В голове путалось, мысли метались бессвязными обрывками, стучались азбукой Морзе в виски — то в левый, то в правый, отдаваясь эхом в черепной коробке. Но это было полбеды! Совсем другое дело, что мысли эти причиняли такие адские муки, что ежесекундно, как казалось Плехову, вызывали взрыв боли, будто его долбили кувалдой по голове. Одно хорошо: после очередного, то звонкого, то глухого — «бам!», сознание исчезало, принося вместе с этим хоть какое-то, но облегчение. Сколько продолжалась эта пытка, Евгений сказать не мог — представлялось, что не то, чтобы часы, а годы или даже столетия.

Первой связной мыслью была:

«Кто же меня так по голове наладил?! Опять по бестолковке получил. Это становится какой-то нехорошей привычкой!».

Мысль эта хотя и была первой связной, но вызвала еще более непереносимый приступ боли, который вновь отправил сновидца в беспросветную, но облегчающую муть беспамятства.

Следующим этапом возвращения к осознанному состоянию была попытка открыть глаза. Пробовать-то надо было, как не крути! С болью он вроде бы уже притерпелся, или же эта сука стала поменьше — было непонятно. И вроде бы… Вроде бы даже получилось, но вспышка света, такая, казалось бы, невнятная и еле воспринимаемая, опять же упекла Плехова во всю ту же муть.

Следующая попытка вынырнуть то ли из сна, то ли из бессознательного состояния… Вот опять — какие-то образы в голове мелькали калейдоскопом: то какие-то бородатые горцы в папахах, то — орки с гномами, то — невнятные красотки, не опознаваемого облика, но все это мельтешение никаких умных мыслей не вызывало. Где он? Что он?

Тяжесть в голове немного улеглась, боль кувалдой по макушке бить перестала. Точнее, не так часто била! И даже отбойные молотки не долбили в виски так беззастенчиво. Открытие глаз показало всю ту же светлую муть, чуть более светлую, чем полная темнота предыдущего состояния. И в этой светлой пелене кто-то был: какие-то силуэты угадывались, даже вроде бы двигались. А еще доносился какой-то прерывистый бубнеж: бу-бу-бу. И снова через мгновение: бу-бу-бу…

«Это у меня что — мало того, что с глазами что-то не так, так еще и со слухом проблемы?! Нормально, чё! Очутиться в теле слепоглухонемого идиота — предел мечтаний. А вот не все коту масленица! Б-л-и-и-и-н… Хреново-то как!».

Долго ли, коротко… Долго ли сказка сказывается?

«Что-то на сказку это не похоже. Вот очнусь где-нибудь в «дурке», там меня и укольчиком порадуют. Красота! Лежи, пускай слюни и гадь под себя. Скажете — так не бывает? Ага… Много вы знаете, как оно бывает! Да и я сам — ни хрена не знаю. Но если мне так хреново — это же и на показаниях приборов должно отражаться, не так ли? Чего же эти мозговеды не выводят меня из сна принудительно? Хотя… Алла же говорила, что принудительный вывод очень не рекомендуется, чего-то там может нарушиться. И что теперь? Ждать? Ладно, будем ждать, а что еще остается?».

Евгений пришел в себя в следующий раз и первым делом принялся оценивать состояние. Было это состояние… Невнятным. Адские вспышки в голове вроде не беспокоили. Так, сильная головная боль, не более того. После того, что он чувствовал ранее — почти блаженство!

«Катарсис, мля!».

Вновь попытался открыть глаза. Где-то рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки, кто-то взвизгнул, что-то грохнуло, резанул по ушам женский крик — и снова потеря сознания. Ну да, такие звуки ему противопоказаны: уровень децибел несовместим с его состоянием.

«Тишина. Хорошо-то, как, а? Никто не визжит, не грохочет, не орет. Лепота! И все-таки… Я — где? И даже так: я — кто? Ну и последний пока вопрос: я когда? Что есть у меня в том самом верхнем отсеке, по которому уже привычно получил чем-то тяжелым? Память-то есть или совсем все печально? Ретроградная амнезия? Придется косить под «ивана, родства, не помнящего», как это частенько делают все попаданцы?!».

Но в памяти все же что-то было. Правда, совсем уж коротко — просто фрагмент. Но этот фрагмент хоть что-то мог бы объяснить.

Густая растительность. Явно — Юг! Речка, точнее — ручей с каменистым берегом. Окатыши были разного размера: от мелких — с кулак, до изрядных валунов, прикрытых мхом. И память, и зрение сновидца показывало картинку, как его тушка перебирается через этот ручей. Быстро перебирается, практически бегом!

«Бегать по мокрым валунам в ручье — затея не умная, чреватая… Ну вот! Что и требовалось доказать!».

Где-то сзади и выше грохнул выстрел, опорная нога вдруг резко ушла вперед и вверх с предательского мха и… Темнота.

«М-да уж… Понятно, что ничего не понятно! То есть, мы с охотниками были на очередном выходе, да? Ну — это понятно. И что-то произошло, что заставило меня, в общем-то, уже не новичка в горах Кавказа, скакать по мокрым камням аки козлику. Потом выстрел и…

Только непонятно — это мне в башку та пуля прилетела, или — в ногу, отчего я вмазался башкой в камни? Или было просто совпадение, которое явно свидетельствует: не хрен по мокрым камням бегать?

Если так подумать… Если подумать, то выстрел был не так уж и далеко. Метров… Метров в двадцати сзади стреляли, судя по звуку. И откуда-то сверху, да. И если бы это была пуля, то раскинул бы я мозгами как никогда широко. Или повезло гусару в очередной раз и ударило меня вскользь? Как говорил следователь Колобок, «ни-ч-ч-его не понимаю!».

Нет, ну я же где-то лежу, да? И что-то подсказывает мне, что лежу я не в ручье с холодной горной водой. Гораздо комфортнее лежу. Хотя…».

Стоило признать, что лежание его особо комфортным все-таки не было. Что-то упиралось в спину, давило. Кроме того, и затылок его… Его больной затылок тоже лежал неудобно: вроде и не камень, и не доска, но особой мягкости не ощущается! Тело затекло и ныло. На фоне этого нытья от затекших мышц, болью посильнее отдавало в спине и в затылке. Сильной болью: более терпимо в спине, и на самом краю терпимости — в затылке.

Пахнуло свежим воздухом, по лицу пробежал сквознячок…

Плехов приоткрыл глаза и сквозь ресницы попытался разглядеть вошедшего в помещение.

«Та-а-а-к… Резкость настраиваем. Настраиваем резкость. Во-о-о-т… Уже получше, да!».

Одним глазом смотреть получалось ловчее. И показывал этот глаз…

«Девчонка? Или совсем молоденькая девушка? Х-м-м… Наряд у нее какой-то странный!».

Но дело было не только в наряде. Хотя, и в нем тоже! На девчонке было напялено — иначе не назовешь — какое-то застиранное, потерявшее начальный цвет платье не по росту. Почему-то в голове появилось само собой определение: «ситцевое». А не по росту… Потому как было это платье пусть и ниже коленей, но…

«Сдается мне, что по-хорошему то, оно должно быть существенно ниже. Чуть не до пят. А почему так думаю? Да вот хрен его знает. Но если подумать, то кроме высоковатого подола, еще и явно короткие рукава!».

Но даже это старенькое платье не было самым бросающимся в глаза отличием девушки. Была она отчаянно-рыжей, девчонка эта. Ярко-рыжими, прям — огненными были ее волосы, заплетенные в две косы по сторонам; лицо довольно милое, несколько простоватое…

«Забавное лицо. Но милая, признаться, этакая забавная мордашка!».

И лицо это, чуть округлое, слегка курносое, было обильно украшено веснушками. Даже не украшено, а обильно отмечено солнышком. Голубые глаза, широко распахнутые в удивлении, лупали сейчас густыми рыжими ресницами.

«Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой! Прямо какая-то… Пеппи — Длинный чулок!».

Но чулок на девчонке сейчас не было. У нее на ногах вообще ничего не было, босиком была Рыжая.

«Однако тоже показатель, когда почти взрослая девушка ходит босиком. Деревня какая-то, что ли?».

Само собой у Плехова вдруг вырвалось:

— Вотэ… Дринк, плиз!

«Ого! Это чего это со мной? Почему на английском?».

Девчонка взвизгнула от неожиданности, даже чуток подпрыгнула на месте и прижала ладошки к щекам.

— Дринк… Пли-и-из, — снова прохрипел Плехов.

Девушка, впрочем, быстро опомнилась, кивнула и, схватив какую-то кружку, принялась поить сновидца. Поила, надо признаться, плохо — торопилась, судя по всему. Вода проливалась мимо рта болящего, текла ему на грудь, на его лежбище. А девчонка все моргала растерянно, не отрывая взгляда от лица Евгения. Когда же он закашлялся, то она снова подпрыгнула и выскочила за дверь комнаты.

«Вот же… Коза!».

От кашля снова заломило голову, болью обожгло виски. Пришлось закрыть глаза и постараться успокоиться.

«Не напился же. Только губы и рот смочил. Зато всего облила, коза-стрекоза!».

Через пару минут где-то рядом затопали, заговорили громко и вроде бы удивленно.

«Странно! Английский. Причем какой-то странный английский: с таким акцентом где могут разговаривать? Да, выговор какой-то… Очень странно!».

В комнату завались сразу несколько человек: невысокого роста усатый старик, хмурого вида, с сурово поджатыми губами; паренек лет шестнадцати-восемнадцати, светловолосый и загорелый чуть не до черноты; какой-то мужчина, который остался у дверного проема. Из коридора выглядывала еще девчонка, но не рыжая, для разнообразия, не иначе. Рыжая, как раз-таки, прибежала назад первой.

«Пострела!» — неодобрительно хмыкнул про себя Евгений.

Дед смотрел на Плехова молча, а парнишка, явно взволнованно спросил у больного:

— Кид… Кидди! Х-м-м… Гюнтер, ты как себя чувствуешь?

«Гюнтер? Какой, на хрен, Гюнтер?! Кид, Кидди… Это что такое происходит? Что за сумасшедший дом?».

Было отчего опешить… Если Кид, то это же — ребенок по-английски? Тогда — почему Гюнтер? Это же немецкое имя!

«Все смешалось в доме Облонских! Как вопрошал как-то Пуговкин: «Это чего в моей камере происходит?!».

Не придумав ничего иного, находясь в полнейшем замешательстве, Плехов осторожно покашлял и снова проскрипел:

— Дринк, плиз…

Девчонка, видимо, успокоившись немного, или же из-за присутствия других людей, напоила его в этот раз куда как аккуратнее. Переведя взгляд на застывших в комнате, Евгений спросил:

— Где я?

Причем спросил уже осознанно, сам. Получилось поэтому — по-русски.

«Немая сцена! Занавес!».

Плехов лежал на кровати в своей комнате.

«Вот так-то, блин горелый! На кровати и в своей комнате, ага!».

Прошло два дня с его первоначального прибытия в этот мир нового сна. За это время много что произошло. Хотя все в мире относительно: для него произошло много, а для кого-то, даже вроде бы и близких этой тушке людей произошло всего одно событие: Гюнтер Кид Майер пришел в себя.

Да, да! Именно так: Гюнтер Кид Майер. Вообще-то, если совсем официально: Гюнтер Александр Майер. Ну, положим, Александр — это сейчас, в его возрасте, совсем лишнее, мордой лица не вышел пока что. Но в церковной книге, в той, что хранится в лютеранской кирхе в городке Кристиансбург, округ Монтгомери, штат Вирджиния, записано именно так. И от роду этому телу всего четырнадцать лет.

С самого начала Евгению пришлось включать «тут помню, тут — не помню», ибо растерянности его не было предела:

«Вот же… Сериал, сериал! Какой, к черту, сериал, если третий «сон» — и все время разный!».

Хотя, признаться, второй сон был изрядно продолжителен по времени. Продлившись в реале восемнадцать с лишним часов, он дал возможность сновидцу прожить в теле Плещеева почти четыре года. А это было очень немало!

Однако Евгений полагал, что данный сон продлится и далее, а оно — вон как вышло. И пусть Зацепина успокаивала его, что продолжение «сериала» пусть не сразу, но обязательно будет в будущем, тем не менее сейчас Плехов был на нервах.

«Якорь, якорь! Какой, к черту якорь? Этих якорей мало, что ли, было разбросано в предыдущих снах?! И что-то эти якоря не сработали!».

К тому же, в отличие от предыдущих его приключений, память реципиента возвращалась очень нехотя. Порой мелькало в голове что-то, что можно было опознать так или иначе, но сейчас оставалось только надеяться, что со временем все встанет на свои места.

В тот день, когда он пришел в себя, уже ближе к вечеру, к месту его нынешнего обитания прибыл местный доктор. На Айболита доктор похож не был, скорее уж — на доктора Москвина: был он такой же невысокий, склонный к полноте «живчик» с румяными щеками, улыбчивый, но с холодными, изучающими глазами рептилии. Было доктору на вид лет пятьдесят, чуть более или чуть менее.

Из разговора доктора с дедом Гюнтера Евгений понял, что изначально этот эскулап давал самые неблагоприятные прогнозы по поводу дальнейшей судьбы мальчишки. И сейчас доктор был весьма удивлен, что парень не только не умер, но и вполне себе собирается выздоравливать — по крайней мере, приход его в сознание об этом явно говорил. Доктор тут же «успокоил» деда, что так частенько бывает: перед смертью больному вдруг становится лучше. Но ненадолго, имейте это в виду, герр Майер! На поджатые губы старика и желваки на скулах, доктор обратил внимание не более, чем на пролетевшую мимо окна птичку. Или, как вариант, на ржание лошади где-то неподалеку.

«Такая вот терапия словом!».

— Мальчик! Ты слышишь меня? — наклонился «врач-шарлатан» над постелью больного.

— Да, сэр… — прошептал Евгений.

— Как ты себя чувствуешь? Что у тебя болит? — начал опрос врач.

— Голова… Очень сильно болит. Спина тоже, но меньше!

— Ну так это — нормально! — жизнерадостно заявил доктор, — Мало кто может похвастаться таким везением — размозжить голову о камень, отбить спину… Кстати! Ты чувствуешь ноги и руки? Попробуй пошевелить ими.

Плехов демонстративно пошевелил ступнями, пальцами ног, потом подвигал руками. Пока — еле-еле, так как любое движение отдавалось резкой головной болью.

— Я же говорю — невероятно повезло: и позвоночник остался целым! — снова возопил доктор-жизнелюб.

— Сэр! Может быть, тогда отвязать эту доску, что под моей спиной? Очень уж давит она… На спину давит, лежать жестко. И голове больно лежать на твердом, — прошипел сновидец.

Доктор пожевал губами, подумал:

— Не рекомендую! А вдруг позвоночник хоть и не сломан, но поврежден? И лежание на мягком может повредить его сильнее?

«Блядь! Где логика? Проверил же, что руки-ноги шевелятся?! А на жестком лежать — оно лучше для здоровья, чем на мягком? Лепила, блин! Врач-вредитель!».

Потом доктор зачем-то проверил горло пациента. Ага, прямо вот: высуньте язык и скажите: «А-а-а!». Поцокал языком, оттянул веко мальчишки, присмотрелся:

— Герр Майер! А какого цвета глаза были у вашего внука прежде?

Старик пожал плечами немного растеряно:

— Голубые, вроде бы… В мать у него глаза были. Точно — голубые!

— М-да… — доктор снова всмотрелся в больного, — Странно! А вот сейчас правый почему-то — зеленый! Хотя… Глазные яблоки у него сейчас затекли кровью, может, поэтому цвет изменился? Ладно, понаблюдаем дальше.

Дед подал голос:

— Я помню, у нас в эскадроне случай был: гусару одному по голове банником перепало изрядно. Так вот, у него тоже цвет глаз изменился: один остался прежним, а другой цвет поменял. С коричневого стал зеленым.

— Да? Ну что же… Я тоже что-то подобное слышал! — неуверенно пробормотал служитель Асклепия.

От вдруг навалившейся усталости глаза Плехова… Тьфу ты! Гюнтера, конечно же. Стали закатываться, и он плавно отошел ко сну. Сквозь дрему он еще слышал какое-то бурчание деда, ответы доктора, но смысла уже не улавливал.

На следующее утро он проснулся от громкого стука входной двери комнаты. Приоткрыл глаза…

«Ага! Это снова та рыжая!».

Минутой позже в комнату заглянул давешний светловолосый парнишка:

— Гленна! Мы с дедом будем у конюшни. Ты, если что, крикни нам!

— Топай уже, Генрих! — отмахнулась от него девчонка, — Думаю, с вашим Кидом ничего плохого уже не случится. У него, как у кошки — девять жизней!

Парень засмеялся, но тут же осекся:

— Получается, уже восемь! Я так испугался за него, что чуть не обделался прямо на месте, там у ручья. А потом еще и дед вожжами всю спину исполосовал!

И опять девчонка оказалась равнодушна к страданиям ближнего:

— Не удивлюсь, если на самом деле ты все-таки обделался. И вообще — старый Майер мало вас порет. И тебя, и Кида. Еще бы и этому Киршбауму наподдать не помешало бы!

На этом общение парня с девчонкой подошло к концу. Тот отправился восвояси, а рыжая уселась на стул и принялась болтать ногами.

— К-х-х-а… Гленна! Подай попить, пли-и-и-з…

Рыжая вздрогнула от неожиданности, но, подхватив кружку с тумбочки, напоила больного.

— Ты как, Кидди? — а вот сейчас ее голос был более участливым, без издевки.

— Хреново, рыжая! — ответил Евгений.

«Да что опять-то? Гюнтер же меня зовут. Здесь, по крайней мере!».

— Я тебе сколько раз говорила — не называй меня рыжей? — голос Гленны стал подчеркнуто строг.

— Что же поделать, если солнышко тебя так любит? — примирительно протянул Гюнтер, — Разве же это плохо, когда солнце так любит человека?

— Да? — голос девчонки прямо-таки сочился сарказмом, — Все ирландцы рыжие! И, судя по их жизни, что там, на Родине, что здесь, в Америке, непохоже что-то, чтобы их кто-то любил!

— Сама же знаешь: пастор, то есть ваш падре, говорит, что кого бог любит — на того он насылает испытания! — «Насколько помню, почти все ирландцы-переселенцы в США — католики!».

— Что-то ты о боге заговорил, Кидди, — вновь съехидничала Гленна, — Прямо как моя мать. Может, ты решил в пасторы пойти учиться?

— Не… Я не могу быть пастором. У них же этот… Обет безбрачия. А мне девушки нравятся.

Последнее заявление Гюнтера, похоже, было чем-то из ряда вон, потому как рыжая, моргнув, пораженно затихла, а потом протянула:

— Да уж… Видно, и впрямь ты сильно головой ударился, о девушках заговорил! Ты же… Ты прежде никогда… Да и мал ты еще, об этом говорить.

— Да ладно тебе — мал, не мал! Вот скажи мне лучше… А сегодня какое число?

— Седьмое сентября. Уже неделю все в школу, в Кристиансбург ездят. А ты вот — валяешься, пропускаешь…

— Седьмое сентября, — как будто посмаковал это Гюнтер, — А год какой?

Девчонка опешила:

— Так это… Одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмой! Какой же еще-то? Ох и сильно же ты башкой стукнулся!

— Ладно! Сама сказала — у меня жизней, как у кошки. А что… Вот что есть — то есть: что-то у меня с памятью плохо. Что-то помню, а что-то нет. И, как мне кажется, того, что не помню — намного больше того, что помню…

Рыжая испуганно смотрела на него:

— Как же ты теперь?

— Да как, как… Как-нибудь! А что делать-то? Я долго тут валяюсь?

— Четвертый день уже, с того часа, когда тебя эти двое придурков от ручья притащили.

— А эти два придурка… Это — кто? — вот так ненавязчиво пытался прояснить хоть что-то Гюнтер Кид.

Гленна усмехнулась:

— Известно — кто! Братец твой заполошный — Генрих, и дружок ваш закадычный — Пауль Киршбаум.

— Вон оно как… А чего мы на том ручье делали?

— Так охотились же вы! На оленей пошли. Сам же знаешь: там, на Оленьем ручье выход на водопой у оленей. Вот вы туда и пошли рано поутру. Точнее, еще ночью. А потом, уже к обеду ближе, эти двое тебя и притащили. А отец мой, с Лиамом потом сходили, оленя принесли да разделали его. Все ж таки оленя-то вы добыли…

«Нет, ну это же логично, да: олени на Оленьем ручье. Тут ничего странного. А вот то, что пацаны… Почти дети! Сами пошли на какой-то ручей охотится на оленей — это как? Хотя… Какие они дети? США, фронтир и все прочие прелести! Тут и индейцы наверняка где-то поблизости бродят. Так что не дети они уже, а взрослые мужчины. Ну, почти взрослые мужчины! Надо как-то в знаниях прибавлять, если с памятью хреново. И вот тут — рояль в кустах — вот эта, похоже, болтливая девчонка. Надо ее как-то… Раскручивать! Не, не на секс…

Гюнтер, прикрыв один глаз, сквозь ресницы другого, оценил сиделку-собеседницу:

…Лет… Четырнадцать ей. Может, на год старше. Худая, но довольно высокая. Ножки вон — длинные и ровные, мускулистые: сквозь тонкую обветшалую ткань платья, почти как через марлю все видно. Но стоит признать — ножки ничего так. Мясца бы на них нарастить… Отставить, блин! Так что — не, вовсе не на секс раскручивать, а на информацию!».

Исподволь, очень осторожно, Евгений начал опрос. По секрету — только никому-никому! Он признался рыжей, что вообще плохо все помнит, но надеется, что с ее помощью восстановит память. Так что пусть Гленна не удивляется, если его вопросы будут несколько нелепы. И в который раз уже убедился, что рыжая — болтушка еще та.

«К тому же, либо глуповата… Или скажем так — умом не блещет! Либо какая-то бесхитростно простая. Святая простота, да!».

Девчонка принялась трещать, что твоя сорока. Стоило лишь поправлять ее, изредка направляя в то русло, что в данный момент интересовало Гюнтера более всего. И — слушать, слушать, слушать!

«Так, значит… Вирджиния. Что я вообще об этом помню? Это, пожалуй, самый первый штат — колония Англии на земле Америки. Да, да! Кто-то скажет, что, дескать, Новая Англия, отцы-основатели и все такое прочее. Только те пуритане, что приперлись сюда несколько севернее на «Мэйфлауэре» — это лет на двадцать позже было. Эх, с самого начала история «Пендосии» зиждется на вранье, да! Х-м-м… У них и потом все шло по нарастающей.

Так, Вирджиния. А что я знаю про Вирджинию? Ну, старый штат на восточном побережье Северной Америки. Назван в честь Королевы Англии. А почему — вирджинс? Так, вроде бы, королева та была девственницей. Правда, некоторые историки впоследствии удивлялись такой подаче, ведь по их данным, сия леди в жизни ни в чем себе не отказывала, в том числе и в плотских утехах. Ну пусть будет — девственница! Что еще? Ах да! Вирджиния — штат, на территории которого разворачивались все сражения Гражданской Войны Севера и Юга. Восточный театр военных действий. Нет, на Западе американцы резали друг друга с не меньшим ожесточением, а, возможно, и — с большим! Только вот по численности армий все же никак не дотягивали до событий на востоке. Так что после войны Вирджиния еще долго была в развалинах. Так-то весь Юг был в развалинах, но Вирджинии досталось в особенности.

А сейчас год, стал-быть, 1858. М-да-с… Угораздило же вас, батенька, попасть… Нет, не как Чацкий — с корабля на бал! Здесь все куда хуже: из задницы Кавказской войны в полную жопушку войны Гражданской, американской. Это же через три года, не так ли? И четыре года кровавейших событий. Да что там — четыре года? Это четыре года только войны, а потом еще десять лет так называемой Реконструкции Юга, фактически — оккупации и разграбления южных штатов!».

Новоявленный Гюнтер слушал трещание рыжей Гленны, поддакивал, когда считал это необходимым, а сам параллельно раздумывал, что же ему предпринять? Если та война, на которой он был корнетом, а потом и подпоручиком, и поручиком Плещеевым, была ему хоть не сильно, но все же близка — история родной страны все же, то здесь… Варианта просматривалось два: либо как здесь говорится: «ГоуВест!», то есть — «Вперед, на Запад!», и там отсидеться… Либо — самоубиться на хрен и не мучиться! Ибо отсидеться и там вряд ли выйдет. Разве что в каком-нибудь Орегоне, где белых людей, а, стало быть, вопросов: «Ты, парнишка, за кого — за красных али за белых?».

«Тьфу ты! Конечно — за янки или за дикси!».

Таких вопросов можно было не особо опасаться. Да, белых там сейчас было очень даже немного. Но вот как там с индейцами дела обстоят?

«И ведь глухомань там дичайшая! Там даже в двадцать первом веке было не сильно людно, а сейчас… Эх, закон — тайга и прокурор — медведь!».

Это же только в вестернах так все красиво — благородные разбойники… Или не сильно благородные, но тоже в чем-то симпатичные люди, а против них, конечно же, герой-одиночка. Пиф-паф! Все разбойники убиты, общественность рукоплещет, красавицы выпрыгивают из панталончиков. И все: имя героя — на скрижалях истории! По крайней мере — истории Соединенных Штатов.

На самом деле, там все было грязно, некрасиво, воняло дерьмом и мертвечиной.

«А может, хватит интеллигентских соплей, а? А то ты куда-нибудь попадал, где райские условия, эдемские сады и море красоток разной степени безнравственности? И где вокруг мужчины — спокойные джентльмены, интересные собеседники и вообще — благородные люди. Да, да… Как же! А такое вообще когда-нибудь и где-нибудь было? Это еще хорошо, что не угораздило попасть на фронты нашей Гражданской войны, когда обязательно нужно сделать выбор: ты сюда, или… Вон туда, да-да, к стеночке, чтобы пули далече не летели!

«Может, скажет кто — мол, климат здесь не тот… Нет, может скажет кто — можно же и отсидеться в стороне, не так ли? Не принимать участия в братоубийственной бойне! Ага… Таких «хатаскрайников» лупили что красные, что белые. Не специально лупили, мимоходом. Извините, так вышло!

И что — смиренно смотреть, как у тебя выворачивают карманы «социально близкие», молиться, чтобы в живых оставили, и чтобы спутницу твою не утащили в подворотню, где разложили бы на грязном, заплеванном и зассанном снегу. Или как последний хлеб изымают «комиссары в пыльных шлемах», обрекая твоих детей на голод и смерть?

А чем лучше если, перекатывая папироску из уголка рта в другой угол, поплевывая через губу, некий абстрактный «золотопогонник», «офицерик, мышь полевая», усиленно грассируя, заявит, что, дескать, ваш дом, уважаемый, нам нужен для организации узла обороны, а вы, милейший, ступайте прочь и не возражайте! А то ведь мы может счесть ваши возражения, как сочувствие большевикам, разберемся по законам военного времени и вздернем вас — высоко и коротко! А супругу вашу, такую симпатичную, или дочь, как вариант, реквизируем на время, для создания комфортного времяпрепровождения господам офицерам, защитникам Родины!

«За Русь — единую и неделимую! Гип-гип — ура!».

Скажете, что такое невозможно? А какое невозможно — первое или второе? И то и другое — очень даже возможно, да и бывало неоднократно в реальной истории. Просто нужно историю, тем более — своей страны — знать лучше и не закрывать глаза на неприятные моменты. И, тем паче, не примыкать всей душой к той или иной стороне, ибо и с той, и с другой — святых не было по определению. Не время было для святости!

Здесь я подразумеваю: не примыкать к любой стороне, если дело касается исследования истории, и никак иначе. Для современников-то… Для современников все же примкнуть к тем или иным, было проще и эмоционально понятнее. А там уж как повезет! Ведь была возможность у белых победить, была. Но! Склоки и дрязги их, нежелание и неумение договариваться с потенциальными союзниками, низкий уровень горизонта анализа и планирования, да что там — простой и унылый снобизм, чванство… Все! Кина не будет, электричество кончилось. Пожал-те бриться! Ну и кто им, в таком случае, доктор? Сами себе злобные Буратины!».

«Так! Что-то я отвлекся… Что там щебечет моя рыжая Ариадна, что выведет меня из лабиринта беспамятства? Ага… Ну, это местные новости. А кто у нас — задавака Марта? Ах, сестра моя двоюродная, вона чё! Да понял, я понял, что она придет присмотреть за мной ближе к вечеру, после дойки коров!».

Получалось, что здесь, в доме на земле, принадлежащей старому Карлу Фридриху Майеру, проживают…

«Блин! Они тут что, как в той сказке про терем-теремок друг на дружке живут? Я уже сбился считать, сколько у меня здешнего тут родственников! Хотя, вот же — у меня своя комната, пусть невеликая, но — своя! Значит, места всем хватает, не так ли?».

Выходило, впрочем, что старый Майер имеет здесь два дома, соединенных между собой переходом, в котором располагается общая кухня и столовая.

«Так. А семей здесь, выходит, проживает две: одна, совсем небольшая — непосредственно Карла Майера, а во втором доме, что размерами побольше, живет семья его младшего брата, Иоганна. Вот та семья — воистину большая! Ладно, эти подробности так просто не усвоишь — кто там кому и кем приходится и какого они, эти родственники, возраста. Что-то там и правда — многовато младших Майеров получается! Вот только понял, что Марта эта, которая задавака, что придет подменить Гленну, внучка Иоганна, то есть сродная сестра моей новой тушки. Так… А кто сама Гленна? Она же ирландка, а Майеры — немцы!».

Стало чуть более понятно: семья ирландцев Келли, к которой принадлежит и Гленна, — это арендаторы участка на землях деда. Живут они неподалеку, вот дед, после несчастья с внуком, и подрядил Гленну присмотреть за больным и поухаживать, если бог даст, и Гюнтер пойдет на поправку. Родители Гленны были поначалу против: у самих работы непочатый край, но Карл посулил по доллару в неделю, и те согласились: для бедных арендаторов и доллар — неплохие деньги. Но вот Гленне все же нужно отлучаться в течение дня — помогать матери по хозяйству. Ну и на ночь, не останется же… Тут девчонка хихикнула и чуть покраснела, что на ее лице, покрытом веснушками чуть менее, чем полностью, смотрелось забавным. Не останется же девушка на ночь в одной комнате с парнем!

— Хотя какой еще из тебя парень?! — обидно для Гюнтера усмехнулась рыжая.

В ответ на этот демарш Гюнтер посмотрел на девчонку так, как умел смотреть на дам поручик Плещеев. Рыжая вновь залилась румянцем:

— Вот еще… Не успел подрасти, а уже нахал-нахалом! — возмутилась она, отводя взгляд, — Это точно Киршбаум на вас так влияет. Сам — оторви да брось, и приличных людей такими же делает.

Которое уже упоминание некоего Киршбаума, да еще в такой ипостаси, утвердило Гюнтера в желании посмотреть, что там за исчадье ада? Скорее всего, парнишка сказал пару неумелых комплиментов девице, и вот уже — нахал и развратник.

Но память, кстати, подкинула воспоминаний, и получалось, что нет, не сильно-то Гленна преувеличивает. Пауль этот был младшим сыном соседа, довольно крупного плантатора. Круг общения сына местного богатея был невелик по причине удаленности от им же подобным, и потому вынуждено ограничен Майерами, то есть внуками старого Карла. Ну а младший сын богатого человека, он же по определению избалованный засранец, не так ли?

«Хотя память Гюнтера подсказывает, что Пауль в повседневности был вполне нормальным пацаном. Ну, несколько хулиганист, это — да! Непоседлив? Тоже верно! Избалован? В общении между мальчишками это не так заметно. Некоторые «заносы» Пауля, по причине статуса его папани, были исчерпаны самими Майерами давно — еще в пору босоногого детства. То есть, в одиночку Пауль поколачивал то Генриха, то Гюнтера, но, собравшись вместе, «в силах тяжких», пара Майеров регулярно одерживала верх над младшим Киршбаумом, чем постепенно и отвадила Пауля вести себя с приятелями и даже впоследствии — друзьями — неправильно. Надо отдать должное: папаша Пауля в таких случаях старался держать нейтралитет, а если и устраивал разборки, то поступал объективно и сына не выгораживал!».

Тонкости перипетий семьи Майеров следовало узнавать у задаваки Марты — все же некорректно расспрашивать о подобном постороннего человека, то есть Гленну. Девчонка, которой он задал вопрос о степени секретоносимости Марты, нехотя признала, что та, при всей своей заносчивости, секреты хранить умеет. То есть, о том, что Гюнтер потерял память, никому не расскажет. Скорее всего.

«Да мне-то и нужно всего пару недель этого секрета. Думаю, память начнет возвращаться, и тогда эти слухи и сплетни сами собой станут неактуальными. Просто сейчас не хочется, чтобы близкие люди смотрели на меня, как на душевнобольного. А кто таков человек, потерявший память? Ну, точно его нормальным не назовешь, не так ли? Посмотрим, что там за Марта, можно ли ее поспрошать по истории семьи Майеров? В крайнем случае, придется таиться и узнавать все постепенно и опосредованно, что, само собой, дольше и менее удобно!».

К моменту «смены караула», то есть к приходу Марты, Гюнтер успел немного поспать: все-таки болтовня Гленны его порядком утомила. Даже голова разболелась от ее трескотни! И пусть сновидец в данном случае был инициатором рассказов и пояснений девчонки, но уж больно она оказалась шумной.

«Эмоциональная девочка!».

Гленна успела покормить мальчишку бульоном с ложечки. Киду хоть и было до крайности неудобно, но и впрямь ложку в руках он толком держать не мог — руки тряслись и ходили ходуном. Самой девушке, похоже, это доставляло даже некоторое удовольствие: очень уж мордашка у нее была в этот момент ехидно-довольная. После кормежки на него накатила волна слабости, но такой, довольно приятной слабости. Потянуло в сон, потом мелькнула мысль…

— Гленна! А как я все эти дни… Ну-у-у… Под себя, что ли, ходил? — Кид почувствовал, как щеки обдало густым румянцем стыда.

Девушка засмеялась, а потом, тряхнув косами, бесхитростно и не очень-то деликатно ответила:

— Ну да, было! Меня же твой дед и для этого нанял. Не просто присматривать за тобой, но и в таких случаях ухаживать.

Рыжая внимательно посмотрела на красного как помидор Кида и не очень ловко успокоила:

— Да ты не стесняйся. Что в том такого? Я и с Коннором нянчилась, когда он маленьким был…

Гюнтер уже знал из болтовни девчонки, что Коннор — это ее младший брат, которого она старше ни то на три, ни то на четыре года.

— Да и отец, когда сильно болел, чуть не полтора месяца лежал, не вставая. Тоже я за ним ухаживала! — попросту рассказывала Гленна.

— Все равно… Неловко как-то мне! — пробурчал Кид, — Ладно бы там… Бабка какая-нибудь старая. А вот так — юная, симпатичная девчонка…

На «симпатичную» рыжая ответила довольной усмешкой:

— Да перестань ты! Ну что в том такого — больной же человек, себя не помнит. Да и нечего там у тебя смотреть. Пока, по крайней мере!

Тут она уже фыркнула от души, и, не сдержавшись, расхохоталась.

— Я еще расту, между прочим! — насупился Гюнтер.

— Ну-ну… Растет он! Ну и расти себе. Вот вырастешь…

Что должно было последовать за этим «вырастешь», Гленна не уточнила — рассмеялась вновь, вогнав Кида вновь «в краску».

«Однако! Шутки у них такие… Соленые. А ведь она католичка, должна же быть богобоязненной и глубоко верующей. Или нет? Что я вообще знаю про это время? Ну, что-то знаю, но про реальную жизнь людей сейчас в США — почти ничего! Вот в Российской империи чуть раньше, когда я был в прежнем сне, там всякого хватало. Были люди и истинно верующие, старающиеся соблюдать всякое-разное, но были и куда проще нравами. Так что… Люди всегда одинаковы — плюс-минус лапоть. «Облико морале» оно — такое, странное. В той же России, при внешнем благонравии, до поры до времени вообще бани были общие. Понятно, что это, скорее всего, домашние бани, для своих домочадцев, но ведь были и общие, точнее, общественные? Так что голой задницей, что мужской, что женской там было никого не удивить. Временами «гайки» опять же закручивали, потом они, гайки эти — чуть самораспускались. А в сельской местности — и вообще нравы были проще. Не веди себя подчеркнуто демонстративно и вызывающе — и все будет в пределах нормы.

Это куда позже вдруг часть «знатоков» и «исследователей» почему-то решили, что вся Русь была Святой — от западных окраин до восточных морей. Ну да, ну да… Как же иначе-то? Только вот насколько помню, в том же Артикуле Воинском у царя Петрушки — даже целые главы были по поводу умаления веры православной и вообще — по общественным нравам в целом. А ведь если вопрос не назрел — кто его в кодифицированный источник права включать будет? Сочтут одиночным, случайным вывертом, примут разовые меры, да забудут через десяток лет. Не-е-е-т… То, что Петр включил такие правонарушения в Артикул, как раз-таки говорит, что случаи это были неединичными.

Да и потом… Насколько я помню: при Елизавете и при Екатерине — тоже были какие-то указы и разъяснения по поводу общественной морали и нравственности, по нормам поведения в обществе. Значит, проблемы были, если их приходилось законодательно регулировать?

Ха-ха-ха… Да уж, что Елизавета, что Екатерина были теми еще «регуляторами-моралистками»! Что Лизка… х-м-м… Которая замуж так и не вышла! «Истореги» говорят, что династические проблемы, значит, были. Не хотела, дескать, императрица создавать повод для сомнений в законности престолонаследия. Ага, да-да… А про такое явление, как принц-консорт, они не слышали, да? Захотела бы замуж — вышла бы! Нашли бы и законы соответствующие, и прецеденты. Все бы растолковали придворные правоведы. Но — нет! А вот то ли пять, то ли семь чуть не официальных, всеми признанных любовников Лизоньки за двадцать лет правления — это как объяснить? Нет, с человеческой точки зрения женщину понять можно, тут никаких претензий! Но… Чего ж вы тогда в моралистов играетесь?

Катя — та вообще берегов не видела, прославилась на весь мир. А то! Больше двадцати любовников за тридцать лет! Да, скорее всего, больше их было, куда больше. Там же «екатериноведы» считали только тех, кто смог удержаться в койке императрицы года два-три и более. Орлов, а потом Потемкин — рекордсмены по длительности отношений с «шальной императрицей». И даже так… Мне не очень-то понятно, как можно было продолжать «веселую» жизнь, будучи шестидесятилетней старухой? Вроде бы о вечном пора подумать, но… Еще более непонятно: как можно было ложиться в постель к шестидесятилетней бабке и что-то там про страсть изображать? Это про Зубова, если что.

Почему я об этом задумался? Так, поговорка есть: «Короля играет свита!». Все так, но и обратное явление имеется — в нравах и поступках придворные склонны подражать сюзеренам. А там — как круги по воде! Как говорится, «что крестьяне — то и обезьяне!». И я, в общем-то, не осуждаю все это. Это, как говорится, все свойственное человеческой натуре.

А вот обратная сторона… Разные «святые», пуритане, моралисты, «изобличители общественных язв» и прочие. Они, как раз-таки, были менее понятны с человеческой точки зрения. Это… Это какая-то явная перверсия! Или, что скорее, шизофрения. Там же кого не копни из моралистов, бичевателей и прочих искоренителей — так явные же сумасшедшие! И крови от таких «святых» куда больше получилось, чем от «развратников» и «грешников».

Ладно… Пусть их! Чего-то я развоевался, а мне ведь нужно спокойно лежать, выздоравливать!».

Поспать Гюнтер все же успел. Или, скорее, подремать? Да хоть так, хоть эдак — но немного отдохнул, да. От общения с рыжей ирландкой. Но ее болтовня повлекла за собой очень полезные и интересные последствия: к Плехову стала возвращаться память Гюнтера Майера. Как картинка на фотобумаге, при проявлении. Слушая Гленну, с некоторым удивлением, Кид понимал: да, точно, я это помню! И не просто воспоминания, а связанные с ними «картинки» прошлого. И это было здорово!

Когда парнишка, проснувшись, осторожно потянулся на дурацкой пыточной доске, кто-то рядом хмыкнул. Приоткрыв глаз, Кид увидел ту самую девчонку, которая в первый момент, когда он очнулся, заглядывала к нему в комнату, любопытствуя.

«Ага! Значит, это и есть Марта, сродная сестра Гюнтера. То есть, дочь его дядьки и, по совместительству — внучка двоюродного деда Иоганна!».

— Привет, Марта! — осторожно улыбнулся он.

— Привет! Как себя чувствуешь? — мило улыбнулась девушка.

Марта была немного старше Гленны. Но и выглядела куда как симпатичнее. Плехов даже подумал, что если бы ее принарядить немного по-другому, то девушка вполне была бы востребована как официантка на очередном «Октоберфесте».

«Не совсем прямо: красавица, красавица, но очень милая и… М-да… Очень милая!».

Все достоинства фестивальных официанток у Марты были.

— Как себя чувствую? — задумался Кид, — Не сказать, чтобы совсем хреново, но хотелось бы лучшего.

Его ответ девушку развеселил:

— Ты поменьше бы шлялся с Гюнтером и этим… Паулем, тогда был бы целее! — тут девушка приняла серьезный вид и явно копирую кого-то из более взрослых родственников, попеняла, — Во дворе и на ферме работы невпроворот, а они по горам все бегают, как дети малые!

— Ну кто же знал, что так выйдет? — чуть пожал плечами парнишка, — К тому же мяса хотели раздобыть. Не будешь же сейчас ради куска мяса бычка колоть?

Они еще немного пообсуждали перипетии добычи даров леса, а потом Гюнтер, откашлявшись, попросил:

— Марта… Я тебя спросить хотел… Ты можешь мне пообещать, что никому не расскажешь?

Блеснувшие глаза ее явно указали на резко возросший уровень любопытства.

— Нет, нет… Пока ты не пообещаешь мне, что никому не расскажешь, то я даже начинать не буду.

Марта, широко распахнув серые глаза, прижала руки к груди и горячо пообещала.

«А вот руки так к груди она могла бы и не прижимать. Ни к чему это… Здесь есть, чем гордиться, в отличие от худышки Гленны!».

Медленно и печально, постоянно жалуясь на головную боль, умирающим голосом, Гюнтер признался Марте в полной потере памяти. Вызвав еще большее раскрытие глаз и испуганный «ах!».

— Нет, доктор сказал, что это временно и память обязательно вернется. Да она уже и возвращается, только… Только мне нужно помочь. Могу я тебя попросить о помощи?

— А что я должна сделать? — горячо прошептала Марта.

«Гусары — молчать, мля!».

— Просто я буду тебя спрашивать, а ты мне отвечать. С самого начала. Память возвращается отрывками. Вот так прямо: я что-то слушаю, и она возвращается…

— Хорошо! Что ты хочешь, чтобы я рассказала? — девушка была воодушевлена возможностью помочь «близкому своему», а потому подвинула стул, на котором сидела, поближе к кровати пациента.

— Расскажи мне о нашей семье, о Майерах…

«Ну что сказать? М-да уж… Впору сагу писать: «Сагу о Майерах»! Хотя, я думаю, в это время такие саги можно писать о каждой третьей здесь семье, если не о каждой второй!».

Жила-была в конце восемнадцатого века семья Майеров. Где жила? В Северной Померании. Есть маленький городок Вольфгаст на побережье, вот там и жили. Владели небольшим участком не самой плодородной земли, но бо́льший доход получали от ремесла: Майеры, несмотря на фамилию, были бондарями. Хорошее ремесло на берегу моря — бочки рыбакам нужны всегда. Селедку чтобы солить и продавать ее разным купцам. Про прадеда Марта ничего толком не знала — ни дед Иоганн, ни дед Карл особо о своей жизни в Германии не рассказывали. А бабушки: и бабушка Марты, Гретта и ныне покойная бабушка самого Гюнтера — Амалия, были вовсе не из Померании и ничего о том рассказать не могли.

Ну да, ладно. Было в семье Майеров два сына. Хотя… Тут Марта была не уверена — может, и больше детей в семье было, но история о том умалчивает. Может, померли в детстве или отрочестве, а может, и вовсе их не было? Старший сын Карл, одна тысяча семьсот восемьдесят восьмого года выпуска и младший сын Иоганн, что был младше на пять лет.

«Скорее всего, был и еще кто-то — слишком уж разбег по возрасту изрядный. Но… Нет, значит — нет!».

Все шло своим чередом, пока старший Карл, бестолочь и непоседа, в 1803 году не сбежал из дома. Не нравилось ему такое житие, скучно ему было, видите ли! Ну, сбежал и сбежал, чего в жизни не бывает. Как говорится, «помер Никодим, да и хрен с ним!». Но через некоторое время Карл объявился. Не сам объявился, а слухи о нем до Вольфгаста дошли. Обретался, стал-быть, прощелыга, не где-нибудь, а в прусских гусарах Смерти. Вот что выкаблучивает, а?!

И все немирное время начала девятнадцатого века Карла Майера так и носило по всей Европе: он воевал вместе с русскими с Боней-корсиканцем, потом — с Боней-корсиканцем же — уже против русских, потом — снова с русскими против того же Бони!

Да уж… «Туда ехали — они гнались; сюда едем — за ними гонятся! Какая интересная жизнь у людей!».

В родительском доме блудный Карл объявился лишь в 1815 году. Весь из себя красавец мусчина: ментик-доломан, мохнатая шапка, сабля. Израненный был как тот драчливый кот, но бодрый — усы торчком, глаза горят. Весь из себя и желает продолжения банкета! Однако старушка Европа погрузилась в долгожданный мир и принялась зализывать раны.

«Ну, это же скучно, господа!».

На ту беду… Нет, не Лиса, хотя… Если и Лиса, то толстая, полярная! Где-то далеко-далеко, в стране Тумбо-Юмбо рванул вулкан. Да не просто рванут, хиленько так, что было больше похоже на старческий «пук», нет! Рванул по-молодецки, на весь рубель! И европейцы, хоть и не знали в большинстве своем о той «тумбе-юмбе» и вулкане, но ощутили последствия в полной мере. Пыль и смог были настолько велики в количестве (и в качестве!), что в Европе два года подряд — лета не было вовсе! Отсюда — холод, голод и прочие «прелести» бытия.

Но гусар смерти Карл все же был не так прост: он был по-немецки прижимист, не глуп и изрядно запаслив. На заработанные гроши… Ну да, а то как же — не награбленные же?! Он сгоношил младшего брата бросить тут все и податься — куда? Нет, не к девкам! Тут Карл действовал в полном соответствии с инструкцией: «Время разбрасывать камни и время собирать камни!». То есть, время разбрасывания уже прошло, пора думать о будущем! Уговорил он Иоганна, быстренько они охомутали заранее выбранных девиц… Не поленились же в Мекленбург скататься, а?! Да. Так вот, охомутали они девиц, значит, продали то болотце, которое еще недавно называлось земельным участком, продали семейный бизнес…

«Не упомянул: родители Карла и Иоганна преставились куда раньше, так и не дождавшись возвращения непутевого домой!».

Вот так, в одна тысяча восемьсот семнадцатом году, на пирс порта города Нью-Йорк высадились две немецкие молодые пары: Карл с женой, и, соответственно, Иоганн — также с молодой супругой. Высадились, огляделись…

Деду, который в то время еще таковым не был, в Нью-Йорке как-то сразу не понравилось. Англичан много! И мало того, что англичан, так самого гнусного пошиба англичан — пуритан, то бишь! Правда, в то время пуритане уже не были в большинстве в Нью-Йорке, все больше наезжая из недалекого штата Массачусетс, но и тех, что встретил Карл на новообретенной родине, стало достаточным, чтобы отправиться куда подальше от них.

«Да, пуритане те — ребята неприятные, мягко говоря. Самая главная их черта — они никого не любят, причем, активно не любят, и никто не является для них своим. Англичане-англикане? Не, то не пуритане. Немцы? Вот еще, пусть и тоже — протестанты! Даже квакеры, вроде бы одна из ветвей пуритан — тоже мерзкие твари! Ирландцы? Достойны смерти как богопротивные паписты! Индейцы? Вообще, не люди, а звери двуногие! Убить краснокожих тварей!».

Так, Майеры оказались в Вирджинии, на берегу реки Джеймс, напротив города Ричмонд. Там они даже прожили лет пять, благо «заработанных» Карлом денег хватило на покупку пары-тройки десятков акров земли. Поставили дом, стали выращивать табак, пусть это было и внове для них. Ну и бочки клепать — родовой же промысел, как без него?

«Кстати, там-то Майеры впервые встретили и познакомились с Киршбаумами, нынешними соседями!».

И вот встреча с Киршбаумом-то…

«Получается — это дед того самого непутевого Пауля!».

…и привела к тому, что через пять лет Карл выгодно продал свой земельный участок под застройку каких-то складов и потащил изрядно озлобившееся на него семейство дальше, на Запад.

«А кто бы не озлобился? Сорвал с Фатерланда, приволок куда-то, и только-только начали обустраиваться — снова тащит в неведомое! Ферфлюхте швайнехунд!».

Но те три десятка акров земли у Ричмонда, превратились в три сотни акров земли здесь, в долине реки Шенондоа, у подножия Блу-Ридж, отрогов Аппалачей. Почему? Потому что на тот момент это был именно тот самый Вилд-Вилд Вест! Кому охота тут селиться, если индейцы толпами туда-сюда снуют? Они вроде бы и Договор заключили с белыми, и признали эти земли проданными бледнолицым, но…

«Дорога у них тут проходит: с юго-запада — на северо-восток. И по этой дороге они туда-сюда шныряют: южные идут грабить северных, а немного погодя — северные, с ответным визитом идут в гости к южным. Традиция, освещенная веками! И что ты им сделаешь, этим дикарям?».

Так-то индейцы те были, в основном, мирные. То есть, признавали Договор и белых не трогали, но… Если идет большая толпа мужиков, идет целенаправленно — бить морду соседям…

«За зипунами пошли, ага! Казачки местные!».

То есть, возможны нюансы! Всегда найдется тупой и жадный белый фермер, который за пару выделанных шкур нальет страждущих воинам стаканчик-другой «огненной воды». И — опля — мимо дома следующего фермера уже идет толпа «веселых» краснокожих мужиков. Они целеустремленные, но — «веселые»! А закуски им толком не поставили. А вот корова ничейная пасется. И чтобы ее не взять на закусь? Или вон… Эге-гей! Баба чья-то в лесу бродит! Ну точно же — дикая баба, ничья! А то, чтобы она в лесу бродила? Здесь уже нет леса? Как — нет? Вот же кусты растут! А если кусты — так это уже лес. Стало быть, и баба — дикая! Это не кусты, говорите? А что это? Яблони? Ах вон оно чего! Ну… Уж извините — сами мы не местные, во флоре вашей не разбираемся!

Так что… Да-с, нюансы! Вот когда в тридцатые годы белые решили как-то немного отодвинуть таких буйных соседей, то у деда Карла взыграло ретивое. Услышал старый конь звук боевой трубы! Ну и вместе со старым еще Киршбаумом, и с подросшим Киршбаумом-вторым, принял активное участие в «принуждении к миру», совместно с переселением дебоширов — туда подальше, за Аллегейни! Да-да… Вон туда идите, там потом штат Кентукки будет!

Нет, не втроем они воевали с этими ребятами. Как говорилось в какой-то юмореске: «Там еще мужики подошли, решили присоединиться к веселью!».

«Так-так-так… Шенондоа. Что-то такое припоминается, ага. Первая компания в Шенондоа, вторая компания в Шенондоа… То есть, через три года здесь будет весьма «весело», да? Как я рад, как я рад, что я еду в Ленинград! Блин… И что делать-то? Ладно… Слушаем дальше!».

А дальше слушать было не так интересно. Осели Майеры на землю, вцепились в нее когтями и зубами. Вообще-то, это больше Иоганн вцепился, с супругой. Карл-то вполне был готов поискать место получше, дальше на западе, но… Вокс попули — вокс деи! А попули эти, то есть все Майеры, кроме Карла, чего-то не хотели больше ничего искать. Назревал бунт. И деду пришлось смириться. Смириться, успокоиться, угомониться…

Правда, из трехсот акров земли — чуть не пятьдесят акров были в предгорьях, и там, кроме выпасов, сложно было бы что-то придумать. Ну так Карл и решил: «Да клепайте свои бочки, хрен с вами! А я буду разводить коней!».

Коней дед любил, тут другого мнения быть не может. Он, похоже, вообще коней ставил куда выше людей. Да, коней и оружие!

«Шашка, бурка, конь казачий!».

Оружия в доме Майеров было всегда много. Это, в общем-то, и понятно: фронтир за стенами дома. Это понимали все, но вот у Карла был пунктик. Точнее, два пунктика — кони и оружие. И этими пунктиками он усиленно пичкал сначала детей своих, а потом и внуков.

«Вот же старый милитарист!».

В общем, отпрыски Карла определялись у отпрысков Иоганна как не очень-то приспособленные к мирной жизни люди: «Ни бочку сладить, ни за землей ухаживать!».

«Ну-у-у… Это — вранье! Чего это мы за землей ухаживать не умеем? — мелькнула неожиданно в голове Плехова мысль, — Вполне умеем! Все по хозяйству делаем, не хуже прочих. Это эти… Бондарчуки, которые, кроме деревяшек своих, ничего не видят!».

Евгению стало смешно: ишь ты, как натура Гюнтера возмутилась!

Потом из рассказа Марты выходило, что Майеры, наконец осев на землю, стали, в полном соответствии с заповедью, «плодится и размножаться». Но у Карла «размножаться» выходило как-то не очень.

«Прямо — Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его…».

У Карла Майера последовательно родились сыновья: Александр…

«Это, выходит, батя Гюнтера!».

…и Фридрих.

У Иоганна вышло чуть получше: кроме дочерей Гретты и Сюзанны, родился еще и сын — Рудольф. Были и еще дети, но условия жизни, особенно в ее первый, самый трудный период, тяжкий повседневный труд и лишения, и, самое главное — практически полное отсутствие хоть какой-либо медицины, не позволили этим малышам вырасти и повзрослеть.

Второе местное поколение Майеров произрастало уже в более комфортных условиях: и крыша над головой уже имелась, создавая какой-никакой, но комфорт; и с продуктами стало куда проще: свое, фактически натуральное хозяйство, да на благодатных землях и с отличным климатом — какой уж тут голод? Так что жили Майеры хоть и небогато, но крепко, считались вполне себе благополучными фермерами.

«Натуральное хозяйство, да. Но Иванычи вновь принялись за привычный труд, клепая бочки разнообразных размеров, что приносило вполне уверенную копейку…

«Так, надо отвыкать — центы оно приносило, а никакую не копейку!».

К тому же сын Иоганна, Рудольф вдруг освоил мастерство столяра и чуть ли не краснодеревщика! А это, если позволите, совсем другое дело. Это же как плотник супротив столяра! И вскоре количество заказов превысило возможности старшего поколения Иоганнычей. Привлекали даже Гюнтера и его старших братьев. Правда — так, на подсобные работы, заготовок настрогать.

Дед же Карл, будучи верен себе, продолжал возиться с лошадьми, привлекая, опять же, сына Александра и внуков. И пусть Иоганн, а пуще того — его жена Гретта и ворчали, что, дескать, пустая затея, но раз в пару лет деду Кида удавалось продать пару-тройку очень недурственных, выезженных лошадей. Не «квотерхорсы», конечно, но — вполне, вполне. И это сразу приносило в бюджет рода совсем другие деньги. Хорошая лошадь, а не одомашненный мустанг какой-нибудь, которых здесь называли «пони», стоила до ста двадцати долларов. А однажды удалось выторговать аж сто пятьдесят!

Тут Киду пришла пора подкрепиться, и Марта, закончив беседу, упорхнула на кухню, за бульоном для болящего.

Сам процесс кормления вышел неожиданно волнительным. Причем, волнительным как для Гюнтера, так, похоже, и для самой Марты. Нет, поначалу ничего не предвещало, но потом…

Как порой бывает в хорошей парикмахерской: когда мастер-женщина — очень приятная внешне и симпатична клиенту; когда ее мастерство на уровне и когда нет никаких внешних раздражителей-отвлекателей. Постепенно, но довольно быстро, впадаешь в состояние до одури приятного оцепенения: и не сон, и не бодрствование, а… Наверное, это называется — нега. И так хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше. Даже дыхание становится редким и поверхностным, а в голове — приятная пустота и ненавязчивый звон. Только негромкое пощелкивание ножниц и легкие, ласковые прикосновения теплых умелых рук.

Сначала Марта попыталась подвинуть стул поближе, чтобы не заляпать Кида бульоном из ложки. Гюнтер вдохнул запах близкого тела девушки и — пропал!

«М-м-м… Как она пахнет!».

Как может пахнуть молодая девушка? Конечно же — приятно! Пахла Марта солнцем, чуть-чуть пылью, немножко — парным молоком, почему-то ботвой помидоров, и, самое главное — девушкой! Что это за запах, спросите? Да как объяснить-то? Так вот, в двух словах и не объяснишь. Немножко по́том — запах полыни, нагретой на солнце, пряный, терпкий и до одури волнующий. Что было еще в том запахе? Да черт его знает, что еще! Но… Но очень приятно.

Вот и Гюнтер замер, прикрыв глаза и приоткрыв рот. Марта поднесла к нему пару ложек бульона: наваристого, душистого, в меру горячего и очень вкусного. Потом девчонка хихикнула и пробормотала:

— Я так тебя всего закапаю! Ну-ка… Чуть подвинься и убери руку!

И беспардонно уселась на край кровати, прижавшись теплым и крепким бедром к его боку. Это тепло он почувствовал сквозь ее одежду и простыню, что укрывало его. Почувствовал и еле сдержал стон наслаждения: в голове зазвенело, и Кид вовсе перестал дышать.

— Ты рот-то открой, — чуть слышно шепнула девчонка, — Как я тебя кормить буду?

Гюнтер сглотнул слюну, в обилии скопившуюся во рту. Потом в дело пошел бульон. Так он и замер, как кролик, когда рядом чуть слышно шуршит палой листвой рысь…

Сквозь прикрытые ресницы он видел подбородок Марты, которая то прикусывала в усердии нижнюю губку белыми, аккуратными и очень красивыми зубками; то чуть приоткрывала их, высовывая кончик языка — розового и очень приятного на вид. Высовывала, прикусывала язычок, потом этот язычок коротко облизывал губки и снова прятался за ними. А вот выше поднять взгляд Кид не решался, боясь встретиться со взглядом Марты — а ну как поймет, что происходит что-то не то, что для него это не просто кормление?

Рука его, убранная с кровати, замерла вертикально, чуть откинутая в сторону, и довольно быстро затекла. Осторожно, чтобы не спугнуть неги, Кид опустил ее… И попал запястьем прямиком на другое бедро девушки. Марта внимания на это почему-то не обратила. Так и пришлось лежать, боясь пошевелить даже кончиками пальцев.

— Ну вот… Бульон ты съел, это хорошо! — чуть слышно пропела девчонка.

Гюнтер против собственной воли что-то прошептал.

— Что ты сказал? — засмеялась девушка.

— Н-н-ничего…

— Нет, ну ты же что-то сказал, да?

— Я сказал… Я поблагодарил тебя. Просто поблагодарил…

Марта усмехнулась:

— А мне показалось что-то другое!

Собрав волю в кулак, Кид негромко ответил:

— Я сказал, Марта… Что ты очень красивая.

Некоторое время он мог наблюдать за высоко поднятыми бровями девчонки и ее ошеломленным видом. Потом она расхохоталась:

— Ой, насмешил! Ну, Кид! Ох, как же ты меня насмешил… Ты и правда — сильно головой ударился. Смотри-ка ты, наш Кидди научился говорить комплименты девушкам, да?! И в любви мне признаваться будешь?

«Вообще-то… Вообще-то, мое состояние пару секунд назад было таковым, что и признаться в этом смог бы!».

С головой у него были и впрямь большие проблемы, потому как, продолжая улыбаться, девчонка в сомнениях протянула:

— Да прямо там! В любви он мне готов признаться.

«А я что — вслух это сказал? Совсем больной, что ли?!».

Парень смутился, чувствуя, как обильно обдало жаром его лицо.

— Верно доктор сказал, что после таких травм от больного можно ожидать этих… как их там… Неадык… Неадекватных поступков! — Марта все же справилась со сложным непривычным словом.

Гюнтер насупился, но упрямо пробормотал:

— Но ты и правда — красивая!

Девушка подхватила поднос с тарелкой и ложкой, усмехнулась, и, крутанувшись вокруг себя — кокетка — обвиняюще уставила на него палец:

— Ты не забыл, Гюнтер Майер, что я твоя двоюродная сестра? А, ухажер?

«Смеется, чертовка!».

— Двоюродная. Двоюродная, значит — кузина. Я читал где-то, что у аристократов в Европе вполне прилично ухаживать за кузинами! — из упрямства спорил парень.

— Да-а-а? Вполне прилично, чтобы что? Чтобы стало неприличным, да? — засмеялась Марта и резко развернувшись, так что подол юбки подлетел и обвился вокруг коленок, вышла из комнаты, бросив уже закрывая двери, — Сидеть ночью у твоей постели я не буду, Кидди, даже не думай. Спокойной ночи… Женишок!

«И вот что сейчас было, а, ваш-бродь? Это что за мальчуковые мерехлюндии? Так и до поллюций достукаешься. Тоже мне — ухажер! И вообще… С этим кобелизмом надо как-то прекращать. Заруби себе на носу, гусар сраный — тебе здесь четырнадцать лет! Четырнадцать, мать твою! Это… Это… Вообще-то, это печально, да! Тут меня еще лет пять никто всерьез воспринимать не будет. Ни другие люди, ни, что самое грустное, девушки. Тем более — женщины! «Влип, очкарик!».

К тому же Марта права — она же двоюродная сестра! Какие тут могут быть ухаживания? Карл или, что скорее, Иоганн, мигом женилку бараньими ножницами отчекрыжат. И как быть, а? Это что же — наращивать мозоли на ладошках? Ой как не хочется!».

Гюнтер уже явственно вспомнил, что как раз-таки баб, точнее — женщин и девушек на ферме Майеров было куда больше мужчин. Ну, так сложилось по разным причинам. И у Марты есть-таки старшая сестра, Кейтрин, «кобыла» семнадцати лет. Вот та «коняшка», по мнению и самого Гюнтера, и его брата Генриха, и их дружка Пауля Киршбаума…

«Этакие пацанячьи секреты!».

Вон Кейтрин — да, девка в самом соку! Но вредная и глуповатая, с ярко-выраженным глупо-коровьим взглядом. С поволокой эдакой. А еще без причин заносчивая задавака!

Как сказал хвастун Пауль:

— Эту кобылку я бы объездил с удовольствием!

«А может и объездил бы, дай ему волю. Он, Пауль-то, конечно изрядно привирает, но все-таки с женщинами у него уже что-то было!».

А Марта все же — хороша, без сомнения. Живая такая девчонка, может быть не сильно умная, но — хитренькая. И к Гюнтеру относится хорошо, правда, подтрунивает над ним постоянно.

«Но Марте сейчас шестнадцать. А тебе, балбес — четырнадцать! Да и родственники же вы, как ни крути. Это каким придурком нужно быть, чтобы так расслабиться при девчонке? Кстати… Где-то читал, что сейчас английское слово, обозначающее «придурок», «прикол» по-английски, несет в себе совсем другой смысл. А именно: мужской половой орган. Так что, ваш-бродь, вам и за языком тут следить придется плотно. А то… Распушил перья, что перед Гленной, что перед Мартой. Х-м-м… Нет, Гленна тоже девчонка интересная, пусть и не такая симпатичная, как Марта… Сестра она твоя, сестра! Понял, тупиздень? Да, понял, понял: Марта — сестра! Да, а Гленне бы поправиться, чуток тела накопить. Ножки у нее ровные и длинные. Может, через пару-тройку лет она еще и поавантажнее Марты станет!».

Не враз и не быстро вытолкав нехорошие мысли из головы, Гюнтер-Евгений задумался. Спать не хотелось вовсе: то ли дневная дрема прогнала ночной сон, то ли взбудоражен был общением с девчонкой, но — ни в одном глазу! Стоило обмозговать, что ему делать дальше.

Первым делом он проверил свои способности лекаря. Здесь все было нормально: не так, как в мире Айки, но уж и не как в реальности, где сила, казалось бы, была совсем тонкой и как будто резиновой: все никак не давалась толком в руки. Дела с этим обстояли примерно, как у Плещеева на Кавказе. Значит, есть с чем работать!

Он и проверил для начала свое состояние. Оно не то, чтобы не радовало, но… Башка была разбита изрядно, но не это самое плохое. Башку-то он подшаманит, вылечит!

«Недели две, пожалуй, уйдет до полного выздоровления. И вообще, чему там болеть, если там одна кость?».

А вот со спиной были проблемы: видимо, он сильно ударился именно спиной. Правую ногу дергало болью, она саднила и мозжила. Нерв не перебит, но удар был сильным.

«Ладно, и с этим справимся с божьей помощью. Кстати, а что здесь с религией? Тут же, как ни крути — сектант на сектанте сидит и сектантом погоняет!».

Евгению повезло, что дед Гюнтера, Карл, был человеком не сильно религиозным. Лютеранин больше по названию, чем по сути. Так часто бывает с людьми военными, прошедшими и Крым, и Рым. То есть, все семейство Майеров, за исключением оставленных на хозяйстве, каждое воскресенье ездит в Кристиансбург, на службу в кирху. Но Карл ездит больше для проформы, в чем его постоянно упрекает жена Иоганна, бабка Грета. Карл после службы любит зайти в бирхаус, пропустить пару кружек пива, поболтать со знакомыми.

«Кстати, пиво тоже предмет упреков Греты: «Неужто дома нельзя пива выпить? Чего зря деньги тратить?».

«Ничего женщины в этом деле не понимают — какой же интерес пиво дома пить? А поболтать с кем?».

Так что истинно верующими Карла, его сыновей и внуков назвать было нельзя. Да и в семействе Иоганна фанатиков не было, разве что сама бабка, но там уже не фанатизм, а просто старческая придурь.

«Религия в Штатах — вообще интересная тема! Это какое-то сумасшествие, а не религия. Начать с того, что весь этот протестантизм, в том числе и пуританизм, на земле Америки начал вдруг активно размножаться. Причем размножались они явно почкованием, ибо различных ответвлений создалось великое множество. Кого тут только нет! В любой деревне в любой момент может возникнуть новый Мессия, или — на худой конец — новый Толкователь Священных книг. Между собой они, толкователи эти, а также их паства, как правило, не ладят. От отмежевания — мирного или решительного, до прямой конфронтации, буквально — с кровью. Сектанты, блин! Тут как-то с особым уважением начнешь относиться к основным ветвям христианства: православию и католицизму. Последний, кстати, очень даже успешно притесняют и давят все эти «–исты»: адвентисты, иеговисты, моравские братие и прочая пиздобратия. Особенной «любовью» к католикам отличаются именно пуритане. Такой любовью, что католических священников не раз и не два в истории страны попросту линчевали. Хотя не только священников, но и вообще — всех католиков. Одна из причин, почему в Штатах не любят ирландцев, именно в этом. Католики они, паписты проклятые «патамушта»!».

Но что и хорошего есть в Америке — можешь верить во все, или не верить не во что! Никто тебе и слова не скажет, если не начнешь навязывать свое мнение другим. И — да, местожительства все-таки нужно выбирать с условием именно этого. А то тут уже возможны варианты. Но попробуй в России сейчас сказать: мол, атеист я! Х-м-м… Проблемы не заставят себя ждать: от всеобщей обструкции до церковного покаяния. Или — анафемы, обратно же! А подвергнуться анафеме — это вам не цацки-пецки, тут проблема огромного масштаба. Вот вроде был человек, а вот и нет его, для общества. Даже мусульмане такого будут шарахаться, обходя подальше. И даже евреи, во избежание, тык-скыть…

Что еще знал об Америке Плехов? Мало. Вообще мало, а уж тем более — о жизни сейчас, в середине девятнадцатого века. Но! Но вот один период ее истории был для него более или менее понятен.

Начать с того, что случился как-то в жизни Плехова интересный эпизод. Эпизод этот звался преподавателем Уральского государственного университета, доцентом, кандидатом исторических наук Вставским Анатолием Игоревичем. На втором и третьем курсах «универа» читал этот доцент студентам, будущим юристам, курсы: сначала «Истории государства и права зарубежных стран», а потом — «Историю государства и права России». И очень интересно читал, надо сказать! Но для начала «препод» «построил» студентов по стойке смирно, в переносном смысле, конечно.

«Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог!».

Как-то очень быстро выяснилось, что в царстве демократии и свободолюбия, и даже — местами — свободоволия, имеются вот такие сатрапы и тираны. Вставский не бил студентов линейкой по головам, не вымогал взяток, и даже не лез к студенткам под юбки. Но поставить себя смог. Зайти в лекционный зал или аудиторию после того, как туда зашел этот доцент, было невозможно. Будь добр — успевай занять место заранее! Нельзя было разговаривать между собой… Если только — шепотом-шепотом, т-с-с! Нельзя было серфить в телефоне. Нельзя задавать вопросы, пока препод не разрешит в конце лекции. Много чего было нельзя. Вот писать приходилось много: доцент предупредил, что тот материал, что будет давать он, студенты вряд ли где найдут. И вот этого самого материала, если вы подадите его на зачетах и экзаменах, уже будет довольно, чтобы получить «зачет» или «госоценку».

«М-да уж… Хочешь — пой, а хошь — пляши!».

Поначалу «студеры» были возмущены: «Как же так?! Что за деспотизьм?!», но быстро успокоились, потому как в деканате их особо слушать не стали, пожав плечами: «А что вы хотели? Это же — Вставский!». Пришлось подстраиваться, соответствовать… Почему-то тяжелее пришлось девушкам, ха-ха! Нет, как уже было сказано, Вставский даже повода не давал обвинить его в притязаниях на юные тела. Но ведь это — девушки…

«Она-а-а же девушка! И все же — девушка! Она же — очень деликатная! Ей счастья хочется, ей счастья хочется — как побирушке хлебушка. И пусть неброское, да-да, неброское, но платье на себя. Платье — на себя!».

Да, кстати! Еще Вставский вызывал гнев тем, что дал основания подумать, что он… Прости господи! Антисемит! Бывали у него, знаете ли, словечки, шутки и ухмылки…

Потом уже… Когда требования доцента стали привычными и легко выполнимыми, когда Плехов с парочкой своих «универовских» знакомцев смогли найти подход к преподу, оказалось, что нет, антисемитизмом и юдофобией там и не пахнет.

— Ребята! Я вырос на одной лестничной клетке с Коганами и Весниками. С Иркой Коган у нас даже случился роман в старших классах школы. Ах, какой это был роман! — поцокал языком доцент, — Это была моя первая большая трагедия, когда после экзаменов в десятом, родители увезли ее с собой в землю обетованную. Потом со мной в группе «эмгэу» учился Жора Шуфрич, мой приятель. А Борька Хизняк вытягивал и натаскивал нас перед зачетами. Большой умница был этот Борька. А Сонечку Бляйхман… Так, это уже личное, поэтому об этом я умолчу. Так что я хотел сказать? Все упомянутые мной… А не упомянутых в моей жизни было еще больше! Все они были милейшими людьми в личном общении. У некоторых были свои тараканы в голове, но у кого их нет? Так что… Как их судить? В моей жизни плохих русских было, пожалуй, куда больше плохих евреев, если последних вообще удастся вспомнить. Но вот не надо путать отдельных представителей этой нации… С мировой историей этой же нации в целом, ага! Это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Там есть столько скелетов в шкафу, что просто-таки — ой-ц! Поэтому… Не надо об этом. Вы либо не поймете меня, либо…

Именно так Анатолий Игоревич объяснял им, тем студентам, которые смогли найти подход. И таки — да, пиво с доцентом они тоже пили! Хотя чаще все же — коньяк.

Ага… Так вот: когда препод стал вести семинарские по зарубежному праву, начали чуток ковыряться в прецедентном праве, то есть, англосаксонском, да. Ну и ненароком ковырнули интересный пласт истории США, а чего — предмет об этом же, не так ли? И вот тогда Плехов себя почувствовал… Эдаким… Ну, которые с задержкой в развитии. Или же — нет, хуже! Олигофреном, в стадии легкой дебильности. Ибо все, что они ранее изучали в школе… М-да-с… Как все печально-то, а?

Ведь что знает о Гражданской войне в США среднеарифметический житель Европы, и, в частности — России? Ну-у-у… Что прогрессивные северяне, желая освободить негров-рабов из лап злобных упырей-южан, объявили тем войну и, конечно же — победили! А как иначе, если они прогрессивные, а их оппоненты, все сплошь — отсталые, замшелые рабовладельцы. Кто-то еще вспомнит Гарриет Бичер Стоун, с ее «Хижиной дяди Тома». Ну… Пожалуй, что и все. Ах да! Конечно же: Светоч свободы, Абрахам Линкольн, Лучший человек на земле! На тот момент лучший. Потом-то их, этих лучших, было еще много. Честный Эйб, которого проигравшие мерзкие южане, дотянувшись из гроба истории, все-таки убили! Ну, не сволочи, а?

Кстати, примерно так же считает бо́льшая половина и самих американцев. Вот оно как! Значит, что? Значит, все так и было, и по-другому и быть не могло.

Оказалось, что обстояло дело несколько не так. А если еще точнее — совсем все не так было! Как писал «нашефсе»: «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух!». Дух просвещения не подвел: открытие состоялось, но вот было ли оно чудным? То есть — чудесным? Плехову так совсем не показалось.

Начать с того, что единой сплоченной нацией американцы в середине девятнадцатого века не были. И не были они таковой еще долго: до начала двадцатого века — точно. А может быть, и позже — до Второй мировой войны примерно. И американец этого времени, на вопрос: откуда вы, никогда бы не сказал: «Я из США!». Он ответил бы: «Я из Вирджинии!», или «Я из Нью-Йорка!» или еще что-нибудь, но точно не из США. И вообще: до той самой Гражданской и еще лет двадцать позднее, разделение на янки и дикси было разделением по образу жизни, по мировоззрению и культуре. Поколениями люди в США жили по-разному: в разных домах, в отличающихся по укладу семьях. Разное ели и пили, говорили на разных… Пусть будет, диалектах! И говорили о разном, и точки зрения у них складывались свои, очень отличающиеся друг от друга. Помните же: «Бытие определяет сознание!»? Вот-вот — сознание у южан и северян были очень разное.

Перефразируя Киплинга: «Север есть Север, а Юг — есть Юг, и вместе им не сойтись!». Но нет, сходились как-то до поры до времени, пока обе «верхушки» были договороспособны.

Южане больше тяготели к сельскому хозяйству и аналогичному образу жизни. Северяне же… Нет, там тоже были фермеры, а как без них-то? В городах, где мало-помалу развивалась какая-то промышленность, тоже что-то жрать надо. Но была в фермерах Юга и фермерах Севера одна, но большая разница, которую заложила разница возделываемых культур: если на Юге это были чисто промышленные продукты хозяйствования: сахарный тростник, рис, табак и Его Величество Хлопок, которые в совокупности приносили очень неплохие доходы, то на Севере — все больше зерновые, от которых «выхлоп» так себе, с голоду не сдохнешь, ну и что-то на продажу выкроишь. Может быть…

Доходы фермеров Юга и фермеров Севера существенно разнились. А когда так, то возникает очень трепетно лелеемое чувство, у фермеров-северян, хочу заметить: «Вот суки! Жируют там!». Это к вопросу о фермерах.

Но совсем не фермеры играли первую скрипку в решениях руководства страны. Конечно же, нет! Но тут этот нюанс: вот почему даже у людей, со сходными видами деятельности были противоречия, которые потом были своевременно подогреты северной кликой. К примеру, немец-переселенец уже в первом поколении почему-то считал себя в первую очередь северянином, и лишь потом — немцем. Аналогично обстояло и с немцем-фермером Юга.

Договаривались до поры до времени: высший слой Севера, то есть промышленники и банкиры, и южане-плантаторы — «элита» Юга. К слову, опять же, плантаторов, то есть крупных землевладельцев-южан было немного — эдак процентов пять населения. Все они были рабовладельцами — способ хозяйствования диктовал свои условия. Способ хозяйствования и культуры, которые ими выращивались.

Спросите — при чем здесь культуры? Ну как же: если на Севере — посадил пшеницу и забыл до уборки урожая, не переставая, впрочем, молится, чтобы дожди вовремя, чтобы ветров-ураганов не приключилось, или еще какой негоразды. То есть, даже при необходимости нанимать людей для производства работ, неважно — посевная то или уборочная, то только на короткий период.

На Юге же, на табачных плантациях, на сахарном тростнике или же на хлопковых полях — работы не прекращаются практически никогда. От посева саженцев в феврале до переработки готовой продукции — примерно в это же время.

Спросите себя сами: кто у вас будет лучше работать — временный бродяга-сезонник, занимающийся этим делом от случая к случаю, или человек, который занимается привычным делом всю жизнь. Х-м-м… А то и из поколения в поколение. Вот то-то же! Оттого и рабы.

Только если посмотреть, сколько рабовладелец тратил на содержание раба: жилище, одежда, кормежка, то не больно-то много зарабатывали наемные рабочие на фабриках Севера. И разница, опять же: рабовладельцу раб — дорог, это его основное средство производства, не будет рабов — мор напал, к примеру — все! Разорение полное, если финансовую подушку скопить не сумел. Потому южанин не жалел денег на лечение раба, в отличие от фабриканта, которому до рабочего: «Помер Максим, да и хрен с ним!». Потому как корабли постоянно и бесперебойно везут и везут переселенцев в Америку, переселенцев из всех стран, многие из которых, как раз-таки — рабочие!

«И-эх… Ладно! Как говаривала некая мисс, которая сейчас живет не так далеко, где-то возле Атланты: «Я подумаю об этом завтра!».

И Гюнтер уснул…

Утром Гюнтера сначала принялось будить солнце, домогавшееся его сквозь стекла окна. Он мужественно крепился, но сон все же был уже не тот. Потом в его комнату ворвалась эта… Солнцем любимая.

«Ох и шумная же она, ох и шумная!», с неудовольствием подумал парень.

— И тебе доброе утро, Гленна. Только чего же ты так рано вскочила? — пробормотал Кид.

Девчонка опешила, а потом возмутилась:

— Рано?! Это ты называешь — рано? Да все уже часа два, как работают: кто в конюшне, что в загонах для скота, а кто в саду. И только ты тут бока отлеживаешь! Да я уже и мамке помогла завтрак сготовить, и коров подоила и…

Пропуская мимо ушей треск Рыжей, Плехов с ужасом понял…

«Блин! Вот она — сельская пастораль. Это же и мне все предстоит, когда выздоровею. Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие… Житие мое!».

Прислушавшись к себе, Плехов с удивлением почувствовал, что многочисленные работы по хозяйству на ферме для его здешней тушки ничем новым не являются. Гюнтер знал и умел многое, настолько многое, что это было даже диковато для сновидца из начала двадцать первого века. Ну, где бы житель российского миллионника мог получить навыки чистки свинарника? Или обработки посадок табака? Или… Или… Стараясь не показывать вида, Евгений все вспоминал, перебирал все навыки и умения Кида.

«Охренеть! Я что — все это умею? Да ладно! Ну, ладно там… Пилка и колка дров, к примеру. Но умение зарезать теленка или свинью, умело разделать тушу, сняв предварительно шкуру?! Б-у-а… Мрак! Или знания и навыки по объездке лошадей!».

Плещеев, как гусар, был неплохим наездником. Но он был, выражаясь языком реальности — уверенный пользователь, то есть пользовался уже объезженными конями и лошадьми. А здесь… Здесь, в силу предпочтений в бизнесе деда Карла, нужно было уметь и объезжать их. И дело это было не такое уж простое и легкое. А уж сколь продолжительным было это дело!

Объезжали коней долго. Ставили им шаг или рысь, как сказали бы в России. Здесь это называлось «ставить рэк». Необъезженный конь никуда не годился, и цена ему была — полушка в базарный день. Но даже в выездке коней была масса нюансов. Насколько помнил и знал Гюнтер, Карл долго присматривался к лошади и решал — выйдет из нее толк, как верховой или заранее готовить ее к работе в упряжке.

«Мам-м-а мия! Это что — все мне нужно будет делать? Охренеть!».

Попаданец как никогда был близок к провалу. Тут уж и впрямь взвоешь, и вспомнишь, как хорошо быть офицером Русской императорской армии. Ни тебе навоза, ни тебе вспашки полей, ни косьбы сена. Про заготовку мяса и вспоминать не хотелось: в представлении Евгения дело это было противное и грязное…

«Да и животных жалко!».

Но тут же всплыло воспоминание, как его и Генриха учил дед, что жалеть скотинку не надо: когда горе-забойщик вдруг пожалеет животное, умирать и мучиться оно будет куда дольше. Так что — хладнокровно, как бы мимоходом, на автомате выполняя все нужные движения.

«Ну да, убить — как высморкаться!».

Гюнтер ушел в себя, перебирая в уме — что еще он умеет и может. И почему-то вспоминались все больше дела неприятные, вонючие и грязные.

«Х-м-м… Даже подковать коня я, как оказалось, могу. Это дело, конечно, чаще выполнял отец Гленны, Бьорк, или ее брат Лиам, но в подручных у них чаще всего был именно Гюнтер!».

Бьорк, папаша этой рыжей «суматохи», был вообще на все руки мастер. Ну, не совсем мастер, конечно, но мог сделать более или менее профессионально практически все, что делалось на ферме, в том числе — кузнечную работу, если она не была особо сложной.

Для сложной и более профессиональной работы в округе был кузнец из Кристиансбурга, который постоянно объезжал на своей передвижной кузнице все окрестные фермы и плантации, зарабатывая тем самым себе на булку с маслом.

«Да, как говорил дед Карл, Бьорк был весьма ценным «приобретением» для Майеров. Если бы еще и пил поменьше! А то, как минимум дважды в год, ирландец уходил в «крутое пике»: недели по две, а то и по месяцу пил, не просыхая. Но был не совсем уж «без царя в голове»: запои его всегда проходили либо перед началом весенних работ, когда все подготовительные работы произведены, либо осенью — после всей уборки урожая. То есть, знал рыжий пьяница, когда можно, а когда нельзя!».

Поохав и пострашась своего будущего, про себя, мысленно, то есть, Гюнтер прислушался к болтовне Гленны. Шел обстоятельный доклад кто и чем занят на ферме, что уже сделано, и что только предстоит сделать в осенние погожие дни. Было интересно, но и…

«Это может и подождать. А пока… Очень уж невтерпеж!».

Парень постарался ненавязчиво объяснить девчонке, что ему надо. Вот надо и все тут!

Та вполне спокойно стащила с Кида простыню и…

— Нет-нет-нет! Гленна… Давай я сам это… Как-нибудь, — смутившись, предложил он.

— Чего это? А ничего, что я в первые дни все это делала? — возмутилась девчонка, — И обмывала тебя, после того как…

— Лена! Стой! Давай ты не будешь все эти подробности рассказывать! — взмолился парнишка, — Тогда-то я был без сознания, а теперь-то… Куда это делать полагается?

Кид отметил про себя, что сокращение ее имени с Гленны до Лены, неприятия у девчонки не вызвало — значит, так можно. Девушка хмыкнула, но вытащила из-под кровати какой-то небольшой старый кувшин с отколотым горлом:

— Вот… Ну, давай, управляйся сам, если ты не хочешь, чтобы я тебе помогла.

«Смотри-ка! Она еще и обиделась. Хорошо еще, что все предыдущие дни эта тушка ничего не ела, то есть по большому ходить нечем. Только по малому!».

— Лен… Ты не обижайся, но мне и правда очень неловко! — постарался оправдаться Гюнтер.

— Да ладно… Только как ты это сделаешь, у тебя же вон как руки трясутся?

Руки и правда изрядно потрясывались, но не настолько, чтобы не суметь вложить… к-х-м-м… в широкое горлышко кувшина.

— Может, ты отвернешься все же? — спросил парень.

Гленна снова фыркнула и отвернулась, пробормотав:

— Да что я там не видела? И даже в руки брала не раз…

Похоже, что последняя фраза и для нее самой прозвучала несколько двусмысленно:

— Я имею в виду, когда ухаживала за тобой!

«Ишь ты! А покраснела все-таки. О-о-о-х-х… Хорошо-то как. Х-м-м… Надо сказать, что даже в таком возрасте Гюнтеру стыдиться малых размеров не приходится: вполне приличный «аппарат», с учетом будущего роста!».

Самому Плехову было немного забавно, что его нынешняя тушка изрядно смущается всего происходящего. Уж чего-чего, а разных ситуаций, когда женщины овладевали предметом его гордости, было немерено. Но отдавал себе отчет, что:

а) Гюнтер — еще пацан, вряд ли целованный, потому и смущение такое;

б) Все же есть разница в том, когда дама берет его в руки для игры и ласк, и — вот так, для оправления естественных надобностей.

«Тьфу, ты… А она все-таки подглядывала краем глаза, пряча улыбку. Вот же… Юная извращенка!».

— Ну что — все, скромник ты наш? — улыбаясь, спросила Гленна.

— Все! — облегченно отдуваясь, пробормотал Кид.

— Тогда я сейчас принесу таз с водой, оботру тебя, а потом покормлю! — кивнула девушка.

«Оботру? То есть… Блин! Надо как-то набраться невозмутимости!».

Рыжая делала это подчеркнуто неторопливо, явно издеваясь над парнишкой. Но надо отдать должное — обмывала она его очень тщательно, ласково и аккуратно, так ласково, что когда она дошла до…

— Ой! — замешкалась она, — А чего он… Я же ничего особенного не сделала.

Гюнтер торопливо набросил на себя простыню: определенная реакция точно показывала, что парень пошел на поправку, но вот сдержанности ему явно не хватало. Оба действующих лица покраснели и старались взглядами не встречаться. Но через несколько секунд девчонка опомнилась и показательно оживленно заявила:

— Так… Сейчас все унесу, приберу здесь и будешь завтракать!

Плехов, прикрыв глаза, наблюдал, как Гленна убирается в его комнате. Было любопытно. Ну и девчонку он тоже разглядывал, чего уж там. Как уже было сказано, она была довольно высокого роста, но при этом худая.

«Все в рост ушло!».

Поношенное платье порой так облегало ее тело, что поневоле приходилось отводить взгляд — еще не хватало, чтобы простыня вздыбилась. Ведь под простыней он полностью голый! Гюнтер решил отвлечься чем-нибудь другим, к примеру:

«А вот Марта одета куда как лучше. Нет, там тоже нет ни парчи, ни бархата — все сплошь ткани из тех, что попроще. И одежда явно поношенная, но вот такого, как у Гленны, нет. И еще Марта была в пусть потертых и неновых, но башмаках. А Рыжая босиком и явно ей так привычнее. А ножки у нее все же ровные и длинные, и попка хорошей формы. Правда, небольшая совсем. Тьфу ты, мля!».

Кид помнил, что семья Келли появилась здесь лет пять назад. Скорее всего, они были именно из той волны переселенцев, что рванули в Новый Свет на волне беженцев от голода в середине сороковых. Что-то помнилось из рассказов, что поначалу Келли законтрактовались куда-то в Пенсильванию. Лет на пять, кажется, чтобы оплатить переезд. Батрачили. Отчего-то и сама Гленна не любила вспоминать о жизни в Пенсильвании, а уж батяня ее, особенно в подпитии, не стесняясь в выражениях, крыл всяко разно и тамошних квакеров, и пенсильванских немцев.

«Кстати, дед Карл в ответ на нападки на тех немцев не очень-то обижался, лишь посмеивался. Видимо, немцы в Пенсильвании и немцы здесь — это какие-то разные немцы. Опять же, насколько глаголет пробуждающаяся память: мать Гюнтера, ныне покойная, происходила опять же из семьи именно пенсильванских немцев. Была та семья из немцев Лотарингии, вроде бы. И при жизни матери, и тем более, после ее смерти, отношения между Майерами и той семьей были, мягко говоря — не очень!».

Насколько вспомнил Кид, Карл поначалу решил сдать часть земли в аренду Келли, но как-то так вышло, что теперь они были не арендаторами, а больше наемными рабочими. Дед платил и Бьорку, и Лиаму долларов… Вроде бы по пятнадцати-семнадцати. Норе, матери Гленны, меньше, как бы не десять долларов. Сколько платят той же Гленне, Гюнтер не знал. Возможно, что и ничего не платят!

Но это не было совсем уж по-кулацки со стороны Карла: семье Келли полагалось все то продовольствие, что произрастало на ферме, без счета — сколько надо для прокорма, столько и брали. То есть, голода ирландцы сейчас не знают. Также им помогли построить крепкий небольшой дом, метрах в трехстах от усадьбы Майеров, там место очень удобное: гора закрывает от зимних ветров; лес, чтобы набрать валежника, рядом; родник — прямо возле дома. К тому же какой-то процент от выращенного на ферме и проданного на ярмарке в Кристиансбурге тоже выплачивается семье Келли.

Сейчас в семье ирландцев, кроме Лиама и Гленны, есть еще Коннор, младший сын. Да еще и Лиам год назад женился, взяв в жены какую-то приблудную девушку-ирландку, сироту.

«Х-м-м… Так что тут удивляться не приходится, отчего Гленну не смутить голым мужским телом. Если жить всем вместе в одной, пусть и приличной по размерах хижине, да с родителями и семьей старшего брата, волей-неволей будешь знать, откуда дети берутся!».

Что еще частенько упускают из вида радетели за мораль и нравы…

«Да-да… Русская деревня была патриархальна, добродетельна, богобоязненна. Угу, как же!».

Все сельские жители — хотят они этого, или не хотят, но так или иначе сталкиваются с процессом «плодитесь и размножайтесь». Здесь даже не о людях идет речь. Уход за домашним скотом, к примеру! Для сельских ребятишек не является чем-то неизвестным процесс… К-х-м… Видят они это постоянно вокруг себя: бык покрывает корову, это — естественно? Ну а как же? Ведь покроет он ее и будет приплод у скота. А это же — замечательно! Две коровы будут. Или же бычок, которого можно будет года через полтора забить на мясо. Кони, опять же… Да — все вокруг! Те же пчелки, птицы и прочие собаки-кошки. Да-да… Пестики-тычинки.

И мало того, что они все это видят. Нужно же еще и помогать тому скоту, чтобы наверняка получилось. Плехов смутно представлял, что если молодой бычок, по причине неопытности, ага… Сломает орудие производства, то, в отсутствие опытного ветеринара… А откуда его в здешнее время взять? Коновалы? Ну да, есть где-то такие, но далеко не везде! Короче, бычок будет долго болеть, «производителем» быть перестанет, а то и вовсе уйдет на мясо, чтобы попросту не издох. А это потери! Так что все это происходит под бдительным надзором владельцев скота, в том числе — немного подросших детей.

И окот, и отел, и жеребятся тут все тоже под контролем людей: кому охота терять скотину на ровном месте? И детей приучают к такому уходу с детства, чтобы знали, как надо. Для деревенских это в порядке вещей, привычно.

Почему это выпадает из внимания «радетелей» за мораль и нравы, особенно если говорят о прошлом? Да бог, весть! «Истореги» родной морали, видимо, позабыли давно, что значит жить в деревне. Ну да — хрен с ними!

Так что удивляться некоторой подкованности подрастающих сельских жителей в определенных вопросах не стоит. Помните: «бытие определяет сознание»? Вот именно оно самое и определяет! Ну, а мораль… Нет, ну а что — человеческое же общество, так что веди себя на людях прилично, и будешь слыть приличным человеком.

Процесс кормежки происходил тоже непросто: усевшись рядом, Гленна кормила Гюнтера бульоном из ложки. В бульоне были размочены небольшие куски белой булки. Было вкусно, но немного непривычно. В процессе девчонка поглядывала на Кида и улыбалась чему-то. Он отвечал ей такой же, но смущенной улыбкой.

— Эй! Ты куда заглядываешь? — притворно возмутилась рыжая.

Она отставила миску с бульоном и ложку в сторону, и принялась поправлять вырез платья. Глядела на парня прищурившись, якобы с раздражением. Гюнтер сморщился, но промолчал:

«Ой-ой-ой! Было бы там, что разглядывать — так, даже не единичка. Невнятные холмики с аккуратными коричневыми сосками. Х-м-м… Вот у Марты интересно было бы заглянуть!».

После кормежки Гюнтер, покряхтев, попытался поудобнее устроиться на все той же доске. Пока рыжая его обмывала, он успел разглядеть, что это была обычная широкая доска, обернутая какой-то тканью в несколько слоев.

«Вот отчего мне жутко жестко и неудобно. Пыточный инструмент какой-то!».

— Гленна, слушай… А может, мы уберем, к черту, эту доску, а? Ну совсем неудобно на ней лежать. Да и к чему она?

Девушка озадаченно почесала затылок:

— Но ведь доктор сказал…

— Это не доктор, это какой-то шарлатан! — рассердился при упоминании эскулапа Кид.

— Вот еще! Ну ты и скажешь тоже! Доктор уже не один десяток лет пользует всю округу. Если сказал, что так будет лучше, значит, так тому и быть! — припечатала Гленна.

— Да пусть он, вон — кобыл пользует, невежда этот! — возопил парень, — Пользователь, блин, коровий! Сама посуди… Ты меня сейчас обмывала — что там у меня со спиной?

Девушка поморщилась:

— Синяк там во всю спину, аж смотреть страшно. Багровый такой, распухший…

— Вот! Представь, каково это лежать разбитой спиной на доске. Еще и затекает там все, ни пошевелиться, ни повернуться поудобнее. Болит…

— Ну… Я не знаю! Надо с дедом Карлом посоветоваться. Вот как он решит, так и будет! — и девчонка убежала искать деда Гюнтера.

Дед, со все той же суровой миной на лице, выслушал Гюнтера, осмотрел ему спину.

— Гросфатер! Если я буду лежать на мягком, разве не быстрее заживет моя спина? — привел довод Кид.

Дед почесал подбородок:

— Вроде бы и правильно, но…

— Дед! Этот врач… Он же сразу сказал, что я помру, не так ли? А я живой. То есть он ошибся. А если он ошибся тогда, почему он не может ошибаться сейчас, с этой доской? — напирал сновидец, — Вот увидишь, не будет этой дурацкой доски и заживать все будет только быстрее!

«Это я гарантирую. Все свои умения приложу!».

Тут подала голос Гленна:

— Дед Карл! Может быть, бабку Эмму позвать? Она же пользует иногда других людей.

Карл сморщился, как от зубной боли:

— Вот еще… Звать сюда эту старую ведьму!

— Ну почему же? Она же тогда и с конем вам помогла. Вылечила же!

«Это кто еще такая? Почему не помню?».

Дед нехотя согласился:

— Ладно, сбегай к ней, позови. Может, и правда, какими-нибудь травками своими попоит…

«Бабка Эмма… Бабка Эмма? Почему не помню? У Майеров точно никакой Эммы нет. У ирландцев тоже. Тогда кто это?».

После приема пищи полагается поспать, верно? Вот и Гюнтер немного задремал, добирая ночной недосып. И проснулся он от стойкого ощущения, что на него кто-то пристально смотрит.

«Кого еще хрен принес?!».

Он осторожно приоткрыл глаза, пытаясь разглядеть через ресницы.

«Не понял!».

Приоткрыл глаза побольше и чуть не заорал с перепугу: на него пристально глядел, периодически попыхивая маленькой трубочкой, индеец! Именно индеец, как его показывают в фильмах: заплетенные в две косы черные волосы с изрядной проседью; в косы вплетены разноцветные ленты, вперемежку с нитками бус; какое-то непонятное одеяние, расшитое разноцветными лентами. Кирпичного цвета кожа прямоугольной формы лица, изборожденного многочисленными морщинами. Про такие лица еще говорят — топором рубленные. Не хватало лишь перьев в прическе! Впору было заорать:

— Алярм, алярм! Ахтунг! Команчи вышли на тропу войны!

Что-то, видимо, отразилось на его лице, раз зашедшая в комнату Гленна расхохоталась:

— Гюнтер! Ты чего, испугался, что ли? Это же бабушка Эмма, что живет за Длинной горой. Ну же, Кидди, не смеши меня. Ты что, не помнишь бабушку чероки?

«Тьфу ты, блин! Вот что значит — получать воспоминания кусками. Ну конечно, это бабка-индианка!».

Не знал Гюнтер, какой была эта бабка в молодости, но сейчас навскидку определить ее пол было непросто. Казалось, старый индеец и все тут.

Да, были у Майеров еще соседи — семья оседлых «коренных американцев». Появились здесь они уже давненько, на память, если — как бы не больше десяти лет. Гюнтер точно не знал, просто помнил, что знал о них всегда. Жили они милях в трех от земли деда Карла, в небольшой долинке за соседней горой. Появлялись на людях нечасто: по делам выходя либо к соседям, либо — еще реже — бывая на ярмарках в Кристиансбурге. Сын этой старой индианки менял выделанные шкуры на необходимые товары. В разговорах старших Кид слышал, что даже покрестились индейцы всей семьей, приняв европейские имена. Сначала их воспринимали настороженно, но потом со временем привыкли.

Старуха что-то отрывисто сказала Гленне и, перхая дымом, закашлялась. Засмеялась, стало быть. Рыжая тоже хихикнула, и, следуя указаниям индианки, принялась замешивать какой-то буро-зеленый порошок в миске с принесенным кипятком.

— Баба Эмма сказала припарки тебе сделать! — пояснила девчонка.

Кид повел носом: запахло какой-то травой. Запах был горьковато-пряный и, в общем-то, приятный. Потом они вдвоем повернули парня набок. Бабка опять что-то каркнула. Рыжая смущенно призналась:

— Она тоже говорит, что доска тут совсем лишняя.

— Ай, бля! — выругался по-русски сновидец.

Индианка ткнула его своим коричневым пальцем в спину.

«Больно же! Карга старая!».

Ему пришлось потерпеть, пока бабка разглядывала спину и все тыкала в него своими пальцами.

— Сейчас я тебя обмазывать буду! — предупредила Гленна.

Сначала спину стало припекать, но довольно быстро все прошло, и боль стала существенно меньше.

— Так… Сейчас я подстелю полотно, и можно будет лечь поудобнее! — комментировала рыжая.

«Чем меня намазали — хрен его знает! Может, какими-нибудь мышиными какашками? Или сушеной икрой жаб? «Скушай заячий помет, он ядреный, он проймет!». Ладно, будем надеяться, что после ухода этой народной целительницы, я полечу себя сам и нейтрализую возможный негативный эффект от этого грязелечения. Но польза от ее визита несомненна — доску проклятую убрали!».

Когда Кида снова уложили на кровати, поправив подушку…

«Ну совсем же другое дело, а!».

Старуха наклонилась к нему, оттянула поочередно веки, снова что-то спросила у Гленны.

— Она спрашивает, как ты себя ведешь, нет ли чего странного! — пояснила девушка, потом что-то сказала певуче, но дело явно застопорилось, и рыжая перешла на обычный английский:

— Память у него отшибло. Вспоминает кусками, все просит меня, чтобы рассказывала, что вокруг и как…

Индианка пребольно ткнула как будто деревянным пальцем в лоб Гюнтера, и снова что-то проскрипела. Гленна покраснела и фыркнула:

— Говорит, что кобель ты блудливый. Чтобы я с тобой осторожнее была.

Когда бабка Эмма ушла, Гюнтер спросил у ирландки:

— А ты что же, понимаешь язык чероки?

Девчонка хмыкнула, махнула рукой:

— Да какой там — понимаю?! Если только с пятое на десятое. А говорю еще хуже.

— А когда же ты научилась?

— Так, мы с мамой часто всякие травки ходим собирать: что-то в еду добавляем, что-то для лечения. А бабка Эмма здорово в разных травах разбирается, вот мама и договорилась с ней, что бабушка немного поучит меня, когда время будет. Зимой почаще к ним хожу, порошки всякие растираем, настои делаем. Вот так понемногу нахваталась.

Спина заметно успокоилась, уже не дергала болью, не саднила невыносимо. Ныла чуть слышно, отчего Плехов даже удивился: видно и впрямь бабка что-то знала в траволечении.

«И голова если и болит, то несравнимо с тем, что было еще вчера. Ничего… Сейчас рыжая уйдет, и я себя подлечу. Так, помаленьку, и выкарабкаемся!».

Еще через три дня он первый раз попробовал подняться с кровати. Результат не порадовал: ослабел совсем что-то, как будто месяц влёжку пролежал, и руки тряслись как у паралитика, и ноги были ватные. При попытке встать, правую ногу прострелило болью. Ну, он это и так уже видел, при ревизии доставшейся ему тушки: видимо, здорово нерв ушиб. Боль стреляла от поясницы, отдавалась в заднице, и через колено уходила в стопу.

Вот уж что Плехов не мог предположить, так это то, что, вылечить голову будет куда проще и быстрее, чем отбитую спину. Это хорошо еще, что ребра не сломал, а то бы проткнули кости легкие и — ага! Не дотащили бы его до дома, внутреннее кровотечение — оно такое!

Чего вставать решил? Да, скучно же валяться на кровати. Нет, с девчонками было не скучно, болтал обо всем то с Гленной, то с приходящей ей на смену Мартой.

Нашел себе развлечение — исподволь, вроде бы ни о чем, но подкалывать их, как бы заигрывая. Находил слова внешне невинные, но, если задуматься… Забавно было смотреть, как Гленна уходила в себя, раздумывая, что это он ей сейчас сказал. А потом возмущалась — когда искренне, а когда только для вида. Марта — та была более сообразительной, схватывала суть подколок куда быстрее, и реакция была довольно резкой. Но сердилась все же тоже не всерьез, смеялась больше.

Ну и подробности жизни семейства Майеров все продолжал выпытывать — это в разговоре с Мартой; а с Гленной — больше про окружающую обстановку.

Но по мере явного прогресса с выздоровлением парня, девчонок все чаще привлекали к хозяйственным делам, и Гюнтер все дольше оставался один. А одному-то — какое развлечение?

Уже всю комнату рассмотрел-разглядел да запомнил на сто рядов, казалось, что каждую трещинку помнит. Да, комната была небольшая, но и не совсем уж каморка. Примерно три на четыре метра, или как здесь считают, десять на тринадцать футов. В комнате, кроме кровати, тоже, кстати, не совсем узкой, стоял платяной двухдверный шкаф; у створчатого, с частым переплетом окна, деревянный письменный стол со стулом; напротив кровати на стене — полка с книгами. Гюнтер их уже все просмотрел — учебники. Мебель была довольно простая, но сделана качественно, добротно. Видно, дядька сладил.

«Надо пролистать все учебники еще на пару раз. Как сказала Марта, Гюнтер был не самым плохим учеником в школе. Учась последний год в местной «восьмилетке» надо не завалить все, что «нажито непосильным трудом!».

Еще одна причина, по которой решил встать Гюнтер… По мере выздоровления появился и аппетит. А где аппетит, там и кормежка существенней, и — опять же — обратный процесс. Вот этот-то процесс и заставил больного встать: невмоготу было парнишке, ладно еще мочиться в старый кувшин, но вот другое… При симпатичных ему девушках? Нет, никак невозможно!

Пользуясь тем, что к выздоравливающему начали заглядывать и прочие члены семьи Майеров, дождавшись «дежурного» визита деда Иоганна и его сына Рудольфа, Гюнтер выпросил изготовить костыль, чтобы не обременять никого до момента полного своего выздоровления. Для столяра это было как высморкаться, а потому уже к вечеру, сын Рудольфа, младший Иоганн приволок ему поделку:

— Отец сказал, что сделано на скорую руку, из недосушенного дерева. Но это ничего, тебе же все равно недолго с ним прыгать.

Прозвучало это довольно двусмысленно, но, усмехнувшись про себя, Кид не стал поправлять двоюродного братца: он, Иоганн, по части языка не мастак, а вот по части рук и всего, что связано с деревом — другое дело. Так старый Иоганн говорил, что, мол, он, дед Иоганн — бондарь неплохой, но вот Рудольфу и через того — младшему Иоганну передалось чувство дерева. Чувствуют они его, значит. Но вот по части красноречия Иоганн-младший был далеко не дока, косноязычен довольно-таки. Видимо, чувствуя это, братец привык больше молчать.

«Они там вообще, в столярной мастерской, не шибко-то разговаривают: что сам дед, что дядька, что вот — братец. Все какими-то междометиями изъясняются, и, вишь ты — как-то понимают друг друга. Больше шума получается, если Гюнтера и Генриха туда отряжают, для приготовления разных заготовок. Дядька Руди все ворчит, что они болтуны и рукожопы!».

Вот таким, стал-быть, макаром: с костылем под правой рукой и с Гленной — под левой, Гюнтер впервые здесь выбрался из своей комнаты.

«Х-м-м… А знакомо, знакомо мне все это внутреннее расположение: что этот дом, что тот — у меня в Пятигорске, строили немцы. Это прямо-таки видно по всем деталям. И пусть тот, пятигорский дом, был все-таки несравнимо богаче отделкой, но какой-то немецкий дух чувствуется, что там, что здесь!».

Некоторое затруднение вышло, когда пришел черед спускаться на первый этаж: лестница была неширока.

«Не барский дом, однако!».

Пришлось покрепче приобнять за талию Рыжую.

«Х-м-м… А она какая-то вся тугая, как спортсменка, даже на талии нет ничего, что можно было бы мягко прихватить. Это-то и понятно: откуда животику и жирку взяться, если работают здесь от зари и до зари!».

Так, в темпе медленного вальса протопали они на выход и уже по дорожке вдоль дома завернули за угол.

«Ишь ты, как у них тут: получается два дома, соединенные довольно широкой перемычкой по первому этажу. Наш, значит, дом… То есть, деда Карла, поуже выходит, а дом, где с семьей живет дед Иоганн — существенно шире. Ну так их и живет там куда больше!».

Между домами был разбит цветник, детище вредной бабки Гретты. Еще дальше стояли столбы с веревками, где развешивали для просушки выстиранное белье и одежду. Дальше шли всяческие надворные и хозяйственные постройки: столярка, хозяйственный сарай с разными инструментами и сельхозтехникой — сеялками, косилками и прочими конными граблями. Здесь же скромно спрятался между построек и домик-уборная.

«Ты посмотри-ка — у них даже уборная капитально сложена из дикого камня. Не маленькая такая! Ну да, тут же народа больше десяти человек проживает, что же, очередь создавать по утрам, что ли? И четыре дверки: эти для женщин, а еще две — для мужчин. Все продумано у хитрых бауэров!».

Чем больше Плехов осматривался, тем больше поражался, сколько труда вложено во все это. Уже не одно десятилетие Майеры вкладывают без счета свои пот и время в то, чтобы капитально обосноваться на этой земле.

После выполнения неотложных нужд Кид попросил Гленну чуть прогуляться вокруг усадьбы — недалеко, просто по кругу:

— Надоело в комнате на кровати лежать. Хоть свежим воздухом подышу! — объяснил он девушке.

«М-да… И миру здесь быть еще два с половиной года, так ведь? А потом… Потом все пойдет прахом!».

Хотя здесь стоило надеяться, что не все разрушат пакостные янки во время войны. Не везде же дотянутся их поганые руки, когда они решат подорвать экономическую базу «конфедератов», практикуя тактику выжженной земли?

«Они, северяне, вообще очень многое применят за четыре года войны впервые в мире. И тактика пресловутой выжженной земли… Причем, что характерно — на территории своей страны! Х-м-м… А может быть, это потому они вели себя так, что и не считали эту землю своей? Потом еще долгих двенадцать лет они будут планомерно разорять южные штаты, вгонять их в нищету и разруху, называя это Реконструкцией!».

Какие еще новшества были в Гражданскую войну Севера и Юга? В технике: броненосцы, подводные лодки, пулеметы, бронепоезда. Все перечисленное — впервые! Широкое задействование железных дорог и телеграфа. Именно в это время военные начали понимать, что тактика наполеоновских войн неприменима в нынешних условиях: выстроиться красивыми шеренгами напротив противника и поливать друг друга ливнем пуль и градом картечи и ядер — это же никаких людских ресурсов не хватит! При повышении скорострельности оружия, при кратно увеличившейся дистанции действительного огня. И при осаде Ричмонда впервые была применена тактика «окопной войны».

«Помниться, Черчилль где-то назвал эту будущую войну «последней войной джентльменов». Ну, это он либо истории не знал… А скорее всего, как было ему свойственно вообще-то, врал как… Врал — как Черчилль! Никакого джентльменства здесь и близко не было. Одни только концлагеря чего стоят! А наплевательское отношение к «мирняку»? Хотя… Какое наплевательское отношение? Чего это я? Как раз-таки отношение к мирному населению враждебных штатов было самое что ни на есть лютое! И это больше относится именно к янки. Южане-то все больше старались мирных не трогать. Именно «дикси» стоило бы назвать джентльменами. М-да… Опять же, это если забыть многочисленные шайки дезертиров к концу войны, а также банды «бушвакеров» и прочих «партизан»: те тоже с мирными северянами не церемонились!».

Из того недолгого университетского интереса к истории США Плехов уяснил для себя, что причины войны были вовсе не те, что декларируются в учебниках: как в отечественных, так и в учебниках самих Штатов. Никаких рабов изначально освобождать никто не стремился, это все больше красивая картинка для «прогрессивной мировой общественности». Ловкий политический ход Линкольна и не более того!

«Абраша был тот еще лицемер и прохиндей. Он неоднократно заявлял, что никакая свобода угнетенного черного населения его не интересует, что никогда он не воспринимал негров равными белым. А что его интересовало? Опять же, как он не раз заявлял, он готов сделать все от него зависящее, чтобы Соединенные Штаты остались именно единой страной. А зачем? Казалось бы, ну разные вы, цели у вас разные, жизненный уклад разный, южане, сволочи этакие, горой стоят за рабовладение… Ну так и пусть валят на все четыре стороны! Так? Х-м-м… Так, да не так! А к чему все это? Н-у-у… Как всегда, все дело в деньгах. Именно в них, и ни в чем более!».

Как припоминалось из известного фильма, где героиня говорила про Штаты:

«Здесь вообще все просто так, кроме денег!».

Давным-давно известно, что основными причинами войн являются:

1. Деньги, в любом виде. Деньги, а также их аналоги, в товарах, к примеру.

2. Территории, а также люди, их населяющие. Тут, как вариант, население особо и не нужно: его, в случае хотя бы сомнений в его покорности, можно и под нож пустить.

3. Идеология и разница в религии.

Но вот если подумать… Если подумать, то территории — это тоже деньги! И население то самое, в виде рабов или бесправной рабочей силы, опять же деньги. Так что две первые причины можно объединить в одну.

Остается идеология и религия… Если кинуть взгляд «во тьму веков», окажется, что всегда, при любой идеологической или религиозной войне, везде и всегда где-то совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, шуршат люди-крыски, которые на этом, якобы «благом» деле, делают деньги. Большие Деньги! Получается, что и третья причина, пусть отчасти, но тоже связана со все теми же тугриками, талерами, пиастрами. То есть, деньгами! И там, где им, деньгам этим, уделяют очень большое внимание, там и причины всегда найдутся. Главное, чтобы у соседа было что-то, что вдруг очень необходимо стало тебе. Что мое — то мое, а что твое — то тоже мое!

Деньги любят все. Их отсутствие делает жизнь плохой до самой крайней степени «плохости». И пусть даже кто-то делает вид, что его не интересует презренный металл…

«Ха-ха-ха! Не надо нас дурить!».

Как только где-то заговорили об альтруизме, то это повод насторожить ушки. Есть такая поговорка: «Бедность не порок!». Есть, да, но вот у протестантов такой поговорки нет: для них бедность сродни пороку. Беден, значит, неугоден Богу, Бог наказывает тебя бедностью. Богат? Значит, Бог любит тебя! И насрать, какими путями ты приобрел это богатство. Убивал, грабил, обманывал? Об этом кто-то знает? Нет? Ну, значит, все правильно сделал, молодец! А пуритане — это такие протестанты, что… Клейма ставить некуда!

Массачусетс, Коннектикут, а за ними и Пенсильвания… Плехов как-то встретил в интернете высказывание известного американского писателя, который честно сказал: «Всю жизнь я стыжусь того, что родился в Коннектикуте!».

Напомним: первой была основана колония Вирджиния. Но «васпы», привилегированные сливки американского общества — именно из этих трех пуританских штатов. «Старые семьи», есть такое выражение. «Старые семьи», а остальное белое население США: так, белое отребье, «белая шваль». И к каждой группе населения, к каждой нации, появившейся на континенте, у «старых семей» есть претензии, дающие основания считать этих людей ниже себя, ниже «васпов».

Что послужило причиной так называемой Американской революции? Недовольство колонистов проводимой метрополией налоговой и тарифной политикой. Опять же — деньги! Свобода, свобода… Они покусились на наши деньги, на самое святое! Такая вот свобода, ага!

К тому же, англичане, сволочи этакие, не давали колонистам идти на Запад, на новые земли, требовали соблюдения ранее подписанных Договоров с индейцами.

«С кем Договоров — с индейцами? Вы с ума сошли? Вы требуете соблюдать соглашения с этими двуногими животными, дикими и невежественными?».

Почему-то молчат «истореги» о том, что до четверти населения Штатов были против отделения от метрополии. И армию лоялисты сформировали на первом этапе даже большую, чем была армия «патриотов».

«История с папой-основателем Беней Франклином и его сыном Уильямом — очень характерна в этот момент!».

И уж вовсе не красиво, в понимании «патриотов», поступили индейские племена, которые почти целиком выступили на стороне англичан.

«Не, ну индейцев понять-то можно было: англичане все же соблюдали условия земельных соглашений, в отличие от колонистов-пуритан. Ну да, помним же: «дикари, двуногие животные» и прочее. Жорик Вашингтон после Победы приказал выжечь стойбища «коренных американцев». Мстя такая вот!».

Ладно… Освободились колонии от диктата Великобритании — честь им и слава, гордым, независимым и свободным. Но! Прошло буквально шестьдесят лет и что же мы видим? А видим мы все то же самое, только уже федеральные власти, власти Севера проводят ту же самую налоговую и таможенную политику в отношении Юга! Юг богат, Юг тучен, у Юга много денег. Сахар, рис, табак, и — самое главное — Король Хлопок, дают Югу жить припеваючи, подражая в нравах своей плантаторской верхушки аристократам Европы. Девяноста процентов хлопка во всем мире производилось именно на американском Юге, что делало его очень привлекательным партнером для Франции, и, более того — для Англии, этой «фабрики мира».

Юг, путем повышенных для него сборов и налогов, как явных, так и скрытых, давал до семидесяти процентов в федеральный бюджет Штатов. До восьмидесяти процентов экспорта страны давал именно Юг.

А северяне? А северяне обложили южан такими законами, что вся внешняя торговля идет через них, северян. То есть, скупаем у Юга по дешевке всю сельскохозяйственную продукцию, перерабатываем ее на фабриках Севера и продаем втридорога тем же англичанам. Берут же «кузены» за три цены тот же хлопок? А чего тогда не продавать? А южанам… А южанам продукцию северных фабрик и заводов — опять же — за тройную цену! А куда они денутся? Они бы, южане те, и рады покупать английскую сталь, хорошую и недорогую, но — хрен вам! Покупайте свое, американское, пусть хуже качеством и втридорога. А на английскую продукцию — вот вам ввозные пошлины в пятьдесят-шестьдесят процентов. А то, ишь ты, разжирели там, со своим рабовладением!

До поры до времени южане шумели-матерились, возмущались, но терпели. А северяне все больше наглели: Северу нужно было вскочить на подножку уходящего поезда промышленной революции. Великобритания — прет промышленность на зависть! Франция дышит ей в затылок. И даже германские княжества включились в этот увлекательный процесс гонки за рынки сбыта. А Север Штатов только начинал понимать, что еще немного, и — как та Россия — лопаты закупать будет. Но за счет чего проводить этот промышленный рывок, денег-то — нету! А вон: давайте Юг чуток подоим, «оне бахатые»!

И чтобы доить Юг по всем правилам… А то ишь ты, недавно в Конгрессе южане отвоевали себе всего лишь семнадцати процентные ввозные пошлины! И товары Севера вдруг стали южанам не нужны, у «англов» закупились.

«Позвольте! Но куда нам девать наши товары? Давайте поддержим отечественного товаропроизводителя!», орали на Севере. Южане отвечали: «Идите на хер, с вашим дорогущим говном!».

Так вот… Чтобы принимать нужные Северу законы без сучка, без задоринки, нужен был явный и несомненный перевес в этом федеральном органе, то бишь в Конгрессе. А как это сделать? Во времена Революции южных и северных штатов было поровну, то есть и представителей их — тоже. Потом Север тянул, тянул одеялко на себя…

«Миссурийский компромисс»! То есть, рабовладельческим штатам не бывать севернее указанной широты! И опять же компромисс: принимаем в Штаты один свободный штат, значит, его должен уравновесить один рабовладельческий. Но это же так неохота, это же — против шерсти. Вона — Техас рабовладельческий целых десять лет принимать отказывались, потому как южан стало бы в Конгрессе больше. Но тут опять же Калифорния подсудобила: просится свободным штатом, а расположена-то южнее, чем записано в том компромиссе.

«Насрать на закон!» — сказали янки.

Закон Канзас-Небраска — это был такой иезуитский ход северян. То есть, сами жители пусть решают — свободным штатом им быть, или рабовладельческим. И «писец», Полный Северный Лис! Пять лет бойни по всему штату Канзас: половина тянет на Юг, половина — ратует за свободный Север. Народу разного набежало с обеих сторон — жуть! Репетиция предстоящей Гражданской войны, ага.

«Да и в Миссури, как помнится, тоже не все было спокойно!».

Сецессия назревала давно: о ней говорили в двадцатые, говорили о ней и в тридцатые. В сороковые — тоже говорили. Но как-то договаривались до поры до времени. И тут, в конце пятидесятых на небосклоне взошла звезда Абрахама Линкольна. Ну, это довольно пафосно вышло: «Взошла звезда»! Продвигали его все те же северяне, причем из самых радикальных, которые прямо говорили, что «хватит терпеть капризы Юга, хватит терпеть эту южную жадность, южане должны заплатить за национальный прогресс!».

«То есть, читай: делиться надо!».

Как живы «сказки и легенды народов мира»! «Лесоруб» Линкольн стал известен всему миру. Этакий работяга от сохи… Пардон, от топора! Вообще-то, изначально семья Эйбика было вовсе не бедна. Да, потом ее, семью то есть, преследовали неудачи. США вообще страна возможностей, ага. Ты можешь разбогатеть своим трудом, что редко, можешь разориться, что гораздо чаще! Вот и им не повезло. Но Эйб был парень упорный, тут не отнять! Учился, учился и еще раз учился. Подрабатывал разным, в моменты учебы. В том числе, рубкой леса на шпалы во множестве строящихся железных дорог. Пишут, что тогда хорошо платили за это. Но почему-то именно этот очень небольшой эпизод его трудовой деятельности так запал людям в душу.

«Х-м-м… Точнее, не запал, а его умело вытащили и многократно повторили в тот момент, когда Абрахам решил заняться политической карьерой. Буквально в уши вдували, что, дескать, наш человек, парень из народа!».

Карьера юриста крупной компании, или, к примеру, почтмейстера… А это очень уважаемая и денежная должность на тот момент! Здесь выглядела куда бледнее. И удачный брак с дочерью одного банкира тоже не котируется в избирательных кампаниях.

«Кстати! Канзас, Канзас… Там же «ураганил» Джон Браун, тот еще «борец за свободу негров». И он вот где-то рядом должен отметиться в Харперс-Ферри, отчего заработает давно заслуженную петлю. Фанатик, сектант, кровавый убийца, но — Знамя Севера в будущей Гражданской войне. А когда это произойдет, этот его налет на арсенал? В этом году, или в следующем? Не помню, блин!».

Линкольн очень понравился влиятельным кругам Севера и очень не понравился Югу. Заслуженно, впрочем. Южане его даже не включали в избирательные бюллетени. Вообще. На Севере он тоже победил не очень убедительно, завоевал только тридцать восемь процентов голосов. Но северянам этого было достаточно, ведь Эйб умел договариваться с промышленниками и банкирами. А вот как показала практика, с южанами он договариваться и не собирался. «Дикси» не были дураками, и это знали: Линкольн недоговороспособен и будет носорогом переть, выполняя заказ Севера, потому и повалили на выход, не дожидаясь вступления его в должность. Не все, надо признать, не дружно то есть, и не сразу. Кто-то, лелея безосновательные надежды, попытался договориться, но результат стал очевиден быстро: Абрахам договариваться не будет.

Итог: четыре года кровавейшей войны. Из тридцати трех миллионов совокупного населения всех штатов погибло с обеих сторон около миллиона. Точнее, как считают, погибло около восьмисот тысяч, при этом пропало без вести еще четыреста тысяч человек. Инвалидами до конца своих дней остались два миллиона человек. Это только военные двух сторон, только солдаты сражавшихся армий.

«Неплохо, да?! Каждый десятый житель страны. А если прикинуть, что это были именно мужчины трудоспособного и репродуктивного возраста, вообще интересно получается!».

Сколько гражданских потеряла страна, не знает никто. Как-то скромно упоминали, что, вроде бы, тысяч двести. Но что-то сомнительно. Представляется, что мирных погибло гораздо больше: уж северяне точно не церемонились, один рейд генерала Шермана чего стоил. Вешали за малейшее сопротивление. А как не сопротивляться, если знаменитый генерал отдал приказ: сжечь все — посевы, строения, дома, скот. И ведь жгли!

Да и генерал Шеридан, тот еще упырь был: лозунг «хороший индеец — мертвый индеец!» из его уст вышел. И к южанам этот «славный» солдат относился ничуть не лучше, чем к индейцам.

«Вот такая вот «последняя война джентльменов», мля! И чего меня сюда занесло, спрашивается?».

Вприпрыжку на костыле и с Гленной подмышкой Гюнтер продолжил небольшую экскурсию по имению деда Карла. Периодически приходилось здороваться с домочадцами, которых Плехов не помнил совсем или помнил весьма смутно. Здороваться и коротко отвечать на вопросы о здоровье. Далеко не все эти люди сочли необходимым навестить больного в комнате.

«Тоже интересный штришок взаимоотношений в семье Майеров. Марта — та ухаживает за больным, и ее отношения ко мне вполне дружелюбные. Ну, мне так показалось. Ее братец прибегал, приносил костыль, но жаждой общения явно не переполнялся. Дед Иоганн и дядька Руди приходили, как мне видится, более с дежурным визитом. Дед Карл еще пару раз заходил, брат Генрих забегал. А более — никого не было! Сослаться на то, что люди все совсем-совсем занятые, тоже нельзя. Что же, не улучили бы даже минутки попроведовать больного родственника? Х-м-м… Получается, Иоганнычи с Карловичами — не очень-то и ладят, так что ли?».

А усадьба Майеров была очень даже немаленькой. В представлении жителя двадцать первого века. Кроме многочисленных надворных и производственных строений, точнее — за ними, располагался огород весьма немалых размеров. Сейчас почти все выращивавшееся на нем было уже убрано, лишь ряды капусты глядели на мир здоровенными «головами».

«Капуста. Ну да, немцы — как же без капусты? Потом, когда ударят заморозки, начнется эпопея с ее уборкой и солением. Или квашней, как правильно? А ведь до хрена же ее здесь!».

В памяти Гюнтера имелось, что и в подполье обоих домов и в глубоком погребе на участке, стоят немаленькие бочки с конечном продуктом. Засол капусты тут велся со всей широтой немецкой души: и много, и разнообразно. И с огурцами ее солили, и с помидорами, и с яблоками. Даже с арбузами, поле с которыми виднелось дальше.

Выращивали Майеры на огороде разное: огурцы и помидоры, капусту и редьку, тыкву и арбузы. Картошки садили чуть не два гектара, если брать единицы измерения из будущего. Лука и чеснока выращивали тоже много. А еще — свекла и бобы, горох и разные пряности. За огородом виднелось убранное уже поле кукурузы.

«Ну, кукурузу-то, в основном, на корм свиньям растят. Ага, проходили мимо сарая, откуда слышалось деловитое похрюкивание и пахло не сказать, чтобы приятно!».

Коровы в хозяйстве тоже были. Правда, не так много, как можно было бы предположить: не более десятка голов.

«Х-м-м… Ну, тут понятно: для еды хватает, и на сметану с маслом — тоже хватит. А больше? А нет тут холодильников. Не успел переработать и съесть, выливай все тем же свиньям!».

Опять же из памяти Гюнтера, Плехов знал, что дальше по долине есть немалые поля, принадлежащие также деду. Там садили немного табака…

«Ну как — немного? С гектар, наверное!».

Кроме табака, сеяли пшеницу, овес, ячмень. Пшеницу мололи на мельнице Киршбаумов, часть муки продавали. Овес шел, в основном, на корм лошадям. Ячмень же — на пиво, либо на самогон, который гнала бабка Гретта.

Потом Гленна сопроводила его дальше к саду. Да, сад тут тоже имелся и немаленький. Яблони и груши, вишня, черешня, даже персики были в наличие. Только вот большинство деревьев стояли уже пустыми — собран урожай. Но оставшиеся яблоки зимних сортов, те, что хранятся долго, до следующей весны, еще не были убраны.

— Лен… Давай присядем, посидим. Чего-то я запыхался, с непривычки, что ли… Еще и голова закружилась! — виновато пробормотал Гюнтер.

«Так-так-так… Что мы еще имеем, сейчас я про стратегические вопросы, а не про повседневную жизнь конкретно взятой семьи фермеров. Ага… Вот оно! А что же все-таки с бедными неграми, за чью свободу бились бравые и передовые во всем янки?».

Вот с неграми было не до конца понятно. То есть, ситуацию в целом…

«Так сказать, в среднем по больнице, я могу себе представить, но вот частности?!».

Из все того же университетского интереса, Плехов помнил, что завозить рабов в США законом было запрещено то ли с 1807, то ли с 1808 года, когда Штатам пришлось присоединиться к мнению Европы, которое в тот момент вдруг стало гласить, что работорговля это — харам!

«То же интересно: англы, самые большие бенефициары трех сотен лет завоза рабов в Америку, вдруг стали такими гуманистами, что просто — ой! Ага… Что не мешало им и в дальнейшем доить и эксплуатировать всех подряд по всему земному шару. Да еще как эксплуатировать: выдавливая все соки из населения многих стран, а недовольных гасить всеми силами!».

В общем, на завоз рабов наложили табу.

«Вроде бы еще какое-то время завозили негров контрабандой. Но и партии уже были куда меньше, и частота этого завоза — не сравнить с прежним!».

Но рабы-то по-прежнему требовались на плантациях. А значит, что? Цена на них взлетела ракетой. Она и ранее была не сказать, чтобы совсем низкой: до двухсот долларов за мужчину-раба платили уже в конце восемнадцатого века, притом, что заработная плата наемных рабочих не превышала пятнадцати долларов в месяц. Но к середине девятнадцатого века цена на взрослого, молодого негра достигала полутора тысяч долларов, и даже тысячи восьмисот долларов. Это очень немалые деньги, очень немалые.

«К примеру, дед Гюнтера никогда даже не думал обзавестись рабами, просто было не по карману. Опять же… Кто будет покупать имущество за такие деньги, а потом эту дорогущую собственность — забивать палками на конюшне? Это к вопросу о истязаниях и убийствах рабов!».

Скорее всего, какие-то уроды и дебилы в природе все же существовали. Они всегда существуют, во все времена и в любом обществе, но в каких количествах, опять же? Негра же покупают не для «покуражится», упиваясь собственной властью над бесправным существом. Его покупают для работы, чтобы он отрабатывал свою пайку на все сто процентов. То есть, что? То есть, за таким «имуществом» нужно ухаживать, в отличие от «фабричного раба» Севера. Заболел такой фабричный работник — за ворота его, наймем другого! Нужно не забывать, что производство в середине девятнадцатого века не отличалось особой сложностью, и количество высококвалифицированных рабочих было небольшим. Прочие? Расходный материал!

«Нет, ну как же?! Ведь мы же знаем, что рабов били смертным боем, забивали насмерть. Угу… Вот только откуда мы знаем про такое? Из рисунков, да? Но в середине девятнадцатого века уже была развита фотография, пусть она и находилась в самом начале своего существования. И есть масса фотосвидетельств — как о состоянии дел на фабриках Севера, так и на плантациях Юга. Х-м-м… И вот как-то на этих фото, негры на Юге смотрятся выигрышнее фабричных рабочих Севера. В целом, выигрышнее. Они лучше одеты, они не измождены работой, у них лучше жилища. А рисунки? Ну, картинок можно нарисовать много, чем, в общем-то, и занимались многочисленные художники, «клеймящие» плантаторов-южан. Это называется — пропаганда!».

«Но как же?! — возопиет читатель, — А как же свидетельства очевидцев? «Хижина дяди Тома», она же на реальных событиях?!».

«М-да… «На реальных событиях».

Плехов и здесь немного в свое время покопался. В принципе, даже для интересующегося человека — чуть больше нуля интересующегося — станет понятно, что… Гарриет, мать ее, Бичер Стоун никогда не жила на Юге САСШ. Никогда. Все ее знания о рабовладении основывались на недельном пребывании в усадьбе своей знакомой плантаторши. Ну и самый цимес: Г.Б. Стоун была из семьи ярых аболиционистов, аболиционистов в поколениях. То есть, с младых ногтей она слушала, слушала, слушала разговоры о необходимости дать неграм свободу, о несчастных, погибающих на плантациях под кнутами безжалостных рабовладельцев.

Так что… Ее «Хижина» по соответствию реалиям недалеко ушла от «Путешествий Гулливера» Свифта. Но! Свое дело книга сделала, ведь она стала бестселлером во второй половине девятнадцатого века. По значимости для мировой общественности, для формирования отношения к рабовладельческому Югу и к вопросу о рабстве в целом.

Абрахам Линкольн, встретивший как-то Гарриет Стоун на приеме, так и сказал:

— Ах, это та самая женщина, которая начала эту войну?!

Хмуро и безрадостно сказал, как свидетельствуют очевидцы.

«М-да… Аболиционисты, они такие аболиционисты! Это было в чем-то сродни секте: они, трактуя Писание, заявляли, что все люди, без исключения, должны быть свободны. Правильно же, да? Правильно, кто бы спорил. Но вот аболиционистам совершенно не интересно было — куда денутся после освобождения три с половиной миллиона рабов Юга? Главное для них — «Свобода неграм!», и все тут! А как, где и чем будут жить «освобожденные»? Не волнует. Вообще не интересно! Пусть хоть сдохнут, но — свободными!».

К тому же, аболиционисты, как немалая группа людей, были все-таки разными. Кто-то — гуманист и просветитель, пишущий в газетах, обличающий данный порок. Кто-то принимал деятельное участие в так называемой «подземной железной дороге», конспиративной схеме переправки беглых черных рабов на Север или финансируя данные мероприятия. Причем, на Север, это, как правило, в Канаду!

Почему, спросите, в Канаду? А не нужны были негры на свободном Севере САСШ! Там к ним крайне хреново относились. Вот так вот: требующие освобождения негров «северяне» были, в большинстве своем, расистами куда большими, чем «южане». Недаром северные политики, в том числе и Линкольн, предпочли бы вообще не видеть негров на территории страны. Даже страну такую основали — Либерию, куда переправляли выкупленных рабов и свободных негров.

«Смешно, но первое, что сделали переселившиеся в Либерию негры — завели там рабство во всей красе. М-да уж!».

Южане жили рядом с неграми поколениями. Они были привычны к виду чернокожих: кухарки и горничные, мамки-няньки; дворецкие, конюхи, кучера, домовые слуги — все были неграми. И отношения между этими слугами и их хозяевами были подчас далеки от отношений «раб и господин».

Понимали ли южане, что рабство порочно? Безусловно! Понимали ли они, что рабству рано или поздно придет конец? Опять же, конечно! Но, в отличие от северян, они полагали это сделать постепенно, без коренной ломки всего хозяйства юга, без развала экономики своих штатов. Масса известных и неизвестных людей освобождали своих рабов — всех ли сразу или постепенно, но процент свободных цветных в южных штатах рос постоянно.

Все ли южане были готовы освободить рабов? А вот тут… Х-м-м… Нет, не все. Большая прослойка плантаторов настолько вросла в привычные реалии, что просто не хотела ничего менять:

— Может быть, когда-нибудь… Оно, возможно, и само как-нибудь «рассосется»!

«Напоминает наших, русских аристократов-помещиков. Из тех, что побогаче: крепостное право — оно, конечно, зло, но зло привычное. Потом как-нибудь, в следующих поколениях, и само прекратится!».

Опять же… Количество плантаторов, владеющих сотнями рабов, было в середине девятнадцатого века не более двух процентов от населения Юга.

«Х-м-м… Надо у моего приятеля Пауля поинтересоваться, как у них дело с этим вопросом обстоит. Сколько у них рабов? Человек двадцать, вроде бы. Присмотреться надо, как они там вообще-то живут?».

Ну и самая крайняя форма аболиционизма — радикалы! Те, кто были готовы ради освобождения рабов убивать. Убивать южан, как рабовладельцев, так и не имеющих рабов людей. Просто потому, что они — южане!

«Опять же, на минуточку. Не владеющих рабами жителей Юга было около восьмидесяти процентов населения!».

Пример аболициониста-радикала? Тот самый присный Джон Браун. Сектант, фанатик, убийца и террорист. Еще в «замятне» в Канзасе лично, со своими сыновьями, убивший несколько сторонников южан. Убивший этих сдавшихся ему людей жестоко — просто порубили людей топорами, как мясники свиную тушу!

«И вот-вот он снова отличится: захват арсенала здесь, в Северной Вирджинии. Причем, первый, кого они убили при захвате, оказался негром-дворником. Занятно!».

Да и аболиционисты, «проводники» «подземной дороги» не церемонились как со свидетелями, так и с владельцами негров. Они прекрасно понимали, что их действия незаконны, причем незаконны с точки зрения права федерального, ведь они становились соучастниками преступления — хищения чужой «собственности». При их обнаружении «проводники» оказывали ожесточенное сопротивление, включая и перестрелки как с местной «милицией», так и с представителями федеральных властей.

Именно так погиб отец Гюнтера. Он вместе с негром, рабом-возчиком Киршбаумов, возвращался из Кристиансбурга, когда на них случайно наткнулась группа из беглых негров, ведомых «проводником». Папаша Кида был мужчина серьезный, потому сразу понял, что и к чему, попытался оказать сопротивление, но был застрелен. И застрелен именно белым! А негра-раба избили до полусмерти: за то, что не захотел отправиться на Север, к свободе. Еще и потому, что пытался защитить собственность хозяина — отказался добровольно отдавать лошадь с повозкой. Так что отношение к вопросу со стороны доставшейся ему в этот раз «тушки», Плехов понимал и оценивал как резко отрицательное ко всем этим, «сторонникам Джанго-освобожденного», и Евгений был с ним в этом солидарен.

«Х-м-м… Это, так сказать, все на стратегическом уровне. Хотя… Уверен ли я, что здесь все обстоит именно так, как это было в нашей реальной истории? Н-у-у… Не сказать, чтобы прямо вот уверен, но… Примерно: лапоть влево, лапоть вправо! В общих чертах, скорее всего, так дело и обстоит. Ведь во сне про того же Плещеева было примерно тоже самое, что и в реальной истории. Если я ее правильно помню! Я, конечно, что-то почитал потом, полагая, что меня вновь туда же закинет. И вроде бы в целом все совпадало. Может в каких-то деталях разница и была, но вот точно: не историк я, тем более — не историк Кавказа девятнадцатого века. Так что будем полагать, что и здесь основная канва исторического процесса останется та же. Вот на тактическом уровне, то есть, на бытовом, я ориентируюсь крайне хреново. Вообще ничего про это время и эту страну не знаю. Ладно… Будем посмотреть, приглядываться. Интересно, есть ли в том же Кристиансбурге библиотека? Но даже если и есть, вряд ли я найду там подшивки газет. Можно еще надеяться, что какие-то газеты именно этого штата и имеются, но вот что в целом творится в стране? Здесь же сейчас настоящий бум газетной индустрии — даже в самом зачуханном городишке есть свои газеты, у которых тираж, правда, с гулькин хрен, ну и новости из разряда местных, деревенских.

Просто постараюсь вести себя потише. А получится? Ты вон уже — выступил как надо быть! Сначала выжил там, где все ожидали смерти этого тела, потом девчонок начал обхаживать, вызывая у них искреннее недоумение. Хорошо еще, что пока это вызывает у них только веселье. А вот начнешь выходить хотя бы из комнаты почаще, начнешь общаться с родными — куда еще кривая вывезет?».

Кроме этого, сновидец решил проинспектировать самого себя: насколько он готов к предстоящим испытаниям, хороша ли была его подготовка?

Учеба не принесла ему особых знаний, это стоило признать честно. Ну да, он стал лучше разбираться в человеческой анатомии и физиологии. Что-то в голове осталось от курса «Основы патологии». Именно, что — что-то осталось! Как будто он учил все это лет эдак пятнадцать назад. Как и все студенты: выучил, сдал, забыл.

«Кстати! Санитария и эпидемиология крайне актуальны сейчас, когда знания у современных медиков только начинают складываться, и никакой системы в этом и близко не наблюдается. Болезни и эпидемии косят народ со страшной силой!».

Вот навыки массажа — да, те присутствуют отчетливо. Все же хорошо их натаскали за эти восемь месяцев. Очень грамотные наставники были подобраны. И Юлька, и та же Светка буквально млели под его руками.

Плехов побаивался сначала, что может быть перебор в лечебном воздействии. Недаром же маг Филип говорил, что в неделю возможно лечить больного лишь дважды, при более частых процедурах польза и лечение сменятся на прямо противоположные результаты. Но, похоже, что его раздумья по поводу крайне скудного фона сил природы в мире реальности, были правильными. По крайней мере, он не чувствовал в себе и сотой доли того потенциала, который приобретал в мире сновидений. То есть, возможности его как целителя в реальности были очень невелики. Потому он, хоть и с опаской в начале — не навредить бы — стал все более и более смело манипулировать над телами подружек, чему и та, и другая были только рады.

Вот уж неизвестно, правда или нет, простой ли массаж у него выходил, или все же какое-то лечебное воздействие получалось, но и Черткова и Юлька были крайне довольны и не раз говорили, что после процедур чувствуют себя отлично. Сам он это оценить не мог, ибо и диагностика состояния их тел у него получалась очень уж расплывчатая, как на хреновой фотографии.

Здесь же — все было по-другому. Здесь к нему вернулось то ощущение возможностей, возможностей лечить, поправлять «неисправности» тела. В первую очередь, своего, ибо необходимость этого напоминала ему болью постоянно, и он уже начал восстанавливать изрядно побитую тушку. Чудес не случилось, но почти ежедневно он ощущал небольшие улучшения самочувствия. И немного пугаясь, он все же попробовал воздействовать пусть не каждый день, но и не раз в три дня, как говорил его наставник. За прошедшие дни — трижды, если быть точным. Никакого негативного эффекта он не ощутил, и это радовало.

«Здесь нужно будет еще прогуляться подальше от дома, в лес сходить. Ведь запас этой силы я поправлял в предыдущем сне именно в лесу. Так что, как только смогу выбраться, то — непременно!».

Опечалило другое. На протяжении восьми месяцев, при занятиях на курсах массажистов, в свободное время он активно «серфил» интернет, даже в нескольких музеях побывал очно. Пытался наработать базу знаний по различным предметам, используемым в быту, прочих новинок и изобретений второй половины девятнадцатого и начала двадцатого века. То, что можно будет внедрить во сне, точнее, во времени, куда его возможно закинет. Не для прогрессорства и изменения мира к лучшему, нет! Все для получения средств для более комфортного обустройства на новом месте. Вот такая он скотина. Ну, да — эгоист, чего уж там скрывать?

И вот какая закавыка… Он почти ничего не мог вспомнить из того, что пытался столько времени уложить у себя в памяти. Все было очень смутно и печально.

К примеру, бездымный порох, который очень пригодился бы ему на Кавказе! Как пригодился бы динамит, или тол. Но в башке осталось лишь: «нитровать толуол», да «нитроцеллюлоза». А что, к чему, что и с чем? Как был балбесом, так и остался!

«Тринитротолуол» — это что? Понятно, что — толуол. И вроде бы его производят из смолы. Или нет? А «три» в слове — это его трижды нитровать нужно? А процесс нитрования — это вообще о чем? Нитроцеллюлоза, так необходимая для того же бездымного пороха — это что за зверь? Целлюлоза, понятно, что вещество, производимое из многих, в общем-то, бросовых материалов. Из тех же древесных опилок! Но лучше всего, насколько помнил Плехов, именно из хлопка. А этого хлопка, буквально рядом, в соседних штатах — хоть попой ешь! Но как? Соляная и серная кислота? А чего и сколько? И что за чем идет?

«Как был ты, Женя, безмозглым гуманитарием, так и остался. Где вся информация, которую ты старательно укладывал себе в башку? Нет ее! Видно, удары головой о камни ума не добавляют. Прав был Жирик, кивая на Лебедя в тех дебатах. Ладно, не будем сипетить, может постепенно что-нибудь в башке и проявится!».

К тому же, Плехов понимал, что сейчас не время для всего этого. Ведь мало того, что Гюнтер, по всем ожиданиям близких, получив такую травму, должен был кони двинуть, а тут и потеря памяти…

«Все-таки сомневаюсь, что Гленна или Марта не проболтаются. Либо та, либо другая — точно не удержаться, чтобы не поделиться с кем-либо!».

Так вот: травма, потеря памяти, не совсем привычное или вовсе непривычное поведение после выздоровления, а тут еще начать выдавать «озарения»?!

«Интересно, а здесь есть уже сумасшедшие дома? Или еще нет?».

Рыжая вдруг куда-то заторопилась и потребовала, чтобы он вернулся к себе в комнату. Так, с костылем под мышкой, он был сопровожден к себе на кровать.

— Я приду через некоторое время! — заверила его егоза и умелась в неизвестном направлении.

«В общем, думать надо, думать. А пока прийти в себя, полностью выздороветь, осмотреться. И все это — очень осторожно, не привлекая излишнего внимания. Получится? Ну, вполне может получится. Я же уже не первый раз в чужую тушку вселяюсь, какой-то опыт уже есть!».

Гюнтер решил отвлечься, и взял в руки один из учебников. Получилось, что книгу по истории Европы.

«Х-м-м… А наполеоновские войны, судя по содержанию, уже есть. Посмотрим, посмотрим интерпретацию местных составителей учебников, может что интересное попадется!».

Показалась несколько необычной методика подачи материала: вроде бы все и понятно, но изложено как для умственно отсталых. Бесчисленные повторения, вопросы для лучшего запоминания.

«Что-то не похоже это на классический учебник истории. Попадался мне как-то в руки учебник нашей дореволюционной гимназии, тот бы вполне узнаваем именно как учебник. А здесь… Какая-то книга для чтения по истории! Видимо, образование классическое европейское и местное все же отличаются!».

Гюнтер по-прежнему не мог удержаться, чтобы не «потроллить» своих сиделок, но старался это делать очень ненавязчиво, завуалировано. Но нет-нет да угадывал пальцем в небо, заставляя девушек смущаться. Все-таки его манера разговора и содержание его, похоже, различались от принятых в это время норм.

Девушки были разными. И здесь речь даже не о внешности, там-то понятно: они совершенно не похожи друг на друга, но и характеры, и эмоционально…

Хотя нет… По эмоциям-то и та и другая были еще теми хохотушками. Это было то общее, что делало их немного похожими одна на другую. Но все же… С Гленной можно было вести себя попроще, несколько грубовата была ирландка. Когда он немного перегибал палку в словесных заигрываниях, могла и напрямую высказать ему все, что думает по этому поводу.

Марта… Марта, несмотря на явно деревенский образ жизни и соответствующее воспитание, была намного тоньше. Здесь уже соленые шутки были неуместны. Поэтому дальше шуток, смысл которых можно было трактовать двояко, он забираться не отваживался.

Гюнтер начал самостоятельно выбираться из комнаты. Здорово помогали костыли. Теперь уже два костыля, второй тоже был изготовлен дядькой по просьбе Кида. Он пытался слегка ступать на больную конечность, но иногда, стоило только потерять осторожность, ногу простреливало такой болью, что в глазах темнело. Потому осторожно, на мягких лапах!

Еще через недельку он первый раз вышел на завтрак, к общему столу. Исподтишка с любопытством огляделся. Столовая была совсем немаленькой и даже в чем-то уютной. Здоровенный стол позволял без тесноты рассаживаться большой семье. Стулья, а не лавки, как можно было бы подумать.

«Ну да, дядька же и двоюродный брат столяры, потому — стулья!».

А вот лавки все же имелись: стояли вдоль стен. Еще из мебели имелись несколько шкафов, отнесенных Гюнтером к категории «буфет обыкновенный». Парочка комодов. У камина в углу — столик, несколько удобных кресел. И везде, везде какие-то шторочки, вышитые занавески и прочая продукция женского рукоделия.

«А ведь уютно, блин! Наверное, в такой столовой очень здорово собираться всей семьей зимними вечерами, когда полевых и огородных работ нет вовсе, а работы по уходу за скотом и прочая домашняя суета заканчиваются пораньше!».

Майеры завтракали по-простому: похлебка, оставшаяся с ужина, много ржаного хлеба, сыр, бекон. Кофе, как основной напиток буднего дня. Иногда к кофе бабка Гретта подавала какой-нибудь пирог, типа штруделя.

Его первый выход не повлек за собой какого-нибудь ажиотажа: выздоровел, ну и хорошо. Сейчас он сидел за столом напротив Генриха, поглощая пищу, ненавязчиво разглядывал своих родных. В одном торце стола восседал дед Карл, как глава большой семьи. По обеим сторонам от него разместились Гюнтер с братом.

Трапеза начиналась с молитвы. И здесь опять была видна некоторая особенность Майеров: вроде бы положено, что молитву читал патриарх, но дед Карл уже давно передоверил это дело деду Иоганну. Не шибко-то Карл верует и относится к этому наплевательски, выполняет только формальную сторону: помолились, ну и славно!

На другом конце стола сидел дед Иоганн. По правую и левую руку от него размещались уже чада и домочадцы Иоганновичи. Они-то и занимали все свободные места за столом. Гюнтер искоса осмотрел родственников и хмыкнул про себя:

«У деда Иоганна прямо-таки свой ранжир, местничество, как в боярской думе!».

По правую руку от старого бондаря сидела все та же вредная бабка Гретта. Далее за ней располагалась их дочь Сюзанна, за которой сидели по старшинству — Кейтрин и Марта, внучки, то есть.

«Ага-ага… Та самая кобылка Кейтрин, по которой пускал и пускает слюни мой дружок Пауль. И ведь прав, пройдоха, есть в этой семнадцатилетней кобылке все, чтобы пустить на нее слюнку: смачная крепкая задница, ярко выраженная талия, большая грудь… Только вот непонятно, какого размера, но видима отчетливо. На лицо? Ну, на мой вкус подбородок тяжеловат, и веснушек многовато. Но в целом, в целом — да, хороша кобылка. Глаза коровьи? А вот здесь, как что-то мне подсказывает, парни явно ошиблись: разрез глаз и их обычное выражение, да, вроде бы говорят о невеликом уме девушки. Только вот пару раз заметил я, как она поглядывала на окружающих. Нет, тут скорее хитрости полно, а не коровьей тупости. Хитра Катюша, выбрала этакую маску простушки. Надо с ней ушки держать востро: такие девушки, как правило, особой добротой не отличаются и довольно злопамятны!».

А вообще, как помнил Гюнтер, мать Марты и Кейтрин, Сюзанна — вдова, и вернулась под родительский кров лет этак шесть назад, после смерти мужа. Что-то там произошло между ней и тамошними родичами: то ли так поделили наследство умершего, то ли наоборот — не поделили. Но подробностей Гюнтер не знал, ему, как подростку, сие было неинтересно.

По другую сторону стола сидело все семейство дядьки Рудольфа: жена, старший сын, тот самый Иоганн-младший, потом двенадцатилетний Карл и младшая Гретта.

«А дядька-то Рудольф — хитрован! Вон как обозвал своих детей, чтобы, значит, и отцу своему и матери потрафить. Но ведь это же не все родичи мои. В Кристиансбурге живет с семьей дядька Фридрих, лавочник, а в Ричмонде, тоже с семьей — тетка Эльза. Как тут всех запомнить-то? Это же поминальник какой-то заводить нужно, а то так ошибиться, как плюнуть! Хотя нет… Поминальник — это вроде бы книжка, куда вписывают усопших для поминовения. Или я не прав?».

Получалось, что Майеры глубоко пустили корни в землю американского штата Вирджиния.

После завтрака, вслед за дедом и Генрихом, Гюнтер, постукивая костылями, вышел во внутренний двор.

— Ты как себя чувствуешь, Хюнни? — обратился к нему дед, набивая трубку.

— Еще не совсем хорошо, фатти. Спину еще тянет, и на ногу наступить полностью не могу, стреляет аж до спины, — повинился Кид.

— Плохо! — буркнул, затягиваясь, старик, — Вороного выезжать надо побыстрее, а у нас с Хайнрихом времени на все не хватает.

«Интересно он произносит наши имена: как будто смягчает согласные и тянет гласные. Странно. Не предполагал, что у пруссаков такой выговор!».

— Я постараюсь поправиться поскорее, фатти! — кивнул Кид, желая смягчить сердитость деда.

— Ладно, — махнул тот рукой, — Поправляйся поскорее, работы много!

Следующие три дня Гюнтер занимался тем, что перечитывал учебники. Ничего сложного для себя не обнаружил, лишь несколько задачек заставили его посидеть с карандашом в руке, чиркая бумагу. И то лишь потому, что задачки эти были не столько на математику, сколько на логику, чего он сразу не понял. Да еще доставляло неудобств эта самая система мер, весов, длины и расстояний. Голова пухла от желания все это пересчитать в давно привычной системе, но — нельзя, не поймут!

Что еще было неудобно, так это то, что точного времени обеда в летнее время у Майеров не существовало. Завтракали все вместе, ужинали также, а вот обед… На обед домочадцы могли приходить по-разному, в зависимости от вида и места работ. К примеру, дед с Генрихом могли вообще уехать на дальние выпасы, проверять скот и заниматься чем-то еще, возвращаясь только к ужину. Иоганнычи вроде бы приходили в одно время, но лишний раз сталкиваться на кухне с вечно ворчащей бабкой Греттой Киду не хотелось. Вот вообще не хотелось! Противная эта бабка — жуть! И по памяти парня выходило, что такой она была всегда: ворчливой, придирчивой, нудной. Однако было заметно, что вредность ее смягчалась в отношении своих детей и внуков, а вот в отношении деда Карла, Генриха и Гюнтера получалась как бы не более обычного.

Пользуясь статусом больного, Гюнтер упросил Марту, чтобы она приносила ему днем что-то на перекус в его комнату. Как правило, это был большой ломоть хлеба, сыр и окорок, или кусок пирога. Сегодня девушка принесла ему небольшой кувшинчик пива, как он понял — стянула на кухне из-под носа бабки.

— Спасибо тебе, добрая девочка! — пробурчал он набитым ртом, вызвав веселую улыбку сестры, — Хочешь пива?

Пиво было вкусное и совсем не крепкое, больше напоминавшее русский квас.

Марта смешно сморщила носик и призналась:

— Мне больше компот нравится.

— Еще раз спасибо, милая Марта. Спасибо тебе, красавица! — благодарил он девушку, глядя ей в глаза.

Она смутилась, замешкалась, а потом попросила:

— Кидди… Ты меня так не называй…

— Почему? — удивился он, — Ты же и правда красивая.

Марта замялась:

— Мне это приятно, конечно, но… Вдруг кто услышит. И могут неправильно понять. Тебе-то все равно, да и головой ты ударившийся, какой с тебя спрос. А мне… Не надо, Кид.

— Ну, хорошо, как скажешь! — пожал плечами он, — А если никого рядом нет, я могу тебя так называть?

Марта надула щечки, сжала губки:

— Кейти… Зараза такая, уже слышала и ну меня подначивать. А я ей говорю: что здесь такого, он же мой кузен. А она, такая… «Вот так кузены воркуют, воркуют, а потом и грех может случиться!».

«Вот же кобыла! Ей-то что с того? И вообще, сдается мне, что Кейтрин эта уже созрела, а вот выплеснуть все накопившееся не может. Оттого и злится, стервь! Мужика ей надо ядреного, чтобы отодрал как положено, тогда может быть, и помягшеет!».

А вообще, Плехова удивил тот факт, что дома у Майеров все говорили только на немецком, несмотря на то что уже не первый десяток лет жили в англоязычной стране. Лишь выходя за пределы семейного круга, легко переходили на английский, к примеру, в общении с Келли и другими. Но вот некоторые имена, а точнее, их варианты, произносили почему-то на английский манер. Отсюда Гюнтера называли по прозвищу Кидом, или чаще — Кидди. Ту же «кобылу» Кейтрин именно так, а не как-нибудь… Катарина там или Кэт, что было бы понятнее, с немецкой точки зрения. Да и дядьку Фридриха иногда называли Фредом или Фредди.

«Забавно. Наверное, еще поколение-другое, и они полностью перейдут на английский. А может быть, и нет!».

Еще через несколько дней Гюнтеру пришлось столкнуться с «кобылкой» и ее стервозностью лично. Он сам напросился помогать девушкам, которые возились с обработкой урожая табака. Просто потому, что здесь, на этой работе, не нужно было много ходить и напрягать еще не совсем здоровую ногу.

Марта и Кэт занимались подготовкой табачных листьев к ферментированию. Для этого из бурта собранного табака поздних сортов, листья аккуратно извлекались, чуть смачивались водой, аккуратно разглаживались и укладывались на деревянные «противни» метровой длины. Каждый слой накрывался влажной холстиной. И так — слой за слоем. Когда же укладка равнялась высоте бортиков лотка, последний заносился в сарай и закладывался в ячейку шкафов, расположенных вдоль стен. Работа была пусть и не такая тяжелая, но довольно кропотливая и нудная. К тому же, все время возясь с водой, на все еще жарком солнце… Да и в сарае том было душно и влажно. В общем, одежда девушек была довольно мокрой от воды и пота, то есть…

«Блин горелый! Они что — без белья?!».

Гюнтер опешил, случайно обратив внимание на облепленный мокрой тканью юбки зад «кобылки».

«Охренеть! Как бы мне… Отсюда свалить по-английски? А я еще не понял, дурачина, почему Марта смутилась, когда я предложил свою помощь!».

Похоже, его оторопь не осталась незамеченной, и Кейтрин, фыркнув, отошла в сторону, где стояла бочка с водой. Демонстративно глядя на Кида, девушка наклонилась, медленно умылась, небрежно проливая на сорочку струйки воды, заставляя тем самым ткань еще больше прилипнуть к шикарной груди, и, презрительно усмехнувшись, процедила:

— Ну и чего ты пялишься, бесстыжий сопляк? Куда уставился?

Ткань одежды облепила не только ее грудь. Юбка, будучи не менее мокрой, тоже весьма откровенно обозначила крепкие, стройные ноги.

Не отрывая вызывающего взгляда от парня, стерва засмеялась:

— Помнишь, Марта, как этот извращенец, поглядывая за нами, свалился с крыши кухни и сломал себе руку? Я думала, что взрослея, он поумнеет, но — нет! Он умудрился разбить себе голову, став лишь еще глупее.

«М-да… Был такой случай, память Гюнтера хранит этот конфуз. Два года назад, когда на рождественские праздники Пауль Киршбаум отпросился у родителей ночевать у Майеров, он поздним вечером подбил Гюнтера и Генриха вылезти на крышу кухни, подобраться к окну спальни девушек, в расчете увидеть кого-нибудь из них голой, конечно же. Когда они были вдруг замечены, парни сумели быстро вернуться в свою спальню, а Кид, поскользнувшись на обледенелой крыше, сбрякал вниз. И хотя никакого перелома руки тогда не случилось, только сильный ушиб… Но какой конфуз, стыд-позор! Да еще и дед выходил его наутро вожжами на конюшне. И, что самое обидное, никаких голых девичьих тел они не увидели: девушки были в длинных и просторных ночных сорочках!».

— Я вот смотрю на тебя, Кэти, и удивляюсь, — не отводя взора от прелестей родственницы, протянул Кид.

— И чему же ты удивляешься, маленький засранец? — приподняла бровь девушка.

— Удивляюсь тому, как же это странно… Природа дала тебе такое красивое тело и не менее красивое лицо… Но почему она не дала тебе ума и душевной доброты? Почему в этой красивой голове столько злобы?

Кейтрин приоткрыла рот для очередной словесной гадости, не иначе, но почему-то замялась, а потом раздраженно бросила:

— Марта! Давай таскать эти чертовы ящики.

Гюнтер подумал:

«Может быть, плюнуть и уйти? Пусть сами пиздякаются, без моей помощи. Но Марта-то здесь при чём? Это все эта… От недоеба бесится. Хотя какой тут недоеб? Она же, скорее всего, еще девственница. Тут полное отсутствие любого вида секса!».

Он продолжил монотонно выполнять работу, при этом не отказывая себе в удовольствии открыто пялиться на телеса «кобылки», вызывая у той волны злости. Марта притихла, боясь попасть под горячую руку сестры.

Через некоторое время ощутимо висящее в воздухе напряжение немного рассосалось.

— Марта… А как вы выносите этот запах? Голова не кружится?

Подвяленные и смоченные листья табака пахли, на первый взгляд, приятно, но по мере работы их запах становился настолько навязчивым, что и впрямь начинала кружиться голова и подташнивало.

Марта улыбнулась, пожала плечами:

— Привыкли, наверное. Принюхались уже. А поперву-то, конечно, дурно было.

Когда уже к вечеру они закончили, Кэти, некрасиво скривив губки, прошипела:

— Сегодня Кид не будет спать всю ночь. Скажи честно, сопляк, рукоблудить будешь?

«Ну, на такие дешевые трюки я уже в школе не реагировал!».

Он усмехнулся, покивал придурковато:

— Не буду отрицать, возможно, так и будет. Говорю же — у тебя очень красивое тело, так просто такую картину не забыть. Только вот и тебе, Кэти, было бы неплохо сегодня поласкать себя пальчиками, раз уж ебаря у тебя нет. Я думаю, сбросив напряжение, ты станешь добрее. Попробуй, уверен — тебе понравится!

Девушка захлебнулась возмущением и отрывисто бросила Марте:

— Что стоишь?! Пошли! — после чего девушка быстро удалилась.

Марта испуганно прошептала:

— Кидди… Ты дурак? А если она маме расскажет?

— Что она расскажет? Как она издевалась надо мной? Как демонстрировала свои прелести? Нет, Марта, она не настолько дура, чтобы так позориться. Молчать она будет, молчать и пакостить втихушку.

«Но надо иметь в виду: по крайней мере, один недоброжелатель у меня здесь уже есть. И это точно. Вот был бы я постарше… Можно было бы самому отодрать ее, и стала бы она шелковой и ласковой. А получилось бы? Х-м-м… Но хоть попробовать стоило бы!».

Но в тот вечер вовсе не картинки горячей «кобылки» будоражили воображение парня. Стоило только задремать, как…

Они вышли еще затемно, но заблудиться не боялись: все окрестные места были ими обследованы еще в детстве. Гюнтер нес на плече новый карабин Шарпса, выклянченный у деда по такому случаю. Вроде бы и обычный карабин, но откидной диоптрический прицел делал из оружия почти снайперскую винтовку. А Гюнтер был лучшим стрелком среди Майеров. Ну, так вышло несмотря на его совсем юные годы. Вроде бы умели пользоваться оружием все мужчины семьи, но лучше всего получалось именно у него. И этот факт поначалу даже вызывал раздражение и зависть у других родственников — сопляк же совсем!

Дед Карл вообще, невзирая на ворчание Иоганна и — еще больше — бабки Гретты, уделял много внимания обучению и даже натаскиванию своих внуков к владению оружием. И ружья, и карабины, и пистолеты… Даже с саблями заставлял упорно тренироваться!

«Старый милитарист, чё!».

Одной из причин, по которой Карл выделял Гюнтера и относился к нему несколько лучше того же Генриха, было то, что со всеми этими орудиями убийства у Кида получалось управляться куда лучше. То ли генетическая предрасположенность, то ли особенности строения организма, а может — чуточку большее внимание и интерес ко всему этому? Но факт есть факт: и с огнестрелом у Гюнтера выходило заметно ловчее, и старой дедовской саблей махал на зависть всем.

Поначалу Генрих пытался угнаться за младшим братом, даже занимался больше и упорнее, пытаясь побить сопляка учебным клинком, но не выходило ничего: ловок был младший. И чем старше становился Гюнтер, тем сильнее и отчетливее становилось его превосходство.

Иоганнычи к этим занятиям относились с пренебрежением: дурью мучается Карл, сам этой дурью мучается и внучков своих тем же самым заниматься заставляет. И если пострелять они еще изредка соглашались — в охотку, под настроение, то вот с саблей… Гюнтер полагал, что они даже не догадываются, с какой стороны за нее браться!

Здесь, в Штатах, фехтование вообще было не в почете, почиталось за придурь аристократии Старого Света: «Есть ружья, есть пистолеты. А сейчас и револьверы новые есть, так какого же черта махать этой железякой?! К чему это, если можно ухлопать противника с расстояния в сто ярдов?».

Но тем не менее сабли у американских военных были. Больше, конечно, как деталь обмундирования: «Ну принято так, что тут поделаешь? Дань традициям!». И лишь немногие офицеры из высшего света могли хоть что-то продемонстрировать во владении холодным оружием. За огнестрелом будущее и точка! Они даже штатную кавалерийскую саблю прозывали «кистеломом», дескать, тяжелая и неудобная, помашешь ей минут пять, десять, потом рука болит, кисть ломит.

«Ну так заниматься нужно, заниматься! Тогда и соответствующие мышцы нарастут, связки укрепятся. А то — «кистелом», «кистелом». Тунеядцы и недоумки!».

Именно так характеризовал американских военных дед Карл. Старик вообще не выбирал выражений в характеристиках местной армии: «шайка неумех и идиотов», «никчемные бродяги, пришедшие в армию, потому как больше нигде не нужны и ничего не умеют». Да и к офицерам относился примерно так же: с презрением и пренебрежением.

— Один наш прусский кавалерийский корпус мог бы захватить эту страну легко, играючи, даже не вспотев!

Наверное, дед несколько преувеличивал, но совсем немного. Очень уж армия Соединенных Штатов была несерьезной. К середине девятнадцатого века численность всех вооруженных сил Штатов составляла всего шестнадцать – восемнадцать тысяч человек. Восемнадцать тысяч на такую страну — это даже не смешно! Все эти «огромные» силы распределялись нанослоем по всей территории, небольшими гарнизонами в ключевых точках. Побольше — на западе страны, где «мишпуха» с индейцами вяло тлела, иногда разгораясь, а иногда почти затухая.

Все войны, которые вела в восемнадцатом и девятнадцатом веке страна, велись силами милиционного войска. Ополчением, проще сказать. Собрались, поорали, выбрали временных командиров, повоевали в свое удовольствие, между питьем кофе и лаканием виски… С разным результатом повоевали: когда получше, типа Великая американская революция и Война за независимость, когда похуже, например, война с Мелкобританией во время европейских наполеоновских войн.

«Нашли же время, ага! Типа бритты заняты в метрополии и Европе, сил у них здесь ни хрена нет. Айда, робяты, Канаду с провинциями захватим!».

Но даже мизерные силы бриттов вполне успешно выпнули янки из Канады, а потом с ответным визитом прибыли в США. Походя спалили Вашингтон, показав свободолюбивым янкесам, чьи в лесу шишки. И после этого ушли с чувством выполненного долга.

«Натыкали носом в какашки как пакостного кота. Притом, что наглы никогда не были сильны на суше!».

Даже Великая Виктория, когда США завоевали Техас, Калифорнию, Нью-Мексико велась теми же ополченцами. Победили не потому, что были сильны, а потому что противник был еще более слаб.

«Десять долларов, Карл! Десять долларов получает военнослужащий Штатов в месяц. Тогда как зарплата чернорабочего в Нью-Йорке не менее тринадцати долларов и доходит до пятнадцати, а то и семнадцати. Кого они с такими зарплатами надеются привлечь к делу обороны страны? А всеобщей воинской повинности нет. Призыва нет, ибо это противоречит принципам свободы, в том числе — личной свободы. Так и хочется вслед за Задорновым воскликнуть: «Ну, тупые!».

Хотя нет, они не тупые, они просто жадные. Зачем тратить деньги на армию, если никаких угроз нет? Кто будет угрожать свободе и независимости нэньки-Америки? Европейские державы? Да я вас умоляю! В Европе в это время шли свои, совсем другие и взрослые игры. На кой хрен европейцам все эти колонии, когда тут, у самого дома идет «заруба»: все против всех! Кровища льется рекой и конца, и края этому не видно. Галльского петушка так ощипали, что духа у франков впоследствии уже не было. Никогда и никакого.

Франция легко согласилась продать янкесам Луизиану. На минуточку! Это совсем не та Луизиана, которую мы знаем по двадцатому веку. Купленная Луизиана — обширные пространства от Мексиканского залива и до канадской границы. Куда больше той же Аляски, несколько современных штатов располагаются на этой территории. Потом Флорида, которую также купили почти за бесценок. Орегон, который Англия отдала практически бесплатно. С кем воевать? С мексами? М-да… Там вояки еще похлеще амеров.

По прикидкам Плехова шли они довольно долго, но пришли на место, когда еще даже рассветать не начало. У Киршбаума была отцовская «Браун Бесс», а Генрих тащил на плече короткий кавалерийский штуцер. Но парни и не предполагали стрелять: зачем, если с ними Кид? Вот он пусть и стреляет!

Но — оружие! Охота! Они взрослые. Добытчики, ага. В общем, понты корявые, подростковые. Выбрав место, они расположились: Гюнтер улегся на вершинке довольно крутого бережка ручья, а парни расположились позади него и чуть ниже, приготовившись болтать о разном.

Кид проверил ход затвора карабина, тщательно осмотрел картридж, вставил его в патронник. Не менее тщательно отнесся и к выбору капсюля. Проделав все это, подняв прицел, приготовился ждать, внимательно глядя на противоположный берег ручья, где по прогалу между кустами орешника ожидался выход на водопой оленей. Расстояние было — метров семьдесят, не больше, то есть дистанция плевая, из разряда детских.

Краем уха прислушивался к шепоту сзади. Солировал Киршбаум, что-то горячо рассказывая Генриху, который изредка хмыкал, а то и коротко посмеивался, фыркая себе под нос. Кид покосился на парней, Пауль как раз обеими руками изображал что-то объемное, а Генрих недоверчиво хмыкал.

— Это о чем он рассказывает? Не о Кейтрин ли, случайно? — также шепотом поинтересовался парень.

Брат усмехнулся:

— Нет. Это Пауль врет, как он в Ричмонде стащил у отца десять долларов и сбежал в бордель. Вот показывает сейчас, какие у шлюхи были титьки.

Киршбаум возмутился:

— И ничего я не вру! Так все и было. Там знаешь, какие «дойки» были?! Да на них спать можно было, как на подушке. А жопа — во!

Разведя руки, Пауль показал, какого размера достоинства были у проститутки. Потом рассказчик обратился к Киду:

— Эй, Кидди… А тебе нравятся большие титьки?

Гюнтер хмыкнул, не отрывая взгляда от того берега:

— Да не знаю… Если так посудить, баба — она же не корова, зачем ей большое вымя.

Киршбаум в корне не согласился с такой оценкой прелестей дамского пола:

— Да что б ты понимал. Титьки должны быть — во! А жопа — во! — потом повернулся к Генриху и продолжил рассказ:

— А еще она… Знаешь, как здорово в рот брала?! У-у-у… Тут, Генрих, словами не описать.

Гюнтер почувствовал горячую зависть к приятелю и разозлился:

— Титьки, жопа… Вот ты все по нашей Кейтрин вздыхаешь, а ведь у нее и титьки не такие здоровенные, и жопа вовсе не тех размеров, которые ты показал.

Киршбаум осекся, помолчал, но потом признал:

— Да… Кейтрин у вас… Да. Какова девка, а? Вот с ней бы… Ох, и горяча, должно быть!

Гюнтер сорвал травинку, сунул ее в рот и покусал:

— Ну так и чего ты? Объездил бы ее и делу конец!

В разговор влез Генрих, пробормотал укоризненно:

— Ты чего, Кидди? Она же наша сестра, зачем ты так?

Парень рассердился и прошипел:

— Сестра, сестра… Во-первых, она нам неродная, во-вторых… Во-вторых, вредная она! Вредная и злая, как бабка Гретта. Если к тебе она не цепляется, то мне уже все кости сгрызла своими колкостями. Она же и говорить-то нормально, вообще не говорит! Что ни слово, то пакость какая-нибудь. Шипит как змея!

Вмешался вновь Киршбаум:

— Вот я и говорю: горячая она, должно быть…

Гюнтер сплюнул с досадой:

— Говорю, говорю… А ты бы не говорил, а разложил ее, как надо. А то только и знаешь, что говоришь. Впустую.

И снова вмешался Генрих:

— И все же нехорошо так вот о сестре говорить, Кидди. Пусть и не родная она…

Дальнейшее обсуждение пресек Гюнтер:

— Ну все, хватит… Вон, уже вершину Смоки солнцем осветило. Сейчас тихо нужно сидеть, в любой момент олени могут появиться.

Когда стайка оленей осторожно появилась в просвете кустов, Кид негромко цыкнул, привлекая внимание парней. Потом протянул руку назад и пошевелил пальцами, требуя полного молчания. Но добился обратного: и Генрих, и Пауль осторожно подползли к нему.

— Ух ты! Какой вожак! Ты посмотри, какие у него рога. Давай, Кид, стреляй в него! — горячо, в самое ухо ему зашептал Пауль.

Гюнтер присмотрелся: кроме вожака, были двое самцов помоложе — годовалые, не иначе, четыре самочки и три олененка. Подышал, выравнивая дыхание, припал к прицелу…

— Бах! — неожиданно громко хлестнул по ушам выстрел.

— Эх, мазила! — выругался Киршбаум, увидев, как упал один из молодых оленей, — Не попал в вожака!

— А я в него и не стрелял! — буркнул Кид, — Он красивый, пожалел я его.

Стрелок приподнялся, осмотрел берега ручья. Табунка оленей уже и след простыл, лишь лежала на траве тушка добытого. Подхватил карабин и начал, не торопясь спускаться с обрыва. Отвлекся на секунду, глядя под ноги — валуны в русле ручья требовали к себе внимания. И тут же услышал, как заорал Пауль:

— Подранок! Уйдет! Эх, стреляй, Генрих!

Кид подняв голову, увидел, как пытается подняться на ноги олень, выругался про себя и постарался бегом, прыгая по камням, переправится на тот берег ручья.

«Вот оно, значит, как дело было. Да уж, вроде парень и не новичок в лесах, но… И на старуху бывает проруха!».

Память Гюнтера Майера возвращалась понемногу, и Плехов был этому рад: все меньше возможностей накосячить в общении с родными.

По словам Гленны, индейцы жили милях в трех-четырех от фермы Майеров. Жили они не то, чтобы дальше в горы, а этак… Чуть дальше и немного в сторону. Супороть-напупороть, как сказали бы в поволжских деревнях. Немного наискосок, то есть.

«Да, именно: «Как войдешь, так прямо наискосок, в бесшабашной жил тоске и гусарстве бывший лучший, но опальный стрелок!».

Надо сказать, что ферма его новых родственников была расположена в долине реки Шенондоа, то есть в долине между западными отрогами горной гряды Аппалачи и восточными склонами Аллегейни. Есть такой горный массив в США, неподалеку от восточного побережья. Тянется он почти с самого юга страны и на северо-восток, чуть не до самой канадской границы.

«А может, и в Канаду заходит, тут я не «копенгаген»!».

Но массив этот вовсе не единый, фактически состоит из двух гряд невысоких, старых гор, типа Урала в России. Это, как если бы с Уралом неподалеку, километрах в ста от первого, протянуть еще один, ему подобный. Вот в долине между этими двумя полосами гор и протекает река Шенондоа.

«Название здесь, как и в большинстве случаев в Штатах, осталось от прежних жителей, индейцев. Означает оно Дочь звезд. Красиво, не отнять!».

Река небольшая, в смысле, не Миссисипи ни хрена! В среднем течении в ширину если и бывает метров тридцать, может, сорок, то и ладно. Так как река фактически горная, она то разливается на каменистых перекатах, то съеживается почти до ручья. Да и вообще — чего о ней речь вести, если от дома Майеров она далеко на западе. Ну как далеко? За Кристиансбургом, милях еще в десяти. Гюнтер и видел-то ее пару раз всего — нечего пацану так далеко от дома отъезжать! А так, с дедом как-то по хозяйственной надобности заезжали, вот тогда и видел.

«Х-м-м… А места здесь — красивейшие! Дальше, к востоку от фермы, Маунтин-Блу-Ридж, Голубой хребет, то есть. Ферма расположена практически вплотную к горам, потому-то из трехсот акров земли… По-нашему это примерно сто двадцать гектаров! Да, из трехсот акров земли, принадлежащих деду Карлу, почти треть — леса на склонах гор и луга, где пасутся наши коровы и кони. Земельки-то вроде бы и хватает на посевы, но только для собственного потребления. Чуток если и остается на продажу, не более! Потому-то и занимаются Майеры: Иванычи — бондарством и мебелью, а дед Карл — разведением лошадей. Это чтобы хоть какая-то копейка была на покупные товары, мануфактура разная, прежде всего. Вот у Киршбаумов, что живут по соседству, но ближе к центру долины, у тех — да, у тех земель хватает, чтобы чувствовать себя вполне нормально. Ну так — триста акров у деда Карла, и почти тысяча акров — у Киршбаумов, разница есть, однако! Хотя, как мне кажется, Киршбаумы живут не только с этого. Там как-то мутновато все построено: старший брат Пауля, которому лет тридцать вроде бы, тот вообще в Нью-Йорке живет. Работает в порту каким-то чиновником. То ли в таможне, то ли по переселенческим делам. Пауль про это особо не рассказывает, но видно, некисло братец поживает, если купил дом на острове Манхеттен, за две с половиной тысячи баксов. Стоп! Сейчас же баксов еще нет, надо помнить, а то проколюсь с таким делом!».

Интересный сейчас коленкор выходит, с деньгами местными. Нет единой валюты в стране, вот просто — нет! Каждый штат сам себе печатает какие-то банковские обязательства, которые, впрочем, вполне принимаются банками в других штатах. А еще есть куча платежных документов разных контор: и земельных фондов, и переселенческих фондов, у железнодорожников еще, даже в почтовом департаменте есть свои банки, а, соответственно, и какие-то векселя, принимаемые к оплате.

«К-х-м… Даже марки почтовые могут служить платежным документом. Дурдом на каникулах, но местные как-то живут во всем этом. Правда, насколько понимаю, и фальшивок при таком деле — как грязи!».

Самым надежным средством все же являются наличные металлические доллары. В серебре или в золоте. Гюнтер даже видел золотую монету достоинством в двадцать долларов: дед как-то показывал. Но в ходу больше серебро: как квотер, так и пятьдесят центов, и самый ходовой — серебряный доллар, то есть один доллар серебром. Но у парня нет даже цента в карманах: считается, что и не нужно ему денег. Питается дома, одежду шьют, почти всю, тоже дома. Разве что обувь? Обувь, да — покупают. Но и здесь стараются носить до последнего, а порвется, так чинят, пока обувка совсем не развалится.

«Как в том анекдоте про евреев: а вот сейчас уже пора продавать!».

В большинстве случаев одежда и обувь переходит внутри семьи от старших к младшим, пока не сотрется до дыр. Разве что парадно-выходную одежду для детей все же покупают, а то перед соседями стыдно будет. Но и делают это крайне неохотно: во-первых, растут они быстро, дети эти, а во-вторых — на них же все рвется и портится как от огня!

Так что незачем детям деньги. И от этого Гюнтер, он же Евгений Плехов, чувствует себя крайне неуютно. Вот просто — крайне, как будто без штанов! Хоть сколько-то тугриков должно в кармане звенеть, как без этого? Но где их взять, эти самые центы, а лучше — доллары, он пока ума не приложит. Ясно одно — нужно где-то изыскивать!

«Ах да… Так вот, красиво здесь просто до умопомрачения. Невысокие горы, густо заросшие лесом, многочисленные долины, долинки и просто лощины, а то и скалистые распадки. Ручьи и небольшие речушки. Опушки и лужки, покрытые травой и цветами. Лес тоже разный, больше, конечно, лиственный, но и хвойных деревьев хватает. Те, правда, все повыше растут, ближе к невысоким вершинам. Опять же, не везде эти горы невысокие: тот же Голубой хребет — очень прилично выглядит, или Грейт Смоки Маунтин, то есть «великие дымящиеся горы». Великие — это, конечно, перебор, но облака, а точнее, дымка, которая почти всегда окутывает эти вершины, издалека и впрямь похожа на дымящийся покров. Зимой они вообще всегда в этой пелене. В общем, очень красиво, особенно сейчас, в конце октября, начале ноября, когда и лиственные деревья стоят в разноцветной, но уже опадающей листве. По памяти Гюнтера помнится, что зимой здесь довольно тепло, морозов сильнее десяти градусов… Если я правильно перевел дурацкий Фаренгейт! Сильных морозов не бывает. Слякоти хватает, но здесь, в горах, почва такая, что особо не раскисают ни тропинки, ни немногочисленные дороги. Снег выпадает каждую зиму, но что это за снег? Выпадет покровом сантиметров десять и растает уже через несколько дней. Или полежит чуть подольше, но все равно днем подтаивает. Только раз Гюнтер помнит, что снега вывалило сантиметров под полста. Но это уже — местный катаклизм! Летом… Вот летом — жарко, без вариантов. Гюнтер-то, родившийся и растущий здесь, привык к такому, но все равно — жарко. И даже — душно. Хорошо, что по вечерам с гор дуют легкие ветерки и идет прохлада. В общем, коренному сибиряку было бы тяжко, наверное. Не для белых медведей климат, если короче!».

Гюнтер повернулся к шагающей рядом Гленне и спросил:

— Лен… А тебе здесь нравится?

Так не поняла сразу, призадумалась и переспросила:

— Где — здесь? Вот в этой лощине?

— Да нет, я вообще говорю про нашу долину, про горы эти, леса…

Удивленно посмотрев на парня, девчонка кивнула:

— Да, нравится. Очень красиво у нас. А вон оттуда какой вид открывается! — она показала рукой на несколько вершин по левую руку, — Ты там бывал?

Кид почесал затылок:

— Да вроде бывал. Ну, должно быть, бывал. Только я этого не помню, сама же знаешь…

Гленна посмотрела с некоторой долей жалости:

— Что, память не вернулась, что ли?

— Да не то, чтобы не вернулась. Она-то вернулась, только выходит, все одно я не все помню. Вроде помню, а вроде — нет. Не уверен, то есть…

— Ну ничего, вернется еще. Поначалу-то ты вообще ничего не помнил, а сейчас… А хочешь, сходим когда-нибудь туда, наверх? Там — здорово! На все стороны такой простор… А еще там, почти на вершине, вон там… Там откуда-то родник взялся и наполняет водой расселину. В ней постоянно вода стоит: зимой холодная, конечно, а летом — прохладная. Знаешь, как здорово: заберешься туда, по пути взмокнешь, а там поплещешься в этой ванне и как заново родился. А потом сидишь, смотришь по сторонам, на солнышке обсыхаешь. Красота!

— Х-м-м… Я помню эту расселину, — кивнул Гюнтер, — А ты, выходит, там ванны принимаешь, да?

Покосился на подружку и пробормотал:

— Интересно было бы посмотреть…

Девчонка фыркнула, пихнула его вбок:

— Ты раньше таким не был, это все Киршбаум на тебя так плохо влияет. Озабоченный самец! И ты тоже таким становишься.

— А может Пауль здесь ни при чём? Может, просто я взрослею? — улыбнулся Гюнтер.

— Ну-у-у… Может быть, и так. Но это плохо!

— Почему же? — удивился парень.

— А как с тобой разговаривать в таком случае? Если ты будешь все время любой разговор к этому сводить?

— С чего бы вдруг? Вот сейчас мы с тобой разговаривали о красоте нашей природы, а вовсе не об этом…

— Ага! А свел ты все равно к этому! — обвиняюще уставила не него палец Рыжая.

— Чего это? Вовсе я не сводил. Ты сама сказала, что любишь там поплескаться. А как же ты моешься, если не голой? Ну вот… С чего я вдруг виноват?

— Ай! — отмахнулась Гленна, — Все вы одинаковые. Чуть подрастете, и все об одном и том же.

— Ну, здесь ты не права. Все-таки все разные. Да, и скажи еще, что девушек эта тема не интересует?! Может, просто ты еще не доросла до того возраста, когда начинают об этом задумываться?

Рыжая фыркнула, а потом, не удержавшись, расхохоталась:

— Ой, не могу! Сам младше меня почти на два года, а я — не доросла! Смотри-ка ты, взрослый какой!

— Ну, по крайней мере, меня уже очень интересуют девушки! — цыкнул Кид.

— Ишь ты, девушки его интересуют! Да-а-а? И какие же девушки тебя интересуют? — улыбалась Гленна.

— Разные… Меня интересуют разные девушки! — рассердившись, буркнул Гюнтер.

Тема это была и впрямь — актуальна до раздражения. Совсем отвык Плехов от необходимости как-то сбрасывать пар, всегда разные красотки его окружали, что в реальности, что во снах. А тут… Голый вассер, блин! И держать себя в руках порой становилось настолько сложным, что приходилось куда-нибудь… Х-м-м… Уединяться! А то и просто уходить в горы, что твой Алитет, бродить по ним до изнеможения.

«А эти еще… Впервые у меня такая ситуация, что физкультурой не займешься. Попробовал, так посмотрели, как на полного идиота. Вот и приходится в горах наверстывать… А как иначе добиться прироста силы и выносливости? Да и рост тоже не мешало бы подтянуть!».

Придя в себя, Плехов заинтересовался и параметрами, и возможностями этого тела. Рост… Ну, рост вроде бы нормальный. Примерно метр семьдесят, плюс-минус. Для четырнадцати лет — вполне! Тут вообще рост сто семьдесят шесть — норма. Сто восемьдесят — уже высокий, а если больше, выше ста девяноста — вообще гигант!

Тело, конечно, худое и жилистое, но то, опять же, издержки возраста. Растет еще Гюнтер.

«Кстати! Вот Иванычи вообще сплошь невысокие. А что я, что брат Генрих — фактически уже сравнялись с дядькой Рудольфом. Дед сказал, что это мы в маму пошли, та высокая была. И родственники ее — тоже все дылды. Так что здесь нормально!».

Морда лица… Ну, здесь тоже вроде бы… Не урод, точно. Не белокурая бестия, как, может быть, хотелось бы, но… Нос прямой, ровный. Кожа лица чистая, что для пубертатного периода, вообще-то, не характерно. Губы… Губы опять пухловатые, черт возьми! Ну и глаза… Глаза, как стало уже обыденным, цвет после травмы поменяли. Один теперь какого-то медового цвета, в зависимости от освещения темнеет до карего. А второй… Второй то ли синий, то ли серый, толком не разобрать. Светло-русые волосы за лето выгорают, становятся на кончиках почти рыжими. Вполне, в общем… Пусть не красавец… Ага, не Пауль Киршбаум! Но вполне симпатичный парнишка.

Постоянный физический труд, да и частые занятия, которые вновь, после окончания страды, стал практиковать дед Карл, нарастят костяк, а за ним и мышцы.

«И болеть я этой тушке не дам!».

Что еще… По поводу взросления и прочие, связанные с этим негоразды… На данный момент в США нет единого подхода к возрасту совершеннолетия. И уж тем более, к возрасту согласия, как сказали бы в реальности. Здесь все размыто и непонятно. Из разговоров родных и знакомых, из отдельных фраз и упоминаний, в памяти Кида получился такой кавардак, что просто — ой!

Известно, что в аристократических семьях Юга, возраст вступления в брак для девушек начинается в пятнадцать лет. Иногда даже раньше: известны случаи, что выдавали замуж и четырнадцатилетних. Семнадцатилетняя считается в самой своей последней поре. Восемнадцать лет — уже поглядывают с удивлением: перестарок! Либо бесприданница, либо что-то со здоровьем.

Для юношей… Тут все еще более расплывчато. Вроде бы — восемнадцать, но известно, что и в шестнадцать женятся. Здесь, похоже, вступают в силу другие мотивы, а не «взрослый, не взрослый». Но множество молодых людей стараются сначала найти себя в жизни, чего-то добиться и вот потом… То есть, и в тридцать лет — завидный жених, при условии должного благосостояния.

Но они-то, Майеры, не аристократы. Как тут это все происходит? Нет, Плехов вовсе не собирался жениться, но для общего понимания — надо!

«Х-м-м… Да и просто — надо! То есть, очень-очень хотелось бы… Прямо вот… Уж, замуж, невтерпеж! Вот все то же самое, но без «замужа»!».

Он покосился на не о чем неподозревающую подружку, грустно вздохнул:

«Да уж… Где бы взять гетеру? «У нее хоть все безнравственно, зато родственники умерли!».

— Гленна… Я вот спросить хотел, только ты не смейся… — начал он неуверенно, покосился на приятельницу.

Гленна, чуть наклонив голову набок, уставилась, приподняв одну бровь.

— А ты точно смеяться не будешь? — нахмурился Кид, — Точно-точно?

Потом вздохнул, не доверяя до конца энергичным кивкам Рыжей, все-таки спросил:

— А вот во сколько принято жениться? Ну, в целом так… В среднем, если…

Рыжая замерла, даже остановилась. Вся поза ее выражала крайнюю степень охренения. Немного помолчав, уйдя в себя, она вдруг прыснула, согнулась в поясе, потом не удержалась и присела на колени.

— Ой, не могу… О-о-о-х-х… Ты что же… Ты… Ты что со мной делаешь? А-а-а… Ой-ой-ой…

Гюнтер кивнул сам себе: «Хоть что-то предсказуемое!», отошел с тропинки и, присев на ствол поваленного дерева, нахмурился и принялся ожидать окончания приступа веселья у этой… внучки Кухулина.

Поелозя по высохшей рыжей траве еще немного, Рыжая стала успокаиваться. Всхлипывала, утирала слезы, судорожно вздыхала. Потом проморгалась, посмотрела на Кида и снова…

— Ну, хватит! Хватит уже! Ишь… Ты не уписалась, случайно, нет? А обещала-то… Обещала ведь не смеяться! — недовольно пробурчал парень.

Наконец приятельница успокоилась, поднялась и, отряхивая юбку, пробубнила:

— А чего я обещала? Я же не знала, что ты спросишь. Я думала, что так что-то… А ты — вон чего!

— И чего тут смешного, хотел бы я знать? — Гюнтер встал, тоже отряхнул штаны от разного сора и медленно пошел по тропинке.

— Погоди, Кидди! — девчонка догнала его, взяла под руку и, заглядывая в глаза, спросила:

— Ну чего ты, а? Ну, правда же… Очень неожиданно было! Я и не удержалась, — она пожала плечами, — А ты чего, жениться надумал?

И снова прыснула в кулачок, но быстро опомнилась и, натянув участливую моську, уставилась на Гюнтера.

— Ничего не жениться. Просто думал… Да и вообще — жизнь идет, мы взрослеем, нам становятся интересными аспекты взрослой жизни. Но я здесь о другом… — забубнил он, но остановился, не зная, что говорить далее.

— Эх, Гюнтер Майер! Ну и вопросики у тебя! — выдохнула Рыжая, — Но если серьезно… То все зависит от родителей. Или от родственников. Вот взять, к примеру, нас, ирландцев… Если бы мы жили побогаче, то меня вполне могли бы уже выдать замуж. Мне скоро шестнадцать…

Девчонка прищурила один глаз, на секунду задумалась и выдала:

— Но я и сама не хочу.

— Это почему же?

— Да ну его… Работаешь с утра до ночи: в поле, на огороде, готовишь, убираешься, с детьми возишься. А вечером приходит пьяная морда и еще чего-то от тебя требует! Какой-то ласки, страсти… Это вон, у богатых только можно… Сидишь себе с утра до вечера, вышиваешь там, разговоры всякие ведешь. Или гуляешь по красивому саду. Тогда — да, силы же не тратишь. Да и скучно, наверное. Вот тогда…

— А если не пьяная морда… Ну, ласки требует. Если нормальный человек?

Рыжая покосилась, хмыкнула:

— А так разве бывает? Хотя… Все-таки бывает. Но… Это ты, что ли, нормальный человек?

И снова фыркнула, пряча улыбку.

— Вот чуть подрасту, возьму тебя в жены и буду с утра до вечера домогаться. И не откажешь же! — со злобным предвкушением протянул Кид, — А еще… Или вот так: уеду в Юму, к мормонам. У них можно несколько жен иметь. Возьму тебя, Марту, и, наверное… Кейтрин. И буду вас всех злобно растлевать!

— А Кейтрин-то зачем? — поразилась Гленна, — Она же тебя постоянно шпыняет.

— Вот я и буду ей мстить! — кивнул Кид, — За все, за все… Всяко!

Рыжая пихнула его вбок:

— Уймись, мститель! Напридумывал себе… Мормоны-то, им нескольких жен можно, если только достаток у мужчины есть, а у тебя что?

— Так я и не говорю, что это будет завтра. Ничего… Поеду в Орегон, там, говорят, золото — в каждом ручье. Вернусь миллионером, и вот тогда — держитесь у меня!

— Да уж, — задумчиво посмотрела на него девушка, — А ведь до того, как ты голову себе ни разбил, ты же был вполне обычным, спокойным мальчишкой. Как тебя угораздило-то?

«Так вот и угораздило! Угораздило мне в него попасть. И таки — да, вряд ли бы Гюнтер был таким же озабоченным!».

Небольшая долина, в которой располагалась хижина индейцев, была очень хорошо укрыта от посторонних глаз. Идешь мимо: кусты, кусты, деревья вокруг, но стоило лишь свернуть в небольшой распадок, как за ним открылась немаленькая поляна, с которой и начиналась та долина.

Да и хижиной Гюнтер обозвал жилище индейцев зря: вполне добротный бревенчатый дом, на высоком каменном подклете. Просто он был расположен так, что сразу и не увидишь. Еще больше он удивился, когда узнал, что жилье чероки этим домой не ограничивается: стена дома примыкала вплотную к склону горы, в котором был вход в немаленькую пещеру, которую жильцы использовали для хранения всякого припаса.

«Здесь вообще пещер этих — полно! Даже в памяти Гюнтера есть знания о не то пяти, не то семи подобных пещерах. Какие-то поменьше, какие-то — побольше. Есть и очень большие. А в некоторые пещеры детям и подросткам и хода нет — в память этот запрет вбивается ремнями и прутьями с самого раннего детства. Просто они, пещеры, настолько велики, что сомнительно, что кто-то может знать их достаточно хорошо. Кстати! Где-то здесь находится и самая большая пещера в мире, не то сто пятьдесят, не то сто восемьдесят километров длиной. Хотя нет… Это вроде бы где-то в Кентукки, на западных склонах Аллегейни!».

Еще на подходе к дому их встретили две собаки: невысокие, серые, они были похожи на волков, только статями не вышли, поменьше будут. Кид знал, что эту породу так и называют по-простому: индейская собака. Один пес молча сел возле тропинки справа, а второй стоял слева и внимательно следил за пришельцами. Все это молча, без лая, воя и прочего скулежа.

— Они очень умные! — шепнула, вдруг присмирев Гленна, — Вроде бы не должны укусить, я же здесь уже не раз была. Но мне почему-то боязно.

На сюсюканье, цоканье и причмокивание со стороны Кида, собаки никак не реагировали. Тогда он стал негромко посвистывать, пытаясь заручиться приязнью со стороны серых сторожей. Добился лишь того, что и вторая собака присела у тропы слева. Теперь они уже вдвоем, наклонив головы, смотрели на пришедших. С интересом смотрели, как бы вопрошая: ну, чего еще покажешь?

Благо, что послышался негромкий окрик, и из дома вышла молодая индианка, громко цокнула языком, срывая собак с места, и махнула Гленне рукой:

— Лена! Проходите, не бойтесь. Сейчас не тронут.

— Это вторая жена Йоны, ее зовут Ама, — пояснила негромко Рыжая.

— Ага… То есть и у индейцев тоже многоженство практикуется! — удовлетворенно кивнул Гюнтер.

На что Гленна покачала головой и, вздохнув, пояснила:

— Вторая жена, потому что первая умерла несколько лет назад, бестолочь! Бестолочь и озабоченный самец. Хотя самец для тебя слишком жирно. Кролик ты озабоченный, вот кто!

— А разве кролик мужского пола — не самец? — удивился Кид.

— Ой, дурак. Ой, дурачок! — покачала головой приятельница и постучала его несильно кулачком по голове, — Стоит, наверное, попросить бабушку Эмму, может какие-то травки есть, успокоительные? Так ведь и до мозолей на ладошках недалеко!

Растерявшись, Гюнтер покосился на свои ладони. Мозоли и правда были.

«Но ведь не от того же! Этого самого… Чего тут… инсинуации разные. Надо ей как-то… Отомстить!».

А Гленна снова принялась негромко хихикать, еще больше вгоняя Гюнтера в краску.

Хозяина дома не было. Он вместе со старшим сыном, Яном, был где-то в лесу. Насколько знал Гюнтер, именно промысел был основным занятием индейца. Дома была его жена, Ама, младшая дочь Салали, и сама бабка Эмма.

— Вовсе не Эмма она, — шепотом поясняла ему Гленна, — А — Эммет, что на их наречии означает Истина.

— Ишь ты как — Истина! — немного поерничал Кид, но также шепотом.

— А Йона, чтобы ты знал, по-ихнему, Медведь. Сын его и вовсе не Ян, а именно: Яно, то есть Волк. Ама же — Вода. А Салали — Белка. Только там не совсем так… Там как-то сложнее, и я не очень хорошо понимаю. Это не просто, к примеру, медведь, а медведь, что-то делающий. Или, например, Быстрая белка. Или же — Текущая вода. Ну, как-то так… Но это не точно. Просто, чтобы ты знал.

Индианка внешне тоже не понравилась Плехову. Не было в ней ничего, к чему мы привыкли из фильмов, мультфильмов и прочего. Ни широко распахнутых оленьих глаз, ни стройности гибкой лозы, ни… В общем, ничего. А была женщина невысокого роста. Было видно, что она молода, но вот сколько ей лет — вообще было непонятно. Вероятный диапазон был слишком велик. Невысокая, коренастая, с широким, плоским лицом и узкими, как будто припухшими глазами.

«Разочарование, блин!».

И девчонка малая была примерно такая же.

«Вот в чум к нашим эвенкам посади — за свою сойдет!».

Украдкой, чтобы не показаться вовсе уж бестактным, Гюнтер осматривался в жилище индейцев.

«Ну, не вигвам, конечно, но недалеко ушло!».

Обстановка была самая простецкая, а имеющаяся в наличие мебель грубая. Да и было той мебели не так уж много. Только самое необходимое: стол, лавки, пара сундуков, да пара топчанов.

«Вот именно об этом я размышлял как-то: помещение единое, то есть, живут все в куче. И взрослые, и дети. Какие уж тут пестики-тычинки?!».

После того как их напоили каким-то травяным отваром, приятным на вкус, стоило признать, старуха провела их в небольшую комнатку с низким потолком.

«Х-м-м… Как бы уже не в пещере эта комнатка!».

Бабка потребовала, чтобы он сперва разделся. Гюнтер хмыкнул, покосился на Рыжую и с улыбкой спросил:

— Не застесняешься, Гленна? А то ведь не доросла ты до вопросов отношений мужчины и женщины.

Девчонка возмущенно фыркнула и демонстративно отвернулась. Эмма же усмехнулась и покачала головой. Когда осмотр спины завершился, индианка что-то негромко пробухтела Рыжей, та перевела:

— Она сказала, что теперь только ждать. Пройдет.

Бабка с усмешкой уставилась на Кида и потребовала:

— А теперь штаны. Снимай.

— Зачем? — опешил он.

— Ногу смотреть буду. Нога болит, сам говорил.

Покосившись на девушку, секунду подумав, он махнул рукой…

«Она за мной сколько ухаживала? Какое уж тут стеснение?!».

…и стянул сначала штаны, а потом и кальсоны.

«Вот же черт! Денег нет и трусов нормальных портному не заказать!».

Бабка ухватила его за бок, за ягодицу…

«Блин! Больно же!».

Потом не менее беспардонно размяла ногу, от самой задницы и вниз, к ступне. Гюнтер приложил немало усилий и выдержки, чтобы не выматериться: ногу начало дергать болью немилосердно, и казалось, что под кожу насыпали горящих углей. Но индианка не придала никакого значения ощущениям и эмоциям пациента: мяла и щипала его сосредоточенно…

«Врач полностью ушел в процесс! Но я спокоен… Спокоен, как сто индейцев. Я презираю боль, я стою выше нее! Как там у японских каратэк: Осс! Но больно-то как, блядь!».

А когда он уже не мог стоять на истязаемой ноге, и готов был послать на хер и саму Эмму, и Гленну, и этот дом, и этот лес со всеми окрестностями… Даже Союз пяти индейских племен был готов послать туда же, всех вместе и каждого в отдельности! Бабка удовлетворенно хмыкнула и отправила Рыжую за кипятком.

«Еще и кипяток? Инквизиторы, мля! Палачи! Незабудемнепростим!».

Но оказалось, что кипяток нужен для приготовления какой-то люто целебной жижи. Гюнтер чуть выдохнул и, присев на топчан, стал с любопытством наблюдать за процессом приготовления панацеи. Через некоторое время в глиняной миске получилась какая-то бурда буро-зеленого цвета, но с вполне приятным травяным запахом: чуть пряным, отдающим перцем и еще чем-то неуловимо знакомым. Над бурдой поднимался легкий парок.

— Х-м-м… Может это… Подождать, пока остынет? — засомневался Кид.

Бабка без слов сунула в жижу указательный палец, недвусмысленно указывая, что температура лекарства вполне терпимая. Обреченно вздохнув, он улегся на топчан и уткнулся мордой в шкуру, заменяющую покрывало.

«Обманула, старая! С-с-у-у-ка! Тв-в-о-ю-то мать! Печет-то как!».

Однако через малое время либо он притерпелся, либо жижа остыла, но боль уже не терзала так его ягодицу, не пекла огнем бедро, да и колено более благосклонно отнеслось к процедуре. Парень начал медленно выдыхать ранее задержанный в груди воздух.

«Ф-у-у-х-х… Слава тебе хоспидя… М-м-м… Знал бы заранее, хрен бы кто меня сюда затащил!».

Потом Гленна тщательно обтерла его влажной тряпкой, на что бабка гнусно хихикала.

— Катарсис, бля! — пробормотал Кид.

— Что ты сказал? — переспросила Рыжая.

Гюнтер, как мог, постарался объяснить и ей, и бабке значение этого слова:

— После боли всегда приходит облегчение. И чем сильнее была эта боль, тем сильнее облегчение. Вплоть до состояния экстаза, которое испытывает мужчина в результате соития с женщиной. Так и говорят: «Блядь! Я чуть не кончил!».

Сначала Гленна застыла, пораженная чеканностью его формулировки, а потом, когда до нее дошел смысл концовки, она вспыхнула аки маков цвет и набрала в грудь воздуха, чтобы высказать резкую отповедь похабнику, но… Замерла, глядя на индианку. А та, мало того, что скрипела, хрипела и кашляла — смеялась, значит — так она еще и принялась хлопать себя по коленям и раскачиваться.

— Я так понял, что зрители в восторге. Ну, вы обращайтесь, если что. У меня в запасе много шуток, анекдотов, побасенок. Стендап комик Гюнтер Майер, к вашим услугам! Прайс невысок, договоримся…

Наконец, старуха успокоилась и, дождавшись, когда он натянет одежду, подала ему кружку с каким-то отваром, коротко буркнув: «Пей!». В совокупности его мучения привели ко вполне хорошему результату: боль в ноге успокоилась настолько, что он ее и не чувствовал вовсе.

«Народная медицина — форева!», мелькнуло у него в голове.

После этого индианка усадила его на стул возле стола и потребовала:

— Рассказывай!

Гюнтер покосился на Рыжую:

— А что рассказывать? Сказку какую или стишок?

Бабка хмыкнула, кивнула и кинула Гленне:

— Пойди Аме помоги. Ужин нужно готовить.

Рыжая удивилась, но попробовала немного поуросить:

— Бабушка Эмма, ну как же так? Ведь я тоже учусь, мне тоже интересно…

Старуха цыкнула и повторила:

— Ужин готовьте!

Девчонка, надувшись мышью на крупу, вышла из комнаты. С чего начать рассказ, Плехов не знал.

«Сначала было Слово. И Слово было — Бог!».

Помялся, поерзал по топчану, но потом решился:

— Вокруг нас лес. Лес — он живой…

Посмотрел на индианку и, не дождавшись реакции, продолжил:

— Все в лесу обладает силой. Даже маленькая травинка, только у травинки той силы очень мало, почти и нет вовсе. Но у деревьев сила есть, и чем больше дерево, тем больше той силы. Эту силу можно попросить у дерева, и оно ее отдаст. Не всю, конечно, но отдаст. Потом эту силу через ладони…

Гюнтер посмотрел на свои ладони:

— Можно влить в человека или животное. Им станет легче, боль уйдет, и постепенно человек… Или животное… Выздоровеют. Если несколько раз так повторить.

Он сам не мог понять, почему он стал так говорить: короткими, как будто рублеными фразами. Возможно, полагая, что индианка так лучше его поймет?

— Сила бывает плохой, — буркнула бабка.

Кид кивнул:

— Я чувствую это. Плохую силу я не беру.

— А как узнаешь? — индианка была сама лапидарность и лишь чуточку выказала интерес.

— Не знаю. Чувствую. Как хорошую еду или плохую еду. В елях вот сила мне очень не нравится. Темная она и… Невкусная. А в других деревьях — лучше.

— А в воде сила есть? Видишь ее?

Гюнтер кивнул:

— Есть сила. В текущей воде она хорошая, в стоячей — хуже. В болоте — плохая сила. Но из воды ее сложно достать. Проще из деревьев.

Старуха казалась удовлетворенной, как будто услышала то, что и до этого знала.

— Учил кто силу брать?

Плехов слукавил:

— Во сне приснилось. Как будто какой-то человек… Знающий… Может быть, лекарь или знахарь? Показал мне, как это делать. Может быть, шаман?

Бабка убежденно покачала головой:

— Не шаман. У них другое. Сложное там у них. У тебя проще и лучше. А вот взять плохую силу и передать ее человеку, своему врагу — сможешь?

Плехов задумался:

«Вот же ж… Никогда не думал об этом. Но почему-то кажется, что это — плохая идея!».

— Нет, не смогу. Ведь сначала я должен ее впитать в себя, эту силу. И лишь потом отдать другому. Боюсь, что и сам могу отравиться. Кому я хуже сделаю — себе или своему врагу?

И опять бабка лишь покивала в согласии головой, никак не комментируя его слова.

— Себя так лечишь? — уставилась на Кида своими буркалами.

— А иначе как бы я так быстро выздоровел. Только тут еще что… Тот человек из сна, говорил, что часто так делать нельзя. Это как объесться, вроде и еда вкусная, но ее настолько много, что только хуже сделаешь.

Уже в самом конце их беседы, бабка призналась:

— Слышала о таких людях, как ты. Сама не видела, но слышала. Давно было, моя бабка рассказывала, но то, что ее бабка ей рассказывала. Был человек в племени, умел лечить людей. Вот как ты!

Она ткнула в его сторону своим скрюченным, коричневым пальцем. Помолчали. Не зная, что спросить или сказать, Гюнтер попробовал наобум:

— Тебя надо лечить? Я вижу, что у тебя руки болят, колени болят, спина болит.

Бабка коротко засмеялась:

— Меня лечить? Это старость, она не лечится. А боль я и сама снять могу: припарками, настоями, мазями. Вон, Лену лечи…

Она снова заперхала:

— А лучше — вот так…

И изобразила руками всем известный и понятный жест, заставив Гюнтера смутиться:

— У нас так нельзя. Я считаюсь молодым для этого. Она — девственна и тоже совсем юная. Нельзя. Она должна достаться мужу целой.

Бабка сморщила физиономию:

— Белые — странные люди. Много правил. Непонятных правил. Ненужных. Девка бросила кровь, значит, уже готова. Парень готов, он воин и охотник, что еще нужно? Девство, целость… Зачем это? Разве воин и охотник откажется от девы, если она будет хорошей женой? Будет готовить ему, будет рожать детей, будет поддерживать порядок в вигваме. А целая она или нет, какая разница? Мало ли как она потеряла девство? Глупо… Женский век короток. Охотнику и воину нужно много сыновей, тех, кто будет кормить его, когда ослабнут его глаза и руки. Когда рожать женщине, если вы сами укорачиваете и так недлинное время, когда она может?

Киду оставалось только развести руками:

— Юра лекс сед лекс.

— Что это?

— В старину люди, которые жили в Европе, говорили: «Закон суров, но это — закон!».

Эмма закурила свою маленькую трубочку:

— Да. У нас тоже хватает своих дураков.

В завершении разговора она потребовала:

— Придешь еще дважды. Посмотрим, как будет действовать мой способ и твои способности. Х-м-м… Ты взрослее, чем кажешься.

Дичи в окрестных лесах было много. Всякой дичи: тут и олени, охота на которых уже была в памяти Гюнтера…

«Да уж! В тот раз охота, мягко говоря, не задалась!».

Но тот олень был на счету парня не первым. Парнишка вообще был ловок и удачлив с оружием.

Откуда-то с севера приходили и лоси. Но были они здесь гостями нечастыми — жарко им тут, потому только к осени начинали появляться. Зимой вот их можно было встретить!

Кабаны еще были, и было их довольно много. А чего? Кормовой базы для них тут — жри, не хочу! Дубравы с желудями, небольшие болотца, где эти хрюшки копали какие-то коренья. Даже на поля, бывало, выходили, доставляя немало хлопот владельцам потравами посевов.

Птиц было много. К примеру, Гюнтер, а точнее — Плехов, был очень удивлен, увидев как-то на склоне горы, ближе к вершине, глухаря.

«Ну да, там и ельник есть, и сосняк по склонам растет. И ягод всяких полно. То есть, то, что любят клевать эти птицы!».

Какие-то рябчики, фазаны. Утки разных видов в заводях ручьев и речушек.

«А как меня напугал как-то раз придурковатый дикий индюк, когда выскочил внезапно из кустов с целью подраться. Эти индюки, они вообще ребята безбашенные, в драку лезут несмотря на персоналии, если зайти на их территорию!».

Но и хищники тоже встречались. Волки, к примеру. Кид их видел изредка и издалека: все же зверь умный и осторожный, на рожон, как тот индюк, лезть не будет. Да и пищи волкам здесь тоже хватает, те же зайцы и кролики, которых в достатке. Но были те волки не чета российским, сибирским: мелковаты и в целом дрищеваты.

Лисы были нескольких видов, видел их Гюнтер не раз. И помельче, какие-то сероватые, и покрупнее — привычно рыжие.

Были здесь и медведи, тоже пара видов. Одни — какие-то небольшие, мелковатые, прямо скажем. Но вот другие, те — да, внушали! Медведя сам Гюнтер видел лишь раз, мельком и поспешил ретироваться подобру-поздорову.

Вот чего и Гюнтер, и Плехов терпеть не мог, так это — змей. А они здесь тоже были, разные, и в силах тяжких. Особенно пугали парня «гремучки» или как их там правильно… Ну, те, что с погремушкой на хвосте. Идешь, идешь себе по лесу, никого не трогая, и вдруг — раз! Затрещало где-то рядом. И бряканье это тем громче, чем ты ближе подошел к этой заразе! Гюнтер понимал, что тем самым змея предупреждает нежеланного гостя о себе, но… Аж в дрожь бросает от таких напастей!

Все многообразие животного мира здешних мест приводило к тому, что в лес все люди ходили с оружием. И чтобы себя защитить, и, в случае удачи, свой стол разнообразить. Только дети шли без оружия. Но ведь детей одних в лес никто и не отпускал, всегда они в сопровождении взрослых шли. Да и как без оружия? Ножи-то — у всех без исключения были! Даже женщины всегда имели нож на поясе, пусть больше в практически-хозяйственных целях. Грибов, к примеру, нарезать.

Да, грибы здесь были тоже в изобилии. Тепло, влажно — чего им не расти? И Майеры всегда набирали тех грибов в больших количествах. И солили их, и мариновали, и сушили. Когда впервые в теле Гюнтера Плехов принял участие в этой «тихой» охоте, то был поражен величиной сборов, даже сравнил мысленно этих немцев с хоббитами, которые, как помнится, были большими любителями именно грибов.

Возвращаясь после лечения у бабки Эммы во второй раз, Гюнтер подстрелил небольшого подсвинка. Стайка кабанов увлеченно рылась в низинке, метрах в восьмидесяти от тропы. Остановив пони, парень жестом показал Гленне, что надо молчать, и повел рукой, указывая на «хрюшек».

Да, уже второй раз собираясь на лечение, Гюнтер, почесав затылок, решил: «Чего ноги бить, если есть кони?». Дед Карл дал разрешение, вот парень и запряг небольшого коника, потомка мустангов Великих равнин. Правда, Гленна поначалу рассердилась: ей, что, рядом с ним идти всю дорогу. Но Кид успокоил ее, и сообща они нашли решение проблемы: девчонка ехала перед ним.

«Ха! Не сразу она согласилась, застеснялась поначалу. Попробовали передвигаться с Гленной на крупе коня, но Рыжая постоянно соскальзывала, потому решили, что этот способ неприемлем. Седло американское и в этом гораздо неудобнее наших, русских. Особенно — казачьих!».

Пришлось девчонке перекинуть ножку через «рожок», получилось на манер дамских седел. И Гюнтер млел, обнимая Рыжую всю дорогу — и туда, и назад. Похоже, что и самой девчонке было приятно, но неловко, ибо виделась парню щечка Гленны, покрытая румянцем. Но и он сам замер почти в ступоре, и никак не воспользовался представленным случаем потискать девушку, ощущая ногой ее ногу и упираясь своим самым чувствительным местом в жестковатую попку Рыжей.

«Эмоции Гюнтера парализовали мозг опытного ловеласа Плехова, и это мне категорически не понравилось. Вот так случится, что в этом плане, ан нет, паралич мышц, туман в голове и профукаешь ты, Женя, удобный случай расстаться с девственностью!».

Гленна в тот раз заблаговременно, на подъезде к долинке, где жили индейцы, потребовала, чтобы он спустил ее на землю. Видимо, не хотела, чтобы увидели их способ передвижения, не решилась подвергнуться подколкам и подначкам бабки-индианки. И когда они возвращались, далеко не сразу согласилась сесть на коня, пришлось пешком отойти на приличное расстояние.

Медленно спешившись, Гюнтер отошел чуть в сторону, присел за кустом, наблюдая за кабанами. Потом выбрал представителя помоложе, мясом помягче, не торопясь, прицелился и… Все-таки стрелок Гюнтер был очень неплохой: попал туда, куда и целился — в левую лопатку развернувшегося боком животного. Дождавшись, когда треск валежника затих, семейство оставшихся в живых в панике ретировалось, вырубил две слеги, привязал к задней луке седла, соорудив банальную волокушу. Так и возвращались: Кид вел коня в поводу, а Глена ехала верхом, усевшись поудобнее в седле.

— Давай завезем кабанчика к вам, — предложил парень.

— Почему? — удивилась девушка.

— Н-у-у… Пусть будет. Вам что, это мясо лишним станет?

— Нет, не станет, — пожала плечами подружка, — А как же ваши?

— Да не больно-то они любят дичину, — хмыкнул Гюнтер.

И это было так. Не все знают, что мясо диких зверей, оно такое — на любителя. Если нет другого, тогда съешь и не поморщишься. А если есть выбор… То домашние животные всегда вкуснее: мясо мягче, сочнее, жирка побольше. И нет того привкуса, которое отличает дичь. Не каждому по нраву охотничья добыча, в общем-то.

Привкус есть у любого мяса, добытого в лесу. Глухарь, к примеру, любит есть ягоды, почки разные, хвою. И оттого мясо его отдает именно хвоей. Не вымочишь, если, то и не каждый есть будет. Утка, та, как ее ни готовь, будет припахивать тиной и болотом. Лось питается корой деревьев, кроме травы, конечно же. Тоже… Привкус свой потому имеет.

Кабан — тот жестковатый и нежирный. Дикие звери вообще жира имеют по минимуму. Много им ходить и быстро бегать приходиться. Исключение, если о жире говорить, это медведь и барсук. Те — да, особенно под зиму. Но ведь медведь, как животное всеядное и всяких-разных паразитов имеет — мама, не горюй! Приготовил его неправильно и — здравствуйте, болячки разные, трудно излечиваемые. Нет, при всем богатстве выбора, домашняя хрюшка, бычок или гусёк — всегда предпочтительнее!

— Ну-у-у… — с чего-то еще раздумывала Гленна, — Если так… То мама будет рада! И мяса свежего поедим, и закоптить за зиму что-то сможем.

«И чего еще раздумывать? Они, конечно, не голодают, но и с жиру не бесятся. Живут куда скромнее моих родных!».

— А ты еще и раздумываешь?!

Рыжая вздохнула:

— Да здесь причина-то в чем… Мама мне недавно высказывала… Говорит, ты поосторожнее с Гюнтером.

Кид опешил:

— Это почему еще? Я что — обидел тебя чем? Или я заразный какой?

Гленна хихикнула:

— Ага, заразный. А ты сам, что же, не замечаешь, что ты какой-то стал… Странный. Вроде по обличию тот же Гюнтер, а вроде бы и нет. То скажешь что-то непонятное, то ведешь себя… Странно. Вот женщинам в их делах помогать принялся. А раньше-то — разве бы стал с женскими делами возиться. И еще… Ты как будто вырос за пару месяцев, совсем взрослым стал. Я что, думаешь, не замечаю, как ты на меня поглядываешь? Да и на Марту тоже. Даже на эту змею ядовитую, Катрин… Вот мама и предупредила, что, дескать, в подоле принесешь — отец убьет!

— Твою-то мать… — пробормотал Кид.

— Вот-вот… — грустно согласилась Рыжая, — Вот и опять — убоину мне предложил забрать. И что мама подумает? И что другие подумают?

— Да уж…

Гленна с раздражением продолжила:

— А эта «корова», змея эта, Кэтти, всякие гадости говорит, нашептывает в уши. И матери своей, и, что еще хуже — бабке Гретте.

Плехов от души выматерился по-русски, вызвав удивленный взгляд Рыжей.

— Слушай… Вот ты можешь мне объяснить… Ты все же девушка и девичьи поступки должна понимать лучше… Зачем она это делает? Я ведь и сам уже сталкивался с ее злобой.

Гленна пожала плечами и снисходительно фыркнула:

— Ну, точно не скажу, но думаю — замуж ей пора. Чтобы дурь всякая в голове не скапливалась. Да она и сама, видно, того же хочет. Но потому как пока не выходит, то и злится.

— Странно… А почему не выходит? — задумался Кид, — Ведь она девка красивая, видная. Да и хозяйка будет хорошая, работящая. Чего же ее замуж не отдадут?

На севере страны, как понимал Гюнтер-Плехов, был явный демографический перекос: мужчин было значительно больше женщин. Основной причиной тому была постоянная и все нарастающая иммиграция из Европы. И большинство иммигрантов были именно мужчины, по понятным причинам. Они, мужчины эти, были смелее, активно искали лучшей жизни, потому и в США их прибывало куда как больше женщин. Поэтому на Севере любая особь, носящая юбку, а не штаны, уже считалась за приличный вариант.

Здесь же на Юге, люди жили более упорядоченно, на одном месте не один десяток лет, и этот дисбаланс был выровнен. Да и рождаемость здесь была на высоте: семьи крепкие; уровень жизни, в среднем, повыше; и что не говорили бы, но даже медицина южан была более основательной, просто потому, что община была сплоченной, живущей не одним днем, думающей и о детях, и о внуках. К примеру, Гюнтер знал, что те же школы, как для девчонок, так и для мальчишек, содержались в большей степени за счет сборов с членов общины, с прихожан разных церквей. То же самое было и с докторами. Нет, денежку за посещение больных доктора брали, но меру знали, потому, как и жилище, и транспорт они получали именно с местных, муниципальных властей.

А на Севере? Х-м-м… На Севере все было проще: можешь себе позволить хорошего доктора — все услуги доступны. Нет денег? Подыхай на улице, каждый день корабли из Европы привозят новых желающих приобщится к Великой американской мечте, замена тебе уже выстроена в длинную очередь.

То есть, женихи к Кейтрин не выстраиваются в очередь, не бьются смертным боем за право обладать роскошным телом. Досконально ситуацию Гюнтер не знал, парень вообще до недавних пор этим не интересовался, но…

«Катюша у нас, выходит, разборчивая невеста? Или в чем там еще дело?».

Но еще одну зарубочку себе в памяти сделал: с этой проблемой надо что-то решать, а то, если задержится Катя в выборе еще на годик-другой, так она же все нервы парню вытреплет, со всеми родственниками перессорит.

— Так-так-так… А чего она именно ко мне прицепилась? Вон, Генрих ходит, чего ему пакости не делает? — размышлял Кид.

Рыжая подошла ближе, стряхнула какую-то соринку с плеча парня, усмехнулась:

— Ну, здесь я тоже могу предположить… Ты сам в этом виноват.

— О как! И в чем же моя вина? — опешил Гюнтер.

— Ну… Просто под рукой оказался. Сам посуди: не будет же она пакостить взрослым, да? Там ее быстро на место поставят. Детям? Так какой в этом интерес? Да и тоже может вернуться сторицей, заметь такое родители. Генрих, как ты говоришь? Ну, Генрих прост и понятен, он хороший, но обычный парень. И вот тут появляется Гюнтер, который непонятно почему вдруг изменился. Сильно изменился. И стал привлекать внимание своим странным поведением. Ну и что ты ожидаешь?

— Ха! Получается, я стал неким триггером? — пораженно усмехнулся Кид.

— Как ты сказал? Три… Чего? — переспросила Рыжая.

— Триггер, ну это… Как сказать? Как кочка на ровном месте. Причина. Как спусковой крючок у ружья. То, что запускает какой-то процесс.

— Ага, думаю — именно так все и обстоит! — кивнула Гленна.

— М-да… И что мне делать? — спросил совета он у приятельницы.

Та пожала плечами:

— А я не знаю. Надеяться, что она куда-нибудь уедет. Вдруг и правда замуж выйдет? Или… Или успокоится.

— М-да уж… Сомнительно.

Гюнтер понимал, что уезжать Кате некуда, да и причин нет. Замуж? Ну, это дело небыстрое, даже если и есть серьезный претендент. Успокоиться… А с чего ей успокаиваться?

— А у нее есть… Ну, жених там, или еще кто на примете? Ты же девушка, вы такое быстрее узнаете.

Гленна с сомнением покачала головой:

— Нет, не знаю. Да и ты сам понимаешь, что я с ними общаюсь мало. С Мартой еще, бывает, поболтаем. А с этой змеей?

— Так. А на тебя она на хрена наговаривает, если пакости делает мне? — продолжил расспросы Кид.

Рыжая засмеялась:

— Почему мне? Она и Марте подсудобила, тоже что-то такое наболтала. Это она тебе гадит, через нас. Хочет, чтобы с тобой никто не общался, чтобы тебе плохо было.

— Знаешь… Был бы я постарше, я бы решил, что она в меня влюбилась, вот и устраняет возможных соперниц.

Гленна расхохоталась:

— Ну, ну… Польсти себе еще. Хотя… Ты интересный. Странный, но интересный. Ты прав, если бы тебе было побольше лет, такое можно было подумать. И симпатичный ты тоже. Но… Я думаю, она сейчас больше на Пауля смотрит. Дура, конечно…

— Почему дура? — подхватил Кид.

— Потому что Киршбаум — испорченный нахал. Нет, он красивый, конечно. Но уже испорченный. Поваляться с Кэтти он, конечно, согласится с радостью, но, когда надоест… А надоест ему быстро! Он сбежит.

Внутри Гюнтера ворохнулось какое-то нехорошее и злобное чувство. И неожиданно для самого себя, он сердито спросил:

— А тебе… Тебе Пауль тоже нравится, да?

Рыжая снова засмеялась, но потом осеклась и негромко призналась:

— Ну, он красивый, да. И внешне… Ну да, нравится. Только я понимаю, что это как стать игрушкой для него. Поиграет и бросит. К тому же его семья… Они богатые.

Помолчав, Гюнтер со злостью сплюнул:

— Да и хрен с ней, с кобылкой этой. И с Паулем — тоже. Я так и не понял — куда мне везти этого кабана? Или в овраг его скинуть?

Гленна возмутилась:

— Как это — в овраг? С ума сошел, в овраг. Везем к нам. Пусть говорят, что хотят, а маме я постараюсь объяснить…

Парень усмехнулся хитро, подобрался к подружке поближе:

— Так это… Если все равно говорят, то, может быть… Ну, это… Чтобы не обидно было…

Рыжая расхохоталась:

— Вот ты… Какой, а? Значит, чтобы не обидно было, да? Ишь, чего захотел! Перебьешься!

— Перебьешься, перебьешься… Я-то, может, и перебьюсь. А вот ты… Вот сама представь: пройдет какое-то время, ты, наверняка, и замуж уже выйдешь. Дети там, дом… И вот будешь ты сидеть как-нибудь зимним вечером у огня… К примеру, чулок штопать! И вдруг… Мысль в голову: а вот помню, был у меня дружок в юности, Гюнтер. И ведь предлагал он тогда… А я отказала. Почему отказала, зачем? Не пожалеешь потом, Гленна?

Гленна ехала какое-то время молча, кусая губы, но потом не выдержала, захохотала так, что чуть не упала с коня. Когда успокоилась, вытирая слезы, текущие из глаз, пробормотала:

— Ну какой же ты, Гюнтер… Фантазер. Вон как расписал все, я прямо заслушалась, представляя… А конец-то какой неожиданный был. Ох и пройдоха, ох и хитрец! Чего только не придумает. Не-е-е-т, Кидди, ты хитер, но и я не дура!

Но к их дому она почему-то подъезжала задумчивая.

Как ни раздумывал Гюнтер над решением навалившейся на него проблемы, но ничего почему-то не думалось. «Покрытие» «кобылки» ни Паулем, ни самим Гюнтером ничего не даст. Второй вариант был вообще из области страшненькой фантастики: и девка не даст (это фантастика), и последствия могут быть плачевными (это страшненькое).

«Бля… И ведь посоветоваться не с кем. Нет у меня здесь по-настоящему близких людей, которым можно довериться. Дед? Даже не смешно. Генрих? Х-м-м… Нет, брат тоже не подходит. Так-то Геня человек хороший, и брат неплохой. Неглуп, честен, со своими принципами, испытывает стойкие родственные чувства, но… Ему шестнадцать лет, какие, на хер, советы? Опять же… Нет, ну я же беседую с Гленной и прислушиваюсь к ее словам. «Вы не понимаете, это другое!». Рыжая, она очень даже не дура, да и жизнь ее и ее родных была куда как несладкая. И девчонки, они вообще взрослеют раньше. Как-то у них разумение жизненное раньше появляется. Не у всех, конечно, но — бывает!».

«Но здесь тоже мимо! Ведь спрашивал уже, но ничего не посоветовала, просто не знает. Здесь ей явно житейского опыта не хватило. Да и кто я ей по большому счету? Соседский пацан, не более того. Ну да, есть некая симпатия, но вовлекаться в конфликт ради него, чего-то придумывать она явно не будет. Вот же влип, а? Ни в реальной жизни, ни во снах у меня и близко подобного не было! Это же надо так — девка ни с того, ни с сего ополчилась и строит козни. Воззвать к родственникам: ратуйте, громадяне? И чего громадяне? Покрутят пальцем у виска и скажут: «Совсем парнишка умом тронулся. Не оправился от травмы головного мозга!». И ни Гленну, ни Марту в свидетели не призовешь, не согласятся. Да и стыдно, блин! Что еще? Может, последовать совету «нашефсё» АС Пушкин: «Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог!»? А как его заслужить, это уважение? Причем надо быстро!

Ну, стать полезным семье настолько, что к моему мнению начнут прислушиваться. Это возможно? Х-м-м… Пока на меня всерьез никто не смотрит: пацан и пацан, даже малость придурковатый. Нет, домашнюю работу делает, этого не отнять. Но это же обыденность. Это в реальности дошло до того, что за вынесенное ведро с мусором или полученную в школе хорошую оценку родители, а чаще — дедушки-бабушки, чаду деньги начали платить. А здесь это как раз-таки — норма, а обратное — НЕ норма. Нет, не тут собака порылась. Здесь ей рыться — пустой номер. Тогда что? Трум-пупум-пупум… Так… Что-то в башке мелькнуло, что-то похожее на мысль. Ну-ка… Где она там? Ага… А вот это… Это уже что-то!».

В настоящее, созвучное Гюнтеру время, ни в отдельных штатах, ни в их округах нет ничего даже близко похожего на полицию. Вообще нет! Пресечение преступлений, их раскрытие и расследование — дело рук самих утопающих. То есть, самих жителей энного штата.

«У вас же есть стволы, Конституция же их вам вручила, то есть право на них? Есть? Ну так — вперед, пресекайте и защищайтесь и прочее, правоустанавливающее!».

Есть федеральные маршалы с помощниками, назначенные Вашингтоном, которые и предназначены для этого самого, но… Их, блин, так мало, что можно всю жизнь прожить где-нибудь у черта на куличках и ни разу не увидеть эту важную птицу — федерального маршала. Пока что-нибудь экстраординарное не случится.

«Шерифы, говорите? Хе-хе… Это вы явно вестернов обсмотрелись. Нет их на большинстве территорий. Это прерогатива Дикого Запада и гораздо позже, лет этак на двадцать вперед. Сейчас везде распространена милиционная система, то есть народное ополчение. В Кристиансбурге вроде бы есть капитан этой самой милиции. Выборная должность, между прочим, как и шериф. Так вот… Все жители округа мужского пола должны нести милиционную службу, патрулировать территорию.

«Держать и не пущать!».

Хотя это не про «здесь». Здесь: хранить и защищать. М-да… Тоже вроде бы не отсюда. Ага… Все мужчины, в возрасте от шестнадцати и до шестидесяти. Хотя снова — нет. Это расширенные рамки милиционного призыва, это когда уже совсем край приходит. А так — с восемнадцати и до сорока пяти. Вот, теперь правильно.

То есть, все должны нести службу. А если кто-то не хочет? Ну, есть альтернатива: триста долларов в год. Плати и спи спокойно. Вроде бы на эти деньги и содержится та самая милиция. Ну, как содержится? Оплаты труда нет никакой. Конь, экипировка и оружие — тоже за счет самого милиционера. На что, спрашиваете, деньги? Да жители округа, кто в состоянии, конечно, должны принять на постой этих самых милиционеров. На ночь или там — на две. Разместить, накормить. Вот и компенсируют жителям из этих денег вот эти самые затраты!».

А триста долларов в год — это немало. Это очень немало! Это почти все деньги, которые дед Карл может заработать на продаже лошадей. Или примерно половина, даже больше того, что зарабатывают «Иванычи» на изготовлении и продаже бочек, мебели, иной деревянной «строганины». За год, на минуточку!

Было в памяти Гюнтера, что в начале этого года подошла очередь дядьки Рудольфа отдавать долг Родине, послужить Отчизне. Месяц дядька болтался в седле на территории округа. Месяц стояли нытье, вонь и сердитое бурчание в доме Майеров. Ну как же: «Руди отправили служить! Кому и зачем это нужно? Сколько дел можно было бы переделать за этот месяц!».

Да, есть такое у «иванычей», хатаскрайники называется.

«Почему я должен? Зачем это мне? Пусть кто-нибудь другой послужит!».

«А кто другой-то, дорогие мои? Кто этот Вася Пупкин, который будет тянуть лямку за себя и за того парня? Х-м-м… Бесплатно! А вот я — не побрезгую, мне по кайфу. Даже интересно будет покататься по округе и посмотреть на малую родину Гюнтера Майера. Только вот… Возраст, мать его! Ладно — шестнадцать, можно было бы договориться. Но, мля, четырнадцать лет! Согласятся ли в округе на такую замену? Хотя… Если договориться на следующую весну, то Гюнтеру будет уже пятнадцать. Ростом он и сейчас уже повыше многих взрослых мужиков здесь. На коне сидит… Да как бы не получше прочих! Стрелок тоже не из последних. Надо разговаривать с дедом. Согласится ли сам Карл на такое? Ну, должен. Вроде бы. Это уже приподнимет мою персону над уровнем: «пацан простой, придурковатый». Ладно, попробуем!».

«Разрешит ли это полностью проблемы Гюнтера, а теперь уже и Плехова? Ну-у-у… Частично разрешит. Но явно не полностью. Ведь стервозная и хитрожопая Кейтрин никуда не денется. И козни продолжатся? Полагаю, да. Но ей уже придется прилагать больше усилий и строить более хитрые схемы. Труднее станет оболгать парня, если он приносит весомую пользу семье. Родные могут не понять, если вранье будет совсем уж бесхитростным. Может быть, отстанет, пропадет интерес? Может и да, а может и нет. И что тогда? Ну, все-таки надо что-то решать. Лучше всего, взять ее чем-нибудь «на понт». А на чем? Да вот хрен ее знает! Если только… Если только на ее вранье ответить своим, еще большим враньем? Припугнуть… Скажем… Про ее связь с Паулем. Но ведь ее нет, связи этой. Да ведь и я ничего не делал предосудительного в отношении Марты и Гленны. Хотя… Не ври себе-то! И разговоры вел, и всякие шуточки отпускал. Точно, это Марта проболталась. Скорей всего, сестре и проболталась. А уж та раздула по неизвестной причине. Так вот… Нужно как-то ее запачкать, но… Эдак, чтобы другие не заметили. То есть, чтобы факты вроде и были, но про них никто не знал. Кроме меня и самой Кейтрин. И вот тогда-то… Но на ровном месте без ничего этого не получится. Не купится она на явную ложь. Тогда… Тогда надо, чтобы Киршбаум с ней и впрямь пофлиртовал. Причем так пофлиртовал, чтобы это увидели другие. Пусть это будет вовсе невинный флирт, вроде разговора у плетня. Но — раз разговор, два разговор и вот уже «семена посажены». И если их вовремя и правильно полить водичкой лжи — могут поверить родные в развратность одной особы. Если даже не поверят, то засомневаться в ее непогрешимости могут. А это… Это — «ложечки нашлись, но осадочек — остался!». Так, значит, надо договориться с Паулем. А что? Этот парняга за любой кипишь, кроме голодовки. Простой как три копейки! Хотя не совсем уж и простой. Есть там что-то такое, странное, в этом моем друге детства!».

С момента, когда Плехов пришел в себя в теле Гюнтера Майера, он виделся с Паулем Киршбаумом всего дважды. Первый раз — совсем коротко, буквально несколько минут, это тогда, когда он только начал вставать с кровати. Пауль подошел к нему с Генрихом, выбрав время, когда Гюнтер ковылял по саду, поздоровался, и, с осторожностью поглядывая по сторонам, спросил о здоровье. Когда Кид пообещал, что непременно выздоровеет, Пауль повеселел и принялся рассказывать, как ему влетело дома за тот поход на охоту.

Здесь можно было бы усомниться: кто есть Майеры, а кто есть — Киршбаумы, где старший — заведомо уважаемый человек в округе, входит в его совет и является членом многочисленных учредительных комиссий и комитетов. А по слухам — накоротке с известными людьми даже в Ричмонде, столице штата. Даже был как-то доверенным лицом кандидата в конгресс штата. Про разницу в доходах Майеров и Киршбаумов и говорить смешно — на порядок цифры разнятся.

Все так, если забыть о том, что и Киршбаумы, и Майеры прибыли сюда вместе, в одно время, перебравшись в долину из-под Ричмонда. Дед Киршбаума, вместе с дедом Карлом наводили тут порядки во время выселения прежних жителей из этого благословенного дома. И по слухам, дед Карл пользовался большим уважением у деда Киршбаума. А нынешний Киршбаум-старший и вовсе почитает Карла за своего учителя в нелегком деле убиения себе подобных. То есть, уважает Карла искренне и давно. Со своей юности, если точнее.

Так что, поверить во взбучку, которую получил Пауль, вполне можно.

— А чего ты так оглядываешься, Пауль? Боишься чего? — усмехнулся тогда Гюнтер.

— Да не то, чтобы боюсь, но зачем мне это надо — увидит меня кто из ваших… Особенно если это будет бабка Гретта! И опять случись что — виноват богопротивный Пауль Киршбаум. Пауль — то, Пауль — это… Курицы нестись перестали? Виноват Пауль! У бабки молоко в крынке скисло — виноват Пауль. Дождь выстиранные и подсохшие подштанники замочил — опять виноват младший Киршбаум.

Гюнтер засмеялся:

— Незамужняя дочка понесла — опять виноват Пауль!

Киршбаум хмыкнул, заулыбался, а потом и расхохотался:

— Молодец, Кидди, хороший пример! При этом от такого греха я бы отпирался несильно. Это не позор, это — признание заслуг. Если ты, конечно, и в самом деле причастен к этому.

Он, этот Киршбаум, был, конечно, пакостник и повеса, но парень для друзей простой и душевный. Такой, если хочет в морду заехать, не будет вести долгих разговоров, расшаркиваться аристократически, а попросту — вмажет. И не ведет долгих и нудных бесед о морали, нравственности и ответственности перед обществом. Если есть возможность задрать юбку девчонке — непременно так и сделает. Он, этот Пауль Киршбаум, почему-то сразу понравился Плехову. Евгений даже не понял — чем и почему. Но вот… Бывает же?

Только мелькнула где-то на задворках сознания мысль, что взгляд у Пауля был немного… Странноватый. Он долго потом пытался поймать у себя в голове — что его насторожило в Киршбауме-младшем? И лишь через несколько дней вдруг возникло озарение:

«Блядь такая! Да он же до чертиков напоминает одного запомнившегося персонажа из фильма… Так-так-так… Что-то из вестернов… Погоди, погоди… «Хороший, плохой, злой»? Нет, не то… «За несколько долларов»? «На несколько долларов больше»? Вот-вот-вот… Точно не помню, но… Был там такой бандит… «Индеец», да! Сволочь конченная, сумасшедший убийца, психопат. Но почему-то временами вызывал этот тип некое сочувствие, понимание того, что не все так просто. Хорошо сыграл тот актер. Вот у того «Индейца» тоже в глазах была вот эта сумасшедшинка, которая иногда проглядывает во взгляде Пауля. Не удивлюсь, если со временем парень вообще слетит с катушек и будет творить полную дичь. В общем, кончит плохо!».

Но пока… Пока девок можно было понять: был парень Пауль немаленького роста, уже сейчас, навскидку, под метр восемьдесят. А ведь ему только семнадцатый год пошел. Широкоплечий, но пока без той поздней мужской кряжистости, которая отличала его папу. То есть, плечи уже широки, но парнишка еще строен, даже тонок. Копна светлых, почти белых вьющихся волос, небрежно зачесанных пятерней на затылок. Чистая, чуть конопатая физиономия, белозубая улыбка. Нахальная настолько, что оторопь брала. И вот тот, вышеописанный взгляд, которым иногда парень смотрел куда-то вглубь себя, пытаясь, видимо, разглядеть — что же там не так с его мозгами. Взгляд этот с поволокой, Гюнтер ловил пару раз, когда мимо пробегала все та же Кейтрин.

«Маньяк, сука! Он же конченый маньяк!».

Но, как показывает практика, именно такие мерзавцы как магнитом тянут к себе девушек и молодых женщин. И чем чище духовно и телесно потенциальная жертва, тем меньше у нее сил сопротивляться этой мощной харизме преступника.

Про них сложена поговорка: «Пью все, что горит, ебу все, что шевелится!». Такие не ценят ни своей жизни, ни чужой. Горят ярко — жарко, без дыма, но сгорают моментально.

«Судьба — индейка, а жизнь — копейка!».

Вот таким соседом и дружком наградила новая жизнь Гюнтера Майера, Евгения Плехова.

«Шикарный персонаж! Но как бы мне с ним договориться о совместных действиях?».

Не сразу, но встретиться без лишних глаз получилось. В преддверии зимы лошадей отгоняли на дальний луг, самый верхний от дома Майеров, расположенный уже на склоне одной из гор. Здесь еще кое-где встречалась зеленая трава, потому и сами животинки паслись здесь с охоткой. А по причине жеребости нескольких кобыл гонять их туда-сюда за несколько верст каждый день было не с руки, тяжеловато это было для четвероногих будущих мам. Вот парней и отправляли на несколько дней: пасти табун и охранять его от всяких-разных поползновений. Все-таки хищники никуда не делись. Да и нет-нет, но случались кражи скота в округе. Зная тропки в горах, отсюда можно было уйти как в Теннесси, так и в Северную Каролину. Или же, перевалив Блю Ридж, отправится восточнее, на побережье.

Обычно этим делом пастьбы занимались Келли, отец Гленны и ее старший брат Лиам. Но Гюнтер вызвался сам, прихватив с собой и Генриха. А уж Киршбаум присоединился к ним практически тайно, уже на тропе в горы.

Плехову здесь понравилось. Красиво: ровный, чуть покатый небольшой луг на одной из горных террас, воздух — прямо амброзия, тишина вокруг. Хоть селись здесь до самого совершеннолетия. Или пока война не начнется! Кстати, о войне сейчас говорили часто, но все с каким-то шапкозакидательским душком типа: «Как дадим этим янки!». Разговоры были несерьезными, это понимали и сами говоруны. Но очень уж тема сецессии была популярна в южных штатах. Сецессии и защиты свободы от наглых посягательств северян.

Для пастухов на лугу имелась добротная хижина, чуть в глубине невысокого леса. По причине высоты, а также времени года, летающих кровососов не было вовсе, что добавляло плюсов этому месту.

«Х-м-м… Неплохо. Два топчана, стол, несколько полок на стене, печь в углу. Жить можно!».

Особых обязанностей здесь и не было: знай смотри, чтобы кони вдруг не покинули луг, да поглядывай, чтобы какой зверь не вышел из леса. Но и кони — как покинут луг, если по опушке везде изгороди из жердей обустроены? А звери? Те тоже, чай, не дурные — и дымом пахнет, и люди видны, да еще пара небольших лохматых собачонок. Не для охраны — какие из них охранники, а чтобы только голос подать. А где люди, там и оружие. «Не, дурных нема!».

Поужинав приготовленным Гюнтером по классическому казачьему рецепту кулешом, брат и приятель поудивлялись вдруг прорезавшемуся поварскому таланту Кида, и уселись возле костра в потемках разговоры разговаривать, кофе пить, и трубки курить. Генрих дома не курил: дед не одобрял — рано еще. А здесь… Ну, взрослые же уже мусчины, чё?!

Киршбаум не был бы собой, если бы не припас фляжку с виски. Но пили парни немного, так, больше для «картины»: бойцы на привале. Гюнтер взял предложенную фляжку, взболтнул, спросил:

— А вам самим тут мало не будет? Все же несколько дней здесь проведем.

На что Пауль усмехнулся:

— А у меня во вьюках еще две бутылки есть.

«Две бутылки, это, скорее всего, по ноль семь. Полтора литра на пяток дней. Да не, немного, ничего страшного!».

Кид осторожно припал к горлышку, сделал совсем маленький глоток, оценил «продукт»:

«А ведь ничего. Даже очень ничего! Хороший виски. Есть привкус дымка и… Можжевельник, что ли?».

Потом прислушался к воздействию алкоголя на свой организм. Было интересно: вроде расслабон начал накатывать, но хмеля в голове почти нет.

«Ну и хватит!».

Пили кофе, разговаривали, много смеялись. Это Гюнтер начал сыпать анекдотами, адаптированными ко времени и к месту. Потом Генрих раззевался и заявил, что он пойдет спать, и чтобы Кид разбудил его под утро.

— А ты здорово изменился, Кидди! — признал Пауль. — Вырос, что ли? Как-то неожиданно и странно с тобой вести разговор, как будто с ровесником.

— Это к лучшему или к худшему? — поинтересовался Гюнтер.

— Не знаю, — пожал плечами приятель, — Необычно. Анекдоты вон какие смешные рассказываешь. Откуда и что только берется? Попробуешь?

Киршбаум протянул ему трубку. Табак был легким и ароматным.

— Держи! — вернул Паулю Кид, сделав пару затяжек, — Табак хороший, но мне рано еще. Я читал, что курение табака замедляет рост юноши. А я еще хочу догнать тебя. А может и перегнать! Вот тогда буду ставить тебе щелбаны сверху.

Киршбаум рассмеялся.

— Слушай, Пауль… Разговор есть. Даже два разговора, если быть точным. Две темы, то есть…

— Да? Серьезно? — насмешливо протянул приятель, — А я думал, мы тут будем шутки шутить, а ты — прямо вот — серьезно? А хочешь, я тебе расскажу…

— Да знаю я, что ты мне можешь рассказать! Опять начнешь свое: как ты очередную проститутку укатывал, — немного рассердился Кид.

— Вот как? А тебе такое неинтересно? — удивился Киршбаум.

Гюнтер помолчал, но потом нехотя признал:

— Может и интересно… Только после таких разговоров хрен уснешь. Чего над собой издеваться?

Киршбаум удивленно посмотрел на него:

— Смотри-ка ты… И правда, повзрослел. Раньше бы сидел, уши развесив, да слюной капал. Ладно, о чем ты поговорить-то хотел?

Как и предполагал Кид, предложение о милиционных патрулях Пауль принял с восторгом и горячо пообещал переговорить с отцом, чтобы посодействовал. Голос Киршбаума-старшего был весьма весо́м в Кристиансбурге.

— Здорово, Кидди! Это просто здорово. Представь, будем с тобой вдвоем в патруле ездить!

— Ну, допустим, насколько я знаю, патрули ездят десятками, а не по двое.

— Да знаю я. Не так сказал: в одном патруле будем ездить. И ты знаешь, у меня есть такие знакомые цыпочки в Лаудоне…

— Опять погоди! Лаудон — это же не наш округ. Как мы там можем оказаться? Да и вообще — все пока вилами по воде писано. Ладно, ты, тебе весной будет семнадцать. А я? Вдруг не возьмут?

Киршбаум почесал затылок, подумал, но убежденно кивнул:

— Да нет, возьмут. Ты хоть и мал еще, но как наездник многих за пояс заткнешь. Да ты и сам слышал, что в «Пони-экспресс» принимали пацанов с пятнадцати лет. Даже с четырнадцати! Им вообще нужны были маленькие жокеи, чтобы кони меньше уставали. А ведь там парни гоняли по таким глухим местам, что дикие индейцы табунами бродили. Эх, как я тогда жалел, что отец меня не отпустил! А я так хотел… Представь: прерии, скачки, индейцы!

«Ага! Пиф-паф, ой-ой-ой! Романтика, мля… Да там такая «пахота» была, что пацанов с коней снимали — от усталости они сами слезть не могли. По двадцать с лишним часов в седле! Причем не ровным шагом, засыпая на ходу, а галопом. Постоянно — галопом, меняя лошадей на станциях. Вот такая была почта на Диком Западе! Но платили ребятам и впрямь щедро!».

Помолчали, потом Пауль вспомнил:

— Так, это первый вопрос, и мы его обсудили. Что там у тебя на второе?

— А на второе, друг мой, Паша…

— Как ты сказал — Пача? — переспросил Киршбаум, — Это по-испански, борода, что ли? Х-м-м… А может мне и впрямь бороду отпустить?

Гюнтер представил почти радикального блондина Пауля с бородой и без стеснения заржал.

— Чего ты? Нормально бы смотрелась! — обиделся приятель.

— Это ты чего, Пауль? Борода смотрится, когда она черная. Тогда — да, брутальный мужчина, мачо. А с белой бородой только Санта-Клаус бывает. Но он старый и ты на него непохож. Да и Санту только совсем маленькие девочки любят. А с маленькими девочками дело иметь — грех и извращение! Педофилия называется.

В ответ на его смех Киршбаум сначала надулся, но потом, посмотрев на Кида, тоже расхохотался.

— Уговорил, не буду бороду отпускать. Да и колется она сильно, мне одна знакомая говорила…

— Вот про знакомых, значит… — подошел Гюнтер ко второй теме их разговора.

К его удивлению, Пауль предложению не обрадовался, серьезно задумался, долго вздыхал, чесал затылок и даже выкурил трубку.

— Ты знаешь… Я так-то — не против. Да и чего скрывать: Кейтрин мне всегда нравилась, смачная она девка. Но тут же, как я понимаю, нужно не всерьез все делать, а только так… Понарошку. Это для меня сложнее. Да и вообще… Если твои узнают, моим родителям пожалуются… Мне не поздоровится, точно.

— Да ты чего, Пауль? Там же все просто будет, — воскликнул Кид.

«Да чё ты очкуешь, чё ты очкуешь?! Я сто раз так делал!», послышалось Гюнтеру в своих же словах.

«Здесь-то не Краснодар, где живут пацаны Славик и Димон!».

В общем, Пауль согласился подыграть Гюнтеру.

Да там, по большому счету, и делать-то — что? Нужно подстроить пару случайных встреч Пауля с Кейтрин. Ну как, случайных. На самом деле для девушки случайных, но, чтобы сторонние наблюдатели решили, что они неслучайны. Постоять, поболтать о том о сём пару минут. Нет, минут пять, да. Полюбезничать немного. Ну, чтобы все те же наблюдатели решили, что общение теплое. Все.

Пауль сомневался, что общение будет теплым. Нет, за себя он не переживал, ему и играть-то не нужно будет: морда у него при виде Кати точно станет масляная, похотливая. Очень уж ему эта «кобылка» нравится.

А вот сама Кейтрин? Пауль сомневался. Но Гюнтер был уверен, что все получится. Катя все-таки неравнодушна к Киршбауму. Не то, чтобы прямо — «Ах!», но нравится он ей. Это несомненно. Припоминалось, что, стоило лишь Паулю заявиться в гости к Майерам, к Генриху и Гюнтеру, как тут же где-то рядом появлялась и девушка. Вроде и занята домашними делами, и их общением не интересуется, но…

«Чего тогда вертишься рядом? Чего тут жопой крутишь?».

Пауль вздохнул, покачал головой:

— Как с этими бабами все-таки сложно. Вроде бы все правильно делаешь, но… То не так взглянул, то не то сказал. Чего на ровном месте огород городить?

«Ну да: «Вы привлекательны. Я — чертовски привлекателен. Приходите ночью к амбару, не пожалеете!».

— Со всеми сложно? — переспросил Гюнтер.

Киршбаум почесал подбородок, сделал глубокомысленную физиономию опытного, матерого ловеласа:

— Да почти со всеми. Ну, со шлюхами в борделе, с теми все просто. Но ведь то и не дамы. Шлюхе что? Заплатил ей, сколько скажет. Добавил сверху, чтобы была нежна и горяча. Все!

«Х-м-м… А вот интересно мне… Ведь у них и рабыни есть. Наверняка и молодые женщины среди них имеются. И что, Пауль с его похотливостью проходит мимо?».

Несколько косноязычно и попытавшись завуалировать смысл вопроса, Гюнтер, бекая и мекая, но все же поинтересовался. К его удивлению, Киршбаум отмахнулся:

— Да ну их… С ними неинтересно. Там же как? Выбрал момент, чтобы никто не видел, загнул ее, юбку задрал и все.

— Ты, похоже, уже всех перепортил? — как бы не хотелось Киду казаться равнодушным, но голос все же дрогнул, дал петуха.

— А чего их портить-то? — удивился Киршбаум, — Среди них девственниц нет. Ну, если не считать совсем молоденьких. Но моя мамаша за этим следит, что ты! Она же одержима желанием всех их переженить, создать им семьи. Отец ворчит, что деньги для постройки каждой семье рабов отдельного дома уходят большие.

— А сколько у вас рабов? — этот вопрос интересовал Плехова для общего понимания ситуации в целом. Или в среднем.

— Восемнадцать. Это взрослых. Восемь мужчин и десять… Да, десять женщин. А детей… Не помню, много! Они же плодятся как кролики. В каждой семье по три, а то больше ребятишек.

— А как подрастают, куда вы их? Продаете?

Киршбаум возмутился:

— Ты что? Продавать рабов? Нет, мои старики никогда на это не пойдут. Это… Это позорным считается. Тех, кто продает своих рабов, вообще считают аморальными людьми. Так делать нельзя, гнусно это. Вот помню, возле Минца… Ну, знаешь, это туда, ближе к Аллегейни. Там старый плантатор умер, так сын его продал все, решил на Миссисипи податься, в речных перевозках себя попробовать. Так вот… Рабов у него было мало, то ли десять, то ли вообще восемь. Так люди этих рабов раскупили, чтобы они здесь остались, на месте, где жили. А этому молодому наследнику даже руки никто не подал.

— Так как же ему было поступить, если он насовсем уезжал? — хмыкнул Гюнтер.

— Ну, отец сказал, что мог бы и вольную им дать. Там же все рабы были немолоды, давно у прежнего хозяина работали.

— А твой отец давал кому-нибудь вольную?

— А как же? На моей памяти троим. Один сейчас служит в доме брата, в Нью-Йорке. А двое в нашем доме, в Ричмонде живут. Кучер и дворник. Джеки, который кучером работает, иногда сюда приезжает, когда надо что по хозяйству помочь. Смышлёный малый.

— Х-м-м… Пауль… А вот их, рабов то есть, часто бьют? — старался расширить свой багаж знаний Плехов.

— Бьют? — задумался Киршбаум, — Ну, бывает. Иногда. Но наказывают, а не бьют. Бьют — это когда ни за что. А наказание — за проступок. Вот месяца два назад у нас Боб-коротышка напился и давай приставать к Эллис, это жена Мартина, другого раба. С Мартином подрался. В общем, всыпали ему десять плетей, когда в амбаре, связанный, проспался.

«Ну, десять плетей — это за такое даже не наказание. Вон, Влас рассказывал, что у них в станице частенько так наказывали за разное. Смеялся казак, что ему частенько на той скамье лежать приходилось. И десять плетей, по его словам, было минимальное наказание!».

— А бывает, что бьют не за что?

Пауль переспросил:

— Не за что? Х-м-м… Странно. А зачем бить не за что? Не знаю, может, где и бывает такое, только я не слышал. Раб же работать должен, а если его избить, он же, пока не выздоровеет — какой с него работник? Тут же как, Гюнтер… У нас-то рабы давно уже живут. Многие… Да большинство! Здесь и родились. Это еще дед мой их покупал. Я же с ними рядом и вырос.

— Х-м-м… Пауль… А вот ты сказал, ну… Юбку там рабыне задрать. А они же у вас давно. Может, и дед твой также юбки задирал, а может и отец…

Киршбаум засмеялся:

— Ну, про деда не знаю, маленьким был. А отец… Ну… Думаю, не без этого. Ты к чему это ведешь?

— Так получается, что среди этих женщин, которым ты юбки сейчас задираешь… Могут ведь оказаться и тетки твои, а то и вовсе — сестры. Если по деду или по отцу.

Пауль убежденно отмахнулся:

— Ерунду говоришь! Не могут они быть моими тетками или сестрами. Они рабыни. А кто их матерей покрыл… Да какая разница? Они рабыни и все тут.

— А я слышал, что бывали плантаторы, которые жили со своими рабынями и детей общих имели. И признавали их за своих детей. Вольную им давали, учили их, к работе пристраивали.

Киршбаум хмыкнул:

— Ну, если вольную… Да и вообще — каких только чудаков на свете нет! Я вот слышал, как один старый плантатор умом тронулся да завещал все свое имущество своей собаке.

Парень расхохотался:

— Ну и пришлось же потом его наследникам по судам побегать, пока не доказали, что он сумасшедший.

— А у вас есть среди рабов явные мулаты? — продолжал настаивать Кид.

— Да чего ты прицепился к нашим рабам? — рассердился Пауль, но ответил, — Ну да, есть у нас те, кто кожей посветлее, и что? Вот, к примеру, мой слуга Майк. Наполовину светлее, чем обычные негры. И что из этого?

— Так может быть, он твой дядя? Или вообще — брат?

— Тьфу, ты… Прилип же! Не может он быть моим дядей, он младше меня на год. А братом… Все! Отстань, надоел. Он раб, понял? Раб и все тут. Нашел мне тут брата…

Гюнтер видел, что тема для Пауля была не очень приятной, но решил все-таки понять:

— А ты его наказываешь?

— Кого? Майка? Да за что мне его наказывать? Он парень сообразительный, все делает правильно. За что же мне его наказывать?

— Ну, мало ли…

— Да уймешься ты уже с этими неграми?! Заладил же… Слушай! А может, ты этот… Аболиционист? Хотя нет… — Киршбаум немного смутился, — Ты не можешь быть аболиционистом, они же твоего отца убили.

Кид демонстративно нахмурился:

— Вот именно! Ты думай, что говоришь! Еще обзывается… Как дам сейчас в глаз, будешь знать, кто аболиционист, а кто нет.

— Ха! — усмехнулся Киршбаум, — В глаз он мне даст. Еще кто кому в глаз даст! Ишь, разошелся, мелкий.

Гюнтер нахмурился:

— Точно, дам в глаз. А сам не справлюсь, вон — Генриха кликну, и мы с ним вдвоем тебе наваляем!

Пауль насупился:

— Вот же вы, Майеры, все-таки какие: чуть что, так норовите вдвоем навалиться. А так разве честно?

— Честно, не честно… Победителя не судят, он всегда прав. Понятно? Вае виктис!

— Чего ты сейчас сказал? — удивился Киршбаум.

— Это на латыни: Горе побежденным!

— Ага, ну ты всегда умником был. Латынь, смотри-ка ты! Вот тоже странно: чего хорошего в этой учебе? Учишь, учишь, зубришь, зубришь… А зачем? Научился читать, писать, ну и хватит! — цыкнул Пауль.

Им пришлось прерваться: в темноте было слышно, как вроде бы забеспокоились кони. Спавшая рядом на попоне собачонка приподняла голову, сонно уставилась в темноту, прислушиваясь. Потом гавкнула пару раз лениво и снова свернулась клубком.

— Лиса, должно быть! — пробормотал Киршбаум.

Гюнтер кивнул и отложил в сторону карабин, подтянутый поближе. Подкинул в огонь несколько сучков потолще, пристроил рядом остывший кофейник. Киршбаум вытащил из-за пазухи фляжку, взболтнул ею:

— Будешь? — протянул ее Киду.

— Ну, давай, если немного! — согласился парень.

Пауль развеселился:

— Может, и трубочку табаком набить?

— А, давай и трубку! — махнул рукой Гюнтер.

— Ну вот, другое дело! — повеселел приятель, — А то — рост ему нужен, от виски отказывается. Тут же дело не в том, чтобы допьяна напиться. Я, кстати, как-то раз нализался… Скажу тебе, дружище, ни хрена хорошего в том нет. Наутро мутило, как будто что тухлое сожрал, голова болела — жуть просто! Нет, ну его… А вот так, по глотку возле костра — замечательно! И тепло в брюхе, и приятно становится в общем. А ведь я, Кидди, понял, к чему ты все эти разговоры про негров завел…

Киршбаум засмеялся довольно:

— Про рабынь, про их юбки… Решил, значит, наш Кидди, от девственности своей избавится, по-настоящему мужчиной стать. Да, Гюнтер? Ну скажи, угадал же я, угадал?

Гюнтера кинуло в пот, накатило вдруг понимание, что свет клином на той же Гленне или Марте не сошелся: вот сидит человек, который играючи может решить проблему с этим неприятным побочным эффектом взросления — гиперсексуальностью.

— Ну, чего молчишь? — с чувством превосходства усмехнулся Пауль, — Или как Генрих — тоже в последний момент откажешься, да? Тоже стеснительный, как братец?

Кид глубоко затянулся дымом, почувствовал, как до звона закружилась голова, помотал ею, прогоняя муть:

— Нет, не откажусь. И не постесняюсь. Надоело уже через день поутру кальсоны застирывать.

Киршбаум расхохотался, захлопал руками по ляжкам в восторге. Так закатился смехом, что завалился на спину. Вновь усевшись, приятель доверительно пробормотал:

— Эх, друг Гюнтер! Ты даже не представляешь, насколько сладко быть с бабой. Это же… Даже не знаю, как объяснить. Ну, ничего… Я подумаю, как это дело лучше обстряпать. Только уж и ты — никому! Если моя мамаша узнает, что я опять принялся рабынь валять… Да еще и дружка своего притащил?! За это мне немало влететь может.

— А ты что же — всех их перепробовал? — томился явным чувством предвкушения парень.

Пауль немного смущенно потер нос:

— Ну как — всех? Там же у нас и старые есть. Некоторым уже за тридцать!

«Ну да, старше тридцати — старая! Эх, молодость, молодость!», поскрипел про себя старым дедом Плехов.

Получалось, что объектами сексуальных нападок Пауля были лишь трое из десяти рабынь. Одна, по его словам, по имени Лени, была толстая, как пятисотфунтовая бочка.

— Повариха это наша! — с ухмылкой пояснил Пауль.

Еще одна — вроде и ничего, но ябеда страшная! Стоит только Киршбауму потискать ее за бочок, не говоря уж о большем, как девка тут же бежит жаловаться мамаше. Тьфу, ты… А ведь симпатичная и стройная. Выходило, что те трое — сами были не прочь позабавиться с сыном плантатора.

От всех этих разговоров у Гюнтера сладко заныло внизу живота. Теперь вот сиди, терпи и жди, пока приятель все организует!

Разбудив Генриха, как только небо на востоке над горами начало светлеть, Кид завалился спать. И снились ему почему-то знойные мулатки в юбочках из листьев и более — без ничего. «Гавайи? При чем тут Гавайи?».

Киршбаум уже на третий день начал поднывать от скуки и засобирался домой. Братья же занялись хозяйственными делами, чтобы не томиться бездельем. Навели порядок в хижине, хотя там и было-то все нормально. Кое-где подмазали глиной стены, заменили несколько стропил на примыкающем к хижине навесе для дров. Заготовили последние, натаскав и порубив гору хвороста. И на пятый день, не торопясь, отправились домой, оставив коней на лугу под присмотром приехавшего на смену Лиама.

Гюнтер какое-то время выжидал, подгадывая благоприятный момент для разговора с дедом. Не так-то это и просто: попасть старому Карлу под хорошее настроение. Но все-таки дождался. Дед сидел у себя в комнате, читал привезенные свежие газеты. Ну, как свежие? Всего-то недели две, как отпечатанные в Ричмонде и к ним, Майерам, попавшие уже через вторые или даже третьи руки.

— Дед… Я с тобой поговорить хотел… — начал Гюнтер.

«Почему важный разговор всегда у меня начинается с того, что я не знаю, с чего начать? Потом вроде бы и доводы, и аргументы находятся, а вот начало — всегда тяжко идет!».

Карл с явно видимым неудовольствием отложил газету.

— Дед… Скажи мне… Ты во сколько лет сбежал из дома, чтобы поступить в гусарский полк?

Карл немного удивился, хмуро уставился в стену, но потом ответил:

— В пятнадцать лет. Но зачем это тебе знать?

Кид почесал лоб.

— А почему ты это сделал? Может, в доме нечего было есть? Или тебя наказывали без причины?

Дед хмыкнул:

— Жили мы и впрямь небогато, но что поесть у нас всегда было. И отец был строг, но справедлив. И что дальше?

— Так почему ты убежал?

Карл задумался, нехотя ответил:

— Потому что мне до черта надоели бочки. Разные: большие и маленькие. Готовые и в заготовках. Я их видеть не мог, они мне снились по ночам. Запах свежего дерева меня просто бесил!

— Ага… Понятно. И ты не жалеешь об этом? — Кид задумчиво выстраивал дальнейший диалог.

Дед развеселился:

— Жалею ли я? Да никогда! Порой бывало тяжко, иногда бывало страшно. Я и голодал, и мерз, меня заливало дождем. Порой я спал в луже. Я убивал врагов, хоронил друзей. Сам загибался по госпитальным палаткам. Но никогда я не жалел о том, что ушел из дома. Я повидал столько стран, сколько не видел никто в нашем сраном, зачуханном городишке. Перед нами ложились города, а девки сами задирали юбки.

«Да он поэт! Философ!».

— Вот! — поймал суть Гюнтер и с удовольствием поднял верх палец, — Вот оно! Дед. Приближается война…

Карл удивленно поднял брови, недоверчиво хмыкнул.

— Да, да, война. Ты же читаешь газеты…

— Мальчик! Если ты про этих сраных янки, то все это — ерунда! Они уже давно облизываются на наши фермы, наши земли, наши деньги. А мы уже десятилетиями показываем им дулю и посылаем их к черту. Они торгаши, а не воины, Гюнтер. Торгаш может тебя обмануть, если ты будешь излишне доверчивым. Он облапошит тебя, всучив гнилой товар. Он залезет к тебе в карман… Это непременно, если ты будешь ловить ртом мух. Но торгаши не воины. Духа у них нет!

— Дед. Ты воевал с Наполеоном, так ведь? — «заплыв издалека» продолжался.

— Да, Гюнни. И мы надрали ему задницу, хоть он и был силен…

— Наполеон говорил, что для хорошей войны ему нужны три вещи…

Карл заинтересованно замолчал.

— Бонапарт говорил, что для войны нужны три вещи: деньги, деньги и еще раз — деньги. И согласись, у северян деньги есть. Они строят фабрики, они строят заводы… Они льют сталь и пушки, они ткут наш хлопок, они изготавливают оружие. У них пороховые заводы, у них флот, как торговый, так и военный. Они торгаши, но скажи мне — когда торгаши почувствуют за собой силу, будут ли они медлить? А солдаты… Солдат им привозят каждый день из Европы. Каждый день корабли высаживают в Нью-Йорке и Бостоне сотни и тысячи новых людей. Если этим людям заплатить по сто долларов и пообещать еще больше, дать им ружье и показать, куда идти… Сказать, что вон там живут враги, что врагов можно и нужно убить, а их женщин — изнасиловать. Что имущество врагов можно будет безвозбранно грабить, что их остановит?

Дед явно разозлился и отчеканил:

— Эти оборванцы, которых привозят на кораблях из Европы — они не солдаты. Они отребье!

— Ты тоже когда-то приехал из Европы. Но ты же был солдатом, не так ли? А сколько еще солдат приезжает в толпах этих оборванцев? Пусть их немного, но… А сколько солдат ты видишь здесь, у нас? Готовых солдат. Да, почти все наши земляки умеют стрелять, но уметь стрелять и уметь воевать — это же разное, да? На Севере живет двадцать два миллиона человек, у нас — только девять. Из этих девяти, почти четыре миллиона — это рабы. То есть, у нас мужчин, готовых встать на защиту дома, лишь два миллиона. Даже меньше. А у янки — восемь миллионов мужчин призывного возраста. Четверо на одного! И еще раз, напоминаю — каждый день их число увеличивается. На тысячу, на две тысячи — я не знаю. Но быстро! А наши власти сидят на жопе ровно и ничего не делают. Ругаются с янки со страниц газет, спорят с ними в Конгрессе. Ни к чему хорошему это не приведет.

Карл недовольно пробурчал:

— К чему ты все это?

— К тому, что будет война. И я хочу быть готовым к ней. Дед! Я хочу стать солдатом.

Дед всполошился:

— Ты решил пойти в армию? В эту банду тунеядцев, разгильдяев и неумех?

Кид помотал головой:

— Нет. В армию янки я не хочу. Просто я хочу готовиться к этой войне. И для начала я хочу поступить в милицию. Постепенно привыкать к службе…

Карл отмахнулся:

— Да какая это службы? Курам на смех…

— Пусть так. Но лучше уж так, чем вообще никак. К тому же я смогу заменить дядьку Рудольфа, когда подойдет его очередь ехать в патруль. Согласись, что для семьи это будет к лучшему.

— Тебе четырнадцать лет, Гюнтер…

— Весной будет пятнадцать. Ты в пятнадцать лет записался в гусары.

Дед явно искал аргументы, но, судя по всему, не находил.

— Вот же… Подрос мальчонка… Как-то быстро ты повзрослел, Гюнтер. И придумал же — заменить Руди! Если Иоганн, и уж тем более, старая Гретта узнают, они вцепятся в это руками и ногами. Но тебе четырнадцать, мальчик мой!

«Ага… Других аргументов нет. Это хорошо!».

— Я же и говорю: не сейчас, а ближе к весне, когда мне исполниться пятнадцать. Я уже сейчас повыше тебя и даже дяди Рудольфа. Пусть силой еще не сравнялся, но если упорно заниматься в течение зимы, то я прилично еще подрасту. На коне я получше многих, ты сам меня учил. С оружием — тоже неплохо. Так почему — нет? Мы говорили с Паулем, он тоже хочет записаться. А его отец поможет нам в магистрате, чтобы записали, не глядя на возраст.

— Еще и Киршбаум-младший?! — воскликнул Карл, — Тогда понятно, откуда ноги растут. Тот — сорвиголова, каких поискать, и ты следом за ним. Чего вам дома не сидится?

— Дед. Вспомни бочки! — ухмыльнулся Кид.

— Тьфу, ты… Рассказал, на свою голову! — дед с досадой покрутил головой.

Гюнтер постарался скрыть довольную улыбку:

— Дед, ты же старый гусар. Неужто не поймешь меня? Конь, сабля, карабин, пара пистолетов в ольстрах…

«Вот так и надо добиваться своего!».

Но дед поставил условие: он съездит к Киршбаумам и поговорит с отцом Пауля. Вот если тот не будет против, если подтвердит свое согласие, то…

— Договорились. После Рождества съездим в Кристиансбург, поговорим с кем надо, — недовольно буркнул дед, вернувшись через несколько дней от родителя Пауля.

«И явственно от него перегаром попахивало!».

Гюнтер встретился в школе с директором и договорился, что он будет продолжать числиться в списках учащихся, но готовиться к экзаменам в начале лета будет самостоятельно и сдаст их вместе со всеми учениками.

— Хорошо. Я согласен, но поблажек на экзаменах не жди, — заявил напоследок директор, — А ты повзрослел, Гюнтер Александр Майер.

«Х-м-м… А с этой «кобылкой» все получилось, как будто само собой, и прошло все как по нотам. Она сама зацепилась языками с Паулем у ограды нашего дома и вполне добровольно с ним любезничала и даже звонко смеялась. Все получилось настолько складно, что тетка Сюзанна потом выговаривала Кейтрин о необходимости вести себя скромнее, я сам слышал! Ну, второй раз пришлось подвести Пауля умышленно, рассчитать, когда Катя будет работать в саду, вместе с Мартой и теткой Амалией, женой дядьки Рудольфа. Прохвост Киршбаум поулыбался девушке, сделал пару неуклюжих комплиментов, и тетке даже пришлось напомнить Кейтрин, что работа сама себя не сделает. Вот так-то — трампам-пам! Осталось только придумать, как на нее, «кобылку» эту, наехать, как построить разговор, чтобы она заткнулась и оставила меня в покое. То есть, вопрос: где, когда ее выхватить, чтобы никто не помешал. Ну и стратегию поведения!».

А вот вопрос с наиважнейшей проблемой Гюнтера — подвис в воздухе! Что-то там у Киршбаума не получалось. Точнее, у него вдруг появилась куча первостепенных проблем, которые требовали скорейшего разрешения. А потом Пауль вообще укатил с отцом в Ричмонд, но обещал вернуться не позднее Рождества.

«Мля… Он улетел, но обещал вернуться! Карлсон сраный! А мне тут изнывай без женской ласки!».

Да, долгожданный обряд инициации откладывался! И это чертовски раздражало Кида.

«Осталось только напевать, как в одном старом мультике:

— Гюнтер! А ты что же — совсем забросил свою губную гармонику? — спросил его как-то Генрих, поставив тем самым Гюнтера в тупик, — Ты же раньше без нее — вообще никуда. А как заставлял злиться всех, особенно Кейтрин, пока не выучился на ней играть.

«Вот так вот! «Штирлиц как никогда был близок к провалу!». Вот так и сыплются тайные агенты и прочие Дж. Бонды: то навыки куда-то пропадают — вдруг! Или, наоборот — новые неожиданно появляются. То ложечку из стакана забудут вынуть. А я-то все голову ломал: что это за предмет такой у меня в ящике стола? Футляр, не футляр. А если футляр, почему не открывается? Почему такой странный? А это оказывается, моя любимая губная гармошка! И, выходит, я на ней умею играть, да? Как интересно, как новизной-то пахнуло!».

— Ну… Ты же помнишь, Генрих, я поперву, после того случая, вообще несколько дней не вставал. Да и потом… Тут помню, тут не помню. Забыл о ней совсем, представь. Не удивлюсь, если вовсе играть разучился! — отговорился Гюнтер от явного «палева», но зарубочку себе поставил: непременно опробовать, проверить свои навыки.

Была у семьи Майеров еще одна особенность…

«Еще одна? А что — еще какие-то были? Х-м-м… Пусть будет первой особенностью — мое здесь появление. Что, не тянет на особенность? Да бросьте вы, еще как тянет! Правда, о моих способностях целителя-руконалагателя… Или как правильно? Рукоположителя? М-да… Ладно, пусть хоть как будет, только не рукоблуда. Хотя… Опять же, актуально, черт возьми. Если откровенно. Но мы об этом — никому, никогда, ни за что! Не расскажем! Еще и этот поганец, Пауль, уехал. И вот как жить, а? Как там в одном фильме было:

— Как жить, немцы?

— Как, как… Каком кверху!

Ведь здесь и сам стал немцем, то есть глупо спрашивать немцу у немцев же, обращаясь: как жить, немцы? Бред!

Да, скотина этот Киршбаум — уехал, не разрешив мою проблему. «Пусть не решит он всех проблем, не решит всех проблем…». А не уехал бы, и впрямь стало бы радостнее жить, пусть не всем, а одному только озабоченному сновидцу. Сволочь, Пауль! Транспарант, что ли, подготовить, и на воротах в имение Киршбаумов повесить: «Пауль — сволочь!». Готикой написать, конечно, немцы же — как еще-то? Что, скажете — умом двинулся Гюнтер-Евгений? Тут недалеко уж до этого!».

А почему — недалеко? Да потому что снова Катя выступила на весь рубель! Сука нехорошая. Перед теткой Сюзанной, как неудобно-то! Оправдываться пришлось, а ведь известно, что кто оправдывается, тот и виноват. Но ведь сказано, что «Рауфик — невиновник!». И ведь всего-то, немного забыв об осторожности, предложил Марте помочь ей в подполье: бочонки там перекатить, ящики переставить. Девчонка порядок там наводила, ну и вот… Ну и что, что разговаривали? Это что — запрещено? А Марта хихикала? Так это он ей анекдот рассказал. Ну, да, немного неприличный. Но — смешной же!

Нет, Гюнтер перед теткой не так оправдывался, конечно же. Попроще, немного испуганно от неожиданности наезда. Сука нехорошая наплела, что он Марту в подвале, как бы это… Потискивал. Не было такого, он к ней даже близко не подходил! Ну как, близко не подходил? Ящики-то вдвоем таскали, то есть все же подходил. Но — не было ничего! Вот и лепетал Кид, как тот ребенок: невиноватый я, поклеп и прочее. Отчего сейчас еще более стыдно. И противно самого себя, что лепетал. И Сюзанна-то особо не наезжала, просто строго спросила… Типа… «А что вы там делали?». И все — поплыл «дурилка картонная», как подруга Ручечника.

«Нет. С этой курвой надо что-то делать. Вот упустил за повседневностью, отложил как будто на потом — получай, фашист, гранату!».

Возможность подвернулась как по заказу. Видимо, смотрел г. Бог сверху и увидел, как мальчонку низа́што, нипро́што угнетают…

«Как того Ваньку Жукова!».

Ну и решил подсобить, известно же, что он: добрый — это раз! что справедливый — это два! И что за всех униженных и оскорбленных, без вины виноватых — это три!

Женщины семьи Майеров по субботам стираются. Привычка какая-то дурацкая, как говорил один гражданин, тоже любящий баню. Стирают они довольно долго, что и понятно: и постельное белье на всех перестирать, и нательное, и вещи носимые. В общем, долго: чуть не с самого утра, как только вода в мыльне нагреется, так и до послеобеденного времени. Замачивают, стирают, кипятят, потому как «Тайда» еще нет, полощут, потом развешивают все это хозяйство на длинных веревках во дворе дома. Потом снова набирают воды во все емкости: и для горячей воды, то есть, те, что стоят на большой печи, так и для холодной — семья-то большая, много воды надо, чтобы всем помыться. Последний, кто остается, подкидывает дров в печь, шурудит там кочергой и уходит. Времени, чтобы вновь нагрелась вода, чтобы первой партии «грязнуль» пойти в мыльню, проходит никак не меньше часа.

«Да нет, больше! Часа полтора проходит!».

Вот и заприметил Гюнтер, что все женщины подались из мыльни, а Кейтрин за кочегара оставили. Не специально наблюдал, опять случайно получилось: из конюшни, где он возился с вороным, дверь в мыльню хорошо видна, и женщины, возвращаясь в дом, проходили мимо конюшни.

«Так, так, так… Как говорил товарищ В. Пух: это «жу» — неспроста! Ну что, работаем? А что делать — надо! Сцыкотно, конечно, но ведь я уже попробовал пустить дело на самотек и что вышло? Нет, мы не будем ждать милости от природы… Вперед, лишенец!».

Дверь в немецкую мыльню, как водится, не скрипнула. Здесь все и всегда в порядке: что надо — прибито, что надо — вовремя смазано, лишь на миг в мыльне стало чуть светлее от открытой двери. Но Кейтрин не заметила, подкидывая дрова в печь. В мыльне было сумрачно: небольшая керосиновая лампа — это не двухсотватка в реальности и не диодная лампа. Так что, когда девушку вдруг схватили сзади, развернули и засунули в угол, она даже пискнуть не успела. Лишь мелькнул испуг в глазах. Мелькнул, но сразу и пропал — разглядела Катя, кто ее ухватил.

— Совсем сдурел, придурок? — возмутилась она.

— Цыц! Сейчас я говорить буду. А ты будешь молчать и слушать. Ферштеен зи?

«Нет должной эмоциональной окраски в произнесении слова «ферштейн» носителю языка. Обидно!».

— Отпусти, вот как закричу сейчас! И вообще — пошел на хрен! — «бля… сколько экспрессии!».

— Стой спокойно, сука! — «а вот сейчас ее вроде бы проняло»

«У Майеров вообще не принято материться, особенно в сторону родных. Нет, бывает, в столярке дядька Рудольф выскажется емко, если вдруг по пальцу молотком. Но по причине высокой квалификации и профессионализма, это бывает крайне редко!».

Катрин опешила. Вряд ли ее кто-нибудь обзывал, тем более так грязно.

— Ты на кой хрен меня все время подставляешь, зачем лжешь, ведь сама знаешь, что ничего того, что ты доносишь — не было!

Девушка усмехнулась, качнула головой:

— Чего бы ради? Все так и есть — вечно свои глаза блудливые не туда нацеливаешь. Скажи, что не так? И девок ты постоянно смущаешь, намеренно смущаешь. Все это к тому и ведет, что не вмешайся другие, соблазнишь ты их.

«Неправильно я себя повел, ой, неправильно! Тут не переговоры вести надо, не диалог строить, а наезжать, шантажировать, запугивать. А сейчас она в себя пришла, правоту свою доказывать будет. Или вообще — сама в атаку бросится!».

Гюнтер встряхнул девушку, прижал плотнее к стене, прошипел яростно:

— Сейчас я отсюда выйду, пойду в дом и всем… Прежде всего твоей матери и бабке Гретте расскажу, как ты с Паулем миловалась.

— Сдурел? — глаза девушки, только что метавшие молнии, ошарашенно раскрылись, — Не было такого!

— Не было, говоришь? А ты потом и оправдывайся! Все видели, как ты с ним любезничаешь, как ты млеешь от одних только разговоров с ним!

Катрин вдруг попыталась вырваться, рванулась в сторону, отталкивая Кида. У нее бы, возможно, и получилось, но она избрала неправильный путь: одновременно вырываться, отталкивать, да еще и ударить попыталась. Гюнтер довольно ловко уклонился от оплеухи, снова рванул девушку на себя и отбросил в стене, прижав покрепче.

— Так вот, слушай, змея и шлюха! Тебя видели не раз в разговорах с ним, и всем понятно, что не о погоде вы разговаривали. А я добавлю к этому, что видел, как вы в кустах возле плотины обнимались, целовались, как он юбки тебе задирал. Говоришь, не было? Ну так вот и попробуешь, как оно — отговариваться от того, чего не было.

— Я девственна, идиот! И та же бабка это сразу поймет, если дойдет дело до проверки! — приводила аргументы Катя, отдуваясь и пытаясь сдуть с лица выбившуюся прядь.

Гюнтер расхохотался. Постарался сделать это максимально гнусно.

— Чтобы удружить парню, девке вовсе не надо раздвигать перед ним ножки. Это можно сделать рукой, вот так…

Гюнтер схватил ее руку и прижал к своему паху. Прижал и понял, что сделал это он — зря! Ибо девушка сразу почувствовала, что такое эрекция. Глаза ее стали еще больше.

«Прямо аниме какое-то! Но вот мне-то, что теперь с этим делать?».

— Так вот… Рукой! — он постарался сделать максимально достоверный покерфейс, — Губами и языком… Рассказать, как это делается?

Кид сделал паузу, отслеживая реакцию «кобылки». По залившему лицо румянцу, понял, что что-то о таком она слышала.

— Или своей попой, как еще один вариант. Девственность при этом остается в сохранности. Вот и догадайся, какие варианты будут крутить в голове твои родные.

— Но Пауль… — попыталась возразить Кейтрин.

— Пауль? — усмехнулся Кид, — Пауль — мой друг. И если у тебя, дура, возникнет желание обратиться за опровержением к нему… А это уже позор, согласись?! Ведь не сделаешь это тайно, и его родители об этом узнают. Каково, а? Красотка Кейтрин с родственниками приходят к парню, чтобы тот подтвердил, что не драл ее. Вот картина! Ха-ха-ха…

Катя снова попыталась вырваться, но делала это уже так неубедительно, что Киду не составило труда удержать девушку.

— Ну-ну-ну… Ишь, какая горячая! Вот и Пауль сколько раз так и говорил: нравится мне Кэт, горячая она, норовистая. Так бы и залез ей между ног!

— А ты и завидуешь, да? — логики в последнем возгласе Гюнтер не нашел, но… девушка же!

— Не буду отрицать. Всегда считал тебя красавицей. Не буду отрицать и того, что не раз смотрел на тебя с вовсе не братскими чувствами…

Долгая работа с водой в горячей мыльне, привела к тому, что одежда Кейтрин была далека от сухости, и сейчас и юбка ее, и кофточка максимально плотно облегали тело, прилипая к нему примерно так, как Гюнтер сейчас. Сам не понимая как, Кид сначала держал ее за плечи, потом, почувствовав, что сопротивление спало, опустил руки на талию, и в последние мгновения, объясняя девушке «всю глубину наших глубин», ощутил в ладонях уже ее ягодицы.

— Хватил меня лапать…

«А ведь никакой ярости в ее словах уже нет. Ни ярости, ни даже просьбы. Это, скорее, предложение!».

— С чего бы это? — усмехнулся Кид, — Хочу и лапаю. Как только перестану, пойду и все расскажу…

— Пауль не станет врать, он не такой мерзавец, как ты…

«Спорный тезис!».

И опять в ее интонации не было убежденности.

— Ну, Кэтти… Я его знаю получше, чем ты. Врать он, возможно, и не будет. Но если я его попрошу, как друга… Он просто промолчит, ни подтвердит, ни опровергнет. И как ты будешь выглядеть тогда?

— Пусти… Ну же… — «вот уже совсем, совсем тихо, почти умоляя».

«Дожимать ее надо, а как?».

И Гюнтер продолжил лапать девушку.

— И впрямь — хороша. Во всем хороша! И грудь отличная, — перечисляя «прелести», Гюнтер не забывал проверять свои слова пальпацией названного, — И попа… Очень хорошая попа!

«Что-то она затихла. Либо готовит нападение, либо совсем сдалась!».

Проявляя бдительность, держась настороже, он продолжил «постановку кобылы в стойло». И реакция Кейтрин на его действия была непонятной. Сильное ее тело казалось пластичным, как глина, таяло под его руками. Проверяя догадку, Гюнтер потянулся к ее лицу и поцеловал ее. Только губы дрогнули, а глаза закрылись.

«Она что — в обморок готовится брякнуться?».

Снова проверил поцелуем. Нет, не падает. Поцелуи становились все более продолжительными, уже не проверочными вовсе, а чувственно-нежными. Кейтрин вздохнула и, как на секунду показалось Гюнтеру, приготовилась снова вырываться. Но потом… Подняла руки и — обняла его!

«Охренеть, моя дорогая редакция! А ведь я могу ее сейчас и трахнуть. Но это будет уже и вовсе… Крайняя степень долбоебизма!».

Продолжая наглаживать девушку, он принялся шептать ей в ушко уже и сам плохо соображая, что именно. Вроде бы про то, что им лучше дружить, что тогда он будет вести себя с ней совсем по-другому, что все будет хорошо. И ей хорошо, и ему тоже.

Как его рука оказалась у нее на лобке, он и сам не заметил. Лишь мелькнула мысль, что можно попробовать, подать в ладонь силу, что он уже так делал, там — в другом сне. Итогом стало то, что Кейтрин глубоко вздохнула, мучительно простонала и полностью обмякла.

«Угу… Я тоже… обмяк! Доигрался, придурок? Ну хоть «девочкой» она осталась!».

Он еще поцеловал ее и с удивлением почувствовал, как дрогнули в ответ ее губы. Дождавшись, когда ее дыхание выровняется, он отпустил девушку и, заглядывая ей в глаза, спросил:

— Ну что — мир?

Кейтрин отвернулась, промолчав.

— Кэтти… Так не пойдет, я хочу, чтобы мы полностью доверяли друг другу. Ну же, красавица, скажи мне… Мы не будем больше враждовать? Нам же лучше, когда мы относимся друг к другу по-другому, да? Ты согласна?

— Согласна… — чуть слышно шепнула она.

— Ну вот и славно! — облегченно выдохнул Кид, — На самом деле, я очень хорошо к тебе отношусь. Честно скажу, не как брат к сестре. Но — хорошо! Я готов тебя защищать перед всем миром, чтобы никто не посмел даже посмотреть косо в твою сторону. Красавица…

Приподняв ее подбородок, Гюнтер снова поцеловал ее. Нежно.

— Все. Надо идти. Давай ты первая, чтобы никто не увидел.

Уже в дверях она негромко пробормотала:

— Ты все-таки придурок. У меня же юбка теперь мокрая. Там, где ты меня лапал, спереди.

— Но она у тебя и сразу не была сухой! — пожал плечами Кид.

— Она была по-другому не сухой. А сейчас еще и пахнет…

— А ты прошмыгни в дом, к себе в комнату и переоденься.

— А если там Марта? — укоризненно прошептала Кейт.

— Она не поймет.

— Мне кажется, что сейчас даже коровы в коровнике поймут, что произошло…

Гюнтер подошел к ней сзади, приобнял за талию, поцеловал в шею, туда, где кончались волосы.

— Не бойся, все будет хорошо. И еще… Ты по-прежнему девственна, хотя и попробовала женского удовольствия.

«Ты, Женя, все-таки долбоеб. По краю самому прошел. Тоже мне, великий переговорщик. Если бы нас кто-то застукал… Прибили бы втихушку, по-родственному! Помер Кидди, случился рецидив черепно-мозговой травмы. И девушке пришлось бы солоно. Ну, ладно… Обошлось же! А вот чего ты к ней полез с гнусными намерениями? Ведь план-то был совсем другой!».

Гюнтер, заскочив в свою комнату, переодел кальсоны, осмотрел штаны. Никаких следов вроде бы не заметил. Прихватив кисет с табаком и трубку… Трубку он стащил у деда, у того их было несколько, но пользовался Карл всегда одной и той же. Прошел в сад, уселся подальше от дома и принялся рефлексировать. Почему его шантаж злой и противной Кейтрин, вдруг превратился в сеанс петтинга? Кстати, доведенный до нужного результата.

«Ну-у-у… Не понимаю. Вроде бы в какой-то момент понял, что она не то, чтобы успокоилась, а… Направленность ее эмоций вдруг поменяла знак. То вдруг злоба, даже ожесточение, а потом… А что — потом? Потом… Потом точно был испуг. А после этого… Интерес, что ли? Интерес и предвкушение? Возбуждение? Ну, да, возбуждение точно было, но не сразу. Х-м-м… А как я это все почувствовал? Причем… Именно почувствовал, а не понял. То есть, эмоции ее считал, а не разумом понял. М-да, уж. Это примерно так же было, как я у вороного эмоции чувствую. Но там я до сих пор сомневался, думал, что все это я сам придумываю. Но ведь и правда — как можно чувствовать эмоции животного? Но… Получается, что я их и правда чувствовал. И вот сейчас, с Катькой. Интересно. Получается, что моя догадка про полученный спел, то есть способность — правильная? Так-так-так… И чем это мне грозит? И грозит ли вообще? Может быть, и поможет когда-нибудь. Ну, может, и так. А развивать этот спел можно? И если — да, то как? Надо думать, думать и пробовать!».

Выкурив вторую трубку, с непривычки Гюнтер «поплыл». Посидел, отдышался и пошел домой.

«А с Катькой что делать? Да «хэзэ», как говорится. Не прибила бы она меня, когда придет в себя. Ткнет ножиком и — привет! Приглядывать нужно. Но продолжать же с нею не будем? Не, не надо. Даже страшновато как-то. Разово еще — ладно, но это, если все пройдет нормально, а вдруг девчонка решит повторить, «наведется и зациклится»? Кончила же. Это тебе не цацки-пецки! Не, не надо нам такого. На хрен такие игры!».

Еще одной особенностью семьи Майеров было то, что долгими зимними вечерами они сами себя развлекали. Телевизоров же нет, и библиотека под боком отсутствует. Даже радио еще не изобрели, мать их, лентяев за ногу, да об забор! Развлекались тем, что играли на разных музыкальных инструментах, и пели. И что характерно, в памяти Гюнтера есть такое знание, что это все неединичный случай. Что многие сейчас так живут. То есть развлекая самих себя. Вот и Майеры… Гюнтер, к примеру, освоил губную гармошку. Причем это был не первый освоенный им инструмент. Ранее он вполне играл на гармонике обычной. Неплохо играл, но только Генрих играл на ней куда лучше. Вот Кид, в пику братцу, и решил развить свои способности. Тот же дядька Рудольф, а за ним и Иоганн-младший, неплохо играют на скрипке. Также Кейтрин — вполне умела на флейте.

«Так! Гусары — молчать!».

Марта тоже играет на какой-то трубочке. Свирель, что ли? В общем, в целом получается неплохой семейный оркестр. И вот они так и развлекаются.

«Интересно, а здесь гитару можно найти? Если уж Майеры — аналог «Второй поющей», почему бы не включить в состав оркестра гитару? Смогу же я научиться на ней играть? В реальности — мог, во втором сне — вполне и людям даже нравилось. Надо поискать инструмент и попробовать. Как там про девицу? «Умеете ли вы играть на фортепиано? Не знаю, я еще не пробовала!». Точно! Я же еще и рисовать умел. Вот что делают сильные удары по голове! Как выбили из меня все: не только навыки, но и память о них!».

Выбрав время, он выбрался в лес неподалеку и попытался что-то продудеть на гармошке. И ведь получилось же! Руки и губы сами, сначала несмело, но потом все увереннее, изобразили какую-то мелодию. За ней другую, потом — третью. Плохо только, что Гюнтер, точнее, Плехов, ни хрена не мог понять, что это за песенки. Незнакомы они ему были ранее. И память тела почему-то ничего не подсказывала. Лишь на четвертой он смог узнать «Августина».

«М-да… Охренеть какая веселая песенка. Обнять и плакать! Нет, гитару нужно. С гитарой-то мы — о-го-го! Завоюем весь мир, ага. «Мы к вам приехали на час. Привет! Бонжур! Хэллоу!».

Гюнтер набросал в голове план по захвату мира: гитара и песни, рисунки…

«А что может быть еще? Книги? А какие книги? Подумать надо. Стану всемирно известным музыкантом, художником, писателем. Ну-ну… Через три года Абраша Линкольн с компанией покажут тебе захват мира. Скажете: «это не наша война»? А вот почему-то так говорить не хочется. Совсем не хочется! И Майеров жалко. Вроде бы — кто они мне? Но вот почему-то… Деда жалко, и брата Генриха, и Марту, и даже Катьку, дуру такую — тоже жалко! И Пауля бросать не хочется, убьют ведь опёздола. Он же непременно в драку полезет! А ведь он тоже мне чем-то в душу запал. Распиздяй и долбоклюв, но… Вроде как друг. И-эх! Ладно, «я подумаю об этом завтра!».

Карл дал добро на ускоренную подготовку местного спецназа в его, Гюнтера, единственной морде. Нет, дед не поверил ему в тех выкладках про войну, но задумался. А подумав, решил, что для внука хуже не будет, если Кид научиться стрелять получше, коником управлять получше, сабелюкой махать увереннее. Ну и физически окреп, чтобы.

«Спросите: а что же Генрих? Почему бы ему не составить компанию брату? Ну, тут — как? Если у младшего есть такое желание — попыхтеть на упражнениях, почему нет? А вот Генрих пыхтеть не хочет, смысла не понимает, не видит. Как тут заставить сделать больше необходимого? Где найти нужную мотивацию? Потому… Беги, Форрест, беги! А я, Генрих, посплю лишних полчаса!».

Так что… Вперед в горы. Как принято: в горку пешком, а с горы — кувырком. Бегом, бегом, бегом. Смысл бега тут вообще никому не понятен. Потому Кид старается сразу от дома, по тропинке… «Долго прыгать и бежать!». Не в Африку, и даже не в соседний штат Теннесси. Но бежать, пыхтя, обливаясь потом, матеря сам себя, в поисках «второго дыхания». Успокаивая себя разными пошлыми поговорками… Или пословицами?

«Все, что нас не убивает, делает нас сильнее!».

Получив разрешение от деда на дополнительные занятия, Гюнтер вовсе не избавился от необходимости заниматься хозяйственными работами. Их, работ этих, стало даже в какой-то степени больше: а чего, в школу же не ездит! Вот и приходится выгадывать время, каждый раз заранее отпрашиваясь у Карла.

С этой школой еще… Нет, он, говорившись и получив карт-бланш на фактическую сдачу предметов экстерном, смог договориться и по поводу учебников, что они останутся у него до конца обучения. И даже о том договорился, что будет примерно пару раз в месяц приезжать, чтобы проконсультироваться с учителями по вопросам, вызывающим затруднения.

«Мне нетрудно, а они будут знать, что я и правда учусь. Отношение же на экзаменах будет лучше: парень не может приезжать в школу ежедневно, но учиться старается!».

Тут выплыло другое: младших «иванычей» нужно кому-то возить на занятия. Раньше-то этим занимался Кид, а теперь, как быть. Им самим ездить? Так малы еще: одной десять, а другому — двенадцать. И тут Гюнтер совершил диверсию в семье Майеров, так сказать, заложил мину: выгадав момент, когда тетка Сюзанна о чем-то зацепилась языками с теткой Амалией, он вроде как мимолетно, но брякнул, что пока малые учатся, можно пройтись по лавкам, посмотреть, что продают; поболтать со знакомыми женщинами, зайти к кому-нибудь в гости. Да к дядьке Фридриху, к примеру!

Краем глаза хитрый племянник увидел, как задумчиво переглянулись женщины.

«Время-то зимнее, горящих полевых работ нет, а развеять скуку женщинам… Теперь они по очереди в Кристиансбург катаются, сплетни собирают!».

И та и другая тети, как женщины фронтира вполне могли обращаться с ружьем. А потому двуствольный дробовик всегда сопровождал эти поездки. Да и с конями управиться — тоже им знакомо.

— Дед! А вот когда ты служил, у вас какие занятия были? Ну, там — фехтование, рубка, может, гимнастика какая? Мне может что-нибудь пригодиться.

Таким вопросом Гюнтер решил подольститься к старику. Кому не нравится вспомнить лихую молодость, когда суставы не скрипели, а усы черненые без седины, торчали, как у дворового кота, когда сам весь был — о-го-го! Когда бабы были красивыми и податливыми.

Старик затянулся из трубочки, подумал, вспоминая, подкрутил ус:

— Новички постоянно на «бочках» сидели. Сначала просто сидели, потом бочки такие были — на подвесах. Стоит унтер и качает ногой рычаг, а бочки те — качаются, и с боку на бок, и вперед-назад.

«Ну, это знакомо по учебе Плещеева в Школе юнкеров!».

— С саблей занимались, конечно. С карабина и пистолей стреляли.

— А гимнастики никакой не было? — уточнил Кид.

— Гимнастики? Это больше в школе унтеров было. А вот полковник наш — затейник был. Он какое-то время в России служил, так вот увидел там, у русских, такую забаву: садят двоих гусаров на бревно, друг напротив друга, дают в руки по мешку с опилками. Вот и мутузят они друг друга, пока кто-то с бревна не свалится. Уклоняйся, значит, не подставляйся под удар. Дальше — больше! Понравилась полковнику эта забава, только решил он ее развить: вместо мешков с опилками, давали в руки палку, тряпьем обмотанную. Палками уже бились.

— Так поубивать же друг друга можно? — поразился Гюнтер.

— Ну, как поубивать? Каскетку на голову, ватную куртку еще надевали. Убиться — не убьешься, но без синяков не обходилось, конечно. А полковник состязания устраивал: кто из полка лучшим станет, всех с бревна посшибает, тому командир талер дает. Офицеры еще и ставки делали, споры затевали. Доводилось и мне несколько раз талер получать!

Карл прижмурился от воспоминаний, заулыбался.

«Сурово их готовили! Там, думаю, не только синяки были. Руки переломать очень даже просто!».

Гюнтер, начав заниматься, постарался провести некий анализ того, что он имеет в самом начале. У себя в комнате разделся и тщательно осмотрелся:

«Задница — крепкая, ноги тоже очень даже подкачены. Тут не удивительно: наездник же, постоянно эти мышцы в работе. Спина, кстати, тоже крепкая!».

Еще понравилось, что регулярные занятия с саблей сформировали у него очень даже развитые мышцы предплечья, а также крепкие запястья.

«Потому и «кистелом», что не привыкли местные кавалеристы саблями махать, не нарабатывают нужных навыков и, соответственно, мышц и сухожилий. Это не Европа, с ее многовековой школой фехтования. Как слышал, на западе, на границе с индейскими территориями, даже кавалеристы сабли не носят, все больше огнестрелом воюют. Конные рубки здесь не с кем устраивать!».

Осмотреться получше не дало отсутствие зеркала. У кого-то из женщин в спальне оно было, но не станешь же напрашиваться, чтобы полюбоваться собой. Не поймут! А то зеркало, маленькое, круглое, что висело на стенке в комнате Гюнтера… Так там что разглядишь? Понял только, что плечи нужно качать, да и грудные мышцы — так себе, слабо выражены. Но вообще, пацан стройный, жилистый. Не худой, а именно жилистый. Постоянный физический труд — лучшая диета!

Что оказалось хреново: дыхалки у Кида не то, чтобы совсем нет, но слабая она, очень даже слабая. Парень предпочитал больше верхом скакать, чем бегом бегать. Тут еще работать и работать.

«Как говорил лысый поклонник кукурузы, «цели поставлены, задачи определены. За работу, товарищи!».

Кейтрин как-то затаилась, парня старалась не замечать, если и встречались где-нибудь, в доме или во дворе, шмыгнет мимо, как мышка, только ее и видели. Гюнтера это напрягало, становилось понятным, что нужно еще поговорить, выяснить, чем дышит двоюродная сестра.

«А то подсыплет стекла в кофе, и — ага!».

Его попытки выяснить что-то по поводу способности чувствовать эмоции окружающих, пока ни к чему не приводили. Все было непонятным: как это проявляется, с чего начинать, как развивать, что делать? Попробовал он, как-то исподволь окунуться в эмоции родных за ужином, но лучше бы даже не начинал. В голове появилась такая какофония, что впору было убегать из-за стола. Здесь был такой густой клубок всякого-разного, что просто — ох! Стоило только признать, что практически все эмоции были более или менее положительными, без яркой черной окраски. Задумчивость, легкое раздражение, некая досада — самые сложные, из тех, что удалось нащупать. А уж кому, что принадлежит — тут оставалось только догадываться.

— Пауль! Не стоит с ним связываться! — прошипел Генрих, растирая ушибленный учебной саблей бок, — Он в последнее время на занятиях какой-то бешеный стал. Ни правил не соблюдает, дерется, можно сказать, в полную силу. Какие-то ухватки подлые все время использует.

«Ну да, в полную силу. Да я даже не напрягаюсь! Просто вспомнил кое-что из того, что мы отрабатывали с Власом и Айдамиром. Эх, Генрих, не видел ты тех наших занятий! Вот где был «фулл-контакт»!».

Иногда на их занятиях присутствовал приятель, тоже пытался что-то пробовать. Но терпения Киршбауму явно не хватало. При всех его физических данных, которым можно было только позавидовать, лентяй напрягаться не хотел, почему-то полагал, что все умения должны свалить каким-то волшебным способом.

Гюнтер, убегая в лес на занятия, старался вспомнить все, что он знал ранее: и из реальности — те же занятия по «рукопашке» с Ильей; учебу Каннута у Седрика; занятия Плещеева, как в Школе, так и позднее, на Кавказе. Не все вспоминалось «ровно», не все из припомненного легко удавалось воплотить. Да, можно сказать — ничего не удавалось воплотить! Тело было непривычным к такому, не было той мышечной памяти, а нарабатывать ее — дело долгое и муторное. Оставалось только заниматься, заниматься и заниматься!

«Ножи метательные заказать некому: папаша Гленны, Бьорк — так себе кузнец, его и кузнецом-то не назовешь. Тот же кузнец, который приезжал из города, чего-то долго уже не показывается, совсем запропастился. Да и опять же: ему платить надо, а чем я ему заплачу? В кармане — вошь на аркане! Твою-то мать… Первый раз со мной такое, чтобы ни копейки за душой! Одежонка уже маловата, ботинки… Эх, пальцы в носок упираются, нормально наступить больно. Сказал Карлу, так тот почесал затылок, покрутил ус и промолчал. Хотя… У него тоже, думаю, не Форт-Нокс в подвале. Деньги-деньги, дребеденьги… Где тот рояль, который принесет мне финансовую независимость и даже достаток? Не наблюдается. Может, не в тех кустах его ищу?».

Но Гюнтер зря наговаривал на деда. Перед самым Рождеством Карл сказал ему и Генриху собираться на ярмарку в Кристиансбург.

— Погоним чалую кобылу на рынок. Кроме того, двух пони, тех, что трехлетки. Они уже объезжены нормально. Под седло… Под седло не пойдут, но в упряжку — вполне! — дал указания и пояснения Карл.

— Дед! А чалую-то зачем, хорошая же кобылка. И умная, и спокойная. Может, себе ее оставить? — попробовал возразить Кид.

Дед нахмурился, возражений он не любил:

— Чалую я уже пообещал знакомцу хорошему. Да и вообще, я плохих коней не продаю, ясно? Я не румын какой-нибудь, что всякую заваль людям за арабского скакуна впаривают!

Кроме них, в Кристиансбург отправлялись еще несколько человек из взрослых родственников: Рождество на носу, самое время — подарки покупать. Хоть и жили Майеры небогато, но традиции блюли: надо что-то детям от имени Кристкинда вручить! Детьми в семье считались лишь Гретта-младшая и младший же Карл.

«Интересно получается: Гюнтер вроде и сопляк, и никто с его мнением не считается, даже не прислушиваются, но ребенком уже не является. Экое подвешенное положение! Надо, надо записываться в милицию!».

Генрих, кстати, к этой его затее отнесся с непониманием и даже сердито высказывал:

— Зачем тебе это нужно, Кидди? На кой хрен болтаться по округу в компании с такими же обормотами? Мокнуть под дождем, жариться под солнцем, мерзнуть в снегу? Наступит время, и до нас очередь дойдет. Вот станет нам восемнадцать, тут хочешь не хочешь, а надо. Но самому, заранее туда лезть? Не понимаю!

Но было то, что только упрочило решение Гюнтера: как-то услышал парень разговор деда с братом и племянником Рудольфом, влезать не стал, но обдумал услышанное. Сама запись в милицию и участие в патрулировании была своего рода инициацией. А точнее — актом эмансипации для подростка. Несешь обязанности? Получи и права. Одно без другого невозможно. И это по факту делало юношу, вне зависимости от возраста и бытовавшей для остальных традиции, взрослым. Вот так вот — взрослым! А это… Это было сейчас для Плехова-Гюнтера очень важным. А вот для Генриха, выходит, неважным. Как, впрочем, и для Пауля! На вопрос Кида Киршбаум почесал затылок, хмыкнул и протянул:

— Ну, да. Получается, так и есть. Только я об этом не задумывался. А какая разница, взрослый ты по факту или по записи милиционной?

«Большая разница, дружище! Очень большая. Ты, друг мой, Паша, можешь себя считать хоть каким взрослым, но для окружающих ты сопляк. И отношение — соответствующее!».

Но он не стал объяснять другу, что к чему. Если тому до керосиновой лампы этот вопрос, зачем объяснять, чем и почему это важно для тебя?

В Кристиансбурге они даже на рынок не поехали. Покупатель уже ждал деда, и коней продали моментально. И пони тех тоже! Тот же фермер их и купил, решив, что ему — надо. А вот потом дед повел их по лавкам:

— Штаны вам нужно покупать. Растете быстро, не уследишь. А тебе, Гюнтер, через неделю-другую перед уважаемыми людьми вставать. И кого я им представлю? Пацана сопливого, в коротких штанишках? Эх, расходы, расходы… А ведь я думал на другое дело деньги пустить. Ну да, ладно…

Плехов с удивлением увидел в лавке джинсы. Да, да, джинсы! А ведь вроде бы Леви Страус их только в семидесятые годы девятнадцатого века изобретет. То есть еще лет двадцать до того.

«Или я что-то путаю?».

Но джинсы, точнее, нечто их очень напоминающее, правда, на помочах, сейчас висело перед ним. Когда он попытался обратить внимание деда, что вот, дескать, хорошие штаны, Карл осерчал:

— То пусть шахтеры носят, или другие оборванцы! А приличный человек надевать это не должен.

«Вот как? Х-м-м… Интересно. То есть, джинсы сейчас в дресс-код приличного человека никак не входят? Однако, как изменились вкусы людей и их мнение!».

Но от предложенных в качестве приличных брюк полосатых штанов, Гюнтер уже и сам отказался наотрез. Очень уж у них вид был… Непривычным уже для сновидца. Точнее, может, и привычным, но такое впору носить… В цирке! Широкие полосы светло-серого и черного цвета? «На хуй, на хуй, кричали пьяные пионеры!». Это на одежду каторжников похоже.

— Дед! Я не клоун и носить это не буду! — заявил парень.

После довольно продолжительного торга, в течение которого Карл не на шутку рассердился, сошлись на штанах буро-серого цвета, хлопковых, плотных.

— Это рабочие штаны! — выговаривал старик Гюнтеру, — Как ты в них появишься в приличном обществе?

— Дед, я не собираюсь появляться в приличном обществе. Я не плантатор, и ассамблей у нас не проводится. А вот когда разбогатею, непременно обзаведусь приличным костюмом. Нормальные штаны, чего ты на них наговариваешь? И всего за доллар!

Генрих же попал под щедрую руку деда благодаря Гюнтеру, иначе обновок он еще долго бы не дождался. И брат это понимал, больше молчал, немного сконфузившись.

— А эти штаны… Вон, Генриху купите.

Дальше было проще — «затыки» больше не возникали. Куплены были сорочки… Кид настоял на более темных тонах.

«Нет более хренового зрелища, чем светлая грязная рубаха. А мне придется много ездить и не в самых комфортных условиях. Стирать их каждый день? Данунах!».

Жилетка… Ну, жилетка здесь была обязательной для всех взрослых мужчин. Даже ребятишки «при параде» их носили. Штаны, сорочки, жилетка. Что забыли? Сапоги, конечно же! Вот против предложенных сапог Гюнтер не возражал, они были очень недурны.

— У нас такие сапоги называли «веллингтоны», — щупая кожу товара, бормотал Карл, — Но это глупость, конечно. Все в угоду «лимонникам»! Это наш Блюхер их придумал, так же, как и ту саблю, кстати.

Сапоги и впрямь были удобными и выглядели симпатично, чем-то напоминая Плехову гусарские ботики.

«Те, правда, пониже будут!».

Ну и, конечно — шляпа! Какой же мужчина без шляпы? До сих пор братья носили банальные простые кепки, что являлось признаком детей и подростков, либо бедняков, либо… Ирландцев! Хотя бедняки и ирландцы — почти синонимы. Но тут Плехова ждало разочарование: оказалось, что десятигаллонного Стетсона еще нет, не придумали пока.

«Ну какой же я буду шериф без этой шляпы? Пародия, а не шериф!».

Выбранные шляпы все же немного напоминали знаменитую, но были поскромнее размерами и тульи, и полей. Когда Карл уже выдохнул, решив, что его расходы и мытарства позади, Гюнтер вдруг встал как вкопанный: впереди была оружейная лавка.

— Дед! — как можно более проникновенно обратился Кид к старику, — Послушай меня, Карл Майер. В присутствии своего брата Генриха Майера я обязуюсь вернуть тебе все затраченное сегодня в десятикратном размере!

Карл опешил и даже перестал набивать трубку, которую вытащил, когда решил, что все плохое позади.

— Это ты сейчас к чему? — нахмурившись, с подозрением, уставился он на внука.

— Дед! Ты старый воин и прошел много боев и сражений. Ты же помнишь, что для воина самое главное — его оружие. Добрая сабля, надежные пистолеты. Можно остаться даже без штанов, но хороший воин никогда не бросит и не продаст свое оружие. Оно выручит его в самый тяжелый момент. Так ведь?

Карл задумался в поисках подвоха, но вынужден был признать:

— Все так и есть. А как красиво говорить научился… Только все же: ты сейчас к чему? — повторил старик, потом посмотрел на вывеску лавки и с чувством сплюнул.

— Дед, я пообещал вернуть тебе все затраты.

Генрих, с интересом переводящий взгляд с брата на деда, подтвердил:

— В десятикратном размере!

Гюнтер Кид Майер радовался как ребенок, давно ожидающий подарок на Рождество и наконец-то его получивший. Две деревянных коробки с револьверами Ремингтон, со всем снаряжением, по запасному барабану на каждый револьвер, две кавалерийских кожаных кобуры для револьверов; десятифунтовый бочонок с порохом, коробка капсюлей, изрядный брусок свинца на пули. И двуствольный дробовик «Обри» с коробкой латунных гильз и набором для их переснаряжения.

— Дробовик тебе зачем? — почти простонал дед, — У тебя же «Шарпс» есть!

— Дед, ты же сам понимаешь: Шарпс — он лучший до трехсот ярдов. Даже для пятисот, если потренироваться. А «Обри» для боя накоротке, футов на сто, сто пятьдесят.

— Так, на эту дистанцию револьверы есть!

— В каждом патроне дробовика восемь картечин размерами с пулю к револьверу! Восемь, Карл! Два выстрела из дробовика заменяют шестнадцать выстрелов из револьвера. Даже прицеливаться толком не надо — как метлой сметет!

Карл, в который уже раз за этот день, с досадой плюнул.

— Он пообещал отдать вдесятеро. То есть, он должен тебе, дед, пятьсот долларов! — потешался Генрих, правда, пряча смех, — Брат! Ты где возьмешь такую прорву денег?

Вспомнив классику, Генрих отмахнулся:

— Деньги — это дорожная пыль, и я буду собирать ее по мере необходимости. Я не обещал отдать эти деньги уже завтра. Год, а то и два у меня есть. Согласен, дед?

Карл тяжко вздохнул и пригрозил:

— Только посмей потерять или сломать это оружие! Тогда не вдесятеро, а в сто раз больше отдавать будешь.

— Я буду хранить его лучше, чем жид хранит свой кошель! — заверил старика парень.

Все купленное настолько захватило Гюнтера, что он забыл даже про свою основную проблему: юношескую гиперсексуальность. Ну как же? Он получил такие «цацки», которые не оставят равнодушными большинство мужчин. И теперь он мог рассматривать, «облизывать», чистить раз за разом «игрушки» целыми днями. А после их опробования, на которое был приглашен и Пауль, аналогичные появились и у приятеля. Ну кто бы сомневался?! Уж доходы-то Киршбаумов точно позволяли такое иметь.

А вот «Иванычи» отнеслись к происшедшему очень даже холодно, посчитав за баловство и глупый перевод денег.

«Мне, по большому счету, плевать на их мнение. Пусть и дальше бочки строгают. А вот когда сюда придут «геройские» кавалеристы Шермана, они их бочками встречать будут?».

Гюнтер даже в чем-то понимал своих родственников. Ну, мещане, ну — «хатаскрайники». Обыватели, то есть. В общем-то, неплохие люди: хорошие работники, серьезные граждане, крепкие, мастеровитые. Но иногда они его раздражали. Упертостью своей, нежеланием далеко заглядывать, невниманием к чужому мнению.

«Обскуранты, блин! Хотя нет, я не прав. Они, по теории Гумилева, скорее — гармоники!».

Процесс перезарядки револьверов был небыстрый. Да чего там? Мешкотный он был! Извлечь барабан, оттянув курок и вытащив шток, потом засыпать в каморы порох по мерке, запыжевать. Потом вставить пулю, которая была чуть больше каморы по диаметру, то есть подавалась шомполом с трудом, оставляя на краю тоненькое колечко срезанного о кромки каморы свинца…

«Этим мы достигаем хорошей обтюрации!».

После этого, изрядно надавив шомполом, требовалось посадить пулю плотно к пыжу. И последнее: замазываем камору «салом» заподлицо. А нет, не последнее! Последнее — установка капсюля на «пенек» запального отверстия, штуцера, то есть.

«Ну, при должной сноровке… За пару минут можно перезарядить. Мля… А что делать? Ничего более достойного на этом этапе развития оружия просто нет. Это и так — новинка и почти «вундервафля»! А унитарные патроны к револьверам появятся еще лет через десять. Или все же раньше? А «Писмейкер»? Тот вообще только в семьдесят третьем выпустят!».

Гюнтер покосился на Пауля, который также колдовал со своими револьверами рядом с ним. Генрих помогал брату, снаряжая запасной барабан. Для чего тот и был приобретен: имея два снаряженных барабана, можно было сократить время перезарядки буквально до пяти секунд. Вытаскиваем один, отстрелянный, ставим на его место другой и вот, можно снова стрелять аж шесть раз!

Револьверы Пауля были той же модели, но изготовлены в подарочном варианте: накладки на рукояти были костяные.

«Слоновая кость!» — с пафосом заявил приятель.

«Сомнительно, что именно слоновая. Но да, костяные. И даже более того: явно неновая, свежая кость!».

Накладки не сверкали белым, а матово светились пожелтевшей, с патиной и паутиной трещинок, структурой.

«Понты корявые! Револьверы практически идентичны. Хотя у Пауля еще и рамка, и ствол хромированные, а не вороненные, как мои!».

«Пестики» работали ровно, без сбоев. И Киду очень нравился бой револьвера: резкий, хлесткий, но в то же время какой-то мягкий, доброжелательный к стрелку. Отдачей не лягался в руку, ствол не задирало неимоверно вверх. И клал пули ствол ровненько, точно туда, куда и целился Кид. Несмотря на сорок четвертый армейский калибр, вес и величина револьвера, а также его удачная развесовка, делали его очень прикладистым, даже эргономичным. Да и вообще — красивым он был, это револьвер, в отличие от того же «Драгуна».

«Моя ты прелесть!».

У Пауля со стрельбой получалось похуже, разброс присутствовал, но все равно прилично — махов не было вообще.

— Имей в виду, Пауль, — наставлял приятеля Гюнтер, — Чтобы научиться хорошо стрелять, надо почувствовать оружие. Этого не случится, если стрелять мало и редко. В неделю делай выстрелов сто, не меньше!

Генрих хмыкнул, покачал головой:

— Блин! Это сколько же пороха сгорит?!

Брат стрелял с удовольствием, но без того «затравного» интереса, который отличал и Гюнтера, и Киршбаума. Без восторга, в общем.

— Ну, получили детишки игрушки, позабыли обо всем! — подтрунивал он над ними.

— Заметь, Генрих! Игрушки наши — взрослые! — усмехался в ответ Пауль.

— Точно! — подхватил Кид, — А знаете, чем отличаются воины от детей?

И, дождавшись внимания парней, закончил:

— Тем, что у воинов письки большие и револьверы настоящие!

И с довольной усмешкой встретил их дружный хохот.

Неожиданным для Гюнтера стало то, что дед не имел ничего против, что парень фактически приватизировал себе вороного. У Кида все лучше получалось контачить с этим красивым животным, даже какое-то взаимопонимание стало получаться. Конь был с непростым характером, и лишнего никому не позволял. Даже на попытки приласкать, погладить, скалил зубы и отходил в сторону. А вот Гюнтеру позволялось потрепать его по шее, похлопать, или почесать морду. Еще Кайзер очень любил яблоки, и теперь в карманах парня всегда было два-три спелых фрукта.

Домочадцы отметили очередную странность у парня: теперь, выезжая на вороном для занятий в лес, Гюнтер всегда седлал коня и развешивал все имущество «по-боевому». Седло, седельные сумки, дополнительные сумки у задней луки седла, ольстры — справа под «Шарпса», слева — под дробовик. Даже саблю приторачивал к седлу слева сзади. На вопрос Генриха: «зачем?», ответил:

— Чтобы привыкали. Мы оба, и он, и я.

Брат хмыкнул и молча покрутил головой. Но дед, похоже, понимал Кида и был согласен.

Выезжая из усадьбы Майеров, Гюнтер спешивался и далее следовал бегом, поначалу держась за рожок седла. Потом по мере привыкания к нагрузке, держаться перестал, просто бежал рядом, иногда вырываясь вперед. Он заметил, что коню это по какой-то причине не нравилось, и тот ускорял рысь, обязательно выравниваясь с хозяином. Это стало для них чем-то сродни игре. В догонялки, то есть.

Кид чувствовал эмоции животного, старался передавать тому свои. Как у него получалось последнее, пока было непонятно, но он полагал, что постепенно они научатся понимать друг друга без слов и жестов.

Умный коняга терпеть не мог рядом с собой кого-то, у кого в руках был кнут или плеть, и сразу же показывал свой норов. Поэтому Гюнтер подаренную дедом плетку держал в сумке или засовывал за голенище сапога, просто чтобы была и у посторонних не возникало вопросов.

Пауль и Генрих нашли Кида в лощинке, где тот был занят рукоделием. Кайзер пасся неподалеку, но негромким ржанием подал ему весть, что у них гости. Киршбаум с опаской покосился на вороного, спрыгнул с лошади и пробурчал:

— Хороший у тебя конь, Кидди.

Гюнтер согласно кивнул:

— Хороший, но будет еще лучше: когда мы с ним совсем друг к другу притремся.

Генрих сидел в седле, с интересом разглядывая, пытался понять, чем занимается брат.

— А ты что же, Гюнтер, в куличики решил поиграть? — засмеялся Пауль.

— Угу, в куличики. Только сразу предупреждаю: я вам свои куличики не дам, даже не просите! Если надо, лепите сами.

Занят был Гюнтер тем, что из песка и глины, что набирал из протекавшего здесь ручья, лепил «блинчики». Только блинчики были не простые, а с ушком. Диаметром его изделия были примерно десять – двенадцать сантиметров. Их уже изрядно лежало вокруг по камням, сушилось.

— Да ты объясни толком, чего ты опять придумал? — Генрих внимательно следил за действиями брата.

— Чего, чего… А самим догадаться трудно? Это же головой работать надо, да?

Кид сполоснул руки в воде, тщательно вытер их старым полотенцем, предусмотрительно захваченным из дома. Взяв три уже подсохших «блинчика», отошел к кустам метрах в десяти и аккуратно развешал «блины», ушками надевая их на сучки. Проверил, не спадут ли случайно, и вернулся к парням.

— Смотрите сами. Оп-па! — он выхватил револьвер из кобуры и с двух рук расстрелял «блины»-мишени.

Вздрогнув от неожиданных выстрелов, Пауль покачал головой:

— Теперь понятно. А ловко у тебя уже выходит!

— Да где там ловко?! — с досадой плюнул Кид, — Это, можно сказать, сейчас случайно так вышло. Чаще я промахиваюсь. Да и на эти три мишени я потратил шесть выстрелов. Так что… Хреново! Пока хреново. Но я работаю над этим.

— Это… А можно я с тобой буду тренироваться? — почесал затылок Киршбаум.

— Я тоже хочу попробовать! — подхватил Генрих.

— Тогда лепите куличики. Я же сразу сказал, что свои не дам! — пробурчал Гюнтер, — И это… Пауль, ты не обижайся, но если хочешь заниматься вместе со мной… В общем, с тебя порох и свинец. А то я свой запас скоро расстреляю. Потом как-нибудь сочтемся.

Киршбаум был согласен.

«Ну да, что ему папашу на порох и свинец не развести бы? Там деньги особо не считают. Да и какие это для них затраты? А так балбес Пауль занят нормальным делом и не отчебучит чего-нибудь нехорошего!».

Так и повелось: когда у братьев находилось свободное время, они уезжали на полянку в лесу. Киршбаум был, конечно, с ними. А чтобы не пропустить эту поездку, Паулю приходилось практически постоянно торчать у Майеров, даже иногда помогая братьям в труде и заботах, чтобы они могли побыстрее освободиться. Правда, трудиться приятель не любил и больше болтался рядом, разглагольствуя о разном. В основном о бабах.

Свои мысли бабка Гретта не озвучивала, но никогда не отказывала Киршбауму в желании подхарчиться, когда Майеры усаживались на обед. Остальные родственники приняли это молча.

— Ты скоро здесь совсем своим станешь! — посмеивался Генрих над приятелем, — Даже место свое уже за столом имеешь.

— Да, да… Девкам нашим это тоже нравится! — усмехнулся Кид и покосился на Пауля, — Особенно одной норовливой «кобылке». Так, глядишь, и оженят тебя, зятьком нашим станешь.

Пауль дурашливо заблажил:

— Не-не-не… Я не согласный! Не хочу жениться. Рано мне еще, мал я.

— Говоришь, мал, а сам хвастался, что «женилка» уже давно выросла, даже похвалялся размерами, — не согласился Гюнтер.

— Когда это я похвалялся размерами? — возмутился Киршбаум, — Я, может, и доволен размерами, но размахивать Биг-диком перед парнями? Я же не извращенец какой-нибудь!

— А я и не говорил, что ты им перед нами размахивал. Похваляться можно же и на словах! — Кид перевел взгляд на брата, — Ты погляди, Генрих, он своему пенису даже кличку придумал — Биг-дик. Лелеет его, наверное, и холит, гордится им.

Они рассмеялись, но потом Киршбаум высказался:

— А почему я его не должен лелеять и холить? Это, может быть, самое дорогое для меня? И еще, Гюнтер, желание или не желание жениться, оно не от того вырос или не вырос твой пенис. Оно в голове, а не в пенисе.

«Ишь ты! А Пауль еще и думать умеет, оказывается?».

Хозяйственный и рукастый Генрих предложил немного обжигать мишени в костре, и теперь при попадании, они разлетались мелкими осколками. Это было интереснее, чем просто разваливающиеся от удара «куличики».

Гюнтер назло брату предложил брать с собой и учебные клинки, спарринговаться для смены деятельности. Генрих уже немало потерпел от Кида и встретил это предложение с неудовольствием, но потом все же согласился. Вот и морщились парни, почесывая синяки и шишки, наставленные им соперником. Но тому тоже попадало нередко, так что в целом они были квиты.

Кид показал парням и рубку лозы, как помнил ее по прежнему сну. Сначала пешком, а потом, когда стало немного получаться, и верхом на коне, двигаясь неспешной рысью.

Как-то раз, когда Генрих не смог поехать с ними, Гюнтер спросил у Пауля:

— Дружище… А что там с тем вопросом? Ты мне обещал.

Киршбаум недовольно сморщился, нехотя ответил:

— Думаешь там все просто? Э, нет. Мы же не насиловать девок собрались. Хоть я их уже и не раз… Но договорится же нужно, а там… Говорил я с ними, с некоторыми. Хихикают дурочки, но пока не соглашаются.

— А чего так? — насупился Кид.

— Чего, чего… Мал, говорят, ты еще. Стесняются они. Но ничего… Я все-таки их дожму. Но, опять же, надо как-то продумать все, и время, и место выбрать. Они же тоже без дела не сидят, все время заняты. Да и тишком же все это надо обстряпать, чтобы не узнал кто, кому знать вовсе не нужно. А то донесут моей мамаше и будем мы с тобой иметь грустный вид и кучу неприятностей!

Генрих и Гюнтер не зря посмеивались над Паулем, угрожая тому женитьбой на их родственницах. Было заметно, что присутствие Киршбаума нравилось и Марте, и Кейтрин. Девушки частенько розовели щечками, становились оживленными и говорливыми. Как-то Кид услышал, что тетя Сюзи негромко выговаривала Марте о необходимости быть более сдержанной и не показывать посторонним свой интерес к парню. Неприлично это!

Сам Киршбаум, надо отдать ему должное, никаких действий по переводу знакомства в более близкие отношения с девушками не предпринимал. А его внешне доброжелательное отношение и невинные комплименты… Кто же виноват, что девчонки воспринимают их по-своему?

Но наедине с Кидом Пауль нередко прицокивал языком, оценивая издалека, что одну сестру, что другую, и бурчал, что красотки каких поискать! Потом спросил у Гюнтера:

— А ты с Кэтти разговаривал? Ну, как тогда договаривались, что получилось-то?

Кид, не желая того, смутился, вспомнив, чем завершился разговор с девушкой, но ответил неопределенно:

— Разговаривал. Вроде бы все нормально, по крайней мере, пока она мне не пакостит. Но ты же знаешь этих женщин? У них никогда не поймешь, что они хотят и что предпримут. Думаю, надо как-то еще поговорить…

Пауль глубокомысленно кивнул:

— Это — да! С бабами никогда ничего не поймешь…

И так это получилось забавно — несоответствием смысла фразы и внешнего пафосного вида парня, что Гюнтер не выдержал и расхохотался. Пауль, не понимая причины его смеха, секунду помолчал, но потом заржал, как конь, присоединяясь к веселью.

Но все-таки лучше всего у него получалось заниматься, когда Кид был один. Необходимость экономить порох и свинец привела к тому, что ему приходилось больше тренироваться «на холодную». Изготовка к стрельбе, выхватывание револьвера, наведение на цель, обработка спуска. Раз за разом, десять раз, сто раз… Много, в общем. Получалось все увереннее и лучше.

Немало «вышибали» его купленные кобуры. Штатные кожаные для кавалеристов, они были расположены предельно странно на взгляд Плехова — рукоятями револьверов вперед. Для извлечения оружия руку приходилось разворачивать ладонью вовне, задом наперед…

«Через жопу!», матерился про себя Кид.

Причем длина револьвера, а, соответственно, и кобуры, способ ее крепления к поясу, приводили к тому, что для извлечения оружия необходимо было задрать и так вывернутую руку куда-то подмышку.

«Как гланды вырезать автогеном через задницу!».

Мысли по возможной переделке были, но — финансы, опять все те же финансы. Мастеру-скорняку тоже нужно платить.

«Странно, да? Зачем ему платить, зачем ему деньги? Он что, не может мне все сделать бесплатно?», злился на грустные реалии парень.

Но несмотря на все это, Кид упорно занимался с тем, что есть сейчас. Так и с саблей: вспоминал правильные стойки, удары, переходы, связки. Дед Карл многому их с Генрихом научил, но ведь гусар многого и не знал. После пройденных дедом войн, наука сражаться не стояла на месте, и, к примеру, на том же Кавказе было много ухваток, о которых старый гусар даже не догадывался.

Пластать саблей получалось все лучше, но и времени Гюнтер тратил на это немало. Стойка, парирование удара противника, плавный переход в другую стойку, контратака. Снова и снова, меняя связки, стараясь двигаться все быстрее, но и следя за правильностью выполняемого.

А кустов вокруг полянки изрядно поубавилось: порубил он их в процессе занятий. Вот и сейчас Гюнтер, периодически смахивая пот с лица, уже больше на автомате передвигался по поляне с саблей в руке, думал о другом.

Поездка их с дедом, Паулем и его папашей в Кристиансбург прошла нормально.

«А папаша у Пауля — фактурный дядя!».

Ростом Киршбаум– старший был под метр девяноста — точно! Не сказать, чтоб прямо уж здоровенный, но кряжистый мужчина. И хоть имелось немалое брюхо, но было видно, что силищи господин Максимилиан Киршбаум имеет немало.

Выехал папаша Пауля из ворот имения на двухместной пролетке и сразу предложил деду Карлу составить ему компанию. Коня дедовского привязали сзади, и соседи поехали, приятно проводя время в разговоре. Мелькала и фляжка, явно не с питьевой водой. На Гюнтера Киршбаум-старший посмотрел мельком, но с интересом, кивнул головой доброжелательно. Вот и все общение! Они с Паулем приотстали, чтобы не мешать взрослым, да и чтобы взрослые не слышали их разговоров.

— Папаша в задний ящик повозки сложил столько выпивки и закуски, что боюсь я — как бы нам в городе заночевать не пришлось! — буркнул негромко Пауль, — Это же какой повод от мамаши смыться, да еще и иметь надежное оправдание, чтобы заложить за воротник. Он же с уважаемыми людьми общаться намерен, серьезные вопросы будет обсуждать!

Пауль смешно передразнил отца, старательно изображая важный тон. Кид хихикнул: было и впрямь смешно.

— Ты волнуешься? — спросил у него приятель, — Там, говорят, и проверить могут, как ты стреляешь, как на коне держишься.

Гюнтер прислушался к себе, помотал головой:

— Нет, не волнуюсь. А чего волноваться, если мы с тобой и верхом неплохи, и стрелять умеем. Не думаю, что все члены дружины отличные стрелки и хорошие наездники.

— Да, папаша говорил, что сейчас люди все больше разнеживаются, мало стало умелых всадников, а уж стрелять и вовсе разучились.

— Ну, все-таки стрелять-то все умеют, — засомневался в корректности такой оценки Кид.

— Не знаю. Но папаша говорит, что в те времена, когда он со своим отцом и с твоим дедом выгоняли отсюда краснокожих, воинами были все поселенцы. А сейчас, говорит, одни бабы, если судить по умениям!

Гюнтер тихо засмеялся:

— У меня дед тоже часто ворчит, что раньше и деревья были больше, и трава зеленее, и охота лучше. И бабы были красивее! Это таков удел всех старых людей, ворчать, что все стало хуже.

Пауль усмехнулся:

— Да, согласен. Слушай… Тут, если о бабах вспомнили…

Киршбаум наклонился ближе к приятелю, понизил голос:

— Не знаю, известно ли тебе… Но, видишь ли, в чем дело… Похоже, у моего папаши в молодости что-то было с твоей теткой Сюзанной. Я и раньше слышал, как мамаша выговаривала ему, только не понимал, о ком идет речь. А когда твоя тетка вновь сюда приехала, то моя мать как взбесилась: папашу поедом сколько времени грызла. Потом немного успокоилась, но все равно иногда поминает ему эти проделки.

Кид подумал, почесал затылок, пожал плечами:

— Ну-у-у… Не удивлюсь, если так и было. Твой отец и сейчас мужчина видный, а тогда, наверное, и вовсе красавец был. А тетка… Х-м-м… Она женщина и сейчас симпатичная, а тогда-то… Есть в кого Марте и Кейтрин быть красотками!

— Да, вот и я говорю — чего только между соседями не случается! — хмыкнул довольно двусмысленно Пауль и усмехнулся, подмигнув Гюнтеру.

— Дело твое, конечно, — принял игру парень, — Только боюсь, что это не будет легким приключением. Скандал может разразиться, если вплывет что.

И почувствовал, что ему, Гюнтеру, уже почему-то неприятно о таком думать. А ведь чуть раньше он бы даже хотел, чтобы Пауль с Кейтрин… А теперь — вот так. Странно. А уж про Марту… И говорить нечего, неприятно все это!

— Если слухи о твоем папаше и моей тетке Сюзанне на чем-то основаны…

«А ведь и неприятности тети там, где она жила со своим мужем, могут быть отголосками той, давней истории!».

— То, выходит, что возможно ты и Кейтрин — брат и сестра. Получается, что это вовсе не интрижка. Какая может быть интрижка между родными? — раздумывал вслух Кид.

Пауль всплеснул руками:

— Вот же ты… То тогда придумал, что среди наших рабов есть мои сестры или братья, то сейчас ерунду какую-то говоришь. Нет, не могло бы такого быть! Да и непохожа Кейтрин ни на моего папашу, ни на меня. Она на тетку Сюзанну похожа.

— Ну, всякое бывает…

Киршбаум рассердился на Гюнтера, и какое-то время они ехали молча. Но характер Пауля не позволял ему долго молчать.

— А вообще, если хочешь знать… Я как-то подслушал, как отец матери рассказывал. У него много знакомых имеется, он часто ездит: то в Ричмонд, то в Теннесси, то в Каролину. Вот и рассказывал, что в Теннеси переполох случился. Жила там, стал-быть, семья плантаторов. Довольно богатые люди. И старшего сына отправили в Вест-Пойнт учиться. Сколько-то он там отучился, потом, говорят, на Западе с индейцами воевал, ну и приехал на побывку домой. А тут сестра его младшая подросла. Когда он уезжал на учебу, она еще маленькой была. Родители ему уже невесту присмотрели, тоже из семьи плантаторов. А он вдруг воспылал… Представь себе — к своей родной сестре!

— Да ну! — поразился Гюнтер.

— Вот тебе и да ну! А у той уже тоже жених из местных был. Как тебе история? — самодовольно усмехнулся Пауль.

— Ну… Чего только не бывает на свете, — покачал головой Кид, — И чем закончилось? Выдали ее замуж, а его оженили?

— Ха! Да если бы?! Нет, так-то все и произошло, но! Видно, что-то у них там уже случилось, успели чего-то… После свадьбы уехал этот молодой офицер с женой на службу, но в очередной приезд — снова-понова! Вроде бы в гости к сестре приехал. Со своей женой, ага. А ночью его ловят в спальне у сестры. Скандал! Муж-рогоносец орет как лось по весне, жена офицера в обморок брякнулась…

Пауль с жаром рассказывал так, как будто он лично был свидетелем всего происшедшего.

— Ну, а потом что? Замяли это дело? — засмеялся Гюнтер.

— Да прямо там! Стреляться затеяли, придурки. Ну и офицерик ухлопал зятя как кролика.

— И чем же все закончилось?

— Странно все закончилось. Уехал он куда-то. С женой. И, что самое странное, с ними уехала и его сестра, то есть — уже вдова. Вот так вот! А ты говоришь: сестра, не сестра…

Гюнтер вдруг засмеялся:

— Скажи честно — сам придумал?

Пауль возмутился:

— Да ну тебя! Тут ему рассказываешь, рассказываешь… Вон, можно было бы у папаши спросить, он же и рассказывал. Но ведь не спросишь!

— Вот именно, что не спросишь. А ты, оказывается, фантазер, Пауль…

— Тьфу, ты… Не буду с тобой разговаривать! — насупился Киршбаум.

В мэрии их встретили трое мужчин: толстенький и невысокий помощник мэра, мистер Мартен; высокий, худой, как жердь, капитан милиции, мистер Джонсон; и молодой парень, писарь мэрии, по имени Клаус. Это Киду Пауль, отошедший к тому времени от обиды, пояснил. Встречавшие раскланялись с Киршбаумом-старшим, уважительно поздоровались с дедом Карлом, мельком посмотрели на парней.

— Я же говорил тебе, что папаша обо всем договорится, — шепнул Гюнтеру приятель.

После того как юноши перенесли в кабинет капитана все корзинки с провизией и с булькающим содержимым, то сели ожидать результата во дворе на лавке.

— Похоже, что это надолго! — буркнул непоседливый Пауль.

Ждать было скучно.

— А этот, который Мартен, он что — из французов? — спросил Кид.

— Вроде бы из лотарингских немцев, — почесав лоб, вспомнил Пауль.

— А про Джонсона что скажешь?

— Ну-у-у… Из бывших военных. В Техасе, в войне с Мексикой участвовал.

— А этот Клаус?

Пауль отмахнулся:

— Да чего про него говорить? Писака, чернильная душонка. Он старше меня года на четыре, что ли. Я еще помню, как его за школой поколачивали. Сопля заумная!

Снова помолчали.

— Плохо, что в Кристиансбурге борделя нет, — задумчиво кусая губы, пробормотал Киршбаум.

— Так нам же сказали сидеть и ждать, что нас позовут! — возразил Кид.

— Ага… То-то слышно, как бутылки звенят. Погоди, еще петь начнут! — убежденно кивнул приятель.

— А что, в городе никогда шлюх не было? — спросил, чтобы не молчать Гюнтер.

— Да почему не было? Они и сейчас есть, но только летом. Приезжают. То ли с Атланты, то ли с Саванны. Летом-то тут поживее жизнь идет. И шахтеры с севера часто бывают, они сюда уголь по железной дороге возят. И сезонные рабочие, поденщики то есть, здесь с весны чуть не толпами. Хлопок с юга везут, цинк с цинковой фабрики вывозят. А сейчас… Скучно все. А шлюхи… Вроде бы слышал я, что есть парочка, но они дам из себя строят, принимают мужчин втихушку и берут дорого. Эх! Знать бы, сколько они еще просидят, можно было бы в пивную сходить. А то что-то я проголодался, а ведь там неплохо кормят.

Через некоторое время во двор вышли переговорщики. Судя по их лицам, глазам и носам, переговоры шли и шли успешно. Капитан, делая вид строгого экзаменатора, прошел к лошадям и осмотрел вооружение и снаряжение парней, признал, что подготовились они отменно. После этого высокие договаривающиеся стороны вернулись за стол переговоров. Завершились они, когда уже начало смеркаться. Консенсус был достигнут, и приятели были записаны в милицию округа. О времени выезда на патрулирование им сообщат…

— Д-п-олнит-но! — еле выговорил писарь мэрии Клаус, стараясь не качаться или качаться, но не слишком заметно.

А вот когда повозка с дедом и старшим Киршбаумом выехала из города, новобранцам пришлось наслаждаться хоровым пением. Певцы пели невнятно, но громко и душевно. Что-либо разобрать в этом было невозможно, лишь изредка слышались знакомые слова, но при всем желании в песню они не складывались.

Гюнтер потерпел малость, а потом достал из сумки свою губную гармошку и запиликал. Получалось у него уже неплохо, и певцы ртом потихоньку затихли, слушая музыку. Плехов же пытался вспомнить слова одной совсем старой песни…

«Трум-пурум– пурум… Да. Так-так-так… Х-м-м… А потом? А потом — вот что!».

Откашлявшись, он сначала негромко затянул:

Занимаясь на поляне в лесу один, Гюнтер имел возможность не только повышать навыки владения револьверами и саблей, развивать силу и ловкость, выполняя знакомые физические упражнения, но и думать, анализировать свое житье-бытье здесь, в этом новом для него сне.

За свою безопасность он опасался не слишком: Кайзер имел слух и нюх не хуже, чем любая собака, и пасясь на травке поляны, ситуацию вокруг «стриг» куда с добром. В любом случае даст знать о чем-то опасном либо ржанием, либо эмоциями, которые Гюнтер «считывал» все лучше и лучше. Кроме того, расстреливая здесь фунты пороха, грохотом выстрелов они надолго отбили у зверья желание соваться сюда. Вот и сейчас, выполняя комплекс упражнений с саблей, который он сам для себя и составил, Кид размышлял о том о сем.

Нравилось ли ему местная жизнь? В общем-то, и неплохо, но вот масса работы на ферме съедала большую часть времени, которую он с большей охотой потратил бы на что-либо иное. К примеру, на эти же занятия. Ну, не сельский труженик он, стоит признать. Похоже, то же самое поняли уже и его родные. И если дед Карл понял и принял такое положение вещей, потому, как и сам в молодости обладал неугомонным нравом, то «Иванычи» все ворчали и ворчали, изливая на деда непонимание и неприятие такого отношения к жизни внука.

Как оказалось, и о чем донесла разведка в лице Марты, дед Иоганн и дядька Рудольф имели с Карлом разговор на данную тему. Дед Гюнтера, выслушав в очередной раз все, что думают близкие о Гюнтере, предложил им принять ситуацию как должное. Напомнил им, что если бы в свое время один «шилопопый» померанец не сбежал из дома, не повоевал всласть, то и денег на переезд у них не было бы, то есть не оказались бы Майеры в этих благословенных местах и продолжали влачить жалкое существование на побережье Балтийского моря.

Ткнул Карл деда Иоганна и дядьку Рудольфа носом и в тот факт, что благодаря этому самому Гюнтеру, сопляку четырнадцати лет, Рудольф может без ненужных пауз на патрулирование окрестностей, заниматься тем, что у него получается лучше всего — возиться с деревом, зарабатывая семье на хлеб с маслом.

Пардон, уже пятнадцатилетний сопляк! Ибо в феврале месяце довольно тихо и камерно прошел его День Ангела. Учитывая этот факт, а также то, что Гюнтер теперь является членом милиционного отряда, его вполне возможно считать в какой-то степени взрослым. Ну, более или менее. Точно уже не дитё, и даже не подросток.

«М-да… Жениться уже можно, только вот имущество своего нет вовсе, что делает меня крайне непопулярным и незавидным женихом. Да при чем здесь жених, не жених? Какова дееспособность человека, если он живет в доме старшего родича, ест его хлеб, носит одежду, которую ему предоставил тот же самый родич? Никакова эта дееспособность. Нет, можно сделать финт ушами, схватить в охапку все, что купил ему Карл: оружие, снаряжение, коня и податься на Запад, за Великой американской мечтой. Ага… И работать там ковбоем, то есть нищим пастухом за пятнадцать-двадцать долларов в месяц. Это, даже если закрыть глаза на вопиющую, черную неблагодарность в отношении деда. А за прошедшее время я отчего-то привык к этому старикану, как и к брату Генриху, как к Паулю, как… Так, ладно!».

Далее, из отчета разведки: последний аргумент был из числа весомых, потому как переезд Майеров в США случился давно, и «иванычи» уже изрядно подзабыли, чьи в лесу шишки, а вот запись Кида в милицию округа была недавно, буквально пару месяцев назад, и крыть им такой козырь было нечем.

Кроме того, как далее глаголил Карл, на хозяйстве по-прежнему остается он сам и второй его внук — Генрих, а Гюнтера можно и вообще не считать, ибо если бы не чудо, случившееся в начале сентября прошлого года, помер бы Кид, и сейчас все было бы куда хуже: и пары рабочих рук лишились, и Рудольфу нужно было бы продолжать тянуть лямку патрульного.

Так что нечего тут, сидите и не гундите!

Иоганн и Рудольф, возможно, и не сочли аргументы Карла в полной мере бесспорными, но все же логика в них была, и мужчины, как существа мира логики, были вынуждены с ними согласиться. Другое дело, что продолжала оставаться «оппозиция» в лице бабки Гретты, которая полагала, что есть только одна правильная точка зрения. Естественно, ее, а все остальное — от лукавого! Но к ворчанию бабки все уже давно привыкли и воспринимали его как неизбежное зло: ну, ворчит постоянно, порой настроение портит, приходится терпеть ее нытье и требования, порой даже абсурдные, но… Это как хреновая погода: она бывает, и бывает нередко, но ничего с этим не поделать.

«Що робыты? Це — життя!».

Так что Гюнтеру, по большому счету, можно было класть с прибором на это ворчание. Нет, не в открытую, конечно, но… Сохраняя внешнюю доброжелательность к старухе, тем не менее — класть!

Услышав бурчание в брюхе, Гюнтер решил еще немного позаниматься и, подкинув хвороста в костер, сварить кофе. А бутерброды у него с собой были. Важно, крайне важно иметь своих людей в стане противника. В данном случае, Марту и Кейтрин, которые имеют полный допуск на кухню, где безраздельно властвует вредная старуха, и девушки могут втихомолку стащить че-нить пожрать для своего двоюродного братца.

Таки — да, отношения с сестрами у него нормализовались. Точнее, с Кейтрин. С Мартой-то и до этого все было нормально. Но это отдельная тема для размышлений, это такая тема, что…

«Бля… Но жрать-то конкретно хочется. Чего-то брюхо развоевалось не на шутку! Х-м-м… И сразу же мысли только о жратве. Эх, как же я налопался на Рождество, а? Гусь запеченный, пара уток, рулет мясной, всякие заедки в массовом количестве. И хоть народа было немало, а когда все Майеры собираются в кучу, получается изрядная такая компания, да и едоки все хорошие, на аппетит не жалуются, но хватило всем. Да, еще колбаски в ассортименте! М-м-м… Ах, какие колбаски: и мясные, и с ливером разным, и кровяные, с чесночком. Вот не отнять — немцы пожрать любят и умеют! Даже пироги ел уже с трудом, места в брюхе было маловато. Пить, правда, разрешили только пиво. Деды-то с Рудольфом неплохо так по вискарику ударили. Женщины настоечку какую-то все смаковали. А нам — только пиво. Но пиво, надо отдать ему должное, сварили вкусное, ароматное! Малые вообще компотом обошлись. Опять же неплохой концерт родичи поставили: сначала самые младшие стишки рассказывали, песенки спели. Потом уже девушки наши пели всякое. Хорошо пели, надо признать. Правда, репертуар подкачал: песни были либо «жалистные», либо страшненькие, чего-то все про смерть, да про невзгоды разные. Не понравилось мне! А был я уже от еды осоловевший, что тот волк из мультика. Ага, «щас спою!». Ну и затянул в паузе все того же «Товарища». А что — сначала дед подхватил, Генрих присоединился, дед Иоганн, в угоду старшему брату, тоже запел, ну и Рудольфу деваться было уже некуда. Спели, ритм себе по столешнице отбивая. Бодренько получилось. Только все дух перевели, переглядываясь довольно, как Гюнтер, то есть — я, снова «выступил»: встал и, притопывая каблуком, затянул:

Родичи сначала замерли, но быстро опомнился дед. Опомнился и воспрял, размахивая кружкой с пивом, так что второй куплет «айварумкали» уже на пару с ним. Как не обзывали Карла за глаза «старым безумным воякой», да и внучка, то есть Гюнтера, сюда же приплетали, но прусский дух — есть прусский дух, и родственникам, несмотря на то что они далеки от излишней воинственности, что называется — зашло! Майеры быстренько организовались, разобрали разные инструменты — кто во что играть горазд, заставили Кида повторить песню помедленнее, но уже через полчаса спели ее довольно дружно, с некоторым аккомпанементом из имеющихся инструментов.

«Совместный труд на мою пользу — он объединяет!».

Все развеселились, раскраснелись, переглядываясь с куда большей родственной приязнью, чем некоторое время назад. Ну, правильно: где эта песня, а где какой-то «Августин». Но потом дед потребовал от внука объяснить: откуда взялась песня, ибо ее ранее никто не слышал. Ну, да. А внучок возьми да ляпни, мол — сам сочинил! Майеры усомнились, стали переглядываться с недоверием, зашептались между собой.

Говорю же: расслабился я, подобрел от съеденного. Но увидев такое недоверие от родных, немного обиделся и решил добить их. Нет, не танцем! Какие танцы, если брюхо чуть не лопается от съеденного?

Насупился от оказанного неверия в мои силы, замолчал ненадолго, прокручивая в башке ранее полученные знания. Ведь в реальности как было? Внезапно получив знания французского и немецкого языков, пусть и в старой их редакции, с куда большим интересом стал слушать разные песни — на том, и на другом. Но в новых, современных песнях смысла-то — с гулькин хрен, чего там слушать? А вот чуть постарше, если взять, там куда интереснее все: песни начала и середины двадцатого века понравились. Не все, но многие. Вот и сидел я в уголке, потягивая пиво, и раздумывал — чем унасекомить злопыхателей? Надумал. Помогло ему знание, как-то случайно запавшее в голову Гюнтера, что бабка Гретта, как и покойная бабушка Кида — Амалия, были родом из города Альтбергштадта. Где уж такой в германских княжествах — бог весть! Но ведь Альтбергштадт так неплохо заменяет Карлмарксштадт, не правда ли? Тогда — заполучите, фашисты, гранату!».

Встал, откашлялся, привлекая внимание, отстукал ритм вступления, потом последовал проигрыш на губной гармошке, и, стараясь не «слажать» с мотивом, и запел:

Лечить девочку ему пришлось почти месяц. То есть шесть раз приезжал Гюнтер в хижину к индейцам. Можно было закончить на четвертом сеансе, но Кид решил довести дело до конца. С каждым приездом отношение к нему менялось: и старуха становилась более разговорчивой и любопытной, все пытала парня, что еще ему известно про лечение…

А всего-то стоило рассказать о микробах и инфекциях. Бабка не была совсем уж дремучей и вовсе не удивлена рассказом: если есть животные большие и маленькие, почему бы не быть таким животным, которых и глазом-то не разглядишь? Но вот зловредность этих маленьких животных, а также последствия, к которым может привести их деятельность, ее поразили.

С чем бабка была поначалу не согласна, так это с необходимостью мыться часто, и мыться с мылом. Но Гюнтер убедительно показал, что если не мыться, то этих вредных маленьких существ на теле будет во сто крат больше, приведя в пример мясо чистое, и мясо, вываленное в земле. Все-таки тухло грязное мясо быстрее. Результатом стала постройка возле дома небольшой баньки. Раньше индейцы мылись либо в речке, либо прямо в хижине, наливая в тазик воды, то есть довольно редко и не особо тщательно. Так, только уже, когда совсем нужда придавит.

Ама стала к нему уважительна, но и, как казалось, начала побаиваться его. Мальчишка-индеец был благодарен, коротко высказался:

— Салали — сестра. Люблю Салали!

Но и Йона постепенно и понемногу поменял свое отношение к Гюнтеру. Не очень заметно внешне, но поменял. И если индеец поначалу при встрече просто кивал ему, то после уже расщедривался на короткий разговор типа:

— Недалеко отсюда… Часа три ходьбы… Пуму видел. Смотри по сторонам лучше!

Или же:

— У Звенящего ручья оленей видел. Хороший табунок, добрая добыча может быть.

К тому же пару раз они даже вместе сиживали за столом во время обеда. Йона по-прежнему молчал, но уже не поджимал презрительно губы. А напоследок индеец вручил Киду три хорошо выделанных шкурки лисы, в знак благодарности за лечение дочери. Поняв невысказанный вопрос Гюнтера — почему три шкуры, Йона усмехнулся краешком губ:

— Девки три. На ферме. Обижать нельзя, а то любить не будут.

«М-да… Тоже мне, знаток человеческих душ нашелся!».

Если с Кейтрин у него все устаканилось, с Мартой же… Ну, назовем это подростковыми играми, пусть будет так. То вот с Гленной получилась «непонятка». Или же Гюнтер что-то не понимал, или же Марта проболталась рыжей о том, что они периодически «шалят» с ним. Ирландка стала какой-то ершистой, сердитой, и было не поговорить с ней толком. А то, что Рыжая раньше говорила, что почти не общается с Мартой, то это так… Точнее, не совсем так! Они ровесницы, а значит, и поговорить обеим не с кем, кроме, как… Катюша все же с сестрой держит себя… Ну, понятно — Кейтрин-то уже взрослая девушка, а Марта только-только начинает входить в эту пору. Так полагает сама Кейт.

С Кейти тогда перед Рождеством получилось неожиданно, но и к лучшему. Улучив момент, Гюнтер шепнул девушке:

— Кейт… Нужно поговорить. Давай встретимся?

Сначала он думал, что она откажется, уж больно сложные чувства отражались на ее лице: то гримаска демонстративного презрения, то раздумья, то раздражение, то согласие. Вроде бы. Попробовал почувствовать ее эмоции, но — куда там! Там такой водоворот, а точнее, шквал, что ничего не разобрать. Он уже приготовился к отказу, когда девушка ответила:

— Когда и где?

— Х-м-м… Может, в мыльне, вечером, после ужина?

Она коротко задумалась, но покачала головой:

— Нет. После того как все уснут, в сенном сарае.

Гюнтер ни на что не рассчитывал. Он все еще сомневался в лояльности девушки, помнил, какой змеей та может быть, и просто хотел поговорить, чтобы убедиться: она помнит об их первом разговоре и договоренностях.

Ему было нетрудно, в комнате он жил один: дождаться, пока дом уснет, одеться и выскользнуть во двор. Чего проще? В крайнем случае всегда можно отговориться, что пошел в туалет. А вот девушке? Она жила с одной комнате с Мартой, а это уже сложности. Рядом спальня ее матери. Да и вообще, у «Иванычей» все теснее: народу живет побольше.

Но все прошло тихо. После ужина он посидел в комнате, отговорившись от брата, тем, что будет заниматься учебой. Когда шаги за стеной стихли, выключил лампу, прислушался и, присев на край кровати, уставился в окно, пытаясь не пропустить смутный силуэт во дворе. Нервов тогда помотал себе: что ты! Все же, не выдержав, надел поверх нижней рубахи суконную куртку с капюшоном, подтянул штаны, поправив подтяжки…

«Кстати! Вот какого хрена в Штатах все мужики носят подтяжки, а? Почему не ремень-то? Ведь ремни есть, их вполне используют, но все равно — везде и всюду подтяжки! И это же не те подтяжки, в будущем, которые с резинками, а просто холщовые или кожаные ремни. Неудобно же. Но все носят!».

Когда он, обойдя двор вдоль стен построек, чтобы оставаться в тени и не выходить на свет, подошел к сенному сараю, то сердце колотилось, выпрыгивая из груди.

«Ну, ты чего? Мы же не на блуд крадемся, а просто для разговора. Чего ты так заколготилось?».

Дверь чуть слышно скрипнула, и он проскользнул внутрь. Сенной сарай здесь — это не сеновал где-нибудь в России. Это изрядно большое дощатое строение без потолка, почти битком набитое сеном. Сено для скота выбирали, начиная сразу от двери, вот и получилось небольшое свободное пространство, а далее шла неширокая дорожка в конец сарая. Если пробраться туда, то обнаружить их будет мудрено. Это если кто-то начнет искать.

Он постоял у входа, негромко кашлянул и прошептал:

— Кейт… Ты здесь?

В глубине сарая послышался шорох и чуть слышный шепот:

— Иди сюда…

Девушку разглядеть удалось не сразу. Она даже какой-то отнорок в сене сделала!

— Ты чего так долго, я уже озябнуть успела.

Гюнтер пожал плечами, а потом понял, что и она его вряд ли видит отчетливо:

— Извини. Я смотрел, смотрел в окно, но так и не заметил тебя…

Кейт хмыкнула и чуть громче спросила:

— Ну, чего звал?

Кид вздохнул, почесал нос и неуверенно ответил:

— Так я это… Кейт… Наш договор в силе, ну, о чем мы с тобой…

Она фыркнула чуть слышно:

— А что, я что-то нарушила?

— Нет, но… Вот я и решил с тобой еще раз поговорить.

Постепенно глаза привыкали к темноте, и в закутке, окруженном валами сухой травы, возможно, стало разглядеть силуэт девушки. Он вздрогнул:

— Кать… Ты что, в одной сорочке?

Кроме длинной, до пят, белой сорочки лишь большой шерстяной платок укрывал ее от холода. Понятно, что это не Сибирь, но все равно — дело к Рождеству, и даже здесь, в теплых Штатах, ночью температура падала немного ниже ноля.

— Погоди! — он скинул с себя куртку и набросил Кейт на плечи, — Вот так будет лучше.

— Ну, чего ты замолчал? И как ты забавно меня назвал! — спросила девушка.

Гюнтер сделал пару шагов вперед, тихонько потянул носом. Пахло теплом. Теплом и девушкой.

— Катя…

— Ну-ка, скажи так еще раз.

— Катя, Катя. Это я читал где-то, что у русских, в России, тоже есть имя Кейтрин. Только произносят они его на свой манер. Кейтрин, Екатерина, Катерина, Катя, Катюша, Катенька.

Его язык, привыкший к английскому или немецкому, выговаривал ее имя довольно смешно: Икатрина, Катрина, Катья, Катьюша. Девушка хихикнула и повторила:

— Катья… Катьюша. Забавно. Но звучит мягко и даже нежно, — она никак не отреагировала, что он подошел вплотную и обнял ее за талию.

Правда, поверх куртки. Кид надеялся, что только пока — поверх куртки. Мысли о каком-то серьезном разговоре, о подтверждении ранее достигнутых договоренностей почему-то вымыло из головы, как будто их и не было.

— Ну же… Расскажи мне еще что-нибудь…

— Что рассказать? — как будто очнулся Гюнтер.

— Ну… Вот как ты тогда сделал…

— Ты о чем?

— Вот же глупый. Ты так сделал, что мне как-то стало… По-особенному…

— Хорошо? Тебе стало хорошо?

— Х-м-м… Нет, там было совсем по-другому. Хорошо — это не то слово.

Он и не заметил, как его руки нырнули под куртку и вот уже обнимали талию девушки, теплую, притягательную. Она же… Может, тоже не заметила, а может, не придала этому значения, а может быть — хотела этого. Головы их почему-то, как будто став тяжелыми, клонились, клонились друг к другу и вдруг слились в одно целое. Губами. Ее губы сначала были просто безвольно-мягкими, но потом дрогнули, пошевелились, в ответ на его все более наглые притязания, и ответили ему. Целовались же они все более активно, дыхание их как будто слилось воедино, лишь Кейт почему-то стала постанывать и вдруг пошевелила ножкой и уперла свое бедро… к-х-м-м… ему между ног.

Теперь уже застонал и он, застонал, но потом и опомнился: она ведь ждет! И перевел свою правую руку с ее попы, такой крепкой и упругой, вперед, туда, где ее явно ждали. Кейт вздрогнула и, чуть отстранившись, уставилась ему в глаза. Даже в темноте было видно, как они поблескивают.

— Если ты боишься, то зря. Я обещал тебе, что ты останешься девственной. Я даже сорочку не буду поднимать! — прошептал Кид ей на ушко.

Ждала ли она этого, Гюнтер не мог сказать определенно, но после его слов она вздохнула как будто облегченно. А вот этот треугольник между ее ножек, с прощупывающимся холмиком волос был определенно горяч. Очень горяч. Погладив его ладошкой сначала мимолетно и почти невесомо, прислушавшись к реакции Кати, он положил руку, подержал ее так, потом пошевелил пальцами, чуть-чуть потерся и начал вливать силу. Сначала понемногу, но потом все сильнее и сильнее. Как будто зная, что нужно уже ему, девушка, чуть приподняв ножку на носке, стала тереться ему между ног.

Ее постанывания слились с его мычанием.

«Мычу, как бычок в стайке!», мелькнула вдруг мысль.

А потом другая: «Дурацкое мы место выбрали для этого. Если вдруг кто пойдет в туалет… А сарай расположен не так уж далеко! Мы не услышим, а вот нас вполне могут услышать!».

Но потом эти мысли улетучились. Очнулся он оттого, что Кейт вдруг укусила его за шею. Вздрогнул, приходя в себя, почувствовал, как в штанах у него стало противно липко и холодно. И рукой, правой рукой, именно той, что… Но там, у девушки, несмотря на влажность, было горячо и волнительно.

«А вот у меня — мокро, отчего и холодно, а также липко и противно! Разница в ощущениях, однако. Объективная реальность. И никуда от нее не денешься!».

Он придерживал сейчас Кейт, которая повисла у него на плечах.

«А моя левая-то рука, вот же проказница! Прямо в ложбинку между ее ягодичек угадала. Случайно? Точно случайно!».

— Кид… — шепнула она, приходя в себя, — Мне надо идти.

— Как жаль, правда? — спросил Гюнтер.

— Очень… — потом потащила со своих плеч его куртку.

— Да ты иди так, чтобы холодно не было! — решил проявить куртуазность Кид.

Девушка тихо засмеялась:

— Ты чего? А как я объясню Марте, если она вдруг проснется, откуда у меня твоя куртка? В туалете нашла, да?

— Точно… Ничего не соображаю! — прошипел он с досадой.

Уходя, она на секунду вновь прильнула к нему, спросила:

— Мы еще встретимся? Для разговора. Или ты уже все спросил у меня, что хотел?

— Конечно, милая. Скажешь, только когда и где, — кивнул он.

— Только Кид… Это не может быть часто. Я боюсь, мама что-нибудь поймет.

— Я тоже опасаюсь за тебя. Будь осторожна. Мы будем оба осторожны, не так ли?

Они встречались после того раза еще дважды. И Гюнтер с удовольствием ощущал, что каждый раз девушка становится все смелее. К примеру, в крайний раз она будто бы ненароком коснулась рукой его промежности. Коснулась, но сразу же и отдернула. Но — лиха беда начало?

С Мартой же у них все было вполне невинно. Когда была возможность, он делал вид, что хочет схватить ее за попу или за грудь. Ну как делал вид? Иногда у него даже получалось. Порой они обнимались, и даже пару раз поцеловались. Но больше разговаривали, смеялись, дурачились.

«Она совсем девчонка. Хотя по возрасту младше Кейтрин всего на год. Нет, побольше будет — почти на два. И вроде бы все понимает, пестики-тычинки там… Но вот реального желания разобраться, что и к чему у нее нет. Вот Катя, та — да, созрела. Ей уже точно хочется, и она вполне понимает, чего хочется. Но — н-и-з-з-я! Потому-то и нашла во мне этакий суррогат секса. А чего: ласки есть, оргазм тоже есть. Ну и ладно, дальше видно будет!».

Чтобы вручить шкуру лисы Гленне, он специально дал небольшой круг и заехал к их дому с дальней стороны от фермы. Получилось удачно: Гленна возилась возле дома вместе с матерью. Передавая подарок, он залегендировал его, больше для матери, так:

— Йона по просьбе бабки Эммы, передал. Гленна много им помогает. За это и подарок!

Мать Рыжей, Нора, тоже рыжая, как и дочь, и также худощавая женщина вдруг разохалась:

— Какая красота! Только куда же его пристроить? У тебя же, Гленна, и одежды такой нет, чтобы смотрелся хорошо.

Потом спохватилась, придумала:

— Гленна, доченька! А может, продать его в Кристиансбурге, а на вырученные деньги купить тебе новое пальто. Как раз хватит! Ну и что, что пальто без воротника? Зачем тебе такой богатый воротник? Пальто хорошее, теплое и без воротника будет хорошо смотреться.

Оставив Келли самим решать, что делать с подарком, он поехал домой.

А вот у Майеров обновку приняли по-другому. Тоже хорошо, но по-другому. Здесь Кид просто объяснил, что помог индейцам, не уточняя, в чем именно вот глава семьи и отдарился. Тетки Сюзанна и Амалия, прикладывая шкуры к одежде девушек, наперебой защебетали:

— Очень хорошо! Прямо шикарно будут смотреться. Будете как богачки, девочки! У дочери мэра в городе примерно такой же воротник, но куда скромнее смотрится.

Но без ноток зависти в глазах тетушек не обошлось. У Сюзанны поменьше, дочерям ее все-таки подарки достались, а у Амалии была видна явная зависть, пусть и тщательно скрываемая. Марта попискивала от восторга, все кружилась перед зеркалом. А вот от Кейтрин Гюнтер получил не очень понятный, но очень задумчивый взгляд.

В марте Киршбаум-старший привез из города весть, что Паулю и Гюнтеру нужно явиться в мэрию, к капитану. Все это время их не трогали, но, получается, пришло и их время. Назвался груздем — полезай в короб!

Скорее всего, как думал Гюнтер, не трогали их, потому что не хотели отправлять совсем молодых парней в патруль в зимнее время. Дождь, а то и снег, ветер… Зачем парнишек сразу мордой в грязь окунать? Хотя, возможно, здесь опять подсуетился папаша Пауля, сказал свое веское слово.

Они собрались, как на войну. То есть, конно, людно и оружно. Гюнтеру по-прежнему было невдомек, почему здесь не используют вьючных лошадей, ведь кроме самого ездока и его оружия, коню приходилось нести на себе еще и гору снаряжения и прочих вещей. Здесь была и попона для самого четвероногого средства передвижения, складное кожаное ведро для его поения; одеяло для его всадника и плащ на случай непогоды; малый ремонтный комплект для починки сбруи; комплект посуды: малый кофейник, котелок, небольшая сковорода, чашка, ложка, кружка. И немало всего еще. Полная навеска всего этого превращала коня в какого-то грузового мула. А еще и хозяина нести!

«Какие тут нормы для дневного перехода? Наверняка вдвое меньше российских!».

Но оказалось, что собирались они зря: ни в какой патруль их пока не направляют. Вызвали их только для того, чтобы с ними познакомились более опытные патрульные, и, самое главное, командиры десятков, сержанты. Познакомились, присмотрелись, ну и определились, в какой десяток их направлять.

Что было ожидаемо, так это то, что их возраст вызвал скептические улыбки и усмешки, а то и недовольное бурчание старших товарищей.

— Кэптейн! Вы серьезно решили направить этих сосунков в патруль? — удивился худой как жердь, небритый мужик, — Да они на первой же миле начнут хныкать и запросятся под бочок к мамочке! А комаров кто будет от них отгонять? Кто будет варить им кашку по утрам?

— Да. Это не серьезно, кэп! — поддержал жердяя коренастый владелец седой бороды, — Кого в следующий раз вы предложите нам взять в патруль? Грудных младенцев?

Негромкий гул поддержки издала негустая толпа патрульных.

— Постойте, мужчины! Ну вы же не знаете этих парней, — постарался сбить волну недовольства и смеха капитан, — Позвольте представить: Пауль Максимилиан Киршбаум, младший сын нашего уважаемого плантатора и видного представителя округа. Надеюсь, никто не скажет, что отец этого юноши — недостойный человек? Он один из старейших жителей нашей благословенной земли, и я уверен, что своего сына он воспитал должным образом. Второй же…

В толпе засмеялись:

— Второй вообще только-только мамочкино молоко с губ обтер! Ты на горшок давно сам ходишь, бой?

Пауль, сначала насупившийся от холодного приема, потом воспрявший от слов капитана, снова нахмурился и покосился на Гюнтера: «Чем ответим на наезд?». Сам Кид вполне все это ожидал: ну какой мужской коллектив откажется проверить новичка на слабо? Потому был спокоен, как удав и осматривался. Здесь были разные люди. Ни о какой форме и речи не было: одеты кто во что горазд. Ну и возраст… Было довольно много молодых парней — лет двадцати с небольшим. Были люди зрелого возраста, но совсем немного. Но большинство: мужчины тридцати — тридцати пяти лет.

— Я продолжу, с вашего позволения, джентльмены, — снова взял слово капитан, — Второй, Гюнтер Александр Майер — это внук Карла Майера. Того самого Майера, что в числе первых жителей пришел в эту долину. Именно того Майера, который в первых рядах поселенцев отстаивал эту землю от набегов индейцев. Карл, да будет вам известно, еще в Европе прошел все годы войны с французами, был прусским гусаром…

— Так никто и не спорит, что старый Карл Майер достойный человек, — снова послышались слова сомнений, — Но ведь не сам Карл едет в патруль. Не сам, а его внук, который ничем не прославился и нам здесь вовсе не известный. Да и возраст его… Эй, фью… Признайся, ты хочешь сбежать из-под крылышка своей назойливой мамаши? Соску надоело сосать?

Смех перекатывался по окружившим их людям. Не желая продолжения речи капитана в их защиту, Кид решил все взять на себя:

— Минуточку внимания, джентльмены! Я прошу минуточку внимания уважаемого общества! Мне странно слышать слова о том, что мои оппоненты знают моего деда, как достойного человека, однако позабыли, что моя мать, дай бог ей царствия небесного…

Гюнтер, склонив голову и сняв шляпу, перекрестился, с удовлетворением заметив, что большинство из присутствующих повторило его жест.

— … почила в бозе, когда мне было пять лет. А мой отец, которого, должно быть, многие здесь присутствующие знали, был убит проклятыми аболиционистами семь лет назад. Как вы полагаете, с какими чувствами я встречусь, если даст бог, с этими тварями на лесной тропинке? Да и вообще… Сэр капитан! Может быть, оставим эти пустые словопрения и сделаем проще? Устроим проверку наших навыков, а заодно состязание: если я не войду в десятку лучших стрелков нашего отряда из ружья и револьвера, я, так и быть — поеду домой кушать кашку, которая, наверное, уже давно остывает.

Вся его речь, а это он видел своими глазами, все больше и больше нравилась этим, в сущности, простым людям. А ее окончание и вовсе вызвало бурю восторга.

«Ну еще бы: тиливизера здесь нет, и цирка никто не привез. А зрелищ люди хотят! Причем, хотят они их невзирая на результаты этих состязаний!».

Не сразу утихомирив людей, капитан взял власть в свои руки и, засмеявшись, сказал:

— Ну что, убедились, что хотя бы на язык этот молодой человек боек? Кто желает, тот может ехать с нами к долинке Чероки, где мы все и устроим. Джентльмены! Нам брошен вызов, и разве мы его не примем?!

И снова рев нескольких десятков глоток стал ему ответом.

— Отлично, друзья! Ждем всех желающих на названном месте через час, — и капитан, подхватив под руки обоих новобранцев, повел их к себе в кабинет.

Здесь, стерев улыбку с лица, капитан снял шляпу и бросил ее на стол. Потом вытащил из кармана огромнейший носовой платок и отер пот со лба.

— Гюнтер! Ты самонадеянный прохвост! Хорошо, что твой друг промолчал и не стал кидаться такими словами. Что, если ты не сможешь войти в десятку лучших стрелков? У нас, знаешь ли, люди бывалые, многие успели повоевать. Что в этом случае мне делать?

«Ну да, знаю я, какие тут войны! Или с индейцами по кустам в прятки играли, или же мексов в Техасе гоняли. Вояки, блин! С нашими бы абреками грудь в грудь схлестнулись, посмотрел бы я потом, как выжившие портки отстирывают. Нет, я не спорю, что многие из них — парни бывалые, в походах там, в лесу или прериях не растеряются. Но вояки? Если посудить, сколько сейчас припрется на то импровизированное стрельбище? Человек сорок? Пятьдесят? И что — из такого количества я не войду в десятку? Да я вас умоляю! Свой «Шарпс» я знаю до последнего винтика, не раз уже облизывал его. Стрелял тоже — не одна сотня выстрелов сделана. Про револьверы… Во-первых, у меня револьверы — из самых новых, многие такие и в руках-то не держали. А уж я с ними — чуть ли не сплю! Нет, все будет тип-топ, я уверен!».

Гюнтер заверил капитана, что не подведет.

— По крайней мере, люди выпустят пар, развеются, станут добрее и сговорчивее. Вы, господин капитан, лучше посоветуйте, в какой десяток нам лучше проситься. Не так чтобы побольше дома сидеть, а так, чтобы многому научиться.

«Х-м-м… А кэп-то совсем по-другому на меня посмотрел! Зер гут, Вольдемар, зер гут!».

Когда они с капитаном приехали в упомянутое место, здесь уже ошивалось народа как бы не больше, чем было на собрании изначально. В первый момент Гюнтер удивился, но потом напомнил себе свои же слова:

«Развлечений у людей нет, здесь любой движухе рад будешь. К тому же полевые и разного рода прочие огородные работы ещё не начинались. Так что, по пути сюда народ позвал с собой друзей и знакомых. Скорее всего, ещё и расписали, что здесь состоится макание мордой в какашки одного наглого сопляка! Ну, бля… Так, спокойно, Ипполит, спокойно!».

Капитан не удивился указанному обстоятельству, хотя и поморщился с досадой: кроме самих милиционеров, в толпе уже виднелись и дамские лица, выделялись яркостью разнообразные наряды местных прелестниц.

А долинка представляла собой, довольно симпатичное место. Она, в общем-то, долинкой и не была, так как одна сторона её была тупиковой, упиралась в заросшую лесом невысокую горушку. С одного края в низинке тёк ручей, кое-где разливавшийся в небольшую речушку. Это сторона изрядно заросла кустарником. По другой стороне этой лощины тянулся красивый негустой лиственный лес.

«Хорошее место для пикника. Да здесь, скорее всего, это часто и происходит: вон даже лавки и столы кое-где вкопаны. Размеры… Х-м-м… В длину я бы сказал, метров триста, а в ширину… В ширину чуть поменьше ста!».

Погода тоже радовала: весна вступила в свои права, светило яркое, пока нежаркое солнышко, лёгкий ветерок, иногда пролетавший, шевелил начавшие распускаться листья на деревьях и кустах.

— А почему долина называется Чероки? — спросил он у Гюнтера.

— Да я откуда знаю? — пожал плечами тот.

Какой-то парень, стоявший неподалёку, ответил Гюнтеру:

— Говорят, что здесь раньше стойбище одного из племён Чероки было. Правда или нет — не знаю. А вы что же, в первый раз здесь, что ли?

Кид хмыкнул:

— Так, мы, вообще-то, по другую сторону от города живём, неподалёку от Байер-Хилла.

Байер-Хилл была небольшой деревушкой севернее усадьбы Киршбаумов. Получалось, что отсюда до фермы деда было миль двенадцать.

— Джентльмены! — обратился капитан к присутствующим, растянувшимся вокруг маленькими группками и группами побольше, — Как вам всем известно, присутствующий здесь Гюнтер Майер предложил пари, что в стрельбе из ружья и револьвера он войдёт в десятку лучших стрелков нашего милиционного отряда…

Кида вдруг осенило: пари! И он шёпотом обратился к другу:

— Пауль! У тебя есть деньги? Сколько? — в то, что у Киршбаума в карманах совсем пусто, как у него самого, Гюнтер не верил.

Приятель задумался:

— Ну, есть… Долларов пятнадцать вроде бы, а что?

«Неплохо! Просто в карманах завалялась месячная зарплата подённого рабочего!».

— Займи, а, будь другом? Хочу на себя поставить, а то совсем надоело, что без денег существую.

Пауль в сомнениях почесал голову, сдвинув шляпу:

— А ты уверен? Народ-то и вправду тёртый, здесь капитан не соврал.

— Да. Если что, должен буду. Ну же! — от нетерпения Кид даже начал приплясывать.

Киршбаум покопался по карманам, заглянул в седельную сумку, и в итоге высыпал в подставленную пригоршню друга кучку звонких монет. Здесь были серебряные «халфы», доллары, даже пара пятидолларовых монет была.

— Предлагаю провести всё следующим образом, — продолжил меж тем капитан, — Из винтовки или карабина стреляем с двух дистанций: на двести и на триста ярдов. Из револьвера, соответственно, на двадцать пять и пятьдесят ярдов.

«М-да уж… А дистанции-то ни хрена не детские! Я рассчитывал: из длинного — на двести максимум, а с короткого — метров на пятнадцать, двадцать пять. А здесь всё по-взрослому!».

Видно, Киршбаум тоже подумал о чём-то подобном, так как переспросил:

— Ты точно уверен? Всё-таки будешь ставить?

— Буду! — упрямо набычился Кид и громко обратился к присутствующим:

— Раз уж у нас здесь получаются не просто состязания, а пари, предлагаю ставки: на то, что я попаду в десятку лучших стрелков отряда, я ставлю три доллара. На то, что войду в пятёрку лучших — два доллара, ну и на «тройку» ставлю доллар. По каждому виду оружия. Кто поддержит?

Народ ещё больше оживился, начал переговариваться, спорить, посмеиваться. Образовывались новые кучки, люди обсуждали, раздумывали. Капитан Джонсон повернулся к Киду и негромко произнёс:

— А ты Майер — тот ещё жук. Но хоть хватило соображения ставить именно так. То есть, рискуешь, но меру знаешь.

Потом капитан окликнул того самого писаря Клауса:

— Мистер Качински! Прошу взять на себя приём ставок и подсчёт итогов, чтобы не случилось путаницы, споров и ругани.

Часть народа, держа в руках свежие доски для мишеней, проследовала на лошадях к дальнему краю долины. Парней не привлекали, понимая, что Майеру сейчас соревноваться, то есть настроиться нужно.

— Стреляем как? Лёжа, стоя, или с колена? — уточнил Кид у капитана.

Тот немного удивился, но чуть подумав, ответил:

— Да раньше как-то таких условий не было. Кому как удобнее, я думаю.

«Ага. Это есть — гут! Стоя на триста ярдов — здесь я бы не был уверен в хорошем результате. А с колена… А тем более — лёжа, чего не стрелять-то?».

Постепенно народ организовался. Выявилось тринадцать человек, желающих принять участие в стрельбе из «длинноствола» и семнадцать — в стрельбе из пистолетов и револьверов. Вероятных участников стрельбы на дальние дистанции, возможно, отпугивало то, что триста ярдов — это уже серьёзно. Даже — очень серьёзно! Для гладкоствола это была фактически запредельная дистанция, здесь опыт стрелка должен соответствовать качеству оружия. То есть, кто-то может, но далеко не всё, очень далеко.

Гюнтер искоса присматривался к соперникам. Почти у всех были разного рода штуцеры, только тройка стрелков держали в руках «Браун Бесс», а ещё один пожилой джентльмен — «кентуккийскую винтовку». Хотя ещё у одного парня Кид увидел «Энфильд».

— Прошу об одолжении, капитан! — обратился он к Джонсону, — Нельзя ли оставить меня на самый последний выход?

Кэп с интересом посмотрел на парня:

— Хочешь посмотреть, как другие стреляют? Посчитать свои шансы?

— Где-то так, сэр.

— Вообще-то, бросившему вызов полагается стрелять первым, но… Думаю, другие не будут против, — усмехнулся капитан.

Соперники выходили на огневой рубеж по трое. Стрелять полагалось пять раз. Забахали выстрелы, народ загомонил, обсуждая результаты: в толпе зрителей оказались пара подзорных труб и один бинокль. Для указания результатов на линии мишени находились три человека. Они скрывались в каком-то отсюда неразличимом укрытии, и после стрельбы осматривали мишени, подавали сигналы красным флажком. На дистанции двести ярдов отсеялись двое: один стрелок с «Браун Бесс», ворчавший на своё оружие, и что было немного удивительно, стрелок с хорошим английским пехотным штуцером. Последний не комментировал результат, лишь плюнув с досадой, отошёл к толпе зрителей.

Когда дошла очередь до Гюнтера, он постарался отрешиться от всего происходящего вокруг, был предельно собран и спокоен. Тщательно осмотрел патроны, называемые здесь картриджами…

«Ну, в полной мере их патронами и не назовёшь: нет металлической гильзы, делающей боеприпас унитарным. Вместо неё здесь пропитанная селитрой льняная тонкая ткань. Она и создаёт своеобразную гильзу. Вследствие этой пропитки ткань сгорает фактически без остатка. Но всё равно — копоть от сгоревшей ткани, нагар от дымного пороха — после каждой стрельбы требуется тщательно чистить и ствол оружия, и сам механизм!».

Гоняя у себя в голове такие вот околотехнические мысли, Гюнтер не давал эмоциям хоть сколько-то разрастись у себя внутри.

«Отводим рычаг, немного похожий на скобу Генри, вперёд и вниз. Часть замка тоже уходит вниз и открывается патронник. Отводим курок назад. Проверяем ствол. Вкладываем картридж в патронник, подаём рычаг назад и вверх. Отошедшая часть затвора возвращается на своё место, при этом передняя её часть, острая, так и называемая «гильотинка», отрезает «жопку» картриджа, давая искре капсюля доступ к пороху. На ниппель или штуцер… По-разному его называют, это западное отверстие или брандтрубку, надеваем капсюль и подушечкой пальца аккуратно, но плотно дожимаем его вперёд до упора. Всё, можно стрелять!».

Пять выстрелов, не торопясь, делая всё, спокойно, размерено. Ф-у-у-х-х… Можно выдохнуть и ждать результатов. Гюнтер, внешне безучастно, с карабином, уложенным на сгиб левой руки, дождался поднятия флажков у мишеней.

«Вот так-то, блядь! Все пять попаданий зафиксированы. А вы тут начали: сопляк, не сопляк, молокосос, малой. Про горшки чего-то вспомнили ещё. А вот — пиздык, и чего-то уже эти «матёрые» примолкли!».

— Ну что, Гюнтер, у части стрелков есть промахи. Так что, в десятку ты уже вошёл! — хлопнул его по плечу капитан, — Продолжаем состязания или ограничишься этим?

— Господин капитан. Народ хочет зрелища, и кто я такой, чтобы противиться воле народа? Вокс популли, вокс деи, как говорится. Да и деньги на кону не просто так стоят.

Когда Кид отошёл в сторонку, давая оставшимся стрелкам приготовиться к следующему этапу, Пауль, приплясывая от нетерпения и удовольствия, приобнял его:

— Как ты их, Гюнтер?! Вот же молодчина! А они-то такие… А ты — такой… А ведь я так трясся за тебя, ух, как перенервничал! А смотрю на тебя: ты, как тот индеец, ничем невозмутимый.

Парень усмехнулся, шепнул приятелю на ухо:

— Это я так представлялся. Меня, знаешь ли, тоже трясло — о-го-го как! Но я старался держать себя в руках.

— И тебя получилось, дружище. Получилось! Я бы тоже попробовал пострелять. Уверен, что я стреляю получше многих здесь, но… Не могу, волнение почему-то не даёт.

На втором этапе Гюнтер снова стрелял с колена. Просто он подумал, подумал… И решил не удивлять людей больше необходимого: лёжа здесь никто не стрелял.

«Да и поверхность этой долины ни хрена неровная. Где повыше, где пониже. Не заметишь такой бугорок на расстоянии, неправильно оценишь высоту до мишени и будешь садить в него, в бугор этот, пули, а не в мишень, радуя и забавляя зрителей!».

На триста ярдов люди стреляли уже совсем серьёзно, дистанция обязывала. Все были сосредоточены, даже хмуры. Зрители немного притихли, чтобы не мешать стрелкам. И вот здесь уже результаты вызвали споры и ругань. Пришлось капитану даже направить быстро и специально созданную комиссию к мишеням, чтобы та, осмотрев их, подтвердила сигналы наблюдателей у мишеней.

«Е-с-с-с! Я вошёл в тройку! Вошёл! Пусть и разброс попаданий по всей поверхности доски, а не как у этого «дедка» с «кентуккийской». У этого уникума вообще все попадания можно накрыть двумя руками. Но! Я и не мню себя самым невъебенным стрелком. Мне, если захотеть подобного результата, работать и работать, и порох жечь не фунтами, а десятками фунтов. Но что запланировал, то и сделал! Интересно, дед будет радоваться успехам внука?».

Перед состязаниями с «короткостволом» пришлось сделать перерыв. Расслабиться, перевести дух. Да и жрать уже хотелось как из пушки! Этим они и занялись, отойдя к коновязи, где находились их кони: в сумках у них имелись бутерброды.

— У меня фляжка есть, будешь? — заговорщицки зашептал Пауль.

Гюнтер подумал и кивнул:

— Буду. Про револьверы я переживаю не так сильно, здесь я больше уверен в результате. Да и виски, если только пара глотков, только помогут делу, снимут остатки волнения, расслабят немного организм. А то на взводе себя чувствую.

Кид обратил внимание, что на них посматривают. По-разному: кто с недоверием, кто с раздражением, но всё-таки больше было тех, кто смотрел с одобрением. Даже улыбались им, подмигивали, а некоторые подходили, чтобы похлопать по плечам, похвалить, выразить восхищение навыками.

«Да, да… Мы молодцы, однозначно. Но дайте же отдохнуть, а?».

К ним подошёл и писарь Клаус. С некоторой опаской он посмотрел на Киршбаума и отчитался Гюнтеру по результатам ставок:

— Сейчас деньги заберёшь? Или потом, после окончания всех соревнований?

— Потом! — отмахнулся Кид, — Сейчас они мне ни к чему, только мешать будут. Да и большую сумму получать будет приятнее, не так ли?

Клаус удивился:

— А ты рассчитываешь победить и во втором части? Х-м-м… Интересно.

Когда писарь отошёл, Пауль сплюнул:

— Сморчок хитрожопый! Побежал на тебя ставить, а ведь ставки приняты и вносить деньги и игроков в список уже нельзя.

— Х-м-м… Но он же и есть — писарь! Хочу, пишу, хочу не пишу. И пишу — когда хочу и что хочу! — и они оба расхохотались.

Киршбаум признался:

— А ведь я тоже на тебя поставил. Встретил папашиного знакомого, занял у него десятку и поставил. Так что, не оплошай, дружище!

Новые «Ремингтоны», кроме Гюнтера, были ещё у троих стрелков. Они посматривали друга на друга с ревностью, а вот другие на них — с интересом. А кто-то и с завистью. И снова Кид стрелял последним. Он не обращал внимания на результаты соперников, бродил чуть в стороне в задумчивости. Настраивался.

Своей фронтальной стойкой и двуручным хватом он вновь вызвал интерес и пересуды людей: большинство стреляло по-старому, если можно так назвать — по дуэльному. Двадцать пять ярдов он прошёл уверенно, даже играючи. А ведь половина участников отсеялась именно здесь. Но что есть, то есть!

На пятидесяти ярдах отсеялись почти все. Лишь он и ещё один, фактурный серьёзный мужик, продолжили состязания. Гюнтер с удивлением смотрел, как противник, не торопясь, заряжает кавалерийский дульно-зарядный пистолет.

«Он же гладкоствольный, мать его! Как он собирается пулять из этого «карамультука» почти на пятьдесят метров? Да уж… Хорошо, хоть капсюльный, а не какой-нибудь кремнёвый!».

С аккуратно подстриженной бородой с изрядной проседью, в клетчатой короткой куртке и в суконных серых штанах, в высоких кавалерийских сапогах и в тирольской шляпе с пером, этот коренастый и невысокий мужчина, почему-то внушал уважение. Весь вид его говорил, что человек серьёзный, вдумчивый, опытный. Только вот несколько опереточная шляпа, выбивавшаяся, по мнению Кида, из образа, смотрелась странновато.

Гюнтер услышал шёпот Пауля, который подкрался со спины:

— Это Джозеф Пулавски. Он командир одного из десятков. Про него говорят, что строг, но справедлив. Хороший десятник. Только есть один недостаток… Он проводит времени в патрулях больше, чем все остальные. И десяток подобрался ему под стать.

— А больше времени — это сколько? — также шёпотом спросил Кид.

— Месяца два, а то и три в году. Тогда как другим и месяца много: ругаться и спорить начинают.

— Х-м-м… А почему он столько времени проводит в патруле? — было и впрямь странно, ведь у каждого милиционера есть свои домашние заботы и хлопоты.

— Так он небогат, и ферма его совсем небольшая. Хорошо, если акров сто земли имеется, — продолжал шептать Пауль.

— И что из этого? — по-прежнему не понимал Гюнтер.

— Как — что? Денег ему не хватает на жизнь, а у него жена и двое детей.

— Пауль, твою-то мать… Ты говори яснее, денег ему не хватает, это понятно. Тут многим денег не хватает, мне, к примеру. Получается, ему, наоборот, нужно больше времени заниматься своим хозяйством, чтобы концы с концами сводить, а он по округу с десятком шарится.

Киршбаум задумался, но потом с неуверенностью ответил:

— Может, он за вознаграждениями гоняется?

— За какими ещё вознаграждениями? — рассердился Кид.

— Блин! Ты, как с луны свалился, честное слово. За какими, за какими… За теми, что выплачивают плантаторы с Юга за поимку беглых рабов. Не слышал, что ли, что такие бывают?

«Вон оно чего! Точно, что-то слышал, но не придал значения: где я и где беглые рабы. То есть, отлавливает он этих рабов, а ему за это денежку платят. Ремесло такое, дурно пахнущее, стоит признать. Но, опять же, эти самые аболиционисты!».

Между тем «охотник за головами», зарядил свою «пушку» и небыстро прицелившись, бабахнул, выпустив клуб дыма из ствола. Из толпы зрителей донеслось:

«Опять попал!».

— Пауль! А сколько платят за беглых рабов? — шепнул назад Кид.

— А я знаю? Что-то такое слышал… Не то четверть стоимости, не то чуть больше. А ты чего, Кид, решил к нему в десяток податься? Да ну, нехорошее это дело, нечистое какое-то…

— Я ничего пока не надумал. Просто спросил…

«Четверть от стоимости раба. Х-м-м… Раб-мужчина сейчас стоит около полутора тысяч долларов, четверть, соответственно, триста семьдесят пять. Делим на десяток, ну так, чтобы примерно выходило. Тридцать семь долларов на каждого. Блин! Вроде и немного, но опять же… Когда в кармане пусто, то и тридцать семь долларов выглядят совсем по-другому. Да-да… «Одна старушка — десять копеек, а десять старушек — уже рупь!».

В голове Гюнтера, а сейчас именно Плехова сражались алчность с моралью и нравственностью. Аргументы одной стороны: рабство — зло, и, по крайней мере, помогать ему уж точно не надо. С другой стороны… С другой стороны… «Денег нет, но вы держитесь!» или «Деньги не пахнут!».

«Да пахнут деньги, ещё как пахнут, чего там… Воняют они иногда невыносимо. Опять же — такой бизнес в этой стране есть, как есть и занятие «охотник за головами». Пахнут оба «модус операнди» не фиалками!».

Вдруг вспыхнуло в голове ослепительной злобой:

«А аболиционисты? Отца вспомни, которого убили именно эти освободители рабов, любители негров!».

Вовсю воюя против рабства… А как ещё назвать действия, которые влекут потери как материальные, так и людские с обеих сторон? Именно войной и называется это. Причём аболиционисты ничего не имеют против «законтрактования» массы людей, просто сотен тысяч, а то и миллионов. Это когда вновь прибывшие переселенцы из Европы заключают контракт с разными мутными фирмами, и те отряжают их на работы, а то и напрямую сдают в аренду. В Нью-Йорке и Бостоне целые конторы есть, специализирующиеся на работу с контрактами.

Условия содержания там, а также тяжесть труда немногим отличается от того же рабства. Пусть это и на время, на определенный срок — от полугода до пяти лет, но в иных условиях и месяц покажется вечностью, да и платят там этим людям копейки, и чем дольше ты работаешь на компанию, тем больше ты оказываешься ей должен.

Башмаки, выданные со склада, порвал — покупай новые за свой счёт, то есть берёшь в долг в компании. При стоимости в городской лавке пары рабочих ботинок в два доллара, со склада выдают за три, а то и четыре доллара. То же самое касается и одежды. Хочешь жрать не только баланду в столовой, но и хоть иногда чего-нибудь вкусного, милости просим в лавку снова. И так изо дня в день. Хорошо, если человек, когда подходит к концу срок контракта, оказывается ничего не должным компании. Тогда счастливчику дорога — с голой жопой за ворота! Но чаще всё-таки долги есть, и они немалые. Там же всё продумано и поставлено на поток ради закабаления. Пиво? Виски? Пожалуйста! Девки? Вот, бордель к вашим услугам! И штрафы, штрафы, штрафы везде и всюду. За всё! Как в том анекдоте: «Не так сидишь! Не так свистишь!». Луи Армстронга «Шестнадцать тонн» слышали? Полагаете, что это страшная сказка? Ни хера подобного — самая что ни есть реальная обыденность!

Но для аболиционистов все это «законтрактованные»: свободные люди. Ну и впрямь — не рабы же они. Всё! Больше их ничто не интересует.

"Формализьм, бля!"

Да, ещё… «Проводники» те, что с «подземной железной дороги», живые люди. Они тоже хотят кушать и кушать повкуснее. Спать помягче и в тепле. И дом иметь хотят хороший. То есть, проводят всех этих рабов далеко не бесплатно. А так, как работа эта опасная, чреватая не только каторгой, но и виселицей, в работе своей готовы на всё. Вот как в случае с отцом Гюнтера. Так что, если вдруг Гюнтер встретит где-нибудь этих людей — рука не дрогнет, нажимая на спусковой крючок.

«Ладно! Я подумаю над этим завтра. А пока — успокоился, собрался. Оппонент последний выстрел сделал. Да как ловко, гад, положил!».

Кид вышел на огневой рубеж, постоял с опущенными руками, подышал, вентилируя лёгкие. Время не ограничено, никто сзади с секундомером не стоит. Вытащил, нацелился, задержал дыхание, потянул спуск. Чего тут сложного?

Однако сложность возникла: оба стрелка уложили все шесть выстрелов в мишень. И как быть? Решили перестреливать, только… Внутри мишени очертили круг, диаметром дюймов десять. Усложнили задачу, стал-быть. И вот здесь сыграло мастерство охотника за беглыми: он положил все свои пули в круг, а Гюнтер две — за границей круга. Мать твою!

«Хотя… Чего ты трепыхаешься? Ты выполнил все условия, выиграл пари: вошёл в десятку стрелков, вошёл в пятёрку стрелков, даже в тройку стрелков и то — вошёл!».

Стоя возле мишеней и разглядывая их, капитан Джонсон спросил у Кида:

— Ну, Майер, что ты ещё можешь нам показать? — грустновато вышло у капитана, честно говоря, обескураженно как-то.

Вмешался Киршбаум:

— Гюнтер! Покажи им, как ты стреляешь. Ну, на время!

Кид вздохнул, попросил всех отойти от мишени шагов на пятнадцать назад. Сменил барабан в револьвере, к удивлению присутствующих, повернулся к мишени спиной, встряхнул руки, размял пальцы. Выдох, поворот на сто восемьдесят…

— Бах-бах-бах-бах-бах-бах! — почти слились выстрелы в очередь.

И всё это — не стоя на месте, а двигаясь приставными шагами: влево-вправо, приседая на колено и снова двигаясь.

— М-да… Парень, тебе бы в цирке выступать! — покачал головой Джонсон.

Пулавски хмыкнул, ковыряя дырки в мишени:

— Разброс большой. Если бы мишень тоже двигалась, половина пуль ушла бы в воздух.

— Так и я только учусь! — пробормотал Гюнтер, вызвав почему-то взрыв смеха.

— Ну, если только учишься… — глубокомысленно покивал Пулавски, — То тогда простительно.

Они с Паулем уже шли к лошадям, всё же день двигался к вечеру, а им ещё ехать и ехать, когда Кида окликнул кто-то из тех самых остряков:

— Эй, парень! Стрелять ты умеешь, этого не отнять. А скажи-ка нам, на кой хрен ты возишь с собой этот длинный ножик? Если дров нарубить, так топор удобнее; хлеб порезать — обычный нож тоже куда лучше. Чего возить эту железяку? Или ты хочешь сказать, что ты что-то можешь ею сделать?

Гюнтер вздохнул: завершать суматошный день «сливом» не хотелось. Он остановил Пауля, который начал:

— Да у него дед — гусар, он их с детства учит…

Попросил того:

— Пауль! Пока я с Кайзера все сумки сниму, ты вот что сделай… Наруби в кустах прутьев с палец толщиной, длиной примерно в рост человека. Пару воткни в землю вот здесь, а ещё штук пять — вон там. Только там втыкай так, чтобы я мог рубить их на две стороны. Понял?

По вечерам на кухне Майеров хорошо. Уютно, спокойно, по-семейному. Это особенно отчётливо ощущается после почти двух недель «пахоты по-чёрному». Пахота здесь — и в прямом и переносном смысле. То есть, пахали землю и трудились при этом от рассвета до заката. Все трудились, без исключения.

Полей у Майеров не то, чтобы несметные пространства — у многих других жителей долины куда больше. Взять тех же Киршбаумов. Но всё-таки — почти восемьдесят гектаров земли вспахать, да не на тракторе «Кировец», или того пуще — «Джон Дир», а на волах, обычным трехлемешным плугом. А потом ещё и проборонить всё. Всё? Хрен там! Про посев забыли! Засеять подготовленную землю, это тоже не воробьям фигушки показывать, но после именно вспашки… Расслабуха!

Волов запрягали в упряжки по паре. Получилось четыре пары, и это — только своих волов. У Киршбаумов ещё взяли временно в аренду, вместе с пахарями. У тех-то и негров хватает, и арендаторы, несколько семей, есть.

Если кто читал «Поднятую целину» Шолохова, там хорошо про это написано. И про тяжкий труд с утра до вечера, в полусогнутом состоянии, и про гудящие к вечеру ноги, и про трясущиеся от натуги руки, и плечи, закаменевшие до крайности. И таки — да, тяжёлый дух свежевспаханной земли. Плехов, когда читал про это у Шолохова, никак понять не мог: ну чего там тяжёлого-то, чем может пахнуть свежевскопанная земля?

Оказывается, может. И действительно тяжкий дух от неё идёт. Поначалу-то незаметно, но, если ты, налегая всем телом на рукояти плуга, внимательно следя, чтобы плуг шёл ровно… По сторонам ровно: ни влево, ни вправо, а только по той черте, которая и нужна. Так ведь и за глубиной вспашки тоже следить надо. Оно-то как? Вроде и ограничитель на плуге стоит, но чуть проворонил — плуг то выходит из земли повыше, не обеспечивая должной глубины, то зарывается этим самым ограничителем, так что волам приходится лишний раз напрягаться, а сие животинам тоже не нравится — взрёвывают коротко и недовольно.

Так вот… Если всё это в кучу, да ещё и укоризненные взгляды Кати, которая погонщиком к нему встала, этот земляной дух уже часа через полтора так забивает ноздри, что кажется, что и воздуха в лёгких мало. А и потом голова дуреет, в глазах темнеет.

В общем, мяготка самая… И так — две недели! Особенно тяжко было первые несколько дней. Плехов в тушке Гюнтера уж и матерился про себя, и духом падал, вплотную подходя к тому порогу, когда хочется бросить рукояти плуга, выпрямится, тяжко потянув спину, набрать воздуха полную грудь и высказать всё, что думаешь по этому поводу. От души высказать, не стесняясь. А потом бросить всё на хрен, пойти, оседлать коня и уехать в лес, завалиться на мягкую травку полянки, слушать журчание близкого ручья и пение птиц…

Но что-то сдерживало. Сдерживало, а потом как-то и втянулся. Навыки-то у Гюнтера были, умел уже он это всё делать. А мышцы… А что — мышцы, они привыкают тоже. Да и Кейт одним своим присутствием сдерживала от всплеска недовольства, высказанного вовне.

После полей перешли к вспашке огорода. Но здесь уж — какие объёмы? Пять акров? Даже не смешно.

Сажали картошку… Здесь Плехов тоже для себя сделал отметочку: сажали непривычным для большинства россиян способом: лунки на штык лопаты, туда её, картошку эту, ну и, следующим рядом всё это закапывается. Нет, сажали, как садят русские селяне в двадцатом и двадцать первом веке, когда площади посадки достаточно большие. То есть, плугом взрывали неглубокую канавку, куда через равные промежутки бросалась семенная картошка, а потом это всё заравнивалось лёгкой бороной. Тоже расслабуха, если пахоту вспомнить.

А после этого все перешли к грядкам. Ну, как — всё? Дед Карл уже этим не занимался — не мужской труд. Дед Иоганн с дядькой Руди тоже вернулись в столярку, у них заказы «стоят». Вот остальные и перешли. Грядки эти у Майеров — длиннющие, метров по тридцать каждая. Тут и морковка-свёкла, и лук в огромных количествах, в не меньших количествах та же капуста рассадой, и прочая зелень-мелень. Кид как представил, как всё это женщинам поливать потом, да пропалывать, так сразу и возблагодарил себя за то, что согласился всё же на предложение десятника Пулавски войти в его десяток.

Да! Про табак забыл! Это тоже труд немалый, и его, табак то есть, женщинам нужно высадить в грунт. Рассада-то уже как бы не с февраля в ящиках по всем подоконникам в доме расставлена была. Везде, где солнечная сторона. И хорошо ещё, что посадки табака небольшие, только для себя и немного на продажу.

Про Пулавски… Здесь возникла непростая ситуация. Гюнтер не знал, что именно послужило тем грузиком, который перевесил чашу сомнения опытного десятника. То ли его неожиданное «выступление» со стрельбой, то ли те «образцово-показательные выступления» с саблей…

Когда Гюнтер снял всё лишнее с Кайзера, Пауль с помощью ещё нескольких парней помоложе уже управился с лозой. С горящим взглядом, пытаясь отдышаться от быстрой работы, Киршбаум спросил Кида:

— Посмотри, Гюнтер… Мы все правильно сделали?

Парень осмотрелся. Три прута стояли неподалёку друг от друга на расстоянии трёх метров. На дорожке, которую предполагалось преодолевать на коне, лоза была расставлена не совсем так, как хотел бы Плехов — расстояние между прутьями было маловатым, да и правые три и левые две лозы стояли довольно близко друг от друга: только чуть шире корпуса коня. Прикинув, присев и присмотревшись, Гюнтер про себя махнул рукой:

«Немного неудобно будет. Не шагом же коня пускать, чтобы успеть рубить и направо, и налево? Хотя… Пробовал я как-то и так тренироваться. Сориентируюсь по ходу рубки!».

Прицепил к поясу ножны с саблей, он подошёл поближе к торчащим прутьям, задумчиво оглядел, всё ли правильно. Размял плечи, покрутил головой, встряхнул кистями.

— С-ш-и-х-х! — сабля вылетела из ножен.

Разминка кисти, махи вправо и влево.

«Плохо, что фланкировку как с шашкой здесь не сделать — гарда мешает. А то бы красиво смотрелось!».

Краем глаза он заметил, как позади него и по бокам собирается любопытствующий народ.

«Так… Угол удара должен быть не круче и не тупее, иначе задуманное не получится. Удар резкий, но без потяга. Да ладно тебе! Сколько раз это, балуясь, делал на полянке!».

Гюнтер набросил свою шляпу на конец первого из прутьев.

— Пауль! Нужны ещё две шляпы, — бросил он назад, где стоял его «ассистент».

Секунда и ещё две шляпы венчали воткнутые в грунт прутья.

«Ну-у-с-с… Приступим!».

С-ши-х, с-ши-х, с-ши-х… Отсечённые под правильным углом куски лозы падали, как и надо быть — практически вертикально. Шляпа, не шелохнувшись по сторонам, слетая вниз, насаживалась на остаток прута.

Подшаг к следующему пруту, чуть развернуть корпус, и снова…

С-ши-х, с-ши-х, с-ши-х…

«Отлично! То, что доктор прописал!».

Третий прут. С-ши-х, с-ши-х, с-ши-х… Третий удар вышел не совсем чисто. Шляпа чуть съехала и, покрутившись слегка на палке, всё же упала на землю. Рисуясь, Гюнтер чётко повернулся к зрителям лицом. Взмах сабли, эфес к лицу, клинок строго вверх, резкий отброс руки с оружием в сторону вниз. Приветствие отдано!

С-с-с-ши-тук! — сабля мягко вернулась в ножны.

Секунду стояла тишина, потом зрители загомонили. Даже аплодисменты прозвучали! С удовольствием Кид заметил заинтересованный девичий взгляд.

— Молодец, Майер. Красиво исполнил! — похлопал в ладоши Джонсон, а стоявший с ним рядом Пулавски, одобрительно кивнул.

Но снова влез всё тот же насмешник:

— А я не понял, что здесь такого? Ну, срубил он своей железякой эти прутья, так чего? Прутки-то были с палец толщиной. Чего тут сложного?

Капитан с досадой усмехнулся, покачал головой:

— Ты, Томас Грингуш, балбес. Балбес и невежда. Чтобы сделать то, что показал Майер, нужен резкий, четкий и с правильным углом удар. Такой удар ставится у кавалериста не за один день. Здесь заниматься нужно много и долго. Говоришь, прут не толще пальца? Да у тебя самого… Взять, что ключицу, что ребро — толщиной-то они никак не толще будут. Вот и представь сам — что будет, если такой удар прилетит тебе по плечу или по руке, к примеру? Не будет у тебя ни плеча, ни руки. Вот я и говорю — балбес ты!

Зрители засмеялись над насмешником, принялись обсуждать возможности холодного оружия и перспективы его применения в бою. Завязались споры.

— Да показное это всё! Кто так спокойно стоять будет, это же прутья! — талдычили одни.

— Нет, не скажи! Если такой удар прилетит, мало не покажется. Это не маленькая пулька, здесь доктор уже не поможет! — спорили другие.

Майер махнул рукой, и Пауль подвёл к нему за узду Кайзера.

— А ты, Гюнтер, сам, что думаешь по поводу сабель? — спросил с подвохом капитан.

— Что думаю? Я знаю, что до сих пор в Европе массы кавалерии рубятся друг с другом саблями. Они не все там дураки, чтобы ничего не понимать, не так ли? Значит, рано саблю списывать со счетов. А у нас её не понимают лишь оттого, что не умеют ей пользоваться.

Стоявший в толпе в первом ряду какой-то джентльмен преклонного возраста возразил:

— Х-м-м… Но я знаю, что кавалерия никогда не сможет победить грамотно выстроенное пехотное каре. В Европе это тоже неоднократно доказывали.

— Согласен, сэр! Такое каре разбивается артиллерией, подведённой поближе. Против артиллерии вообще мало что помогает. Разве что внезапная кавалерийская атака на батарею противника, а? И вот представьте…

Он извлёк саблю из ножен, указал ею на лозу в поле:

— Вон стоят вражеские артиллеристы. Или, как вариант, бегут пехотинцы из рассеянного ранее картечью каре. Противник бежит…

Ловкий, даже картинный заскок на коня. Разворот, дать шенкелей. Кайзер начал разбег…

«Всё-таки близко они лозу воткнули, близко!» — досадой подумал Гюнтер, — «Но ладно, работает с тем, что есть!».

— С-ших-с… — «Первая — есть!».

Поворот корпуса, чуть привстать в стременах и наклониться влево.

— С-ших-с… — вторая была не так удачна, отрубленный кончик отлетел в сторону.

Кид всё-таки умудрился за один проезд срубить все пять прутьев. Развернув коня, он, проезжая мимо, махнул саблей ещё раз, срубив покороче выделявшийся длиной прут.

«Да, тогда я выступил, как надо быть. Но дед, ворчун, сначала похвалив меня, всё-таки отчитал потом за ненужную браваду и хвастовство. «Зачем тебе лишняя слава и известность в округе? Они тебе жить помогут? Нет? Тогда зачем всё это?».

Потом ещё и носом ткнул, чтобы не зазнавался, добавив, что в Европе уровень Кида был бы, в лучшем случае, не выше уровня новобранца.

«Это он, конечно, лишку хватил. Не новобранца, а примерно — молодого, второго года службы!».

Несколько разгрузившись с работой, семейство Майеров могло себе позволить посидеть по вечерам на кухне.

«И с Пулавски тогда получилось, не сказать, чтобы складно. Хорошо, что додумался не отвечать сразу согласием, отговорился тем, что нужно посоветоваться с дедом. Патриарх семьи всё же, не хухры-мухры! И десятник это воспринял как надо. В его понимании по-другому и быть не могло!».

После Карл со старшим Киршбаумом съездили к этому Пулавски. О чём говорили, дословно неизвестно, только вернувшись, позвали Пауля с Гюнтером и провели «входной инструктаж». Как и говорил Пауль, репутация у Пулавски была не то, чтобы плохая или подмоченная, но… Неоднозначная, так скажем. И дед, и Максимилиан согласились в том, что десятник человек, без сомнения, опытный и взять от него тот опыт, знания и навыки неплохо бы… Но! Как и было уже известно, этот десяток патрульных не ограничивался службой только по графику. Они, на радость капитана и другим милиционерам, прихватывали и прочее время, не отказывались от подмены, если десяток, предназначенный к выезду, вдруг не мог по каким-то причинам выехать в срок.

Получалось, что и времени на службу будет уходить больше, чем у других, и сама служба выйдет не такой синекурой, как выходит у прочих. Пулавски на попе ровно не сидел, его люди бороздили земли округа со всем прилежанием. Частым гребнем! Всё по той же причине: желание отловить беглых, вернуть их владельцам, получив за это вознаграждение. Получается, что, поймав рабов, они не сразу ехали в Теннесси или Кентукки, в Северную или Южную Каролины, а то и в Алабаму или ещё куда… Ведь срок патрулирования-то не кончился, службу нести нужно по-прежнему. И улов помещался под замок в помещение гауптвахты при мэрии. А вот когда десяток отрабатывал своё, то и наловленные папуасы, все кучей развозились по разным штатам. То есть, опять же, тратилось свое время.

— А что, вот прямо десятками их у нас ловят? — удивился тогда Гюнтер, — Я, к примеру, пока ни одного не видывал.

Киршбаум-папа тогда рассмеялся, а дед пояснил, что рабы эти вовсе не везде шныряют, но есть определённые тропы, где встретить их наиболее вероятно.

— Или ты думаешь, что они здесь как тараканы бегают? — усмехнулся Карл, — Нет, они больше на муравьёв похожи. Те тоже по своим тропкам идут. Перекрой им одну, они тут же другую организуют.

— И так что — везде? — продолжал расспросы парень.

Ответил Максимилиан:

— Нет, не везде. Просто мы живём в таком месте, что оно наиболее удобно для передвижения с Юга на Север. Это ещё индейцы так положили. Наша долина раньше так и называлась — Великая индейская тропа. Аллегейни с одной стороны, Аппалачи — с другой. Получается, как будто коридор с юго-запада на северо-восток. К тому же у нас что? У нас горы, заросшие лесом, долины, куда далеко не каждый день заглядывают люди. Да что там — не каждый день? Здесь, пожалуй, можно найти такие места, где вообще человек не ступал.

Гюнтер усомнился последнему утверждению, но промолчал.

— Так что мест у нас — и где спрятаться, и где скрытно пройти — масса. Там же, на востоке в Вирджинии, ближе к побережью, или же на Западе, в Кентукки или Теннесси, рельеф более равнинный, а значит, и земель свободных от посевов меньше. В Вирджинии же вообще всё распахано и засеяно: где табак, где кукуруза, где пшеница или ячмень. Поля, поля, поля… А где поля, там и люди: фермеры, плантаторы. И охрана, конечно, и надсмотрщики за рабами, да и просто фермеры. Они, знаете ли, тоже будут не рады, если по их посевам будут бродить пришлые. В этом случае — беглые рабы. Те же тоже жрать хотят и, при возможности, не пройдут мимо чего-нибудь съестного. А так как шайки у них бывают разные, то встречаться с ними где-нибудь в глухом углу не стоит. Ни мужчине встречаться, ни, тем более, женщине или ребенку. То есть, возвращаясь к более населенным местам, глаз там много, и глаз к беглым недобрых. Вмиг заметят, схватят и в лучшем случае, оплеух надают, прежде чем дать весть хозяевам. Вот и идут эти негры по долине Шенондоа.

— Так. Это я понял, спасибо за разъяснения. А про Пулавски? В чём ваши сомнения?

Карл и Максимилиан переглянулись, и Киршбаум-старший, вздохнув, продолжил:

— Видишь ли, Гюнтер… И ты, Пауль, на ус мотай. Десяток у Джозефа крепкий, дружный и сплочённый. Там такие люди подобрались, что особо на стороне не болтают. Ну, с другой стороны, понятно: зачем вообще болтать лишнего?

— Да что ты рассусоливаешь, Макс?! — рассердился дед, — Не церемонятся они с неграми, о том речь!

Кид удивился:

— Что значит — не церемонятся? Убивают, что ли? Так им же нужно тех живыми взять, за дохлого-то — кто вознаграждение заплатит?

Киршбаум-старший поморщился, но ответил:

— Платят, вообще-то, и за мёртвых тоже. На Юге тела выставляют в назидание другим. Ну, уклад у них такой, традиции, привычки. Пусть их, не нам судить. Может, это в чём-то и оправдано, откуда нам знать. У меня… А точнее, ещё у моего отца случай был: раб изнасиловал рабыню. Напился, скотина, и изнасиловал! А так как он и прежде был не раз наказанным за разное… Терпение у моего отца лопнуло, вот он и продал этого мерзавца на Юг. Там у них, на хлопковых-то плантациях не забалуешь, там на каждых тридцать рабов, надсмотрщик с плетью и револьвером на поясе. Да и условия там… Боятся негры продажи на Юг, очень боятся. Прямо как на казнь на это смотрят.

— Ага, понятно! — задумчиво кивнул Кид, — И всё же, нельзя ли поближе к Пулавски?

Ответил дед:

— Джо вроде бы ни в чём таком не замечен. То есть, лишнего ни он сам, ни его люди не делают. Но если беглый будет сопротивляться… Точно побьют, а то и… Смотря, какое сопротивление будет.

Киршбаум-старший зыркнул на сына и напомнил Карлу:

— Про баб ещё…

— А что про баб? — хмыкнул дед, — Бабы вообще реже бегут, они стараются все же привычного держаться. Пусть плохо, тяжело, но привычно. Да и просто: тяжело это, не день, не два, а неделями и месяцами на Север красться. И голодают, и в холоде, бывает, бредут. Хотя, все же негры больше стараются летом бежать. Да, так вот… Хоть бабы бегут реже, но всё же встречается такое. И бегут реже, и реже их ловят… То есть, реже владельцам возвращают. По разным причинам.

Карл зыркнул на парней из-под бровей:

— Заиграются парни, вот и сдохла негритянка.

Папаша Пауля добавил:

— Лет семь назад в суде Ричмонда разбирались с группой фермеров с юга штата. Обвиняли их в том, что поймали они несколько беглых, но вернули лишь мужчин. Побитых сильно, но вернули. А вот двоих негритянок — нет, не вернули. Плантатор-владелец требовал компенсации и осуждения виновных. А те отпирались, говорили, что негритянки сильно больными были к моменту поимки. Вроде как сами померли.

— А как было на самом деле? — сглотнув, спросил Пауль.

— Как было, как было… Да кто же знает, как на самом деле было? Может и правда, больными были, а может, и нет! — рассердился Карл.

— И чем закончилось? — поинтересовался Гюнтер.

— Да чем… Присудил судья фермерам половинную компенсацию выплатить хозяину. И всё! Осуждать, или вообще, как владелец требовал — на каторгу отправить — такого не было.

— То есть, к чему мы с Максом речь ведём, парни, — подвёл итог Карл, — Дело это такое… Не сильно уважаемое обществом. Вроде бы и нужное, а вот…

— Это как ассенизаторы, — усмехнулся Кид.

— Кто? — не понял Киршбаум-младший.

— Ну, ассенизаторы, золотари… Уборщики, говночисты! Как их ещё назвать? Вроде бы всем нужны, но лучше бы они были подальше, глаза бы их не видели, и нос не обонял. А уж руки подать…

— Да нет, здесь ты тоже не прав! — не согласился Карл, — Пулавски вполне уважаем в округе, просто вас мы хотим предупредить…

— Он нам пообещал, что у него всё чисто в этом плане! — заверил папаша Пауля, — Что они законы и людские, и божьи блюдут и правила знают, то есть лишнего себе не позволяют. Да и деньги, как он сказал, им всем нужны, а не проблемы.

— В общем, мы согласны, чтобы вы послужили в этом десятке, но головы вам и свои нужно на плечах иметь. Чтобы помнили вы, что обгадить репутацию легко, вот отмыться потом — куда сложнее! — заключил дед.

— А можно ещё вопрос? — как прилежный школьник поднял руку Гюнтер.

— Ну, что у тебя там ещё? — недовольно переспросил дед, по-видимому, желавший перейти к более интересному занятию с Максимилианом, и уже доставший из шкафчика бутылку с виски и пару стаканчиков.

— А я вот не пойму… Им, неграм тем, что — настолько плохо живётся, что они бегут? И что — на Севере им мёдом намазано?

Старшие развеселились, и папаша Пауля ответил:

— За всех рабовладельцев не скажу, но ты можешь посмотреть, как живут рабы у нас. Да, действительно, Гюнтер, приехал бы, а Пауль тебе бы всё рассказал и показал. А то, когда заезжаешь, то либо в воротах стоишь, либо дальше холла не проходишь. Как будто самый скромный и стеснительный. Так что, приезжай в гости. А что касается — вообще, то так скажу: все плантаторы, люди разные. В целом, вполне вменяемые и даже доброжелательные, большинство — настоящие джентльмены. Но с неграми же как? С ними нужно в строгости быть, как с детьми, а то разбалуются вмиг. Беречь, как любой хозяин бережёт своё имущество, но не рассусоливать с ними, и, когда нужно, быть строгим. Не буду спорить, возможно, есть такие владельцы, что излишне строги, но… Здесь как измерить, не зная ситуации: оправдана та строгость или нет? И вообще-то… В каждом штате есть общественные организации, которые наблюдают и за этим тоже. Если случаи нехорошие участились, стали похожи на систему, эти организации и спросить могут у владельца, попросить объяснений.

Максимилиан отхлебнул виски из стаканчика и продолжил:

— А про Север… Ну что сказать: никому эти негры там не нужны. Совсем не нужны. Ни власть имущим… Это для них лишняя головная боль. Ни населению, ведь негры готовы работать за минимальную зарплату, только чтобы на еду и одежду хватало. То есть, отбивают работу у белых бедняков. Потому-то этих беглых рабов стараются переправить дальше, через границу с Канадой. Пусть там с ними разбираются!

«Ну что же… Тогда Киршбаум-старший ничего нового мне не рассказал. Что, как и всегда, впрочем, нельзя валить всё в кучу, без разбора. Нужно разбираться в каждом отдельном случае. Рабство, без сомнения — зло, и как тот Карфаген, должно быть уничтожено. Но какими методами, в какие сроки, с какими последствиями? Как известно, придерживаться нужно примерно середины: не оправдывать существование этого института как такового просто потому, что мне белые более симпатичны… Насмотрелся в реалиях, извините, и на БЛМ, и на прочие перегибы, как в ситуации с мигрантами в реальности. Но и среди белых… Тоже полно уродов. «На вкус, на цвет все фломастеры разные!».

Всё это не так просто, как кажется на первый взгляд. И Плехов принял решение относиться к людям так, как они сами заслуживают, безотносительно к их цвету кожи, вероисповеданию и национальности. Как всегда, впрочем, и относился!

Если сезон весенних полевых работ дался Гюнтеру нелегко, но он, как человек молодой, довольно быстро оправился, то вот дед Карл — слег. Со спиной слег, с коленями и прочими локтями. Даже с кровати толком подняться не мог, чтобы в туалет сходить, не говоря уж обо всем прочем.

По настоянию Гюнтера была вызвана бабка Эмма, старая индианка. Она деда, конечно, осмотрела, потыкала туда и сюда своими коричневыми, как будто костяными пальцами, не повысив тем самым у больного свой рейтинг, выписала рецепт, пардон, указала натирать болящего какими-то мазями, пить оставленные ею травки в отварах.

Когда Гюнтер сопровождал старуху к выходу, та вдруг вцепилась ему в локоть и прищурившись спросила:

— А ты сам — чего же Карла не вылечишь?

Кид, воровато оглядевшись по сторонам, шепотом признался бабке, что не знает, как предложить такое, ведь родным в своих способностях он не открылся. Эмма была очень удивлена и, побурчав, что-то невнятное себе под нос, высказала свое отношение к такому:

— Дурень! Почему ты, дурень, не хочешь подлечить своих родных? Чего ты таишься? Рано или поздно все одно это всплывет, но вот время может быть упущено. И к тому же… А почему именно родных? Вам деньги не нужны, что ли? Ведь ты можешь лечить людей, получая от них деньги за это. И эти деньги ты не украдешь, не присвоишь подло, не ограбишь сирых и убогих. Это твой дар и почему бы его не использовать?

Ее спич на самом деле не был столь выразителен и хорош, но таков был примерный смысл. Ибо, если передавать дословно, то там будет много обсценной лексики и непереводимых слов, словосочетаний и фразеологических оборотов, где «дохлый скунс» самое приличное.

Потом Эмма решительно развернулась и вновь направилась к двери комнаты Карла. Кид как-то замешкался… А если быть честным — оробел в такой ситуации, ведь и Эмма не отличалась сдержанностью, и Карл не был ботаником в общении. Через стены и закрытую дверь доносилось лишь невнятное бурчание, лишь иногда тон переговоров немного повышался. Через некоторое время старуха вышла и с раздражением бросила:

— Вылечи этого старого идиота и не зови меня больше ради его здоровья!

Немного постояв и решившись… А еще — чтобы дед отошел от приятного общения с этой скво! Гюнтер зашел в комнату и аккуратно прикрыл двери. Карл полусидел на кровати насупив брови и поджав губы:

— Что это еще за ерунда с какими-то способностями к лечению?

Пожав плечами, Кид, нерешительно и запинаясь, рассказал, что Эмма, еще когда лечила его, выяснила, что он приобрел некие способности лечить людей.

— И что, это правда? — скептически протянул старик.

— Ну… Что-то и правда получается, — «Не рассказывать же ему, что это уже давно наработанные умения?».

В общем, Гюнтер приступил к лечению старого гусара. Через три сеанса тот встал, пусть и морщась, и шипя сквозь зубы. Дальше — больше. Еще через три сеанса Карл уже вовсю бегал по двору, выражая претензии родным и близким по поводу якобы случившегося во время его болезни бардака.

Потом «протекло» с другой стороны.

«Вот уж про кого не подумал бы!».

Марта, блестя глазками от любопытства, робко спросила его:

— Значит, Гленна не врет, да? Это же ты вылечил деда?

А потом и Кейт, улучив момент и прижав его в темном углу, высказалась:

— А ведь я сразу поняла, что ты не просто так смог довести меня до того состояния.

— Злишься на меня? — потискивая девушку за красивую «пятую точку», уточнил он.

— Злюсь ли я? — Кейт задумалась, — Нет, не злюсь. Ты и впрямь доставляешь мне очень волнительные и сладостные минуты.

— Полагаешь, что без этих способностей я не смог бы этого сделать?

Девушка задумалась, принявшись накручивать локон на палец. Потом хмыкнула:

— Не знаю. А разве смог бы?

— Я думаю — да, просто времени бы на это тратил немного больше.

— Это как? — и было непонятно, чего сейчас было больше: желания понять — как, или же желания подольше оставаться в его объятиях.

— Ну-у-у… — Гюнтер потянулся губами к ее ушку и принялся рассказывать, что он делал бы, не будь у него паранормальных способностей.

Девушка замерла, потом тихо вздохнула:

— Как? Соски губами? М-м-м…

И снова жаркий шепот на ушко.

— Что-о? Прямо вот языком… Там? — Кейт отстранилась от него и удивленными, чуть с поволокой глазами, уставилась ему в глаза, — Ты с ума сошел, Гюнтер Майер. Это точно, ты сошел с ума!

Похоже, что он ошибся с методом подачи материала, потому как девушка была не возбуждена, а поражена.

— И вообще… Я ни разу не была с тобой полностью голой. А все, что ты рассказывал… Как это возможно проделать в одежде? Хотя бы в ночной сорочке? Нет, это невозможно. И вообще… Я не собираюсь полностью перед тобой обнажаться. Этого не будет никогда, ты слышишь меня?

— Слышу, Кейт, слышу… И не повышай голоса, не дай бог, кто-нибудь услышит. Но чего ты горячишься? Ты спросила, я ответил, только и всего.

— Ничего себе — только и всего? — чуть возмутилась Кейтрин, — Такое рассказывать невинной девушке, и чтобы она еще не волновалась.

«Х-м-м… А вот можно ли ее считать невинной? Интересный вопрос! Физиологически — да, несомненно, она девственна. Но каждую нашу встречу она кончает как минимум один раз. Случается, что и дважды, если время позволяет задержаться. Я ее ощупал уже всюду и неоднократно. Причем ей явно все нравится, даже когда я слегка поглаживаю ей меж ягодиц — никакого неприятия и эта ласка у нее не вызывает. Меня она тоже уже не стесняется, а в последние пару раз даже активно помогала мне прийти к финишу. Рукой. Правда, через штаны. Так невинна ли эта девушка? Ой, сомневаюсь!».

— Ну, ладно. Извини, я больше не буду, — повинился Кид.

— И вообще, Гюнтер… Вот как ты, фантазер ты этакий, себе это представляешь? Ведь это, я полагаю, небыстро, не так ли? И где это могло бы случиться? Не в доме же? Здесь всегда есть опасность быть застигнутыми. Тогда — где?

— Ну-у-у… Приближается лето. Уже сейчас на солнечных полянках вполне тепло.

— На солнечных полянках? Ты точно сбрендил. Как этим можно заниматься на полянах в лесу? А если кто увидит? Нет-нет-нет… Даже не думай! Хотя чего это я? Этого вообще не может быть. Мы просто пофантазировали, не так ли? Все, отпусти меня, и я пойду…

«Вот почему я не люблю иметь дело с девушками. То сама расспрашивает, потом отчего-то обижается, потом — заставляет развивать тему, и в итоге, фыркая, уходит. И кто виноват? Догадайтесь с трех раз. Нет, со зрелыми женщинами все куда проще!».

Не успел он так подумать, как снизу, из коридора первого этажа раздался голос тети Сюзанны:

— Кейтрин? А что ты делала на втором этаже?

— Ах, мама… — послышался ответ Кейти, — Этот Гюнтер… Этот мелкий засранец потребовал перестелить ему постельное белье. Представляешь, сказал, что у него простыни грязные. Я ему и ответила, чтобы простыни не были грязными, нужно почаще мыть ноги. Как же он меня выводит, этот сопляк!

— Ну, девочка моя…

Похоже, дочка с мамой ушли через коридор в сторону кухни, поэтому дальнейшая беседа представляла собой: «бу-бу-бу», пока совсем не стихла.

«Нет, я все понимаю… Но как-то все равно неловко. Это я, что ли, мелкий засранец и сопляк? Я не мою ноги и потому пачкаю белье? Однако! Кейти, конечно, находчивая девушка, но все равно… Неприятно!».

Шепотки, а то и ненавязчивые вопросы по поводу его способностей все нарастали, и Гюнтер решился как-то расставить все точки на «и». На очередном ужине, точнее — после него, он провел некий «брифинг».

— Уважаемые, мои родные и близкие мне люди! В последнее время вы узнали нечто такое, что заставило вас терзаться вопросами насчет меня и моих непонятных способностей. Хотелось бы, чтобы между нами не было непонимания, и потому я решил вам все рассказать. Дело в том, что после несчастья, происшедшего со мной прошлой осенью, а точнее, после того, как мне посчастливилось выжить, со мной произошло нечто неведомое. Первой это заметила бабушка Эмма, старая индианка, которую пригласили полечить меня. Ну, вы все это помните. Так вот, она и заметила какие-то признаки этих новых способностей. Заметила тогда, когда я и сам об этом еще ничего не знал. Заметила и рассказала мне. После того как я выздоровел, я еще несколько раз ездил к ней, и она пояснила, насколько понимала сама, что я должен делать, чтобы понять, чем меня наградил Господь наш Всемогущий. Ну и вот… Я потихоньку начал пробовать и у меня начало получаться. Небыстро и не сразу, но… И вот, так я смог вылечить дедушку Карла.

Гюнтер пожал плечами и развел руки. Дескать: «Все! Сам мало что понимаю!».

Реакция родных была разной. Если дед Карл сидел молча и, вроде как, безучастно, то дед Иоганн и дядька Рудольф отнеслись, судя по их виду, к услышанному довольно скептически: «Нашелся тут лекарь! Хотя пусть брешет, нам-то что с того?».

Старший сын дядьки Рудольфа, двоюродный брат Гюнтера, младший Иоганн, вовсе не понимал, о чем идет речь, и всматривался в лица отца и деда, пытаясь понять, какую линию поведения выбрать? Выбрал ту же — недоверие и скептицизм.

Тетка Амалия была задумчивой, хотя некий интерес в ней прослеживался. Ее понять было можно: у женщины двое детей и иметь рядом хоть какого-то, пусть и непонятного лекаря, лучше, чем не иметь никакого. Ее отпрыски и вовсе не вслушивались в разговоры за столом, переговаривались о чем-то своем.

Реакция тетки Сюзанны доставила! На нее очень интересно было смотреть: эмоции на лице сменялись, глаза становились то задумчивыми, вдруг что-то понимающими; она смотрела на него то с внезапным интересом, а то и с подозрением. Даже губку прикусывала, вероятно, с трудом удерживаясь от вопросов.

Вполне понятна была реакция Марты: восторг и дикий интерес. Похоже, девушку переполняли вопросы. Довольно равнодушный вид надела на себя Кейтрин.

И, наконец брат Генрих был однозначно за него, за Гюнтера. Здесь тоже сомнений не было сразу — так и должно быть!

Первой опомнилась бабка Гретта. Она в резкой форме, хоть и не повышая голоса, заявила, что все это — бесовщина, и младший внук Карла совсем сошел с ума, водится с индейской ведьмой, и слушать все это она не намерена! Поднялась и, уходя на кухню, попеняла Карлу, что, дескать, предупреждала она его, предупреждала, да он не послушал.

«Ну, эту, похоже, совсем выжившую из ума старуху, в расчет можно и не брать. Что бы не сделал дед или Генрих, и уж тем более — он, Гюнтер, все будет восприниматься в штыки. Она и своих-то постоянно шпыняет, а уж Карловичи для нее — стойкий пример, как не надо делать, какими не надо быть, как жить нельзя!».

После этого с равнодушным видом ушел дед Иоганн, потянулись за ним дядька Рудольф и Иоганн-младший. Тетка Амалия увела детей. Оставшиеся за столом молчали.

— Ну, и зачем ты это сделал? — с равнодушным видом спросил дед Карл.

— Сделал и сделал. А что, дед, было бы лучше, если шепотки за моей спиной продолжились? Чтобы родные за столом смотрели на меня как на неведомую зверушку? Или с подозрением и неприязнью, как бабушка Гретта? А так… Я рассказал, и теперь дело каждого, как к этому отнестись. У меня только просьба будет: не рассказывать об этом разговоре и об услышанном от меня совсем уж чужим людям. Все…

После этого он ушел в свою комнату. Но через несколько дней разговор возник вновь. И начала его Марта, явно подзуженная к этому взрослыми женщинами.

— Кидди… А ты что же — все-все лечить можешь? — глазами наивными «хлоп-хлоп».

Гюнтер рассмеялся:

— Ну, Марта… Я же не господь. Лишь ему подвластны жизнь и здоровье людей. А я… Я пока и сам не знаю, что я могу, а чего нет. Кое-что мне бабка Эмма рассказала, но и она почти ничего не знает. Говорила, что раньше у индейцев уже бывали люди, которые могли лечить, но как? Она сама только слышала о таком. Поэтому не буду вводить вас в заблуждение: я и сам толком ничего не знаю.

— Но деда Карла ты же вылечил. А как ты это делаешь? — посматривая на женщин, продолжила допрос Марта.

Те, вроде бы занимаясь своими делами неподалеку, ушками стригли вовсю.

— Ну-у-у… Как бы это объяснить? Представь, что вокруг нас разлита некая энергия. Эмма называет это силой природы. Вот у меня и получается почему-то и как-то собирать ее. И сам не понимаю, как именно. А потом… Через свои руки передаю ее больному. Вот вроде бы и все.

— Угу-м… — этот «угу» был донельзя задумчивым.

«Представляю, сколько у нее еще вопросов в голове. И они точно последуют, просто нужно время, чтобы они проявились и сформулировались!».

Вот так Гюнтер и раздумывал по вечерам, сидя на кухне… Хотя, если быть точным, кухней это помещение все же не было. Скорее, это была столовая, так как именно готовка происходила в смежном помещении, где и была расположена немаленькая варочная плита. Сюда в столовую, эта плита выходила одной своей стороной, облицованной изразцами. Приятно было возле нее сидеть зимними вечерами.

Про сам дом. Поначалу Гюнтеру было не до этого, ведь придя в себя, он был поглощен именно самочувствием и излечением. Потом, когда начал вставать, было примерно так же. Лишь через некоторое время он смог более предметно изучить место своего проживания.

Как было уже сказано, в наличие было именно два дома, соединенных меж собой по первому этажу переходом. Здесь, в этом переходе были расположены столовая и кухня. Дом деда Карла представлял собой довольно узкое строение, где на первом этаже, слева от коридора, первой располагалась гостиная. Именно здесь принимались нечастые в этом доме гости. Потом, после гостиной — спальня деда.

Гюнтер из разговоров родных знал, что раньше, на месте спальни деда располагалась кухня, и лишь позднее, когда появился второй дом, для деда Иоганна и его семьи, а также упомянутый переход между домами, кухню отсюда перенесли и сделали спальню.

На втором этаже дома Карла от лестницы также шел коридор, по левой стороне которого имелись три спальни. Как помнил Кид, дальнюю спальню раньше занимали его родители. Сейчас это была практически свободная меблированная комната. Потом шла спальня Генриха и возле лестницы — его, Гюнтера, комната.

Как и что было расположено в доме деда Иоганна, он толком не знал, помнил смутно. И ранее-то, при известном отношении бабки Гретты, он бывал там лишь несколько раз, а сейчас и подавно: с момента попадания сюда, Плехов там ни разу не был. Помнил только, что дом был шире первого и комнаты располагались по обе стороны от коридора.

После возвращения сюда тетки Сюзанны и ее дочерей, «Иванычам» не то чтобы стало тесно, но периодически разговоры о переезде девушек в пустующую комнату дома Карла все же возникали. Но сначала почему-то был против сам Карл, а потом, по мере взросления Генриха и Гюнтера, возражала уже и бабка Гретта: «Негоже девицам спать по соседству от спален парней!».

«Грымза старая!».

Хотя, если подумать, Гюнтер не был уверен — хотел бы он, чтобы Марта и Кейтрин жили рядом с ним? Соблазны, они такие… Иногда даже Гретта, выходит, была не так уж и неправа.

Именно об этом и прочем размышлял он вечерами, сидя в столовой и выполняя заказ тети Амалии — нарисовать ее младших детей. Это было, в общем-то, логично: прежде чем переходить к запечатлению взрослых, нужно потренироваться «на кошках». И это занятие убило довольно много его свободного времени: десятилетняя Гретта и двенадцатилетний Карл долго сидеть на стуле не хотели, приходилось раз за разом одергивать их, сажать, как они сидели изначально и вообще — тратить на них нервы.

Потом Гюнтер, а точнее, Плехов придумал, чем увлечь непосед. Придумал, вспомнив одну книжку, которая так нравилась ему в детстве, и пусть он не помнил содержание дословно, но…

— Где-то в Канзасе поселился со своей женой новый житель. Начал распахивать и засевать землю, выделенную ему. Работали они оба много, желая выбиться из нужды, но вот времени, чтобы построить себе хороший дом, у них не было. Не было ни времени, ни денег. Поэтому даже через несколько лет они по-прежнему жили в старом фургоне, поставленном без колес на подпорки. У них родилась дочь, которую назвали Эльза. Или, как называли ее родители — Элли. Потому как родителям приходилось часто отлучаться на дальние поля, когда девочка подросла, ей купили щенка. Отец рассчитывал, что из щенка вырастет большой, сильный волкодав, однако щенок рос, но больше не становился. Так и получился небольшой, лохматый «звоночек». Но Элли его очень любила, и они постоянно были вместе.

Да будет вам известно, что в прериях вообще и, в частности, в Канзасе, часты сильные ураганы. Такие сильные, что ветер легко срывает крыши домов, вырывает с корнем деревья, уносит разные предметы и даже людей, если они еще маленькие. Для безопасности, чтобы было куда спрятаться от таких ураганов, отец девочки выкопал глубокий погреб, где и отсиживались они всей семьей во время напасти…

К удивлению Гюнтера, сказкой заинтересовались и взрослые. Точнее, женская их половина, потому теперь, когда он рисовал вечерами, в столовой сидели и тетки, и Марта с Кейтрин. Тетки что-то вязали длинными спицами, а девушки плели, тихо постукивая деревяшками с намотанной на них нитью.

Когда портреты малых были готовы… Вообще-то, Гюнтер полагал бы правильным назвать это набросками или эскизами, так как дети были не очень усидчивы и даже слушая сказку, все время возились, тихо переговаривались и часто переспрашивали непонятные для них моменты.

Бурные споры вызвали описания уединенной горной страны, куда ураган перенес Элли с Тотошкой. К удивлению, и тщательно скрываемому смеху Гюнтера, спорили в основном взрослые, которые никак не могли прийти к согласию: здесь, у них в долине располагалась сказочная страна или же где-то в других горах, например, в Монтане, или же вообще — в Орегоне.

— Ты стал таким фантазером, Гюнтер! — с улыбкой признала тетя Сюзанна, — Но как же славно ты рассказываешь эту сказку. Да, ты замечательный рассказчик. Ты же сам ее придумал, не так ли?

Потом избыток ума или же его явный недостаток… Здесь спорно. Заставил Гюнтера ляпнуть, что если его рассказ записать, то можно попробовать направить его в какую-нибудь редакцию, чтобы напечатали и издали отдельной книгой. Предложение поначалу вызвало удивление, потом раздумья, а когда Гюнтер вновь ляпнул языком о том, что слышал: изданные книги, если они вдруг стали пользоваться у читателей интересом, могут принести авторам очень неплохие гонорары. Даже несколько тысяч долларов!

После этого женская клика, посовещавшись, приняла решение, и с этого момента его рассказы записывались попеременно Мартой и Кейтрин. Его заставили повторить все с самого начала и всячески обругали, когда новая версия вышла существенно отличающейся от того, что запомнили слушатели.

Так они и развлекались вечерами: Гюнтер рисовал и рассказывал, женщины слушали и занимались рукоделием, девушки писали попеременно. Однако приближался май, когда Гюнтеру нужно было первый раз выезжать в патруль, и парень начал помаленьку собираться.

— Жаль! Придется прервать эту задумку с книгой, — посетовала Марта.

— Ничего! Гюнтер вернется через месяц и продолжит свои рассказы, — улыбнулась тетя Сюзи.

— Да, Гюнтер, жаль, что ты все это не придумал зимой, — подхватила тетя Амалия, — Тогда у нас времени было гораздо больше. А сейчас огороды и прочие хозяйственные дела не позволяют засиживаться допоздна.

Последние дни перед отъездом к нему вновь зачастил Пауль. Гюнтер по приглашению Максимилиана все-таки побывал в гостях у Киршбаумов. Приятель ему показал и рассказал многое. Они, конечно, не стали осматривать все поля этой весьма небедной семьи, но саму усадьбу, сад, постройки и жилища рабов он осмотрел. Это оставило у него противоречивые впечатления: рабы были вполне здоровы, трудолюбивы и даже веселы; одежда у них была простая, но добротная, а жилища…

«Общагу в реальности напоминает. Из тех общежитий, что очень даже ничего. Порядок, даже уют некоторый, чистота!».

— Здесь у нас живет лишь несколько человек. Молодые рабы, которые уже не хотят стеснять своих родителей. Говорил же, семьи у них немаленькие: три ребенка — самое малое. А обычно — четверо — пятеро детей.

Был еще ряд неплохих, пусть и простеньких домов.

— Это для семейных. Но мы туда не пойдем, матери не нравится, когда работников беспокоят без причины. Она и на эту экскурсию-то не сразу согласилась, это папаша настоял. Говорит: я обещал показать Гюнтеру, как живут у нас рабы.

В процессе осмотра Пауль вдруг пихнул Гюнтера вбок, подмигнул и мимикой показал, что тому стоит присмотреться. А когда они отошли чуть дальше, Киршбаум прошептал:

— Это была Лиззи. Ну, одна из тех, кого я… Это самое!

Не выдержав, Кид обернулся.

«Х-м-м… Интересная молодая женщина. В теле, но не толстая. Возраст… Хрен ее знает, но примерно от двадцати пяти и до тридцати. Нет, точно вполне себе ничего!».

— Ты засранец, Пауль Максимилиан Киршбаум! — прошипел он приятелю.

— Чего это? — опешил тот.

— Чего, чего… Кто мне обещал кое-чего, а?

— Ну, Гюнтер… Я же говорил тебе, что не все так просто. Думаешь, вот — раз, и готово, да? Теперь уже оставим это до нашего возвращения из патруля. Согласен?

Но еще дважды Киршбаум вызывал у Кида прилив раздражения: когда тишком показал вторую свою «подружку», невысокую, стройную женщину примерно того же возраста, что была и первая. Каролайн. В третий раз Киршбаум сразу предупредил:

— Ты это… Увидишь нашу горничную, Мэгги… Вот она — и правда красотка. Только… Только с нею точно у тебя ничего не выйдет.

— Почему? — озадачился Гюнтер.

— Я и сам к ней нечасто рискую подбираться, — признался приятель, — Видишь ли… Она, как бы это… В общем, она в недавнем прошлом — пассия моего папаши. Мамаша ему за нее не раз головомойку устраивала, даже одно время продать ее требовала. Но потом… Папаша стал реже блудить, и мать смирилась. Ну и я как-то пару раз… Мэгги, видно, в хорошем настроении была.

Горничная и впрямь — внушала. Высокая, стройная, с гибкой фигурой. Да и черты ее лица были больше европейские, чем негроидные. Одета молодая женщина была не в пример лучше прочих — прямо дама какая-то.

— Да она просто красавица! — признался шепотом Кид Паулю.

— А я тебе о чем… Но с гонором, разбаловал ее папашка!

Горничная прошла мимо них, лишь из вежливости кивнув Паулю. На Гюнтера она и вовсе не посмотрела.

Встреча была назначена на ферме самого Джозефа Пулавски. Чтобы быть хотя бы на три мили ближе к ферме десятника, Гюнтер, по предложению Пауля, отправился переночевать у Киршбаумов. Выезжать они запланировали следующим утром.

Киду была выделена гостевая комната, и он, осмотревшись в ней, пришел к выводу: хорошо, что перед выездом, пусть и наспех, но помылся в холодной мыльне, ибо постельное белье на кровати сверкало белизной. И вообще, в своей новой, добротной, но простой одежде, Кид здесь смотрелся как бедный родственник в гостях у богатых людей.

Пауль, сопроводивший его до комнаты, предупредил, что через час будет ужин, и чтобы Кид пока располагался, а он зайдет за ним позже.

«Х-м-м… Ладно, посмотрим, как живут местные богатеи-рабовладельцы. В тот раз мне показывали саму усадьбу, то есть все больше вне дома, а сейчас я внутри логова кровожадных дикси!».

Так подшучивая, он прошелся по комнате, поскрипывая сапогами. Пейзажик на стене, небольшие часы — на противоположной, массивный платяной шкаф, письменный стол со стулом, туалетный столик в углу у входа. А вот кровать… Да, кровать была просто шикарной! Этакий высокий траходром. Но в целом… В целом комната была довольно обезличенной, особого уюта в ней почему-то не чувствовалось. Желая попробовать мягкость кровати, он наклонился и надавил на матрас пару раз.

«Х-м-м… Неплохо!».

Неожиданно раздался негромкий стук в дверь, которая практически сразу отворилась, и в комнату вошла горничная. Та самая красавица негритянка.

«Мэгги? Да, точно — Мэгги!».

Едва взглянув на него, женщина прошла к туалетному столику, куда поставила кувшин с водой, небольшой тазик и рядом разместила стопку полотенец. По-прежнему игнорируя парня, «горняшка» подошла к кровати и молча поправила чуть сморщившееся покрывало.

— Мэгги… Тебя же Мэгги зовут, не так ли? — наклонив голову, предельно откровенным, оценивающим взглядом уставился он на красотку, — А тебя не учили, Мэгги, хотя бы здороваться? И так внезапно заходя в комнату к мужчине, ты можешь оказаться в щекотливой ситуации. Вдруг я переодевался бы?

Женщина чуть слышно фыркнула, но на него по-прежнему не глядела.

— Постой! — увидев, что она так и собирается, ничего не ответив, выйти, — Я к тебе обращаюсь и говорю: «Постой»! Вежливые люди, а тем более, слуги, должны повернуться к вопрошающему и поинтересоваться, что потребовалось гостю.

Женщина остановилась, повернулась к нему, но глядя в окно, спросила:

— Что угодно молодому господину?

Гюнтер демонстративно медленно обошел женщину, разглядывая ее.

— А ты и впрямь красива, Мэгги…

Серо-синее приталенное платье без каких-либо кринолинов показывало, что женщина стройна. А ее рост, равный росту самого Кида? Высокая, стройная. Кожа смуглая, шоколадного оттенка, ровная и чистая. Черные вьющиеся волосы уложены в прическу и закрыты забавным чепчиком. Белый кружевной воротник и такие же манжеты подчеркивали смуглость кожи. Тонкий и ровный носик, красиво очерченные, но слегка пухловатые губки, аккуратные ушки, выглядывающие из-под волос. Ровные, как будто ухоженные брови, длинные ресницы. Глаза светло-карие, с интересным медовым оттенком.

— Нет, я не прав! Ты не красива, Мэгги. Да, точно! Ты не красива, а очень красива. Хотел бы я иметь такую рабыню! — Кид намеренно провоцировал женщину, но добился лишь едва заметного движения губ и чуть-чуть приподнятой брови.

— Да, да… Иметь, во всех смыслах. Ты, наверное, и в постели горяча, не так ли?

Гюнтер подошел почти вплотную к ней и тщательно осмотрел лицо.

— А какие губки? Ах, божественно. А ты умеешь ими пользоваться, красавица? Я сейчас имею в виду французские ласки? Нет? Что же ты молчишь?

Еще раз оглядев Мэгги, поцокал языком, покачал головой:

— Хотел бы я тебя увидеть голой. Ни с чем не сравнимое зрелище, уверен.

— Молодой господин, вы что-то хотели, или я могу уйти. У меня много работы…

— А вот характер у тебя — не сахар, не так ли? — прищурился он, гладя ей в глаза, — Вот бы обротать такую кобылку. Как считаешь, сколько Киршбаумы попросят за тебя, если их попросить о продаже?

Наконец, он добился своего: губки женщины искривились, и с чуть слышным шипением она ответила:

— Боюс-сь, молодой господин, что у вас-с ничего не получитс-с-я, меня не продадут.

Гюнтер подчеркнуто грустно вздохнул, развел руками:

— Думаю, что ты права. Чтобы такую кобылку продавать, нужно вообще без головы быть.

Мэгги развернулась и бросила ему:

— Дождись ночи и сделай так…

А потом изобразила жест: сжатый ее кулачок покачался вверх-вниз. От неожиданности парень расхохотался:

— Да, Мэг… Наверное, я так и сделаю, вспоминая тебя. Только хочу предупредить, красотка… Земля круглая, даже не ожидаешь, где найдешь, где потеряешь. А вдруг тебе придется обратиться ко мне за помощью?

Когда женщина подходила к двери, та распахнулась и в комнату ворвался веселый Пауль:

— О! А ты, Кидди, уже познакомился с украшением нашего дома? Мэгги, он не обижал тебя?

И шлепнул уже выходящую женщину по заднице. Когда дверь закрылась, Киршбаум подмигнул Гюнтеру:

— Ну хороша же, да?

— Не то слово, дружище. Скажи честно: и как она? — Кид подмигнул Киршбауму.

Приятель самодовольно усмехнулся:

— Ты даже не представляешь, насколько хороша: горяча, нежна. Уж я заставил ее стонать от страсти!

— Но характер — дерьмо, да?

Пауль цыкнул:

— И опять ты прав. Я дважды был с нею, а после сучка ведет себя, как будто ничего не было и вновь относится ко мне так, что я себя чувствую десятилетним сопляком. Сука, одним словом!

— А с другими рабами общается?

— С другими рабами? Нет, Кид. Домашние слуги не общаются с прочими рабами. Ха! Они себя считают выше них. Хотя нет. Все же общаются, но так — нечасто. А вот Мэгги… Что-то не замечал. Но мы с тобой заболтались, пойдем, нас ждут к столу.

Когда они спустились в столовую, Гюнтер на секунду снова ощутил себя не в своей тарелке: он сразу и не обратил внимания, что Пауль переоделся и был сейчас в строгих черных брюках, сером сюртуке с белой сорочкой и повязанным на шею сером же галстуке. Под стать сыну был и Киршбаум-старший. А Кид — в том, в чем приехал, и в чем собирался в течение месяца бродить по округу. И пусть одежда еще не успела выпачкаться, и даже не сильно провоняла конским потом, но своим видом он разительно отличался от Киршбаумов.

«М-да… А другой одежды у меня и нет вовсе. И у нас дома я вполне бы соответствовал другим домочадцам!».

Добавило ему чувства неловкости и появление в столовой хозяйки, матери Пауля, Эльзы Киршбаум. Если папашу приятеля Гюнтер видел уже не раз и не два, даже уже в бытность в этом теле сновидца, то вот с матерью приятеля он встречался впервые. Да и до этого Кид, если и видел ее — то пару раз, не больше, когда с родными бывал в церкви Кристиансбурга.

Она была довольно дородная женщина лет пятидесяти. Высокая, что несколько скрывало ее полноту, с густой копной русых волос, уложенных в сложную прическу. Полное лицо еще сохраняло следы былой красоты, однако некая болезненность в нем просматривалась, да и непонятная гримаса нет-нет, да промелькивала на лице.

«Болеет она, что ли?».

Присмотревшись к женщине, довольно быстро Кид понял:

«Да у нее давление зашкаливает. Какой уж тут светский ужин!».

И труда снять приступ Гюнтер не видел, но как предложить свою помощь?

— Добрый вечер, Гюнтер. Добро пожаловать в наш дом. Как тебя разместили? Все ли хорошо? Это бывшая комната нашего среднего сына, Вильгельма. Ты, наверное, и не помнишь его: мальчик восемь лет назад уехал Новый Орлеан, решив попробовать себя в деле грузоперевозок. С тех пор и появлялся-то в родном доме лишь дважды, приезжал погостить, — морщась иногда, рассказала хозяйка.

Тем не менее они расселись за столом и принялись за еду. Поначалу молчали. И здесь Кид не мог отделаться от неловкости: за почти десять месяцев пребывания здесь ему впервые пришлось вспомнить, как действовать за столом ножом и вилкой. У Майеров с этим делом все обстояло куда проще. А здесь и вилки разные, и ложки — от большой до самой мелкой. Но все же Плехову доводилось в реальности бывать на различных приемах и ужинах, потому он справился, хоть поначалу и «тупил нипадецки». Хозяйка это явно заметила и признала:

— Тебе дали неплохое воспитание, Гюнтер. Поблагодари деда лишний раз за это.

Прислуживали им за столом двое: уже знакомая стерва Мэгги и толстушка, которая подавала блюда.

«Это ее Пауль назвал пятисотфутовой бочкой? Х-а-а… Он не так уж неправ. Хотя немного и сгустил краски. Роста негритянка и впрямь невеликого: метр пятьдесят, может, чуть больше, да и лишку в ней килограммов двадцать, как не больше. Но в целом…».

Повариха была явной, типичной негритянкой, стандартной и эталонной: курносый нос, большие пухлые губы, кудрявые черные волосы, прикрытые белым чепцом, весьма объемная грудь и еще более объемная задница. Лишь туго затянутый посредине фартук давал понять, что что-то вроде талии у нее все-таки есть.

Про себя Гюнтер хмыкнул:

«А если бы Пауль предложил ее в качестве секс-партнера, смог бы?».

И сам над собой рассмеялся:

«Моя тушка сейчас испытывает такие приливы тестостерона, что даже эта толстуха сошла бы за красотку!».

Меж тем ужин продолжался, и за столом возник разговор. Пока — так, ни о чем. Потом все же Эльза вспомнила, что сыну с Гюнтером завтра поутру уезжать на весьма продолжительный срок, и высказала пожелание:

— Гюнтер! Я понимаю, что ты младше Пауля, но тем не менее надеюсь на тебя. Никаких сумасбродств, мальчики! Во всем слушаться мистера Пулавски. Повторяю — во всем! И вообще… Постарайтесь не лезть куда ни попадя, в любом деле сначала нужно присмотреться, набраться опыта, послушать более опытных людей.

Здесь Кид был с ней полностью согласен и заверил мамашу Пауля, что — ни-ни! Только так, как она сказала и будет. После пили кофе с бисквитным пирогом, и Гюнтер снова заметил, что миссис Киршбаум кофе предпочла какой-то травяной отвар.

«А вот это правильно. Какой, на хрен, кофе, если давление прет? Только вот непонятно, что в том отваре?».

Но все же, поразмыслив, Кид решился:

— Извините, миссис Киршбаум… Возможно, я сейчас влезаю не в свое дело, но прошу поверить — это только из сочувствия и желания помочь. Правильно ли я понимаю, что у вас сейчас сильная мигрень? В виски бьет, затруднено дыхание? Возможно, боли в затылке?

Он постарался не обращать внимания на удивленные взгляды присутствующих и продолжил:

— Думаю, вы помните тот случай осенью, когда я упал на камни и сильно расшибся? В тот раз мне очень помогла старая индианка Эмма. Да вы знаете эту семью, они живут в долине, немногим дальше дома моего деда. Да, так вот… Она помогла. Эмма очень хорошо разбирается в травах и часто пользует и соседей, и их скот. Но это не так известно, потому как люди больше предпочитают обращаться к доктору Зельментраубу. Это понятно, он доктор, учился лечить людей и опыта ему не занимать. Но в некоторых случаях возможно прислушаться и к травнице, пусть она и дикарка.

Киршбаум-старший перебил его:

— Да, мы знаем эту семью индейцев. И то, что старуха сведуща в лечении скота — тоже. Она даже иногда лечит наших рабов, если это не что-либо серьезное.

«Вот я, как раз-таки, предпочел бы обратиться к старухе, чем к этому «эскулапу»!».

Гюнтер продолжил:

— Так вот… В тот раз доктор выразил сомнения в благополучном исходе моего выздоровления. А бабка таки вылечила! Но я сейчас даже не о том… А о другом. О том, что случилось дальше, знают только мои родные, да и то… Я признался им в том буквально на днях. И потому попрошу вас никому об услышанном более не говорить, хорошо?

Хозяйка все время его речи морщилась: от болей ли, и от нетерпения закончить ужин и удалиться. После его последних слов она приказала горничной:

— Мэгги! Выйди и проследи, чтобы возле дверей никого не было!

«Х-м-м… Кроме нее самой. А если подслушает? Да и бог с ней!».

— В общем, заканчивая мое лечение, индианка рассказала историю, больше похожую на сказку, однако время показало, что она не так уж и неправа. Так вот… По ее словам, у индейцев иногда появлялись люди, которые ни с того, ни с сего вдруг обретали способности лечить. И это не были известные прежде травники или знахари. Просто такие способности вдруг ими обретались, и они с успехом тем пользовались. Эмма говорила, что происходило это крайне редко и на ее памяти такого не было, но со слов более старших родичей о подобном слышала. Вот… Она и указала мне, что по всем приметам у меня проявились таковые умения. Я сначала и сам не поверил… Но потом она меня убедила попробовать. Поначалу я лечил таким способом себя. Вам, возможно, известно, что я выздоровел довольно быстро. Там даже смешно получилось… Доктор, в очередной раз объезжая округу, заехал к нам, поинтересоваться моим здоровьем. Думаю, на самом деле он решил проверить, умер я уже или еще жив. Однако к тому времени я уже вполне смог встать на ноги и даже начать помогать родным по хозяйству. Доктор был крайне удивлен, просто — крайне!

Его снова перебили, на этот раз — Пауль:

— Отец! Помнишь, ты как раз удивлялся, что Гюнтер остался жив, а потом еще и выздоровел так быстро.

Кид покосился на приятеля: тот явно горел восторгом от услышанного. Как не так давно восторгалась Марта.

— Так вот… После этого заболела внучка индианки, и девчонку мы вылечили. Там мы действовали уже вдвоем со старухой. А не так давно мне самому пришлось лечить деда, тот слег после весенней посевной. Миссис Киршбаум! Позвольте мне попробовать помочь вам. Вот прямо здесь, в присутствие вашего супруга и вашего сына. Я не буду делать ничего, что могло бы показаться предосудительным с любой точки зрения.

Хозяин, пребывавший все это время в задумчивости, поддержал Кида:

— Да, дорогая… Почему бы и не попробовать, в самом деле? А вдруг у парня получится и тебе станет легче?

Дама пребывала в нерешительности, и Гюнтер взял дело в свои руки:

— Мистер Киршбаум! Распорядитесь, чтобы подали теплой воды, мыло и полотенце. Мне потребуется вымыть руки.

По той скорости, с которой открылась дверь, Гюнтер понял:

«Подслушивала, сучка!».

Но горничная моментально выполнила распоряжение хозяина и вновь вышла.

«А двери-то полностью не закрыла, щелку оставила, Мата Хари сраная!».

Парень подошел к сидевшей на стуле миссис Эльзе сзади, прокомментировал:

— Сейчас я кончиками пальцев слегка помассирую вам виски. Уверяю вас, больно не будет.

Это и впрямь было несложно: помассировать виски, потом перейти на затылок. По выражению лиц Пауля и его папаши он видел, что все у него получается, да и Эльза вздохнула более спокойно.

— Чудеса, да и только! — всплеснул руками Киршбаум-старший по окончании сеанса, — Эльза! Как ты себя чувствуешь?

Хозяйка помолчала, прислушиваясь к себе, но потом призналась:

— Удивительно, но боль как рукой сняло.

Папаша захохотал:

— Именно что рукой! Точнее, руками. Гюнтер, да ты кудесник! А что ты еще так умеешь делать?

— Извините, мистер…

— Брось, парень! Зови меня просто — Максимилиан.

— Вряд ли я осмелюсь… Вы спросили, что я еще умею? Сразу скажу — немногое. Я ведь даже толком не знаю своих способностей. Иду, нащупывая дорогу, как слепой в полной темноте.

— Я сейчас распоряжусь снова подать нам кофе! — поднялась хозяйка.

— Да, спасибо, миссис Эльза. Только сразу хочу вас предупредить: вам кофе противопоказан. Как, впрочем, и курение. Вы же курите трубку, не так ли?

Вот эти ограничения хозяйке точно не понравились.

— Почему же, объясни, Гюнтер…

— Видите ли… И кофе, и табак… Точнее, вещество, под названием никотин, содержащееся в табаке, действуют примерно одинаково с кофе: и то и другое одновременно успокаивают нас, но и будоражат. А тем, у кого повышенное артериальное давление, такие скачки самочувствия ни к чему хорошему не приведут. Вот посудите сами… Наверняка доктор поставил вам диагноз: грудная жаба, не так ли? Да, я так и предполагал.

— А что такое… Это… Арт-ери… Ну, давление, что ты сказал? — заинтересовался хозяин.

— Как вам известно, каждый из нас обладает сердцем… Сейчас я не о личностных качествах человека, а лишь о внутреннем органе. Сердце наше предназначено для того, чтобы перегонять нашу кровь по артериям… Это такие крупные вены, по которым идет главный кровоток. Да, по артериям и венам поменьше. Кровью из легких по всему телу поставляется крайне необходимый для жизни кислород, воздух, то бишь. Так вот… По неизвестным причинам, с возрастом ли, а у иных и с младенческих лет, но сердце начинает работать с надрывом, то есть тяжело ему. То ли кровь становится гуще, то ли сердце — слабее, но вот так… И этот усиленный кровоток и вызывает у вас, миссис Киршбаум, эти самые головные боли. А вот кофе или табак еще больше подстегивают сердце, чтобы оно работало сильнее. Так что — настоятельно не рекомендую. По крайней мере, нужно сократить это употребление до минимума. А еще… Успокоительные капли. Здесь лучше посоветоваться с той же старухой-индианкой. Что еще… Побольше ходить пешком, не торопясь, в ритме пешей прогулки, только не в самое жаркое время суток. Свежий воздух, прогулки, успокоительные средства. Поменьше жареного, соленого и копченого. Перец ограничить…

— Боже правый! Гюнтер! Ты сейчас мне напоминаешь старого опытного доктора! — захохотал хозяин.

Эльза взглянула на мужа с досадой, и сама обратилась к Киду:

— Вот ты сказал — успокоительное. В таком случае не лучше ли настойку Лауданума? Ее настоятельно рекомендуют многие доктора.

Гюнтер поморщился:

— Это… Как бы сказать, чтобы вы поверили? Эта настойка хоть и дает чувство временного облегчения, но она не лечит саму болезнь. Эту болезнь вообще нельзя вылечить: раз уж она появилась, то будет с больным до конца. Можно лишь облегчить состояние человека, снизить все негативные проявления, продлить жизнь больного.

Мадам Киршбаум нахмурилась:

— Насколько продлить?

Кид пожал плечами:

— Надолго. Все зависит от самого человека. Выполняя все несложные рекомендации… Полагаю, и двадцать лет, и тридцать. Так вот… Возвращаясь к Лаудануму: снимая внешние признаки болезни — боль и прочее, настойка не лечит саму болезнь. И что еще хуже: настойка имеет свойство привыкания к ней пациента. Здесь я имею в виду: употребляющий привыкает к ее приему, и ему все сложнее обходиться без этого, а сами дозы приема становиться все больше. В итоге само якобы лекарство начинает разрушать организм. Приходят в расстройство нервы, появляется бессонница. То есть, без дозы этого яда — уже никуда!

— А ты… Ты тоже можешь снимать только боль? — женщине это было жизненно интересно.

— Не совсем так. Я сейчас купировал приступ этого самого давления. Для сколь бы то ни было длительного улучшения, необходим курс лечения. Думаю, примерно месяц. По возвращении, если вы не будете против, я займусь вами. А пока… К бабке-индианке за отварами и настойками. И еще помните: никакого кофе, табака. Прогулки побольше, поменьше волнений. И — да! Снимите же, наконец, этот дурацкий корсет и эти гадкие обручи — кринолин!

— А это-то почему? — удивилась женщина.

— Корсет сдавливает все внутренние органы, не дает им нормально работать, даже дышать в полную силу не позволяет. Кринолин — дополнительный вес на поясницу, да и неудобно же! Ладно бы, куда-то на прием, в общество, но дома-то зачем?

Гюнтер подумал, что все перечисленные идиотские придумки модельеров сейчас и здесь никак не коснулись женщин из простых. К примеру, его тетки и сестры не носили всех этих пыточных приспособлений. Повседневные юбки у них были и вовсе длиной до середины голени, позволяя увидеть хотя бы часть красоты женских ножек. Простые сорочки, что-то вроде корсажа, или блузки из ткани — красота же, если сравнивать с одеждой дам из высшего общества?

Миссис Киршбаум выразила досаду, что именно в тот момент, когда выяснилось такое интересное обстоятельство, Гюнтеру приходится уезжать на месяц.

— Я обязательно займусь вашим здоровьем после возвращения, миссис Эльза! — заверил ее парень.

К его комнате его сопровождала все та же Мэгги. У дверей он внезапно остановился, заставив женщину уткнуться ему в спину, развернулся и приобнял горничную за талию:

— Подслушиваешь, Мэгги? Не отрицай, я сразу же это понял.

Служанка нацепила покерфейс и мелодичным голосом негромко ответила:

— Вы ошибаетесь, молодой господин. И прошу отпустить меня, иначе мне придется пожаловаться хозяйке.

Потискивая ее за попу, очень даже классную, надо признать, другой рукой он потянул женщину на себя и крепко поцеловал в губы. После чего отпустил:

— Смотри сама, Мэг… У любого человека рано или поздно возникают проблемы со здоровьем. Будет такое и у тебя. Нет, я искренне желаю тебе крепкого здоровья и отсутствия любых хворей, но… Все под богом ходим, и когда-нибудь… Слышишь? Когда-нибудь и тебе придется обратиться ко мне. И вот тогда… Тогда я возьму с тебя сторицей! Так что не глупи, красавица. С теми, от кого зависит наше здоровье, ссориться не след. Будь поласковее, и тогда последующее лечение обойдется для тебя существенно… Нет, не дешевле, ибо откуда у тебя деньги? Но… Когда доктор к больной относится с симпатией, и лечит же более тщательно, не так ли? В общем, думай сама…

Разбудил Гюнтера слуга Пауля, Майк, парнишка-мулат лет шестнадцати на вид. Разбудил еще затемно, когда небо только-только начинало сереть на востоке. Прямо на кухне, поглядывая на зевающую Ленни, а точнее, на ее необъятный зад, туго затянутый в ткань халата, Кид наскоро выпил чашку кофе и сжевал бутерброд. Майк же помог Киду оседлать вороного, разместив многочисленную поклажу в сумки и на подвесе во вьюках. Гнедой самого Пауля уже стоял здесь же оседланным. Хозяин его появился в состоянии, которое определяется выражением: «Поднять — подняли, но разбудить забыли!».

Чуть отъехав от усадьбы, приятель донельзя сонным голосом предложил привязать его коня за узду к луке седла Кайзера, а он сам, Пауль, то есть, еще немного подремлет. Гюнтер рассмеялся:

— А ты не вывалишься из седла?

Пауль вяло возмутился, парировав:

— Я в седле с детства. И наездник, если и похуже тебя, то ненамного…

Так и поступили, и теперь Гюнтер покачивался в седле, размышляя над тем, что он еще успел за то время, что было у него перед отъездом. Памятное пари, где он так выступил, принесло ему ни много ни мало, но целых сорок восемь долларов. Неплохо — вложив двенадцать, получил в четыре раза больше! Кид сразу отдал Паулю долг. Приятель похвастал, что тоже смог «заработать» на ставках около двадцати долларов. Ставил он осторожно, на минимальный результат, а потому и коэффициент вышел скромнее.

Гюнтер по возвращении домой попытался отдать деньги деду, заначив лишь пять долларов, но тот, после выговора, устроенного внуку за сам факт пари, от денег отказался.

— Пусть у тебя будут. Тебе, так или иначе, теперь предстоят, пусть небольшие, но траты. Да хотя бы десятку своему проставиться за знакомство — уже «пятерка» улетит. Это делайте в складчину с Паулем, все же расходов будет поменьше. И еще подумай, что тебе нужно из самого необходимого, на эти деньги и закупай. Но трать с умом, не раскидывай деньги на ветер!

Первым делом в городе Гюнтер заказал дядьке Фридриху привезти шестиструнную, как здесь называли — испанскую гитару. Инструмент был не то, чтобы неизвестный или же редкий, но здесь вообще музыкальные инструменты в лавках продавали не особо часто. Все больше спросом пользовались товары бытового или сельскохозяйственного назначения. Вот и пришлось заказывать «струмент».

«Аж шесть баксов, блин!».

Потом он выбрал в лавке опасную бритву. Пусть и не особо заметно, но щетина у него начала активно пробиваться. Светло-рыжие волоски на физиономии были пока не видны, но ведь и самому противно каждый день нащупывать их рукой. Да и с Кейти целоваться как? Зачем ему вызывать неприятие у девушки по мелочам? Но дядька посоветовал ему покупать не бритву отдельно, а сразу мужской набор для путешественников, как раз по случаю в лавке таковой был. Плоский футляр из толстой и почти «деревянной» кожи включал в себя не только бритву, но и помазок, небольшое зеркальце, маленький точильный камень и даже мусат для подводки лезвия. Здесь же был латунный стаканчик и мыльце в латунной же коробочке.

— Английский набор, хороший! — убеждал Гюнтера дядька, — Не то, что это дерьмо янки. И как племяннику отдам совсем недорого, всего за три доллара.

Цен Кид по-прежнему толком не знал, но посчитал, что своего-то родича Фридрих не станет сильно уж надувать. Взял. Еще взял фунтовый бочонок пороха, потому как в прежнем уже дно показалось, и еще брусок свинца. Как ни старался он выковыривать свинцовые пули из мишеней при тренировках, но все же потери были всегда. Взял и три пачки картриджей для карабина. Три по десять, то есть тридцать. Не на войну же собрался, в самом деле! Коробку капсюлей еще. В общем, пусть и понемногу, но деньги улетали, как ты не крути!

Нашел он в Кристиансбурге и того кузнеца, который оказывал услуги фермерам, разъезжая на передвижной кузнице по окрестностям. Посмотрел и перебрал имеющиеся у того готовые ножи и забраковал их все. Там были либо какие-то полусабли непонятного назначения…

«Капусту ими рубить, что ли?».

Либо обычные неказистые кухонные ножи, вроде того, что болтался у него в ножнах на поясе. Были еще и явные скиннеры, для снятия шкур, но такая узкая специализация Гюнтера не устраивала. В общем, договорился он с этим коренастым дядькой и заказал ему нож по эскизу, который сам же и нарисовал. Варианта у него было два: либо подобие «ножа разведчика», или «вишни», либо же все тот же амерский «Ка-Бар». У Плехова вышло что-то среднее, а скорее тактический нож «Вектор», видел он такой в каталоге одной известной российской фирмы. Кузнец поначалу усомнился: «Не короток ли будет нож?», но Гюнтер его заверил, что именно это ему и нужно. Клинок длиной не более семи дюймов и шириной дюйм с половиной, рукоять деревянная, оплетенная кожей, верхний упор чуть наклонен к острию, нижний — прямой. Обух рукояти решили сделать латунным. Кузнец продемонстрировал ему полосу стали, которую он предполагал пустить в дело:

— Английская сталь! По случаю достал кусок. Вообще-то, она идет на обод колес недешевых экипажей. Сносу ей не будет. Говорят, что «Веллс Карго» такие колеса на свои фургоны ставит.

Договорились, что перед сборкой ножа, мастер закалит сталь в паровозном масле, ради крепости, а еще для того, чтобы клинок потемнел и меньше бликовал на солнце.

Кроме поясного ножа, у кузнеца Гюнтер заказал и пару метательных ножей, с клинком типа «лист», с двусторонней заточкой, с кольцом на конце обуха, и узкой рукоятью, обмотанной тонким кожаным шнуром.

— Это для чего же тебе такое? — удивился кузнец.

— Слышал, что индейцы — мастера такие ножи метать. Вот, хочу попробовать!

Мужик покачал головой, показывая, что такой «придури» не понимает и не одобряет, но заказчик платит, чего еще? Все ножи должны были быть снабжены ножнами. Поясной — с петлями для различного подвеса, а метательные — на предплечье.

Кузнец чуть подумал и кивнул:

— Знаю, кому эти ножны заказать. Человек хорошо с кожей управляется, сделает и аккуратно, и быстро.

Эти ножи в готовом виде сегодня как раз и нужно было забрать у кузнеца, перед выездом к дому Пулавски.

«Вот еще: вчера, когда делал массаж фрау Эльзе, почувствовал, что пальцы у меня… Как бы это помягче выразиться? В общем, как копыта у лошади. Это понятно — здесь и хозяйственные работы, и занятия с саблей. Все в кучу и получилось, что не ладони у меня, а «грабли», почти целиком покрытые застарелыми, ороговевшими мозолями. А ведь если заниматься лечением людей… Кому же понравится, если его будут разминать вот такими загрубелыми кожаными скребками? Тем более, если пациент женщина. И ведь видел же, что в лавках есть выбор перчаток, разных перчаток: и потоньше, и потолще, с длинными крагами, и короткие, только чтобы кисть закрывать. И люди их активно покупают и носят, даже летом. Чаще всего люди среднего достатка, которым приходится периодически заниматься физическим трудом. Это простецам: наемным работникам, поденщикам, фермерам и прочим — плевать, какие у них мозоли на руках. Какие там мозоли? Там грязь бы, въевшийся навоз и землю отмыть, пусть не дочиста. Что уж про мозоли рассусоливать? Но мне-то надо!».

Что еще… Х-м-м… Было! Гюнтер, обернувшись, удостоверился в том, что Пауль, кивая, как «журавлик несмышлёный», все так же дремлет в седле. Пусть и не может приятель услышать его мыслей, но… Как-то и самому парню неловко о таком вспоминать.

Возвращаясь в очередной раз из города на ферму, расставшись с Киршбаумом у их усадьбы, Гюнтер, погоняя вороного неторопливой рысцой, решил срезать путь и поехать не по накатанной телегами дороге, а по лесной тропинке, где чаще ходили пешеходы. Так получалось мили на две короче.

На переезде через ручей он неожиданно встретил Гленну. Девчонка сидела на траве у воды и обмывала ноги. Палая листва тропинки практически полностью глушила стук копыт, а потому девчонка до последнего не слышала приближения Кида.

— Тьфу, ты… Напугал как, засранец! — вскочила Рыжая и сердито уставилась на парня.

Гюнтер же с удовольствием оглядывал свою приятельницу. За прошедшее время она, если и подросла, то совсем неприметно, а вот с фигурой…

«М-да… Девчонка начала «наливаться» где ей это и положено природой. И бедра стали пошире, и ножки приятно пополнели. И даже сверху уже что-то начало выпирать! Совсем не та худышка, что была в прошлом сентябре!».

Девушка, правильно оценив его взгляд, чуть покраснела и рывком поправила задранное до середины бедер платье.

— Ну и чего ты уставился? Чего пялишься? Еще и щерится, как кот при виде сметаны!

— Ты чего такая ершистая, Гленна? И не пялюсь я, а любуюсь. И не щерюсь, а улыбаюсь, радуясь нашей встрече. Мы с тобой давно уже никуда не выбирались вдвоем, как прежде, чтобы поболтать и посмеяться.

— Поболтать, посмеяться… Видишь ты, веселый он какой! — продолжала бурчать девчонка, потом перевела взгляд вниз, себе на ноги и огорчилась, — Ну вот… Только ноги помыла, а теперь снова мыть.

— А чего ты здесь мыться решила? — спросил Кид.

— Чего, чего… Захотелось мне. Может быть такое? Чего пристал?

«Да что такое? Девчонка явно на что-то злится, но я-то тут при чём?».

— Лен, ты чего, в самом деле? Чего рычишь, как щенок, чего расфыркалась, как ежик? — примирительно пробормотал Кид и спрыгнул с коня.

Рыжая немного успокоилась и с досадой в голосе объяснила:

— Не понимаешь, что ли… Босиком шла, вот, решила ботинки надеть, а потому ноги и обмываю.

— Ага… А чего ты босиком шла, как маленький ребенок? — все еще не понимая переспросил Гюнтер.

— Да… Ботинки мне малы, ноги трут, чего тут непонятного? — фыркнула подружка.

— Вон оно чего…

— Ага… «Чего, чего!». Давно уже просила у матери, чтобы ботики мне новые купили, и вроде как уже собрались, но они вдруг решили корову купить. Вот я без ботинок и осталась, а в мокасинах же в город не пойдешь, не поймут городские.

— Ну да…

«Это детишкам малым еще простительно и надевать, и обувать что попало. А взрослой девице в люди пристало одеваться соответственно!».

— Х-м-м… А зачем же вам корова? Разве вы с дойки на ферме молоко не берете? — удивился Гюнтер.

Девчонка опять фыркнула:

— Да, у твоей бабки Гретты не сильно-то молочком и разживешься! Когда даст, а когда — фигу под нос. То ей надо масло сбивать, то на творог пустит, то сметана вдруг понадобилась. Вот и получается… В общем, родители решили купить корову, чтобы своя была, и чтобы не унижаться каждый раз, когда молоко нужно.

— Угу, — Кид раздумывал, — Погоди! Но пара башмаков стоит пару долларов… Хотя женские дороже, конечно. Доллара четыре-пять, наверное. Это — очень хорошие! И все равно у меня арифметика не сходиться — никак за эти деньги корову не купить!

Постепенно в его голове сформировалась догадка:

— Постой… Это не ту ли лисью шкуру, что я тебе подарил, они решили на покупку коровы пустить? Не понял: а как же тебе новое пальто?

Девушка промолчала, насупившись и глядя на текущую воду ручья.

— Ага… То есть ты осталась и без башмаков, и без пальто, я правильно понимаю? Однако…

И как тут быть, Кид не понимал: не влезать же в сугубо семейные дела Келли? Родители решили, девчонку известили о сложившейся необходимости, не спросив о ее желаниях и надобностях. И ведь намерения ирландцев идут только на пользу семье, не так ли?

«Обычная история!».

— Послушай, Гленна… А твои уже уехали из города, как думаешь? — задумавшись, спросил Гюнтер.

Та пожала плечами:

— Не знаю. Наверное. Там на рынке корова была… Маме она сразу понравилась. И правда — хорошая корова, молодая еще, но справная. Да, скорее всего, купили уже и домой пошли. А почему ты спрашиваешь?

— Вот что, красавица… У меня к тебе предложение, — продолжал додумывать план действий Кид.

Неожиданно девчонка усмехнулась раздраженно:

— Смотри-ка ты — красавицей он меня назвал! И еще… Ты вон — своей Кейтрин предложения делай!

— Ты чего, Лен? — опешил он.

— Да что ты вид непонимающий делаешь? Все же понимаешь! С этой «кобылой»… Ты же сам ее так назвал, помнишь же?! С «кобылой» по углам милуешься, а сейчас — что ты! Не понимает он, смотри-ка ты!

Рыжая опять озлобилась не на шутку.

«Глазки прищурила, крылья носика раздуваются, румянец на щечках. Валькирия! Того и гляди когтями в морду вцепится!».

— Х-х-а! Ты же тут, говорят, деньжатами разжился! А что, богатенький Гюнтер, не хочешь ли помочь бедной девушке? А хочешь… Хочешь, я тебе «голландский штурвал» сделаю? Всего за «квотер»! — зло усмехнулась Рыжая.

— За какой «квотер»? Какой «голландский штурвал»? — обескураженно переспросил Кид.

— «Квотер», балбес, это монета в четверть доллара! — оскалившись, отчеканила подружка, — А «голландский штурвал»…

Тут она вдруг сникла и, густо покраснев, отвернулась.

«Либо я тупой, либо… Ну да, квотер — это четверть долларовая монета. А этот штурвал, да еще почему-то голландский?».

В памяти Плехова что-то забрезжило.

«Так… На курсах массажа Дина, эта бесшабашная татарка-массажистка, что-то такое упоминала. Да, точно! Когда факультативом шли виды эротического массажа. Эротический массаж. Штурвал. Подержаться за штурвал. Блин! Это то, что потом стали именовать «хэндджоб», то есть массаж мужского полового органа, а проще — мастурбация!».

— А чего… — Гюнтер откашлялся, хрипло переспросил, — А чего… Ты готова сделать мне этот штурвал?

Гленна усмехнулась, покосилась на парня:

— А ты готов платить квотер? Или тебе твоя подружка и так дает?

— Что за вздор? У нас с Кейтрин ничего нет! — постарался поубедительнее соврать Кид.

Рыжая расхохоталась:

— Ой! Уж что-что, а врать-то ты, Гюнтер, так и не научился! А чего покраснел-то так? Дело-то такое… Приятное, да?

И для выразительности девчонка покачала бедрами вперед-назад.

— Вот же… Ты что как дура? Я же говорю — у нас с Кейти ничего подобного… Она девственна, я правду говорю!

— Да? То есть, она тебе просто штурвал делает? Или рот подставляет? — у Рыжей это вышло как-то особенно похабно.

«Х-м-м… А было бы неплохо. Но — нет! Я Кейтрин такое и предложить-то боюсь. Да и штурвал этот пресловутый… Ну… Если это можно так назвать, когда делают его через ткань штанов!».

— Неужели нет, Гюнтер? — снова засмеялась девчонка, — Так она тебя за нос водит?

Нахмурившись, Кид, неожиданно для самого себе, выпалил:

— Мы с ней договорились, что она останется девственной.

Гленна даже где-то разочарованно кивнула и признала:

— Значит, все-таки она вновь тебя облапошила. Интересно, а что она сама с этого имеет? Ну-ка, Кидди, скажи, а что ты ей такого делаешь… Марта говорит, что сестра после ваших встреч буквально порхает как мотылек и добрая-добрая становится. Ну, на несколько дней ее настроение явно меняется к лучшему. Хотя… Мне все равно, делайте там, что хотите. Ну так как, Гюнтер? Квотер и голландский штурвал. Как тебе мое предложение?

Парень задумался довольно смущенно:

«Ведь я и сам готов был предложить ей деньги, чтобы она купила все те же клятые башмаки. А сейчас вон как обернулось. И что же — предлагать ей деньги? Сколько там нужно, четыре доллара или пять? А как она воспримет? Что я ее покупаю? Нет, так-то у меня не свербит моралью во всех местах, и денег другой девушке я не постесняюсь предложить, но не Гленне же. Но она же сама предложила!».

Похоже, его раздумья Рыжая восприняла как робость.

— Испугался, что ли? Или за квотер так трясешься? — ехидно протянула девушка.

— Ничего я не трясусь! — возмущенно возразил Кид.

— Ну так и давай, чего ты мнешься! Вон уже и взрослым считаешься, даже в милицию вступил, а ведешь себя как мальчишка.

В растерянности Гюнтер осмотрелся, как будто ища в окружающем пространстве ответ на вопрос: допустимо ли платить за «такое» девушке, если она твоя подружка? Нет, не та подружка, которая и в постели, и по жизни, а та подружка, с которой у тебя допрежь были вполне дружеские, но невинные отношения.

— Чего ты оглядываешь? — усмехнулась Рыжая, — Если боишься, что увидит кто, так пошли сойдем с тропинки. Вон там полянка есть, я знаю.

Гюнтер, а точнее, в этом момент скорее Плехов, понял, что девчонку, что называется, «закусило», и она правда готова это сделать.

«И вот в чем паскудство момента? Откажи ей сейчас, и она начнет меня презирать, а может, и вовсе возненавидит: и за то, что я жмот, «зажал» подруге сущий пустяк — «квотер», и за то, что она вот так — предложила непристойное, а парень отказался!».

— Пойдем! — решительно мотнул он головой.

Заведя коня за кусты, набросив уздечку на сучок, он отошел чуть дальше. Гленна шла за ним. На крохотной полянке, скорее, пятачке меж кустов, они остановились.

— Ну же? — приподнял он бровь чуть удивленно, с показным нахальством.

Гленна же вдруг растеряла весь «боевой задор», шмыгнула носом и негромко спросила:

— А ты что же… Ну, это… Штаны спускать не будешь?

Гюнтер чуть не расхохотался: роли их за какой-то миг поменялись. Вот уже он чувствует себя вполне уверенно, а она… Нет, девчонка, судя по всему, не собиралась «включать заднюю», но явно потеряла весь напор. Кид притянув к себе подружку и шепнул ей на ушко:

— Буду. Но не сразу. Сначала я хочу поцеловать тебя…

М-да… Целоваться она не умела. Его нахальные руки тоже пару раз порывалась скинуть — то со своей попы, то с груди. Но в последний момент останавливалась, видно, понимая, что это все в границах договоренностей.

— Ты долго еще будешь меня лапать? — пробормотала девчонка, — Вообще-то я думала быстро это сделать и все.

— А тебе не нравится? — также шепотом переспросил он.

— Нравится, не нравится… Квотер, Гюнтер, квотер. Сейчас я хочу его заработать, понятно?

— Какая ты меркантильная особа! — притворно фыркнул он, — Хорошо. Пусть будет квотер — за штурвал, и еще квотер — за то, что ты позволяешь себя обнимать, целовать и гладить. Договорились?

— Х-м-м… Ладно, договорились.

С этого момента дело у них пошло на лад. Девчонка даже поцелуи начала дегустировать: сама подставляла ему губы, отстранялась, облизывала их языком, прикрывала глаза в раздумьях. Но пока на действия его рук не реагировала.

«Ну и хорошо. Пусть пока так — она позволяет себя поглаживать!».

А попа Рыжей и впрямь стала… Хороша. И ножки, ранее стройные, но худоватые, налились плотной массой, стали куда более привлекательными и волнительными. Девчонка либо смирилась и оттого позволила ему задрать ей юбку, либо погрузившись в поцелуи, не обращала внимания на прочее.

— Ах! — вдруг опомнилась она, — Гюнтер. По-моему, это уже не то, о чем мы договорились. Боюсь, ты переходишь границы…

Она все же отреагировала на его попытку перенести одну руку на лобок.

— Я не собираюсь делать ничего, что пошло бы тебе во вред. Но ты сама позволила гладить себя везде, разве не так?

— Х-м-м… Но… Ты же не зайдешь дальше? — и восхитительно облизнула губки.

— Если ты сейчас о проникновении в тебя моим членом, то — нет, я не собираюсь этого делать. Мы же договорись, да? Я выполняю договоренности. Но погладить-то я тебя могу?

Рыжая засмеялась:

— За квотер, да? Кстати… Время идет, а я все еще не заработала свой. Давай, расстегивай штаны!

Но и здесь она схитрила: тесно прижалась к нему, стесняясь смотреть вниз, на ощупь нашарила искомое.

— Х-м-м… Ты вырос, Гюнтер! И здесь тоже, — признала она, дыша ему в ухо.

— Ох! — вздрогнул парень, — Милая, ты же доишь коров постоянно. Разве им понравится, если их дергать за дойки так сильно? Будь понежнее.

Прислушиваясь к ощущениям, не самым приятным, надо признать, ибо девчонка была крайне неопытна и изрядно смущена, он тоже постарался доставить ей…

— Нет, ну я так не могу, — простонала она, — Ты же мешаешь мне! Ну что ты делаешь, Кидди… Так я никогда не доведу тебя… Ах!

— Тебе хорошо? Скажи мне…

— А-а-х-х… Ну, да, да… Но ведь нужно другое…

— Не хочешь посмотреть на него?

Гленна хихикнула ему в ухо и лишь крепче вжалась в него.

— Да ты стесняешься! — усмехнулся Гюнтер.

— Вот еще! Ничего я не стесняюсь. Если ты забыл, я видела тебя голым. И даже держала его в своих руках. И не раз…

— Ну так посмотри…

— Н-н-е-т… Не заставляй меня. Давай уже закончим с этим, Кидди. Я уже жалею, что предложила тебе…

— Ну, хорошо. Нет так нет. А в следующий раз посмотришь?

— В следующий раз? — отпрянула Рыжая от него, — А ты решил, что я пойду на это еще? Ну ты нахал!

— Квотер, Лена. Квотер за штурвал, и квотер за то, что я могу беспрепятственно ощупывать тебя всю.

Девчонка снова уткнулась ему в шею:

— Ты сволочь, Кидди. Какая же ты сволочь! Ах! Еще раз… Верни свою руку туда, где она и была. Ну же!

Кончили они почти одновременно. Постояв в обнимку, пока дыхание не восстановится, отпрянули друг от друга. Гленна все же кинула взгляд… Но комментировать не стала. А потом разглядывала свою ладошку:

— Вот из этой гадости получаются дети? Да уж… Как-то это выглядит не очень…

Ему стало вдруг смешно:

— А ты что же… Никогда раньше не видела?

Она неискренне возмутилась:

— Наглец! Когда бы я это видела?

Кид пожал плечами:

— Ну… Ты же видела, как бык покрывает корову? Или там… Лошади, опять же.

— Дурак! Я про людей говорю! — покраснела подружка.

— А-а-а… Ну, здесь примерно все так же, как и у животных, — кивнул парень.

— Вот я и говорю: ты, Гюнтер — дурак, наглец и похабник!

«М-да уж. Кто бы сомневался, что я снова окажусь виноватым!».

— Гленна… Я хотел тебе предложить: давай вернемся в город, я дам тебе денег, и ты купишь себе башмачки.

— Как это? — опешила девчонка, — Гюнтер, они стоят доллара три, а может быть и четыре!

— И что же — ты планировала вот так заработать со мной на обувь?

Рыжая смутилась, но потом сразу воспрянула:

— А если и так? Ты против, что ли?

Кид засмеялся:

— Нет, не против. Даже очень не против! Но просто схема меняется: я даю тебе деньги сейчас и сразу. Ты покупаешь обувь и носишь ее, вся довольная.

— Ага… А потом постепенно рассчитываюсь с тобой, да? А что? Я согласна! — засмеялась Гленна, — Только… Это же посчитать нужно, сколько раз… Погоди. Два квотера за один раз… Это я так считаю, потому как уверена, что ты не удержишься от того, чтобы не облапать меня всю. То есть, доллар за два раза. Четыре доллара это…

— Восемь раз, красавица! Не утруждай себя подсчетами, — кивнул Гюнтер.

— Восемь раз. Восемь раз — это немало! — задумалась девчонка.

— Ага… А представь, что тебе понравятся башмачки за пять долларов? — самодовольно подмигнул он подружке.

— За пять долларов? А что, ты готов и пять долларов заплатить?

— За такие свидания с тобой? Готов, без сомнения!

К ферме Джозефа Пулавски они подъехали ближе к десяти часам утра. Всю дорогу от Кристиансбурга Пауль донимал Гюнтера вопросами по поводу его приобретений: то нож ему не нравился — больно мал и короток, хотя Киршбаум и признавал, что в руке сидит ловко; то на кой черт ему сдались эти малые ножики, куда и как Кид их метать собрался; то расспрашивал по поводу перчаток.

А перчатки Гюнтеру сразу пришлись по душе. На руке сидели, как… Перчатки! А как же еще? Кожа была тонкой, тщательно выделанной, светло-коричневого цвета. И подкладка приятная на ощупь — вроде и не шелк, но мягкая, уютная, чуть прохладная.

— Пауль! Ну чего ты пристал, а? Посмотри сам: клинок ножа семи дюймов длиной, то есть вполне достаточный. Да будет тебе известно, мой друг, что сердце расположено за грудной клеткой на глубине… Вот, примерно равной ширине ладони. То есть чтобы поразить противника в сердце, длины ножа — за глаза хватает! Другие, важные для человека органы и того ближе: что почки, что печень…

Называя предполагаемые объекты поражения, Гюнтер показывал их расположение на себе. Он вообще не был склонен верить дурным приметам, в том числе — не показывать на себе.

— Метательные ножи? Я видел их как-то в каком-то рекламном листке. Там еще про циркачей речь шла.

— Ну и на что они тебе в обычной жизни? — приятель излучал скептицизм.

— Ну, представь… Тебе нужно кого-то убить быстро и бесшумно, незаметно для других. Шлеп ножом в спину или в горло! Ни тебе выстрелов, ни прочего ненужного кипиша.

— Ты как будто на индейские территории собрался! — хмыкнул Пауль, пропустив мимо ушей незнакомое слово, — Говорят, именно там противники соревнуются друг с другом в маскировке, бесшумности скрадывания и молниеносной смерти.

— Да мало ли куда меня может занести жизнь! — усмехнулся Кид, — Но знания и навыки, а также опыт — это тот багаж, который руки не оттягивает и спины не ломит. Попробую освоить это умение, может, что и получится путное.

— А на сколько их можно метнуть?

— Ну-у-у… Думаю, футов на двадцать. Но это чтобы наверняка. Полагаю все же, что поменьше.

— Тьфу, ты… Ну что это за расстояние? Тогда уж проще камнем кинуть! — Пауля он не убедил.

— А что — под рукой всегда будет подходящий камень? — но Киршбаум снова отмахнулся от аргумента.

— Ну а что это за пижонство с перчатками?

— Дружище, протяни мне руку. Нет, ладонью вниз. Ага, вот так! — Гюнтер резко протянул ладонь по внешней стороне кисти Пауля, — Ну как, приятно? Вот-вот… У меня мозолей на руках… А вот вчера я подлечил твою мамашу. Как думаешь, понравится ли женщине с ее мягкой, нежной кожей, если таким рашпилем водить по ней? Вот видишь… Постепенно мозоли сойдут, а чтобы новых не было, мне и нужны эти перчатки.

Киршбаум задумался, сморщил в недовольстве физиономию:

— Ты вообще, Кидди, какой-то странный стал. Совсем другой! И иногда так напоминаешь мне моего папашу: тот тоже всегда старается все продумать и предусмотреть. И поучает, и поучает; и советует, и советует… Иногда — прямо вот до зубовного скрежета меня выводит!

— Слушай! Кто из нас более занудлив? Ведь ты же не имел ничего против покупки мной топорика? Даже сам купил его у кузнеца! — воскликнул Гюнтер.

— Ха! Нашел с чем сравнить?! Томагавк и правда вещь нужная — порубить сучья на костер, обухом что-то забить или выровнять. И вообще, я как-то и забыл прихватить топорик из дома. У моего папаши знаешь, сколько их с молодости набралось? Прямо хоть коллекцию развешивай по стене.

Домик Пулавски был небольшой, одноэтажный, но очень ухоженный. И сам дом ухожен, а палисадник с цветами вообще можно на конкурс выставлять. За домиком виднелись немногочисленные надворные постройки. Хозяин встретил их в компании незнакомых мужчин на веранде дома:

— Присаживайтесь, парни. Сейчас Элизабет принесет кофе. Подождем немного, должны подъехать еще двое, вот тогда я и представлю вас всем и всех — вам!

Невысокая, худощавая женщина неопределенного возраста…

Не понять было: то ли ей ближе к сорока, а то и за сорок лет, и она в этом случае, хорошо выглядит; или же ей немногим меньше тридцати, и тогда выходило, что жизнь ее была не из легких…

Да, женщина вынесла из дома и поставила на стол большой парящий ароматным запахом кофейник и блюдо не то с небольшими пончиками, не то с пышными маленькими лепешками. Но они были очень свежими, настолько свежими, что от них несло жаром плиты. А уж запах?! Запах был такой, что Гюнтер сразу вспомнил, что с момента поедания им бутерброда, поданного «жопастой» Ленни, прошло не менее четырех часов. Рот сразу наполнился таким количеством слюны, что открывать его не рекомендовалось категорически — потечет эта самая слюна и бескомпромиссно опозорит хозяина сего рта. Он покосился на Пауля: похоже, что его приятель испытывал аналогичные чувства. Пытаясь отвлечься от плотоядных дум, он исподволь принялся оглядывать своих будущих сослуживцев.

За длинным и широким столом, если не считать хозяина в торце его, сидели еще четверо. Все мужчины были явно бывалые, в довольно потрепанной, пусть и чистой одежде стиля, как сказали бы в реальности — аутдор. Такой аутдор, что включал в себя замшевые и кожаные атрибуты, шляпы разных мастей, сапоги — от высоких, кавалерийских, до коротких, щегольских, а также ботинок, как правило, грубых, самых что ни на есть пролетарских мастей. Все присутствующие были хоть сколько-то, но вооружены. В углу, прислоненными к стене, виднелись пара дробовиков, винтовка Энфильда, короткий кавалерийский штуцер. Но и, как успел заметить Кид, на поясах мужчин «короткоствол» тоже имелся.

По правую руку от Пулавски сидел интересный, фактурный такой мужичок. Фактура здесь — вовсе не его габариты. Габариты мужик имел, как раз-таки, довольно скромные: и ростом не высок, и в плечах не особо широк. Клетчатая рубаха, потертая жилетка, широкополая шляпа на голове. Обильная седина в волосах, с сединой же и борода. Хотя здесь было непонятно — это уже борода или же просто длинноватая щетина. Лицо продолговатое, несущее в себе некие черты благородства или же просто — интересное лицо. Обильные глубокие морщины, как будто процарапанные гвоздем вехи нелегкого пути владельца. И очень яркие, голубые глаза.

«Крокодил Данди, мать его!».

Рядом с Крокодилом сидел тоже интересный персонаж. Было даже неожиданно встретить такого в рядах милиционного отряда и, тем более — в десятке «охотников за головами». Маленький, пухленький… Даже не мужчина, а мужчинка. Плехов с трудом подавил улыбку, не решаясь окончательно сделать выбор: Денни де Вито или наш Александр Калягин в образе тети Ченслера? И котелок на голове персонажа только добавлял комичности образу.

По другую сторону сидели еще двое. Вот этих можно было вполне принять за тех, кем они и являлись. Первым сидел «ковбой Мальборо» лет тридцати на вид, серьезный, коренастый, внушающий. Рядом с ним — просто верзила, жующий табак. Здесь с типажом тоже все было в порядке: этакий простецкий парень — что в морду вмазать, что устроить дуэль в духе «Перестрелки в коррале ОК», что табун лошадей перегнать из Техаса в Канзас.

Надо сказать, что не только Кид ненавязчиво оглядывал своих новых знакомцев, те занимались тем же самым, только более открыто. Но надо отдать им должное: молчали, наверное, только — пока.

— Мать твою… Джек! Сколько раз тебе было сказано: не жуй свою гадость у меня на веранде! — раздраженно кинул верзиле хозяин, — Плюешься где попало, а мне потом Бэтти мозг выносит. Пойди подальше… Вон — к дороге, и сплюнь эту дрянь!

Верзила молча подчинился. Кинув взгляд вслед здоровяку, Гюнтер про себя усмехнулся:

«Интересно получается… Восприятие в каждом новом теле не в полной мере соответствует моему восприятию в реальности. Вот увидел темные круги на рубахе подмышками у этого «ковбоя», и никакого неприятия этому даже не ворохнулось внутри. А ведь в реальности я бы как минимум поморщился, а то и содрогнулся от такого: неопрятность же вопиющая, дурное поведение и наплевательское отношение к окружающим, бескультурье, в общем. А здесь — как будто, так и надо. Ну, потеет человек, что в этом такого — жарко же! Это не только данного случая касается, то есть неопрятности окружающих по меркам двадцать первого века. Это же и запахи, и виды. И даже отражение местных нравов у девушек и женщин не коробит и не отталкивает: «мохнатки» те еще, и тот же пот, и запахи. Нет, все мои знакомые женского пола вполне аккуратны и чистоплотны, насколько это сейчас вообще возможно. Но все-таки разница прямо бросается в глаза.

Да и те же предпочтения в еде: эта тушка лопает все, что дают, и еще просит. Когда бы я с таким аппетитом лопал бобы с мясом? Как вообще их можно есть? Мне привычнее картошка, макароны, а не это вот все. Да и капусту в разных видах, как это принято в семье Майеров и вообще — немцев? Нет, так-то я вполне нормально отношусь к капусте, но не в таких же количествах?! Почему-то ту же картошку здесь едят куда меньше и реже, чем мне хотелось бы. Да ладно со жратвой, бог с ней, благо Гюнтер еще растет и готов сожрать все что угодно. Но как быть с общением с людьми, и тем более с женщинами? Просто отдаться на волю привычкам, нраву и эмоциям тела и не замечать всего этого? Ну, как я старался это делать до сего момента. М-да… А что еще остается?».

Плехова вообще коробило при виде того, как подчас ведут себя «местные»: высморкаться, зажав одну ноздрю пальцем; отрыгнуть после приема пищи; почесаться в самых неприличных местах; справить малую нужду где попало, лишь мельком оглядевшись — нет ли посторонних; даже пернуть — не грех! Нет, не за столом, не в обществе женщин, но все равно… Да и женщины, пусть и куда мягче нравом мужчин, но… Первое время Плехов старательно отводил взгляд от подобного, содрогаясь внутри. Потом не то чтобы привык… Взгляд замылился, что ли? Или врастать в действительность начал? Но иногда коробило, мягко говоря. Вот как сейчас!

Сам он старался почаще мыться, причем делал это куда более тщательно, чем это было принято сейчас, и обязательно — с мылом. Сестер просил обрезать ему покороче волосы, чтобы не допускать откровенных патл, с какими здесь ходили почти все мужчины. Бриться вот начал, не дожидаясь прорастания откровенной бородки. Очень тщательно следил за чистотой одежды, ботинки и сапоги начищал педантично. Все это падало в копилку его «странностей» после выздоровления, и родные с чего-то решили, что так в Гюнтере начала проявляться склонность к щегольству. Особенно косились по этому поводу «Иванычи», а уж у бабки Гретты появился еще один пунктик к поводам лишний раз поворчать.

«О темпера! О мори!»

«Чистота тела, опрятность в одежде — признак щегольства! «Мама! Куда мы попали, где наши весчи?!».

Хмыкнув про себя в очередной раз, Кид решил относиться ко всему этому проще, как и завещал Вождь пролетариата:

«Будь проще, веди себя скромнее и народ за тобой потянется!».

Вести куда-то народ он не планировал вовсе, и определенные, доступные ему сейчас элементы поведения в области соблюдения чистоты и личной гигиены все же соблюдать, но к прочим… К прочим придется относиться с некоторой долей снисхождения.

«М-да… Каждому овощу — свой фрукт! Ладно, я подумаю об этом после, а пока — вон еще двое членов нашего экипажа подъезжают!».

Эти двое, что приехали с некоторой долей опоздания, тоже были персонажи колоритные. Один, тот, что повыше и определенный блондин, был одет не без местечковой изысканности: высокие кавалерийские сапоги, шляпа — почти «Стетсон», яркий шейный платок.

«Но, бог мой! Короткая кожаная куртка-то — в такую жару?!».

Дополняли образ подонка-бандита светло-голубые, почти белесые глаза и заметная, чуть презрительно-недовольная ухмылка на вполне красивом лице. Этакий эталонный мерзавец, гроза всех женщин и объект настороженности мужчин.

«Кольт «Драгун» в кобуре на поясе. В седельной сумке дробовик. И большущий нож в ножнах, чуть ли не мачете! Позер, мать его!».

Второй прибывший был под стать первому, но совершенно противоположен по типажу: невысокого роста, жилистый брюнет с карими живыми глазами. Одет примерно так же, но все-таки вместо куртки — замшевый, порыжевший от времени жилет.

«Этакий средиземноморский тип. Либо француз, либо итальянец. Ладно, сейчас узнаем!».

Начал знакомство с наезда блондин-мерзавец:

— О! А кто это у нас такие красивые и юные? Джо! Что это за выпускники элитного приюта для мальчиков-колокольчиков? Ты решил заделаться нянькой?

«Мерзавец» перевел взгляд на парней, на секунду задержав взгляд на каждом:

— Эй! Ребятишки! Вы заняли не свое место: здесь обычно сидим мы с Шарлем…

«Ну, как и предположил — второй француз. Видимо, потомок переселенцев откуда-то… Луизиана или Флорида!».

Пулавски сморщился и отрывисто бросил:

— Марк, не бузи! Вы опоздали, потому садитесь на свободные места. Вон, сядьте рядом с Сэмом!

К удивлению Гюнтера, блондин и «француз» уселись, где было сказано, лишь первый, цыкнув, кинул недовольный взгляд на Кида. Хозяйка, будто выжидая за дверью, внесла и расставила еще тарелки с вяленым мясом, сыром, овощами и фруктами.

— Угощайтесь, джентльмены. А пока перекусываем, я вас всех познакомлю… Чтобы не было вопросов, первым делом скажу: у Кроу совсем вышло из строя его колено, и он не может выехать в патруль. Не знаю уж надолго или нет. Не удивлюсь, если насовсем. Мартинс, как вы уже наверное слышали, уехал на Север, там у него что-то получается с наследством дяди. Тоже не могу сказать — выбыл ли он временно или навсегда. Потому я принял решение взять к нам в команду этих молодых людей. На постоянной основе или нет — будем решать после более плотного знакомства с ними. Но, думаю, до конца этого года они с нами. Итак…

— Пауль Киршбаум, молодой человек восемнадцати лет. Сын известного вам плантатора Максимилиана Киршбаума. Парень сам вызвался в милицию, хотя, как мы все понимаем, для его папаши не составило бы труда продолжать выплачивать триста долларов в год отступных…

Блондин наклонился к своему приятелю и громким шепотом высказался:

— Видно, совсем парня мамаша допекла. Или же мальчонку решили женить на какой-нибудь страхолюдине. А может, сорванец покрыл любимую рабыню папаши?

— Марк! — повысил голос Пулавски, — У тебя еще будет время уточнить причины поступка Пауля. А я продолжу…

— Гюнтер Майер, внук старого Майера. Тоже доброволец…

Теперь уже отличился «француз»:

— Бьюсь об заклад, что они соседи и приятели с детства. Куда решил податься старший, туда же намылился и сопляк! А может, они это…

С похабным видом Шарль пощелкал пальцами.

— Видишь же, Марк, парнишки вполне смазливые. Возможно, я и прав?

Здесь уж десятник не выдержал и взревел:

— Так! Я посмотрю — у кого-то весьма игривое настроение?! Шуточки, да? А ну, заткнулись оба!

Повисло молчание, которое прервал Кид. Мило улыбнувшись, он протянул, глядя в глаза «французу»:

— За такие слова можно и нужно давать в грызло. В наглое лягушачье грызло! И я намерен это проделать, как только старший закончит наше совещание.

— Я буду участвовать! — буркнул рядом сидевший Пауль.

— Хватит, я сказал! — прихлопнул ладонь по столу Пулавски, пару секунд посидел, прикрыв глаза, и уже более спокойно спросил:

— Скажи мне, Марк Диллингс… Как, по-твоему, чем я думал, когда шесть лет назад взял тебя в свой десяток? Ты тогда был немногим старше этих парней. И все эти годы я терплю твои выходки, твои регулярные пакостные проделки со всеми этими шлюхами — как из благородных, так и попроще. Зачем я вытащил тебя из того чулана в Каролине, в который тебя засунули за ту перестрелку с таким же молодым придурком из местных? Махал бы сейчас кайлом в каменоломнях, а? А ты, Шарль, зачем пришел ко мне четыре года назад? И, кстати, Марк, не ты ли просил тогда за своего приятеля? Ишь, перья распушили, матерыми себя почуяли. Вы почти такие же щенки, что и эти парни. Только в отличие от вас, этим соплякам хватает воспитания сидеть и молчать, тем более — будучи в гостях у других людей.

Все это время остальные члены десятка сидели молча. Кто-то безучастно рассматривал стропила веранды, кто-то терпеливо вздыхал, с сожалением поглядывая на накрытый стол. Лишь «Денни Калягин» стер с лица ухмылку удовлетворения от происходящего.

«Похоже, эти «двое из ларца» достали всех, и особенно этого толстячка. Надо попробовать, может и получится поближе сойтись с ним. Хорошие отношения хоть с кем-то из десятка просто необходимы!».

— Я принял решение… — нарушил повисшее молчание десятник, — Сначала мы пообедаем!

Несмотря на то, что лепешки изрядно остыли, а кофе хозяйке пришлось греть заново, Кид с удовольствием перекусил. Получилось, что довольно плотно. Потом люди потянулись за трубками и кисетами. Тот же Пулавски раскурил толстую сигару. Киршбаум тоже потянул кисет из кармана и набил трубку. Гюнтер же замешкался, раздумывая — стоит или не стоит, курить, вообще-то, и не хотелось. Это опять заметил француз, который негромко сказал дружку:

— Малой-то курить не решается. Видимо, дома не раз получал ремнем по попе. Сейчас вроде бы уже и взрослый, но память о порке не дает достать трубку.

Гюнтер хмыкнул, достал и трубку, и табак, и начав набивать, пробормотал:

— Что-то часто наш приятель интересуется чужими задницами. Я даже начинаю опасаться…

Дружный хохот присутствующих не позволил закончить ему фразу. Раскурив трубку, Кид продолжил:

— Говорят, в Англии, джентльмены, появились и стали популярными рассказы про одного выдуманного сыщика. Но как только появились эти рассказы, так сразу появились и анекдоты про него же… Так вот, например:

— Вместе с сыщиком Шерлоком Холмсом, в одной квартире жил его друг и помощник, доктор Ватсон. Холмс постоянно курил трубку, практически не выпуская ее изо рта. Напротив, Ватсон не курил и, более того, — терпеть не мог табачного дыма. Он пробовал уговаривать друга бросить курить, но тот не соглашался ни в какую. Как только не убеждал доктор сыщика — ничего не срабатывало. Тогда с досады, рассердившись, Ватсон, улучив момент, когда сыщик вышел, схватил трубку друга и засунул ее чубук себе в задницу. Он надеялся, что мерзкий запах и соответствующий вкус отвратят Холмса от курения. Но друг, вернувшись, ничего не заметил и снова принялся курить. Ватсон, дождавшись отсутствия сыщика, снова проделал тот трюк с трубкой. Холмс опять ничего не понял и продолжал курить. Так продолжалось еще несколько раз. Прошло время. Шерлок Холмс по-прежнему не мог обойтись без трубки. Ватсон теперь тоже.

Пару секунд продолжалось молчание, которое, впрочем, было разорвано диким хохотом. Хохотали все, даже десятник негромко смеялся, вытирая уголки глаз платком. Француз, надо отдать ему должное, сначала прищурившись, посмотрел на Кида, но потом все же включился в веселье.

— А ты веселый парень, я посмотрю! — протянул «блондин», после того как все успокоились.

— Стараюсь. Один неглупый человек как-то сказал: «Я бы сошел с ума от происходящего вокруг, если бы не смеялся!».

— Так, ладно. Посмеялись и довольно! — вновь пристукнул по столу рукой Пулавски, — Я уже представил вам, джентльмены, нашим юных товарищей. Теперь дело за вами:

— Этот наглый блондинчик, как вы уже слышали, Марк Диллингс. Его приятель — Шарль Тьерри. Но я чаще называю его Карл: мне так привычнее, а он не обижается.

— Как всегда, эти боши все исковеркают… — пробормотал француз.

— Дальше… Самуэль Мур, или просто — Сэм, — толстячок приподнял котелок, — Опытный патрульный, больше десяти лет разъезжает по округе. К тому же, Сэм — наша выручка, именно он накормит нас, когда мы проголодаемся, лучше всех разобьет лагерь и присмотрит за нашими припасами.

«Завхоз, стало быть. Понятно. Этот человек не просто может стать источником информации о десятке, но и… С завхозом нужно всегда дружить. А блондин и француз — придурки, если этого не понимают и, похоже, подначивают Сэма!».

— Брюс Валентайн, — «Это Данди!», — Наш следопыт, наши глаза и уши. Никто лучше его не знает земли и нашего округа, и земли наших соседей. Пожалуй, его можно было бы назвать белым индейцем, по его навыкам и умениям. Назвать можно было бы… Но не стоит, он почему-то на такое обижается.

Данди, улыбнувшись лишь губами, приподнял шляпу.

— Джек Кастер, — указал сигарой на верзилу десятник, — Или же — Большой Джек. Силач — каких поискать!

— Я бы назвал его — Литл Джек… — пробормотал Кид тихо, но был услышан:

— Почему, Гюнтер? — удивился Пулавски.

— Ну-у-у… Чтобы никто не догадался, о ком идет речь! — пожал плечами парень, вновь вызвав смех у милиционеров.

— Шутник… — кивнул блондин приятелю.

— Айвен Рокери, — представил Джо серьезного крепыша-ковбоя, — Наездник, стрелок, серьезный малый. Кстати, Айвен! Было бы неплохо сравнить, кто из вас стреляет лучше: ты или Гюнтер. Надо признать, этот парень доставил мне несколько нервных минут, когда мы состязались с ним в стрельбе.

«Айвен? Интересно. Айвен же — английская транскрипция русского имени Иван. Он что, русский? Или из потомков переселенцев из России?».

— Все! Представление окончено. Джентльмены! У вас полчаса на оправку, поправить упряжь, и мы выдвигаемся. Марк! Если вы с Карлом опять обоссыте мне забор, я заставлю вас скрести его зубами, а потом заново красить. Вам все понятно?

Как оказалось, не все патрульные работали верхом. В десятке Пулавски имелся и небольшой фургон для различного рода припасов. Хоть и останавливались чаще всего на дневки и ночевки милиционеры на фермах, определенных договором с властями округа, то есть могли пополнить припасы продовольствия и фуража, и сами подкормиться домашним ужином, но бывали ночевки и в лесу, там, где ферм не было. Глухие углы, предгорья, а то и сами горы, где ведение какого бы то ни было хозяйства было затруднено — их тоже необходимо было проверять. Поэтому в том самом фургоне и перевозились: овес лошадям, продукты длительного хранения — людям, ну и всякое прочее барахло типа палаток, тентов и попон, войлока для подстилок и одеял. Сюда же Пауль с Гюнтером сгрузили все свое лишнее, не требующееся ежечасно, изрядно облегчив тем самым участь своих верховых животных.

«Скорее всего, именно в этом фургоне перевозятся и пойманные беглые, если служба будет удачной и позволит чуть улучшить материальное благополучие самих патрульных!».

Фургоном управлял все тот же Сэм. Его расседланная лошадь трусила рысцой, привязанная к задку фургона.

Когда выезжали, Гюнтер услышал, как «Данди» спросил десятника, каков будет план патрулирования на этот раз. Пулавски озвучил, как давно принятое решение:

— Начнем с юго-запада. Объедем фермы, заглянем к соседям, поинтересуемся, как у них дела, а потом против часовой стрелки…

Улучив момент, Гюнтер спросил:

— А нам что делать? Я имею в виду — как двигаться? Впереди, позади?

Джо посмотрел на него с интересом:

— Х-м-м… Дед тебе рассказывал о порядке движения воинских колонн?

— Ну, так… Немного. Кое-что я помню: авангард, арьергард, основная колонна. Походная головная колонна, передовые разъезды…

— Ну, в передовой разъезд я вас никак не пущу, — усмехнулся Пулавски, — Мы все же не армия, и здесь у нас не вражеская территория. Люди знают патрульных в лицо, а увидев вас, незнакомых, могут и всполошиться. Чужие, вооруженные… Нет! Впереди поедут…

Десятник нахмурился и вполголоса выругался:

— И этих двоих — тоже вперед не пошлешь: либо опять что-нибудь набедокурят, либо — уже ранее набедокурили и их могут принять очень даже горячо. По старой памяти. Эй, Джек! Литл Джек! Я к тебе обращаюсь: давай с Айвеном вперед.

«М-да… На кой хрен тогда в десятке вообще этих двое мудаков? На хер бы их послал и не задумывался больше, натворят они что-нибудь или не натворят?».

Но через несколько дней все тот же Сэм объяснил Гюнтеру на привале вполголоса:

— Нет, Кид, ты не совсем прав. Марк с Шарлем, конечно, те еще субчики, но что у них не отнять — смелые до безрассудства. Точнее, Марк — смелый до безрассудства, а Шарль все-таки с головой дружит. В драку оба лезут — не раздумывая. Да и стрелки не из последних. Года четыре назад нас прижали в одном распадке… Случайно получилось. Мы когда некоторые участки объезжаем… Ну, из тех, где можно встретить этих «подземных железнодорожников» с беглыми неграми. Обычно мы делимся на две части: одни едут одной тропой, а другие — ну, вроде как в обход. Вот так мы и наткнулись на большой караван: негров было двенадцать человек, да «проводников» четверо. Обычно такого не бывает, много это для них. А здесь… В общем, мы в распадок заехали с одной стороны, а они сюда же — с другой. И до последнего момента друг друга не видели, представь! Там еще речушка небольшая шумит… Нос к носу, в общем. Ну и сразу — пальба! Эти ребята, проводники, которые, они парни куда как резкие, им на каторгу никак не хочется. Товарища нашего сразу пулей в колено, ну, вы про него слышали, Кроу, еще за столом Джо о нем говорил. Валентайна убитой лошадью придавило, никак ногу не вытащить. В общем, чуть не Ватерлоо получилось. Меня тоже там в плечо зацепило…

Сэм затянулся табачком из трубки, с удовольствием выпустил дым.

— А тут эти двое — как чертики из шкатулки… Видел, быть может, такие дурацкие шкатулки — на кнопку нажимаешь и выскакивает страшная образина. Вот… То есть, Марк с Карлом. И ну палить в этих мерзавцев. Да не останавливаются, так и бегут на них, прямо вот в полный рост!

— И чем закончилось?

— Ну… Закончилось все не очень хорошо. Четверых этих, белых, мы укокошили. Точнее, троих, а четвертый чуть позднее сам богу душу отдал — сильно он пораненный был. Еще в суматохе пятерых негров подстрелили. Да уж… Вот такой случай был. Большой тогда шум был! Нас еще чуть не полгода в суд, в Ричмонд, таскали. Все проверяли — вправе ли мы были стрелять или нет. Сюда даже федеральный маршал приезжал, а это «птица» в наших краях совсем уж редкая.

— Я так понимаю, что для вас все закончилось благополучно?

— Ну, да… Только вознаграждения за негров мы не получили, их сразу из Кристиансбурга куда-то увезли.

— И часто такое случается? — Гюнтер почесал башку, очень уж под шляпой она потела.

— Такое? Нет, нечасто. Обычно проводники больше трех, четырех негров… Ну, максимум — пять! Не ведут, да. А еще чаще: один проводник и три черномазых. Увидишь их, а они сразу врассыпную. Попробуй их еще поймай, в лесу-то!

Гюнтер обратил внимание, что они совсем не останавливались в богатых поместьях плантаторов, не останавливались и на совсем нищих фермах. Местами их отдыха становились этакие «середнячки». Почему так получается, он и спросил в следующий раз Сэма. Тот хмыкнул, посмотрел на Кида и с ухмылкой ответил:

— Плантаторы не любят, когда мы к ним заезжаем. Они платят свои триста долларов в год и считают, что сделали и так слишком много для патруля и порядка в округе. Так повелось уже давным-давно. К беднякам заезжать? А что у них взять? Они и сами живут впроголодь. И пусть компенсация обязательно будет, но… Овса у них толком нет, а тот, что есть мелкий и грязный, своего коня кормить таким — себе хуже делать. Пожрать у них — тоже ничего хорошего. Получается, уже сами патрульные к таким заезжать не любят.

— Мой папаша не отказал бы в крове патрулю! — заявил Пауль.

Сэм усмехнулся:

— Это ты так думаешь, или папаша сам тебе так и сказал? Это, Пауль, не приятеля своего на ночлег пригласить. Здесь десять голодных, грязных и вонючих мужиков к тебе в дом запрутся. И коней столько же! Как ни крути, а изрядный переполох и расходы немаленькие. Да даже не в расходах дело: неудобство! Неудобство, шум и грязь — вот что не нравится богатым гражданам.

Пауль задумался и промолчал.

— Но и я не помню, чтобы патрульные приезжали на ферму моего деда, — влез, в свою очередь, Гюнтер.

— Х-м-м… А ферма твоего деда не очень-то удобно расположена, Кид. Она как бы на конце всех патрульных маршрутов. С какой стороны ни начинай круг, все одно в ваши места в самом конце заглядывают. А если патруль к концу идет, зачем же ночевать невесть где, если можно чуть поторопиться и закончить его уже в Кристиансбурге? Так что на вашу ферму мы только проездом заглядываем.

— Но ведь у нас там леса, горы. Пещер, опять же, много. Беглым есть где спрятаться! — вслух раздумывал Кид.

Опытный «толстячок» рассмеялся:

— В тех пещерах не очень-то спрячешься: сыро там, как правило. Сыро и зябко, проще уж в лесу переночевать. А того пуще — научены уже и проводники, и беглые, что не стоит туда к вам соваться. Ты же знаешь Йону, индейца-чероки, не так ли? Ну, так вот… Этот Йона и наш Брюс — знакомцы давние, вроде бы еще по Канзасу. Где-то они там… То ли воевали вместе, то ли еще какие дела делали — Брюс о том не рассказывает. Только Йона тот либо сам этих беглых повяжет и сдаст, а если сил не хватит, то Брюсу даст знать. Этот индеец не раз уже негров в Кристиансбург приводил. А уж скольких он в тех горах оставил? Кто же знает?

«Ой, как тут все непросто, оказывается! Ой, как непросто!».

Гюнтер понимал, что слишком уж недолгое время он прожил здесь, чтобы разбираться во всем, но, были, были сомнения в том, что его родные, проживая здесь уже не первое десятилетие, знали обо всех процессах, которые… Вот тут, прямо рядом, только руку протяни!

«А зачем им об этом знать? «Многие знания — многие печали!». Нет, ну дед-то, положим, скорее всего, о чем-то и знает, ведь он явно не хотел, чтобы я шел в патруль. А прочие? А на что оно им? «Что он Гекубе, что ему Гекуба?».

Гюнтер внимательно присматривался, как работает патруль, как ведет себя Пулавски. Они объезжали маленькие фермы, и десятник непременно беседовал с хозяином. Пусть и недолго: пять-десять минут, но — обязательно! На фермах побольше они могли устроить привал, напоить лошадей, передохнуть в теньке, чтобы не маяться под палящим солнцем. На таких они и ночевали несколько раз. Как правило, чтобы не стеснять хозяев, они устраивались в каком-нибудь сарае, вроде сенника, пустого по летнему времени.

Заглянули они и в соседний округ, где проехали до более или менее большого населенного пункта, не города, нет, но что-то вроде российского села, где Джо обстоятельно побеседовал с кем-то вроде старосты. Расспросил про местные новости, рассказал о том, что знал сам о жизни округа Монтгомери.

А вот заезд в следующий населенный пункт соседнего округа позабавил Гюнтера. Еще на подъезде, Пулавски приказал Марку и Шарлю остаться на окраине и к домам не соваться вовсе.

— Вон в той рощице, у родника нас обождите! — и парни подчинились беспрекословно.

— А чего это… — спросил он у Сэма.

Тот снял котелок, тщательно обтер голову платком, а потом, рассмеявшись, рассказал:

— А отметились они здесь! Набедокурили, значит.

— А что именно? Гуся у старухи украли? — устало спросил Киршбаум.

— Да если бы! Здесь постоялый двор есть. Небольшой, но и не маленький. Тут даже дилижансы порой на ночлег останавливаются. Вот Марк и отметился здесь, что твой хорек: покрыл дочку хозяина постоялого двора. А она, между прочим, хоть и молодая еще, но уже замужняя дама, детей имеет. Да ладно бы так, но ведь не смог сделать это втихушку! То ли застукали их, то ли еще что… Мы-то ночевали вон там, на холме, в дубраве. А поутру к нам подваливают местные толпой, да с палками и прочим дрекольем. А Джо — ни сном, ни духом, что, значит, Марк уже и здесь отметился. Пока суть да дело, глядь — а ни Марка рядом, ни этого пройдохи Карла. Утекли, как только толпу заметили! Он там, на месте преступления, то есть, и фонарь супругу поруганной дамы успел поставить.

— Так это они что — бросили вас, выходит? — удивился Кид.

— Ну как — бросили? Там же изначально было понятно, что ничего серьезного не будет: поорут местные, может, мзду, какую стребуют, да успокоятся. Так, оно и вышло, Пулавски с людьми всегда умел ладить. Да ведь и знали нас здесь и до этого случая! Но вот так… В общем, местные сказали, что если увидят этих двоих, то палками им ребра пересчитают. Вот Джо и предупреждает конфликт.

— А с женщиной-то этой — что? — «А ну как линчуют? Откуда я знаю местные порядки?».

— А я знаю? Да вроде бы и ничего. Иначе бы слушок какой прошел. Да задал ей муж трепку, скорее всего, и все. Ну, может, плетью высек? Дело-то житейское…

— Муж — дурак! — пробурчал Гюнтер.

— Почему? — не поняв его, почти в один голос переспросили Сэм с Паулем.

— Ну как — почему? И так-то стыд, что жена ему рога наставила, так он еще и шум поднял, ославил и себя, и ее перед всей округой. Как есть — дурак! Драл бы ее как положено, небось не легла бы под первого встречного.

— Э, нет, парень! — не согласился с ним толстяк, — Бабы, они существа непредсказуемые. Порой такого отчебучат, что — хоть стой, хоть падай! Можно ее драть с утра до вечера, а она все одно хвостом вильнет.

Их с Паулем, как «молодых, необученных» прикрепили на вечное дежурство при кухне. То есть, постоянная и своевременная помощь повару Сэму. Это никак не снимало с них обязанности участвовать в патрулировании, но вернулся в лагерь: изволь натаскать и нарубить хвороста, натаскать воды, помочь, в чем скажут. Вот лошадей каждый обихаживал сам! Здесь никакой «дедовщины» и в помине не было. Но Гюнтеру это было не в тягость, в отличие от Пауля. Киршбаум все же был больше разбалованным младшим сыном. Надо отдать должное, приятель не манкировал обязанностями, не устраивал скандалов, не жаловался на жизнь. Только наедине шипел, поглядывая на Марка и француза:

— Точно говорю — раньше именно они всем этим и занимались! А сейчас, видишь ли, более молодые в десятке появились.

Кид смеялся:

— Но это так и есть, Пауль! В жизни, дружище, всегда более опытные «катаются» на загривке менее опытных. Здесь не шипеть надо, а опыта набираться.

Везде и всюду, если только возникала такая возможность, он старался помыться. В ручье ли, в речушке или просто набрав воды в котелок из родника. Товарищи поглядывали, но особо не удивлялись: оказалось, что француз тоже — тот еще енот-полоскун!

— А чего ты так тщательно свои причиндалы намываешь, Кид? Или к девке какой собрался? — с усмешкой спросил Киршбаум, — Так здесь ближайшие девки в милях пяти, а то и семи, не меньше.

— Дурень ты, Пауль… По такой жаре заиметь опрелости — как делать нечего! И вот только мне не хватало боком в седле ездить.

С того разговора и приятель — нет-нет, да плескался в воде очередного ручья. Еще одним эпизодом выделился Гюнтер, сам того не желая. По обыкновению, вымыв руки перед тем, как садиться за импровизированный стол, он услышал полувопрос-полуиздевку от все того же Марка:

— А ты, Майер, не часто ли ручки моешь? Или как благородная дама еще и кремом их смажешь?

Привыкнув уже к постоянным подколкам и подначкам «белобрысой скотины», как его как-то в сердцах окрестил Пауль, он неожиданно и для самого себя, ляпнул:

— Я не хочу жрать дерьмо, Марк.

Вскинулся Сэм, воспринявший на свой счет это высказывание.

— Нет, Сэм, ты не так понял! Я вовсе ничего не имею против твоей стряпни, вполне себе вкусная похлебка. Просто на руках у любого из нас может оказаться чужое дерьмо. Случайно, мы того и не заметим! А тянуть это дерьмо в рот… С хлебом, к примеру, мне вовсе не нравится.

Патрульные затихли и с непониманием уставились на парня. Джо, сердито насупившись, предложил:

— Ты, Кид, выражайся яснее. Что-то я не пойму: что это за дерьмо и откуда оно возьмется на наших руках?

— Все просто, джентльмены, все очень просто. Вот, к примеру, один из нас сходил в кусты, по известной надобности. Его товарищ, не зная о том, пошел за хворостом и вляпался по невнимательности в это самое. Бывает, не так ли? Ну, обтер он это самое о траву, поругался немного. А потом вдруг решил перевязать портянку, и сапоги снимал как? Да руками же! И вот уже это дерьмо у него на руках. Хорошо, если заметил и вымыл руки, а если нет? Его, конечно, там оставалось крайне мало, дерьма того, но оно же — есть? Вот так, с хлебом, или куском мяса и съел! И надо сказать, что такие случаи очень нередки. Именно от них случаются эпидемии дизентерии и прочей холеры, да и просто — обыкновенный понос.

— Что ты мелешь, парень? — взревел Литл Джек, — Как мне теперь есть? Ерунду говоришь какую-то, только аппетит портишь!

Пулавски задумчиво потер щетину:

— А может, и не ерунду, Джек? Вот это самое… В армии ты не служил, но я-то знаю… Ведь там, где много людей, и серут они где попало — там часто и случается то, о чем говорил Гюнтер. И заразы разные, и прочие лихоманки.

— Джек… Джеки! Ты только не ори, а скажи спокойно: а чего это у тебя на подошве, а? И вроде как попахивает оно… — указал пальцем Айвен, сморщившись.

— Да твою-то! — все же взревел верзила, уставился на подошву своего гигантского ботинка, — Француз, сволочь! Ты куда гадить недавно ходил, а?

После этого здоровяк плюнул в сторону и ушел к ручью. Вернувшись через некоторое время, на протяжении которого все молчали, но внимательно разглядывали свои руки и обувь, он уселся за стол. Но есть не стал, а вытянув перед собой свои «лопаты», присмотрелся и буркнул:

— Эта… Гюнтер! Дай мне мыло и полотенце. У меня своего нет… — и снова ушел к ручью.

Обед в тот раз был испорчен, но уже к вечеру, когда все успокоились, Джо негромко спросил у Кида:

— А как ты считаешь, что нужно сделать, чтобы такого не было вовсе?

Гюнтер подумал, вздохнул и ответил:

— Мне дед как-то рассказывал, что у них в разных частях было по-разному. Вот в его полку доктор был — зверь настоящий, мучил людей чем-то, что только в голову взбредет. И сортиры заставлял в каждом лагере организовывать, и воду пить только кипяченую, и во фляжки ее же наливать, и руки мыть — тоже заставлял. И вот что интересно… Дед говорил, что в их полку крайне мало было заболевших. Да и то — болячки эти, скорее всего, со стороны принесли. А в других-то частях болели часто и помногу!

— И что же нам теперь… Сортир каждый вечер ладить? — задумался Пулавски.

— Ну зачем же сортир? Можно просто яму выкопать, чтобы все гадили только туда, а не срали по всей округе. Потом поутру перед отъездом — закопать ее, дерном прикрыв, чтобы следов не оставить. Воду можно тоже не кипятить, если из хорошего родника ее набирать. А вот руки мыть — все-таки нужно! И утром, и перед едой… Да и вечером — тоже неплохо бы.

И у них с Паулем добавилась еще одна обязанность. А как иначе? Инициатива, она того — любит иметь самого инициатора!

Местность была все же разной: то поля, засеянные разными культурами, то сады, то фермы и плантации табака, а то и лес и предгорья. Когда интересно… Ну, пусть будет — разнообразно и красиво, а когда — откровенно скучно. Вот в очередной такой скучный раз Гюнтер и вспомнил про свою губную гармошку. Вытащил, продул и…

«Как там было-то? Так-так-так…

Нет, он не собирался петь, и уж тем более — на русском языке. Он просто пытался подобрать мелодию.

— И чего ты так заунывно вытягиваешь? — сморщился Шарль, — Как кота за хвост тянешь.

— Да вот… Что-то в голову пришло, пытаюсь подобрать… — пожал плечами парень.

— Что тебе пришло в голову, Кид? Что вообще может прийти тебе в голову, если только не как подглядеть за купающейся соседкой? — фыркнул Марк.

— Это дело тоже неплохое… — начал было Гюнтер, но его перебил Пауль, возмутившийся за друга:

— Если хочешь знать, Диллингс, Гюнтер уже сочинил несколько песен!

— Да ты что? — насмешливо протянул Марк, — Надеюсь, не новые церковные псалмы?

Киршбаум вытаращив глаза, собрался ответить какой-нибудь резкостью, но Гюнтер остановил его:

— Не стоит, дружище! Пусть его. На Востоке арабы говорят: «Собака лает, караван идет!».

Теперь настала пора блондину возмутиться:

— Ты кого собакой назвал, сопляк?!

— Это — иносказание, Марк, если ты не понимаешь. Иносказание! — подал голос с облучка фургона Сэм, — Оно означает: говори что хочешь, мне — все равно!

— А что, правда ли, Гюнтер, что ты сочинил какие-то песни? — влез своим басом Литл Джек, — Может, споешь, а то здесь до самого вечера будут тянуться эти поля и сады.

Как Гюнтер не хотел, но приятель весело ткнул его вбок:

— Запевай, Кидди!

Гюнтер вздохнул, плюнул в пыль под копытами коня и начал:

И приятель с энтузиазмом подхватил. И пусть не все поняли смысла песни, но мотив понравился всем. Только Шарль опять скорчил морду и прошипел:

— Опять эти дурацкие бошевские песни!

Гюнтеру и Паулю пришлось еще трижды петь этот марш. В конце концов, не только Пулавски подпевал им, но даже и Джек, и Айвен. Потом они спели «КарлМарксШтадт», и снова исполнили его на бис. Но в конце концов Кид петь дальше отказался наотрез, сославшись на заболевшее горло.

Джо пробормотал задумчиво:

— Никогда прежде не бывал рядом с тем, кто сочиняет песни. Всегда их сочинял кто-то, кто находился где-то далеко-далеко. Как будто и вовсе в каком-то небытии или другом мире. Где я и где поэты? А здесь — смотри-ка ты… Молодой парнишка в моем десятке сочиняет песни. Запомните, джентльмены! Возможно, вы когда-нибудь еще будете хвастаться тем, что были в одном десятке с автором известных песен.

Чем донельзя и смутил Гюнтера.

— Ты не морщись, парень… Всякое бывает, но, если у тебя вдруг стало получаться что-то достойное — зачем же стесняться этого? Пробуй дальше…

Дни шли за днями, но ничего особого не происходило. Дорога, дорога, ночевки в лесу или на околице маленьких деревень, или в сарае очередной фермы. Лица новых людей уже примелькались, поднадоели, и новизна исчезла. И Гюнтер уже не пытался с интересом вслушиваться в разговор десятника с очередным фермером.

«Ничего нового. Все то же самое. У кого свиноматка опоросилась, у кого кобыла принесла сразу двух жеребят. Кто-то, ранее неизвестный мне, умер, а у кого-то жена родила ребенка. Все то же самое! И даже замечательные виды долины уже осточертели до изжоги. И сама Шенандоа, которую месяц назад так хотел увидеть, ничего нового не принесла. Ну, река! Ну, небольшая совсем. Переплыть, если не на стремнине, а на равнине — плевое дело!».

— Да… Не всегда, стало быть, это правило срабатывает! — как-то вечером после ужина пробормотал Сэм.

— Какое правило? — переспросил Пауль.

— Да, Джо говорил, что новичкам везет. И все решили, что в этот-то раз улов у нас точно будет. Но вот еще пять дней, и мы выйдем в окрестности вашей, Гюнтер, фермы. А значит, и рейду — конец. Проверили вроде бы все скрытые и тайные места и — пшик! Пусто. То есть, денежек нам с вами в этот раз не светит. Жаль… У всех у нас есть куда потратить эти доллары.

С самого первого дня, как только десяток собрался на ферме Пулавски, «двое из ларца» не упускали случая, чтобы не подколоть Гюнтера по поводу его сабли. Как только не изощрялись «блондин» с «французом», но Кид был сдержан и на «подкусывания» не велся. Эти двое балбесов старались все же палки не перегибать и занимались «саркастическими изысками» в те моменты, когда этого не мог слышать десятник.

Гюнтер завел себе правило: независимо от места их ночевки вставать на час-полтора пораньше и уделять это время занятиям с холодным оружием. А потом и вовсе выпросил у Джо крайнюю «вахту», то есть время дежурства непосредственно перед пробуждением десятка. Это нельзя было назвать постовой службой и уж всяко патрульные не «тащили фишку» часового. Здесь было более бытово: к моменту подъема натаскать воды, раздуть угли костра и подкормить его хворостом, а потом и разбудить Сэма, чтобы тот приготовил завтрак на всех. Но и поглядывания по сторонам во время ночного бдения никто не отменял.

Так и повелось: в предрассветном сумраке на биваке патрульных всегда можно было разглядеть смутный силуэт парня, который, отойдя чуть в сторону, сначала разминался, а потом отрабатывал связки. Переходы, удары, выпады и различные формы защиты.

Через несколько дней по просьбе Пулавски, после ужина Гюнтер продемонстрировал свое владение саблей. Опять же — на лозе, в пешем порядке и работе верхом. Патрульные прониклись, признали это изрядным, но в пользе сего все-таки усомнились:

— Не пойму я, Кид, на кой хрен тебе все это нужно? — пожал плечами Литл Джек, — Пока ты со своей саблей до меня доскачешь, я тебя уж точно ссажу с коня из дробовика.

Гюнтер не возражал, только уточнил:

— А если вдруг ты не попадешь, и дробовик будет разряжен, что ты будешь делать? У меня-то сабля.

Здоровяк фыркнул:

— У меня еще «Патерсон» на этот случай есть! Шесть камор в «бочонке», и все непустые.

— Джек! Все так, но… На твой дробовик у меня есть и свой дробовик. На твой «Патерсон» у меня есть два «Ремингтона». Но что делать, если все уже разряжено?

— Это как так-то? — удивился простоватый верзила, — То есть, ты хочешь сказать, что мы… И ты, и я разрядим друг в друга сначала дробовики, потом револьверы, но ни разу не попадем? Что за бред? Промахнуться можно, здесь дело случая. Но — раз промахнуться, другой раз промахнуться, но не семь же раз подряд палить мимо?! Нет, Кид, такого не бывает. Непременно кто-то в кого-то да попадет!

— Я сейчас про другое… А если не ты и я, вдвоем, а множество людей, противников, которые сошлись в конной свалке. Дробовик — в одного, револьвер — в другого, третьего… А потом что? Кусаться, царапаться или на кулачках сойтись? Так верхом на кулачках как-то… Неловко выйдет.

Литл начал сердиться:

— В таком случае… В таком случае я перехвачу дробовик за ствол и буду отбиваться прикладом! Да и где ты смог увидеть такие свалки, чтобы толпа народа билась с такой же толпой? Ерунда какая-то…

— Ну, мой дед в такой ерунде, как ты говоришь, участвовал больше десяти лет, — усмехнулся Гюнтер.

— Ай, это все там, в Европе! У нас такого быть не может. С кем так биться, с индейцами, что ли? Так они так не воюют, все норовят из засад и из кустов действовать.

— Ну-у-у… Сейчас не воюют. Но кто знает, что будет через три года или пять лет? Может, и у нас такое начнется…

— Прикладом ты, Джеки, махнешь один только раз, — вмешался Айвен, — Второго раза не будет. Просто ты сразу сломаешь дробовик и все. Но в чем я сомневаюсь, так это в том, что у нас такое может начаться. Здесь я на стороне Джека, Гюнтер.

В общем, коллективное решение было таким: придурь это, а не нужное дело, но если юному Майеру хочется так время убивать — пусть, дело его. Мало ли кто и как с ума сходит? Гюнтера это полностью устроило:

— Считайте, что это у меня своего рода гимнастика для развития мышц и тела.

Вот и в очередное погожее и росистое утро, Гюнтер упражнялся с саблей. Сэма он уже разбудил, костер горел, вода была принесена загодя. Краем глаза он заметил, как проснувшись, потянулся Марк. Рядом «Француз», позевывая и почесывая голову, закручивал первую за день самокрутку.

— Этот опять со своей железякой пляшет… — пробормотал «блондин», — Вот не лень же человеку…

— Х-м-м… А ты знаешь, у него даже красиво получается, — признал Шарль, — Это ты, приятель, правильно сказал — как будто танцует он.

— Не… Я предпочитаю танцевать с какой-нибудь девкой или дамочкой помоложе, — вздохнул Диллингс, — А так… У-у-а-а-ф-ф… Что-то я не выспался сегодня! А так как этот Майер… Пустое это дело. Пустое, а потому — глупое!

Неожиданно для всех десятник, посоветовавшись с Брюсом «Данди», решил сделать крюк в маршруте и заглянуть подальше в горы.

— Это Брюс решил с индейцем переговорить, может, тот видел кого, — пояснил Сэм.

Фургон и толстяка оставили в удобной, с хорошим подъездом по дороге, долинке, а остальные двинули повыше. Эти места Гюнтер уже знал, не раз забирался сюда с братом или Паулем, когда охотились в этих краях. И чем ближе он был к родной ферме, тем больше хотел, чтобы этот рейд поскорее закончился: и тело почему-то начало почесываться активнее, говоря, что по-настоящему, в мыльне, он не мылся уже давненько. Да и одежду нужно было бы почистить, постирать, а то и подштопать кое-где: в лесу и в горах она быстро в негодность приходит. Опять же, хоть стряпня Сэма была вполне пригодной на вкус, но нормальной еды, приготовленной на плите, да еще и бабкой Греттой, умелой поварихой, несмотря на все ее «закидоны», захотелось вдруг очень сильно. Кровать, опять же, нормальная кровать, а не войлок, брошенный на землю. Ну и его подружки: Кейтрин и Гленна.

«Вот с Гленной надо бы повторить, закрепить, так скажем, достигнутый результат!».

Индейца он видел мельком, когда тот разговаривал неподалеку с «Данди». Гюнтер подъезжать не стал, лишь кивнул и получил в ответ такой же кивок. А потом…

— Йона сказал, что видел три дня назад следы неподалеку. Пять или шесть человек ушли на Север, — рассказывал негромко следопыт десятнику.

— А чего сам не перехватил? — усомнился Джо.

— Х-м-м… Пять или шесть человек, а он — один. К тому же, как сказал «Медведь», двое из них, судя по следам, люди опытные. В горах и по лесу ходить умеют, да и наверняка вооруженные. Рисковать он не стал.

Последующее назвать гонкой все же было нельзя. Никто никуда галопом не гнал, в горах это вообще чревато, а преследуя вооруженных людей — тем более. Джо отправил «француза» в долину, где оставили фургон, с наказом Сэму следовать к Пинчер-Хиллу.

«Это… Это миль тридцать севернее, насколько помню. Х-м-м… Но это же уже не наш округ?!».

Однако принятое решение никто не оспаривал, вопросов не задавал, и вообще патрульные действовали как будто, так и надо.

«Наверное, это обычная практика: чуток забираться на земли соседей!».

Не галопом, но дальше следовали ощутимо быстрее, нигде не задерживаясь. Даже стоянки для отдыха лошадей сделали куда короче: полчаса, чтобы напоить животных, справить нужду самим и снова вперед. Люди перешли на сухой паек: предусмотрительный Пулавски снабдил всех вяленым, жестким как подошва, мясом, сухими лепешками, немногим мягче того мяса, а вода здесь была в каждом ручье.

Улучив момент, Гюнтер, сопровождаемый Паулем, которого тоже охватило нетерпение и даже азарт, подъехал к Айвену и негромко спросил: на что рассчитывает десятник?

— Здесь мы их вряд ли найдем, слишком уж много троп и удобных долин, по которым можно уйти в любую сторону. По следам? Х-м-м… Можно, но займет много времени: следы же не везде отчетливо видны. Камни, осыпи разные, сухая земля с уже изрядно подсохшей травой. Брюс, конечно, найдет след и потом, но сколько времени уйдет на поиск того следа? А там, у Пинчер-Хилла, у них будет только три возможных пути на Север. И все эти пути расположены неподалеку друг от друга. То есть, начало этих путей — практически в одном месте. Проверить, выяснить, по какому они пошли, а там уже искать возможность догнать, обойти и встретить в засаде. Там такие возможности есть, и мы их знаем.

Неспешная прежде езда шагом сменилась рысью, на ровных участках переходя на весьма бодрый рэк. Пару раз даже в галоп шли, но Пулавски этим не увлекался: все же тропы и узкие дороги каменисты и угробить коней, а также угробиться самому… Как два пальца об асфальт!

У Пинчер-Хилла, то ли крохотной деревушки, то ли вообще — хутора, по определению Плехова, они встретили и Сэма. Потом отъехали чуть дальше в горы и остановились на ночлег. Однако «Данди», поужинав, не стал, в отличие от остальных укладываться на отдых, а пешком ушел в горы.

— А чего он в ночь-то подался? Что сейчас можно найти? — удивился Пауль, обращаясь к толстячку.

Тот хмыкнул, доставая изо рта трубку:

— Вообще-то, еще не темно. А в сумерках наш Брюс ориентируется не хуже, чем другой человек ясным днем. Да и ночью… У него свои способы находить то, что ему нужно в данный момент. А нет… Так с утра пораньше двинет дальше.

Ранним утром, как обычно, Гюнтер занимался с саблей. Занимался, но нет-нет да поглядывал по сторонам более внимательно, чем обычно. Потому, услышав тихий свист, не подскочил испуганно, а, отложив клинок на землю, взялся за рукоять револьвера и присел на колено. «Данди» появился из туманной дымки, как привидение, кивнул Киду, проходя мимо.

«Индеец, мать твою! И по морде не понять — нашел он что-то или проспал всю ночь где-нибудь под кустом!».

Разбудив десятника, переговорив с ним пару минут, Брюс подсел к костру и налил себе кружку кофе.

— Так, джентльмены. У нас хорошие известия: Брюс нашел их. Милях в трех отсюда. Потому… Быстро пьем кофе и собираемся. Потом Рокери, Джек, Марк и Карл — вы выдвигаетесь по тропе, что идет левее, и быстрым маршем направляетесь к тому ручью, где водопад и озерцо. Рокери! Ты старший, на месте определишься, коней отгонишь в сторонку… Ну и сядете там у тропы. Я, Брюс, и молодые идем с этой стороны. Постараемся подобраться поближе. Если получится, возьмем их тихо, без шума. А нет, так погоним их на вас. Смотрите, нас не подстрелите! Все, джентльмены, и пошустрее — времени мало. Они хоть и не знают о нас, и особо не торопятся, но… Все же не наша уже земля, нам бы дело сделать и уйти в свой округ!

Гюнтер не был настолько опытен, чтобы точно сказать, сколько они проехали верхом. Вверх-вниз, вверх-вниз… Подъем сменялся спуском, тропа то превращалась в узкую тропинку, то расширялась до ширины обычной дороги. Низины, поросшие кустарником, лиственный лес, местами переходящий в заросли невысоких елей. Наконец, Брюс остановился, спешился и, осмотревшись, нырнул в кусты справа от тропы.

Азарт у парней несколько спал, и Пауль негромко спросил у Пулавски:

— Закурить можно?

Десятник, о чем-то задумавшийся, покачал головой:

— Не стоит сейчас этого делать. Мы не знаем, как они далеко. А может среди них есть кто-то, у кого нюх как у собаки. Не надо раньше времени давать о себе знать.

Наконец «Данди» вернулся, также неожиданно вынырнув из кустов немного дальше от места стоянки.

— Они ушли. Ушли совсем недавно, можно сказать: вот только что. Что будем делать? Поедем верхами или будем догонять ногами?

Джо раздумывал недолго:

— Ногами? А если они уже отошли на милю-другую? Коней здесь оставим, а если срочно понадобятся? Нет, двинемся верхом. Брюс, ты впереди ярдов на пятьдесят. Дашь знать, если что заметишь. А вы молодцы… Значит, Брюс впереди. Потом Пауль, дальше — Кид. Я замыкаю! Не торопитесь, держите дистанцию до Брюса.

По примеру Пулавски, Гюнтер вытащил «Шарпса» из седельной кобуры, проверил картридж, капсюль, осторожно спустил курок, сняв его со взвода, чтобы случайно не бахнуть выстрелом, оповестив о себе всю округу. Положил карабин поперек седла, придерживая его рукой.

Таким макаром, не быстро, но и не останавливаясь, они проехали еще примерно две мили. И только выехали на довольно широкую и длинную поляну, как впереди неожиданно забахали выстрелы. Стреляли из револьверов, насколько смог определить Кид.

— Стоять! — рявкнул Пулавски, пресекая порыв Пауля пришпорить коня и рвануть вперед, — Не надо торопиться. Не надо… Ни к чему лезть под пули. Сначала разберемся, что там происходит, дадим знать о себе нашим. А то от своих же пуля и прилетит. Брюс!

Но «Данди» и без напоминаний уже скользнул вперед, оставив коня на поляне.

Бах! — снова ударил выстрел и уже куда ближе. Послышались крики. На поляну выскочил на коне Марк и, зло оскалившись, крикнул:

— Они подстрелили Джека! Шарль одного свалил. Негры разбежались вон в ту сторону! — «блондин» махнул рукой, — А еще один белый побежал туда, по руслу ручья!

— Пауль — с Марком! Ищите и ловите рабов. Без нужды не стреляйте. Быстрее, факен шит! Быстрее же! Разбегутся — собирай их потом по горам до самого Рождества.

Так как десятник Гюнтеру никаких распоряжений не отдал, тот остался на тропе, вглядываясь в окружающие кусты. Только чуть отъехал в сторону, чтобы не маячить на открытом месте. Из кустов вывалился Брюс, осмотрел поляну, усмехнулся Киду и кинул Пулавски:

— Этот, бойкий который… По руслу ручья вверх побежал. Надо добирать, Джо. Надо добирать.

Десятник как будто только сейчас заметил Гюнтера:

— А ты что же за Марком…

— Ты сам сказал, Джо: «Пауль! За Марком!». Про меня ничего не говорил…

— Эх, ладно! С нами пойдешь. Только аккуратно, видишь же — один из проводников резким оказался. Поперек нас и вперед не лезь. Веди, Брюс!

Они еще с полчаса карабкались все выше и выше: от тропы местность довольно резко начала подниматься. Текущий здесь ручеек то совсем скрывался в россыпи камней, то бежал мелкими прядками поверх.

— Добирать нужно его, как зверя раненого добирают, — негромко пояснил Джо Гюнтеру, — Он сейчас злой, а может, и напуганный. Опасный… Таких дел может натворить, что мы потом не отмоемся!

Еще минут через десять «Данди» усмехнулся и шепотом сказал:

— А я знаю это место. Дурак он, проводник этот. Здесь, чем выше, тем меньше возможностей уйти вправо или влево. Ущелье получается. Невысокое, но в сторону уже не уйдешь. А еще выше — вообще тупик будет! Так что спешить некуда, но вперед и по сторонам смотрим внимательно: если сообразит, куда попал, может залечь где-нибудь и уже мы дичью станем.

«Похоже, он это для меня больше говорит. Десятник и так все понимает!».

Осторожно, шагом, осматривая все впереди себя, они двинулись дальше.

«Да где же этот мудак? Вон, впереди уже, похоже, и тупик тот виден!».

Как не мнил себя Плехов опытным уже бойцом…

«Ну как же! На Кавказе повоевать успел. В предыдущем сне!».

Но лишь то, что десятник резко дернул его за рукав рубахи, повалив набок, спасло парня от пули. Джо и Брюс попадали между камней и расползлись в стороны.

«С-с-с-у-ка! Больно-то как! Боком о камни долбанулся, да еще и локтем… А-с-с… Скотина какая! Ведь совсем близко подпустил нас, гад. Сколько здесь будет? Метров десять или чуть больше?».

Гюнтер пошевелил рукой, прошипел от «очучений», но рука работала, значит, ни переломов, ни вывихов нет. А ушиб? А-а-а… До свадьбы заживет! Неожиданно для самого себя, Кид заорал:

— Эй, придурок! Ты долго стрелять собираешься? Или тебе так охота на виселице поболтаться? Бросай оружие. Пойдешь на каторгу, помашешь кайлом лет пять, зато жив останешься. А так — сдохнешь здесь, мы тебя даже вниз не понесем. Много чести хоронить тебя на кладбище! Здесь койоты твою гнилую требуху растащат!

Неожиданно для Кида, почти в ухо раздался шепот:

— Молодец, парень. Давай, отвлекай его! Поори еще, а я правее обойду! — и Брюс, весело подмигнув Гюнтеру, змеей ввинтился меж камней.

— Эй, янки сраный! Ты меня слышишь? Или обосрался и теперь пытаешь дерьмо из штанов вытряхнуть? Ну так как?! Что ты выбрал: пулю, «деревянную вдову» или все-таки решишь еще пожить? Чего молчишь?

Мерно забахали выстрелы: как метроном, через равные промежутки, как будто дядька Рудольф гвозди забивал. Точно, четко, одним ударом: бах! бах! бах!

— Кид! Мы его прижали, теперь не высунется. Обходи его слева, только башку не поднимай: собака еще огрызается!

Гюнтер осмотрелся и аккуратно пополз: как было сказано — влево! Прополз по ощущениям, ибо головы старался не поднимать, метров десять. Осторожно, наклонив голову набок, приоткрыл правый глаз…

«Ага! Вон там между двух камней — отличнейшее место!».

Следом мелькнула здравая мысль:

«А на кой хрен я тащу карабин? Здесь дистанция — самая пистолетная!».

Отложил карабин в сторону, потянулся и достал револьвер. Медленно, чтобы щелчок не так был слышен, взвел курок, и, положив указательный палец на рамку револьвера, еще более осторожно пополз дальше.

«Фух! Прополз пять метров, а сил положил, как будто пять «кэмэ» пробежал!».

Осторожно высунулся между камней и посмотрел вперед.

«Бля… Я понимаю, где он лежит, но мне его ни хрена не видно. И что? Придется рисковать!».

Осторожно, по сантиметру, привстал на одно колено, потом на другое, подышал, выравнивая дыхание…

— Эй, кусок дерьма! — держа револьвер двумя руками, на чуть согнутых ногах, втянув голову в плечи и наклонившись.

Не успел он моргнуть, как над камнем взметнулся стрелок.

— Бах! — казалось, горячим воздухом колыхнуло волосы у левого виска.

— Бах-бах! — «дабл-шот» вышел отменным.

И все стихло. Полностью открыв глаза, Гюнтер выдохнул, присмотрелся.

— Бах! — видимое из-за камня правое плечо упавшего дернулось, окрасилось красным, но более никаких движений не последовало.

— Джо! Я держу его! — заорал Кид.

Из-за камней показалось лицо десятника:

— Он живой?

— Сомневаюсь, Джо… Похоже, парень нас покинул.

— Он еще шутит, мать твою… Гребаное дерьмо: еще один шутник на мою голову! — негромко пробормотал Пулавски и осторожно двинулся вперед, забирая правее.

Почти напротив Гюнтера высунулся из-за камней и Брюс:

— Смотри внимательно, парень. Держи его на мушке.

Со стороны Кида подходить к площадке, где лежал проводник, было неудобно, а потому парень вышел сюда чуть позднее.

— Дохлый. Дохлее не бывает! — сплюнул «Данди», — Ты чем в него стрелял, Майер? Из пушки, что ли?

«Да уж… Две пули «сорок четвертого» в голову… Это некрасиво. Это чертовски некрасиво! Теперь его хрен, кто опознает, это с гарантией!».

Десятник участливо посмотрел на Кида и протянул ему флягу:

— Хлебни водички, малой. Помогает.

Гюнтер цыкнул зубами, помотал головой:

— Мне бы сейчас виски лучше помогло.

«Данди» засмеялся и извлек откуда-то из недр жилета металлическую фляжку:

— Держи. И это… С первым тебя, что ли…

Кид жадно присосался к горлышку.

— Эй, эй, бой! Хватит, хватит с тебя! Рейд еще не окончен, и мне порой тоже хочется хлебнуть! — откровенно ржал Брюс.

— Да ладно! Что тут пить-то? И полпинты нет… Джо… У меня вот предложение… — сомневаясь, протянул Гюнтер, — Может не надо его тащить вниз, а? На кой хрен? Здесь камнями закидаем и ладно.

На убитого, после первого взгляда, Гюнтер старался не смотреть. Очень уж зрелище… М-да…

Десятник помолчал, вздохнул:

— Нельзя. Придется тащить, а то напридумывают бог знает что. Надо предъявить его властям. Да и не по-людски это как-то получится. Какой ни есть, а все-таки человек был. А в Кристиансбурге его все же похоронят как положено. Ты, Гюнтер, это… Ты побудь здесь, мы спустимся и кого-нибудь пошлем тебе в помощь.

— А чего это я его потащу? Вон — пусть «француз» с «блондином» тащат! — возмутился Кид.

— Да вроде бы обычай такой есть — кто добыл, тот и тащит! — засмеялся «Данди», — Так что жди помощников.

— Погодите, погодите… Эта… Надо какую-то попону, что ли? И еще… Тряпку какую-то — башку ему замотать. А это… А разве облутить его не нужно?

— Что сделать? — опешил десятник.

— Ну… Облутить. Лут, добыча, как еще сказать? — все-таки Гюнтера немного повело от выпитого.

Пулавски помолчал, потом сплюнул с досадой:

— Внизу проверим, что у этого парня в карманах.

Через какое-то время снизу прискакал на своих двоих Пауль. С энтузиазмом прискакал, радостный от удачного завершения дела. Переполняемый эмоциями, с жаждой расспросов. Однако весь его настрой моментально испарился, стоило только приятелю увидеть убитого. С чувством некоторого удовлетворения Гюнтер посмотрел, как Киршбаум, отвернувшись, борется со спазмами, пытаясь сдержаться, но потом посоветовал:

— Дружище! Уж я-то знаю, что у тебя фляжка в кармане лежит. Глотни хорошенько, легче станет. Мне вон Брюс дал глотнуть, и я уже почти в порядке.

Пока Пауль поглощал алкоголь в сторонке, Гюнтер примерялся с тряпкой в руке.

— Пауль… Я стесняюсь спросить, но… Ты не подержишь его, мне надо ему башку тряпкой замотать. Не подержишь, да? Понятно. Стоило бы догадаться.

Кое-как, извозившись в крови, но замотав голову убитого, Кид, уже с помощью Пауля, пришедшего в себя, взгромоздил тело на попону.

«Чертовски неудобно таскать тела сверху вниз, по камням. Интересно… А что — снизу вверх его тащить было бы лучше? Ерунда какая!».

Когда Гюнтер с Паулем, взмыленные, как… Х-м-м… Нет такому точного определения!

Когда они грязные, уставшие, вымотанные притащились со своим «грузом» на поляну, здесь уже были все. И рейдеры, и негры, и даже второго белого — тоже сюда притащили.

«Твою-то мать, а?! Я на пахоте весной так не выматывался, как сейчас!».

Опустив свою ношу на траву, парни попадали рядом. Правда, Пауль, чуть подумав, все же отодвинулся подальше. Представить сложно, как же удлиняется путь, когда он вот такой сложный: с камнями под ногами, с травой, по которой так и норовит поскользнуться нога. А еще и попона ни хрена не предназначена для такого, все время пыталась выскользнуть из рук. И ведь несколько раз — таки выскальзывала! Уже через пять минут ходьбы… Если так можно было назвать их передвижение: как крабы, шли боком, ибо прямо идти под уклон было категорически невозможно — покойник так и норовил упереться в ноги впередиидущего. И еще Киршбаум категорически отказался браться за грубую ткань со стороны головы… Ну, бывшей головы убитого. Но здесь он не из хитрости, типа взял где полегче! Просто Киршбаума постоянно мутило при одном взгляде на пропитавшуюся кровью ткань. Он и так-то… Несколько раз еле сдерживался от приступов тошноты. Всю дорогу молчал, пыхтел, старался дышать ртом. И лишь однажды, когда Гюнтер в который раз «мазафакнул», Пауль сдавленно спросил:

— Чего ты все мою мамашу поминаешь? Некультурно все-таки. Я ведь и обидеться могу!

Кид остановился, секунду удивленно, непонимающе смотрел на приятеля, а потом смущенно извинился:

— Это не про твою мать, Пауль… Я бы и в мыслях так не сказал о фрау Киршбаум. Это вообще… В общем, то есть. Ну и… Думаешь, мне самому легко? Я тоже еле сдерживаюсь. Вот… Потому и несу всякую чушь, что на язык попало!

— Ладно… Я понимаю. Не очень-то приятная работенка.

«И ведь сколько мы шли сюда, вверх? Ну, пусть минут десять. Нет, побольше все-таки. А сейчас тащимся уже больше часа, точно!».

Сейчас они сидели, разинув рты, жадно глотая уже прогретый солнцем воздух.

— Пауль… У тебя во фляжке что-нибудь осталось? — прохрипел Кид.

— Сейчас… Сейчас посмотрю, — пробурчал приятель, найдя фляжку, присосался к ней, потом перекинул ее Гюнтеру.

К ним прогулочным шагом подошел Марк, покачался с ноги на ногу и лениво спросил:

— А чего это у него башка замотана?

Гюнтер сплюнул и хрипло ответил:

— Да нет у него башки. Ну, почти нет…

Киршбаум хрюкнул, издал определенный горловой звук и попросил:

— Вот только разворачивать не надо, хорошо?

Проходивший мимо «Данди» усмехнулся и пояснил «блондину»:

— Да наш Кидди ему с семи ярдов дважды в башку «сорок четвертым» засадил. Сам представь, что там осталось!

— О! Так это ты, малыш, его завалил? Поздравляю с первым, Майер.

Несклонный сейчас к шуткам, Гюнтер просипел:

— Блондинчик! Никогда не называй меня малышом, понял?! Мой малыш уже всяко больше твоего стручка, ферштейн?

— Ого, какие мы злые?! — усмехнулся Марк, но все же отошел в сторону.

Следующим к парням подошел десятник:

— Ну что, новобранцы… Поздравляю с первой перестрелкой, в которой вы участвовали. Надо сказать, что оба держались молодцами. И ты, Пауль, и ты, Гюнтер… Слушай, Кид Майер, я вот спросить тебя хочу… А ты всегда такой…

Пулавски неопределенно покрутил рукой.

— Джо… Говори яснее, а то я сейчас туго соображаю. Какой — такой?

Десятник вздохнул, как будто ища поддержки, посмотрел на «Данди», подошедшего поближе:

— Ну, такой… Ты не боялся, что ли? Или ты не понимал, куда мы шли? А потом еще и шутки шутил. Виски глотнул и нормально, как будто не убил своего первого.

— Не понимаю я, о чем ты, десятник, — покачал головой Кид.

Вмешался Пауль, чуть отошедший от переживаний, и из которого «поперло» словоизвержение:

— Это, Джо, он после того случая, когда башку себе разбил. В прошлом сентябре мы на охоту пошли, на оленей. Гюнтер в оленя стрелял, но не убил, а только ранил. Вот он за подранком побежал через ручей, поскользнулся и трахнулся со всего маху головой о камень. Кровищи было — что ты! Мы с Генрихом… Это брат Гюнтера. Пока его домой тащили, все боялись, что он помрет. Кровь-то идти не переставала! И доктор говорил, что по всему судя, должен был наш Кидди преставиться. А он вот — выжил! Но с тех пор совсем странный стал. Во всем странный: заниматься стал каждый день: то стрельбой, то с саблей. Песни вот сочиняет. А еще рисовать вдруг стал здорово… И говорит иногда странно…

— Пауль, заткнись! — прикрикнул на приятеля Гюнтер, — Лучше еще пару глотков хлебни. А то… Понесло тебя что-то, да все не туда.

Пулавски задумчиво посмотрел на Кида, переглянулся с Брюсом и, почесав щетину на щеке, произнес:

— Нет… Ну, вообще-то, я о таком уже слышал: когда человек здорово башкой обо что-нибудь приложится, что прямо чуть не до смерти, то странноватым становится. Ага, слышать — слышал, а вот самому видеть не доводилось. А сейчас ты как себя чувствуешь, Кидди?

— Как, как… Устал я этого тащить. А так… — Гюнтер пожал плечами, — Вроде бы нормально, а что?

— Ну… Ты же человека убил, — подошел ближе Брюс.

— И чего? Я что здесь — должен рыдать и весь в соплях валяться? — возмутился Гюнтер, — Да эта скотина за малым меня не подстрелила, пуля вот-вот у самого виски просвистела.

— У самого виска, говоришь? — как-то странно протянул «Данди» и каким-то ласковым голосом продолжил, — Кид, а дай-ка мне свою шляпу. Я только взгляну на секундочку…

Кид, недоумевая, снял шляпу и протянул ее охотнику. Брюс покрутил ее в руках, потом поднял на уровень глаз и ткнул пальцем в сторону левого заднего поля. Затем медленно и как будто торжественно продемонстрировал шляпу всем рейдерам. Только сейчас Гюнтер заметил, что левое поле шляпы безнадежно испорчено: в нем «красовалась» изрядная дырка, от которой отходила внушительная прореха.

«Француз» присвистнул:

— А малой-то и правда — счастливчик! И ведь точно: дюймом бы правее, и уже у него башки бы не было, а не у этого… проводника.

— И что ты чувствуешь теперь, Гюнтер Майер? — участливо поинтересовался Пулавски.

«Блядь такая! Нашелся мне тут — дипломированный психолог!».

«И что вы сейчас чувствуете, пациент?» — передразнил про себя Кид десятника.

— Что чувствую, что чувствую… А что я должен чувствовать? Чувствую я, что тренироваться с револьвером нужно больше. А то чуть не пристрелил меня какой-то сраный янки. Вот что я чувствую, Джо! — сердито ответил парень.

Немного растерянно Пулавски оглядел рейдеров и протянул:

— Либо у парня железные нервы, либо он ни хрена пока не понял.

Засмеялся Марк:

— Джо! Ну что ты, в самом деле? Тебе же сказали, парень отбил себе башку! Какие там нервы? Там же нет ничего!

— Допиздишься ты у меня, блондинчик! — недобро прищурившись, покачал головой Гюнтер.

— Так, ладно… Разбираться будем потом! — хлопнул себя по бедру Джо, — Надо собираться да выдвигаться поскорее. А то, боюсь я, Джек совсем сомлеет.

Гюнтер вдруг вспомнил:

«Точно! Марк же кричал, что Джека подстрелили!».

— Джо… Погоди! Давай я Джека сначала посмотрю…

Как не хотел Гюнтер открывать свои способности, но он отчетливо понял, что если вдруг с Джеком сейчас случится что-нибудь серьезное, а потом вскроются его «скилы», то отношение десятка к нему может стать самым негативным. Особенно у Айвена, приятеля Литл Джека.

— То есть… Что значит — посмотрю? — опешил Пулавски.

— Как люди повоевавшие, и ты, Джо, и вон — Брюс, должны понимать, что при огнестрельных ранениях велика вероятность возникновения гангрены. Ну, или Антонова огня, как ее еще называют…

Вообще-то… То ли от усталости, то ли от нахлынувшего «отходняка», Гюнтеру вдруг стало все как-то… «Насрать!».

«Ну чего там? Осмотреть рану, обработать ее поверхностно, определить раневой канал, вытащить пулю, снова обработать, оставив дренаж, ушить. Так, что ли, было в тех учебниках? Не помню ни хера! И если бы не мои способности — ни за какие коврижки я бы не стал все это делать. А так — магия форева! Х-м-м… А если у него пулевое в брюшную полость? Да не… Херня! Он бы уже дошел! А ведь живой?!».

— Ну да, так бывает. Так, я и говорю — нужно к доктору, в Кристиансбург! — десятник начал явно злиться.

— В Кристиансбург, ага… Мы попадем сегодня в Кристиансбург, Джо? Очень даже сомневаюсь. Как бы быстро мы ни ехали отсюда, нам все равно придется остановиться на ночлег. То есть, мы будем в городе только завтра, скорее всего — ближе к обеду. И если даже доктор будет на месте, а не отправится куда-нибудь к своим больным, то с момента ранения Джека пройдет больше суток. В лучшем случае доктор оттяпает ему руку. А в худшем… В худшем — парень умрет. Так вот, я и говорю: дай я осмотрю его. Если получится — извлеку пулю, обработаю рану. Мы так и так будем в городе завтра к обеду. Может, чуть позже. Но у парня будет шанс…

Кид видел, как помрачнел Айвен, услышав о перспективах приятеля.

— Ты хочешь сказать, что можешь сработать как доктор, мальчишка? — насупился Пулавски.

— Хочу ли я, могу ли я… Джо! Это все слова. Мы, вообще-то, теряем время. И таки — да, что-то я могу. И, возможно, даже лучше, чем тот доктор. По крайней мере, ты сам слышал: тот доктор накаркал, что я умру. А я вот — перед тобой, жив и здоров. Ну так что, десятник?

К ним подошел хмурый Айвен:

— Пацан… Ты сейчас много говорил. Ты и впрямь можешь помочь Джеку? Про другой вариант я уже слышал, и он мне показался до омерзения реальным.

— Айвен, я не господь, чудес делать не могу. Но, по крайней мере, хуже от этого Джеку не будет, это точно.

— Я согласен! — кивнул Рокери.

Десятник переводил злой взгляд с Гюнтера на Айвена и назад.

— Мать вашу, кретины! Вы что творите, безголовые?! — взревел он.

— Мистер Пулавски! — почти официальным, спокойным тоном обратился Гюнтер к своему начальнику, — Вы сами признали: неблагоприятное развитие событий для Джека возможно, не так ли? Как вы считаете, насколько оно возможно?

— Да почем я знаю, наглый ты сопляк? — оскалился Джо, сжав кулаки.

— Брюс! А ты как считаешь, возможен ли плохой конец для парня? — перевел взгляд на следопыта Кид.

— Да, вполне возможен! — кивнул тот.

— Что или кто заставляет нас немедленно пускаться в путь? За нами гонятся? Нет. Так чего же нам не задержаться здесь часа на два, может быть, на три?

— Тебе хватит этого времени, щенок? — прошипел Пулавски.

— Господин десятник! Вы уже несколько раз оскорбили меня, причем — как я понимаю — абсолютно необоснованно. Я думаю, мы вернемся к этому разговору позже, когда я закончу с Джеком. А пока… Айвен! Нужно развести костер, мне будет нужна горячая вода. Еще… Поищите в седельных сумках: нужен хороший виски, почище, чем вы обычно пьете. Хотя… Пойдет любой! Далее, мне нужны суровые нитки и большая игла. Иглу нужно нагреть и согнуть… Вот так!

Гюнтер пальцем показал, как должна выглядеть игла.

— Сейчас бы пригодилась настойка Лауданума, но да бог с ней. Айвен! Когда все перечисленное будет готово, позовешь меня. А пока… Пауль! Пойдем, польешь мне на руки, мне нужно их помыть.

Пока он тщательно отмывал руки, все пытался вспомнить атлас артерий и вен на теле человека.

«Главное, не нарваться на артерию. Она у него не повреждена, иначе он уже истек бы кровью. Значит, так… Плечо, потом уходит в подмышку, потом по внутренней стороне руки, под бицепсом — к локтю. А если… Нет, перевязать-то ее ума у меня хватит. А как потом восстановить кровообращение? Иначе получится, что парень руку все же потеряет. Хреново!».

Гюнтер вовсе не прислушивался к тому, что все это время ему бормотал Киршбаум.

— Что ты говоришь, Пауль? — очнулся Кид.

— Я говорю, что ты идиот, Гюнтер! Как ты мог так разговаривать с Пулавски? Он уважаемый человек, а ты…

— Да, да… Я уже слышал от него: наглый сопляк и щенок. Я вообще не раз такое слышал и как-то успел к этому привыкнуть. И ты знаешь, что, Пауль? Мне плевать, вот что! Скажи, я помог твоей матери с головной болью? Да или нет? Ну так и заткнись, пожалуйста. Мне нужно настроиться…

Когда Джека положили на кошму, накрытую попоной, из тех, что почище, он был в сознании. Только капельки пота выступили на лбу, да губы парень все время облизывал нервно.

— Ты как, Джек? — спросил Гюнтер, присев на колени возле раненого.

— Да ничего вроде бы, Гюнтер. Ты что, и правда умеешь все это делать? Ну, там… Раны лечить и прочее? — спросил хрипло верзила, пытаясь поймать взгляд Кида.

— Не знаю, Джеки. Не знаю. Вот сейчас и попробуем, да? — коротко хохотнул парень, — Да шучу я, шучу, чего ты вскинулся? У меня собственная хирургическая клиника в Нью-Йорке, не знал, что ли? Да, опять шучу.

— Гюнтер… — с неуверенностью протянул Айвен, присевший рядом, — Ты это…

— Да что вы все сепетите? Шучу я… Я все шучу. Смех продлевает жизнь, так древние греки говорили.

Он осмотрел руку парня, смотал тряпки, которыми она была перевязана.

— Так, Пауль! Возьми вот это тряпье и быстренько простирай его. Оно должно быть чистым. Да с мылом стирай, не абы как! Потом повесишь его у костра, чтобы высохло побыстрее.

Кровь снова начала сочиться, но не сильно.

«Ему повезло. Ранение слепое во внешнюю сторону руки. В трицепс, так скажем. Да и неглубоко пуля вошла вроде бы!».

— Слушай сюда, Джек! — обратился он к раненому, — Тебе Айвен уже разъяснил перспективы, да? Здесь я ничего сложного не вижу. Просто нужно извлечь пулю, чтобы эта сука не вызвала воспаления и нагноения. А то схватишь ты заражение и — привет: парня Джеком звали. То есть, я сейчас обмою тебе руку, обработаю нож, чтобы никакой заразы на нем не было, надрежу кожу и мясо, достаю пулю, почищу раневой канал и зашью рану. Но не полностью, оставлю там дренаж. Это для оттока сукровицы и гноя, если таковой все же появится. Буду лечить тебя, и по мере заживления, мы все это вытащим. Нитки там, дренаж… Несложно же, да? Вот и я говорю — ничего сложного. Но, Джеки! Будет больно. Будет чертовски больно. А потому вот тебе палка. Возьмешь ее в зубы, понял? Да не сейчас возьмешь, рано еще. Мы тебе сейчас десять «шотов» виски нальем, примешь как обезболивающее. Ну, чтобы боль меньше чувствовалась.

Джек еще и шутить пытался:

— Ха! С десятью-то «шотами» я и без всякой палки боль вытерплю!

Гюнтер продолжал командовать:

— Айвен, ты сядешь ему на эту руку, чтобы он не дергался. Ты, Пауль, на другую руку. Брюс! Тебя я попрошу держать его за голову, чтобы он не попытался вскочить. Эй, Марк! И ты, Шарль… Будете держать его за ноги. Всем все понятно? Пей, Джек! Все пей, до дна!

— Ну… Начнем, благословясь…

Они удержали здоровяка. Но каких усилий им это стоило! Для Гюнтера все обошлось еще проще, чем он думал. Прямо груз с плеч упал! Когда Джек уже лежал, обессиленно дрожа и исходя потом, Кид скомандовал:

— Все, джентльмены! Самое сложное позади. А теперь прошу вас отойти. Я буду лечить его рану. А это — страшное индейское колдунство! Ему меня научила одна индейская ведьма. Колдунство это дико тайное, поэтому тому, кто его увидит, может настать преждевременный карачун.

Впрочем, никого он этим не напугал. Да, в общем-то, и не планировал! Больше хохмил от усталости и внезапного сброса напряжения. Все рейдеры хоть и отошли от них с раненым, но держались совсем рядом, с любопытством наблюдая. Лишь десятник стоял поодаль, делая вид, что ему неинтересно и он занят делом — за беглыми присматривает!

Кид сел по-турецки перед Джеком, подышал глубоко, стараясь полностью убрать волнение, и положил руки на рану. Точнее: едва касаясь ее. Закрыл глаза… В голове почему-то стало пусто, до ясно слышимой звонкости, дыхание стало едва ощущаемым.

«Вдох, выдох… Вдох, выдох… И силу подать в руки. Не в кончики пальцев, как в случае с мамашей Пауля, а по поверхности ладоней. Да-да… Как тогда, когда девчонок ублажал. Ну… Не думаю, что Литл Джек сейчас кончит, это вообще-то лишнее. Так… А посильнее если? Нормально? Вроде бы — да!».

Сколько он так просидел, Гюнтер сказать не мог. Когда он открыл глаза, рейдеры по-прежнему стояли вокруг. Только вид у них был донельзя ошарашенный.

— Ты видел, Марк… У него руки светились! — расслышал он шепот Шарля, — Матерь Божья! Я думал, такое только в сказках бывает.

— Угу… И рана как будто затягиваться стала. Кровь вообще не течет, — также шепотом ответил «блондин».

— Гюнтер… Эй, Гюнтер! — позвал его Айвен, — А чего это с Джеком?

— С Джеком? — Кид перевел взгляд на раненого, — Полагаю, что он просто уснул.

А потом и сам «лекарь» свалился рядом с раненым.

Проснулся Гюнтер от явно ощущаемой прохлады. Приоткрыл глаза и очень удивился: вокруг было раннее утро. Последние прядки тумана истаивали под уже вставшим над горой солнцем; вовсю чирикали, пиликали и издавали другие звуки, радующиеся свету и теплу пичуги. Пошевелившись и приподняв голову, Гюнтер осмотрелся. Как уже было много раз, вокруг него располагался просыпающийся лагерь. Что-то помешивал в двух котелках Брюс «Данди», негромко посмеивались чему-то «двое из ларца», Айвен прошел к лошадям.

— О! Ты проснулся? — рядом с ним плюхнулся Пауль, — Ну и здоров же ты спать, приятель!

— А я что… Все это время спал? — удивился Кид.

— Ага! — жизнерадостно осклабился Киршбаум, — Как завалился рядом с Джеком, так и ни ну, ни тпру! Мы тебя перенесли на попону и укрыли. Джо, конечно, поругался, но потом махнул рукой и распорядился разбивать лагерь. Да и Джек спал как убитый.

— А где сейчас этот верзила? Опять спит? — поинтересовался Гюнтер.

— Да с чего бы? Вон бродит у лошадей, Айвену седлать мешает.

— Ага… Это хорошо. Слушай, Пауль… Полей на руки, мне надо умыться.

Когда они позавтракали тем, что нашлось в седельных сумках, Пулавски распорядился выдвигаться. Кид успел поговорить с Джеком, сделал ему повязку из шейного платка и строго-настрого указал руку беречь и из повязки не доставать.

— Как ты себя чувствуешь, Маленький Джек?

Здоровяк пожал плечами:

— Нормально, Кид. На удивление — нормально. Только слабость какая-то и рука ноет.

— Ладно… Вернемся к фургону, я посмотрю и перевязку сам сделаю. А так… Смотреть на то, что накрутили тебе на руке эти коновалы, без содрогания нельзя.

— Ага… Это… Гюнтер… Сам понимаешь, я даже слов сейчас не подберу, как тебя благодарить.

— Вот и славно! Не можешь подобрать слов, тогда просто молчи. Только постарайся молчать с благодарностью.

Джек удивился и переспросил:

— А как это — молчать с благодарностью?

— Ну-у-у… Можешь изредка на меня посматривать с любовью и нежностью. Только не слишком часто, договорились?

Айвен, подошедший к ним и все слышавший, фыркнул и сморщился, сдерживая смех. А «блондинчик» расхохотался:

— Вот уморил, Майер… Смотреть на него с любовью и нежностью!

Джек с пониманием кивнул:

— Вон оно чего… Это ты снова шутишь, да?

Убитых проводников сложили на волокуши, которые потащили негры. Сами патрульные расположились в привычном уже ордере: впереди, ярдах в пятидесяти ехал Валентайн, потом — основная группа вместе с отловленными беглыми, замыкали колонну Марк и Шарль.

Сэм, когда они спустились к фургону, явно обрадовался. Приостановился, явно пересчитывая в голове численность рейдеров, оглядел их, чуть остановив взгляд на Джеке с перевязанной и подвешенной к шее рукой, поморщился, увидев волокуши с завернутыми телами, и заорал:

— Ох, как же я вас заждался! Уже и похлебка давно готова, а вас все нет и нет. Посмотрю, мы с уловом, да, Джо? Отличные новости!

— Сэм! Будет чем накормить черномазых? — спросил Пулавски.

— Что-нибудь придумаем, Джо. Сейчас что-нибудь придумаем…

После плотного обеда, отойдя в сторону, Гюнтер размотал тряпки на руке Джека.

— Ну что же… Вроде бы неплохо получилось. Согласен, Джек? — рассматривал рану Кид.

— Да чего там — неплохо?! — пробормотал Айвен, — Если бы я не знал, что этого дурня подстрелили только вчера, я подумал бы, что ране уже недели две, не меньше.

— Чего это я дурень? — не согласился Джек, пытаясь вывернуть голову так, чтобы увидеть пораненную руку.

— Ну а кто ты, если подставился под выстрел этого янки?

— Ты не прав, Айвен. Парень был быстрый, он был чертовски быстрый.

— А Майер, получается, еще быстрее! — засмеялся Айвен.

— Да, Кид, — кивнул Джек, — Ты нас всех вчера очень удивил. Прямо вот… Очень!

Джек, к веселью всех рейдеров, категорически отказался лезть в фургон к неграм, как предложил Пулавски, которого поддержал и приятель верзилы, аргументируя тем, что здоровяк раненый, а потому лучше ехать не в седле, а в повозке.

— Это чего еще? Я буду ехать в фургоне с этими беглыми? Да они же грязные, как черти! Да и эти… Пованивать уже начали. Нет, не полезу! А ты, Айвен, если тебе так хочется, сам и лезь туда. Как раз компания подбирается по тебе!

К Кристиансбургу они должны были подъехать не с востока, проезжая мимо фермы Майеров и усадьбы Киршбаумов, а с северо-востока, по другой дороге, но Пулавски распорядился:

— Значит так, волонтеры… Сейчас едете по домам, постираться там, почиститься, с родными повидаться. А послезавтра… Да, послезавтра с утра, я жду вас в городе в мэрии. Сейчас опять начнутся расспросы, вопросы, все эти чернильные дела. Вас тоже опрашивать положено. Пока все правильно не оформим, никуда не двинемся. Это дней пять пройдет, не меньше. Потом нужно будет этих черномазых везти к хозяевам. Ну, и опять же, полагающееся с них поиметь. Я решу, кто поедет. Все! Вперед. До послезавтра. Вам все понятно?

Когда уставший, пыльный, потный, провонявший дымом костра, Гюнтер завел коня в ограду усадьбы Майеров, первым, прямо у ворот, его встретил брат Генрих. Парень так обрадовался, что завопил:

— Кидди вернулся! — и бросился обнимать Гюнтера.

— Да чего ты… Меня и не было-то всего лишь месяц! — смутился юный рейдер — патрульный.

Откуда-то из-за дома вывернули Марта с Кейтрин. Младшая явно обрадовалась и этого не скрывала. А Кейт коротко улыбнулась и сразу же спрятала улыбку.

— Как ты, братишка? — продолжал его обнимать Генрих.

— Нормально. Только устал немного и грязный, как черт! — подмигнул он брату.

— Да, попахивает от тебя, Кидди, изрядно! — демонстративно сморщила носик Кейт.

А Марта просто молчала, улыбалась, глядя на него. Только так улыбалась, что, казалось: девчонка вся светится изнутри.

— Ну как вы живете, мои родные? — спросил Гюнтер.

Генрих пожал плечами, дескать, да, как обычно, живем. Кейт смотрела с интересом, как будто впервые увидев Кида, а Марта набрала воздуха, не иначе, чтобы донести до него все новости сразу. Но здесь из-за угла вышел дед Карл. Гюнтер дурашливо вытянулся, подкрутил несуществующий ус и гаркнул, приложив два пальца к полям испорченной шляпы:

— Рад приветствовать вас, господин унтер-офицер! Волонтер Майер из рейда прибыл. Жив, здоров, готов нести службу! — потом понизил голос и извиняющимся тоном продолжил, — Только мне уже послезавтра с утра приказано явиться в Кристиансбург. Разбирательства нам предстоят.

Вся молодежь явственно нацелила ушки: а что такое? Но дед махнул рукой:

— Потом расскажешь. Коня напоить, накормить, почистить.

— Есть, господин унтер-офицер! — снова козырнул Кид.

— Генрих! Натаскай воды в мыльню и затопи котел. Этому обалдую явно не помешает помыться, — и дед направился в дом.

Марта, подмигнув Гюнтеру, убежала следом. А парень, негромко окликнув Кейт, придержал ее за руку и поглядывая в окна дома — не видит ли кто — шепнул:

— Я так соскучился, Кейти.

Девушка улыбнулась, но вновь моментально стерла улыбку с губ, а за спиной Кида послышалось:

— С возвращением, Гюнтер! Как у тебя дела, мой дорогой? — «Блин! Тетя Сюзанна! Не увидела ли она чего лишнего?».

— Спасибо, тетя, все хорошо. Вот, прошу Кейтрин, чтобы постирала мою одежду, так как мне послезавтра нужно опять ехать. Да и подстричься бы не помешало, а то зарос как бродяга. Подстрижешь, Кейтрин? У тебя так здорово получается.

Девушка, действительно, уже несколько раз подравнивала лохмы парня — слишком уж быстро те отрастали. И пусть Кейт была никаким не мастером-парикмахером, но с ножницами управлялась, можно сказать, виртуозно. Не иначе как сказалась долгая практика домашнего пошива всего и вся. У Майеров большинство одежды шили на дому, покупая лишь ткани и экономя на покупках готового платья.

Вот так, сначала попробовав по просьбе Гюнтера, обычными портняжными ножницами и расческой, Кейт и приноровилась. Получалось далеко от результатов столичных барбер-шопов реальности, но вполне терпимо. И даже, можно сказать, красиво. Аккуратно, по крайней мере.

Кейт покосилась на мать, но не встретив возражений, уточнила:

— А где? У тебя в комнате?

— Может быть, сразу в мыльне? Ты бы меня подстригла, а потом я там и мыться останусь? — предложил Гюнтер.

— Вот еще! — фыркнула слушавшая их разговор тетка, — Ты думай, что говоришь, Гюнтер! Юная девушка одна в мыльне с пусть и совсем молодым, но мужчиной? Да и в твоей комнате?

Кид удивился, но вида не подал:

«О как! Еще недавно я был парнишкой, сопляком и щенком. Хотя — нет, тетка Сюзи никогда меня не обзывала, относилась всегда хорошо, по-доброму. Но все же… А сейчас уже — совсем молодой, но мужчина. Однако! Все-таки я правильно сделал, записавшись в милицию округа. Как сразу вырос мой статус, даже внутри семьи!».

Кейт слегка порозовела щечками, кинула быстрый взгляд на Гюнтера и с укоризной напомнила матери:

— Ну что ты, мама! Гюнтер же мой брат!

— Двоюродный, милочка! — тетя подняла палец, напирая на существенную, по ее представлению, разницу, — Двоюродный! Вы оба юны, а значит, склонны к разным сумасбродным поступкам. Нет, я сказала — не в мыльне! Вон, можно поставить табурет возле цветника. И светло, и ветерком обдувает. Там и подстрижешь Кида.

«Да, да… И видно со всех сторон. М-да… Как-то быстро она изменила свое отношение ко мне. Может, тетка что-то знает или о чем-то догадывается? Ну, о наших с Кейт «шалостях»? Здесь же даже не деревня, здесь вообще один дом с надворными постройками. Все и про всё знают. М-да… Вышел из доверия Лаврентий Палыч Берия!».

Пока Гюнтер расседлывал вороного, пока поил и кормил его, пока почистил — тщательно, без спешки, Генрих уже раскочегарил котел в мыльне, натаскал воды.

Поначалу Плехов предполагал, что здесь, как и в русских деревнях, воду таскают прямо из речки или пруда. Но ошибся: и здесь отдельно взятая американская ферма давала сто очков вперед русскому крестьянскому быту.

Метрах в пятидесяти от дома Майеров протекал полноводный ручей. Когда-то давно Майеры-старшие соорудили здесь небольшую плотину, и образовался неплохой пруд — даже какая-то рыбешка в нем завелась. В пруду поставили мостки, а на берегу — изрядную, метров в шесть высотой бревенчатую вышку, которую венчала дубовая бочка весьма немалых размеров. По мнению Плехова, этак «куба» на три вместимостью.

По семейному преданию, дед Иоганн с сыновьями, то есть дядьками Гюнтера, которые в то время были еще мальчишками, «ваял» эту бочку трудно — очень уж размер ее был непривычен, выбивался из ряда вон, относительно обычных заказов. Дед даже вроде бы зарок себе дал — не связываться больше с такой продукцией. Но сколько себя помнил Гюнтер, бочка эта возвышалась над усадьбой и огородом.

На мостках, точнее, в конце их была сооружена конструкция, к которой был прикреплен погружной механический насос. Возле самой вышки с бочкой — вытоптанный копытами круг с колесом, которое вращал запрягаемый в упряжь пони. Так, ежедневно сия животинка и накачивала воду в бочку, откуда та жидкость по системе дубовых желобов, поступала в бочку уже прямо возле мыльни и еще в одну, неподалеку от кухни.

Когда Кид подошел к цветнику, лелеемому все той же бабкой Греттой, здесь, на одной из дорожек, на табурете уже сидела Кейтрин, с простынею, ножницами и расческой в руках.

— Ну сколько тебя ждать? — недовольным голосом спросила девушка, — Садись, буду тебя стричь.

Гюнтер бодро скинул хлопчатую куртку, рубаху…

— С ума сошел? — прошипела Кейт, — Сейчас увидят, что ты сидишь передо мной с голым телом и опять начнут мне мозг выносить!

Красавица моментально накрыла его простыней и усадила.

— А что — тебе выносят мозг? — также шепотом переспросил Гюнтер, — А кто и по какой причине?

— Мама. Да и бабушка — тоже. Они как будто что-то подозревают. Как ты уехал, так и начались эти душещипательные беседы о морали, нравственности и девичьей чести. О том, что ты уже взрослый парень, и несмотря на то, что брат… В общем, тип ты далекий от моральных принципов и как-то уж слишком быстро повзрослел. И вообще: странный стал до невозможности. Потому, и я, и Марта ни в коем случае не должны оставаться с тобой наедине. Понял?

— Бли-и-н… Хреново-то как. А я так соскучился по тебе! — Гюнтер не удержался и осмотрел окна дома.

И окна кухни, где постоянно ошивалась вредная бабка, пробежался взглядом и по окнам дома «Иванычей». Вроде никого не увидел, но мало ли?

— Они что, следят за вами? — задумался Кид.

Кейт хмыкнула, с сомнением ответила:

— Да вроде бы не замечала. Так-то все — вроде как обычно… Только разговоры эти… Не один раз заводили.

— Тетя Сюзи? Или бабка Гретта? Вместе или порознь?

— Нет, порознь. Мама — так… Больше по-доброму, с улыбкой. А это старая перечница — каждый раз, когда на кухне работаем.

Парень поглядывал на Кейтрин и все больше заводился:

«Все же красивая она. Эх… Сколько раз я ее вспоминал за этот месяц. Как бы это нам все-таки провернуть и встретиться?».

Он снова пробежался взглядом по окнам. Вроде бы и никого, но…

«Хотя… Здесь же цветы вокруг по пояс! Так что…».

Правая рука Кида, прежде лежавшая на колене, будто случайно упала и повисла, а потом, выждав, потянулась чуть вбок, нашарила ножку «парикмахера» и уже по этой ножке — вверх…

— Ты что делаешь, сумасшедший?! — замерев на секунду, тихо возмутилась Кейт, — Я ему талдычу, про то, что нужно быть очень осторожными, а он здесь же под юбку ко мне лезет.

Но соблюдая маскировку, девушка более никак не дала понять, что происходит что-то нехорошее. Продолжала пощелкивать ножницами вокруг головы парня, помогая себе расческой.

«Х-м-м… А бедром еще сильнее прижалась ко мне. Да она сама хочет, чертовка!».

— Кейт… — шепнул он, — Я все собираюсь и собираюсь спросить тебя, да все забываю… А то и стеснительно как-то…

— Ну? — замерла она в ожидании, уставившись ему в глаза.

— Мне вот интересно… А вы никогда белья не носите, что ли?

Девушка опешила, чуть постояла, прижав руку ко рту, но опомнилась и продолжила еще быстрее щелкать ножницами.

— Делай вид, что ничего не происходит, Кид! — прошипела ему почти на ухо, чуть наклонившись, — И вообще… Ты точно сумасшедший. Спрашивать такое у девушки? К тому же — у своей сестры! Точно, ты тогда последние мозги отбил.

— Нет, ну, ты интересная такая! — чуть возмутился Гюнтер, — А у кого мне такое спрашивать? У твоей матери, что ли? Или у тетки Амалии? А ведь интересно же. Это ведь тоже житейский опыт.

Кейтрин фыркнула и, не выдержав, расхохоталась:

— Представляю, как бы ты спрашивал у мамы. И уж тем более — у тети Амалии! Хотя… Мама, возможно, лишь рассмеялась бы. Ну, может, еще по шее бы дала. А вот у Амалии… Совсем ты с умом не дружишь, Кидди.

Кид давно заметил, насколько разняться две эти женщины: Сюзанна и Амалия. Если тетя Сюзи — веселая, добрая…

«Да и красивая тоже! Пусть возрастом она уже к сорока… Х-м-м… А сколько ей лет — я точно и не знаю. Да, где-то чуть меньше сорока. Так вот… Она красивая. По-женски плавная, с хорошей фигурой. Они вообще с Кейтрин — как две копии. Одна молодая, красивая; другая — точно тот же человек, просто возрастом старше. Несколько округлившаяся в нужных местах, чуточку раздавшаяся Кейтрин!».

И характером мать сестричек веселее, добрее и общительнее.

Амалия же… В молодости, наверное, она тоже была вполне симпатичной, но сейчас — зажатая, молчаливая, вся какая-то серая. Лишний раз не улыбнется.

«Ну да… Поживи-ка десятка полтора годиков с этой старой клюшкой, бабкой Греттой. Эта грымза кому хочешь мозг вынесет! Вот и потухла, должно быть, Амалия. И ведь не возразить ей никак свекровке. Как же — старшая женщина в доме, хозяйка. Амалия-то немного помладше Сюзи, а выглядит, как будто старше лет на пять!».

— Так что там, с тем бельем? — чуть повернув голову, посмотрел он на девушку.

— Вот же пристал! Ну-у-у… Вопросы у тебя… Как не стыдно, Кидди?

— Просто мне интересно. К тому же ты — всеми признанная швея, кто еще может рассказать о таком?

— Ладно… Почему, почему… Интересный ты тип, Гюнтер! Вот никто бы не додумался до такого вопроса, а наш Кидди… Почему не носим? Да носим, конечно, но… Чтобы ты знал: для пошива тех же панталон используется очень недешевая ткань: батист. Это такая хлопковая ткань, но она очень тонкая и нежная. Шить ее, кстати, не очень-то и просто. Да, батист. Это я не говорю уж про ажур или вообще — шелк! Там цена такая, что остается только смотреть и завидовать тем богачкам, которые такое себе могут позволить. Так вот… По этой самой причине, что ткань эта, недешевая… А нижнее белье, Кидди, женщины меняют часто. Это вы, мужланы, носите, пока не заскорузнет! Потом только отпаривать и приходится. Ну и представь сам: смена часто, то есть часто и стирать приходиться, а то и парить. Ткань портится, истончается. А она и так — тонкая. Рвется, то есть. А я говорила — она недешевая. Вот… Работая в поле или на огороде… Одежда быстро пачкается, да и потом пропитывается за день. Да и жарко же! Это что же — каждый день ее стирать, парить? Испортить вещь за месяц-полтора? Да и кто нас здесь видит — свои же только. Получается, что, только если куда ехать… В город если, в гости там… Туда без белья — уже неприличным считается. А так — что его затаскивать, тем более в такую жару?

Девушка говорила довольно сбивчиво, видно было, что стесняется обсуждать такие вопросы с мужчиной. К тому же — совсем юным. Пусть и с братом. Тем более — с братом! Хотя их связывали не совсем братско-сестринские отношения. В общем, неловко, даже стыдновато, и в голове оттого — полный сумбур!

— Ага… Понятно. Слушай… Мне здесь деньги скоро перепадут. Может, купить эту ткань — для тебя и Марты? Хотя… Если тетя Сюзанна узнает…

— Вот-вот! Все-таки ты балбес. Бесстыжий балбес. Но хоть немного, но соображаешь! К тому же… Кидди… Когда мы с тобой встречаемся… Ну… Тебе разве не лучше, что я без белья? Как по мне — так удобнее же?!

Краем глаза Гюнтер видел, что щечки ее предательски зарумянились.

— Ах, как бы я хотел сейчас тебя обнять, Кейти…

— Перестань, Кид… И вытащи уже руку из-под моей юбки. А то… Вот выстригу тебе клок волос от волнения! И так уже… Руки дрожат.

Они мылись вдвоем с Генрихом: брат решил составить Киду компанию. Но на все вопросы о патрулировании Гюнтер лишь отмахивался:

— Да погоди ты, Генрих. Вечером у деда поговорим. Я не хочу повторять одно и то же дважды.

Ощущая себя после помывки — как заново родился, в своей старой, но чистой одежде, Гюнтер уселся за стол ужинать с родными. Его засыпали вопросами: где был, что делал, с кем общался, что видел. Весь этот интерес был понятен Гюнтеру: Майерам не так уж часто доводилось выбираться куда-нибудь дальше, чем Кристиансбург. Потому, обходя некоторые «нюансы», Гюнтер рассказывал, рассказывал и рассказывал. Старался, чтобы было интересно. Много шутил, изрядно привирал, но так — по пустякам, только чтобы его рассказ не казался скучным отчетом о проделанной работе.

После ужина, когда они вышли из столовой, дед махнул рукой:

— Пойдем ко мне.

С ними увязался и Генрих, на которого дед посмотрел, но возражать не стал.

— А вот теперь — рассказывай! — Карл уселся на кресло перед холодным камином и вытянул ноги.

Рассказ пришлось повторить, только без ненужных и смешных деталей. Здесь это уже выглядело и впрямь отчетом подчиненного перед лицом начальствующим. Но и эпизод с обнаружением беглых в отчет был включен.

— Х-м-м… Перестрелка? Вот как… — задумался дед, — И каковы результаты?

— У нас ранили Джека, а мы убили двоих проводников. Да… Еще один из негров на нашего парня кинулся, тот и поучил его вежеству, но так… Без увечий.

— Двоих белых, с Севера, — пробормотал Карл, — Потому-то вас и вызывают послезавтра в Кристиансбург. Понятно… А ведь я слышал, что Пулавски в таких случаях не церемонится. Потому и возражал против того, чтобы ты пошел в десяток именно к нему.

— Дед! Они нормальные парни, — вступился за своих товарищей Гюнтер, — А как нам было поступить иначе? Те тоже стреляли. Они же первыми и начали.

— Ты тоже стрелял? — внимательно посмотрел на Кида Карл.

Предвидя следующий вопрос, Гюнтер молча кивнул, насупившись.

— И что? — взгляд деда стал жёстче, прямо буравчиком уперся в Кида.

— Да, дед. Это я убил одного из них…

Теперь уж пришлось рассказывать со всеми подробностями. И вот сейчас Плехов почувствовал себя как-то неприятно. Неприятно и неуверенно, как будто стоял сейчас в зале суда, перед федеральным судьей.

— Принеси шляпу! — потребовал Карл.

Когда Кид принес указанное, дед внимательно осмотрел испорченный головной убор и вздохнул:

— Ты понимаешь, что он чуть не убил тебя?

Кид кивнул, но поправил:

— Чуть — не считается, дед. Он был быстрее, но я — точнее.

— Ладно. Поедешь в город, прихвати шляпу с собой. Это может пригодиться, — подвел итог Карл, — Я все же не хотел для тебя такой молодости.

— Дед! Вспомни себя…

— Я все сказал! — отрезал дед, — Идите, отдыхайте!

Генрих все порывался поболтать, эмоции переполняли брата. Но Гюнтер отговорился тем, что устал, а после бани и ужина желает лишь одного — завалиться на кровать и уснуть. Именно на кровать, по которой он соскучился, валяясь целый месяц ночами на попоне или войлоке.

Но вот у себя в комнате, раздевшись, он долго ворочался в кровати: сон не шел. Вымотался этим донельзя и лишь только начал дремать, как в окно еле слышно стукнул камень.

«О как! Это чего — мне не послышалось? Однако Кейти — отчаянная девушка!».

Гюнтер выглянул в окно: он не ошибся — светлый силуэт махнул рукой и быстро прошмыгнул мимо уборной в сторону сенного сарая. Парень моментально натянул штаны прямо на голое тело, впопыхах набросил на себя сорочку и, стараясь ступать осторожно, двинул на долгожданное свидание.

На первом этаже постоял, прислушиваясь: в доме все было тихо, и из коридора в столовую тоже не доносилось ни звука. Поморщился, когда чуть слышно скрипнула входная дверь, и, задыхаясь от восторга, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не побежать, прокрался вдоль стены дома во двор.

— Иди сюда! — раздался шепот, едва он прикрыл за собой ворота сарая.

Летом здесь было почти пусто: прошлогоднее сено уже подходило к концу, и лишь в углу сиротливо высилась небольшая копна. Туда он и направился.

— Ах! — вздрогнула девушка, когда он обнял ее.

Целовались они неистово. Можно было отметить, Кейт существенно прибавила в мастерстве — поцелуи были вовсе не те несмелые и неумелые, что она дарила ему зимой.

— Кидди… Я не понимаю, что мы с тобой творим! — горячо шептала Кейтрин ему на ухо, — Чем дольше продолжается это безумие, тем ближе мы подходим к самому краю. Мне все сложнее сдерживать себя, порой мне кажется, что и мое девство — вовсе не такое уж важное дело. Боюсь, еще немного, и мне станет совсем плевать на это… М-м-м… Ну же, погладь меня, как ты можешь. Я хочу снова сходить с ума от наслаждения…

В длинной ночной сорочке на голое тело она была горяча настолько, что и у самого Гюнтера срывало голову. С плеч ее полз, постепенно спадая, длинный платок. Открылись красивые плечи с белой нежной кожей, заставляя парня отрываться от ее губ, и покрывать поцелуями эту прелесть, так пахнущую молодым девичьим телом. Сама Кейт и внимания не обратила на то, что он совсем бесстыдно задрал ей рубаху, наглаживая, тиская красивые ягодицы. Эту границу они уже перешли довольно давно. Девушка сунула руку ему в штаны, крепко обхватила плоть, и сама же застонала от все нарастающего возбуждения.

Чуть слышно охая от ощущений, Кид положил руку на горячий и влажный лобок, потом подвинул ее дальше, туда, где уже приветственно раздвинулись ножки подруги. Поглаживал ладошкой, шевелил и раздвигал пальцами влажные упругие волоски, чувствуя, как все больше намокает его рука. Девушка подняла голову и, требовательно глядя в его глаза, спросила:

— Ты как… Скоро?

— А ты?

— М-м-м… Еще немного. Как же мне хорошо…

Надвигался весьма ответственный момент, ибо по опыту Гюнтер уже знал, что в момент оргазма у девчонки буквально подкашиваются ноги и следовало удержать ее, чтобы не упала.

— Знаешь, о чем я жалею? — вдруг спросила его Кейт.

— О чем же?

— Что я так и не рассмотрела его хорошенько. Вот так в руке уже столько раз держала, а чтобы рассмотреть… Как-то стыдно становилось, что-то удерживало.

— И что же тебя удерживало? — чтобы говорить хоть что-то, спросил он.

— Я боялась… Я боялась того, что захочется не только смотреть на него… Но и попробовать… Помнишь, ты как-то рассказывал, какие бывают способы?

— Ты про минет сейчас?

— Угу-м… Боялась, что не удержусь. А потом — что же? Я ведь тогда буду совсем падшая женщина.

— Глупости говоришь, моя милая… Очень милые глупости. Ну какая же ты будешь падшая женщина, если ты по-прежнему девственна?

— А разве не так? А-а-х… Разве не так, Кидди? Разве брать его в рот — это не признак полного разврата? Ой… Кид, держи меня… Ох… М-м-м…

Они уже научились чувствовать друг друга и финишировали вместе. Немного постояли, приходя в себя, приводя дыхание в норму.

— Ох, милый Кидди… Как же мне хорошо. Я никогда не представляла, что это может быть так хорошо.

Их объятия становились все легче, невесомее, взаимные поглаживания и ласки затихали. Наконец, девушка вздохнула и чуть отстранилась от него.

— Идти нужно. Я так боялась сегодня идти сюда, все думала — не следит ли кто. Слушала, слушала тишину. Уже думала просто лечь спать, но, опять же, чувствовала, что уснуть не смогу. Я так хотела к тебе, Кид. Сердце замирало, а между ног все время было так влажно… Ф-у-у… Ну, хоть сейчас усну спокойно. Спасибо, милый…

Прощальный на сегодня поцелуй, и Кейтрин уже намеревалась повернуться к выходу…

Совсем неслышно, но так оглушительно для них двоих скрипнула половинка ворот, и на фоне чуть более светлого пятна ночи, появился силуэт.

— Кейтрин! Иди сюда, мерзавка!

«Бляха-муха… Это же Сюзанна! Пиздец, встряли!».

Кейти замерла, как оглушенная. Гюнтер чувствовал, как колотится его сердце, выпрыгивая из груди, губы враз пересохли, и голова стала — пустая-пустая, звенящая. Ни одной мысли в ней! Не отдавая себе отчета, он почему-то взял Кейтрин за руку, придержал на месте, вышел вперед и заслонил девушку собой.

Откашлялся, продавливая внутрь себя какой-то комок, и прохрипел:

— Сюзи… Тетя Сюзи, закройте ворота. Не нужно, чтобы кто-то еще заметил нас.

— Ах, ты паскудник! — пропела даже как-то весело тетка, — Ты еще будешь говорить мне… Так!

Резкая смена тона тети подействовала на Гюнтера отрезвляюще.

— Кейтрин! Я тебе сказала, иди в комнату. С тобою я буду разговаривать завтра. А ты, милый мой племянничек…

Проследив взглядом, как мышкой прошмыгнула мимо матери в двери сарая Кейтрин, Гюнтер вздохнул и приготовился к казням египетским. В голову возвращалась жизнь. Мелькнула мысль:

«Сейчас бы покурить от нервов. А лучше — стопку виски накатить. Или — и того, и другого!».

В сарае вдруг стало светлее: из туч выглянула луна и через щели залила все своим серебристым светом. Так, что Гюнтер мог вполне видеть лицо Сюзанны. К его удивлению, она не была, как можно было предположить, в бешенстве. Лицо ее впору было назвать задумчивым, как будто женщина и сама не знала, что предпринять.

— Ну и что мне, поганец, с тобой делать? — негромко протянула Сюзи, — Ты понимаешь, что ты натворил?

«Кажется, я догадываюсь, о чем она сейчас думает. Поднять сейчас скандал, вывести племянника-мерзавца «на чистую воду»? Х-м-м… Ну, репутация у меня и так-то несколько подмочена — странный стал донельзя Гюнтер Майер, все какие-то поступки дурацкие, с точки зрения обычных обывателей, так что здесь мне не сильно-то и навредит. Разве что бабка Гретта восторжествует: «А я вам говорила, что он испорченный юный негодяй!». Ладно. Ну, мерзавец и мерзавец, что с него взять? А вот дочке Кейтрин, как аукнется сей афронт? А через дочь и ей самой достанется порция «славы». Сначала — внутри семьи, но кто будет утверждать, что спустя некоторое время слухи и сплетни не расползутся дальше? Дурой тетка Сюзанна никогда не была, она вообще очень умненькая женщина. Так что думает эта дама, как и Гюнтера-паскудника наказать и от дочери подозрения отвести. Проблема, однако!».

Кид вздохнул и промолчал. И верно — что говорить-то? Это не косяк, это не залет, это… Непонятно, как и назвать-то такое.

— Что ты молчишь, гаденыш? Как мне теперь быть? Как быть Кейтрин? — а вот сейчас эмоции женщины явно пошли на подъем.

— Я не очень понимаю, о чем ты говоришь, Сюзи, когда спрашиваешь: как быть Кейтрин, — пробормотал Гюнтер.

— Ты, мальчишка, еще и называешь меня Сюзи? — опешила тетя, — Я тебе кто — подружка? Или, может быть, сверстница?

— Прости… И вот что… Ты не могла бы говорить потише? Если кто-нибудь выйдет… Ну, скажем, в уборную, могут услышать. И подумают невесть что.

Сюзанна оторопело прошептала:

— А ведь верно… Подумают невесть что.

И женщина принялась тревожно прислушиваться. Гюнтер, раздумывая, что ему делать, отчего-то разглядывал Сюзанну. На ней сейчас было надето домашнее платье, типичного для местных сельских женщин фасона: длиной до середины голени, с многочисленными маленькими пуговками, которые шли спереди от самого низа, практически от низа живота до шеи. И пуговки эти были застегнуты не все, пребывая в беспорядке, видимо, женщина надевала платье впопыхах. Приталенное, оно подчеркивало стройность Сюзанны. Именно женщины, а не девчонки: ясно видимая талия, немаленькая грудь, широкие бедра.

В лунном свете Сюзанна казалась существенно младше своего возраста, лет этак на тридцать, не более.

«Черт! А ведь она просто красавица. У меня, видимо, взгляд замылился, или же по восприятию именно Гюнтера, Сюзанна определялась как тетя и никак иначе. М-да… И в предыдущем сне у Плещеева были две женщины именно такого возраста. Твою-то мать… И еще эта юношеская гиперсексуальность вдобавок. И что мне со всем этим делать?».

С досадой и раздражением Плехов почувствовал, как у него возникает эрекция.

«Вот как заметит сейчас… Что она вообще может подумать? Что ее племянник сошел с ума и стал сексуальным маньяком? Положим, такого термина сейчас и близко нет, но… Термина-то нет, а вот понимание нормальности и ненормальности у людей есть. Я же размышлял тогда, что меня ждет, если меня поймают с Кейтрин… А что будет, если меня поймают с ее матерью? С тетей? Утопят, как кутенка в пруду? Или втихушку прикопают где-нибудь в горах?».

Сюзанна вскинулась, испуганно прижала руку ко рту, а потом, прижав к губам палец, показала Гюнтеру, чтобы он молчал. Кид прислушался…

«Показалось или нет? Вроде бы шаги были слышны? Да что же за ночка такая выдалась?! Что им всем не спится-то?!».

Вдруг тетя схватила его за руку и потащила в угол, за копну сена, туда, где несколько минут назад пребывали он и Кейтрин.

— Только молчи! Я тебя прошу — просто молчи и все! — прошептала Сюзи в ухо Гюнтера и тесно прижалась к нему, пытаясь спрятаться за сено.

— Кто там? — одними губами, прижавшись к ее ушку, переспросил Кид.

— Не знаю… Постоим так, наверное, кто-то в туалет вышел.

«Бля… Комедия положений! Как еще назывался этот жанр? Ситком вроде бы, если говорить современным языком. Да каким современным языком, лишенец?! Сейчас девятнадцатый век! Ты стоишь сейчас, прижимаешься к матери той, с кем двадцать минут назад занимался на этом самом месте петтингом. Опять же, говоря современным языком. Дурдом! Ну, скажите мне кто-нибудь, что все это мне снится, а! Х-м-м… Но ведь мне и в самом деле это все снится. Пиздец, кино и немцы! Ну, «кина» еще нет и в помине, а вот немцы — да, в наличие!».

— Ой! — чуть слышно пискнула Сюзи, — Мне кажется, этот кто-то идет сюда. Ну-ка… Теснее в угол прижмись! Ну же… Чтобы за сеном нас не видно было.

Волей-неволей Гюнтеру пришлось еще теснее прижаться к женщине, а руки, как само собой разумеющееся, обняли ее за талию.

— Тише… — шепнула она ему.

— Ты что-нибудь слышишь? — как Кид не вслушивался, но ничего разобрать не мог.

— Да тише же… — чуть не простонала Сюзи, — По-моему, кто-то стоит у двери.

Ситуация была донельзя дурацкой. А еще… Еще этот предатель и маньяк, этот… Бессовестный предатель вдруг решил зажить своей жизнью. И дикая эрекция накатила волной. Настолько дикая, что Плехов реально ощутил: еще немного и он лопнет. Там, внизу! Почувствовала это и женщина. Она настолько широко распахнула глаза, что… Что Гюнтеру пришлось закрыть свои. Здесь и голова почему-то решила отказать парню, и он не придумал ничего дурнее, как взасос поцеловать Сюзи. Женщина затихла.

И вот сейчас Кид явственно услышал, как заскрипела дверь сарая. Заскрипела и остановилась.

— Эй, кто здесь? — негромко, но грозно рыкнул от двери дед Карл.

Двумя мокрыми от страха мышами Гюнтер и женщина застыли в объятиях. А безумный поцелуй все длился и длился. Гюнтер приоткрыл один глаз. Теперь и Сюзи крепко зажмурилась. Сколько длилось это мгновение, Кид не смог бы ответить и под пытками. Но дверь вновь скрипнула и, похоже, закрылась. Они оба услышали, как брякнула щеколда, а Карл, отходя от сарая, пробормотал:

— Сарай не закрыли. Вот задам я завтра Генриху…

Облизнув напоследок губы Сюзи, Гюнтер чуть отстранился и перевел дух. Сюзанна тоже задышала всей грудью.

«Угу-м… Всей грудью. И я это отчетливо чувствую, так как мы по-прежнему стоим обнявшись. И грудь у нее… Достойна восхищения, это — да!».

Вдруг парень почувствовал, как тело женщины начало тихонько трясись.

«Чего это с ней?».

Раздался приглушенный всхлип, и Гюнтер был вынужден вновь прижать Сюзи к груди.

«Ну что с ней еще? Дед же не успел далеко уйти, не дай бог, услышит. Плачет она, что ли?».

Хотя про себя парень согласился: здесь есть отчего заплакать!

— Тихо… Ну, тихо же… Моя хорошая… Не плачь. Сейчас он уйдет и все будет хорошо.

«Мля… Чего я мелю, а? Какой хорошо? Нет, ну а что ей сейчас говорить, чтобы успокоить ее? Или она… Смеется, что ли?».

Здесь женщина приподняла голову, раздался опять какой-то звук, и Гюнтер, вынуждая ее молчать, снова впился ей в губы поцелуем. Вот здесь он уже действовал более или менее осознанно. Ну, как осознанно? Целовал — да, отдавая себе отчет в том, что делает. И старался распробовать губы женщины. Они были полными, мягкими и очень… Хороши были, в общем!

«Как говорится, «семи смертям не бывать, а одной не миновать!».

И с тем большим удивлением он почувствовал, как губы ее дрогнули, и женщина начала отвечать ему.

«Ну ни хрена ж себе!».

Только сейчас он понял, что обнимает Сюзанну уже вовсе не за талию! Руки его вовсю уже мяли ее попу, такую шикарную, широкую, высоко взбитую, тугую. Но все когда-нибудь кончается: и хорошее, и плохое. Хотя Гюнтер не смог бы себе честно ответить: сейчас было хорошее или все-таки плохое? С одной стороны, он обнимался, целовался с красивой зрелой женщиной — это, несомненно, плюс. С другой стороны, было вообще непонятно, что может за этим последовать.

«Семь лет расстрела?».

— Отпусти меня… — шепнула Сюзанна.

Парень с явной неохотой выполнил требование тети. Стараясь не встречаться с ним взглядом, Сюзанна также шепотом признала:

— Теперь я понимаю, как ты смог соблазнить Кейти.

— Сюзи…

— Не называй меня так! — сердито потребовала она.

Он хмыкнул и из упрямства повторил:

— Сюзи… Дело в том, что я не соблазнял Кейт.

Женщина повернула к нему голову и со злым удивлением прошипела:

— Ты что, будешь отрицать очевидное?

И вдруг снова прильнула к нему:

— Тихо! Похоже, мы рано обрадовались. Этот старый пердун не ушел в дом!

Продолжая политику «Сгорел сарай, гори и хата!», Гюнтер решил на все сто процентов извлечь выгоду из ситуации. А именно: снова обхватил тетю за ягодицы и поцеловал ее. Женщина почти не трепыхалась, боясь быть услышанной. Так только, обозначила свое неприятие и совсем немного — вялое сопротивление. А в какой-то момент Гюнтер почувствовал, как она — точно! Отвечает ему на поцелуй. И даже обняла его за шею!

Но все же оттолкнула его:

— Наглец. Наглец и поганец. Отойди от меня… Хотя нет, стой в углу, как и стоишь, а я… Посмотрю, где Карл.

Сюзанна отошла от него и, наклонившись, припала к щели в стене, пытаясь в свете луны разглядеть, где сейчас бродит дед.

«Вот зря она так встала. Зря!».

Снова нахлынула волна внизу. Опять дискомфорт и ощущение тяжести. Темнота принялась заполнять голову.

— Похоже, он к конюшне пошел! — шепотом прокомментировала обстановку женщина.

Сглотнув вязкую слюну, Гюнтер неслышным шагом скользнул к женщине…

«Да что там… Подол широкий, задрать его — дело секунды. А белья на ней, как и объясняла днем Кейтрин, и нет вовсе! Нет, ну а я-то здесь при чём? Как было в том анекдоте: «Малчык сам виноват!».

Сюзанна ахнула, заскребла ногтями по доскам стены, попыталась выпрямиться, но парень не дал ей это сделать.

— Тихо. Тихо, услышат же! — неистовым шепотом уговаривал он женщину.

«Какая у нее попа! И как же мне хорошо. Наконец-то… И не суррогат какой-нибудь, а женщина. Мягкая, горячая, влажная! М-м-м…».

Как сквозь вату в ушах он услышал яростное шипение Сюзи:

— Не в меня… Не в меня, слышишь!

И как только он ослабил хватку, выпуская ее бедра из рук… Так сразу — бам-с! По морде прилетела звонкая оплеуха.

«Аж в голове зазвенело!».

С этим пришло и отрезвление. С отрезвлением вернулась способность соображать и даже — в какой-то мере — хитрость! Поймав руку Сюзанны на следующем замахе, Гюнтер с максимально серьезным и правдивым лицом, прижал палец к губам, требуя замолчать, а потом указал куда-то за пределы сарая, как бы говоря: что-то услышал! Женщина тоже замерла. Кивнула и снова шепотом предположила:

— Похоже, в туалет поплелся. Ну-ка снова в тот угол, за сено!

В который уже раз за эту безумную ночь в голове парня мелькнула мысль:

«Пропадать, так с музыкой!».

Он прижал женщину к стене и впился ей в губы. Сюзи попыталась ударить его, но… Расстояние маленькое совсем, ну какой здесь замах? Да и боялась она шуметь, все также боялась! Быстро-быстро, как обезьянка по веткам, он, перебирая пальцами, вновь задрал ей подол. Ногой грубо отодвинул, отжал ее ногу в сторону, и… «Дружок» не подвел!

«Да здравствует юность, когда «перезаряжание» происходит буквально за минуты!».

Сюзанна тихонько ахнула, упершиеся в его грудь руки ослабили напор, а потом и ножки подались в сторону, сдаваясь. Повезло еще и в том, что роста они были почти одинакового, женщина лишь чуть пониже. Когда он понял, что Сюзанна окончательно сдалась и даже принялась подаваться ему навстречу, он попросил:

— Обними меня. Да, вот так, за шею, — а сам подхватил ее за бедра и немного приподнял.

Теперь уже она обнимала и целовала его. И когда обмякла, повиснув на нем, он уже разошелся в полную силу. Все же она, приподняв голову, напомнила:

— Не в меня, ты помнишь?

Потом они лежали на сене поваленной ими копны, и женщина, перебирая его волосы, немного устало переспросила:

— Так ты не врешь, что Кейт осталась девственной? Х-м-м… Как-то не верится, зная теперь с каким напором пришлось столкнуться бедной девочке.

— Сюзи… Ну сколько раз можно повторять: я же не совсем свинья. Я прекрасно понимаю, что ей еще выходить замуж. Я берег девочку.

— Берег он… Какая же ты сволочь, Кидди! Какая сволочь… Ну что за безумная ночь мне выдалась… Интересно, а как же вы тогда… Ну, ублажали друг друга?

— Она — рукой. Я же… Тоже рукой.

— Ты точно не входил в нее?

— Погоди… Давай я покажу, как я это делал.

И снова руку на упругую, мокрую «шерстку» между ног. Подать силу, потихоньку, отслеживая реакцию. И уж потом — на полную. Когда Сюзанна прекратила содрогаться, он спросил:

— Теперь понятно — как?

В ответ она промычала:

— Теперь понятно… Это… Это непередаваемое чувство. Ты еще больший мерзавец, чем я думала. Это же всё твои умения, да? Матерь Божья, за что мне это все? Я переспала с собственным племянником. Какой кошмар!

— Если об этом никто не узнает — какой же это кошмар? Разве тебе было плохо?

Женщина помолчала, потом принялась рассказывать:

— Я начала что-то подозревать, когда у Кейтрин вдруг исчезли боли.

— Какие боли? — переспросил Гюнтер.

— Ну, боли. У многих женщин такое бывает. В те дни, когда… Ты не понимаешь, о чем я?

— Ага, понял. Продолжай.

— У нее эти боли были с самого начала. Поэтому она и злилась на весь свет. Сам представь: одна неделя каждого месяца — постоянные боли. А еще страх от ожидания этих болей. А здесь вдруг — раз, и все пропало. Я не поняла сначала, подумала, ну, может, само как-то прошло. А вот тогда, когда ты рассказал про свои умения… У меня и появилась догадка. Я стала приглядываться к вам. Да там особо и приглядываться не надо было: раньше вы терпеть друг друга не могли, а здесь вдруг… И хоть Кейти иногда делала вид, что злится на тебя, или ругала тебя… Но все это было таким наигранным, очень неубедительным.

Она замолчала. Молчал и он. Все больше хотелось курить. А еще — спать. Впервые в этом теле Плехов чувствовал такую приятную истому, которую можно почувствовать, только проведя ночь с женщиной.

— Ты мне сейчас пообещаешь, что больше не подойдешь к Кейтрин, понял?! — вдруг вскинулась Сюзанна.

Довольно лениво он поинтересовался:

— А как быть с ее болями? Пусть возвращаются? Пусть мучится, злится, срывается на близких. Так, что ли?

Сюзанна довольно грубо выругалась, потом призналась:

— Об этом я не подумала.

— И еще… — Гюнтер подавил зевок, отчего пришлось сделать паузу, — Как ты считаешь, будет ли она тебе благодарна, если… Сама представь — она лишится этого наслаждения. Она будет этому рада? Да и не так часто мы это делали. Пару раз в месяц, не чаще. Это вообще можно принимать как лечебную процедуру.

— А ты наглец. Наглец, циник и хам! — вдруг рассердилась женщина.

— Погоди, Сюзи… Давай без эмоций. У Кейт возобновятся боли? Скорее всего — да. И пусть ты считаешь, что она недостойна наслаждения, но зачем ее обрекать болям? — посмотрел он на Сюзанну.

Она помолчала, потом как-то несмело спросила:

— А ты не мог бы ее вылечить? Чтобы боли совсем не повторялись?

— Ну, хорошая моя, у тебя и вопросы! Откуда же я знаю? Я вообще не понимаю, почему у одних женщин крови отходят безболезненно, а других — с болями. И даже если я проведу ей несколько процедур, кто даст гарантию, что через полгода все не начнется снова?

— Но ты хотя бы попробуешь ей помочь? — прильнула к нему женщина.

— Вот здесь я могу пообещать твердо. Каким бы я ни был мерзавцем, как ты утверждаешь, Кейти мне точно не безразлична и знать, что она страдает…

— А как она тебе небезразлична? Как сестра или как девушка? — почему-то спросила Сюзи.

— Х-м-м… Вот знаешь… Даже не могу сказать точно. Наверное, и так, и так. Вот что касается тебя… Про тебя я могу сказать совершенно определенно: ты мне небезразлична именно как женщина.

Как бы ни было темно сейчас в сарае, Гюнтер с уверенностью мог утверждать, что видел мимолетную довольную улыбку на губах женщины.

— Когда я с тобой разговариваю, меня не отпускает мысль, что я говорю со взрослым мужчиной. Ты очень странный, Кид. Ты очень странный! Мать говорит, что в тебя кто-то вселился.

«Оп-пачки! Ничего себе заявки. Бабка-то какова?! И что теперь делать? А ну как в кирху попрется и потребует проведения ритуала экзорцизма? Надо это как-то… Купировать!».

— Да? А ты что думаешь? — покосился он на Сюзанну.

— А я вот и не знаю, что думать. До этой ночи я думала, что это все бред. Ну, странноватый парень, но, зная, какая травма у тебя была… А сейчас… Не знаю! Не знаю, что и думать. Не бывают пятнадцатилетние мальчишки такими опытными любовниками. А твои способности… Они не от лукавого?

Гюнтер задумался:

«Можно подумать, у тебя была куча пятнадцатилетних любовников! Но! Надо что-то делать. А что?».

— А хочешь попробовать объединенного, так сказать, ощущения? — не отвечая на вопрос, потянулся вновь к женщине.

— Что значит — объединенное ощущение? — немного отодвинулась Сюзанна.

— Ну, когда мастерство любовника сочетается с применением умений.

— Как это?

Он довольно бесцеремонно потянул женщину к себе, положил руку ей на лобок и подал силу, при этом спокойным взглядом энтомолога принялся высматривать в лице партнерши реакцию. Благо, что начало понемногу светать. Сюзанна сначала прислушивалась к себе, потом облизнула губы, прикрыла глаза.

«Сопротивляется она, что ли? То есть, пытается сопротивляться!».

Но сдалась она быстро, ахнула приглушенно, прерывисто задышала:

— Все… Ты добился своего. Я опять хочу тебя. Только в этот раз я сяду сверху!

Закинув подол, женщина медленно села на него. Гюнтер наслаждался видом. Полностью опустившись, Сюзи открыла глаза:

— Не знаю, кто ты или что ты… Но Кидди… Милый! Если бы ты знал, как мне сейчас хорошо. Как же давно я не чувствовала этого…

— Сколько времени у тебя не было мужчин?

Сюзанна замерла, приоткрыла глаза и задумалась:

— Долго. Очень долго. Лет пять, наверное. Даже больше. Я уже и надеяться перестала… А теперь, милый, давай помолчим. Не отвлекай меня…

Хорошо, что с рассветом опустился туман, пришел с близких гор. В тумане они и проскользнули в дом, поочередно. Накинутая Карлом на двери сарая щеколда была преодолена с помощью обычной щепки, отломанной от доски.

«Вообще-то, нужно что-то придумать, как по-другому покидать дом. Через окно? Х-м-м… А я ведь даже не посмотрел, возможно ли такое? Но к чему эти мысли? Я оттрахал свою тетю. Вот это фортель! Сколько книг написано об этом, сколько фильмов снято, с разной степенью откровенности. Но ведь до чего хороша эта женщина?! Хороша. К тому же умна. А что дальше? А вот на этот вопрос Сюзанна отвечать не захотела. Похоже, она и сама не понимала, что делать дальше!».

Разоспавшегося, проспавшего и ранний завтрак в доме Майеров и еще бог знает сколько времени Гюнтера разбудил оглушительный удар по кровати. Подскочив от такого «подъема», усевшись на кровати, он моргал, усиленно стараясь проснуться.

«Это, вообще, что такое?».

Это было не «что такое», это был — кто такой. А именно его дед Карл Майер, и был дед в бешенстве.

— Паршивец! — заорал старик, потом вдруг замолчал, подвигал челюстью, как будто пережевывая рвущийся из груди крик.

Дед подошел к распахнутой двери комнаты и с грохотом закрыл ее, успев, впрочем, заорать на робко заглянувшего сюда Генриха:

— Пошел прочь! Работы нет? Так, я сейчас быстро найду тебе работу! Вожжей давно не пробовал?!

— Дед! Что случилось? — ошеломленно спросил Гюнтер, натягивая штаны.

— Что случилось? — прошипел Карл, — Вот ты мне, поганец, сейчас и расскажешь — что случилось!

— Я не понимаю…

Карл схватил Кида за волосы и попытался дернуть посильнее. Но не вышло — Кейтрин вчера по просьбе брата подстригла его покороче, и цепкие, жесткие пальцы старика сейчас попросту соскользнули с мягких, вымытых накануне коротких волос.

— Ты где был сегодня ночью, мерзавец? — все же ухватив внука за ухо, злым свистящим шепотом, спросил Карл.

— Я? Я это… Спал я!

— Где ты мог спать, швайнехунд, если я дважды к тебе ночью заходил. Не было тебя в комнате, не ври мне!

Гюнтер сглотнул ставшую вязкой слюну.

«Блин! Что говорить-то? Что же придумать?».

— Это… Дед… Я в этом… В сенном сарае был.

Физиономия деда выразила злое удовлетворение:

— Ага… Я так и знал, что там кто-то был!

Потом вдруг дед сник и, отпустив ухо Кида, плюхнулся на стул. Понурым голосом спросил:

— С кем ты был? С Мартой? Или с Кейт?

— Дед… Я это… Я с Гленной был, — вдруг вспыхнуло в голове спасительное озарение.

— С Гленной? Как — с Гленной? — удивился старик, но, очевидно, и воспрянул, — С Гленной, с дочкой Бьорка? Так, что ли?

— Ну… — понуро кивнул Гюнтер.

— Вот оно как значит, — задумчиво протянул Карл, но сразу же показно нахмурился, — Ты, скотина, что же… Не знаешь, что ли — узнает Бьорк, он же тебя прибьет!

Но вот тон старика точно показывал, что услышанное его устроило если не полностью, то явно больше, чем возможный другой вариант.

Кид постарался изобразить все раскаяние, какое только мог выдавить из себя.

— Испортил, значит, девку… — хмуро начал Карл.

Но Гюнтер уже продумал дальнейший разговор:

— Дед! Ты чего? — возмущенно вскинулся парень, — Никто ее не портил! Мы… Ну, это… Целовались там, обжимались. Это да, но ничего другого не было!

— Точно? — явно успокаиваясь, но все еще показывая злость, прищурился Карл.

— А то! Я же понимаю все. Как была она девкой, так и осталась. Ну а поцелуи и прочее… Что же здесь такого? С нее же не убудет. Да ей и самой это нравится.

Дед покачал головой, хлопнул ладонями по коленям и, поднимаясь, пригрозил:

— Не дай бог, наврал! Я, слышь ты, отступного Бьорку платить за тебя не собираюсь! Понял?!

«О как! А здесь что — и такое бывает? Типа испортил девку, заплатил отступное и — свободен, как Анджела Дэвис?!».

О том, что он может подставить таким образом Рыжую, Гюнтер не думал. Не будет Карл рассказывать кому попало о признании внука, не в его это интересах. Да и случись самое плохое, Гленна точно от всего отпираться будет. Это же естественно! Только вот Гюнтеру потом обязательно «предъявит». Но это будет потом. Пока же самым горячим желанием парня было свалить из дома куда-нибудь подальше и, желательно, на подольше.

«То есть, надо край напроситься с Пулавски в эту самую Алабаму или откуда те негры были. Чего-то я этим даже не заинтересовался. Мне надо мышкой пересидеть этот день и назавтра рвануть в Кристиансбург!».

Гюнтер успел скомкано поблагодарить зашедшую Марту: девчонка принесла отстиранную и отглаженную одежду, потом занялся новыми сборами в дорогу. Дед отнесся к новости о возможной длительной отлучке Кида с пониманием, и даже — с несильно скрываемым облегчением.

Ужин в кругу семьи для парня выдался довольно тягостным: он все ожидал какого-нибудь демарша со стороны Сюзанны. Мало ли чего женщина могла надумать за пусть небольшое, но время. Но — нет, тетка за столом больше молчала, хотя пару непонятных взглядов в свою сторону Гюнтер поймал. Кейтрин тоже вела себя как мышь под веником. Остальные же домочадцы, судя по всему, ничего о происшедшем не знали, общались, как обычно.

«Интересно, о чем же в итоге договорились мама с дочкой? Вряд ли Сюзи призналась Кейтрин в своем «грехопадении», это уж было бы и вовсе… Но — интересно. Очень интересно!».

Потому Кид с утра пораньше с облегчением рванул к поместью Киршбаумов. Здесь уже царила обычная утренняя суета — хозяйственные дела сами себя не сделают. Пауль был отчего-то хмур, в ответ на вопрос, скорчил непонятную мину и шепнул, что расскажет приятелю все по дороге. К удивлению Гюнтера, старший Киршбаум тоже собрался ехать в город, для чего и закладывали пароконную коляску. Максимилиан сдержанно поздоровался с Кидом, залез в экипаж, и они выехали.

Киршбаум-младший подал знак, и Кид придержал коня, а когда расстояние до коляски увеличилось настолько, чтобы говорить уже спокойно, не шепотом, Пауль признался:

— Мамаша вчера форменный скандал учинила. Прямо вот… Ух! Такую головомойку устроила и мне, и папаше…

— А с чего весь сыр-бор? Опять на кого-то не того залез? — поинтересовался Гюнтер.

Приятель усмехнулся повеселее:

— Да прямо там! Да и на кого? Нет, это не стало бы причиной такого крика, который был у нас вчера. Я сам виноват, чего там… Взял, да и рассказал, как у нас закончился патруль. Ну, и про перестрелку — тоже. Дурень, чего уж теперь! А мамаша как взвилась, как начала…

— М-да… Точно — дурень! И чего теперь? — Киду, в общем-то, не улыбалось остаться в десятке без Киршбаума, ведь, как ни крути, а приятель, да еще и не из худших.

«Да чего там — не из худших? Единственный приятель!».

— Чего, чего… Папаша потом сказал, что нужно время, чтобы она успокоилась. Говорит, боится она за меня. Так что негров вы повезете без моего участия. И вот еще… Ты, Гюнтер, как вернешься, обязательно к нам приезжай, хорошо? Отец сказал, что, если ты ее хорошо подлечишь, она поспокойнее станет.

— Как вернусь — обязательно займусь этим! — кивнул Кид, — А ты, дурень и болтун, готовься выполнять обещанное. Я сейчас про девок-рабынь, понял?

Пауль повеселел:

— Х-м-м… А если это дело обстряпать так: ты на время лечения поселишься у нас. Как тебе? Отпустит тебя дед? Вот пока живешь у нас, это будет сделать куда проще.

— Если твой папаша с моим дедом переговорит, думаю — отпустит.

У мэрии Кристиансбурга они встретились с товарищами из своего десятка. Не было видно лишь Валентайна.

— Ну, как здоровье? — первым делом поинтересовался Кид у Джека, — Рука сильно болит.

— Ты знаешь, болит, но не сказать, чтобы сильно, — почесал затылок здоровой рукой Кастер.

— Ладно, когда все здесь закончится, посмотрю! — кивнул Гюнтер и поинтересовался другим, — А чего нас всех собрали-то?

Марк лениво сплюнул табачную жвачку в пыль:

— Да известно уже все на сто раз: двое белых проводников с Севера сдохли. Вот чинуши из Ричмонда и приперлись, чтобы разложить все по полочкам. Надо же им как-то свои задницы прикрыть от претензий янки.

— О как? Это чего — уже люди из Ричмонда прибыли? — удивился Гюнтер, — Здесь же миль двести пятьдесят, а то и больше. Как же они так быстро-то прискакали?

«Блондин» с «французом» переглянулись с ухмылками, и Шарль со смехом пояснил:

— Вот ты, серость деревенская! С чего бы они скакали? Вот там, — «француз» махнул рукой куда-то в сторону вокзала, — Проходит железная дорога. Это две такие длинные — длинные железные толстые палки, положенные на деревянные брусья. По ним ездит паровоз с вагонами. Ну-у-у… Это такая колдовская телега с повозками. Вот на ней они и приехали.

— Ой, какой ты умный, Карлуша! — приторно пропел Кид, качая головой, — Может, подскажешь мне, убогому, какая у них нагрузка на ось и какова степень сжатия машин паровоза? И еще… Какой «капэдэ» у нашей дьявольской чугунки?

Потом плюнул наземь и, повернувшись к Сэму, вновь спросил:

— Я спрашивал, как так быстро они здесь оказались?

Сэм пожал плечами:

— Да чего там непонятного? Как только мы вернулись и доложили капитану о результатах рейда, то власти по телеграфу сразу передали в Ричмонд. Не хотят связываться с говнистыми янки: если промедлишь, такая бодяга может начаться, обвинят нас в убийстве невинных граждан, а власти наши — в пособничестве тому! Ну а те, ричмондовские, — поставили в известность кого надо в Вашингтоне, да отправили сюда чиновников, чтобы собрали информацию на месте. А по «железке»-то — здесь езды меньше суток. Даже если с пересадкой.

— Ага… Насколько это все серьезно и чем это грозит нам? — наседал Кид на более опытных товарищей.

— Утрутся, не впервой! — хмыкнул Марк.

— Вот-вот… Не впервой! — согласился Сэм, — Я слышал, как капитан Джонсон снова выговаривал нашему Джо, что без приключений наша десятка из патруля не возвращается.

— Ага… Ему, видно, по нраву, как патрулируют другие! — засмеялся Тьерри.

— А как другие патрулируют? — влез в разговор Пауль.

— Да никак! — засмеялся «блондин», — мы на дневки становимся раз в неделю, а те с ферм знакомых и приятелей не вылазят. По два-три дня прохлаждаются на каждой стоянке. А то и просто — в открытую подрабатывают.

— Что значит — подрабатывают? — удивился Гюнтер.

— То, и значит! Заезжают на ферму чьих-нибудь родственников или хороших знакомых и по два-три дня трудятся там, помогая по хозяйству. Не бесплатно, конечно! В горячие деньки такая помощь — дорогого стоит.

— А как же патрулирование округа? — опешил Киршбаум.

— А вот так! — снова смачно харкнул «блондин».

Плевок был сделан мастерски: преодолел не менее трех ярдов и шлепнулся на широкий лист какого-то лопуха.

— То есть, мы одни, такие, что ли? — озадачился Кид, — Кто не сидит на заднице ровно, а и впрямь патрулирует окрестности.

Сэм пыхнул трубочкой:

— Да как сказать… Не все такие, как описал Марк, но… Кроме нас, пожалуй, еще пара десятков имеется, что более или менее серьезно подходят к делу. А так… Примерно все так и есть. Только вот капитан, с одной стороны, рад, что мы такие ответственные, с другой стороны — не рад, когда приходится вот так вот отписываться. Без приключений мы редко обходимся.

Марк самодовольно засмеялся:

— Что значит — обходимся? Да мы их сами ищем!

— То есть мы беда и выручка, да? — молодой волонтер Майер «впитывал» опыт службы, знакомился с тонкостями и нюансами.

— Ну да, мы выручаем капитана постоянно, когда заступаем не в свою очередь, но и неприятности тоже приносим часто.

— Ага… А где сам Джо? — огляделся Кид.

— Там в мэрии. Нас, кстати, уже опросили. Вы с Киршбаумом вдвоем остались. Парни! Вы там это… Думайте, что говорить, прежде чем отвечаете на вопросы. Понятно? — Сэм внимательно посмотрел сначала на Пауля, потом — на Гюнтера, — Особенно это тебя касается, Кид. Ты, как участник перестрелки, более того — как человек, застреливший одного из проводников, интересуешь их куда больше прочих.

— Понятно. Спасибо за совет, Сэм. Может дурачком прикинуться, с дурака какой спрос?

— Х-м-м… Не стоит. Им это может не понравиться, тогда начнутся лишние вопросы. К примеру, кто такого сопляка в патруль выпустил. Лучше просто отвечай на вопросы и все. Только думай, что отвечаешь.

Но вопреки наставлениям Сэма, было похоже, что двум приезжим пожилым чиновникам, вовсе не улыбалось излишне копаться в грязном белье округа. Все же, обдумывая свои ответы, Гюнтер подробно рассказал господам, как, и что происходило в той долине, даже шляпу показал. Кстати, шляпа этим господам понравилась: не сама по себе, а именно как доказательство того, что ответная стрельба янки точно велась, а значит, не было откровенного убийства невиновных.

Облегченно выдохнув, он присоединился к товарищам, изнывающим от скуки и долгого ожидания в небольшом пыльном скверике напротив здания мэрии. Стали сообща ждать известий и распоряжений от десятника. Как раз и время выдалось, чтобы подлечить верзилу Джека. Размотав чистую тряпицу, которой была перевязана рана товарища, Гюнтер осмотрел ее. Все было нормально, рука заживала вполне успешно. Проведя уже привычные манипуляции по лечению, Кид перевязал рану снова.

— Руку держи в косынке, Джек. И вообще, постарайся хотя бы какое-то время ее не тревожить. Встретимся, когда мы вернемся, и я снова осмотрю тебя, — закончив с этим делом, посоветовал он раненному, — Ты, как я понимаю, с нами не едешь, не так ли?

Здоровяк виновато пожал плечами: дескать, сам понимаешь.

— У Айвена тоже дела срочные появились…

«Блондинчик» пожевал губами в раздумья и спросил:

— Слушай, Майер… А ты вот так все лечить можешь?

Кид осмотрел с интересом уставившихся на него товарищей и напомнил:

— В первую очередь напоминаю всем, чтобы поменьше об этом болтали. Мне только сплетен разных не хватало. А так… Я, Марк, толком еще и не знаю, что я могу, а что — нет. Это и проявилось-то после моей той травмы, когда башку разбил. И опыта у меня никакого пока. Но для товарищей…

Он демонстративно обвел взглядом патрульных:

— Для товарищей моих… А также для их близких! Я постараюсь помочь, если что случится. Если смогу, опять же.

— Ага! — кивнул Марк, — А это… А сколько это будет стоить?

— И повторяю: для товарищей это будет бесплатно. Совсем бесплатно! Для ваших родных и близких… Ну, возместить дорожные расходы и обедом накормить. Так нормально?

Патрульные переглянулись, а Джек пробасил:

— Нет, Гюнтер, так дело не пойдет. Ты мне, получается, жизнь спас… Ну, по крайней мере, руку — точно! А я, выходит, пустой благодарностью отделаюсь? Никто не сможет сказать, что Джек Кастер — неблагодарная скотина! Я подумаю, чем тебя отблагодарить. Вот так, я полагаю, будет лучше!

Кид постарался перевести разговор на другое:

— А что, негры, как я понял — из Алабамы, да? Сколько туда пути? Это же, как я слышал, чертовски далеко!

Противный характером Диллингс опять фыркнул насмешливо:

— А ты, Кидди, решил ехать прямиком в Алабаму, не так ли?

— Ну да, а как иначе? Мы же, вроде бы должны их доставить хозяевам, или я чего не понимаю? Как же мы в другом случае, получим свое вознаграждение?

Вмешался Сэмюэл, который объяснил парню:

— Гюнтер! Все делается немного не так… После нашего возвращения и опроса этих негров Джозеф дал телеграмму в Алабаму, хозяевам этих рабов. Оттуда подтвердили готовность к выезду и к выплате нам вознаграждения. Встреча назначена в Ноксвилле, это в Теннесси, не так далеко отсюда. Вот мы и покатим: мы отсюда, они — оттуда. Встретились, передали негров, получили свои денежки и разъехались. В противном случае, если бы нам пришлось их везти до самого места назначения, мы могли бы проездить месяца два, а то и больше. Нет, это никому не нужно. Нам — прежде всего! Да и наобум — как ехать? Вдруг с владельцем что-то случилось? Кто тогда нам заплатит?

— Ага… Вон оно как! Хотя… Погодите! Ноксвилл, ты говоришь? — Гюнтер постарался припомнить карту железных дорог Вирджинии и соседних штатов.

«Я же вот, недавно ее разглядывал на вокзале!».

— Так ведь Ноксвилл — он же на железной дороге стоит, я карту вспомнил! Отчего же тогда нам не ехать на поезде? Здесь сели, там вышли, сдали негров, получили свое и снова на поезде назад. Быстрее же выйдет, разве же нет?

В ответ Шарль, хмыкнув, покачал головой:

— Экий ты простой, Гюнтер! Ага… А туда и назад нас повезут бесплатно, да? Нас пятеро или шестеро, да негров пятеро. Десять-одиннадцать человек — туда, и пять-шесть — назад. Насколько я помню, билет до Ноксвилла стоит долларов пятнадцать. В сумме… Долларов двести, а то и двести пятьдесят — коту под хвост! Нормально, да? Нет, Кидди… Обойдемся своими силами, нет у меня желания отдавать такие деньжищи железнодорожникам!

— Ну… Сами — так сами, чего там. Я же просто спросил, не знаю еще толком ничего, — пожал плечами Кид, — а кто поедет? Все вместе или как?

— Сейчас Джо выйдет, все расскажет, — пыхнул трубкой Сэм.

Наконец, на крыльцо вышел Пулавски. С ним был и Киршбаум-старший. Они о чем-то договорились, и десятник подошел к своим людям. Грустный Пауль пихнул Кида в плечо, шепнул:

— Ладно, Кидди… Давай, не оплошай там. Как приедешь — расскажешь. В следующий раз я непременно с тобой поеду!

И Киршбаум-младший, вскочив на коня, рысью отправился догонять старшего, отъехавшего на коляске.

— Значит, так… Еду я, Сэмюель, ты Марк, и ты, Шарль. Гюнтер, ты как? Едешь с нами или остаешься? — Джо с интересом поглядел на парня.

— Конечно, еду! Еще бы, такая возможность посмотреть другие места! А то я никуда за границы округа еще и не выбирался! — воодушевился Гюнтер.

Пулавски объяснил по остальным людям:

— Брюс поехать не сможет, у него какие-то дела с родственниками, чего-то там помочь надо. Джек… Ну, с Джеком все ясно. Айвен тоже попросился остаться. Киршбаум… Про то — отдельный разговор, с папашей его сейчас переговорил. Там им двоим мадам Киршбаум такую головомойку устроила, стоило ей только услышать про перестрелку. Пусть дама немного успокоится.

Диллингс не был бы собой, если бы не встретил такое объяснение издевательским смехом.

— А ты, Марк, помолчал бы! Не напомнишь, этак лет шесть назад — чья это мамаша прибежала ко мне после первого же рейда ее сыночка и причитала о том, что сынок ее такой юный, такой юный! — Пулавски наставил палец на «блондина», — Пришлось мне поручиться в том, что с сыночком ее ничего не случится. Молчишь? Вот и молчи! В общем, так… Сегодня все свободны, занимайтесь своими делами, готовьтесь к поездке. Завтра с утра, как только рассветет, встречаемся здесь. Сэм! У тебя все готово, фургон готов?

— Да, Джо, все в порядке! — кивнул толстячок.

— Не забудь взять кандалы. Этот… Который побитый, сдается мне, никак не хочет возвращаться в родные края. И ведь молчит, скотина, ничего не говорит! Ну, ничего, встретимся с людьми, те объяснят, отчего он такой несговорчивый и буйный. Все! До завтра, парни! Марк! Шарль! И давайте сегодня обойдемся без борделя и выпивки, договорились?

«Бля… Точно! Пауль же говорил, что летом здесь вовсю бордель работает. Твою-то мать… И Пауль уехал! А с этими… Чего-то у меня нет никакого желания по злачным местам гулять. Не та компания, мать иху! С ними сраться хорошо, это у них хорошо выходит: людей цеплять, на скандалы нарываться. А завтра в дорогу. И правильно Пулавски сказал: надо отдохнуть, выспаться. Ладно! Потерплю до возвращения!».

Вечер у Гюнтера прошел в кругу семьи дяди Фридриха. Ужин был вкусный и обильный. Даже чересчур обильный! А потом… Потом было довольно скучно: дядя помаленьку попивал пиво, Кид тоже слегка потягивал этот вкусный напиток, тетушка уселась под лампой с вязанием. Рядом с ней расположилась с вышиванием сестрица Мария, изредка постреливая глазками в сторону Гюнтера, что тот напрочь игнорировал. Двоюродный братец, одноименный со своим папашей, пухлый подрастающий лавочник, попытался было завести разговор с Кидом о патрулировании и перестрелке…

«Да-да… Большая деревня, а не город. Все и про всё уже знают. Хорошо еще, что не знают, кто именно убил проводников. Не представляю, как бы тогда на меня смотрели эти родственники?!».

Но тетушка пресекла разговор на корню. Вот прямо на взлете сбила! Заявила, что нечего тут… В благопристойном доме, в компании культурных и мирных людей о таком заговаривать!

— Да, Гюнтер! — покивал с важным видом дядюшка, — Что ни говори, но это занятие… Не для добропорядочных людей. Нет, я все понимаю: молодость, желание отличиться, возможно даже прославиться. Перестрелки, погони… Романтика! И порядок, опять же, в землях округа нужно кому-то поддерживать. И Джозеф Пулавски — человек, несомненно, уважаемый, но… Занятие его уж больно…

Дядюшка покачал головой, хлебнул еще пивка и продолжил:

— И десяток его… Так-то вроде и люди все достойные, серьезные, ну, кроме этих двух обалдуев.

Тетушка метнула на мужа недовольный взгляд, покосилась на детей и заявила, что тем уже пора спать.

«Вот так-то! Младший Фред — он ведь мой одногодок. Да и Машка всего на год младше. Но вот ведь — я вроде бы уже взрослый, хоть и молодой, и сижу здесь, пью пиво с дядей, разговоры разговариваю, а им — пора спать! Нет, все-таки насколько правильным было мое решение о записи в отряд. Вот — правильным и точка!».

— М-да… — невозмутимо продолжил дядюшка, когда «дети» удалились «баиньки», — Так вот… Говорю: десяток у Джозефа серьезный, только вот эти двое молодых повес…

— Ах, Фридрих! Убереги мои уши от рассказов о том, что опять натворили эти безбожные Диллингс и Тьерри! — нахмурилась тетушка.

Дядя пожал плечами:

— Да там, в общем-то… Ну, попойки все те же. И это…

— Что это, Фредди? — отложила рукоделье в сторону тетя, — Дети ушли спать. Так и говори — из борделя эти двое не вылазят!

Дядя скорчил физиономию: дескать, соглашаюсь, но — не я же это сказал! Даже руками чуть повел в стороны.

— Ну, тетушка… Здесь можно сказать, что они еще правильно поступают, — хмыкнул Кид, — Для общества в целом — правильно!

— Как это? — опешила женщина, — Посещение борделя — правильный поступок?

— Ну, представьте сами… Если бы эти двое… Да и прочие, им подобные, не имели бы возможности утолять свои плотские желания и низменные страсти с этими… Девицами. Непотребными, да-да, кто же спорит? То, что было бы? Они обратили бы свое внимание на приличных девушек и женщин, не так ли?

— Упаси бог! — перекрестилась тетя, бросив взгляд в сторону коридора, где в конце находилась спальня Марии.

— Ну вот видите? То есть, некие положительные моменты в существовании этих, бесспорно, греховных домов, есть.

Тетушка насупилась, видимо, в поисках аргументов для возражения. А дядька лениво повел взглядом, посмотрел, подозрительно прищурившись на Гюнтера, чуть задержался, разглядывая племянника, а потом… Совсем незаметно подмигнул ему! Сразу же прикрыв лицо кружкой с пивом.

«Эгей! А дядюшка-то… Х-м-м… Не так прост, как кажется. М-да… Греховные мысли, говоришь? Девы-блудницы? К-х-е… М-да!».

— Гюнтер, я все понимаю: и что молод ты, и что жизненного опыта у тебя нет, и что компания у тебя сейчас не самая лучшая, — начала тетка, — но ведь заповедано нам усмирять страсти нас одолевающие, бежать от греха, находить успокоение в молитве и в лоне матери нашей, Церкви. Смирение плоти…

Кид невежливо фыркнул, уткнулся в кружку:

«Ну-ну… Плоть усмирять, значит… Ага! А у самих трое детей! Усмиряли, усмиряли и доусмирялись! Вот что это? Ханжество или просто глупость? Человек не может увидеть отсутствие логики в своих словах?».

— Ну и что вы фыркаете, молодой человек? — рассердилась тетя.

— Ну что вы, тетушка Гудрун! Я вовсе не над вами потешаюсь! Я просто хочу сказать, что все люди все-таки разные: одним дано заниматься созидательным трудом, они мирно пашут землю, они торгуют, они выращивают скот. Все они заводят семьи, детей. В общем, вполне благопристойные и уважаемые граждане. Но ведь есть и другие, те, про кого говорят, что у них шило в заднице и они не могут сидеть на месте. Они не обладают нужными душевными качествами, у них нет того терпения, присущего первым. Сами представьте: какой родитель согласится отдать замуж свою дочь за того же Диллингса? Какой с него муж и отец? Вот и пусть катается по округу, присматривает за порядком. Хоть какая-то польза обществу от него, не будут лишний раз отвлекать от работы мирного фермера или добропорядочного горожанина.

Тетка поджала губы, увидев, как дядька Фридрих качает головой, соглашаясь с доводами племянника, но промолчала.

— А может быть, лет через пять-семь тот же Марк повзрослеет, задумается и остепениться, заведет дом, семью. Начнет ходить в Церковь и станет не хуже других, порядочным бюргером? — как бы раздумывая, пробормотал Кид.

— Может и такое случиться, — кивнул дядя.

Но тетка лишь фыркнула недоверчиво, покачав головой.

Вот такими вот философскими беседами и пробавлялся Гюнтер перед отъездом.

«И вновь под копытами коня бежит дорога. Неспешно бежит, ибо Пулавски как будто никуда не торопится. По словам Сэма, выходило, что нам предстоит проехать миль триста, даже скорее — триста пятьдесят. Сэм вообще не «заморачивался» расстояниями: сказал, что примерно две недели пути, может, на день-другой поменьше, если поторопимся, или же, наоборот, на два-три дня дольше — если нас что-то задержит. Немало так-то получается!».

Ехали они на юго-запад. Сначала по территории родного округа, потом пошли округа Пуласки, Смайз и, наконец, последний округ штата — Вашингтон. По рассказам того Сэма, десятку уже не раз приходилось бывать здесь. Тот же Ноксвилл был привычным местом встречи и передачи беглых, если те из Теннесси или дальше — из Алабамы, или вообще — из Миссисипи. Но из Миссисипи рабы попадаются крайне редко: во-первых — далеко, а во-вторых — там своя «подземная дорога», которая ведет на север вдоль этой большой реки.

— Иной год и по три раза приходится сюда съездить! — объяснял «молодому» опытный толстячок.

«Толстячок-то он толстячок, и вроде безобидный такой, даже немного забавный, но что-то говорит мне, что и с ружьем, и с револьвером — старым «Волкером», этот Сэм обращается вполне привычно!».

Негры ехали себе в фургоне, изредка переговаривались о чем-то совсем негромко, что пресекалось обычно Диллингсом или Шарлем. Один из рейнджеров всегда ехал позади фургона, обеспечивая и контроль над «задней полусферой», и приглядывал, чтобы никто из перевозимых не высовывался из-за парусинового тента повозки. Ни к чему это, привлекать внимание посторонних!

Так и катили: впереди, метрах в тридцати — пятидесяти, один патрульный в дозоре, потом фургон, управляемый Сэмом, и еще пара рейнджеров, и один — позади. Не сказать бы, чтобы им здесь что-то угрожало, но такой порядок был выработан уже давно, и Гюнтер решил, что придерживаться привычного людям и ему следует. Но тем не менее, улучив момент, спросил:

— Сэм… А вот мы так едем — почти по-военному… Это с чем-то связано? Ну… Какие-то опасности?

Толстяк хмыкнул, почесал лоб под низко надвинутым котелком:

— Да как сказать, Кид? Дорога — она всегда дорога. Тем более, если едешь не рядом со своей фермой. Даже там нужно поглядывать по сторонам, а в незнакомой местности — и подавно.

— Какая же она незнакомая, если вы по ней раза три, а то и четыре в год катаетесь? — удивился Гюнтер.

— То, что мы знаем дорогу, еще не значит, что мы знаем, что происходит здесь в округе, — Сэм помотал рукой возле лица, — Мало ли что… Вот, к примеру, лет пять назад, отсюда, из Теннесси, прорывалась одна банда грабителей банков. Хлопнули они банк в том же Ноксвилле и рванули на север. Сначала им удалось затеряться в холмах, и «законники» потеряли след. Этим идиотам бы отсидеться в каком глухом углу, спрятаться на месяц-другой, ан нет… Они по-дурацки поперлись вперед. Напали на одну ферму: коней им нужно было поменять. А после этого их гнали и гнали. Но, надо отдать должное, парни были упорные, отбирали лошадей у встречных или на фермах по пути и продолжали нестись вперед. Несколько раз их встречали рейнджеры разных округов, но грабителям удавалось отбиваться.

Толстяк сплюнул вбок:

— Их прихватили уже почти рядом с нами. Представь: они прошли больше трехсот миль! С перестрелками, уходя от погони, теряя друзей. Стальные яйца были у этих парней! М-да… Яйца стальные, но головы — пустые!

— И что? Повязали всех, да?

— Не-е-е… — протянул Сэм, — к тому времени они уже так разозлили людей, что их перестреляли прямо на месте засады. Одного, вроде бы раненого, вздернули рядом с дорогой. Так что, «федералам», когда они прискакали на место, оставалось лишь засвидетельствовать трупы.

— Наверное, хороший куш взяли эти ребята, — задумался Гюнтер.

— Да я бы не сказал. Сколько может быть в банке того Ноксвилла? Это же тебе не Ричмонд или Бостон, к примеру. Ну, пусть тысяч десять, может быть чуть больше.

— Х-м-м… Десять тысяч долларов — очень неплохая сумма! — не согласился Кид.

— Ну да, неплохая. Если на одного или двоих. А тех было не то пятеро, не то вообще — семеро. И стоит ли рисковать башкой ради полутора тысяч долларов? Не, не те это деньги…

— А деньги-то нашли в тот раз? — «что-то не верю я, чтобы хоть сколько-то не прилипло к рукам тех, кто настиг этих бродяг!».

— Да нашли сколько-то… А вот все или нет — то мне неизвестно! Я к чему это рассказываю? К тому, что за любым поворотом нас может ждать неизвестное. И какое оно, то неизвестное, пойди пойми. А у нас в фургоне пятеро черномазых, то есть, если их сдать встречающим, выйдет тысячи полторы долларов. Неплохие деньги, если они вдруг сами тебе в руки упадут, не так ли?

— А что — встречающие разве не нас будут ждать? — удивился Кид.

— Да какая им разница, кто привезет беглых? — засмеялся толстяк, — Мы или кто-нибудь иной? Негры получены, привезшие их получили вознаграждение. Все! Бай-бай! Или, как говорят у вас, у немцев — аувидерзеен!

Гюнтеру стало ясно, что все не так просто в этом мире.

Останавливались на ночлег они по-прежнему на каких-то фермах. Чаще всего. Лишь трижды им приходилось ночевать на полянах в лесу. Гюнтер сам видел, как Пулавски расплачивался с владельцами ферм невеликими деньгами: то доллар, то — пару. За ночлег, за овес или сено, а то и прикупал что-то из продуктов или готовой еды.

Но и в этом случае, даже на фермах, на ночь выставлялись бдящие часовые. И снова Майер предпочитал свою, выбранную ранее очередь нести службу. Также занимался с саблей, делал зарядку, когда начинало рассветать. Марк и Шарль уже привыкли к такому и в сарказме упражняться почти перестали. А один раз, когда фермер продал им уже освежёванную тушку барана, Марк подбил Шарля, и они вдвоем взяли Гюнтера «на слабо», дескать, продемонстрируй, что ты можешь с саблей! Кид примерился и сначала срубил одним ударом голову, а потом, войдя в раж, еще и порубил оставшееся на три части. Но рубил с умом: на кой хрен ему портить клинок, метился именно туда, где было поменьше костей — только позвоночник. Пулавски на все это неодобрительно покачал головой, но промолчал.

Гюнтер несколько удивился тому, что негров кормили той же пищей, которую Сэм готовил и для самих патрульных. Так и накладывал по мискам из большого котла, и рейнджерам, и неграм. Обычно это была кукурузная каша с мясом, или еще какое варево, похожее на овощное рагу. И кофе рабам также наливали — из большого кофейника, откуда наливали себе и патрульные. К ним, к рабам этим, вообще отношение было вполне сносное: никто их не бил, не оскорблял, не цеплялся придирками. С ними вообще почти не общались, лишь отдавали команды, когда это было необходимо.

Немного иначе относились к тому негру, который в первый момент бросился на Шарля, и которого избили двое приятелей. Нет, его тоже никто не истязал, просто относились более настороженно, внимательно приглядывая за его действиями. Но и сам этот негр был отстранен от всего, молчал, ни с кем, даже из рабов, не разговаривал, полностью уйдя в себя. Кид сначала хотел осмотреть его, возможно, немного подлечить, но Пулавски осек парня, не позволив тому этого сделать:

— Не сдохнет! Видно же, что никаких увечий ему не причинили. А синяки и ссадины… Сами заживут. Похоже, ему не впервой получать побои.

Чаще всего Гюнтер общался именно с Сэмом. Болтал с ним на привалах, расспрашивал о всяком. Толстячок был вообще опытным, знающий человеком и, в отличие от того же Джозефа, не гнушался делиться знаниями с парнем. С удивлением Кид узнал, что Сэм считает себя за итальянца.

— Какой же ты итальянец, если ты Сэмюэл Мур? Ты же ирландец! Да и по масти ты никак на итальянца непохож: темноволосый, там, где остатки волос еще виднеются, но все же не жгучий брюнет, как обычно бывают «макаронники».

Сэм засмеялся:

— Мур я по отцу. А так… И дед с бабкой у меня были из Италии, и мать, соответственно, итальянка. И дядья, и тетки — все как один, как ты и описал: чернявые и шумные. Ну а то, что она, матушка моя, по молодости лет вдруг выскочила замуж за моего папашу, так-то дело такое… Молодости свойственна глупость. Но ведь и папаша на этом свете не зажился: как положено нормальному ирландцу пил много, пил почти не просыхая, вот и помер, оставив мою матушку с тремя детьми. Но родственники, надо отдать им должное, не бросили нас, помогли. А потом матушка и второй раз замуж вышла: теперь уж как положено — за итальянца!

«Блондин» и «француз» заметно поменяли свое отношение к Киду. Они и сейчас частенько «проходились» по нему, оттачивая острословие, но уже не так беззастенчиво и часто. И без злости в юморе, что было заметно. Сэм как-то шепнул Гюнтеру, объясняя эти перемены:

— У Марка мать и две младших сестры. И он, как бы это ни было удивительным, очень их любит. Потому-то и ссориться с человеком, который имеет удивительные способности лечить людей, Диллингс не желает. Он же не дурак вовсе! Х-м-м… Нет, наш Марк совсем не дурак, хотя таковым и выглядит частенько.

— А Шарль? — спросил Кид.

— Шарль? Француз вообще откуда-то из Луизианы. Он бродяга, откуда он приехал к нам в округ, никто не знает. Да и о своем доме и своих родных он никогда не рассказывает. Как-то сошелся с Диллингсом, даже подружился. Шарль живет на ферме Марка, точнее — на ферме матери Марка, и сейчас эти двое всегда вместе. Марк притащил его к нам в десяток, уговорил Джо взять в патруль. Что еще хочу сказать… Парни эти довольно говнистые, но, надо отдать им должное — надежные и труса не празднуют.

Чем хороша такая долгая и спокойная дорога? Тем, что особо не напрягает необходимостью быть постоянно бдительным, тем более — когда рядом с тобой опытные товарищи. Иногда она становится довольно монотонной, до такой степени, что главным становится одно — не уснуть в седле. Засыпать все-таки не рекомендуется, хотя бы просто потому, чтобы не стать в очередной раз предметом насмешек этих двух балбесов. Вот и приходится встряхиваться как псу и с искусственно повышенным интересом осматривать окружающий мир.

А местность между тем, заметно менялась. Горы становились пониже, превращаясь в высокие холмы, но все так же заросшие лесом.

«Х-м-м… Лес, кстати, здесь тоже иной. В большинстве своем — лиственный, и деревья прямо-таки большие. То есть и лес… Как бы это сказать? Почище выглядит, что ли?».

На более ровных местах все чаще стали встречаться фермы, тянулись справа и слева засеянные поля, уже скошенные луга. Фермы…

«А вот постройки здесь неуловимо иные. Не могу объяснить, что в них иное, но все-таки строят здесь, да и живут несколько иначе. У нас… У нас все эти строения более разбросаны, а тут — как-то компактнее, что ли, все расположено?».

— А что, Сэм… Ноксвилл-то — большой город? — Гюнтер в очередной раз постарался «продрать» глаза, так и закрывающиеся дремой и решил поболтать со своим «гидом».

— Большой, спрашиваешь? — Сэм принялся вновь набивать трубку.

Он вообще много курил, этот коротышка, практически не выпуская «люльку» изо рта.

— Ну да, спрашиваю — большой ли Ноксвилл город?

— Да как тебе сказать… Это с чем сравнивать. Если с нашим Кристиансбургом, то да, большой. Всяко в несколько раз больше. А если, к примеру, с Ричмондом, то просто деревня.

— А чем там люди занимаются? Ну, там… Фермерствуют или еще что?

— И фермеров хватает. Но то больше в округе. А так и лесом занимаются… У них там лесопилок много. Еще… Горными разработками. Я в этом не разбираюсь, но чего-то они добывают из земли. Ближе будем подъезжать — сам увидишь. Река у них еще… Теннесси. Лет тридцать назад там чего-то с руслом сделали… Дно, что ли, углубили? И теперь у них вполне приличные пароходы по реке ходят. Порт есть. Два моста больших построены через реку.

— А население большое?

— Население? — последний вопрос явно поставил Сэма в тупик, — Да не знаю я, какое там население. Но точно больше, чем у нас в городе. Что еще… А, вот еще… Они, местные, значит, почему-то делятся на три части. То есть, западный Теннесси, средний Теннесси и восточный Теннесси, это там, где Ноксвилл и расположен. И вот что интересно… Эти восточные чего-то не живут особо мирно с остальными. Что-то все делят и делят, то выборы какие-то у них, то еще какие-то споры. В общем, может быть и интересно, но совсем непонятно.

Хуже всего было, когда Гюнтеру приходилось ехать позади фургона. Даже поговорить не с кем. Приходится самому себе придумывать вопросы и ответы на них. К примеру, Кид решил обдумать вопросы экипировки. Уже сейчас стало ясно, что некоторые его вещи — не совсем то, о чем бы он мог мечтать, будь у него достаточно денег.

«Вот сапоги, к примеру… Зря дед их расхваливал! Получается, что коротковаты они, если брать в высоту. И еще вырез этот дурацкий! Сапоги все норовят сползти по ноге вниз, нет-нет да приходиться их подтягивать. Да и широкие они во взъеме, нога болтается. Нет, это не предел мечтаний. Вот видел же в лавке ботинки?! Высокие такие… Не берцы, конечно, но всяко лодыжку закрывают. Получается, их вполне можно носить с тем же костюмом, они довольно узкие, аккуратные. Лодыжка, как уже сказал, закрыта высоким клапаном. Да в лавке к тому же были и эти… Как их там? То ли гамаши, то ли краги. Специальные, чтобы поверх ботинок надевать. И кожа толстая, довольно жесткая, чуть не в сантиметр толщиной. Отделаны эти краги тоже аккуратно, кожа почти отполирована. Застежки впереди — снизу доверху. Функциональнее, должно быть, все вместе, чем эти пресловутые «веллингтоны» или «блюхеры», если по деду. М-да… Век живи, век учись, а один хрен — дураком помрешь! И получается, что мнение даже опытного человека может быть ошибочным.

Дальше… Куртку я бы тоже заказал для себя… Сшитую по-другому. Покороче она должна быть, куртка-то. Покороче, с вырезами по бокам, чтобы в седле удобнее было. На локтях — кожаные вставки, чтобы не протирать сукно. Плечи тоже можно кожей покрыть.

Ага… Штаны. Вот прямо напрашиваются сюда эти самые, пресловутые галифе. Чтобы руку в карман можно было засунуть, не привставая для этого с седла. И карманы тогда — побольше, пошире. Точно — получаются именно галифе! А в будущем-то с них, штанов этих, все смеялись, типа штаны с ушами. Сами вы… С ушами! А здесь было бы поудобнее. И таки да, жопу и внутреннюю часть бедер нужно обшивать кожей или замшей. Иначе любая ткань затирается о седло в момент, некрасиво блестеть начинает, как будто тебе кто-то жопу маслом смазал.

Кобуры… Это прямо — обнять и плакать! Нет, как только деньжат подсоберу, так сразу и закажу себе по-другому скроенные: открытые, чуть ниже опущенные. У ковбойцев в фильмах такие были. Как их там… Что-то мексиканское вроде бы? Х-м-м… Так они и назывались еще — мексиканская кобура. Точно — «Эль-Пасо»! Вот, вспомнил! Да, точно, закажу себе две. Только левую — не на бедро, а слева на пояс, чуть развернутую рукоятью револьвера к пряжке ремня. Нет, можно и на левое бедро, но это… Понты это, вот что! Чтобы так кобуру вешать, нужно и левой рукой владеть, как и правой. С двух рук палить, то есть. А у меня все же левая явно от правой отстает.

Что еще? А-а-а… Вот что: портупею надо продумать. Ремни наплечные, крепления, ну и прочее. М-да… Это же сколько денег нужно на все хотелки иметь, а?».

Гюнтер придержал коня и с наслаждением поскреб себя по груди, запустив руку под куртку и под рубаху:

«Ах, бля… Нет, вопрос с помывкой нужно решать немедленно по приезде в этот самый Ноксвилл. С помывкой и стиркой всего исподнего. Эх, бля… Как тельце-то чешется! А спину-то как достать?».

Кид спрыгнул с коня, повернул голову туда-сюда:

«Никого… Ну-с… Облегчимся! О-о-о-х-х… Можно было бы попробовать, как наши казаки, не сходя с седла, но… Обоссаться еще не хватало! Вот бы Марку с Шарлем дал повод позубоскалить!».

С наслаждением парень проделал все дела, вскочил на коня и рысцой принялся догонять ушедший вперед фургон.

«А чего это мы встали? Что случилось? И почему-то… Тихо?!».

Фургон как раз проезжал между двух разросшихся кустов орешника и, остановившись, перекрыл парню весь обзор дальше по дороге. Тихо…

Гюнтер остановил Кайзера, прислушался и медленно потянул револьверы из кобур. Взвел курки и подал коня в объезд кустов. Не торопясь, медленно и тихо и, в некотором роде, — печально.

«Как любил говорить Д. М. Гоцман в известном фильме: «Картина маслом!».

Впереди, чуть дальше по дороге, образовывалась небольшая полянка, где и стояли сейчас верхами…

«Один, два… Пять. Семь! М-да… Семеро!».

О чем сейчас разговаривал Пулавски с каким-то «штымпом» на гнедой кобыле, Гюнтеру не было слышно. Высокие договаривающиеся стороны не кричали, но, судя по хмурому виду десятника, — ни хрена ни дружественный визит! Несколько успокаивало то, что никто за «стволы» не хватался, пальбы не было, но — долго ли начать?

Кид еще подал коня вперед за кустом, немного — метра на четыре, пять, и оказался чуть сбоку от собеседников. Позади «штымпа» и чуть сбоку располагались…

«Так… С этой стороны — трое. И за этим хреном, получается — еще трое. Послушать бы еще о чем разговор идет, а то выскочу сейчас… Ага! И пойдут клочки по закоулочкам! А окажется, что это лепший кореш Пулавски. Неудобно может выйти!».

Спешиться или нет? Вот в чем вопрос?

Кид хмыкнул про себя:

«У нормальных людей и адреналин действует нормально: трястись начинают, потеть — краснеть, во рту сохнет, ярость набухает, как «гроздья гнева», а у тебя, «обморок ходячий» с чего-то все хиханьки проступают!».

Решив не спешиваться и, в общем-то, разозлившись — на себя прежде всего — Гюнтер пнул каблуками коня под брюхо и скачком «появился на сцене».

— Добрый день, джентльмены! Добрый день! Не правда ли — денек сегодня замечательный? Нет-нет… Что вы?! Не надо тянуться к вашим пукалкам! Вы разве не видите в моих руках два очень красивых револьвера «Ремингтон», модели одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года? И как же совпало, что они глядят прямо вам в лица?! Какое забавное совпадение, не так ли?

Не было понятно, отчего больше опешили все присутствующие: от эффектного появления Гюнтера на сцене, от револьверов в его руках, или от дурацкого, клоунского «спича».

— Мистер Пулавски! Не молчите же! Скажите мне, что это ваши друзья и все разрешится. А то у меня уже пальцы на крючках подрагивают, не дай бог, не выдержат, и эти джентльмены внезапно покинут нашу компанию, — не отводя взгляда от незнакомцев, буквально пропел Гюнтер.

Но Пулавски молчал. Зато ответил главный незнакомец, который и беседовал с Джо:

— Малец! Отпусти револьверы, они тебе не игрушки! И вообще… Ехал бы ты дальше, не мешал взрослым людям разговаривать!

— Ишь ты, блядь такая! — нехорошо засмеялся Кид, — Этот незнакомый мне, возможно, вскорости покойный мистер, еще и указывать будет?! Послушайте, уважаемый… Я не знаю, как к вам обращаться, поэтому заранее прошу меня извинить… Так вот, что я хотел сказать… Малец, дядя, это то, что у тебя в штанах, понял? А мой малец еще не в каждую раздолбанную дырку Ноксвилла влезет! А если уж я вставлю, то может заклинить так, как тележную ось, которую давно никто не смазывал. Впятером хрен провернете! Ну же… Господа, может, вы очистите данный участок этой прекрасной дороги от своего присутствия?

Непонятный звук заставил Гюнтера отвлечься от контроля над троицей ближайших всадников. С удивлением он увидел, как все сильнее сотрясается этот «главный», за ним раздался поначалу негромкий хохот, переходящий в дикое ржание от остальных «бандитов». Но даже не это окончательно выбило из колеи парня: следом за противниками начали хохотать Марк и Шарль, мелко трясся, сидя на облучке фургона Сэм, и даже Джо, пытался удержать на физиономии серьезную мину. Впрочем, и ему это удавалось все труднее.

— Кид… Кидди! Все нормально! — наконец помахал рукой Пулавски, — Это наши знакомые. Опусти револьверы.

Гюнтер глубоко вздохнул, чуть ослабил руки, опустив локти на бедра. Но стволы по-прежнему смотрели на незнакомцев.

— Так, я не понял… И что, мы сегодня стрелять не будем, что ли? — разочарованно пробормотал парень, вызвав новый взрыв смеха у присутствующих.

— Это твой новый волонтер, Джо Пулавски? — вытирая слезы с лица, спросил «ихний главарь», — Забавный мальчишка. Ладно, договорились. Свое предложение я забираю. Встретимся, как обычно, в домике Бружеса. Там уже и поверенный вас ждет. Мы поехали, а вы поспешайте следом.

Когда незнакомцы удалились, Кид, проводив их взглядом, подъехал к десятнику:

— Извини, Джо… Я уж решил, что нас хотят ограбить. А кто это были?

— Это, Гюнтер, комитет по встрече! — цыкнул Пулавски, — Ладно, парни… Десять минут на оправку, проверьте сбрую и едем дальше.

Через некоторое время, покачиваясь в седле рядом с фургоном, Гюнтер смущенно спросил Сэма:

— Сэми, дружище… Похоже, я сейчас выступил, как клоун в цирке, да? По-дурацки все выглядело.

— Да уж, повеселил ты нас всех, Кид. Здесь уж не поспоришь. Только… Не по-дурацки. Совсем нет! Этот Магнусон… Их старший. Он предлагал Джо передать им негров за четверть от полагающегося вознаграждения. И я не готов спорить на доллар, что он именно шутил.

— Ага… То есть, я все правильно сделал, так, что ли? — воспрянул Гюнтер.

— Ну-у-у… По сути — да. А вот по форме… — снова засмеялся Сэм.

— По сути, по форме… Лучше уж посмеяться, чем гадать, чья бы взяла при таком хреновом раскладе! — буркнул едущий по ту сторону фургона Пулавски.

— Сэм! А кто этот Магнусон? — спросил Гюнтер у Сэма, когда Пулавски проехал чуть вперед.

— Х-м-м… Вопрос интересный, Кидди! — усмехнулся толстячок, — Дело в том, что я и сам не знаю этого. Думаю, что и Джо этого не знает. Мы дважды уже встречались с этой компанией. При тех же обстоятельствах: передавали им пойманных негров. Они сопровождали доверенное лицо от плантаторов Алабамы. А кто они? Может, как и мы рейнджеры округа, или же наемный отряд, который выполняет разовые поручения. Они об этом почему-то не распространяются, а спрашивать о таком — дурной тон. Но от них так и разит опасностью, особенно от самого Магнусона. Опасный он тип, вот что я тебе скажу!

— Ага… Охотник за головами?

— Может быть, Гюнтер. Может быть…

— И еще вопрос: а что это за домик Бружеса, про который сказал этот Магнусон?

— Х-м-м… Домик и домик. Удобное место для встреч, что-то вроде гостиницы, бара или харчевни. Ну и девки там есть, чего уж… Стоит удобно: на окраине города, почти на отшибе. Если не хочешь лишних глаз, самое то!

«Девки? Девки — это замечательно! Девки — это то, что мне сейчас крайне необходимо. Х-м-м… А сколько у меня денег, а? И… Хватит ли? Ведь и за гостиницу эту платить нужно, и за харчи. А еще и девки!».

Но Гюнтер постарался не показать вида, как сильно его зацепили некоторые слова Сэма.

— А что… Хозяин этот Бружес… Фамилия какая странная. Или это имя? Он вообще кто? — вроде как заинтересовался другим Кид.

— Бружес? А я почем знаю, кто это такой, Бружес этот? Это прежний хозяин дома, его и нет уже давно. Помер или уехал куда? По крайней мере, когда я оказался здесь впервые, его уже точно не было. А всем заправляет там мадам Корнелия, она вроде и хозяйка, и содержательница всего этого… Притона. А название… Просто осталось прежним.

— Х-м-м… И что — прямо вот притон, да? Ну там: грязь, вонь, клопы и все неприятные дела? — скорчил физиономию Гюнтер.

Сэм засмеялся:

— Да вовсе нет… Это я так охарактеризовал вид деятельности заведения. А вообще — там вполне пристойно. Внешне. Чисто и все такое.

— Ага… То есть, грязных шахтеров, поденщиков и прочих бродяг там нет?

— Нет, это заведение не из дешевых, таких там не водится. Просто в центре города заведения все подороже, да и сутолоки больше. Вот… А за порядком у мадам Корнелии следят. Там и трое крепких ребят на хозяйстве имеется, в случае чего — могут быстро в чувство привести.

«М-да… Не из дешевых, значит. Тэк-с, тэк-с, тэк-с… У кого бы мне, в случае необходимости, деньжат перехватить?».

— Сэм… Ты сказал, что заведение не из дешевых… А сколько потребуется денег, а то у меня с монетами как-то негусто.

— Ну, я особо не знаю… Это вон — у Диллингса и Тьерри надо спрашивать, они там постоянно развлекаются, когда в Ноксвилл приезжаем. Сам-то я у знакомых останавливаюсь, есть у меня такие в этом городке. Да и Джо предпочитает ночевать у родных. Здесь у него какая-то кузина проживает! — и Сэм, усмехнувшись, подмигнул Гюнтеру, давая понять: степень родства с этой «кузиной» у Пулавски самая что ни на есть минимальная.

«М-да… Хорошо иметь кузин в разных городах. Х-м-м… Как-то получилось у меня… «Хорошо иметь кузин!». Нет, так-то кузин «иметь» и впрямь хорошо, никакого предубеждения против этого у меня нет. Я и сам-то… Ага. Но вот пока не имею таковых здесь. А жаль!».

— Слушай, Сэм… А нам Джо сразу деньги выдаст, ну, когда с нами рассчитаются? — продолжил животрепещущую для себя тему Гюнтер.

— Обычно он берет векселем банка, и только в Кристиансбурге, обналичив его, выдает нам наличными. Но попроси у него небольшой аванс, если тебе так надо. Кстати! Здесь много разных магазинов. Их здесь вообще куда больше, чем у нас дома. Сможешь какие-нибудь подарки родным купить.

— Спасибо, Сэм, — поблагодарил Кид толстяка, чуть отстал от фургона и присоединился к Марку, чья очередь была прикрывать караван сзади.

— Марк! Сэм сказал, что мы будем останавливаться в этом… В домике Бружеса. Это точно?

Блондин покосился на парня и усмехнулся:

— Ну, если хочешь, ты можешь спать в фургоне. Кто же тебе запретит? Там тебе будет вполне комфортно. Особенно — после негров!

«И все время ржет, зараза такая!».

— Я не о том сейчас, Марк. Просто я сомневаюсь, что мне хватит денег, которые я прихватил из дома, — с досадой пробормотал Гюнтер.

— М-да… А ты что же, думал, что мы везде спим под открытым небом? Нет, парень, если есть возможность спать на кровати, под одеялом, то я предпочту именно это. К тому же у мадам Корнелии водятся очень симпатичные «цыпочки». Знаешь, что это такое, Кидди? Такие мягкие, теплые, очень симпатичные цыпочки. Если ты дашь ей доллар, она сделает тебе очень приятно…

— Марк, черт тебя дери! Ты можешь хоть когда-нибудь говорить серьезно? — не выдержал Кид.

— Ладно, бой, давай по серьезному, — кивнул Диллингс, — Считай сам, ты вроде в школу ходил. Одна ночь в приличной комнате стоит один доллар. Сюда же входит завтрак: яичница с беконом, кусок хлеба с маслом и джемом, и кружка кофе. Обед у мадам… Да по-разному! Что еще пить будешь: пиво, виски, бурбон. Есть еще портвейн, его привозят с юга, но это девкам нравится, а, как по мне — так излишне сладкое пойло! Девка на час, Гюнтер…

Марк замолчал, усмехнулся и, прищурившись, оценил реакцию парня. Явно разочаровавшись от отсутствия таковой, вздохнул и продолжил:

— Один час симпатичной девки… Хотя, как по мне, так у Корнелии они все симпатичные. Один час стоит все тот же доллар. Если берешь на ночь, то идет скидка — пять долларов за всю ночь.

Блондин цыкнул сквозь зубы и с заметной досадой признался:

— Так-то недешево, конечно. И в самом городе можно найти шлюху и подешевле… К примеру, мулатку или негритянку: те будут стоить полдоллара в час, или два доллара за ночь. Но Джо запретил нам с Шарлем появляться в городе. Точнее, не в самом городе, а подобных заведениях.

— А вы что — что-то и здесь уже натворили? — засмеялся Кид.

— Да ничего мы не творили! — сплюнул Марк на обочину, — В одном борделе вышибала был очень грубым, мы просто поучили его манерам. А в другом… В другом Шарлю не понравилось, как ему отсосала девчонка. Он попросил скидку на следующий час, а ему показали дулю. Вот он и взбеленился. А я — что? Я же не буду стоять столбом, если моего приятеля начнут метелить втроем.

— Так Шарль что — избил девку? — возмутился Гюнтер.

— Ой-ой-ой… Ты посмотри, кто здесь у нас — защитник шлюх, да? — препогано засмеялся Марк, но потом вернул нормальное выражение на морду, — Да никто ее не бил! Это он мамаше предложил, а та не согласилась. Да еще и заявила, что Шарлю не понравилось, потому как у него толком не стоит. Кто не возмутится такой грубости?

— М-да уж… Получается, что с вами в заведения ходить не стоит. Вы вечно находите какие-то проблемы на свою голову, — задумался Кид.

— Это они нас находят, а не мы их! — отрекся от явного Марк, — Да не боись ты! Здесь, у Корнелии, особо не забалуешь. Очень уж у нее мужской персонал… Шуток не любит. Да и впрямь… Начуди мы еще и здесь — где в следующий раз останавливаться? Так что все будет тихо и спокойно. Хоть и скучно!

Закончил Диллингс с явной досадой, потом по-иному взглянул на Гюнтера и предложил:

— Ты вот что, Майер… Если с деньгами у тебя негусто, я готов оплатить тебе ночлег, стол и девку на ночь.

— С чего такая щедрость, «блондинчик»? — поразился Кид.

— С чего, с чего… Ты вот что… Послушай! У меня матушка прихварывает, да и сестренка моя, младшая, какая-то квелая в последнее время. Ты не мог бы посмотреть их, когда мы вернемся?

«А вот теперь — понятно! А то уж я подумал, что наш блондин головой заболел. Я ведь уже понял, что с деньгами у него, у самого негусто. Точно — Сэм же говорил, что наш Марк любит своих родных!».

— Ты, верно, Марк слухом небогат. Я же говорил, что с товарищей денег за лечение не беру! — демонстративно насупился Гюнтер.

— Ну так… Я же тоже… Вроде как в счет приятельских отношений! Ну так что — договорились, Гюнтер? — выжидающе уставился на него Диллингс.

«Х-м-м… Ну, так-то… Денег у меня и впрямь — негусто. Почему бы и нет?».

— Согласен, Марк. Как вернемся, первым делом заеду к вам в гости, — кивнул Кид повеселевшему товарищу.

Дорога становилась все более ухоженной. Когда они поднялись на вершину одного из холмов, в просвете чащи стали видны постройки.

— Это и есть Ноксвилл? — спросил парень у Сэма.

Тот засмеялся, покачал головой:

— Нет, Гюнтер, это какая-то небольшая фабрика. Сам город в-о-о-н там… Видишь, гораздо ниже, к реке. Это Теннесси. Слева от нас сейчас будет овраг с небольшой речушкой. Местные его называют Первый ручей. Справа, там, за городом… Отсюда пока не видно! Будет Второй ручей. Тоже — в овраге. Вот между ними и расположен сам городишко.

«М-да… Тоже мне — городишко! Село большое — да, а на город он не тянет. Но стоит признать: все же больше Кристиансбурга. Да, заметно больше! Вот отсюда, сверху, даже видны какие-то не то скверы, не то небольшие парки. Ага… Особо высоких зданий нет: два, максимум три этажа, но центр выглядит уже по-городскому. Это так!».

Не доезжая до окраины города, они свернули чуть левее и через небольшую рощу подъехали к отдельно стоявшей усадьбе.

«А ведь и правда — все довольно симпатично! Ухожено, даже цветник перед домом имеется. Только вот никаких хозяйственных построек я за домом не разглядел, видимо, не занимаются здесь сельским хозяйством. Максимум — огород высаживают!».

У коновязи, справа и слева от парадного входа в двухэтажный аккуратный особняк в типично американском стиле — стены из крашенных в зеленый цвет досок внахлест и немаленькой верандой — были привязаны семь лошадей. Рядом же располагалась пароконная коляска.

«Магнусона люди уже здесь. Все-таки надо быть настороже, мало ли?».

Сэм остался на облучке фургона, а Пулавски, Марк и Шарль подались по крыльцу к входу. Тронулся за ними и Гюнтер, но Джо кинул ему, чуть повернувшись:

— Гюнтер! Составь компанию Сэму…

— Яволь, мистер Пулавски! Цу бефель! — вскинул два пальца к полям шляпы Кид и прищелкнул каблуками.

Джо хмыкнул и покачал головой, засмеялся Тьерри.

Помахав руками и размяв плечи, Кид подошел к Муру:

— И что сейчас у нас по программе?

Сэм пожал плечами:

— Если я все правильно понял, то внутри Джо встретится с представителем получающей стороны, переговорит, они выйдут и осмотрят рабов. Потом поедут в город и в банке решат финансовые вопросы.

— А я что-то постояльцев… Или как их назвать — клиентов? Не вижу. Здесь что — только мы сейчас?

— Гюнтер, это же не публичный дом с музыкой, плясками и визгом девок. Здесь все по-другому. Хотя не удивлюсь, если здесь бывает и так. Просто… Как я полагаю, Магнусон и его ребята приехали дня два назад, а то и три. Вот и успели распугать всех постояльцев. Ответь сам на вопрос: хотел бы ты находиться рядом с такой компанией? Смог бы весело и беззаботно, без оглядки отдыхать? Хотя нет… Не так сказал! Ты бы может и смог, также как наш Марк и Шарль. Вам, как мне кажется, щекотать себе нервы даже интереснее. А вот простые обыватели? Зачем им такое счастье нужно? Тем более, если обыватели с деньгами в карманах.

Гюнтер даже успел немного заскучать, пока сюда не вышла вся компания: и Пулавски с парнями из десятка, и Магнусон со своими. С ними же был и невысокий, невзрачный человечек, прямо-таки олицетворяющий типичного клерка. По требованию клерка, негров вывели из фургона, осмотрели, даже о чем-то кратко переговорили с ними. Майер стоял поодаль: специально отошел в сторону, чтобы держать в поле зрения всех присутствующих. Что, опять же, не осталось не замеченным Магнусоном: тот хмыкнул, одобрительно кивнул и шутливо погрозил пальцем Киду. Мол, я тебя вижу и о тебе помню.

А вот побитый негр вызвал интерес у главаря наемников. Подойдя к буйному беглецу, Магнусон приподнял плетью подбородок раба, с нехорошей улыбкой осмотрел того и громко спросил у Пулавски:

— Джо! И какого черта вы не закопали этого мерзавца где-нибудь в горах?

Пулавски удивился:

— А с чего бы мы должны были — это делать? Нам что: триста семьдесят долларов лишние?

— М-да… Этого негра дома ждет лишь петля. Кстати… За него объявлена награда, так что здесь речь должна идти не о трехстах семидесяти долларах. Не так ли, мистер Джонс? — повернулся Магнусон к клерку.

Тот сморщился, решил было возразить, но, махнув рукой, кивнул.

— Извините, мистер Магнусон! — подал голос Гюнтер, — Не сочтите за излишнее любопытство, но хотелось бы знать: за что сейчас вешают в Алабаме?

«Охотник за головами», этакая помесь постаревшего Дольфа Лунгрена и Клинта Иствуда, засмеялся и «пошутил»:

— Да как всегда и было, малый, как всегда и было: за шею, вестимо!

Присутствующие расхохотались. Кто в голос, а кто просто хмыкнул.

— Это-то и понятно, мистер Магнусон, не за яйца же вешать, правда же?! — кивнул с серьезным видом Гюнтер, — А вот какова причина тому, что вздергивают «высоко и коротко», «пока от этого не приключится смерть»?

— Смотри-ка, Джо: твой малый еще и начитанный, не только веселый, да? — показал Магнусон знание истории, — Этот ниггер, для начала напившись пьяным, напал на надсмотрщика, избил того до полусмерти, а потом бросился в бега. Потом он на соседской плантации отобрал продукты у другого раба, избил того, а рабыню, что присутствовала при этом — изнасиловал. Далее, когда его настигли владелец плантации с помощником, он избил обоих, причем помощнику сломал руку и повредил ногу. Достаточно для петли, как считаешь, юный рейнджер?

— Да уж… Веселый малый, этот без пяти минут покойник. Но за информацию спасибо, мистер Магнусон: теперь я буду знать, что в Алабаме один негр может справиться, пусть и последовательно, с четырьмя взрослыми мужчинами. А у нас-то… Скажи, Марк! Его не хватило даже на двоих. Вот Шарль не даст соврать!

Похоже, что сказанное Гюнтером не понравилось наемникам, но Магнусон снова рассмеялся, хлопнул по плечу Пулавски:

— Слушай, Джо! Нравится мне этот парнишка. Ты не отдашь его мне в учебу? Обещаю вернуть в целости и сохранности… Скажем — через полгода!

Пулавски зло зыркнул на Кида и проворчал:

— У нас он обучится не хуже вашего! Да и деду его я обещал присмотреть за парнем. Слушай сюда, юный наглец Майер… Не хватает мне, чтобы ты еще что-нибудь наплел своим острым языком. Потому… Останешься здесь, дождешься Марка и Шарля. Я буду ночевать в городе, завтра встретимся у ратуши. Марку я скажу во сколько…

Посмотрев, как кавалькада всадников покидает двор усадьбы, сняв сумки с Кайзера, Гюнтер почесал затылок:

«И правда — чего это я уже во второй раз закусываюсь с этим бандитом? Вот если здраво посудить — оно мне надо? Так — нет! А язык, как будто живет самостоятельной жизнью. Какое-то, прямо скажем, пацанячье поведение. Как будто мне и впрямь лет пятнадцать – шестнадцать. Гормоны прут, мать их так? А ведь так и «выхватить» можно «неподецки»!».

После чего сплюнув и прошел в дом.

«А недурно здесь, очень недурно! Главное — чисто и пахнет приятно!».

Как можно было видеть в многочисленных фильмах про Америку девятнадцатого века, про Дикий Запад и прочие национальные особенности, на первом этаже, сразу от входа, вправо и влево располагался зал. Не сказать, чтобы особенно большой, но и не маленький. Вполне вмещал этот зал шесть штук столов примерно на шесть же посетителей. Хорошие такие столы, толстые, крепкие. Вдвоем хрен поднимешь! А вот если опрокинуть их набок — то вполне пулю удержат. Ну, револьверную-то — точно!

Прямо от входа была расположена длинная барная стойка из темного старого дуба. Верх стойки, точнее — толщина столешницы — тоже вызывала уважение.

«Если там и стенка такая же, то можно смело занимать за ней оборону. Сомневаюсь, что даже мой «шарпс» ее пробьет!».

С двух противоположных концов зала наверх, на сквозную — вдоль всех стен — галерею, вели две лестницы, вдвоем разойтись можно. А там, с галереи, в номера вели двери.

Кид не успел пересчитать их, как откуда-то сбоку к нему подошел худощавый, среднего роста мужчина лет тридцати пяти на вид, одетый по-городскому: туфли-брюки, сорочка и жилетка поверх нее. На поясе висела деревянная дубинка в кожаном чехле. В ответ на невыразительный взгляд блеклых серо-голубых глаз, Гюнтер вежливо поздоровался и объяснил:

— Я приехал с мистером Пулавски, один из его команды. Хотел бы остановиться у вас.

— Добрый день, юноша! — с другой стороны, откуда-то из-за барной стойки вышла невысокая зрелая дама, — Меня зовут мадам Корнелия, я хозяйка этого заведения. А как к вам можно обращаться?

— Здравствуйте, мадам! — и Гюнтер, насколько мог, учтиво поклонился, — Меня зовут Гюнтер Кид Майер, к вашим услугам. Как вы могли слышать, я человек из команды мистера Пулавски.

— Не ожидала, что в Вирджинии, в милиционное ополчение уже записывают таких молоденьких мальчиков! — улыбнулась женщина настолько приятно, что Кид даже забыл обидеться на «мальчика», что, вообще-то, происходило уже с ним неоднократно.

— Я доброволец, мадам! — пожал плечами парень.

«Х-м-м… Лет ей ближе к пятидесяти, пожалуй. Приятное лицо, как пишут в романах: со следами былой красоты. Совсем невысокая, этакая крепенькая дамочка. Но корсет затянут так, что талия видна, ага. Не «песочные часы», но отчетливо. К тому же ее «верхние девяноста» ближе к «ста двадцати», пожалуй. Что снизу — за этим дурацким кринолином не видно! А вот глаза у нее такие… Не скажешь, что прямо добрая тетушка, изучающие такие глазки, довольно холодные!».

— Ну, Пулавски, как я понимаю, отправится на проживание в город. Этот ваш толстячок, Сэмюель, не так ли? Да, я не ошиблась, тоже будет жить в городе. Так что, у меня расположатся эти двое молодых хулиганов, Марк и Шарль, и, получается, ты. Я права?

— У вас поразительная логика и ясный ум, уважаемая мадам Корнелия! Даже и не скажу, у кого из женщин еще возможно такое. Знаете, небось, что логику обычно приписывают мужчинам, тогда как эмоции — женщинам. Так вот… Вы с арифметической точностью изложили весь расклад. Я поражен, мадам…

И Гюнтер вновь поклонился женщине.

«А что — мне нетрудно, а ей приятно!».

— Льстец! — усмехнулась хозяйка борделя, — Льстец, но льстец неглупый. Мне было приятно, признаюсь. Но здесь нет ничего необычного, мальчик мой: мой бизнес предполагает холодный расчет и наблюдательность, только и всего. Так вот, я продолжу: несмотря на то, что репутация у твоих товарищей в Ноксвилле самая что ни на есть скандальная, но у меня они ведут себя прилично. Надеюсь, и ты поступишь так же.

— Не извольте сомневаться, мадам Корнелия! — Гюнтер даже каблуками чуть прищелкнул от усердия…

«Эк тебя расколбасило! Не иначе как гусарство прорывается?!».

— У меня и в мыслях не было совершить здесь что-либо непристойное!

Последнее утверждение развеселило женщину:

— Ну, мальчик мой… Во всех этих реверансах ты как-то позабыл, что здесь совершаются именно непристойности. Я же говорила о другом: о глупых буйствах и бесчинствах, которые присущи пьяной молодости.

— Я практически не пью, мадам. И смею вас заверить, что у меня есть что сказать Марку и Шарлю, чтобы они вели себя пристойно в вашем заведении.

— Вот как? А я думала, что только сам Пулавски может поставить на место этих двух бузотеров, — немного недоверчиво сказала Корнелия.

— Уверяю вас, мадам, я найду достойные для них слова убеждения! — твердостью веры в себя Гюнтера возможно было резать стекло.

— Ну да, ладно! У меня к тебе вопрос, мой мальчик… У тебя есть в планах… Как бы это… В общем, намереваешься ли ты воспользоваться услугами моих девочек?

Кид против своего желания почувствовал, как жаром обдало щеки, но постарался как можно тверже ответить:

— Несомненно, мадам. Мои товарищи отзывались о ваших девочках в самых восторженных тонах.

Женщина тихо засмеялась:

— Как мило ты краснеешь, Гюнтер. Хорошо, я поняла тебя. Ну, так пойдем, я покажу тебе твою комнату. Томми! Крикни кого-нибудь — пусть заведут в конюшню жеребца мистера Майера и обиходят его.

— Нет-нет, мадам! Боюсь, что мой вороной вряд ли кого подпустит к себе. Я посмотрю комнату, а потом сам займусь Кайзером, — заверил женщину Кид, — хотелось бы спросить: а какая зависимость в предоставлении комнаты от услуг ваших девиц?

Поднимающаяся перед ним женщина пояснила:

— Видишь ли, мой юный джентльмен, бывают и просто постояльцы. Редко, но бывают. Тогда их определяют в номера попроще… Сейчас я тебе все покажу!

Во всем здании было тихо, что удивило Гюнтера. А еще… Нигде не было видно тех самых «этуалей», что, если судить по фильмам, должны были стоять везде, завлекая клиентов минимализмом одежды и вычурными позами.

— А почему у вас так тихо? И где же ваши прелестницы? — спросил Кид.

— Х-м-м… Тихо у нас потому, что люди Магнусона жили здесь четыре дня. Ты сам их видел, не так ли? Ну вот потому и нет клиентов. Но мистер Магнусон, надо отдать ему должное, внес плату, с лихвой компенсирующую наши неудобства. Да и его люди, признаюсь, тоже платили за все честно. А девочки… Они просто отдыхают. Они вообще не выходят без нужды в зал в утреннее и дневное время.

«Ну, с комнатами все понятно. Если просто комната — это комната с минимумом удобств… Простая деревянная кровать, стол со стулом, платяной шкаф, да ведро и кувшин с водой за занавеской. Нет, все чисто и аккуратно, но — не более того! А вот комната для клиентов… М-да… Здесь как в тех фильмах с пометкой «ретро»: шикарная широкая кровать под балдахином, туалетный столик с пуфиком и зеркалом на стене, письменный стол с удобным креслом, посредине комнаты — небольшой, круглый стол… По-моему, его еще называют ломберным и пара вычурных стульев за ним. За ширмой: ночная ваза или попросту — горшок, еще стол с парой кувшинов, небольшим тазиком. В углу — этакий гарнитур, а не просто шкаф. И все это — в красных тонах, с вкраплением зеленого цвета. Даже шторы на окне — с позолоченной бахромой и толстыми витыми шнурами! М-да… И позолоты — тоже хватает. В общем, «дорохо-бохато!».

— Теперь понимаешь, в чем разница в номерах? Тебе нравится? — с усмешкой, чуть наклонив голову, спросила мадам Корнелия.

Гюнтер молча развел руками, типа: я в шоке от убранства! Довольная видом женщина спросила:

— Ну так что… После конюшни тебе подать ужин? Или будешь ждать своих приятелей?

— Ни то ни другое, красивая хозяйка красивого дома! — расплылся в улыбке Кид.

«М-да… Что-то из меня опять лезет не то: льстю женщине напропалую! Однако стоит признать — опять накатило какое-то предвкушение… Предвкушение чего? Да предстоящего блуда. Сейчас дай волю этой тушке — он и эту «зрелку» уестествит как надо быть! Невзирая на ее возраст и внешний вид. Нет, эту волну нужно как-то сбивать!».

А ведь мадам его нехитрая лесть очень понравилась: вон она, как зарумянилась от слов Гюнтера, и даже глазки масляно заблестели.

— Мы были в дороге две недели. Поймите правильно: как же я сяду за стол и тем более, позову к себе девушку, если от меня разит, как… В общем, сначала помывка! У вас как — такое присутствует в услугах?

Корнелия улыбнулась и заверила:

— Пока ты занимаешься своим жеребцом, сюда доставят все необходимое, уверяю тебя!

Для начала Гюнтер перетаскал все седельные сумки и все оружие в выделенную ему комнату, составил и разложил все в тот самый вычурный гардероб. Всяких полочек и ящичков для этого здесь было с избытком. Потом на конюшне, куда его с жеребцом в поводу провел тот самый молчаливый Томми, он напоил Кайзера, убедился, что овес в кормушке хорошего качества, долго и тщательно вычищал коня. Со скрытой улыбкой отметил, что все это время в конюшне крутился молодой парнишка его лет: тот якобы занимался своими делами, однако нет-нет да поглядывал в сторону Кида.

«Бдит, значится!».

Когда парень вернулся в комнату, здесь уже стояла лохань с парящей водой. Корыто было весьма изрядным: как бы не с полтора метра длиной и высотой сантиметров семьдесят.

«Как же они столько воды сюда натаскали?».

Распоряжалась всем та же хозяйка:

— Ну вот, почти все готово, — указала мадам на почти завершенные приготовления, — Когда ты разденешься, Гюнтер, передай одежду Луизе. Верхнюю она почистит, а нижнее белье постирает. Сейчас на улице еще жарко, потому высохнет все быстро. Девочка все отгладит и к вечеру можно будет переодеться в чистое.

Гюнтер же прилип взглядом к хлопотавшей в комнате девушке. Мулатка лет двадцати с небольшим, она была весьма приятна на лицо, миниатюрной комплекции и вполне тянула на объект сексуальных домогательств.

«Блин! Вот что значит понимать: здесь, в этом заведении, — можно! Только деньги плати, ага. А у меня и ванна полна горячей воды: может предложить принять ее вместе? Твою-то… У меня — встал!».

Видимо, мадам Корнелия поняла, а, скорее всего, увидела явственно оттопырившиеся штаны парня, потому как покачала головой:

— Нет-нет-нет, Гюнтер! Луиза… Она не по этой части.

— Почему же? Она такая милая девушка, — не понял отказа Кид.

— Видишь ли… У бедной девочки есть немалые проблемы, — немного сконфуженно признала хозяйка борделя.

— Беременна она, что ли? — Гюнтер продолжал пристально наблюдать за возней мулатки, даже не отдавая себе отчета, что, вообще-то, это бестактно — вести разговор о девушке в ее же присутствии.

Корнелия засмеялась:

— Гюнтер! Беременность до определенного срока не является препятствием…

— Я знаю, — кивнул парень, — тогда — что же?

— Она… Как бы это… Луиза больна.

Видимо, определенный настрой парня, не давал ему в полной мере пользоваться головой, то есть задуматься о разумности своих действий, потому как, окинув «своим» лекарским взглядом девчонку, он возразил:

— Не вижу у нее никаких дурных болезней!

— Что значит — не видишь? — опешила Корнелия.

Уже немного позднее, когда Плехов задумался о причине всех этих «закидонов» со стороны Гюнтера Майера, о его «взбрыках» в поведении, то, перебрав кучу предположений, пришел к выводу:

«Спермотоксикоз! Явное превышение тестостерона в организме. Причем настолько явное, что можно считать сильным отравлением. Многократное превышение ПДК, сиречь: предельно допустимой концентрации. И если ранее, в других обстоятельствах, парня еще сдерживало понимание: не время, не место или негодный объект, то здесь, в борделе, видя девушку и понимая ее доступность, у него просто снесло крышу. Вот так-то… Трампам-пам!».

— Видите ли, мадам… Есть у меня определенные умения: я вижу недуги людей и могу некоторые из них лечить, — кровь в организме Гюнтера явно отлила от головы, чтобы наполнить другой сосуд, расположенный куда ниже.

Теперь реакция на его слова заставила впасть в ступор уже обеих женщин.

— Так… Погоди, Гюнтер… Что-то у меня голова не соображает. Ты сказал, что…

— Мадам… Пока мы рядимся, у меня остынет вода в лохани и помыться у меня не получится…

Ошалевший от перевозбуждения Кид принялся раздеваться, плохо соображая в целом. Женщины молча и ошарашенно наблюдали за ним, а увидев его вздыбленное «достоинство», отвели взгляды.

— Я сейчас усядусь отмокать и немного успокоюсь. Луиза, подлей немного горячей воды. Да, вот так, спасибо. Достаточно. Прошу, мадам, присядьте на стул… Я хочу вам кое-что рассказать и предложить нечто особенное.

Было ли виной тому понимание, что здесь есть женщины, готовые снять с него излишнее напряжение, само ли напряжение, что возникло враз и очень сильно, или же вдруг возникшая мысль, что он совсем забыл о таком способе заработка, как…

«Блин! Здесь же можно изрядно подзаработать. Не просто с головой уйти в разврат и потешить похоть, но и заработать. Лечение. Лечение и амулеты! Идиот, ты совсем забыл о таких возможностях! Денег нет, денег нет… Башки у тебя нет! Это — точно!».

— Луиза! Не могла бы ты принести мне пару бутылочек пива и подать… Вон из той сумки, да… Открой этот клапан! Вот, правильно. Да, табак и трубку! Спасибо, красавица! Что? Ты можешь ее набить? Я буду очень благодарен, милая!

Девушку очень заинтриговал касающийся ее саму разговор, и не успел Гюнтер угнездиться и устроиться поудобнее… А устроившись — не успел раскурить трубку, как мулатка уже опять была в комнате, протягивая ему прохладную бутылку с пивом. Замечательно!

Немного успокоившись, от горячей воды ли, от нескольких затяжек ароматного табака или от пары глотков пива, Гюнтер почувствовал себя относительно отрезвленным и способным к внятному изложению своих предложений. Нет, он не надеялся на мгновенное доверие к своим словам со стороны «прожженной» хозяйки борделя.

«Ага, прямо вот так сразу проникнется верой в чудесные способности целителя и предоставит ему карт-бланш во всем: в девках, в деньгах и в прочем!».

— Х-м-м… Начну с самого начала, мадам. Примерно год назад со мной случилось несчастье: на охоте упал на камни и расшибся. Особенно пострадали голова и спина. Местный доктор прогнозировал самый неблагоприятный исход, но я выжил и выздоровел. М-да, что само по себе было изрядным чудом для моих родных и близких. Потом… Потом старая индианка, травница и знахарка, вдруг определила во мне некие способности к лечению людей. Я и сам, признаться, не очень-то поверил в такое, но… Бабка заявила, что в племени чероки с давних времен иногда… Крайне редко, как она сказала! Появлялись люди, способные лечить. До поры до времени я и сам не верил во всю эту чушь, но… Потом, так получилось, я вылечил девчонку-индианку, потом — своего деда, который слег по весне. Старику, надо сказать, уже семьдесят! Совсем недавно я подлечил своего товарища-рейнджера, когда тот был ранен в руку. Он, конечно, еще не в полной мере излечился, но, по крайней мере, речь об ампутации руки, и уж тем более — смерти от заражения раны не идет.

Во время своей речи Гюнтер внимательно наблюдал за реакцией женщин. Ожидаемо, что Луиза, как более молодая и неопытная, к тому же наверняка довольно ограниченная особа, восприняла все сразу и на веру.

«Сейчас у людей все еще остается некоторый фон мистического отношения к миру, который бытовал в Средневековье и чуть позднее. Да и сколько времени прошло с той поры? По меркам общества — не так чтобы и много. И чем более невежественны люди, тем проще им поверить в чудеса и сказки!».

А вот более старшая Корнелия, опытная и битая жизнью особа, та была задумчива, и на лице ее явно пробегали отголоски скепсиса. Мошенников-то во все времена хватало с избытком! Но и желание поверить в такое тоже присутствовало. Кид решил подлить масла в огонь:

— Вот взять, к примеру, вас, мадам Корнелия… Я явственно вижу последствия застарелой травмы правого бедра. Скорее, тазобедренного сустава справа. Вероятно, сильный ушиб, не так ли? И был он весьма давно, лет десять… Нет, скорее, все двадцать лет назад. Кроме того, у вас явные неполадки в сфере мочеиспускательной системы. Х-м-м… Нет, не почки. Здесь другое… Простудили придатки или мочевой пузырь? Тоже очень давно. Болезнь залечена неудачно и перешла в хроническую. Наверное, осенью и весной вас донимают боли. Да, стоит только остудить или промочить ноги и боли возобновляются. Нет-нет! Не отвечайте мне. Просто подумайте про себя — прав я или нет.

Гюнтер повернулся к девушке.

— А здесь… Здесь я не вижу особых проблем. Молодой, здоровый организм. Вот только не пойму… Какие-то не особо явные очаги… Что-то кожное, да? Но… Как мне кажется, не заразное, а… Нет, это нужно смотреть. Вот как-то так, мадам Корнелия.

Кид допил пиво, выбил трубку в подставленную девчонкой пепельницу и заявил:

— А теперь я все-таки хочу помыться, с вашего позволения.

И мадам, и служанка в глубоком молчании и задумчивости вышли из комнаты. Последняя, правда, не забыла прихватить в стирку одежду парня.

«Вот. Теперь пусть созревают!».

Тщательно вымывшись, в состоянии полного благодушия и неимоверной расслабленности, Кид завалился на кровать, да так и задремал. Проснулся от негромкого побрякивания рядом. Приподняв голову, оглядел все ту же мулатку Луизу, которая выносила уже пустую лохань.

— Красавица, не подскажешь ли — мои спутники уже вернулись из города?

Девушка повернулась и извинилась за то, что разбудила Гюнтера:

— Да, мистер Майер, и мистер Марк, и мистер Шарль уже здесь. Они сейчас внизу, ужинают. Спрашивали про вас, но им сказали, что вы спите у себя в комнате.

— Ага… А моя одежда? — Кид покрутил головой в поисках своих вещей.

— Одежду я почистила, развешала в шкафу. А исподнее и сорочку… Я постирала их, могу посмотреть, возможно, они уже и высохли.

— Будь добра, а то мне и выйти-то не в чем!

Возле дверей мулатка замешкалась, но все же осмелилась:

— Мистер Майер…

— Называй меня Гюнтером, Луиза. И без всякого «мистера»: я еще совсем молод, чтобы ко мне так обращались симпатичные девушки.

— Хорошо, мист… Хорошо, Гюнтер! — поправилась девчонка, — Я хотела спросить… Вы и правда можете вылечить меня?

— Ну-у-у… Полной гарантии такому дать не могу: не так уж я опытен в этом деле. Но… Думаю — да, смогу.

— А как же… — мулатка потемнела лицом, покраснела, то бишь, и Кид понял, что речь, судя по всему, идет о форме оплаты.

— Давай сделаем так… Принеси мою одежду и позови сюда мадам Корнелию, если она не занята. Прежде чем взяться за твое лечение, я хотел бы переговорить с ней.

Кид как раз успел встряхнуться, немного размяться, чтобы прогнать сон, когда в дверь постучались. Немало не комплексуя по поводу своей наготы…

«Я и так уже шокировал здесь некоторых своими странностями. Будем продолжать в том же духе!».

Но все же, частично спрятавшись за дверью, Гюнтер открыл. Как и предполагалось, это была мадам Корнелия и Луиза.

— Прошу простить… Надеюсь, я вас не шокирую своим видом? — парень перехватил стопку чистого исподнего из рук девчонки.

Белье еще было горячим от утюга. Зайдя за ширму, он оделся и вышел к женщинам уже в приличном виде. Оценил впечатление от своего бесстыдства: Луиза смущалась, но поблескивала глазками, изредка поднимая взгляд, а вот «мадам» с явным интересом приглядывалась к нему.

— Ну и что вы думаете, мадам, по поводу моих слов? — спросил Кид.

— Видишь ли, Гюнтер… Как ты и сам можешь понять, твои слова были до крайности удивительны, — прикусила губку в задумчивости женщина.

«Ну да, даме хочется убедиться!».

— Знаете что, мадам Корнелия… А давайте поступим следующим образом: я сейчас осмотрю эту юную красавицу, сделаю для себя выводы и постараюсь ей помочь.

«Х-м-м… А сможешь? Сам-то уверен в том, что говоришь? Не, ну… Хули нам, кабанам? Наебемся и лежим! Если в прошлом сне я туберкулез лечил, застарелую болезнь почек излечивал, то здесь-то — какую-то кожную болячку не залечу? Да и здесь, пусть совсем небольшой, но опыт имею. Навыки меньше не стали, силу эту магическую, природную, я чувствую. И что интересно: сейчас мне не надо уже «березки гладить», просто прогулки по лесу достаточно. Так что… Не ссы, Маруся! Я вернуся!».

Хозяйка борделя в задумчивости уставилась на девушку, а та засмущалась до предела.

— Луиза, красавица! А отчего такое смущение на твоем личике? — удивился Гюнтер, — Мадам! А разве девочка не работала уже у вас?

Корнелия вздохнула, видимо, принимая решение, ответила:

— Она уже давненько не работает, как прочие девушки. Как начались эти проблемы… Наверное, отвыкла.

— Ну, так что? Мы будем что-то делать? — упер руки в бока парень, — Если да… Луиза! Раздевайся!

Девчонка взглянула на хозяйку, но та кивнула, соглашаясь с Кидом. Сначала робко, но потом все смелее, мулатка разоблачилась.

— Нет-нет… Полностью! Снимай панталоны и сорочку, — потребовал Гюнтер.

«Х-м-м… А она очень даже… Ростом не вышла, да и шириной бедер и объемом груди — не похвастаться. Но все же и там, и там есть что погладить!».

— А сейчас слей мне на руки. Перед и после осмотра нужно обязательно мыть руки! — сказал Кид больше для хозяйки, — А теперь подойди ближе к окну, красотка!

Поворачивая девушку то одним боком, то другим, он разглядывал очаги поражения кожи. Надо сказать, что картина, представшая перед взором, не была какой-то уж совсем ужасной. Да, участки покраснения кожи имелись во множестве. Покраснение, шелушение и даже в некоторых случаях кожа была покрыта мельчайшими серебристыми бляшками. Локализация? Плечи на переходе к шее, подмышки, внутренние поверхности локтей и под коленями. Да, в паху это тоже имело место.

«Ну и что мы имеем? Что-то заразное?».

— Мадам! А Луиза живет в комнате с другими девушками? — не отрываясь от осмотра, спросил Гюнтер.

— Раньше — да, жила с еще двумя девочками. Но уже около трех месяцев ей выделено отдельное место, — ответила хозяйка.

«Да уж… Как еще вообще девчонку за порог не выставили!».

— А у тех девушек ничего подобного не наблюдалось? — продолжил опрос Кид.

— Нет. Абсолютно ничего. Уже и доктор местный их не раз осматривал — чистая кожа у обеих!

«Значит, незаразное что-то. А что? Что там было по этому поводу в учебниках? Незаразное. Лишай? Псориаз? Что-то аллергическое или аутоиммунное? Да хрен бы его знал! Там же и анализы делать надо. И где сейчас мы, и где те анализы? М-да… Нет, полагаю, что это все поддается моему лечению, но все-таки? Если это аллергия на что-то — стоит мне уехать и все начнется снова!».

— А ты что скажешь, красавица? Давно это у тебя? Раньше уже бывало?

Девчонка испуганно покосилась на хозяйку, но врать не решилась:

— Раньше… Когда я еще жила в Луизиане, иногда… Такое бывало, но гораздо меньше и быстро проходило само.

«Ага… Точно, что-то в голове вертится… Упал иммунитет? Герпес? Или все-таки лишай? Да какая, на хрен, разница? Лечим и все тут!».

— А что сказал местный доктор? — Гюнтеру это было не особо интересно, но это было необходимо спросить для весомости собственных услуг.

— Доктор давал мне какую-то вонючую мазь, — начала Луиза, покосилась на хозяйку, и, увидев одобрительный кивок, продолжила, — сначала мазь помогала. Ненадолго. На неделю, дней десять. Потом стала помогать хуже: дня на три, на четыре. А потом вовсе перестала помогать!

— Мадам Корнелия… — начала было Кид.

— Гюнтер! Когда мы не на людях, может называть меня Анной. Корнелия… Это так, имя для посторонних, — решилась, видно, хозяйка.

«О как?! А я, стал быть, уже не посторонний?».

— Хорошо, Анна. Так вот… Я берусь излечить Луизу. Скажем… За три сеанса. Но сразу хочу сказать: между каждым сеансом будет проходить три дня. Чаще просто нельзя, можно даже навредить больной.

— А могу я посмотреть, как ты это будешь делать? — «Ну да, любопытство и кошку сгубило! А здесь просто женщина. К тому же наверняка она хочет и сама подлечиться!».

— Красавица! Ложись-ка вот сюда на кровать, да.

Мулатка споро достала из шкафа чистую простыню, постелила ее на край кровати и легла сверху, как и сказал Гюнтер — на живот.

— Х-м-м… Забыл. Совсем забыл! Мне нужно какое-нибудь масло: смазать руки. Лучше оливковое, но подойдет и подсолнечное, — обратился Кид к хозяйке.

Пришлось подождать, пока Анна принесет требуемое. Плеснув в ладонь чуток ароматной зеленоватой жидкости, Кид энергично растер кисти, больше чтобы согреть их.

— Ну-с… Приступим!

Сейчас Гюнтер вовсе не ставил себе задачу за один сеанс излечить девчонку. Он пока продолжал сомневаться в возможности такого, да и вылечить за один раз — разве не повлечь сомнения в серьезности заболевания? Скажут: «фи, ничего серьезного, видимо, и не было!». А вот три сеанса — это уже куда серьезнее. Потому просто решил ограничиться массажем. Но свою силу на особо проблемные участки кожи все же подавал. Так, слегка, только чтобы простимулировать сам организм девчонки.

Периодически поглядывал на замершую на стуле Анну. Та с большим интересом пялилась на происходящее. А Гюнтер, сейчас больше Плехов, с удовольствием вспоминал, как он «упражнялся» в массаже со своими подружками в реальности. Вспоминал и разглядывал тело мулатки, тоже — со все большим «интересом». «Интерес» даже начал подрагивать от напряжения.

«Нет, она все-таки хорошо сложена. Рост подкачал, конечно, но здесь и сейчас она соответствует всем нормам привлекательности. Бедра немного узковаты, но ведь и лет ей сколько? Года через три, ну пусть будет — через пять, они еще больше округлятся, а то и раздадутся после родов и будут очень даже… Талия не так ярко выражена, но тоже — вполне. Насколько разглядел, грудь побольше «единички» точно, ближе к «двойке», благодаря юности — вполне задорно торчит, выставляя небольшие соски в темных, почти черных ореолах. Вот попка у нее — хороша, гладкая такая, упругая, прямо так и тянет укусить ее. Ножки довольно длинные и ровные, в меру полные. Нет, хороша, чертовка! Может, оставить ее у себя? М-да… А вот правильно ли будет это воспринято? Наверное, будет лучше взять с нее «плату» после окончания лечения!».

Мелькнула мысль, что ему повезло с высотой кровати, та была очень подходящей, не приходилось наклоняться, ожидая затекания поясницы. Разглядывая девчонку… Да что там? Любуясь ею, а еще — вожделея ее, он немного отвлекся от процесса — руки сами делали все необходимое. Да, они-то, руки эти, несомненно, делали, но почему такое внимание именно к ягодичкам мулатки? И почему девчонка так дышит? Вот и хозяйка уже начала пристально вглядываться в происходящее, не понимая пока, в чем дело.

— Луиза, — шепнул Кид, — повернись на спину.

И снова — сначала размять, разогреть кожу, потом уделить внимание плечам, рукам. С большим интересом Гюнтер перешел на грудь… И вот здесь получилась первая ошибка: очень уж он был нежен с этой частью тела. Девушка начала постанывать — сначала чуть слышно, но потом все громче.

— Луиза, девочка моя, с тобой все хорошо? — обеспокоенно спросила Анна.

— М-м-м… Да, Анна, мне хорошо. Мне очень хорошо! — девушка даже прикусила губку.

В ответ на приподнятую в удивлении бровь «мадам», Гюнтер усмехнулся и подмигнул ей, после чего повел руками ниже.

«Вот так… Сначала — животик, а потом… Ха-ха… Сейчас мы устроим представление!».

Сначала ровные, красивые бедра с внешней стороны, потом переход на их внутреннюю часть. Дальше? Ну, да: дальше лобок и промежность!

«Это не Кейт, здесь можно не осторожничать. Потому — смелее, Кидди!».

Губки и «волшебная горошина».

«Здесь, честно говоря, уже не горошина, это такой — ярко выраженный «язычок». Ох, как же ее «плющит»!».

Девчонка, стонавшая уже в голос, спохватилась и зажала себе рот обеими руками. «А злодей-то не шутит!». И вот уже один палец нырнул в мягкую, влажную, тесную… «норку». Но недолго он грустил в одиночестве, к нему присоединился и второй. И оба этих «проказника» принялись то поврозь, то на пару массировать изнутри переднюю стенку своего «убежища». Мулатка уже подвывала сквозь ладошки, а Гюнтер с наглой, даже похабной улыбкой, уставился в широко распахнутые глаза хозяйки заведения. Анна молчала.

Поглаживая с разной интенсивностью пальцами левой руки животик девчонки, Кид, правой рукой вытворял черт-те что внутри.

«А сколько раз она уже кончила? Ну, пару раз точно! А может, и три, здесь я увлекся, перестал контролировать процесс. Но простыня под девчонкой уже мокрая насквозь, это я внешней стороной запястья чую. Но надо эффектно поставить точку. Так… Указательный и безымянный остаются выполнять прежнюю задачу, а вот средний… Средний палец непременно должен уделить внимание той дырочке, что чуть ниже. Нет, не сразу! Легкий массажик окрестностей, мягкое поглаживание, перемежающееся с ненавязчивым надавливанием. И смазки не надо, там и так все мокро-премокро. Оп! И он уже внутри. А вот теперь та самая «скобочка», которая так нравится очень многим женщинам!».

Гюнтер не мог бы утверждать с гарантией: почувствовала ли последнее проникновение девчонка, но фейерверк чувств говорил, что она не против.

«Да какое там — против?! Она так поддает бедрами снизу, что того и гляди — пальцы мне сломает!».

Но похоже, что Луиза подошла к тому самому финишу, после которого женщины впадают в кратковременное беспамятство: стоны ее прекратились в форменное подвывание, что она пыталась сдержать в себе одной рукой, зажимая рот. Второй же рукой она крепко обхватила правую руку Гюнтера и крепко прижала ее к себе, не давая извлечь пальцы. Еще несколько судорожных движений и девчонка рывком повернулась набок.

«Вот так-то! А какие глаза у хозяйки?! Аниме, право-слово. Но, господа присяжные заседатели… Я же сам сейчас лопну! Нет уж, так дело не пойдет!».

Кид посмотрел вниз: закрыв глаза, прерывисто дыша, но соблазнительно приоткрыв пухлые губки, Луиза лежала на самом краю кровати. И высота которой… Ага, очень даже…

Гюнтер торопливо, как будто сейчас отберут любимую игрушку, рывком стянул штаны и… Приветливые губки почти без сопротивления приняли его к себе в гости. Чуть придерживая девчонку за голову, буквально в несколько движений…

«Нет, ну а что, а? Я что же — сапожник без сапог, да?».

Но нет, Луиза вовсе не была без чувств. Одной рукой придерживая парня за ягодицы, она принялась подтягивать его к себе, потом замерла, но не выпускала «игрушку» изо рта, пока не приняла в себя все.

Повисло молчание. Опустив взгляд, Кид видел, как, широко раскрыв глаза, Луиза с интересом разглядывала его «прибор». Однако ни малейшего признака возмущения или недовольства таким окончанием процесса «лечения» на лице девушки не было. Мало того, девчонка так и не отпустила его ягодицы, продолжая обнимать их, словно рассчитывая на некое продолжение.

Наконец, зашевелилась и мадам Корнелия: слегка откашлявшись, как если бы это не Луиза, а она сама… Анна пробормотала:

— Однако, Гюнтер… Вот уж не ожидала такого увидеть. Твой метод, как ты сказал — «лечения» несколько… Необычен.

— Это называется массаж. Его используют в Юго-Восточной Азии. Китайцы и прочие. С учетом воздействия на тело девушки его можно отнести к эротическим. Здесь воздействие на организм идет не только благодаря стимуляции кожного покрова, что заставляет само тело бороться с болезнью, но и из-за достижения множества оргазмических реакций. Анна! Тебе и самой наверняка известно, что, прочувствовав это, женщины ощущают прилив сил. Все вместе, в совокупности, влияет положительно на лечение.

«Бля… Что я несу, а? Бред какой-то. Но ведь такое и правда присутствует. Этакий сексуальный допинг!».

— Говоришь, китайцы… Я что-то такое слышала — у меня есть знакомые, которые живут во Фриско, — задумчиво протянула Анна, — Х-м-м… А вот последняя часть твоего лечения — она была обязательной?

— Ты имеешь в виду минет? — Гюнтер немного смутился, — Признаюсь честно — нет, это не было обязательным. Но пойми сама: я совсем молод, и вид голой красивой девушки — уже немалое испытание для меня. Был бы я стар и сед, тогда — да, наверное, смог бы сдержаться. А так… Но я готов заплатить Луизе… Мне говорили, что это стоит доллар, не так ли?

Мадам задумчиво кивнула, а когда девчонка вдруг попыталась отказаться, заставила ту все же принять плату.

«М-да… Что-то заработок у меня начинается с расходов. Хреновый из меня бизнесмен. Или демонстрация была неубедительной? Ладно, подождем. Вот когда хозяйка убедится в наличии результата, когда решит доверить и себя, и своих девок мне, тогда и затребуем сторицей!».

— Я также слышала, что в Европе, да и вроде бы у нас, в больших городах появились такие доктора, которые примерно такими методами снимают нервические припадки у женщин, — продолжала раздумывать Корнелия.

Кид усмехнулся:

— Нервические припадки, истерия… Я, конечно, недипломированный доктор, но полагаю, что тем женщинам просто не хватает мужского… к-х-м-м… тепла. Назовем его так!

Анна засмеялась:

— Да уж… Я посмотрю — у тебя с теплом этим все обстоит хорошо. А ведь ты еще подрастешь, не так ли? Представляю, каковы будут размеры «тепла», когда ты станешь совсем взрослым мужчиной.

— Нравится? — набравшись наглости, «брякнул» парень.

— Нахал! — с улыбкой отреагировала хозяйка заведения, — Спрашивать такое у женщины, которая тебе в матери годится.

— Видишь ли, Анна… — насупился Гюнтер, — Мать — она у человека всегда одна. Не бывает их несколько. Моя мать умерла, когда я был совсем мал. Поэтому во всем мире теперь нет женщин, к которым я мог бы относиться с таковыми чувствами. Всех женщин я оцениваю по степени привлекательности для себя лично и на этом все. И в этой системе оценок нет такого признака, как возраст. Не совсем нет: маленькие девочки, так же как явные старухи меня не влекут. Весь остальной диапазон я оцениваю только по внешности!

«Можно было бы сказать короче: «Хуй ровесников не ищет!». Но было бы совсем грубо!».

— Ты в который раз за сегодня удивляешь меня, Гюнтер! — засмеялась женщина, — Откуда столько цинизма в столь юном возрасте? Но с тобой интересно общаться. Погоди… Луиза, девочка моя! Как ты себя чувствуешь?

Девчонка, которая наконец-то отпустила от себя Кида, несколько смущенно пробормотала:

— Прекрасно! Я себя чувствую просто замечательно.

Корнелия кивнула и вновь повернулась к Киду, который наконец-то нашел время и привел свою одежду в должный вид:

— Ну что я могу сказать, Гюнтер… Я пока не увидела лекаря или доктора-кудесника. Любовника? Да. Это, без сомнения, есть в тебе. Опять же… Откуда в юноше столько опыта и знаний, как доставить женщине удовольствие?

— У меня есть глаза, и у меня есть уши. Я много размышлял над этим. Так будет достаточно? И таки — да, я согласен: давай дождемся результатов моего лечения Луизы. Еще два сеанса, помнишь? Только вот… Боюсь, что мои товарищи не будут ждать меня здесь. Им всем нужно возвращаться домой.

— Но ты же мог бы и остаться, не так ли? — и женщина с изрядной хитростью улыбнулась.

«Ага… А хватит ли у меня денег, чтобы прожить здесь десять дней? И не просто прожить, а питаться и… Да не смогу я просто проходить мимо легкодоступных женщин!».

Судя по всему, на его лице проступили все эти мысли, так как Анна засмеялась и пояснила:

— Вот если результат у девчонки появится, тогда я согласна заплатить тебе как за обычный визит доктора — по два доллара за каждый сеанс.

— М-да… То есть, ты заведомо ввергаешь меня в убытки? Шесть долларов за десять дней? Мне даже не хватит на проживание у тебя, не говоря уж о питании и услугах девчонок. Но знаешь… Если ты убедишься в том, что я не шарлатан, если признаешь необходимость моих услуг — расценки за лечение резко возрастут. Ты сама меня на это толкаешь. Ты согласна?

— Но Гюнтер! Иначе в убытках буду уже я. Кстати… Насколько резким будет рост в случае твоего успеха с Луизой?

— В этом случае я буду брать за каждый сеанс лечения по пять долларов. Но! В зависимости от сложности болезней. Согласись, что за лечение люди порой готовы платить гораздо большие деньги. И уж смею тебя заверить — быть простаком мне вовсе не хочется!

— Пять долларов за сеанс? Мальчик мой, имей же совесть! — опешила Анна, — А если тебе потребуется три, четыре процедуры? С ума сойти! Где взять такие деньги мне, и моим девочкам?

— Тридцать долларов за полное здоровья тело — для тебя много? Анна, Анна, Анна… Не заставляй меня думать о тебе как о скаредной особе.

— Но… Гюнтер! Тридцать долларов — это немалые деньги. А если взять семерых моих подопечных, к тому же — меня саму, да вот — Луизу… Двести семьдесят долларов, парень! Куда тебе такая прорва денег?

Гюнтер почесал затылок:

— Так ведь долларов тридцать к тебе же и вернется в качестве моей платы за проживание и питание! К тому же… Ведь каждое лечение мне придется возвращать девушке по доллару: ну, вот как сейчас с Луизой получилось. Так что… Какие двести семьдесят? Вышла бы половина от этого — и то хорошо!

Парень видел, что женщина торгуется больше по привычке.

«А может, ее просто забавляет все это? Да и сомневаюсь я, что она полностью поверила в мои способности!».

— Кроме того, у меня будет еще одно предложение к тебе, как к хозяйке такого интересного заведения. Вот скажи мне, Анна…

Все это время Гюнтер косился на одевавшуюся здесь же мулатку:

«М-да… Это как собаке кинуть ма-а-а-ленькую, но очень сочную косточку: только аппетит распалить!».

— Какое предложение, Гюнтер? — вернула его к разговору мадам Корнелия.

— Скажи мне, как часто у тебя девчонки подхватывают дурные болезни?

Женщина поморщилась, но ответила:

— Я могла бы сказать тебе, что такого у меня нет вовсе, но… Бывает. Примерно раз в году, а может, и пару раз приходится привлекать доктора и по этой части.

— Угу… А таковое лечение у наших докторов и крайне болезненное, и очень даже вредное. Ведь все препараты, которыми они лечат эти болезни, все, что не возьми — это самый настоящий яд. Лечат одно, калечат другое. А еще скажи мне… Часто ли девочки «залетают»? Понимаешь, о чем я?

— И такое бывает. Ни одна от подобного не убереглась, как ни старайся. Но ведь клиента порой не заставить надеть кондом! Да и недешевы они: если брать хорошие, качественные, то от доллара до двух с половиной за штуку, — объясняла Киду прописные истины нелегкого ремесла Анна.

— Вот. Получается и простои в делах, пока та или другая лечатся, и неприятности всякие, да?

— К чему ты ведешь, парень?

— Я могу изготовить амулеты, которые защитят твоих красавиц и от дурных болезней, и от нежелательной беременности.

— Пф-ф-ф… — фыркнула женщина, — Амулеты, амулеты… Знал бы ты, сколько раз я слышала про такое! Все это чистой воды мошенничество, таких амулетов не бывает.

— Ну-у-у… Да, не бывает. Но я могу такие сделать, — пожал плечами Гюнтер.

С недоверием Анна уставилась на него:

— Да? И как же мы их проверим? Ты нам продашь эти побрякушки и уедешь, а мы здесь останемся…

— Ну, зачем же так? А если сделать по-другому: я их изготавливаю, оставляю тебе, а скажем… Через полгода приезжаю, и ты мне оплачиваешь их.

С сомнением женщина покачала головой:

— Что-то сомневаюсь я, чтобы девочки добровольно стали их проверять на себе.

— Так вы же все равно продолжите работать! И вот когда в течение полугода ничего из неприятного не произойдет, тогда и оплатишь мне их.

Анна помолчала, продолжая разглядывать его, как «неведомую зверушку»:

— Х-м-м… А если я решу тебя обмануть? Скажу: было и то, и другое — как ты проверишь, что это не так?

— Тогда… Тогда в свой следующий приезд я никого из вас не буду лечить. Все просто! Ты же не поверила, что я и впрямь лекарь, не так ли? Так что останешься при своих, чего там…

Когда женщина в задумчивости ушла, не забыв прихватить с собой и Луизу…

«А девчонка-то была явно не прочь остаться у меня в гостях!».

Гюнтер умылся, привел в порядок одежду и спустился в зал. К его удивлению, Марк и Шарль вовсе не были пьяными. Может быть, так, слегка подшофе, не более того. Кроме них, в зале сидели еще незнакомые мужчины — парочка за дальним столом в углу.

«Ишь ты! То есть, бизнес Анны начинает оживать после нашествия Магнусона и его банды!».

— Ну ты и дрыхнуть, Майер! — воскликнул француз, — Мы уже часа полтора здесь сидим, а ты все спишь и спишь!

— Как съездили? — не обращая внимания на Тьерри, спросил он у Марка.

— Нормально! Вся компания, прихватив негров, отбыла к себе на родину. Вот только с переводом векселя Алабамского банка в вексель местного произошла задержка, — ответил, попивая пиво «блондин».

— И чем это нам грозит? — насторожился Гюнтер.

Диллингс отмахнулся:

— Успокойся, ничем это не грозит. Южане уже подтвердили его по телеграфу, это местные чего-то ерепенятся, все какие-то проценты снять норовят. Это уже не в первый раз, Джо решит эти проблемы. Нужно просто подождать денек-другой…

— И сколько же у нас получилось? — продолжил расспрашивать товарищей Кид.

— Неплохо! Кстати, информация Магнусона подтвердилась: за того негра и впрямь положена награда. Так что, как уже посчитал Сэм, нам на каждого приходится по двести долларов. Неплохо, да, Кидди?

— Угу… — пробормотал Гюнтер, — Только мне здесь задержаться придется.

— Это еще зачем? — уставились на него оба приятеля.

— Ну-у-у… Договорился с мадам Корнелией полечить ее крошек.

Марк и Шарль переглянулись:

— Ты это серьезно? Нет, Кид, ты не шутишь? — блондин был удивлен.

— Ты посмотри, какой плут, а? — возопил Шарль, — То есть, ты здесь будешь лечить девок, попутно охаживая их в хвост и гриву? Ты слышал, Марк? Вот это пройдоха! Да нам еще у него учиться и учиться. Вот же… Хитромудрый Майер! Отлично устроился, парень!

— Да не ори ты! — поморщился Гюнтер, — Еще ничего не ясно: я просто сделал предложение хозяйке, и она будет думать.

— А ты справишься, Кид? — блондин был настроен более серьезно.

— Думаю — да. Нет, я уверен, что справлюсь! — поправился Кид.

— Но ты же обещал мне, что посмотришь моих? — Марк наклонился к нему поближе.

— Ну так я и не отказываюсь. Просто это случится двумя неделями позже, только и всего. Деньги никогда лишними не бывают, согласен, Марк? А те, что нам причитаются за рабов, отдам деду: он немало вложился в экипировку, когда собирал меня в рейд.

Гюнтер осмотрел стол:

— А чем здесь кормят, парни?

— Возьми стейк и не ошибешься! — кинул Марк, — А то овощное рагу мне осточертело еще в рейде. Ну и не бобы же с тушеной говядиной лопать!

Парень так и сделал: заказал мальчишке-разносчику стейк с жареным картофелем в качестве гарнира и пару «шотов» хорошего виски. Специально уточнил — хороший виски!

— Чивас Ригал, — кивнул бой, — очень приличный.

— А ты не окосеешь, Кид? — усмехнулся Марк.

— С двух «шотов»-то? С чего бы это? — фыркнул Гюнтер, а потом еще раз огляделся:

— А чего я девок не вижу?

Приятели заржали:

— Скоро будут! Носики припудривают. А вообще, здесь раньше шести пополудни и делать-то нечего: девки спят, в карты перекинуться не с кем. Скукота!

К тому времени, когда Гюнтер покончил со стейком и картошкой, опорожнив обе рюмки, возле барной стойки заведения начали появляться местные красотки. Парень внимательно разглядывал их оценивая.

«Ну, не совсем уж они и страшные. Красавиц явных нет, что хреново. Наверное, красотки обитают в заведениях более приличных и дорогих. А так… Девки и девки. Возрастом… Ну, этак от двадцати двух — двадцати трех и до… Нет, ну вон той точно около тридцати, может, и старше. Хотя… Их образ жизни ни хрена не способствует сохранению красоты и молодости. Нет, здесь, скорее всего, и в юности особой красоты не водилось. Получается, что та же Луиза — как бы не самая привлекательная среди них!».

«Дамы» были все как на подбор: невысокие и этакие… Корпулентные. То есть, не худышки. Крепенькие такие, мордатенькие.

«Ах ты, Катя, моя Катя — толстоморденькая!».

Но здесь Плехов просто вспомнил известное стихотворение, а так… Толстомордых именно и не было. Плотные, скорее. И почему-то в массе своей — несколько коротконогие. Нет, Кид не видел их ног полностью — все же нравы не те, чтобы даже распутные девы щеголяли с голым задом. Одеты «девушки» были примерно одинаково: черные или коричневые башмачки на ногах; чулки двух-трех оттенков, от темно-коричневого, почти черного до телесного цвета. Юбки ниже коленей, но довольно интересного фасона: чуть более длинные сзади, спереди они имели вырез, доходящий как раз до коленей, как будто это были юбки с запа́хом. В вырезе виднелись какие-то рюшки и оборки — не иначе украшенные всем этим края панталон. Юбки тоже на «феминах» были разных цветов, но все больше темных тонов. Сверху… Вот сверху Плехову как раз-таки понравилось: светлые блузы с изрядным декольте, короткие рукава «фонариком». Поверх блуз располагались этакие корсажи, подчеркивающие, что талии у «этуалей» все-таки есть.

Да, про коротконогость: голяшки у дам были как на подбор — полные, ну и колени, иногда выглядывающие в передний разрез, изящными было не назвать.

«Так-то — не фонтан, но если учитывать спермотоксикоз в критической фазе, имеющий место, то… Вполне! Дайте двух, мать вашу!».

— Ну вот и красотки! — протянул с плотоядной усмешкой Шарль.

Марк, прищурил один глаз, как будто прицеливался в «цветник» у стойки бара.

— Марк! Ты как — снова Мэри ангажируешь? — пихнул в бок приятеля француз, — тогда я вон ту цыпу прихвачу. Как бишь ее… Нэнси, да?

Гюнтер хмыкнул:

— А вы, похоже, здесь всех уже перепробовали?

— Ну а что здесь такого? Это как раз — хорошо, чтобы не нарываться на заведомую дуру, — убежденно кивнул Шарль, — да, дуру и неумеху.

Выбранные парнями девицы, как птички с ветки перемахнули от стойки за стол с рейнджерами. И также как птички — защебетали, защебетали, похихикивая, когда парни потискивали их под столом.

— А ты, красавчик, почему не выбрал никого? — обратилась одна из них к Гюнтеру, — Или совсем молод, да? Стесняешься? Ой, не бойся, мы не кусаемся!

И обе засмеялись незамысловатой шутке.

«Дура, что ли? Или… Нет? Внешне-то — да, явно умом не блещут, но вот у подружки Шарля взгляд такой… Ни хрена не смеющийся, оценивающий взгляд. Да и вторая… Тоже что-то мордашка хитроватая!».

— А давай мы тебе поможем выбрать, — предложила подружка француза, весело переглядываясь со второй.

— Да как же вы мне поможете выбрать-то? — вроде как удивился Кид, — так-то вы все почти одинаково красивы…

«Пусть будет — доброе слово и кошке приятно!».

— Здесь, получается, не по внешности надо выбирать, а по умениям! — пожал плечами парень, вызвав задорный ржач приятелей.

Марк щипнул свою фемину, вызвав писк у нее, и самодовольно, как будто за себя, указал:

— Видите! Не так уж прост наш Кидди. Не смотрите на его юный вид, если уж в кого вцепится — так до утра заездит вусмерть!

Посмеявшись, подружка Шарля снова спросила, покосившись на вторую:

— Так о каких умениях ты вел речь, мальчик? Может, мы что-нибудь посоветуем.

Гюнтер хмыкнул, махнул рукой, подзывая мальчишку-официанта:

— Закуски какой-нибудь. Легкой. И еще по два «шота» на каждого.

Потом повернулся к собеседницам:

— Вот посудите сами… Как известно, по природе у каждой женщины есть три дырочки, не считая глаз и ушей, конечно же. Но глаза и уши в этом случае ни при чём! Так вот… Хотелось бы такую подружку, чтобы умела владеть всеми этими тремя дырочками.

Девицы удивленно и даже несколько обескураженно переглянулись, и вторая протянула:

— Однако и запросики у тебя… А по-простому, выходит, тебе не нравится?

— Ну почему же не нравится? Нравится, конечно. Но я как рассуждаю: если уж брать с собой девчонку на всю ночь, надо бы, чтобы умела если не всё, то — многое. Чтобы не заскучать. Разве я не прав?

Парни опять заржали:

— Ай да Кид! Ты посмотри-ка на него — он еще и знаток, оказывается!

Подружка Шарля, Нэнси, с сомнением и некоторым вызовом переспросила:

— А сам-то — выдержишь? Не утомишься ли? А то — на словах-то вы все бычки, а коснись дела, так уткнетесь носом в подушку и ну храпеть!

Кид подмигнул женщине:

— Ну, я думаю, у тебя еще будет возможность попробовать. Не сегодня, конечно: я не буду мешать Шарлю отдыхать.

Гюнтер снова повернулся в сторону стойки и насторожился:

«Оп-па… А вот это уже интересно!».

В кругу подружек и коллег появилась рослая девица, явно выше прочих, что и привлекло внимание парня.

«Ну, хоть что-то… Как бы не повыше меня тутошнего девка будет. Не формат здесь, однако!».

И он указал на выбранную «наяду» Мэри:

— Познакомишь с подругой? Кто такая, как зовут?

И парни, и девицы за столом переглянулись с недоумением:

— Это Бетти. Она что — тебе понравилась?

— Ну, да. Интересная! — прищурившись, Гюнтер рассматривал вновь прибывшую.

«Высокая, не худая, впрочем — здесь вообще худых девок нет. Но без лишнего веса, просто девка в теле. На лицо, правда, грубовата: подбородок тяжеловат, что делает все обличие несколько… Х-м-м… Английским, что называется, лошадиным. М-да… Ксюша-Псюша. Но непохожа на упомянутую. Больше… Ха-ха! Татьяна Васильева в роли Бетти! Забавная такая. И она почему-то мне более интересна, чем эти — коротконогие низко– и тостожопики. М-да… Вы посмотрите на него, а? Он уже в девках перебирает, выбрать не может. А совсем недавно пялился и пускал слюни на необъятную «корму» поварихи Ленни в усадьбе Киршбаумов!».

— Да уж, Майер… — протянул Шарль, — ты все так же не перестаешь удивлять нас. Ну и вкус у тебя, парень.

— Чего вкус-то? Ну нравятся мне высокие девушки и что теперь? — возмутился Кид.

— Да дело-то — твое, Гюнтер, — пожал плечами Марк, — только не боишься, что она ночью уснет и придавит тебя насмерть?

— А я не собираюсь с ней ночью спать, мы найдем дело поинтереснее! — парировал парень.

Марк и Шарль, посмеиваясь, удалились «до ветру», а девицы, оставшиеся за столом, снова переглянувшись, принялись наседать на Кида:

— Ты все-таки подумай, Кид. У нас Бэтти, вообще-то, популярностью не пользуется, мужчины предпочитают девушек пониже.

Гюнтер хмыкнул:

— Это все от комплексов. Стесняются показаться ниже дамы. Глупости! Мне плевать, какого дама роста. И опять же — мне нравятся длинноногие!

Нэнси хмыкнула чуть растерянно, покосилась на обсуждаемую особу и, наклонившись к Киду, шепнула:

— Вообще-то, мужчины недовольны еще и тем… Как бы это… Чтобы ты понял. Ну, в общем, говорят, что она не очень активна. Бревно, проще говоря!

Гюнтер вновь оценил выбранную, осмотрев с головы до ног:

— А может, они не смогли подобрать к ней ключик? Не раскрыли ее чувственность?

Теперь засмеялась Мэри:

— А ты не боишься… Разбудишь в ней чувственность, а она раздавит тебя в порыве страсти!

Парень засмеялся и покачал головой:

— Нет, не боюсь. Зовите ее!

Признаться и сама Бэтти, присев за их стол, с некоторым сомнением посмотрела на Кида и шепнула на ухо:

— Парень, ты уверен, что правильно сделал, позвав меня?

— Не сомневайся, красотка! Из всех девиц здесь, ты мне понравилась больше всех! — и приобнял ее за талию, — Ну что… Опробуем сегодня кровать на крепость?

Чем вызвал дружный хохот всех присутствующих за столом.

— Ничего, ничего… Хорошо смеется тот, кто смеется последним! — подмигнул парень подружке, — что будешь пить?

Та негромко ответила:

— Знаешь, после того как я проснулась, я стирала белье. Поэтому не успела перекусить. Если тебе нетрудно, давай закажем перекусить что-нибудь посущественнее.

— Давай! Только полагаюсь на твой вкус. Вот виски и впрямь неплох!

Вскорости на столе появились блюда с курицей в кляре; овощами, приготовленными на решетке; ну и тушеная фасоль с каким-то острым соусом. Украшением стала бутылка виски, емкостью никак не меньше двух пинт.

«Всего-то литр по-нашему. На шестерых. Чего здесь пить-то?».

Хотя вчера и выдался день насыщенный, наполненный разными событиями, в том числе и весьма приятными, но Гюнтер продрал глаза, как обычно, лишь только рассветать начало.

«Это хорошо, что у меня в этом теле такой будильник выработался. Х-м-м… Пора вставать и приниматься за зарядку!».

Кид покосился на женскую голую задницу, располагавшуюся рядом с ним на кровати, хмыкнул:

«А может — ну ее, эту зарядку? Вот же… Станок для упражнений. Но… Нет! Сила воли плюс характер!».

А попец у Бетти был ладный, ничего не скажешь. Правильный такой попец, приятных форм и наполнения. Молочно-белая гладкая кожа, крепкий, с немалыми ягодицами. Из-под одеяла только он, попец этот, и высовывался, как будто на что-то намекая, к чему-то приглашая. Хотя — нет, вон еще роскошная грива рыже-русых волос рассыпалась по кровати.

«Сколько раз она эту гриву закручивала, заматывала в течение ночи, но упрямые волосы все так и норовили рассыпаться снова!».

Натянув штаны и нижнюю рубаху на тело, привычно вбив ноги в сапоги, Гюнтер подхватил подмышку саблю из шкафа и, почти на цыпочках, выбрался из комнаты. Во всем здании стояла тишина, лишь в зале, где-то за барной стойкой шебуршался, прибираясь, все тот же мальчишка-официант.

На улице было хорошо: свежо, тихо. Чуть показавшееся над горизонтом солнце пока не палило землю своими жгучими по южному лучами. И трава, покрытая росой, посверкивала драгоценными камнями. Дышалось изумительно легко, и Кид принялся за разминку.

«М-да… Вчера я, честно говоря, немного переборщил с «выступлением». Х-м-м… А может, и нет, потом узнаем по отзывам присутствовавших!».

Сначала они просто болтали, сидя за столом, смеялись над немудрёными шутками француза и Марка. Попивали совсем немного, так — периодически «хлопая» по «шоту».

«Сколько там, в том «шоте» — граммов сорок, вряд ли пятьдесят. Под хорошую закуску, да с изрядными перерывами. Правда, как выяснилось, тот же «Чивас Ригал» — ни хрена не дешевый напиток. Говорят, настоящий шотландский, но — кто его знает?».

Приобнимая Бетти за талию, Гюнтер впал в отличнейшее настроение. Даже Шарль и Марк уже казались вполне приличной компанией. Потом, после третьего или четвертого тоста, спиртное докупил «блондин», а Кид, чувствуя левой рукой тепло женского тела даже сквозь одежду, вдруг «разбушлатился»: начал шутить, сыпать шутками-прибаутками, рассказывал анекдоты. Правда, последние приходилось все же фильтровать: далеко не все они заходили здесь и сейчас. Но некоторые пользовались успехом, даже повторить просили, чтобы запомнить. Веселье, смех, переходящий в дружный хохот, привлекли внимание и других девок, благо, что обилия клиентов на горизонте не наблюдалось: те двое неизвестных, посидев немного в зале, смылись на некоторое время с двумя феминами, а потом и вовсе «отчалили» в неизвестном направлении.

— Как, как? Гюнтер, повтори, чтобы я лучше запомнил: «Купи себе новые сапоги, потому как эти тебе явно жмут!», так, да? — переспросил Шарль под хохот слушателей.

Заводило еще и то, что девушка, сидевшая рядом и поначалу несколько сторонившаяся его объятий, смотревшая со все большим и большим удивлением на парня, в какой-то момент сменила взгляд на явно заинтересованный, и сама принялась прижиматься все теснее. И Мэри с Нэнси — тоже поблескивали глазками все чаще в его сторону.

В какой-то момент, явно пребывая на подъеме, Гюнтер сходил в свою комнату и достал из сумки губную гармонику. И пусть в зале практически не было немцев — кроме него самого — но этот язык более или менее понимали многие. Очень уж много немцев все больше заполняло эту страну, новую для себя родину. Так что, когда он последовательно затянул сначала «Товарища», а потом и «Вен ди зольдатен», практически все понимали, о чем песни, а потом многие и подхватывали, пусть и коверкая слова и частенько не попадая в лад. А уж после «Лили Марлен» Бэтти сама, крепко прижимаясь к нему, приобняла его за талию.

После определенного этапа своего развития как сновидца, получив в багаж знаний немецкий и французский языки, Плехов, как уже говорилось, с любопытством погрузился в изучение этих языков на практике. Попросту накидал на флешку кучу всяких-разных песен, слушал их в дороге, а потом и подпевать стал, когда понял, что все это ни морок и не привиделось ему — понимание, знание и способность говорить на них.

В дороге, после суматохи будней очень взбадривали некоторые песни, а именно: марши разных времен. Они ведь и предназначены были именно бодрить, прогонять усталость, будоражить кровь и нервы, изгонять страх. Так что в багаже знаний у Плехова имелось многое, надо бы только вспомнить и упорядочить, привести в соответствующий вид. Вот и почувствовал Гюнтер волной пришедшее знание одной старой песенки. Песня та была то ли немецкая, то ли брабантская — кто там разберет в глубине времени, кто и на каком языке ее пел изначально?

Проиграл долгое вступление, помогая себе шлепками свободной руки по столу и притопывая ногой, Кид затянул:

— Вас воллен вир тринкен сибен Таге ланг?

Вас воллен вир тринкен, со айн Дурст.

Когда они вернулись в домик Бружеса, Гюнтер был удивлен: зал заведения был заполнен почти полностью. Компании мужчин разного возраста и разные по численности играли в карты, выпивали, разговаривали и смеялись, флиртовали с «обслуживающим персоналом». Заметил Кид и «парочку», направляющуюся в один из номеров.

— Однако… — протянул он, — вот уж не ожидал, что это место так популярно. Ведь и позавчера, и вчера практически никого не было.

В ответ Марк засмеялся:

— Это все из-за Магнусона и его своры. Ребята действительно злые и сплоченные, как я понял. Зацепи одного и дыбом встанет вся шайка. Кому охота рисковать здоровьем?

— Только здоровьем? — переспросил Гюнтер.

«Блондин» покосился и, сморщившись, ответил:

— Сам понимаешь, даже у таких горячих парней без мозгов, есть некое понимание: пристрели они здесь в городе кого-нибудь, и их начнут гонять по округе всем восточным Теннесси. Они, конечно, круты, но воевать против всех? Зачем им это надо? Им же работать еще здесь.

— Х-м-м… Получается, что девки здесь работают и подавальщицами? — оценив картину, скорее утвердительно произнес Кид.

— Ну да. А чего «мадам» отдельный штат держать? Если на девку обратили внимание, что ей мешает отлучиться на полчаса, обслужить клиента и вернуться в зал? — кивнул Марк.

— Как-то мне это… Не очень-то и нравится: то есть, ее только что драли куда ни попадя, а сейчас она мне заказ несет. То есть, той же рукой, что она за хрен держалась, не пойми у кого, она мне подает еду? — скривился Гюнтер.

Шарль хмыкнул, а Марк рассмеялся:

— Нет, ну ты, Кидди, и выдал! Девки все же после этого обмываются, подмываются. А ты, если такой брезгливый, вон в центре города есть заведения рангом повыше. Там — да, девки работают только на спинке, в зале трудятся другие. Только будь готов выкладывать не по доллару за раз, а доллара три, не меньше. Да и публика здесь, сам посмотри, все больше чистая, откровенных бродяг и проходимцев нет.

«М-да… Чего-то я и впрямь… Если такое заведение считается вполне неплохого уровня, то — что же? Ладно, хватит привередничать и подходить с мерками реальности двадцать первого века. Но чего-то настроение испортилось, и сидеть в зале мне как-то уже не хочется. Наверное, перекушу и отправлюсь в комнату, баиньки. Не выспался вчера, и это чувствуется!».

Перекусив с товарищами, отказавшись от виски, выпив только бутылку пива, Гюнтер поднялся к себе. Но не успел он даже скинуть сапоги, как в дверь постучали:

— Мистер Гюнтер! — почти официально обратилась к нему мулатка Луиза, — Если вы не заняты, мадам Корнелия просит вас пройти в ее комнату.

Девчонка ловко увернулась от попытки приобнять, мазнула по Киду улыбкой и продолжила:

— Пойдемте, я провожу вас…

— Красавица! Мы же вроде бы с тобой договорились, что никакой я не мистер. Просто — Гюнтер, или еще проще — Кид.

— Все так, Кид. Но я же сейчас не наедине с тобой у тебя в комнате, потому и вот так — мистер.

«Х-м-м… А девчонка-то — ожила. Щебечет и не смущается. Это отчего? Либо я для нее вроде уже и не чужой, либо… Либо мое лечение и впрямь дало результат!».

Девушка провела его по галерее второго этажа, нырнула в какой-то короткий коридорчик и постучала в дверь:

— Мадам Корнелия! К вам мистер Майер.

Войдя, парень огляделся:

«Х-м-м… Неплохо. Это, судя по всему, что-то вроде кабинета. А вот там, если не ошибаюсь, спальня. Не роскошь, конечно, но — вполне!».

Кабинет был отделан дубовыми панелями, что делало его темноватым, но, стоит признать, довольно уютным. Большой письменный стол с креслом за ним, на столе — письменный прибор и керосиновая лампа в непростой отделке и с замысловатым абажуром. Несколько симпатичных пейзажей по стенам, диван возле одной стены, столик с парой стульев посредине кабинета, бархатные зеленые шторы на окнах.

«Нет, очень даже симпатично. Вкус у Анны точно есть!».

Женщина стояла у окна и курила тонкую сигару:

— Здравствуй, мой мальчик! — улыбнулась она.

«Да что же такое-то?! Терпеть не могу это обращение ко мне. И ведь не ответишь, как я отвечал Магнусону или Марку в свое время!».

— Добрый вечер, Анна!

Похоже, что хозяйка заметила его мимолетную гримасу на обращение, ибо чуть улыбнулась, одними краешками губ.

— Я хотела с тобой поговорить… Выпьешь капельку коньяка? Настоящий, французский, его везут из Европы.

Гюнтер вздохнул:

«И не хотел же пить, но… Это не с Марком и Шарлем, отказывать неудобно!».

— Если только рюмочку. Я дома вообще ничего не пью, разве что пиво. Но и пиво-то — домашнее, почти компот.

Коньяк был и впрямь неплох: ароматный, тающий во рту и теплом прокатившийся по пищеводу.

— Я смотрю, ты решила последовать моему совету, не так ли? — улыбнулся парень.

— Ты о чем сейчас? — приподняла бровь женщина.

— Да все о том же дурацком кринолине и еще более дурацком корсете. Согласись, без них все же легче? — подмигнул Гюнтер.

— Да кто бы спорил? — отмахнулась Анна, — Но… Так принято в обществе, что же здесь поделать?

— Ага… А ты принята в общество? — усмехнулся он.

— Да уж… — поморщилась женщина, — Иногда ты чересчур прямолинеен.

— Не обижайся, я не хотел тебя обидеть. Просто хочу сказать: а нужно ли нам во всем следовать принятым канонам и моде? Может, ну их на хрен?

— Это ты еще молод, мальчик мой, — грустно вздохнула женщина, — Молодости свойственно бунтарство.

— Здесь не буду спорить. Но, хочу сказать, что и ты рано решила стать пожилой дамой. Внешне ты по-прежнему очень интересная женщина. Очень интересная! — и Кид довольно скабрезно подмигнул «мадам».

Анна расхохоталась:

— Какой ты… Забавный. Прямо настолько интересная, что мне стоит подумать: не вернуться ли мне в зал, к своим девочкам?

— А вот зря смеешься, Анна. Зря! Я уверен, что ты легко бы нашла там своих поклонников. Многие мужчины, особенно из тех, кто поумнее, предпочтет опыт, а не молодость.

— Да, да… Ты еще скажи, что женщина, как вино, с возрастом становится только лучше! — снова засмеялась Анна.

— Ну, здесь важно не перепутать хорошее выдержанное вино с вином, скисшим в уксус.

Мадам Корнелия хмыкнула, посмотрела на Гюнтера странновато и сказала:

— Ты знаешь, меня не покидает ощущение, что я разговариваю со взрослым человеком. К тому же с человеком, имеющим хорошее образование и очень неплохое воспитание. Не подскажешь, как такое может быть с мальчишкой, родившимся и выросшим на простой маленькой ферме?

— Ты сейчас задала очень непростой вопрос, душа моя! — Кид подошел к женщине чуть ближе, — Могу ответить просто: удар головой о камень сделал меня таким. Устроит? Ах, нет? Ничего не объясняет, да? Ну-у-у… А если я скажу, что я демон, вселившийся в тело мальчишки? Не испугает тебя такое? Вот возьму и соблазню тебя. Самым гнусным образом!

Анна расхохоталась, чуть запрокинув голову:

— Чем ты меня хочешь испугать, Кидди? По всему содеянному, мне давно уже уготована сковородка в аду. Если только там есть настолько большая сковородка, чтобы вместить мою задницу.

— Зря ты так, дорогая, зря! Твоя задница очень даже неплоха… — мурлыкнул Кид, подходя к женщине еще ближе.

Корнелия вдруг поперхнулась смехом, внимательно посмотрела на парня и облизнула губы, заблестев глазками. Но потом встряхнулась и хрипловатым голосом сообщила:

— Вообще-то… Я позвала тебя для серьезного разговора, Гюнтер.

— Ну вот, как всегда: решишь, что красивая женщина пригласила тебя на свидание, а здесь — бам-с! Оказывается, это деловой разговор.

— Да, Кидди, да! Деловой разговор, — Анна прошла за стол и села в кресло, подвинув к себе какой-то толстый гроссбух, — Ты знаешь… У Луизы прошли все болячки на коже.

— Х-м-м… Вот как? М-да… Я думал, там будет все серьезнее, — почесал бровь Гюнтер, — Но полагаю, что пара сеансов все же не помешает: для закрепления результата.

— Вот о том и разговор, Гюнтер. Об этих самых сеансах твоего лечения! Извини, что сразу не поверила тебе, но… Сам понимаешь.

Парень махнул рукой:

— Все я понимаю!

— Да, так вот… Как ты думаешь построить все это свое лечение? — женщина, достав из ящика стола изящный перламутровый футляр, надела очки.

«Забавно. Этакие «велосипеды»!».

— Чему ты улыбаешься, Кид? Ну да, у меня стало портиться зрение! — чуть поджала губки Корнелия.

— Я не тому улыбаюсь. Просто так ты стала еще больше похожа на, скажем, учительницу. Или на строгую воспитательницу пансионата для мальчиков.

— Да? И что из этого?

— Если бы ты знала, сколько мальчишек грезят по ночам о своей связи с…

Анна снова рассмеялась:

— Ах, Кид… Перестань же! Я только настроилась на серьезный разговор, а ты все время сбиваешь меня.

— Ладно! Буду молчать и слушать! — Гюнтер сделал жест, что закрывает рот на замок и выбрасывает ключ в окно.

— Так вот… Как ты собираешься построить свою работу, это лечение? Что для этого нужно? Сколько времени это займет? Да перестань уже, говори. Только прошу тебя — по делу.

— Думаю, для начала я должен осмотреть всех твоих девиц. Осмотреть, определиться — кого и что беспокоит, составить какой-то план и график. Ну и приступать, чего тянуть-то!

— Сколько времени это займет? И можно ли им будет в это время работать? — вот сейчас Анна и впрямь была хозяйкой борделя: целеустремленной, расчетливой, холодной и даже жесткой.

— Работать… Будет можно. А по времени? Не знаю, нужно сначала смотреть.

— Когда? Может быть, завтра с самого утра? — напористо продолжила мадам Корнелия.

— Почему нет? — пожал плечами Гюнтер, — Где это можно будет организовать? Не в зале же?

— Думаю… Думаю, что у тебя! — прищурилась, глядя на него, женщина.

«Вот еще… Не улыбалось мне, что… Хотя, почему бы и нет? Если сам осмотр. Только вот лечить?».

— Тогда мне для самого лечения мне нужна будет кушетка! — прикинул он, — Возможно будет ее изготовить быстро? Я нарисую эскиз.

«Что-то вроде массажного стола или высокой кушетки. Да, правильно!».

— И все? Больше ничего не нужно будет? — усомнилась хозяйка.

— Ну-у-у… То масло для массажа. Горячей воды побольше, чтобы всегда была: мне нужно будет мыть руки, мыло. Что еще?

— Ты такой брезгливый? Или чистоплотный? — изучающе смотрела на него Анна.

— Первое — нет. Второе — да. Это, вообще-то, для всех людей — хорошо бы. Но уж для лекарей и докторов — обязательное правило! Если тебе это будет интересным, я расскажу, ради чего такие меры, — кивнул парень.

— Да уж… Не каждый доктор моет руки! — усмехнулась Корнелия.

— Это не доктор, в моем понимании. Это — шарлатан! — отмахнулся он.

— Ладно. Если еще что-то будет нужно, скажешь. Теперь… Теперь перейдем к обсуждению оплаты твоих услуг! — женщина усмехнулась даже как-то хищно, — Видишь ли, Гюнтер, объявленная тобой такса… Она чересчур завышенная.

— Это тебе так кажется! — усмехнулся «маг-целитель», — Но вы можете и дальше пользоваться услугами местного доктора. Я же не против!

— Нет, Кид. Давай все-таки разговаривать серьезно. Сам пойми: если девчонок придется лечить четыре, а то и пять… А может, и шесть раз! По пять долларов за сеанс? Это очень много!

И они принялись отчаянно торговаться. Каждый приводил доводы и контрдоводы, сетовал на плохое финансовое состояние, непростые жизненные обстоятельства и жизнь в целом взывал к разуму оппонента, и к его же любви к ближним своим. Анна даже пофлиртовать решила: заблестела глазками, понизила голос до приятной хрипотцы, даже губки облизнула не один раз. Как крайний метод: привстала с кресла, оперлась локтями о стол, продемонстрировав шикарный бюст и не менее шикарную задницу. Почувствовав, что начинает «плыть» и «мягчеть», Гюнтер насупился и уткнулся взглядом в пол:

— Нечестно играешь, моя хорошая! Так нельзя!

— Ну как нечестно, Кидди? Как нечестно? А честно ли буквально раздевать бедную женщину? — глазами котика уставилась на него стоявшая раком Анна.

— А давай я тебя и впрямь раздену! — «рубанул шашкой» он, — Раздену и… Вот тогда, я думаю, ты примешь мои условия!

Корнелия хмыкнула, закусила губу и села назад в кресло:

— Но это уже будет нечестно с твоей стороны. Я видела, что ты умеешь вытворять: вчера с Луизой, а потом и Элизабет.

— Ну, так каким же будет наш компромисс?

Договорились, что Киду за каждый сеанс будет перепадать по три с полтиной. Питается и проживает он бесплатно. Пользовать девок… Тоже можно, но лишь во время сеанса: по вечерам они должны денежку зарабатывать, а не бесплатно оргазмировать под руками и всем прочим Гюнтера.

— Ты противный мальчишка, — притворно насупилась Анна, — Мог бы ограничиться и Луизой с Бетти. Я, похоже, и так уже их от тебя не отважу.

Гюнтер засмеялся:

— Так мне что — глаза во время массажа закрывать? И уши — тоже? А если они сами вдруг воспылают? Отказывать им, да?

— Пусть лучше с клиентами воспылают, это деньги приносит! — проворчала женщина.

— Так… Правильно ли я понял: семь девушек… А, нет — еще и Луиза! Х-м-м… А ты — как же? Тебя считать? — сально осмотрел он хозяйку.

Та покачала головой:

— Откуда в тебе столько похоти и цинизма? А ведь такой юный!

— Вот оттуда и похоть! Вряд ли ты найдешь таковую у древнего старика, — засмеялся Кид, потом вспомнил, — Да! А амулеты вам что же — не нужны?

Женщина сердито задумалась:

— Амулеты, амулеты… Ты уверен в том, что они будут действовать так, как ты сказал? Какая у них будет цена, я не припомню? Десять долларов, не так ли?

Гюнтер расхохотался:

— Ах, Анна, Анна… Ну до чего же ты жадна! По тридцать долларов каждый — вот о чем шла речь!

Женщина сделала вид, что ей плохо, что ей не хватает воздуха, что у нее сердечный приступ и она теряет сознание. Хорошо сыграла, надо признать, качественно! Кид даже дернулся уже было помогать, но снова упал на стул, захлопал в ладоши и негромко сказал:

— Браво! Браво! Брависсимо! А можешь еще также — на бис?

Наконец, они ударили по рукам, и по весьма довольной физиономии дамы, Кид понял, что его провели.

— Х-м-м… Я вот прикинул в голове… А ведь ты меня облапошила сейчас долларов на семьдесят. Нет… Даже — на сто! И это только на лечении! Обалдеть! — поразился парень и уставил палец на женщину, — И еще примерно столько же на амулетах. А вот за это, хорошая моя… Я тебя буду каждый раз драть во все щели!

— Нахал! — возмутилась Анна, — Гюнтер, тебе не кажется, что ты переходишь все границы?!

Но возмущение ее, и сейчас Кид видел отчетливо, было показным.

— Ха! Это я перехожу все границы? — поразился Кид, — Нет… Я слышал оговорку, что наглость — это второе счастье, но не до такой же степени. Нет-нет-нет… Я решил: ты ответишь за эту наглую махинацию. Ответишь своим телом: губами и прочим. Включая и шикарную попу!

— Да брось ты! По рукам мы с тобой уже ударили, не нарушай своего слова, парень! — довольно фыркнула она, — И ничего ты от меня не получишь.

— Да-а-а? Да ты сама меня попросишь об этом! — рассердился Кид, — Я тебе обещаю!

Анна замолчала, не отводя от него взора и прикусывая губы.

— И знаешь что? Я это буду делать в присутствии Луизы. Пусть посмотрит, как ее хозяйку пользуют в задницу. Или ты предпочитаешь Бетти?

— Ты сдурел, что ли? — возмутилась дама, — Я… Я боюсь, что ты и впрямь что-нибудь такое можешь устроить. Никаких Луиз и Бетти! И вот еще… Я точно не дам тебе!

«Играет? Х-м-м… Ну, поиграем!».

— Спорим? — Гюнтер азартно подался в ее сторону, — Пари?

Анна снова задумалась, потом почесала ушко, сморщила носик и спросила:

— А на что пари? Нет, про деньги даже не вспоминай!

— Странно! А на что еще, может, быть пари? На желания? Так, ты мне и так отдашься. Сама попросишь, как я сказал.

— Ладно… Никакого пари не будет! — приняла она решение, — И я точно постараюсь ни о чем тебя не просить.

Кид лишь хмыкнул и азартно потер руки.

— Давай еще по коньяку? — задумчиво предложила женщина.

Когда он, смакуя напиток, развалился на стуле, мадам, сердясь, сказала:

— А ведь я хотела попросить тебя начать меня лечить уже сейчас. Думаешь, я просто так сняла и корсет, и кринолин? И просто так я не выхожу в зал, чтобы контролировать там ситуацию? Нога разболелась, даже прихрамывать начала. Да и внизу живота тянет уже второй день. А ты… Маленький мерзавец! Так торгуешься с женщиной, пытаешься вытянуть последние деньги…

— С чего бы это? Про деньги мы вроде бы закончили, нет? — лениво протянул Кид.

— Ну, угрожаешь мне. Всяким…

— Это была не угроза. И вообще… Анна, ты ведь и сама раньше «работала», не так ли? Для тебя ли «это» угроза?

Она хмыкнула:

— Вот мог бы и не напоминать, а то я сама не помню. Ну, так что? Ты будешь меня лечить?

— Буду. Где? — повел Кид руками, спрашивая, где это можно делать.

— Пойдем в спальню. Только я Луизе распоряжения сейчас отдам, — женщина выглянула в коридор, где, оказывается, поджидала служанка.

В спальне Гюнтер огляделся:

«Угу-м… Очень все недешево. А вот этот сексодром ей зачем? Или я чего-то не знаю?».

— Так. А ты что же — раздеваться не будешь? — удивился Гюнтер.

— А что… Разве нельзя остаться в сорочке и панталонах? — вдруг смутилась Анна.

«Вот уж не думал, что она смущаться умеет! Да ну… Не верю — хозяйка борделя — смущена?».

— Видишь ли… Массаж что — делать не будем? Я ведь тогда маслом белье испачкаю, а оно, как я вижу, очень недешевое. Да и воздействие через ткань ослабляется. Нет, можно, конечно, но…

— Так ослабляется или вообще исчезает? — нахмурилась мадам.

Кид вздохнул:

— Ослабляется. Ложись на кровать, сейчас сама поймешь, о чем я.

Кид слегка помассировал плечи дамы, чуть отодвинув пышные, с оборками, бретельки сорочки, потом прошелся по спине, укрытой тканью.

— Ну, что чувствуешь?

Анна помолчала, потом нехотя признала:

— Да, разница есть, и она очень ощутима. По голой коже… Тепло проникает как будто… Даже не знаю как сказать. На какую глубину? Но — чувствуется, да. А по ткани… Как будто просто тепло ощущается только кожей.

— Ну вот видишь?

Женщина села на кровати, посидела, задумавшись и слегка покачивая полной, ровной и красивой ногой.

— Послушай, Кидди… Я просто хочу… Я прошу тебя: ты помни, что сейчас ты просто доктор. Ну, лекарь… Они же относятся спокойно к своим пациенткам, да? И я буду относиться к тебе как к доктору. Так нам будет проще, мне кажется.

— Х-м-м… То есть, ты так выстраиваешь свою линию защиты, да? — усмехнулся Гюнтер.

— Нет, ну ты странный! — всплеснула она руками, — мне почти сорок пять, тебе… Кстати, а сколько тебе лет? Пятнадцать?! Боже правый! Ты в три раза младше меня. Ну как здесь можно думать о чем-то фривольном?

— Ты сейчас кого уговариваешь, Анна? — засмеялся он, — Если меня… То, думаю — зря! Вот как раз-таки в силу своего возраста и соответствующего ему влечения к дамам, я вижу перед собой зрелую, красивую женщину. И никак иначе. Мне что — глаза завязать?

— А что — поможет? — спросила с надеждой Анна.

— Вряд ли. Ведь я буду чувствовать твое тело руками, и нос мой не обманешь: запах женщины — он такой. Будоражащий и очень приятный. Это, мягко говоря.

— Год дам… — дама выразилась очень эмоционально.

— Я не понимаю твоих моральных терзаний, дорогая. Ну… У тебя никогда не было молодых клиентов?

Женщина фыркнула:

— У меня давно нет клиентов. Уже лет десять, как только смогла накопить на собственное дело.

— Ладно. Ну а раньше? Какой разрыв в возрасте случался?

Корнелия задумалась и даже заулыбалась от воспоминаний:

— Ну-у-у… Когда мне было чуть за тридцать, я одно время работала… Не буду говорить, где, но у нас часто бывали кадеты из Вест-Пойнта. То есть… Им было лет по двадцати.

— И что — ты и тогда комплексовала по поводу разрыва в возрасте?

— Ну скажешь тоже… Я была, пусть и не юна, но вполне себе…

— А тебе нравился кто-то из них?

— Х-м-м… Вопросы у тебя, Кидди! Но… Да, мне нравились некоторые из них. И вообще… Что-то мне это все очень не нравится: ты меня лечить собирался, а сейчас что?

— Мы приводим тебя в спокойное, расслабленное состояние, Анна. Чтобы ты не смущалась и думала позитивно, — Кид подпустил бархатцы в голос, присев у кровати и массируя ноги женщины.

— Какое, к черту, расслабленное состояние, Гюнтер? — возмутилась она, — Если я за малым не намокла от воспоминаний!

«Х-м-м… А вот это мне и надо! Я же говорил, что она сама будет просить!».

— Но ведь это приятное состояние, не так ли? — чуть улыбнулся «лекарь», — Я не понимаю, почему ты не хочешь расслабиться?

Анна насупилась, глядя, как он поглаживает ее ноги, забираясь по ним все выше.

— Ладно… Так и быть, расскажу. Просто в какой-то момент мне стало больно. Ну, когда я еще «работала». Боль становилась все сильнее, и я уже не чувствовала ничего приятного, когда мужчина находился во мне. Приходилось терпеть все больше. Какое уж здесь…

«Масса вариантов. От молочницы до вот этих вот воспаленных придатков или мочевого. Я так и не разобрался, что все-таки у нее в «хронике»!».

— Но ведь можно было работать минетом или попой, — хмыкнул парень.

— Ах, какой ты умный, какой опытный и все знающий! — с сарказмом усмехнулась Анна, — я так и делала. Но потом сама стала хозяйкой заведения.

— И что же?

«Так… Если у нее были боли, то… Похоже, она на них и «зациклилась». То есть, обычный секс у нее с ними и ассоциировался. Вот так у женщин и пропадает желание!».

— Ага… Я понял. Слушай, а что произойдет, если эти боли уйдут? — задумался Кид, глядя в глаза женщине.

— Если уйдет? — хмыкнула она, — Откуда я знаю? Мне уже кажется, что я с ними живу всю жизнь.

— Ну, моя сладкая… Я слышал, что порой зрелые женщины бросаются в такой омут разврата, как в последний раз, — Гюнтер наклонился и, не отводя своего взгляда от ее глаз, поцеловал ее в колено.

«А вот колено у нее правильное, изящное такое!».

Вроде бы внимательно глядя на Гюнтера, который продолжал поглаживать ноги женщины, но фактически уйдя в себя и задумавшись, Анна прикусила губу. Кид не торопил ее. Потом, решив что-то для себя, и как будто с раздражением фыркнув, дама, отодвинула его и сердито сказала:

— Хорошо. Я разденусь, Кидди, но это будет именно лечение, слышишь меня?

— Конечно, слышу, дорогая. Лечение и ничто иное, — парню пришлось задействовать всю силу воли, чтобы не улыбаться предовольно.

Он даже помог ей стянуть сорочку и придержал за локоток, когда она стащила с себя нижнюю деталь туалета. Не спрашивая, как ей ложиться, Анна улеглась на живот, уткнувшись лицом в сложенные руки.

«Ну, вообще-то, мне нужен именно ее животик, но пока пусть будет так. Сделаю сначала массаж, а потом, когда она расслабится, поглядим, будет ли она упорствовать!».

— У тебя так шея остается в напряженном состоянии, мон ами, — мурлыкнул на ушко женщине Гюнтер, — Давай-ка свернем вот так простыню, и ты ляжешь поудобнее, и руки… Да, вот так, вдоль тела.

Пока мадам продолжала сердиться, «лекарь» решил помолчать. От шеи вниз, плавно и неспешно, он начал свою «подлую» деятельность.

«Х-м-м… А она — вполне еще ничего. Рост, конечно, не в моем вкусе. И кто-нибудь из ценителей фитоняшек или юных девичьих тел, мог бы сказать: «Фу! Толстая!», но был бы не прав. На мой взгляд. Да, в реальности двадцать первого века она не прошла бы на конкурс «Миссис Вселенная», не те пропорции. Но сейчас вполне привлекательная женщина, как говорится: таких на помойку еще не выкидывают. Ноги хоть и полные, но красивых форм. Задница, как по мне — так вообще шикарная. Ну да, есть целлюлит, но не безобразный, а — так, слегка присутствует, почти не виден, если не работать с кожей. Талия точно имеется. Спина, кстати, тоже красивая, этакая — плавная, по-женски привлекательная. Полные, но не толстые руки. С грудью я немного ошибся — здесь не больше «тройки», это в первый момент я оценивал ее куда больше: там корсет ее явно поднимал, ввел, сцука, в заблуждение. Грудь, ну да, провисает, но не висит безвольно лопухами. Полная, красивая грудь зрелой женщины. Х-м-м… Это только в грезах «школоты» размеры от «тройки» и выше должны стоять торчком. А в жизни так не бывает — физика, господа, банальная физика! Сила тяжести — куда ж ее деть? Ну, как вариант — силикон, но опять же: где в том силиконе естественность? Нет ее там и близко. Любой нормальный зрелый мужик однозначно сделает свой выбор в сторону естественности, а те «бидоны», что под завязку набиты имплантами… Не, мне такие даже в «порнухе» никогда не нравились. Так что — вполне дамочка. Склонна к полноте, но еще не пересекла черту трясущегося жира. Далеко ей еще до этого. Как где-то слышал: «Настоящий ценитель женской красоты всегда предпочтет чуть пополневшую лань похудевшей «корове»!».

Гюнтер очень тщательно прошелся по шее, плечам, размял и разогрел руки женщины, перешел на спину. Ну а там и до шикарной попы — рукой подать! Анна, при его подходе к той, «что на сковородку не влезет», начала проявлять некоторое беспокойство:

— Кид, ты же не забыл, что это все лечение, а не что-то там еще, что может прийти в твою юную голову.

— Конечно, мон шер… Я отлично все помню, — заверил он женщину совсем негромко.

— Х-м-м… А что у тебя в таком случае с голосом? — усомнилась она, — С чего бы он стал таким… Бархатным. Как будто ты сейчас примешься нашептывать мне на ухо всякие глупости.

— Дорогая… Как мне кажется, ты сама хочешь, чтобы я тебе так нашептывал.

— Вот еще! — негромко возмутилась пациентка, — и в мыслях не было.

— Тогда чего же ты беспокоишься? У нас же договор, не так ли? Пока ты сама не попросишь…

Мадам глубоко вздохнула и затихла. Попу он разминал особо тщательно, можно сказать — с любовью. Но, увидев, как она снова пошевелилась, стоило лишь ему податься ближе к крутому скату ягодиц, ближе к промежности, решил немного обождать.

«Ладно-ладно, еще не вечер!».

Ноги, точнее — ножки, были им «обследованы» не менее тщательно. Особое внимание — их внутренней стороне, потом — ямочкам под коленями.

«Ха-ха-ха… А вот и первое слабое место мадам Корнелии: именно эти ямочки. Здесь и правда — очень нежная кожа!».

Голени он разминал почти по-спортивному, особо не рассусоливая, вспомнив, как млела от этого Светка Черткова. Теперь ступни, подошву и, тем более, пальчики…

«М-да… Чего-то она совсем притихла!».

— Господи… Хорошо-то как… — пробормотала женщина.

— А теперь, мон шер, прошу повернуться и лечь на спину, — потребовал Гюнтер.

Анна, чуть прищурив свои карие глаза, потребовала:

— Кид! Только лечение, понял?! А не то непотребство, что ты устроил с бедной Луизой. Как девчонка еще жива осталась? Она ведь кончила тогда… Я даже не знаю сколько раз.

«Такое впечатление, что она именно напоминает — вот так мне и сделай!».

Кид зашел со стороны головы и принялся нежно массировать виски женщине. Виски, лоб, перешел на лицо. А сам присел пониже и шепнул:

— А вот если так массировать лицо, можно на какое-то время улучшить и кожу, и разгладить морщинки.

Анна приподняла голову и широко раскрыла глаза:

— Серьезно? Ты сейчас не лжешь мне? И насколько это… Х-м-м… И надолго этого хватит?

— Не знаю. Думаю, месяца на два, может, чуть больше…

— Тогда делай это тоже!

— Так я и делаю. А вообще, май дарлинг, я бы мог массажем головы отправить тебя в глубокий сон. А потом взять и надругаться на спящей красавицей.

Женщина с улыбкой приоткрыла глаза:

— Но ты ведь так не сделаешь?

Со вздохом он согласился:

— Не сделаю. Ибо предпочитаю, чтобы женщина сама этого хотела и активно в этом участвовала.

— Кид… Но ведь есть мои девочки, чего же ты страдаешь именно по мне? — засмеялась мадам.

— Я не страдаю. Просто могу себе представить, насколько ты их опытнее.

— Ах! — вздрогнула она, когда он от шеи плавно перешел к груди, — А это можно как-то обойти?

— Х-м-м… Ну если ты не хочешь, чтобы я поднял тонус твоим шикарным грудям, то можно и обойти.

— Я знаю… Видела уже, что ты можешь сотворить, лаская груди.

— Хорошо. Я просто помассирую их и вообще не буду прикасаться к соскам. Ты про это?

— Да. Так мне будет спокойнее.

«Ну-ну… Впереди еще бока, животик и… Так далее!».

Тщательно размяв женщине бедра, он уделил большое внимание именно больной стороне. Анна притихла, но он видел, как поблескивают ее глаза сквозь ресницы: бдит, то есть!

— Что сейчас чувствуешь? Есть ли боль в бедре? — спросил он.

Женщина прислушалась к себе и неуверенно ответила:

— Сейчас вроде бы нет… Но кто знает, что будет, стоит только мне встать?

— Не спорю, все боли я одним разом не уберу. Так, моя красавица… Сейчас я намерен перейти к массажу и лечению твоих внутренних женских болячек. Так что — предупреждаю, это будет в непосредственной близости от твоего лона. Чтобы ты не решила, что я покушаюсь на самое сокровенное.

Про себя хитрый лекарь усмехнулся:

«Сейчас посмотрим, что будет происходить! Хотя… А вот я и сам не знаю, а можно ли лечить все эти женские «дела», не касаясь ее… Ну, то есть — без возбуждения?».

«Так-так-так… Животик. Нет, здесь и впрямь — этакий животик. Не брюхо, не пузо, и уж тем более — не пузень-пузяка, а именно животик: мягкий, небольшой, очень приятный на ощупь!».

Поневоле Кид повел взглядом дальше, где между плотно сжатых ног топорщился треугольных пушистых волос:

«Бля… Нет, ну какие у нее бедра, а?! Так и хочется залезть между ними. Залезть, а потом, подхватив ее за бедра, приподнять и… Спокойно, Ипполит! Спокойно!».

— Ты чего притих? — с подозрением, внимательно глядя на Кида, спросила женщина.

— Нет, ну а как ты хотела? Чтобы я глядел на всю эту роскошь и оставался спокойным, да? — возмутился Гюнтер.

— Успокойся, мальчик. Давай уж тогда поболтаем о чем-либо…

— А о чем? Нет, ну правда — о чем? Ладно… Вот хотел обсудить с опытной женщиной один вопрос, который, с моей точки зрения, не очень понятен, — начал Гюнтер.

— Ну-ну… Слушаю тебя! — интересом уставилась на него Анна.

— Вот посмотри, какая коллизия получается… Опять же — напоминаю — это с моей точки зрения… Посуди сама. Возьмем двух людей, к примеру — мужчину и женщину. Так?

— Ну, давай, дальше: что там с ними? — улыбнулась дама.

— Примерно одного возраста. Пусть будет так. Вот они встретились, возникло чувство, они поженились.

— Х-м-м… Обычное дело! — хмыкнула она, — Так чаще всего и бывает.

— Да. Но я не про то сейчас. Вот живут они, живут. Дети, опять же. И он, и она — привлекательны внешне. Но годы идут, да? Он становится респектабельным джентльменом, подтянутым, интересным для дам. Она же…

— Расплылась после родов, да? Тоже — чаще всего так и есть, — отмахнулась женщина.

— А вот и нет! Она, несмотря на роды, продолжает оставаться интересной дамой.

— Ну-у-у… Тоже бывает, но реже! — согласилась Анна.

— Так вот… Стали они зрелыми людьми. Но что тоже часто бывает, приелись друг другу. И он вдруг понял, что знает ее вдоль и поперек, каждый дюйм ее тела; знает, как ей нравится, а как не нравится. Но и она тоже полностью изучила его. И все-то у них уже было, да не по одному разу. Ну — приелось! И что происходит?

Женщина засмеялась:

— Да понятно, что происходит: этот кобель начинает искать для себя новое на стороне!

— Да, скорее всего. И что же он ищет? Такую же зрелую даму?

— Да как бы не так! — усмехнулась Анна, — Точно побежит по молодым юбкам!

— Вот! И даже тот факт, что мужская его сила уже далеко не та, как, скажем, двадцать лет назад, но — да, он станет искать молоденьких прелестниц. А почему?

— Потому что — козел! — усмехнулась дама.

— Ну не все же — козлы? — усомнился Кид, — Пусть будет так… Он бежит к ним, но раскаивается, где-то в глубине души…

Женщина рассмеялась:

— Ну-ну… Где-то очень глубоко в душе!

— Мне представляется, что здесь несколько другое…

— Да? И что же? — изогнула бровь сарказмом Анна.

— А может, ему хочется просто обнять и погладить молодое тело, а? Гладкое, красивое, молодое! Пусть там… Получится у него разок, ну — может другой. Точно — не вся ночь, полная страсти. Но — молодое тело!

Дама недоверчиво хмыкнула, но спорить не стала:

— И что же из этого?

— А еще не все! Есть и другая сторона этой обыденной истории — его супруга. Как мы уже обозначили несмотря на возраст, дама во всех отношениях — интересная. И как быть с ней?

Женщина покосилась на него с улыбкой и, явно подыгрывая, ответила:

— Если не дура — тоже заведет интрижку!

— Отлично! Согласен с тобой полностью — заведет интрижку! А с кем позволь спросить?

Анна задумалась, потом развеселилась:

— Ну точно, не с кем-либо, ему подобным!

— Согласен! На кой хрен интересной женщине потасканный, как ты сказала, козел, пусть и другой? То есть, интрижка эта будет с молодым человеком. Чтобы… Ну, без экивоков — чтобы хрен его стоял как молодой задорный кабачок. Так ведь?

Женщина помолчала, глядя на него, чуть наклонив голову:

— Ты сейчас на что намекаешь? К чему подводишь, молодой ты кобелек?

— Я? — отшатнулся якобы в возмущении Кид, — Вот вообще ни на что! Я просто… Обобщаю, так сказать. Размышляю, спрашиваю у тебя мнение. Получается черт-те что: зрелому джентльмену требуется молоденькая пассия, пусть даже не для самого соития, ведь мы условились: возраст, да и здоровье — уже не те! А зрелой интересной женщине — нужен молодой любовник, чтобы поменьше болтовни, побольше дела! И ведь что характерно… Обществом и то и другое — явно осуждается!

— Х-м-м… Обществом, вообще-то, осуждается внебрачная связь — вообще! А если брать все же нашу ситуацию… То все тем же ханжеским обществом гораздо сильнее будет осуждена бедная дама, а не тот похотливый старый козел! — фыркнула с раздражением Анна.

— Да, здесь я с тобой согласен! — кивнул Гюнтер, — Непонятно почему при равном грехе, женщине достанется сильнее. Несправедливо. Да и вообще… Почему у дам нет стольких прав, которые испокон веку принадлежат мужчине? Даже образование не так давно стало возможным. А ведь есть такие ретрограды, что и до сих пор шипят, увидев вывеску женского учебного заведения. Уроды, мать их! Сравнивать дам с теми же неграми — так получается? Прав нет, одни обязанности!

Меж тем Гюнтер уже вовсю «лечил» женщину, вливая в нее силу. И пусть далее оговоренных границ не заходил, но видел, что женщина иногда теряет нить разговора, вслушивается в себя и в свои ощущения, иногда прикрывает глаза. Да и дыхание ее стало не таким уж спокойным.

«Но, блин, держится же. Вот же где упрямство! Луизе той же хватило гораздо меньшего. Хотя… Там я «работал» не только в зоне живота и бикини, там я был куда напористее!».

И бросив мимолетный взгляд на прикрывшую глаза женщину, он начал активнее опускаться к лобку, нежно исследуя ту ложбинку, тот изгиб, который отделяет живот от ног. Не открывая глаз, сквозь все более прерывистое дыхание, женщина спросила:

— А ты к чему завел этот разговор, Кид? Ха-ха… Да все я понимаю! Значит, зрелой женщине нужен молодой жеребчик, да?

— Ты не могла бы чуть раздвинуть ножки, милая Анна?

— Это зачем еще? Ну скажи мне, что это требуется для лечения! — засмеялась она.

— Это требуется для лечения. Что в том смешного? — хмыкнул парень.

— Пусть так, мальчик, — и она чуточку развела ноги, — но ты же помнишь — я тебя сама не попросила.

— Пока. Пока не попросила! — усмехнулся Гюнтер.

«Какие у нее «губки»! Аккуратные, но явно выраженные. И уже совсем влажные!».

Расставив пальцы пошире, Кид принялся массировать такую притягательную область женского тела, не касаясь самого нежного участка.

— М-м-м… Что хочу сказать… Вот там у меня ничего не болит. Боли… Они повыше будут! — прерывающимся голосом поправила его Анна.

— Как же не болит? Ты же сама говорила, что болит, и болит уже очень давно! — возмутился парень, — Что же это выходит — тут лечим, тут — не лечим. Так, что ли?

— Ну мы же оба понимаем, чего ты добиваешься! — хмыкнула женщина.

— Что за гнусные инсинуации? Я всего лишь лечу тебя. А те боли, про которые ты вела речь недавно, они что же — тебя не волнуют? Или ты совсем списала себя?

— Вот же… — женщина прикусила кулачок, — Хочешь сказать… Что ты и это можешь вылечить?

— Не попробуем — не узнаем! Требуется лишь твое согласие, всего лишь…

Тело ее начало чуть подрагивать, ноги вроде бы и пытались сомкнуться, но потом снова раздвигались, как будто живя своей собственной жизнью.

— Но что у тебя за пальцы, Кидди?! Что за чудесные руки! — она уже стонала в голос.

— Ну так попроси меня, и они, эти пальцы примутся лечить тебя куда приятнее.

— Куда же больше? Хотя… Черт с тобой, маленький проказник! Делай что хочешь… Только сделай это так, чтобы я потом не жалела.

«Ну вот… И чего было ерепениться?!».

Получив согласие женщины… Нет! Не так — добившись ее прямой просьбы, он начал «исследование» более плотное, откровенное. И нахальное, что уж там! Подавшись к Анне, поцеловал ее в губы, был ею обнят, и…

— Еще? — улыбаясь довольно, спросил он.

— Еще… Давай еще! — женщина широко распахнула глаза, — Но все же знай: я тебе не дам!

«Ой, да еще не вечер!».

Потом он поймал губами сосок и поигрался с ним, давая волю и языку. Добился второго наплыва судорог у дамы и чуть сбавил натиск. Женщина медленно приходила в себя. Потом открыла глаза, долгим взглядом посмотрела на него и потянула к себе поближе:

— Встань вот так… Мне сейчас лень особо шевелиться. Вот так, да. Я тебе сказала, что я тебе не дам. Но я же не говорила, что я у тебя не возьму.

Губы ее, пусть не были столь пухлыми, как у той же Бетти, но насколько они были, губы эти, более опытными и умелыми!

«Нет, правильно говорят у нас на Урале и в Сибири: «Шибко хорошо — тоже нехорошо!». А вот… Нехорошо ли?».

Следуя в коляске с мадам Корнелией из «заведения» по улицам города, так размышлял Плехов-Гюнтер. Сложившаяся ситуация, с одной стороны, забавляла, с другой стороны — заставляла задуматься. Уже десять дней он проживал в «домике Бружеса», в Ноксвилле. Проживал, пользовал работающих здесь девок. Пользовал здесь — во всех смыслах.

«Человек же такая скотина — ко всему привыкает быстро, и к плохому адаптируется как тот таракан, но и к хорошему… Приедается ему хорошее житье-бытье. И ведь понимание есть, что по возвращении домой проблемы с юношеской гиперсексуальностью возникнут вновь, а там возможности будут куда скромнее, но… Объелся, что ли, женским вниманием и доступностью тел?».

А вот Анну ситуация ни хрена не забавляла, о чем она и высказывала ему сейчас сердито, правя упряжкой. Часть ее коллектива разбилась по коалициям. С одной стороны — Бетти и Луиза, с другой стороны Мэри и Нэнси. И та, и другая группы претендовали на как можно большее внимание со стороны Гюнтера. Распробовали девицы, что «лекарь» может не только лечить, но и просто массажем, без усиленного вливания «силы» доставлять удовольствие. Вот и интриговали девки, пытаясь найти повод и время для внеочередного «сеанса». Бетти, по простоте душевной, к интригам была менее склонна, а Луиза, видимо, в силу возраста, еще не набралась опыта. Так что Мэри и Нэнси уверенно набирали очки, всячески кляузничая хозяйке: и что к клиентам «оппонентки» равнодушны, не выказывают должных радости и веселья, не привлекают взглядов, и нет-нет, да стараются улизнуть от повседневных забот, нырнув в комнату Кида.

Надо сказать, что в процессе осмотра оставшиеся четыре девицы Анны впечатления на Гюнтера не произвели. Хотя немного не так! Вот та самая тридцатилетняя — Гэйбриэл, «ничётак», темноволосая и смуглая женщина была интересна на лицо. Было в ней что-то то ли испанское, то ли мексиканское. Именно на лицо, так как и ростом не потрафила парню, да и на фигуру — тоже. Ну да, вполне себе, но не более. Еще трое… Гюнтер не мог сразу сформулировать, как бы их охарактеризовать. Не то просто дуры, не то крайне недалекие особы. Причем на эту самую «недалекость» еще накладывалась и явно видимая, непонятная спесь. Носики задирали «девушки» заметно, и смотрелось это несколько раздражающе.

«М-да… Здесь даже не «прелесть, что за дурочки», здесь явно: «ужас, что за дуры!».

Хозяйка тогда еще заметила это и улыбаясь спросила:

— Что, не по нраву тебе эти девочки?

Кид вздохнул и признался:

— Знаешь, кроме доступности тела, в женщине еще должно быть хоть немного ума. Ум, он, как мне кажется, тоже относится к средствам женского обольщения. А когда вот так…

Анна хмыкнула:

— А другим мужчинам почему-то нравится. Они, эти трое, вообще-то, пользуются спросом.

— Не знаю. Возможно, кому-то и нравятся глупые женщины, но не мне, точно.

— И, кстати, ты не прав в отношении Гейби. Она далеко не дура, хочу сказать.

— А я и не про нее, — пожал плечами Кид, — Она довольно интересная женщина. А вот последние три…

У парня мелькнула мысль, и он, не удержавшись, рассмеялся.

— Ты о чем сейчас? — поинтересовалась мадам.

— Хочу тебе признаться… Еще две недели назад я даже на круглую дуру, показавшую мне коленку, пускал бы слюну со страшной силой, но сейчас… То ли сбил особо высокую волну желания, то ли…

Гюнтер спросил тогда у хозяйки и про остальных работников «заведения», полагая подлечить и их тоже, но Анна почему-то отмахнулась. Видимо, не являлись те особо ценными «средствами производства» сего предприятия.

К удивлению Кида, и хозяйки, Бетти и Луиза сразу и безоговорочно поверили в силу предлагаемых Гюнтером амулетов, и уже с неделю щеголяли в тонких серебряных цепочках на талиях, с маленькой подвеской в виде сердечка.

— Под твою ответственность, Кидди! — со всей серьезностью заявила тогда Анна, — Сам будешь их лечить, если они «залетят» или подхватят какую-нибудь гадость.

Гюнтер хмыкнул:

— Ну, если разбираться, то и «залететь», и подхватить какую-нибудь гадость они могли без этого амулета. Но ты права — посмотрим!

Сейчас же мадам Корнелия высказывала ему по другому поводу:

— Кид! Хоть и может показаться несколько смешным, с учетом профиля моего заведения, но что это за разврат? Чему ты учишь моих девочек?

«Совсем уже! И правда — смешно, про шлюх в борделе говорить, что я их развращаю. А всего-то предложил им побрить их «мохнатки». Нет, ну неэстетично же!».

— Анна! Я полагаю, что женское тело должно быть гладким, как шелк. Ни рука, ни тем более — язык мужчины, не должны ни за что не цепляться.

«Мадам» заметно зарумянилась, пряча довольную улыбку.

— Знаешь, дорогой мой… Этот способ вообще крайне редок в нашей работе. Мужчинам и в голову не придет, так ласкать шлюху.

— Х-м-м… Ну и пусть! Я-то знаю, что девчонки чистые, сам же их лечу. И они после каждого клиента тщательно моются.

Женщина покосилась на парня с интересом:

— И что, тебе самому разве не противно?

— Глупости! Если женщина мне нравится — почему мне должно быть противно? Тебе же само́й нравится, не так ли?

— Я вот и не перестаю удивляться… У тебя что — совсем нет рамок приличия? — подняв бровь, спросила мадам.

Кид расхохотался:

— Рамки приличия в борделе?

Анна нахмурилась:

— Ну а что? И потом… Все эти игры — зачем? А если девки привыкнут?

Гюнтер отмахнулся:

— Какая ерунда! Это просто игры и ничто иное.

Он взглянул на собеседницу с улыбкой:

— Только не говори мне, что ты сама никогда этого не пробовала.

Речь сейчас шла…

«Х-м-м… Ну, скучновато мне стало как-то с Бетти и Луизой. Вот я и предложил… Нет, ну а что такого-то? Это известно уже хрен знает сколько столетий. Подумаешь, побаловались девки между собой. Но стоит признать — ни Бетти, ни мулатке это особо не понравилось. А вот Мэри и Нэнси — напротив, подхватили эту забаву только в путь! Так что, не я их развратил, они и сами, похоже, этим самым иногда занимаются!».

— Не понимаю, откуда в тебе все это берется? — покачала головой Анна.

— Мон шер, я и сам не знаю, так что… Давай не будем строить догадки, хорошо?

Его знание французского стало еще одним поводом для пересудов у населения «домика Бружеса». И с Луизой они пробовали болтать, но мулатка… Его французский почему-то был не совсем тем французским, на котором могла говорить Луиза. Понимать друг друга — понимали, но порой девчонка смеялась после его фраз.

«Либо здесь французы неправильные, либо начал складываться уже какой-то свой диалект!».

Услышав от Гюнтера, что ему бы хотелось сделать своим близким подарки, Анна взяла все в свои руки:

— Я раз в неделю езжу по лавкам, закупаю все необходимое для заведения. Съездишь со мной, у меня там скидки, сможешь сэкономить сколько-то.

Вот и катили они сейчас от лавки к лавке. Мадам Корнелия и впрямь помогла ему: и мыло получше того, что рекомендовал Марк, Кид купил, и тканей каких-то Анна ему насоветовала, а попутно еще — заколки, пудра, цветочная вода и прочие предметы женских надобностей. Потянуло это изрядно по весу, но вполне сходно по цене.

«Этак я еще и отобью хоть частично те деньги, на которые «развела» меня сама Анна, торгуясь за стоимость моих услуг. А вот что можно подарить своим родичам мужского пола, я и вовсе не представляю!».

Во всех посещаемых ими торговых точках хозяйку борделя знали и явно уважали, как клиентку.

— Мадам Корнелия! — приторно улыбаясь, склонил изрядно плешивую голову, очередной хозяин лавки, — Вы сегодня чудесно выглядите! Как будто помолодели, моя дорогая.

Анна с довольным видом фыркнула, покосилась на Кида.

— Благодарю, мистер Уоткинс! Но вы мне льстите, какое уж мне… В моем возрасте молодо выглядеть невозможно.

«Ох, лукавит Аннушка! Ох и лукавит! Ей очень приятны все эти комплименты. В какой уж по счету лавке — да все одно и то же. Но чувствуется в ней и некая толика благодарности по отношению ко мне. Пусть и не с одного раза, но постепенно получается привести женщину в порядок: ей и правда сейчас больше сорока не дашь!».

Но Гюнтер отвлекся: лавка была бакалейной, кроме продуктов, были здесь и, так сказать, промышленные товары. И он увидел то, о чем думал уже не раз: кобуры для своих «ремингтонов» и именно — «Эль-Пасо»!

— Извините, уважаемый! — довольно невежливо прервал он многословные излияния владельца, а тот уж и ручку принялся «лобызать», — А вот эти кобуры… Они меня заинтересовали!

Хозяин, мужчина явно за пятьдесят, высокий и нескладный, чем-то неуловимо похожий на актера Герасимова, с неудовольствием оторвался от беседы с Анной и, осмотрев Гюнтера, спросил у женщины:

— Мадам Корнелия! У вас какие-то неприятности?

— С чего вы взяли, мистер Уоткинс? — удивилась та.

— Ну-у-у… У вас сопровождающий, и он вооружен.

Анна деланно рассмеялась, но потом, похоже, нашлась с ответом:

— Ах, Кидди?! Это мой дальний родственник, из Вирджинии. Мальчик приехал по делам с тамошними рейнджерами, но остался погостить у меня. Вот, вожу его с собой, показываю наш город. Кид из какого-то совсем глухого угла в горах, никогда не видел ничего крупнее фермы.

«Плешивец» еще раз оглядел парня, усмехнулся:

— Совсем в той Вирджинии свихнулись! В рейнджеры уже набирают совсем мальцов!

— Мне пятнадцать, мистер! И я доброволец! — возмущенно выпалил Гюнтер.

— Ах, вон оно что! — насмешливо протянул хозяин лавки, — Это, конечно, многое меняет.

— Так что вы скажете по поводу этих кобур? — ткнул пальцем на крючок за прилавком Кид.

— А что еще хотела бы сказать, мистер Уоткинс… — снова потянула за локоть хозяина Анна.

Тот с досадой бросил косой взгляд на парня:

— По два доллара каждая, юный рейнджер! Четыре доллара и забирайте обе!

— Мистер Уоткинс… Вы меня совсем не слушаете! — чуть притопнула каблучком женщина.

— Четыре доллара? — громко переспросил Кид, — Ну и цены у вас!

— Что вы сказали, душа моя? — хозяин с раздражением, прищурившись, бросил взгляд на парня.

— Я говорю — дорого, так-то… По паре долларов за каждую, — гнул свое Гюнтер.

Уоткинс явно хотел высказать парню что-то нелицеприятное, но был вынужден сдерживаться в присутствии дамы.

— Ладно там — по доллару, ну — по полтора… А два доллара — это перебор! — громко бормотал Кид.

— Черт с тобой, парень! Бери по полтора, только дай мне поговорить с мадам Корнелией. Так что вы говорите, дорогая?

«Ишь ты! Как у него получилось: быстрый, но плавный переход от явной злости и соответствующего тона — со мной, а через секунду он уже щебечет и мурлычет с Анной!».

— Я говорю, помните у меня малышку Луизу? — от «мадам» прямо-таки натурально простиралась полоса патоки к владельцу лавки, — Так вот: красотка выздоровела и вполне принимает знаки внимания.

«Х-м-м… Это она про Луизу? Неприятно, блин: такой потасканный «богомол» и моя мулаточка?!».

— Да что вы говорите? — всплеснул руками Уоткинс, — Непременно буду. А вот еще…

Забрав кобуры, выложив на стойку три доллара, Кид направился к выходу бросив:

— Тетушка! Я подожду вас у коляски…

И выходя, услышал, как «плешивый богомол», опять склоняясь над ручкой женщины, негромко спросил:

— Мадам Корнелия, позвольте спросить… А вы сама… Извините, конечно! А вы сама так и не принимаете?

У входа Гюнтер прикурил сигариллу. Это его Мэри и Нэнси приохотили: девушки курили небольшие, довольно короткие и тонкие сигары, вставляя их в мундштук. Но Кид, в отличие от девок, предпочел мундштук короткий, неброский.

«Смешно бы я сейчас смотрелся с тем длинным, тонким и изысканным, явно дамским мундштуком!».

А еще через некоторое время с раздражением подумал:

«Да что же она там так долго? Ну не трахаться же они затеяли прямо в лавке?».

Наконец, дама вышла, Кид подал ей руку, дождался, когда она усядется, разместив в сиденье все свои пышные юбки, и запрыгнул следом.

— До чего неприятный тип! — буркнул он спутнице.

— Уоткинс-то? Что есть, то есть. И ведь до чего похотливый! Он перепробовал всех моих девок, но почему-то нацелился на Луизу. Ну, теперь-то дождался, старый греховодник!

— Мне представляется, что он и к тебе клинья подбивает…

Анна покосилась на парня и, не удержавшись, рассмеялась:

— Послушай… Ты ревнуешь, что ли? Да хоть бы и так, тебе то, что с того? Нет, под Уоткинса я точно не лягу. Если все и дальше пойдет как сейчас, если ты меня приведешь в порядок, у меня уже есть на примете кое-кто повыше владельца лавки. Мне нужен человек из городского совета, чтобы иметь поддержку в городе.

— Ну, в добрый путь! — кивнул Кид.

Женщина пихнула его в плечо:

— Ну перестань, Гюнтер. Чего ты надулся? Это жизнь… Я и прежде вела не самый пристойный образ жизни, и заведение у меня соответствующее, так что ревновать меня или моих девочек — дело напрасное.

— А все эти лавочники… Они что — постоянные твои клиенты?

О чем-то задумавшись, Анна кивнула:

— Почти все. Оттого и скидки у меня в их лавках — как немного у кого в этом городе. Кстати… Мне не очень понятно и, прямо скажу, не очень приятно, что ты как-то показно ровно относишься к Габриеле. Гейб со мной практически с самого начала моего бизнеса. Она и как подруга мне, и как правая рука в делах.

«Это что же — она полагает, что я по ее указке должен выбирать, к кому и как относиться?».

Наверное, его недовольство явно отразилось на физиономии, так как Анна взяла его за руку и пояснила:

— Ты неправильно меня понял, мой дорогой. Я вовсе не настаиваю. Просто прошу тебя — будь повнимательнее к женщине. Всего лишь…

И все-таки она сама попросила! Добился своего «злокозненный лекарь». Попросила, да так… Ну, так и он старался: даже своим замыленным уже взглядом — ведь видятся они постоянно, Гюнтер видел, что мадам Корнелия визуально изменилась, как будто и впрямь помолодела. А еще пользуясь привилегированным положением, хозяйка борделя принимала не только процедуры по графику, но и массажи, и прочие лечебно-восстановительные мероприятия.

— Кид… А вот это ощущение… Как будто бабочки в животе порхают и щекочут слегка изнутри — это нормально? — хрипловато спросила она после очередного сеанса.

— Бабочки, говоришь, порхают? — Кид мыл руки под струей из кувшина.

И что характерно — поливала ему на руки вовсе не Луиза, как было в начале, а именно Гейб. Мулатка же, по распоряжению хозяйки вовсю занималась с клиентами. Усиленно, причем. На вопрос Гюнтера о причинах такой загруженности Луизы Анна усмехнулась:

— Ты вот только о себе и думаешь, мальчик мой. Все это время Луиза работала у меня практически за кров и корм. Или ты полагаешь, что простая служанка получает в таких условиях что-то большее? Ну так, поверь, зря ты так думаешь. Но девчонка смазлива и сейчас может работать даже больше и лучше, чем остальные. И заметь, я ей плачу ровно столько же, как и другим, и такса для клиентов у нее не меньше, чем у других девчонок. А ведь она — цветная, в других заведениях такие получают половины от обычных гонораров белых женщин. Или ты полагаешь, что девочке не нужны личные деньги? Ты думаешь, как я сама заработала на этот бордель? Так что — не мешай ей. Ты уедешь, а она останется. А деньги здесь у нас в стране дают хоть какие-то возможности жить. Как и везде, впрочем! Деньги, деньги, деньги… А куда без них?

«В чем права эта Аня, в том, что не хрен лезть не в свою жизнь. Ведь и правда — уеду через несколько дней, и что? Луиза и так, похоже, неровно ко мне дышит, пылинки сдувает. Зачем глумить голову девчонке? Нет, это вообще лишнее, и мадам здесь права на все сто!»

Встряхнувшись от не самых приятных мыслей, Кид вернулся к реальности:

— Бабочки, значит… — он посмотрел в глаза Гейб, усмехнулся и подмигнул женщине, — Это оттого, моя милая Анна, что тебе просто необходимо хорошенько потрахаться!

— Ты так думаешь… — протянула мадам.

— Я не думаю, я уверен! — Гюнтер потянулся к испанке и слегка поцеловал ее в уголок губ, а потом приобнял женщину за попу и поцеловал уже всласть, крепко.

Несмотря на то что они стояли за ширмой, хозяйка увидела и окликнула:

— Эй, Гюнтер, я с тобой разговариваю! Вот что за несносный мальчишка?! Когда я говорила тебе — прояви внимание к Гейб, ты это пропустил мимо ушей. А сейчас… Когда я здесь лежу голая на кровати, он милуется с ней!

Не отпуская из рук ягодиц смуглянки, глядя ей в глаза и улыбаясь, Кид ответил Анне:

— Все в свою пору, Анна. Все — в свою пору. Вот сейчас я разглядел, что у Гейб очень красивые карие глаза. Этакие медовые, с золотистой искоркой…

Наклонившись к ушку Гейб, он спросил:

— Ты знаешь, что я люблю разнообразие?

Женщина улыбнулась уголками губ и прикрыла глаза.

— И ты согласна?

И опять ответом были прикрытые веки.

— И еще, Анна… Мы с тобой договаривались… Согласись: все это время я точно соблюдал наши с тобой договоренности. Не так ли? Так вот… Мы договаривались, что ты сама меня об этом попросишь. И что же? Я не слышу просьбы.

— Противный, упрямый мальчишка… — послышалось бормотание с кровати.

— Зачем ты мучишь ее? — одними губами спросила Гейб.

— Здесь дело принципиальное! — качнул головой Гюнтер.

— Эй! Вы чего там затихли? Вы там не трахаться ли затеяли, негодники? — возмутилась хозяйка.

Она была недалеко от истины: парень целовал смуглянку в шею, покусывал за мочки красивых ушек, а та стояла, замерев и улыбаясь.

— Где просьба, Анна? Я не слышу…

— Вот же… — со злостью пробормотала та, — Хорошо, Кидди. Я прошу тебя, удели мне толику своего внимания.

— Неправильно, дорогая. Толикой я разбрасываться не привык. Скажи мне, что хочешь, чтобы я отодрал тебя до потери сознания.

— Хорошо, пусть будет так! — и следом мадам шепотом выругалась непечатно.

Взяв Гэйбриэл за руку, он повел ту за собой:

— Вот. В присутствии Гейб повтори дословно, как я сказал…

Простыни под ними промокли насквозь, сбились в неопрятные комки. Кид чувствовал, как подрагивает под ним тело женщины, а по спине его стекают капельки пота. Анна лежала с закрытыми глазами, закинув ноги Гюнтеру на плечи, судорожно вздыхала и с шипением выпускала воздух сквозь сжатые губы.

Гейб присела на край кровати и спросила, глядя ему в глаза:

— Не понимаю, как ты это делаешь? Почему столь опытная женщина, как Анна, заходится в страсти?

Кид с довольным видом усмехнулся:

— Ты же знаешь, что такое мой массаж? Я же лечил тебя саму уже не раз…

Гейб кивнула.

— Ну так вот… Вот эти волны, что я подаю обычно через ладони, сейчас я подавал на кончик… Его.

Анна глубоко вздохнула и приоткрыла глаза:

— Это не описать, Гейб. Это… Как будто что-то сладко и нежно подергивает меня изнутри. И это нарастает, нарастает. А потом я как будто умираю. Так, сладко, что я хотела бы… Если уж и впрямь умирать — вот так было бы в самый раз!

— Нашла о чем говорить, глупая женщина! — фыркнул Кид, — ну и сравнения у тебя…

— Ой, помолчи, вредный мальчишка! — отмахнулась от него мадам, — ты ничего не понимаешь. Это может понять только женщина. Вот, к примеру, Гейб… И самое плохое в том, что его сейчас нужно будет вытащить из меня. А как не хочется…

Потом она ловко подалась вниз и назад и выскользнула. И с него, и из-под него.

— Гюнтер! Я сейчас в мыльню, надеюсь, что девки оставили там хоть немного горячей воды. А ты… У меня просьба — не мог бы ты все это повторить с Гейб?

Испанка усмехнулась:

— Ты сошла с ума, подруга? Да он выложился полностью!

— Э, нет… Ты его не знаешь. Если его хватает на Мэри и Нэнси одновременно, то уж и на нас с тобой наверняка хватит. Ну так что?

— Иди уже, мойся! — отмахнулся от нее Гюнтер, не отрывая взгляда от Гейб.

Дождался, когда за мадам закроется дверь, улыбнулся и шепнул:

— Ну и что ты сидишь? Мне тебя раздеть или сама разденешься?

Гэйбриэл улыбнулась:

— Погоди, давай я тебя обмою и поменяю простыни на кровати. А вот потом… Потом ты мне покажешь, сколько у тебя еще сил.

Смуглянка была последовательна и продумана. Она сперва закрыла дверь на щеколду, потом неторопливо принялась раздеваться.

— А ты пока выпей кофе. Он, уверена, еще не совсем остыл. Коньяк тоже на столе, сигары в коробке. Переведи дух, мой белобрысый кобелек.

«Х-м-м… Странно! Почему она мне изначально не понравилась? Ну, не то чтобы не понравилась, просто оставила меня равнодушным. А ведь дамочка заслуживает самого пристального внимания. Вот сейчас мы и посмотрим, когда я был прав: сначала или сейчас!».

С удовлетворением Кид заметил еще, что у Гэйбриэл все выбрито догола, как он того и советовал другим девушкам.

«Так она готовилась, что ли? И это тоже — пунктик в ее сторону! М-да… Век живи, век учись. Ни хрена в этих женщинах непонятно: порой по глупости проходишь мимо самого настоящего бриллианта!».

А смуглянка, довольно улыбаясь, подчеркнуто, не торопясь, аккуратно складывала одежду на кресло.

«Да ведь и фигура у нее — очень даже! Нет, ты, Гюнтер, определенно — балбес!».

Выехал Гюнтер рано, только край солнца показался над соседним холмом, покрытым лесом. Настроение было замечательным: время провел хорошо, людям помог, денег подзаработал прилично. Мадам Корнелия, она же — Анна, вдруг как-то резко передумала и оплатила ему девять изготовленных амулетов.

«М-да… Оплатила-то — девять, но вот изготовил-то я их восемнадцать, то есть по два на каждую женщину. Договорились, что вторую половину оплаты она отдаст либо по приезде в следующий раз в Ноксвилл, либо, если у меня такой оказии не получится, через три месяца отправит кого-нибудь из девок в Кристиансбург!».

Да, опытная женщина решила подстраховаться. Мало ли — будут работать амулеты полгода, как полагал Кид, или разрядятся ранее? А так через три месяца он подзарядит их снова.

Так или иначе, но чуть более пятисот долларов лежат сейчас плотной стопкой в кармане его куртки. Гюнтер решил отдать половину деду: дал слово вернуть затраты в десятикратном размере — надо исполнять.

Настроение было прекрасным еще и потому, что вовремя закончить даже приятное времяпрепровождение — тоже дорогого стоит. И пусть жил он эти дни в полном комфорте, но некоторое чувство пресыщенности женским вниманием все же присутствовало. Опустошили его до донышка! В последние дни Бетти и Луизу ожидаемо отодвинули от «комиссарского тела» сама Анна и Габриэла. Пусть девки не обижаются, но влезать в хитросплетения взаимоотношений женщин в домике Бружеса он не собирался.

Так что ранним утром, сытый, как Барбос, отдохнувший, в чистой одежде, приведенной в порядок все той же Бетти, он выдвинулся в сторону родного дома. Два дня прошла в монотонной, даже несколько скучной дороге. Переночевал он на одной из полян, прилегающих к тракту. Разве что поглубже в лес отъехал: мало чего.

На третий день, по его размышлению он уже ехал по территории округа Вашингтон штата Вирджиния.

«Вот уж и правда — медвежий угол! Ферм со стороны Теннесси, чем ближе к границе штатов, тем становилось все меньше, а расстояния между ними увеличивалось. И вот здесь, вроде бы уже и Вирджиния, но от границы пока вообще пустота, не одного населенного хутора. Лишь раз мелькнула в просвете между деревьев какая-то ферма, но судя по виду — явно заброшенная, настолько заросшими были ее окрестности!».

Еще и лес вплотную подступил к дороге, и растительность сменилась: вместо величественных вязов, буков и прочих дубов, по проезжаемой низине тянулись с двух сторон темные ели, перемежаемые орешником или вовсе бросовым кленом. Пахнуло сыростью.

«Ага. Здесь, насколько помню, ручей разливается в небольшую речушку. Но место и правда, нехорошее какое-то — темное, сырое и мрачноватое!».

Как назло, и Кайзер чего-то насторожился: всхрапнул пару раз и помотал головой — то ли комаров отгоняя, то ли недовольство чем-то проявляя. Гюнтер огляделся по сторонам. И вроде бы ничего, но что-то заскребло в груди. Парень выпрямился в седле, сел, чуть подавшись вправо, прикрывая кобуры с револьверами от возможных взглядов.

«Сейчас поворот влево и дорога вверх пойдет. Там лес почище будет, насколько я помню!».

Но именно за поворотом его и ждали.

«Двое конных. И встали как-то нехорошо — перекрывая дорогу дальше, на пригорок. Передний… Х-м-м… Лет тридцати на вид, довольно пижонистого типа. Глаза внимательные из-под полей шляпы. Но внешне спокоен. Второй… Второй как будто скрывается за первым, развернул коня наискось по дороге. Мелкий какой-то, невзрачный, и вообще — на крысу походит!».

— Добрый день! — обратился к Гюнтеру стоявший первым, — Я Алекс Мак-Нейл, рейнджер округа Вашингтон, штата Вирджиния. Кто вы и куда путь держите?

— Гюнтер Майер. Рейнджер округа Монтгомери, штат Вирджиния, — представился Кид, приложив два пальца к шляпе, — Еду из Ноксвилла домой, в Кристиансбург.

— Далековато забрались, рейнджер Майер. А с какой целью ездили в Ноксвилл, позвольте спросить? — продолжил опрос «коллега».

Услышав, что Гюнтер тоже рейнджер, «пижон» чуть прищурился и покосился на напарника, однако благодушия не прибавил. Но это и не было подозрительным: мало ли кто и как назовется? Что же — верить каждому услышанному слову? А вот нарастающее напряжение, которое, казалось бы, витало в воздухе, Гюнтер почувствовал вполне четко. А еще… Еще ему не понравились внимательные, оценивающие взгляды обоих незнакомцев. Как будто калькулятор в глазах сработал — снаряжение у парня, да и конь к тому же было весьма неплохим и стоило немало.

— Так с какой целью ездили в Ноксвилл? — повторил вопрос Мак-Нейл.

«Ой, как нехорошо они на меня смотрят! Прямо совсем нехорошо. Как будто: мене, текел, упарсин!».

Решив спровоцировать этих двоих, проверить их «на слабо» и на гниль, Гюнтер якобы простодушно признал:

— С десятком ездили, беглых южанам передали. Да вот я задержался по делам в городе. А позвольте спросить, рейнджер Мак-Нейл: а где ваш десяток? Или вы патрулируете парами? Странно… Вот у нас заведено рейдовать именно десятком.

«Угу… Пусть полагают, что я парнишка денежный. Баксы за рабов получили, поделили, и вот я такой, весь — одинокий, богатенький и очень простодушный. А еще и вопросы ненужные задаю — где десяток?».

Сам ли Кид почувствовал нарастающую опасность, или это его конь так транслировал витающие в воздухе флюиды, но у парня буквально волосы дыбом на затылке встали.

Снова переглянувшись с «крысенышем», Мак-Нейл ответил:

— Десяток наш стоит сейчас в Варлоу-Свитч, а мы в патруле. И вот что, Майер… Вам придется проехать с нами, что-то мне в вашем виде не по нраву.

Как будто удивившись, Кид переспросил:

— И что же вам во мне не по нраву, рейнджер?

— Не стоит пререкаться, мистер… — подал голос второй.

— Да, не стоит! — подтвердил Мак-Нейл, — и вот еще что… Сдай-ка нам свое оружие, рейнджер Майер, так нам будет спокойнее.

«А вот это… Это уже перебор! Хрен бы кто потребовал сдать оружие. Тем более — предложить сдать оружие рейнджеру, пусть и другого округа. Просто приглядывать внимательнее, заставить поехать впереди них — да, но сдать оружие? Это похлеще, чем предложить снять штаны, к примеру!».

— И не вздумай тянуть руки к своим револьверам, парень! — Мак-Нейл выхватил из ольстры дробовик и направил его на Гюнтера, — Спокойно, двумя пальцами ты сейчас достанешь их и бросишь на обочину.

«Мля… Как любят писать в авантюрных романах: «Вечер перестает быть томным!».