Сознание плывет, превращая мир в размытое акварельное пятно.

Звуки тонут в вязком тумане, боль от клейма на груди пульсирует где-то далеко, словно чужая.

И в этой странной, отстраненной тишине мой перепуганный мозг, наконец, складывает два и два. В голове наступает оглушительная, пугающая ясность.

Этот мужчина. Драконий герцог Риардан Крейг.

Я моментально вспоминаю его имя. А сейчас я еще и вижу лицо, и чувствую себя так, будто мне только что отвесили пощечину. Оно как две капли похоже на то лицо, которое смотрело на меня с блестящей обложки дешевого любовного романа, который я скачала, чтобы убить время в электричке по дороге на работу.

Я помню, как еще усмехнулась, глядя на этого нарисованного красавца-брюнета со стальным взглядом. Абсолютно не мой типаж. Но я запомнила его. Потому что это лицо невозможно было забыть.

И сейчас оно нависает надо мной. Не нарисованное, вполне себе живое. И оно смотрит на меня с холодным, брезгливым триумфом.

Если он — драконий герцог Риардан с обложки, то леди Юфимия — это главная героиня. Милая, нежная блондинка, его возлюбленная, его настоящая истинная.

А Хелена…

Боже.

Хелена — это главная злодейка. Коварная интриганка, которая по сюжету сначала отравила своего старшего брата, чтобы завладеть его титулом, а потом втерлась в доверие к герцогу Риардану и даже подделала его метку, чтобы он взял ее в жены. А когда на горизонте появилась настоящая истинная Риардана — нежная Юфимия, Хелена попыталась избавиться от этой серой мышки, подсыпав яд в ее бокал.

Классический набор антагонистки.

И я, Алена Николаевна, простой документовед местной управы, каким-то непостижимым образом оказалась в ее теле.

В голове проносится вихрь вопросов, один абсурднее другого.

Как? Почему? За что?! Я что, так сильно нагрешила в своей жизни?

Ну да, я искренне желала, чтобы налоговая нагрянула к моему начальнику, который несколько раз лишал нас премии по каким-то явно надуманным обстоятельствам. Да, я несколько раз отпрашивалась под предлогом болезни, а на самом деле, чтобы отдохнуть хотя бы день от этой изматывающей работы и злых упреков начальства.

Но разве этого достаточно, чтобы меня забросило в тело жестокой отравительницы?!

Где справедливость? Почему я оказалась не в теле Юфимии? Я бы тоже могла быть милой и нежной! Взволнованно хлопать ресницами, носить розовые платья и ждать, пока меня спасет прекрасный герцог!

Но нет! Судьба с садистской ухмылкой вручила мне роль главной злодейки, которую все ненавидят и которую в финале ждет очень незавидная участь.

Мысли путаются, тяжелеют.

Боль от клейма на груди снова вспыхивает огнем, выжигая остатки сил. Мир перед глазами окончательно меркнет, превращаясь в черное пятно. Последнее, что я чувствую, — это как сильные руки, принадлежащие моему будущему убийце, мужу, который скоро от меня отречется, крепче прижимают меня к себе.

***

Я прихожу в себя от мерной тряски.

В нос бьет запах старой кожи, пыли и чего-то холодного, пронизывающего.

На мгновение я позволяю себе наивную, отчаянную мысль, что это все-таки был кошмар, а я сейчас еду в старой отцовской «Волге» на дачу, как в детстве. Сейчас я открою глаза, и за окном будут проноситься зеленые поля и березовые рощи.

Но когда я разлеплю ресницы, реальность бьет под дых с сокрушительной силой.

Никаких березовых рощ.

За окном кареты, обитой темным бархатом, проплывает унылый пейзаж: чахлые, скрюченные деревья, серая земля, покрытая мхом, и низкое, свинцовое небо.

А прямо напротив меня сидит он.

Риардан Крейг.

Мой личный кошмар во плоти.

Он смотрит на меня без малейшего интереса, его серебряные глаза холодны, как лед.

— Проснулась. Какая досада… — роняет он, и в его голосе нет ни капли сочувствия.

Боль тут же напоминает о себе.

Ноет все тело: саднят ссадины от камней, горит обожженная кожа на груди, першит в горле.

Я опускаю взгляд на свои руки, лежащие на коленях. Тонкие, изящные пальцы с миндалевидными ногтями. Это не мои сухие руки с вечно ломающимися ногтями. Новое тело… оно моложе лет на двадцать. Кожа гладкая, без единой морщинки.

Только раны все портят. Кровь на платье запеклась, а на груди, под тонкой тканью блузки, грубо прилеплен кусок марли. Никто даже не потрудился ожог.

— Я надеялся, что твое беспамятство продлится до самой Крепости, — с досадой добавляет герцог, видя, что я его разглядываю. — Это избавило бы меня от твоего общества.

Отчаяние и злость придают мне сил. Я поднимаю голову, морщась от боли.

— Послушайте, герцог… Риардан… супруг… — я взволнованно облизываю губы, толком не понимая как называть этого человека, — произошла чудовищная ошибка! Я не та, за кого меня все принимают! Вернее… внешне, я наверно, именно та, но на самом деле я другая… и я никого не травила…

Он смотрит на меня, и его бровь со шрамом чуть изгибается.

На мгновение мне кажется, что в его глазах мелькает недоумение от моих странных слов, но оно тут же сменяется ледяным презрением.

— Хватит! — резко обрывает он меня, а потом добавляет, гневно цедя сквозь зубы, — Во-первых, не смей меня называть своим супругом! Наш брак отныне недействителен! Ты для меня — никто! А во-вторых, я не ожидал от тебя такой жалкой трусости, Хелена. Раньше надо было думать. Когда травила собственного брата. Когда рисовала мою фальшивую метку. Когда подсыпала яд моей настоящей истинной. Твои игры окончены.

Его слова, полные несправедливого обвинения, взрываются внутри меня.

Страх уступает место праведной, всепоглощающей ярости. Какая, к черту, трусость?!

А не трусость, по его мнению, клеймить беспомощную женщину?!

— Знаете, что? Когда я читала эту книгу, то особо не задумывалась над этим. Но что насчет доказательств? Что насчет справедливого правосудия? Почему вы не даете сказать даже слова? И вообще, разве вам самим не противно от того, что вы сделали? Вы действительно считаете это правильным?

Герцог прожигает меня испепеляющим взглядом. Его кулаки сжимаются так, что белеют костяшки. Кажется, еще немного, и он испепелит меня прямо здесь, в этой карете, без всякого костра. Одним взглядом.

А, учитывая, что он, ко всему прочему, дракон, это более чем возможно.

— Замолчи! — приказывает он тихо, но в этом шепоте столько угрозы, что у меня по спине бегут мурашки. Карета замедляется, и он кидает взгляд в окно, — Я и раньше не питал к тебе никаких теплых чувств, Хелена. Мне было достаточно того, что раз ты моя истинная, то ты сможешь подарить мне наследника. Но теперь… теперь я тебя презираю. И я искренне рад, что скоро мы с тобой расстанемся навсегда. Вот, мы уже почти на месте.

Он кивает в сторону окна.

— Отныне, это твой новый дом. Уверен, тебе здесь понравится. Это место создано для таких, как ты.

Я, подгоняемая дурным предчувствием, припадаю к окну.

И сердце падает куда-то в пятки.

Несмотря на то, что я, в общих чертах представляла себе, что такое Сумрачная Крепость, от того, что я вижу, я разом забываю обо своих своих ранах и просто цепенею в шоке.

Неужели теперь я буду жить… здесь?

Карета трясется и я с ужасом понимаю, что мы едем прямо к отвесной скале, туда, где обрыв встречается с берегом. Туда, где нет ничего, кроме стены плотного, молочно-белого тумана.

Он выглядит неестественно. Не движется, не рассеивается от ветра, который завывает снаружи.

Туман стоит нерушимой стеной, густой, как вата. В нет нет ни единого просвета.

У меня по коже пробегает холодок.

Это не просто туман. Это огромный магический барьер, отделяющий проклятый клочок земли от всего остального мира. Чувство клаустрофобии, которого я никогда раньше не испытывала, сдавливает горло.

Это конец. Финальная остановка.

— Что, страшно? — с ледяной усмешкой спрашивает герцог, заметив мой вцепившийся в окно взгляд. — Привыкай.

Когда до туманной стены остается всего пара метров, я невольно зажмуриваюсь, ожидая удара, скрежета металла. Но ничего не происходит.

Вместо этого мир за окном искажается. Воздух густеет, наполняясь тихим, высоким звоном, от которого закладывает уши.

Цвета смазываются, как на плохой фотографии, свет преломляется, распадаясь на радужные разводы. Я чувствую, как по коже пробегает ледяной, щекочущий разряд статического электричества.

Герцог в этот момент едва заметно касается перстня с темным камнем на своей руке. Камень на секунду вспыхивает тусклым фиолетовым светом.

А потом все заканчивается.

Звон пропадает, мир за окном обретает четкость. Мы по другую сторону.

И от открывшегося вида у меня перехватывает дыхание. От шока.

Перед нами раскинулась долина, зажатая между черной, непроходимой стеной леса и скалистым берегом. Сама крепость, виднеющаяся вдали, нависает над нами как поверженный гигант. Часть стен крепости обвалилось, а башни покосились.

А у ее подножия, напротив стены зловещего, темного леса, ютится поселение.

Если это можно так назвать.

Бедные, покосившиеся хибары, сколоченные из грубых досок и глины. Между ними бродят люди. В старой заштопанной одежде, худые, с полными злобы глазами. И вся эта застарелая, голодная злоба сейчас направлена на нашу карету.

Десятки пар глаз впиваются в бархатную обивку, в герб на дверце, в породистых лошадей. Они смотрят с такой неприкрытой ненавистью, что мне становится физически дурно.

Я вспоминаю то немногое, что было написано об этом месте в книге. Пара абзацев, не больше. Изначально — Сумрачная Крепость была форпостом для защиты от всяких чудовищ из леса. Но чудовища давно перевелись, а стратегическая ценность крепости сошла на нет — за ней были только скалы и океан.

И тогда король нашел ей новое применение. Сюда стали ссылать самых опасных преступников и просто неугодных аристократов.

Словом, всех, от кого двор хотел избавиться.

А чтобы никто не сбежал…

Я снова смотрю на туманную стену позади нас. Королевские маги возвели магический барьер. Непроницаемый купол, который не впускает и не выпускает никого.

Поправочка… никого, у кого нет специального артефакта, как, например, перстень на пальце Риардана.

Он привез меня сюда и запер. Запер с этими людьми, которые смотрят на меня так, будто готовы разорвать на части за одно мое дорогое платье.

Я понимаю, что герцог не просто сослал меня. Он бросил меня на съедение. И теперь мой главный враг — не он. Мои враги — это мои новые соседи.

Я смотрю на этих людей и у меня внутри все холодеет.

Как я здесь выживу? Что я буду здесь делать?

В книге автор неохотно описывала жизнь Хелены за магической стеной. Были лишь какие-то разрозненные сведения, донесения, которые приходили герцогу от наблюдателей, брошенные вскользь слова самой Хелены и так далее. Но мне в память почему-то врезались строки: «закаленная неволей, Хелена стала еще более жестокой и изворотливой».

И теперь меня очень сильно волнует вопрос — что что стоит за этими словами? Какие унижения, какой голод, какой страх? Через что пришлось пройти книжной Хелене, чтобы не сломаться, не сгинуть в этом месте?

Честно говоря, даже думать об этом не хочется.

И в этот момент меня разрывают на части противоречивые чувства. С одной стороны, я помню, как читала эти строки, уютно устроившись в кресле электрички. И я помню, что думала: «Так ей и надо, злодейке! Получила по заслугам!»

Это казалось таким логичным, таким справедливым наказанием для отравительницы.

Но сейчас, когда в теле этой «злодейки» нахожусь я, Алена, которая никого не травила и которой в страшном сне не могло присниться ничего подобного, все это ощущается как дикая, вселенская несправедливость.

Меня судят, клеймят, запирают в заброшенной крепости за преступление, которое совершил другой человек. А я просто… оказалась не в то время и не в том теле.

Нет. Так не пойдет. Я не буду молча принимать эту абсурдную роль.

Я делаю глубокий вдох, собирая в кулак остатки своего мужества, поворачиваюсь к герцогу и твердо смотрю ему в глаза.

— Герцог, я задам всего один вопрос. Вы действительно считаете это правосудием? — спрашиваю я так спокойно, как только могу. — Не допрашивать свидетелей, не собирать улики, а просто назначить виновного и выбросить его в место, где у него нет ни единого шанса выжить?

Он медленно поворачивает голову, и в его серебряных глазах вспыхивает раздражение.

— Я не собираюсь обсуждать с тобой свои методы!

— А зря! — я чуть повышаю голос, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев. — Потому что это не правосудие. Это даже не месть. Это трусливая попытка избавиться от проблемы чужими руками. Вы бросаете меня сюда, только для того, чтобы эти отчаявшиеся люди сделали то, на что у вас самого не хватило духу!

Мои слова попадают в цель. Его лицо каменеет, а в глазах разгорается настоящий пожар.

Но вместе с яростью, в его глазах мелькает что-то вроде… удивления?

Похоже, герцог явно не привык, чтобы с ним говорили в таком тоне. Особенно его пленницы.

Он резко подается вперед.

— Я запретил тебе открывать рот! — шипит он мне прямо в лицо, и его дыхание обжигает холодом. — Ты смеешь говорить о правосудии? О духе? Ты, которая подло травила людей, которая притворялась той, кем неявляется, которая играла чужими жизнями? Ты ничего не знаешь о чести!

— А вы знаете?! — не унимаюсь я. — Клеймить женщину, а потом выбрасывать ее на задворки королевства — это ваша честь? Честь мужчины, герцога, дракона? Это та самая честь, которая не позволяет вам даже выслушать того, кого вы обвиняете в преступлениях?!

— Мне не нужно знать что ты об этом думаешь! — рычит он, едва не скрежеща зубами, — Мне достаточно и того, что есть хотя бы один человек, который готов подтвердить твои преступления! И ему я доверяю гораздо больше, чем тебе!

Его слова, брошенные с такой яростью, должны были бы стать последним гвоздем в крышку моего гроба. Но вместо того, чтобы окончательно впасть в отчаяние, они действуют иначе.

Свидетель?

Да это же… замечательно! Это же меняет все!

Ярость, кипевшая во мне секунду назад, никуда не девается, но к ней примешивается что-то новое — крошечная, отчаянная искорка надежды. Один-единственный человек, на чьем слове держится все мое обвинение.

Я раздосадована и возмущена, но в то же время мой мозг, привыкший цепляться за любую зацепку в документах, за любое противоречие в должностных инструкциях, мгновенно ухватывается за эту фразу.

Это слабое звено. Это мой шанс. Нужно только узнать что это за свидетель.

Уму не приложу, что я буду делать с этой информацией, запертая в этой дыре. Напишу этому свидетелю жалобное письмо на бересте и пошлю голубиной почтой?

Но, в тоже время, в глубине души вспыхивает упрямая решимость. Я надеюсь, что если нам удастся каким-то неведомым образом поговорить, если этот свидетель окажется не таким твердолобым как герцог…

Может, тогда мне удастся объяснить ему, что произошел какой-то сбой в матрице, что я — не Хелена, что я вообще из другого мира, где драконы бывают только в кино. Может, тогда этот человек поймет, что произошла ошибка, и сможет как-то образумить нашего самовлюбленного тирана? Или, чего доброго, даже изменить свои показания?

— Свидетель? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал от эмоций, — И кто же этот человек?

На мой отчаянный вопрос герцог отвечает ледяной усмешкой, в которой нет ни грамма веселья — только чистое, неприкрытое презрение.

— Это больше не твое дело, — цедит он, и каждое слово падает, как ледяной осколок. Его терпение, кажется, лопнуло окончательно, — С этой секунды вообще все, что находится за пределами этого барьера, не твое дело. Отныне это твой мир.

С этими словами он теряет остатки своей аристократической выдержки. Грубо схватив меня за предплечье, он рывком вытаскивает меня из кареты.

Я пытаюсь упереться, вырваться, но его хватка — это стальные тиски. Вся моя борьба — не более чем жалкое трепыхание мотылька. Обида и бессильное возмущение обжигают изнутри.

Да что он вообще себе позволяет?!

Риардан подтаскивает меня к самому входу в крепость, где едва различимая дорога переходит в грязь и без всякого предупреждения просто разжимает пальцы.

Я снова лечу на землю, на этот раз падая на бок и пачкаясь в холодной грязи. Мое алое платье, еще недавно казавшееся таким красивым, превращается в обычную мокрую тряпку.

— Обживайся, — бросает герцог мне через плечо, направляясь обратно к карете.

Я с трудом приподнимаюсь, провожая его спину взглядом, полным бессильной ярости.

Какой же он мерзавец! А еще главный герой, положительный персонаж, на секундочку!

Да он же самая настоящая непрошибаемая стена. Понятно, что он действует на эмоциях от того, что чуть не потерял возлюбленную.

Но он же правитель! Герцог!

Разве он не должен хотя бы попытаться мыслить трезво, а не устраивать эту показательную порку на потеху толпе?

Да он просто с катушек съехал от своей ревности и гнева!

Пока я мысленно подбираю ему не самые лестные эпитеты, реальность напоминает о себе тихим шарканьем множества ног.

Я вскидываю голову и вижу, что толпа, до этого державшаяся на расстоянии, медленно сжимает кольцо. Все те же голодные, жестокие взгляды. Но теперь к ним прибавилось что-то еще.

Несколько бородатых мужчин с сальными усмешками, откровенно, без всякого стеснения, пожирают меня глазами. Их взгляды скользят по моей фигуре, задерживаются на груди, на ногах. Они не просто смотрят — они раздевают меня глазами, оценивают, прикидывают.

И от этих взглядов по спине ползет липкий, омерзительный холодок.

Я инстинктивно пытаюсь сесть ровнее, прикрыть ноги подолом испорченного платья, но это лишь вызывает у них волну тихих, гадких смешков.

Воздух вокруг меня густеет, наполняясь запахом вожделения и похоти. Паника ледяными тисками сдавливает мне горло. Я в ужасе оглядываюсь, и мой взгляд ищет высокую, властную фигуру герцога.

В глубине души все еще теплится абсурдная, идиотская надежда, что это какая-то жестокая шутка, проверка. Что он не может вот так просто бросить меня здесь — раненую, оклеветанную, одну.

Но он может.

Риардан невозмутимо подходит к своей карете, окруженный стеной вооруженных до зубов солдат. Прежде чем сесть внутрь, он бросает на меня последний взгляд — долгий, холодный, полный такого убийственного презрения, что у меня на миг перехватывает дыхание.

В этом взгляде нет ни сомнения, ни жалости. Только окончательный, бесповоротный приговор. Но приговор, куда более страшный, чем ссылка.

Потому что это приговор к полному и абсолютному безразличию.

Именно в этот момент, глядя на его удаляющуюся спину, я понимаю одну простую, как удар под дых, вещь.

Никто мне здесь не поможет.

Я могу кричать, что я не Хелена, доказывать, что произошла ошибка, но это бесполезно. Для них всех я — злодейка. Коварная, беспринципная аристократка-отравительница, обманувшая всех, включая Риардана. И все, что я скажу, будет воспринято как очередная ложь, хитрость, попытка обмануть и выкрутиться.

Слава бежит впереди человека, а в моем случае, она несется впереди со скоростью сверхзвукового истребителя, сжигая за собой все мосты.

От этого осознания становится тяжело и мучительно больно. Но вместе с болью приходит и странное, холодное облегчение. Чем быстрее я приму эти правила игры, тем больше у меня будет шансов выжить.

Да, именно так. Потому что умирать я здесь не собираюсь.

Я почти уверена, что та, прежняя Алена, уже один раз погибла. Задохнулась в дыму в коридоре городской управы. А это — мой второй шанс.

Бонусный уровень.

И я не собираюсь сливать его так бездарно. Я выживу. И не просто выживу, а еще и покажу всем, что такое настоящая, целеустремленная женщина, а не книжная злодейка-недоучка.

И я даже знаю, как.

У меня есть то, чего нет ни у кого в этом мире. У меня есть спойлеры. Я знаю главных действующих лиц, их мотивы, их тайны. Мое проклятие — это одновременно и мое главное оружие.

Я провожаю взглядом карету герцога. Дверь за ним захлопывается.

С этим стуком обрывается последняя ниточка надежды на то, что он опомнится, прислушается, проявит хоть каплю здравого смысла.

Ну и черт с ним. Раз так, значит, пора действовать.

Я стискиваю зубы, игнорируя боль и унижение, и заставляю себя подняться. Грязь неприятно хлюпает. Я стою, покачиваясь, и еще раз окидываю взглядом свой новый дом.

Теперь, вблизи, Сумрачная Крепость выглядит еще более удручающе.

Стены из черного, поросшего зеленым мхом камня, испещрены трещинами. Некоторые участки кладки обвалились, и дыры небрежно заделаны грубыми досками. Узкие бойницы, словно пустые глазницы, безразлично взирают на окружающую разруху.

И пока я смотрю на эту безнадегу, мой мозг лихорадочно работает, выуживая из памяти обрывки информации из книги.

В этом месте было две основные противоборствующие силы.

Первая — это некий Кром. Бывший королевский егерь, сосланный за браконьерство. Грубый суровый мужчина, который сколотил вокруг себя банду таких же охотников. Они жили на отшибе, у самого леса, и фактически снабжали всю эту колонию мясом и шкурами, держа в руках всю продовольственную «логистику».

Второй был опальный маркграф Версен. Аристократ до мозга костей, сосланный за какой-то дворцовый заговор. Он единственный, кто умудрился сохранить здесь подобие власти: живет в самой крепости, держит личную, хорошо вооруженную охрану и следит за относительным порядком, чтобы “местные жители” не перерезали друг друга окончательно.

Вот к нему то мне и нужно.

Если и начинать новую жизнь, то с визита к «руководству». Кром и его лесные братья — это для меня темный лес в прямом и переносном смысле. А вот с графом у нас хотя бы общая «социальная прослойка».

Да, я мало что знаю о деталях аристократической жизни и уж тем более, о жизни в крепости, но любая информация извне может оказаться для него ценной. Это мой единственный капитал. Мой шанс заинтересовать его.

Я расправляю плечи, делаю глубокий вдох и решительно шагаю в сторону крепостных стен.

Но далеко уйти мне не удается.

Мне наперерез выходит один из тех самых бородатых типов с сальными волосами. Он с ног до головы окидывает меня жадным бесстыдным взглядом, от которого хочется немедленно принять душ с хлоркой.

— И куда это такая куколка намылилась? — его голос, пропитый и хриплый, омерзителен на слух.

Я замираю, холодея.

Сердце колотится где-то в горле, но я заставляю себя стоять прямо и смотреть ему в глаза с ледяным спокойствием. Главное — не показывать страх. Они чуют его, как акулы кровь.

— К графу Версену, — отвечаю я ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Мужчина громко презрительно хохочет и вся толпа за его спиной подхватывает этот смех.

— К графу? — он делает шаг ко мне, и я чувствую исходящий от него запах опасности, чеснока и перегара. — Слыхали, ребята? Пташка высокого полета! Только вот порядки тут, милочка, другие. Аристократов вроде тебя мы тут не жалуем. Именно из-за вас мы здесь и оказались! Из-за вас мы больше никогда не вернемся обратно!

Он делает еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. Его ухмылка становится злее, похотливее.

— Но… если ты окажешься сговорчивой девочкой… если сумеешь нас как следует развлечь… тогда мы, может, и позволим тебе дойти до твоего графа. Целой и невредимой. Ну так что, куколка? Начнем развлекаться? Прямо здесь…

Риардан

Ее слова бьют наотмашь.

«Трусливая попытка… на что у вас самого не хватило духу!»

На мгновение я замираю, ошеломленный.

Не от самого упрека — я слышал и похуже от врагов на поле боя. А от того, кто его произносит.

Эта женщина. Хелена. Отравительница, чьи руки по локоть в крови собственного брата, чья душа чернее самой безлунной ночи.

Она, только что вытащенная из пламени костра, смеет говорить мне о духе? О чести? Когда она сама подделала метку истинности, только ради того, чтобы подняться повыше, чтобы заполучить в свои руки еще больше власти, еще больше богатства?

Внутри меня что-то обрывается.

Холодная, яростная волна поднимается из самых глубин моего существа, грозя сжечь дотла и эту карету, и ее, и все вокруг.

Перед глазами на миг встает лицо Юфимии — бледное, безжизненное, с синевой у губ.

В ушах звучат слова лекаря: «Еще бы час, ваша светлость, и мы бы не смогли ничего сделать».

Еще час.

И я бы потерял ее. Мою настоящую истинную. Ту, связь с которой я почувствовал сразу — стоило только мельком увидеть ее.

И, теперь, едва встретив ее, едва узнав о том, что Хелена все это время обманывала меня, я мог потерять Юфимию навсегда.

Я рисковал потерять ее чарующий смех, ее нежные прикосновения, свет ее глаз.

Все, что вдохнуло в мою жизнь смысл, после того как раскрылась правда о Хелене, превратилось бы в пепел из-за амбиций этой… твари.

И после этого она смеет обвинять меня в трусости?

Ярость клокочет в венах, превращаясь в раскаленную лаву.

Моя драконья сущность рвалась наружу, желая одного — испепелить, уничтожить, стереть с лица земли эту змею, посмевшую поднять руку на Юфимию. Да если бы я в тот момент дал волю чувствам, от нее не осталось бы даже горстки пепла!

Но я сдержался.

Я снял ее с костра.

Я отменил казнь.

Я заменил ее ссылкой, даровав ей то, чего она не заслуживает — жизнь.

Это ли не проявление чести? Это ли не высшее правосудие, когда правитель ставит закон выше личных эмоций и желаний?

Хелена должна на коленях ползать и благодарить меня за эту милость! За каждый новый вдох, который она сможет сделать, начиная с того момента!

Но вместо этого… она устраивает мне представление. Она смотрит на меня огромными, полными фальшивого негодования глазами и разыгрывает спектакль невинной жертвы.

И это… это не просто наглость.

Это за гранью.

Хелена не просто лжет, она насмехается надо мной. Над священными узами брака, которые она опозорила, над нашей связью с Юфимией. Над моими попытками быть справедливым.

— Мне достаточно и того, что есть хотя бы один человек, который готов подтвердить твои преступления! — рычу я, едва сдерживая рвущийся из горла драконий рык. — И ему я доверяю гораздо больше, чем тебе!

Ее реакция снова выбивает из колеи. Вместо страха или отчаяния, в ее глазах вспыхивает… надежда? Она цепляется за слово «свидетель», как утопающий за соломинку. В ее взгляде появляется азарт охотника, учуявшего след.

Что за игру она ведет?

— Свидетель? — переспрашивает она, и в ее голосе звенят стальные нотки, которых я никогда раньше у нее не слышал. — И кто же этот человек?

Этот вопрос, эта отчаянная попытка найти лазейку, выводит меня из себя окончательно.

Внутри что-то щелкает.

Хватит.

Я подаюсь вперед, с наслаждением видя, как ее показная храбрость на миг дает трещину, сменяясь страхом.

— Это больше не твое дело, — цежу я, и каждое слово падает, как ледяной осколок. — С этой секунды вообще все, что находится за пределами этого барьера, не твое дело. Отныне это твой мир.

Я хватаю ее за предплечье. Кожа тонкая, нежная — обманчивая оболочка для змеиной души. Я тащу ее из кареты, игнорируя ее жалкое сопротивление.

У самых ворот, где дорога превращается в чавкающую грязь, я разжимаю пальцы. Она падает.

Вот ее место. То, что она заслужила.

Я поворачиваюсь и иду обратно к карете, чеканя шаг.

Я уверен в своем решении. Я все сделал правильно.

Так почему же ее слова, как назойливые мухи, все еще жужжат у меня в голове?

«Это ваша честь? Честь мужчины, герцога, дракона?»

Раздражает. Невыносимо раздражает.

С чего я вообще зацепился за этот ее театральный лепет?

Потому что в ее глазах на мгновение мелькнул настоящий, неподдельный страх, а не холодный расчет, который я привык в них видеть? Но именно так и должно быть. Каждая капля ее страха — это понимание того к чему Хелену привели ее поступки, это бальзам на мою душу.

Или потому что, пытаясь убедить меня в своей невиновности, она выглядела… искренней? Ее голос, ее взгляд, вся ее поза кричали о том, что она сама верит в свою ложь. Но это же смешно.

Я видел, как матерые убийцы, пойманные с поличным, рыдали на суде и клялись всеми богами, что они ни при чем. Актерское мастерство — первое оружие преступника.

И Хелена, очевидно, владеет им в совершенстве.

И все же…

Где-то глубоко внутри, в том уголке души, куда не проникает пламя моего гнева, шевелится мелкий, холодный червячок сомнения.

Что-то в ней изменилось. Не только слова. Сам ее дух. Он стал другим — упрямым, колючим, отчаянным. Она держится по-другому, куда-то пропало ее высокомерие. И это сбивает с толку.

Я останавливаюсь у дверцы кареты и, прежде чем сесть, бросаю на нее последний взгляд. Она все так же в грязи, а вокруг нее сжимает кольцо толпа. Местные отбросы, паразиты, ее новые соседи. Достойная компания для отравительницы.

Я сажусь в карету, и мягкий бархат сиденья кажется неуместно роскошным после того, что я видел снаружи.

— Едем, ваша светлость? — спрашивает кучер.

Я молчу.

Почему я медлю?

Приказ должен сорваться с губ сам собой. Приказ, который унесет меня отсюда, из этого места, обратно — к свету, к Юфимии.

Но я молчу и смотрю в окно.

Я вижу, как один из этих подонков подходит к Хелене. Вижу его сальную ухмылку. Вижу, как его взгляд похотливо ощупывает ее фигуру. Вижу, как остальные гогочут, предвкушая развлечение.

И червячок сомнения внутри меня вдруг вырастает, превращаясь в змею, которая ледяным кольцом сдавливает сердце.

Это… не то.

Я приговорил ее к ссылке. К тяжелой жизни, к борьбе за существование.

Но я не приговаривал ее к тому, чтобы стать игрушкой для этих ублюдков.

От одной этой мысли во рту появляется горький привкус. Бросить ее вот так, сейчас — это не правосудие.

Может, стоило хотя бы довести ее до графа Версена? Передать из рук в руки, обеспечив хоть какую-то видимость порядка?

Так было бы… правильнее.

— Ваша светлость? — повторяет кучер, и в его голосе слышится недоумение.

Я смотрю на женщину в грязи, окруженную волчьей стаей. И впервые за последние дни не знаю, какой приказ отдать.

Я оборачиваюсь на яростный, стальной голос и замираю. Передо мной стоит он.

Маркграф Версен.

Сомнений быть не может.

Если герцог Риардан — это неукротимый, темный огонь, то этот мужчина — сама зима. Высокий, с безупречной осанкой, несмотря на слегка поношенный, но идеально скроенный камзол.

Его темные волосы собраны в тугой хвост, открывая высокий, умный лоб и лицо с тонкими, резкими чертами. Но самое поразительное — это его глаза.

Светло-серые, почти прозрачные, и в них плещется такой ледяной, вековой холод, что становится зябко. Он самый настоящий айсберг, от которого веет тихой, смертельной угрозой.

Осознание того, кто передо мной, заставляет мой мозг лихорадочно работать. Я вспоминаю все дурацкие исторические фильмы и романы. Этикет. Нужно соблюсти этикет и произвести на него хорошее впечатление.

Собрав всю свою волю в кулак, я поднимаюсь на ноги. Каждый мускул воет от боли, но я игнорирую это.

Я неуклюже пытаюсь отряхнуть платье, пригладить волосы и, сделав нечто похожее на реверанс, что в моем состоянии выглядит скорее нелепо, чем грациозно, поднимаю голову.

— Маркграф Версен, — мой голос звучит на удивление твердо. — Для меня большая честь…

— Честь? Для тебя? — прерывает он меня, и его губы кривятся в презрительной усмешке. Вежливая маска слетает с его лица, обнажая чистую, концентрированную ярость. — Говори прямо, змея, что тебе от меня нужно? И быстрее, мое терпение не безгранично.

Его тон, его слова… они сбивают с толку, лишают дара речи. Я опешивши, хлопаю ресницами, пытаясь понять, откуда столько неприкрытой ненависти. Почему он так враждебен? Мы же даже не знакомы!

— Я… я всего лишь хотела выказать вам свое уважение, как единственному представителю власти в этом месте, — роняю я, стараясь придерживаться аристократического этикета (в моем понимании, конечно).

И это становится последней каплей. Граф взрывается.

— УВАЖЕНИЕ?! — рычит он, делая шаг ко мне, и его стражники инстинктивно кладут руки на эфесы мечей. — Ты смеешь говорить мне об уважении?! ПОСЛЕ ТОГО, КАК ТЫ САМА ЖЕ МЕНЯ В ЭТУ ПОГАНУЮ ДЫРУ И ЗАСУНУЛА ТРИ ГОДА НАЗАД?!

Его рык, полный боли и ненависти, бьет по ушам, как удар хлыста

Что?!

Мир уходит у меня из-под ног. Слова графа впиваются в мозг, как раскаленные иглы. Засунула... в эту дыру...

Неужели… это из-за Хелены он здесь?

Граф Версен, моя единственная надежда, мой потенциальный союзник, оказался в этой тюрьме по ее вине?

Но в книге… в книге об этом не было ни слова! Ни единого намека!

В этот миг все кусочки головоломки с оглушительным скрежетом встают на свои места. Уверенность того бородача, что маркграф не станет со мной говорить. Его собственная ледяная ярость.

Все это обретает страшный, убийственный смысл.

Мои хваленые «спойлеры» оказались с гнильцой.

Я чувствую, как мой план медленно разваливается на части. Я хотела найти союзника, а нашла еще одного человека, у которого есть все причины желать мне мучительной смерти.

— Я жду, — голос маркграфа, как удар хлыста. — У тебя минута, прежде чем я уйду и оставлю тебя наедине с твоими новыми… друзьям.

При этих словах я бросаю панический взгляд на толпу. На их сальные ухмылки и голодные глаза.

Я живо представляю, что будет, если маркграф сейчас развернется и уйдет.

Меня разорвут на части еще до заката.

Нет!

Я делаю глубокий, судорожный вдох. Хватит играть. Хватит притворяться надменной аристократкой. Эта роль мне не идет, и, судя по всему, она здесь только вредит.

Пора побыть собой. Настоящей Аленой, сорокалетней женщиной, попавшей в полную, беспросветную… яму.

Нужно вывалить Версену всю правду. Ну, насколько это возможно в данных обстоятельствах.

Я поднимаю на него глаза. В моем взгляде больше нет ни фальшивого высокомерия, ни паники. Только усталость и отчаянная решимость.

— Вы правы, маркграф, — говорю я тихо, но так, чтобы он услышал. — Та женщина, которая три года назад отправила вас сюда, была чудовищем.

Он удивленно вскидывает бровь, но молчит, давая мне продолжить.

— Она была ослеплена гордыней, эгоизмом и жаждой власти. Она нажила себе врагов, совершила ужасные поступки и в итоге разрушила свою жизнь до основания. Она получила по счетам. Сполна.

Я делаю паузу, давая словам впитаться. Я не лгу. Все мои слова — это чистая правда.

— Но дело в то, граф, что та женщина, та Хелена, которая отправила вас сюда, погибла. Ее место заняла другая, которая осознает всю ответственность за поступки, весь груз вины. Я не прошу у вас сочувствия или жалости, я прошу лишь об одном — не судить меня нынешнюю по поступкам того человека, которого вы знали три года назад.

Я снова поднимаю на него глаза, и теперь в моем взгляде нет ничего, кроме прямоты.

Я сказала все и не соврала ни единым словом, ни единой мыслью. Вывернула перед ним свою душу наизнанку в надежде доказать, что за моей речью не скрывается никаких очередных подлостей.

Граф Валериан молчит.

Его ледяные серые глаза, в которых только что бушевала вьюга, теперь смотрят на меня с непроницаемым, тяжелым выражением. Он изучает меня, будто пытается заглянуть под кожу, в самую душу, чтобы найти там ложь.

Тишина давит, становится почти осязаемой. И я не знаю, что страшнее: его яростный рык или его молчание.

Я чувствую, как по спине снова ползет холодок, но на этот раз не от страха перед толпой, а от его непроницаемости.

Ну же, скажи что-нибудь. Что угодно.

Наконец, уголок его губ медленно ползет вверх, но это не улыбка. Это оскал. Презрительный, холодный, исполненный такого цинизма, что у меня внутри все сжимается.

— Какая трогательная речь, — произносит он, и бархат его голоса теперь пропитан ядом. — Какое раскаяние. Вот только знаешь что меня смущает, Хелена? Что запела эту жалостливую песню ты только после того, как твой драгоценный герцог, которого ты так старательно водила за нос, вышвырнул тебя из своего замка прямиком в эту грязь.

Его слова ощущаются как пощечина.

Маркграф Версен видит мою исповедь не как крик души, а как жалкую попытку приспособиться, как последнюю ставку проигравшегося игрока.

— Твои извинения, — продолжает он, и его глаза темнеют, — не вернут мне три года жизни, потерянные в этой дыре. Они не смоют позор с моего имени. Твои слова — это просто пустой звук.

Он делает едва заметный жест своим стражникам, давая понять, что разговор окончен. Он собирается уходить.

Я не могу этого допустить!

Но, прежде чем я успеваю хоть что-то сделать или сказать, валявшийся в грязи после моего удара бородач, вскакивает на ноги. На его лице появляется безумная усмешка и он, с горящими от ярости и вожделения глазами, кидается ко мне.

Сердце запоздало замирает.

Я делаю шаг назад, инстинктивно выставляя перед собой, надеясь, что смогу снова вызвать спасшую меня вспышку магии.

Но вместо этого, ощущаю лишь пустоту.

Внутри все в который раз за день покрывается льдом от ужаса.

Бородач в два прыжка оказывается рядом со мной.

Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не свалиться в пучину паники и пробую снова вызвать тот самый коктейль чувств из возмущения, отчаяния и целеустремленности, который пробудил мою магию, но…

Просто не успеваю ничего сделать.

Бородач замахивается на меня раскрытой ладонью, явно намереваясь ударить по щеке. И в тот же момент, отлетает в сторону сам.

Он снова падает в грязь и ошарашенно вскидывает голову вверх.

Я не менее ошарашенно слежу за его взглядом и снова вижу убийственно спокойного графа Версена.

— За что?! — рычит бородач, — Ты сам ее бросил! Так почему тогда ты мешаешь мне позабавиться с этой куклой?

Глаза графа холодно блестят, я чувствую исходящую от него опасность так же ясно, как это было с Риарданом.

— Не зазнавайся, отребье! Я отказался иметь с ней дело, но я не допущу, чтобы в этом месте творилось беззаконие!

Бородач затравленно оглядывается, бросает взгляд на толпу, в которой очень многие, судя по недовольным лицам, также разочарованы тем, что Версен решил вмешаться. Меня же переполняют двойственные чувства – с одной стороны, я благодарна Версену за защиту. Даже не смотря на то, что Хелена упекла его в это ужасное место, он все равно поступил по чести. В отличие от Риардана. Но с другой, у меня по спине бегут мурашки. Похоже Сумрачная Крепость по-настоящему опасна, раз даже в присутствии графа и его охраны жители позволяют себе подобное.

Словно в подтверждении моих опасений, толпа медленно движется в его сторону, а мое замершее сердце, окончально летит вниз.

Версен не говорит ни слова — только краем глаза кидает взгляд на толпу. Его охрана моментально все понимает. Они обнажают оружие и встают в боевую стойку. Толпа останавливается, но их глаза полны неприкрытого недовольства.

— Кажется, ты забываешь, что не все в этом месте признают твою власть, опальный маркграф, — вытирая кровь из разбитой губы презрительно выплевывает бородач.

— Поверь мне, это ненадолго, — роняет Версен, — Если уж я оказался заперт здесь, то я сделаю все, чтобы навести порядок.

После чего он моментально теряет интерес к бородачу и оборачивается ко мне.

Я замираю, не знаю чего ожидать от него. Ощущение ярости никуда не пропало — теперь мне кажется, что оно направлено Хелену. А, учитывая обстоятельства, фактически на меня.

Версен оказывается вплотную ко мне и резко берет меня за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Его пальцы — холодные и жесткие.

Я перестаю дышать, твердо глядя на него и не отводя глаз.

— Видишь к чему приводит одно только твое присутствие, Хелена? — тихо спрашивает он, однако его голос отдается во мне громовыми раскатами, — Ты приносишь хаос везде, где только появляешься. И после этого ты хочешь, чтобы я поверил в то, что ты изменилась?

Я скорее чувствую — по его взгляду, по его эмоциям — что Версен колеблется. Он хочет увидеть в моем взгляде ложь, притворство, чтобы убедиться в том, что я та самая Хелена, которую помнит он. Но, вместо этого, он замечает нечто другое.

Мой твердый взгляд, горящую во мне искру жизни, целеустремленность. Он замечает свежие раны от камней на скуле и брови, опускает взгляд вниз — где под марлей скрыт ожог от клейма.

Его хватка на мгновение ослабевает.

А я моментально понимаю – вот он!

Тот самый нужный момент, когда маркграф больше не опален своей ненавистью и когда он действительно может не только услышать мои слова, но и прислушаться к ним.

— Я не прошу вас прощать ту Хелену, которую вы знали. На вашем месте я бы, наверно, тоже не смогла этого сделать. Но… — отвечаю я ему так же негромко и не отводя взгляда, — Как вы правильно сказали, одно только мое появление вызывает хаос. Поэтому, скажите, разве вы не хотите, чтобы этот хаос был на вашей стороне? Вы стремитесь укрепить свою власть, а я могу вам в этом помочь. Как насчет такой сделки?

Граф отпускает мой подбородок, но взгляд не отводит. И, тем не менее, сейчас в его глазах я больше не вижу презрения — теперь в них плещется холодное любопытство. Теперь он смотрит на меня как на фигуру на шахматной доске, которая только что сделала неожиданный ход.

Он оценивает меня, взвешивает мои слова, и эта тишина еще мучительнее предыдущей.

Наконец, он усмехается.

— Это действительно интересно, — роняет он, — И что же ты хочешь мне предложить? Чем ты можешь быть мне полезна?

В этот момент все взгляды — голодные взгляды напряженной и готовой сорваться с места толпы, настороженные взгляды стражников, и главное, его ледяной, испытующий взгляд — все они устремлены на меня.

Давление такое, что, кажется, будто от моего ответа сейчас будет зависеть буквально все. Из-за этого я чувствую как волнение поднимается к самому горлу.

Но даже так, я лихорадочно перебираю скудные воспоминания из книги. Что я знаю об этом месте? Да почти ничего! Всей информации дай бог на три копейки и ту после новых подробностей о прошлом графа, нужно будет тщательно перепроверять и уточнять.

Паника снова хватает меня ледяными пальцами за горло.

Нужно выиграть хотя бы немного времени и сменить локацию. Мои невы и так уже на пределе.

— Граф, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и по-деловому. — Я не солгала. Я действительно могу вам помочь. Прежде всего информацией, которой я владею. Но предназначена она только для вас. Кроме того, учитывая ваш статус, мне кажется, что будет неправильным, вести важные переговоры, стоя по колено в грязи.

Я выдыхаю и удивляюсь собственной выдержке и тому, как лихо у меня получилось вплести простую просьбу поговорить с глазу на глаз в такой витиеватый слог. Не зря столько исторических сериалов смотрела!

Версен хмурится, явно недовольный моим ответом.

— Ты пытаешься хитрить, змея, — медленно качает головой он.

— Ничего подобного, — честно отвечаю я, — Какой смысл мне хитрить сейчас, когда я и так, считайте, ваша пленница? У меня с собой нет ни оружия, ни чего-то еще.

— У тебя есть магия, — холодно замечает граф, — И я видел на что она способна. Вполне сойдет за оружие.

— Послушайте, неужели вы полагаете, что даже с помощью магии я смогу разобраться со всей вашей охраной? Кроме того, вы действительно думаете, что сейчас самое подходящее время для подобных разговоров? Вы не допускаете мысли, что никто из них не захочет доложить обо всем что здесь произошло вашим недоброжелателям?

Глаза графа холодно сверкают, он медленно окидывает взглядом окружившую нас толпу и на мгновение его лицо искажает брезгливая гримаса. Возможно, он понимает, что я права, а, может, верх берет его аристократическое высокомерие.

Так или иначе, но он мрачно командует:

— Взять ее. Мы возвращаемся в цитадель.

Два стражника тут же отделяются от группы и встают по бокам от меня, отсекая от толпы. Я вздрагиваю, снова ощущая себя пленницей, но тут же понимаю, что этот конвой — моя защита. Стальной круг, который не подпустит ко мне этих гиен, которые уже мысленно поделили меня между собой.

Странное, противоречивое чувство: быть под арестом и одновременно в безопасности.

Мы идем к воротам.

Толпа недовольно гудит, двигаясь следом за нами, но охрана графа ощетинивается оружием, готовая моментально кинуться в бой. Хоть людей в толпе раз в пять больше, они понимают, что пока они одолеют профессиональных воинов с оружием, от них самих уже никого не останется.

Но ярче всех осознает это бородач, который буквально исходит от бессильной злобы и ярости.

— Недолго тебе еще устанавливать здесь свои порядки, опальный граф! — рычит он нам в спину, — А ты, черновласка, не думай, что спряталась за его спиной и теперь тебе ничего не угрожает! Это место не твой дворец! И рано или поздно до тебя доберутся и покажут что здесь делают с такими как ты!

От его неприкрытого гнева мне становится не по себе. И я понимаю, что в его словах есть истина — я не смогу все время прятаться за спиной графа. Только вот, дело в том, что я и не собираюсь это делать.

Огромные, скрипучие створки открываются ровно настолько, чтобы мы могли пройти, и тут же захлопываются за нами.

Здесь, за первой линией стен, я могу, наконец, выдохнуть. А заодно и оценить, что тут все иначе. Да, тоже не дворец, но по сравнению с тем что я успела увидеть раньше — почти цивилизация.

Вместо жалких хибар, грубые, но основательные каменные постройки. Люди, встречающиеся нам на пути, одеты в простую, но целую одежду, их лица не так измождены, а во взглядах больше настороженности, чем откровенной злобы.

В центре внутреннего двора раскинулся небольшой рынок. На импровизированных прилавках — связки вяленой рыбы, какие-то странные корнеплоды, грубые глиняные миски, примитивные ножи и луки со стрелами. Пахнет дымом, сушеными травами и сыростью, откуда-то издалека до меня даже доносится стук молота из небольшой кузни.

Это место живет своей особенной жизнью.

Пока мы идем к центральной цитадели — самой высокой и укрепленной части крепости, где, очевидно, и обитает граф, — я жадно ловлю обрывки разговоров.

— …говорю тебе, опять их видели у Черного леса…

— …и что, опять в своих масках?

— …можешь мне не верить, но секта Затмения скоро проявит себя!

— …куда только наши защитнички смотрят?

Секта Затмения?

Это название прошибает меня, как удар тока. Все звуки рынка — стук молота, гомон торговцев, скрип телеги — мгновенно глохнут. Я замираю на месте, посреди пыльного двора, и в моей голове с оглушительным скрежетом начинают вращаться шестеренки.

— Эй, шевелись! — грубый толчок в спину от одного из стражников вырывает меня из ступора.

Граф, идущий впереди, останавливается и бросает на меня раздраженный взгляд.

— В чем дело?

— Нога… просто нога болит. Все в порядке, я уже иду, — бормочу я первое, что приходит в голову, и, хромая для вида, спешу за ним, хотя на самом деле я уже не здесь.

‍Я в своей голове, где разрозненные фрагменты прочитанной книги вдруг начинают складываться в единую, ужасающую картину.

Как только я увидела… вернее, узнала Риардана, первое что я вспомнила — что Хелене суждено погибнуть от его руки через месяц после ссылки в Сумрачную Крепость.

Но почему именно через месяц? Потому что в этот день должна состояться его свадьба с Юфимией. И Хелена придет на эту церемонию, чтобы сорвать ее.

Раньше я думала, что автор написал так только чтобы повысить градус интереса, усилить напряжение и поднять ставки. Бывшая избранница Риардана вступает в схватку с нынешней и терпит сокрушительное поражение.

Исходя из этого, кажется, что чтобы не погибнуть от руки герцога, надо всего лишь не высовываться из Сумрачной Крепости. Пусть сыграют свадьбу, забудут о Хелене, которая останется предоставлена сама себе, но… все совсем не так.

Дела обстоят куда более жутко и опасно.

Причем, для всех — для меня, для Риардана и для тех людей, которые обитают в Крепости.

По спине пробегает ледяная дрожь.

Если та картина, которая сейчас складывается перед моими глазами, действительно верна, это грозит чудовищной катастрофой. Однако, с другой стороны…

С другой стороны, у меня теперь есть что предложить графу Версену. Знание, которого больше нет ни у кого не то что в Крепости, но даже в королевстве.

Вопрос только в том, как это знание ему преподнести и поверит ли он мне? Ведь то, что я собираюсь ему рассказать, может прозвучать настолько дико, что он тут же распорядится вышвырнуть меня вон…

Мы входим в цитадель.

Тяжелая дубовая дверь за нами захлопывается, отсекая шум и запахи внутреннего двора.

Здесь, внутри, царит гулкая тишина и пахнет вековой пылью, холодным камнем и воском. Коридоры освещены редкими факелами, бросающими на стены пляшущие, уродливые тени.

Граф молча ведет меня по лабиринту коридоров, его стражники следуют за нами с тихим лязгом доспехов. Наконец, мы останавливаемся перед еще одной массивной дверью. Версен толкает ее, и мы входим в его кабинет.

Я невольно замираю.

Комната — это островок порядка и былой роскоши посреди всеобщего упадка.

Огромный письменный стол из темного дерева, заваленный картами и свитками. Несколько книжных шкафов, полных тяжелых томов в кожаных переплетах. На стене висит пара старинных гобеленов, выцветших, но все еще красивых. В большом камине потрескивает огонь, наполняя комнату теплом и запахом горящих поленьев.

— Садись, — бросает граф, указывая на резное кресло перед столом.

Я благодарно опускаюсь в него, и в тот же миг мое тело пронзает волна всепоглощающей боли и усталости. Ноют ушибы от камней, горит огнем клеймо на груди, гудит голова. Адреналин, державший меня на ногах, отступает, и на его место приходит дикая усталость. Я бы сейчас все отдала за то, чтобы просто лечь и уснуть. Хотя бы на час.

Но расслабляться нельзя.

Наоборот.

Самое важное — мой личный экзамен на выживание — начинается только сейчас.

Стражники выходят, тихо прикрыв за собой дверь.

Версен прислоняется бедром к краю стола, скрестив руки на груди, и смотрит на меня сверху вниз. Вся его поза — это воплощение нетерпения и гнетущего ожидания.

— Итак, Хелена. Я слушаю, — его голос режет тишину. — Что ты хотела мне рассказать?

Я сглатываю. В голове — рой мыслей.

Сказать все сразу? Нет, он решит, что я сумасшедшая.

Нужно зайти издалека, прощупать почву.

Понять, насколько мои книжные «спойлеры» соответствуют реальности.

— Граф, — начинаю я осторожно, — прежде чем я отвечу, позвольте задать один вопрос. Что вам известно о Секте Затмения?

Он хмурится, и в его глазах вспыхивает раздражение.

— Какое отношение эти фанатики имеют к нашему разговору? Не уходи от ответа, Хелена.

— Самое прямое, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя сердце колотится, как бешеное. — Это действительно важно.

— Я привел тебя сюда, чтобы получить ответы на свои вопросы, а не для того, чтобы ты допрашивала меня, — отрезает он, и его взгляд становится жестче. — К тому же, твой интерес к этим отбросам, объявленным врагами короны, весьма настораживает.

Я понимаю, что теряю его. Нужно объясняться, и быстро.

Я подаюсь вперед, чтобы начать говорить, но резкое движение пронзает болью все тело.

Я невольно морщусь и, закусив нижнюю губу, чтобы не застонать, откидываюсь на спинку кресла.

Граф замечает это.

Его взгляд на мгновение теряет свою жесткость. Он молчит, наблюдая за мной секунду, а затем, не говоря ни слова, подходит к небольшому столику у стены. Там стоит графин с водой и несколько серебряных кубков. Он молча наливает воду в один из них и протягивает мне.

Я замираю, удивленная этим жестом.

В его действиях нет сочувствия, лишь холодная, отстраненная… любезность. Как будто сработал древний аристократический рефлекс: «дама в беде, подать воды».

Однако, этот неожиданный проблеск человечности в ледяном айсберге отзывается в моей груди благодарным теплом.

Я осторожно беру тяжелый, холодный кубок.

Наши пальцы на мгновение соприкасаются, и по моей коже пробегают мурашки.

Я делаю несколько жадных глотков. Прохладная вода кажется самым вкусным напитком в моей жизни.

— Спасибо, — шепчу я, возвращая кубок Версену.

Он молча ставит его на стол и снова скрещивает руки на груди, принимая позу беспристрастного судьи.

И, тем не менее, что-то неуловимо изменилось.

Стена льда между нами все еще стоит, но в ней, кажется, появилась крошечная, едва заметная трещина.

Словно почувствовав тоже, что ощутила я, Версен решает взять инициативу в свои руки.

— Секта Затмения, — произносит он с нескрываемым презрением, будто говорит о не о людях, а об отвратительных тараканах. — Самые последние отбросы и отщепенцы, какие только есть в королевстве. Раньше это был просто темный культ, горстка сумасшедших, поклонявшихся то ли какому-то древнему божеству, то ли чудовищу. Можно было бы сказать, что ничего особенного, что это лишь сказки и бредни для особо впечатлительных крестьян, если бы…

Он замолкает, глядя на меня испытующе, но я молчу, впитывая каждое слово.

— Если бы не события, произошедшие в прошлом году, — продолжает он, — Тогда эти бредни странным образом трансформировались в куда более опасную идеологию. К безумным культистам, на которых никто толком не обращал внимание, стали примыкать все, кто ненавидит драконов. Люди, уверенные, что сама их магия, их существование отравляет наш мир. И теперь их цель — не просто молиться своим выдуманным богам. Они хотят то ли лишить драконов их силы, то ли вообще… уничтожить их подчистую. Единственное, что объединяет нынешнюю сетку Затмения и давних культистов в том, что и те и другие верят, что помочь им в этом могут все те же древние боги.

Я мысленно киваю. Так, здесь пока полное совпадение с книгой. И это придает мне уверенности.

Я решаюсь на следующий шаг.

— Граф, — спрашиваю я осторожно, — вам известно, что в этой крепости тоже могут быть последователи секты?

Его лицо недовольно морщится. Видимо, я задела больное место.

— Такие слухи действительно ходят, — неохотно признает он. — Но ни я, ни мои люди пока не смогли найти ни одного из них. Тем не менее, я не удивлюсь, если после прошлогоднего фиаско они как крысы расползлись повсюду и попрятались в самых отдаленных уголках королевства.

Прошлогоднего фиаско? Мое сердце делает кульбит.

— Вы имеете в виду нападение на резиденцию Риардана Крейга? — уточняю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Версен внимательно смотрит на меня так, будто проверяя мою реакцию.

— Да, — кивает граф, и в его глазах на мгновение вспыхивает холодное пламя. — Они хотели вырезать весь род Крейгов как один из самых влиятельных и заметных драконьих родов. Только вот самого герцога тогда, по счастливой случайности, не оказалось дома. Погибли только его родители. И после этого Риардан лично устроил такую кровавую чистку по всему королевству, что сектантам пришлось разбежаться и затаиться.

И снова стопроцентное попадание. Здесь тоже все сходится.

Я мысленно прокручиваю в голове события годичной давности, как их описывал автор романа. Год назад секта совершила нападение на резиденцию Крейгов. Они хотели не просто убить первого попавшегося дракона. Они метили в самую влиятельную фигуру королевства.

Герцог Риардан Крейг как раз стремительно набирал политический вес, к его мнению прислушивался сам монарх. Его устранение стало бы мощнейшим ударом по всей драконьей аристократии.

Но секта потерпела фиаско — в момент нападения Риардана не было в резиденции, и вместо него погибли его родители. В итоге, герцог, раздавленный горем и ослепленный яростью, устроил по всему королевству охоту на ведьм, выжигая гнезда сектантов каленым железом.

Именно в этот момент, когда он был наиболее уязвим, в его жизни и появилась Хелена.

В книге это было подано как роковая встреча, но теперь… теперь я вижу в этом холодный, циничный расчет. Она вполне могла воспользоваться его состоянием, его одиночеством, его болью и с помощью фальшивой метки истинности вцепиться в Риардана, заполняя собой пустоту в его душе, становясь для него опорой, в которой он так отчаянно нуждался.

От этой мысли по коже пробегает мороз.

В книге нигде не говорилось, что Хелена и сектанты действовали сообща. Но что, если между ними все же была связь?

Что, если эта цепочка казалось бы случайных совпадений, была не случайна? Что если, это хитроумная Хелена подстроила все так, чтобы сектанты были уверены, что герцог будет в резиденции в момент их нападения? Иными словами, что если Хелена сознательно пожертвовала родителями Риардана, чтобы получить его самого?

Это настолько чудовищно, настолько беспринципно, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Если мои догадки на самом деле правдивы, то я нахожусь в теле самого настоящего монстра.

— Хелена, — голос графа вырывает меня из омута размышлений. Он смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением. — Я не собираюсь весь вечер любоваться игрой эмоций на твоем лице. К чему ты ведешь? Какое отношение эти байки имеют к нашему делу?

Я поднимаю на него взгляд. Вся неуверенность, все сомнения исчезли. Теперь я знаю, что должна сказать.

— Самое прямое, граф, — отвечаю я, и мой голос звучит тихо, но твердо, как сталь. — Потому что если мы с вами ничего не предпримем, ровно через месяц секта Затмения устроит в этой крепости настоящую катастрофу, если не сказать бойню. Здесь не просто прольется кровь, здесь погибнет множество людей. И вы можете оказаться в их числе.

Тишина в кабинете становится плотной, почти осязаемой. Я смотрю на графа, ожидая его реакции, и мое сердце колотится о ребра, как пойманная в клетку птица.

Я выложила на стол свой главный козырь. Теперь все зависит от его ответа.

Первой реакцией Версена оказывается короткий, холодный смешок. Он отталкивается от стола и медленно подходит к камину, поворачиваясь ко мне спиной.

— Бойня? — переспрашивает он, глядя на пляшущие языки пламени. — Ты, должно быть, очень низкого мнения о моих людях, Хелена. Или очень высокого — об этих отщепенцах. Ты видела моих стражников. Кроме них, в цитадели есть еще как минимум полсотни обученных бойцов, верных мне, не считая ополченцев, которых они постоянно тренируют. Нам вполне по силам выдержать осаду. А ты говоришь, что горстка безумных фанатиков способна устроить здесь «катастрофу»? Не смеши меня.

Его снисходительный тон действует на нервы.

Он не видит дальше своего носа! Он не понимает всей картины!

— Вы их недооцениваете, граф, — говорю я настойчиво. — Их сила не в количестве.

— А в чем же? В бреднях о древних богах? — он оборачивается, и в его ледяных глазах пляшут насмешливые искорки. — Откуда в тебе столько уверенности, Хелена? Что такого ты о них знаешь, чего не знаю я, три года управляющий этим местом?

Он давит. Он загоняет меня в угол, требуя фактов, доказательств, источников.

А у меня, как назло, нет ничего, кроме знания из прочитанной в электричке книге. У меня нет ничего, кроме этой ужасной, стопроцентной уверенности, которая горит у меня внутри.

Отчаяние придает мне сил.

Я резко поднимаюсь с кресла, игнорируя вспышку боли в теле.

— Да потому что все это — не бредни! — бросаю я, и мой голос срывается от переполняющих эмоций, — То, что вы считаете сказками, самая настоящая правда!

Версен смотрит на меня долго, непроницаемо, и я не могу прочитать в его ледяных глазах ровным счетом ничего.

Наконец, он медленно, с вальяжной грацией хищника, обходит стол и останавливается передо мной. Он чуть склоняет голову, и на его губах снова появляется ядовитая усмешка.

— То есть, позволь я уточню, — его голос звучит обманчиво-спокойно, почти вкрадчиво. — Ты хочешь сказать, что эти фанатики, которые веками поклонялись какому-то забытому чудищу из детских страшилок, вдруг, ни с того ни с сего, добьются своего? И призовут его прямо сюда, в эту крепость? Я правильно тебя понял?

Его тон полон сарказма, он намеренно выставляет мои слова полным абсурдом. Он ждет, что я стушуюсь, начну оправдываться, заберу свои слова назад.

Но я уже пересекла черту. Пути назад нет.

— Да, граф, — отвечаю я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Именно это я и хочу сказать.

Его усмешка гаснет. Лицо снова становится жестким, непроницаемым.

— И откуда же ты это знаешь? — вопрос звучит как выстрел.

Я мысленно чертыхаюсь. Самый очевидный и самый опасный вопрос. Врать — рискованно. Сказать правду — невозможно.

Приходится импровизировать.

— У меня есть свои источники, граф, — я стараюсь, чтобы голос звучал загадочно и многозначительно. — Неужели вы забыли, что я всегда умела находить нужную информацию и нужных людей?

На мгновение его лицо искажается от ярости. Он наклоняется так близко, что я вижу свое перепуганное отражение в его глазах.

— К несчастью, не забыл, — цедит он сквозь зубы в этом звуке столько ненависти, что я невольно съеживаюсь. — Именно твои «источники» и «связи» упекли меня сюда. Так что прости, если я не спешу им доверять.

Он выпрямляется, отступая на шаг и возвращая себе ледяное самообладание.

— Впрочем, это не отвечает на мой вопрос. Почему именно через месяц? Почему не вчера? Почему не через год? В чем смысл именно этой даты?

— Потому что через месяц будет солнечное затмение, — выпаливаю я следующий известный мне факт. — Идеальное время для их ритуала.

Граф презрительно фыркает.

Он отходит к окну и смотрит на хмурый пейзаж за ним.

— Затмение? За три года, что я здесь, было уже два затмения, Хелена. Но твои фанатики почему-то сидели тихо, а древнее чудище не спешило являться. Так чем же затмение, которое будет через месяц, так сильно будет отличаться от остальных?

Он делает еще один шаг, и его голос становится еще тише, еще опаснее.

— И еще кое-что. Если они способны призвать своего всемогущего монстра, почему они не сделали этого год назад, когда штурмовали резиденцию Крейгов? Это был бы идеальный момент, чтобы одним ударом покончить со всеми драконами. Но они этого не сделали. Почему, Хелена?

Он засыпает меня вопросами и я чувствую, как земля уходит из-под ног.

Его логика безупречна. Он видит все слабые места в моей истории, все несостыковки. Я стою перед ним, и у меня нет ответов на эти вопросы. Я чувствую себя студенткой на экзамене перед самым строгим профессором.

Я поджимаю губы, лихорадочно пытаясь вспомнить хоть что-то, хоть малейшую деталь из книги, которая могла бы объяснить эти несостыковки.

Но память пуста.

Автор просто не счел нужным вдаваться в такие подробности.

Единственно, что мне четко известно — это финал.

Жуткий, напряженный финал, когда Хелена врывается на свадьбу и Риардан видит, что она стала… другой.

Не в том смысле, что Хелена изменилась после мучительной ссылки в Крепость. А в том смысле, что изменилась ее суть, ее магия. Она и до этого была темной и разрушительной, но в финале стала во много раз более смертоносной — не чета той жалкой вспышке, что я смогла из себя выжать.

И эту силу, как было сказано в романе, Хелена обрела именно здесь, в Сумрачной Крепости, благодаря кровавому обряду, который провели сектанты.

Учитывая это, связь Хелены с сектантами становится еще более очевидной.

Вопрос лишь в том, кто кого использовал в этой дьявольской партии? Хелена — сектантов, чтобы обрести силу и отомстить? Или жаждущие расправы над Риарданом сектанты, чтобы не подставляться самим, а действовать из тени руками Хелены? Как и в том — добровольно ли все это было сделано или же кто-то кого-то просто принудил под страхом смерти?

Так или иначе, но пока ясно только одно: даже если убрать из этого уравнения козни Хелены, сектанты сами по себе — бомба с часовым механизмом. И если я хочу выжить, мне нужно найти их и помешать их планам, во что бы то ни стало.

И уж точно графу пока не обязательно знать, что его заклятый враг, Хелена, может быть как-то связана с его другой головной болью. Это только укрепит его в мысли, что я все это затеяла ради очередной интриги.

Я молчу слишком долго. Граф видит мое замешательство, и его лицо снова искажает презрительная усмешка.

— Я так и думал, — роняет он, отходя от окна. — Пустые слова и напускная драма. Ты просто пытаешься выиграть время, напугать меня сказками. У тебя ничего нет.

Он подходит к двери, явно намереваясь позвать стражу.

— Хорошо, — выпаливаю я, — Если вы не верите мне, тогда давайте узнаем все у них самих?

— Прости… что ты предлагаешь? — граф ошарашенно замирает, так и не положив ладонь на дверную ручку и медленно оборачивается. На секунду я вижу в его глазах недоумение.

— Я предлагаю найти их, отловить и допросить. Если вы не верите моим словам, давайте добудем неопровержимое доказательство их планов. То, что убедит вас в правдивости моих слов.

Версен молчит. Однако, в его ледяных глазах появляется новый, опасный блеск. Блеск азартного игрока, который решил сделать последнюю, самую рискованную ставку.

— Хорошо, — роняет он, и его голос становится тихим и смертельно-серьезным. — Если вопрос стоит так, то найди мне хотя бы одного из этих твоих сектантов и приведи его ко мне. Или добудь какие-нибудь еще доказательство их планов. Не слухи, не догадки. А то, что я смогу увидеть и потрогать.

Он делает пару шагов ко мне, и от него веет холодом грядущего приговора.

— Я даю тебе на это неделю.

Восторг от того, что Версен согласился с моим предложением тут сменяется легкой паникой.

Неделю?! Но ведь я даже не знаю с чего начать…

— Если за неделю ты принесешь мне то, что я прошу, — ты получишь мое покровительство. Место в цитадели. После чего мы продолжим наш разговор и решим что делать дальше.

Он наклоняется так близко, что я чувствую холод его дыхания на своей щеке.

— Но если ты не справишься… Если это окажется очередной твоей ложью… лучше тебе будет никогда не появляться мне на глаза.

Он выпрямляется, бросая на меня последний, тяжелый взгляд.

— Неделя, Хелена. Время пошло!

Я открываю глаза, и первая мысль — недоуменная. Где я?

Потолок — низкий, из грубого, потемневшего от времени камня. Воздух — прохладный, пахнет пылью и остывшим воском. Я лежу на чем-то жестком, укрытая колючим шерстяным одеялом.

Я сажусь, оглядываясь.

Это небольшая, аскетичная комната, больше похожая на келью. Каменные стены, узкое, зарешеченное окно, простая деревянная кровать, сундук у стены и стол с одним стулом. Никаких украшений, никакой роскоши. Но здесь чисто.

И я одна.

Тут же, в голове, как набат, раздается эхо ледяного голоса графа: «Неделя, Хелена. Время пошло!»

Память возвращается, обрушиваясь на меня всей своей чудовищной тяжестью.

Костер. Клеймо Риардана. Унизительная поездка в карете. Сумрачная Крепость. Грязь. Похотливые взгляды толпы. Ненависть графа. И его ультиматум.

Все это — не сон.

Все это — моя новая, чудовищная реальность.

Я — Алена, попаданка в тело книжной злодейки, запертая в тюрьме со смертельным квестом и тикающим таймером.

Я встаю, и тело отзывается тупой болью в каждом суставе.

Шатаясь, я подхожу к окну. За решеткой — внутренний двор цитадели. Солнце стоит уже довольно высоко, заливая серые камни бледным, акварельным светом. Судя по всему, сейчас самый разгар дня.

А это значит, я проспала почти сутки.

Неделя превратилась в шесть дней.

Казалось бы, самое время для паники.

Но, как ни странно, я чувствую себя на удивление спокойно.

Во-первых, мое положение, как ни странно, улучшилось.

Да, граф мне не верит и ненавидит меня. Но он не оставил меня на растерзание толпе. Он дал мне эту комнату, а за соседней дверью, как я выяснила чуть позже, оказалась даже небольшая ванная с кадушкой для мытья.

По меркам этого места — пятизвездочный отель.

Во-вторых, мой план не изменился.

Мне в любом случае пришлось бы искать этих сектантов, чтобы поменять финал книги и спастись. Просто граф ускорил этот процесс и теперь у меня появились жесткие сроки.

Прежде чем бросаться в бой, нужно привести в порядок себя и свои мысли.

Горячая вода в кадушке — это чистое, незамутненное блаженство. Она смывает с меня не только грязь, но и часть пережитого ужаса и унижения.

Я долго сижу в воде, пока она не остывает, а затем осторожно обрабатываю свои раны.

Ссадины и синяки от камней — это мелочь.

А вот клеймо…

Я с содроганием смотрю на обожженную кожу над грудью. Это уродливый, причудливый узор, напоминающий личный герб драконьего рода Крейгов. Знак собственности, который Риардан оставил на теле той, кого презирал.

Точно такая же метка, правда ровная и больше похожая на татуировку, отпечатана на моем правом плече — та самая фальшивая метка истинности, которую Хелена каким-то неведомым образом создала, чтобы привлечь к себе внимание Риардана.

Интересно только, раз эта метка фальшивая, почему она до сих пор видна? Разве она не должна была рассеяться, когда Риардан встретил Юфмию – свою настоящую истинную?

Впрочем, не важно. Как от вида метки, так и от вида клейма я чувствую одно и тоже — ледяное, тихое возмущение.

Ничего, Риардан. Мы с тобой еще поговорим.

И о правосудии, и о чести.

Приведя себя в относительный порядок и найдя рядом с ванной махровый халат, я чувствую себя новым человеком.

На столе я замечаю то, что заставляет мое сердце забиться быстрее от радости, — стопку грубой бумаги, чернильницу и заточенное перо. Для Алены-документоведа это привычнее и роднее любого меча.

Я сажусь за стол, макаю перо в чернила.

Пора начинать мозговой штурм.

Все, что я помню из этой дурацкой книги, — каждый диалог, каждое описание, каждая незначительная деталь — сейчас может стать ключом к моему выживанию.

Мой мозг, привыкший к систематизации и анализу, раскладывает этот безумный мир по полочкам, превращая панику в четкие, хоть и ужасающие, тезисы.

“Пункт первый: Общая ситуация”

Через месяц, в день солнечного затмения, сектанты проведут свой ритуал, в результате которого погибнут почти все жители Крепости, а Хелена получит могущественную силу, которая буквально поглотит ее, сделает безумной. Как итог, Риардан прикончит Хелену. Безжалостно. Эффективно. Окончательно.

Это то, что меня ждет, если я ничего не изменить.

При этом, я не знаю ни где будет проведен ритуал, ни что для этого потребуется, ни почему, как правильно заметил граф, сектанты не проводили его раньше. Это все — вопросы без ответов.

“Пункт второй: Ограничения”

Клеймо.

Я невольно дотрагиваюсь до все еще болящего ожога на груди.

В книге этот герб драконьего рода был не просто знаком унижения и собственности. Он работал как магический маячок, привязанный к Риардану. Когда Хелена попыталась прорваться сквозь барьер, герцог мгновенно почувствовал это и явился по ее душу, пригрозив что если он узнает о том, что Хелена каким-то образом вырвалась наружу, то тут же явится, чтобы свернуть ей голову. И что–то мне подсказывает, что это не фигура речи.

А потому, побег — не вариант. Да и вообще, лучше лишний раз к этому барьеру не подходить. Решать проблему нужно на месте.

“Пункт третий: Первый шаг”

Как правильно заметил граф, до нападения на Крейгов секта была просто кучкой фанатиков, прятавшихся в лесах и приносивших жертвы самодельным идолам. Какой шанс, что в Крепости они решат вернуться к своим корням, чтобы не светиться на людях? На самом деле, довольно большой.

Отсюда, вытекает следующий вопрос. Кто в этом месте знает окружающие леса лучше всех? Кто может поделиться тем, не видел ли кто-то в чаще чего-то странного? Конечно, охотники. Группа Крома. По сути, они — моя единственная ниточка, за которую стоит потянуть.

Я откладываю перо. План, конечно, дырявый, как решето, но это лучше, чем ничего. Он придает моим действиям смысл, превращает панику в холодный расчет. Теперь я знаю, что делать.

В этот самый момент в дверь раздается короткий, властный стук.

Я вздрагиваю, и сердце ухает в пятки.

— Хелена, — голос графа за дверью звучит ровно и холодно. — Ты проснулась?

Зачем он пришел? Неужели, передумал?

Решил, что неделя — это слишком много и пора выбрасывать меня обратно за ворота?

— Да, граф, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Я вхожу.

Дверь открывается без скрипа. Я быстро прячу исписанный лист под стопку чистой бумаги. На пороге стоит граф Версен, его ледяной взгляд быстро обегает мою скромную келью и задерживается на мне.

Он входит в комнату, и я невольно съеживаюсь. В этом замкнутом пространстве его аура власти и холода ощущается еще острее.

Но пришел он, судя по всему, не для допроса.

В руках он держит… платье? Простое дорожное платье из плотной темно-зеленой ткани, кожаный пояс и высокие сапоги. Скромное, практичное, но, в отличие от моего, чистое и целое.

Версен кладет одежду на сундук и смотрит на меня непроницаемым взглядом.

— Я подумал, что в этом вам будет удобнее вести свои… поиски.

Я перевожу взгляд то на него, то на платье, и не знаю, что сказать.

Сначала вода, теперь одежда. Эти странные, практичные жесты заботы сбивают с толку.

Они не вяжутся с образом человека, который три года мечтал отомстить своей обидчице. Он не проявляет ни капли тепла, но, тем не менее… он помогает. По-своему. И если в моей прошлой жизни такие жесты — забота о комфорте, даже минимальном — были чем-то само собой разумеющимся, то здесь, в этом мире, в моем положении, такой поступок кажется почти чудом.

Пусть он и продиктован холодным расчетом, но я все равно чувствую укол благодарности.

— Спасибо, граф, — мой голос звучит тихо, но искренне. — Это… очень кстати.

— У тебя есть какой-то план как ты будешь искать этих сектантов? — спрашивает он в лоб.

— Есть, — отвечаю я. — Я думаю, начинать нужно не с цитадели. Если они готовят что-то серьезное, то наверняка делают это там же, где и привыкли — вдали от лишних глаз, в лесах.

Я делаю паузу, видя, что он внимательно слушает.

— А местные леса никто не знает лучше охотников. Они — лучший источник информации. Возможно, они что-то видели или слышали. Замечали чужие следы, заброшенные лагеря… что угодно, что может стать зацепкой. Именно поэтому, я прямо сейчас собираюсь поговорить с Кромом.

Как только имя «Кром» слетает с моих губ, атмосфера в комнате мгновенно меняется.

Ледяное спокойствие графа трескается. Его глаза темнеют, на губах появляется злая, хищная усмешка, не имеющая ничего общего с его прежней холодностью.

Воздух в комнате словно наэлектризовывается, становится плотным и тяжелым.

Я невольно сглатываю.

— Кром… — роняет граф, и его голос звучит теперь как тихий, змеиный шепот. — Что ж, хороший план. Начни с него. А когда закончишь… если закончишь… зайди ко мне. Мне будет очень любопытно услышать, что из этого вышло.

Я смотрю на него, и мне становится не по себе, по спине пробегает неприятный холодок.

Что-то в имени «Кром» стало для него спусковым крючком, превратив холодного аристократа в хищника, предвкушающего кровавую забаву. Но я не понимаю, что именно.

Я лихорадочно перебираю в памяти строки из книги. Да, там говорилось, что граф Версен и Кром — противоборствующие стороны, два центра силы в этой тюрьме. Но «противоборство» и та неприкрытая, мрачная радость, которую я сейчас вижу в глазах графа, — это совершенно разные вещи.

Судя по его реакции, они не просто соперники. Больше похоже, будто они кровные враги.

— Что вы имеете в виду, граф? — спрашиваю я осторожно, пытаясь скрыть свое замешательство.

— Ты сама скоро все узнаешь, Хелена, — его усмешка становится еще шире, но глаза остаются холодными, как зимняя ночь. — Терпение — добродетель, которой тебе так не хватает.

Он поворачивается и идет к двери, давая понять, что разговор окончен. Я остаюсь стоять с тяжелым предчувствием в душе.

Но у самой двери Версен останавливается и, не оборачиваясь, бросает через плечо:

— Ах да. Еще кое-что.

Он медленно оборачивается, и его серые глаза буравят меня насквозь.

— Учитывая твои, скажем так, «прошлые заслуги», — в его голосе звенит неприкрытый сарказм, — и то положение, которое ты занимала, будь готова к тому, что у многих в этом месте к тебе могут быть личные претензии.

Его слова, как спичка, поджигают в памяти вчерашний ужас. Толпа. Грязные, похотливые ухмылки. Ощущение беспомощности и омерзения.

Меня невольно передергивает от ужаса.

— Именно поэтому, — продолжает граф, наконец оборачиваясь и окинув меня холодным, оценивающим взглядом, — я даю тебе в сопровождение двух своих людей. Тира и Роланда.

Он на мгновение замолкает, и я вижу, как в его глазах вспыхивает предупреждающий огонек.

— Но даже не надейся, что они будут твоими ручными песиками. Они не станут сломя голову бросаться в любую передрягу, чтобы спасти твою шкуру. Если ты умудришься влезть во что-то слишком опасное, они отойдут в сторону, не раздумывая. Ты меня поняла?

Я киваю, прекрасно понимая, что это больше конвой, чем охрана. Чтобы я не сбежала и чтобы граф был в курсе моих передвижений.

И все же… по телу разливается волна смутной благодарности. В компании двух вооруженных людей за спиной мне будет определенно спокойнее, чем одной.

Это значит, что граф, по крайней мере, заинтересован в том, чтобы я осталась жива. Хотя бы на ближайшие шесть дней.

Я смотрю на Версена, и меня вдруг пронзает мысль.

Он относится ко мне не так, как Риардан. Для герцога я была просто ошибкой, грязным пятном на его чести, которое нужно стереть. Он вышвырнул меня и уехал, приговорив к забвению.

А граф… он, хоть и ненавидит меня, видит во мне женщину. Опасную, лживую, которая уже один раз подставила его, но женщину, которая оказалась в тяжелой ситуации.

И это, как ни странно, дает самую большую надежду из всех.

Как только за ним закрывается дверь, я остаюсь одна в оглушительной тишине. Его зловещее предсказание о Кроме гулким эхом отдается в голове, но я заставляю себя отогнать дурные мысли.

Я быстро переодеваюсь. Дорожное платье из плотной, но мягкой ткани садится на удивление хорошо. Высокие сапоги плотно обхватывают голень. В этой одежде я чувствую себя не жертвой в бальном платье, а бойцом. Практичная, удобная, она словно вливает в меня новую уверенность.

Сделав глубокий вдох, я решительно открываю дверь.

Прямо у входа, прислонившись к стенам, стоят двое. Они выпрямляются одновременно, как по команде. Я сразу понимаю — это и есть Тир и Роланд. Они совершенно разные.

Один повыше и пошире в плечах, с угрюмым, обветренным лицом и шрамом через всю щеку. За его спиной виднеется рукоять огромной двуручной секиры. Второй более поджарый и жилистый, с коротким луком за плечом и цепким, оценивающим взглядом, который, кажется, видит меня насквозь.

Они молча смотрят на меня, и я чувствую себя экспонатом под стеклом.

Ну что ж. Попробуем наладить рабочий контакт.

— Привет, ребята, — говорю я с максимально дружелюбной улыбкой. — Я Алена… то есть, Хелена. Видимо, нам предстоит работать вместе.

В ответ — ледяное молчание. Громила смотрит куда-то сквозь меня, а поджарый кривит губы в презрительной усмешке.

«Ясно, — думаю я, и улыбка сползает с моего лица. — И чего я ожидала?».

Я пожимаю плечами и решительно иду по коридору. Они тут же, без единого слова, пристраиваются сзади.

Их тяжелые шаги гулко отдаются в тишине цитадели.

Мы выходим во внутренний двор. После утреннего оцепенения я смотрю на него уже другими глазами. Это суровый, но живой организм. Вот женщина ругается с торговцем рыбой, вот кузнец с гулким стуком бьет молотом по наковальне.

Люди заняты делом. Выживанием.

И тут до меня доходит одна простая вещь. Я стою посреди двора и понятия не имею, куда идти.

Где искать этого Крома? Ну не бегать же по двору, приставая к каждому встречному с вопросом: “Простите, а не подскажете, где тут у вас охотники живут?”

Я останавливаюсь и оборачиваюсь к своим молчаливым спутникам.

— Господа телохранители-надзиратели, не подскажете, в какой стороне находится резиденция мистера Крома?

Они снова хмуро молчат. Поджарый демонстративно разглядывает облака.

— Слушайте, — теряю я терпение, — это ведь в интересах вашего босса, графа Версена. У нас с ним уговор. И я должна его выполнить. Или вы хотите потом объяснять ему, почему я полдня бродила кругами по цитадели?

Это срабатывает.

Поджарый бросает на меня злой взгляд и недовольно цедит:

— Через Западные ворота. Дальше по тропе, дойдешь к долине. Их лагерь там. Не пропустишь.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя одновременно облегчение и укол раздражения.

Меня не отпускает мысль: почему они так враждебны? Это приказ графа — не разговаривать с заключенной? Или книжная Хелена успела и им лично насолить? Судя по тому, что я уже узнала, второй вариант кажется все более вероятным.

Мы пересекаем весь внутренний двор и подходим к другим воротам — не тем, через которые меня привезли. Эти поменьше, и ведут они не к скалам и морю, а прямо к стене Черного леса, который темной, зловещей громадой нависает над крепостью.

Стража на посту лишь кивает моим сопровождающим, не сказав нам ни слова.

И вот мы снова снаружи, но пейзаж здесь совсем другой. Пахнет прелой листвой, сыростью и дымом.

Перед нами расстилается широкая, поросшая чахлой травой долина, которая упирается в стену огромного, темного и зловещего леса. А на опушке, у самого края долины, виднеется поселение охотников.

Это не деревня. Это скорее временный лагерь — несколько десятков грубых бревенчатых хижин и навесов из шкур, над которыми вьются струйки дыма от костров.

Я сглатываю.

Моя первая деловая встреча в этом мире. С человеком, одно имя которого заставило ледяного графа усмехнуться так, будто он отправляет меня на казнь.

Мы подходим ближе, и лагерь охотников обретает детали.

Я вижу грубые скамьи у костров, развешанные для просушки шкуры, чувствую густой, дразнящий запах жареного мяса, смешанный с едким запахом дыма.

Это место пропитано духом дикой, необузданной свободы и первобытной силы. Оно пугает и завораживает одновременно.

Именно в этот момент, воздух пронзает странный, леденящий душу звук.

Смесь отчаянного человеческого вопля и звериного воя, полного боли. Он доносится откуда-то из-за невысокого холма справа от нас.

Я замираю, и по моей коже бегут мурашки.

Мои конвоиры тоже останавливаются, их руки ложатся на оружие.

— Что это было? — шепчу я, оборачиваясь к ним.

Они все так же молчаливы, но по их сосредоточенным лицам становится понятно, что и они не знают.

Инстинкт самосохранения вопит, что нужно разворачиваться и бежать. Но что-то другое, что-то глубоко внутри меня — то ли упрямство, то ли глупое сострадание — заставляет поступить иначе.

Там кому-то больно. Там кто-то в беде.

— Мы должны посмотреть, — бросаю я и, не дожидаясь их реакции, срываюсь с места, огибая холм.

Я выбегаю на небольшую поляну и резко торможу, не веря своим глазам.

Передо мной разворачивается ужасающая сцена. На земле, прижатый к ней огромной, обутой в меховой сапог ногой, скулит и извивается совсем маленький волчонок. А над ним, с занесенным в руке широким охотничьим ножом, стоит мужчина.

Но какой мужчина!

Огромный, широкоплечий, он кажется настоящим диким медведем, вставшим на задние лапы. Длинные рыжевато-каштановые волосы перехвачены на лбу кожаным ремешком а глаза — яркие, хищные, цвета старого янтаря.

Он одет в кожаные штаны и жилет из грубой шкуры, накинутый на голое тело. Его руки, покрыты шрамами — это руки человека, который всю жизнь боролся с лесом и его обитателями.

Но мой взгляд прикован не к этому человеку. А к волчонку.

Он совсем маленький, больше похож на щенка с мягкой, серой шерсткой и нелепыми большими лапами.

Он не рычит, не пытается укусить. Волчонок просто дрожит всем телом и скулит — тонко, жалобно, как испуганный ребенок.

Его черные, блестящие глаза полны такого вселенского ужаса, что у меня сжимается сердце. Это не просто страх животного. В этом взгляде есть что-то еще — осмысленное, почти человеческое отчаяние.

Волчонок смотрит прямо на меня, и в его взгляде я читаю безмолвную мольбу. Он все понимает. И он не хочет умирать.

Мышцы на руке охотника напрягаются. Нож, сверкнув на солнце, опускается.

— СТОЙТЕ! — кричу я, сама не ожидая от себя такой силы голоса.

Он замирает, его рука останавливается в сантиметре от шеи волчонка.

Мужчина медленно, очень медленно поворачивает голову в мою сторону. Его янтарные глаза сужаются, в них вспыхивает холодное раздражение.

— Не трогайте его! — выдыхаю я, делая шаг вперед. — Отпустите! Пожалуйста!

Он смотрит на меня так, будто я — особенно назойливое насекомое, которое жужжит под ухом.

— А ты еще кто такая? — его голос — низкий, рокочущий, как камнепад в горах. — Проваливай, аристократка, откуда пришла. Это не твое дело.

— Как это не мое?! Вы же убьете его!

— И что? — он презрительно сплевывает на землю. — Этот щенок украл у нас из коптильни окорок. Он украл нашу еду. Теперь он сам станет едой. Все честно.

С этими словами он снова заносит нож, и в его ледяных глазах нет ни капли сомнения.

Я смотрю в ледяные глаза охотника и понимаю — уговоры здесь бесполезны. У него своя, первобытная логика. Своя суровая справедливость. Око за око. Жизнь за еду.

Для него это просто баланс, справедливый обмен.

Вот только, я не могу этого принять.

Я снова смотрю на волчонка, и мое сердце сжимается от невыносимой жалости.

Он скулит, и этот тихий, жалобный звук отдается не только в ушах, но и где-то глубоко в голове, как едва слышный шепот: «Помоги…»

В тот самый миг, когда рука охотника с ножом начинает опускаться к горлу волчонка, я срываюсь с места.

Весь страх, вся усталость, вся боль — все это сгорает в одном безумном, решительном порыве.

Я бросаюсь на него, целясь не в него самого, а в его руку с ножом, вкладывая в этот неуклюжий толчок все свое тело, всю свою волю.

Он замечает мое движение в последний момент.

Удивление на его лице сменяется яростью, он пытается отшатнуться, и этого короткого замешательства хватает. Волчонок, извернувшись с невероятной силой, впивается зубами в его ногу.

Охотник рычит от боли и рефлекторно отдергивает ногу. Этого мгновения свободы достаточно. Серый комочек пулей срывается с места и исчезает в густом подлеске.

Спасен!

На секунду я чувствую пьянящий восторг победы.

Но он тут же сменяется ледяным ужасом, когда разъяренный охотник поворачивается ко мне.

Я не успеваю даже отступить. Его огромная ручища, как лапа медведя, толкает меня в грудь. Я лечу на землю, больно ударяясь затылком.

Мир на мгновение гаснет.

А когда я прихожу в себя, он уже нависает надо мной. Его тяжелая, мозолистая ладонь ложится мне на горло и начинает медленно сжиматься.

Воздух исчезает.

Перед глазами плывут черные точки. Я чувствую запах кожи и его животной, первобытной ярости.

Я в панике царапаю его руку, но это все равно, что пытаться поцарапать камень.

— Какого дьявола ты творишь, баба?! — рычит он мне в лицо. — Кто ты такая, чтобы лезть в мои дела?! Из-за тебя я упустил его! Кто теперь ответит за нашу еду?!

— Нельзя… — хриплю я, хватая ртом воздух. — Нельзя… так просто лишать жизни живое существо…

Он молчит, его глаза сужаются, а ярость закипает с новой силой.

— Если… дело только… в еде… — я судорожно хватаю ртом воздух. — Я… я компенсирую! Я заплачу за этих ваших кроликов!

Я выпаливаю это и тут же мысленно прикусываю язык.

Господи, Алена, какая же ты идиотка!

Компенсировать? Чем? У меня нет ни гроша за душой! Я сама здесь на птичьих правах!

Охотник на мгновение замирает, озадаченный моим странным словом, и его хватка чуть ослабевает. Он смотрит на меня, как на сумасшедшую.

А я лежу под ним, задыхаясь от боли и от собственной, только что совершенной глупости.

Моя абсурдная фраза повисает в воздухе. Я жду, что он сейчас разозлится еще больше, но вместо этого охотник вдруг запрокидывает голову и смеется. Громко, гортанно, без капли веселья.

Это смех человека, который услышал самую большую глупость в своей жизни.

Он наклоняется ниже, и его мужественное лицо оказывается в паре дюймов от моего. Я чувствую запах дыма, сосновой хвои и чего-то дикого, мускусного. Его глаза, холодные, как лед, изучают меня с хищным, почти научным любопытством.

— Компенсировать… — повторяет он мое слово, будто пробуя его на вкус. — Мы, охотники, каждый день лишаем жизни живых существ, пташка. Оленей, кабанов, кроликов. Потому что если мы не будем этого делать, мы умрем с голоду. Таков закон этого мира.

Его взгляд становится жестче.

— А вы, аристократы, этого не понимаете. Вы думаете, что все можно купить. Что за пару золотых можно возместить любую потерю. Но здесь, в этой дыре, твои деньги не стоят ничего. Они не накормят моих людей.

Его свободная рука медленно, почти лениво, ложится на мое бедро и начинает ползти вверх. Я вздрагиваю, и по телу снова пробегает волна липкого ужаса.

— А вот ты… — шепчет он, и его пальцы хозяйски сжимают мою ногу. — Ты — совсем другое дело. Безумная, дерзкая… Ты стоишь гораздо больше, чем этот волк и украденный им кролик.

Паника снова поднимает свою уродливую голову, но сквозь нее пробивается странная, нелогичная мысль.

Этот человек, в отличие от вчерашних мужланов у ворот, не собирается меня насиловать. В его прикосновении нет похоти. Есть оценка. Власть. Он не смотрит на меня, как на куклу для удовлетворения своих потребностей. Он смотрит на меня, как на диковинного, непокорного зверя, которого он только что поймал и теперь решает, что с ним делать.

Впрочем, от этого осознания становится не менее страшно.

— Ну, что скажешь, аристократка? — продолжает он, и его большой палец медленно поглаживает мою кожу сквозь тонкую ткань. — Ты остаешься со мной. Становишься моей. И я забуду про этого волка и его кролика. Ты будешь сыта, будешь в тепле, и ни одна тварь в этой крепости не посмеет тебя и пальцем тронуть.

Его предложение, такое простое и такое чудовищное, взрывает во мне остатки страха, заменяя их чистой, звенящей яростью.

Я не вещь! Не трофей!

— Нет! — выдыхаю я и, собрав все силы, толкаю его в грудь.

Он, не ожидавший такого отпора, на мгновение теряет равновесие. А я изворачиваюсь из-под него и вскакиваю на ноги, отступая на несколько шагов.

— Я не за этим сюда пришла! — выпаливаю я, пытаясь отдышаться. — У меня есть дела поважнее!

Охотник медленно поднимается. Он смотрит на меня уже без усмешки.

Только с холодным, пробирающим до костей ожиданием.

— Дела? — он презрительно фыркает. — Интересно, какие же у тебя могут быть дела в этом месте? Мешать нам охотиться?

— Мне нужно поговорить с Кромом! — выпаливаю я.

Атмосфера меняется мгновенно.

Взгляд охотника меняется. Любопытство исчезает, сменяясь чем-то темным, опасным. Он делает молниеносный шаг ко мне, хватает за руку и рывком притягивает к себе.

Я снова оказываюсь в ловушке, прижатая к его мощному, твердому, как камень, телу.

Он наклоняется, и его губы оказываются у самого моего уха

— И что же, — его голос превращается в угрожающий, смертельно-тихий шепот, от которого у меня замирает кровь, — тебе нужно… от Крома?

Его угрожающий шепот обжигает ухо, а от близости мощного тела по моей спине бегут мурашки.

Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь отстраниться, создать хоть какую-то дистанцию. Сердце колотится в горле, но я заставляю себя говорить.

— Я… — я облизываю пересохшие губы, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Я хотела предупредить Крома об опасности. И попросить его о помощи.

Охотник отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо, и на его губах появляется кривая, недоверчивая усмешка.

— Предупредить? Попросить о помощи? — он хохочет, и этот низкий, рокочущий звук вибрирует у меня в груди. — Странный у тебя способ просить о помощи, пташка. Обычно, когда просят о помощи, не кидаются на людей и не отпускают в лес их ужин.

— Убивать его было необязательно! — упрямо возражаю я, и мой собственный голос удивляет меня своей силой. — Это был всего лишь голодный детеныш!

— Если ты не заметила, в этом месте все голодные, — рычит он, и его взгляд снова становится жестким.

В этот самый момент из-за холма наконец появляются мои телохранители. Тир и Роланд выходят на поляну неторопливо, без малейших признаков спешки. Их лица, как обычно, не выражают ничего, кроме угрюмого безразличия.

«Ну надо же, подмога, — с едкой иронией думаю я. — Не прошло и года. За это время меня уже сто раз могли прикончить».

Охотник замечает их, и его лицо мгновенно перекашивает от смеси раздражения и презрения.

— Какого демона здесь забыли шавки Версена? — рычит он, не выпуская моей руки.

— Мы присматриваем за леди, — ровным, лишенным эмоций голосом отвечает жилистый, останавливаясь в нескольких шагах. — Так что советуем тебе ее отпустить.

Я с затаенной надеждой смотрю на своих конвоиров.

Вот он, момент истины. Сейчас они меня спасут из лап этого грозного медведя.

Охотник усмехается, и его хватка на моей руке становится до боли крепкой.

Он снова притягивает меня к себе, почти вжимая в свое мощное тело. Легкая паника, которую я почти подавила, вспыхивает с новой силой.

Угроза стала реальной, осязаемой. Я чувствую себя кроликом в объятиях удава.

— А что вы сделаете, — его голос звучит тихо, вкрадчиво, но в нем звенит неприкрытый вызов, — если я ее не отпущу?

Жилистый бросает на меня быстрый, совершенно равнодушный взгляд, от которого у меня внутри все холодеет.

— Мы то? Ничего, — спокойно отвечает он, и я понимаю, что это — чистая правда. Они и пальцем не пошевелят, чтобы меня спасти.

Мое сердце пропускает удар. Похоже это именно тот случай, о котором говорил граф.

Я в ужасе смотрю на своих конвоиров, но жилистый вдруг продолжает, и в его голосе появляются стальные нотки.

— Вот только граф вряд ли обрадуется, если его… — он делает паузу, подбирая слово, — …гостья пострадает. Граф отдал приказ. И он очень не любит, когда его приказы не выполняются.

Слова стражника повисают в наэлектризованном воздухе.

Это не угроза.

Это простая, холодная констатация факта. Они не будут за меня драться. Но они доложат. И тогда уже граф решит, как поступить с тем, кто посмел сломать его новую, пусть и ненавистную, игрушку.

Я вижу как в ледяных глазах охотника борются ярость и расчет. А я стою, зажатая между ними, и отчетливо понимаю, что превратилась в разменную монету в чужой игре.

Охотник медленно переводит свой ледяной взгляд со стражников на меня, а на губах появляется кривая, полная яда усмешка.

— Так вот оно что, — тянет он, и его голос сочится презрением. — А я-то думаю, что за невиданная смелость.Так вот зачем ты пришла сюда на самом деле, вот почему помешала мне. А все потому что ты, оказывается, подстилка Версена. Его ручная зверушка, которую он послал сюда по своим грязным делам.

Это слово. «Подстилка».

Оно бьет по ушам, как пощечина.

Грубое, унизительное, оно мгновенно сжигает все остатки страха, оставляя после себя только чистый, звенящий гнев.

Вся моя жизнь, вся моя гордость сорокалетней, независимой женщины восстает против этого оскорбления.

Я действую на чистых рефлексах. Моя рука взлетает вверх, и звонкий, хлесткий звук пощечины эхом разносится по замершей поляне.

Он не ожидал этого.

Никто не ожидал.

Охотник замирает, его огромная фигура кажется на мгновение совершенно неподвижной. Он медленно поворачивает голову, и я вижу на его обветренной щеке проступающий красный след от моей ладони.

Он смотрит на меня так, будто видит впервые, и в его глазах — чистое, незамутненное изумление.

— Не смей, — шиплю я, и мой голос дрожит от ярости, — никогда не смей так обо мне говорить. Да, так вышло, что сейчас я выполняю поручение графа. Но я — не его вещь! Все, что я делаю, я делаю по своей воле!

Он молчит, просто смотрит на меня тяжелым, мрачным взглядом, и под этим взглядом мне становится не по себе.

Яд в его глазах сменился чем-то другим. Чем-то более глубоким и опасным.

— Красиво говоришь, — наконец, произносит он тихо. — Вот только я тебе не верю. Граф Версен обманывал меня столько раз, что ни ему, ни его прихвостням веры больше нет. Никогда.

Его слова о постоянном обмане графа… они заставляют что-то щелкнуть у меня в голове.

Ненависть графа к Крому. Ненависть этого человека к графу. Его властная аура, его статус хозяина этих лесов…

Смутная, безумная догадка пронзает мой мозг.

— Кром… — шепчу я, и мое собственное предположение кажется мне абсурдным. — Это вы?

Вместо ответа его губы растягиваются в медленной, хищной ухмылке. Он не говорит ни слова, но я понимаю — попала в яблочко.

Господи, какая же я идиотка. Я искала Крома и с первой же минуты умудрилась настроить его против себя.

— Послушайте, — начинаю я торопливо, пытаясь спасти ситуацию. — Я действительно пришла вас предупредить! Здесь, в крепости, готовится катастрофа, которая унесет множество жизней! И возможно, только вы можете помочь ее предотвратить!

Но Кром меня уже не слушает. Он снова рывком притягивает меня к себе.

— Я же сказал, пташка, я тебе не верю, — его горячее дыхание обжигает мне ухо. — Но мое предложение все еще в силе.

Он наклоняется, и его губы оказываются у самого моего уха.

— Стань моей, — шепчет он, и в его голосе звенит сталь. — И когда ты будешь моей женщиной, я, так и быть, тебя выслушаю. Но я никогда не стану слушать шпионку этого лживого Версена. Выбирай.

Я стою, прижатая к нему, оглушенная его невозможным, диким ультиматумом.

Весь мой мир сузился до его горячего шепота у моего уха и стальной хватки на руке.

Он ждет ответа.

И я понимаю, что любой ответ будет неверным.

Сказать «да» — значит предать себя, стать вещью, игрушкой. Сказать «нет» — подписать себе смертный приговор.

Он отвернется и уйдет, оставив меня наедине с моей невыполнимой миссией.

Кром чувствует мое оцепенение и, кажется, принимает его за ответ.

На его губах снова появляется кривая, циничная усмешка.

— Я так и думал, — роняет он, и его хватка ослабевает. Он отстраняется, разворачивается и делает шаг в сторону своего лагеря, давая понять, что разговор окончен.

И я понимаю — это все. Конец.

Мой единственный шанс, моя единственная ниточка к разгадке тайны сектантов просто уходит, унося с собой последнюю надежду.

Паника ледяной волной подкатывает к горлу, грозя утопить меня.

Но под ней, на самом дне, вспыхивает упрямый, злой огонек.

Нет!

Я не за тем прошла через огонь, унижение и страх, чтобы сдаться сейчас.

— Кром, стойте! — выкрикиваю я ему в спину.

Он замирает, но не оборачивается. Одна эта неподвижная, мощная спина излучает столько холода и пренебрежения.

— Неужели передумала, пташка? — небрежно роняет он.

Я делаю глубокий вдох, собирая в кулак все свое мужество и решительность.

Нет, я ни в коем случае не передумала, но я хочу предложить ему другой вариант, третий.

— Я не знаю, что между вами с графом Версеном произошло, — начинаю я, и мой голос звучит на удивление твердо. — Поэтому, я не прошу вас верить моим словам, ведь я более чем понимаю ваши опасения. Женщина в дорогом платье, которая появляется из ниоткуда в сопровождении стражи вашего врага и несет что-то про скорую катастрофу… это действительно звучит странно.

Он все так же стоит ко мне спиной, и я не вижу его лица, не знаю, слышит ли он меня вообще. Но я продолжаю, вкладывая в каждое слово всю свою отчаянную искренность.

— Но если вы — тот, о ком я читала… в смысле, слышала. Если все еще знаменитый королевский егерь, настоящий охотник и хозяин леса, то вы должны уметь отличать правду от лжи не по словам, а по чему-то другому. По взгляду. По голосу. По запаху. Вы должны чуять фальшь за версту. Разве нет?

Кром медленно, очень медленно оборачивается.

Его лицо — непроницаемая маска, но в глубине его глаз я вижу, как вспыхивает тот самый хищный интерес.

Я зацепила его. Зацепила его гордость.

— Поэтому, если вы мне все еще не доверяете, если по каким-то причинам не уверены, что тот факт, что я пришла к вам — это моя личная катастрофа, а не хитрый план графа Версена, то проверьте меня! — мой голос набирает силу, но во рту предательски пересыхает.

— И как ты хочешь, чтобы я тебя проверил? — голос Крона звучит ровно, можно даже сказать лениво, но я кожей чувствую, что он заинтригован.

— Не знаю… — на секунду я теряюсь, — Посмотрите мне в глаза, задайте мне любой, самый каверзный вопрос… попросите что-то рассказать или сделать, что могло бы переубедить вас.

Я замолкаю, тяжело дыша, выложив на стол свою последнюю, самую безумную ставку — саму себя.

Кром молчит.

Он просто смотрит на меня своим тяжелым, пронзительным взглядом, и мне кажется, что он видит меня насквозь — видит сорокалетнюю уставшую женщину из другого мира, ее страх, и ее отчаянную решимость выжить в этом странном и жутком месте.

Время замирает.

И в этой звенящей тишине решается моя судьба.

Я стою, затаив дыхание, и смотрю, как на его непроницаемом лице борются расчет, недоверие и тень хищного азарта.

Мое безумное предложение повисло в воздухе, и я не знаю, что страшнее — если он откажется или если согласится.

Кром медленно, с ленивой грацией, обходит меня по кругу, как волк, изучающий странного, непонятного зверя, зашедшего на его территорию. Его тяжелый взгляд ощущается почти физически.

Наконец, Кром останавливается прямо передо мной.

— Хорошо, — его голос звучит тихо, но каждое слово падает, как камень в воду, вызывая круги напряжения. — Ты просишь проверки. Ты ее получишь.

Он отвязывает от своего пояса небольшую кожаную флягу и протягивает ее мне.

— Видишь ту гряду холмов на севере? — он кивает в сторону темнеющей на горизонте полосы. — За ними, в самой чаще Черного леса, есть родник. Мы зовем его Кристальной Слезой. Считается, что его вода не терпит лжи. Она становится мутной и горькой в руках лжеца, но остается чистой и сладкой для того, чье сердце говорит правду.

Я смотрю то на флягу, то на его ледяные глаза, и начинаю понимать, к чему он ведет.

— Ты пойдешь туда, — продолжает он, и его голос не оставляет места для возражений. — Наберешь в эту флягу воды и принесешь ее мне. Вернуться ты должна до того, как последний луч солнца скроется за верхушками деревьев.

Мое сердце ухает куда-то в пятки.

Пойти туда, в этот зловещий, темный лес? Мне, Алене, офисному работнику, чей единственный опыт выживания в дикой природе — это сбор грибов в получасе ходьбы от дачного поселка?

От одной этой мысли по спине бежит холодок.

Но я смотрю в его глаза и вижу, что это — не прихоть. Это его испытание. И если я откажусь, все будет кончено.

— Хорошо, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я беру из его рук флягу. Кожа теплая и потертая, от нее пахнет дымом и травами.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, как за моей спиной раздается лязг металла. Тир и Роланд делают шаг вперед, собираясь последовать за мной.

— Она должна пойти одна! — рычит Кром, и в его голосе звенят стальные нотки, не терпящие возражений. — Это ее проверка, а не ваша. Если вы пойдете с ней, считайте, что уговора не было.

— Это приказ графа… — начинает было жилистый, но я его прерываю.

Я оборачиваюсь и смотрю на своих молчаливых «надзирателей».

— Все в порядке, — говорю я им с легкой усмешкой. — Я справлюсь. К тому же, положа руку на сердце, — я обвожу взглядом зловещую стену деревьев, — вы ведь и сами ведь не горите желанием бродить по этим лесам, верно?

Мой вопрос попадает точно в цель.

На лице громилы отражается откровенное облегчение. А вот жилистый смотрит на меня иначе. В его цепких глазах я впервые вижу не презрение, а что-то другое.

Удивление? Или, может быть, даже тень уважения к маленькой, сумасшедшей аристократке.

Так или иначе, они молча кивают, давая понять, что они остаются.

Я в последний раз смотрю на Крома. Он стоит, скрестив руки на могучей груди, и просто наблюдает.

Не подбадривает, не угрожает. Просто ждет.

Собрав всю свою волю в кулак, я делаю первый шаг по тропе, ведущей к темной стене леса. А затем второй. Третий. С каждым шагом фигура Крома и моих надзирателей становится все меньше, а громада Черного леса — все ближе и зловещее.

Я подхожу к самой кромке.

Вековые деревья смыкаются над головой, погружая тропу в сумрак. Оттуда тянет холодом, запахом прелой листвы и тишиной. Гнетущей, давящей тишиной, в которой, кажется, затаились сотни невидимых глаз.

Я делаю глубокий вдох и шагаю под темный полог деревьев.

Шаг. Еще один. Полог вековых деревьев смыкается надо мной, и мир меняется.

Яркий, пусть и хмурый, дневной свет сменяется зеленым, подводным сумраком. Воздух становится густым, влажным, пахнет мхом, гниющей листвой и чем-то еще — диким, древним.

Тишина, которую я ощутила у кромки леса, была обманчивой. На самом деле лес живет. Он дышит, шепчет, скрипит. Справа хрустнула ветка. Слева что-то прошуршало в папоротниках. Над головой прокаркала невидимая птица.

Каждый звук заставляет меня вздрагивать, и мое сердце колотится о ребра в сумасшедшем ритме. Я чувствую себя героиней дешевого фильма ужасов, которая по собственной глупости свернула не туда. Вот-вот из-за дерева выпрыгнет какой-нибудь монстр с клыками и покончит с моими страданиями.

Страшно? До чертиков. Хочется развернуться и броситься бежать обратно, к людям, к огню, к хоть какому-то подобию цивилизации.

Но я не могу.

Я упрямо сжимаю в руке флягу Крома и иду вперед.

Я не могу сдаться. Не сейчас.

Впервые за сорок лет моей серой, унылой жизни у меня появилась цель. Грандиозная, безумная, но цель.

На кону не просто моя вторая, бонусная жизнь. На кону жизни сотен людей в этой крепости. И если уж судьба засунула меня в тело главной злодейки, значит, только мне и по силам переписать ее партию и изменить финал.

Это не просто прогулка за грибами, Алена. Это спецоперация по спасению мира. От этой мысли становится и страшно, и немного смешно.

Я пробираюсь все глубже, стараясь держаться тропы. Но тут я слышу его…

Тяжелый, сокрушительный треск, который несется сквозь чащу прямо на меня. Что-то огромное, тяжелое и очень быстрое ломится прямо через кусты.

Паника захлестывает меня с головой.

Я срываюсь с места, не разбирая дороги, и бегу. Ветки хлещут по лицу, корни деревьев пытаются поймать меня в ловушку. Я в панике ныряю в густые заросли папоротника за ствол упавшего гигантского дерева и замираю, зажав рот рукой, чтобы не закричать.

Мимо проносится что-то большое и темное, я не успеваю разглядеть, что это, слыша лишь его хриплое дыхание.

Проходит минута, две. Все стихает. Дрожа, я осторожно выползаю из своего укрытия.

Никого.

Что бы это ни было, оно ушло.

Я с облегчением выдыхаю, но тут же понимаю, что попала в еще большую беду.

В панике я убежала с тропы. А теперь вокруг меня — абсолютно одинаковые, незнакомые деревья.

Я потерялась.

Пытаюсь сориентироваться. Какие там были приметы в уроках по выживанию? Мох, солнце, муравейники. Но солнца не видно, мох, кажется, растет здесь вообще везде, а муравейники… они вообще есть в этом безумном мире?

Покрутившись на месте, я, полагаясь на чистую интуицию, выбираю направление и делаю шаг.

«Не туда».

Голос раздается прямо у меня в голове. Тихий, юный, одновременно знакомый и незнакомый.

Я замираю, решив, что у меня от страха начались галлюцинации.

«Ты идешь не туда».

Я в панике резко оборачиваюсь, встречаюсь взглядом с тем, кто говорил и… просто цепенею, не в силах поверить в то, что я вижу перед собой!

Тот самый волчонок. Он разглядывает меня с интересом, склонив голову на бок и будто чего-то ждет.

— Это… ты со мной говорил? — шепотом спрашиваю я, чувствуя себя полной идиоткой, разговаривающей с животным.

Волчонок, выглядывающий из-за зарослей, тяжело и как-то очень по-человечески вздыхает, отчего у меня по спине бегут мурашки.

«Ну а кто же еще?» — снова раздается у меня в голове его юный, но полный сарказма голос. — «Конечно, я. Впрочем, если ты на самом деле не заблудилась и целенаправленно шла не к роднику, а в логово Яростного вепря, то не буду мешать. Приятной прогулки».

Яростный вепрь…

От этого названия кровь стынет в жилах. И тут до меня доходит, что та огромная, темная туша, что с грохотом пронеслась мимо, вполне могла быть им.

Я чуть не влетела в логово к местному чудищу.

— Нет-нет, сто-о-ой! — спохватываюсь я. — Я к роднику! Мне нужен родник Кристальной Слезы! Спасибо, что остановил!

Я чувствую, как щеки заливает краска. Сначала от облегчения, что меня спасли от ужасной ошибки, а потом — от смущения. Меня только что отчитал говорящий волк. Дожили.

— Спасибо, — искренне говорю я волчонку, — Ты меня спас.

«Мы в расчете», — коротко бросает он и, развернувшись, трусцой бежит по едва заметной тропинке в противоположном направлении. — «Шевелись, пока еще кто-нибудь не выполз. Солнце садится».

Он говорит это таким будничным тоном, будто обсуждает погоду. А у меня от его слов волосы на затылке шевелятся.

— А кто еще тут может выползти? — с замиранием сердца спрашиваю я и ускоряю шаг, чтобы поспевать за ним.

«Тебе лучше не знать», — доносится до меня его лаконичный ответ. — «Просто постарайся успеть до темноты».

От такой перспективы я едва не срываюсь на бег. Некоторое время мы идем в молчании, нарушаемом лишь хрустом веток и моим тяжелым дыханием и за это время я немного прихожу в себя.

Говорящие животные. В книге об этом не было ни слова. Автор явно поленилась прописывать детали местной фауны. Мои «спойлеры» становятся все более и более бесполезными.

Ясно одно: этот мир гораздо сложнее и удивительнее, чем мне казалось во время чтения этого простенького романа.

Когда напряженное молчание становится почти невыносимым, волчонок вдруг останавливается и оборачивается.

«Эй…» — его мысленный голос звучит как-то иначе. Не то смущенно, не то просто неловко. — «Спасибо. За то, что было там. С тем охотником».

Я останавливаюсь и смотрю на этого маленького, отважного зверька. Он стоит, опустив голову и не глядя на меня, будто ему стыдно за эту внезапную откровенность.

И в этот момент вся моя паника и страх отступают, сменяясь волной нежности и тепла.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Протягиваю руку и осторожно, чтобы не напугать, глажу его по мягкой шерстке между ушами.

— Не за что, малыш, — отвечаю я тихо. — Я просто не могла поступить иначе.

Он фыркает, будто слово «малыш» его оскорбило, но от моей руки не отстраняется.

Мы идем дальше, сквозь сумрачный, полный опасностей лес.

Но теперь я чувствую себя не так одиноко. У меня появился первый, пусть и маленький, зубастый и очень саркастичный, но все-таки союзник.

Мы идем дальше, и теплое приятное чувство от нашего знакомства согревает меня изнутри, разгоняя часть лесного сумрака и дарует уверенность в том, что все будет в порядке.

«Странная ты», — внезапно раздается в моей голове голос волчонка, прерывая комфортную тишину.

— Это еще почему?

«Запах у тебя странный», — поясняет он, принюхиваясь. — «Пахнет драконом. И тьмой. И… чем-то еще. Чужим. Я такого раньше не чуял. Ты откуда вообще взялась?»

Его вопрос застает меня врасплох.

Дракон — это, очевидно, клеймо Риардана. Тьма — магия Хелены. А «что-то еще»… неужели это я? Моя собственная душа из другого мира?

От этой мысли становится не по себе. Как я могу объяснить ему всю эту дикую историю про попаданку в прочитанную недавно книгу?

Он и так считает меня странной, а после такого точно решит, что я сбежала из дурдома.

— Я Хелена, — говорю я, выбирая самую безопасную часть правды. — И я… скажем так, оказалась в очень непростой жизненной ситуации. Пришлось срочно переехать.

Волчонок бросает на меня скептический взгляд, давая понять, что не особо поверил, но настаивать не стал.

— А тебя как зовут? — спрашиваю я, чтобы сменить тему. — У тебя же есть имя?

«Есть», — отвечает он с явной неохотой, будто я прошу его раскрыть страшную тайну. — «Рэйк».

— Рэйк, — повторяю я, и имя кажется мне удивительно подходящим — короткое, колючее и хищное. — Красивое имя.

Он снова фыркает, но я вижу, как кончики его ушей едва заметно дергаются. Кажется, ему приятно.

Рэйк вдруг останавливается и поднимает морду к небу, вглядываясь в едва виднеющиеся сквозь кроны деревьев облака.

«Нужно поторопиться. Так мы до заката не вернемся. Я знаю короткий путь».

Не дожидаясь моего ответа, он сворачивает с тропы и ныряет в густой папоротник.

Я спешу за ним. Здесь, в чаще, становится еще темнее. Стволы деревьев стоят так плотно, что почти не пропускают свет, а с земли начинает подниматься легкая, белесая дымка тумана.

У меня возникает смутное чувство опасности, будто мы зашли на чужую, враждебную территорию.

— Рэйк, ты уверен, что это хорошая идея? — нервно спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. — Тут как-то… жутковато.

«Не бойся. Я не заведу тебя в ловушку», — доносится до меня его уверенный ответ.

И я ему верю. Почему-то я абсолютно уверена, что этот маленький саркастичный зверек не желает мне зла.

Но в следующий миг со всего размаху врезаюсь во что-то невидимое.

Я удивленно отшатываюсь, потирая ушибленный лоб. Перед мной — пустота. Но я точно чувствовала преграду, плотную и монолитную. Я осторожно вытягиваю руку и упираюсь в эту невидимую преграду.

— Что за черт? — бормочу я себе под нос.

Тем временем Рэйк как ни в чем не бывало проходит дальше и оборачивается, недоуменно глядя на меня.

«Ты чего встала?»

— Меня что-то не пускает! — кричу я ему, снова толкая невидимую стену.

Рэйк смотрит на меня, как на неразумного щенка, который не может перепрыгнуть через лужу.

«Ну так примени магию. Это же легче легкого».

Я замираю, растерянно глядя на него.

Применитмь магию? Проще сказать. Как это вообще делается?!

Я закрываю глаза, пытаясь воссоздать то чувство.

Вспомнить унижение, страх, бессильную ярость, которые затопили меня, когда бородач у ворот разорвал на мне платье. Я снова и снова прокручиваю в голове эту картинку, подпитывая свой гнев, свое отчаяние.

Я чувствую, как внутри что-то откликается — холодное, темное, чужое. На моей ладони вспыхивает и гаснет слабая чернильная искра.

Есть!

Собрав всю свою волю, я толкаю эту искру вперед, в невидимую преграду.

И преграда отвечает.

Только не так, как я рассчитывала.

Вместо того чтобы пропустить меня, раздается глубокий, вибрирующий звук, похожий на удар по треснувшему колоколу. Место, которого я коснулась, вспыхивает слепящим серебряным светом.

А в следующую секунду меня, словно пушинку, отбрасывает назад.

Я лечу спиной вперед, и последнее, что я вижу — это как туманная дымка вокруг нас сгущается, превращаясь в плотную, непроницаемую стену.

Я больно прикладываюсь головой о корень дерева, и перед глазами все плывет. В ушах звенит. Я лежу на земле, совершенно дезориентированная, и не могу пошевелиться.

— Эй! Эй, ты как?! Очнись!

Рядом со мной на колени падает какой-то мальчишка.

Я с трудом фокусирую на нем взгляд. Ему лет четырнадцать, он худой, черноволосый, с большими, испуганными золотистыми глазами, так похожими на глаза Рэйка.

Он осторожно приподнимает мою голову, что-то встревоженно бормоча. Откуда он тут только взялся посреди леса?

— Прости, прости, я не хотел! — его голос, юный и взволнованный, кажется смутно знакомым. — Я думал, он тебя пропустит! От тебя пахло драконом, я решил, что ты тоже… оборотень. Что барьер тебя пропустит, он же только против людей так работает!

Я смотрю на него и пытаюсь переварить поток информации, который на меня только что вывалили.

Что?!

Этот мальчишка… с золотистыми глазами… это Рэйк?

И он… оборотень? Говорящий волчонок на самом деле оказался мальчиком-оборотнем?

И еще… оборотни могут проходить через барьер? Что?!

Но тут до меня доходит самое главное…

Барьер…

Он сказала “барьер”!

Нет…

Я резко сажусь, игнорируя вспышку боли в затылке. Я смотрю на молочно-белую, мерцающую стену, которая уже распадается рваными хлопьями тумана, и только и могу что в шоке мотать головой.

Нет-нет-нет, пожалуйста, только не это!

Я поворачиваю голову к Рэйку, и в моих глазах, должно быть, плещется такой ужас, что он невольно отшатывается.

— Рэйк… — мой голос срывается. — Пожалуйста, скажи мне, что это не тот самый барьер, который окружает всю Сумрачную Крепость!

Рэйк смотрит на меня с искренним, мальчишеским недоумением.

— Конечно, он. А какой еще? — его мысленный голос звучит растерянно. — Он один на всю долину.

Его слова — как удар молота по голове.

Это он.

Тот самый барьер.

А мое клеймо, как я помню из книги, — это магический маячок, сигналка, настроенная на Риардана. И я только что, пусть по незнанию, но все же, со всей дури долбанула по ней своей магией.

Паника, которую я так старательно давила, взрывается внутри, грозя поглотить меня полностью.

Риардан почувствовал. Он точно почувствовал.

Он сейчас решит, что я пытаюсь сбежать, точь-в-точь как книжная Хелена!

И тогда… мамочки, мне даже страшно думать что произойдет тогда!

Самое обидное, я старалась не повторять ошибок книжной Хелены, так хотела все сделать иначе, — ведь у меня и в мыслях даже не было приближаться к этому злосчастному барьеру — а сама, влетела в самый идиотский, самый очевидный капкан на пустом месте!

Нет. Надо бежать.

Убираться отсюда как можно дальше и быстрее.

Может, если я быстро скроюсь, Риардан ничего не заметит? Может, сигнал был слишком слабым?

— Рэйк! — я вскакиваю на ноги, игнорируя головокружение, и хватаю его за руку. — Нам срочно нужно к роднику! Другим путем! Самым быстрым, какой только есть, но чтобы он и близко не подходил к этой стене!

Мальчишка, видя дикий ужас в моих глазах, не задает лишних вопросов.

— Есть один. Прямиком через чащу. Но придется бежать, — его голос становится серьезным. В следующее мгновение воздух рядом со мной мерцает, и на месте мальчика снова оказывается серый, поджарый волчонок.

— Не вопрос! — выдыхаю я, — Веди!

И мы несемся.

Рэйк мчится впереди, лавируя между деревьями, а я, собрав в кулак всю свою волю, лечу за ним.

Голова гудит после удара, в легких горит огнем, ветки хлещут по лицу, корни кидаются под ноги, но я не останавливаюсь. Меня подгоняет чистый, животный страх.

Каждый треск ветки за спиной кажется мне тяжелой поступью Риардана. Каждая тень между деревьями — его грозным силуэтом. Меня преследует навязчивое наваждение, будто я прямо сейчас чувствую на затылке его испепеляющий взгляд.

Мимолетом, перепрыгивая через очередной корень, я посылаю мысленную благодарность графу. Бежать по лесу в моем прежнем бальном платье с корсетом было бы просто невозможно, в отличие от этого легкого и удобного дорожного платья. Маленькая, но такая важная деталь, которая сейчас, возможно, спасает мне жизнь.

Наконец, когда я уже готова свалиться от усталости, Рэйк останавливается.

Мы выбегаем на небольшую, залитую мягким светом поляну, какой-то чудом уцелевший островок спокойствия в этом зловещем лесу.

Посреди поляны, из-под замшелого валуна, бьет ручей. Вода в нем настолько чистая и прозрачная, что, кажется, светится изнутри. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь журчанием воды и моим собственным сбитым дыханием.

Красиво. Умиротворяюще. Но времени любоваться нет.

Я, задыхаясь, падаю на колени у родника. Сердце готово выпрыгнуть из груди. Кажется, пронесло. По крайней мере, рядом я не вижу никого похожего на Риардана.

Я быстро окунаю флягу в хрустальную воду, чувствуя, как ее ледяная прохлада успокаивает дрожащие руки. Фляга полна.

— А теперь, обратно! — хриплю я, поднимаясь на ноги.

Рэйк кивает и мы снова бежим.

Только теперь уже не только от призрачной погони и страха, который подгоняет лучше любого кнута. Теперь мы бежим еще и от времени — солнце, которое едва проглядывает сквозь плотные кроны деревьев, уже вовсю клонится к горизонту.

Мы несемся обратно сквозь лес, и в голове у меня бьется одна-единственная мысль: «Только бы добраться».

Добраться до лагеря Крома, до моих горе-телохранителей.

Я прекрасно понимаю, что ни суровый охотник, ни угрюмые стражники не смогут защитить меня от ярости дракона, если Риардан все-таки явится. Но мысль о том, чтобы встретить его здесь, одной, в этой дикой, безлюдной чаще, где он может сделать со мной все что угодно, ужасает меня до глубины души.

Чем ближе мы подбегаем к опушке, тем тише становится паника. Впереди уже виднеются струйки дыма от костров охотничьего лагеря. Риардан не появился. Никто не выскочил из-за деревьев. Никто не упал на меня с неба.

Паника уступает место робкой, дрожащей надежде. А может, пронесло? Может, Риардан сейчас занят своей Юфимией и ему не до сигналов с моего личного маячка?

Мы сбавляем бег, переходя на быстрый шаг, и я, наконец, могу перевести дух.

Я здесь, я жива, и у меня в руках фляга с водой, которая должна купить доверие самого опасного человека в этой крепости. Единственного, кто может знать хоть что-то о сектантах…

И тут меня осеняет. Какая же я идиотка!

Я пришла к Крому, потому что он, как охотник, знает лес. Но я только что битый час носилась по этому самому лесу в компании того, кто в нем не просто охотится. Он в нем живет!

— Рэйк, — я поворачиваюсь к волчонку, который трусит рядом. — Скажи, ты не видел здесь в лесу… странных людей, которые занимались бы чем-то… странным.

“Господи, — думаю я, — будет просто чудом, если Рэйк что-то поймет из моих объяснений! Странные люди, которые делают странные вещи… это как вообще?”

А, самое главное, я не знаю как еще ему объяснить о тех, кого сама ни разу в глаза не видела.

Рэйк на мгновение задумывается.

«Люди — странные все, без исключения, и заниматься странным для них нормально», — философски замечает он. — «Да и я стараюсь к ним не подходить. Как только чую человеческий запах, сразу прячусь или убегаю».

— Но… в лагерь Крома ты же пришел? — удивляюсь я. — Зачем, если ты так избегаешь людей?

Волчонок отводит взгляд, и его мысленный голос становится тихим, полным стыда и горечи.

«Мне нужна была еда»

Я присаживаюсь рядом с ним на корточки.

— Рэйк, что случилось? Где твоя семья? Твоя стая?

Он долго молчит, то ли все еще не доверяя мне, то ли собираясь с мыслями. Однако, через минуту, я снова слышу его голос. И на этот раз он звучит тихо и глухо, будто у Рэйка внутри все стонет от боли.

«Здесь, глубоко в лесу, есть небольшое поселение оборотней. Оно скрыто от людей. Там живу я, мои родители… вернее, жили».

Он поднимает на меня глаза, и в них плещется такая взрослая, такая страшная боль, что у меня сжимается сердце.

«Я не знаю что случилось, но недавно все сильно изменилось. Звери будто обезумели, а вода испортилась — многие мои собратья стали тяжело болеть, а кто-то даже пропадать… Я остался один. Мои родители… погибли. И, не смотря на то, что собратья все еще пытаются охотиться на обезумевших зверей, еды становится меньше, мы грыземся за каждый кусок мяса. А кто в такой ситуации подумает про сироту? Им бы самим себя прокормить…».

Он замолкает, и я вижу, как на его глаза наворачиваются слезы.

«Поэтому я и полез в лагерь к охотникам. Я знал, что это опасно, но умирать от голода было еще страшнее. К тому же, так я был уверен, что их еда и вода не заражены — если охотники ее едят и с ними ничего не случается, то и со мной тоже все будет нормально».

Я слушаю его, и чувствую, как к глазам подступают слезы. Мой собственный страх, мои проблемы кажутся такими мелкими, такими незначительными по сравнению с горем этого маленького, одинокого мальчика.

Я протягиваю руку и глажу его по голове.

— Мы что-нибудь придумаем, Рэйк, — шепчу я. — Я обещаю. Мы найдем способ помочь твоим собратьям.

А сама думаю — не может ли быть все это: эпидемия оборотней, их пропажа, отравленная вода, быть делом рук все тех же сектантов? Исключать ничего нельзя, тем более что это довольно жирная зацепка.

Рэйк неуверенно кивает, а меня накрывает волна жалости от осознания того, что для него сейчас весь этот ужас повторится. Рэйк вернется в свое поселение, в котором всем на него плевать и будет голодать…

— Приходи вечером к Западным воротам цитадели, — говорю я твердо. — Я что-нибудь придумаю с едой. Не знаю как, но я что-нибудь придумаю.

«Если, конечно, Риардан за это время не придумает что-нибудь со мной», — добавляю я мысленно с долей черного юмора.

«Правда?» — в его мысленном голосе столько надежды, что у меня щемит в груди. Он благодарно, почти незаметно, тычется носом в мою руку. — «Тогда я тоже кое-что сделаю. Попробую поискать следы тех, о ком ты говорила. В лесу я знаю все тропы. Может, что-то и найду. А теперь беги, мы уже почти пришли».

Он разворачивается.

«Извини, но дальше я не пойду. Не хочу снова попасться на глаза этому охотнику»

С этими словами он растворяется в тенях, а я благодарно киваю ему вслед и, собрав остатки сил, срываюсь на бег. Последние сто метров до лагеря я лечу на одном упрямстве.

Я выбегаю на знакомую поляну и, задыхаясь, останавливаюсь.

Кром стоит на том же самом месте, где я его оставила.

Могучий, неподвижный, он выглядит как древний идол, скрестивший руки на груди.

Мои горе-телохранители сидят поодаль на камне. Когда я появляюсь, мускулистый даже не шевелится, а вот жилистый, наоборот, вскидывает голову, и мне кажется, что в его глазах мелькает тень облегчения. Или удивления от того, что я вообще вернулась.

Собрав остатки достоинства, я подхожу к Крому. Мои ноги дрожат от усталости, но я заставляю себя стоять прямо.

Я протягиваю ему флягу.

— Я принесла. Вода из Кристальной Слезы. Как вы и просили.

Он берет флягу, но не спешит ее открывать. Он взвешивает ее в руке, а затем переводит на меня свой тяжелый, пронзительный взгляд.

— Ты уверена, что это вода оттуда? — с издевкой спрашивает он, — А не из первой же лужи, которую ты нашла неподалеку?

Это оскорбление — после всего, через что я прошла, — становится последней каплей.

— Я бежала через ваш проклятый лес, чуть не стала обедом для какой-то твари, заблудилась, чуть не влетела в магический барьер, а вы смеете сомневаться?! — выкрикиваю я, сама удивляясь своей наглости.

На губах Крома появляется та самая медленная, хищная усмешка.

— Именно.

Он снова переводит взгляд на флягу. Я с замиранием сердца жду, что он сейчас сделает глоток и вынесет свой вердикт.

Но он делает не это.

Он, глядя на меня своим тяжелым, пронзительным взглядом, спокойно откручивает крышку и… переворачивает флягу.

Прозрачная, хрустальная, добытая с таким трудом вода выливается на землю, оставляя после себя лишь темное пятно у его ног.

Я стою, как громом пораженная, и просто смотрю на пустую флягу в его руке, не в силах произнести ни слова и совершенно не понимая, что, черт возьми, только что произошло.

Шок сменяется обжигающей яростью.

— Что вы себе позволяете?! — мой голос срывается на крик. — Я рисковала своей жизнью! Я с таким трудом добыла эту воду, а вы… вы просто вылили ее?! И что теперь должно подтвердить мои слова?!

В ответ на мою гневную тираду Кром смеется.

Громко, гортанно, от души. И этот смех, такой неуместный, такой издевательский, вгоняет меня в полный ступор.

— Что смешного?! — ошарашенно спрашиваю я.

Он вытирает выступившие от смеха слезы тыльной стороной ладони и смотрит на меня, как на самое забавное существо на свете.

— Смешно то, что ты поверила, — говорит он, и в его голосе все еще пляшут смешинки. — Неужели ты и правда подумала, что где-то в лесу есть волшебный родник, который определяет лжецов? Пташка, да это же самая древняя сказка, которую рассказывают детям, чтобы они не врали. Как ты могла купиться на эту ахинею?

Его слова — как ушат ледяной воды. Сказка? Он… он меня обманул?

— Сразу видно, — продолжает он уже без смеха, с долей знакомого презрения, — избалованная аристократка. Привыкла к сказочкам и к тому, что все проблемы решаются по щелчку пальцев.

Его слова бьют по самому больному.

Избалованная? Привыкла к тому, что все проблемы решаются по щелчку пальцев? Я?! Женщина, которая двадцать лет своей жизни провела за серым офисным столом, перебирая пыльные папки, чтобы выплатить ипотеку?!

— Да что вы вообще знаете о трудностях?! — надвигаюсь я на него, и обида придает мне сил. — Я горбатилась всю свою сознательную жизнь на такой работе, о которой вы и понятия не имеете! Я знаю, что такое вставать до рассвета и возвращаться затемно! Так что не смейте говорить, будто я не знаю, что такое труд!

Я осекаюсь, понимая, что несу что-то совершенно неуместное для этого мира. Но меня уже не остановить. Я подхожу к нему вплотную и заглядываю в его удивленные глаза.

— Но… если все это ложь… — мой голос падает до яростного шепота, когда до меня доходит весь ужас ситуации. — Если родник — это просто родник… тогда зачем?! Зачем все это было?! Для чего я рисковала своей жизнью?!

Ярость отступает, ему на смену приходит боль и непонимание.

Я жду ответа. Оправдания. Чего угодно.

Кром смотрит на меня долго, пристально, и его лицо становится серьезным. Веселье исчезает из его глаз, уступая место чему-то глубокому, древнему, как сам этот лес.

Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, но тут же упираюсь спиной в ствол дерева. Кром накрывает меня своей тенью, упирается ладонями в ствол по обе стороны от моей головы, заключая в ловушку. Я снова чувствую этот дикий, пьянящий запах леса, дыма и его силы.

— Слова лгут, пташка, — его голос падает до низкого, рокочущего шепота, от которого по коже бегут мурашки. — Особенно слова тех, кто приходит от графа. Любой может произнести красивую речь о своей чести и стремлениях.

Он кладет руку мне на талию и снова притягивает к себе. Не грубо, как до этого, а властно, одним плавным, уверенным движением.

Я упираюсь руками в его твердую, как камень, грудь, но чувствую себя беспомощной.

— Однако, — как ни в чем не бывало, продолжает он, — страх не лжет. Решимость не лжет, — его ледяные глаза гипнотизируют, заглядывают, кажется, в самую душу. — Я отправил тебя в темный лес, в погоне за несуществующей сказкой. Я дал тебе невыполнимое задание. И ты, вместо того чтобы спрятаться за спинами своих стражников, отправилась одна ради призрачного шанса быть услышанной. И не просто отправилась, ты добралась до места и вернулась. Напуганная, запыхавшаяся, исцарапанная, — он медленно и аккуратно проводит подушечкой большого пальца свободной руки по царапинам на моем лице, оставшимся от веток, — …но несломленная и уверенная в себе. Вот это, пташка, — он чуть наклоняется, и его губы оказываются в дюйме от моих, — и есть настоящая правда. Твои поступки сказали мне больше, чем любые слова.

Я смотрю в его глаза, и мое возмущение, такое яркое и горячее, медленно гаснет, уступая место ошеломленному ступору.

Его логика — дикая, первобытная, жестокая, но в ней есть своя, пугающая гармония. Он не поверил словам. Он проверил делом.

— А если бы я погибла?! — вырывается у меня хрипло. — Что, если бы меня растоптал тот Яростный вепрь?! Это тоже было бы доказательством?

Кром усмехается, и в этой усмешке нет ни капли сочувствия.

— Во-первых, вепрь опасен только у своего логова. Он прогоняет чужаков со своей территории, но никогда не преследует. От него можно просто убежать. А во-вторых… — он пожимает плечами, будто говорит о самой очевидной вещи на свете. — Если бы ты погибла… что ж, значит, твое желание доказать свою правду и твоя воля к жизни были недостаточно сильны. Значит, ты бы не справилась и с тем, что ждет нас впереди. Лес отсеивает слабых. Все честно.

Я просто в шоке. Его философия «выживает сильнейший» настолько цинична и жестока, что у меня не находится слов.

Он видит мое состояние и, кажется, остается доволен. Кром отстраняется, наконец-то давая мне вздохнуть. Его лицо снова становится непроницаемым и суровым.

— Ну что, закончила на меня дуться, пташка? — он ухмыляется, скрещивая руки на груди. — Разве не ты буквально недавно кричала про какую-то катастрофу и что-то хотела спросить? Так спрашивай. А если передумала — не трать мое время и лучше иди и приготовь мне ужин.

Последние слова Крома, брошенные с такой небрежной, издевательской легкостью, действуют как искра, попавшая на пороховую бочку.

Приготовить ему ужин?! А больше ему ничего не приготовить?

— Я вам не жена, чтобы готовить ужин! — возмущение смывает остатки страха и усталости, — И даже не кухарка!

Кром смотрит на мою гневную тираду с нескрываемым весельем. Кажется, моя ярость его только забавляет.

Он медленно, с ленивой грацией, наклоняется, и в его глазах снова пляшут опасные, темные искорки.

— А это было бы неплохой идеей, — мурлычет он, и его голос, низкий и рокочущий, заставляет вибрацию пробежать по моей коже. — Насчет жены. Может, исправим эту оплошность?

Щеки вспыхивают огнем.

Этот… этот дикарь сейчас что, делает мне предложение?! После того, как полчаса назад чуть не придушил?!

— Хватит! — я отступаю на шаг, выставляя перед собой руку, словно пытаясь защититься от его наглости. — Я действительно пришла сюда не за этим. Я хотела поговорить совсем о другом.

Он видит, что я не поддаюсь на его провокацию, и его лицо снова становится серьезным, нетерпеливым.

— Ну так говори. Я весь внимание.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом. Это — самый важный вопрос. От его ответа зависит все.

— Скажите, Кром, — я заставляю себя снова посмотреть ему в глаза. — Вам что-нибудь известно о секте Затмения?

Атмосфера меняется мгновенно. Веселье исчезает из его глаз, уступая место холодной настороженности. Его лицо мрачнеет, становится жестким, как гранит. Я чувствую, как он внутренне напрягся, как из расслабленного хищника превратился в зверя, готового к прыжку.

— С чего вдруг такой интерес к этим сумасшедшим? — его голос теряет всю свою игривость. — Твои знакомые, пташка?

— Что?! Боже упаси! — я отшатываюсь, искренне возмущенная таким предположением. — Нет, конечно! Но у меня есть информация, что они здесь. В крепости. И они готовят что-то очень плохое. Что-то, что приведет к кровопролитию. Поэтому, я хочу им помешать. Но для этого нужно найти их логово… или хотя бы какую-нибудь зацепку, которая могла бы привести к нему.

Я замолкаю, с тревогой ожидая его реакции.

Кром смотрит на меня долго, подозрительно. Я вижу, как в его голове борются недоверие и сомнение. От этого молчания у меня холодеют кончики пальцев.

Наконец, он криво ухмыляется, и эта ухмылка не сулит ничего хорошего.

— Любопытная история, пташка, — говорит он медленно, чеканя каждое слово. — Но у меня к тебе один вопрос. С чего ты вообще взяла, что я могу что-то знать об этих выродках?

— Как с чего? — удивленно вырывается у меня, — До недавнего фиаско они были просто кучкой культистов, которые прятались в лесах. Проводили там свои обряды, приносили жертвы… Вы думаете, здесь, в крепости, где все у всех на виду, они станут затевать свою «катастрофу» на рыночной площади?

Я делаю шаг к нему, чувствуя, как возвращается уверенность.

— Вокруг слишком много глаз. Слишком много ушей. Поэтому, я уверена, что если они и готовят что-то серьезное, то, скорее всего, будут делать это там, где их никто не найдет. А что на эту роль подходит лучше всего как не этот лес? Их родная стихия.

Мои слова, кажется, попадают в цель. По Крайней мере, Кром больше не усмехается и не прожигает меня взглядом, полным недоверия.

Вместо этого, он мрачно смотрит на моих «телохранителей», которые с каменными лицами стоят неподалеку.

— Убирайтесь, — рычит он, не глядя на них. — Оба. Скройтесь из виду.

Тир и Роланд переглядываются.

— Только граф может отдавать нам приказы. И его приказ был в том… — начинает жилистый.

— А мне плевать на приказы вашего лживого графа! — рявкает Кром. — Это моя земля. И я не собираюсь вести разговоры в присутствии его шавок. Убирайтесь.

Назревает конфликт.

Я понимаю, что Кром не скажет ни слова, пока эти двое здесь. А потому, я поворачиваюсь к своим «надзирателям».

— Ребята, все в порядке, — говорю я так дружелюбно, как только могу. — Пожалуйста. Просто немного отойдите, подышите воздухом. Я скоро закончу. Обещаю не ввязываться в драку.

Накачанный смотрит на меня своим угрюмым взглядом, но жилистый, после секундного колебания, кивает. Они молча разворачиваются и скрываются в тени деревьев, хотя я спиной чувствую их настороженное присутствие.

Как только они уходят, Кром снова поворачивается ко мне.

Тишина между нами становится густой, почти осязаемой.

Я инстинктивно напрягаюсь, ожидая, что он снова схватит меня, снова прижмет к себе, продолжая свою дикую игру.

Но Кром просто замирает рядом.

— Чтобы ты понимала, пташка, — его голос звучит тихо, серьезно, без тени былой насмешки. — Я не люблю драконов. Они — высокомерные, заносчивые твари, которые считают всех остальных пылью под своими когтями. Они изрядно попили крови и у меня и у тех, кто мне не безразличен.

Он делает паузу, и его взгляд становится еще мрачнее.

— Но этих фанатиков я тоже терпеть не могу. Потому что они прикрываются красивыми словами о свободе, а на деле несут только бессмысленное насилие и смерть. Я не с теми и не с другими. Я сам по себе. И при других обстоятельствах я бы послал тебя к демонам с этими вопросами.

Я замираю, боясь дышать. Я чувствую, что сейчас прозвучит что-то важное.

— Вот только… — он поворачивается ко мне, — Ты можешь оказаться права. В этом лесу в последнее время действительно творятся странные вещи.

Воздух выходит из моих легких со свистом.

Мое сердце, до этого колотившееся от страха, теперь замирает от возбуждения и предвкушения.

Он знает. Он что-то знает!

Я смотрю на него во все глаза, забыв как дышать, ожидая, что он скажет дальше, и чувствую, что я стою на пороге самой страшной и самой важной тайны Сумрачной Крепости.

— Чтобы ты понимала, пташка, — говорит он неожиданно. — Этот барьер, который ты видела, он только с одной стороны. С той, что ведет обратно в королевство. С трех других сторон нас окружает этот лес. Он тянется на сотни миль, пока не упирается в Непроглядные скалы, которые и горный козел не одолеет без подготовки.

Я молча слушаю, впитывая эту мрачную картину мира.

— Настолько далеко мои люди почти не ходят, — продолжает он. — Зверья и так хватает, чтобы прокормить и себя, и тех неженок в цитадели. Но последнее время что-то изменилось. Дичь будто взбесилась. Стала уходить на восток, ближе к скалам. Мои ребята пошли по следу, дальше, чем обычно. И вот там началось самое интересное.

Лицо Крома мрачнеет, в его глазах я вижу тень чего-то зловещего.

— Звери в той части леса — как бешеные. Кидаются на все, что движется, без страха, без разбора. А еще мои ребята нашли там поляну. На редкость странное место. Воздух тяжелый, давит на уши. А посередине капище. Алтарь из черных камней, весь в уродливых символах и остатках… не буду говорит тебе чего, чтобы не шокировать.

Внутри у меня все холодеет.

Восток… Бешеные звери… Болезнь и пропажа оборотней… Слова Рэйка и рассказ Крома сливаются в одну леденящую душу картину. И это не может быть просто совпадением!

— Конечно, нет никакой гарантии, что это именно те, кого ты ищешь, — Кром усмехается, но в его голосе нет веселья. — Только, положа руку на сердце, кто еще это может быть в этой дыре? Однако, если у тебя в голове возникла шальная мысль посетить это милое местечко, — его лицо тут же становится серьезным, — выкинь ее. Это не прогулка к роднику. Мои лучшие охотники не хотят туда возвращаться. А без охраны там делать нечего.

Я смотрю на него, и внутри меня все холодеет от страха. Но этот страх смешивается с упрямой, злой решимостью. Я и правда должна туда попасть. Это мой единственный шанс выполнить обещание, данное Рэйку, Версену и спасти множество жизней, включая собственную!

— Проводите меня, — говорю я, глядя ему прямо в глаза.

— Что?!

Кром смотрит на меня, как на сумасшедшую.

— Вы слышали. Проводите меня туда. Вы — лучший охотник. Я уверена, что с вами у нас все получится.

Кром оглядывает меня так, будто видит впервые, а потом смеется.

— У меня должны быть на это очень веские обстоятельства, пташка. Очень. А рисковать своей шкурой ради любопытства одной странной аристократки я не собираюсь.

Его цинизм, его расчетливость после всего, что я ему рассказала, вызывают во мне возмущение.

— Веские обстоятельства?! — восклицаю я, и в моем голосе звенит негодование. — Послушайте, эти сектанты готовят массовое убийство! Разве сотни человеческих жизней — это недостаточно веские обстоятельства?!

Я ошарашенно смотрю на Крома, не в силах поверить в его слова.

— Своих людей я защищу, — роняет он, и в его голосе нет ни капли сомнения. — А до остальных мне нет дела. Каждый выживает, как может. Таков закон этого места.

Я в растерянности. Весь мой план, построенный на том, чтобы достучаться до его разума, до его инстинкта лидера, рушится.

— Но… почему? — шепчу я. — Что же вам тогда нужно? Чего вы хотите?

Он усмехается своей медленной, хищной усмешкой и делает шаг ко мне, снова вторгаясь в мое личное пространство.

— То же, что и раньше, пташка, — его голос падает до низкого, интимного рокота, от которого по коже бегут мурашки. — Тебя. Ты — заносчивая аристократка, это правда. И я таких не жалую. Но в тебе горит такой дикий, упрямый огонь, что им можно сжечь весь этот проклятый лес. И я хочу, чтобы этот огонь принадлежал мне.

***

Я иду обратно к цитадели, и слова Крома все звучат у меня в ушах. Мои молчаливые стражники, Тир и Роланд, следуют позади.

Щеки до сих пор горят от смеси возмущения и… чего-то еще. Чего-то странного, пугающего и волнующего.

Наглость Крома, его первобытная прямота — все это одновременно отталкивает и необъяснимо притягивает.

Я трясу головой, отгоняя наваждение. Сейчас не время для романтических глупостей.

Главное — у меня есть информация. Капище на поляне ближе к востоку.

Это нужно рассказать графу. Возможно, теперь, когда у меня есть конкретика, он отправит своих людей на разведку.

Это мой единственный шанс выполнить его условие.

А еще Рэйк. Я дала ему слово, так что мне нужно что-то придумать с едой.

Может, поговорить с графом? Выпросить для него какой-то паек? А еще лучше — забрать его из леса. Приютить здесь, в цитадели, под своей опекой.

Мысль о том, что этот отважный мальчик-волчонок голодает и страдает в одиночестве, причиняет мне невыносимую боль.

Я так погружаюсь в свои мысли, что не сразу замечаю, как небо над головой темнеет.

А потом на меня падает огромная тень.

Я не успеваю даже испугаться, не то что поднять голову. И уже в следующий миг землю сотрясает мощнейший удар.

Что-то гигантское приземляется прямо перед нами, поднимая в воздух тучи пыли и камней.

Тир и Роланд реагируют мгновенно. Они выхватывают оружие и бросаются вперед, чтобы закрыть меня собой. Но их просто сдувает в стороны, как сухие листья, мощной, невидимой волной воздуха.

— НЕ ВМЕШИВАТЬСЯ! — раздается властный, искаженный нечеловеческой мощью голос, который отдается во всем теле.

Я поднимаю голову, и страх, холодный и липкий, наконец, настигает меня.

Передо мной, во весь свой чудовищный рост, стоит дракон.

Огромный, покрытый чешуей цвета полированного обсидиана. Из его пасти вырываются клубы дыма, а глаза горят расплавленным, яростным серебром. В странном изгибе чешуек над правым глазом я вижу до боли знакомый узор, похожий на шрам.

Дракон наклоняет свою огромную голову и смотрит прямо на меня. В этом взгляде столько ненависти, столько ярости, что я забываю, как дышать.

Воздух вокруг него начинает мерцать и плавиться, как в раскаленный полдень. Его гигантская фигура дрожит, искажается, обретая знакомые, ненавистные черты.

Через мгновение на месте дракона уже стоит он.

Герцог Риардан Крейг.

Его волосы растрепаны, одежда в беспорядке, а серебряные глаза горят неукротимым, драконьим пламенем.

Он нашел меня.

Все мои надежды рухнули.

Сигнализация все-таки сработала и теперь разъяренный дракон явился по мою душу.

И теперь все мои планы, весь тот хрупкий мирок, который я пыталась выстроить в этой крепости, — сейчас обратится в пепел.

Риардан делает шаг ко мне, и в его движении — стремительность и ярость хищника. Я не успеваю ни закричать, ни отступить.

В следующий миг его стальная рука обвивается вокруг моей шеи. Мир смазывается в одно цветное пятно, а потом меня с силой впечатывают в шершавый ствол ближайшего дерева.

Боль взрывается тысячей иголок в затылке и спине. Перед глазами на миг темнеет. Кора дерева грубо царапает кожу сквозь ткань платья, а пальцы Риардана сжимаются на моем горле, не перекрывая воздух полностью, но властно и унизительно лишая меня возможности дышать полной грудью.

Я чувствую жар, исходящий от его тела, — жар дракона, едва сдерживаемый человеческой оболочкой.

— Всего день, Хелена! — рычит он, — Ты пробыла здесь всего один день, Хелена, и уже попыталась сбежать!

Я отчаянно мотаю головой, пытаясь выдавить из себя хоть слово, хоть звук. «Нет… это не так… это ошибка…» Но из моего горла вырывается лишь жалкий сдавленный хрип.

Воздуха не хватает.

Паника затапливает сознание, холодная и липкая.

Риардан наклоняется ближе. Его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую жар, исходящий от его кожи, запах мускуса и его слепой, всепоглощающей ярости.

— Видимо, ты не оценила моей щедрости. Не оценила того, что я сохранил тебе жизнь. Что ж, тогда, полагаю, она тебе больше не нужна!

Я пытаюсь выбраться из его хватки, хриплю, мотаю головой, в надежду, что Риардан не приведет в исполнение свой приговор сразу же. И его хватка действительно чуть ослабевает, позволяя мне сделать один судорожный, рваный вдох.

— Смотрю, ты что-то хочешь сказать? — шепчет он, и этот яростный шепот страшнее любого крика. — Что ж, говори. Попробуй назвать мне хоть одну причину, по которой я не должен испепелить тебя за твою наглость прямо здесь и сейчас!

Я смотрю в его пылающие, беспощадные глаза и понимаю, что нахожусь в паре секунд от мучительной смерти.

Воздуха почти не осталось.

В голове — липкая паника.

Что я могу ему сказать? Что я впилилась в этот барьер случайно? Потому что волчонок-оборотень повел меня коротким путем до ручья, даже не предупредив об об этой преграде? Или вообще рассказать ему правду? Про другой мир, про то что он живет в мире книги, а я — сорокалетняя бухгалтерша Алена?

Да он же в лучшем случае решит что я спятила, а в худшем — что издеваюсь над ним, и убьет еще быстрее.

Нужна не просто причина. Нужен удар.

Что-то, что пробьет стену его ярости. Что-то, что для него важнее, страшнее и больнее, чем моя мнимая попытка побега.

И у меня есть только одно такое оружие.

— Секта… Затмения… — хриплю я, выдавливая из себя слова по слогам.

Это название действует, как удар хлыста.

Риардан вздрагивает, будто от физического удара. Его хватка на моем горле на мгновение ослабевает, и я жадно хватаю ртом воздух.

Ярость в его глазах никуда не делась, но теперь она стала глубже, темнее, и направлена уже не на меня, а куда-то внутрь, на его собственных демонов.

Я вижу свой шанс и говорю быстро, пока он не опомнился.

— Они здесь. В крепости. Те, кто убил ваших родителей. И я знаю, что они хотят провести какой-то обряд и устроить здесь бойню, а потом, вырвавшись на свободу, прийти за вами и закончить начатое.

Я смотрю Риардану прямо в глаза, вкладывая в свой голос всю убедительность, на которую способна.

— Они нападут на вас в день вашей свадьбы. И тогда под ударом окажетесь не только вы, но и Юфимия.

Имя его возлюбленной — последний, решающий удар.

Я намеренно умалчиваю о том, что главным оружием сектантов в тот день стану я сама, превращенная их ритуалом в монстра.

Риардану незачем это знать. Ни сейчас ни потом.

Он на мгновение замирает.

Его лицо становится страшным — смесь горя, ненависти и ледяного расчета. Риардан смотрит куда-то сквозь меня, будто забыв о моем существовании. Но это длится лишь секунду.

Он снова вцепляется в меня бульдожьей хваткой, и его глаза вновь фокусируются на мне, теперь уже полные ядовитого подозрения.

— Откуда?! — рычит он. — Откуда ты это знаешь?! Ты с ними заодно?! Решила с их помощью отомстить мне?!

— Нет! — я отчаянно мотаю головой, пытаясь вырваться из его хватки. — Я хочу их остановить и не дать им сотни неповинных людей!

Риардан вдруг отшатывается от меня и хохочет. Это страшный, лишенный веселья смех.

— Невинных людей? — он смотрит на меня, как на самое нелепое существо во вселенной. — Ты?! Хелена, убийца и отравительница, вдруг забеспокоилась о «невинных людях»? Какое тебе вообще дело хоть до кого-то, кроме себя?!

Его слова — как пощечина.

Они несправедливы, они жестоки.

И самое ужасное, я понимаю, почему он так говорит. Он говорит не со мной, Аленой. Он говорит с той, книжной Хеленой, которая действительно была чудовищем.

Однако, от этого осознания становится не менее горько.

Я стою, раздавленная его словами, и чувствую, как последняя надежда угасает. Риардан не верит мне. Для него я — монстр, играющий очередную роль, а мое отчаяние — лишь часть искусно поставленного спектакля.

И в этот самый момент, когда, кажется, все уже потеряно, из-за спины Риардана раздается тихий, но на удивление твердый голос:

— Это правда.

Я ошарашенно вскидываю голову. Риардан замирает.

Мы оба смотрим на того, кто это сказал — моего худощавого телохранителя.

Он решил вмешаться. Он, тот, кто сегодня утром смотрел на меня с равнодушием и презрением, вдруг встал на мою сторону.

Я смотрю на него, как на привидение, не в силах поверить в происходящее.

Риардан медленно, очень медленно оборачивается. Движение хищника, который заметил неосторожную добычу.

— Что ты сказал? — его голос — это тихий, смертельный шепот.

Но Роланд не отводит взгляд. Он смотрит прямо в горящие серебром глаза дракона, и в его голосе нет ни капли страха.

— Я сказал, это правда, ваша светлость. Она не лжет. Я не могу ручаться за ее пророчество о свадьбе, но эта женщина действительно искала сектантов. Она ходила к бывшему королевскому егерю предупредить его и попросить помощи.

Его слова — как глоток свежего воздуха в удушающей атмосфере ярости Риардана.

И эти слова заставляют Риардана колебаться.

Его хватка на моей шее ослабевает. В его глазах на мгновение мелькает сомнение. Но потом он дергает головой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

— В этой крепости собраны худшие лжецы и подлецы со всего королевства, — наконец, рычит Риардан, скорее убеждая себя, чем нас. — Верить кому-то из них на слово — последнее дело.

— Так не верьте! — вырывается у меня. Я чувствую, как ко мне возвращаются силы. — Не верьте мне. Не верьте этому человеку. У вас есть выбор. Можете вообще ничего не делать и ждать дня своей свадьбы, чтобы увидеть все собственными глазами. Или… можете отправиться прямо сейчас к Крому и спросить у него лично. Уж он-то вам точно не соврет. Он, в отличие от некоторых, человек слова.

Последняя фраза — наглая, дерзкая пощечина его гордости.

И она попадает в цель.

Ярость с новой силой вспыхивает в его глазах. Он снова впечатывает меня в ствол дерева, и его лицо оказывается в дюйме от моего.

— Что не так с моим словом, Хелена? — шипит он. — Или тебе не понравилось мое слово, когда я отменил твою казнь?!

Я молчу. Просто смотрю ему в глаза, полные ярости и уязвленного самолюбия.

Я не боюсь его. Не теперь.

— Я сказала все, что хотела, — произношу я тихо, но твердо. — Я хочу предотвратить катастрофу. Я коснулась барьера случайно, когда искала сведения о сектантах. А дальше — решайте сами. Хотите верить, что я злодейка, которая строит козни, — ваше право. Хотите спасти свою невесту и свое королевство — действуйте.

Я замолкаю, отдав ему последний ход в этой безумной партии.

Я выложила все свои карты.

Теперь выбор за ним.

Риардан

Я целую ее, и мир сужается до одной этой точки — ее губы на моих.

Они теплые, нежные и все еще хранят горьковатый привкус целебных трав. Я вдыхаю ее аромат — лаванда и что-то сладкое, цветочное, — и чувствую, как напряжение, скручивавшее мои мышцы последние несколько дней, наконец, отпускает.

Она здесь. Она жива.

Юфимия лежит на шелковых простынях в моих покоях, бледная и хрупкая, как фарфоровая статуэтка. Темные круги под глазами говорят о перенесенных мучениях, но в ее голубых глазах уже снова плещется жизнь.

Ее тонкие руки обвивают мою шею, притягивая ближе, и я отвечаю на ее поцелуй со всей страстью и нежностью, на которую способен, боясь причинить ей боль, боясь поверить своему счастью.

Безмятежность. Вот то чувство, которое окутывает меня рядом с ней. Спокойствие, которого я не знал никогда в жизни.

Моя истинная. Лекари вырвали ее из лап смерти, и я готов осыпать их золотом с ног до головы.

Мысль о том, что я мог ее потерять, все еще обжигает холодом. И эта мысль неизбежно ведет к другой, темной и яростной. К Хелене.

Как она могла? Как эта женщина, носившая мое имя, спавшая в моей постели, могла с такой холодной жестокостью попытаться отравить это нежное, чистое создание?

В тот самый миг, когда ее имя ядовитой змеей проскальзывает в моих мыслях, я чувствую это.

Резкий, болезненный толчок. Не физический, а магический.

Он бьет прямо в душу, в самую мою драконью сущность.

Это клеймо. Метка, которую я оставил на ее теле. И она активировалась.

А это может означать только одно.

Хелена пытается сбежать.

Безмятежность испаряется, как утренняя дымка.

На ее место приходит раскаленная, слепая ярость. Кровь стучит в висках, а в груди разгорается пламя.

Неблагодарная тварь!

Я даровал ей жизнь, заменив позорную смерть на костре ссылкой, а она, пробыв там всего день, уже пытается бежать!

Она не просто нарушила мой приказ. Она посмеялась над моим милосердием!

Я резко отстраняюсь от Юфимии и вскакиваю на ноги. Внутри все ревет, требуя одного — обратиться, взмыть в небо, одним броском преодолеть расстояние до Сумрачной Крепости и испепелить ее на месте.

— Дорогой? Что случилось? — ее голос, слабый и встревоженный, вырывает меня из омута ярости. — Куда ты?

— Я должен отлучиться, — цежу я, стараясь, чтобы мой голос не звучал как драконий рык. — В Сумрачную Крепость. Ненадолго.

Но Юфимия тянет меня за руку, заставляя сесть обратно на край кровати.

— Нет… не уходи, — шепчет она, и в ее глазах плещется такая мольба, что я не могу сопротивляться. — Побудь со мной. Еще немного.

Она приподнимается на локтях и снова тянется ко мне, запечатывая мои губы своим поцелуем.

Я отвечаю, намереваясь лишь на секунду успокоить ее, но происходит нечто странное.

Ее поцелуй, до этого нежный и исцеляющий, теперь кажется другим.

Моя ярость, мое желание мстить — все это начинает таять, тонуть в густом, сладком тумане. Мысли становятся вязкими, неповоротливыми.

Все, чего мне хочется, — это остаться здесь, в этом теплом, безмятежном облаке, рядом с ней, и забыть обо всем на свете.

Этот туман окутывает, убаюкивает, обещает покой.

Но где-то там, на самой границе сознания, отчаянно, настойчиво продолжает мигать красный огонек. Тревожный сигнал с клейма той, кто стала мне ненавистна.

И этот сигнал пробивается сквозь сладкую дымку, как назойливый маяк, не давая мне провалиться в это блаженное забвение окончательно.

От этой борьбы — тумана, что тянет вниз, и сигнала, что зовет к мести, — у меня начинает раскалываться голова.

Я с усилием отстраняюсь от Юфимии, разрывая наш поцелуй.

Сладкий туман в голове нехотя рассеивается, уступая место назойливому, тревожному сигналу от клейма.

— Я должен, — говорю я, мягко высвобождая свою руку из ее пальцев. — Это ненадолго. Я должен закончить начатое. Как только со всем разберусь, я вернусь. И тогда у нас будет все время мира. Обещаю.

Я целую ее в лоб и, не слушая ее настойчивых просьб и не оглядываясь, выхожу из покоев.

Ярость, до этого приглушенная туманом, снова вспыхивает, требуя выхода. На пустынной площадке замка я позволяю ей вырваться на волю.

Человеческая оболочка трещит и плавится, уступая место истинной сути. Кости ломаются и срастаются, мышцы рвутся и наливаются мощью. Мир сужается, а потом взрывается мириадами запахов и звуков.

Я взмываю в небо черной стрелой, и рев, полный ярости, вырывается из моей драконьей глотки.

Чем ближе я к Сумрачной Крепости, тем сильнее разгорается пламя в моей груди. Ярость на холодное предательство Хелены, на ее ложь, на ее чудовищное покушение на жизнь Юфимии. А теперь еще и на эту наглую, вызывающую попытку побега.

Хелена не просто преступница. Она — позор нашего рода.

Магический барьер без проблем пропускает мою звериную форму.

Я зависаю высоко в небе, и мой острый драконий глаз мгновенно находит ее. Маленькая фигурка в дорожном платье, идущая по тропе. Рядом с ней — двое вооруженных мужчин. Не знаю кто это, да и не хочу знать, но одно понятно — она уже нашла союзников. И я нисколько не удивлен этому. Интересно только она их запугала или подчинила своей хитростью?

Впрочем, не важно. Я стремительно падаю вниз.

Приземление, трансформация, ее испуганное лицо, впечатанное в ствол дерева, — все происходит в один миг, в одном порыве слепого гнева.

Я упиваюсь ее страхом. Она — змея, и я крепко держу ее в своем кулаке, не давая шанса наброситься на меня, снова запутать и обмануть.

Но когда я требую у нее назвать причину, по которой я не должен ее убить, она хрипит два слова, которые меняют все.

— Секта… Затмения…

Эти слова бьют сильнее любого оружия. Ярость на нее на мгновение отступает, уступая место другой, более древней и глубокой ненависти.

Той, что родилась в ночь, когда я потерял родителей.

Внутри что-то переворачивается.

Я смотрю на нее, и мой мозг, привыкший к интригам, мгновенно выстраивает логическую цепочку. Хелена знает о моем самом больном месте. И теперь использует это. Использует смерть моей матери, моего отца, чтобы спасти свою никчемную шкуру.

Какое чудовищное, какое немыслимое кощунство!

Ярость возвращается, удесятеренная ее цинизмом.

Я снова вцепляюсь в нее, готовый раздавить, стереть в порошок.

— Откуда ты это знаешь?! Ты с ними заодно?!

Она что-то лепечет о невинных людях, о катастрофе. Я смеюсь ей в лицо.

Хелена, беспокоящаяся о невинных, — это самая абсурдная ложь, которую я когда-либо слышал.

Я вижу ее насквозь. Ее страх — игра. Ее слова — ложь. Ее отчаяние — маска.

И все же…

Когда она говорит о секте, в ее глазах нет хитрости. Нет того холодного, расчетливого блеска, который я так хорошо изучил за время нашего фальшивого брака. Там плещется что-то другое.

Неподдельный, животный ужас.

И какая-то странная, отчаянная искренность, которая совершенно не вяжется с ее словами.

Это сбивает с толку. Раздражает.

Мой гнев говорит мне — покончи с ней. Мой разум кричит — она лжет.

Но что-то в ее глазах, что-то новое и незнакомое, заставляет меня колебаться.

Что-то в ее словах кажется странным.

И я изо всех сил пытаюсь понять, что именно.

Риардан

Я снова и снова прокручиваю в голове ее слова, пытаясь найти изъян, зацепку, которая разобьет ее ложь вдребезги.

«Они нападут на вас в день вашей свадьбы…»

И тут меня словно прошибает молнией.

Свадьба.

Дата нашей свадьбы была лишь частью нашего мимолетного разговора сегодня утром, у постели Юфимии. Об этом не знает никто, кроме меня и нее. Не было никаких официальных объявлений, никаких разосланных приглашений — ничего.

Так откуда, демоны побери, об этом может знать Хелена?! Здесь, в этой дыре, отрезанная от всего мира?!

— Откуда ты знаешь о свадьбе? — мой голос звучит тихо, но в этой тишине больше угрозы, чем в самом яростном рыке.

Она смотрит на меня, и в ее глазах на мгновение мелькает паника, как у пойманного зверя. Но она быстро берет себя в руки.

— Оттуда же, откуда я знаю и о готовящейся катастрофе, — отвечает она, и ее голос даже не дрожит.

Этот ответ — наглый, уклончивый и совершенно невозможный — должен был бы взбесить меня еще больше. Но вместо этого он лишь усиливает ледяной холодок, проползший по моей спине.

Хелена увязывает два этих события в один невозможный узел. И это уже не похоже на блеф. Не похоже на отчаянную попытку купить себе несколько лишних минут жизни.

Я смотрю на Хелену, но не вижу ее лица. Все вокруг расплывается — меня уносит водоворот болезненных воспоминаний. Перед глазами проносится целый год бесплодных поисков.

Год, потраченный на то, чтобы найти тех выродков, которые управляли этой сектой. Мои лучшие ищейки, мои самые верные шпионы — все, что они смогли принести мне, это горстку безумных фанатиков из низшего звена. Пешек, которые с радостью шли на смерть во имя своих темных богов, но не знали имен тех, кто дергал за ниточки.

Я сжег их гнезда, но так и не добрался до змеиной головы.

До тех, кто отдал приказ убить моих родителей.

И вот теперь Хелена, мой злейший враг, стоит передо мной, гордо вскинув голову и говорит, что держит в руках ту самую нить, за которую я так отчаянно пытался ухватиться.

Риск огромен. Но и ставка — тоже.

Я медленно, нехотя, разжимаю пальцы, освобождая ее шею. Она судорожно кашляет, хватая ртом воздух, но не отводит от меня взгляда.

— Говори, — приказываю я, и мой голос звучит глухо и тяжело. — Все, что ты знаешь. Выкладывай все, каждую деталь. Сейчас же.

Она криво усмехается, потирая шею.

— Если бы я все знала, герцог, я бы не носилась по этому лесу как угорелая, пытаясь собрать информацию по крупицам.

Я снова напрягаюсь, готовый вцепиться в нее, но она поднимает руку, останавливая меня.

— У меня почти ничего нет, — честно признается она. — Кроме даты — дня затмения. Того, что они готовят какой-то кровавый ритуал здесь, в крепости. И еще… Кром, королевский егерь, рассказал, что его люди нашли в лесу, на востоке, странное капище. Возможно оно как-то связано с сектантами. К сожалению, пока это все.

Она замолкает, выложив свои скудные карты на стол.

Я смотрю на нее, и во мне борются ненависть и холодный расчет. Этого ничтожно мало. Но это больше, чем у меня было за весь последний год.

Меня все еще разрывают на части сомнения, но я решаюсь. Решаюсь дать ей еще один шанс, отчаянно надеясь снова не пожалеть о содеянном в дальнейшем.

— Хорошо, — говорю я, и мой голос звучит холодно и отстраненно. Я отступаю на шаг, сводя на нет наше невидимое, но осязаемое противостояние. — Пока я отпускаю тебя. Однако, я проверю каждое твое слово. Так что запомни, Хелена… — я делаю паузу, вкладывая в свой взгляд всю ту ярость, что все еще кипит у меня в крови. — Если хоть что-то из этого окажется ложью… очередной твоей игрой… я вернусь. И тогда никакой свидетель тебя уже не спасет.

Я жду, что она испугается, начнет лепетать оправдания. Но она лишь гордо вскидывает подбородок.

— Проверяйте, герцог, — в ее голосе звенит сталь. — Я сказала правду и я уверена в своих словах.

Я недовольно усмехаюсь и, не говоря больше ни слова, разворачиваюсь и иду прочь, в сторону леса.

Что за странные ощущения? Разве Хелена всегда была такой?

Такой дерзкой, такой колючей…

Та Хелена, которую я помнил, была другой. Обманчиво-кроткой, вкрадчивой, как змея, обвивающая свою жертву.

А эта… эта больше похожа на дикую кошку, готовую выпустить когти при малейшей угрозе.

Или же Хелена, наконец, сбросила маску послушной супруги, показав, свое истинное лицо?

В любом случае, я все больше и больше убеждаюсь, что совсем ее не знаю.

Я иду туда, где, когда я завис над Крепостью в форме дракона, увидел что-то наподобие охотничьего лагеря.

Его я нахожу довольно быстро.

Лагерем это место можно назвать лишь с натяжкой. Десяток грубых хижин, костры, сушащиеся на кольях шкуры.

При моем появлении все разговоры мгновенно стихают. Десятки пар глаз, полных неприкрытой ненависти, впиваются в меня. Один из охотников, стоящий у входа в самую большую хижину, даже вскидывает лук, натягивая тетиву.

Пламя ярости снова закипает внутри.

Какое-то отребье. Ссыльный мусор. Смеет целиться в меня?!

Я уже готов сделать шаг и испепелить наглеца на месте, но из хижины раздается низкий, властный рык.

— Опустить оружие. Все.

На пороге появляется он. Кром. Огромный, суровый, одетый в меха.

— Если не хотите, чтобы герцог Крейг спалил всех нас на месте за непочтительность, — добавляет он, не отрывая от меня взгляда.

Кром смотрит на меня своими холодными, как лед, глазами, и его люди неохотно опускают оружие.

Я хищно ухмыляюсь, делая шаг вперед.

— Узнал меня, егерь?

— Трудно не узнать, ваша светлость, — спокойно отвечает он. — Мы пересекались однажды, много лет назад, на королевской охоте. Еще до того, как меня упекли в эту дыру. Ваше лицо трудно забыть. Но меня интересует другое. Что такому, как вы, понадобилось в моем лагере?

Его голос ровный, но я чувствую в нем скрытое напряжение.

Он стоит на своей земле. И он готов ее защищать. Даже от меня.

Я смотрю на этого дикаря, хозяина здешних лесов, и понимаю, что сейчас любое неверное слово, любой намек на угрозу может закончиться бессмысленной бойней.

Мои драконьи инстинкты требуют подчинить, сломать, доказать свое превосходство. Но разум, холодный и расчетливый, подсказывает, что сейчас мне нужна информация.

— Мне нужно знать все о Хелене, — говорю я, и мой голос звучит ровно и властно. — Все, что она говорила. Все, что делала.

Кром хмурится, его густые брови сходятся на переносице.

— Какая еще Хелена? За день тут десятки баб шляются, но имена я знаю может у одно из десятка.

— Та, что с волосами цвета воронова крыла. — уточняю я, с трудом сдерживая раздражение.

Кром на мгновение задумывается, а потом на его суровом лице появляется кривая усмешка.

— Хелена? Хм… а у нее красивое имя.

Я не могу сдержать презрительной усмешки.

— Имя, может, и красивое. Но сама она — демон во плоти. Не зря в народе говорят, что женщины с волосами цвета воронова крыла — ведьмы, приносящие беду. Она — живое тому подтверждение.

Мои слова пропитаны ядом, потому что я снова вспоминаю бледное лицо Юфимии, и ненависть обжигает мне горло.

Кром смотрит на меня с новым, острым любопытством.

— Звучит так, будто вы ее близко знаете.

— Ближе, чем ты думаешь, — цежу я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Она… моя жена.

Произнести это — все равно что проглотить раскаленные угли. Я тут же поправляюсь, с отвращением отмахиваясь от этого слова.

— Вернее, была ею.

Мне физически больно от одной только мысли, что по закону этот позорный брак все еще не расторгнут.

Я вижу, как удивление отражается в глазах Крома. Эта новость, очевидно, выбивает его из колеи.

— Однако, мы ушли от темы, — поправляюсь я. — Рассказывай. Все, что было.

Кром скрещивает на груди свои могучие руки, и в его глазах мелькает сомнение.

— Интересно, и что же ваша… бывшая жена… вообще забыла в этой дыре?

— Неважно, — отрезаю я.

Кром некоторое время напряженно вглядывается в мое лицо, я буквально всем телом чувствую его сомнения. Однако, просто стою, ожидая пока он сделает свой выбор и, в итоге, добиваюсь своего.

Кром с явной неохотой, но все же начинает рассказывать. И его рассказ… он не укладывается у меня в голове.

Кром рассказывает, как Хелена в одиночку бросилась на него, чтобы защитить волчонка-воришку. Как предлагала «компенсировать» украденную еду. Как, несмотря на то, что пришла с людьми Версена, вела себя не как его шпионка, а как самостоятельная, отчаянная женщина. Как потребовала проверки, бросив вызов чутью Крома.

— Я послал ее в Черный лес за водой из мифического родника, — Кром криво усмехается. — Думал, испугается, вернется через час, начнет врать. А она… она пошла. Одна. И вернулась. Едва на ногах стояла, вся в царапинах, но флягу принесла.

Я слушаю, и внутри меня все переворачивается. Это совершенно не то, чего я ожидал услышать. Это не похоже на Хелену. Совсем.

— Я, конечно, вылил воду, — продолжает Кром. — Но, демоны меня подери, я проникся к ней уважением. Такой дерзости и упрямства я давно не видел.

«Проникся он уважением», — с горечью думаю я. — «К чему, идиот? К ее очередному спектаклю? Она просто нашла твое слабое место, твою любовь к показной храбрости, и нажала на него. Она манипулирует тобой, дикарь.»

— А потом, — заканчивает Кром, — она спросила меня про сектантов. Сказала, что они готовят здесь бойню и я рассказал ей про капище на востоке.

Я слушаю Крома, и внутри меня нарастает странное, глухое чувство. Словно мир, который еще пять минут назад был абсолютно понятным и черно-белым, вдруг треснул и краски смешались окончательно, образовав грязновато-серую серую кляксу.

С одной стороны, все подтвердилось. Каждое ее слово.

Хелена действительно искала Крома. Она действительно говорила о сектантах. Она не лгала о цели своего визита.

С другой стороны… рассказ этого дикаря об отчаянной, безумной женщине, которая бросается на вооруженного мужчину ради волчонка, которая с достойным упрямством идет в пасть к зверю ради шанса быть услышанной…

Этот рассказ не имеет ничего общего с той Хеленой, которую я знаю.

Моя Хелена — расчетливая, холодная интриганка. Она действует чужими руками, плетет сети из лжи и лести. Она никогда, ни при каких обстоятельствах, не стала бы рисковать своей драгоценной шкурой так открыто и безрассудно. Я с большей готовностью поверю что она сама оттолкнула бы Крома в сторону и лично перерезала шею волку.

Отсюда возникшее противоречие сводит меня с ума. Такое ощущение, что та Хелена, которой рассказывает Кром и Хелена, которую я знаю — дне совершенно разных женщины. У которых общее только имя и лицо. И это терзает меня сейчас сильнее, чем любая ее ложь. Потому что ложь я могу понять.

А это… это я понять не могу.

Я коротко киваю Крому, давая понять, что разговор окончен. Мне нужно уйти. Мне нужно подумать.

Я иду прочь из лагеря охотников, не обращая внимания на ненавистные взгляды, которые провожают меня в спину.

Первоначальный план был прост: выяснить все у Крома, убедиться в ее лжи, наказать ее за это и вернуться в замок, к Юфимии, забыв о существовании Хелены навсегда.

Но сейчас я понимаю, что не могу вернуться.

Если я вернусь к Юфимии, к ее нежности, к тому сладкому, убаюкивающему туману, эта загадка не даст мне покоя. Она будет отравлять каждую минуту, проведенную с Юфимией, потому что я буду знать, что где-то здесь, в этой дыре, ходит женщина, носящая лицо моего врага, но с душой, которую я не узнаю.

Я должен увидеть ее снова. Сейчас же.

Я должен заглянуть в ее глаза еще раз, услышать ее голос.

Я должен понять, что за игру она ведет.

Алена

Как только Риардан исчезает в лесу, я сползаю по стволу дерева на землю.

Ноги не держат. Я сижу на земле, обхватив себя руками, и меня бьет дрожь. Адреналин отступает, оставляя после себя гулкую пустоту, боль в саднящем горле и липкий, всепоглощающий страх.

Какой же он садист.

Просто конченый садист с серьезными проблемами контроля гнева. Ему бы не помешала пара лет интенсивной терапии у хорошего психолога.

В книге он таким не был! Или был?

Я лихорадочно прокручиваю в голове сюжет. Да, он был суровым, властным, но при этом… нежным. Ласковым. По крайней мере, с Юфимией.

Видимо, вся его нежность предназначалась только для нее, а на остальной мир распространялась лишь его драконья ярость.

Впрочем, какая разница. Главное, он ушел.

И, кажется, он поверил. Или, по крайней мере, засомневался.

А это значит, что его внимание на какое-то время переключится с моей скромной персоны на более глобальную проблему сектантов. И я, возможно, смогу вздохнуть спокойно.

В прямом и переносном смысле, учитывая, как сильно он сжимал мне горло.

— Вы в порядке, леди?

Я вздрагиваю и поднимаю голову. Надо мной стоит мой худощавый надзиратель-телохранитель. В его глазах — ни следа прежнего равнодушия. Только хмурая, сдержанная озабоченность.

— Да, — хриплю я, поднимаясь на ноги. — Вроде да.

Я смотрю на него, и до меня с опозданием доходит, что он сделал. Он, простой стражник, пошел против драконьего герцога. Ради меня.

— Спасибо, — говорю я, и в моем голосе звучит искренняя, неподдельная благодарность. — За то, что вмешались. Это было… очень смело.

Он смущенно отводит взгляд, кажется, комплименты — не та вещь, к которой он привык.

— Не выношу этого герцога, — бурчит худощавый себе под нос. — Напыщенный индюк. Всегда его таким считал.

Я невольно усмехаюсь. Кажется, в этом мы с ним солидарны.

— Хотя, если честно, — он снова смотрит на меня, и в его взгляде появляется прежняя колючесть, — и о вас я был не лучшего мнения. Высокомерная, заносчивая, себе на уме, постоянно плетущая интриги и совершенно не думающая об окружающих.

От его слов становится неловко.

С одной стороны, приятно, что его мнение обо мне изменилось. С другой — неприятно слышать, какой стервой была книжная Хелена.

Хоть он и говорит не обо мне, а о ней, я все равно чувствую укол дискомфорта.

Но теперь я хотя бы понимаю их холодность. Они ненавидели не только Риардана, которого считали моим покровителем. Они ненавидели и саму Хелену.

И только сегодня, увидев, что я не прячусь за чужие спины, а готова сама идти в пасть к зверю и дерзить дракону, они, кажется, начали менять свое мнение.

Они все еще мои надзиратели. Но, возможно, у меня появился шанс превратить их в нечто большее.

В союзников.

Обратно к цитадели мы идем в странном, изменившемся молчании. Холодная стена отчуждения, стоявшая между мной и моими «надзирателями», дала трещину. Более того, худощавый даже представился и я узнала, что его зовут Роланд, а громилу, который все так же молча шагает позади, как угрюмая скала, Тир.

Более того, я замечаю, что во взгляде Роланда больше нет презрения — только сдержанное, хмурое любопытство.

— Он всегда такой молчаливый? — спрашиваю я тихо, кивая в сторону Тира.

Роланд криво усмехается.

— Не обращайте внимания. Он и в лучшие времена был не особо разговорчив. А здесь… в этом месте у всех язык к горлу присыхает.

Я киваю, и на душе становится немного теплее.

Это, конечно, не дружеская беседа. Но это и не молчание врагов. Это маленькая, но очень важная победа.

Мы возвращаемся в цитадель. Стражники провожают меня до дверей кабинета графа и остаются снаружи, а я, набравшись смелости, стучу и вхожу.

Граф Версен сидит за своим столом, склонившись над большой, разложенной на столешнице картой. В руке он держит перо и делает какие-то пометки, полностью погруженный в свои мысли. Версен похож на полководца, планирующего кампанию.

При моем появлении он поднимает голову, и вся его отстраненная сосредоточенность мгновенно сменяется острым, пронзительным вниманием.

— Вернулась, — констатирует он, откладывая перо. — Я вижу, Кром не свернул тебе шею. Как прошла беседа?

— Вполне конструктивно, — уклончиво отвечаю я,подходя ближе. — Но прежде, чем я расскажу, позвольте спросить. Почему он назвал вас лжецом?

Лицо графа на мгновение застывает, а затем на его бледных аристократических скулах проступает темный, злой румянец.

Я вижу, как он сжимает кулак, лежащий на столе.

— Да как он смеет, этот жалкий невежественный мужлак! — цедит он, и в его голосе звенит неприкрытая, личная ненависть.

Версен резко обрывает себя, делая глубокий вдох и силой возвращая себе ледяное самообладание.

— Это не имеет отношения к делу, — отрезает он холодно. — Переходи лучше к сути. Ты что-нибудь смогла выяснить?

Я смотрю в его лицо и понимаю, что нащупала очень больной нерв. Настаивать сейчас — глупо и опасно. Тем более, что это и правда не самая большая проблема на данный момент.

Я коротко, без лишних эмоций, пересказываю ему то, что рассказал Кром. Про бешеных зверей на востоке. Про странное капище у скалы, похожей на череп. Я намеренно опускаю все личные детали: спасение волчонка, тест с родником, дикий ультиматум Крома. Я даю ему только факты. Сухую выжимку.

— …так что теперь у нас есть зацепка, — заканчиваю я, чувствуя, как во мне разгорается надежда. — Конкретное место. Мы можем отправить туда ваших бойцов, они осмотрят капище, соберут…

— Нет.

Слово, брошенное им, такое короткое, такое холодное и окончательное, заставляет меня запнуться на полуслове.

— Что? — переспрашиваю я, не веря своим ушам.

— Я сказал — нет, — повторяет он, и его серые глаза смотрят на меня без тени эмоций.

Я в полном замешательстве.

Как же так? Он сам был заинтересован! Он дал мне задание!

— Но… граф! Это наш единственный шанс! Мы должны проверить это место!

Раздражение вспыхивает на его лице как зарница.

— Я сказал нет, Хелена! — отрезает он, и его голос снова наливается сталью.

Я стою, как громом пораженная, совершенно не понимая его логики. Все это похоже на какой-то театр абсурда. Я смотрю в его холодное, непроницаемое лицо, и с моих губ срывается отчаянный, растерянный шепот:

— Но… почему?!

Я стою, ошарашенная его резким, нелогичным отказом.

Зачем тогда было все это? Испытание, ожидание, надежда… чтобы в итоге вот так просто все оборвать?

— Почему? — повторяю я, и в моем голосе звенит откровенное недоумение.

Граф смотрит на меня так, будто я задала самый глупый вопрос на свете.

— Потому что я не отправляю своих людей умирать в неизвестность по первому слову женщины, которая меня ненавидит, — ровным, ледяным тоном поясняет он.

— Но это зацепка! — я с отчаянием всплескиваю руками. — Возможно, единственная, которая у нас есть!

— Зацепка? — он криво усмехается, и в его глазах появляется знакомый циничный блеск. — Давай-ка проанализируем твою «зацепку», Хелена. Мой заклятый враг, Кром, рассказывает байку тебе — женщине, которая упекла меня в эту дыру. А ты пересказываешь эту байку мне и предлагаешь отправить мой отряд на двухдневный переход вглубь дикого леса, кишащего бешеными тварями. Прости, но это похоже не на зацепку, а на очень плохую ловушку.

От его слов щеки заливает краска стыда и обиды. Он выставил меня полной, наивной идиоткой. И самое ужасное, с его точки зрения, его логика была безупречна.

— Ладно бы речь шла о каких-нибудь близлежащих территориях. Но дикий лес, да еще и недалеко от самого подножия гор… Извини, но я не собираюсь рисковать жизнями моих людей и ослаблять защиту цитадели ради подобных сомнительных историй. У меня на счету каждый меч, Хелена.

— Но это в ваших же интересах! Если начнется бойня…

— Нет, — прерывает он меня, и его голос становится жестким, как сталь. — Это, в первую очередь, в твоих интересах. Мы договорились, что ты принесешь мне убедительные доказательства. А пока у тебя есть только слова. Слова Крома. Слова, которые могут быть правдой, а могут быть и искусной ложью, чтобы заманить моих людей в западню.

Он встает из-за стола, опираясь на него и глядя на меня сверху вниз.

— Где гарантия, что это не ловушка, подстроенная вами с Кромом? Где гарантия, что мои люди действительно найдут там что-то, кроме собственной смерти? Где гарантия, что все это — не хитрый маневр, чтобы ослабить мою охрану и захватить власть в крепости?

Он засыпает меня вопросами, и на каждый из них у меня нет ответа.

Я стою, раздавленная его холодной, безжалостной правотой.

Моя правда, моя искренность, моя отчаянная попытка спасти всех — все это разбилось о стену его цинизма и недоверия.

— Вот именно, — говорит он, видя мое молчание. — Гарантий нет. А потому, того, что ты мне принесла, недостаточно. Этого слишком мало. Хочешь, чтобы я тебе поверил? Хочешь моего содействия? Принеси мне более весомое доказательство. А до тех пор — наш разговор окончен.

Он отворачивается, давая понять, что он сказал все что хотел, и я чувствую, как внутри меня снова закипает волна бессильного возмущения.

— То есть, — язвительно переспрашиваю я, и в моем голосе звенит сталь, — вы предлагаете мне самой сходить на это ваше капище, поздороваться с сектантами и принести вам оттуда сувенир в качестве доказательства? Как вы себе это представляете?

Версен поднимает на меня свой ледяной, ничего не выражающий взгляд.

— Я ничего тебе не предлагаю, Хелена, — спокойно отвечает он. — И уж тем более не запрещаю. Делай что тебе заблагорассудится.

Он берет в руки перо, давая понять, что аудиенция окончена.

Он возвращается к своим делам. В то время как ко мне, к моим проблемам, к проблемам, связанным с сектантами, ему нет никакого дела.

Я смотрю на его сосредоточенный аристократический профиль и понимаю — он непробиваем. И, в какой-то извращенной логике этого мира, он прав.

Зачем ему верить мне — злодейке из книги, виновной во всех смертных грехах? Но неужели это все? Неужели нет никакого способа пробиться через эту стену цинизма?

Я делаю шаг к двери, но останавливаюсь, не в силах уйти вот так. Побежденной.

— Мне не нужен большой отряд, — говорю я, мой голос звучит отчаянно, но упрямо. — Ваша логика понятна. Рисковать многими ради слов одной женщины — глупо.

Он замирает, но не оборачивается.

— Но мне нужна хоть какая-то поддержка, — продолжаю я, и в моем голосе появляется сталь. — Небольшая группа. Тир, Роланд и еще пара бойцов. И я. Мы не будем ввязываться в бой. Просто дойдем до места, оценим обстановку и вернемся с доказательствами.

Он долго молчит. Я слышу лишь треск огня в камине и стук собственного сердца.

Наконец, он медленно поворачивается. В его глазах — ни капли тепла, только холодный расчет.

— Если Тир и Роланд согласятся пойти с тобой на это самоубийство, — говорит он, — я не возражаю. В конце концов, они приставлены к тебе. Что до остальных… у меня нет лишних людей, Хелена. Все заняты.

Он снова отворачивается, и я понимаю, что это его последнее слово.

Я чувствую горький привкус поражения. Я получила согласие, но какое? Двое конвоиров, которым приказано бросить меня при первой же опасности.

Отличная команда для вылазки в логово врага.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, раздавленная и униженная. Но у самой двери я останавливаюсь, вспомнив о своем обещании. О голодном мальчике с глазами, полными взрослой боли.

— Граф, — говорю я тихо, и мой голос после нашего напряженного разговора кажется чужим.

Он с раздражением поднимает голову.

— Что еще?

— Я… я сегодня встретила в лесу мальчика. Сироту. Он голодает. Не могли бы вы распорядиться, чтобы ему выделили дополнительный паек?

Граф молчит, просто смотрит на меня своим ледяным, пронзительным взглядом, и в этой тишине я чувствую, что этот странный, неуместный вопрос зацепил его сильнее, чем все мои угрозы и логические доводы.

Глядя на него, я жду очередной порции сарказма, холодного презрения или приказа убираться вон. Но вместо этого граф Валериан долго молчит, а затем издает тяжелый, усталый вздох.

Этот вздох меняет все. Ледяная маска на его лице на мгновение трескается, и я вижу под ней не гнев, не ненависть, а бесконечную, глухую усталость и застарелую боль.

Он смотрит на меня, и в его серых глазах больше нет огня. Только пепел.

— Хелена, — говорит он тихо, и в его голосе нет ни капли яда, только горечь. — Ты что, до сих пор не поняла? Мы все здесь в опале. Каждый из нас. Это не королевский двор, где еду подают на серебряных подносах. Каждый кусок хлеба, каждая вяленая рыба — все это добывается трудом и кровью.

Он обводит рукой свой кабинет, этот островок былой роскоши.

— Здесь нет лишней еды. Раздавать ее — значит, отнять у кого-то другого. У стражника, который будет стоять на стене голодным. У охотника, который не сможет пойти в лес. У ребенка, который уже ослаб.

Его слова — это не упрек. Это простая, жестокая констатация факта. И от этой простой правды мне становится стыдно.

— Если твой мальчишка действительно голодает, — продолжает он все тем же усталым голосом, — отправь его к сестре, Серафине. Она здесь заправляет приютом для беспризорников. Она найдет ему работу — чистить котлы, носить воду, помогать в кузне. Кров и миску похлебки он себе заработает.

Я слушаю его и не могу поверить своим ушам. Сестра? Приют? Работа для детей?

Это место действительно тот еще ад на земле…

Граф смотрит на мое ошарашенное лицо и снова тяжело вздыхает.

— Здесь за все нужно платить, Хелена. Трудом, верностью, кровью. И, кажется, что ты — единственная, кто этого еще не понял.

Слова графа, такие снисходительные, такие поучительные, бьют по нервам, как разряд тока.

Волна обиды и возмущения поднимается изнутри.

Он считает меня наивной дурочкой, не понимающей суровых реалий жизни. Меня, женщину, которая в одиночку тянула на себе быт, работу и ипотеку в мире, где за красивые глаза не дают ничего.

— Вы правы, граф, — говорю я, и мой голос, к моему собственному удивлению, звучит ровно и холодно. — Я, разумеется, еще не до конца понимаю, как тут все устроено. Я здесь всего второй день, если вы не забыли.

Он молча смотрит на меня, и я делаю шаг к его столу, чувствуя, как упрямая, злая энергия наполняет меня.

— Но я не занимаюсь ерундой. И не пытаюсь разбрасываться чужими ресурсами. Я пытаюсь предотвратить катастрофу, которая сметет тот самый хрупкий порядок, который вы с таким трудом здесь выстроили. — я обвожу рукой его кабинет, карты, бумаги. — Все это. Весь ваш мир. Он в опасности.

Я снова смотрю ему в глаза, и в моем взгляде нет ни мольбы, ни страха. Только сталь.

— Поэтому ваши упреки в моей наивности, мягко говоря, неуместны.

Он молчит. Просто смотрит на меня долго, пристально, и в этой тишине я вижу, как что-то в нем меняется.

Ледяная маска безразличия, стена цинизма — все это никуда не делось. Но за ними, в самой глубине его серых глаз, я впервые вижу неподдельный, острый интерес.

Словно он только сейчас по-настоящему отвлекся от своих карт и заметил, кто именно стоит перед ним.

Не злодейка из прошлого.

А я.

Я понимаю, что сказала все, что могла. Давить дальше — бессмысленно.

— Я вижу, вы заняты, граф, — говорю я уже спокойнее, возвращаясь к формальному тону. — С вашего позволения, я пойду.

Я делаю реверанс — на этот раз более уверенный — и, не дожидаясь ответа, выхожу из кабинета, чтобы вернуться в свою комнату.

Оказавшись одна, я прислоняюсь спиной к каменной стене и медленно выдыхаю. Разговор вымотал меня до дна.

Я перебираю в голове его итоги, и картина вырисовывается безрадостная.

Что делать дальше? Как расследовать дело о капище?

Вариант первый: Кром.

Я вспоминаю его предложение — «стань моей». От одной этой мысли по телу пробегает волна возмущения.

Нет. Никогда.

Быть чьей-то вещью, игрушкой, собственностью — это не для меня. Этот путь закрыт.

Тогда, остается только второй вариант. Отправиться к капищу самой, в компании Тира и Роланда.

Я вспоминаю предупреждение Крома, его слова о том, что его лучшие охотники не хотят туда возвращаться. Из чего я делаю вывод, что идти туда в составе отряда из трех человек — меня, офисного работника, и двух конвоиров, которым приказано бросить меня при первой же опасности, — это чистое, незамутненное самоубийство.

Я оказалась между молотом и наковальней.

Между диким ультиматумом одного тирана и самоубийственной миссией, на которую отправил другой. И какой из этих вариантов хуже, я, честно говоря, даже не знаю.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

На пороге появляется молчаливый слуга с подносом. Простая, но сытная еда: кусок жареного мяса, ломоть хлеба, какая-то каша. А рядом с тарелкой — небольшой глиняный горшочек.

Слуга ставит поднос на стол, кланяется и уходит, не проронив ни слова. Я с любопытством открываю горшочек. Внутри — аппетитная запеканка, пахнущая мятой и травами.

«От графа», — коротко пояснил слуга.

Я смотрю на эту запеканку, и на моих губах появляется кривая усмешка. Это, видимо, его способ извиниться.

Не словами, нет.

Упаси боги аристократу извиняться перед той, кого он презирает. А вот так — молча, практично, безлично. По-деловому.

Но решение мое уже принято. Я смотрю на ужин, и перед глазами встает образ голодного мальчика с глазами, полными боли.

Мой голод подождет. Я аккуратно заворачиваю мясо и хлеб в чистую тряпицу, создавая импровизированный узелок, беру с собой горшочек с запеканкой.

Я открываю дверь.

Как я и ожидала, Роланд стоит на посту, прислонившись к стене.

— Куда-то собрались, леди? — спрашивает он, и в его голосе нет прежней враждебности. Только усталая настороженность.

— К Западным воротам, — отвечаю я. — На пару минут.

— Сейчас не лучшее время, — он качает головой. — Темнеет. Сброд выползает из своих нор. Я не могу вас пустить.

— Пожалуйста, Роланд, — я смотрю ему прямо в глаза, вкладывая в свой голос всю свою искренность. — Это очень важно. Я обещала. Я не сбегу, и со мной ничего не случится. Два шага за ворота и обратно.

Он смотрит на меня долго, тяжело, борясь с приказом и, кажется, с чем-то еще. Наконец, он издает тяжелый вздох, полный вселенской скорби.

— Ладно. Я иду с вами. И держитесь рядом.

— Спасибо, — выдыхаю я с облегчением.

Мы идем к воротам.

Стража, узнав Роланда, без лишних вопросов отворяет тяжелую калитку. Мы выходим наружу, в сгущающиеся сумерки.

Я оглядываюсь, вглядываясь в кромку леса, и мое сердце тревожно сжимается.

Его нет. Неужели он не пришел? Неужели я опоздала?

Но тут в кустах мелькает серая тень. Из-за деревьев осторожно выглядывает знакомая мордочка.

Рэйк. Он смотрит по сторонам, но, увидев меня, радостно виляет хвостом и пулей несется ко мне.

— Тише, тише, мой хороший, — шепчу я, и на душе разливается тепло.

Я опускаюсь на корточки, и он доверчиво тычется мне в ладони.

Я разворачиваю узелок.

От запаха жареного мяса Рэйк издает жалобный, голодный скулеж и тут же впивается в еду, заглатывая куски почти не жуя.

Я смотрю на него, и мое сердце разрывается от жалости. Он такой маленький, такой одинокий в этом жестоком мире.

Пока он ест, я глажу его по мягкой шерстке, перебираю пальцами шелковистые ушки.

— Все будет хорошо, — шепчу я скорее себе, чем ему. — Я что-нибудь придумаю. Обещаю. Ты больше не будешь голодать.

В этот момент я понимаю, что моя миссия обрела новый, куда более глубокий смысл. Я буду бороться не только за себя. Я буду бороться и за него.

Рэйк жадно доедает последний кусок мяса и благодарно тычется мне в руку мокрым носом.

«Спасибо», — его мысленный голос звучит уже не так напряженно, а почти счастливо. — «Я попытался найти то, о чем ты просила. Свежих следов странных людей нет. Нашел очень старые, но они почти стерлись, о них трудно что-то сказать наверняка».

Он на мгновение замолкает, подбирая слова.

«Но я вспомнил. Наш шаман, еще до того, как… он исчез, говорил, кое что про хворь в лесу и безумие зверей. Он чувствовал в этом злую волю, что это похоже на какой-то темный ритуал. То ли незаконченный, то ли вышедший из-под контроля. К сожалению, это все».

— Рэйк, это не «все», — шепчу я, и мое сердце начинает биться быстрее от возбуждения. — Этого более чем достаточно! Спасибо тебе!

Все сходится.

Каждое слово, каждая деталь кричит о том, что я на верном пути.

Капище Крома. Больной лес Рэйка. Ритуал шамана. Все дороги ведут в одно и то же проклятое место. Теперь вопрос не в том, «что делать?», а в том, «как?».

Как мне, в моем положении, туда добраться?

Я так погружаюсь в свои мысли, лихорадочно перебирая варианты, что не сразу слышу тихий шорох за спиной, следом за которым раздается голос.

Тихий, бархатный и до ужаса знакомый.

— Значит, это правда…

Внутри у меня все обрывается.

Я замираю, как мышь под взглядом кошки. Каждый мускул напрягается до предела. Я медленно, боясь дышать, поворачиваю голову, изо всех сил надеясь, что мне послышалось, что там никого нет.

Риардан

Я ухожу из лагеря Крома, и в голове у меня — хаос. Рассказ этого дикаря разбил вдребезги тот простой и понятный мир, в котором я жил последние дни.

Каждое его слово было одновременно и подтверждением, и опровержением. Он подтвердил слова Хелены, но описал при этом совершенно другую женщину.

И самое ужасное в том, что я не понимаю что из описанного маска, и кто на самом деле скрывается под ней, я не понимаю что из этого правда.

Эти вопросы терзают меня, пока я возвращаюсь к воротам, чтобы наведаться к ней.

Однако, именно в этот момент створки ворот приоткрываются, и из них выходит Хелена.

Я мгновенно отступаю в тень ближайшей постройки, превращаясь в наблюдателя.

Что она задумала? Куда идет? Она оглядывается, всматриваясь в кромку леса, и в ее позе — напряженное ожидание.

И тут я вижу это.

Из подлеска выскакивает маленький серый волчонок. Он на мгновение замирает, а потом пулей несется к ней.

И она… она опускается на колени, встречая его с такой неподдельной, светлой радостью, что у меня внутри все переворачивается.

Кром не лгал. Ни в едином слове.

Я стою в тени, парализованный этим невозможным зрелищем.

Я вижу, как она достает из узелка еду. Вижу, с какой жадностью волчонок набрасывается на мясо. Вижу, с какой нежностью, с какой безграничной заботой она гладит его по голове, пока он ест.

Мой мозг отказывается это принимать.

Как? Как эта женщина, которая с такой нежностью заботится о каком-то блохастом щенке, могла с хладнокровной жестокостью отравить своего брата? Подсыпать яд в бокал моей Юфимии?

Как в одном теле могут уживаться две настолько разные, настолько противоположные личности? Как существо, способное на такую безжалостную жестокость, может проявлять такую искреннюю, самоотверженную доброту?

Это ломает все законы природы.

Я больше не могу просто стоять и смотреть.

Я должен понять.

Я выхожу из тени.

— Значит, это правда? — мой голос звучит хрипло, и я сам не узнаю его.

Хелена испуганно вскакивает, резко оборачиваясь.

Шерсть на загривке волчонка поднимается дыбом, и он, оскалив свои молочные зубы, издает грозный, хоть и смешной, рык. И Хелена… она делает немыслимое.

Она делает шаг вперед, заслоняя этого маленького зверя собой.

От этого жеста мне становится смешно.

Она. Пытается защитить его. От меня.

Неужели этот щенок действительно для нее что-то значит?

Неужели в ее холодном, расчетливом сердце вообще есть место для кого-то, кроме нее самой? Для кого-то, кого она готова ценить больше собственных амбиций, больше собственной жизни?

Этот простой, инстинктивный жест рушит последнюю опору в моем понимании мира. И я смотрю на нее, прижавшую к ноге рычащего волчонка, и впервые за долгое время чувствую не ненависть.

А полное, оглушающее смятение.

Я смотрю на нее, прижавшую к ноге рычащего волчонка, и чувствую, как мой мир, моя уверенность, моя праведная ненависть — все это трещит по швам.

— Что тебе еще нужно от меня? — ее голос дрожит, но в нем слышны стальные нотки. — Я рассказала все, что знала.

Я медленно подхожу ближе, и волчонок рычит громче, но она успокаивающе кладет ему руку на загривок.

— Я был у Крома, — говорю я, и мне самому трудно произносить эти слова. — Он подтвердил твою историю. Про щенка. Про испытание.

Хелена гордо вскидывает голову.

— Конечно, это правда. У меня нет привычки лгать.

Ее слова — как соль на открытую рану.

Внутри меня взрывается беззвучный, яростный крик.

Нет привычки лгать?! А как же фальшивая метка истинности, с которой ты обманом вошла в мой дом?! Как же твоя ложь о любви, твои клятвы верности?! Как же твое молчание, когда ты подсыпала яд в бокал моей настоящей истинной?!

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, силой заталкивая этот крик обратно в глотку.

Сейчас есть вещи поважнее этого.

— Значит, и про сектантов… — я заставляю себя говорить ровно, — все, что ты рассказала, тоже правда?

— Чистая правда, — отвечает она без колебаний. — И я уверена, что если и можно найти какие-то ответы, то только там, в том капище, о котором говорил Кром.

Я смотрю в ее глаза — честные, открытые, горящие какой-то странной, упрямой решимостью. И происходит нечто немыслимое.

Я верю ей.

Вернее… я отчаянно хочу ей верить.

Я, знающий ее как облупленную, как искусную лгунью и манипуляторшу, смотрю на эту женщину и хочу поверить, что она говорит правду. Это чувство, это иррациональное желание сводит меня с ума.

Я борюсь с собой еще мгновение, а потом принимаю решение. Единственно возможное.

— Возвращайся в цитадель, — приказываю я. — Я сам слетаю к этому капищу и проверю все лично.

Я разворачиваюсь, чтобы обратиться, чтобы покончить с этим разговором, с этим сводящим с ума смятением.

Как можно быстрее я разберусь с этой проблемой. А потом… потом я решу, что делать с ней.

Но ее голос останавливает меня.

— Нет.

Я замираю и медленно оборачиваюсь, не веря своим ушам.

Она стоит, глядя на меня в упор, и в ее глазах горит все тот же дикий, непокорный огонь.

А потом, она говорит нечто такое, от чего я просто теряю дар речи…

Алена

Я смотрю в его горящие серебром глаза и чувствую, как мир вокруг замирает.

Риардан верит мне. Или почти верит.

Эта мысль, такая невозможная еще минуту назад, дарит пьянящее чувство облегчения.

— Возвращайся в цитадель, — приказывает он, и его голос снова становится властным, отстраненным. — Я сам слетаю к этому капищу и проверю все лично.

Он разворачивается, чтобы уйти, и в этот момент в моей голове будто вспыхивает молния.

Вот же оно!

И мой рот открывается раньше, чем мозг успевает его остановить.

— Нет!

Риардан замирает, его широкая спина напрягается. Медленно, будто не веря своим ушам, он оборачивается.

— Я лечу с вами!

Мои слова, сказанные с железобетонной уверенностью, повисают в холодном вечернем воздухе.

Я сама в шоке от того, что сказала. Сердце колотится где-то в горле, в ушах звенит от собственной наглости. Паника, возбуждение, ужас — все смешивается в один безумный коктейль.

Я только что отдала приказ драконьему герцогу. Кажется, инстинкт самосохранения у меня окончательно атрофировался.

— Что ты сказала? — его голос — это тихий, смертельный шепот.

Но пока он смотрит на меня, как на сумасшедшую, мой аналитический ум уже догоняет мой импульсивный язык и с холодной логикой подтверждает: это был единственно верный ход.

Да, просить о чем-то этого человека, этого садиста, который оставил на моем теле свое клеймо, который бросил меня на растерзание толпе, это просто верх безумия. От одной только мысли об этом, меня выворачивает наизнанку.

Но какой у меня выбор?

Идти к капищу с Тиром и Роландом, которые бросят меня при первой же опасности? Так это верная смерть. Отказаться от своей затеи и не принести графу доказательств? Тоже самое — та же смерть, только отложенная на шесть дней. А так…

Так у меня появляется шанс.

Шанс не просто добраться до места живой, но и сделать это максимально быстро. Получить доказательства для графа. И, возможно, найти способ помочь Рэйку.

Да, Риардан — мерзавец. Но он, на минуточку, еще и огромный, огнедышащий дракон.

А, если там, у капища, нас действительно ждут сектанты с их темной магией, то лучшего телохранителя, чем он, мне не найти во всем этом мире.

Ступор Риардана длится недолго. Он сменяется новой, еще более темной волной ярости.

— Не смей шутить со мной, Хелена, — рычит он, и его голос падает до угрожающего шепота. — Убирайся в свою цитадель, пока я не передумал и не вернулся к разговору о твоих прошлых… прегрешениях.

Он думает, что может меня запугать. Что одно напоминание о вине книжной Хелены заставит меня поджать хвост. Какая наивность.

— Можете возвращаться к любому разговору, герцог, — отвечаю я, гордо вскидывая подбородок. — Мой ответ от этого не изменится. А по поводу капища я не шучу.

Риардан, едва сдерживая ярость, делает шаг ко мне.

— Зачем тебе это? — цедит он сквозь зубы. — Зачем?!

— Я уже сказала, — отвечаю я, не отводя взгляда. — Я хочу предотвратить бойню. Если ничего не сделать, погибнут люди… много людей.

«А еще я не хочу превращаться в обезумевшего от темной магии монстра, которого вы с таким праведным гневом прикончите», — добавляю я мысленно.

Но эту часть моего плана ему знать совсем не обязательно.

Риардан издает презрительный, горький смешок.

— Тебе так понравилось это место? Так полюбились его обитатели, что ты решила стать их спасительницей?

— Если вы хотит знать мое мнение, то это место вообще не должно существовать, — холодно отвечаю я, и в моем голосе звенит праведное возмущение. — Даже обычная тюрьма более цивилизованное и подходящее место. Потому что это — ни что иное, как гладиаторская арена, жестокий социальный эксперимент!

Я смотрю ему прямо в глаза, и вся моя боль, все мое негодование несправедливостью этого мира, выплескиваются наружу.

— В чем, скажите, виноваты дети, которые здесь рождаются? Которые вынуждены с малых лет работать, чтобы не умереть с голоду? Разве вина Крома, сосланного за браконьерство, сопоставима с виной графа Версена, подозреваемого в государственной измене? Разве грехи самых обычных людей, крестьян и простолюдинов, настолько велики, что их нужно просто вышвырнуть посреди дикого леса, без всякой поддержки, и оставить их грызться друг с другом за кусок хлеба до конца своих дней? Это никакое не наказание и не правосудие. Это — живодерня!

Я замолкаю, тяжело дыша, и чувствую, как меня начинает бить дрожь.

Эмоциональный всплеск опустошил меня, оставив после себя гулкую, звенящую пустоту. Я высказала ему все, что думаю, не как хитрая интриганка Хелена, а как Алена, женщина из другого мира, для которой все это — форменная дикость.

— Полюбить это место? — продолжаю я, отвечая на его предыдущий саркастичный вопрос, и в моем голосе звенит горькая усмешка. — Только больной на голову человек может полюбить это место. И, тем не менее, люди вынуждены жить здесь.

Я невольно вспоминаю похотливую ухмылку бородача у ворот, и меня передергивает от омерзения.

— Да, благодаря вашим стараниям, здесь хватает отъявленных мерзавцев. Но здесь есть и те, кто еще не потерял остатки чести, кто еще готов прийти на помощь, здесь есть дети, которые не знают другого мира. Никто из них не заслуживает такой жестокой и бессмысленной смерти.

Я, наконец, выдыхаю.

Я сказала все.

Я жду, что сейчас Риардан снова взорвется. Что подойдет, снова схватит меня за горло, прошипит очередное оскорбление. Я почти физически готовлюсь к этому, напрягая все мышцы.

Но герцог просто смотрит на меня. Тяжелым, долгим, непроницаемым взглядом.

И мне становится не по себе от этой тишины.

Кажется, будто он смотрит не на меня, а сквозь меня, словно мои слова запустили в его голове какой-то сложный, болезненный процесс. Он мысленно находится где-то далеко, не здесь.

Эта тишина пугает больше, чем его ярость.

Наконец, Риардан вздрагивает, как от удара. Резко отворачивается, будто вид моего лица стал для него невыносим.

— Хорошо, — голос его звучит глухо, напряженно. — Я возьму тебя.

Я не верю своим ушам.

— Но, — он оборачивается, и в его серебряных глазах снова плещется холодное, драконье пламя, — если там ничего не окажется, Хелена. Если это окажется ловушкой, или очередной твоей игрой… клянусь, одними разговорами ты не отделаешься!

Риардан

Я смотрю на нее, и мой насмешливый вопрос о том, полюбила ли она это место, застревает в горле от ее пламенной, безумной тирады.

Первый мой порыв — раздражение. Чистое, незамутненное раздражение.

Как она вообще смеет? Хелена критикует указ короля, который повелел превратить Сумрачную Крепость в тюрьму для отбросов. Она, преступница, осуждает правосудие. Снова разыгрывает из себя невинную жертву, вещает что-то о высшей справедливости, которой в ее собственном сердце нет и капли.

Какое высокомерие.

Какая наглость.

Но чем дольше она говорит, тем сильнее это раздражение смешивается с другим, куда более тревожным чувством.

Она… верит. Демоны ее подери, она сама верит в то, что говорит!

В ее голосе звенит не фальшь актрисы, а неподдельное, праведное негодование. И самое ужасное… я не могу не признать, что в ее словах есть доля жуткой, неудобной правды.

Кром, сосланный за браконьерство, и граф Версен, подозреваемый в измене. Равны ли их преступления? Нет. Справедливо ли то, что они отбывают наказание в одинаковых условиях? Нет.

А потом она говорит о детях.

И эти слова попадают в незажившую рану в моей собственной душе. Я вспоминаю споры в Королевском совете. Я помню, как несколько старых, благородных домов просили монарха проявить милость. Забирать детей, рожденных в этой дыре, отправлять их в приюты, давать им шанс. И я был согласен с их доводами.

Вот только король был непреклонен.

«Отбросы общества не способны породить ничего, кроме новых отбросов», — отрезал он тогда, и на этом разговор был окончен.

И вот теперь я слышу тот же самый аргумент, ту же самую мольбу о справедливости. Но не от благородных аристократов. А от нее. От Хелены. От самой циничной, эгоистичной и беспринципной женщины, которую я когда-либо знал.

Как это вообще возможно? Как она, самовлюбленная и отвратительная интриганка, способна на такие мысли? На такое сострадание?

Это… это ломает все, что я о ней знал.

Это либо самая искусная маска, которую она когда-либо надевала, либо…

Либо передо мной действительно стоит совершенно другая женщина?

Эта мысль, безумная, невозможная, обжигает холодом.

Я смотрю на нее — дрожащую от собственного эмоционального всплеска, с горящими глазами, — и чувствую, что стою на краю пропасти.

Еще шаг — и меня поглотит безумие Хелены.

Ее слова… они абсурдны. Они невозможны. И все же, они звучат с такой отчаянной искренностью, что проникают под кожу. Даже если она действительно так считает, я не могу воспринимать это иначе, кроме как манипуляцией.

Хелена видит, что прямая ложь не работает. Видит, что угрозы бесполезны. И теперь пытается играть на сострадании. Вызвать жалость. Втереться в доверие. Чтобы, как только я ослаблю бдительность, нанести удар.

Она не просто так рвется в это капище. Она хочет что-то там найти. Что-то, что даст ей силу, преимущество. Я ведь прав, Хелена?

Впрочем, пусть.

Пусть эта странная женщина, которую я больше не узнаю, летит со мной. Так я, по крайней мере, буду держать ее на виду. Смогу контролировать каждый ее шаг.

— Хорошо, — голос мой звучит глухо, напряженно. — Я возьму тебя.

Я отворачиваюсь, не желая больше видеть ее удивленное лицо.

Ярость, смятение, подозрение — все эти человеческие, такие сложные и грязные эмоции требуют выхода. Я позволяю им вырваться на волю, сжигая дотла свою человеческую оболочку.

Воздух вокруг меня трещит и плавится. Я чувствую, как как рвется и нарастает плоть, как кожа твердеет, превращаясь в несокрушимую обсидиановую броню. Из спины с оглушительным хлопком вырастают огромные кожистые крылья. Мир взрывается миллионами запахов, звуков, а в моих глазах вспыхивает серебряное драконье пламя.

Я — в своей истинной форме.

Я — сила. Я — ярость.

В этом теле больше нет места сомнениям.

Я поворачиваю свою огромную голову и смотрю на ошеломленную женщину, которая смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Забирайся, — рычу я, и мой голос — это грохот обвала.

В этот момент к ней бросается один из ее стражников, тот самый худощавый, что посмел мне перечить.

— Леди, нет! Мы так не договаривались! Это безумие!

Я наблюдаю с холодным любопытством.

И снова Хелена делает не то, чего я ожидаю. Хелена мягко останавливает его, извиняется, говорит, что это в интересах графа и что она обязательно вернется. А затем она опускается на колени перед рычащим волчонком, шепчет ему что-то на ухо, оставляет узелок с едой и выпрямляется.

Я снова чувствую смятение. Она извиняется? Перед кем? Перед простым солдатом? Хелена, которая никогда и ни перед кем не извинялась? Неужели один день в этом проклятом месте так сильно ее изменил?

А потом, она подходит ко мне.

Без страха.

С одной лишь стальной решимостью в глазах. И это ее выражение уже гораздо больш еопхоже на ту Хелену, которую я знал. И все же… что-то не то. Есть какое-то неуловимое различие, которое я пока никак не могу поймать.

Хелена протягивает руку и касается чешуи на моей ноге, чтобы подтянуться и забраться на спину.

В тот миг, когда ее пальцы касаются меня, по всему моему телу пробегает разряд, как от удара молнии.

Я вздрагиваю.

Это прикосновение… оно обжигает сильнее любого огня.

Ненавистное. Чужое. И в то же время… до странности знакомое.

Хелена устраивается у меня на спине, между мощными лопатками, и вцепляется в основания шейных шипов. Я чувствую ее хрупкое, теплое тело, ее прерывистое дыхание.

И тут же вспоминаю, что за шесть месяцев нашего фальшивого брака я ни разу не позволил ей прикоснуться ко мне в этой ипостаси. Мой драконий облик был моей цитаделью, моим святилищем, куда ей, с ее ложью и интригами, вход был воспрещен. А теперь я сам, добровольно, несу ее на своей спине.

Может, это не она изменилась? Может, это я?

Эта мысль обжигает хуже любого огня.

Может, я сам не заметил, как привязался к ней за эти месяцы? Может, мой приказ снять ее с костра был не проявлением милосердия и справедливости, а банальной трусостью? Слабостью, которую я не хочу признавать даже перед самим собой?

Яростная, запутанная боль разрывает меня на части.

Я не понимаю, где правда, а где ложь. Где я поступил, как подобает герцогу, а где — поддался эмоциям, позволив этой женщине водить меня за нос.

Никогда еще я не чувствовал такого острого, мучительного противоречия. Кажется, она все-таки ведьма…

Иначе как еще объяснить то, что она творит с моей головой?

Чтобы избавиться от этих мыслей, я издаю яростный рев и с силой бью крыльями, устремляясь на восток.

Мы летим сквозь холодное, сумеречное небо. Внизу проносится бесконечный, темный ковер Черного леса. Ветер свистит в ушах, очищая голову, приводя мысли в порядок. Я лечу, отдавшись инстинктам, и чувствую, как ее хрупкое тело дрожит за моей спиной от холода и, возможно, страха.

Проходит, кажется, не больше часа, как мое обостренное зрение замечает впереди то, что я ищу.

Там, у подножия гор, лес редеет. И посреди неестественно круглой поляны я вижу это.

То, что мне совершенно не нравится.

То, что заставляет даже у меня внутри все сжаться ледяного предчувствия беды.

Алена

Я стою, как громом пораженная, и смотрю на это невозможное и завораживающее зрелище.

Риардан меняется. Его человеческая форма плавится, искажается, как восковая фигура у огня. Я вижу, как его тело растет, наливается мощью, покрываясь блестящей, словно обсидиан, чешуей.

Это страшно. До ледяного ужаса, сковывающего легкие. Но в то же время… это невероятно. Величественно.

Я никогда не видела ничего подобного.

Вся сила, вся ярость этого мира, кажется, сконцентрировались в этой одной гигантской, дышащей пламенем фигуре.

— Забирайся, — рокочет его голос, уже не человеческий, а низкий, вибрирующий, как камнепад.

В этот момент ко мне бросается Роланд, мой худощавый телохранитель, и хватает меня за руку. Его лицо бледно, а в глазах плещется паника.

— Леди, нет! Мы так не договаривались! Это безумие!

— Прости, Роланд, — я мягко высвобождаю свою руку. — Я не ожидала, что все так обернется. Но я не могу остаться. Это в интересах графа. И всех нас. Я обязательно вернусь.

Он смотрит на меня, как на сумасшедшую, но упоминание графа заставляет его колебаться. В этот момент я чувствую, как моего платья испуганно касается Рэйк.

«Осторожно! Он страшный!» — звенит у меня в голове его полный ужаса мысленный голос. — «От него пахнет смертью!»

Я опускаюсь на колени и зарываюсь пальцами в его мягкую шерстку.

— Да, малыш, — шепчу я, и мой голос дрожит. — Я знаю это лучше, чем кто-либо. Но со мной все будет в порядке. Не волнуйся. Я обязательно вернусь.

Я достаю из узелка остатки еды, которые не успела ему отдать.

— Доешь. И спрячься в лесу. Будь осторожен, хорошо? Я что-нибудь придумаю, чтобы ты больше не голодал. Обещаю.

Он смотрит на меня своими огромными, полными доверия золотистыми глазами, и это придает мне сил.

Я выпрямляюсь и, сделав глубокий, судорожный вдох, решительно иду к дракону.

Я подхожу к нему, и от исходящего от него жара становится трудно дышать. Я протягиваю дрожащую руку, чтобы коснуться чешуи на его могучей ноге.

В тот миг, когда мои пальцы соприкасаются с гладкой поверхностью, по коже пробегает легкий, но болезненный разряд.

Я в замешательстве отдергиваю руку.

Не знаю что это, но решимость берет верх. Я снова касаюсь его, и на этот раз ничего не происходит.

Цепляясь за выступы чешуи, я карабкаюсь на его широкую, каменистую спину. Как только я устраиваюсь между основанием его крыльев, то место на моем плече, где находится фальшивая метка истинности, начинает гореть. Я бы даже сказала, печь. Настолько несерпимо, будто к нему приложили раскаленный уголек.

Однако, я даже не успеваю даже вскрикнуть от боли, как из драконьей глотки вырывается оглушительный, сотрясающий землю рев. Этот звук проникает в самые кости, заставляя все внутри вибрировать от первобытного ужаса.

А в следующую секунду земля уходит у меня из-под ног.

Мой желудок подпрыгивает к горлу. Мощный толчок вжимает меня в драконью спину. Мы взмываем в небо с такой скоростью, что я забываю обо всем — и о боли, и о страхе, и о самой себе.

Я лишь инстинктивно вцепляюсь в твердые, как сталь, шипы на его загривке, боясь, что один порыв ветра сбросит меня вниз.

Мы пронзаем облака, и на мгновение я оказываюсь в густом, влажном тумане, а потом мы вырываемся над ним.

И я замираю от восторга.

Подо мной — бесконечное, клубящееся море облаков, подсвеченное снизу огромной луной. А над головой — бархатно-черное небо, усыпанное мириадами ярких, незнакомых звезд.

Я пару раз в жизни летала на самолете, но это… это ничто по сравнению с нынешними ощущениями.

Там, за иллюминатором, было холодное, мертвое пространство. Здесь же — живой, невообразимый мир. Я чувствую, как подрагивают под моими ладонями могучие мышцы, как ветер свистит в ушах, как пахнет озоном и свободой.

Но эйфория длится недолго.

На такой высоте — пронизывающий, ледяной холод. Он пробирается сквозь тонкую ткань платья, забирается под кожу, заставляя меня дрожать всем телом. Зубы выбивают мелкую дробь.

Мне отчаянно хочется попросить Риардана спуститься ниже, но я закусываю губу и молчу. Во-первых, лететь низко над темным, полным опасностей лесом — чистое безумие. А во-вторых, так мы потеряем скорость, а я хочу как можно быстрее разобраться с сектантами.

Так что я просто сжимаю зубы и терплю, вцепившись в его спину и пытаясь согреться от тепла, исходящего от его могучего тела.

Не знаю, сколько проходит времени.

Кажется, целая вечность.

Но вот на горизонте начинает алеть тонкая полоска.

Ночь отступает, и небо на востоке окрашивается в нежно-розовые и золотистые тона. Мы летим навстречу рассвету, и это самое красивое зрелище, которое я когда-либо видела.

И тут я замечаю его.

Далеко внизу, в том месте, где бесконечный лес упирается в подножие гор, в идеально круглом провале среди деревьев виднеется темное пятно. Как незаживающая рана на теле земли.

Капище.

Мы нашли его.

Риардан, очевидно, замечает капище даже раньше меня. Я чувствую, как меняется ритм его крыльев, как огромные мышцы под моими ладонями напрягаются. Мы начинаем снижаться, и рана на теле земли внизу становится все больше, все отчетливее.

И тут до меня доходит одна простая, ужасающая мысль.

Поляна слишком мала. Она вся заросла деревьями. Дракону здесь просто негде сесть.

Разве что… он собирается приземлиться прямо на капище, разнося в щепки и камни все улики, которые мы так отчаянно ищем.

От этой мысли внутри все холодеет.

Ну конечно! Этот самовлюбленный дракон сейчас устроит здесь посадочную площадку, уничтожит все доказательства, а потом обвинит во всем меня!

Мы несемся вниз, земля приближается с пугающей скоростью. Я зажмуриваюсь, готовясь к чудовищному удару, к треску ломающихся деревьев, к своей собственной неминуемой гибели.

Но за несколько секунд до столкновения происходит нечто невообразимое.

Твердая, могучая спина подо мной просто… исчезает.

Мир взрывается вихрем золотистого света и треском магии.

Я теряю опору и с отчаянным вскриком лечу вниз.

В ушах свистит ветер, земля несется навстречу.

«Ну вот и все, — проносится в голове паническая мысль. — Сейчас я разобьюсь, а он будет стоять и смеяться!»

Удар, которого я так жду, не случается.

Вместо этого меня подхватывают сильные, знакомые руки. Хватка — властная, стальная, та самая, что удерживала меня у костра, не давая упасть в огонь.

Я, задыхаясь от пережитого ужаса, распахиваю глаза.

И встречаюсь с его взглядом.

Риардан держит меня на руках, и его серебряные глаза находятся всего в нескольких дюймах от моих. В них больше нет слепой ярости. Нет презрения.

В них — что-то другое.

Глубокое, темное, как лесное озеро. И острый, почти болезненный интерес.

Он смотрит на меня так, будто пытается разгадать самую сложную загадку в своей жизни.

— Спасибо, — шепчу я, и мой голос тонет в этой напряженной тишине.

Он ничего не отвечает, просто смотрит, и этот его взгляд, изучающий, оценивающий, заставляет мое сердце биться еще быстрее.

Он не спешит ставить меня на землю.

Секунды тянутся, превращаясь в вечность. Это неловкое, затянувшееся спасение ощущается неожиданно волнительно.

Наконец, не выдержав этого напряжения, я сама отталкиваюсь от его груди и соскальзываю на ноги.

— Нам… нам нужно искать следы, — говорю я, поправляя одежду и пытаясь вернуть себе самообладание.

Я отворачиваюсь от него и делаю шаг в сторону, чувствуя на своей спине его тяжелый, задумчивый взгляд.

— Не нужно ничего искать, — Голос Риардана, на удивление спокойный и тяжелый, останавливает меня на полпути. Я замираю, напряженно ожидая нового упрека или приказа. — Мы уже нашли.

Я в недоумении оборачиваюсь.

Что он имеет в виду?

Риардан не говорит ни слова. Он просто поднимает руку и указывает в центр поляны.

Я прослеживаю за его жестом, и только теперь, когда первоначальный шок от полета и падения проходит, я, наконец, смотрю на это место совершенно другим взглядом.

И по моей спине пробегает ледяной, липкий ужас.

Во-первых, трава. То, что сверху казалось выжженным пятном на самом деле представляет собой иссушенную, серую траву, которая безжизненными лоскутами лежит на земле.

Во-вторых, на самой земле начертаны символы. Глубокие, уродливые борозды, складывающиеся в сложный, пугающий узор, который расходится в стороны лучами, как гигантская, хищная паутина.

А еще здесь тихо. Слишком тихо. Не поют птицы, не стрекочут насекомые, не шелестит листва. Воздух — тяжелый, неподвижный, пахнет пылью, озоном и чем-то еще, чем-то неуловимо-сладковатым, от чего сводит желудок.

Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что находится по центру. С тем, на что указывает Риардан. С тем, от чего у меня замирает кровь в жилах.

Я смотрю туда, куда указывает Риардан, и ледяной ужас, до этого лишь царапавший сознание, впивается в самое сердце.

В центре мертвой поляны, на идеально ровном круге из выжженной земли, стоит он.

Камень.

Но это не просто какой-то булыжник. Это цельная, монолитная плита из черного, как ночь, камня, который, кажется, впитывает в себя свет. И от него исходит ощутимый, физический холод, который заставляет меня поежиться даже на расстоянии.

По форме он гладкий, отполированный, но явно не человеческими руками. Его геометрия неправильная, она вызывает подсознательную тревогу, будто смотришь на что-то, чего не должно существовать в нашем мире.

Вся его поверхность испещрена теми же уродливыми, витиеватыми символами, что и земля вокруг. А в центре плиты — углубление, похожее на отпечаток огромной, когтистой лапы, и оно до краев заполнено чем-то темным, вязким, что не высохло под солнцем, а будто пропитало сам камень.

Вне всяких сомнений — это алтарь. Под ним же разбросано что-то желтовато-белое, похожее на строганые палки. Я намерено не опускаю взгляд вниз и не вглядываюсь, потому что подсознательно уже понимаю что это такое.

— Что… что это такое? — шепчу я, разглядывая камень и таинственный отпечаток.

Риардан молчит.

Он подходит к алтарю, и я с ужасом смотрю, как он, не колеблясь, проводит пальцами по уродливой резьбе. Затем он касается темной жидкости в углублении.

— Следы ритуала, — наконец, говорит он, и его голос звучит глухо и мрачно. Он смотрит на свои пальцы и добавляет. — Но странного. Даже для этих фанатиков.

Слово «странный» щелкает у меня в голове, как ключ в замке. Оно мгновенно соединяется со словами Рэйка.

«Темный ритуал. То ли незаконченный, то ли вышедший из-под контроля».

— Незаконченный? — вырывается у меня. — Или… вышедший из-под контроля?

Риардан резко поворачивается и смотрит на меня с неподдельным, острым удивлением. Он явно не ожидал от меня такого точного предположения.

Риардан снова переводит взгляд на камень, будто видя его теперь в новом свете.

— Да. Вполне возможно, — неохотно признает он. — Похоже, что-то пошло не по плану.

— Почему? — я делаю шаг к нему, забыв о страхе, подгоняемая одним лишь жгучим желанием приподнять завесу тайны. — Им кто-то помешал?

Риардан качает головой, его взгляд скользит по мертвой поляне.

— Вряд ли. Все слишком… чисто.

Он снова смотрит на алтарь, и его глаза сужаются.

— Больше похоже, что они сами не смогли его завершить. Будто им чего-то не хватило.

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу страшную, холодную догадку.

— Какого-то важного ингредиента.

Я смотрю на алтарь, и слова Риардана гулким, зловещим эхом отдаются у меня в голове.

Не хватило ингредиента…

И это — результат их неудачи?

Паника ледяной волной поднимается изнутри. Я смотрю на эту мертвую землю, на почерневшие камни, и перед глазами встает печальный рассказ Рэйка. Больной лес. Бешеные звери. Пропадающие оборотни.

Все это — лишь побочный эффект. Результат ритуала, который «вышел из-под контроля». И если это — их провал, то что же тогда будет успехом?

Что случится, когда через месяц, в день затмения, они соберут все, что им нужно, и завершат начатое? От одной этой мысли у меня к горлу подступает тошнота.

— А… это можно как-то… отменить? — вырывается у меня сдавленный, почти детский вопрос. — Исправить то, что они уже натворили?

Риардан бросает на меня тяжелый взгляд, в котором читается смесь раздражения и чего-то похожего на усталую снисходительность.

— Ты задаешь не те вопросы не тому человеку, Хелена. Чтобы что-то отменить, нужно сначала понять, что именно они делали. Какова была их цель? Что они пытались призвать или создать? А ответ на этот вопрос знают только те, кто проводил этот ритуал.

Его безжалостная логика бьет наотмашь.

Он прав. Мы стоим перед последствиями, не зная причины.

И тут я снова вспоминаю Рэйка.

Его огромные, полные боли золотистые глаза. И волна острой, пронзительной жалости захлестывает меня, на мгновение вытесняя и страх, и растерянность. Вся эта магия, заговоры, ритуалы — для меня это все еще похоже на страницы из книги. Но его боль, его голод — они настоящие.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет. Грусть и жалость сменяются холодной, злой решимостью. Хватит стоять и ужасаться. Пора действовать.

— Тогда их нужно найти, — говорю я, и мой голос звучит твердо, как сталь. Я поднимаю на Риардана решительный, горящий взгляд. — Как можно скорее!

Мой решительный, горящий взгляд сталкивается с его — холодным, как сталь, и острым, как лезвие. Он видит мой порыв, мою готовность броситься в бой, и на его губах появляется кривая, циничная усмешка.

— Найти? — переспрашивает он, и в его голосе звучит неприкрытая издевка. — И как же ты предлагаешь их найти, Хелена? Перетрясти каждую хибару в этой дыре? Допросить каждого ссыльного?

Он обводит тяжелым взглядом мертвую поляну, а затем его взгляд устремляется вдаль, туда, где на горизонте виднеется силуэт Сумрачной Крепости.

— Да, это капище сыграло свою роль. Я убедился, что ты говоришь правду. Что эти твари действительно здесь. Я собственными глазами увидел, что они опасны. Вот только, в этом месте нет ничего, что могло бы указывать на то, где искать этих выродков!

Он снова смотрит на меня, и от его взгляда у меня по спине пробегает ледяной, пробирающий до костей ужас.

— Они могут прятаться где угодно. Отсиживаться как крысы по углам. И, знаешь что нельзя делать, когда в доме вдруг завелись крысы? — Риардан медленно качает головой и, не дожидаясь моего ответа, продолжает, — Нельзя ловить каждую поодиночке. Их нужно накрывать разом. А сейчас есть только один способ решить эту проблему раз и навсегда. Сжечь всю эту проклятую крепость дотла. Вместе со всеми ее обитателями.

Его слова, произнесенные с таким ледяным, будничным спокойствием, выбивают у меня почву из-под ног.

К горлу подступает тошнота. Сжечь. Всех.

Рэйка, вступившегося за меня Тира, хмурого Роланда, холодного и отстраненного, но все-таки не оставившего меня Версена… даже этого грубого, но по-своему справедливого Крома… Всех. Превратить в пепел.

— Не смейте! — выдыхаю я, и мой шепот тонет в звенящей тишине. Я делаю шаг к нему, и во мне закипает такая ярость, такая волна праведного гнева, что она полностью вытесняет страх. — Не смейте даже думать об этом!

Я смотрю ему прямо в глаза, и сейчас мне плевать, что он дракон, что он может испепелить меня одним вздохом.

Риардан смотрит на меня своим ледяным, изучающим взглядом.

Он не злится. Он не удивлен. Он… просто наблюдает. С холодным, отстраненным любопытством ученого, наблюдающего за реакцией подопытного насекомого.

На секунду мне даже кажется, что он специально бросил это, чтобы посмотреть как я отреагирую.

Наконец, он чуть склоняет голову.

— Или что? — тихо спрашивает он.

Я смотрю в его ледяные, выжидающие глаза, и во мне что-то обрывается.

Страх, инстинкт самосохранения — все это исчезает, уступая место холодной, звенящей ярости.

— Или я заставлю вас об этом пожалеть, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но так твердо, что я сама себе удивляюсь.

Внутри меня все переворачивается.

Одна моя часть, рациональная, кричит в панике: «Ты что творишь, идиотка?! Ты угрожаешь дракону! Он сейчас испепелит тебя, и даже мокрого места не останется!»

Но другая, более сильная часть, упрямо стоит на своем. Ей уже все равно.

Да, я в этом мире без году неделя. Я опасалась найти здесь только жестокость и насилие, готовилась к худшему. Но я нашла и другое.

Я нашла отважного, одинокого мальчика, которому нужна защита. Я нашла уважение в глазах сурового стражника. Я нашла свою собственную, давно забытую в старом мире гордость. И я не позволю этому напыщенному дракону сжечь все это просто потому, что это — самый легкий для него выход.

Риардан смотрит на меня, и в его серебряных глазах я впервые вижу не просто ярость или недоумение, а настоящую борьбу. Он борется сам с собой, с той картиной мира, которую я только что разрушила.

Наконец, он медленно выдыхает, и вместе с воздухом из него будто выходит часть его слепого гнева.

— И что же ты предлагаешь, Хелена? — его голос все еще холоден, но в нем уже нет угрозы. Только едкий сарказм. — Прочесать весь этот лес от крепости до самых гор? Или, может, ты хочешь устроить тотальный обыск и допросить каждого заключенного? Для этого понадобится как минимум армия, которую король сюда никогда не пришлет.

Он снова смотрит на меня, и в его глазах появляется насмешка.

— При этом, ты сама сказала, что у нас меньше месяца. Время идет, Хелена. И оно не на нашей стороне.

Я мысленно выдыхаю. Медленно, почти с облегчением. Риардан перешел от эмоций к логике. А это значит, с ним можно разговаривать. Это поле, на котором я, по крайней мере, не так безнадежна, как в драке с драконом.

— Я и сама надеялась найти здесь какую-то зацепку. Что-то, что позволит нам напасть на их след, — честно признаюсь я, обводя взглядом мертвую поляну. — Так что готового плана у меня пока нет. Но я точно знаю, что ваше предложение — это не решение. Это варварство. Тем более, что у нас еще есть время.

Я смотрю ему в глаза, и во мне снова просыпается упрямство.

— Я могу попробовать договориться с графом Версеном, чтобы он выставил дополнительные патрули. Могу уговорить Крома, чтобы его охотники прочесали лес в поисках следов. Я не знаю! Но я что-нибудь придумаю, чтобы избежать бессмысленных жертв.

Я замолкаю, тяжело дыша от собственного пыла. Я сама не знаю, смогу ли я все это сделать, но моя уверенность, кажется, передается ему.

Риардан смотрит на меня долго, задумчиво, и в его взгляде я снова вижу это странное, сбивающее с толку выражение, будто он меня не узнает. Будто на месте капризной, эгоистичной аристократки он вдруг увидел кого-то другого — решительного, упрямого стратега, который на ходу пытается разработать антикризисный план.

— Хорошо, — наконец, неохотно кивает он. — Тогда возвращаемся.

Я с облегчением выдыхаю.

Возвращаемся!

Подальше от этого жуткого места, от запаха тлена и давящей, злой тишины. Я уже готова кивнуть в ответ, но мысль о возвращении в цитадель, к графу, сразу же цепляется за другую.

Доказательства!

Его холодные, циничные слова эхом звучат у меня в голове: «Того, что ты мне принесла, недостаточно. Принеси мне более весомое доказательство».

Я замираю на полушаге.

Паника, на мгновение отступившая, снова сжимает горло.

Я не могу вернуться с пустыми руками. Что я ему тогда скажу?

«Да, там действительно есть капище, но извините, сувениров я вам не принесла»

После этих слов граф просто рассмеется мне в лицо и вышвырнет за ворота.

И тогда все было зря. Весь этот ужас, весь этот риск — все впустую.

— Подождите минуту, — бросаю я через плечо ошарашенному Риардану и начинаю метаться по поляне.

Мне нужно что-то материальное, что граф не сможет списать на «сомнительные басни».

В идеале, конечно, притащить ему этот алтарь, но я сомневаюсь, что он поместится у меня в кармане. Эх, был бы у меня сейчас телефон! Одна фотография, один короткий видеоролик — и все проблемы решены.

Я в панике оглядываю выжженную землю.

Ничего.

Только пепел, мертвая трава и камни.

— Ты зря тратишь время, — раздается за спиной голос Риардана. В нем слышится неприкрытое раздражение. — Я все осмотрел своим драконьим зрением, когда мы снижались. Здесь пусто. Кроме этого камня, тут ничего нет.

Но я его не слушаю.

Я не могу сдаться.

Должно же здесь быть хоть что-то!

Я почти в отчаянии. Мой взгляд скользит по земле, и тут я спотыкаюсь. Но не о корень и не о камень. О что-то мягкое, увязшее в пепле у самого края ритуального круга.

Сердце подпрыгивает от надежды.

Я опускаюсь на колени и начинаю разгребать серую, мертвую пыль.

Мои пальцы нащупывают что-то прямоугольное, обтянутое кожей. Я вытаскиваю свою находку на свет.

Это оно.

Волна пьянящего, чистого восторга захлестывает меня.

— Драконье зрение, говорите, — бросаю я, смакуя каждое слово. — Как же так получилось, что ваше драконье зрение не заметило этого?

Я с торжеством смотрю на Риардана, ожидая, что он признает свою ошибку.

Но он молчит, просто смотрит на мою находку с мрачным, непроницаемым выражением.

Я опускаю взгляд на предмет в своих руках.

Это что-то странное, отдаленно напоминающее нож.

Я подношу его ближе, и волна омерзения заставляет меня содрогнуться.

Это, без сомнения, ритуальный кинжал.

Лезвие такого же черного, маслянистого цвета, что и алтарь, и кажется, оно впитывает в себя тусклый утренний свет. Из чего он сделан тоже непонятно — то ли из камня, то ли из плохо обработанной стали. Его форма неестественна — лезвие изгибается под неправильным углом, а рукоять, сделанная будто из потемневшей кости, лишена гарды.

Этот предмет не предназначен для боя. Он создан для одной-единственной, жуткой цели.

От одного взгляда на него становится не по себе.

Я чувствую исходящий от него холод. Он проникает сквозь кожу, забирается в самые кости.

Я рефлекторно разжимаю пальцы, и кинжал с глухим стуком падает на землю. Я торопливо вытираю руки о платье, пытаясь избавиться от мерзкого, ледяного ощущения.

И все же… это улика.

Железное, неоспоримое доказательство, которое я могу показать графу.

Я оглядываюсь в поисках хоть какого-нибудь листа или куска коры, чтобы завернуть эту гадость. Но вокруг только мертвая, рассыпающаяся в прах земля. Сумки у меня, разумеется, нет.

Ну что ж. Придется импровизировать.

«Прости, граф, за порчу казенного имущества, но это в твоих же интересах», — думаю я, опускаясь на колени. Я подхватываю подол своего дорожного платья и с усилием отрываю от него длинную, широкую полосу плотной ткани.

В тот момент, когда я наклоняюсь, чтобы поднять кинжал, я чувствую на себе взгляд Риардана. Тяжелый, пристальный.

Я поднимаю голову и встречаюсь с его глазами. И понимаю, что он смотрит не на кинжал. Не на мои руки.

Его серебряные, драконьи глаза прикованы к вырезу моего платья, к ложбинке между грудей.

Щеки мгновенно вспыхивают огнем.

Смесь стыда и ярости обжигает изнутри. Я резко выпрямляюсь, прижимая к груди оторванный кусок ткани.

— Куда уставились?! — кидаю ему я, и мой голос звенит от возмущения.

Он не сразу отводит взгляд, и это бесит меня еще сильнее.

— Может, любуетесь своей работой? — добавляю я язвительно, намекая на клеймо, которое он оставил на моей груди.

Эта пощечина достигает цели. В его глазах вспыхивает холодная ярость.

Вот только я его больше не боюсь. Я стою, глядя на него в упор, и жду, что он ответит на мою дерзость.

Лицо Риардана темнеет, а в серебряных глазах снова разгорается драконье пламя. Его уязвленная гордость — опасная, взрывоопасная вещь..

— Я устал повторять тебе, что ты еще легко отделалась за содеянное, — рычит он, и его голос снова наливается яростью.

— А я устала повторять вам, что я ничего не делала! — выкрикиваю я в ответ, и обида придает мне сил. — У меня даже не было нормального суда! Мне не дали даже шанса объясниться! Вы просто вынесли приговор и отправили меня в эту дыру!

— Убийцам и отравительницам не нужны объяснения! — рявкает он.

— Но я не убийца!

Над поляной повисает тяжелая, звенящая тишина.

Мы стоим, впившись друг в друга взглядами, и я понимаю, что мы зашли в тупик. Мы никогда не договоримся. Для него я — чудовище, для меня он — тиран. И ничто этого не изменит.

Я с горечью отворачиваюсь.

Хватит.

Этот спор бессмыслен.

Я наклоняюсь, осторожно заворачиваю мерзкий кинжал в оторванный лоскут платья и поднимаю его с земли.

— Что ты собираешься с ним делать? — голос Риардаана звучит на удивление ровно, будто нашего яростного спора и не было.

Я даже не сразу осознаю, что он снова вернулся в русло конструктивного диалога.

— Что-что, — недовольно бурчу я, не глядя на него. — Для начала покажу графу Версену. Может, хоть этот сувенир убедит его в реальности угрозы. А потом… потом мы найдем ему применение. В конце концов, это улика.

Я поворачиваюсь к нему, и во мне снова просыпается следователь-аналитик.

— Может, проверим проверить местных кузнецов. Их тут не может быть много. Если это оружие сделали в крепости, они должны знать, кто его выковал и кто заказал.

Я смотрю на Риардана, ожидая очередной порции сарказма или презрения. Но он молчит. Риардан просто смотрит на меня своим тяжелым, задумчивым взглядом, и я снова вижу в его глазах эту странную, сбивающую с толку смесь недоумения и… чего-то еще.

Чего-то, что я пока не могу понять.

— В этом есть смысл, — наконец, произносит он, и от этих простых слов у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Что, простите? Он только что… согласился со мной? Сказал, что в моей идее есть смысл?

Что, скажите на милость, должно было случиться с этим напыщенным драконом, чтобы он признал правоту женщины, которую ненавидит?

Риардан, кажется, не замечает моего шока. Он окидывает поляну последним мрачным взглядом.

— Хватит здесь торчать. Пора возвращаться.

И тут происходит нечто совершенно невообразимое.

За его спиной раздается сухой треск и я с изумлением вижу, как из-под его черного камзола, разрывая материю, вырастают два огромных, кожистых крыла, черных, как сама ночь.

Риардан внешне остается человеком, но с крыльями дракона.

Это зрелище — жуткое, неестественное и до невозможности завораживающее.

Не успеваю я прийти в себя, как он подхватывает меня на руки.

Я вскрикиваю от неожиданности. Я снова в его власти, в его стальной хватке, но на этот раз в ней нет ярости. Только сила и… что-то еще. Какая-то странная, почти бережная осторожность.

Он делает один мощный взмах крыльями, и мы взмываем над деревьями. А потом, уже в воздухе, он снова меняется. Вихрь золотого света — и я уже лежу не в руках человека, а на широкой, могучей спине дракона.

***

Обратный полет кажется короче. Мы приземляемся с тяжелым гулом у самых Западных ворот, и Риардан снова принимает человеческий облик.

Я спрыгиваю на землю, и между нами повисает неловкая тишина. А что вообще говорят в таких случаях? «Спасибо, что подбросили и не убили»?

Не знаю…

Вся наша странная, хрупкая связь, возникшая там, на поляне, испарилась, уступив место привычной стене отчуждения.

А потому, я просто коротко киваю ему и, не оглядываясь, торопливо иду к воротам. Мне нужно как можно скорее попасть к графу.

На улицах цитадели уже кипит жизнь. Снуют туда-сюда хмурые люди, кто-то тащит мешки, кто-то ругается у рыночных рядов. Воздух пахнет дымом и едой.

Я спешу в цитадель. Мне не терпится показать графу свою находку, увидеть, как холодная отстраненная маска на его лице треснет от удивления.

Я так погружена в свои мысли, в предвкушение маленького триумфа, что не замечаю, как сзади ко мне кто-то подходит.

Чья-то рука резко хватает меня поперек туловища, а вторая, пахнущая чесноком и еще чем-то кислым, плотно зажимает мне рот.

— Вот ты и попалась, черновласка!

Голос смутно знакомый .Я точно его недавно слышала… но где?

А потом, я вспоминаю. И от этого меня охватывает ледяной, всепоглощающий ужас.

Этот голос. Этот запах. Этот грубый, сальный смешок.

Бородач.

Тот самый урод, что напал на меня в первый же день, что разорвал на мне платье.

От этого воспоминания к горлу подступает тошнота, а в голове стучит только одна мысль: «Нет. Нет, только не снова».

Однако, на смену панике быстро приходит холодная и темная ярость.

В этот раз я не беспомощна. Я уже знаю на что способна сила Хелены.

А потому, я собираю в кулак всю свою ненависть к этому человеку, весь свой страх, пытаясь снова призвать ту темную, чужую магию, что уже спасла меня однажды.

Но он будто читает мои мысли.

— Даже не думай, ведьма, — шипит он мне в ухо, и его хватка становится железной. — Еще один такой фокус, и я просто перережу тебе глотку.

В тот же миг я чувствую, как что-то холодное и острое прижимается к моей шее. Лезвие ножа.

Я замираю, боясь даже сглотнуть.

Весь мой боевой запал, вся моя магия, вся моя решимость — все это испаряется, уступая место первобытному, животному ужасу. Одно неверное движение, один резкий вдох — и все будет кончено.

И самое ужасное… все это происходит средь бела дня.

Вокруг снуют люди. Я отчаянно пытаюсь поймать чей-нибудь взгляд, моля о помощи, но все смотрят в сторону.

Женщина, несущая корзину, просто ускоряет шаг. Двое мужчин у входа в таверну делают вид, что увлечены разговором.

Никому нет дела.

Ворота недалеко. Может, если закричать, стража услышит? Но лезвие у горла — слишком весомый аргумент против.

Спасибо Риардану и королю за это чудное место, в котором публичное насилие — это просто часть пейзажа, на которое никто даже не обращает внимания.

В сложившейся ситуации я выбираю единственно верное решение. Прекращаю сопротивляться и позволяю мерзкому бородачу тащить меня, куда он хочет.

И пусть кажется, что я покорно иду как овечка на заклание, это не так. Каждый мой мускул напряжен, а глаза лихорадочно шарят по сторонам, ища путь к отступлению, оружие, хоть какой-то шанс на побег.

Я усыпляю его бдительность, я жду удобного момента, чтобы снова показать ему свою решимость. Показать, что я не жертва и так просто ему не дамся.

Меня затаскивают в темный, вонючий проулок и толкают в какую-то дверь. Я оступаюсь и лечу по паре щербатых ступенек вниз, в темноту.

Здесь пахнет сыростью, плесенью и прокисшим пивом. Судя по гулким, неразборчивым голосам, я не одна. Меня привели в какое-то логово.

— Держите, поймал эту аристократическую шлюху, — бросает бородач, передавая меня кому-то другому. — Сейчас мы с ней повеселимся.

В тот миг, когда его хватка ослабевает, когда лезвие ножа отстраняется от моей шеи, я решаю рискнуть.

Это мой единственный шанс.

Я с силой толкаю того, кому меня передали, заставляя его отшатнуться. Резко разворачиваюсь, пытаясь найти в темноте лицо бородача, концентрируя всю свою ярость, всю свою ненависть, чтобы снова призвать ту темную силу и…

…не успеваю.

Резкая, ослепляющая боль взрывается в затылке

Меня будто огрели мешком с камнями.

Мир качается, перед глазами плывут цветные круги. Звуки тонут в вязком, густом тумане, а перед глазами вспыхивают белые звезды. Мое тело перестает меня слушаться. Ноги подкашиваются, и я мешком валюсь на грязный, холодный пол.

— Ах ты ж, сука! Еще дёргаться вздумала!

Меня грубо переворачивают на живот. Кто-то с силой заводит мне руки за спину, и я чувствую, как грубая веревка впивается в запястья.

После чего, меня рывком ставят на колени и разворачивают. Передо мной, ухмыляясь, садится на корточки бородач.

В его глазах — торжество победителя и предвкушение грязной, жестокой забавы.

— Ну что, допрыгалась, куколка? — шипит он, и его чесночная вонь отбивает последние остатки сознания. — Думала, твой ненаглядный аристократишка Версен тебя спасет? Не-а. Не в этот раз. Он далеко, а ты с нами. И сейчас ты ответишь нам за все. За все унижения, за всю боль, что такие, как ты, причинили нам, простым людям.

Он смотрит на меня, и в его глазах плещется такая ненависть, такое злорадство, что у меня внутри все холодеет.

Я стою на коленях, и боль в затылке пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу.

Голова кружится, мысли путаются. Паника ледяными тисками сжимает горло. Однако, я не могу так просто терпеть все что он со мной делает, все что он говорит.

Я поднимаю голову и смотрю в ненавидящие глаза бородача.

— Вы сами то хоть себя со стороны слышали? — спрашиваю я, плохо слушающимся языком, — Хотите отомстить аристократам, но не находите ничего лучше, как сорвать злость на тех, кого заперли с вами в одной клетке? Вам самим не кажется это глупым? Те, кто по-настоящему виновен в том, что вы оказались здесь, они не в крепости. Они там, во дворце. Так не лучше ли будет направить свой гнев в правильное русло? Найдите способ выбраться отсюда, добейтесь настоящей справедливости, а не просто плодите жестокость ради жестокости!

Однако мои слова не вызывают у них ничего, кроме очередной волны ярости.

— Много ты понимаешь, тварь! — рычит бородач.

Единственное, что я действительно понимаю, так это то, что пытаться говорить с ними просто бесполезно. Эти люди не хотят справедливости. Они хотят жестокости. Хотят выместить свою злобу на ком-то слабом.

Тогда остается только одно.

Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы закричать. Изо всех сил, так громко, как только могу, чтобы меня услышали на улице, чтобы прибежала стража… или хоть кто-нибудь, кому не наплевать на то, что творится в этом месте.

Но звук застревает у меня в горле.

Чья-то грязная, вонючая тряпка грубо затыкает мне рот, и кто-то с силой завязывает ее на затылке. Дышать становится трудно, а во рту — отвратительный привкус пыли и грязи.

Я в ловушке.

Связанная.

Лишенная голоса.

И в этот момент я чувствую, как грубые пальцы бородача вцепляются в ворот моего платья. Я в ужасе вскидываю на него глаза.

Он ухмыляется своей самой мерзкой, самой грязной ухмылкой.

— Жаль, конечно, что ее рот занят, но зато свободно все остальное…

После чего, раздается резкий, оглушительный треск рвущейся ткани.

Холодный, сырой воздух подвала касается моей обнаженной кожи. Я не в силах отвести от бородача полного возмущения и праведного гнева взгляда. Но, глядя в глаза этого мерзавца, я с ужасом понимаю, что самое страшное только впереди.

Риардан

Слова застревают в горле.

Я вижу кинжал в руках Хелены, который она выковыряла из земли и мир вокруг меня перестает существовать.

Этот черный, маслянистый камень. Эта уродливая, витиеватая резьба.

Я знаю этот кинжал.

Не этот конкретно, но такой же. Точно такой же лежал на полу в библиотеке нашего родового поместья, в луже крови моего отца.

Воспоминания, которые я годами сжигал, хоронил под тоннами льда и ярости, вырываются на волю.

Запах дыма. Бледное лицо матери. Безжизненные глаза отца. И этот кинжал, брошенный на ковер, как небрежно оставленная игрушка.

Ненависть.

Чистая, раскаленная, первобытная.

Она затапливает меня, сжигает изнутри. Мой дракон рвется наружу, ревет в моей черепной коробке, требуя одного — огня.

Сжечь! Сжечь это проклятое место дотла. Сжечь этот алтарь, этот кинжал, стереть саму память об этих тварях с лица земли.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как под кожей начинает проступать чешуя.

Но я не могу.

Разум, холодный и безжалостный, вцепляется в эту ярость, как в дикого зверя.

«Нет. Это — улика», — шепчет он.

Это — нить, ведущая к ним и которая может послужить мне в будущем. Я не могу ее уничтожить.

А потому, я силой заталкиваю дракона обратно, в глубины своей души, и от этого противоборства у меня темнеет в глазах.

Когда ярость отступает, оставляя после себя лишь гулкую, звенящую пустоту, мой взгляд падает на Хелену.

Она наклонилась, отрывая полосу ткани от своего платья. Движение заставляет ворот сместиться, и утреннее солнце освещает ее нежную кожу, изящную линию ключицы, ложбинку, уходящую в тень под тканью.

И вся моя ненависть, вся моя ярость, вся моя боль — все это… исчезает. Словно по волшебству.

На смену им приходит другое воспоминание. Такое же древнее, такое же глубоко похороненное.

Наша брачная ночь.

Я помню, как она стояла вот так же, в свете луны, в белом шелковом платье. Помню, как мои пальцы расстегивали на ее спине бесконечный ряд жемчужных пуговиц. Помню аромат ее духов — лилии и что-то горькое, терпкое.

Помню, как ее черные, как смоль, волосы рассыпались по моим рукам.

Я ненавидел ее уже тогда.

Я презирал ее за ее ложь, за ее амбиции. Но ее красота, ее хрупкая, фарфоровая красота в ту ночь… она лишила меня дара речи.

Я смотрю на нее сейчас — перепачканную, растрепанную, с горящими от ярости и упрямства глазами — и чувствую отголосок того самого, давно забытого, запретного восхищения.

Как это возможно? Как я могу одновременно так сильно ее ненавидеть и… и чувствовать это?

Я стою, парализованный этой невозможной бурей внутри меня, и не понимаю абсолютно ничего.

Но единственное, что я понимаю наверняка — это то, что мне по-настоящему мучительно-больно осознавать, что все это было ложью.

Жалкой, ничтожной ложью.

Вся эта красота, вся эта показная нежность — все это было лишь ступенькой на ее пути к власти, к влиянию, к моему трону.

Мой взгляд скользит ниже, и я вижу как на нежной коже Хелены, там, где начинается ложбинка груди, темнеет узор моего клейма. Знак моей власти над ней, моего приговора.

И снова память, острая, как лезвие кинжала, пронзает меня.

Я снова стою у того костра. Чувствую жар пламени на своем лице. Слышу рев толпы. Вижу ее, бесчувственную, в моих руках, и помню, как моя собственная магия, обжигая мне пальцы, ложится на ее кожу, оставляя этот магический шрам.

В тот момент я чувствовал лишь праведный гнев.

Но сейчас, глядя на этот уродливый знак на ее хрупком теле, я чувствую что-то еще. Смятение? Сожаление?

Не знаю…

Я тут же мысленно одергиваю себя. Я что, жалею ее? Эту отравительницу, интриганку, женщину, для которой чужая жизнь — разменная монета в ее грязных играх?

Нет, конечно же, нет. Она заслужила и клеймо, и костер, и ссылку в эту дыру.

В этот самый момент ее возмущенный голос, полный едкого сарказма, вырывает меня из омута мыслей.

— Может, любуетесь своей работой?

Ее слова, ее наглый, обвиняющий взгляд — это пощечина. Вся моя минутная слабость, все мое непрошеное сожаление испаряются, сгорая в новой вспышке бессильного раздражения.

— Я устал повторять тебе, что ты еще легко отделалась за содеянное! — рычу я, и мой голос снова наливается драконьей мощью.

— А я устала повторять, что невиновна! — выкрикивает она в ответ, снова бросая мне вызов. — Я устала говорить о справедливости и о том, что мне даже не дали шанса объясниться!

Мы снова стоим, впившись друг в друга взглядами, и между нами трещит от напряжения воздух.

Все возвращается на круги своя. К ее лжи и моей ненависти. К нашему вечному, неразрешимому противостоянию.

Я смотрю на ее упрямое, пылающее лицо, и чувствую, как внутри меня что-то ломается.

На меня наваливается тяжелая, свинцовая усталость.

У меня больше нет сил слушать эту ложь. Нет сил спорить. Этот бессмысленный круг, в котором ее ложь сталкивается с моей ненавистью, лишь выматывает меня до дна.

Я смотрю на сверток в ее руках. На уродливый кинжал, завернутый в кусок ее платья. Она знает, что с ним делать. Она сама предложила план. Отлично, пусть теперь разбирается с этим, а у меня нет времени бегать по крепости, опрашивая местных кузнецов.

— Возвращаемся, — бросаю я, и мой голос звучит глухо.

Мне жизненно нужно обратно в замок, к Юфимии. К моему свету, к той простой и понятной правде, где нет места этому сводящему с ума хаосу.

На поляне слишком мало места для полной трансформации. Поэтому, я позволяю силе лишь частично вырваться на волю — за моей спиной с треском вырастают огромные обсидиановые крылья.

Я подхватываю Хелену на руки, взмываю над верхушками деревьев, и уже в воздухе, в вихре золотого света, возвращаю себе истинный облик, осторожно пересаживая ее на свою спину.

Мы летим обратно, и я пытаюсь думать о сектантах, о мести за родителей, которая теперь, кажется, стала немного ближе. Но мои мысли, как непослушные змеи, снова и снова ускользают и возвращаются к ней.

К женщине, что сидит у меня на спине.

Я чувствую ее. Не просто как вес на моей чешуе. Я чувствую ее присутствие на каком-то другом, более глубоком уровне.

Как тихое, назойливое эхо в моей душе, как фантомную боль в том месте, где должна была быть наша связь.

Но как это возможно? Ее метка — фальшивая. на не может создавать связь.

Или… или это Хелена что-то сделала со мной?

Пока я был ослеплен яростью, пока мы жили под одной крышей, делили одну постель… может, она наложила на меня какое-то заклятие? Какую-то ведьмовскую порчу, что сеет этот хаос в моей голове, что заставляет меня сомневаться, вспоминать, чувствовать то, чего я чувствовать не должен?

Да. Это единственное объяснение.

Она все-таки ведьма. И она куда опаснее, чем я думал.

Однако, чем дольше я думаю, тем отчетливее понимаю, что дело не только в магии.

Дело еще и самой Хелене.

Я снова и снова прокручиваю в голове наш разговор, ее слова, ее поступки. Защита щенка. Лекция о справедливости. Дерзость со мной.

Это не моя Хелена.

Моя Хелена никогда бы так себя не вела. Никогда бы не проявила столько безрассудной смелости и уж тем более — столько сострадания.

Внутри меня растет и крепнет жуткое, невозможное подозрение, что я имею дело с самозванкой.

Мы приземляемся у ворот крепости. Я принимаю человеческий облик и опускаю ее на землю. Она отшатывается, и между нами повисает напряженная, густая тишина.

Она поворачивается, смотрит на меня через плечо так, будто хочет что-то сказать. И, демоны подери, я сам этого хочу. Хочу, чтобы она нарушила эту тишину, чтобы сказала еще что-нибудь безумное, чтобы дала мне еще одну крупицу этой невозможной загадки.

Но она лишь коротко кивает и торопливо скрывается за воротами.

Я чувствую странное, глухое разочарование. Почему — я и сам не могу понять.

Я не ухожу.

Не могу уйти.

Поддавшись импульсу, я снова позволяю дракону вырваться на волю, взмываю в небо и зависаю над крепостью, выискивая внизу ее хрупкую фигуру.

Мое хваленое драконье зрение, над которым она так смеялась, без труда находит ее в толпе. Она спешит в сторону цитадели, и я уже готов развернуться и улететь, как вдруг вижу это.

Какой-то урод, бородатый и грязный, хватает ее сзади. Зажимает ей рот. Я вижу блеск ножа у ее горла. Он тащит ее в какой-то темный проулок, и люди вокруг… они просто проходят мимо. Делают вид, что ничего не замечают.

Отребье. Все они — отребье.

Я смотрю, как она исчезает в темном провале какой-то двери, и меня накрывает волна дежавю.

Точно так же, как в первый день. Она — в грязи, беспомощная, окруженная падальщиками. И я в качестве безмолвного наблюдателя.

Тогда я заставил себя отвернуться. Заставил себя поверить, что она заслужила это. Что это — справедливое наказание.

Но сейчас… сейчас я снова стою перед тем же выбором. И я снова должен принять трудное для себя решение.

Алена

Я стою на коленях, лишенная голоса, и чувствую, как холодный, сырой воздух подвала касается моей обнаженной кожи.

Дикая, животная паника захлестывает меня с головой.

Я одна.

Против толпы похотливых, озлобленных мерзавцев.

Моя ситуация сейчас даже хуже, чем в тот, самый первый раз. Тогда я могла кричать. Могла использовать магию. Сейчас я не могу ничего.

Бородач нависает надо мной, и его лицо искажает торжествующая, сальная ухмылка.

Он наслаждается моим унижением, моим страхом. Он упивается своей властью.

И от этого осознания становится еще страшнее.

Мысли лихорадочно мечутся в голове, пытаясь найти выход, зацепку, хоть какой-то шанс.

Нужно оружие. Хоть что-нибудь. Палка, камень…

И тут меня словно прошибает током.

Кинжал!

Ритуальный кинжал сектантов.

Он все еще у меня. Завернутый в тряпку, он лежит в боковом кармане платья.

Но как, как его достать?! Руки связаны за спиной.

И тут рождается безумный, отчаянный план.

Под издевательский хохот окружающих я начинаю ползти. Медленно, неуклюже, по холодному грязному полу к ближайшей стене.

Они думают, я пытаюсь сбежать. Какие же они идиоты. Я и сама понимаю, что бежать некуда.

Нет, мне нужно другое. Мне нужно, чтобы мои руки оказались вне поля их зрения.

— Куда поползла, мышка? — бородач снова нависает надо мной, преграждая путь. Его грязная рука опускается мне на плечо, потом скользит ниже, омерзительно ощупывая меня сквозь тонкую ткань сорочки.

Меня выворачивает от отвращения.

Хочется закричать, укусить, выцарапать ему глаза. Но я заставляю себя замереть. Заставляю себя отключиться от того, что происходит.

Не думать.

Не чувствовать.

Есть только одна цель — кинжал.

Пока он отвлечен, пока его внимание сосредоточено на моем теле, я извиваюсь, трусь карманом о шершавый камень стены.

Еще немного… есть!

Я чувствую, как сверток выпадает из кармана и падает на пол прямо за моей спиной. Победа!

Я заваливаюсь на бок, подгребая сверток под себя. Мои связанные руки лихорадочно, неуклюже нащупывают тряпку.

Пальцы не слушаются, дрожат.

Я цепляюсь ногтями за узел, пытаюсь его развязать, разорвать…

— А ну-ка, повернись, красавица, — рычит бородач, хватая меня за плечо.

Я чувствую, как узел поддается. Еще секунда. Мне нужна всего одна секунда.

В тот миг, когда узел поддается, мои пальцы касаются ледяной, неестественно гладкой рукояти кинжала. Новая волна омерзения, еще более сильная, чем на поляне, захлестывает меня.

Этот предмет кажется живым. Но я силой заталкиваю это чувство куда подальше. Сейчас это это — мое единственное оружие. Мой единственный шанс вырваться отсюда.

Бородач грубо разворачивает меня к себе

Он становится на колени, и его ухмыляющееся, вонючее лицо оказывается прямо перед моим.

— Сейчас мы с тобой поиграем, аристократочка…

Он наклоняется, и я с ужасом чувствую, как его шершавый, мокрый язык жадно проводит по моей щеке.

Меня выворачивает.

Я кричу от ярости и отвращения, но кляп во рту превращает крик в сдавленный, беспомощный стон. Мне хочется ударить его как можно быстрее, но руки все еще связаны.

А потому, пока бородач опрометчиво упивается моей беспомощностью, я действую.

Я прижимаю острое лезвие кинжала к туго натянутой веревке.

Раз.

Другой.

Я пилю, режу, кромсаю веревку, надеясь, чтобы он не заметил.

Веревка поддается.

Я чувствую как она все меньше и меньше стягивает руки, пока…

Есть!

Мои руки, наконец, свободны.

В тот же миг я перехватываю кинжал поудобнее и со всей силы, со всей яростью, со всей ненавистью, на которую способна, наношу удар.

Но бородач обладает быстрой реакцией.

Он замечает движение, пытается отскочить, но не успевает. Лезвие глубоко вспарывает ему руку между локтем и запястьем.

Раздается оглушительный, звериный рев боли и ярости.

Он отшатывается, зажимая рану.

— Вот тварь! Откуда у нее нож?! — кричит кто-то из теней.

Я использую это мгновение.

Я вскакиваю на ноги, одним движением срезаю с лица мерзкий кляп и жадно глотаю сырой, спертый воздух.

Я стою посреди подвала, дрожа всем телом, с разорванным платьем, но с оружием в руке.

Я выставляю перед собой черный кинжал, и в моих глазах, наверняка, горит холодное, безумное пламя.

— Ну что, кто следующий? — бросаю я, и мой голос звенит от ненависти. — Кто еще из вас хотел повеселиться?

Мой вызов повисает в спертом воздухе подвала.

На мгновение воцаряется тишина.

Мужчины, до этого уверенные в своей безнаказанности, ошарашенно смотрят то на меня, то на ревущего от боли бородача.

Они явно не ожидали такого отпора. Они думали, я — легкая добыча.

Но шок быстро сменяется яростью.

— Да что ты себе позволяешь, потаскуха?! — рычит один из них.

— Давайте навалимся на нее разом!

Они медленно окружают меня, расходясь полукругом. Их грязные, ухмыляющиеся лица, едва различимые в полумраке, искажены гневом и похотью.

С ужасом я понимаю — одного кинжала против них будет мало. Их пятеро, а вместе с раненым бородачом шестеро. Если они набросятся все сразу, они меня просто задавят.

Нужно что-то еще. Что-то, что заставит их бояться.

Я выставляю вперед свободную руку, направляя ее в сторону ближайшего недоноска.

— Я предупреждаю! — рычу я, и в моем голосе звенит неприкрытая угроза. — Я предупреждаю вас в последний раз! Не смейте даже прикасаться ко мне!

Я снова пытаясь достучаться до той темной, чужой силы, что дремлет во мне. Вспоминаю унижение, боль, беспомощность, которое я только что пережила и превращаю эти эмоции в незримую магическую силу.

Но мое предупреждение, похоже, никого не пугает.

Эти мужланы видят перед собой лишь загнанную в угол женщину, размахивающую ножом. На их лицах — лишь злые, предвкушающие ухмылки.

Они уверены в своей победе.

В этот момент, темная магия откликается на мой зов. Я чувствую, как она ледяной волной поднимается изнутри, как она собирается на моей ладони, готовая вырваться на волю.

Но как только я уже готова обрушить на них всю свою мощь, происходит нечто странное…

Нечто такое, от чего я моментально забываю о толпе жадных до моего тела недоносков, что стоит прямо передо мной…

Кинжал!

Черный ритуальный кинжал в моей руке вдруг начинает вибрировать.

Едва заметно, но я это чувствую.

Он гудит, как натянутая струна, и холод, исходящий от него, становится почти невыносимым. Я с ужасом смотрю на него и вижу, как уродливые символы, вырезанные на его лезвии, начинают светиться тусклым, багровым светом.

И темная сила, до этого послушная мне, вдруг меняет направление.

Вместо того чтобы вырваться из моей ладони, она устремляется в кинжал, впитывается в него, как вода в сухую землю.

Кинжал гудит все громче, а багровое свечение становится все ярче. Я с ужасом понимаю, что происходит нечто неправильное. Нечто, чего я никак не могу контролировать.

Я чувствую, будто что-то чужое, древнее откликнулось на мой случайный зов.

Ужас, холодный и липкий, пронзает меня.

Я пытаюсь разжать пальцы, отбросить этот проклятый кинжал, но не могу. Моя собственная рука намертво вцепилась в рукоять. Кинжал стал продолжением меня. Или я стала его продолжением.

И в этот момент круг мужчин сжимается. Один из них, с кривой ухмылкой, бросается на меня.

Одновременно с этим, мой страх, мое отчаяние, моя паника — все это сгорает, уступая место другому, новому чувству.

Ненависти. Пылающей, неистовой ненависти.

К этим животным, которые затащили меня сюда, чтобы позабавиться с моим телом, выместить на мне свою злобу. Которые теперь, в самый неподходящий момент, когда я борюсь за контроль над собственным разумом, снова лезут ко мне со своими грязными лапами.

Они мне мешают!

Они — проблема, которую нужно устранить!

В голове, как вспышка молнии, проносится мысль. Дикая, чужая, но такая соблазнительная.

«Стереть их. Просто стереть их всех с лица земли. Чтобы не мешали. Чтобы стало на одну проблему меньше».

И в тот миг, когда эта мысль рождается, я чувствую, как кинжал откликается на нее.

Он посылает по моей руке обратную волну. Но это уже не моя рваная, человеческая ярость.

Это что-то другое.

Черная, ледяная волна абсолютного, всепоглощающего бешенства. Она затапливает меня, вымывая из души все, что было мной — Аленой.

Страх, сострадание, сомнения — все исчезает.

Остается лишь холодное, звенящее желание уничтожать.

Я смотрю на приближающегося мерзавца, и на моих губах расцветает улыбка. И от этой улыбки мне самой становится страшно.

Откуда эти мысли?

Это желание уничтожать, эта холодная, звенящая пустота на месте души… это не я.

Я никогда, ни в одной из своих жизней, не была способна на такую всепоглощающую ненависть.

Пока мой разум в панике бьется в клетке собственного черепа, мое тело начинает действовать само. Я чувствую, как сила, многократно возросшая, бурлит в моих жилах.

Мужчина бросается на меня, и моя свободная рука взлетает вверх. Пальцы сами собой сплетаются в какой-то сложный, незнакомый мне узор. После чего мужчину просто сметает с ног. Не отталкивает в сторону, как было вчера с бородачом у ворот, а натурально сносит.

Из светящегося багровым кинжала вырывается невидимая волна чистой, концентрированной тьмы. Она подхватывает мужчину, как пушинку, и с чудовищной силой швыряет его в стену. Раздается глухой, оглушительный удар и едва слышный стон. Остальные на мгновение замирают в шоке, а потом с яростными криками бросаются на меня все разом.

И тут я окончательно теряю контроль.

Я чувствую, как в моей голове появляется кто-то еще.

Чужое, злое, пугающее существо. Оно заполняет мое сознание, как черная вода, вытесняя меня куда-то на задворки. Картина перед глазами начинает плыть, искажаться, звуки превращаются в гулкий, протяжный вой.

Я все меньше и меньше управляю собой. Сознание меркнет, но иногда мне удается на долю секунды вырваться на поверхность.

И в эти моменты я вижу обрывки кошмара.

…Лицо бородача, искаженное не болью, а паническим, животным ужасом. Он пытается отползти от меня, отталкиваясь одной здоровой рукой, и в его глазах — мольба о пощаде…

…Тени. Тени на стенах подвала ожили. Они корчатся, извиваются, как черные змеи, тянутся ко мне, к светящемуся кинжалу в моей руке…

…Каменный пол под моими ногами трескается. Из трещин сочатся тонкие, чернильные струйки дыма, пульсирующие в такт гулу, что стоит у меня в ушах…

Я пытаюсь бороться. Изо всех сил цепляюсь за остатки своего «я», но все бесполезно.

Что бы ни завладело моим телом, оно слишком сильное.

Я таю, растворяюсь, и в тот самый миг, когда я понимаю, что еще немного, и от Алены не останется и следа, — дверь подвала разлетается в щепки.

Слепящий сноп дневного света врывается в затхлую темноту, и в дверном проеме, в ореоле пыли и солнечных лучей, появляется темный силуэт.

Риардан.

Я вижу, как он в ужасе оглядывает подвал — смотрит на стонущих в углу мерзавцев, на расползающиеся по стенам тени, на меня, стоящую в центре этого хаоса. И, увидев меня, в его серебряных глазах вдруг вспыхивает холодное, яростное пламя.

В тот же миг существо внутри меня откликается на эту ярость.

Вся та ненависть, что оно испытывало к этим жалким насильникам, — ничто, по сравнению с той всепоглощающей волной ненависти, что поднимается при виде Риардана.

Ведь он — причина всех моих унижений.

Мой тюремщик.

Мой палач.

Существо внутри меня хочет разорвать его на куски, сжечь, уничтожить, заставить его заплатить за все. Я чувствую, как сила в моих руках концентрируется, как светящийся кинжал вибрирует от предвкушения.

Но другая часть меня, настоящая я, та, что все еще прячется в самом темном уголке сознания, приходит в ужас.

Нет! Хватит смертей! Хватит бессмысленной жестокости!

Я собираю все свои оставшиеся силы, всю свою волю, всю свою человечность в один-единственный, отчаянный рывок.

На одну долю секунды я пробиваюсь сквозь черную пелену безумия. На одну долю секунды я снова становлюсь собой.

Я открываю рот, и мой, настоящий, полный ужаса голос срывается в отчаянный крик, обращенный к моему злейшему врагу:

— Риардан! Беги! Я не знаю, что происходит!

Мой отчаянный крик затихает в гулком подвале. Этот рывок стоит мне всего.

Существо внутри меня ревет от ярости, и тьма, густая и непроглядная, окончательно поглощает мое сознание.

Я окончательно потеряла контроль над своим телом.

Теперь картинки сменяют друг друга с бешеной скоростью.

…Подвал охвачен пламенем. Но, в отличие от того случая когда я оказалась на эшафоте, оно будто боится приближаться ко мне. Все вокруг горит и полыхает, но но один язык пламени словно не решает дотронуться до моего тела…

…Лицо Риардана прямо передо мной. Оно искажено яростью, какой я еще не видела. На его скулах и висках проступает обсидиановая чешуя, а серебряные глаза горят драконьим огнем. Он — чудовище, сражающееся с другим чудовищем, которое поселилось в моем теле…

…Его рука сжимается на моей шее, впечатывая меня в стену. Я не чувствую ни боли, ни страха. Только глухую, отстраненную пустоту. В голове проносится одна-единственная, спокойная мысль: «Неужели это конец?».

Яркая, белая, слепящая вспышка бьет по глазам.

И тьма опускается на меня со всех сторон.

***

Я плыву. В теплой, вязкой, безмолвной пустоте. На грани сознания, я смутно ощущаю, как чьи-то сильные, осторожные руки подхватывают мое безвольное тело.

Меня несут. Бережно, почти нежно.

Я не чувствую своего тела, оно — как тряпичная кукла, но я чувствую эту заботу в плавном, размеренном шаге того, кто меня несет.

Извне, будто из-под толщи воды, доносятся голоса. Грубые, сердитые. Обрывки фраз, похожие на обвинения, на яростные споры. Я не могу разобрать слов, но чувствую напряжение, конфликт.

А потом меня очень, очень осторожно опускают на что-то мягкое.

Я проваливаюсь в это ощущение, как в пуховую перину. Голова ложится на подушку, и я чувствую запах… чистоты. Запах свежего белья и каких-то трав.

Этот запах, такой простой, такой мирный, становится моим спасением.

Я растворяюсь в этом неожиданном, невозможном островке безопасности.

Я позволяю себе просто отступить, перестать бороться, и мое сознание ускользает в долгожданное забвение.

***

Я плыву в темной, вязкой пустоте, на грани сна и яви.

Сознание возвращается ко мне не сразу, а обрывками кошмарных видений.

Вот ночной лес. Тени под деревьями сгущаются, сплетаются в единое, бесформенное существо.

У него нет ни глаз, ни пасти, но я чувствую его голод, его древнюю, первобытную злобу. Оно рождено из тьмы и отчаяния этого места и его цель — я.

Картинка меняется.

Теперь, я вижу себя со стороны. Я лежу на том самом черном, каменном алтаре, который мы нашли с Риарданом. На мне разорванное платье, а холод камня пронизывает тело насквозь.

Снова вспышка.

На этот раз я вижу свадьбу. Яркий свет, смех, музыка. Риардан стоит у арки, увитой белыми розами. Рядом с ним — сияющая Юфимия. Он поворачивается, чтобы поцеловать невесту, но его взгляд вдруг натыкается на меня, стоящую в толпе гостей.

Лицо Риардана моментально искажается от ярости и ужаса.

— Ты?! — рычит он, и его голос — это рев дракона.

Он вскидывает руку, которая вспыхивает ревущим пламенем. А потом, Риардан бросается на меня.

— А-а-а-а!

Я просыпаюсь от собственного крика.

Резко сажусь на кровати, отчаянно отбиваясь от невидимого врага, запутываясь в простынях.

Сердце настолько бешено колотится, что я задыхаюсь, не в силах сделать вдох.

Удивленная тем, что я вижу перед собой только простыни и одеяло, я медленно поднимаю взгляд и понимаю, что нахожусь в своей комнате. Той самой, которую мне выделил граф.

За окном — яркий, безоблачный день. В цитадели кипит жизнь, до меня доносятся приглушенные звуки: звон молота, чьи-то голоса, смех.

Все спокойно.

Я опускаю голову на руки, пытаясь унять дрожь. Дыхание медленно выравнивается. Зарываюсь пальцами в волосы, и шепчу, пытаясь убедить саму себя:

— Сон… Это был просто кошмар… ведь правда?

— Боюсь, что нет.

Голос, раздавшийся из угла комнаты, заставляет меня замереть. Тихий. Глубокий. До ужаса знакомый.

— Это был не сон.

Я медленно, очень медленно поворачиваю голову. Сердце, до этого колотившееся от приснившегося мне кошмара, теперь замирает от шока.

В кресле у окна, в лучах утреннего солнца, сидит Риардан.

Моя первая реакция — это раздражение.

Что он здесь делает?! В моей комнате!

Ну ладно, не совсем в моей, но… какая разница! Это мое личное пространство, тот крошечный островок безопасности, который я с таким трудом отвоевала в словесной схватке с графом Версеном. И он вторгся сюда без спроса.

— Что вы здесь делаете? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло и враждебно. Я инстинктивно натягиваю одеяло до самого подбородка, создавая хрупкий барьер между нами.

— Вообще-то я принес тебя сюда, — мрачно отвечает он, и от его слов у меня внутри все холодеет.

Принес? Да… точно… меня кто-то не… очень осторожно… Неужели это был он?

Его слова, его голос, его присутствие — все это становится ключом, который отпирает запертую дверь в моей памяти.

Кошмарные, рваные образы из подвала снова вспыхивают перед глазами. Черное пламя. Его лицо, искаженное яростью, покрывающееся чешуей. Его рука на моей шее. И та чудовищная, всепоглощающая ненависть, что исходила от меня.

К горлу подступает тошнота.

Я отворачиваюсь, борясь с приступом дурноты.

Мне стыдно, мне страшно и омерзительно от того, что я сделала.

Вернее, не я, но что-то с помощью моего тела.

— Что это было? — голос Риардана, холодный и требовательный, вырывает меня из омута воспоминаний. — Там, в подвале.

— Я… я не знаю, — шепчу я, глядя в стену.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями, и начинаю рассказывать. Голос дрожит, слова путаются.

— Я возвращалась к графу, чтобы рассказать о том капище, которое мы нашли. И по дороге на меня напали. Те же самые мерзавцы, что и в первый день, у ворот. Они затащили меня в подвал, связали… Я испугалась. Я не могла даже использовать магию…

Я говорю, и сама не замечаю, как поворачиваю к нему голову. И в тот момент, когда я рассказываю о нападении, о своей беспомощности, я вижу это.

На его лице, на этом холодном, аристократическом лице, на долю секунды проскальзывает целая буря эмоций.

Вспышка ярости в серебряных глазах. Сжавшиеся добела челюсти. Что-то похожее на боль, на глухое, затаенное раскаяние.

И все это — за одно мгновение.

А потом все исчезает. Перед мной снова сидит ледяная, непроницаемая статуя.

Я замираю, сбитая с толку.

Мне показалось? Или это была просто игра света?

Я не могу быть уверена. Но в глубине души зарождается крошечное, невероятное подозрение, что неужели в этом драконе проклюнулось что-то человеческое?

— А потом… я вспомнила про кинжал. — продолжаю я и мой голос все еще дрожит от пережитого ужаса. — Тот, что мы нашли у алтаря. Мне удалось перерезать веревки и… и ранить одного из нападавших.

Я сглатываю, воспоминания душат меня.

— Но остальные… они набросились на меня все вместе. Я снова попыталась призвать магию. И в этот момент…

Я замолкаю. Как объяснить ему то, чего я сама не понимаю?

— В общем… я не знаю, — шепчу я, и от этого признания по коже бегут мурашки. — Было такое чувство, будто в меня кто-то вселился. Будто мое тело больше мне не принадлежало. Кто-то другой, древний и жестокий, взял его под контроль. Я пыталась сопротивляться, бороться… но не смогла.

Я вспоминаю ту черную, ледяную ненависть, то жгучее желание уничтожать, и меня снова мутит.

Я плотнее закутываюсь в одеяло, пытаясь спрятаться от самой себя, от того монстра, которым я на мгновение стала.

Это жутко и страшно.

И тут до меня доходит.

Осознание окатывает меня как ушат холодной воды.

В этом проклятом подвале со мной произошло практически тоже самое, что и с Хеленой в конце книги. Вся та же неконтролируемая сила*, всепоглощающая ненависть.

Разница только в том, что сейчас я еще хоть как-то могла бороться. И оттого мне даже страшно думать что же может произойти потом? Через месяц, в день затмения, когда сектанты проведут главный ритуал? Когда эта сила, эта ненависть, захлестнет меня полностью?

Обратного пути не будет.

Я стану самым настоящим монстром.

От этой мысли меня охватывает такой ужас, какого я не испытывала еще никогда в жизни.

Это страшнее, чем гнев Риардана.

Страшнее, чем нож у горла.

Потому что это — страх не просто умереть. Это страх потерять себя. Стать чудовищем.

Я смотрю на Риардана, и на моем лице, должно быть, застыло выражение чистого, незамутненного ужаса.

— Хелена!

Резкий, властный окрик Риардана вырывает меня из ледяного омута ужаса. Я вздрагиваю, и кошмарные видения моего незавиднго будущего рассеиваются, уступая место его напряженному, хмурому лицу герцога.

— Что было дальше? Ты помнишь?

Я пытаюсь вспомнить. Я закрываю глаза и проваливаюсь в воспоминания, но там — ничего. Только рваные, бессмысленные образы, крики, ощущение всепоглощающей, черной ярости и гул в ушах.

— Нет, — шепчу я, открывая глаза. — Больше я ничего не помню. Все… как в тумане.

Между нами повисает тяжелое молчание.

Я смотрю на свои руки, лежащие поверх одеяла. Те самые руки, которые час назад сметали с пути взрослых, сильных мужчин.

— Что это было? — спрашиваю я, и в моем голосе звучит неподдельный страх. — Это… это кинжал?

Риардан неохотно кивает, его взгляд задумчив.

— Возможно. Трудно сказать, что именно послужило катализатором. Незаконченный ритуал на той поляне пропитал все вокруг нестабильной магией. Кровь, попавшая на лезвие, могла его «разбудить». А может это вообще было что-то еще, чего мы не учли.

Его слова, такие спокойные, пугают меня до чертиков.

— Нет! — Паника снова берет верх. Я вскакиваю с кровати, одеяло падает на пол, а я запоздало замечаю, что лежу все в том же разорванном платье. — Так не пойдет! Нам нужно понять, что это за дрянь, и что можно сделать, чтобы подобное ни в коем случае не повторилось со мной снова!

Слово «снова» повисает в тишине комнаты, как приговор.

Распаленная страхом из-за того, что уже случилось и ужасом из-за того, чему предстоит случиться, до меня не сразу доходит, что именно я ляпнула.

Но по тому, как мгновенно меняется взгляд Риардана, я понимаю, что он крепко вцепился в мои слова. Его задумчивость исчезает, уступая место острой, хищной настороженности.

Он смотрит на меня так, как смотрит охотник на зверя, который только что неосторожно хрустнул веткой в тихом лесу.

— Снова? — тихо, почти ласково, переспрашивает он, и от этой ласковости у меня по спине бегут мурашки. — Почему ты думаешь, что это должно повторится, Хелена?

Я прикусываю язык, но уже поздно. Он ждет от меня ответа и от того, каким он окажется, будет зависеть все.

Я стою, пойманная в ловушку собственного неосторожного слова. В голове — паника. Что сказать? Что?!

— Я… я не знаю, — лихорадочно соображаю я. — Просто… ощущение. Будто это существо… что бы это ни было… оставило во мне какой-то след. К тому же, ты же сам помнишь, тот обряд так и не был закончен, а следующий они попытаются повто

рить в день вашей свадьбы. Вот я и боюсь, как бы эта сила не проснулась во мне вновь.

Я смотрю на него с ожиданием, надеясь, что эта наспех слепленная полуправда прозвучит убедительно.

Лицо Риардана напряжено. По тому, как он щурит свои серебряные глаза, по тому, как напрягается желвак на его щеке, я понимаю, что он мне не верит.

Но, к моему удивлению, он решает не продолжать допрос.

— Можешь не беспокоиться, — говорит он глухо. — Я уничтожил кинжал.

Первое, что я чувствую, — это огромное облегчение. Будто с моих плеч сняли неподъемный груз. Проклятый артефакт, источник этого безумия, — уничтожен. Он больше не сможет завладеть мной.

Но облегчение длится лишь секунду. А потом меня накрывает новой волной паники.

— Как уничтожили?! — вскрикиваю я. — Зачем?!

Риардан смотрит на меня с откровенным раздражением, будто я — самое нелогичное и непоследовательное существо во вселенной.

— Демоны подери, Хелена, тебя не поймешь! — рычит он. — То ты боишься, что это повторится, то ты сокрушаешься, что я уничтожил причину твоего страха! Определись уже что тебе надо!

— Это было доказательство! — с отчаянием выпаливаю я. — Мое единственное доказательство для графа Версена! В обмен на его помощь я должна была принести ему улику, подтверждающую, что в крепости действуют сектанты! Без этого кинжала он мне не поверит!

Риардан недовольно фыркает и отворачивается, подходя к окну.

— Об этом можешь тоже не беспокоиться.

— То есть как?! — я в полном недоумении.

— А вот так, — глядя на него так, вполоборота, я замечаю в глазах Риардана странный, мрачный блеск. — Ты сама — ходячее доказательство.

Я медленно мотаю головой, совершенно не понимая что он имеет в виду. Что за бред он несет?

Будто чувствуя мое недоумение, Риардан неохотно поясняет:

— Та сила, которую ты получила в том подвале, Хелена… она была настолько чудовищна, что мне даже пришлось частично обратиться, чтобы сдержать ее. Ты источала такую разрушительную магию, что от дома, в подвале которого мы находились, не осталось камня на камне. Версен лично примчался на место происшествия и успел насладиться зрелищем собственными глазами.

Его слова оглушают.

Разрушила дом? Да еще и граф все видел?

Я опускаю взгляд на свои руки и не знаю, что чувствовать: облегчение от того, что я спасена, или ужас от того, через что я прошла.

— Так что теперь, твой Версен знает, что угроза — более чем реальна, — заключает Риардан.

Я чувствую, как волна горячего стыда заливает меня с головой. Отлично, Алена. Просто великолепно. Ты снесла целое здание на глазах у своего главного союзника и, по совместительству, тюремщика. К гадалке не ходи, теперь мне предстоит на редкость неприятный разговор с графом Версеном.

Впрочем, это далеко не самое худшее.

Гораздо хуже, что мы снова оказались в самом начале пути. Помимо того, что кинжал был доказательством присутствия в этих местах сектантов, он был еще единственной нашей ниточкой, по которой мы могли на них выйти.

А теперь, она уничтожена. Мы снова оказались в самом начале пути, без единой зацепки.

— Я узнал все, что хотел, — голос Риардана вырывает меня из омута безрадостных мыслей. Он выпрямляется, и его лицо снова становится холодной, отстраненной маской. — Пора возвращаться.

Он идет к двери, высокий, властный, будто и не было этого странного разговора. Будто он не сидел только что в моей спальне, наблюдая, как я прихожу в себя.

Однако, у самой двери Риардан останавливается и бросает через плечо:

— Будь осторожнее впредь. И не лезь на рожон. В следующий раз меня может не оказаться рядом, чтобы спасти твою шкуру.

Он уходит. Дверь за ним тихо закрывается, а я остаюсь сидеть на кровати в полном ступоре.

Его последние слова вызывают во мне странную, гремучую смесь эмоций.

Первая — это, конечно, возмущение.

Не лезть на рожон?! Меня может не оказаться рядом?!

Да если бы не ты, чертов дракон, я бы вообще не оказалась в этой дыре! Если бы не ты, мне бы не пришлось рисковать своей жизнью, чтобы доказать свою невиновность!

Но вторая эмоция… она куда более сложная. Это смятение, потому что я не могу понять. Он… он что, беспокоится обо мне? Предупреждает?

Или это просто собственнический рык хищника, который не хочет, чтобы его добычу прикончил кто-то другой?

В моей — полный кавардак.

Я ненавижу его. Но он спас меня и принес сюда.

Он — мой враг. Но он же и мой самый сильный союзник в борьбе с сектой.

***

Риардан

Я выхожу из ее комнаты и плотно прикрываю за собой дверь.

В коридоре тихо, но в моей душе бушует буря. Противоречивые чувства разрывают меня на части.

Смятение от того, что я снова не понимаю, что, демоны подери, происходит. Вина за то, что я видел, как Хелену схватили, и на мгновение замешкался, из-за чего чуть не стало поздно. И жгучее, всепоглощающее раздражение от того, что из-за нее, снова из-за нее, все идет наперекосяк.

Я прислоняюсь спиной к холодной каменной стене и прикрываю глаза.

Я не могу справиться с этими эмоциями. Мне кажется, что Хелена делает это намеренно. Играет со мной. Сначала показывает свою уязвимость, потом — несгибаемую волю. Сначала вызывает ненависть, потом — это странное, непрошеное сочувствие.

Хелена издевается надо мной, терзает меня, водит по лабиринту своих интриг, и я, драконий герцог, как мальчишка, иду у нее на поводу.

Я с силой выдыхаю, заставляя себя успокоиться.

Хватит!

Хелена сейчас — не главное. Главное — разобраться с сектантами. И понять, что именно произошло с ней в том подвале.

Выяснить, действительно ли Хелена стала жертвой странного обряда или она — сообщница сектантов, разыгрывающая очередной спектакль.

А для этого… для этого мне нужно навестить одного старого знакомого.

Я сую руку во внутренний карман камзола, и мои пальцы достают его.

Кинжал с черным, маслянистым лезвием, которое, кажется, впитывает в себя тусклый свет факелов.

Я смотрю на него с презрением и отвращением. Оставлять его после всего случившегося в руках Хелены было бы слишком опрометчиво…

Алена

Я сижу на кровати, пытаясь переварить этот безумный, невозможный день. Голова гудит, в душе — полный кавардак.

Однако, я даже не успеваю толком прийти в себя, как дверь в мою комнату распахивается с такой силой, что ударяется о стену.

На пороге стоит граф Версен.

Его идеальная аристократическая выдержка дала трещину. Лицо — бледное, напряженное, а в серых, обычно холодных, как сталь, глазах полыхает настоящий гнев.

Я инстинктивно сжимаюсь, ожидая новой бури. Кажется, разговор, которого я так боялась, состоится прямо сейчас.

— Что это было, Хелена? — цедит он сквозь зубы, входя в комнату и захлопывая за собой дверь.

Похоже, что он злится из-за дома. Из-за того, что я устроила этот магический фейерверк.

— Граф, простите, я… я не знала, что так получится! — начинаю я, пытаясь подобрать слова. — Я сожалею о разрушениях, которые я…

— Да плевать мне на этот сарай! — резко обрывает он меня, и на его лице проскальзывает болезненная гримаса. — Я знаю о том, что там произошло. О том, что с тобой хотели сделать в том подвале.

Он делает паузу, и его голос становится жестким, как сталь.

— Виновные уже наказаны. По всей строгости местных законов.

От его слов по телу пробегает волна мрачного, холодного удовлетворения. Наконец-то эти мерзавцы получили по заслугам.

— Только вот я спрашивал не об этом!

Я в полном недоумении смотрю на него.

Не об этом? А о чем тогда?

Граф подходит ближе, и я чувствую исходящую от него угрозу.

— Когда ты успела снова спеться с Крэйгом? Если я правильно помню, еще вчера ты клялась мне в своей ненависти к нему. — голос Версена сочится ядом. — Говорила, что он твой злейший враг, что он сломал тебе жизнь.

Он смотрит на меня в упор, и в его глазах — ледяное, острое подозрение.

— Или, может, ты лгала мне с самого начала, Хелена?

Я сижу, как громом пораженная.

Я ожидала чего угодно — гнева из-за разрушений, упреков в неосторожности. Но не этого.

Не обвинений в предательстве на пустом месте!

Тем более, обвинений настолько абсурдных, диких и не справедливых. Примириться? С ним?!

— Что?! Конечно, нет! — выкрикиваю я, и мое возмущение, кажется, звенит в стенах комнаты. — Ничего не изменилось! Я все так же ненавижу этого дракона за все, что он со мной сделал!

Я вскакиваю с кровати, забыв и про разорванное платье, и про слабость.

— Просто так вышло, что он узнал о моем намерении найти сектантов! А поскольку вы, — я делаю выразительную паузу, — отказались мне помочь и отправить к капищу разведгруппу, у меня не осталось другого выбора, кроме как объединить с ним усилия! Но это временный союз, не более того! Просто взаимовыгодное партнерство!

— Временный союз? — лицо графа искажается от ярости, на скулах снова проступает багровый румянец. — Ничего особенного, значит? Тогда как ты объяснишь то, что час назад этот твой «временный союзник» вломился ко мне в кабинет и потребовал, чтобы я передал командование крепостью… тебе?

Я замираю. Слова застревают у меня в горле. Я просто смотрю на него, не в силах осмыслить то, что он только что сказал.

— Что?.. — шепчу я. — Какое командование? О чем вы говорите?

— Не притворяйся! — рычит он, делая шаг ко мне. — Признай, ты все это спланировала с самого начала! С того самого момента, как оказалась в этой крепости!

Мой мозг отказывается работать от шока.

Командование? Риардан потребовал, чтобы мне отдали крепость? Что за бред?!

— Я не знаю ни о чем подобном! Я его не просила… — вырывается у меня и мой голос дрожит от возмущения и обиды, — …и с чего вообще все вокруг думают, что за каждым моим шагом стоит какой-то злой умысел? Что я какая-то прожженная интриганка?!

— Да потому что ты и есть интриганка! — взрывается он, и его аристократическая выдержка окончательно летит к чертям. — Изворотливая змея! Или мне снова напомнить из-за кого я здесь оказался? — он медленно качает головой, — И все-таки, некоторые люди никогда не меняются. Признаться, я уже жалею о том дне, когда вытащил тебя из грязи у ворот!

Его слова — как удар под дых.

Они выбивают из меня весь воздух.

Больно.

Несправедливо.

Обидно до слез.

Я смотрела на него, как на своего спасителя. Как на единственного, кто протянул мне руку в этом аду. А он… он только что швырнул мне в лицо подобную мерзость.

Обида и ярость, горячей волной поднимаются изнутри, захлестывая разум.

Я сама не понимаю, как это происходит. Мое тело действует быстрее, чем я успеваю подумать.

Я делаю шаг вперед, и моя ладонь с размаху опускается на его аристократическую щеку.

Звонкий, оглушительный шлепок эхом разносится по комнате.

Граф Версен отшатывается, скорее от удивления, чем от силы удара. Он смотрит на меня широко распахнутыми, ошарашенными глазами, медленно поднося руку к вспыхнувшей щеке.

— Что ты… себе позволяешь? — шепчет он, и в его голосе нет гнева. Только растерянное недоумение.

— Нет, это вы что себе позволяете?! — выкрикиваю я, и мой голос срывается от душащих меня слез. — Как вы смеете?! Я была вам так благодарна! Вы спасли меня от тех мерзавцев, вы дали мне крышу над головой, еду, одежду! Да, я была не согласна с вашими решениями, да, я спорила! Но я была искренне благодарна вам и никогда бы не подумала вас предать!

Я задыхаюсь от возмущения, от несправедливости всего происходящего.

— А вы?! Вы услышали какой-то бред от Риардана — человека, которого ненавидите не меньше моего — и тут же для себя все решили! Даже не поговорив со мной! Вы поступили точно так же, как он! Обвинили, вынесли приговор и даже не дали мне высказаться!

Я стою, дрожа всем телом, и слезы ярости и обиды текут по моим щекам.

Граф Версен молчит.

Он все так же стоит, приложив руку к щеке, и смотрит на меня. Но его взгляд… он изменился. Гнев угас, уступив место чему-то сложному, тяжелому.

Я вижу в его глазах отголосок моего собственного отчаяния, тень осознания собственной ошибки. Угрызения совести.

— Будь на твоем месте любая другая женщина, я был бы сдержаннее, — наконец, произносит он, и его голос звучит глухо и отстраненно. Он опускает руку. — Но твоя дурная репутация, Хелена, бежит впереди тебя. Поэтому я подумал то, что подумал бы на моем месте любой.

Он делает паузу, и его холодный взгляд снова становится жестким, как сталь.

— Но я признаю, что мои слова были… слишком резкими и опрометчивыми. Я не должен был позволять себе подобного, это моя ошибка.

Не сразу я понимаю, что это извинение. Косое, неуклюжее, аристократическое извинение, в котором он умудряется одновременно и признать свою неправоту, и снова обвинить меня.

И от этого мне не становится легче. Рана, которую он нанес своими словами, все еще болит.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони.

Хватит эмоций. Пора возвращаться к делу.

— Расскажите мне хотя бы в чем дело, — говорю я, и мой голос, на удивление, звучит ровно и холодно. — Что именно произошло? С чего вдруг Риардан решил назначить меня главной?

Граф задумчиво смотрит на мое разорванное платье, на растрепанные волосы, на заплаканное лицо. Затем, тяжело вздохнув, он достает из внутреннего кармана камзола конверт и протягивает его мне. Он запечатан воском, и я краем глаза успеваю заметить на нем герб дома Крейгов.

— Риардан просил передать это тебе, когда ты придешь в себя.

Дождавшись, пока я все так же ничего не понимая, не возьму в руки письмо, Версен разворачивается и направляется в сторону двери. На ходу он кидает мне:

— Прочти письмо, приведи себя в порядок, а потом приходи ко мне. И мы поговорим более спокойно и обстоятельно. О сектантах, о твоем новом положении и… о твоей дальнейшей судьбе.

Дверь за графом Версеном закрывается, и я остаюсь одна в оглушительной тишине.

Слова графа Версена о моей «дальнейшей судьбе» зловещим эхом отдаются в голове. Но даже они не могут перебить жгучее любопытство, которое вызывает письмо в моих руках.

Я смотрю на алую печать с гербом дракона. Что такого Риардан мог написать, чего не мог сказать мне в лицо? Он же был здесь. Сидел в этом кресле, ждал, пока я не приду в себя.

Почему не спросил обо всем лично? К чему вся эта театральщина?

Эта таинственность интригует и пугает одновременно.

Не в силах больше терпеть, я ломаю ногтем хрупкую печать и разворачиваю тяжелый лист пергамента.

Почерк Риардана — такой же, как и он сам. Резкий, угловатый, властный.

Мои глаза бегут по строчкам:

“Хелена,

Я вспоминаю наш… спор у капища. Ты с большим пылом отстаивала обитателей этой крепости, не позволяя мне даже допустить мысль, что это гнездо проще сжечь, чем вычистить от скверны. Ты сказала, что что-нибудь придумаешь, чтобы найти сектантов, не навредив при этом остальным жителям.

А потом я стал свидетелем того, как те самые люди, которых ты так отчаянно защищала, молча смотрели, как тебя похищают посреди дня, тащат в подвал, чтобы там поразвлечься с тобой, а может даже избавиться. И тебе так никто и не помог.

Поэтому мне любопытно.

После этого наглядного урока, твое мнение не изменилось? Ты все так же рвешься защищать этих людей? Или твои взгляды все же подверглись некоторым сомнениям?”

Я опускаю письмо.

Руки дрожат.

Какая же он мразь! Циничная, высокомерная, бездушная мразь! Использовать мой страх, мое унижение как «наглядный урок»…

Я заставляю себя снова поднять пергамент. Нужно дочитать его до конца. Нужно знать, чего еще ожидать от этого чудовища.:

“В любом случае, мне будет любопытно посмотреть, какой путь ты выберешь. Приведет ли твое странное, нелогичное милосердие хоть к какому-то результату, или же ты, наконец, поймешь, что в этом мире выживает лишь тот, кто готов перегрызть глотку другому.

Чтобы у тебя была возможность это доказать — не только мне, но и самой себе, — я поговорил с графом Версеном, чтобы он уступил тебе главенство в этой крепости. Тем более, что по иерархии ты стоишь выше него. Ты все еще, формально, моя жена. Герцогиня. А он — всего лишь разжалованный граф в изгнании.”

Поговорил?!

ОН НАЗЫВАЕТ ЭТО «ПОГОВОРИЛ»?!

Теперь понятно, почему Версен влетел ко мне в комнату, как фурия, готовый меня испепелить!

Я почти физически вижу эту «беседу»: Риардан, ввалившийся к графу в кабинет, сверкает своими драконьими глазищами и нагло требует передать мне всю власть. Наверняка еще и пригрозил спалить здесь все к чертям, если тот откажется.

Вот спасибо!

Я с таким трудом, по крупицам, пыталась выстроить хрупкое доверие с графом. Я выдержала его испытания, принесла ему доказательства, вытерпела его унижения. И в тот самый момент, когда в наших отношениях наметился хоть какой-то прогресс, является этот дракон и одним махом рушит все, выставляя меня своей марионеткой и соучастницей заговора!

Совершенно неудивительно, что теперь Версен видит во мне не просто врага, а узурпатора, который с помощью могущественного мужа пытается отнять у него власть.

Ну, неужели нельзя было просто не лезть туда, куда его не просят?!

Я вне себя от ярости. Мне хочется скомкать это проклятое письмо, разорвать его в клочья, а потом найти Риардана и засунуть ему эти обрывки в… в… не знаю куда… во все отверстия сразу!

Но я заставляю себя успокоиться.

Глубокий вдох. Выдох.

Я должна дочитать.

Я должна знать, что еще натворил этот идиот.

С ненавистью разгладив пергамент, я снова впиваюсь взглядом в текст:

“Ты сама установила сроки, Хелена. Затмение. День нашей с Юфимией свадьбы.

К этому времени к стенам крепости будут стянуты войска. Если за день до этого у тебя не будет никаких результатов — мне придется отдать приказ.

Ты убедила меня не сжигать это осиное гнездо.

Хорошо, я не буду этого делать.

Но военная операция по поиску и зачистке сектантов, которую я буду вынужден развернуть, вряд ли пройдет без потерь. Пострадают и виновные, и те самые «невинные», о которых ты так печешься.

Так что судьба этой дыры и ее обитателей — теперь исключительно на твоей совести. Действуй, Хелена.

P.S.: Впрочем, если ты решишь, что превентивная зачистка — это самый эффективный метод, и сама избавишь это место от скверны, я тебя пойму и возражать не стану. Считай, что у тебя полный карт-бланш.”

Я дочитываю письмо до конца, и оно безвольно падает из моих ослабевших пальцев на пол.

Меня разрывают на части двойственные, противоречивые чувства.

С одной стороны — я в ярости.

Этот… жалкий манипулятор просто переложил всю ответственность на меня! Он поставил меня перед чудовищным выбором: либо я в одиночку нахожу и обезвреживаю сектантов, либо становлюсь косвенной виновницей гибели кучи людей во время его «военной операции».

Он не просто поднял ставки. Он задрал их на недосягаемую высоту!

Ярость клокочет внутри, требуя выхода. Хочется кричать, бить посуду, топать ногами…

Но, когда первая волна гнева отступает, на ее место приходит другое, более холодное и трезвое чувство.

Я начинаю понимать.

Риардан не просто поставил жесткие временные рамки и отошел в сторону, он дал мне полноценную власть. Он перестал видеть во мне просто лживую интриганку, которую нужно наказать. Он увидел во мне что-то еще и теперь ждет моего хода, ждет как я распоряжусь его властью.

По сути, он сказал: «Делай что хочешь, лишь бы был результат».

То есть, развязал мне руки.

А, если продолжать абстрагироваться, то вырисовывается совершенно иная картина.

Если убрать всю эту шелуху из завуалированных угроз и язвительного сарказма, которыми так любит бросаться Риардан, в сухом остатке остается самое главное.

Там, у капища, когда он хотел сжечь все к чертям, а я сказала ему твердое «нет», мне удалось не просто отстоять свою точку зрения. Мне удалось его переубедить. Я, простая женщина без роду и племени, заставила драконьего герцога отказаться от его простого и жестокого плана.

И эта мысль заставляет меня замереть.

Сама того не осознавая, я затронула что-то в нем. Что-то глубоко спрятанное под броней его цинизма и ненависти. Возможно, его долг герцога, его ответственность за подданных, пусть даже и сосланных в такое место как это. Его собственную боль от потери родителей, убитых такими же фанатиками. Его остатки человечности.

Так или иначе, но это… сработало.

И от этого осознания в душе зарождается робкая, слабая, но такая упрямая надежда. Если я смогла изменить его мнение в этом, если он способен слышать доводы разума и совести, то, может… может, еще не все потеряно?

Может, однажды я смогу доказать ему и свою невиновность?

Впрочем… доказывать свою невиновность этому индюку следует только когда я разберусь с более насущными проблемами, которых у меня образовалась просто куча.

Тикающие часы, неумолимо отсчитывающие время до затмения.

Сектанты, которые где-то здесь готовятся провести свой кровавый ритуал.

И, вишенка на торте, разъяренный граф Версен, которого этот дракон-идиот своим «гениальным» планом по передаче власти умудрился превратить из хрупкого союзника в потенциального врага.

Я тяжело вздыхаю.

Голова идет кругом от этого безумного калейдоскопа проблем. Но сидеть и рефлексировать — не мой выбор.

Нужно действовать.

И первым делом я должна поговорить с графом.

Несмотря на его жестокие, несправедливые слова, я все еще надеюсь на его благоразумие.

Он взбешен, да. Он чувствует себя преданным.

Но он не идиот.

Я покажу ему письмо Риардана. Объясню, что я не имела к этому безумному «назначению» никакого отношения. Докажу, что я по-прежнему на его стороне.

Я быстро привожу себя в порядок, насколько это возможно в разорванном платье, и, полная решимости, выхожу из комнаты.

И замираю на пороге.

В коридоре непривычно тихо и пусто.

Даже у моей двери, где обычно, как два истукана, стояли Тир и Роланд, — никого нет.

Странно.

Тревожное предчувствие холодком пробегает по спине.

Я иду по коридору к кабинету графа, и это чувство только усиливается. Здесь необычно тихо. Я не вижу ни одного стражника.

Атмосфера теперь кажется зловещей.

Я подхожу к коридору, ведущему в кабинет графа, и мое дурное предчувствие превращается в ледяной, липкий страх.

Здесь тоже никого.

А тяжелая дубовая дверь в кабинет Версена… приоткрыта.

Я замираю, боясь дышать.

Из-за двери не доносится ни звука.

Я медленно, на цыпочках, подхожу к ней.

Каждый шаг отдается гулким стуком в ушах.

Я заглядываю в щель, и картина, открывшаяся моему взору, заставляет кровь застыть в жилах.

Двое стражников графа лежат на полу в неестественных позах, в лужах собственной крови. Мебель перевернута, дорогие книги и свитки разбросаны по полу. А посреди всего этого хаоса, тяжело дыша и опираясь на стол, стоит сам граф Версен.

Его белоснежная рубашка пропитана кровью в районе бока, лицо — бледное, как полотно, но в серых глазах горит яростное пламя.

Он вытягивает вперед руку, и с его пальцев срывается серебристая молния, которая летит в сторону человека в темных одеждах с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. В руке незнакомец держит длинный, черный меч.

Серебристая молния с оглушительным треском летит через всю комнату. Но незнакомец даже не пытается увернуться.

Он лениво, почти небрежно, выставляет вперед свой черный меч.

Магия ударяется о лезвие и… просто рассыпается снопом безвредных искр.

Отразив удар, незнакомец бросается вперед, занося меч для смертельного удара.

И в этот момент меня охватывает дикий, животный страх.

Я не понимаю, что происходит. Я не знаю, кто этот человек. Но я понимаю одно: если он сейчас убьет графа, все закончится. Рухнет не только мое шаткое положение в этом месте. Рухнет весь тот хрупкий порядок, который Версен установил в Крепости.

Начнется хаос. Анархия. И я окажусь в самом ее эпицентре.

А еще… он спас меня. Он вытащил меня из грязи, дал мне шанс. Как ни посмотри, я в долгу перед ним.

Я должна ему помочь!

Быстрее, чем я успеваю подумать, быстрее, чем страх успевает парализовать меня, я распахиваю дверь и врываюсь в кабинет.

— Эй! — выкрикиваю я, и оба — и граф, и человек в черном — ошарашенно оборачиваются на меня.

Я выставляю вперед руку и снова вызываю темную магию Хелены, как тогда, у ворот.

И она откликается, ледяной волной поднимаясь изнутри.

Но вместе с ней поднимается и та всепоглощающая ненависть. Она пытается снова захватить меня, подчинить себе, превратить в бездумное орудие разрушения.

«Нет! Только не снова!» — мысленно кричу я, изо всех сил вцепляясь в остатки собственного сознания.

Я не могу потерять контроль. Не здесь. Не сейчас.

Рядом граф. Если я снова сорвусь с цепи, я могу навредить и ему.

Незнакомец в черном видит летящий в него сгусток тьмы и привычно выставляет вперед свой меч, готовясь отразить удар.

Но что-то идет не так.

Моя магия не разбивается о лезвие, не рассеивается. Сгусток врезается в человека и с чудовищной силой впечатывает его в стену.

Угроза нейтрализована. Я тут же обрываю поток силы и бросаюсь к графу.

К этому времени Версен оседает на пол, прислонившись спиной к столу. Его лицо стало совсем белым, а губы приобрели синеватый оттенок.

Кровь на его боку растеклась большим, пугающим пятном.

— Граф! — я опускаюсь рядом с ним на колени. — Держитесь! Пожалуйста, держитесь!

Он с трудом открывает глаза. Его взгляд, мутный от боли, фокусируется на моем лице.

— Ты… — растерянно шепчет он.

Граф явно пытается сказать что-то еще. Его губы шевелятся, но вместо слов из них вырывается лишь тихий стон, и его глаза закатываются.

Он теряет сознание.

Я стою на коленях над его безвольным телом, и паника ледяными тисками сжимает мне горло.

Кровь. Нужно срочно остановить кровотечение.

Но как?!

Я не врач, я бухгалтер! Все мои знания о первой помощи почерпнуты из дурацких сериалов!

«Зажать рану! Нужно зажать рану!» — кричит внутренний голос.

Я оглядываюсь в поисках хоть какой-то чистой ткани, но вокруг — лишь разбросанные по полу пергаменты.

Мой взгляд падает на мое собственное, уже разорванное платье.

«Прости, граф, кажется, твой подарок сегодня очень пригодился», — думаю я с горькой иронией и, не колеблясь, отрываю от подола еще один, большой кусок ткани.

В этот момент за спиной раздается стон.

Я резко оборачиваюсь. Человек в черном тяжело поднимается на ноги.

Я вскидываю руку, чтобы ударить снова, но он оказывается проворнее. Вместо того чтобы броситься на меня, он делает рывок к столу графа, сгребает в охапку кипу бумаг и только после этого бросается к разбитой двери.

Мой запоздалый заряд темной магии бьет в пустоту, оставляя на стене лишь дымящуюся, черную отметину.

Черт! За ним! Нужно его поймать!

Я вскакиваю на ноги, готовая броситься в погоню, но мой взгляд падает на графа.

Он все так же неподвижно лежит на полу. Его лицо стало еще бледнее.

Если я сейчас уйду, он точно умрет.

«Проклятье!»

Я бросаюсь обратно к Версену, напрочь забывая о погоне.

Сейчас главное — помочь Версену всем, чем только возможно.

Я опускаюсь на колени, комкаю оторванную ткань и с силой прижимаю ее к его ране.

«Держись, Версен. Не вздумай умирать, слышишь?».

Я так сосредоточена на своей задаче, так отчаянно молюсь, чтобы он выжил, что не слышу тихих шагов за спиной.

Я чувствую лишь, как ледяная сталь чего-то острого касается моей шеи.

Я замираю, боясь дышать.

Только не снова. Пожалуйста, только не снова.

— Риардан ошибся, пощадив тебя, — раздается за спиной незнакомый, полный ненависти, мужской голос. — Ведьма всегда останется ведьмой. И то, что ты сотворила здесь, — яснейшее тому доказательство.

Я медленно, боясь спровоцировать того, кто стоит за моей спиной, поворачиваю голову.

Передо мной стоит высокий, подтянутый мужчина с резкими, аристократическими чертами лица и холодными, как лед, серыми глазами. На нем — идеально чистый, темно-синий мундир гвардейца, без единой складки. Судя по серебряному шитью на воротнике, он — не простой солдат.

Начальник стражи? Правая рука графа? Я не знаю, кто он, но в его холодных глазах плещется такая ненависть, что мне становится дурно.

— Я не понимаю, о чем вы, — хриплю я, не отнимая рук от раны графа. — Ему нужна помощь! Срочно!

Мужчина не опускает меч. На его тонких губах появляется презрительная усмешка.

— Помощь в чем? Добить его?

Его слова — как удар молнии. Добить? Да что он несет!

И тут до меня доходит.

С ослепляющей, ужасающей ясностью я вдруг вижу всю эту сцену его глазами. Разгромленный кабинет. Тела верных стражников графа, плавающие в лужах крови. Сам граф, без сознания, с тяжелой раной. И над ним — я. Жена его злейшего врага, заклейменная злодейка, в разорванном платье, с руками, по локоть в крови своего тюремщика.

Холодный пот прошибает меня.

— Нет! Все не так! — выпаливаю я, и мой голос срывается от паники. — Это не я! Здесь был другой! Человек в черном плаще, с черным мечом! Он ранил графа, но я спугнула его. Он схватил какие-то бумаги со стола и сбежал!

Я говорю правду. Отчаянную, безумную правду.

Но он мне не верит.

Я вижу это по тому, как его глаза становятся еще холоднее, как каменеет его лицо. В его взгляде нет ни тени сомнения. Только холодная, непоколебимая уверенность в моей вине.

— Хватит лгать, ведьма! — голос мужчины за моей спиной звучит тихо, но в нем столько холодной ненависти, что у меня по спине бегут мурашки. — Тебе больше ничего не поможет!

Я чувствую, как он меняет хватку на мече, как лезвие чуть сильнее впивается в мою кожу.

Он что… собирается меня казнить на месте? Без суда и следствия?

Паника снова захлестывает меня.

Что делать?!

Снова призвать магию? А что, если на этот раз я не смогу ее контролировать и снова вызову ту темную силу? Если вдруг я наврежу не только ему, но и графу?

Но в этот момент, на мое счастье, в комнату врываются еще несколько вооруженных людей.

— Капитан! — выкрикивает один из них, ошарашенно глядя на разгром. — Что здесь произошло?!

Капитан. Так вот кто он такой…

Не отводя от меня меча, он бросает своим людям:

— Я поймал убийцу графа.

Убийцу?

Это слово бьет, словно пощечина.

Они уже похоронили его? Я смотрю на бледное лицо Версена, на свои руки в его крови, и отчаяние придает мне сил.

— Что вы несете?! — мой крик, полный ярости и страха, заставляет всех вздрогнуть. — Вы что, ослепли?! Граф еще жив!

Я указываю на безвольное тело графа.

— И если вы сейчас же не броситесь ему помогать, он действительно умрет! И это будет уже на вашей совести!

То ли мой отчаянный вопль, то ли слова о том, что граф еще жив, выводят их из ступора. Один из гвардейцев бросается к Версену, прикладывает пальцы к его шее.

— Капитан, она права! Он дышит! Пульс слабый, но есть!

Эти слова действуют, как удар хлыста. Гвардейцы вскакивают, начинается суматоха.

— Лекаря! Быстро!

— Принесите воды и чистые бинты!

Меч все еще у моего горла, но я чувствую, как внимание капитана переключается с меня на графа. Я мельком смотрю на его лицо и замечаю на нем странное, мимолетное выражение.

Не облегчение. А… досаду? Словно тот факт, что граф еще жив, нарушил его планы.

Или мне это просто кажется в общем хаосе?

Я не успеваю об этом подумать. Капитан, видя, что ситуация выходит из-под его контроля, рявкает:

— В каземат ее! Живо! Потом разберемся что с ней делать.

Двое гвардейцев тут же подхватывают меня под руки.

— Нет! Подождите! — отчаянно кричу я, пытаясь вырваться. — Вы не понимаете! Настоящий убийца сбежал! Нужно искать его!

— Заткните ее! — бросает напоследок гвардейцам капитан и один из них затыкает мне рот своей потной ладонью.

Меня волокут по холодным, гулким коридорам цитадели. Я упираюсь, пытаюсь что-то кричать, но все бесполезно.

Мы спускаемся вниз по винтовой лестнице, уходящей в самые недра этой каменной тюрьмы. Воздух становится холоднее, пахнет сыростью и безнадегой.

Наконец, мы останавливаемся перед тяжелой, окованной железом дверью. Скрип ржавых петель, грубый толчок в спину, и я влетаю в темноту.

Дверь за моей спиной с оглушительным грохотом захлопывается. Я остаюсь одна. В полной, почти кромешной тьме.

Я обхватываю себя руками за плечи и меня накрывает волна глухого, безысходного отчаяния.

Все стало только хуже.

Теперь я не просто ссыльная аристократка. Теперь я — главная подозреваемая в покушении на убийство графа. Моего единственного союзника.

Какая злая, чудовищная ирония.

В голове — рой вопросов, на которые нет ответов.

Кто был тот человек в черном? Чего он хотел? Зачем, когда понял, что не сможет убить графа, украл его бумаги? Почему в цитадели в этот момент не было стражи, будто все они разом испарились?

Но самый главный вопрос в том, что теперь будет со мной?

Вряд ли мне дадут уйти так просто. Капитан с его ледяными глазами уже вынес мне приговор. Я для них — идеальный козел отпущения. Чужачка, ведьма, жена врага.

Нет. Ждать правосудия — это подписать себе смертный приговор.

Нужно выбираться. Самой.

Я подхожу к окованной железом двери и трогаю ее на ощупь. Толстая, прочная. Интересно, смогу ли я выбить ее магией? Хватит ли для этого собственных сил Хелены или придется выпустить на свободу ту безумную ярость, которая овладела моим телом в подвале?

Но даже если мне и удастся справиться с дверью, то что делать дальше? Куда мне бежать?

Вся крепость будет охотиться на меня. Единственное место, где я могу укрыться, — это в лесу. А лес — это территория Крома.

От воспоминаний о нем я чувствую смятение. Меня переполняют противоречивые чувства.

На одной чаше весов его наглый, собственнический взгляд. Его унизительное предложение.

Но на другой его первобытный кодекс чести.

Да, Кром грубый, дикий, но он уважает силу, он держит свое слово и готов идти до конца ради тех, кто ему небезразличен.

И он — единственный, на кого теперь я могу положиться.

Что ж, по сути у меня и выбора никакого не осталось.

Решение принято. Отчаяние уступает место холодной, злой решимости.

Я поднимаю руки, концентрируясь, снова призывая ту ярость, ту ненависть, что стали для меня ключом к этой силе. Я чувствую, как на моих ладонях начинает потрескивать темная энергия.

И в этот самый миг я слышу это.

На лестнице сверху раздается скрип открываемой двери. А следом за ним — шаги.

Медленные, тяжелые, уверенные шаги, спускающиеся вниз.

Я замираю и вся моя решимость на миг отступает.

Кто этот неизвестный, которого скрывает окружающая тьма? Кто он конкретно для меня?

Спаситель?

Или… палач?

Магия на моих ладонях гаснет. Я отступаю в самый темный угол камеры, прижимаясь спиной к холодным, влажным камням.

Шаги приближаются.

Скрип ржавых петель, и полоска света от факела выхватывает из темноты силуэт.

Роланд!

Первое, что я чувствую, — это огромное, почти болезненное облегчение.

Это не палач. Это… почти союзник.

Он знает всю подноготную нашего общения с графом. Он заступился за меня. Он не поверит в эту чушь.

— Роланд! — шепчу я, делая шаг ему навстречу. — Слава богу, это ты! Как граф? Что здесь происходит? Ты пришел меня выпустить?

Но он не отвечает. Он просто стоит в дверях, держа факел так, чтобы свет падал на мое лицо, и смотрит на меня. И от его взгляда — тяжелого, холодного, полного чего-то, чего я никогда раньше в нем не видела, — у меня внутри все обрывается.

— Зачем вы это сделали? его голос тих, но в этой тишине столько разочарования и презрения, что у меня внутри все обрывается. — Зачем напали на графа?

Я отшатываюсь, как от удара.

— Что?.. Нет! — отчаяние душит меня, слезы снова подступают к глазам. — Роланд, это не я! Я не нападала на него!

Я повторяю ему все то же, что говорила капитану. Я говорю быстро, сбивчиво, отчаянно надеясь увидеть в его глазах хоть тень доверия.

Но его лицо остается каменным. Он не верит мне.

— Капитан рассказал другую историю, — холодно роняет он. — Он сказал, что застал вас в тот момент, когда вы собирались добить графа. Сказал, что только благодаря ему господин Версен еще жив. А ваши рассказы про незнакомца в плаще — это просто попытка отвлечь внимание.

Я слушаю его, и ледяной ужас накрывает меня тяжелой волной.

Капитан. Этот мерзавец не просто обвинил меня. Он извратил все факты, выставил себя героем, а меня — чудовищем.

Но… Роланд сказал, что граф жив. А это самое главное.

От этой мысли становится немного легче дышать.

— Граф жив… — шепчу я, цепляясь за эту спасительную соломинку. — Слава богу. Но, Роланд, прошу тебя, поверь, — я смотрю ему прямо в глаза, — Все что я сказала, чистая правда. От начала и до конца. Незнакомец с черным мечом ранил графа. Я осталась, чтобы попытаться остановить кровь, а он сбежал, прихватив какие-то бумаги со стола.

Я смотрю на Роланда, на его холодное лицо, и добавляю, чувствуя как голос дрожит от несправедливости:

— Более того, у меня сложилось впечатление, что ваш капитан хотел прикончить меня на месте. И я очень боюсь, что если бы не ворвались остальные, именно так бы и случилось.

От моих слов лицо Роланда мгновенно каменеет, а глаза вспыхивают яростным огнем. — Да как вы смеете?! — шипит он, делая шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю. — Капитан Грейсон — один из самых честных и преданных людей графа! Он бы ни за что не посмел учинять самосуд! А вы… не с вашей репутацией бросаться такими обвинениями, знаете ли!

Я ошарашена такой резкой сменой настроения.

Я ожидала недоверия, но не такой яростной защиты.

— Я понимаю как это звучит, — виновато опускаю голову я, — Особенно от той, кого обвиняют во всех преступлениях этого мира. Но я говорю правду.

Я делаю к нему шаг.

— Пожалуйста. Просто поверь мне. Так же, как ты поверил мне тогда, у Крома. Так же, как поверил, заступившись за меня перед Риарданом. У меня просто… плохое предчувствие насчет вашего капитана. И потом… зачем мне убивать графа? Он — мой единственный союзник в этом месте, моя единственная защита. Убить его — все равно что перерезать сук, на котором сидишь.

Мои слова, кажется, достигают цели. Ярость в глазах Роланда угасает, уступая место задумчивости.

Он смотрит на меня долго, тяжело, будто взвешивая все за и против.

— Зачем вам убивать господина Версена? — наконец, роняет он. — Чтобы получить власть в свои руки, конечно. Незадолго до нападения, его светлость Крейг потребовал у графа передать вам командование крепостью. И граф был решительно против.

Я в отчаянии всплескиваю руками.

— Да я знать не знала об этом! Этот идиот сделал это за моей спиной! Я сама шла к графу, чтобы поговорить, чтобы как-то разрешить эту дурацкую ситуацию! Единственное, что мне нужно было по-настоящему, это найти сектантов!

Я смотрю вижу борьбу Роланда с собственными мыслями, которая отражается в его глазах, и понимаю, что это — мой последний шанс.

Я должна достучаться до него.

— Роланд, ответь. Только честно. — говорю я тихо, и мой голос, полный отчаяния, эхом разносится по каземату. — За все то недолгое время, что мы знакомы… я хоть раз дала тебе повод сомневаться в моей верности графу? Хоть раз я сделала что-то, что могло бы навести тебя на мысль о предательстве?

Он молчит.

Но это молчание красноречивее всех слов.

Потому что если бы он мог, он бы уже сказал “да”.

Кажется, будто проходит целая вечность, прежде чем Роланд, наконец, тяжело выдыхает и отводит взгляд.

— Я вернусь позже.

Он поворачивается, чтобы уйти, но на пороге останавливается.

— А пока, чтобы вы не наделали глупостей и не попытались сбежать, я оставлю здесь охрану.

Он что-то говорит в темноту коридора, и я слышу, как приближаются еще чьи-то шаги. Дверь за ним захлопывается. Раздается лязг засова, и я остаюсь одна в своей каменной клетке, разрываемая на части противоречивыми чувствами.

С одной стороны — искра надежды. Он не поверил мне, но и не отверг меня. Он ушел думать. А это значит, что мои слова, моя отчаянная мольба, все-таки посеяли в его душе зерно сомнения.

Но с другой стороны — отчаяние. Мой единственный путь к спасению, мой безумный план побега — только что накрылся медным тазом. Теперь я заперта здесь по-настоящему.

Словно в подтверждении моеей безнадежной ситуации, за дверью раздается бряцанье доспехов. Судя по звукам и голосам, там располагается пара гвардейцев, которые тут же начинают о чем-то перешептываться.

Хм… судя по тому, что Роланд может отдавать приказы, он здесь тоже не самый последний человек. Было бы замечательно, если бы он в итоге встал на мою сторону. Но то, как яростно он защищал своего капитана…

От этого воспоминания по спине пробегает ледяной холодок. Я боюсь даже думать о том, что он в итоге решит.

Мне не остается ничего, кроме как забиться в самый темный, самый холодный угол камеры, обхватить себя руками и ждать.

Я сижу в холодном углу, и время превращается в вязкую, тягучую массу. Я проваливаюсь в дремоту, полную тревожных, рваных образов: темный лес, светящийся кинжал, холодные глаза капитана.

Меня будит резкий, оглушительный грохот за дверью. Звук такой, будто на каменный пол с высоты уронили что-то тяжелое, закованное в металл. Или… как будто с кого-то сорвали эти доспехи и швырнули их на пол.

Я вслушиваюсь.

Тишина. Мертвая, зловещая тишина.

Почему стражники затихли? Что там у них происходит?

Страх ледяными иглами впивается в кожу.

А потом раздается скрип засова. Дверь моей камеры медленно, со скрипом, отворяется.

Я с замиранием сердца жду, надеясь увидеть Роланда. Надеясь, что он пришел меня выпустить, что он поверил мне.

Но в дверном проеме появляется не он.

Капитан.

Он стоит, и свет от факела в его руке бросает на стены зловещие, пляшущие тени. Его лицо — непроницаемая маска, но в глазах горит холодный, хищный огонь.

Надежда гаснет, уступая место ледяному, парализующему ужасу.

— Что… что вы здесь делаете? — шепчу я, отступая вглубь камеры. — Что вам нужно?

Он входит, и дверь за ним с глухим стуком закрывается.

— Что нужно? — он усмехается, и от этой усмешки у меня по спине бегут мурашки. — То же, что и в кабинете, Хелена. Совершить правосудие за смерть графа.

— Какое еще правосудие? — паника подступает к горлу. — Я устала повторять, я не нападала на графа! И какая еще смерть… Роланд сказал, что он жив!

Капитан улыбается еще шире, и эта улыбка — улыбка волка, загоняющего свою жертву.

— Я знаю. Но сейчас это не имеет никакого значения.

Я в ужасе смотрю на него, не понимая, к чему он ведет.

Он делает еще шаг ко мне, и я отступаю, пока не упираюсь спиной в холодную, влажную стену.

— Потому что ты должна умереть, Хелена. Тогда, в кабинете, мне помешали. Но теперь… Теперь никто не помешает это сделать. Тем более, что у меня появился такой замечательный повод. Ведь ты убила охрану и пыталась сбежать…

Я смотрю в его холодные, безжалостные глаза и с ужасом понимаю, что только что произошло за дверью.

Тот грохот… это были не доспехи. Это были тела.

Шок сменяется ледяной, обжигающей яростью.

Я не ошиблась! Мне не показалось!

Та мимолетная досада на его лице, когда он узнал, что граф жив, когда он держал меч у моего горла, но его прервали остальные гвардейцы — это была правда.

Он с самого начала нацеливался на меня.

— Значит, это вы, — выдыхаю я, и мой шепот тонет в звенящей тишине каземата. — Все это подстроили вы.

В голове проносятся события последних часов, складываясь в стройную, логическую цепь.

Пустые коридоры цитадели. Отсутствие стражи у кабинета графа. Нападавший в черном, существование которого он так старательно игнорирует. И сам капитан, который не бросился спасать графа, а будто нарочно тянул время, который будто случайно оказался на месте преступления раньше всех… который будто ждал там меня.

— Это покушение… — я смотрю ему прямо в глаза, и от моей догадки у меня самой перехватывает дыхание. — Оно было подготовлено с самого начала?

Я вижу, как улыбка сползает с его лица, как его глаза сужаются, а губы сжимаются в одну тонкую злую линию. На лице капитана не остается ничего, кроме ледяной, всепоглощающей жажды крови.

Он смотрит на меня так, как смотрят на насекомое, которое сейчас раздавят.

И я понимаю, что угадала.

— Только вот, это знание тебе ничем не поможет, — цедит он и выхватывает меч из ножен.

Я смотрю на блестящее лезвие меча, на решимость в глазах капитана, и понимаю – это конец.

Ледяной, липкий ужас, какой я не испытывала даже перед лицом разъяренного дракона или обезумевшей толпы, сковывает меня.

Шутки закончились.

Если те мужланы в подвале были просто озлобленными животными, то этот… этот — хищник. Хладнокровный, расчетливый убийца. И сейчас я для него — просто дичь, загнанная в угол.

Опасность здесь и сейчас ощущается в сто крат сильнее, чем тогда, в грязном подвале у ворот.

Там был хоть какой-то шанс, хоть какая-то надежда. Здесь, в этой каменной коробке, у меня нет ничего.

Я отступаю еще на шаг, спина врезается в холодную, влажную каменную кладку каземата.

Бежать некуда.

Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.

Единственный шанс — это магия. И уже плевать на то, что та пугающая сила может завладеть мной. Либо так, либо никак…

— Не подходи! — выкрикиваю я, и голос дрожит, срываясь. Это не столько предупреждение, сколько отчаянная попытка выиграть еще секунду, собраться с духом.

Но он лишь криво усмехается.

Он делает два движения одновременно, с какой-то нечеловеческой скоростью и координацией.

Левой рукой он швыряет в меня горящий факел, заставляя инстинктивно дернуться в сторону, а сам срывается с места.

Я едва успеваю увернуться от летящего огня. Факел с треском ударяется о стену рядом с моей головой, осыпая меня искрами, и падает на пол, продолжая гореть и чадить, выхватывая из темноты уродливые, пляшущие тени.

Я снова вскидываю руки, чтобы повторно прицелиться и ударить по нему магией, но… его уже нет на месте!

Он двигается слишком быстро!

Это тебе не озлобленные увальни из подвала. Это — обученный воин. Профессионал.

Я с диким ужасом понимаю, что не успеваю.

Он уже рядом.

Его меч взлетает вверх, тускло блеснув в свете факела.

Еще секунда — и все будет кончено.

Отчаяние захлестывает меня с головой.

Как же так?!

Я так старалась изменить финал этой проклятой книги! Я пыталась спасти всех!

И я изменила.

Но, черт побери, почему все стало только хуже?!

Неужели это и есть моя судьба — умереть здесь, в подвале богом забытой цитадели, от руки предателя?!

Время растягивается, превращаясь в вязкую патоку.

Меч летит вниз, и я уже почти чувствую его ледяное прикосновение…

Но в тот самый миг, когда мне кажется, что у меня нет времени даже попрощаться со своей тяжелой жизнью, я замечаю нечто странное за спиной капитана.

Прямо из-за плеча капитана вырастает огромная тень.

Первая безумная мысль — это снова моя магия! Я потеряла контроль!

Но потом… потом я различаю в этой тени знакомый силуэт. Широченные плечи. Массивная фигура, похожая на скалу.

Тир?!

Но откуда он тут взялся? Неужели… он заодно с капитаном?

На секунду капитан замирает, будто что-то почувствовав, но он не успевает не то что обернуться, а даже как-то отреагировать.

Потому что уже в следующую секунду гигантский кулак Тира, размером с мою голову, врезается в бок капитана. Раздается глухой звук удара и сдавленный хрип.

Капитана, этого сурового и опасного воина просто сносит с ног, как кеглю. Он отлетает в сторону и с грохотом врезается в сстену.

Я стою, широко раскрыв глаза, не в силах поверить в свое спасение. Тот самый, молчаливый и угрюмый Тир, который до этого казался мне скорее частью интерьера, чем живым человеком, только что спас меня.

Капитан пытается подняться, но не успевает.

В тот же момент рядом с ним, как из-под земли, возникает вторая фигура.

Роланд.

В его руке — меч, и острие этого меча упирается прямо в горло поверженного капитана.

— Не двигаться, Грейсон! — твердо чеканит он.

В каземат врываются люди. Гвардейцы с факелами и обнаженными мечами заполняют узкий коридор, их тени мечутся по стенам. Шум, крики, лязг оружия обрушиваются на меня со всех сторон, вырывая из оцепенения.

— С сожалением вынужден вас арестовать, капитан, — голос Роланда звучит холодно и ровно, но я слышу в нем сожаление.

— Роланд, какого черта здесь происходит?! — рычит капитан, пытаясь оттолкнуть меч Роланда. — Неужели, ты задумал мятеж?! Ты хоть понимаешь, что тебе за это будет?!

— Мятеж — это измена графу, — так же холодно отвечает Роланд. — А мы его никогда не предавали. В отличие от вас, капитан.

По знаку Роланда двое гвардейцев подхватывают Грейсона под руки, вырывают у него меч и заламывают руки за спину. Его уводят, и его яростные, бессильные крики эхом разносятся по каменным сводам.

Я стою посреди камеры, и меня начинает бить дрожь. Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Я жива. Снова. Каким-то чудом.

Тир подходит ко мне, молча протягивает свою огромную ладонь и помогает подняться на ноги.

— Спасибо, — шепчу я, и мой голос дрожит. — Спасибо вам обоим. Вы… вы спасли меня.

Роланд подходит ближе. Он смотрит на меня, и в его взгляде — смесь облегчения и глубокого, искреннего раскаяния.

— Это вы нас простите, леди, — говорит он тихо. — Из-за меня… из-за моего недоверия… вы чуть не погибли.

Он делает паузу, подбирая слова.

— Вы были правы. За все это время вы не сделали ничего, что указывало бы на вашу враждебность к графу. А я… я снова поверил глупым дурным слухам. Это была моя ошибка. Простите.

Я смотрю на Роланда, на его искреннее раскаяние, и чувствую, как обида и страх немного отступают. Он ошибся, да. Но он признал свою ошибку. И, что важнее, он пришел мне на помощь, когда это было действительно нужно.

— Все в порядке, Роланд, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя меня все еще колотит мелкой дрожью. — Главное, что вы успели вовремя.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять бешеный стук сердца.

Хоть я и стараюсь держаться, но чувствую, что я еще долго не смогу прийти в себя после событий последних дней. Которые, к слову, слились в один непрекращающийся кошмар.

Жуткое капище. Нападение бандитов. Пробуждение этой… силы. А теперь еще и попытка переворота, в которой меня чуть не сделали козлом отпущения.

Если бы знала, что меня после пожара затянет в книжку, то лучше почитала бы что-нибудь более веселое и жизнеутверждающее.

Меня выводят из каземата. Тяжелая дверь закрывается за моей спиной, и я жадно вдыхаю чуть более свежий воздух коридора.

Мы — Роланд, я и молчаливый Тир, который идет за нашими спинами — поднимаемся наверх, обратно, к свету. По пути, Роланд, чье лицо становится хмурым и сосредоточенным, вводит меня в курс дела.

— Я проверил ваши слова, леди. Насчет бумаг, которые украл нападавший.

Он делает паузу, и его голос падает до встревоженного шепота.

— Все действительно как вы и сказали. Со стола графа действительно пропали бумаги. И не абы какие, а планы подземных ходов под крепостью. Секретные лазы, тайные выходы на случай осады или других неприятностей. О них знали только граф и несколько доверенных офицеров.

Мое сердце снова тревожно сжимается.

— Секретные ходы? Зачем они кому-то нужны?

— Мы опасаемся… — Роланд понижает голос еще сильнее, — чтобы попытаться проникнуть в цитадель снова. Например, чтобы завершить начатое. Или для каких-то других целей.

Этого еще не хватало…

— А кто это был? — спрашиваю я. — Вы выяснили кем был нападавший?

Роланд качает головой.

— Пока нет. Капитана Грейсона сейчас допрашивают. Надеюсь, он расколется, и мы получим больше информации. А пока… пока мы подозреваем всех. Недовольных простолюдинов, которым граф перекрыл контрабанду. Охотников Крома, которые давно точат на него зуб. Да вам ли не знать сколько здесь врагов у графа Версена? — он криво усмехается, и в этой усмешке больше горечи, чем веселья.

Я слушаю Роланда, и его слова о врагах графа ложатся тяжелым грузом на сердце. Да врагов у Версена здесь, кажется, больше, чем друзей, но Кром…

При упоминании Крома внутри меня что-то щелкает.

Не могу сказать наверняка, но я почти уверена, что это не может быть он. Ни он, ни кто-то из его людей.

Да, они дикие и непредсказуемые. Но мне сложно представить, чтобы он действовали вот так, исподтишка.

Кроме того, меч того нападавшего… он был странным. То, как он отразил магию графа. Это было как-то неестественно, что ли.

Он был больше похож на тот черный кинжал с капища.

Нет, за этим явно стоит кто-то другой.

Но я пока молчу. У меня нет никаких доказательств, лишь мои ощущения.

— А как граф? — спрашиваю я, и мой голос дрожит от волнения. — С ним все будет в порядке?

Роланд мрачнеет еще сильнее.

— Состояние тяжелое. Лекарь говорит, что рана глубокая, граф потерял много крови. Вроде как жизнь графа вне опасности, но… — Роланд тяжело вздыхает, — сейчас он без сознания.

Я выдыхаю с облегчением.

Самое главное, что он жив. Мои старания не пропали даром.

— И, учитывая, что мы даже не знаем когда он придет в себя… — продолжает Роланд, и в его голосе появляются новые, тревожные нотки. — Встает самый важный вопрос.

Он замолкает, останавливаясь посреди коридора.

Я тоже останавливаюсь, и холодок дурного предчувствия снова пробегает по моей спине.

— Какой вопрос? — спрашиваю я, уже смутно догадываясь, к чему он ведет.

Роланд поворачивается ко мне. Он смотрит мне прямо в глаза, и от этого взгляда мне становится не по себе.

— Вопрос в том, леди, — говорит он медленно, чеканя каждое слово, — кто теперь возьмет на себя командование крепостью?

Я смотрю на Роланда, на его серьезное, напряженное лицо, и холодок дурного предчувствия превращается в ледяную уверенность.

Кажется, я знаю, что он сейчас скажет.

И от этой мысли у меня внутри все сжимается.

— Ты же не хочешь сказать, что… — начинаю я, и голос меня подводит.

Роланд печально улыбается. Улыбка у него выходит кривая, полная горечи и какой-то обреченности.

— Других вариантов я не вижу, леди. Граф без сознания. Капитан Грейсон под арестом по подозрению в измене. Командиры отрядов, подобные мне, оставшись без присмотра скорее перегрызут друг другу глотки в борьбе за власть, чем выберут кого-то одного.

Он смотрит на меня, и в его глазах — странная смесь уважения и отчаяния.

— А вы… вы аристократка. Вы понимаете в этом больше нашего. Будет лучше, если вы займете место графа. Хотя бы временно.

Я едва удерживаюсь от истерического смеха.

Аристократка? Понимаю больше?!

Да если бы он знал, дорогой мой, чем эта «аристократка» занималась всю свою сознательную жизнь!

Сводила дебет с кредитом, оцифровывала старые документы, составляла отчеты, занималась инвентаризацией и описью имущества, бегала за кофе для начальника отдела и ругалась по поводу очередного перенесенного отпуска…

Управлять крепостью? Руководить вооруженными людьми?

Да у меня больше шансов научить Крома бальным танцам!

— Роланд, мне кажется ты переоцениваешь мои способности, — осторожно отвечаю я. — Я совершенно не разбираюсь в… во всем этом. Да и потом… — я делаю паузу, подбирая слова, — учитывая мою… репутацию, ты действительно думаешь, что кто-то здесь обрадуется такой смене власти? Меня же на вилы поднимут в первый же день!

— Возможно, — соглашается он, и его лицо снова становится мрачным. — Но цитадель не может оставаться без управления. Это слишком опасно. Нападение на графа — это только начало. Если наши враги поймут, что здесь царит безвластие и ударят снова. А без единого командования начнется хаос, паника, бунт… Поверьте, леди, это будет гораздо хуже любых вил.

Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде — стальная решимость.

— Я понимаю ваши сомнения. Но в сложившейся ситуации вы — лучший вариант. Возможно, единственный.

Я смотрю на него, на эту стальную решимость в его глазах, и мысленно стону.

Когда Риардан предложил это в своем письме, это казалось очередной издевкой. Но теперь… теперь это суровая, неизбежная реальность.

Других вариантов действительно нет.

И если я откажусь, начнется хаос, и тогда точно всем крышка.

— Ладно, — выдыхаю я, чувствуя, как на мои плечи ложится неподъемный груз ответственности. — Допустим. И… с чего мне начинать?

— Как минимум, — говорит Роланд, и в его голосе слышится облегчение, — нужно собрать людей. Объяснить ситуацию. Стражников цитадели, слуг, тех, кто живет здесь постоянно. А потом уже — остальным обитателям крепости.

Я киваю. Звучит логично.

Первым делом — информирование и успокоение ближайшего круга.

Роланд тут же отдает приказ одному из гвардейцев подготовить главный зал цитадели для срочного собрания и собрать всех, кто находится внутри стен.

Мы быстро приводим себя в порядок, а я еще и завтракаю — с самого утра ничего во рту не держала. Хотя, какой там с утра… я же отдала свой ужин Рейку.

Кстати, как он там? Как только мы уладим все формальности в крепости, надо будет обязательно его найти.

Пока мы идем к залу, меня начинает бить нервная дрожь.

Выступать перед людьми? Перед этими хмурыми, суровыми вояками, которые смотрят на меня, как на врага народа?

Да я даже на корпоративах тосты говорить боялась!

Мы входим в просторный, гулкий зал.

Здесь собралось несколько десятков человек — стражники в потертых доспехах, слуги в грубой одежде, несколько женщин, видимо, работающих на кухне или в прачечной. Все они смотрят на нас — на меня, стоящую рядом с Роландом и молчаливым Тиром, — с нескрываемым подозрением и враждебностью.

В воздухе висит тяжелое, напряженное молчание.

— Готовы, леди? — тихий голос Роланда вырывает меня из панических мыслей.

Я делаю глубокий вдох, выпрямляю спину и расправляю плечи.

Страх никуда не делся, но поверх него ложится слой холодной, упрямой решимости.

Я справлюсь.

— Готова, — отвечаю я твердо.

Мы выходим в центр зала.

— Роланд! Какого демона ты притащил ее сюда?! — тут же раздается чей-то грубый выкрик из толпы. — Ей здесь не место!

— Что здесь происходит?!

— Где граф?!

— Тихо! — голос Роланда звучит резко и властно, и гул недовольства мгновенно стихает. Он обводит собравшихся тяжелым взглядом. — Слушайте все! Сегодня в цитадель проник враг. Было совершено покушение на графа Версена.

По залу прокатывается волна потрясенных вздохов и перешепотов.

— Его жизнь вне опасности, но он сейчас без сознания, — быстро добавляет Роланд, пресекая начинающуюся панику. — Вдобавок, нападавший скрылся. И он унес с собой планы подземных ходов. А это значит, что он может попытаться вернуться и закончить начатое.

После слов Роланда зал буквально взрывается.

— Как такое могло случиться?!

— Где вы все были в это время?!

— Кто посмел?!

Я стою, стиснув кулаки, и смотрю на бурлящую толпу. Их гнев, их страх — все это понятно. Но сейчас не время для паники.

— Тихо! — снова рявкает Роланд, и его голос гремит под сводами зала, перекрывая шум. — Вы спрашиваете как это случилось?

Он делает паузу и обводит всех тяжелым взглядом.

— Это случилось потому, что капитан Грейсон оказался предателем.

Если до этого в зале был просто шум, то теперь начался настоящий хаос. Крики, ругань, недоверчивые возгласы.

— Что?! Грейсон?!

— Не может быть! Он был самым верным человеком графа!

— Да ты врешь, Роланд! Сам хочешь власть захватить, вот и клевещешь на честного человека!

Атмосфера накаляется до предела.

Несколько стражников делают угрожающий шаг к Роланду, их руки ложатся на эфесы мечей.

Я инстинктивно делаю шаг назад, вставая за спину Тира.

Ситуация явно выходит из-под контроля.

Хотя, в некоторых местах раздаются противоположные возгласы.

— Я всегда знал, что Грейсон мутный тип!

— Да, Грейсон в последнее время зарвался! Явно метил на место графа!

Атмосфера накаляется до предела. Еще немного и вспыхнет драка.

— Успокойтесь! — снова рычит Роланд, и его голос гремит под сводами зала. — Я собрал вас здесь не для того, чтобы драться друг с другом! Я собрал вас, чтобы решить, что делать дальше!

Он обводит взглядом толпу, и его лицо становится серьезным, как никогда.

— Граф без сознания. Капитан — в темнице. Среди нас нет единства. В такой ситуации крепость — легкая добыча для любого врага. Нам нужен командир. Хотя бы временный. Тот, кто сможет удержать порядок до возвращения графа.

Он делает паузу, и все взгляды устремляются на него.

— Я предлагаю, чтобы командование на себя взяла леди Хелена.

Секунда оглушительной тишины.

Если бы в зале взорвалась бомба, эффект был бы меньшим.

На несколько секунд воцаряется гробовая тишина. Люди смотрят на Роланда, потом на меня, потом снова на Роланда, не веря своим ушам.

А потом начинается настоящий ад.

— Кого?! Эту ведьму?!

— Да ты с ума сошел, Роланд! Все знают, что она ненавидит графа!

— Она интриганка! Отравительница!

— Да она нас всех предаст при первой же возможности!

— Гнать ее отсюда! К черту из крепости!

Я стою под градом этих выкриков, и чувствую, как щеки заливает краска.

Больно. Обидно.

Но, если честно, я ожидала чего-то подобного.

Я ведь для них — Хелена. Злодейка из книги, предательница, ведьма.

С чего бы им мне доверять? Их реакция, какой бы несправедливой она ни была по отношению ко мне, Алене, вполне логична.

Я стою, опустив голову, и чувствую себя так, будто меня снова судят. Снова выносят приговор, не желая слушать ни единого слова в мою защиту.

— Да успокойтесь вы! — снова пытается перекричать толпу Ролан, — Выслушайте! Да, я знаю о вражде между леди Хеленой и графом. Знаю о ее репутации. Но за последние дни я видел ее в деле!

Он обводит взглядом толпу, и его голос становится тверже.

— Граф и леди Хелена заключили временное перемирие ради одного важного дела. И она доказала, что не все слухи о ней — правда. Она рисковала своей жизнью ради графа, ради всех нас! Я был с ней. Я видел. И я ручаюсь за нее! В сложившейся ситуации она — лучший вариант!

Я смотрю на Роланда, и внутри разливается неожиданное тепло. Прямо сейчас он рискует своей репутацией, своим положением, чтобы встать на мою сторону.

— Я тоже за нее ручаюсь.

Голос, низкий, рокочущий, как камнепад, разносится по залу, заставляя всех замолчать.

Я ошарашенно поворачиваю голову.

Тир.

Молчаливый, угрюмый Тир, который за все это время не проронил ни слова, вдруг заговорил.

И он… он тоже вступился за меня.

Зал погружается в тишину.

Люди смотрят то на Роланда, то на Тира, потом снова на меня. Я буквально кожей чувствую их сомнение, их недоверие, их страх.

Они растеряны. Им нужен лидер, но они боятся довериться мне.

И я понимаю, что слов Роланда и Тира недостаточно.

Я должна сказать сама, должна убедить их. От этого зависит не только моя жизнь, но и судьба всей крепости.

Я делаю глубокий вдох, собирая всю свою волю, всю свою решимость в кулак. Я расправляю плечи и делаю шаг вперед, выходя из-за спин своих неожиданных защитников.

— Пожалуйста, дайте мне сказать, — мой голос звучит тихо, но отчетливо в наступившей тишине. — Выслушайте меня.

Я обвожу взглядом толпу, встречаясь с десятками настороженных, враждебных глаз. — А потом… решайте. Если после моих слов вы все еще будете считать, что мне в этой крепости не место, — я делаю паузу, — я уйду. В ту же самую минуту.

Тишина в зале становится почти абсолютной. Мое предложение — дерзкое, отчаянное — застает их врасплох.

Я вижу в их глазах любопытство, смешанное с недоверием. Они ждут. Они готовы слушать.

Я собираю в кулак всю свою решимость, все свое скудное красноречие, которого у меня отродясь не было. Но сейчас от моих слов зависит слишком многое. Я должна достучаться до них.

— Я скажу вам то же, что сказала графу Версену, когда впервые предстала перед ним, — начинаю я, и мой голос, к моему собственному удивлению, звучит твердо и ровно. — Я знаю, кто я в ваших глазах. Хелена Крейг. Предательница. Отравительница. Женщина, чье имя стало синонимом коварства и зла.

Я обвожу взглядом толпу, встречаясь с каждым взглядом, не отводя глаз.

— Я не прошу вас забыть об этом и я не прошу слепо мне доверять. Я прошу лишь поверить в одно: сейчас у меня нет иной цели, кроме как сохранить тот хрупкий мир, что установил здесь граф. Защитить эту цитадель от врагов, которые уже пробрались внутрь. И, самое главное, — я делаю паузу, вкладывая в свои слова всю искренность без остатка, — не дать тем, кто напал графа Версена уйти безнаказанными.

Я смотрю на хмурые, недоверчивые лица и понимаю, что этого мало.

— Да, в прошлом у нас с графом была вражда. Но именно он протянул мне руку помощи в этом ужасном месте. Он стал для меня опорой. И я у него в долгу.

Я чувствую, как к горлу подступает комок, но я заставляю себя продолжать.

— Сейчас граф ранен, он не может защитить вас. Но я буду бороться вместо него. За вас. За каждого, кто живет в этих стенах. Потому что я знаю, что такое быть беззащитной. Я знаю, что такое стоять на краю гибели. И я никому не позволю снова толкнуть нас всех в эту пропасть!

Я замолкаю, тяжело дыша. Я сказала все, что могла. Вложила в эту речь всю свою душу, всю свою страсть, всю свою отчаянную надежду.

В зале повисает тишина. Тяжелая, гнетущая. Люди смотрят на меня, и я не могу прочесть их мысли. Они обдумывают мои слова. Взвешивают.

И тут раздаются голоса.

— А что? Может, она и права? — неуверенно говорит кто-то из стражников. — Хуже уже точно не будет.

— Да вы с ума сошли! — тут же возражает другой. — Верить ей?! Да она же манипулирует нами! Пудрит мозги! Ничего хорошего из этого не выйдет!

— Точно! Она хочет власть захватить!

— Лучше уж она, чем хаос!

Зал снова раздирает гул противоречий. Мнения разделились. Кто-то готов дать мне шанс, кто-то по-прежнему видит во мне врага. Люди кричат, размахивают руками, кто-то снова пытается затеять драку.

Сердце сжимается от тревоги. Если они сейчас передерутся, все пропало.

— Хватит! — снова гремит голос Роланда, перекрывая шум. — Криками мы ничего не решим. Предлагаю голосовать.

Как ни странно, его предложение срабатывает. Люди неохотно замолкают.

— Кто против того, чтобы леди Хелена временно приняла командование? — спрашивает Роланд.

Лес рук взметается вверх.

Я не успеваю их сосчитать, но понимаю что их много. Очень много.

Холодная волна паники снова поднимается изнутри.

— Хорошо, — Роланд кивает, его лицо непроницаемо. — А кто за?

Я задерживаю дыхание, боясь увидеть результат. Робко поднимаются несколько рук. Потом еще. Роланд и Тир тоже поднимают свои.

И все равно… такое чувство, что их заметно меньше.

Неужели, мне придется сдержать свое слово и уйти?

Роланд заканчивает подсчет. На его лице — растерянность.

— Пятьдесят на пятьдесят, — объявляет он в наступившей тишине. — Голоса разделились поровну.

Поровну.

Это слово эхом отдается в тишине зала.

Значит, тупик.

Я чувствую как мои руки дрожат и стискиваю их изо всех сил, чтобы не дать панике овладеть мной. Хотя, внутренний голос испуганно спрашивает. Что теперь? Драка? Стенка на стенку, а там уж кто победит? Или они просто вышвырнут меня вон, решив, что даже полная анархия, лучше чем я?

— Постойте! — Роланд вглядывается в толпу. — Кто-то не голосовал?

Из задних рядов выходит вперед человек.

Это один из гвардейцев графа, я видела его раньше. Мужчина средних лет, с суровым, обветренным лицом и сединой на висках, в безупречном мундире. Тоже один из командиров как Роланд?

— Каэль? — Роланд смотрит на него с ожиданием. — Твой голос — решающий.

Каэль не смотрит на Роланда, его тяжелый взгляд направлен только на меня.

— Я обязательно приму решение, Роланд. Но сначала я хочу, чтобы леди Хелена ответила на мой вопрос.

Я вздрагиваю.

Какой еще вопрос? Я смотрю на Каэля, и его серьезный глубокий взгляд заставляет меня напрячься.

— Конечно, спрашивайте, — говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— По большому счету, не так важно проголосую я за или против вас, — говорит он медленно, и каждое его слово отзывается гулким эхом в тишине зала. — Не все здесь примут вашу власть, леди. Как вы правильно заметили, в наших глазах вы предательница, отравительница, ведьма. А потому, даже если я проголосую за, остальные все равно будут считать вас узурпатором, злодейкой. — Он делает паузу, и его взгляд становится еще пристальнее. — Поэтому, я просто не могу не задать этот вопрос. Как вы поступите с несогласными? Заставите их подчиняться силой? Или бросите в темницу?

Его вопрос застает меня врасплох.

Я ожидала чего угодно — вопросов о моей ненависти к графу, о моих связях с Риарданом, о моей магии.

Но не этого.

Я чувствую, как десятки глаз впиваются в меня, ожидая ответа.Судя по всему, это их главный страх. Страх перед Хеленой, перед ее жестокой репутацией.

Я делаю глубокий вдох, заставляя себя успокоиться.

Их страх понятен, их недоверие объяснимо. И это именно то, что я упустила. Я говорила им о своих намерениях, но ничего не сказала о том, что могло бы разрешить их опасения.

— Прежде всего, я хочу, чтобы вы поняли. Я не собираюсь устраивать охоту на ведьм, — совершенно честно отвечаю я. — Я не могу изменить ваше мнение о себе моментально, но я могу понять откуда берутся эти чувства. Поэтому, никого специально я не буду ни принуждать служить мне, ни мстить кому-то за то, что было раньше. Но… — я делаю паузу, собираясь с духом. Как бы я ни хотела показать себя не такой как Хелена, здесь я все-таки должна быть сильной и решительной, иначе порядка просто не добиться. Не говоря уже о поиске сектантов, — …я так же не смогу закрыть глаза на тех, кто будет открыто мешать и препятствовать нашим попыткам сохранить порядок и безопасность внутри этой крепости. Потому что анархия и внутренние разборки друг с другом прикончат нас быстрее любого врага. Однако, я так же могу обещать, что все нарушители будут наказаны строго по закону.

Я обвожу взглядом толпу, встречая их настороженные взгляды.

— Я очень надеюсь, что этого все же не произойдет. Но если вдруг среди вас есть люди, готовые пойти на это, я прошу вас высказаться. Я выслушаю всех, кто сомневается, всех кто боится. А потом мы вместе найдем решение, которое нас устроит. Я хочу, чтобы вы поняли, я не вижу ни в ком из вас своих врагов. Напротив, я вижу только союзников. Я с радостью приму помощь от любого, кто готов ее предложить. И сама с такой же радостью протяну руку тому, кто поддержит меня.

Я замолкаю, и в зале снова воцаряется тишина.

Но на этот раз она другая. Не враждебная, а, скорее, задумчивая.

Я смотрю на Каэля, на его суровое лицо, и жду его вердикта. От его голоса сейчас зависит все.

На губах Каэля появляется легкая, едва заметная усмешка.

Он медленно поднимает руку.

— Я голосую за нее.

Мое сердце делает кульбит.

— По крайней мере, — добавляет он, и в его глазах блестит искорка неожиданного озорства, — будет интересно.

Я выдыхаю и меня шатает от внезапно нахлынувшего облегчения.

Всего один голос решил мою судьбу.

Зал снова взрывается гулом. Недовольные есть, их немало.

Я слышу их ворчание, их перешептывания: «Продался!», «Купила его!». Но их голоса тонут в общем шуме.

Что-то изменилось. Напряжение спало, уступив место усталой, настороженной готовности.

Эти люди приняли меня. И пусть они мне по-прежнему не доверяют, но уже готовы дать шанс. А это — маленькая победа.

— Тир, проводи леди Хелену в ее комнату, — голос Роланда вырывает меня из ступора. — А я пока улажу здесь формальности.

Я киваю, чувствуя, как наваливается дикая усталость. Последние сутки выжали из меня все соки. Я едва держусь на ногах.

Вернувшись в свою комнату, я падаю на кровать прямо в разорванном платье. Сил нет даже на то, чтобы умыться.

Я закрываю глаза, и голова идет кругом от событий, эмоций, нерешенных проблем…

Не знаю, сколько я так лежу, но стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

На пороге стоит Роланд. В руках у него — внушительная стопка пергаментов.

— Простите, леди, что беспокою, но есть несколько неотложных вопросов, которые требуют вашего решения.

Я мысленно стону. Ну конечно. Власть — это не только статус, но и куча бумажной работы.

— Что там? — спрашиваю я, садясь на кровати и пытаясь придать лицу максимально компетентный вид.

Роланд подходит, раскладывает передо мной несколько свитков.

— Распределение патрулей с учетом ареста капитана и самых лояльных ему людей. Инвентаризация оружейного склада — нужно понять, чего у нас не хватает. И… вот это, — он протягивает мне мятый, потертый лист, — список жалоб от жителей нижнего города на нехватку продовольствия и дров. Граф собирался этим заняться…

Боже, да это же почти как моя старая работа, только вместо мелованной бумаги из-под принтера — шершавый желтоватый пергамент, а вместо офисных сплетен — реальные проблемы выживания.

Я вздыхаю и погружаюсь в изучение документов, пытаясь применить свои скромные навыки документоведа к управлению средневековой крепостью.

С патрулями мы решаем разобраться чуть позже, когда мы поймем сколько у нас вообще лояльных людей, а сколько подозреваются в заговоре наравне с Грейсоном. Оставляем только стражу на критически важных точках и тех, за кого поручается сам Роланд.

Ему же я доверяю разобраться с оружием — в отличие от меня, он в этом понимает гораздо больше.

— А вот жалобы… — я беру лист, пробегаю глазами, — тут нужна система. Кто ответственный за распределение? Есть ли какие-то нормы? Давайте создадим… ну, что-то вроде реестра потребностей и поступлений. Чтобы все было прозрачно и понятно.

Роланд смотрит на меня с легким недоумением, явно не привыкший к таким словам, но осторожно кивает.

— Хорошо, леди. Я распоряжусь…

Он не успевает договорить.

Дверь снова распахивается, и в комнату врывается запыхавшийся гвардеец.

— Командир! Капитан Грейсон… он раскололся!

Мы с Роландом одновременно вскакиваем.

— Что он сказал?! — требовательно спрашивает Роланд.

Гвардеец сглатывает, его лицо бледно.

— Он сказал кто напал на графа. Кто украл планы. Это…

Внутри у меня все холодеет от дурного предчувствия.

— Это Кром! — выпаливает гвардеец.

Я ошарашенно смотрю на него.

Кром? Что за бред?

Внутри меня все протестует.

Нет. Этого не может быть.

Да, он дикарь, бандит, от него несет невежественностью, жестокостью, властью и силой. Но… убийца, нападающий исподтишка?

Это никак не вяжется с тем образом, который у меня сложился. Что-то здесь не так. Это какая-то… подстава.

Роланд, кажется, чувствует то же самое. Он хмурится, трет переносицу.

— Кром…

Он поворачивается ко мне, и в его глазах — растерянность.

— Как вы думаете, леди? Это правда?

— Не знаю, — честно отвечаю я, качая головой. — Я почти уверена, что нет. Это не в его стиле.

— Но у них с графом был давний конфликт! — вмешивается гвардеец. — Все об этом знают! Грейсон сказал…

— Конфликт был, — резко обрывает его Роланд. — Но они никогда не переходили к открытому насилию. Граф уважал силу Крома, а Кром… Кром уважал порядок графа. Насколько это вообще возможно в его положении.

Он в замешательстве ходит по комнате.

— Проклятье! Немедленно удвоить патрули на стенах! И никому больше ни слова об этом! Понял?

— Боюсь, уже поздно, командир, — виновато бормочет гвардеец. — Как минимум те, кто был на допросе, уже знают.

— Демоны! — Роланд с силой бьет кулаком по столу. Я вижу, как в его глазах вспыхивает ярость. — Эти идиоты сейчас же бросятся к охотникам! Начнется бойня!

Я вижу, как желваки ходят на его скулах. Он в ярости.

И я его прекрасно понимаю. В крепости, где и так все держится на волоске, где гвардейцы и охотники Крома ненавидят друг друга, эта новость — как искра в пороховой бочке.

Начнется охота на ведьм.

— Я пойду, — решительно говорит Роланд, хватаясь за эфес меча. — Попытаюсь это остановить. Нельзя допустить, чтобы наши люди бросились мстить. Иначе мы получим войну внутри крепости, а враг тем временем ударит снаружи.

— Хорошо, — киваю я, и в голове мгновенно рождается план. — Тогда я иду к Крому.

Роланд ошарашенно смотрит на меня.

— Вы? К нему? Сейчас?

— Я должна выяснить все сама, — твердо говорю я. — Услышать его версию. Если это ложь Грейсона, мы должны знать правду. А если… если это правда, то я должна посмотреть ему в глаза.

Роланд колеблется всего секунду.

— Хорошо. Но возьмите с собой Тира. Одну я вас не отпущу. Помните, что вы больше не пленница. Вы – новая хозяйка крепости.

Я киваю.

Мы выходим в коридор, и Роланд уносится в одну сторону, а мы с Тиром — в другую. Пока мы идем к воротам, я чувствую, как на меня снова наваливается усталость.

Боже, да что ж такое? Ситуация, в которую я попала, становится не просто хуже. Она становится всеми силами стремится достигнуть звания неразрешимой.

Я, заклейменная ведьма, должна предотвратить гражданскую войну между гвардейцами и охотниками, найти настоящих сектантов и при этом не угробить себя.

Мы выходим из цитадели во внешний двор. Здесь уже шумно, люди снуют по своим делам, но что-то не так.

В воздухе висит напряжение. Я чувствую его кожей.

Люди сбиваются в кучки, что-то яростно обсуждают, бросают на меня косые, настороженные взгляды.

Слухи в этом месте распространяются быстрее огня. Они уже знают. Знают, что граф ранен, а я, ведьма Хелена, заняла его место. И они, мягко говоря, не в восторге от этого.

Я плотнее запахиваю плащ, пряча разорванное платье, и ускоряю шаг. Каждый косой взгляд, каждый злобный шепоток за спиной — как маленький камешек, брошенный в меня.

Но сейчас мне не до них.

Мне нужно к Крому.

Мы с Тиром, который молчаливой скалой возвышается рядом, быстро пересекаем внешний двор и выходим за ворота.

По дороге к лагерю охотников я пытаюсь разговорить своего телохранителя.

— Тир, а ты не знаешь, из-за чего у Крома и графа вообще конфликт?

Он смотрит прямо перед собой, и я уже думаю, что лимит его разговоров на сегодня исчерпан. Но его рокочущий бас внезапно застает меня врасплох.

— Не знаю, леди. Граф не посвящал никого из нас в свои дела.

Ну вот. Разговор окончен, так и не начавшись. Остаток пути мы идем в молчании.

Мы добираемся до лагеря охотников. Здесь, в отличие от крепости, царит обычная, деловая суета. Пахнет дымом, сырыми шкурами и жареным мясом.

При нашем появлении разговоры стихают, но, увидев меня, охотники не проявляют агрессии.

Я вижу Крома у главного шатра. Он что-то обсуждает со своими людьми, но, заметив меня, его суровое лицо озаряется… радостью

Он расправляет плечи и идет мне навстречу, раскинув руки, будто для объятий.

— Хелена! Какая встреча! Я уж думал, ты забыла к нам дорогу!

Он пытается притянуть меня к себе, но я резко отшатываюсь, упираясь ладонью ему в грудь. От него пахнет лесом, землей и чем-то еще, диким, животным.

— Пожалуйста, не трогайте меня, Кром.

Он озадаченно опускает руки, и его улыбка гаснет.

— Что такое? Тебя кто-то обидел, пташка?

— Я здесь по делу, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Кром, скажите. Вам известно, что на графа Версена сегодня было совершено покушение?

Кром на мгновение хмурится, а потом его лицо снова расплывается в хищной усмешке. — А, так вот оно что, — он скрещивает руки на своей могучей груди. — Слышал краем уха. И что же? Твой аристократишка ранен, и ты прибежала ко мне за защитой? Я же говорил, что мое предложение в силе. Стань моей, и никто в этой дыре не посмеет тебя и пальцем тронуть.

От его слов к горлу снова подступает тошнота. Он неисправим.

— Я пришла не за этим, — холодно обрываю я его. — Меня интересует другое. Вы участвовали в этом нападении?

Его усмешка медленно сползает с лица.

Глаза сужаются, и в них появляется холодный, опасный блеск.

— Интересно, — роняет он, и его голос становится тихим, угрожающим. — Еще никто не осмеливался приходить в мой лагерь и бросать мне в лицо такие обвинения.

— А еще никто не осмеливался нападать на графа в его собственной цитадели, — парирую я, не отводя взгляда.

Мы стоим, впившись друг в друга взглядами. Я — маленькая, растрепанная, в разорванном платье. Он — огромный, дикий, хозяин этого леса.

Напряжение между нами можно резать ножом.

Наконец, он горько усмехается.

— Ты меня оскорбляешь, пташка. У меня были сотни возможностей избавиться от твоего графа. Если бы я действительно этого хотел, — он делает выразительную паузу, — он бы давно кормил червей. Да, я его ненавижу. Он — все, что я презираю в этих аристократах. Но я не ненавижу его настолько, чтобы желать ему смерти.

Я смотрю в его честные, злые, дикие глаза.

Я вижу в них гнев, обиду, гордость.

Но я не вижу в них лжи.

Он говорит правду. Я это чувствую.

Каждая клеточка моего тела кричит, что он говорит правду.

Я тяжело выдыхаю, и все напряжение, которое держало меня в тисках, разом отпускает.

— Простите, Кром, — говорю я искренне. — Простите за мои слова. Но я должна была спросить.

— Должна была? — рычит он, и ярость снова вспыхивает в его глазах. — Обвинить меня в том, что я бью в спину, как трус?!

— Да, должна была, — повторяю я, и мой голос становится серьезнее. — Потому что человек, который обвиняется в сговоре с нападавшим, — капитан гвардии графа, — указал на вас. Он сказал, что за всем этим стоите вы.

Ярость, которую я видела в его глазах мгновение назад, вспыхивает с новой силой.

Он сжимает свои огромные кулаки.

— Грейсон?! Этот щенок?! Как он посмел…

— Но знаете что? Я ему не поверила, — быстро прерываю я его, не давая ему взорваться. — Как только я это услышала, я поняла, что это какая-то… подстава. — Я впервые в этом мире использую это слово, и оно звучит на удивление уместно. — А сейчас, поговорив с вами, я моя уверенность в этом только укрепилась.

Я делаю шаг к нему, и мой голос звенит от напряжения.

— Кто-то явно использует вашу вражду с графом. Он пытается стравить вас и людей графа, поссорить два самых сильных лагеря в этой крепости. Чтобы, пока вы будете резать друг другу глотки, он мог спокойно закончить свое дело.

Кром хмурится, его ярость уступает место задумчивости.

— И кто же этот «кто-то»? Ты знаешь этого ублюдка?

— Я могу только догадываться, — качаю я головой. — Но одно я знаю точно: та опасность, о которой я вам говорила, — она более чем реальна. Я была там, Кром. В том капище, о котором вы мне рассказали.

От одного воспоминания о мертвой земле и черном алтаре у меня по коже бегут мурашки.

— И то, что я там видели… это жутко. Сектанты пытались провести какой-то ритуал, но у них что-то не вышло. Но уже очень скоро они попробуют снова! И если их не остановить, если мы вместо этого будем заняты междоусобными склоками и поисками неугодных, мы все здесь погибнем. И ваши люди, и люди графа. Все.

Я смотрю на него, вкладывая в свой взгляд всю свою убежденность, всю свою веру. Но он лишь качает головой.

Его лицо снова становится упрямым и непроницаемым.

— Я уже говорил тебе, пташка, — его голос звучит ровно, почти скучающе. — Я могу защитить своих людей. Что до остальных… это их проблемы.

Я смотрю на него, на его упрямое, непробиваемое лицо, и мое терпение лопается. Весь страх, вся усталость, вся несправедливость этого дня — все это взрывается во мне одной горячей, яростной волной.

— Вам самому это не надоело? — выплевываю я, и мой голос срывается от ярости.

Он удивленно вскидывает брови.

— Что, пташка?

— Я спрашиваю, вам не надоело? — повторяю я, делая шаг к нему. — Не надоело притворяться тем, кем вы не являетесь?

Я смотрю ему прямо в глаза, и в моем голосе звенит вся моя ярость и все мое разочарование. Я намеренно бью по его гордости, пытаясь достучаться хоть до чего-то живого под этой шкурой дикаря.

— Я знаю, кто вы, Кром. Вы были королевским егерем! Лучшим из лучших! А кем вы стали? Главарем шайки бандитов, сосланным в эту богом забытую крепость.

Я вижу, как он вспыхивает, как кровь приливает к его обветренному лицу.

Мои слова попали в цель.

— И самое ужасное, — продолжаю я, уже не в силах остановиться, — вам, кажется, это нравится! Вас устраивает, что вас вышвырнули сюда, как мусор!

Я обвожу рукой его лагерь — эти убогие хижины, эти костры, этих людей в грязных шкурах.

— Вам действительно нравится жить здесь? В окружении убийц и насильников? В этом царстве беззакония и лжи? Да, вы охотник, у вас есть ваш лес, то, что вам дорого. Но все остальное? Неужели вас устраивает то, что вы до конца своих дней будете гнить в этой дыре? Неужели вы даже не хотите хоть что-то изменить?

— Изменить?! — рычит он, и его голос срывается от ярости. Он так зол, что, кажется, сейчас меня ударит. — О каком изменении ты говоришь, женщина?! Ты что, не заметила?! Мы заперты! Мы все заперты здесь, на этом проклятом клочке земли, отрезанные от всего мира магическим барьером! Навсегда!

Его рык, полный боли и безысходности, эхом разносится по лагерю. И в этой звенящей тишине я вдруг понимаю его.

Я понимаю его гнев, его смирение, его отчаяние.

Понимаю, но принять его позицию я не могу.

— Ну и что?! — вскидываю голову я в ответ. — Ну и что, что заперты?! Это повод опустить руки и превратиться в животных?! то повод махнуть на себя рукой, раз уж вас «вычеркнули из жизни»?!

Я делаю еще один шаг к нему, и теперь уже я наступаю.

— Неужели нельзя, вместо того чтобы грызться друг с другом, попытаться вернуть в эту крепость… привычную жизнь? Сделать ее не тюрьмой, а… а местом, где можно хотя бы жить, не боясь, что тебя прирежут в темном углу?!

Кром смотрит на меня мгновение, а потом его лицо искажает жесткая, злая усмешка. — Привычную жизнь? — рычит он. — Ты что же, пташка, перепутала это место с курортом?

Я в отчаянии всплескиваю руками.

— Да хоть горшком назовите! — уже не выдерживаю я, — Я говорю не об этом! Как же с вами тяжело… Даже Крейг, этот напыщенный индюк и тот все понял! Да, это ужасное место! Но оно ужасно только потому, что никто, — я обвожу взглядом не только его, но и собравшихся вокруг охотников, — ни в крепости, ни за ее пределами, не делает ровным счетом ничего, чтобы это изменить! Вы просто смирились с тем, что вас назвали преступниками, и вжились в эту роль! Точно так же, как те, кто послал вас сюда смирился с тем, что вычеркнули вас из жизни!

Я смотрю на него, и во мне кипит обида за всех них, за саму себя.

— Один граф пытался создать здесь хоть какое-то подобие порядка! Да, он делал это исключительно силой, его методы сомнительны, но даже так лучше, чем забить на все как вы! Но теперь граф без сознания и все повисло на волоске!

Кром молчит.

Просто смотрит на меня, и в его глазах гаснет усмешка, уступая место чему-то темному, тяжелому. Он медленно подходит ко мне.

Я не отступаю. Я выдерживаю его грозный взгляд и продолжаю:

— По всей видимости, во всей Крепости я осталась одна, кто пытается хоть что-то сделать. Бегаю тут, как угорелая, пытаясь предотвратить катастрофу! А какой в этом смысл, если всем остальным плевать?! Если вы предпочитаете не замечать, что творится вокруг и надеяться, что вас все плохое обойдет стороной! Нет, не обойдет!

Кром делает еще шаг, подходя совсем вплотную.

Я чувствую исходящий от него жар, дикий, животный запах меха и пота. Одним резким движением его рука обвивает мою талию, а вторая упирается в ствол дерева за моей спиной.

Он впечатывает меня в грубую кору, и я снова оказываюсь в ловушке.

Его огромное, горячее тело прижимает меня так, что я чувствую каждый его напряженный мускул.

Я вижу, как Тир за моей спиной напрягается, делая шаг вперед, готовый ради меня даже полезть в драку с Кромом, но я резко вскидываю руку, останавливая его.

«Не надо. Я сама».

Кром наклоняется. Я вижу каждую морщинку в уголках его глаз, каждую щетинку на его небритых скулах.

Его дыхание, пахнущее дымом, обжигает мне щеку.

— Твои слова, пташка… — шипит он, и его голос — это низкий, вибрирующий рык. — Они бьют, как хлыст. Они будят то, что я давно похоронил. — Он прижимается еще ближе, и я чувствую, как бешено колотится его сердце. Или мое. Теперь даже толком не разобрать. — Ты не представляешь как мне хочется тебе ответить. Как хочется заткнуть тебе рот и выбить из тебя всю эту аристократическую спесь.

Он смотрит мне в глаза, и я тону в его диком, почти безумном взгляде. Я чувствую, как его тело напряжено, как он борется сам с собой.

— Но, демоны подери… ты веришь. Ты действительно веришь во всю эту чушь, которую несешь. Я вижу это.

Он смотрит на меня так, будто пытается заглянуть мне в самую душу.

Я вижу в его глазах восхищение. Искаженное, дикое восхищение. Моей силой, моей решимостью и упрямством.

Он зол, он взбешен, но он и… заинтригован.

Кром отстраняется на долю дюйма, и его голос падает до хриплого, почти интимного шепота.

— И что же ты предлагаешь, а, пташка? — наконец, выдыхает он, — Что ты предлагаешь делать со всем этим?

Я смотрю в его горящие, дикие глаза, чувствуя, как его тело прижимает меня к грубой коре дерева.

Его вопрос — это не капитуляция, нет. Это вызов.

Он ждет, что я скажу. Он проверяет, есть ли за моей дерзостью хоть что-то, кроме пустых слов.

Я делаю вдох, и запах его тела — дым, кожа и мускус — ударяет в голову, мешая сосредоточиться. Но я заставляю себя.

— Я предлагаю вам перестать играть в гордого одиночку и объединить усилия, — говорю я, стараясь сохранять голос, несмотря на его обжигающую близость. — Хватит делить эту крепость на «своих» и «чужих». У нас общий враг.

Я упираюсь ладонями в его мощную грудь, не пытаясь оттолкнуть, а скорее, создавая барьер.

— Помогите мне. Помогите навести здесь порядок, пока все не полетело к чертям. Начнем с главного — найдем сектантов, которые хотят всех нас уничтожить. Найдем предателей, которые напали на графа. Люди Версена, может, и профессиональные вояки, но им не хватает одного, — я заглядываю ему в глаза, — им не хватает ваших навыков, вашего чутья. Очень может быть только вместе у вас получится найти виновных.

Он на мгновение задумывается, и его хватка на моей талии чуть ослабевает.

Я почти вижу, как в его голове борются гордость и здравый смысл. Но потом его лицо снова мрачнеет.

— Все это хорошо звучит, пташка, — рычит он, — но есть одна проблема. Я не собираюсь иметь ничего общего с этим лжецом Версеном. Ни с ним, ни с его псами.

Вот оно. Снова. Эта их вражда. Эта стена, о которую я бьюсь уже второй день.

— Да что он вам такого сделал?! — срываюсь я. — Что такого могло произойти между вами, что вы готовы поставить на кон жизни своих людей, лишь бы не иметь с ним дела?!

Он темнеет лицом, и его хватка на моей талии становится почти болезненной.

— Тебе-то какое дело, пташка? Зачем тебе это знать?

— Потому что мне не все равно! — выкрикиваю я, упираясь ладонями в его могучую грудь. — Потому что я хочу понять, что движет вами! Что движет им! Как я могу навести порядок в этом хаосе, если я не понимаю причин этого вечного конфликта?!

Я смотрю на него в упор, не отводя взгляда. Он смотрит на меня долго… так долго, что у меня начинает кружиться голова.

Он колеблется и я это вижу.

Наконец, он медленно, очень медленно, отводит взгляд. Его глаза скользят по лицу Тира, который все еще стоит в нескольких шагах, напряженный, как струна.

Кром снова смотрит на меня, и его голос звучит глухо.

— Ты действительно хочешь это знать?

Я молча киваю.

— Тир, — говорю я, не оборачиваясь. — Оставь нас.

Я чувствую, как глыба за моей спиной напрягается.

Он не хочет уходить.

Не хочет оставлять меня одну с этим дикарем.

— Пожалуйста, — добавляю я мягче, но не менее твердо. — Все в порядке. Иди.

Я слышу, как он недовольно сопит, но потом раздаются тяжелые, удаляющиеся шаги.

Кром отпускает меня, и я, наконец, могу вздохнуть полной грудью, хотя воздух вокруг него кажется плотным и наэлектризованным.

Кром прислоняется к тому же дереву, скрещивает руки на груди, его лицо становится мрачным.

— Мы с Версеном попали в эту дыру почти одновременно, — начинает он, и его голос звучит глухо, совсем не так, как обычно. — С разницей в пару недель. И мы оба… — он криво усмехается, — горели теми же амбициями, что и ты сейчас, пташка.

Я замираю. Той же идеей? Кром и Версен? Хотел построить здесь… цивилизацию?

— Мы думали, что сможем сделать это место… — он кривится, подбирая слово, — пригодным для жизни.

Я в шоке. Я-то думала, что это моя «прогрессивная» идея, озарившая эту темную дыру. А они… они уже пытались. Еще интереснее что же пошло не так.

— Мы договорились. Мои люди, охотники, добывают еду, меха, шкуры. Люди Версена поддерживают порядок, создают оружие, стрелы, обрабатывают то, что мы приносим. Все шло в общие склады. А твой Версен… он отвечал за распределение.

Он замолкает, и я вижу, как ходят желваки на его скулах.

— Сначала все шло неплохо. Мы отстроили часть крепости, мы наладили быт. Мы охотились, тащили в цитадель добычу. Он отладил производство и все работало. А потом… случилась беда. Жестокая зима, принесла с собой неистовую метель. Снег отрезал нас от леса. В лагере вспыхнула лихорадка. У нас не хватало еды.

Кром сжимает кулаки так, что суставы белеют.

— Я пошел к Версену и потребовал отдать нашу долю. То, что мы добыли своим потом и кровью.

— И что? — шепчу я, боясь дышать.

— Он мне отказал, — выплевывает Кром, и в его голосе столько застарелой, ядовитой ненависти, что я невольно отшатываюсь. — Сказал, что склады пусты. Что припасов нет. Что нужно экономить. Естественно, я не поверил в это! Я со своими людьми прорвался к складу и увидел…. что они действительно были пусты. Все, что мы таскали туда месяцами. Все шкуры, все мясо, меха — все исчезло. Он обокрал нас. Нагло, цинично. И он не раздал это. Он это украл. Потому что никто этих припасов больше не видел.

Я стою, как громом пораженная.

В голове не укладывается. Версен? Тот самый граф, который читал мне лекцию о том, что «каждый кусок хлеба добывается трудом и кровью»? Тот, который посоветовал отправить Рэйка к сестре Серафиме?

Это как-то совсем не вяжется с тем, что рассказал Кром.

— С тех пор, — он поворачивается ко мне, и в его глазах горит ледяное презрение, — я не имею с ним никаких дел. Только торг. Мы приносим добычу — он платит полную цену. И я никогда больше не поверю ни единому его слову.

Я молчу.

Я смотрю в его горящие, полные боли и ненависти глаза.

Я верю в его правду. Я верю, что он чувствует себя преданным, обворованным, униженным. Его эмоции — они настоящие.

Но… поверить в то, что Версен способен на такую низость, я тоже не могу.

Так же, как и с обвинением Грейсона, что-то здесь не сходится. Что-то отчаянно не клеится в этой истории. Я чувствую, что в этом уравнении не хватает какой-то очень важной переменной.

— А как… — я подбираю слова, стараясь говорить как можно спокойнее, — как он сам объяснил исчезновение припасов? Он же должен был что-то сказать?

— Сказал! — рычит Кром, и его снова захлестывает волна гнева. — Наврал, не моргнув глазом! Заявил, что обменял все наши запасы… на побег. Будто он выторговал свободу для одного из своих приближенных.

Он презрительно сплевывает на землю.

— Но это все ложь! Мои люди все проверили — никто не покидал эту дыру. Да и даже если бы и так… — его голос падает до угрожающего шепота, — какое право он имел решать это в одиночку? Припасы не принадлежали ему одному!

В этом он прав.

Даже если версия Версена правдива, это было… не совсем честно по отношению к остальным.

Я с тяжелым сердцем киваю, хотя внутренний голос все еще шепчет мне, что здесь что-то не так. Но я решаю отложить это.

Я обязательно найду способ выяснить правду у самого Версена, чего бы мне это ни стоило. Но все это потом.

— Кром, — говорю я, снова встречаясь с ним взглядом. — Вы правы. Он поступил… несправедливо. Но сейчас в крепости командует не он. А я. И о помощи вас прошу тоже я.

Он смотрит на меня долго, тяжело. Я вижу, как в его голове борются ненависть к графу и… что-то еще. Возможно, любопытство. Возможно, то самое уважение, о котором он говорил.

— И что будет, пташка, — наконец, спрашивает он, — если я соглашусь? Что будет, когда твой граф придет в себя и потребует свою власть обратно?

Я не могу сдержать ответной усмешки. Усталой, но дерзкой.

— Все просто. К тому времени, как это произойдет, мы сделаем все что в наших силах, чтобы исправить все ошибки. Мы добьемся того, чего не смог добиться сам граф. Спасем всех, накажем виновных и тогда уже будет не важно кто управляет крепостью. Потому что это место уже будет другим.

На его суровом лице появляется удивление, которое медленно сменяется… улыбкой. Настоящей, широкой, искренней улыбкой.

Он смеется.

Низким, рокочущим смехом, от которого, кажется, вибрируют деревья.

— Демоны подери, пташка, ты безумна! — выдыхает он, отсмеявшись. Он наклоняется ко мне, и в его глазах пляшут озорные огоньки. — Безумна, упряма и невозможна…

Он резко наклоняется ко мне, и я инстинктивно отшатываюсь. Его губы почти касаются моих, я чувствую его горячее дыхание, но в последнее мгновение я уворачиваюсь, и его поцелуй приходится в пустоту.

— …но мне это нравится.

— Не наглейте, — холодно бросаю я, отталкивая его.

Он отстраняется, но в его глазах все еще пляшут веселые, дикие огоньки.

— Хорошо. Я с тобой, пташка. Посмотрим, какой «порядок» наведут в этой дыре ведьма, управляющая людьми графа и дикарь.

Он протягивает мне свою огромную, мозолистую руку.

Я на мгновение колеблюсь, а потом решительно вкладываю в нее свою ладонь.

Его пальцы сжимают мою руку, как стальные тиски.

Я холодно киваю ему, хотя внутри у меня все ликует.

Я сделала это. Я, черт возьми, сделала это!

Я не просто добилась его признания.

Я заключила перемирие между двумя враждующими лагерями.

Пусть временное. Пусть хрупкое, как лед. Но это — настоящий прорыв.

И что самое главное, теперь у вас есть шанс!

— Итак, — Кром убирает руку, и его лицо снова становится серьезным. — Что ты предлагаешь делать в первую очередь?

— Первым делом, — говорю я, лихорадочно соображая. Хаос в голове постепенно уступает место четкому, как все мои рабочие инструкции, плану. — Нам нужно вернуться в цитадель. Мне надо убедиться, что Роланд справился с паникой и предотвратил вендетту. Потом мы объявим всем о нашем… союзе. А затем мне понадобитесь вы.

Он вскидывает бровь.

— Я хотела бы, чтобы вы осмотрели кабинет графа. Возможно, вы найдете что-то, что пропустила стража.

Он хмурится, явно не в восторге от идеи копаться в вещах Версена, но кивает.

— Ладно, пташка. Веди.

Мы идем к цитадели. Тир молчаливой тенью следует за нами.

Я замечаю, как расступаются люди во внешнем дворе, когда видят меня, идущую рядом с Кромом. На их лицах — чистое, незамутненное изумление.

Кажется, визит Крома в цитадель — событие еще более невероятное, чем мое назначение.

У входа в главный зал нас встречает Роланд. Увидев Крома, он на мгновение замирает и его рука инстинктивно ложится на эфес меча.

— Кром? Какого демона ты здесь делаешь?

— Он со мной, Роланд, — быстро говорю я. — Объясню позже. Как обстановка? Что насчет признания Грэйсона?

Роланд хмурится, и его лицо становится мрачным, как грозовая туча.

— Панику удалось погасить, — говорит он глухо. — Новость не ушла далеко. И в этом хорошая новость.

— То есть, есть и плохая? — спрашиваю я, и мое сердце сжимается от дурного предчувствия.

Роланд смотрит на меня, потом на Крома, потом снова на меня.

— Именно, леди. И я уверен, что вам она очень сильно не понравится.

Я напрягаюсь, глядя на мрачное лицо Роланда. Ну что еще? Что еще могло случиться в этом проклятом месте?

— Говори, Роланд, — мой голос звучит устало. — Кажется, хуже уже быть не может.

Он криво усмехается.

— Боюсь, может, леди. Капитан Грейсон мертв.

Я в шоке замираю. Мертв? Что?!

— Но… как? — шепчу я, и в голове проносится тысяча жутких догадок. — Неужели, в крепость опять кто-то пробрался?

— Если бы, — Роланд качает головой, и в его глазах вспыхивает злой, бессильный огонек. — Нет. Ему передали кинжал. Видимо, кто-то из его людей, кто еще остался на свободе.

Я закрываю глаза, пытаясь переварить эту новость.

Наша единственная ниточка. Человек, который мог вывести нас на настоящего врага. Мертв.

— А это значит, — заключает Роланд, подтверждая мои худшие опасения, — что мы снова в тупике. Грейсон мертв. Тот, в черном плаще, — испарился вместе с планами. У нас нет ничего.

Я сжимаю кулаки.

Ну почему когда кажется, что хуже уже быть не может, обязательно становится хуже?

Но я не для того прошла через весь этот ад, чтобы сейчас опустить руки.

— Не совсем, — говорю я, открывая глаза. — Кое что у нас все же есть. Именно поэтому я и привела Крома. Возможно, он сможет что-то найти.

Роланд переводит свой недоверчивый взгляд на егеря.

— Вы серьезно думаете, что… ему можно доверять?

— Я серьезно думаю, щенок, — тут же вмешивается Кром, и его голос сочится неприкрытой враждебностью, — что я пока еще не дал повода во мне сомневаться, в отличие от вашего хваленого капитана!

— Хватит! — резко обрываю я их, вставая между двумя мужчинами. Я чувствую себя дрессировщицей, пытающейся разнять двух злобных псов. — Мы договорились! У нас перемирие, пока я здесь командую. И я ему доверяю.

Я смотрю Роланду прямо в глаза.

— А если честно, у нас просто нет других вариантов. Так что прекратили этот «детский сад» и пошли работать.

Роланд смотрит на меня, на Крома, потом снова на меня.

Я вижу, как в нем борются долг, гордость и здравый смысл. Наконец, он скрепя сердце кивает.

— Хорошо, леди. Как скажете. Пройдемте в кабинет.

Мы идем в кабинет графа. Кром входит в разгромленную комнату, брезгливо морщится и раздраженно бросает:

— Ну и наследили вы тут.

— Ну уж извините, — огрызается Роланд. — Не знали, что нужно ходить на цыпочках и сдувать пылинки…

— Роланд! — снова прерываю я его, не давая ссоре разгореться. — Кром, пожалуйста. Осмотрите все.

Кром фыркает, но приступает к делу.

И это… завораживающее зрелище.

Он двигается не как человек, а как большой, дикий зверь. Он не просто смотрит. Он нюхает, осторожно касается пальцами пола, стен, сломанной мебели. Он замирает, прикрыв глаза, будто к чему-то прислушиваясь.

Пока он занят, Роланд подходит ко мне и тихо шепчет на ухо:

— Леди, вы уверены, что это хорошая идея? Да, у вас договор. Но он ненавидит графа. Кто знает, что ему может прийти в голову. Особенно, когда граф тяжело ранен.

Я чувствую его беспокойство. И я его понимаю. Но сейчас я доверяю своему чутью.

— Роланд, — так же тихо, но твердо отвечаю я, — у нас альянс. На этом точка, вопрос закрыт. Тем более, когда наши же собственные люди не слушаются приказов и помогают преступникам, — да, это больно, но я просто не могу не привести в пример шокирующую смерть Грейсона.

Роланд недовольно поджимает губы, но отступает.

Я вижу, как ему тяжело принять это, но он и сам, похоже, понимает, что в такой ситуации как у нас, лишняя помощь совсем не помешает.

Кажется, что проходит целая вечность. Кром уже облазил каждый угол, осмотрел каждый сантиметр. Я уже начинаю думать, что все это было зря. Но тут Кром, замерший на коленях у того места, где лежал нападавший, когда я его огрела магией, вдруг замирает.

— Кажется, нашел, — рокочет он, не оборачиваясь.

— Нашел? — я почти срываюсь на бег, бросаясь к нему.

Роланд тут же оказывается рядом.

— Что там? Что ты нашел?

Мое сердце колотится от надежды.

Ну хоть что-то! Хоть какая-то зацепка в этом безнадежном деле!

Кром поворачивается к нам, протягивая свою огромную ладонь.

— Странная штука.

Я смотрю на его руку. На ней — крохотный комок какой-то грязи. Серо-черный, сухой, но с вкраплениями чего-то блестящего и маслянистого.

— Что это? — хмурится Роланд. — Просто какая-то грязь.

— Нет, не просто грязь! — резко отвечает Кром, и в его голосе я слышу азарт охотника, напавшего на след.

Он растирает субстанцию между пальцами.

— Смотри. С одной стороны — как пепел, сухое, серое. А с другой — черное, жирное, блестящее. Будто… — он задумывается, подбирая слово, — будто смола или деготь. Но при этом, нет того тяжелого запаха.

Роланд смотрит на эту грязь с полным недоумением.

— И что с того? Я все еще не понимаю какое отношение эта смола имеет к делу?

Но я уже не слушаю их.

Я смотрю на эту серо-черную, маслянистую дрянь на пальцах Крома, и меня бросает в жар. А потом — в ледяной холод.

Я знаю этот… пепел. Я знаю эту жирную, блестящую сажу.

Я вскакиваю на ноги, и в голове у меня — оглушающая, пугающая ясность. Все сходится.

— Я знаю, — шепчу я, и от моего собственного голоса у меня по спине бегут мурашки.

Роланд и Кром одновременно поворачиваются ко мне.

— Я знаю, что это, — повторяю я, и меня начинает бить дрожь. — И, кажется, я знаю, кем был тот нападавший.

Риардан

Я лечу обратно в замок, и холодный воздух не может остудить тот хаос, что бушует у меня в душе.

Я оставляю позади проклятую Сумрачную Крепость, это гноящуюся рану на теле земли, которая по-хорошему не должна существовать вовсе, и стремлюсь к единственному источнику света, который у меня остался.

Я приземляюсь во дворе своего замка и, снова обернувшись человеком, вхожу в покои Юфимии.

Здесь пахнет не сыростью и отчаянием, а лилиями и целебными травами.

Она еще слаба, бледна, как фарфор, но ее глаза озаряются светом, стоит мне войти.

— Риардан…

Ее голос — тихая музыка, бальзам на мою истерзанную душу.

— Ты долго… — шепчет она, протягивая ко мне тонкую руку.

Я сажусь на край ее кровати, боясь нарушить эту хрупкую чистоту.

— Да, пришлось задержаться.

Я осторожно обнимаю ее, вдыхая солнечный, теплый аромат ее волос.

Вот она. Моя невеста. Мое будущее. То, ради чего я готов сжечь весь мир.

Я здесь, с ней.

Но, демоны подери, почему?

Почему даже здесь, Даже здесь, в объятиях Юфимии, я не могу выкинуть из головы Хелену?

Я вижу ее лицо, перепачканное грязью, горящее праведным гневом, когда она защищала тех преступников в крепости. Тех самых, которые потом затащили ее в этот подвал.

Тот самый, в который я ворвался, когда все-таки решил вмешаться. Когда решил, что на этот раз Хелена достойна хотя бы простой мужской защиты.

Вот только, когда я ворвался туда, я увидел монстра.

Черная, неконтролируемая магия исходила от нее волнами. Тьма, такая плотная, что ее можно было потрогать. Она уничтожала все вокруг. Безумие плескалось в глазах Хелены, жуткая, торжествующая улыбка искажала ее лицо.

А вдалеке, у стены лежали и стонали те самые отбросы, которые схватили ее.

И в тот миг я снова проклял себя.

Проклял за то, что усомнился. За то, что на мгновение поверил в ее спектакль с «невиновностью».

Вот она! Вот настоящая Хелена, упивающаяся своей силой!

Я уже был готов сжечь ее, сжечь это логово, покончить с этим раз и навсегда. Но в тот самый миг, когда я уже призывал пламя…

Все изменилось.

Маска безумия треснула. Сквозь ярость и тьму вдруг проступило другое лицо. Искаженное не злобой, а болью и страхом.

Хелена смотрела на меня так, будто тонула и прекрасно это осознавала. А потом, она закричала:

— Риардан! Беги! Я не знаю, что происходит!

Этот крик, этот отчаянный, полный ужаса, срывающийся голос в одно мгновение разбил всю мою ледяную уверенность вдребезги.

Я снова засомневался. Как тогда, когда за нее вступился кто-то из людей графа. Как тогда, когда о ней рассказывал Кром.

Мои инстинкты сделали выбор быстрее, чем разум. То самое драконье чутье, которому я привык доверять, взревело во ме, что здесь что-то не так. Что это не Хелена.

Это был тот проклятый кинжал, который я потом забрал себе. Его темная чужеродная сила что-то сделала с Хеленой.

Однако, даже при том, что она была одержима, поглощена тьмой, которая в сотни раз сильнее ее, она все же нашла в себе силы прорваться на долю секунды. И не чтобы молить о пощаде, а чтобы предупредить меня.

Меня!

Своего палача. Человека, который вынес ей приговор, заклеймил ее и бросил в эту дыру.

Я держу в объятиях Юфимию, чувствую ее ровное дыхание, но все мое существо дрожит от этого невозможного, нелогичного поступка.

Я снова сомневаюсь, я снова чувствую как мой разум отказывается понять. И даже островок моего вечного спокойствия, моя Юфимия, нисколько мне не помогает.

Это не укладывается в голове.

Это противоречит всему, что я знаю о Хелене.

Всему, что я думал, что знаю о ней.

— Ты такой… отстраненный, Риардан, — шепчет она мне на ухо, и ее голос вырывает меня из омута мыслей. — Такое чувство, будто ты не со мной.

Ее слова, ее тепло, ее нежность…

Я склоняюсь, целуя ее в лоб, в висок.

— Прости, дорогая. Возникло много сложностей.

Я вдыхаю аромат ее кожи, пытаюсь заземлиться, вернуться в эту комнату, к этой хрупкой, нежной женщине.

Я — ее защитник. Ее будущий муж. Я должен думать о ней. О нас.

Но мысли, как назойливые мухи, снова и снова возвращаются к Хелене.

Как она там? Что она делает сейчас? Справилась ли она со своим «назначением»? Не перегрызли ли они с Версеном друг другу глотки?

Юфимия обиженно поджимает губы. Она отстраняется, заглядывает мне в глаза, и в ее, обычно ласковом, взгляде мелькает что-то жесткое.

Она притягивает меня к себе. Ее поцелуй — не тот нежный и робкий, к которому я привык. Он — требовательный, глубокий, почти отчаянный. Он застает меня врасплох своей страстью.

— Удели мне свое внимание, — шепчет она, отрываясь от моих губ, и ее пальцы скользят к завязкам ее ночной сорочки. — Не думай ни о чем. Только обо мне. Я ведь так соскучилась…

Ткань сорочки скользит вниз, обнажая ее бледные, изящные плечи.

Я чувствую, как во мне просыпается желание, как кровь стучит в висках.

Мои мысли, мой долг, эта проклятая крепость — все начинает уплывать, растворяться в тумане желания. Но на самом краю сознания, как назойливая муха, бьется странный, неуместный вопрос: «Почему она так… настойчива?».

Люди, только что спасенные от смерти, так себя не ведут.

Но даже эта мысль тонет. Тонет в волне нежности и желания, захлестнувшей меня.

Я поддаюсь ей.

Я — дракон. Я — мужчина.

Желание — часть моей сути.

Я притягиваю к себе Юфимию, мои руки сами находят ее тело. Я срываю с нее остатки одежды, и шелк рвется под моими пальцами.

— Да… вот так… — стонет она, обвивая руками мою шею.

Она прижимается ко мне всем своим обнаженным телом, и ее горячий шепот обжигает мне ухо:

— Зачем ты ее пощадил, Риардан? Зачем ты так одержим ею?

Я замираю. Ее слова — как ушат ледяной воды.

— Разве не было бы лучше... — продолжает она, и ее пальцы нежно скользят по моей шее, — ...не было бы милосерднее избавить ее от страданий? Покончить с ней раз и навсегда? Я так боюсь, Риардан… Я боюсь, что она снова что-нибудь придумает. Что она разрушит нашу свадьбу…

Удушающая волна нежности исходящей от нее, помноженная на желание и аромат ее тела, настолько поглощают меня, что слова Юфимии доходят до меня с опозданием.

Они проникают в мой разум, как яд, как чужая воля.

И на одно крошечное мгновение я… соглашаюсь.

Да. Так будет проще. Покончить с этим. Устранить источник этого безумия в моей голове.

Но в тот миг, когда я мысленно соглашаюсь, что-то внутри меня взрывается протестом.

Мой внутренний дракон.

Он ревет. Он противится.

Как?! Как я могу?! Убить ее? Хелену?

Я отстраняюсь от Юфимии, пытаясь отдышаться, пытаясь понять, что происходит.

Почему эта мысль — покончить с Хеленой — вызывает во мне такой первобытный, животный ужас?

Потому что мы были женаты? Но это была ложь.

Из-за того, что она оказалась не той, кем я ее считал? Но что это меняет? Она все равно отравительница!

Или… потому, что она, одержимая тьмой, рискуя всем, попыталась спасти меня, предупредить?

Я смотрю на Юфимию, на ее прекрасное, обнаженное тело, на ее лицо, искаженное страстью и… чем-то еще. И впервые в жизни чувствую, что мой мир, такой простой и понятный, раскололся надвое.

Я пытаюсь оттолкнуть эти противоречивые, сводящие с ума мысли.

Может, Хелена была права? Может, я действительно ошибся, не дав ей шанса высказаться? Может, я осудил ее слишком быстро, ослепленный своей яростью и болью?

Но сожалеть об этом сейчас — бессмысленно.

Сейчас главное в той проблеме, которая нависла надо мной прямо сейчас.

Сектанты, которые убили моих родителей, которые что-то сделали с Хеленой и которые совершенно точно замышляют новое нападение.

Они все еще на свободе. И пока это так, Юфимия в опасности. Она — моя главная цель, моя главная забота.

А чтобы разобраться с сектантами, мне нужно сначала разобраться с этим проклятым кинжалом.

Я мягко, но настойчиво отстраняюсь от Юфимии, вставая с кровати.

— Прости, дорогая. Мне нужно идти.

Я встаю с кровати, поправляя одежду. Юфимия смотрит на меня, и вся ее страсть мгновенно улетучивается, уступая место холодной, капризной обиде. Она притягивает к себе простыню, прикрывая обнаженное тело.

— Но куда? — ее голос звучит требовательно. Я бы даже сказал, придирчиво, почти ревниво. — Ты только что пришел. Я так ждала тебя…

Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, и в нем вспыхивают яростные огоньки.

— Ты снова к ней? К Хелене?

Ее настойчивость… она раздражает.

Это странное, неуместное чувство, которое я испытываю впервые рядом с ней. Нежность и желание, которые бушевали во мне мгновение назад, уступают место глухому, необъяснимому недовольству.

— Нет. У меня важное дело.

— Какое еще дело? — она не унимается, ее голос становится выше, пронзительней и капризней. — Какое дело может быть важнее твоей невесты, которая едва не умерла?

И это — последняя капля.

Все мое смятение, вся моя вина, вся моя ярость на самого себя, на Хелену, на сектантов — все это концентрируется в одном резком, холодном ответе:

— Дело, о котором тебе лучше не знать, Юфимия.

Я вижу, как ее лицо бледнеет, как в ее глазах вспыхивает обида.

Но мне все равно.

Надеясь обрести здесь спокойствие, я внезапно понимаю, что больше не хочу здесь находиться. Не хочу дышать этим ароматом лилий, который вдруг стал удушающим.

Я выхожу из ее покоев, не оборачиваясь. И даже так я чувствую на своей спине прожигающий, яростный взгляд Юфимии.

Дверь за моей спиной тихо закрывается.

Уже в коридоре я запускаю руку во внутренний карман камзола. Мои пальцы нащупывают холодную, граненую рукоять.

Я достаю черный кинжал. Он лежит у меня на ладони, уродливый, черный, пропитанный чужеродной силой и будто бы впитывающий тусклый свет факелов.

Я сжимаю его так, что костяшки белеют.

Ну что, пришла пора получить ответы на все мои вопросы!

Алена

— Кто?! — почти одновременно выдыхают Роланд и Кром, впиваясь в меня взглядами.

Я смотрю на эту маслянистую грязь, и воспоминания о том дне на капище захлестывают меня с новой силой.

Ледяной холод, мертвая земля, черный алтарь, источающий ту же самую мерзкую, жирную субстанцию.

— Сектанты, — говорю я, и от этого слова во рту появляется горький привкус. — Я видела точно такую же дрянь там, у капища. Выжженная, серая земля, похожая на пепел. И черный алтарь, из которого сочилась эта… эта маслянистая, черная дрянь. Это точно они.

Роланд в шоке смотрит на меня.

— Сектанты? — Роланд в шоке качает головой. — Но… зачем? Зачем им это?

— Я… я боюсь, что это именно то, о чем я пыталась вас всех предупредить, — говорю я, и мой голос дрожит от осознания. — Кажется, они уже начали готовить свой ритуал прямо здесь, в Крепости. Там, у капища, у них что-то пошло не так, что-то сорвалось. И теперь… — я обвожу взглядом разгромленный кабинет, — теперь они решили повторить все здесь, но уже учтя свои прошлые ошибки.

Страх. Настоящий, липкий страх парализует меня.

Одно дело — знать о ритуале из книги. И совсем другое — чувствовать как она нависла над нами.

В комнате воцаряется тяжелая, гнетущая тишина.

— Я все равно не понимаю, — нарушает ее Роланд. — Зачем они напали на графа? Зачем украли карты?

— А вот это, — мрачно рокочет Кром, — скорее всего, из-за тебя, пташка.

Я удивленно поворачиваю к нему голову.

— Из-за меня?

Он отряхивает руки от пепла и поднимается на ноги, нависая надо мной, как скала.

— Ты была на их капище. Они могли это узнать, могли выйти на тебя. Скорее всего, они думали, что ты рассказала обо всем Версену, и теперь вы двое можете сесть им на хвост.

Он ухмыляется, но в его усмешке нет ничего веселого.

— Вот они и решили ударить первыми. Убрать графа, посеять хаос, а заодно… — он кивает на меня, — и главную свидетельницу.

Его слова звучат пугающе логично.

Я — причина.

Из-за меня напали на графа.

Из-за меня он сейчас лежит, раненый, без сознания.

Ледяная волна вины захлестывает меня, и я невольно отступаю на шаг. Какой кошмар…

Я пытаюсь успокоить себя мыслью, что, если бы не я, все могло быть еще хуже. В книге, которую я так отчаянно пытаюсь переписать, сектанты в итоге утопили в крови всю крепость.

А сейчас… сейчас у нас хотя бы есть шанс.

Но от этого самооправдания мне не становится легче. Чувство вины никуда не девается.

— Ублюдки, — рычит Роланд, и его рука сжимает эфес меча. — Теперь мы просто обязаны их поймать. Обязаны отомстить за графа!

— И как же ты собираешься это сделать, щенок? — криво усмехается Кром.

Роланд удивленно смотрит на него.

— А ты… ты разве не поможешь?

— Помогу? — Кром хмыкает. — Я, конечно, охотник. Но я охочусь на дичь, о которой хоть что-то знаю. Где она живет, что ест, какие у нее повадки. А об этих твоих сектантах мы не знаем ничего. Они могут быть кем угодно. Прятаться где угодно. Вон, твой капитан оказался как-то с ними связан, а вы и ухом не вели.

Кром смотрит на меня, и в его глазах — мрачный азарт.

— Чтобы их найти, нужна ищейка. Да и то, не факт, что поможет. В идеале — нужно проверить каждого жителя этой дыры. Но на это у нас нет ни времени, ни людей. Это поднимет такую панику, что страшно подумать чем это может закончиться.

Ищейка?

Я слушаю его, и в голове, забитой страхом и чувством вины, вдруг вспыхивает крошечная, отчаянная искорка.

Рэйк!

Конечно же, он не ищейка. И я ни в коем случае не думаю о нем в таком унизительном ключе. Но он — оборотень. У него наверняка нюх в сотни раз острее человеческого.

А в образе мальчишки… в этом жутком месте, полном бездомных и отчаявшихся, кто обратит внимание на еще одного голодного ребенка, шныряющего по углам?

Он сможет подобраться ближе, чем любой стражник.

Услышать то, чего не услышат другие.

Мое сердце на мгновение замирает от восторга, но тут же сжимается от тревоги.

А захочет ли он мне помогать? И… что с ним вообще сейчас? Как он? Где он?

Я же оставила его одного у ворот, когда Риардан утащил меня на это проклятое капище. И с тех пор мы так и не виделись.

Что, если с ним что-то случилось?

Что, если он обиделся на меня за то, что я его бросила?

Я смотрю на Крома и Роланда, которые уже готовы снова вцепиться друг другу в глотки, и решительно вклиниваюсь в их разговор.

— У меня есть идея, — говорю я, и оба тут же поворачиваются ко мне. — Но мне нужна будет ваша помощь. Обоих.

Я смотрю на Роланда, потом на Крома.

— Что еще, пташка? — хмуро отзывается Кром, ожидая подвоха.

— Для начала, помогите усилить наши патрули своими охотниками. Нам во что бы то ни стало нужно прочесать каждый угол цитадели, выставить посты у всех входов, включая те, что на украденных планах. И нужно патрулировать внешний двор, чтобы выявить любых… подозрительных личностей. Предотвратить любую панику или провокации.

— Что?! — рычит Кром. — Ты предлагаешь, чтобы мои охотники патрулировали эту каменную коробку вместе с ними? — он презрительно кивает на Роланда.

— Они не станут работать вместе! — тут же подхватывает Роланд. — Они перережут друг друга раньше, чем найдут хоть одного сектанта!

— А вот и станут! — отрезаю я, и мой голос звенит сталью. — Нам просто не остается ничего другого. Потому что на кону не ваши старые обиды, а жизни всех, кто находится в этой крепости!

Я смотрю то на одного, то на другого, и во мне кипит холодная, злая ярость.

— И то, что вы друг другу не доверяете, — это даже плюс!

Я вижу их ошарашенные лица и торопливо поясняю:

— Ваши люди будут постоянно начеку, следя не только за врагом, но и друг за другом. К тому же, Роланд, — я поворачиваюсь к нему, — мы до сих пор не знаем, кто еще из гвардейцев был лоялен Грейсону. Мы не можем доверять всем подряд. А охотники Крома — чужаки. Они сразу заметят что-то неладное.

Они смотрят на меня, ошарашенные моей логикой. Я вижу, как они мысленно переваривают мои слова. После недолгой, но крайне напряженной перепалки, полной взаимных упреков, они, скрепя сердце, соглашаются.

— Ладно, — наконец, цедит сквозь зубы Роланд. — Я что-нибудь придумаю. Разделю их на смешанные отряды. Приставлю к ним самых надежных людей.

— Спасибо, — киваю я ему с облегчением. А потом поворачиваюсь к Крому. — И еще кое что.

Он ухмыляется, и в его глазах снова пляшут дикие огоньки.

— Даже боюсь представить, что еще взбрело в твою хорошенькую головку, пташка.

— Мне нужно в лес, — говорю я.

— В лес? Зачем? — он удивлен.

— Увидите, — загадочно улыбаюсь я.

Он фыркает, но кивает. Мы выходим из цитадели и снова углубляемся в сумрачный, пахнущий сыростью и хвоей лес. Отойдя на приличное расстояние от лагеря охотников, я останавливаюсь.

— Подождите здесь, пожалуйста, — прошу я Крома и отхожу еще на пару десятков метров.

Я делаю глубокий вдох, прикладываю ладони ко рту и кричу так громко, как только могу:

— Рэйк!

Тишина. Только шелест ветра в верхушках деревьев.

— Рэйк! Это я!

Снова тишина.

И в этой тишине в моей душе начинает пробиваться ледяной, липкий страх.

Неужели все-таки что-то случилось? Например, в их деревне… или, он напоролся на того вепря?

— Рэйк! — кричу я снова, и мой голос уже начинает дрожать от паники. — Малыш, где же ты?!

Никого. Сердце начинает тревожно сжиматься. Куда же он подевался?

— Рэйк, где ты?! — мой голос уже не выдерживает и срывается на хрип.

Страх за этого маленького, дикого мальчика, который стал мне в этом чужом мире почти родным, сковывает мое тело так сильно, что практически парализует его.

Я уже готова сорваться с места и бежать, обыскивать каждый куст, каждую нору, но...

Внезапно справа раздается чуть заметный шорох.

Я замираю, затаив дыхание.

Из-за замшелого валуна появляется пара настороженных золотистых глаз. Потом еще один осторожный шаг, и на поляну выходит он.

Мой волчонок.

Весь съежившийся, уши прижаты, хвост поджат.

—Рэйк!

Этот крик вырывается из самой глубины души, смесь облегчения, радости и легкости. Я бросаюсь к нему. Приседаю, обнимаю его теплую, сильную шею руками, зарываюсь лицом в грубую, пахнущую лесом и дымком шерсть.

Сердце колотится где-то в висках, а по щекам сами собой текут слезы. На миг мне показалось, что потеряла ещё одну ниточку, которая связывает меня с чем-то хорошим в этом безумном мире.

— Боже мой, малыш... Я так испугалась. Где ты был? С тобой все в порядке?

Он глухо скулит в ответ, тычется мокрым носом мне в щеку. Его тело дрожит мелкой дрожью.

— Почему ты не откликался? — спрашиваю я тише, разжимая объятия и глядя ему в глаза.

Рэйк отступает на шаг, виновато опускает голову.

«Извини... я не мог раньше, — его тихий голос снова раздается в моей голове. — Я... кое кого выслеживал.»

— Выслеживал? Добычу? — у меня в груди что-то неприятно сжимается. Его вид, его дрожь... это не было похоже на обычную охоту.

«Нет, — он переступает с лапы на лапу, — Я учуял человека, который пах, как ты.»

— Пах как я? — я моргаю, не понимая.

Я слышу у себя в голове его тяжелый вздох, а потом его тело начинает меняться. Через мгновение передо мной на корточках сидит худенький мальчик, обхвативший колени руками.

— Ну, он не совсем пах как ты, но очень-очень похоже. Сначала я даже подумал... что это ты вернулась. И побежал на него.

Я все еще не понимаю. У кого еще в этом мире может быть похожий на мой запах? Риардан? Вряд ли… тогда, кто?

— И кто это был? — допытываюсь я.

Рэйк делает паузу, глотает.

— Это был мужчина. И он с кем-то разговаривал. Тот, другой, был в... в длинной темной одежде, с капюшоном. От него несло... гниением. И смертью. Как в том страшном месте.»

Сектанты!

Рэйк точно говорит про сектанта!

У меня в животе все сжимается в ледяной ком.

— Рэйк, ты помнишь что-нибудь еще? Можешь их описать более детально? — я стараюсь говорить спокойно, но внутри все замирает в ожидании.

Рэйк снова качает головой, и на его лице появляется выражение досады.

— Я не запомнил мужчину... он был в плаще. Высокий. Я не видел его лица толком. Они говорили очень тихо, даже я ничего не расслышал. А потом мужчина ушел.

—Ушел? Куда?

Рэйк поднимает руку и указывает куда-то в сторону невидимой границы.

— За барьер.

У меня перехватывает дыхание.

Но это же... невозможно!

— За барьер? — переспрашиваю я и мой голос звучит громче, чем я рассчитываю, — Ты уверен?

— Да. Я не стал его преследовать. А когда вернулся, то второго, в балахоне, уже и след простыл.

Я сижу на холодной земле, чувствуя, как ледяная уверенность разливается по венам. Этот «мужчина с моим запахом»... он ключ.

Возможно, это то, кто чуть не убил графа. Или его сообщник. А может, вообще кто-то третий, о ком мы и не подозревали.

От этой мысли становится муторно и тошно.

Но паниковать нельзя. Нужно действовать.

Я смотрю на Рэйка, на его испуганное, но полное решимости лицо.

Он — моя единственная зацепка.

— Рэйк, — говорю я мягко, беря его холодную руку в свои. — Ты можешь мне помочь? Ты можешь помочь мне найти этого человека? Выследить других, кто пахнет «гниением и смертью» в крепости?

Его глаза расширяются. Он не ожидал такого предложения.

— Я... я не знаю. Там много людей. Много запахов.

— Я понимаю. Это как найти иголку в стоге сена. Но если кто и справится, так это ты. — Я крепче сжимаю его пальцы. — И слушай... если ты согласишься, ты больше не будешь один. Тогда я смогу всегда быть рядом с тобой, я смогу защищать тебя. Да, знаю, что у меня не получится заменить твоих родителей… — Голос у меня на мгновение дрожит, когда я вспоминаю что произошло в его деревне, — …да и у меня нет такой цели. Родителей никто и никогда не сможет заменить. Но то что я обещаю, так это то, что я буду заботиться о тебе.

Во мне поднимается волна нежности и какой-то дикой, материнской решимости.

Этот мальчишка, этот дикий волчонок, стал для меня точкой опоры в этом хаосе. Я не позволю никому его обидеть.

— И еще, — добавляю я, и в голосе появляются стальные нотки. — Если мы найдем этих мерзавцев, мы сможем заставить их рассказать, что они натворили с твоим домом. Возможно, мы найдем способ... снять их мерзкое заклинание, чтобы твои сородичи могли снова спокойно жить и охотиться.

Глаза Рэйка загораются слабой, но настоящей надеждой.

Он быстро, по-собачьи, кивает.

— Я помогу! Все обшарю!

— Тогда пошли.

Я встаю, отряхивая с колен влажную землю. Протягиваю ему руку, и он доверчиво вкладывает свою ладонь в мою. Его пальцы цепкие и холодные.

Мы делаем несколько шагов по направлению к опушке, где нас ждут Кром и Тир, как вдруг Рэйк замирает.

Он глухо рычит, втягивая воздух.

— Он... здесь, — глухо рычит Рэйк, — Тот, кто чуть не убил меня…

Я мгновенно понимаю. Кром.

— Тихо, малыш, тихо, — приседаю я перед ним, заставляя посмотреть мне в глаза — — Слушай меня, сейчас этот здоровенный бородатый дядя будет извиняться перед тобой. И если он хоть слово поперёк скажет, если хоть косо на тебя посмотрит, я его так в бараний рог сверну, что он будет помнить это до конца своих дней.

Рэйк смотрит на меня с широко раскрытыми глазами, словно проверяя, шучу ли я.

Видя мое решительное выражение лица, он усмехается

— Ты странная, — роняет Рэйк.

— Ещё какая, — подмигиваю я и встаю, крепко держа его за руку.

Мы выходим из-за деревьев.

Кром стоит, прислонившись к стволу, скрестив руки на груди. Увидев нас, он вскидывает одну бровь так высоко, что она почти теряется в волосах.

— Кого это ты там откопала, пташка? — рокочет он и в его голосе слышится подозрение, — Я не знал, что по этому лесу шныряют дети.

— А ты не помнишь, Кром, — говорю я, и мой голос звучит одновременно как мед и яд, — того наглого волчонка, который пару дней назад попытался стащить у тебя копченое мясо? Того, которого ты чуть не прибил на месте?

Кром хмурится, он припоминает.

— Помню, — рычит он. — И что с того?

— Извинись перед ним. — холодно приказываю я.

— С чего вдруг?! — взрывается Кром, — Вор получил по заслугам. И уж тем более с чего мне извиняться перед каким-то зверьем?

Во мне что-то закипает. Иногда он бывает таким непробиваемым…

— С того, — отрезаю я, шагая вперед и слегка подталкиваю Рэйка, — что этот «вор» стоит сейчас перед тобой. И зовут его Рэйк.

Кром смотрит на мальчика, потом на меня, и его лицо расплывается в неверующей ухмылке. Громкий, раскатистый смех разносится по лесу, пугая птиц в кронах.

— Не вешай мне лапшу на уши, пташка!

— Рэйк, — поворачиваюсь я к мальчику. — Покажи этому амбалу кто ты.

Рэйк смотрит на меня, его золотые глаза полны неуверенности.

Он боится. Но он доверяет мне.

Его тело дрожит, шерсть выстреливает серебристой волной, руки превращаются в лапы, лицо вытягивается в морду.

Через пару секунд перед Кромом стоит тот самый волчонок.

Смех Крома обрывается так резко, словно ему зажали рот ладонью.

— Демоны меня подери… — выдыхает он.

Рэйк делает ещё секунду стойку — для пущего эффекта — и снова становится мальчиком. Теперь уже дрожит не от страха, а от гордости.

Я скрещиваю руки на груди и смотрю на Крома сверху вниз, хотя он выше меня на две головы.

— Мы с Рэйком все еще не слышим извинений, — с наслаждением произношу я, наслаждаясь его шоком. — Потому что украл он твое мясо не из вредности, а из-за голода Его деревня, вся его семья... они пострадали от тех самых сектантов. Он был вынужден выживать в одиночку. Кром, ты напал на ребенка, который и так пережил ад.

Кром молча смотрит на Рэйка и я вижу, как в глазах дикаря что-то меняется.

В них появляется что-то очень сильно похожее на понимание.

Кром тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу.

— Прости, парень, — говорит он хрипло, глядя прямо в глаза Рэйку. — Я… перегнул. Не знал, что ты… такой. Поступать так с ребенком... это не по-мужски.

Это не похоже на извинение в привычном смысле слова — ему очень тяжело даются эти слова. Но это не потому что Кром не хочет извиняться — а потому что он понимает, что был неправ.

И это осознание жжёт его гордость сильнее любого клейма.

— Ладно, — хмуро бурчит Рэйк, опуская взгляд.

Кром подходит ближе и снова смотрит на Рэйка, но уже по-другому. Как на равного.

— Мои ребята находили странные следы, — говорит он медленно. — То ли человеческие, то ли звериные. А это, оказывается, твои сородичи, малец? Мы думали это остатки монстров, от которых и построили крепость. Кто бы мог подумать, что здесь еще живет кто-то разумный помимо нас.

Рэйк молча кивает, то ли все еще не решаясь, то ли не желая говорить с Кромом.

— И как же ты, — Кром скептически оглядывает его с ног до головы, — можешь нам помочь?

— Я найду их по запаху! — с вызовом отвечает Рэйк.

Кром только хмыкает, как бы говоря: “Ну, посмотрим, что из этого получится…”

Возвращение в крепость дается нелегко.

Рэйк жмется ко мне, как репейник, его взгляд мечется по высоким каменным стенам, как будто он опасается, что стены вот-вот сомкнутся и раздавят его. Кром шагает впереди с прямой спиной и высоко поднятой головой, а Тир замыкает шествие, молчаливый и надежный.

Воздух во дворе густеет от любопытства и немого вопроса: что за странную процессию привела новая хозяйка?

Первым делом — баня.

Я тащу Рэйка в цитадель, игнорируя косые взгляды слуг, и буквально силой заталкиваю его в маленькую смежную комнатушку рядом со своей.

— Сиди тут и никуда не уходи, — командую я, уже неся таз с теплой водой и грубое, но чистое полотенце. — Сейчас мы будем приводить тебя в порядок.

Рейк смотрит на воду с таким ужасом, будто это расплавленное серебро.

— Не буду! — упирается он, съеживаясь.

— Будешь, — говорю я безжалостно, но улыбаюсь. — Иначе, сектанты учуют тебя раньше, чем ты их.

Приходится действовать почти силой.

Скребу его грязное тело губкой, пока Рейк, наконец, не начинает мычать от удовольствия. Вытираю, заматываю в одеяло и выдаю чистую, хоть и мешковатую, рубашку одного из пажей.

— Вот, — говорю я, отступая на шаг и оценивая результат. Чистые, хоть и спутанные волосы, огромные глаза, приятная внешность. — Теперь совсем другое дело. Сейчас я распоряжусь накормить тебя, а завтра тогда начнем выслеживать сектантов.

Рэйк согласно кивает, с благодарностью прижимаясь ко мне.

Я заботливо глажу его по чистым волосам и слышу в своей голове его смущенное: “Спасибо”

На рассвете Рэйк, уже более уверенный и целеустремленный, исчезает в лабиринте дворов и переулков нижнего города. Я волнуюсь за него и, хоть я и предложила выделить ему в помощь несколько гвардейцев Версена или охотников Крома, он категорически отказался. Сказал, что это только помешает ему.

— Не волнуйся, — сказал он мне перед тем как уйти, — Я не буду геройствовать. Как только я найду какой-нибудь след, сразу же дам знать.

С тяжелым сердцем я отпускаю его и тут же попадаю в свой собственный ад — административный.

Объявление о союзе с охотниками проходит именно так, как я и ожидала.

Мы Кромом и Роландом снова объявляем срочное собрание. Кром, скрестив руки, выглядит так, будто проглотил кислый лимон. Роланд — будто этим лимоном ему натерли доспехи.

— С сегодняшнего дня, — голос у меня звенит, пытаясь перекрыть начавшийся гул, — гвардейцы и охотники будут работать вместе! Патрули как в крепости, так и за ее пределами так же будут смешанными.

Вполне ожидаемо, все собравшиеся тут же взрываются криками.

— Измена!

— Как так можно?!

— Они же нас порежут первой же ночью!

— Да вы с ума сошли!

Со стороны охотников — хриплый смех и похабные комментарии про “изнеженных солдатиков”.

Кром рычит, заставляя своих замолчать одним взглядом.

Роланд хмуро чеканит, что приказ есть приказ, и недовольные могут пожаловаться... ну, собственно, мне. Злодейке и узурпаторше.

В общем, мне очень весело.

И, тем не менее, пусть со скрипом, но наша идея приходит в движение.

Первые смешанные патрули — это не патрули, а ходячие конфликты. До членовредительства не доходит, но драки, взаимные колкости, «случайные» стычки — сплошь и рядом.

Но, как и предполагала, именно эта взаимная неприязнь заставляет их быть начеку. Пока Роланд и Кром, продолжая ворчать друг на друга, лично проверяют и баррикадируют каждый известный тайный ход (обнаружив заодно парочку совсем уж забытых), я погружаюсь в пучину экономического хаоса.

Мой кабинет быстро покрывается грудой разрозненных пергаментов: кипы несистематизированных записей о выдаче зерна и мяса, списки сломанных инструментов, расписки на дереве и тряпках.

Голова идет кругом.

Я начинаю с простого.

Создаю, боже правый, первые реестры.

— Вот смотри, — объясняю я потрясенному приказчику, дядьке с вечно скучающим лицом. — У нас есть склад A: продовольствие, склад B: оружие/инвентарь, склад C: хозяйственные материалы. Для каждого теперь — отдельная книга учета. Левая страница — «приход». Что поступило, от кого, дата. Правая — «расход». Кому выдано, на что, по чьему распоряжению. Подпись получателя. Приказы, расписки и прочие распоряжения подшиваются к последней странице, чтобы все было на виду. Каждый месяц — подведение баланса.

Он смотрит на меня, как на говорящую лошадь.

— Но, госпожа... мы всегда так... в голове держали... или просто распределяли как скажет граф...

— А теперь будем держать здесь, — стучу я пальцем по чистому листу. — Чтобы каждый мог увидеть, что ни одна крошка не пропадает зря. Чтобы больше не повторилось никаких конфликтов. Сейчас междоусобица нам не нужна.

Потом я берусь за «жалобы».

Вместо того чтобы слушать бесконечные устные причитания, ввожу простейшую систему заявок.

Нужно привести в порядок рассохшуюся кладку? Оставь заявку с описанием: что где сломалось, на сколько это срочно. Не хватает дров? Отметь в списке у главного своего квартала. Это не магия, это банальная логистика.

Я создаю что-то вроде доски задач и внутри самой цитадели, куда прикалываю эти записки. Сначала все крутят пальцем у виска. Но через пару дней Роланд, хмурясь, замечает:

— Странно, но плотники сами пошли чинить прореху в смотровой башне. Говорят, видели бумажку.

Но есть и обратная сторона.

Мои «нововведения» бьют по самым темным и доходным схемам. Приближенные старого кастеляна, который раньше ведал складами, вдруг обнаруживают, что «неучтенное» зерно и инструменты больше не исчезают в черную дыру.

Они начинают ворчать, саботировать, «терять» записи. Мне приходится устраивать настоящую проверку, привлекая Тира, который одним своим видом заставляет трепетать даже самых матерых воришек.

Резко находится вся «недостача».

Не огромная, но довольно ощутимая.

Как я и пообещала на собрании Каэлю, я никого не казню и не бросаю в темницу. Напротив, первый раз я выношу предупреждения и вызываю виновников, чтобы объявляю еще одно простое правило:

— С сегодняшнего дня подотчетные. Если вдруг чего-то не хватает, это будет спрошено с вас. Не сможете отчитаться о пропажах или тратах, проведем расследование. Если всплывет злой умысел, будем подключать суд.

Их глаза становятся круглыми.

Это для них дико. Зато, отбивает чувство вседозволенности.

Спустя долгую неделю, с огромным скрипом, но мне удается навести хоть какое-то подобие базового порядка с реестрами и заявками.

После этого, я берусь за то, что в моем прошлом мире называлось «аналитикой и оптимизацией процессов». Проще говоря, пытаюсь заставить эту средневековую махину работать эффективнее.

Первое, что бросается в глаза при изучении старых хозяйственных свитков — дикая каша. Одни кварталы получают дров вдвое больше средних значений, другие — вдвое меньше. Одни мастерские завалены заказами на простейшие вещи, другие простаивают. Это не просто хаос. Это тотальное упущение и отвратительная организация.

Я ввожу простейшее планирование.

Созываю старост кварталов и старшин ремесленных цехов. Картина вырисовывается удручающая: кузнецы завалены работой по ремонту доспехов для гвардии, но у них нет железа на инструменты для крестьян. А на складе, согласно описи, лежит неприкосновенный запас «на черный день».

— «Неприкосновенный запас» — это не священная корова, — объясняю я растерянному Роланду, разложив перед ним графики. — Это ресурс. Его нужно ротировать. Старое железо — в работу, новое — на склад. То же с зерном, лесом, тканями. Иначе все сгниет и проржавеет, пока мы его «бережем».

Роланд смотрит на мои каракули (я пыталась нарисовать подобие диаграммы с расходами, сроками и распределением ресурсов) как на магические руны. Но логику, кажется, улавливает.

Спустя еще неделю, когда я получаю информацию по всем ресурсам крепости и раскладываю их по диаграммам, я внедряю ротацию припасов и систему квот. Теперь каждый цех и квартал знает, на что может рассчитывать в следующей неделе. Это снимает львиную долю бытовых конфликтов. Так работать становится эффективней.

После этого я берусь за главную боль этого места. Самый настоящий камень преткновения.

Продовольствие.

Осмотрев кладовые и поговорив с кухарками, я впадаю в легкий шок от однообразия рациона: похлебки, каши, хлеб, солонина, вяленое и копченое мясо. Зелени и овощей унизительно мало.

В пустующих внутренних двориках и у стен, конечно, организовано что-то вроде огородов, да и у некоторых домов разбиты участки, но это не полноценные грядки, а крошечные участки с зеленью: лук, укроп, бобы.

— Почему у нас нет даже простейших теплиц? — спрашиваю я у Крома, глядя на все это безобразие.

Он хмыкает:

— Теплиц? Пташка, тут лето-то короткое, а солнца мало. Что там вырастишь?

— Не нужно солнце, — говорю я, вспоминая как моя бабушка справлялась с подобной проблемой — она тоже жила ближе к северу, климат похожий. — Нужно только побольше навоза. Делаем грядки в ямах, набиваем их смесью навоза и соломы, сверху — тонкий слой земли и накрываем какой-нибудь промасленной тканью. Гниение даст тепло. Можно будет высаживать гораздо больше овощей: картошку, репу, капусту.

Кром смотрит на меня так, будто я предложила построить ракету.

— Навозом... греть землю? — он чешет бороду. — Не слышал ни о чем подобном, но попробовать можно. Только где ты столько рук найдешь?

— А вот это, как раз не проблема, — победно ухмыляюсь я.

Я уже поняла, что в нижнем городе — за воротами, там, где меня взяли в кольцо всякие оборванцы, когда я впервые тут оказалась — огромные проблемы с едой. И я решила хоть что-то с этим сделать.

Для начала, организовать пункт раздачи пищи. Но не просто так. Чтобы получить талон, нужно отработать несколько часов на общественных работах: расчистке завалов, ремонте мостовых, помощи в тех же огородах.

Социальный лифт и борьба с тунеядством в одном флаконе.

Роланд, узнав об этом, хмыкает:

— Жестко, но, возможно, именно это им и нужно.

Жизнь в крепости, тем временем, потихоньку меняется к лучшему.

Смешанные патрули, хоть и так же ненавидят друг друга, но уже не дерутся на потеху толпе. Первая экспериментальная «навозная» грядка под бычьими пузырями выдала первые зеленые ростки, что вызвало среди народа ажиотаж, сравнимый с магическим шоу.

Я даже пытаюсь наладить что-то вроде начального образования для детей слуг и гвардейцев. Хотя бы чтение, письмо и базовый счет.

Нахожу двух полуграмотных отставных солдат, которые соглашаются учить за двойной паек.

Первый урок превращается в хаос, но детский смех, разносящийся по каменным коридорам, — звук, которого здесь давно не слышали.

И, все это, конечно, замечательно. Только вот…

Самое главное так и не работает.

Каждый вечер на протяжении почти трех недель Рэйк приходит ко мне с одним и тем же опустошенным взглядом и качает головой.

— Ничего, — шепчет он. — Их запах есть... но он будто бы очень старый. Мне не удается ухватить его. Я… стараюсь, но не могу никого найти… они будто исчезли из крепости…

Я глажу его по спутанным волосам, и сердце разрывается от жалости и бессилия. Его неудачи и подавленное настроение съедают меня изнутри больше, чем любые недовольные моим главенством рожи гвардейцев.

Мальчик начинает винить себя.

Я вижу, как он трудится, обходя каждый закоулок, но результат нулевой.

Это значит лишь одно: либо враг осведомлен о наших действиях, либо он затаился, чтобы выждать удобного случая и нанести удар.

А между тем, времени остается все меньше и меньше.

От описанного в книге ритуала нас отделяют считанные дни.

Именно в этот момент, когда чувство безысходности начинает давить сильнее всего, раздается стук в дверь.

На пороге запыхавшийся гвардеец.

— Леди Хелена! — выдыхает он. — Граф! Граф Версен пришел в себя! Лекарь говорит он в сознании, но пока слаб! И… он просит вас.

Все внутри у меня замирает.

Облегчение — острое, сладкое и безумно сильное — смывает часть усталости. Версен жив и это без всякого преувеличения хорошая новость.

Но потом, следом, накатывает волна тревоги.

Что будет теперь?

Моя временная власть, хрупкий альянс с Кромом, все мои реестры, улучшения и теплицы… все это работало только при одном условии: пока граф оставался без сознания.

И теперь это условие исчезло.

ЗАконный правитель очнулся и был вправе потребовать свою власть обратно.

— Спасибо, — говорю я гвардейцу, и голос мой звучит неожиданно ровно. — Я сейчас же приду.

Я привожу себя в порядок и поднимаюсь на этаж выше — туда, где под особой охраной держат Версена. Новость о пробуждении графа разнеслась быстрее лесного пожара — Кром и Роланда уже стоят возле его дверей и явно ждут меня.

В воздухе висит то самое щемящее ожидание: что теперь?

Мы входим.

Роланд идет прямо, лицо каменное, но я вижу, как нервно подрагивает его скула. Он предан Версену до мозга костей. Моя власть для него была временной необходимостью.

Кром, идущий с другой стороны, напротив, излучает мрачное любопытство. Он уже оценил мои изменения и теперь смотрит на предстоящий разговор с графом как на вызов.

Воздух в покоях графа тяжелый, пропитанный запахом лечебных мазей и сухих трав.

Версен лежит на высокой кровати, подпертый подушками. Он бледен, как бумага, с темными тенями под глазами, которые кажутся еще глубже.

Но глаза его — те же. Острые, ясные, серые и холодные, как зимний рассвет. Они сразу впиваются в меня.

— Хелена, — его голос тихий как шелест, но сильный и непреклонный, — Мне... доложили. Кажется, в моем отсутствие ты устроила тут... революцию.

Я делаю шаг вперед, чувствуя, как под взглядом Роланда и Крома у меня горят щеки.

Нет, не из-за стыда.

А из-за вызова.

— Ни в коем случае, граф, — говорю я четко. — Всего лишь временное кризисное управление. Ваш капитан Грейсон оказался предателем и попытался меня убить, прикрываясь местью за вас. Вы были без сознания, в камере лежал связанный агент врага, а по крепости ползли слухи, что я вас добила. У нас был выбор: хаос и резня или... временная передача власти. Я выбрала последнее.

Роланд, стоя по стойке смирно, тут же кивает.

— Это правда, ваша светлость. Леди Хелена... она действовала исключительно с целью поддержания порядка.

— Грейсон... — губы Версена искривляются в гримасе презрения и боли. — Да, я уже знаю про это. И это такое предательство, от которого я отправлюсь еще не скоро…

Версен тяжело выдыхает и снова поднимает на меня напряженный взгляд.

— Но даже так, до этих событий его светлость Риардан требовал передать тебе командование крепостью.

Вот оно.

Я знала, что этот вопрос всплывет.

— Да, я помню, — сглатываю я, в краская вспоминая наш самый сложный разговор после того как я пришла в себя, — И все что я сказала тогда чистая правда.

Я говорю четко, глядя ему прямо в глаза.

— Это была спонтанная, абсолютно идиотская идея самого Риардана, за которую я никак не могу отвечать! Это было его личное желание меня унизить или испытать, я даже не знаю! В доказательство я могу отдать вам письмо, которое он мне оставил, чтобы вы убедились в этом лично. Ни тогда, ни сейчас мне не нужна власть над крепостью. Моя цель с самого начала не менялась. Найти сектантов и обезвредить их.

“Ну, и, естественно, спасти саму себя от жуткой участи быть убитой от рук Риардана…”

Но об этом, я, естественно, молчу.

Я вижу, как он слегка приподнимает бровь, слушая мою эмоциональную речь.

— Но после того, как вас ранили, у меня просто не осталось другого выхода, — продолжаю я, взяв под контроль бешено колотящееся сердце, — ситуация стала критической, начались распри, паника. Если бы сектанты ударили снова, они с легкостью смогли бы захватить всю крепость. Так что, это был не выбор, а необходимость. Однако, именно из-за того, что я никогда не стремилась к этой власти, я готова немедленно вернуть вам все полномочия. Позвольте только продолжить поиски сектантов. Это единственное, что я вас прошу…

Я замолкаю, и в комнате повисает тишина, нарушаемая только хрипловатым дыханием Версена.

Версен медленно переводит взгляд с меня на Роланда, потом на угрюмо молчащего Крома, стоящего у порога, будто не решаясь полностью войти в логово своего давнего врага.

— Самоуправство, леди Крейг, — произносит он наконец, и в голосе слышится осуждение, — всегда останется самоуправством. Даже под соусом крайней необходимости.

Мое сердце на мгновение замирает.

Версен, похоже, решил, что я это сделала нарочно.

Это конец.

— Однако, — продолжает он, заставляя меня вздрогнуть, — Насколько я понял, ты не стала устраивать чисток и не пыталась переделывать все на свой лад сломя голову. Более того... — он делает паузу, будто признание дается ему с трудом, — мне донесли о некоторых нововведениях… и, я не могу не признаться, что звучат они довольно разумно.

Я удивленно таращусь на него. Он хвалит мои навыки?

Тот, кто воспринимал Хелену как сосуд лжи и порока.

— Ты навела здесь некоторый порядок, — говорит Версен, и его взгляд становится пристальным, оценивающим. — Кроме того, я обязан тебе жизнью. Если бы не ты, тот… нападавший… он бы точно довершил начатое. Кстати, вам удалось узнать кто это был?

— К сожалению, нет, — качаю я головой, — Только то, что он связан с сектантами.

— Что ж… — Версен замолкает, что-то обдумывая, — Учитывая все это, я пока не буду отменять твоего назначения. Более того... учитывая, что мне потребуется время на восстановление, а угроза пока никуда не делась, я назначаю тебя временной хозяйкой крепости официально. С правом действовать от моего имени.

В комнате повисает гробовая тишина.

Роланд выдыхает с явным облегчением. Кром хмурится, оценивая, как это меняет расклад сил. А я...

Я просто стою, пытаясь переварить этот поворот. Он не просто позволяет мне остаться у руля. Он делегирует мне власть.

Это колоссальная разница.

Это легитимность, это его личное признание.

Возможно, это опять же способ так извиниться за свои слова, сказанные перед нападением на графа, но все же, он дает мне понять, что сейчас воспринимает меня иначе.

— Спасибо… спасибо за ваше доверие, граф, — говорю я, собравшись.

— Не благодари, — кивает он, и в его глазах вспыхивает знакомый холодный огонь. — Но учти, что ты все так же будешь ставить меня в известность относительно любых расследований дела о сектантах и всего происходящего в крепости.

— Конечно, граф, — киваю я.

— И последнее… — Версен впервые за все время нашего разговора впивается взглядом в Крома и, едва сдерживая раздражение, рычит, — Какого демона он и его люди делают здесь?!

— Кром — мой временный союзник, — начинаю я, выбирая слова с осторожностью сапера. — Его охотники патрулируют крепость вместе с гвардейцами. Ищут сектантов. Его навыки... неоценимы. Он нашел ту связь между нападением на вас и сектантами.

Граф Версен, бледный, с перебинтованной грудью, пытается приподняться на подушках. Его лицо, еще секунду назад мертвенно-серое, заливает краска гнева.

— Союзник?! — рычит он.

В комнате повисает звенящая тишина.

Роланд стоит у стены, опустив глаза, явно предпочитая не вмешиваться в наш разговор. А вот Кром… Кром стоит рядом со мной, скрестив руки на груди, и смотрит на раненого графа с нескрываемым презрением.

— Каким же ветром тебе, Хелена, в голову задуло эту бредовую идею? Заключить сделку с этим... разбойником?

Я глотаю комок в горле. Надо объяснить. Надо заставить его понять.

— У нас не было выбора. После Грейсона доверять можно было только тем, кто не имел к нему отношения. Шансы, что его люди как-то связаны с сектантами были минимальны. К тому же, они видят то, чего не видят ваши гвардейцы…

— Да ничего ни он ни его звереныши не видят дальше своего носа! — рявкает граф, перебивая меня.

— Полегче на поворотах, аристократ, — низко рычит Кром, делая шаг вперед. — Если бы не этот «разбойник» и его «звереныши», тебя бы уже доедали черви. Твои люди слепы, как котята. Они пропустили убийцу к тебе в кабинет!

— Мои люди здесь не при чем! Они верны долгу! — рявкает Версен, сверкая глазами. — В отличие от некоторых, кто понимает только язык выгоды и предательства!

— Предательства?! — взрывается Кром. — Это ты мне говоришь о предательстве?! Ты! Тот, кто обокрал нас в самую суровую зиму! Кто забрал все из общих складов, обрекая моих людей на голод!

— Я уже объяснял тебе, твердолобый ты чурбан! — Версен теряет остатки самообладания. Он почти кричит, морщась от боли в ране. — Это была вынужденная мера! Вопрос жизни и смерти! Я должен был выкупить свободу для человека! Я предлагал тебе возместить все потери! Я предлагал вернуть все деньгами, оружием, чем только скажешь!

— Возместить?! — Кром сплевывает на пол, прямо на дорогой ковер графа. — Жалкие обещания! Я больше чем уверен, что когда мы пришли бы в следующий раз, твои стражники просто выставили бы копья!

— И поэтому ты решил повести себя как мародер?! — перебивает его Версен, тыча в него дрожащим пальцем. — Вместо того чтобы выслушать, ты и твои головорезы вломились на склад! Вы выгребли все что осталось подчистую! А за следующую партию заломили такие цены, что люди в нижнем городе голодали! Из-за твоей гордыни страдали невинные!

— Голод возник, потому что ты — лживая крыса, которая припрятала запасы для себя и своей свиты! — ревет Кром, и стены, кажется, содрогаются. Он делает шаг к кровати, и я инстинктивно встаю между ними, хотя понимаю, что от одного его толчка отлечу в стену. — Спрятал их так хорошо, что до сих пор никто не нашел! Так что не смей перекладывать на меня ответственность!

— Хватит! — пытаюсь вклиниться я. — Пожалуйста, прекратите! Это было в прошлом! Сейчас у нас…

— Нет, Хелена! — обрывает меня Версен, и его взгляд становится ледяным. — Это не прошлое. Это — суть этого человека. Он ищет любой повод, чтобы урвать кусок пожирнее. Он ненавидит нас. И он предаст вас при первой же возможности.

Граф откидывается на подушки, тяжело дыша, но его голос звучит, как приговор:

— Вот поэтому, Хелена, — говорит он тихо, но так, что каждый звук врезается в память. — Я не хочу и не буду иметь с ним никаких дел. Он — безмозглый, алчный выскочка, который ищет повода для ссоры, чтобы оправдать свой грабёж. Ты хочешь командовать? Командуй. Но моё условие теперь таково: ты разрываешь любой союз с этим… человеком. Его люди уходят за стены. Иначе… — он не договаривает, но угроза висит в воздухе.

У меня перехватывает дыхание.

Разорвать? Сейчас?

Когда мы только начали, когда враг где-то здесь?

Это безумие!

Но Кром не даёт мне и мысли вставить. Он смотрит на Версена с таким презрением, что, кажется, мог бы убить его одним взглядом.

— О, не беспокойся, граф, — его голос обволакивает ледяной сарказм. — Меня уже тошнит от твоей байки про «чужое спасение». — он плюет на каменный пол с таким презрением, что у меня сжимается желудок. — Тошнит от твоего вранья! Мои охотники все проверили! Никто в тот момент не покидал крепость! Ни одна душа! Ты просто украл! Украл у тех, кто тебе доверял! Признайся в этом, наконец!

Ярость поднимается во мне медленной, горячей волной. Она не обжигает, а скорее леденит изнутри, заставляя каждый мускул дрожать.

Эти два упрямых, ослепленных своей правдой идиота. Они готовы похоронить под грудой старых обид все — крепость, жизни людей, мой хрупкий, выстраданный порядок.

— ХВАТИТ!

Мой крик, неожиданно громкий и резкий, повисает в воздухе.

Оба — и Кром, и Версен — вздрагивают и замолкают, уставившись на меня.

— Вы два непроходимых идиота! — рявкаю я, и мне плевать на этикет, плевать, что передо мной граф и королевский охотник. — Вы понимаете, что творите?!

Я встаю между ними, уперев руки в бока.

— Сектанты готовят ритуал, который убьет нас всех! У нас под носом предатели! А вы… вы готовы перегрызть друг другу глотки из-за старых обид и мешков с зерном?! Вы готовы похоронить эту крепость, лишь бы не уступить друг другу?!

Тишина в комнате становится мертвой. Они оба смотрят на меня, вытаращившись. Лицо графа так вообще искажено обидой и гневом, но в глазах мелькает что-то еще — удивление. Его так еще никто не отчитывал.

— Вы требуете, чтобы я разорвала союз? — заглядываю в глаза Версену, — Чтобы я отказалась от единственных людей, способных найти врага? Ни за что. Слышите? Ни за что!

Версен открывает рот, чтобы возразить, но я не даю ему вставить и слова.

— Рассказывайте! — требую я. — Прямо сейчас. Вашу версию.

Граф морщится, отворачиваясь.

— Какой смысл? — выдыхает, наконец, Версен. — Он все равно не поверит.

— Это не для него! — отрезаю я, подходя к самой кровати. — Это для меня, граф! Я хочу понять сама! Я слышала его правду. А теперь я хочу услышать вашу.

Я сверлю его взглядом, не давая возможности уйти от ответа.

Версен отводит взгляд к потолку. Кажется, он борется не только со слабостью, но и с чем-то глубоко внутри. С болью, которую не хочется ворошить.

— Ладно, — наконец выдыхает он, и его голос становится тихим, безжизненным. — Ты хочешь знать? Хорошо. Все случилось потому что меня сослали сюда не одного. Со мной была моя сестра. Элис.

— Сестра? — тут же встревает Кром, и в его голосе звучит грубая насмешка. — Что за бред? Я здесь был еще до тебя. Я знаю каждую крысу в этой дыре. Не было у тебя никакой сестры.

— Можно подумать, я собирался ее тебе показывать! — огрызается Версен, и в его глазах вспыхивает злой огонь. — С чего бы мне было представлять ее тебе или твоим головорезам? Чтобы вы добрались и до нее?! Естественно, я нигде не афишировал этого.

Он пытается приподняться на локте, лицо его искажается от боли, но он продолжает:

— Я хотел ее защитить, оградить от всех бед даже здесь, в этом ужасном месте. Она была… очень болезненной. Слабенькой с детства. Умная, добрая, но ее здоровье… В ту зиму… она слегла. Это была не просто простуда. Температура, кашель с кровью... Нашим знахарям было не под силу помочь. Ей нужен был настоящий врач, лекарства извне.

Голос графа дрожит.

— Я понимал, что она не переживет зиму, если ничего не предпринять.

Я слушаю его, затаив дыхание.

Я верю ему.

Такую боль в голосе сыграть невозможно.

— Я пытался договориться с конвоирами, — продолжает Версен, глядя куда-то сквозь стену. — С теми, кто привозит припасы к барьеру. Умолял их забрать ее. Отвезти в столицу, к лекарям. Но они отказали. Сказали, что приказ короля — никого не выпускать.

Он сжимает кулак на одеяле.

— Но один из них… он оказался сговорчивее. Он предложил сделку. Сказал, что может достать «кольцо-пропуск». Артефакт, который позволяет пройти сквозь барьер. Но цена… цена была непомерной.

Версен наконец переводит взгляд на Крома. И в этом взгляде нет извинения, только жесткая, холодная решимость человека, загнанного в угол.

— Он потребовал все ценное, что у меня было.

Версен делает паузу, и его горло содрогается.

— У меня не было золота. Не было фамильных драгоценностей. Все, что здесь представляло ценность… это были припасы. Те самые, что мы копили с Кромом. Еда, меха, редкие травы, инструменты хорошего качества. Я… я отдал ему это. Почти всю «неприкосновенную» часть запасов. Всю свою долю и… — его голос прерывается, — и ту часть, что должна была отойти охотникам. Я даже не мог предположить, что на нас придет эта метель, из-за которой нам бы понадобились неприкосновенные запасы. Я был уверен, что смогу потом все возместить. Для меня в тот момент было главное, чтобы сестра жила…

Я стою, окаменев. Знакомая история, рассказанная Кромом, звучит совершенно иначе.

Это не воровство из жадности. Это отчаянная, безрассудная попытка спасти единственного близкого.

По-человечески понятная и совершенно непростительная с точки зрения того, с кем у тебя договор.

Тишина, последовавшая за признанием графа, разрывается грубым, лающим смехом.

Кром хохочет.

Он смеется зло, с надрывом, запрокинув голову, и этот звук в тихой комнате больного кажется кощунством.

— Браво, Версен! — выплевывает он, резко обрывая смех. — Просто браво! Какая слезливая история! Сестра, болезнь, злой конвоир и благородная жертва! Ты, часом, не у бродячих артистов этому научился?

Он делает шаг к кровати, нависая над графом, как скала.

— Ты можешь не пытаться давить на жалость, аристократ. Со мной это не работает. Ты говоришь, она ушла? Но мои люди, — он тычет себя пальцем в грудь, — лучшие следопыты! И они клянутся своими жизнями: в ту неделю на снегу не было ни единого следа! Ни человеческого, ни звериного! Никто не покидал эту крепость!

— Я знаю, — глухо отвечает Версен.

Он не смотрит на Крома. Его взгляд устремлен в пустоту, а лицо посерело, став похожим на посмертную маску.

— Ты прав, Кром. Никто не ушел.

Кром осекается, не ожидая такого ответа.

— Что?

— Кольцо привезли слишком поздно, — шепчет граф, и каждое слово дается ему с трудом, словно он выплевывает осколки стекла. — Конвоир забрал все, что я взял у вас. Но когда он передал мне артефакт… — Версен судорожно сглатывает, и я вижу, как в уголках его глаз блестит предательская влага. — Элис уже не могла встать. Жар был слишком сильным. Она бредила. Я надел ей кольцо на палец, я умолял ее держаться… но она умерла той же ночью. У меня на руках.

В комнате становится так тихо, что я слышу, как бьется мое собственное сердце.

Господи…

Меня накрывает волна такой острой, пронзительной жалости, что перехватывает дыхание.

Я смотрю на этого человека — гордого, жесткого, но вижу перед собой лишь убитого горем брата. Он пожертвовал всем — честью, репутацией, жизнями своих людей — ради призрачного шанса спасти единственного родного человека.

И проиграл.

Он остался один, с клеймом предателя и грузом вины, который, наверное, тяжелее любого камня в этой крепости.

Но Крома это не пронимает.

Он смотрит на графа с прежним недоверием, его лицо — полно презрения и недоверия.

— Удобно, — холодно бросает он. — Мертвые не могут подтвердить твои слова, верно? Сестра была, но никто ее не видел. Она умерла, и тело ты, конечно же, спрятал?

— Я похоронил ее в крипте, в закрытой секции! — огрызается Версен, и в его голосе снова просыпается ярость. — Чтобы такие мародеры, как ты, не осквернили ее могилу!

— Слова, — Кром пренебрежительно машет рукой. — Все это — просто слова, Версен. Где доказательства?

Версен смотрит на него с ненавистью. Его грудь тяжело вздымается

— Хочешь доказательства, дикарь? Хорошо.

Он медленно поднимает руку, дрожащую от слабости, и указывет в сторону камина.

— Хелена. Та деревянная шкатулка, открой ее.

Я вздрагиваю, когда он обращается ко мне. Я перевожу взгляд на камин. Там, среди пыльных подсвечников, действительно стоит небольшая, простая шкатулка из темного дерева, без всяких украшений.

Я медленно подхожу к камину. Огонь давно погас, угли подернулись пеплом, но пеплом пахнет до сих пор. Мои пальцы касаются прохладного дерева.

За спиной я чувствую тяжелые взгляды мужчин.

Кром ждет разоблачения лжи. Версен ждет… я не знаю чего. Оправдания?

Я откидываю крышку. Петли тихо скрипят.

Заглядываю внутрь и замираю.

Мои глаза расширяются от изумления, а сердце пропускает удар.

Там, на выцветшем бархате, лежит две вещи.

— Не может быть… — выдыхаю я, не веря своим глазам.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как дрожат мои пальцы.

В шкатулке лежат всего две вещи.

Первая — тяжелый золотой медальон на тонкой, порванной цепочке.

Я осторожно поддеваю ногтем крышку, и она с тихим щелчком откидывается. Внутри — два крошечных, искусно написанных портрета.

На одном — Версен. Моложе лет на пять, без этой вечной печати горечи на лице, но с тем же гордым взглядом.

А на втором… Девушка. У нее те же глаза, тот же разрез губ, тот же высокий лоб. Но даже художник, рисовавший эту миниатюру, не смог скрыть печать смерти на ее лице.

Бледная, с темными кругами под глазами, хрупкая, как фарфоровая кукла, которую страшно взять в руки. Она смотрит с портрета с какой-то обреченной кротостью. Сестра.

Элис.

У меня сжимается сердце.

Это не просто доказательство существования сестры. Это доказательство любви брата, который хранил ее портрет все эти годы в потертом кулоне.

Я сглатываю ком в горле и беру вторую вещь.

Кольцо.

Массивное, из темного, черненого серебра, с крупным, мутным камнем, внутри которого, кажется, клубится туман. По ободку вьется сложная вязь рун.

Меня словно током бьет.

Я видела это кольцо. Вернее, не конкретно это, но точно такое же.

На пальце Риардана, когда он вез меня сюда.

Я помню, как этот камень вспыхнул, когда мы проезжали сквозь барьер.

Это и есть тот самый пропуск.

Единственный способ покинуть это место.

Пазл в моей голове складывается с оглушительным щелчком.

Версен не врал.

Ни единого слова.

Меня накрывает волна стыда, такая горячая, что щеки начинают гореть.

Господи…

Перед глазами всплывают подробности нашей первой встречи и я все понимаю. Я понимаю, что когда он сорвался на меня с такой ледяной яростью... это была не просто злоба аристократа, попавшего в одну яму с ненавистной ему интриганкой. С той, из-за кого его сослали в эту глушь. Это была даже не злость из-за того, что он потерял титул и мягкую перину.

Нет, это было отчаяние и застарелая боль.

Из-за того, что по вине Хелены он не смог спасти сестру.

Я чувствую себя соучастницей преступления, которого не совершала.

Хотя разум твердит: «Ты не виновата. Это сделала она, не ты». Но сердце не слушает. Оно болит за того измученного, молодого человека на портрете и за этого жестокого графа, лежащего на кровати.

И мне его безумно жаль.

— Ну? — голос Крома, грубый и нетерпеливый, вырывает меня из оцепенения. — Что там? Пусто? Или пара стекляшек?

Я медленно поворачиваюсь к ним, держа шкатулку в руках, как величайшую драгоценность.

— Вот, — тихо говорю я, протягивая ему находку, мой голос дрожит.

Кром заглядывает внутрь. Его глаза сужаются.

Он берет медальон, грубовато вертит его в своих огромных пальцах, смотрит на портрет девушки. Потом берет кольцо.

— И что? — фыркает он, но в его голосе уже нет прежней уверенности. — Картинка и кольцо. Откуда мне знать, что это не дешевая побрякушка? Откуда мне знать, что оно вообще работает? Может, он купил его у бродячего торговца, чтобы пустить пыль в глаза.

— Это не побрякушка, Кром, — твердо говорю я, глядя ему в глаза. — Я видела точно такое же кольцо. У герцога Риардана. Именно оно открыло проход в барьере, когда меня везли сюда. Это подлинник.

Кром замирает.

Он переводит взгляд с кольца на меня, потом на бледного, неподвижного Версена.

Я вижу, как меняется его лицо.

Я вижу, как его непоколебимая уверенность, та скала, на которую он опирался все эти годы, дает трещину.

Гнев и скепсис медленно, неохотно уступают место растерянности.

Он — охотник. Он привык верить фактам.

И факты сейчас бьют его наотмашь.

Версен не лгал.

Он действительно отдал все, чтобы спасти сестру.

И не смог.

Кром осторожно, почти брезгливо кладет кольцо обратно в шкатулку. Он выглядит так, будто ему дали под дых. В его взгляде мелькает что-то похожее на жалость — чувство, которое, казалось, ему чуждо.

Но я помню его реакцию с Рэйком. Кром умеет признавать ошибки, но он ненавидит это делать.

— Если это правда… — хрипло начинает он, и его голос звучит глухо. — Если у тебя есть эта штука… Почему ты остался?

Он поднимает глаза на Версена, и теперь в его вопросе нет издевки, только искреннее непонимание.

— Зачем ты остался в этой дыре, если у тебя есть билет на выход? Ты мог уйти в любой момент. Бросить нас всех и свалить.

Версен поворачивает голову. Его глаза пусты.

— Уйти? — переспрашивает он тихо. — Куда, Кром? Туда, где я — изгнанник и предатель? Туда, где нет никого, кто меня ждет? Туда, где я буду вспоминать, как променял доверие людей, с которыми начинал строить хоть какое-то подобие жизни, на кусок металла, который не спас единственного человека? Чтобы жить с мыслью, что я сбежал с поля боя, бросив все здесь на произвол судьбы, как трус?

Он смотрит на шкатулку в моих руках.

— Я жил ради нее. Я терпел этот ад — только ради того, чтобы вытащить Элис. А теперь… Он криво, горько усмехается. — Свобода не вернет ее. Там, за барьером, для меня ничего нет. Здесь, по крайней мере, ее могила. Здесь я могу… присматривать за ней и пытаться навести хоть какой-нибудь порядок, чтобы эта дыра не превратилась в кромешный ад окончательно.

От его слов у меня щемит сердце и слезы наворачиваются на глаза.

Он не остался из чувства долга или героизма.

Он остался, потому что умер внутри вместе с сестрой.

Кром топчется на месте, почесывая бороду. Ему явно не по себе. Он чувствует себя идиотом, обвинявшим человека в жадности, когда тот умирал от горя.

— Ну… это… — бурчит он, глядя в пол. — История звучала как бред сумасшедшего. Откуда мне было знать про сестру? Ты же молчал, как рыба об лед.

Это — максимум извинений, на которые он способен.

— И все же, — тут же добавляет он, цепляясь за свою правоту, как за спасательный круг, — это все равно не отменяет того, что из-за твоего молчания мои парни голодали! И не только мои. Ты можешь сколько угодно винить себя и мучиться. Но прошлое от этого не изменится. Это — факт. И его не отменить никакими рассказами и сожалениями.

Кром буравит Версена взглядом, ожидая ответного взрыва, оправданий, чего угодно.

Но Граф молчит.

Он больше не спорит, не пытается оправдаться или ужалить Крома в ответ. Он просто лежит, глядя в одну точку на стене, и в его глазах такая пустота, что мне становится страшно.

Весь его гнев, вся его аристократическая спесь — все это выгорело, оставив лишь пепел старого горя.

Мне до слез жалко его.

Я поворачиваюсь к Крому. Он все еще топчется рядом, не зная, куда деть руки, и собирается что-то добавить.

Я делаю ему страшные глаза, качаю головой и киваю на дверь.

«Уходи. Ты делаешь только хуже. Хватит».

Кром перехватывает мой взгляд.

Он хмурится, его могучие плечи напрягаются в знакомом жесте упрямства, но затем он видит мое лицо и, кажется, понимает. Понимает, что битва, которую он вел все эти годы, только что закончилась не его победой, а чем-то гораздо более печальным и сложным.

Он тяжело вздыхает, поправляет перевязь с мечом.

— Жаль сестру, — глухо бросает он в пустоту. — Правда жаль, Версен. Паршивая смерть.

Это не извинение за обвинения. Это признание чужой потери.

Максимум, на что он сейчас способен.

Граф снова ничего не говорит.

Кром бросает на меня последний, вопросительный взгляд, я киваю ему: «Иди, я справлюсь», и он, наконец, выходит, плотно притворив за собой дверь.

Мы остаемся одни.

В комнате пахнет лекарствами, старой пылью и безнадежностью. Я осторожно подхожу к кровати и опускаюсь на край стула.

— Мне очень жаль, — тихо говорю я, и это не просто вежливая фраза. У меня сердце болит за них обоих. За Элис, которая угасла здесь, вдали от дома. И за него, вынужденного жить с этим грузом. — Никто не должен проходить через такое. Простите, что мы… разворошили это.

Версен молчит, но я вижу, как дрогнули его ресницы.

— Я обещаю вам, — продолжаю я, наклоняясь чуть ближе, — я не позволю этому повториться. Я не позволю, чтобы из-за этой старой раны, из-за недопонимания и боли, снова случился разлад между вами и Кромом. Вы делаете общее дело. Вы защищаете жизни, вы делаете это место лучше. И то, как вы начинали... это было правильно. Я сама хочу, чтобы все вернулось на круги своя. Чтобы та самая система, которую вы пытались построить, работала. И я сделаю для этого все, что в моих силах. Поэтому... пожалуйста. Позвольте Крому помогать. Позвольте мне быть мостом между вами.

Я беру шкатулку и осторожно, как величайшую ценность, кладу ее ему на грудь, рядом с его сжатой рукой.

Он не шевелится.

Даже не смотрит на шкатулку.

Я жду еще секунду, надеясь на ответ, но его нет. Он снова ушел в себя, в ту черную зиму, когда потерял сестру.

Я вздыхаю, поднимаюсь со стула и направляюсь к выходу. Ему нужно побыть одному. Переварить все это.

— Хелена.

Его голос, тихий и хриплый, останавливает меня у самой двери.

Я оборачиваюсь.

Версен повернул голову. Он смотрит на меня, и в его взгляде появилась какая-то странная, пугающая решимость. Он дрожащей рукой открывает шкатулку, достает оттуда массивное кольцо с мутным камнем и протягивает его мне.

— Возьми кольцо.

Я замираю, не веря своим ушам.

— Что? Зачем?

— Возьми, — настойчиво повторяет он. — Пусть оно будет у тебя.

Я медленно подхожу обратно, глядя на кольцо как на ядовитую змею.

— Граф, я не могу… Это ваш билет отсюда. И оно... оно связано с ней.

— Именно поэтому, — зло бросает он. — Возьми его. Если... если у тебя ничего не получится. Если ты не найдешь этих мерзавцев, если они окажутся сильнее, если… случится ужасное и все пойдет прахом... пусть хоть ты спасёшься. У тебя... есть ради кого пытаться выжить. У меня никого больше нет.

Он смотрит мне прямо в глаза, и его взгляд становится пронзительным.

Меня накрывает шок.

Он… он отдает мне свою свободу? Мне? Той, которую недавно считал отравительницей и заклятым врагом?

— Но…

— Просто послушайте меня! — его глаза лихорадочно блестят. — Используйте его, чтобы спастись. Не дай этому месту поглотить тебя, как оно поглотило Элис.

Я подхожу к нему на негнущихся ногах. Граф вкладывает мне в ладонь массивное холодное кольцо. Теперь оно мне кажется невыносимо тяжелым, словно весит тонну.

— Но учти, — добавляет он тише, откидываясь на подушки. — Энергии в камне хватит только на один переход. Только для одного человека. И только в одну сторону.

Я стою, ошарашенно глядя на тускло мерцающий камень в своей руке.

В этой крепости за кусок хлеба готовы перегрызть глотку. За теплую одежду могут убить. А он… он только что отдал мне вещь, за которую любой здесь, включая Крома, не раздумывая, продал бы душу.

Он отдал мне шанс на жизнь.

— Оно — напоминание о моем провале, — закрыв шкатулку, роняет он. — О цене, которую я заплатил зря. Если дойдет до худшего, не будь дураком, как я. Не пытайся спасти всех. Спаси себя. И того волчонка.

— Я… — я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле. — Я не знаю, что сказать, Версен.

Я стою, сжимая в руке холодный металл кольца, и не могу сдвинуться с места. Слова застревают в горле.

— Всего пару недель назад, до того как ты сюда попала… — вдруг произносит Версен, не открывая глаз, и его голос звучит тихо, словно шелест сухих листьев, — если бы у меня был шанс что-то тебе «подарить», это была бы лишь петля на шею. Я был уверен, что все мои беды, весь этот ад, в котором я оказался, — на твоей совести. Что это ты своей ложью и интригами обрекла меня на эту дыру, а значит, и… и обрекла её.

Он замолкает, и я слышу, как с трудом переводит дыхание.

— Но когда я очнулся здесь, прикованный к этой кровати, и услышал, что делается в крепости… что сделала ты… во мне что-то перевернулось. Ты справилась с тем, с чем я не справился за годы. Ты, которую я ненавидел, смогла сесть за один стол с Кромом. Смогла заставить его действовать заодно. Не силами, не угрозами, просто словами, упрямством. Ты навела порядок в хаосе, который я лишь сдерживал железной рукой, опасаясь что все посыпется, стоит только ослабить хватку. И я понял… — его голос срывается на хрип, — я понял, что дело не в тебе. Дело во мне. Я всё потерял. С самого начала. И чтобы мне было хоть чуточку легче дышать, я взвалил вину на тебя. Сделал тебя монстром в своей голове. Это было… удобно.

— Граф, перестаньте, — не выдерживаю я, делая шаг к кровати. — Вы не можете винить только себя. Хелена… то есть я… я действительно совершила много всего непростительного.

— Молчи! — его слово звучит резко, но без злости. Как приказ уставшему солдату. — Я не хочу это слышать. Не сейчас. Вина за то, что случилось с Элис… она лежит на мне. Только на мне. Твои слова только ускорили события, но началось все задолго до этой проклятой ссылки. Элис заразилась в крепости, но саму болезнь она получила с рождения. И что я делал? Нанимал лекарей, сиделок, чтобы они проводили рядом с ней время, чтобы она всегда была под присмотром.

— Так бы поступил любой любящий брат, — говорю я, совершенно не понимая к чему он ведет.

— Нет! — с отчаянием выдыхает Версен, — Настоящий любящий брат рыл бы носом землю в поисках лекарства, разбирался в медицине сам, искал бы способы помочь ей. Я же только оплачивал счета и опасался оставаться с ней наедине. Потому что мне было жалко видеть ее такой, потому что один только ее слабый голос, каким она приветствовала меня, разрушал всю мою привычную рутинную жизнь в замке. И только когда я оказался здесь, вдали от родных стен, от титула, от денег, я понял, что по-настоящему я так ничего и не сделал для Элис. Я даже не понимал как много она для меня значит до того, как она заболела. До того, как я впервые понял — это уже не шутки, она по-настоящему может умереть. Единственный человек, который всегда был рад мне, всегда любил и доверял мне, может уйти, оставив меня одного.

Я слушаю, и у меня перехватывает дыхание.

Это не просто раскаяние. Это — психоанализ на костях, проведенный человеком, который слишком долго жил со своей болью наедине.

Он выворачивает наизнанку всю свою ярость, всю свою «справедливую» ненависть ко мне, и показывает под ней — израненного, виноватого и абсолютно одинокого человека.

— Если бы я понял это раньше… — тихо шепчет он, — В итоге, я не нашел ничего лучше, кроме как использовать свою злость на тебя как щит. Но сейчас, глядя на то, что ты делаешь, я вижу: среди всех в этой проклятой крепости, именно ты наименее сломлена. Ты борешься не из чувства вины или мести. Ты просто не сдаёшься. И пытаешься спасти даже тех, кто этого не заслуживает. Поэтому если уж это кольцо должно кому-то принадлежать, то только тебе.

Его глаза, в которых, впервые за наш долгий разговор, вспыхивает упрямство, встречаются в моими.

— Поэтому, я хочу, чтобы ты дала мне обещание, — твердо говорит он, протягивая руку и накрывая мой кулак, в котором зажато кольцо. — Если всё полетит ко всем демона, если тот ужас, что они готовят, нельзя будет остановить… ты воспользуешься им.

Мне хочется крикнуть. Сказать, что я не заслуживаю. Что я не отступлю, пока все не спасу. Что не нужно думать о худшем. Но слова застревают в горле.Он смотрит на меня с такой серьезностью, что любое брошенное мной «всё будет хорошо» звучало бы издевательством.

Но и дать ему такое обещание я тоже не могу. Это все равно, что предать себя. Предать Рэйка, Крома, Роланда, всех этих людей, которые стали доверять мне.

Обещать спастись одной, когда твоя душа кричит, что нужно спасать всех — это пытка.

— Версен… — начинаю я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я не могу обещать, что брошу вас, чтобы уйти самой. Я собираюсь спасти всех. Но я обещаю, что если для достижения цели мне придется воспользоваться этим кольцом, я сделаю это с благодарностью.

— Что ж, Хелена, такое обещание тоже подойдет, — грустно улыбается он.

Он выдыхает, и его тело расслабляется, словно с плеч свалилась огромная гора.

— А теперь иди. У тебя наверняка куча работы.

Я киваю, не в силах больше сказать ни слова.

Разворачиваюсь и быстро выхожу из комнаты, пока он не увидел моих слез.

Уже в коридоре прикрываю за собой тяжелую дубовую дверь. Кольцо в ладони жжет кожу, словно маленькое раскаленное клеймо.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь вытеснить из легких запах лекарств и скорби.

И встречаюсь взглядом с Кромом.

Кром стоит, прислонившись к противоположной стене, скрестив могучие руки на груди. Он не ушел. Он ждал.

На его лице нет привычной насмешки или злобы. Есть что-то другое: сосредоточенная, тяжелая задумчивость.

Мы не говорим ни слова. Но в этом молчании — целая буря. Он видит как я сжимаю один кулак, пряча что-то внутри. Чувствует исходящую от меня волну смешанных, подавленных эмоций: жалость, грусть, неподъемная ответственность. И в его глазах я читаю ответ.

Не сочувствие — для этого он слишком дик и горд. Но понимание. Признание того, что там, за дверью, его старая вражда обрела новые, куда более мрачные и сложные очертания.

Он кивает. Коротко и резко. И в этом кивке я читаю не «сочувствую», а, скорее, «держись».

И в этой немой поддержке я чувствую нечто незримое, что связывает нас. С Кромом мне не нужно притворяться сильной, он видит все что бушует внутри меня и он принимает это. Не пытается ни ущемлять, ни насмехаться.

— Работаем, — наконец, нарушаю я тишину. Голос звучит хрипло. — Патрули, укрепления, поиски. Ничего не меняется. Времени у нас в обрез.

Кром молча кивает.

Только он отталкивается от стены, как в конце коридора вдруг появляется маленькая фигурка.

Рэйк.

Я сразу напрягаюсь. Что-то не так.

Обычно он двигается стремительно, пружинисто, как и положено зверю. Но сейчас он бредет, шаркая ногами, опустив плечи. А его лицо…

У меня холодеет внутри.

Оно абсолютно пустое. Отрешенное.

— Рэйк? — я делаю шаг ему навстречу, и тревога впивается в сердце острыми когтями. — Малыш, что случилось? Ты нашел кого-то? Тебя обидели?

Он останавливается в шаге от меня. Поднимает голову.

Его золотистые глаза тусклые, как осенняя листва под дождем.

— Нет, — его голос звучит плоско, безжизненно. — Я никого не нашел. Я прочесал все что только можно было. Не по одному разу. И все равно пусто.

Я едва сдерживаю стон разочарования.

Снова ничего.

А время идет.

И не просто идет, оно несется галопом. Каждая минута промедления приближает нас к катастрофе.

Сектанты где-то здесь, они готовятся, чертят свои круги, а мы… мы топчемся на месте.

Но я не имею права показывать страх. Только не ему.

Я заставляю себя улыбнуться — мягко, ободряюще. Присаживаюсь перед ним, протягиваю руки, чтобы обнять.

— Эй, ну ты чего… — шепчу я, притягивая его к себе. — Не расстраивайся. Ты молодец. Ты сделал огромную работу. Мы обязательно найдем их. Попробуем завтра…

Рэйк вдруг напрягается в моих руках. И резко, грубо вырывается.

Я едва не падаю от неожиданности, ошарашенно глядя на него.

— Рэйк?

Он стоит передо мной, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. Он дышит тяжело, прерывисто.

— Не будет никакого «завтра»! — вдруг рычит он, и его голос срывается.

Я растерянно моргаю, не понимая причин такой резкой перемены.

— У меня есть план. — Он поднимает на меня глаза, и в них нет прежней отрешенности. Есть холодная, взрослая, пугающая ясность.

— Какой еще план? — осторожно спрашиваю я, чувствуя, как внутри разрастается липкое, дурное предчувствие.

Рэйк отводит взгляд. Он молчит секунду, кусая губы. Потом, все так же глядя в пол, глухо произносит:

— Это наш единственный выход! — выпаливает он, — Но… я уверен, что он тебе очень не понравится…

— Что ты имеешь в виду? — мой голос дрожит, но я стараюсь держать себя в руках. Мальчик смотрит на меня своими слишком взрослыми глазами.

— Я не нашел ни следа наверху. Я проверил каждый уголок, каждый чердак, каждую щель в стене. Пусто.

Он делает паузу, и его взгляд становится тяжелым, словно он смотрит сквозь пол.

— Единственное место, где они могут прятаться — это внизу. Под крепостью. В старых катакомбах.

Я чувствую, как холодок пробегает по позвоночнику.

Подземелья. Ужасное место, о котором даже суровые гвардейцы говорят шепотом.

— Я чувствую их там, — продолжает Рэйк, и его руки сжимаются в кулаки. — Там… там пахнет гнилью и чем-то старым. Я попытался проверить. Спустился к решетке у восточной лестницы, хотел пролезть…

— Что?! — я ахаю, хватая его за плечи. — Ты спускался туда?! Без разрешения? Один?!

— Меня не пустили, — быстро говорит он, видя, как расширяются от ужаса мои глаза. — Стража у решетки прогнала меня. Но я успел подойти достаточно близко, чтобы почувствовать след. Слабый, едва уловимый, но он куда насыщенней, чем на поверхности. Они точно там, Хелена.

Я отпускаю его плечи и прижимаю ладони к горящим щекам.

— Ты с ума сошел… Ты хоть понимаешь, насколько это было опасно?

Но, несмотря на возмущение, в голове у меня щелкает.

Пазл складывается.

Конечно. Чертежи.

Пропавшие планы тайных ходов, о которых говорил Роланд!

Мы все думали, что сектанты украли их, чтобы снова напасть, чтобы найти уязвимое место в обороне. Но что, если мы ошибались?

Что, если они украли карты не для атаки, а для того, чтобы спрятаться? Чтобы затаиться там, в бесконечном лабиринте под нами, где их никто не найдет, и спокойно готовить свой чудовищный ритуал?

— Если это правда, — мрачнеет Кром и проводит ладонью по лицу, стирая усталость. — Если они там, то дело дрянь. Мы обсуждали с Роландом возможность зачистки нижних уровней. Но без карт, без подготовки… Это самоубийство. Там самый настоящий лабиринт. Мы просто потеряем людей. Мои охотники хороши в лесу, но под землей, в темноте, против фанатиков, знающих каждый поворот… Мы будем слепыми котятами.

— Вот именно! — восклицает Рэйк, и его глаза лихорадочно блестят. — не нужно посылать туда никакого отряда!

Он поворачивается ко мне, и я вижу в его взгляде пугающую решимость.

Он делает глубокий вдох.

— Потому что для этого подойдет только один человек. Я.

В коридоре повисает звенящая тишина.

— Что? — я смотрю на него, не веря своим ушам. Мне кажется, я ослышалась.

— Я пойду один, — твердо повторяет он. — Я маленький, незаметный, вижу в темноте лучше любого из вас. И я хорошо чувствую запахи. Я спущусь, разведаю, найду их логово… и вернусь. А потом, проведу вас прямо к ним.

— НЕТ!

Мой крик эхом отражается от каменных стен. Меня накрывает ледяной волной ужаса.

— Ни за что! Ты слышишь меня? Ни за что!

Я хватаю его за плечи, встряхиваю, словно пытаясь выбить эту безумную идею из его головы.

— Ты хоть понимаешь, о чем говоришь?! Там самые отпетые мерзавцы и убийцы! Нет, Рэйк! Я не позволю тебе! Это исключено!

Мое сердце колотится где-то в горле, причиняя физическую боль.

Этот мальчик… этот взъерошенный волчонок с глазами взрослого… он — единственное светлое, искреннее существо в этом проклятом месте. Он стал мне почти сыном, моим младшим братом, моей совестью.

И он предлагает мне отправить его в это ужасное место?!

— Хелена, послушай… — начинает Рэйк, но я не даю ему договорить.

— Я сказала нет! — я почти кричу, и на моих глазах наворачиваются слезы. — Кром! Скажи ему! Скажи ему, что это безумие! Ты же сам говорил — даже твои охотники туда не сунутся! А он хочет пойти один!

Я поворачиваюсь к Крому, ища поддержки. Ища голоса разума.

Кром смотрит на Рэйка тяжелым, хмурым взглядом.

Он скрещивает свои огромные руки на груди.

— Волчонок, — рычит он. — Пташка права. Один? Без прикрытия? Если что-то пойдет не так, тебя прирежут за первым же поворотом, и мы даже не найдем твоего тела.

— Да поймите же вы! — Рэйк вырывается из моих рук. В его голосе звучит отчаяние. — Это все, что нам остается! У меня есть чутье! Я не заблужусь! Я смогу подобраться достаточно близко, чтобы увидеть их, и остаться незаметным! Если кто и сможет найти, где они затаились, то только я!

— Мне плевать на шансы! — кричу я, чувствуя, как меня трясет. — Я не буду рисковать твоей жизнью! Для меня это слишком, слышишь? Мы придумаем что-то другое!

Я снова притягиваю его к себе, обнимаю, прижимая его голову к своей груди, словно могу защитить его от всего мира.

— Я не пущу тебя, Рэйк. Даже не проси.

Он замирает в моих объятиях, но не обнимает в ответ. Он стоит напряженный, как струна.

— А какие у нас еще варианты? — глухо спрашивает он мне в ключицу. — Времени все меньше, осталось уже три дня. Если мы ничего не предпримем… Если не нанесем удар первыми…

Он поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. И в этом взгляде столько боли, столько пережитого ужаса, что я осекаюсь.

— Если мы не рискнем, все будет, как в моей деревне. Я думал, ты хочешь это предотвратить.

Его слова бьют меня наотмашь.

Я задыхаюсь.

Паника захлестывает меня с головой.

Я чувствую такую острую жалость к нему, что она режет сердце, как нож. И страх. Животный страх перед неизбежным.

Я не знаю, что делать.

Я мечусь между желанием спасти всех и желанием спасти его.

И тут раздается голос Крома.

— Возможно… — медленно произносит он, — возможно, волчонок все-таки прав.

Я резко поворачиваюсь к нему, чувствуя, как глаза лезут на лоб.

— Что?! — выдыхаю я. — Кром! Ты… как ты можешь?! Ты же сам сказал…

— Ты меня не дослушала, пташка! — жестко обрывает он меня. — Парень говорит дело. Если они внизу и готовят ритуал… нам конец. Мы не можем ждать, пока они вылезут сами.

Он переводит оценивающий взгляд на Рэйка.

— Пусть попробует. Может, у него и получится. Но не один. Я дам ему сопровождение, — твердо говорит Кром. — Не отряд, но трех-четырех человек. Лучших следопытов. Тех, кто умеет ходить тихо и бить без промаха. Они пойдут за ним, на шаг позади. Они подстрахуют и если что-то пойдет не так — вытащат его.

Мне все еще не нравится этот план.

Каждая клеточка моего тела кричит «нет», протестует против того, чтобы отпускать ребенка в пасть чудовищу.

Но я смотрю на Крома. В его суровом взгляде я не вижу привычной насмешки или желания поспорить. Он серьезен. И я понимаю: он делает это не ради Рэйка и не ради тактики.

Он делает это ради меня.

Чтобы я не сошла с ума от тревоги, зная, что мальчишка пошел один.

Это компромисс.

Жестокий, но все равно лучший из того, что у нас есть.

— Хорошо, — выдыхаю я, и это слово дается мне с трудом, — Но только с лучшими из лучших, Кром.

***

Подготовка занимает всего пару часов, но для меня они тянутся, как вечность.

Когда мы подходим к тяжелой, окованной железом двери, ведущей на нижние ярусы, отряд уже готов.

Кром сдержал слово.

Он отобрал троих. Бран — огромный, молчаливый детина с тяжелым арбалетом за спиной. Сезаль — жилистый, быстрый, как куница, с парой кинжалов на поясе. И Викандр — второй следопыт после самого Крома.

Я поворачиваюсь к Рэйку.

В его глазах вспыхивает торжество пополам с облегчением.

— Пообещай мне, — я беру его лицо в ладони, заставляя смотреть мне в глаза. — Пообещай, что будешь осторожен. Никакого геройства. Если почувствуешь опасность — сразу назад. Ты понял меня? Сразу!

— Обещаю, Хелена, — серьезно кивает он. — Я буду тише мыши.

Снаружи, во дворе крепости, царит обманчиво прекрасный день. Солнце заливает камни золотым светом, где-то чирикают птицы, ветер треплет флаги на башнях. Жизнь продолжается.

Но здесь, у черного зева земли, все как будто наоборот.

Контраст между солнечным светом и этой тьмой настолько резкий, что мне больно смотреть.

Рядом с охотниками Рэйк кажется таким маленьким, таким хрупким.

Мое сердце разрывается.

Я не могу просто так его отпустить.

Мне хочется дать ему что-то.

Какую-то защиту.

Я развязываю красную атласную ленту, которой я собирала волосы. Складываю ее и кладу в ладонь мальчику.

— Это тебе, — говорю я, — Пусть она бережет тебя. Как только вернешься — отдашь. Это значит, что ты обязан вернуться, слышишь?

Рэйк сжимает ленту, в его глазах на секунду мелькает детская растерянность, но потом она сменяется твердостью.

— Я вернусь. Обещаю.

— Пошли, герой, — грубовато бросает Бран, зажигая факел.

Рэйк кивает мне в последний раз, разворачивается и шагает в темноту. Охотники следуют за ним.

Я стою и смотрю, как света факела становится все меньше, пока его не поглощает мрак.

Тяжелая дверь со скрипом закрывается, отрезая их от нас.

Меня начинает трясти.

Кром мягко, но настойчиво берет меня за локоть.

— Пойдем, пташка. Им нужно время. А тебе — заняться делом.

Да, он прав.

У меня сотни дел. Несмотря на то, что Версен пришел в себя, крепость требует внимания. Нужно проверить запасы зерна в северной башне, проверить ремонт северной стены, разобраться с жалобами прачек на нехватку мыла.

Я пытаюсь. Честно пытаюсь. Я сижу в кабинете, перебирая пергаменты, но буквы расплываются перед глазами.

Всё валится из рук.

Я постоянно смотрю на песочные часы на своем столе. Песчинки падают так медленно, словно издеваются.

Час.

Два.

Четыре.

Я посылаю за Кромом. Он приходит, жуя травинку, внешне спокойный, как скала.

— Успокойся, пташка, — усмехается он, видя мое перекошенное лицо. — Ребята знают свое дело. Это не быстрая прогулка.

Но когда солнце начинает садиться, окрашивая небо в кроваво-красный цвет, я вижу, как меняется и он.

Кром стоит у окна, хмуро глядя на двор. Он перестает шутить.

Когда на крепость опускаются сумерки, напряжение становится почти осязаемым.

Воздух густой, наэлектризованный.

Никто не вернулся.

— Кром? — мой голос срывается.

— Ждем, — отрывисто бросает он, но я вижу, как белеют костяшки его пальцев на рукояти меча.

Ночь накрывает крепость черным саваном.

Я не зажигаю свечей. Я сижу в своем кабинете, в темноте, вцепившись в подлокотники кресла так, что болят пальцы.

Тишина давит на уши.

В моей голове роятся кошмарные картины.

Обвал. Засада.

Рэйк, загнанный в угол.

Рэйк, зовущий меня на помощь…

Я проклинаю себя.

Зачем я согласилась? Зачем послушала Крома?

Внезапно дверь распахивается с таким грохотом, что я подпрыгиваю на месте.

В кабинет влетает Кром. Я вскакиваю, сердце делает кульбит и падает куда-то в желудок.

— Кром?!

Я никогда не видела его таким.

Он не просто запыхался. Он бледен, как полотно.

Его грудь тяжело вздымается, глаза расширены, а на лбу блестит холодный пот.

— Что?! — кричу я, бросаясь к нему. — Что случилось?! Где они?!

Риардан

Я сворачиваю в самый темный, заброшенный коридор подземелий своего собственного замка.

Сюда не ходят слуги, здесь не бывает гостей. Здесь пахнет вековой пылью, расплавленным воском и древней, тяжелой магией.

Единственное место, где я могу получить правду.

Я толкаю тяжелую дверь, и она отворяется без скрипа.

Старый Мастер Зилот, хранитель тайных архивов и лучший артефактор, которого я знаю, поднимает голову от свитков. Его глаза, выцветшие от времени, но острые как иглы, впиваются в меня.

— Ваша Светлость? — его голос скрипит, как старое дерево. — Вы пришли не с праздным визитом. Я чувствую это.

Я молча подхожу к столу и достаю черный кинжал.

Как только металл касается деревянной столешницы, пламя свечей в комнате пригибается, словно от порыва ледяного ветра, и меняет цвет на болезненно-зеленоватый.

Зилот дергается, отшатываясь назад так резко, что опрокидывает чернильницу.

— Уберите это! — шипит он, выставляя перед собой руки с защитными печатями. — Во имя Первых Драконов, не смейте давать мне это в руки!

Я хмурюсь.

Я ожидал удивления, интереса, но не животного страха.

— Что это, Зилот?

Старик медленно подходит ближе, но держится на почтительном расстоянии. Он надевает на нос очки с особыми линзами и вглядывается в черное лезвие.

— Это Скверна, милорд. Чистая тьма, — шепчет он, и я вижу, как дрожат его пальцы. — Это не просто оружие. Это… сосуд. И насос. Я даже отсюда чувствую, как он голоден. Он жаждет выпить чью-то жизнь. Нет, не просто жизнь… душу.

Меня пробирает холод.

Я вспоминаю тот момент в подвале.

Глаза Хелены, залитые чернотой. То, как ее тело выгибалось, как чужая воля ломала ее.

Я думал, это она управляла магией. Но теперь…

— Надеюсь, кроме вас, его никто не держал в руках без защиты? — Зилот поднимает на меня встревоженный взгляд. — Обычный человек превратился бы в прах за мгновение.

— А если… — я сглатываю ком в горле, — если кто-то держал? И не просто держал, а использовал?

Зилот бледнеет, его кожа становится похожей на пергамент.

— Тогда этот человек либо уже мертв, либо обладает силой, непостижимой для смертного. Но даже если он выжил… Он отмечен, милорд.

— Отмечен?

— Печатью смерти, — глухо добавляет старик. — Артефакт уже попробовал его на вкус. Он создал связь. И он будет тянуть из него жизнь, капля за каплей, сводить с ума, пока не выпьет до дна. Это медленная казнь.

Я замираю.

Хелена.

Она держала его.

Она была одержима им.

Но она боролась.

Она прорвалась сквозь эту тьму, чтобы крикнуть мне «Беги!». Она не просто выжила. Она сопротивлялась сущности, которая пугает даже древнего магистра.

Невольное восхищение вспыхивает во мне, смешиваясь с ледяной паникой.

Она преступница. Она отравительница. Я должен ненавидеть ее. Но мысль о том, что прямо сейчас, пока я стою здесь, эта дрянь, этот «зов» убивает ее, заставляет моего внутреннего зверя метаться в клетке.

Я не хочу ее смерти.

Не такой.

Не от рук темной магии, природу которой я не понимаю.

— Как это остановить? — рычу я, нависая над столом. — Как разорвать связь?

— Я не знаю! — Зилот разводит руками. — Мне нужно время. Я должен изучить… это, понять структуру проклятия.

— У тебя нет времени! — рявкаю я. — Каждый час на счету!

— Милорд, если я ошибусь, я могу убить того, кто связан с кинжалом, на месте! — парирует старик. — Дайте мне хотя бы сутки. Я подниму запретные фолианты.

Я скриплю зубами так, что сводит челюсть.

Таймер тикает у меня в голове.

Каждый удар сердца отдается набатом: «Она умирает. Она умирает. Она умирает».

Но выбора нет.

— Поторопись, Зилот, — цежу я сквозь зубы, оставляя проклятый клинок на столе. — У тебя не так много времени.

Я выхожу из подземелий и направляюсь в жилое крыло.

Контраст бьет по глазам.

Там, внизу — мрак и запах смерти. Здесь — суета, смех, охапки цветов и бесконечные ленты.

Замок готовится к свадьбе.

Моей свадьбе.

Слуги кланяются мне, поздравляют, но их голоса звучат для меня как жужжание назойливых мух.

Всё это кажется декорацией. Дешевым театром.

Я иду к покоям Юфимии.

Мне нужно увидеть ее еще раз.

Я подхожу к знакомой двери из светлого дерева. И замираю. Мои шаги бесшумны — драконья привычка. Инстинкт хищника заставляет меня остановиться за мгновение до того, как я коснусь ручки.

Голоса.

Из-за двери доносятся голоса.

Один — звонкий, серебристый голос Юфимии. Второй — мужской. Вкрадчивый, мягкий, с едва уловимыми нотками превосходства.

Я узнаю его мгновенно.

Кассиан. Брат Хелены.

Тот самый «благородный спаситель», который раскрыл мне глаза на коварство своей сестры, рассказав, что однажды она уже отравила человека. Их с Кассианом старшего брата.

Тот, кто спас Юфимию от яда и принес мне доказательство вины Хелены.

Я должен войти, но что-то меня останавливает.

— …ты уверен, что в Крепости она ничего не сможет сделать? — голос Юфимии звучит странно. В нем нет привычной слабости, нет той нежной беспомощности, которую она так недавно демонстрировала мне. В нем звучит жесткий, холодный расчет.

И страх.

Я задерживаю дыхание, превращаясь в слух.

— Не волнуйся, моя королева, — отвечает Кассиан, и я слышу улыбку в его голосе. — Скоро от нее останется только пустая оболочка. Тьма сделает свое дело. А ты… ты получишь свою корону.

У меня темнеет в глазах.

«Пустая оболочка»?

«Твоя корона»?

Я толкаю дверь.

Она распахивается с глухим стуком, ударяясь о стену.

Картина, которая предстает передо мной, заставляет моего внутреннего зверя взреветь от ярости.

Кассиан не просто стоит рядом.

Он сидит на краю ее кушетки!

Слишком близко. Непозволительно близко для «брата бывшей жены».

Его корпус наклонен к Юфимии, а его пальцы…

Я вижу, как он резко отдергивает руку от ее лица. Словно он только что поправлял ей локон или гладил по щеке.

Этот жест прожигает меня насквозь. Я — дракон. Я — собственник. А Юфимия — моя невеста. Моя заявленная пара.

И видеть, как другой мужчина касается того, что принадлежит мне…

— Ваша Светлость!

Кассиан вскакивает, как ошпаренный.

Он делает шаг назад, слишком резкий, слишком суетливый, едва не опрокидывая низкий столик с лекарствами.

На его лице, обычно таком гладком и подобострастном, на секунду проступает панический страх.

Юфимия тоже дергается, прижимая ладонь к груди.

Я медленно вхожу в комнату, не сводя с них тяжелого взгляда.

Воздух вокруг меня сгущается, становится горячим.

Моя магия давит на плечи, заставляя их вжаться в мебель.

Я смотрю на Юфимию. Для умирающей, которой нужен покой, она выглядит удивительно… живой. На щеках играет яркий румянец, глаза блестят. Она цветет.

Но стоит ей встретиться с моим ледяным взглядом, как этот румянец исчезает, словно его стерли тряпкой. Она бледнеет мгновенно, превращаясь в ту самую фарфоровую куклу, которую я привык видеть.

— Риардан… — выдыхает она, и голос ее дрожит. — Ты напугал нас…

— Я вижу, — мой голос звучит низко, с рокочущими нотками, от которых вибрируют стекла в окнах. — Что здесь происходит? Почему ты, Кассиан, находишься в покоях моей невесты? И почему ты трогал ее?

Кассиан облизывает пересохшие губы. Его глаза бегают, ища спасения.

— Ваша Светлость, вы неверно истолковали… Я лишь поправлял подушку… Я пришел узнать о здоровье леди Юфимии.

Он кланяется, но его спина слишком напряжена.

— Я, родственник Хелены… я чувствую свою вину, милорд. Я так переживаю за леди Юфимию после того, что сделала моя сестра-отравительница. Я хотел лично убедиться, что яд окончательно вышел из ее организма.

Ложь!

Она течет из него, как гной из раны.

Я слышу, как бешено колотится его сердце.

Я чувствую запах его страха.

— И как? — спрашиваю я, делая еще один шаг вперед. — Убедился?

— Ох, милый, ну что ты такое говоришь! — вмешивается Юфимия. Она протягивает ко мне руки, и в ее глазах стоят «искренние» слезы. — Ты все не так понял! Кассиан просто поддерживал меня. Мы говорили о Хелене…

— И о чем же вы говорили? — я усмехаюсь, но в этой улыбке нет веселья. — Как свести ее в могилу?

Лицо Юфимии каменеет на долю секунды, но она тут же натягивает маску святой невинности.

— Мы жалели ее, Риардан! — восклицает она с надрывом. — Мы говорили о том, как, должно быть, страшно ей там, в этой жуткой крепости. Что она потеряет себя, станет пустой оболочкой от горя и лишений… Как ты мог подумать что-то дурное? У меня сердце разрывается от жалости, даже к ней!

Она встает с кушетки, ее шелковый халат струится по телу, подчеркивая хрупкость.

Она подходит ко мне и кладет ладонь мне на грудь, прямо туда, где бьется сердце.

— Не сердись, любимый. Твой гнев пугает меня. Ты ведь знаешь, я чиста перед тобой…

Я смотрю на ее тонкие, ухоженные пальцы на моем камзоле.

Это прикосновение моей Истинной. Той, кого мне предназначили звезды и магия. Оно должно дарить покой. Оно должно зажигать огонь в крови. Но вместо этого меня передергивает.

Меня обжигает не страстью, а отвращением. Словно меня коснулась холодная, скользкая жаба.

Мне хочется стряхнуть ее руку.

Мне хочется пойти и вымыться.

“Что со мной не так?” — бьется паническая мысль. — “Почему меня все больше и больше тошнит от моей Истинной?”

Я не отстраняюсь, но и не накрываю ее руку своей. Я смотрю ей прямо в глаза, проникая в самую душу.

— А что насчет «твоей короны», Юфимия? — тихо спрашиваю я. — О какой короне шла речь? Или титул герцогини тебе уже мал?

Ее зрачки расширяются. Она понимает, что завралась.

Она загнана в угол. И она делает то единственное, что умеет виртуозно.

— Ох… — она хватается за голову свободной рукой. Ее веки трепещут. — Риардан… мне… мне нечем дышать… Сердце… Она закатывает глаза и картинно, слишком плавно оседает на пол.

Кассиан тут же бросается к ней с воплем:

— Лекаря! Срочно лекаря! Ей дурно!

Я стою и смотрю на этот спектакль.

Я вижу, как под ее веками быстро бегают глазные яблоки. Я слышу, что ее дыхание, хоть и поверхностное, но ровное.

Фальшь.

Сплошная, насквозь прогнившая фальшь.

В комнату вбегают лекари, оттесняя меня от «бесчувственного» тела. Начинается суета, охи, вздохи, запах нюхательных солей.

Мне становится душно. Физически невыносимо находиться в этом театре абсурда.

Я резко разворачиваюсь и выхожу на балкон, с силой захлопывая за собой стеклянные двери.

Холодный ночной воздух ударяет в лицо, но он не может остудить тот пожар, что бушует у меня в голове.

Я вцепляюсь руками в каменные перила.

Передо мной расстилаются мои земли. Мой богатый, процветающий край. А я думаю о грязной, ледяной дыре на севере.

Я закрываю глаза и вижу Хелену.

Вижу ее в подземелье. В грязи. С разбитой губой. С безумными от темной магии глазами.

Но она была настоящей. В ней была жизнь. В ней была ярость. Она кричала мне «беги», спасая меня, своего палача.

А здесь…

Шелка. Благовония.

И ложь, завернутая в красивую обертку.

Впервые с момента нашей помолвки я ловлю себя на жуткой мысли: я не хочу этой свадьбы. Я не хочу вести Юфимию к алтарю. Она меня раздражает. Каждое ее слово, каждый жест, каждое наигранное падение в обморок вызывает во мне глухое рычание. Я не понимаю, что со мной было, когда одно только присутствие Юфимии заставляло мой гнев растворяться, а все мои мысли возвращаться только к ней.

В какой момент все перевернулось вверх дном?

И все же, она — Истинная.

Это не просто слово. Это закон нашего мира.

Только Истинная может родить дракону чистокровного наследника.

Если я разорву помолвку, мой род прервется.

Я скован цепями долга.

— Проклятье! — я с силой ударяю кулаком по камню, высекая искры.

Пока нет никаких доказательств, я не могу ничего сделать, кроме как посадить ее под замок. Разве что… прижать ее как следует к стенке, как только она очнется от своего притворного сна.

А этот червь… Кассиан.

Дверь балкона скрипит.

Я оборачиваюсь.

Из комнаты выходит начальник моей личной охраны, Айзель. Он видит мое состояние и замирает, ожидая приказа.

— Айзель, — мой голос звучит глухо и страшно, как скрежет металла.

Он подходит ближе, склоняя голову.

— Милорд?

Я смотрю на закрытую дверь, за которой суетятся вокруг Юфимии.

— Кассиан. Брат Хелены. С этого момента он не должен сделать ни одного вдоха без моего ведома. Приставь к нему лучших людей. Я хочу знать все. С кем он говорит, что он ест, где спит. Собери на него всё. Долги, любовницы, тайные встречи. Особенно — его связи с моей невестой.

— Вы подозреваете… заговор, милорд? — тихо спрашивает Айзель.

Я поворачиваюсь к нему спиной, глядя в темноту.

— Возможно, даже кое-что большее…

Алена

— Бран… — слово срывается с губ Крома, как проклятие. — Вернулся только Бран.

Мир вокруг меня качнется и замирает.

Звуки исчезают

Остается только гул крови в ушах и это имя, повисшее в воздухе, как приговор.

Секунду я стою, оглушенная, не в силах вдохнуть.

Только Бран.

А Рэйк? А остальные?

— Нет… — выдыхаю я, и оцепенение спадает. — Нет!

Я срываюсь с места.

Не бегу — я лечу.

Я не чувствую ног, не замечаю, как толкаю плечом кого-то из слуг в коридоре, как цепляюсь подолом платья за угол стола, разрывая дорогую ткань.

Мне плевать.

Лестница кажется бесконечной, ступени мелькают перед глазами размытым пятном.

Вниз.

Туда, к решетке.

Я влетаю в караульное помещение перед входом в подземелья.

Здесь полно людей. Стражники, охотники — все они стоят плотным кольцом, но молчат.

Тишина здесь такая плотная, такая тяжелая, что ее можно резать ножом.

При моем появлении они расступаются.

Молча. Отводя глаза.

И я вижу его.

Бран сидит на полу, привалившись спиной к холодным прутьям решетки.

Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать.

Это не Бран. Это не тот огромный, уверенный в себе воин, который еще утром смеялся, закидывая арбалет за спину.

Передо мной сидит сломленный человек.

Его одежда превратилась в лохмотья, пропитанные кровью и грязью. На лице кровь. А глаза… он смотрит в пустоту перед собой, будто ничего не видит.

— Бран! — я падаю перед ним на колени, не обращая внимания на грязь. — Бран, посмотри на меня!

Он вздрагивает всем телом, но переводит на меня взгляд.

— Где остальные? Где Рэйк?! Что случилось?!

Он медленно опускает руки.

— Поначалу все было нормально… — шепчет он, — Мы шли тихо. Мальчик нас вел, он быстро вышел на их след. Мы спускались все ниже…

Он сглатывает, и кадык судорожно дергается.

— Мы почти дошли. Увидели впереди огни. Но когда решили вернуться…

На лице Брана появляется гримаса сожаления.

— Они как-будто ждали нас. Они устроили засаду.

У меня внутри все леденеет.

Бран вдруг медленно разжимает правый кулак, который все это время судорожно прижимал к груди и протягивает его мне.

— Вот… — сипит он.

На его огромной, мозолистой ладони лежит скомканный кусок красной ткани.

Моя лента. Та самая, которую я повязала Рэйку на удачу.

Но теперь она не красная. Она черная. Она пропитана чем-то густым, липким, похожим на смолу.

Меня накрывает волна дурноты. Я смотрю на эту черноту, и мир вокруг темнеет.

— Неужели… — шепчу я, чувствуя, как сердце останавливается. — Он…

— Нет, — голос Брана звучит глухо, как из могилы. — Но они забрали его… клянусь, мы пытались его отбить! Но их было слишком много…

Бран судорожно вздыхает.

— Мальчик… он сам шагнул к ним. Чтобы они не тронули меня. Он крикнул мне: «Беги! Расскажи ей!».

Слезы застилают мне глаза.

Я прижимаю грязную, липкую ленту к груди, не чувствуя отвращения. Только разрывающую, невыносимую боль.

Он пожертвовал собой. Ребенок пожертвовал собой, чтобы спасти взрослого воина.

— Он просил передать… — Бран с трудом выталкивает слова. — Он просил прощения. Сказал: «Прости, что не смог вернуть ленту сам. Я возвращаю долг».

Я закусываю губу так, что чувствую вкус крови.

— Что еще? — спрашивает Кром, возникший у меня за спиной. Его голос тверд, но я слышу в нем лязг стали. — Почему они отпустили тебя, Бран?

Бран переводит взгляд на Крома, потом снова на меня.

— Чтобы я передал вам послание. «Мальчишка у нас», — чеканит Бран, и каждое слово падает, как камень на крышку гроба. — «Если Хелена хочет забрать его, пока он еще дышит, то пусть приходит одна».

Эти слова повисают в воздухе, тяжелые и ядовитые, как испарения ртути.

В караулке становится невыносимо тихо.

Слезы, которые только что душили меня, высыхают мгновенно, испаряясь под жаром поднимающейся внутри волны.

Это больше не страх. И не вина.

Это — ярость.

Холодная, чистая, кристальная ярость.

Они забрали его.

Моего друга.

То единственное светлое, что было у меня в этом проклятом мире.

И они смеют ставить мне условия? Они смеют угрожать мне его жизнью?

Я медленно сжимаю кулак, и липкая, грязная лента врезается в ладонь.

Я чувствую этот холод, эту мерзость, которой они замарали мой подарок.

И я клянусь: я этого так просто не оставлю.

— Это ловушка, — голос Крома звучит как удар молота, разбивающий тишину.

Он шагает ко мне, его лицо мрачнее тучи.

— Очевидная, тупая, смертельная ловушка, Хелена. Они знают, кто ты. Они хотят твою силу, твою кровь — я не знаю. Но если ты пойдешь туда — ты не вернешься.

— Плевать, — мой голос звучит тихо, но в гулком помещении он разносится, как гром. — Я иду.

— Ты никуда не пойдешь! — рычит Кром, преграждая мне путь своей огромной фигурой.

В нем снова просыпается тот самый лидер, который привык, что его слово — закон.

— Ты спятила?! Потакать этим фанатикам — самоубийство! Мы должны придумать план…

— У нас нет времени на план! — выкрикиваю я, вскидывая голову. — Будем медлить, они убьют его!

— Очнись, женщина! — рявкает Кром, хватая меня за плечи и встряхивая. — Ты — главная в этой крепости! Ты отвечаешь за сотни жизней — за меня, за Версена, за каждого солдата и прачку! Ты не имеешь права так просто сдохнуть в грязной яме из-за одного мальца!

Внутри меня что-то щелкает.

Я резко сбрасываю его руки с себя. В моих глазах сейчас столько льда, что Кром невольно делает шаг назад.

— А тебе напомнить, Кром, из-за чего я стала здесь главной? — мой голос звенит от напряжения, каждое слово — как удар хлыста. — Тебе напомнить, почему я вообще взялась за это, почему я не сбежала, почему я тащу на себе этот груз?!

Я наступаю на него, и он, этот медведь, отступает перед моим напором.

— Чтобы больше никто здесь не умер! — кричу я ему в лицо. — Никто! Ни граф, ни солдат, ни ребенок! Я здесь, чтобы прекратить смерти, а не выбирать, кем можно пожертвовать, а кем нет! И если я брошу Рэйка сейчас, то грош цена мне как хозяйке этой крепости!

Кром молчит, сжимая челюсти так, что, кажется, сейчас его зубы лопнут от напряжения. Он смотрит на меня, и я вижу, как в его взгляде борьба уступает место мрачному уважению.

— Я иду туда, Кром, — говорю я уже тише, но не менее твердо. — Я пойду одна, как они и просили. А ты пока собери всех, Кром. Всех, кто может держать оружие. Вы пойдете следом. Будете держаться позади, чтобы они вас не почуяли. Но когда я найду Рейка…

Я сжимаю кулак с лентой.

— Вы нападете на них. Мы заставим их пожалеть о том дне, когда они решили с нами играть. Мы уничтожим их всех. До последнего.

Я резко поворачиваюсь к одному из стражников, который стоит рядом с открытым ртом.

— Факел! — требую я.

Парень вздрагивает и поспешно протягивает мне горящий факел.

Я перехватываю древко.

Жар огня греет руку, но внутри меня сейчас горит пламя куда страшнее.

Я поворачиваюсь к Брану.

Он все еще сидит на полу, раздавленный и сломленный.

Мне жаль его. Безумно жаль. Но выбора у меня нет.

— Вставай, Бран, — приказываю я жестко. — Покажешь мне дорогу.

Он поднимает на меня глаза, в которых плещется ужас.

— Я не могу… а если все повторится?

— Все обязательно повторится, — перебиваю его я, твердо глядя в глаза. — Если мы оставим все как есть. Мы должны им ответить. Рэйк спас тебе жизнь. Разве ты не хочешь вернуть ему долг?

Бран смотрит на меня. И, похоже, он видит в моих глазах что-то такое, отчего в нем самом что-то меняется.

Он судорожно кивает, вытирая кровь с лица.

— Да… да, хочу. И я верну ему долг.

Мы идем в темноту, и каждый шаг дается мне с трудом, словно я иду сквозь вязкую смолу.

Воздух здесь, внизу, спертый, тяжелый. Он пахнет стоячей водой, старым камнем и чем-то сладковато-гнилостным.

Бран идет впереди.

Он сгорблен, его ноги шаркают по камням, а дыхание — хриплое, прерывистое и это единственный звук, нарушающий мертвую тишину этого склепа. Он то и дело вздрагивает, оглядываясь через плечо, словно ждет удара в спину.

Мне страшно.

Господи, как же мне страшно.

Тошнота подкатывает к горлу ледяным комом.

Инстинкт самосохранения кричит, вопит, требуя развернуться и бежать обратно, к свету, к безопасности.

Но я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу.

«Нет, — твержу я себе, как мантру. — Не в этот раз. Я не позволю этой истории закончиться так, как написано в книге. Я не позволю сектантам закончить начатое. Я перепишу этот чертов финал, чего бы мне это ни стоило».

Тоннель резко уходит вниз, ступени становятся крутыми и скользкими.

А потом стены расступаются.

Спустя примерно полчаса, мы выходим в просторную пещеру. Здесь сухо, в отличие от тоннелей, и неестественно тихо.

Вдоль стен горят факелы, но их свет не теплый и живой, а какой-то бледный, болезненный.

Мой взгляд мечется по залу и замирает.

Внутри все холодеет.

Посреди пещеры стоит камень. Грубый, черный, иссеченный рунами.

Алтарь.

Он — точная копия того, что я нашла в лесу, когда мы с Риарданом осматривали место первого ритуала. Тот же зловещий узор, та же гнетущая аура опасности, от которой встают дыбом волоски на руках.

Но сейчас вокруг него, полукругом, стоят фигуры в темных балахонах. Их лица скрыты тенями капюшонов, хоть я и чувствую их взгляды — липкие, жадные.

А в центре, у самого подножия камня…

— Рэйк! — выдыхаю я, и сердце пропускает удар.

Он там. Живой.

Рядом с ним двое охотников, тех самых, что ушли с ним в разведку. Они связаны по рукам и ногам, стоят на коленях, их лица разбиты в кровь.

Рэйк тоже на коленях. Его куртка разорвана, на скуле наливается чернотой огромный синяк, губа разбита.

Позади него стоит здоровяк в маске палача.

Его рука грубо сжимает волосы мальчика, задирая его голову назад.

А у самого горла Рэйка, касаясь нежной кожи, блестит волнообразный нож. До жути похожий на тот, что я подобрала.

Облегчение от того, что Рэйк жив, накрывает меня горячей волной, но тут же сменяется ледяным ужасом.

Одно движение. Одно неверное слово — и лезвие перережет ему горло.

Рэйк видит меня.

Его глаза мгновенно расширяются. Я не вижу в них радости. Там только дикая, отчаянная паника.

Он пытается что-то крикнуть сквозь кляп, дергается в путах, мотает головой:

«Нет! Уходи! Беги!».

Он боится за меня. В его взгляде столько мольбы, что у меня перехватывает дыхание.

От группы сектантов отделяется одна фигура.

Он движется плавно, хищно, словно скользит над полом.

На нем нет маски, только глубокий капюшон, скрывающий верхнюю часть лица. Но я узнаю его.

Я узнаю его черный меч на поясе — тот самый, который едва не оборвал жизнь Версена.

Он останавливается в шаге от алтаря, поворачивается ко мне и медленно, с издевательской грацией снимает капюшон.

Его лицо — бледное, с острыми чертами и глазами, в которых нет ничего человеческого, с копной рыжих как кровь волос, рассыпавшихся по плечам.

— Мы заждались тебя, Хелена, — его голос тихий, вкрадчивый, но он разносится по пещере, отражаясь от стен. — Добро пожаловать. Только тебя нам и не хватало для нашего замысла.

Я делаю шаг вперед.

Мои колени дрожат, но я заставляю себя стоять прямо. Я должна быть сильной. Я должна быть той Хеленой, которую они боятся.

— Я пришла, — мой голос звучит жестко, хотя внутри все сжимается от страха. — Я здесь, как вы и хотели. Одна. А теперь отпустите пленных.

Человек с черным мечом улыбается. И от этой улыбки веет таким могильным холодом, что мне хочется закричать.

Он смотрит на меня как на долгожданный трофей. Как на вещь, которая сама пришла к хозяину.

— Ты еще смеешь диктовать мне условия, Хелена? Здесь? — его тонкие губы кривятся в презрительной усмешке.

Он делает шаг ко мне, и черная сталь его меча тускло бликует в свете умирающих факелов.

— Мы отпустим щенка только после того, как ты прольешь на алтарь свою кровь и напитаешь его своей магией.

Я сглатываю вязкую слюну, чувствуя, как внутри нарастает паника. Кровь. Магия.

— Зачем вам это? — выкрикиваю я, стараясь, чтобы мой голос эхом разлетелся как можно дальше.

Мне нужно время. Мне нужно тянуть каждую секунду, пока Кром и его люди пробираются следом.

— Зачем вам моя магия? Чтобы устроить резню здесь, в крепости? Чтобы набраться сил и ударить по Риардану во время его свадьбы? Вы ведь этого хотите, да? Отомстить Драконам?

Сектант склоняет голову набок, словно рассматривает любопытное насекомое.

— Отомстить? Нет, это слишком мелко. Мы хотим вернуть то, что принадлежит нам по праву. И ты нам поможешь. Не зря тебя выбрал Ул-Гарат.

Я замираю.

— Кто? — переспрашиваю я, чувствуя себя полной дурой. — Кто меня выбрал?

Я никогда не слышала этого имени. Ни в одной прочитанной мной в крепости книге, ни в одной услышанной мной легенде этого мира. Даже в той истории, в которую я попала, не было никакого Ул-Гарата. Там были просто «сектанты», просто «безумие Хелены».

Что это еще за тварь?

— Тот, кто был здесь до Первых Драконов, — благоговейно шепчет человек с черным мечом. — Истинный Хозяин этого мира.

Я лихорадочно соображаю. Кром… где же ты, черт возьми?

— Я не понимаю, — говорю я, делая шаг назад, продолжая тянуть время. — Объясните мне. Зачем вам именно я? Почему моя кровь? У меня ведь почти нет дара! Я — слабая женщина, которую вышвырнули за порог!

— Ложь! — отрезает он. — Твоя темная магия — это тот самый ключ, которого нам не хватало.

Он делает шаг ко мне, и его глаза горят фанатичным огнем.

— Мы уже пытались провести ритуал в лесу, но он провалился. Нам не хватило той искры тьмы, которая живет в тебе.

В лесу.

При этих словах Рэйк, который до этого сидел, сжавшись в комок, вдруг дергается, как от удара током.

Его глаза расширяются до невероятных размеров. Он начинает мычать сквозь кляп — громко, страшно, утробно. Он дергается так сильно, что двое сектантов с трудом удерживают его на коленях.

Для него это не просто слова.

Это то, из-за чего обезумели его сородичи. То, из-за чего погибли его родители.

— Тихо! — рявкает сектант, удерживающий мальчика, и с размаху бьет его кулаком по ребрам.

Рэйк сгибается пополам, хватая воздух, но продолжает рычать, глядя на человека с мечом бешеным взглядом.

У меня сердце обливается кровью от этого зрелища, но в этот же миг в голове вспыхивает ослепительная вспышка понимания.

Пазл складывается.

Тот случай с разбойниками… когда я схватила кинжал. Когда мир почернел, и я почувствовала чужую, холодную волю, которая пыталась вытеснить меня из тела.

Это было не просто помутнение рассудка.

Это был тот самый Ул-Гарат.

Древнее зло, которое хотело завладеть моим телом через кинжал.

Господи…

Вот почему в оригинальной книге Хелена стала главным злодеем. Вот почему она была так сильна, что даже Риардан едва смог ее победить.

Сектанты добрались до нее, закончили свой жуткий ритуал и сделали Хелену сосудом для древнего жестокого бога.

И теперь они хотят сделать то же самое со мной.

Прямо сейчас.

В ушах набатом стучит кровь.

Я отчаянно, до боли в висках прислушиваюсь к тишине за спиной.

Где же ты, Кром? Я слышу только тяжелое, дыхание сектантов, приглушенный рык Рэйка и монотонный звук капающей воды вдалеке.

Кап. Кап. Кап.

Крома все нет.

Неужели… сектанты его перехватили?

Ледяной ужас ползет по позвоночнику, но я загоняю его глубже.

Сейчас не время думать об этом, сейчас я должна врать как никогда в жизни.

— Хорошо, — выдыхаю я. Слова даются с трудом, они царапают горло, как битое стекло. — Я сделаю что вы хотите.

Я поднимаю руки ладонями вперед, показывая, что сдаюсь.

— Но с одним условием, — говорю я быстро, глядя в черные провалы глаз лидера сектантов. — Отпустите заложников. Как только они уйдут отсюда, я добровольно подойду к вашему алтарю сама. Клянусь.

Я вру.

Я лихорадочно просчитываю варианты.

Если они отпустят Рэйка, у меня развяжутся руки и тогда я ударю. Не знаю как, но я вызову ту тьму, что живет внутри тела Хелены. Я взорву этот чертов алтарь, я обрушу своды, я сделаю что угодно, лишь бы запереть этих тварей здесь навсегда.

Человек с черным мечом молчит.

Секунда. Две.

А потом он смеется. Сухим, издевательским смешком, от которого мороз продирает по коже.

— Ты держишь меня за идиота, девочка? — он делает шаг ко мне, и на его лице проступает гримаса презрения. — Я вижу, как бегают твои глаза. Я слышу, как колотится твое сердце. Ты не смирилась. Думаешь, что сможешь нас обмануть?

Он резко, рубящим жестом взмахивает рукой.

— Как бы не так! Взять ее!

— Нет! — кричу я, отшатываясь.

Сектанты бросаются на меня со всех сторон.

Фигуры в балахонах бросаются на меня со всех сторон.

Я не сдамся без боя!

Внутри меня поднимается горячая, яростная волна. Та самая, что спасла меня от разбойников.

— Не трогайте меня! — визжу я и выбрасываю руки вперед.

Я вскидываю руку в инстинктивном жесте защиты.

Удар!

Волна невидимой силы срывается с моих пальцев. Одного из нападающих отшвыривает назад, он с хрустом ударяется о стену.

Но их слишком много.

Чьи-то грубые руки хватают меня за волосы, дергают назад так, что в глазах темнеет. Кто-то перехватывает мои запястья, выкручивая их до хруста.

— Пустите! Твари! — я бьюсь, я кусаюсь, я пинаюсь, как дикая кошка.

Но это бесполезно.

Меня сминают. Меня валят с ног, грубо волокут по камням к центру зала. К черному камню.

— Бран! — кричу я в отчаянии, поворачивая голову. — Бран, помоги!

Но Бран стоит на месте, будто оцепенев и трясется мелкой дрожью.

Я вижу Рэйка. Он бьется в руках сектанта, пытаясь вырваться, его глаза полны слез и дикого ужаса. Он тянется ко мне, но его держат крепко.

Меня швыряют на алтарь.

Удар выбивает воздух из легких. Камень под моей спиной ледяной, и он словно вибрирует, предвкушая жертву. Он голоден.

Мои руки и ноги тут же прижимают к поверхности.

Я распята.

Я беспомощна.

Надо мной нависает лицо лидера. Вблизи оно еще страшнее — фанатичный блеск в глазах, печать безумия на бледной коже.

Он заносит надо мной руку.

В его пальцах зажат ритуальный кинжал.

Не тот, что уничтожил Риардан. Другой. Но от него веет той же жаждой, тем же холодом.

— Великий Ул-Гарат… прими этот дар. Сделай это вместилище темной магии своим сосудом.

— Нет… — шепчу я, глядя на острие лезвия. — Пожалуйста…

Я понимаю: это конец.

Кром не успел.

Никто не придет.

Я проиграла.

Я не смогла спасти Рэйка, не смогла спасти жителей крепости от жуткой книжной концовки.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза.

«Прости меня, Рэйк».

Риардан

Острая, разрывающая фантомная боль прошивает мою грудь.

Я задыхаюсь, цепляясь рукой за край стола.

Это не моя боль.

Но она бьет по нервам так сильно, что перед глазами темнеет.

Хелена в опасности.

Я не просто знаю это — я чувствую, как чужой, первобытный ужас ледяными когтями сжимает мое собственное горло.

Время утекает сквозь пальцы, счет идет на минуты.

Я срываюсь с места и врываюсь в лабораторию Зилота, едва не высадив тяжелую дубовую дверь с петель.

— Время вышло! — рычу я, и от моего голоса дрожат колбы на полках. — Выкладывай все, что удалось узнать! Немедленно!

Зилот бледен как мертвец. Старик в панике отступает от стола, на котором под защитным куполом лежит проклятый кинжал.

— Милорд… я перепробовал все! — голос артефактора дрожит, он заламывает руки. — Но эта сущность… она слишком древняя. Чем больше проходит времени, тем сильнее она становится. Это не просто магия, это первородное зло.

— Ближе к делу! — рявкаю я, и от моего голоса трескаются колбы на столах. — Как ее вытащить?!

— Никак! — срывается на истеричный крик старик. — Ее не остановить, милорд! Единственный выход, Ваша Светлость… убить сосуд! Убить того, кто касался кинжала, до того, как они сольются окончательно! Пока носитель еще сохраняет свой разум!

Смысл его слов доходит до меня не сразу.

А когда доходит — мир вокруг рушится.

Убить Хелену? Своими руками?!

Я в бешенстве бросаюсь к нему.

Хватаю Зилота за грудки, отрывая от пола, и трясу так, что у старика лязгают зубы. Мой внутренний зверь рвется наружу, готовый растерзать любого, кто посмеет произнести эти слова.

— Ты предлагаешь мне убить мою… женщину?! — реву я прямо ему в лицо.

Старик не сопротивляется. Он просто висит в моих руках и плачет от бессилия, по его морщинистым щекам текут слезы.

— Иначе погибнет не только этот человек, но и все, кто находится рядом с ним…

Я отшвыриваю его в сторону.

Очередной спазм чужой боли пронзает мою грудь.

Опасность усиливается. Я чувствую, как там, в крепости, Хелена задыхается от ужаса.

Я выбегаю на балкон и прямо в прыжке перекидываюсь в дракона.

Огромные крылья вспарывают воздух.

Я мчусь к Сумрачной Крепости так быстро, что с ревом рву низкие облака. Ледяной ветер бьет в морду, но он не может остудить ту панику, тот пожар, что бушует у меня внутри.

Внутри меня бушует настоящий шторм. Мой долг правителя, долг стража этого мира непреклонен — я обязан уничтожить угрозу, пока древнее зло не вырвалось на свободу. Я должен выжечь это зло дотла.

Но мои инстинкты… мой внутренний дракон вопит, бьется в истерике, требуя спасти ее во что бы то ни стало.

Вырвать ее из лап смерти, укрыть своими крыльями!

Очередная накатывающая волна чужого, липкого ужаса едва не сбивает меня в полете. Я чувствую отчаяние Хелены как свое собственное.

Что вообще происходит?!

Мой разум отказывается это понимать.

Если метка истинности, связывающая нас, была фальшивой — как я до сих пор могу так ясно, так болезненно чувствовать Хелену?

В отчаянии я пытаюсь мысленно потянуться к метке Юфимии, к своей законной, «настоящей» невесте.

Ничего.

Ответа нет. Там, где должна быть связь, — зияющая пустота. Мертвая, холодная стена. Она пуста!

Это противоречие окончательно разрывает меня на куски.

Все во что я верил — ложь.

И только эта пульсирующая боль Хелены в моей груди — абсолютная, неоспоримая правда.

Я вижу впереди черные шпили Сумрачной Крепости.

Драконье чутье, обостренное до предела, безошибочно ведет меня под землю. Я знаю, что она там.

Я пикирую на центральную площадь крепости. Люди Версена с криками разбегаются в стороны, но мне плевать на них. Я не буду искать лестницы и блуждать по лабиринтам, теряя драгоценные секунды.

Я зависаю над каменными плитами двора и концентрирую всю свою первородную мощь. Пламя клокочет в груди, смешиваясь с чистой физической силой.

Я обрушиваюсь вниз.

Земля с оглушительным грохотом раскалывается. Тонны породы, вековые перекрытия подземелья рушатся вниз, открывая огромную воронку, ведущую прямо в центральную пещеру.

Я падаю вместе с камнями в эту бездну.

Пыль еще не осела, когда я все еще объятый густым, ревущим пламенем, выпрямляюсь обвожу разъяренным взглядом ритуальный зал.

Сквозь каменную крошку и дым я вижу картину, от которой кровь стынет в жилах.

Сектанты в черных балахонах. Черный алтарь.

И Хелена, прижатая к камню.

Я вижу занесенный над ней нож.

Голос старика Зилота звучит в моей голове, перекрывая гул осыпающихся камней: «Сожги ее, пока не поздно!»

Если этот монстр сольется с ней — ее душа будет обречена на вечные муки в теле чудовища.

Я не могу этого допустить.

В моей голове мелькает страшная, безжалостная мысль: «Я должен выжечь это место. Я должен убить ее сам, быстро и безболезненно, чтобы она не досталась этому монстру».

Это логично. Это спасет множество жизней. Но самое главное, это спасет ее душу.

Я собираю пламя в груди.

Мои руки наливаются нестерпимым жаром.

Я могу выжечь всю пещеру дотла за одну секунду. Превратить алтарь, сектантов и Хелену в горстку серого пепла.

Я могу…

***

Хелена

Капля моей крови срывается с лезвия и падает на черный камень алтаря.

В ту же секунду камень под моей спиной начинает вибрировать. От него исходит мертвый, пульсирующий свет, и чужая, жадная воля впивается в мое сознание, как пиявка.

Но ритуал прерывается, едва успев начаться.

Своды пещеры над нами взрываются с оглушительным, первобытным грохотом. Тонны породы летят вниз.

Сквозь пыль, дым и каменное крошево я вижу его.

Гигантский дракон, объятый ревущим первородным пламенем.

Риардан.

Он завис над проломом, и жар от его чешуи обжигает мне лицо даже на таком расстоянии.

Я смотрю в его вертикальные зрачки, и паника, душившая меня мгновение назад, внезапно отступает.

На ее место приходит горькое, кристально ясное понимание.

Он видит кровь на алтаре.

Он чувствует тьму, которая уже потянула ко мне свои щупальца.

В его глазах — боль. Невыносимая, разрывающая боль. И… неумолимая решимость.

Я умная девочка.

Я понимаю, почему в его груди сейчас собирается смертоносный огонь. Он пришел не спасти меня.

Он пришел одним махом уничтожить сектантов. Ведь если этот Ул-Гарат сольется со мной, погибнут сотни, если не тысячи.

Я перестаю вырываться.

Я смотрю прямо в эти пылающие золотом глаза. В моем взгляде нет ни злобы на него, ни отчаяния. Я правда пыталась переписать конец этой чертовой книги. Но, если иного выхода нет…

Не отводя взгляда от глаз Риардана, я одними губами, сквозь слезы, прошу:

— Можешь покончить со мной. Но только спаси его.

Я поворачиваюсь в сторону связанного Рейка.

Но почему-то после этого… что-то меняется.

Риардан вздрагивает всем телом. А потом, издает оглушительный рев — в нем столько боли, столько отчаяния, что закладывает уши.

Пламя в его груди гаснет.

Сметя остатки каменного свода, Риардан спрыгивает в пещеру. Прямо в воздухе его фигура окутывается дымом, и на пол приземляется уже человек — но человек, источающий такую ауру ярости и силы, что воздух трещит по швам.

Лидер сектантов с безумным криком бросается ему наперерез, вскидывая свой проклятый черный меч. Завязывается немыслимая схватка — человек, усиленный аурой темного алтаря и древним артефактом, сражается с драконом на равных. Во все стороны летят искры и сгустки магии, пещеру сотрясают удары.

Вокруг вспыхивает хаос и паника.

Культисты мечутся, сбитые с толку.

Я не жду, пока меня спасут. Я не буду просто лежать на алтаре!

Перекатившись через край, я сдираю спину о камни, но боли не замечаю. Рядом валяется обычный кинжал, выроненный одним из сектантов. Я хватаю его и на четвереньках ползу к Рэйку.

— Хелена! — всхлипывает мальчик сквозь кляп.

Я лихорадочно перерезаю его путы.

Рэйк с плачем бросается мне на шею, вцепляясь в меня мертвой хваткой. Охотники рядом тоже пытаются освободиться.

Но на нас уже несутся четверо сектантов с обнаженными клинками.

Риардан слишком далеко, он увяз в смертельном танце с лидером сектантов, их клинки высекают снопы искр, и он просто физически не успеет прорваться к нам.

Я сжимаю жалкий кинжал и понимаю: сталью их не остановить.

У меня есть только один выход.

Я закрываю глаза и тянусь к магии Хелены.

Магия отзывается мгновенно. Черная волна срывается с моих рук, сбивая нападающих с ног, отшвыривая их, как тряпичных кукол.

Но вместе с этой силой в меня врывается ОН.

Ул-Гарат.

Ледяная, чужеродная, древняя сущность врывается в мое открытое сознание.

Это не просто голос, это паразит, который начинает пожирать мои мысли, стирать мои воспоминания, заменяя их жаждой крови и тысячелетней ненавистью.

«Моя…» — шипит голос внутри моего черепа, и эта боль страшнее любой физической раны.

Ул-Гарат рвет мой разум на части.

— Нет! Пошел вон! — кричу я, хватаясь за голову.

Я падаю на колени.

Рэйк что-то в панике кричит, пытаясь удержать меня, но я его почти не слышу. Я трачу все свои силы, всю волю, чтобы вытолкнуть монстра прочь.

Борьба невыносима.

Меня мутит, перед глазами все плывет. Ситуация кажется патовой — сектанты снова поднимаются, Риардан ревет от ярости, не в силах пробиться ко мне, а я проигрываю битву за собственное тело.

И в этот самый страшный, критический момент сквозь грохот битвы прорезается низкий, протяжный звук боевого рога.

Из темного тоннеля с боевым кличем в пещеру врываются люди Крома.

Они выглядят так, будто прошли через мясорубку: доспехи изрублены, лица в копоти и ранах — очевидно, нарвались на жестокую засаду.

Но они пробились!

Впереди всех — сам Кром. А рядом с ним… бледный как полотно, тяжело дышащий, с перевязанным боком, но с мечом в руке — Версен.

Они успели.

Они пришли за нами.

Я смотрю на них, и ни с чем не сравнимое облегчение накрывает меня с головой. Я спасла Рэйка. А Версен и Кром спасут остальных.

Но это чувство облегчения становится моей фатальной ошибкой.

Ул-Гарат, почуяв мою слабину, наносит решающий, сокрушительный удар по моему разуму.

«Теперь ты моя, Хелена!» — торжествующе шепчет древнее зло. — «И больше ты от меня не сбежишь!»

Невыносимая вспышка боли взрывается в голове, и абсолютная, непроглядная тьма затапливает мое сознание, стирая всё без остатка.

Риардан

Пламя уже клокочет в моей глотке, обжигая внутренности, готовое вырваться и превратить эту проклятую пещеру в пепелище.

Я смотрю вниз, сквозь каменное крошево и дым, прямо в глаза Хелены.

Я жду увидеть там безумие, страх, мольбу о пощаде.

Но я вижу лишь смирение.

Она не вырывается. Она переводит взгляд на сжавшегося от страха мальчишку, а затем снова смотрит на меня.

И я читаю по ее губам: «Можешь покончить со мной, но спаси его».

Внутри меня с оглушительным треском что-то рвется.

Последняя нить, связывающая меня с холодным, расчетливым долгом, рассыпается в прах. Мой внутренний дракон встает на дыбы, яростно ревя, отказываясь убивать ту, кого он до сих пор считает своей.

И я делаю выбор.

Сглотнув смертоносный огонь, я обрываю заклинание и камнем падаю в провал.

Уже в воздухе я перекидываюсь в человека, и мои сапоги с грохотом впечатываются в каменный пол пещеры.

Я тут же скрещиваю клинки с главным сектантом.

Ударная волна раскидывает ближайших культистов в стороны.

— Ты опоздал, ящер! — хрипло смеется этот тип из-под капюшона.

Его черный меч обрушивается на меня с такой силой, что у меня немеют руки.

Я стискиваю зубы, блокируя удар.

Откуда в простом смертном такая нечеловеческая мощь?! От клинка разит первородной тьмой, он буквально напитан силой проклятого алтаря.

Мы бьемся на равных — и это злит меня еще больше.

В пещере начинается кромешный хаос.

Сектанты приходят в себя после обрушения свода и кидаются на меня со всех сторон. Они — лишь мошки по сравнению со мной, я раскидываю их магией и сталью, но их слишком много. Они лезут как саранча.

Она не осталась лежать на алтаре. Она скатилась с него, схватила чей-то нож и поползла к мальчишке. Я вижу, как она перерезает его путы, как ребенок плачет и вцепляется в нее мертвой хваткой.

И в этот момент на них бросается сразу несколько культистов.

Я нахожусь слишком далеко.

Я увяз в смертельном танце с этим проклятым мечником и десятком его прихвостней. Я физически не успеваю прорубить к ней дорогу.

У Хелены не остается выбора. Чтобы спасти ребенка, она призывает магию.

Я вижу, как с ее тонких рук срываются черная энергия, отбрасывая нападающих. Но цена этой свободы оказывается чудовищной.

В ту же секунду меня скручивает пополам.

Страшная фантомная боль прошивает мой мозг. Я физически чувствую, как в ее разум вторгается нечто.

Я задыхаюсь от этого ментального удара, который я чувствую через нашу “фальшивую” связь.

Она пожертвовала собой. Она знала что это может произойти, но все равно решила рискнуть, ради какого-то уличного щенка!

Зачем?!

Это не укладывается в голове, но вызывает во мне невольное уважение.

И я снова задаюсь вопросом, который сводит меня с ума: та ли это Хелена, которую я осудил? Потому что та Хелена, которую я знал, эгоистичная и расчетливая отравительница, не задумываясь швырнула бы мальчика в пасть врагам, чтобы спастись самой.

Хелена издает сдавленный крик и безвольно падает на холодные камни.

— Хелена! — ревет мой внутренний зверь.

Моя аура взрывается кольцом огня, раскидывая оставшихся сектантов как обугленные куклы.

Я бросаюсь к ней, больше не обращая внимания ни на что вокруг.

В этот самый момент где-то сбоку раздается боевой клич. В пещеру врывается подмога.

Я вижу окровавленного Версена и огромного Крома со своим отрядом. Они с ходу врубаются в ряды оставшихся культистов.

Но из-за того, что я переключил все свое внимание на упавшую Хелену, лидер сектантов с черным мечом использует заминку. Он буквально растворяется в тенях пещеры.

Пусть бежит.

Сейчас мне на него плевать.

Это ужасно странно, это противоречит всей моей сути, противоречит моей одержимости уничтожить этот дьявольский культ, но я ничего не могу с собой поделать.

Сейчас все мое внимание приковано только к ней…

Я падаю на колени перед Хеленой.

Она белая как мел, ее пульс едва бьется.

Я бережно, но крепко подхватываю ее на руки, прижимая к своей груди.

Заметив меня, Кром и Версен бросаются прямо к алтарю.

— Пташка! — рычит Кром, увидев Хелену в моих руках.

Мои драконьи инстинкты, взвинченные до предела, срываются с цепи. Моя аура вспыхивает, обжигая воздух вокруг нас.

— Назад! — рычу я так, что каменные своды отвечают дрожью.

Охотники замирают, но Кром делает упрямый шаг вперед.

— Отойди от нее! — рявкает егерь. — Ты сам ее сюда бросил! Мы заберем ее в крепость, ей нужен лекарь!

Я поднимаю на него взгляд. Чувствую, как мои зрачки сужаются, превращаясь в тонкие вертикальные щели.

Дракон внутри меня полностью берет контроль.

Мое собственническое помешательство на этой женщине достигает пика.

— Она все еще моя жена, — чеканю я каждое слово, и в моем голосе звучит смертельная угроза. — И она летит в мой замок. Попробуете остановить — сожгу дотла.

Кром скрипит зубами, Версен тяжело опирается на меч, но они отступают.

Они видят, что я не шучу.

Сейчас я убью любого, кто попытается забрать ее у меня.

Я крепче перехватываю обмякшее тело Хелены.

От ее кожи веет могильным холодом, от нее фонит жуткой, концентрированной тьмой, она обжигает даже сквозь одежду.

Но я все равно не отпускаю ее.

Я сжимаю ее только крепче.

— Зачистить пещеру! — отдаю я приказ тоном, не терпящим ни малейшего возражения. Гулкий рык разносится под сводами. — Добейте всех, кто еще дышит, и возвращайтесь в крепость. А ее... я забираю.

Я не даю им опомниться.

Мощный толчок — и я взмываю в небо прямо сквозь пробитый в своде провал. Уже в воздухе я перекидываюсь, оборачивая нас обоих защитным коконом драконьей магии.

Я взмываю в ночное небо.

Ветер бьет в лицо, но я не чувствую холода. Я чувствую только ее.

***

Я приземляюсь на главном балконе своего замка, игнорируя взволнованные крики стражи. Сметая двери, я вношу Хелену в свои самые защищенные, личные покои. Туда, куда нет хода никому.

Я бережно опускаю ее на свою кровать. На белоснежных простынях ее бледность кажется пугающей, а черная сетка вен, проступившая на шее и висках, кричит о том, что древнее зло прямо сейчас пожирает ее изнутри.

— Зилота! Живо! — мой рык сотрясает стены замка.

Стража притаскивает перепуганного артефактора уже через пару минут. Я буквально хватаю старика за шкирку и швыряю к кровати.

— Она борется, Зилот. Я чувствую это, — цежу я сквозь зубы, нависая над ним. Мои глаза всё еще залиты драконьим пламенем. — Она заперла эту тварь, она не сдает свой разум! Ищи выход. Ищи любую лазейку, любое заклинание! Если она умрет или эта тварь завладеет ей окончательно... я снесу тебе голову. Ты меня понял?!

— Д-да, Ваша Светлость! — заикаясь, лепечет старик.

Он в ужасе падает на колени перед кроватью и трясущимися руками начинает плести над Хеленой сложную сеть диагностических заклинаний.

Я сажусь на край постели и беру ее холодную, тонкую ладонь в свои руки. Мой внутренний зверь мечется, чувствуя, как там, глубоко внутри, ее упрямая душа сражается с первобытной тьмой.

Внезапно тяжелые дубовые двери распахиваются с таким грохотом, что Зилот испуганно вздрагивает.

На пороге стоит Юфимия.

Ее идеальная прическа растрепана, шелковый пеньюар скомкан в кулаках, а лицо, обычно такое миловидное и кроткое, сейчас искажено уродливой гримасой ярости и брезгливости.

— Риардан! — обиженно восклицает она, врываясь в спальню и указывая дрожащим пальцем на кровать. — Что здесь происходит?! Ты притащил эту преступницу в нашу постель?! Она же убийца!

Я медленно поднимаюсь.

Я не кричу. Мой внутренний зверь, до этого рвавшийся наружу, вдруг замирает как перед броском.

Я разворачиваюсь к Юфимии и то, что она видит в моих глазах, заставляет ее невольно делает шаг назад, споткнувшись о подол собственного платья.

— Закрой свой рот, — тихо, но так, что звенят хрустальные подвески на люстре, произношу я.

В одно мгновение с нее слетает вся спесь.

— Ты ее защищаешь? Она же фальшивка, любимый! Она водила тебя за нос, она отравила собственного брата и едва не отравила меня! Она…

Мои глаза сужаются в вертикальные щели. Взгляд, которым я смотрю на Юфимию, полон такого ледяного, уничтожающего презрения, что она осекается на полуслове.

— Фальшивка? — мой голос сочится ядом.

Я делаю к ней плавный, хищный шаг. Моя аура давит на нее, заставляя вжаться в косяк двери.

— А правда ли она фальшивка, Юфимия?

Она бледнеет, ее глаза расширяются от паники.

— О чем ты говоришь, любимый?..

— Если она фальшивка, то ответь мне на один простой вопрос, — я нависаю над ней, глядя в ее испуганные глаза. — Почему я не чувствую твою метку? Почему между нами я чувствую только пустоту? Но в тоже время, прямо сейчас я четко чувствую боль женщины, которую приговорил к смерти.

Юфимия судорожно глотает воздух.

— Риардан… милый… — она в отчаянии тянет ко мне руки, пытается натянуть привычную маску невинной жертвы. — Очнись! Посмотри на нее! Она снова околдовала тебя! Это ее черная магия, она туманит твой разум! Я твоя невеста! И наша связь настоящая!

Я с отвращением отбиваю ее руки. От одного ее прикосновения меня теперь тошнит.

Мое решение уже принято. Окончательно и бесповоротно.

— Свадьбы не будет, — роняю я слова, которые обрубают всё.

Глаза Юфимии расширяются от шока. Она ловит ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Риардан

— Как?.. Нет… — задыхается Юфимия, — Ты не можешь! Ты не посмеешь!

Я поворачиваюсь к замершим в дверях гвардейцам.

— Заприте ее в Северной башне. Выставить усиленный караул. Ей запрещается выходить из покоев, к ней никого не пускать.

— Что?! — Юфимия в шоке распахивает глаза.

Ее лицо покрывается красными пятнами. Когда стражники подхватывают ее под руки, она начинает вырываться, как дикая кошка.

— Ты не можешь так поступить со мной, Риардан! Ты помешался! Твой разум окончательно подчинили! Пустите меня! Риардан, ты сошел с ума!

— Уведите ее, — холодно бросаю я.

Ее истошные крики еще долго эхом разносятся по коридорам замка, пока тяжелые двери не отсекают этот звук.

В комнате снова воцаряется тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Хелены и бормотанием Зилота.

Я возвращаюсь к постели Хелены.

Сжимаю ледяную руку Хелены.

Она мечется в бреду. По ее бледному лицу катятся капли пота, под тонкой кожей на шее пульсирует темная, чужеродная скверна, с которой она ведет сейчас неравный бой.

Я смотрю на нее, и мой внутренний дракон рычит от ярости.

Я — Владыка. Правитель, чье слово — закон, а разум должен быть холоднее стали. Позволить инстинктам и эмоциям взять верх над рассудком — непростительная слабость для такого, как я.

И все-таки, я позволил себе это.

Я до сих пор не понимаю как это произошло, но факт остается фактом — я клеймил Хелену, а затем, запер ее в самом страшном месте на земле. Сослал ее с глаз долой к самым жестоким преступникам.

Я даже не попытался разобраться. И теперь эта хрупкая, изломанная моими же решениями женщина бьется насмерть с первородным злом, пожертвовав собой ради спасения ребенка.

«Только не сдавайся, — мысленно прошу я, — Не сейчас».

Рядом суетится Зилот, перебирая свои амулеты и бормоча заклинания, но я вижу по его трясущимся рукам — он в тупике. Он ничего не может сделать.

Тихий, но настойчивый стук в дверь вырывает меня из тяжелых мыслей.

На пороге появляется начальник моей охраны, Айзель. Лицо у него мрачнее тучи.

— Ваша Светлость, — коротко кланяется он. — Мы узнали кое-что по поводу Кассиана Ванса. Как вы и приказывали.

— Не сейчас, Айзель, — глухо отзываюсь я, не сводя глаз с Хелены.

— Это не терпит отлагательств, милорд. Это крайне важно, — настаивает он, и в его тоне звучит такая непреклонность, что я вынужден поднять голову.

Я осторожно опускаю руку Хелены на одеяло.

— Ни на шаг от нее, — приказываю я Зилоту, — Ищи способ ее спасти! Сделай все что можно и нельзя, но вытащи ее!

Артефактор судорожно кивает.

Я разворачиваюсь и выхожу в коридор, чувствуя, как внутри меня зреет, разрастаясь, ледяной, парализующий страх потери.

Айзель ведет меня в малую гостиную. Там, сжимаясь в кресле, сидит пожилая, напуганная до смерти женщина в скромном платье служанки.

При моем появлении она вскакивает и падает на колени, дрожа всем телом.

— Кто это? — холодно спрашиваю я.

— Это Малика, Ваша Светлость. Старая служанка рода Ванс, — чеканит Айзель. — Она была личной няней леди Хелены и ее покойного брата, лорда Джулиана. Того самого, которого, якобы отравила Хелена. Рассказывай, Малика. То же самое, что сказала мне.

Женщина всхлипывает, комкая в руках передник.

— Милорд… Владыка… Это ложь! Все ложь! — сбивчиво, захлебываясь слезами, начинает она. — Моя девочка, моя Хелена… она физически не могла отравить Джулиана! В ту страшную ночь когда все произошло, у нее была жесточайшая лихорадка. Она горела в бреду, не могла даже голову от подушки оторвать! Я сидела подле нее, я не отходила от ее постели ни на шаг до самого рассвета! А утром… утром она нашла в себе силы дойти до покоев брата, а он… он был уже мертв. Но лорд Кассиан все вывернул наизнанку! Он извратил факты, а лекарь подтвердил неверное время смерти!

Мои руки сами собой сжимаются в кулаки. Воздух в комнате стремительно нагревается.

— Если у нее было алиби… — мой голос звучит обманчиво тихо, но от этого шепота дрожат стекла в окнах. — Почему ты молчала все это время?! Почему ты рассказываешь мне это только сейчас?!

— Он угрожал мне! — рыдает навзрыд Малика, вжимаясь лицом в ковер. — Лорд Кассиан сказал, что если я открою рот, это будет последнее, что я скажу! Но я больше не могу молчать, милорд! Видеть, во что они превратили мою добрую девочку… Я не могу с этим жить! Они же сделали из нее самую настоящую злодейку! Демона во плоти!

Мой разум отказывается принимать услышанное.

Невинна. Хелена абсолютно невинна.

— Это еще не все, Ваша Светлость, — мрачно добавляет Айзель. Он подходит к столу и кладет передо мной небольшой предмет. — Мы обыскали вещи Кассиана в родовом поместье и нашли это в тайнике.

Я опускаю взгляд и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Кольцо-пропуск. Тот самый ключ, который позволяет проходить защитный барьер Сумеречной Крепости.

— Откуда у него это?! — яростно реву я. — Этот пропуск выдается только высшему командованию! Никто не мог дать его Кассиану!

— Никто, милорд, — кивает Айзель. — Если только у него не было влиятельного сообщника.

Пазл, который так долго не складывался в моей голове, вдруг со звоном собирается в единую, чудовищную картину.

Кассиан. И Юфимия.

Я вспоминаю их таинственный разговор у ее покоев.

Кассиан не просто подставил родную сестру. Он сговорился с Юфимией и разыграл этот грязный спектакль, чтобы чужими руками убрать Хелену и расчистить Юфимии путь к моей постели.

А я… Я, Риардан, Владыка-Дракон, гордящийся своим чутьем, стал их цепным псом. Слепым орудием казни.

Я собственноручно швырнул свою истинную в ад.

От ненависти к самому себе и к этим мразям я впадаю в абсолютное, слепое бешенство.

Мои зрачки вытягиваются в вертикальные щели, когти на руках проступают наружу.

Я разорву их в клочья!

Я резко разворачиваюсь и вылетаю из гостиной, направляясь обратно в свои покои.

Но когда я сворачиваю в коридор, ведущий к моим личным покоям, где осталась Хелена, я резко замираю.

Запах.

Мое драконье обоняние улавливает сладковатый, приторный запах. Coннoe зeлbe.

Я смотрю вперед и чувствую, как сердце пропускает удар.

Двое гвардейцев, которые стояли у дверей в спальню, лежат на полу в неестественных позах.

Тревога взрывается в груди, перерастая в первобытную панику.

Предчувствуя самое страшное, я бесшумно, как крадущийся барс, бросаюсь к приоткрытым дверям спальни.

Ни звука, ни шороха.

Инстинкты хищника берут управление моим телом на себя.

Первое, что я вижу — Зилот. Старый артефактор медленно сползает по стене, его подбородок безвольно падает на грудь. Он в глубокой, неестественной полудреме.

Мой взгляд мгновенно мечется к кровати.

Сердце останавливается, а кровь в венах застывает.

Юфимия.

Она склонилась над беззащитной, мечущейся в бреду Хеленой. В идеальной, унизанной перстнями руке Юфимии поблескивает серебряный кубок, край которого уже почти касается бледных, потрескавшихся губ Хелены.

Пространство сжимается.

Я оказываюсь рядом быстрее, чем человеческое сердце успевает сделать удар.

Моя рука, словно стальной капкан, перехватывает ее запястье. Я не сдерживаю силу — сжимаю так, что под моими пальцами хрустят тонкие кости.

Крик Юфимии глохнет в зародыше, когда я с ледяной яростью выкручиваю ее руку и выбиваю кубок.

Он со звоном летит на каменный пол. Темная жидкость расплескивается по дорогому ковру.

— Как ты выбралась из-под стражи? — мой голос тише шепота, но в нем клокочет чистая, первородная ярость. — И что ты делаешь с Хеленой?

Юфимия баюкает пострадавшую руку, оседая на колени. По ее кукольному лицу градом катятся слезы. Она поднимает на меня свои огромные глаза, полные наигранной боли и испуга.

— Риардан… милый… мне было так больно! — всхлипывает она, блестяще играя роль оскорбленной невинности. — Я раскаялась! Я поняла, что погорячилась, что была неправа! Я умоляла стражу позволить мне прийти и извиниться перед тобой. А когда вошла, увидела, что бедная Хелена совсем одна… Зилоту стало дурно, он уснул… Я лишь хотела помочь! Я решила поухаживать за ней, дать ей целебного отвара, чтобы облегчить ее муки!

Ложь. Омерзительная, липкая ложь.

Меня начинает трясти от ненависти.

Она одурманила моих лучших гвардейцев, усыпила сильнейшего артефактора, чтобы пробраться сюда и закончить начатое.

И тут мое драконье обоняние окончательно вычленяет запах из пролитой на пол лужи.

Горький миндаль и пепел.

Мои глаза сужаются. Мир вокруг на секунду замирает, а потом обрушивается на меня всей тяжестью осознания.

— Это тот самый яд… — глухо произношу я.

Тот самый, которым отравили саму Юфимию несколько месяцев назад. Тот самый, из-за которого я осудил Хелену, выжег на ее теле клеймо преступницы и швырнул в Сумрачную Крепость на верную смерть.

— О чем ты говоришь?! Это лечебные травы! — Юфимия продолжает цепляться за свою ложь, хотя ее голос уже срывается на истеричный визг. — Риардан, у тебя паранойя! Очнись! Это она, она снова околдовала тебя!

— А может, все было наоборот? — рычу я, наступая на нее. В моей голове сейчас бьется только одна мысль: сколько боли вынесла Хелена из-за этой лицемерной твари? И из-за моей слепоты. — Может, ты сама подставила Хелену?

Юфимия вжимается в пол, ее глаза бегают в панике.

— Ты не просто подставила ее, — продолжаю я, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку ее гроба. — Вы с Кассианом все спланировали. Ты сама выпила микродозу этого яда, точно зная, что у твоего подельника уже готово противоядие. Вы разыграли этот дешевый спектакль. Ты организовала собственное отравление, чтобы убрать истинную наследницу и занять ее место в моей постели!

Слова, подкрепленные доказательствами от старой служанки и найденным кольцом-пропуском, бьют без промаха.

Юфимия в шоке. Ее нижняя губа дрожит. Она понимает, что все кончено. Маски сорваны.

И она прибегает к своему последнему, коронному оружию.

Она картинно прижимает здоровую руку к груди, ее ресницы трепещут, она закатывает глаза и с изящным вздохом падает в обморок, явно ожидая, что я инстинктивно подхвачу ее хрупкое тело.

Но я больше не тот ослепленный идиот.

С выражением абсолютной, ледяной брезгливости я просто делаю шаг в сторону.

Юфимия с глухим, тяжелым стуком бьется затылком о каменный пол.

Иллюзия беспамятства слетает мгновенно.

Она тут же «приходит в себя», взвыв от боли и схватившись за ушибленную голову. Этот жалкий вой вызывает во мне лишь глухое, мстительное удовлетворение.

И это только начало, тварь.

В спальню, лязгая оружием и тяжело дыша, врывается моя личная стража. Очевидно, действие дурмана начало спадать. Они в ужасе смотрят на меня, на спящего Зилота и на катающуюся по полу Юфимию.

— В самые глубокие казематы, — отдаю я приказ, и мой голос звенит, как обнаженный клинок. Я даже не смотрю на нее, все мое внимание уже приковано к лицу Хелены. — К крысам. Заковать в кандалы, чтобы она не могла и пальцем пошевелить. Засунуть кляп, чтобы ни одного звука не могла проронить. Позже я лично вырву из нее признание. Я выпытаю из нее каждую гнилую тайну, узнаю обо всем, что она знает. А пока, уведите отсюда этот мусор.

Риардан

Ступени, ведущие в самые глубокие казематы моего замка, кажутся бесконечными.

С каждым шагом сырость и могильный холод пробираются под кожу, но этот холод — ничто по сравнению с ледяной пустотой, которая зияет сейчас в моей груди.

Стража расступается передо мной в полумраке темницы.

Юфимия в камере.

Она жмется к грязной стене, ее роскошное платье перепачкано, волосы растрепаны. Увидев меня, она тут же подается вперед, в ее глазах вспыхивает привычная мольба.

— Дорогой… одумайся… — шепчет она.

— Надевайте, — бросаю я страже, даже не глядя на нее.

Двое гвардейцев заламывают ей руки. Она слабо вскрикивает, когда на ее тонких запястьях защелкиваются тяжелые, черные антимагические браслеты.

Щелк.

И в эту самую секунду в моей голове что-то лопается.

Звук похож на треск натянутой до предела струны.

Липкая, удушающая пелена, которая искажала мое восприятие, заволакивая разум густым, сладковатым туманом, исчезает в одно мгновение. Словно кто-то распахнул окно в затхлой комнате, впуская чистый горный ветер.

Я замираю, судорожно вдыхая воздух.

Необъяснимая нежность, безоговорочная, слепая любовь, которую я испытывал к этой женщине... всё это просто испаряется.

Даже после того, как я понял, что она спелась с Кассианом, меня донимали эти странные чувства, заставляя сомневаться в собственной адекватности.

Но теперь их нет.

Желудок резко сжимается в спазме.

Запах ее духов, который еще вчера казался мне сладким, нежным ароматом райских лилий, сейчас бьет по моим обостренным драконьим рецепторам невыносимой вонью.

От нее несет сладковатым запахом разложения.

Я пячусь назад, прижимая ладонь к лицу, пытаясь отогнать эту тошноту.

Я смотрю на женщину, ради которой разрушил свою жизнь.

Смотрю на ту, ради которой я клеймил, мучил и обрек на смерть свою настоящую истинную. Я жду, что в груди шевельнется хоть остаток былой привязанности, хоть капля жалости к ее слезам.

Но меня накрывает лишь ледяное отвращение. И ярость.

Иллюзия «истинной пары» рассыпается в пыль прямо на моих глазах. Передо мной на грязном полу сидит не моя любовь, не моя судьба, а жалкая, алчная, насквозь фальшивая чужачка.

Юфимия не понимает, что морок спал.

— Риардан… — Юфимия встает на колени, тянет ко мне закованные в железо руки. Она привычно кривит губы, делая вид, что сейчас заплачет. Женские уловки, которые всегда работали безотказно. — Риардан, милый, мне так больно! Прошу тебя, любимый, ты же не можешь так со мной поступить…

Ее слова, ее слезы, ее показная хрупкость — всё это с жалким звоном разбивается о мой ледяной щит.

— Встань, — бросаю я. В моем голосе нет ни капли эмоций, лишь смертельный холод. — Прекрати ломать комедию. Твои чары больше не работают.

Она замирает.

В ее глазах мелькает непонимание, которое тут же сменяется животным ужасом. Переход от «невинной овечки» к загнанной крысе происходит мгновенно.

Лицо Юфимии искажается, становясь отвратительным в своей панике. Она наконец-то понимает, что ее оружие уничтожено.

Я делаю шаг вперед и выпускаю ауру разъяренного Дракона на свободу.

Тяжесть моей силы обрушивается на нее в одно мгновение.

Воздух в камере уплотняется. Юфимия с визгом падает на грязный пол, не в силах даже поднять голову под колоссальным давлением моей власти.

— Говори! — рычу я, и мои зрачки сужаются в вертикальные щели. — Рассказывай всё! Как ты это сделала? Как ты залезла мне в голову? Как управляла мной?

Лишившись своего морока, раздавленная моей аурой, она почти сразу ломается.

— Я ничего не могла сделать! — визжит она в истерике, размазывая по лицу слезы. — Я была никем! Обычной девкой с низов! Я всегда мечтала о большем, я заслуживала лучшей жизни! Я хотела получить Кассиана… я опоила его зельями очарования, но он оказался слишком умен! Он раскусил мои уловки в первый же день!

Она захлебывается рыданиями, но не может остановиться.

— Он не убил меня. Но он вложил мне в голову идею, что с ним мы можем добиться всего мира! Он достал зелье. Страшное, запретное зелье из крови суккуба! Оно должно было воздействовать на твою драконью сущность, Риардан! Оно сводило тебя с ума, оно внушало тебе эту привязанность, чтобы ты думал, что я твоя истинная!

Мои руки сжимаются в кулаки с такой силой, что ломит в костяшках.

Кровь суккуба.

Самая грязная, подлая магия из всех существующих. И я, Драконий Владыка, повелся на нее, как слепой юнец.

— А отpaвлeние? — мой голос тих, но от него дрожат каменные стены. — Я д, из-за которого я осудил Хелену?

— Тоже Кассиан! Это всё Кассиан! — воет Юфимия, пытаясь отползти от меня в угол. — Хелена мешала нам как настоящая истинная! Мы знали, что ты ее не любишь, но не могли допустить, чтобы она оставалась на свободе с настоящей меткой! Кассиан придумал этот план. Он сам достал я д. Я выпила лишь малую каплю, а у него уже было противоядие.

Я стою, не в силах пошевелиться. Все именно так, как я и предполагал.

— А потом Кассиан подкинул флакон в покои Хелены и оболгал ее, сказав что так же был отравлен и ее брат! Мы думали, ты просто отрубишь ей голову в тот же день! Мы не знали, что ты сошлешь ее в эту проклятую крепость! Поэтому Кассиану пришлось тащиться туда, чтобы завершить начатое. Но там он нашел сектантов, которым понадобилась ее темная магия. И они договорились. Хелена должна была умереть в Крепости… но ты… ты снова вмешался и все испортил!

Внутри меня поднимается слепая, испепеляющая ярость.

Кассиан.

Эта ничтожная, алчная тварь.

Он играл мной. Он использовал меня как слепое орудие, чтобы уничтожить родную сестру.

И я практически это сделал. Мой внутренний зверь ревет, требуя крови.

Я разворачиваюсь, чувствуя непреодолимое отвращение даже к тому воздуху, которым дышит эта женщина.

— Не выпускать, не приближаться и даже не кормить ее! — бросаю я стражникам, замершим у дверей. — Ей я займусь потом сам. А пока, живо найдите мне Кассиана. Прочешите каждый клочок королевства, но приведите этого жалкого ублюдка ко мне!

Я стремительно выхожу из казематов.

Мне нужен свежий воздух.

Мне нужно смыть с себя эту грязь.

Внутри меня, там, где раньше пылало гордое драконье пламя, теперь разверзается черная, бездонная пропасть вины.

Она засасывает меня, лишая возможности дышать.

Я останавливаюсь перед дверями в свои покои, не решаясь взяться за ручку.

«Из-за дешевого зелья и кучки амбициозных ничтожеств я клеймил свою настоящую истинную, — эта мысль бьет по вискам раскаленным молотом. — Я вышвырнул ее в грязь. Оставил в самом ужасном месте, в окружении убийц и преступников. Я едва не отдал ее на растерзание толпе отбросов и позволил занять ее тело древнему богу».

Я опускаю голову, сжимая кулаки так, что когти прорывают кожу на ладонях.

Кровь капает на мраморный пол, но я не чувствую боли. Эта боль — ничто по сравнению с той агонией, что сжирает мою душу.

«Я — не Владыка. Я — слепое, легковерное чудовище. Я не заслуживаю даже дышать с ней одним воздухом».

Сделав над собой нечеловеческое усилие, я толкаю дверь и вхожу в спальню.

***

Алена

Темнота. Вязкая, удушливая, бесконечная.

Она давит на меня со всех сторон, проникая в уши, в легкие, поглощая мысли.

Ул-Гарат не просто пытается занять мое тело — он выворачивает наизнанку мои самые жуткие страхи.

«Сдайся… — шепчет многоголосый гул в моей голове. — Тебя никто не спасет. Твои люди умрут. Я заставлю тебя смотреть, как я собственными руками сверну шею мальчишке…»

Перед моим мысленным взором вспыхивают картины: окровавленный Версен, падающий Кром, кричащий от ужаса Рэйк.

Тьма торжествует, питаясь моим отчаянием.

Но сейчас в моей груди вместо животного страха начинает разгораться обжигающая, чистая ярость.

«Ты ошибся, тварь! — мысленно рычу я, бросаясь на эту тьму. — Ты думаешь, что ломаешь Хелену. Но ее здесь больше нет! Это МОЕ тело! И я его тебе не отдам!»

Я не позволю этой сущности завладеть моим телом.

Я должна бороться!

Не только за себя, но и за Крома, который прикрывал меня. За Рэйка, который готов был пожертвовать собой, чтобы найти логово сектантов. За Версена, который даже раненый пришел на помощь.

«Пошел вон!» — кричу я в пустоту своего подсознания.

Я собираю всю свою силу, всю решимость, всю волю — волю человека из другого мира, чью душу этот бог не в силах переварить.

Я кидаюсь на эту Тьму, впиваюсь в нее мертвой хваткой и с нечеловеческим усилием заталкиваю эту жуткую, давящую волю в самый темный, дальний угол своего разума, захлопывая дверь и вешая на нее громадный замок.

С громким, судорожным, мучительным вдохом я выныриваю из небытия.

Мое тело выгибается на мягких простынях.

Я распахиваю глаза, жадно хватая ртом воздух, словно утопающий, вынырнувший на поверхность. Грудь ходит ходуном, по лицу градом катится холодный пот.

— Хелена!

Первое, что я вижу — бархатный балдахин. Я не на ледяном алтаре. Я в спальне Риардана.

Надо мной нависает сам дракон.

Мое сердце предательски вздрагивает: он выглядит просто ужасно. Бледный как полотно, с растрепанными волосами. А в его вертикальных зрачках плещется такая пронзительная боль, что мне на секунду становится страшно.

В углу комнаты какой-то неизвестный мне старик в мантии с громким, дрожащим вздохом сползает по стене — с явным облегчением.

Я сглатываю, пытаясь осознать, что произошло.

Я победила. Я заперла монстра. Но почему Риардан смотрит на меня так, будто он идет на казнь?

В следующее мгновение происходит то, чего я никак не могла ожидать.

Риардан тяжело оседает, опускаясь передо мной на одно колено прямо на холодный каменный пол.

Его большие, горячие руки бережно, как величайшую драгоценность, обхватывают мои заледеневшие пальцы. Он склоняет голову и прижимается к ним лбом.

Меня прошибает дрожь.

Я напрягаюсь, не понимая что происходит.

Я ничего не видела его таким и от этого мне становится еще более неуютно.

Я уже хочу вырвать свою руку из его объятий, как он вдруг вываливает на меня все.

Надрывным ломающимся голосом он рассказывает про вскрывшийся обман Кассиана, про подставу со смертью старшего брата Хелены Джулиана. Про зелье суккуба, которое использовала Юфимия, чтобы отравлять рассудок, и про то, что прямо сейчас Юфимия закована в антимагические кандалы в глубоких казематах.

— Ты — моя Истинная, Хелена, — шепчет он, поднимая на меня глаза, полные абсолютного отчаяния. — Моя пара. Я был слепцом. Одурманенным, самонадеянным слепцом! Я прошу тебя о прощении. Дай мне шанс искупить это...

Мое дыхание перехватывает.

Сказать что я ошарашена — ничего не сказать. Когда я читала эту книгу, я всерьез считала Юфимию и Риардана подходящей парой. Я радовалась их свадьбе, я даже всплакнула от счастливого хэппи-энда, когда не смотря ни на какие ухищрения сектантов, их свадьба все-таки состоялась…

И теперь, он говорит, что все это было ложью.

Юфимия мошенница, а брат Хелены настоящий убийца.

Но даже это не идет ни в какое сравнение с его просьбой о прощении.

После всего, что произошло, он еще смеет просить прощения?

Внутри меня бушует ураган.

Наверно, будь я по другую сторону книги, на этом моменте я бы уже рыдала бы от счастья, тая в его объятиях. И мое глупое, израненное сердце действительно рвется к нему. Я вижу его искреннюю муку, его готовность бросить к моим ногам весь континент.

Вот только…

Я больше не читательница. Теперь эта книга — мой настоящий мир.

У меня перед глазами встают серые стены Сумрачной Крепости. Холод подземелий. Грязь под ногами. И боль. Жуткая, несправедливая боль.

Я смотрю в его глаза и медленно, очень медленно высвобождаю свои руки из его отчаянной хватки.

Риардан замирает, словно я ударила его по лицу.

— Слова ничего не значат, Риардан, — говорю я тихим, абсолютно безжизненным голосом. Каждое слово дается с трудом, но я должна это сказать.

Я поднимаю руку и медленно оттягиваю ворот своего платья, обнажая то место, где на нежной коже выделяется след от его клейма.

— Зелье могло затуманить твой разум, — роняю я слова в звенящую тишину спальни. — Но не оно заставило тебя выжечь это клеймо, когда я кричала, плакала и клялась, что невиновна. Ты просто выбрал верить им. А не мне.

Риардан смотрит на этот шрам, и на его лице отражается такая невыносимая мука, будто я только что с размаху проткнула его сердце отравленным мечом.

Он делает судорожный вдох и уже открывает рот, чтобы ответить.

Но в этот самый момент…

БУМ!

Замок содрогается с такой чудовищной силой, что меня подбрасывает на кровати.

С расписного потолка сыплется штукатурка.

Дверь в спальню с грохотом распахивается, ударяясь о стену.

На пороге возникает крепкий мужчина в доспехах. Я смоментально опознаю в нем Айзеля, начальника личной охраны Риардана. В его глазах — чистая паника.

— Мой Лорд! На замок напали! — кричит он.

Риардан мгновенно вскакивает на ноги. Боль в его глазах мгновенно сменяется ледяной яростью.

— Кто?! — рычит он так, что дрожат стены.

Айзель тяжело сглатывает.

— …Сектанты, Ваша Светлость! И их ведет кто-то невероятно сильный!

Риардан

— Запри двери изнутри! Никого не впускать! — рычу я Зилоту.

Меня буквально разрывает на куски.

Мой внутренний зверь бьется в истерике, требуя остаться с Хеленой, ни на шаг не отходить от ее постели. Но долг и первобытный инстинкт защитника берут верх.

Кто-то посмел вломиться в мой дом.

И ему не поздоровится.

Я срываю со стены фамильный меч и вылетаю в коридор. В голове бьется только один вопрос: откуда они здесь?!

Как кучка фанатиков смогла подобраться к самым стенам моей цитадели Севера? Что им нужно?

Я вырываюсь во внутренний двор, и в лицо ударяет жар пожарища.

Двор в огне.

Всюду мелькают черные балахоны, слышен лязг стали и крики моей стражи.

Я не трачу время на мелких сошек.

Я врубаюсь в ряды сектантов, как огненный ураган.

Моя магия превращает их в пепел еще до того, как они успевают замахнуться.

Я расчищаю себе путь к главным воротам, потому что чувствую там средоточие той самой первородной тьмы, с которой уже сталкивался под землей.

Он там.

Человек в глубоком черном капюшоне.

Черный Мечник.

Тот самый лидер, который едва не принес Хелену в жертву.

Вот только… откуда он здесь?! Как он смог пройти через барьер Крепости?!

Это же невозможно!

Я с ревом бросаюсь на него.

Наши клинки скрещиваются с такой чудовищной силой, что от ударной волны трескается брусчатка под нашими ногами, а стоящих рядом солдат просто отбрасывает в стороны.

Тьма его меча шипит, сталкиваясь с моим чистым драконьим огнем.

— Да кто же ты такой, демоны тебя дери?! — рычу я ему в лицо сквозь сноп летящих искр, наваливаясь всем своим весом, пытаясь продавить его защиту.

Обычный человек не может обладать такой силой!

Он издает хриплый, сухой смешок, который странным образом кажется мне знакомым.

— Неужели ты меня так и не узнал, Владыка? — с издевкой тянет он.

Одним резким, скользящим движением он разрывает дистанцию и свободной рукой откидывает капюшон.

Отблески пожара освещают его лицо, и я замираю, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног.

Я узнаю эти резкие скулы, этот тяжелый подбородок. Узнаю глаза, в которых сейчас плещется сумасшествие и черная магия.

Это Морвен.

Бастард из побочной ветви нашего драконьего рода. «Ущербный» мальчишка, который родился без второй ипостаси — не способный оборачиваться драконом, не способный вместить в себя истинное пламя.

Мой отец с позором изгнал его из клана много лет назад, лишив имени и права ступать на наши земли.

В одно мгновение в моей голове с оглушительным щелчком встают на места все недостающие детали.

Вот как он прошел через абсолютный барьер Сумрачной Крепости!

В нем — кровь драконов. Грязная, отвергнутая, но все же…

Мой разум затапливает ледяная ярость, смешанная с горьким пониманием. Сектантами движет не просто абстрактная вера в древнего бога и ненависть к драконам. Ими движет банальная, грязная месть одного ущемленного ублюдка!

Именно когда Морвен, снедаемый ненавистью к высшим драконам и моему отцу, примкнул к этому культу, они превратились из кучки сумасшедших фанатиков в смертельно опасную структуру, чья главная цель — уничтожить род Риарданов.

И он использовал Хелену, чтобы ударить меня в самое сердце.

— Удивлен? — скалится Морвен, и в его глазах вспыхивает непроглядная тьма. — Мой новый Бог дал мне ту силу, в которой мне отказал твой отец!

— Я вырву твое сердце! — реву я, бросаясь в атаку.

Начинается дикая, напряженная схватка. Мы кружим по залитому огнем двору, обмениваясь смертоносными ударами.

Звон стали оглушает, черная магия Морвена взрывается о мои огненные щиты, оставляя в воздухе запах озона и серы.

Бастард дерется с остервенением загнанного зверя, он быстр, он питается силой тьмы, но...

Но я — Владыка.

Я — полководец, прошедший десятки войн. И сквозь пелену первобытной ярости мой тактический разум начинает считывать рисунок боя.

Я отбиваю очередной выпад Морвена, делаю шаг назад и окидываю двор цепким взглядом.

Что-то не так. Слишком тихо за стенами.

Я считаю трупы и бьющихся врагов.

Их от силы полтора десятка.

Пятнадцать фанатиков на штурм самой защищенной цитадели? Это даже не смешно, это чистое самоубийство.

Мой взгляд возвращается к Морвену.

Он тяжело дышит, он пропускает удары, я уже оставил на его плече и бедре глубокие раны, но он... он улыбается.

Он не пытается прорваться в замок, не пытается убить меня.

Он просто парирует, уклоняется и бросается в самоубийственные атаки, заставляя меня оставаться здесь, у ворот.

Проклятье!

И в этот момент меня прошибает ледяной пот. Сердце пропускает удар, а затем срывается в бешеный галоп.

Он тянет время!

Это не штурм — это отвлекающий маневр!

Я издаю оглушительный, полный ярости рык и бросаюсь в атаку, вкладывая в удар всю свою первородную драконью мощь.

Мне нужно прикончить этого ублюдка прямо сейчас, одним ударом, и вернуться в замок!

Мой меч, объятый ревущим пламенем, рассекает воздух, целясь бастарду в шею.

Но Морвен даже не пытается отбить этот смертельный выпад.

Его лицо искажается в торжествующей, безумной ухмылке.

Он делает плавный, неестественно быстрый шаг назад, и его фигура растворяется в клубящейся, смоляной Тьме, поднимающейся прямо из трещин в брусчатке.

— Не переживай, Риардан. Мне не нужен твой замок, — бросает он, и его голос доносится уже словно из-под земли, — И ты сам мне пока не нужен. Мы пришли забрать то, что принадлежит нам!

Тьма схлопывается, поглощая его без остатка. Морвен исчезает, оставив после себя лишь едкий запах серы.

«То, что принадлежит нам».

Эти слова бьют меня наотмашь.

Неужели, они пришли за Хеленой?!

Мое сердце срывается в бешеный галоп.

В груди разверзается настоящая бездна животного ужаса.

Я, дракон, не боявшийся ни смерти, ни целых армий, сейчас задыхаюсь от страха опоздать. Страха снова потерять ту, кого уже однажды предал..

Мой внутренний дракон воет, колотясь о ребра, требуя пошевеливаться.

Я разворачиваюсь и несусь обратно в замок.

Влетаю на мраморную лестницу, снося двери с петель. Перед глазами стоит лишь одно видение: пустая постель.

«Только не это. Только не она», — бьется в мозгу единственная, отчаянная молитва.

Я врываюсь в свои покои, едва не выломав створки.

И замираю на пороге, судорожно втягивая в легкие воздух.

Хвала богам.

Она здесь.

Хелена лежит на кровати, ее грудь мерно вздымается.

Она жива и в абсолютной безопасности. Зилот, бледный как полотно, стоит у изголовья, сжимая в дрожащих руках боевой амулет.

На меня накатывает такая волна одуряющего облегчения, что у меня подкашиваются колени.

Я опускаю меч, чувствуя, как по лицу катятся капли пота.

Я успел. Я сохранил ее.

Но мое секундное облегчение тут же сменяется грубым топотом тяжелых сапог.

В покои снова влетает Айзель.

Его лицо серое от копоти, на виске кровоточит ссадина, а в глазах застыло мрачное выражение, не сулящее ничего хорошего.

— Мой Лорд… — он тяжело переводит дыхание, опираясь на дверной косяк.

Я резко разворачиваюсь к нему, вмиг собираясь.

— Докладывай. Кто-то прорвался внутрь?

— Кассиан, — выплевывает Айзель это имя с нескрываемой ненавистью. — Он воспользовался тайными ходами замка, милорд. Пока мы бились у ворот, стянув туда все основные силы, он проник в нижние уровни. Стража в казематах перебита до последнего человека.

Айзель сглатывает, не решаясь поднять на меня глаза.

— Камера леди Юфимии пуста. Она исчезла.

Я мрачно хмурюсь, но внутри чувствую лишь досаду.

Сбежала? Туда ей и дорога. Две ядовитые змеи сползлись вместе. Позже я все равно до них доберусь, где бы они не были.

— Пусть катятся к дьяволу, — холодно чеканю я, отворачиваясь к кровати Хелены. — Я объявлю на них охоту и вздерну обоих, как только…

— Это не всё, Ваша Светлость, — голос Айзеля срывается, заставляя меня замолчать.

Я медленно поворачиваю голову.

Айзель сглатывает тяжелый ком в горле, и его следующие слова кажутся мне оглушительными.

— Лаборатория магистра Зилота вскрыта. Кассиан забрал не только Юфимию. Черный ритуальный кинжал… он похищен.

Воздух в комнате словно леденеет.

Зилот за моей спиной издает сдавленный, полный ужаса писк.

Я смотрю на Айзеля, и пазл в моей голове складывается в одну четкую картину.

Морвен не приходил за Хеленой.

Он приходил за кинжалом… чтобы продолжить ритуал.

Алена

Я сижу на кровати, до побеления в костяшках сжимая тонкое шелковое одеяло.

Слова Айзеля о похищенном кинжале все еще звенят в ушах, отражаясь от стен спальни.

Мой мозг просто отказывается это понимать.

Кажется, что время в комнате остановилось. Сектанты? Здесь? Они пробрались в замок Риардана и забрали… что?

Я медленно поворачиваю голову и смотрю на Риардана. В груди зарождается ледяной, царапающий ком.

— Какой кинжал? — мой голос звучит хрипло, чуждо, будто принадлежит не мне. — Ты же сказал, что уничтожил его! После того как на меня напали те бандиты и утащили в подвал.

Риардан замирает.

Челюсти Владыки сжимаются так сильно, что на скулах отчетливо, угрожающе ходят ходуном желваки. Он, могущественный дракон, сейчас не выдерживает моего взгляда.

— Я принес его в замок, — глухо, сквозь зубы роняет он. — Отдал Зилоту на изучение. Мне нужно было знать… мне нужны были доказательства, что ты действительно жертва, а не была с ними заодно.

Меня словно с головой окатывают ледяной водой. Дыхание перехватывает от боли, такой острой и внезапной, что я невольно прижимаю ладонь к груди.

— Что?.. — выдыхаю я, и возмущение, смешанное с горькой, удушливой обидой, затапливает меня с головой. — То есть после того, как мое тело едва не захватил какой-то темный бог… После того, как я чуть не сошла с ума от ужаса в том подвале… ты подозревал, что я заодно с сектантами?! Ты притащил эту проклятую вещь в свой дом, чтобы проверить меня?! Ты так отчаянно искал повод довершить начатое и меня казнить?!

Риардан делает шаг ко мне, вскидывая руки, в его глазах плещется отчаяние.

— Хелена, послушай! Это было до того, как мы поняли, что Тьма тянется к тебе именно через этот кинжал! Я не знал! — его голос срывается на хрип. — Как только мы это поняли, я приказал Зилоту немедленно найти способ разорвать эту связь… Но мы не успели.

Он смотрит на меня с такой неприкрытой болью, но его слова уже не могут склеить разбитое.

Он не верил мне.

Ни тогда, ни сейчас.

Даже спасая, искал подвох.

Мое сердце сжимается в болезненный комок.

В этот момент Зилот с громким всхлипом падает на колени прямо посреди комнаты. Старик закрывает лицо трясущимися руками, содрогаясь от рыданий.

— Это моя вина! — причитает маг, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я должен был надежно спрятать этот кинжал! Я должен был запереть в самом глубоком хранилище, а сейчас… сейчас я сам, считай, отдал сектантам их самое страшное оружие!

Риардан резко разворачивается к нему, в его глазах вспыхивает драконье пламя.

— О чем ты бредишь, старик?! — рявкает он так, что дрожат стекла. — Какое оружие? Хелена здесь! Сосуд, который им нужен, находится под моей абсолютной защитой! Это самое главное! Без нее они ничего не смогут сделать!

Зилот поднимает заплаканное, серое от ужаса лицо.

— Вы не понимаете, Ваша Светлость… — хрипит он. — Сейчас этот кинжал представляет собой не просто кусок железа. Это переходная форма Ул-Гарата! Это его якорь! Древний бог застрял между нашим и своим темным миром. Ему отчаянно нужна плоть, чтобы материализоваться. Да, леди Хелена должна была стать его идеальным, вечным воплощением… Но сейчас они не могут добраться до нее. И раз так, они пойдут по другому пути!

Я чувствую, как волосы на затылке встают дыбом.

— По какому пути? — шепчу я.

— Они могут создать второй сосуд, — сглатывая слезы, выносит приговор Зилот. — Леди Юфимию.

— Эту пустышку? — Риардан презрительно кривится. — Бред! В ней нет ни грамма магии. Зачем им использовать это ничтожество?

— Посудите сами, а зачем господину Кассиану тогда понадобилась Юфимия, когда у нее не осталось ни влияния на вас, ни величия? Когда она уже рассказала все, что знала. Ответ один — им нужна ее ненависть, желание отомстить. Да, вы полностью правы, ее тело не продержится долго. Но именно ярость к вам, Ваша Светлость, позволит Ул-Гарату закрепиться в ее теле! И чем больше будет принесено жертв во время обряда, тем дольше Ул-Гарат сможет остаться в нашем мире! Так что лишь вопрос времени, когда он найдет себе более подходящий сосуд, уничтожив все на своем пути. Ритуал состоится в любом случае!

Я замираю.

Воздух в комнате вдруг становится густым и тяжелым.

Ужас ледяными щупальцами проникает под кожу. В голове вспышками проносятся картины: серые стены, измученные лица тех, кто стал мне семьей в этом жестоком мире.

Почему? Почему все оборачивается именно так?

Что бы я ни делала, как бы я ни пыталась переписать эту чертову историю, … все равно всё идет по книжному сценарию!

Трагедия в Крепости. Бесчисленное количество уничтоженных жизней.

Я не могу этого позволить!

Я вскакиваю с кровати, мгновенно забыв про слабость, про дрожь в ногах, про свое состояние.

Мои ступни обжигает холодный камень пола.

— Мы должны ехать туда! — мой голос срывается на крик.

Я бросаюсь к Риардану, хватая его за рукав камзола.

— Сейчас же! Рэйк, Кром, Версен… Все, кто там остался! Мы должны их спасти! Они не смогут отбиться сами! Это просто обычные охотники и солдаты! Мы обязаны им помочь!

Риардан делает резкий шаг вперед, в мгновение ока оказываясь между мной и дверью.

Он преграждает мне путь, нависая надо мной, как несокрушимая скала. Его зрачки стремительно расширяются, поглощая радужку, и глаза полностью чернеют, становясь по-настоящему драконьими — бездонными, пугающими, полными первобытного собственнического инстинкта.

— Ты никуда не поедешь, — его голос звучит низко, вибрируя от сдерживаемого рыка. — Это исключено.

Я задыхаюсь от возмущения.

Страх за моих людей выжигает во мне остатки слабости.

— Ты бросишь их умирать?! — в бешенстве кричу я, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Ты оставишь их на растерзание сектантам?!

Риардан хватает меня за плечи. Его пальцы горячие, почти обжигающие, но хватка стальная.

— Я соберу армию и уничтожу сектантов! Я выжгу там всё дотла! Но ты останешься здесь, в абсолютной безопасности! Хелена, услышь меня: если ты появишься там — они получат то, чего добиваются! Будет только хуже!

Я вырываюсь из его рук.

Внутри меня всё обрывается, оставляя лишь звенящую, ледяную пустоту. Он снова решает за меня. Снова ставит глобальную логику выше живых, бьющихся сердец тех, кто стал моей семьей.

Отчаяние и решимость накрывают меня с головой.

Я вскидываю подбородок и смотрю прямо в эти черные, пугающие глаза с нескрываемым, горьким презрением.

— Они — мои люди, Риардан! — чеканю я каждое слово, и мой голос дрожит от сдерживаемых слез. Мое сердце рвется на части, но я не отступлю. — Они верили мне. Они защищали меня, когда ты от меня отвернулся. Когда ты выжег на мне клеймо и швырнул в это место. Я их не брошу. Слышишь? Никогда.

Мои слова бьют его наотмашь.

Я вижу, как вздрагивает его кадык, как искажается от боли и ярости его лицо.

Я только что ударила по самому больному, вскрыла ту рану, которую он сам себе нанес.

Но он не спорит.

Дракон внутри него понимает, что словами, мольбами или логикой меня сейчас не удержать. Моя преданность Сумрачной Крепости сильнее страха перед богом.

Риардан медленно отступает на шаг.

Лицо его каменеет, превращаясь в бесстрастную маску владыки, принимающего самое тяжелое решение.

— Ненавидь меня, Хелена, — глухо произносит он. — Проклинай. Но ты будешь жить. Больше я не совершу похожей ошибки.

Он резко разворачивается к Зилоту, который вжался в угол.

— Глаз с нее не спускать. Не выпускать из покоев ни при каких обстоятельствах, даже если замок начнет рушиться! — отдает он жесткий приказ и, не оглядываясь, стремительно выходит вон.

Тяжелые дубовые двери захлопываются. Раздается лязг мощного засова.

Я остаюсь запертой.

— Нет! — я бросаюсь к двери, со всей силы ударяя по ней кулаками, но это бесполезно.

Я в ярости мечусь по комнате, словно загнанная в клетку волчица.

Меня трясет от адреналина.

Я прекрасно понимаю: Риардан не успеет.

Какая армия?! Пока он отдаст приказы, пока они соберут легионы, пока эти закованные в броню солдаты дойдут до Сумрачной Крепости… полнолуние уже наступит. Ритуал свершится, и Ул-Гарат войдет в Юфимию, напитавшись кровью Крома, Рэйка, Версена и десятков других невиновных.

Всё будет кончено.

Я судорожно обхватываю себя руками, пытаясь мыслить трезво.

Как мне выбраться? Как мне попасть в Крепость без Риардана?

И тут меня прошибает озарение.

Я сую руку в потайной карман своего изорванного платья и нащупываю холодный металл.

Кольцо Версена.

Пропуск сквозь абсолютный барьер Крепости.

У меня есть ключ!

Мне нужно только выбраться из этой спальни и найти самый быстрый транспорт.

Я резко оборачиваюсь к Зилоту.

Старик с ужасом смотрит на меня, прижимая к груди какой-то амулет.

— Магистр, — я стараюсь говорить мягко, но голос все равно звучит напряженно. — Отпустите меня. Помогите мне выбраться отсюда и дайте карету до крепости.

Зилот бледнеет так, что становится похожим на привидение.

— Вы с ума сошли, леди Хелена! — пищит он, пятясь к стене. — Владыка убьет меня! Он снесет мне голову! И если вы вернетесь туда, Ул-Гарат обязательно завладеет вашим телом! Вы не сможете бороться с ним! Сектанты именно этого и хотят! Вы отдадите им победу в руки!

— Но если я не поеду, погибнут сотни невиновных! — кричу я в ответ.

— Это меньшее зло! — упрямо мотает головой старик. — Я не открою дверь!

Меня накрывает волна безысходности.

Уговоры не сработают.

Логика бессильна против приказа Владыки.

Мне становится трудно дышать от осознания того, что я должна сделать. Мне безумно, до тошноты стыдно перед этим напуганным стариком, но у меня просто не остается другого выхода, кроме самого грязного шантажа.

— Хорошо, — шепчу я.

Я закрываю глаза и добровольно тянусь к тому замому запечатанному уголку моего сознания, в котором бьется запертый монстр.

— Леди?.. — непонимающе лепечет Зилот.

— Если вы меня не выпустите, — мой голос внезапно меняется, приобретая глухое, металлическое эхо, — я сделаю то, чего вы так сильно боитесь, прямо сейчас.

Я чувствую как темная сущности с радостным воем бросается в мой разум.

От боли у меня подкашиваются ноги, но я заставляю себя стоять прямо.

Это дается мне колоссальной, невыносимой ценой. Легкие словно заливают свинцом, голова раскалывается, а по венам бежит жидкий лед.

Я балансирую на самой грани безумия, едва контролируя первородное зло, рвущееся наружу.

Я распахиваю глаза — и по ужасу, исказившему лицо Зилота, понимаю, что они сейчас абсолютно черные.

— Я прошу вас последний раз, — говорю я ровным голосом, в котором, тем не менее, уже угадывается потусторонний рык. — Иначе Ул-Гарат завладеет моим телом без всякого ритуала. Прямо здесь.

Зилот сдавленно хрипит, сползая по стене. Он видит перед собой не хрупкую девушку, а монстра, готового сорваться с цепи.

— Боги милосердные… — шепчет он дрожащими губами. — Остановитесь… Я всё сделаю…

Я с трудом загоняю тьму обратно. Меня бьет крупная дрожь, по виску катится капля ледяного пота, я едва не валюсь на пол от дикого истощения, тяжело хватая ртом воздух.

Но я держусь. Я все еще контролирую этого монстра.

Зилот, всё еще трясясь, поспешно произносит сложное заклинание. Пространство у дальней стены спальни рябит, открывая тайный проход.

Старик ведет меня по темным, узким коридорам, минуя стражу.

Мы выходим на задний двор, где конюхи в спешке седлают лошадей для армии Риардана. Пользуясь суматохой, Зилот подводит меня к легкой, неприметной крытой повозке, запряженной парой быстрых вороных коней.

На прощание старик замирает у дверцы. В его глазах — смесь ужаса и болезненного уважения.

— Вы совершаете безумство, леди, — шепчет он. — Вы едете прямо в пасть к дьяволу.

— Я знаю, — сухо и безжизненно отвечаю я, сжимая в потной, холодной ладони кольцо Версена.

Зилот дает знак хмурому вознице, тот бьет поводьями. Лошади испуганно храпят и срываются с места, унося карету прочь от замка Риардана, в густую ночную тьму.

Я сижу в трясущейся повозке, вжимаясь в сиденье.

Меня бьет неконтролируемая, жестокая дрожь от предчувствия беды. А в ушах всё еще звучит издевательский смех запертого внутри божества.

Дорога кажется бесконечной.

Но через некоторое время, прорвавшись сквозь лесную чащу, карета вылетает на открытый тракт. И вдалеке, на фоне огромной, зловещей полной луны, показываются черные, зубастые шпили Сумрачной Крепости.

Глядя на эти мрачные башни, ставшие мне и тюрьмой, и домом, я невольно, горько усмехаюсь.

Версен отдал мне этот пропуск, чтобы я могла спастись. Чтобы я могла сбежать из этого проклятого места.

А я использую его, чтобы туда вернуться…

Алена

Колеса кареты резко останавливаются.

Я распахиваю дверцу и спрыгиваю на землю, даже не дожидаясь, пока кучер опустит подножку.

— Уезжай, — бросаю я ему. — Возвращайся в замок. Быстро!

Он не смеет спорить. Хлещет лошадей, и карета спешно растворяется в ночной мгле.

Я остаюсь одна.

Прямо передо мной в воздухе едва заметно переливается магический купол Сумрачной Крепости — абсолютный барьер, не пропускающий чужаков.

Массивное кольцо Версена, зажатое в моей ладони, вдруг раскаляется. Металл жжет кожу, отзываясь на магию купола.

Я делаю глубокий вдох и решительно шагаю сквозь преграду. Воздух вокруг меня на секунду сгущается, по телу пробегает колкая искра, и барьер пропускает меня внутрь.

И в это же мгновение меня скручивает от дурноты.

Тьма внутри меня — те самые остатки Ул-Гарата, которые я так отчаянно заперла в своем подсознании — вдруг радостно пульсирует. Древнее зло вскидывает голову, чуя близость своего якоря.

Кинжал. Он уже здесь.

— Не смей! — рычу я сквозь сцепленные зубы, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Я собираю всю свою волю в стальной кулак и безжалостно давлю эту пульсацию, загоняя монстра обратно в клетку. Я не отдам вам этот мир. — Не смей даже поднимать своей уродливой головы!

Я вскидываю взгляд, и по моей спине пробегает ледяной холод.

Внутренний двор Крепости превратился в самый настоящий ад.

Повсюду хаос. Панический звон набатного колокола бьет по ушам, отдаваясь болью в висках. Всюду мечутся блики тысяч факелов, выхватывая из темноты жуткие картины: стоны раненых, звон скрещивающихся клинков и хриплые команды командиров сливаются в один сплошной гул.

Но самое страшное — другое. Люди сражаются не только с фанатиками в черных балахонах. Но и друг с другом. Жители бедных районов, те самые отчаявшиеся, голодные оборванцы, которые напали на меня в первый же день, пытаются свести счеты с людьми Версена.

Вдруг из темноты прямо на меня выныривает маленькая, юркая тень.

— Рэйк! — выдыхаю я.

Мальчишка с разбегу врезается в меня, едва не сбивая с ног. Его тонкие руки мертвой хваткой обвиваются вокруг моей талии, он утыкается мне в живот, сотрясаясь от судорожных рыданий.

— Я почувствовал тебя! — кричит он сквозь слезы, сжимая ткань моего платья так, словно боится, что я растаю. — Я не верил, что это ты… но ты все-таки здесь! Ты жива!

Я крепко прижимаю к себе его дрожащее тело, зарываясь пальцами в жесткие волосы.

Слава богу, он живой!

Следом за ним, расталкивая сражающихся, к нам подбегают двое.

Кром и Версен.

Доспехи на обоих изрублены. Версен, увидев меня, резко тормозит. Его лицо на глазах теряет все краски, становясь мертвенно-бледным от шока. Он смотрит на меня так, будто увидел привидение.

Кром же реагирует иначе. Оцепенение сменяется такой яростью, что его лицо багровеет.

— Опять! — ревет охотник, перекрывая звон набата, и от его голоса вздрагивают даже бьющиеся неподалеку стражники. — Этот чешуйчатый ублюдок опять вышвырнул тебя обратно в этот ад?! Чтоб его Бездной разорвало!

В моей груди вспыхивает острая, почти физическая боль, смешанная с горькой теплотой.

Эти суровые мужчины готовы прямо сейчас пойти и растерзать Риардана за меня. Они искренне верят, что я снова стала жертвой, которую тиран вышвырнул на помойку.

Это их заступничество, их искренняя, грубая забота выбивает почву из-под ног.

В самом начале пути, я бы расплакалась от жалости к себе. Но страх, который когда-то сковывал меня, выгорел дотла.

Осталась только холодная, стальная решимость.

Я расправляю плечи, вскидываю подбородок и смотрю прямо в пылающие гневом глаза Крома.

— Он не вышвыривал меня, — мой голос звучит тихо, но в нем столько звенящего, ледяного металла, что мужчины замирают. — Я сбежала сама. Потому что я — Хозяйка этой крепости. И я своих не бросаю.

Кром давится воздухом, Версен смотрит на меня так, словно только сейчас, впервые в жизни, по-настоящему увидел, кто перед ним стоит.

Они потрясены моей решимостью.

Но я не даю им времени на эмоции и сантименты. Времени все меньше.

Я шагаю к ним, жестко и быстро вываливая суровую правду:

— Слушайте меня внимательно. Сектанты проникли в замок Риардана и украли черный ритуальный кинжал. Тот самый, который мы нашли возле лесного алтаря. Они собираются использовать Юфимию для своего нового обряда.

Версен хмурится, сжимая рукоять меча:

— Но если они хотят ее использовать, зачем они атакуют нас?

— Потому что ее тело долго не продержится! — выкрикиваю я, перекрывая шум битвы. — Им нужна массовая жертва, чтобы удержать свое темное божество в нашем мире! То, чего я так боялась, то, чего я так хотела предотвратить… случится в ближайшие несколько часов.

Мои собственные слова отдают во рту вкусом пепла.

Паника ледяными когтями скребет горло, но я безжалостно давлю ее.

Мне страшно. До тошноты, до дрожи в коленях страшно смотреть в глаза неминуемой смерти. Но еще страшнее принять все как есть и не попытаться ничего изменить.

— Нам нужны все, кто может держать оружие! Нужно сорвать этот проклятый ритуал!

***

Риардан

Я стремительно иду по коридорам замка, отдавая на ходу короткие, рубленые приказы командирам отрядов, когда это происходит.

Резкий, физически ощутимый удар под ребра заставляет меня споткнуться.

Я судорожно втягиваю воздух, хватаясь за грудь.

Ментальная связь… та невидимая, пульсирующая золотая нить, которая связывала меня с Хеленой, вдруг начинает стремительно блекнуть. Она истончается, холодеет, словно на другом конце ее затягивает в непроглядную, ледяную бездну.

Она покинула замок. Она вернулась к Крепость.

Сорвавшись на бег, я врываюсь в свои покои, едва не выбив тяжелые дубовые двери с петель.

Постель пуста.

Смятое шелковое одеяло хранит лишь слабый аромат ее кожи.

Но самой Хелены нет.

Воздух выбивает из моих легких. Я замираю посреди комнаты, чувствуя, как мир вокруг меня рушится в черную бездну.

Меня накрывает такой волной животной, первобытной ярости, что перед глазами на секунду темнеет.

Мой внутренний дракон ревет в голос, беснуясь внутри.

Моя Истинная… женщина, ради которой я чуть окончательно не потерял голову, ушла.

В углу спальни, сжавшись в комок, трясется Зилот. Он дрожит так крупно, что слышно, как стучат его зубы.

Мой инстинкт хищника требует крови. Я в два шага пересекаю комнату и рывком вздергиваю старика на ноги, хватая его за грудки.

— Где она?! — мой голос — это даже не крик, это громогласный рокот.

Я готов разорвать его на куски за то, что он нарушил мой приказ. Я заношу руку, на которой проступают длинные когти, но… внезапно останавливаюсь.

Я смотрю в расширенные от животного ужаса глаза Зилота и вижу в них правду.

Старик не предавал меня. Хелена заставила его.

Эта хрупкая, измученная женщина нашла в себе силы заставить даже верного мне человека склониться перед ней, перед ее непоколебимой решимостью и вырваться из клетки.

— Она уехала в Крепость, — хрипит Зилот, закрывая глаза. — Она не послушала ни вас, ни меня.

Я разжимаю пальцы, и маг с глухим стуком оседает на пол.

Это моя вина.

Я сам подтолкнул ее к краю. Мое тотальное недоверие, мое желание всё решать за нее — вот что заставило ее бежать прямиком в этот ад.

Я думал, что защищаю ее, а на деле снова лишил ее права голоса.

Опустошенный и раздавленный, я делаю шаг назад, тяжело опираясь рукой о стол.

— М-милорд… — Зилот судорожно сглатывает, цепляясь трясущимися руками за край моей туники. — Милорд, простите меня! Я правда пытался ей помешать… Но, зато, я все-таки нашел способ вытравить древнего бога из ее тела!

Я вскидываюсь. Внутри вспыхивает надежда.

Огонь бурлит в венах, я готов сделать все, что угодно, лишь бы этот кошмар закончился.

— Говори!

— Если леди Хелена действительно ваша Истинная, то поможет магия Истинного Пламени, — торопливо, задыхаясь, шепчет Зилот. — Вы должны будете влить свой драконий огонь в ее тело. Магия истинности должна защитить ее плоть от вашего пламени.

Я чувствую, как мой внутренний дракон ликует.

Если понадобится, я отдам ей все свое пламя без остатка!

Я выжгу из ее тела этого темного бога без остатка!

— Я сделаю это! — твердо чеканю я, уже разворачиваясь к двери.

— Но, Ваша Светлость! — отчаянный вскрик Зилота бьет меня в спину. — Выслушайте до конца! Это не все…

Я оборачиваюсь.

— Но это подействует только в одном случае… — добивает меня маг дрожащим шепотом. — Только если леди Хелена примет вас и вашу магию. Если в этот момент она отторгнет вас… если ее обида, ее боль и ненависть к вам окажутся сильнее… ваше пламя сожжет ее заживо. Вы убьете ее своими собственными руками.

Я застываю, превращаясь в каменное изваяние.

Воздух выбивает из легких. Каждое слово магистра — это отравленный кинжал, проворачивающийся в моем сердце.

Я должен влить в нее смертоносный огонь, но чтобы она выжила, она должна простить меня. Простить мое клеймо, простить изгнание, то, что я не верил ни единому ее слову. Простить за то, что сломал ее жизнь.

Даже я сам понимаю, что это невозможно.

Я этого совершенно не заслужил.

Как я могу требовать от нее доверия, если сам ни разу не доверился ей?

Я вспоминаю холод в ее глазах, который я видел всего час назад и понимаю, что в ее сердце нет ни намека на прощение.

А это значит, что я рискую стать ее палачом.

Снова.

Внутри меня обрывается всё. Меня трясет от невыносимого ужаса перед этим выбором.

Но сдаться — значит добровольно отдать ее Тьме.

Я резко втягиваю носом воздух, отбрасывая прочь эмоции. Время на исходе.

— Айзель! — мой рев сотрясает коридоры замка.

Ворвавшийся начальник стражи вытягивается по струнке.

Я резко вскидываю голову. Моя тактика меняется в корне.

— Отменить общий сбор, — чеканю я!

Нет времени собирать полноценную армию, нет времени на подготовку.

— Поднимай мою элиту, Крылатую Гвардию! Пусть седлают боевых виверн, драконы готовятся к боевой трансформации! Мы выступаем немедленно!

Я должен быть там.

Я обязан успеть.

Если я опоздаю хотя бы на мгновение, то потеряю ее. Потеряю уже не только как свою истинную, но и как человека.

И тогда мне самому уже будет плевать на этот мир.

Я сам сожгу его дотла.

Алена

Внутренний двор Сумрачной Крепости похож на растревоженный муравейник.

Мы в спешке раздаем остатки оружия из арсенала всем, кто способен его держать в руках.

В нескольких метрах от меня Версен с остервенением руководит постройкой баррикад.

Воздух гудит от тяжелого, почти осязаемого напряжения, звенит от лязга металла и криков. Время утекает сквозь пальцы, как песок.

Внезапно черное небо над Крепостью разрывается с оглушительным, первобытным ревом.

Я вскидываю голову, и мое сердце пропускает болезненный удар.

Прямо во внутренний двор, ломая каменные парапеты, поднимая гигантские вихри грязного снега и пепла, приземляются полтора десятка огромных крылатых теней.

Виверны. И драконы.

Среди них и сам Риардан. Едва его лапы касаются промерзлой земли, он окутывается пламенем и перевоплощается в человека.

Он выглядит как сошедший с древних фресок бог войны. Его темные волосы растрепаны ветром, вертикальные зрачки полыхают расплавленным золотом, а в руке сжат обнаженный, искрящийся магией меч. От одного его вида у простых солдат подкашиваются колени.

В этот момент внутри меня все покрывается льдом от паники.

Он нашел меня. Он здесь.

Мой разум кричит об опасности: сейчас он в бешенстве раскидает всех, скрутит меня, накажет за неповиновение и снова утащит обратно в замок.

Его взгляд мгновенно, безошибочно выхватывает меня в толпе. Он бросается ко мне, сметая всё на своем пути, но вдруг…

Путь ему преграждает Кром.

Охотник складывает руки на груди и встает между мной и разъяренным Владыкой. Обычный человек против высшего дракона.

— Только через мой труп, ящер! — рычит Кром, и в его голосе звучит абсолютная готовность умереть прямо здесь и сейчас. — Она ехала сюда спасать своих людей, а не для того, чтобы ты снова заковал ее в цепи! Отойди от нее!

Я задыхаюсь от ужаса.

Мое воображение уже рисует чудовищную картину: сейчас Риардан просто испепелит Крома на месте, одним взмахом меча снесет ему голову.

Я открываю рот, чтобы закричать, броситься между ними, закрыть Крома своим телом…

Но происходит то, что ломает всю мою картину мира.

Риардан замирает.

Он даже не смотрит на Крома. Его полыхающий взгляд сфокусирован только на мне.

И в этих глазах нет ожидаемого гнева.

Нет ярости ущемленного хищника. В них плещется отчаянный животный страх.

Страх… за меня.

Секунда тянется как вечность. А затем Риардан совершает то, чего от него не ожидал никто в этой Крепости.

Он медленно, демонстративно опускает оружие. С сухим, лязгающим звуком, который эхом разносится в повисшей над двором тишине, он убирает свой меч в ножны.

Кром недоуменно моргает.

Риардан же поднимает пустые руки на уровень груди, показывая, что безоружен.

— Я здесь не для того, чтобы запереть ее, — хрипло, тяжело дыша, произносит он. Его глаза по-прежнему прикованы к моему лицу. — Я здесь, чтобы защитить ее.

Земля уходит у меня из-под ног.

В голове не укладывается. Этот гордец только что добровольно сложил оружие перед преступником ради меня?

Мое сердце предатеьски сжимается. Эта искренняя покорность бьет по моим нервам сильнее любого кнута.

Я делаю глубокий вдох, собирая свою волю в стальной кулак. Выхожу из-за спины ошарашенного Крома. Мой голос звучит жестко, без единой нотки дрожи:

— Если ты хочешь помочь, Риардан, то на этот раз ты будешь играть по моему. Никаких приказов. Никакого самовольства. Ты подчиняешься мне. Или улетаешь обратно прямо сейчас.

Над двором повисает звенящая тишина.

Все смотрят на Риардана.

Воздух между нами искрит от напряжения. Я вижу, как тяжело ему даются этот выбор. Как его внутренний зверь беснуется внутри, как напрягаются челюсти, а на виске бьется жилка.

Признать власть женщины, подчиниться чужой воле — для такого правителя как Риардан, это равносильно физической пытке.

Это ломает саму его суть.

Драконья гордость прямо сейчас бьется в агонии, инстинкты приказывают схватить меня и унести прочь от опасности.

Но он смотрит в мои глаза. Он делает шаг назад, усмиряя свою природу, и медленно, с достоинством, склоняет голову.

— Я согласен.

Внутри меня все ликует и одновременно плачет от облегчения.

Я смогла усмирить его, этого монстра.

***

Мы с Риарданом оказываемся наедине в небольшой, пропахшей оружейным маслом и старым железом боковой комнате, примыкающей к арсеналу. Нам нужно несколько минут, чтобы обсудить расстановку сил, пока Версен и гвардейцы укрепляют позиции снаружи.

Адреналин, бурливший в крови, начинает немного спадать. За толстыми дверями глухо звучат крики и стук молотков, но здесь, в полумраке, повисает звенящая, напряженная тишина.

Я опираюсь спиной о холодную каменную стену, пытаясь унять дрожь в руках. Риардан стоит в нескольких шагах от меня.

Он не приближается. Не пытается прикоснуться.

Но его взгляд… он смотрит на меня так, словно пытается прошить меня насквозь, проникнуть под кожу, заглянуть в душу.

— Кто ты? — вдруг тихо, с надрывом спрашивает он, нарушая тишину.

Я вздрагиваю, вскидывая на него глаза.

— Что?..

Риардан делает медленный, осторожный шаг ко мне.

— Я не про имя, — его голос падает до хриплого шепота. — Кто ты такая? Чем дольше я смотрю на тебя, тем больше понимаю... ты не та женщина, которую я знал. Не та Хелена. Но если раньше я сомневался, то сейчас я в этом просто убежден. В тебе нет ни капли ее яда. В тебе нет ничего, что делало бы тебя на нее похожей. Ни в словах, ни во взгляде, ни в том, как ты готова умереть за этих людей. Так кто же ты?

Этот вопрос, заданный с такой отчаянной искренностью, срывает последние барьеры. Вся боль, несправедливость и обида, которые копились у меня внутри все это время, прорываются наружу. И меня прорывает.

— Я пыталась сказать тебе это в самом начале! — мой голос дрожит от сдерживаемых слез, обиды и гнева, которые я больше не могу и не хочу прятать. — В первый же день, в той карете! Но ты даже не слушал меня. Ты смотрел на ту Хелену, которую ненавидел, и хотел только одного — сломать ее! Уничтожить! Заставить страдать!

Я вижу, как он замирает, как хмурятся его идеальные брови, но я больше не могу остановиться. Я должна вырвать эту занозу.

Я делаю резкий шаг к нему, сокращая расстояние. Закидываю голову, глядя прямо в его потемневшие, шокированные глаза. Мое дыхание сбивается, по щекам катятся горячие, злые слезы, но я и не думаю останавливаться.

— Я не Хелена! — чеканю я, и каждое слово падает между нами как камни. — Я никогда ею не была. Я пришла из другого мира, Риардан. В моем мире нет магии, нет проклятий, нет драконов. Я умерла там... и очнулась здесь. В теле женщины, которую все вокруг ненавидели.

Риардан перестает дышать. Его брови хмурятся, в глазах плещется сомнение. Но я безжалостно добиваю его, выплескивая всю ту несправедливость, что разрывала меня на части:

— Меня зовут Алена и я ни в чем не виновата! А ты выжег на мне клеймо преступницы, сослал и обрек на страдания! Меня! Обычную, ничего не понимающую женщину, которая просто хотела выжить! Я повторяла тебе это снова и снова, я кричала о своей невиновности, но ты только игнорировал! Ты упивался своей властью!

***

Риардан

Слова бьют наотмашь, выбивая из моих легких весь воздух.

В первую секунду мой мозг просто отказывается воспринимать этот бред. Какая еще чужая душа? Какой другой мир?! Что она несет?!

В первую секунду внутри вспыхивает глухая, обжигающая злость. Мой разум, привыкший к интригам и лжи, сопротивляется. Это что, какая-то новая, изощренная ложь, чтобы причинить мне еще большую боль? Чтобы заставить меня чувствовать себя еще большим чудовищем?!

Но я смотрю в ее глаза. Огромные, полные слез, отчаяния и такой пронзительной искренности, что от нее становится больно дышать.

И в моей голове, один за другим, с пугающей четкостью начинают всплывать отрывки воспоминаний. То, что раньше казалось мне странностями, вдруг обретает чудовищный смысл.

Как она бросилась защищать оборванного мальчишку-оборотня, закрывая его своим телом от меня. Как она отдала ему свою последнюю, жалкую порцию еды.

Как она бесстрашно защищала даже самых отпетых преступников в Крепости, крича мне в лицо, что они прежде всего люди и не заслужили такой первобытной жестокости.

Как она переживала за чужих детей, родившихся в этой тюрьме.

Как она рвалась обратно сюда, в этот ад, после моего прямого запрета. Как она пошла на верную смерть, зная, что она — идеальный сосуд для древнего бога, и что для нее всё может закончиться, если она попадет в руки этим проклятым сектантам.

Настоящая Хелена удавилась бы, но не пожертвовала бы собой ради кучки оборванцев.

У меня буквально подкашиваются ноги. Я вынужден опереться рукой о холодную каменную стену, чтобы не рухнуть.

Парализующий ужас осознания затапливает меня с головой.

Это не бред. Она не сумасшедшая.

Более того, это единственное логичное объяснение всему тому безумию, что происходило со мной последние недели.

Я на самом деле клеймил не обманщицу. Я своими собственными руками унизил, растоптал и бросил в ад абсолютно чистую, невинную, чужую душу. Девушку из другого мира, которая была напугана до смерти, но нашла в себе невероятную силу выжить и остаться человеком там, где ломались матерые убийцы.

Меня накрывает такая волна ненависти к самому себе, что хочется вырвать собственное сердце.

Мой внутренний дракон замирает, виновато прижимаясь к земле.

Моя гордость Драконьего Владыки рассыпается в прах. Мне хочется упасть перед ней на колени, вжаться лицом в подол ее платья и вымаливать прощение, которого я не заслуживаю.

— Это безумие... — хриплю я, боясь даже прикоснуться к ней, боясь испачкать ее своим прикосновением. — Это абсолютное безумие.

Я сглатываю жесткий ком в горле, глядя на ее заплаканное, но такое решительное лицо.

— Но теперь... теперь я хотя бы понимаю, почему мой дракон сошел с ума. Почему меня так неудержимо, до боли тянет к тебе. Я не испытывал ничего подобного, когда рядом со мной была прошлая Хелена. И я клянусь своей жизнью, клянусь своей кровью и магией, что больше никто в этом мире не причинит тебе боли. Я стану твоим щитом.

Я тянусь к ней, отчаянно желая стереть слезы с ее щек, но в последний момент замираю. В голове вспыхивает резонный, пугающий вопрос, который меняет всю расстановку сил.

— Но Алена... — мой голос падает до напряженного шепота. — Если ты заняла это тело, то где тогда настоящая Хелена?

Алена

Тяжелая, звенящая тишина повисает в полумраке оружейной.

Я сглатываю жесткий ком в горле и медленно, с горечью качаю головой.

— Я не знаю… — мой голос срывается на болезненный шепот. — Правда, не знаю. Но я думаю… она просто сдалась. Она не выдержала и просто ушла, чтобы больше не чувствовать этой боли.

Я вижу, как дергается кадык на горле Риардана.

В его вертикальных зрачках вспыхивает и тут же гаснет острая, колючая вина — ему больно, но он дракон. Он принимает эту суровую правду, не пытаясь прятаться за иллюзиями.

Риардан делает ко мне шаг. Его большие шершавые ладони ложатся на мои щеки. Они обжигающе горячие. От этого прикосновения, от его близости по моему позвоночнику бежит сладкая, предательская дрожь.

Я замираю, боясь спугнуть этот момент.

Его большие пальцы бережно, с невыносимой, щемящей нежностью стирают слезы с моего лица.

— Значит, я буду защищать то, что от нее осталось, — хрипло, с надрывом произносит он, глядя мне в самые губы. — Тебя.

В этих простых словах столько отчаяния и стальной решимости, что у меня перехватывает дыхание.

Это короткий, пронзительный миг абсолютной близости.

Мы стоим на краю бездны, дышим одним воздухом, и его руки на моем лице — как якорь, который не дает мне сорваться в панику перед грядущим боем.

Но время неумолимо утекает сквозь пальцы.

Мы возвращаемся во внутренний двор Крепости, где уже собрались защитники. Воздух гудит от криков, лязга стали и запаха дыма.

Я выхожу в центр двора, и шум постепенно стихает.

В этот момент происходит то, от чего у меня самой бегут мурашки по коже. Трое сильнейших людей Крепости — суровый Версен, огромный, свирепый Кром и непобедимый Риардан — замолкают и становятся передо мной.

Они ждут моего слова. Хрупкая девушка из другого мира, закутанная в дорожный плащ, стала их центром притяжения.

Риардан возвышается рядом со мной темной, несокрушимой скалой. Не как надзиратель, а как мой личный, смертоносный клинок, готовый разорвать любого по одному моему приказу.

Я беру командование на себя. Мой голос звучит громко, раскатываясь над заснеженным двором:

— Версен! Ты берешь на себя цитадель. Защищайте женщин, детей и беженцев. Забаррикадируйте двери, держите оборону до последнего.

— Слушаюсь, — Версен коротко бьет себя кулаком в грудь и бросается исполнять приказ.

— Кром! Твои охотники — первый эшелон обороны. Вы перекройте коридоры, ведущие к нижним уровням катакомб. Задержите всех, кто оттуда попытается выбраться.

— Сделаем, пташка, — охотник кровожадно скалится.

Я поворачиваю голову. Риардан смотрит на меня сверху вниз, ожидая своей очереди.

— Риардан. Ты и твоя элита идете со мной, к алтарю. Ваша задача — расчистить мне путь. Потому что только я могу сдержать Ул-Гарата.

Дракон молча кивает. Никаких споров. Только абсолютное, холодное подчинение моей воле.

Мы направляемся к зеву пещер, ведущих в подземный ад. Адреналин бьет по вискам, ладони потеют.

И тут из толпы стражников с отчаянным криком вырывается маленькая фигурка.

— Хелена!

Рэйк. Мальчишка с разбегу бросается ко мне, вцепляясь в подол моего плаща побелевшими пальцами. По его щекам снова текут крупные слезы. Но на этот раз — это слезы страха и отчаяния.

— Не ходи туда! — навзрыд кричит он, и его полный паники голос режет меня без ножа. — Пожалуйста! Не надо! В прошлый раз тебя там чуть не убили!

Мое сердце сжимается в тугой, кровоточащий ком.

Забыв обо всем, я опускаюсь на колени перед ним. Я обхватываю худенькое, дрожащее тельце мальчика, прижимая его к своей груди. Он пахнет лесом и дымом.

Я заглядываю в его заплаканные, расширенные от ужаса глаза.

— Все будет хорошо, Рэйк, — произношу я тихо, но так твердо, чтобы эти слова отпечатались в его памяти навсегда. Я не просто успокаиваю его. Я даю страшную, тяжелую клятву. — Я обещаю тебе. Ведь я иду туда именно за этим... чтобы защитить это место. Чтобы тебе больше никогда не пришлось плакать от страха. Чтобы ты больше никогда не остался один.

Я целую его в макушку и мягко разжимаю его пальцы. Поднимаюсь на ноги.

Эта клятва ложится на мои плечи невыносимым грузом.

Теперь у меня нет права на слабость. Нет права на ошибку.

Теперь я обязана победить.

***

Кассиан

Мы спустились в самые темные и сырые недра этой проклятой Сумрачной Крепости. Поскольку старый ритуальный зал был разрушен взбесившимся драконом, сектантам пришлось искать новое место. Здесь так холодно, что дыхание вырывается изо рта белыми клубами пара.

Идеальное место для рождения нового порядка.

Я стою, скрестив руки на груди, и с холодным, отстраненным удовольствием наблюдаю за разворачивающейся сценой.

В центре пещеры, на огромном, плоском валуне, заменяющем алтарь, раскинув руки, прикована цепями Юфимия.

О, как разительно она изменилась.

Куда делась та блестящая, ухоженная столичная красавица? Ее идеальное, кукольное личико перепачкано сажей, роскошное шелковое платье разорвано в клочья, обнажая дрожащую от холода и ужаса бледную кожу.

Рядом с алтарем, словно зловещая тень, возвышается Морвен.

Драконий бастард монотонно читает заклинание. В его руках пульсирует черным светом тот самый похищенный ритуальный кинжал.

Артефакт уже не просто пульсирует — он гудит, источая концентрированную тьму, которая тонкими струйками устремляется к Юфимии.

— Кассиан! — ее голос срывается на истеричный, пронзительный визг. По грязным щекам текут слезы. — Кассиан, что ты делаешь?! Скажи им остановиться! Мы же договаривались! Ты обещал мне корону! Отпусти меня, умоляю, мы еще можем сбежать! Мы начнем все сначала!

Как же быстро слетает лоск с этих выскочек, когда они понимают, что игра окончена.

Я смотрю на нее и чувствую только глухое раздражение и ледяное высокомерие. Больше нет причин играть роль ее союзника, больше нет смысла прятаться за маской сердобольного помощника.

Я подхожу к алтарю, брезгливо кривя губы.

Я смотрю на нее сверху вниз и не могу сдержать холодного, жестокого смеха, который эхом отражается от сводов пещеры.

— Корону? — выплевываю я, наслаждаясь тем, как от моего тона расширяются ее глаза. — Глупая, наивная деревенщина. Неужели ты и правда поверила, что я возведу безродную девку на трон?

Юфимия задыхается, ловя ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Но… наши планы… ты же говорил, что как только Риардан… — лепечет она, отказываясь верить в происходящее.

— Ты всегда была лишь куклой, Юфимия, — я наклоняюсь ближе, вбивая каждое слово в ее пустую, красивую голову. — Удобной, смазливой куклой, через которую я собирался забрать себе земли Риардана. Моя дорогая сестра Хелена мешала мне. Ее Истинность, эта проклятая связь с Драконом, могла стать серьезной помехой моим планам. Поэтому я решил избавиться от нее. Мне нужен был спектакль, и мне нужна была актриса на роль жертвы. Ты просто удачно подвернулась мне, вот и все.

Я провожу пальцем по ее грязной щеке, и она с отвращением дергается.

— А ты… твое место в постели Риардана мог занять кто угодно. Любая смазливая дурочка с амбициями и готовностью в любой момент раздвинуть ноги. Тебе просто повезло, что я обратил на тебя свое внимание и вложил в твою пустую голову нужные мысли. Но сейчас ты мне больше не нужна. Риардан отменил свадьбу, ты потеряла свою власть над ним. Еще и разболтала ему все что знаешь. Зачем ты мне теперь?

Юфимия замирает.

На какую-то секунду в пещере повисает абсолютно мертвая тишина, нарушаемая лишь утробным шепотом Морвена.

Я вижу как до ее скудного умишка наконец-то доходит весь неописуемый ужас ее положения.

Ее использовали. Ее выжали и выбросили на обочину.

И в эту секунду происходит то, что заставляет меня улыбнуться.

Слезы на ее лице мгновенно высыхают. Истеричный страх исчезает, выгорая дотла. Его место занимает черная, концентрированная ненависть.

Лицо Юфимии искажается, превращаясь в уродливую маску чистой злобы. Она скалит зубы, как загнанный в угол зверь.

— Будь ты проклят, Кассиан! — ревет она срывающимся голосом. — Будь проклят ты! Будь проклят этот выродок Риардан, который бросил меня! Будь проклята твоя дрянь-сестра! Я ненавижу вас! Я ненавижу себя за то, что поверила тебе, мерзавец! Я отомщу вам всем!

Воздух в пещере вдруг становится плотным, ледяным и вязким.

Морвен обрывает свое заклинание. Он делает шаг к изголовью алтаря.

Бастард смотрит на беснующуюся, плюющуюся проклятиями Юфимию, качает головой.

— Идеально, — шепчет Морвен, — Твоя ненависть и жажда мести, это именно то, что нужно моему Богу, чтобы пустить корни в твоем теле. А теперь, прими же его!

Он заносит над ее грудью кинжал.

Алена

Мы спускаемся всё ниже, в самые глубокие, нетронутые уровни катакомб Сумрачной Крепости.

Воздух здесь не просто ледяной — он мертвый, пропитанный тысячелетней сыростью, затхлостью и металлическим привкусом грядущей катастрофы.

Каждый вдох обжигает легкие, а темнота впереди кажется осязаемой, густой, как смола.

Мне страшно. Липкий ужас скребется где-то под ребрами, но я не позволяю себе остановиться или дрогнуть. Потому что прямо за моей спиной — Риардан.

Я физически чувствую исходящее от него обжигающее, ровное тепло.

Как он и обещал, Риардан не отходит от меня ни на шаг, двигаясь бесшумно и неотвратимо, как сама смерть.

Одной рукой он намертво сжимает рукоять обнаженного меча, а другой… другой он буквально прикрывает меня. Его широкая ладонь парит в дюйме от моей талии, он идет вполоборота, готовый в любую, даже самую неуловимую долю секунды сделать рывок и заслонить меня своим телом.

Эта абсолютная концентрация на моей безопасности дает мне невероятную, пьянящую силу. В отличие от прошлого раза, когда я спускалась сюда одна, теперь я чувствую себя не хрупкой женщиной, а центром вселенной.

Стены туннеля внезапно расширяются. Мы врываемся в огромную, сводчатую подземную пещеру, освещенную неровным светом чадящих факелов.

Можно сказать, мы успеваем в самый последний момент.

В центре пещеры, на грубом каменном алтаре, Юфимия бьется в цепях. Ее крик, полный ужаса, эхом отражается от стен.

А над ней возвышается Черный мечник. Тот самый бастард, который сжимает обеими руками Черный Кинжал. Он делает замах и…

Риардан срывается с места.

Он делает резкий, неуловимый выпад и из его свободной руки вырывается ревущая, ослепительная струя драконьего пламени.

Огонь с оглушительным треском врезается в Морвена, отшвыривая его от алтаря, как тряпичную куклу.

Черный Кинжал с жалобным звоном вылетает из рук бастарда и отлетает далеко в темный угол пещеры.

— Защищать периметр! — рычит Риардан своей гвардии, а сам делает шаг вперед, закрывая меня своей широкой спиной.

Морвен с хрипом вскакивает на ноги. Тьма, клубящаяся вокруг него, жадно поглощает остатки драконьего пламени. Бастард медленно поворачивает голову к дракону. Его лицо, изуродованное старым шрамом, подергивается в нервном тике.

Встретившись глазами с Риарданом, он мгновенно забывает и о Юфимии, и о самом ритуале призыва. В нем вскипает многолетняя обида.

Морвен с воплем выхватывает свой черный меч и бросается на Риардана.

— Ты получил всё, Риардан! — орет он, и его голос срывается на рык. Их клинки скрещиваются с чудовищным звоном. — Власть, чистую кровь, истинную! Все упало к твоим ногам просто по праву рождения! И все равно ты не собираешься останавливаться на достигнутом?! Тебе всё мало?!

Морвен наносит град бешеных, остервенелых ударов, вкладывая в них всю свою черную зависть.

— Сегодня линия твоего мерзавца-отца прервется! Я заберу твою жизнь и покончу с драконьей тиранией!

Начинается жестокий, смертельный танец.

В этот момент меня саму накрывает волна первобытной паники.

Звон их клинков бьет по моим оголенным нервам.

Я задыхаюсь от страха за Риардана. Каждый выпад Морвена отзывается в моей собственной груди тупой, пульсирующей болью.

Тьма бастарда… она резонирует со мной. Ул-Гарат, запертый в моем подсознании, яростно скребется, чуя родную скверну. Меня мутит, голова раскалывается на части.

Мне хочется закричать, броситься Риардану на помощь, выпустить свою магию, поддаться Ул-Гарату и уничтожить Морвена…

Мое тело бьет крупная, неконтролируемая дрожь.

Я ненавижу стоять за его спиной! Ненавижу свою беспомощность!

Но я до боли прикусываю губу, заставляя себя оставаться на месте.

«Держись, Алена. Не смей ему поддаваться. Это бой Риардана», — как мантру повторяю я про себя.

Если я сейчас поддамся эмоциям, если растрачу силы или потеряю контроль, Ул-Гарат вырвется наружу еще до конца ритуала. Я должна беречь себя для главного удара.

И, глядя на него сквозь пелену своих эмоций, я вдруг… поражаюсь до глубины души.

Всего каких-то пару недель назад, Риардан пришел бы в неописуемую ярость от такой дерзости. Он бы взревел, поддался гневу, попытался бы разорвать бастарда на месте, раздавить и уничтожить его без каких-либо колебаний.

Но сейчас… сейчас Риардан бьется иначе.

Его лицо — это бесстрастная, ледяная маска.

Никакого гнева.

Никакой ущемленной гордости.

Он абсолютно хладнокровен, пугающе расчетлив и смертоносен. Он легко парирует бешеные выпады Морвена, не позволяя тому провоцировать себя. Его движения скупые, идеальные, направленные только на то, чтобы не подпустить врага себе и на миллиметр.

Глядя на это, меня прошибает кристально осознание, от которого на глаза наворачиваются слезы.

Риардан видит в Морвене не просто врага, а темное отражение самого себя. Того чудовища, которым едва не стал, поддавшись собственной гордыне, слепоте и жестокости.

Поэтому сейчас Риардан дерется не ради своего уязвленного эго. Он бьется ради одной цели. Как он и пообещал мне в оружейной, сломав свою драконью природу: он стал моим щитом. И потому, он бьется, чтобы защитить меня.

И от осознания того, насколько он изменился, мое сердце предательски сжимается.

Мало помалу Риардан теснит Морвена. И даже сейчас, в самом сердце смертельной схватки, он не забывает обо мне. Я чувствую его взгляд — короткий, тревожный, брошенный через плечо. Он продолжает закрывать меня собой, превращаясь в живой щит.

Но пока все взгляды прикованы к поединку двух драконов, мы забываем об еще одной угрозе.

Кассиан.

Этот ничтожный трус, осознав, что его план рассыпается в прах, а Морвен явно проигрывает Риардану, решается на самое настоящее безумие.

Его взгляд падает на Черный Кинжал, сиротливо лежащий на камнях. Оружие пульсирует едва заметным черно-фиолетовым светом.

Кассиан падает на колени, ползет по грязному полу, воровато озираясь, и вцепляется в его рукоять. Пальцы моего так называемого “брата” дрожат, но в глазах вспыхивает фанатичный блеск.

— Нет! — кричу я, заметив его движение, но мой голос тонет в реве пламени и лязге мечей.

Кассиан вскакивает и бросается к алтарю. Юфимия, прикованная цепями, изможденная и отчаявшаяся, вскидывает голову.

— Я не проиграю из-за вас! Не проиграю! — орет Кассиан, занося клинок над ее грудью.

Юфимия поворачивает голову.

В этот миг время для меня словно замедляется, растягиваясь в бесконечную, мучительную секунду.

Юфимия не смотрит на занесенный нож. Не смотрит даже на обезумевшего Кассиана.

Она смотрит на меня.

В ее взгляде, который по сюжету книги должен быть проникновенным и чутким, теперь полыхает нечто страшное. Она видит как Риардан защищает меня даже в пылу сражения. Видит, как плотным кольцом вокруг меня стоят его воины. И в ее глазах вспыхивает ледяная зависть.

В этот миг внутри нее будто что-то ломается.

Она окончательно для себя понимает, что все кончено.

Кассиан предал ее, Риардан презирает, а ее красота теперь ничего не стоит.

И даже ее жизнь подходит к концу.

У нее есть всего мгновение, чтобы закричать, позвать на помощь или попросить о пощаде... но ее гордыня, ее отравленная душа выбирает другой путь.

Она не хочет спасения.

Она хочет, чтобы мы сгорели вместе с ней…

Юфимия злорадно, жутко улыбается мне прямо в глаза, и сама, резким движением, подается вперед, навстречу острию ритуального кинжала.

— Стой! — я бросаюсь к алтарю, протягивая руку, пытаясь сотворить хоть какое-то заклинание, но воздух вокруг кинжала уже вибрирует от запредельной мощи.

Лезвие входит в ее плоть.

Мир вокруг нас взрывается тишиной.

Звуки боя гаснут.

Риардан и Морвен замирают, отброшенные друг от друга волной невыносимого холода.

Я тоже замираю, не добежав до алтаря всего пару шагов.

Ее телом завладевает Ул-Гарат.

Тьма, запертая в кинжале, вливается в Юфимию, жадно поглощая ее сущность.

Ее роскошные золотые волосы на глазах теряют цвет, мгновенно седея и становясь пепельно-серыми.

Идеальная, фарфоровая кожа покрывается сетью тончайших темных трещин — будто разбитая мраморная статуя, которую кто-то небрежно склеил.

Но страшнее всего — это глаза.

Вместо привычных белков, на ее лице распахиваются два бездонных, абсолютно черных провала.

Вся ее красота моментально испаряется, оставляя после себя мрачный пугающий остов.

Юфимия исчезла.

Теперь, ее место заняло темное божество, рожденное из зависти и предательства.

Воздух в пещере становится настолько холодным, что мое дыхание превращается в ледяную крошку.

— Опоздали... — шепчу я, чувствуя, как внутри у меня все переворачивается.

Внезапно, пещеру сотрясает чудовищная ударная волна.

Это не просто порыв ветра — это взрыв концентрированной первородной магии, от которого закладывает уши, а земля уходит из-под ног.

Меня отшвырнуло бы на голые камни, если бы не Риардан. Его сильные руки мгновенно перехватывают меня поперек талии, намертво прижимая к горячей, жесткой броне. Я судорожно вцепляюсь в его плечи, пряча лицо от летящей каменной крошки.

Сквозь звон в ушах я слышу истеричный, захлебывающийся смех.

Кассиан.

С трудом удержавшись на ногах после магического удара, он расплывается в торжествующей улыбке. Он с восторгом смотрит на возвышающееся у алтаря кошмарное божество.

Кассиан уверен в своей абсолютной победе.

— Отлично! — кричит Кассиан, и его голос срывается от упоения собственной властью. Он резко поворачивается и тычет в нас дрожащим пальцем. — А теперь избавься от этих ничтожеств! Разорви моего дорогого зятя и мою ненаглядную сестренку!

Тварь, которая еще минуту назад была Юфимией, замирает.

Она медленно, неестественно плавно наклоняет свою изуродованную трещинами голову. Тьма в ее пустых, бездонных глазницах вспыхивает ядовито-фиолетовым огнем.

Воздух в пещере вибрирует.

— «Ты смеешь мне приказывать?!»

Чудовищный рокочущий голос, в котором не осталось ничего от нежного голоса Юфимии, разносится под сводами пещеры, заставляя камни дрожать.

Тварь небрежно взмахивает рукой и в тот же момент Кассиана отрывает от земли.

Его будто сжимает невидимая исполинская ладонь.

Кассиан страшно хрипит, а его лицо стремительно багровеет.

Он судорожно царапает собственную шею, пытаясь ослабить хватку невидимой руки, его ноги отчаянно и сучат в воздухе.

Вся его спесь, всё его высокомерие испаряются в один миг, оставляя после себя лишь страх.

Еще один короткий, презрительный взмах когтистой руки — и тело Кассиана с невероятной летит вверх. Раздается громкий хруст — он впечатывается в каменный свод пещеры с такой силой, что по потолку идут трещины.

А уже в следующую секунду его тело падает вниз, гулко ударяясь о каменный пол.

Я сглатываю подступивший к горлу ком ужаса.

Кассиан.

Этот мерзавец, разрушивший как мою жизнь, так и жизнь настоящей Хелены, предавший всех вокруг ради призрачного шанса завладеть герцогской короной… лежит неподвижно в центре пещеры.

В зале повисает звенящая, ледяная тишина.

Тварь медленно поворачивает к нам голову.

Два пустых, черных провала упираются прямо в меня.

Сердце моментально уходит в пятки, внутри все обрывается, а дыхание перехватывает.

Риардан тут же задвигает меня за свою широкую спину. Но я чувствую как сильно напряжены его мышцы, с каким остервенением он вцепляется в рукоять меча.

Он понимает, что мы столкнулись с чем-то настолько же ужасным, насколько и пугающим.

Словно чувствуя наше состояние, Юфимия смеется.

— Жалкие, ничтожные создания... — ее голос грохочущий, он скребет как железо по стеклу. — Вы сами пришли ко мне. Какая глупость. Теперь я поглощу вашу плоть, а души выпью до дна!

Элитные гвардейцы Риардана, его лучшие воины с боевым кличем бросаются на Юфимию, закрывая нас живым щитом. Они бьют слаженно, безжалостно. Тяжелые, зачарованные мечи рассекают воздух, метя в шею и грудь монстра.

Но обычная сталь не берет ее плоть. Клинки отскакивают от тела воплощенного бога, как от закаленной стали, не оставляя на ней ни царапины.

Юфимия-монстр издает клекочущий, многоголосый смех. Она просто небрежно взмахивает рукой и этого движения оказывает достаточно.

Закованных в тяжелую броню, тренированных бойцов просто отшвыривает в стороны, как соломенных кукол. Они с жутким лязгом врезаются в каменные стены и тяжело оседают на пол.

Тварь неуязвима для физических атак.

Я понимаю, что сейчас они все погибнут. Риардан бросится защищать меня, и эта Бездна поглотит и его.

А, значит, у меня просто не остается выбора.

Есть только одно оружие, способное противостоять этой мерзости — та самая Тьма, что все еще дремлет в моем теле.

Я делаю резкий шаг вперед, вырываясь из-за спины Риардана, и встаю прямо перед ранеными гвардейцами, закрывая их собой.

— Алена, нет! — ревет Риардан, но я не слушаю.

Я закрываю глаза и срываю все ментальные замки.

Да, сейчас моя связь с Ул-Гаратом ослабла, ведь он обрел сосуд в лице Юфимии, но вытягивать эту силу из себя все равно невыносимо больно.

Сквозь стиснутые зубы я выпускаю Тьму наружу.

Магия отзывается мгновенно. Черные жгуты срываются с моих ладоней и врезаются прямо в грудь Юфимии, отшвыривая ее на пару шагов назад.

Юфимия неистово ревет, обрушивает на меня всю свою темную мощь и в этот момент, когда наши магии сталкиваются друг с другом…

Время для меня внезапно останавливается.

Крик Риардана, лязг стали, рев монстра — всё это растворяется, исчезает, как по щелчку.

Я проваливаюсь в густую, тяжелую, серую пустоту. Здесь нет ни холода, ни боли. Только звенящая тишина.

Я не успеваю даже испугаться. Я открываю глаза и замираю.

В нескольких шагах от меня, прямо на ледяном полу, сжавшись в комок, сидит девушка.

У меня перехватывает дыхание, а сердце мгновенно сжимается в болезненный, пульсирующий комок. Я узнаю эти длинные черные волосы, эти тонкие, аристократичные черты лица.

Это старая Хелена. Настоящая хозяйка моего тела.

Вот только…

Я ждала увидеть высокомерную, ядовитую стерву, чудовище, которым ее рисовали Риардан и даже сам автор книги. Но передо мной сидит изломанная, перепуганная, забитая девушка.

Ее хрупкие плечи вздрагивают, и от этого зрелища у меня на глаза наворачиваются слезы.

Я делаю шаг к ней, и меня мгновенно затягивает в водоворот ее воспоминаний. Правда, которую я сейчас вижу, разбивает вдребезги всё, что я знала об этой истории.

Я вижу серый, дождливый день.

Хелена на коленях у свежей могилы. На камне выбито имя ее старшего брата. Она рыдает навзрыд. Я чувствую, как в ее груди разрастается черная дыра. Он был ее единственной опорой!

Единственным человеком в этом холодном мире, кто любил ее по-настоящему. Кто был ее голосом разума и защитником.

И теперь, она осталась абсолютно одна.

А потом вокруг убитой горем девочки начало смыкаться кольцо стервятников.

Смерть брата была слишком странной, слишком спонтанной и придворные шакалы тут же начали шептаться, что во всем виновата Хелена. Ее врожденная темная магия, ее черные волосы — клеймо «черновласки» — стали идеальным поводом для травли.

Нападки усиливались с каждым днем.

От нее шарахались, как от прокаженной.

И тут воспоминания подбрасывают мне самую страшную картину.

В полумраке коридора я вижу его.

Кассиана.

Ее младшего брата, который вкрадчиво, ядовито шепчет ей на ухо: «Ты никому не нужна, сестренка. Дракон презирает тебя. Он обязательно использует тебя и отвергнет, ведь он думает, что твоя метка ненастоящая. Будь осторожна, твоя истинность для него опасна».

Мою душу затапливает жгучая ярость на этих людей.

Которые делали все, чтобы Хелена стала той самой злодейкой, которую я когда-то ненавидела сама.

Но на этом воспоминания не заканчиваются.

Следом перед глазами всплывает светлая гостиная.

Юфимия сидит рядом с Хеленой, гладит ее по руке, мастерски прикидываясь «лучшей подругой», единственной, кто остался рядом.

И эта улыбчивая, заботливая дрянь сама, своими собственными руками вкладывает в дрожащие пальцы Хелены изящный флакон с зельем. Тем самым, которое Риардан потом сочтет смертельной отравой!

«У меня кое что для тебя есть, Хелена, — сладко воркует Юфимия. — Следующей ночью выпей его. Это простое привороፐное ဒелье для твоего мужа. Он так холоден с тобой. А после этого зелья он будет смотреть на тебя с любовью, а не с отвращением. Ты же хочешь, чтобы он тебя полюбил?»

От омерзения меня едва не тошнит.

Мне хочется кричать, ворваться в это видение и выбить проклятый флакон из ее дрожащих рук! Рассказать обо всем, предупредить, предостеречь!

Но, в тоже время, я прекрасно понимаю… Хелена не была дурой. Она и сама осознавала, что это подстава. Но, в тоже время, Юфимия попала в ее самую больную незаживающую рану.

Хелена действительно хотела, чтобы ее истинный перестал смотреть на нее с презрением!

А потому, не выкинула этот флакон. И тем же вечером его нашли в ее в вещах, как доказательство покушения на Юфимию.

Я чувствую, как внутри этой девочки что-то ломается.

Загнанная в угол, абсолютно одинокая, преданная братом и растоптанная мужчиной, который должен был стать ее защитником, Хелена сдалась.

Я буквально вижу, как вспыхивают холодной яростью ее глаза.

«Вы хотели злодейку? — обращается ко всему миру Хелена полный ненависти крик. — Тогда я ей стану!»

Слезы обжигают мои щеки. Мое сердце разрывается на тысячу осколков.

Я сама столько раз проклинала ее, когда читала эту несчастную книгу, столько раз желала ей смерти, а на самом деле… даже не подозревала, что Хелена и сама была жертвой.

Да, пусть старая Хелена была гордой, заносчивой, капризной, она плела интриги и обманывала, пытаясь выжить в окружении врагов. Но она не была ни отравительницей, ни убийцей, ни уж тем более тем самым злом во плоти, которым ее так красочно рисовали. Разве она виновата в том, что родилась с абсолютно черными волосами в том месте, где это считается плохим знаком? Разве виновата, что ее магическим атрибутом оказалась тьма?

Все что в ее жизни происходило, все было против нее. И, когда этот ком разросся до гигантских размеров, ей просто не оставалось ничего другого, кроме как стать тем, кем ее хотели видеть все эти стервятники вокруг.

Мое сердце разрывается от пронзительной жалости. Забыв о том, что это лишь видение, я опускаюсь на ледяной пол и крепко, всем своим существом, обнимаю этот силуэт.

— Прости меня, — захлебываясь слезами, шепчу я в пустоту. — Прости, что я тоже считала тебя монстром. Ты не заслужила такой судьбы. Спи спокойно. Я обещаю тебе, что очищу твое имя. И все, кто превратили тебя в злодейку, получат по заслугам.

Ее темный силуэт вздрагивает.

И впервые на ее измученном лице появляется слабая, благодарная улыбка, прежде чем она рассыпается серебристым пеплом в моих руках.

Мои легкие резко, со свистом втягивают холодный пещерный воздух.

Я с силой выныриваю из видения, возвращаясь в реальность. В голове все кружится, в ушах стоит оглушительный гул, но моя магия, напитавшаяся решимостью, внезапно ревет, устремляясь вперед.

Черные жгуты превращаются в настоящий смертоносный вихрь, обрушиваясь на Юфимию. И сейчас моя магия не просто отбрасывает тварь в сторону, она заставляет воплощенного бога кричать от боли.

Но расслабляться рано.

Я не успеваю даже перевести дыхание, как краем глаза замечаю стремительное движение.

Морвен!

Бастард, который всё это время оставался в тени, замечает как я тесню монстра и решает действовать.

— Сдохни! — раздается его безумный вопль.

Морвен бросается на меня, занося над моей головой черный меч.

Я с ужасом понимаю, что не успею ни увернуться, ни перенаправить магию.

Страх парализует меня.

Но мы оба забываем, кто сейчас стоит за моей спиной.

Воздух разрезает свист рассекаемой стали.

Риардан кидается вперед и перехватывает этот подлый выпад с пугающей, поистине нечеловеческой скоростью.

Дракон вклинивается между мной и бастардом в одно мгновение. А потом, одним точным, хирургическим движением своего клинка, выбивает меч из рук Морвена.

Оружие бастарда со звоном отлетает в темноту пещеры, а сам он, потеряв равновесие, падает на колени.

Я судорожно выдыхаю, глядя на широкую, надежную спину Риардана.

Дракон опускает острие меча к груди Морвена.

Краем глаза я смотрю на его профиль замечаю, что в нем до сих пор нет ни капли той слепой, первобытной ярости, которая так пугала меня раньше.

В его золотистых глазах даже нет торжества победителя. Там только холодная, тяжелая, бездонная скорбь.

Морвен тяжело дышит, глядя на него снизу вверх со смесью страха и безумной ненависти.

— Ты проиграл не потому, что ты бастард, Морвен, — голос Риардана звучит низко, ровно и эхом разносится по пещере, перекрывая даже болезненное шипение монстра за моей спиной. — Ты проиграл, потому что позволил своей слабости и ненависти сожрать тебя изнутри.

Морвен скалит зубы, пытаясь что-то выплюнуть в ответ, но Риардан не дает ему шанса на последние проклятия.

— Мне жаль, что ты прошел через это изгнание, — чеканит Владыка, и в его словах звучит искренняя, горькая правда. — Но предательство и убийство невинных — это был твой собственный выбор. А за выбор нужно платить.

Риардан делает короткий, сильный выпад.

Лезвие его фамильного меча вонзается прямо в сердце Морвена, пробивая броню. Бастард судорожно выгибается, из его рта вырывается тихий хрип. А потом, тело Морвена замертво валится на холодные камни.

Риардан не упивается тем, что сотворил. Он лишь стряхивает кровь с лезвия, выполнив свой тяжелый, грязный долг.

Долгая, отравляющая многие поколения родовая линия мести закрыта навсегда.

Но праздновать нам пока рано.

За моей спиной раздается полный безумства вопль черного божества. Собрав воедино все оставшиеся силы, оно готовится нанести нам финальный удар.

Тварь-Юфимия, издав победный рев, от которого кровь стынет в жилах, бросается прямо на меня.

Время сжимается до одной секунды.

Я вижу, как Риардан с рычанием делает шаг вперед, заслоняя меня. Его мышцы бугрятся под броней, он обеими руками заносит меч, готовый разрубить надвигающегося монстра пополам.

Но в этот миг меня прошибает ледяное осознание.

Физически эту тварь никак не остановить. Я уже видела, что удары меча ему нипочем.

Чтобы остановить Ул-Гарата сейчас, нам надо будет уничтожить тело Юфимии.

Я смотрю на искаженное, покрытое черными трещинами лицо монстра.

Еще недавно я бы сказала: ну и скатертью ей дорога. Она заслужила это за все свои интриги и предательства.

Но прямо сейчас передо мной вспыхивает воспоминание изломанной, сжавшейся в комок настоящей Хелены. Девушки, которую превратили в чудовище.

Я обещала очистить ее имя и понимаю: если я позволю Риардану уничтожить Юфимию, все это будет зря.

Я принимаю решение.

Единственное возможное решение, чтобы выполнить свою клятву Рэйку и спасти обитателей Крепости любой ценой.

Я бросаюсь наперерез Риардану. Вкладывая в толчок все свои оставшиеся силы, я бью его ладонями в закованную в броню грудь, с силой отталкивая дракона с линии удара.

А затем резко разворачиваюсь к надвигающейся Твари, распахиваю руки, и, остановив магию, кричу прямо в лицо монстру:

— Тебе нужен Идеальный Сосуд?! Хорошо, я согласна! Забирай!

Сзади раздается оглушительный, полный невыносимой боли рык Риардана.

Он мгновенно понимает мой замысел. Понимает, что я собираюсь сделать.

Он бросается ко мне с такой скоростью, что сбивает с ног.

Мы падаем на камни, и его жесткие, обжигающе горячие пальцы намертво, до синяков вцепляются в мои плечи.

— Одумайся! Алена, нет! — кричит он мне прямо в лицо, пытаясь перекрыть нарастающий, оглушающий гул надвигающейся Тьмы.

Я смотрю в его расширившиеся от паники золотистые глаза и горько улыбаюсь.

— Я впущу его в себя, — говорю я быстро, чувствуя как к горлу подкатывает тяжелый ком. — Я попытаюсь запереть Ул-Гарата навсегда в своем сознании. Я выдержу. Но если вдруг мне не удастся... Риардан, слушай меня! Если ты поймешь, что я теряю контроль, сделай то, что хотел сделать в прошлый раз на алтаре! Сожги меня вместе с этим темным богом! Не дай ему вырваться!

Лицо Риардана искажается от такой всепоглощающей ярости и боли, что мне становится страшно.

— Даже не думай! Я не отдам тебя ему! — ревет Риардан, встряхивая меня за плечи так, что у меня лязгают зубы. — Слышишь меня?! Я не позволю тебе умереть! Зилот нашел выход! Ритуал Истинного Пламени! Я выжгу этого ублюдка из твоего тела через нашу метку!

Мое сердце пропускает удар. Выжжет? Он сможет меня спасти?

Но лицо Риардана искажается от невыносимой муки.

Неуязвимый дракон в эту минуту смотрит на меня глазами, полными слез и ужаса.

— Но тебе надо будет открыться мне! — его голос срывается на хриплый, отчаянный шепот, который бьет прямо мне в сердце. — Если ты не примешь меня до конца… Если твоя обида за то, что я с тобой сделал, за то клеймо и боль окажется сильнее… мой огонь сожжет тебя заживо! Я убью тебя своими собственными руками!

Он склоняется надо мной, прижимаясь лбом к моему лбу. Я чувствую соленый вкус его слез на своих губах.

— Поэтому, пожалуйста, — умоляет он, — Впусти меня!

В этот момент, древнее божество, запертое в бракованном теле хищно замирает.

Два бездонных провала глаз Юфимии вспыхивают жадным огнем. Ул-Гарату приходится по душе такой расклад.

А потому, с оглушительным воем из груди Юфимии вырывается сгусток тьмы.

Лишенная злой сущности Юфимия, разом оседает на холодные камни. Она не умирает, нет. Но прямо на моих глазах происходит то, что для нее страшнее любой смерти.

Опустошенная плоть стремительно иссыхает. Гладкость фарфоровой кожи сменяется глубокими, уродливыми морщинами, руки превращаются в узловатые ветви, а спина горбится. Ул-Гарат выпил все ее жизненные силы без остатка. Бывшая столичная красавица, жаждавшая короны, превратилась в жалкую дряхлую старуху.

Но мне некогда злорадствовать.

Сгусток темного божества с ревом врезается прямо в мою грудь.

Меня с силой выгибает дугой.

Из горла вырывается беззвучный крик. Ощущение такое, словно по моим венам вместо крови пустили лед.

Холод сковывает внутренности, парализует легкие. Чужой, древний, безжалостный разум вторгается в мою голову, разрывая сознание на куски. Ул-Гарат пытается стереть «Алену», вышвырнуть меня вон и захватить абсолютный контроль над телом.

Я тону.

Я сопротивляюсь изо всех сил, но сейчас Ул-Гарат во много раз сильнее.

И я… просто растворяюсь в этой ледяной Бездне.

— Нет! — сквозь эту ледяную агонию я слышу отчаянный, звериный рык Риардана.

Сильные руки Владыки обхватывают мое тело, намертво прижимая к закованной в броню груди.

Риардан касается своим лбом моего.

— Я с тобой. Держись за меня! — рычит он, и в следующее мгновение в меня врывается ревущий, ослепительный поток чистого Драконьего Огня.

Две несоизмеримые силы сталкиваются внутри моего хрупкого, человеческого тела.

Я чувствую, как сквозь нашу плоть, сквозь переплетенные руки нас обнимает столб расплавленного золотого пламени.

Мы с Риарданом буквально горим в этом очищающем огне, слившись воедино.

Ул-Гарат, осознав, что огонь Риардана может уничтожить его прямо здесь и сейчас, начинает метаться. Он не может победить пламя в открытом бою, и тогда он бьет по моему самому больному, самому уязвимому месту.

По моей израненной душе.

В моей голове звучит рокочущий голос бога, сплетенный из моих собственных страхов и обид:

«Не впускай его! Вспомни, что он с тобой сделал! Вспомни, как он швырнул тебя в грязь и оставил на потеху оборванцам! Вспомни, как он оставил клеймо на твоей коже! Он палач! Он мучил тебя! Возненавидь его и я дам тебе силу уничтожить его! Вспомни его презрительный взгляд! Отомсти ему!»

Перед моими плотно сжатыми веками проносятся все мои унижения.

Страх, холод, боль, отчаяние.

В груди распускается цветок обиды, и в ту же секунду пламя Риардана меняет свою суть. Из спасительного оно превращается в смертоносное.

Оно невыносимо жжет, выжигая меня изнутри, потому что я сопротивляюсь. Я не доверяю ему до конца. Я закрываюсь от него своей болью.

Еще немного — и я сгорю заживо.

Сквозь пелену дыма, слез и собственной боли, я с трудом размыкаю веки и смотрю на Риардана.

Наши лица в миллиметре друг от друга. И то, что я вижу, ломает во мне последние преграды.

По лицу сурового, безжалостного дракона, катятся безмолвные слезы.

Он отдает мне всего себя. Я чувствую, как его огромный магический резерв тает на глазах, выгорая до дна.

Он не пытается защититься. Он готов умереть вместе со мной прямо сейчас, если я его оттолкну.

Он абсолютно беззащитен передо мной.

И тогда ко мне приходит понимание.

Ненависть, злопамятство, жажда мести — это путь Морвена, путь Кассиана и Юфимии. Это тот самый путь, по которому пошла старая Хелена, и который привел ее к той страшной, трагичной концовке книги, которую я помню.

Но я — не она. У меня своя история.

Я вспоминаю, как сегодня Риардан склонил передо мной голову во дворе Крепости. Как безропотно бросил меч. Как закрывал меня своей широкой спиной от ударов бастарда. Как признал меня настоящую, чужую душу из другого мира.

Простить — не значит мгновенно и слепо полюбить. Простить — прежде всего значит признать прошлое и отпустить его.

Да, Риардан ошибался. Совершал чудовищные ошибки. Но он ошибался так же, как и все остальные: он не доверял Хелене, он видел в ней злодейку, потому что к тому времени она сама нацепила на себя эту маску.

Он подозревал ее, не зная, что на самом деле скрывается в ее душе и через что она прошла.

Я делаю судорожный вдох, собирая всю свою волю, и сквозь дикую боль, мысленно тянусь к нему.

Распахиваю свою душу настежь, без единой утайки.

«Я отпускаю! — мысленно, со слезами кричу я, отдавая Риардану всю себя. — Я прощаю тебя, Риардан! Сожги его дотла!»

Как только я искренне, всем сердцем принимаю его, происходит чудо.

Драконий Огонь мгновенно перестает обжигать меня. Раскаленное пекло превращается в обволакивающий золотистый кокон.

А вот Ул-Гарат внутри меня начинает биться в невообразимой предсмертной конвульсии.

Древнее зло не может существовать там, где нет ненависти и страха. Пламя истинности сжигает Тьму дотла.

Ул-Гарат издает последний потусторонний вопль, который, кажется, рвет барабанные перепонки и сотрясает всю Сумрачную Крепость до основания.

Тьма испаряется, не оставив после себя даже пепла.

Темный бог уничтожен.

В пещере воцаряется звенящая, неестественная тишина.

Золотое пламя вокруг нас медленно гаснет, рассыпаясь крошечными искорками. И в эту же секунду меня накрывает чудовищный магический откат.

Я чувствую, как жизнь стремительно утекает из моего тела, словно вода сквозь пальцы.

Мои колени подкашиваются.

Последнее, что видит мой угасающий взгляд — это перепачканное пеплом лицо Риардана. Лицо мужчины, который только что вытащил меня из Бездны.

Я безвольно падаю вперед.

Сильные, дрожащие руки Риардана подхватывают меня у самого каменного пола. Он прижимает мое обмякшее тело к своей груди.

Сквозь густую, затапливающую сознание темноту я слышу его срывающийся, полный ужаса голос:

— Алена? Алена, нет... Дыши! Открой глаза! Пожалуйста, дыши!

Я хочу сказать ему, что всё хорошо, что все закончилось и мы победили. Но губы меня не слушаются.

Я делаю последний судорожный вздох. Прижимаюсь щекой к холодному металлу его нагрудника.

В глазах темнеет.

Мое сердце делает один медленный, тихий удар… и замирает.

Темнота. Я плыву в густой обволакивающей темноте, чувствуя, как растворяюсь в ней, отпуская все тревоги этого жестокого мира.

Но сквозь эту блаженную пустоту прорывается голос.

Сорванный, хриплый, полный такого отчаянного ужаса, что настигает меня даже сквозь эту тьму.

— Алена? Алена, нет... Дыши! Открой глаза! Пожалуйста, дыши!

Я чувствую, как на мои губы ложатся чужие, горячие губы.

Как в мою грудную клетку с силой вливается чужое дыхание, пропитанное искрами драконьей магии.

Риардан.

Он не готов меня отпустить.

Он вливает в меня остатки своей собственной жизненной силы, делает искусственное дыхание, заставляя мое остановившееся сердце дернуться.

Я судорожно, со свистом втягиваю в себя пропахший озоном и пеплом воздух и тут же задыхаюсь, заходясь в жестоком кашле. Каждая клеточка тела кричит от боли.

Не успеваю даже открыть глаза, как Риардан сгребает меня в охапку. Он прижимает меня к своей широкой груди так крепко, что у меня трещат ребра.

Я чувствую, как его огромное, сильное тело бьет крупная дрожь. Дракон зарывается лицом в мои спутанные волосы, судорожно вдыхая их запах.

— Жива… — выдыхает он, — Хвала всем богам, ты жива!

Я слаба настолько, что не могу даже пошевелиться. Однако, он сам это замечает и подхватывает меня на руки.

Риардан поднимается. Он несет меня бережно, как самую хрупкую драгоценность во всем мире.

Мы покидаем этот подземный ад. Дракон выносит меня из мрачных подземелий наверх. И когда в лицо, наконец, ударяет чистый ночной воздух, я с трудом размыкаю тяжелые веки.

Здесь пахнет гарью и кровью, но звуков боя больше нет.

Внутренний двор Сумрачной Крепости залит светом факелов. Нас встречают выжившие.

Я вижу Крома, вижу бледного Версена. Но главное — сквозь расступающуюся толпу наемников и гвардейцев к нам бросается маленькая юркая фигурка. Рэйк.

Юноша замирает в паре шагов от нас, глядя на меня огромными, полными слез глазами. Он боится поверить, что я жива, что я вернулась.

Я не могу даже пошевелить рукой, чтобы погладить его, но я смотрю на него и счастливо улыбаюсь.

— Я же обещала… — шепчу я одними губами.

Я ожидаю, что Риардан отнесет меня в лазарет или в безопасные покои. Но он останавливается прямо в центре двора.

Вокруг нас замирает его гвардия и выжившие жители Крепости. Сотни глаз прикованы к нам.

Дракон перехватывает меня поудобнее, выпрямляя спину. И его голос, полный первобытной силы, раскатывается над площадью:

— Смотрите! Все вы!

Люди вздрагивают от этого рыка.

— Перед вами не изгнанница, — чеканит Риардан, и каждое его слово вбивается в тишину двора. — Не преступница. Перед вами та, чье мужество сегодня спасло вас, это место, а возможно, даже и всё наше королевство от первородной Тьмы!

Над двором повисает звенящая тишина.

Риардан опускает взгляд на меня. В его золотистых глазах плещется столько раскаяния, что мне становится больно. Он аккуратно сдвигает в сторону разодранный ворот моего платья, обнажая ложбинку на груди.

Там, уродливым, багровым пятном пульсирует выжженное клеймо.

Символ моего позора.

Символ моей боли с самого первого дня в этом мире.

Риардан прикладывает к этому страшному шраму свою ладонь.

— Я наложил этот позор, будучи ослепленным собственной яростью и гордыней, — громко, чтобы слышал каждый, произносит Риардан. — И я снимаю его.

Его ладонь вспыхивает мягким, согревающим золотым светом. Я вздрагиваю, ожидая боли, но чувствую лишь ласковое тепло, проникающее под кожу. Когда он убирает руку, клейма уже нет.

На его месте — абсолютно чистая, безупречно гладкая кожа.

Мое дыхание перехватывает.

Я больше не преступница.

Волна шокированных вздохов прокатывается по двору, а потом я слышу лязг доспехов. Повернув голову, я вижу, как суровый Кром тяжело опускается на одно колено и склоняет голову. Следом за ним опускается Версен. А затем, волна за волной, весь двор — сотни людей — опускаются на колени перед нами.

Передо мной.

Хозяйкой Сумеречной Крепости.

***

Риардан приносит меня в теплые, ярко освещенные покои — те самые, в которых я жила, пока Версен был без сознания. Здесь пахнет хвоей и чистым бельем.

Он осторожно укладывает меня на мягкую постель, сам стягивает с моих ног промерзшие сапоги.

Он садится на край кровати. Воздух в комнате становится густым, наэлектризованным.

Я чувствую, как его дракон рвется ко мне. Он ждет нашего воссоединения. Мы совершили невозможное, прошли через смерть и я простила его в пламени ритуала.

Но…

Прямо сейчас я смотрю на его мужественное лицо и с ужасом понимаю, что внутри меня — звенящая пустота.

Я безумно благодарна ему за спасение.

Я правда искренне простила его там, в подземелье. Моей ненависти к нему больше нет.

Вот только и других чувств тоже.

Невыносимая слабость, последнее видение той прошлой Хелены, изматывающая битва с древним богом и невероятное чувство освобождения — всё это выжгло меня дотла.

Я словно пустой, треснувший кувшин.

И пусть без помощи Риардана я бы закончила точно так же как книжная Хелена, пусть он дьявольски красив, пусть он действительно, по-настощему был готов отдать за меня свою жизнь… но сейчас, в эту самую секунду, он кажется мне совершенно чужим мужчиной.

Риардан тянется ко мне, его пальцы почти касаются моей щеки.

Но я не подаюсь ему навстречу. Вместо этого, я едва нахожу в себе силы поднять руку и мягко, но настойчиво накрыть его ладонь, останавливая ее в паре сантиметров от своего лица.

— Я устала, Риардан, — тихо, очень искренне произношу я. В этих словах нет вызова, только констатация факта. — Пожалуйста… я просто хочу побыть одна.

Его рука вздрагивает, по его лицу проходит судорога.

Еще несколько недель назад прежний Риардан взревел бы: "Ты все еще моя Истинная! Ты принадлежишь мне!", он бы разнес эту комнату в щепки от ущемленного самолюбия или подчинил бы меня силой.

Назад

123

Вперед

Но вместо этого, он скрежещет зубами и закусывает губу. Его золотые зрачки сужаются от то ли от возмущения, то ли от боли, что его отвергли.

Риардан медленно убирает руку, поднимается с кровати и делает шаг назад, разрывая дистанцию между нами.

— Я понял, — его голос звучит хрипло, но спокойно. Он склоняет голову, глядя на меня с невыразимой нежностью и уважением. — Спи. Я буду ждать столько, сколько потребуется.

Он разворачивается и тихо выходит из комнаты, плотно прикрывая за собой дверь. Оставляя мне то, что мне сейчас нужно больше всего на свете — покой и свободу.

***

Проходит несколько дней.

Время течет вязко, как смола. Мое тело, выжженное противостоянием с темным богом и чудовищным напряжением, медленно, по крупицам восстанавливает силы.

Я почти не выхожу из покоев, но даже сквозь толстые стены слышу, как Сумрачная Крепость оживает.

Но главное событие происходит на пятый день.

Риардан снова напоминает о себе. Но делает он то, от чего у всей аристократии сводит зубы: он созывает Высший Совет Лордов в полном составе прямо здесь, в Сумрачной Крепости.

Когда я, поддерживаемая Версеном, вхожу в наспех очищенный Главный Зал Крепости, воздух там можно резать ножом.

За длинным столом сидят самые влиятельные лорды королевства. Они кутаются в дорогие меха, презрительно морщат носы и всем своим видом показывают, как они возмущены тем, что их, высшую знать, вытащили из теплых дворцов в эту «дыру, полную преступников и отбросов».

Я сажусь в резное кресло. Мое лицо бледно, но спину я держу идеально прямо.

Суд начинается без прелюдий.

Риардан, возвышающийся во главе стола как мраморное изваяние, бросает перед лордами доказательства. Они падают на дубовую столешницу с тяжелым стуком.

Вскрываются тайники и записи Кассиана, среди которых украденные перстни-печати для проникновения в Крепость, подкуп и шантаж многих аристократов, тайные сделки на ЧЕрном рынке.

Признания служанки Малики, которая подтвердила, что леди Хелена никак не могла отравить своего старшего брата.

Осколки изящного флакона. Того самого зелья суккуба, с помощью которого Юфимия водила за нос Риардана и заставляла того поверить в то, что ее метка истинности настоящая.

А потом, к нам выходит Рэйк. Храбрый волчонок не тушуется перед разодетыми лордами. Звенящим от напряжения голосом он подтверждает каждое слово: как его волчье обоняние учуяло запах Кассиана неподалеку от Крепости, как он видел его встречу с бастардом Морвеном незадолго до обряда.

Лорды перешептываются.

По их лицам я вижу: они готовы замять скандал, но они по-прежнему не понимают зачем ради такого пустяка им требовалось отправляться лично в самую жестокую тюрьму королевства.

И я, честно говоря, тоже.

И в этот момент Риардан обводит их ледяным взглядом, от которого в зале мгновенно воцаряется мертвая тишина.

Риардан отталкивает свое кресло и выходит в самый центр зала.

Мое сердце замирает. Что он собирается делать?

— Я созвал вас сюда не для того, чтобы вы судили мертвых предателей, — его голос, низкий и вибрирующий, заполняет каждый угол Крепости. — Я созвал вас для того, чтобы перед лицом всего королевства признать свою собственную вину.

Лорды цепенеют. Глаза Версена расширяются. А я перестаю дышать.

Властный, гордый правитель, не склонявший головы ни перед кем, прямо сейчас публично, на глазах у своих вассалов, уничтожает свою безупречную репутацию.

— Заговор Кассиана удался только по одной причине, — чеканит Риардан, и каждое его слово бьет наотмашь. — Из-за моей слепоты. Я был высокомерен. Моя гордыня, мое упрямство и нежелание слушать и принимать верные решения, едва не стоили нам всем жизни. Я не поверил собственной истинной. Я заклеймил абсолютно невиновную женщину и бросил ее в ад, считая себя правым.

Он поворачивается.

Его золотистые глаза находят меня. В них нет ни капли гордости. Только искреннее раскаяние.

На глазах у онемевшего Совета, Риардан медленно склоняет передо мной голову.

— Я прошу прощения у Леди Хелены. Перед лицом всего королевства, я прошу простить мою слепоту. Отныне и навсегда с нее сняты все обвинения. Она восстановлена во всех своих правах и титулах. Имущество ее братьев полностью переходит к ней.

Для лордов это абсолютный шок.

А для меня… по моим щекам катятся горькие слезы.

Я, уже даже не рассчитывавшая на справедливость, желающая только чтобы этот безумный кошмар закончился, наконец-то получила то, чего так сильно заслуживала.

Невероятное чувство восторга и признания.

Только что Риардан публично растоптал свою гордость ради того, чтобы очистить мое имя.

Суд оканчивается быстро. Я бы даже сказала, поспешно. Толпа лордов, гудя как растревоженный улей и желая только как можно быстрее покинуть это место, выходит из зала.

А я, кутаясь в шаль, поднимаюсь на самую высокую крепостную стену. Ледяной ветер треплет мои распущенные волосы. Внизу, во внутреннем дворе, кипит жизнь: стучат молотки, люди Версена и Крома вместе восстанавливают разрушенные укрепления.

Крепость больше не кажется мне тюрьмой.

Она дышит надеждой.

Я слышу тихие, твердые шаги за спиной, но не оборачиваюсь.

Я знаю, кто это.

Риардан подходит ко мне. Он молча снимает с себя тяжелый, подбитый волчьим мехом плащ и бережно накидывает его мне на дрожащие плечи.

Его руки на мгновение задерживаются на моих плечах, обдавая жаром, а затем он отступает на шаг, давая мне пространство.

— Твое с Хеленой имя очищено, — его голос звучит хрипло, он едва перекрывает вой ветра. — Она отомщена, а ты абсолютно свободна.

Я медленно поворачиваюсь к нему, запахивая его плащ на груди. В его глазах застыла тоска и грусть.

— Если хочешь, мы можем хоть сейчас вернуться в столицу, во дворец, как равные, — продолжает он, и я слышу, как дрожит его голос. — Если нет, ты можешь уехать в любую точку этого мира. На юг, к морю, туда, где нет холода и интриг. Я обеспечу тебя всем до конца твоих дней. Тебе больше никогда ни в чем не придется нуждаться.

Он делает судорожный вдох. Его руки сжимаются в кулаки.

— Но… — он делает ко мне неуверенный полшага, словно ступая по тонкому льду. — Если в твоем новом, свободном мире найдется хотя бы крошечное место для меня… Позволь мне остаться рядом.

Он не требует. Он не ссылается на истинность. Он смотрит на меня с пронзительной надеждой.

— Я хочу завоевать тебя заново, Алена. Не как герцог, не как дракон. А как мужчина, который нашел ту, с кем хочет провести остаток своей жизни.

Ветер бросает пряди волос мне в лицо.

Я стою на стене Сумрачной Крепости, и весь мир лежит у моих ног. Мое клеймо исчезло. Мои враги мертвы. И самый могущественный мужчина этого мира только что вручил мне свою судьбу.

У меня есть выбор.

Развернуться и уйти, оставив всё это позади. Или… дать этому Дракону второй шанс.

Прошел ровно месяц.

Месяц с того самого дня, как мы стояли на продуваемой ледяными ветрами крепостной стене, и я, кутаясь в его плащ, честно сказала: «Я пока ничего не решила. Я хочу остаться здесь. В Крепости еще слишком много дел, и я не могу их бросить».

И Риардан… принял это.

Не стал давить, не попытался утащить меня в столицу силой.

Он просто принял это.

За этот месяц Владыка Севера ни разу не вернулся к тому разговору, словно давая мне столько времени, сколько потребуется моей израненной душе.

Но его присутствие в моей жизни стало осязаемым, постоянным и удивительно… бережным.

В Сумрачную Крепость потянулись нескончаемые обозы с лучшим тесаный камнем для восстановления стен, с провизией, свежим мясом и овощами, с плотной шерстью и мехами.

Риардан прилетал лично. Но он делал это не для того, чтобы контролировать каждый мой шаг. Он прилетал, чтобы взять на себя самую тяжелую работу: командовал строителями, снимая с моих плеч колоссальный груз забот, следил за тем, чтобы весь груз дошел до нас, восстанавливал мой мир по кирпичику.

Мое сердце медленно оттаивало, наблюдая за ним.

Вчера ночью я засиделась в своих покоях. Голова гудела от бесконечных смет и расчетов по распределению провизии. Я сама не заметила, как уснула прямо за столом, уронив голову на скрещенные руки.

А проснулась от того, что мне было невыносимо тепло и уютно.

Я открыла глаза и поняла, что укрыта тяжелым, подбитым волчьим мехом плащом Риардана.

Он пах морозом, костром и им самим — тем самым терпким, будоражащим кровь ароматом, от которого у меня до сих пор замирает сердце.

А на краю стола, поверх сухих свитков, стояла серебряная чаша, полная свежих, южных персиков и винограда.

Невиданная роскошь для Сумрачной крепости.

Он был здесь.

Он смотрел, как я сплю, укрыл меня, оставил этот трогательный подарок и… тихо ушел. Чтобы не тревожить, чтобы не нарушать мое личное пространство, свято соблюдая мою просьбу.

И от этой щемящей, молчаливой заботы у меня на глаза навернулись слезы.

Но спокойствие не могло длиться вечно.

Утром двери в Главный зал с грохотом распахиваются.

На пороге стоит Рэйк. Мальчишка, который несколько дней назад на свой страх и риск ушел в лес на разведку, выглядит страшно изможденным.

Его одежда перепачкана грязью, на щеке царапина, но его желтые глаза горят лихорадочным, неистовым светом.

— Рэйк! — я срываюсь с места, бросаясь к нему. — Что случилось?!

— Хелена! — он тяжело дышит, хватаясь за мою руку. — Лес… он очищается! Звери перестают сходить с ума, скверна Ул-Гарата отступает. Дичь возвращается на старые тропы!

Я облегченно выдыхаю. Это победа. Окончательная и бесповоротная.

Но улыбка Рэйка вдруг гаснет, сменяясь гримасой отчаяния.

— Но моя деревня… оборотни… — его голос дрожит. — Алена, они на грани. Их осталось слишком мало. Они истощены, многие даже не могут охотиться. Если ничего не сделать, они умрут от голода!

Мое сердце болезненно сжимается.

— Мы идем туда! — мой голос звучит твердо и непоколебимо.

Я выхожу из крепости и командую немедленно собирать обоз для деревни оборотней. Мясо, крупы, бинты, целебные мази и сборы.

Я чувствую спиной тяжелый, прожигающий взгляд. Риардан, стоящий возле ворот, медленно поворачивается.

Его челюсти сжаты так, что ходят желваки. Я вижу, как в нем прямо сейчас просыпается первобытный инстинкт защитника. Отпустить меня, свою пару в дикий лес, к оборотням?

По всей видимости, для него это слишком.

Но я смотрю ему прямо в глаза, мысленно прося: «Пожалуйста. Не ломай то, что мы строим».

И Риардан со свистом втягивает воздух сквозь зубы.

Его руки сжимаются в кулаки. Он борется с собой. А потом, выдыхает.

— Я выделю тебе своих лучших столичных лекарей, — хрипло, но спокойно произносит Владыка. — И удвою охрану.

Он не запрещает. Он доверяет мне. И, учитывая с какими усилием далось Риардану это решение, это дорогого стоит.

Через два часа мы выступаем.

Состав экспедиции необычен: я, несколько повозок с провизией, столичные лекари Риардана, его охрана, Рэйк, указывающий дорогу, и… Кром со своими лучшими охотниками.

Присутствие сурового Крома со своим особенным кодексом охотника, накаляет атмосферу, но я знаю — это необходимо. Если мы хотим мира на этих землях, мы должны начать его строить прямо сейчас.

Лес встречает нас тишиной и безмятежностью.

Но когда мы выходим к поселению оборотней, все внутри меня буквально переворачивается от ужаса.

Пепелище. Самое настоящее пепелище.

Деревня выглядит жутко. Половина деревянных хижин разрушена, то тут, то там виднеются следы когтей. Между уцелевшими домами медленно передвигаются истощенные человеческие фигуры.

Услышав скрип наших повозок, они замирают.

Из полутьмы полуразрушенных домов на нас устремляются десятки затравленных, недоверчивых желтых глаз.

Они видят нас, людей, которые никогда не заходили в их часть леса и воздух мгновенно густеет от напряжения и страха. Женщины-оборотни с тихим рычанием прячут за свои худые спины детей.

Я делаю глубокий вдох, соскакиваю с повозки и, безоружная, первой делаю шаг на территорию стаи.

Из полутьмы ближайшей полуразрушенной хижины, тяжело опираясь на суковатую палку, к нам выходит фигура.

Это старая, сгорбленная женщина с седыми космами. Ее лицо испещрено глубокими морщинами и старыми шрамами.

Рэйк замирает. В его расширенных глазах мелькает недоверие.

— Майра… — выдыхает он сорванным голосом.

Мальчишку буквально рвет на части от нахлынувших чувств.

Он срывается с места и с отчаянным, детским всхлипом бросается к старухе, утыкаясь лицом в ее изодранные одежды.

Старуха дрожащими, узловатыми пальцами гладит его по спутанным волосам, и по ее щекам текут слезы.

Я вижу, как Рэйка бьет крупная дрожь. В нем сейчас бушует настоящий ураган.

Дикая, неконтролируемая радость от того, что кто-то из дорогих ему людей уцелел, смешивается с диким чувством вины выжившего.

«Я был в тепле… я ел досыта, пока вы здесь умирали!» — читается в каждом его судорожном всхлипе.

Трогательный момент воссоединения прерывается глухим, угрожающим рычанием.

Оборотни, вышедшие из укрытий, становятся на четвереньки, готовые обратиться в зверей прямо сейчас. Охотники и охрана Риардана тоже рефлекторно кладут ладони на эфесы мечей и рукояти топоров.

В воздухе повисает напряжение.

Я делаю глубокий вдох и решительно выхожу вперед, вставая ровно посередине между двумя лагерями.

— Пожалуйста, уберите оружие, — мой голос звучит твердо и властно. Я смотрю в желтые, недоверчивые глаза стаи. — Я пришла сюда не для того, чтобы добить вас. И не для того, чтобы кинуть вам жалкую подачку или унизить человеческой благотворительностью. Я предлагаю вам союз на равных.

В толпе оборотней проносится недоуменный шепоток. Кром за моей спиной удивленно хмыкает.

— Сумрачная Крепость даст вам продовольствие. Столько, сколько нужно, чтобы восстановиться, — чеканю я, глядя прямо на Майру. — Мои лекари прямо сейчас начнут лечить ваших раненых и больных. Но это не милостыня. Взамен стая будет помогать нашим охотникам. Вы знаете этот лес лучше нас. Вы будете находить безопасные тропы, следить за миграцией хищников и предупреждать Крепость о любых угрозах из чащи. Мы будем охотиться и жить на этой земле вместе. Как союзники.

Повисает тяжелая, звенящая пауза.

Все смотрят на Крома.

Суровый охотник обводит взглядом истощенных детей-оборотней, смотрит на меня… и медленно, веско кивает, признавая справедливость этого решения.

— Справедливая сделка, пташка. Мы согласны, — басит он.

Майра, тяжело опираясь на палку, склоняет свою седую голову передо мной.

— Стая принимает твое предложение, женщина.

Я с облегчением выдыхаю.

Всё. Лес исцелен, и эта деревня будет жить.

***

К вечеру повозки разгружены. Лекари обработали раны самым тяжелым больным, оставив им запасы зелий.

Экспедиция собирается в обратный путь.

Сумерки мягко опускаются на заснеженный лес.

Рэйк стоит ровно посередине между мной и Майрой.

Старая волчица с нежностью кладет ладонь на его худенькое плечо.

— Твое место здесь, в стае, щенок, — хрипло говорит она. — В память о твоих родителей, я могу приютить тебя. Зря что ли, я помогала твоей матери тебя выкармливать в детстве? Возвращайся домой.

Мое сердце пропускает мучительный, болезненный удар.

Внутри меня всё сжимается в кровоточащий комок.

Меня буквально рвет на части от одной мысли, что я оставлю его здесь. Этот колючий, храбрый волчонок за этот месяц стал моим самым дорогим человеком. Он стал моим якорем в этом чужом мире.

Практически сыном, которого у меня никогда не было.

Мне до тошноты страшно возвращаться в Крепость без него. И все же, я до боли сжимаю кулаки, пряча их в складках плаща, и заставляю себя натянуть на лицо ободряющую, мягкую улыбку.

Я готова отпустить его.

Потому что истинная любовь — это не эгоизм. Это умение дать свободу.

Здесь его дом, здесь те, кто его помнит, кто готов о нем аботиться.

Рэйк переводит взгляд своих огромных золотистых глаз на Майру. Потом смотрит смотрит на деревню. А затем, его взгляд обращается ко мне.

Он видит, как я затаила дыхание. Видит слезы, блестящие в моих глазах, которые я отчаянно пытаюсь скрыть.

И вдруг мальчишка делает решительный шаг.

Ко мне.

Он качает головой.

— Вы моя кровь, Майра. Я никогда этого не забуду, — его голос дрожит, но в нем звучит недетская твердость. — Но Крепость… Крепость стала моим настоящим домом. А она…

По щекам Рэйка катятся крупные слезы. Он смотрит на меня с такой преданностью, что у меня перехватывает горло.

— Она стала моей новой семьей. Я хочу остаться с ней.

Я всхлипываю, прикрывая рот рукой, не в силах сдержать эмоций.

Майра не злится.

Лицо старой волчицы озаряется удивительно мудрой, светлой и печальной улыбкой.

— Кровь делает нас волками, малыш, — тихо и пронзительно произносит она, убирая руку. — Но только любовь делает нас настоящими людьми. Иди, волчонок. Храни свою новую мать, как она хранила тебя.

Этих слов достаточно.

Рэйк срывается с места и пулей бросается ко мне. Он с разбегу врезается в меня, намертво, до хруста в ребрах, обхватывая меня за талию.

Я падаю на колени прямо в грязь, обнимая его так крепко, словно пытаясь защитить его от всего мира.

Я зарываюсь носом в его волосы, плача от абсолютного, звенящего счастья.

Мой сын возвращается со мной.

Тяжелый скрип кованых колес и стук подков разрывают привычный гул восстанавливающейся Крепости.

Я выхожу из цитадели, плотнее запахивая свой простой, подбитый мехом плащ, и замираю.

Внутренний двор сейчас заполнен роскошными каретами с золочеными гербами. Из них, брезгливо поджимая губы и стараясь не запачкать бархатные сапоги в грязи, выбирается процессия, от которой за версту разит удушливым столичным снобизмом.

Обрюзгшие министры, надменные судьи в алых мантиях, суетливые писцы.

Эти столичные индюки кутаются в драгоценные соболя и горностаи, брезгливо морщат носы от запаха дыма и смотрят на обитателей Крепости как на насекомых под ногами.

Внутри меня мгновенно вспыхивает глухое колючее возмущение. Мои руки сами собой сжимаются в кулаки.

Последним выбирается Риардан. Но, в отличие от остальных, от него исходит ровный, согревающий жар и абсолютная, железобетонная уверенность.

— Зачем ты притащил их сюда? — тихо, сквозь зубы спрашиваю я, не отрывая яростного взгляда от министров.

Дракон кладет свою тяжелую, горячую ладонь мне на поясницу.

— Чтобы они увидели правду, — отвечает он низким, спокойным голосом, от которого по моей коже бегут мурашки. — Чтобы осознали какое ужасное место они создали.

И до меня вдруг доходит вся глубина его поступка.

У меня перехватывает дыхание. Я моментально вспоминаю наш с ним разговор, когда он только прилетел в Крепость, чтобы проконтролировать меня.

Тогда я высказала ему все что думаю об этом месте.

Я думала, что Риардан не придал моим словам значения, но он… не только не забыл их, он решил все изменить!

И поэтому, он притащил саму столицу сюда, прямо в сердце Сумрачной Крепости.

Вперед выступает тучный министр. Он откашливается, разворачивает пергамент с печатями и, задрав подбородок, спрашивает:

— Именем Короны я требую объяснить зачем вы привезли нас сюда, иначе…

— Довольно! — голос Риардана звучит как лязг опускающейся гильотины. Министр давится воздухом и бледнеет. — Вы здесь не для того, чтобы говорить, лорд-канцлер. Вы здесь для того, чтобы смотреть и слушать.

Риардан делает шаг в сторону и плавным, уважительным жестом указывает на меня.

— Говорить будет она.

Все взгляды скрещиваются на мне.

Я больше не та напуганная попаданка, которую бросили в грязь. Я женщина, которая выжила в самом страшном месте королевства, усмирила оборотней и посмотрела в глаза темному божеству.

Я предельно собрана, холодна и полна абсолютного, ледяного авторитета.

— Позвольте вам кое что показать, милорды, — бросаю я.

После чего, я веду их по самым жестоким местам Крепости.

Я не жалею их нежных чувств. Сначала я распахиваю перед ними двери старых детских бараков — тех самых, где сквозит из всех щелей, где малыши спали на соломе, прижимаясь друг к другу, чтобы не замерзнуть насмерть.

Затем я веду их к старым складам, где раньше, еще до моего вмешательства, гнила еда.

И, наконец, я вывожу их за внешнюю стену. К холму, усеянной десятками безымянных холмиков.

— Вы называете это правосудием? — мой голос звенит над холмом. Я разворачиваюсь к побелевшим, трясущимся чиновникам. — Здесь нет разделения по вине! Вы бросаете воров в одну камеру с отпетыми серийными убийцами и насильниками! Вы думали, что так решаете проблему? Нет! Чтобы выжить рядом с чудовищами, остальные тоже должны становиться чудовищами! Вы не наказываете зло — вы его здесь плодите!

Они молчат, трусливо пряча глаза.

Я разворачиваюсь и веду их обратно, выводя прямо на центральную площадь. Туда, где сбившись в стайку, уже стоят дети Крепости. Худые, с огромными, настороженными глазами.

Я подхожу к ним и снова оборачиваюсь к королевским судьям.

Внутри меня бушует пожар, но разум остается кристально чистым. Я повторяю те самые слова, которые когда-то кричала в истерике Риардану, но теперь я бросаю их в лица тем, кто создал эту систему.

— Посмотрите на них! — требую я, указывая на детей. От моего тона вздрагивает даже стража. — Посмотрите им в глаза! В чем виноваты эти дети? В том, что им не повезло родиться по эту сторону проклятой стены?! Дети, рожденные здесь с первого вдоха ненавидят корону и это королевство! Вы заставляете их нести вину родителей! Вы создали не тюрьму для преступников. Вы создали ад для невиновных!

Один из судей открывает рот, пытаясь что-то лепетать, но я не даю ему шанса.

Я наношу свой главный, сокрушительный политический удар, который разрушает их систему до основания.

— Вы думаете, что таким образом обезопасите себя? А вот и нет! Именно этот уклад как раз смертельно опасен! — чеканю я, наступая на министров так, что они пятятся назад. — Ведь из-за вашей слепой жестокости, из-за этого беспросветного отчаяния здесь и пустили корни сектанты! Вы сами, своими собственными руками, создали идеальные условия для тех, кого так боитесь! И если бы не мужество этих людей, которых вы давно списали со счетов, вас бы уже, возможно, даже не было бы в живых!

Над площадью повисает мертвая, звенящая тишина.

Никто из высших чинов королевства не смеет поднять на меня взгляд.

Я раздавила их. Уничтожила их спесь одной только голой, страшной правдой. И я знаю, что Риардан, стоящий позади меня, прямо сейчас смотрит на меня с безграничным, абсолютным одобрением.

Я вижу, как краска отливает от лиц столичных судей, как они нервно переглядываются, не в силах опровергнуть ни единого моего слова.

Но столичный снобизм и привычка к безнаказанности берут свое. Главный министр, чье лицо пошло красными пятнами от возмущения, гневно раздувает ноздри.

Как я, женщина, чье клеймо было стерто всего месяц назад, смею отчитывать их, верхушку королевской власти?

— И что же вы предлагаете, леди?! — высокомерно, с нескрываемым ядом бросает он, брезгливо кривя губы. — Выпустить всех этих убийц прямо на улицы столицы? Распахнуть двери и позволить им резать добропорядочных граждан?!

Он даже не смотрит на меня.

Министр переводит свой заискивающий, но полный возмущения взгляд за мою спину — на Риардана. Он ждет, что всесильный дракон прямо сейчас осадит свою зарвавшуюся, истеричную жену.

Внутри меня на секунду вспыхивает тревога. Я замираю, боясь вздохнуть. Неужели Риардан отступит перед давлением Короны?

Но происходит то, от чего у меня перехватывает дыхание, а по венам разливается горячая, пьянящая волна гордости.

Риардан выходит вперед.

Он встает плечом к плечу со мной, а его золотистые глаза вспыхивают ледяным, испепеляющим презрением, под которым министр мгновенно съеживается.

— Она предлагает не плодить монстров, — голос Риардана звучит тихо, но от этого металла в нем кровь стынет в жилах. — И я с ней абсолютно согласен.

Чиновники впадают в панику. Они переминаются с ноги на ногу, кутаясь в свои соболя. Они понимают, что я права, они чувствуют давящую, первобытную силу дракона. И все же, их сковывает бюрократический ужас.

— Но… Ваша Светлость! — блеет один из судей, вытирая пот со лба. — Мы не можем… Король! Его Величество предельно решителен в вопросах Крепости. Он никогда не пойдет на такие беспрецедентные уступки! Это бунт против системы!

Я горько усмехаюсь про себя.

Вот оно. Страх перед короной сильнее здравого смысла.

Но Риардан не собирается отступать.

Он извлекает из-под плаща плотный свиток пергамента. Он подходит к ближайшей бочке, разворачивает свиток и ставит на нем свою подпись. А затем поворачивается к побледневшим министрам.

— Это официальное прошение Его Величеству. Король может проигнорировать слово одного своего подчиненного, — пугающе хищно улыбается Риардан. — Но он не посмеет проигнорировать ультиматум, под которым подпишутся все высшие чины его собственной комиссии. Подписывайте, милорды. Все до единого.

Им не оставляют выбора.

Трясущимися руками, под тяжелым, немигающим взглядом Дракона, столичные снобы один за другим ставят свои подписи, фактически расписываясь в несовершенстве старой системы.

Проходит несколько томительных, изматывающих дней.

Комиссия убирается обратно в столицу, увозя с собой наш ультиматум.

А я… я внутри себя почти не надеюсь на чудо.

Я знаю, как работает бюрократическая машина в моем родном мире, а уж про этот вообще мочу. Хорошо, если нам отправят новую комиссию, которая будет искать к чему придраться и что выполнить, чтобы смягчить статус и положение Сумрачной Крепости. Но в реальности скорее всего ничего не изменится.

Но на исходе четвертого дня небо над Крепостью сотрясает рев крыльев. Риардан возвращается из столицы.

По его приказу во внутреннем дворе собираются абсолютно все. Наемники, стража, женщины, дети, сотни людей стягиваются к ступеням цитадели, с тревогой глядя на дракона. Я стою среди них и мои ладони леденеют от волнения.

Риардан разворачивает свиток с тяжелой, массивной королевской печатью. Его лицо торжественно. Он поднимает на меня взгляд, и в его золотых глазах я вижу абсолютную, безоговорочную победу.

— Именем Короны! — грохочет голос Риардана, разносясь над затихшим двором. — Слушайте Указ, который навсегда переписывает историю этих земель!

Он начинает читать, и с каждым его словом мой мир, мир этих измученных людей, переворачивается с головы на ноги.

— Первое! Сумрачная Крепость с сегодняшнего дня официально лишается статуса тюрьмы!

По толпе прокатывается недоверчивый, судорожный вздох.

— Второе! Все особо опасные, неисправимые преступники немедленно этапируются под строгим конвоем в столичные изоляторы и на рудники! — Риардан делает паузу, давая людям осознать, что убийц среди них больше не будет. — Третье! Дела всех остальных подлежат немедленному пересмотру. Мелкие преступления амнистируются, остальным ссылка заменяется на исправительные работы или штрафы!

Люди начинают плакать. Суровые, покрытые шрамами мужики прячут лица в ладонях.

Но Риардан возвышает голос, перекрывая этот нарастающий гул.

— Четвертое! И самое важное! — Владыка Севера переводит взгляд на толпу детей, жмущихся к матерям.

Мое сердце замирает.

— Указом Короны отменяется закон о наследовании вины. Ни один ребенок больше не понесет наказания за грехи своих родителей! Дети Крепости отныне рождаются и растут свободными!

Двор взрывается.

Это не просто крик — это первобытный, рвущий душу вой абсолютного, немыслимого облегчения.

Женщины падают на колени прямо в грязь, прижимая к себе плачущих детей, целуя их макушки.

Рыдания, смех, крики радости сливаются в единую, оглушающую симфонию свободы. По моим щекам тоже градом катятся слезы, я не в силах сдерживать эту лавину эмоций.

Мы сделали это.

Боже мой, мы вырвали их из ада!

Но Риардан еще не закончил. Он дожидается, когда буря немного стихнет, и произносит последнее:

— Пятое! Сумрачная Крепость отныне получает статус Вольного пограничного фортпоста! С правом полного самоуправления, свободной торговли, правом приема вольных поселенцев и формирования собственной армии!

Риардан сворачивает свиток и поворачивается ко мне.

На глазах у всего этого ликующего, плачущего от счастья моря людей, он низко склоняет передо мной голову.

— И единоличной правительницей, Хозяйкой этого Свободного фортпоста Корона утверждает леди Хелену.

Атмосфера во дворе превращается в чистый, незамутненный экстаз. Люди начинают скандировать мое имя. «Хелена! Хозяйка Крепости!!».

Я стою на ступенях, глотая слезы счастья, и смотрю на Риардана. Он не просто дал мне богатство или статус.

Он разрушил проклятую систему, против которой я восстала, и подарил всем этим людям жизнь.

Это поступок не просто герцога-дракона. Это был поступок мужчины, который ради своей женщины перевернул весь мир.

Когда жизнь наконец-то налаживается, я понимаю, что у меня остался еще один, самый тяжелый долг.

Долг, который камнем висит на моей совести.

Я еду лично к Риардану во дворец. Айзель проводит меня в его кабинет.

Риардан сидит за массивным дубовым столом, просматривая донесения, но едва я переступаю порог, он тут же откладывает бумаги, всё его внимание мгновенно фокусируется на мне.

— Хелена, — он всеми силами пытается скрыть свое удивление, — Что тебя привело сюда?

— Риардан, — я сажусь в кресло напротив, чувствуя, как нервно дрожат пальцы. — Я прошу тебя поднять столичные архивы по делу Версена.

Дракон чуть хмурится, внимательно глядя на меня.

— Хелена приложила руку к его падению и изгнанию, — мой голос срывается, горло сжимает горький, удушливый спазм. — А между тем… каждый раз, когда он спасал меня в Крепости, я буквально сгорала от стыда за то, что сделала с ним старая хозяйка моего тела. Я обязана отплатить ему за его добро. Я должна вернуть ему его жизнь.

Я вижу, как смягчаются черты лица Риардана. В его золотистых глазах мелькает бесконечное уважение.

Он не задает лишних вопросов. Он просто кивает, подтягивает к себе чистый пергамент и берет перо.

— Я подниму лучших ищеек, Алена. Выверну наизнанку всю столицу.

И он держит слово.

Его люди работают с пугающей скоростью.

Уже через неделю гнойник вскрыт.

На стол Владыки ложатся доказательства, от которых к горлу подкатывает ком: подложные показания, мастерски подмененные письма, списки свидетелей, щедро подкупленных старой Хеленой.

Версен оказался не предателем. Он был слишком прямым и неудобным для тех столичных аристократов-стервятников, с которыми тогда спелась Хелена.

И его просто убрали.

На следующий день в Главном зале Крепости яблоку негде было упасть.

Воздух гудел от предвкушения.

Риардан, возвышаясь на небольшом помосте, разворачивает указ. Версен стоит перед ним — вытянувшийся в струнку, с непроницаемым лицом.

— Именем Короны, — чеканит Владыка Севера, и в зале повисает мертвая тишина. — За доблесть, верность и вопиющую судебную ошибку прошлого, лорд Версен полностью реабилитирован.

По толпе проносится радостный шепоток, но Риардан поднимает руку.

— Тебе возвращается законный титул, все конфискованные земли на Юге и предлагается почетное место при столичном дворе.

На бархатной подушечке Риардан протягивает ему тяжелый фамильный перстень.

Я затаив дыхание смотрю на Версена.

Я жду, что сейчас этот измученный несправедливостью мужчина выдохнет, улыбнется, обрадуется тому, что кошмар окончен и он может вернуться в роскошь столицы.

Но происходит то, от чего у меня на глаза наворачиваются слезы.

Версен берет свой перстень. Его пальцы на мгновение судорожно сжимаются вокруг золота. А затем он медленно, тяжело качает головой.

— Благодарю вас, Ваша Светлость. Но я вынужден отказаться от двора и старых земель, — его низкий голос звучит абсолютно твердо.

Зал ахает.

Версен поднимает глаза на нас с Риарданом.

— Моя семья, моя былая честь и всё, что я когда-то любил, давно похоронены здесь, в этих снегах. Моя младшая сестра спит за этими стенами. А единственное место, где я еще по-настоящему могу быть полезен — это Сумрачная Крепость.

Это звучит так пронзительно, так горько, что у меня перехватывает дыхание.

— Как пожелаешь, — кивает Риардан. — В таком случае, лорд Версен, я назначаю тебя Наместником Сумрачных Земель. Ты остаешься здесь, но уже как законный правитель-лорд и официальная правая рука Хозяйки фортпоста.

Версен опускается на одно колено, прижимая кулак с перстнем к груди. Толпа взрывается ликующим ревом.

Но награды еще не закончены.

— Кром! — зову я, делая шаг вперед.

Огромный охотник выходит в центр зала.

— Указом герцога-дракона с тебя и твоих людей снимается клеймо браконьеров и разбойников, — я улыбаюсь, глядя в его ошарашенные глаза. Я беру с рук слуги тяжелый, роскошный плащ из серого сукна с серебряной вышивкой и лично накидываю его на могучие плечи охотника. Застегиваю фибулу. — Отныне ты — Командир Пограничных Охотников. Официальная, уважаемая сила нашей Крепости.

Кром опускает взгляд на свой новый плащ.

Этот огромный, свирепый мужик сейчас смущен до красноты. Он реагирует скупо, лишь коротко, отрывисто кланяется мне, но я вижу, как старательно он прячет глаза.

Все изгои обрели свой дом и свою честь.

***

Поздний вечер того же дня.

В моих покоях уютно трещит камин, отбрасывая золотистые блики на ковер.

Мы сидим у огня втроем — я, Версен и Кром. В наших руках кубки. Мы празднуем начало новой жизни, но внутри меня всё сжимается от волнения.

Я решаюсь на то, что навсегда изменит всё между нами.

Я ставлю свой кубок на столик. Мое лицо становится серьезным.

— Друзья мои, — тихо начинаю я, и мужчины тут же замолкают, чувствуя мое напряжение. — Впереди нас ждет новый мир. Но я не хочу строить наше будущее на лжи. Вы прошли со мной через многое, вы заслужили знать, кто я такая на самом деле.

И я рассказываю.

Я вываливаю на них самую невероятную, самую сумасшедшую правду, которую только можно представить.

Про свой мир без магии. Про свою смерть. Про тот животный ужас, когда я очнулась в на костре в теле женщины, которую все ненавидели, и почувствовала, как мне выжигают клеймо.

Я рассказываю, не скрывая своих слез.

Когда я замолкаю, в комнате повисает тяжелая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.

Первым отмирает Кром.

Охотник залпом, до дна, выпивает все что у него осталось в кубке. Он издает утробный рык, с силой трет лицо своими огромными ладонями, а затем… откидывает голову и хрипло, раскатисто смеется.

— Я так и знал! — выдыхает он, хлопая себя по колену. — Я нутром чуял с самой первой нашей встречи в лесу, что с тобой что-то не так, пташка! Ты же ни черта не похожа ни на одну из тех ядовитых аристократок, которых я встречал! Чужая душа… С ума сойти. Но мне плевать, откуда ты свалилась на наши головы. Всегда было и есть.

Я с облегчением, сквозь слезы улыбаюсь ему.

Но Версен молчит. Он сидит, сцепив пальцы в замок, и долго, немигающе смотрит в танцующее пламя камина.

Его профиль кажется высеченным из камня.

— Это объясняет слишком многое, чтобы быть удобной ложью, — наконец, медленно, взвешивая каждое слово, произносит он. — Твое незнание элементарных вещей, твои познания, твои действия…

Он поворачивает ко мне голову. В его глазах плещется застарелая боль пополам с робкой надеждой.

— Значит, та женщина, которая меня уничтожила… она действительно мертва? — тихо спрашивает лорд.

Я киваю. Мое горло сжимается.

— Мертва. Но… я должна рассказать тебе еще кое-что, — я набираю в грудь побольше воздуха. — Я видела ее прошлое. Или их обрывки… я не знаю как правильно сказать. Так вот, Хелена не была абсолютным, чистым злом по своей природе.

И я рассказываю им то, что видела.

Я описываю им отчаявшуюся, одинокую девушку, которая стояла на могиле своего единственного любимого брата.

Я рассказываю о стервятниках, которые постоянно кружили вокруг нее, о том, как она, будучи затравленной и презираемой, в порыве отчаяния сама примерила на себя маску безжалостной злодейки, просто чтобы выжить при дворе, и как эта маска в итоге приросла к ее лицу.

Версен слушает меня, закрыв глаза.

Я вижу, как напряжение, копившееся в нем годами, медленно покидает его тело. Эта горькая, страшная правда о сломанной женщине, которую с детства клеймили злом во плоти, оказывается сильнее жажды мести.

Он делает глубокий выдох.

— Да упокоят боги ее измученную душу, — шепчет Наместник, навсегда отпуская свою ненависть.

И в этот момент, глядя на своих верных друзей, я понимаю, что мой путь искупления чужих грехов окончательно завершен.

Я свободна.

И теперь, когда между мной и этим миром больше нет ни одной тайны, у меня остался только один незаконченный разговор. Разговор с Драконом, который терпеливо ждет моего решения.

Риардан вынужден вернуться в столицу — государственные дела и управление его землями не терпят отлагательств.

Но для нас расстояние в десятки километров перестало существовать.

Он прилетает в Сумрачную Крепость постоянно.

И ведет себя совершенно иначе. Не как правитель, а как мужчина, который терпеливо, шаг за шагом добивается женщину.

Мое сердце каждый раз сладко замирает, когда я вижу, как он старается встроиться в мой новый мир. Как он учится говорить с моими людьми.

Я с затаенной улыбкой наблюдаю, как он привозит людям Крома новое вооружение. Как он с Версеном обсуждает тактику защиты границ Сумеречных земель. Как замечает наши малейшие потребности и неумолимо их исправляет.

Но окончательно Риардан пробивает мою броню в день своего очередного отлета.

Мы стоим во дворе. Риардан, уже одетый в походную броню, вдруг останавливается и садится на корточки прямо перед Рэйком, оказываясь с мальчишкой на одном уровне.

— Я улетаю в столицу на три дня, — серьезно, глядя прямо в огромные желтые глаза волчонка, произносит Владыка. — Оставляю ее под твою защиту, Рэйк. Головой за нее отвечаешь.

Риардан не сюсюкает, он говорит с этим худеньким мальчишкой как с настоящим воином, как с мужчиной. А затем отстегивает от своего пояса настоящий охотничий кинжал в кожаных ножнах и протягивает ему.

Я вижу, как Рэйк замирает от благоговения, а затем гордо выпячивает грудь, принимая оружие, словно рыцарский титул.

— Я не подведу, милорд! — звенит его голос.

Я отворачиваюсь, торопливо смахивая набежавшие на глаза слезы.

На следующий день после его возвращения мы стоим на лесах строящейся башни. Ветер треплет листы пергамента — я проверяю все ли в порядке — но, стоит мне только сделать шаг назад, как… моя нога предательски соскальзывает с неровной, доски.

Я вскрикиваю, теряя равновесие, но упасть не успеваю.

Риардан реагирует с пугающей, нечеловеческой скоростью. Его сильная рука мгновенно перехватывает меня за талию, рывком прижимая к себе.

Наши тела сталкиваются.

Сквозь плотную ткань одежды меня прошивает такой мощной, обжигающей искрой, что перехватывает дыхание.

Мир вокруг сужается до нас двоих. Я чувствую его мощную грудь, слышу, как бешено колотится его сердце.

Риардан шумно втягивает носом воздух, замирая. Его золотистые глаза темнеют, зрачки расширяются, затапливая радужку голодным, первобытным огнем.

Он машинально тянется свободной рукой к моему лицу, желая заправить выбившуюся на ветру прядь мне за ухо. Его губы оказываются в каком-то миллиметре от моих.

Меня обдает жаром его дыхания. Мои ресницы дрожат, губы непроизвольно приоткрываются навстречу…

Но происходит то, чего я никак не ожидаю.

Он вдруг замирает.

По его скулам ходят желваки.

Я чувствую, как тяжело и рвано вздымается его грудь, как каждая мышца в его теле натягивается до предела. Ему физически больно оторваться от меня, но он… заставляет себя разжать руки.

Риардан делает глубокий вдох и делает шаг назад. Он не касается меня без моего прямого позволения.

Я стою, сжимая в руках чертеж, и чувствую, как по коже бегут мурашки. Я понимаю, каких нечеловеческих усилий ему стоит этот контроль.

И это глубокое, абсолютное уважение к моим границам возбуждает и трогает меня в тысячу раз сильнее, чем любая властная наглость.

Вечером мы поднимаемся на крепостную стену.

Прохладный воздух щиплет щеки, а закатное солнце окрашивает бескрайние просторы за стенами в невероятно нежный, розовый цвет.

Я ежусь от порыва ветра, и тут же на мои плечи ложится тяжелый, сохранивший жар его тела плащ. Риардан бережно укутывает меня, вставая рядом и глядя вдаль.

Я кутаюсь в мех, вдыхая его запах, и понимаю, что время пришло.

Больше нет смысла прятаться.

— Я не смогу забыть то, через что ты заставил меня пройти, Риардан, — мой голос звучит тихо, но твердо, нарушая вечернюю тишину. Владыка замирает, не смея даже пошевелиться. — Костер, клеймо на моей коже, ссылка в эту крепость… Не смогу. И не хочу делать вид, будто этого всего не было.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями. Мне тяжело это говорить, но это необходимо.

— Но… — я медленно поворачиваюсь к нему и смело смотрю прямо в его напряженные, золотые глаза. — Но жить только этой обидой я тоже больше не хочу. Если у нас с тобой вообще может быть хоть что-то… то только не как продолжение старого кошмара. Только с чистого листа.

Риардан смотрит на меня несколько долгих, пронзительных секунд.

В его взгляде нет ни капли гордыни или ущемленного самолюбия. Только искренность.

Он не произносит пафосных речей, не дает горячих обещаний. Он просто делает ко мне один уверенный шаг и наклоняется ко мне.

— Тогда позволь мне начать с самого начала, — тихо и невероятно серьезно отвечает он.

Герцог-дракон медленно протягивает мне свою широкую грубую ладонь.

— Здравствуй. Меня зовут Риардан, — уголки его губ трогает мягкая, теплая улыбка. — И ты — самая невероятная женщина, которую я когда-либо встречал в этом мире.

Мое сердце делает сумасшедший кульбит.

Я не могу сдержать ответной улыбки. Я поднимаю руку и вкладываю свою ладонь в его горячие, надежные пальцы.

— Здравствуй, Риардан, — шепчу я, чувствуя, как его пальцы бережно сжимают мою руку. — Я — Алена.

***

Ночное небо над Сумрачной Крепостью раскалывается пополам.

Я стою на широком каменном балконе цитадели, вцепившись пальцами в ледяные перила, и затаив дыхание смотрю вверх.

Там, на главной башне, Риардан вместе с верховными магами королевства читает древнее заклинание. Воздух гудит от напряжения, магия вибрирует так, что дрожат камни под ногами.

С оглушительным, похожим на раскат грома треском, барьер, который столетиями закрывал это место от внешнего мира и не давал узникам сбежать, лопается.

Это зрелище невероятной, ошеломляющей красоты.

Невидимый купол осыпается вниз миллионами сияющих, как звезды, искр. Они медленно тают в воздухе, унося с собой вековую историю боли и отчаяния.

Внизу, во внутреннем дворе, на секунду повисает гробовая тишина, а затем она взрывается первобытным ревом восторга.

Играет музыка — громкая, живая, стучат барабаны, заливаются скрипки. Люди танцуют на улицах. Я вижу, как счастливо смеются женщины, как носятся между столами дети, размахивая трескучими бенгальскими огнями.

До балкона долетает густой, дурманящий запах жареного на вертелах мяса, специй и сладкого горячего вина. Сумрачная Крепость перестала быть тюрьмой.

Она наконец-то стала Свободным Городом.

По моим щекам бегут обжигающие слезы. Я невероятно счастлива.

Мое сердце переполнено светом, но колоссальное напряжение последних дней берет свое. Праздничный шум начинает утомлять, голова слегка кружится.

Я в последний раз смотрю на ликующую толпу, смахиваю слезы и тихо ухожу с балкона в свои покои.

Переступая порог, я на секунду замираю.

А затем толкаю тяжелую дубовую дверь, намеренно оставляя ее приоткрытой.

Это не случайность.

Это мой безмолвный знак.

В комнате царит полумрак, горит только камин, бросая на стены уютные, танцующие золотистые блики. Окно распахнуто настежь, впуская в спальню свежий, колючий ночной ветер и приглушенные отголоски праздничной музыки.

Я стою посреди комнаты, обхватив себя руками, и прислушиваюсь к каждому звуку в коридоре.

Ждать приходится недолго.

Тяжелые, но удивительно тихие шаги заставляют мое сердце забиться где-то в горле. Дверь медленно открывается шире.

Риардан.

Дракон замирает на пороге. Он даже не переоделся после ритуала — в расстегнутом вороте белоснежной рубашки бьется жилка, темный камзол сидит на его широких плечах безупречно. Он смотрит на меня так пронзительно, что этот взгляд ощущается кожей.

В нем нет торжества победителя. Он напряжен, как натянутая до предела струна, его грудь тяжело вздымается.

— Только скажи, Алена, — его голос звучит хрипло, низко, вибрируя в моем теле. Он не переступает порог. — Только одно слово, и я уйду прямо сейчас.

Он отдает мне полный контроль над ситуацией.

Всемогущий Дракон, перед которым трепещет королевство, замирает перед обычной девушкой, смиренно ожидая ее приговора.

Внутри меня обрывается последняя ниточка страха.

Я не опускаю глаз.

Я смело и открыто смотрю в его потемневшие, пылающие золотом зрачки.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — выдыхаю я.

Я делаю первый шаг. Сама. Навстречу ему.

Риардан понимает всё без лишних слов.

Как только я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, его напряжение лопается.

Он делает стремительный шаг вперед и осторожно, словно боясь сломать, притягивает меня к своей горячей, твердой груди.

Его пальцы зарываются в мои волосы, запрокидывая мою голову. Риардан наклоняется и целует меня в губы.

Сначала трепетно, бережно, словно спрашивая разрешения. Но я не отстраняюсь. Я издаю тихий стон и отвечаю на поцелуй, приоткрывая губы, впуская его, отвечая с такой же неистовой, изголодавшейся жаждой.

Его поцелуй становится глубоким, властным, будоражащим.

Меня накрывает волной обжигающего жара, колени слабеют, и я инстинктивно цепляюсь за его плечи.

Не разрывая поцелуя, его большие, мозолистые ладони скользят по моей спине. Он медленно, почти благоговейно начинает расшнуровывать мое платье. Его прикосновения заставляют мою кожу пылать.

В ответ мои дрожащие пальцы ложатся на его грудь.

Я нащупываю тугие застежки его камзола и тоже начинаю расстегивать их, одну за другой, высвобождая его из тяжелой ткани.

В каждом нашем движении, в каждом вздохе нет ни капли принуждения.

Я — не сломленная жертва, которая покорно сдается победителю. Я — абсолютно равная ему женщина, которая прямо сейчас, в свете камина, осознанно и страстно выбирает своего единственного мужчину.

Тяжелая ткань моего платья с мягким шорохом падает на пол, следом летит его камзол и рубашка.

Прохладный ночной воздух касается моей разгоряченной кожи, заставляя покрыться мурашками, но в следующую секунду меня окутывает жар его тела.

Риардан касается меня так, словно я соткана из тончайшего стекла. Этот огромный, смертоносный воин, способный голыми руками ломать шеи чудовищам, сейчас гладит мои плечи, и я кожей чувствую, как его пальцы мелко, едва заметно дрожат от переполняющей его нежности.

Я смотрю в его лицо и вижу в нем такое открытое, беззащитное обожание, что у меня перехватывает дыхание.

Его золотистые глаза медленно скользят ниже по моей шее и вдруг замирают.

Взгляд Риардана останавливается на ложбинке между грудей. Там, где когда-то пульсировало выжженное его собственной магией позорное клеймо.

Кожа там теперь абсолютно гладкая, безупречно чистая, но для нас обоих этот шрам навсегда остался в памяти.

Я чувствую, как Риардан каменеет.

В его потемневших зрачках мгновенно вспыхивает застарелая, рвущая душу боль и оглушающее чувство вины. Он смотрит на это место, и я знаю, что сейчас он снова видит меня на костре и слышит мой крик.

Но я не позволяю призракам прошлого разрушить этот момент и притягиваю его к себе.

Риардан медленно, словно во сне, склоняется надо мной. Его горячее дыхание опаляет мою кожу, а затем он невероятно трепетно прижимается губами к тому самому месту, где раньше была печать.

Этот поцелуй — как молитва. Как абсолютное покаяние. Он словно переписывает саму историю моей боли, заменяя фантомный ожог раскаленного железа памятью о своих нежных губах.

Мое сердце сжимается от щемящей, пронзительной любви.

Я зарываюсь дрожащими пальцами в его густые темные волосы, притягивая его ближе, принимая это искупление до последней капли.

— Всё прошло, — шепчу я со слезами на глазах, гладя его по голове. — Мы здесь. Мы живы.

Риардан издает тихий рык. Он подхватывает меня на руки и бережно несет к кровати.

То, что происходит дальше, стирает границы реальности.

Это не животная страсть, это осознанное слияние двух душ.

Его огромные, горячие ладони ложатся на мою грудь, полностью накрывая её. Я замираю, когда чувствую контраст его грубой кожи и моей чувствительной плоти. Его пальцы, всё еще немного дрожащие от нежности, сжимаются, дразняще очерчивая соски, и от этого простого жеста по моему телу пробегает электрический разряд, концентрируясь где-то внизу живота.

Риардан нависает сверху, накрывая меня своим теплом. Прохладный, свежий ветер из распахнутого окна контрастирует с обжигающим жаром его сильного тела. Игра теней от камина выхватывает из полумрака рельеф его спины и напряженные мышцы плеч.

Когда он входит в меня — медленно, давая привыкнуть к своей мощи — я закусываю губу, чтобы не вскрикнуть. В его движениях нет ни капли грубости, ни намека на доминирование или спешку. Только глубокая чувственность, от которой кружится голова.

Он замирает на мгновение, прижимаясь своим лбом к моему, и я отвечаю ему тем, что сама обхватываю его бедрами, притягивая ближе, стирая последний барьер между нами.

А затем ритм меняется. Его движения становятся мощными, глубокими и властными. Каждый толчок выбивает воздух из моих легких, заставляя мир вокруг рассыпаться на мириады золотых искр.

Это не грубость, нет — это сокрушительная сила дракона, который наконец-то обрел свое сокровище. Его руки то и дело переплетаются с моими, вжимая мои ладони в подушки, то снова возвращаются к моей груди, сминая её, лаская, словно он не может поверить, что я действительно принадлежу ему.

Я сама тянусь к нему, теряя голову от этой близости. Царапаю его спину, оставляя следы на коже, кусаю его губы, когда наслаждение становится невыносимым, и шепчу его имя, которое превращается в рваный стон.

Это танец двух людей, которые сбросили все оковы и впервые дышат полной грудью.

Мы тонем друг в друге.

И в тот момент, когда мы становимся единым целым, когда крик наслаждения срывается с моих губ, а Риардан с глухим рыком сжимает меня в объятиях, я понимаю главное: дракон наконец-то обрел свою истинную пару.

Не через принуждение. Не через магию. А через свободный выбор и чистую, взаимную любовь.

Буря стихает, оставляя после себя невероятную, звенящую легкость.

Мы лежим в тишине.

Огонь в камине уютно потрескивает, доедая поленья.

Я укрыта тяжелым одеялом, уютно свернувшись клубочком у него под боком. Моя щека прижата к его груди, и я умиротворенно слушаю ровный, мощный стук его сердца.

Его пальцы лениво и нежно перебирают мои растрепавшиеся волосы.

Внизу, за окном, всё еще отдаленно шумит празднующий, свободный город, но этот шум больше не тревожит, он звучит как колыбельная нашей новой жизни.

Риардан крепче прижимает меня к себе, вдыхая мой запах, и хрипло, полным невероятной нежности голосом, шепчет:

— Спасибо, что позволила остаться с тобой.

Холодный, пронзительный ветер бросает мне в лицо первые колючие снежинки, но я даже не ежусь.

Я стою на балконе цитадели, кутаясь в теплую меховую накидку, и с замиранием сердца смотрю на то, как дышит мой мир.

Прошло несколько месяцев. Долгих, невероятно трудных, но самых счастливых в моей жизни. Сумрачные земли готовятся к зиме, но впервые за всю историю Крепости приход холодов не означает приход смерти.

Крепость изменилась до неузнаваемости. Это больше не серая, пропитанная грязью и отчаянием тюрьма. Главные стены восстановлены, а в окнах обновленных домов блестит на скудном осеннем солнце настоящее южное стекло.

Во внутреннем дворе кипит жизнь: на веревках сушится чистое белье и пучки целебных трав, между деревянными постройками с веселым визгом носятся дети.

Рынок стал еще больше и еще шумнее.

Я вижу телеги, тяжело груженные отборным зерном, рулонами шерсти и инструментами — никаких кандалов, никаких угрюмых конвоиров. За прилавками торгуются столичные купцы, а рядом с ними, мирно выбирая мясо, стоят высокие, широкоплечие оборотни из лесной стаи.

Лед вековой ненависти растаял.

Мы построили этот хрупкий мир своими руками, и теперь никто здесь не боится, что не переживет грядущую зиму. Еды хватит на всех.

Я спускаюсь по ступеням, вдыхая запах свежеиспеченного хлеба и хвои. Мой взгляд скользит по двору и выхватывает знакомую, вихрастую макушку.

Рэйк.

Мое сердце заливает горячей, щемящей нежностью.

Волчонок невероятно вытянулся за эти месяцы, окреп, а в золотистых глазах пляшут смешинки.

Он больше не озлобленный запуганный сирота. Прямо сейчас он сидит на корточках рядом с огромным Кромом, который с серьезным видом показывает ему, как правильно сплетать силок на зайца.

Рэйк внимательно кивает, а потом вдруг вскидывает голову, принюхиваясь.

В ворота как раз въезжают несколько повозок оборотней, прибывших на торговлю. Мальчишка радостно вскакивает, машет старой Майре, сидящей на козлах, но, прежде чем броситься к своим сородичам, он оборачивается.

Он находит меня взглядом в толпе, его лицо озаряется широченной улыбкой, и он машет мне рукой, крича на весь двор:

— Я скоро вернусь!

Я смеюсь и машу ему в ответ.

Он не разрывается между стаей и нами. Он просто знает, что его кровь — там, в лесу, но его настоящий дом, его кровать у теплого камина и его семья — здесь. Со мной.

Кром, проводив мальчишку взглядом, поднимается на ноги. Навстречу ему идет Версен.

Наместник Сумрачных Земель больше не похож на ту ледяную, выгоревшую глыбу, которой я его знала. Он одет в добротный, богато расшитый камзол, его осанка безупречна, а в глазах светится спокойная уверенность человека, который не просто выживает, а строит будущее.

— Кром, твои охотники опять напугали южных торговцев на перевале, — ровным, командирским тоном делает выговор Версен, сжимая в руках свитки. — Я же просил не устраивать засады так близко к тракту.

— Да пускай привыкают, Ваша Светлость, тоже мне, неженки столичные! — гудит охотник, поправляя пояс. — Мы им безопасность обеспечиваем, а они в обморок падают. Завтра отправлю парней подальше в чащу.

Я прохожу мимо, пряча улыбку.

В их короткой перебранке нет ни капли былой ненависти. Они — два столпа, на которых держится порядок моего Свободного города.

Все живы.

Все на своих местах.

Внезапно над Крепостью раздается раскатистый, вибрирующий гул.

Небо заслоняет огромная черная тень. Я останавливаюсь, и мое сердце, как и в первый раз, сладко и тяжело ухает вниз.

Но люди во дворе не впадают в панику. Дети с восторженными криками тычут пальцами в небо.

Рэйк выскакивает из-за повозок, восторженно свистя.

Черный дракон мягко приземляется на расчищенную площадку за внешним кольцом. Риардан не привез с собой свиту. Никакой Крылатой Гвардии, никаких знамен.

Он перекидывается в человека. На нем простая кожаная броня и походный плащ, все по-простому, ведь он вернулся домой.

Я не бегу к нему на глазах у всех. Я знаю, что он уже почувствовал меня. Через нашу метку, через ту абсолютную, истинную связь, которая пульсирует на моей руке.

Я поднимаюсь по деревянным ступеням на новую, высокую смотровую площадку крепостной стены.

Отсюда открывается вид и на оживший город, и на заснеженный лес, уходящий за горизонт. День клонится к вечеру, небо окрашивается в невероятные лиловые и золотые оттенки заката.

Спустя пару минут я слышу за спиной знакомые, уверенные шаги.

Риардан подходит неслышно.

Он не лезет с объятиями, а встает рядом со мной, опираясь локтями о деревянные перила, и мы несколько долгих минут просто молча смотрим на мерцающие внизу огни.

В этом молчании столько доверия и интимности, сколько не бывает ни в одном пылком признании.

— Никак не могу привыкнуть, — его голос, низкий и бархатный, пробирает до мурашек. Риардан смотрит на суетящихся внизу людей. — Я сотни раз смотрел на эту Крепость. И видел только смерть, грязь и безнадежность. А теперь… я смотрю и вижу жизнь.

Я поворачиваю к нему голову.

Ветер растрепал его темные волосы. Мой всемогущий, безжалостный Дракон смотрит на эту маленькую крепость с такой нежностью, словно это величайшее сокровище мира.

— Ты тоже часть этой жизни, Риардан, — тихо отвечаю я. — Без тебя ничего бы этого не было.

Он переводит взгляд на меня.

В его золотистых глазах вспыхивает тот самый, знакомый до боли огонь, от которого у меня подкашиваются колени. Риардан снимает перчатку, и его большая, теплая ладонь мягко, но уверенно накрывает мою руку, лежащую на перилах. Его пальцы переплетаются с моими.

— Я переписал законы, Алена. Я отдал им золото и защиту, — он делает шаг ко мне, сокращая расстояние до минимума. Его свободная рука ложится мне на талию, притягивая к себе. — Но дом из этого проклятого места сделала ты.

Я поднимаю лицо, чувствуя его горячее дыхание на своих губах.

— Ну тогда, добро пожаловать домой, мой дракон, — шепчу я, глядя в его золотые глаза.

Риардан склоняется и целует меня.

Очень тихо, глубоко и нежно, вкладывая в это прикосновение все свои чувства, всю свою душу.

Я прижимаюсь к его твердой груди, закрывая глаза.

Внутри меня разливается абсолютная, непоколебимая уверенность. Мое счастье еще совсем хрупкое, но оно уже пустило глубокие корни.

Наш поцелуй прерывается громким, густым басом Крома откуда-то снизу:

— Хозяйка! Спускайся! Тут эти южные торгаши опять цены на пряности ломят! Если не поспешишь, Версен сейчас им головы оторвет!

А следом звонкий голос Рэйка:

— Алена, пойдем ужинать!

Риардан нехотя отрывается от моих губ, его глаза смеются. Он заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

— Кажется, Хозяйку Сумрачной Крепости срочно вызывают для государственных дел.

Я тихо, счастливо смеюсь, кладя голову ему на плечо.

Внизу шумит, ругается, смеется и живет полной грудью мой народ. Моя семья.

Отныне — это моя новая жизнь.

пять лет спустя

Меня будит не гул разъяренной толпы, не лязг кандалов и не жар костра, как в то самое первое, страшное утро в этом мире.

Меня будит крошечная, удивительно теплая ладошка, которая настойчиво и нетерпеливо гладит меня по щеке. Сквозь распахнутые ставни в спальню льется густой, медовый свет ранней осени, принося с собой запахи печеных яблок, хвои и свежего ветра.

— Мама! Мам, ну просыпайся же! — звенит над ухом требовательный, звонкий шепот.

Я с трудом размыкаю веки и тут же расплываюсь в счастливой, сонной улыбке. На краю нашей огромной кровати, нетерпеливо подпрыгивая, сидит моя четырехлетняя дочь Мира.

Копна иссиня-черных волос непослушными волнами рассыпана по ее плечам — наследие прошлой Хелены. Когда-то я до дрожи ненавидела это тело и эти черты, а теперь я смотрю на свою девочку, на этот вздернутый носик, на ее упрямый подбородок, и вижу в ней только абсолютную, чистую красоту и жизнь.

Особенно когда она моргает, и на меня смотрят огромные, нетерпеливые, пронзительно-золотые глаза Риардана.

— Рэйк обещал показать мне настоящих волчат! А ты всё спишь! — возмущается она, дергая меня за край одеяла.

Сильная, тяжелая рука, по-хозяйски лежащая на моей талии, собственнически прижимает меня ближе. Риардан, спящий рядом, хрипло, по-утреннему низко смеется, не открывая глаз.

— Пощади мать, Мира. Солнце еще едва встало, — ворчит мой Владыка, но в его голосе столько обволакивающей нежности, что у меня сладко замирает сердце.

Спустя полчаса мы спускаемся во внутренний двор Сумрачной Крепости, и я вдыхаю этот день полной грудью.

Конец лета выкрасил Север в золотые и багровые тона. Крепость гудит, как растревоженный улей, но это счастливый, живой гул.

На широкой площади развернулась грандиозная ярмарка. Ряды ломятся от товаров: столичный шелк соседствует с грубой шерстью, а бочонки с медом — с глиняными кувшинами лесных настоев.

И самое главное: между прилавками бродят бок о бок наемники, торговцы и… оборотни. Они спорят о ценах, смеются, обмениваются новостями.

Местные дети стайкой носятся вокруг старой Майры, которая угощает их ягодами. Наш союз работает. Мой мир действительно исцелился.

— Алена!

От группы дозорных отделяется высокая, широкоплечая фигура. Рэйк.

Ему почти семнадцать. Он стал потрясающе красивым, быстрым и грациозным, сохранив в движениях свою диковатую, волчью плавность.

Он живет на два дома — между лесной стаей и Крепостью, став негласным послом двух миров. Но для моих детей он — безоговорочный кумир, защитник и самый любимый старший брат.

Едва завидев его, Мира срывается с места.

— Рэйк! Ты обещал волчат! И научить меня свистеть, как Кром!

Юноша подхватывает ее на руки, подбрасывая в воздух так, что она заливается звонким смехом. Я смотрю на него, такого сильного, улыбающегося, и ком подступает к горлу.

Когда-то он был затравленным, перепуганным, голодным юношей, за которого я тряслась от ужаса. А сейчас он — надежда и будущее этого места.

— Я всё покажу, мелочь, — смеется Рэйк, сажая ее себе на плечи. — Но сначала заберем твоего брата. А то он сейчас его без волос оставит.

Мы подходим к длинным дубовым столам, где Версен проверяет утренние отчеты по поставкам зерна.

Наместник Сумрачных Земель вытягивается в струнку перед Риарданом, он делает вид, что предельно суров, но я вижу, как смягчаются его черты, когда он откладывает перо и украдкой протягивает моей дочери вырезанную из дерева маленькую фигурку дракона.

А рядом с ним разворачивается уморительная картина. Огромный, свирепый Кром, гроза лесов, стоит с багровым лицом. А на его широченных плечах, вцепившись пухлыми пальчиками в его седеющие волосы, сидит мой двухлетний сын.

Джулиан.

Мой мягкий, улыбчивый, теплый мальчик. Мы назвали его в честь погибшего старшего брата Хелены.

Как знак того, что старая боль больше не властна над нами. Мы не стерли прошлое, но мы превратили эту боль в нечто светлое.

— Ваша Светлость, заберите своего наследника! — картинно, но очень аккуратно ворчит Кром, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не уронить малыша. Джулиан радостно гугукает и дергает охотника за волосы — От этой мелочи вреда больше, чем от целой стаи голодных волков!

— Терпи, Командир, — раздается за моей спиной насмешливый голос Риардана. — Или ты забыл, с кем имеешь дело?

Мой муж обнимает меня со спины, его подбородок привычно ложится мне на макушку. Я откидываюсь на его широкую грудь, чувствуя себя самой защищенной женщиной во всех существующих мирах.

Кром только кряхтит, бережно снимая Джулиана с плеч и передавая его на руки отцу. Малыш тут же доверчиво прижимается щекой к груди Риардана, обвивая ручками его шею.

День пролетает в счастливых, светлых хлопотах.

А вечером, когда солнце садится за верхушки вековых сосен, окрашивая небо в невероятные пурпурные и лиловые тона, мы с Риарданом стоим на деревянной галерее цитадели.

Джулиан крепко спит на руках у отца, тихо посапывая. Риардан больше не выглядит как затянутый в глухую броню, безжалостный герцог. Сейчас он — просто отец.

Мой мужчина.

Мой истинный.

Внизу шумит наша живая, свободная Крепость. Горят уютные желтые окна.

Риардан медленно переводит взгляд с дремлющего сына на меня. В его золотых глазах столько любви, что это чувство кажется почти осязаемым.

Внезапно снизу, со стороны двора, раздается звонкий, нетерпеливый крик:

— Мама! Папа! Идите скорее! Рэйк принес нам щенка!

Я открываю глаза и улыбаюсь, глядя вниз, где моя дочь нетерпеливо прыгает вокруг юноши-оборотня.

Я смотрю на этот двор, на своих детей, на друзей, ставших семьей, на мужчину, который держит моего сына.

Когда-то давно меня, чужую душу в ненавистном теле, привезли сюда, чтобы я сгинула в холоде и отчаянии.

А теперь…

Мое клеймо позора стало моей короной. Моя ненавистная тюрьма стала моим самым теплым домом. А чужая, проклятая жизнь — моей собственной, бесконечно счастливой судьбой.

Конец