Соня

Красная табличка «В ЭФИРЕ» вспыхивает над дверью студии.

Обычно в этот момент я расплываюсь в улыбке, подвигаю поближе микрофон и чувствую себя феей-крестной для всех, кто сегодня утром не влез в прошлогодние джинсы.

Но сегодня моя улыбка больше напоминает оскал загнанного барсука.

— Доброе утро, мои прекрасные! — воркую я самым бархатным голосом, на который только способна. — С вами радио «Ритм», программа «Полная гармония» и я, ваша Соня. Напоминаю главное правило нашего утра: вы прекрасны именно такими, какие вы есть. С каждой складочкой, с каждой ямочкой...

Справа раздается звук, поразительно похожий на то, как фыркает очень злой, запертый в тесной клетке носорог.

Я мстительно кошусь на соседнее кресло.

Носорога зовут Тимур. Еще неделю назад он был богом спортивного вещания, пока не выдал в прямом эфире нецензурную тираду о физической форме хоккейной сборной, используя многоэтажные метафоры.

Руководство решило, что увольнение — это слишком просто. И сослало его ко мне — в мой уютный, наполненный ароматом ванили и безусловным принятием мир. Добавлять рейтингам «огонька», сказало руководство.

Тимур сидит, скрестив на груди руки, и смотрит на меня с таким выражением, будто я самый страшный кошмар в его жизни.

Его плечи с трудом помещаются в гостевом кресле, а лицо выражает максимальную степень презрения ко всем этим «уси-пуси».

—...и помните, девочки, — продолжаю я, глядя ему прямо в глаза и демонстративно доставая из коробки самый пышный пончик с розовой глазурью. — Наш вес — это просто цифра на весах. А размер XL — это значит супер любовь. Больше любви!

Я откусываю пончик. Сахарная пудра живописно осыпается на мой любимый объемный свитер. Тимур закрывает глаза, словно моля небеса о пощаде, а затем резко наклоняется к своему микрофону.

— Ага. И сверхнагрузка на коленные суставы, — хрипло бросает он. — Доброе утро, страна. В эфире Арбатов, и я понятия не имею, что здесь делаю, кроме того, что отбываю наказание.

За звуконепроницаемым стеклом наш продюсер бледнеет, хватается за сердце и начинает отчаянно махать руками, показывая мне знаками: «Спасай эфир!»

Я медленно жую пончик. Адреналин внутри закипает, превращаясь в чистый азарт.

— О, Тимур, — сладко улыбаюсь я прямо в его суровое, напряженное лицо. — Мы здесь для того, чтобы научить тебя любить не только гантели, но и реальных людей. Расслабься. Дыши. И, ради всего святого, перестань смотреть на мой пончик так, словно это он разрушил твою карьеру.

Тимур медленно открывает глаза. Взгляд, которым он окидывает мой перемазанный сахарной пудрой подбородок, мог бы заморозить небольшое озеро.

— Мою карьеру, Соня, разрушила исключительная честность, — произносит он обманчиво спокойным голосом, придвигаясь к микрофону вплотную. — А вот этот розовый кусок теста прямо сейчас вероломно разрушает твой углеводный обмен.

За стеклом наш продюсер перестает махать руками, оседает на стул и начинает обреченно шарить по карманам в поисках валидола.

— И раз уж мы заговорили о реальных людях, — продолжает Арбатов, обращаясь к невидимой аудитории, но продолжая сверлить меня глазами. — Милые дамы. Любовь к себе — это не запихивать в себя недельную норму калорий под девизом «я у себя одна». Любовь к себе — это когда вы можете взбежать на пятый этаж, не вызывая по пути бригаду реаниматологов.

Я возмущенно давлюсь пончиком. Воздух в студии искрит так, что, кажется, сейчас коротнет аппаратуру.

— Тимур, дорогой, — я с трудом проглатываю сладкий комок и выдавливаю самую ядовито-заботливую улыбку. — Ты путаешь радиопередачу с курсом подготовки спецназа. Наши слушательницы хотят проснуться счастливыми, а не слушать нотации от человека, который измеряет радость в граммах белка.

— Счастливыми? — Арбатов вдруг издает короткий смешок.

Не разрывая зрительного контакта, он протягивает свою огромную руку к моей драгоценной коробке, изящным движением хищника выуживает оттуда второй пончик — щедро политый шоколадом — и подносит к губам.

Моя челюсть с тихим стуком падает на пульт.

Тимур откусывает ровно половину. Жует он с таким свирепым лицом, словно перемалывает зубами стекло, но при этом даже не морщится.

— М-м-м, — мрачно роняет он в микрофон, проглотив мое кондитерское сокровище. — Чистый трансжир, сахарная кома и неминуемый целлюлит. Восхитительно. Ну давай, фея-крестная. Расскажи мне еще раз, как этот картонный кругляш делает меня счастливее. Я весь внимание.

Тимур

Шоколадная глазурь намертво прилипает к небу. Сахар бьет по рецепторам с такой силой, что у меня начинает дергаться правый глаз.

Дыши, Арбатов.

Вдох на четыре счета, задержка, выдох на четыре.

Тактика спецназа. Говорят, помогает не убить заложников. В данный момент заложник здесь я, и убить мне хочется всех остальных.

Я смотрю на Соню.

Она сидит напротив — вся такая мягкая, пушистая, с сахарной пудрой на губах. Смотрит на меня своими огромными глазами и искренне верит, что несет в массы свет и добро.

Бодипозитив! От одного этого слова у меня сводит скулы, как от лимона.

В моем нормальном, адекватном мире позитив — это когда ты пожал от груди на десять килограммов больше, чем в прошлом месяце.

А когда ты не можешь завязать шнурки без одышки — это не позитив, Соня. Это абдоминальное ожирение и путевка к кардиологу!

Чего они от меня ждут? Как, по их мнению, должна выглядеть моя интеграция в этот розовый кошмар?

Понедельник: Учимся любить свои складки, игнорируя нормы холестерина.

Среда: Медитация на эклер. Представьте, как крем обволакивает вашу печень.

Пятница: Отменяем спортзалы. Гантели токсичны, штанга абьюзивна.

За звуконепроницаемым стеклом суетится наш продюсер Стасик. Сейчас он пьет водичку, прижимая руку к груди.

Мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки под столом. Почти вижу, как белеют костяшки.

Ох, как же мне хочется сорвать эту чертову гарнитуру, вынести хлипкую дверь аппаратной с ноги и впечатать Стасика в пульт.

Я бы с огромным удовольствием, в своих любимых, многоэтажных спортивных метафорах, объяснил ему, куда именно он может засунуть эту гениальную идею «добавить эфиру огонька».

Но я сижу сжимая челюсти с остатками пончика.

Я не встану. Не сорву эфир.

Потому что если я психану и уйду — Стасик выиграет. Руководство станции, решившее меня прогнуть, выиграет.

А главное — эта ванильная фея в безразмерном свитере решит, что она победила.

Ну уж нет. Арбатов не сдается. Даже если матч проходит на гостевом поле, а вместо шайбы мы ловим диабетическую кому.

Я проглочу этот пончик, Соня. И я устрою тебе такую «полную гармонию», что ты сама сбежишь в тренажерный зал.

Соня

На пульте зазывно начинает мигать зеленая кнопка первой линии.

О, мой спасательный круг! Звонок от слушателя.

Моя лояльная, теплая аудитория, которая сейчас быстро поставит этого выскочку-качка на место и вернет в студию атмосферу вселенской любви.

Я расплываюсь в своей самой уютной, как кашемировый плед, радио-улыбке. Набираю в грудь побольше воздуха и изящно тянусь наманикюренным пальчиком к кнопке вывода в эфир.

— Доброе… — начинаю я ворковать.

Щелк!

Огромная рука с выступающими венами бесцеремонно оттесняет мою ладонь. Тимур нажимает кнопку сам, придвигает свой микрофон так близко, что чуть не касается его губами, и рубит металлом в голосе:

— Радио «Ритм». Говорите четко и по делу. Вы в эфире.

Я задыхаюсь от возмущения.

Мой рот открывается и закрывается, как у выброшенного на берег карпа, у которого только что украли любимую водоросль.

За стеклом бедный Стасик сползает по стенке аппаратной, закрыв лицо руками.

— Э-э-э… Здравствуйте? — раздается в студийных мониторах робкий, растерянный женский голос. — А… а где Сонечка? Это программа «Полная гармония»?

— Сонечка в данный момент ликвидирует последствия углеводного удара, — невозмутимо рапортует Арбатов, полностью игнорируя мой испепеляющий взгляд. — А гармония, уважаемая, начинается с железной дисциплины. В студии Тимур Арбатов. В чем ваша проблема?

Я со всей силы пинаю его под столом своей пушистой розовой тапочкой.

Тимур даже не вздрагивает.

А я, кажется, только что отбила палец о его железобетонную голень. Он лишь слегка приподнимает бровь, глядя на меня с ледяной насмешкой.

— Ну… я Лена, — неуверенно блеет слушательница. — Я тут эклер купила. С заварным кремом. И сижу, смотрю на него. Соня всегда говорит, что если организм просит, то надо к нему прислушаться, принять свои желания…

Я триумфально вскидываю подбородок, злорадно щурюсь на Арбатова и включаю свой микрофон:

— Леночка, солнышко мое, конечно! Твое тело — это храм, оно само знает, что ему нужно для счастья…

— Лена, отставить эклер! — рявкает Тимур, вклиниваясь в мои сладкие речи с грацией несущегося локомотива. — Тело — это храм, а не склад хлебобулочных отходов! Вы сейчас смотрите на эклер, Лена, а должны смотреть на свои кроссовки. Вы сегодня делали кардио?

— Н-нет… — заикается Лена на том конце провода. — Я спала… У меня стресс…

— Значит так, боец Лена. От стресса помогает кортизол сжигать, а не тесто жрать. Берете эклер. Идете к мусорному ведру. Бросаете. И ровно пятьдесят приседаний. Прямо сейчас. Телефон положите на стол на громкую связь, я буду считать.

Мои глаза округляются до размеров студийных наушников.

Мое безопасное, пахнущее ванилью утреннее шоу на глазах превращается в казарму!

Я судорожно тянусь к пульту, чтобы отключить этого маньяка, но он накрывает мою руку своей горячей тяжелой ладонью и прижимает к столу.

— Тимур! — шиплю я, забыв про микрофон, чувствуя, как у меня начинает от ярости дергаться левый глаз. — Ты с ума сошел?! Она же сейчас расплачется и бросит трубку!

Но из динамиков вдруг доносится тяжелое пыхтение и сбивающийся, но полный внезапной решимости голос Лены:

— Раз… два… Ой, а пятки от пола отрывать можно?

— Пятки прибиты к полу, Лена! Спина прямая! — командует этот фитнес-деспот, довольно откидываясь в кресле и победно глядя мне прямо в глаза. — Три! Четыре! Соня, не сбивай человека, она работает над лучшей версией себя. Пять!

Я сижу с прижатой к пульту рукой, слушаю пыхтение Лены на всю страну и понимаю: война объявлена. И в этой войне пленных не берут.

Соня

Красная табличка «В ЭФИРЕ» наконец-то мигает в последний раз и гаснет.

В ту же секунду моя фирменная улыбка всепрощающей феи сползает с лица, уступая место оскалу разъяренной фурии.

Я срываю с головы наушники так резко, что чуть не отрываю шнур, и, даже не взглянув на довольно ухмыляющегося Арбатова, вылетаю из студии.

Мои пушистые розовые тапочки печатают шаг по коридору с такой яростью, будто это кованые армейские сапоги. Я с ноги распахиваю дверь аппаратной.

Наш продюсер Слава сидит, вжавшись в крутящееся кресло. В одной руке у него пустой пластиковый стаканчик, в другой — наполовину выпотрошенный блистер с валерьянкой.

— Слава! — рявкаю я, срываясь на ультразвук.

Мои руки взлетают в воздух и начинают хаотично размахивать, как лопасти обезумевшей ветряной мельницы.

— Это невыносимо! Ты не мог, ты просто не имел права так со мной поступить! Это мое шоу! Мо-е! Я строила эту атмосферу доверия по кирпичику, шаг за шагом! А ты притащил туда этого... этого стероидного диктатора!

Я нависаю над пультом, тяжело дыша.

— Он заставил мою слушательницу Леночку приседать, Слава! В прямом эфире! Она плакала, роняла слюни на эклер и приседала! А этот садист считал!

Слава тяжело вздыхает, прячет таблетки в карман джинсов и обреченно качает головой.

— Сонечка, звездочка ты наша, — стонет он, массируя виски. — Ну не кричи ты так, у меня и без тебя мигрень. Это не обсуждается. Решение генерального. Арбатов в ссылке. Отрабатывает карму на твоей территории. Плюс, ты видела, как взлетел рейтинг на его счете «три»? Нам оборвали все линии!

— Мне плевать на рейтинги! — топаю я ногой в розовом тапке. — Он разрушает мою концепцию!

— Соня, — Слава складывает руки в молитвенном жесте. — Просто потерпи. Воспринимай это как... ну, не знаю. Как очень неудачную первоапрельскую шутку. Экспериментальный формат, игра на контрастах.

Сквозь стекло аппаратной я вижу, как из студии неспешно, вразвалочку выходит Тимур.

Он потягивается так, что угрожающе трещат швы на его футболке, и невозмутимо слизывает с большого пальца остатки шоколадной глазури от моего пончика.

Заметив мой испепеляющий взгляд, он издевательски салютует мне двумя пальцами.

От этого жеста у меня внутри взрывается вулкан.

— Первоапрельская шутка?! — рычу я, наклоняясь к лицу продюсера так близко, что он еще сильнее вжимается в спинку кресла. — Так вот слушай меня внимательно, Слава. Если это твоя дурацкая первоапрельская шутка, то второго апреля я его в своей студии видеть не хочу!

Дверь аппаратной открывается с таким звуком, будто ее сейчас вынесут вместе с косяком. На пороге возникает Арбатов. Он заполняет собой все пространство, заставляя и без того тесную комнатку казаться размером с обувную коробку.

— Да ты должна быть счастлива, что я оказался на твоем эфире, — невозмутимо парирует он глубоким басом. Мой яростный ультиматум он явно слышал от первого до последнего слова.

Но смотрит он не на меня.

Его тяжелый, как двухсоткилограммовая штанга, взгляд скрещивается с нервным взглядом Славы.

Продюсер бледнеет, судорожно сглатывает, но упрямо таращится в ответ.

Сейчас он до боли напоминает чихуахуа, который из последних сил пытается доминировать над кавказской овчаркой.

Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы выдать новую порцию проклятий, но тут Тимур делает шаг вперед. Слава воинственно вскакивает со своего крутящегося кресла.

Я оказываюсь ровно между ними — разъяренная фея в розовых тапочках на тропе войны.

— Так вот, я не закончила! — звонко начинаю я.

Но Арбатов просто отодвигает меня в сторону. Буквально.

Одной широкой ладонью он берет меня за плечо моего любимого безразмерного свитера и переставляет влево, как торшер, который мешает проходу.

— Постой в сторонке, Соня, тут взрослые разговаривают, — бросает он, даже не глядя в мою сторону.

Я возмущенно хватаю ртом воздух. Меня! Задвинули в угол! Во время моей собственной, законно начатой истерики!

— Ты мне обещал, Слава, — цедит Тимур сквозь зубы, нависая над продюсером. — Ты клялся своим дипломом журфака, что это будет просто гостевой визит. Посидеть, поулыбаться, сказать пару слов про пользу контрастного душа. Ты не предупреждал, что мне придется стать соучастником в секте свидетелей майонеза и пропагандировать ожирение!

— А ты обещал держать себя в руках! — огрызается Слава, пальцем тыча в грудь Тимура. Палец упирается в литую грудную мышцу и как-то жалко гнется. — Я просил добавить огонька, а не устраивать курс молодого бойца! Ты зачем женщину приседать заставил, ирод?! У нас генеральный спонсор — сеть кофеен с пончиками!

— Твой спонсор финансирует эпидемию диабета! — рычит Арбатов, наступая на Славу.

— Мой спонсор финансирует твою зарплату! — вопит Слава, пятясь к пульту звукорежиссера и отбиваясь от наступающего качка папкой со сценарием. — И если генеральный сказал, что ты в ссылке, значит, ты сидишь в студии, улыбаешься и радуешься углеводам! Или пойдешь комментировать шахматные турниры в дом престарелых!

— Да я лучше буду комментировать, как растет трава на стадионе, чем слушать, как вы тут хором поклоняетесь эклерам! — гремит Тимур.

Я стою прижатая к стене, хлопаю накрашенными ресницами и перевожу взгляд с одного орущего мужика на другого. Моя ярость как-то незаметно сменяется полнейшим ошеломлением.

Эй, алло! Это вообще-то мой скандал! Верните мне микрофон!

— Эй! — я пытаюсь вклиниться между ними, размахивая руками. — Вообще-то я тут главная потерпевшая!

— Соня, не мешай! — рявкают они на меня в один голос, даже не поворачивая голов, и продолжают сверлить друг друга испепеляющими взглядами.

Поняв, что в этом тестостероновом поединке я окончательно переведена в статус торшера, я мстительно фыркаю, разворачиваюсь на своих пушистых розовых тапочках и гордо покидаю поле боя.

Пусть сами разбираются, кто из них главнее, громче и кто кому испортил спонсорский контракт!

Дома меня встречает запах жареных котлет и мама.

Мама — женщина старой закалки, для которой мои радиоэфиры и рейтинги — это забавное хобби, а настоящий жизненный успех измеряется исключительно наличием штампа в паспорте.

Она окидывает меня критическим взглядом, стряхивает с моего безразмерного свитера невидимую пылинку (или остатки утренней сахарной пудры) и трагически вздыхает, словно я только что объявила об уходе в монастырь.

Я покорно бреду на кухню и сажусь за стол. Мама торжественно водружает передо мной тарелку с пюре и переходит к своей любимой программе нотаций, которая неизменно включает в себя три главных тезиса:

Хроническое одиночество: «Сонечка, ну когда ты уже найдешь себе пару? Все нормальные мужчины уже борщи домашние едят, а ты все ждешь принца. Принцы, доченька, на твое радио не дозваниваются!»

Бессмысленный трудоголизм: «Зря ты все время пропадаешь на этой своей работе. Выкладываешься там, нервы тратишь. Микрофон тебя на старости лет в пледик не укутает и чай с малиной не заварит!»

Неблагодарная аудитория: «Вот уйдешь ты оттуда, и эти твои слушательницы мигом тебя забудут! Переключатся на какую-нибудь другую девочку с бархатным голосом, а ты останешься у разбитого корыта. Без эфира и без мужа!»

— Главное для женщины — это счастье в личной жизни, — назидательно резюмирует мама, грозя мне в воздухе лопаткой для жарки. — Семья, Соня! Надежное мужское плечо рядом! А не вот эти твои... слушательницы.

Внутри меня все мгновенно закипает.

Моя внутренняя богиня бодипозитива бьется в истерике.

Мне до дрожи хочется закричать, что одно такое надежное мужское плечо размером с платяной шкаф сегодня утром уже довело мою бедную слушательницу до слез и приседаний в прямом эфире!

Мне хочется высказать, что моя работа — это важно, и что я не собираюсь превращать свою жизнь в зал ожидания для мифического жениха.

Но я смотрю на мамино взволнованное лицо, на ее передник в цветочек, и вся моя ярость сдувается, как проколотый воздушный шарик.

Мама ведь искренне желает мне добра, просто на своем, специфическом языке.

— Да, мамочка. Конечно, мамочка, — кротко киваю я, вонзая вилку в беззащитную котлету с такой яростью, словно это бицепс Арбатова. — Ты абсолютно права. Для женщины это самое главное. Прямо после завтрака сяду у окна и начну ждать мужа.

Мама, не уловив сарказма, удовлетворенно кивает и отворачивается к плите. А я молча и свирепо жую мясо, мысленно представляя, как завтра утром устрою Арбатову такую «полную гармонию», что он сам со слезами на глазах запросится обратно в свои спортивные новости.

Я толкаю стеклянную дверь студии с грацией спецназовца, идущего на штурм.

Только вместо автомата Калашникова у меня в руках огромная, перевязанная вызывающе-розовой лентой коробка из самой дорогой кондитерской города.

Сегодня на мне нет привычного безразмерного свитера.

Я в облегающем платье глубокого винного цвета и на каблуках. Если уж воевать с тестостероновым диктатором, то во всеоружии.

Я ступаю по коридору, и стук моих шпилек звучит как барабанный бой.

В аппаратной уже сидит Слава.

Увидев меня, он давится утренним кофе и инстинктивно вжимается в кресло.

Мой взгляд не сулит ничего хорошего ни ему, ни спонсорским контрактам, ни радиовещанию в целом.

Я лучезарно, одними зубами, улыбаюсь нашему продюсеру через стекло и захожу в студию.

До эфира десять минут. Время тактической подготовки.

Сначала я достаю из сумочки флакон интерьерного парфюма «Сахарная вата и бурбонская ваниль» и щедро, от души, распыляю его вокруг гостевого кресла.

Воздух мгновенно становится густым и липким. Кажется, от одного вдоха в этой зоне можно заработать кариес.

Затем я развязываю ленту на коробке.

О-о-о, да.

Внутри, на кружевной салфетке, покоится абсолютное, концентрированное углеводное зло.

Дюжина эклеров с тройным шоколадным кремом, политых сверху карамелью и щедро посыпанных сахарной пудрой.

Каждый из них размером с гантель, которую Арбатов так нежно любит.

Я аккуратно расставляю эклеры на тарелочке и выдвигаю ее ровно на середину стола. На линию огня.

Наконец, я кладу перед собой распечатку сегодняшнего сценария.

Я переписывала его половину ночи.

Тема эфира выделена жирным шрифтом: «Кубики на прессе как признак глубокой эмоциональной травмы и скрытого невроза. Учимся жалеть фитнес-зависимых».

Я поправляю микрофон, делаю глубокий вдох и жду.

Дверь открывается ровно за две минуты до старта.

Арбатов вваливается в студию, на ходу допивая что-то мерзко-зеленое из спортивного шейкера. Он в черной обтягивающей футболке, бодр, свеж и до тошноты энергичен.

Но стоит ему сделать шаг внутрь, как он замирает. Его ноздри хищно раздуваются.

Он втягивает перенасыщенный ванилью воздух и инстинктивно морщится, словно в студию пустили веселящий газ.

Затем его взгляд падает на меня. На мое платье. На мои каблуки.

И, наконец, на баррикаду из эклеров между нашими микрофонами.

— Доброе утро, Тимурчик, — воркую я голосом, в котором столько патоки, что в ней можно утопить небольшого слона.

Я опираюсь локтями на стол и подпираю подбородок руками.

— Как спалось? Суставы не ломят от избытка белка?

Арбатов медленно, очень медленно ставит свой шейкер на стол. Его глаза сужаются, оценивая диспозицию. Он смотрит на тему эфира в моей распечатке, и я вижу, как на его идеальной, высеченной из камня челюсти начинает дергаться желвак.

— Ты решила взять меня измором, фея-крестная? — хрипло спрашивает он, опускаясь в кресло.

Облако ванили тут же окутывает его со всех сторон. Он брезгливо отодвигает от себя тарелку с эклерами.

— Я решила проявить заботу о коллеге, — я хлопаю ресницами и пододвигаю эклеры обратно. — У тебя явно дефицит радости в организме. Сегодня, Тимур, мы будем лечить твою травмированную спортзалом психику. И ты мне в этом поможешь.

За стеклом загорается красная табличка «В ЭФИРЕ».

Я нажимаю кнопку и, не сводя торжествующего взгляда с потемневших глаз Арбатова, произношу в микрофон:

— Доброе утро, мои прекрасные! С вами радио «Ритм», программа «Полная гармония» и я, ваша Соня! Сегодня у нас особенное утро. Сегодня мы поговорим о тех, кому нужна наша помощь. О тех, кто прячет свою ранимую душу за горой мышц и боится съесть пирожное из-за страха потерять контроль над своей жизнью... Правда, Тимур?

Тимур наклоняется к микрофону, его лицо находится в опасной близости от моего, а голос звучит как низкий рокот закипающего двигателя.

— Правда, Соня. Только сегодня мы еще поговорим о том, как сахарная зависимость провоцирует галлюцинации и заставляет людей надевать вечерние платья в восемь утра. Доброе утро, страна. В эфире Арбатов. И мы начинаем сеанс экзорцизма.

Воздух в студии можно резать ножом и намазывать на те самые эклеры, что лежат между нами.

Мой интерьерный парфюм сошелся в смертельной схватке с его ледяным, сбивающим с ног одеколоном.

За звуконепроницаемым стеклом Слава уже даже не пытается пить водичку — он просто сидит, обхватив голову руками, и, кажется, молится богам радиовещания.

— Видите ли, девочки, — сладко мурлычу я в микрофон, не сводя победного взгляда с Арбатова. — Когда взрослый мужчина добровольно истязает себя железом шесть дней в неделю, а седьмой проводит в обнимку с контейнерами из вареной брокколи... Это крик о помощи. Тимур, расскажи нашим слушательницам, кто тебя обидел в детстве? Какая психологическая травма заставляет тебя так панически бояться мягкости и... — я выразительно поглаживаю пальцем глазурь на эклере, — сладости жизни?

Арбатов не вздрагивает. Он медленно отодвигает от себя свой зеленый шейкер. Его губы растягиваются в хищной, абсолютно недоброй усмешке.

— Моя главная травма, Соня, — его низкий, рокочущий баритон заполняет эфир, — это наблюдать, как ты виртуозно подменяешь понятие банальная лень красивым словом бодипозитив. Но давай поговорим о твоем диагнозе, дорогая коллега.

Он плавно подается вперед, опираясь мощными предплечьями на стол.

— Платье цвета бордо. Облегающее. И десятисантиметровые шпильки. В восемь утра. На радио, где тебя никто не видит, — он чеканит каждое слово, и в его глазах пляшут дьявольские искорки. — Кого мы пытаемся соблазнить, Соня? Или мы так отчаянно компенсируем тот факт, что принц на белом коне заблудился, и приходится заедать одиночество... — он кивает на тарелку, — вот этим кондитерским мусором, убеждая всю страну, что это и есть счастье?

Удар ниже пояса!

Вчерашние мамины слова бьют рикошетом прямо в сердце.

Мои щеки вспыхивают так ярко, что, наверное, сливаются по цвету с платьем. Я вцепляюсь руками в край стола.

— Мое платье, Арбатов, — шиплю я прямо в микрофон, забыв про свой фирменный бархатный тон, — это проявление внутренней свободы! Праздник, который всегда со мной! В отличие от тебя, запертого в унылой тюрьме из куриных грудок! Твой шейкер, — я брезгливо тычу наманикюренным пальцем в его зеленую жижу, — это слезы твоей внутренней радости, которую ты безжалостно перемолол в блендере вместе со шпинатом! Ты вообще помнишь, каково это — улыбаться просто так, а не потому, что просушил пресс к лету?!

— Я улыбаюсь каждый раз, когда вижу, что мой пульс восстанавливается за минуту, Соня! — парирует он, еще сильнее наклоняясь ко мне. Нас разделяет жалкий десяток сантиметров и гора эклеров. — А вот твоя «внутренняя свобода» почему-то нуждается в допинге каждые полчаса. Знаешь, что такое настоящая свобода? Это когда еда не управляет твоим настроением. Когда тебе не нужно затыкать душевную пустоту заварным кремом!

— Ах так?!

Я решительно хватаю тарелку с эклерами и с громким стуком придвигаю ее вплотную к его микрофону. Сахарная пудра взмывает в воздух белым облачком.

— Докажи свою свободу, Арбатов! — бросаю я вызов, глядя ему прямо в глаза.

Моя грудь тяжело вздымается.

— Съешь его. Один укус. Или великий и ужасный спортивный гуру боится выйти из своей зоны комфорта? Боишься, что твои кубики на прессе мгновенно расплавятся?

В студии повисает звенящая тишина. Слышно только наше тяжелое дыхание. Тимур переводит потемневший взгляд с эклера на мои пылающие от азарта глаза.

За стеклом Слава внезапно перестает хвататься за сердце, подпрыгивает в кресле и начинает лихорадочно бить кулаками по воздуху, показывая двумя большими пальцами: «Огонь! Жгите дальше!» Кажется, наши рейтинги в эту секунду пробивают стратосферу.

Тимур медленно, очень медленно протягивает руку к тарелке. Его крупные пальцы зависают над самым пышным эклером.

— Я не веду переговоры с пищевыми террористами, Соня, — низко, почти интимно произносит он в микрофон. — Тем более с теми, кто так отчаянно нуждается... в спасении.

Соня

Тимур берет эклер.

Его крупные, мозолистые от штанги пальцы сжимают хрупкое заварное тесто с пугающей нежностью. В студии так тихо, что я слышу, как шуршит кружевная салфетка.

Я победно вскидываю подбородок, готовая праздновать абсолютный триумф.

Сдался! Сдался, стероидный диктатор!

Но вместо того, чтобы отправить пирожное в свой рот, Арбатов вдруг плавно, по-хищному поднимается со своего кресла.

Он опирается одной рукой на стол и нависает надо мной, вторгаясь в мое личное пространство с неотвратимостью сходящей лавины.

Запах его ледяного, с нотками ментола и кедра парфюма мгновенно нокаутирует мою бурбонскую ваниль.

Я инстинктивно вжимаюсь в спинку кресла.

Тимур не сводит с меня своих потемневших, насмешливых глаз. Его рука с эклером медленно пересекает невидимую границу между нашими микрофонами. И останавливается недалеко от моих губ.

— Ты так отчаянно хочешь причинить кому-то радость, Соня, — его голос падает до интимного, вибрирующего шепота, который сейчас транслируется на сотни тысяч приемников по всей стране. — Так наслаждайся сама. Это ведь твой праздник, который всегда с тобой. Ешь.

Мои глаза расширяются. Я сижу, парализованная этой возмутительной наглостью.

— Что?.. — только и могу возмущенно выдохнуть я.

В этот момент он легким, почти издевательским движением мажет прохладной шоколадной глазурью по моей нижней губе.

— Открывай рот, фея, — припечатывает Арбатов прямо в мой микрофон бархатным баритоном. — Ты же сама сказала: нельзя отказывать своим желаниям. Докажи свою свободу. Или великая гуру принятия себя на самом деле боится углеводов?

За толстым стеклом аппаратной Слава медленно сползает под пульт.

Кажется, от концентрации напряжения в эфире у нас сейчас перегорят предохранители.

Я задыхаюсь.

Мое шикарное винное платье вдруг кажется катастрофически тесным, а в студии становится невыносимо жарко.

Арбатов перевернул мою же игру!

Он использовал мое же оружие!

И теперь ждет, пригвоздив меня к креслу этим своим гипнотическим, тяжелым взглядом.

Я сглатываю. Шоколад сладко тает на губе.

Тимур чуть приподнимает бровь — мол, ну же, действуй, сахарная девочка, или признай поражение.

И я, мысленно проклиная все на свете — свою мстительность, этот проклятый эклер и слишком широкие плечи Арбатова, — резко подаюсь вперед.

Не разрывая зрительного контакта, я мстительно откусываю добрую половину пирожного прямо из его пальцев.

— М-м-м, — мычу я с набитым ртом, пытаясь изобразить высшую степень гастрономического экстаза, хотя внутри у меня полыхает пожар смущения и ярости. — Восхитительно.

Тимур издает тихий, хриплый смешок, от которого по моей спине бегут предательские мурашки. Он небрежно слизывает крошку заварного крема со своего большого пальца. Этот жест отзывается у меня в животе совершенно неуместным теплом.

— Приятного аппетита, Соня, — рокочет он в эфир, не спеша возвращаясь в свое кресло. — А теперь, когда наша ведущая получила свою дозу сахара и временно обезврежена, мы переходим к новостям спорта. Поговорим о том, как воспитать в себе силу воли.

Он целых десять минут распинается объясняя моим слушательницам то, о чем они совсем не хотят знать.

Когда красная табличка «В ЭФИРЕ» гаснет с тихим щелчком.

Я медленно доедаю остатки эклера.

Шоколад все еще сластит на губах, но внутри меня бушует настоящий ураган из уязвленного самолюбия и жажды крови.

Арбатов откидывается в кресле, скрещивает на груди свои руки и смотрит на меня с таким невыносимо самодовольным видом, будто только что выиграл олимпийское золото, и попутно спас мир от метеорита.

Он думает, что победил. Он думает, что смутил меня этим своим псевдо-соблазнительным трюком с кормлением с рук.

Наивный качок.

Я не возмущаюсь. Не топаю ногами.

Я беру бумажную салфетку, изящно промокаю губы, стирая остатки глазури, и медленно, очень плавно поднимаюсь со своего места.

Мое облегающее винное платье и десятисантиметровые шпильки, которые он так неосторожно высмеял, сейчас работают на меня.

Я обхожу стол. Стук каблуков по студийному линолеуму отмеряет секунды до его поражения.

Тимур слегка напрягается. Его самодовольная ухмылка никуда не девается, но в глазах мелькает тень подозрения. Он следит за каждым моим шагом.

Я подхожу к нему вплотную.

Вторжение в личное пространство — игра, в которую можно играть вдвоем.

Я наклоняюсь над ним так близко, что наши носы почти соприкасаются, а моя бурбонская ваниль снова идет в атаку на его ментол.

На секунду его взгляд предательски падает на глубокий вырез моего платья, и я мысленно ставлю себе первый победный балл.

Ага, диктатор, не такой уж ты и железный!

— Знаешь, Тимурчик, — нежно шепчу я, глядя прямо в его слегка расширившиеся глаза. — Ты абсолютно прав. Нужно выходить из зоны комфорта. Искать новые вкусы. Балансировать.

Не отрывая от него гипнотизирующего взгляда, я вслепую нащупываю на столе его драгоценный шейкер с мерзкой зеленой жижей.

Мои пальцы ловко отщелкивают крышку.

Арбатов еще не понимает, что происходит.

Он слишком занят тем, что пытается не дышать моим парфюмом и не смотреть в мое декольте.

Второй рукой я так же вслепую беру с тарелки самый большой, самый тяжелый от заварного крема и карамели эклер.

— И я решила, что твоему организму срочно нужен читмил, — воркую я.

И с громким, сочным звуком «плюх!» безжалостно топлю кондитерское изделие прямо в его зеленом протеиновом болоте.

Тимур вздрагивает, словно его ударили током. Его взгляд метко падает на шейкер.

Я мгновенно захлопываю крышку.

И, прежде чем он успевает издать хоть звук, хватаю шейкер двумя руками и начинаю неистово трясти его с грацией обезумевшего бармена, взбивающего коктейль «Маргарита».

Внутри шейкера раздается чавкающий, хлюпающий звук — это идеальный сбалансированный белок вступает в смертельную схватку с трансжирами и быстрыми углеводами.

— Соня, ты что творишь... — хрипит Арбатов, с ужасом глядя на то, как его элитное спортивное питание превращается в буро-зеленое хрючево с плавающими кусками заварного теста.

— Обогащаю твой рацион, — лучезарно улыбаюсь я.

Я с громким стуком ставлю испорченный шейкер прямо перед его носом. Жижа внутри зловеще булькает.

— Идеальное окно для набора массы открыто, Арбатов. Пей до дна, не обляпайся, — я похлопываю его по окаменевшему плечу, разворачиваюсь на каблуках и, победно покачивая бедрами, направляюсь к выходу из студии.

За стеклом сползший под пульт Слава беззвучно бьется в истерике, то ли от смеха, то ли от ужаса перед грядущим ремонтом студии, если Тимур сейчас взорвется.

А я распахиваю дверь и выхожу в коридор с чувством выполненного долга. 1:1, господин спортивный комментатор.

Соня

Среда. Наш третий совместный эфир.

После инцидента с эклером в протеине мы соблюдаем вооруженный нейтралитет, но воздух в студии все равно искрит, как оголенный провод.

Сегодня мы обсуждаем спорт. Точнее, я пытаюсь говорить о любви к движению, а Арбатов — о добровольном самоистязании.

—...поэтому, девочки, — нежно воркую я в микрофон, игнорируя тяжелый вздох справа от меня. — Движение должно приносить радость. Не нужно насиловать себя беговой дорожкой, если вы ее ненавидите. Включите любимую музыку, танцуйте перед зеркалом в одних трусах и безразмерной футболке! Потянитесь, как кошечка, сходите на долгую прогулку в парк с подружкой. Ваше тело скажет вам спасибо за эту мягкую заботу.

Справа раздается звук, средний между фырканьем моржа и кашлем старого дизельного двигателя.

— Мягкую заботу, — эхом отзывается Тимур. В его баритоне столько сарказма, что им можно резать металл. — Доброе утро, страна. Соня забыла вам сказать главное: если после тренировки вы не выползаете из зала на четвереньках, моля о пощаде, — вы не тренировались. Вы просто вспотели в красивых лосинах.

Я возмущенно поворачиваюсь к нему.

— Тимур, это вредный миф! Спорт — это не боль!

— Спорт, Соня, это девиз: «Нет боли, нет результата», — чеканит он, поигрывая бицепсом, который нагло выпирает из-под рукава поло. — Нет боли — нет прогресса. А танцы перед зеркалом в белье годятся только для того, чтобы собрать лайки в соцсетях, а не для укрепления сердечно-сосудистой системы.

На пульте истерично мигает кнопка звонка. Я нажимаю ее первой, опередив руку Арбатова на миллисекунду.

— Радио «Ритм», здравствуйте! — звонко говорю я.

— Здравствуйте, Соня, Тимур... — раздается в наушниках унылый женский голос. — Это Оля. Я вот слушаю вас и не знаю, что делать. Я хочу активности, правда. Но я ненавижу бегать. Я пробовала ходить в зал, но там эти железки, все пыхтят, мне страшно и скучно. А двигаться надо, сидячая работа...

Арбатов хищно придвигается к микрофону.

— Оля, все очень просто, — его голос звучит как приказ главнокомандующего. — Выкидываете из лексикона слово «скучно». Покупаете кроссовки. Выходите на улицу и бежите. Сначала легкие легкие выплевываете, потом открывается второе дыхание. Просто берете себя в руки, сжимаете зубы и потеете, пока не полюбите этот процесс. Дисциплина бьет мотивацию!

Я вижу, как Оля на том конце провода мысленно сжимается в комочек от такого напора. Ну уж нет! В мою смену диктатуры не будет!

— Стоп! — командую я и резко бью по кнопке на пульте звукорежиссера.

Запрограммированный джингл обрывается, и вместо него в эфир на полную громкость врывается жгучая, ритмичная кубинская сальса. Трубы ревут, барабаны отбивают бешеный ритм.

Тимур вздрагивает и непонимающе смотрит на меня. А я вскакиваю со своего кресла прямо в студии.

— Оля! И все, кто нас сейчас слушает! — кричу я поверх музыки. — Встаем! Прямо сейчас, где бы вы ни были! На кухне, в офисе, в пробке! Поднимаем руки и начинаем крутить бедрами! Раз-два-три, раз-два-три!

Я начинаю пританцовывать прямо у микрофона, размахивая руками. За стеклом аппаратной наш продюсер Слава сначала в ужасе хватается за голову, а потом... начинает неуклюже приседать в такт и покачивать плечами.

— Тимур, присоединяйся! — я смеюсь и делаю танцевальный шаг в его сторону. — Растряси свои суставы!

Арбатов сидит в кресле с абсолютно каменным лицом.

Музыка гремит, я танцую, Слава за стеклом исполняет что-то похожее на макарену, а Тимур смотрит на нас так, словно оказался в эпицентре дурдома.

Я плавно увожу музыку на фон и, задыхаясь от смеха, говорю в микрофон:

— Вот это, Оля — активность! И никакой боли! Только эндорфины!

— Клоунада, — мрачно резюмирует Тимур, когда я с победным видом плюхаюсь обратно в кресло. — Вы сожгли ровно пятнадцать калорий, Соня. И потеряли остатки достоинства. Фитнес — это работа, а не вот это махание руками.

Я прищуриваюсь. Во мне просыпается чистый, неразбавленный азарт.

— Ах, махание руками? — я подаюсь вперед. — Знаешь что, Арбатов? Раз уж мы такие принципиальные, давай проверим наши теории на практике. Пари! В прямом эфире, при свидетелях!

В глазах Тимура вспыхивает опасный огонек. Он тоже подается вперед.

— Внимательно слушаю условия, фея.

— В эти выходные, — я отчеканиваю каждое слово, — я прихожу на твою территорию. На эту твою... тяжелую тренировку по кроссфиту. И доказываю, что гибкость и выносливость важнее тупой груды мышц.

— Принято, — он хищно улыбается, предвкушая мою смерть под штангой. — Но в воскресенье ты ведешь меня на свою территорию. Куда пойдем? Танцевать в трусах перед зеркалом?

— Лучше, — я коварно улыбаюсь. — Воздушная-йога. Йога в гамаках, подвешенных к потолку. Посмотрим, как твое «нет боли, нет прогресса» поможет тебе грациозно сложиться в позу летучей мыши и не запутаться в шелковой тряпке.

Слава за стеклом хватается за живот, давясь от беззвучного смеха при мысли о Тимуре в розовом гамаке.

— Договорились, — рычит Арбатов, протягивая мне свою огромную ладонь через стол. — Тот, кто сдастся первым или откажется выполнять упражнение, в понедельник в прямом эфире признает правоту победителя. И покупает кофе всей редакции месяц.

Я смело вкладываю свою руку в его. Его ладонь горячая и твердая как камень.

— Готовься к поражению, Арбатов. И купи эластичные бинты.

— До понедельника, страна, — бросает Тимур в микрофон, не разрывая нашего рукопожатия. — В следующем эфире мы расскажем вам, как Соня плакала над гирей.

—...Или о том, как Арбатов застрял в гамаке и звал на помощь МЧС! — парирую я, и красная табличка «В ЭФИРЕ» гаснет.

Суббота начинается катастрофически рано.

Промышленная зона на окраине города встретила меня серым небом, запахом дешевого кофе из автомата и кирпичным зданием старого склада, переоборудованного под зал кроссфита или, если по-русски, то по перекрестным тренировкам.

Вывеска гласила лаконично и угрожающе: «АНГАР». Никаких тебе «уютных фитнес-клубов», розовых стен или аромаламп.

Я стою перед дверью, и мое сердце колотится где-то в районе горла.

На мне — новенькие, тугие компрессионные лосины цвета «электрик» и технологичная футболка, которая должна отводить влагу. Забегая наперед скажу, что она не справится.

Я поправляю высокий хвост и мысленно даю себе пинок.

Назад пути нет.

Моя гордость — это все, что у меня осталось после вчерашнего эфира. Я толкаю тяжелую металлическую ручку и захожу внутрь.

Боже мой.

Внутри пахнет резиной и концентрированным, первобытным потом.

Грохочет музыка, от которой вибрируют барабанные перепонки — какой-то яростный, тяжелый рок.

Повсюду свисают цепи, кольца, стоят стойки с чудовищно тяжелыми штангами.

И люди.

Люди здесь не занимаются.

Они выживают.

Они красные, мокрые, хрипят, стонут и бросают на пол железо с таким звуком, будто рушится мир.

Тимур находится в самом центре этого безумия.

Он в черной майке-алкоголичке, которая выгодно подчеркивает... ну, скажем так, все.

Его плечи покрыты бисеринками пота, волосы мокрые, а на лице — выражение такой звериной концентрации, что мне хочется развернуться и убежать.

Он замечает меня.

Его брови взлетают вверх, и на лице появляется ухмылка — та самая, от которой у Славы вчера случился микроинсульт.

Арбатов неспешно подходит ко мне, вытирая руки полотенцем. От него исходит такой жар, будто он только что вышел из доменной печи.

— Ну здравствуй, фея-крестная, — его баритон перекрывает даже грохот музыки.

Он окидывает меня оценивающим, откровенно насмешливым взглядом.

— Я, если честно, думал, ты пришлешь Соню-робота вместо себя. Лосины зачетные. Надеюсь, они выдержат то, что я для тебя приготовил.

Я заставляю себя улыбнуться, хотя внутри у меня все сжимается от ужаса. Я вскидываю подбородок и смотрю ему прямо в глаза.

— Доброе утро, тренер Арбатов. Мои лосины, как и я, готовы ко всему. Надеюсь, у тебя есть страховка гражданской ответственности.

— Обожаю этот запах оптимизма по утрам, — хмыкает он. — Ладно, иди разминайся. Вон там есть скакалки. Десять минут двойных прыжков. Если не умеешь двойные — прыгаешь обычные, но в три раза больше. Вперед.

Я покорно иду в указанный угол.

Скакалка оказывается нагло-красной и очень легкой. Я начинаю прыгать. Через пять минут я понимаю, что моя тактика «прогулки — это спорт» потерпела сокрушительное фиаско.

Легкие начинают гореть, а хвост на затылке живет своей жизнью.

Краем глаза я наблюдаю за Тимуром — он безжалостно командует группой здоровенных мужиков, заставляя их прыгать на высокие тумбы.

— Так, Соня, отставить прыжки, — Тимур вдруг оказывается рядом. — Твой пульс уже, кажется, пробил потолок. Пойдем учиться. Сегодня у нас по плану становая тяга.

Он подводит меня к пустой штанге. Гриф весит двадцать килограммов. На вид — сущая ерунда.

— Смотри, — говорит он, опускаясь в идеальный присед перед грифом. — Спина прямая. Поясница в замке. Лопатки сведены. Хват чуть шире плеч. Таз идет вверх первым, потом включаются ноги. Кор напряжен.

Он легко поднимает штангу, демонстрируя идеальную технику. Его мышцы на спине и руках перекатываются под кожей, и я, каюсь, на долю секунды забываю, зачем я здесь.

— Твой черед. Пустой гриф. Только техника.

Я подхожу к штанге. Пытаюсь вспомнить все, что он сказал. Опускаюсь в присед. Спина... Ну, вроде прямая. Хватаюсь за гриф. Он холодный и шероховатый.

— Нет, Соня, это не становая тяга, это поза «срущей собаки», — раздается над моим ухом жесткий голос. — Спину выпрями! Поясницу прогни!

Я пытаюсь. Честно. Но мое тело не понимает, чего от него хотят.

Тимур тяжело вздыхает. Я чувствую, что он теряет терпение.

— Не так. Встань.

Он подходит ко мне сзади. Очень близко. Настолько близко, что я чувствую его жаркое дыхание на своем затылке. Это вторжение в мое личное пространство — оно совершенно другое, не такое, как в студии с эклером.

Там была провокация. Здесь — работа. Но...

— Спина. В «замок», — его голос падает до низкого, хриплого шепота.

Он кладет свои большие, горячие, покрытые магнезией ладони мне на талию. Его пальцы ложатся ровно на подвздошные кости. Это касание — оно твердое, уверенное и совершенно недвусмысленное. У меня по спине пробегает электрический разряд, и я, кажется, забываю, как дышать.

— Таз назад, — он мягко, но настойчиво давит руками, заставляя меня прогнуть поясницу.

Я оказываюсь прижатой к его груди — мощной, твердой как гранит.

Я чувствую ритмичный стук его сердца и острый мужской запах пота, который внезапно кажется мне самым притягательным ароматом в мире.

— Напряги пресс. Грудь вперед, — его руки скользят чуть выше, к ребрам.

Его пальцы горят сквозь технологичную ткань моей футболки.

Он наклоняется ниже, чтобы проверить положение моих плеч, и я чувствую, как его щека касается моей. Времени больше не существует. Грохот музыки стихает, уступая место шуму крови в моих ушах.

Его руки задерживаются на моей талии на секунду дольше, чем нужно для корректировки формы.

Мы оба замираем в этой позе, прижатые друг к другу. Между нами искрит.

Это не просто конфликт интересов, это чистая, первобытная химия, которая вспыхивает ярче, чем все мои ванильные свечи в студии.

Тимур сглатывает. Я чувствую, как его грудь тяжело вздымается.

— Вот так... — хрипит он мне в ухо. — Держи эту позу. Теперь хватай гриф. Спина прямая.

Арбатов резко убирает руки и отходит на шаг назад.

Мои ладони, все еще горящие от его касаний, хватают холодный металл. Я сжимаю зубы и, удерживая поясницу в том самом «замке», поднимаю гриф. Это тяжело. Тяжелее, чем я думала. Но я поднимаю его.

— Хорошо, — говорит Тимур.

Его голос звучит на удивление ровно, но я вижу, как на его шее пульсирует вена.

— Техника есть. Теперь повесим по пять килограмм с каждой стороны. Пять подходов по десять повторений. Я буду считать. Не расслабляться, фея. Ты только что согласилась на ад.

Я смотрю на него, задыхаясь от усталости и от этого внезапного, пугающего пожара внутри.

— И это все, на что способен твой ад, тренер? — я кокетливо поправляю хвост. — Пфф. Давай по десять с каждой стороны. Я не люблю размениваться на мелочи.

Улыбка Арбатова становится по-настоящему хищной.

— Твоя взяла. Десять с каждой. Попробуй не сдохнуть на третьем подходе. Слава все равно не пришлет за тобой реанимацию, у него бюджет урезан.

Моя бравада разбивается вдребезги ровно на третьем повторении.

Сорок килограммов — это, оказывается, не просто цифра. Это гравитационная аномалия, которая пытается вдавить меня в резиновый пол «Ангара». На четвертом подъеме моя идеально прямая спина предательски круглится, а технологичная футболка мгновенно прилипает к телу.

Я с рычанием, которого сама от себя не ожидала, тяну штангу вверх, но тут большие горячие ладони Тимура жестко ложатся поверх моих пальцев.

— Стоп. Бросай, — командует он.

Железо с грохотом летит на пол. Я тяжело дышу, хватая ртом воздух, и упрямо смотрю на него снизу вверх.

— Я могу еще! — хриплю я, хотя мои предплечья горят огнем.

— Твое эго может, а вот твоя поясница сейчас выйдет из чата, — безжалостно отрезает Арбатов.

Искры, которая проскочила между нами пять минут назад, как не бывало. Сейчас передо мной не мужчина, с которым я кокетничала у микрофона, а бездушная машина для пыток.

— Скидываем десятки, вешаем пятерки. И добавляем берпи.

— Что добавляем? — я смаргиваю едкий пот с ресниц. Мой идеальный хвост уже растрепался, несколько прядей прилипли к мокрому лбу.

— Берпи, Соня. Упал-отжался-прыгнул. Твои любимые танцы, только с пользой для пульса. Десять тяг, десять берпи. Пять кругов. Время пошло!

Следующие двадцать минут превращаются в один сплошной, пульсирующий кошмар.

Грохот рока из колонок сливается со стуком моего собственного сердца.

Я поднимаю эту проклятую штангу десять раз.

И бросаю.

Падаю грудью на жесткий пол. Отжимаюсь (ну, или пытаюсь отскрести себя от резины), подтягиваю ноги, выпрыгиваю, слабо хлопая ладонями над головой.

— Выше прыжок, фея! Ты не за эклером тянешься! — рычит Арбатов, возвышаясь надо мной, как скала.

На третьем круге я перестаю чувствовать ноги. Мои лосины цвета «электрик» кажутся орудием инквизиции. Я падаю на пол для очередного берпи и остаюсь лежать, прижавшись мокрой щекой к шершавой резине.

Мир вокруг слегка покачивается. В голове бьется только одна мысль: «Уволиться — не такая уж плохая идея».

— Вставай, — голос Тимура звучит над самым ухом. Строгий, непреклонный, но... я слышу в нем странную, скрытую вибрацию.

— Уйди, — выдыхаю я в пол. — Я умерла. Передайте маме, что она была права насчет радио.

Вместо ответа Тимур опускается на одно колено рядом со мной. Я чувствую жар его тела. Он не пытается меня поднять или пожалеть. Он наклоняется так близко, что его мокрые волосы касаются моего плеча.

— Ты сдаешься, Соня? — тихо, почти интимно спрашивает он.

В его голосе нет насмешки. Только вызов. Тот самый первобытный вызов, от которого по моей спине, несмотря на дикую усталость, пробегает горячая дрожь.

— Сдаешься перед всей страной? Признаешь, что твои «потягушки» — это предел?

Я поворачиваю к нему голову. Мы оказываемся лицом к лицу. Мой макияж наверняка утек куда-то в район декольте, я красная, потная и злая.

Арбатов смотрит на меня своими темными, непроницаемыми глазами, и в этом взгляде столько обжигающей энергии, что она работает лучше любого адреналина.

— Не дождешься, — шиплю я.

Я упираюсь трясущимися руками в пол. Сжимаю зубы так, что они скрипят, и заставляю свое неподъемное тело оторваться от земли. Я подпрыгиваю. Потом снова падаю. И снова прыгаю.

Последний круг я делаю на чистой, концентрированной ненависти и... чем-то еще. Чем-то, что заставляет меня хотеть доказать этому невыносимому тирану, что я сделана не только из сахарной пудры и ванили.

Тимур больше не кричит. Он стоит рядом, скрестив руки на груди, и молча, не отрываясь, следит за каждым моим движением. Его челюсти сжаты, а в глазах плещется откровенное, тяжелое уважение.

— Пять... — выдыхаю я, делая последнее берпи.

Мои колени подгибаются. Гравитация окончательно побеждает, и я лечу спиной на мат, раскинув руки в стороны. Потолок «Ангара» медленно вращается перед глазами. Я дышу так громко, что, кажется, перекрываю музыку.

Надо мной нависает тень. Арбатов.

Он смотрит на меня сверху вниз. Грудь его тяжело вздымается. На секунду в его жестком взгляде мелькает что-то пугающе нежное.

Он протягивает мне открытую бутылку с ледяной водой и свою огромную, перемазанную магнезией ладонь.

— Жива? — хрипло спрашивает он.

Я с трудом фокусирую на нем взгляд.

Игнорируя бутылку, я вкладываю свою дрожащую, стертую о гриф руку в его ладонь. Он сжимает мои пальцы — крепко, бережно — и одним плавным, мощным рывком ставит меня на ноги. Мои колени тут же предательски подкашиваются, и я инстинктивно вцепляюсь свободной рукой в его мокрое плечо.

Тимур мгновенно перехватывает меня за талию, удерживая от падения. Нас снова разделяют жалкие миллиметры. Запах его пота, резины и железа сейчас кажется мне самым возбуждающим ароматом на планете.

Я вскидываю голову. Мои губы в опасной близости от его подбородка.

— Жива, Арбатов, — с трудом выталкиваю я слова из пересохшего горла.

И улыбаюсь не убирая руку с его плеча. Улыбаюсь — криво, измученно, но абсолютно победоносно.

— А теперь... иди покупай эластичные шорты. Завтра в десять утра. Воздушная йога. Я буду вить из тебя веревки. Буквально.

Уголок его губ дергается в ответной, предвкушающей усмешке.

— Жду не дождусь, фея.

Тимур

Пахнет лавандой, сандалом и каким-то агрессивным духовным просветлением.

Я стою босиком посреди студии йоги «Лотос», и мои сто пять килограммов чистой мышечной массы чувствуют себя здесь как бронетранспортер на выставке фарфоровых котят.

Из скрытых динамиков льется тягучая мантра, от которой меня клонит в сон, но расслабляться нельзя. Я на вражеской территории.

Передо мной с потолка свисает кусок нежно-розовой шелковой ткани.

Соня ласково называет это гамаком. Я, как человек, знакомый с законами физики, называю это саваном для моей поясницы.

Я сверлю взглядом потолочное крепление, пытаясь на глаз определить предел его прочности на разрыв.

— Не бойся, Арбатов, карабины выдерживают вес небольшого слона, — раздается рядом ехидный, звенящий от предвкушения голос. — Так что твоя раздутая от протеина масса в полной безопасности.

Я поворачиваю голову.

Соня сегодня — абсолютное воплощение грации и чистейшего, неразбавленного садизма.

На ней облегающий графитовый топ и лосины, волосы собраны в идеальный гладкий пучок.

Вчера она выползала из моего зала на трясущихся ногах, а сегодня порхает по татами так, словно гравитации не существует.

Но это сегодня. А завтра ее догонит ответка от мышц.

— Я не боюсь, фея. Я рассчитываю траекторию падения, — мрачно отзываюсь я, тыкая пальцем в розовую тряпку.

— Меньше слов, больше дела, — Соня лучезарно улыбается, подходит к своему гамаку и одним неуловимым, текучим движением закидывает в него ногу, подтягивается и перекидывается вниз головой.

Ткань красиво обвивает ее бедра. Она висит в воздухе, раскинув руки, изящная и абсолютно расслабленная.

— Поза «Летучей мыши». Твоя очередь, Арбатов.

Я шумно выдыхаю через нос. Ладно. Вчера она не сдалась под штангой. Я тоже не сдамся перед куском штор.

Берусь за края гамака.

Ткань предательски скользит в моих мозолистых ладонях.

Поднимаю ногу, чтобы закинуть ее внутрь, и понимаю первую проблему: мои бедра просто не пролезают в ту узкую петлю, которую нужно сделать по инструкции.

— Соня, у меня квадрицепсы шире, чем эта твоя удавка, — рычу я, пытаясь втиснуть ногу в шелк. Ткань натягивается с таким звуком, будто сейчас лопнет.

— Расслабься и дыши животом! — доносится снизу веселый голос моей мучительницы.

Я сжимаю зубы, делаю рывок и каким-то чудом закидываю обе ноги на ткань.

Теперь мне нужно откинуться назад и повиснуть вниз головой. Я закрываю глаза, мысленно прощаюсь с карьерой спортивного комментатора и падаю спиной назад.

Мир переворачивается. Кровь мгновенно приливает к лицу.

И тут система дает сбой.

Вместо того чтобы грациозно повиснуть, как Соня, я понимаю, что ткань предательски съехала.

Гамак намертво стягивает мои бедра и грудную клетку, превращая меня в гигантскую, перекачанную, застрявшую в розовой паутине гусеницу.

Мои руки беспомощно скребут по полу, а ноги запутались в узле где-то под потолком.

— Какого черта... — хриплю я, пытаясь дернуться, но шелк только сильнее впивается в мышцы. Я намертво зафиксирован.

Над моим ухом раздается тихий, заливистый смех.

Я с трудом скашиваю глаза. Соня стоит передо мной на коленях.

Ее лицо находится в десяти сантиметрах от моего перевернутого, багрового от прилившей крови лица. В ее огромных глазах пляшут торжествующие бесенята.

— Какая... интересная интерпретация позы, Арбатов, — мурлычет она, откровенно наслаждаясь моим беспомощным положением. — Похоже на «Связанного медведя в период зимней депрессии».

— Развяжи меня, женщина, — угрожающе цежу я сквозь зубы, хотя звучит это совсем не страшно, учитывая, что я вишу вверх тормашками. — Иначе я клянусь, завтра в эфире я заставлю тебя жевать сырую куриную грудку.

Но Соня не пугается. Она придвигается еще ближе. Настолько близко, что я чувствую легкий аромат ее бурбонской ванили — тот самый, который бесил меня в студии, но сейчас почему-то бьет по нервам совершенно иначе.

— Ты неправильно распределил вес, Арбатов, — шепчет она с той же мстительной интонацией, с которой я вчера отчитывал ее за кривую спину на становой тяге.

Она протягивает руки.

Ее маленькие, прохладные ладони ложатся мне прямо на напряженный пресс.

Меня словно бьет током. Я резко втягиваю воздух, и ткань гамака врезается в ребра.

Соня медленно, провокационно скользит пальцами по моим бокам вверх, туда, где ткань перекрутилась на пояснице.

— Нужно расслабитьсщя... — ее голос падает до интимного шепота.

Она явно копирует мое вчерашнее поведение, возвращая должок с процентами. Ее пальцы задерживаются на моих ребрах.

— И довериться пространству.

Я сглатываю. В голове шумит — то ли от того, что я вишу вниз головой, то ли от близости ее рук и ее губ, которые сейчас находятся в опасной близости от моего лица.

Вчера в зале я контролировал ситуацию. Я был хищником, загоняющим добычу. Сегодня добыча связала меня розовым шелком и нагло играет на моих нервах.

— Если ты сейчас же меня не распутаешь, Соня, — мой голос садится до непривычно низкого, глухого рыка, — я за себя не ручаюсь. И мне плевать, что мы в храме лотоса.

Она замирает.

Смешинки в ее глазах внезапно гаснут, уступая место чему-то темному, глубокому и напряженному.

Мой вызов принят. Искры, которые сыпались между нами вчера, сейчас превращаются в настоящий пожар, готовый спалить эту студию дотла.

Она не убирает руки с моего пресса.

Ее взгляд скользит по моим губам, и я вижу, как она судорожно вдыхает.

Мы оба понимаем: еще одна секунда, и эта шуточная война перейдет в совершенно иную плоскость.

— Ладно, — выдыхает она, наконец разрывая зрительный контакт.

Ее голос слегка дрожит.

— Давай свои руки, великан. Будем спасать твою гордость. Завтра в эфире мне нужен живой соведущий, чтобы публично признать мое превосходство.

Соня

Понедельник подкрадывается незаметно и с размаху бьет меня по квадрицепсам невидимой бейсбольной битой.

Путь от лифта до студии занимает у меня в три раза больше времени, чем обычно. Моя грация покинула чат еще в субботу, где-то между десятым берпи и осознанием того, что у Арбатова невероятно красивые, сильные руки.

Сегодня я не порхаю.

Я передвигаюсь, как раненый пингвин, стараясь не сгибать колени. На мне объемный, пушистый свитер — моя надежная броня, под которой я прячу не только ноющие мышцы, но и совершенно растрепанные чувства.

Я аккуратно, со сдавленным писком, опускаюсь в свое кресло перед микрофоном. До эфира пять минут.

Дверь аппаратной открывается. На пороге появляется Тимур.

Мое сердце мгновенно делает кульбит и падает куда-то в район желудка.

В памяти яркой вспышкой проносится вчерашний день: полумрак студии йоги, запах сандала и его потемневшие глаза всего в нескольких миллиметрах от моих губ, пока он беспомощно висел, запутавшись в розовом шелке.

Мы тогда так и не перешли черту.

Он тяжело сглотнул, я отшатнулась, распутала его, и мы разошлись в разные стороны, бормоча невнятные прощания.

Но сейчас эта невидимая черта пульсирует между нами, как оголенный провод.

Тимур не чеканит шаг. Он заходит в студию... осторожно. Слегка поводит массивными плечами и едва заметно морщится, поворачивая шею.

Ага! Значит, гравитация и растяжка в гамаках все-таки добрались до его тренированных связок!

Наши взгляды встречаются. В воздухе мгновенно повисает такое густое напряжение.

— Доброе утро, фея, — его голос звучит чуть более хрипло, чем обычно.

Арбатов садится в соседнее кресло, старательно делая вид, что его спина не деревянная.

Никаких издевок. Никакого сарказма. Только этот темный, изучающий взгляд, от которого у меня по коже бегут мурашки.

— Доброе утро, Арбатов, — я сглатываю пересохшим горлом и поспешно утыкаюсь в сценарий. Строчки прыгают перед глазами. — Как спалось? Кошмары с участием розовых штор не мучили?

Уголок его губ дергается.

— Спалось отлично. Только снилось, что меня пытают ванильным парфюмом, пока я связан.

Мои щеки вспыхивают предательским румянцем.

За толстым стеклом Слава, наш продюсер, подозрительно щурится, переводя взгляд с меня на Тимура.

Он не слышит нашего разговора, но, как старая радио-ищейка, чует: в студии изменился химический состав воздуха. И это больше не запах пороха.

Вспыхивает красная табличка «В ЭФИРЕ».

Я делаю глубокий вдох, натягиваю свою фирменную, теплую улыбку и подвигаюсь к микрофону (поясница тут же отзывается тупой болью).

— Доброе утро, мои прекрасные! — мой голос звучит чуть звонче обычного, выдавая волнение. — С вами радио «Ритм», программа «Полная гармония» и я, ваша Соня. И...

— И Тимур Арбатов, — вступает он своим рокочущим баритоном, плавно перехватывая инициативу. — Человек, который сегодня утром осознал, что у него есть мышцы в тех местах, о существовании которых анатомия умалчивает.

Я не могу сдержать смешка.

— Девочки, мы обещали вам честный отчет. Эти выходные изменили нас. Наше пари состоялось. В субботу я, преданная поклонница пирожных и танцев в пижаме, отправилась в суровый мужской ад под названием кроссфит.

— И Соня не сдалась, — вдруг серьезно говорит Тимур в микрофон.

Он поворачивает голову и смотрит прямо на меня. В его глазах нет ни капли насмешки — только откровенное, пронзительное уважение.

— Она подняла штангу. Она сделала берпи. Она рухнула на пол, но не попросила пощады. Страна, официально заявляю: под этим пушистым свитером скрывается титановый стержень.

Я замираю. От его слов внутри разливается такое горячее, пульсирующее тепло, что мне хочется расплакаться прямо в прямом эфире. Он признал это. Публично.

— С-спасибо, Тимур, — запинаюсь я, чувствуя, как краснею еще гуще. — Но... договор есть договор. В воскресенье господин «нет боли, нет прогресса» пришел на мою территорию. На воздушную йогу.

Я вижу, как Тимур прикрывает глаза ладонью, пряча улыбку.

— И это было фиаско, — признается он на всю страну, заставляя Славу за стеклом выронить ручку.

Арбатов? Признает поражение?!

— Оказалось, что жать от груди сто пятьдесят килограммов — это одно. А вот попытаться элегантно сложиться пополам, вися вниз головой в куске шелка... это совсем другое.

— О, это было незабываемо! — я снова обретаю голос, чувствуя, как возвращается наш привычный пинг-понг, но теперь в нем нет злости.

Только флирт, маскирующийся под эфирные подколки.

— Представьте себе гору мышц, которая намертво застряла в розовом гамаке и...

— И была полностью в твоей власти, Соня, — низко, с хрипотцой перебивает он меня. Двусмысленность этой фразы бьет по студии рикошетом.

За стеклом Слава медленно, с ужасом открывает рот.

Я задыхаюсь. Мой взгляд мечется по лицу Тимура. Он сидит, расслабленно откинувшись в кресле, смотрит на меня из-под полуопущенных ресниц, и его губы кривит абсолютно дьявольская, многообещающая усмешка.

— Д-да, — я нервно поправляю микрофон, пытаясь спасти остатки профессионализма. — В общем, победила дружба. И... эластичные бинты. И кофе редакции мы покупаем пополам.

— Пополам, — эхом отзывается Тимур. — А после эфира, Соня, я отвезу тебя на спортивный массаж. Потому что я вижу, как ты морщишься каждый раз, когда дышишь. И отказы не принимаются. Это не обсуждается.

— Прямо в эфире командуешь? — я выгибаю бровь, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле.

— Прямо в эфире забочусь, фея-крестная, — парирует он.

Красная табличка гаснет. Мы уходим на рекламу.

В студии повисает звенящая, электрическая тишина.

Слава в аппаратной обмахивается сценарием, глядя на нас безумными глазами, а Тимур просто протягивает через стол свою огромную, горячую ладонь и накрывает ею мои дрожащие пальцы.

Соня

Эфир продолжается.

Мы переходим к следующей рубрике, и после наших с Арбатовым искр, летающих по студии, Слава за стеклом выглядит так, словно сорвал джекпот.

Он радостно машет руками и выводит на линию нового слушателя.

На пульте загорается кнопка.

Я профессионально улыбаюсь в микрофон, чувствуя, как от недавнего прикосновения Тимура все еще покалывает пальцы.

— Радио «Ритм», доброе утро! Вы в эфире. Как вас зовут и что у вас на душе? — ласково воркую я.

— Здрасьте. Игорь меня зовут, — раздается из динамиков гнусавый, раздраженный мужской голос. — Слушаю вас тут, и аж бесит. Вот вы все: «люби себя, принимай себя». А как принимать, если моя девушка за последний месяц конкретно так заплыла?

Я мгновенно подбираюсь. Моя внутренняя богиня бодипозитива с лязгом достает из ножен карающий меч.

— Игорь, давайте проясним, — начинаю я, чувствуя, как закипает кровь. — Что значит заплыла?

— Ну, у нее завал на работе, стресс какой-то вечный, отчеты. Она вечерами сидит, пиццу трескает и ноет. Поправилась килограмма на три-четыре. Смотреть тошно, честно говоря. Я ей говорю: «Светка, иди побегай», а она в слезы. Бесит! Как ее заставить взять себя в руки, а то я так скоро вообще от нее уйду.

Я набираю в грудь побольше воздуха. Мои ноздри раздуваются.

Сейчас, Игорь, ты узнаешь, что такое гнев феи-крестной.

Сейчас я выдам тебе такую тираду про токсичную маскулинность, поддержку в сложных ситуациях и женское тело, что ты забудешь, как...

Щелк!

Огромная, горячая ладонь Арбатова ложится поверх моей руки, перекрывая доступ к пульту.

Я возмущенно поворачиваю голову, но он даже не смотрит на меня. Его лицо каменеет.

Глаза темнеют, превращаясь в два куска черного льда.

Вся его расслабленность исчезает, и в студии вдруг становится по-настоящему холодно от той спортивной, хищной агрессии, которая от него исходит.

Арбатов придвигается к микрофону вплотную.

— Значит так, Игорь. Слушай сюда и не перебивай, — баритон Тимура звучит низко, хлестко и бьет наотмашь. — Дело сейчас вообще не в бодипозитиве и не в пицце. Дело в том, что ты — слабак и тряпка.

Я давлюсь воздухом. Слава в аппаратной застывает с открытым ртом, выронив маркер.

— Чего?! — возмущенно пищит Игорь на том конце провода. — Слыш, ты...

— Я сказал, не перебивать, — рявкает Арбатов с такой силой, что, кажется, сейчас лопнут студийные мониторы. — У твоей женщины проблемы. У нее стресс, она не справляется с нагрузкой. И что делаешь ты, ее так называемый партнер? Ты подставляешь ей плечо? Ты забираешь у нее часть проблем? Ты готовишь ей нормальный ужин, пока она пишет свои отчеты, или ведешь ее гулять, чтобы проветрить голову? Нет. Ты сидишь, смотришь, как она зашивается, и ноешь на радио, что у нее бока появились!

Я сижу, парализованная шоком. Мои глаза медленно округляются.

Тимур Арбатов прямо сейчас разносит мужика за... отсутствие эмпатии?!

— Заставить ее взять себя в руки? — издевательски продолжает Тимур. — Себя в руки возьми, инфантил! Отношения — это командный спорт. Если твой напарник получил травму или устал, ты тащишь за двоих, а не стоишь на бровке с криками «смотреть тошно». Не можешь помочь своей женщине справиться с проблемой? Не вывозишь?

Арбатов делает паузу, от которой по коже бегут мурашки, и припечатывает:

— Тогда закрой рот, собирай вещи и уступи место нормальным мужикам, которые могут быть для своей женщины каменной стеной, а не скулящим балластом. Свободен.

Он жестко бьет по кнопке сброса.

В студии повисает звенящая, оглушительная тишина. Слышно только, как тяжело дышит Тимур. Он откидывается в кресле, потирая мощную шею, и переводит взгляд на меня.

А я просто не могу закрыть рот. Мой идеальный сценарий защиты женских прав только что был разорван в клочья, потому что этот брутальный неандерталец сделал это в сто раз эффективнее.

Он не защищал ее лишние килограммы. Он защищал ее саму.

За стеклом начинает истерично, непрерывно мигать пульт. Одна линия. Вторая. Пятая. Десятая. Слава в панике хватается за голову — линии просто взрываются.

Я машинально нажимаю на первую попавшуюся кнопку, даже не успев сказать приветствие.

— Боже мой, Арбатов! — раздается в эфире восторженный женский визг. — Я хочу от тебя детей! Я выкинула весы! Бросай свою Соню, забери меня!

— Соня, держись за него руками и ногами! — кричит вторая слушательница, когда я, ошалев, переключаю линию. — Наконец-то мужик в эфире сказал, как надо! Тимур, вы мой герой!

Тимур, который совершенно не ожидал такой реакции, слегка теряется.

Его уши, на секундочку, предательски краснеют.

Великий и ужасный диктатор кроссфита только что нечаянно стал главным героем для всей женской аудитории нашего радио.

Он смущенно откашливается и смотрит на меня с немым вопросом: «Что это было?».

А я смотрю на него и понимаю: кажется, я пропала. Окончательно и бесповоротно.

Соня

Красная табличка гаснет, и в студию тут же влетает Слава.

Он выглядит так, словно только что выиграл в лотерею годовой запас валерьянки.

Продюсер размахивает распечатками рейтингов и пытается обнять нас обоих одновременно, но натыкается на каменный бицепс Тимура и благоразумно отступает.

— Это разрыв! Вы — золото! Арбатов, тебя хотят усыновить, женить и сделать президентом одновременно! — вопит Слава, утирая невидимую слезу счастья.

Мы с Тимуром переглядываемся. Он хмыкает, берет свою куртку и кивает мне на дверь:

— Пойдем, фея-крестная. Твоим забитым мышцам нужен массаж, пока они окончательно не превратились в камень.

Путь до парковки превращается в изощренную пытку.

Во-первых, мои ноги после субботнего кроссфита все еще функционируют в режиме «ржавый дровосек».

Во-вторых, Тимур идет рядом. Слишком близко. От него пахнет морозным воздухом, кедром и какой-то возмутительной мужской уверенностью.

Я иду, переваливаясь с ноги на ногу, и чувствую, как внутри меня закипает ядерный реактор из смущения, злости на саму себя и… чего-то еще, теплого и пугающе огромного.

Он защитил женщину.

Он, черт возьми, оказался нормальным, глубоким, правильным мужиком за фасадом этого своего «нет боли, нет прогресса»!

Как мне теперь с этим работать?! Как мне его ненавидеть?!

Мы подходим к его машине. Разумеется, это гигантский, матово-черный, пугающе чистый внедорожник, размером с небольшую однокомнатную квартиру.

Тимур открывает пассажирскую дверь.

Высота подножки находится где-то на уровне моего колена.

Я тоскливо смотрю на этот Эверест, поднимаю ногу, пытаюсь согнуть ее, чтобы забраться в салон, и издаю тихий, жалкий скулеж.

Субботние приседания передают мне пламенный привет.

Сзади раздается тихий вздох.

Большие, горячие ладони ложатся мне на талию. Тимур даже не напрягается — он просто слегка приподнимает меня, как пушинку, и легко ставит на подножку.

Его руки задерживаются на моих боках всего на долю секунды дольше положенного. И эта миллисекунда становится последней каплей. Мои предохранители сгорают.

Я резко разворачиваюсь, и оказываюсь с ним лицом к лицу. Так как я стою на подножке джипа, мы наконец-то одного роста.

— Прекрати! — выпаливаю я, тыча пальцем прямо в его идеальную грудную клетку.

Тимур даже не думает отступать. Он делает шаг вперед, оказываясь между открытой дверью и мной. Капкан захлопнулся.

— Что прекратить, Соня? — его голос звучит низко и обманчиво спокойно, но в темных глазах вспыхивает тот самый опасный огонек, который я видела на воздушной йоге.

— Вот это все! — я делаю неопределенный взмах руками, едва не попадая ему по носу. — Прекрати ломать мою концепцию! Ты должен был быть токсичным, невыносимым качком, который ест брокколи и ненавидит радость! Я должна была воевать с тобой в эфире! А ты… ты…

— Я — что? — он делает еще полшага вперед. Наши плечи соприкасаются. Мое сердце бьется так сильно, что, кажется, сейчас проломит ребра.

— Ты отчитываешь абьюзеров в прямом эфире! — отчаянно шепчу я, чувствуя, как у меня предательски дрожат губы. — Ты заставляешь половину города влюбиться в тебя! Ты поднимаешь меня в свою огромную страшную машину так, будто я сделана из хрусталя, хотя мы оба знаем, что я вешу больше, чем твоя штанга на разминке! Ты… ты портишь мне всю статистику, Арбатов! Как мне теперь с тобой ругаться?!

Тимур смотрит на мое пылающее возмущением лицо. Уголки его губ медленно ползут вверх, складываясь в ту самую дьявольскую, абсолютно обезоруживающую улыбку. Он поднимает руки и опирается ими о крышу и дверцу машины по обе стороны от меня.

Я оказываюсь в ловушке из его рук, запаха кедра и его тяжелого, пронизывающего взгляда.

— Можешь ругаться со мной сколько влезет, фея, — его голос падает до вибрирующего, бархатного шепота.

Он наклоняется так близко, что его дыхание обжигает мне щеку.

— Можешь топить мои эклеры в протеине. Можешь связывать меня розовыми шнурками под потолком. Но я никуда не уйду.

Я сглатываю пересохшим горлом. Воздуха катастрофически не хватает.

— Почему? — выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от его губ.

— Потому что, — он медленно поднимает руку и костяшками пальцев касается моей пылающей щеки, убирая выбившуюся прядь волос за ухо, — ты единственная женщина, которая заставила меня танцевать сальсу в уме и которая смотрит на меня так, будто готова убить и поцеловать одновременно.

Мой пульс взлетает до кроссфитовских значений.

— Я не собираюсь тебя целовать, Арбатов, — шепчу я, хотя мое тело отчаянно тянется к нему.

— Я знаю, — хрипло отзывается он, сокращая последние миллиметры между нами. — Поэтому целовать буду я.

Его губы накрывают мои — горячо, властно, с той самой бескомпромиссной мужской уверенностью, которая сводила меня с ума всю эту неделю.

Это не ванильный поцелуй из романтических комедий.

Это поцелуй-завоевание, от которого у меня подкашиваются ноги.

И если бы не его сильные руки, мгновенно обхватившие меня за талию и прижавшие к его груди, я бы точно рухнула на асфальт парковки.

Я вцепляюсь пальцами в ворот его куртки, отвечая на поцелуй с такой же первобытной, голодной отдачей, забывая обо всем: о бодипозитиве, о рейтингах Славы, о ноющих после приседаний мышцах.

Мир сужается до двух человек. Меня и Тимура.

Полгода спустя

Воздух в белоснежном шатре пахнет пионами, моей любимой бурбонской ванилью и едва уловимо — тем самым кедровым одеколоном, от которого у меня до сих пор предательски подкашиваются колени.

Я стою перед огромным зеркалом.

На мне платье, в котором столько слоев фатина, что я напоминаю гигантское, невероятно дорогое безе. Моя внутренняя фея-крестная ликует.

Вокруг меня ураганом носится мама. Она плачет, смеется, снова плачет и пытается одновременно поправить мне фату и впихнуть в меня бутерброд с икрой.

— Сонечка, доченька! — всхлипывает она, промокая глаза платочком. — Ну наконец-то! Я уж думала, что ты останешься старой девой. А тут… ну какой мужчина! Гора! Каменная стена! Правда, — мама вдруг понижает голос до заговорщицкого шепота, — ест он пугающе много. Я ему вчера большую миску холодца предложила, думала, на неделю хватит, а он сказал, что это отличный коллаген для суставов, и съел за один присест! Но ничего, я еще наварю! Главное — мужское плечо!

Я смеюсь, отбиваясь от бутерброда.

В банкетном зале творится абсолютный сюрреализм.

Наша свадьба — это наглядное пособие по столкновению двух миров.

С правой стороны столов щебечут мои родственницы — уютные тетушки в шелках, обсуждающие рецепты тортов, и мои подруги с радио.

С левой стороны возвышаются друзья Тимура из «Ангара». Они похожи на отряд телохранителей в костюмах, которые трещат на их бицепсах.

Они пьют минералку, подозрительно косятся на пятиярусный торт и, кажется, мысленно высчитывают его калорийность.

Начинает играть музыка. Я делаю глубокий вдох и выхожу к алтарю.

Тимур стоит там.

В черном смокинге, который пришлось шить на заказ, потому что ни один стандартный бренд не смог вместить эти плечи.

Когда он видит меня, его лицо меняется.

Вся его обычная суровость, вся эта броня «нет боли, нет прогресса» растворяется без остатка.

В его темных глазах вспыхивает такой горячий, собственнический и одновременно нежный огонь, что я на секунду забываю, как дышать.

Он делает шаг мне навстречу, берет мою руку в свою, и подносит к губам.

— Ты выглядишь как самое опасное углеводное искушение в моей жизни, фея, — хрипло шепчет он так, чтобы слышала только я.

— Придется тебе нарушить диету, Арбатов. На всю оставшуюся жизнь, — шепчу я в ответ, счастливо улыбаясь.

Церемония проходит как в тумане. Я помню только тепло его ладоней и то, как твердо и уверенно он сказал «Да», глядя мне прямо в душу.

А потом начинается банкет.

Когда дело доходит до тостов, к микрофону, расталкивая гостей, пробирается наш продюсер Слава.

Он сияет ярче, чем софиты в студии. В руках у него странный, длинный предмет, обернутый в подарочную бумагу.

— Дорогие молодожены! — вещает Слава своим лучшим эфирным голосом. — Я помню день, когда вас закрыли в одной студии. Я пил валерьянку литрами и молился, чтобы вы не убили друг друга микрофонными стойками. А в итоге вы выдали такие рейтинги… и такую любовь, что у нас теперь спонсоры в очереди стоят!

Слава эффектно срывает бумагу с подарка. Зал ахает, а Тимур рядом со мной начинает глухо смеяться.

Это клюшка. Но не простая, а двухсторонняя. У нее два крюка на разных концах одной рукоятки.

— Что это, Слава? Орудие инквизиции? — со смехом спрашиваю я в микрофон.

— Это, Сонечка, символ вашего союза! — торжественно заявляет продюсер. — Вы — два совершенно разных полюса. Один защищает зефирки, другой тягает железо. Но теперь вы на одной рукоятке! Эта клюшка для того, чтобы вы могли отбиваться от любых проблем.

Гости взрываются аплодисментами. Мои тетушки умиленно вытирают слезы, а суровые кроссфитеры одобрительно стучат кулаками по столам.

Объявляют первый танец.

Тимур уверенно притягивает меня к себе.

Мое фатиновое безумие путается в его ногах, но ему, кажется, абсолютно плевать. Он обнимает меня за талию так крепко, словно боится, что я растворюсь в воздухе, и мы начинаем плавно кружиться под медленную, тягучую мелодию.

— Двухсторонняя клюшка, — усмехается он мне в макушку. — Слава превзошел сам себя.

— Признайся, ты уже придумал, как включить ее в свою тренировку, — мурлычу я, положив голову ему на грудь и слушая, как мощно бьется его сердце.

— Я придумал кое-что получше, — его губы касаются моего виска, обжигая кожу. — Я придумал, как украсть собственную жену с этой вечеринки, пока твоя мама не заставила меня съесть еще одну миску холодца.

Я поднимаю голову. Мои глаза смеются, встречаясь с его потемневшим, полным обещаний взглядом.

— Бежим, диктатор?

— Бежим, фея.

Он наклоняется, и его губы накрывают мои. Горячо, жадно, на глазах у всего зала.

И в этот момент я понимаю абсолютную, непреложную истину: полная гармония — это не когда нет боли или когда все сладко.

Полная гармония — это когда твоя рука идеально лежит в его руке, а все остальное просто перестает иметь значение.

Пять лет спустя

Суббота. Семь утра.

Нормальные люди в это время видят десятый сон, но в нашей квартире гравитация и тишина давно отменены указом сверху.

Сквозь сон я слышу ритмичный топот, похожий на миграцию стада карликовых бизонов, и знакомый, рокочущий баритон, раздающий армейские команды.

Я улыбаюсь, потягиваюсь под одеялом и нехотя сползаю с кровати.

Натягиваю свою любимую безразмерную футболку, вооружаюсь на кухне абсолютным оружием массового поражения — блюдом с горячими, истекающими кленовым сиропом и сливочным маслом панкейками — и иду на звук.

Я останавливаюсь в дверях гостиной и прислоняюсь к косяку.

Наша гостиная — это наглядная иллюстрация того, как столкнулись два мира.

В правом углу лежат черные, суровые гири Арбатова, в левом — высится розовый замок для пони, а на стене, на почетном месте, висит та самая подарочная двухсторонняя клюшка.

Прямо по центру комнаты на коврике для йоги отжимается мой муж. Сто десять килограммов чистой, невозмутимой отцовской мощи в тренировочных штанах.

На его широченной, покрытой легкой испариной спине, как на персональном бронетранспортере, гордо восседает наша двухлетняя дочь Алиса.

На ней розовая балетная пачка, надетая прямо поверх пижамы с динозаврами, а в пухлой ручке зажат надкусанный рогалик. Крошки от рогалика живописно осыпаются папе на шею.

Рядом, сопя как маленький паровоз, прыгает наш четырехлетний сын Макс.

Он пытается делать берпи. Пока что это выглядит так, будто очень решительный лягушонок падает в обморок, а потом радостно вскакивает обратно, размахивая руками.

— Таз ниже, боец Максим! — командует Тимур, делая очередное глубокое отжимание так легко, словно на нем не сидит пятнадцать килограммов принцессы с хлебобулочным изделием. — Подпрыгиваем выше! Дисциплина бьет гравитацию!

— Папа, а я лечу-у-у! — вопит Алиса, раскинув руки в стороны, когда Тимур выжимает свой вес вверх. Рогалик угрожающе кренится над его затылком.

— Ты не летишь, Лиса, ты создаешь мне нестабильную нагрузку для проработки мышц-стабилизаторов, — хрипит снизу Арбатов. — Макс, не сачковать! Еще три раза!

Я счастливо вздыхаю, вдыхая запах свежей выпечки и утреннего кофе, и решаю, что пора прервать эту спартакиаду.

— Доброе утро, казарма! — громко возвещаю я, торжественно вступая в комнату с тарелкой.

Мир мгновенно замирает.

Макс застывает в позе полуприседа, его глаза округляются при виде панкейков.

Алиса радостно визжит «Мама!» и роняет-таки кусок рогалика прямо в густые темные волосы Тимура.

Арбатов медленно, чтобы не уронить дочь, опускается на живот, ложится щекой на коврик и тяжело вздыхает.

— Соня, — обреченно рокочет он снизу. — Мы почти добили первый круг. Зачем ты принесла сюда этот углеводный яд? У моего личного состава сейчас рухнет вся мотивация.

— Твоя мотивация, Арбатов, сейчас остынет и перестанет быть вкусной, — лучезарно улыбаюсь я, ставя тарелку на журнальный столик.

— Сиеп! — авторитетно заявляет Алиса, сползая с папиной спины, и на коротких, пухлых ножках мчится к столу. Макс, забыв про все заветы кроссфита, с боевым кличем несется следом.

— Предатели, — констатирует Тимур, переворачиваясь на спину.

Он лежит на полу, раскинув свои огромные руки, с крошками в волосах и абсолютно, неприлично счастливой улыбкой на лице.

Я подхожу к нему, перешагивая через разбросанные детали лего, и опускаюсь рядом на колени.

— Признай, тренер, — воркую я, наклоняясь и стряхивая крошку с его мужественного подбородка. — Против моих панкейков не устоит ни один боец. Даже самый суровый.

Тимур в одну секунду перехватывает меня за талию, и не успеваю я пискнуть, как он переворачивает нас, прижимая меня спиной к коврику и нависая сверху. От него пахнет утренним гелем для душа, теплом и тем самым кедром.

— Твои панкейки — это контрабанда, за которую положен штраф, фея-крестная, — его голос падает до того самого интимного, вибрирующего баритона, от которого у меня до сих пор мурашки по коже.

— И как же я буду расплачиваться? — я закидываю руки ему на шею, чувствуя, как внутри все затапливает огромная, теплая волна абсолютного счастья.

— Папа! Мама! Ням-ням! — раздается возмущенный писк Алисы.

Мы поворачиваем головы. Двое наших детей стоят над нами, перемазанные сиропом от ушей до пяток.

В руках Макса зажат блинчик, а Алиса пытается вытереть липкие ладошки о спортивные штаны Тимура.

Арбатов смотрит на своих перемазанных сиропом детей, на меня, лежащую на полу в его объятиях, переводит взгляд на гири в углу и внезапно начинает смеяться — громко, глубоко и искренне.

— Знаешь, Соня, — говорит он, наклоняясь и оставляя на моих губах быстрый поцелуй. — Пожалуй, ты была права. Иногда можно и без боли.

Я счастливо смеюсь в ответ, обнимая его за шею.

И в этот момент, в этой шумной, липкой от сиропа и заваленной игрушками гостиной, я абсолютно точно знаю: вот она. Наша самая настоящая, самая громкая и самая полная гармония.