Вдовам также предоставлялось право брать учеников. В протоколах бристольской гильдии мыловаров встречается, например, такое сообщение: «Вдова Дис взяла на обучение Михаэля Поупа, сына Ричарда Поупа из Бристоля, сроком на семь лет, начиная с 4 октября 1593 года, с условием, что он отслужит затем по договору [в качестве подмастерья] еще один год». Или: «…мы приняли в братство мыловаров и свечных мастеров Ричарда Лемвелла, который закончил свое ученичество у Элис Лемвелл, вдовы, и овладел ремеслом…»^{260}

В уставе цеха суконщиков Шрусбери тоже говорится о «братьях» и «сестрах», причем женщины фигурируют не только как жены и вдовы «братьев», но и как владелицы собственных лавок. Согласно правилам гильдии портных Эксетера, вдове-мастерице разрешалось иметь любое количество работников, если она сама платила налоги. А у красильщиков кожи в качестве свидетелей, которые под присягой заверяли цеховые постановления, выбирались три члена цеха вместе с женами.

Умерших мастериц отпевали и хоронили за счет гильдии — точно так же, как их коллег мужского пола. В некоторых случаях цеховые благотворительные учреждения («братства») даже оказывали помощь осиротевшим девицам-бесприданницам. Одно из постановлений гильдии портных Линкольна гласит, что «если брат или сестра скончается за пределами города», гильдия обязана сделать для упокоя души умершего все то же, что было бы сделано в случае его смерти в своем приходе»^{261}.

Интересным явлением лондонской жизни были так называемые «приходские гильдии», которые не формировались по профессиональному принципу, а объединяли состоятельных торговцев, принадлежащих к одному приходу. Женщин туда принимали свободно. Одна из самых крупных и богатых организаций такого рода, гильдия Святой Троицы, действовала при церкви Святого Ботольфа на Олдерсгейт-стрит и на рубеже XIV–XV веков насчитывала 274 женщины и 530 мужчин. Женщины по большей части записывались туда вместе с мужьями, но было и несколько самостоятельных участниц: упоминаются жена мраморщика и барышница, а еще некая Джулиана с оригинальной фамилией «Любвеобильная» (Ful of Love), чей род занятий не уточняется.

Дискриминация тоже имела место: об этом говорят документы многих гильдий. Например, лондонские портупейные мастера в 1344 году постановили, что никто из членов цеха не вправе брать на работу женщин, за исключением собственных жен и дочерей. Похожие ограничения ввела и линкольнская гильдия сукновалов: «…никому из цеховых не дозволяется толочь сукно [ногами] в [сукновальной] ступе и отбивать его деревянными молотами с помощью женщины, если только последняя не есть жена одного из мастеров или ее служанка»^{262}.

Очевидна и другая грань проблемы: в городах, как и в сельской местности, женский труд оплачивался ниже мужского, даже когда речь шла об одинаковой работе. Материалы более позднего времени свидетельствуют о практике «подтасовок», безусловно распространенной и в прежние века: мастера записывали невесток, племянниц или даже посторонних «девок» как родных дочерей и нанимали служанок якобы для работы по дому, а на деле сажали их за прялку или ткацкий станок и таким образом экономили. Другая форма дискриминации, отголоски которой сохранялись еще долго, — невозможность для вдовы получить звание мастера обычным порядком в тех случаях, когда цех обязан был участвовать в городском ополчении или нести караульную службу. Чтобы восполнить потери, связанные с неравноправием в статусе и оплате, женщинам приходилось пробавляться кражей или проституцией. Парижских шелкопрядильщиц однажды пригрозили выставить к позорному столбу за то, что они прикарманивали и сбывали на сторону часть доверенного им шелка-сырца. В другой раз выяснилось, что эти дамы промышляют в Латинском квартале: заманивают незадачливых ученых в глухие переулки и вдали от чужих глаз ловко избавляют их от поясных кошелей.

Но самой малообеспеченной и обездоленной категорией была домашняя прислуга. Эти терпеливые труженицы, как правило бессемейные, тянули лямку, чтобы хоть как-то прокормиться. Эдит Найман девять лет прослужила в доме некоего Уолтера Роулиса в Лондоне. Согласно жалобе, которую она вместе с мужем Джоном подала на бывшего работодателя, невыплаченное ей жалованье за этот период составило 4 фунта 16 шиллингов — сущие гроши. Похоже, слугам в XIV веке, хотя они и были лично свободными, жилось не сильно лучше, чем привозным невольникам, которых стали интенсивно привлекать к труду из-за убыли рабочих рук после Черной смерти. Есть данные, что среднегодовая зарплата челяди в тогдашней Англии не превышала одного фунта. С другой стороны, после смерти хозяина слуги нередко получали по завещанию какие-то ценности (а невольники — свободу). Лондонские архивы демонстрируют многообразие возможных вариантов: один завещатель отписал прислуге жилье и две лавки; другой — участок земли с несколькими домами; третий пожаловал ренту в 9 пенсов в неделю; четвертый — 20 марок и гарантированное место в богадельне. Хозяева, которые не отличались достатком, завещали суммы порядка 40 шиллингов. Одна небогатая госпожа оставила служанке «12 пенсов и одно из [своих] старых платьев», чтобы та «пошила себе котту»^{263}.

На другом конце спектра трудящихся горожанок находилась сравнительно немногочисленная прослойка зажиточных купчих. Чаще всего они не начинали дело с нуля, а помогали мужу или продолжали его промысел. Сохранились сведения об Элис, жене Томаса де Кантебриджа, которая в XIV веке держала в Лондоне оружейную лавку. Масштабы бизнеса, судя по всему, были весьма серьезными: однажды ее склад ограбили и унесли товара на 200 фунтов. В 1304 году две лондонские торговки-суконщицы, Элис Дарси и Томасин Гидичон, продали графу Линкольнскому «плат, шитый золотом и разными шелками… длиной в 8 локтей [9 метров] и шириной в 6 локтей [около 7 метров]»^{264} за огромную сумму в 300 марок[13]. Другая столичная жительница, Элизабет Кёркби, тоже вела обширные торговые операции и, в частности, импортировала продукцию из Испании. Агент, представлявший ее предприятие в Севилье, подал против Элизабет иск, указав, что за год отправил ей товаров общей стоимостью не менее 4000 фунтов. Вдова купца из Ковентри, Марджери Рассел, тоже поставила на широкую ногу коммерческие связи с Испанией. В начале XV века ее судно было ограблено пиратами, орудовавшими в порту Сантандер. Свой ущерб Марджери оценила в 800 фунтов. Она обратилась к английскому правительству с просьбой о выдаче ей каперского свидетельства — и действительно получила официальное разрешение захватывать испанские купеческие суда, чтобы компенсировать свои потери. Действуя с поистине мужским размахом, энергичная Марджери в итоге перегнула палку и спровоцировала встречный протест со стороны испанцев. По данным на 1319 год, женщины составляли 4% от общего числа лондонских налогоплательщиков. Очевидно, этот контингент был представлен именно такими дамами — преуспевающими и независимыми. Большинство из них подвизались в торговле и, не имея семьи, благополучно содержали себя сами.

Позднее Средневековье дает нам богатый материал и о других женщинах-предпринимателях. Ярчайший пример — Барбара Фуггер, урожденная Безингер, дочь минцмейстера из германского Аугсбурга. Родив мужу одиннадцать детей, в 1469 году она осталась вдовой и взяла в свои руки семейный бизнес — торговый дом Фуггеров, занимавший важное положение в текстильной и других отраслях. Сыновья на тот момент были еще слишком малы или неопытны, чтобы руководить фирмой. Проявив недюжинную деловую хватку и сильный характер, Барбара не только расширила предприятие, но и обучила старших сыновей, Ульриха и Георга, необходимым управленческим навыкам. Младшего, Якоба, она первоначально готовила к духовной карьере, но затем передумала и тоже решила приобщить к коммерции, тем более что помогать старшим было особенно некому: большинство остальных детей к тому времени умерли. Так на мировой сцене появился крупнейший торговец и банкир эпохи — Якоб Фуггер по прозвищу Богатый. Помимо прочего, он кредитовал представителей высшего духовенства и брал на откуп продажу индульгенций и бенефиций, что, в свою очередь, послужило одним из импульсов к выступлению Лютера и началу Реформации.

Период Высокого Средневековья был отмечен экономическим подъемом, зримо проявившимся в росте и процветании городов. Сопутствующий социальный прогресс и повышение уровня жизни затронули широкие слои населения, в том числе женского. Конечно, по меркам более позднего времени положение горожанок оставалось довольно тяжелым и ненадежным, но, глядя из сегодняшнего дня, нельзя не удивляться степени вовлеченности средневековых женщин в тогдашнюю систему производства и сбыта. В последнюю четверть XX века, когда пишутся эти строки, участие городских женщин в экономике развитых стран не столь значительно.

Солидный каменный дом, построенный шесть столетий назад зажиточным купцом Франческо ди Марко Датини на Виа дель Порчеллатико в городе Прато (в 20 км к северо-западу от Флоренции), вряд ли бы привлек особое внимание исследователей — слишком уж необъятно средневековое наследие Италии, — если бы не случайная находка. Уникальный по богатству и полноте архив Датини — кипы личных и деловых писем, счетов и прочих бумаг — оказался замурован в лестничной клетке черного хода в результате ремонта, проводившегося после смерти владельца, и чудесным образом обнаружен в нетронутом виде во время реконструкции 1870 года.

Сегодня огромный фонд документов, тщательно разобранный и систематизированный, возвращен под родную крышу, и дворец в Прато стал меккой для ученых со всего света. Обращение к этой бесценной сокровищнице позволило специалистам реконструировать самые разные стороны жизни и деятельности Датини — выдающегося промышленника-предпринимателя рубежа XIV–XV веков, одного из тех передовых итальянских коммерсантов, которые первыми начали применять новейшие формы расчетов (чеки, векселя) и принцип двойной бухгалтерской записи. Дела часто заставляли купца покидать дом и жену Маргариту, — и для историков это можно считать большой удачей, ведь за тридцать пять лет брака накопились сотни писем. Возможно, супружеская корреспонденция и не отличается изяществом слога и иными литературными достоинствами, зато правдиво раскрывает эмоциональный мир и повседневные отношения в среде состоятельных горожан, купцов, банкиров и других профессионалов эпохи. Маргарита Датини — представительница той категории средневековых женщин, которые были не столь многочисленны, как крестьянки, и не столь часто вдохновляли поэтов, как «прекрасные дамы», однако, наряду со своими мужьями-предпринимателями, предвосхитили многие прогрессивные идеи и практики.

Итак, Франческо подолгу находился в отъезде, а Маргарита управляла большим и сложным хозяйством, беря на себя массу хлопот. Муж, человек бдительный и придирчивый, утомлял ее инструкциями и мелочными напоминаниями — она показывала характер и хлестко парировала. Впрочем, ни эти супружеские пикировки, ни неизлечимое бесплодие Маргариты, ставшее для нее трагедией всей жизни, не могли разрушить их взаимную привязанность. Первое время Маргарита слабо владела навыками чтения и письма и прибегала к помощи секретаря, но затем подучилась и смогла вести корреспонденцию самостоятельно, что позволяло ей свободно писать обо всем, что казалось важным. В поздние годы основные ее усилия были направлены на то, чтобы убедить мужа, озабоченного исключительно делами мира сего, подумать о спасении души, — схожие заботы, надо сказать, волновали жен многих бизнесменов и в более близкие к нам времена.

Маргарита познакомилась с Франческо и стала его женой в возрасте шестнадцати лет. Оба в ту пору жили в Авиньоне — городе, куда еще в начале XIV века были вынуждены перенести свою резиденцию понтифики. В продолжение этого «вавилонского пленения» сюда во множестве стекались итальянские купцы, которые обслуживали богатый папский двор. Датини, потерявший родителей во время эпидемии Черной смерти (1347–1348), прошел классический путь человека, который всего добился собственными силами. К 1376 году, когда он повстречал Маргариту, сорокалетний Франческо входил в число самых видных коммерсантов в авиньонском деловом сообществе. Его компания торговала разнообразными предметами роскоши: украшениями, дорогим оружием, экипировкой и амуницией, церковными облачениями, религиозной живописью. Помимо этого, он держал таверну, занимался банковскими операциями и продажей сукна. Избранница его тоже была сиротой. Отец Маргариты, Доменико Бандини, принадлежавший к мелкой флорентийской знати, поддерживал партию гвельфов (сторонников папы). В год рождения дочери он был казнен за выступление против режима гибеллинов (приверженцев императора), а его имущество конфисковано.

Таким образом, девушка не могла осчастливить жениха приданым, и тем не менее Франческо захотел взять ее в жены. Значит ли это, что она пленила его красотой? Единственный сохранившийся портрет Маргариты, сделанный ближе к концу ее жизни, дает смутные основания для такого предположения. Фактор родовитости невесты, вероятнее всего, сыграл второстепенную роль. В Италии торговцы и без того пользовались достаточным авторитетом. Грань между дворянством и зажиточным купечеством здесь была гораздо более размытой, чем в Северной Европе, где брачные союзы между представителями двух сословий заключались из прагматических соображений (одна сторона таким способом повышала свой социальный статус, другая — решала финансовые проблемы). Вообще купцы, независимо от страны, чаще всего женились на купеческих же дочерях (или вдовах) — по принципу «деньги к деньгам». Откладывая женитьбу до более зрелого возраста, мужчина повышал свои шансы на выгодную партию, поскольку успевал накопить более внушительный капитал.

Друзья и близкие давно уговаривали Франческо жениться, чтобы он мог иметь законного наследника (как минимум один внебрачный ребенок у него уже был), но до сих пор эти увещевания не действовали. Похоже, в Маргариту он по-настоящему влюбился, и, судя по их многолетней переписке, чувство оказалось взаимным и прочным. Свадьбу справили в период карнавала, накануне Великого поста. Размах банкета был под стать богатству жениха: в меню значилось 406 караваев белого хлеба, 250 яиц, 100 фунтов сыра, 2 четверти быка и 16 получетвертей барана, 37 каплунов и 11 кур, головы и ноги 2 хряков для студня, голуби и ржанки, местные провансальские вина и тосканское кьянти.

Следующие шесть лет совместной жизни можно было бы назвать безоблачными; одна беда: Маргарите никак не удавалось забеременеть. Друзья искренне хотели помочь и засыпали супругов самыми экзотическими рецептами. Одни советовали делать припарки на область утробы (правда, оговаривая, что смесь «так воняет, что некоторые мужья ее выбрасывают»^{265}), другие рекомендовали чудодейственный пояс, который надлежало «надеть на юношу-девственника, три раза прочесть „Отче наш“ и три раза молитву „Аве Мария“ в честь Господа, св. Троицы и св. Екатерины, а затем буквы, начертанные на поясе, приложить к животу, на голое тело». Это последнее средство предложил с подачи своей жены зять Маргариты, Никколо, имевший, впрочем, и собственное суждение по вопросу: «Сам я… однако, думаю, что было бы полезнее… если бы она накормила трех бедняков в три пятницы и не обращала внимания на женскую болтовню»^{266}. Ни одно «лекарство» не сработало, и брак так и остался бездетным.

Тем временем «Авиньонское пленение пап» закончилось: курия перебралась обратно в Рим. Друзья и родственники настойчиво призывали супружескую чету тоже вернуться на родину. Приемная мать Франческо, монна Пьера ди Пратезе Боскетти, очень хотела увидеть его перед смертью. Ее желание исполнилось. В декабре 1382 года купец собрался в дорогу. Часть пожитков он отправил морем, а сам с женой и домочадцами двинулся через Альпы: путники перешли через перевал Коль-де-Монженевр, добрались до Милана, затем до Флоренции — а оттуда уже было рукой подать до Прато, родного города Франческо. Весь маршрут занял тридцать три дня, включая недельную остановку на отдых в Милане. Очевидно, купец был рад, что не стал дольше тянуть с возвращением: несколько недель спустя монна Пьера скончалась.

Прато, ставший новым местом жительства четы Датини, был, подобно Дуэ, центром сукноделия. Узкие темные улочки с небольшими домами — деревянными и каменными — пересекались прожилками каналов, по берегам которых пестрели валяльные мельницы и красильные мастерские. Внутри городских стен имелись, кроме того, многочисленные огороды, фруктовые сады и виноградники. Что касается собственно сельской продукции, то из окрестных деревень ежедневно привозили зерно, овощи, фрукты, оливковое масло и прочие дары земли.

Монна Пьера отписала приемному сыну свой дом, который он в свое время сам ей подарил. Вдобавок к этому на доходы от коммерческой деятельности Франческо приобрел в Прато еще двадцать домовладений. Однако все они были недостаточно вместительны для семейства Датини. Купец решил выстроить на углу Виа дель Порчеллатико, где ему принадлежал участок земли, большой особняк и нанял архитектора. Пока велись строительные работы, он приказал разбить за домом ландшафтный сад, «полный апельсиновых деревьев, роз, фиалок и других дивных цветов». Позже практичный Датини попенял себе за этот дорогостоящий каприз: «Разумнее было бы вложить [эти деньги] в одно из загородных поместий»^{267}. Высокий, квадратный в плане дом выходил непосредственно на улицу. Фасад, прорезанный двумя рядами окон со ставнями, был расписан фресками, а на карнизе красовался герб Датини (три красные полосы на белом поле). Парадная дверь с обрамлением из тесаного камня вела в вестибюль, украшенный большой фреской с изображением святого Христофора — хранителя дома. На нижнем этаже, помимо вестибюля, располагались гостевая комната, кухня, кабинет и открывавшаяся во внутренний двор лоджия со стенами, выкрашенными в зеленый цвет. Все эти помещения имели сводчатые потолки, что создавало ощущение простора. Полы были кирпичные, тщательно отполированные и натертые воском. В вестибюле стояло три расписных щита-павезы: один со львом, два других — с гербом Франческо.

В центре второго этажа находился большой зал, сообщавшийся с хозяйской опочивальней, двумя дополнительными спальнями и главной кухней. Отапливался дом при помощи двух каминов, украшенных резным декором (включая непременный герб Датини) и оснащенных полезными приспособлениями: подставкой для дров, щипцами, лопаткой, мехами для нагнетания воздуха. Для освещения использовались роговые фонари[14], восковые факелы на длинных шестах, сальные свечи и небольшие масляные лампы из латуни. В гостевой комнате и вестибюле имелись уборные. Еще было две лохани для мытья ног, а на кухне стоял таз для бритья.

Над вторым этажом была надстроена открытая лоджия-веранда, в жаркую погоду служившая гостиной. Здесь же выбивали ковры и одеяла, проветривали меховые и шерстяные вещи, сушили белье.

Из мебели в доме было несколько кроватей с балдахином, сундуки, столы на козлах, деревянные стулья да лавки. Сегодня такая обстановка может показаться небогатой, но по тогдашним меркам, а тем более по сравнению с более ранними веками, считалась роскошью. Почти наверняка Маргарита жила в куда более комфортных условиях, чем Бланка Кастильская в своем парижском дворце на острове Сите или Элеонора де Монфор в стылом замке Кенилворт.

То же можно сказать и о гардеробе нашей героини: ее вещи стоили дешевле, чем наряды царствующих особ и высокородных дам прежних эпох, но были лучше пошиты, добротнее по материалу и разнообразнее по фасону. В качестве нижнего белья Маргарита носила сорочки из тонкой льняной ткани (ни панталон, ни иного исподнего в описях не значится). Зимой еще накидывала поддевку из плотного сукна или меха (выдры, кошки или беличьего). Основными элементами костюма служили платье-гамурра и сюрко. Платье было с длинными рукавами, сюрко — без рукавов либо с отстегивающимися меховыми рукавами. Как правило, у женщин того времени имелось одно-два платья и несколько сюрко. Согласно описи 1397 года, среди туалетов Маргариты числилось одиннадцать сюрко (из них лишь два «старых», входивших в перечень тремя годами ранее) и внушительный набор платьев: темно-лиловое на зеленой подкладке, лазоревое из камчатной ткани с оторочкой из горностая, еще одно из восточного дамаста, пепельное с опушкой из беличьего меха, камлотовое (то есть из верблюжьей или ангорской шерсти), подбитое бледно-голубой тафтой, и, наконец, цвета пыльной розы — оттенка, который в те времена считался аристократическим. Известно также, что в гардероб Маргариты входило одеяние из ценного шелка, произведенного в Романии[15], — Франческо заказал отрез через своего генуэзского агента. Все платья доходили до пола, но сильно различались покроем: для нарядов со шлейфом и замысловатыми рукавами требовалось в два раза больше материи. В холодную или дождливую погоду поверх сюрко надевался еще длинный плащ-накидка из плотного сукна (в описи 1397 года их упоминается шесть). Туалет дополняли разнообразные головные уборы: чепцы и капюшоны, меховые шапочки и соломенные шляпки. Не будем забывать и об аксессуарах: у Маргариты было два ремня — синий и черный, оба с пряжками из позолоченного серебра. Флорентийские власти вводили особые законы против роскоши и одно время даже пытались запретить любые серебряные украшения, но в итоге просто установили ограничение по весу. Маргарита между тем предпочитала именно массивные ремни. Однажды флорентийский компаньон мужа сделал для нее новый пояс, но она его вернула, сочтя слишком легким, чем вызвала довольно резкий ответ: мол, во Флоренции благородные дамы носят теперь только такие, но если ей угодно походить на крестьянку — что ж, дело хозяйское.

Обувь в инвентарях не фигурирует, но из писем ясно, что Маргарита носила, во-первых, тяжелые деревянные башмаки с кожаными шнурками (такого рода сандалии, защищавшие от уличной грязи, были распространены на юге Европы), а во-вторых, шлепанцы-пьянелле на высокой платформе, состоящей из нескольких слоев толстой кожи. Роль современных носков и колготок выполняли белые льняные следки, поверх которых надевались длинные чулки из шерстяной или шелковой ткани.

В сундуках Маргариты хранилось еще несколько ценных вещиц: шелковая вуаль венецианской работы, два украшенных вышивкой шерстяных кошеля, веер из павлиньих перьев и носовой платок («шелковый, сделан на Сицилии, для ношения при себе»)^{268}.

Учитывая обилие предметов, составлявших туалет состоятельной женщины той эпохи, правильно одеться было задачей нетривиальной. Автор французского поучения конца XIV века, известного как «Парижский Домострой», дает такие советы молодой жене:

В английских «брачных руководствах» XV века тоже говорится, что купеческим женам надлежит одеваться скромно, вести себя благопристойно и не пытаться соперничать со знатными модницами. Кроме того, им не рекомендуется посещать состязания борцов и петушиные бои, так как на подобных мероприятиях их могут принять за непотребных женщин.

В глубине сада Франческо выстроил склад, где нашлось место и для конторского помещения, стены которого были окрашены в зеленый цвет, а обстановка состояла из сундуков, письменных столов и шкафа. Чтобы еще больше украсить садовую территорию, он приобрел несколько экзотических животных: обезьянку, дикобраза в клетке, пару павлинов и «морского петуха» (по-видимому, чайку или баклана).

В скором времени Франческо добавил к своей недвижимости домовладения во Флоренции, Пистойе и Пизе плюс несколько участков в сельской местности: фруктовые сады, пашни, огороды… Неподалеку от Прато он приобрел обширное поместье Иль-Палько. Усадебный дом был отремонтирован и расширен, и с той поры семейство Датини регулярно проводило там часть лета. Продукция этих сельхозугодий — зерно, оливковое масло, вино, домашняя птица, яйца, овощи — шла как на личное потребление, так и на продажу. Когда Франческо уезжал по делам во Флоренцию или Пизу, Маргарита два-три раза в неделю снаряжала для него мула, груженного разной снедью: мукой, яйцами, маслом, вином, свежеиспеченным хлебом, каплунами и голубями, фруктами и овощами, салатной зеленью, каштанами, фигами и студнем из телятины или свинины.

Всем, что выращивалось и производилось в поместьях, супруги угощали родственников и друзей, а часть отдавали бедным и отсылали на содержание монастырей в качестве десятины. Датини и здесь демонстрировал трезвый прагматизм. Когда наводивший страх на пол-Италии кондотьер, находившийся на службе у миланского герцога, грозил разорить Тоскану[16], Франческо написал жене, чтобы она перевезла все добро из Иль-Палько в Прато, под защиту городских стен. Одновременно он велел ей раздавать хлеб и зерно всем нуждающимся: «Настало время обрести спасение души… Не считайся с расходами, Господь воздаст нам сполна»^{270}. Когда опасность миновала и флорентийская синьория в целях пополнения запасов на время отменила ввозную пошлину, Франческо приказал Маргарите срочно смолоть бушель пшеницы: «И отправь мне эту муку сюда без промедления до субботы, дабы я мог хоть что-то получить с коммуны, раз уж эти господа так меня обирают [податями]!»^{271}

Но и без такого рода чрезвычайных ситуаций дел у Маргариты было невпроворот. Большое хозяйство, не оснащенное привычными нам сегодня техническими удобствами, требовало постоянного внимания. Знаменитый итальянский гуманист XV века Леон Баттиста Альберти в одном из своих диалогов «О семье» настоятельно советует женам: «…нужно… положить каждую [вещь] на свое место, и не просто на свое место, но так, чтобы они не портили друг друга. Их нужно располагать свободно, чтобы каждая лежала отдельно и была готова для употребления, как можно меньше загромождая дом…И если ты считаешь, что лучше разместить их в другом порядке, закрыть более надежно или сделать более доступными, то подумай как следует и переложи их. И если ты не хочешь ничего упустить, то, все устроив, сразу разложи все по местам, чтобы в следующий раз, когда что-то понадобится, легко было это найти…» Согласно рекомендации Альберти, все ключи должны храниться у хозяйки дома, «и только те ключи, которые в постоянном ходу, например от погреба и кладовой», можно доверить кому-то из надежных слуг. При таком укладе обязанностью мужа является приобретение необходимых вещей и продуктов, а жена должна контролировать расход припасов и вовремя предупреждать супруга, что та или иная «статья» заканчивается, чтобы он мог заранее прикупить самого лучшего товара и как можно дешевле: «Ведь если покупаешь что-то в спешке, чаще всего это бывает товар не по сезону, плохого качества, быстро портящийся, слишком дорогой…» Автор подчеркивает, что подлинная бережливость — в том, чтобы всегда покупать самое лучшее, причем касается это как продовольствия, так и одежды^{272}.

На первых порах в доме было лишь трое слуг. Несколько лет спустя прибавилось две невольницы: женщина, которую звали Джованна, и тринадцатилетняя девочка. Позже появился еще слуга по имени Доменико с женой и маленькой дочерью, а также двадцатилетняя рабыня Лючия и престарелая, слепая, наполовину парализованная служанка — монна Тинга ди Симоне, которую держали из милости. В 1393 году решено было купить еще одну девочку-невольницу, которая могла бы «мыть посуду, носить дрова, ставить хлеб в печь и делать тому подобную работу», и через некоторое время подходящая малолетняя рабыня нашлась на венецианском рынке. Помимо женской прислуги и невольниц, в хозяйстве Датини было несколько наемных работников-мужчин, которые трудились в конюшнях и погребах, два или три слуги-возчика и раб-татарин по имени Антонетто, попавший к Франческо еще мальчиком. Наконец, под началом Маргариты работало несколько молодых женщин, которые не жили в доме, а приходили, когда требовалось помочь с уборкой или стиркой, пекли хлеб, пряли и ткали. «Твоя женская ватага», — говорит о них в письмах к жене купец. Сама двадцатидвухлетняя хозяйка называла их своей «девичьей бригадой»^{273}, добавляя, что эти кумушки не способны ни на что без ее присмотра.

Из-за того что за прислугой был нужен глаз да глаз, Маргарита и сама вставала с петухами. Входная дверь запиралась на всю ночь. Открывать ее строго-настрого запрещалось, пока хозяйка не поднялась. В письмах к молодой жене Франческо призывает ее держать ухо востро. Служанка по имени Бартоломея, напоминает он, имеет дурную привычку — «скажет, что идет в одно место, а сама идет в другое», — а Гиригора «лишена соображения» и ее не следует оставлять одну^{274}. Что до иноземных невольников, то они еще менее надежны и попросту опасны. Маргарита и сама жалуется супругу на некоторых рабынь: «Это сущие бестии, им нельзя доверять… За ними нужен пригляд, иначе они могут таких дел натворить…»^{275}

На что намекает Маргарита? Возрождение рабства в Европе явилось, как мы помним, прямым следствием Черной смерти, истребившей значительную часть населения. На фоне острого дефицита рабочих рук церковь сняла запрет на труд невольников — при условии, что это будут не христиане, а «неверные». Не сказать, что соблюдение этого предписания строго контролировалось, но поступления действительно шли по большей части с Востока, причем крупнейшими центрами работорговли были итальянские колонии в Крыму. Ряды невольников пополнялись преимущественно за счет татар — людей совершенно иного этноса и культуры, чем их хозяева-европейцы. Между собой они говорили на непонятном для окружающих наречии и держались обособленной группой. Прозванные Петраркой «домашними врагами», они пользовались репутацией мошенников, развратников, задир и смутьянов, по малейшему поводу хватающихся за оружие. Сам Датини живым товаром не торговал, хотя, как ни удивительно, этим жестоким промыслом занимались даже некоторые женщины (упоминается, например, некая Катерина из Севастополя). Невольничьи рынки представляли собой душераздирающее зрелище. Недаром площадь в центре Константинополя, на которой продавали рабов, получила наименование Долины слёз.

Что до первого знакомства Джона Пастона с названной благородной дамой, то она приняла его радушно, выказав тонкость обхождения, и заметила, что он достойный сын своего отца. А посему я надеюсь, что надобности в долгих [брачных] переговорах не возникнет. Священник из Стоктона сказал мне, что если вы купите ей платье, то ее мать придаст к оному изрядный мех»^{304}.

В этом послании, относящемся, предположительно, к 1440 году, сообщается о помолвке Маргарет Мотби с Джоном Пастоном. Писано оно матерью жениха, Агнес Пастон, в фамильном имении близ города Норидж на северо-востоке Англии и адресовано ее супругу Уильяму, находившемуся тогда в Лондоне. Сам по себе факт обмена частной корреспонденцией указывает на то, что Пастоны пользовались известным достатком, и в этом смысле правомерна аналогия с семейством Датини — с той разницей, что теперь, по прошествии полувека, богатых людей в Европе прибавилось, а бумага стала доступнее.

На тот момент Пастоны лишь недавно влились в ряды местной знати. Предки Уильяма относились к зажиточному крестьянству и происходили из деревушки Пастон на морском побережье графства Норфолк, где столетиями пахали землю. Невольно задаешься вопросом: а существовал ли вообще могущественный нормандский лорд, к которому новоявленные дворяне впоследствии возводили свою родословную? В скупом описании XV века, единственном более или менее надежном источнике сведений об истории семьи, говорится:

Считая зазорным именоваться просто «скромным землепашцем», Клемент решил, что настала пора его семье выбиться в люди, и отдал своего единственного сына Уильяма в школу, а затем послал в Лондон — учиться на юриста. Чтобы оплатить дорогостоящее образование, Клемент занял деньги у знакомых и воспользовался помощью тестя (о последнем более ничего не известно).

Капиталовложения в будущее семьи окупились с лихвой. Смышленый и энергичный Уильям быстро обратил на себя внимание влиятельных лиц: епископ Нориджский взял молодого юриста к себе управляющим, а норфолкские представители джентри (низшего дворянства) охотно стали назначать его душеприказчиком и попечителем над своим имуществом. Около 1421 года он получил место адвоката высшего разряда (serjeant), а в 1429 году был повышен до королевского судьи в суде общих тяжб, где получал солидное жалованье — 110 марок в год.

В этот период Уильям Пастон обзавелся целым рядом поместий вокруг родной деревни. Неужели за счет одного только судейского жалованья? Может, оно и так, но не будем забывать, что отправление правосудия в XV веке чаще всего приносило ощутимые финансовые выгоды и помимо официальной зарплаты. Как бы то ни было, судья Пастон сделался крупнейшим землевладельцем в этой части Норфолка. Войдя во вкус, он загорелся желанием еще упрочить свое положение и занялся поисками подходящей (читай — выгодной) невесты. Таковая нашлась в лице Агнес Берри, дочери сэра Эдмунда Берри из Харлингбери-Холла^{306}, что в графстве Хартфордшир. Согласно брачному договору, Уильяму достался манор Ист-Тадденхем в Норфолке^{307}, а Агнес получила в наследство от отца еще три поместья и некоторое другое имущество в придачу.

В последующие годы судья Пастон неуклонно расширял свои латифундии, попутно наживая себе врагов. («Молю Святую Троицу… избавить меня… от этого проклятого епископа Бромхольмского, а равно от [Уолтера] Аслака из Спроустона и Джулианы Херберд»^{308}, — с ожесточением пишет он о трех своих злейших недругах: прелате, назвавшемся его родственником, агрессивном сутяжнике и вдове, которая утверждала, что Уильям ее ограбил.) Своего старшего сына, Джона, он предусмотрительно отдал учиться юриспруденции и нашел ему завидную партию: Маргарет была единственной наследницей богатого и родовитого норфолкского сквайра Джона Мотби — чего еще желать? В 1444 году Уильям Пастон скончался.

Брак, несомненно, был заключен по расчету, и Агнес Пастон, описывая первую встречу молодой пары, не особенно пытается это скрыть. Тем не менее союз Маргарет и Джона Пастона оказался на редкость удачным. Обширная переписка Пастонов, входящая в состав одного из богатейших семейных архивов эпохи Средневековья, ярко раскрывает личность этой незаурядной женщины, отличавшейся умом, твердостью духа и бесстрашием и в то же время нежной и любящей по отношению к близким. Но, пожалуй, главное в нашей героине — огромная жизненная цепкость, практическая хватка, собственнический азарт. В этом она могла дать фору любому мужчине.

Несмотря на все ее замечательные качества, Маргарет, возможно, не умела писать. До нас дошло 104 ее послания, но написаны они разной рукой: ученые насчитали более двадцати почерков. Резонно, впрочем, предположить, что она просто не слишком хорошо писала (но при этом уверенно владела навыками чтения) и поэтому предпочитала диктовать. Сам факт многообразия почерков говорит о высоком уровне грамотности в ее окружении. Вообще грамотность, если не считать лиц духовного звания, была распространена в основном среди людей, в силу профессии имевших дело с документами: коммерсантов, чиновников, юристов. Писать — с большей или меньшей степенью свободы — умели все мужчины семьи Пастон. Многие из них посещали Итон, учились в Оксфордском и Кембриджском университетах, которые к тому времени уже не являлись чисто религиозными заведениями. И потом, надо иметь в виду, что даже грамотные люди того времени подчас прибегали к услугам секретарей. Маргарита Датини, например, даже освоив грамоту, не всегда писала письма собственноручно. Известно также, что получивший прекрасное образование сын Маргарет Пастон, сэр Джон, регулярно нанимал в Лондоне писца, платя ему по два пенса за переписывание каждого листа (лишнее подтверждение тому, насколько печатный станок, изобретенный как раз в эту эпоху, удешевил копирование текстов). Заметим, что ни Маргарет, ни ее корреспонденты-мужчины не пользовались индо-арабской системой счисления, недавно введенной в употребление в Европе, но по старинке предпочитали громоздкие римские цифры, хотя это и требовало вычислений при помощи абака или счетной доски.

В отношении лингвистической стороны дела стоит сказать, что бумаги из архива Пастонов написаны на языке, который не столь архаичен, как чосеровский, и все-таки мы для удобства цитируем их по «переводу», то есть варианту, приближенному к современным нормам орфографии. Еще одна особенность этой корреспонденции — строгое соблюдение правил эпистолярного этикета. Свои послания Маргарет чаще всего начинает со стандартного обращения: «Моему почтеннейшему супругу, поручаю себя вашей милости», а завершает формулой: «Преданная вам, остаюсь всегдашней вашей богомолицей [иными словами, обещаю за вас молиться]». Даты — в тех случаях, когда они проставлены, — даются по годам правления монархов, как и было принято в повседневном обиходе (летоисчисление «от Рождества Христова» применялось в основном для церковных нужд). Что касается стиля этих эпистолярных текстов, то он несколько вымученный, как будто процесс написания и диктовки стоил немалого напряжения сил. Содержание писем — сугубо деловое: юридические вопросы, хозяйственная информация, семейные новости. Это, впрочем, не мешает Маргарет выражать теплоту, привязанность и искреннюю обеспокоенность здоровьем близких. В частности, она пишет мужу: «Видит Бог, как встревожило меня известие о вашей болезни и сколь тяжкое время я пережила, пока я не узнала, что вам лучше. И все же душа моя не будет на месте до тех пор, пока я не удостоверюсь, что вы совершенно оправились»^{309}. Другой пример: «Поверьте, я вовсе не хотела вас рассердить, и если неосторожным словом или делом вызвала ваше неудовольствие, то очень о том сожалею и обещаю всё загладить. Умоляю вас меня простить и не питать в своем сердце тяжелых чувств, ибо ваше огорчение для меня невыносимо»^{310}. Или: «Прошу вас, пишите мне все время, пока находитесь в отъезде. Если б это было возможно, я хотела бы получать от вас по письму каждый день»^{311}.

Заметное внимание в супружеской корреспонденции уделяется хлопотам, связанным с земельными тяжбами. Маргарет всецело разделяет интересы мужа и отлично разбирается в его делах, что, безусловно, делает ей честь, хотя и не является чем-то уникальным. В XV веке представительницы джентри вникали в экономические и политические проблемы не менее глубоко, чем представительницы высшего благородного сословия. (Яркий пример аристократки, которая всегда держала руку на пульсе событий, — леди Изабель Беркли. С надменной самоуверенностью она поучает супруга: «Следите за порядком, покуда я не вернусь домой; ничего без меня не предпринимайте, и тогда все разрешится благополучно»)^{312}.

Защищать свои имущественные права от хищнических посягательств Пастонам приходилось в поистине боевых условиях: юридические хитросплетения, подложные документы, продажное чиновничество… и вдобавок, как будто этого было недостаточно, сложнейшие исторические обстоятельства. Поженились Джон и Маргарет, вероятно, в 1440 году (письмо Агнес Пастон не датировано) — страна как раз вступила в полосу кризиса. Военные поражения англичан на заключительном этапе Столетней войны, обострение внутриполитической ситуации и восстание Джека Кэда (1450), слабоволие, а потом и сумасшествие Генриха VI — вот приметы этого неспокойного времени. Повсеместный распад власти выдвинул на авансцену так называемое «новое дворянство», обогатившееся за счет войны, огораживания и овцеводства. Для устрашения противников эти джентльмены содержали собственные отряды вооруженных людей, а потому не стеснялись предъявлять претензии — чаще всего сомнительные, а то и откровенно незаконные — на земли своих соседей. В обстановке феодальной анархии, вскоре вылившейся в междоусобную Войну Алой и Белой розы, парвеню вроде Пастонов оказались в уязвимом положении. Лишь недавно обзавелись они поместьями и угодьями, а теперь рисковали все это потерять — тем более что права собственности было несложно оспорить, ведь четкая процедура регистрации отсутствовала.

Воинственно настроенные «захватчики» лихо затевали судебные разбирательства, не забывая подкупить шерифов и других должностных лиц. Пастоны пытались отбить атаки при помощи всех доступных им методов: и легальных инструментов, и тех же взяток. Один затяжной земельный спор возник в 1448 году, когда богатый аристократ лорд Молейнс силой захватил манор Грешем, в свое время приобретенный судьей Пастоном у Томаса Чосера (сына поэта). Барон Молейнс пользовался поддержкой Джона Хейдона, враждовавшего с семьей Пастон уже не первое десятилетие и близкого к герцогу Саффолку — одному из самых влиятельных вельмож в королевстве. Джон Пастон благоразумно решил обратиться за помощью к епископу Уинчестерскому, и тот убедил лорда Молейнса согласиться на полюбовное разрешение конфликта при посредстве адвокатов. При этом Молейнс упорно продолжал удерживать манор. Маргарет с негодованием сообщает мужу, что агент барона «спешно собирает ренту [с держателей] в Грешеме»^{313}.

Пока адвокаты Молейнса придумывали всяческие уловки в интересах своего клиента, Джон Пастон собрал группу сторонников и в октябре 1449 года возвратил себе поместье, включая главный усадебный дом — крепко сколоченный сруб, окруженный рвом. Вскоре Джону пришлось отлучиться по делам в Лондон. Дом и находившийся при нем небольшой гарнизон он оставил на попечении Маргарет. Но в январе 1450 года объявился Молейнс с целой армией вооруженных до зубов приспешников[18] и застиг врасплох Маргарет и ее людей. В буквальном смысле слова вышвырнув хозяйку из дома, нападавшие разграбили и частью разгромили поместье.

Примерно год спустя несколько головорезов из промышлявшей в округе банды напали на Джона у дверей Нориджского собора. Имел ли этот инцидент какое-либо отношение к борьбе за Грешем, неизвестно: в обстановке того времени разбой и насилие стали почти обыденным явлением. «Ради Бога, — умоляет Маргарет мужа в одном из писем[19], — будьте осторожны, когда отправляетесь куда-нибудь пешком или верхом. Остерегайтесь буйных злонамеренных шаек. <…> Да смилостивится Господь и пошлет нам мир и спокойствие…»^{314}

В 1451 году Джону удалось восстановить свои права на манор Грешем. Он пытался привлечь лорда Молейнса к ответственности — войско барона нанесло поместью гигантский ущерб на 200 фунтов, — но безуспешно. Шериф Норфолка даже за большую взятку не захотел идти против человека с такими связями (правда, согласился быть союзником Пастонов, если они решатся на тяжбу с кем-то другим).

Последующее десятилетие стало для Пастонов временем относительного затишья и благополучия. Джон по-прежнему проводил часть года в Лондоне, где занимался адвокатурой. Маргарет воспитывала детей (известно, что у пары родилось как минимум шесть сыновей и две дочери) и следила за хозяйством. Она заведовала всей семейной экономикой: руководила выпечкой хлеба, изготовлением пива, вина и молочных продуктов, следила за содержанием скота и домашней птицы, контролировала работу прядильщиц, ткачих, белошвеек, вышивальщиц. В преддверии зимы на ее плечи ложились хлопоты по копчению ветчины и бекона, заготовке сухофруктов, закупке необходимого количества зерна и других припасов. Экономный управляющий Ричард Кэлл сообщал госпоже: «У меня в Лоустофте есть приятель, через него можно достать семь или восемь баррелей [селедки]… не дороже 6 шиллингов и 8 пенсов за баррель… Сейчас [осенью] вы на 40 шиллингов сможете купить больше, чем за 5 марок [66 шиллингов и 8 пенсов] под Рождество»^{315}. Маргарет ежегодно заботилась о том, чтобы на период Великого поста в доме был достаточный запас сушеной и соленой рыбы. «Мне удалось купить воз селедки за 4 шиллинга и 6 пенсов, — докладывает она мужу. — Угрей пока не достала»^{316}.

Обиходные товары поступали из окрестных деревень либо близлежащих городов — Нориджа и Ярмута. Более изысканные вещи вроде тонкого сукна, кружева, головных уборов, чулок и обуви, а также экзотические деликатесы (апельсины, финики, пряности) Маргарет заказывала в Лондоне. «Очень вас прошу, — обращается она к Джону в одном письме, — пришлите как можно скорее бочонок патоки [темная сахаристая жидкость, известная также как меласса, импортировалась из Генуи[20]]…»^{317} Что касается модных нарядов и драгоценностей, то к ним наша героиня, кажется, относилась равнодушно: по крайней мере, показное щегольство ей точно было несвойственно. Как-то раз Норидж почтила визитом королева Маргарита Анжуйская, супруга Генриха VI. Маргарет к тому времени была уже весьма состоятельной дамой, однако ей пришлось позаимствовать ожерелье у родственницы, чтобы выглядеть презентабельно.

В области бытового уюта и гигиены за два столетия, прошедших со времен Элеоноры де Монфор, наметился ощутимый прогресс. Мыло уже не было недоступной роскошью: большой кусок обычного черного мыла обходился Маргарет в один пенни, более дорогое кастильское мыло стоило пять фартингов (5/4 пенса). Матрасы и перины обеспечивали комфортный сон, обычной принадлежностью опочивален в домах джентри стали кровати с балдахином и боковыми занавесками (у Пастонов они были из синего клеенчатого полотна и шерстяной ткани). Стены украшались шпалерами или более дешевыми «расписными коврами». Кроме того, во всяком приличном жилище обязательно имелся камин (как минимум на кухне) с подставкой для дров, щипцами, вертелами и мехами для нагнетания воздуха. Как и у Датини, в домах Пастонов каминов было несколько.

Полы, впрочем, по-прежнему застилались камышом, а говяжий либо овечий жир стоил дороже мяса, так что наряду со свечами приходилось пользоваться тусклыми лучинами. Оконные рамы из-за дороговизны стекол делались съемными: если хозяину требовалось надолго отлучиться, он убирал их на хранение, а если переезжал в другое жилище, брал с собой. Маргарет в течение многих лет жила на два дома, регулярно перемещаясь между фамильным гнездом Пастонов на улице Элм-Хилл в Норидже и резиденцией в Грешеме. В остальном путешествовала она мало — периодически совершала паломничества к святилищу Богоматери в местечке Уолсингем (в 40 км от Нориджа), а в Лондон выбралась один раз за всю жизнь. На лошади Маргарет, скорее всего, сидела по-мужски, как испокон веков вообще все женщины: дамское седло в XV столетии только начало входить в моду.

В обычае у представителей джентри было отдавать детей обоего пола в услужение в более привилегированные аристократические семьи, что во многом облегчало заботы по воспитанию многочисленного потомства. Известно, например, что одну из своих дочерей Маргарет собиралась пристроить в дом графини Оксфордской, герцогини Бедфордской или «какое-нибудь другое почтенное место»^{318}. Любопытный комментарий по поводу этой традиции мы находим в записках венецианского посла, составленных около 1500 года. Итальянец пишет: «Душевная черствость англичан явственно обнаруживается в их отношении к детям, ибо они воспитывают их только до возраста семи, самое большее — девяти лет, а затем отдают… в кабальное услужение к чужим людям. <…> А на вопрос, к чему такая суровость, отвечают, что всё это ради того, чтобы дети научились вести себя в обществе»^{319}.

Оторванные от родных, да еще выполняя неблагодарную работу, многие дворянские дети, естественно, тосковали по дому. Одна девушка по имени Дороти Пламптон, дочь дворянина средней руки, неоднократно просила прислать за ней и забрать домой, но тщетно. «…Умоляю вас… не оставьте ваше дитя отцовской милостью, — в отчаянии пишет молодая леди родителю. — Ведь я уже много раз к вам писала, но не получала еще ни разу ответа. Оттого некоторые из здешних людей, склонных к дурным речам, стали поговаривать, будто вы лишили меня своей благосклонности, каковое заблуждение вы можете теперь рассеять, если вам будет угодно выказать свою отцовскую доброту и великодушие ко мне»^{320}.

Обращение с подрастающим поколением в семьях джентри особой гуманностью не отличалось: доходило до рукоприкладства, и не всегда легкого. Когда двадцатилетняя сестра Джона Пастона, Элизабет, отказалась выходить замуж за человека, которого ей приискала мать, непослушание вызвало настоящую бурю. В виде наказания Агнес взялась еженедельно поколачивать строптивую дочь и однажды до того переусердствовала, что «разбила ей голову в двух или трех местах»^{321}. Маргарет педагогические методы свекрови не разделяла и относилась к детям более мягко, хотя те и доставляли ей немало огорчений. Больше всех она любила Уолтера, пятого сына. «Мне ни за что не хотелось бы его потерять, — писала она, когда юноша уезжал учиться в Оксфорд, — ибо я надеюсь, что он принесет мне больше радости, чем старшие»^{322}. Как ни прискорбно, этим надеждам не суждено было сбыться: едва выйдя из стен университета, Уолтер скончался. Это, кажется, единственный в семье случай столь ранней смерти.

Рабыней домашнего очага была, конечно, не каждая женщина, ведь не секрет, что во всей средневековой истории не найти более яркой героини, чем легендарная дева-воительница. Другое дело, что, в отличие от Маргариты Датини и Маргарет Пастон, Жанна д’Арк — фигура уникальная. Что бы ни говорили в свое время о Жанне ее боевые товарищи и враги, она никак не годится на роль «типичной» средневековой женщины. Исключение, да еще такое феноменальное, не отменяет общего правила: в абсолютном большинстве случаев слабому полу отводились функции, связанные с внутрисемейной, частной сферой, а сфера публичная оставалась вотчиной сильного пола. Это гендерное разграничение недвусмысленно выражено в диалогах «О семье», принадлежащих перу Леона Баттиста Альберти. Книга писалась в 1430-х годах, то есть непосредственно после славных деяний Жанны, но это не мешает автору невозмутимо констатировать, что предназначение женщины — забота о «домашних пустяках», а призвание мужчины — «доблесть» и «величие духа». «…Вас можно только похвалить за то, что вы отдали маловажные дела на откуп жене, а себе оставили… все мужественные и похвальные занятия», — говорит один из собеседников, на что его приятель отвечает: «Да… я всегда почитал долгом… не только вести себя, как подобает мужчине, но и избегать, сколько возможно, женских занятий и поступков. Все домашние мелочи нужно предоставить женам…»^{339}

Средневековье — огромная эпоха в истории западной цивилизации. За эту тысячу лет человечество совершило гигантский скачок вперед в техническом, экономическом и политическом развитии. Важнейшие открытия и изобретения средневековых ученых не только произвели переворот в промышленности, архитектуре, сельском хозяйстве и интеллектуальной культуре, но и облегчили и обогатили повседневную жизнь. Достаточно назвать такие полезные новшества, как самопрялка, водяная и ветряная мельница, тачка, кривошип, кулачковый механизм, маховое колесо, латинский парус, корабельный руль, компас, стремя, порох, мягкий хомут, подкова. Список можно продолжать бесконечно, ведь именно в Средние века появляются трехпольная система севооборота, конструктивные приемы готической архитектуры, процесс дистилляции, индо-арабские цифры, университеты, театр в современном понимании этого слова, рифмованное стихосложение, подвижной шрифт, печатный станок и многое, многое другое. В период Высокого Средневековья происходит подлинная революция также и в сфере торгово-финансовых отношений, чем мы обязаны таким передовым коммерсантам, как Франческо Датини. Параллельно трансформируется политическое устройство: феодальная раздробленность мало-помалу уступает место централизованным национальным государствам. Все эти качественные сдвиги, вместе взятые, готовят почву для перехода на следующую ступень капитализма.

Технический, экономический и социальный прогресс не мог не отразиться на положении женщин — их трудовых обязанностях, манере одеваться, жилищных условиях, питании, состоянии здоровья, безопасности, уверенности в будущем, материальной и духовной стороне жизни.

С точки зрения бытового комфорта и образовательного уровня Маргарита Датини и Маргарет Пастон находились, вне всякого сомнения, в более выгодной ситуации, чем представительницы тех же сословий (а может, и чем аристократки) за несколько поколений до них. Большим достижением явилось снижение женской смертности. Если в период раннего Средневековья слабый пол уступал сильному по средней продолжительности жизни, то со временем дисбаланс выровнялся; более того — к XIV столетию женщины, по-видимому, уже численно преобладали над мужчинами.

Что касается статуса женщин в обществе, то здесь вырисовывается не столь однозначная картина, которую правильнее охарактеризовать как своего рода возвратно-поступательное движение. Если в романизованных областях Европы на закате Римской империи женщины пользовались довольно широкими правами, то в ранних германских («варварских») королевствах сложились куда более патриархальные порядки. Следующий рывок вперед произошел на волне цивилизующего влияния христианства и контактов с римской культурой, достигнув пика на излете Темных веков, когда женщины являлись полноценными экономическими и юридическими субъектами, что позволяло мужчинам доверять им управление недвижимостью, уходя на войну. С усилением феодальных ограничений процесс «эмансипации» замедлился, хотя женщины по-прежнему могли становиться регентшами, командовать гарнизонами и осуществлять иные властные полномочия. Бок о бок с мужчинами они трудились в поле и торговали в городских лавках. Кроме того, именно слабый пол составлял основную читательскую аудиторию новой романтической поэзии (на этом субстрате в дальнейшем будет вызревать салонная культура). Наконец, в последней фазе Средневековья происходит новый откат с завоеванных позиций: на фоне бюрократизации государственного аппарата и расцвета торгового капитализма роль женщин в политической и экономической сфере стушевывается.

Как ни парадоксально, но даже упомянутое увеличение продолжительности жизни обернулось некоторыми негативными последствиями: появились «ненужные» в хозяйстве женщины, которые были обузой для своих семей. Данте в третьей кантике «Божественной комедии» («Рай», 1315–1321) оплакивает старые добрые времена своего прапрадеда, когда девочки не доставляли родителям головной боли: «Отцов, рождаясь, не страшили дочки, / Затем что и приданое, и срок[26] / Не расходились дальше должной точки»^{340}. Джованни Виллани (ум. в 1348 году) с подобной же ностальгией пишет о том отрезке флорентийской истории, когда «обыкновенные размеры приданого достигали ста лир, [а] сумма в двести или триста лир… казалась безумным расточительством»^{341}. Проповедник Бернардин Сиенский в 1420-х годах утверждал, будто в Милане двадцать тысяч девушек не могут найти себе мужа, что хотя и было явным преувеличением, но тенденцию отражало верно. Оставшиеся без пары женщины пополняли ряды сектантских и еретических религиозных групп. Иные искали спасения в монашестве, что настораживало клюнийцев и цистерцианцев, опасавшихся за собственное целомудрие.

Грамотность на протяжении всего Средневековья распределялась в социуме неравномерно, концентрируясь в кругах духовной и светской интеллигенции и купечества. Естественным результатом такой диспропорции было то, что женщины намного реже мужчин владели навыками письма и чтения. Из всех героинь нашей книги только Хильдегарду Бингенскую можно с уверенностью назвать хорошо образованной. Бланка Кастильская, Элеонора де Монфор и Маргарет Пастон грамоту почти наверняка знали, но трудно сказать, до какой степени. Лишь в отношении Маргариты Датини у нас есть весомые свидетельства, подтверждающие, что она свободно читала и писала, правда научилась этому уже в зрелом возрасте.

Если говорить об участии средневековых женщин в политической сфере, то тут двух мнений быть не может: представительницы слабого пола находились в ущемленном положении, не имея права занимать государственные должности и выбираться в органы городского самоуправления. Так повелось с древности и сохранялось на протяжении многих столетий после перехода к Новому времени. В этом смысле поистине уникален случай, зафиксированный в пьемонтской деревеньке Кравенна, где в 1304 году состоялся референдум, на котором решение принималось большинством голосов всех жителей, включая женщин^{342}.

Подводя итог, позволим себе два обобщающих замечания, характеризующих место и роль женщины в истории западноевропейского Средневековья. Первое касается особого положения вдов. Ни девицы, ни замужние женщины своей судьбой по большому счету распоряжаться не могли. Другое дело — вдовы, которые обладали значительной имущественной самостоятельностью (что предполагало как соответствующие возможности, так и риски). Это касалось не только вдовствующих королев вроде Бланки Кастильской, но и крестьянок, продолжавших обрабатывать надел после смерти мужа, а также женщин ремесленного сословия, к которым переходили по наследству мастерские, инструменты, а заодно и ученики покойного супруга. По крайней мере в позднее Средневековье брачные контракты составлялись таким образом, что женщина, оставшись одна, получала не традиционную «вдовью треть», а половину или даже все земельные владения умершего кормильца. Некоторые вдовы использовали обретенные богатства как приманку для молодых ухажеров. Дамы более прозаического склада, не склонные к амурным авантюрам, старались умножить свое состояние путем нового замужества. Иные предпочитали вдовую жизнь и могли не одно десятилетие хозяйствовать на доставшейся им земле, прежде чем эта недвижимость переходила к наследникам младших поколений. Яркий пример — Маргарет, графиня и герцогиня Норфолкская, которая была женой лорда Сегрейва и признавалась, согласно брачному договору, совладелицей его земель. После смерти мужа в 1353 году она сохранила за собой эти имения, причем не только пережила свою дочь-наследницу, но и успела вторично овдоветь. Скончалась Маргарет в преклонном возрасте в 1399 году, и наследником после некоторых проволочек наконец стал ее правнук.

Второе важное наблюдение заключается в том, что степень гендерного равенства была, грубо говоря, обратно пропорциональна материальному достатку и социальному статусу женщины. Представители высшего общества женились по династическим соображениям — ради политического или экономического альянса и решения вопроса с наследниками, — и неудивительно, что супруги баронов и королей являлись чисто декоративными фигурами, ведь обо всем, включая управление имениями и воспитание детей, заботились специально нанятые люди. (Единственным значимым исключением надо признать ситуации, когда из-за частых отлучек мужа аристократка брала на себя роль его «заместительницы».) Такие женщины практически ничего не делали и не решали сами, и отношение к ним со стороны мужчин их сословия было соответствующим. На следующей ступени общественной лестницы стояли женщины среднего класса, такие как Маргарита Датини и Маргарет Пастон, которые пользовались в своей среде заслуженным уважением, поскольку умели грамотно вести сложное хозяйство большого средневекового дома, а при необходимости даже руководить его обороной во время осады. Но только в низших слоях населения тяжелый повседневный труд уравнивал всех, независимо от пола. Многочисленные крестьянки и ремесленницы вроде Элис Бенит и Агнес ли Патиньер выполняли одинаковую или сопоставимую работу со своими мужьями и братьями. Таким образом, здесь можно говорить о гендерном паритете в распределении ролей.

Bardèche Maurice. Histoire des femmes. 2 vols. Paris, 1968.

Beard Mary. Women as a Force in History. New York, 1946.

Beauvoir Simone de. The Second Sex. Trans. H. M. Parshley. New York, 1957.

Bullough Vern L. The Subordinate Sex, a History of Attitudes toward Women. Urbana, Ill., 1973.

Jarrett Bede. Social Theories of the Middle Ages, 1200–1500. New York, 1966.

Langdon-Davies John. A Short History of Women. New York, 1927.

Lehmann Andrée. Le rôle de la femme dans l’histoire de France au moyen âge. Paris, 1952.

______. Le rôle de la femme dans l’histoire de la Gaule. Paris, 1944.

Liberating Women’s History / Ed. Berenice A. Carroll. Urbana, Ill., 1976.

Not in God’s Image: Women in History from Greeks to Victorians / Ed. Julia O’Faolain and Lauro Martines. New York, 1973.

Power Eileen. Medieval Women / Ed. M. M. Postan. Cambridge, Eng., 1975.

Putnam Emily. The Lady. Chicago, 1970.

Rogers Katherine M. The Troublesome Helpmate, a History of Misogyny in Literature. Seattle, 1966.

The Role of Woman in the Middle Ages. Papers of the Sixth Annual Conference of the Center for Medieval and Early Renaissance Studies, State University of New York at Binghamton, 6–7 May, 1972 / Ed. Rosemarie Thee Morewedge. Albany, 1975.

Société Jean Bodin. Recueils: La Femme. Brussels, 1962.

Stenton Doris. The Englishwoman in History. London, 1957.

Sullerot Evelyn. Woman, Society, and Change. New York, 1971.

Tavard George H. Woman in Christian Tradition. Notre Dame, Ind., 1973.

Women from the Greeks to the French Revolution / Ed. Susan G. Bell. Belmont, Calif., 1973.

Women in Medieval Society / Ed. Susan Mosher Stuard. Philadelphia, 1976.

[27]Beard. Women as a Force in History.

* Bullough. The Subordinate Sex.

* Not in God’s Image / Ed. O’Faolain.

Pinet, Marie-Josèphe. Christine de Pisan, 1364–1430. Paris, 1927.

Pisan Christine de. Oeuvres Poétiques / Ed. Maurice Roy. 3 vols. Paris, 1965 (reprint of 1891 edition).

Pliny. Natural History. Vol. II / Trans. H. Rackham. Cambridge, Mass., 1951; Vol. VIII / Trans. W. H. S. Jones. Cambridge, Mass., 1948.

* Power. Medieval Women.

* Rogers. The Troublesome Helpmate.

Trotula of Salerno. The Diseases of Women (Passionibus Mulierum Curandorum) / Trans. Elizabeth Mason-Hohl. Los Angeles, 1940.

The Alexiad of Anna Comnena / Trans. E. R. A. Sewter. Baltimore, 1969.

Anglo-Saxon Wills / Trans. Dorothy Whitelock. Cambridge, Eng., 1930.

Balsdon J. P. V. D. Roman Women, Their History and Habits. London, 1963.

* Bardèche. Histoire des femmes.

* Beard. Women as a Force in History.

Blair Peter Hunter. An Introduction to Anglo-Saxon England. Cambridge, Eng., 1966.

Buckler Georgina. Women in Byzantine Law about 1100 A.D. // Byzantion. Vol. XI. 1936.

* Bullough. The Subordinate Sex.

The Burgundian Code / Trans. Katherine Fischer Drew. Philadelphia, 1972.

Carcopino Jerome. Daily Life in Ancient Rome. New York, 1971.

Diehl Charles. Byzantine Empresses / Trans. Harold Bell and Theresa de Kerpely. New York, 1963.

______. Theodora, Empress of Byzantium / Trans. Samuel R. Rosenbaum. New York, 1972.

Duckett Eleanor Shipley. Death and Life in the Tenth Century. Ann Arbor, Mich., 1968.

______. The Gateway to the Middle Ages: France and Britain. Ann Arbor, Mich., 1964.

______. The Gateway to the Middle Ages: Italy. Ann Arbor, Mich., 1965.

Einhard. Life of Charlemagne / Trans. Evelyn S. Firchow. Coral Gables, Fla., 1972.

English Historical Documents / Ed. Dorothy Whitelock. Vol. I (c. 500–1042). New York, 1968.

Ganshof François-L. Le statut de la femme dans la monarchie franque // Société Jean Bodin, Recueils: La Femme. Vol. 12 (2). Brussels, 1962.

Gregory of Tours. History of the Franks / Trans. O. M. Dalton. 2 vols. Oxford, 1927.

Herlihy David. Land, Family, and Women in Continental Europe, 701–1200 / Ed. Susan Mosher Stuard // Women in Medieval Society. Philadelphia, 1976.

Juvenal and Persius / Trans. G. G. Ramsay. Cambridge, Mass., 1961.

Lacey W. K. The Family in Classical Greece. Ithaca, N. Y., 1968.

Latouche Robert. Caesar to Charlemagne: the Beginnings of France / Trans. Jennifer Nicholson. London, 1973.

* Lehmann. Le rôle de la femme dans l’histoire de France au moyen âge.

*______. Le rôle de la femme dans l’histoire de la Gaule.

McNamara Jo-Ann, Wemple Suzanne F. Marriage and Divorce in the Frankish Kingdom // Women in Medieval Society / Ed. Susan Mosher Stuard. Philadelphia, 1976.

* Not in God’s Image. Ed. O’Faolain.

Pliny. Letters and Panegyricus / Trans. Betty Radice. 2 vols. Cambridge, Mass., 1969.

Procopius. History of the Wars / Trans. H. B. Dewing. Vols. 1–5 // Procopius with an English Translation. 7 vols. Cambridge, Mass., 1961.

Riché Pierre. Education and Culture in the Barbarian West, Sixth Through Eighth Centuries. Columbia, S. C., 1976.

Runciman Steven. Byzantine Civilization. New York, 1956.

St. Jerome. Select Letters / Trans. F. A. Wright. Cambridge, Mass., 1963.

Seltman Charles. Women in Antiquity. London, 1956.

* Stenton. The Englishwoman in History.

Tacitus. Germania // Tacitus in Five Volumes / Trans. Sir W. Peterson. Cambridge, Mass., 1970/ Vol. I.

* Beard. Women as a Force in History.

Blackstone William. Commentaries / Ed. William Carey Jones. Vol. I. San Francisco, 1916.

Bloch Marc. Feudal Society / Trans. L. A. Manyon. 2 vols. Chicago, 1964.

* Bullough. The Subordinate Sex.

Glanville Ranulf de. De legibus et consuetudinibus regni Angliae (A Treatise on the Laws and Customs of England) / Trans. John Beames as. London, 1812.

Jouon des Longrais F. Le statut de la femme en Angleterre dans le droit commun médiéval // Société Jean Bodin Recueils: La Femme. Vol. 12 (2). Brussels, 1962.

* Lehmann Andrée. Le rôle de la femme dans l’histoire de France au moyen âge.

Lloyd Alan. The Maligned Monarch. New York, 1972.

Metz René. Le statut de la femme en droit canonique médiéval // Société Jean Bodin Recueils: La Femme. Vol. 12 (2). Brussels, 1962.

Noonan John T., Jr. Contraception, a History of Its Treatment by the Catholic Theologians and Canonists. Cambridge, Mass., 1965.

______. Power to Choose // Marriage in the Middle Ages / Ed. John Leyerle. Viator, 4 (1973).

* Not in God’s Image / Ed. O’Faolain.

* Power. Medieval Women.

* Stenton. The Englishwoman in History.

Strayer Joseph. Feudalism. Princeton, 1965.

Thomas Aquinas. Commentary on the Nicomachean Ethics / Trans. C. I. Litzenger. Chicago, 1964.

______. Summa contra Gentiles / Trans. by the English Dominican Fathers. London, 1923.

______. Summa Theologica / Trans. by the English Dominican Fathers. London, 1964.

Ancient Popular Poetry. Ed. J. Ritson. London, 1884.

Andreas Capellanus. The Art of Courtly Love / Trans. J. J. Parry. New York, 1941.

Anthology of the Provençal Troubadours / Ed. Raymond T. Hill and Thomas G. Bergin. New Haven, 1941.

Aristotle. Generation of Animals / Trans. A. L. Peck. Cambridge, Mass., 1943.

Augustine. Against Julian // Patrologia Latina / Ed. J. P. Migne. Vol. 44. Turnhout, Belgium, n. d.

______. The Good of Marriage // Corpus scriptorum ecclesiasticorum latinorum. Vol. 41. Vienna, 1866.

Bartholomew of Exeter. Penitential / Ed. Adrian Morey. Cambridge, Eng., 1937.

Benton John F. Clio and Venus: An Historical View of Medieval Love // The Meaning of Courtly Love / Ed. F. X. Newman. Albany, N. Y., 1968.

Bogin Meg. The Women Troubadours. New York, 1976.

Brundage James A. Prostitution in the Medieval Canon Law // Signs. Vol. 1. No. 4 (summer 1976).

Bullough Vern L. The History of Prostitution. New Hyde Park, N. Y., 1964.

______. Medieval Medical and Scientific Views of Women / Ed. John Leyerle // Marriage in the Middle Ages. Viator, 4 (1973).

* ______. The Subordinate Sex.

Chaucer Geoffrey. The Canterbury Tales / Trans. into modern English by Nevill Coghill. Baltimore, 1960.

Cherubino da Siena. Regole della vita matrimoniale. Bologna, 1888.

Coulton G. G. From St. Francis to Dante, Translations from the Chronicle of the Franciscan Salimbene, 1221–1288. Philadelphia, 1972 (reprint of 1907 edition).

Coutumes de Beauvaisis / Ed. A. Salmon. Paris, 1899.

Eckenstein Lina. Woman under Monasticism. New York, 1963 (reprint of 1896 edition).

Guillaume de St.-Pathus. Vie de Saint-Louis. Paris, 1899.

Jacques de Vitry. Historia occidentalis. Westmead, Eng., 1971 (facsimile reprint of 1597 edition).

* Jarrett. Social Theories of the Middle Ages.

Joinville Jean de. The Life of St. Louis, in Chronicles of the Crusades / Trans. M. R. B. Shaw. Baltimore, 1963.

* Langdon-Davies. A Short History of Women.

Lecoy de la Marche A. La chaire française au moyen âge. Paris, 1886.

* Lehmann. Le rôle de la femme dans l’histoire de France au moyen âge.

Marbodi Episcopi Redonensis. Liber decem capitulorum. Heidelberg, 1947.

Medieval Culture and Society / Ed. David Herlihy. New York, 1968.

Noonan. Contraception.

* Not in God’s Image / Ed. O’Faolain.

Penguin Book of French Verse / Ed. Brian Woledge. Vol. I. Baltimore, 1966.

* Power. Medieval Women.

Psellus Michael. Chronographia / Trans. E. R. A. Sewter. New Haven, 1953.

Les quinze joyes de mariage / Ed. Joan Crow. Oxford, 1969.

* Rogers. The Troublesome Helpmate.

Self and Society in Medieval France, the Memoirs of Abbot Guibert of Nogent / Ed. John F. Benton. New York, 1970.

* Tavard. Woman in Christian Tradition.

Tertullian. Ad uxorem // Patrologia Latina / Ed. J. P. Migne. Vol. I. Paris, 1879.

______. De anima // Patrologia Latina / Ed. J. P. Migne. Vol. I. Paris, 1879.

______. De cultu feminarum // Patrologia Latina / Ed. J. P. Migne. Vol. I. Paris, 1879.

Thomas Aquinas. Summa Theologica.

William of Auxerre. Summa aurea in quattuor libros sententiarum. Frankfurt, 1964 (facsimile of edition of 1500).

Battandier A. Sainte Hildegarde, sa vie et ses œuvres // Revue des questions historiques. Vol. 33 (1883).

Boethius. The Consolation of Philosophy / Trans. Richard Green. Indianapolis, Ind., 1962.

Bolton Brenda M. Mulieres Sanctae // Women in Medieval Society / Ed. Susan Mosher Stuard. Philadelphia, 1976.

The Book of Margery Kempe / Ed. W. Butler-Bowdon. London, 1944.

Boutiot T. Histoire de la ville de Troyes et de la Champagne méridionale. Troyes, 1870.

Busch Johann. Liber de Reformatione Monasteriorum / Ed. Karl Grube. Halle, 1886.

Dickinson J. C. Monastic Life in Medieval England. London, 1951.

Eckenstein. Woman under Monasticism.

Fontette Micheline de. Les religieuses à l’âge classique du droit canon // Bibliothèque de la Société d’Histoire Ecclésiastique de la France. Paris, 1967.

Gasquet F. A. English Monastic Life. London, 1904.

Grundmann H. Religiöse Bewegungen im Mittelalter. Darmstadt, 1970.

Haight Anne L. Hroswitha of Gandersheim. New York, 1965.

Hildegarde of Bingen. Liber Divinorum Operum // Patrologia Latina. Vol. 197. Turnhout, Belgium, n. d.

______. Scivias, in Patrologia Latina. Vol. 197. Turnhout, Belgium, n. d.

Jeremy Sister Mary. Scholars and Mystics. Chicago, 1962.

McDonnell Ernest W. The Beguines and Beghards in Medieval Culture. New York, 1969.

Moorman J. A History of the Franciscan Order from Its Origins to the Year 1517. Oxford, 1968.

Oldenbourg Zoe. Massacre at Montségur. London, 1961.

Pisan Christine de. Le dit de Poissy // Oeuvres Poétiques. Vol. II.

The Plays of Roswitha / Trans. Christopher St. John. London, 1923.

Power Eileen. Medieval English Nunneries. Cambridge, Eng., 1922.

* ______. Medieval Women.

Revelations of Mechthild of Magdeburg, 1210–1297 / Trans. Lucy Menzies. London, 1953.

Robinson A. Mary F. Beguines and the Weaving Brothers // The End of the Middle Ages: Essays and Questions in History. London, 1889.

Roth F. W. E. Beiträge zur Biographie der Hildegard von Bingen, O. S. B., sowie zur Beurtheilung ihrer Visionen // Zeitschrift für kirchliche Wissenschaft und kirchliches Leben. Vol. IX. Leipzig, 1888.

The Rule of Saint Benedict. Ed. and trans. Abbot Justin McCann. Westminster, Md., 1963.

St. Bernard. Sermones in Cantica, in Patrologia Latina. Vol. 183. Turnhout, Belgium, n. d.

Singer Charles. The Scientific Views and Visions of Saint Hildegard // Studies in the History and Method of Science. Oxford, 1917.

Southern R. W. Western Society and the Church in the Middle Ages. Harmondsworth, Eng., 1970.

Thomas of Eccleston. De adventu fratrum minorum in Angliam (The Coming of the Friars Minor to England, Thirteenth Century Chronicles) / Trans. Placid Hermann as. Chicago, 1961.

Thompson Alexander Hamilton. Double Monasteries and the Male Element in Nunneries // The Ministry of Women: a Report by a Committee Appointed by His Grace the Archbishop of Canterbury. London, 1919.

Thorndike Lynn. A History of Magic and Experimental Science. Vol. II. New York, 1947.

Vaissète Joseph. Histoire générale de Languedoc. Vol. VIII. Toulouse, 1872–1892.

Vita Sanctae Hildegardis auctoribus Godefrido et Theodorico monachis // Patrologia Latina. Vol. 197. Turnhout, Belgium, n. d.

Warner H. J. The Albigensian Heresy. London, 1922.

Workman Herbert B. The Evolution of the Monastic Ideal. London, 1927.

Adam of Eynsham. Life of St. Hugh of Lincoln (Magna Vita Hugonis Episcopi Lincolniensis) / Ed. and trans. Decima L. Douie and Dom Hugh Farmer. Vol. II. London, 1962.

Berger Elie. Histoire de Blanche de Castille. Paris, 1895.

Boutaric Edgard. Marguerite de Provence, son caractère, son rôle politique // Revue des questions historiques. Vol. III (1867).

Chronicon Turonense // Recueil des historiens des Gaules et de la France. Vol. XVIII. Paris, 1879.

Extraits des chroniques de St. Denis, in Recueil des historiens des Gaules et de la France. Vol. XXI. Paris, 1855.

Facinger Marion F. A Study of Medieval Queenship: Capetian France, 987–1237 // Studies in Medieval and Renaissance History. Vol. V (1968).

Fawtier Robert. The Capetian Kings of France / Trans. Lionel Butler. London, 1965.

Guillaume de Nangis. Vie de Saint-Louis, in Recueil des historiens des Gaules et de la France / Vol. XX. Paris, 1840.

Guillaume de St.-Pathus. Vie de Saint-Louis. in Recueil des historiens des Gaules et de la France. Vol. XX. Paris, 1840.

Les grandes chroniques de France / Ed. Jules Viard. Vol. 7. Paris, 1932.

Herlihy. Land, Family, and Women in Continental Europe.

Hincmar of Rheims. De ordine palatii // Monumenta Germaniae Historica, Legum sectio II, cap. reg. Francorum 2 / Ed. A. Boretius. Hanover, 1897.

Joinville. The Life of St. Louis.

Labarge. Margaret Wade, Saint Louis: the Life of Louis IX of France. London, 1968.

Matthew Paris. Chronica majora / Ed. H. R. Luard. Vols. III–VI. London, 1872–1883.

Mousket Philippe. Chronique // Recueil des historiens des Gaules et de la France. Vol. XXII. Paris, 1865.

Le Nain de Tillemont Louis-Sébastien. Vie de Saint-Louis, roi de France / Ed. J. de Gaulle. Vols. I–III. Paris, 1847–1848.

Notices et documents publiés pour la Société de l’Histoire de France. Paris, 1884.

Petitot Claude-Bernard. Collection complète des mémoires relatifs à l’histoire de France depuis le règne de Philippe-Auguste, jusqu’au commencement du dix-septième siècle. Vols. II, III. Paris, 1824.

Récits d’un ménéstrel de Reims du XIIIe siècle / Ed. J. N. de Wailly. Paris, 1876.

Vincent of Beauvais. De Eruditione Filiorum. Cambridge, Mass., 1938.

Adae de Marisco Epistolae. Monumenta Franciscana / Ed. J. S. Brewer. Vol. I. London, 1858.

Bémont Charles. Simon de Montfort, Comte de Leicester. Paris, 1884.

Green Mary Anne Everett. Lives of the Princesses of England. Vol. II. London, 1849.

Labarge Margaret Wade. A Baronial Household of the Thirteenth Century. New York, 1966.

______. Simon de Montfort. London, 1962.

Manners and Household Expenses of England in the Thirteenth and Fifteenth Centuries / Ed. T. H. Turner. London, 1841.

Matthew Paris. Chronica majora. Vol. III.

Oeuvres Poétiques de Philippe de Rémi, Sire de Beaumanoir. 2 vols. New York, 1966 (reprint of 1885 edition).

Royal Letters, Henry III / Ed. W. W. Shirley. Vols. I–II. London, 1862–1866.

Rymer T. Foedera, Conventiones, Litterae et cujuscunque generis Acta Publica. Vol. I (1066–1307). London, 1816.

Laigle, Mathilde, Le livre des trois vertus de Christine de Pisan. Paris, 1912.

Ault, W. O., Open-Field Husbandry and the Village Community. Philadelphia, 1965.

Bennett, H. S., Life on the English Manor. Cambridge, Eng., 1960.

* Chaucer. The Canterbury Tales.

DeWindt Edwin B. Land and People in Holywell-cum-Needingworth: structures of Tenure and Patterns of Social Organization in an East Midlands Village, 1252–1457. Toronto, 1972.

Du Boulay F. R. H. The Lordship of Canterbury. London, 1966.

Duby Georges. Rural Economy and Country Life in the Medieval West / Trans. Cynthia Postan. Columbia, S.C., 1968.

Hallam H. E. Some Thirteenth-Century Censuses // Economic History Review. 2^nd Ser. Vol. X (1958).

Harvey P. D. A. A Medieval Oxfordshire Village: Cuxham, 1240 to 1400. Oxford, 1965.

Hilton Rodney H. Bond Men Made Free: Medieval Peasant Movements and the English Rising of 1381. New York, 1973.

____________. The English Peasantry in the Later Middle Ages. Oxford, 1975.

__________. A Medieval Society: The West Midlands at the End of the Thirteenth Century. New York, 1966.

Homans George C. English Villagers of the Thirteenth Century. New York, 1975.

Hoskins W. G. The Midland Peasant: The Economic and Social History of a Leicestershire Village. London, 1957.

Krause J. The Medieval Household, Large or Small? / Economic History Review. 2^nd Ser. Vol. IX (1956/57).

Langland William. Piers the Plowman’s Crede / Ed. W. W. Skeat. London, 1867.

Matthew Paris. Chronica majora. Vol. IV.

* Power. Medieval Women.

Raftis J. A. Social Structures in Five East Midland Villages // Economic History Review. 2^nd Ser. Vol. XVIII. No. 1 (1965).

______. Tenure and Mobility. Toronto, 1964.

Scammell Jean. Freedom and Marriage in Medieval England // Economic History Review. 2nd Ser. Vol. XXVII. No. 4 (November 1974).

Stuckert Howard M. Corrodies in the English Monasteries, a Study in English Social History of the Middle Ages. Philadelphia, 1923.

Thrupp Sylvia L. The Problem of Replacement-Rates in Late Medieval English Population // Economic History Review. Vol. XVIII/ No. 1 (1965).

Abram A. Women Traders in Medieval London // Economic Journal. Vol. 26 (June 1916).

Book of Margery Kempe.

Chaucer. The Canterbury Tales.

Coornaert Émile. Les corporations en France avant 1789. Paris, 1968.

Early Gild Records of Toulouse / Ed. Sister Mary Ambrose Mulholland. New York, 1941.

English Guilds: the Original Ordinances of More than One Hundred Early English Guilds / Ed. J. Toulmin Smith. London, 1870.

Espinas G. Sire Jehan Boinebroke, patricien et drapier douaisien // Les origines du capitalisme. Vol. I. Lille, 1933.

______. La vie urbaine à Douai au moyen âge. Paris, 1913.

Fontenelle de Vaudoré M. de la. Les arts et métiers à Poitiers pendant les XIII^e, XIV^e, et XV^e siècles. Poitiers, 1837.

Gies Joseph and Frances. A Flemish Merchant Prince: Sire Jehan Boinebroke // Merchants and Moneymen: The Commercial Revolution, 1000–1500. New York, 1972.

______. Jacob Fugger, the First Modern Capitalist // Merchants and Moneymen.

Hibbert Francis A. Influence and Development of English Guilds. New York, 1970 (reprint of 1891 edition).

Langland William. The Vision of William Concerning Piers Plowman / Ed. W. W. Skeat. Oxford, 1906.

Martin Saint-Léon Étienne. Histoire des corporations de métiers depuis leurs origines jusqu’à leur suppression en 1791. New York, 1975 (reprint of 1922 edition).

Nicholas David. Town and Countryside, Social, Economic, and Political Tensions in Fourteenth-Century Flanders. Bruges, 1971.

Parenty Auguste. Les anciennes corporations d’arts et métiers de la ville d’Arras. Arras, 1868.

Plummer Alfred. The London Weavers’ Company, 1600–1970. London, 1972.

Poerck G. de. La draperie médiévale en Flandre et en Artois. 3 vols. Bruges, 1951.

* Power. Medieval Women.

Proceedings, Minutes and Enrolments of the Company of Soapmakers of Bristol, 1562–1642 / Ed. H. E. Matthews. Bristol, 1940.

Renard Georges. Guilds in the Middle Ages / Trans. Dorothy Terry. New York, 1968 (reprint of 1918 edition).

Riley H. T. Memorials of London and London Life, 1276–1419. London, 1868.

Staley Edgcumbe. Guilds of Florence. New York, 1967.

Thrupp Sylvia L. The Merchant Class of Medieval London. Ann Arbor, Mich., 1962.

Alberti Leon Battista. I Libri della Famiglia (The Family in Renaissance Florence) / Trans. Renée Neu Watkins. Columbia, S.C., 1969.

Bensa Enrico. Francesco di Marco da Prato: notizie e documenti sulla mercatura italiana del secolo XIV. Milan, 1928.

Gies Joseph and Frances. Francesco di Marco Datini of Prato, the Man Who Survived // Merchants and Moneymen.

Guasti C. Lettere di un notaro ad un mercante del secolo XIV. Florence, 1880.

Le lettere di Margherita Datini a Francesco di Marco // Ed. Valeria Rosati. Archivio storico Pratese, 1974.

Le Ménagier de Paris / Trans. Eileen Power. London, 1928.

* Not in God’s Image / Ed. O’Faolain.

Origo Iris. The Merchant of Prato, Francesco di Marco Datini, 1335–1410. New York, 1957.

Saint Bernardine of Siena, Sermons / Ed. Don Nazareno Orlandi, trans. Helen Josephine Robins. Siena, 1920.

Two Memoirs of Renaissance Florence, the Diaries of Buonaccorso Pitti and Gregorio Dati / Trans. Julia Martines. New York, 1967.

Bennett H. S. The Pastons and Their England. Cambridge, Eng., 1970 (reprint of 1932 edition).

______. Six Medieval Men and Women. Cambridge, Eng., 1955.

Fosbroke T. D. Abstracts and Extracts of Smyth’s Lives of the Berkeleys. London, 1821.

McFarlane K. B. The Nobility of Later Medieval England. Oxford, 1973.

The Paston Letters and Papers of the Fifteenth Century / Ed. Norman Davis. Oxford, 1971.

The Paston Letters, A. D. 1422–1509 / Ed. James Gairdner. New York, 1965.

The Plumpton Correspondence / Ed. T. Stapleton. London, 1839.

* Power. Medieval Women.

Alberti. I Libri della Famiglia.

Dante. Divine Comedy. III. Paradiso / Trans. Louis Biancolli. New York, 1966.

Herlihy David. Life Expectancies for Women in Medieval Society // The Role of Woman in the Middle Ages. Albany, 1975.

McFarlane K. B. The Nobility of Later Medieval England.

Rossi Guido. Statut juridique de la femme dans l’histoire du droit italien // Société Jean Bodin Recueils: La Femme. Vol. 12 (2). Brussels, 1962.

Thompson James Westfall. The Literacy of the Laity in the Middle Ages. New York, 1963.