Lei Mi

LIMBO

Copyright © 2021 by 雷米 (Lei Mi)

Однажды на мероприятии ведущий представил меня так: «Лэй Ми – писатель, который написал стопку книг в человеческий рост». Про себя я подумал: «Если сложить мои книги, вряд ли наберется столько». Но теперь, с выходом этого сборника повестей и рассказов, пожалуй, хватит.

Как писатель-любитель, я не прошел классический путь от коротких рассказов к крупной форме, моим дебютом сразу стал роман «Седьмой читатель». Я даже немного этим гордился. Ведь у меня не было профессиональной литературной подготовки, так почему бы не начать сразу с романа? Однако со временем появились идеи, которые сложно было бы раскрыть в длинном повествовании. Да и предложения от журналов подтолкнули меня попробовать себя в малой форме. Так появились «Палящее солнце», «Зуб мудрости», «Пепел теней», «Стать Ван Юньпином» и другие произведения.

Поначалу я считал, что писать рассказы – пара пустяков. Но стоило взяться за перо, как понял, что прежний мой опыт тут почти бесполезен. В романе, где можно размахнуться на сотни тысяч иероглифов, у автора есть пространство для маневра. А вот в коротком формате нужно уместить завязку, проработку персонажей и эмоциональную глубину – задача куда сложнее. Если роман – это могучее дерево с густой кроной и переплетенными корнями, то рассказ – как изящный пейзаж в миниатюре. Мало места, но гора должна быть горой, а вода – водой. От автора требуются мгновенная концентрация и творческий взрыв. Если сравнивать, роман – это неторопливый сериал, а рассказ – напряженный фильм с эффектной кульминацией.

В итоге я стал воспринимать рассказы как спектакль, который ставлю для себя. Во время работы я представляю себя оператором: выстраиваю свет, расставляю декорации…

Я вижу, как Ли По бежит по мокрой улице, его силуэт окутан бликами света.

Я вижу Цзян Я и Ян Сяочжу, сидящих в темном классе, а между ними – призрачный образ Тэн Сяо.

Я вижу на земле два обугленных силуэта, слившихся в объятиях, словно тени, обратившиеся в пепел.

Я вижу братца[1] Хука, шагнувшего по переулку навстречу дрожащему стволу пистолета Ван Тао.

Я вижу Лу Цзиньтана, который на руках держит умирающую Мин Ли, а лунный свет выхватывает его звериные клыки.

Эти произведения стали для меня спектаклями, и, к счастью, многие из них уже или скоро появятся на экране. Сейчас в производстве фильм «Ростки», основанный на трех рассказах из этого сборника. Экранизация данного сборника вошла в программу спецпоказов 71-го Берлинского кинофестиваля и получила награды Гонконгской ассоциации кинокритиков в номинациях «Лучший фильм» и «Лучшая женская роль». На 40-й церемонии вручения Гонконгской кинопремии картина собрала четырнадцать номинаций, став главным фаворитом.

Этот сборник – взгляд на шестнадцать лет писательского пути. Здесь собраны уже опубликованные рассказы и новая, ранее не издававшаяся повесть «Палящее солнце». Название сборника выбрано не только потому, что это пока самая успешная экранизация моих работ, но и в память о моем тесте, ушедшем в прошлом году. Он был добрым и мудрым человеком. Будучи инженером, он мало разбирался в литературе. Но когда в начале 2021 года узнал, что фильм «Зуб мудрости» попал в программу Берлинале, искренне радовался. Он даже не понимал значения этого фестиваля, но я до сих пор вижу его сияющие глаза и слышу вопросы, которые он мне задавал.

Я назвал сборник так, потому что хотел рассказать о боли, которая кажется бессмысленной. Смерть тестя принесла нашей семье горе. Но я часто думаю: если боль неизбежна, значит, в ней есть смысл. Возможно, она учит нас любить, ценить и закаляет, оставляя шрамы, которые напоминают: мы не должны забывать. И тогда ни одна мука не будет напрасной.

Город за окном напоминал картину: далекие многоэтажки, зеленые деревья поблизости, прямые улицы и молчаливые фонари. Однако картина эта не была неподвижной. Время от времени в нее врывался свет фар автомобилей, ненадолго нарушая целостность полотна, прежде чем все вновь погружалось в тишину.

Чэнь Чжо наблюдал, как фон менялся от угольно-черного к темно-синему, затем к светло-голубому, пока на горизонте не проступала тонкая белая полоска света. Очертания пейзажа постепенно обретали четкость, в картину начали проникать все более громкие звуки – она медленно оживала.

Чэнь Чжо стоял у окна так же неподвижно, как и несколько часов назад, и, казалось, сам стал частью этой картины. Более того, он словно желал этого. Человек в картине, запертый в нарисованной клетке[2].

Чэнь Чжо сунул почти догоревший окурок в пластиковую бутылку, стоявшую на подоконнике. Вода, в которой уже плавали десятки окурков, приобрела отвратительный темно-коричневый оттенок.

Медсестра, проходя по затянутому дымом коридору, увидела стоящего спиной Чэнь Чжо и уже собиралась сделать ему замечание, но, вспомнив, что он муж той пациентки из палаты интенсивной терапии, благоразумно прошла мимо.

С рассветом больничное крыло ожило. Однако большинство людей не обращали внимания на неподвижную фигуру у окна. У всех свои заботы. В этом месте человеческие радости и горести превращаются в обыденность.

Возможно, он простоял слишком долго. Когда Чэнь Чжо почувствовал, что кто-то положил руку ему на плечо, даже просто повернуться оказалось мучительно трудно. Его лицо исказила гримаса – старики за его спиной вздрогнули от неожиданности.

– Папа… Мама… – стиснув зубы, выдавил из себя Чэнь Чжо.

Тесть беспокойно потирал руки, будто хотел что-то сказать, но не решался. Теща осторожно достала из сумки пластиковый контейнер.

– Чжо, ты ведь еще не ел? – проговорила она. – Я принесла пельмени.

Он на секунду заколебался, но взял еще теплую коробку и поставил ее на подоконник.

Тесть прильнул к узкому окошку двери в реанимацию, стараясь разглядеть что-то внутри. Чэнь Чжо даже не нужно было смотреть – он и так знал, что она лежит там, неподвижная, опутанная трубками.

– Как Паньпань?

– Без изменений, – равнодушно ответил он. – Врачи сказали, что сообщат, если что-то случится.

– Вот очнется… – вдруг пробурчал тесть, и его лицо исказилось от ярости. – Я ей ноги переломаю!

– Только б она очнулась… – горько усмехнулся Чэнь Чжо, доставая из кармана телефон с треснувшим экраном. – Мне и самому многое нужно прояснить.

Тесть, казалось, все еще не мог успокоиться и перевел гнев на жену:

– Погляди на свою дочку! Так нас опозорить…

Теща не стала возражать, лишь с испугом покосилась на телефон.

– Чжо… – Потянув его за рукав, она произнесла умоляющим тоном: – Давай поговорим с глазу на глаз?

– Мама, пока Ян Пань не очнется, нам не о чем говорить. – Чэнь Чжо тихо освободил руку. – А если не очнется… тогда и подавно.

На лице тещи появилось еще большее смущение. Она уже открыла рот, чтобы начать настаивать, как вдруг сзади раздались торопливые шаги. Обернувшись, они увидели коротко стриженную молодую женщину, решительно направлявшуюся к ним.

– Господин Чэнь, – та подошла к Чэнь Чжо, глядя прямо ему в глаза, – нам нужно поговорить.

Он неожиданно кивнул:

– Хорошо.

Они вышли к пожарному проходу и, прислонившись к противоположным стенам, молча смотрели друг на друга. Чэнь Чжо почесал затылок и первым нарушил тишину:

– Почему так рано?

– Не спалось, – парировала женщина. – А тебе разве спится?

Чэнь Чжо промолчал, снова доставая из кармана пачку сигарет. Женщина следила за его движениями, затем неожиданно произнесла:

– Дай и мне.

– Ты куришь? – удивился он.

В ответ она лишь решительно протянула руку, глядя на него с вызовом. Сдавшись, Чэнь Чжо достал сигарету и подал ей, затем дал прикурить. Она неловко затягивалась, кривя губы. Затем пробормотала:

– Плохому научиться нетрудно, да?..

– О чем ты хотела поговорить? – после паузы спросил Чэнь Чжо.

Женщина опустила глаза:

– Я взломала телефон Ван Еюаня.

Чэнь Чжо остолбенел, сигарета в его пальцах задрожала.

– Но все звонки и переписки с Ян Пань – эсэмэски, «Вичат»[3] – оказались стертыми начисто. – Она с презрением усмехнулась.

– Значит… ты не нашла доказательств?

– Ха! Какие еще доказательства? – Ее голос звенел от горькой иронии. – Когда грузовик врезался в машину Ван Еюаня, они даже трусы не успели натянуть!

Чэнь Чжо сохранял ледяное спокойствие:

– Тогда зачем тебе было взламывать его телефон?

– Потому что я должна знать, как это началось! Когда началось! Кто, черт возьми, первый пошел на это! – истерично закричала женщина. – Кроме этого гребаного секса в машине, где еще они успели потрахаться? Может, на моей кровати?!

Чэнь Чжо с отвращением смотрел на ее выпученные глаза и искаженное гримасой лицо. Затем отвернулся и тихо пробормотал:

– Вряд ли мы это выясним.

– Почему нет?! – Она сделала шаг вперед. – Разве ты не полицейский? Разве вы не можете восстановить данные? И потом, – ее взгляд упал на его карман, – в телефоне твоей жены наверняка сохранились их переписка и звонки.

Чэнь Чжо мрачно нахмурился:

– Я не могу тебе помочь.

Он собрался было уходить, но женщина вцепилась в его рукав.

– Разве ты не хочешь знать, – ее голос полоснул его, словно лезвие, – как тебе наставили эти рога? Разве не хочешь?!

– Иди отдохни. – Он резко высвободил рукав. – Твоему мужу тоже нужна помощь.

– Боишься, что я с тебя денег захочу? – Женщина подняла ладонь. – Клянусь, даже если Ян Пань сама предложила ему трахнуться в машине, я не потребую с тебя ни фэня!

Чэнь Чжо почувствовал, что его терпение лопнуло. Он уже открыл рот, но в этот момент в его кармане зазвонил телефон.

Чэнь Чжо быстрым шагом вышел из больничного корпуса и сразу же сел в припаркованный у обочины «Фольксваген Пассат». С водительского места к нему повернулся Сяо[4] У, неуверенно ухмыляясь:

– Братец Чэнь, погнали?

Чэнь Чжо лишь крякнул в ответ, все еще радуясь, что наконец избавился от назойливой Хуан Лили. Тяжелая дремота внезапно накатила на него. Он пытался бороться с ней несколько мгновений, но вскоре бессильно откинулся на сиденье и погрузился в глубокий сон.

Проспал он целых сорок минут. «Пассат» резко сбросил скорость и остановился, только тогда Чэнь Чжо открыл глаза. На мгновение он даже не понял, где находится. Пока ошеломленно озирался по сторонам, в окне машины возникло лицо. Начальник отряда Шань нетерпеливо постучал по стеклу, жестом приказывая выйти. Чэнь Чжо с усилием раскрыл покрасневшие от недосыпа глаза и открыл дверь.

Даже в разгар лета утренний воздух был прохладным и приятным. Особенно в пригороде, где дул легкий ветерок. Чэнь Чжо тут же почувствовал, как его сознание проясняется.

Он взглянул на коллег, суетящихся у осушительной канавы у дороги. За ними мельком заметил чьи-то ноги в босоножках на каблуках. Кожа была мертвенно-бледной.

– Начальник Шань, что случилось?

– Убийство, мать твою, – мрачно процедил начальник Шань. – Четыреста двенадцать дней. Черт побери!

Чэнь Чжо понял, что он имеет в виду рекорд «Цзиян без убийств», который прервался на четырехстах двенадцати днях. Гнев Лао[5] Шаня был вполне объясним.

– В управлении это дело считают крайне важным. Поэтому, даже зная о твоих семейных обстоятельствах, пришлось тебя вызвать, – продолжил начальник отряда. – Как там твоя жена?

Чэнь Чжо помолчал несколько секунд, затем ответил:

– Все еще в реанимации.

– Эх, судьба переменчива… Но ты не теряй надежды. – Шань хлопнул его по плечу. – Ты возьмешь на себя общее руководство, а остальное пусть делают Сяо У и другие.

– Всё в порядке. Мои тесть и теща дежурят в больнице. Пока она не очнется, я все равно мало чем могу помочь. – Чэнь Чжо покачал головой. – Если управление нуждается во мне, я готов.

– Хорошо, тогда потерпи немного. Закроем дело – дам тебе неделю отпуска… – Начальник Шань без лишних церемоний развернулся. – Я пойду доложу начальнику управления, а ты разберись на месте с Лиминем и Лао Чжэном.

Чэнь Чжо, проводив взглядом уезжающую машину, повернулся к осушительной канаве. Работа по фиксации и изъятию вещдоков подходила к концу. Ян Лиминь в перчатках, бахилах и шапочке-шлеме сидел на корточках у края канавы, молча куря.

Чэнь Чжо подошел и присел рядом. Лиминь цокнул языком, протягивая ему сигарету и зажигалку. Чэнь Чжо сухо кашлянул и отказался:

– Мне хватит, всю ночь курил. – Он кивнул в сторону канавы: – Что тут у нас?

– Обнаружил рабочий с химзавода, часов в шесть утра. – Лиминь швырнул окурок подальше. – Предполагаем разбойное нападение.

– Разбой? – Чэнь Чжо нахмурился. – И что женщина делала в такой глуши?

– Хе-хе… – Лиминь потрогал носком ботинка пакет с вещдоками. – Род занятий у нее специфический.

Чэнь Чжо взглянул – в прозрачном пакете лежали два нераспечатанных презерватива неизвестного производителя.

– Понятно… – Он криво усмехнулся. – Что-то нашли?

– Несколько отпечатков обуви, все нечеткие. – Лиминь зевнул и указал на обочину. – Пятна крови. И еще, – он усмехнулся, – у жертвы на заднице джинсы в грязи.

– В грязи? – Чэнь Чжо удивленно моргнул. – Дождь же не шел со вчерашнего дня.

– Именно. – Ян Лиминь усмехнулся. – Задница жертвы контактировала с землей, пыль смешалась с росой – вот тебе и грязь.

Чэнь Чжо задумался на мгновение:

– Лиминь…

– Роса выпала между одиннадцатью вечера и четырьмя часами утра, – кивнул Лиминь. – Значит, это и есть время преступления.

– А это и есть место преступления?

– Пока рано делать выводы. – Лиминь лениво махнул рукой. – Спроси у Лао Чжэна.

Судмедэксперт Лао Чжэн был явно не в духе. Грубым голосом он давал распоряжения полицейским, переносившим тело женщины из канавы на расстеленный у дороги полиэтилен.

Жертве на вид было от двадцати пяти до тридцати лет, стройная, с пышными формами. Одета в розовую футболку и голубые джинсы, на ногах серебристые босоножки на каблуке. Труп находился в стадии максимального окоченения – даже после переноса сохранял первоначальную позу.

Лао Чжэн, стоя на коленях на полиэтилене, внимательно изучал тело, время от времени бормоча проклятия. Чэнь Чжо наклонился, осматривая обширные кровяные пятна на груди и животе жертвы, а также несколько разрезов на футболке.

– Геморрагический шок?[6]

– Не это убило ее. – Лао Чжэн аккуратно поднял пинцетом рассеченную кожу на шее трупа. – Эта рана стала смертельной – перерезанное горло… – Тут он поднял голову и, увидев Чэнь Чжо, смущенно замер. – Ты чего здесь? Как… как там твоя жена?

Чэнь Чжо промолчал, не отрывая взгляда от тела. Сяо У взглядом остановил дальнейшие расспросы. Лао Чжэн неловко сменил тему:

– Раз тебя вызвали, значит, Лао Шань всерьез взбешен.

Ян Лиминь подошел ближе:

– Лао Чжэн, раз на дороге есть капли крови, то сюда ее перенесли после смерти?

Лао Чжэн задумался на несколько секунд, затем ткнул лопатой в канаву:

– Сяо У, копай землю.

– Землю? – Сяо У растерялся. – Какую землю?

– Всю, где есть кровь. Выкопай все.

Сяо У, сердито взглянув на него, спрыгнул в канаву. Чэнь Чжо выпрямился и повернулся к Ян Лиминю:

– Личность жертвы установили?

– Нет. – Тот покачал головой. – Ни телефона, ни кошелька, ни удостоверения личности, потому я и предположил ограбление.

– Согласен… – Лао Чжэн, не поднимая головы, ткнул пальцем в шею трупа. – На ней была цепочка – тоже сняли. Видишь следы на коже?

Чэнь Чжо вздохнул:

– Сначала установим личность. Она явно здесь работала – ищем последнего клиента.

В канаве уже выросла внушительная куча земли. Сяо У, вытирая пот, поманил Лао Чжэна:

– Дядюшка Чжэн, идите смотрите.

Судмедэксперт спрыгнул в канаву, присел рядом с земляной кучей, внимательно осмотрел ее, затем взял горсть земли и растер между пальцами.

– Вся окровавленная земля здесь?

– Вроде… да. – Сяо У неуверенно почесал затылок. – Кажется, всё.

– Всё, блин?! – Лао Чжэн нахмурился и тыкал пальцем в яму. – А это что, по-твоему?

Чэнь Чжо тоже спрыгнул вниз, выхватил у Сяо У лопату и отстранил его:

– Дай-ка я.

Сяо У запаниковал:

– Братец Чэнь, да я сам…

– Возьми людей и проверь тот химзавод, – перебил его Чэнь Чжо. – И узнай, есть ли рядом гостиницы.

Лао Чжэн не выдержал:

– Чжо, я не это имел в виду…

Не договорив, он заметил предостерегающий взгляд Ян Лиминя и поспешно замолчал.

Сяо У и несколько полицейских поспешили уйти. У канавы остались только Чэнь Чжо, Лао Чжэн и Ян Лиминь. Чэнь Чжо молча копал, на лбу у него уже выступил пот. Скинув футболку, он с ожесточением вонзал лопату в землю, выкидывая наружу все новые комья.

Лао Чжэн и Ян Лиминь переглянулись, но не стали ни останавливать его, ни помогать, позволив Чэнь Чжо копать в одиночку.

К этому времени солнце уже палило вовсю, а на проселочной дороге постепенно увеличивалось движение. Некоторые прохожие, заметив у обочины женский труп, останавливались или притормаживали, охваченные смесью страха и любопытства, но Лао Чжэн без церемоний прогонял зевак.

Прошло полчаса. Куча земли в канаве выросла еще больше. Чэнь Чжо весь взмок, его лицо и тело покрылись слоем пыли, которую дорожки стекающего пота размыли в причудливые узоры. Наконец он отшвырнул лопату и, тяжело дыша, произнес:

– Дальше идет свежая земля – ни капли крови… Ну что, Лао Чжэн?

Тот осмотрел кучу, взял еще одну горсть земли и что-то пробормотал себе под нос. Наконец, выбросив землю и отряхнув руки, объявил:

– Теперь действительно всё. Судя по количеству крови, горло ей перерезали именно здесь.

Ян Лиминь взглянул на труп женщины, по-прежнему лежавший в неестественной позе у обочины, и высказал предположение:

– Преступник сначала нанес удары в грудь и живот, перенес в канаву, обнаружил, что она еще жива, – и тогда перерезал горло.

Чэнь Чжо подобрал свою футболку и вытер ею пот с лица:

– Лиминь, сколько типов следов обуви нашли на месте?

Ян Лиминь поднял один палец.

– А волосы или следы каблуков?

– Никаких следов.

– Работал один, – натягивая футболку и тяжело дыша, заключил Чэнь Чжо. – Преступник невысокий, тщедушный, не особо сильный. – Он раскинул руки, изображая поднятие тяжести: – Тащить труп в канаву ему было тяжело – волочил его задницей по земле.

Лао Чжэн кивнул в знак согласия.

Ян Лиминь протянул Чэнь Чжо сигарету, прикурил и тихо спросил:

– Размялся, полегчало?

Чэнь Чжо снова промолчал, закурил и прищурился, глядя на дорогу вдали.

По раскаленному асфальту к ним мчался белый микроавтобус с опознавательным номером 96144 на капоте.

Группа Сяо У действительно добилась существенных результатов. В менее чем трех километрах от места преступления находился сетевой отель экономкласса. Просмотр видеозаписей с камер наблюдения показал, что накануне вечером в двадцать два часа одиннадцать минут жертва вошла в здание вместе с каким-то мужчиной. Тот зарегистрировался, предъявив паспорт, после чего они вдвоем поднялись в номер 8415, где провели около часа. В двадцать три часа девятнадцать минут жертва одна покинула отель, а спустя полчаса мужчина выселился. Было установлено, что его зовут Лу Кай, он является руководителем консалтинговой компании по налогам и финансам, живет в этом же городе, сорок один год, женат.

Кроме того, на камерах наблюдения было четко видно, что жертва несла с собой фиолетовую кожаную сумочку, а на шее у нее болталась золотая цепочка. Однако, поскольку место преступления находилось в пригороде, камеры зафиксировали только момент выхода жертвы из отеля, ее дальнейшие передвижения оставались неизвестными.

Параллельно в ходе опросов в районе преступления были получены дополнительные сведения. Примерно в шести километрах от места происшествия расположен химический завод. Один из рабочих, возвращавшийся с ночной смены около двадцати трех часов сорока минут в ночь преступления, проезжал мимо на велосипеде. По его словам, он заметил припаркованное такси с выключенным двигателем, в салоне которого находились мужчина и женщина, по-видимому что-то активно обсуждавшие. Сначала он подумал, что это любовники, и хотел подойти поближе, но мужчина заметил его, и рабочий поспешил уехать. К сожалению, он не запомнил ни номер такси, ни марку машины, ни даже внешность людей в салоне, вспомнив лишь, что автомобиль был выкрашен в зеленый цвет с белыми вставками.

В конференц-зале № 2 Управления общественной безопасности Цзияна раздался взрыв смеха.

– Вот ублюдок, только и думал, как бы полюбоваться клубничкой… – Старший полицейский, прикуривая, прищурился. – А самое важное вообще не заметил.

В зале снова раздался смех.

Услышав слово «клубничка», начальник Шань нахмурился и машинально взглянул на Чэнь Чжо, сидевшего в углу, затем резко постучал по столу.

– Хватит нести херню! – рявкнул он, поворачиваясь к Сяо У. – Этот клиент, Лу Кай, подтвердил контакт?

– Его нашли. – Сяо У поморщился. – Признал только, что платил за секс. На остальное – ноль реакции.

– Он знал, кем была жертва? – спросил Шань.

– Нет. Связались через «Вичат». – Сяо У злобно хмыкнул. – Хитрый ублюдок… Когда мы его накрыли, все переписки о встречах были стерты, а «Вичат» жертвы заблокирован. Запомнил только ее ник – Лили.

– Данные из телефона можно восстановить?

– Технический отдел пытается это сделать.

– Держи это дело под жестким контролем.

Сяо У кивнул. В этот момент Чэнь Чжо, до сих пор молча листавший документы, неожиданно поднял голову:

– Этот отель так далеко от центра… Как Лу Кай туда добирался?

– На машине, – поспешно ответил Сяо У.

– Марка?

– «Бьюик Лакросс».

– Машину проверяли?

Сяо У замялся:

– Пока нет…

– Если он убийца, в салоне должны быть следы крови, – бесстрастно заметил Чэнь Чжо. – И проверьте видеорегистратор.

Сяо У буркнул «угу» и что-то быстро записал в блокнот.

Начальник Шань задумался:

– Чэнь Чжо, а твое мнение?

– Лу Кай вряд ли наш убийца, – не отрываясь от изучения документов, ответил тот. – Он получил то, за чем пришел, да и в деньгах не нуждается. Зачем ему грабить и убивать?

– То есть?..

– Показания рабочего с химзавода крайне важны. – Чэнь Чжо поднял голову. – В Цзияне несколько таксопарков, но, насколько я знаю, машины с зелено-белой раскраской принадлежат компании «Хунфа».

– Даже если это такси «Хунфа», их там сотни. – Начальник Шань цокнул языком. – Как проверять? И нельзя спугнуть преступника…

– У меня есть идея, – медленно произнес Чэнь Чжо. – Нужно попросить помощи у управления дорожного движения.

Тем же вечером все таксопарки города получили срочное уведомление от дорожной полиции. В документе говорилось, что в связи с аномальной жарой все такси должны пройти внеплановый техосмотр для проверки на риск возгорания. Проверка проводилась поэтапно, по графику. Таксопарк «Хунфа» попал в первую очередь.

Под палящим солнцем Чэнь Чжо и Ян Лиминь сидели в помещении для осмотра, наблюдая, как во двор одна за другой заезжают зелено-белые «Фольксвагены Джетта».

Сяо У вбежал в помещение, держа в руках папку с документами; его футболка наполовину промокла от пота.

– Братец Чэнь, всего двести двенадцать машин, они постепенно подъезжают. – Он протянул папку Чэнь Чжо. – Вот список номеров и владельцев.

Чэнь Чжо, просматривая документы, спросил:

– Объявление об опознании тела опубликовали?

– Да. – Сяо У вытер пот со лба. – Использовали скриншоты с камер отеля.

– А как там Лу Кай?

– В машине следов крови не нашли. – Лицо Сяо У выражало досаду. – Проверили регистратор – после встречи он сразу поехал домой.

На лице Чэнь Чжо не отразилось разочарования:

– Передайте дело в отдел по общественному порядку, не тратьте время.

Ян Лиминь приблизился:

– Машины готовы к осмотру. Как будем действовать?

– Разделите людей на группы, пусть проверяют задние сиденья. – Чэнь Чжо указал на такси во дворе. – Если найдут следы крови или что-то подозрительное – сразу отправляйте Лао Чжэну на экспертизу ДНК… – Он задумался на мгновение, затем хлопнул Ян Лиминя по плечу: – Если повезет, сразу попадется нужная машина. Если нет – придется проверить все двести двенадцать.

Проверка затянулась до полуночи. Ян Лиминь и его команда отобрали несколько подозрительных машин, но результаты экспертизы не совпали с данными по жертве. Ян Лиминь начал нервничать, расхаживая по цеху:

– Черт, да у нас не просто невезение, а полный швах!

Чэнь Чжо сохранял спокойствие, внимательно изучая испещренный пометками список владельцев:

– Ты уверен, что проверили все?

– Абсолютно. – Сяо У с трудом сдерживал зевоту. – Вычеркивали по одной, чтобы не ошибиться.

– Может, этот любитель подглядывать перепутал цвета? – Ян Лиминь выругался.

Чэнь Чжо уже собирался ответить, когда в ворота въехало такси с включенными фарами – зеленое сверху, белое снизу. Машина заехала в цех, заглушила мотор. Из нее вылез… сотрудник дорожной полиции.

– Где офицер Чэнь Чжо?

Тот поднялся:

– Это я.

– Вчера на рассвете перекрыли выезд с автострады для задержания наркоторговцев, – пояснил сотрудник дорожной полиции. – Одно такси стояло в очереди, когда водитель с пассажиром вдруг бросили машину и сбежали. Догнать не удалось. Наркотиков в салоне не нашли. Сегодня вызвали владельца на допрос, но оказалось, машину уже отправили на ваш техосмотр. Это показалось подозрительным. Согласовали с управлением – начальник Шань велел доставить ее вам.

Ян Лиминь, не выдержав, первым бросился к машине, буквально запрыгнув на заднее сиденье. Не прошло и пяти минут, как Чэнь Чжо услышал его приглушенный возглас – нечто вроде торжествующего проклятия. В тот же миг с души Чэнь Чжо свалился камень.

Через час он понял, что облегчение было преждевременным.

На заднем сиденье такси обнаружили несколько следов брызг крови. Экспресс-тест подтвердил – кровь принадлежит женщине из канавы. Но выяснилось несоответствие: номер машины совпадал со списком, однако в салоне не было обязательных защитных перегородок и GPS-трекеров, а документы на машину оказались поддельными.

Это такси было фантомом с фальшивыми номерами.

В два часа ночи «Фольксваген Пассат» остановился у входа в больничный корпус Первой городской больницы. Чэнь Чжо опустил стекло и уставился на четвертое окно справа на седьмом этаже. В палате интенсивной терапии, как всегда, горел свет. Он знал, что сейчас его тесть и теща сидят у дверей палаты, отчаянно надеясь, что их дочь очнется. Он понимал, что должен подняться, сменить их, дать старикам отдохнуть. Но не знал, хочет ли того же чуда, которого ждут они. Телефон Ян Пань все еще лежал в его кармане. Оставалось шестьдесят семь процентов заряда. Чэнь Чжо был профессионалом, чья работа – раскрывать тайны. Но теперь, столкнувшись с секретом, который мог раскрыть одним движением пальца, он замер. Разблокировать телефон жены? Пустяк. Чэнь Чжо мог прямо сейчас ворваться в палату и приложить ее палец к сканеру… однако боялся того, что мог увидеть. Но больше всего его мучил один вопрос: «Как вообще такое могло произойти?» Как тихая, скромная Ян Пань, которая всегда стеснялась даже малейших проявлений нежности на людях, могла изменить ему с младшим коллегой? Да еще и в машине на обочине?

Рога уже красовались на его голове. Он отчаянно хотел знать, когда и как они там оказались. Ответ, вероятно, спрятан в телефоне жены. Но Чэнь Чжо замер. «Пусть очнется и расскажет мне все сама», – подумал он. Хотя и не был уверен, что этот день настанет.

Чэнь Чжо завел двигатель и направил машину в другую сторону.

Во дворе Управления общественной безопасности царила тишина. Лишь в нескольких окнах мерцал свет – там сидели дежурные. Чэнь Чжо прошел в свой пустой кабинет, щелкнул выключателем и какое-то время сидел за столом, уставившись в одну точку. Потом подошел к белой доске. Разместил фотографии с места преступления, отчет об осмотре. Вывел маркером:

«Неопознанная женщина»

«Разбойное убийство»

«Такси-двойник»

Закончив, облокотился о стол. Закурил. Замер, не отрывая взгляда от доски.

Следствие уперлось в глухую стену. Да, они нашли то самое такси, но это был всего лишь брошенный «двойник» с фальшивыми номерами, владельца которого не удалось вычислить. Личность убитой женщины тоже оставалась загадкой, а значит, не было ни круга общения для проверки, ни намеков на мотив.

Все улики указывали на одного преступника, но из такси сбежали двое – эта нестыковка сводила с ума.

Чэнь Чжо добавил на доску еще две фразы: «Телефон» и «Золотая цепочка». Возможно, судьба украденных вещей станет тем самым слабым звеном, за которое можно будет ухватиться. Завтра он поручит Сяо У проверить эту версию.

Анализ дела был мучительно монотонным, но сейчас для Чэнь Чжо это стало спасением – хоть ненадолго отвлечься от мыслей, которые грызли его изнутри. Он с головой погрузился в работу, когда дверь вдруг приоткрылась.

– Так и знал, что ты здесь. – Ян Лиминь просунул голову в проем.

Чэнь Чжо с трудом выдавил подобие улыбки:

– Есть что-то новое?

– На руле «двойника» нашли несколько отпечатков, – Ян Лиминь зевнул, – но часть их перекрыта другими – толку от них мало. Да и машину эту собрали из хлама – даже перекрашивали.

Чэнь Чжо вздохнул: найти владельца будет еще сложнее.

Лиминь постоял у доски, но от комментариев воздержался.

– Ты хоть поел?

– Нет. – Чэнь Чжо покачал головой. – Не хочу.

Пауза затянулась.

– Братец, давай пропустим по рюмочке?

Чэнь Чжо растерялся, затем слабо улыбнулся:

– Не надо.

– Братец, я через это прошел. Когда жена погибла, я цеплялся за работу как одержимый. Ночами ходил на облавы с операми, выбивал признания у задержанных. А когда совсем нечего было делать, заменил все ступеньки в доме на армированное стекло. Лишь бы не думать о ней. Готов был на все.

Чэнь Чжо опустил голову и замолчал.

– Вот как на это надо смотреть. – Ян Лиминь положил руку ему на плечо. – Пока человек жив, думаешь, стоит ли продолжать жить вместе. А если его нет – зачем терзать себя пустыми мыслями?

Чэнь Чжо горько усмехнулся:

– Просто не могу понять…

– Не можешь понять – и не надо! – Ян Лиминь скривился. – И что ты поймешь, даже если разберешься? – Он указал на доску: – Лао Шань правильно тебя вызвал. Занимайся тем, что можно понять. Остальное – посмотрим… – С этими словами Ян Лиминь повернулся к двери: – Сиди тут, если хочешь, а мне пора поспать. Если захочется выпить – зови.

– Лиминь, а тебе тогда… помогло? – вдруг спросил Чэнь Чжо.

Тот остановился в дверях вполоборота и улыбнулся:

– В следующий раз расскажу.

Затерявшись в людском потоке, Лу Цзиньтан медленно вышел из северного выхода вокзала. Окинул взглядом окрестности, затем посмотрел на огромные круглые часы на здании вокзала Цзияна – стрелки показывали уже девять вечера.

На площади перед вокзалом все еще кипела жизнь. С наступлением ночи температура заметно упала. Множество пассажиров, ожидающих поздних поездов, расположились на клумбах и скамейках – кто-то сидел, кто-то лежал, одни громко разговаривали, другие дремали. Торговцы с тележками сновали между людьми, предлагая сигареты, пиво, печеный батат, жареную кукурузу и сосиски.

Лу Цзиньтан, закурив, молча наблюдал за оживленной сценой; в нос ему то и дело били аппетитные запахи. Казалось, это пробудило в нем какое-то смутно знакомое воспоминание, и на губах появилась легкая улыбка.

Это был лысый, смуглый, невысокий и худощавый мужчина. На нем была выцветшая коричневая футболка и такие же потрепанные брюки, закатанные до щиколоток, открывающие потертые парусиновые туфли. Единственная поклажа – черный клеенчатый рюкзак; из его не до конца застегнутого кармана торчал рукав рубашки.

Внешне он ничем не отличался от других рабочих-мигрантов. Вот только в его глазах не было ни растерянности, ни страха.

Лу Цзиньтан бросил окурок и неторопливо зашагал к выходу с площади, игнорируя подходивших к нему женщин средних лет с табличками «Гостиница такая-то». Не успел он дойти до края площади, как навстречу ему вышел еще один мужчина лет сорока:

– Братец, такси не нужно?

Лу Цзиньтан опустил голову и уже хотел обойти его, как вдруг незнакомец ловко подхватил его рюкзак.

– Братец, только с поезда? Должно быть, устали с дороги… Давайте я донесу.

Лу Цзиньтан вздрогнул и хотел было вырвать рюкзак обратно, но мужчина уже бодро зашагал к выходу с площади, по пути указывая на обочину:

– Моя машина вон там. Не переживайте, возьму недорого.

Не видя другого выхода, Лу Цзиньтан покорно последовал за ним.

Это было зелено-белое такси, видавшее виды. Водитель средних лет услужливо распахнул дверь для Лу Цзиньтана, ловко устроился за рулем и завел мотор, не переставая при этом болтать:

– Братец, вы не местный? Куда едем?

– М-м… – Лу Цзиньтан не хотел разговаривать. – Сначала найти ночлег.

– Без проблем!

– Только подешевле. Чисто переночевать.

– Есть на любой кошелек! – Водитель весело рассмеялся. – Братец, по какому делу прибыли? На заработки или в гости?

Лу Цзиньтан, глядя на мелькающие за окном огни, долго молчал. Наконец выдавил:

– К другу… заглянуть.

– Ага… – Внезапно в голосе водителя появились заговорщицкие нотки. – Братец, может, вечерком программу культурную устроим?

Лу Цзиньтан недоуменно поморщился:

– Программу? Какую еще программу?

– Эх, братец, да вы прям простачок! – Водитель фальшиво рассмеялся. – Мужик в дороге и без девчонки обходиться собрался?

Лу Цзиньтан усмехнулся в ответ, но тут же покачал головой:

– Не надо.

Вскоре такси свернуло в узкий переулок и остановилось у скромной гостиницы «Счастье и благополучие». Плата за проезд – десять юаней. Лу Цзиньтан расплатился, взял рюкзак и вышел. Водитель тоже вылез, бормоча под нос: «Черт, больше не могу терпеть», и направился прямо к стойке администратора:

– Хозяйка, санузел срочно нужен!

За стойкой сидела густо накрашенная женщина лет сорока с блуждающим взглядом. Она махнула рукой водителю, затем сразу же уставилась на Лу Цзиньтана.

– Братец, на ночлег?

Лу Цзиньтан кивнул:

– Сколько стоит?

– Есть разные варианты – с интернетом, со столом для маджонга…[7]

– Самый дешевый?

– Тридцать. Без собственного санузла – общий в коридоре.

– Давайте этот.

– Комната триста восемь, залог пятьдесят, – коротко сказала хозяйка. – Шампунь и гель для душа нужны? По юаню за пакетик.

Лу Цзиньтан заплатил залог, взял по пакетику шампуня и геля, получил ключ-карту и поднялся по лестнице на третий этаж.

Номер 308 располагался в конце коридора. Тесное помещение вмещало лишь железную кровать, телевизор да жестяной таз с полотенцем в углу. Присев на кровать, Лу Цзиньтан сразу учуял затхлый запах, исходящий от пожелтевшего постельного белья. Не спеша сняв обувь, он переобулся в тапочки и, взяв таз и жесткое полотенце, направился в общий санузел.

Минут через пятнадцать Лу Цзиньтан вернулся в номер 308 в одних трусах, с влажным торсом и шлейфом дешевого аромата от геля для душа. Освежившись, он пребывал в отличном настроении: растянулся на кровати, закурил, включил телевизор и начал бесцельно переключать каналы, пока не остановился на спортивном. Слез с кровати, открыл рюкзак и достал банку лапши быстрого приготовления. Только начал искать в комнате электрочайник, как вдруг в дверь постучали.

Озадаченный Лу Цзиньтан открыл – и в номер стремительно вошла женщина лет тридцати. Быстро окинув его оценивающим взглядом, направилась к кровати.

– Братец, давай быстрее… – Ловко стягивая с себя одежду, она за секунды осталась в одном нижнем белье. – Чего застыл истуканом?

Лу Цзиньтан совсем растерялся:

– Ты кто?

– Спецуслуги, которые ты заказал. – Она презрительно скривилась, затем бросила взгляд на дверь. – Двести юаней.

Лу Цзиньтан только начал с сомнением разглядывать полураздетую женщину, как дверь с грохотом распахнулась. В комнату ворвались трое крепких парней. Первый, с татуированными руками, грубо отшвырнул женщину на кровать – та завопила с театральной выразительностью. Остальные двое тут же окружили Лу Цзиньтана. Один из них рявкнул:

– Ты что, совсем крышей поехал, трогать жену нашего брата?!

Женщина тут же подхватила, рыдая:

– Муженек, он меня силой затащил, я не хотела…

Лу Цзиньтан, все еще держа в руках банку лапши, на мгновение застыл, но тут же обрел невозмутимое выражение лица.

Татуированный мужик шагнул вперед:

– Это, твою мать, моя жена! Давай решай – по-хорошему или по-плохому. По-плохому – в участок за изнасилование. По-хорошему…

Лу Цзиньтан поднял руку, останавливая его, с выражением крайнего утомления на лице. Поставил лапшу на тумбочку, достал из штанов кошелек и отсчитал триста юаней.

– Все ж все понимают, – ровно сказал он. – Больше нет. Считайте, угостил ужином.

Татуированный парень смутился, но тут же округлил глаза и отвесил Лу Цзиньтану пощечину:

– Ты что, нищему подаешь?!

Лу Цзиньтан, получив удар, сохранял ледяное спокойствие:

– Братец, мы же все здесь взрослые люди. Не надо перегибать.

– Какой я тебе, на хрен, братец! – Парень с яростью толкнул Лу Цзиньтана в грудь, выхватил у него кошелек и вытряхнул все купюры.

Лу Цзиньтан наконец вспылил:

– Эй!

Двое других тут же набросились, сбив его с ног. Лу Цзиньтан, не проронив ни слова, свернулся калачиком на кровати, прикрывая голову руками.

Татуированный засунул деньги обратно в кошелек и убрал его в карман:

– Это компенсация за моральный ущерб! Чтоб больше не смел приставать к порядочным женщинам, ясно?!

Трое мужчин и женщина с грохотом распахнули дверь и гордо удалились.

Лу Цзиньтан медленно поднялся с кровати, сплюнул на пол кровавую слюну, постоял, тяжело дыша, затем снова опустился на кровать, сгорбившись. Через несколько минут он молча оделся, зашнуровал потрепанные парусиновые туфли, взял рюкзак и вышел из номера.

Внизу, у стойки администратора, таксист, что привез его сюда, облокачивался на стойку и флиртовал с хозяйкой. Рядом лежал пакет с двумя дымящимися печеными бататами.

– Глянь, специально для тебя припас, – слащавым тоном говорил водила. – Кушай, пока горячие. Остынут – невкусно будет.

– Ты этим дешевым дерьмом меня задобрить собрался? – брезгливо сморщилась хозяйка. – Обещал троих в день, а сегодня только второй…

– Сейчас же обратно на вокзал рвану. Просто соскучился… – Он водил пальцами по ее руке. – Муж сегодня ночью вернется?

Лу Цзиньтан спускался по лестнице. Увидев его, таксист резко отвернулся. Лу даже не взглянул в его сторону, швырнул ключ-карту на стойку и направился к выходу.

Хозяйка продолжала разыгрывать спектакль:

– Братец, выселяешься? Сейчас верну двадцать юаней из залога…

Лу Цзиньтан, проигнорировав ее, вышел на улицу. За спиной он отчетливо услышал сдавленный смех этой парочки.

На улице окинул взглядом окрестности – и сразу заметил то самое зелено-белое такси, припаркованное прямо у входа в гостиницу. Габаритные огни горели, кузов слегка вибрировал от работы двигателя. В салоне никого не было.

Не раздумывая ни секунды, Лу подошел к машине, распахнул дверь, устроился за рулем, отпустил ручной тормоз, включил передачу и резко рванул с места, быстро скрывшись в ночи.

Лишь проехав добрый десяток километров, Лу Цзиньтан припарковался у старого жилого квартала. Выкурив подряд две сигареты, он принялся обыскивать салон. В бардачке нашлись только складной нож и горсть мелочи – ничего ценного. Фото в лицензии таксиста совершенно не походило на того водилу – машина явно была левой.

Рядом со счетчиком болталась заламинированная бумажка с квадратным узором, похожим на непонятный символ. Лу вертел ее в руках – в последнее время такие попадались часто, но смысла их он так и не понял. В конце концов отшвырнул ее подальше.

Найденной мелочи не хватило бы даже на день. Лу в ярости ударил по рулю. Он не хотел неприятностей в Цзияне – планировал быстро сделать дело и исчезнуть. Иначе не стерпел бы тот развод с проституткой. Но неприятности сами нашли его. Угон левого такси хоть и порадовал, однако тот тип явно не оставит это просто так. Единственное утешение – вряд ли он побежит в полицию. Это давало немного времени.

Главное сейчас – раздобыть денег.

Лу Цзиньтан глядел в непроглядную ночную тьму, размышляя, стоит ли с утра искать местный авторынок или лучше уехать в другой город. Развалюха, конечно, гроша ломаного не стоит, но покрыть его сегодняшние потери – более чем.

Только он начал обдумывать план, как вдруг услышал стук в окно со стороны пассажира. Вздрогнув, инстинктивно повернулся и увидел модно одетую девушку, которая, согнувшись, заглядывала в салон.

– Шифу[8], подвезете?

Лу Цзиньтан на секунду застыл, но тут же кивнул:

– Садитесь.

Девушка ловко запрыгнула на сиденье и указала вперед:

– Гостиница в деловом районе.

Лу Цзиньтан завел двигатель, щелкнул «свободен» на таксометре и, увидев, как заработал счетчик, тихо выдохнул. Проехав метров пятьдесят, он неуверенно спросил:

– Красавица, а как ехать? Я недавно за рулем…

Девушка, не отрываясь от телефона, буркнула:

– Включите навигатор.

– Телефон сел…

Девушка подняла взгляд с выражением легкого раздражения:

– Да вы и правда новичок… Ладно, я покажу.

Она открыла навигатор и начала указывать маршрут. Поездка составляла всего около восьми километров. Лу Цзиньтан мысленно прикидывал возможный заработок, украдкой изучая попутчицу. Лет двадцати с небольшим, высокая, с пышными формами. Густой макияж, тонкие пальцы лихорадочно бегают по экрану…

В салоне повисло молчание, прерываемое лишь голосом навигатора. Девушка явно с кем-то переписывалась. Приближаясь к месту, она сказала в телефон:

– Почти приехала. Заказывай номер.

В ответ прозвучало голосовое сообщение. Она поднесла аппарат к уху, затем ответила:

– Ладно, жду у входа. И скинь сначала бабла – за такси-то ты платишь?

Лу Цзиньтан сохранял невозмутимое выражение лица, но внутри все уже понял.

Гостиница выделялась у обочины загородного шоссе. Лу припарковался у входа. Девушка, тычась телефоном по приборной панели, спросила:

– Шифу, какой код сканировать?

– Какой? – растерялся Лу Цзиньтан.

– Кьюар-код! – Она сверкнула глазами. – Чтобы оплатить проезд!

Тут до Лу Цзиньтана дошло назначение той бумажки:

– Потерял. Давай наличными.

– Да вы даете! Кто сейчас наличкой платит?

Фыркнув, она недовольно покопалась в сумочке и достала три десятиюаневые купюры. Лу Цзиньтан выдал ей сдачу – пять юаней, – и девушка стремительно выскочила из машины.

Лу Цзиньтан не спешил уезжать. Он наблюдал, как она направилась к входу, где ее уже ждал респектабельного вида мужчина. Тот что-то говорил, не сводя с нее оценивающего взгляда. Спустя мгновение девушка взяла его под руку, и они исчезли за дверьми отеля.

Лу Цзиньтан усмехнулся, прикурил сигарету и замер в ожидании. Он прекрасно понимал, чем занимается эта девушка, как знал и то, что совсем скоро она выйдет из отеля с деньгами. Пусть и небольшими, но для него, остро нуждающегося в средствах, это было лучше, чем ничего. Тем более что после того развода с проституткой было бы неплохо выместить злость на ее товарке.

Как и ожидалось, через час девушка вышла из отеля, грациозно покачивая бедрами. Лу Цзиньтан взбодрился, завел машину и медленно подъехал.

Увидев такси, девушка сразу же помахала рукой. Но едва открыв дверь, она замерла в недоумении:

– Опять ты?

Лу Цзиньтан усмехнулся:

– Ну разве не судьба?

Девушка, криво улыбнувшись, села на пассажирское сиденье:

– Поехали обратно, той же дорогой.

Была уже глубокая ночь. Улицы практически опустели, лишь изредка встречались грузовики и такси. Лу Цзиньтан вел машину, поглядывая по сторонам, пока наконец не остановился возле пустыря. Вокруг простиралась непроглядная тьма. Свет фар такси одиноко мерцал, словно метеор в безбрежной Вселенной. У обочины зиял крутой склон, уходящий в сухую канаву, где среди диких трав кое-где проглядывали невзрачные цветочки.

Девушка напряглась, когда машина неожиданно остановилась. Она настороженно оглядела Лу Цзиньтана:

– Почему здесь остановились?

Лу Цзиньтан расплылся в улыбке:

– Сестренка, не хочешь подработать?

– Ты о чем вообще? – нахмурилась она.

– Ну я же знаю, чем ты занимаешься. – Он кивнул в сторону отеля. – Раз уж свободна, может, составишь компанию?

Девушка тут же насупилась и потянулась к дверце.

– Я заплачуˊ.

Она замерла, втянула уже высунутую ногу назад и оценивающе посмотрела на Лу Цзиньтана. Подергав прядь волос, нерешительно выдохнула:

– Шестьсот.

Лу Цзиньтан кивнул:

– Без проблем.

– Куда поедем? – бесстрастно спросила она.

– Никуда не поедем. – Лу Цзиньтан распахнул дверь. – Заднее сиденье сгодится. Будет поинтереснее.

Девушка брезгливо сморщила нос:

– Только один раз. В презервативе. Быстро и без прелюдий.

Лу Цзиньтан открыл заднюю дверь:

– Не бойся, я быстро управлюсь.

Нехотя выйдя, она устроилась на сиденье:

– Предупреждаю, я не…

Фраза оборвалась. Ее глаза расширились от ужаса – Лу Цзиньтан, сжимая в одной руке складной нож, другой обхватил ее шею.

– Сестренка, одолжи денег до зарплаты…

Она оттолкнула его, прижавшись в угол:

– У меня нет…

– Ты же только с работы! Не ври!

Его взгляд упал на ее сумочку. Вырвав ее, он вытряхнул содержимое на сиденье – чуть больше четырехсот юаней, телефон, помада, косметичка, салфетки и пауэрбанк.

Лу Цзиньтан разочарованно выдохнул:

– И это всё?

– Когда я вышла, у меня была только мелочь. – Голос девушки дрожал от слез. – Клиент дал четыреста – забирай все, только не трогай меня!

Лу Цзиньтан гневно округлил глаза:

– Ты берешь четыреста за раз? Почему тогда запросила шестьсот?

Девушка, дрожа от страха и смущения, пробормотала:

– Ну… он хотя бы номер снял… А ты что предлагаешь?

Засунув телефон и деньги в карман, Лу вдруг спросил:

– Ты говорила про этот… код. Как это работает?

Она удивленно моргнула:

– Ну… у меня в «Вичате» еще есть деньги. Могу перевести.

– Как перевести?

– На твой «Вичат». – Она смотрела на него как на сумасшедшего. – У тебя разве нет?

Лу Цзиньтан замер, переполненный яростью и унижением. Девушка робко предложила:

– Братец, ты все забрал… Отпусти меня, ладно? – И поспешно добавила: – Я точно не пойду в полицию.

Лу Цзиньтана это мало волновало – если эта шлюха и решится заявить, ей самой несдобровать. Но он зря потратил целый час, чтобы получить такую жалкую добычу… В нем клокотала неудовлетворенность.

Лу Цзиньтан окинул девушку оценивающим взглядом и протянул руку:

– Цепочку.

Та на мгновение заколебалась, затем стиснула зубы и сняла тоненькую золотую цепочку.

– Теперь хватит? Отпустишь?

Лу Цзиньтан мрачно потянулся к дверной ручке. В этот момент его внимание привлек мужчина, неторопливо приближающийся на велосипеде метров за пятьдесят. Лу Цзиньтан резко притянул девушку к себе, заставляя обоих пригнуться ниже сидений. Девушка, не понимая, что происходит, начала отчаянно вырываться и кричать. Ему пришлось зажать ей рот ладонью, с каждым мгновением сжимая сильнее.

Очевидно, велосипедист заметил такси с работающим двигателем и подозрительно раскачивающимся кузовом. Озираясь по сторонам, он осторожно направился к машине.

Через стекло Лу Цзиньтан наблюдал, как незнакомец приближается, и его собственное напряжение росло. Зажав голову девушки под мышкой, он опустил окно и рявкнул:

– Чего уставился, ублюдок? Пошел вон!

Велосипедист дернулся, резко развернул руль и исчез в темноте, яростно крутя педали.

Только Лу Цзиньтан начал расслабляться, как девушка внезапно выскользнула из его хватки и бросилась к заднему стеклу:

– Помогите! Братец, спасите!..

В панике Лу схватил ее, снова закрывая рот. И тогда – почти на рефлекторном уровне – его рука со складным ножом рванулась вперед.

Раз. Два. Три…

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем Лу Цзиньтан очнулся. Девушка в его объятиях уже не шевелилась. Ладони были липкими от теплой жидкости со сладковатым запахом с металлическими нотками.

Он оттолкнул тело. Девушка безжизненно распласталась на заднем сиденье, розовая футболка быстро пропитывалась алым. Руки Лу дрожали, когда он достал сигарету, закурил и медленно выдохнул дым. Затем вышел из машины. Постоял в свете фар, согнулся и, ухватив труп за лодыжки, вытащил его наружу.

Тело оказалось неожиданно тяжелым. С трудом волоча мертвую девушку, Лу Цзиньтан заковылял к обочине. Несколько метров дались с мучительным усилием. Когда он наконец добрался до края дороги, силы оставили его – спина согнулась, и Лу Цзиньтан потащил покойницу задницей по земле.

Дрожащими руками он оттащил тело к обочине и, не в силах больше удерживать, разжал пальцы – труп покатился по склону в сухую канаву.

Лу Цзиньтан стоял, тяжело дыша, озираясь по сторонам. Уже собирался сесть в машину, как вдруг услышал… стон.

Сердце Лу Цзиньтана ушло в пятки. В свете фар он разглядел, что девушка в канаве шевелится, пытаясь подняться. В панике он рванулся к такси, схватил окровавленный нож с заднего сиденья, подбежал к обрыву и спрыгнул вниз.

Девушка и правда была жива. Она издавала тихие, похожие на всхлипы стоны. Ее ноги едва заметно подрагивали. Лу Цзиньтан сжал губы, молча наблюдая. Затем шагнул вперед, ухватил ее за волосы, резко дернул вверх и полоснул лезвием по горлу.

Он не хотел слышать, как хлещет кровь. Вскарабкался на дорогу, швырнул нож на заднее сиденье и рванул с места, оставив позади лишь кровавый след.

Проехав несколько километров, Лу Цзиньтан остановился в темном переулке без фонарей и начал осматривать салон. На заднем сиденье остались несколько кровавых пятен. Он попытался стереть их салфетками, но лишь сделал менее заметными.

Сняв окровавленную футболку, Лу Цзиньтан переоделся в рубашку из своего рюкзака. Тщательно протер складной нож, затем вымыл руки оставшейся в машине водой из полупустой бутылки и снова тронулся в путь.

Периодически останавливаясь, Лу Цзиньтан методично выбрасывал из машины все компрометирующие предметы. Вскоре ламинированная бумажка, телефон, помада и косметичка оказались на обочине. Когда за борт полетели окровавленная одежда и нож, вдали уже замерцали огни города.

Глубокой ночью дороги почти опустели. С каменным лицом Лу Цзиньтан мчался по шоссе, мысленно производя расчеты.

Четыреста с лишним юаней наличными.

Одна золотая цепочка.

Этого явно не хватит даже на несколько дней. Значит, на рассвете придется избавиться от машины. После убийства оставаться в городе опасно – продавать нужно в другом районе. А сегодняшней ночью… нужно выжать из ситуации максимум.

Поэтому, когда он заметил двух молодых людей, голосующих на обочине, без раздумий свернул к ним.

Один пассажир с выкрашенными в желтый волосами сел на переднее сиденье; второй, с короткой стрижкой почти под ноль, – на заднее. Лу Цзиньтан включил счетчик:

– Братцы, куда едем?

– В деревню Дапо, – указал вперед Блондин. Его лицо было неестественно бледным.

Лу Цзиньтан нахмурился:

– Не знаю такую. Подскажете маршрут?

– Прямо, потом направо. По улице Циннянь до трассы.

Кивнув, Лу нажал на газ. Этот заказ удобно совпадал с его планами – доехать до соседнего города и продать машину. Он ускорился, и такси рвануло вперед по пустынной дороге.

Пассажиры не отличались разговорчивостью, да и Лу Цзиньтану не хотелось болтать. В салоне стояла гнетущая тишина.

Через полчаса, следуя указаниям желтоволосого, они выехали на скоростную трассу. Лу держал скорость около ста двадцати километров в час, понемногу расслабляясь.

– Братишка, – обернулся он, – скажешь заранее, где съезд?

– Слушай, притормози-ка на обочине, – неожиданно сказал Бритый с заднего сиденья. – Живот скрутило, терпеть нет сил.

Лу Цзиньтан опешил:

– Потерпишь немного? Впереди заправка…

– Никак! – Голос пассажира стал резким. – Совсем приперло!

Выругавшись про себя, Лу Цзиньтан сбросил скорость и начал перестраиваться на аварийную полосу.

Едва машина остановилась, Бритый выскочил наружу. Лу Цзиньтан уже доставал сигарету, как вдруг острая боль в боку заставила его вздрогнуть.

Он опустил взгляд – Блондин прижимал к его ребрам нож.

Лу Цзиньтан не успел сообразить, как дверь водителя распахнулась. Бритый, перегнувшись через порог, ухватил его за руку и потащил наружу.

Лу Цзиньтана грубо выволокли из машины. Бритый сразу приставил нож к его животу, пока Блондин рылся в бардачке, после чего тоже вышел.

На темной, безлюдной трассе они зажали Лу Цзиньтана с двух сторон. Под угрозой ножа Блондин обыскал его – вскоре четыреста с небольшим юаней оказались в его руке.

– И это всё, блин?

Лу молча кивнул.

– Эй, на заднем сиденье рюкзак, – заметил Бритый.

– Проверь, – буркнул Блондин.

Тот нырнул в салон. Тем временем Блондин продолжал шарить по карманам Лу Цзиньтана, пока не нащупал в брюках золотую цепочку. Бросив взгляд на возившегося в машине напарника, он быстро сунул добычу в свой карман.

– Херня какая-то! – Бритый вылез с пустыми руками. – Одно тряпье!

Блондин велел ему охранять Лу Цзиньтана, а сам принялся осматривать такси – пнул колеса, заглянул под капот.

Лу Цзиньтан сделал жалобное лицо:

– Братишки, это все мои деньги. Берите и идите – я в полицию не пойду, честное слово.

Блондин, закрыв капот, задумался. Бритый нервно переминался с ноги на ногу, ожидая решения.

Наконец Блондин решился.

– Раздевайся, – приказал он, подходя ближе.

Лу Цзиньтан остолбенел:

– Что?

– Я сказал – раздевайся! – Блондин помахал ножом в воздухе перед самым носом Лу Цзиньтана. – Быстро!

Не смея сопротивляться, тот послушно снял рубашку и брюки. Вскоре на нем остались только трусы и потрепанные парусиновые туфли.

– Трусы и обувь тоже! – Блондин был непреклонен. – Всё снимай.

В душе Лу Цзиньтана поднялась тревожная волна:

– Братец, да зачем тебе…

Не дожидаясь ответа, грабитель набросился на него, грубо стаскивая одежду. Вскоре на нем остались только носки.

Бритый собрал вещи и запихнул в тот самый клеенчатый рюкзак.

– На обочину! – Блондин ткнул ножом в сторону откоса. – На корточки, руки за голову. Шевельнешься – зарежем.

Лу Цзиньтан покорно выполнил приказ. Едва он присел, как оба налетчика прыгнули в такси. Машина рванула с места, исчезая в темноте.

Встав, Лу Цзиньтан почувствовал, как ночной ветер обжигает голую кожу.

«Вот черт, – подумал он. – Только ограбил – и тут же сам стал жертвой…»

Следя за удаляющимися огнями такси, он вдруг ощутил дикое желание рассмеяться.

Едва переступив порог, Юань Сяофэн ощутил духоту. Швырнув шлем на тумбочку, он вытер пот со лба:

– Уже ночь, а жара как в печке…

Мин Ли протиснулась мимо него в узком коридоре:

– Весь день как в парнике. Сама не рада… – Достала контейнер с едой. – Осталось немного тушеной курицы с рисом. Разогреть?

Юань Сяофэн, скидывая куртку курьера, буркнул что-то невнятное и скрылся в ванной.

Охладившись под душем, он достал из холодильника ледяное пиво. Первый глоток принес долгожданное облегчение.

С телефоном в одной руке и банкой в другой Юань Сяофэн плюхнулся на неубранную кровать, отпихнув скомканное одеяло.

В тесной съемной квартире воцарилось временное затишье. Через распахнутое окно не проникало ни малейшего ветерка, лишь доносились обрывки громкой музыки и пьяные крики. Единственным звуком внутри был скрип потрепанного вентилятора в углу.

Юань Сяофэн «погиб» в игре несколько раз. Пока ждал новый раунд, потянулся за сигаретами – и увидел, как Мин Ли наносит макияж перед зеркалом.

– Ты куда-то собралась?

– На ужин с компанией. – Она выводила стрелку, но капли пота со лба мешали подводке ложиться ровно. – Поставь вентилятор передо мной. И нечего тут головой качать.

Закурив, Юань Сяофэн послушно передвинул вентилятор. Помолчав, не удержался:

– Кто это в такую жару зовет на ужин?

Поток воздуха развевал волосы Мин Ли, прилипавшие к влажным плечам. Она упрямо продолжала красить ресницы, постоянно промокая лицо салфеткой.

– Я спрашиваю – кто зовет? – повторил Юань Сяофэн.

– Подружки по работе, – не оборачиваясь, буркнула Мин Ли. – Ты их все равно не знаешь.

Он почесал затылок, взял с вешалки полотенце и начал вытирать ее вспотевшие плечи:

– Может, не стоит так поздно?

– Обещала. Неудобно отказываться. – Она уже закончила макияж и копошилась у самодельного гардероба. – Да, и там будут состоятельные гости. Если повезет – продам несколько клубных карт.

Юань Сяофэн швырнул полотенце на стол, затягиваясь сигаретой:

– Тебе бы только деньги…

– А что еще? – Мин Ли резко развернулась, голос ее взвизгнул. – Жить на твои чаевые от доставки и мои крики «добро пожаловать» в спа-салоне? – Она натянула розовую блузку. – Ногу твоего отца лечить на что? Моего брата в институте на что учить?

Юань Сяофэн замолчал, угрюмо куря на краю кровати. Его взгляд то и дело скользил к выцветшему от солнца шлему и смятой курьерской форме в углу.

Мин Ли, закончив собираться, вернулась к столу и достала из шкатулки золотую цепочку. В зеркале она увидела мрачное лицо Юань Сяофэна, и сердце ее дрогнуло.

– Эй, помоги застегнуть…

Он покорно подошел, закрепил замочек на ее шее. Мин Ли покрутилась перед зеркалом:

– Красиво?

– Красиво. – Юань Сяофэн выдавил улыбку.

Поднявшись, она повернулась и чмокнула его в щеку:

– Не забудь поесть. Я ненадолго. Жди меня.

– Угу, – буркнул он в ответ.

Мин Ли взяла сумочку, надела босоножки на каблуках и вышла, грациозно покачивая бедрами. В комнате остался только Юань Сяофэн. Телефон раз за разом пищал – наверное, товарищи по игре звали обратно. Но играть больше не хотелось.

Он снова плюхнулся на кровать, уставившись в потолок – в паутину трещин, подтеки от протечек и мошкару, кружащую у лампочки. Потом потер живот, поднялся и направился на крохотную кухню, где достал из микроволновки контейнер.

Тушеная курица с рисом еще хранила тепло, но Юань Сяофэн ел без аппетита. Съев несколько кусочков, он открыл холодильник и полез за очередной банкой пива.

В тот момент, когда он потянул за колечко, зазвонил телефон.

Через двадцать минут Юань Сяофэн сидел с Эрхуа у уличного гриля. Земляк, на год старше его, работал механиком в автосервисе. В этом городе Эрхуа был одним из немногих, кого Юань Сяофэн считал другом.

В этот вечер Эрхуа выглядел озабоченным. Заказав шашлычки и пиво, он молча пил, почти не разговаривая. Юань Сяофэну стало любопытно, и он спросил:

– Что случилось? Поссорился с Нана?

– Нет. – Эрхуа выдавил улыбку. – У нас все хорошо.

«Хорошо, ага», – подумал про себя Юань Сяофэн. Тщеславная и меркантильная подруга давно уже презирала Эрхуа за его бесталанность и бедность. По мнению Юань Сяофэна, им стоило бы поскорее расстаться – тогда Эрхуа не пришлось бы жить впроголодь, экономя даже на пачке приличных сигарет.

Вскоре они опустошили шесть бутылок пива. Лицо Эрхуа покраснело. Он достал сигарету из пачки Юань Сяофэна, затянулся и осторожно спросил:

– Сяофэн, у тебя сейчас есть свободные деньги?

Юань Сяофэн, ничего не ответив, просто достал из кармана несколько сотенных купюр и шлепнул ими по столу:

– Это все, что осталось до конца месяца.

Эрхуа вздохнул и провел рукой по своим крашеным волосам, покрытым металлической стружкой и маслянистой грязью.

– Опять в долг просишь? – Юань Сяофэн отхлебнул пива. – Нана опять кредитку исчерпала?

– Нет, не в этом дело. – Эрхуа выглядел подавленным. – Завтра у нее день рождения. Хочу подарить что-то достойное. Но в прошлый раз я поцарапал машину клиента, когда катался с ней, и босс вычел это из зарплаты.

– Ну ты и подкаблучник, – усмехнулся Юань Сяофэн. – Свою мать, наверное, так не жалуешь…

– А ты что? – огрызнулся Эрхуа. – Сам Мин Ли на руках носишь, словно императрицу! – Он хитро прищурился: – Кстати, почему не позвал ее с собой?

– У нее ужин, – уклончиво ответил Юань Сяофэн. – Подружки пригласили.

– До сих пор не вернулась? – Эрхуа ехидно хмыкнул. – Смотри, как бы тебе рога не наставили…

– Иди к черту! – нахмурился Юань Сяофэн. – Она просто хочет побольше клубных карт продать.

– Эх, Мин Ли у тебя такая понимающая, – проворчал Эрхуа. – Вот бы Нана была такой же…

Юань Сяофэн промолчал. В его семье отец-инвалид, а у Мин Ли младший брат в университете. Лекарства и обучение – все это ложилось на их плечи. Но сколько они ни старались, эти финансовые ямы никак не заполнялись.

Он поднял бутылку и залпом осушил добрую треть. Будь у него деньги, Мин Ли не пришлось бы допоздна развлекать клиентов за столиком.

В этот момент со стороны дороги донесся рев двигателя – мимо шашлычной медленно проехал черный спортивный автомобиль. На пассажирском сиденье сидела девушка с развевающимися волосами и кожей белой как снег. Эрхуа уставился на машину с презрительной гримасой:

– «Форд Мустанг», четыреста тысяч. Только дурак купит такую тачку – разве что баб впечатлить…

Юань Сяофэн откусил от зубчика чеснока:

– Хорош виноград, да зелен…

– Эх, в мире столько богатых, – с горечью пробормотал Эрхуа. – Почему мы среди них не оказались? Когда уже нам с тобой перепадет хоть какая-то удача?

Юань Сяофэн усмехнулся:

– Таким, как мы, лучше смиренно принять свою судьбу.

– Да черта с два! – Эрхуа помолчал несколько секунд, затем вдруг понизил голос: – Эй, Сяофэн, может, замахнемся на что-то серьезное?

Тот недоуменно посмотрел на него:

– На что?

Эрхуа подмигнул ему с хитрым видом:

– Ты вообще знаешь, чем на самом деле занимается мой босс?

– Твой босс? – Юань Сяофэн совсем запутался. – Ну автосервис же у него…

– Это только для виду… – Эрхуа, придвинувшись ближе, произнес почти шепотом: – Он еще и машины переделывает.

Юань Сяофэн уставился на него:

– И что в этом странного?

– Ты хоть понимаешь, какие именно машины он переделывает? – Эрхуа раздраженно повысил голос. – Краденые!

– Что? – Юань Сяофэн вздрогнул. – Ты о чем?

– Вот смотри: белый «Ауди Кью пять» привозят к нам в мастерскую, и через три дня он уже совсем другой – может спокойно ездить по Харбину, – с гордостью сказал Эрхуа. – С полным комплектом документов. Ну что, впечатляет?

Юань Сяофэн задумался:

– А машина эта…

– Либо украденная, либо угнанная, – махнул рукой Эрхуа, делая глоток пива. – Босс нам детали не рассказывает, мы просто работаем.

Юань Сяофэн сомневался:

– Но кто вообще покупает такие машины?

– Да полно желающих! Они же дешевые! Вполовину цены как минимум. Бизнесмены, должники… берут, чтобы расплатиться. – Эрхуа, оживившись, вдруг стукнул по столу. – «Денег нет, зато есть тачка – бери!» Конечно, возьмут!

Юань Сяофэн нахмурился:

– И зачем ты мне это рассказываешь?

Эрхуа огляделся, затем многозначительно подмигнул:

– Я освоил всю эту технику – смена цвета, перебивка номеров двигателя, поддельные номера… Может, вместе замутим что-то подобное?

– Да ты совсем охренел! – выругался Юань Сяофэн. – Где ты машину возьмешь? Украдешь? Ты вообще способен на такое?

– Если воровать не получится – можно просто отжать, черт возьми! – В глазах Эрхуа вспыхнул азарт. – Пригоняем в мастерскую, и через два дня даже родной хозяин не опознает.

Юань Сяофэн округлил глаза:

– Ты совсем спятил?!

– А что? – Эрхуа развел руками. – На твоих доставках и моей работе мы когда еще разбогатеем… Хочешь, чтобы Мин Ли и Нана вечно так жили?

Юань Сяофэн, опустив голову, замолчал.

– Одна тачка минимум тридцать – сорок тысяч… – Эрхуа не отрываясь смотрел на него. – Сколько тебе на доставках надо отработать, чтобы столько срубить? Пока у нас есть такая возможность – надо пользоваться. Упустим шанс – второго не будет.

Юань Сяофэн по-прежнему молчал, выкурив подряд две сигареты. Потом швырнул окурок, допил пиво и поднял на Эрхуа воспаленные глаза.

– Давай!

Эрхуа, подражая ему, осушил свою бутылку и со стуком поставил ее на стол.

– Ну давай! Когда за дело?

– Сегодня же. – Юань Сяофэн, будто боясь, что хмельная храбрость вот-вот испарится, прорычал сквозь зубы: – Сейчас! Немедленно!

Грабить частников оказалось нереально – даже в салон не пробраться, какой уж тут угон… Службы такси? Заказы оставляют слишком много следов – легавые выйдут на них в два счета. Оставался один вариант – обычные таксисты.

Но все пошло не так, как они задумали.

Сев в машину, друзья сразу заметили длинную отвертку в подлокотнике – их дешевый ножик из магазина, где все по пять юаней, выглядел жалко. А камера над передним сиденьем и вовсе заставила их отказаться от затеи. Доехав до окраины, они молча расплатились и вышли.

Теперь они стояли на обочине, униженные и разочарованные, под тяжелым гнетом провала.

Выкурив подряд несколько сигарет, Эрхуа нерешительно пробормотал:

– И зачем, спрашивается, эта камера?

– Откуда я, черт побери, знаю? – огрызнулся Юань Сяофэн. – Раньше не замечал этой фигни в такси.

– Хреново выходит… – Эрхуа швырнул окурок. – Морды-то наши сняли четко, какой уж тут грабеж…

– Сука! – выругался Юань Сяофэн. – Ты эту херню предложил, а теперь заменьжевал?

– Ну и что прикажешь делать? – Эрхуа беспомощно развел руками. – Может, завяжем?

– Завяжем?! – взревел Юань Сяофэн. – Ты мне всю эту дурь в голову вбил, а теперь «завяжем»? Я, твою мать, семьдесят юаней за такси выкинул! – Он с силой пнул валявшуюся ветку: – На фиг! Сегодня же отобью свои бабки, хоть тресни.

Эрхуа молчал, его лицо исказила гримаса.

– И куда делась твоя хвастливая удаль? – продолжал наседать Юань Сяофэн. – Одни пустые разговоры!

Эрхуа тоже взбесился:

– Да щас! Чё, я, по-твоему, трус?!

– Ловим следующую машину без камеры – и нагло валим! – Юань Сяофэн ткнул пальцем в пустынную загородную трассу. – Кто струсит – тот сукин сын!

Не успели слова прозвучать, как вдали появились два ярких фонаря, быстро приближаясь.

Та же ночь. Те же звезды. Прямая как стрела пустынная трасса. Такси зеленого цвета с белым низом.

Эрхуа сжимал руль, уставившись вперед. Адреналин еще не отпускал – мышцы на лице дергались от напряжения.

– Ну как? – спросил он.

– Всего-то четыреста с хреном юаней! – буркнул Юань Сяофэн с заднего сиденья, сжимая дешевый рюкзак из кожзама. – Да еще драное тряпье внутри…

Он наклонился вперед – и вдруг почувствовал под ладонью на сиденье что-то влажное.

– Ну, как тачка? – спросил он, разглядывая испачканную руку. – Сколько дадут?

– Древняя, едет как телега… – Эрхуа прибавил газу. – Старая «Джетта», но такие особо не дешевеют. В мастерской разберемся.

– Ладно… Черт!

– Чё такое?

– Тут на сиденье… – Юань Сяофэн сморщился. – Кровь?

Эрхуа захихикал:

– Может, у предыдущей пассажирки критические дни?

– Черт возьми, не везет… – Юань Сяофэн злобно крякнул. – И что теперь?

– Сегодня поработаю ночь, перекрашу. – Эрхуа говорил с уверенностью. – Сделаю похоже – и найдем покупателя. Не волнуйся, сколько бы ни вышло – пополам.

– А тот водила?

– Да плевать! – Эрхуа самодовольно хмыкнул. – Голый как червяк, кто его подберет? Пока до полиции доберется – машину уже не узнать… Ну как, гениально?

Впереди замаячил съезд с трассы. Юань Сяофэн уже хотел сказать «жми на газ», как вдруг заметил скопление мигающих красных огней.

– Это что?

Эрхуа вытянул шею – и лицо его исказилось.

– Черт, полиция!

Юань Сяофэн внутренне сжался:

– Нас поджидают?

– Хрен знает… – Эрхуа резко тормозил, съезжая на обочину. – Не может быть, чтобы так быстро…

Вот-вот они подъедут к посту – уже отчетливо видны полицейские в форме, проверяющие машины.

Голос Эрхуа дрожал:

– Что делать?..

– А что нам остается? – Юань Сяофэн стиснул зубы. – Бежать.

Эрхуа резко вывернул руль, дал газу и вынырнул из потока. В тот же миг несколько полицейских заметили такси, сворачивающее к обочине, и бросились в их сторону. Не дожидаясь полной остановки, Эрхуа расстегнул ремень, выпрыгнул и перемахнул через ограждение, исчезая в придорожных зарослях.

Юань Сяофэн не раздумывая рванул следом. Отбежав метров пятьдесят, он с ужасом осознал, что до сих пор сжимает в руке тот самый клеенчатый рюкзак.

– Черт! – Швырнул его куда подальше и поглубже нырнул в чащу.

В чаще стояла непроглядная тьма. Эрхуа бесследно исчез. Юань Сяофэн, совершенно дезориентированный, бежал наугад.

Неизвестно сколько времени спустя деревья поредели, и перед ним открылось шоссе. Не останавливаясь, он продолжил бежать. Вскоре показался новый мост. Выбившись из сил, Юань Сяофэн скатился по откосу и затаился за бетонной опорой.

Потная спина прилипла к холодному бетону, но было не до того. Он старался унять прерывистое дыхание, одновременно прислушиваясь к звукам с дороги.

Тишина. Ни топота ног, ни слепящих фонарей – лишь ночная мгла.

Немного успокоившись, Юань Сяофэн просидел в укрытии еще минут десять, прежде чем осторожно выползти. На шоссе встречный ветер заставил его содрогнуться. Только начал приходить в себя – зазвонил телефон в кармане… Он вздрогнул, увидев на экране входящий вызов от Эрхуа. Промедлив пару секунд, принял звонок.

– Алло?

– Черт побери! Слава богу! – В голосе Эрхуа слышалось облегчение. – Ты в порядке?

– В порядке, – выдохнул Юань Сяофэн. – Ты тоже смылся?

– Ага.

– Ты где сейчас?

– Блин, даже не знаю… На какой-то длинной трассе. – В трубке посвистывал ветер. – А ты?

– Я у моста.

– Моста? – Эрхуа замолчал на несколько секунд. – А, понял. Мы в разные стороны рванули. Я к тебе…

– Не надо! – резко оборвал его Юань Сяофэн. – Возвращаемся по отдельности. Не встречаемся пока – напишешь в «Вичат», если все о'кей.

– Ладно… – В голосе Эрхуа слышалось раздражение. – Вот же блин, всю ночь маемся – и все зря…

Юань Сяофэн не стал продолжать разговор и дал отбой.

Через полчаса блужданий по мосту он наконец заметил свободное такси. Остановив его, велел ехать к интернет-кафе возле своего дома. Выйдя из такси, огляделся, убедился, что все спокойно, и, присев на корточки, выкурил две сигареты, сочиняя оправдание своему позднему возвращению. Затем неспешно побрел домой.

Но придуманная легенда не понадобилась – Мин Ли еще не вернулась. Он набрал ее номер, но услышал механический голос: «Абонент временно недоступен». Это было странно – хоть Мин Ли и задерживалась иногда, но никогда не пропадала до двух ночи.

Он набирал снова и снова – безрезультатно.

Раздосадованный, Юань Сяофэн пошел смывать с себя пот и грязь. Когда же он лег в постель, все тело будто кричало от боли – каждая кость, каждая мышца напоминала о себе.

«Вот же день…» – подумал Юань Сяофэн, закрывая глаза.

Эти мысли временно затмили тревогу за Мин Ли. Однако он недолго оставался в этом состоянии и вскоре крепко уснул.

Проснулся Юань Сяофэн уже при ярком дневном свете. В комнате стояла невыносимая духота, словно в парилке. С тяжелой головой он поднялся с кровати и посидел на краю, пытаясь собраться с мыслями. Воспоминания о вчерашнем постепенно заполняли сознание. Тревога и страх, словно ушат ледяной воды, мгновенно протрезвили его.

Тут же он осознал – Мин Ли так и не вернулась.

Юань Сяофэн закурил и, делая затяжки, обошел съемную квартирку. Одежда в шкафу осталась нетронутой. В раковине ванной не было следов воды. Даже тапочки у входа стояли на прежнем месте – все указывало на то, что Мин Ли вообще не появлялась здесь.

Он запаниковал и снова попытался дозвониться до Мин Ли. Но в ответ по-прежнему звучал безжизненный автоответчик: «Абонент временно недоступен».

Юань Сяофэн потерял остатки терпения. Затушив сигарету, он натянул футболку и потянулся за штанами, как вдруг заметил на заднем кармане коричневое пятно.

В памяти всплыло липкое ощущение между пальцев левой руки…

Мин Ли сегодня не вышла на работу. Не сдаваясь, Юань Сяофэн спросил, кто вчера устраивал ужин, но так и не получил четкого ответа. Он просидел у входа в спа-центр больше часа, затем вернулся в съемную комнату.

Их карточки по-прежнему лежали под матрасом. Личные вещи Мин Ли тоже были на месте – даже нижнее белье не пропало. Версия о ее побеге казалась маловероятной.

Возможно, она вчера напилась и где-то спит. Или обиделась на его поведение и специально скрывается, чтобы он поволновался. А может, с ней что-то случилось и сейчас она без сознания. Или в ее родном городе произошло что-то экстренное, и она срочно уехала, не успев предупредить…

Весь день Юань Сяофэн перебирал возможные варианты, бесцельно шагая по комнате, раз за разом набирая номер Мин Ли и прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. К вечеру его терпение иссякло, и он собрался снова отправиться на поиски. Но только надел обувь, в дверь постучали. Смесь надежды и раздражения охватила его – он бросился открывать.

За дверью стояли Эрхуа и его девушка Нана.

– Что там с Мин Ли? – с упреком сказала Нана, проходя мимо него. – Телефон не отвечает.

Эрхуа последовал за ней, многозначительно подмигнув Юань Сяофэну.

– Что, собрался куда?

– Да. – Юань Сяофэн не был настроен на болтовню, торопливо собирая телефон, сигареты и зажигалку.

– Эй, у меня сегодня день рождения… – Нана развалилась на кровати. – Хотела позвать вас обоих на ужин.

– Извини. – Юань Сяофэн выдавил улыбку. – С днем рождения! Мин Ли не вернулась прошлой ночью, и сейчас до нее не дозвониться – надо искать.

Эрхуа ехидно усмехнулся:

– Да она, похоже, тебя кинула, бедолагу…

Не успел Юань Сяофэн возмутиться, как вмешалась Нана:

– Не гони! Ты сам-то нищеброд, а я тебя не бросаю. Сяофэн, не переживай…

Взгляд Юань Сяофэна скользнул по Нана – и вдруг задержался на ее ключицах. Глаза его расширились.

Нана что-то говорила, когда Юань Сяофэн внезапно бросился к ней, схватив золотое украшение на ее шее.

– Откуда у тебя это?!

– Это Эрхуа подарил мне на день рождения! – Нана, испуганная, резко оттолкнула Юань Сяофэна. – Ты чего? Чуть не задушил меня!

Юань Сяофэн тут же повернулся к приятелю:

– Эрхуа, откуда эта цепочка?

Тот растерялся. Глядя на Юань Сяофэна с бешеными глазами, он не мог вымолвить ни слова.

– Это… я недавно…

– Гонишь, сволочь! – Юань Сяофэн вцепился в воротник Эрхуа. – Это же…

Эрхуа, запаниковав, махнул рукой Нана:

– Спустись пока вниз, мне надо поговорить с Сяофэном.

Нана недоуменно посмотрела на мужчин, пробормотала что-то и неохотно вышла, закрыв за собой дверь.

Эрхуа облегченно вздохнул, тон его стал заискивающим:

– Ладно, скажу правду… Цепь я стащил вчера ночью. Ну знаешь, надо же было Нана подарок на день рождения сделать… Вот и не сказал тебе… Прикарманил.

Юань Сяофэн резко наклонился вперед:

– На подвеске были буквы Ю и M?

– Ага… – Эрхуа окончательно растерялся. – Я не понял, что значит, вот и соврал Нана, что это бренд «Юэмин».

– Это же я подарил Мин Ли!!! – взревел Юань Сяофэн и плюхнулся на кровать, схватившись за голову.

– Ч-что?! – Эрхуа остолбенел. – Не может быть… Но как ее цепочка оказалась у того таксиста?

Юань Сяофэн достал телефон:

– Всё, с Мин Ли точно что-то случилось. Вызываю полицию…

Он успел набрать две цифры, как Эрхуа выхватил у него аппарат.

– Сяофэн, если ты позвонишь… – Лицо Эрхуа побелело как бумага. – Тогда и про наш вчерашний угон всплывет…

– Но… Мин Ли не вернулась прошлой ночью… – От волнения Юань Сяофэн говорил бессвязно. – Как ее цепочка оказалась в том такси? Она точно…

– Успокойся, возьми себя в руки! – Эрхуа крепко сжимал телефон. – Может… может, Мин Ли просто забыла украшение в такси?

– А где тогда она сама? – снова взревел Юань Сяофэн. – До сих пор не выходит на связь!

– Потеряла цепочку, вот и боится домой возвращаться, – отчаянно успокаивал его Эрхуа. – Боится, что ты ее отругаешь. Разве не может быть такого?

Юань Сяофэн помолчал несколько секунд, затем покачал головой:

– Не может быть. Это просто цепочка, она не пропустила бы из-за нее работу. – Он потянулся за телефоном в руках Эрхуа: – Я обязан вызвать полицию. С ней точно что-то случилось.

Эрхуа ловко увернулся:

– Сяофэн! Ты что, хочешь, чтоб нас обоих за решетку упекли?

Пока они спорили, ведущий местных новостей по телевизору внезапно изменил интонацию…

– Сейчас прерываемся на экстренное сообщение об опознании. – Его голос стал официально-холодным. – Сегодня на рассвете в районе Западной третьей кольцевой обнаружено тело неизвестной женщины. Приметы: возраст двадцать пять – тридцать пять лет, рост метр шестьдесят четыре, темные волосы средней длины, одета в…

Юань Сяофэн и Эрхуа замерли, уставившись на экран. Через несколько секунд в кадре показали окровавленную розовую футболку, синие джинсы и серебристые босоножки на каблуке.

В голове Юань Сяофэна образовалась пустота. Кадык судорожно задвигался, прежде чем вырвался стон.

Эрхуа бормотал, бледнея:

– Как так… Не может быть… – Он повернулся к Юань Сяофэну: – Всмотрись… Это вещи Мин Ли?

– Ее одежда. – Юань Сяофэн говорил механически. – Эти босоножки мы…

Эрхуа еще пытался отрицать:

– Может, просто совпадение…

Юань Сяофэн оттолкнул его:

– В участок. Сейчас же.

Эрхуа перегородил дверь:

– Подожди хотя бы…

– Чего ждать?! – истерично завопил Юань Сяофэн. – Я должен проверить, не она ли это!

Эрхуа, обмякнув, умоляюще прошептал:

– Только, ради бога, не упоминай про украшение… Иначе нам конец.

Юань Сяофэн, не ответив, выхватил телефон и выбежал, хлопнув дверью.

Это была она.

Знакомые волосы. Знакомая кожа. Знакомый голубой лак на ногтях пальцев ног. Знакомая родинка на боку. Незнакомыми были лишь мертвенная бледность и жуткие ножевые раны.

За криком пришла боль. Такая, будто легкие и сердце сейчас вырвутся через горло. Когда рыдания Юань Сяофэна наконец стихли, полицейский, до этого молча стоявший у стены, спросил:

– Как ее звали?

– Мин Ли. – Он осел на пол, мир перед глазами расплылся. – Ее звали Мин Ли.

– Кем вы ей приходитесь?

– Парнем.

– Сколько времени вместе?

– Почти два года.

Полицейский вздохнул, подошел и поднял его:

– Пойдемте оформим показания.

Юань Сяофэн, всхлипывая, пошатываясь, последовал за ним к выходу. Но едва они достигли двери, навстречу вошли трое. Мужчину лет тридцати, с интеллигентной внешностью, но перекошенным от ужаса лицом, вели под руки двое офицеров.

– Зачем вы меня сюда притащили?! – Он дергался. – Я же сказал, я ни при чем!..

Один из полицейских грубо толкнул его вперед:

– Опознавай. Эта женщина вошла к тебе в номер накануне ночью?

Мужчина уперся ногами в пол, отчаянно пятился назад:

– Вы не имеете права принуждать…

– Ты же отказывался от показаний! Отрицал, что пользовался услугами! – Полицейский говорил жестко. – Ну-ка, объясни, чем вы вдвоем в номере занимались?

Юань Сяофэн резко поднял глаза – сначала на мужчину, затем на тело под белой простыней.

– Признаю, признаю! – Лицо подозреваемого побелело. – Услуги признаю, но убийство – нет, клянусь!

Юань Сяофэн застыл на месте. Слова мужчины он вроде бы слышал, но в то же время ничего не понимал. Полицейский взял его за руку и повел к выходу:

– Пойдемте.

Фамилия. Профессия. Адрес проживания. Номер телефона. Место рождения. Семейное положение.

Юань Сяофэн механически отвечал на вопросы, а полицейский тщательно все записывал. Немного подумав, офицер продолжил допрос:

– Она часто выходила по вечерам?

– Иногда. Не часто.

– Она говорила, куда идет?

– На ужин, встречи, караоке…

– Во сколько обычно возвращалась?

– До одиннадцати… – Юань Сяофэн задумался. – Обычно не позже одиннадцати.

– Как она добиралась? – Полицейский прищурился. – Ее кто-то подвозил?

Юань Сяофэн помолчал несколько секунд, затем произнес:

– Не знаю.

– Хм. – На лице полицейского не было никаких эмоций. – У нее были… знакомые водители? Те, кто ее часто подвозил…

– Водитель такси? – неожиданно вырвалось у Юань Сяофэна.

Полицейский оживился:

– Водитель такси?

– Ну… – Юань Сяофэн смотрел на него остекленевшим взглядом. – Когда куда-то едешь – вызываешь такси… Нет, не знаю.

Веки полицейского опустились, он мгновенно вернул себе официальный вид:

– С кем она чаще всего общалась?

Юань Сяофэн молчал, не отрываясь глядя на следователя. Тот поднял голову:

– Она обычно…

– Офицер, – голос Юань Сяофэна стал хриплым, – что имел в виду тот человек?

Выражение лица полицейского не изменилось:

– О чем вы?

– Моя девушка… Мин Ли… она… работала… – Юань Сяофэн не мог выговорить последнее слово.

Полицейский снова принялся жать на клавиши:

– Это не в моей компетенции.

Юань Сяофэн, словно лишившись души, вернулся в съемную квартиру и сидел на краю кровати, обхватив голову руками и уставившись в небольшой участок пола у своих ног.

Он не смел оглядываться по сторонам. Слишком много следов Мин Ли осталось в этом помещении. Тапочки у входа, флакон духов на столе, ночная сорочка, перекинутая через спинку стула, даже длинные волосы на подушке – все напоминало ему, что ее больше нет.

И особенно этот вездесущий запах, который тонкими струйками проникал в его ноздри…

Он не мог представить, что Мин Ли покинет его так трагически. Но еще невыносимее было осознавать, что она за его спиной продавала себя другим мужчинам.

Зачем?

Конечно, ради денег.

А деньги… Деньги были как непреодолимая гора, навсегда вставшая между ними.

Юань Сяофэн просидел так всю ночь. На рассвете в кармане его джинсов зазвонил телефон. Достав аппарат, он увидел входящий вызов от матери Мин Ли. Видимо, полиция уже уведомила родных. Он не посмел ответить – как он сможет вынести ее горе, вопросы, возможно, даже упреки? Сбросив вызов, Юань Сяофэн выключил телефон и поднялся на ноги.

Зайдя в ванную, он умылся ледяной водой. Поворачиваясь за полотенцем, вдруг заметил в зеркале задний карман своих джинсов.

На ткани проступало неясное коричневатое пятно.

И тут его осенило.

Дневной лес выглядел совершенно иначе, чем ночью. Юань Сяофэн стоял у подножия холма под палящим солнцем, чувствуя себя совершенно потерянным. Он попытался войти в лес, отчаянно пытаясь найти путь, которым шел той ночью. Но каждая тропинка, каждое дерево, каждый куст казались абсолютно одинаковыми. Побродив впустую целых полчаса, Юань Сяофэн наконец сдался. Прислонившись к камню, достал сигарету, закурил и, куря, прислушивался к реву машин на скоростной трассе. Докурив, принял решение и направился к насыпи.

Расстояние оказалось куда больше, чем он представлял. Юань Сяофэн даже удивился, как далеко он смог убежать той ночью. С трудом добравшись до насыпи, присел на корточки, переводя дыхание и мысленно прикидывая расстояние до платной станции. Затем отошел еще на несколько десятков метров назад и начал медленно спускаться по склону.

«Воссоздание обстановки» дало свои плоды – события той ночи постепенно прояснялись в его памяти. Юань Сяофэн ускорил шаг, одновременно внимательно оглядываясь по сторонам. Спустя несколько минут он резко остановился; сердце бешено заколотилось.

Черный рюкзак лежал в траве в десятке метров от него. Юань Сяофэн бросился к нему, схватил и вытряхнул содержимое на землю.

Скомканная футболка. Термобелье. Куртка. Брюки. Кроссовки. Трусы. Ничего, что могло бы идентифицировать того водителя.

Не сдаваясь, он начал ощупывать одежду. Вдруг его взгляд загорелся – во внутреннем кармане куртки он нашел клочок бумаги. Листок с неровными краями, похоже, был вырван из блокнота. На нем была строчка текста: «Цзиян, улица Цяньцзинь, дом 83, жилой комплекс “Цзиньмэнь”, корпус 43, квартира 503».

Река Цзишуй – водная артерия, пересекающая весь город Цзиян. Протянувшись с юга на север более чем на пятьдесят километров, она, подобно живому существу, меняет свой облик в зависимости от сезона. Зимой, в период маловодья, Цзишуй напоминает дряхлую старуху – иссохшую, с обвисшей кожей. Но с приходом летнего зноя, словно по мановению волшебной палочки, превращается в цветущую женщину в расцвете лет – с пышными формами и округлыми изгибами.

Прибрежная зона – золотая миля Цзияна. Здесь теснятся элитные жилые комплексы, а из них приходят люди – и оживление. С наступлением темноты на обоих берегах полно гуляющих пар, компаний друзей и одиноких прохожих. Это оживление длится далеко за полночь, пока наконец река не возвращается к своему вечному безмолвному течению.

У одного из таких участков на остановку прибыл последний автобус. Из него вышли двое – мужчина и женщина – и неспешно направились к воде. Женщина, сгорбленная, с седыми волосами, двигалась с трудом. Мужчина лет сорока, низкорослый, тщедушный, беспокойно озирался по сторонам, что-то невнятно бормоча себе под нос.

Двое, поддерживая друг друга, подошли к реке и уселись на скамейку. Пожилая женщина уставилась на чернильную гладь воды с выражением глубокой скорби. Мужчина же зевал, отмахиваясь от комаров, явно проявляя нетерпение.

Спустя долгое время женщина достала из кармана два холодных баоцзы[9], протянув один мужчине. Тот, оживившись, жадно вцепился в еду. Женщина же ела медленно, будто каждый кусок давался ей с усилием. Закончив свой баоцзы, мужчина алчно уставился на недоеденную половину в ее руке. Женщина улыбнулась и отдала ему. Он без церемоний проглотил остатки за три укуса.

Женщина с нежностью погладила его по голове и поднялась.

Облизывая жирные пальцы, мужчина позволил вести себя через прибрежные заросли к воде. Уже на мелководье он испуганно отпрянул, но женщина крепко сжала его руку, не отрывая взгляда от реки, бормоча:

– Скоро все закончится… Потерпи немного… Сынок, иди за мамой… Нам больше не будет больно, мы обретем покой…

Лицо мужчины выражало сомнение, но он продолжал идти за старухой вглубь реки. Вскоре вода достигла их груди, а течение становилось все стремительнее. Идти становилось тяжелее, но старуха без колебаний тянула сына за собой.

Добравшись до особенно бурного участка, они с трудом могли устоять на ногах. Вода уже подбиралась к губам старухи. Задыхаясь, она сделала еще шаг – и провалилась в пучину, когда дно под ногами внезапно исчезло.

Мужчину рывком потянуло за ней. Ледяная вода хлынула в горло, когда его голова погрузилась под воду. В панике он закашлялся, вырвался из хватки старухи и начал отчаянно молотить руками по воде.

Ее пальцы судорожно сжимали пустоту над поверхностью, пытаясь вновь ухватить сына. Но течение уже подхватило ее тело, лишив контроля. Редкие седые пряди мелькнули на поверхности – и исчезли.

Глубокой ночью в Центре социальной помощи города Цзиян царила тишина. В спальнях для подопечных уже погасли огни. Сквозь открытые окна доносился прерывистый храп. Внезапно на втором этаже бесшумно приоткрылась деревянная дверь, и в проеме возникло лицо Лу Цзиньтана.

Он огляделся по сторонам, затем на цыпочках подошел к перилам открытого коридора и заглянул вниз. Все зоны центра были пусты, лишь в приемной горел свет. Сквозь стеклянную дверь Лу Цзиньтан разглядел массивную фигуру мужчины, сидящего на стуле и увлеченного смартфоном. По силуэту это был Ли Минчжи – заместитель начальника общего отдела.

Лу Цзиньтан отпрянул и, прижимаясь к стене, начал медленно продвигаться вдоль коридора к следующей комнате. Через окно он мог разглядеть двух подопечных, лежащих на кроватях. На них была стандартная одежда центра и больше ничего примечательного. Интерес Лу Цзиньтана тут же угас, и он продолжил путь. Остановившись у окна четвертой комнаты, замер на мгновение, затем ловко вскарабкался на подоконник и бесшумно проскользнул внутрь.

Приземлившись, он тут же почувствовал резкий запах потных ног. Присев на корточки, начал дышать медленно и глубоко. Вскоре его глаза адаптировались к темноте, и из мрака начали проступать очертания человека на кровати. Но внимание Лу Цзиньтана было приковано не к нему, а к рюкзаку на прикроватной тумбочке. Он медленно подкрался, внимательно следя за спящим, и осторожно взял его. Нащупав молнию, медленно ее расстегнул. В тишине раздалось едва слышное шуршание.

В этот момент человек на кровати перевернулся, громко чмокнув губами. Лу Цзиньтан замер, затаив дыхание. Но незнакомец лишь пробормотал что-то во сне, и вскоре храп возобновился.

Ободренный, Лу Цзиньтан запустил руку в рюкзак. Кончики пальцев нащупали свернутые носки, пластиковую бутылку, металлическую ложку, потрепанный билет, вязаную шапку, рваную книгу… Похоже, у этого нищеброда не было ничего ценного. Лу Цзиньтан задумался, затем снова ощупал книгу – и вдруг что-то почувствовал. Аккуратно раздвинул страницы, и пальцы узнали знакомую текстуру.

Вытащив несколько банкнот, засунутых между страниц, он при тусклом свете пересчитал деньги – около сотни юаней. Спрятав купюры в карман, застегнул рюкзак и вернул его на место. Бесшумно выйдя, направился к своей комнате. Но сделав несколько шагов, услышал за спиной шаги. Яркий свет фонаря внезапно ослепил его, и грубый голос прогремел:

– Кто здесь?!

Лу Цзиньтан медленно повернулся, его лицо теперь выражало полное недоумение.

Ли Минчжи быстрыми шагами приблизился, окидывая Лу оценивающим взглядом:

– Ты же из двести седьмой… как тебя там…

Он узнал этого человека с туповатым выражением лица, но имени его не помнил. Два дня назад, ночью, дорожная полиция получила вызов – на обочине шоссе сидел полностью голый мужчина. Прибывшие офицеры обнаружили, что он не может связать и двух слов, отвечая на вопросы бессмысленным бормотанием. Пришлось доставить его в центр социальной помощи.

С момента поступления он не произнес ни слова, на все вопросы отвечая молчанием и пустым взглядом. Поскольку установить личность не удалось, его записали как «Безымянного». Хотя он и выглядел умственно неполноценным, с едой справлялся вполне уверенно – наедался, спал, а проснувшись, лежал, уставившись в потолок. Ли Минчжи видел немало психически больных в центре, но этот хотя бы не буянил.

– Почему не спишь, шатаешься где попало? – отругал его Ли. – Видно, днем выспался!

Не слушая ответа, он схватил Безымянного за руку, доволок до двери 207-й комнаты и грубо затолкал внутрь.

– Немедленно спать! Если вылезешь – пеняй на себя!

Безымянный покорно снял обувь, лег и натянул одеяло.

Ли Минчжи захлопнул дверь и обернулся, заметив полицейскую машину, въезжающую во двор центра. Он поспешил вниз, вернулся в приемную и только сел, как увидел двух уставших офицеров, ведущих промокшего до нитки мужчину.

– Здравствуйте. – Старший полицейский достал удостоверение и протянул Ли Минчжи. – Я из участка Вэйхунцяо.

– У Цяо, – прочитал Ли Минчжи.

– Верно. – Полицейский кивнул на коллегу. – А это мой напарник… Как вас зовут?

– Ли Минчжи, заместитель начальника общего отдела. – Он показал подбородком на дрожащего мужчину. – А это?

– Нам поступил вызов. Его нашли у реки Цзишуй; похоже, только что выбрался из воды. – У Цяо вздохнул и покрутил у виска. – Видимо, проблемы с головой. Документов при нем не оказалось, вот и привезли к вам…

Ли Минчжи кивнул, оценивающе оглядев мужчину:

– Одет прилично, наверняка есть родственники… Не похож на бродягу.

– Мы тоже так подумали; возможно, просто потерялся, – согласился У Цяо. – Пусть побудет у вас пару дней, а мы пока поищем его семью.

– Договорились, – легко согласился Ли Минчжи. – Сначала оформлю документы.

– Тогда мы пойдем. – У Цяо положил визитку на стол. – Будем на связи.

Проводив полицейских, Ли Минчжи вернулся в холл и увидел, что мужчина жадно пьет из его кружки и уже съел половину его ночного перекуса – яичного блинчика. Раздраженный, Ли Минчжи буркнул:

– Что, в реке не напился? – И потянулся к мужчине: – Пойдем, переоденешься.

Но тот ловко увернулся, сунул в рот остатки блинчика и с настороженностью уставился на Ли Минчжи. Не желая тратить время, Ли бросился на него. К его удивлению, внешне неуклюжий мужчина оказался проворным. Несколько кругов вокруг стола – и Ли Минчжи остался ни с чем.

В ярости он запрыгнул на стол, пытаясь накрыть беглеца, но поскользнулся и грохнулся на пол. Под идиотский хлопок и хохот мужчины поднялся, обнаружив разбитый экран своего телефона у ног.

Ли Минчжи окончательно вышел из себя. Он достал из-под стола резиновую дубинку и, угрожающе тряся ею перед лицом мужчины, рявкнул:

– Еще раз захихикаешь – увидишь небо в алмазах!

Мужчина мгновенно присмирел, съежившись от страха. Ли Минчжи схватил его за воротник и потащил через двор. Он направился к глухому углу за столовой – месту без освещения, вне зоны видимости камер. Именно сюда Ли Минчжи обычно приводил строптивых подопечных для «воспитательных бесед».

Он швырнул мужчину в угол и со всей силы опустил дубинку на его голову. Раздался душераздирающий вопль.

– Еще заорешь – получишь вдвойне! – шипел Ли Минчжи, продолжая избиение.

Мужчина свалился на землю, закрывая голову руками, но удары не прекращались. В ярости Ли Минчжи пнул его по затылку. Глухой удар – голова жертвы с треском ударилась о стену, и крики внезапно прекратились. Руки беспомощно опустились, тело затряслось в конвульсиях.

– Не притворяйся, сволочь! – Ли Минчжи пнул его еще раз. – Вставай!

Конвульсии постепенно стихли, из горла вырвался лишь хриплый звук. Мужчина был абсолютно неподвижен.

Сердце Ли Минчжи сжалось от дурного предчувствия. Он толкнул тело ногой:

– Эй, просыпайся!

Никакой реакции. В панике Ли Минчжи уже собрался проверить пульс, как вдруг из темноты выскочила тень.

От неожиданности у него душа ушла в пятки. Приглядевшись, он узнал Безымянного из 207-й.

– Ты… как ты снова выбрался?! – зашипел Ли Минчжи. – Немедленно назад!

Но Безымянный проигнорировал его. Присев рядом с телом, он провел пальцами по шее, затем приложил ухо к груди. Потом поднял голову. Его пустой взгляд остановился на Ли Минчжи, и совершенно четко, без эмоций он произнес одно слово:

– Мертв.

Смерть по неосторожности. Немой «дурачок» заговорил. Ли Минчжи не мог понять, что страшнее. Его сознание превратилось в чистый лист – обездвиженный ужасом, он лишь тупо смотрел на Безымянного.

Но тот демонстрировал ледяное спокойствие:

– Пригони машину. И возьми две лопаты.

Ли Минчжи очнулся:

– Ты… кто вообще такой?

– Ты хочешь решить проблему или нет?

Ли Минчжи замер на несколько секунд, затем, решительно топнув ногой, бросился прочь.

Через пятнадцать минут микроавтобус с надписью «Центр социальной помощи г. Цзиян» выехал со двора и, петляя, направился в пригород.

Проехав несколько километров, Ли Минчжи наконец смог более или менее уверенно держать руль. Он украдкой взглянул на Безымянного, сидевшего на пассажирском сиденье. Тот был спокоен и время от времени поглядывал в окно. В голове Ли Минчжи роились вопросы, а в сердце нарастало отчаяние человека, чувствующего приближение катастрофы. Труп в багажнике, подпрыгивающий на ухабах, заставлял его сердце сжиматься все сильнее.

Микроавтобус постепенно свернул с основной дороги на грунтовку в пригороде. Здесь не было даже фонарей, и единственным источником света оставались фары автомобиля. После получаса тряски по бездорожью Безымянный неожиданно произнес:

– Остановись.

Ли Минчжи вздрогнул, рефлекторно ударил по тормозам и застыл, уставившись на освещенный фарами участок пустыря. Безымянный ловко выпрыгнул из машины, огляделся и, расстегнув ширинку, справил малую нужду. Затем постучал по стеклу:

– Выходи.

Он взял лопату, Ли Минчжи взвалил труп на плечо, и они направились вглубь пустоши. Пройдя несколько сот метров, Безымянный выбрал место, швырнул Ли Минчжи лопату и велел копать.

Ли Минчжи уже не мог мыслить рационально и просто подчинился. Грунт был мягким, камней почти не попадалось. Вскоре яма начала обретать очертания. Безымянный сначала присел на корточки покурить, затем тоже взял лопату и спустился в яму. Они молча работали, и через полчаса могила, достаточная для одного человека, была готова.

Ли Минчжи, запыхавшийся от усталости, но не смея медлить, выбрался из земляной ямы и потянул труп за ноги. Однако Безымянный велел ему не трогать, сам подошел и стащил с мертвого всю одежду. Когда дело дошло до нижнего белья, он удивился, затем несколько раз ощупал трусы. Ли Минчжи приблизился и увидел, что внутри был потайной карман. Безымянный вытащил оттуда пятидесятиюаневую купюру и промокшую записку. Деньги он сунул себе в карман, зажег зажигалку и, прищурившись, прочитал: «Сын Чжан Мин. Если заблудился, отведите по адресу: Ваншуйлу, дом 28, кв. 102. Эти пятьдесят юаней – вознаграждение».

Безымянный на секунду задумался, затем сунул записку в карман, подобрал одежду и легким пинком толкнул обнаженный труп в яму.

– Закапывай.

Тело засыпали землей и разровняли грунт. Ли Минчжи, все еще нервничая, кинул сверху несколько веток. Закончив, они вернулись в машину. Ли Минчжи вытер пот и почтительно протянул собеседнику сигарету:

– Брат… Не знаю, как тебя благодарить. – Он сложил руки в традиционном жесте. – Сегодняшней ночью ты меня выручил.

Безымянный равнодушно затянулся, глядя вперед:

– Директор Ли, благодарностями сыт не будешь.

Ли Минчжи замер:

– В центре можешь на меня рассчитывать. Скажи, куда тебе надо, – устрою…

– Пятьдесят тысяч, – перебил его Безымянный. – Дашь деньги – исчезну. Навсегда. И будто ничего не было.

Хотя Ли Минчжи морально подготовился, названная сумма все же оказалась для него неожиданно высокой.

– Брат, это немалые деньги… Дай мне пару дней…

– Два дня. – Голос Безымянного стал тверже. – Если не увижу денег… – Он поднял окровавленную одежду: – Тогда встретимся в участке.

На следующее утро в нижнем течении реки Цзишуй, в десяти с лишним километрах от того места, любитель утренних пробежек обнаружил тело женщины, плавающее в воде. Полиция оперативно организовала подъем трупа. Согласно заключению экспертизы, смерть наступила в результате асфиксии и ацидоза. В кармане одежды нашли удостоверение личности и предсмертную записку, завернутую в полиэтилен.

Покойную звали Сюй Шулань, семьдесят один год, местная жительница. В записке говорилось, что ее муж, Чжан Дуншэн, скончался в 2004 году. У них был сын Чжан Мин, страдавший ДЦП с детства и не способный к самостоятельной жизни. Все эти годы Сюй Шулань одна ухаживала за ним, проживая по адресу: Ваншуйлу, дом 28, кв. 102. В начале этого года ей диагностировали рак поджелудочной железы на поздней стадии, и жить старушке оставалось недолго. Опасаясь, что после ее смерти некому будет заботиться о Чжан Мине, она решила уйти из жизни вместе с сыном, утопившись в реке. В предсмертной записке просила соответствующие государственные органы позаботиться об их похоронах.

Просмотр видеозаписей с камер наблюдения вдоль реки Цзишуй подтвердил, что в ту ночь Сюй Шулань действительно привела сына к реке и вошла с ним в воду. Однако Чжан Мин вырвался из рук матери и в одиночку выбрался на берег. Примерно сорок минут спустя его обнаружили и забрали сотрудники полиции. Дело было классифицировано как самоубийство, а власти начали поиски Чжан Мина.

– Хм, об этом деле я в курсе… – У Цяо продолжал стучать по клавиатуре, не отрывая глаз от монитора. – Этот Чжан Мин, скорее всего, тот самый, кого я отправил в центр соцпомощи.

Помощник полицейского Ван Даго почесал затылок:

– В участке сказали вернуть его обратно, а дальше пусть община разбирается.

– Ладно.

У Цяо снова углубился в работу. Через несколько секунд он заметил, что Ван Даго все еще стоит на месте.

– Что-то еще?

– Э… Мы когда идем в центр? – робко спросил Ван Даго.

У Цяо раздраженно вздохнул:

– Возьми кого-нибудь еще. Разве не видишь – я по уши в работе?!

– Ага, понял! – Ван Даго поспешно направился к выходу. – Я тогда со второго наряда кого-нибудь позову…

– Да без разницы!

У Цяо махнул рукой, но, когда опустил ее, ладонь грохнулась о стол.

– Черт, – пробормотал он себе под нос. – Если б тогда обыскали берег как следует, может, и старушку успели бы спасти…

Безымянный был повсюду. На следующий день Ли Минчжи передал ему двадцать тысяч юаней, аккуратно завернутые в газету.

– Откуда ты достал эту сумку? – удивленно спросил Ли Минчжи, видя зеленую холщовую сумку в руках Безымянного.

Тот лишь усмехнулся, тщательно пересчитывая купюры, прежде чем запихнуть их под подушку.

– Пожалуйста, оставь меня в покое, – униженно просил Ли Минчжи.

Безымянный удобно устроился на койке, показав два пальца:

– Даю тебе еще два дня. Получу деньги – исчезну.

– Ты меня в могилу сведешь! – Зубы Ли Минчжи скрипнули от ярости.

– Тогда отправишься на тот свет вместо того дебила, – еще довольнее ответил Безымянный, поворачиваясь на бок и закрывая глаза.

Ли Минчжи снова и снова перебирал документы о его поступлении в центр, но так и не понял, откуда взялся этот человек. Его хладнокровие, решительность и жестокость пугали. Это был не обычный бродяга и уж точно не умственно отсталый. Почему он оказался ночью на шоссе голым, Ли Минчжи не знал. Ему лишь хотелось поскорее избавиться от этого проклятия.

Однако Ли Минчжи постоянно ощущал на себе этот тяжелый, полный скрытой угрозы взгляд. Где бы он ни находился – в столовой, на спортивной площадке, за углом здания или у окна, – стоило ему тревожно оглянуться, как он сразу замечал Безымянного. Тот стоял неподалеку и смотрел на него с многозначительным выражением. Каждый жест, каждый взгляд, даже то, как он пережевывал пампушку, казалось, беззвучно повторяли одно и то же: «Ты – убийца. Я знаю».

Но хуже всего было то, что Безымянному, видимо, этого показалось мало. Он начал носить одежду, снятую с того самого мертвеца, – это было для Ли Минчжи последней каплей. На грани нервного срыва, он схватил Безымянного за руку возле детских качелей и прошипел сквозь зубы:

– Какого черта тебе нужно?

– Напоминаю, – спокойно ответил Безымянный, даже не пытаясь высвободить руку; на его лице по-прежнему играла улыбка. – Ты так занят, директор Ли; боюсь, как бы ты не забыл про деньги…

– Завтра! Черт возьми, завтра! – Ли Минчжи скрипел зубами. – Сколько раз мне еще повторять?!

– Главное, чтобы помнил. – Безымянный легко высвободился. – Успокойся. Не стоит привлекать внимание.

Грудь Ли Минчжи тяжело вздымалась, когда он резко развернулся, чтобы уйти. Но сделав всего два шага, почувствовал, как сердце его бешено заколотилось – к качелям направлялся полицейский в форме.

Ли Минчжи тут же взглянул на Безымянного и с удивлением заметил, что в его взгляде тоже мелькнул испуг.

– Вы директор Ли Минчжи?

Он медленно повернулся и с трудом выдавил из пересохшего горла:

– Да…

– Я из участка Вэйхунцяо, моя фамилия Ван.

– Да… – Ноги Ли Минчжи предательски дрожали. – Чем могу помочь?

– Недавно мой коллега доставил к вам человека, которого выловили из реки. – Полицейский Ван перелистывал документы. – Чжан Мин, есть у вас такой?

– Да… – У Ли Минчжи едва не подкосились ноги. – Он…

– Дело в том, что его мать пыталась утопиться вместе с ним, – объяснил Ван. – Старушка погибла, а он сумел выбраться на берег.

Ли Минчжи проглотил фразу «сам сбежал» и уставился на полицейского:

– И что теперь?

– Нужно подтвердить его личность. Если это действительно он, мы отправим его домой.

Сердце Ли Минчжи вновь забилось ровно. Он даже сделал озабоченное лицо:

– Но кто теперь будет о нем заботиться?

– Социальные службы, вероятно, – вздохнул Ван. – Теперь он совсем один на этом свете…

– М-да, – промычал Ли Минчжи, и в голове у него вдруг всплыло испуганное выражение лица Безымянного. Он машинально взглянул в его сторону и увидел, что тот внимательно слушает полицейского с видом живейшего участия.

– Тогда… директор Ли, проводите нас к этому Чжан Мину?

– А? Да… конечно…

Ли Минчжи колебался всего секунду, прежде чем указать на Безымянного:

– Вот он.

Ли Минчжи поразили собственные слова. Однако Безымянный даже не попытался отрицать это. Вместо этого на его лице появилось туповатое выражение, и он уставился на полицейского пустым взглядом.

– Так-так, – окинул его оценивающим взором Ван Даго. – Ты Чжан Мин?

«Бедный больной ДЦП» ничего не ответил. Помолчав несколько секунд, он достал из кармана смятую записку и протянул ее полицейскому. Ван Даго развернул пожелтевший листок и покивал.

– Выходит, ты и правда Чжан Мин, – пробормотал он, разглядывая записку, и махнул рукой: – Пойдем с нами. Директор Ли, оформите документы – мы отвезем его домой.

Ли Минчжи застыл на месте, будто не в силах осознать происходящее. Лишь когда они отошли на десяток метров, он, шатаясь, бросился вдогонку. Безымянный покорно шел за полицейским, даже не взглянув в его сторону.

Всю дорогу «больной ДЦП» Чжан Мин молчал, уставившись в окно. На груди у него висела та самая зеленая холщовая сумка, которую он обеими руками прижимал к себе. Сопровождающий офицер пошутил:

– Что это у тебя там, сокровище? Давай посмотрим…

Он потянулся к сумке, но Чжан Мин резко оттолкнул его и уставился на полицейского пустым, леденящим взглядом. Ван Даго покачал головой – смешно и жалко одновременно.

Через час патрульная машина остановилась у офиса квартального комитета Ваншуйлу. Ван Даго объяснил ситуацию секретарю Цинь и передал ей вещи, найденные при Сюй Шулань.

Так называемые личные вещи оказались просто связкой ключей и горсткой мелочи. Секретарь Цинь, женщина за пятьдесят, многозначительно вздыхала и заверяла, что партийная организация обязательно позаботится о Чжан Мине. Ван Даго передал решение участка: расходы на похороны Сюй Шулань возьмут на себя полиция и квартальный комитет, а дальнейшие вопросы будет курировать община.

– Мы недавно создали официальный «Вичат»-аккаунт, – сказала Цинь, позвав сотрудника. – Давайте сфотографируемся для публикации – это привлечет внимание общества и продемонстрирует нашу работу.

Ван Даго подмигнул коллеге:

– Братец, дай старшему шанс засветиться – вдруг поможет с подтверждением должности…

В итоге слева встал Ван Даго, справа – секретарь Цинь, а между ними – сгорбленный, безучастный Чжан Мин. Раздался щелчок фотоаппарата.

Через полчаса секретарь Цинь с двумя сотрудниками сопроводила Чжан Мина в квартиру 102 по адресу Ваншуйлу, 28. Ключ повернулся в замке, и в лицо ударил затхлый запах. Поблекший линолеум покрывал тонкий слой пыли. Лучи заката, пробиваясь через треснувшие оконные рамы, освещали мириады пылинок в воздухе.

Цинь осмотрела скромную обстановку и вздохнула:

– Чжан Мин, мы действительно недостаточно заботились о твоей семье… – Она положила ключи на старый комод. – Сегодня же пришлем рис, муку и масло – обеспечим базовые потребности.

Чжан Мин молча стоял в прихожей, рассматривая незнакомое жилье.

– Мы достойно проведем похороны твоей матери, – продолжала Цинь. – Хочешь попрощаться с ней? Я могу тебя сопроводить…

Чжан Мин, по-прежнему прижимая к груди свою сумку, медленно подошел к обивному дивану и осторожно опустился на него.

– Завтра… Завтра я отвезу тебя в морг, чтобы ты мог поклониться матери… – начала было Цинь.

Но «больной ДЦП» внезапно закричал, что есть силы ударяя ладонями по дивану и яростно дрыгая ногами. Его хриплые вопли разорвали тишину комнаты. Цинь и ее помощники в испуге отпрянули.

– Я понимаю, тебе тяжело, Чжан Мин, успокойся… – залепетала секретарь.

Уговоры не помогали. «Больной» повалился на пол и начал кататься по нему в истерике. Цинь, бледнея, поспешила к выходу:

– Ладно, ладно… Ты отдохни. Мы… мы потом зайдем.

Они буквально выскочили за дверь, громко хлопнув ею за собой. Чжан Мин продолжал орать еще с полминуты, затем внезапно замолк. Развалившись на диване, он уставился на темно-зеленую дверь и вдруг… тихо захихикал.

Глубокой ночью в реанимационной палате стояла гробовая тишина. По обе стороны помещения выстроились десятки больничных коек; каждая отгорожена от других плотными шторами, свисающими с потолочных направляющих, – словно крошечные камеры-одиночки. Родственники пациентов, устроившись на раскладушках, в тревоге или усталости погрузились в сон. Лишь изредка тишину нарушали прерывистый храп или стоны. Для тех, кто оказался на этом сложном жизненном этапе, палата стала временной тюрьмой, где они ожидали либо выздоровления, либо смертного часа.

Чэнь Чжо чувствовал себя узником. Его сокамерницей стала жена, все еще пребывающая в коме.

Ему по-прежнему трудно было поверить, что прикованное к койке существо – это Ян Пань. Побритый наголо череп с пугающим шрамом, одутловатое лицо, рот, растянутый трубкой аппарата ИВЛ, бесчисленные катетеры разного диаметра, впивающиеся в тело…

Он стоял неподвижно, уставившись на нее, правая рука в кармане брюк нервно теребила мобильный телефон. Защитное стекло на экране давно превратилось в паутину трещин. Один из осколков приподнялся, образуя острый край. Чэнь Чжо методично надавливал подушечкой пальца на эту зазубрину, наслаждаясь волнами покалывания, расходившимися по всему телу. Это странное тактильное ощущение поглощало его настолько, что он порой забывал, зачем вообще здесь оказался. Казалось, он нашел способ пережить эту бесконечную ночь.

Но в пальцах вдруг почувствовалась легкая вибрация, и одновременно раздался звуковой сигнал – заряд батареи опустился ниже двадцати процентов. С неохотой Чэнь Чжо вытащил телефон, подключил зарядное устройство и воткнул его в розетку на стене. В этом не было особого смысла, но он упрямо поддерживал телефон в рабочем состоянии. Будто пока аппарат функционировал, он сохранял возможность раскрыть все секреты. Это был своеобразный жест, позиция силы. Смешно, что он даже не знал, кому мог бы продемонстрировать эту позицию…

Внезапно за его спиной раздвинулась штора, и в «камеру» ворвалось тяжелое перегарное дыхание. Чэнь Чжоу рефлекторно обернулся и увидел Хуан Лили – растрепанную, с широко раскрытыми глазами, пристально смотрящую на лежащую без сознания Ян Пань. Тут же ее взгляд упал на телефон в руках Чэнь Чжо. В одно мгновение она сделала резкий выпад, пытаясь выхватить его, но Чэнь Чжо грубо схватил ее за плечи и оттолкнул. Хуан Лили едва удержала равновесие, без слов уставившись на него.

Несколько минут они стояли в тягостном молчании. Внезапно женщина снова подняла руку – Чэнь Чжо инстинктивно приготовился к защите, но она лишь схватила его за рукав и потянула за собой, выводя из-за занавеса.

Чэнь Чжо насторожился, но не решился спрашивать. Вскоре он понял, что Хуан Лили ведет его к койке у окна, – и сердце его сжалось от предчувствия.

Шторка раздвинулась и снова сомкнулась, погрузив лицо Ван Еюаня обратно в полумрак. Он был похож на Ян Пань – та же выбритая голова, та же одутловатость, те же трубки. Хуан Лили, поправив волосы, даже улыбнулась своему бесчувственному мужу.

Чэнь Чжо не хотел смотреть на Ван Еюаня и не понимал, зачем его сюда привели. Он уже собирался уйти, когда Хуан Лили тихо, но твердо произнесла:

– Подожди.

С этими словами она подняла юбку, сняла нижнее белье и приникла к больничной койке мужа:

– Давай трахни меня.

В голове у Чэнь Чжо все перевернулось. Сквозь стиснутые зубы он выдавил:

– Ты спятила?

– Нет, я в здравом уме. – Ее слова лились быстро и четко. – Разве ты не ненавидишь свою жену?.. Я ненавижу его. Сделай это. Прямо перед ним. Пусть видит, как другие трахают его жену.

Чэнь Чжо не двигался с места. Хуан Лили повернула голову, ее глаза горели.

– Не нравится поза? – Ловко перевернувшись, она села на край кровати и раздвинула ноги. – А так?

Чэнь Чжо, опустив глаза, направился к выходу.

– Давай! – Ее голос стал пронзительным. – Трахни меня! Сейчас же! Иначе закричу и заявлю об изнасиловании!

– Хватит уже.

Не колеблясь, он вышел и плотно задернул занавес. Однако истеричных криков не последовало. Спустя несколько минут из-за шторы донесся приглушенный плач. Хуан Лили рыдала долго – до тех пор, пока не зазвучала тревога кардиомонитора.

Ночью, в два часа сорок две минуты, Ван Еюань скончался после безуспешной реанимации. На мониторе у Ян Пань во второй раз высветилось уведомление о критическом состоянии.

Полиция провела тщательный осмотр местности вокруг места преступления. Через два дня были обнаружены вещественные доказательства: среди них разбитый мобильный телефон, принадлежавший погибшей Мин Ли, а также тюбик губной помады, на котором обнаружили ДНК жертвы. Но самой важной находкой стал пластиковый кьюар-код для приема платежей, найденный примерно в семи километрах от места преступления. Экспертиза показала, что код был зарегистрирован на имя Сюй Цзянтао.

Сорокачетырехлетний местный житель, женатый и не имеющий постоянной работы, сначала отрицал свою причастность к кьюар-коду, уходя от прямых ответов. Однако впоследствии он признался, что действительно занимался нелегальными перевозками на автомобиле с поддельными номерами. На вопрос о местонахождении машины он заявил, что та была украдена за день до происшествия. Поскольку автомобиль числился списанным и не представлял особой ценности, а его владелец боялся административного наказания за незаконную деятельность, он решил не сообщать о краже в полицию.

Согласно показаниям Сюй Цзянтао, угон произошел возле небольшой гостиницы неподалеку от железнодорожного вокзала Цзияна. Он объяснил, что оставил машину с работающим двигателем, когда зашел в гостиницу по нужде. Чэнь Чжо сразу понял, что между Сюй Цзянтао и владелицей гостиницы существует какая-то связь. После продолжительного допроса таксист наконец признался, что вместе с хозяйкой Гао Минь они организовывали сексуальный шантаж. Кроме того, он указал, что его автомобиль с поддельными номерами угнал один из тех, кто стал жертвой такого мошенничества.

В гостинице не было подключенной к полицейской базе системы учета постояльцев. По воспоминаниям Гао Минь, в тот день они не регистрировали личность этого постояльца – она лишь смутно помнила, что его фамилия была Лу. Один из участников развода Лю Дачжун отобрал у мужчины удостоверение личности, но сразу же выбросил его, и теперь невозможно было установить, куда оно делось.

Камеры наблюдения в гостинице зафиксировали худощавого невысокого мужчину средних лет, одетого довольно бедно. В процессе регистрации он постоянно опускал голову, словно намеренно избегая попасть в объектив. Но больше всего Чэнь Чжо насторожило другое: из черной сумки мужчины виднелся рукав кофты. Зачем ему понадобилась явно не по сезону теплая одежда в летнюю жару?

Еще больше вопросов вызвал отчет дорожной полиции: с места происшествия скрылись двое, тогда как угонщик был один. Что же произошло за эти несколько часов?

Так или иначе, подозрения в отношении этого Лу крепли. Сейчас главным было найти его. Технический отдел сделал несколько снимков мужчины с камер видеонаблюдения и разослал их во все районные отделения полиции.

Рано утром У Цяо, только что закончивший ночную смену, расслабленно выходил из столовой, пытаясь зубочисткой извлечь застрявшие во рту остатки лука-батуна, и закурил сигарету. Помощник полицейского Ван Даго сидел напротив, ухмыляясь в свой телефон.

– Ну и чем это ты так развеселился? – усмехнулся У Цяо, подкалывая коллегу.

Ван Даго развернул к нему экран:

– Братец У, помнишь, пару дней назад ты поручил мне отвезти того парня домой? Так местное сообщество даже статью в «Вичате» запостило…

У Цяо рассеянно взглянул на фото: слева стоял Ван Даго, справа – полная женщина средних лет, а между ними – невысокий, тщедушный мужчина с зеленой холщовой сумкой, потупивший взгляд.

– Кого это я тебе поручал отвезти? – нахмурился У Цяо.

– Да как же, всего несколько дней прошло! – Ван Даго недовольно скривился, тыча пальцем в мужчину на фото. – Та самая старушка, что с сыном в реку бросилась. Она утонула, а его ты в центр соцпомощи отправил.

У Цяо, широко раскрыв глаза, выхватил телефон и пристально рассмотрел увеличенное изображение.

– Братец У, ну как? – самодовольно продолжал Ван Даго. – Это же почти как попасть в новости! Должно помочь с подтверждением должности, да? Может…

– Хрен тебе! – У Цяо не отрывал взгляда от экрана. – Это вообще не тот, кого я отправлял.

– Чего? Да не может быть! – Ван Даго вскочил, заглядывая через плечо. – Давай еще раз посмотрим…

– Одежда та же, штаны те же… – Лицо У Цяо потемнело. – Но физиономия совсем другая.

– Так он же показал мне записку! – растерялся Ван Даго. – Там четко написано: «Мой сын Чжан Мин, если потеряется, отведите по адресу Ваншуйлу…»

У Цяо ничего не ответил, лишь швырнул телефон обратно Вану.

– Да это ж чертовщина какая-то! – Тот отчаянно скреб затылок. – Я же нашел того директора Ли Минчжи, он мне на него и указал! Да и если это не Чжан Мин, с чего бы он вообще со мной пошел?

У Цяо схватил ключи от машины и резко поднялся, небрежно пихнув коллегу ногой.

– Поехали, разберемся на месте.

То, что Безымянный вдруг стал Чжан Мином – да еще и без малейших возражений, – оказалось полной неожиданностью для Ли Минчжи. Два дня он анализировал ситуацию, постепенно понимая: незнакомцу отчаянно требовалась новая личность. Смерть старухи давала ему идеальную возможность – теперь он мог легально зажить под именем Чжан Мина в том самом доме.

Параллельно Ли Минчжи окончательно убедился в своей догадке: Безымянный был смертельно опасен.

Однако «Чжан Мин» больше не появлялся, и оставшиеся тридцать тысяч «за молчание» так и не пришлось выплачивать. После двух дней нервного ожидания Ли Минчжи начал успокаиваться – казалось, этот кошмар разрешился сам собой самым неожиданным образом.

Именно поэтому внезапный визит У Цяо и Ван Даго застал его врасплох.

Без предисловий У Цяо потребовал предъявить регистрационные документы на Чжан Мина. Ли Минчжи залепетал что-то о ночном поступлении, из-за которого оформление затянулось, а потом подопечный сразу же уехал домой… Его извинения за бюрократические недочеты звучали все более невразумительно. У Цяо прервал этот поток слов, ткнув пальцем в экран телефона Вана:

– Кто этот человек посередине?

Лицо Ли Минчжи посерело, но он продолжал настаивать:

– Это… это же Чжан Мин…

– Врешь! – У Цяо вышел из себя. – Я тебе говорю – это совсем другой человек!

Ли Минчжи беспомощно заморгал, и вдруг его лицо озарилось пониманием:

– О-о-о… Так-так, теперь я вспомнил! – Он хлопнул себя по лбу. – Это еще один наш подопечный, с психическими отклонениями. Наверное, он украл одежду Чжан Мина… А я, видите ли, плохо вижу – вот и перепутал.

– Тогда как его зовут? – не отступал У Цяо.

– Не знаю, – упрямо твердил Ли Минчжи. – Я же сказал – он невменяемый, даже имени своего не помнит…

– И как он к вам попал? Сам пришел? Или его доставили?

– Не… не помню. Нужно проверить журнал учета.

– А этот Чжан Мин?

– Сбежал, наверное… – По лицу Ли Минчжи стекали капли пота. – У нас многие уходят без предупреждения.

У Цяо пристально всмотрелся в его глаза:

– Минуту назад ты вообще ничего не знал, а теперь так уверен?

Ли Минчжи замер, словно парализованный, не в силах вымолвить ни слова.

– Сегодня же я должен увидеть Чжан Мина. – У Цяо резко махнул рукой. – Зовите руководителя.

Ли Минчжи с трудом выдавил:

– Я… я поищу его еще раз. Может, он еще в центре…

Он уже хотел уйти, как вдруг Ван Даго крикнул:

– Стоять!

У Цяо недоуменно посмотрел на напарника, который уставился на служебный телефон с выражением шока.

– В чем дело?

Ван Даго протянул ему телефон:

– Братец У, глянь. Экстренная ориентировка из горуправления.

На размытом фото в ориентировке был запечатлен мужчина по фамилии Лу – лишь профиль, но сходство с тем самым «Чжан Мином» было поразительным.

– Даго, придержи его. – У Цяо кивнул на Ли Минчжи, одновременно отыскивая среди контактов Чэнь Чжо.

После трех ударов в дверь и томительного ожидания Юань Сяофэн наконец услышал женский голос из-за двери:

– Кто там?

– Доставка. – Он моментально поднял коробку с едой перед лицом, заметив, как темнеет дверной глазок.

Дверь приоткрылась на цепочке, показалось настороженное лицо.

– Доставка? – Женщина окинула его оценивающим взглядом. – Я ничего не заказывала.

– Э-э… – Юань Сяофэн встал на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь. – Разве это не район Цзиньмэнь, дом сорок три, квартира пятьсот три?

Его взгляд скользнул по интерьеру: мягкий диван, напротив телевизор, по которому шел исторический сериал, рядом с входом квадратный обеденный стол. Девочка-подросток склонилась над домашним заданием.

– Адрес верный. – Женщина с любопытством разглядывала коробку в его руках. – Но мы точно ничего не заказывали.

– Может, ребенок? – не сдавался Юань Сяофэн.

Женщина обернулась:

– Яояо, ты заказывала еду?

Девочка отрицательно покачала головой.

– Вот странно… – Юань Сяофэн нахмурился. – Может, ваш муж заказал? Как его зовут?

Женщина снова насторожилась:

– Какое имя в заказе?

– Фамилия Юань.

– Не подходит. – Женщина захлопнула дверь. – У нас такая фамилия не числится.

Юань Сяофэн постоял несколько секунд, затем незаметно сунул нож за пояс, взял коробку с едой и спустился вниз. В тени дерева он снял куртку с логотипом службы доставки и шлем, сунул их в сумку.

Это был полузакрытый жилой комплекс в глухом районе с обветшалыми домами. В полуденный зной двор был пустынен – жители появлялись лишь изредка. Юань Сяофэн, укрывшись за деревом, сел на землю, открыл контейнер с едой и начал есть еще теплый рис с говядиной и картошкой. Не успел он сделать и нескольких глотков, как слезы ручьем потекли по его лицу.

Уже целый день он бродил по округе, пытаясь найти того таксиста и разобраться в произошедшем.

В тот вечер Мин Ли села в бело-зеленое такси, где ее убил тот самый худой и низкорослый водитель, укравший к тому же ее украшение. Ее кровь осталась на заднем сиденье. Позже эту машину угнали Юань Сяофэн и Эрхуа. Водителя выбросили на шоссе, а сами они скрылись, бросив автомобиль у съезда с трассы. Его подарок Мин Ли присвоил Эрхуа, таксист пропал без вести, а в его рюкзаке нашли записку с адресом.

Все эти дни Юань Сяофэн напрягал память, стараясь вспомнить каждую морщину на лице таксиста, пока не запечатлел их в своем сознании намертво. Когда они с Эрхуа обсуждали план угона, оба молчаливо избегали темы убийства – ни у него, ни у напарника не хватило бы духу на такое. Но сейчас Юань Сяофэн отчаянно жалел, что тогда не вонзил нож в тело этого таксиста.

Что касается причины, по которой Мин Ли вышла из дома в тот вечер, Юань Сяофэн не хотел даже думать об этом. Ему не хотелось выяснять, кто был тот мужчина, который спал с его девушкой. Да и что это изменит? Ее тайная «работа» лишь доказывала, что он ничтожество, неудачник, из-за которого любимой пришлось торговать собой.

Но ее «ночная профессия» вызывала в нем не злость или стыд – только глухую вину. Если бы… Если бы он больше учился и поступил в университет. Если бы освоил парикмахерское дело и открыл свою парикмахерскую. Если бы не бросал работу в агентстве недвижимости и зарабатывал больше. Если бы не играл в игры и не смотрел короткие видео, а брал больше заказов на доставке… Тогда Мин Ли, возможно, не пришлось бы так отчаянно нуждаться в деньгах. Не пришлось бы продавать себя.

И конечно, тогда ее не зарезали бы и не сбросили в придорожную канаву.

Но увы, «если бы» остаются всего лишь «если бы», а реальность неизменна. Мин Ли умерла унизительной смертью. А Юань Сяофэн теперь навсегда обречен терзаться чувством вины. Единственное, что может принести ему избавление, – это сделать что-то для Мин Ли.

Отомстить.

Схватить этого проклятого таксиста и изрезать его ножом. Другого выбора у него не оставалось.

Он швырнул контейнер с едой, закурил и замер в тени дерева, ощущая холод стали за поясом. Его взгляд был прикован к дому номер 43.

Так прошел весь день. К вечеру во дворе появились люди: женщины с покупками, жильцы после работы, старики с детьми.

Юань Сяофэн изучал каждое мужское лицо. Но не было ни одного даже отдаленно похожего.

Он не отчаивался. Записка в той сумке не могла появиться просто так. Убийца и квартира 503 в этом доме связаны. Нужно просто подождать. Рано или поздно он появится.

Каждый раз, когда кто-то направлялся к дому, Юань Сяофэн вставал и следовал за ним, поднимаясь по лестнице. Но все они шли в другие квартиры – не в нужную.

Ближе к семи вечера во двор вошел еще один мужчина средних лет. Припарковав электровелосипед, он взял холщовую сумку, снял шлем, небрежно провел рукой по волосам и направился к подъезду.

Юань Сяофэн поднялся следом. Мужчина выглядел изможденным: шаркающая походка, ноги покрыты въевшейся грязью. Медленно поднявшись на пятый этаж, он достал ключи. Юань Сяофэн прошел мимо него, делая вид, что идет выше. На площадке между этажами он затаил дыхание.

– Я дома, – раздался голос мужчины, затем щелчок закрывающейся двери.

Когда в подъезде снова стало тихо, Юань Сяофэн бесшумно спустился к 503-й. Прижав ухо к двери, он ловил малейшие звуки изнутри.

Из-за двери доносились приглушенные голоса женщины и мужчины, но разобрать слова было невозможно. Послушав еще минуту, Юань Сяофэн развернулся и пошел вниз.

Это был не тот таксист. Слишком высокий и крепкий.

Он вернулся к своему дереву. Сгущающиеся сумерки давали надежное укрытие. Глаза слипались от усталости, пустой желудок сводило судорогой, но уходить он не хотел. Не хотел возвращаться в свою каморку – там каждая вещь напоминала о Мин Ли, затягивая его в пучину вины. Лучше сидеть здесь, цепляясь за призрачный шанс. Бессмысленно? Да. Но другого выбора у него не оставалось.

Наступила неотвратимая ночь. В окнах дома зажглись огни, по двору разносились запахи жареных блюд, отчего на душе становилось еще горше. В их съемной квартире сейчас, наверное, темно. Двое, что когда-то ссорились и занимались там любовью, уже никогда не вернутся. Юань Сяофэн уперся подбородком в колени, покачиваясь, а перед глазами все расплывалось.

Вдруг в кармане завибрировал телефон. Пришло новое сообщение в «Вичате». Юань Сяофэн замер в прежней позе. Только спустя долгие секунды он тяжело вздохнул и достал телефон.

Сообщение было от Эрхуа. А в нем – фотография.

Еще не успев увеличить изображение, Юань Сяофэн уже вытаращил глаза. На снимке были трое, и человек в центре… Это же тот самый таксист! Несколько секунд он просто тупо смотрел на экран. Затем, опомнившись, тут же набрал Эрхуа.

– Откуда этот снимок?! – выпалил он, как только раздался гудок.

– Ну как, похож? – Эрхуа говорил шепотом. – Мне кажется, это он.

– Одежда другая, но лицо – его… – Голос Юань Сяофэна дрожал от нетерпения. – Давай быстрее: откуда фото?

– Не кипятись, я все объясню. – Эрхуа нарочито замедлил речь. – Тут на днях в местных новостях писали: старуха, которая растила умственно отсталого сына, узнала, что у нее рак, и решила утопиться вместе с ним. Но сама утонула, а парень выплыл. Потом полиция отвезла его домой.

– Говори по делу! – рявкнул Юань Сяофэн.

– Так вот, какой-то паблик об этом написал, пост разошелся – наверное, чтобы деньги на лечение собрать. Я в чате увидел, открыл фото, а там… вроде как наш тип! Не уверен был, вот и скинул тебе.

– Скинь мне эту статью.

– Ладно, ладно, щас перешлю… – Эрхуа сглотнул. – Сяофэн, ты, когда в полицию ходил, там же ничего не…

Юань Сяофэн резко положил трубку.

Через минуту статья пришла. Текст был выдержан в духе дешевой сенсации: многословие о «материнском подвиге», слезливые подробности о жизни с ДЦП, драматичное решение уйти вместе. Пробежав глазами, Юань Сяофэн вынес лишь имя – Чжан Мин. Полезной информации ноль. В конце он взглянул на название паблика. «Как одна семья в районе Ваншуй…»

Юань Сяофэн не понимал, как таксист мог превратиться в Чжан Мина, но он был абсолютно уверен: убийца – никакой не больной ДЦП. И сейчас он определенно где-то в районе Ваншуй.

Юань Сяофэн сунул телефон в карман, завел мопед и рванул с места.

Лу Цзиньтан проснулся с ощущением дезориентации. Проследив за солнечным лучом, пробивавшимся сквозь щель в шторах, он еще минут десять лежал, прежде чем подняться.

В спальне стояла старая железная кровать и рядом односпальная поновее – видимо, здесь спали мать и сын. В первый же день после «возвращения домой» он спокойно обшарил всю квартиру. Как и ожидалось, это была нищая семья. Ничего ценного. Раздражало, что эта развалюха оказалась социальным жильем – продать нельзя. Так что для Лу Цзиньтана это было лишь временное убежище без особой выгоды. Да и, как «больной ДЦП», получающий помощь от соцслужб, он не мог просто так выходить на улицу. Хотя вчера та пухлая женщина принесла рис и масло, готовить он не стал – предпочитал ночью пробираться в другие районы за едой.

Лу Цзиньтан прошел в гостиную, закурил, затем вскипятил воду в кухне. Разорвал упаковку лапши быстрого приготовления, залил кипятком, вскрыл банку тушенки и принялся жадно есть.

Набив желудок, он развалился на диване, выпуская дым и тупо уставившись в стену. Время, отсчитываемое кварцевыми часами над телевизором, приближалось к десяти утра. Последние дни казались ему нереальными. Планировал приехать в Цзиян, сделать дело – и сразу убраться. Но череда событий заставила задержаться. Однако задание надо выполнить, да и отходные пути подготовить… Да и те тридцать тысяч «за молчание», что остался должен Ли Минчжи, тоже придется забрать. Оставалось решить: навестить его до дела или после.

Лу Цзиньтан вновь поднялся и прошелся по квартире. Дом хоть и ветхий, но выжать из него можно всё до капли. Из обстановки хоть что-то стоили разве что телевизор и холодильник. Вспомнил, как прошлой ночью, пробираясь за продуктами, видел в паре кварталов комиссионку. За эти вещи много не выручишь, но хоть что-то…

Он оделся, снял телевизор с тумбы, наспех протер пыль, приклеил скотчем пульт к задней панели и взвалил его на плечо.

Из-за жары в районе было безлюдно. Прикрывая лицо телевизором, Лу Цзиньтан зашагал к комиссионке. Несмотря на приличный вид техники, хозяин лавки предложил гроши. Торговаться не было ни сил, ни желания – получив триста пятьдесят юаней, Лу Цзиньтан договорился притащить холодильник после обеда.

Солнце поднималось выше, и жара становилась невыносимой. Он шагал под палящими лучами, его лицо покрылось каплями пота. Свернув в круглосуточный магазин, купил пачку сигарет и бутылку ледяной колы. Осушив половину бутылки залпом, закурил и направился обратно в район Ваншуй. На перекрестке зашел в лотерейный магазин, сделал вид, что рассматривает билеты, затем вышел. Теперь он был уверен: за ним следят.

К району Ваншуй Юань Сяофэн добрался только глубокой ночью. Офис соцслужб уже давно закрылся. Не зная, где живет «Чжан Мин», Юань Сяофэн бродил по соседним полузакрытым дворам, надеясь на случайную встречу. К рассвету, так и не найдя его, он в изнеможении рухнул на клумбу в одном из дворов, снова и снова перечитывая статью. Пара часов тревожного сна – и в восемь утра Юань Сяофэн уже звонил секретарю Цинь по номеру с таблички у входа.

– Я прочитал о судьбе Чжан Мина и его матери, – соврал он. – Хочу помочь деньгами и вещами.

Секретарь Цинь, растрогавшись, дала адрес: улица Ваншуйлу, дом 28, квартира 102.

Когда Юань Сяофэн увидел худого смуглого мужчину, тащившего на плече телевизор, его сердце бешено заколотилось. Но лицо незнакомца было наполовину скрыто техникой, и он не мог быть полностью уверен. Для верности последовал за ним до комиссионки. Когда тот вышел, сжимая в руке несколько купюр, во рту у Юань Сяофэна пересохло.

Это был ОН.

Мужчина шел неспешно, с видом полного безразличия. Потягивая ледяную колу, заглянул в лотерейную лавку. Под почти зенитным солнцем его тень на асфальте была короткой и черной. Юань Сяофэн сжимал рукоять ножа за поясом, уже представляя, как сталь войдет в эту худую спину.

Мужчина вошел в подъезд дома 28 на улице Ваншуйлу. Юань Сяофэн рванул за ним, успев проскользнуть в захлопывающуюся дверь. Резкий переход от палящего солнца в полумрак на мгновение ослепил его.

Еще не успев адаптироваться, он почувствовал, как что-то тяжелое со всей силы обрушилось ему на голову. Перед глазами поплыли кровавые пятна. Выхватив нож, Юань Сяофэн закричал и начал слепо размахивать им в воздухе. Все вокруг словно отдалилось, даже удивленный голос мужчины звучал как сквозь воду:

– Черт, да это же ты…

Кровь заливала правый глаз. Левым он различал лишь размытый силуэт, на который бросился с ревом. Мужчина увернулся, отшвырнул кирпич и вцепился в руку с ножом. Голод и бессонница сделали свое дело – после нескольких рывков руки Юань Сяофэна онемели, как каменные. Нож выскользнул из пальцев.

В отчаянии он ухватился за рукав мужчины и впился зубами в плоть. В тот же миг что-то холодное вошло ему под ребра. А потом еще. И еще…

Летний полдень. На улицах провинциального городка было безлюдно – палящий зной высушил все до хрустальной хрупкости. Вывеска ювелирного магазина «Дафу» слепила отраженным светом, будто золотые буквы вот-вот растекутся раскаленной лавой.

Лу Цзиньтан сидел в сером микроавтобусе без номеров, уставившись на сияющую надпись. Его сознание затуманилось: неужели эти буквы действительно из золота?

– Все займет пять минут. Хватай сколько унесешь, – прошипел Лу Цзиньфу, заметив рассеянность брата. – Бей сильно, с одного удара вдребезги… – Он шлепнул его по затылку. – О чем, твою мать, задумался?

– Ага, ага, – поспешно закивал Лу Цзиньтан. – Пять минут, одним ударом.

– Ладно, ты контролируешь охрану. Грабить буду я. – Лу Цзиньфу достал из холщовой сумки обрез охотничьей двустволки. – Если охранник вздумает геройствовать – вали на хрен.

– Без проблем. – Лу Цзиньтан принял ружье, с клацаньем передернул затвор. – Непослушных пристрелю.

Лу Цзиньфу повернулся к водителю и хлопнул его по плечу:

– Дачунь, повтори задание.

– Подкатываем к салону связи, вы выходите… – Сун Дачунь вцепился в руль так, что костяшки побелели. – Через пять минут, как увижу вас, – подъезжаю.

– Номера?

– Сняты. – Он кивнул на сиденье сзади. – Не парься.

– Ладно. – Лу Цзиньфу сделал последнюю проверку. – Двери не закрывай, запрыгиваем на ходу.

– Понял.

– Погнали. – Лу Цзиньфу глубоко вдохнул, надвинул вязаную шапку до глаз, оставив прорезь для рта. – Сейчас разбогатеем или никогда…

Лу Цзиньтан тоже скрыл лицо под шапкой. Рука, сжимавшая обрез, дрожала.

– Погнали.

Сун Дачунь рванул с места, подкатив микроавтобус прямо ко входу в салон связи. Братья Лу распахнули двери и быстрым шагом направились к ювелирному магазину в двадцати метрах.

Не заглушая двигатель, Сун Дачунь уставился на дверь «Дафу». Через несколько секунд изнутри донеслись крики, ругань и звон бьющегося стекла. Его плечи дергались в мелкой дрожи – даже кондиционер на полной мощности не спасал от жара. Пот струйками стекал по вискам, моментально пропитывая футболку. Страх сжимал горло. Он то и дело поглядывал на электронные часы. Пять минут тянулись как пять часов. В его голове спорили два голоса:

– Зачем мы вообще за это взялись? Голодать ведь не приходилось…

– Ты предпочитаешь, чтобы семья доедала огрызки с рынка?

– Можно потерпеть… Ребенок еще маленький.

– А школа? Университет? Где деньги возьмешь?

Нерв будто натягивали с двух сторон. Вдруг – пронзительная тревога. Мысли слились в одну: БЕГИ.

Натянутый нерв с треском лопнул. Сознание Сун Дачуня превратилось в белый лист. На автопилоте он сорвался с тормоза, вдавил газ в пол и рванул прочь.

Вечер застал его дом в трауре. Жена, рыдая, складывала вещи в сумку. Дочь тихо всхлипывала у стола, глядя на отца, который сидел на кровати, уткнувшись лицом в ладони. Страх? Раскаяние? Нет. Сун Дачуню хотелось смеяться. Через незакрытую дверь микроавтобуса вылетели на дорогу спрятанные номера. Его паническое бегство лишь усугубило вину.

Жена ткнула пальцем в потрескавшуюся антресоль:

– Достань шерстяные кальсоны. Неизвестно, как долго тебя не будет… пригодятся.

– Может, подождем? – пробормотал он. – Вдруг полиция не…

– Ты что, думаешь, они идиоты?! – взорвалась женщина. – Камеры на каждой улице! Куда ты убежишь? Говорила же – не связывайся с этими братьями! Послушал бы меня…

Сун Дачунь замолчал, опустив голову еще ниже.

– Сегодня же иди с повинной! – сквозь слезы говорила жена, но голос ее был тверд. – Если придут арестовывать – будет поздно. Не бойся: дадут пять лет – подожду пять, десять – подожду десять.

Сун Дачунь поднял голову, глаза наполнились слезами:

– Может… сбежим вместе?

– Куда?! – Женщина повысила голос. – Я еще могу, а Яояо? Ей всю жизнь провести в бегах?

Сун Дачунь уткнулся в ладони, его тело сотрясали рыдания.

Жена сунула ему сверток с вещами, грубо подняла на ноги и толкнула к двери:

– Сейчас же иди! Говори все как было. Ты же только за рулем сидел – не бойся!

Дверь захлопнулась. Жена повернула ключ, сползла на пол и разрыдалась.

В предрассветный час на окраине трущоб города незаметно собралось несколько полицейских машин. В одной из них Сун Дачунь в наручниках сидел на заднем сиденье, опустив голову. Вооруженный до зубов полицейский наклонился к нему и тихо спросил:

– Еще раз уточним: зайдем с этой улицы, второй ряд слева, пятый дом, верно?

Сун Дачунь кивнул:

– Верно. Рядом магазинчик.

– Есть черный ход?

– Нет.

– Всего двое, так?

– Так.

– Один пистолет?

– Я видел только один.

– Патроны?

– Не знаю.

Полицейский пристально посмотрел ему в глаза:

– Ты понимаешь, что будет, если соврешь?

– Понимаю, понимаю… – Сун Дачунь закивал. – Я сказал правду.

– Ладно.

Офицер вышел из машины и вместе с десятком других полицейских бесшумно двинулся вглубь трущоб.

Сун Дачунь тупо смотрел на низкие дома, погруженные во тьму, на полицейских, растворяющихся в беспросветной ночи.

Спустя некоторое время раздались выстрелы.

Дело об ограблении ювелирного магазина «Дафу» было раскрыто всего через четырнадцать часов после преступления. Подозреваемый Сун Дачунь добровольно сдался властям, чистосердечно признался в ограблении, совершенном совместно с Лу Цзиньфу и Лу Цзиньтаном, а также помог полиции задержать двух подельников. При задержании Лу Цзиньфу оказал вооруженное сопротивление, и его застрелили на месте. Лу Цзиньтан сдался. Все похищенные ювелирные изделия были возвращены.

Расследование быстро завершили, и дело передали в прокуратуру для предъявления обвинения. Спустя несколько месяцев суд в соответствии с законом начал слушание дела об ограблении Лу Цзиньтана и Сун Дачуня. Лу Цзиньтана приговорили к семи годам лишения свободы за разбой. Сун Дачунь шел как пособник; учитывая его добровольную явку с повинной и помощь следствию, он получил два с половиной года.

В памяти Сун Дачуня эти события всегда оставались смутными. Единственное, что он отчетливо помнил, – это глаза Лу Цзиньтана, неотрывно следившие за ним в зале суда.

Юань Сяофэн внезапно очнулся. На пожелтевшем потолке с бешеной скоростью крутился вентилятор. С огромным усилием ему удалось перевести взгляд – он был окружен белизной. У кровати стояла капельница с несколькими пакетами разного размера, соединенными тонкими трубками с его запястьем.

Он чувствовал жажду, словно язык превратился в сухое дерево. Попытался пошевелиться – резкая боль в пояснице заставила его сдавленно застонать.

Мужчина, стоявший спиной к койке, мгновенно обернулся, поспешно сунул телефон с треснувшим экраном в карман и быстрыми шагами приблизился.

– Проснулся?

Юань Сяофэн узнал в нем полицейского, который ранее допрашивал его. С трудом облизнул пересохшие губы:

– Я…

– Я Чэнь Чжо, мы виделись в участке. – Полицейский мельком показал удостоверение. – Можем поговорить? – Не выждав и секунды, он продолжил: – Почему ты оказался там?

Юань Сяофэн медленно огляделся:

– Где?

– Дом двадцать восемь на улице Ваншуйлу. – Лицо Чэнь Чжо потемнело. – Тебя нашли в подъезде с четырьмя ножевыми ранениями. Если б не мы, ты истек бы кровью!

– А… – слабым голосом произнес Юань Сяофэн. – Спасибо.

– Ты не ответил на вопрос.

После паузы он пробормотал:

– Доставлял еду. Наткнулся на бандитов.

– Какую еду? На месте, кроме тебя, ничего не было.

Юань Сяофэн отвернулся и замолчал. Чэнь Чжо достал телефон, несколько раз ткнул в экран и развернул его к раненому:

– Ты ходил к нему?

Юань Сяофэн взглянул – и сердце его сразу забилось чаще. На экране была та самая совместная фотография.

– Где он?

– Не нашли. Я же сказал, там был только ты. Это он тебя пырнул?

На лице Юань Сяофэна не отразилось никаких эмоций. Он медленно закрыл глаза.

– Зачем ты к нему пошел? – Чэнь Чжо не собирался отступать. – В тот вечер Мин Ли села в его машину?

Молчание.

– Ты с самого начала знал, что он причастен к этому делу? – повысил голос Чэнь Чжо. – Почему тогда ничего не сказал?

Молчание.

– Ты тоже садился в ту машину той ночью?

Молчание.

Чэнь Чжо вздохнул:

– Если ты что-то знаешь, лучше скажи сейчас. Если б ты не спугнул его, мы уже схватили бы его.

Юань Сяофэн, по-прежнему лежа с закрытыми глазами, произнес:

– Когда я смогу выписаться?

– Выписаться? Разве что если жизнь не дорога. – Чэнь Чжо наклонился ближе: – Юань Сяофэн, расскажи мне все как есть. Иначе Мин Ли погибла напрасно.

Юань Сяофэн резко открыл глаза:

– Я не дам ей умереть напрасно.

– По какому праву ты так говоришь? – Чэнь Чжо пристально смотрел на него. – Даже в случайной стычке тебя продырявили как решето. Это дело должны расследовать мы. Чем ты упрямее, тем дальше от нас убийца.

Дыхание Юань Сяофэна участилось, затем начался сильный приступ кашля. Чэнь Чжо молча наблюдал, как его трясет.

– Мин Ли… ее жизнь и так была нелегкой. Ты не можешь позволить, чтобы она умерла вот так, без причины.

– Нет! Не была! – Юань Сяофэн закричал в истерике. – Она не пошла бы…

– Я уже говорил: это не в моей компетенции.

– Только не говорите ее родителям! – Лицо Юань Сяофэна исказилось, но в голосе слышалась мольба. – Она не…

– Ладно. – Чэнь Чжо глубоко вдохнул. – Расскажи мне все, что знаешь. Каждый факт.

Юань Сяофэн упал на подушку, взгляд его снова стал пустым.

– Я ничего не знаю.

Чэнь Чжо уже готов был взорваться, как вдруг дверь палаты открылась. На пороге стоял У Цяо, махая ему рукой:

– Лао Чэнь, выйди на минутку…

Чэнь Чжо тихо выругался и вышел в коридор.

У Цяо стоял с мрачным лицом, уперев руки в боки. Его синяя форма была мокрой от пота.

– Только что звонили коллеги из центра помощи. Ли Минчжи во всем сознался…

Когда он закончил доклад, глаза Чэнь Чжо сначала округлились, затем сузились в щелочки:

– Черт, этот лжец Чжан Мин, оказывается, не так прост…

– Точно. – У Цяо почесал подбородок. – Приезжий появился в Цзияне и столько натворил… Какой у него план?

– Лао У, помнишь… В сумке у этого лжеца Чжан Мина были теплые вещи.

– Помню… – У Цяо задумался. – Может, только вышел?

Чэнь Чжо уже шагал прочь:

– Сейчас проверю.

Юань Сяофэн словно обмяк, будто из него вытянули все силы.

Результаты сравнения изображений пришли быстро. Лу Цзиньтан, мужчина сорока четырех лет, разведен, осужден на семь лет за ограбление. Несколько дней назад вышел по окончании срока. Соучастник Сун Дачунь получил два с половиной года, после освобождения перевез жену и дочь в Цзиян, сейчас работает на промышленном предприятии.

Лу Цзиньтан поставил на место опрокинутый обеденный стол. Горячий рис, жареная свинина с перцем и рыба на пару были разбросаны по полу, распространяя аппетитный аромат. Подумав, Лу Цзиньтан взял металлическую миску, наложил ложкой немного еды и сел за стол, медленно принимаясь за еду.

Давно забытый вкус домашней еды разбудил в нем зверский аппетит. Боˊльшую часть миски он опустошил дочиста. Отставив посуду в сторону, закурил, прищурился и уставился на сидящих у стены мать с дочерью, чьи руки и ноги были обмотаны скотчем.

– Невестка, руки у тебя по-прежнему золотые…

Женщина с растрепанными волосами, с лицом, мокрым от слез и пота, шевельнула губами:

– Кто… кто вы?

– Эх, – вздохнул Лу Цзиньтан, – не может быть, чтобы ты меня не помнила… На суде я тебя видел.

С сигаретой в зубах он подошел к ним, присел на корточки и уставился на женщину. Та в ужасе отвернулась:

– Братец, я правда вас не знаю. Берите что хотите – в спальне в ящике есть деньги. Возьмите и уходите, я не пойду в полицию.

Лу Цзиньтан усмехнулся и перевел взгляд на девочку. Та, встретившись с ним глазами, тихо захныкала.

– Яояо? – Он протянул руку, погладил девочку по голове. – Какая большая стала…

Девочка дернулась, ее плач стал громче.

Лу Цзиньтан достал из кармана нож и поднес палец к губам, приказывая девочке замолчать.

Женщина не выдержала:

– Цзиньтан, давай поговорим… Не трогай дочь! Умоляю…

Лу Цзиньтан лениво поднялся:

– Что, перестала притворяться? Видишь, как все проще стало… – Он вернулся к столу и сел, закинув ногу на ногу. – У обиды есть голова, у долга есть хозяин. Сестрица, не вынуждай меня – и с вами ничего не случится. Где Дачунь?

Женщина закусила губу:

– Он ушел… наверное…

– На шахте? – перебил Лу Цзиньтан.

Женщина широко раскрыла глаза, не в силах вымолвить ни слова.

Лу Цзиньтан, взяв со стола два телефона, тихо спросил:

– Который твой?

– Чер… черный.

Он ввел код 123456, открыл контакты, выбрал номер с пометкой «муж». Затем поднес телефон к лицу женщины, приставив нож к горлу девочки.

– Позови Дачуня домой, – произнес он, разделяя каждый слог. – Хоть одно лишнее слово – и пеняй на себя.

Женщина закивала, по ее лицу катились слезы.

Лу Цзиньтан нажал кнопку вызова и поднес телефон к губам женщины. После нескольких гудков раздался знакомый голос:

– Алло?

– На работе?

– Ага. Что-то случилось?

– Нет… Во сколько вернешься? Захвати по дороге продукты.

– Какие?

– Чеснок, лук-батун и томатный соус.

– Понял. У меня ночная смена, вернусь утром.

– Хорошо.

Лу Цзиньтан положил трубку и тяжело вздохнул:

– Утром вернется?

– Угу… – Женщина кивнула, подавив рыдания.

– Ладно. – Лу Цзиньтан расслабленно потянулся. – Уже поздно, сестрица. Придется вам с ребенком потерпеть – отдыхайте.

– Цзиньтан… – всхлипнула женщина, – за эти годы мы с Дачунем кое-что скопили… Может, ради…

Не дав ей договорить, Лу Цзиньтан щелкнул выключателем.

Сун Дачунь оцепенело сидел за столом в дежурке склада взрывчатки, все еще сохраняя позу с поднятой рукой у уха. Спустя долгие секунды он опустил одеревеневшую руку; его лоб покрылся испариной.

Четыре года назад, выйдя на свободу, он сразу продал дом и перевез семью в Цзиян. Благодаря дальнему родственнику устроился простым шахтером, пока не дорос до сторожа склада взрывматериалов. Купил маленькую квартиру, дочь подрастала – жизнь едва обрела покой, как те пристальные глаза вновь оказались в шаге от него.

Этот день настал.

«Томатный соус» был их условным сигналом с женой. Вся семья ненавидела этот соус – и, если Лу Цзиньтан найдет их, это станет кодовым словом. Хотя они готовились к такому моменту, услышав голос жены, Сун Дачунь все равно окаменел.

Спокойный тон жены означал, что пока с ней и дочерью всё в порядке. Лу Цзиньтан мстил ему лично – оставалось надеяться, что тот понимает принцип «наказать, но не семью» и не тронет их.

Что делать? Звонить в полицию? Сун Дачунь прекрасно знал натуру Лу Цзиньтана и глубину их взаимной ненависти. Если довести того до крайности, жизни жены и дочери окажутся под угрозой. Даже если они чудом выживут, сколько лет дадут Лу Цзиньтану? Пока он жив, семье придется бежать. Но сколько это может продолжаться? Дочь уже в средней школе, учится хорошо – неужели он обречет ее на жизнь в бегах?

Поздно сожалеть, хотя Сун Дачунь и провел в раскаянии бессчетные дни. С того самого момента, как согласился быть водителем у братьев Лу, он обрек себя на неоплатный долг.

Так или иначе, пора заканчивать. Он больше не мог втягивать семью в этот кошмар.

Сун Дачунь принял решение. Поднялся, зашел в комнату для подключений, а когда вышел, сжимал в руке несколько электродетонаторов. Без колебаний шагнул в хранилище взрывчатки и захлопнул дверь за собой.

Солнце пекло немилосердно. Аптечная тележка громыхала по больничному коридору. Медсестра распахнула дверь палаты, склонившись над флаконами с лекарствами.

– Юань Сяофэн…

Тишина. Подняв глаза, она с изумлением обнаружила, что пациент с ножевыми ранениями исчез.

В переполненном лифте Юань Сяофэн в потрепанной курьерской форме не привлекал внимания. Бурые пятна крови на его одежде давно засохли. Когда лифт достиг первого этажа, толпа вынесла его наружу. Пошатываясь, он с трудом выбрался из людского потока, прислонился к стене, перевел дыхание и заковылял к выходу.

Никто не обратил внимания на бледного курьера, еле волочившего ноги. На улице он присел на корточки, чтобы перевести дух, затем приобрел пышный букет лилий у уличного торговца. Достав телефон, отсканировал кьюар-код на ближайшем велосипеде и неуверенно взгромоздился на сиденье.

Спустя полчаса Юань Сяофэн добрался на велосипеде до района Цзиньмэнь. В хозяйственном магазине он купил длинный узкий фруктовый нож и продолжил путь до дома номер 43. Сойдя с велосипеда, медленно дошел до знакомого тенистого места под деревом и тяжело опустился на землю. Вытянув ноги, спрятал нож в основании букета, оставив снаружи только рукоятку. Прислонившись к стволу, уставился на фасад здания. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисовали на его теле причудливые световые узоры. Температура неуклонно повышалась, но Юань Сяофэн не чувствовал ни капли тепла. Он просто сидел, обхватив белоснежные лилии, и молча смотрел.

Тем временем Чэнь Чжо стряхнул пыль с копии дела и нажал кнопку подъема стекла, отгородившись от угольной пыли. Сяо У, склонившись над ноутбуком, докладывал:

– Мы провели опознание с Сюй Цзянтао. Он подтвердил, что Лу Цзиньтан – это тот самый угонщик. Причем через два дня после освобождения Лу сразу купил билет в Цзиян, даже не заехав домой. Отпечатки уже передали, Ян Лиминь проводит сравнение.

Чэнь Чжо кивал, не отрывая глаз от документов.

В этот момент У Цяо распахнул дверь и ввалился в салон, сплевывая угольную пыль:

– Сун Дачунь действительно здесь работал – смотрителем склада взрывчатки.

– Где он сейчас? – Чэнь Чжо поднял голову.

– Пропал с прошлой ночи, телефон не отвечает. – У Цяо почесал затылок. – Проверили склад – не хватает шести электродетонаторов и двух килограммов аммиачной селитры.

Чэнь Чжо выругался:

– Вот дерьмо… Сейчас начнется полный трындец.

У Цяо криво усмехнулся:

– Думаешь, эти дела связаны?

– Сун Дачунь в свое время был сообщником Лу Цзиньтана. – Чэнь Чжо похлопал по копии уголовного дела. – Он вместе с братьями Лу Цзиньфу и Лу Цзиньтаном ограбил ювелирный магазин. Как только сработала сигнализация, сбежал первым. Потом явился с повинной, помог задержать братьев Лу. Старший брат оказал вооруженное сопротивление и был застрелен на месте. В итоге Сун Дачунь получил два с половиной года, а Лу Цзиньтан – семь лет.

Сяо У удивленно моргнул:

– Ну и подлец же этот тип…

У Цяо усмехнулся:

– Теперь между ними кровная вражда.

– Именно, – кивнул Чэнь Чжо. – Он даже не пытался скрыться после убийства – значит, целенаправленно шел за Сун Дачунем.

– А этот Сун Дачунь стащил взрывчатку и детонаторы… – У Цяо задумался. – Наверняка чтобы разобраться с Лу Цзиньтаном.

– Они уже должны были встретиться. – Чэнь Чжо нахмурился. – Надо срочно выяснить текущий адрес Суна.

В этот момент с дальнего рудника донесся глухой взрыв. Все трое вздрогнули, повернувшись к клубящемуся черному дыму.

– Взорвали породу, – равнодушно бросил У Цяо.

Чэнь Чжо несколько секунд молчал, затем жестом приказал Сяо У заводить машину.

Рис. Яичница. Мясо с сельдереем. Лу Цзиньтан ел с громким чавканьем, явно наслаждаясь едой. Закончив, вытер рот, закурил и окинул взглядом прижавшихся к стене мать с дочерью. Женщина не сомкнула глаз всю ночь. Девочка всхлипывала, уткнувшись в плечо матери.

Докурив, Лу Цзиньтан сладко потянулся.

– Сестрица, знаю, вы с ребенком проголодались… – Он взглянул на настенные часы. – Потерпите немного, скоро все закончится.

Женщина безучастно смотрела в угол, не отвечая.

Внезапно зазвонил ее телефон. Она вздрогнула, ее взгляд обрел осмысленность. Лу Цзиньтан поднял аппарат, увидел надпись «муж» и поднес к ее губам.

– Сестрица, правила ты знаешь… Объяснять не надо?

Она кивнула. Он нажал кнопку ответа. В трубке повисла пауза, затем раздался голос Сун Дачуня:

– Алло?

Женщина шмыгнула носом:

– Алло.

– Вы с дочкой целы?

Ее голос дрогнул, но она сдержалась:

– Целы.

– Он рядом?

– Угу.

– Дай ему трубку.

Женщина вздрогнула и посмотрела на Лу Цзиньтана. Тот, помедлив, взял телефон и поднес к уху.

В трубке снова повисла тишина, затем раздался протяжный вздох:

– Цзиньтан?

– Ага.

– Когда вышел?

Лу Цзиньтан усмехнулся:

– На днях.

– Как узнал, где я живу?

– Дачунь, я семь лет в тюрьме отсидел. У меня друзей больше, чем у тебя.

– Я знаю, чего ты хочешь… – Сун Дачунь сделал паузу. – Тогда я подвел тебя и Цзиньфу. Но моя жена и дочь ни при чем. Отпусти их.

– Дачунь, пока не увидимся, даже не начинай. – Лу Цзиньтан покачал головой.

– Встретимся обязательно. Иначе тебе покоя не будет, да и мне тоже.

– Тогда возвращайся. Я жду тебя дома. Только в этот раз без полиции, договорились?

– Да, без полиции, можешь не волноваться. – Сун Дачунь глубоко вздохнул. – Только давай не у меня дома. Лишний шум никому не нужен. Встретимся на мосту Цзиян. Приходи.

Лу Цзиньтан нахмурился:

– Мост Цзиян?

– Да, недалеко от моего дома. На такси минут десять.

Лу Цзиньтан задумался:

– Ладно.

Разговор оборвался.

Лу Цзиньтан сидел за столом, колеблясь. Затем поднял взгляд и усмехнулся женщине:

– Сестрица, я выйду, поговорю с Дачунем.

Женщина расширила глаза от ужаса, не смея пошевелиться.

Взгляд Лу Цзиньтана перебегал с матери на дочь. Наконец он остановился на девочке, подошел и перерезал скотч на ее ногах.

– Но Яояо пойдет со мной.

Женщина остолбенела, затем замотала головой:

– Нет, нет! – Она бросилась на дочь, прикрывая ее собой. – Цзиньтан, ты не можешь забрать мою дочь, нет…

Девочка с визгом спряталась за спину матери, судорожно дергая ногами.

– Замолчи! – рявкнул Лу Цзиньтан.

Женщина закричала в отчаянии:

– Яояо, беги! Помогите! Кто-нибудь, помогите!

На лбу Лу Цзиньтана выступил пот, черты лица исказились. В этот момент девочка бросилась к выходу, спотыкаясь и падая. Лу Цзиньтан схватил ее за ногу и резко дернул назад. Внезапно он почувствовал острую боль в бедре – женщина впилась в него зубами.

В глазах Лу Цзиньтана вспыхнула ярость. Он взмахнул ножом, нанося удары в спину женщины. Та с криками откатилась в сторону. Потирая бедро, Лу Цзиньтан схватил девочку за волосы, его лицо исказилось от злобы.

– Еще звук – и прикончу! Поняла?!

Девочка оцепенела, глядя, как из спины матери хлещет кровь.

Лу Цзиньтан поднялся, волоча ее к выходу. В коридоре он освободил ее руки, содрал остатки скотча и приставил нож к спине.

– Шаг в сторону – и зарежу.

Девочка едва дышала от страха, пока он вел ее вниз по лестнице.

У подъезда Лу Цзиньтан резко остановил ее, озираясь. Его внимание привлек курьер под деревом.

Сердце Лу Цзиньтана забилось чаще – несмотря на мотоциклетный шлем, скрывавший лицо курьера, тот ужасно напоминал того самого грабителя, который преследовал его.

Не выпуская девочку, он замер. Незнакомец просто сидел под деревом с огромным букетом цветов, не двигаясь.

Через полминуты Лу Цзиньтан не выдержал и начал медленно отступать к выходу со двора. Курьер по-прежнему сидел, вытянув ноги и не двигаясь.

Лу Цзиньтан не видел, как кровь под курьером пропитала землю. Не заметил, как муха шустро пробежала по его неплотно сомкнутым векам.

Тем временем Чэнь Чжо только что вышел из машины. К нему тут же подскочил Ян Лиминь:

– Где ты пропадал?

– Не ожидал, что вы так быстро найдете адрес… – Чэнь Чжо быстрым шагом направился к дому номер 43, где у дерева сидел судмедэксперт Лао Чжэн. Перед ним в неестественной позе застыл курьер в униформе.

– Что здесь произошло?

Ян Лиминь тяжело вздохнул:

– Юань Сяофэн.

Чэнь Чжо резко развернулся, уставившись на коллегу.

– Он уже мертв. – Ян Лиминь констатировал очевидное. – Пришел с ножом, но так и не успел им воспользоваться. Еще один, кто не смог разобраться со своими демонами…

Чэнь Чжо, опустив голову, несколько секунд хранил молчание. Потом произнес:

– Пятый этаж, пятьсот третья квартира?

– Ага, – кивнул Ян Лиминь. – Пока никакого движения. Сун Дачунь не возвращался. Ребята проверяют записи камер. Ситуация неясная, действуем осторожно.

– Ждать некогда. – Чэнь Чжо махнул рукой. – Поднимаемся.

Группа бесшумно двинулась по лестнице: Чэнь Чжо и У Цяо впереди, Сяо У, Ян Лиминь и Лао Чжэн за ними. На площадке пятого этажа Лао Чжэн внезапно шумно втянул носом воздух.

– Черт побери…

Чэнь Чжо обернулся:

– Что?

Лао Чжэн указал на дверь квартиры номер 503:

– Постучите.

Сяо У шагнул вперед, постучал по металлической двери – ответа не последовало. Лицо Лао Чжэна изменилось:

– Лиминь, вскрывай. Я чую кровь.

Ян Лиминь кивнул и принялся за замок, ловко орудуя отмычками. Щелк – и дверь поддалась.

Когда Чэнь Чжо распахнул дверь, в нос ему ударила волна тяжелого медного запаха. Достав пистолет, он бросил взгляд вглубь квартиры. В гостиной лежало тело женщины.

– Лао У, Лао Чжэн! – позвал он глухим голосом.

У Цяо тоже достал пистолет и вместе с Чэнь Чжо рванул внутрь квартиры, прижимаясь к стенам. Лао Чжэн сразу бросился к лежащей женщине.

Обследовав помещение и не найдя никого, они вернулись в гостиную. Лао Чжэн отдавал распоряжения Сяо У:

– Срочно вызывай скорую. Она жива, – заявил он, прижимая раны на спине женщины. – Как минимум четыре ножевых, сильная кровопотеря.

Женщина, придя в себя, слабо застонала. Чэнь Чжо опустился на колени, глядя на ее белое как бумага лицо:

– Кто это сделал? Где Сун Дачунь?

– Лу… Цзиньтан… – Из уголков ее рта выступила кровавая пена, голос прерывался. – Мост… Цзиян… Он пошел к мужу… с моей дочерью…

Чэнь Чжо вскочил, нахмурившись:

– Мост Цзиян… Мост Цзиян…

Ян Лиминь толкнул его в плечо:

– Иди. Мы здесь разберемся.

Чэнь Чжо уже рванул к выходу, когда Ян Лиминь окликнул его:

– Чжо, держи себя в руках. Не лезь на рожон. – Он поднял палец, и выражение его лица стало многозначительным. – Тебя ждет близкий человек.

Внедорожник с включенной сиреной мчался к мосту Цзиян под палящим солнцем. Сяо У вцепился в руль, его лицо было напряжено, взгляд устремлен вперед. Чэнь Чжо и У Цяо с каменными лицами проверяли оружие и снаряжение.

– Сяо У, вызывай спецназ на подмогу и саперов из управления по ЧС. – Чэнь Чжо засунул пистолет в кобуру. – И перекрой все подходы к мосту.

Сяо У, кивнув, нажал на беспроводную гарнитуру.

Внезапно зазвонил телефон Чэнь Чжо. На экране – вызов из больницы.

– Алло?

– Это родственник Ян Пань?

– Я ее муж.

– Говорит заведующий отделением неотложной помощи Лю. Приготовьтесь. Пациентка в глубокой коме, давление продолжает падать, органы начали отказывать.

Чэнь Чжо сжал телефон так, что пальцы побелели. Его собственный голос казался чужим:

– Понял.

– Мне кажется… – Доктор Лю сделал паузу. – У пациентки слабая воля к жизни. Если так продолжится, она не доживет до утра. Вам стоит приехать.

– Хорошо, – с трудом выдавил Чэнь Чжо. – Я приду после работы. Ее родители ждут у реанимации – если что-то изменится, сообщите им. Спасибо.

Он положил трубку и уставился в окно. Ослепительный свет. Как ни в чем не бывало.

– Лао Чэнь, – осторожно произнес У Цяо, – может, тебе сначала к семье?

– Не надо.

Вдали уже вилась лентой река Цзишуй.

Сун Дачунь стоял у перил, наблюдая за бурным течением. Под палящим солнцем вода сверкала, словно сотканная из серебряных нитей. Он вдруг осознал: хоть и видел реку бесчисленное количество раз, но никогда задумывался, откуда она берет начало и куда впадает. Наверняка у нее есть путь – в могучую реку или бездонный океан.

У людей тоже есть путь. Он сожалел, что не думал об этом раньше. Но теперь конец близок, и этот «путь» стал предельно ясен.

Принимая решение, Сун Дачунь не испытывал ни малейших сомнений. Но за те десять минут, пока он ждал Лу Цзиньтана, в его голове пронеслось множество мыслей. Это не были воспоминания или сожаления. Он думал о жене и дочери.

Накоплений осталось немного. Если постараться не задеть посторонних, возможно, удастся избежать компенсаций. Через несколько лет дочь сможет поступить в университет. Если они с женой будут экономить, то продержатся до тех пор, пока дочь не начнет работать.

Он, как отец, не смог дать дочери достойной жизни – только скитания. Уйти раньше будет к лучшему. Взорваться в кровавое месиво вместе с этим проклятым демоном, превратиться в неразделимые куски плоти – и покончить с этим раз и навсегда… Хороший вариант.

Яояо… Яояо…

Сун Дачунь внезапно расплакался. Поспешно вытер слезы. И так уже привлекал внимание в этой духоте, закутавшись в рабочую спецовку с длинными рукавами – лишние взгляды ему были не нужны…

Едва его затуманенное зрение прояснилось, как дочь будто материализовалась в нескольких метрах от него. А следом он увидел Лу Цзиньтана, притаившегося за ее спиной. Девочка стояла, выпрямив спину, с запрокинутой головой. Одна ее рука была заведена за спину, а на лице застыли шок и ужас.

Сун Дачунь на мгновение остолбенел, а затем его охватила ярость.

– Лу Цзиньтан! – Он сделал шаг вперед. – Отпусти Яояо!

– Дачунь, ты уже заставил меня понервничать… – Лу Цзиньтан выглянул из-за спины девочки. – Как я могу быть уверен, что ты не подстроишь какую-нибудь пакость, если не возьму Яояо с собой?

– Ну что, видишь? Я один. – Сун Дачунь раскинул руки. – Отпусти ребенка!

– Иди к черту! – Лу Цзиньтан озирался по сторонам. – Ты что, за дурака меня держишь?

– Тогда что тебе нужно? – Сун Дачунь закричал. – Отпусти Яояо, и я сделаю все, что скажешь!

– На колени! – рявкнул Лу Цзиньтан. – Бей поклоны! Говори: «Старший брат Цзиньфу, я виноват, я предал тебя!»

Сун Дачунь с грохотом рухнул на колени, начав биться лбом о мостовую:

– Старший брат Цзиньфу, я виноват! Я предал тебя!

После нескольких таких поклонов его лоб закровоточил. Он выпрямился, уставившись на Лу Цзиньтана:

– Достаточно?

– Достаточно? Нет! – Глаза Лу Цзиньтана полыхали. – В моего брата всадили шесть пуль! Как этого может быть достаточно!

Грудь Сун Дачуня тяжело вздымалась. Внезапно он выхватил из кармана индикаторную отвертку и с силой вонзил ее себе в плечо, затем резко выдернул.

Лу Цзиньтан услышал, как его собственные зубы скрипнули. Он наблюдал, как кровь хлещет из плеча Сун Дачуня, вены на его лбу вздулись.

– Раз!

Сун Дачунь, тяжело дыша, вонзил отвертку себе в живот и снова вытащил.

– Папа… – всхлипнула девочка. – Папа, не надо…

– Два!

Едва внедорожник подъехал к въезду на мост, Чэнь Чжо увидел перепуганных прохожих, которые в панике разбегались, оглядываясь на мост. Сердце его сжалось – он приказал Сяо У остановиться и выпрыгнул на асфальт. Пробежав несколько метров, замедлил шаг: трое участников противостояния были уже совсем близко.

Чэнь Чжо достал пистолет, пригнулся и ускорился.

В этот момент Лу Цзиньтан тоже услышал сирену. Обернувшись, он увидел бегущего к нему Чэнь Чжо с пистолетом – и резко притянул к себе девочку, приставив нож к ее горлу:

– Не подходи!

Чэнь Чжо навел на него ствол, но периферийным зрением заметил окровавленного Сун Дачуня, который с трудом поднимался на ноги, и перевел прицел на него.

– Сун Дачунь! Не делай глупостей! – Чэнь Чжо заметил, что спецовка на мужчине странно топорщится, и сердце его упало. – Мы разберемся, отойди!

Лу Цзиньтан завопил:

– Никому не двигаться! Сун Дачунь, шагнешь – зарежу Яояо!

У Цяо подбежал к Чэнь Чжо и тоже достал оружие:

– Ты бери Лу Цзиньтана, а я займусь Сун Дачунем. Стреляй при возможности.

– Нельзя. – Ствол пистолета Чэнь Чжо не дрогнул, оставаясь направленным на Сун Дачуня. – Посмотри на его правую руку.

У Цяо присмотрелся: рукав спецовки скрывал половину кисти, но было видно, как его кулак сжимает что-то, а большой палец будто нажимает на некий предмет.

– Черт возьми, да это же взрыватель с обратным механизмом… – По спине У Цяо пробежал ледяной холод. – Разожмет кулак – и всем кранты!

На мосту Цзиян появлялось все больше полицейских. Прохожих быстро эвакуировали, оба въезда перекрыли. Снайперы замерли на асфальте, прицелившись в Лу Цзиньтана и Сун Дачуня. Саперы поспешно облачались в защитные костюмы.

Солнце стояло в зените. Раскаленный мост слепил отраженным светом, горячий воздух дрожал маревом. Все участники стояли мокрые от пота. Соленые капли застилали глаза Чэнь Чжо, а ладони так вспотели, что пистолет едва не выскальзывал.

Лу Цзиньтан прислонился к перилам, не убирая ножа от горла девочки. Лезвие уже прорезало кожу – тонкая струйка крови стекала по шее.

Сун Дачунь сделал шаг вперед, и в его голосе задрожали слезы:

– Цзиньтан, отпусти ребенка… Разберемся между собой…

– Хрен тебе, а не разберемся! – проревел Лу Цзиньтан. – Ты, сука, копов навел! Теперь всем нам крышка!

Сун Дачунь простер руки:

– Клянусь, я не звонил им!

– Врешь как дышишь!

– Он говорит правду. – Чэнь Чжо сделал шаг. – Лу Цзиньтан, тебе лучше всех знать, что ты натворил.

Дыхание Лу Цзиньтана стало тяжелым, рука с ножом дернулась. От боли девочка забилась в истерике, ее крики разнеслись над рекой.

– Ты и Сун Дачунь – оба успокойтесь. – Чэнь Чжо осторожно приближался. – Выдвигай требования, будем договариваться.

– Мои требования? – Лу Цзиньтан сморщил нос, обнажив почерневшие зубы. – Я хочу, чтобы он сдох!

Сун Дачунь внезапно рухнул на колени, подняв руки:

– Полиция, я сдаюсь! Спасите мою дочь…

Его левая рука была раскрыта, а правая сжата в кулак, из-под рукава виднелись тонкие провода. Лу Цзиньтан уставился на его запястье, глаза расширились. Затем он издал звериный рев:

– Умрем вместе!

Не договорив, он рванул девочку за собой, занес нож и бросился на Сун Дачуня.

В следующие доли секунды Чэнь Чжо отшвырнул пистолет, толкнул У Цяо и прыгнул вперед, схватив девочку за ногу.

Визг. Крик. Глухой звук ножа, вонзающегося в плоть. Выстрел снайпера.

Лу Цзиньтан, получив несколько пулевых ранений, не останавливался – нож раз за разом вонзался в тело Сун Дачуня, а его свободная рука яростно рвалась к сжатому кулаку.

Девочка обмякла. Чэнь Чжо подхватил ее и не раздумывая бросился к перилам, переваливаясь через край.

Невесомость. Свист ветра в ушах. Ослепительные блики на стремительно приближающейся воде. Перед тем как погрузиться в реку, они услышали оглушительный взрыв где-то над ними.

На самом деле это не имело ничего общего с долгом. И не было желанием умереть. Жить – это счастье. Лиминь был прав: Юань Сяофэн действительно не смог разобраться со своими демонами. Теперь ему и не нужно.

Но разобрался ли он сам?

Чэнь Чжо увидел, как его тело медленно тонет в пузырях воздуха, а телефон с треснутым экраном спиралью опускается на дно. Он уже протянул руку, чтобы поймать его, как что-то резко дернуло его вверх.

Он открыл глаза. Перед ним возник У Цяо с перевязанной головой, а над ним – бесконечно длинные лампы дневного света.

– Очнулся, очнулся! – У Цяо облегченно выдохнул. – Доктор, поосторожнее…

Чэнь Чжо отчаянно хотел спросить о судьбе девочки, но губы не слушались. Вскоре его доставили в палату – мелькали лица Сяо У, Лиминя, Лао Чжэна, тещи и тестя. Только увидев полупрозрачные занавески, он понял: это реанимация. Внезапное осознание заставило его прошептать:

– Медсестра… медсестра…

– Что случилось?

– Отвезите меня к третьей койке.

Послышался шепот врачей. Кровать развернули и повезли. Голова закружилась, он закрыл глаза.

– Инспектор Чэнь, – узнал он голос заведующего Лю, – учитывая состояние вашей супруги, я не рекомендую…

Чэнь Чжо с трудом разлепил веки и увидел Ян Пань на соседней койке. Странно – ее волосы снова отросли, отек спал, все трубки исчезли. Она выглядела так, будто мирно спала днем – спокойная и умиротворенная.

Разобрался он или нет – какая теперь разница?

– Телефон… упал в реку Цзишуй… – прошептал Чэнь Чжо, с трудом выдавливая звуки, – теплая усталость разливалась по телу. – Очнись скорее… будем жить хорошо…

Из уголка глаза Ян Пань скатилась слеза, медленно поползла по щеке.

– О? Сатурация растет! – внезапно воскликнул заведующий Лю. – И сердцебиение… Медсестры!

Чэнь Чжо из последних сил приподнял голову. На мониторе почти плоская линия внезапно ожила, пульсируя резкими скачками.

Он закрыл глаза, обессиленный.

Как же хорошо…

Начальник отдела кадров пристально сравнивал фотографию в медицинском направлении с лицом Жэнь Кая.

– Это действительно ты?

– Да, точно я. – Жэнь Кай сразу выпрямился, одновременно надавливая на распухшую левую щеку, будто пытаясь втянуть отек.

– Хм, – начальник усмехнулся, – и что это так раздуло?

– Зуб мудрости. – Жэнь Кай скорчил страдальческую мину.

– Зуб мудрости?

– Ну это… зуб, который режется, когда взрослеешь.

Начальник громко рассмеялся:

– Малыш, да ты еще и не взрослел вовсе! – Он небрежно сложил направление и сунул в ящик. – Пойдем со мной.

Третий кабинет справа, табличка «Третий отряд охраны общественного порядка». Начальник вошел без стука. Жэнь Кай, последовавший за ним, остолбенел – человек пятнадцать полицейских в дымном мареве, у каждого по сигарете. Атмосфера была мрачнее, чем в похоронном зале. У демонстрационного стола стоял здоровяк – видимо, начальник отряда. Слайды проектора рисовали на его лице жутковатые узоры.

– Новенький, ваш, – бросил начальник кадров и толкнул Жэнь Кая вперед.

Тот только собрался представиться, как здоровяк нетерпеливо махнул рукой:

– Заходи давай.

Жэнь Кай поспешно прокрался вдоль стены и уселся в углу, уставившись на здоровяка пустым взглядом. Лишь через полминуты до него дошло, что тот разбирает уголовное дело. Жэнь Кай тут же достал блокнот.

С начала года в городе произошла серия убийств одиноких женщин. Жертвам было от девятнадцати до тридцати семи лет, среди них – студентки, офисные сотрудницы, учительницы и секс-работницы. Все преступления совершались глубокой ночью. Согласно заключениям судмедэкспертов, смерть наступала от черепно-мозговых травм, нанесенных тупым предметом с крючковатым выступом. Все жертвы были изнасилованы.

Раздав копии ориентировки, начальник отряда особо подчеркнул необходимость проверять подозрительных лиц во время ночных патрулей.

– Совещание окончено!

Патрульные стали расходиться. Жэнь Кай заколебался, затем подошел к столу, наблюдая, как начальник неловкими движениями собирает документы.

– Новенький? – неожиданно обратился к нему тот.

– Угу.

– Как зовут?

– Жэнь Кай.

– Сколько лет?

– Двадцать три.

– Ага. – Начальник отряда рявкнул в коридор: – Ху, забирай новичка!

Жэнь Кай хотел уточнить, кто такой Ху, но встретил раздраженный взгляд здоровяка:

– Чего уставился? Иди уже.

– О… Да-да. – Жэнь Кай поспешно развернулся, но начальник снова окликнул его:

– Эй! В последнее время дел слишком много, да еще и все вперемешку… – Его лицо слегка смягчилось. – Как-нибудь устроим тебе скромный прием.

Жэнь Кай не знал, стоит ли сказать что-то вежливое, но, спеша догнать того самого Ху, пробормотал что-то невнятное и выбежал.

Во дворе одна за другой заводились полицейские машины. Уставшие патрульные расходились. В клубах пыли и выхлопных газов Жэнь Кай почувствовал себя растерянным. Все выглядели озабоченными – он не знал, кто здесь Ху, не решался спрашивать и вообще не понимал, у кого можно спросить. Мельком глянув на доску с расписанием в коридоре, не нашел ни фамилии Ху, ни имен с этим иероглифом.

Только он собрался вернуться к начальнику, как одна из машин резко засигналила ему. Не раздумывая, Жэнь Кай, придерживая фуражку, подбежал.

За рулем сидел немолодой полицейский с недружелюбным лицом. Жэнь Кай, неуклюже пристегивая ремень, начал:

– Вы…

Машина дернулась с места, не дав ему договорить.

Так начался первый день службы офицера Жэнь Кая, номер 118637.

Третий отряд охраны общественного порядка патрулировал городские окраины – район, где облупленные трехэтажки соседствовали с низкими бараками. Даже в августовский зной здесь кипела жизнь.

Из салонов красоты, массажных салонов и игровых залов доносились дешевые поп-хиты. Мясник, отмахиваясь от мух, рубил свиные ребрышки. У входа в караоке сидели ярко накрашенные женщины, грызя семечки и переругиваясь. Полицейская машина поднимала пыль на разбитой дороге, мимо которой с визгом носились босоногие дети.

Тридцать семь градусов. Воздух дрожал, создавая ощущение, будто все вокруг вот-вот рассыплется в прах от малейшего прикосновения. По телевизору обещали ливни, но проклятый дождь так и не приходил.

Напарник молчал с момента выезда – уже почти час. Жэнь Кай отчаянно хотел завести разговор, но так и не решился, нервно щелкая застежкой кобуры. Все на нем было новым – кроме носков и ботинок. Рация, телескопическая дубинка, фонарь, аптечка – все блестело. Но больше всего волновал его пистолет «Тип 92» у пояса. Страшно хотелось выхватить его, ощутить вес холодного металла, передернуть затвор… Но при коллеге это выглядело бы ребячеством. Пришлось довольствоваться поглаживанием рукоятки.

– Не дергайся, – неожиданно процедил напарник. – А то выстрелишь себе в ногу.

Жэнь Кай, дернувшись, выпрямился. Через несколько секунд он украдкой рассмотрел напарника: лет сорока, квадратное лицо с резкими морщинами. Без фуражки, короткие волосы торчат ежиком. Заметив взгляд, тот повернулся.

– Как зовут? – Его голос был таким же ледяным, как и взгляд.

– Жэнь Кай.

– А с лицом что?

– Зуб мудрости…

Напарник фыркнул. Жэнь Кай, сам не зная почему, почувствовал стыд за свою распухшую щеку.

– Почему в полицию пошел?

– Э? – Он не ожидал такого вопроса. – Хотел помогать людям… бороться со злом!

Напарник громко хмыкнул – в этом не было ни капли доброжелательности.

– Прозвище есть?

– Прозвище? – растерялся Жэнь Кай. – Зачем?

– Всех нас зовут по кличкам. Не по именам.

– Н-нету…

– Придумай себе. Поблагозвучнее. А то еще обзовут как-нибудь…

Жэнь Кай кивнул, затем осторожно спросил:

– А вас… как зовут?

Напарник не ответил сразу. Сбросил скорость, медленно проплывая мимо игрового салона. Его глаза не отрывались от курящих и орущих подростков внутри – он будто выискивал кого-то. Только снова разогнавшись, бросил:

– Зови меня Братец Хук.

– Э-э… Братец Хук. – Жэнь Кай помолчал, потом не удержался: – Ваша фамилия Ху?

Тот усмехнулся, сделал жест рукой, изображая удар:

– Не Ху, а Хук.

Хук. Жэнь Кай притих. Зловещее прозвище…

Братец Хук оказался скучным напарником. Жэнь Кай подумал об этом, когда полицейская машина свернула в еще более убогий переулок.

Первый день на службе – он абсолютно не понимал, что должен делать. Хотя Братца Хука назначили его наставником, тот явно не считал это важным. Он искал кого-то… или расследовал что-то. Но делиться с новичком не собирался.

Жэнь Кай почувствовал раздражение:

– Братец Хук, а чем мы сегодня занимаемся?

Братец Хук отвел взгляд от компании подростков на улице и скользнул взглядом по Жэнь Каю. Неожиданно спросил:

– А твой батя кем работает?

– Что?

– Спрашиваю, кем работает твой отец.

– А… – Жэнь Кай смутился. – Учитель. В средней школе.

Братец Хук фыркнул:

– Так я и знал.

Он резко затормозил, остановив машину у обочины, и ткнул пальцем в сторону небольшого магазинчика через дорогу:

– Купи мне пачку «Чжуннаньхая» пятой крепости и бутылку воды.

Жэнь Кай смотрел на него несколько секунд, потом опустил глаза и вышел из машины.

Расплачиваясь в магазине, он злобно думал: «Будь мой отец секретарем политсовета, посмел бы ты посылать меня за сигаретами?»

Едва Жэнь Кай взял у продавца сигареты и воду, как услышал визг тормозов. Выскочив на улицу, он увидел, как их машина разворачивается и несется на запад.

– Братец Хук, подожди! – в панике закричал Жэнь Кай.

Но машина уже скрылась за поворотом. Вокруг ни такси, ни велорикш, только бомж, жадно смотрящий на его бутылку воды.

– Черт! – Жэнь Кай швырнул воду бомжу и, придерживая фуражку, бросился бежать.

За поворотом он увидел машину. Братец Хук не уехал далеко – он вилял по дороге, рывками подрезая какого-то подростка. Тот ловко уворачивался и матерился. Создавалось впечатление, что напарник не столько пытался его поймать, сколько получал удовольствие от погони.

Запыхавшийся Жэнь Кай, присев, выхватил пистолет и навел его на подростка:

– На землю! Руки за голову!

Тот остолбенел. Машина резко остановилась в метре от него. Братец Хук опустил стекло и с неодобрением посмотрел на Жэнь Кая – будто тот испортил всю игру.

– Ты что творишь? Убери ствол. – Он указал на заднее сиденье: – Ван Тао, залезай!

Жэнь Кай молча вытирал пот. Братец Хук окинул его взглядом:

– А где то, что я просил?

Жэнь Кай швырнул ему сигареты. Хук закурил и повернулся к Ван Тао:

– А куда это мы побежали?

Услышав голос Ван Тао, Жэнь Кай с удивлением осознал, что перед ним девушка. Удивленный, он повернулся, чтобы рассмотреть ее. Честно говоря, кроме тонкого голоса, в грязной и плохо развитой Ван Тао не было ничего женственного.

– Я ничего не знаю! Совсем ничего! – выкрикнула она.

Братец Хук затянулся сигаретой и выпустил дым:

– Позавчера на улице Цзинвэйлу у туриста украли телефон. Кто это сделал?

Ван Тао отвернулась к окну и буркнула:

– Не знаю.

Братец Хук швырнул окурок в окно, развернулся и со всей силы ударил Ван Тао по лицу. Девчонка шлепнулась на сиденье и забилась в истерике, отползая вглубь салона.

Громкий звук пощечины встряхнул Жэнь Кая, погруженного в свои мысли. Он машинально вскрикнул: «Эй!» – и схватил занесенную руку напарника. Братец Хук отшвырнул его, тыча пальцем в лицо Ван Тао:

– Кто это сделал?!

– Не знаю! Не знаю! – Худая как щепка Ван Тао сжалась в углу, ее глаза округлились от ужаса перед этим пальцем.

Братец Хук попытался ухватить ее за волосы, но она буквально прилипла к сиденью. После нескольких неудачных попыток он выругался, вылез из машины и с резким щелчком раскрыл полицейскую дубинку. Лицо Ван Тао побелело, она вцепилась в заблокированную ручку двери.

– Открой дверь! – Братец Хук ткнул пальцем в водительскую зону, приказывая Жэнь Каю.

– Не открывай! – завизжала Ван Тао, бросаясь вперед и хватая Жэнь Кая за плечи.

Тот отстранил руку Ван Тао, глубоко вдохнул и попытался говорить спокойно:

– Братец Хук…

– Открывай дверь!

Резкий тон не оставил пространства для возражений. Жэнь Кай с силой нажал кнопку. Братец Хук распахнул дверь и потянулся к Ван Тао. Не успел он коснуться девчонки, как та завопила:

– Братья Чэнь! Это они!

Рука замерла в воздухе.

– Кто еще?

– Еще… еще Толстяк.

Братец Хук выпрямился, убрал дубинку и бросил, не глядя:

– Вали отсюда.

Ван Тао выкатилась из машины и отбежала на безопасное расстояние:

– Только не говорите, что это я… Толстяк меня убьет…

Братец Хук хмыкнул, сел в машину и с грохотом захлопнул дверь. Но Ван Тао ухватилась за зеркало заднего вида:

– Братец, а деньги?

Братец Хук с каменным лицом завел мотор. Ван Тао, не ожидавшая такого, едва удержалась на ногах и тут же разразилась потоком ругательств. Когда машина отъехала, Жэнь Кай в зеркале видел, как ее тощая фигурка становилась все меньше в клубах пыли.

Только через километр он нарушил молчание:

– Кто она?

– Кто?

– Ван Тао.

– А… – Братец Хук рассеянно свернул на другую улицу. – Моя осведомительница.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Жэнь Кай робко спросил:

– Но разве информаторам не положено платить?

Братец Хук бросил на него косой взгляд:

– Что, пожалел ее?

– Нет! – поспешно ответил Жэнь Кай. – Просто… может, не надо было так жестко? Она же еще совсем девчонка…

Братец Хук фыркнул:

– Девчонка? Она с десяти лет на улице. Нанесение телесных повреждений, кражи, мошенничество, вымогательство, содержание притона… Чего она только не делала! Один только я ловил ее семь раз.

Жэнь Кай округлил глаза:

– Не может быть!

– Не может? – Братец Хук резко затормозил. Жэнь Кай рванулся вперед, ремень врезался в грудь. – Взгляни на эту улицу.

Она ничем не отличалась от других трущоб: низкие дома, подозрительные личности, мусор под ногами, громкая музыка из динамиков.

– Наш участок – самое дно города. Все мошенники, проститутки, пьяницы и воры стекаются сюда. – Хук затянулся сигаретой. – Быть с ними вежливым? Здесь нет ни одного порядочного человека. Одно отребье! – Он повернулся к Жэнь Каю: – Будь твой отец чиновником, ты бы сейчас в кондиционированном кабинете сидел, а не возился тут в жару со всякими отбросами.

Жэнь Кай молча смотрел на орущих молодчиков с бритыми головами, столпившихся вокруг бильярдного стола. Братец Хук швырнул окурок и вдруг усмехнулся:

– Бегаешь ты шустро… Будешь Кроликом.

– Кроликом?

Жэнь Кай не успел опомниться, а напарник уже хватался за рацию:

– Всем слушать! Братья Чэнь и Толстяк – задержать при обнаружении!

Провинциальное управление полиции включило серийные убийства и изнасилования в список приоритетных дел, потребовав раскрыть их в месячный срок. Начальник участка вернулся с совещания хмурым и удвоил ночные патрули.

Вскоре весь отряд знал Жэнь Кая как Кролика – от командира до машинистки. Зато он узнал клички коллег: Обезьяна, Варкрафт, Мундштук… На фоне этих прозвищ Братец Хук звучало почти ласково.

Получить кличку в первый же день службы – было ли это достижением? Жэнь Кай не задумывался над этим. Младшему в отряде (по словам командира: «молодой да ранний») доставалось больше всего ночных патрулей. После смены он валился с ног, мечтая лишь о сне.

Будучи напарником Братца Хука, он сутки напролет путался у него под ногами. Странно, но тот почти не жаловался. Чаще всего лишь яростно курил, изучая каждого встречного. Жэнь Кай порой ловил себя на том, что всматривается в его лицо за дымовой завесой – что за демон подпитывает этого старого пса?

Жара не спадала. Зубная боль не утихала. Служба с Братцем Хуком не становилась легче. И новое преступление не заставило себя ждать…

На рассвете в переулке района Ваньхай нашли очередную жертву – одинокую женщину. Изнасилование, затем убийство. Почерк тот же.

Когда Жэнь Кай и Братец Хук прибыли на место преступления, уже светало. Коллеги уже оцепили территорию. Их задачей был опрос местных жителей.

Но Братец Хук не спешил. Он сидел в машине, наблюдая за работой криминалистов. В утреннем свете бледная рука жертвы казалась менее мертвенной. Хотя все понимали – эти руки больше никогда никого не обнимут и ни к кому не прикоснутся…

Наконец Братец Хук отшвырнул окурок и резко завел мотор.

Хотя было еще рано, полицейские уже опрашивали местных. Братец Хук достал телефон:

– Си-четыре, это Братец Хук. Скинь фото с места… Да, срочно.

После звонка он даже не думал начинать опрос, а увозил их все дальше.

– Братец Хук, куда мы едем? – не выдержал Жэнь Кай.

– Толку с этих опросов… Даже видевшие что-то ничего не расскажут.

Резкий поворот – и они выехали на широкую улицу.

– Это территория Бочки. Если что-то случилось – он должен знать.

Полицейская машина остановилась у автосервиса. Неоновый знак «Круглосуточная замена шин» еще горел, но грязный цех был пуст. Братец Хук глянул на второй этаж и крикнул:

– Бочка! Бочка!

После нескольких криков дверь на втором этаже оставалась закрытой. Братец Хук выругался под нос и пнул стоящий рядом «Ауди A4». Взвыла сигнализация – и в тот же миг дверь распахнулась. На пороге появилась запыхавшаяся дородная женщина с заспанным лицом.

– Чего надо? – Ее голос перекрывал надсадный вой. – Людям спать не даете!

– Где Бочка?

– Не знаю! Вчера не приходил!

– Позови его. – Голос Братца Хука не оставлял места возражениям.

Вид полицейского, видимо, впечатлил женщину. Бормоча ругательства, она все же достала телефон и набрала номер.

– Быстро тащись сюда! – рявкнула она в трубку. – Копы тебя ищут!

И хлопнула дверью, оставив их ждать.

Зубная боль после бессонной ночи разыгралась не на шутку. Жэнь Кай вышел из машины:

– Куплю воды. – Подумав, добавил: – Тебе сигарет взять?

Братец Хук, разглядывая разбросанные инструменты, бросил не глядя:

– «Чжуннаньхай», пятерку.

На углу работал круглосуточный магазин. У входа другой полицейский допрашивал парня с бутылками пива в татуированных руках. Жэнь Кай узнал в коллеге парня из своего набора, распределенного в другой участок, и кивнул ему. Тот ответил кивком, но голос его вдруг стал громче:

– Ничего не видел? Предъяви документы!

Жэнь Кай усмехнулся про себя. Нетерпеливое желание продемонстрировать власть было болезнью всех новичков-полицейских. Разве он сам не готовился в любой момент схватиться за пистолет?

Когда Жэнь Кай приложил запотевшую бутылку с водой к распухшей щеке, боль сразу утихла. Сунув сигареты в карман, он направился обратно к автосервису. Только зашел за угол, как сзади послышался звон разбитого стекла. Жэнь Кай обернулся: парень с татуировками швырнул пивную бутылку к ногам новичка-полицейского, потом засунул пальцы в рот и пронзительно свистнул.

Полицейский подпрыгнул от неожиданности, выронив блокнот и ручку. Все его прежнее высокомерие исчезло. Дрожащей левой рукой он ткнул в парня, а правой судорожно расстегнул кобуру:

– Ты… ты что себе позволяешь?!

В мгновение ока из интернет-кафе высыпали с десяток людей, выстроившихся за спиной татуированного. Тот распалился еще больше:

– А ну, псина, стреляй! – И швырнул еще одну бутылку.

Новичок-полицейский в панике отпрыгнул назад, в то время как толпа из десятка человек с хохотом и криками начала теснить его. Капли пота стекали по его лицу. Он дрожащей рукой вытер лоб и срывающимся голосом крикнул:

– Стоять! Назад… или я применю силу!

– Черт! Разве бросать бутылки запрещено? Я же свои деньги потратил! – Парень с татуировками стукнул себя по лбу. – Стреляй, если осмелишься, мразь полицейская!

Жэнь Кай уже сделал шаг вперед, чтобы вмешаться, но чья-то рука схватила его за плечо. Обернувшись, он увидел Братца Хука, который появился словно из ниоткуда.

– Вызывай подкрепление. – Тот кивнул в сторону машины. – В салоне лежат белые перчатки. Принеси.

Жэнь Кай вызвал подмогу и передал перчатки. Братец Хук, неспешно надевая их, приказал ему оставаться у машины.

Тем временем новичок-полицейский был на грани истерики. Его рука судорожно сжимала рукоять пистолета, но он так и не решался его вытащить.

– Ребята! – Братец Хук быстрым шагом подошел к толпе, театрально подняв руки. – Произошло недоразумение… – Он оттеснил новичка за спину: – Парень только пришел, не знает местных порядков. Не держите зла.

Толпа заулюлюкала. Кто-то запел издевательски:

– Новеньки-и-и-ий…

Жэнь Кай стиснул зубы. Черт возьми! С Ван Тао он был жестким, а перед этими отбросами пресмыкается…

Татуированный фыркнул и ткнул пальцем в лицо Братцу Хуку:

– Старый хрыч, ты хоть понял намек? Смотри в оба в следующий раз!

– Обязательно, обязательно! – Братец Хук подобострастно улыбался, толкая новичка. – Запомнил? Впредь будь сообразительнее.

По лицу полицейского покатились слезы. Он смотрел на Братца Хука с немым укором, губы его дрожали.

Вскоре прибыли три патрульных машины. Странно, но коллеги даже не попытались вмешаться – они облокотились на капоты, наблюдая за Братцем Хуком.

Жэнь Кай, выругавшись про себя, выхватил дубинку, но коллега по кличке Мундштук остановил его. Подняв палец, он покачал головой – мол, не лезь.

Братец Хук продолжал кланяться перед хулиганами. Татуированный молодчик самодовольно ухмылялся, принимая от него сигарету.

– Ну что, старик, как насчет моего пива? Пусть этот щенок мне компенсирует!

– Я позабочусь об этом. – Братец Хук полез в карман. – Ребята, пейте на здоровье!

Жэнь Кай кипел от возмущения. Но тут Мундштук неожиданно достал дубинку и толкнул его:

– Кролик, готовься.

И тогда все ранее безучастные полицейские молча достали спецсредства.

Братец Хук вытащил из кармана сотню и протянул ее. Парень с пренебрежением взял купюру – и вдруг его лицо исказилось. Он понял, что купюра была обмотана вокруг чего-то. В его руке оказался раскрытый складной нож.

Он растерянно поднял глаза на Братца Хука. Тот, кто минуту назад льстиво улыбался, теперь смотрел на него ледяным взглядом.

– Нож при себе? – Братец Хук выхватил дубинку, и та с резким щелчком раскрылась. – Бросай оружие, руки за голову!

Тот очнулся:

– Твою мать! Ты меня подставил!

Не успел он договорить, как дубинка Братца Чжаня обрушилась на него. В тот же миг завыли сирены. Коллеги Жэнь Кая бросились на ошарашенных хулиганов.

Татуированный корчился на земле, лицо его было залито кровью. Братец Хук нанес еще несколько ударов, затем, тяжело дыша, приказал новичку:

– Наручники!

На щеках молодого полицейского еще блестели слезы, но он четко ответил:

– Есть!

Братец Хук усмехнулся:

– Потуже!

Новичок, стиснув зубы, впихнул запястья молодчика в наручники и с силой затянул их. Раздался новый вопль боли.

Жэнь Кай с изумлением наблюдал, как коллеги ловили разбегающихся хулиганов и заталкивали их в патрульные машины. Братец Хук, сняв фуражку, подошел к очкастому полицейскому у автомобиля.

– Си-четыре, где фото?

Тот швырнул ему коричневый конверт:

– Чего завелся? Завтра же разошлют по всем отделам.

Братец Хук молча полез в машину изучать снимки. В этот момент к машине подкатил потный толстяк:

– Братец Хук, вы меня звали?

Не вылезая из авто, тот спросил:

– Бочка, чужаки на твоей территории появлялись?

– Вроде нет… – Толстяк сделал вид, что напряженно думает. – Кажется…

Братец Хук пристально смотрел на него несколько секунд, затем спросил:

– Среди твоих знакомых есть те, кто работает железными прутьями или крюками?

– Да ладно! – Бочка театрально всплеснул руками. – Кто сейчас такое использует? Мы же не бандиты с Ляншаньбо![10] Нынче на вылазках надо хоть нож иметь.

При слове «нож» лицо толстяка вдруг стало подобострастным. Он наклонился к окну машины:

– Братец Хук, Сяо Ху дурак еще, отпустите пацана…

– Кто такой Сяо Ху?

– Ну этот… который с ножом…

– Посмотрим. – Хук завел мотор и жестом подозвал Жэнь Кая, бросив на прощание: – Найди мне человека с крюком – тогда подумаем об освобождении.

Рассвет окончательно рассеял тьму, улицы наполнялись людьми. Город просыпался. Дежурство давно закончилось, но Братец Хук не проявлял ни малейшей усталости. Он швырнул коричневый конверт Жэнь Каю:

– Изучи как следует.

Кровавые фотографии с места преступления вызвали тошноту у не спавшего всю ночь Жэнь Кая. Он смог просмотреть лишь несколько снимков, прежде чем отвернулся. Братец Хук, заметив его реакцию, усмехнулся и указал на раны жертв:

– Орудие, возможно, монтировка или железный крюк.

Жэнь Кай задумался – и вдруг понял, почему Братец Хук так интересовался инструментами в автосервисе.

– Ты думаешь, это люди Бочки?

– Сначала у меня были такие подозрения, но это маловероятно, – медленно проговорил Братец Хук. – Эти ублюдки не настолько тупы, чтобы убивать инструментами из сервиса, – их бы сразу вычислили. Да и если им нужны женщины, на этих улицах их полно. Незачем убивать.

Стиснув зубы, Жэнь Кай просмотрел еще несколько фото, и тут ему пришла мысль:

– А если убийца – псих, да еще и без денег?

Уголки губ Братца Хука дрогнули в улыбке. Он резко повернул руль:

– Теперь мы едем к Ван Тао.

Как говорил Братец Хук, чтобы найти отброс, надо спросить отброс – ведь такие всегда держатся вместе. Хотя Жэнь Каю не нравился термин «отбросы», то, что Братец Хук поддержал его догадку, вызвало у него легкое возбуждение.

Они перехватили Ван Тао в переулке. Увидев Братца Хука, та тут же развернула свой горный велосипед и рванула прочь. Но два колеса не могли тягаться с четырьмя – не проехав и ста метров, Ван Тао оказалась прижата к обочине полицейской машиной.

– Я не крала, нашла… правда нашла!

Братец Хук мельком взглянул на потрепанный велосипед и напрямую спросил:

– В последнее время появлялись чужаки на «работе»?

Ван Тао, поняв, что велосипедом интересоваться не будут, немного расслабилась. Она поднялась с земли, отряхивая пыль:

– Нет.

Братец Хук пристально посмотрел на нее, затем задал новый вопрос:

– Что знаешь об убийстве сегодня утром?

– Да ладно! – Ван Тао окончательно успокоилась. – Братец Хук, я мелкая сошка, откуда мне знать про такое?

– Иди и узнай! – рявкнул Братец Хук.

– Ладно. – Ван Тао протянула руку. – Деньги.

Братец Хук молчал, лицо его потемнело. Ван Тао отдернула ладонь:

– Без денег и спрашивать нечего!

Она с показной небрежностью подняла велосипед, собираясь уйти. В этом момент Братец Хук резко шагнул вперед и со всей силы пнул ее в задницу. Ван Тао грохнулась на велосипед, ее ладони моментально покрылись кровью.

– Сука! Тварь! – завопила она.

Хук, прищурившись, резким движением потянулся к поясу. Жэнь Кай, решив, что он снова достает дубинку, бросился останавливать его. Ван Тао тоже мгновенно замолчала, испуганно сжавшись.

Но вместо дубинки в руке Братца Хука оказались наручники.

Он в три шага настиг Ван Тао, щелкнул браслетом на ее левом запястье и потащил за собой. Девчонка отчаянно дрыгалась, но в его железной хватке была беспомощна, как цыпленок.

В глубине переулка стоял огромный мусорный контейнер. Хук продел наручники через его ручку, зафиксировав и правую руку Ван Тао. На фоне массивного бака та казалась совсем крошечной. Повиснув в неестественной позе, она корчилась от боли при малейшем движении.

– Братец… я виновата… отпусти…

Братец Хук даже не взглянул на Ван Тао; тяжело дыша, он жестом велел Жэнь Каю садиться в машину. Тот колебался, глядя то на умоляющую девчонку, то на мрачного Братца Хука, разрываясь между жалостью и долгом.

Осознав, что ее бросают, Ван Тао забилась в истерике. Жэнь Кай облизал пересохшие губы:

– Братец…

Но тот молча завел мотор. Жэнь Кай в отчаянии взглянул на Ван Тао, стиснул зубы и запрыгнул в салон.

Всю дорогу Братец Хук молча курил, наполняя машину едким дымом. Жэнь Кай опустил стекло, надеясь на понимание – тщетно. Горячий воздух хлынул внутрь. Выбрав меньшее из зол, он снова поднял стекло, включил кондиционер на полную и уставился в окно.

У круглосуточного магазина Братец Хук резко остановился. Жэнь Кай, заметив пустую пачку сигарет на панели, потянулся за кошельком. Но Братец Хук молча вышел и направился не в магазин, а в соседний цветочный киоск. Прежде чем Жэнь Кай сообразил, в чем дело, тот уже вернулся с огромным букетом, похоже заказанным заранее. Машина снова тронулась в путь, но на этот раз направилась к окраине города. Через полчаса они остановились у ворот единственного городского кладбища. Братец Хук даже не взглянул на Жэнь Кая – его вид ясно говорил: «Никаких вопросов».

– Подожди здесь немного, – пробормотал он, хватая букет и направляясь вглубь кладбища.

Это «немного» растянулось на целых два часа. Из-за жары посетителей было мало. От нечего делать Жэнь Кай начал гадать, кого же навещает Братец Хук. Цветы явно указывали: это не связано с делом. Только по-настоящему близкий человек мог заставить его провести два часа под палящим солнцем.

Эта мысль смягчила сердце Жэнь Кая. Он измаялся – проголодался, дико хотелось спать, зуб ныл невыносимо. Но торопить Братца Хука Жэнь Кай не решался, хоть и не испытывал к напарнику симпатии.

Он уже несколько дней следовал за Братцем Хуком, но так и не понял, чему научился. Рядом с этим грубым, жестоким человеком он чувствовал себя полным идиотом. Жэнь Кай начал сомневаться в своем выборе – неужели работа полицейского выглядит именно так? Он никому не помогал, а лишь участвовал в сомнительных делах Братца Хука.

В самый разгар его мрачных раздумий появился Братец Хук: голова опущена, руки испачканы в земле, брюки покрыты пылью и травинками. Он сел за руль, игнорируя вопросительный взгляд Жэнь Кая, тяжело вздохнул и тихо сказал:

– Едем обратно.

Вернувшись в участок и завершив сдачу дел, Жэнь Кай немного перекусил, но почувствовал, что зубная боль стала невыносимой. Лежа на койке в общежитии, он постепенно погрузился в сон. В полудреме перед его глазами мелькали странные образы. Когда в сознании возникло измученное лицо Ван Тао, Жэнь Кай немного взбодрился. По его подсчетам, девчонку уже продержали в наручниках более трех часов. Зная, что за окном стоит палящий зной, Жэкь Кай начал размышлять, не отпустить ли Ван Тао самовольно, но в раздумьях уснул.

Ему казалось, что он проспал лишь несколько минут, но, когда коллега разбудил его, за окном уже клонилось к закату солнце. В участке объявили экстренный сбор. Жэнь Кай поспешно надел форму и направился в зал заседаний, где обнаружил, что Братец Хук уже сидит и курит. На нем была та же одежда, что и днем, – видимо, он так и не пошел домой. Жэнь Кай поздоровался с ним, но Братец Хук, погруженный в свои мысли, лишь буркнул что-то в ответ.

На совещании обсуждали дело об изнасиловании и убийстве, произошедшем утром. Городское управление решило объединить его с несколькими предыдущими делами в одно расследование. Кроме того, отдел вещественных доказательств предварительно установил, что орудием преступления был двузубый железный крюк. Городское управление снова потребовало усилить работу по раскрытию преступлений и при обнаружении подозрительных лиц проводить тщательные проверки.

После совещания Жэнь Кай получил пистолет в оружейной комнате и приступил к ночному дежурству. Сев в патрульную машину, он осторожно спросил:

– Братец Хук, может, отпустим Ван Тао?

Тот искоса взглянул на него:

– Что, пожалел ее?

Жэнь Кай еле сдерживал раздражение:

– Братец Хук, ты продержал ее целый день в наручниках, это может плохо кончиться!

– Плохо кончиться? Хрен там! – холодно бросил Братец Хук. – Да и пусть. Такого отребья чем меньше, тем лучше!

Хоть он так и сказал, после выезда из участка патрульная машина все же направилась к тому переулку. Жэнь Кай с облегчением вздохнул, слегка жалея о своей резкости, и завел с Братцем Хуком беспредметный разговор. Тот молчал, лишь изредка бросая «угу» или «ага».

Когда подъехали к переулку, Жэнь Кай высунулся посмотреть – внутри было темно, ничего не разглядеть. Братец Хук швырнул окурок и пробормотал, будто себе под нос:

– Посмотрим, посмеет ли эта мразь еще хамить после целого дня в наручниках…

Он включил фары. Почти одновременно Жэнь Кай ахнул.

У мусорного бака никого не было. Ван Тао исчезла.

Жэнь Кай выпрыгнул из машины, включил мощный фонарь и несколько раз осветил переулок. Убедившись, что там никого нет, он почувствовал тяжесть на душе. Братец Хук, однако, не выглядел встревоженным. Он неспешно подошел к баку, осмотрел его и ткнул пальцем в отколовшуюся точку пайки на ручке:

– Взломали.

– Что будем делать? – спросил Жэнь Кай.

Братец Хук ничего не ответил, лишь махнул рукой, веля садиться в машину. Они ехали долго, но он так и не проронил ни слова. Жэнь Кай не решался заговорить – по нервно дергающимся мышцам на лице напарника было видно, что тот в ярости.

Остановившись на перекрестке, Братец Хук закурил и неожиданно усмехнулся:

– Мразь, видать, поумнела…

– Как думаешь, кто это сделал? – спросил Жэнь Кай.

– Плевать кто. – Братец Хук выпустил дым. – Кто бы ни был, и ему, и Ван Тао теперь не поздоровится.

– Что будем делать?

– Пока забьем на это дело. – Братец Хук завел машину. – Наручники с защитой, сама она не снимет. В этом районе никто не осмелится ей помочь. С ними далеко не убежит… Сначала найдем Бочку.

Бочка был скользким типом. Он долго мямлил, уходя от сути, и все норовил выпросить у Братца Хука освобождение для Сяо Ху. Терпение Хука лопнуло быстро, и он напрямую потребовал сведения о перепродаже краденых машин. Только тогда Бочка струхнул и, запинаясь, сообщил, что уже наводил справки: в последнее время в округе появилось несколько приезжих, но все они – «бродячие псы», мелкие воришки, не способные на убийство.

На лице Братца Хука не было разочарования – будто он и ожидал такого ответа. Уходя, Бочка снова завел речь о Сяо Ху, но тот отмахнулся. Уже из машины он неожиданно спросил:

– Ван Тао не видел?

Тот опешил:

– Нет. А что?

Братец Хук даже не удостоил его ответом – просто махнул рукой: «Вали».

Полицейская машина остановилась у круглосуточного магазина. Хук снова послал Жэнь Кая купить пачку сигарет и порцию лапши быстрого приготовления. Тот неохотно повиновался, но, вспомнив, что напарник, возможно, ничего не ел весь день, попросил продавца добавить два маринованных яйца.

Несмотря на поздний час, жара не спадала. Пока лапша разогревалась, Жэнь Кай залпом выпил бутылку ледяной минералки. Выбрасывая пустую бутылку, он столкнулся с бродягой, внезапно появившимся из темноты. Тот пристально смотрел на бутылку в его руке. Жэнь Кай узнал этот взгляд – это был тот самый сборщик мусора, которого он видел у этого же магазина в прошлый раз. Он протянул бутылку, и бродяга проворно сунул ее в свой полиэтиленовый мешок за спиной, ухмыльнувшись в благодарность и обнажив желтые зубы.

В машине Братец Хук что-то чертил на бумаге. Он взял дымящуюся лапшу и принялся жадно есть. Жэнь Кай поднял листок – это была карта района с несколькими кругами, обведенными красным маркером.

– Что это? – Он ткнул в круги.

– Места преступлений, – с набитым ртом ответил Братец Хук. – Заметил что-то?

Жэнь Кай долго вертел карту в руках, но так и не понял, к чему клонит напарник. Братец Хук фыркнул и ткнул в два красных круга:

– Глянь сюда. Не кажется тебе, что расстояние подозрительно маленькое?

Действительно, между этими двумя местами преступлений была всего одна улица – не больше двухсот метров по прямой. Но что это могло значить?

Доев лапшу, Братец Хук выбросил контейнер в окно, закурил и сделал глубокую затяжку.

– Временныˊе промежутки между преступлениями небольшие, совершаются почти спонтанно, сосредоточены на небольшой территории… – Он почесал голову. – Не похоже на серийного убийцу из учебников.

Увидев ошарашенное лицо Жэнь Кая, Братец Хук ехидно добавил:

– Ну что, выпускник университета? Расскажи, как вас там учили?

Жэнь Кай покраснел до корней волос. Его смущение явно позабавило напарника – тот громко рассмеялся и завел двигатель.

– Этот ублюдок не местный, и… – Братец Хук резко нажал на газ, – он даже не пытается от нас прятаться.

Согласно логике Братца Хука, убийца, скорее всего, приехал в город незадолго до первого преступления. Его полное пренебрежение к следствию указывало либо на психические отклонения, либо на умственную отсталость. А значит, высокооплачиваемую работу он вряд ли мог получить – проще говоря, должен быть беден.

Жэнь Кай почувствовал легкое возбуждение: выводы напарника совпадали с его собственными догадками о том, что преступник – нищеброд. Он уже потянулся к рации, чтобы сообщить о находке в участок, но Братец Хук остановил его:

– Думаешь, эксперты в управлении сидят без дела? Они сами скоро до этого дойдут. – Он выключил рацию. – Наша задача – поймать ублюдка раньше них… – Заметив колебания Жэнь Кая, Братец Хук холодно спросил: – Что, не хочешь раскрыть?

Для новичка вроде Жэнь Кая раскрытие громкого дела действительно было заманчивой перспективой. Но он считал, что, если бросить все силы на проверку малоимущих, преступника можно было бы схватить быстрее. И возможно, предотвратить новое убийство.

Собравшись с духом, он высказал свои мысли Братцу Хуку. Тот долго разглядывал его, будто впервые видел; наконец бросил с издевкой:

– Тебе бы в политруки идти.

Вышло так, как и предсказывал Братец Хук. На следующий день участок получил аналитическую справку из психологического отдела провинциального управления. Профиль преступника – его предполагаемый род занятий и финансовое положение – практически совпадал с версией напарника. Городское управление приказало проверить всех мигрантов, зарегистрированных в городе за последние два года, с особым вниманием к малоимущим.

После совещания Братец Хук не спешил уходить, задумчиво куря в кресле. Жэнь Кай остался с ним. Вспоминая содержание доклада, он испытывал смешанное чувство – и азарт, и легкое сожаление: сообщи они вчера свои соображения капитану, сегодня могли бы получить похвалу…

Его размышления прервал неторопливый голос напарника.

– Как думаешь, – Братец Хук прищурился, следя за дымом, – этот двузубый крюк мог быть его рабочим инструментом?

Жэнь Кай задумался. Действительно, тащить с собой крюк специально для убийств нерационально. Кирпича было бы достаточно, да и спрятать его проще… Вероятно, орудие преступления использовалось в повседневной работе.

– Кому вообще нужен двузубый крюк в работе? – Голос Братца Хука звучал приглушенно, будто он обращался скорее к самому себе, чем к напарнику.

Жэнь Кай замер, увлеченный этой мыслью. Он почесал затылок, напряженно размышляя. Его взгляд упал на полупустую бутылку минералки на столе – и внезапно Жэнь Кая осенило.

– Мусорщики! – вырвалось у него, голос дрожал от возбуждения. – Бродяги, собирающие отходы!

Братец Хук, похоже, пришел к тому же выводу. Он резко вскочил, швырнув окурок:

– Поехали, работа ждет!

У двери он обернулся – Жэнь Кай все еще сидел будто вкопанный.

– О чем думаешь, а? – буркнул Братец Хук, но, увидев выражение лица напарника, осекся.

Жэнь Кай смотрел на него, широко раскрыв глаза, в которых читался ужас.

– Братец Хук… – он запнулся, – Ван Тао… когда она исчезла… мы же… ты… приковал ее к мусорному баку.

Узкий переулок под палящим солнцем казался еще душнее, чем улица. Жэнь Кай изо всех сил старался не дышать, но зловоние от мусорного бака то и дело пробивалось в ноздри. Подобрав с земли ветку, он помахал ею, разгоняя рой мух, и принялся ковыряться в мусоре.

– Ты чего? – Братец Хук нахмурился.

– Проверяю… – Жэнь Кай открыл рот и тут же скривился от вони, – не здесь ли Ван Тао…

– Зря время теряешь. – Братец Хук шумно втянул носом. – Трупом не несет.

Он наклонился к сорванной ручке бака, внимательно осматривая повреждения. Мгновение спустя выпрямился и медленно произнес:

– Железом сломали. – Бросив взгляд на Жэнь Кая, добавил: – Но вот двузубым или нет – хрен его знает.

В машине Братец Хук выкрутил кондиционер на полную, расстегнул рубашку, но пот все равно струился по его лицу. В зубах болталась сигарета, забытая и незажженная. Он уставился в окно, затем внезапно буркнул:

– Черт, ну и где этот дождь, а?

Жэнь Кай был не в настроении обсуждать погоду. Его голос дрожал:

– Братец Хук … если убийца – мусорщик, насильник и маньяк… – Он облизнул потрескавшиеся губы. – А Ван Тао… ты приковал ее к баку, она же девушка… Может, он ее…

– Хватит нести ерунду! – грубо оборвал его Братец Хук. – Она еще сто лет проживет, ты первей сдохнешь!

В салоне повисла тишина. Жэнь Кай наблюдал, как нервно дергается скула у напарника, и не решался больше пикнуть. Прошло минут пять, прежде чем Братец Хук резко завел двигатель.

– Поищем Ван Тао.

В другом конце города, там, где городская застройка сменялась трущобами, царила иная реальность. Это место напоминало незаживающую язву на теле мегаполиса – все знали о его существовании, но предпочитали делать вид, что его нет.

Хлипкие лачуги из фанеры и ржавого железа кренились под неровными углами, будто вот-вот рухнут, но почему-то продолжали стоять. Тротуары были испещрены засохшими лужами мочи, оставившими после себя белесые разводы и едкий запах. Воздух не двигался, словно застыл. Пластиковые шторки, заменявшие двери, не шевелились. Внутри каждого помещения – груды мусора: спрессованные в кубы отходы, старые покрышки, рваные кроссовки, пустые бутылки. На жаре этот хлам издавал странный тошнотворный запах, который, смешиваясь с аммиачной вонью, становился почти осязаемым. Тяжелый, густой смрад висел над этим закоулком, не желая рассеиваться.

В одной из лачуг сидела Ван Тао, прикрыв глаза и опираясь о мешок, набитый пустыми бутылками. Грязная, изможденная, она почти сливалась с окружающим ее хламом.

Внезапно пластиковая шторка приоткрылась. Послышалось шуршание – и перед ней появилась коробка с остывшими пельменями. Аромат еды мгновенно вернул ее к жизни.

Не обращая внимания на наручники, Ван Тао жадно набросилась на еду, запихивая пельмени в рот пригоршнями.

Незнакомец постоял, наблюдая за ней, затем начал шарить по лачуге. Вскоре он приблизился к Ван Тао, держа в руках… Она давилась очередным куском, когда сквозь слезы увидела – над ней занесли топор. Лезвие холодно блеснуло в полумраке.

Поиски Ван Тао оказались сложнее, чем ожидалось. Жэнь Кай и Братец Хук прочесали несколько возможных укрытий, но безрезультатно. В конце концов в дешевом мотеле они наткнулись на Толстяка. Тот только что вышел под залог.

– Не видел ее, – сквозь зубы прошипел Толстяк. – Если найду – сам вам доложу. И ногу ей оторву, суке!

Братец Хук молча смерил его взглядом и развернулся к выходу.

– Чё так нервничаешь, а? – Толстяк вдруг громко расхохотался. – Небось она от тебя пузатая?

Удар дубинкой был молниеносным. Кровь брызнула с рассеченного скальпа.

– Ты совсем охренел?! – Жэнь Кай вцепился в обезумевшего напарника, одновременно крича Толстяку: – Смывайся, пока цел!

Тот вытер лицо, окровавленной рукой:

– Я в прокуратуру на вас!.. Вон как начальник-то дерется…

– Вот три сотни. – Жэнь Кай швырнул купюры на пол. – Лечись. Но если слово кому скажешь – сам знаешь, что будет. Ты ведь еще под следствием.

Толстяк пробормотал ругательства, подобрал деньги и ушел.

В машине Братец Хук закурил, его руки дрожали. После третьей сигареты он вдруг хрипло рассмеялся:

– Неплохо, Кролик. Растешь.

Жэнь Кай промолчал, стараясь унять бешеный стук сердца.

Братец Хук ткнул его кулаком в плечо и потянулся за дубинкой. Заметив кровь на рукояти, отер ее о край сиденья.

– Зря деньги отдал. Все равно эта мразь не посмеет жаловаться. – Достав из кармана две сотни, он протянул их Жэнь Каю: – Сейчас есть вот столько. Остальное верну в участке.

Жэнь Кай резко взмахнул рукой, выбивая купюры. Бумажки плавно опустились на заднее сиденье. Братец Хук немного опешил и тут же нахмурился:

– Что ты творишь? Решил характер показать?

Жэнь Кай сжал зубы, стараясь говорить ровно:

– Мы полицейские, Братец. Не уличные гопники. Умоляю – в следующий раз давай немного поспокойнее, лады?

– Поспокойнее?! – Братец Хук криво усмехнулся. – Как твой папа-учитель, что за провинности по рукам бьет? Хватит нести чушь!

– Твою мать! – Жэнь Кай в ярости ударил кулаком по стеклу, швырнул фуражку на заднее сиденье и, собравшись с мыслями, твердо заявил: – Братец, я подаю рапорт о смене напарника. Я не хочу быть таким полицейским, как ты.

– Как знаешь, Кролик. – Братец Хук холодно рассмеялся. – Но сначала скажи: каким полицейским ты хочешь быть?

Жэнь Кай замялся, затем пробормотал:

– Не знаю… Но точно не таким, как ты. – Он повернулся, глядя прямо в глаза напарнику: – Братец, все, что мы делаем вместе, – за гранью закона. Рядом с тобой утомительно работать.

– С этим отребьем по-другому нельзя! – взорвался Братец Хук. – Думаешь, мне легко?!

– Сам напросился! – вырвалось у Жэнь Кая, и по телу разлилось сладкое чувство мести. – Сам виноват. Не приковал бы Ван Тао к мусорному баку – не пришлось бы теперь выслушивать насмешки от отбросов. Мы могли бы спокойно ловить убийцу, а не маяться, как последние ублюдки!

Лицо Братца Хука исказилось – мышцы напряглись, как всегда перед ударом. Жэнь Кай сглотнул, но заставил себя не отводить взгляд.

В замкнутом пространстве машины нарастало напряжение. Враждебность копилась, приближаясь к точке кипения.

Внезапно ожило радио:

– У водонапорной башни на Синлинь обнаружен женский труп. Ближайшим нарядам срочно прибыть. Повторяю…

Братец Хук заехал прямо за оградительную ленту и, не дожидаясь полной остановки, выскочил из машины, устремившись к месту происшествия. Криминалисты попытались его остановить, но он грубо оттолкнул их, проигнорировав протянутые бахилы.

Увидев тело, он замедлил шаг.

Жертва лежала лицом вниз. Модная одежда, соблазнительные изгибы фигуры – явно не Ван Тао. Братец Хук, избегая неодобрительных взглядов криминалистов, вытер пот со лба и шагнул назад, столкнувшись с Жэнь Каем. Тот пошатнулся, но взгляд его прилип к телу на земле. Разглядев его, он явно облегченно выдохнул и переглянулся с Братцем Хуком – они поняли друг друга без слов.

Капитан, до этого холодно наблюдавший за сценой, наконец заговорил:

– Хук, ты что-то знаешь?

Лицо Братца Хука дрогнуло, но, обернувшись, он уже напустил на себя безразличный вид:

– Не знаю я ничего. Откуда?

Капитан изучающе посмотрел на него, затем перевел взгляд на Жэнь Кая:

– Кролик, а ты почему такой бледный?

Жэнь Кай прикрыл лицо рукой.

– Зуб болит.

Вернувшись в полицейскую машину, они сначала молчали. Наконец Жэнь Кай пробормотал будто сам себе:

– Похоже, с Ван Тао всё в порядке…

– Не факт. – Братец Хук был менее оптимистичен. – Не мерь психопата обычной логикой.

– И что будем делать?

Вместо ответа Братец Хук достал телефон. Вскоре подошел Си-четыре; выглядел он изможденно. Попросил сигарету, прислонился к машине и закурил.

– Ну что?

– Его работа. – Си-четыре выдохнул дым. – Двузубый крюк. Сначала изнасилование, потом убийство.

Братец Хук задумался, затем внезапно ткнул пальцем в цифровой фотоаппарат на груди Си-четыре:

– Все снимки сделал?

Получив подтверждение, он схватил камеру и начал изучать фотографии.

Жертва была молодой и казалась очень бледной. Бретельки платья задрались до груди, голова и шея превращены в кровавое месиво железным крюком. Жэнь Каю стало дурно, он отвернулся к окну. Но Братец Хук долго изучал снимки. Наконец он спросил:

– Нашли другую одежду жертвы?

– Только трусы. А что?

Братец Хук промолчал, сунул Си-четыре недокуренную пачку сигарет и завел двигатель. Проехав значительное расстояние в тишине, он неожиданно нарушил молчание:

– Какие мысли?

Жэнь Кай непонимающе моргнул:

– О чем?

– Ну про фотографии! – В голосе Братца Хука зазвучало раздражение. – Ты же только что смотрел!

– Нет!

– С такой наблюдательностью тебе не место в полиции!

Жэнь Кай уже готов был вспылить, но Братец Хук резко сменил тон:

– Кролик, не хочешь перекусить?

У придорожного ларька Жэнь Кай, которого раздирали противоречивые чувства, раздраженный и голодный, жадно уплетал говяжью лапшу. Братец Хук ел рассеянно, постоянно отвечая на звонки. Из обрывков фраз Жэнь Кай понял, что напарник выясняет какой-то адрес.

Не закончив есть, Братец Хук велел расплатиться и идти к машине. Жэнь Кай заплатил, но, открыв дверь, не садился:

– Куда мы едем?

– Узнаешь на месте. – Братец Хук завел двигатель и нетерпеливо махнул рукой: – Садись уже!

– С этого момента, – Жэнь Кай стоял как вкопанный, с упрямым выражением на лице, – куда бы мы ни направлялись и что бы ни делали, ты должен предупреждать меня заранее.

Братец Хук прищурился, окидывая его оценивающим взглядом. Жэнь Кай ожидал, что тот хлопнет дверью и уедет, но вместо этого напарник заглушил двигатель, достал сигарету и с преувеличенной серьезностью произнес:

– Залезай, политрук. Сейчас доложу.

Жэнь Кай покраснел, но шагнул в машину. Братец Хук закурил, наблюдая за ним с насмешливым взглядом, словно за ребенком.

– Ты заметил спину жертвы?

– Э-э? – Жэнь Кай напряженно вспоминал, но в итоге смущенно покачал головой.

Братец Хук, к удивлению, усмехнулся и очертил в воздухе форму:

– Такой большой шрам, похожий на ожог. – Он стряхнул пепел. – Молодая модница вроде этой жертвы даже ночью не стала бы разгуливать в одном платье на бретельках, выставляя напоказ такой уродливый шрам.

– То есть… на ней должно было быть что-то сверху?

– Именно. Но Си-четыре сказал, что на месте не нашли другой одежды. Значит…

– Значит, убийца мог забрать верхнюю одежду? – Жэнь Кай оживился. Найти эту вещь – и они на шаг ближе к поимке преступника!

– Хм, похоже, не совсем ты идиот, – буркнул Братец Хук, заводя двигатель.

Они выяснили личность жертвы – некто Чэнь из Аньхоя, агент по продаже недвижимости, снимавшая квартиру с коллегой в этом районе.

Поднимаясь по лестнице, Братец Хук внезапно пробормотал в спину Жэнь Каю:

– Это… спасибо.

Жэнь Кай понял – он благодарит за то, что тот не проговорился на месте преступления о Ван Тао. Неожиданная благодарность смутила его, и он лишь невнятно буркнул что-то в ответ.

Коллега жертвы, застигнутая врасплох визитом полиции, после шока от новости о смерти тут же начала судорожно открещиваться от любых подозрений. Братец Хук без труда получил их совместное фото – на снимке покойная была запечатлена в черном платье на бретельках с наброшенной поверх сиреневой блузке в белый цветочек. Коллега подтвердила: в тот день девушка вышла именно в этом наряде.

Это был важный след. Братец Хук за рулем даже расправил плечи: найти ту блузку – значит выйти на убийцу, а значит, и Ван Тао будет в безопасности. Все будут в порядке.

Жэнь Кай, конечно, надеялся, что напарник усвоит урок, но не желал ему неприятностей. Однако старый черт снова испортил момент, проворчав:

– Как найдем Ван Тао – живо с ней разберемся.

Жэнь Кай вздохнул и раздраженно отвернулся к окну. И тут его взгляд зацепился за сцену на улице.

Группа хулиганов окружила подростка в школьной форме. Мальчик в страхе пятился, очки сползли на щеку. Один из нападавших держал его за воротник, осыпая бранью, другие рылись в рюкзаке и карманах. Учебники валялись на земле, несколько купюр уже исчезли в чужих карманах. Вдруг один из них вытащил телефон; мальчик вцепился в шнурок, умоляя вернуть, но получил удар и отпустил.

Жэнь Кай схватил дубинку:

– Останови машину.

– Чего? – Братец Хук мельком глянул в окно. – Не лезь не в свое дело.

– Не в свое?! – Жэнь Кай не верил своим ушам. – Это же грабеж, черт возьми!

– Это не наше дело, понял? – Голос Братца Чжана стал жестким. – Сейчас мы ищем Ван Тао, у меня нет времени на этот мусор!

– Ищи ее один, черт возьми! – Жэнь Кай больше не мог сдерживаться. – Я, твою мать, полицейский!

С этими словами он дернул ручной тормоз. Полицейская машина вильнула, выписав на асфальте восьмерку, и проскользила несколько метров. Жэнь Кай выскочил, крикнув:

– Ни с места! Полиция!

Хулиганы остолбенели, затем швырнули награбленное и бросились врассыпную. Жэнь Кай погнался за ближайшим – пухлым парнем, которого догнал без труда. Но скрутить его оказалось сложнее. Пухляш яростно вырывался, несколько раз почти сбрасывая Жэнь Кая. Краем глаза тот заметил Братца Хука – тот сидел в машине и холодно наблюдал за происходящим.

Жэнь Кай запаниковал. Отпустив плечи хулигана, он потянулся за пистолетом. Пухляш тут же перевернулся, вырвался и выбил у него оружие. Подняв пистолет, он несколько раз погрозил им Жэнь Каю – и бросился бежать.

Жэнь Кай сидел на земле, сознание пустым эхом отдавалось в голове. Пока Братец Хук не подошел и не ткнул его ногой в задницу:

– Вставай, ничтожество.

Не успев договорить, он заметил пустую кобуру. Его лицо нахмурилось:

– Где твой пистолет?

Жэнь Кай беспомощно указал в сторону, куда убежал толстяк:

– Отобрали… – Его голос дрожал.

Братец Хук, не говоря ни слова, рванул в погоню с обнаженным табельным стволом. Жэнь Кай попытался подняться, но ноги предательски подкосились, и он снова шлепнулся на асфальт.

Прохожие, заметив полицейского в таком состоянии, столпились в отдалении, не решаясь подойти. Жэнь Кай обвел их потерянным взглядом – будто надеясь увидеть среди них черную металлическую тяжесть своего оружия.

«Пистолет украли. Кто-то может погибнуть. Я только начал службу. Докладывать начальству? Братец Хук, почему ты не помог? Все кончено…»

Мысли проносились вихрем, минуты растягивались в десятилетия. Школьник, подобрав свои вещи, уже давно сбежал.

Когда Братец Хук вернулся, его мрачное выражение лица не оставило Жэнь Каю надежд.

– Боевые патроны или резиновые пули? – рявкнул он.

– Б-б-боевые…

– Ты совсем спятил? На хрена заряжал боевые?! – обрушился на него Братец Хук.

Жэнь Кай не смел возражать, с трудом поднявшись. Голова будто налилась свинцом.

Братец Хук в ярости дергал промокшую от пота рубашку, озираясь по сторонам. Встретив любопытные взгляды зевак, рявкнул:

– Чего уставились? Разойтись!

Обернувшись, он увидел, как Жэнь Кай лезет в машину за рацией.

– Куда?! – Напарник резко оттащил его.

– Я… я должен доложить о потере оружия…

– Совсем охренел? – Братец Хук понизил голос до угрожающего шепота. – Карьеру похоронить захотел?

– За утерю табельного… – голос Жэнь Кая дрожал, – уголовная статья…

– Разберемся. – Братец Хук упер руки в боки. – Найдем ствол – и всё.

– Но… – Жэнь Кай посмотрел на часы, – через час сдача оружия в участке…

– Я что-нибудь придумаю. Садись.

У здания участка Братец Хук велел ему ждать в машине. Вернувшись через полчаса, объявил:

– Оформил ночную смену. Теперь у нас шестнадцать часов на поиски. – Он потер виски. – Родственники в городе есть?

– Нет… А что?

– В общежитие не возвращайся, иди поспи где-нибудь. – Братец Хук завел машину. – Я сам найду ствол.

– Нет! – резко возразил Жэнь Кай. – Я с тобой!

– Да слушай же ты меня! – Голос Братца Хука стал жестче. – Ты только мешаться будешь… – Он задумался на секунду: – Ладно, поедешь ко мне.

Квартира Братца Хука оказалась тесной и захламленной – типичное жилище одинокого мужчины. Жэнь Кай хотел спросить о жене, но не решился.

– В холодильнике, может, что-то есть, – бросил Братец Хук, указывая на дверь. – Спи. Только телефон не выключай.

С этими словами он вышел.

В комнате воцарилась тишина. Жэнь Кай стоял посреди заставленного пустыми бутылками и хламом зала, не зная, что делать. Через минуту он снял фуражку и зашел в спальню. Там царил такой же беспорядок. Лишь комод был безупречно чист – на нем стояли курильница и рамка с фото. На снимке молодая женщина с вьющимися волосами улыбалась прямо в объектив.

В этот момент Жэнь Кай все понял: почему в доме такой бардак… и кого Братец Хук навещал на кладбище в тот день.

Он отодвинул скомканное одеяло и лег. В комнате было душно – кондиционера не было, и даже открытое окно не спасало от жары. Как будто в насмешку, зубная боль разгорелась с новой силой.

Жэнь Кай поднялся, чтобы поискать в холодильнике лед, но обнаружил там лишь чашку остывшего риса и несколько вялых стеблей сельдерея. Пришлось напиться воды из-под крана и вернуться в постель.

Усталость накрыла его сразу, но сон оказался беспокойным. В голове мелькали обрывки кошмаров.

Пухляш с пистолетом, устроивший бойню в участке…

Капитан, размахивающий наручниками и кричащий «Держи его!»…

Братец Хук, избивающий Ван Тао…

Какой-то тип в переулке, заносящий двузубый крюк…

Жэнь Кай резко проснулся, весь в холодном поту. В темноте комнаты светился экран телефона, вибрируя под противный звонок.

– Спускайся, – раздался голос Братца Хука в трубке.

Автосервис Бочки был закрыт, даже неоновая вывеска не горела. Но Братец Хук пнул железную дверь ногой – и почти сразу послышались шаги.

Их провели на второй этаж, в комнату, напоминавшую подсобку. Большой Бочка сидел на стуле, вытирая пот, в окружении бритоголовых парней. А посреди них, дрожащий как осиновый лист, – тот самый Пухляш. Увидев его, Жэнь Кай едва не бросился вперед. Братец Хук остановил его и подошел к виновнику:

– Где?

Пухляш инстинктивно отпрянул, вопросительно глянув на Бочку. Не успел он повернуть голову, как получил сокрушительную пощечину.

– Я спросил: где?

Кровь хлынула из носа и рта. С воем толстяк рухнул на пол и пополз к Бочке, бормоча:

– Босс…

– Я тебе не босс! – Тот демонстративно отвернулся, продолжая вытирать шею.

Братец Хук с побелевшим лицом достал дубинку. Увидев это, Бочка швырнул полотенце и встал между ними.

– Братец Хук, – он кивнул на стонущего на полу толстяка, – он не из моих. Передаю его тебе – считай, одолжение.

Братец Хук приподнял бровь:

– Чего хочешь?

– Я уже допросил этого… – Бочка скользнул взглядом по кобурам обоих полицейских. – Пистолет пропал у твоего напарника, да?

Братец Хук молчал. Бочка наглел:

– Один ствол за одного человека – справедливый обмен.

Пальцы Братца Хука сжали дубинку. После долгой паузы он медленно произнес:

– Бочка… Ты смеешь торговаться?

– Да я и не думал! – Тот театрально поднял руки, но улыбка его исчезла. – Просто без моего разрешения этот говнюк и слова не скажет. – Он посмотрел на Жэнь Кая, затем добавил: – Сколько твой напарник еще проносит эту форму – зависит от тебя, Братец Хук.

Тот перевел взгляд с Жэнь Кая на бесстрастное лицо Бочки, вздохнул – и достал телефон.

– Дымок, оформляй Сяо Ху под залог… Да, сейчас… Не спрашивай почему!

Жэнь Кай схватил Братца Хука за руку:

– Братец, нельзя…

– Заткнись!

Повесив трубку, Братец Хук уставился на Бочку. Тот самодовольно усмехнулся и отошел в сторону.

Не дожидаясь вопросов, Пухляш завопил:

– В мусорке за храмом Чэнхуан!

Братец Хук приблизил лицо вплотную к нему, произнося каждое слово с ледяной четкостью:

– Слушай, мразь: если не найду ствол – сгниешь в камере на одних пампушках. – Резко развернулся к Бочке: – Пригляди за ним. Сбежит – будешь отвечать.

– Не напрягайся. – Тот криво ухмыльнулся. – Все равно не мой человек.

Темный переулок освещали лишь два фонарика, мечущихся по кучам мусора. Братец Хук и Жэнь Кай, почти соприкасаясь головами, перерывали груды отбросов, пока пот не начал заливать глаза.

Спустя долгое время Братец Хук первым сдался, плюхнувшись на землю с тяжелым вздохом. Жэнь Кай продолжал поиски, в конце концов перевернув бак и тряся его над землей. Но кроме нескольких гнилых листьев, прилипших ко дну, ничего не выпало.

– Твою ж мать! – Жэнь Кай пнул бак так, что он покатился. Казалось, злость все еще кипела в нем – он принялся разбрасывать мусор ногами.

– Хватит. – Братец Хук поднялся. – Проверим другие баки.

Через десять минут лучи фонариков встретились у выхода из переулка. Им не нужно было слов – результат читался на их лицах.

– Возвращаемся! – Братец Хук дернул Жэнь Кая за рукав.

Тот, с каменным лицом, покорно залез в машину, съежившись на сиденье, словно пустая оболочка.

Приближалась полночь, погружая город во тьму. Изредка мелькали еще открытые лавки; их свет на мгновение озарял салон, чтобы тут же уступить место темноте.

Неподалеку светился ночной рынок морепродуктов. По мере приближения к нему Жэнь Кай, с лицом, испачканным потом и грязью, начал проявлять признаки жизни. Внезапно он произнес:

– Хочу выпить.

Братец Хук удивленно посмотрел на него:

– Что?

– Хочу выпить, – четко повторил Жэнь Кай, не отрывая взгляда от дороги.

Братец Хук мельком глянул на его форму, но без колебаний направил машину к огням.

Посетители с изумлением наблюдали, как двое грязных полицейских уселись за столик и грубо потребовали алкоголь. Игнорируя шепот и любопытные взгляды, Братец Хук открыл бутылку водки и протянул Жэнь Каю:

– Подержи во рту. От зубной боли помогает.

Жэнь Кай послушался. Первый же глоток вызвал такую острую боль, будто в рот насыпали иголок. Но вскоре жгучее ощущение сменилось онемением – и боль действительно отступила. Жэнь Кай проглотил нагретый во рту алкоголь – огненная волна прокатилась по горлу, вышибая слезы. Братец Хук хрипло захихикал и шлепнул его по спине через стол.

Им принесли еду и выпивку. Оба молчали, сосредоточенно поглощая пищу. Вскоре бутылка опустела. Алкоголь – прекрасное изобретение: тело стало невесомым, а пистолет, Ван Тао – все это казалось теперь неважным. Никто из них не заметил, как лазурное небо затянули грозовые тучи, а вдали прокатились первые раскаты грома.

Жэнь Кай уже был пунцовым и едва держался на стуле. Не менее краснолицый Братец Хук ухмылялся, наблюдая за ним.

– Чего ржешь, кретин? – Жэнь Кай с трудом поднял тяжелую голову. – Дай сигарету!

Братец Хук швырнул ему пачку. Жэнь Кай достал одну, с напускной бравадой прикурил – и сразу закашлялся.

– Слабак! – фыркнул Братец Хук, пытаясь выхватить у него сигарету.

Но Жэнь Кай отмахнулся, осторожно затянулся снова, привык – и уже уверенно пустил клуб дыма в потолок. Братец Хук наблюдал, как он докуривает сигарету, затем серьезно сказал:

– Ладно, хватит. Пошли придумаем что-нибудь.

Жэнь Кай, зажав окурок в пальцах, медленно покачал головой:

– Никуда не пойду. Посижу тут до рассвета. – Он слабо улыбнулся: – На рассвете пойду в участок с повинной. Добровольная явка – это не «сокрытие утери табельного оружия».

Братец Хук снова сел, изучающе посмотрел на него:

– Бросаешь службу?

– Ага. – Жэнь Кай отвел взгляд. – Бросаю.

Напарник молчал, потом неожиданно произнес:

– Не так все плохо. Выкрутишься.

Жэнь Кай усмехнулся и достал еще одну сигарету.

Тем временем поднялся ветер. Температура падала. Посетители расходились, кое-кто уже спешил убрать белье с улицы. Двое полицейских сидели среди грязных тарелок, не говоря ни слова. Когда Жэнь Кай закурил четвертую сигарету, он вдруг спросил:

– А Ван Тао искали?

– Нет, – Братец Хук почесал голову, – не до того было.

Жэнь Кай опустил глаза, затем тихо проговорил:

– Братец… я слишком тупой. Доставил тебе столько хлопот…

Братец Хук даже не взглянул на него, просто махнул рукой:

– Да ладно.

– И еще из-за меня пришлось отпустить Сяо Ху…

– Какого еще Ху? – Братец внезапно рассмеялся. – Я звонил в ресторан «Ханьцзян» заказывать утку!

Жэнь Кай остолбенел, затем набросился на напарника, лупя его кулаками сквозь смех:

– Старый лис! Хитрее черта!

Братец Хук, хихикая, уворачивался. За столиком снова стало шумно. Наперебой они начали заказывать пиво.

Ледяная влага разлилась внутри приятной тяжестью. Может, от осознания неизбежного, но Жэнь Кай полностью расслабился.

– Братец… Может, больше не увидимся. Как младший, хочу сказать тебе…

Братец Хук, щелкая арахис, буркнул:

– Да заткнись ты! Говорю же – выкрутишься.

– Желаю тебе счастья. Наша работа опасна, но… – Жэнь Кай придвинулся ближе, – …не отвечай всегда насилием на насилие. Держать в сердце ненависть – это тупик. Научись прощать.

– Ненависть? – Братец Хук резко повернулся к нему. – Кого, по-твоему, я ненавижу?

– Многих. Например, Ван Тао.

– Ван Тао? – Он усмехнулся. – Да ну!

– Если не ненавидишь, зачем так с ней поступал?

Лицо Братца Хука потемнело. Он долго молчал, затем достал из кармана потрепанный бумажник и, раскрыв его, ткнул пальцем в фотографию:

– Красивая?

Жэнь Кай узнал женщину – то самое фото в комнате. Он кивнул.

– Моя жена. – Братец Хук прищурился, будто разговаривал сам с собой. – В те годы она была первой красавицей всего нашего участка.

– И… где сейчас…

– Пять лет назад. – Его голос стал хриплым. – Один воришка угнал микроавтобус. Несся по улице как угорелый… И сбил ее. – Он радвинул ладони на пятнадцать сантиметров: – Живот разорвало вот так. Плод вывалился наружу. Всё вокруг было в крови…

Жэнь Кай онемел, не в силах отвести взгляд от его рук.

– Этим воришкой была Ван Тао. – Братец Хук произнес это с усилием. – Ей тогда исполнилось всего одиннадцать.

– …не достигла возраста уголовной ответственности… – прошептал Жэнь Кай.

– Верно. – Братец Хук слабо ухмыльнулся. – Как ты сказал, я ее ненавидел. Лютой ненавистью. Сделал ее своим осведомителем, но ловил при каждом промахе. Загнал между молотом и наковальней – чтобы жила как последняя тварь.

Жэнь Кай вздохнул. Братец Хук услышал и повернулся:

– Но сейчас… я ее не ненавижу.

– Что? – Жэнь Кай округлил глаза.

– Несколько дней искал – и ненависть ушла. – Он глубоко выдохнул. – Честно. Просто хочу, чтобы она выжила. Не для себя. Просто… не могу допустить, чтобы ее изнасиловали и прикончили, как ту девицу.

– Братец… – Жэнь Кай произнес медленно, – значит, ты простил ее.

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Может.

Их взгляды встретились – в глазах Братца Хука теплилось что-то новое. Они оба хрипло рассмеялись. В этот момент ветер усилился. Ослепительная молния рассекла небо, и раскаты грома покатились по городу.

– Дождь начинается. – Братец Хук посмотрел на небо. – В машину, поехали.

Жэнь Кай кивнул и поднялся. В этот момент сверкнула еще одна молния, озарив узкую улицу. Вспышка осветила двух человек на противоположной стороне. Высокий и низкий. Высокая фигура – мужчина с туго набитым мешком за плечами, тот самый сборщик мусора, которого Жэнь Кай видел у магазина. В его руке был ржавый двузубый крюк с острыми как бритва концами. Низкая фигурка – Ван Тао. На ней была сиреневая блузка в белый цветочек.

Четверо стояли по разные стороны улицы, безмолвно вглядываясь в лица друг друга, выискивая то, что меньше всего хотели бы увидеть. Изумление. Ужас. Настороженность. Прозрение.

Братец Хук, все поняв, положил руку на кобуру и рявкнул:

– Стоять на месте!

Эти слова стали сигналом – мусорщик рванул Ван Тао за руку, и они бросились наутек. В этот момент хлынул долгожданный ливень. Лабиринт переулков разбегался паутиной. В темноте мелькали плохо различимые предметы. Двое преследовали, двое убегали. Никаких «стой, полиция!» – все понимали: если догонят, будет смертельная схватка.

Они молча неслись по переулкам, то сближаясь, то отдаляясь. Мусорщик знал местность, но запыхавшаяся Ван Тао замедляла его. На развилке он вдруг остановился, достал что-то из-за пояса и сунул ей в руки.

– Беги! – Его шепот был четким. Впервые он говорил с ней так ясно.

В те несколько дней он тоже говорил с Ван Тао. Для нее это были лишь невнятные звуки, но ей было достаточно знать: этот человек, спасший ее от мусорного бака, – собиратель хлама. Он каждый день приносил ей еду, а однажды даже притащил красивую блузку. По ночам он трогал ее тело, бормоча что-то бессвязное. В его глазах она была идеальным мусором. А мусор он любил больше всего.

…Не раздумывая, Ван Тао рванула вправо. Жэнь Кай и Братец Хук увидели, как тени впереди разделились.

– Проблема, – пробормотал Братец Хук, шаря на ходу за поясом.

На развилке Жэнь Кай без слов рванул налево.

– Стой! – крикнул Братец Хук.

Жэнь Кай замер, обернулся – и остолбенел. Братец Хук протягивал ему пистолет.

– Бери. – Он уже поворачивал направо. – Осторожней.

Жэнь Кай стиснул зубы и двинулся вглубь переулка, сжимая оружие.

Дождь усиливался. Жэнь Кай промок до нитки. Казалось, лило уже целую вечность. Ручьи воды, стекающие с головы, мешали обзору. Он бежал, постоянно вытирая лицо, что замедляло его. Свернув в очередной переулок, потерял мусорщика из виду.

Сердце Жэнь Кая упало. Он остановился, озираясь. Вокруг была кромешная тьма, лишь смутные очертания ближайших предметов. Дальше – ничего. В этот момент очередная молния рассекла небо. После раската грома Жэнь Кай наконец разглядел переулок, в котором оказался. Похоже, это была задняя улочка какого-то квартала закусочных. Повсюду валялись ящики из-под пива и корзины с мусором. Но главное – в конце переулка возвышалась глухая стена. Тупик.

Жэнь Кай достал мощный фонарь и включил его, держа перед собой. Правой рукой с пистолетом он оперся на запястье левой, снял оружие с предохранителя. Мусорщик был где-то здесь, в этом переулке.

Ван Тао тоже оказалась в тупике.

Стена перед ней была высокой и скользкой от дождя. При свете молний она разглядела осколки стекла, венчавшие ее верх. Сердце бешено колотилось. Шаги сзади приближались. Прижавшись спиной к стене, она дрожала, мысленно умоляя: стать частью этой стены… чтобы ее не заметили… пусть это будет тот добрый полицейский…

Но он уже пришел.

Человек замедлил шаг, осторожно приближаясь. Ван Тао не видела его лица, но силуэт напоминал Братца Хука.

– Ван Тао? – раздался голос.

Точно он! Последняя надежда испарилась.

– Не подходи! – Она вжалась в стену, ее зубы стучали.

– Черт! – Братец Хук усмехнулся. – Так это ты…

Пальцы Ван Тао нащупали то, что дал ей мусорщик…

В пелене проливного дождя даже мощный фонарь казался жалкой искоркой. Жэнь Кай медленно продвигался вглубь переулка, держа фонарь и пистолет наготове. Рук, чтобы вытирать воду с лица, не оставалось – он отчаянно щурился, но мир все равно расплывался перед глазами.

Тьма таила бесчисленные опасности. В свете фонаря обычный мусор принимал зловещие очертания. Жэнь Каю почудилось, что со всех сторон раздаются подозрительные звуки. В панике он поворачивался то влево, то вправо, несколько раз почти нажал на спусковой крючок – но это оказывалась лишь потрепанная шляпа или рулон толя.

Теперь он отчаянно надеялся, что мусорщик уже сбежал. Лишь бы выбраться отсюда живым – остальное не важно.

Каждая секунда тянулась мучительно долго. Но вот он уже у стены, в самом конце переулка… Жэнь Кай расслабился, даже почувствовал облегчение. Похоже, преступник и правда скрылся. Он опустил онемевшие руки – и в этот момент зубная боль ударила с новой силой.

И вдруг – перед ним взметнулся кусок черного полиэтилена!

Сквозь шум ливня Жэнь Кай услышал свист чего-то летящего в его сторону.

В другом переулке Братец Хук молча стоял, постепенно различая в темноте прижавшуюся к стене Ван Тао. Ее лицо, бледное от страха, было мокрым от дождя, к щекам прилипли черные пряди.

Почему он раньше этого не замечал? Грязная, жалкая Ван Тао сейчас вдруг выглядела… почти красивой.

– Пошли. – Он вдруг подумал, что ей нужно сменить одежду и поесть горячего. Эта мысль показалась ему смешной. – Я выведу тебя отсюда.

Оглушительный гром заглушил его слова; вспышка осветила лицо Братца Хука. Он улыбался!

Для Ван Тао эта улыбка значила то же, что дубинки, наручники и бесконечные унижения. Ее сознание помутнело. Рука резко дернулась из-за спины…

– Не подходи!

Братец Хук увидел, как на запястье Ван Тао болтается половинка наручников – уродливый браслет.

А в ее руке блестит полицейский пистолет.

Жэнь Кай отчетливо почувствовал, как крюк вонзается в его голову, рвет мышцы лица. Странно, но боли не было – даже от больного зуба.

Время будто остановилось. Дождь, окружающий мир, даже сам мусорщик – все исчезло. Он медленно вращался в пустоте, ощущая приятную легкость, будто тело больше ему не принадлежало. Головокружительное блаженство. Все кончено…

Но время внезапно запустилось снова – теперь в замедленном темпе. Он различал каждую падающую каплю. Желтые зубы мусорщика, его перекошенное лицо – все стало неестественно четким.

Перед тем как сознание угасло, Жэнь Кай успел дважды нажать на спуск.

Братец Хук отшатнулся на несколько шагов, едва удерживая равновесие. В голове гудело – кто-то будто сильно толкнул его в грудь.

Он посмотрел вниз: на промокшей синей форме темнела маленькая обгоревшая дырочка, от которой быстро расползалось алое пятно. Мысли путались. Братец Хук поднял глаза на Ван Тао – девушка рыдала, трясясь всем телом.

«А, ты испугалась. Не надо…»

Он шатнулся к ней, протянув руку.

В ответ раздался еще более пронзительный вопль. Ван Тао еще раз спустила курок.

Через четыре часа полиция обнаружила в переулке тяжелораненого Жэнь Кая без сознания и мусорщика с размозженной головой. ДНК-экспертиза подтвердила: это был серийный убийца.

Через пять часов в соседнем переулке нашли Братца Хука и обезумевшую Ван Тао. Два пулевых ранения оказались смертельными.

Три дня спустя Жэнь Кай пришел в себя. На его лицо наложили четырнадцать швов. Сломанная челюсть, три выбитых зуба, включая тот самый зуб мудрости. Теперь он больше не будет болеть.

Тогда Жэнь Кай впервые узнал настоящее имя напарника: Лю Чжунсюань. Самые обычные иероглифы, ничего общего с грозным «Хуком».

Спустя две недели стали известны новые детали. Ван Тао с предварительным диагнозом «шизофрения» была направлена в городскую психиатрическую лечебницу. В безумии она стала неестественно спокойной, с загадочной улыбкой на губах. Лю Чжунсюаня посмертно наградили званием «революционного мученика», а его прах поместили в Мемориал героев.

Как только Жэнь Кай смог ходить, он сразу отправился к капитану с повинной. Потеря табельного оружия, из которого застрелили напарника, – уже статья.

Капитан недоумевал:

– Кролик, ты тоже спятил? Хука убили из его же оружия.

– Не может быть!

Пришлось проверить журнал выдачи оружия. Запись за тот день оказалась исправленной. По словам коллеги, Братец Хук вернулся один и попросил изменить номер ствола – якобы перепутал при утренней выдаче.

Капитан долго молчал, затем махнул рукой:

– Ладно, забудем про ствол. Восстанавливайся, не мучай себя. – Помолчав, добавил: – Не дай Хуку умереть зря.

Жэнь Кай не заплакал. Молча постоял, затем попросил вернуть его на службу.

– Назови причину. – Капитан изучающе смотрел на него.

Причину? Дымок проболтался: когда нашли тело Братца Хука, на его лице застыла улыбка. Вот и вся причина.

Я смотрел на пустующее место, тихо вздыхая.

Зачем вообще нужны встречи выпускников? И почему их обязательно проводить в старых классах? Все сидели за своими прежними партами, наперебой рассказывая о жизни. Классная руководительница за учительским столом смотрела на повзрослевшие лица со слезами на глазах. Уверен, она уже не узнавала большинство из нас – как и мне, ей было трудно разглядеть в этих чертах тех подростков двадцатилетней давности.

Среди ставших тесными парт это пустое место выделялось, как незаживающая рана.

Я поднял взгляд на нее – но она мгновенно отвела глаза в сторону. Весь вечер мы ловили и избегали взглядов друг друга, словно играя в странную игру. Казалось, ей есть что мне сказать. Как и мне ей…

Я с детства был молчуном. В этой школе у меня почти не было друзей. Все любили общительных, веселых парней – кто станет проводить время с тем, кто целый день не проронит ни слова?

Только Чэн Юй был исключением.

– Мне нравится твое молчание, – говорил он.

На самом деле, когда мы были вместе, он тоже говорил мало. Пока мои одноклассники шумными компаниями бегали за девчонками, мы с Чэн Юем прятались на чердаке моего дома, доставая с пыльных полок книги.

Чэн Юй читал очень быстро. Вернее, у него не хватало терпения дочитать книгу до конца. Поэтому, когда свет на чердаке становился слишком тусклым, вокруг него всегда валялась куча разбросанных книг. Он потягивался, затем подолгу смотрел в окно… Внезапно подходил, выхватывал у меня книгу и говорил:

– Ха, опять за свое?

Пятнадцатилетний мальчишка, проводящий целый день за чтением «Исследований уголовных прецедентов», – зрелище поистине необычное. Но у меня не было выбора. Мой отец – судья Уголовной коллегии Высшего народного суда провинции, и моей первой книгой стал «Уголовный кодекс КНР». Пока другие дети учили иероглифы «человек», «рот», «нож», «рука», я уже знал значения слов «убийство», «мошенничество» и «вымогательство».

Мой отец, пожалуй, видел больше зла, чем кто-либо из известных мне людей. По его словам, он вынес более ста смертных приговоров. Отец охотно делился этим со мной. Даже перед тем, как окончательно погрузиться в старческое слабоумие, он считал, что быть судьей – лучшая профессия в мире.

Однако отец строго запрещал мне рассказывать одноклассникам, кто он. Думаю, в глубине души он боялся. Все эти годы отец опасался, что мне отомстят родственники или сообщники казненных – вплоть до того дня, когда окончательно потерял рассудок…

Встреча выпускников была в самом разгаре. Общие воспоминания постепенно переросли в оживленные разговоры по двое – все искали своих старых друзей, чтобы поделиться воспоминаниями. Самые активные окружили классную руководительницу, наперебой хвастаясь своими достижениями; каждый пытался доказать, каким проницательным был его выбор в те годы. Все были довольны.

Я тихо вышел в коридор. У меня не было друзей, с которыми можно было бы обменяться воспоминаниями. Даже если б я ушел сейчас, никто не заметил бы, что еще одно место опустело. Думая об этом, я не чувствовал ни капли грусти – напротив, ощущал облегчение.

Это была самая обычная средняя школа, не то что престижные учебные заведения. За последние двадцать лет администрация, похоже, не имела ни желания, ни средств на ремонт. В коридоре по-прежнему висели большие портреты Лэй Фэна[11], Эйнштейна и Лай Нина[12]. Я закурил сигарету, глядя через окно на школьный двор. Близился вечер, и обветшалые турники с качелями были окутаны мягким золотистым светом. Я знал, что тот склад все еще стоит в юго-западном углу двора, и помнил, каким он был раньше. Все эти двадцать лет он часто снился мне.

– О чем думаешь? – внезапно раздался голос рядом.

Она подошла, когда я не заметил, но смотрела не на меня, а в окно.

– Ни о чем. – Я немного растерялся от неожиданного вторжения. – В классе слишком шумно.

– Да… – Она смотрела на спортивную площадку, постепенно поглощаемую темнотой, будто разговаривая сама с собой. – Когда вернулся в город?

– В прошлом месяце. – Я не знал, о чем говорить при встрече с одноклассниками, особенно с ней. Подумав, начал с банальности: – Замужем?

Она повернулась и впервые посмотрела мне прямо в глаза. Двадцать лет оставили на лице Су Я больше следов, чем на других одноклассницах. Единственное, что могло вызывать их зависть, – ее по-прежнему стройная фигура.

– Видишь? – Она улыбнулась, подняв руки. Колец на ее тонких пальцах не было. В момент этой улыбки я снова увидел ту изящную жизнерадостную девочку.

Мы разговаривали у окна. Я узнал, что она никогда не уезжала из города, после университета работала в издательстве. Она знала, что я несколько лет безуспешно пытался устроиться в Шэньчжэне, а затем вернулся ухаживать за отцом с деменцией. Во время разговора у меня было странное ощущение, будто все вокруг потеряло цвет. В последний раз, когда мы так беседовали с Су Я, нам было по пятнадцать, и мы серьезно спорили, кто написал «Песни пограничья» – Ли Бо или Ду Фу[13].

В ярко освещенном классе по-прежнему царил шум. Мы с Су Я стояли в коридоре за тонкой стеной, заново узнавая друг друга. Такой разговор неизбежно был обречен на краткость – тем более что мы оба сознательно избегали одного имени. Вскоре беседа иссякла. Я напряженно искал новую тему, когда из дальнего конца коридора донесся легкий шаг.

Я машинально обернулся. В темноте маячила человеческая фигура. Заметив нас, он замедлил шаг. Когда свет из классного окна упал на его лицо, сигарета выскользнула у меня из пальцев.

Ни губ, ни носа, даже одно веко отсутствовало – кожа лица напоминала бугристую апельсиновую корку.

Он остановился в трех метрах, молча наблюдая. Су Я улыбнулась:

– Разве не узнаёшь? Это Цзян Я.

Он покачнулся, кивнул. Затем повернулся к окну, всматриваясь в шумный класс.

Су Я взглянула на меня, все еще остолбеневшего, и виновато улыбнулась:

– Ты вряд ли его узнал. – Пауза. – Это мой младший брат, Су Кай.

Я промычал что-то невнятное. Больше мне нечего было сказать.

– Он пришел проводить меня домой. – Су Я посмотрела мне в глаза, голос ее стал едва слышен. – Прости, но мне надо идти… Я не хочу, чтобы одноклассники увидели моего брата.

Я кивнул:

– До свидания.

– Я рада, что снова тебя увидела. – Она опустила глаза, затем неожиданно добавила: – Иначе я не пришла бы на эту встречу.

Подойдя к окну, она взяла Су Кая под руку. Тот мельком взглянул на меня, едва заметно кивнул, и они исчезли в темноте.

В тот день Чэн Юй необычно долго сидел с одной книгой. Он не шевелился часами, и я даже поднял голову проверить, не уснул ли. По обложке я сразу узнал «Анатомию человека». Я знал эту книгу хорошо, особенно страницу с главой «Женская репродуктивная система». Мне стало неловко – та страница была зачитана до дыр.

Но Чэн Юй, увлеченный, казалось бы, таким волнующим чтением, листал книгу рассеянно. Даже после долгого изучения цветных иллюстраций он просто поднимал глаза и задумчиво смотрел на пыльные полки.

Я понял, что он не ищет новую книгу. И в этот момент почувствовал, что люблю его еще сильнее, – ведь с той страницей я выглядел точно так же. Отложил пятый том «Исследований уголовных прецедентов» и потянулся за шестым. В этот момент Чэн Юй тихо рассмеялся. Я обернулся – он смеялся не надо мной. Запрокинув голову, смотрел в угол с каким-то мечтательным выражением.

– Что с тобой? – спросил я, вытягивая застрявший том.

– Хе-хе… – Чэн Юй даже не пошевелился. – Кажется, я влюбился в нее.

– А, – буркнул я и резко дернул книгу. С грохотом рухнули полки – и все остальные тома.

Спустя много лет я по-прежнему отчетливо помню выражение лица Чэн Юя в тот момент. Наверное, он воображал, будто те анатомические иллюстрации принадлежат той самой девушке. Но Чэн Юю так и не довелось увидеть воочию таинственные женские прелести.

Эти мысли посещали меня в доме престарелых, где я наблюдал, как упитанная медсестра средних лет, ворча себе под нос, вытирала испачканные штаны моего отца. Тот бесстыдно обнажал свои иссохшие ноги и беспомощный половой орган, одновременно растягивая рот в бессмысленной улыбке.

Такой отец был мне ближе. В моей памяти слово «отец» означало лишь скрип двери глубокой ночью, выглаженную форму в шкафу и легкий запах табака в гостиной. Он всегда оставался где-то на периферии моей жизни, намеренно растворяясь в движении гигантской государственной машины. Но когда отец стал дряхлеть, терять рассудок – его образ внезапно обрел четкость. Он вернулся ко мне. Спустя тридцать пять лет после моего рождения он наконец вошел в мою жизнь.

Медсестра швырнула запачканное белье в пластиковый таз, затем ловко достала чистые простыни и велела мне помочь переодеть отца. Старик покорно приподнял ноги, одновременно хватая вчерашнее яблоко. Хруст заполнил комнату.

Я поменял белье, натянул одеяло. Стоял, наблюдая, как он ест. Заметив мой взгляд, отец ускорился, затем торжествующе продемонстрировал огрызок: чисто. Я усмехнулся, выбросил огрызок. И вышел, не оглядываясь.

Это был дом престарелых под названием «Закат», расположенный на окраине города. В трехэтажном здании повсюду витал запах старости и тления.

Я стоял в коридоре и курил, разглядывая облупившиеся стены и потрескавшиеся деревянные косяки. Мимо время от времени проходили старики в странных пижамах, похожих на больничные. Их взгляды были пустыми, равнодушными, но в то же время – почему-то – враждебными по отношению ко мне.

Я понимал, что чужой здесь, даже лишний. Да и мне самому было не по себе в этом царстве угасания. Я уже собирался затушить сигарету и уйти, как вдруг услышал, как кто-то зовет меня по имени. Это была Су Я. Рядом с ней стоял Су Кай, нагруженный пакетами.

– Как ты здесь оказался? – Ее удивление казалось искренним.

Я кивнул на соседнюю дверь:

– Мой отец здесь.

– А… – Она повернулась к брату и тихо сказала: – Иди, я сначала навещу отца Цзян Я.

Су Кай посмотрел на меня, опустил голову и молча прошел мимо.

Отец лежал на кровати, уставившись в окно, будто не замечая нашего прихода. В такие моменты – сытый, чистый – он казался совершенно отрешенным от мира.

Су Я подошла к кровати, наклонилась и тихо сказала:

– Здравствуйте, дядя Цзян.

Отец медленно повернул голову. Его мутный взгляд чуть оживился. Он внимательно, даже строго оглядел Су Я с ног до головы, затем тихо вздохнул, невнятно пробормотал два слова и снова отвернулся к окну.

– Что он сказал? – осторожно спросила Су Я.

– Не знаю. – Я пожал плечами. – Да и неважно. – Постучал пальцем по виску: – Здесь уже ничего нет.

– А… – В ее голосе зазвучала странная ностальгия. – Я помню, каким внушительным был дядя Цзян в те годы.

Я усмехнулся. Никогда не видел отца в зале суда. Был ли он «внушительным», мне неизвестно. В моей жизни он всегда был скорее символом. А этот старик перед нами куда интереснее того отца из воспоминаний.

Тут меня осенило:

– А ты… зачем здесь?

Насколько я знал, после того случая отец Су Я умер от алкоголизма, а мать – совсем недавно. Кого же она навещала?

– О… Мама Чэн Юя тоже живет здесь. – Су Я посмотрела на меня, будто хотела сказать что-то еще. – Мы с Су Каем… ты же понимаешь…

Я опустил глаза, кивнул, но не нашел слов. В этот момент дверь открылась. Су Кай вошел, подошел к кровати, кивнул мне, затем сказал сестре:

– Ей нужно помыться.

Это был первый раз за двадцать лет, когда я услышал его голос. Хриплый, искаженный – последствия поврежденных связок. Су Я кивнула, виновато улыбнулась мне и вышла.

Су Кай повернулся ко мне. Я заставил себя не отводить взгляд от его изуродованного лица. Спустя мгновение на «апельсиновой коже» появились складки – он улыбался.

– Давно вернулся?

– С месяц.

– Как дела?

– Нормально.

– Снова уедешь?

– Нет. – Я показал на отца, чтобы скрыть облегченный выдох. – Нужно за ним ухаживать.

В этот момент я заметил, что отец повернул голову и пристально смотрит на Су Кая. На его лице не было обычного бессмысленного выражения – брови сведены, глаза горят, ноздри трепещут. Казалось, он узнал что-то одновременно знакомое и ужасающее. Я удивился, но тут же понял.

– Прости, Су Кай, – я резко встал между ними, – отец… он…

Не успел договорить. Отец вскочил с кровати, как пантера, и потянулся к Су Каю. Но хватило его лишь на одно движение – он рухнул обратно, исхудалая рука все еще судорожно хватала воздух.

– Я понимаю… – Су Кай отступил, «апельсиновая корка» его лица сморщилась сильнее. – Хе-хе, я напугал его… Извини.

Помахав мне, он вышел.

Су Кай был самым красивым и умным мальчиком в нашем районе. Хотя он учился на два класса младше, был почти так же высок и силен, как Чэн Юй и наш физрук. Но все свои данные он использовал для одного – терроризировал сводную сестру. Я всегда ненавидел его за это.

Странно, но Су Я никогда не жаловалась. Даже с синяками на лице, она приходила в школу с тем же спокойным, невозмутимым выражением. Взрослые находили этому оправдание:

– Вдова с двухлетней дочкой… и то хорошо, что нашла мужа, который их содержит.

Но это не смягчало мою ненависть. Чэн Юй, мой друг, чувствовал то же самое – даже сильнее.

Однажды по дороге из школы мы увидели, как Су Кай хлещет Су Я веткой, пока она несла два рюкзака. Он кричал: «Но! Но!» – как будто погонял лошадь. Чэн Юй тут же закатал рукава, собираясь избить его. Но, подбежав, опустил кулаки и молча вернулся.

– Почему? – спросил я тогда.

Он не ответил. Лишь через несколько дней признался:

– Я увидел ее взгляд. В нем было четкое «нет».

С того дня я поверил, что глаза могут говорить.

Поэтому двадцать лет спустя я знал: Су Я прочитала мой взгляд. И я – ее.

Беспокойство отца привлекло внимание медсестры средних лет. После ее угроз и утешений он наконец успокоился. Она удивилась, почему обычно покорный и мягкий отец вдруг стал таким агрессивным. На самом деле мне тоже было непонятно: за долгую карьеру в правоохранительных органах он повидал всякие преступления, и вряд ли его могло так напугать изуродованное лицо. Любая фотография с места преступления из уголовных дел, которые он рассматривал, была страшнее.

Сейчас я понял, что действительно не знаю отца, так же, как он не знает меня.

До болезни отец никак не мог понять, почему я не изучал право и не стал судьей, как он. Еще больше его озадачивало, почему в пятнадцать лет я так резко потребовал перевести меня в другую школу, даже объявив голодовку.

На следующий день после обеда мне неожиданно позвонила Су Я и спросила, не могу ли я пойти с ней на могилу к ее маме. Я немного подумал, но все же согласился – мне и самому хотелось там побывать.

Увидев Су Я, я удивился. После возвращения в родной город я встречал ее дважды, и каждый раз рядом был Су Кай. Но сегодня, чтобы почтить память их матери, она ждала меня одна.

Су Я сегодня нанесла легкий макияж, и следов печали в ее взгляде не осталось. Она легко запрыгнула в машину и хлопнула меня по плечу.

– Поехали!

Небо было хмурым, но Су Я пребывала в прекрасном настроении и без умолку болтала. Я собирался вести себя сдержанно и почтительно, но невольно поддался ее настрою, и мое состояние постепенно улучшилось. За годы моего отсутствия город сильно изменился, и я не узнавал родные места. Пока мы ехали по обновленным улицам, Су Я показывала сохранившиеся старые здания, и в моей памяти понемногу всплывали обрывки прошлого. Пироги со свининой в ресторане «Сингун». Мороженое на Чунцинлу. Каток в парке Победы. Книжный с комиксами на площади Культуры.

И юность, оборвавшаяся двадцать лет назад…

Кладбище «Синлун» было единственным в городе. В этом была своя польза – при жизни люди были соседями и после смерти оставались рядом. Здесь было так же тесно, как и в городе, но куда тише.

Как только мы вошли на территорию кладбища, с лица Су Я исчезла улыбка. Это напомнило мне, что мы пришли сюда не за ностальгией, а чтобы почтить память.

Су Я быстро нашла могилу своей матери и тщательно очистила участок вокруг. Я хотел помочь, но она молча отказала. Мне оставалось лишь безучастно стоять, разглядывая последнее пристанище этой несчастной женщины. Ее фото, вероятно, было сделано незадолго до смерти: иссохшее, изможденное лицо, на котором горечь проступила еще явственнее, чем двадцать лет назад. Неудивительно – потеряв мужа в молодости, к средним годам она пережила уродство сына и смерть второго мужа от пьянства. Наверное, даже в последний миг она проклинала свою несчастную судьбу.

Закончив уборку, Су Я разложила подношения и принялась сжигать ритуальные деньги[14]. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным – никаких признаков скорби. Пока пачки бумажных купюр превращались в пепел, она что-то тихо шептала – наверное, дочерние признания и слова тоски. Я почувствовал себя абсолютно чужим. Подумав, взял принесенную метлу и развернулся к выходу.

Кладбище было небольшим, а надгробия стояли плотно, поэтому я быстро нашел его. За двадцать лет не изменился только он. Неожиданно могила оказалась ухоженной, без намека на заброшенность. Я взглянул на Су Я: она все так же сидела у надгробия матери, устремив взгляд вдаль. Я опустил глаза на фото на плите. Эта беззаботная улыбка когда-то озаряла меня в бесчисленные солнечные дни, а теперь навеки застыла в камне. Но я завидовал ему – умереть в юности куда лучше, чем до конца дней бороться с водоворотом воспоминаний…

В тот день ему наверняка было больно и страшно. Вот только не знаю, думал ли он обо мне. Чэн Юй, прости меня…

Позади раздались легкие шаги. Я не обернулся, только почувствовал, как чье-то мягкое тело приникло ко мне. Мы стояли так, плечом к плечу, молча глядя на надгробие Чэн Юя. Спустя долгое время Су Я тихо вздохнула.

– Тогда он был таким красивым… – Потом потянула меня за рукав: – Пора идти.

Погода ранней весной переменчива, как настроение ребенка. Не успел я опомниться, как хмурое небо прояснилось. В ярких лучах зелень будто стала еще зеленее, цветы – алее, а теснящиеся надгробия уже не казались такими унылыми. Су Я шла впереди, я – следом. Солнечный свет бросал вперед мою тень, накрывая ее фигуру. Я невольно ускорил шаг, стараясь покрыть ее еще больше.

Вдруг Су Я остановилась, затем резко обернулась.

– Что? – В ее глазах искрились смешинки. – После всех этих лет ты все такой же?

Чэн Юй с удивлением смотрел на рухнувшие книжные полки и разбросанные по полу книги и, смеясь, ругался:

– Ты, черт возьми, бунтуешь, что ли?

Я молчал, наблюдая, как он суетится, пытаясь починить полки. Через полминуты наклонился и начал подбирать книги одну за другой.

«Чэн Юй, друг… Я знаю твой секрет. А ты – мой».

Мое место было у окна, выходящего на юг. Летом здесь нещадно палило солнце, зимой сквозило из щелей. Чэн Юй предлагал перебраться назад – чтобы втихаря играть в «пять в ряд». Я отказывался, ссылаясь на вид из окна. Хотя там открывался лишь голый школьный двор да серые крыши. На самом деле это место нравилось мне потому, что в солнечные дни моя тень падала вперед по диагонали.

Это был другой я – высокий, стройный, с загадочно размытыми чертами. Главное, «он» мог касаться той девочки с хвостиком, что сидела через ряд. На первом уроке «он» приникал к ней головой, касался щеки, а если повезет, даже слегка целовал в висок. На втором – обнимал за плечи, меняя позу, мог уловить аромат ее волос. К третьему «он» отставал, но все еще дотягивался до ее спины и кончика косы. К полудню день заканчивался, и «он», как и я, бесформенно сжимался в углу – маленький, жалкий, безнадежный…

Двадцать лет назад я ненавидел все пасмурные дни.

– На самом деле я все знала.

Су Я сидела напротив меня в кафе, раскрасневшись от вина и подперев ладонью подбородок. Ее взгляд был мутным и расфокусированным.

– Не стоит недооценивать женскую интуицию. – Она хрипло рассмеялась. – Мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понимать, чем ты занят.

Я не мог встретиться с ней глазами. Даже сейчас, пройдя через столько событий и считая себя взрослым, – все равно не мог. Пришлось закурить, чтобы дым хоть немного размыл реальность.

Сигаретный дым поднимался спиралями, словно те ускользающие воспоминания, которые человек не в силах удержать. Мы смотрели друг на друга через двадцать лет. Без лишних слов. Наших общих воспоминаний было слишком мало – да и боˊльшую часть из них мы старались не трогать.

– Тогда я не верила, что кто-то может полюбить меня. – Су Я крутила бокал, в котором звенел лед. – Я была серой мышью. Ни на что не надеялась – только бы выжить потихоньку…

Я посмотрел в окно. На отраженном в стекле лице проступали морщины – и вдруг я не смог вспомнить, как выглядел двадцать лет назад. А за окном ночь уже поглощала землю. Теперь у меня не было даже тени.

– Мне всегда было холодно. Как будто внутри глыба льда. Сколько ни ешь, сколько ни кутайся – бесполезно, – продолжала Су Я, словно разговаривая сама с собой. – А потом однажды я почувствовала легкий зуд, покалывание… и тепло. Повернулась – а это твоя тень гладит меня… – Она беззвучно рассмеялась. – И тут же тень дернулась прочь… Почему ты так и не признался мне?

Я не повернулся. Не ответил.

– С того дня я ждала твою тень. Она давала мне чувство, что я кому-то нужна. Что есть место, где можно спрятаться. И главное – она согревала… – Внезапно Су Я схватила мою руку и прижала к своей щеке. – Вот так…

Чэн Юй становился все бесцеремоннее. На переменах он то и дело подходил к Су Я, нес какую-то бессмыслицу, а то и при всех протягивал ей пару яблок или конфет. Су Я редко реагировала, сохраняя спокойствие даже под одобрительный гул одноклассников. Подарки либо доставались Су Каю, либо медленно увядали на парте.

Но я знал – неизбежное случится.

Как-то в полдень я увидел, как Чэн Юй разговаривает с Су Я у склада. Он стоял, широко расставив ноги, упершись ладонью в деревянную стену, с непривычно оживленным лицом. Су Я, потупившись, теребила пряжку на ранце, изредка поднимая глаза – в них читалось что-то мягкое, но непоколебимое.

В тот день я один вернулся домой. Как обычно, забрался на чердак и достал восьмой том «Исследований уголовных прецедентов». Отлично помню: начал с девятнадцатой страницы. И когда закрыл книгу – все еще был на девятнадцатой.

К вечеру закат отбросил мою тень на стену. Я растопыривал пальцы, заставляя ее принимать причудливые формы. Вдруг по стене пробежал таракан. Я накрыл его тенью. Сначала он запаниковал, но быстро сообразил, что тень не преграда. В конце концов он невозмутимо уполз. Перед тем как исчезнуть в щели у плинтуса, даже погрозил мне усами.

Тень оставалась тенью – она была бессильна даже против мерзкого насекомого.

В тот вечер я впервые мастурбировал, глядя на закат. Семя, выплеснувшееся на пол, в багровых лучах казалось бледно-кровавым – будто в моем теле разверзлась глубокая рана.

С того дня я больше не играл с тенями.

Человеческое тело – удивительная вещь. Его выносливость превосходит все ожидания. Мой отец тому пример: все думали, что ему осталось недолго, но, кроме деградировавшего разума, его органы упрямо работали. Порой мне даже слышалось, как скрипят его шестеренки и подшипники…

Но он жил. С волчьим аппетитом и блаженным неведением.

Су Я тоже интересовалась его состоянием. При каждой встрече спрашивала об отце. Но какой бы ни был мой ответ – радостный или тревожный, – она лишь равнодушно роняла:

– А…

Мы виделись так часто, что медсестра средних лет решила, будто у нас роман. Вытирая отца, она бормотала:

– Не волнуйся, скоро у сына будет своя семья…

Отец слушал, понимая смутно, но никогда не смотрел на меня – будто это его вовсе не касалось.

На самом деле я и сам не понимал, какие у нас с Су Я отношения. Но не избегал общения с ней, хотя каждая встреча оставляла странный осадок. Она любила слушать мои истории – о старшей школе, университете, работе в Шэньчжэне, неудачном стартапе и нескольких бесславных романах. Мне эти события казались пресными, но она слушала, затаив дыхание.

О своей жизни за эти годы Су Я говорила мало. Я знал только, что она так и не уехала из нашего города. После смерти отчима ей пришлось стать опорой для больной матери и брата-инвалида.

– Ты не представляешь… – Она опустила глаза, проводя пальцами по огрубелым, неухоженным рукам. – …Как я мечтала сбежать отсюда. Подальше.

Мы замолчали. Потому что за этими словами неизбежно стояло одно имя – Чэн Юй.

Какое-то время я оставался на чердаке один. Чэн Юй, как и все влюбленные мальчишки, забыл о друге. Но мне было не обидно. Горше было бы, если б он хвастался, как сладко ему с Су Я, вплоть до интимных подробностей.

Однажды после обеда Чэн Юй все же пришел. По привычке залез на чердак, но на этот раз схватил Уголовный кодекс. На его лице попеременно отражались возбуждение и тревога. Я сделал вид, что не замечаю его. Но Чэн Юй, не чувствуя настроения, лихорадочно листал страницы, затем нерешительно спросил:

– Если пятнадцатилетний совершит преступление – его посадят?

Не поднимая глаз, я буркнул:

– Если по неосторожности, то нет.

– А что считается неосторожностью? – Он смотрел на меня с подобострастным интересом.

Пришлось терпеливо объяснять. Видя, что он все равно ничего не понимает, я резюмировал:

– Ну например, поджог по небрежности или ДТП.

Он снова протянул «о-о-о», задумался, а затем спросил:

– А за какие преступления пятнадцатилетнего все-таки посадят?

Мое терпение лопнуло. Срывающимся голосом я выпалил:

– Убийство, намеренный поджог, грабеж, изнасилование, взрыв…

Но Чэн Юй слушал внимательно. Воцарилась долгая пауза – будто он взвешивал что-то. Наконец крайне осторожно спросил:

– А… похищение женщины… то есть девочки?

Книга выпала у меня из рук с глухим стуком.

С того дня я стал пристально следить за Чэн Юем и Су Я. Они не разлучались, даже на уроках тайком перебрасывались записками. Но явно обсуждали не свидания или прогулы – по их лицам было видно, что речь идет о чем-то задуманном давно, не раз пересмотренном и снова возрожденном. Я, как шпион, ловил каждое их движение, перебирая возможные варианты. И пришел к единственному неоспоримому выводу.

Побег. Это страшное слово отчетливо запечатлелось в моем сознании.

Наконец, однажды после уроков, Чэн Юй – к моему удивлению – пошел со мной. Это была незабываемая дорога: молчаливая, бесконечно длинная. У моего подъезда он вдруг спросил:

– Одолжишь денег?

Я, развернувшись, уставился на него:

– На что?

– Не спрашивай. Мы же друзья, да? – На его лице появилось незнакомое исступленное выражение. – Я точно верну!

Я промолчал не из-за обиды, а потому что мысли мои вдруг стали пустыми. Наконец выдавил:

– Ладно.

– Спасибо! – Его лицо сразу осветилось. – Жду сегодня в девять у школьного склада. Никому ни слова.

Он вдруг крепко обнял меня и убежал.

Эта не свойственная ему восторженность смущала, но я почувствовал лишь внутренний холод. Был сентябрьский вечер, а я дрожал на крыльце, как последний лист на ветру.

Дальше все было как обычно: ужин, уроки. Я забрался на чердак, но не за книгой – просто сидел в темноте, наблюдая, как цифры на электронных часах сменяют друг друга. Секунда за секундой.

В конечном счете я оказался трусливым и слабым. Не способным удержать ничего – ни единственного друга, ни девушку, что нравилась…

В половине девятого я открыл железную коробку на книжной полке – там лежали деньги, скопленные за годы праздников. Примерно сто пятьдесят юаней. В голове я автоматически перевел сумму в расстояние. Как далеко они смогут уехать? На пятьсот километров? Или больше?

Засунув купюры в карман, я спустился вниз и вышел на улицу. В этот час вокруг почти не было людей. Шел по безлюдной улице и вдруг осознал, насколько одновременно жалок и велик. Хотелось крикнуть первому встречному: «Знаешь, я сейчас провожаю в последний путь свою дружбу и первую любовь».

Но встретил я не случайного прохожего, а Су Кая. В левой руке он нес канистру с бензином. В правой – железную клетку с мечущимися внутри крысами. Его лицо светилось жестоким возбуждением – я сразу понял, что он снова собрался жечь крыс ради забавы.

– Эй, ты Су Я не видел? – бесцеремонно спросил он. – Уже поздно, а она не дома. Отец ее отлупит!

Я хотел пройти мимо, но в момент, когда мы поравнялись, меня осенило. Какая-то сила выпотрошила меня, перемяла внутренности в кромешной тьме и впихнула обратно. Это был не я. Даже спустя годы я уверен: в тот момент во мне говорил не я.

– Она не вернется, – четко произнес я, останавливаясь. – Сходи к школьному складу и все поймешь.

Не став дожидаться его реакции, я развернулся и побежал домой.

Той ночью я не мог уснуть от возбуждения. Наверное, мое лицо выражало то же самое, что и у Су Кая, когда он обливал крыс бензином и поджигал. Однако ближе к полуночи я все же заснул – так крепко, что даже отблески далекого пожара и вой сирен меня не разбудили.

На следующее утро я пришел в школу раньше всех. Мне не терпелось узнать развязку, увидеть, как их приведут обратно – униженных и пойманных. Но вместо этого я увидел лишь дымящиеся руины. Одноклассники рассказали, что прошлой ночью на складе случился пожар. Кто-то сгорел заживо, кто-то получил страшные ожоги, а какую-то девушку забрали на допрос.

В тот день я не пошел на уроки. Убежал в рощу на окраине города и просидел там сутки. На рассвете вернулся домой, где встретил заплаканную мать и разъяренного отца. Я сказал только одно:

– Переведите меня в другую школу.

Когда из-под обломков откопали тело Чэн Юя, от него остался лишь обугленный обрубок. Его мать опознала сына лишь по уцелевшим клочьям одежды. Лицо Су Кая было изуродовано до неузнаваемости. Су Я рассказала полиции, что они случайно устроили пожар, играя с огнем и крысами. Дело закрыли как несчастный случай – обоим не исполнилось шестнадцати.

Я узнал об этом лишь полгода спустя. Только я знал правду: той ночью Су Кай собирался сжечь не крыс, а Чэн Юя.

Но мстить за друга я и не думал. Потому что настоящим виновником был я.

А виновный не может быть судьей.

Отец не понимал этого. Да и теперь это его уже не волновало. Наказание преступников стало для него чем-то далеким. Весь мир в его глазах делился на две категории: съедобное и несъедобное.

Хотя я уверен – в моменты редкого просветления он ненадолго возвращался к реальности. Особенно когда внезапно затихал, а его блуждающий взгляд неожиданно фокусировался. Порой мне даже казалось, что вот-вот он вскочит и начнет делать зарядку. Но такие моменты были слишком редки.

Я не знал, когда он покинет меня. Не ждал этого дня, но и не боялся. Сейчас моей единственной обязанностью было быть рядом с ним – другой жизни у меня не осталось.

Су Я иногда звонила. Но после того разговора мы больше не виделись. До того самого позднего вечера.

В тот день отец вел себя отвратительно – дважды описался. Я без конца бегал в прачечную. Вернувшись, увидел пропущенный вызов от Су Я. Перезвонил – она сбросила. Через час ее телефон уже не отвечал.

К вечеру у отца началась аритмия. Я не отходил от него до десяти ночи, пока пульс не нормализовался и он не уснул. Я уже собирался дремать в кресле до утра, когда пришла Су Я. Она явно плакала и была пьяна. Растрепанные волосы навели меня на мысль, что с ней случилось что-то плохое. Она проигнорировала мои расспросы. Некоторое время стояла у кровати, разглядывая спящего отца, затем потянула меня в коридор.

Полночь. В доме престарелых царила тишина, прерываемая лишь слабым дыханием из приоткрытых комнат. Холодный лунный свет заливал коридор, и в его отблесках глаза Су Я неестественно мерцали. Она сжала мою руку и, не говоря ни слова, пристально посмотрела на меня. Потом придвинулась ближе и прошептала на ухо:

– Займись любовью. Со мной.

Как марионетка, я позволил ей вести себя по темному коридору, на цыпочках, к предпоследней комнате. Едва дверь закрылась, она обвилась вокруг меня.

Мы сцепились как звери – кусая, царапая, спешно стаскивая друг с друга одежду. В полумраке я разглядел неподвижную фигуру на соседней кровати. И по тому, как уверенно вела себя Су Я, вдруг понял, чья это комната.

– Нет, только не здесь, – я попытался подняться, – я не могу…

Но Су Я снова притянула меня к себе, мертвой хваткой обвив руками мою шею.

– Ничего… ничего, – прошептала она, – она все равно ничего не понимает.

Ее движения разжигали во мне огонь. На соседней кровати с матерью Чэн Юя мы яростно слились воедино. Среди сдавленных стонов я четко различал дыхание с той кровати – то замедляющееся, то прерывистое.

На самом деле она все понимала.

Под утро Су Я бесшумно исчезла. Я вернулся в комнату отца. Тишина. Он спал, ничего не ведая, будто ничего и не было. Я сидел в темноте, наблюдая, как его грудь едва вздымается в лунном свете, ловя бессвязные слова, срывающиеся с его губ во сне.

«Как долго еще мне дано на тебя смотреть, отец?»

…В момент кульминации Су Я запрокинула голову, издав долгий беззвучный стон. Я, обессиленный, прильнул к ней, проводя пальцами по еще не зажившим шрамам. Когда мое дыхание выровнялось, а пот остыл, Су Я все еще пребывала в забытьи.

– Все равно, – наконец прошептала она, – увези меня отсюда…

Спустя столько лет Су Я снова стала женщиной, жаждущей побега. И кажется, эта жажда никогда не угасала за эти двадцать лет.

А разве я не такой же? Только она бежала от изуродованной жизни, а я – от кошмарных воспоминаний. Тот случай безвозвратно изменил нас обоих. Но возможно, бегство даст нам шанс. Ей – на счастье. Мне – на искупление.

Это будущее манило. Теперь я понимал исступленный блеск в глазах Чэн Юя. Но еще безумнее горели глаза Су Я.

Она уже продумала план: заложить отцовский дом, на вырученные деньги перебраться в Шэньчжэнь. Я вернусь к бизнесу, она откроет книжный, используя связи из издательства. Позже тайно перевезем отца. Главное – чтобы об этом не узнал один человек.

Су Кай.

Я не стал возражать. У меня по-прежнему не хватало духу встретиться с Су Каем лицом к лицу. Даже зная, что именно он оставил эти шрамы на ее теле, я оставался слишком труслив, чтобы хотя бы помыслить о мести. Похоже, он так и не раскрыл Су Я ту тайну: что истинным виновником той катастрофы был я.

Я был должен ему. Должен всем. И теперь предложение Су Я казалось шансом хоть что-то искупить.

– Может, подождем, пока мой отец… – начал я осторожно.

– Нет, нет, нет! – вскрикнула она, отчаянно махая руками. – Я не могу ждать!

Тут я понял: ее прежние расспросы о здоровье отца были не заботой, а попыткой определить сроки нашего побега. И еще я понял – за время моего возвращения что-то изменилось. Возможно, издевательства усилились настолько, что ждать стало невозможно.

Выбора не оставалось. Пришло время заплатить за преступление двадцатилетней давности.

Кредит оформили быстрее, чем я ожидал. Затем я дал той немолодой сиделке сумму, которая показалась ей щедрым подарком.

– Уезжаю ненадолго, – сказал я, – позаботьтесь об отце. Через полгода максимум заберу его.

Грубоватая, но добрая женщина охотно согласилась.

Ночью я проснулся от неясного сна и вдруг вспомнил то единственное слово, которое отец когда-то сказал о Су Я: «Жаль».

Мы назначили побег на выходные. Снова глубокой ночью. Место встречи, которое я предложил, удивило Су Я но я настоял на своем.

Хотя склад отстроили заново, за двадцать лет он успел превратиться в такое же убогое зрелище, каким запомнился мне. В тусклом свете окружающее напоминало выцветшую картину.

Я медленно шел между рядами, проводя пальцами по пыльным развалинам столов и стульев. Шершавая поверхность будто стачивала слои, скрывавшие воспоминания.

Су Я стояла рядом, но ее нетерпение росло с каждой минутой.

– Ну что, уже можно? – наконец прошептала она, бросая взгляд на часы.

Я повернулся. Возможно, блеск слез в моих глазах испугал ее – она замолчала, лишь пристально наблюдая за мной.

Я криво улыбнулся. Судя по ее выражению лица, получилось жутковато.

– Прости, но я должен был начать отсюда. Потому что его конец – это моя точка отсчета. Чэн Юй, я пришел.

Я окинул взглядом обшарпанный склад. Брошенные вещи отбрасывали на деревянные стены причудливые тени, будто храня бесчисленные тайны. Я знал – он все еще здесь. С неосуществленными мечтами и нераскрытой загадкой своей смерти.

– Ты что творишь? – Су Я вцепилась мне в руку, но ее взгляд метнулся к окну. – Не пугай меня.

Я притянул ее к себе, глядя в пустоту:

– Прости, что пришел так поздно… – Слезы перехватили горло, но на душе стало легче. – …Я увожу ее. Дам ей надежду, счастье, радость, опору – как ты хотел двадцать лет назад.

Су Я вдруг перестала вырываться.

– Благослови нас. Мы же всегда были друзьями, правда? – Я крепче обнял ее. – Прости мои трусость и эгоизм. Я боялся потерять тебя… и ее. Простишь? Все эти годы я…

– Так это ты донес, – раздался в углу хриплый голос.

Я остолбенел, будто пораженный молнией, пока фигура медленно выплывала из темноты.

Я верил в неотвратимость возмездия. Верил, что запутавшаяся душа действительно может остаться между мирами.

Но это был всего лишь Су Кай. Неужели он забыл?

Су Я вырвалась из моих объятий с пронзительным криком. Она отступила на несколько шагов, наткнувшись на груду старых столов, и дрожащим голосом спросила:

– Откуда ты узнал?..

Су Кай не ответил. Он шаг за шагом приближался ко мне.

– Значит, уезжаете?

Его голос скрипел, будто ржавые пилы, и в нем слышались одновременно опасность и неизбежность.

Все повторялось – только теперь главную роль играл я. Выбора не было.

– Су Кай… – Я медленно подвинулся, прикрывая собой Су Я. – Прости, я знаю…

– Почему ты предал меня? – Он будто не слышал меня. Глаза без век неестественно расширились, а покрытое рубцами лицо дергалось.

– Я должен был извиниться тогда и должен сейчас. – Будто перед чудовищем, я тщательно подбирал слова. – Я разрушил твою жизнь. Но пойми – я люблю твою сестру. Даю ей то, что не можешь ты. Отпусти нас.

Эти слова показались ему смешными. Су Кай замер, затем разразился хриплым хохотом. В тесном складе его смех оглушал. Эти вырывающиеся из глубины грудные звуки бились о запыленные руины, заставляя все вокруг словно колебаться.

– Любовь? – Лицо Су Кая, искаженное смехом, стало еще ужаснее, отражая невыразимую муку. – Ты любишь ее? Что ты можешь дать ей? Двадцать лет жизни? Чужое имя? Мать, которую нельзя признать?.. – Внезапно он дернул за складку кожи на лице, и его голос сорвался в крик: – Или ТАКОЕ лицо?!

Я оцепенел от ужаса.

– Су Кай, ты… – наконец прошептал я.

– Перестань, – раздался за моей спиной обессиленный голос Су Я. – Это не Су Кай. Это Чэн Юй.

Су Кай пошатнулся, начал поворачиваться – видимо пытаясь понять, кто нанес удар. Но не успел завершить движение – с глухим стуком рухнул на пол.

Чэн Юй, с кровью на губах, сидел на земле. Его взгляд перебегал от бившегося в конвульсиях Су Кая к Су Я – та стояла, сжимая ножку от стола, все ее тело дрожало. Она тяжело дышала. Растрепанные волосы прилипли к вспотевшему лицу, но не могли скрыть ледяной блеск в глазах – смесь ужаса и странного удовлетворения.

Су Кай дергался все реже. Затем конвульсии прекратились вовсе.

Первым очнулся Чэн Юй. С трудом подполз, поднес руку к носу Су Кая – и затрясся.

– Су Кай… – Он повернулся к Су Я, его лицо было белым как мел. – Мертв.

Су Я словно не слышала. Все еще застыв в прежней позе, она неотрывно смотрела на тело.

Вдруг ледяной блеск в ее глазах погас, сменившись всепоглощающим отчаянием. Ножка стола со стуком упала на пол, а сама Су Я обмякла.

Чэн Юй бросился к ней, но она оттолкнула его. Когда он попытался снова – перед ним оказалась та самая ножка стола, которую Су Я теперь протягивала ему.

– Убей меня! Ну же, убей! – Она казалась на грани безумия.

Чэн Юй в ужасе замахал руками:

– Нет… я не могу…

– Убей! Иначе мы с мамой пропали! – Она упала на колени, обхватив его ноги. – Я убийца, я должна заплатить жизнью, но не могу тянуть за собой маму… Бей же, умоляю!

Чэн Юй смотрел на ее растрепанные черные волосы, позволяя трясти себя, но на его лице постепенно появлялось странное спокойствие. Наконец он положил руку на ее голову:

– Ты любишь меня?

Су Я замерла, подняла глаза. Его взгляд – твердый, незнакомый – почему-то успокоил ее. Она кивнула.

Через несколько минут Чэн Юй уже переоделся в одежду Су Кая. Опрокинул груду столов на тело. Затем взял канистру с бензином и вылил содержимое на импровизированный костер.

– Что ты задумал?

Чэн Юй уже нашел в кармане зажигалку Су Кая. Он повернулся к ней с умиротворенной улыбкой:

– Неосторожное обращение с огнем – это не уголовное преступление.

Пламя охватило тело мгновенно. Чэн Юй и Су Я стояли плечом к плечу, наблюдая, как огонь поглощает останки Су Кая. Удушливый запах гари заполнил склад.

Чэн Юй повернулся к Су Я. В отсветах пламени его черты казались высеченными из мрамора – совершенными.

– Запомни мое лицо. Запомни.

И бросился в костер.

Су Я вскрикнула, успев схватить лишь край его одежды.

После нескольких секунд нечеловеческих криков и конвульсий из огня поднялась обугленная фигура. Волосы сгорели дотла, от красивого лица осталось кровавое месиво.

Он подошел, шатаясь, и сжал руку Су Я. Изобразил подобие улыбки на обгорелой маске лица:

– Теперь мы сможем быть вместе навсегда.

– …А теперь ты уходишь от меня.

Су Кай… нет, Чэн Юй стоял перед нами. Его никогда не смыкающийся глаз пристально следил за Су Я.

Та, собрав последние силы, выпрямилась и резко взяла меня под руку:

– Да!

Тело Чэн Юя дернулось, будто он потерял опору.

– Почему? Разве я отдал недостаточно? Эти двадцать лет…

– Я тоже отдала двадцать лет! – Ее голос сорвался на истерику. – Лучшие двадцать лет женщины! Каждый день с монстром! Каждый день с благодарностью монстру! Каждый день с бесконечными издевательствами и насилием!

Чэн Юй будто съежился, стал на полголовы ниже; в его голосе появилась мольба:

– Чего ты хочешь? Я дам…

– Мужчину! Настоящего мужчину! – безжалостно перебила Су Я. – Который сможет гордо называться моим мужем!

Чэн Юй замолчал. Его сгорбленная спина медленно выпрямилась. Лицо дернулось в подобии улыбки.

– Хорошо… Хорошо.

Прошептав это, он достал из-за спины пластиковую канистру. Жидкость внутри отливала розовым.

– Будем вместе вечно. – Он медленно откручивал крышку, будто в бреду. – Мы останемся вместе навеки.

– Нет, остановись! – Я вырвался из объятий Су Я и шагнул вперед. – Чэн Юй, одумайся…

Неожиданно его кулак врезался мне в лицо. Перед глазами вспыхнули звезды, я отлетел на несколько шагов.

Когда зрение прояснилось, в руке Чэн Юя уже была ножка стола. Перевернутая канистра лежала на полу, образуя растекающуюся бензиновую лужу. Он приближался, его изуродованное лицо исказилось еще сильнее. Я бессильно поднял руки:

– Чэн Юй, не надо…

– Это тебя не касается!

С этими словами он обрушил на меня удары. Боль и звон в ушах. Последнее, что я услышал, – крик Су Я. Сознание уплывало, оставляя лишь мелькание огня и две сплетенные в борьбе тени.

Но чьи же руки тащили меня прочь?

Я очнулся в больнице через сутки.

Полицейские рассказали: склад снова стал пепелищем, ровно через двадцать лет. Среди развалин нашли два обугленных тела – мужчина крепко обнимал женщину, трупы не могли разъединить. Даже когда их унесли, на полу остались два черных силуэта, словно тени.

Чэн Юй и Су Я действительно остались вместе навеки.

Меня спас отец. В последних островках его сознания сохранилось чутье, реагировавшее на зло. Поэтому он сразу распознал опасность в Чэн Юе. В тот вечер, когда мы планировали побег, Чэн Юй пришел в дом престарелых искать пропавшую Су Я. По обрывочным словам его матери и ее жестам отец догадался о наших планах.

В тот день к нему ненадолго вернулся рассудок. Он видел все и последовал за Чэн Юем к складу.

Когда я узнал эту историю, отец все еще был со мной в палате. Увы, его сознание снова погрузилось в хаос. Теперь он, с обгоревшими волосами, упрямо сидел на тумбочке в позе лотоса, не сводя с меня горящего взгляда. Послеполуденное солнце бросало его тень на стену – огромный серп, методично отмеряющий оставшиеся мне дни.

Критериев счастья много – толстый кошелек, крепкое здоровье, спокойная жизнь. Но если определять счастье как ожидание нового существа, то Ли По и Тянь Сяожу были счастливы по всем меркам. Сейчас они полулежали на больничной койке, плечом к плечу, у каждого по одному наушнику в ухе. В MP3-плеере играла песня «Великая красавица»[15]:

Они тихо подпевали, сплетя пальцы. Тянь Сяожу гладила волосы Ли По, ее лицо излучало умиротворение. А его свободная ладонь нежно скользила по ее округлившемуся животу, будто там скрывалась редчайшая драгоценность.

– Ой, она снова толкается! – Ли По внезапно поднял голову, взволнованно шепча Тянь Сяожу.

Та поспешно приложила палец к губам:

– Тише! Разбудишь всех вокруг.

Ли По виновато усмехнулся, оглядел палату с посапывающими беременными, затем скорчил жене смешную рожицу. Тянь Сяожу легонько щелкнула его по носу, но, пытаясь приподняться, вскрикнула и схватилась за поясницу.

– Никаких движений! – Ли По бережно уложил ее, поправил одеяло и вдруг рассмеялся.

– Чему обрадовался?

– Дочка, кажется, решила не ждать назначенного срока…

Тянь Сяожу тоже засмеялась:

– Откуда ты знаешь, что девочка?

– Врач сказал.

– Не факт. Говорят, если на УЗИ что-то неясно, всегда говорят «девочка». Если угадают – родители рады, если ошиблись – приятный сюрприз.

– Будет девочка, – упрямо настаивал Ли По. – Красавица, как ее мама.

Тянь Сяожу покраснела:

– А я бы хотела мальчика[16].

– Не важно. – Он засунул руку под одеяло. – Спи, я помассирую тебе ноги. Отеки сильные.

Под ритмичные движения мужа Тянь Сяожу начала погружаться в характерную для беременных дремоту. Сознание уже уплывало, когда внезапно его пальцы сжались с неожиданной силой. Она вздрогнула и открыла глаза – на лице Ли По застыло странное выражение, смесь ярости и озабоченности.

– Что случилось?

– Э-э… – Он очнулся. – Ничего.

– Тогда почему ты так злобно смотришь? О чем думал?

Ли По задумался на несколько секунд, затем рассмеялся.

– Просто замечтался, – смущенно признался он. – Представил, как наша дочь получит двойку в школе и учительница будет бить ее по рукам линейкой[17]. Вообразил ее слезы – и так разозлился, что готов был тут же побежать в школу и устроить разборки…

– Ну ты даешь! – Тянь Сяожу покачала головой; слова мужа одновременно тронули ее и развеселили. – Как далеко заглянул…

– Но я серьезно. – Ли По выпрямился. – Никто не посмеет обижать ни тебя, ни нашу дочь.

Тянь Сяожу сладко закрыла глаза. Этот простоватый, но добросовестный мужчина был ее самой надежной опорой на свете.

Ли По продолжал массаж, пока ее дыхание не стало ровным. Выключив ночник, он остался сидеть в темноте, наблюдая за спящей женой.

Вот малышка на лужайке тянет к нему ручки: «Папа!»

Дверь распахивается – Ли По и Тянь Сяожу поспешно натягивают одеяло. На пороге стоит сонная девочка с игрушечным кроликом, протирающая глаза:

– Мама, папа… я хочу к вам…

Звучит свадебный марш. Их повзрослевшая дочь в белом платье ведет под руку жениха к поседевшим родителям…

Погруженный в грезы мужчина улыбнулся.

С того самого дня, как Тянь Сяожу сообщила о беременности, Ли По не мог остановить этот поток образов. Он представлял первые шаги ребенка, хаос и радость родительства, тот достаток, который сможет обеспечить. Эти мысли заряжали его энергией. Он больше не был просто Ли По или мужем Тянь Сяожу. Теперь у него будет титул куда значительнее – Отец.

В темноте он сладко щурился. Будущее, пахнущее молочными смесями и детским шампунем, казалось таким близким…

В родильном отделении сегодня рожали двое. У одной – целая процессия родственников, шумно заполонивших коридор. На их фоне Тянь Сяожу с единственным сопровождающим – Ли По – выглядела одинокой. В этом городе у них не было родни, кроме друг друга.

Ли По с тоской поглядывал на горы дорогих упаковок с питательными смесями в руках у «конкурирующей» семьи. Тянь Сяожу, заметив его настроение, нежно гладила его руку.

Перед тем как ее увезли в операционную, она с усилием приподнялась на каталке:

– Подожди меня тут. Скоро вернусь… с нашим сокровищем.

Все в коридоре метались, как муравьи на раскаленной сковороде. Ли По ходил кругами, приникал к двери, пытаясь уловить среди приглушенных стонов голос жены.

Через полчаса дверь распахнулась – толпа ринулась к выходящему человеку. Но это была лишь миниатюрная медсестра.

– Доктор…

– Как моя жена…

– Уже родила?..

Медсестра нетерпеливо махнула рукой:

– Не знаю, ждите!

И исчезла за дверью.

Через несколько минут коридор заполонили люди в белых халатах.

– Наверное, что-то случилось… – зашептались в толпе.

В воздухе повисло напряжение. Медперсонал сновал туда-сюда, но никто не объяснял, что происходит. Наконец из родзала вышел врач в маске:

– Родственники Тянь Сяожу?

Ли По протиснулся вперед:

– Я.

– Проходите.

Операционная встретила его резкими запахами. Перед ним выстроились несколько врачей – безликих, как стерильные стены.

– Ваша жена умерла. Ребенка тоже не спасли.

Голос врача был таким же бесцветным, как его халат.

Ли По замер. Его взгляд скользил по лицам, будто ища опровержения.

– Умерла? – наконец выдавил он.

– Да.

В голове Ли По загудело, будто рой разъяренных пчел ворвался в его череп. Он видел, как подрагивают белые маски врачей, но не слышал ни слова. Только когда ему сунули в пальцы ручку и заставили подписать какие-то бумаги, до него наконец дошло: Тянь Сяожу не вернется.

– Где моя жена?! Где моя дочь?! – Он рванулся вперед, вырвавшись из рук медперсонала, и схватил ближайшего врача за халат.

Тот отстранился, но ответил твердо:

– Подпишите сначала документы. Тогда увидите ее.

Ли По посмотрел на ручку в своей дрожащей руке – и швырнул ее на пол, будто это было орудие убийства.

– Я ничего не подпишу! Это вы… – он трясущимся пальцем тыкал в белые халаты, – вы убили ее! Вы!

Затем он закричал так, что стены задрожали:

– Убийцы! Врачи-убийцы!

Несколько человек в белых халатах бросились к нему, но Ли По вырвался, распахнул дверь и выбежал в коридор.

– Убийцы! Убийцы!

Его крик, полный ужаса и отчаяния, эхом разнесся по больничным этажам.

Он выскочил на улицу, ослепленный утренним солнцем, и побежал, не разбирая дороги. В голове стучало: «Найти полицию. Наказать убийц».

Слушая сбивчивый рассказ мужчины со взъерошенными от ярости волосами, офицер Сун сначала схватился за фуражку, готовый поднять тревогу. Но затем медленно опустил руку, снял головной убор и сел обратно.

– Товарищ, – он сделал глоток воды, – мы не можем просто так арестовать врачей. Сначала нужно провести экспертизу, установить, имела ли место халатность…

– Как это нельзя?! – Ли По вскочил, лицо его исказилось. – Моя жена была здорова! Вчера мы слушали музыку, смеялись! А теперь… теперь ее нет! И дочери тоже! Она еще вчера пиналась в животе, а сегодня…

Офицер Сун поднял руку, прерывая его, и кивнул в сторону двери:

– А, вот и ты…

Ли По обернулся. В дверях стоял мужчина в очках, неуверенно переминающийся с ноги на ногу. Офицер Сун поднялся:

– Пойдем, Ван Юньпин, обсудим твое дело в другом кабинете.

Мужчина вскочил:

– Почему?! Я первый пришел! Мою жену и ребенка убили, а вы…

– Твое дело не в счет! – резко оборвал его Сун, указывая на Ван Юньпина. – Вот чье – настоящее!

Тот криво усмехнулся:

– Может, сначала разберетесь с ним?

– Не надо. – Сун был непреклонен. Он повернулся к Ли По: – Иди лучше в больницу. А то, пока тебя нет, они сожгут ее по-тихому, и тогда уже будет поздно.

Ли По в ярости выбежал из участка.

Больница, конечно, не сожгла Тянь Сяожу. Но и вину не признала – предложили двадцать тысяч юаней «из гуманных соображений».

– Убийца должен ответить! – твердил Ли По.

Вскоре приехала мачеха Тянь Сяожу. Поплакала для вида – и тут же начала торговаться с администрацией. Пока Ли По ходил жаловаться в Минздрав, она подписала соглашение, забрала двадцать пять тысяч и все вещи покойной – и исчезла.

Когда он вернулся, остались лишь прах в урне да пять тысяч юаней на столе.

Ли По взвесил в руках маленькую урну. «Тянь Сяожу во время беременности весила восемьдесят килограммов… Каким образом осталось только это?»

Ли По просидел с прахом сутки, уставившись в стену, затем снова отправился в полицию. Он не мог смириться – требовал справедливости для жены и дочери, которую так и не смог увидеть.

На пятый визит офицер Сун, едва заметив его, заявил: «Совещание!» – и сбежал. Ли По остался ждать в коридоре. От усталости глаза начали слипаться. Голова опустилась – и он увидел свои пыльные ботинки. «Жена никогда не позволила бы выйти в таком виде…» Слезы капнули на грязную кожу.

Вдруг чья-то рука легла на его плечо. Обернувшись, Ли По увидел белоснежный бумажный платок. Он вытер лицо и узнал человека – Ван Юньпин.

Тот присел рядом, достал сигарету. Двое изможденных мужчин молча курили, плечом к плечу. Молодой полицейский высунулся из кабинета, но, увидев их, тут же спрятался.

Докурив, Ван Юньпин раздавил окурок и спросил:

– Братец, что у тебя стряслось?

Ли По рассказал все, закончив фразой: «Они убили моих жену и ребенка. Я требую их жизни». Ван Юньпин горько усмехнулся.

– Нам с тобой не везет.

– А у тебя что?

– Почти как у тебя. Мою жену и ребенка тоже убили.

– Тоже в больнице?

– Нет. – Ван Юньпин покачал головой. – Мой отчим.

Ли По расширил глаза:

– Отчим?!

– Да. – Ван Юньпин на секунду зажмурился. – Мой отец рано умер, мать вышла за другого. После ее смерти я относился к нему как к родному. А этот скот… изнасиловал мою жену, а потом зарезал ее кухонным ножом. – Он провел ладонями по лицу, с силой откинув волосы. – Она была на четвертом месяце.

Ли По сжал кулаки:

– Этого урода нужно казнить! Поймали его?

Ван Юньпин снова покачал головой. Положил руку Ли По на плечо:

– Братец, послушай меня: оставь больницу. Ты не выиграешь. Да и жену кремировали – доказательств нет. Ты еще молод, найди другую…

Ли По открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли у него в горле.

– Главное – ты хорошо к ней относился, пока она была жива. Значит, не о чем жалеть. – Руки Ван Юньпина задрожали. – Твоя жена хотя бы умерла в больнице… А моя… ее глаза так и не закрылись.

Ли По вздохнул и сжал его плечо в ответ.

Из дальнего конца коридора послышались шаги – это шел офицер Сун. Оба мужчины поспешно поднялись. Сун кивнул Ли По, затем повернулся к Ван Юньпину:

– Твой отчим – Тун Гоцай, верно?

Тот подтвердил.

– В прошлый раз ты говорил, его родной город – А.?

– Да.

– Хорошо. Проверим данные и вышлем ордер. Основной район поиска – А. – Сун достал пачку сигарет, протянул одну Ли По, прикурил. – А что до тебя, брат, как я и говорил, мы понимаем твою боль, но помочь не можем. Жизнь продолжается, смотри вперед.

Смотреть вперед?

Ли По затянулся, пожал руку Суну и молча ушел.

Это был приговор. Жена мертва. Дочь мертва. Мертвые останутся мертвыми.

Ван Юньпин говорил «смотри вперед». Офицер Сун – «смотри вперед».

Но что там, впереди?

Говорят, жизнь – это путь. Только у одних он длинный, у других – короткий.

Ли По всегда шел по своему пути радостно, ибо знал: впереди, совсем близко, ждет прекрасный вид. Жена, ребенок, семья, обычная, но теплая жизнь – все было продумано до мелочей, расписано по порядку. Это ясное будущее делало Ли По похожим на мощного быка, устремленного вперед: все мышцы напряжены, голова опущена, идет, не сбавляя шага. Но теперь все исчезло. Только что начавшаяся счастливая жизнь в одно мгновение превратилась в осколки. Ли По стоит на своем пути, вглядывается в густой туман вдалеке, не решаясь сделать шаг.

На что смотреть?

Днем Ли По по-прежнему ходил на работу, вкладывая в труд все силы. Это хоть немного заглушало боль – он даже мог переброситься парой слов с коллегами. Но возвращение домой превращалось в адскую пытку.

Он вдруг утратил чувство направления. Идя по улице, мог внезапно остановиться, растерянно озираться по сторонам – и брести дальше. Дорога домой стала чужой. Добравшись до подъезда, он смотрел вверх – их окно было темным, больше не было видно Тянь Сяожу, помешивающую на сковороде еду, от которой шел пар.

Самое мучительное – момент, когда ключ поворачивался в замке и включался свет. Ли По все еще видел ее улыбку – но теперь лишь в черной рамке на стене.

Тихо приготовив простую еду, он одиноко ел за столом, затем гасил свет и ложился спать.

Кошмары стали обыденностью. Чаще всего ему снилось, как они с Тянь Сяожу играли с дочкой на лужайке – так весело, так беззаботно… Но вдруг трава становилась белой, и он понимал – это гигантский врачебный халат, накрывший небо. Они в ужасе убегали, но белая ткань настигала их, как морская волна.

Ли По оглядывался – жены и ребенка не было. Весь мир превращался в бескрайнюю белую пустыню.

«Где вы?!» – кричал он.

Из белизны доносились два голоса: «Дорогой, спаси!» и «Папа, спаси!».

Он просыпался в холодном поту – но вокруг оказывалась не тьма, а та же ослепляющая белизна.

И тогда что-то начало расти в его душе, подниматься, как дрожжевое тесто. Это что-то тяжелело с каждым днем. Пряталось в темном углу сердца, незаметно, но неумолимо разрасталось. Работал ли он, ел, мылся или спал – оно росло, словно живой демон.

Ли По то и дело спрашивал коллег: «Я растолстел?» Услышав «нет», лишь недоумевал. Ведь оно точно росло – иногда так быстро, что ему становилось трудно дышать.

Еще одна ночь кошмаров… Проснувшись в холодном поту, Ли По пошатываясь побрел в ванную умыться. Подняв голову, он вздрогнул от своего отражения в зеркале – искаженное, почти звериное лицо с выпученными глазами и стиснутыми зубами.

И тут его осенило.

Ненависть.

То, что пухло внутри него все эти дни, было ненавистью. Но к кому? К больнице? К тем, кто носит белые халаты? Заключение экспертизы пестрело непонятными терминами, но вывод был прост: «Смерть Тянь Сяожу и плода не связана с действиями медучреждения». А сама Тянь Сяожу и ребенок уже стали пригоршней пепла в маленькой урне – они не могли ничего доказать.

И сколько бы Ли По ни твердил, что это больница убила их, его слова звучали неубедительно. Даже для него самого.

Так что ненависть Ли По не была направлена на кого-то конкретного. Словно лучник, что изо всех сил натянул тугой лук – а перед ним нет мишени, только пустота. Что делать? Нельзя же вечно держать лук натянутым. Нельзя позволять ненависти расти бесконечно. Стрелу нужно выпустить. Ли По нужно было найти выход своей ненависти.

Легко сказать, трудно сделать… Ненависть росла, но ее нельзя было потрогать или лопнуть, как воздушный шар.

И тогда Ли По начал чувствовать себя живой бомбой, готовой рвануть в любой момент. Это тревожило его, он терял способность думать о чем-то другом. Все чаще стал оставаться дома – по крайней мере, здесь он не терялся.

Ли По начал высчитывать день своего взрыва. Он был уверен, что это случится скоро: каждое утро в зеркале он видел, что красных прожилок в глазах становилось больше. Может, это лопались сосуды под давлением, копившимся внутри? Он ждал этого дня с отчаянием. Иногда ему даже хотелось представить масштаб разрушений – снесет ли взрыв этот дом? Этот город? Этот безумный мир?

Так продолжалось до того самого дня, когда он включил телевизор. На экране шла трансляция объявлений о розыске. И вдруг – знакомое имя.

«Тун Гоцай, мужчина, дата рождения: 26 сентября 1949 года, 58 лет. Номер удостоверения личности ХХХХХХ. Подозревается в изнасиловании и убийстве женщины по фамилии Цинь 21 августа 2007 года. В настоящее время находится в бегах. Любую информацию просьба сообщать в городское управление полиции…»

Ли По вспомнил парня с такой же поломанной судьбой – Ван Юньпина. Что он сейчас делает? Тоже задыхается от ненависти? Жену изнасиловал и убил отчим. Нерожденный ребенок погиб вместе с ней. Если б Ван Юньпин сам поймал Тун Гоцая… Разве можно было бы утолить ярость, даже разрезав его на тысячу кусков?

Ли По швырнул пульт в ненавистное лицо на экране. Звон разбитого стекла – и вдруг мир вокруг стал кристально ясным.

Да. Тун Гоцай. Ублюдок. Искромсать его!

Давление в груди тут же ослабло. Ли По вскочил с дивана, сунул в рюкзак пару вещей, вытащил из ящика те самые пять тысяч юаней. На пороге в последний раз взглянул на улыбающуюся с фото Тянь Сяожу.

– Жена… дочь… ждите. Я иду мстить.

Он бежал по осенней ночи. Такси резко тормозили, сигналя, – но он не останавливался. Ему нужно было бежать.

Стрела наконец выпущена. Лицо Тун Гоцая вдали становилось все четче.

В поезде на город А. Ли По закрыл глаза – и впервые за долгое время улыбнулся.

Первым делом в городе А. Ли По сорвал объявление со стенда у вокзала. Под телефоном полиции он дописал свой номер, размножил листовку в тысяче экземпляров – и вскоре лицо Тун Гоцая смотрело с каждой стены.

Город обрел нового странствующего мстителя. Ли По допрашивал всех встречных:

– Вы знаете этого человека?

Если спрашивали «зачем?», он скрежетал зубами:

– Он убил моих жену и ребенка!

Люди проникались, брались помогать.

Когда имя Тун Гоцая стало известно всем в небольшом городе А., вести неизбежно дошли и до него самого. В один из дней Ли По позвонили с сообщением: Тун сбежал в город Б.

Ли По снова отправился в путь. В городе Б. он действовал уже осторожнее, без прежней огласки. Причин было две: чтобы не спугнуть добычу и потому что деньги закончились.

Он устроился чернорабочим на стройку. Работа подходила идеально: стройки всегда полны приезжими, а платили здесь ежедневно – можно было в любой момент сорваться в погоню.

– Как звать? – спросил прораб.

– Ван Юньпин, – ответил мужчина без тени сомнения.

Разнорабочий по имени Ван Юньпин трудился не покладая рук. Каждый день он таскал на стройке песок и цемент – если другие несли по одному мешку, он брал два; если несли два, он взваливал четыре. И все это время его рот не закрывался – он непрестанно бормотал себе под нос. Если прислушаться, можно было разобрать:

– Этот мешок – за жену… Этот – за дочь…

Некоторые предполагали, что у него, должно быть, прикованная к постели жена и дочь-школьница. Люди восхищались: «Целеустремленные не испытывают усталости».

Но настоящую цель Ван Юньпин преследовал уже после работы. Поужинав, он бродил по улицам города, подходя к пожилым людям и показывая потрепанную бумажку:

– Вы его видели?

Ответ всегда был отрицательным. Но он не унывал, продолжая поиски в районах то благоустроенных, то грязных. Жаждая встретить Тун Гоцая на перекрестке, Ван Юньпин подолгу задерживался на людных улицах. Он верил, что Тун Гоцай где-то здесь. Он чуял его запах в воздухе – аромат дезинфекции, смешанный с кровью.

Запах зла. Рабочий Ван Юньпин в этом не сомневался.

Тун Гоцай тоже жил в постоянном напряжении. Обнаружив, что весь город А. заполонили его фотографии, он в панике бежал. И с тех пор постоянно чувствовал на себе чей-то взгляд – стоило обернуться, как кто-то тут же отводил глаза, делая вид, что просто проходит мимо.

Он перестал бояться полицейских машин с сиренами и офицеров в форме. Зато теперь его настораживали обычные прохожие в потрепанной одежде. Где-то среди них, он знал, притаились те самые глаза, что выслеживали его.

Тун Гоцай был уверен: это тот, кто называл его «отцом» больше десяти лет.

И он бежал. От одного угла к другому. Из города в город. Но куда бы ни шел – взгляд следовал за ним. Он метался, как загнанный заяц, порой делая ложные маневры, но все было напрасно. Пуля уже летела – вопрос лишь в том, когда она пробьет сердце.

Так на картах этих городов появились две черные точки, играющие в догонялки. Они двигались каждая в своем пространстве – то сближаясь, то расходясь. Но вы же знаете, как устроена жизнь: два человека, чьи судьбы сплетены, неизбежно должны были встретиться…

В ресторане города Г., где Тун Гоцай работал подсобным рабочим – даже зайцу нужно что-то есть, – он, в запачканной униформе, подметал жирный пол, как вдруг почувствовал – тот самый взгляд обжег спину.

День настал.

Тун обернулся почти с облегчением – но в окне стоял незнакомец. Взъерошенные волосы, как у ежа, роба в засохшем цементе – типичный гастарбайтер. Разочарование. Это не был его приемный сын-учитель. Значит, жизнь зайца в бегах продолжится…

Он вернулся к уборке, размышляя об ужине. Но его мысли прервал грохот опрокидываемой мебели.

– Эй! – закричал официант.

Тун Гоцай рухнул в лужу соуса, перемешанного с мясом. С трудом повернул голову и увидел лицо рабочего – изможденное, но искаженное дикой яростью.

– А-а-а!..

Рабочий, словно немой, не мог выговорить ни слова, но по его лицу было ясно: ярость клокочет в нем, рвется сквозь стиснутые зубы.

Несколько официантов оттащили его от Тун Гоцая. Он вырывался, и наконец из его горла вырвалось:

– Тун Гоцай…

Эти слова сработали как сигнал. «Заяц» Тун Гоцай вскочил на четвереньки и рванул к черному ходу. Он бежал по-заячьи быстро. За рестораном был жилой квартал – Тун Гоцай нырял между темными домами, пока в горле не запершило от крови. Он остановился, чтобы перевести дух, – и в ужасе увидел: строитель уже здесь.

Тот тоже запыхался. Заметив, что Тун Гоцай остановился, он замер, согнувшись, и поднял взгляд.

Два острых луча света впились в Тун Гоцая. От этого взгляда по спине беглеца побежали мурашки. Тун Гоцай точно знал – это те самые глаза, что следили за ним все эти месяцы.

Но лица он не узнавал.

– Ты… кто ты? – Рука Тун Гоцая потянулась назад, нащупывая что-то за спиной. Он уперся в груду капусты, накрытую пленкой.

– Я Ван Юньпин! – прорычал рабочий.

– Ван Юньпин? – Тун Гоцай остолбенел. Почему этот человек называет себя именем его приемного сына?

Раздумывать было некогда – лже Ван Юньпин уже бросился на него. Тун Гоцай резко выпрямился, и его пальцы наткнулись на камень, прижимавший пленку.

Удар.

Камень впился в голову ничего не подозревавшего нападающего. Тот рухнул на землю. Тун Гоцай даже не оглянулся – он уже бежал.

Учитель Ван Юньпин взял трубку.

– Ван Юньпин?

– Да. Кто это?

– Офицер Сун. Где ты сейчас?

– Дома.

– Дома? В нашем городе?

– Ну да.

В трубке повисла пауза.

– Ван Юньпин, ты должен кое-что знать. Я сейчас в командировке в городе Г. До меня дошли слухи… за твоим отчимом охотится кто-то. Но это не мы.

– Если не вы, то кто?

– Человек по имени Ван Юньпин.

Учитель замер с трубкой в руке.

– Ты сказал… в каком городе?

Настоящий Ван Юньпин добрался до города Г. только на следующий день. Он не стал тратить время на формальности с офицером Суном.

– Кто он?

– Не знаю. – Сун показал мобильник. – Но скоро выясним. Полиция Г. уже нашла этого «Ван Юньпина».

В машине оба молчали, уставившись в окна. Внезапно Сун хрипло рассмеялся:

– Вот же чертовщина… – Он повернулся: – Как думаешь, кто это?

Ван Юньпин покачал головой:

– Родня жены далеко. Да и зачем кому-то из них выдавать себя за меня?

Они приехали на стройку на окраине города. Прораб провел их к бараку и указал на одного из рабочих, сидевших на корточках с мисками в руках:

– Вон тот. Это и есть Ван Юньпин.

Мужчина жадно уплетал рис, поставив рядом пластиковый таз с тушеной капустой и тофу. Он смешал все в одну массу и ел, не обращая внимания на гостей. В его растрепанных волосах зиял заросший участок – под короткими жесткими прядями виднелся красноватый шрам, похожий на червя.

Когда перед ним остановились, он поднял голову. Настоящий Ван Юньпин увидел грубое, исхудавшее лицо – такое же усталое и безжизненное, как у всех рабочих. Взгляд скользнул по ним и снова уставился в еду.

– Как тебя зовут? – Ван Юньпин наклонился, всматриваясь в покрытое пылью лицо.

– Ван Юньпин, – ответил мужчина, не поднимая глаз.

Офицер Сун нахмурился:

– Говорят, ты ищешь человека. Как его имя?

Мужчина перестал жевать:

– Тун Гоцай. Вы знаете, где он?

– Зачем он тебе?

Лицо строителя исказилось. Скулы напряглись, будто он грыз что-то невидимое.

– Он убил мою жену и ребенка!

Сун вдруг хлопнул себя по лбу:

– Черт, да это же… Ли По! – Он присел на корточки: – Ли По, ты меня узнаешь?

Мужчина слегка дрогнул, услышав это имя. Его взгляд снова скользнул по лицу офицера, затем он медленно покачал головой.

Ван Юньпин тоже вспомнил того сломленного мужчину из полицейского участка. Зачем этому человеку, с которым они лишь раз пересеклись, бросать все и охотиться за его обидчиком? Он уже открыл рот, чтобы спросить, но Сун вытащил его со стройки.

– Не трать время. У парня явно не все дома. – В машине офицер закурил, лицо его выражало разочарование от абсурдной развязки.

– Думаешь, Тун Гоцай тоже здесь? – спросил Ван Юньпин.

– Хрен там! – Сун выпустил дым. – Если психи начнут ловить преступников, нам, полицейским, делать будет нечего. – Он повернулся: – Я уезжаю завтра. Лети со мной.

Ван Юньпин помолчал, затем произнес:

– Возвращайся один. Я останусь на пару дней.

Рабочий Ван Юньпин жил по четкому распорядку. Каждое утро в шесть тридцать он уже был на стройке.

Настоящий Ван Юньпин наблюдал, как тот трудится – словно стремится к самоуничтожению. Худое тело, груз вдвое больше, чем у других, бег трусцой и непрерывное бормотание. Во всем этом чувствовалась пугающая одержимость. Что двигало им? Неизвестно. Но кажется, он находил в этом странное удовольствие.

После ужина «Ван Юньпин» начинал поиски. Настоящий Ван Юньпин следовал за ним по улицам города Г., наблюдая, как тот методично проверяет каждый угол. Он мог целую ночь кружить по одному переулку, показывая потрепанную фотографию проституткам и воришкам. Иногда останавливался, вдыхая воздух, как зверь, двигающийся по следу. Его лицо в такие моменты выражало странную смесь – бдительность и почти блаженство.

И тогда настоящему Ван Юньпину стало ясно: офицер Сун был прав. Этот человек действительно сошел с ума.

Но когда наблюдение уже начало казаться бессмысленным, все изменилось.

Рабочий Ван Юньпин в тридцать восьмой раз за вечер показал фотографию Тун Гоцая – на этот раз старику с грузовой тележкой. Настоящий Ван Юньпин, стоя на углу, закурил, ожидая очередного разочарования. Но старик с тележкой, полной макулатуры, узнал человека на снимке. Он закивал, постучал себя по лбу, затем уверенно указал направление.

Ван Юньпин машинально посмотрел туда – в сторону темного многоэтажного дома с редкими огоньками в окнах. Что скрывалось за ним – или еще дальше?

Когда он обернулся, рабочего уже не было. Вдалеке мелькнула его фигура – он бежал, как тогда в ресторане, со всей яростью, с какой обычно впахивал. Невероятно, но после дня, проведенного за перетаскиванием цемента, он несся вперед с неослабевающей скоростью.

Ван Юньпин бросился за ним, но после нескольких шагов почувствовал, что не может угнаться. Тогда он помахал рукой трехколесному такси, которых в этом городе было множество:

– За ним! Следуйте за ним!

Бегущий человек и тарахтящий мотороллер устремились вперед. Они мчались по улицам мимо освещенных гостиниц, по темным переулкам. В холодном ночном воздухе Ван Юньпин чувствовал, как от фигуры впереди исходит жар. Тот будто светился изнутри. Даже в самой густой тьме его было видно – он не останавливался, не сбавлял шаг.

Светящийся рабочий Ван Юньпин добежал до окраины – это была мусоросортировочная станция. Когда учитель Ван Юньпин расплачивался, водитель спросил:

– Он что, из национальной сборной по бегу?

А в этот момент рабочий Ван Юньпин припал к земле, как большая кошка, и напряженно всматривался в мусорные горы впереди. Его поза заставила настоящего Ван Юньпина невольно напрячься – он тоже встал на четвереньки и подполз рядом. Учитель попытался разглядеть то же, что и рабочий, но видел лишь причудливые груды городского мусора.

Рабочий оставался сосредоточен. Учитель осторожно спросил:

– Что ты ищешь?

Тот повернулся к нему:

– Моего врага.

– Нашел?

– Пока нет. Но говорят, он каждый день приходит сюда за мусором.

Учитель Ван Юньпин выпрямился. Перед ними лежала безмолвная свалка – ни души. Он потянул рабочего за руку:

– Пойдем. Уже поздно – здесь никого нет.

Выйдя со свалки, учитель Ван Юньпин предложил выпить. Мужчина немного помедлил, но покорно последовал за ним.

В забегаловке у мусорного полигона они ели молча, почти не разговаривая. Рабочий уплетал еду с жадностью – огромная порция свинины исчезла в мгновение ока, остатки бульона и обрезки он дочиста подобрал хлебом. Учитель Ван Юньпин видел, что тот давно наелся, но продолжал есть, словно зверь перед спячкой, накапливая энергию. Его взгляд, горящий почти фанатичной надеждой, был прикован к одному углу стола.

Когда последний кусок исчез у него во рту, рабочий Ван Юньпин уже давился, глаза налились слезами. Учитель Ван Юньпин поспешил налить ему воды. Тот осушил стакан одним глотком, вытер рукавом губы, похлопал по животу – видимо, остался доволен.

– Э-эй! – Он потянулся, расправляя плечи. – В этот раз он не уйдет!

Под светом лампы шрам на его голове казался особенно заметным. Учитель Ван Юньпин смотрел на этого уверенного в себе человека и не находил слов. Тот явно утонул в своих фантазиях – его «враг» был где-то рядом, и рабочий Ван Юньпин горел желанием действовать.

Прощаясь, учитель Ван Юньпин посмотрел ему в глаза и медленно спросил:

– Как… тебя… зовут?

Рабочий уставился на Ван Юньпина и так же медленно ответил:

– Меня… зовут… Ван… Юнь… пин.

Со следующего дня на свалке появились странные люди. Один из них внешне ничем не отличался от городских мусорщиков, но вместо того чтобы рыться в отходах, прятался за полуразрушенной стеной и издалека наблюдал за происходящим.

Остальные выглядели куда опрятнее. Они методично обходили горы мусора, внимательно вглядываясь в лица каждого встречного. Это были учитель Ван Юньпин и несколько полицейских из города Г.

Однако Тун Гоцай так и не появился.

Полицейские быстро потеряли терпение – у них и без того хватало дел, да и проводить дни среди зловонных куч отходов было невыносимо. Учитель Ван Юньпин привел их в ту самую забегаловку, заказал выпивку и закуски, предложив «немного отдохнуть».

Перекусив, он вдруг о чем-то вспомнил. Оставив полицейских за столом, направился к укрытию рабочего. Тот, как часовой, стоял на коленях за стеной, высунув лишь полголовы для наблюдения. Ван Юньпин протянул ему сигарету и молча закурил рядом.

Ван Юньпин был слегка разочарован. Он начал сомневаться, придет ли вообще Тун Гоцай: во-первых, не было уверенности, надежна ли память того старика-мусорщика; во-вторых, Тун Гоцай, возможно, учуял неладное и снова сбежал.

У ног мужчины стояла бутылка воды и лежала половина лепешки – похоже, вся его еда на сегодня. Ван Юньпин докурил сигарету и потянул мужчину за рукав:

– Пошли, поешь чего-нибудь со мной.

Мужчина не обернулся, лишь легонько махнул рукой.

– Пошли. Может, он не придет.

– Придет, – спокойно произнес рабочий Ван Юньпин. – Он обязательно придет.

На следующий день моросил дождь. На мусорной свалке было безлюдно. Учитель Ван Юньпин постоял немного под зонтом, затем решил отправить полицейских «отдохнуть» в кабак. Уладив дела, он снова направился к разрушенной стене.

Рабочий Ван Юньпин по-прежнему полулежал в ледяной жиже, будто не уходил ни на минуту. В осеннем дожде его лицо пылало зловещим румянцем, словно все тело излучало жар. Он был полон силы и одержимости, как раковый больной на последней стадии. Увидев Ван Юньпина, даже радостно оскалился.

– Смотри, я нашел вот это. – Он радостно показал учителю какую-то черную штуковину в руке.

Это был потрепанный бинокль – похоже, детская игрушка. Мужчина, словно важный командир, поднес его к глазам:

– Теперь он не уйдет от меня.

Сказав это, повернулся и уставился на мусорную свалку, полностью сосредоточившись.

Весь день медленно моросил дождь. Ван Юньпин сидел у входа в кабак, наблюдая за тонкими струйками дождя, и в душе у него уже зарождались сомнения. «Пора возвращаться. Из этого все равно ничего не выйдет…»

Он невольно взглянул в сторону разрушенной стены. Мужчина уже дважды отказывался от его предложений, и Ван Юньпин заметил, что румянец на его лице постепенно исчезал. В последний раз, когда он звал его поесть, тот даже начал дрожать. Интуиция подсказывала Ван Юньпину: у мужчины поднималась температура.

Ван Юньпин окинул взглядом стол, уставленный пустыми бутылками и тарелками. Трое полицейских уже развалились на стульях и дремали. Он взял оставшуюся на столе полупустую бутылку водки, раскрыл зонт и вышел. Подошел к рабочему и увидел, что тот съежился, дрожа всем телом. Он толкнул его, но мужчина лишь невнятно пробормотал что-то и не поднялся.

Ван Юньпин задумался, затем тихо позвал:

– Ван Юньпин…

Рабочий медленно поднял голову. Его мутные глаза долго разглядывали Ван Юньпина, прежде чем он, словно очнувшись, произнес:

– Ты пришел?

Ван Юньпин сунул ему бутылку. Мужчина дрожащими руками открутил крышку и сделал несколько больших глотков. Ван Юньпин смотрел, как его кадык судорожно двигается вверх-вниз, и боялся, что тот поперхнется. Несколько глотков крепкого алкоголя, казалось, вернули мужчине силы. Он резко вскочил, подхватил бинокль и, развернувшись, прильнул к стене, уставившись на свалку.

Кожаные туфли Ван Юньпина быстро промокли, и холод от мокрой земли поднялся по ногам.

– Братец, давай домой.

Мужчина не реагировал, полностью поглощенный наблюдением.

Ван Юньпин вздохнул:

– Мертвые мертвы, а живым надо жить. Твои действия… на самом деле бессмысленны.

Прошло несколько мгновений, прежде чем рабочий Ван Юньпин сквозь зубы выдавил:

– Убийца должен заплатить жизнью.

– Но это не твоя месть! – не выдержав, крикнул Ван Юньпин. – Она моя! Ли По, опомнись, ладно?!

– Он убил мою жену и дочь!

Рабочий Ван Юньпин больше не всматривался вдаль. Он сидел на корточках, прислонившись к стене, и грязь, покрывавшая его с головы до ног, делала его похожим на часть этой разрушенной стены. Ван Юньпин окончательно потерял дар речи. Он присел, выкурил подряд несколько сигарет и наконец решил: чего бы это ни стоило, нужно забрать беднягу обратно.

Он потушил окурок в грязной луже и поднялся, чтобы потянуть мужчину за рукав. Но едва выпрямился, как тот резко прижал его к земле.

– Пригнись! – Голос рабочего Ван Юньпина прозвучал свирепо и не допускал возражений. Одной рукой он намертво прижимал Ван Юньпина, а другой так сильно вдавил бинокль в глазницу, будто хотел вжать его в череп.

Поначалу Ван Юньпин не понимал, что происходит, но очень скоро до него дошло.

– Ты его увидел? – Он попытался подняться, но железная хватка мужчины не позволила ему пошевелиться.

Мышцы на лице рабочего задрожали, затем дрожь охватила все тело. Ван Юньпин почувствовал, как давление на его плечо внезапно ослабло – и в следующий момент бинокль с глухим стуком упал рядом.

Рабочий, словно проворная пантера, перемахнул через стену и помчался вглубь свалки. У Ван Юньпина не оставалось выбора, он бросился следом.

Мужчина добежал до горы мусора и начал карабкаться вверх, цепляясь руками и ногами. Ван Юньпин поднял взгляд по направлению его движения – на вершине, спиной к ним, тощий старик-мусорщик копался в отходах, размахивая железным крюком.

Несмотря на иссохшую, сгорбленную фигуру, Ван Юньпин сразу узнал Тун Гоцая. Он в панике достал телефон и набрал номер одного из полицейских.

Под звуки рингтона «Счастливая семья» в трубке он увидел, как мужчина стремительно приближается к Тун Гоцаю. Тот услышал шум и обернулся – его лицо исказилось выражением ужаса и покорности судьбе.

Мужчина, цепляясь за мусорную гору, оскалился и уставился на Тун Гоцая снизу вверх. Тот в панике замахал железным крюком, пытаясь не подпустить его ближе, одновременно второй рукой что-то ища у себя за пазухой.

– Мусорная свалка, срочно приезжайте! – лишь успел крикнуть Ван Юньпин в трубку, прежде чем бросить телефон. Оглядевшись, схватил деревянную ножку от стола и начал карабкаться вверх.

Противостояние длилось недолго. Мужчина, прикрываясь рукой от ударов крюка, яростно рванулся вперед. И вот он уже стоит перед Тун Гоцаем.

– Мы с тобой незнакомы! Чего ты ко мне пристал? – Голос Тун Гоцая дрожал, гранича с истерикой.

Лицо рабочего Ван Юньпина исказилось от возбуждения. Он глубоко вдохнул влажный воздух, уловив в нем смесь запахов дезинфекции и крови. День расплаты настал.

– Ты убил мою жену и дочь! – прогремел он, как судья, выносящий приговор. – Убийца должен заплатить жизнью!

Не дав договорить, рабочий бросился вперед. Тун Гоцай лишь успел коротко выругаться, прежде чем оказался сбит с ног на вершине мусорной горы.

Они отчаянно боролись среди проволоки, битого стекла и пластиковых контейнеров, попеременно оказываясь то сверху, то снизу. После нескольких переворотов кубарем скатились с мусорной горы.

Ван Юньпин, только что забравшийся на середину склона, увидел, как мужчина и его отчим пролетели мимо него вниз, и в панике бросился обратно.

Рабочий Ван Юньпин и Тун Гоцай с грохотом рухнули в грязную жижу у подножия, но продолжали яростную схватку. Тун Гоцай уже громко рыдал, слабо отбиваясь от ударов, которые становились все тяжелее.

Прибывшие полицейские с трудом разняли их. Тун Гоцай плакал, не стесняясь слез. Мужчина тяжело дышал, сидя в грязи.

Полицейские подтвердили у настоящего Ван Юньпина личность Тун Гоцая, надели на того наручники и поволокли прочь, как дохлую собаку. Сделав несколько шагов, Ван Юньпин вдруг понял, что мужчина не идет рядом. Обернувшись, он увидел его стоящим на месте, опустив голову. В груди рабочего торчал небольшой нож, а по рубашке стремительно расползалось алое пятно. Ван Юньпин оцепенел от ужаса, не в силах оторвать взгляд. Мужчина поднял на него взгляд, слабо улыбнулся и рухнул навзничь.

Ван Юньпин бросился к нему, поднял его голову и в отчаянии закричал, озираясь по сторонам:

– Помогите! Кто-нибудь! Спасите!..

Скорая примчалась быстро. Врачи и полицейские впопыхах загрузили мужчину в машину. Доктор лихорадочно подключал к телу рабочего Ван Юньпина какие-то приборы.

– Как он? – Ван Юньпин схватил врача за рукав.

В ответ – лишь тяжелый вздох.

По лицу Ван Юньпина текли слезы. Он тряс безвольную руку мужчины, хрипло выкрикивая:

– Ван Юньпин! Ван Юньпин!

Тело лишь безжизненно покачивалось в такт его движениям. Тогда Ван Юньпин вдруг произнес:

– Ли По! Ли По!

Веки мужчины дрогнули. Медленно, с трудом приоткрылись глаза. Мутные зрачки закатились, задерживаясь на каждом лице, будто искали кого-то. Внезапно его взгляд застыл где-то вверху. На его лице появилась слабая улыбка, он прошептал:

– Смотри на меня… смотри на меня…

Через несколько секунд его глаза медленно закрылись.

Ван Юньпин разрыдался, окружающие тоже не могли сдержать эмоций. Вдруг медсестра тихо сказала:

– Тихо… прислушайтесь.

В машине скорой помощи воцарилась абсолютная тишина, и все услышали едва различимое бормотание:

Голос мужчины становился все тише; его лицо было спокойным, словно у ангела.

У нас улица Славы – место известное.

Раньше звалась она Третьей улицей и была самой бедной в городе. Летом 1983 года залетный воришка стащил с балкона Ван Айго кроссовки «Ураганы», что сушились на солнце. Сам Ван Айго в этот момент мылся в душе. Сквозь запотевшее стекло увидел, как его белоснежные (мелом натертые!) «Ураганы» вдруг – раз! – и исчезли. С намыленной головой, натянув на мокрое тело трусы, он бросился вдогонку.

Вечером зной ослабел, и все жители вышли на улицу. Соседи с изумлением наблюдали, как мальчишка с кроссовками в обнимку несется по переулку, а за ним – полуголый Ван Айго.

– Ловите вора… кроссовки! – захлебывался он, спотыкаясь о разбитые плиты.

На Третьей улице народ встрепенулся – летним вечером, когда делать нечего, поимка вора оказалась отличной забавой. Вся улица разом поднялась, вливаясь в грандиозную погоню. Только что закончившие смену рабочие, хозяйки с авоськами, родители с детьми из садика – хоть все и не понимали, в чем суть, но не устояли перед эпическим размахом происходящего.

В мгновение ока Третья улица превратилась в сумасшедший водоворот: визг детей, лай собак, перья из разорванных подушек, которые старуха Ли почему-то выбросила на улицу именно в этот момент. Ван Айго не вернул свои «Ураганы» – все закончилось тем, что на асфальте осталась дюжина потерянных тапок, а несколько детей потеряли родителей в толчее и горько рыдали.

Но главной неожиданностью стали две банды спекулянтов, как раз менявшие ковры на углу. Увидев сотню орущих «Держи вора!» граждан, перекупщики в панике бросились наутек вместе с воришкой – и были задержаны как сообщники.

Это стало самым масштабным в истории города С. случаем задержания преступников с поличным.

Начальник районного управления общественной безопасности, впечатленный активностью жителей Третьей улицы в поддержании правопорядка, предложил муниципалитету переименовать ее в улицу Славы – и в память о событии, и в награду.

Как раз в это время в городе С. проводилась масштабная реконструкция, так что переименование прошло без затруднений. Менее чем через две недели на перекрестке уже стояла табличка «улица Славы», а на каждом доме появились золотистые номерные знаки «улица Славы, дом XX».

В те времена честь ценилась выше жизни, не говоря уже о чести целой улицы. И с того дня «прославили» не только саму улицу, но и всех ее жителей. Пусть здесь по-прежнему питались скромно, жили от зарплаты до зарплаты, парни не могли найти жен, а девушки – мужей, но духовный облик людей на улице Славы стал иным. Казалось, что табличка у ворот висит на шее у каждого жителя, придавая лицам золотистый отблеск. Слава, о слава!

Воришку, укравшего те кроссовки, приговорили к смертной казни с немедленным исполнением во время кампании «жестких ударов» 1983 года[18].

Времена изменились. Не успели оглянуться, как наступил XXI век. Город С. преобразился до неузнаваемости: повсюду выросли небоскребы, улицы стали широкими и просторными. Теперь не нужны стали талоны на рис и мясо, а лечение и медикаменты больше не оплачивались предприятиями в полном объеме. Рабочие перестали быть объектом всеобщей зависти, а тех, кого раньше называли «спекулянтами», теперь величали «боссами». Для большинства честь и слава превратились во что-то абстрактное и необязательное. Настоящее – это хрустящие купюры в кармане. Честь? Разве она накормит? Оплатит обучение ребенка? Обеспечит двухкомнатной квартирой? Только не для жителей улицы Славы.

Пока город менялся с головокружительной скоростью, улица чудесным образом сохранила свой прежний облик. А вместе с ним уцелела и старая традиция – ставить честь выше жизни.

Большинство здешних жителей честно трудятся на заводах – без халтуры и прогулов. Есть школьные учителя – такие же ответственные и преданные своему делу. Конечно, появились и мелкие предприниматели: одна семья держит лапшичную, другая торгует фруктами. Цены умеренные, обмана нет. Все-таки это улица Славы – как тут можно заниматься мошенничеством и потом смотреть людям в глаза?

Но и на улице Славы есть своя головная боль – местный дурачок.

Никто не мог сказать точно, когда он появился. Словно в одночасье, среди добродушных лиц жителей улицы возникло новое – перекошенное, покрытое грязью. Сначала все решили, что это просто бродяга, проходящий мимо. Добрая старушка Чэнь даже дала ему пару пампушек и соленых овощей. Наевшись, дурачок завалился спать в зеленой зоне, а проснувшись, исчез. Но на следующий день он снова объявился – сидел у обочины, с аппетитом жуя кусок сахарного тростника. Жители улицы Славы заметили его, но никто не придал этому значения. Некоторые даже порадовались про себя: «Видите, даже дурачок потянулся к нашей славе!»

Прошел месяц. И постепенно люди заподозрили неладное.

Дурачок явно не собирался уходить. Он обосновался здесь всерьез и надолго. В какое бы время ни вышли жители на улицу – он тут как тут. Стоит у дороги, задирает рваную майку, чешет грязный живот и ухмыляется каждому прохожему.

Весь его день состоял из двух занятий: спать и сидеть на корточках, бормоча что-то муравьям. Если кто-то начинал беседовать на улице – он тут же подходил поближе. С улыбкой переводил взгляд с одного на другого, словно понимая суть разговора. Но хуже всего было то, что тетушка Лю застала его сидящим на клумбе со спущенными штанами. Он ловил вшей и с каждым раздавленным насекомым радостно орал:

– А-а-а!

Но ведь это же улица Славы! Как здесь мог появиться дурачок? Это же полный диссонанс!

При виде него жители улицы Славы начали хмуриться. Никто больше не подавал ему еды, не заговаривал с ним. Каждый надеялся, что он проявит понимание и уйдет, чтобы улица наконец вернулась к своему прежнему благопристойному облику.

Но дурачок продолжал бродить по улице Славы день за днем. И что удивительно – даже растолстел. Беззаботный, бесхитростный, но живущий, казалось, вполне счастливо.

Люди начали втайне ждать зимы. В лютые морозы, без теплой одежды и крыши над головой – может, он уберется наконец?

Холода действительно пришли. Но дурачок по-прежнему появлялся на улице каждый день. С одной лишь разницей: теперь на нем была новенькая солдатская шинель. Ее карманы всегда были туго набиты: то половинка печеного батата, то вареный початок кукурузы. А с появлением шинели у дурачка появилось и новое развлечение – отдавать честь каждому прохожему. С торжественным выражением лица, с безупречной выправкой. А потом он плюхался на обочину и начинал с аппетитом поглощать свой батат или кукурузу.

Наступил конец года. Жители, закупая продукты к празднику, ворчали:

– Новый год на носу, а этот дурак даже не собирается к родителям! Готовы уже скинуться ему на билет…

Хозяин лапшичной, старик Сунь, не выдержал – подал дурачку полмиски пельменей. Пока тот чавкал, Сунь спросил:

– Эй, дурак, домой на праздники поедешь?

Дурачок увлеченно жевал. Сунь повторил вопрос трижды – ноль реакции.

Закончив, дурачок осклабился и сунул пустую миску обратно:

– Давай еще.

– Да иди ты к черту! – рявкнул Сунь, выхватывая посуду.

В новогоднюю ночь вся улица лепила пельмени и смотрела праздничный концерт. После скетча Чжао Бэньшаня[19] жители высыпали на улицу – запускать хлопушки, встречать Бога богатства[20], обмениваться поздравлениями. Дурачок тоже был тут – уплетал полмиски пельменей непонятного происхождения. Молодежь специально взрывала петарды у него под носом – пытались спугнуть. Не сработало. Напротив – при каждом хлопке дурачок оживлялся, махал грязными жирными руками, подпрыгивал. А когда в небо взмывали фейерверки, он вообще терял голову – орал «а-а-а!», следя за рассыпающимися огнями.

Видя его восторг, люди быстро разозлились.

– Петарды нынче дорогие! Тратить свои деньги, чтобы дурак порадовался? Мы что, тоже дураки?

В ту новогоднюю ночь самым счастливым человеком на всей улице Славы оказался именно он.

С наступлением Нового года жители мечтали не о богатстве и не о семейном благополучии. Они хотели лишь одного – избавиться от дурака. И кажется, небеса услышали их молитвы. Случай представился.

В первый день праздника сын старика Дэна пришел с девушкой поздравить родителей. После ужина молодые люди спускались по темной лестнице – он провожал ее домой. На площадке второго этажа девушка наступила на что-то мягкое…

Раздался душераздирающий вопль. Девушка тут же упала в обморок. Сяо Дэн тоже перепугался не на шутку. Когда он дрожащими руками достал телефон и включил фонарик, обнаружилось, что «мягкое» было не чем иным, как свернувшимся калачиком дураком, спавшим в подъезде.

Девушку увезли в больницу. Сяо Дэн кипел от ярости, но годы жизни на улице Славы не позволили ему поднять руку на дурака. Однако оставить происшествие без последствий было нельзя. Жители собрали экстренное собрание. Местом выбрали дом Ван Айго. После истории с кроссовками он стал неформальным лидером улицы. К тому же его сын ушел в армию, и в доме остались только старики – места было больше.

Председателем, естественно, стал сам Ван Айго.

Но даже его дом не вместил всех желающих. Пришлось брать стулья из лапшичной старого Суня. Собрание, назначенное на семь тридцать, началось только в девятом часу.

Ван Айго сразу обозначил тему:

– Что делать с дураком?

Первым взял слово старик Дэн:

– Выгнать! Немедленно! Вы представляете, как сложно было моему сыну-охраннику найти девушку? Если она теперь сбежит, кто ему невесту найдет?

Кто-то усмехнулся:

– Да какая там невеста – всего лишь официантка из отеля…

Дэн вспыхнул:

– Из гостиницы провинциального уровня!

– Легко сказать «выгнать», – вступил другой. – А как?

– Давайте найдем машину и вывезем его на окраину! – сразу предложил кто-то.

Ван Айго покачал головой:

– Нет, так нельзя. Мы же с улицы Славы, нам негоже так поступать.

– А как иначе? – парировал тот. – Сегодня он в подъезде спит, а завтра в чью-то кровать залезет…

Раздался смех.

В этот момент отец Вана вдруг крикнул:

– Да это же божество!

Все остолбенели. Ван Айго, раздраженно вытирая слюни с груди старика, буркнул:

– Батя, не лезь не в свое дело.

Собрание продолжилось.

Тетушка Лю предложила:

– Связывать людей – не в духе нашей улицы. Но дурак ведь тоже человек, ему нужно есть и одеваться. Давайте просто игнорировать его – не кормить, не одевать. Рано или поздно он уйдет сам.

Все поддержали:

– Верно, логично и законно! Нам бы самим выжить – кто ему что-то должен?

Но нашлись и сомневающиеся:

– Но ведь он не голодает – шинель, печеный батат, живет припеваючи…

Тут же раздалось разоблачение:

– Это все девчонка из семьи Чжэн, что фруктами торгует! Она ему и шинель отдала, и пельменями кормила!

Чжэн Сяоянь сразу съежилась, опустив голову.

– Сяоянь, о чем ты думала? – возмутился старик Дэн. – Все головы ломают, как от него избавиться, а ты его прикармливаешь?

Лицо Чжэн Сяоянь покраснело, как яблоко. Она нервно поправила косу и пробормотала:

– Ну он же несчастный… В такую стужу – в рваной майке…

Старик Дэн вспыхнул еще сильнее:

– Он несчастный? А мой сын-холостяк – нет?!

Кто-то поддел его:

– Да пусть Сяоянь твоей невесткой станет!

Снова раздался смех. Дэн даже присмотрелся к девушке внимательнее – вдруг и правда вариант? Ведь Чжэн Сяоянь была самой красивой на улице Славы.

Отец Вана снова завопил:

– Да это же божество!

Ван Айго махнул рукой, веля жене увести старика в другую комнату.

В этот момент в дверях появился Бянь Тецзюнь, сын учителя Бяня. Он сообщил, что пришли ученики с новогодними поздравлениями.

Бянь Тецзюнь, ученик выпускного класса и будущая гордость улицы (он мог стать их первым студентом), сразу оказался в центре внимания.

– Ну-ка, скажи нам, – засуетились собравшиеся, – ты же образованный!

Юноша не стал отнекиваться. Поправив очки, он сначала взглянул на Чжэн Сяоянь:

– Сестрица Сяоянь поступила правильно. Дурак – тоже человек и имеет права. Но нам самим эту проблему не решить – нужны власти.

Уровень, конечно, другой.

Ван Айго, и без того раздраженный выходками отца, задумался. Слова Бянь Тецзюня звучали разумно: слава дана властью, значит, и проблемы надо решать через нее.

– Завтра идем в квартальный комитет! – постановил он.

Дело казалось решенным. Собравшиеся стали расходиться, когда из спальни снова раздался хриплый крик старика:

– Это же божество!

Оказалось, что и у властей нет готового решения. Дежурный секретарь квартального комитета Ян заявил с отеческой убежденностью:

– Традиция улицы Славы – помогать слабым и бороться за справедливость. Да, он дурак, но тоже человек, часть народа. Я знаю, всем вам живется несладко, но социализм строится не только на материальном, но и на духовном прогрессе. Сколько он может съесть, этот дурак? Он же не бьет людей, не ломает вещи… Если каждый отложит по горсти, он уже заживет в довольстве! Улица Славы годами была образцом духовности. Этот пример нельзя потерять!

– А приюты? – не сдавался старик Дэн. – Разве они не для этого существуют?

Секретарь Ян развел руками:

– Приюты давно переполнены. Государственного финансирования хватает разве что на поддержание видимости работы. Без пожертвований они уже закрылись бы. Разве улица Славы должна создавать дополнительные трудности?

Эти слова заставили жителей замолчать, в груди у них даже защемило от стыда. Действительно, властям тоже нелегко – улица Славы должна поддерживать свою репутацию.

К счастью, секретарь Ян оставил лазейку: пообещал вмешаться, если дурак начнет буянить.

Так дурак официально поселился на улице Славы. Он бесцеремонно слонялся по округе, ухмыляясь каждому – знакомому и незнакомому. Стужа северной зимы не смогла сломить его – казалось, он вообще не тратит накопленное тепло. Жители регулярно видели, как Чжэн Сяоянь подкармливает его яблоком или миской лапши, а иногда даже помогает ему смыть грязь с его лица.

К приходу весны дурак располнел еще больше. И стал еще невыносимее.

Каждый житель улицы Славы тяжко трудился и жил с оглядкой. Но сколько бы они ни дрожали за каждую копейку, цифры в их сберегательных книжках не росли, зато морщины на лицах множились. Единственное, что еще заставляло их лица светиться улыбкой, – это золотистые таблички у входа. Но по какому праву дурак разделял их славу? Да еще и растолстел, тварь такая!..

Бянь Тецзюнь как-то сказал, что мир в глазах дурака куда проще: еда, сон, испражнения – вот и всё. Он делает лишь то, что хочет, следуя лишь своим желаниям. Так что на этой улице самый счастливый – как ни парадоксально – именно дурак.

Эта мысль приводила всех в ярость.

После весны пришло лето, и улица Славы тоже переменилась. Сяо Дэн расстался с девушкой, даже золотая вывеска их улицы не смогла удержать официантку из провинциальной гостиницы. Теперь парень коротал вечера, качаясь на турнике, время от времени бросая мрачные взгляды на дурака, который неизменно стоял рядом и глупо подбадривал его.

Бянь Тецзюня видели все реже – говорили, что он засел за учебники, готовясь к вступительным экзаменам. Чжэн Сяоянь впервые надела короткую юбку. А дурак наконец снял свою грязную, выцветшую армейскую шинель. Сяоянь постирала ее и убрала на чердак фруктовой лавки. Температура поднималась, и улица Славы погрузилась в самое блаженное, ленивое время года. Простая одежда, дешевые фрукты, повсюду развевающиеся юбки и длинные ноги. А после захода солнца – жители, собирающиеся небольшими группами поболтать и насладиться прохладой. Особенно последнее – как же это напоминало тот славный вечер десятилетия назад!

Вернуть славу! Продлить славу!

На улице Славы все зашевелились, воздух наполнился двусмысленными намеками.

Лето было любимым временем дурака. Он мог спать где угодно, ловить кузнечиков и стрекоз, чтобы поджарить их, а фруктов в лавке становилось больше. Но главное – дурак впервые заинтересовался собственным телом. Наевшись, он усаживался на клумбу и увлеченно играл со своими уродливыми причиндалами, блаженно улыбаясь.

Тетушка Лю поддразнила его:

– Дурачок, невесту захотел?

Он радостно завопил и продемонстрировал ей свое возбуждение.

Тетушка Лю фыркнула, развернулась и пошла прочь. Но, сделав несколько шагов, украдкой оглянулась, брезгливо бросив:

– Хулиган!

В конце июня, глубокой ночью, на обычно тихой улице Славы внезапно возникло легкое волнение. Из угловой фруктовой лавки донеслись короткие вскрики, затем наступила полная тишина. Спавшие жители ничего не заметили – даже несмотря на то, что среди криков был слышен и голос дурака.

На следующее утро по улице разнеслась шокирующая новость: Чжэн Сяоянь изнасиловали.

Улица вскипела. Каждый понимал – это в сто раз хуже, чем кража обуви! Толпы людей потянулись к лавке. Все видели одну и ту же картину: старик Чжэн прыгал у входа, размахивая руками и ругаясь, а мать Сяоянь умоляла дочь выйти из спальни.

Место преступления сохранилось – раздавленные ягоды клубники на прилавке; их сок растекался, словно кровь.

Старик Сунь потянул Чжэна за рукав:

– Хватит орать! Вызови полицию!

Полиция прибыла быстро. Осмотрев место, офицер с ходу обрушился на зевак:

– Вам тут делать нечего? Все следы уже затоптали!

Никаких улик. Все зависело от того, сможет ли Сяоянь что-то рассказать.

Но к удивлению всех, девушка отказывалась сотрудничать. Полицейские уговаривали ее открыть дверь, однако из спальни не доносилось ни звука.

Тут тетушка Лю побледнела и спросила мать:

– А вдруг она… наложила на себя руки?

Глаза матери Сяоянь закатились, и она рухнула без чувств. Полицейские запаниковали и начали искать инструменты, чтобы выломать дверь. В этот момент из спальни раздался звон – казалось, чашка разбилась о дверь. Затем – спокойный, но твердый голос Сяоянь:

– Я в порядке. Но если войдете – умру на ваших глазах.

Полицейским ничего не оставалось, как посоветовать родителям дать дочери время прийти в себя и связаться с ними, когда она будет готова говорить. Также они попросили жителей сообщать о любых подозрениях.

В последующие два дня история Сяоянь стала главной темой на улице Славы. Все гадали: кто это сделал?

– Какой тварюга! – кипятились соседи. – Сяоянь же самая добрая, самая красивая на всей улице! Мечта любого парня!

А теперь девушка испорчена – точь-в-точь как та раздавленная клубника…

В доме Чжэнов царила гробовая тишина. Девушка молчала; из спальни она выходила лишь в туалет. Еду ей передавали через окно.

Мать, подглядывая в щель, видела: Сяоянь то читает в постели, то что-то пишет за столом. На робкие расспросы она не отвечала. А когда вопросы надоедали – брала нож для фруктов и прикладывала к запястью. После этого мать в ужасе замолкала.

Оказалось, что Чжэн Сяоянь не собиралась сводить счеты с жизнью. Однако ее упорное молчание лишь подлило масла в огонь пересудов на улице Славы.

– Кто же этот ублюдок, что Сяоянь так яростно защищает?

На третий день тетушка Лю первой сообразила:

– А где, собственно, дурак? В последние дни его никто не видел!

Слушатели переглянулись – действительно, все были так поглощены историей Сяоянь, что не заметили исчезновения дурака.

Тут же поползли догадки:

– А вдруг это он?

– Вполне возможно! – сразу подхватила тетушка Лю. – В последнее время он совсем распоясался – то и дело своим безобразием всем в глаза тычет…

К тому же на всей улице только Сяоянь по-доброму к нему относилась. Если она его прикрывает – это объяснимо. Пока все горячо обсуждали эту версию, под вечер дурак сам объявился. Он сильно изменился: исчезла его привычная дурацкая ухмылка, взгляд стал пугливым, будто виноватым. Он больше не бродил беспечно, а крался, избегая людей. Но главное – на его лице отчетливо виднелись царапины, а рваная майка была покрыта темными пятнами.

Старик Сунь, преодолевая отвращение, подошел понюхать пятна – и тут же вернулся с возбужденным лицом:

– Это клубничный сок, и даже сладкий аромат остался!

Так это все-таки дурак!

В одно мгновение улица Славы вспыхнула яростью. Сяо Дэн, демонстрируя накачанные мышцы, уже готов был тащить дурака в участок.

Но Ван Айго сохранял спокойствие. Окинув взглядом дурака, который все еще стоял у входа во фруктовую лавку и заглядывал внутрь, он махнул рукой:

– Собрание!

На этот раз собрались у семьи Чжэн. После случившегося старик Чжэн забросил дела, распродав товары за бесценок. Опустевшая лавка как нельзя лучше подходила для собрания.

«Следопыт» тетушка Лю первой взяла слово, прямо заявив, что насильник – дурак, и подробно изложив свои доводы. Пока присутствующие согласно кивали, старик Чжэн, покраснев от ярости, рванул на кухню за ножом, чтобы прикончить дурака. С трудом отняв у него нож, все наблюдали, как он, сидя на полу, рыдает в три ручья.

Ван Айго мягко пожурил его:

– В какие времена мы живем? Самосуд не в почете. У нас есть власти, которые нас поддержат. Да и потом, это же улица Славы – негоже нам за ножи хвататься.

Но старик Чжэн продолжал голосить:

– Какой, к черту, почет! Мою дочь дурак опозорил! Какая теперь честь? Я этого урода в клочья разорву!..

В самый разгар перепалки появились учитель Бянь с сыном Тецзюнем. Все были тронуты и удивлены – в таком серьезном деле без грамотного человека не обойтись. Какой молодец Тецзюнь – несмотря на подготовку к экзаменам, пришел помочь советом…

Старик Чжэн, словно увидев луч надежды, схватил учителя Бяня за руку и принялся ее трясти.

– Учитель Бянь, вы же образованный, законы знаете! – Он сжимал его руку, как утопающий соломинку. – Скажите, разве не во благо общества будет, если я прикончу эту тварь?

Фраза «во благо общества» заставила учителя Бяня поморщиться. Он поднял старика и, откашлявшись, произнес:

– Старина Чжэн, даже если это дурак… даже если кто-то еще… самосуд недопустим. Наказание – прерогатива государства.

Он усадил старика на табурет, поправил очки и обвел взглядом ожидающих жителей. Его лицо побледнело.

– Сяоянь… – голос учителя дрогнул, – росла на моих глазах. Прекрасная девушка. – Он бросил взгляд на запертую дверь спальни: – Что случилось – не исправить. Поймают ли насильника – вторично. Главное – как жить дальше?

Собравшиеся закивали – вот оно, настоящее мудрое слово!

Старик Чжэн разрыдался вновь:

– Какая уж тут жизнь? Кому она теперь нужна? Мы со старухой дотянем как-нибудь…

– Об этом я и хотел поговорить… – Учитель Бянь обернулся к своему молчаливому сыну. – Наш Тецзюнь… всегда симпатизировал Сяоянь.

Пауза.

– Пусть она старше… Но если вы и мать Сяоянь не против… пусть станет частью нашей семьи.

С этими словами учитель Бянь достал из кармана пачку денег и протянул старику Чжэну:

– Пусть это будет… выкуп за невесту.

Это было так неожиданно, что все остолбенели. Старик Чжэн машинально взял деньги и посмотрел на жену. Та уже рыдала, прислонившись к дверному косяку.

– Учитель Бянь… – всхлипывала она, – вы наш спаситель… Тецзюнь… хороший мальчик… Сяоянь будет верной женой… только не презирайте ее… не обижайте…

Учитель Бянь толкнул локтем сына. Тот, не поднимая глаз, пробормотал что-то вроде «угу».

Ван Айго, будто очнувшись от сна, первым зааплодировал. Вскоре лавка тряслась от аплодисментов. Вот оно, истинное милосердие! Как говорится, трогает до слез! Вот оно!

Тетушка Лю, несколько раздосадованная тем, что украли ее момент славы, заворчала:

– А что с дураком делать? В полицию сдаем?

– Конечно! – Сяо Дэн перестал хлопать и вновь закатал рукава. – Я ждал этого дня – дня расплаты!

Все оживились, хватая подручные предметы и потирая руки в предвкушении поимки дурака.

Учитель Бянь снова вмешался, останавливая то одного, то другого:

– Не спешите… – На его лбу выступил пот. – Действуем через власти. Без самодеятельности.

Старик Чжэн вцепился в руку учителя Бяня:

– Учитель Бянь… то есть будущий сватушка! Вы спасли нашу семью, но я не могу позволить, чтобы моя дочь и Тецзюнь жили с этим позором! Мы обязаны восстановить справедливость!

В этот момент дверь спальни, остававшаяся закрытой несколько дней, с грохотом распахнулась. В лавке воцарилась тишина. Все замерли в нелепых позах, уставившись на появившуюся Чжэн Сяоянь. Она сильно похудела – овальное лицо заострилось, отчего ее глаза казались огромными. Именно этими глазами она медленно окинула замершую толпу – взгляд был ледяным.

– Хватит! – В ее голос звучали металлические нотки. – Это не дурак.

Толпа взорвалась.

– А кто?! – Старик Чжэн схватил дочь за руку, в другой сжимая нож. – Я его в клочья!..

Сяоянь, криво усмехнувшись, медленно подняла руку, указывая на Тецзюня, который прятался за спиной отца:

– Он.

Жизнь на этой улице текла размеренно, и никто не ожидал, что в столь обычный вечер события примут столь неожиданный оборот. Да еще и дважды… Великое милосердие обернулось великим подлым обманом, а трогательная история – всеобщим гневом.

Первым очнулся старик Чжэн. Он швырнул деньги в лицо учителю Бяню и замахнулся ножом на Тецзюня.

– Тварь! – кричал он. – Не только изнасиловал мою дочь, но и хотел нас обмануть!..

Снова начался хаос.

Ван Айго, как всегда, взял ситуацию в свои руки: схватил обезумевшего старика Чжэна, приказал Сяо Дэну задержать пытающихся сбежать учителя Бяня и его сына, не забыл велеть тетушке Лю закрыть двери и окна лавки. Когда порядок был восстановлен, Ван Айго, стряхнув пыль с одежды, устало опустился на стул.

– Ну что, – произнес он, переводя дыхание, – кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

Согласно рассказу Чжэн Сяоянь, в тот вечер, когда она уже собиралась закрывать лавку, неожиданно появился Бянь Тецзюнь. Он сказал, что хочет купить клубнику. После покупки начал заводить разговоры на посторонние темы и не спешил уходить. В тот момент, когда Сяоянь наклонилась, чтобы переставить ящик с яблоками, он набросился на нее сзади. Услышав крики о помощи, дурак, спавший на клумбе, бросился на помощь, но Тецзюнь расцарапал ему лицо. Прогнав дурака, он изнасиловал Сяоянь прямо на прилавке с клубникой.

Выслушав это, старик Чжэн тяжело задышал и, обернувшись к Бянь Тецзюню, спросил:

– Это правда?

Бянь Тецзюнь стоял на коленях, трясясь всем телом, и его голос дрожал от страха:

– Дядя Чжэн, Сяоянь… я виноват…

Старик Чжэн выругался и замахнулся, чтобы ударить его. Учитель Бянь бросился вперед, подставив себя под удар, – и тут же закатил глаза от боли. Едва придя в себя, он пополз на коленях к старику Чжэну, обнял его ноги и начал умолять:

– Братец Чжэн, это я виноват, я слишком давил на него. Он не думал, что делает… Ты же знаешь Тецзюня с детства, у него скоро экзамены… Если сообщить властям, его жизнь разрушится… Умоляю тебя…

Старик Чжэн молча снова занес ногу для удара. Ван Айго поспешил удержать его и, повернувшись к Сяоянь, спросил:

– Дочка, почему ты сразу не сказала?

Чжэн Сяоянь по-прежнему стояла, прислонившись к дверному косяку, и холодно наблюдала за происходящим. Услышав вопрос Ван Айго, она задумалась и медленно произнесла:

– Потому что я его люблю.

Эти слова ошеломили всех.

– Я любила Тецзюня с детства. Он умный, образованный – я знала, что недостойна его. – Сяоянь подняла глаза, полные слез, и посмотрела на Бянь Тецзюня: – Поэтому я не звала на помощь той ночью… и не выдала его потом.

Учитель Бянь всплеснул руками от досады:

– Но зачем… зачем тогда говорить об этом сейчас?

Тецзюнь тоже поднял взгляд на Сяоянь – в его испуганных глазах мелькнула надежда и мольба.

– Потому что вы хотите обвинить дурака. Что сделал со мной Тецзюнь, мне не так уж важно. – Она выпрямилась. – Но то, что вы теперь разыгрываете из себя благодетелей… что приходите свататься… для меня это… – Она сделала паузу: – Настоящее оскорбление.

В лавке воцарилась тишина.

Прошло некоторое время, прежде чем Ван Айго поднялся и начал подбирать разбросанные по полу купюры. Затем он подошел к Бянь Тецзюню и тихо спросил:

– Тецзюнь… ты любишь Сяоянь?

Бянь Тецзюнь растерялся и инстинктивно посмотрел на отца. Уловив его строгий взгляд, закивал:

– Люблю… люблю…

Ван Айго улыбнулся с облегчением и обратился ко всем:

– Вообще-то все просто.

Его решение было таким: раз Тецзюнь и Сяоянь друг другу симпатизируют, то и изнасилования как бы не было – просто молодые люди перешли грань. Если они поженятся, дело можно замять. Но раз уж вызвали полицию, нужно дать им объяснение. А носить этот груз лучше всего… дураку.

Слушатели переглянулись. Чжэн Сяоянь немедленно запротестовала:

– Я не выйду за него. – Она вытерла слезы. – Я больше не люблю его. Все эти дни я ждала, что Тецзюнь придет извиниться. Даже письмо ему написала. Но… – ее взгляд упал на Бянь Тецзюня, – …ты прятался.

Глубоко вздохнув, Сяоянь медленно продолжила:

– Ты трус. Ничтожество, которое не смеет отвечать за свои поступки. Ты хуже дурака – тот хотя бы благодарность проявлял. Я не стану твоей женой. Ты ответишь по закону. Зло получит по заслугам…

– Сяоянь! – нахмурился Ван Айго, перебивая ее. – Надо думать о главном! Это касается чести улицы Славы…

– Улица Славы? Разве это слава? – горько усмехнулась Чжэн Сяоянь. – Вы защищаете насильника и подставляете дурака – разве это почетно?

– Вообще-то Ван Айго дело говорит, – медленно произнес старик Сунь, почесывая подбородок. – Так мы и студента на улице заполучим, и Сяоянь пристроим… да и надоевшего дурака наконец сплавим.

По толпе пробежал шепот одобрения. Три выгоды сразу. Улица Славы не только избежит позора, но и приумножит свою славу.

Однако последнее слово оставалось за семьей Чжэн. Все устремили взгляды на троих. Старик Чжэн, с лицом цвета стали, неожиданно рявкнул жене:

– Уведи дочь!

Сяоянь, понимая, что задумано, забилась в истерике:

– Нет! Ни за что не выйду за него! – Она оттолкнула мать. – И дурака подставлять не позволю! Ни за что!

С помощью тетушки Лю им кое-как удалось запихнуть Сяоянь в спальню и захлопнуть дверь. Даже сквозь запертую дверь доносились ее яростные крики.

Под аккомпанемент ругательств дочери старик Чжэн поднял дрожащую руку и ткнул пальцем в Бянь Тецзюня:

– Ты! Подойди!

Тецзюнь пополз на коленях.

– Поклянись, – прошипел старик, впиваясь взглядом в юношу, – что, как бы высоко ты ни взлетел, каким бы ученым ни стал, будешь хорошо относиться к Сяоянь. Всю жизнь!

Бянь Тецзюнь забил поклоны, стуча лбом об пол:

– Клянусь! Пусть меня гром поразит, если обижу ее! Пусть смерть моя будет мучительной!

Старик Чжэн вдруг обмяк, будто за несколько секунд постарел на десяток лет. Он закрыл лицо ладонями, и сквозь пальцы прорвался хриплый голос:

– Пусть будет, как решит большинство.

Консенсуса достигли быстро. В тот вечер дурак изнасиловал Сяоянь, а Тецзюнь, услышав шум, бросился ее спасать и в драке поцарапал дурака. Он не пошел сразу в участок, чтобы не отвлекаться от подготовки к экзаменам.

Той ночью на улице Славы повторилась сцена двадцатилетней давности. Десяток активистов народной дружины вместе со свидетелем Бянь Тецзюнем задержали насильника и доставили его в полицейский участок. Единственным диссонансом стал очередной приступ отца Ван Айго – старик вылез на балкон и орал:

– Да это же божество!

Но Ван Айго было не до отца. Он строго наказал участникам акции: собрание в фруктовой лавке остается тайной улицы Славы. Навек.

Полиция немедленно задержала дурака и зафиксировала показания Бянь Тецзюня. Получить свидетельские показания от потерпевшей Чжэн Сяоянь не удалось – девушка находилась в крайне нестабильном эмоциональном состоянии. Впрочем, это не стало проблемой, так как, согласно заключению экспертизы, дурака признали полностью невменяемым. Учитывая его опасные действия, его отправили на принудительное лечение в больницу города С.

Так буря утихла. На улице Славы вновь воцарилось привычное спокойствие. Даже лучше прежнего – ведь дурак исчез.

Однако это затишье длилось недолго. В ночь перед экзаменами Чжэн Сяоянь, которую родители держали взаперти, сбежала. Она пришла к дому своих будущих свекра и свекрови и повесилась на ремне от брюк на трубе отопления. Утром Бянь Тецзюнь, окруженный заботливыми родителями, вышел из дома и сразу увидел тело Сяоянь, висящее в воздухе. Он тут же потерял сознание.

Об экзаменах не могло быть и речи. Хуже того – Тецзюнь сошел с ума.

Так на улице Славы стало на одну красивую продавщицу фруктов меньше, зато появился новый сумасшедший – полуголый, вечно бормочущий что-то невнятное.

И все же тайна так и не раскрылась. Жители улицы Славы по молчаливому согласию хранили этот секрет. Но это породило другую странность. Хотя люди по-прежнему ходили на работу, покупали продукты и готовили еду, при встрече они стали внимательно оглядывать друг друга, а в уголках их губ застыла загадочная улыбка.

«Да, я знаю твой секрет, ты знаешь мой».

Но самое главное – этот секрет не имел ничего общего со славой.

Тайна улицы Славы в конце концов привела ее к неотвратимому упадку. Все, у кого была возможность уехать, больше не могли выносить зловещей атмосферы. Постепенно жителей становилось все меньше, а былое величие кануло в небытие.

Через несколько лет власти решили расселить улицу Славы для коммерческой застройки. Оставшиеся жители бежали отсюда с почти панической скоростью. Лишь семья Ван Айго осталась – они надеялись выбить больше компенсации за снос.

Так люди стали часто видеть, как Ван Айго катит инвалидную коляску с отцом по опустевшей улице Славы. Старик слабел с каждым днем – его голова беспомощно клонилась набок, слюна стекала по груди, а губы шептали:

– Это божество…

Ван Айго только фыркал в ответ:

– Если этот дурак – божество, то я сам Будда!

В тот день погода была отвратительной – темные тучи клубились в небе, глухо грохотал гром. Ван Айго пораньше завез отца домой. К полуночи начался ливень. Тяжелые капли барабанили по крышам старых домов, словно монотонная песня.

Под утро – а дождь и не думал прекращаться – поднялся ветер. И тогда ржавая табличка на въезде на улицу Славы бесшумно рухнула. Слова «Улица Славы» растворились в грязной воде – как будто их и не было.

Когда она поспешно приехала в больницу, он как раз отсасывал мокроту у женщины. Она остановилась у двери, переводя дыхание и глядя на его спину.

Он похудел. Из-под помятой куртки выпирали лопатки. Обычно прямая спина сейчас казалась сгорбленной. Когда он слегка повернулся, она увидела его сальные всклокоченные волосы и полоску белой кожи над ухом.

Палата оказалась не такой чистой и светлой, как она представляла. Стены были в пятнах, кое-где облупившаяся штукатурка обнажала серый бетон.

В палате стояли четыре койки. На двух лежали пациенты. На второй у окна – его женщина.

Соседнюю занимал истощенный мужчина. На табуретке рядом сидела полная, неряшливо одетая женщина, которая с любопытством разглядывала ее. Почувствовав этот взгляд, она собралась с мыслями и вошла.

Шаги заставили его обернуться. Увидев ее, он лишь слегка улыбнулся в знак приветствия и снова занялся своей работой.

Его молчание смутило ее. Она не знала, куда деть принесенные цветы, поэтому просто молча встала рядом, глядя на лежащую женщину.

Женщина была совершенно не похожа на ту, что она помнила.

Раньше в его доме она видела фотографии – кудрявая девушка с двумя передними зубами как у кролика и по-детски непосредственной улыбкой. Во время тех тревожных послеобеденных часов, когда он в ванной уничтожал следы их встреч, она лежала обнаженной на кровати, вдыхала легкий цветочный аромат одеяла и иногда обнимала плюшевого кролика на подушке. Это напоминало ей о присутствии другой женщины в этом доме, и это чувство оставляло странную опустошенность даже после страсти.

Теперь женщина изменилась до неузнаваемости. Кудри сбриты, короткие волосы не скрывали извилистых уродливых шрамов. Одутловатое лицо, покрытое нездоровым румянцем. Мужчина медленно двигал аспирационной трубкой во рту больной, и между опухшими губами были видны дыры от отсутствующих зубов.

Наконец он закончил, с трудом разогнул спину и с удовлетворением поднял заполненный резервуар. На лице женщины отразилось такое же облегчение, она тихо выдохнула.

Он повернулся:

– Пришла?

Она кивнула; ее взгляд прилип к той самой белой полоске кожи у него за ухом. Он заметил это и смущенно провел рукой по волосам:

– О, это ты принесла? Спасибо. – Указал на цветы.

Еще один кивок.

– Поставь куда-нибудь… – Он огляделся, затем достал из-под кровати пустую бутылку из-под колы. – Присядь пока, я скоро вернусь.

С этими словами он поспешно вышел, держа в руке бутылку.

Она послушно опустилась на табурет у кровати, и ее взгляд снова упал на лицо спящей женщины. Выражение ее лица было спокойным, даже беззаботным. Если б не шокирующие шрамы на голове и опухшие губы, ее можно было бы принять за крепко спящего мальчика.

Она все еще не могла связать эту женщину с той озорно улыбающейся девушкой с фотографии. Незнакомое лицо перед ней немного успокоило ее тревогу, но вслед за этим по телу разлилась горечь, поднимавшаяся из самых глубин сердца.

Он вернулся с бутылкой, наполовину наполненной водой. С оживленным видом поставил букет в бутылку и осторожно разместил ее посередине тумбочки.

– Что это за цветы? Так пахнут…

– Гвоздики, – сухо ответила она, внезапно ощутив, что им не о чем говорить.

– А… – Он какое-то время смотрел на цветы, затем вдруг встал, передвинул бутылку на край тумбочки ближе к кровати и развернул все цветы в сторону женщины.

Он смотрел на цветы, время от времени шумно вдыхая аромат. Она смотрела на него. Его лицо было белым, как бумага, подбородок покрыт темной щетиной, глаза красные от усталости, в уголках засохшие следы сна.

– Плохо спал прошлой ночью? – тихо спросила она.

– М-м… – Он провел руками по лицу, потер пальцами веки и смахнул невидимые соринки. – Каждый день так. Привык.

– Иди умойся. Я посижу с ней.

– Ага. – Он покорно достал из-под кровати пластиковый таз. – Если что – просто крикни в коридор.

Вернувшись, он выглядел свежее: волосы влажные, кожа на лице разгладилась и порозовела.

– Ты поела? – спросил он, вытирая голову.

– Да, – солгала она. С тех пор как он позвонил в полшестого утра, она не взяла в рот ни крошки.

– Ну ладно, тогда не буду предлагать.

Он взял с тумбочки пластиковый контейнер с двумя остывшими баоцзы и яйцом, сваренным в чае. Три укуса – и баоцзы исчезли. Затем он очистил яйцо – темно-коричневый бульон стекал по скорлупе – и поспешно поднес его ко рту, чтобы не пролить, но несколько капель все же упали на грудь. Он смахнул их ладонью и быстро доел яйцо.

Ей страшно хотелось достать салфетку и вытереть ему одежду, но, почувствовав на себе любопытный взгляд соседки, она убрала руку от сумочки.

Желток встал в горле комом. Он сглотнул, схватил стеклянную банку с тумбочки и сделал несколько больших глотков. Поев, он заметно оживился. В глазах вновь появились та самая живость и энергия, которые она так хорошо знала. Взглянув на спящую женщину, он достал из кармана пачку сигарет и жестом пригласил ее выйти.

Виновник аварии согласился выплатить компенсацию, но представитель его компании так и не появился. Сегодня на рассвете адвокат позвонил и сообщил, что договорился о встрече для переговоров о выплате. Если удастся достичь соглашения, деньги можно будет получить в тот же день. Не найдя никого, кому мог бы доверить уход за больной, он позвал ее.

Она молча слушала, рисуя носком ботинка круги на полированном полу коридора. Прислонившись к подоконнику, он выпускал кольца дыма и говорил, глядя в окно, а не на нее. Она не знала, вызвано ли это неловкостью, но, если так, это принесло бы ей некоторое утешение.

– Так… что мне нужно делать?

– Все просто. – Наконец он повернул голову. – Каждые два часа переворачивай ее, помогай с мочеиспусканием. В полдень проведешь отсасывание мокроты. Если я не вернусь до пяти вечера, повторишь процедуру.

– А… как это делать?

– Научу.

Он бросил окурок и направился обратно в палату. Пройдя несколько шагов, заметил, что она все еще стоит на месте. Помедлив, он вернулся и обнял ее за плечи.

Больше трех месяцев они не были близки. Его объятия показались ей чуждыми. В первый момент она инстинктивно напряглась, но, почувствовав его подбородок у себя на макушке, невольно прижалась к нему.

Его запах тоже изменился – теперь это была странная смесь поношенной одежды и дезинфицирующего раствора вместо привычного аромата табака и мужского парфюма.

Он поцеловал ее в лоб – сухие губы, она даже почувствовала их текстуру, – потом отпустил.

– Пойдем, время поджимает.

В палате он подробно объяснил, как пользоваться аспиратором. Его сосредоточенность и серьезность напомнили ей его рабочий настрой в офисе, и она на мгновение отвлеклась.

– Поняла?

– Да, поняла. – Она вздрогнула и кивнула.

Он улыбнулся, открыл ящик тумбочки.

– Здесь бумага и ручка. Записывай время и количество после каждой процедуры. Слева два пакетика чая – распакованный пуэр и нераспакованный жасминовый. Утром дашь ей жасминового.

– Почему именно жасминовый?

– Просто для разнообразия. – Он улыбнулся. Увидев это, она невольно тоже улыбнулась.

Его настроение, кажется, улучшилось – он проворно взял портфель, проверил документы внутри и аккуратно закрыл.

Она заметила, что все еще держит резервуар аспиратора. Взглянув на шкалу, вдруг спросила:

– Сколько нужно откачивать за раз?

– По-разному. – Он показал на резервуар. – Где-то тридцать миллилитров. Но смотри не только на количество – если после процедуры у нее появляются ямочки на щеках, значит, ей стало легче.

– Ямочки?

– Да, ямочки. – Он, кажется, решил, что она не поняла значение слова, и показал пальцем на свои щеки.

– А, – кивнула она, хотя в душе так и не разобралась, поняла или нет.

– Ладно, мне пора. Спасибо, что помогаешь. – Он перекинул портфель через плечо и посмотрел на нее по-особому. Да, именно так. Этот взгляд заставил ее почувствовать его беспомощность и… доверие.

– Не переживай, – пробормотала она.

В этот момент из-под одеяла раздался громкий звук. Они оба замерли. Пока она приходила в себя от неожиданности, его лицо вдруг озарилось улыбкой.

– Ого! – Он наклонился, приподнял край одеяла. – Опять пукаешь? Молодец! – Он помахал рукой, будто подгоняя воздух к ее лицу. – Понюхай сама – воняет?

Больная лежала без движения, абсолютно не смущаясь.

Она остолбенело наблюдала за этой сценой, пока соседка не рассмеялась:

– Пукает – это хорошо!

Сияя, он поправил одеяло и поднял на нее глаза:

– Я пошел.

И с этими словами вышел.

В палате вдруг стало тихо. Она почувствовала себя неловко и только через несколько секунд вспомнила, что все еще держит в руках аспиратор. Наклонившись, сунула аппарат под кровать, затем выпрямилась и окинула взглядом комнату, прежде чем подойти к окну.

Город постепенно просыпался. На улицах становилось все больше людей, и вскоре за окном воцарился шум. Среди спешащих прохожих она заметила его, ожидавшего автобуса на остановке.

Подъехал автобус, и разрозненная толпа мгновенно объединилась в плотную массу. Его толкали со всех сторон, воротник рубашки съехал к плечу. Задние двери бесшумно открылись, выпустив нескольких пассажиров, в то время как основная толпа рванула к передней. Дважды его портфель, висевший на плече, падал на землю. Одной рукой он ухватился за ремень, другой отчаянно тянулся к дверям. Давка, толчки со всех сторон – и через несколько секунд он исчез в серой массе пассажиров. Автобус, словно с трудом выдерживая нагрузку, выпустил клубы черного дыма и медленно тронулся с места.

Она провожала автобус взглядом, пока тот не скрылся за поворотом, и только тогда разжала сведенные судорогой пальцы.

Солнечный свет все ярче заливал небольшой участок пола перед ней. Она взглянула на часы – всего лишь половина восьмого. Внезапно осознала, какой долгий день ее ждет. День, растянувшийся до бесконечности, лишающий сил оглянуться на ту кровать и лежащую на ней женщину.

Но она все же обернулась, медленно подошла к кровати и села на жесткий деревянный табурет. Полная женщина с соседней койки приблизилась, держа в руках нож и яблоко.

– Тяжелое это дело…

Она не знала, что ответить, и лишь невнятно промычала в ответ.

– Кем вы ей приходитесь?

Смутившись, она после паузы ответила:

– Я… ее золовка.

– О-о, – женщина преувеличенно кивнула, будто что-то поняв, – вашему брату действительно нелегко.

Только теперь она осознала, что «нелегко» относилось к нему.

Статус «золовки» словно сразу сделал ее своей в глазах полной женщины. Та придвинула табурет и уселась напротив кровати.

– Редкий мужчина так заботится о жене… – Она говорила, ловко орудуя ножом, но ее взгляд не отрывался от лица лежащей. – Видишь, как твою невестку выходил? Вся белая да румяная…

Она с тревогой следила за ножом в руках соседки – казалось, вот-вот лезвие соскользнет на пальцы. Но яблочная кожура лишь удлинялась в проворных руках, пока наконец не упала цельной спиралью на пол. Она незаметно перевела дух.

– Лао Чжан, хочешь? – крикнула за спину женщина, слегка повернув голову.

Истощенный мужчина по имени Лао Чжан, кажется, издал слабый звук – она даже не была уверена, что действительно его услышала. Но женщина лишь сказала «а» и с хрустом откусила огромный кусок яблока.

Она отвела взгляд от брызгающих соком губ соседки и перевела его на лицо пациентки. Рассмотрев его, спросила:

– Она… моя невестка… давно в таком состоянии?

– Не знаю. – Женщина говорила с набитым ртом. – Когда нашего Лао Чжана сюда положили, она уже тут была. Месяца два-три, наверное.

– Ни разу не приходила в себя?

Женщина сглотнула:

– Если б приходила, разве осталась бы тут?

– А она вообще очнется?

– Кто знает… – Женщина вытерла тыльной стороной ладони подбородок. – Врачи твердят «наблюдаем». Да где этому наблюдению конец? Два месяца – как была, так и осталась!

Она кивнула, испытывая сложную гамму чувств – то ли облегчение, то ли тревогу за женщину, а где-то в глубине даже проблеск надежды.

Тот самый Лао Чжан снова пробормотал что-то невнятное.

– Знаю, знаю, потом! – Полная женщина, не оборачиваясь, продолжала с аппетитом уплетать яблоко, а затем неожиданно спросила: – Вы редко домой приезжаете?

Она замешкалась:

– Да… я работаю в другом городе.

– Где именно? – не отступала женщина.

– В Даляне, – брякнула она наугад.

Соседка наконец оставила ее в покое, доела последний кусочек яблока и, потянувшись к тумбочке, оторвала несколько салфеток, чтобы вытереть пальцы и нож.

– Навещайте почаще вашего брата. Тяжело мужчине одному.

Перед ее глазами снова возникла та самая бледная полоска кожи у него за ухом. На сердце похолодело – то ли от жалости, то ли от ревности.

– Что же делать? – тихо произнесла она. – Все-таки это его жена.

Полная женщина фыркнула.

– Какая разница, жена или нет? Вот на четвертой койке, – она ткнула пальцем в пустую кровать, – недавно выписались. Тоже после аварии, как твоя невестка. А ее муж? Неделями не появлялся, только деньги требовал. Получит – и снова исчезнет. Бедняга так мучилась – под себя ходила, на заднице дыра вот такая образовалась…

Она сложила руки в кольцо, изображая размер язвы. От одной мысли об этом по коже побежали мурашки.

– Вот и выходит, что на супругов надеяться нечего. Твой брат – редкий случай, – подвела итог женщина.

Лао Чжан снова что-то пробормотал – по тону звучало, будто возмущается.

– Ладно, ладно, иду! – раздраженно бросила та и засеменила к нему.

Фраза «на супругов надеяться нечего» повисла в воздухе, оставляя горький осадок.

В этот момент дверь палаты с грохотом распахнулась – в комнату въехала громыхающая каталка.

– Вторая койка – капельница и температура! – отрывисто скомандовала медсестра в белой маске, из-под которой виднелись только глаза.

Полная женщина подняла иссохшую руку Лао Чжана, наблюдая, как медсестра ловко устанавливает систему, затем сунула термометр ему под мышку.

– На вашей карте мало денег. Срочно пополните.

Женщина молчала, уставившись на капельницу.

Каталку подкатили ближе. «Белая маска», заметив ее, удивленно хмыкнула:

– А где ее муж?

– Он по делам отлучился. Я его сестра. – Она неловко поднялась.

– М-м… – монотонно протянула медсестра, проворно ставя капельницу и поправляя термометр.

Она беспомощно стояла рядом, не зная, чем помочь.

– Не забывайте отсасывать мокроту по расписанию. – «Белая маска» бросила взгляд на аппарат под кроватью. – Вы сами будете или мы?

– Э?.. Что?..

– Ваш брат – перфекционист. Никому не доверяет, только себе. Говорит, пока ямочки не появились, работа не сделана… – В голосе медсестры сквозила язвительность. – Так что – вы или мы?

Она заколебалась. Медсестра, уже теряя терпение, махнула рукой:

– Решите потом. Если не справитесь – зовите.

С этими словами она с грохотом покатила каталку к выходу. У двери обернулась:

– Уберите кожуру! Скоро обход!

Полная женщина криво усмехнулась:

– Угу.

Еще через полчаса в палату вошел пухлый врач, окруженный робкими интернами. Полная женщина мгновенно вскочила, незаметно пинком затолкав кожуру под кровать.

Врач с опухшими веками – явно не выспался – спросил:

– Как больной?

– Без изменений, – отчеканила женщина.

Ответ, кажется, устроил его. Он похлопал по спинке кровати:

– Наблюдайте.

Перешли к соседке. Она нервно поднялась.

– Ну и как тут? – Врач растягивал слова.

Подумав, она честно ответила:

– Не знаю.

Врач даже бровью не повел, лишь наклонился к лицу пациентки:

– Нормально. Наблюдайте.

Интерны заспешили что-то чиркать в блокнотах.

«Он сказал за все время меньше двадцати слов – что они там строчат?»

На выходе врач ткнул пальцем под кровать:

– Мочеприемник.

Глянула – пакет почти полный. Вспомнила его наказ сливать вовремя. Ругая себя за забывчивость, заметалась в поисках емкости. Под кроватью нашлась пустая бутылка с желтым подсохшим налетом. Присев на корточки, стала переливать мочу. Несмотря на осторожность, липкая жидкость попала на пальцы. Тошнота смешалась с обидой: «Ради тебя я даже мочой твоей жены занимаюсь…»

Она открыла тетрадку в ящике и записала время и объем мочеиспускания в конец длинного списка подобных записей. Уже собираясь закрыть тетрадь, внезапно заинтересовалась и начала просматривать записи с самого начала. В тетради скрупулезно фиксировались все детали состояния женщины в коме – видна была его чрезвычайная внимательность и забота. От масштабного – даты операций, имен хирургов – до мельчайших подробностей вроде объема и цвета каждой порции мочи.

На одной из страниц она заметила крупно выведенное: «Ямочки». Слово было несколько раз подчеркнуто шариковой ручкой.

Ямочки?

Вспомнив его слова и замечание медсестры, она повернулась к женщине. Та спала глубоким сном, слегка повернув голову набок; щеки слегка отекли. Она долго всматривалась, но так и не обнаружила ни малейшего углубления.

Ямочки?

Ей вдруг показалось, что она что-то забыла – не могла вспомнить, были ли ямочки у женщины на фотографии. Хотя в те беспокойные послеобеденные часы она часто, назло задерживаясь в постели, подолгу разглядывала фотографию, теперь не могла с уверенностью сказать, были ли там ямочки.

Она встала и пристально изучила лицо пациентки, но, как ни старалась, так и не нашла ни малейшего намека на ямочки.

Полная женщина заметила ее действия:

– Что, пора переворачивать?

– Э?.. Да… наверное… – растерялась она.

Полная женщина вызвалась помочь:

– Давай я.

Она наблюдала, как та ловко перевернула пациентку, поправила капельницу, подсунула подушку под спину, уложила ноги и поправила одеяло. Бесполезно стоять просто так – ей стало стыдно, словно она подвела его доверие.

В знак благодарности она сбегала вниз и купила фруктов. Полная женщина растрогалась, будто это она должна быть благодарной.

Женская дружба завязывается быстро – и вскоре они, сидя друг напротив друга и очищая яблоки, болтали как старые подруги.

Беседа скрашивала время. От состояния больных до уровня больницы, от цен до превратностей судьбы – тем хватало. Она, словно завороженная, выспрашивала детали ухода – и хотела знать, и боялась. В итоге соседка заключила:

– С таким мужем все тяготы нипочем.

Эти слова оставили горечь.

К полудню она вспомнила про отсасывание мокроты. Помедлив, взяла аппарат, дрожащими руками разжала женщине зубы. Едва введя трубку, увидела, как слегка сморщились брови пациентки, – испугалась и остановилась. В конце концов решила позвать медсестру.

Та как раз собиралась обедать. Выслушав, она не стала возмущаться, лишь взглянула с выражением «так я и знала».

– Поднимите ее, – приказала медсестра. – Теперь похлопайте по груди и спине.

Она робко постучала.

– Сильнее! Она же не чувствует!

Стиснув зубы, она стукнула сильнее. Медсестра, недовольная, одной рукой продолжила хлопки, затем резко ввела трубку глубже, повращала и, вытерев руки о халат, бросила:

– Готово.

Она наклонилась, чтобы посмотреть на лицо женщины – брови все еще были слегка нахмурены, никаких ямочек.

– Эй! – окликнула она «Белую маску», уже уходившую к двери.

– Что еще?

– Он сказал… что нужно продолжать, пока не появятся ямочки.

– Какие еще ямочки? Только он их видит! – Медсестра раздраженно фыркнула. – Разве этого недостаточно?

Она вспомнила его наказ.

– Нет.

Медсестра неохотно повторила процедуру. На этот раз действительно вышло немного больше слизи. Уходя, медсестра многозначительно закатила глаза.

Ощущение несправедливости смешалось с глухой обидой на него.

Ямочек на лице женщины по-прежнему не было, но брови разгладились – казалось, ей стало легче.

Она записала время и объем процедуры, затем заварила жасминовый чай. Пока тот остывал, рассеянно наблюдала, как пар поднимается от чашки, постепенно растворяясь в воздухе. Внезапно ее охватила тревога – словно что-то безвозвратно ушло.

Влив в женщину половину чашки, она почувствовала голод и жажду, но есть не хотелось. Взяла банан. Только очистила – зазвонил телефон. Он.

В трубке слышался шум, будто он в кафе. Она узнала его голос сразу.

– Мокроту отсасывала? – без предисловий спросил он.

– Отсасывала.

– Появились ямочки?

Она замешкалась, но решила не лгать:

– Нет.

Его голос сразу стал резким:

– Медсестру звала?

– Да, я не решалась сама…

– Эх, медсестры не справятся – глубокую мокроту не вытянут… Ладно, следи за ней после обеда. Если услышишь хрипы – сразу зови их.

– Хорошо… Как у тебя с делами?

– Нормально. Обедаю с ними, потом за деньгами. Постараюсь вернуться пораньше… – Ты поела?

Не ответив, она резко положила трубку.

Пять минут – он не перезвонил. Внезапно накатила усталость, ноги подкосились.

Полная женщина уже храпела на своей койке. Взгляд упал на пустую соседнюю кровать – и перед глазами возникла та, с пролежнями. По коже побежали мурашки. Пришлось опуститься на жесткий табурет. Она смотрела, как солнечный луч медленно ползет по палате.

Время тянулось невыносимо медленно. Она то и дело поглядывала на часы – казалось, прошла целая вечность, а минутная стрелка едва сдвинулась. Дышать становилось все тяжелее. Потерпев немного, она все же встала и распахнула окно. Прохладный ветер принес облегчение, раздражение поутихло, но из глубины поднималась обида. Глядя на суетящихся внизу людей и модно одетых девушек, она подумала: «Если б не он, сегодня был бы обычный спокойный день».

И эта женщина…

Она обернулась к кровати. Та по-прежнему спала; приоткрытый рот зиял черной дырой, слюна расплылась по подушке. «Какая уродливая», – с мрачным удовлетворением мелькнуло у нее в голове.

«А что, если ты никогда не очнешься?» Эта мысль с самого начала крутилась у нее в голове, но она боялась признаться себе в такой жестокости.

Тишина и одиночество будто придали ей смелости.

«Что, если ты никогда не очнешься?»

Она медленно подошла к кровати, всматриваясь в лицо женщины, будто оценивая ее шансы. И когда ее взгляд скользнул по щекам, то слово снова всплыло в сознании: ямочки.

Она вспомнила слова медсестры: «Только он их видит».

В одно мгновение все ее фантазии о нем развеялись, и она невольно начала искать те самые ямочки на лице женщины. Почему только он их замечает?

Несколько раз ей казалось, что она уловила намек на впадинки – но при ближайшем рассмотрении щеки оставались гладкими, даже отекшими. Ее движения стали нервными – она приподняла голову женщины, поворачивая ее из стороны в сторону:

– Где же эти ямочки?

– Пожалуй, пора перевернуть? – как гром среди ясного неба прогремел сонный голос полной женщины.

Она вздрогнула – голова пациентки глухо шлепнулась на подушку.

– Помогу тебе. – Женщина, потирая глаза, сползла с койки и, зевая, подошла. Она перевернула больную на другой бок, совершенно не замечая, как «золовка» дрожит за ее спиной.

Поблагодарив соседку, она буквально вылетела из палаты – прямиком в туалет. Умывалась долго – до красноты, пока жжение кожи не заглушило внутреннюю дрожь. Уставившись в мокрое отражение, она вдруг испугалась самой себя.

Вернувшись, она продолжила беседу с соседкой, ела фрукты. За это время дважды помогала с мочеиспусканием, один раз перевернула больную.

Ближе к пяти часам он наконец вернулся. Лицо его было слегка красным, от него сильно пахло алкоголем, но настроение казалось хорошим. Он кивнул полноватой женщине, поздоровался, затем сразу бросился к кровати, чтобы проверить больную.

– Эй, ты откачивала ей мокроту?

Она думала, он спросит, как у нее прошел день, ела ли она, не устала ли, но первым делом он задал именно этот вопрос. Накопившаяся за день обида хлынула наружу; она уже собралась ответить, но полная женщина перебила:

– Откачала, откачала! Твоя сестра просто молодец.

Он на секунду замер, потом понял и, повернувшись к ней, улыбнулся. Она не улыбнулась в ответ, отвернувшись.

Он положил кожаную сумку на тумбочку, достал из-под кровати отсос, наклонился и начал откачивать мокроту у больной. Она не смотрела на него, но слышала его бормотание:

– Сегодня вела себя хорошо?.. Умничка… Я наконец получил деньги, теперь можно не переживать… Я выпил, чувствуешь запах?.. Скоро закончу, потерпи еще чуть-чуть… Ай, какая умница, хорошая девочка…

Когда наконец раздались звуки убираемого отсоса, она не выдержала и подошла ближе. Морщинки на лбу больной разгладились, на лице появилось спокойное выражение, почти улыбка. По обеим сторонам щек виднелись легкие ямочки.

Внезапно она почувствовала, что больше не может оставаться в палате, схватила сумку и тихо сказала:

– Я пошла.

– М-м? – удивился он. – Ты уже поела? Давай я тебя угощу, перед тем как ты уйдешь…

– Нет. – Она не решалась поднять на него глаза. – Я устала, хочу отдохнуть.

– Ну… ладно.

Не попрощавшись с полной женщиной, она поспешно вышла из палаты. Почти бежала к выходу из больницы, а он шел рядом, что-то говоря, но она не разбирала слов – в голове была лишь одна мысль: как можно скорее уйти.

Он посадил ее в такси, крикнул что-то через стекло, а она, называя адрес водителю, лишь механически кивала: «Угу, угу…»

Машина тронулась, и она не удержалась – обернулась. Как раз в этот момент он взбегал по больничным ступенькам, и его серая куртка мелькнула за бетонной колонной, прежде чем исчезнуть из виду.

Она отвернулась и обмякла на заднем сиденье, ощущая невыразимую усталость.

Она поняла, что теперь уже никогда не сможет быть с этим мужчиной.

Из-за тех самых ямочек на щеках женщины.

Апрель 1945 года. Весна в городе Сяшань в тот год наступила чуть раньше обычного. Но, как и ветви, торопливо покрывающиеся зеленью, воздух был наполнен ароматом тревоги и беспокойства. Если принюхаться, можно было уловить едва заметный запах пороха.

Грохот артиллерийских обстрелов не умолкал уже несколько дней. И вот, в конце апреля, когда громовые раскаты становились все ближе, город пал – войска коммунистов хлынули в Сяшань, словно приливная волна.

Казалось, за одну ночь улицы и переулки города заполонили красные флаги. Активисты и студентки днем и ночью вели агитацию, организовывали митинги, с утра до вечера звучали пламенные лозунги. Жители Сяшаня понимали: опять сменится власть. Ну и что? За столько лет они видели и милитаристов, и гоминьдановцев[21], и японцев, и снова гоминьдановцев – кому на самом деле принадлежит Поднебесная, простым людям было не разобрать. Хорошо хоть, что война закончилась, а солдаты коммунистов не грабят и не бьют народ. И ладно. Хлопоты, заботы, будничная суета – кто бы ни был у власти, жизнь продолжается. Вскоре шум и суета в Сяшане улеглись, все вернулось в привычное русло. Разве что появилась слабая надежда: поговаривали, что коммунисты – партия бедняков. Может, и вправду все теперь будет по-другому…

Конечно, разница была. Богачи из города Сяньшань почти все сбежали еще до взятия города. Говорят, некоторые даже перебрались за море – на Тайвань. Оставшихся в городе можно было по пальцам пересчитать. Были и те, кто хотел бежать, но не успел – как, например, господин Гэн.

В молодости он учился за границей, был образованным человеком и даже немного разбирался в коммунизме. Когда городская знать начала распродавать имущество, господин Гэн поначалу лишь презрительно фыркал. Но по мере того как война приближалась, а слухи множились, даже он побледнел, услышав разговоры про «обобществление жен и имущества».

У Гэна было большое хозяйство и много домочадцев – собираться пришлось долго. А тут еще эти десятки ящиков с антиквариатом и каллиграфией, от которых он никак не мог отказаться… Пока копался, коммунисты вошли в город. Хотя семья успела сбежать, самого Гэна с его драгоценными ящиками задержали прямо у ворот его же усадьбы.

Усадьба Гэна была самой необычной в Сяшане – трехэтажный особняк в европейском стиле. Говорили, что после возвращения из-за границы он нанял иностранного архитектора для проекта. Когда строительство завершилось, весь город пришел посмотреть – все решили, что этот дом идеально сочетается с его привычками: носить костюмы, пить кофе и слушать западные граммофонные пластинки.

Особняк реквизировали для штаба одного из полков Третьей полевой армии НОАК[22]. Полковник, родом с Северо-Востока, обрадовался, узнав, что у штаба конфисковали крупную партию «вражеского имущества». Но когда он приехал и увидел вместо минометов и автоматов Томпсона кучу бумаг и старых горшков, рассвирепел.

– Сжечь! – рявкнул он ординарцу Ван Баошуаню. – Что за хлам!

Услышав это, господин Гэн, лицо которого стало землистым, издал хриплый звук, запрокинул голову и рухнул в обморок.

– Не жечь! – поспешно сказал начальник политического отдела. – Пока что опечатать и сохранить.

Полковник фыркнул, откинул полы своей шинели и зашагал внутрь особняка. Снаружи дом Гэна по-прежнему выглядел роскошно, но внутри его было уже не узнать. Бойцы сновали туда-сюда, таская канцелярские принадлежности и секретные документы. Поднимаясь по лестнице, полковник чуть не споткнулся о ковер. Подняв голову, он увидел на стене картину – перед ним кокетливо изгибалась бесстыдная иностранная женщина с голой задницей.

Ярость его только усилилась.

– Убрать! – рявкнул он Ван Баошуаню. – Чтобы эта дрянь не разлагала наших бойцов!

Но после двух окриков Ван Баошуань даже не пошевелился. Он уставился на картину, разинув рот. Полковник дал ему пинка, и только тогда солдат очнулся, забормотав:

– Есть! Есть!

Особняк был огромным – больше двадцати комнат. Полковник отвел под кабинет помещение на третьем этаже, а затем отправился осматривать остальные. Все они были отделаны с вызывающей роскошью; повсюду стояли диковинные вещицы, о которых он и слыхом не слыхивал. Но ни одна не показалась ему хоть сколько-нибудь полезной. Спустившись на второй этаж, он застал в музыкальной комнате нескольких бойцов, с любопытством разглядывающих пианино и граммофон. Полковник тоже не знал, что это за деревянные ящики, но решил, что они только мешаются.

– Топориком бы их – и в печку, – буркнул он себе под нос.

В этот момент один из бойцов случайно запустил граммофон. Из него полилась вялая, слащавая мелодия. Полковник свирепо посмотрел на солдата, и в душе у него закипело еще большее отвращение.

– Вот контра… До чего же прогнил!

По указанию политотдела господина Гэна перевели в другое место, а все ценности из особняка пересчитали, описали и свалили в одной из комнат второго этажа. Полковник, которому надоело возиться с этим хламом, думал только об оружии и технике, оставленных гоминьдановцами. Взяв с собой Ван Баошуаня, он отправился осматривать захваченные трофеи.

Их оказалось немало: сто тридцать семь орудий, сорок танков и бронемашин, больше трехсот автомобилей и бессчетное количество боеприпасов. Обрадованный полковник на радостях выпил несколько стопок водки и, не раздеваясь, рухнул на кровать с балдахином в спальне господина Гэна.

А вот Ван Баошуань заснуть не мог. Не потому, что не устал, – в груди его клокотало странное возбуждение. Но к победе оно не имело никакого отношения. С револьвером на боку он бродил по тихому особняку, пока наконец не остановился на лестнице, уставившись на зияющую пустоту на стене. Туда, где еще утром висела та самая картина… В животе у него заволновалось что-то горячее, разливаясь по всему телу. Ощущение было странное – будто выпил полцзиня[23] крепкого вина. Теплое, покалывающее.

Ван Баошуань еще постоял на лестнице, смакуя это чувство, затем направился в комнату на втором этаже.

Только он открыл дверь, как глаза его ослепили несколько лучей фонариков.

– Черт! – Он мгновенно выхватил револьвер. – Кто тут?!

– Баошуань, это мы! – раздались знакомые голоса.

В свете фонарей он разглядел нескольких бойцов, столпившихся у стены.

– Что вы, сволочи, тут делаете? – прошипел он. – Вещи тырите?!

– Да нет же, просто смотрим… – залепетали солдаты.

– А ну валите отсюда! Не то доложу полковнику – в карцере сгниете!

Бойцы поспешно выключили фонарики и, виновато хихикая, прошмыгнули мимо него.

В комнате воцарилась тишина. Ван Баошуань убрал револьвер, включил свой фонарь и осветил помещение. Все было заполнено беспорядочно сваленными вещами: пианино и граммофон стояли в углу, рядом – груда картин. Он задумался, затем подошел к тому месту, где только что стояли бойцы.

На стене остались несколько нетронутых картин. Та, что перед ним, изображала обнаженную женщину, сидящую на берегу. Она была повернута боком, слегка обернувшись; судя по высокому носу и глубоко посаженным глазам, явно иностранка.

Ван Баошуань разглядывал ее высокую грудь и фарфорово-белую кожу, тонкую, словно дорогая ваза. Лицо его запылало, во рту пересохло. Он сглотнул слюну – и вдруг рука сама потянулась к картине. Когда в свете фонаря мелькнули его потрескавшиеся, черные от грязи пальцы, он вздрогнул. Поспешно вытер руку о полу шинели и больше не решался прикасаться.

Женщина на картине будто и не заметила его грубости – все так же улыбалась ему. Ван Баошуань почувствовал странную смелость и, дрожа, снова дотронулся до полотна. Оно оказалось не гладким, как он ожидал, а шершавым и жестким. В нос ударил странный запах – едва уловимый, но навязчивый. Он втянул его, почувствовал, как тот кружится внутри, и выдохнул обратно, но аромат все еще витал в воздухе.

«Наверное, муж ее рисовал», – подумал Ван Баошуань. И вдруг сквозь зубы процедил:

– Везучий сукин сын…

Неохотно переведя луч фонарика с этой картины, он начал изучать остальные. Сюжеты были самые разные: горные пейзажи, городские здания, обнаженные мужчины и женщины, а также непонятные абстрактные полотна.

Вдруг он осознал, что перед его глазами появился свет – но исходил он не от фонаря, а от самих картин. Слабый. Мягкий. Ван Баошуань даже почувствовал его тепло на своем лице. Неожиданно в носу защекотало, будто он получил невероятный дар, за который никогда не сможет отплатить.

Эстетика.

Этого слова Ван Баошуань не знал. Он лишь на уровне инстинктов ощущал совершенство того, что видел. До этого момента он знал только величественность свинцового ливня и эффектность огненного шквала – для него это и было самым прекрасным зрелищем. Но в этой полуночной художественной комнате он столкнулся с другой красотой. Она не обрушивалась лавиной, не ошеломляла внезапно – но, проникая внутрь него нежными струйками, обволакивала все тело сладкой истомой, рождая в душе неизъяснимую тоску.

Мысль о том, что господин Гэн собирался увезти все эти картины на Тайвань, внезапно вызвала в нем ярость.

– Сукин сын…

«Выходит, революция была правильной – мы сохранили такое богатство…»

Но полковник явно не разделял его восторгов. На следующее утро он приказал Ван Баошуаню выбросить кофейный сервиз.

– Тащи мой эмалированный ковш! – бушевал командир. – Что это за хрень? Глоток – и уже пусто, вечно подливать надо!

Ван Баошуань покорно согласился, но вместо свалки отнес сервиз в комнату на втором этаже. На пороге он столкнулся с писарем, составлявшим опись имущества. Аккуратно поставив кофейник на полку, Ван Баошуань застыл в нерешительности, наблюдая, как перо скользит по странице учетной книги.

– Тебе что-то нужно? – поднял голову писарь.

– Да нет, ничего… – заспешил Ван Баошуань, но затем, разглядывая холеные пальцы писаря – редко в каком полку был свой грамотей, – вдруг спросил: – Скажи, тут все… ценное?

– Еще бы! – Писарь даже не отвлекся от работы. – Не думал, что этот Гэн окажется настоящим коллекционером.

«Коллекционер…» – Ван Баошуань мысленно перекатывал у себя в голове это незнакомое слово, и его неприязнь к господину Гэну почему-то поутихла.

– А что будет со всеми этими… ценностями?

– Пока на хранение. – Писарь наконец оторвался от бумаг. – Вероятность возврата стремится к нулю – господин Гэн служил главой ассоциации поддержки во время японской оккупации. Возможно, все это передадут государству.

– То есть… станет нашим? – не удержался Ван Баошуань.

– Можно и так сказать. – Писарь усмехнулся. – Вернее, народным. Что, приглянулось что-то?

– Да нет, что ты! – Ван Баошуань замахал руками, будто отгоняя саму мысль. – Я ведь парень простой, деревенский, разве мне такое понять? Если мне отдадут – только испорчу, – пробормотал он, но все же не удержался и украдкой бросил взгляд на ту самую картину.

Писарь проследил за его взглядом и фыркнул:

– Что, Баошуань? Увидел разлагающую буржуазную жизнь – и в мыслях заколебался?

– Ты чего болтаешь! – Ван Баошуань покраснел до самых ушей, будто готов был броситься и заткнуть писарю рот. – Просто… красиво очень.

– Действительно красиво. – Поправив очки, писарь подошел к картине и внимательно изучил полотно сверху донизу. – Подлинное произведение искусства.

– Да? – Ван Баошуань робко приблизился. – А что это за штука такая?

Лицо писаря внезапно изменилось:

– Да ты что! Я боец пролетариата – откуда мне знать про эти разложенческие штучки?

Ван Баошуань виновато потер руки:

– Ты не подумай… Я человек простой, но чувствую – есть в этом что-то хорошее. На душу как-то ложится…

Писарь внимательно посмотрел на него и вдруг улыбнулся:

– Не ожидал, что у Баошуаня тоже есть художественное чутье.

От этих слов лицо Ван Баошуаня стало пунцовым, руки беспомощно замерли в воздухе.

– Ладно, тебе работать надо… А я пойду полковнику ковш поищу, – пробормотал он, направляясь к выходу.

Уже открывая дверь, услышал за спиной размеренные слова писаря:

– Это картина Вильяма-Адольфа Бугро. Называется «Волна».

«Волна»?

Ван Баошуань никогда не видел моря. Самым большим водоемом в его жизни была речушка родной деревни – тихая, неторопливая, безмятежная в любое время года. «На картине женщина, а название – “Волна”?»

Он цокнул языком:

– Искусство – оно, выходит, совсем другое дело…

Тем временем с других фронтов приходили победные сводки: освобождение страны было не за горами. Перед Сяшанем стояла задача поскорее оправиться от войны и восстановить производство. Но полковника это лишь злило. «Солдат живет ради войны! – ворчал он. – Какое еще производство? На хрен оно надо?»

Ему не терпелось снова ринуться в горные бои, «раздавить еще пару гадов» и захватить новые города. Все в этом особняке – да и во всем городе: асфальт, трамваи, европейские рестораны – вызывало у него омерзение. Даже солдаты стали раздражать. «Вот взять того же Ван Баошуаня, – думал полковник. – Раньше был простой, надежный боец… А теперь, гляди-ка, даже руки мыть начал!»

Ван Баошуань, конечно, не стал чистюлей – просто добавил себе новую обязанность: ежедневно ухаживать за художественными ценностями. Как только выдавалась свободная минута, он брал ведро с тряпкой и шел вытирать пыль. Позже перешел на метелку из перьев – писарь объяснил, что картины водой мочить нельзя.

Постепенно это помещение стало самым чистым местом во всем штабе. Все аккуратно разложено, пианино начищено до зеркального блеска. А потом, под руководством писаря, Ван Баошуань научился включать граммофон.

Первый раз он нервничал так, будто готовился к атаке. Когда писарь собрался ставить пластинку, Ван Баошуань вдруг замахал руками:

– Погоди!

Он лихорадочно пригладил волосы, поправил пилотку, застегнул все пуговицы и только тогда торжественно уселся на ящик:

– Теперь можно.

Писарь смеялся, глядя, как тот завороженно следит за вращающейся пластинкой.

– Дыши, – шептал он. – Это же не наступление.

Но Ван Баошуань не слышал. Его учащенное дыхание постепенно выравнивалось, напряженная поза расслаблялась, а глаза будто затягивало дымкой. Когда музыка стихла, он выдохнул, будто после пятикилометрового марш-броска с полной выкладкой, – и обмяк всем телом.

Писарь выключил граммофон:

– Ну как, Баошуань?

– Неплохо… – ответил тот все еще отсутствующим голосом.

– Что-нибудь понял?

– Да нет… – Ван Баошуань слабо махнул рукой. – Просто… плакать хочется.

Писарь усмехнулся, аккуратно убирая пластинку:

– Это «Патетическая симфония» Чайковского.

С того дня Ван Баошуань стал, пожалуй, самым занятым человеком в штабе. Чистка картин, их созерцание и прослушивание грампластинок превратились в тайный ритуал, который он совершал, лишь оставаясь в одиночестве. Это сделало его подозрительно-скрытным. Но больше всего изменилось выражение его глаз – куда-то делась революционная бдительность, решительность и твердость бойца. Взгляд стал умиротворенным, мягким, даже ленивым.

Полковник, как опытный охотник, сразу заметил перемены.

«Вот ведь мразь! – мысленно ругал он своего бывалого солдата. – Неделя в городе – и уже размяк!»

Решив, что дальше так продолжаться не может, полковник вызвал Ван Баошуаня на серьезный разговор. Тот состоялся – если можно назвать разговором яростную ругань с битьем кулаком по столу. Суть сводилась к одному: «Ван Баошуань, ты на краю пропасти! Контра переманивает тебя на темную сторону! Одумайся, пока не поздно!»

Солдат стоял по стойке «смирно», но взгляд его был туманным. Когда полковник выдохся и уже собрался прогнать его, Ван Баошуань вдруг спросил:

– Товарищ полковник, а зачем мы воюем?

– Чего?! – опешил командир. – Как «зачем»? Чтобы освободить весь Китай!

– А после освобождения?

– Чтобы… чтобы народ зажил счастливо!

– А что такое «счастливо»?

– Водку пить, мясо жрать, жениться, детей рожать! – рявкнул полковник.

– А… – В глазах Ван Баошуаня мелькнуло разочарование. – И всё?

– Да чего тебе еще, сволочь, надо?! – взревел полковник. – Ты ж погляди, стремления у него какие… Пиши-ка объяснительную!

Ван Баошуань не стал писать объяснительную. Во-первых, он едва умел читать. Во-вторых, не видел за собой вины. А в чем именно он прав, сказать не мог. Лишь смутно чувствовал: «счастливая жизнь» – это не только «вино да мясо, баба да дети». Иначе чем они от бандитов отличаются? Должно быть что-то еще… Это «что-то» он не мог назвать, но инстинктивно вспомнил вещи из той комнаты – то, от чего на душе становилось светло. Раз это хорошее, значит, нельзя дать пропасть. Нужно беречь, как пулемет или миномет.

Да.

Ван Баошуаня вдруг окутало чувство гордости – оказывается, защита прекрасного может быть такой же честью, как взятие вражеских укреплений.

«Я не ошибся», – твердо подумал он.

Ван Баошуань так и не сдал объяснительную. Но полковник, закрутившись в водовороте дел, тут же забыл об этом. Только что освобожденный город требовал внимания. И вот полковник сидит в штабе, мрачно наблюдая, как комиссар охрипшим голосом втолковывает купеческим старцам политику партии.

«Хрень все это, – думал он. – Расстрелять пару спекулянтов – и цены сами упадут… Без революционного насилия эти торгаши и ухом не поведут».

Полковник вышел, чтобы вызвать комендантский взвод, – но никто не явился. В ярости он схватил первого попавшегося бойца:

– Где, черт возьми, Ван Баошуань?!

– Не видел… Кажись, наверху.

Полковник взбесился. В два шага взлетев на второй этаж, он пинком распахнул дверь – и застыл: Ван Баошуань, подобравшись, бережно вытирал пыль с «никчемных картин». Рядом шипел граммофон, заполняя комнату тошнотворной музыкой.

– Ты тут, сволочь, чем занимаешься?!

Ван Баошуань дернулся, четко встал по стойке «смирно»:

– Товарищ полковник! Произвожу… уборку!

– Какую еще уборку?! Рота охраны, построение! – рявкнул полковник и резко развернулся, но вдруг почувствовал, как подошва прилипает к полу.

Подняв ногу, он увидел вязкие полупрозрачные капли, тянущиеся от сапога. Озадаченно поднял взгляд – и увидел «Волну» Бугро. Обнаженная женщина на картине ослепительно белела в послеполуденном свете. Полковнику хватило нескольких секунд, чтобы понять природу лужицы.

В его голове что-то щелкнуло.

– Вот же продажные твари! – заскрежетал он зубами. – Сдались прогнившему капитализму! Да ведь капля семени – десять капель крови! И такими размазнями Чан Кайши[24] останавливать?!

Ван Баошуань тоже заметил пятно. На его лице отразилось не столько возмущение, сколько оскорбленная нежность. Он буквально бросился к ногам полковника, ругаясь и оттирая пол тряпкой. Но его поза лишь разожгла ярость:

– Да это ж не боец… хуже пса! – Полковник пинком отшвырнул Ван Баошуаня и заорал, срываясь на фальцет: – Караульные!!!

Через полчаса весь полк построился во дворе. Рояль, граммофон и картины, которые Ван Баошуань так бережно обихаживал, теперь валялись на газоне как ненужный хлам. Полковник выплеснул канистру бензина на эту кучу.

– Кто тут виноват – разбираться не буду, – прорычал он, зажигая спичку. Его взгляд скользнул по шеренгам бойцов и уперся в лицо Ван Баошуаня.

Тот неотрывно смотрел на груду, обреченную на уничтожение. «Волна» лежала сверху: рама треснула, холст пропитался бензином, но обнаженная женщина все так же улыбалась. Ван Баошуань побледнел как мел, все его тело била дрожь. Если б писарь не вцепился в его руку, он рухнул бы на землю.

– Вы – революционные бойцы! А не какая-то контра! У кого поплыли мозги – тот предатель! С сегодняшнего дня взять себя в руки! Кто еще задумается о всякой дряни – сгинет, как этот хлам!

Полковник резко взмахнул рукой – спичка упала на «Волну». С громким треском разгорелось огромное пламя.

Спустя много лет полковник все еще ясно помнил, как Ван Баошуань взмыл, словно барс, бросился в костер, схватил горящую картину и помчался прочь. Как он сам выхватил пистолет и выпустил три пули – это в памяти расплывалось. Очнувшись от краткого помутнения, полковник увидел: Ван Баошуань лежит ничком, спина дергается в агонии, залитая кровью, а под ним – целехонькая картина. «Бесстыжая иностранка» улыбалась, будто насмехаясь.

Позже полковник часами разглядывал уцелевшую картину, но так ничего и не понял.

– Наверное, похожа на его бабу, – бормотал он.

Этот вопрос грыз его десятилетиями.

В середине 1980-х он специально приехал в родную деревню Ван Баошуаня. Увидев Ян Баохуа – иссохшую, как вяленая рыба, старуху, – не нашел ни одной общей черты с той пышнотелой красавицей. Полковник стоял на земле, где когда-то жил «простой революционный боец», под звуки песни из деревенского магазина: «Ты пришла ко мне с улыбкой, / Но принесла лишь тревогу…»[25]

Сплюнув, он прохрипел:

– Черт возьми, Ван Баошуань… Ты и вправду был психом.

Девушка протиснулась ко мне через переполненный автобус и спросила:

– Ты тоже на работу едешь?

Я не знал, что ответить, поэтому лишь кивнул и буркнул: «Угу».

Очевидно, мой ответ ее не удовлетворил – она нахмурилась и уставилась в окно на серую толпу. После очередной остановки, когда автобус снова тронулся, вдруг сказала:

– Я думала, ты меня помнишь, Цзян Я.

Пришлось развернуться и внимательно ее рассмотреть. Когда кто-то точно называет твое имя, нужно проявить вежливость – даже если ты этого человека совсем не помнишь.

Моя реакция оживила ее.

– Я Ян Сяочжу, – представилась она.

– О, Ян Сяочжу! Здравствуй!

Я изобразил внезапное узнавание, отпустил поручень и протянул ей руку. В тот самый миг, когда наши ладони соприкоснулись, водитель резко затормозил. Не успев схватиться за опору, я полетел назад, а она по инерции рухнула вперед – и ее лоб со всей силы ударил меня в губы.

Так состоялся наш первый близкий контакт.

Трудно было злиться на нее за разбитую губу, ведь я сам рассек ей лоб зубами. Это, наоборот, сблизило нас – и я решил обыграть ситуацию с юмором, пригласив ее на ужин. Она с радостью согласилась.

Ужин прошел прекрасно. Ян Сяочжу осталась довольна выбором блюд и ела с аппетитом. Но больше всего ее, кажется, забавляло наблюдать, как я, корчась от боли, уплетаю крабов в остром соусе. Она смеялась так сильно, что пластырь на лбу отклеился.

По ее словам, мы учились в одной школе, просто в разных классах. Я украдкой разглядывал ее стройные ноги и высокую грудь, размышляя: «В старших классах у нее явно еще ничего такого не было – иначе бы я запомнил». Но это не помешало моей симпатии – да и она, кажется, отвечала мне взаимностью.

Все пошло по накатанной даже быстрее обычного: я проводил ее домой, мы поцеловались в темном подъезде. Вообще-то я человек довольно консервативный, поэтому поцелуй для меня – знак серьезных намерений.

Так Ян Сяочжу стала моей девушкой. Точнее, я стал ее парнем. Она не возражала против такой формулировки, и я решил, что она согласна.

Правда, когда двое становятся парой меньше чем за сутки, рассказы о прошлом становятся единственным содержанием свиданий. К счастью, у нас была точка пересечения – школа, – так что темы для разговоров находились легко. Мы вспоминали облезлые стены школьного здания, заброшенный стадион, учителей – тех, что нравились, и тех, кого терпеть не могли.

Я не раз спрашивал, как она меня узнала.

– Ты был знаменитостью, – отвечала она.

Лестно, но я-то знал: это неправда. В старших классах я был самым обычным – ничем не примечательная внешность, средние оценки, ни наград, ни нареканий. Непонятно, как она выделила меня из трехсот человек. Да и изменился я с тех пор – и лицом, и характером.

Но как бы там ни было, теперь Ян Сяочжу – моя девушка. Это факт.

Мы, как и все влюбленные, серьезно увлеклись отношениями: переписывались смс на работе, болтали в MSN, ужинали вместе, гуляли, ссорились, иногда занимались сексом. Я считал себя неплохим парнем – в общем, делал все, что положено. А вот насчет нее не был уверен.

Она, как и полагается чьей-то девушке, выбирала мне трусы, капризничала, сообщала о своих женских днях. И как полагается взрослой женщине, не была девственницей.

Но была одна особенность – она внезапно исчезала. Да, это вошло у нее в привычку. Вряд ли найдется человек, который исчезал бы так же внезапно, как Ян Сяочжу. В любом месте. В любой ситуации. Вот мы ужинаем; она говорит «нужно в туалет» – и пропадает…

Однажды в гостинице после секса я пошел в душ, а вернувшись, обнаружил пустую комнату. Лишь смятые простыни и легкий шлейф духов напоминали, что здесь только что была женщина. Я звонил ей – «абонент недоступен».

На следующий день она давала объяснения:

«Срочное дело на работе…»

«Родственники потеряли ключи…»

И всё в таком духе.

Сначала я недоумевал, потом смирился, затем привык.

Это был грустный процесс. Но грустнее всего, что за это время я безнадежно влюбился. Мы еще не настолько стары, чтобы подолгу копаться в воспоминаниях. Даже три года в одной школе не дали материала для долгих разговоров. Вскоре на свиданиях нам стало не о чем говорить. Изредка касались тем до или после школы – но без интереса.

Мне не хотелось знать ее прошлое – и, думаю, ей тоже.

Как-то раз после полудня мы лежали на ее узкой кровати, лениво смотря концерт Цай Цинь. Ян Сяочжу крутила мои волосы пальцами, прижавшись ко мне. Вдруг она тихо спросила:

– В вашем классе учился Тэн Сяо?

– Ага, – пробормотал я. – Ты его знаешь?

– Нет.

Она помолчала, затем снова заговорила, водя ногтем по моей груди:

– А чем он сейчас занимается?

– Кто?

– Тэн Сяо.

– Не могу тебе ответить. – Я убрал ее руку, грудь уже ныла от царапин. – Тэн Сяо умер семь лет назад.

Тэн Сяо был моим одноклассником в начальной, средней и старшей школе. Мы жили в одном микрорайоне, поэтому каждый день ходили вместе. Многие считали нас лучшими друзьями – и я тоже так думал.

Десять лет назад соседи часто видели, как Тэн Сяо, размахивая рюкзаком, с сигаретой в зубах и веткой в руке, брел домой. А за ним ковылял тщедушный, робкий мальчик – это был я.

На самом деле Тэн Сяо был старше меня на два года. Эта разница проявлялась во всем: рост, вес, сила – даже в половом созревании я ему уступал. Единственное, в чем я его превосходил, – успеваемость. Именно поэтому мать Тэн Сяо настаивала, чтобы он со мной дружил. Сам он меня не гнал – я помогал ему с домашкой, а перед экзаменами он требовал, чтобы я садился перед ним. То, что Тэн Сяо вообще окончил школу, во многом моя заслуга. Взамен он назначил себя моим телохранителем. В школе вокруг него образовалась шайка мальчишек, да и несколько рано развившихся девчонок крутились рядом. Эта банда, даже не побоюсь сказать «школьная мафия», сводила учителей с ума и вселяла трепет в учеников. Я тенью следовал за их «главным», и, естественно, никто не смел меня трогать. Некоторые даже считали меня вторым лицом в группировке.

На самом деле я не был частью их круга, но Тэн Сяо часто брал меня на их тусовки. Мы собирались у кого-нибудь дома, смотрели концерты Майкла Джексона, курили, пили пиво. Для нынешних старшеклассников такие посиделки, без сомнения, показались бы скучными, но для нас тогда они были захватывающими, манящими, бунтарскими. Я всегда был белой вороной на этих сборищах – обычно сидел в углу, читая все, что можно было читать, и потягивал дешевый напиток под названием «квас». По виду и цвету он похож на пиво, но не давал того опьяняющего кайфа, который мы так ценили. Однажды я увидел на бутылке надпись: «Содержание алкоголя 1 %». И тут же почувствовал, как по всему моему телу разливается жар.

Позже я понял, почему Тэн Сяо брал меня на эти тусовки. Возвращаясь домой, он мог с чистой совестью сказать матери: «Я был с Цзян Я». Я чувствовал себя обманутым, но все равно ходил – делать по-любому было нечего. Ведь то было скучное время.

Теперь Тэн Сяо стал новой темой между мной и Ян Сяочжу – и это вдохнуло жизнь в наши угасавшие отношения. Мы снова стали встречаться, ужинать, болтать, гулять, заниматься сексом.

О нем мы говорили больше всего. В конце концов, любая необычная судьба становится интересной историей для других – тем более судьба того, кого ты знал и кто кончил трагично.

На рассвете следующего дня после двадцать четвертого дня рождения – то есть в первый день новой жизненной главы – он, будучи пьяным, упал с шестого этажа. Смерть наступила мгновенно.

Такую историю никто не забудет – но Ян Сяочжу умудрялась. С равными промежутками – за едой, у раковины или в постели – она вдруг спрашивала:

– А как умер Тэн Сяо?

И мне приходилось, словно заезженная пластинка, повторять:

– Двадцать четыре года, пьяный, шестой этаж, смерть на месте.

Постепенно я начал сомневаться: может, это не ее забывчивость, а мои воспоминания подводят? Я копался в себе, проверял факты, а когда она спрашивала снова – зависал в нерешительности.

Ян Сяочжу с азартом помогала мне восстанавливать детали. То, что Тэн Сяо мертв, неоспоримо. Но обстоятельства его смерти стали для нас квестом, добавив нашим пресным отношениям острый вкус тайны. Порой мне казалось, что мы вместе лишь затем, чтобы изучать этого мертвеца. Тэн Сяо сидел между нами – и его незримые руки соединяли наши.

Тэн Сяо был из тех, кого замечают везде – особенно в начале 90-х, когда нам было по шестнадцать-семнадцать и мы бунтовали, стирая границы между добром и злом. Такие, как я, – заучки с книжками – никому не были интересны. А вот Тэн Сяо, носившийся по школе с шайкой хулиганов, сводил девчонок с ума. Они проходили мимо него – он вечно с сигаретой в зубах – с напускным высокомерием, бросая украдкой взгляды, а за поворотом оборачивались. Тэн Сяо привык к таким взглядам. Иногда лениво провожал их глазами, пока девчонка не краснела до ушей. В моей памяти он всегда был окружен девушками: в понедельник уплетал шашлычок из тофу с девушкой А на клумбе, в среду уже смеялся с девушкой Б на турнике. Любая, кто «была с ним», на время становилась изгоем, но вскоре подружки облепляли ее с вопросами: думаю, сначала из-за зависти, потом из любопытства. Тэн Сяо так часто менял девушек, что, куда бы ни пошел, натыкался на обиженные взгляды. Это его забавляло. Он выражал это преувеличенно усталым тоном: «Ну и надоели же они мне!»

Мы стояли под душем в общественной бане, когда он это сказал. Я мельком глянул на его густую растительность ниже пояса и молча отвернулся. Он заметил мой взгляд, посмотрел на меня – и разразился хохотом.

Тэн Сяо устроил в своей личной жизни полный бардак и держался как прожженный ловелас, но я точно знал, что тогда он еще был девственником. Потому что только когда его спутницей стала девушка K., которая ходила носками врозь, он наконец в возбуждении рассказал мне про ощущения от поцелуев. Он лежал у себя дома на шезлонге и сказал: «Немного похоже на жевание жвачки». После этого начал скрипеть и покачиваться, уставившись в потолок мутным взглядом, время от времени причмокивая и фыркая от смеха. Я опустил глаза к задаче по геометрии, но никак не мог ее решить. Позже, когда Тэн Сяо списывал у меня домашку, он неожиданно ее решил – мы оба были в шоке.

– Жвачка… – Ян Сяочжу закусила соломинку, глядя куда-то в окно, и вдруг рассмеялась. – Ну надо же, правда немного похоже…

Я стряхнул пепел с сигареты:

– Похоже? Разве что он прикусил той девчонке язык.

Ян Сяочжу захихикала, а потом с серьезным видом добавила:

– Точно прикусил!

Тут уже рассмеялся я.

День был хмурый. Мы с Ян Сяочжу вышли из ресторана и решили пойти в кино. «Потерянные в Пекине» – фильм с содержанием, полным соблазна. В сыроватом кинозале витал запах гормонов. Мы сидели на балконе. Ян Сяочжу нежно обняла меня за шею и осторожно начала целовать. Я страстно ответил ей. Ее язык медленно скользил у меня во рту, словно маленькая змейка. Когда Фань Бинбин и Тони Люн на экране закричали в экстазе, я запустил руку ей под одежду.

Она резко оттолкнула меня, встала и вышла в темный проход. Я не знал, куда она ушла, и подумал, что это очередной ее внезапный побег. Уже собирался уходить в полной апатии, как она вернулась – и протянула мне маленький пакетик. Это были жевательные конфетки QQ. От ее волос пахло дождем. Она разорвала свой пакетик, не отрываясь от экрана, и в мерцающем свете медленно начала жевать.

Я с трудом переложил два больших пакета в левую руку, а правой достал из кармана телефон.

– Алло?

– Ты где? – раздался голос.

– В «Карфуре»[26]. Ты уже с работы?

– Хи-хи, меня отправили по делам, так что у меня весь день свободный… В каком «Карфуре»?

– У Северного вокзала.

– Отлично, я рядом. Жди меня.

Через пять минут Ян Сяочжу стояла передо мной, разглядывая пакеты в моих руках.

– Столько всего купил…

– Ага.

– Домой?

– Нет, в дом престарелых.

– В дом престарелых?

– Да. Хожу туда каждый месяц. Пойдешь со мной?

Ян Сяочжу на секунду заколебалась, затем кивнула.

Она по-прежнему не узнавала меня, сидя на растрепанной кровати и тупо уставившись на меня; слюна стекала по подбородку на грудь. Я достал банку сладкой каши «Восемь драгоценностей»[27], открыл и сунул ей в руки. Она внимательно разглядывала ее какое-то время, наконец поняла, что это еда, и заулыбалась.

Пока она ела, я навел минимальный порядок в захламленной комнате. Ян Сяочжу стояла в дверях, молча наблюдая за мной. Оглядевшись и не найдя второго стула, я кивнул в сторону односпальной кровати. Ян Сяочжу взглянула на покрытое пятнами постельное белье, но не сдвинулась с места.

Я виновато улыбнулся, разложил принесенные вещи, затем снял пододеяльник, простыню и наволочку.

– Посиди с ней, главное – чтобы не убежала, – сказал я Ян Сяочжу и направился в прачечную.

Сдав грязное белье и забрав постиранное в прошлый месяц, вернулся в комнату. Ян Сяочжу заплетала ей волосы – седые спутанные пряди покорно поддавались ее пальцам, постепенно превращаясь в косу.

– Красиво? – спокойно спросила Ян Сяочжу.

В те дни мать Тэн Сяо возлагала на меня большие надежды. Она мечтала, чтобы я повел ее драгоценного сына по пути прилежной учебы и почтительного отношения к старшим. После смерти мужа эта женщина жила исключительно ради сына. Она работала до изнеможения, и вскоре их дом стал одним из самых зажиточных в округе – по тем временам случай редкий.

Я тогда не осознавал, что на мне лежит столь священная миссия. Не отказывался просто потому, что мне было не противно проводить время с Тэн Сяо – это давало мне массу занятных переживаний. В компании Тэн Сяо и его друзей я обычно был самым молчаливым. Звучит неловко, но мне это нравилось. Я мог стоять в сторонке и тихо наблюдать за каждым. Обожал слушать, как они пересказывают чьи-то провалы, отпускают пошлые шутки. И что бы ни говорил Тэн Сяо, это неизменно вызывало взрыв хохота. Признаю, любая история из его уст становилась в сто раз смешнее.

В памяти те дни всегда солнечные. Лучи, падающие из окна, дымка сигарет, медленно танцующие в воздухе пылинки… Они были будто персонажами кино – с простыми репликами, яркой мимикой. Самозабвенно играли свои роли. А я стоял рядом и молча наслаждался спектаклем.

Я был идеальным зрителем – каждую их реплику помнил дословно. Возвращаясь домой, за обедом я мысленно пережевывал эти фразы вместе с рисом. Мать, видя, как я бормочу себе под нос, спрашивала, что со мной. «Учу уроки», – отвечал я. Она и представить не могла, какие похабные слова и образы крутились у меня в голове.

Так прошли многие из тех послеполуденных часов.

Ян Сяочжу позвала меня в парк. В последний раз я бывал там лет десять назад – на какой-то выставке; в памяти остались лишь чахлые деревья и дряхлые обезьяны. Поэтому местный «парк» не вызывал у меня особых ожиданий.

Однако реальность превзошла все предположения – он оказался куда чище и оживленнее, чем я представлял. Ян Сяочжу сияла, разглядывая новые аттракционы, и тут же потянула меня опробовать каждый. Мне было неловко – два почти тридцатилетних человека в крутящихся чашках выглядели бы глупо. Но вскоре я заметил, что большинство посетителей были взрослыми. Интересно, что они пытались здесь найти?

Мы мчались в железной тележке по рельсам, едва не переворачиваясь на крутых виражах. Качались в огромной драконьей лодке, взмывающей ввысь. Гоняли на автодроме, сталкиваясь друг с другом. Ян Сяочжу визжала от восторга. Я чувствовал, как ее ногти впиваются мне в кожу. Температура тела повышалась, от Ян Сяочжу исходил терпкий аромат. В своем черном пальто она напоминала пышно цветущий георгин. Необыкновенно живая девушка…

В конце мы отправились на «Торнадо». Пока я колебался, Ян Сяочжу уже купила два билета. Когда ремни безопасности были застегнуты, я заметил, как она что-то сунула в рот.

– Что это? – спросил я.

Она открыла рот, демонстрируя несколько жевательных конфеток QQ. Я уже хотел предупредить, что может подавиться, как аттракцион резко рванул вверх.

Взлет. Падение.

Когда мы оказались на земле, меня наконец вырвало. Пока я, прислонившись к стене, избавлялся от содержимого желудка, Ян Сяочжу нежно похлопывала меня по спине, а ее другую руку я сжал в своей. Постыдно, но я не отпускал ее пальцы, будто они могли нейтрализовать земное притяжение.

Ян Сяочжу наблюдала, как я залпом выпиваю полбутылки воды, затем с улыбкой предложила:

– Еще разок?

Нет. Я тут же разжал ее ладонь.

У выхода из парка Ян Сяочжу вдруг заявила, что у нее болят ноги, и захотела передохнуть. Я, все еще подавленный после приступа тошноты, молча присоединился, усевшись с ней на бетонный бордюр цветника.

Майский ветерок был ласковым, но далеким от свежести – он нес клубы дыма от лотков у входа. Мы купили по мороженому и лениво их облизывали. Ян Сяочжу ела рассеянно, не сводя глаз с торговцев шашлычками и лапшой.

– Хочешь что-то взять? – спросил я.

В ответ она достала телефон и куда-то позвонила.

Через пятнадцать минут на площадку с ревом ворвался грузовичок городской администрации. Торговцы разбежались, как перепуганные воробьи. Девушка в засаленном фартуке, смешно выворачивая ноги при беге, потащила раскаленный мангал – и вдруг споткнулась. Руки рефлекторно впились в груду тлеющих углей. Ее плач разорвал воздух.

Ян Сяочжу к тому времени доела мороженое.

– Пошли, – сказала она, отряхивая крошки.

Та вечеринка случилась в один из майских дней. Мы с друзьями Тэн Сяо были поглощены подготовкой к гаокао[28], а сам Тэн Сяо тоже был занят – оформлял документы для отъезда за границу. Хотя «занят» – это громко сказано. В действительности хлопотала его мать, поэтому дом часто пустовал, превращаясь в нашу личную утопию.

Тэн Сяо взял с меня слово не разглашать новость о его отъезде. Тогда я решил, что он просто не хочет омрачать настроение – особенно на вечеринке в честь своего двадцать первого дня рождения.

Я, разумеется, пришел, преподнеся ему в подарок сборник задач по математике. Вряд ли он когда-либо им воспользуется. Не знаю, смеялся ли кто-то над моим подарком, потому что с самого начала я устроился в углу с бутылкой кваса и книгой. Я отлично знал, где в их доме хранятся книги. Пока Тэн Сяо списывал у меня домашку, я обычно читал. Мы знакомы уже двенадцать лет – срок, достаточный, чтобы я перечитал почти всё в их доме. Не найдя ничего нового, залез в шкаф и начал рыться. Когда я выбрался с охапкой журналов, то заметил новую гостью.

Девушку, похоже, привела та самая K. Когда K. представляла ее остальным, как раз открывали банки с пивом. Под звуки хлопающих крышек я разобрал только обрывки фразы: «…староста класса…» Точно, были именно эти слова, потому что все ахнули, а некоторые даже бросили взгляды в мою сторону. Я тоже удивился – что старосте делать на такой вечеринке? Опустил глаза, решив, что она, как и я – секретарь комсомольской ячейки, – должна сидеть в углу с бутылкой кваса, уткнувшись в книгу. Но вместо этого девушка устроилась в центре компании – и заняла место рядом с Тэн Сяо.

Она выглядела застенчивой и скованной, не поднимала глаз. Из моего угла были видны лишь ниспадающие прямые волосы. Я наивно полагал, что присутствие старосты должно облагородить вечеринку. Но остальные, кажется, и не думали менять поведение – напротив, старались перещеголять друг друга в пошлости.

«Тэн Сяо, эту шутку ты рассказывал сотню раз», – подумал я.

«Черт, да это же откровенная похабщина», – мелькнуло у меня в голове.

Но девушка, судя по всему, была иного мнения. Хотя она и не поднимала головы, но по дрожащим плечам было ясно – она смеялась. Это вдохновило остальных, и вечеринка достигла невиданного накала.

Музыка гремела так, что звенело в ушах. Пивные банки открывались одна за другой. Почти у каждого из уголков рта струился сигаретный дым. Сквозь эту пелену я увидел, как рука Тэн Сяо легла на плечо девушки – и та не стала сопротивляться. Все вокруг разразились аплодисментами.

Вдруг до меня дошло: эта «староста» – своя в их компании. Или уже стала своей. А значит, мне следовало подчеркнуть наше различие. Я отвел взгляд и с какой-то горечью продолжил листать журналы: «Читатель», «Молодежное литературное обозрение», «Ораторское искусство»…

Вдруг в руках у меня оказался яркий глянцевый журнал. На обложке – полностью обнаженная иностранка, бесстыдно раскинувшая ноги. В голове загудело, во рту мгновенно пересохло. Я накрыл журнал другим, судорожно глотнул кваса и украдкой бросил взгляд в сторону компании. Как раз в этот момент девушка запрокидывала голову, допивая пиво. Ее тонкая шея уже покраснела, а мизинец на правой руке изящно изогнулся.

Никто не смотрел в мою сторону. Я осторожно начал листать журнал.

Когда в голове слишком часто «гудит», человек перестает слышать все вокруг. Я кусал губы, разглядывая переплетенные тела на страницах, и издавал странные звуки – нечто среднее между стоном и ругательством. Я понимал: со мной творится что-то неладное. Глаза застилала пелена, все тело горело, и я не мог сдержать мелких судорожных движений.

Так вот как оно… Так вот как…

Внезапно меня вырвало на поверхность оглушительное «У-у-у-у!». Первая мысль: меня обнаружили. Я с хлопком захлопнул журнал, лихорадочно пытаясь его куда-то затолкать, – и только тогда осознал, что объектом всеобщего внимания стал Тэн Сяо. Он был явно пьян. Но староста класса, похоже, превзошла его – она обмякла, навалившись всем телом на Тэн Сяо. Тот, пошатываясь, поднял ее, затем, сделав одной рукой пародийный американский салют, вырядился в позу «солдата, готового к миссии». Я знал, что за «миссия» его ждет. Под хохот компании они, обнявшись, скрылись в спальне, громко хлопнув дверью.

Мой взгляд расфокусировался. Я поймал глаза девушки K. – в них было что-то странное: будто возбуждение, но скорее явная тоска.

– Эй, книжный червь! Чё застыл? – нарочито громко крикнула она, схватила банку пива и направилась ко мне.

Она подошла так стремительно, что я успел лишь наполовину засунуть журнал под себя – ее рука уже нависала надо мной.

– На что уставился? Секретики, да? – Она выдернула журнал из-под меня, скользнула взглядом – и глаза ее округлились. В следующую секунду она завизжала от восторга. – О-хо-хо! Так вот чем ты занят!

Все столпились вокруг, переводя взгляд с журнала на мое пунцовое от стыда лицо, – и наконец разразились хохотом.

– Ха! Не думали, что и ты такой…

Казалось, за один день они сделали два открытия: что старосту можно затащить в постель, а комсорга – застукать за порножурналом. Я мгновенно стал новым центром внимания на угасавшей вечеринке. Им, наверное, дико хотелось узнать, как же комсорг реагирует на похабщину. Кто-то крикнул:

– Снимем с него штаны!

Предложение было встречено одобрительным улюлюканьем. Несколько рук с похабными шутками потянулись к моей ширинке. Мозг отключился – я лишь молча изо всех сил отбивался.

Меня повалили на пол, стянули брюки. Я извивался, прижимаясь животом к полу, чтобы скрыть возбуждение, – как вдруг чьи-то пальцы с силой впились в меня.

– Ой-ой-ой! Твердый как дуб! – взвизгнула K.

Боль заставила меня согнуться. Коленом я наткнулся на бутылку кваса, схватил ее и начал слепо размахивать.

Бам!

Бутылка угодила кому-то по голове. Она не разбилась, как я ожидал, не образовала острых осколков – но этого хватило, чтобы все остолбенели.

Я вскочил, натянул штаны и выбежал, не разбирая дороги.

На следующий день я не пошел в школу. И через день тоже. Сослался на болезнь. К счастью, вскоре всех выпускников распустили на самостоятельную подготовку – мне не пришлось встречаться с ними лицом к лицу. Я даже представить не мог, как бы это выглядело.

По правде говоря, я так их больше и не увидел – включая K.

Перед гаокао Тэн Сяо уехал за границу. Я не пошел его провожать.

Однажды летним днем после экзаменов я вдруг вспомнил ту старосту – интересно, как она теперь? Ее лицо стерлось из памяти, остался только образ покрасневших рук, обвивших шею Тэн Сяо.

Я говорил уже: двенадцать лет – это много. Но даже самой долгой памяти приходит конец.

Вскоре Ян Сяочжу узнала о Тэн Сяо все то же, что и я. Наши отношения снова стали пресными.

Однажды в субботу мы вяло обсуждали, чем бы заняться, но ни один план не вызывал энтузиазма. Я подозревал, что наша любовь тихо умрет прямо сегодня, – и просто ждал развязки, ничего не предпринимая.

Мы брели по улице, не держась за руки, на расстоянии сантиметров тридцати друг от друга. Внезапно мимо пронесся микроавтобус и резко затормозил. Кондуктор, надрывая глотку, орал:

– Вторая школа! Вторая школа! По юаню с носа! Есть места!..

Внезапно Ян Сяочжу, прыгнув через ограждение с ловкостью пантеры, рванула к микроавтобусу.

– Давай! – Ее зубы сверкнули на солнце. – Поехали туда!

Честно говоря, после выпуска я ни разу не был в своей школе. Она выглядела точно так же, как в день моего ухода. Пустынная из-за выходного дня.

Мы с Ян Сяочжу бродили по стадиону, разглядывая знакомые детали. Я чувствовал себя древним.

Нам повезло найти незапертое окно. Через него мы проникли в коридор. Раньше он казался огромным и пугающе безлюдным, но теперь выглядел тесным и потертым. Ян Сяочжу – глаза горят – уже бежала на третий этаж.

– Смотри! – Запыхавшись, она ухватилась за подоконник одного из классов. – Это ваш класс.

Я присоединился. Все здесь изменилось – кроме цитат великих на стенах. Новая мебель, новые парты. Глупая грусть сжала горло: все лишь притворяется прежним…

– Вон парта Тэн Сяо. – Она ткнула пальцем в угол. – А это твоя.

– Нет, я сидел сзади.

– А. – Она равнодушно кивнула. – Хочу зайти внутрь.

– Пошли… А зачем?

Она уже закидывала ногу на подоконник:

– Сегодня мой день рождения.

После того июля я неожиданно вырос на несколько сантиметров и поступил на юрфак местного университета. Естественно, я выпал из прежнего круга общения, окунувшись в совершенно новый мир. Звучит это грустно, но мне было не до печали. Цзян Я, живущий среди людей, с которыми раньше не имел ничего общего, – для меня это было сродни второму рождению.

Из-за внезапного скачка роста вся моя старая одежда стала мала. Я накупил кучу новых вещей. Мать больше не контролировала мой стиль, как раньше, и я мог носить что захочу. Черная футболка, прямые джинсы и кроссовки «Найк» – в отражении я себя не узнавал.

Помню, как в выпускном классе наш классный руководитель утешал изможденных учеников: «Поступите в университет – там расслабитесь».

Я расслабился по полной.

После переезда из дома в общагу я наконец зажил так, как хотел. Здесь никто не знал Цзян Я – низкорослого, хилого и молчаливого секретаря комсомольской ячейки. Теперь я был высоким крепышом, общительным и даже немного грубоватым студентом.

Каждую ночь после отбоя мужское общежитие превращалось в эфир похабных анекдотов. Я рассказывал грязные истории, услышанные от Тэн Сяо и компании. Когда неприличные словечки срывались с моих губ, вызывая взрывы хохота, я чувствовал себя на седьмом небе.

Я быстро научился пить, а потом и курить. Казалось, в те дни мы только этим и занимались. Благодаря своей раскованности и болтливости я стал душой компании. Я мог с развязной ухмылкой сунуть бутылку кваса какому-нибудь застенчивому однокурснику и отпускать похабные шутки в его адрес. В восхищенных взглядах окружающих я иногда ловил отражение глаз того самого Цзян Я – скромного секретаря комсомола.

Как-то в выходные я заехал домой. Вообще за четыре года университета я редко навещал родителей – в комнате, где я прожил восемнадцать лет, меня охватывала странная скованность. У входа в наш квартал сосед, много лет живший рядом, долго всматривался в меня.

– О небеса… Сначала я подумал, что это Тэн Сяо вернулся, – сказал он наконец. – Вы стали ужасно похожи.

Я кивнул и пошел дальше. Дома мать поставила передо мной пельмени. Наполовину опустошив тарелку, я вдруг замер с палочками в руке. Я понял, что мысленно возвращаюсь к словам соседа. И понял, что живу так, как раньше жил Тэн Сяо.

Но спустя мгновение я снова принялся за еду – ведь в этом не было ничего страшного. Сейчас Тэн Сяо мирно спал на своей кровати где-то в Западном полушарии. Ему незачем – да и не суждено – знать, что на другом конце света его старый друг понемногу превращается в него.

У меня был секрет, о котором Тэн Сяо так и не узнал: мы родились в один день. После его шумных дней рождения я всегда мчался домой, где меня встречали упреки матери. По сравнению с пресной домашней едой и шаблонными пожеланиями родителей («учись хорошо, стремись вперед» и тому подобное) мне больше нравились сигаретный дым, оглушительная музыка, похабные шутки и даже этот чертов квас.

На третьем курсе родители наконец разрешили мне отмечать день рождения вне дома. Я заказал столик в ресторане.

В то время студенты обожали устраивать вечеринки – возможность хорошо поесть за небольшие деньги. Родители дали мне немного денег, но на приличный ужин хватило, поэтому гостей собралось много. Естественно, я оказался в центре внимания, и все охотно поддерживали атмосферу. Я разогрел компанию: парни разошлись в остротах, девушки смеялись, заливаясь румянцем. Я развалился на стуле и, закурив, наблюдал, как все шутят и подкалывают друг друга, не отказываясь ни от одной поднятой рюмки.

Девушка, которая мне давно нравилась – назовем ее С., – собралась в туалет и, вставая, бросила на меня многозначительный взгляд. Я тут же поднялся следом. Раздался хохот, а на выходе я неожиданно развернулся и отдал тот самый американский салют. Смех стал еще громче.

В коридоре С., шатаясь от выпитого, прильнула ко мне. Я привычным жестом обнял ее – к этому времени я уже освоился в таких ситуациях. Куря у двери туалета в ожидании своего «подарка», я размышлял: то ли вести ее после в бар, то ли сразу в отель. И вдруг услышал, как кто-то зовет меня по имени:

– Цзян Я…

Я обернулся. Тэн Сяо подошел ко мне и, не церемонясь, шлепнул меня по макушке.

Я смотрел на него – казалось, он сошел прямиком с баскетбольной площадки НБА, из сериала «CSI: Место преступления» или из любого другого места, пропитанного американской эстетикой. Он стал еще выше, почти под метр девяносто, а от его шлепка я будто снова уменьшился на несколько сантиметров.

– Ты… как ты здесь? – Я запнулся.

– Сегодня же мой день рождения. – Он снова хлопнул меня, уже сильнее. – Разве забыл?

Из соседнего кабинета вышла группа людей:

– Блэк, мы едем в караоке; ты с нами?

– Я позже. Идите без меня.

С. вышла из туалета, застенчиво поправляя волосы, и замерла при виде Тэн Сяо, возвышавшегося над нами, как башня.

– Это мой одноклассник Тэн Сяо, а это… – Я вдруг запнулся, не зная, как представить ее.

– Your girlfriend?[29] – Он прищурился, разглядывая С. Взгляд был мне до боли знаком. – Ха-ха, наш малыш Цзян Я вырос! – Блэк – или Тэн Сяо – схватил нас за плечи: – Пошли к тебе, продолжим отрываться!

Мои друзья смотрели на этого визитера с кукурузными дредами, толстой золотой цепью и полностью американским прикидом с нескрываемым изумлением. Но настоящий шок ждал самого Тэн Сяо, когда он увидел торт со словами «С днем рождения, Цзян Я!».

– Сегодня твой день рождения? – Он повернулся ко мне, его брови взлетели к самой линии волос.

– М-м… – Я кивнул.

– И почему ты ни разу не сказал? – Тэн Сяо схватил первый попавшийся стакан и налил пива до краев. – Ну-ка, выпьем за день рождения этого девственника!

Экзотическая шутка вызвала взрыв смеха. Несколько девушек покраснели, но выглядели возбужденными. Я усмехнулся и осушил бокал.

Тэн Сяо мгновенно стал центром внимания. Рядом с Цзян Я, двадцать два года не выезжавшим за пределы родного города, Блэк с того берега океана казался диковинкой. Он рассказывал о наших детских проделках на ломаном китайском с тошнотворным тайваньским акцентом – но аудитория слушала, раскрыв рты. Все жаждали узнать про жизнь в Америке, будто недосягаемая мечта вдруг материализовалась перед ними в виде этого «ангела» по имени Блэк.

Я молча курил – и пиво у меня во рту вдруг приобрело вкус кваса. Я отчетливо понимал: пиратская копия столкнулась с оригиналом. Как «Абибас» рядом с «Адидасом». И этот оригинал был на голову выше.

Я заметил, что с момента появления Тэн Сяо взгляд С. не отрывался от его лица.

Тэн Сяо рассказывал историю из детства – ту самую, что я не раз пересказывал компаниям, просто заменив главного героя на себя. Она долго была моей коронной байкой. Естественно, Тэн Сяо излагал оригинальную версию. Я сидел, опустив глаза, но чувствовал, как несколько взглядов украдкой скользнули в мою сторону.

– Уже поздно, давайте расходиться. – Я поднялся.

Компания явно хотела продолжения, но никто не возразил. Когда принесли счет, я почти агрессивно перехватил попытку Тэн Сяо достать кошелек – должно быть, мое искаженное лицо его напугало.

С. совершенно естественно обменялась с Тэн Сяо номерами QQ, затем уехала с другими на такси в общежитие. Тэн Сяо обхватил меня за плечи:

– Давай найдем местечко и нормально пообщаемся. Столько лет не виделись…

– Я знаю, – спокойно сказала Ян Сяочжу. – Помоги мне залезть внутрь.

Оказавшись в знакомом классе, мы невольно начали искать свои старые места. Я проводил пальцами по новеньким партам, будто снова становясь тем десятилетним застенчивым мальчиком.

Ян Сяочжу села рядом с местом Тэн Сяо. На мгновение мне показалось, что она смотрит на меня, – но, когда я повернулся, понял: ее взгляд устремлен в пустоту рядом.

– Ты на что смотришь?

Она вздрогнула, словно очнувшись от сна, и начала рыться в сумке.

– Откуда ты знала, что сегодня мой день рождения?

– Да просто узнала, – рассеянно бросила она и вдруг вытащила бутылку виски. – С днем рождения!

Я удивился, затем стал гадать, не носит ли она с собой еще и стаканы, жареную курицу… Но нет. Пришлось пить прямо из горлышка, передавая бутылку друг другу.

Мы сидели далеко – через проход и пустую парту Тэн Сяо, поэтому каждый раз приходилось тянуться. Я предложил ей пересесть ко мне, но Ян Сяочжу отказалась.

Мы молча выпили больше половины. Она пила изящно, отогнув мизинец. Вскоре ее лицо порозовело, как закат, а мое, наоборот, стало бледнее.

– Ик… – Она не сдержала отрыжку. – Расскажи про Тэн Сяо. Каким он был, сидя здесь?

Я не ответил, лишь пристально смотрел на нее. Ян Сяочжу выдержала мой взгляд целую минуту, потом скорчила рожицу и фыркнула, потянувшись за бутылкой. Но я был быстрее. Ее пальцы схватили воздух.

– Ты чего? – Она кокетливо надула губы, играя в подпившую.

– Ты прекрасно понимаешь, и я тоже – между нами стоит один человек. – Я сделал паузу. – Тэн Сяо, верно?

На лице Ян Сяочжу мелькнуло недоумение. Она машинально посмотрела на пустое место рядом – и вдруг расхохоталась, будто услышала нелепейшую в мире шутку.

– Я, ты и… мертвец? – Она задыхалась от смеха. – Любовный треугольник?

– Да. – Меня тоже внезапно разобрал смех. – Ты встречаешься с нами обоими.

Ян Сяочжу смеялась еще безумнее, уткнувшись лицом в парту и колотя по ней кулаками. Ее визгливый хохот носился по пустому классу, отражаясь от стен, пока не превратился в оглушительный грохот. Моя голова раскалывалась от этого всепоглощающего смеха.

Внезапно смех оборвался. Ян Сяочжу подняла лицо – ее покрасневшие щеки были исчерчены слезами.

– Знаешь, десять лет назад я больше всего на свете мечтала сидеть вот здесь. – Я уже открыл рот, но она резко подняла руку. – Скажи только одно… Упоминал ли Тэн Сяо… – ее голос сорвался, – девушку по имени Ян Цзинжу?

– Нет. – Я покачал головой. – До самой смерти – нет.

– Как ты можешь быть так уверен?! – Ян Сяочжу вскочила. – Как?!

– Потому что в ту ночь, когда Тэн Сяо разбился, – я смотрел на ее растрепанные волосы, – я был рядом.

– Что?.. – Ян Сяочжу замерла.

Я поднялся и спокойно сказал:

– Пойдем со мной.

Мы с Тэн Сяо взяли упаковку пива и на такси отправились во Вторую школу. Прыгнули внутрь через незакрытое окно в туалете и стали бродить по темным коридорам учебного корпуса.

– Знаешь что? – Тэн Сяо с интересом разглядывал классы в темноте. – В Америке мне часто снилось это место.

– М-м, – промычал я в ответ.

– Странно. – Он повернулся ко мне, развел руками. – Я учился во многих школах. Почему же вспоминаю именно эту?

– М-м…

– Ха-ха, Цзян Я, ты совсем не изменился! – Он подошел ближе и хлопнул меня по плечу. – Все тот же наивный книжный червь.

Вдруг стало темно – высокий Тэн Сяо полностью перекрыл лунный свет из окна, и у меня перехватило дыхание.

– Пошли отсюда. – Я отступил на шаг. – Уже поздно.

– О чем ты? – Тэн Сяо рассмеялся. – Неужели до сих пор боишься, что мама будет ругать? Come on, old chap[30], пойдем выпьем где-нибудь.

С этими словами он зашагал в конец коридора. Я, словно ведомый невидимой рукой, с пивом в руках последовал за ним.

В подсобке уборщицы Тэн Сяо ловко открыл дверь, нашел в углу лестницу и добрался по ней до металлического люка на потолке. Холодный лунный свет хлынул вниз.

– Хе-хе, не думал, что спустя столько лет они все еще ленятся его запирать…

Мы сидели на продуваемом ветром чердаке. Тэн Сяо, жадно вдыхая ночной воздух, с довольным видом произнес:

– В школьные годы, когда становилось невмоготу, я сбегал сюда подышать. Иногда засыпал и просыпался только после уроков.

Те дни, когда Тэн Сяо внезапно исчез, казались такими близкими… Глядя на этого человека рядом, я не мог понять – испытываю ли я теплоту, отвращение или и то и другое. Мы открыли банки с пивом и, сидя на краю крыши, медленно пили, глядя на безмолвный школьный двор.

Он уже изрядно напился и болтал о прошлом, словно старик, пытающийся доказать, что еще не потерял память. В лунном свете я разглядел на его лице тень грусти – это было так непривычно, что внезапно осознал: за эти долгие годы некоторые вещи так и не ушли. Мы вернулись. Возможно, никогда и не уходили. Я остался собой, Тэн Сяо – собой.

– Как же я рад тебя видеть… – Он вертел в руках банку, взгляд его затуманился. – Многие друзья тех лет исчезли. Только ты остался.

Я усмехнулся:

– Когда ты возвращаешься?

– Знаешь, эти три года были несчастливыми, – продолжал он, не слушая меня. – Ни родных, ни друзей. Два года ушло на язык. Но я понял: в Америке мне не стать своим. Они смотрят на чужаков свысока. Мне снилось, как я вернулся, – никакой работы с утра до ночи, никаких дежурных улыбок, только искренний смех с вами… – Он допил пиво и открыл новую банку. – К тому же американки воняют! – И подмигнул мне в темноте.

Выглядело это отвратительно. Я криво улыбнулся, и он расхохотался.

– Когда ты возвращаешься в Штаты? – повторил я.

– А я не вернусь. – Тэн Сяо, покачиваясь, поднялся на ноги. – Решил остаться. Хватит с меня этой каторги. Какой-то дерьмовый диплом бакалавра у меня уже есть – работу здесь найду без проблем. – Он окинул взглядом пустую школу. – Может, даже устроюсь сюда преподавать английский…

Повернувшись ко мне, он расплылся в самодовольной ухмылке, будто уже видел это светлое будущее перед собой.

– Учителя обалдеют! Тэн Сяо – преподаватель? Ха-ха! – Его восторг нарастал. – Старуха Чэнь, которая вела английский, глаза вытаращит! – Он изобразил руками круг размером с чашку.

Этот жест, кажется, стал последней каплей. Тэн Сяо начал нелепо приплясывать. Попытался пнуть банку из-под пива, но лишь задел ее носком. Банка покатилась. Тэн Сяо, не сдаваясь, бросился вдогонку, замахнулся для удара – и наступил на другую банку.

Он мгновенно потерял равновесие. В панике замахал руками, опасно отклоняясь назад, к краю крыши. Я рванулся вперед, но успел лишь коснуться кончиков его пальцев.

– А-а-а!

И он исчез в темноте.

– А потом? – Ян Сяочжу сидела рядом со мной на краю крыши; ее глаза в сгущающихся сумерках напоминали хищную птицу, высматривающую добычу.

– Я ушел. При падении с такой высоты шансов не было. – Я опустил голову. – Мы были вдвоем – я не хотел проблем…

Она тихо хмыкнула и замолчала. Через некоторое время поднялась, подошла к краю и осторожно наклонилась.

Солнце медленно исчезало за горизонтом, раскаленный шар постепенно погружался в темноту. Его лучи отражались на лице Ян Сяочжу, окутывая ее золотистым свечением. На мгновение мне показалось, что она прыгнет. Но нет, она просто стояла, наблюдая, как ночь поглощает землю.

– Я была девушкой Тэн Сяо. Ну или думала, что была. – Ян Сяочжу криво улыбнулась. – Тогда меня звали Ян Цзинжу, я была старостой третьего класса. Впервые мы с Тэн Сяо оказались вместе в его двадцать первый день рождения. Я напилась, и он переспал со мной. Я не жалела – думала, стану его последней женщиной… Но потом он исчез. После гаокао я узнала, что он уехал за границу. Поступила в университет, сменила имя, завела новых парней… но забыть его не смогла. Семь лет назад я узнала, что он умер. И поняла: есть один вопрос, на который я никогда не получу ответа. Любил ли он меня хоть немного? Это мучило меня десять лет – пока я не встретила тебя.

Ян Цзинжу – или Ян Сяочжу – повернулась ко мне с виноватой улыбкой:

– Я знаю, что поступила с тобой нечестно. Но ты был его лучшим другом. Я думала, что смогу через тебя найти ответ… и видела в тебе его отражение. Но к сожалению, не могла выдерживать это долго. Поэтому иногда мне приходилось уходить. Прости, что скрывала это так долго.

Я кивнул:

– Ничего страшного.

– Я хочу остаться еще ненадолго. Ты составишь мне компанию?

Мы сидели на крыше, взявшись за руки, не произнося ни слова. Ладонь Ян Сяочжу была теплой и мягкой – это приносило странное утешение. Я все так же не понимал ее. Как не понимал и то, чего она сейчас ждет.

Ближе к полуночи я уснул. Не знаю, сколько прошло времени, когда сквозь сон услышал женский крик:

– Я больше не люблю тебя!

Я попытался открыть глаза, но тяжелая дремота снова накрыла меня.

Проснулся я уже один. Ян Сяочжу исчезла. На этот раз навсегда.

С той ночи я больше никогда ее не видел. Думаю, она была нетерпеливой. Останься она тогда, я, возможно, сказал бы ей правду: когда Тэн Сяо протянул мне руку, я мог схватить его. Но внезапная мысль заставила меня не спасти, а толкнуть его – я не мог позволить ему снова войти в мою жизнь.

Падая, Тэн Сяо действительно что-то крикнул. Но было ли это «Ян Цзинжу» или «Ян Сяочжу» – я так и не разобрал…

Братец, сестрица – почтительное обращение к мужчинам и женщинам своего поколения в Китае. – Прим. ред.

По преданию, в древности преступника помещали внутри нарисованного круга, чтобы устыдить его. – Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

«Вичат» – популярный китайский мессенджер с функциями соцсети и мобильных платежей.

Приставка «Сяо» (букв. «маленький») перед фамилией – распространенная китайская разговорная форма обращения к младшим или ровесникам, передающая фамильярно-доброжелательный оттенок.

Уважительное обращение к старшему по возрасту или положению коллеге.

Геморрагический шок – критическое состояние организма, связанное с острой кровопотерей. – Прим. ред.

Маджонг – китайская азартная игра с использованием игральных костей.

Китайское обращение к водителям такси / мастеровым, аналог русского «шеф».

Баоцзы – традиционные китайские паровые пирожки с начинкой, распространенное уличное блюдо.

Отсылка к классическому китайскому роману «Речные заводи», где разбойники-повстанцы базировались на болотах Ляншаньбо.

Культовый образец «нового социалистического человека» в КНР – солдат НОАК, посмертно канонизированный как символ самопожертвования. Его дневники стали частью школьной программы.

Подросток из Сычуани, погибший при тушении лесного пожара; в 1990-х гг. был объявлен «пионером-героем», его пример использовался в патриотическом воспитании.

Ли Бо (701–762) и Ду Фу (712–770) – величайшие китайские поэты эпохи Тан.

Традиционный китайский погребальный обряд, при котором символические бумажные банкноты (иногда в форме предметов роскоши: машин, домов, электроники) сжигают для передачи умершим в загробном мире.

Классическая китайская песня 1980-х годов из одноименного телесериала.

Сын по традиции отвечает за ритуалы поминовения предков.

В китайских школах практикуются телесные наказания.

Серия масштабных операций по борьбе с преступностью в КНР 1983–1987 гг., характеризовавшихся ускоренным судопроизводством и применением высшей меры наказания к широкому кругу преступлений. В первый год кампании было казнено рекордное количество осужденных.

Культовый китайский комик, актер и режиссер, наиболее известный своими скетчами на новогодних гала-концертах CCTV.

Популярное китайское божество, почитаемое во время празднования Нового года.

Гоминьдан – политическая партия, основанная в 1912 г. Сунь Ятсеном. После поражения в гражданской войне против КПК (1949) бежала на Тайвань, где остается правящей силой.

Официальные вооруженные силы Китайской Народной Республики, основанные в 1927 г. как военное крыло Коммунистической партии Китая (КПК).

Цзинь – традиционная китайская единица веса, ныне равная 500 г.

Чан Кайши (1887–1975) – китайский военный и политический деятель, лидер Гоминьдана (1925–1975), правитель Китая (1928–1949) и позднее Тайваня (до своей смерти).

Слова из первой поп-песни, разрешенной после Культурной революции.

«Карфур» – французская компания розничной торговли, оператор одноименной сети супермаркетов, гипермаркетов и других форматов магазинов.

Сладкая каша из смеси злаков, бобов, сухофруктов и орехов (традиционно восемь ингредиентов).

Гаокао – национальный вступительный экзамен в вузы Китая, аналог российского ЕГЭ.

Твоя девушка? (англ.)

Да ладно тебе, старик (англ.).