* * *

— ЗАХАР —

В салоне пахло кофе из термоса, кожей и пирожками с капустой.

Я смотрел в окно на мелькающие ели, застывшие в пушистых одеждах из снега.

В голове уже складывался план: добраться до города, купить какой-то нехитрой еды, войти в пустующую квартиру, выспаться, а потом встретить Новый год в гордом одиночестве.

— Ну вот, почти и дома. В самолёте устал, как собака, – размял плечи Серёга, сидевший за рулём. Его голос был довольным от предвкушения. – Жена завтра на стол курицу в духовке сделает, а сегодня борщ наварила и пампушек настряпала. А Машка, дочка моя, ёлку наряжать не дала никому, ждала папу.

— Мой-то старший наоборот, лично сам собрал и нарядил ёлку, фотки и видосы слал, – флегматично добавил с заднего сиденья Колян. – Говорит, папа, ты только скорее приезжай, а у нас тут всё готово.

Они улыбались.

Их мысли были там, в тёплых квартирах, где пахло хвоей и борщом, где их ждали.

Меня никто не ждал.

Моя семья – это вой ветра в антеннах на полярной станции, скрип снега и льда под сапогами.

Самая честная компания из всех, что я знал.

— А ты, Захар, куда в новогоднюю ночь-то планируешь податься? – по-свойски подмигнул Иван, у которого недавно сын родился. – Девчонки, наверное, уже в очередь выстроились к такому брутальному мужику? Колись, давай, много девочек будет?

В его тоне не было зла.

Было снисхождение холёного семейного волка к одинокому медведю.

Мне всегда проще было сказать, что меня ждут «девчонки», чем признаться, что лучшая компания для меня – это тишина и чашка крепкого кофе.

— Да, планы у меня грандиозные, – буркнул я, снова отворачиваясь к окну.

Разговор плавно перетёк на работу.

И тут что-то в воздухе натянулось, как струна.

— Да, кстати, насчёт грандиозных планов, – начал Колян, и я краем глаза увидел, как он переглянулся с Серёгой и Иваном. – Тут, Захар, пока ты на станции геройствовал, у нас тут свои ледовые баталии были. Грядут… кое-какие оптимизации. Сразу после новогодних каникул.

Я медленно повернул голову.

«Оптимизации».

Это слово имело запашок чего-то кислого и подлого.

— В чём суть? – спросил коротко.

— Сокращение грядёт, – выдохнул Иван, вдруг с интересом вглядываясь в дорогу. – Один человек из нашего отдела должен уйти.

Тишина в салоне стала густой и липкой.

Меня не сокращали никогда.

Я был лучшим.

Я был тем, кого отправляли на самые сложные участки.

— И кому дали под зад? – спросил я, хотя гадливый холодок в животе уже подсказывал ответ.

Колян кашлянул.

— Захар, послушай… Мы все собрались, обсудили. У всех семьи, дети, ипотека… Ты один как перст. Тебе легче будет. Ты сильный. Ты везде устроишься. А нам… Ну, ты понимаешь всё, да?

Сначала я не понял.

Буквы складывались в слова, а слова в предложения, но смысл не долетал.

А потом он долетел.

И ударил с такой силой, что перехватило дыхание.

Они все до одного сидели на совещании.

И единогласно решили слить меня.

Выбросить за борт, как балласт.

Потому что я «сильный».

Потому что у меня нет жены, которая печёт пампушки, варит борщ и делает курицу в духовке, и дочки нет, которая ждёт папу.

Потому что моя жизнь, моя преданность этому проклятому делу – это ничего не стоящая бумажка в сравнении с их ипотеками и детскими садами.

Предательство.

Банальное, низменное, как удар ниже пояса.

И самое поганое, что оно пришло от людей, с которыми я делил паёк в бураны, с которыми я просидел три года в ледяной глуши.

Которых считал… друзьями.

Слово показалось таким наивным, что меня чуть не вырвало.

В голове пронеслись обрывки.

Моя невеста Лиза, ушедшая к тому усатому идиоту с яхтой, потому что я «слишком холодный и далёкий», а он тут такой внимательный и всегда рядом.

А теперь вот и они предали, мои друзья.

— То есть, – мой голос прозвучал тихо и хрипло, – вы это всё у меня за спиной провернули? Со мной поговорить нельзя было? По-мужски? Глаза в глаза?

Серёга сглотнул, нервно постукивая пальцами по рулю.

— Мы знали, что ты не поймёшь…

— НЕ ПОЙМУ?! – рявкнул Я так, что машина задрожала.

Горячая волна ярости подкатила к горлу, сжимая его.

— Я понял только одно! Что вы, твари подлые, решили спасти свои шкуры за счёт моей! Что я, по-вашему, железный? Мне не нужны ваши жалкие отмазки про семьи! Вы просто сволочи! Идиоты и кретины!

— Захар, успокойся, – поднял руку Иван и сжал моё плечо.

— Останови машину, – прошипел я, глядя на Серёгу в упор.

В глазах у него читался животный страх.

Хорошо.

Пусть боится.

— Захар, да мы же просто…

— ОСТАНОВИ. МАШИНУ. – Мои слова повисли в воздухе, заострённые и холодные, как ледяные сосульки. — А дальше можете ехать. В свои уютные норки. И подавитесь там своими борщами и курицей!

Машина резко притормозила, съехав на обочину.

Я с силой распахнул дверь, и ледяной ветер ворвался в салон.

— Захар, ты чё, дурак, на улице-то минус тридцать! Пухан хоть надень!

Я уже выскочил на снег, прихватил с собой сумку.

Пар изо рта шёл клубами, как у дракона.

Я обернулся, последний раз окинув их взглядом, полнным презрения и лютейшей, леденящей душу злости.

— Засуньте его себе… в одно тёмное и глубокое место. В чёрную дыру, например. Там вам самое место.

Я с такой силой захлопнул дверь, что стекло задрожало.

Внедорожник дёрнулся с места, как ужаленный, и быстро скрылся в снежной мгле, оставив меня одного.

Мороз мгновенно принялся кусать оголённые плечи и руки через тонкую, рваную майку.

Но эта физическая боль была ничто по сравнению с тем холодом, что разливался внутри.

Он был знакомым старым товарищем.

Я снова был один.

Как и всегда.

Преданный женщиной, преданный друзьями.

Человечество в очередной раз доказало свою подлую, мелкую сущность.

«Отлично, – с горькой иронией подумал я, растирая ладони. – С наступающим Новым годом, Морозов. С новым одиночеством тебя».

* * *

— ЮЛИЯ —

Если есть где-то новый круг ада, то он, без сомнения, выглядит как новогодняя пробка на выезде из города тридцатого декабря.

Не просто пробка, а гигантская, неподвижная, многочасовая, где каждый заперт в своей личной железной коробке вместе с ароматом старого салонного фильтра и призраками всех несделанных дел.

Мой персональный кошмар по имени «Проваленный Проект» как последний гад появился на экране телефона в виде сообщения от руководства.

«Уважаемая Юлия, мы ценим вашу работу, но ваша концепция проиграла искусственному интеллекту. Клиент всё-таки выбрал проект от ИИ. Надеемся на понимание. Вам будет выплачена приятная компенсация за потраченное время».

— Да идите вы все… в лес… вместе с вашим чёртовым ИИ! – прошипела я. – Отобрал у меня дизайн проект, сволочь…

У меня сейчас в жизни всего не хватает – терпения, денег, веры в человечество, а они хотят моего понимания?

Приятная компенсация?

Это три копейки?

Злость внутри меня закипала как вода в чайнике.

Так, надо отвлечься.

Я посмотрела на бесконечную вереницу фар передо мной.

У их владельцев, я уверена, с пониманием тоже было негусто.

Телефон зазвонил.

Это была Света.

Подруга, чья жизнь напоминает глянцевый журнал, который я бы с удовольствием порвала и пустила на растопку камина.

— Юль, привет! Ну что, ты готова к празднику? А мы тут с Серёжей летим на Бали! Ва-а-ай! Представляешь, мы будем встречать Новый год в океане! Я просто пищу от радости!

— Представляю, – буркнула я, глядя, как на соседней полосе водитель «аудюхи» с аппетитом уплетает пирожок. – А я вот тащусь в пробке. Похоже на очень символическое завершение года.

— Не ной, Юль! Ты же в свой домик едешь? Это так романтично! Настоящая зимняя сказка!

«Сказка» – это когда тебе тридцать пять, ты свежеиспечённая разведёнка с карьерой дизайнера, которая дала трещину, и ты едешь одна в дом, который видела в последний раз лет десять или двадцать назад, когда родители были ещё живы.

Но Свете этого не объяснишь.

Я не стала слушать её восторженные вопли о Бали, просто отключилась и положила телефон на соседнее сиденье.

Но он тут же вибрировал снова.

Но не звонок был, пришла смс-ка.

От Артёма, моего бывшего мужа.

Открыла и скривилась.

«Юлька, с наступающим тебя! Желаю тебе самого светлого и счастливого Нового года. Надеюсь, ты найдёшь то, что хочешь».

А что я хочу?

В данный момент я хочу метлу, которая смела бы прочь все эти машины с моего пути!

Пожелание от бывшего было похоже на рекомендацию «быть счастливой» от человека, который недавно наступил тебе на ногу каблуком.

Самый светлый Новый год, м-да.

У меня в багажнике лежал букет пихтовых веток (вместо Новогодней ёлки будет), купленный у расторопного гастарбайтера.

Давление нарастало.

Гул моторов, клаксоны, чужая музыка – всё это слилось в один оглушительный гул, бивший по вискам.

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох.

Не помогло.

Пахло тревогой и бензином.

И тут мой взгляд упал на навигатор.

Синяя нитка трассы, и рядом тонкая серая паутинка просёлочных дорог.

Одна из них вела прямиком к дому.

Через поля, леса и, возможно, через тридевятое царство.

Но у меня машина внедорожник, на минуточку вообще-то.

«Не делай этого, – зашептал голос разума. – Машина хоть и внедорожник, но дороги не чищены, даже такой зверь не пройдёт. И ты заблудишься, застрянешь, тебя съедят волки или ты замёрзнешь насмерть».

«А что, волки – это не так уж и плохо, – парировал другой, более отчаянный внутренний голос. – По крайней мере, они не пишут смс-ок с пожеланиями счастья и не летят на Бали встречать Новый год».

Я посмотрела на часы.

Простоять тут ещё три часа?

Или… рискнуть?

Решение созрело внезапно.

Сердце ёкнуло, но на смену панике пришла уверенность и решимость.

— Ладно, – сказала я вслух, резко выворачивая руль в сторону съезда, который больше походил на грунтовку во льду. – Поехали навстречу приключениям. Или волкам. Что будет раньше.

Машина, с облегчением съехала с трассы, мягко закачалась на ухабах.

В салоне воцарилась тишина.

Никаких гудков.

Никаких писем от руководства.

Никаких подруг, улетающих на Бали.

Я ехала в дом своего детства.

Тот самый, куда мы с Артёмом так и не собрались.

«Далековато, Юль», – говорил он. – «Нецивилизованно в такую даль уезжать».

А теперь для меня этот дом был важнее всего на свете.

За домом, я знала, присматривал кто-то из соседней деревни, дядя Коля кажется.

Привет, моя новая жизнь.

* * *

— ЮЛИЯ —

Если бы мне ещё месяц назад сказали, что я буду в одиночку бороздить на своей машине сугробы в какой-то богом забытой тайге, я бы покрутила пальцем у виска.

Но, как выяснилось, мой рассудок решил отгулять новогодние каникулы без моего ведома.

Два часа.

Целых два часа я ехала по этим проклятым лесным дорогам, которые на карте выглядели такими дружелюбными и прямыми!

А на деле оказались извилистыми, как мысли моего бывшего мужа, и такими же бесперспективными.

«Срежешь и быстрее доедешь!» – вот что я себе думала, сворачивая с трассы.

Теперь бы я это свою «гениальную» мысль отправила бы гулять далеко и долго.

Итог: я основательно и бесповоротно заблудилась.

Навигатор, мой лучший друг, полчаса назад застыл на одной и той же картинке с надписью «Потерян сигнал».

Потерян сигнал?

Да у меня тут потеряна вся жизнь!

Я стучала по нему, тыкала кнопки, перезагрузила, даже уговаривала – всё бесполезно.

Он тихо и мирно сдох, оставив меня наедине с соснами-убийцами и чувством глубочайшей собственной неполноценности.

Телефон, предатель, разрядился до нуля.

А зарядку я, конечно же, не нашла.

Хотя клянусь, складывая вещи, я её держала в руках!

Видимо, вместе с рассудком, я оставила её в прошлой жизни.

Дорога, если это можно было так назвать, кончилась совсем.

Впереди была лишь непролазная целина сугробов.

Я сгребла всю свою волю в кулак и начала с дикими усилиями разворачиваться.

Снег скрипел под колёсами так злобно, будто предупреждал: «Не сюда, дура!»

Я поехала назад.

Или вперёд?

Или вбок?

Ориентиром мне служили только собственные колеи, которые уже начинало заметать.

Солнце давно скрылось, и лес погрузился в густую, почти осязаемую тьму.

Ни машин, ни огней вдалеке.

Только я, моя машина и хор волков в моём воображении.

Я уже мысленно прощалась с цивилизацией и готовилась жечь шины для тепла, как вдруг… я увидела мужскую фигуру.

В свете фар, в клубах пара от собственного дыхания, стоял мужчина.

Высокий, огромный и плечистый.

Одетый в… нет, это надо было видеть.

Плотные, явно утеплённые штаны.

Солидные, по колено, сапоги, которые кричали «Вперёд на Арктику!», и… серая, в дырках, майка.

В минус тридцать!

Волосы у него чернее ночи, и всё это великолепие было увенчано шапкой из снега и инея.

Лицо скрывала недельная щетина, а взгляд…

Я не видела его взгляда, но спиной почувствовала, он был готов переломить медведя голыми руками.

И знаете, что он сделал, увидев мою машину?

Не побежал к ней, не стал голосить о помощи.

Нет!

Он просто обернулся, вежливо отошёл в сторону, пропуская меня, и продолжил своё промозглое стояние.

Мол, проезжайте, гражданка, я не помешаю.

Сердце у меня ушло в пятки, откуда попыталось сбежать через подошву сапога.

Но оставить этого… этого идиота замерзать тут насмерть?

Да я потом спать не смогу.

Даже его кулаки, смахивающие на кувалды, не вызвали у меня страха.

Скорее мысль: «Если он захочет меня ограбить, ему проще будет просто встряхнуть машину, и всё ценное выпадет из багажника – моя запаска».

Я резко, почти на рефлексе, ударила по тормозам.

Машину чуть занесло, и я остановилась аккурат напротив него.

Секунда на сбор духа и я приоткрыла окно.

Ледяной воздух ворвался в салон, заставляя меня вздрогнуть.

— Э-э-э… – блестяще начала я, словно мои языковые способности тоже остались на трассе вместе с рассудком. – Вам… помощь нужна?

Он медленно повернул ко мне голову.

Глаза, тёмные и колючие, как осколки арктического льда, уставились на меня с таким нескрываемым раздражением, будто я только что помешала ему медитировать.

— Нет, – коротко бросил он, и его голос прозвучал низко и хрипло, как скрип снега под сапогом. – Проезжайте.

Проезжайте.

Стоит, значит, в одной майке в ледяном аду, а ещё строит из себя крутого парня.

— Вы вообще в курсе, что на улице мороз? – не сдавалась я, чувствуя, как начинает во мне закипать злость. – Вы сейчас в ледяную статую превратитесь!

Он фыркнул, и из его ноздрей вышел густой пар.

— Это не ваше дело. Езжайте своей дорогой.

Вот ведь упрямый осёл!

В голове пронеслись все криминальные хроники.

Но передо мной был не маньяк.

Передо мной был мужчина «потенциальная ледышка».

— Ладно, – сказала я, делая последнее усилие над собой. – Предлагаю вот что… Вы залезаете в машину, отогреваетесь, и говорите мне, куда ехать. Потому что я заблудилась. И вас спасу и себя. Иначе мне потом всю жизнь будет совестно, что я человека в майке в стужу бросила.

Он уставился на меня с таким немым изумлением, будто я предложила ему прямо сейчас взять и станцевать ламбаду.

Помолчал.

Показалось, он даже съёжился от порыва ветра.

Наконец, он нехотя буркнул:

— Только потому, что вы заблудились.

Когда он открыл дверь пассажирского сиденья, и в салон ворвалась стужа вместе с его двухметровой глыбой, я поняла одну простую вещь: моё новогоднее одиночество только что закончилось.

Мужчина бросил свою сумку на заднее сиденье.

Потом потёр покрасневшие руки и плечи, что были в татуировках.

Он занял собой всё пассажирское сиденье и половину моего личного пространства, и сурово смотрел в лобовое стекло, словно был моим личным недовольным маршрутом.

Тишина стала громкой и неловкой.

Надо было её разрядить.

В голове пронеслось: «Бедный, наверное, жена выгнала после ссоры».

Логично же?

— Вас жена выгнала? Поругались? – выпалила я, весело улыбаясь, как идиотка.

Он медленно повернул ко мне голову.

Его взгляд мог бы заморозить кипящий чайник.

— Нет у меня жены, – прорычал он так, будто это была не констатация факта, а обвинение в мой адрес.

Мозг, отчаянно ищущий оправдание такому фриковому поведению, выдал следующую гениальную версию.

— Сбежали что ли из… тюрьмы? – пискнула я уже гораздо менее уверенно.

Он вздёрнул смоляную бровь.

Выражение его лица говорило, что он явно усомнился в моём умственном развитии.

— Вы хоть в курсе, – произнёс он с ледяным спокойствием, – как одеты заключённые зимой?

Я растерянно мотнула головой.

Ну, в оранжевых комбинезонах, наверное?

Или в жёлтых?

Нет, это не у нас…

У нас в фуфайках, да?

Честно говоря, я никогда над этим не задумывалась.

— Понятия не имею, – честно призналась я.

— Тогда, какого чёрта вы меня подобрали, – его голос внезапно стал опасным, словно скрип льдины перед тем, как она обрушится, – если теперь трясётесь и предполагаете, что я беглый маньяк?

От его тона по спине пробежали мурашки, но обида пересилила страх.

— Ничего я не трясусь! – возмутилась я, хотя мои руки чуть задрожали. – И я не говорила, что вы маньяк! Я просто… ненавязчиво пытаюсь узнать, что у вас случилось? Вам, может, срочно помощь медиков нужна! А она точно вам нужна, воспаление лёгких – это не шутка и…

— Мне вообще ничего не нужно, – резко перебил он. – У меня всё прекрасно.

Всё прекрасно.

Сидит, зубы не стучат только благодаря силе воли, а у него «всё прекрасно».

Мужики…

Они все с одной планеты Упрямства.

— А в сумке все ваши вещи? – не унималась я, чувствуя, как превращаюсь в назойливого следователя. – Деньги, телефон, документы есть?

Он тяжело вздохнул, будто я заставляла его признаться в государственной измене.

— Вещи, деньги, документы – да. А вот телефон… Телефон оставил…

— И куда же вы шли? – продолжала я свой допрос с пристрастием.

— В город. Домой.

Озарение осенило меня, как удар об ледышку по голове.

— То есть, вы знаете, куда идти? – в моём голосе зазвучала надежда. – А то я, если честно, заблудилась.

Он презрительно хмыкнул.

— Я ушёл с трассы, потому что люди надоели. И чтобы не сбили случайно.

— Оу… – надежда рухнула и разбилась вдребезги. – Значит, вы тоже заблудились…

Великолепно. Просто великолепно!

В глухом лесу, в метель, со сдохшим навигатором и телефоном, я подобрала такого же заблудшего, только угрюмого и необщительного типа.

И в этот самый момент, как в фильме, на экране навигатора вдруг появилась долгожданная карта!

Я радостно пискнула и чуть не расцеловала стекляшку.

— Ура! Обрадую вас, я снова знаю, куда ехать! – провопила я, тыча пальцем в экран. – Тут, оказывается, недалеко до моего дома. Придётся вам со мной ехать, потому что до города – это сильно далеко, бензина может не хватить…

Он молча посмотрел на меня, и в его глазах читалось столько желания свалить отсюда обратно в мороз, что я, снова по-идиотски хихикнула.

— Кстати, я – Юля Соколова, – представилась я, пытаясь вернуть беседе хоть какие-то социальные рамки.

Он помолчал ещё пару секунд, будто оценивая моё имя.

Потом буркнул:

— Захар. Морозов.

Захар Морозов.

Конечно.

А меня зовут Снегурочка.

Ирония судьбы просто и я фыркнула.

— Ну что ж, Захар Морозов, приятно познакомиться, – сказала я, включая передачу. – Надеюсь, вы не против, что наша сказка начинается с того, что Дед Мороз заблудился в лесу и чуть не превратился в ледышку?

Он ничего не ответил.

Просто отвернулся к окну и угрюмо смотрел на сугробы и заснеженные сосны.

Но мне показалось, что уголок его губ дёрнулся.

Всего на миллиметр.

* * *

Ну конечно. Я так и знала, что моя предновогодняя поездка не может закончиться ничем иным, кроме как эпичным фиаско.

Я старалась объехать здоровенную ветку, оказавшуюся на моём пути, колесо на что-то неприятное скользнуло, я в панике дёрнула руль – и вот мы уже сидим, зарывшись передним бампером в сугроб, как бульдог, уткнувшись мордой в подушку, не желающий идти на прогулку.

Я взвыла.

Не метафорически, а по-настоящему, от души.

— А-а-а-а! Да что же это такое! – и в ярости ударила ладонями по рулю. – Тупые, тупые шины! И эти внедорожники, которые ни черта не внедорожники, а просто высокие коробки на колёсиках!

Я включила заднюю передачу и вжала газ в пол.

Двигатель взревел жалобно, колёса весело и беспомощно проворачивались в снежной каше, разбрасывая белые фонтаны снега.

Мы не сдвинулись ни на миллиметр.

Я чувствовала себя белкой в колесе.

— Юля.

Мой спутник произнёс моё имя так, как врач произносит «вы смертельно больны».

Спокойно и с лёгкой долей профессиональной усталости.

— Что? – рявкнула я, обернувшись на него.

— Вы так машину угробите, – заявил Захар.

Его тон не оставлял сомнений: он видел больше машинных смертей, чем я за всю жизнь.

— Надо раскачать, чуть вперёд-назад. И газ дозировать.

Я уставилась на него, как баран на новые ворота.

Чуть вперёд-назад и дозировать?

Это не про меня.

— Может, вы сядете за руль тогда? – предложила я, сдаваясь.

Мои нервы были растянуты намного тоньше, чем леска на новогодней гирлянде.

Он вздохнул.

Это был не просто вздох.

Это была целая поэма о том, как тяжело быть единственным адекватным человеком в радиусе ста километров.

Но он согласно кивнул.

Мы вышли из машины и поменялись местами.

Это было похоже на то, как в маленькую игрушечную машинку пытается влезть медведь.

Он отодвинул сиденье до упора, поднял руль, и его длинные ноги наконец-то распрямились.

Казалось, машина вздохнула с облегчением, что ею начнёт управлять кто-то, кто знает, что делает.

Захар не стал рвать его с места.

Включил передачу, плавно тронулся вперёд, потом так же плавно – назад.

Машина послушно, почти по-кошачьи, закачалась.

Вперёд-назад.

С каждым движением амплитуда увеличивалась.

Ни визга, ни паники, только концентрация на его лице.

И через три таких раскачки он коротко и уверенно дал газу – и мы, как пробка из бутылки, выскочили из сугроба на утоптанную моей машиной часть дороги.

Я сидела с открытым ртом.

Это была магия. Мужская магия.

Захар повернул ко мне голову.

Его ледяные глаза изучали меня.

— Поведу я или вы вернётесь за руль?

Я посмотрела на его руки, лежащие на руле.

Большие, сильные, с содранными костяшками.

Они выглядели так, будто могли управлять не только машиной, но и погодой.

А я чувствовала себя выжатой. Устала просто пипец.

— Может, вы поедете? – сдалась я, показывая на навигатор. – Вот точка, куда нам надо. А я, если честно, уже вымоталась.

Он молча кивнул и мы поехали.

И это была не та поездка, когда тебя швыряет из стороны в сторону, а ты молишься всем богам, чтобы не влететь в дерево.

Это было плавное, почти гипнотическое скольжение.

Машина будто сама поняла, что теперь за рулём нормальный водитель, и вела себя соответственно.

В салоне повисла напряжённая тишина, прерываемая только ровным гулом мотора, играла едва слышно музыка.

Но громче делать не хотелось.

Я смотрела в окно на пролетающие мимо тёмные стволы сосен и чувствовала, как адреналин потихоньку уходит, оставляя после себя пустоту и усталость.

И тут Захар нарушил молчание своим низким, хрипловатым голосом.

— Ваш муж или друг не будет против, что я… с вами приехал?

Я нервно рассмеялась.

Звук получился какой-то деревянный.

— Мой бывший муж, – подчеркнула я, – пожелал мне сегодня самого светлого и счастливого Нового года. Что, по-моему, является высшей формой издевательства. Особенно учитывая, что он уже год как живёт с молодой девкой. А дом… – я вздохнула, – это дом моих родителей. В котором я не была лет… э-э-э… десять. Или двадцать.

Я рискнула посмотреть на него.

Он не выразил ни удивления, ни жалости.

Просто смотрел на дорогу, и в его профиле читалась всё та же каменная твёрдость.

— Так что нет, Захар Морозов, – заключила я. – Никто не будет против. Если только вы сами не решите сбежать обратно в сугробы при виде того, в какой ледяной избе я вас собираюсь поселить.

На этот раз мне не показалось.

Уголок его рта дёрнулся.

Совсем чуть-чуть.

— Посмотрим, – только и сказал он.

И почему-то от этих его двух слов мне стало… спокойнее.

* * *

— ЗАХАР —

Тишина в машине была недолгой.

Я чувствовал её, эту девушку, Юлю.

Она была как источник беспокойного энергетического поля.

Она вертелась на месте, вздыхала.

Мозг, отвыкший от человеческого общества дольше, чем от удобств, воспринимал это как назойливый фоновый шум.

Мне хотелось одного: чтобы этот путь поскорее закончился, чтобы она высадила меня у какого-нибудь приземистого барака в её деревне, и чтобы наши пути разошлись навсегда.

Но её язык, казалось, был без костей.

— А вы чем занимаетесь по жизни? – выпалила она, и в её голосе звенела притворная, светская заинтересованность, за которой всегда кроется обычное любопытство.

Я уже открыл рот, чтобы бросить своё коронное «не твоё дело», но она тут же перехватила инициативу.

— Ой, дайте я угадаю! – она прищурилась, изучая меня боковым зрением, как неопознанный биологический образец. – Вы-ы-ы… лесоруб! Рубили лес, но потом что-то пошло не так… Спил бракованный попался, начальство наехало, вы в сердцах всё бросили и пошли бродить по лесу в знак протеста! На вас напали, побили…

Я покосился на неё.

Лесоруб.

Да, я валил деревья.

Чтобы построить убежище от пурги.

Но рассказывать ей об этом не было ни малейшего желания.

Я промолчал, уставившись в темноту за окном.

— Кхм. Не угадала? – не унималась она. – Тогда вы… спасатель! Да! Вы похожи на спасателя, Захар. На того, который в горах людей ищет. Сильный, молчаливый, суровый…

Опять мимо.

Я спасал людей ровно один раз, вытащил дурака-коллегу, который решил в шторм проверить прочность льда.

Чуть сам не остался там навечно.

Мысль о том, чтобы делать это профессией, вызывала у меня лишь сухую, едкую усмешку внутри.

Я снова ей не ответил.

— Ну что же вы не поддерживаете диалог? – в её голосе зазвучала лёгкая обида. – Может, подсказку какую-нибудь дадите? Хотя бы первую букву профессии!

Я сжал зубы.

Какая разница?

Скоро мы расстанемся, и кем я был или есть, её интересовать перестанет.

Все эти светские игры в «знакомство» – просто пыль.

Пустая трата времени и энергии.

И тут её осенило.

Я увидел, как у неё загорелись глаза от собственной гениальности.

— Тогда вы будете… Дед Мороз! – объявила она торжественно, будто вскрыла величайшую тайну мироздания. – Вы отлично соответствуете этому образу! Фамилия Морозов, в лесу я вас нашла. И выглядите… ну, знаете, колоритно. Вы ехали на своих волшебных санях в тройке лошадей, везли подарки, но на вас напали разбойники, ограбили, лишили волшебной силы, побили и оставили в лесу… Так всё и было?

Я не смог сдержать короткий, хриплый выдох, что-то среднее между смешком и стоном.

Дед Мороз.

Волшебные сани.

Великолепно.

Мой мир состоял из точных приборов, расчётов выживания, предательства и льда, а её из сказок и абсурдных фантазий.

Пропасть между нами была шире, чем трещина в шельфовом леднике.

Я промолчал и на это.

Пусть думает, что хочет.

Лишь бы заткнулась.

Она насупилась, наконец поняв, что диалога не получается.

Но её потребность изливать слова оказалась сильнее.

— Ладно, – сдалась она с театральным вздохом. – Тогда я расскажу о себе. Я вот дизайнер интерьеров. И очень хороший. Мне… ну, про возраст не будем. Живу я одна. Совсем. Кота нет, собаки тоже, хотя животных очень люблю. Дом вот есть загородный, от родителей остался… Родителей, к сожалению, уже нет. Трагедия забрала их у меня…

В её голосе на секунду дрогнуло что-то настоящее, острое.

Но уже через мгновение она снова затараторила, словно боялась, что эта пауза её выдаст.

— Новый год думала справлять одна. С пледом, горячим чаем, салатом «Оливье»… Ах да, ещё я пихтовые ветки везу и немного новогодних игрушек, чтобы сделать хоть какое-то подобие новогоднего настроения… Ну, вы же понимаете… праздник, новое счастье, новое начало… Ещё и бывший муж, паршивец, пожелал мне счастливого нового года…

Вот.

Добралась.

Бывший муж.

Внутри всё сжалось в знакомый, тугой и болезненный комок.

Наверное, она бегала налево от своего мужа к какому-нибудь ушлому красавчику, разбила мужу сердце, а он не простил, и решил оставить ей шанс с другим, раз там ей лучше.

А теперь играет в жертву обстоятельств?

Классика.

Все женщины одинаковы.

Лиза с её «ты слишком далеко всегда»... как раз такая.

А теперь вот эта… болтушка с несчастными глазами и готовностью подобрать в лесу первого попавшегося мужика.

Недалёкая. Легкомысленная. Типичная разведёнка, обиженная на весь белый свет.

Она продолжала нести что-то про цветовые палитры и токсичного клиента, но я уже не слушал.

Её слова сливались в один назойливый, фоновый гул.

Раздражение кипело во мне тихо и яростно.

Эти «свободные уши», которые она так рада была найти… они были набиты ватой из собственного горького опыта.

Каждая её улыбка, каждый наигранно-лёгкий смешок казались мне фальшивой мишурой на гнилой ёлке.

Я смотрел на дорогу, уходящую в темноту, и думал только об одном: как скоро я смогу выйти из этой машины, от этих слов, от этого навязчивого, дурацкого тепла, которое она пыталась изображать.

Мир снаружи был холодным, честным и безмолвным.

И я тосковал по нему с каждой секундой, проведённой в этой движущейся клетке с болтливой женщиной.

* * *

— ЮЛИЯ —

Я уставилась на огоньки вдалеке.

Это вся деревня?

Скорее похоже на три небольших дома, которые решили сбиться в кучку, чтобы не так страшно было.

И всё.

Тёмный лес, заснеженное поле и наш поворот к дому.

Одним словом – тайга.

А я-то представляла себе уютную деревенскую идиллию с деревней поблизости, и соседи продадут мне утреннего молока.

В детстве как-то было всё именно так.

Машина остановилась у ворот.

Мы приехали.

Я обернулась к своему суровому спутнику.

— Захар, сидите пока в машине. У меня в багажнике в сумке плед есть, сейчас дам вам. А потом я ворота открою.

Грюм Грюмыч, как я его мысленно окрестила, даже бровью не повёл.

Но, по крайней мере, не выскочил на мороз.

Уже прогресс.

Я выбралась наружу, и холод вцепился в меня, как злой дух.

Открыла багажник, залезла в сумку.

Плед мой любимый, тёплый, клетчатый был внутри, в него я планировала кутаться в Новый год, сидя у камина.

И он был ледяным.

Великолепно. Но выбора не было.

Взяла ещё и фонарик.

Какое счастье, что я его взяла!

Открыла дверь пассажира и бросила этот холодный комок ткани на сиденье.

— Вот, это вам, когда выходить будете. Я сейчас ворота открою, заезжайте потом, хорошо? Вы всё поняли?

И тут он наконец-то заговорил.

Его голос прозвучал низко и безразлично, как скрип снега под сапогом.

— Юля.

— Да?

— Слишком много слов.

Пф. Какой неженка.

Я с обидой захлопнула дверь и побрела к калитке.

Ключи от неё, старые, ржавые, я достала из кармана.

Замок не хотел поворачиваться с первого раза.

Я подёргала, потянула и калитка с жалобным скрипом поддалась.

Кое-как протиснулась на территорию.

Снега было тьма.

Ура! Победа!

А вот и нет.

Меня ждали ворота, старые, распашные, тяжёлые, просевшие.

Я сдвинула щеколду и толкнула ворота от себя.

Но ничего не произошло. Абсолютно.

Ворота даже не дрогнули.

Я налегла всем весом, уперлась ногой в землю, точнее, в сугроб.

Снова ничего.

Только моё тяжёлое дыхание нарушало ночную тишину.

И тут до меня дошло.

Снега намело сюда столько, что он стал вторым замком.

Чтобы открыть ворота, нужно было сначала откопать их.

Лопатой, а лопата, если и была, то в гараже, до которого, сквозь сугробы, ещё нужно было как-то добраться.

И вообще, я даже не знаю, где она там.

— Ну что за чёрте что! – выдохнула я, и моё проклятие повисло в воздухе маленьким белым облачком.

Я посмотрела на дом.

В темноте он выглядел уже не милым домиком из детства, а угрюмым, тёмным силуэтом с чёрными глазницами окон.

Он не светился тёплым светом, не дымил трубой.

Он молчал. И в этой тишине мне вдруг почудилось… движение за стеклом.

Или это тень? Или…

Паника, острая и иррациональная, кольнула под рёбра.

Я резко прошла к калитке и посмотрела на машину.

Захар.

И в этот момент он показался единственной точкой опоры в моей суровой реальности.

Как же я заблудилась в облаках!

Я воображала, как приеду, легко открою ворота, а дом встретит меня теплом, запахом пирогов (откуда?!) и готовым камином.

Ну что за дура?

Реальность же била по голове ледяной кувалдой.

Я не сняла подготовленный коттедж.

Я приехала в законсервированное на десятилетие царство холода.

Есть же ещё камин…

О, боги. А ДРОВА?

Есть ли они вообще?

Или мне придётся жечь на растопку свой любимый плед и паспорт?

Паника окончательно закралась под кожу, холодная и липкая.

Я поспешно зашлёпала обратно к машине и рванула дверцу.

— Не выходит! – выпалила я, запыхавшись. – Ворота занесло снегом по самую ручку! Их не открыть! Надо… надо лопату в гараже искать, но я не знаю где… И дом… – я шумно выдохнула, – он… он совершенно тёмный. И зайти одной туда… – я сглотнула, не решаясь озвучить свой детский страх. – Может, вы… то есть мы… вместе пойдём? Вдруг там… ну, вы знаете…

Я смотрела на него, чувствуя себя полной идиоткой.

Взрослая женщина, которая боится зайти в собственный дом.

Но в его присутствии этот страх казался менее постыдным.

Он был тем, кто вытащил машину из сугроба.

Может, он знал, как вытащить меня из этой ситуации?

Или хотя бы просто своим молчаливым, угрожающим видом отпугнёт все мои потенциальные страхи?

Он медленно повернул ко мне голову.

Его лицо в полумраке салона было похоже на гранитную глыбу.

Он вздохнул, взял холодный плед, накинул его на плечи, как мантию изгнанного короля, заглушать машину не стал, забрал у меня фонарик, и открыл дверь.

— Идёмте, Юля.

* * *

— ЮЛИЯ —

Странное ощущение идти по собственному участку, чувствуя себя непрошеным гостем.

Захар шёл впереди.

Я плелась следом, по его чётким, широким следам в снегу.

Он двигался уверенно, будто знал каждую кочку на этом клочке земли, который я сама уже и не помнила.

Свет от фонарика выхватывал из темноты знакомые и одновременно чужие очертания.

Как будто это он тут хозяин, а я его нервная и совершенно бесполезная тень.

У ворот он остановился, посветил на сугроб, который слился с ним в одну монолитную ледяную глыбу.

Потом развернулся и подошёл ко мне так близко, что я инстинктивно отступила на шаг.

— Открыть ворота могу, – заявил он своим низким, лишённым эмоций голосом. – Но не вижу смысла. Сначала надо территорию от снега очистить. Иначе машина тут увязнет.

— Точно… – прошептала я, чувствуя прилив жгучего стыда. – И как я сама не догадалась…

Мозг, привыкший к тому, что за него всё делают управляющие компании и суетливые дворники, окончательно вышел в автономный режим.

— Идём в дом? – спросила я жалобно, как ребёнок, просящийся с холодной улицы.

— Идём, – кивнул он и снова пошёл первым, методично протаптывая тропу.

Снега был не по колено.

Он был по самые ягодицы, и каждый мой шаг требовал титанических усилий.

Я, пыхтя, тащилась за ним.

У крыльца он обернулся и протянул руку.

— Ключи?

«Скальпель, зажим, тампон…» – пронеслось в голове, и я едва не хихикнула.

— Вот… – я судорожно стала рыться в кармане, вытащила связку и, тыча пальцем, показала на ключ. – Вот этот. Он от дома.

Он взял связку, и, к моему глубочайшему удивлению, дверь открылась с первого раза.

Не скрипела, не сопротивлялась.

Просто поддалась, как будто ждала именно его.

Мы вошли.

И тут я обалдела.

Если на улице был лютый, но сухой мороз, то внутри висел холод иного свойства.

Сырой, промозглый, въедливый.

Он пробирал до костей мгновенно, проникая сквозь все слои одежды.

Мои зубы застучали сами собой, выдавая неконтролируемую дробь.

— Д-д-д-д… – я сжала челюсти, но это не помогло. – П-почему в доме х-холоднее?

— Дом кирпичный, – коротко пояснил он, как будто читал лекцию по строительным материалам. – Долго держит холод.

Он, не раздумывая, прошёл вглубь прихожей в своих массивных сапогах, оставляя на полу снежные следы.

Я и сама не стала разуваться, тут можно было в прямом смысле примёрзнуть к половицам.

— Где электричество включается? – его голос донёсся из темноты гостиной.

— Э-э-э… Щиток здесь, в прихожей… – я засеменила обратно и показала на неприметную дверцу в стене.

Захар вернулся, открыл её, посветил внутрь фонариком.

Я видела его сосредоточенный профиль в холодном сиянии фонарика.

Он что-то изучал, пощупал провода пальцами, которые, казалось, не боялись ни холода, ни удара током.

Потом… он просто закрыл дверцу.

— Включать пока ничего не будем, – вынес он вердикт. – Дом сильно выстыл. Нужно сначала прогреть его. Здесь есть камин. Где дрова?

Я уставилась на него с таким искренним недоумением, будто он спросил у меня координаты ближайшей чёрной дыры.

Мой мозг лихорадочно перебирал картинки: поленница… поленница была… у задней стены гаража?

Или у мангальной зоны?

Или дров давно нет?

— Э-эм… на улице… – пискнула я, понимая всю идиотскую неконкретность своего ответа.

Он медленно повернулся ко мне.

В темноте его лицо было почти неразличимо, но я почувствовала его взгляд.

Взгляд, полный холодного, беспристрастного осуждения.

— Юля, – произнёс он, и моё имя прозвучало неприятно как-то. – Как вы собирались здесь находиться, если не знаете, где у вас тут и что?

Вопрос повис в ледяном воздухе.

Все мои городские замашки, попытки держать лицо, рассыпались в прах.

— Это было спонтанное решение! – залепетала я, и голос мой дрогнул. – Я как-то привыкла, что в городе везде и всегда всё чистят, везде тепло… и забыла, что тут надо всё самой…

Мои оправдания прозвучали до жути жалко и глупо.

И тогда, от отчаяния, я перешла грань.

— Но ты ведь меня не оставишь?

«Ты».

Слово вырвалось само, тихо и по-детски беспомощно.

Захар замер.

Наступила тишина, такая густая, что я услышала, как трещит от мороза дерево где-то снаружи.

Он ничего не сказал.

Просто развернулся и направился к выходу.

На улицу.

В темноту.

Оставив меня одну в этом тёмном и ледяном каменном мешке.

Паника ударила в виски, острая и безрассудная.

Он уходил!

Этот дикий, злой, но единственный шанс на спасение!

Я ринулась за ним, чуть не споткнувшись о порог.

— Захар! Пожалуйста! Не бросайте меня!

Я выскочила на крыльцо.

Он уже был в десяти шагах, его тёмная фигура быстро растворялась в ночи, направляясь не к воротам, а в сторону гаража.

— ЗАХАР! – завопила я уже совсем истерично.

Он остановился и обернулся. Свет от фонаря осветил моё, наверное, совершенно сумасшедшее лицо.

— Я за дровами, – произнёс он с убийственным спокойствием. – Найду дрова. Иди пока в машину, грейся.

И он снова скрылся в темноте.

Я стояла на ледяном крыльце, сгорая от стыда, облегчения и дикой, нелепой радости.

Он не ушёл.

Он пошёл за дровами.

Похоже, мой личный армагеддец обзавёлся своим суровым, немногословным и чертовски компетентным ангелом-хранителем.

Даже если этот ангел больше походил на демона с ледяными глазами и манерами медведя.

* * *

Мне следовало бы послушаться и уйти в машину, где было тепло и хорошо.

Но я не могла.

Это было бы подло сваливать последствия своей легкомысленности на Захара, пока он тут колдует с моим же камином.

Я стояла в дверях, наблюдая, как он, этот двухметровый силуэт, двигается в темноте с уверенностью спецназовца.

Он принёс не просто охапку дров, а целую аккуратную кладку, будто готовился не просто к костру, а к какому-то важному ритуалу.

— Вы нашли дрова… Д-д-д-д… – мои зубы выбивали сумасшедшую чечётку, заглушая слова. — Вы просто к-крут-той, Захар. Д-д-д-д…

Всё моё существо было сжато в один ледяной комок, жаждущий тепла.

Я смотрела, как он ловко укладывает поленья в чрево камина, и мне хотелось, чтобы это волшебство случилось быстрее.

Чтобы стало светло, тепло и… ну, если не хорошо, то хотя бы терпимо.

— Идите в машину, – его голос прозвучал резко, не терпящим возражений. – Я позову, когда всё будет готово. Идите, а то заболеете.

Я мотнула головой, пританцовывая на месте, чтобы хоть как-то разогнать кровь.

— Нет. Я не оставлю вас. Вы ведь тоже можете заболеть… – упрямо буркнула я. – Сколько вы без одежды были на морозе? Пять минут? Сомневаюсь. Час? Два? Больше? Удивляюсь, как вы не закоченели.

Он раздражённо вздохнул, но всё же бросил, не отрываясь от своего дела:

— Я не заболею, не переживайте. Я – морж.

Я так замерла, что даже зубы перестали стучать на секунду.

— Морж? А-а-а… Угу… – мой промёрзший мозг с трудом переваривал информацию. Морж. Ласты, усы, Арктика… – А я думала, вы Дед Мороз… – и от этой абсурдной цепочки я тихо хихикнула.

Похоже, гипотермия делала своё дело.

Захар повозился с заслонкой, что-то проверил пальцем внутри топки и сказал с лёгким удивлением:

— Кто-то явно следит за домом. Печная труба прочищена от золы. И нет в ней ничего постороннего.

Я пожала плечами, снова начав подпрыгивать, чтобы согреться.

— А что в трубе может быть постороннего? Дедушка Мороз? – выпалила я и снова издала этот идиотский, нервный смешок.

Он медленно повернул голову и посветил мне фонариком прямо в лицо, как будто проверяя степень моей вменяемости.

Свет ослепил.

— В кирпичной печи, – произнёс он с убийственной, преподавательской чёткостью, – если золу долго не убирать и не чистить дымоход, при нагревании может скопиться угарный газ. И когда дрова разгорятся, произойдёт взрыв – это один из вариантов. Птицы, кстати, очень любят строить гнёзда прямо в трубах. Особенно зимой. Вы об этом никогда не задумывались?

Его тон был не просто поучительным.

В нём звучало лёгкое, но от того не менее обидное презрение к моему тотальному, городскому невежеству.

Мне стало жарко от стыда, несмотря на мороз.

— Чёрт, вы опять правы, – сдалась я, вздохнув.

И тут случилось чудо.

Не магическое, а очень земное и прекрасное.

Он чиркнул чем-то, откуда у него взялись спички или зажигалка, я не увидела, но в камине вспыхнул огонь.

Сначала робкий, потом уверенный, жадный до сухого дерева.

Пламя затанцевало, осветив его сосредоточенное, суровое лицо и отбросив на стены гигантские, прыгающие тени.

О, блаженство.

Я присела на корточки перед камином, протянула к огню окоченевшие руки и прикрыла глаза.

Тепло, живое и почти осязаемое, накрывало меня волной.

— Хорошо-о-о… – прошептала я, и это было сильнейшим преуменьшением года.

— Сейчас дом быстро нагреется и можно будет включить свет, – проговорил он, отойдя от камина и осматриваясь. – Скажите, вода здесь есть? Скважина?

Я задумалась, заставляя память пробиться сквозь годы.

— Ммм… кажется, да, скважина… В котельной должно быть оборудование…

И тут на меня накатила новая волна ужаса.

Логичная, железобетонная и совершенно запоздалая.

— Ох, Захар, неужели воды нам не видать? Скважина ведь на таком морозе могла замёрзнуть!

Он посмотрел на меня.

В свете огня его лицо казалось менее враждебным.

Просто усталым.

— Пойду, посмотрю.

И он снова исчез в темноте, на этот раз в сторону котельной, оставив меня одну с трещащим камином.

Я сидела, грелась и думала.

Мысли текли медленно, оттаивая вместе с телом.

Как же хорошо, что я его подобрала.

И не потому, что он сейчас делал за меня всю работу.

А потому что, если бы не моё спонтанное решение свернуть с трассы, он бы сейчас лежал ледяным сугробом у дороги.

Замёрзший.

И возможно, мёртвый.

А я?

Я бы сидела здесь, в этом ледяном склепе, без дров, без света, без малейшего понятия, что делать.

И тоже, скорее всего, ждала бы печального исхода.

Выходит, мы спасли друг друга.

Он спас меня от последствий моей же глупости.

А я… я спасла его…

Я посмотрела на огонь.

Он уже разгорался всё сильнее, отбрасывая тёплый свет на пыльный пол и старую мебель.

И в этом свете мир уже не казался таким враждебным.

В нём было место для тепла.

И, как ни странно, для этого дикого, злого и невероятно компетентного Деда Мороза в рваной майке и моём пледе.

* * *

— ЮЛИЯ —

Вернулся Захар так же тихо, как и уходил.

Я сидела, разглядывала трещинки на стене, и чуть не подпрыгнула, когда его тень упала на пол.

— Вода будет, – заявил он просто, как о свершившемся факте. – Как я уже сказал, очевидно, что за домом смотрели. Вы в курсе?

Я задумчиво кивнула.

— Да-а-а… Присматривает из соседней деревни, дядя Коля, кажется. Он дружил с моими родителями. Вот только я не знаю ни его телефона, ни где его вообще найти…

— Разберёмся, – отрубил Захар, и в этой краткой фразе было столько уверенности, что моё внутреннее напряжение чуть ослабло. С ним казалось, что даже поиск мифического дяди Коли вообще не проблема.

— Уже теплее стало, – с надеждой заметила я.

Воздух в комнате и правда потерял ледяную хватку, превратившись просто в прохладный.

— Может, включим свет и отопление?

Захар молча посмотрел на огонь в камине, как будто советуясь с ним.

Он не бросился к щитку. Нет.

Он начал с обхода.

Прошёлся по гостиной, посветил фонариком на потолочную люстру, проверил, на месте ли лампочки.

Легко дотянулся до люстры.

Потом заглянул в коридор, в другие комнаты.

Он проверял каждую точку, как сапёр перед разминированием.

Я бы, конечно, так не стала делать.

Я бы щёлкнула рубильник и помолилась бы, чтобы ничего не взорвалось и не сломалось.

Возможно, его перестраховка была не такой уж и параноидальной.

Убедившись, что все лампочки закручены плотно и нигде не торчат оголённые провода (откуда бы они тут взялись?), Захар наконец пошёл к щитку.

Раздался щелчок и мир залил тёплый, электрический свет.

— Ура! Да будет свет! – обрадовалась я, пытаясь вскочить с корточек.

Мои суставы отозвались протестующим хрустом и лёгким кряхтением.

О нет. Неужели старость?

Мне же всего… ну, ладно, не суть.

Слишком рано для старости и хруста в костях!

— Сейчас включу нагревательный кабель, – продолжил свой доклад Захар, не обращая внимания на мои старческие стоны. – Он отогреет трубу насоса. Скважина на глубине не замерзает.

И он снова растворился в недрах котельной, оставив меня наедине с внезапно ожившим прошлым.

Я оглядела гостиную при свете.

Вот отцовское кресло с вытертой на подлокотнике кожей.

Мамин торшер с бахромой.

Диван, чуть продавленный там, где отец любил читать газеты.

Книжные полки до потолка, пахнущие бумагой и временем.

Фотоальбомы в бархатных и кожаных переплётах.

Старый, ещё кинескопный телевизор, похожий на серый булыжник.

Грусть и ностальгия накатили сладкой, горьковатой волной.

Но тут из глубины дома донёсся странный звук: сначала шипение, потом обнадёживающее бульканье.

Вода!

Захар вернулся с тем же каменным выражением лица, но я уже умела читать в нём едва уловимые оттенки.

Сейчас было выражение «задание выполнено».

— Всё отлично работает. Труба быстро отогреется, – констатировал он. – Я пока принесу вещи из машины и заглушу её.

— Ой, я с вами… – автоматически предложила я, делая шаг к выходу.

— Я сам всё принесу, – его тон не оставлял места для дискуссий. – Скажите, что захватить. Документы из бардачка взять?

Бардачок.

Мозг, только что плававший в воспоминаниях, резко и с ужасом вернулся в настоящее.

В бардачке помимо документов и полудохлой пачки жевательной резинки лежал… он.

Новенький, эргономичный, купленный в порыве «нужно же как-то справляться со стрессом и отсутствием мужчины».

И размер у него был… убедительный.

Очень убедительный.

Кровь ударила мне в лицо так, что уши загорелись.

В бардачке лежала коробка с вибратором.

Вот же… чёрт.

— Ой, не-е-ет, я сама-а-а… – протянула я густым, странным голосом, пытаясь изобразить деловую озабоченность. – Там… э-э-э… личные вещи… Очень.

— Юля, не глупите, – отрезал он, глядя на меня так, будто я предлагала пойти за вещами по пояс в снегу. – Я всё принесу. Лучше включайте холодильник, плиту. Вода скоро будет, выпьем горячего чаю.

Я гулко сглотнула, понимая, что проиграла.

Сопротивляться его железной логике было бесполезно.

Я кивнула, как загипнотизированная.

И тут в моей голове возникла картина.

Яркая, как кинокадр.

Захар Морозов, с лицом разгневанного божества, несёт через снег мой розовый, вибрирующий от восторга… нет, не буду даже думать это слово… предмет.

Мне вдруг дико захотелось увидеть выражение его лица в этот момент.

Смешно и ужасно стыдно одновременно.

Он ушёл, а я, как лунатик, поплелась на кухню выполнять его приказы.

Включила холодильник.

Он загудел с обидой, будто его разбудили среди ночи.

Включила плиту, чтобы проверить её.

Щёлк-щёлк.

Древние конфорки работали.

Отключила пока.

Мои руки действовали автоматически, а мысли бешено крутились вокруг бардачка.

«Может, я его всё-таки вытащила и дома оставила? Может, он не заметит? Может, заметит и решит, что это… массажёр для шеи?»

Я стояла на кухне, прислушиваясь к звуку снаружи.

Вот хруст снега под тяжёлыми сапогами.

Тишина.

Он у машины.

И я представила его крупную, сильную руку, открывающую бардачок.

И его ледяные глаза, рассматривающие мой скромный, но технологичный способ борьбы с одиночеством.

Господи, лучше бы я застряла в той пробке навеки.

* * *

Захар вернулся через пару минут, с первыми вещами.

Его сумка, как будто она была его единственным вкладом в наше общее дело.

Моя маленькая сумочка и спортивная сумка из багажника.

Пока всё.

Сердце у меня ёкнуло.

Он только начал.

— Может, я всё-таки с вами схожу? – попыталась я в последний раз, выдавливая из себя хозяйственную озабоченность. – Там же пакеты с продуктами тяжёлые… И ветки эти пихтовые, громоздкие…

— Я сам, – бросил он, не глядя на меня.

Оставил сумки в прихожей и снова растворился за дверью, в темноте и снегу.

Я прикрыла глаза.

В голове чётко возник образ: Захар открывает бардачок, свет фонарика выхватывает из темноты невинную коробку с приторным розовым логотипом.

И его ледяные глаза, широко раскрывающиеся от понимания.

Нет, нет, они не раскроются.

Он просто поднимет одну бровь и пометит меня в своём мозгу как «одинокую озабоченную идиотку».

«Ну и пусть думает, что хочет! – пыталась я себя утешить, расхаживая по кухне. – Я вообще-то его от гибели спасла! Да-да! Он должен быть мне благодарен, а не осуждать за… за средства личной гигиены! В смысле, за средство личного… релакса!»

Я накрутила себя так, что уже почти поверила, что вибратор – это такой же необходимый предмет выживания в дикой природе, как топор или спички.

И вот… Захар снова вернулся.

С характерным шуршанием.

В руках у него были пакеты с продуктами.

Только пакеты.

Сердце упало в желудок.

Чёрт! Он что, делал это нарочно?

Растягивал удовольствие, как палач?

Принёс сначала самое невинное, чтобы продлить мои мучения!

Я ринулась к пакетам, выхватывая их у него из рук.

— Я займусь продуктами! – выпалила я неестественно громко и оттащила их на кухню, будто это был краденый груз.

С лихорадочной скоростью я начала выгружать всё на стол: сыр, колбасу, бутылки с водой, шоколад, печенье, новогодние напитки, пэпэшные продукты для салатов и прочее.

Руки дрожали.

Захар молча развернулся и снова ушёл.

Третья ходка. Решающая.

За ветками, документами и за… коробкой позора.

Я стояла у стола, глядя на разложенные продукты и ничего не видела.

Слышала его шаги по снегу, завывание ветра и треск дров в камине.

Боже, как долго!

Вот он идёт обратно.

Захар вернулся, щёлкнул замком, закрыв нас от холодной зимней ночи.

Он вошёл на кухню, и помещение сразу наполнилось свежим, смолистым ароматом.

В его руках был мой скромный новогодний букет, несколько пушистых пихтовых веток.

И он подошёл ко мне.

Пристально посмотрел прямо в глаза, и я почувствовала, как краснею до корней волос.

Он протянул мне документы из бардачка.

И поверх… аккуратную, не вскрытую, коробку с тем самым розовым логотипом.

Он держал её так спокойно, будто передавал мне пачку салфеток.

— Столь нежную технику лучше не держать на морозе, – произнёс он своим обычным, низким, безэмоциональным голосом. – Испортится.

Нежная техника.

Серьёзно?

Слова, произнесённые с такой невозмутимостью, будто он комментировал прогноз погоды.

И это было в тысячу раз хуже любого смеха, укора или кривого взгляда.

Моя кровь, казалось, застыла, а потом снова хлынула в лицо, создавая ощущение, что я сейчас лопну, как переспелый помидор.

В голове завыла сирена: «Скажи что-то остроумное! Объяснись!»

— Э-э-э… Ну-у-у… понимаете, – начала я, запинаясь, – я девушка одинокая и вот… я подумала однажды… что… нужно… быть… самодостаточной… и вообще, для здоровья полезно…

Боже.

Это прозвучало так жалко и глупо, что я снова чуть не скорчилась от стыда.

Я блеяла, как овца.

Захар вздохнул.

Это был не раздражённый, а глубокий, усталый вздох человека, который устал от нелепостей мира.

— Юля, вы взрослая женщина, – сказал он так чётко, что слова будто отпечатались в воздухе. – Вам не нужно передо мной или перед кем-то ещё оправдываться и отчитываться. Совсем.

И повернулся к выходу.

— Пойду, проверю, отогрелась ли вода в трубе. А вы чай сделайте, ладно? Я видел бутылки воды в пакетах.

— Э-э-э… Ладно… – прошептала я, чувствуя себя совершенно разбитой.

Как только он скрылся в котельной, я вздохнула с облегчением, смешанным с дикой досадой.

«Нежная техника»!

Я схватила коробку и, не глядя, швырнула её в верхний шкаф, где лежали древние банки с горошком и пакетики приправ, купленные ещё при Царе Горохе.

Пусть там и лежит, рядом с лавровым листом образца одна тысяча чёрт знает, какого года.

Там вибратору самое место.

Я прислонилась лбом к прохладной дверце холодильника.

Ну вот. Он теперь знает.

И, кажется, ему совершенно всё равно.

Это было одновременно унизительно и… странно бесило.

Может, он и прав.

Может, и не надо оправдываться.

Хотя нет.

Всё равно унизительно.

«Нежная техника».

Ох, Захар Морозов, лучше бы ты назвал меня идиоткой.

Это было бы честнее.

Я бы могла повозмущаться, позлиться и чувствовала бы себя так, что защитила себя, а так…

— Юля, ты – дура, – сказала я вслух.

* * *

— ЗАХАР —

Прихожая всё ещё пахла холодом, пылью и её духами, что-то сладкое и неуместное здесь.

Нужно было выгрузить машину и заглушить её.

И поскорее.

С каждым шагом тело, разогретое движением, напоминало, как долго оно было на грани.

Теперь, в относительном тепле, усталость наваливалась тяжёлым, свинцовым плащом.

Я вышел обратно в ночь.

Мороз уже не кусал так яростно, он просто напоминал о себе глухой, пронизывающей дрожью в костях, которую я подавлял силой воли.

Как и всё остальное.

Юля пыталась вызваться помочь, но её попытка была такой же слабой и нелепой, как и всё её поведение.

Я отмахнулся.

Меньше слов. Меньше суеты.

Осталось забрать документы из бардачка и эти её праздничные ветки.

Я открыл дверцу, наклонился.

Бардачок щёлкнул, открылся.

В свете фонарика, первое, что я увидел, были не документы.

Это была коробка с нарочито гладким дизайном и розовой надписью, которая не оставляла сомнений в содержимом.

На секунду время сплющилось.

Всё внутри резко и гулко затихло.

Я замер.

Первой волной было чистое, физическое смущение.

Жар ударил в основание шеи и пополз вверх к ушам.

Мне даже показалось, что температура поднялась на десять градусов, и я ощутил себя нарушителем, бесцеремонно вломившимся в запертую зону её интимности.

Это была вещь конкретная, качественная, говорящая о внимательном и серьёзном отношении к собственному телу.

И этот факт обезоруживал сильнее любой пошлости.

За смущением, через долю секунды, пришло острое, режущее удивление.

Мой мозг, привыкший к сухим фактам, алгоритмам и выживанию, увидел не «развратницу», а целостную взрослую женщину, которая знает, чего хочет, и не ждёт милостей от случая или мужчины.

И во мне вспыхнуло не презрение, а странное, почтительное уважение, смешанное с лёгким уколом неловкости за свой возможный провал.

Почему-то мне пришла мысль, что я и она…

«Интересно, а я бы дотянул до её стандартов?» – мелькнуло где-то на задворках сознания.

Тряхнул головой, прогоняя глупую мысль.

В этот момент я принял единственно верное решение: не комментировать, не шутить, не делать вид, что не видел.

Видел, оценил масштаб.

«Совершенная мощь. Размер для незабываемого удовольствия», – гласила идиотская фраза на боку коробки.

Но тут же пришло глухое раздражение.

Забралась в лес одна, не имея ни малейшего понятия о выживании.

Подобрала первого попавшегося мужика с дороги, потому что «нельзя же его оставить на морозе».

Не знает, как затопить печь, как проверить электрику, где у неё дрова.

В лесу, полном ресурсов, она бы умерла в первую же ночь от собственной беспомощности.

Все современные люди такие.

Я с лёгким раздражением, который клокотал где-то глубоко внутри, осторожно вынул коробку.

Под ней лежали документы.

Что ж, это её личное дело.

Как и моё – ненавидеть людей после сегодняшнего дня.

А физиология вещь банальная.

Мне в голову никогда не приходило решать вопрос вот так, механически.

Для мужчины это была какая-то жалкая, унылая капитуляция.

Но кому, какое дело?

Забрал документы, коробку, (осторожно, как взрывное устройство).

Потом достал из багажника связку пихтовых веток.

Они пахли лесом, жизнью, тем, что было реальным, а не этой пластиковой пародией на близость.

Заглушил машину, закрыл.

Тишина окончательно обрушилась на уши, и в ней зазвучал гул усталости.

Войдя в дом и на кухню, я сразу увидел её.

Юля стояла посреди кухни, пылая таким румянцем, что могла бы заменить гирлянду.

Её глаза метались, словно искали срочное убежище.

Она была смущена до состояния «растаять и стечь в канализацию».

Я не стал ничего комментировать.

Какая разница?

Это её выбор, её маленькие секреты.

У меня своих полно, и они куда тяжелее.

Ветки положил на стол.

Вручил документы и коробку.

И, глядя прямо в её испуганные, виноватые глаза, сказал:

— Столь нежную технику лучше не держать на морозе. Испортится.

Пусть это будет последним, что я скажу на эту тему.

Мне было всё равно. По-настоящему всё равно.

Она начала что-то лепетать, оправдываться.

«Я одинокая… я думала…».

Боже, какая мука.

Я прервал её.

— Юля, вы взрослая женщина. Вам не нужно передо мной или перед кем-то ещё оправдываться. Совсем.

Это была не снисходительность.

Это была правда.

Меня не волновали её игрушки.

Меня волновала лишь нарастающая, тягучая усталость.

Я хотел горячего чая.

Хотел смыть с себя не только дорожную грязь, но и липкую плёнку сегодняшнего предательства.

Хотел, чтобы этот день закончился.

Чтобы темнота за окном поглотила всё: и её смущение, и мою злость, и память о голосах тех, кого я считал своими друзьями.

Завтра будет другой день.

Завтра я подумаю, как жить дальше.

А сегодня нужно просто выжить.

И ещё нужен чай.

Всё остальное – несущественный шум.

* * *

— ЮЛИЯ —

Победа! Настоящая, звонкая, жидкая победа!

Из крана на кухне с шипением и брызгами хлынула вода.

Пока ледяная, пробирающая до костей, но вода!

Значит, и в туалет можно бежать и думы подумать там, и чайник наполнить, и вообще – цивилизация вернулась в мой заброшенный форпост.

Я почти прыгала от радости, слушая, как водонагреватель в санузле издаёт обнадёживающее урчание, скоро будет и горячая.

Счастье оказалось таким простым: тёплая вода и крыша над головой.

И вода в чайнике уже булькала, наполняя дом уютным звуком, которого так не хватало.

Я металась между пакетами, холодильником и шкафами, как белка перед праздником.

Стол нужно было нормально накрыть.

И не просто накрыть, а устроить пир!

Чтобы отблагодарить Захара…

И чтобы он не пожалел, что связался со мной.

На тарелку водрузила бутерброды: с маслом и красной икрой (пусть оценит шик!), с сыром, помидорами, колбасой (классика!).

Печенье высыпала в вазочку, конфеты в другую.

Лимон нарезала тонкими дольками, а вдруг он любит чай с лимоном?

Ему вообще полезно, витамин C всё-таки после такого-то переохлаждения!

Я смотрела на свой импровизированный банкет и смущённо понимала, что мало этого, мало.

Захар мужчина большой, еды надо много.

Мой бывший муж вообще жрал много и не полнел, и жрал столько, что мне иногда хотелось, чтобы кто-то придумал выпускать еду для мужчин особо крупных пород сразу в пакетах, как для собак.

Высыпал ему в миску, то есть, в тарелку и пусть ест.

Короче, не думала я, что со мной будет мужчина.

Его же кормить надо много и сытно.

Одними бутербродами с чаем, он сыт не будет.

А вся остальная еда у меня была сырая, её готовить надо.

Курица, на салаты…

Ох… Это всё завтра только.

Ну и главное, чтобы Захар не заболел, а то Новый год будет грустным.

И тут я вспомнила про главное.

Рывок к своей сумке, и вот она – моя походная аптечка, размером с небольшую косметичку, но по начинке способная конкурировать с аптечным пунктом.

Родители приучили: куда бы ни ехала, лекарства должны быть под рукой.

У меня тут было всё: от пластыря, антипохмелина, средства от отравления и активированного угля до антибиотиков широкого спектра и мощных противовирусных, и прочего.

Я удовлетворённо перебирала упаковки.

Если что, этого полярного медведя я накормлю не только бутербродами, но и ударной дозой иммуностимуляторов, закутаю в три одеяла и буду отпаивать чаем с лимоном до полного выздоровления.

Готова была даже в камин его засунуть, если понадобится!

Как раз в этот момент на кухню вошёл он.

Я возилась с пачкой сахара-рафинада, найденной в глубине шкафа.

Пачка была невскрытая, но пыльная, а срок годности… хм, истёк четыре года назад.

Но это же сахар!

Что с ним может случиться?

Он не портится, он становится только… винтажным.

Я подняла глаза и замерла.

Захар стоял в дверном проёме, плечами почти касаясь косяка.

Он скинул плед и теперь был только в своих штанах и серой майке, которая обтягивала торс, подробно описывая рельеф мышц, которые явно были выкованы не в фитнес-зале.

При нормальном, тёплом свете кухонной лампы он выглядел… божественно.

Нет, не так.

Древнескандинавски-брутально.

Настоящий викинг, заблудившийся во времени и пространстве, но не в собственной силе.

Мысленно я окрестила его «Дед Мороз», но ему отлично подойдёт «Викинг» и я представила, как он одним движением разламывает пополам ледяную глыбу.

А ещё его лицо…

На его каменном, невыразительном лице было написано что-то вроде… лёгкого шока.

Он посмотрел на стол, уставленный яствами, как будто видел не бутерброды и печенье, а сложную инженерную схему, которую не мог расшифровать.

Он медленно провёл рукой по затылку, смущённо почесал его.

— Мне право даже неловко, – произнёс он своим низким голосом, и в нём впервые прозвучала какая-то неуверенность.

Этот жест, это признание разбили лёд внутри меня лучше любого камина.

Я рассмеялась, чувствуя, как смущение от «нежной техники» наконец-то отступает.

— Пф. Это мне неловко, Захар, – улыбнулась я, наливая кипяток в заварочный чайник. – Я тут устраиваю пир во время чумы, а вы в это время ледяные трубы отогревали. Вам чай с сахаром или без?

Я потрясла пачкой «винтажного» рафинада.

— Но предупреждаю, у сахара срок годности вышел. Думаю, он уже превратился в антиквариат. Может, даже стал слаще от времени.

Он подошёл к столу, сел на стул, который под ним слегка скрипнул, как бы жалуясь на такую ношу.

— С сахаром, – сказал он после паузы. – Если он, конечно, не радиоактивный.

— Проверим тогда на мне, хотя с сахаром я не пью, – пошутила я, бросая кубик в свою чашку. – Если к утру у меня не вырастет третья рука, значит, можно и вам.

Он улыбнулся и бросил в свою чашку два куска.

Я села напротив, украдкой изучая его.

При свете было видно усталость в уголках его глаз, щетину и… неожиданную правильность черт.

Чёрт, он был не просто брутальным.

Он был чертовски привлекательным в этой своей дикой, неотёсанной манере.

И эти руки… большие, с содранными костяшками, которыми сейчас осторожно, почти неловко, брал бутерброд с сыром, помидором и колбасой.

Как будто боялся раздавить его.

«Ну всё, Юль, – мысленно вздохнула я, отхлёбывая чай. – Ты не только в тайге заблудилась. Похоже, ты ещё и влипла по уши. И всё из-за какого-то моржа-викинга, который бутерброд ест, как аристократ».

Но, честно говоря, мне это начало нравиться.

Это было в тысячу раз интереснее, чем встречать Новый год в одиночестве с салатом «оливье» и чувством глубокой неудовлетворённости.

Даже если мой спаситель считал меня беспомощной городской идиоткой с сомнительным содержимым бардачка.

* * *

— ЮЛИЯ —

Чай был крепкий, ароматный, и вместе с теплом он разморозил во мне не только пальцы, но и язык.

Я наблюдала, как Захар медленно, с сосредоточенностью хирурга, доедает бутерброд с икрой.

Есть в нём что-то первобытно-величественное, даже в этом простом действии.

Надо было что-то делать с его экипировкой.

Вернее, с её полным отсутствием.

— Захар, у вас с собой какая-то одежда есть? – спросила я осторожно. – Спрашиваю, потому что в доме есть… одежда папы. Если не побрезгуете, конечно. Мама всегда шкафы наполняла саше с мятой и цитрусами. Так что… по запаху точно всё в порядке. Никакого нафталина, клянусь.

Он прожевал последний кусок, запил большим глотком чая, и его кадык плавно качнулся.

Гипнотизирующее зрелище.

— У меня есть… кое-что. Если не сложно, то не откажусь. Вся моя тёплая одежда осталась… – он запнулся и тяжело вздохнул, будто этот вдох вытягивал из него последние силы.

Вот он, момент истины.

Мне жгло язык от любопытства.

Я не выдержала.

— А можно узнать… что всё-таки случилось? Простите за любопытство. Но может, вам помощь нужна? Ну… другого характера…

Я сама не знала, что имела в виду.

Юридическую?

Психологическую?

Пойти и набить морды кому-то?

Хотя, глядя на его кулаки, эта помощь ему вряд ли требовалась.

Может, дело в женщине?

Но кто же такая дура, чтобы такого… ну, в общем, такого мужчину предать?

Хотя, глядя на его манеру общения, можно было предположить, что он не мастер в романтических отношениях.

Захар помолчал, его взгляд утонул где-то в чашке.

Видно было, что рассказывать он не хотел.

Но, видимо, долг вежливости или просто усталость взяли своё.

— С друзьями поссорился, – начал он глухо. – Мы сутра прилетели с Севера. Сели в машину, поехали из аэропорта в город, по домам… И я от узнал от них, что грядёт сокращение. И друзья решили меня слить. Они все с семьями, а я… холост. Без жены и детей. Предложили мою кандидатуру, у меня за спиной. И просто поставили перед фактом. Я психанул, выскочил из машины как был… вот так. Только одну сумку забрал… Остальное в порыве ярости оставил.

Тишина повисла на секунду.

А потом во мне что-то взорвалось.

Не просто возмущение, а чистая, белая ярость, какой я не чувствовала даже к своему бывшему, когда узнала про его «молодую и перспективную».

«Слить». «Холост». «Без жены и детей».

Моя профессиональная, дизайнерская часть мозга тут же нарисовала яркую картину: стая мелких, испуганных шакалов, решивших принести в жертву самого большого и сильного волка, потому что он «не вписывается в коллектив».

Психология дешёвого офисного интриганства!

Это же нарушение всего!

Трудовой кодекс (наверное), мужская солидарность (точно), и просто базовое человеческое «так не поступают»!

— Да они просто… идиоты! – вырвалось у меня, и я с таким сильным чувством поставила чашку на стол, что чай выплеснулся, образовав на столешнице лужицу, похожую на маленькое озеро ярости.

Я вскочила за тряпкой.

— Захар, это не друзья, а предатели! Вам надо было им в бубен дать! Это же дискриминация по семейному положению! Чудовищная несправедливость! Они что, думали, у вас нет чувств, амбиций, что вы просто одинокий поплавок, которым можно пожертвовать?

Я вытерла стол с таким остервенением, будто стирала с лица земли тех самых «друзей».

Он молча наблюдал за моей тирадой, и в его глазах мелькнуло что-то… удивлённое?

Нет, скорее, осторожно-оценивающее.

Как будто он не ожидал такой бурной реакции.

— Кстати, а кем вы на Севере работаете? – спросила я, садясь обратно и пытаясь вернуть беседе более спокойное русло.

Хотя внутри всё ещё бушевало.

Он проигнорировал мои эмоции, как шум ветра за окном.

— Я гляциолог.

Я удивлённо уставилась на него.

— Гля… кто? – не поняла я. Прозвучало как-то… сложно.

— Полярник, – сказал он небрежно, как будто это одно и то же.

Я покачала головой.

Нет, милый мой викинг, так не пойдёт.

Если уж выкладывать историю, то выкладывать до конца.

— Нет, это вы обобщили. И всё-таки, кто такой гля… боже, я это не выговорю. Слишком много согласных подряд, у меня язык сломается.

Он взглянул на меня, и в его глазах, кажется, мелькнула искорка чего-то, очень отдалённо напоминающего иронию.

— Гляциолог, – повторил он с той же терпеливой чёткостью, с какой объяснял мне про взрывоопасность золы в трубе. – Я учёный. Изучаю ледники, снежный покров, всё, что связано со льдом и снегом.

Мои глаза расширились.

Вот это да!

Мой мозг тут же услужливо нарисовал картинку: он, в меховой шапке, стоит на фоне сияющего ледника с каким-то супер-прибором в руках.

Очень в духе брутального журнла «National Geographic».

— Вот это да-а-а! – выдохнула я с искренним восхищением. – Очень… романтичная профессия!

Захар взял со стола ещё бутерброд с икрой, внимательно его осмотрел, как редкий геологический образец, и прежде чем поглотить целиком, бросил:

— Никакой романтики. Только лёд и холод.

«И предательство», – мысленно добавила я, глядя на его суровый профиль.

Но вслух не сказала.

«Ну ничего, – решила я, наливая ему ещё чаю. – Теперь у него есть я. Пусть и в роли несколько истеричной, но очень возмущённой защитницы».

Это было лучше, чем ничего.

И определённо лучше, чем те шакалы-друзья.

Пока Захар молча, с достоинством медведя, поглощал бутерброды, мой мозг, освободившись от первой волны ярости, переключился на аналитический режим.

Со скоростью суперкомпьютера я начала раскладывать его по полочкам.

Профессия: гляциолог.

Круто? О, да!

Сложно? Однозначно!

Подразумевает супер-мозги, железную дисциплину и, наверняка, нехилую зарплату (ледники-то изучают не за спасибо).

Один балл есть.

Внешность: ну, тут без комментариев.

С таким можно на обложку журнала «Выживай стильно» или «Дикие мужчины планеты».

Плюс ещё два балла.

Характер: точно не болтлив.

В наше время вселенского трёпа – это не минус, а роскошь.

Работящий. Дом отогрел, машину вытащил, воду вернул.

Верный? Уверена, что да.

Такие обычно если слово дают, то держат.

И если уж полюбят…

Ой, что-то мне стало жарко.

Плюс три, четыре, пять… сразу плюс все десять баллов.

Вывод: индивид ценный.

Редкой породы.

И главное – он в природе одинок!

Моя внутренняя женщина, которая обычно тихо плакала в уголке под депрессивные треки, вдруг воспряла, потёрла ручки и принялась строить воздушные замки.

Какие у нас могли бы быть дети?

Высокие, с умными глазами и талантливые.

Я даже вздохнула, представив мальчика с папиными льдистыми глазами и девочку с характером.

От этих сладких грёз меня оторвала необходимость быть хозяйкой.

Я поёрзала на стуле, стараясь говорить мягко, заботливо, как учат в журналах про то, как «растопить сердце холостяка».

— В доме три спальни и гостиная с диваном, – затараторила я сладким, сиропным голосом. – После чая выберем вам… кровать? Ну, и одежду дам. А ещё бы вам в душе согреться… Всё-таки столько времени на холоде. Баня есть, в анне было бы круто пропарить вас, но её топить надо, это долго, да и я не умею. Ах, да! – я всплеснула руками. – Я ещё тут лекарства свои проверила. У меня и противовирусные есть, и антибиотики, и витамины… Можно для профилактики принять и…

Мой лепет о профилактике гриппа и выборе постельного белья был внезапно прерван.

Захар медленно, почти не глядя, накрыл мою суетливую руку, лежавшую на столе, своей большой, широкой ладонью.

Тепло сухое, почти жаркое, исходило от его кожи.

И тяжесть была приятная, успокаивающая.

Я умолкла на полуслове, как будто кто-то выдернул шнур из розетки.

— Юля… – произнёс он тихо.

Имя на его губах звучало иначе. Глубже. Серьёзнее.

Я подняла на него глаза.

И всё.

Провалилась. В эти глаза цвета северного неба.

Голубые, пронзительные.

Они смотрели прямо в душу, обходя все мои дурацкие защитные механизмы.

Что-то внутри дрогнуло и растаяло с противным, сладким щелчком.

О нет. Гормоны, предатели! Я давно без мужской ласки! Не сейчас! Это неспортивно! Валите прочь!

— Что? – выдохнула я сипло, чувствуя, как по телу разливается тепло, никак не связанное с камином.

— Всё хорошо, – сказал он, и его палец чуть дрогнул на моей руке. – Спасибо за заботу. Вы и так сделали для меня… невозможное. А спать я лягу в гостиной. За камином пригляжу, дров буду подкладывать.

Это невозможно просто.

Человек с другой планеты.

Только что пережил предательство, замерзал насмерть, а теперь беспокоится о том, чтобы в моём доме было тепло, и скромно предлагает спать на диване, как какой-то викторианский герой.

Таких не бывает!

Их выводят в секретных лабораториях или лепят где-то далеко, за полярным кругом?!

Внутренняя сирена взревела на полную катушку: «НАДО БРАТЬ! СРОЧНО! ПРЯМО СЕЙЧАС! ПРИСТЕГНИ ЕГО К ДИВАНУ ИЛИ ПРИЖМИ ЧЕМ ПОТЯЖЕЛЕЕ!»

— Э-э-э… Хорошо, – прошептала я, пытаясь заглушить этот вой. – Я тогда постелю на диване. Принесу подушки, одеяло. Бельё и полотенца я из дома привезла…

— Спасибо, – повторил он, и в этом слове вдруг прозвучала такая глубокая, одинокая грусть, что у меня сердце сжалось в тугой, болезненный комок.

Он сидел, сгорбившись, этот великан, смотрел куда-то внутрь себя, и всё его тело говорило об усталости и боли.

И я не выдержала. Совсем.

Я не думала.

Я вскочила со стула.

Он поднял на меня удивлённый взгляд.

Я сделала два шага, подошла к нему вплотную.

Его дыхание стало чуть чаще.

И тогда я взяла его лицо в ладони.

Кожа была шершавой от холода и щетины, скулы твёрдыми.

Я почувствовала, как он замер, напрягся.

А потом я наклонилась и поцеловала его.

Нежно-смело.

Просто прикоснулась губами к его губам, которые на секунду оставались неподвижными.

В голове пронеслось: «Боже, что я делаю? Он сейчас встанет и уйдёт обратно в холод. И будет прав. Решит, что я маньячка».

Но через мгновение что-то изменилось.

Его губы отозвались.

Сначала неуверенно, потом… глубже.

Он не оттолкнул меня.

Его большая рука медленно поднялась и легла мне на талию, не притягивая, просто… удерживая.

Я оторвалась, едва дыша, глядя в его расширившиеся глаза, в которых теперь плескалось не только небо, но что-то ещё – дикое, удивлённое, живое.

— Захар… – прошептала я, не зная, что сказать дальше.

Объяснение: «Я тебя поцеловала просто потому что ты самый лучший мужчина, которого я видела, и мне стало тебя жалко…» звучало как-то нелепо.

Он смотрел на меня.

Молчал.

А потом уголок его рта дрогнул, не в улыбку, нет. Но во что-то… интересное.

Моя внутренняя сирена ликовала: «Ура! Начало операции отогреть Деда Мороза переходит в активную фазу!»

* * *

— ЗАХАР —

Её губы были мягкими. Тёплыми. Совершенными.

Она подошла и поцеловала меня.

Просто прикоснулась.

Легко, почти невесомо, как снежинка, которая тает, едва коснувшись кожи.

И я ответил на поцелуй… так же легко, невесомо… сам от себя не ожидал.

А потом она оторвалась, и в её широко открытых глазах застыла целая буря: паника, вопрос и… что-то ещё.

Неужели желание?

Такое же внезапное и нелепое, как и этот поцелуй.

— Захар… – прошептала она и замолчала, потеряв дар речи, который до этого лился из неё нескончаемым потоком.

Я сидел, ощущая на губах призрачное жжение от её прикосновения, и поймал себя на странной мысли, от которой уголок моего рта сам собой дрогнул: «Неужели я ей понравился?»

Абсурд.

Она подобрала меня в лесу, как бездомного пса.

Грязного, дикого, злого, в рваной майке, больше похожего на беглого зэка, чем на приличного мужчину.

Отогрела.

Накормила бутербродами, которые я съел с большим удовольствием.

И вот теперь… это.

Что это было?

Я перебрал варианты с холодной, аналитической скоростью, с которой привык классифицировать природные явления.

Жалость?

Нет. В её взгляде сейчас не было снисхождения.

Было что-то живое, пылающее.

Желание не быть одной в Новый год?

Возможно.

Но тогда она могла просто предложить выпить, а не бросаться с поцелуями на первого попавшегося.

Вывод напрашивался сам, и он был одновременно простым и сложным: порыв.

Чистая, ничем не замутнённая эмоция.

Истинная женщина.

Только женщина могла так отключить инстинкт самосохранения и открыться незнакомцу, который ещё несколько часов назад мог сломать её одним движением.

Она не думала о последствиях, рисках, о том, что могла наткнуться на маньяка, психопата.

Она поддалась чувству.

Неразумное, уязвимое, прекрасное в своей безрассудности создание.

Она стояла передо мной, смотрела на меня, и всё её тело вопрошало: «Ну? Что дальше?»

Она была похожа на щенка, который принёс мяч и ждёт, что с ним поиграют.

Только мячом была она сама, а игрой всё, что могло последовать за этим поцелуем.

И в этот момент во мне столкнулись две силы.

Первая – глухая, животная усталость.

Каждая мышца ныла, в висках стучало, а завтрашний день висел тяжёлым, тёмным облаком.

Вторая – это тёплое, слабое эхо её прикосновения и её глаза, полные ожидания.

Я сделал выбор.

Тот, который казался единственно правильным в этой ситуации.

— Юля, ты… – начал я и сам заметил, что перешёл на «ты». Какое уж тут «вы» после такого «жеста». – Я ценю твою помощь… Но я не стану пользоваться твоим расположением и злоупотреблять гостеприимством.

Я поднялся.

Она была так близко.

Я мягко, но недвусмысленно взял её за плечи, такие хрупкие под моими ладонями и развернул, усадив обратно на её стул.

Как ребёнка, который заигрался.

Она захлопала ресницами, её рот приоткрылся от изумления.

— Погоди… – выдохнула она, и в её голосе зазвучала смесь обиды и любопытства. – Я что, некрасивая? Или в принципе не в твоём вкусе? Чего же ты хочешь, чтобы было в женщине?

Вопрос был задан с такой непосредственностью, что я едва не фыркнул.

Она уже составляла список качеств, как будто мы обсуждали параметры новой модели внедорожника. «Устойчива к морозам, проходима, с большим… багажником».

Но я был слишком измотан для игр.

— Я хочу просто лечь спать. Устал, – сказал я, и это была чистая правда.

Голос прозвучал глухо, без эмоций, но в нём не было лжи.

Она посмотрела на меня.

Сначала с недоверием, потом с пониманием, и наконец, с грустью, которая легла тенью на её живое лицо.

Она не сказала больше ни слова.

Просто кивнула, встала и вышла из кухни, оставив меня одного с остывающим чаем и чувством, будто я только что пнул щенка.

Я остался стоять посреди кухни, слушая, как её шаги затихают в коридоре.

— Чёрт, – тихо выругался я, проводя рукой по лицу.

Я поступил правильно, рационально, честно.

Так, как должен был поступить мужчина, а не животное, ведомое усталостью и минутной слабостью.

Тогда почему это «правильно» оставило во рту такой горький, противный привкус?

Почти как предательство.

Только на этот раз я предал тёплый, нелепый, щедрый порыв, который подарила мне эта странная, с явной чудинкой, но всё же милая женщина.

Я убрал со стола, вымыл посуду, погасил свет на кухне и пошёл в гостиную, к дивану, который теперь казался самым одиноким местом на свете.

Да только меня ждало доказательство того, что эта женщина не знала слова «злопамятность».

Это одинокое место, диван был застелен.

Не просто брошено одеяло, а именно застелен.

Чистая простыня с едва уловимым запахом свежести, пуховая подушка, тёплое одеяло.

Сложенное рядом полотенце, на нём цветочный гель для душа, цветочное твёрдое мыло, зубная щётка в упаковке и паста.

И аккуратная стопка одежды, мужская, поношенная, но чистая и пропитанная запахом мяты.

Всё для меня.

В душе что-то болезненно сжалось, чувство, будто снова подвёл.

Меня впервые за… не помню сколько, вот так, по-человечески обогрели, позаботились.

А я оттолкнул её порыв, как последний негодяй.

И вот она, вместо того чтобы хлопнуть дверью и отправить меня спать на морозе, постелила бельё.

Я взял полотенце.

Оно было мягким, пушистым.

И пахло ей.

Теми же сладкими, цветочными духами, что витали в машине.

Приятный, навязчивый, совершенно неподходящий для меня аромат.

Я неожиданно для себя улыбнулся.

И тут же вздохнул.

Нужно было сказать ещё одно «спасибо».

Хотя бы за это.

Я направился к её комнате.

Дверь была прикрыта.

Я постучал костяшками пальцев, чувствуя себя идиотом.

— Да? Входи, – донёсся её голос.

В нём не было прежней игривости, только тихая, чуть приглушённая печаль.

Укол вины стал острее.

Я толкнул дверь, вошёл и… застыл на пороге, как вкопанный.

Все мысли, все слова, вся усталость мгновенно испарились, уступив место чистой, животной реакции организма на опасность.

Или на нечто прямо противоположное опасности.

Она стояла у комода спиной ко мне, но обернулась на звук.

На ней был халат…

О, нет, это был не халат.

Это было нечто из тончайшего шёлка, цвета перламутра, который ловил свет от настольной лампы и отливал мягким, внутренним сиянием.

Халатик был коротким. Очень.

Едва прикрывал… всё самое необходимое.

Два полотнища сходились у её бёдер, и мне хватило одного взгляда, чтобы понять – под ним ничего нет.

Только она сама.

Длинные, идеально гладкие ноги.

Красивые. Очень красивые.

На этих бесподобных ногах только смешные, толстые носки с оленями, которые выглядели дико нелепо и в то же время безумно притягательно в этом контрасте соблазна и уюта.

Она расчёсывала волосы, и они рассыпались по плечам тяжёлой, блестящей тёмной волной.

Я гулко сглотнул.

И почувствовал, как моё тело, которое минуту назад умоляло о сне, внезапно проснулось.

Резервные системы, дремавшие где-то глубоко, включились с оглушительным треском.

Адреналин, от которого так хотелось избавиться, хлынул с новой силой.

Проклятье.

Она сделала шаг к комоду, положила расчёску.

Её глаза, большие и без тени грусти, смотрели на меня с невинным ожиданием.

— Всё в порядке? – спросила она мягко.

Мой мозг, обычно такой чёткий и аналитический, выдал белый шум.

Язык заплетался.

— Да… я просто… – все мысли вылетели из головы, я всё забыл.

Совершенно, начисто забыл, зачем пришёл.

Смотрел на эту фею в шелковом соблазне и думал только о том, как хрупко выглядят завязки на её поясе.

Одно неверное движение…

С трудом поймал мысль за хвост.

— Я… Горячая вода пошла. Хотел сказать, чтобы ты пошла, в душ, погрелась… – брякнул я, и мои собственные слова прозвучали дико глупо.

Как будто я пришёл сообщить о погодных условиях, а не застал её в образе грешной нимфы из очень эффектного сна.

Она улыбнулась.

Улыбка была тёплой, но в уголках губ играл едва уловимый, торжествующий огонёк.

Она знала.

Чёрт возьми, она прекрасно знала, какой эффект произвела.

— О, спасибо, – сказала она сладким голоском. – Иди ты. Тебе точно нужно прогреться. А я нормально… Спокойной ночи, Захар.

Она наслаждалась моментом.

Наслаждалась тем, что свела с ума того, кто полчаса назад с такой праведной холодностью отказал ей.

Я кивнул, не в силах выдавить больше ни слова.

Просто развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь.

В коридоре я прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь перевести дух.

— Спокойной ночи, Юля, – прошептал я в пустоту, понимая, что о спокойствии можно забыть.

Мои благородные принципы о «не злоупотреблении гостеприимством» сейчас вели ожесточённые бои с гораздо более древними и могущественными инстинктами.

А картинка с этим перламутровым шёлком и оленьими носками ярко горела перед глазами, сводя на нет все доводы разума.

Я сгрёб приготовленную одежду и полотенце и почти бегом направился в ванную.

Единственное, что могло спасти ситуацию сейчас, – это очень, очень холодный душ.

Или очень, очень горячий, чтобы сжечь эту напасть.

* * *

Вода была по-настоящему горячей.

Я подставил спину под почти обжигающие струи, чувствуя, как они разбиваются о каменное напряжение в плечах.

Пар заклубился, запотело зеркало.

Тело понемногу оттаивало, смывая с кожи ледяную пыль дороги и липкий осадок предательства.

Но внутри продолжал бушевать пожар.

Потому что, как ни старался я сосредоточиться на практичных мыслях, проверить завтра машину, найти этого дядю Колю, перед глазами стояло одно: перламутровый шёлк, скользящий по изгибам её тела.

И эти глаза, смотревшие на меня с наигранной невинностью, в которых плескался откровенный вызов.

Против воли, как будто кто-то другой взял управление моим сознанием, начали прокручиваться картины.

Медленные.

Чёткие.

Как в замедленной съёмке.

Я бы не сорвал с неё этот халат.

Я бы медленно, очень медленно, потянул за один конец шёлкового пояса.

Узел бы развязался сам, поддавшись.

Халат бы мягко разошёлся в стороны, и…

Нет. Стоп.

— Проклятье! – рявкнул я, и эхо глупо отозвалось от стен.

Я открыл глаза.

Но в голове всё равно была та же картина.

Теперь я касался её кожи.

Кончиками пальцев.

Проводил по ключице, чувствуя, как она вздрагивает.

Заскользил ниже, по её невероятно гладкой коже…

Мышцы на животе свело судорогой, не от холода, а от дикого, животного напряжения.

Тело, которое минуту назад ныло от усталости, теперь пылало.

Оно не болело, оно требовало тепла.

Мягкого, живого, женского, её тепла.

Оно кричало древним, неоспоримым инстинктом, против которого мои принципы о «гостеприимстве» выглядели жалкой ширмой.

Я чувствовал себя идиотом.

«Я не стану злоупотреблять…» – пронесли мои же слова в голове.

Да я сейчас сам готов был стать злоупотреблением!

Она пробралась куда-то глубоко, под кожу, в голову, выключила там все предохранители.

Я стоял под душем, разгорячённый, как мотор гоночной тачки, с мыслями, достойными подростка, и с телом, готовым к подвигу, который явно не входил в мои планы на этот вечер.

«Ты, Морозов, полярник. Ты выживал в страшную пургу, где мозги замерзают. А сейчас тебя сразил кусок шёлка и пара глупых носков с оленями. Поздравляю. Эволюционный провал…»

Внезапно я осознал всю комичность ситуации.

Я сейчас был, как дикий хищник, загнанный в угол… из-за появления самки в брачном наряде.

Я был как тот медведь, который, вместо того чтобы спокойно залечь в берлогу, наткнулся на бочку с мёдом и теперь не знал, то ли лопать, то ли всё-таки спать.

Мне было жарко.

Слишком жарко.

И это тепло шло изнутри, разливаясь по жилам, сводя с ума.

— Так, хватит, – пробормотал я себе.

И резко повернул рычаг смесителя до упора.

Ледяной водопад обрушился на меня.

Я ахнул, но не от боли, а от шока.

Сердце на секунду остановилось, а потом заколотилось с удвоенной силой, пытаясь согреть замерзающую плоть.

Мурашки побежали по всему телу, но это были хорошие, честные мурашки.

Я стоял, стиснув зубы, под ледяными струями, чувствуя, как безумное желание понемногу отступает, смывается, уступая место трезвому, знакомому холоду.

Но образ, этот чёртов образ с развязывающимся поясом всё ещё маячил где-то на задворках сознания, упрямый и яркий.

Я выключил воду.

В тишине ванной комнаты было слышно только моё тяжёлое дыхание и тиканье какой-то трубы.

Я вытерся мягким и приятно пахнущим полотенцем и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале.

Усталое лицо, тёмные круги под глазами, но в этих глазах уже не было прежней ледяной ясности.

Там бушевала оттепель, такая неудобная, не вовремя пришедшая, но неотвратимая.

«Ну что ж, Морозов, – мысленно усмехнулся я себе. – Берлога тебе теперь не светит. Придётся как-то договариваться с этой… сладкой бочкой мёда».

И почему-то от этой мысли стало не холодно, а наоборот, снова слишком тепло.

Даже после ледяного душа.

* * *

— ЮЛИЯ —

Ну и дура ж я, как есть – дура!

С большой, светящейся буквой «Д»!

Я стояла посреди своей комнаты, закусив губу до боли, и мысленно выписывала себе волчий билет по части «Как испортить всё одним махом».

Зачем?

Ну, просто зачем я так сделала?

Бросилась на него, как голодная рысь на одинокого путника!

Он же теперь наверняка считает меня не просто городской идиоткой, а с клиническим случаем!

«Пациентка Юлия. Диагноз: острое обострение тоски по мужскому теплу, осложнённое новогодним синдромом и полным отсутствием такта».

Всё, это катастрофа полнейшая.

Опозорилась.

Могла бы хоть на следующий день потерпеть, дать ему освоиться, показать себя с лучшей стороны, например, удивить новогодним ужином.

Но нет, надо было сразу с поцелуя начинать.

Как в плохом романтическом фильме, где героиня всегда ведёт себя как неадекватная.

Я плюхнулась на кровать и зарылась лицом в подушку, отчаянно желая, чтобы она меня задушила и избавила от этого жгучего стыда.

Но подушка пахла холодом, что только усилило чувство, что я веду себя как кретинка.

И тут меня осенило.

Стоп.

А вдруг он отказал не потому что я ему не понравилась?

А потому что… он включил свой внутренний кодекс чести?

Рыцарь не стал «злоупотреблять гостеприимством» бедной, непутёвой дамы.

Это же благородно!

Чрезвычайно благородно и даже немного… старомодно.

В наше-то время.

Мысль была как глоток живительного воздуха.

Да! Он же полярник!

У них там, на льдинах, вероятно, свой, особый устав.

«Не трогай спасительницу, даже если она бросается на тебя с поцелуем!»

Это меняло всё дело!

Значит, я не оттолкнула его окончательно.

Значит, шанс ещё есть.

И его нужно было проверить.

Я вскочила с кровати, заряженная новой миссией.

Я тщательно, с любовью застелила диван в гостиной, подоткнула уголки, положила самую пушистую подушку.

Рядом свежее полотенце, гель для душа, мыло, новую зубную щётку в упаковке и пасту.

Пусть видит, какая я предусмотрительная и незлопамятная.

А потом наступила вторая часть плана.

Разведка боем.

Если он действительно рыцарь, то после такого благородного отказа должен чувствовать себя немного виноватым.

И обязательно зайдёт сказать «спасибо» или «спокойной ночи».

И вот тут-то я должна была быть во всеоружии.

Я скинула всю одежду.

Посмотрела на себя в зеркало шкафа.

Ну… не идеал, конечно, но и не катастрофа.

Фигура есть.

Я надела не тёплый халат. Нет.

Я надела свой самый любимый халатик.

Перламутрово-серебристый, из тончайшего шёлка, купленный в порыве «нужно же себя иногда баловать».

Я даже не знаю, зачем его взяла, но видимо, моя интуиция видела будущее…

Халатик был коротким. Очень.

И скользил по коже таким образом, что не скрывал, а скорее… намекал.

Ещё надела самые нелепые и потому самые уютные носки с оленями, ну, для контраста.

И стала ждать, расчёсывая волосы перед зеркалом, стараясь выглядеть максимально естественно, «я просто готовлюсь ко сну».

И он пришёл.

Как я и предполагала.

Постучал.

Я чуть обернулась.

О, это был эпичный момент.

Я видела, как Захар вошёл и… застыл.

Его глаза, холодные и оценивающие, расширились.

Он сглотнул, да так гулко, что я услышала.

Он стоял, впиваясь в меня взглядом, и я видела, как по его лицу проходит целая буря.

Сначала шок, потом… осознание.

Потом чисто мужское, животное внимание, которое он попытался скрыть, но оно пробивалось наружу весьма и весьма конкретно.

Моё сердце заплясало победоносный танец.

ДА! ЦЕЛЬ ПОРАЖЕНА!

Внутренняя сирена взревела: «Зацепила! Я его зацепила, да-да-да-а-а!»

Он пробормотал что-то про горячую воду, совершенно сбитый с толку, и я едва сдержала торжествующую улыбку.

Вместо этого я сделала грустные глазки и вежливо пожелала ему спокойной ночи, отправляя его в нокдаун.

Дверь закрылась.

Я опустила расчёску и позволила себе широко, до ушей, улыбнуться своему отражению.

Да, Захар Морозов, ты можешь быть полярником, гляциологом и суровым мужланом, но против хитрой женской тактики с шёлком и мнимой беззащитностью твоя броня дала трещину.

И это была всего лишь разминка.

Я потушила свет и залезла под одеяло, чувствуя себя не униженной дурочкой, а гениальным стратегом, который только что выиграл первый бой.

Пусть он сейчас там мучается в душе.

Завтра будет новый день.

И у меня есть продолжение моего плана: завтрак в том же халатике.

Посмотрим, как долго продержится его «рыцарский кодекс».

План был гениален.

Мысленная репетиция заняла у меня добрых полчаса.

Я уже почти засыпала, убаюканная собственной хитростью, как вдруг… судьба, видимо, решила, что её сценарий интереснее.

Заснуть, впрочем, я так и не смогла.

Мозг лихорадочно проигрывал все варианты: его реакцию, его возможные фразы, мои ответы.

Я вертелась, как шашлык на мангале, сбрасывала одеяло, натягивала обратно.

В какой-то момент мне пришло в голову проверить телефон.

(О, да. Я всё-таки нашла зарядку. Она благополучно лежала в кармане сумки, куда я её сунула на автомате).

Загоревшийся экран подарил мне слабую надежду: цивилизация не погибла окончательно.

Успокоившись, я устроилась поудобнее.

Тишина казалось звенящей.

Только слышался треск поленьев в камине из гостиной.

Глухой, убаюкивающий звук.

Я уже начала проваливаться в сон, как вдруг…

Скр-скр-р-р-скр…

Я замерла.

Что это?

Мне послышалось?

Скр-скр-р-р-скр…

Нет, не послышалось.

Но следом раздался негромкий, но отчётливый… топот.

Прямо подо мной, под кроватью.

Кровь застыла в жилах.

Мой мозг, натренированный всеми криминальными сериалами и городскими страшилками, выдал готовый образ: это психопат под кроватью.

Он пробрался в дом, пока мы возились с дровами, чаем.

Спрятался под кроватью.

Выжидал.

А сейчас… сейчас он схватит меня за лодыжку!

Или встанет с ножом!

Или того хуже!

Мне моментально представилась моя кончина: смерть от рук маньяка в родительском доме под Новый год.

Какая ирония!

И какая несправедливость!

Я даже не успела закончить соблазнение полярника!

По коже побежали мурашки.

Я лежала, боясь пошевелиться, как будто от моей неподвижности зависела жизнь.

Потом раздалось ещё одно постукивание.

Оно было таким зловещим, таким… опасным.

Всё.

Адреналин ударил в голову, как удар током.

Я слетела с кровати так резко, что и одеяло, и даже простыня полетела на пол.

Набросила на себя этот самый шёлковый халатик, который теперь выглядел не как орудие соблазна, а как абсолютно бесполезная тряпка в ситуации смертельной опасности.

И я рванула.

Не побежала, а полетела.

Ноги в идиотских носках скользили по старому дереву.

Сердце колотилось где-то в горле.

Я ворвалась в гостиную, где в слабом свете горящего камина виднелась тёмная фигура на диване, и, не теряя ни секунды, издала вопль, который, наверное, разбудил всех медведей в радиусе десяти километров:

— ЗАХА-А-А-АР!!!

Он вскочил с дивана, как будто его подбросило пружиной, в одних низко сидящих на бёдрах трусах.

Его лицо выражало чистейшее, неподдельное «что за чёрт?!»

Но я уже не могла остановиться.

Инстинкт самосохранения был сильнее стыда.

Я запрыгнула на диван и прямо на Захара.

Я вцепилась в его голые, горячие и невероятно твёрдые плечи, забралась сверху, уселась в позе наездницы, и, трясясь от ужаса, заорала ему прямо в лицо, брызгая слюной от паники:

— В моей комнате кто-то есть! Прямо под кроватью! Он скребётся! И топает! Он нас сейчас убьёт!

Я задыхалась, мои глаза, наверное, были размером с блюдца.

Я впилась в него взглядом, как в единственное спасение, и вдруг осознала всю сюрреалистичность картины: я, в полупрозрачном шёлке, сижу верхом на полуголом, ошарашенном мужчине, среди ночи, и ору про маньяка под кроватью.

Захар секунду молчал, переваривая информацию.

Его руки, которые инстинктивно обхватили мои бёдра, чтобы я не свалилась, были горячими.

Очень горячими.

Его взгляд скользнул по моему лицу, потом по моему декольте (о, Боже, халат распахнулся!), потом снова вернулся к глазам.

И в этих глазах, вместо ужаса или раздражения, я прочитала сначала недоумение, потом… понимание.

И даже, кажется, тень какой-то дикой, чёрной усмешки.

— Юля, – произнёс он хриплым со сна голосом, и его руки на моих бёдрах слегка сжались. – Успокойся. Это, скорее всего, мыши.

— Мыши?! – взвизгнула я, не веря. – Какие ещё мыши зимой?! И они топают, как слоны!

Он медленно поднял одну руку и провёл большим пальцем по моей щеке, смахивая предательскую слезу страха.

Прикосновение было на удивление нежным.

— В домах на земле, – сказал он спокойно, – каждое существо размером с мышь звучит как медведь. А ты, судя по всему, напугала их не меньше, чем они тебя. Это просто дом оживает.

Я сидела на нём, всё ещё дрожа, но уже не от ужаса, а от странной смеси облегчения и дикого, дикого смущения.

Мои руки всё ещё впивались ему в плечи.

Его ладонь лежала на моём бедре.

Между нами не было ни сантиметра свободного пространства.

И камин весело гудел, отбрасывая на нас прыгающие тени.

План «Утро в халатике» благополучно провалился.

Но судьба, как выяснилось, подготовила куда более эффективный сценарий.

И, честно говоря, в данном конкретном положении, это было даже лучше.

* * *

— ЮЛИЯ —

Неловкость накрыла меня горячей волной.

Я сидела на Захаре, верхом, только что оравшая о ужаса.

Нужно было немедленно слезть, извиниться и с позором удалиться в свою комнату, чтобы умереть там от стыда.

Я сделала движение, чтобы отстраниться.

Но его руки, лежавшие на моих бёдрах, сжались.

Не грубо, но твёрдо.

Непозволительно твёрдо.

Я замерла, почувствовав под ладонями, как напряглись его плечи.

И тогда я услышала его дыхание.

Оно было уже не ровным и спокойным, как минуту назад.

Оно сбилось, стало глубже, прерывистее, как у человека, пробежавшего стометровку.

Или готовящегося к прыжку.

— Юля… – прошептал он, и моё имя на его губах прозвучало не просто как слово, а как низкий, тёплый звук, от которого по спине пробежала мелкая, приятная дрожь.

Мой взгляд встретился с его.

И в этих сине-серых, грозовых глазах не было больше ни усталости, ни снисходительности, ни благородной сдержанности.

Там бушевал шторм.

И его взгляд снова скользнул вниз, к моему распахнувшемуся декольте, где сердце колотилось так, будто хотело вырваться навстречу.

Я поняла язык этого молчания.

Всё во мне отозвалось на этот немой вопрос тихим, но безоговорочным согласием.

— Захар… – сама не ожидая, прошептала я едва слышно, но он услышал.

Это было – да.

Я наклонилась к нему, навстречу, губы уже сами тянулись к его губам, жаждая повторить тот случайный поцелуй, но…

Мир перевернулся.

Буквально.

Я не успела понять, как он двинулся.

Одно мгновение я была сверху, следующее – я уже на спине, вдавленная в мягкие подушки дивана его тяжёлым, мускулистым телом.

И это было… боже, как это было… здорово!

Его вес на мне был не удушающим, а… обволакивающим, защищающим.

Как будто он накрыл меня от всего мира, всех маньячных мышей, всех прошлых обид и будущих тревог.

Я обвила его шею руками, впиваясь пальцами в его волосы на затылке.

И тогда его губы обрушились на меня.

Ох, его губы были горячими, требовательными, они не спрашивали, а брали.

Он целовал меня так, будто хотел запечатать во мне всё своё накопившееся разочарование, злость, всю холодную, одинокую ярость, что копилась в нём.

И я отвечала, открылась этому шквалу, жадно, отчаянно, как человек, нашедший источник в пустыне.

Один его поцелуй сметал всё: и стыд, и неуверенность, и глупые планы.

Я чувствовала вкус его кожи – тёплый, чуть солоноватый, с отголоском мятной зубной пасты.

Чувствовала, как его большая рука скользит по моему боку, прижимая меня ещё ближе, а пальцы другой запутываются в моих волосах, слегка откидывая голову назад, давая себе больше простора.

Я потеряла счёт времени, дыханию, всему.

Существовало только это: жар его тела сквозь тонкую ткань, жёсткие мышцы под моими ладонями, губы, которые сперва ярились, а потом вдруг смягчились, стали исследующими, почти нежными.

Он оторвался на секунду, чтобы перевести дух, и нашёл мои глаза в полумраке.

В его глазах горел тот же огонь, что и во мне.

И я увидела в них не дикого зверя, а человека, такого же жаждущего тепла.

— Захар… – снова выдохнула я, и в этот раз имя прозвучало как мольба, как разрешение, как приглашение идти дальше и не останавливаться.

Он ответил не словом.

Он снова опустился к моим губам, но теперь его поцелуй был другим – медленным, глубоким, пьянящим.

Рука, скользившая по боку, нашла завязку моего халата.

Один лёгкий рывок и шелк разошёлся, полностью обнажив меня для прикосновения его шершавых ладоней.

И мир сузился до размеров этого дивана, до треска догорающих поленьев, до шёпота и стона наших дыханий и до этого невероятного чувства, что я не одна в этой холодной, большой вселенной.

Что я нашла своё собственное, дикое, но такое настоящее и горячее чудо…

И с моих губ сорвался стон… наслаждения.

Его руки, грубые, но и одновременно, невероятно нежные, коснулись моей кожи, а мои ладони скользнули по железному напряжению его спины… всё, все вопросы между нами исчезли.

Захар был не просто страстен.

Он был ненасытен.

Каждым движением, вздохом, каждым прикосновением я ощущала его жажду.

Это был голод мужчины по женщине.

Его губы не покидали меня надолго.

Они путешествовали по моему лицу, шее, плечам, оставляя следы жарких поцелуев.

А его руки…

Боже, его руки.

Они держали меня, вели, успокаивали и в то же время разжигали новое пламя.

Звуки смешались в странную, первобытную симфонию.

Треск огня в камине стал барабанной дробью, отбивающей ритм нашего соединения.

Завывание ветра за окном вторило моим приглушённым стонам, не заглушая, а подчёркивая их.

Его дыхание у моего уха было тяжёлым, горячим, прерывающимся на низкое, сдавленное рычание – звук сдерживаемой, почти яростной нежности.

Не было спешки.

Не было неловкости.

Было только это удивительное, головокружительное единство.

Отвечала ему со всей страстью, на которую не знала, что могу быть способна.

Я аркой изгибалась навстречу, впиваясь пальцами в его плечи, чтобы не потеряться в этом вихре сильных и острых ощущений.

Мы не просто занимались любовью.

Мы согревали друг друга.

И телом, и душой.

Каждым поцелуем, взглядом, полным того немого изумления, что это происходит наяву, мы отдавали друг другу кусочки тепла, которых так не хватало каждому из нас по отдельности.

Его лёд таял под моими ладонями, превращаясь в бурные потоки.

Моя одинокая прохлада испарялась под жаром его кожи.

В какой-то момент он остановился, зависнув надо мной, и просто смотрел.

Его лицо в полумраке было серьёзным, почти суровым, но в глазах плясали отражения огня и что-то ещё – глубокое, потрясённое чувство.

Я подняла руку, коснулась его щеки, смахнула непокорную прядь волос со лба.

И он поймал мою руку, прижал её к своим губам, зажмурившись, как будто этот жест значил для него больше тысячи слов.

А потом движение снова захватило нас, ускоряясь, набирая мощь, пока мир не взорвался.

Как будто ледник, сдерживавший океан чувств, наконец, рухнул, и нас накрыла одна, огромная, горячая волна.

Он издал стон, прижавшись лбом к моему плечу, а я просто обняла его, чувствуя, как наши сердца бешено колотятся в унисон, постепенно замедляясь, успокаиваясь.

Тишина, что воцарилась после, была насыщенной, густой, как мёд.

Мы лежали, сплетённые, прислушиваясь к затихающему камину и ровному дыханию друг друга.

Его вес на мне был не тяжким, а защищающим.

Я провела рукой по его спине, чувствуя под ладонью следы старых шрамов и напряжённые мускулы, которые наконец-то расслабились.

Он приподнялся на локте, заглянул мне в глаза и взгляд Захара был чистым, без намёка на прежнюю холодность.

Просто… тёплым.

И я улыбнулась ему – без кокетства и игры.

Просто улыбнулась, потому что не могла иначе.

Потому что внутри всё пело.

Он не сказал вообще ничего.

Просто наклонился и поцеловал меня снова.

Медленно, благодарно, глубоко.

И в этом поцелуе было больше, чем в любых словах.

Было «спасибо».

Было «я здесь, рядом».

Было начало чего-то нового, хрупкого и невероятно прочного, рождённого не в каком-то месте с романтической музыкой, а в лесной глуши, под вой метели, между страхом, гневом и чудом случайной встречи.

Мы так и заснули в гостиной, на диване.

В его объятиях мне было так тепло, что никакие мыши и никакие ледяные ветры за окном не были мне страшны.

Мы растопили друг друга.

И это было самое лучшее новогоднее чудо из всех возможных…

* * *

Просыпалась утром я медленно и сладко.

Утро было прекрасным, как густой мёд.

Первым ощущением было тепло.

Не просто тепло, а живой жар, исходивший от большого, твёрдого тела, к которому я была прижата спиной.

Его рука лежала у меня на талии, тяжёлая и уверенная.

Его ровное дыхание шевелило волосы у моего виска. Это было круче любого одеяла, камина и даже раскочегаренной бани.

Это было лучшее лекарство от всех бед в мире.

Тишина стояла бархатная, целительная.

Душа моя, обычно вечно мятущаяся и встревоженная, молчала, наполненная до краев странным, сладким покоем.

Она пела изнутри, и даже светилась, как те розовые облака, что я видела в окне сквозь сонную рябь век.

Даже хруст снега снаружи казался не угрозой, а частью этой утренней симфонии, будто сама зима осторожно ступала на цыпочках, чтобы не разбудить нас.

Я блаженно потянулась, чувствуя, как его рука инстинктивно притягивает меня ещё ближе.

И уже собиралась повернуться, чтобы поцеловать это спящее, великолепное существо, как вдруг…

Тело за моей спиной превратилось из расслабленного в стальное.

Мгновенно.

И я распахнула глаза.

— Кто-то идёт сюда, – произнёс Захар тихо, голос его был низким и абсолютно уверенным, без намёка на сон. – Юля, будь тут, не выходи.

Команда прозвучала кратко и чётко.

И он уже выбрался из-под одеяла, его движения были быстрыми и бесшумными, как у большого хищника.

Тревога попыталась было зашевелиться у меня в груди, но тут я взглянула на него и… всё забыла.

Опасность, утро, всё.

На свету раннего зимнего солнца, пробивавшегося сквозь заиндевевшее окно, Захар Морозов был… божественным.

Широкие плечи, спина, покрытая переплетением рельефных мышц, татуировок и бледных шрамов, которые теперь хотелось не просто видеть, а целовать.

Он был как медведь, вышедший из берлоги – огромный, сильный, дикий и безумно красивый в своей первозданной мощи.

«Мррр… – пронеслось в голове. – Будь я кошкой, сейчас бы встала и потёрлась об эту скалу, мурлыча во всю глотку».

Тем временем медведь действовал.

Он натянул на себя трусы, штаны, отцовский грубый шерстяной свитер, который вдруг стал выглядеть на нём как дизайнерская вещь из журнала про суровый стиль.

Никакого оружия он не взял.

Правда, кулаки у него ого.

Я посмотрела на них: одним ударом он может свалить не только человека, но, пожалуй, и столетнее дерево.

Он уже направлялся к выходу, когда я спохватилась.

— Захар, пожалуйста, будь осторожен, – прошептала я.

Странно, но паники не было. Совсем.

Только лёгкая забота.

Мышей я испугалась куда сильнее.

Он обернулся и… улыбнулся.

Не широко, но искренне.

И в этой улыбке была такая уверенная сила, что остатки беспокойства растаяли, как снег по весне.

— Думаю, это тот самый смотритель дома, – сказал он спокойно. – Но сейчас всё проверим.

И скрылся в коридоре.

Послышалось, как он обулся, надел отцовский тулуп, затем я услышала скрип открывающейся двери, потом – его шаги на веранде, приглушённые снегом.

Тишина в доме вдруг стала громкой.

Я осталась одна.

И тут до меня дошло: а что, если это НЕ дядя Коля?

Что, если это просто кто-то любопытный, в лучшем случае?

Или… да кто угодно! Маньяк, псих!

Захару я доверяла.

Но сидеть сложа руки, пока мой личный полярный медведь разбирается с незваными гостями, было выше моих сил.

Нужно было вооружиться.

Для моральной поддержки.

Ну, на всякий случай!

Я сорвалась с дивана.

Мои ноги были ватными от вчерашней… в общем, от вчерашнего.

Я надела свой шёлковый халат, который теперь выглядел совершенно непрактично.

Носки с оленями, тут обязательно.

И затем я увидела её – кочергу, стоявшую у камина.

Чёрную, увесистую, с удобной ручкой.

Идеально.

Я схватила её.

Она оказалась тяжелее, чем я думала.

«Отлично», – подумала я, неуклюже взмахнув ею.

И заняла позицию у двери в гостиную, прижавшись к стене, как это делают героини триллеров, и затаила дыхание, сжимая в потных ладонях рукоять кочерги.

Снаружи послышались голоса.

Низкий, спокойный – это Захар.

И другой, старческий, слегка взволнованный.

Пока без признаков агрессии.

Я прислушалась, всё ещё не расслабляясь.

И в этот момент поймала своё отражение в тёмном стекле двери: я, в перламутровом халате, в оленьих носках, с дико выпученными глазами и кочергой наизготовку.

Картина была настолько абсурдной, что я едва не фыркнула.

Вот так защитница!

Если это и правда дядя Коля, он от такого зрелища получит инфаркт.

Но я не опускала оружие.

* * *

— ЮЛИЯ —

Захар вернулся в дом, впустив за собой струю морозного воздуха.

Я осторожно выглянула из-за косяка, всё ещё сжимая в руке кочергу.

И вслед за ним, стряхивая снег с валенок, вошёл…

Я тут же опустила своё импровизированное оружие.

— Дядь Коль! – вырвалось у меня, и сердце ёкнуло от странной смеси радости и грусти.

Я помнила его другим.

Высоким, кряжистым, с руками, которые, казалось, могли согнуть подкову.

А сейчас передо мной стоял… старик.

Ссохшийся, как осеннее яблоко, весь в морщинах, будто сама жизнь вырезала на его лице карту всех прожитых лет.

Он казался ниже, хрупким в своём огромном, поношенном тулупе, ушанке и валенках до колен.

В руках он держал старое, но аккуратное ружьё, не для угрозы, а просто как часть себя, как деревенский мужчина, вышедший в лес.

— Юлька! – его лицо, похожее на высохшую кору, озарилось такой искренней, детской радостью, что мне стало не по себе за свой вид.

Халат, носки, растрёпанные волосы.

— Какая же ты красавица выросла! Ох, – его взгляд переключился на Захара, стоявшего рядом с невозмутимым видом хозяина положения, – а муж у тебя, ну, просто медведь! Прямо как с картинки!

Я перевела взгляд на Захара.

Он стоял, скрестив руки на груди (отцовский свитер натянулся на бицепсах так, что казалось, вот-вот лопнет по швам), и смотрел на дядю Колю с лёгким, одобрительным кивком.

Вид у него был такой, словно он говорил: «Да, это мой дом, моя женщина, и всё тут в полном порядке. Вопросы есть?»

— Э-э-э… – протянула я, собираясь поправить старика, но он меня опередил.

— А я уж думал, забрались в дом заблудившиеся! –затараторил он, ставя ружьё у двери. – Пару раз гонял непрошеных гостей, хотели тут вынести всё… А я ж каждый месяц проверяю, слежу, чтоб всё в порядке было. Печку протопить, трубу проверить, воду прокачать… Ох, а тут ты приехала! Как же хорошо-то, дочка. Твои родители бы порадовались, что ты такая красавица, да при муже хорошем.

Он снова кивнул в сторону Захара.

— Захар, вы уж простите, что я вот так, с ружьём… Мы с егерями лося раненого выслеживали, и тут увидал дымок из трубы. Ну, я сразу на снегоход и прикатил.

— Спасибо вам, что следите за домом, – сказала я, прижимая кочергу к груди, как драгоценный артефакт, и чувствуя себя полной дурой. – Вы скажите, может, что нужно… Денег или продуктов… Всё-таки вы следили, дрова тут, чистота, скважина… Как-то надо вас отблагодарить…

Я увидела, как Захар нахмурился, явно не одобряя моё предложение.

Дядя Коля же сделал такое огорчённое лицо, будто я предложила ему украсть церковные свечи.

— Дочка, да какие деньги? – махнул он рукой. – Не обижай меня! Твой отец мне столько добра сделал, от смерти спас, а ты… Деньги. Тьфуй! Лучше чаще приезжай, радуй это место…

Он снова подмигнул Захару.

— И деток привозите, как будут. Здесь хорошее место. Летом – ягод, видимо-невидимо, а по осени грибов столько, где нигде нет!

Я стояла, чувствуя, как по щекам разливается густой румянец.

Захар – мой муж. Детки.

От этого сочетания слов в голове звенело, как от колокольчика, и становилось дико смешно и… страшно приятно.

— Благодарю, Николай, – раздался спокойный, твёрдый голос Захара.

Он говорил с дядей Колей на одном языке, языке немногословных, но уверенных в себе мужчин.

— Может, чаю с нами попьёте?

— Ох, какой чай! Мне надо идти. Егеря ждут. С Наступающим!

— И вас… – пролепетала я.

Он улыбнулся мне – доброй, тёплой улыбкой, а потом обратился к Захару:

— Хорошо погулять вам. О, а вы насколько приехали-то?

Я открыла рот, чтобы сказать «ну, не знаю, просто я думала, буду одна, а тут он…», но Захар ответил вперёд.

Он сказал чётко и ясно, без тени сомнения:

— Мы здесь на все новогодние праздники. Так что заходите, будем рады.

Сердце у меня ёкнуло и замерло, а потом забилось с новой, бешеной силой.

«На все праздники».

Он сказал это так, будто это было решено, обсуждено и утверждено, как данность.

— Ой, как же хорошо! – обрадовался дядя Коля. – А вот зайду! Заранее приеду, напрошусь в гости. Кстати, Захар, идём-ка кое-что покажу тебе в бане… Юлькин папка рукастый был, но кое-что не доделал, а я вот в дань уважения и памяти доделал, и надо бы тебе показать, как что работает…

И они ушли – седой, сухонький старичок и мой дикий, молчаливый медведь, шагая по снегу к бане, о чём-то тихо разговаривая.

Я осталась стоять в прихожей с кочергой в руках.

Медленно почесала ею макушку, вздохнула, длинно и счастливо.

Потом развернулась и пошла в ванну, а потом на кухню готовить завтрак.

В душе было невероятно светло и тепло, будто внутри меня тоже горел маленький, яркий камин.

Улыбка не сходила с лица.

Я ловила себя на том, что просто сияю, как дура.

«Дядь Коля назвал его моим мужем. А он… не возразил…»

Это было невероятно.

Дико.

Вчера мы были чужими.

А сегодня старый друг моих родителей видел в нас… семью.

И Захар не стал это опровергать.

Более того, он подтвердил это своим «мы здесь на все праздники».

«Обалдеть, – подумала я, включая воду, чтобы умыться и почистить зубы. – Вчера только познакомились, а я уже думаю о нём как о… ну, не о муже, конечно, это слишком громко. Но как о чём-то своём. Очень своём. О том, кого не хочется отпускать с наступлением января».

Умылась.

Потом забралась под душ, чтобы освежиться.

Растёрла себя полотенцем, собрала волосы в пучок.

Надела и поправила халатик.

Решила пока быть так, вроде бы Захару понравился мой образ…

Натянула носки и вышла на кухню, включила чайник, достала яйца, помидоры, лук, зелень, чтобы сделать очень сытный и вкусный омлет для моего… мужчины.

За окном светило зимнее солнце, отражаясь в миллиардах снежных кристаллов.

И мир, который ещё вчера казался таким холодным и одиноким, вдруг наполнился смыслом, цветом и тихим, абсолютным волшебством.

Это утро было прекрасным.

* * *

Аромат подрумянивающегося омлета наполнял кухню уютом.

Я нарезала хлеб, выкладывала на тарелку бутерброды с икрой, сегодня уже без показного шика, а с каким-то домашним, почти семейным чувством.

За окном, у ворот, Захар и дядя Коля о чём-то разговаривали.

Два силуэта на фоне снега – один высокий и мощный, другой согбенный, но такой же крепкий духом.

Они что-то обсуждали, кивали, и мне показалось, оба получали от этого тихого мужского разговора искреннее удовольствие.

Я усмехнулась, вспомнив его слова про «деток».

И тут же улыбка сползла с моего лица.

Детки…

В голове щёлкнул какой-то тревожный переключатель.

Я бросила нож и пулей рванула в спальню.

Осмотрела кавардак.

Одеяло на полу, простынь частично тоже.

Одна подушка лежит там, где положено – на кровати.

Но меня волновало не это.

Я схватила телефон с тумбочки, дрожащими пальцами открыла приложение, где скрупулёзно, как и полагается женщине за тридцать, вела календарь.

И обомлела.

— Вот же чёрт… – прошептала я, уставившись на экран.

Вчера был тот самый день Х.

В приложении красовался яркий, почти обвиняющий значок – пик овуляции.

То-то я, как кошка мартовская, на Захара кинулась!

Оказывается, не только душа требовала, но и природа вовсю подыгрывала.

Я сначала вздохнула, потом тихо хмыкнула.

Мысль была дикой, стремительной, необдуманной.

Но… что, если всё получилось?

Если всё так и случилось чудо, если эта безумная, прекрасная ночь дала результат…

Я прислонилась плечом к стене.

Страха не было.

Было странное, согревающее изнутри спокойствие.

И даже… предвкушение.

Родить Захару ребёнка.

Сына или дочку.

Мысль обожгла, но была сладкой.

И тут я услышала, как входная дверь захлопнулась, Захар вернулся.

Нужно было возвращаться к завтраку.

Я сделала шаг к кровати, чтобы поднять одеяло, и… замерла.

Под скомканным одеялом что-то зашевелилось.

И не одно что-то, а несколько.

Мне почудилось, что там целая тёмная, шуршащая армия жутких мышей!

Я отпрыгнула, и в этот момент из-под ткани выскочила серая, наглая тварь и уселась прямо посреди комнаты, у выхода, будто перекрывая мне путь.

Всё благородство и материнские мысли испарились.

Древний, панический ужас перед грызунами взял верх.

Я завизжала на полную глотку, как резаная, – и в панике забралась на высокий комод.

Уселась на нём, поджав ноги, и уже собиралась орать «ЗАХАР!», как он сам ворвался в комнату.

Лицо его было сосредоточенным и готовым к бою.

Я, не в силах вымолвить слово, просто ткнула пальцем в сторону мыши, которая, казалось, наслаждалась спектаклем.

Захар посмотрел на неё, потом на меня, сидящую на комоде как на троне из страха, и… просто покачал головой.

С выражением человека, которого разбудили из-за комара.

— Кыш, – сказал он ровным, негромким голосом.

И о чудо!

Мышь, как будто поняв, что игра с этим гигантом ей не по зубам, метнулась под кровать.

Я уставилась на него, обалдев.

— «Кыш»?! – повторила я. – Её убить надо было! Топором! Тапком! Это же рассадник заразы!

Он подошёл к комоду, его взгляд скользнул по моим оголённым ногам, и в глазах мелькнула знакомая, тёплая искорка.

— Хочешь, чтобы не было мышей, нужно завести кошку. Или ежа, – заявил он тоном эксперта по лесной фауне.

— А ёж тут при чём? – хихикнула я, уже немного успокоившись.

— Мыши сильно боятся запаха ежа, – пояснил он так же серьёзно, как ранее объяснял про опасность золы в трубе.

И, не опуская меня на пол, взял за бёдра.

Я обвила его талию ногами, а шею руками.

Мне страшно понравилось, что он взял меня вот так, будто я невесомая и вынес меня из спальни в гостиную.

— Ммм… вкусно пахнет, – сказал он.

— Омлет, мой фирменный. Зуб даю, ты такой не пробовал, – похвасталась я, играя пальцами в его волосах. – О чём вы так долго с дядь Колей болтали?

— Узнал, что в лесу много волков, поэтому гулять будем только здесь, – ответил он, наконец опуская меня на пол, но, не отпуская из объятий. – В деревне есть хозяйка, продаёт яйца и молочку. И дед один уток и кролей к Новому году забил. Николай обещал к обеду всё это добро собрать, я заеду и заберу. Новый год же сегодня, а продукты у тебя какие-то… странные.

— Они не странные! – засмеялась я, тыча пальцем ему в грудь. – Это из отдела правильного питания!

Он хмыкнул, и этот звук был полон снисходительной нежности.

А я тем временем ловила себя на мысли, что мне дико нравится, как он просто берёт и решает бытовые вопросы.

Не обсуждает, не ноет, не перекладывает, а делает.

Вспомнился бывший муж со своим идиотским смехом над «дикарём» в одной передачке про выживание, как он строил из подручных материалов в лесу укрытие.

Колоссальная разница.

Между инфантильным городским пижоном и… вот этим настоящим мужчиной, который и камин затопит, и от мышей защитит, и пропитание на праздник организует.

— Ты не против, что я вот так? – спросил он вдруг, внимательно глядя на меня.

Имел в виду все эти распоряжения.

— Совсем не против, – прошептала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его в уголок губ. – Кстати, я нашла зарядку. Телефон на связи и даже сеть есть и интернет. Если хочешь, можем сообщить твоим… коллегам, что ты жив-здоров. А то они, наверное, на измене сидят

Тень промелькнула в его глазах, но он кивнул.

— Да, нужно сообщить.

Я протянула ему свой телефон, который всё ещё сжимала в ладони и весело сказала:

— Вручаю тебе рацию, мой… «мужинёк».

Он ничего не ответил, но губы его дрогнули.

Он взял телефон, и его большой палец стал набирать номер.

Я отвернулась и занялась накрыванием на стол, краем уха прислушиваясь к его низкому, ровному голосу.

* * *

— ЮЛИЯ —

Завтрак дожидался нас на столе, а разговор по телефону не клеился.

Захар стоял у окна, спиной ко мне, и его широкие плечи были напряжены.

Судя по тону, беседа с «друзьями» напоминала не обмен новогодними пожеланиями, а переговоры на минном поле.

— Мне всё равно, что вы там подумали, – проговорил он так низко и опасно, что у меня мурашки побежали по спине. Голос обещал не разговор, а разборки, будь собеседник рядом. – Я позвонил, чтобы сообщить, что жив-здоров. Переживать не нужно…

Из динамика донёсся сдавленный мужской вопль, но слов разобрать я не могла.

Моё внутреннее возмущение закипало.

«Ага, – подумала я, наливая чай так агрессивно, что он чуть не перелился через край. – Сначала человека предают, потом, выкидывают на мороз, а теперь ещё и претензии ему предъявляют? Вот уж повезло с друзьями!»

— Серый, я всё сказал. Не заставляй меня грубить… – Захар почти прорычал.

Я видела, как сжалась его рука в кулак.

Казалось, ещё секунда и он пошлёт этого Серого туда, откуда не возвращаются.

— Какая разница, где я?!

Тут я не выдержала.

Я подкралась к нему на носках в своих оленьих носках и пропела сладким, сиропным голоском:

— Можно мне пару слов сказать твоему… другу-коллеге? – и одарила Захара улыбкой крокодила, которая означала: «Доверься, я с ним поговорю по-женски».

Он нахмурил брови, его взгляд говорил «абсолютно нет».

Но потом что-то в его глазах дрогнуло.

Любопытство?

Усталость от спора?

Он коротко хмыкнул и сказал в трубку:

— Погоди секунду. Тут кое-кто желает с тобой поговорить.

И протянул мне телефон.

Я услышала резкий, полный раздражения голос:

— Кто?! Захар, хватит выкрутасов и…

— Зачем кричите? – перебила я его, специально растягивая слова томным, ласковым голосом, как будто разговариваю с капризным ребёнком. – Атмосферу Нового года портите…

Захар отвернулся к окну, но я видела, как его плечи задрожали от сдерживаемого смеха.

В трубке же наступила тишина, а потом собеседник поперхнулся и недоверчиво протянул:

— Э-э-э… а вы кто?

— Снегурочка, – ответила я тем же медовым тоном. – Спасла Деда Мороза от холода. А вы, видимо, его помощники. Только вот предали его эти самые помощники, на холоде раздетым оставили. Странная у вас дружба и работа, получается, не находите?

В трубке что-то забормотали, пытаясь оправдаться.

— Морозов сам виноват… Психанул как дурак…

И тут моё терпение лопнуло.

Ярость, которую я копила с момента его рассказа, вырвалась наружу.

Я перешла на крик, который, наверное, услышали бы и в деревне:

— А вы не психанули, как дураки?! Кто человека раздетого на тридцатиградусном морозе оставляет?! Какими отбитыми, безмозглыми идиотами надо быть, чтобы уехать, бросив ДРУГА?! У вас все мозги в ледниках остались, что ли?! Вместе с совестью?!

Захар обернулся, его глаза были круглыми от изумления.

Он явно не ожидал такого вихря ярости.

В трубке наступила гробовая тишина, а потом неуверенное:

— Но… я вижу, что Морозову повезло… Вы ведь помогли ему…

— Очень повезло! И да, помогла! – парировала я, ещё не остыв. – В отличие от друзей, которые кинули его во всех смыслах! Сначала с работой, потом по жизни! С такими друзьями и врагов не надо!

Я увидела, как Захар проводит рукой по лицу, это была смесь смущения и какого-то дикого, непонятного мне удовольствия на его лице.

Он явно чувствовал себя неловко от такой защиты, но, кажется, ему это… нравилось.

— Юля… – проговорил он моё имя с тяжёлым, но тёплым вздохом и протянул руку, чтобы забрать телефон.

— Так что запомните одну вещь и донесите до всех остальных… «друзей»… – проговорила я, вкладывая в слово весь гнев, – обидите Захара ещё раз, хоть словом, хоть делом, будете иметь дело со мной.

Я сунула телефон ему в руку, как передавая эстафетную палочку после блестящего спринта.

— Это я… – проговорил Захар в трубку, всё ещё выглядя слегка ошарашенным. – Да, девушка яркая и очень красивая. Спасибо… Прощаю. И тебя с Наступающим. Да, пусть вещи у тебя пока будут… Пока…

Он положил телефон на стол.

Тишина в кухне стала звонкой.

Я стояла, тяжело дыша, всё ещё на взводе.

Он смотрел на меня и молчал.

— Знаешь, – начал он, и его голос был непривычно мягким, – меня ещё никто и никогда так не защищал. Это было…

— Глупо, да? – фыркнула я, смущённо отводя взгляд к омлету, что ждал нас на столе. – Ну, я просто не смогла молчать. Они же…

— Нет, не глупо, – перебил он твёрдо. – Это было эпично. Серёгу ты здорово на место поставила. Он впечатлился. Даже… прощение попросил.

Моё сердце ёкнуло от неожиданной победы и дикой гордости.

Я не просто накричала.

Я достучалась до сознания его друга.

— Ну… – я пожала плечами, стараясь выглядеть скромнее. – Просто они не понимают, какое ты золото. А я вот поняла.

Он не ответил словами.

Он подошёл, и прежде чем я успела пикнуть, сгрёб меня в охапку так, что мои ноги оторвались от пола. Я визгнула от неожиданности и обвила его шею.

— Захар! Ты что, решил меня придушить от радости? – засмеялась я.

— Отблагодарить, – сказал он и поцеловал меня.

Это был не тот поцелуй, что ночью – страстный и неистовый.

Это был поцелуй, полный благодарности.

Тёплый, глубокий, неспешный, словно он хотел передать мне всё, чего не смог сказать словами.

Я отвечала, растворяясь в этом ощущении: я его защитила.

Встала на его сторону против целого мира.

И он это оценил.

* * *

— ЗАХАР —

Она взяла телефон у меня из рук.

Мой план был прост: позвонить, сообщить, что жив.

Сдержать раздражение.

Я уже готовился к привычному, тяжёлому ощущению в груди, смеси ярости и той самой ледяной пустоты, которая остаётся после предательства.

Но тут вмешалась Юля.

Я чуть не отказал.

Это было моё дело.

Моя битва.

Но что-то в её взгляде… не вызов, а скорее… дерзкая готовность встать на мою сторону, заставило меня передумать.

Любопытство пересилило.

И я услышал, как она говорит.

Сначала игриво, словно дразня.

«Снегурочка».

Я едва сдержал хриплый смех, отвернувшись к окну.

Это было так неожиданно и абсурдно, что напряжение на миг ослабло.

А потом её голос изменился.

Это был раскалённый металл.

Слова лились потоком, резкие, точные, не оставляющие пространства для оправданий.

«Идиоты».

«Кинули во всех смыслах».

Я стоял, застыв, слушая.

И внутри что-то переворачивалось.

Щемящее, странное, почти болезненное чувство.

Меня… защищали.

Никто и никогда не вставал между мной и проблемой.

С детства всё сам.

В экспедициях – сам, потому что ты либо справляешься, либо подводишь всех.

Друзья… те, кого я считал друзьями, предпочли пожертвовать мной и сделали это за моей спиной, втихую.

А эта женщина, которую я знаю меньше суток, с которой меня связывают лишь вынужденная близость и безумная, страстная ночь, вцепилась в моего обидчика с яростью медведицы, защищающей свою семью.

Я смотрел на неё разгорячённое лицо, сверкающие глаза, на то, как она сжимала телефон.

Она была хрупкой.

На её фоне я – гора.

Но в этот момент она казалась титаном.

Генералом, ведущим в бой за мою же честь.

И это было… чертовски необычно и очень приятно.

Не самоутверждение за счёт её гнева, нет.

А то глубинное, почти забытое чувство, что ты не один.

Кто-то видит несправедливость, направленную против тебя, и не может этого стерпеть.

Кто-то готов обжечься твоим огнём, чтобы отогреть тебя самого.

Это была не жалость, а солидарность.

Дикая, бескомпромиссная, идущая от самого сердца.

И её финальный «выстрел»… «Обидите Захара ещё раз, будете иметь дело со мной».

Она брала ответственность.

Ставила себя между мной и всем миром.

Когда она сунула мне телефон обратно, в её глазах ещё горели угольки гнева, но где-то в глубине уже пробивалась неуверенность: «А не переборщила ли я?»

В этот момент всё во мне, вся накопленная годами броня самодостаточности, вся привычка держать дистанцию, рухнула.

Не рассыпалась, а просто стала не нужна.

Передо мной стояла не «женщина, с которой у меня случился секс».

Стояла Юля.

Та, что нашла меня в лесу на морозе.

Та, что взяла с собой, накормила, постелила постель.

Та, что сейчас отчаянно, смешно и прекрасно сражалась за моё поруганное достоинство.

Я взял телефон, закончил разговор на удивление на мирной ноте.

Серёга даже прощения попросил, скорее, не передо мной, а перед этим ураганом в женском обличье.

Положил трубку.

Тишина в комнате стала физически ощутимой, наполненной отзвуками её крика.

Она заёрзала, спросила: «Глупо, да?»

Смущённо, уже отступая от образа разъярённой фурии.

И назвала меня «золотом».

У меня перехватило дыхание.

Впервые за долгие годы я чувствовал… лёгкость.

Странную, головокружительную лёгкость.

Как будто кто-то снял с моих плеч невидимый, давящий груз одиночества.

Я действовал на инстинкте, более древнем, чем все правила приличия.

Поднял её, такую лёгкую и такую невероятно сильную и притянул к себе.

Её тело податливо прильнуло ко мне.

И поцеловал её, стараясь передать с поцелуем всю нежность, которая внезапно проснулась во мне и всю благодарность за её порыв.

* * *

— ЮЛИЯ —

Завтрак прошёл под аккомпанемент его редких, но убийственно точных комплиментов.

«Омлет отличный. Чай крепкий, как надо. Ты – просто красавица».

Каждая его фраза была как маленькая награда, и с каждым разом моя внутренняя уверенность росла: да, Захар идеальный.

Ценит простые вещи.

Говорит, что думает.

И смотрит на меня таким взглядом, от которого всё внутри поёт.

После еды он, не дожидаясь просьб, встал и сказал:

— Пойду, снег у ворот уберу, потом баню протоплю. К Новому году должны войти чистыми. Ты не против бани? Николай и веников обещал берёзовых.

— Я только всеми руками «за»! Тем более, когда такой банщик… Ты ведь меня хорошо пропаришь?

Он та-а-а-к на меня посмотрел и произнёс:

— Да, я тебя хорошо пропарю.

У меня на щеках возник жаркий румянец.

Мы оба всё правильно поняли.

И он так спокойно и по-хозяйски всё нашёл.

Вооружился лопатой и направился чистить снег.

Красота.

Моё сердце ёкнуло от этой мужской хозяйственности.

Я же отправила вариться овощи.

Картошка, морковка, свёкла, яйца закипели в кастрюлях, наполняя дом знакомым, детским запахом предпраздничной готовки.

Потом я поймала себя на мысли, что майонеза-то нет.

А мой «лёгкий» греческий йогурт, что я привезла для «оливье» и «шубы» – точно не вариант.

Захар, я была уверена, не оценит.

Он точно оценит классику с мазиком.

Мысль о том, чтобы съездить в деревню за майонезом, сметаной и, возможно, чем-то ещё вкусным и нездоровым, вызывала не раздражение, а азарт.

Потому что это для него.

Чтобы порадовать.

Чтобы увидеть, как он оценивающе бросит взгляд на один салат, на другой и одобрительно кивнёт.

Пока овощи варились, решила навести небольшой порядок.

Сам дом будто ждал этого.

Я отыскала в кладовке допотопный пылесос, похожий на космический корабль из моих детских снов.

С трепетом воткнула вилку в розетку.

Мотор жалобно взвыл, проглотил грамм пыли с ковра… и тут же испустил дух.

Свет в доме мигнул, и из недр аппарата повалил едкий чёрный дым с запахом горящей проводки.

— Капец, – изрекла я, глядя на дымящийся прибор.

Ну что ж, значит, уборка будет по-старинке.

Я вздохнула не с досадой, а с каким-то даже весёлым принятием.

Нашла веник, ведро и тряпку.

Включила телевизор.

К счастью, он ожил.

Зашипел, а потом… зазвучала знакомая, до слёз родная музыка из старого фильма.

Красивый голос советской актрисы заполнил комнату.

И всё, магия случилась.

Под эту песню, под смех и диалоги из детства, я подметала и мыла пол.

Я давно, ой, как давно, не испытывала такой тихой, глубокой радости от простых действий.

В городе уборка была синонимом потерянного времени, битвой с вечным хаосом одиночества.

Готовка – необходимостью, часто одинокой трапезой перед ноутбуком.

А сейчас…

Все отварённые овощи, яйца, вымытые полы – это был кирпичик в то хрупкое, невероятное пространство, которое мы создавали здесь вдвоём.

Я делала это не для себя.

Я делала это для нас.

Для того чтобы вечером, когда мы вернёмся из бани пахнущие дымом и берёзовыми вениками, ему и мне было тепло, уютно и… вкусно.

Чтобы Захар почувствовал, что о нём заботятся.

Не как о госте, а как о своём человеке.

Я поймала себя на мысли, что у меня возникло какое-то древнее, женское чувство: словно я обустраиваю логово для своего самца.

Чтобы он был сыт, доволен и знал, куда возвращаться.

И моё тело отзывалось на эти мысли не жаром желания, хотя и он тоже тихо пылал внутри, а спокойной, уверенной силой.

Я почувствовала себя нужной, как женщина.

Чья работа здесь и сейчас – сделать этот дом домом.

Не поверите, но это была самая счастливая уборка в моей жизни.

Я напевала под нос знакомые с детства песни, вытирала пыль с рамок старых фотографий родителей, и думала, что они бы точно одобрили Захара.

Дверь распахнулась, впустив вихрь морозной свежести и его.

Захар стоял на пороге, весь розовый от холода и усилий, с лёгкой испариной на лбу.

От него пахло снегом, дымом и здоровой мужской усталостью.

Вид у него был такой довольный и деловитый.

Моё сердце, глупая мышка, радостно затрепетало при виде этой картины.

— Поедем вместе до деревни? Или останешься в доме? – спросил он, скидывая сапоги. Потом его нос вдруг дрогнул, он принюхался и нахмурился: – Проводкой пахнет, горелой.

— Ах, это пылесос сдох, – махнула я рукой, как будто взорвавшийся электроприбор – такая же обыденность, как рассыпанная соль. – Слушай, давай ты сам съездишь. У меня тут овощи варятся, курицу мариновать хотела… Короче, за всем уследить надо… Ты понял, куда ехать, да? Дядь Коля объяснил? Потому что я без навигатора точно не найду дорогу до деревни.

— Понял, не переживай, – хмыкнул он, и в этом коротком звуке была вся его мужская уверенность.

— Только вот… документы на меня, – озадачилась я, протягивая ему их и ключи от машины.

На секунду меня кольнула смутная тревога городской жительницы.

— Надеюсь, полиции тут нет? А то остановят…

— Нет, полиции тут нет, – он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. – Твой дядя Коля заверил на сто процентов, что тут все свои.

— Ну, раз сам дядя Коля заверил… – начала я и тут же спохватилась. – Ой, погоди! Я сейчас карточку дам! И наличка есть, чтобы за кролей и уток рассчитаться, и…

Я развернулась, чтобы бежать в спальню за сумочкой, но он поймал меня за локоть.

Сильная, тёплая рука остановила меня на месте.

Он нахмурился уже по-настоящему, и в его глазах промелькнуло что-то вроде лёгкого упрёка.

— Какие деньги, Юля? – проговорил он сурово, как отчитывал за глупость. – Не обижай меня. У меня всё есть.

Он натянуто, почти неловко улыбнулся, будто этот жест давался ему с трудом, и добавил:

— Я постараюсь быстро. Есть какие-то пожелания?

Этот отказ брать мои деньги был не гордыней.

Это было… мужским принципом.

Короче, Захар входил в роль.

Не гостя, а того, кто обеспечивает.

И меня это одновременно смущало и безумно трогало.

— Да, есть, – кивнула я, решив не спорить. – Обязательно купи майонез. А то у меня для заправки салатов только греческий йогурт.

Он рассмеялся, громко, от души, и этот звук заполнил дом лучше любой музыки.

— Я понял, – сказал он, и в его глазах читалось: «Наконец-то разумный запрос».

Он наклонился, чмокнул меня в нос.

Взял документы, ключи, потом открыл свою сумку и достал оттуда старый кожаный бумажник.

Вид у него был такой, будто он доставал некий талисман, подтверждающий его самостоятельность.

Я проводила его до порога, смотрела в окно, как ловко заводит мой внедорожник, разворачивается и медленно уезжает по снежной колее.

Тишина в доме стала вдруг очень громкой.

Даже телевизор не спасал.

И тут, как ледяная вода, на меня обрушилась мысль.

Чёткая, паническая, безжалостная.

А что, если он не вернётся?

Варианты, как в дурном триллере, попёрли в голову один за другим.

Первый. Он угнал мою машину. С моими документами. Я одна в лесу без транспорта. Но зато телефон есть.

Второй. Он… он просто уедет. К своим друзьям в город? Поймёт, что всё это – ошибка, и исчезнет… Нет, ну это точно бред.

Третий вариант был хуже всего.

Вдруг с ним что-то случится?

Дорога, снег и он без телефона!

Он может застрять, заблудиться, попасть в аварию, и я даже не узнаю!

Я буду, как дура сидеть здесь в тепле, у камина, а он…

Меня бросило в жар, а потом в холод.

Я прислонилась лбом к холодному стеклу окна, пытаясь разглядеть вдали исчезающие огни, но их уже не было.

— Какая же я дура, – выдохнула я в пустоту, и голос прозвучал надтреснуто. – Полная, безнадёжная идиотка. Надо было с ним ехать! Сидеть рядом, болтать, смотреть на его руки на руле…

Все прекрасные, тёплые чувства – забота, доверие, радость, сменились леденящим страхом.

Я доверила ему всё: дом, машину, себя.

И теперь эта безграничная доверчивость казалась мне детской, опасной глупостью.

Я вернулась на кухню, к закипающим овощам.

Но радость уже ушла.

Я поправила зачем-то кастрюли, чисто механически, прислушиваясь к каждому звуку снаружи.

Показалось, что где-то скрипнуло, и я замерла.

Потом поняла, что это просто дом.

Я пыталась успокоить себя: «Он же взрослый дядя. Он полярник, чёрт побери!»

Он выживал на севере!

Деревня для него вообще не задача.

Но другой голос, трусливый и циничный, шептал: «А вдруг не вернётся? По разным причинам…»

Я стояла у окна, вцепившись в подоконник, и смотрела в лес.

Каждая минута тянулась как час.

И я поняла одну простую и страшную вещь: я уже не представляю, как буду встречать Новый год одна, в этом доме, если он не вернётся.

Всё волшебство, всё тепло испарится, оставив после себя лишь эхо его смеха и память о его руках на моей талии.

Я боялась не за машину, не за документы.

Я боялась, что это чудесное, хрупкое, только что родившееся «мы» может рассыпаться, так и не успев стать по-настоящему прочным.

И это было в тысячу раз страшнее любой полиции или сгоревшего пылесоса.

Нет, ну почему я такая дура?!

* * *

Прошло ровно полтора часа с момента, как Захар уехал.

Полтора часа.

Это же целая вечность!

Я старалась заниматься делом, чтобы не сойти с ума.

Настругала овощи для «Оливье» – картошка, морковка, яйца, огурцы, горошек, отварная курочка аккуратными кубиками лежали в миске, как немой укор моей суетливости.

«Шубу» делать не стала, ждала майонез.

Его всё не было.

Я испекла «Шарлотку».

Запах бисквита и яблок, обычно такой утешительный, сейчас казался пресным и ненужным.

Замариновала курицу в специях и горчице, а потом с тоской уставилась на неё: зачем?

Захар ведь везёт утку.

Или кролика.

Или… или он вообще ничего не везёт, потому что…

Я тряхнула головой, отгоняя мысль.

Руки дрожали.

Нож соскользнул, и я чуть не порезала палец.

Ложка упала на пол.

Всё валилось из рук, будто я разучилась управлять своим телом.

Сердце не билось, оно ныло и дёргалось с замиранием где-то в районе горла, тяжёлым, беспокойным комком.

Я прислушивалась.

К каждому скрипу половицы, к завыванию ветра в трубе, к тиканью старых часов в гостиной.

Каждый звук казался обманкой, за которым последует долгожданный звук двигателя.

Телефон на столе периодически оживал, вибрируя от сообщений.

Тонны поздравлений.

«С Наступающим!» от коллег.

«Юлька, будь счастлива!» от подруг, которые точно знали, как мне «счастливо» одной в лесу.

Я не открывала ни одно.

Мне было плевать на их нарисованное празднество.

Особенно доставала подруга Света.

Она забрасывала меня фото с Бали.

Вот её загорелые ноги на песке, коктейль с зонтиком.

«Представляешь, тут плюс тридцать пять! Обнимаю! С Наступающим Новым годом!»

Каждое сообщение было похоже на укол булавкой в мой надутый шар надежды.

Они все там в тепле, в комфорте, в гарантированном веселье.

А я тут, в одиноком доме, и не знаю, жив ли человек, который за полтора дня стал для меня важнее всех этих людей.

И конечно, он.

Мой бывший.

Прислал открытку с блестящими конфетти и стандартное «С Наступающим Новым годом! Будь счастлива!».

Фраза, которая раньше вызывала раздражение, сейчас вызвала приступ настоящей тошноты.

Все они такие до омерзения, до тошноты правильные и счастливые.

А я… я знала только, что мне нужно, чтобы Захар вернулся и тогда я тоже снова буду счастлива!

Нервы требовали утешения.

Я заварила крепкий чай и, сама не заметив как, съела целый батон хлеба, густо намазанный сливочным маслом.

Жирно, калорийно, ужасно.

То, чего я не позволяла себе вообще никогда.

«Правильное питание» летело к чёрту вместе с моим душевным равновесием.

Я чувствовала, как тяжесть оседает в желудке, но это была хоть какая-то, физическая тяжесть вместо леденящей пустоты тревоги.

И тогда, в тишине, под аккомпанемент собственного пережёвывания, в голову полезли самые страшные мысли.

А что, если я уже беременна?

Вчерашняя овуляция, эта безумная, прекрасная ночь…

Всё возможно.

Мысль, которая утром казалась сладкой и волнующей, теперь обернулась кошмаром.

А если он не вернётся?

Тогда я останусь одна с ребёнком.

Ребёнок будет расти без отца.

Как я буду смотреть ему в глаза и объяснять, что его папа – это прекрасный, дикий полярник, который согрел меня на одну ночь, а потом уехал за майонезом и не вернулся?

Слёзы подступили к горлу, горькие и бессильные.

Я уткнулась лицом в ладони, стараясь не разреветься.

Это была не просто тревога за него.

Это был ужас перед будущим, которое без него превращалось в ту же самую, знакомую пустыню одиночества, только теперь с огромной, незапланированной ответственностью внутри.

— Вернись, – шептала я в тишину кухни, глядя в окно. – Пожалуйста, просто вернись. Не оставляй меня вот так…

Мне очень был нужен Захар.

Его молчаливое присутствие, его уверенные руки, взгляд, в котором я сегодня утром видела не только страсть, но и… начало чего-то настоящего.

Без него все мои наструганные овощи, испечённый пирог и даже потенциальный ребёнок теряли всякий смысл.

Я была больше не дизайнером Юлей, сбежавшей от проблем.

Я была женщиной, которая отчаянно ждёт своего мужчину.

И от этого ожидания сходила с ума.

Отчаяние – очень странный катализатор.

Оно вытолкнуло из памяти очевидное: Захар же оставил свою сумку!

Я бросилась к ней.

Присела на корточки, осторожно расстегнула молнию, чувствуя себя вором и детективом одновременно.

Внутри лежал аккуратный, мужской порядок.

Запасные штаны, толстые шерстяные носки, нижнее бельё.

Ни футболок, ни свитеров, очевидно, вся тёплая одежда осталась у друзей в машине.

И вот его паспорт.

Руки задрожали.

Я открыла документ и застыла.

Морозов Захар Александрович.

Ему сорок два года.

На фото он был чуть моложе, чуть менее суров, но те же стальные глаза, тот же прямой, оценивающий взгляд прямо в камеру.

Семейное положение: не женат.

Детей нет.

Прописка…

Я с благоговением провела пальцем по строчкам, словно прикасаясь к нему самому.

Это было доказательство, что он существовал и был настоящим.

Я запомнила адрес, дату рождения.

А потом, почти на автомате, достала телефон и сфотографировала разворот.

На всякий случай, мало ли.

Убрав всё на место с щепетильностью музейного хранителя, я схватила телефон с новой целью.

Пальцы летали по экрану.

Я вбила в поиск: «Захар Морозов гляциолог».

И мир взорвался информацией.

Не сплетнями, не пустыми словами, а фактами.

Научные статьи в серьёзных журналах, где он значился соавтором.

Репортажи с полярных станций, и на нескольких фотографиях был он.

В оранжевом штормовом костюме, на фоне бескрайних льдов, с лицом, обветренным и сосредоточенным.

А потом я нашла статью в солидном научно-популярном журнале.

Заголовок гласил: «Лёд хранит историю планеты. Русский гляциолог Морозов научился её читать».

Я впилась в текст.

Там писали о его методе анализа ледяных кернов, колонок льда, которые бурят в толще ледников.

О том, как по пузырькам древнего воздуха и частичкам пыли, замурованным на тысячелетия, он может восстановить картину климата прошлого.

«Морозов – специалист уникального уровня, гласила статья, его скрупулёзность и интуиция позволяют находить связи, которые ускользают от других. Работы его команды крайне важны для понимания глобальных климатических процессов и прогнозирования будущего планеты».

Он не солгал.

Он был тем, кем сказал.

Учёным, исследователем.

Человеком, который в прямом смысле слова спасал мир, изучая его ледяную память.

И этого человека, этого титана науки, которого цитировали в серьёзных журналах, я подобрала в лесу в рваной майке.

Кричала на его бывших друзей.

И… кажется, полюбила.

Мысль обрушилась на меня внезапно.

Я не просто переспала с симпатичным суровым мужиком.

Я не просто увлеклась им от одиночества.

Блин, я реально влюбилась.

В его молчание, в его руки, принципы, в его усталость, в его невероятную, суровую нежность.

В этого дикого, злого, одинокого и бесконечно важного для мира Деда Мороза, как я его назвала.

Но разве так бывает?

Так не бывает!

От этого осознания у меня перехватило дыхание.

А потом хлынули слёзы.

Тихие, горькие, облегчающие.

Я плакала от восхищения им.

От страха его потерять.

Прошло два часа.

Я сидела на кухне, уставившись в стену, с опухшими от слёз глазами, с телефоном, полным его статей, которые я уже выучила почти наизусть.

Всё внутри было вывернуто наизнанку.

И вот, сквозь шум мыслей и тиканье часов, я услышала.

Сначала это был отдалённый рокот двигателя, которого я уже и ждать перестала.

Потом скрип снега под колёсами прямо у дома.

Он вернулся.

Я вскочила так резко, что стул с грохотом упал на пол.

Не думая, оделась, натянула на голову шапку, впрыгнула в дутики, и, не застёгивая, их, бросилась из дома.

Мороз ударил в лицо, но я его не чувствовала.

Перед домом стояла моя машина, а из багажника он выгружал огромную, увесистую сумку.

Его фигура казалась огромной.

Он обернулся на скрип двери.

Увидел меня.

Его лицо в тени было неразличимо, но я знала, что он смотрит.

И всё.

Вся тревога, страхи, все два часа адского ожидания вырвались наружу в новом потоке слёз.

Они текли по моим щекам горячими ручьями, замерзая на лету.

Я не могла вымолвить ни слова.

Просто шла к нему и плакала, глядела на него, на этого вернувшегося с майонезом и уткой титана, в которого я была безнадёжно и навсегда влюблена.

* * *

— ЮЛИЯ —

Увидев моё лицо, Захар сразу напрягся.

Всё его тело, только что расслабленное после дела, снова стало собранным, как пружина.

Он бросил тяжёлую сумку прямо в снег, мне даже послышалось, как что-то хрустнуло внутри, наверное, яйца и в два огромных шага он уже был передо мной.

Его большие, тёплые руки взяли меня за плечи.

— Юля, что случилось? – выдохнул он, и в его голосе не было раздражения, только тревога.

Настоящая, мужская тревога.

Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый шёпот:

— Я… Я потеряла тебя… – а потом голос сорвался на дурацкий, детский всхлип. – Тебя так долго не было! Я думала, что с тобой что-то случило-о-ось!

И тут вся накопленная за два часа паника вылилась в действие.

Я сжала кулак и ударила его в грудь.

Не сильно, конечно.

Его грудь была как скала.

Но для выражения чувств сгодилось.

— Ты!..

Он от неожиданности даже отстранился на миллиметр, смотря на меня с полным, чистым недоумением.

— Да что могло со мной случиться? – спросил он, явно обалдев от такой претензии.

— В лесу волки! – выпалила я первое, что пришло в голову, шмыгая носом.

Он тяжело вздохнул.

— Я был на машине, Юля.

— Какая разница! – не сдавалась я, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются. – Полно в мире всякого зла! А ты там один, без меня, без телефона! Два часа где-то катался! Я уже такого себе надумала и что ребёнок без отца останется! И я…

И тут я заткнулась.

Рот сам захлопнулся.

Мозг на секунду отключился, осознав масштаб ляпа.

Захар замер.

Его брови медленно поползли вверх.

— Ребёнок? – переспросил он с той же обалдевшей интонацией. – У тебя есть ребёнок? Почему он не с тобой?.. И почему не сказала?

«Всё, Юль, – пронеслось в голове. – Всё, приехали. Теперь он точно решит, что ты не только истеричка, но и скрываешь где-то несчастного ребёнка».

Я шумно выдохнула, тряхнула головой, сметая с ресниц ледяные сосульки от слёз, и решила идти ва-банк.

Раз уж начала нести чушь, так надо нести её до конца.

— Возможно, я беременна, – выдавила я, глядя куда-то мимо его плеча. – У меня вчера была… ну, очень мощная овуляция. Мы не предохранялись, и я могла залететь. И как подумала, что у меня будет малыш, а тебя не будет, и всё… Мне мозги снесло к чёртовой матери!

Я рискнула взглянуть на него.

Его лицо было невозмутимым.

Слишком уж невозмутимым.

Как у человека, который пытается переварить слишком много информации сразу: волки, зло, два часа, беременность, залететь…

— Не смотри на меня так! – взмолилась я, чувствуя, как сгораю от стыда. – Я знаю, что сейчас веду себя как конченная истеричка! Но я не такая, Захар! Я просто… Боже… – я закрыла лицо ладонями. – Пожалуйста, после моей истерики, я надеюсь, ты не сбежишь…

Наступила тишина, слишком долгая.

Мне казалось, я слышу, как в его голове щёлкают шестерёнки, обрабатывая весь этот бред.

Потом он как-то очень тяжко, очень длинно вздохнул.

Звук был таким глубоким, будто он выдыхал вместе с воздухом все свои принципы невмешательства и желание простой жизни.

Он наклонился, поднял злополучную сумку с припасами из сугроба, и произнёс тем же ровным, немного усталым тоном:

— Идём в дом, Юля. Нечего тебе на морозе стоять.

Он не отпустил моё плечо.

Он просто развернул меня и мягко, но неумолимо повёл к двери, как провинившегося щенка.

Я шла, спотыкаясь о не застёгнутые дутики, чувствуя себя последней дурой во вселенной, но… но он же не убежал.

И он не смеялся.

А просто вёл меня домой.

Это было уже что-то. Я надеюсь.

* * *

В доме было тихо, если не считать тяжёлого, напряжённого воздуха между нами.

Мы сбросили верхнюю одежду, обувь.

Я, всё ещё чувствуя себя полной дурой, потупила взгляд.

Захар молча отнёс огромную сумку на кухню.

Я стояла в дверях и смотрела, как он выкладывает покупки на стол.

Без суеты, без лишних движений, как будто разгружал снаряжение на полярной базе.

Жирная утка, тушка кролика, десятки яиц в картонной лотке, огромная круглая головка сыра, творог, сметана, брусок жёлтого масла… И три, целых три! – пачки майонеза.

Он всё предусмотрел.

Всё сделал.

А я тут устроила истерику про волков и беременность.

Стыд накрыл меня с головой, горячий и удушающий.

— Прости… – прошептала я, едва слышно. – Я представляю, какой идиоткой ты меня сейчас считаешь… Пожалуйста, скажи хоть что-то.

Он закончил доставать покупки, не глядя на меня, произнёс:

— В машине остались ещё веники для бани. Надо принести.

«Вот и всё? – пронеслось у меня в голове. – «Веники для бани и всё»?

— Ага… – кивнула я огорчённо, чувствуя, как внутри всё сжимается.

И тут он подошёл. Вплотную.

Снова взял меня за плечи, заставив встретиться с его взглядом.

В его глазах не было насмешки.

Была та же серьёзная, сосредоточенная твёрдость.

— Если ты беременна, – сказал он чётко, без дрожи в голосе, – то я буду очень рад. И не оставлю тебя и ребёнка. Буду всячески помогать. Поняла?

Слова были правильные. Честные. Ответственные.

Но они прозвучали… как официальное заявление.

Как пункт из устава полярной экспедиции: «В случае непредвиденных обстоятельств (беременности спасительницы), участник обязуется оказывать материальную и иную помощь».

Мне от этого стало не по себе.

Нахмурившись, я выпалила:

— А что насчёт «жили они вместе долго и счастливо»? – голос мой снова задрожал, предательски.

Я всё испортила. Совсем.

— Юля… я… – он запнулся, и впервые за всё время я увидела в его глазах не уверенность, а растерянность. – Идём на диван.

Мы перешли в гостиную.

Здесь ещё ночью мы предавались совсем другим разговорам.

Захар сел рядом, но не близко.

Скрестил руки на груди, будто ограждаясь.

— Ты очень красивая женщина, Юля, – начал он, глядя куда-то в камин. – Самодостаточная. Состоявшаяся личность. Хоть и бестолковая в быту.

Я поджала губы, обидевшись на «бестолковую», но промолчала.

Ждала продолжения.

— Я тоже уже состоявшийся человек, – он повернул голову ко мне. – Моя работа – это всё. Моя жизнь. Да, я бы хотел семью. Дом. Жену. Детей. Очень.

Сердце ёкнуло с надеждой.

Но интуиция уже била тревогу.

— Я слышу «но», – тихо проговорила я.

Он кивнул, как будто благодарил за понимание.

— Но мой образ жизни… Моя работа предполагают долгое, по полгода и больше, отсутствие. Поверь мне, женщина не выносит подобного. Первое время ещё да, терпит. А потом начинаются претензии, слёзы по телефону, чувство брошенности… и как итог… она находит другого. Того, кто ближе и постояннее.

Он произнёс всё так просто, как констатацию горького факта.

— Я подумал, что мы с тобой отлично проведём эти новогодние праздники. Будем отдыхать. А потом… будем иногда встречаться, когда я буду в городе. Ты заслуживаешь большего, Юля. Постоянства. Мужчины, который будет рядом каждый день. А не того, кто появляется раз в твоей жизни, как перелётная птица.

Я сидела, не двигаясь, переваривая его слова.

Сначала медленно, потом всё быстрее.

В голове загорались и гасли отдельные фразы.

«Иногда встречаться»…

«Ты заслуживаешь большего»…

Он не просто отстранялся.

Он… проводил черту.

Из лучших, самых благородных побуждений.

Чтобы не причинить боль потом.

Чтобы не стать обузой.

Он уже видел финал нашей истории и пытался его изменить, оборвав всё на взлёте.

И в этот момент во мне проснулось не отчаяние, а чистая, ядрёная ярость.

На его выстраданное убеждение, что он неудобный, временный человек.

Я захлопала глазами, а потом медленно, очень медленно подняла на него взгляд.

— Ты… Чёрт, Захар, ты сейчас серьёзно? – спросила я тихо, но в голосе зазвенела сталь, которой не было даже когда я орала на его друзей.

— Да, – ответил он просто. – Это самый честный вариант.

— Самый честный? – я фыркнула, и это прозвучало резко. – Самый честный – это сидеть и гадать, вынесет она или не вынесет? А спросить её, эту самую женщину, не додумался? Может, ей как раз надоели мужчины, которые «рядом каждый день» и только и делают, что транслируют свою никчёмность? Может, ей нужен именно тот, кто умеет что-то делать руками и головой, а не просто болтать? Кто возвращается не «как перелётная птица», а как… как шторм, которого ждут, потому что после него воздух чище и небо яснее?

Я встала, не в силах усидеть.

— Ты решил за меня, что я «заслуживаю большего». Спасибо, конечно, за заботу. Но я, извини, сама решу, чего я заслуживаю. И если я, по твоему мнению, «бестолковая», но при этом «самодостаточная», то, может, я как раз достаточно сильна, чтобы ждать того, кто этого стоит? А не бежать за первым попавшимся «постоянством» только потому, что он тёплый и под рукой?

Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала настоящая буря.

Удивление, сопротивление, и… проблеск надежды, который он отчаянно пытался задавить.

— Ты не представляешь, как это тяжело, – глухо проговорил он.

— А ты не представляешь, как это тяжело – жить с кем-то, кто тебе глубоко безразличен, просто чтобы не быть одной! – выпалила я. – Я уже прошла этот ад.

Мы были друг напротив друга посреди гостиной.

Он сидел на диване, я стояла перед ним.

Захар, крепкий и растерянный, я, вся дрожащая от нахлынувших чувств.

Это был не скандал.

Это была первая настоящая битва.

Не с внешним миром, а с теми стенами, которые он выстроил вокруг своего сердца.

И я, кажется, только что запустила в эти стены первый таран.

Я уже набрала воздуха в грудь, чтобы выдать очередную порцию гневных аргументов.

И замерла, глядя на него.

На его сжатые челюсти, на тень в глубине глаз, которая была глубже простой усталости или раздражения.

На эту его… уверенность в неизбежности плохого конца.

Она не родилась на пустом месте.

И тогда до меня дошло.

Чётко и ясно, как будто кто-то включил внутри лампу.

Захар говорит так не потому, что он высокомерный гад, который считает всех женщин слабыми.

Он говорит так, потому что уже прошёл через это.

Потому что кто-то уже взял его доверие, его, вероятно, редкую и глубокую привязанность и разбил.

Похоже, она не просто ушла к другому.

Ушла, когда он был далеко, делая своё важное, одинокое дело.

И этот шрам, душевная травма, была настолько глубокой, что зажила вот такой броней – убеждением, что так будет всегда.

Что любая близость обречена, потому что его образ жизни несовместим со счастьем другого человека.

Он не защищался от меня.

Он защищался от той старой боли, которая сидела в нём, как осколок льда в ране.

Всё во мне мгновенно перевернулось.

Гнев, обида, желание спорить испарились, уступив место острому, почти физическому сочувствию и нежности.

Он был как тот раненый медведь, который рычит не от злости, а от страха снова почувствовать боль.

Я вернулась на диван, опустилась рядом.

И взяла его большую, сильную ладонь в свои руки, такую тёплую ладонь и такую беззащитную в этот момент и крепко сжала.

— Захар, – сказала я тихо, но очень чётко, глядя прямо ему в глаза. – Я – не все женщины. Поверь, я из тех, кто умеет ждать. И хранить верность. Не на словах, а внутри, вот здесь.

И прижала его руку к своей груди, к сердцу, которое колотилось, выстукивая правду.

— Очевидно, ты пережил очень негативный опыт… Но не стоит равнять всех под одну гребёнку. Даже самую больную и несправедливую.

Он хмыкнул, и в этом звуке была горькая ирония.

— Я увидел, как ты умеешь ждать, – сказал он, и его взгляд на секунду смягчился, напоминая о моей сегодняшней панике.

Я вздохнула, признавая своё поражение в этом пункте.

— Да, я испугалась. Потому что ты стал для меня важен. Очень. Мне кажется… – я сделала паузу, давая словам нужный вес, – я влюбилась в тебя. Можешь не верить. Можешь считать это эйфорией или глупостью. Но я постараюсь донести до тебя это чувство. Каждый день. Пока ты не поверишь.

Он покачал головой, и в его движении читалось не отрицание, а скорее тяжёлая, привычная усталость от самого себя.

— Юля… я ведь… это не только про работу. У меня тяжёлый характер. Я плохо переношу большие компании. Если быть честным, я не очень люблю людей. Не выношу бестолковость, беспечность, безответственность, глупость… Предпочитаю шумным сборищам одиночество. Тебе будет скучно со мной. Утомительно.

И вот тут я поняла: разговоры закончились.

Он выстроил целую крепость из аргументов, и пробивать её логикой было бессмысленно.

Нужно было действовать.

На его же территории.

Говорить на его языке действий и простых, честных фактов.

Я не стала ничего отвечать.

Просто не спрашивая разрешения, я перебралась к нему на колени, уселась верхом, зажав его бёдра между своими.

Он чуть ахнул от неожиданности, но не оттолкнул.

Его руки инстинктивно легли мне на талию.

Я взяла его лицо в свои ладони, заставив смотреть на себя.

Так близко, чтобы он видел каждую ресницу, каждую искру в моих глазах.

— Не поверишь, наверное, – сказала я, и мои губы были в сантиметре от его, – но я вообще-то не перевариваю людей. Иногда мне кажется, что я самая настоящая социопатка. Так что… – я позволила себе хитрую, почти кошачью улыбку, – ты нашёл отличную компанию. Я тоже терпеть не могу шумные сборища. И, как видишь, Новый год решила встречать в полном одиночестве, подальше от всей этой милой толпы. Разве это не самый главный признак того, что мы… похожи?

Я увидела, как в его глазах мелькает борьба.

Сомнение, желание поверить, страх.

И я не дала ему времени на ответ.

Я закрыла последний сантиметр между нами и поцеловала его.

Не нежно, не умоляюще, а горячо, страстно.

Так, чтобы в этом поцелуе было всё: и моя готовая к бою ярость за него, и нежность к его боли, и обещание, и вызов.

Я целовала его так, будто хотела передать через прикосновение губ всю свою уверенность, всё своё «я не такая, я выдержу, буду ждать, я тебя понимаю».

И через мгновение его сопротивление рухнуло.

Не с грохотом, а с тихим, сдавленным стоном где-то глубоко в его груди.

Его руки сжали меня крепче, прижимая к себе, а ответный поцелуй стал таким же яростным, таким же отчаянным и благодарным.

В нём было «я хочу верить».

И этого на данный момент было достаточно.

Мысли о будущем, о льдах и разлуках – всё это отступило перед простой, животной и исцеляющей правдой: здесь и сейчас мы нужны друг другу.

А всё остальное… как-нибудь разрулим.

Вместе.

Потому что я его точно не отпущу.

Убежит – догоню.

* * *

— ЗАХАР —

Она сказала, просто так.

«Я влюбилась в тебя».

Мир, который я выстроил за долгие годы, прочный, предсказуемый, изолированный, внезапно дал трещину.

Не из-за её крика про волков или истерики про беременность.

А из-за этих трёх слов, сказанных тихо и прямо, без фанфар, как констатация факта.

От них внутри всё сжалось и одновременно… замерло в изумлении.

«Как такое возможно?»

Я просчитывал риски экспедиций, поведение льдов, маршруты в пургу.

Но это не поддавалось никакой логике.

Мы знакомы меньше суток.

За это время можно максимум понять, симпатичен тебе человек или нет.

Можно понять, что с ним безопасно.

Что с ним… хорошо в постели.

Но влюбиться?

В меня?

Я смотрел на неё, на её разгорячённое лицо, вглядывался в глаза, полные какой-то безумной, необъяснимой веры, и чувствовал себя растерянным, как подросток.

Я не был тем, в кого влюбляются красивые, пусть и слегка неадекватные, городские женщины.

Я был инструментом, специалистом.

Спасателем в критических ситуациях.

Медведем, которого можно прикормить и какое-то время держать на цепи уважения, но… не любить.

Она перечислила свои недостатки, как будто это были достоинства.

«Социопатка».

Смешная.

Это же не повод для влюблённости.

Это диагноз.

Я совсем не деловой мужчина в костюме за несколько сотен тысяч.

Мои часы – не швейцарский хронометр, а прочные, противоударные, которые показывают не только время, но и давление.

Я не делаю маникюр.

Мои руки в трещинах и ссадинах, с грубыми, жёсткими пальцами, которые умеют держать ледоруб.

Я не летаю на курорты.

Мой мир – это холод, тишина и бескрайние пространства, где твоё выживание зависит только от тебя.

Мои потребности просты: тёплая одежда, сытная еда, надёжный инструмент и дело, в которое ты веришь.

Моя ценность в умении построить укрытие от шторма, высчитать нагрузку на лёд.

В грубой, мужской силе и упрямой выносливости.

Это не то, за что любят, за это уважают.

Или пользуются.

Или предают, когда эта сила больше не нужна.

Я уже проходил весь этот путь.

Был там, где нежность казалась вечной, а её голос по спутниковому телефону лучшим лекарством от полярной ночи.

А потом разговоры стали реже.

И в голосе появились усталость, обида, скука.

А потом… тишина.

Не та, спасительная тишина льдов, а гробовая, леденящая тишина предательства.

Красивая сказка кончилась, как и должно было, по моим же внутренним расчётам.

Я оказался прав в своей чёрной теории.

И эта правота стала моей самой надёжной, самой горькой бронёй.

И теперь эта женщина… Юля… со своим дурацким страхом перед мышами, ломает эту броню не ледорубом, а какой-то дикой, иррациональной верой.

Она говорит: «Я не все женщины».

Она говорит: «Я умею ждать».

Она говорит это, глядя мне прямо в глаза, и в её взгляде нет ни капли лукавства.

Только эта оглушительная, сокрушительная искренность.

И самое ужасное… чёрт, я так хотел ей поверить.

Отчаянно. Глупо. По-детски.

Где-то в самой глубине, под многометровым слоем льда скепсиса и боли, дрогнуло и потянулось к теплу что-то живое.

Что-то, что всё ещё надеялось, что меня можно любить не за пользу, а просто так.

За то, что я есть.

За этот самый «тяжёлый характер» и нелюбовь к людям.

За простоту и умение работать руками.

Она перебралась ко мне на колени, взяла моё лицо в ладони.

Её прикосновение было одновременно дерзким и невероятно нежным.

Она пахла домом, яблочным пирогом и собой.

И когда она поцеловала меня, в этом поцелуе была только уверенность.

Та самая уверенность, которой мне так не хватало.

И я сдался.

Не потому что поверил в счастливый конец.

А потому что в этот момент, в её объятиях, под её губами, я понял: даже если это снова ошибка, даже если эта сказка кончится болью…

Я хочу прожить её.

Хочу рискнуть.

Хочу, хоть на время, оттаять и поверить в то, что для кого-то я не просто специалист Морозов.

А просто Захар.

Тот, кого можно любить.

Даже такого, грубого, нелюдимого.

Я ответил на её поцелуй, вложив в него всю свою накопленную, невысказанную тоску по этому самому простому человеческому теплу.

И в этот миг все мои рациональные доводы, все страхи и расчёты сгорели, как бумага в огне камина.

Остался только этот вкус её губ, её вес на моих коленях и дикое, пугающее, пьянящее чувство надежды.

* * *

— ЮЛИЯ —

Он не сказал больше ни слова.

Но его ответный поцелуй…

Боже, он был громче любых признаний!

В нём не было прежней яростной, почти отчаянной страсти.

Была какая-то новая, глубокая, сосредоточенная нежность.

Как будто он, наконец, позволил себе прикоснуться не просто к женщине, а к чему-то хрупкому и очень ценному, что нечаянно оказалось в его руках.

Да, он ещё не верил мне до конца.

Но в его глазах, когда мы оторвались друг от друга, я увидела не лед, а тёплую воду.

Это был первый луч солнца после долгой полярной ночи.

«Ничего, – ликовало у меня внутри, пока мы сидели, прижавшись лбами, и просто дышали в унисон. – Он просто плохо меня знает. Вот узнает, какая я на самом деле упрямая, верная и тогда он обязательно поверит. И сам влюбится! Обязательно!»

Моя фантазия, яркая и бурная, тут же сорвалась с цепи.

Я уже видела нас в ЗАГСе.

Я в длинном, очень пышном, роскошном, обалденном платье из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости и нежным букетом в руках, обязательно буду с фатой.

Захар в строгом светлом костюме, который будет сидеть на нём так божественно, что у всех присутствующих перехватит дыхание.

Дядя Коля будет моим почётным «отцом», будет плакать, вытирая слёзы рукавом.

А потом – пир на весь мир в каком-нибудь супер пафосном ресторане!

Нет, лучше не в ресторане, а за городом.

Выездной банкет, официанты, песни, ведущий.

Первое замужество у меня было таким жалким и скомканным: расписались в пятницу после работы и всё.

Никакого платья, гостей… Тоска зелёная.

Денег тогда не было у нас.

А с Захаром всё будет по-настоящему.

И на всю жизнь.

От этих грёз меня оторвал его взгляд – спокойный, изучающий.

Нужно было вернуться в реальность и закрепить успех.

— Кстати, чтобы ты сразу ещё кое-что понял обо мне, – сказала я с дурацкой, сияющей улыбкой, обвивая его шею руками. – Я девушка с хорошим приданым. У меня, как видишь, дом есть загородный. Спасибо папе с мамой. Квартира в городе. Небольшая, правда, всего сорок квадратов, зато своя и без ипотеки. Машина вот, ты видел и уже опробовал. А ещё я зарабатываю…

Тут я вздохнула и невольно насупилась.

— Ну, ещё год назад я очень хорошо зарабатывала. Но с приходом этого чёртова искусственного интеллекта профессия дизайнера резко оказалась не в почёте. Но зато! – я сделала весёлую мину. – У меня есть счёт и довольно пухлый. Тоже от родителей остался. Я ничего оттуда не тратила, только проценты копятся…

Я тряхнула головой, отгоняя грусть, и подвела позитивный итог:

— Так что… имей в виду, ты не с голодранкой-истеричкой познакомился.

Он смотрел на меня, и в его глазах танцевали искорки, то ли удивления, то ли той самой тающей нежности.

Он наклонился, чмокнул меня в губы и сказал:

— Хорошо. Тогда расскажу о своих активах.

Я затаила дыхание, как ребёнок перед раздачей подарков.

Это было куда интереснее тех статей из сети, хотелось больше о нём узнать!

— Есть квартира, почти восемьдесят квадратов. Дома нет, как-то не обзавёлся. Машина есть. Две. Счёт в банке. Деньги есть. Тратить особо некуда и не на что. И… – он сделал небольшую паузу, и его голос стал тише, – ещё я сам. Это, наверное, главный актив. Или пассив, смотря как посмотреть.

Моё сердце сжалось от этой фразы «я сам».

Какой же он одинокий был все эти годы!

Я прижалась к нему, обняла крепче, желая растворить в себе весь этот накопленный холод.

— Самый ценный актив, – прошептала ему в грудь. – И он теперь мой.

Он рассмеялся тихо, и смех его звучал свободно.

Я оторвалась и, вспомнив про дела, сказала:

— Ты обещал баню! – и для пущей убедительности игриво укусила его за мочку уха.

Он вздрогнул от щекотки и отстранился, но в глазах светилась редкая для него беззаботность.

— Да, – хмыкнул он. – Я всё там подготовил, нужно только затопить.

— А пока ты топишь баню, я разберусь с уткой… Хотя, я ещё курицу зря замариновала… Не знаю, что с ней теперь делать…

— Давай я её в тандыр отправлю, – тут же предложил он, и в его тоне была деловая уверенность человека, который уже всё продумал. – У тебя там отличный тандыр. Николай всё показал. Примерно час на разогрев, потом минут тридцать и курица готова. Её и холодной есть можно, и горячей. Будет вкусно.

— О, давай! – обрадовалась я, чувствуя, как растёт моё восхищение этим человеком.

Он не просто «сделает».

Он уже всё изучил, всё знает!

— Занимайся, делай, Захар! Я с хозяйством, честно, понятия не имею, что делать. А вот с кухней я на «ты». Не поверишь, наверное, но я очень вкусно готовлю. Просто не для кого было стараться, а так… – я хитро подмигнула ему, – я буду тебя баловать и радовать. И вообще… я тут подумала! А я вот возьму и поеду с тобой на твой север! Ты будешь там ледники изучать, а я для тебя вкусняшки делать, чтобы все полярники тебе завидовали!

Он рассмеялся – громко, от души, так, что звук заполнил всю гостиную.

А потом вдруг обнял меня.

Ох, девочки, так обнял!

Нежно, но так крепко, так по-мужски основательно, что у меня все косточки затрещали, а сердце и мозги превратились в сплошной, сладкий кисель от счастья.

— Тебя не пустят, – сказал он, всё ещё смеясь, но в его голосе прозвучала нотка сожаления. – Хотя… я был бы очень рад.

Я отстранилась, подняла подбородок с видом победительницы.

— Как это не пустят?

— Ну… – он развёл руками. – Режимный объект. Просто так людям туда нельзя.

— А законной жене? – вскинула я бровь, глядя на него с самым невинным видом.

Захар замер и его глаза округлились.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли.

Он просто смотрел на меня, и на его лице читалась целая гамма эмоций: шок, недоумение, паника, и… та самая, едва уловимая надежда.

Я хитро улыбнулась, довольная произведённым эффектом, и заключила, как будто всё уже решено:

— Вот и решили.

* * *

— ЮЛИЯ —

Захар ушёл колдовать над баней и тандыром, а я осталась на своей законной территории – на кухне.

Время было выкинуть из головы все страхи, истерики и споры.

Пора было творить магию.

А именно, превратить эту огромную, жирную деревенскую утку в шедевр, от которого у моего полярника глаза на лоб вылезут.

Включила на телефоне бодрый плейлист и принялась за дело с чувством священного трепета.

Рецепт «Утка, покорившая Деда Мороза, или Как накормить полярного медведя» (версия Юли Соколовой).

Шаг первый, разведка.

Достала утку.

О, монстр!

Это не просто птица, а целый памятник деревенскому откорму.

Я даже сказала ей:

— Не волнуйся, дорогая, ты умерла не зря. Твоя жертва будет воспета в веках, а точнее, в моём желудке и в желудке одного очень крутого мужика.

Шаг второй: диверсия внутри врага (она же – начинка).

Мелко-мелко нарезала лук, одну головку.

Лук попался зверский, разрыдалась я на совесть.

Но это слёзы счастья, потому что я представила, как Захар будет есть это.

Пассировала лук до золотистого «ах!».

Добавила заранее отваренных опят (грибы – это сила, они придадут глубину, как хороший мужской характер).

Аромат поднялся такой, что снова захотелось плакать, уже от восторга.

Отварила гречку.

Смешала лук, грибы и гречку в одну дружную, аппетитную массу.

Осмотрела массу критически.

Нужно столько, чтобы заполнить нутро утки до отказа.

Шаг третий: ритуал посвящения (маринад).

Теперь обмазала утку со всех сторон солью и смесью специй для шашлыка.

Потом нанесла на утю тонкий, почти невидимый слой средне-острой горчицы.

Утка теперь благоухала, как мечта.

Шаг четыре: операция «наполнение».

Аккуратно, с почти хирургической точностью, начинила её гречнево-грибным сокровищем.

Потом взяла иголку с крепкой ниткой и зашила ей жопку.

Получилось не аристократично, зато надёжно.

Как заплатка на валенке.

Главное, чтобы сок не утёк.

Посмотрела на своё творение: утка, туго набитая, как рюкзак перед экспедицией, сшитая грубоватыми стежками готова была отправиться в своё последний полёт.

Шаг пятый: последние приготовления.

Запихала утку в рукав для запекания, аж взмокла вся.

Ближе к вечеру включу духовку до ста восьмидесяти градусов.

А когда нагреется, отправлю её на два с половиной, даже три часа, чтобы поспела к самому Новому году.

Всё.

Потом, когда утка будет в духовке, жир вытопится, начинка пропитается божественными соками, а кожица зарумянится до хруста.

Быстро, вкусно.

Лучший вид готовки.

С уткой разобралась и принялась за салаты.

«Оливье» под классический майонез.

«Селёдка под шубой».

Я готовила и на душе у меня пели не просто птицы, а целый симфонический оркестр райских созданий.

И вот, я вдруг поймала себя на мысли, ясной, как зимний воздух.

«За всю свою жизнь я никогда не была так счастлива».

Не тогда, когда получила первый заказ.

Не тогда, когда купила машину.

Даже с бывшим (жизнь, с которым больше напоминала кислый лимонад).

А сейчас, вот здесь я была необыкновенно счастлива.

Счастье оказалось таким простым.

Не в достижениях, не в статусе, не в признании.

А в этом тёплом предвкушении вечера.

В знании, что он рядом.

В его молчаливом «я разберусь, всё сделаю».

В его ладони на моей талии.

Даже в его суровых «но», потому что они были частью его, а я уже принимала его всего.

Один человек.

Всего за сутки перевернул всё с ног на голову.

Не разрушил, а построил заново.

И подарил не просто крылья за спиной.

Он подарил землю под ногами.

Твёрдую, надёжную, свою.

И на этой земле можно было… жить по-настоящему.

Я подошла к окну, выходящему во двор.

Из бани уже валил густой дым.

Скоро я накормлю его так, что он забудет все свои «но».

А дальше видно будет.

Подошла к окну, вытирая руки о полотенце, и замерла.

Из бани вышел Захар.

В одних штанах и сапогах!

Он провёл рукой по волосам и направился к поленнице.

А потом началось самое гипнотизирующее шоу.

Он взял массивный колун.

Поставил на колоду здоровенное полено.

Прицелился одним взглядом, без суеты.

Мышцы на его спине и плечах напряглись, вырисовав под кожей чёткий, мощный рельеф.

Он не замахнулся с разворота, как в кино.

Его движение было экономичным, точным и невероятно сильным.

Тук! Глухой, сочный удар.

Полено раскололось пополам с таким чистым хрустом, будто это была не древесина, а сахарная голова.

Он откинул половинки в сторону, поставил следующее.

Тук! Ещё один.

Его движения были ритмичными, почти медитативными.

Ни лишнего усилия, ни напряжения на лице.

Только сосредоточенность, сила и какая-то первобытная, мужская грация.

Он не рубил дрова.

Он управлялся с ними, как скульптор с податливым материалом.

Меня это заворожило.

Сердце застучало чаще, но уже не от страха.

От… восхищения.

От осознания этой чистой, прикладной мужественности.

Я схватила телефон и, не отрываясь от окна, сделала несколько снимков.

Крупным планом – напряжённые мышцы спины.

В профиль – сосредоточенное лицо.

Общий план.

Это была готовая обложка для календаря «Дикие мужчины России» или моя личная, самая ценная фотогалерея.

И тут телефон завибрировал у меня в руке.

Сообщение от Светы.

Она прислала мне фото: невероятно дорогое платье и туфли на умопомрачительной шпильке.

Подпись: «Выбираю, в чём сегодня покорять ресторан и сердце моего богача! Ты как там, в своей глуши? Не замёрзла ещё? Не завыла от одиночества?»

Будь я реально одна, её сообщение вызвало бы у меня приступ тоски и комплекс неполноценности.

Сейчас же я смотрела на своего рубящего дрова мужчину и чувствовала себя королевой всех зимних вселенных.

Я не удержалась.

Набрала ответ, хихикая:

«У меня тут всё отлично! Нашла в сугробе настоящего Деда Мороза. Он не только подарки дарит, но и баню топит, тандыр раскочегаривает и дрова рубит. Вот, полюбуйся».

И прикрепила самое эпичное фото, где Захар в момент удара, весь в золотистом свете заката, выглядел как потомок викингов, покоряющий суровую землю.

Ответ пришёл почти мгновенно.

Без смайликов.

«Юля, ты в своём уме?! То есть ты сейчас ОДНА в доме с НЕИЗВЕСТНЫМ МУЖИКОМ?! Он же ОГРОМНЫЙ! Выглядит как… я даже не знаю! А вдруг он псих? Маньяк? Беглый зек? Одумайся! Чем ты думала, когда подбирала его?! Гони его быстро! Вызывай МЧС, полицию, скорую!»

Я фыркнула.

Все её страхи показались мне такими мелкими, такими… городскими.

Она боялась зеков и маньяков, сидя на Бали с каким-то богачом, которого подцепила на какой-то вечеринке и даже мысли не допускала, что он может быть богатеньким психопатом-маньяком.

А я боялась остаться без Захара, когда он уехал за майонезом.

Мы с ней жили в разных реальностях.

Мои пальцы полетели по экрану, набирая ответ без тени сомнения:

«Слушай, Свет. Иди ты в… Короче, наслаждайся своим морем-океаном и своим Серёжей. У меня тут есть всё, что нужно: лес, баня, утка и мужчина, который одним взглядом может разбить не только полено, но и все мои страхи. Я счастлива. И точка. С Новым годом!»

Я отправила сообщение и прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как Захар, закончив, отряхивает ладони от щепок и смотрит на свою работу, аккуратную горку ровных, готовых к тандыру поленьев.

Он был моим.

Моим диким, безумно компетентным и невероятно красивым Дедом Морозом.

И никакие сомнения подруги не могли отнять у меня это тихое, всепоглощающее счастье.

* * *

Захар вошёл в дом уже одетый, что, признаюсь, стало для меня маленьким разочарованием.

Его вид с колуном и дровами мне очень понравился. Мощные плечи, играющие мышцы спины под тонкой плёнкой пота, был чистым, неразбавленным сексом без единого прикосновения.

Ммм… настоящее кино, которое я могла бы смотреть часами.

Он сбросил сапоги, прошлёпал в носках в гостиную и выпалил, как отчёт на планерке:

— Ну вот, баня топится. Тандыр тоже. Через минут сорок можно будет курицу в тандыр отправить, а сами мы в баню пойдём, должна уже нагреться. Твой отец хорошую баню построил, прочную, и нагревается быстро. Веники запарил. Полотенца, простыни найдутся?

От слов про отца у меня на душе стало тепло и гордо.

Папа был на все руки мастер, и приятно, что его работу оценил такой же крутой специалист.

— А как же, – протянула я с дурацкой, сияющей улыбкой, подходя к нему.

Обняла, уткнувшись носом в свитер. От него пахло берёзой, настоем из веников, древесным дымом и чем-то просто тёплым, просто им.

Ммм… потрясающий запах настоящего мужчины.

— Хочешь перекусить? У меня кое-что уже готово, а то до Нового года далеко…

— Можно. Но лучше после бани, – сказал он, и его руки обняли меня в ответ, прижимая к себе.

Потом он слегка отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо, и его взгляд стал серьёзным.

— Юля, слушай… А ты про… поездку со мной на север просто так сказала или…

В его голосе появилась лёгкая тревога (вдруг это шутка, розыгрыш?) и пробивающаяся сквозь лёд надежда.

Я прижалась к нему сильнее и промурлыкала прямо в грудь:

— Кончено, «или». Вообще-то тебя нашла. И никому отдавать не собираюсь. Ты теперь мой трофей, Захар Морозов.

— «Нашла»? – он рассмеялся, и его грудь под моей щекой вздрогнула. – Звучит, знаешь, как будто я бесхозный.

— Очень даже хорошо звучит! – фыркнула я, поднимая голову. – Ты был бесхозным, замёрзшим и очень злым. А я тебя приютила и присвоила. Теперь ты мой. – Я легонько ткнула пальцем ему в грудь. – Так что выбрось все свои дурацкие сомнения из головы. Я говорила абсолютно серьёзно.

Он вздохнул, глубоко, так, будто этот вздох вытягивал из него последние сомнения и сопротивление.

Потом ответил так же серьёзно, глядя прямо в глаза:

— Тогда… давай поговорим об этом после праздников? Обсудим всё, хорошо?

Я пожала плечами и кивнула.

После праздников, ну, хорошо.

Пусть будет по его, а для меня же всё было решено.

Мой внутренний планировщик уже вовсю составлял список вещей для холодного климата: «термобельё, бельё для соблазнения, пуховик, носки, скачать пятьсот книг, триллион музыки и кофемашина».

Если он думал, что отпугнёт меня, наверное, будет преподносить свой образ жизни, как что-то очень тяжёлое, даже страшное…

Короче, Захар меня недооценивает.

Я пережила переговоры с самыми придирчивыми клиентами, а договориться с мужчиной, в которого, похоже, втрескалась по самое, то самое, о совместном будущем… пф, это вообще не проблема, это удовольствие.

— Хорошо, – согласилась я, а про себя добавила: «Готовься, полярник, твоя экспедиция обзаведётся постоянным, очень настойчивым и слегка бестолковым участником. И точка».

Я не могла устоять.

Мы стояли в гостиной, Захар был такой тёплый, уже какой-то весь родной и мой, да ещё в отцовском свитере, и всё во мне тянулось к нему.

Я провела ладонями по его широкой, сильной груди, чувствуя под шерстью твёрдые мышцы.

Прижалась теснее, заставив его склониться ко мне, и потянулась губами к его губам.

Поцелуй получился… ммм… даже не поцелуй, а целое событие, медленное, сладкое, разжигающее.

Я растворялась в нём, чувствуя, как всё внутри нагревается и настраивается на одну, очень определённую волну.

Короче, моя буйная и бурная фантазия уже рисовала вполне отчётливые картины.

И вот, когда я уже почти полностью «растаяла» в его руках, он мягко отстранился.

На его лице играла мягкая улыбка.

Захар посмотрел на меня тёплым, понимающим взглядом и… произнёс:

— Так, а пока я тут немного свободен… неси пылесос, посмотрим, можно ли его реанимировать.

Я моргнула, раз, другой.

Мой мозг, уже улетевший в сторону эротики, с трудом переварил эту информацию.

— Прямо сейчас ты будешь чинить пылесос? – удивилась я так конкретно, что мой голос прозвучал чуть ли не обиженно.

Я ведь уже настроилась на страстное продолжение!

— А что? Время есть, – хмыкнул он, и в его глазах промелькнула хитрая, почти озорная искорка.

Да всё он понял.

Всё видел, как я завелась, и… решил немного меня подразнить?

Я ощутила, как по щекам разливается предательский румянец.

Ладно-ладно, играть будем по его правилам, но недолго.

— Ладно-ладно, мастер, – сдалась я с наигранно расстроенным вздохом. – Сейчас прикачу пациента.

Притащила в гостиную старый пылесос.

Тем временем Захар ушёл в котельную и вернулся с большим чемоданом-кейсом моего отца.

Открыл его с благоговейным щелчком.

Внутри лежали старые, но хорошие инструменты: отвёртки, пассатижи, изолента, и ещё всего было много, я не разбираюсь.

— Так, сделаю нам чаю, – заявила я, чувствуя, что наблюдать за вскрытием пылесоса в моём текущем состоянии выше моих сил. – А то какой ремонт без чая, верно?

Я ушла на кухню, включила чайник и задумалась.

Всё было так… по-домашнему и безумно мило.

Минуту назад мы целовались так, что искры летели, а теперь он копается в проводах сгоревшего утюга… то есть, пылесоса.

Я налила чай в две большие кружки, сделала Захару такой, как он любит. Нарезала яблочный пирог, всё поставила на поднос и принесла в гостиную, поставила на журнальный столик.

Он сидел, скрестив ноги, на ковре, с разобранным пылесосом между колен, изучая его внутренности с сосредоточенностью хирурга.

— Ну что, доктор, пациент жить будет? – спросила я, присаживаясь рядом и подпирая подбородок рукой.

— Перегорел двигатель, – констатировал он, не глядя на меня. – Но есть шанс, что если заменить угольные щётки… Правда, тут их вряд ли найдёшь, но в городе точно есть. Пылесос хоть старый, но мощный, очень хороший, поверь мне. Купим в городе запчасти, и будет работать как новый.

Он говорил так, будто у нас впереди целая жизнь и куча совместных поездок за запчастями.

Меня от его таких простых, бытовых слов обдало теплом.

— Главное, что диагноз поставлен, – сказала я, протягивая ему кружку и тарелку. – А теперь, уважаемый мастер, попей чаю, съешь кусочек моей «шарлотки». И оставь бедного покойника. У тебя есть более важное… горячее дело.

Я посмотрела на него через край своей кружки, явно намекая.

Наконец, Захар оторвался от пылесоса, взял чай, пирог, почти весь кусок разом отправил в рот, отхлебнул чаю, прожевал и улыбнулся мне как-то слишком хитро.

— Что, не терпится? – спросил он низким голосом.

— Ага, – беззастенчиво призналась я. – Терпение отправилось в отпуск.

Он рассмеялся, поставил кружку и потянулся ко мне.

— Кстати, как тебе пирог? – прошептала я.

— Очень вкусный. Как и ты… – прошептал он, уже касаясь моей щеки.

— Ох… класс… – пискнула я.

И вот тогда его поцелуй был уже не медленным и сладким, а быстрым, жарким, полным понимания и того самого «горячего дела», которое явно волновало нас обоих куда больше, чем судьба сгоревшего мотора.

Пылесос мог подождать, а вот я точно нет.

* * *

— ЮЛИЯ —

Всё внутри меня пело, звенело и переливалось радугой.

Казалось, будто я лежу не на ковре с тремя одеялами и одним покрывалом у камина, а парю где-то под потолком, лёгкая, как пушинка.

А его большая, тёплая ладонь, лежащая у меня на груди, была единственным якорем, связывающим меня с землёй.

Мои мысли, обычно такие суетливые, теперь текли плавно и сладко.

«Ну, всё, – подумала я, прижимаясь щекой к его груди и слушая ровный стук его сердца. – Если в первый раз не залетела, то теперь-то точно залетела. Просто по-другому быть не может!»

И от этой мысли у меня на лице расплылась такая дурацкая, блаженная улыбка, что, казалось, щёки вот-вот сведёт судорогой от счастья.

Захар, этот неутомимый, нереальный мужчина, который, казалось, черпал энергию из самой земной сердцевины, сжал меня чуть крепче в своих объятиях и прошептал губами прямо в мое ухо, отчего по всему телу побежали мурашки:

— Переместимся в баню? Она должна была уже нагреться… И курицу в тандыр отправлю.

Голос у него был низкий, хрипловатый от недавней страсти, и звучал как самое сладкое предложение на свете.

— У меня, наверное, ноги не смогут идти, – хихикнула я, и правда не чувствовала в них ни малейшей силы.

Они были как ватные.

— Не проблема, – ответил он без тени сомнения. – Я тебя на руках донесу.

«Боже мой, он реально всё может», – пронеслось у меня в голове с новым витком восхищения.

И не просто «может», а «хочет».

— Тогда перемещай меня, куда хочешь, – промурлыкала я в полном восторге и покорности.

Он легко перевернул меня в своих руках, как ребёнка.

Я уткнулась носом в его могучую грудь, в ту самую впадинку между мышцами, и глубоко вдохнула.

Этот запах…

Смесь пота, кожи, запаха дров от камина и чего-то неуловимого, чисто его, захаровского.

Запах сильного, надёжного, настоящего мужчины.

Не того, кто пахнет дорогим парфюмом, а того, кто пахнет жизнью, теплом и безопасностью.

И тут меня накрыло осознание, острое и яркое, что дыхание перехватило.

Неужели мне повезло?

Впервые в жизни, по-настоящему повезло!

Вот так, по-крупному.

В самой главной лотерее – жизненной.

Неужели я реально нашла своего человека?

И от этого открытия мир вокруг стал каким-то… мягким, добрым.

Все обиды и раздражения растворились, как снежинки на тёплой ладони.

Я готова была простить всех дебильных клиентов с их дебильными запросами «сделайте красиво, но недорого и чтобы вау!».

Пусть живут со своим отсутствием вкуса, мне-то теперь есть на кого смотреть, на вот это божество!

Начальство, которое слило мой проект?

Да не жалко! У меня теперь есть свой личный проект по освоению… нет, по отогреву самого крутого полярника на свете.

И даже бывший муж внезапно перестал казаться таким уж законченным кретином.

А подруга Света со своим богатеньким Буратино?

Пусть будет счастлива хоть на Бали, хоть на Марсе.

У неё море и коктейли, а у меня сейчас будет баня, которую натопил для нас мой мужчина.

И его руки, которые сейчас поднимут меня с пола, как самое драгоценное и хрупкое сокровище.

Он встал, оделся, а я лениво натянула на себя штаны и свитер… носки.

Он протянул мне полотенца и простыни, что я приготовила для бани.

Потом Захар улыбнулся мне и неожиданно завернул меня в одеяло, поднял и держал меня на руках, будто я и правда не весила ничего.

Я обвила его шею, прижалась и закрыла глаза.

— Знаешь, Захар? – прошептала я, пока он нёс меня через гостиную.

— М?

— Я, кажется, самый счастливый человек на планете.

Он не ответил, просто сунул ноги в сапоги.

Я надела на себя шапку и прижала к себе полотенца с простынями, а то чуть не выронила.

Захар прижал меня к себе ещё чуть сильнее.

И этот молчаливый, мощный жест значил для меня больше всех слов на свете.

Он подтверждал мою догадку: да, мне повезло.

И ему, кстати, тоже. Я ведь лучшая для него женщина!

* * *

Баня была жаркой, душистой, дышащей берёзовым духом и уютом, который создали не стены, а его забота.

Захар оставил меня раздеваться, а сам ушёл отправлять курицу в тандыр.

«Чтобы всё было готово к нашему выходу», – сказал он деловито.

Я разделась, повесила одежду на крючок и вошла в парную.

Воздух был густым, влажным и обжигающе-нежным.

Я глубоко вдохнула.

Пахло древесиной, берёзовыми вениками и… счастьем, настоящим.

— Спасибо вам, папа, мама… – прошептала я в тишину, садясь на тёплую деревянную полку. – Вам бы Захар точно понравился…

Лёгкая, светлая грусть накатила, как паровая волна, но не обожгла, а согрела изнутри.

Не было горечи, только тихая благодарность и какое-то странное чувство, что они здесь, рядом, и радуются за меня.

Я вздохнула, поправила смешную шапочку для бани, которая норовила сползти на глаза, и устроилась на верхней полке, закрыв глаза.

И тут меня осенило.

Странная, но очень конкретная мысль: у меня в жизни никогда не было секса в бане.

Вообще. Никогда.

Я открыла один глаз и прикинула: а Захар?

С его-то выносливостью…

Интересно, он быстро восстанавливается?

Вопрос был чисто теоретический, но очень интригующий.

Дверь в парную скрипнула, впустив облако прохладного воздуха.

Вошёл он, уже раздетый, обёрнутый в белую простыню на бёдрах, с которой он выглядел как суровый, но очень соблазнительный древнеримский сенатор после терм.

Его лицо было бодрым, довольным, глаза блестели.

— Так, курица готовится, – отрапортовал он, садясь рядом.

Вид у Захара был такой, будто он только что успешно провёл сложный эксперимент.

— Ты обещал меня хорошо попарить, – напомнила я, хитро улыбаясь и закидывая эту фразу как намёк.

Очень, очень прозрачный намёк.

— Обязательно, – рассмеялся он, и в его смехе было понимание. – Могу начать с расслабляющего массажа стоп. Хочешь?

У меня глаза расширились так, что, кажется, шапка съехала окончательно.

Массаж стоп? Здесь? Сейчас?

«ХОЧУ ЛИ Я? – завопила внутренняя сирена. – ДА, ТЫСЯЧУ РАЗ ДА!»

— Конечно, хочу! – выпалила я с энтузиазмом, который, наверное, был больше уместен при выигрыше в лотерею.

Я протянула ему свои ступни, правда, немного стесняясь, что они не идеальны, со старой мозолью от неудачных туфель.

Он взял мою правую ногу в свои большие, тёплые ладони, как будто это было что-то хрупкое и ценное.

И началось волшебство.

Это был не просто массаж.

Это была какая-то тайная, древняя мужская магия.

Его большие пальцы нашли какую-то точку на своде стопы и надавили.

О, боже.

По моей ноге, а потом и по всему телу разлилась волна такого расслабляющего тепла, что я чуть не свалилась с полки.

Он работал спокойно, методично, словно зная каждую мышцу, каждую связку.

То надавливая, то разминая, то растягивая пальцы.

От его прикосновений исходила не грубая сила, а какая-то хирургическая точность и… невероятная нежность.

Я закатила глаза и невольно застонала.

Не от страсти, а от чистейшего наслаждения.

Захар разминал пятку, и мне казалось, что вместе с напряжением из меня уходит весь стресс последних лет, все обиды, вся усталость.

Он провёл большим пальцем вдоль ахиллова сухожилия, и по спине пробежала приятная дрожь.

— Здесь, обычно, скапливается всё напряжение, – заметил он с лёгкой улыбкой, не прекращая движений.

— М-м-м… было много напряжения… – пробормотала я, уже практически теряя дар речи. – От всего… От жизни…

Он перешёл на вторую ногу, и процесс повторился.

Я просто растекалась по тёплой полке, как желе, издавая непроизвольные звуки удовольствия.

Это было эротично не потому, что он трогал эрогенную зону (хотя, кто его знает, может, стопы – это и есть моя тайная эрогенная зона, которую я сама не знала!).

Это было эротично из-за абсолютной власти его рук, из-за его сосредоточенности на моём теле, из-за этой заботы, которая была куда интимнее любой страсти.

— Захар… – выдохнула я, когда он закончил и просто держал мои ступни в своих ладонях, согревая. – Ты где этому научился? На полярной станции? Чтобы отогревать замёрзшие ноги товарищей?

Он рассмеялся, его пальцы лениво провели по моей щиколотке.

— Нет. Это я читал кое-что. Чтобы уметь.

«Чтобы уметь».

Для меня.

Или для кого-то ещё в будущем, кого он когда-то представлял.

Неважно. Сейчас это было для меня.

И это было лучше любого спа-салона и любого… ну, почти любого другого вида близости.

Я приподнялась на локтях и посмотрела на него.

Его лицо было спокойным, но в глазах горел знакомый уже огонёк.

— Ну что, – спросил он тихо, его руки уже скользнули с моих стоп на икры. – Расслабилась? Готова к основному процессу?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Готова на что угодно вообще.

* * *

Я думала, что основной процесс это…

Логика была железной: массаж стоп (божественный, кстати), потом расслабление, далее естественный переход к более… интимным формам общения в жаркой парной.

Мой мозг уже рисовал картины: поцелуи, солёные от пота, скользящие руки на скользкой коже, всё это на тёплых деревянных полках…

А он, чёрт возьми, взял и вышел из парной, но быстро вернулся с вениками.

Не с бутылкой воды или полотенцем.

С двумя огромными, пушистыми, мокрыми вениками, с которых капала вода на пол.

— Так, встань-ка, расстели простынь и ложись на живот, – скомандовал он деловым тоном, будто готовился не к любовным утехам, а к ритуалу банного посвящения. – Подготовлю тебя…

Я уставилась на веники, потом на его серьёзное лицо.

— Э-э-э… – протянула я озадаченно.

Мой план дал трещину.

Но, чёрт возьми, он выглядел так уверенно!

И… чертовски привлекательно с этими вениками в руках, как какой-то лесной дух.

Я послушно встала.

И тут во мне проснулся мелкий бес.

Хоть подразню мужчину.

Очень медленно, растягивая момент, я стянула с себя простыню, которой была обёрнута.

Движения были нарочито плавными, волнообразными.

Я чувствовала, как его взгляд прилипает к моей коже и услышала, как он сглотнул.

И это было лучше любой похвалы.

Напоследок, уже повернувшись к нему спиной, чтобы лечь, я не удержалась и легонько, совсем чуть-чуть, повиляла перед ним попой.

— Юля… – его голос прозвучал хрипло, почти как стон. – Я вообще-то из крови и плоти сделан, а не из камня.

Миссия «довести до кипения» выполнена!

Я лишь кокетливо рассмеялась и улеглась на живот на расстеленную простыню, предвкушая… честно, не знаю чего.

Хлёстких ударов?

Болезненных, но полезных?

Но нет.

Он плеснул воды на раскалённые камни.

Шипящий вздох пара заполнил парную густым, обжигающе-нежным облаком.

И Захар начал, нет, не хлестать, а водить

Влажными, душистыми вениками он медленно, почти ласково проводил по моей спине, вдоль позвоночника, по бокам, по ногам.

Периодически было лёгкое, едва ощутимое похлопывание, больше похожее на нежное касание.

Тепло от пара и от движения веников проникало глубоко внутрь, размягчая каждую мышцу, растворяя даже остатки напряжения.

Это было не больно, а было невыносимо приятно и… дико эротично.

Каждое движение веток по коже будило нервные окончания, заставляя всё тело трепетать в ожидании.

— Перевернись на спину, – прозвучал его низкий голос сквозь пар.

Я перевернулась и увидела его взгляд.

В его глазах горел пожирающий огонь.

Ему очень-очень нравилось то, что он видит.

И от этого осознания мне стало ещё жарче.

Процесс повторился на моей груди, животе, бёдрах.

Захар был осторожен, почти деликатен.

Долго это не длилось, видимо, его собственное терпение тоже было не безграничным.

— Теперь медленно поднимайся, – скомандовал он, голос снова стал собранным. – И выходим, подышим.

Я поднялась, чувствуя себя разогретой, распаренной и… слегка разочарованной, что всё так быстро закончилось.

Завернулась во влажную простыню, и мы вышли в предбанник, где воздух был прохладным и свежим.

Захар тут же налил мне большой стакан воды.

Я выпила залпом, чувствуя, как живительная влага растекается по телу.

— А когда парить меня будешь? – спросила я, вытирая губы тыльной стороной ладони и смотря на него с немым вопросом: «Ну и где же твоя страсть?»

Он улыбнулся, сел рядом и обнял меня за плечи.

Его кожа была горячей и влажной.

— Ты хорошо баню переносишь?

Я пожала плечами.

— Да я в бане в последний раз была как раз тут… Но это давно было. И как-то я не особо парилась… В спортзале в сауну ходила, в хамам… Вроде ничего, хорошо переношу.

Он вздохнул.

— Тогда будем по чуть-чуть, – сказал он твёрдо. – Чтобы ты привыкла. Немного попарю тебя, но без энтузиазма. С баней надо осторожно и в меру. Особенно с непривычки.

Я закатила глаза.

Мне нужен был не щадящий режим, а самый что ни на есть «энтузиазм»!

— Всё хорошо со мной будет… – проворчала я, по-детски надув губы.

Он повернул моё лицо к себе.

Его выражение стало строгим, властным.

— Просто слушай меня и делай, как говорю. Поняла?

Вау. Эта властность и уверенность в его голосе, этот командный тон… меня не возмутили.

Наоборот, от них по спине пробежала приятная дрожь.

Ему было не всё равно.

Он брал на себя ответственность.

За моё состояние, моё самочувствие.

В этом было больше заботы и настоящей близости, чем в спонтанной страсти.

Я посмотрела в его небесного цвета глаза и увидела в них не диктатора, а самого настоящего защитника.

Который даже в бане не даст мне навредить себе.

— Хорошо, – согласилась я покладисто, но с хитринкой в глазах. – Но только за поцелуй.

Он не стал спорить и тянуть время.

Просто наклонился и поцеловал меня.

«Делай, как я говорю, и будет тебе счастье».

Я решила, что условия вполне приемлемые.

Тем более что в его обещании «немного попарить» я уже слышала намёк на то, что «немного» понятие растяжимое.

И что после парной обязательно найдётся время и на всё остальное.

На то самое «остальное», ради чего, по моему первоначальному плану, всё и затевалось.

Боже, я развратная и явно падшая женщина.

Да и пофиг.

* * *

— ЗАХАР —

В парной было хорошо, жарко, идеально.

Когда Юля медленно стягивала с себя простыню и нагло, по-кошачьи вильнула передо мной своим мягким и аппетитным местом, я едва сдержался, чтобы не отбросить веники и не наброситься на неё прямо здесь, как голодный зверь.

Совсем недавно мы были близки.

Мне не должно хотеться снова, да ещё с такой силой.

Но тело не слушалось логики.

Оно вспыхнуло с новой, свежей силой, будто я не прикасался к женщине годами.

Юля была такая… аппетитная, мягкая там, где нужно, отзывчивая на каждое прикосновение, даже на касание веток.

Когда я водил вениками по её спине, кожа под ними розовела.

Эта женщина была податливой и такой доверчивой.

И это поражало меня больше всего.

Она, практически не зная меня, легко отдалась под моё руководство.

«Ложись». «Перевернись». «Выходи».

Она не спорила, не задавала глупых вопросов, не пыталась перехватить инициативу.

Просто делала, как я говорил.

С лёгким, игривым сопротивлением, но делала.

И меня это начало сводить с ума.

В современных реалиях женщины из кожи вон лезут, чтобы доказать: «Я сама! Я сильная! Я всё контролирую!»

Они берут на себя непосильную ношу, строят из себя железных леди, а потом ломаются, уставшие и озлобленные.

Или начинают давить, чтобы и ты сломался под их контролем.

Это была игра в одни ворота, утомительная и пустая.

А Юля… Она не строила из себя никого.

Она была настоящей.

Хрупкой в лесу, бестолковой в быту, истеричной от страха за меня и при этом невероятно сильной в своей готовности принять помощь, довериться.

Она не стыдилась своей «бестолковости».

И в этом была какая-то детская, исцеляющая честность.

Мне впервые не хотелось тут же исправлять чью-то ошибку с раздражением.

Мне хотелось… позаботиться о ней.

Огородить её от этих мышей, сгоревшего пылесоса и её же собственных панических фантазий.

Ей жизненно необходимо было сильное плечо рядом, чтобы опереться, когда страшно.

И самое дикое, я сам удивлялся, насколько мне хочется быть этим плечом для неё.

Эта мысль не вызывала привычного сжатия в груди, предчувствия будущей боли, наоборот, она согревала изнутри, как пар в бане.

«Бестолковая же, – думал я, наблюдая, как она с покорностью, за которую я уже готов был отдать всё, что угодно, переворачивается по моей команде. – Как она вообще жила? Кто ей чинил технику, спасал от её же собственных решений?»

Но в этом-то и был секрет, она была не беспомощной. Она была… другой.

Её сила была в чём-то ином, наверное, в этой безумной, стремительной влюблённости, которую она вывалила на меня безоглядно.

В её ярости, когда она защищала меня по телефону.

В её готовности заявить: «Я – твоя», когда я сам ещё боялся в это поверить.

И её голос…

Там в машине он казался мне назойливым и раздражающим шумом.

Сейчас я ловил каждую интонацию. Её смех, её хихиканье, когда она дразнила меня, её шёпот в полумраке парной, всё это была музыка для моих ушей. Негромкая, живая, полностью захватывающая внимание.

Я закончил процедуру и вывел её подышать, налил воды, наблюдая, как она жадно пьёт, и чувствовал странное, непривычное чувство... благодарность.

За то, что слушалась. За то, что она вот такая… не железная леди, не недотрога, а просто Юля.

Моя Юля.

Я уже почти позволил себе поверить, что это слово «моя» может растянуться куда дольше, чем просто новогодние выходные.

* * *

— ЮЛИЯ —

Второй заход в парную был совсем другим.

Захар, убедившись, что я не упаду в обморок и не свалюсь с полки, скинул с себя всю осторожность.

Вернее, не скинул, а просто сменил тактику.

Теперь он парил меня по-настоящему.

Веники в его руках ожили, и это было не просто поглаживание: были то лёгкие, хлёсткие удары, от которых по коже бежали мурашки, то волнообразные движения, загоняющие жаркий пар под кожу, то приятное, давящее тепло, когда он прижимал ветки к пояснице или лопаткам.

Он заставлял меня переворачиваться, поднимать руки, ноги, и я послушно выполняла всё, чувствуя себя глиной в руках мастера.

И знаете что? Это было КРУТО!

Не просто приятно. А дико круто!

Я хихикала, охала, ахала, иногда постанывала от этого всепоглощающего, чистого жара, который выбивал из тела всю усталость, все городские токсины и, кажется, даже старые обиды.

Оказывается, правильно париться – это целое искусство!

И мой полярник был в нём виртуозом.

— Захар, – выдохнула я, когда мы снова вышли отдохнуть и подышать, а я чувствовала себя лёгкой, как пушинка, и чистой, как намытое стеклышко. – Мне кажется, ты вообще про всё на свете знаешь. Как вытащить машину из снега, как затопить дом, как чинить пылесос, как рубить дрова и как парить так, чтобы душа пела. Ты… ты как будто из научной фантастики. Слишком совершенный, чтобы быть правдой.

Он сидел рядом, вытирая пот со лба, и покачал головой, издав тихий, терпеливый вздох.

— Юля, какие же странные мужчины тебе на пути встречались, – проговорил он, и в его голосе не было высокомерия, только лёгкое недоумение. – Что ты меня, совершенно простого, обыкновенного мужика, чуть ли не в супергерои записываешь. Я просто делаю те вещи, которые любой мужчина должен уметь и делать. Затопить, починить, нарубить, обеспечить тепло… Это не волшебство. Это база.

Я рассмеялась, звонко и заразительно, и ткнула его пальцем в мокрую от пота грудь.

— Не-е-е-т, Захар Морозов, ты не обыкновенный. Обыкновенные – это те, кто в городе заказывают мастеров по вызову, потому что кран починить не могут. А ты… – я обняла его за крепкую шею, прижалась мокрой кожей к его мокрой коже, – ты самый настоящий Дед Мороз. Волшебный, чудесный. Ты несёшь не подарки в мешке, а тепло, умение и… ну, знаешь что.

Я отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза, сияя от счастья и пара.

— И я прямо здесь и сейчас официально заявляю на тебя все свои права. Всемирная организация по присвоению полярников подтверждает: этот Дед Мороз весь мой! И точка!

Он засмеялся, громко, свободно, и от этого смеха всё внутри у меня перевернулось.

Он притянул меня к себе и поцеловал солёным, горячим, банным поцелуем.

А потом был самый безумный и самый весёлый момент.

После очередного захода в парную, когда тело буквально звенело от жара, Захар вдруг распахнул дверь наружу.

— Освежимся в снегу? – коротко спросил он, и в его глазах сверкнул озорной вызов.

Не успев подумать, я кивнула и мы выскочили на улицу. Голые!

Выбежали в морозный, хрустальный воздух, который обжёг лёгкие после бани.

Я взвизгнула от шока и восторга, когда мои ступни утонули в пушистом, ледяном снегу, а потом мы плюхнулись в снег!

Я обвалялась в нём и хохотала так, что, казалось, разбужу весь спящий лес.

Было дико, безумно и невероятно весело!

Через секунду Захар был рядом, он наклонился, подхватил меня на руки, холодную, мокрую от тающего снега, визжащую и на своих могучих руках занёс обратно в баню.

Дверь захлопнулась, отсекая мороз.

В предбаннике было тепло и туманно.

Он не поставил меня на ноги и просто прижал к стене и поцеловал.

И это была буря, страстная, властная, безумная.

В нём был вкус снега, который ещё таял на наших губах, жар от наших тел и та самая, дикая радость от этой совместной, сумасшедшей выходки.

Я отвечала ему с той же силой, вцепившись пальцами в его мокрые волосы, полностью отдаваясь этому вихрю.

Мои мозги теперь растаяли окончательно.

Превратились в однородную, блаженную, счастливую субстанцию, в которой осталась только одна мысль: «Он мой. Это навсегда. И какая разница, что будет завтра. Сегодня мы здесь».

Когда он наконец отпустил мои губы из своего плена, мы оба тяжело дышали, прижавшись лбами друг к другу.

— Вот теперь, – прошептал он хрипло, – ты правильно освежилась.

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Правильно?

Это было больше, чем правильно. Это было волшебно.

И делал это со мной мой личный, дикий, злой и самый лучший на свете Дед Мороз.

* * *

Баня удалась. Во всех смыслах этого слова.

И как оздоровительная процедура, и как… ну, вы поняли.

Я чувствовала себя как новорождённый котёнок: чистым, размягчённым до состояния пуха и абсолютно беззащитным перед сном.

Каждая мышца благодарно ныла от хорошей усталости, а внутри царила блаженная, тёплая пустота.

Кстати, курица из тандыра, которую Захар умудрился приготовить в перерывах между всем остальным, вышла выше всяких похвал.

Сочное, тающее во рту мясо, пропахшее дымком и специями.

Он действительно успел всё.

И баню истопить, и меня попарить (во всех смыслах), и про себя не забыл.

И даже курицу сделал так, что я готова была объесть всё до косточки.

Теперь мы сидели на кухне.

Вернее, сидел он. Бодрый, свежий, с влажными тёмными волосами и таким видом, будто только что вернулся с лёгкой утренней пробежки, а не из жарких банных баталий.

А я… я еле шевелилась.

Запустила утку в духовку на долгое томление, и почти рухнула за стол, набросившись на куриную ножку.

— М-м-м… божественно, – простонала я, закрывая глаза от наслаждения. – Ты волшебник, Захар. У меня в тандыре курица бы сгорела…

— Просто знаю, как с жаром работать, – отшутился он, наливая себе чай, но в уголках его глаз читалось удовольствие от моей реакции.

Есть я могла, а вот двигаться уже нет.

После бани и всего, что за ней последовало, мне хотелось одного: заползти в кровать, прижаться к этому надёжному, твёрдому боку и провалиться в сон, но вместе с ним.

Идеальный план для предновогоднего вечера, не правда ли?

Я доела курицу, облизнула пальцы и, подперев щеку рукой, устало блеснула в его сторону.

— Знаешь, я тут подумала… Зачем нам тут на кухне торчать? У нас же есть прекрасный диван. И утка ещё долго будет готовиться. И… мне как-то лень сидеть и держать спину ровно…

Он поднял бровь, оценивающе глядя на моё «расплавленное» состояние.

— Предлагаешь лечь спать? Ещё рано. Новый год надо встретить.

— Не просто лечь! – оживилась я, хотя двигаться по-прежнему не хотелось. – Я предлагаю перенести кухонный штаб на диван. Забрать с собой эту божественную курицу, салат, чай… Включить какой-нибудь старый добрый фильм. Чтобы провожать старый год… правильно. Лениво, вкусно и мы вместе. А там как пойдёт. Может, уснём. Может… – я многозначительно улыбнулась.

Захар посмотрел на меня, потом на пиршество на столе, потом в окно, где валил пушистый снег и… кивнул.

Всё просто и понятно.

— Хорошо. Давай.

Ура! Он согласился!

Внутренняя радость придала мне немного сил.

Мы устроили настоящую экспедицию по переносу провианта.

Я перетащила и поставила на журнальный столик лёгкое: салат, хлеб, тарелки.

Он взялся за тяжёлую артиллерию: разделанную курицу на блюде, чайник и кружки.

Через пару минут наш диван в гостиной превратился в самый уютный дом на свете.

Я закуталась в плед, Захар сел рядом, и я тут же прилипла к нему бочком, как репейник.

— Так, а что будем смотреть? – спросил он, беря пульт от старого телевизора.

— Что хочешь! Я с тобой готова посмотреть даже ужасы про маньяков, или мультики, – засмеялась я.

Захар хмыкнул.

Он нашёл какой-то канал с ретро-комедиями.

Заиграла знакомая музыка, на экране засуетились знакомые лица.

Я взяла кусок курицы, откусила и с блаженным вздохом положила голову ему на плечо.

Он обнял меня, его рука легла мне на талию под пледом.

Это было… идеально.

Никакой суеты, пафоса, платьев, каблуков и ресторанов.

Просто тёплый дом, вкусная еда, смешной фильм и Захар.

Такой большой, тёплый и он здесь.

Я чувствовала его дыхание, слышала, как он тихо смеётся над шуткой с экрана, и понимала, что лучшего способа проводить старый год и встречать новый я и придумать не могла.

— Знаешь, – прошептала я ему, уже почти засыпая от тепла, сытости и его близости.

— М?

— Я, кажется, никогда не была так счастлива, как сегодня.

Он ничего не ответил, просто притянул меня ещё ближе и поцеловал в макушку тёплым, нежным поцелуем.

И в этом жесте было больше, чем в любых словах.

Было «я тоже» и «я здесь».

Было наше тихое, общее «спасибо» этому самому странному, самому лучшему дню в уходящем году.

Дню, когда я подобрала в сугробе своего Деда Мороза.

* * *

— ЮЛИЯ —

Меня разбудил его голос, тихий, тёплый и он звучал совсем рядом.

— Спящая красавица, Новый год через полчаса… Будешь его встречать?

Я тут же распахнула глаза.

В моей голове, ещё мутной от глубокого, целительного сна, вспыхнула одна самая важная мысль.

— Утка! – выпалила я, пытаясь вскочить, но запуталась в пледе.

Захар, сидевший на краю дивана, рассмеялся.

Звук был таким родным и успокаивающим.

— С уткой полный порядок. Жир из неё вытопился, я духовку отключил, но оставил её там, чтобы подать на стол горячей.

Я села, растёрла лицо ладонями, как будто умылась, и выдохнула:

— Ты – золото, Захар. Вот честно. Слушай, я как убитая спала…

— Это всё баня. Она хорошо тебя расслабила, – заметил он, поправляя на мне сползший плед.

— Нет, – покачала я головой. – Это всё стресс, который я копила целый чёртов год, наконец-то вышел. А выйти ему помог именно ты, – я ткнула его пальцем в твёрдую, тёплую грудь, – и ещё баня. Именно в таком порядке.

Он улыбнулся.

— Пока ты храпела, я немного похозяйничал, – признался он. – Приготовил бутерброды, достал бокалы, посуду, всё намыл, чтобы к полуночи всё было готово.

Я уставилась на него.

— Я не храплю… наверное… – пробормотала я.

Захар улыбнулся шире.

Мой сонный мозг с трудом переваривал информацию. Он сделал всё это, пока я валялась и… храпела?

— Чёрт, – вырвалось у меня. – Ты хоть реально реальный? Или ты моя самая шикарная галлюцинация? Съехавшая с катушек психика на фоне одиночества и переохлаждения породила идеального мужчину… Если это галлюны, – голос мой дрогнул, – то я не хочу, чтобы они покидали меня. Никогда.

Вдруг меня накрыла лёгкая, иррациональная паника.

Так не бывает! Мужчины не появляются из ниоткуда, не умеют ВСЁ, не заботятся вот так… просто так! Да таких, как Захар, не существует в природе!

Это должно быть сон… Я задубела там на дороге и мне всё снится.

Захар увидел, наверное, панику в моих глазах.

Его лицо стало серьёзным.

Он придвинулся ко мне, взял меня в объятия, крепко, надёжно и поцеловал.

Такой поцелуй, который не оставлял сомнений в реальности происходящего. Вкус его губ, тепло его кожи, запах, всё было слишком подробным, слишком живым для галлюцинации.

Мой мозг наконец капитулировал и просигналил: «Всё реально. Расслабься».

— Теперь как? – спросил он, отрываясь на сантиметр и глядя мне в глаза. – Веришь, что я настоящий?

— Да-а-а-а… – протянула я, обмякнув, и уткнувшись лицом ему в шею, в тёплое место у ключицы. – И чтобы ты понимал, я тебя не отпущу. А если сбежишь от меня, я к тебе припрусь. Я знаю, где ты работаешь. И где живёшь, тоже знаю. Я твой паспорт видела…

И тут я прикусила язык.

Чёрт! Чёрт-чёртище! Я только что в порыве эмоций призналась, что рылась в его вещах!

Я замерла, ожидая его реакции.

Он чуть напрягся, я почувствовала это по мышцам его спины под моими ладонями.

— Угу. Ясно, – произнёс он нейтрально.

Я вздохнула, решив выкладывать всё до конца.

— Прости, это было в тот момент, когда я думала, что тебя волки съели, бандиты похитили и прочие ужасы… и полезла в твою сумку, чтобы… сама не знаю, что найти. Короче, я узнала, что ты реально Морозов, и что ты реально не женат. И всё.

Он покачал головой, изображая лёгкое неодобрение, но в его глазах не было гнева. Скорее… понимание.

— Так что, Юля, будем дальше болтать или приготовимся к встрече Нового года? – перевёл он тему, как опытный переговорщик.

— Ты не сердишься? – прошептала я, всё ещё чувствуя себя немного виноватой.

Он задумался на секунду, его взгляд стал отстранённым, будто он взвешивал что-то внутри.

— Нет, – сказал он честно. – В контексте твоей паники это логично. Я бы, наверное, тоже полез.

Я облегчённо выдохнула.

Он всё понимает!

Восторг снова заполнил меня с головы до ног. Я поднялась с дивана, скинула плед и потянулась, чувствуя, как бодрость возвращается в каждую клеточку.

— Ну, тогда поехали! – объявила я, беря его за руку и таща на кухню. – Лично у меня, – сказала, обернувшись к нему на ходу, – это будет самый лучший Новый год в жизни!

* * *

Атмосфера в доме стала особенной, звонкой и наполненной ожиданием.

Захар перенёс кухонный стол в гостиную, и мы накрыли его.

Я наконец-то поставила в вазу пихтовые ветки, которые до сих пор валялись в прихожей.

И я чувствовала, как внутри меня растёт не просто предвкушение праздника, а предвкушение чуда, которое уже случилось, но вот-вот будет официально признано боем курантов.

Я поймала себя на мысли: «Юль, ты нашла своё женское счастье. Пусть прошло всё стремительно, даже безумно, но твоё сердце не врёт. Оно стучит так уверенно только рядом с ним».

Я нарядилась по-новогоднему, но по-домашнему: белый пушистый свитер, белые вязаные штаны, толстые носки.

Волосы собрала в высокий небрежный пучок, мне шло и мне нравилось.

Захар был в своих практичных лыжных штанах и простой майке.

Мне захотелось сделать для него что-то особенное, новогоднее.

Я полезла в шкаф, чтобы найти что-то... не знаю, что, и мои пальцы наткнулись на свёрток на верхней полке.

Аккуратный, в плотной коричневой бумаге, перевязанный верёвкой.

Я развернула его, и у меня замерло сердце.

Тёмно-красный, почти вишнёвый свитер. Густой, тёплый, с красивым рельефным узором.

Я узнала вязку. Это мамины руки.

Она любила вязать.

Значит, она связала свитер отцу. Видимо, собиралась подарить… но не успела.

Лёгкая, светлая грусть накатила на меня.

Я прижала свитер к лицу, вдохнула запах очень крепкой, сильной любви и вдруг поняла: эта вещь не должна пылиться, она должна согревать. Того, кто сейчас согревает меня.

— Смотри, что я нашла, – сказала я, выходя к Захару и протягивая ему свитер. Голос дрогнул. – Он новый. Мама связала и очевидно, собиралась папе подарить… Хочешь надеть? Он будет как… как благословение от них.

Он ничего не сказал.

Молча взял свитер в свои большие руки, потрогал шерсть, ощутил её плотность, потом кивнул.

Снял свою майку, и я на секунду отвлеклась от грустных мыслей, любуясь рельефом его спины при свете лампы.

А потом он натянул мамин свитер.

Он сидел на нём идеально. Не короткий, не длинный. Цвет вина оттенял его смугловатую кожу и тёмные волосы.

Захар выглядел… невероятно. Суровым и одновременно уютным.

Как викинг, который наконец-то нашёл свой дом у камина.

Моё сердце ёкнуло от такой картинки.

И в этот момент на меня накатило вдохновение.

Острое, неотложное желание сказать что-то важное.

Вот прямо сейчас, до боя курантов, чтобы войти в Новый год с открытым сердцем.

— Захар, – начала я, подходя ближе и беря его руки в свои. – Перед тем как Новый год наступит, я хочу сказать… Я ведь серьёзно про нас. Я знаю тебя всего сутки, а у меня ощущение, что я знаю тебя очень давно, будто мы всю жизнь были знакомы. Может, наши души раньше были вместе? И вот встретились в самый нужный момент, в самый правильный час, да ещё в лесу… Может, такое быть?

Я смотрела ему прямо в глаза, не скрывая ни надежды, ни лёгкого страха, что это прозвучит слишком пафосно и глупо.

Он не засмеялся, не отвёл взгляд.

Его пальцы сжали мои ладони.

Захар молчал несколько секунд.

— Наука, которой я занимаюсь, – начал он тихо, – изучает лёд. В нём есть слои, они как страницы в книге. Каждый год оставляет свой след. Пыльца, пепел, пузырьки воздуха другой эпохи. – Он сделал паузу, его взгляд стал глубже. – Когда я смотрю на эти слои, я вижу историю. Всё связано. Ничто не появляется из ниоткуда, Юля.

Он поднял наши сцепленные руки и прижал к своей груди.

— Может, и люди так же. Просто… правильное совпадение всех слоёв, моих и твоих. Опыта, боли, ожиданий, страхов. В какой-то момент они сложились так, что между нами не осталось зазора.

Он наклонился ко мне, и его лоб коснулся моего.

— Так что, возможно, мы не знали друг друга, но мы уже были готовы к этой встрече. Оба. И это даже важнее.

Его слова были... такими умными. В них была вся его научная, аналитическая натура, которая вдруг обернулась самой поэтичной и точной метафорой любви, какую я когда-либо слышала.

У меня от этих слов и его тепла выступили слёзы.

— Значит, мы правильно сложились? – прошептала я.

— Я думаю, что не просто правильно, а идеально, – так же тихо ответил он и поцеловал меня. Медленно, торжественно, как будто скрепляя этим поцелуем наше общее решение, вступить в Новый год не просто вместе, а как одно целое.

Как два слоя, которые больше никогда не разделятся.

* * *

Захар поднял свой бокал.

В его глазах, отражающих огонь камина, плясали отблески пламени.

— За тебя, Юля, – сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало ясно и чётко. – За твою чистую, искреннюю, непосредственную суть, которая меня покорила и… даже сбила с ног.

Он сделал маленькую паузу, будто подбирая слова, которые давались ему труднее, чем расчёт ледовой нагрузки.

— Спасибо тебе. За всё.

У меня внутри всё перевернулось.

Это было почти признание.

Не в любви, нет, слишком рано, а в том, что я для него уже что-то значу.

Моё сердце заколотилось так громко, что, казалось, его слышно аж в соседней деревне.

Я подняла свой бокал, чувствуя, как пальцы дрожат от волнения.

Словарный запас, обычно такой обильный, вдруг куда-то испарился, оставив лишь простые обрывки.

— А я поднимаю бокал… за тебя, Захар. Потому что ты… просто потрясающий во всех смыслах мужчина. Я хочу, чтобы мы были счастливы. Вместе.

Он посмотрел на меня так, будто видел не только меня, но и всё наше возможное будущее, наверное, очень сложное, непредсказуемое, но наше.

— Так и будет, – сказал он просто.

И в этот самый момент в телевизоре забили куранты.

Мы осушили бокалы, и после этого я сразу потянулась к нему, не позволив ему даже кусочек утки попробовать.

Правило первое для идеального Нового года: он должен начинаться с поцелуя.

И не какого-нибудь, а самого настоящего, страстного, запоминающегося.

Наши губы встретились, и это был… не просто поцелуй.

Вкус шампанского на его губах, сладкий, а под ним тепло, знакомое уже, родное.

Его руки обняли меня, одна легла на поясницу, прижимая ближе, другая на затылок.

Его губы уже хорошо знали мои.

Я ответила с той же силой, вцепившись пальцами в его новый свитер.

Я чувствовала, как радость разливается во мне теплом.

Она заполняла каждую клеточку, вытесняя все старые страхи, сомнения, обиды.

Я была счастлива.

По-женски, глупо, безоговорочно счастлива.

И это счастье было похоже на полёт, такой лёгкий, но при этом головокружительный, бесконечный и прекрасный полёт.

А в голове, пока наши губы говорили на языке, куда более красноречивом, чем слова, уже строились планы.

Яркие, смешные, безумные.

«Конечно, я перееду к нему. У меня же квартира сорок метров всего, там он и развернуться не сможет, локтём все полки собьёт. А у него восемьдесят квадратных метров! И я всегда буду его ждать, писать ему смс-ки, звонить и напоминать, что я очень его на букву «Л». И встречать буду как надо, прямо так ух, как буду встречать. Или… а что если я и правда с ним уеду на Север? Я же дизайнер, могу работать, откуда угодно. Главное, чтобы интернет был. А там есть интернет? На полярной станции вообще присутствует хоть какое-то подобие цивилизации? Надо спросить… Хотя я за ним хоть в тайгу, хоть в Африку. Нет, в Африку он точно не поедет, ледников же там нет. Жара мне не светит…»

Мы оторвались друг от друга и дышали часто, лбами прижавшись друг к другу.

— Начало года удалось, – хрипло прошептал Захар, и в его голосе слышалось удовлетворение человека, который только что завершил сложную, но очень успешную операцию.

— Ещё бы, – выдохнула я, не открывая глаз. – Теперь весь год будет таким. Только… знаешь, у меня вопрос стратегического планирования.

Он приподнял бровь, отстранившись на пару сантиметров.

— Какой?

— Ну вот, например, у тебя квартира восемьдесят метров. У меня всего сорок. Где будем жить, когда ты не на Севере? Потому что я, честно, уже мысленно всю свою мебель к тебе перетащила. У тебя там, наверное, голые стены и мебель подобрана, чтобы просто была, и никаким дизайном там не пахнет…

Захар рассмеялся, и этот звук наполнил дом ещё большим теплом.

— Мебель, да, чтобы просто была. Голые стены… тоже. Про дизайн я даже не думал. Кстати, у меня ещё балкон есть, очень большой и с хорошим видом.

— О, балкон! – я чуть не захлопала в ладоши. – Я его превращу в зимний сад! Нет, в мастерскую! Нет, в уголок для медитации с камином!.. Хотя подожди, камин на балконе – это нарушение всех правил пожарной безопасности…

— Юля, – перебил он меня, но в голосе не было раздражения, только лёгкая, счастливая усталость. – Давай сначала новогодние праздники переживём. А потом уже будем решать, где жить… Может, ты не захочешь ничего со мной…

— Я уже всё решила, – заявила твёрдо и категорично. Выдумал тут.

— Ладно, тогда может сначала утку попробуем? – улыбнулся Захар.

— Точно! – согласилась я, хватая его за руку и таща к столу. – Сначала утка! Потом планы мирового господства! Вернее, обустройства нашей будущей берлоги!

Мы сели, и он принялся разделывать в принципе разделанную уже утку на более мелкие кусочки, резал её специальными ножницами ловко, уверенно, как всё, что он делал.

Я смотрела на его руки, на спокойное, сосредоточенное лицо, и думала:

«Вот он. Мой самый лучший мужчина. И он теперь весь мой. И я его. И этот Новый год, он первый из многих. Самых счастливых в моей жизни».

И, откусывая кусочек невероятно сочной утки, я поняла ещё кое-что: счастье – это не место и не размер квартиры. Счастье – это когда ты наконец-то дома. А дом там, где ОН, мой Захар. Вот так.

* * *

— ЮЛИЯ —

Этот Новый год я не забуду никогда.

Даже если доживу до ста лет и у меня раскиснут мозги от старости, эта новогодняя ночь останется в памяти яркой вспышкой.

Мы хорошо поели, утка удалась на славу, а салаты исчезли с тарелок с подозрительной скоростью.

Но по-настоящему наесться не получилось, слишком много эмоций, слишком много друг друга.

Я уже строила планы, как мы упадем на диван в пищевой коме, но мой личный полярник явно задумал что-то другое.

— Одевайся, выйдем ненадолго, – заявил он, доедая последний бутерброд с икрой.

Я уставилась на него как на ненормального.

За окном, между прочим, по-прежнему стоял трескучий мороз.

— Захар, ты в своём уме? Там минус тридцать! Я планировала потупить в телик, нежится в твоих объятиях, потом впасть в спячку!

Он лишь хмыкнул, принёс мою шубку из прихожей.

— В морозе есть своя прелесть. Воздух чистый. И звёзды видно. Одевайся, Юля.

— Какие звёзды, я вижу только твоё упрямство, – проворчала я, но в душе уже сдалась.

Стоило ему только посмотреть на меня своим спокойным, уверенным взглядом и всё, я была готова хоть на Северный полюс топать с полным от обжорства пузом.

Мы оделись и вышли на крыльцо.

Воздух действительно был колючим, но невероятно чистым, свежим, что им хотелось дышать бесконечно.

А небо… Боже, небо.

Я в городе забыла, что звёзды могут быть такими яркими, близкими.

Не одинокие жалкие точки, а густая, роскошная россыпь, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по чёрному бархату алмазную пыль.

Я задрала голову и замерла.

— Красиво как, – прошептала я.

— Я же говорил, – его голос прозвучал прямо у моего уха.

И пока я смотрела на звёзды, он тихо подкрался сзади.

Что произошло дальше, я осознала не сразу.

Меня вдруг подняли в воздух так легко, словно я была не взрослой женщиной, а пушинкой.

Я вскрикнула от неожиданности, и в следующее мгновение мягко приземлилась… в сугроб.

— За-а-а-хар! – завопила я, но в голосе уже пробивался смех.

Я попыталась встать, но он был уже рядом.

И прежде чем я сообразила, что к чему, его большая рука аккуратно, но решительно прижала моё лицо к снегу.

Не больно, но холодно и… обидно? Нет, было смешно!

Я вырвалась, фыркая снегом, и увидела его.

Он стоял над сугробом, и в свете, падающем из окон дома, я разглядела на его лице… ухмылку.

Самую настоящую, озорную, мальчишескую ухмылку.

Моего сурового гляциолога как подменили.

— Вот ты какой! – засмеялась я, сгребая снег в руках. – Дед Мороз Снегурочку в сугроб закапывает?! Сейчас я отомщу!

— Нужно было проверить, какой тут снег, – отозвался он, отступая на шаг. – Для науки. Отлично лепится.

— Ага, сейчас я проверю, как ты лепишься! – предупредила я и рванулась за ним.

Это была ошибка, грандиозная.

Потому что Захар в снегу оказался быстрым, ловким, стремительным медведем.

Я делала выпад, а он отскакивал в сторону с грацией большого, но удивительно подвижного хищника.

Я пыталась его обойти, он оказывался за моей спиной.

И снова было моё мягкое падение в сугроб.

— Ой! Предатель! – кричала я, захлёбываясь смехом.

Потом я попыталась пойти на хитрость, притворилась, что споткнулась.

Он, конечно, сделал шаг ко мне, и тут я запустила в него снежком.

Попала в плечо.

Он замер, посмотрел на снежное пятно, потом на меня.

— О, так это война? – в его голосе зазвучала опасная, но весёлая нота.

— Война! – подтвердила я, уже лепя новый снаряд.

И промахнулась. А он – нет.

Небольшой, но очень плотный снежок приземлился мне прямо в макушку, рассыпавшись за шиворот.

Я завизжала от неожиданного холода, и в этот момент он снова оказался рядом.

На этот раз он просто… подставил подножку. Аккуратно, правда, но я, поскользнувшись, плавно завалилась на бок, в самый пушистый сугроб у забора.

Я лежала, отдуваясь, глядя на звёзды, и понимала, что проиграла.

Снег был холодный, шуба мокрая, но внутри горел такой жаркий, безудержный смех, что мне было плевать.

И тут его силуэт закрыл звёзды. Он наклонился надо мной.

— Сдаёшься, Снегурочка?

— Снегурки не сдаются! – проорала я дурниной и попыталась засыпать его снегом с земли.

Не вышло.

Захар поймал мои запястья одной рукой, легко прижал их к снегу над головой.

А другой рукой… начал аккуратно счищать снег с моего лица.

Его пальцы были твёрдыми, но движение было неожиданно нежным.

— У тебя мордашка вся в снегу, – прошептал он, и его дыхание превращалось в белые облачка в морозном воздухе.

— Сама виновата, – прошептала я в ответ. – Не надо было связываться с полярным спецназом…

Он не ответил, просто наклонился ниже и начал целовать меня.

Целовал моё холодное, мокрое от снега лицо.

Сначала лоб, потом щёки, потом кончик носа, который, наверное, был красным, как у клоуна.

Его губы были горячими, и они уничтожали холод на моей коже.

Потом он нашёл мои губы, тоже холодные, мокрые, и согрел их долгим, глубоким, сладким поцелуем, в котором было и покаяние, и торжество, и море той самой, немой нежности, которая значила больше всех слов.

Когда он отпустил мои запястья, я уже не пыталась сопротивляться, я просто обвила его шею руками и притянула к себе.

— Ты выиграл, – призналась я, прижимаясь к нему. – Но это нечестно. У тебя сноровка и опыт.

— Жизнь на севере не прощает слабости, – философски заметил он, легко поднимая меня из сугроба и держа на руках, как трофей.

— А я твоя слабость? – спросила я, целуя его в щёку.

Он замер на секунду, глядя мне в глаза.

— Нет, Юля. Ты – моя… уязвимость.

И он понёс меня в дом. Не потому что я не могла идти, а потому что, видимо, так было нужно ему. Так он отмечал свою победу.

Я не сопротивлялась. Прижалась к его груди и слушала, как сильно бьётся его сердце, ровно и мощно, как двигатель внедорожника, который вывез нас обоих из сугроба в первый же день знакомства.

В доме он не дал мне даже раздеться самостоятельно.

Снимал с меня мокрые вещи с той же методичностью, с которой рубил дрова.

Потом взял на руки, уже без одежды отнёс прямо на диван.

— Ты вся холодная, – констатировал он, его руки уже скользили по моей спине, согревая кожу.

— А ты горячий, – прошептала я, помогая ему снять его свитер. – Как печка…

Дальше не было никаких слов.

Были руки, которые грели лучше любого огня.

Были губы, которые не спрашивали разрешения, а просто забирали тепло, дыхание, мысли.

Было его тело, сильное, твёрдое, реальное, которое стало моим единственным убежищем от всего мира.

Эта ночь не была нежной. Она была страстной и жаркой. Как необузданное пламя, которое сжигает всё старое, оставляя только пепел старых воспоминаний и чистый, новый холст будущего.

Захар был требовательным, почти ненасытным, как будто хотел убедиться, что я настоящая, что я не исчезну, как снежинка на горячей ладони.

А я просто отдавалась этому вихрю, этому чувству полного, абсолютного обладания и принадлежности.

Я была вся его. И в этом была ликующая, всепоглощающая радость.

А за окном, в чёрном бархате ночного небе, усыпанном алмазами, тихо падал снег.

Укутывал дом, лес и наше чудо в пушистое, белое одеяло.

И было тихо. И было совершенно.

Я засыпала под утро, прижавшись спиной к его груди, чувствуя, как его рука лежит у меня на талии, тяжёлая, горячая, собственническая.

И последняя мысль, проплывшая в растаявшем сознании, была: «Да, это определённо лучший Новый год в моей жизни… Хоть бы так было всегда…»

* * *

Люди предполагают, а Бог располагает.

А ещё располагает твоя подруга, у которой благополучно слетела крыша на райском пляже, и которой вдруг показалось, что ты в смертельной опасности.

Первое января. Утро.

Середина самого крепкого, сладкого сна, где мне снилось, что я мчусь на Северный полюс на самых настоящих санях, запряжённых белыми медведями, а Захар в роли вожака упряжки командует: «Тпру!» и «Но!»

Звук чужого двигателя, а потом грубые, чужие голоса за окном разрушили эту идиллию, разнесли её в щепки.

Захар проснулся мгновенно.

Я почувствовала, как его тело, расслабленное во сне, стало твёрдым и собранным за долю секунды.

Он приподнялся на локтях.

— Кто-то приехал и идёт к дому, – сказал он хмуро, голос был низким и хриплым со сна.

Я уткнулась лицом в подушку, вылавливая обрывки сна.

— Дядя Коля, может? – сонно пробормотала я, мысленно посылая незваного гостя куда подальше. – С Новым годом приехал… поздравить…

— Посмотрим. Может, что случилось… – он уже поднимался, его движения были быстрыми и бесшумными. – Спи. Я разберусь.

Он накрыл меня одеялом, которое с него слетело, и я тут же, как разумное теплокровное существо, перетекла на его место.

Оно было тёплым, даже горячим, пропитанным его захарным запахом.

Я глубоко вздохнула и провалилась обратно в пучину сна, но ненадолго.

Снаружи голоса стали громче. Их было много и все мужские, да ещё грубые, с хрипотцой, с явными «наездами».

Это точно было не дружеское «С Новым годом!», а что-то агрессивное… и вообще, какого фига?

Меня будто окатили ледяной водой.

Сон слетел с меня мгновенно. Я села на диване, сердце колотилось где-то в горле.

Я чётко услышала:

— …ты не мужик, когда девку удерживают!

— …ты ж её, наверное, связал!

— Давай без разговоров!

Какие-то уроды явно наезжали на моего Захара.

Адреналин ударил в голову, сметая все остатки сна.

Я слетела с дивана, надела свитер, натянула штаны, впрыгнула в сапоги у двери и, не застёгивая шубу, выскочила на крыльцо.

Картина мне открылась весьма и весьма эпичная.

На снегу перед крыльцом стояли трое незнакомцев.

Мужики здоровенные, в тёплых пуховиках, лица красные, то ли от мороза, то ли от возбуждения.

И каждый что-то активно потирал: один скулу, другой трогал челюсть, третий прикрыл глаз.

У всех были недовольные, ошарашенные физиономии.

А перед ними, спиной ко мне, стоял Захар.

В одних штанах, свитере и босиком на снегу!

Руки сжаты в кулаки, плечи напряжены.

Он обернулся, увидел меня и нахмурился сильнее.

А я увидела, что на его скуле наливался фингал.

Офигеть.

У меня сердце упало в сапоги, а потом запрыгнуло обратно в горло от ярости. Эти уроды его ударили?!

— Что тут происходит? – выпалила я, сбегая со ступенек и подходя к Захару вплотную, как живой щит.

Он даже не обернулся, только слегка отвёл меня локтем за спину, не спуская глаз с троицы.

— Говорят, что я держу тебя в заложницах, – процедил он сквозь зубы, голос был холодным и опасным, как лезвие. – Требуют отпустить тебя и отдать им.

Я так округлила глаза, что, наверное, стала похожа на сову.

Мой мозг пытался переварить эту ахинею.

— Чего?! – это был не вопрос, а чистый, неподдельный вопль возмущения.

Один из троицы, тот, что потирал челюсть, выступил вперёд, вид у него был самый, что ни на есть боевой.

— Девушка, не бойся! – закричал он, будто я была за километр. – Мы тебя в обиду не дадим! Твой друг, Серёга, нам всё рассказал! Что ты тут с каким-то маньяком застряла! Он тебя не отпускает? Мы полицию сейчас вызовем…

— Какой к чертям Серёга?! – перебила я, окончательно всё понимая.

Светка, падлюка. Это всё её рук дело.

Она не угомонилась после моего сообщения, что у меня всё отлично и даже лучше.

Поди рассказала своему Сергею, с кем отдыхает, а тот взял и отправил ко мне этих полудурков.

— И кого вы тут собрались «спасать»? – рявкнула я. – Видите, я стою, говорю, руки-ноги на месте!

— Он тебя запугал? – тыкнул пальцем в сторону Захара второй мужик, который прикрывал глаз. Он убрал ладонь, и я увидела, что у мужика глаз заплывать начал. Хорошо ему Захар заехал, надо бы для симметрии ему и второй украсить. – Он тебя бил? Признавайся, не бойся!

У меня в глазах потемнело от бешенства.

Я шагнула вперёд, обходя Захара, который попытался меня удержать.

— Вы, кретины, на моего Захара наехать решили?! – заорала я так, что, кажется, с ближайших ёлок посыпался снег. – Трое на одного, да, красавцы? Обалдеть просто!

Мужики переглянулись, явно смущённые такой реакцией «спасённой».

— Ничего не понимаю… Так он тебя удерживает или нет? – начал первый, но я его снова перебила.

— Знаете что? У вас есть три секунды, чтобы развернуться, сесть в свою тачку и свалить отсюда! А то я сейчас сама позвоню в полицию! И объясню, как трое неизвестных мужчин первого января вломились на частную территорию, угрожали хозяину и нанесли ему телесные повреждения! Вы представляете, какой штраф получите! Особенно, как «обрадуется» полиция, вызванная первого января!

Я говорила быстро, чётко, нажимая на самые болезненные для таких «спасателей» кнопки.

Их лица стали заметно краснее.

Захар, стоявший сзади, тихо, но очень внятно добавил:

— Девушка со мной в полной безопасности. Вы слышали. А теперь свалили. Живо.

— Убирайтесь, – добавила я уже спокойнее, но ледяным тоном. – Этот ваш Серёга никакой мне не друг. Он любовник моей подруги, которая неудачно пошутила. Я в полном порядке.

Мужики замычали что-то невразумительное, кивая.

Былая бравада испарилась, осталась лишь досада и желание поскорее свалить.

Они, потирая ушибленные места, побрели к своей машине.

Я повернулась к Захару.

Только сейчас до меня дошло, что он босиком в снегу. И с синяком.

— Ты идиот! – выдохнула я, сжимая его лицо в ладонях и осторожно касаясь пальцами скулы. – Босиком вышел! Они же тебя могли…

— Не могли, – перебил он просто, накрывая своими большими, холодными руками мои. – Их было трое, но дрались они как пьяные тюлени. Один даже сам о кочку споткнулся, когда я в сторону отступил.

Он говорил об этом так же буднично, как о починке пылесоса.

Но в его глазах я увидела усталость и… досаду.

Не из-за синяка, а из-за того, что наш покой, наше маленькое совершенное чудо, так грубо вскрыли, как консервную банку.

— Идём в дом, – прошептала я, таща его за руку. – Нужно приложить к синяку что-то холодное. И ноги отогреть.

Он позволил себя увести.

На пороге обернулся, бросив последний взгляд на «спасателей», которые уже укатывали.

— Жаль, Николай не рядом живёт, – мрачно заметил он. – Он бы с ружьём пришёл, было бы веселее прогонять этих типов.

Я засмеялась, но смех получился нервным.

Втащила его в дом, усадила на стул в кухне, достала из морозилки лёд (не думала, что пригодится, когда вчера заливала воду в формы).

Высыпала кубики в вафельное полотенце.

— Держи, – приказала я, прикладывая холод к его скуле.

Он взял мою руку вместе с этим импровизированным компрессом и прижал к своему лицу, закрыл глаза.

— Юля…

— М?

— Ты… очень громко кричишь. У меня в ушах до сих пор звенит.

Я фыркнула.

— А ты очень… эффектно дерёшься, судя по их рожам. Хоть я и злюсь, что вышел босым.

Он приоткрыл один глаз.

— Обуваться долго было, я увидел, что они уже бежали на крыльцо.

Я покачала головой, чувствуя, как дикая смесь ярости, страха и нежности бурлит у меня внутри.

Наливающаяся гематома на его лице казалась мне одновременно знаком доблести и болезненным напоминанием, что мир за стенами дома всё ещё существует.

И он порой очень, очень глупый и страшный.

Хорошо хоть, что непрошеные гости уехали.

Тишина вернулась, но она была уже другой… напряжённой.

Захар опустил руку с компрессом.

— Надо будет позвонить твоей подруге, – сказал он без эмоций. – Объяснить, что такие шутки могут плохо кончиться. Для всех.

— Я ей напишу, вот прямо сейчас, – пообещала я мрачно. – И объясню ей всё… подробно.

А сейчас я взяла его лицо в свои руки и очень, очень нежно поцеловала на месте будущего синяка.

— Спасибо, прошептала я. – Что защитил меня и дом.

Он обнял меня, усадил к себе на колени, прижал к себе, и я почувствовала, как напряжение постепенно покидает его плечи.

— Это я должен сказать спасибо, – пробормотал он мне в волосы. – За то, что не дала мне их добить.

Мы сидели на кухни первого января, слушая, как тикают часы и как наше хрупкое счастье снова начинает ровно и уверенно дышать.

* * *

— ЗАХАР —

Первое, что я услышал, – это звуки чужого автомобиля по снегу у ворот.

Мотор работал неровно, стрекотал, точно не Николай.

Тело мгновенно переключилось от состояния глубокого покоя, тепла её тела у меня под боком, к полной боевой готовности.

Мозг очистился ото сна и включился инстинкт выживания, отработанный в сотнях ситуаций, где от скорости реакции зависело всё.

Выскочил босиком, когда увидел в окно троих с угрожающими выражениями на мордах. Зашли на частную территорию, как хозяева.

Холод снега был ничем по сравнению с холодом внутри.

Типичные городские «решалы», уверенные в силе толпы.

Их лица были разгорячены, может, выпили за рулём.

Глупость, помноженная на наглость.

Их первый «наезд» был примитивен.

–– Где девушка? Выводи её, мужик!

Я не ответил.

Стоял, оценивая дистанцию, тело было обманчиво расслаблено, готово к движению.

Они восприняли моё молчание как слабость.

Пошли странные, даже тупые претензии, будто я удерживал Юля в заложницах.

Похоже, кто-то из её друзей или подруг неверно истолковал ситуацию.

Я не собирался отвечать этим болванам, тогда они решили, что меня можно уложить.

Один, самый горячий, подошёл ближе, попытался схватить за плечо.

Рефлексы сработали быстрее мысли.

Параллельный блок предплечьем, резкое смещение центра тяжести вперёд, короткий, жёсткий удар основанием ладони в грудину, чтобы вывести из строя, отбросить и лишить дыхания.

Он откатился в снег с булькающим всхлипом.

У остальных двух в глазах мелькнуло удивление, затем злость.

Полезли на меня сразу вдвоём.

Другому я круто заехал в глаз.

Третий успел метнуть тяжёлый удар, задел мне скулу.

Боль была яркая и знакомая, но я не обратил внимания.

Тридцать секунд, может, сорок и всё было кончено.

Все трое потирали лицо, мычали от боли и обиды.

Я стоял, дыхание ровное, только сердце глухо билось где-то в висках.

Хотел уже было всё объяснить и отправить их подальше, пока я не начал злиться, как из дома вылетает она.

В свитере и шубе нараспашку, с растрёпанными волосами, глаза, как у разъярённой рыси и начала… орать. На них.

Её голос, такой мягкий, зазвучал как сирена.

Юля не испугалась, она встала рядом и принялась защищать. Меня!

Пока она вела свою огненную тираду, я смотрел на неё и чувствовал нечто, не вписывающееся ни в один шаблон женского поведения.

Я испытал глубокое, почти физическое изумление.

Юля, её поведение было иррациональным с точки зрения выживания.

Выходить к троим разъярённым мужикам? Кричать? Это привлекало внимание, могло разжечь конфликт сильнее. С тактической точки зрения – это была огромная ошибка.

Но с другой… она ведь встала рядом, не закричала, не зарыдала.

Она взяла на себя часть угрозы. Её слова и бесстрашие стали психологическим оружием, которое добило этих идиотов вернее моего кулака.

Они испугались последствий, а она это мгновенно поняла и использовала.

Когда она сунула мне в руку полотенце со льдом и приказала «держать», глядя на мой синяк с такой смесью ярости и нежности, что у меня внутри всё перевернулось, и я понял.

Мне она нравится окончательно и бесповоротно и не просто физически, хотя, боже, да, её тело, отзывчивость, пылкость сводят с ума, а она вся меня покорила.

Со всей своей бестолковостью, болтливостью и этой дикой, безрассудной храбростью.

С её готовностью заявить: «Это моё!» и защищать это до последнего.

Её подруга… Интуиция подсказывала, что это была не «забота».

Больше похоже на зависть, что Юля не сидит одна в тоске, а нашла кого-то.

Это желание испортить, вломиться в чужое счастье со своим грязным сапогом «спасательства».

Классика жанра. Я видел такое в коллективах, когда один вырывается вперёд, другие не радуются, а пытаются зацепить и утопить любым способом.

Но странное дело, даже этот инцидент не вызвал во мне привычной чёрной волны разочарования в человечестве. Потому что на фоне этой мелкой пакости сияло рядом нечто большее.

Юля, которая, прогнав непрошеных гостей, не стала ныть и плакать, а суетилась, пыталась «лечить» меня, а потом прижалась, как будто искала подтверждения, что я цел, поцеловала.

Мы на кухне, она прижималась ко мне, а я гладил её волосы и думал о парадоксе.

Вся моя жизнь построена на порядке, на расчётах, предсказуемости, контроле.

А она ворвалась в этот мир как внезапная и нежданная оттепель.

Беспорядочная, шумная, размывающая все границы.

И вместо того чтобы разрушить всё, она… наполнила ту пустоту, которую я даже не осознавал во всей мере.

–– Спасибо, что защитил меня и дом, – прошептала она.

Прижал её крепче, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с моим.

–– Это я должен сказать спасибо, – пробормотал ей в волосы. – За то, что не дала мне их добить.

Она засмеялась, и этот звук растопил последние остатки льда вокруг чего-то очень старого и замёрзшего внутри меня.

Женщины… Да, с ними жизнь определённо похожа на хаос. Но, чёрт возьми, с Юлей я готов жить и в хаосе.

* * *

— ЮЛИЯ —

Первого января время теряет всякий смысл.

Оно в принципе не ощущается, любой вам скажет.

Он протекало не часами, а состояниями: состояние вкусно поесть, состояние лени, состояние смеха и состояние… ну, вы поняли.

Утренний инцидент отправился в копилку абсурдных воспоминаний, которые только добавляли перчинки нашему общему уюту.

Мы валялись на диване, как два сытых удава.

Ели утку, которая таяла во рту, доедали курицу из тандыра, закусывали салатами и хихикали над старыми фильмами.

Я не поленилась и разобралась со Светкой.

«Света, ты – идиотки кусок! И твой богатый Буратино, идиот в квадрате! Ты представляешь, он каких-то трёх дебилов ко мне прислал! Они прикатили сегодня, первого января! И умудрились найти мой дом! Хорошо, что ноги унесли! В следующий раз я Захара останавливать не стану, пусть им зубы повыбивает, и ноги повыкручивает, чтоб неповадно было на частную территорию с дурацкими спасательными миссиями ломиться! И ты запомни, что так не делается! Всё могло закончиться очень и очень плохо!»

Ответ прилетел почти мгновенно.

Видимо, на райском острове было скучно.

«Ты сама дура, Юля! Первого встречного в дом притащила и ещё гордишься этим! Я переживала, попросила Серёжу помочь (он же связи имеет!), а ты как последняя овца не оценила широкого дружеского жеста! Больше не жди от меня помощи!»

Я фыркнула.

«На минуточку, я о помощи не просила. Вообще. Завязывай с самодеятельностью».

Я вырубила телефон, потом перевернулась и уткнулась носом в Захарово плечо.

— Всё, я порвала все связи с цивилизацией. Отныне мой мир – это ты, диван и запах утки.

Он обнял меня, его пальцы лениво перебирали мои волосы.

— Так тоже жить можно. Но недолго, – констатировал он, и я почувствовала, как вибрирует его грудная клетка от сдержанного смеха.

Вечером, когда за окном стало темно, он вдруг поднялся и потянул меня за руку.

— Одевайся. Выйдем, погуляем, воздухом подышим. Нельзя весь день лежать и ничего не делать.

— Почему это нельзя? – заныла я, но уже натягивала штаны. – Там же холодно, Захар. А у нас тут тепло… Сейчас новый фильм будет…

— Сейчас звёзды хорошо видно. Снег не идёт, небо чистое.

Мы вышли, мороз ударил по лицу, но он не вызвал раздражения, наоборот, я представила, что на Севере. На всякий случай надо привыкать.

Кстати, небо… Боже, небо.

Оно было чёрным-чёрным, бархатным, и на нём горели мириады звёзд.

Не эти робкие городские огоньки, а яркие, дерзкие, сияющие так ярко, что казалось, они очень близко.

Я задрала голову и просто стояла, забыв дышать.

— Красотища-то какая… – выдохнула я. – Я такого обилия звёзд сто лет не видела…

Захар стоял рядом.

— Умеешь ориентироваться по звёздам? – спросил он тихо, и в его голосе слышался профессиональный интерес.

Я фыркнула.

Конечно же я умела!

— Ещё как! – с важным видом ответила я. И ткнула пальцем в самую яркую точку неба. – Видишь? Это Полярная звезда! Она всегда на севере!

Наступила тишина, очень выразительная.

Я повернула голову и увидела на лице Захара выражение… веселья и удивления.

Как у учителя, который только что услышал, что дважды два равно пять.

Он вздохнул и покачал головой.

— Юля… – начал он, – это Венера и она не звезда, а планета. Венера не имеет никакого отношения к определению севера.

— Да, ладно, – сказала я, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда. – Ну-у-у… она самая яркая!

— Яркость – не показатель, – произнёс Захар тоном знатока. – Полярная звезда находится в созвездии Малой Медведицы. Она расположена в Северном полушарии рядом с созвездием Большой Медведицы, которое ты… надеюсь, знаешь?

Я кивнула, но показывать не стала, а то мало ли.

Он взял мою руку и медленно провёл ею по небу, как указкой.

— Видишь вот этот «ковш»? Это Большая Медведица. Мысленно проведи линию через две крайние звезды «ковша», звёзды Мерак и Дубхе. Затем отложи пять таких же отрезков вверх. Вот она.

Я напряжённо вглядывалась.

Звёзд было так много, что они сливались в сияющую кашу.

— Э-э-э… – протянула я озадачено. – То есть это та, которая поменьше и поскромнее?

— Да, это она и есть, не самая яркая на небе. Но её ключевая особенность в том, что она находится практически на северном полюсе мира. Направление на неё совпадает с направлением на север. А высота её над горизонтом…

Он замолчал, посмотрев на моё «умное» лицо.

— Ладно, с высотой позже. Главное – это наш главный ориентир в Северном полушарии. Без неё не было бы великих открытий.

Я слушала его с удовольствием.

Захар будет отличным отцом. Научит детей вообще всему и даже больше.

— Викинги, – продолжил он своим низким, ровным голосом, от которого по спине бежали приятные мурашки, – считали её гвоздём, приковавшим небо к оси мира. В Китае её звали «Царственной звездой» и связывали с императорской властью. А Данте в «Божественной комедии» называл её «неподвижным центром мироздания».

Я молчала.

Мой уровень образованности, который я считала достаточно высоким, в этот момент стремительно падал ниже плинтуса, и устремлялся к центру Земли.

— Захар, – тихо сказала я. – Я… я только что показала тебе Венеру и назвала её Полярной звездой.

— Бывает, – усмехнулся он.

— И ты не бежишь от меня в ужасе, крича «Боже, какая невежественная баба!

Он рассмеялся, обнял меня за плечи и притянул к себе.

— Юля, если бы я убегал от каждого, кто не умеет ориентироваться по звёздам, я бы всегда-всегда был один. Даже на полярной станции не все это умеют. Есть навигаторы.

— Ты учёный. И у меня складывается мнение о тебе, что ты вообще всё на свете знаешь. Я начинаю ощущать себя неотёсанной, даже тупой.

— Невозможно всё на свете знать, Юля. Я уверен, есть темы, в которых ты как рыба в воде, а я там полный профан. Так что… не забивай себе голову. Кстати, знаешь что?

Он наклонился и поцеловал меня в холодный нос.

— Что? – прошептала я.

— Я сейчас покажу тебе кое-что красивее любой звезды.

— О-о-о… И что это?

— Созвездие Юли в снегу.

И прежде чем я сообразила, что он имеет в виду, он повалил меня в сугроб.

И снова я визжала так, что даже звёзды могли собраться и улететь, куда подальше.

Зато визжала, как самая счастливая.

* * *

— ЮЛИЯ —

Следующие три дня были похожи на тот самый кокон из счастья, из которого не хочется вылезать никогда.

Наше время было наполнено запахом хвои, дровяного дыма и Захара.

На четвёртое утро он, вместо того чтобы, как обычно, принести мне в постель чай, заявил с деловым видом:

— Сегодня научу тебя колоть дрова.

Я, сладко потягиваясь, фыркнула.

— Зачем мне это надо? У меня же есть ты. Мой личный дровосек, плотник, сантехник и… ну, в общем, всё. Мужчина-швейцарский нож.

Он стоял надо мной, скрестив руки, и смотрел на меня так, как смотрят на нерадивого студента перед сложным, но необходимым экзаменом.

— Колоть дрова, Юля, это лучший антистресс. Ставишь полено и представляешь, что это какой-нибудь… враг или гад, который тебя бесит. И начинаешь его колоть.

Меня это заинтересовало. Я даже приподнялась на локте.

— О! А можно представлять клиента, который тридцать раз менял цвет кухонного фартука?

— Можно. Нужно.

— И ещё одного идиота из нашей компании, который сказал, что моя концепция «проиграла ИИ»?

— Именно его и представим в первую очередь, – кивнул он, и в уголках его глаз заплясали чёртики.

Идея мне понравилась до дрожи.

Я выскочила из постели с энтузиазмом, которого у меня не было даже в день распродажи в любимом бутике.

Через полчаса я стояла у поленницы, и с опаской смотрела на здоровенный колун, который Захар вручил мне в руки.

Инструмент был тяжёлым и выглядел как орудие первобытного правосудия.

— И как же им колоть дрова? Махать этим топором? Просто замах и бью по полену, да? – неуверенно спросила я.

Вместо ответа он встал у меня за спиной.

Большой, тёплый, надёжный.

Его руки легли поверх моих, обхватывая рукоять колуна вместе с моими пальцами.

Я почувствовала, как всё моё тело мгновенно отозвалось на это прикосновение, не просто как на помощь, а как на нечто глубоко интимное.

Его грудь прижалась к моей спине, дыхание стало тёплым потоком у моего уха.

— Не нужно махать, – прошептал он, и его губы почти касались моей мочки уха. – Должно быть точное, осмысленное движение. Вес инструмента сделает всё за тебя.

Он медленно, плавно поднял мои руки, вместе с колуном, над головой.

Каждое движение чувствовалось каждой мышцей.

Его предплечья, твёрдые как сталь, направляли мои.

Его бёдра упирались в мои, задавая устойчивость.

— Нужна нее сила, а точность, – его голос был низким, гипнотизирующим. – Смотри на сучок, Юля. Видишь трещинку в полене? Вот туда и целься. И… отпускай руки.

Он показал, как делать и просто… позволил гравитации и весу колуна сделать свою работу.

Мои руки, ведомые его руками, плавно пошли вниз.

Тяжёлая сталь рассекла воздух со свистом и…

ТУК!

Глухой, сочный, потрясающе громкий удар.

Полено с треском раскололось на две идеальные половинки, которые весело отскочили в стороны.

— Да! – выдохнула я, чувствуя дикую, первобытную радость. – Получилось!

— Не кричи, – рассмеялся он, демонстративно потирая ухо. Потом снова его пальцы слегка сжали мои. – Это был мой удар, моя хорошая. Теперь будет твой. Я только страхую.

«Моя хорошая», – эти его слова приятным теплом отозвались в груди.

Захар поставил другое полено.

На этот раз его руки лишь легко касались моих, давая опору, но не направляя.

— Представь того идиота, – скомандовал он. – Он стоит перед тобой. Наглый, самодовольный…

Я сжала рукоять.

Внутри всё закипело от злости, которую я не выпускала с того самого дня, когда мня «обрадовали», что мой проект уступает проекту, созданному искусственным интеллектом.

Я подняла колун, целилась в воображаемую морду того кретина…

ТУК!

Удар вышел менее уверенным, чем у Захара, колун воткнулся в полено и застрял, но трещина пошла.

— Неплохо для первого раза, – оценил Захар, и его похвала грела лучше любого солнца. – Но ты зажалась. Злость, конечно, хороший двигатель, но плохой наводчик. Расслабь плечи. Дыши. И давай снова.

И мы кололи. Полено за поленом.

С каждым ударом во мне что-то освобождалось.

Яркие, красочные образы глупых клиентов, наглых коллег, бывшего мужа с его дешёвыми пожеланиями счастья – всё это превращалось в щепки под моими, вернее, нашими руками.

А Захар… он был моим проводником в этот странный, терапевтический ритуал.

Его тело, обнимающее моё, его уверенность, перетекающая в меня, его тихие, чёткие команды: «Дыши… Отпускай…»

Ох, это было невероятно эротично.

Не из-за тел, прижатых друг к другу, а из-за этого абсолютного доверия и передачи силы, этого чувства, что я могу делать что-то новое.

Что с ним я могу вообще всё.

Даже расколоть враждебный мир на аккуратные, удобные для розжига камина, поленья.

Когда мы закончили, у меня тряслись руки, но на душе было светло и радостно.

Я вытерла пот со лба и посмотрела на него, ослепляя сияющей улыбкой.

— Знаешь, а ты прав. Это лучший антистресс. Я чувствую себя… очищенной от негатива.

— Вот видишь, – он улыбнулся, смахивая щепку с моего плеча. – Теперь ты можешь наколоть дров, если меня рядом не будет.

Моя улыбка померкла.

— Я выбираю, чтобы ты всегда был рядом, – заявила я категорично и твёрдо.

* * *

Днём мы гуляли по лесу.

Вернее, Захар гулял, а я семенила рядом, проваливаясь в снег чуть ли не по пояс, и ловила ртом морозный воздух, острый, как лезвие.

— Смотри, – он вдруг остановился и указал на дыру в сосне. – Белка запасы в дупле хранит. Видишь, вон её мордочка показалась.

Я вглядывалась. Точно, белка явила себя, в лапках держала орех.

— Ага… очень мило, – пропыхтела я.

Через пять минут Захар замер, подняв руку, чтобы я тоже замерла.

Я немного испугалась.

Неужели волки?

— Слышишь? – прошептал он. – Дятел. Трёхпалый. Стук нечастый, глухой.

Я прислушалась.

Где-то вдалеке действительно постукивало: тук-тук-тук-пауза-тук.

— Откуда ты знаешь, что он трёхпалый? – прошептала я, боясь спугнуть лесного любителя долбить деревья.

— По ритму. У каждого вида свой звук, своего рода почерк.

— Ясненько…

Я шла за ним, восхищаясь и одновременно чувствуя себя полнейшим невеждой.

Мои знания о стилях барокко, свойствах акрилового лака и психологии цвета висели на мне мёртвым, бесполезным грузом.

Кому в лесу нужен специалист по сочетанию пастельных тонов в интерьере спальни?

Волкам?

Я вздохнула.

— Захар, знаешь, я чувствую себя полной бестолочью. Ты знаешь язык леса, а я… чёрт, я знаю язык каталога мебели. Какой-то у нас неправильный обмен. Вот тебе интересно будет узнать от меня, какие цвета влияют на психику в хорошем смысле? Или какая плитка будет дольше служить… Или какой вид дерева лучше использовать для строительства дома…

Он обернулся, его взгляд был спокойным и тёплым.

— Юля, никогда не ругай себя. Ты не бестолочь. У тебя другие знания. Ты умеешь создавать уют, умеешь делать пространство живым для людей. Это важный навык. Просто… в другой экосистеме.

— Но твоя экосистема круче, – уныло сказала я, замирая у сосны. Устала, капец. – Твои знания спасают жизни. Мои… экономят нервы при выборе обоев. Короче, я истинная городская и сильная женщина!

Он рассмеялся, взял меня за руку и потащил дальше.

— Слушай, если бы все знали только то, что нужно для выживания в лесу, мир был бы скучным местом, полным выживальщиков в одинаковых одеждах. Мне нравится, что ты знаешь про цвета, которые влияют на психику. И про выбор дерева. Хорошие знания, поверь. Когда-нибудь ты спроектируешь нам дом. Где всё будет на своих местах, где будет уютно и… правильно. И это будет твоя магия. Не менее важная, чем умение найти воду или развести огонь.

Его слова согрели меня изнутри лучше любого камина.

Я прижалась к его руке.

— Ура-а-а… я не совсем бесполезный придаток к полярнику.

— Ты не придаток. Ты как… – он задумался, подбирая сравнение. – Как берёза и чага. Одно без другого может существовать, но вместе получается что-то целебное и сильное.

Я расхохоталась. От смеха даже плюхнулась задом в снег. Отсмеявшись, проговорила:

— Вот это комплимент, Захар! Ты сравнил меня с грибом!

— С целебным грибом, – поправил он с невозмутимым видом. – Который в разы повышает сопротивляемость организма к стрессам и токсинам.

Он вытащил меня из сугроба, оттряхнул и мы пошли дальше, вскоре вышли на опушку.

Впереди расстилалось заснеженное поле, уходящее к тёмной полосе леса на горизонте.

Солнце, бледное и зимнее, висело низко, окрашивая снег в розовато-золотистый цвет.

Я стояла, держа его за руку, и думала, что, может, он и прав.

Миру нужны и те, кто знает, где дятел трёхпалый, и те, кто знает, какой оттенок серого не будет давить на психику в долгую полярную ночь.

— Ладно, профессор всезнайка, – сказала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать его в холодную щёку. – Веди меня дальше. Покажи-ка мне теперь… как отличить след зайца от следов той самой белки. А то я, как целебный гриб, должна разбираться в местной фауне.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было всё: и терпение, и нежность, и та самая уверенность, что наша с ним экосистема, на минуточку, самая правильная и самая крепкая на свете.

* * *

Когда мы вернулись в дом, Захар объявил, что теперь их ждёт баня, и ушёл её протапливать.

Я же кое-как доплелась до дивана и рухнула на него с тихим стоном, напоминающим звук спускаемого воздушного матраса.

Откровение было суровым и беспощадным: я перевыполнила годовую, нет, столетнюю норму физической активности за один день.

Мои мышцы, которые я регулярно взбадривала пилатесом и аквааэробикой в фитнес клубе за бешеные деньги, теперь восстали.

Они ныли, горели и тихо, но внятно проклинали свою хозяйку за лесной марафон.

Особенно возмущались какие-то глубокие, потаённые мышцы вдоль позвоночника и в районе бёдер, о существовании которых я даже не подозревала.

«Вот ведь ирония, – думала я, беспомощно глядя в деревянный потолок. – Хожу в спортзал, чтобы быть в тонусе. А один день с полярником и я разваливаюсь, как диван, на котором лежу».

Я валялась в позе морской звезды, не в силах даже снять шубу.

Мысли текли медленно: «Нужно раздеться… доползти до кухни… ааа, нет, невозможно… лучше умру тут… красиво и героически, от переутомления на лоне природы…»

Послышались шаги, и вошёл Захар.

Он скинул шапку, встряхнул тёмными волосами и оценивающим взглядом окинул мою плачевную фигуру.

— Что, выдохлась городская и сильная женщина? – в его голосе прозвучала едва уловимая нотка чёрного юмора.

Я лишь жалобно застонала в ответ.

Он хмыкнул и подошёл.

Без вопросов и лишних слов начал снимать с меня сапоги.

Потом шубу.

Действовал методично и эффективно.

— Захар, я, кажется, больше недееспособна, – прошептала я, когда он стянул с меня штаны, потом носки. – Мышцы объявили забастовку. Требуют пожизненный отпуск на этом диване.

— Мышцы просто не привыкли к правильной нагрузке, – констатировал он, освободив меня от верхней одежды. – Сидеть в машине, потом на диване – это не жизнь, Юля.

— Пф! Я занимаюсь спортом вообще-то. Хожу в спортзал и бассейн.

— Имитация жизни в контролируемой среде. Это не спорт.

Он сел на край дивана, взял мою правую ногу и положил себе на колени и… началось.

Его большие, тёплые ладони обхватили ступню. Сначала просто согревали. Потом большие пальцы нашли какую-то точку на своде и надавили.

— А-а-а-ах! – это был не крик, а скорее, благоговейный выдох облегчения.

Волна тепла и странной, сладкой слабости потекла от стопы вверх по ноге, растворяя напряжение.

Захар разминал мои мышцы, сухожилия сосредоточенно, прорабатывая каждый сантиметр, пятку, подъём, каждый палец.

Боль уступала место глубокому, почти эротическому блаженству.

Я закрыла глаза и просто наслаждалась.

Каждое движение его пальцев было целительным.

— Как же хорошо ты это делаешь… – прошептала я.

— Просто навык, – коротко сказал он.

Когда он перешёл на икры, его руки стали сильнее, глубже, разминая затвердевшие мышцы.

Я стонала уже без стеснения, полностью отдаваясь этому исцеляющему потоку.

— На живот, – скомандовал он, закончив с ногами.

Я послушно, хоть и с легким стоном, перевернулась.

Его руки сняли с меня свитер, потом футболку и ладони легли на поясницу. И тут началась самая магия.

Захар будто вытягивал руками всю накопленную усталость, всю городскую зажатость и скованность.

Я растекалась по дивану, превращаясь в довольную, мурлыкающую лужицу.

— Вот видишь, – его голос прозвучал прямо у моего уха, пока он разминал плечи. – Тело благодарное.

После массажа он просто накрыл меня пледом.

— Отдыхай, Юля. Через час будет баня.

И я бесстыдно задремала.

А через час, как он и обещал, Захар разбудил меня и увёл в баню.

Там уже пахло свежим берёзовым веником и жаром.

Процедура повторилась, но в усиленном варианте: лёгкие, похлопывающие удары вениками, которые гнали кровь, растягивали прогретые мышцы.

Потом был освежающий прыжок в снег за порогом.

Дикий, ледяной восторг, от которого кричало каждое нервное окончание, а потом бежали обратно, в объятия обжигающего пара.

И когда мы, чистые, розовые, с дымящимися телами, вернулись в дом, уже не было речи ни об усталости, ни о боли. Было только одно – обоюдное, стремительное желание.

Захар не был на этот раз нежен. Точнее, он был в другой форме.

Это была нежность силы, которая знает, что перед ней не хрустальная ваза, а живая, отзывчивая и выносливая женщина.

Его прикосновения были требовательными, властными, и я с радостью отдавалась этому владению.

Каждый мускул, который недавно ныл от боли, теперь пел от наслаждения, гибко откликаясь на каждое его движение.

Позже, когда я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая ровный стук его сердца, в голове пронеслась простая, кристально ясная мысль: «Счастье – это не абстрактное понятие. У него есть имя, запах, вкус и очень умелые руки. И счастье зовут Захар».

Я обняла его крепче, потому что он вдруг начал подниматься со словами:

— Я вернусь к тебе, но сначала совершу набег на кухню. Принесу нам чего-нибудь вкусного…

И тут в моём животе раздалось недовольное урчание.

— О! Насчёт набега… я с тобой!

* * *

— ЮЛИЯ —

Следующий день мы посвятили цивилизации.

Ну, если можно назвать цивилизацией поездку в деревню, где на сто жителей приходилось двести голов живности и один магазин, работающий по принципу «когда бог даст».

Захар уже освоился на этих дорогах и уверенно привёл внедорожник к резным воротам дома дяди Коли.

Тот, завидев нас, выскочил на крыльцо с такой радостью, будто мы были не просто гостями, а долгожданными внуками, приехавшими на каникулы.

— Юлька! Захар! Заходите, родные, заходите! – его лицо, похожее на сморщенное яблоко, светилось чистым, неподдельным счастьем.

Мы зашли в дом. Пахло хлебом, печкой и чем-то уютно-животным.

Дядя Коля, не теряя времени, повёл нас показывать своё хозяйство, ему было приятно похвастаться своими зверушками, которые его кормят.

Это был самый настоящий мини-зоопарк.

— Вот мои кони, Милка да Валетка. Коровушка Зорька. Козочки Машка, ещё тут вредная Глашка. Кролики в клетках, куры, гуси, утки… поросята в сарае… – он перечислял с гордостью полководца, представляющего свою армию, и показывал этих домашних зверей.

Я стояла с круглыми глазами. У меня в жизни был только кот, да и тот сбежал к соседям, потому что я забывала его кормить.

— У меня вопрос, а кого вы не держите? – спросила я, осматриваясь.

Дядя Коля почесал затылок.

— Слонов. Попугаев этих… шумных, – рассмеялся он.

Захар стоял рядом, и на его обычно невозмутимом лице я уловила лёгкую, тёплую улыбку. Ему здесь нравилось. В этой простоте, в этой прямой связи между трудом и результатом.

Потом была экскурсия по деревне.

Дядя Коля, взяв меня под руку, как почётного гостя, водил от дома к дому.

— А это тётя Маша, у неё лучшие соленья на деревне! Здравствуйте, Мария Петровна! Это Юля, та самая, про которую я говорил! Дочка наших Соколовых! И её муж Захар!

«Та самая», звучало так, будто я местная легенда.

Люди выходили к нам, улыбались, кивали, здоровались.

Я чувствовала себя одновременно смущённой и трогательно принятой.

Мои родители оставили после себя не просто дом, а добрую память и уважение, которое теперь перешло ко мне. И ещё к Захару.

В местном магазине, одной комнатке прямо в самом доме с прилавком и тремя полками, мы купили яблок, груш, которые привезли вот вчера, а ещё свежего хлеба и булочек, которые ещё пахли печью.

— Наша местная пекуха Надя с утра сделала, – пояснила продавщица, и это звучало как знак качества.

Перед отъездом дядя Коля загрузил в машину целый обоз: два десятка ещё тёплых яиц, банку густой сметаны, огромный пакет творога, кусок жёлтого масла, завернутый в пергамент, и ощипанную курицу, которая выглядела так свежо, что, казалось, вот-вот побежит.

У меня глаза стали размером с эти яйца.

Я уже открыла рот, чтобы начать своё привычное «ой, не надо, как неудобно!», но Захар мягко, но твёрдо взял у дяди Коли сумку с продуктами и кивнул:

— Спасибо большое, Николай. Хорошее у вас молоко, куры несут отличные яйца.

Дядя Коля засветился ещё ярче.

— Пустяки! Заходите ещё! А я… к вам в гости заеду? – он произнёс это с наигранной нерешительностью.

Захар, не моргнув глазом, ответил:

— Конечно. Мы же договаривались. Когда ждать?

— А вот завтра на ужин прикачу, после вечерней дойки, часиков в шесть! – старик просиял.

— Очень хорошо. Приезжайте. Мы вас вкусно угостим, – пообещал Захар самым деловым тоном, будто договаривался о важной экспедиции.

Мы поехали обратно.

Я сидела, обернувшись к груде деревенских даров на заднем сиденье, и не могла удержаться.

— Захар, ты почему не отказался? Или денег не предложил? Я бы обязательно начала отнекиваться, мне неловко брать просто так!

Он, не отрываясь от дороги, вздохнул, но не раздражённо, а как взрослый, объясняющий ребёнку очевидные вещи.

— Юля, в деревне, если предлагают от чистого сердца, надо брать. Отказ – это обида навсегда. Ты как будто говоришь: «Твоё добро мне не нужно, я выше этого».

Я фыркнула.

— А насчёт гостей? Зачем он спрашивал? Вообще-то мы перед Новым годом договаривались, что он приедет в гости. К чему все эти условности? Мне всё-таки проще жить по принципу, покупать продукты, вещи. Не брать просто так…

Захар мягко сжал мою ладонь и сказал:

— Николай предлагал не из вежливости, он поделился. Это его язык заботы и уважения. И приглашение в гости – это продолжение. Он проверяет, принимаем ли мы его в нашем пространстве. Правила простые: взял подарок, пригласи за стол.

Я слушала, и мой городской мозг, заточенный под расчёты и эквивалентный обмен («я тебе дизайн-проект, ты мне деньги»), с трудом впитывал эту иную логику.

— Значит, мы его завтра кормим его же продуктами… – хмыкнула я.

— Да, мы его достойно примем, – подтвердил он. – Кстати, ты можешь испечь тот самый яблочный пирог?

— Шарлотку? Запросто! – оживилась я. – И салатов наделаю! А курицу сделаем в духовке или тандыре?

— Конечно, в тандыре, – рассмеялся он. – С дымком. Он оценит.

Мы ехали дальше, и тут он, словно между прочим, бросил:

— Завтра встретим гостя, а послезавтра поедем в город. Покажу тебе свою берлогу.

Мой мир на секунду замер. Поток мыслей, планов, тревог, всё смешалось в голове и резко остановилось.

Дыхание перехватило.

Его берлога. То есть, его квартира. Его личное пространство, куда он, Захар Морозов, суровый и нелюдимый, согласился меня привести.

Замечу. САМ ПРЕДЛОЖИЛ.

— Очуметь… – прошептала я, глядя в окно на мелькающие сосны.

— Что такое? – переспросил он.

— Я сказала… как здорово. Это же… твоё место. Ты там живёшь, когда не на Севере…

Мне хотелось сказать что-то умное, но словарный запас снова сдулся.

— Да, – сказал он просто. – Надо будет проверить, не залили ли соседи сверху, пока меня не было. У них дети шкодливые… И ещё надо показать тебе, где что лежит. На всякий случай…

Он не договорил, но я поняла.

«На случай, если мне вдруг понадобится что-то, когда его не будет здесь, когда он будет на Севере».

Эта простая, бытовая фраза содержала в себе целое обещание будущего. Доверие и право на доступ к его крепости.

Я молчала до самого дома, переваривая.

Завтра мы принимаем гостя по всем правилам деревенского этикета. Послезавтра я переступаю порог его мира.

И от этой мысли меня бросало то в жар радостного предвкушения, то в холодок ответственности.

Но при этом я едва сдерживалась, чтобы не запищать от радости.

* * *

На следующий день наша кухня превратилась в штаб стратегического гостеприимства.

Мы готовили, как будто собирались не одного дядю Колю накормить, а всю деревню.

Я пекла шарлотку, сразу две, на всякий случай.

Захар управлялся с курицей в тандыре и нарезал овощи для салатов такими ровными, геометрически безупречными кубиками, что я заподозрила в нём скрытого перфекциониста.

Стол, когда мы закончили, ломился.

Даже в новогоднюю ночь не было такого пиршества.

Пахло корицей, жареным мясом, свежим хлебом и чем-то ещё, наверное, мной и Захаром.

И вот, ближе к вечеру, на пороге появился наш гость.

И не с пустыми руками, конечно.

Дядя Коля, сияя, как начищенный самовар, вручил нам свёрток со словами:

— Это тебе, Юлечка. Кролик диетический, нежный. А тебе, Захар, вяленая оленина. Ты точно оценишь.

Один кролик у нас уже есть, вот теперь ещё один появился.

Захар взял тёмно-бурый, плотный кусок мяса в бумажном пакете, потрогал, понюхал и кивнул с профессиональным одобрением:

— Спасибо, Николай. Отменно. Чувствуется рука мастера.

Меня же тронуло до глубины души: он подумал о нас по-разному.

О моих женских диетических нуждах и о настоящих мужских вкусах.

Расшаркивания и «ой, не надо было!» были опущены по умолчанию, мы, точнее я, уже усвоила деревенский этикет.

Вместо этого мы повели дядю Колю по дому.

Ему было дико интересно, как ожили стены с нашим присутствием.

— Вот тут, помню, твой отец полку эту вешал, – тыкал он пальцем в стену в гостиной. – Всё никак ровно не выходило, он ругался, а потом взял да придумал такой хитрый уровень из бутылки с водой… гениально было!

Я смотрела на обычную стену и видела её по-новому, через призму отцовской смекалки и маминого смеха.

Потом сели за стол.

Аппетит у дяди Коли был, как у тридцатилетнего лесоруба.

Он уплетал курицу, хвалил салаты и, закусывал соленьями и рассказывал.

— А помнишь, Юлька, ты маленькая была, вот так на лавочке у крыльца сидела? Отец твой вырезал тебе из дерева лошадку. А ты её в глубокую лужу уронила и ревёшь. Он тебе новую вырезал за полчаса, пока ты суп доедала.

Я не помнила. Но в моей голове ярко возникла картинка: папины большие, мозолистые руки, тонкая стружка и маленькая деревянная лошадка, пахнущая свежей сосной.

— А мать твоя, красавица, – продолжал дядя Коля, наливая себе чай к шарлотке, – она же всех в округе лечила. В травах разбиралась, она их собирала, настойки делала. Мне вот спину разбило однажды, так она компресс такой поставила, что наутро я как новенький был. И денег никогда не брала. «Ты, Коля, – говорит, – нам молока принеси как-нибудь, яйца, вот и расчёт». У неё душа нараспашку была.

Я сидела, притихшая, и ловила каждое его слово.

Эти истории были как драгоценные осколки, из которых складывалась мозаика моих родителей, не тех идеальных, застывших в памяти образов, а живых, реальных, добрых и немного чудаковатых людей.

— Они тебя очень любили, – сказал дядя Коля вдруг, глядя на меня своими мудрыми, слезящимися глазами. – Говорили: «Вот вырастет наша Юлька, будет в городе большую жизнь строить». Они бы тобой гордились, дочка. И твоим Захаром тоже.

У меня в горле встал ком.

Я потупила взгляд, чтобы не расплакаться.

Захар под столом нашёл мою руку и крепко сжал.

Ужин растянулся на несколько часов.

Мы ели, пили чай, смеялись.

Дядя Коля рассказывал и про то, как папа пытался построить баню по какой-то супер современной схеме из журнала, и она чуть не развалилась, и про то, как мама выращивала какие-то экзотические цветы, которые вымерзали первой же зимой, но она не унывала.

Ближе к полуночи гость начал собираться.

Я сунулась упаковывать ему еды с собой:

— Дядь Коль, возьмите салата, курицы ещё осталось…

Он не отказался.

Кивнул со словами:

— Спасибо, дочка. Завтра с утра на ферме буду, как раз перекусить возьму.

Мы нагрузили его сумку, и он, тронутый, уехал домой, унося с собой кусочек нашего тепла и полный желудок.

Когда дверь закрылась, я обернулась и прижалась лбом к Захарову плечу.

— Я давно… так душевно не принимала гостей. Давно не чувствовала, что это не обязанность, а радость.

Он обнял меня, его большая ладонь легла мне на голову, гладя волосы.

— Что-то у нас с тобой окружение было неправильное, – произнёс он тихо, задумчиво. – Люди, которые думают только о выгоде, которые предают, которые лезут спасать, когда не просят. Но я рад, что мы начали это исправлять.

Я подняла голову и посмотрела ему в глаза. Они были серьёзными, но в них горел тёплый огонёк.

— И заметь, мы начали с себя, – рассмеялась я. – Не пошли менять мир. А просто… стали другими. Здесь. Вместе.

— Самая правильная точка для начала любых изменений, – согласился он и наклонился, чтобы поцеловать меня.

Его губы пахли чаем, пирогом и олениной, странное, но на удивление уже такое родное сочетание.

— А завтра, – сказал он, отрываясь на сантиметр, – я покажу тебе своё логово. Готовься. Там есть только я. И мой хаос, который я называю порядком.

— Страшно интересно, – прошептала я, целуя его в ответ. – Главное, чтобы там была горячая вода. И ты.

— Горячая вода есть, – заверил он, смеясь. – А я тем более.

Мы вернулись на кухню, сели на стул. Точнее, Захар сел, а я к нему на колени.

Так и сидели среди остатков пиршества и тишины, и я думала, что правильное окружение – это не про количество людей.

Это про качество тишины между вами, которая наполнена пониманием, и про качество шума, когда вы вместе смеётесь за одним столом.

И нам, кажется, только что удалось и то, и другое.

* * *

— ЮЛИЯ —

На следующий день мы поехали в город. В его квартиру.

Я сидела за рулём и чувствовала себя так, будто везу не себя и Захара, а бомбу под названием «моё ожидание».

Я вертелась, поправляла зеркало, включала и выключала подогрев сидений, перебирала радиостанции.

Что-то всё мне мешало, и было как будто не так.

— Юля, – раздался спокойный голос Захара. – Если бы ты так управляла снегоходом, мы бы с тобой уже десять раз перевернулись и врезались в лосиное стадо.

Я вздрогнула и нажала на тормоз резче, чем нужно, хотя мы ехали сорок километров в час.

— Будь ты в страховке и имей с собой права, я бы тебя посадила за руль, – выпалила я, чувствуя, как нервная дрожь подбирается к пальцам. – А то я… я просто атас какой-то.

— Да что с тобой? – спросил он, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство.

Светофор впереди загорелся красным. Я остановилась, упираясь лбом в верхнюю часть руля.

— Не знаю, – призналась я. – Наверное, я сейчас узнаю о тебе что-то такое, что…

Я замолчала, сама испугавшись полёта мысли.

— Что? – его голос стал тише, но твёрже.

Я не смогла смотреть на него. Глаза уставились в красный огонёк светофора.

— Что что-то либо заставит меня полюбить тебя ещё сильнее… либо расстроит меня до слёз, – прошептала я, чувствуя себя дурочкой, которая сама накрутила себе сценарий апокалипсиса из-за поездки на его квартиру.

В салоне на секунду повисла тишина, которую разрезал только тихий гул мотора.

Потом Захар произнёс медленно, вычленяя главное, как учёный ключевой элемент из формулы:

— Ты сейчас призналась мне в любви?

Кровь ударила мне в лицо так, что уши загорелись.

В этот момент светофор сменился на зелёный.

Машина сзади вежливо, но настойчиво прогудела, заставляя меня двигаться.

Я дёрнулась с места.

— Давай об этом поговорим позже? – пробурчала я, впиваясь взглядом в дорогу. – А то врежусь в кого-нибудь, и наши прекрасные отношения закончатся в кювете и вызовом ГИБДД.

Захар тихо рассмеялся.

— Юля-Юля, – покачал он головой. – Не бойся. Я остаюсь всё тем же Захаром Морозовым. Просто в городской среде. И мне… – он сделал паузу, подбирая слова, – невозможно приятно, что кто-то меня любит. И что это ты. И ты мне тоже стала небезразлична. Очень.

Его слова обдали меня тёплым, живительным душем. Но в них не было главного. Того самого важного слова.

— Но… о любви ещё нет и речи, да? Ещё рано? – осторожно выдохнула я, сворачивая с кольца на более спокойную дорогу.

Он помолчал. Слишком долго.

— Любовь… – начал он, и его голос приобрёл отстранённую, рассуждающую интонацию. – Знаешь, мне кажется, люди её сильно романтизируют и преувеличивают. У меня это слово часто ассоциируется не с крыльями за спиной, а со страданием. Редко бывает, чтобы любовь равнялась чистому счастью без примесей. Рано или поздно всё равно будет больно.

Меня будто слегка стукнули по голове.

Я на миг отвела взгляд от дороги, чтобы посмотреть на него.

На его профиль, напряжённый и серьёзный.

— То есть ты считаешь, что кто-то из пары непременно предаст? – выпалила я, и в голосе прозвучала обида за нас, за наше только что родившееся «мы».

— Я говорю не только о предательстве и изменах, хотя не исключаю эти факторы, – сказал он, глядя в своё окно на промелькнувшие панельные громады. – Есть ещё такие объективные вещи, как… смерть. Уход близкого человека. Это боль, которую нельзя предотвратить, договориться или как-то её избежать. Она просто есть. Закон природы.

Ледяная тишина растеклась по салону.

Я всё поняла.

О, Боже, я наконец-то поняла, откуда растут ноги у этой его брони, у этого страха «не обременять» собой.

— И ты… предпочитаешь не любить вовсе, чтобы не испытывать этой боли? – спросила я уже тише, почти шёпотом.

Моя злость испарилась, оставив после себя щемящую жалость и… уважение. Какая же это была тяжёлая, одинокая философия.

— Нет, не так, – он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела мужскую ответственность. – Я не боюсь своей боли. Я привык к ней. Я боюсь стать причиной боли и страданий для того, кто мне дорог. Потому что мой образ жизни, моя работа… они делают меня ненадёжным партнёром в долгосрочной перспективе. Я могу не вернуться. И это будет не предательство с моей стороны. Это будет стечение обстоятельств, лёд, шторм, случайность. Но для того, кто будет ждать… это будет невыносимая боль.

Мы долго молчали. Потом Захар стал говорить мне, где свернуть.

Мы подъезжали к его дому.

Я заворачивала во двор, прокручивая в голове его слова, и они падали мне на сердце тяжёлым грузом.

Он не строил воздушных замков. Он видел реальные риски и брал на себя ответственность за возможные последствия для меня.

В этом не было малодушия. В этом была чудовищная, почти невыносимая забота.

Я заглушила двигатель на парковочном месте.

В тишине салона нашлось наконец место для слов.

— Захар, – сказала я, не отпуская руль. – Я взрослая женщина. Я знаю, что жизнь – это вообще не гарантия. Это возможность. И если мне дают возможность быть с тобой, пусть даже с риском этой боли потом, я её беру. Потому что боль от потери после того, как было счастье, – это лучше, чем безопасная пустота, в которой не было ничего. Ни тебя, ни любви, ни этого вот… страха за тебя прямо сейчас. Понимаешь?

Он смотрел на меня. Долго. Молча. Потом медленно кивнул.

— Ты очень смелая дурочка, Юля Соколова.

— А ты очень ответственный параноик, Захар Морозов. – Я улыбнулась, чувствуя, как внутри всё успокаивается. – Ну что, ведёшь меня в свою берлогу? Покажешь, где у тебя спрятаны скелеты? Или хотя бы грязные носки?

Он, наконец, рассмеялся по-настоящему, открыл дверь и вышел. Подошёл к моей двери и открыл её, подал мне руку.

— Скелетов вроде нет. Носков предостаточно. Идём, посмотришь на всё это великолепие. И приготовься… мой интерьер тебя сильно поразит.

Я поняла одну простую вещь: его страх не отталкивал меня. Он делал его… человечным, что ли. Таким, которого я не просто хотела, но и могла понять. А значит и принять.

Со всем его образом жизни, его болью и этой невероятной, грубой, мужской заботой, которая оказалась самой надёжной опорой в моей жизни.

Блин, мне реально повезло с ним.

Как же хорошо, что я решила отметить Новый год в родительском доме и решила сократить путь, съехав с трассы.

* * *

И вот она, квартира Захара.

Точнее, пока ещё самая обычная серая металлическая дверь.

Замков, правда, было три. Чувствовался основательный подход к безопасности и полное отсутствие интереса к эстетике.

Захар щёлкнул всеми замками, распахнул дверь, но не позволил мне шагнуть внутрь.

Вместо этого он вдруг развернулся ко мне, легко подхватил на руки и пересёк порог, держа меня, как невесту.

Я от неожиданности взвизгнула, а потом расхохоталась, обвивая его шею.

— Захар! Ты прямо как киношный герой!

Он тоже рассмеялся, звук его смеха отозвался эхом в пустом коридоре.

— Чуть тише, чудачка. А то соседи подумают, что я кого-то похитил.

— А ты и похитил! – зашептала я ему прямо в ухо и целуя в щёку. – Моё сердце похитил. Вот так. Теперь ты за него в ответе.

— Я уже это понял, – ответил он с лёгкой усмешкой и опустил меня на ноги. – Добро пожаловать в мой дом.

Он включил свет.

Я, не дожидаясь приглашения, быстренько сбросила сапоги и пошла на разведку, как диверсант на вражеской территории.

Первое впечатление: порядок везде, даже почти военный порядок.

Ни пылинки, ни одной лишней вещи. И… никаких носков.

Но вот дальше началось самое интересное.

Интерьер.

Если бы существовал стиль «функциональный аскетизм с налётом случайных покупок», это был бы он.

Мебель была сборной солянкой: добротный, но угловатый книжный шкаф явно из девяностых, диван в сером чехле, напоминающий больничную койку, стеклянный журнальный столик с едва заметными потёртостями.

Ничего дорогого, брендового.

Всё просто, практично и так безлико, что у меня, как у дизайнера, заныли зубы от профессиональной боли.

А стены…

О, Боже, стены. Они были оклеены обоями.

В мелкий, блёклый цветочек. Как будто когда-то, в далёкие времена, здесь жила чья-то бабушка, мечтавшая о провансе, а потом её сменил суровый мужчина, который просто махнул рукой: «И так сойдёт».

— Здесь ванная, – сказал Захар, следуя за мной по пятам.

Я заглянула в неё и чуть не взвыла.

Чугунная ванна с эмалью, потерявшей блеск.

Пластиковая шторка с рисунком «морские волны».

Раковина-ракушка, популярная в начале нулевых. Зеркало-шкафчик над ней, в котором, я была уверена, хранились только паста, щётка и бритва. Ну и ещё пена для бритья или вообще одно мыло.

Плитка на полу была унылого песочного цвета, который не радовал от слова совсем.

Туалет порадовал не больше.

Просто унитаз. И всё.

Ни полочки, ни коврика, ничего.

Всё кричало об одном: ремонт делали строители при сдаче дома. И с тех пор ничего здесь не менялось.

Я молча вышла и направилась на кухню.

Здесь было… чисто. Стерильно чисто.

Гарнитур светлый пластиковый, ламинат на полу под имитацию дуба, который уже выцвел.

Техника хорошая, но тоже всё не из одной серии и из каких-то годов… даже не знаю, каких.

Ощущение, что я попала в музей советского быта. Ни одной лишней кружки, ни магнитa на холодильнике, ни пятнышка на вытяжке.

Я обернулась к Захару, который стоял в дверном проёме, скрестив руки, и наблюдал за моей реакцией с каменным лицом.

И я не выдержала.

Лицо моё расплылось в такой широкой, блаженной улыбке, что он даже нахмурился.

— Всё! – провозгласила я, разведя руки в стороны. – Я теперь абсолютно и бесповоротно счастлива!

Он удивлённо поднял бровь.

— Да-а-а?

— Да! Потому что у тебя есть жирный, огромный, восхитительный недостаток! – я подбежала к нему и повисла у него на шее.

— Ага? – он инстинктивно обхватил меня за талию, всё ещё не понимая. – И в чём он заключается, этот недостаток?

— У тебя полностью и тотально отсутствует чувство вкуса и стиля! – выпалила я, сияя. – Твой интерьер – это нечто за гранью добра и зла! И я безумно рада, что ты неидеален! А то я уже начала комплексовать на фоне твоей сверхкомпетентности во всём!

Захар рассмеялся, расслабившись. Его смех наполнил пустую, бездушную кухню теплом.

— Я рад, что моё отсутствие вкуса тебя так воодушевило. Хотя, как по мне, всё нормально. Удобно. Всё есть: кровать, стол, плита, ванна. Чего ещё нужно?

Я закатила глаза с театральным стоном.

— Даже не начинай про удобство и функциональность! Я, как специалист, заявляю: у тебя замечательная квартира! Квадратура отличная, планировка логичная, вид из окна на лесопарк – вообще сказка! Но наполнение…

Я сделала паузу для драматизма.

— Наполнение не просто хромает на все четыре ноги. Его нужно аккуратно демонтировать, вынести на помойку и заменить на что-то живое, тёплое и красивое. Нужно создать уют. Настоящий. Твой. И мой.

Я оторвалась от его шеи, взяла его лицо в ладони и провела подушечкой большого пальца по его губам, обрисовывая их контур.

— И я, как специалист могу этим заняться… – прошептала я, глядя ему прямо в глаза. – Если дашь мне ключи от своего набитого деньгами сейфа и полный карт-бланш. Разрешение сотворить из твоей берлоги… всё, что моему сердцу угодно.

Он поймал мой палец, прижал к своим губам и поцеловал. В его взгляде не было ни сомнения, ни страха.

— Договорились, – сказал он просто, но твёрдо.

Я замерла.

— Правда?

— Правда. Только одно условие.

— Какое? – я насторожилась.

— Мой рабочий кабинет – мой. Там трогать ничего нельзя. Карты, инструменты, образцы, всё должно остаться на своих местах. Это моя зона.

Я вздохнула с преувеличенным разочарованием.

— Ладно, это я могу уважать. Святая святых учёного. Хорошо, по рукам. А всё остальное – это моё поле для творчества?

— Твоё, – кивнул он, и в его глазах промелькнула искорка азарта. – Делай, что хочешь. Только предупреждаю, у меня нет сейфа, но есть банковский счёт и он… не резиновый.

— Дорогой мой, Захар, – я встала на цыпочки и поцеловала его в губы, – самый лучший дизайн рождается не из денег, а из идеи. А у меня на тебя миллион идей. И все они о том, как сделать это место уютным домом. Куда ты будешь возвращаться. И где… я буду ждать тебя.

Я точно знала, что из этой берлоги я сделаю не просто красивое пространство. Я сделаю ему настоящий дом.

* * *

— ЗАХАР —

Показать ей свою квартиру было странным опытом.

С одной стороны инстинктивное желание втянуть голову в плечи.

С другой, глубокая, тихая удовлетворённость самим фактом: я ввожу её в своё пространство.

Это значило больше, чем любые слова. Это было ещё одно сближение на уровне моей территории.

Но, наблюдая за её реакцией, я вдруг увидел своё жилище другими глазами.

Её глазами.

И это было… удручающе.

Стены со старыми обоями, безликая мебель, атмосфера временного пристанища, а не дома.

Рядом с её яркостью и живостью моя квартира казалась заброшенной каморкой сторожа.

Идея, что она хочет всё тут изменить, не просто удивила, а неожиданно согрела.

Значит, она хочет вложить сюда частичку себя. Значит, её планы включают моё место. Включают меня.

Да, я это уже понял.

Я был весь её.

После «диагностики» моего жилья я переоделся в свои вещи.

Надел свои привычные тёмные штаны, простую футболку.

Её восхищённый вздох, когда я вышел из спальни, заставил уголок моего рта дёрнуться.

Для неё я, кажется, был привлекателен в чём угодно, хоть в рваной майке, хоть в отцовском свитере, хоть в собственной, самой обычной одежде. Это было ново, и однозначно приятно.

Я взял ключи от своей машины.

Вывел своего «зверя» с парковочного места и поставил на него её красный внедорожник.

Когда она увидела мой джип, старую, но ухоженную и серьёзно подготовленную для бездорожья машину с дополнительными фарами и грунтовыми шинами, её глаза стали круглыми.

— Захар! Да это не машина! Это, блин, танк! – выдохнула она.

— Всего лишь обычный джип, – рассмеялся я, открывая ей пассажирскую дверь.

— У меня сейчас случился диссонанс. У тебя такая крутая тачка и такая… стрёмная квартира. Не вяжется.

— Стрёмная? – переспросил я, когда она устроилась на сиденье. – Ты не говорила, что всё настолько плохо.

— О, поверь мне, всё намного хуже. А может, у тебя не одна, а две квартиры? Или больше? И ты мне показал для проверки самую жуткую, не сбегу ли я от тебя после этого?

Я расхохотался.

Так громко и неожиданно для самого себя, что даже слёзы выступили в уголках глаз.

Эта женщина умела вытащить меня из самой глубокой серьёзности своим абсурдом.

— Интересная идея, – вытер глаза. – Но я не такой, Юля. У меня только одна берлога. И она вся твоя, если хочешь.

— Ладно, я шучу, – она мягко погладила меня по плечу, – поехали.

Мы поехали.

Я написал Сергею смс с её телефона, что еду за вещами и скоро буду.

Ответ пришёл почти мгновенно, с явным облегчением: «Слава богу! А то я чувствуя себя странно. Совесть мучает!»

Сергей жил недалеко.

Он уже ждал нас у подъезда с моей сумкой и моим телефоном в руках.

Увидев мою машину, он махнул рукой, а когда из неё вышла Юля, его глаза расширились.

Он смотрел на неё с нескрываемым любопытством и… одобрением.

— Это она? – тихо спросил он меня, пока Юля рассматривала Серого. – Красивая.

— Она. Да, красивая, – отчеканил я, забирая свои вещи. – А теперь хватит капать слюной на мою женщину.

— Привет. Я, Юля, – подошла она, протягивая ему руку. Взгляд у неё был оценивающим, как у прокурора.

— Э-э-э… А я Сергей. Привет...

Он пожал её руку, явно нервничая.

Юля же, не отводя глаз, медленно осмотрела его с ног до головы и обратно.

— Что ж, теперь буду знать, как выглядит друг Захара, который выкинул его без одежды на трассе в минусовой холод, – произнесла она ровным и холодным тоном.

— Юля… – вздохнул я, но не стал её останавливать.

Мне было… интересно.

— Э-э-э… – Сергей покосился на меня, потом снова посмотрел на Юля, его лицо покраснело. – Я сожалею… И уже извинился. Вышло всё как-то по-дурацки…

— Да-да, по-дурацки, – кивнула она, не смягчаясь. – Только настоящие друзья не строят козни за спиной.

— Всё не так было… – Сергей опустил взгляд, видно было, что ему искренне стыдно. – Мы просто… думали, что Захару будет проще…

Юля лишь пожала плечами, как будто сказала «что с вас взять», и без лишних слов вернулась в машину.

— Грозная женщина, – пробурчал Сергей, вытирая ладонью лоб, хотя на улице было холодно. – Жаль, что она тебя не встретила раньше.

Я хлопнул его по плечу, жест, закрывающий тему.

— Забыли. Живём дальше.

Сел в машину и увидел, что Юля сидит, сложив руки на груди, и смотрит в окно с каменным лицом.

— Чего это ты на Серого так наехала? – спросил я, трогаясь с места. – Мы же всё уже прояснили тогда по телефону. Он извинился.

Она повернула ко мне лицо, и в её глазах уже не было той ледяной строгости. Была хитрая, тёплая искорка.

— А чтобы не расслаблялся, – сказала она.

Я посмотрел на неё и почувствовал, как что-то внутри сжимается от нежности и гордости.

Она защищала меня. Даже сейчас. Не кулаками, а словами.

— Так, всё, забыли о твоём Сером, – махнула она рукой, и настроение её мгновенно сменилось на радостное. – Поехали теперь смотреть мою квартиру! Сейчас ты увидишь, как живёт дизайнер интерьеров и во что примерно превратится твоя унылая берлога.

— Звучит… страшно, – произнёс я, нарочито изображая испуг.

Она рассмеялась, её звонкий, заразительный смех, и толкнула меня в плечо.

— Боишься меня? Правильно. Я в свою квартирку всю душу вложила. Там очень уютно. Так что готовься, полярник. Твой мир сейчас подвергнется мощнейшей культурной интервенции.

Что ж, я с нетерпением ждал, что же я там увижу.

И как эта яркая, шумная, тёплая женщина умудрилась впихнуть свою душу в сорок квадратных метров.

Что, впрочем, было для неё, судя по всему, самой простой задачей на свете.

* * *

Мы приехали к её дому.

Нет, не к дому, а к настоящей громадине, вздымающейся в небо на двадцать восемь или все тридцать этажей.

Парковка тут была полем битвы за каждый квадратный сантиметр.

Я кое-как втиснул машину между двумя иномарками, чувствуя, как меняется само восприятие пространства.

От леса, где вокруг на километры ни души, до этой сдавленной, перенаселённой цивилизации.

Когда мы вышли и направились к подъезду, я не удержался.

— Вижу сразу один существенный минус.

Она даже споткнулась от неожиданности.

— Это какой же?

— Юля, это не дом, а огромный муравейник. Сколько здесь квартир? Миллиона два? А людей? – произнёс я, глядя на бесконечные ряды окон, за которыми кипели сотни чужих жизней.

Всё здесь давило. Даже снаружи.

Юля рассмеялась.

— Нет, не миллион. Чуточку поменьше. Но да, ты прав, народу тут живёт много. Я купила здесь квартиру чисто из-за удобства. Работа рядом, вся инфраструктура считай тоже под рукой. Кстати, я сделала у себя шикарную шумоизоляцию и я не слышу соседей, а они меня, когда врубаю музыку на всю катушку.

— Угу. Удобная вещь, да, – пробурчал я, следуя за ней в холл подъезда.

Но мысленно я отметил: в гробу я видел всю эту шумоизоляцию. Проблема не в звуке. Проблема в самой плотности жизни, в энергии стольких людей, сдавленных в этой коробке. Тут же с ума можно сойти!

Это не дом, а самый настоящий улей.

Теперь мне стало окончательно ясно, почему она рванула из города.

Её душа задыхалась.

Нет, надо её отсюда забирать.

Её квартира оказалась на девятнадцатом этаже.

Она распахнула дверь и с театральным поклоном пригласила:

— Прошу, заходите в мой мир, господин Морозов.

Мы вошли.

Я снял куртку, разулся и… остановился.

Прихожая была крошечной.

Тут не было углов в моём понимании.

Всё было закруглено и сглажено.

Стены не серые, а какого-то тёплого белого оттенка, если такое вообще бывает. Пол – тёмное дерево. И запах… не химический «аромат чистоты», а сложный букет: ваниль, свежие цветы (откуда они тут?), кофе и её аромат.

Прихожая плавно перетекала в гостиную, а та в кухню.

Всё было одним пространством.

Для меня, привыкшего к чётким границам и дверям, это было непривычно, но… не раздражало.

Создавало ощущение простора, несмотря на маленькую квадратуру.

Я осматривался, стараясь понять логику.

Мебель была не угловатой, а какой-то округлой, с резными ножками. Диван глубокого синего цвета, как северное небо в ясную ночь, и весь завален подушками всех форм и размеров.

Книжные полки не просто стояли у стены, они были встроены в арку, и книги на них стояли не ровными рядами, а живописными стопками, перемежаясь свечами в стеклянных колбах и странными штуковинами из керамики.

На стенах совсем не обои с цветочками, как у меня, а штукатурка.

На одной стене были большие картины. Не пейзажи, а абстракции в тёплых тонах.

Они не резали глаз, а словно излучали тихое тепло.

Окон было два, и они доходили почти до пола, и с них свисали не тюль и портьеры, а какие-то плотные, тяжёлые ткани природного оттенка, которые сейчас были раздвинуты, открывая вид на город.

Я подошёл к окну.

Вид был… да, впечатляющий.

— Нравится? – её голос прозвучал нервный, но с надеждой.

— С виду всё такое… как будто очень мягкое, – сказал я, находя самое точное слово. – Здесь можно расслабиться после трудового дня. Буквально.

Юля облегчённо выдохнула и широко улыбнулась. Повела меня дальше.

Спальня оказалась крошечной, но в ней царил тот же принцип: кровать с изголовьем, обтянутым тканью, шкаф-купе во всю стену, маленький туалетный столик с зеркалом, пуфик, белый ковёр с длинным ворсом.

Всё кричало, что здесь живёт «женщина».

Ванная и туалет были объединены.

Я едва поместился там, повернувшись, чтобы не задеть локтем полочку с десятками баночек и флакончиков.

Всё было в пастельных тонах, с медными смесителями и плиткой, имитирующей мрамор.

Чисто, стильно, но опять же, для меня крайне тесновато.

Осмотр закончился.

Я вышел обратно в гостиную и увидел её лицо.

Она кусала губу, пальцы нервно перебирали край свитера.

Она ждала моего окончательного вердикта. Как будто от моей оценки зависело что-то очень важное.

И я понял. Она не просто показывала квартиру. Она показывала себя. Свою суть, свою душу, вложенную в интерьер. Своё представление о красоте, уюте и безопасности.

— Мне очень нравится твоя квартира, – сказал я честно.

Она шумно выдохнула, казалось, с этим выдохом из неё вышло всё напряжение, копившееся с момента, как мы зашли.

— Слава богу, а то я уже подумала, что всё… хана мне как дизайнеру.

— Я вижу, что ты бы хотела здесь развернуться, но пространства не хватило, – констатировал я, глядя на арку и встроенные полки. Чувствовалась рука мастера, которому пришлось творить в жёстких рамках.

— Это так. Плюс ещё шумоизоляция прилично украла квадратов, но я не жалею.

— Мне всё нравится у тебя, – повторил я, подходя к ней. – Здесь красиво, уютно и пахнет хорошо. Тобой пахнет.

Она обняла меня, прижалась лбом к моей груди, и я почувствовал, как её тело наконец-то расслабилось.

— В таком случае, предлагаю сегодня остаться у меня… – прошептала она. – И давай сходим в ресторан, а? Тут недалеко есть один шикарный, готовят так, что пальчики оближешь.

Я отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза, и сделал свою самую серьёзную, учёную мину.

— Если это будут твои пальчики, то я с радостью…

Она порозовела так мило, что мне захотелось тут же остаться изучать именно этот оттенок на её щеках.

— Чувствуй себя как дома, – выпалила она, отпрыгивая, как школьница. – Я переоденусь во что-нибудь красивое! Тебе понравится, когда я в другом образе, обещаю!

И упорхнула в спальню, оставив меня одного в этом её «мягком», тёплом, пахнущем ванилью мире.

Я подошёл к дивану, сел, утонув в подушках, и огляделся.

Мой внутренний анализ давал чёткий вывод: это место было её коконом.

Идеально спроектированным, чтобы защитить её яркую, но уязвимую натуру от внешнего давления «муравейника».

И она впустила меня внутрь. Доверила себя окончательно.

* * *

— ЮЛИЯ —

Заказала столик в ресторане. Порадовалась, что повезло с местом, а то в новогодние праздники обычно всегда всё занято.

Потом оделась в платье, которое покупала полгода назад в приступе «надо иногда себя радовать» и ни разу не надевала, потому что не было никого, для кого стоило бы так стараться.

Платье было короткое, плотно облегающее, цвета спелой вишни, который делал кожу фарфоровой, а глаза яркими.

Под платьем был мой тайный козырь: чёрное кружевное бельё и обещало быть идеальным вложением в… ну, в культурную программу вечера. Ага.

Телесные в тон кожи чулки и ботфорты из мягчайшей замши на тонком, но устойчивом каблуке тоже цвета спелой вишни, как и платье.

Волосы собрала в небрежную, но тщательно продуманную косу.

Макияж нанесла лёгкий, почти естественный везде, кроме губ. Губы накрасила алой, дерзкой помадой. Теперь они обещали один сплошной грех.

Я добавила украшения, неброские, но дорогие.

Бриллиантовые искорки в ушах и на шее должны были ловить свет. Часы, похожие на тонкий браслет.

И духи мои секретные, специально для соблазнения, томные, с нотками кожи, пачули и амбры. Оружие замедленного действия.

Я покружилась перед зеркалом в полный рост.

Отражение было таким… другим.

Не той Юлей, которая подобрала в лесу замёрзшего мужчину в рваной майке. Это была уверенная, яркая, желанная женщина. И я не смогла сдержать широкой, немного безумной улыбки.

Захар такой меня не видел.

Взяла клатч и, сделав глубокий вдох, я открыла дверь спальни и вышла.

Он стоял у окна, спиной ко мне, созерцая бездушный город.

Услышав шаги, он медленно обернулся. И…

Я думала, что помню все его выражения лица: хмурое, сдержанно-довольное, удивлённое, раздражённое, даже редкое, с лёгкой усмешкой. Но этого выражения я никогда не забуду.

Его лицо… оно буквально преобразилось.

Сначала на нём отразилось чистое, незамутнённое удивление, будто он увидел не меня, а северное сияние посреди своей гостиной.

Потом был шок. Его брови ушли под самую линию волос, глаза расширились.

И в этих глазах, обычно таких ледяных и сдержанных, начался настоящий фейерверк.

Искры изумления, восхищения, и… Боже, желания. Такого первобытного, хищного желания, что у меня по спине побежали мурашки, а внизу живота ёкнуло.

Он смотрел на меня, как волк на неожиданно вышедшую на поляну сладкую лань.

Казалось, он сейчас даже не заговорит, а просто издаст низкое рычание, бросится, схватит, перекинет через плечо и унесёт в спальню, отменив все планы, рестораны и приличия.

Вся его сдержанность, весь контроль испарились, оставив только чистую, мужскую реакцию на самку в брачном наряде.

Я чуть не закричала от торжества.

Это работало! Работало на все сто!

И тут он словно опомнился.

Сглотнул так громко, что я услышала.

Глаза его немного затуманились, а потом он произнёс, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций:

— Юля, ты… Боже, ты прекрасна… Тебя же украдут у меня…

Я вскинула брови с наигранным недоумением, хотя внутри ликовала.

— Это кто меня украдёт у тебя? – фыркнула я. – Думаешь, найдутся такие, кому жить надоело?

Он не ответил. Просто продолжал смотреть.

Я кокетливо повернулась на каблуках, давая ему оценить вид со спины, где вырез платья был ничуть не скромнее, чем длина платья.

— Если не нравится, могу снова нарядиться в зимние шмотки и буду позорить тебя в ресторане своим видом, – предложила я, играя в скромность.

Он наконец пошевелился, провёл рукой по лицу, будто смахивая наваждение.

— Это скорее я буду тебя позорить… – как-то угрюмо сказал он, окидывая взглядом свой простой «лук». – Рядом с тобой я выгляжу как… охранник. Или водитель.

— Нет! – заявила я решительно, подходя к нему вплотную. – Ты отлично одет, и ты выглядишь как самый крутой мужчина, который может себе позволить не выпендриваться! Просто потому что он и так весь выпендрёж. Между прочим, это я переживаю, как бы тебя у меня не похитили. По статистике, мужчин гораздо меньше, чем женщин. А такие, как ты – это вообще вымирающий вид. Так что…

Я сделала паузу, глядя на его всё ещё слегка остолбеневшее лицо.

— Закажу такси?

— Зачем? Мы же на машине… – он ответил автоматически, явно не до конца вернувшись к реальности.

— А как же бокал чего-нибудь?

— Хорошо, – согласился он, и я увидела, как в его глазах проскользнула тень обычного, ироничного Захара. Он приходил в себя.

Пока вызывала в приложении такси, я обернулась и добавила, глядя на него через плечо самым развратным взглядом, какой только смогла изобразить:

— А после ужина предлагаю десерт перенести домой. У меня под платьем для тебя кое-что есть…

И снова на его лице произошла магия.

Удивление смешалось с восторгом, а потом его взгляд стал голодным. Именно тем самым, тёмным, сосредоточенным голодом, который не имеет ничего общего с едой.

Захар посмотрел на меня так, будто уже видел это «кое-что» и одобрял.

Я рассмеялась, чувствуя себя королевой ситуации.

— Я уже думаю, что, может, ужин тоже перенесём сюда? Закажем на дом? – предложил он, и в его голосе прозвучала такая искренняя надежда, что мне стало смешно и дико приятно.

— О, нет, мой дорогой полярник, – я ткнула его пальцем в грудь. – Я должна показать нас всему миру. Пусть завидуют. И пусть знают, что этот вымирающий вид полярных медведей уже занят. О, такси прибыло! Идём скорее, пока ты не передумал и не решил, что десерт должен быть первым блюдом!

Я бросила телефон в клатч и потянула его за руку к двери.

Захар шёл за мной, всё ещё выглядел слегка дезориентированным, уложенным на лопатки не аргументами, а чистым, беспощадным оружием – женской красотой и сексуальностью.

И я чувствовала себя ужасно счастливой.

* * *

В ресторане очень вкусно пахло.

И дышалось… тяжело.

Потому что весь кислород в зале, похоже, за одну секунду сожгли женские взгляды, с порога уставившиеся на Захара.

Мои опасения оправдались.

«Ну вот, – подумала я, нервно поправляя прядь волос, – вытащила медведя из тайги и привела в салон красоты для кошек. Теперь все кошки драные на него облизываются».

На меня мужчины поглядывали тоже, но как-то рассеянно.

Да, платье отличное, ноги есть, лицо симпатичное.

В городе таких тысячи. Мужчины пресыщены женской красотой.

Я не выдержала и прилипла к нему всем боком.

Пусть все видят, что это всё МОЁ.

Маркировка территории, первое правило выживания в дикой среде мегаполиса.

— Ты чего вдруг? – удивился он, когда мы сели за свой столик и нам вручили меню.

Да, Захар, абсолютно невменяемый в своей брутальной красоте. Он не понимал.

У него не вылизанная красота фитнес-тренера, а настоящая от широких плеч, не помещавшихся в спинку полукресла, до этих рук, которые за ужином выглядели так, будто только что разгрузили вагон угля и готовы разобраться с любым хамами в зале.

И лицо… Он, кажется, даже не догадывался, насколько он красив своей истинной мужской красотой. Грубоватость линий, брутальность, прямой взгляд, всё это сводило с ума не меня одну, судя по всему.

Я уже мысленно проклинала свою идею пойти в ресторан.

Надо было дома сидеть, на диване и кормить его с ложечки и ни с кем не делиться!

— А ты не заметил? – фыркнула я, делая вид, что выбираю между мясом с кровью и томлёным осьминогом. А сама краем глаза сканировала зал. – Да на тебя уже вся женская часть ресторана, от двадцати до девяноста, претендует. А ведь мы только пришли. Предупреждаю, Захар, в уборную мы теперь ходим только парой. Иначе уйдёшь, а за тобой тут же поскачет какая-нибудь блондинка с силиконовой грудью и губами, как у утко-жабы и начнёт тебя лапать…

Я чуть не пыхтела от возмущения.

Одна, у окна, в глубоком декольте, уже третью минуту не моргая, смотрела на него, как кошка на сметану.

Вторая, постарше, с дорогими серьгами, оценивала моего Захара так, будто выбирала породистого жеребца на аукционе.

Захар тихо рассмеялся, его глаза сощурились.

— Юля… Тебе всё кажется. Никто на меня не смотрит. Я тут как бурый медведь среди фарфоровых кукол, просто все думают, что я тут забыл…

И в этот самый момент, как по заказу судьбы, к нашему столику подскочил официант с лицом, полным неловкости, и бутылкой шампанского в руках.

Я посмотрела на этикетку и прикинула, что в этом ресторане оно стоит за все пятьдесят тысяч, не меньше.

— Для мужчины… от прекрасных дам с того столика у окна, – он едва заметно кивнул в сторону «драных кошек».

У Захара лицо стало совершенно бесподобным.

На нём смешались полное непонимание, лёгкий испуг и откровенное «что за бред?»

Я поставила локоть на стол, подпёрла подбородок и с торжеством прошипела:

— Ну-ка, повтори про «никто не смотрит»? А то я плохо расслышала.

Захар посмотрел на бутылку, как на неразорвавшуюся гранату, потом на официанта.

— Отнесите дамам обратно, пожалуйста, – сказал он ровным, но таким стальным голосом, что официант чуть не вытянулся по струнке. – И передайте, что я благодарен за внимание, но я уже встретил свою любимую. И моё сердце, и всё остальное, – он бросил на меня быстрый взгляд, – уже занято. Навсегда.

Официант, похоже, запомнил только «отнесите обратно», кивнул и рванул прочь, как ошпаренный.

Через секунду от столика у окна донёсся разочарованный вздох, специально громкий, чтобы мы услышали.

— Неужели они правда думали, что я обрадуюсь? – искренне, почти по-детски удивился Захар, отодвигая от себя меню. – Это же… странно.

А я сидела, словно меня током ударило по самым кончикам нервов. В ушах зазвенело. Весь ресторан, запахи, звуки, всё поплыло.

— Ты… – я сглотнула комок, внезапно подступивший к горлу. – Ты назвал меня «любимой»? И сказал про сердце. Что твоё сердце теперь моё… Навсегда.

Он посмотрел на меня.

Взгляд его был прямым, спокойным и таким глубоким, что мне стало не по себе.

В нём не было ни игры, ни кокетства.

— Да, – произнёс он одно слово.

Внутри у меня что-то ёкнуло, потом рвануло, как плотина.

Я не выдержала. Не смогла просто.

Вскочила со своего места с таким воплем, что парочка за соседним столиком вздрогнула.

Я подошла к Захару и, не спрашивая разрешения, плюхнулась к нему на колени.

Он инстинктивно обхватил меня за талию, чтобы я не съехала.

Мне было плевать на приличия, на осуждающие взгляды, на этих губастых и наглых хищниц.

Я взяла его лицо в свои ладони и поцеловала.

Нежно сначала, потом глубже, со всей той благодарностью, облегчением и безумной радостью, которые переполняли меня.

Чтобы каждый в этом проклятом шикарном зале понял: Захар не просто «занят». Он весь мой. И точка.

Когда я оторвалась, его глаза были темнее обычного, а на скулах играл румянец.

Он не был смущён. Он был… удовлетворён.

— Ну вот, теперь точно все всё поняли, – пробурчал он мне в губы.

— Мало, – прошептала я в ответ. – Надо бы тебе ещё засос на шее поставить. И не один.

Он рассмеялся, тихо, так, что смех отозвался вибрацией в его груди, к которой я прижималась.

— Успокойся, дикарка, – сказал он. – Я уже весь твой, Юля.

Меня порадовали его слова. Очень-очень.

Я сползла с его колен, чувствуя себя невероятно глупо и невероятно счастливо. Моё платье помялось, помада теперь была размазана, но на него я смотрела с таким торжествующим вызовом, что он только покачал головой, но в уголках его глаз заплясали морщинки от улыбки.

— Так что будем заказывать? – спросил он деловито, снова взяв в руки меню. – Или ты на этом закончила свой ужин, и мы переходим прямо к… десерту?

В его голосе прозвучал низкий, обещающий подтекст, от которого по спине побежали знакомые мурашки.

— О, нет, – я выпрямилась, пытаясь сохранить остатки достоинства. – Теперь я буду ужинать. Медленно. И смачно. Потому что у меня есть на кого смотреть. И мне не нужно никому ничего доказывать. Ты уже всё сказал.

Вот, правда, он всё сказал.

Теперь можно было просто наслаждаться. Его присутствием. И завидующими женскими взглядами со всего ресторана.

Что может быть слаще?

* * *

— ЮЛИЯ —

«Десерт» оказался не просто сладким.

Он был умопомрачительным, всепоглощающим, немного диким и абсолютно нашим.

Захар, этот сдержанный, молчаливый полярник, в моей постели превращался в… в вулкан.

Нет, не так. В безумный гейзер, который копил тепло годами и теперь отдавал его только мне.

Его восхищение моим кружевным бельём, его нетерпеливые, но удивительно нежные руки, его низкий, хриплый шёпот – всё это сводило с ума и заставляло моё сердце колотиться, как сумасшедшее.

Я была на седьмом небе от счастья. Нет, на девятом. Нет, вообще за пределами атмосферы.

А потом моя кровать решила, что с небес пора спускаться на землю.

В прямом смысле.

В самый… э-э-э… кульминационный момент раздался отчётливый, зловещий треск дерева.

Я даже не успела осознать, что происходит, как левая половина кровати под нами просто рухнула вниз с жалобным скрипом, завалив нас обоих в образовавшуюся яму из матраса, подушек и растерянности.

— Ой! – выдохнула я больше от неожиданности, чем от испуга.

Над моей головой повисло лицо Захара.

На нём было написано чистейшее недоумение, как у медведя, который только что сел на табуретку, а она под ним развалилась.

Это было так смешно, что я фыркнула.

Потом хихикнула.

А потом залилась хохотом, что слёзы выступили на глазах.

— Заметка на будущее, – просипела я, пытаясь выбраться из плена его рук и сползающего матраса, – кровать надо покупать монументальную. Рассчитанную на вес хотя бы… оленя. Или двух.

— Прости… – вздохнул он, помогая мне подняться. В его голосе звучала неподдельная досада и даже капелька стыда.

— Не извиняйся! – махнула я рукой, всё ещё давясь смехом. – Это лучший комплимент, который могла получить эта хлипкая конструкция! Она пала, выполнив свой долг на благо страсти! Почти героически.

Мы, хихикая и спотыкаясь, выбрались из рухнувшего ложа.

Захар посмотрел на обломки, потом на меня и его лицо снова озарила тёплая улыбка.

— Продолжим на диване? – спросил он с деловой прямотой, как будто предлагал переместиться на другую рабочую площадку.

— Да, – кивнула я, беря его за руку и таща в гостиную. – Диван, кстати, раскладывается.

Диван оказался более стойким бойцом.

Нежность сменилась долгими, медленными поцелуями, смехом, шёпотом и чувством такой глупой, абсолютной близости, что хотелось плакать.

Я лежала, прижавшись щекой к его груди, слушала стук его сердца и думала, что я нереально счастлива, что даже страшно, что кто-то может моё счастье нарушить.

В какой-то момент, когда тишину нарушало только наше дыхание, Захар вдруг произнёс:

— Я рад, что у тебя хорошая шумоизоляция.

Я засмеялась, поцеловав его в ключицу.

— Я тоже. Хотя, признаюсь, ни разу не проверяла её на… таких уровнях. Но имей в виду, – я подняла голову, делая строгое лицо, – у тебя в берлоге я её сделаю обязательно. И окна поменяем на трёхкамерные. Это всё дорого, сразу предупреждаю.

Он не ответил сразу.

— Не «у тебя», – поправил он тихо. – У нас.

Моё сердце ёкнуло и забилось чаще.

— Ммм? – я приподнялась на локте, глядя на него. В полумраке его лицо было серьёзным. – Значит, всё теперь очень серьёзно?

— Если ты всё ещё не передумала, – сказал он.

— Ни. За. Что, – отчеканила я, тыча пальцем ему в грудь. Каждое слово было как гвоздь, вбиваемый в стену нашего будущего. – Я тебя нашла, приручила и никому не отдам. А раз уж мы заговорили о будущем… – я сделала паузу. – Захар, а когда тебе снова надо будет на Север? Я успею ремонт в «нашей» берлоге сделать? Чтобы потом мы вместе поехали, когда твоя вахта начнётся…

Я уже рисовала в голове картинки: я, героическая жена полярника, в ушанке и валенках, помогающая ему нести пробы льда. Романтика!

Он тяжело вздохнул. Знакомый, глубокий вздох человека, который готовится объяснять очевидные вещи.

— Нет, Юля, мы вместе на Север не поедем.

Вот так просто.

Моя романтичная картинка треснула, как та кровать.

Я тут же отодвинулась и села, приняв самый серьёзно-суровый вид, на какой была способна.

— Почему это? – спросила я ледяным тоном. – Я же тебе говорила, что я готова и…

— Первое, – перебил он меня командирским тоном, который не терпел возражений. – Если меня не сократят, то вахта довольно скоро начнётся. Второе, ты не подготовлена. Ни морально, ни физически. Это не романтическая прогулка, Юля, это выживание в условиях, где твоя шумоизоляция и дизайнерские таланты не работают. Третье, это режимный объект. Тебя просто не пустят. Даже если я очень этого захочу. А я хочу, поверь.

— А в качестве жены? – насупилась я, чувствуя, как внутри начинает закипать обида и страх. Страх разлуки. – Или ты там, в ресторане, про «сердце» и «любимую» просто на эмоциях сказал?

Он посмотрел на меня так, будто я только что предложила выпить антифриза для веселья.

— Почему ты всё время бежишь впереди паровоза? – на его губах дрогнула улыбка, но в глазах было серьёзно. – Давай поговорим об этом… потом.

— О, не-е-ет! – я вскочила с дивана, чувствуя, как по мне растекается знакомая паника. – Это чисто мужская, очень тупая отмазка «поговорить потом»! Я знаю этот трюк! Это «потом» растягивается на неделю, месяц, а потом превращается в «никогда»! Говори сейчас! В чём проблема, Захар? Ты передумал? Или я подхожу только в качестве любовницы на время твоего отпуска? Удобная, смешная Юлька, но не годна для большего?

Мои слова вылетали быстро, колко, и я сама слышала, как в голосе звенит истерика. Но остановиться не могла.

Страх оказаться снова одной и брошенной, был сильнее.

— Тише, тише, ты чего? – он поднялся и взял меня за плечи. Его руки были тёплыми и тяжёлыми, успокаивающими. – Неужели ты правда хочешь за меня замуж? Даже не хочешь просто попробовать пожить вместе, проверить, как тебе со мной? Может, я тебе надоем через месяц?

Я замерла, глядя на него. На этого огромного, сильного, такого ранимого внутри мужчину, который до сих пор боялся быть обузой.

— Я ничего не хочу пробовать, – прошептала я, и голос мой вдруг стал тихим и дрожащим. – Я хочу тебя. И хочу стать твоей женой. Точка. И плевать, что мы знакомы меньше двух недель. Я сердцем чувствую, что это навсегда. Правда. Я… люблю тебя, Захар.

Всё, отступать некуда. Я всё-всё сказала.

Он же не сказал ничего.

Просто наклонился и поцеловал меня.

Медленное, глубокое, безжалостно нежное прикосновение, в котором был и ответ, и какая-то бесконечная благодарность.

Когда он оторвался от моих губ, я была вся дрожащая и немного потерянная.

Он смотрел на меня, и в его глазах горел чистый огонь.

— Юля, – произнёс он хрипло, – невозможная и немного безумная женщина… ты выйдешь за меня замуж? Станешь ли ты моей женой?

Весь мир на секунду замер.

Существовало только его лицо и эти слова, висящие в воздухе между нами.

— Ч-что… – выдохнула я. Голос пропал. – Ты… Чёрт побери, это не шутка? Из-за того, что я истерику закатила?

Он покачал головой. Нет, всё серьёзно. Всё по-настоящему.

«Ох… – пронеслось в голове. – Вот он, момент. Самый главный. Надо запомнить каждую деталь. Его расширенные зрачки. Напряжённые скулы. Как он чуть прикусил губу…»

И тут во мне проснулся мелкий бесёнок.

— Это так неожиданно… – протянула я, делая большие глаза и изображая глубокую задумчивость. – Мне… мне ведь надо подумать…

— Юля! – вырвалось у него, и в этом одном слове был и испуг, и разочарование, и укор. Его лицо стало совершенно бесподобным.

Я не выдержала. Рассмеялась, звонко и счастливо, и бросилась к нему, обвивая шею руками.

— Дурак! Конечно, да-а-а-а! – завопила я, целуя его в губы, нос, щёки. – Да, да, тысячу раз да! Я хочу, чтобы ты женился на мне и стал моим мужем, невозможный ты мужчина, Захар Морозов!

Он подхватил меня на руки, легко, как пёрышко, и я зависла в воздухе, прижавшись к нему.

— Значит, план такой, – сказал он деловым тоном, но глаза его смеялись. – Я после праздников узнаю, что там у меня с вахтой и моим сокращением или не сокращением. Начинаем ремонт в нашей берлоге. Но до всего до этого… мы поженимся. Согласна?

— Да. Безоговорочно. А что если ты не сокращён? Ты уедешь… даже если я уже буду твоей женой?

— Уеду. И пока я на вахте, я буду звонить. Каждый день.

— Ладно. Я согласна, – прошептала я, целуя его в шею. – Но имей в виду: первым делом покупаем кровать. Такую, чтобы выдержала всё.

Он рассмеялся, и этот звук, смех моего будущего мужа, заполнил всю квартиру, вытеснив последние тени сомнений.

Даже сломанная кровать в спальне теперь казалась смешным началом нашей общей, прочной, нерушимой истории.

* * *

— ЮЛИЯ —

Два года спустя, или Как Дед Мороз стал папой, а Снегурочка успешным блогером.

Оказывается, что два года – это целая эпоха.

Эпоха, в которой хруст и скрип снега под сапогами сменился топотом маленьких ножек в смешных носочках с оленями, а тишина полярной станции звонким смехом, способным разбудить даже самого сонного медведя в радиусе пяти километров.

Именно такой смех, до слёз заразительный разносился сейчас по просторной гостиной нашего дома.

Это был дом моих родителей.

Точнее сказать, дом мы перестроили, улучшили, сделали больше.

На огромном пушистом ковре ползала, а точнее, пыталась покорить вершину в виде папиной ноги, Аделина Морозова.

Полтора года от роду, двадцать зубов, шевелюра тёмная, как у папы, и глаза, ну просто два бездонных северных озера, в которые проваливались все, кто на них смотрел.

Сейчас эти озёра были полны решимости.

— А-па! – твёрдо заявила она ноге в толстом носке.

— Не «а-па», а «па-па», – поправил её Захар, сидевший в кресле и безуспешно пытавшийся разобрать отчёт по миграции лосей в природоохранной зоне. – Па-па. Папа.

— Ха! – парировала девочка, блеснув всеми двадцатью зубами.

— Ну вот, с логикой у неё всё в полном порядке, – крикнула я с кухни и вошла в гостиную, неся поднос с двумя кружками горячего чая и нарезанной «Шарлоткой». – Моя девочка. Если кому не нравится, надо говорить «Ха!»

Захар взглянул на меня, и в его глазах, этих самых «северных озёрах», которые теперь чаще оттаивали, промелькнула тёплая искра.

Я была в своих любимых тёплых легинсах и огромном свитере. И вся пропахла корицей, молоком и… счастьем. Таким простым и абсолютным.

— Ты ей только не подсказывай, – проворчал Захар, но взял чашку и потянулся к доче, чтобы коснуться её руки кулачком, она тоже делала кулачок и стукала им по папиной руке. Их ритуал. – А то она у нас вырастет эгоисткой.

— Вырастет не эгоисткой, а сильной и умной, – поправила я, садясь на широкий подлокотник его кресла, и запустила пальцы в его тёмные волосы. – Как папа. Только, надеюсь, она будет более разговорчивей.

В этот момент с улицы донёсся характерный рокот снегохода, а через мгновение в прихожей грянуло басовитое:

— Морозовы! Встречайте гостя с дарами!

— Киля! – обрадовалась Аделина, моментально забыв про папину ногу и рванулась к выходу на четвереньках с такой скоростью, что я ахнула.

— Всё, мои отчёты можно выбрасывать, – с философским спокойствием констатировал Захар, откладывая планшет.

Дядя Коля вошёл в дом заснеженный, румяный, с огромной улыбкой во всё лицо и авоськами в каждой руке.

От него пахло морозом и безграничной добротой.

— Внученька! Иди к деду! – он бросил авоськи на пол и ловко подхватил Аделину, взлетевшую к нему навстречу как маленькая ракета, и закружил в прихожей. – Ох, и тяжёлая ты стала! А это тебе, – он сунул девочке в руку деревянную птичку-свистульку, вырезанную своими руками.

— Ну что такое, я же просила не нести ничего! – запричитала я, снимая с него куртку. – У нас холодильник скоро лопнет!

— Молчи, молчи, дочка, – отмахнулся старик, проходя в гостиную и садясь на диван с Аделиной на коленях. – Это не вам, это всё внучке. Творожочек деревенский, сметанка, яийца от моих курочек…. И тебе, Захар, гостинец.

Он с хитрым видом посмотрела на него и прошептал:

— Настойка на кедровых шишках, по старому рецепту. Для суставов и… в общем, для настроения.

Захар кивнул и улыбнулся.

— Спасибо, Николай. Как там твой бычок, окреп?

И пошло, поехало. Разговор двух мужчин, говоривших на одном языке земли, животных, погоды и простых, вечных вещей.

Дочке надоело сидеть у дедушки, и она перебралась к папе, который был больше, сильнее и к которому можно залезать хоть на плечо, хоть на голову. Он всё позволит и удержит.

Это не ребёнок, а обезьянка.

Я, улыбаясь, слушала, раскладывая гостинцы от дяди Коли.

— …вот я ему так и сказал: «Володя, у тебя трактор стонет, как душа грешная! Масла подлей!» – закончил какую-то историю дядя Коля и вдруг спросил: – А что у тебя, на службе-то как? Не жалеешь, что с Севером завязал?

Захар опустил дочку на пол, а то она пыталась засунуть деревянную свистульку папе в свитер через воротник.

Я вернулась с третьей чашкой чая, протянула дяде Коле.

— Жалею, – сказал Захар неожиданно серьёзно. И, увидев, как дрогнуло моё лицо, добавил: – Что не сделал этого раньше. Сидеть в кабинете и знать, что благодаря твоим решениям этот лес, – он кивнул в окно, – останется чистым и для неё, – взгляд на Аделину, – это другая ответственность. Не менее важная.

«Мой родной и любимый, – подумала я с нежностью. – Самый умный и благородный мужчина на всей планете».

— Мудро, – кивнул дядя Коля. – Место мужчины с семьёй. Особенно когда семья такая активная. Хотя, признаться, я думал, ты в ледяную пустыню свою Юльку всё-таки заберёшь. Для романтики.

— Он пытался, когда я его вконец достала просьбами взять с собой, – фыркнула я. – Показывал мне снаряжение для выживания при минус шестидесяти. Я посмотрела на эти штуки для растапливания льда в целях получения питьевой воды и сказала: «Дорогой, что-то я, похоже, люблю тепло и комфорт, а не это вот всё. Я передумала».

Захар весело хмыкнул. Да, его мир сузился с бескрайних ледников до границ этого участка, этого леса, который он теперь охранял.

— А твой блог как? – переключился дядя Коля на меня. – Я читал твой пост про пользу мха, смешно пишешь. Ещё что-то напишешь?

— Напишу! – оживилась я. – И про то, как закаливать детей на свежем воздухе. У меня уже двадцать тысяч подписчиков! Меня даже одна редакция журнала «Домашний очаг» на колонку пригласила.

— Горжусь тобой, – просто сказал Захар, и этих двух слов мне хватило.

«Дизайн интерьеров, – подумала я, глядя на смеющуюся доченьку. – Что дизайн? Вот мой главный проект. Самый удачный. Живой, дышащий, орущий по ночам и безумно любящий папу».

Вечер тянулся неспешно, наполненный смехом, чаем с малиновым вареньем, пирогом и мирным треском поленьев в новом камине, который Захар сложил собственноручно – на века.

Я убаюкала Аделину на руках.

Дядя Коля рассказывал старые истории про моих родителей и я ловила себя на мысли, что мои мама и папа точно одобрили бы эту картину.

Одобрили бы этого сурового мужчину, который теперь так бережно поправлял плед на спящей дочке.

И этого седого старика, ставшего нам и отцом, и дедом, и самым надёжным тылом.

Проводив дядю Колю до снегохода, мы вернулись в тишину дома.

Аделина сладко посапывала в своей кроватке, сжимая в кулачке деревянную птичку.

— Знаешь, о чём я думаю? – тихо спросила, стоя с Захаром в дверях детской.

— О том, что надо бы на кухне полку перевесить? – предположил он, обнимая меня за плечи. – Я помню, родная. Завтра после завтрака сразу сделаю.

Я хихикнула.

— Нет. Я думаю, что я, наверное, самая везучая женщина на свете. Потому что два года назад, в пробке, я решила свернуть не туда. И нашла тебя, своё счастье. В виде замёрзшего, злого и подозрительно красивого полярника.

— Подозрительно красивого? – в голосе Захара зазвучала чуть хрипловатая усмешка.

— Ага. И знаешь что? Он оказался даже лучше, чем я могла представить. Он оказался… таким моим, очень родным и любимым.

Захар не стал ничего отвечать.

Он просто повернул меня к себе и поцеловал.

Так же основательно, надёжно и тепло, как всё, что он делал в этой нашей новой жизни, где не было места предательству, одиночеству и фальшивым пожеланиям счастья.

Потому что счастье было здесь, оно было осязаемое. В виде спящей малышки, старого друга, чьи снегоходные следы вели к нашему порогу, и этого тихого, прочного дома в лесу, который наконец-то стал домом в самом полном смысле этого слова.

И за окном, как по заказу, начал падать пушистый, неторопливый снег.

Укутывая наш мир в белое, чистое, новое одеяло.

До следующего утра. До следующего смеха. До следующей, уже не сказочной, а самой что ни на есть реальной и долгой-долгой жизни.

Дорогие читатели! Благодарю Вас от всего сердца!

Как писатель, я всегда задавалась вопросом, как мои истории будут восприняты.

Смогу ли я донести до вас те эмоции и мысли, что вкладываю в каждую строчку, удастся ли мне создать миры, в которые вы захотите погрузиться?

И вот, книга увидела свет, а вы - мои бесценные читатели - стали её частью, посвятив своё время на прочтение моей истории и поделившись своими впечатлениями.

Хочу выразить вам свою искреннюю благодарность.

Ваши отзывы - это не просто слова, это живое взаимодействие, обмен опытом и эмоциями, которые делают моё творчество значимым.

Читая ваши отзывы, я испытываю невероятную радость и удовлетворение.

Знать, что мои труды нашли отклик в ваших сердцах - самая большая награда для меня.

Каждый ваш отзыв, будь то слова восхищения или конструктивной критики, помогают мне лучше понять, что сделала правильно или нет, и куда мне стоит двигаться дальше.

Благодаря вам я продолжаю расти как профессиональный писатель и стремлюсь создавать ещё более увлекательные и глубокие истории.

Вы вдохновляете меня больше, чем вы можете себе представить.

Ваша поддержка и участие - это топливо для моего творчества, и я не перестану выражать вам свою благодарность за это.

Работая над книгой, я вкладывала в неё свою душу, энергию и страсть, и видеть, что она живёт своей жизнью и трогает вас, моих читателей - нечто неизмеримо ценное.

Спасибо, что вы есть, что вы доверяете моим книгам и позволяете мне быть частью вашего мира.

Вы - невидимые соавторы, участники процесса, сделавшие этот путь значимым и полным.

Надеюсь, мои будущие книги тоже подарят вам радость и удовольствие.

С любовью и признательностью, Ваша Татьяна Михаль.