Менис Кумандареас (1931 – 2014) – один из ведущих греческих прозаиков второго послевоенного поколения. Самый чувствительный индикатор своего времени и неутомимый мастер слова. Ему, пожалуй, больше чем кому – либо из писателей Греции удалось передать чувства тревоги и беспокойства современного человека. Поэтому широкий круг читателей полюбил его произведения. Кумандареас оставил нам богатое наследие: рассказы, романы, эссе, автобиографические повествования, переводы. Его книги обсуждались всегда остро. Они были глотком воздуха для духовной жизни и стали классикой. Последователь великих писателей – реалистов XIX–XX вв., почитатель Гюстава Флобера, Германа Мелвилла, Уильяма Фолкнера и Томаса Манна. Ему удалось соединить классику с модерном, строгим, без излишеств, стилем, вниманием к деталям, атмосферой намеков, символическими и аллегорическими элементами, обращением к человеку – современному антигерою, который бросил вызов социальным устоям.

Менис Кумандареас родился, жил и скончался в Афинах. Греческая столица предложила ему богатый материал для создания своих произведений. Этот город, с древними и славными памятниками, удушаемыми современным городским пейзажем, он обожал и оживил, как никто другой, в своих трудах. Наблюдая за жизнью людей, он следовал за ними в городские аристократические и мелкобуржуазные кварталы, прогуливался по торговым улицам в центре города и новым промышленным районам. Но прежде всего, он надолго задерживался в бедных кварталах, маленьких лавках, цирюльнях, местах ночных гуляк, народных тавернах, скромных кофейнях для пенсионеров, шумных сборищах молодежи в дешевых биллиардных с игровыми автоматами и притонах подозрительной ночной публики.

Писатель вырос и жил в одном старом престижном районе – на площади Виктории, расположенной рядом с Археологическим музеем, где были построены многие из первых в Афинах домов аристократии. Я вспоминаю его родительский дом, в котором он жил до свадьбы. Это была огромная квартира в здании с широкими мраморными лестницами. Еще молодой тогда писатель собирал там своих друзей – начинающих поэтов, художников и актеров. В его почти аскетичной комнате мы читали страницы произведений великих греческих и иностранных авторов, слушали полюбившуюся нам классическую музыку – Чайковского, Густава Малера, Прокофьева, Шостаковича. Менис хотел, чтобы его жизнь была посвящена только искусству. Он держался вдали от семейных дел и стал простым служащим в конторе какой – то судоходной компании. Оттуда он смог организовать свою жизнь так, как хотел. Поэтому все свое свободное время он был предан вопросам изучения анатомии социального разнообразия людей, которые жили, тяжело трудились, боролись, мечтали и предавались отчаянию в буржуазных Афинах.

Греческая столица – достаточно спокойный и обустроенный город начала XX века, кардинальным образом изменилась после 1922 года, став местом приюта огромного количества беженцев, появившихся в результате греко – турецкой войны в Малой Азии, когда почти два миллиона греков были изгнаны со своей родной земли. Все они расселились в разных уголках Греции, а многие из них оказались в Афинах сначала в палатках, а затем во временных бараках, возведенных в новых районах вокруг центра города. После немецкой оккупации и Гражданской войны, которые продолжались почти целое десятилетие, к малоазиатским беженцам присоединились жители уничтоженных по всей Греции деревень, которые также нашли свое убежище в столице.

Такими были Афины, по которым бродил и которые изучал автор «Мастерской», и такими он обессмертил их в своих произведениях. Конечно же, Кумандареас интересовался не внешней, а внутренней – человеческой – стороной. Он был наблюдателем и анатомом человеческой души. И у него это получалось, поскольку он обладал величайшим достоинством романиста: мог отождествлять себя со своими персонажами, сочувствовать им, а также внимательно создавать их, наблюдая на расстоянии и с иронией их бессилие выйти из тупика взаимоотношений, социального окружения, несбыточных любовных страстей. Многие герои его книг являются, позволю себе сказать, чеховскими. Кумандареас обожал Чехова именно за эту ироническую и одновременно сочувствующую позицию по отношению к своим персонажам. Он изображает героев, которые тяжело переживают горечь своей зря прожитой жизни, несбыточных грез и наступающей старости.

«Мастерская» – четвертая книга Мениса Кумандареаса, изданная в 1975 году, когда писателю было 44 года и он уже был известен благодаря успеху своих предыдущих сборников рассказов. Это был его первый роман. Критики восприняли его с восторгом. На дворе стояли тяжелые времена. Только что закончилась диктатура «черных полковников», т. н. «Хунта», начавшаяся в 1967 году и продолжавшаяся целых семь лет, погрузившая Грецию во тьму фашизма. Военная диктатура была своего рода эхом господства правых и ультраправых сил после поражения демократических и левых сил в Гражданской войне, закончившейся в 1949 году. С тех пор политическая жизнь в Греции отличалась признаками аномалии. Страна существовала под контролем политических идеологий. Действовали лагеря для ссылки противников режима, важную роль в котором играла королевская семья – «Дворец». Подобная ненормальная ситуация достигла своей кульминации в виде диктатуры. Последовали новые гонения и ссылки диссидентов. Восстали студенты, так же как и представители мелкой буржуазии, которые, несмотря на свое возмущение, склоняли головы и держали рот на замке, молча терпя диктатуру. В то же время в Грецию начали прибывать иностранные транснациональные компании, которые стали открывать большие магазины и супермаркеты. Столкнувшись с незаконной конкуренцией, представители малого бизнеса постепенно стали закрывать свои магазины и мастерские. Афины изменили свой облик и превратились в город, который утратил свой традиционный стиль и окраску. Старые красивые мелкобуржуазные неоклассические дома со своими двориками и маленькими палисадниками разрушались, а на их месте поспешно возводились безвкусные многоэтажные постройки.

Одним из таких увядающих предприятий Афин была Мастерская по производству светильников, которой посвящен роман. Владелец назвал ее «мастерской» как эвфемизм. По сути же, речь идет о маленьком складе светильников в одном из бедных районов, расположенном на границе новой городской промышленной зоны. Эту «мастерскую» унаследовала главная героиня романа Беба, где она работает со своим мужем. Они оба принадлежат к беспокойному и воинственно настроенному поколению студентов, мечтающих о другой Греции – прогрессивной и демократичной. Поэтому они и выходили на улицы с плакатами и лозунгами, протестуя против сложившейся политической ситуации. Однако время и социальные условия стали оставлять на них безжалостные следы разочарования и развенчивания мечтаний, а также превращать их жизнь в повседневную серую рутину.

Главная героиня Беба – это женщина, которая сохранила в себе нечто девчачье. Она из тех, кого мы встречаем каждый день и не обращаем на них особого внимания. Она ездит на маленьком автомобиле «Шкода». Обычный внешний вид, обычная машина. Ничего особенного, ничего выделяющегося. Но писатель делает нам близким этого человека, который начинает тонуть и исчезать, как исчезают и разрушаются окружающий ее квартал, человеческие отношения и надежды. Читатель наблюдает за тем, как накапливаются в душе героини осколки разрушаемого, как она постепенно подходит к дерзким действиям и поступкам и оказывается в безвыходной и унизительной любовной ситуации, в то время когда рядом с ней ее муж просто погибает, потеряв всякую силу воли, и все больше поддается депрессии.

Жизнь замужней пары и их «мастерской» одновременно и весьма аллегорично связаны с какой – то параллельной канвой. Закрытие предприятия главной героини оставляет много намеков на социальные изменения, которые отличали Грецию в начале 1970 – х. В реалиях ничто не может помешать работе предприятия, как и жизни пары, на пути к уничтожению, однако этот путь, по мнению писателя, приобретает символические масштабы мучительных попыток людей выжить в жесткой социальной среде, полюбить и стать любимыми, спасти то, что смогут от своих первых грез, проявить терпение и оказать сопротивление.

Благодаря аллегорической нотке «Мастерская» является беспощадным анализом своего времени. Этот роман – проявление того, что Кумандареасу умело и без труда удалось перевести сюжет произведения от поэзии поражения и разрушения к ироническому величию терпеливого забвения.

Каждую субботу вечером Беба Тандис, чертовски уставшая и чаще всего в дурном расположении духа, медленно идет по улице Пиреос, неся домой кипу счетов и квитанций. С пустыми руками, конечно, ходить куда лучше. Однако с тех пор, как она после смерти отца стала владелицей его мастерской и взяла мужа в компаньоны, многое изменилось: от юной безработной девушки не осталось и следа. Грудь отяжелела, волосы потускнели…

Маленькая стекольная мастерская, она же лавка, помещается в первом этаже двухэтажного дома на перекрестке Иерасоду и Пиреос, где прежде был овощной рынок, а теперь разбит небольшой сквер. Напротив – газовый завод «Гази», занимающий территорию в три гектара. Отсюда вечно поднимается дым и пар, заволакивая квартал. Завод обнесен колючей проволокой, и это напоминает времена оккупации. А если у ворот, кроме вахтеров, торчит еще и часовой, то Бебе всякий раз кажется, что вернулись времена гражданской войны. Тогда она ускоряет шаг, чтобы поскорее попасть в мастерскую.

Жалюзи на дверях приспущены, и ей приходится нагибаться. Внутри, среди нагромождения люстр и светильников, сидит муж: он работает над счетами за покрытым пластиком письменным столом, скрестив под стулом ноги. На висках седина, пульсирующие жилки. Беба ставит сумку и садится рядом с ним. Они обсуждают последние заказы, раскладывают по числам векселя, закрывают кассу. Затем опускают жалюзи и уходят.

Живут они в нескольких кварталах отсюда. Когда они идут по переулкам района Руф, Беба иногда останавливается подтянуть чулок, а Власис – так зовут ее мужа – покупает сигареты.

Придя домой, Власис усаживается в кресло, а Беба снимает туфли и, стоя перед зеркалом, расстегивает молнию на юбке и ждет, пока та сама соскользнет на пол… Познакомились они в университете. Власис бегал тогда в деканат, оформляя какие – то документы для диплома, а Беба, второкурсница, сдавала зачеты. Встречались они в кондитерских на улице Сина в компании ее однокурсников, увлекавшихся профсоюзным движением, забастовками, политическими выступлениями. Резко, как выстрелы, звучали за столом слова: «фашист», «убийца», «доносчик». Потом, когда его взяли, она по воскресеньям возила ему в Коринф передачи – смену белья, сладости, книги по обществоведению, аккуратно завернутые в правые газеты. С вызывающим видом проходила мимо часовых, а те пожирали ее глазами. Беба носила платье с большим вырезом, волосы перевязывала белой лентой. Зачесывала она их назад над высоким выпуклым лбом… Потом политика перестала увлекать их. Для Власиса и Бебы настала пора субботних вечеров в номерах загородных гостиниц, где на окнах – газеты вместо занавесок, на стуле – все то же небрежно брошенное платье, а рядом, на полу, – стоптанные солдатские башмаки…

Пока Беба переодевается и расплетает перед зеркалом волосы, Власис переключает программы телевизора в поисках новостей. Новости всегда походят друг на друга, как две капли воды. Лишь при сообщении об очередном перевороте Власис оживляется. Впрочем, и перевороты в последнее время стали обычным делом… Беба медленно натягивает вечернее платье, просит Власиса застегнуть молнию. Затем Власис берет ключи от квартиры, Беба – от машины; они усаживаются в маленькую «Шкоду»: Беба – за руль, Власис – рядом.

Ездят они всегда одной и той же дорогой: Агиу Константину – Филэлликон – Сингру. В конце пути их ждет ресторанчик «Марида» с рыбной кухней. Садятся за знакомый столик, где их уже дожидаются старые друзья Васос Рахутис и Спирос Малакатес, заказывают закуску, вино «Деместиха» и заводят привычный разговор. Друзьям уже по сорок пять, так что они немного старше Власиса. Васос, полный астматик с глубоко запавшими глазами и нежным девичьим ртом, окончил школу фармацевтов и работает агентом по доставке лекарств на дом. О лекарствах он может говорить без конца, так как действительно неплохо разбирается во всяких там транквилизаторах и других успокоительных средствах. Спирос, высокий, худой, хромой на левую ногу, жил одно время в Америке, где работал на конном заводе, потом воевал в Корее в составе греческого экспедиционного корпуса2, и вернулся в Грецию нищим и бездомным. Теперь он еле сводит концы с концами, перебиваясь случайными заработками.

Васос и Спирос – холостяки. Оба живут в Неа Смирни, в одном доме; на одном этаже – дверь в дверь. Супруги Тандис помогают им как могут, поручая сбывать товар. Друзья уже не раз ездили за их счет в Патры, Волос, Салоники, таская с собой полуразвалившиеся чемоданы, перевязанные бечевкой. Ездят они ночными поездами, в купе сидят друг против друга. Спирос курит крепкие папиросы, Васос – сигареты марки «Сайте».

С супругами Тандис они познакомились несколько лет назад в Неа Макри. В жаркие дни оба приятеля после обеда бродили по пляжу: Васос в обвисших плавках, за ним – Спирос, сутулый, в белом купальном халате; они безмолвно двигались в знойном мареве, лишь иногда робко, словно девушки, пробуя ногой воду. По вечерам Васос и Спирос в просторных летних костюмах сидели на веранде гостиницы и курили купленные в киоске дешевые сигары. Они сидели, глядя на чету Тандис, перехватывая их взгляды и ловя на лету их слова, как голодные ловят кусок хлеба. В те дни Беба носила желтое платье с кружевным воротничком. В руках у нее был сандаловый веер, привезенный каким – то дельным родственником из заморских стран. Веер то прятал, то открывал ее глаза, большие и влажные, будто огни в тумане. Под ее взглядом оба приятеля замирали, дыхание их прерывалось.

Тогда – то они и подружились. Вначале их дружба, как и положено всякой новой дружбе, была неуемной и восторженной; потом страсти улеглись, и им довольно уже было встречаться раз в неделю… Каждую субботу по вечерам маленькая «Шкода», по обыкновению, подъезжает к ресторанчику «Марида», где ее уже поджидают Рахутис и Малакатес. Они пьют, едят, обсуждают последние события, пытаясь в них разобраться. Но любой, даже самый горячий спор неизменно затихает после первых же вспышек отчаянного красноречия. На обратном пути «Шкода» подвозит друзей до Неа Смирни. Супруги Тандис привыкли возвращаться домой на рассвете: обычно они еще подъезжают к мастерской – удостовериться, что свет погашен и двери на запоре. У кого – то из супругов обычно бывает бессонница: она мучает их попеременно. Тогда один неподвижно лежит в темноте с открытыми глазами, чтобы не разбудить другого.

Временами дела идут у них совсем худо. Вместо того чтобы плавиться в печи, а затем разливаться в формы, стекло залеживается, копится на складах. А когда покупатели наконец находятся, им приходится платить проценты за просрочку платежей и штраф за превышение положенного срока хранения товара. Цены падают. Кредиторы торопят, размахивая векселями, а должники просят о новых отсрочках, так что товар – лампы, светильники, люстры – постепенно накапливается в мастерской. Сидя среди люстр, покрытых толстым слоем пыли, супруги Тандис видят, как дневной свет за окном из голубого превращается в фиолетовый; затем вдруг наступает чернота. Тогда они опускают тяжелые жалюзи и отправляются домой. Беба чаще всего остается дома, а Власис идет куда глаза глядят.

Он бродит по переулкам Руфа, где ютятся авторемонтные и механические мастерские, пробираясь между бульдозеров и бетономешалок, автоприцепов с ящиками, загромождающих улицы квартала. Запах бензина смешивается со зловонными испарениями газового завода. Власис проходит улицу Пиреос, затем – улицу Тритис Септемвриу и останавливается на площади Виктория выпить бутылочку содовой со своими бывшими однокурсниками – большинство из них уже обзавелось животами и лысинами. Они болтают о марках автомобилей, биржевых делах, жилищном вопросе, о женщинах и хороших тавернах. Власис уходит подавленный – ему хочется чего – то иного. Он идет в одну из кофеен, что на улицах Эолу и Афинас. Здешние завсегдатаи – простые рабочие – всегда рады новому собеседнику, с которым можно поделиться заботами, поговорить о зарплате и дороговизне. Кроме того, у них вызывает уважение его профессия коммерсанта. Однако Власису и это очень быстро надоедает. Как – то он решил заняться карточной игрой и погрузился в нее с головой. Играл с какими – то бездельниками в преферанс и в «юнцину» в кофейнях, где никто его ни о чем не спрашивал. Убивал время, играя или наблюдая за игрой, – и очень скоро начал проигрывать. Он слишком поздно понял, что вся эта компания игроков – проходимцы и дельцы, посвященные в тайны азартных игр, бегов и пари. Эти люди напомнили ему спекулянтов периода оккупации. Чувствовалось, что они не брезгуют самыми темными делами – например, завлекают провинциалок и торгуют ими. Он был чужим в этой компании. Поняв это, Власис снова стал оставаться дома.

Усевшись в кресло, он смотрит, как жена красится и причесывается перед зеркалом, листает журналы мод или дешевые фотороманы. На книжных полках пылятся тома Маркса и Энгельса, история политэкономии, история Второй мировой войны, несколько художественных произведений. Прежде Беба читала все, что попадало под руку. Покупала книги в рассрочку у разносчиков, приобретала за полцены прямо с тележек букинистов, брала разрозненные тома энциклопедий в книжных магазинах. Это не мешало ей страстно увлекаться политикой, разрабатывать проекты новых экономических систем, которые она мечтала осуществить… Теперь они оба предпочитают просто спокойно лежать рядом, включив телевизор.

Вечером, в постели, рука Власиса ищет ее руку – в знак молчаливого подтверждения того, что ничто не изменилось, что если даже дела и идут не столь успешно, как раньше, а жизнь стала однообразной, то таково свойство самой жизни – и ничего больше. Беба спокойно принимает его руку, они долго лежат, глядя друг другу в глаза. Затем Беба убирает руку и включает свет.

В один прекрасный день Беба решила оживить торговлю, начавшую было замирать. Пусть ее мысль и отступает перед абстрактными понятиями, но зато в практических вопросах ее изобретательность не знает пределов. Беба достала старые покрывала, наволочки и платья – приданое матери и бабушки – и принялась срисовывать с них узоры: гирлянды из плюща, венки из роз, треугольники, шестиугольники и пирамидки. Она переводила рисунки на кальку и несла к формовщикам. Те делали трафареты для стекольных мастерских, где их перерисовывали вручную или переносили на стекло точно переводные картинки. Рисунки годились для бра и ночников, отлично смотрелись на фарфоре, фаянсе и обычном стекле. Часть пошла на оформление абажуров. На репс и сатин – лилии и сирень, на полотно – меандр, а на пергамент – зигзаги и полумесяцы. Нет, хватит с нее всей этой хрустально – люстровой классики – «мини – водопадов», «каскадов», «бус» и «шагреней». Беба создала новые формы светильников – «колокольчик», «свирель», «трефовый туз», выгодно отличавшие их вещи от изделий других мастерских.

Копаясь в чуланах, так что все волосы потом были в паутине, Беба отыскивала новые сюжеты для рисунков: то чайный сервиз с маркизами, то старые цветные литографии, фрески из церкви Константина и Софии, то изделия ручной заботы двадцатых – тридцатых годов с константинопольскими, александрийскими и восточными мотивами. Сидя в мастерской, Беба одной рукой держала трубку телефона и передавала заказы, а другой заканчивала очередной рисунок. А когда сидевший рядом Власис отрывался от счетов, чтобы обмакнуть в кофе сухарик, Беба бросала на него такой уничтожающий взгляд, что у него начинали дрожать руки.

На субботние встречи Беба стала брать альбом с образцами, как другие женщины берут с собой вязание. Показывала рисунки Рахутису и Малакатесу, а те разглядывали их с большим интересом. Васос подносил альбом к самым глазам – казалось, ему хочется заблудиться и навсегда раствориться в их диковинных узорах. Спирос же, наоборот, держал альбом на расстоянии, словно хотел охватить рисунки в перспективе, уловить их общую идею. Теперь поводом для нескончаемых споров служили рисунки. Друзья вспоминали случаи из семейной жизни, старых знакомых, давно оставленных женщин, места, в которых бывали или мечтали побывать. Власис не мог отвести глаз от жены. Ее волнистые волосы обрамляли белое лицо, губы раскрывались, будто рана; глядя на ее декольте, он представлял себе родинку меж грудей, ту, которой он мог любоваться часами.

Но постепенно заказчикам новые сюжеты примелькались, спрос на них пошел на убыль; прошло и увлечение Бебы. За это время она успела поднакопить деньжат и вложить их в акции. Акции она держала в мастерской, в маленьком сейфе, вместе с жемчужным колье и рубиновой брошью – старинными семейными реликвиями; ключи от сейфа хранились у нее.

После обеда Беба выбирала какой – нибудь журнал и усаживалась перед телевизором, глядя на экран отсутствующим взором. Иногда она предлагала Власису куда – нибудь сходить, но тот, как правило, не изъявлял особого желания. Тогда она брала черную бисерную сумочку и уходила одна, покупала сигареты, заходила в булочную за галетами для Власиса. Перед авторемонтными мастерскими всегда околачиваются молодые ребята в спецовках, выпачканных маслом и мазутом. Когда она проходит мимо, они всякий раз отпускают ей вслед шуточки, и их перемазанные физиономии расплываются в белозубых улыбках. Чтобы попасть туда, где можно вздохнуть свободно, ей нужно перейти железнодорожное полотно, пересечь улицу Константинуполеос и выйти на площадь с памятником благотворителю Флемингу3. Там, в маленькой кондитерской, Беба усаживается за столик под перечными деревьями и ждет, пока ее обслужит полный, смуглый официант родом из Салоник.

Звать его Димитрис. Он недавно демобилизовался и пока работает официантом. Собирая стаканы и вытирая столы, он всегда улучит минутку спросить, как ей понравились бисквиты или мороженое. Иногда он тайком приносит ей безе или миндальное пирожное, завернутое в салфетку, и тут же уходит, прежде чем Беба успеет отказаться. Мало – помалу он привык беседовать с ней, как бы исповедоваться, изливать душу. Димитрис мечтает наняться матросом, чтобы удрать потом в каком – нибудь порту подальше от родителей и сестер – у него в Салониках одна замужняя сестра и две незамужних, – и начать новую жизнь. Все дело только в матросском билете. Нет ли у нее знакомого, который мог бы устроить ему такой документ? Когда он, склонившись над ней, что – то говорит ласковым шепотом, его колено, как бы невзначай, касается ее колена. Беба резко меняет положение, поправляет юбку и сдвигает колени. Глаза ее мечут молнии из – под опущенных ресниц. Она доедает пирожное и уходит, оставив на столике плату и чаевые.

По вечерам, лежа в постели, Беба иногда рассказывает Власису об этом официанте, хвалит его характер – таких милых, душевных людей теперь не сыщешь. Может быть, у Власиса найдется знакомый, который мог бы помочь Димитрису? Власис слушает молча. При свете ночника ему можно дать все его сорок лет: его выдает лицо, бледное от постоянной нехватки свежего воздуха, с резко обозначенными венами на висках, с тонким носом, утолщающимся к переносице, с мясистыми губами, взятыми в скобки морщин. Морщины, пожалуй, сильнее всего подчеркивают его возраст. Изредка их расправляет открытая, детская улыбка. Когда Власис лежит с закрытыми глазами, Беба не может вспомнить, какого они цвета. Ей кажется, что они светло – карие, цвета орехового масла. Она помнит только, что глаза Власиса подернуты влагой и блестят, будто капли лимонного или мандаринового сока. Беба продолжает рассказывать об официанте из Салоник, разбирая отдельные черточки его характера, и говорит, как о достоинстве, о крупных чертах его лица. Когда энтузиазм жены наконец проходит, Власис ищет рукой ее руку, точно слепой в надежде обрести свет. После того как Беба засыпает, он долго лежит с открытыми глазами. Теперь глаза у него темные, даже иссиня – черные, как штольни лигниговых шахт.

Некоторое время все шло, как всегда. Но неожиданно пришла телеграмма из Патр, требовавшая немедленного приезда одного из владельцев мастерской или их полномочного представителя. Напрасно Беба предлагала послать Васоса, Спироса или обоих вместе. Впервые за столько лет Власис заупрямился, стал угрожать и чуть не расплакался. Можно было подумать, что от этой поездки зависели не интересы предприятия, а его собственная жизнь. Его бледное лицо пожелтело, глаза сверкали ребячьим упрямством. Он купил чемодан, панаму, запасся блокнотами для счетов, отнес свой старый «Зенит» к часовщику – заменить стекло и ремешок, несколько раз заходил в трансагентство, чтобы узнать расписание поездов, стоимость билетов и часы отправления. «В конце концов, – решила Беба, – ему не мешает сменить обстановку и лишний раз проявить самостоятельность». Такая перспектива ее немного пугала и вместе с тем радовала. Беба отвезла Власиса на Пелопоннесский вокзал и долго стояла на перроне, пока поезд не пропал из виду.

В тот же вечер на город вдруг налетел неистовый южный ветер. Район Гази заполнился клубами пыли. У входа в метро началась давка. Дышать было трудно. Беба заперла мастерскую раньше обычного и отправилась домой. На пустыре мальчишки гоняли тряпичный мяч. Рядом с ней шагали пожилые пары – неуклюжие мужчины, грузные женщины; толкаясь и обгоняя ее, шли солдаты, строители в касках… Взгляды мужчин становились все назойливее… Бебе казалось, будто ее преследуют, идут за ней по пятам…

Дома Беба застала страшный беспорядок. Вещи Власиса были разбросаны по всем углам. Плюшевые домашние туфли – ее подарок ко дню рождения – и голубая пижама с желтой тесьмой и монограммой напомнили ей летние поездки в Лутраки, шумных гостиничных постояльцев, оккупировавших балконы и жующих груши и сладкие вишни. Рядом, на спинке кресла, валялся красный в полоску галстук – Власис надевал его в прошлом году на ее именины.

Именины у Бебы четвертого декабря, в день святой Варвары, но о них она обычно забывает. Дело в том, что Беба не любит своего полного имени. Оно напоминает ей бесконечные визиты в полицейский участок и в центральное управление Асфалии4. Там, в душных кабинетах, где над столами сосредоточенно корпят полицейские с бритыми толстыми загривками, ей пришлось провести немало часов, чтобы продлить разрешение на содержание мастерской, и вступить в кассу кустарей, ремесленников, получить водительские права и удостоверение о благонадежности. Потом ее все время преследовали крики, доносившиеся из подвалов этого мрачного здания.

Теперь Бебе ничего не оставалось, как, скинув платье, бродить по опустевшим комнатам, изредка останавливаясь перед зеркалом – как бы затем, чтобы вновь убедиться в совершенстве своего тела. Черное белье подчеркивало белизну ее ног. Ноги были красивы – Беба это знала: упругие, сильные, округлые в бедрах и плавно сужающиеся к икрам. Порой ее тянуло показать эти ноги в каком – нибудь борделе. Она представляла, как они будут выглядеть в старости – этакие медленно угасающие свечи в дорогих шелках. Дом наводил на Бебу скуку; ей хотелось куда – нибудь пойти, как это делают мужчины, когда им нечего делать.

Надушившись и сменив несколько платьев, она наконец выбрала одно, самое шикарное, взяла ключи от дома и машины и хлопнула дверью. Купила в киоске пачку сигарет. Булочная была закрыта. Пересекла железнодорожное полотно, прошла по Константинуполеос и вышла на площадь с памятником благодетелю, к кондитерской. На этот раз ее обслуживал другой официант, хромой старик. На вопрос о парне из Салоник он ответил, что тот уже несколько дней не появлялся. «Вот она, молодежь! – жаловался старик. – Сваливают на нас всю работу, а сами шляются». Она ела мороженое маленькими глотками и вдруг почувствовала, что на нее смотрят. Это был офицер, совсем юный, с безупречной прической и ослепительной белозубой улыбкой. Его фуражка лежала на стуле рядом, и он то и дело поправлял ее. Офицер искоса поглядывал на Бебу, следя за малейшим ее движением, – то весело, то серьезно, но всегда иронично. Его самоуверенность раздражала Бебу. Она хотела встать и уйти, но из чистого упрямства осталась. Когда Беба вдруг уронила ложечку, офицер тут же подозвал официанта и попросил, чтобы тот принес «госпоже» другую. За этим последовали неизбежные вопросы, на которые пришлось отвечать. Отвечала она резко, явно не желая кокетничать; говоря по совести, ей не хотелось быть одной; ей недоставало голоса того парня из Салоник. А голос офицера явно намекал, что ей нечего рассчитывать на какое – то особое обращение. Такая дерзость была ей обидна и вместе с тем приятна – будто ледяная вода в знойную летнюю ночь. Звездочки и полоски на его погонах поблескивали в полумраке. Спросив разрешения и не получив его, он все же пересел за ее столик. Вынул из кармана пачку американских сигарет и положил рядом с ее сигаретами.

Звали его Рогакис, Мимис Рогакис. Родом он был из Патр и имел место в Мегало Певко, где скоро будет заниматься расшифровкой аэрофотоснимков. Говорил Мимис уверенно, властно сжимая губы. Отутюженная форма сидела на нем безукоризненно. Беба спросила, почему он избрал военную службу и не захотел сделать какую – то иную карьеру. «Потому что армия, – отвечал он вполне серьезно, – это авангард избранных, гвардия спартанцев». Мимис восхищался курсантами с детства, и ему хотелось стать военным – но не просто военным, а поступить на такую службу, которая обеспечивала бы, кроме денег, еще и моральное удовлетворение, ну и, конечно, быстрое продвижение по службе. «Задача армии, – говорил он, – защищать идеалы нации и подавлять всякую антинациональную деятельность. А такую задачу может выполнить только каста специально отобранных и обученных людей». Беба слушала его, не перебивая; отметила только, что ему очень идет военная форма. Без нее он наверняка был бы совсем другим человеком. Лейтенант не сводил с нее блестящих глаз. Будь у них ресницы, они были бы еще красивее.

Мимис рассказывал, что давно мечтает попасть в Америку – он окончил курсы английского языка и хочет стать специалистом по психологической войне; что это была за война, он не уточнил. Но чем больше он о ней говорил, тем больше вытягивались его лицо и шея; казалось, еще немного – и он зашипит как змея и изо рта высунется дрожащий раздвоенный язык. Бебе хотелось надавать ему пощечин, расцарапать лицо в кровь, прежде чем офицер опомнится и набросится на нее. Внезапно она ощутила к нему такую же ненависть, как к немцам в оккупацию, как к агентам Асфалии. А он продолжал широко улыбаться, и эта улыбка, казалось, была такой же немнущейся и прямой, как складки на его мундире. Мимис положил руку на спинку стула и наклонился к ней. Эта близость волновала ее, вызывая смутную тревогу; по коже пробегали мурашки. Уже не возражая, Беба позволила офицеру сесть за руль «Шкоды», а сама села на место Власиса.

С тех пор она каждый день в восемь вечера ждала его, сидя в машине, в одном из переулков близ площади. Мимис приезжал в военном «джипе», выходил чуть поодаль и отпускал машину, а затем мягко, как кошка, юркал в «Шкоду», и они молча ехали мимо закрытых сувенирных киосков в одну из кофеен на городской окраине.

Однажды на рассвете они сидели на балконе мотеля у шоссейной дороги близ Ламии, рядом с бензоколонкой. Серый асфальт, дымившийся под колесами автомашин, тянулся до самого горизонта. Беба сидела, закутавшись в куртку защитного цвета, и вздрагивала от утреннего холодка; офицер, голый до пояса, с потухшей сигаретой в зубах, молча глядел вниз. Там, у входа в мотель, стояла маленькая «Шкода», освещенная первыми лучами солнца – легкое напоминание о мастерской, о Власисе Тандисе, о друзьях из Неа Смирни.

В Афины возвращались под вечер. Справа – гора Парница, слева – Пенделикон, в глубине – гора Гимет. А между ними, окутанный выхлопными газами город – целый лес из стали и бетона. На углу улиц Пипину и Ахарнон Беба увидела дом, в котором они когда–то жили с отцом, – вон и балкон, на котором летом цвела герань. Герань давно завяла, в доме открылось казино. На площади Омония они проехали мимо патруля. Патруль был смешанным: офицер и три солдата из трех родов войск. Они шагали, заложив руки за спину, с дубинками на поясе. Беба вспомнила те давние времена, когда Власис приходил в увольнение, а они вдвоем искали уголок поукромнее. В то время Власис был неуклюжим солдатом, одуревшим от гауптвахты и постоянного недосыпания в караулах. Брюки у него на коленях пузырились. Лицо серое, землистое, ресницы белые от пыли. Казалось, он хочет только одного – укрыться в ее объятиях. По сравнению с Власисом этот лейтенант, что сидит рядом, и впрямь выглядит профессиональным военным. От прелестной ночи, проведенной вместе, не осталось даже воспоминания. Теперь он казался Бебе грубым, заурядным мужчиной, прямым потомком тех вояк–полицейских времен партизанской войны, которые принимали арестованных и политзаключенных на островах Юра и Макронисос5.

Пересекли перекресток Пиреос и Иерас, проехали мимо мастерской. Жалюзи опущены, на вывеске все видны слова «Власис и Варвара Тандис»… Лейтенант настаивал на встрече. Беба не отвечала. Тогда он написал ей на клочке бумажки телефон своей части. Беба сунула бумажку в черную бисерную сумочку, между сигаретами и гигиеническим пакетом. Затем она долго бродила по переулкам Руфа, по знакомым тротуарам, мимо знакомых дверей и подъездов и, наконец, воровато озираясь, пошла в свой дом.

Открыв входную дверь, она сразу почувствовала новый запах. Пахло аптекой. В воздухе витало напряжение – как будто их дому грозила опасность. На их двуспальной кровати лежал в одежде Власис, с бледным лицом и широко раскрытыми глазами, устремленными в потолок. Пиджак был измят, а галстук растерзан, точно после драки (для испытания на прочность). Рядом с кроватью лежал распахнутый чемодан. На полу валялись счета и среди них – фотография Бебы, где она была снята в Коккинос Милос, во время загородной прогулки.

Врач что – то говорил о нервном синдроме, требовал историю болезни – Беба смогла разыскать только какие – то старые рецепты, ведь прошло столько лет. Сделав Власису успокаивающий укол, врач назначил курс лечения и ушел.

Прошло некоторое время. Беба ходила на цыпочках, держа в одной руке чашку с бульоном, а в другой – книжку. Она садилась рядом с кроватью и беспрерывно листала книгу, отвлекаясь только, чтобы поднять телефонную трубку. Звонили то Рахутис, то Малакатес. Она сухо сообщала им, как чувствует себя больной, и сразу вешала трубку. Дни шли за днями, нервы у больного успокоились. Он снова стал выходить на улицу, в магазины; наконец сел опять за письменный стол, склонился над счетами, которых накопилась целая гора. Бебе казалось, что Власис пытается разглядеть в них что – то тайное и ему неведомое. В такие минуты ей хотелось обратиться к нему, спросить о каком – либо пустяке, касающемся поездки в Патры. Но в его взгляде, во всем выражении лица присутствовало нечто такое, что мешало ей, – и она откладывала разговор. Большую часть дня Власис сидел неподвижно и следил за тем, как за хрустальными люстрами дневной свет становился сперва голубым, потом фиолетовым и под конец черным. И казалось, что все идет как прежде…

В субботу, в девять вечера, маленькая «Шкода» в который раз подъехала по Сингру к ресторанчику «Марида». Два друга уже поджидали их все за тем же столиком. В своих белых просторных костюмах они походили на официантов, занявших после рабочего дня места посетителей. Как только появились супруги Тандис, друзья вскочили с мест и стали их усаживать. Затем сели сами. Выпили, разговорились… Спирос вспомнил Америку. Он работал мойщиком посуды в Нью – Йорке, агентом по заключению пари в Огайо… В Филадельфии одна американка приютила его, а затем выгнала… Потом один еврей уговорил его поехать в Аризону наняться жокеями. Поехали, а там их отправили на конюшню – кормить лошадей… Наконец, один добросердечный земляк помог вернуться на родину. Потом была еще одна поездка – с греческим экспедиционным корпусом в Корею. Там, в Сеуле, он был снабженцем. Воровал, и у него воровали… Словом, приключениям не было конца.

Власис слушал, склонившись над тарелкой и старательно жуя, Беба – откинувшись на спинку стула и обмахиваясь сандаловым веером. Оба казались немыми и безучастными, как идолы с острова Пасхи.

Васос вспомнил, как, набрав лекарств и рекламных проспектов, бегал по врачам, аптечным складам и торговым конторам. Тогда – то он и научился красноречию. Рассказывал о рекламных трюках, помогающих сбывать товар, о медикаментах, которые врачи брали у него для своих клиентов, о конкурсах министерства здравоохранения, где даже самые паршивые лекарства приносили отличные дивиденды. Он сравнивал возможности валиума и тофранила, говорил о колитах, язвах, желудочных кровотечениях, затем перешел к психическим заболеваниям, дошел до мозговых травм, аневризм, опухолей и лоботомии. Сам худой и черный, он говорил обо все этом глубоким басом.

Беба вдруг поднялась с места и пошла к морю. Друзья молча курили, глядя ей вслед. Она остановилась у самой воды. Ночное море было спокойно и пустынно, только вдоль побережья плыл фонарь, выслеживавший осьминогов и кальмаров. Порой фонарь бросал луч света на лица друзей и тут же исчезал за прибрежными скалами. Постояв немного на берегу, Беба вернулась. Ее черные волосы сливались с темнотой, только белая кожа поблескивала в лунном свете. Не говоря ни слова, Беба провела ладонью по затылку Васоса, обняла Спироса за плечи – и только после этого, точно получив разрешение, прикоснулась влажной рукой ко лбу мужа.

Выпив вина, Беба отдыхала теперь в кругу троих друзей. Она чувствовала, что это ее семья, из которой нельзя изъять ни одного члена – если это произойдет, тогда исчезнет все, созвездие угаснет. И она подносила ко рту бокал за бокалом, откидывая резким движением волосы.

Кто – то поставил старую пластинку. Все сразу узнали и притихли, вслушиваясь в полузабытые слова.

Как давно это было. Они впервые услышали эту песню, когда окончилась война. Распевали ее несколько лет подряд. Васос предположил, что это было как раз в тот год, когда раскрылась история с талидомидом6, а Спирос уверял, что слышал эту песню в Корее на одной из пластинок, которые присылали солдатам родные. Беба вздрогнула: ей показалось, что это было как раз тогда, когда она маленькой девочкой ходила по родным в надежде узнать что – нибудь о братьях отца, о своих двоюродных братьях Такисе и Алекосе, о двоюродной сестре Нане, обо всех, кто, как тогда говорили, «отдыхал» на Макронисосе. Тогда эту песню все время передавали по радио вперемежку с последними известиями, убеждавшими в благополучии и единстве нации.

Она вспомнила об этом и вдруг громко рассмеялась. Ее смех подхватили остальные. «Будем здоровы!», «За нас!». Все развеселились и стали чокаться.

Даже Власис, которому весь вечер среди шума и смеха не давала покоя одна мысль, точнее – воспоминание о том, как ему давным – давно, когда он вместе с родителями пересаживался с поезда на поезд на незнакомых провинциальных вокзалах, хотелось взять и броситься под колеса поезда, и казалось даже, что огромный состав уже наезжает на него, раскалывая надвое его маленький мир, – даже Власис опомнился, услышав смех жены.

Бебе было весело в ту ночь – она веселилась больше, чем обычно. То ли вино так подействовало на нее, то ли вечер в самом деле был необыкновенным. Казалось, будто это последний вечер, который им дано было вот так провести вместе. Глядя на вырез Бебиного платья, Власис угадывал под ним свою любимую родинку, похожую на цветок, засушенный в старинной книге. А пластинка все играла:

Внезапно поднялся ветер. Шаль на плечах Бебы развевалась, белый пиджак Спироса, казалось, готов был сорваться и улететь. Лицо Васоса вовсе пропало в темноте, виднелись лишь глаза да окружавшие его глубокие морщины. Даже маленькая «Шкода», стоявшая в переулке, была похожа на детскую игрушку, уже сломанную, но еще чудом державшуюся на своих четырех колесах…

Вечерами Беба Тандис, сидя за столом и поставив ноги на коврик, погружалась в расчеты. Приближалась зима, а они еще и драхмы не выручили. То клиенты под разными предлогами задерживали платежи, то поставщики отказывались снабжать мастерскую.

Беба закрывала книги и закуривала. Облокотившись на руку, она снова и снова пыталась найти выход. Похоже, не оставалось ничего иного, как самим ехать и разбираться со всеми на месте. Потому что – объясняла она Власису – переписка и звонки это одно, а непосредственный деловой разговор – совсем другое. Тогда им уже не отвертеться. И поскольку ей как женщине будет трудно справиться одной, ехать надо вместе. Надежным клиентам они дадут новые кредиты, а на тех, кто увиливает и не платит, подадут в суд. Сейчас, когда их маленькому кораблю грозила опасность, Беба забыла об остальных проблемах. «А мастерская, что будет с мастерской?» – волновался Власис. На это у Бебы уже был готов ответ: в мастерской останутся Рахутис и Малакатес. Это самые подходящие люди, работать они умеют, к тому же друзья.

Все было оформлено в мгновение ока. Васос расположился за письменным столом, Спирос взял на себя все хлопоты, сделки с заводами и банками. Перечислили еще раз основные обязанности, передали расчетные книги, деньги. Беба взяла только ключи от сейфа, где хранились акции, рубиновая брошь и жемчужное колье. В пятницу после обеда Беба съездила на «Шкоде» на техосмотр, а в субботу утром супруги двинулись в путь. «Могли бы и другой день выбрать», – ворчал Васос. «Как же мы поедем в "Мариду" без Тандисов? Что о нас люди скажут?» – вторил ему Спирос. И все время, пока Беба заводила машину и выезжала на улицу, Власис, сидевший рядом с ней с плащом на руке, молча глядел на мастерскую, мелькавшую в зеркальце.

Там свисали с потолка бесчисленные люстры: бронзовые каркасы с дешевой позолотой, «оплывшие» свечи, покрытый еле заметными трещинами хрусталь, лопнувший еще при получении, а уж потом помутневший от времени и пыли, бра под ампир, настольные лампы в стиле какого – то Людовика, торшеры «а – ля Мария – Антуанетта» со штампованными узорами на абажурах из пропитанной парафином бумаги «под папирус». Одного за другим он вспоминал клиентов, бравших весь этот стеклянный хлам. Векселя, рассрочки, морщины, седина…

А в глубине мастерской он мысленно видел склоненного над счетами Васоса. В очках, съехавших на кончик носа, он казался доисторической черепахой, с любопытством высунувшей голову из панциря, чтобы поглазеть на мир. Рядом с Васосом стоял Спирос и, слюнявя палец, пересчитывал деньги в пачке. Власис представил себе, как он выглядел в Корее – в берете набекрень и заношенной гимнастерке десантника. Затем вдруг он явственно увидел, как Спирос на корабле возвращается домой – небритый, с поднятым воротником и потухшей сигаретой во рту. Сердце Власиса сжалось – ему стало жаль своих одиноких друзей, махавших им вслед. В зеркальце «Шкоды» они становились все меньше и меньше, пока не скрылись за поворотом.

В субботу в Ламии к полудню супруги Тандис уже справились с основными делами, а мелкие перенесли на понедельник. В воскресенье знакомились с городом. Осмотрели памятник Дьякосу7, пообедали в ресторане «Елисейские поля» на площади Элефтериас…

После обеда гуляли в парке. Вокруг скульптуры эвзона8 играли дети, отчаянно крича. Их матери чинно сидели на лавочках, вязали и с гордостью смотрели на детей. Вечером супруги пошли в кино, и когда уже совсем поздно вернулись в гостиницу, в номере наступило гнетущее молчание. В понедельник утром маленькая «Шкода» выехала в Фессалию.

В полдень по центральной площади Ларисы, фессалийской столицы, сновали одуревшие от зноя люди. Под козырьками магазинов у дверей торчали приказчики, глазея на проходящих девушек. Жевали резинку, не вынимая рук из карманов. Хозяева же будто сквозь землю провалились. Супруги Тандис находили их в кофейнях – многие резались в карты, не выпускали изо рта потухших окурков. На Бебу они глядели, как на мираж, – и продолжали игру. Но Беба не сдавалась, и под ее упрямым натиском они начинали ныть и жаловаться на трудности, указывали на своих бесчисленных ребятишек, уверяли, что их жены не могут купить лишнего платья. Власис отступал. Но Беба размахивала перед носом торговцев их собственными расписками и быстро прибирала их к рукам. Эти же самые люди, объясняла она Власису, без зазрения совести спускают в тавернах с девицами по пятьсот драхм за вечер. «Их не жалеть надо, давить», – говорила Беба. А одному оптовому торговцу стеклом по имени Сакалис она даже устроила через адвоката целый скандал. Не успел адвокат положить телефонную трубку, как Сакалис примчался с деньгами и дорогим подарком. Расстались лучшими друзьями.

По вечерам Лариса как бы уменьшалась в размерах. Город был сдавлен густым мраком, сквозь который даже электрические огни прорывались с трудом. В это время бар в гостинице наполнялся коммерсантами, высокопоставленными чиновниками и владельцами предприятий. Они полукругом усаживались перед телевизором – неуклюжие, с гладкими затылками, – а над ними под потолком мерно гудели вентиляторы. Изредка кто – нибудь из них открывал записную книжку, шел звонить по телефону и опять садился к телевизору. Около десяти часов бар пустел. Было слышно, как одна за другой запирались двери номеров, как кто – то из запоздалых постояльцев вызывал лифт, а затем доносился ровный шум поднимающейся кабины. Ковры в коридорах заглушали шаги. Гостиница погружалась в глубокий сон. Лишь из номера Тандисов бессонной полоской струился свет.

Лежа на боку, свесив руку с постели, Беба просматривала журналы. Глаза слипались; она закрывала их на секунду, а затем раскрывала опять, чтобы перевернуть страницу. Рядом лежал Власис с раскрытой книгой в руках. У него в чемодане их было несколько: «Остров сокровищ», «Робинзон Крузо» – все знакомые и любимые. Потом Беба бросала журнал и выключала свет. Власис продолжал лежать с книгой на груди.

В темноте тело жены, накрывшейся простыней с головой, напоминало ему африканские песчаные барханы; жалюзи на окне напоминали морские волны, а неоновая реклама у входа в отель – маяк, мигающий на мысе. Власису вдруг показалось, что он потерпел кораблекрушение и его выбросило на неизвестный остров. Когда он стал искать дорогу вглубь острова, за одним из холмов внезапно появилась огромная финиковая пальма, по которой лазили две обезьянки: одна толстая с одышкой, другая – юркая и худая, но как будто хромая на одну ногу. Они быстро забрались на верхушку и уставились на него. Лишь теперь Власис понял, что это Рахутис и Малакатес; обезьянки гримасничали и делали какие–то знаки длиннющими волосатыми лапами.

Лежавшая рядом Беба спокойно дышала. Под батистовой ночной рубашкой в цветочках грудь ее то подымалась, то опускалась, как будто в такт какой – то песенке. Осторожно, чтобы не разбудить, Власис протянул руку и коснулся ее ладонью – не то ночной рубашки, не то обнаженного тела. Вначале по его пальцам словно пробежал электрический ток; затем все его тело замерло, точно в оцепенении.

На следующее утро перед ними под слепящими лучами солнца во всю ширь раскинулась фессалийская равнина. В поле женщины в платках что – то прореживали, пололи. Их склоненные тела сливались в одну линию с горизонтом. Поле бороздили тракторы; дети сидели на них гроздьями. А вдалеке сновали на повозках, груженных корзинами, детишками и собаками, крестьяне – фессалийцы. На лицах у них такая беспробудная дремота, что начинает сосать под ложечкой. Под мерное покачивание машины Власис расслабился и представил себе, что едет на телеге, запряженной старыми клячами, крупы которых облепили мухи. Он едет сперва по проселку, а потом по еле заметным тропкам, все дальше и дальше от людей, от цивилизации. Вереница деревьев над ним освежающе шумит листвой. Целый мир букашек копошится на зеленом ковре; насекомые и птицы рассекают осеннее небо, сопротивляясь неистовому ветру. А солнце царственно парит над горизонтом… В жужжании «Шкоды», ровно идущей со скоростью девяносто километров в час, Власису слышался голос жены, перечисляющий имена клиентов, счета и долги. В зеркальце он видел ее лицо, закрытое большими темными очками, и белую ленту в волосах.

Эту самую ленту он увидал впервые много лет назад в грузовичке, колесившем по афинским предместьям: Гераклион, Петруполис, Неа Лиосиа, Калогреза. Беба с группой рабочих и студентов распространяла листовки. Они «прочесывали» целый квартал сразу, обходили все дома и таверны, приглашая жителей в пустые школы и общинные клубы, где лысеющий блондин в очках произносил зажигательные речи. От возбуждения на щеках у Бебы появлялся румянец – так она была поглощена подготовкой митингов и распространением листовок. Румянец не сходил с ее щек и когда они поздно вечером говорили за столиком дешевого ресторана о свадьбе, о мастерской, обсуждали планы на будущее. На следующее утро агитгруппа снова колесила в своем миленьком грузовичке по городским кварталам, провозглашая лозунги о повышении заработной платы, самоуправлении и народном правительстве.

Теперь он не мог представить себе, что за рулем рядом с ним сидит та самая женщина. Он вдруг подумал, что фамилия ее вовсе не Тандис, что ничего подобного и в помине никогда не было, что она просто старшая родственница той, которую он любил когда – то. Если бы он мог остановить машину, увлечь Бебу на лужайку и обнять как прежде, когда она все бросала и приходила к нему. Жена скосила глаза в его сторону, и Власис ощутил ее изучающий взгляд из – под темных очков. А маленькая «Шкода» все глубже увязала в прибылях и убытках маленькой стекольной мастерской, в темноте надвигающейся ночи.

Проехали Аксиос, показались Салоники. По обеим сторонам дороги теснились дубильни и пивоварни, заводы, обрабатывающие дерево и железо. По дороге тянулись вереницы грузовиков, трехколесных фургонов и мотоциклов. Беба сняла темные очки, включила отопление и накинула пальто. Под звуки радио, транслировавшего футбольный матч, Власис курил одну сигарету за другой. Цвет лица у него бы неважный, какой – то землистый; он нервно потирал руки. Въехали в пригород. Рядом с виллами в византийском стиле, обсаженными лаврами и кипарисами, возвышались многоэтажные дома, а между крытыми рынками и турецкими банями виднелись мраморные подъезды отелей.

В одном из них, что на улице Эгнатия, супруги сняли номер. «Пусть эти торгаши видят, – сказала Беба, – что мы живем не где – нибудь, а в шикарной гостинице».

Чулки ее промокли, и она повесила их над ванной. Затем сняла трубку и попросила срочно соединить с Афинами. Свернувшись калачиком на постели и укрывшись одеялом, Беба все спрашивала и спрашивала, что – то выясняла и уточняла. Власис слышал в трубке голос Васоса, глуховатый и хриплый, то и дело прерываемый одышкой. Он представил себе, как там, рядом с Васосом, стоит Спирос, усиленно морща лоб, а потухшая сигарета, прилипшая к его нижней губе, беспокойно вздрагивает. Похоже, им обоим удалось втиснуться в телефонный провод, так что из трубки с минуты на минуту покажется пара симпатичных лилипутов.

Положив трубку, Беба закурила и посмотрела на мужа холодным, неподвижным взглядом. Власис хотел спросить о мастерской, о друзьях, но что – то во взгляде жены заставило его отложить разговор. Позже Беба заказала себе в номер холодное жареное мясо и бутылку кока – колы. Власис выпил только стакан кефира и сразу лег. И хотя поужинал он легко, ему казалось, будто какая – то тяжесть в груди мешает заснуть, и он долго вертелся в постели с боку на бок.

Потом он никак не мог вспомнить, в какой связи в ту ночь перед его взором предстал отец Бебы – седой, с подстриженными усами и лукавыми голубыми глазами. Он лежал в гробу, в красном галстуке, темном костюме, убранный белыми цветами. Казалось, старик просто отдыхает на мягком диване с подушками, – купленном, помнится, на улице Патисион, – и вот – вот протянет руку за лежащими рядом сигаретами. Курил он сигареты «Ариста» фабрики Мацангоса, вечно записывая на пачке то имена, то номера счетов или телефонов. Он мог разговаривать и одновременно перемножать в уме большие числа. «А дети – то, – спросил он, обернувшись к Власису, – как думаешь, дети когда у вас появятся?»

Он вспомнил, как Беба, беременная на пятом месяце, ходила по заставленной громоздкой мебелью двухкомнатной квартире, которую они сняли тогда в районе Руф. Взгляд ее был обращен в себя, словно ей хотелось поскорее увидеть ребенка. Ребенок ворочался в ней, а Беба теряла сознание, ее тошнило. Но однажды, на день святого Симеона, ребенок перестал шевелиться. В клинике, где Бебе сделали аборт, Власис днем и ночью сидел у ее кровати, менял компрессы, отваром шалфея смачивал пересохшие губы. Беба лежала неподвижно, глядя на картину, где архангел Гавриил является деве Марии. Картина называлась «Непорочное зачатие». Здесь, в гостиничном номере, Власису хотелось положить ей на грудь голову, обнять руками живот. Но Беба спала, и ему показалось даже, что жена улыбается во сне. Эта улыбка делала ее похожей на отца, напоминая Власису его красный галстук и голубые глаза. На другой день утром, когда Власис проснулся, Бебы рядом с ним уже не было.

На улице Эгнатия моросил мелкий дождь. С непокрытой головой, кое – как запахнув плащ, Беба спешила в квартал Вардари. Навстречу ей торопились буднично одетые люди: все оттенки серого вперемежку с дешевеньким красным, морщинистые лица, согбенные фигуры – видно было, что некоторые просто больны. Это был поток поденщиков, лавочников, ремесленников, мелких служащих вкупе со школьниками из отдаленных кварталов, ночными сторожами, рабочими из Ксанти и Комотини, приехавшими в поисках работы. От них пахло луком и чесноком, на лицах глубокими бороздами залегли повседневные заботы.

Когда – то Беба мечтала о такой жизни… Она вспомнила, как в детстве ездила с отцом из Эгиона в Патры получать товар. Они сливались с шумной городской толпой, растворялись в ней. Здесь у каждого, и у мужчин, и у женщин, был свой запах… Потом они ходили на склады, где конторщики оформляли накладные, и на пирс, где огромные краны переносили ящики с шампанским, снабженные надписями «Осторожно – стекло». Ближе к вечеру гуляли по набережной среди прочей фланирующей публики, среди оценивающих взглядов, шушуканья и болтовни о политике в кофейнях. Ощущение вернулось. Пьянящее веселье от общения с молодежью, которая по утрам работала в деловом квартале Хатиа и на улице Афинас, продавая американские часы и меняя в банках валюту, а по ночам расклеивала листовки. И она, в ситцевой блузке, вместе с совсем еще зелеными рабочими пареньками, которые только и думали, как бы прижать ее втихомолку к себе, глубоко вдыхала запахи громадного города и не могла надышаться. Затем она поступила в Университет. Принимала участие в демонстрациях, удирала от фашиствующих молодчиков, которые с дубинками в руках кружили вокруг площади Омония, толкалась в коридорах Асфалии, всегда заполненных студентами и противниками режима.

Беба смотрела на спешивших мимо людей, на их ссутуленные спины. Как они непохожи на тех демонстрантов, которым она раздавала листовки… Несмотря на дождь и холод, они покорно идут своей дорогой… Переговорив с торговцами и уладив дела, Беба в своем нейлоновом плаще пошла обратно в гостиницу. Дождь все моросил, и волосы у Бебы намокли. В роскошном вестибюле отеля она взяла ключ у сидевшего за стойкой портье, и лифт, подвешенный в бетонном колодце, поднял ее на шестой этаж, где ее ждали Власис Тандис и интересы предприятия. На другой день утром маленькая «Шкода» взяла курс на Серры.

На восьмом километре в местности, называемой Скотуса, машина вдруг резко дернулась и остановилась. Беба стала осматривать радиатор, проверять динамо – возможно, сел аккумулятор. Власис, сидя неподвижно на своем сиденье, разглядывал местность. То тут, то там в земле виднелись трещины и какие – то дыры; слой черной пыли говорил о том, что где – то поблизости находятся лигнитовые шахты. Кругом росли вереск и папоротники по грудь. В джунглях этой растительности преобладал темно – зеленый кустарник, а над ним возвышались дубы и ореховые деревья, отбрасывающие царственную тень. Листва одного дерева сливалась с листвой другого, и лишь сквозь небольшие просветы было видно, как рельеф разворачивается по ту сторону деревьев. Беба хотела попросить мужа достать отвертку и подержать капот, но Власиса уже не было в машине; он перелез через кромку дороги и забрел в гущу папоротников, шуршавших ему вслед, точно покрывало из грубого шелка. Лицо его светилось детской радостью.

«Власис, ты где?» Так мать звала его нежно: «Власис! Сыночек!» А он сидел в своей комнате – задумчивый, окруженный книгами. «Пошевеливайся, – говорила мать, – брось свои мечтания. Не можешь сосредоточиться – хоть по дому помоги». И когда позже, уже после свадьбы, Власис высказывался против всякой политической деятельности, Беба называла его реакционером, буржуа. Это удивляло Власиса. Хотя его семья придерживалась правых взглядов, он не разделял их и, получив кое – какое образование, женился на демократке. Именно по этой причине в армии его зачислили в категорию неблагонадежных…

«Власис, ты где?» – доносился сквозь заросли папоротника голос жены. Он мог бы различить его среди тысяч голосов. Власис вернулся. Они стояли на дороге, пока наконец не показалась машина – «Фольксваген» с иностранным номером. Беба остановила ее.

Из машины вышел парень и, подняв капот «Шкоды», полез в мотор. Его длинные волосы развевались по ветру, а глаза – голубые, детские, насмешливые – смеялись, казалось, над отчаянием Бебы. «Ничего нельзя сделать, – сказал парень на ломаном греческом. – Машине давно пора на свалку». Впрочем, он может их подвезти. Общими усилиями «Шкоду» отодвинули на обочину, затем заняли места в «Фольксвагене»; Беба села рядом с водителем, Власис – на заднее сиденье, где валялись карты автомобильных дорог, пачка сигарет «Голуаз» и спальный мешок.

Сперва все молчали. Власис видел перед собой спину жены, видел, как она старается сидеть прямо, чтобы скрыть досаду. Постепенно Беба разговорилась с водителем, стала расспрашивать его о целях путешествия. Парень смеялся и пожимал плечами. Никакой конкретной цели у него нет, путешествует ради удовольствия, хочет получше узнать другие страны. Казалось, парень не просто держится за руль, а ласкает его. Скорости он переключал с ловкостью автогонщика, изредка поворачивался вполоборота к Власису, чтобы спросить, удобно ли ему. Власис сидел неподвижно, хватаясь за ручку на поворотах.

Куда же он поедет из Серр? Собирается ли продолжать путешествие по Греции? Турист бросил на Бебу выразительный взгляд и улыбнулся широкой, белозубой улыбкой. Нет, он не собирается долго здесь оставаться. Посмотрит город и поедет дальше – Ксанти, Комотини, Александруполис, – а затем в Турцию. Хочется повидать Стамбул и увидеть женщин, прячущих лицо под паранджой. Он достал пачку «Голуаз» и предложил закурить. Беба с опаской вытащила сигару. Власис отказался и достал свои: вот уже много лет он курит только «Ассос». Турист сказал, что греческому научился в Париже у одной гречанки, студентки, когда сам там учился. «А теперь вы больше не учитесь? Чем же вы занимаетесь?» Его отец, – рассказывал парень, – хотел, чтобы он получил юридическое образование. Отец у него голландец, мать – француженка. Однако он предпочитает путешествовать. «А как вам понравилась Греция?» Красивая страна, одна из самых красивых; но родиться греком он бы не хотел. «Очень тяжелая жизнь здесь у вас», – добавил парень. Весь этот диалог Власис выслушал молча, ожидая, пока догорит его сигарета, а затем поспешно выбросил окурок в окно. Вскоре показались первые дома Серр.

Сняли номер в отеле. После безуспешных поисков авторемонтной мастерской Беба пригласила иностранца отужинать с ними. Молодой голландец пожал плечами. «Не исключено, – сказал парень почти серьезно, – что ближе к вечеру наступит конец света, поэтому не в моих правилах брать на себя какие – либо обязательства». Он рассмеялся, завел мотор и уехал, оставив на прощанье облако выхлопных газов. Ужином в ресторане Беба осталась недовольна. Картофель недожарен, мясо слишком жесткое. «Ты ничего не понимаешь, – говорила она Власису. – Ты привык жить на всем готовом, а я всю жизнь всего добивалась сама». «Хоть бы все уладилось», – думала она по дороге в отель.

Фасад отеля был густо обвит плющом, штукатурка во многих местах облупилась, длинные белые коридоры, постояльцев не видно; Бебе показалось, что они попали в психиатрическую лечебницу, а по коридорам расхаживают врачи и санитарки, переодетые официантками и горничными.

В просторном номере Беба вяло расстегнула молнию на юбке, и та медленно сползла на пол. Затем подошла к зеркалу, уперлась руками в бедра и стала поворачиваться всем телом то в одну, то в другую сторону; только после придирчивого осмотра она наконец улеглась в постель. Прежде чем погасить свет, заговорила о молодом голландце, похвалила его веселый нрав и независимость. «А тебе он понравился?» – спросила Власиса, раздосадованная его молчанием. «Да», – односложно ответил тот и выключил свет.

В ту ночь Власису приснилось, что он оказался на восьмом километре в местности, называемой Скотуса, в гуще папоротников, которые росли как на дрожжах и душили его; он закричал, но крик потонул в шуме мчавшихся мимо автомашин. Вдруг перед ним точно из – под земли вырос гигантский таракан; на спине у него сидели голландец и Беба и, обнявшись, следили в зеркальце, как Власис медленно погружается в одно из пробуренных для добычи лигнита отверстий… На следующий день утром Беба поручила Власису разыскать авторемонтную мастерскую, а сама оделась, причесалась и пошла по делам.

Большой стекольный завод фирмы «Алаоглу и Карабесинис» находился в одном из переулков близ центральной площади Серр. Без обиняков Беба приступила к делу: извлекла из сумочки счета и выложила на стол. Алаоглу, старик с белыми как хлопок волосами, надел очки и принялся за счета. Карабесинис же, густобровый мужчина средних лет, с большими волосатыми руками, только пробежал их глазами и принялся изучать Бебу. Он пристально рассмотрел ее с ног до головы; лодыжки, бедра, талию, грудь. «Знаете ли, – начал он наконец, – все эти ваши счета – компетенция нашего бухгалтера. Мы – то сами поставками не занимаемся. Но, конечно, бывают и исключения…» Между тем старик достал с полки толстую бухгалтерскую книгу и, водя пальцем, стал сравнивать колонки цифр с данными Бебы. Он сидел, не поднимая головы, и было видно, что ему не до шуток. Карабесинис выразительно поглядел на него и опять повернулся к Бебе.

«Да, кстати, что вы делаете вечером? Если не возражаете, можно встретиться где – нибудь в другом месте и спокойно потолковать о делах… Вы же видите, – он сделал широкий жест рукой, – здесь не место принимать гостей. Здесь неубрано и грязно… Я бы предпочел встретиться за городом, в каком – нибудь ресторанчике. У нас в Серрах есть прекрасные рестораны», – говорил он, подталкивая Бебу к выходу. Кровь бросилась ей в голову. Ей вдруг захотелось размахнуться и ударить его так, чтобы на лице остался шрам от обручального кольца, но тут старик поднял голову: «Костас, – обратился он к Карабесинису, даже не взглянув на Бебу, – мы должны госпоже Тандис четыреста тысяч». – «Надо поглядеть, есть ли у нас сейчас деньги, – сказал Карабесинис после минутной паузы. – Действительно, задолженность немалая, но вы, госпожа Тандис, должны принять во внимание падение спроса, особенно после повышения налогов, нестабильность курса валют, общий кризис… Нет – нет, время совершенно неподходящее, и вообще я не понимаю, как вы решились на такую поездку». – «Костас, позвони – ка лучше в банк», – спокойно сказал старик и предложил Бебе сесть.

Через полчаса Беба могла уже записать себе в актив двести тысяч наличными; остальное обещали уплатить частями в два месяца. Кроме того, она приняла приглашение Карабесиниса на ужин, где тот обещал представить ей одного из своих менеджеров, что было Бебе весьма кстати. Они расстались, договорившись встретиться вечером, часов в восемь. Глаза Крабесиниса так и блестели от похотливого нетерпения. Лицо Бебы стало снова спокойным и самоуверенным.

Вернувшись в гостиницу, Беба нашла мужа расстроенным и подавленным: в мастерской с ним обошлись очень грубо. Власис то и дело вытирал лоб полинявшим носовым платком. «Не переживай, – утешала его Беба, – я уже все уладила. Да, чуть не забыла: сегодня вечером мы ужинаем с Карабесинисом. Занятный тип и нахал ужасный, я хочу тебя с ним познакомить». И Беба натянуто рассмеялась.

Обедать пошли в ресторан Камиласиса. Зал был переполнен, и столик им поставили прямо на тротуаре. Беба заказала рецину9. Пригубив вина, Власис наклонился и выплюнул его прямо на тротуар, на глазах у прохожих. У всех у них были прыщеватые, плохо выбритые лица, на лбу – глубокие морщины. Многие шагали сгорбившись, будто несли тяжелую ношу. Женщины все были полные, а мужчины, наоборот, страдали болезненной худобой. Дойдя до угла, они оборачивались и краем глаза смотрели на чету Тандис. На Бебе было белое шерстяное платье с глубоким вырезом, а на ее муже – осенний костюм в узкую полосочку и галстук. Власис с трудом подносил вилку ко рту, а Беба ела с аппетитом, отвлекаясь лишь затем, чтобы рассказать еще что – нибудь о своем визите к владельцам фирмы.

Симпатичный старик этот Алаоглу, настоящий коммерсант старой закалки, хотя и ворчун. А что касается Карабесиниса, то достаточно увидать его бритую голову и жирный загривок, и все станет ясно. «Знаю я таких: во время оккупации они сотрудничали с гитлеровцами, а после освобождения не только отвертелись, но еще и хозяевами стали. Могу поспорить, я заставлю его плясать под мою дудку. Да, знаешь, – засмеялась Беба, – я ему не сказала, что приду с тобой: он думает, что мы с ним будем ужинать вдвоем». Власис перестал жевать и взглянул на нее. Бебе стало жутко: взгляд мужа был пуст. Казалось, будто зрачки из глаз вдруг исчезли. Они не обмолвились больше ни словом, заплатили по счету и пошли в гостиницу.

После обеда Беба зашла в авторемонтную мастерскую. Ее встретили как старого клиента. «Не стоит беспокоиться, ваша машина будет готова – не сегодня, так завтра… Будет как новая, мадам», – сказал механик, вытирая руки паклей и лаская глазами ее бедра. Убедившись, что здесь все в порядке, Беба вернулась в отель переодеться к вечеру.

Власис заперся в ванной, и Беба долго не могла к нему достучаться. Когда он наконец открыл дверь, лицо его было бледным как бумага. Он тотчас заявил жене, что никак не сможет составить им вечером компанию и что у него нет ни малейшего желания ждать, пока отремонтируют машину. Он прекрасно может вернуться поездом один. Тем более, что к таким путешествиям он привык с детства. Ведь его отец, банковский инспектор, часто брал семью в свои поездки. Путешествие поездом всегда дает ощущение движения, какой – то перемены… Разве так уж плохо иметь маленькие иллюзии?

«Езжай хоть машиной, хоть поездом – мне все равно, – отрезала Беба. – Дело твое! В конце концов я тебе не мать и не гувернантка… А вот на ужин к Карабесинису сегодня вечером пойти тебе придется… Не исключено, что тебе будет противно с ним общаться, но ведь знакомства бывают не только приятные… И не забывай, – добавила она, – у нас с тобой предприятие, и если тебе интересы дела безразличны, то я отнюдь не собираюсь жить впроголодь и умереть в нищете. С меня хватит!» Ее интонация исключала всякие возражения. Власис послушно надел белую рубашку, галстук и золотые запонки, подаренные тестем на свадьбу.

Ровно в восемь «Ситроен» Карабесиниса подкатил ко входу в отель. Мужчины наскоро представились друг другу; Власис сел сзади, как обычно, когда они ездили в чужой машине, и стал смотреть в зеркальце на жену, сидящую рядом с водителем. Ресторан находился примерно в километре от города. Ничего особенного там не было, хотя подавали филе лосося, форель и отборные вина. Карабесинис, которого присутствие Власиса вначале слегка смутило, постепенно разошелся. Он хохотал и хлопал Власиса по плечу, будто школьного товарища. Официантов он звал по именам и то и дело бегал на кухню, чтобы самому проследить за приготовлением заказанных блюд. Ели и пили много; после каждого блюда Беба умело переводила разговор на финансовую тему.

Карабесинис, уже порядком навеселе, был целиком в ее власти. Он без обиняков сообщал о больших барышах, пренебрежительно отзывался о финансовой инспекции, которую, как он утверждал, всегда можно обвести вокруг пальца. Сам того не заметив, он пообещал Бебе рекомендовать ее фирмам в Драме, Комотини и Александруполисе. «Если понадобится, – думала Беба, – я пойду на все, решительно на все, но своего добьюсь!» В груди ее нарастал восторг от собственных успехов. Легким движением она откидывала волосы, и они взлетали в воздух. «Выпьем за прибыль!» – поднимал очередной бокал Карабесинис, а Беба чокалась с ним, лукаво улыбаясь. «Улыбка такая же, как у отца», – отмечал про себя Власис.

Под конец Карабесинис настоял на том, что оплатит все сам. Когда вышли из ресторана, Беба не возражала против попыток

Карабесиниса обнять ее за талию. Власис шел чуть впереди. Темнота вызывала у Бебы ощущение шуршащего черного бархата. На обратном пути пели песни, рассказывали сальные анекдоты. «Ситроен» подвез супругов к отелю. Расстались, пожелав друг другу спокойной ночи и приятных сновидений. Утром Власис встал раньше обычного и неподвижно застыл у окна в потоке мутновато – серого света.

Было раннее утро. Город едва начинал просыпаться. Дворники на площади Эмбориу лениво мели тротуары длинными метлами. Чуть дальше разгружали автофургон. В рассеивающейся мгле отчетливо виднелись спины грузчиков. Штабеля ящиков походили на опоры для сооружения египетских пирамид. Власис шел по площади мимо крытых галерей рынка, затем повернул к вокзалу. Высокие кипарисы отбрасывали на тротуар длинные тени. Их зелень еще хранила ночную прохладу. Где–то вверху пронзительно каркали вороны и, хлопая крыльями, перелетали с дерева на дерево. Власису казалось, что этой улице не будет конца, что птицы и деревья будут плыть перед глазами дни, месяцы, годы.

Перрон был длиной метров сорок. Восемь стальных рельсов дружно замерли в ряд. Два пути слева предназначались для пассажирских поездов, один – для маневрирования, а крайний слева – для товарных составов. На правой стороне дома были серые, старые, с мутными стеклами. В разбитых квадратах стеклянной крыши перрона зияло небо. А еще были часы со стрелками, запутавшимися в цифрах. Справа к вокзалу жались завод комбикормов, фабрика искусственного льда, склады сельскохозяйственных кооперативов, где хранилось зерно, кукуруза, хлопок. Штукатурка везде осыпалась, и вниз падали большие куски известки. Звук ее падения перемежался лязгом передвигаемых стрелочником стрелок.

Левая же сторона привокзальной территории, наоборот, вся состояла из новых построек: бетонный домик начальника вокзала с исправными часами, склад, возле которого стояли новенькие станки, таможня, будка диспетчера и резервуар с водой для заправки паровозов. В самом конце платформы – каменная лесенка, по которой можно сойти на тропинку, бегущую по коридору тополей вдоль железнодорожного полотна. Листва тополей отсвечивала серебром. На землю падал легкий белый пух. «Осенний снегопад», – подумал Власис.

От резкого гудка приближавшегося поезда все в нем перевернулось; он почувствовал запах смолы, ощутил во рту вкус козинака, который всегда продают на вокзалах, увидел на перроне реющие по ветру белые платки. А в толпе он увидал вдруг лицо матери – в широкополой шляпе, в каких путешествуют женщины, с красивой вуалью. Власису показалось, что влажные губы матери под вуалью шевелятся и зовут его. И он медленно направился к рельсам.

Вдруг рельсы зашевелились и разошлись; ему показалось, будто сама его жизнь дала трещину. Потоки белоснежного пуха подхватили его, омывали волосы и лицо, расправляли морщины… Власис чувствовал, как на стволах тополей растет кора, всем своим естеством ощущал, как из коробочек выстреливает белоснежный пух… Какие – то тела и фигуры сталкивались и взрывались, за ними спешили новые, вызывая целую цепную реакцию… В бесконечности времени множились и делились числа… Перед ним крупным планом проходила вся его жизнь. Каждая ее деталь достигала гигантских размеров, и это было невыносимо… Власис шел все дальше навстречу поезду, и ему казалось, что достаточно сделать одно движение, один легкий жест – и поезд остановится или исчезнет совсем.

Власис обернулся и увидел людей, бежавших за ним. Он тоже побежал… Спотыкался, падал, снова поднимался – казалось, у него уже не тело, а тесто, всякий раз принимающее при падении новую форму. Власис почувствовал, как его поднимают, и увидел чьи – то бездонные глаза. Они смотрели так, что голова пошла кругом. Ему стало дурно, хотелось закричать, и он прохрипел имя матери. А тополиный пух все падал и падал, сопровождая его падение в пустоту, которое никакая сила уже не могла сдержать. «Идет снег, – подумал он, – снег идет во все времена…» Кто – то поднял Власиса и взвалил на плечи, будто мешок; он не сопротивлялся. Только стонал и тяжело дышал, но не от боли, от досады, отравляющей душу…

Бебе уже все сообщили, и она, полуодетая, ждала на лестнице отеля. Ее большие глаза были темны. Трое мужчин – кто – то из работников отеля и двое прохожих – уложили Власиса в постель и ушли. Они с Бебой остались вдвоем. Она закутала ему ноги одеялом, подложила подушку под вздрагивавшие плечи и села рядышком. Говорила что – то тихим, умоляющим голосом, пыталась вспомнить какую – нибудь колыбельную. Глаза у Власиса были широко раскрыты, и она видела теперь, какого они цвета – желтые, совсем как те таблетки, которые прописал врач, когда муж неделю лечился в клинике. Эту неделю они утаили даже от Рахутиса и Малакатеса… Как ей хотелось, чтобы сейчас с ней рядом был Васос со своей бесконечной болтовней о лекарствах, со своим красноречием, заговаривающим все болезни. Беба вдруг подумала, что позвонить им сейчас было бы столь же нереально, как пытаться установить контакт с марсианами. День прошел, наступили сумерки; на лицо Власиса падал свет от лампы, высвечивал морщины и впадины, редкие брови, запавший рот и будто осыпанные пеплом волосы. Беба сделала ему массаж за ушами и приложила к вискам влажное полотенце. Затем опять села рядом и стала листать журнал.

Врач прописал полный покой, инъекции и таблетки. Нет, не те, что прежде, а новые, более эффективные. «Люди со временем становятся все хуже, а таблетки все лучше», – сказал он Бебе. Доктор рекомендовал поскорее вернуться в Афины и положить Власиса в клинику.

И ведь надо же случиться беде как раз тогда, когда ее планы вот – вот должны осуществиться… Господи, как ей все это пережить?.. «Ничего страшного, все пройдет», – хотела Беба сказать Власису, чтобы и самой поверить в то, что все обойдется. Она то и дело склонялась над мужем. Он лежал молча, глядя на нее, как на чужую. Лишь ночью, когда Беба в полном отчаянии прилегла рядом и задремала, Власис повернулся к жене и стал смотреть на ее черные волосы, расползшиеся по подушке. Ей показалось, что он прошептал: «Нас превратили в червей»; голова его беспомощно упала на грудь. Беба не знала, спать ей или лежать до утра, затаив дыхание.

Наутро чистенькая «Шкода» с новыми амортизаторами и аккумулятором отправилась в обратный путь. Беба в темных очках и с белой лентой в волосах сидела за рулем. На заднем сиденье полулежал Власис. Проехали Салоники, заночевали в Ларисе, откуда двинулись по направлению к Ламии. Радио предупреждало о надвигавшейся грозе. Беба включила отопление, но по ногам все равно тянуло холодом. Она то и дело протягивала руку к сумочке, чтобы убедиться, не забыт ли гигиенический пакет. Внезапно ей пришло в голову, что всем болезням конец, что приближается бесконечная, вечная зима… В зеркальце Беба видела свое лицо со следами времени, отступавшими до сих пор перед восхищением мужчин. Ей хотелось теперь только одного – упасть в теплую постель в их двухкомнатной квартире, которую они снимали в квартале Руф, неподалеку от мастерской. Беба уже не думала ни о прибыли, ни о расширении клиентуры – ей хотелось сохранить хотя бы то, что есть, чтобы обеспечить себе существование на оставшиеся годы. Сквозь слезы она увидала первые мутные огни Афин: они мигали, и казалось, что кто – то подмигивает ей из темноты.

Власиса положили в частную психиатрическую клинику. Район, где она находилась, так и назывался – Нео Психико. Рахутис и Малакатес стали штатными служащими в мастерской. Жизнь постепенно входила в привычную колею. Утром, в половине восьмого, Спирос поднимал железные жалюзи, Васос вытирал пыль, а затем они вдвоем расставляли по местам светильники. В девять приходила Беба. Темные очки она носила теперь постоянно, в любую погоду, даже если шел дождь. Войдя в мастерскую, Беба сразу садилась за письменный стол, открывала бухгалтерские книги и принималась за работу: оформляла заново старые счета, вписывала цифры в графы прихода и расхода, стараясь не ошибиться, а потом шла обслуживать клиентов.

Ее клиентами были служащие заводов и магазинов стеклянных изделий. Одни предъявляли счета, другие требовали наличных. С должниками Беба не церемонилась. Заходили и индивидуальные покупатели, которые хотели подешевле купить настольную лампу или заменить выпавшую хрустальную подвеску в люстре. Самых капризных Беба отсылала к своим орлам – подручным. И если, скажем, кто – то просил показать ему «хрустальную люстру номер пятнадцать», Спирос демонстрировал «номер десять» или «двадцать», доказывая, что именно она как нельзя лучше украсит квартиру. А тем, кто ворчал, что дорого, Васос делал десятипроцентную скидку с первоначально объявленной почти двойной цены.

Большую часть времени Беба проводила за чтением. Она буквально погружалась в книгу: лица не видно, только прядь волос торчит. Что она читала – не афишировалось. Вскоре друзья – холостяки не выдерживали, и, сгорая от любопытства, начинали подходить к письменному столу, подкладывая Бебе то квитанцию, то вексель на подпись. Иногда под бумагами они замечали то брошюру под названием «Психопатология», то вырезанные из газет статьи – «Горожанин и неврозы», «Роль труда в лечении психастеников», – но Беба тут же их все прятала.

В полдень, когда закрывали на обед, Спирос выходил на улицу и звал за собой Васоса. Они любили долго стоять и смотреть на клубы дыма, поднимающиеся над Гази. Когда они находились рядом, казалось, будто тучное тело Васоса и худое тело Спироса сливаются в одно целое. Переговаривались они шепотом. Говорили о тех книгах и вырезках, которые Беба прятала от них, о том, что сегодня она была в платье с глухим воротом, а вчера – с декольте; замечали, что теперь Беба собирает волосы в узел, а прежде носила распущенные. Долго спорили, откуда ей звонили – с завода или из клиники. И когда Беба, прихватив сумочку, выходила на порог, они застывали неподвижно, точно часовые. После ее ухода друзья закрывали мастерскую и уныло плелись в какую – нибудь таверну на площади Омония, где и сидели до девяти часов вечера.

Беба после обеда оставляла мастерскую на Васоса со Спиросом, а сама шла домой – убирать, стирать и гладить. Обед готовила на три дня и ставила в холодильник. В комнате, которая раньше служила гостиной, она больше на стол не накрывала, а ела прямо в кухне, на мраморном столике. Вечером садилась в машину и ехала в Нео Психико. Там, в палате, она сидела в кресле у кровати и читала Власису детективы из дешевой «карманной» серии, прерывалась лишь для того, чтобы подать больному стакан воды или поправить подушки. Затем на минуту заходила в кабинет врача и уезжала домой. По ночам она порой просыпалась от кошмаров, включала свет и, убедившись, что ей ничто не угрожает, засыпала снова.

В субботу вечером в маленькую «Шкоду» усаживались друзья – холостяки, и они отправлялись в какой – нибудь ресторанчик. В «Мариду» больше не ездили; выбирали кабачок подальше – в Лиопеси или Коропи, в Хася или Неа Лиосиа. Долго сидели молча за бутылкой вина, рядом с дымящимся на вертеле мясом. Вместо марочного вина «Деместиха» пили теперь дешевую бутылочную рецину и сразу принимались за второе, не начиная с закусок, как раньше. Правда, Рахутис и Малакатес четко пытались поддерживать беседу; но Беба откровенно зевала. Говорили все о том же. Спирос – о своей поездке в Америку, Васос – о лекарствах, дозах и противопоказаниях. «Ах да, а как там Власис? Ему уже лучше?.». Начинали спорить. Вопрос был больной. Васос упрекал министерство здравоохранения в том, что оно даже не подозревает о новых лекарствах, о последних достижениях медицины, а Спирос поддакивал ему, ругая греческую систему медицинского обслуживания на чем свет стоит. Вот в Америке больницы так больницы, с зеркальным паркетом, на который даже ступать боязно… Глаза у обоих лихорадочно блестели. Они старались выпытать наконец у Бебы, что же за болезнь такая у Власиса. Но Беба избегала подробностей, и друзья начинали негодовать, не желая смириться с тем, что посещать больных в этой клинике разрешалось лишь ближайшим родственникам.

Когда Беба давала понять, что пора уходить, друзья наперегонки старались помочь ей встать и одеться. Садились в машину: Беба, как всегда, за руль, один из друзей – спереди, другой – сзади. За место рядом с Бебой шла борьба, Беба теперь редко делала крюк, чтобы завезти их в Неа Смирни. Обычно она под каким – нибудь предлогом – головная боль, усталость – высаживала их у храма Зевса Олимпийского, и друзья – холостяки добирались до дому пешком.

Оставшись одна, Беба заворачивала к Плаке10, где всегда в обнимку гуляли парочки. Иногда за ее «Шкодой» увязывалась на машине какая – нибудь веселая компания, и тогда она прибавляла газа. Теперь она редко заезжала в мастерскую, чтобы проверить, включен ли свет и заперты ли двери, а чаще всего ехала прямо домой, ложилась в постель и принималась за брошюры по психиатрии и невропатологии. Иногда читала, а иногда просто дремала над раскрытыми страницами.

Наутро Беба появлялась в мастерской только в половине десятого, а то и в десять. Глаза у нее слипались. Приходилось носить очки, чтобы Рахутис с Малакатесом не заметили, что она опять не выспалась. Они и так слишком часто поглядывают на нее со своей скамейки. Эту длинную неуклюжую скамейку, что стоит справа от входа, они сколотили сами и очень ею гордились. Позвонив по телефону в соседнюю кофейню, Беба заказывала кофе и пила одну чашку за другой. Васоса и Спироса старалась поскорее отослать: то в галантерею – купить ей белую ленту в волосы, то в кондитерскую – за сухарями для Власиса. Как только друзья покидали мастерскую, Беба жадно принималась за чтение.

Порой вечерами, когда обед был приготовлен, а белье выстирано, Бебе хотелось с кем – нибудь перекинуться словом. Она звонила своей кузине Фифи, и та приходила – в очередном пестром платье, с новой прической, в сопровождении сопливых ребятишек. Она долго болтала обо всем на свете – о болезнях своей матери, о покойной бабушке, о мужниных почках – и то и дело спрашивала про Власиса. Где он лежит? Когда его выпишут? Что говорят врачи? Когда кузина наконец уходила, Беба шла на кухню пить таблетки от головной боли.

Еще Беба ходила в гости к дяде Ахиллеасу, младшему брату отца. Насколько отец ее был сторонником демократических идей, настолько же его брат был ярым реакционером. На время отложив свои убеждения в сторону, Беба звонила в дверь его квартиры. Дядя встречал ее в шелковом халате, с сигарой, наполнявшей всю комнату сизым дымом, и начинал рассказывать о приемах – у генерала такого – то, где он был на прошлой неделе, у вдовы вице – адмирала такого – то, где подавали чай, – и обязательно вставлял что – нибудь о правительстве. «Варвара, – обращался он к ней, – дитя мое, военные – вот истинные спасители нации. Попомни мои слова!»

Она уходила и шла к одной из бывших сокурсниц, к Марии, которая вышла замуж за некоего Хрисафиса и теперь считалась «супругой судовладельца», или к Маруле, которая устроилась секретаршей в каком – то министерстве и теперь на улице делала вид, что не замечает никого из знакомых. Из однокурсников виделась также с Йоргосом и Бабисом. Йоргос работал юрисконсультом в банке, а Бабис – экономистом на заводе. Иногда ей действительно хотелось посидеть с ними, немного выпить, вспомнить студенческие годы; но настроение быстро менялось, и она звонила им и говорила, что прийти не сможет. Спешила домой и забиралась в постель. Но сосредоточиться на медицинских брошюрах не удавалось – начинала болеть голова. От всего теперь болела голова, потолок с люстрой, сделанной в ее же мастерской, вдруг начинал раскачиваться, и ей становилось дурно. Она включала отопление, раздевалась донага и ложилась спать, положив на глаза полоски из черной ткани, – это было ее новое изобретение: малейший проблеск света вызывал у нее отчаяние. Так все это и тянулось – до тех пор, пока однажды, роясь в своей черной бисерной сумочке, она не обнаружила бумажку с телефоном лейтенанта.

Его имя и фамилия сперва показались ей незнакомыми. Затем она все вспомнила, и ей сейчас же захотелось позвонить. Позвонила, но к телефону никто не подошел. Позвонила еще раз. Ответили, что господин лейтенант (видимо, за это время его успели повысить в звании) отсутствует. Впрочем, госпожа может оставить номер своего телефона – ему передадут. Она положила трубку и открыла наугад какую – то книгу, затем включила телевизор, но скоро выключила и опять принялась за чтение… звонила еще и еще. И вот наконец к телефону подошел лейтенант артиллерии господин Мимис собственной персоной. Свидание назначили на завтра.

Встретились в той же кондитерской на площади благодетеля. Когда она вошла и торопливо направилась в его сторону, он вскочил и выпрямился, как пружина, – все такой же аккуратный и безукоризненно одетый. Те же зубы, та же улыбка, та же самоуверенность. Только выглядел он теперь посолиднее – вероятно, из – за добавочных звездочек на погонах. Она уселась напротив него и полезла в сумочку за сигаретами; зажигалка у лейтенанта была уже наготове. Это он виноват, что они так долго не виделись, начал он. Непредвиденные дела, офицерские обязанности; он искренно сожалеет, что так долго был лишен ее общества… Беба была удивлена: она ведь не требовала от него оправданий. То ли он стремится облегчить ее положение, то ли, наоборот, хочет его усугубить? «Ну а как дело? – осведомился Мимис. – Мастерская? Конечно, общий экономический спад не мог не повлиять на торговлю, – впрочем, стоит ли сейчас об этом? – Он рассмеялся. – Разве мы для этого встретились?» И Беба снова не поняла – была ли это благовидная попытка обойти подводные камни или просто особая форма высокомерия, желание унизить ее. Они сели в машину; Беба, как и прежде, за руль.

За рулем Беба чувствовала себя уверенно и могла позволить себе относиться к людям как бы «с позиции силы». Она вела машину рывками, поворачивала резко. Ее пассажир казался тряпичной куклой, которую бросает из стороны в сторону. Когда они выехали на Национальное шоссе, лейтенант поинтересовался, не в тот ли уж мотель они едут. Беба повернула голову – глаза ее метали молнии. «Разве командование не обеспечивает вас квартирой на подобный случай?» – хотела она спросить, но передумала и, отвернувшись, стала пристально смотреть на дорогу.

В Камена Вурла, куда они приехали, был мертвый сезон. Сняли номер с ванной комнатой и видом на море, под каким – то предлогом Беба вышла из номера и позвонила в клинику. Ей ответил сам врач. «Все хорошо, все в порядке, госпожа Тандис». Она повесила трубку, зашла в туалет поправить прическу и спустилась в ресторан, где ее уже ждал лейтенант. На столе горели свечи. Рядом в выжидающей позе застыл официант. Пока лейтенант заказывал, Беба осматривалась. Большинство посетителей были люди в возрасте – женщины с дряблыми руками, мужчины с жирными подбородками, сползающими на узел галстука; встретившись с их пристальными, изучающими взглядами, Беба опустила голову. Лейтенант не сводил с нее глаз. Так смотрят на женщин новобранцы, вышедшие в первое увольнение. Стрелка на его брюках касалась ее чулка: это было грубое прикосновение шерсти к шелку. Время текло медленно. Бебу утомляла церемонность официанта и раздражали ухаживания «этого негодяя»; ей нравилось называть его так про себя, нравилась его молодость, нравилось быть вместе с ним, ей это льстило, как льстит тетушке прогулка с молодым племянником. Она вдруг почувствовала, что у нее горят щеки, и приложила к ним руки тыльной стороной ладони.

В номере все произошло быстро и откровенно. Беба отдалась лейтенанту без колебаний и ложного стыда. Когда Мимис уснул, она еще долго лежала, широко раскрыв глаза. С тех пор как Власис заболел, он стал казаться ей ребенком, замотанным в простыни малышом, которого прячут от глаз общества. Того общества, которое она прежде презирала, которое называло ее анархисткой и коммунисткой. Теперь – то уж ему придется с ней считаться! Она чувствовала страшную усталость, заглушавшую все прочие чувства. Ей хотелось, чтобы ночь не кончалась. Она ненавидела дневной свет и боялась его. Хотелось, чтобы вокруг была темнота. И еще это тепло, влажное тепло, от которого трудно дышать… Беба с ужасом увидела, как первые солнечные лучи пробиваются сквозь шторы. Рядом с ней лежало, будто выжатое, неподвижное чужое тело. Она встала, оделась и на цыпочках вышла из номера.

Большие грузовики и фургоны с какими – то бочками шумели и громыхали, разрывая утреннюю тишину. Рядом, у бензоколонки, сидел на корточках помощник заправщика и курил сигарету. Его воспаленные, гноящиеся глаза ласково смотрели на Бебу. Появились первые прохожие – кто с сумкой, кто с пустыми руками, готовые окунуться в новый день. Мысли у Бебы постепенно приходили в порядок; ночные страхи исчезли. Она снова была собой, Бебой Тандис, готовой вернуться в мастерскую и увидать у входа Рахутиса с Малакатесом, поспешно гасящих сигареты. Ей уже виделись поставки, сделки, заказы, все эти повседневные заботы о хлебе насущном, о том, как бы продержаться еще один день. Беба подняла голову и отыскала окна номера, снятого лейтенантом. Жалюзи были опущены. Она представила себе лежащего там огромного, неподвижного дракона, который временно был не в состоянии бесчестить девушек, отбирать урожай, обкладывать налогами. Беба прогрела мотор, сняла машину с ручного тормоза и нажала на педаль газа. Спустя некоторое время маленькая «Шкода», будто запыхавшись, остановилась возле двухэтажного дома, в котором помещалась мастерская.

Дни шли за днями, долгие и пустые. Все трое старалась изо всех сил, но с отчаянием видели, что прибыль еле – еле покрывает убытки. Беба забросила медицинские книги, стала реже наведываться в клинику, проводя все свое время за бумагами и счетами. Она помогала Спиросу и Васосу нанизывать на проволоку стеклянные бусинки, украшать светильники и собирать люстры.

В последнее время друзья – холостяки стали похожи на медленно идущие корабли; передвигались они с трудом, подолгу стояли перед входом в мастерскую, рассеянно глядя по сторонам. Один высокий и хромой, похожий на аиста, другой – низенький астматик с совиными глазами. Они еще перешептывались, как прежде, но теперь в голосе у них звучала усталость и обида на то, что Беба редко спрашивает, как им живется, а у них так мало возможности выговориться. Даже налоговый инспектор, однажды нагрянувший с ревизией, застал их за игрой в карты. Из оцепенения их выводили только телефонные звонки. Тогда они нервно вскакивали со своих мест, роняя все, что держали в руках, – будто сквозь них пропустили электрический ток.

А звонили теперь чаще, чем прежде. Когда Беба была чем – то занята, трубку снимали Спирос или Васос. Однажды Спирос услышал мужской голос, спрашивавший госпожу Тандис. Голос был ему не знаком. В другой раз, когда к телефону подошел Васос, Беба подбежала, вырвала у него из рук трубку и заговорила лишь тогда, когда Васос отошел подальше. Потом, сидя на скамейке у двери, Васос и Спирос сопоставили эти звонки и голоса и пришли к выводу, что звонил один и тот же человек. Всегда один и тот же. С того времени они удвоили бдительность. Иногда Беба разговаривала по телефону очень долго, порой даже улыбалась. Иногда рассерженно бросала трубку. В такие минуты, когда телефон звонил и звонил, а Беба не притрагивалась к трубке, друзей охватывал страх. Они сидели, опустив головы и сплетя руки, изредка шевеля большими пальцами, и казалось, что они внезапно утратили дар речи и теперь общаются таким способом.

Однажды у входа в мастерскую остановился «джип», и друзья увидели, как Беба тут же выскочила на улицу. Им не удалось разглядеть ничего толком – они лишь увидели, как из машины вышел высокий военный и отвел Бебу в сторону.

Было ясно, что он оправдывается, а Беба держит себя высокомерно, как бы желая прогнать его прочь. Такая сценка повторялась несколько раз, после нее Беба возвращалась в мастерскую рассерженная и возбужденная. Не проронив ни слова, она садилась за письменный стол, и волосы скрывали ее лицо. А когда Спирос однажды решился подойти к ней и спросить о чем – то, Беба подняла голову и ответила, что если они не в состоянии справиться сами, то она ничем им не может помочь, и что если Богу угодно, то пусть он прервет их дружбу.

Эти слова глубоко ранили Спироса и Васоса. Им понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя. По утрам, когда Беба оказывалась в мастерской, они заставляли себя выдавить: «С добрым утром!» В обед уже больше не провожали ее и не стояли у входа, как часовые, дожидаясь ее возвращения. Спирос стал хромать сильнее. Васос все чаще задыхался от приступов астмы. Две субботы подряд никуда не ездили. На третью субботу друзья уже с утра стали перешептываться и переглядываться. Наконец в обед решили подойти к Бебе. «К сожалению, – прервала она их, – я уже приглашена на вечер. Как – нибудь в другой раз». После обеда она ушла раньше обычного, и ее домашний телефон не отвечал все воскресенье. В понедельник она появилась в мастерской лишь в одиннадцать утра. Глаза были воспалены, лицо помято. Весь день она просидела за письменным столом и ничего не ела. Спирос и Васос расстроились и не на шутку испугались. Сбегав в соседний ресторан, они принесли Бебе кусок курицы. Но она даже не притронулась к еде. В кондитерской друзья купили ей полфунта пирожных безе. Беба попробовала, но есть не стала. Весь день Спирос и Васос только и делали, что стерегли малейшее ее желание, а выполнив его, с надеждой заглядывали ей в глаза.

Несколько дней подряд звонков не было. Но затем «джип» снова начал колесить вокруг мастерской. Под тем или иным предлогом Беба выходила на улицу; то, мол, в киоск за сигаретами, то в булочную за сухариками. Выходила и надолго пропадала. В обед, сидя в ресторане, Рахутис и Малакатес строили планы: как спасти Бебу, как избавить ее от этого наваждения. Этот военный «джип», круживший вокруг мастерской среди бела дня, выводил их из себя. Они даже бледнели от злости. Впрочем, в мастерской они вели себя по отношению к Бебе очень деликатно. Так обращаются с человеком, не подозревавшим, что у него начинается оспа. Они изо всех сил старались казаться прилежными и аккуратными – через день меняли рубашки, дважды в день брились у цирюльника и не упускали случая сделать Бебе приятное. Дарили ей то расческу, то крем для лица, то что – нибудь, любовно упаковывая каждый подарок и перевязывая его розовой ленточкой. Но Беба ко всем этим знакам внимания была равнодушна.

Однажды рано утром, когда Васосу и Спиросу только что принесли кофе и они, наклонившись над чашечками, втягивали губами пенку, Беба вихрем влетела в мастерскую и объявила, что ее не будет неделю, а то и две. Она уезжает. Рахутис и Малакатес чуть не захлебнулись. Разом закашлялись, на глазах выступили слезы. Они посмотрели друг на друга с недоумением. «Неплохо было бы, – продолжала Беба, – чтобы вы за время моего отсутствия, когда вся ответственность ляжет на вас, не зевали и работали как следует. На всякий случай я оформлю на вас доверенность и дам особые полномочия. Будете подписывать векселя и, если понадобится, снимать деньги с моего счета в банке. И еще, – Беба запнулась, – прошу вас хоть изредка навещать Власиса в клинике, а то ему там скучно одному…» От этой последней ее просьбы у друзей подогнулись колени. Оставив все дела, они весь день слонялись по мастерской как неприкаянные. Беба предложила поужинать вместе, а заодно и поговорить – в одном ресторане в Халандри, где подают мясо, поджаренное на углях.

Был чудесный зимний вечер. За стеклами «Шкоды» виднелся повисший в небе лунный серп, который, казалось, подмигивает им. Беба была в черном вечернем платье с вышитыми рукавами. На руках у нее были серебряные браслеты, а на шее – кулон со святым Симеоном. Спирос и Васос были в галстуках и темных костюмах. И разве имело значение, что пиджаки на них сидели мешком, будто с чужого плеча, а галстуки были давно обтрепаны на концах?

Это была песня их юности. Она кружила им голову, как острое вино. Сидели молча, часто вздыхая. Лицо Бебы светилось радостью, а на лицах друзей – холостяков разгладились морщины. Они будто вновь обрели и утраченную любовь, и юношеский задор. Склоняясь над тарелками, друзья тайком заглядывали Бебе за вырез платья. Спирос, как всегда, рассказывал об Америке, а Васос говорил о лекарствах, стараясь не упомянуть ненароком о Власисе. Он не сомневался, что в лекарствах и таился корень зла. Затем, уже хорошенько подвыпив, они взобрались на стулья и, обнявшись, запели: «Расступись, скала, дай дорогу мне», «Старый Димос умер». Пели серенады, романсы, пели Херопулоса, Суюла, Хаджидикиса11. Около полуночи в обнимку вышли из ресторана и сели в машину. Весело смеялись, ехали по улицам Кифисья. Потом притихли и через площадь Синтагма и улицу Макриянни ехали уже молча. У поворота на Неа Смирни Беба вспомнила, что еще не отдала друзьям ключи от сейфа, того самого, где хранились ее драгоценности и облигации. Остановились в переулке. Васос и Спирос целых десять минут преданно смотрели ей в глаза и слушали ее наставления, будто приобщаясь к святая святых.

Когда и это кончилось и пришло время расставаться, друзья не выдержали. Они заплакали, как маленькие дети. Всхлипывая и рыдая, они уверяли Бебу, что другого такого человека, другой такой замечательной женщины у них не было и больше не будет, и заставили ее поклясться, что она им будет писать и звонить. И если бы Беба не открыла дверцы машины, Васос и Спирос так и остались бы сидеть в «Шкоде». Только теперь они наконец вышли из машины и нехотя побрели домой.

По вечерам в Гази было холодно и одиноко. В мертвенно – белом свете заводские грубы угрюмо возвышались на фоне покрытого облаками неба. Скрюченные прохожие ежились от резких порывов северного ветра. Продавец каштанов на углу грел руки над ацетиленовой лампой. Один за другим с грохотом закрывались замки в магазинах. Двухэтажный дом погружался во тьму. Со стройки, из кроватно – матрацной мастерской и из магазина соломенных изделий выходили, окончив работу, люди самого разного возраста: легкомысленные ребята в расклешенных брюках, взрослые в длинных плащах, сгорбленные старики в старомодных пальто.

Рахутис и Малакатес опускали железные жалюзи, вешали замок, на минуту задерживались у киоска, чтобы купить сигареты – один легкие «санте», другой крепкие, – и ускоряли шаг. По улице Пиреос поднимались к площади Омония. Спирос – в перешитом кителе времен корейской экспедиции. Васос – в плаще с заплатами на локтях, купленном в магазине готового платья на улице Афинас. Шагали, засунув руки в карманы. Останавливались у витрин кондитерских и глядели то на булькающие в автоматах пончики, то на окоченевшую от холода девушку, прижавшуюся к солдату. Подолгу рассматривали фотографии в витринах кинотеатров, затем заходили в шашлычную и наскоро проглатывали по бифштексу с картофелем. Иногда заказывали пиво… Среди непрерывно входивших и выходивших посетителей попадались старые знакомые. Васос замечал служащего какого – то аптечного склада, а Спирос сталкивался с товарищем по Америке. Беседовали на ходу, вспомнили прошлое, а затем, дрожа от холода, шли по улице Панепистимиу до автобусной остановки и ехали в Неа Смирни. В автобусе обычно стояли, то и дело нагибаясь и выглядывая в окно, чтобы не проехать свою остановку. Держались за поручень, Малакатес порой легонько дотрагивался до девичьей руки, а Рахутис, следуя его примеру, прикасался к женской ноге. Как только автобус поворачивал на улицу Эгеу, они начинали прокладывать дорогу локтями, чтобы успеть выйти на своей остановке.

Улицы в пригороде были пустынны, деревья голы. Друзья шли гуськом вдоль стен, подходили к двери своего подъезда; от жары, исходившей от радиаторов, начинало першить в горле. Тяжело дыша, поднимались по лестнице на свой этаж. Один шел направо, другой – налево. Закрывшись в своих однокомнатных квартирах, они проделывали одни и те же движения: шли в ванную, спускали в туалете воду, надевали тапочки, шли на кухню, открывали холодильник и съедали по яблоку, чтобы перебить оставшийся во рту привкус картофеля и подгоревшего мяса. Затем усаживались в кресло и слушали новости. Изредка кто – то из них стучался в дверь другого, чтобы попросить то утюг, то одежную щетку; еще реже они садились играть в «концину» или нарды. Обычно же сразу заводили будильники и засыпали мертвым сном.

С того дня, когда уехала Беба, друзья все откладывали поездку к Власису. Насколько они горячились и негодовали, когда посещать Власиса им не разрешалось, настолько вяло относились они теперь к возможности сделать это. Но вот однажды они наконец сели в автобус и отправились в Нео Психико. Клиника помещалась в длинном здании, в которое в любой стороне можно было беспрепятственно войти. Спрашивая дорогу у скучающих медсестер, они разыскали палату Власиса.

Воздух в палате был спертый, пахло медикаментами. Рахутис с трудом поместился в кресле, Малакатес остался стоять рядом. Из – под одеял доносился слабый голос Власиса. Они видели его поредевшие волосы, синие вены на висках. Из – под одеяла торчали ноги с отросшими ногтями. В благоговейной тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием Васоса, Власис вспомнил поездку в Патры, рассказывал о сделках с торговцами в Ларисе, спрашивал, удалось ли сбыть светильники модели «Мария – Антуанетта». Затем он вдруг изменил тон и стал рассказывать о сережках матери, спрятанных за вареньем в буфете, о банке, в котором его отец работал сначала кассиром, а потом заведующим отделом кадров; спросил что – то о погоде и внезапно умолк.

Васос и Спирос не осмелились даже переглянуться. Обычно они болтали без умолку, а тут будто язык проглотили. Посидев еще немного, они медленно приоткрыли дверь и выскользнули из палаты.

Опомнились они лишь на улице. Васос опять заговорил о качествах медикаментов, а Спирос вспомнил, как в Корее солдаты впадали в состояние крайней апатии. Внезапно на них напал истерический смех. Смеялись на улице, смеялись и в автобусе, а по дороге домой прямо – таки корчились от смеха. Утирая слезы, никак не могли попасть ключом в замочную скважину подъезда.

В тот же вечер друзья заперлись в квартире Малакатеса, открыли бутылку коньяка марки «Бутарис» шестьдесят шестого года, припрятанную с какого – то Рождества, достали тарелку соленых сардин и маслины из Ламии, открыли банку орехов, включили радио и, лежа вдвоем на единственном диване, купленном в Монастираки12, предались воспоминаниям.

Рахутис вспомнил немолодую уже машинистку из бухгалтерии их фирмы, которая вовлекла его в свои сети, но не позволяла даже притронуться к себе, хотя уже через неделю стала требовать, чтобы он попросил у отца ее руки. У нее была такая манера, как она сама говорила, «строить всем агентам глазки», да так, что вся фирма ходуном ходила… Малакатес в свою очередь вспомнил американку из Филадельфии, которая заставляла его мыть посуду, убирать квартиру, выносить мусор и еще требовала, чтобы он спал с ней днем и ночью. Это длилось до тех пор, пока он окончательно не обессилел – тогда его выставили за дверь. Они глубокомысленно рассуждали о женщинах, говорили о преимуществах холостяцкой жизни, а затем, опьянев от вина, откинулись на диване и захрапели.

С этого вечера Рахутис и Малакатес, как и обещали, два раза в неделю ездили в Нео Психико к Власису. Но больше они не смеялись; из клиники уходили молча. Посидеть за бутылкой вина им больше не хотелось. Приехав домой, они ложились в постели и долго вертелись, прежде чем уснуть. Им снилось, что они потерпели кораблекрушение и что волны выбросили их вздутые тела на пустынный берег. Теперь их засыпает песок и над ними, хлопая крыльями, кружатся белые чайки.

А в мастерской были одни убытки и застой. Друзья с утра до вечера били мух. Иногда, раз или два в неделю, звонила Беба. Голос ее доносился издалека, будто с Северного полюса. Она звонила из автомата, так что определить ее координаты было невозможно. На вопрос, когда она приедет, Беба отвечала: «Скоро». Но прошло уже две с половиной недели, а ее не было.

Спячку в мастерской прерывали служащие из соседних мастерских. Они приходили, чтобы выпросить немного растворимого кофе, отвертку, плоскогубцы, уже с порога начиная жаловаться на плохие условия труда, неудобное расписание и на низкие заработки. Нередко поругивали правительство. Тогда Спирос закрывал двери и окна, а Васос старался успокоить посетителей. Они уходили, держа под мышкой целую банку растворимого кофе, унося болты, гайки, гвозди – все, что попадалось под руку. И никто, конечно, никогда ничего не возвращал. Хлопала дверь, и Васос со Спиросом опять оставались одни, тупо глядя друг на друга заспанными глазами, и испытывали горечь во рту от сигарет и кофе.

Однажды вечером (было около семи) в мастерскую вошел посетитель. Он был высокий, худощавый, в сером двубортном костюме с платочком. На щеке был большой шрам. Он попросил показать ему несколько моделей люстр, долго рассматривал «водопады», «шагрени» и «бусы», щупал стекло, проводил рукой по граням и при этом не отрываясь смотрел на Малакатеса. «Что, не узнаешь?» – сказал он вдруг, подойдя к нему. Спирос остолбенел. «А ну – ка вспомни тысяча девятьсот пятидесятый – пятьдесят первый год. Пусан. Сеул… Неужели забыл?» Спирос долго чесал затылок. «Да Пулопулос я, из Патр! Не помнишь разве, как вместе в караул ходили?»

Бросились друг другу в объятия, расцеловались. Спирос никак не мог опомниться. Попробуй – ка узнай его теперь! Помнит – то он его грязным мальчишкой, у которого были какие – то темные дела с американцами: он добывал со склада сигареты и продукты и перепродавал их на черном рынке. А теперь вон каким господином стал – хозяин завода пластмассовых изделий, женат, имеет виллу в Меллися! «Боже, как ты изменился! Помнишь делишки с гашишем в Сеуле… Ну и жизнь была тогда!» Но Пулопулос, задетый за живое, прервал Спироса: «А ты, я вижу, тоже не отстаешь, наживаешься!.. Это кто? Никак твой совладелец?» – кивнул он в сторону Васоса. Васос посмотрел на Спироса, и оба сразу приуныли.

Малакатес обидчиво объяснил, как они очутились на этой работе. Рахутис утвердительно кивал головой. Между тем хозяин завода продолжал расспросы. Поинтересовался размерами капитала, типом формы, спросил об условиях поставки и сбыта. Затем, осмелев, стал разгуливать по мастерской. Листая бухгалтерские книги, перебирал лампы, рассматривал люстры, проводил пальцем там, где замечал пыль. Иногда поворачивался и молча смотрел на Васоса и Спироса. Друзья опускали глаза. «Поехали ко мне, я угощу вас виски», – сказал наконец Пулопулос. – Я хочу вас кое – чему научить; расскажу, как надо делать дела, а то вы, ребята, живете, как во времена оккупации». Прежде чем уйти, Пулопулос выбрал две лампы, и Спирос, завернув их в стружку, упаковал в коробку. Затем они втроем сели в «Мерседес» Пулопулоса и поехали в Мелисся.

Вилла у него была большая и запущенная. Камин, где полыхало пламя, холодные мраморные полы. Друзья разместились в огромных креслах, совсем утонув в них. Лакей в ливрее подал виски. Пулопулос достал пачку ароматических сигарет с золотым фильтром. «Особая смесь лучших сортов табака, – сказал он, подмигивая. – Спецзаказ для людей, умеющих наслаждаться жизнью. В Греции, – продолжал он, – люди не умеют жить. Нет у нашего народа честолюбия. Мы думаем только о том, как бы заработать на сегодняшний день, а вечером пропиваем заработок в ближайшей таверне, до хрипоты споря с собутыльниками о политике, понося правительство. Засыпаем в радужных мечтах, а утром опять просыпаемся рабами… Возьмите меня, вот Малакатес не даст соврать: с чего я начал? С нуля! С какой суммы денег, которую привез из Кореи. Ходил, спрашивал, интересовался, ломал голову – во что бы их вложить повыгоднее. Так я набрал на пластмассу… Мы сидим на пластмассовых стульях, пьем из пластмассовых стаканов, носим пластмассовые сумки. Все вокруг из пластмассы – радиоприемники, телефоны, даже женщины». Друзья недоверчиво улыбнулись. «Да – да, – сказал Пулопулос, – чего вы улыбаетесь? Вначале я арендовал барак и нанял нескольких рабочих. А сегодня у меня завод и сто человек персонала. Но вкалывал я, как собака! В первые годы и вообще не знал, что такое сон, женщины, развлечения… В голове роились идеи, руки не успевали их осуществлять. И до сих пор я еще не осуществил всего, что задумал. Ведь что такое пластмассы? Всего – навсего вторичный продукт. Теперь я собираюсь заняться сырьем. Весь секрет в том, друзья мои, что никогда нельзя успокаиваться, останавливаться на достигнутом. Под лежачий камень, как известно…»

Друзья утвердительно кивали. Иногда подносили ко рту стаканы, осторожно отхлебывали, боясь опьянеть. Виски они не брали в рот уже больше года. «А вы что делаете? – обратился к ним Пулопулос. – Разве не грех так убиваться из – за какой – то вонючей мастерской? Да она и на мастерскую – то не похожа. Ведь вы получаете уже готовые светильники, собираете только часть люстр, а потом перепродаете готовый товар торговцам. Перекупщики вы, лоточники, другими словами – мелкие лавочники. Спирос, – обратился Пулопулос к Малакатесу, – ты извини, что я тебя так ругаю в присутствии твоего приятеля».

Спирос старался поудобней устроиться в кресле, сосредоточиться на словах Пулопулоса, вобрать их в себя, но вдруг словно стал куда – то проваливаться. Виски ударило ему в голову.

«А что бы ты сделал на моем месте?» – с трудом пробормотал Малакатес.

«Ага, ты спрашиваешь, что бы я сделал: в этом – то и есть твоя ошибка! Ты же не заботишься о том, чтобы самому найти решение, а ждешь, чтобы тебе подсказали. Сегодня это твои хозяева, завтра – я. Так и быть, я скажу, что бы я сделал на твоем месте. Во – первых, я отказался бы от роли посредника и не покупал бы готовых светильников, а делал бы их сам.

Каким образом? Очень просто! Я завел бы свое оборудование. Нет, ничего особенного, а обычный пресс и, может быть, токарный станок. Покупал бы алюминиевую ленту в розницу и делал бы розетки, венчики для люстр, а потом собирал бы люстры. Арматуру, детали покупал бы на алюминиевом заводе.

А затем на токарном станке наносил бы на стекло какие – нибудь рисунки… Видите, тут не надо ни домен, ни печей. С ними одна морока: нужны квалифицированные рабочие, которым пришлось бы платить немалые деньги. А я бы делал свое дело просто и красиво». – «А прибыль?» – робко спросил Малакатес. – «Прибыль? Во – первых, я сэкономил бы деньги, которые раньше давал поставщикам. Во – вторых, расходы на оборудование окупились бы через год. А если бы мне понадобились рабочие руки, я, недолго думая, нанял бы в помощники мальчишку, который бы обошелся считай мне даром. И никаких тебе страховых касс… В – третьих, я перестал бы зависеть от других, перестал бы быть пешкой, я завел бы знакомства… Общество распахнуло бы передо мной дверь…»

Друзья мечтательно слушали. «А Беба? – осмелился наконец спросить Васос. – Что скажет на это Беба, хозяйка мастерской?» Пулопулос налил им еще виски и поудобней устроился в кресле. «Разве вы не понимаете, – сказал он, – что все зависит от вас? Нужно ковать железо пока горячо! Послезавтра эта Беба, или как там ее, будет ползать на коленях и целовать вам руки. Только не сглупите – работайте на себя, а не на нее. Иначе останетесь в дураках. Здесь нужно головой работать! Главное – соблюсти свой интерес!»

Васос и Спирос переглянулись. Зрачки их глаз блестели, точно золотые монеты. «Пейте, пейте, – угощал Пулопулос. – В моем доме виски пьют как воду». При свете горевшего камина их лица казались вишневыми. Спирос расстегнул воротник, а Васос – одну пуговицу на брюках. «Но деньги, деньги – то где взять на оборудование? – спросил Спирос. – Мы и так еле сводим концы с концами». Хозяин завода пластмассовых изделий погладил шрам на щеке. «Возьмите ссуду! Не вы первые, не вы последние. Я сам так начинал. Нужно написать заявление в кредитный банк и что – нибудь заложить». – «Но для оформления ссуды нужен поручитель, – возразил Васос. – Нам и заложить нечего, даже дом, и тот не наш». – «Это не беда! Под залог найдете что – нибудь… Нужно что – то ценное, скажем, биржевые бумаги». Друзья опять переглянулись. «Знаешь, – сухо кашлянул Спирос, – с акциями можно что – нибудь придумать». И в тот же миг в кармане ощутил ключи от сейфа. «Прекрасно! – оживился Пулопулос. – Берите эти акции и используйте! Ну а я мог бы за вас поручиться. Разве я не подхожу на роль поручителя?» Друзья внезапно вскочили со своих мест. Шатаясь и хватаясь за окружающие предметы, они направились к Пулопулосу. Спирос схватил его руку и долго не хотел отпускать. Васос смеялся, но на глаза ему наворачивались слезы; он не находил слов. «Да будет вам! Успокойтесь наконец, – говорил Пулопулос. – Такие решения не принимают наспех. Идите спать, а завтра на свежую голову обдумаете все еще раз». Посадив друзей в «Мерседес» и приказав шоферу отвезти их домой, Пулопулос похлопал Спироса по плечу. «Благодари бога, дружище, что вместе воевали! Да здравствует Корея, а заодно и американцы, открывшие мне глаза! Ах, если бы не старость, я бы и во Вьетнам поехал еще раз! Слушай, Малакатес, ты помнишь тех женщин в Сеуле, которых мы покупали за три доллара? На коленях за нами ползали! Отец, мать, братья – все из кожи лезли, расхваливали прелести своей дочери или сестры. А они, негодяйки, были точно куклы фарфоровые. Даже притронуться боязно – вдруг разобьются… Погоди – ка, погоди, как же мою – то звали? Чин или Чон, что – то в этом роде. Имена у них все одинаковые». – «А мою, – вспомнил Малакатес, – звали Инене. Глаза у нее были раскосые, а кожа – будто янтарь… Из – за нее я чуть на теплоход не опоздал. Помню, она говорила: "Спирос, я не хочу больше встречаться с американцами. Они плохо платят, напиваются и бьют. А вот ваши, Спирос, мне нравятся"». Малакатес даже прослезился.

Теперь по утрам, придя в мастерскую, друзья доставали бумаги, брали ручки и принимались за дело. Составляли всевозможные заявления, потом деловито подсчитывали, сколько придется дать тому или иному чиновнику… Наконец пришло разрешение на ссуду, и для Васоса со Спиросом настали муки выбора: одна машина им не нравилась сразу, другая – по зрелому размышлению. «А как быть с электричеством? – спрашивал Васос. – Что нужно сделать, чтобы нам дали промышленный ток?» – «А с Бебой как быть, – чесал затылок Спирос. – Документы на нее оформлять или на нас?» Голос Бебы звучал в трубке вяло, выражалась она неопределенно. И друзья пришли к выводу, что вернется Беба не скоро. «Хотел бы я знать, где это она и с кем», – заявил Васос, но тут же, вспомнив о делах, с головой погружался в расчеты.

На письменном столе скопилась гора бумаг – предложения, счета, квитанции, образцы. Было холодно: в мастерской работал только электрокамин, – но друзья сняли пиджаки и сидели в одних сорочках. Теперь они больше не брились и забыли даже, когда последний раз были в парикмахерской. Если раньше затылки у них были аккуратно подстрижены, как у новобранцев, то теперь они заросли по уши и сильно смахивали на хиппи. У Васоса выскочил чирей, и он едва мог сидеть на стуле. У Спироса появилась экзема, а он все дни напролет неистово чесался. Забаррикадировавшись бухгалтерскими книгами, вооружившись ручками и карандашами, Васос и Спирос делали подсчеты, составляли сметы, изучали учебники по организации торговли и экономике. От всего этого голова шла кругом.

Покончив с подсчетами, друзья на всякий случай запирали входную дверь изнутри и открывали небольшой сейф. Дверца открывалась со скрипом, и уже один этот звук вызывал у них ликование. Дрожащими пальцами Васос и Спирос перекладывали жемчужное колье и рубиновую брошь, доставали акции. Разложив их на письменном столе, рассматривали, расправляли, придавив толстой конторской книгой, а затем, смочив пальцы, с благоговейным страхом принимались пересчитывать. С каждой новой купюрой как бы переворачивалась страница их жизни.

Перед глазами Малакатеса проносились картины прошлого. Он опять видел, как по улицам Сеула шагает американский патруль с повязкой на руке, видел колонны грузовиков, набитых солдатами, маленьких корейцев, выпрашивающих у входа в казарму немного галет и чая, стариков, спрятавшихся в своих хижинах и мечтающих о мире и засеянных рисом плантациях. Здесь, как и в Америке, его мучила ностальгия. Он нередко спрашивал себя: «К чему эти мечтания? Не пора ли остепениться?»

Рахутис вспомнил улицу Ксуту, где располагались аптечные склады. По этой улочке, узкой и темной, сновали поденщики, оформляя счета и разнося товар по аптекам. Вечером здесь толкались бродяги; женщины на одну ночь томились в ожидании. Его единственный костюм был пропитан запахом медикаментов. Этот запах преследовал его всюду, даже в постели. «До каких пор? – думал тогда Рахутис. – Когда это все кончится?»

Насмотревшись вдоволь, друзья опять запирали акции в сейф, надевали ключ на карманную цепочку и закрывали мастерскую на обед. Шли в одну из таверн на площади Омония, заказывали суп, отварное мясо и дремали, ожидая, пока принесут второе.

После обеда Васос и Спирос отправились в путь, ходили по механическим мастерским и, если им на глаза попадался нужный токарный станок или пресс, бросались к нему, разглядывали, расспрашивали о габаритах, устройстве и цене. А потом снова и снова звонили в банк, чтобы узнать, рассматривалось ли уже их заявление или еще нет, звонили Пулопулосу, чтобы убедиться, что он действительно за них поручился, звонили в электрокомпанию и просили поставить в мастерской счетчик трехфазного тока. Вечером, чтобы уснуть, принимали снотворное, которое выдавал Васос, строго деля таблетку на двоих.

Разрешение на ссуду пришло из банка с первым весенним теплом. После стольких дней суровой зимы все вокруг будто засветилось. Люди грелись на солнышке. И даже плывущие в тумане очертания труб и печей «Гази» вдруг перестали казаться зловещими. Друзья – холостяки позвонили Пулопулосу и сообщили ему новость. «Да знаю я, – сказал Пулопулос. – Знаю уже давно!» Друзья окаменели. Если так, то почему же он ничего не сообщил им, заставив столько дней томиться в ожидании?.. «Ну а теперь, – спрашивали они Пулопулоса, – когда и где покупать машины? Мы уже голову потеряли!» В трубке было слышно, как Пулопулос медленно выпускает дым через нос. Друзья побледнели. «Это все ерунда! – ответил тот наконец. – Я пошлю вас на свой завод: там вам продадут машины по сходным ценам».

Все время, пока оформляли бумаги, вплоть до того дня, когда наконец можно было ехать выбирать машины, грузить, разгружать и устанавливать, Васос и Спирос места себе не находили. От нетерпения они обгрызли все ногти на руках и выпили все припрятанное дома вино. Когда выходили на улицу, то им казалось, что они не идут, а плывут, а в автобусе чувствовали себя как в лодке. Теперь друзья никак не могли уснуть: голова лопалась от множества планов. То думали, что нужно побелить стены и расширить витрины, то собирались заказывать новый металлический письменный стол и сделать над входом в мастерскую неоновую надпись. Малакатес вдруг придумал изменить название. Как он говорил, вывеска «Мастерская стеклянных изделий» его раздражала. Ему хотелось иметь нечто броское и величественное. Скажем, «Широкий ассортимент светильников и изделий из стекла» или что – нибудь в этом роде. А Рахутис хотел к словам «Власис и Варвара Тандис» добавить «и К^О». Вскакивали с постели – босиком, волосы дыбом – и, стуча зубами, бежали и колотили друг другу в дверь. Бледные, в пижамах, в темноте они походили на привидения.

В клинике друзья не были уже давно. Не потому, что не могли выбрать время, – просто боясь выдать свое ликование. Они только звонили по телефону и разговаривали с врачом; что состояние больного прежнее, а для поправки нужно время, с облегчением вешали трубку. Когда раздавался телефонный звонок, их сердца начинали трепетать. Старались не проговориться Бебе: их большая радость все время находилась под угрозой.

В тот день, когда привезли машины, квартал заволновался. Из всех дверей и окон высовывались головы и с изумлением смотрели на происходящее. В последний раз перемены в этом помещении происходили тогда, когда еще отец Бебы снял его под мастерскую. Стрела крана склонялась над тягачом и крюком захватывала машину, поднимала и медленно опускала перед входом в мастерскую. Собравшаяся толпа живо реагировала на каждое движение крана. Каждый из собравшихся стремился дать совет. Кричали, жестикулировали, разговаривали так увлеченно, будто эти машины принадлежали им.

Когда наконец страсти улеглись, друзья осторожно, с опаской стали трогать то поршень пресса, то рукоятки токарного станка. Станок и пресс были серыми и суровыми, точно какие – то новые люди, пришедшие занять место в их жизни. Им вдруг показалось, что детали пришли в движение и машины вот – вот заработают. Пресс будет подниматься и опускаться и глухими ударами: «бум – бум – бум», – и из – под него будут выскакивать венчики, штыри для светильников, ободки, розетки… Токарный станок будет жужжать «дж – дж – дж», разрезая стекло и нанося на него рисунок. Из этих деталей постепенно будут собираться люстры, бра, настольные лампы, которые до отказа заполнят мастерскую и проломят потолок. А оттуда как из рога изобилия посыплются пачки хрустальных ассигнаций…

Ошалевшие Васос и Спирос закрыли мастерскую. Поехали не на автобусе, а впервые взяли такси и попросили водителя поставить в магнитофон кассету с песнями Казандзидиса. Миновали столовую на площади Омония и, потирая от удовольствия руки, направились в фешенебельный ресторан на площади Синтагма. Прежде чем попробовать очередное блюдо или напиток, друзья проводили ногтем по тарелке или бокалу. Столовый сервиз, по их мнению, был из флорентийского фаянса, бокалы из богемского хрусталя. Недалек тот день, когда и они смогут жить на широкую ногу. Купят печь, будут сами варить стекло, наймут рабочих и сами станут хозяевами. Хорошо выпив и закусив, Васос и Спирос с расстегнутыми воротниками долго потом околачивались возле кабаре. Рассматривали фотографии в витрине, заглядывали вовнутрь, где на высоких стульях, заложив ногу на ногу, сидели женщины.

Так увлеклись, что еле успели на последний автобус. Ночью им приснилось, что у входа в мастерскую их ожидают представители Промышленной палаты, чтобы вручить диплом. Пожимали им руки, а потом какой – то толстяк с усами и в рединготе достал из кармана два ордена и нацепил один на китель Васоса, а другой – на Спиросов плащ, купленный на улице Афинас.

Едва токарный станок включили, как он сразу же начал ломать стекло, пресс деформировал металл, гнул формы. Друзьям показалось, что рушится мир. Вызванный ими монтер заменил шестерни в токарном станке, чтобы уменьшить скорость вращения, и отрегулировал ход поршня в прессе. «Машины ваши – отечественного производства, – объяснил монтер. – Чтобы работали – хороший уход нужен. Масла жрут – не напасешься». – «Но ведь мы их только что купили», – прошептал Рахутис. «Деньги уже заплачены», – добавил растерянно Малакатес. Монтер только пожал плечами. Уходя, оставил свой телефон.

Вечером еда застревала в горле. Языки заплетались, в животе бурчало. Это было еще не все. Вместе с машинами Спирос заказал металлический письменный стол и вращающееся кресло, а Васос велел плотнику расширить витрину. Стол привезли, и друзьям пришлось уплатить первый взнос. Стоимость витрины превзошла все ожидания, и они стали торговаться.

А между тем начали приходить счета за электрический ток, за аренду помещения, за свет, телефон, воду, за уборку мусора, а также счета финансовой инспекции. Увидев, что свести концы с концами не удается, Васос и Спирос решили снова обратиться к Пулопулосу.

Предприниматель долго гладил шрам на лице. «Слишком рано вы стали залезать в долги, – сказал он наконец. – Нужно было сначала как следует войти в колею, а не разбрасываться…» Друзья слушали, опустив головы. Впрочем, Пулопулос был не против дать им небольшую сумму под залог.

«Может быть, у вас еще остались какие – нибудь акции?» – спросил Пулопулос, и его глаза сверкнули. Васос и Спирос огорченно переглянулись. И вдруг в этой суматохе Спирос вспомнил про жемчужное колье Бебы. «Ладно, это ничего, что колье, лишь бы жемчуг был настоящий. И давайте договоримся, – Пулопулос погрозил пальцем, – чтоб больше не шалить!» Он проводил друзей к выходу и долго смотрел, как они, жалкие и взмокшие от пота, шагают к автобусной остановке.

Друзья с облегчением вздохнули. Часть денег можно будет использовать для уплаты долгов. Остальные они собирались положить в банк под проценты. Стали опять пробовать машины. На этот раз из – под пресса выходили ровно отштампованные венчики и ободки, а токарный станок чертил на стекле прямые, кривые линии и различные узоры. В это же время стали поступать первые заказы. Среди заказчиков были: Серафидис из Кавалы, которому нужны были настольные лампы, Матзорос и К^О из Волоса, заказавший партию бра, братья Арсенис из Ларисы, которые попросили сделать целую серию люстр. Не успевали друзья выполнить один заказ, как поступал другой. От телефона они бросались к прессу, от пресса мчались к токарному станку. Наняли по рекомендации себе в помощники подростка родом из Волоса. Но он ни о чем, кроме как о девушках, и думать не хотел. Друзья даже стали подозревать, что он потихоньку ворует из кассы деньги. Обедали они теперь на скорую руку, вечером кончали работу где – то около десяти. Васос сбросил четыре килограмма, а Спирос стал тощий как селедка.

Наступило первое число. Нужно было погасить первую часть полученной в банке ссуды. Васос и Спирос прикинули и пришли к выводу, что если платить наличными, то у них на другие дела совсем не останется денег. А подписывать векселя они боялись – чего доброго запутаются. Хотели было снять деньги со счета в банке, но не решились – лучше было сунуть руки в огонь. Пришлось, позабыв о гордости и достоинстве, идти в банк и обрисовать ситуацию. «Обидно, что в то время, когда правительство тратит миллионы на развитие тяжелой промышленности, – говорили они со слезами на глазах, – маленькое, бедное предприятие, от которого, однако, можно многого ожидать в будущем, бросают на произвол судьбы». Начальство вежливо слушало, кивая головой. «Скажите спасибо, что за вас поручился господин Пулопулос. Иначе мы ничем не смогли бы вам помочь. Обязательства есть обязательства. Игнорировать их никак нельзя…» Получив месячную отсрочку, друзья вышли из банка, не помня себя от радости.

По дороге зашли в цветочный магазин и купили горшок с гортензией, чтобы в этот же вечер отнести его Власису. Затем зашли в кондитерскую взять трюфелей к чаю. Выйдя оттуда, друзья, не сговариваясь, точно их тянуло магнитом, направились к табачному магазину и прилипли к витрине. Там на бархатной подставке лежала зажигалка «ронсон». «Рано или поздно мы разбогатеем, – сказал Спирос. – Это уж как пить дать!» В магазине светловолосая продавщица тонкими пальцами упаковала облюбованную ими зажигалку. Договорились пользоваться ею по неделе: неделю – Спирос, неделю – Васос. Долго спорили, кому быть первым. Возвращались обратно на такси… Вечером, когда с делами было покончено, вместо клиники друзья решили пойти на эстрадное обозрение, – ведь вот уже год, как они не были ни в кино, ни в театре.

Свет прожекторов ослепил их, от музыки тошнило. Широко раскрыв рты и забывая, что нужно смеяться, они слушали остроты конферансье. После представления вышли нетвердой походкой и решили послать горшок с гортензией актрисе, игравшей главную роль, – все равно пропадать. Ночью кровати друзей превратились в театральную сцену. На постели Васоса плясала блондинка с родинкой на щеке, на постели Спироса брюнетка с зелеными ресницами. Свет рампы золотил их ляжки, на которые весь зал смотрел с обожанием…

Утром друзья не могли ни сесть, ни встать. Но тем не менее им пришлось снова тащиться на работу, от которой теперь можно было ждать всего…

Через неделю станок стал пошаливать, а пресс – мять детали. Васос и Спирос хотели было позвонить знакомому монтеру, но пожалели денег. Да и лицо его им совсем не понравилось. Сами, засучив рукава, отвинтили болты, сняли шестерни, ослабили блоки, только двигатель не решались трогать. Плевались и чертыхались, обливаясь потом, и перемазались, как негры.

С большим трудом пресс удалось починить. Теперь лишь одна из десяти деталей выходила бракованной. Станок тоже с грехом пополам обрабатывал стекло, периодически ломая заготовки. Готовые светильники кое – как упаковали в ящики, написав на них огромными буквами «Осторожно! Стекло!», и поспешили отослать их заказчикам в провинцию. Если уж на то пошло, то качество друзей не очень интересовало: их заботило теперь только количество. Не прошло и недели, как стали звонить заказчики. Светильники были бракованными, и поэтому товар возвращался обратно. Напрасно друзья оправдывались, что это, мол, вещь вполне естественная, если среди светильников попадается штук десять с какими – нибудь недостатками. Но заказчики были непреклонны. Угрожали, что вернут им теперь весь товар, если они не смогут заменить бракованные светильники, да еще потребуют возместить убытки. Грозили даже довести дело до суда. А между тем плотник просил еще денег, чтобы закончить витрину. Фирма металлической мебели требовала уплаты второго взноса за письменный стол. Парень из Волоса, которого они наняли в помощники, подал на них жалобу, что они якобы не клеили гербовые марки в его трудовую книжку. Вдобавок, уходя, он украл из кассы тысячу драхм.

Так постепенно касса опять опустела. Пулопулос, к которому друзья обратились за помощью, призвал их к терпению. Всеобщий кризис, газеты заполнены сообщениями о банкротствах, рост цен – ни для кого не секрет, все говорят об инфляции… «Да, не повезло вам… Плохое время выбрали вы для начала». Васос и Спирос смотрели на Пулопулоса с удивлением. Разве не он уговаривал их положить конец нищете? Разве не он подал им идею насчет ссуды и машин? Друзья теперь как манны небесной ждали звонка Бебы. Теперь они всерьез думали во всем ей признаться, попросить помощи; но, когда раздался телефонный звонок, они будто проглатывали язык. Васос и Спирос молили бога, чтобы Беба приехала как можно быстрее, и одновременно желали, чтобы она больше никогда не появлялась.

По ночам им снились кошмарные сны. Будто к мастерской слеталась стая огромных черных птиц. Они шумно хлопали крыльями и стучали клювами в стекло витрины. Когда же поднялись дверные жалюзи, они вдруг все устремились в мастерскую… Внезапно машины, столы, светильники – все исчезло. Лишь густое черное пятно закружилось над головами, готовое поглотить их. Друзья кричали не своим голосом и просыпались в холодном поту. По улице ходили быстрым шагом и шарахались, как кошки, от малейшей тени. Дома запирались на все замки и никому не открывали, даже молочнику. Между собой же общались через стенку, как заключенные в тюрьме. Как – то попытались связаться с Пулопулосом. Господин Пулопулос был за границей. Из кредитного банка требовали погашения первой и второй ссуды, от стекольщиков счета сыпались дождем. Вдобавок управляющий дома, в котором находилась мастерская, прислал уведомление об увеличении арендной платы. Васос и Спирос бросились к друзьям и знакомым в надежде получить хоть какую – то ссуду. Но перед ними захлопывались все двери. Дошло до того, что друзья стали ограничивать себя в еде, если теперь только постное. В автобусе старались прошмыгнуть под носом у кондуктора. На телефонные звонки отвечали, изменив голос. Вечером выходили из мастерской поодиночке, плутали по отдаленным улочкам, а потом встречались на остановке автобуса. А между тем счетов на электричество, воду, телефон накопился целый ворох. Если теперь отключат телефон, как же они смогут разговаривать с Бебой?

Наступил мертвый сезон. Стекольные мастерские перестали снабжать сырьем, заказчики из провинции больше не объявлялись, телефон молчал. Из соседних мастерских тоже никто не показывался. На улице их старались избегать, как больных холерой. Васос и Спирос вконец исхудали от постоянных переживаний и недоеданий. Китель Спироса мог бы вместить еще двоих таких же, как он, на Васосе плащ висел как на вешалке… Однажды утром, открыв мастерскую, друзья нашли под дверью повестку с суд. В тот же день после обеда позвонили из банка и сообщили, что вынуждены реализовать заложенные акции, а поскольку вырученная сумма не покрывает размеров ссуды, то, к большому сожалению, придется пойти на конфискацию машин. Васос и Спирос растерянно смотрели друг на друга. Их лица стали белыми как мел. Адвокат их кредиторов, к которому они обратились, посоветовал пойти на компромисс – оплатить шестьдесят процентов своих долгов наличными, а остальные плюс расходы оформить акцептованными векселями сроком на шесть месяцев. Но чтобы это утвердили, требовался посредник, гарант, как его называл адвокат. Он дал им двадцать четыре часа на погашение долгов. «Иначе, – сказал он, – мои клиенты будут вынуждены приступить к конфискации».

Тут конфискация, там конфискация… Друзья были сами готовы лечь под пресс. В отчаянии они снова открыли сейф и уставились на брошь как на последнее средство. Это была бабочка с платиновыми усиками, крылья ее были усыпаны мельчайшими рубинами. Чем дальше друзья смотрели на брошь, тем меньше оставалось у них решимости прикоснуться к ней. «Разве это не грех?» – как бы говорили глаза Спироса. «Как бы там ни было, – говорил Васос, – когда эта женщина вернется, у нее должно остаться что – то свое, хоть какая – то вещь, ей принадлежащая». – «Где ты, Пулопулос, великий благодетель?» – кричал Малакатес, потрясая кулаками. Рахутис, обхватив спинку стула, тяжело дышал. Его лицо посинело, как при апоплексическом ударе.

Васос и Спирос опустили дверные жалюзи, сели за письменный стол и стали взвешивать шансы. Обсудив и разобрав все до мелочей, они пришли к выводу, что у них есть только два решения. Либо послушаться адвоката своих кредиторов и подписать акцептованные векселя, либо при первой же возможности, как только позвонит Беба, сказать ей все, чтобы она немедленно приехала и сама во всем разбиралась. Ведь, если на то пошло, это ее мастерская. Власису, конечно, они и слова не скажут. Сообщение о конфискации добьет его окончательно. Было, впрочем, еще одно решение, о котором они боялись говорить вслух, но угадывали в глазах друг у друга.

Эта мысль становилась навязчивой идеей… Ожидая на перекрестке, когда зажжется зеленый свет, они видели, как мимо проезжает катафалк. Остановившись на улице завязать шнурок ботинка, кто – то из них вдруг замечал, что рядом вход в похоронное бюро. Когда они однажды утром отправились на работу, первым человеком, которого встретили на улице, был священник. Постепенно друзья стали всерьез подумывать о самоубийстве. Спирос достал из сундука старый пистолет, привезенный из Кореи; спусковой крючок не работал, ударник был сломан. Васос вытащил на свет божий какие – то старые таблетки, но не осмелился их проглотить. Между тем друзья читали в газете о людях, которым военные трибуналы выносили смертные приговоры, и стали открыто и вызывающе ругать правительство в публичных местах. Их слушали и лишь сочувственно улыбались. Даже полицейские смотрели на них как на шалящих подростков, которые тайком распили бутылку вина, хотели было пойти в публичные дома, что на улицах Афинас и Агиу Константину, к женщинам, явно больным сифилисом, но каждый раз пугались их огромных мускулов и беззубых улыбок. Дошли даже до того, что стали бесстрашно ходить по проезжей части улицы и регулярно переходить улицу на красный свет. Но все кончалось только руганью и угрозами…

В один из таких дней они заперли двери мастерской, закрыли окна и молча уселись друг против друга. Лишь иногда поднимали глаза и покачивали головой. Даже во времена фашистской оккупации было легче!.. Спирос вдруг вспомнил итальянцев, которые превратили школу в их квартале в комендатуру и повесили через всю улицу напоминавшее декорацию картонное панно с написанными краской огромными буквами: «Мы победим!» Весь день напролет они брились, то и дело в трусах и майках подходя к окнам, напевая арии Верди и серенады… Васос сказал, что был слишком мал, чтобы помнить немцев, но ему врезался в память грохот кованых сапог по ночам, заставлявший его сжиматься в постели и забывать об урчании в животе. Затем Спирос говорил о женщинах, которые таскались с фрицами, вспомнил, что ребятишки кричали им вслед: «Фики – фики, камарад, айн брот, айне консерве!» А те, видимо, и не могли по – другому… А когда проходили колонны этих гуннов, – вспоминал Васос, – напевая «го – ла – риа, го – ла – ра», ребята их передразнивали «тво – я по – па как го – ра». «Для этих детей якобы устраивалась раздача еды, – продолжал Спирос. – Только они все худели и худели, а дамы из благотворительного комитета становились все толще и толще… Это о них распевали песенки: "Тетя Фрося в бигудях съела нашу кашу и в ребячьих башмаках ворует простоквашу", или "Тетя Деспина в браслетах любит жрать наши котлеты" и так далее и тому подобное… Единственная игрушка, которая у меня была, – сказал Спирос с грустью в голосе, – это жестяной танк, подарок одной дамы из Колонаки13. В ее доме мама работала три раза в неделю…» Васос вспомнил, как в Петралона, во дворе дома, где он родился, они с одной девочкой играли патронными гильзами, осколками гранат и снарядом. Девочку звали Тиной, она была высокая и стройная. Лицо было в веснушках, с родинками, будто обожженными ресницами… Поговорили также о своих отцах – у Спироса отец был моряком, у Васоса – бухгалтером; вспомнили братьев и сестер – сестра у Малакатеса была замужем и жила в Австралии, а у Рахутиса брат умер от рака. Снова и снова вспомнили молодость, проведенную на чужбине и в темных конторах. Потом стали вспоминать, при каких обстоятельствах познакомились.

«Помнишь, – сказал Спирос, – я стоял на углу улицы Афинас и Ликургу перед лотком бродячего торговца – одного из тех, что занимаются денежными спекуляциями, и собирался продать ему американские часы…» – «Как же не помнить! – воскликнул Васос. – Я тогда вышел из аптеки Вагенаса, куда относил заказанную партию пенициллина, а ты спросил у меня, который час…» – «Да ведь я сделал это нарочно, чтобы показать торговцу, что часы мои идут точно. Я, мол, честный человек, спекуляцией не занимаюсь, часы достались от союзников, идут минута в минуту… Но, черт возьми, у этих часов вообще не было стрелок!» – Тут друзья залились хохотом. «А потом, – спросил Васос, как только они перестали смеяться, – как получилось, что мы разговорились?» – «Был как раз полдень, – ответил Спирос. – Я спросил, не знаешь ли ты случайно поблизости какую – нибудь столовую, где можно перекусить. Ты был при галстуке, и я сказал себе: "У этого в кармане водятся деньжата. Ничего с ним не случится, если накормит меня, бедняка"». – «Да, – вздохнул Васос, – я был в костюме и при галстуке, но сорочка под пиджаком была вся рваная, и когда мы сели с тобой за столик, я все боялся, что стоит мне сделать одно нечаянное движение – и ты все поймешь». Друзья опять расхохотались. «А потом, чтобы скоротать время, мы решили пойти в кино. Фильм нам не понравился; мы его не досмотрели, пошли в кофейню и там, играя в кости, разговорились – о женщинах, о чем же еще?». – «И правда, – изумился Васос, – нас всегда объединяли разговоры о женщинах и деньги. Иногда они были у тебя, иногда у меня; так мы и сводили концы с концами». – «Помнишь, ты жил тогда в Коридаллосе, а я – в Петралона, и мы решили, что неплохо было бы жить поближе друг к другу. Тогда же и переехали в Неа Смирни и сняли квартиры в одном доме». – «Прекрасные годы! – мечтательно сказал Спирос. – Но что было, того уж не вернешь…» – «А потом, – сказал Васос, – потом появились Тандисы».

«Ох уж эти Тандисы! – простонал Спирос. – Зачем мы только поехали тогда в Неа Макри, зачем я впервые в жизни потащился отдыхать?» – «А я зачем, – отозвался Васос. – Ведь как раз тогда мы провернули дело с кроликовой фермой и неплохо заработали…» – «Прекрасное время! – опять стал вздыхать Спирос. – Незабываемое время!» – «Но ты подумай, что бы мы с тобой делали без этих людей?» – спросил Васос. «И прежде всего, без нее», – сказал Спирос. «Какая женщина! – подхватил Васос. – Другой такой я нигде и никогда не встречал. Зрелая, красивая, умная…» – «Повезло этому Власису – сказал Спирос. – Такую женщину найти непросто…» – «А Власис разве хуже? Какой честный! Не человек, а золото». – «И ничего, что он со странностями», – добавил Спирос. «А знаешь, мы с тобой, наверное, поэтому так и не женились, – сказал, подумав, Васос. – Ты думал над этим?» – «Нет, – ответил Спирос, немного растерявшись. – Что ты имеешь в виду?».

Немного помолчали. «Знаешь, – сказал Васос, – до того, как все закончится, я хотел бы еще раз увидеть Тандисов». – «В самом деле, – сказал Спирос, – а почему бы нам вечером не навестить Власиса?» – «Хотя бы с ним попрощаемся, – сказал Васос, – если нельзя попрощаться с Бебой». – «Как ты думаешь, Власис поправится когда – нибудь?» – спросил Спирос. «Конечно поправится. Разве ты не слышал, что сказал врач? Нужно время и терпение». – «Время и терпение – вот что нас искалечило», – сказал Спирос. Опять немного помолчали. «Знаешь, что я один во всем виноват, – вдруг сказал Спирос. – Ведь Пулопулос, втянувший тебя во всю эту историю, мой знакомый. Если б не я, этого бы не случилось». – «Да о чем ты говоришь? – возразил Васос. – Такая уж у нас судьба, и ничего тут не поделаешь. Все это симптоматично, так бывает, когда собираются удалять раковую опухоль и вдруг что – то происходит с кожей – она вся синеет, тело вспухает… Так или иначе, а это должно было с нами произойти. Это было ясно уже давно, еще тогда, когда Тандисы…» – и он не договорил. «Ну, – сказал Спирос, доставая из кармана зажигалку "ронсон" и давая прикурить и Васосу, – и как ты думаешь, наступит когда – нибудь всему этому конец?»

Перед ними на столе лежал ворох счетов, рядом стояли токарный станок и пресс, а над ними висели светильники. «Представь себе, – сказал Васос, – я полюбил эти светильники. Это единственное дело, в котором я почувствовал себя уверенно. Даже с медикаментами так не было». – «А я, – сказал Спирос, – где я только не бывал – в Америке, в Корее, – но только здесь, в Афинах, в этой мастерской я почувствовав себя дома». – «И ведь в самом деле, – подхватил Васос, – так получилось, что нам всегда доставалось что – то самое убогое и жалкое». – «Знаешь, – вздохнул Спирос, – теперь, когда нам перевалило за сорок, мы стали сентиментальными. Раньше такого не было». – «Это потому, что теперь мы можем оглянуться на прожитые годы», – ответил ему Васос. «Я сейчас, – сказал вдруг Спирос, перейдя на шепот, – могу только о прошлом думать». – «Да брось ты, – прервал его Васос, – глупости! Что бы сказали Тандисы, если бы услышали?». – «Они согласились бы, – ответил Спирос. – Во всяком случае, Власис. А от Бебы, – добавил он, – можно ждать всего… Вот, например, сейчас, когда, мы сидим и разговариваем, может, откроется дверь и появится она…»

Вдруг оба они вздрогнули и повернулись к двери. Им послышались чьи – то шаги, кто – то как будто вертел дверную ручку. «Нет, эта история не придется ей по нутру, – сказал Спирос. – Как ты думаешь, она его в самом деле любит?» Васос смотрел на Спироса, раскрыв рот. «Кого? Этого? Исключено! Даю голову на отсечение. Такого типа Беба не могла полюбить». – «Да подожди ты, – сказал Спирос. – Мы говорим так, как будто хорошо его знаем, а на самом деле даже не разглядели как следует». – «Ну и что из этого? – настаивал Васос. – Много ли надо, чтобы раскусить человека?» – «Что ж, по – твоему, хорошо, – спрашивал Спирос, – что она уехала с ним, бросив нас на произвол судьбы?» – «Она не могла поступить иначе, – отвечал Васос. – Бьюсь об заклад, мы тоже не могли поступить иначе. У нас не было другого выхода», – добавил он, опустив голову. «Да хватит тебе! – рассердился Спирос. – Мелешь и мелешь… Слова серьезного от тебя на услышишь. Если бы ты поездил с мое, если бы жизнь тебя потрепала как следует, ты бы рассуждал по – другому». – «Вот я и смотрю, чего ты достиг, до чего допутешествовался!» – с иронией заметил Васос. Друзья опустили головы. Ссориться было ни к чему, как, впрочем, и все остальное. Мысль о самоубийстве теперь казалась им смехотворной.

А грубы «Гази» за окном все дымили серой. Огромные круглые печи как бы вселяли уверенность и надежду на всю оставшуюся жизнь. «Поговаривают, что весь этот квартал будут сносить», – сказал Спирос, вздыхая. «Да, говорят, – ответил Васос.– Но я уже ни во что не верю». Они молчали. Спирос курил, Васос достал из кармана платок и высморкался. «Слышишь? – прислушался Спирос. – Да перестань ты сморкаться! Как будто машина подъехала…» Заскрипели тормоза, раздался звук выхлопных газов, затем хлопнула дверца. «Ты запер дверь?» – спросил Васос. «Почему ты спрашиваешь? Ты что, ждешь кого – нибудь?» – переспросил Спирос. Васос не ответил. В глубокой тишине они услышали приближающиеся шаги. Кто – то подошел к двери. «Может быть, пришли конфисковывать имущество?» – спросил Васос. «Да что они, спятили? В такое время?!» – удивился Спирос. Они разом вскочили со своих мест. «А знаешь, – сказал Васос, – говорят, что в последний момент всегда кто – то приходит и спасает». Стук в дверь стал сильнее, затем друзья услышали, что их зовут по именам. Переглянувшись, бросились открывать. Ключ не поворачивался, пришлось два – три раза нажать со всей силой. Наконец дрожащими руками они подняли тяжелые жалюзи.

На пороге в нейлоновом плаще и белой косынке стояла Беба. Немного в стороне, на фоне «Гази», виднелась маленькая «Шкода», мокрая, как конь, изо всех сил мчавшийся к финишу. Они долго безмолвно смотрели друг на друга, затем Васос и Спирос отступили, давая Бебе дорогу.

Беба вошла, снимая плащ и одним ловким движением распуская волосы. Они были какие – то красные, цвета ржавчины. Села за письменный стол и поправила абажур лампы, чтобы свет не бил в глаза. Подведенные тушью ресницы были немного размазаны. В одной руке она держала бисерную сумочку с несколькими выпавшими бусинками, а в другой беспомощно повисли черные очки. Беба достала из сумочки сигареты, Спирос долго не мог зажечь зажигалку. Затянувшись, Беба уставилась на Васоса и Спироса.

Под ее взглядом друзья остолбенели. Путаясь и заикаясь, стали рассказывать о случившемся. Когда останавливался Васос, принимался рассказывать Спирос, когда один что – то упустил, другой тут же дополнял. Курили сигарету за сигаретой, и казалось, что даже произносимые слова и фразы воняют никотином. Беба сидела неподвижно, слушала молча, вперив глаза в токарный станок и пресс. И тогда друзья в своем рассказе подошли к акциям, Беба протянула руку, чтобы схватиться за стол. «Беда нам, беда! – простонал Малакатес, а Рахутис спрятал лицо в ладонях. И когда настал час рассказывать об украшениях, друзья бросились к ногам Бебы. Нет, нет, рубиновая брошь осталась! Когда Васос и Спирос кинулись открывать сейф, чтобы Беба могла сама в этом убедиться, она движением руки остановила их. «Как Власис? – спросила она. – Что с ним?»

Друзья хотели проводить Бебу до машины, но она открыла дверцу и сделала им знак садиться. Они послушно уселись рядышком на заднем сиденье. Был холодный вечер. Небо было усыпано звездами. Беба прогрела мотор и отвела ручку ручного тормоза. За запотевшим стеклом проплыли улицы, пустынные площади, дома с погашенными окнами. У поворота в Неа Смирни Беба притормозила и повернула, чтобы отвезти друзей домой. Уже после полуночи, пробираясь по переулкам, добиралась домой.

Открыла дверь – и в нос ей ударил запах плесени. Медленно прошлась по квартире, прикасалась своими длинными накрашенными ногтями к отяжелевшим шторам, начертила пальцем круг на покрытом слоем пыли столе. Сложив галстук, висевший на поручне кресла, наклонилась и подняла с пола блестящую пуговицу от мужского пиджака. Открыла холодильник, он был пуст. Краны в ванной журчали глухим пустым звуком. Сняла телефонную трубку – телефон не работал. Затем зажгла ночник на комоде, достала из чемодана батистовую ночную рубашку с вышитыми цветочками.

Была одна из последних тихих зимних ночей. На рассвете поднялся ветер и долго гонял по улицам куски оберточной бумаги, но потом утих и он.

Рано утром судебный исполнитель в черном костюме подошел к мастерской, открыл портфель, достал оттуда бумагу и клейкой лентой прикрепил ее к запертой двери. Копию положил обратно в портфель и, присев на корточки, записал в пухлой тетради: «Исполнительный лист наклеен на дверь с фасада».

В то утро Беба Тандис проснулась на скомканных простынях. Рядом на комоде – пустой стакан от растворимого кофе. В пепельнице – гора окурков. Створки шкафа распахнуты, виднеется желтое платье с кружевным воротником, в котором она обычно появлялась вечером на верандах загородных гостиниц. Рядом висит строгий костюм с большими манжетами, специально для приемов, устраиваемых Промышленной палатой. Белое полушерстяное платье напоминает о Серрах, о Карабесинисе… При воспоминании о коммерсанте из Серр в ней неожиданно вспыхнула надежда. «Нужно написать ему немедленно, а еще лучше позвонить!» Натянув на себя первое попавшееся под руки платье и схватив записную книжку, Беба выскочила на улицу и бросилась к ближайшему киоску с междугородным телефоном – автоматом.

Сонная, с растрепанными волосами, голосом хриплым от табака она попросила разрешения позвонить. Набирая номер, чувствовала на себе пристальный взгляд киоскера, двадцатилетнего прыщеватого юноши. В трубке раздался грубоватый голос торговца. Беба, не теряя времени, принялась описывать ситуацию, но почувствовала, что Карабесинис насторожился, от финансовых дел перешла к воспоминаниям о том, какие форель и лосось были тогда в том ресторане, о чем говорили, что делали… Беба изо всех сил старалась, чтобы голос звучал игриво, чтобы звал за собой как лунное сияние, пьянил как вино, кружил голову, как сигаретный дым. О, она так часто вспоминает тот чудесный вечер!.. В самом деле, почему бы ему не приехать в Афины? У коммерсанта всегда есть неотложные дела в столице. Такой умный, такой деятельный человек, как он, да еще и любитель повеселиться, не должен упускать ни одной такой возможности. «Но перед тем, как будешь выезжать, обязательно позвони мне, – сказала Беба, – мне необходимо кое – что уладить…»

Голос Карабесиниса стал мягче. Бебе вдруг показалось, что рука коммерсанта уже держит ее за талию, и она ужаснулась. В том же игривом тоне Беба попросила аванс. «Да, чуть не забыла, с заказом придется повременить. Но зато летом ты непременно получишь всю партию сразу. Беспокоиться нечего… Мы скоро увидимся и все обсудим, на этот раз с глазу на глаз…» Беба положила трубку. Кося глазами, киоскер смотрел одновременно на счетчик и на вырез ее платья. Резким движением руки Беба прикрыла грудь и ушла, не взяв сдачи…

Дома навела порядок. Умылась, накрасилась, взяла свою бисерную сумочку и вышла на улицу. Будто немая, вошла в мастерскую. Ей стоило большого труда заставить себя посмотреть на прикрепленное к двери извещение. Рахутис и Малакатес уже сидели на скамейке и ждали ее. Васоса она послала оплатить телефонные счета и, когда тот ушел, потребовала у Спироса телефон Пулопулоса. Напрасно Спирос старался отговорить ее, описывая в мрачных красках, что представляет из себя этот Пулопулос. Беба была непреклонна. Она долго расспрашивала о его имущественном положении, происхождении, спрашивала даже о его отце. Бебу до мельчайших подробностей интересовало все, что касалось личности Пулопулоса. Удовлетворив свое любопытство, она оставила огорченного Спироса в покое и бросилась звонить Бабису, бывшему однокурснику, а теперь видному экономисту. Уж кто – кто, а он сможет ей помочь: хоть чем – нибудь… Через некоторое время Беба вышла на улицу, остановила такси и назвала таксисту адрес завода в Коккинос Милос.

Когда позади осталась Неа Филадельфия и машина, пыхтя, взбиралась по узкой улочке на холм, усеянный строящимися заводами и старыми, вросшими в землю мастерскими, Бебе опять вспомнились их загородные прогулки в первые после женитьбы годы. Маленькие коттеджи, аккуратные огороды, овраг с ручьем, в котором бултыхались дети, а женщины стирали белье, отбеливая его золой… Вспомнились прогулки по лугам среди стогов сена, вспомнился запах мяты, вереска, чабреца, вспомнилось прикосновение рук Власиса, обнимавшего ее за талию, когда Сарандис, их старый друг и постоянный спутник, теперь политэмигрант в Будапеште, снимал их допотопным «Кодаком»… Фотографии были разные: одни романтические – она в объятиях у Власиса, другие – смешные – Беба в мужском пиджаке и с усами из прядей собственных волос, зажатых между губой и носом…

Худощавый человек, которого она увидела за столом, был одет в серый двубортный костюм с платочком в кармане пиджака, Бебе сразу бросился в глаза шрам во всю щеку. «Меня зовут Тандис, Беба Тандис», – сказала она ровным голосом и растерянно умолкла. Мужчина долго смотрел на нее невидящим взглядом. Затем, как бы очнувшись, жестом предложил сесть. «Я где – то слышал ваше имя… Вот только никак не припомню где и когда». Беба напомнила ему о мастерской по изготовлению светильников, напомнила о Малакатесе… Тогда мужчина стал яростно чесать себе затылок, будто его укусил комар.

«Я очень рад, – сказал он наконец, – что мне представилась возможность лично познакомиться с компаньонкой, работодателем, – я даже не знаю, как вас назвать, – моего старого друга, с которым мы вместе воевали в Корее». Достав пачку сигарет с золоченым фильтром, он предложил Бебе, но та отказалась. Наступило тягостное молчание, от которого бархатные шторы на окнах стали еще тяжелее, а модная люстра, висевшая над потолком посреди комбината, казалось, вот – вот упадет. «Конечно же, эту люстру, – заметила Беба, – вы покупали не в Греции. У нас такие вещи встречаются редко… Это, можно сказать, предмет роскоши». – «Да, вы правы, люстра из Западной Германии. По спецзаказу… Но, – поспешил добавить мужчина, – я заходил в мастерскую и по достоинству оценил ваш товар. Мне, конечно, очень жаль, что ваше предприятие сейчас переживает кризис… Вы уже столько лет в торговле и поэтому знаете, что в нашем деле все держится на волоске. М – да, не повезло вашим друзьям… Мне очень жаль, что они слишком увлеклись и вас увлекли за собой». Сказав это, хозяин кабинета опять погрузился в бумаги, держа в руке дымящуюся сигарету. Беба подвинула свой стул ближе к столу. «Я из Эгиона, – сказала она. – Мой отец, Никос Аргирос, основавший это предприятие, передал его мне. Вначале он продавал оконное стекло, стаканы, лампы. "Мастерская стеклянных изделий" – так он назвал свое заведение, хотя это был всего – навсего склад. Вывеску "Мастерская стеклянных изделий" сохранила и я, специализируясь на светильниках. Помню, в детстве вместе с отцом я часто ездила в Патры – он меня брал учиться коммерции… В Патрах я имела возможность познакомиться с многими тамошними торговцами. Поэтому – то ваше имя мне хорошо знакомо». Беба заметила, как хозяин кабинета оторвал на мгновение глаза от бумаг, но тут же поспешно опустил их. «Я помню Эпаминондаса Пулопулоса, помню Периклиса Пулопулоса, который позже переключился на политику. Возможно, Андреас Пулопулос, я говорю о торговце изюмом, вам знаком?» Предприниматель поморщился. «Тогда, когда вы приезжали в Патры, госпожа Тандис, я днем работал грузчиком, а вечером учился в вечерней школе. А мой отец служил в пароходстве. Вот так! А к этим Периклам и Эпаминондам мы никакого отношения не имели и не имеем!» – «Тогда, может быть, – забеспокоилась Беба, – Антонис Пулопулос, таможенник, будет вам родственником? Ведь мы, скажу я вам, из пароходства не вылезали… Там отец улаживал все свои дела. Помните, сразу после войны кризис здорово ударил по поставкам изюма. А стекло в то время в Грецию привозили морем из Италии». – «Допустим, что моего отца звали Антонис, – предприниматель говорил медленно, поглаживая шрам на лице, – но я что – то не помню, чтобы он когда – нибудь имел дело с Аргиросом. Впрочем, даже если отец мой встречался с вашим отцом, какое сейчас это может иметь значение?»

Беба еще ближе пододвинула стул. «Конечно, конечно, никакого значения, – поторопилась она отвечать. – Вы уж извините меня… Просто – напросто как – то вдруг вспомнились молодые годы. Столики под тентами на площади Георгиу ту Проту, прогулки по набережной и по площади Псиладоня… все как во сне… Да, конечно, я уже много лет в Афинах, давно здесь обосновалась, но, к сожалению, не сумела достичь того, чего достигли вы, хотя мы оба с вами, что там ни говорите, из провинции. Дело, как видно, не в этом… Вы вот имеете собственную виллу в Мелисся, а я снимаю двухкомнатную квартиру в Руфе». Заметив, что Пулопулос внимательно смотрит на нее, Беба продолжала с еще большим жаром: «Вы ведь помните, какие бывали карнавалы, сколько было веселья и оптимизма! А помните крестные ходы по всему городу? Помните бомбежки во время войны? А помните, как работали наши левые организации? Что бы вы ни говорили, – в голосе Бебы зазвучали веселые нотки, – ваш отец наверняка принимал участие в профсоюзном движении. Мой, кстати, тоже был активным членом партии и участвовал в партизанской войне. Да и вы сами после войны, как и я, разве не голосовали за ЗДА14?»

Пулопулос резко повернулся в своем кресле. Его бледное лицо с сеткой морщин вокруг глаз не выдавало ни малейшего волнения. «Это старая история, госпожа Тандис, – сказал он сухо. – О таком стараются не вспоминать. Вам и тоже не советовал бы ворошить прошлое». – «Как сказать, – ответила Беба, – колесо фортуны изменчиво. И если для меня, Бебы Тандис, владелицы маленькой мастерской, мои прежние политические увлечения не могут иметь серьезных последствий, то господину Пулопулосу, человеку с именем, я уверена, не так легко отделаться от своего прошлого. И тем более сейчас, когда существует реальная угроза национализации частных предприятий… Вот поэтому – то, – Беба наклонилась к нему, – вам нужно держать ухо востро! Если понадобится, то нужно и взятку дать кое – кому, чтобы заставить молчать…»

Пулопулос посмотрел на Бебу с изумлением. То, что она говорила, было омерзительно, почти вульгарно, но вместе с тем она влекла как магнит. Ее волосы черными змейками рассыпались по плечам. Чувствовалось, что эта женщина со зрелым и упругим телом не только принимала удары судьбы, но и умела отвечать на них. Ему вспомнились все женщины, с которым он был близок. Почти все они были вялыми и глупыми, одно слово, бездушные куклы. Ни одна из них не могла его удовлетворить по – настоящему ни телом, ни душой. Даже его брак был не чем иным, как удачным вложением денег. А вот эта женщина, стоящая на пороге катастрофы, была окутана ореолом величия. «Похоже, вы умная женщина, – сказал он. – Ваши компаньоны вам не подходят, удивительно, как вы могли доверить им ключи и уехать». Беба не отвечала. Глаза ее метали искры, белоснежное тело казалось девичьим. «Да что вам от меня нужно в конце концов? – не выдержал Пулопулос. – Что я могу для вас сделать?»

Беба резким движением головы отбросила волосы. «Да, собственно, ничего… Или, лучше сказать, ничего особенного. У меня одна надежда, что вы как ангел – хранитель выручите меня. Только не говорите мне, – продолжала она беззаботно, – о трудностях сбыта, об инвестициях, которые поглотили все ваши наличные деньги. Да что там говорить, вы же играючи можете предоставить мне, скажем, часть дохода, который вы имеете от того завода, где мои друзья закупили оборудование. И еще я у вас попрошу совсем пустяковую сумму со счета в банке, в который они с вашей рекомендацией ходили брать ссуду… Ведь мой ангел – хранитель, – Беба наклонилась и зашептала Пулопулосу на ухо, – более могуществен, чем это значится в его бумагах. Ведь это именно его, а не кого – нибудь другого, завтра – послезавтра, как только сменится правительство, пригласят в какую – нибудь экономическую комиссию, где он покажет, на что способен!»

Гнев на лице предпринимателя сменялся изумлением, а затем – неподдельным любопытством. Он приподнимался в кресле, поворачивался к ней всем корпусом, чтобы лучше видеть, садился опять, задумчиво поглаживая шрам на лице. «Я, госпожа Тандис, всего – навсего вечернюю школу окончил, да и ту с грехом пополам. До того, как меня призвали в армию и послали в Корею, я работал простым курьером. А вы здесь разглагольствуете о каких–то комиссиях. Ерунда все это!»

Беба откинулась на спинку стула. Хотела было достать сигареты, но Пулопулос услужливо предложил свои. «М – да, вряд ли кто – нибудь мог предположить еще несколько лет тому назад, что сегодня вы будете курить такие сигареты! – язвительно заметила Беба. – Вряд ли кто – то из ваших друзей – однополчан там, в Корее, мог представить себе, что когда – нибудь вы будете сидеть в этом кабинете. Вот так, господин Пулопулос! Одни тонут, других волна выносит на поверхность. Это особый талант, я бы сказала, настоящее искусство, которое, конечно, не каждому дано. Поэтому кому как не вам, стремиться к ответственным постам в правительственных комиссиях. – Беба говорила горячо и убежденно. – А еще я вам скажу, партии всегда нужны стойкие, закаленные люди!» – «Опять вы про партию, – простонал Пулопулос. – Да у меня уже голова идет кругом!» Беба улыбнулась: «Мы с вами, господин Пулопулос, сможем договориться. А зачем вы мне рассказываете сказки о своей необразованности? Ведь вы вполне можете подняться еще выше. Недалек тот день, когда вам будут подконтрольны целые производственные структуры, хозяйственные комплексы и, конечно же, конъюнктура. Чего греха таить, придется пойти на некоторые уступки. В наше время нужно быть реалистом… И когда настанет этот долгожданный час, знайте, я всегда с вами. Ничего, что сейчас я выгляжу жалкой и несчастной. Это общество меня здорово потрепало, но зато я знаю его как свои пять пальцев!»

Чем дальше, тем сильнее Пулопулос ерзал в кресле. К лицу прилила кровь, будто в него ударила струя свежего ветра. Он буквально пожирал глазами эту женщину. Любопытство перерастало в удивление, граничившее с восхищением. Локтем Пулопулос нечаянно сбросил на пол пачку сигарет. Наклонившись за ними, он увидел под столом ноги Бебы. Точеные и белые как снег… «Значит, так, госпожа Тандис, – сказал предприниматель, впервые выдавив из себя улыбку, – может быть, вместо того, чтобы морочить мне голову разговорами о партиях и сулить золотые горы, вы лучше скажете, сколько вам нужно?»

«Двести тысяч», – быстро сказала Беба и даже ужаснулась. Но тут же добавила: «Нет – нет, это не на оборудование. Машины меня не волнуют, пусть их конфискуют хоть сегодня. Больше меня беспокоят кредиторы. Нужно во что бы то ни стало сохранить на рынке свое имя. Еще потребуется кое – какая сумма, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки… Не такой я человек, господин Пулопулос, чтобы вас подвести. В один прекрасный день вы получите свои деньги обратно. Я сама их вам принесу… Поймите, спасти мастерскую – это значит спасти себе жизнь».

Пулопулос открыл ящик стола и достал оттуда чековую книжку. Бебе казалось, что еще минута – и она не выдержит. Услышав наконец, как скрипит перо, выводя на бумаге буквы и цифры, – этот звук был приятнее самой любимой музыки, – Беба вдруг ощутила, что силы возвращаются к ней. Они встали, Пулопулос проводил ее к выходу. «Как договорились, госпожа Тандис. Можно я вас буду называть просто Бебой? Как – нибудь, когда у вас будет время, вы не откажете мне в удовольствии провести с вами вечер». – «Тет – а – тет?» – ехидно улыбнулась Беба. На щеках у нее образовались ямочки, в которые Пулопулос сразу же впился взглядом. «Один на один, в компании… Как вам будет угодно. Жаль только, что вы не хотите оставить машины. Грех это… И ничего, что они не из лучших. Если хотите, я могу поговорить в банке… Конфискацию всегда можно приостановить». – «Нет, спасибо, – ответила Беба, – экспериментов с меня достаточно. Вашего чека мне пока хватит, а об остальном поговорим как – нибудь в другой раз…»

Пулопулос смотрел на Бебу и пытался понять ее. Женщина, которая из кожи вон лезла, чтобы вырвать у него из рук эту бумажку, отказалась вдруг принять его великодушное предложение. Внезапно нахлынули воспоминания… Вот он, солдат в Корее, винтовкой зарабатывает доллары… Вот уже в Афинах он изо всех сил гоняется за деньгами, а они уплывают из рук… И хотя теперь он носил двубортный костюм, шрам во все лицо мешал жить спокойно. Интересующимся Пулопулос обычно говорил: «Фронтовое ранение».

Как бы угадав его мысли, Беба повернулась и пристально посмотрела на него. Ей вдруг захотелось сказать Пулопулосу: «Все это меня не особенно занимает. Рано или поздно моя мастерская все равно развалится. Все, что я сейчас сделала, – это всего – навсего укол морфия больному, которому суждено умереть…» – «Я хочу поработать еще несколько лет, – сказала вслух Беба, кокетливо улыбаясь. – И хочу прожить их тихо и мирно…» Когда она уже открывала дверь, Пулопулос остановил ее жестом и достал из сейфа обитую бархатом шкатулку.

В такси Беба впала в оцепенение, одной рукой она судорожно сжимала чек, а другой – шкатулку с жемчужным колье. Смотрела через боковое стекло на прохожих. Они куда – то торопились, к чему – то стремились, боролись душою и телом, чтобы хоть как – то свести концы с концами. Солнечные лучи разглаживали морщины, которыми время успело избороздить ее лицо. Глаза блестели, рот был полуоткрыт. Беба не знала, плакать ей или смеяться. Молодой таксист в закрытом свитере воровато наблюдал за ней в зеркальце. В Гази, когда Беба достала кошелек, парень перегнулся к ней, и она ощутила совсем рядом его горячее дыхание. Сказав: «Сдачи не надо», Беба скрылась в своем святилище.

Прямо с порога, она вручила Васосу чек и отослала его в банк за деньгами. «Смотри в оба! Чтобы принес все в целости и сохранности!» Спиросу, сидевшему на деревянной скамье и смотревшему на нее с изумлением, велела принести из булочной сухарики и еще купить в галантерейном магазине белую ленту в волосы – старая загрязнилась и обтерлась… Оставшись одна, Беба открыла телефонную книгу и стала звонить адвокатам своих кредиторов, договариваясь о встречах. Когда и с этим было покончено, она встала, открыла сейф и поставила шкатулку на прежнее место. Только теперь она окончательно успокоилась и, позвонив в кофейню, заказала кофе по – турецки. Дожидаясь Рахутиса и Малакатеса, Беба достала из сумки вязание – это было ее новое увлечение – и стала вязать. Она вязала пуловер защитного цвета с тремя пуговицами на шее. Подобные свитера после Второй мировой войны носили солдаты под парадными мундирами. «Власису он будет очень к лицу», – подумала Беба.

После обеда, в пять часов, она направилась в Нео Психико. Поставила машину на стоянке возле клиники и пошла разыскивать палату мужа. Дверь была полуоткрыта. Медсестра, склонившись над больным, меняла ему майку. На груди у Власиса волос седых стало намного больше. Ребра можно было сосчитать. Муж впился в нее глазами, ее глаза были спрятаны под темными очками. Когда они остались одни, Беба поправила вылезшую из – под матраца простыню, подложила под голову еще одну подушку. Затем подвинула стул и села рядом. За все это время они не проронили ни слова, словно здесь слова не имели никакого значения. И когда Беба решилась поднять голову и посмотрела на Власиса, то увидела в его глазах слезы – он даже не пытался скрыть их. В то же время почувствовала, что муж рукой ищет ее руку. Он долго ощупывал безымянный палец, на котором раньше она носила обручальное кольцо. Во время беременности руки у нее опухли, и пришлось обращаться к ювелиру, чтобы тот распилил кольцо. Беба пристально смотрела в его безмятежные, заспанные, как у ребенка, глаза, и ей хотелось лечь рядом и уснуть, забыв обо всем на свете…

Она стала спрашивать, как здесь кормят, когда он ложится спать по вечерам. Лицо мужа вдруг осветила улыбка: «Мы здесь недавно беседовали, – сказал он. – Обсуждали, что будет на ужин – рис или макароны. Потом вспоминали, какой сегодня день. Одни говорили вторник, другие – четверг. Многие интересовались, правда ли, что медсестра, которая дежурит по четвергам, встречается с военным летчиком… По воскресеньям нам здесь раздают иконки из Графес: Ноя в ковчеге со связанными попарно животными, фараона с десятью ранами, Иакова, увидевшего с пустыне сон… Я выхожу с иконками в сад, сажусь на лавочку… Знаешь, лавочки стоят здесь вдоль аллей парами… Теперь, когда зазеленела трава, иногда пролетают бабочки… А ты как живешь? Как у тебя дела? Как съездила в провинцию?» Опустив глаза, Беба вкратце описала мужу все те несчастья, которые обрушились на них, как буря. «Но ничего, – добавила она, – теперь опять все хорошо». Власис смотрел на жену и слушал, не вникая, будто весь этот разговор был всего – навсего поводом, чтобы сжимать друг другу руки. «Я хочу выписаться, – сказал он. – Знаешь, я так скучаю по нашей двухкомнатной квартирке в Руфе, скучаю по креслу, в котором читал газеты, по дивану, с бабушкиной вышитой подушечкой, по семейным фотографиям на комоде…» Беба заверила его, что этот день скоро наступит, врач отпустит его домой, нужно только еще немного потерпеть. Ей долго не удалось высвободить свою руку из его рук… Закрыв за собой дверь, Беба в изнеможении прислонилась к стене. Проходившая мимо медсестра предложила ей сесть, выпить стакан воды, но Беба отказалась и неуверенным шагом направилась к выходу. Быстро села в машину и дала полный газ.

Через три дня судебный исполнитель появился опять. Когда он зашел в мастерскую, Рахутис и Малакатес сидели на скамье и играли в «крестики – нолики». Беба склонилась над бумагами за письменным столом. Исполнитель достал протокол конфискации и предложил Бебе подписать его. Еще потребовалась подпись свидетеля. В мастерской из посторонних никого не было, пришлось звать в свидетели старика из соседней кроватно – матрацной мастерской. Чуть позже появились два здоровых грузчика, подложили под токарный станок и пресс катки и вытащили их на улицу, где уже ждал грузовик с подъемным краном. Подъемник включили, и крюк стал медленно опускаться над токарным станком.

Тучный Васос и тощий Спирос поддерживали друг друга и наблюдали за происходящим, затаив дыхание. Их глаза, слезящиеся от табачного дыма, были наполнены детской обидой. А когда тягач, с трудом сделав поворот, исчез за газовым заводом, они еле добрались до своей скамьи и уселись, понурив головы. Беба все это время сидела за столом, не двигаясь и не поднимая глаз.

Они просидели в мастерской до поздней ночи. Спирос нанизал на проволоку бусинки для люстр, Васос собирал настольные лампы, Беба была поглощена вязаньем. Уже за полночь она отправилась домой пешком. Шла по переулкам Руфа мимо авторемонтных мастерских, контор каких – то фирм, строительных машин. Было темно, жалюзи везде опущены, под ногами – масляные лужицы, следы прошедшего дня.

Придя домой, она сразу легла в постель и сложила на груди руки. Взгляд остановился на книжных полках. Книги на них покрылись толстым слоем пыли. Стол пустой, по комнате разбросаны газеты и журналы. Казалось, в доме объявили карантин. В голове неясно зашевелились воспоминания о студенческих годах. Всплыли лица однокурсников – Йоргоса, Бабиса, Павлоса, того высокого парня с ледяным взглядом и квадратным лицом. Он был легкоатлетом и даже принимал участие в Балканских играх. На лекциях он передавал ей записки, назначил свидание на Стрефе и Ликавите15… Запах опавшей листвы, измятая одежда, боль в пояснице… Затем Власис, свадьба, мастерская… Лежа теперь на скомканных несвежих простынях, она понимала, что все кончено, что в свои сорок лет ей одной не выбраться из этого буржуазного болота. Какая уж там борьба, какая уж там верность идеям… Останутся в памяти лишь воспоминания о редких поездках к морю и в горы, о редких пирушках на Масленицу – о том, что создавало иллюзию счастья, счастья, которое она так стремится сберечь, а оно не сегодня завтра исчезнет навсегда.

Беба нащупала сумочку, открыла ее и стала искать снотворное. Что поможет уснуть быстрее, пережить как – то и эту ночь – «медомин» или «люминал»? Положив в каждую ладонь по таблетке, зажала их в кулаки и, как это делают дети, сосчитала до десяти. Раскрыла кулак, который пришелся на счет «десять», и выпила таблетку. «Если бы этот ребенок, – подумала она, – если бы хоть этот ребенок успел родиться, я бы, по крайней мере, знала, за что страдаю, у меня была бы хоть какая – то цель».

Затем она вдруг оказалась с отцом в Эгионе. Как давно эта было… Они гуляют по Псилалоня и смотрят на раскинувшийся внизу город. Домики под красной черепицей, железные винтовые лестницы, ведущие на чердаки, бумажный змей, запутавшийся в электропроводах, площадь со столиками, за которыми мужчины и женщины лакомятся дарами моря и мороженым. Садится солнце… Море там, вдали, переливается оттенками темно – красного цвета, словно в него бросили жертвенное животное. Румелийские горы, напротив, окутаны дымкой, которая все сгущается и сгущается, превращаясь в туман. Пелена тумана надвигается, застилает глаза, и она судорожно сжимает руку отца, который в выходном костюме и в рубахе с расстегнутым воротником смотрит на нее с высоты своего роста и улыбается…

Одной из причин того, что старый двухэтажный дом в Гази, в нижнем этаже которого находились кроватно – матрацная мастерская, магазин соломенных изделий, гараж строительной техники и мастерская стеклянных изделий, пока не снесли под натиском новостроек, был конфликт между его совладельцами. Семья стамбульских коммерсантов, портной – пенсионер и старуха, разбогатевшая, будучи певичкой, делили между собой права на владение этим домом. Совладельцы поручили господину средних лет с выпавшими ресницами и ногтями с траурной каемкой представлять их интересы и управлять домом. Это он объявил Рахутису и Малакатесу о повышении арендной платы, а теперь разослал уведомления всем арендаторам, приглашая явиться к нему. Поднимаясь по лестнице дома, где находилась контора управляющего, Беба терялась в догадках. Она ждала, что то, что она сейчас услышит, сразит ее наповал.

Управляющий сообщил, что стамбульцы купили пай старухи – певички и пай портной и что уже подписано соглашение на снос дома и постройку на его месте многоэтажной башни. Стали поступать солидные взносы от гостиниц и крупных предприятий. Не то, что раньше – какие – то жалкие деньжата от мастерских и лавчонок. «Давно пора, – говорил управляюший, – убрать отсюда это безобразие! Рано и поздно и этот газовый завод снесут. Район станет доступен для туристов… Всем арендаторам мы назначаем разумные сроки погашения задолженности и внесения последней арендной платы. Конечно же, госпожа Тандис, мы всегда к вашим услугам. Можете в будущем рассчитывать на площадь в новом доме, но уже не в первом этаже, где по проекту разместятся банки и ювелирный магазин, а выше, на одном из этажей. Разумеется, за соответствующую арендную плату… Впрочем, у нас еще будет время все обсудить… Беба слушала управляющего и молча рассматривала висевшую на стене пожелтевшую фотографию.

Это была фотография площади Омония с длинным рядом цветочных магазинов по обе стороны. Беба вспомнила, как раньше, в вымощенном плиткой проходе между ними то тут, то там сидели чистильщики обуви со своими ящиками, бронзовые ручки которых были начищены до блеска. Здесь же расхаживали продавцы бубликов с деревянными лотками через плечо, на которых горой громоздился товар, толкались торговцы самалем16, салепом17 и пирожками с творогом… Вспомнила, как часто за полночь, возвращаясь по улице Афинас с субботней пирушки, они с Власисом останавливались у гостиницы «Британия» выпить салепа, который хорошо согревал и снимал горечь от сигарет.

Вокруг всей площади стояли газовые фонари. Трамвайная линия пересекала ее из конца в конец. Зеленые трамваи то и дело останавливались – бугель легко соскальзывал с привода. Чуть дальше теснились допотопные фаэтоны, с запряженными в них старыми клячами. На их подножках сидели извозчики, лениво помахивая длинными кнутами. Здесь же стояла вереница такси. В те времена такси еще были привилегией аристократов и богачей. Беба вспомнила, как мужчины в черных костюмах с белыми манжетами и шелковыми галстуками садились в такси с высокомерным видом, пропуская вперед увешанных украшениями женщин. Водитель давал полный газ, из – под колес на ее туфли летела грязь. Это были первые купленные в Афинах туфли…

В глубине фотографии она едва различила ресторан «Олимпия» с вегетарианской кухней. Именно здесь, в утренние часы,

Рахутис и Малакатес играли с продавцами фисташек в кости. В ярко освещенный утренним солнцем зал ресторана входили, пошатываясь, завсегдатаи, ведя под руку девиц легкого поведения. В правом углу фотографии виднелось кафе «Мегас Александрос», где обычно собирались коммерсанты и провинциалы. Бебе казалось, будто еще вчера они вместе с отцом, никому не известные, сидели в этом кафе. Здесь – то они и услышали разговор о какой – то мастерской. Один из совладельцев отошел от дел, другой – «по состоянию здоровья» хотел сделать то же и искал покупателя. «Такой случай! Прямо подарок судьбы», – говорил кто – то за соседним столиком. В памяти всплыл образ тощего высокого господина, бледного от постоянного недосыпания, и вечно торчащей в зубах сигаретой. У него были печальные глаза и высокий прерывающийся голос. «Давайте еще по рюмочке узо18», – предлагал он им, как старым знакомым. Будто они вот – вот должны были ударить по рукам. «А вы, барышня, почему не пьете?» Она вспомнила, что, когда этот субъект наливал ей из графина воду, у него дрожали руки и со лба градом катился пот. В тот вечер, когда они подписали контракт, отец завел патефон и, включив все освещение, пригласил ее танцевать. Она одной рукой придерживала подол ночной рубашки, словно это был шлейф вечернего туалета. «Резеда, моя милая Резеда», – пел патефон. В ушах опять зазвучали слова отца: «Это не надо! Такой покладистый, такой сговорчивый человек нам попался! Мастерская нам досталась почти даром!» Вспомнились опять белое, как бумага, лицо господина, его стеклянные глаза и дребезжащий голос: «Такой случай! Прямо подарок судьбы». Управляющий умолк, а Беба все продолжала разглядывать фотографию, как будто хотела вобрать в себя эту площадь и такой вот, нетронутой и не оскверненной временем, пронести сквозь годы…

Затем Беба долго спускалась по лестнице, часто останавливалась и держалась за стенку, напоминая своим видом бедную уборщицу или прислугу. На улице ее подхватил людской поток, пронес мимо шашлычной, где компания молодых людей обсуждала футбольные новости, и втолкнул в метро. Она спустилась и опять очутилась в бурлящей разношерстной толпе. Зловонный запах из туалетов не позволил остановиться ни на секунду. Ей вдруг показалось, что она – это какая – то другая женщина, – провинциалка, заблудившаяся в чужом городе. Потом Беба шла пешком по улице Пиреос, запруженной автобусами, развозившими туристов по гостиницам. У входа в мастерскую подняла глаза и прочла на вывеске: «Власис и Варвара Тандис».

В мастерской – ни души. Рахутис и Малакатес не служат у нее уже давно. Заходят редко и так и просятся сбегать в банк или куда – нибудь еще… С нетерпением ждут, когда Беба предложит съездить за счет мастерской в Патры в Волос. Впрочем, это случается теперь крайне редко… В поисках более дешевого жилья они уехали из Неа Смирни. Рахутис возвратился в Петралена и поселился в какой – то лачуге. Он теперь помогал старику – фармацевту, страдающему болезнью Паркинсона и питавшему тайную страсть к мужчинам. Малакатес нашел кров в Илиуполисе у старухи, которая сдавала свой одноэтажный дом холостякам. Ходили слухи, что он потакал всем ее капризам, а старуха за это не брала с него квартирную плату.

На первых порах друзья ежедневно перезванивались. Но постепенно стали звонить друг другу все реже и реже. А виделись один – два раза в месяц, не более. Назначали свидания на площади Омония, заходили в кафе «Мегас Александрос» и там болтали о погоде, о женщинах, о дороговизне. Иногда вспоминали и о Тандисах. Спрашивали друг друга, что слышно о делах Бебы. Правда ли, что у нее опять появился любовник и что волосы у нее окончательно поседели? Интересовались, как поживает Власис. Кто – то из них слышал, что у него сильно дрожат руки и что он теперь живет только на таблетках. И когда обо всем уже было переговорено, они сидели молча. Лишь иногда вяло взмахивали руками, которые так и не украсились обручальными кольцами, и то и дело сглатывали подкативший к горлу комок.

После того как Власиса выписали из клиники, он стал появляться в мастерской только изредка. Сидел дома за бухгалтерскими книгами, писал, зачеркивал и снова выводил те же самые цифры в приходных и расходных графах. Он отказался почти от всех прописанных лекарств, оставив только те, которые помогали ему преодолевать подавленность и страх. То и дело менял брелоки на ключах, ремешки на своем старом потускневшем от времени «Зените», увлеченно изучал по карте Мозамбик, Цейлон, остров Пасхи и другие острова в Тихом океане. Теперь Власис упорно избегал старых друзей и знакомых – всех, с кем встречался раньше. На новые знакомства шел неохотно и с опаской.

Когда Беба уходила на работу, Власис тайком доставал ключи от «Шкоды» – Беба хранила их в шкатулке с косметикой – и садился за руль. Отпускал тормоз, прогревал мотор, переключал скорости, включал и выключал фары, «дворники», но никогда не двигался с места. Ему казалось, что он мчится с бешеной скоростью и что сидящая рядом с ним Беба на крутых поворотах испуганно хваталась за ручку дверцы. Казалось, что за окнами пролетают километры и от резкого ветра у него розовеют щеки и блестят развевающиеся волосы… Изрядно устав, Власис закрывал «Шкоду» и возвращался в квартиру.

Вечером он надевал связанный Бебой пуловер, садился в кресло и, подставив под ноги скамейку, погружался в чтение. Обычно оно читал «Остров сокровищ» и «Приключения Робинзона Крузо», но последнее время его все больше привлекала Библия, особенно Ветхий Завет. Кровавые преступления, происходящие на его страницах, успокаивали нервы. Лежа в темноте, Власис смотрел на спящую рядом жену, и ее тело казалось ему горой Фавор. Он прикасался к волосам Бебы и был уверен, что это пряди Ревекки. А утром он опять усаживался за бухгалтерские книги.

По утрам Беба готовила на скорую руку обед для Власиса, оставляла в холодильнике, торопливо садилась в «Шкоду» и исчезала надолго. Объезжала подряд все афинские кварталы – Панкрати, Вирона, Кесарьяни, – затем ехала на север по направлению к Лесиа, Мениди, иногда выезжала на трассу Афины – Коринф и ехала на запад, до Элевсины. Останавливалась у лавок, возле строек, заводила разговоры с владельцами магазинов, прорабами, нередко заходила в посреднические бюро, чтобы разузнать все основательно. Взвешивала все «за» и «против», присматриваясь, какой район подойдет ей больше, где арендная плата наиболее приемлема. Ей хотелось во что бы то ни стало оторваться от тех районов, где мастерские стеклянных изделий ютились друг на друге, но в то же время новые неизвестные места ее пугали. Возвращалась поздно вечером, падая с ног от усталости. Ставила «Шкоду» в одном из переулков неподалеку от дома, шла пешком по улице Константинуполеос, проходила через железнодорожный переезд и входила в кафе на площади Флеминга.

Обслуживал ее все тот же старик – инвалид. Бебу подмывало спросить, что стало с тем парнем из Салоник, удалось ли ему устроиться на корабль и начать новую жизнь. Старик ставил перед ней бутылку лимонада и, не проронив ни слова, уходил. Рядом, у игральных автоматов, толпились мальчики. За соседним столиком парни постарше играли в карты. Они были настолько поглощены игрой, что забывали о дымящихся в пепельнице сигаретах. Лишь изредка кто – нибудь из них бросал любопытный взгляд в ее сторону. Равнодушно проходили мимо поглощенные своими делами прохожие. Только таксисты, сидящие в машинах на стоянке, лениво разглядывали ее, не выпуская руля из рук. Одна, никому не нужная, Беба шла домой, проходила через железнодорожный переезд, шла по переулкам Руфа и, наконец, засунув руку в сумку, доставала ключи от квартиры… Рано утром опять отправлялась в путь. Снова и снова ездила по тем же местам, будто то, что искала, находилось именно здесь, только она никак не могла его увидать.

Однажды в пути ее застигла гроза. По водосточным канавам мутный поток нес прошлогодние листья, мусор, грязь. Беба остановилась у светофора на пятом километре трассы Афины – Коринф, там, где Афинское шоссе пересекает улица

Кифису. Вдруг она увидела у обочины рыжую собачонку с белыми пятнами. Всякий раз, когда она намеревалась перейти улицу, фонтан грязной воды из – под колес проносившихся мимо машин заставлял ее пятиться. Она вся дрожала от холода. Беба подъехала к обочине, вышла из машины и подошла к собачке. Это был совсем щенок с бархатистыми глазами и всклокоченной шерстью. Она хотела взять его в руки, но, подумав, что испачкает себе платье, позвала щенка с собой. Сморщенный, несчастный щенок и не подумал сдвинуться с места. Посидев так немного, он пошевелился и сделал несколько робких неуверенных шагов. Он уходил от Бебы, оглядываясь и как бы приглашая идти за ним. Беба пошла за собакой. Прошли мимо каких – то лавчонок, мимо сапожной мастерской, магазина компрессорных машин. Щенок то и дело останавливался, оборачивался, шел дальше и наконец остановился у забора.

Забор был сколочен из узких и широких досок разной высоты и ограждал заброшенный дом с выбитыми окнами и жестяным навесом, который, видимо, раньше покрывал внутренний двор. Железные прутья и арматура были свалены в огромную кучу. Среди этого хлама на диване с вылезшими пружинами сидел мужчина лет семидесяти в жилетке и расстегнутой на груди рубахе. Он медленно пил кофе, заедая чем – то из миски. Щенок забрался к нему на колени, и теперь они оба, человек и животное, с интересом ее разглядывали.

«Заходи – заходи, – сказал мужчина. – Не бойся. Видишь ли, его мать сдохла, и теперь я о нем забочусь. Заходи же», – мужчина нетерпеливо махнул рукой и подвинулся, освобождая ей место. Достал из ящика бутылку молока, вылил половину в миску, из которой ел, а щенок стал жадно лакать. «Хорошо бы выкупать, – сказал старик. – Когда он идет гулять один, всегда возвращается по уши грязным. Видишь ли, у меня нет времени особо за ним смотреть». – «Чем вы занимаетесь?» – спросила Беба. «Да чем придется: то я подрядчик, то я старьевщик… Продаю, покупаю, даю и беру взаймы… Иногда удается свести концы с концами, а иногда – нет… И на том спасибо! – старик засмеялся. – Мы, выходцы из Малой Азии, верим в солнце. Взошло – хорошо, зашло – ничего тут не поделаешь!.».

«Я из понтийских греков, – объяснил он Бебе. – С островов Мармара, что в Босфорском проливе. Попал я в Грецию после малоазиатской катастрофы19, в двадцать втором году. Женился, родилось у меня двое детей, дочь умерла в оккупацию от сыпного тифа, сын уехал в Америку. Все говорил мне: "А что мне здесь делать, отец?" Теперь он владелец кафе в Чикаго… Иногда вспоминает меня, старика, и присылает деньги по почте…» «А Ваша жена?» – спросила Беба. «Она там… – сказал старик и рукой показал куда – то на запад. – Пусть земля будет ей пухом!»

У Бебы все внутри похолодело: она вспомнила, что уже больше года не зажигала лампаду на могиле отца. «Что с тобой? – спросил старик. – Тебя что – то волнует? Поверь мне, – а я знаю жизнь лучше тебя, – не стоит переживать по пустякам. Вот возьми меня, есть у меня эта вот лачуга, есть еще магазинчик рядом, и мне больше ничего не надо… Правда, никак не могу найти арендатора… Один собрался открыть здесь похоронное бюро, и я послал его к дьяволу. Другому захотелось устроить тут склад. Но уж лучше пусть пустует!»

Между тем щенок вылакал все молоко из миски и стал заглядывать старику в глаза. «А можно мне посмотреть ваш магазин?» – спросила Беба. «А почему нельзя? Только если ты действительно заинтересована в том, чтобы снять его, скажи мне, чем ты занимаешься». – «Изделиями из стекла», – сказала Беба, и к горлу подкатил комок. «То есть, – уточнил старик, – продаешь стеклянную посуду, оконное стекло… А ты не боишься порезаться?» – вдруг спросил и, рассмеявшись, бросил быстрый взгляд на ее ноги. «Я занимаюсь лампами, светильниками, люстрами. У меня небольшая мастерская», – сказала Беба. «Так это же чудесно! – воскликнул старик. – Светильники – это по мне. Откровенно говоря, – старик наклонился к ней и доверительно прошептал: – мне больше нравятся керосиновые лампы и лампадки. Ведь с ними я вырос… А что касается электричества, как бы тебе сказать, нет у меня к нему привычки. Ты замужем?» – «Замужем». – «Дети есть?» – «Нет». Старик некоторое время задумчиво разглядывал пустую кофейную чашку. «Как тебя зовут?» – «Варвара», – ответила Беба. «Варварой звали одну мою приятельницу… Только давно это было, с тех пор много воды утекло… Она была такая же полненькая и смуглая, как ты… Да, а как же с магазином – то? Будешь смотреть или уже передумала? И еще я тебе скажу, только это между нами, – прошептал старик, склонившись к Бебе, – свой магазин я предпочитаю отдать в женские руки, а не какому – нибудь проходимцу». – «Но ведь я не одна, – возразила Беба. – Я вместе с мужем». – «Все уладим, ты не беспокойся. Если только он хороший человек, все устроится. А впрочем, он, не иначе, ангел или святой… У таких женщин, как ты, мужья обычно такими и бывают. Хватит сидеть! Пошли!»

Магазин представлял собой длинное и узкое помещение площадью около пятидесяти квадратных метров. Пол был из мраморной крошки. С фасада – небольшая витрина. Штукатурка на стенах потрескалась и местами обвалилась, но стены можно было легко освежить, хорошо покрасив эмалевой краской. В глубине находилась небольшая комнатка, которую можно использовать как подсобное помещение или как жилье. За магазином был небольшой дворик с каменным столом на одной ноге, который, казалось, вырос прямо из земли, как дерево. «Ну как, нравится?» – спрашивал старик одними глазами. Он молча достал из кармана папиросную бумагу и стал скручивать самокрутку. «Цена, наверное, будет, вполне подходящая, – размышляла Беба. – Да что там говорить, рядом – трасса, сколько машин проезжает… Если уж на то пошло, буду больше теперь работать с заказчиками…» Конечно, ей хотелось услышать мнение Власиса, хотелось, чтобы Рахутис и Малакатес взглянули хоть одним глазом. Друзья как – никак, да и люди опытные. Одна она не могла решиться, не знала, что ей ответить. Да тут еще этот щенок путается под ногами… Глаза старика менялись, как подернутое дымкой весеннее небо, становились то серыми, то голубыми. «Когда можно переезжать?» – спросила наконец Беба. «Да хоть сегодня… Только знаешь что, давай – ка я сначала покрашу стены, чтобы тебе руки не пачкать. Ладно?» – «Ладно, – ответила Беба. – А как же с контрактом?» – «Слушай, что я тебе скажу, – ответил старик. – В этих наших контрактах и договорах я не разбираюсь. Мне вполне достаточно твоего слова. Если хочешь, можешь дать тысячу драхм аванс…» – «Значит, по рукам!» – сказала Беба и подала старику руку… Когда он ее вывел на трассу, щенок своими зубками вцепился в подол платья. «Хочешь собаку? Если нравится, могу подарить. Только будешь давать мне его иногда. Когда мне будет одиноко…»

Вернувшись в мастерскую, Беба села за письменный стол, включила электрокамин, чтобы просохли чулки, и, набрав номер кофейни, заказала чай. Затем выдвинула ящик стола. Старые счета и заказы, куски бечевки, стертые ластики, сломанные скрепки, пустые коробки из – под сигарет, книжечки с расчетными талонами кофеен… Резким движением Беба перевернула ящик, и все его содержимое посыпалось на пол. Затем прошлась по мастерской, посмотрела, не треснуто ли стекло в каком – нибудь светильнике, тряпкой протерла «шагрени», почистила «трефовых тузов». А в голове роились мысли… В каком углу лучше расположить торшеры? Куда поставить настольные лампы? Где повесить люстры? Оставлять светильники модели «Мария – Антуанетта» или более разумно переделать их в те, которые только входят в моду? Что теперь пользуется большим спросом? Какие клиенты будут у нее через пару лет? Может быть, из тех сорванцов, толпящихся сегодня у игральных автоматов? Или же из тех холеных мальчиков и девочек, которые с хрустящими ассигнациями в карманах важно шагают в школу? Беба достала из сумочки сигареты «Антикон – 22» и закурила, глубоко затягиваясь. Взгляд задержался на черном старомодном телефоне, который теперь редко встретишь. Нерешительно сняла трубку.

«Это ты, Власис?» Трубка молчала. Она представила Власиса сидящим в кресле, в пуловере, с пустыми глазами. «Как ты думаешь, не погулять ли нам сегодня вечером? Дождь уже кончился, и погода налаживается… Мы уже так давно нигде не были… Может быть, съездить в ресторан с друзьями?» – «Хорошо, – вяло ответил Власис после длительной паузы. – Если с друзьями, то лучше всего взять Рахутиса и Малакатеса». – «Ты бы позвонил им, – сказала Беба. – А то у меня дел невпроворот… Нужно встретиться с управляющим, зайти в транспортное агентство и заказать машины для переезда… Ой, слушай! Чуть на забыла! Сегодня я присмотрела помещение для мастерской. На пятом километре Афинского шоссе… Власис, ты меня слушаешь?» – «Да, слушаю», – ответил Власис. «Чтобы к вечеру был готов, – Беба повысила голос. – Оденься заранее, а то вечно тянешь до последней минуты!» – «Ладно, – равнодушно ответил Власис. – Только позволишь мне немного повести машину». Положив трубку, Беба долго сидела, опершись локтями на стол и теребя рукой волосы. «Успеть бы в парикмахерскую», – спохватилась она и быстро встала из–за стола…

Вечером, около девяти, маленькая «Шкода» спустилась по улице Сингру, направляясь к ресторанчику «Марида». Забрызганная во время утренней поездки, она теперь смахивала на ободранные и грязные машины туристов. За рулем сидела ярко крашенная блондинка, а рядом с ней – мужчина средних лет в пуловере с тремя пуговицами на шее. Он вертел в руках пачку дорогих сигарет, а иногда поворачивался и смотрел на Бебу. Ему казалось невероятным, что у его жены волосы будут теперь такие бешено – золотые. Ему вдруг показалось, что он сидит рядом с одной из тех пестро одетых женщин, которые из вечера в вечер меняют парики. Парчовое платье Бебы казалось ему эстрадным костюмом… Когда жена явилась из парикмахерской домой, Власис не проронил ни слова. Беба тоже избегала смотреть мужу в глаза. Сидя неподвижно в кресле, Власис смотрел на одевающуюся перед зеркалом жену и пытался представить себе девушку с белой лентой в волосах и выпуклым лбом, которая по воскресеньям привозила ему в Коринф передачи – смену белья, сладости и книги по обществоведению. А эта женщина говорила о каком – то новом помещении для мастерской, подсчитывала, во сколько обойдется переезд, строила планы. Она была веселой и жизнерадостной, будто к ней вернулась молодость. Дрожащими руками – следствие успокоительных таблеток – Власис зажигал одну сигарету за другой…

Рахутис и Малакатес были уже в ресторане Лето в этом году запоздало, и поэтому они опять надели свои белые костюмы, в которых они были похожи на официантов. Когда Власис и Беба появились на пороге, друзья вскочили с мест, усадили Тандисов, а потом сели сами. Волосы на голове у Малакатеса поредели, они еле – еле прикрывали лысину. От худобы подбородок вытянулся, губы искривились. Рахутис растолстел еще больше, казалось, костюм на нем вот – вот затрещит и из всех дыр полезут жирные телеса. Глаза, наоборот, стали меньше и сидели еще глубже, чем раньше. Друзья говорили громко, с деланой задушевностью. Не замечая, перебивали друг друга и при этом удивленно переглядывались… Заказали вино «Деместиха», колбаски по – крестьянски, салат из вяленой скумбрии. Васос настоятельно рекомендовал скумбрию под маринадом. Спирос предлагал зеленый салат, и все это время, то один, то другой, украдкой, словно боясь обидеть, рассматривали волосы Бебы. При свете ламп волосы были еще ярче, еще пышнее…

Вначале болтали обо всем на свете. Васос описывал Петралона: «Спокойный, тихий район! Конечно же, не такой, в котором я вырос, но чем – то похожий. Особенно в воскресенье, когда на улице появлялся шарманщик. Вообще – то говоря, у меня есть надежда получить в наследство аптеку старика… Рано или поздно это произойдет, а пока я готовлю по рецептам лекарства, тру порошки…» Власис обратил внимание, что Васос теперь избегал говорить о транквилизаторах, ни слова не сказал о «валиуме» и «тофраниле», не осмеливался даже заикнуться о лоботомии. «А у тебя как дела, Спирос? Как живешь?» – поинтересовался Власис.

«Потихоньку… На Илиуполис жаловаться не приходится. Воздух там хороший, чистый… Только вот с самолетами прямо беда. Проносятся над домами с таким оглушительным ревом, что и даже во сне невольно нагибаюсь, чтобы они меня не задели…» Он уже больше не рассказывал об Америке, будто он там и вовсе никогда не бывал, не мыл там посуду, не чистил, не кормил лошадей в Техасе. Не вспомнил и о кореянке, Инене с янтарной кожей и раскосыми глазами, не описывал больше, как на войне в Корее шипели, падая, ракеты и освещали своим мертвенным светом все вокруг. «Я тоже надеюсь, – вяло говорил Спирос, – получить от хозяйки что – нибудь из ее серебра или хотя бы фарфоровый сервиз. Как знать, может быть, удастся заполучить и тот туго набитый кошелек, который она, ложась спать, кладет под подушку». – «А ты откуда это знаешь?» – язвительно поинтересовался Власис. Спирос сделал вид, что не расслышал.

Тандис криво улыбнулся. Он вспомнил тот день, когда с Бебой уезжал в провинцию, оставляя вместо себя в мастерской Васоса и Спироса. Один из них сидел тогда за горой счетов, а другой пересчитывал деньги. Затем он вспомнил их в палате клиники, когда они пришли его навестить, вспомнил, как друзья наигранно разговаривали, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не рассмеяться.

Не переставая жевать, Власис смотрел на жену и ухмылялся. Иногда вдруг начинал закатываться от хохота. В голове у него вихрем проносились картинки прошлого… Беба на грузовике вместе с рабочими и студентами разъезжает по афинским кварталам… В субботу вечером, когда другие женщины поглощены раскладыванием пасьянсов или веселятся в тавернах, Беба возвращается с партийного собрания. Щеки пылают, глаза горят… А вот она сидит за пластиковым письменным столом. Отдает распоряжения, принимает заказы по телефону…

Внезапно вино ударило ему в голову, и захотелось разодрать на себе пуловер, который его заставили надеть. А эту женщину, сидящую рядом с ним, – изнасиловать посреди переполненного стадиона. А этим паразитам напротив – выплеснуть вино в их отвратительные пьяные морды… Вдруг он сильно побледнел, поднялся со стула, словно собираясь произнести речь, как это бывало обычно на торжествах, и задохнулся от сильного приступа рвоты. Оторопев от неожиданности, друзья испуганно прижались друг к другу. Беба, не растерявшись, движением плеча сбросила с себя плащ, одной рукой схватила мужа за поясницу, а другой поддержала голову.

Власиса напоили кофе и дали выпить лекарство. Постепенно он приходил в себя. В голове и в желудке была пустота… Опять все уселись за стол, застеленный свежей скатертью, и официант поставил перед всеми чистые приборы. Мокрой салфеткой Беба затирала пятно на платье. Васос и Спирос стряхивали сигаретный пепел со своих костюмов. С облегчением откинувшись на спинки стульев, все прислушивались к словам пластинки:

Беба улыбалась, забыв о дымящейся сигарете. Она курила свои любимые «Антикот – 22» и обмахивалась сандаловым веером, подаренным одним дальним родственником, тем, который когда – то много путешествовал по дальним странам. Рахутис и Малакатес, сидя на сдвинутых стульях, мерно раскачивались в такт песне:

Власис все так же неотрывно смотрел на жену. Глядя на вырез ее платья, он угадывал под ним родинку, ту, которую раньше мог с обожанием рассматривать часами. Ему хотелось, как тогда, когда они были молодоженами, взять ее на руки и понести в неведомые края, в города с диковинными названиями улиц, хотелось в этом бегстве найти свое счастье… Пластинка продолжала играть…

На обратном пути «Шкода» отвезла Малакатеса в Илиуполис, Рахутиса в Петралона и только после этого направилась домой. Подъезжая к Гази, Беба молча вышла из машины, знаком предложила Власису пересесть за руль и послушно села на его место.

Дома Власис почистил зубы, долго жевал мятную жевательную резинку и наконец лег в постель. «Я прошу тебя, – сказал он, плохо соображая, к кому обращается и чего, собственно, хочет, – дай мне сегодня возможность спать спокойно». Затем открыл Библию…

«И пришел на одно место, и остался там ночевать, потому что зашло солнце. И взял один из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте.

И увидел во сне: вот лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот Ангелы Божии восходят и нисходят по ней.

И вот Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака; не бойся. Землю, на которой ты живешь, Я дам тебе и потомству твоему.

И будет потомство твое, как песок земной; и распространишься к морю, и к востоку, и к северу, и к полудню; и благословятся к тебе и в семени твоем все племена земные.

И вот Я с тобою; и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю; ибо Я не оставлю тебя, не исполню того, что Я сказал тебе.

Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал!

И убоялся, и сказал: как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий, это врата небесные.

И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником; и возлил елей на верх его…

И положил Иаков обет, сказав: если Господь Бог будет со мною, и сохранит меня в пути сем, в который я иду, и даст мне хлеб есть и одежду одеться, и я в мире возвращусь в дом отца моего, и будет Господь моим Богом: то этот камень, который я поставил памятником, будет у меня домом Божиим; и из всего, что Ты, Боже, даруешь мне, я дам тебе десятую часть…»20

Власис очнулся и, протянув руку, зажег ночник. Рядом с ним на спине лежала Беба. Одна ее рука свисала с кровати, рот был полуоткрыт, волосы, золотистые, как пшеница, рассыпались по подушке. «Вот оно, мое богатство», – прошептал Власис. Он встал с постели и, пройдя на цыпочках к комоду, нашел ножницы. Затем приблизился к спящей жене и склонился над ней. Перебирая пряди волос двумя пальцами, Власис аккуратно отрезал их… Когда рассвело, вся кровать была усыпана золотистыми волосами Бебы…

Проезжавшие по Афинскому шоссе машины останавливались на пятом километре у новой сверкающей бензоколонки, где, пока заправлялись машины, зимой предлагали дымящийся кофе, а летом – ледяной лимонад. Многие из клиентов, попивая через соломинку прохладительные напитки, с любопытством рассматривали огромного рыжего пса с белыми пятнами, который то путался у них под ногами, то исчезал в дверях соседней лавки.

Это было полутемное, длинное, как кишка, помещение. Забрызганная известкой витрина лавки никак не гармонировала с роскошью бензоколонки. Сквозь стекло витрины, которая никогда не освещалась, можно было увидеть сваленные кое – как светильники – торшеры, бра, настольные лампы. Сверху свисало несколько запыленных люстр. Покупатели сюда заглядывали редко. Лишь чудаковатым старикам и старухам могла здесь вдруг приглянуться какая – нибудь старомодная лампа с фарфоровым абажуром. Ничего нового и интересного в этой лавке нельзя было обнаружить. Даже ее хозяйка, полная женщина с волосами пепельного цвета, зимой и летом сидевшая у входа на раскрытом стуле, казалось, принадлежит к совсем другому времени. Одета она была во все черное, в руках держала облезший веер, которым то и дело обмахивалась. Когда появлялся редкий покупатель, она тяжело поднималась со своего места. А остальное время сидела неподвижно, как статуя. Красные руки, обвисшая грудь, серое землистое лицо… Прохожих удивляли ее ноги. Белые и изящные, они как бы напоминали о том, что эта женщина была когда – то настоящей красавицей. Вытянув ноги поудобней, женщина поправляла ленту в волосах над выпуклым лбом. Рыжий пес лизал ей руки, тыкался мордой в подол, требуя еды.

Когда наступал вечер, женщина облегченно вздыхала. Морщины на лице разглаживались, и оно хорошело. В вечерних сумерках картины старого и давно позабытого проносились перед глазами… Вспомнилась свадьба, совпавшая с днем ее именин. Именины у нее были четвертого декабря, в день святой Варвары. Венчались в церкви Святого Павла, что в Метаксургис. На грузовиках и трехколесных фургончиках с большими корзинами и коробками приехали родственники и друзья из Эгиона. Женщины держали в руках букеты цветов, а мужчины, закусив ус, перебирали четки.

Говорили все сразу, сильно жестикулируя. Время от времени кто – нибудь заливался истерическим хохотом… Родственники жениха демонстративно молчали и отворачивались. Все они приехали на такси. Мужчины были в черных рубашках с серебряными запонками, женщины – в белых перчатках и шляпах с широкими полями.

Она до сих пор хранит в шкатулке свадебные фотографии. Неестественные позы, улыбки, кружева, высокий свадебный торт… Это был первый и последний раз, когда встречались ее и его родственники. Когда после венчания вышли из церкви, начался сильный ливень и родственников тут же как ветром сдуло.

А на углу улиц Ахарнон и Пипину новобрачных ждали подарки. Всем подаркам подарки… От всех этих подарков осталась лишь цветная литография, изображающая пирс в Эгионе со складами инжира – теми самыми, которые почти совсем развалились и теперь пустовали – да несколько десертных ложечек из серебряного сервиза. Все остальное исчезло бесследно… Беба вдруг представила, как все это добро – купленную в фешенебельном универмаге Сгурдаса дорогую посуду, домотканые ковры из Эгиона, гобелены из государственного завода ковровых изделий, пожелтевшие кружева прабабок и горшки с гардениями из цветочного магазина Флеряноса – все это несут под облаками в своих клювах аисты. Вместо детей, которым не суждено было родиться…

Безвременно и бесследно ушли из жизни многие из ее родственников… Дядя Ахиллеас, младший брат отца… В годы оккупации он занимался спекуляцией, запятнав позором их партизанскую семью. Впрочем, только он один из всей ее родни смог чего – то добиться в коммерции. Дядю Ахиллеаса нашли мертвым в ванной. Его бледная кожа была дряблой и рыхлой. Алчные вороватые глазки вылезли из орбит… Говорили, он умер от апоплексического удара… Была еще тетя Дина, великая мастерица печь вкусные пироги со шпинатом и чудесные пирожные. Это она во время оккупации прятала гранаты своего сына в мешке с фасолью. Погибла она глупо – попав под мотоцикл… Пирос, двоюродный племянник отца, был высоким и стройным, настоящий орел. Все считали его большим умницей… Он был членом ЭПОН21 и принимал участие в «декабрьских бесчинствах»22, выражаясь словами прокурора военного трибунала, приговорившего Пироса к ссылке в концлагерь… Ее приятели – однокурсники Такис, Алекос, Нана, как и другие, тоже прошли через все круги ада на Микронисосе и Юре. Один из них уже в земле, другие эмигрировали в страны Восточной Европы. Где – то там сейчас ее друг Сарандис. Назло всем правым, которые в те времена брились до синевы, он отпустил длинные шелковистые усы… До сих пор звучат в ушах песни, которые они пели на пикниках в Коккинос Милос: «Твои глаза зеленые с синими ресницами свели меня с ума…», «Я нашел другую с глазами твоими, с именем твоим…» В разгар веселья заводили: «К оружию! К оружию! Вперед на борьбу за желанную свободу!.».23

Мыслям и воспоминаниям не было конца… Вспомнились друзья – холостяки. Рахутис и Малакатес были как лодки, которые забыли привязать к причалу: они не принадлежали ни к левым, ни к правым. Говорили, будто Спирос женился на своей хозяйке. Это была полнотелая женщина с усами. Она не отпускала Спироса от себя ни на шаг и измывалась над ним, как могла. О Васосе говорили, что после того, как старик – фармацевт умер, оставив все свои деньги, да и аптеку в придачу, одному молодому пижону, он заболел какой – то болезнью, от которой стали выпадать волосы. Он перепробовал много лекарств, но спасти волосы так и не удалось. Васос облысел совсем, и мальчишки на улице кричали ему вдогонку: «лысый черт» и «плешивый дурак».

Одно время, помнится, они со скорбным видом, ссутулившись, бесцельно слонялись по улицам в развалившихся башмаках. Вспоминали с тоской свои прежние приключения. Ушли безвозвратно те времена, когда один из них скитался по Америке, воевал в Корее, а другой заводил знакомства с женщинами у аптечных складов… Обиженные, как дети, с которыми никто не играет, они направлялись в кофейню «Неон», что на площади Омония. Онемевшими от холода пальцами, писали ей на бланках прошений письма с одной и той же просьбой: дать им хоть какую – нибудь работу. Каждый раз, получив такое письмо, Беба посылала им по почте по сто драхм. А когда прошения начали приходить слишком часто, она стала возвращать их с припиской: «адресат выбыл». И действительно, после смерти Власиса Беба оставила двухкомнатную квартиру в Руфе и стала жить при лавке на пятом километре Афинского шоссе.

Еще один переезд… Дождливое утро, небо плотно затянуто тучами. Вещи перевозила сама, в маленькой «Шкоде», набивая ее до отказа. Среди вещей была шкатулка с украшениями, резной сундучок с приданым работы мастера из Эгиона, две тумбочки с ручками из темного серебра, купленные когда – то на улице Патисион, камин с жестяной трубой, который она зажигала по вечерам, еще когда они с отцом жили на улице Пипину, облезшее зеркало в золоченой раме, перед которым она причесывалась и наряжалась в бесконечно длинные и пустые субботние вечера, когда с партией было покончено. Под тяжестью нехитрого домашнего скарба машина жалобно скрипела. Краска местами облезла, и была видна шпаклевка, обивка обтерлась и кое – где висела лохмотьями, двигатель заводился с трудом. От прежней «Шкоды» осталось одно лишь название.

Отец подал ей эту идею уже перед самой свадьбой. «Без машины в наше время, – говорил он, – все равно что без ног». Все обдумали и тщательно взвесили. Сначала решили было купить «Фольксваген», как – никак «народная машина» – название говорило само за себя, – затем долго присматривались к «Москвичу»… Наконец, выбор пал на чехословацкую «Шкоду». «Пусть теперь называют нас красными», – говорил, улыбаясь, старый Аргирос. Беба освоила машину быстро… В темных очках, с белой лентой в волосах, она сидела за рулем прямо, гордо подняв голову, и вела «Шкоду» ровно и уверенно. Рядом, съежившись, сидел Власис и молча наблюдал за ней. «Тебе эта машина идет, – сказал он однажды жене. – Я никогда не смогу водить так, как водишь ты». Бедная «Шкода»! Груда металлолома во дворе – это все, что от нее осталось. Днем в ее кузове играли соседские мальчишки, а вечером прятались парочки…

После смерти Власиса Беба перестала встречаться с родственниками и друзьями. Лишь изредка принимала приглашения случайных покупателей и ехала с ними в субботу вечером в какую – нибудь дешевую таверну. На следующий день она уже не могла вспомнить, как звали ее вчерашних приятелей. Более тесные отношения Беба поддерживала с коммерсантом из Серр, возившим ее по дорогим ресторанам. Иногда поздно вечером появлялся владелец завода пластмассовых изделий. Тогда Беба запирала двери на ключ и надевала длинную, до пят, ночную рубашку. Наутро после таких ночей ей всегда почему – то вспоминался отец…

Этот высокий мужчина с подстриженными усами непрерывно курил. На его голове была неизменная суконная кепка, в руках саквояж. «Я увезу тебя, – говорил он дочери, – в страну, где все стеклянное: дома, улицы, деревья… Там люди такие прозрачные, что можно увидеть все внутри, даже сердце…» Все в этой стране светится нежным розовым светом… Так красиво бывает у моря, когда заходит солнце… Вот они с отцом мчатся по этому хрустальному царству на тройке с бубенцами, а им вдогонку летят рождественские песни, распеваемые тоненькими детскими голосами… И чем дальше ехали они, тем светлее становилось… На горизонте уже видны были грубы газового завода, а чуть дальше – на перекрестке улиц Пиреос и Иерасоду – в небольшой мастерской переливались разноцветными огнями сказочные сокровища…

Время шло, но спать не хотелось. Не спал и пес… Зимой их пронимал до костей холод, летом они страдали от духоты и скуки. Как было бы хорошо, если бы здесь рядом на раскладном стуле хоть кто – нибудь сидел. Не разговаривать ей хотелось, нет, просто молчать вдвоем и лишь иногда перебрасываться словом или взглядом, как это раньше было у них с Власисом… Бебе не верилось, что Власиса уже нет. Все казалось, что он вот – вот выйдет из – за угла в своем осеннем костюме в узкую полоску, нескладный как юноша. Подойдет, улыбнется и морщины вокруг рта исчезнут…

По утрам она сталкивалась с ним в университетских коридорах. Этот коротко остриженный аккуратный парень с папкой в руках всегда вежливо уступал ей дорогу. Когда между лекциями появлялось «окно», он со своими однокурсниками ходил играть в кости в кофейню на улице Солонос. Когда она проходила мимо, парень, забыв об игре и друзьях, провожал ее долгим задумчивым взглядом… Власис всегда избегал дискуссий, то и дело вспыхивающих в аудиториях, на студенческих собраниях и выборах. Когда страсти разгорались и в перепалке как выстрелы звучали слова «стукач», «фашист», «красный», его лоб покрывался мелкими капельками пота… Беба никак не могла вспомнить, как это она позволила Власису приблизиться к ней. Вначале, конечно, это ни к чему не обязывало. Просто играла с парнем, как с маленьким. Но как – то незаметно дело дошло до свадьбы… И когда, бывало, чувства к мужу исчезали и она становилась расчетливо холодна, в груди вскипала обида, смешанная с презрением. С годами это презрение смягчилось и даже переросло в уважение. Сыграла тут роль и болезнь Власиса… Что же именно привлекло в нем? Какая – то общность или, наоборот, несхожесть? Беба не знала… Засыпая, она иногда, забывшись, протягивала руку к Власису, но рука натыкалась на холодную стену…

Вернувшись из клиники, Власис целыми днями сидел с отрешенным видом в кресле с раскрытой книгой на коленях. Не иначе как мысленно путешествовал вместе с Робинзоном и Пятницей по безлюдным островам, где на ветках финиковых пальм резвились обезьяны. Вечером Власис равнодушно смотрел на мигающий экран телевизора и по его лицу блуждала ироничная улыбка. Руками он судорожно сжимал подлокотники кресла. При свете торшера из их же мастерской Власис был похож на деревянное изваяние какого – то вавилонского божества. И когда Беба, нервничая, что муж все молчит и молчит, легонько толкала его, Власис закрывал лицо руками, как бы пытаясь защититься. Затем, успокоившись, клал голову на грудь жены и жадно вдыхал тонкий аромат ее тела. Вдыхал, как живительный воздух…

Врач – иностранец, которого Беба пригласила лечить Власиса, наотрез отказался брать деньги. «У нас, в Швеции, – говорил он, – в подобных случаях применяется самая эффективная терапия». В чем она заключается, он так и не смог толком объяснить. Твердил, что терапия эта предполагает освобожденность сознания и зрелость общественных отношений. «С этой точки зрения, – продолжал врач, – ваша страна пока еще не в состоянии применить этот самый прогрессивный метод лечения». Беба слушала молча и вспоминала уличные демонстрации, стычки с полицией, бессонные ночи в подвалах Асфалии… А когда врач склонялся над Власисом, Бебе вдруг начинало казаться, что сейчас он сделает что – то непоправимое и ее муж погибнет, исчезнет навсегда…

Дальнейшие события развивались стремительно… Теперь ей казалось, что она, Варвара Аргиру, имела когда – то супруга и компаньона. Казалось, что фамилию Тандис она заняла на время и что теперь ее нужно вернуть обратно… От прошлого остался лишь привкус ржавчины, той, которой покрываются винтовые лестницы в старых домах… Беба верила, что если все расставить по своим местам, то появится какой – то смысл во всей этой жизни, хоть какое – то ее оправдание. Но она все медлила, наверное плохо себе представляя, как во всем этом можно разобраться. Все, чему ее учила партия, давным – давно забыто… Возможно, потому, что партийные лозунги были слишком оптимистичны и ее не очень устраивали; возможно, потому, что для того, чтобы остаться до конца верной делу партии, требовалось мужество, а мужества ей не хватало… Но тем не менее через оккупацию, через кровопролитную гражданскую войну, через диктатуру24, через все трудности и лишения она прошла, высоко держа голову. Поэтому – то, когда дела Власиса стали совсем плохи, Беба отказалась отдать его в больницу. Она решила взять на себя всю ответственность за его состояние, оградив от друзей, коллег, родственников. Забросила все свои желто – оранжевые одежды и, собрав волосы в узел и перевязав их лентой, бледная, с запавшими глазами слонялась по квартире, как привидение. Дела в мастерской Беба поручила вести одному своему клиенту, торговцу стеклом. Прекрасно зная, что он у нее потихоньку ворует, в мастерскую не показывалась и не отходила от больного ни на шаг. Обычно Власис лежал молча, а Беба сидела рядом с вышивкой в руках.

Швед уехал на родину. Вместо него теперь приходил его ассистент, розовощекий блондин с небольшой сумкой под мышкой. Войдя в дом, он церемонно отвешивал Бебе поклон, открывал сумку, доставал темно – зеленые и фиолетовые ампулы и торжественно раскладывал их на старом комоде, где раньше стояли баночки с мазью от ожогов, бутылочки с рыбьим жиром, настоями диких трав и другими снадобьями. Затем садился на постель Власиса и, наклонившись, разговаривал с ним полушепотом. Власис, не мигая, смотрел в потолок. Иногда он шевелил ресницами. Глаза оживали, в них появлялся проблеск сознания.

Врача звали Солоном. Он был из протестантов, но принял православие и переехал жить в Грецию. Солон любил говорить, что Греция ему нравится, в отличие от Швеции, которая нагоняла на него смертельную скуку. У парня были удивительно голубые глаза. Бебе казалось, что она уже их где – то видела. То ли на картинах эпохи Возрождения, то ли на фотографии в одной из тех книг, которые были куплены когда – то в рассрочку. А может, у Солона были глаза того туриста из Голландии, который подвозил их, когда их «Шкода» сломалась…

Постепенно Беба стала относиться к врачу с большим доверием. Стала даже оставлять с ним Власиса, чтобы сбегать в парикмахерскую или в магазин… Сделав кое – какие покупки, Беба, запыхавшись, возвращалась обратно. Одно только присутствие Солона, этого совсем еще юного врача, действовало на нее, как бальзам на раны. Но как только он уходил, Бебе становилось страшно. Ей хотелось броситься ему вслед, остановить и расспрашивать о его родине, где парни любят играть на губных гармошках и плавать в фиордах, спрашивать о том, какое лето в этой стране и какие там белые ночи… Хотелось просить, чтобы он сделал все возможное, немедленно… Пусть все будет как раньше, пусть худо – бедно, пусть с грехом пополам, но только чтоб без такого горя… Как безумная, сбегала за ним по лестнице. Однажды, догнав его уже на улице, схватила за руки и крепко сжала их, как бы моля о защите. Парень на ломаном греческом посоветовал ей не отчаиваться и верить. «Все обойдется, – говорил он. – Ведь у вашего мужа чистая душа и сердце ребенка».

Власис умер под вечер. Рядом была только Беба… Она вышивала, а Власис, лежа неподвижно, внимательно рассматривал потолок, словно увидел там что – то новое. Что муж умирает, Беба скорее почувствовала, чем увидела. Какие – то длинные тени… Что – то очень ужасное… Мертвенно – бледное лицо… Руки судорожно дернулись и застыли у горла… Вышивка выпала из рук Бебы. Она долго сидела у постели, не зажигая свет. На улице визжали тормозами машины, кто – то громко смеялся и разговаривал. Наклонившись над покойником, Беба закрыла ему глаза, сложила на груди руки. Поднялась с места, чтобы пойти позвонить, но тут же передумала. Подобрав с пола вышивку, опять опустилась на стул. Так и просидела всю ночь до утра…

Вспомнились похороны… Серое небо, немногочисленные друзья, одетые в траур родственники… Власиса похоронили рядом с его родными. Беба сама настояла на этом. «Его могила должна быть здесь и только здесь», – твердила она и добавляла с гордостью: «Он один решился плыть против течения! Он один осмелился выступить против всей этой дряни!.». Никто эти слова не принял всерьез. Все сочли, что у Бебы просто – напросто расшатаны нервы. «Что с нее взять? – перешептывались вокруг. – Она всю жизнь прожила с ненормальным!» Когда возвращались с кладбища, кто – то ее поддерживал за локоть. Теперь она не помнит, кто это был… Тетя Дина? Кузина Фифи? Или, может, одна из умерших бабушек, которая встала из могилы, решив проводить внучку до кладбищенских ворот? Возможно, это была бабушка Ангелина, которая похоронена рядом со своими тремя сыновьями… Кого – то из них убили на Балканских войнах25, кто – то погиб в Малой Азии… в свое время бабушка Ангелина, говорят, была настоящей красавицей, да, конечно же, это была она!.. Моросил мелкий дождь… Беба дрожала от холода в своем старомодном пальто, выкрашенном по такому случаю в черный цвет.

В этом самом пальто ярко – красного цвета вечером по субботам они с Власисом разгуливали по площади Омония. Пили салеп, лакомились самалем, а потом веселились до утра в «Олимпии» в компании торговцев фисташками и каких – то девиц. В шуме кладбищенских сосен Бебе слышались слова отца: «Мастерская нам досталась почти даром!» Птицы в густой листве пели: «Резеда, моя милая Резеда!»

В витрине лавки мерцал свет… Наверное, она забыла выключить настольную лампу или бра с фарфоровым абажуром. Маленький огонек, будто свет далекого маяка… Как когда – то давно в Эгионе… Морской берег, блестящие глаза влюбленного в нее парня… А она совсем еще девочка… Какие мечты, надежды были у нее на жизнь… А потом все понеслось в стремительном круговороте… Ее затягивало все больше и больше… «Нет, не может быть… – рассуждала Беба. – Наверняка есть еще люди, которые любят, которые стремятся найти в жизни какой – то смысл и делают все для того, чтобы ушла ночь и забрезжил рассвет. Отбросив предрассудки и бремя прошлого, они стараются победить в той жизненной игре, которую другие, задолго до них, проиграли…»

Как же тяжело все это вспоминать… Беба не находила себе места. Умными печальными глазами смотрел на нее пес. А веер, сандаловый веер, подарок дальнего родственника, сложенным лежал на земле… И только когда занимался рассвет, Беба находила в себе силы встать и еще добиралась до постели. Она спала, и одна ее рука свисала с кровати. Старая привычка… Как только Беба закрывала глаза, к ней являлись Рахутис и Малакатес.

Были они еще молоды и красивы. Один был одет в новенькую форму греческого экспедиционного корпуса в Корее, а другой просто сиял в дорогом плаще, купленном на улице Афинас… По лицу Бебы текли слезы… Вот такая, с заплаканными глазами, она была очень красива. «Ах, если бы Власис мог ее видеть! – сокрушался Рахутис. – Можно было бы все начать снова». – «Да, – вздыхал Малакатес, – было бы неплохо начать все сначала…» Светало, ночные тени исчезали… По щекам Бебы текли слезы…

Роман Мениса Кумандареаса «Мастерская» был переведен Виктором Г. Соколюком около 25 лет назад, когда на русском языке ежегодно издавалось по крайней мере 7–10 произведений греческих авторов, выполненных в хорошем переводе опытными эллинистами, что было доброй полувековой традицией того времени. Тогда же был сделан и данный перевод. Но, к сожалению, этот выдающийся переводчик ушел из жизни очень рано, и его труд долгое время лежал «в столе», как и ряд других переведенных произведений таких авторов, как Н. Казандзакис, Э. Алексиу и др. Со временем интенсивность изданий и вовсе пошла на убыль, и роман М. Кумандареаса оставался неизданным вплоть до наших дней.

Обращение В. Соколюка к первому роману М. Кумандареаса было не случайным. Это стало результатом многолетней дружбы филолога с писателем. По сведениям от близко знавших неоэллиниста коллег, автор «Мастерской» знал о существовании перевода и ожидал издания своей книги на русском языке.

Сегодня, благодаря реализации Меморандума между Россией и Грецией об издании греческой художественной литературы в России и русской художественной литературы в Греции, нам предоставляется возможность наконец–то издать это произведение, ставшее теперь уже двойным символом своей эпохи – романом выдающегося греческого прозаика, выполненным в переводе на русский язык ведущим эллинистом своего времени.

Гази – район в Афинах. – Здесь и далее примечания переводчика.

В интервенции против КНДР в 1950 – 1953 гг. под вывеской «войск ООН» принимали участие армейские подразделения США, Греции и некоторых других стран.

Александр Флеминг – английский микробиолог, открывший пенициллин.

Асфалия – греческая охранка.

После поражения демократических сил Греции в гражданской войне 1946 – 1949 гг. тысячи борцов, воевавших в рядах партизанской армии, ЭЛАС, были сосланы на пустынные острова в Эгейском море. Самой зловещей славой пользовались концлагеря на островах Юра и Макронисос.

Талидомид – широко разрекламированное в 1960–х годах на Западе успокоительное средство для беременных. Как выяснилось впоследствии, его применение приводит к рождению детей с тяжелыми уродствами.

Афанасиос Дьякос – прославленный герой национально–освободительной революции 1821 г.

Эвзон – солдат национальной гвардии.

Рецина – вино с привкусом хвойной смолы.

Плаке – живописный афинский квартал средневековой застройки, на территории которого сохранились многие византийские памятники.

Популярные греческие композиторы.

Монастираки – Афинский квартал.

Колонаки – аристократический район в Афинах.

Единая демократическая левая партия; коалиция социалистических и леводемократических сил, созданная в 1951 г.

Стреф и Ликавит – холмы в Афинах.

Самаль – вид пудинга; восточное лакомство.

Салеп – горячий напиток.

Узо – анисовая водка.

«Малоазиатской катастрофой» в Греции называют поражение страны в греко–турецкой войне 1919 – 1922 гг.

Библия, Бытие, гл. 28, 11–22.

ЭПОН – Единый всегреческий союз молодежи (молодежная сопротивленческая организация в период фашистской оккупации).

В декабре 1944 г. население Афин и Пирея поднялось на борьбу против открытой вооруженной интервенции английского империализма.

Песня ЭЛАС – Народной национально–освободительной армии (1941 – 1944).

Военно–фашистская диктатура «черных полковников» (1967 – 1974).

Первая (1912 – 1913) – война государств Балканского союза (Болгарии, Греции, Сербии и Черногории) против Османской империи, порабощавшей балканские народы; вторая (1913) – война между Болгарией, с одной стороны, и Сербией, Грецией, Румынией, Черногорией и Турцией – с другой.