В апреле погода показала, что весной в Сибири она может быть изменчивой, как настроение у капризной девушки. В понедельник в областном центре наступило тепло. Растаяли последние сугробы. По клумбам у домов деловито зашагали грачи, ловко выдергивая из-под земли рано проснувшихся насекомых. По асфальту забегали трясогузки, весело подергивая хвостиками. Во вторник школьники пошли на учебу без курток и головных уборов.

В среду погода резко изменилась. Подул холодный ветер. Небо потемнело от туч. В четверг повалил снег. Он шел почти сутки, не переставая. Рано прилетевшие из теплых краев птицы попрятались в прошлогодних гнездах или под крышами домов. Набухшие почки передумали распускаться. Детвора после школы начала лепить во дворах снеговиков. Старшеклассники, выбежав покурить за угол школы, ежились от холода и с ностальгией вспоминали прошлый год, когда никаких повторов декабрьской стужи не было. В пятницу пошел дождь и за день смыл выпавший накануне снег. От переизбытка влаги колхозные поля вокруг областного центра превратились в непролазное месиво, по которому ни пешком пройти, ни на грузовике проехать.

После пятничного дождя около поста ГАИ на южном въезде в город образовалась лужа. По утвержденному в самых высоких инстанциях проекту на асфальтовой дороге с двускатным покрытием дождевая вода не могла оставаться на проезжей части. Сила притяжения Земли должна была сгонять ее на обочину и далее — в канаву. Но около круглосуточного милицейского поста на южной окраине города законы всемирного тяготения не действовали, и лужа после каждого ливня появлялась вновь и вновь.

С первого дня ее появления милицейское начальство потребовало от дорожных служб устранить дефект покрытия, но получило отказ. Инженер по эксплуатации дорог объяснил начальнику городского ГАИ, что при строительстве дороги нарушений в технологии укладки асфальта допущено не было. Появившаяся на проезжей части невидимая глазу впадина образовалась из-за перепада дневных и ночных температур в осенне-весенний период.

Начальник ГАИ с климатическими и географическими особенностями расположения поста спорить не стал и о дефекте дорожного покрытия забыл. Лужа у поста особых неудобств милиционерам не доставляла. Водители перед постом ГАИ заблаговременно сбрасывали скорость, и брызги из-под колес их автомобилей в окна поста не долетали.

Единственное более-менее серьезное происшествие произошло зимой 1977 года. Начинающий водитель перепутал педали и надавил на тормоз там, где не надо было менять скорость вообще. Его легковушку за обледеневшей луже занесло, и она плавно чиркнула бампером по борту стоящего около поста патрульного автомобиля ГАИ.

Старшим наряда в этот день был сержант Москвин, опытный усатый мужчина лет тридцати пяти. Увидев происшествие в окно, он вышел наружу, осмотрел повреждение служебного транспорта.

— Что же вы, товарищ водитель, государственное имущество портите? — строго спросил он насмерть перепуганного автолюбителя. — Пойдемте на пост, составим протокол. Повреждение служебного автомобиля — это подсудное дело. Года три могут дать.

— Какой суд, вы что? — взмолился автолюбитель. — Я… тут…

Москвин терпеливо выслушал оправдания нарушителя и сочувственно сказал:

— Все понимаю: нет опыта зимнего вождения, лужа, лед. Но кто-то же должен будет заплатить за ремонт патрульного автомобиля? Не из своего же кармана мне покраску кузова оплачивать? Такая глубокая царапина рублей на тридцать потянет.

Автолюбитель тут же заплатил сумму причиненного ущерба и был счастлив, что так легко отделался. Москвин и напарник поделили деньги между собой, начальству сообщать о происшествии не стали.

Повреждение кузова патрульных «Жигулей» механик гаража городского ГАИ обнаружил только через неделю. Он попытался выяснить, в чью смену был поцарапан автомобиль, но результатов не добился. Патрульные милиционеры ГАИ служебную и государственную тайну хранить умели.

Командир взвода дорожно-постовой службы ГАИ Юрий Гойко заступил на суточное дежурство в пятницу, 20 апреля 1979 года. Гойко было тридцать восемь лет. Когда знакомые узнавали, что он по званию всего-навсего старший лейтенант, лица их становились скорбными и недоуменными. «Это каким разгильдяем надо быть, чтобы после восемнадцати лет службы в милиции на офицерской должности носить погоны старшего лейтенанта?»

Но они были неправы. Гойко был, наверное, лучшим командиром взвода дорожно-патрульной службы ГАИ во всей области. Его карьерному росту препятствовало гипертрофированное чувство ответственности и неподкупная честность. Гойко не любили начальники, сослуживцы и подчиненные, водители на дорогах и даже жена. Вполне возможно, что его недолюбливали бы и собственные дети, но у Гойко их не было.

Руководству городского ГАИ не нравилось отношение Гойко к водителям автопарка обкома КПСС и приравненных к нему структур. Автомобили руководства области имели особые номерные знаки, формально не дающие никаких преимуществ, но на практике решающие все: там, где обычного водителя оштрафовали бы за нарушение правил дорожного движения, к водителям из гаража облисполкома или райкома партии претензий не было. Гойко был единственным человеком в городском ГАИ, кто останавливал и беспощадно штрафовал личных водителей партийно-хозяйственного руководства области. Сильные мира сего жаловались на Гойко начальнику ГАИ и даже генералу, но все было тщетно. Гойко по службе замечаний не имел.

Как-то раздраженный очередным звонком из облисполкома начальник ГАИ велел замполиту управления проверить конспекты Гойко по политической подготовке, найти в них недостатки и объявить ретивому сотруднику выговор по партийной линии. Замполит проверил конспекты командира взвода ДПС и доложил руководству, что конспекты Гойко можно на выставку посылать как образец добросовестного подхода к изучению трудов классиков марксизма-ленинизма и материалов XXV съезда КПСС.

Коллеги и подчиненные не любили Гойко за его показную чрезмерную честность — за восемнадцать лет с полосатой палкой в руках он не только ни разу не принял мелкое подношение со стороны проштрафившегося водителя, но и никому из подчиненных брать взятки не давал. Обычно водители, совершившие небольшое правонарушение, стремились «решить вопрос на месте». В водительское удостоверение проштрафившийся шофер вкладывал трешку или пять рублей и отдавал права на проверку инспектору. Сотрудник ГАИ ловким жестом освобождал документы от денег, делал водителю внушение и отпускал с миром.

Такая система устраивала всех, кроме Гойко. Если он брал в руки права с вложенной купюрой, то тут же начинался скандал: «Вы что, гражданин, взятку мне решили дать?»

Когда Гойко приезжал летним вечером в воскресенье на пост ГАИ, у сотрудников дежурной смены скучнели лица. Воскресенье — самый «наваристый» день недели! Кто-то из водителей возвращается с дачи с отголоском вчерашнего возлияния, кто-то скорость нарушает, стремясь поскорее попасть домой. Один взмах жезлом — и трешка гарантированно в кармане. За вечер, если постараться, можно было жене на приличную кофточку заработать. Но если на посту был Гойко, то заработать можно было только почетную грамоту за проявленное усердие в работе. Грамота — это очень хорошо, только вместо кофточки ее не наденешь и подружкам не покажешь.

Жена Гойко считала супруга идиотом, который не может ей на приличные сапоги заработать. Узнав об очередной почетной грамоте, она тяжко вздыхала: «Господи, за что мне такое наказание? Даже у простых гаишников жены в финских сапогах ходят, а я бурки войлочные ношу, как школьница из бедной семьи».

Гойко эти причитания не волновали. В быту он был неприхотлив: одевался скромно, дома и в столовой ел то, что дают, по комиссионным магазинам в поисках заграничных диковинок не рыскал. Если его супруга ходила в бурках в стиле «прощай, молодость», то это была ее личная проблема. Гойко отдавал жене всю зарплату до копеечки и не интересовался, куда супруга тратит деньги.

21 апреля утром, перед окончанием суточного дежурства, он решил проверить несение службы на посту на южном въезде в город. Около шести утра Гойко подъехал к панельному двухэтажному строению с неоновыми буквами «ГАИ» на крыше. Встречать его вышел сержант Москвин, смена которого подходила к концу. Выйдя из автомобиля, Гойко поморщился при виде лужи и стал распекать Москвина за бардак у поста.

— Вы вдвоем с Сидоровичем давно бы метлами эту лужу согнали! Сейчас, утром, движения на дороге почти никакого нет, а вы сидите на посту и носа наружу не высунете.

— Прошу прощения, товарищ старший лейтенант, но я — инспектор дорожно-патрульной службы, а не дворник, — с достоинством ответил Москвин. — В мои служебные обязанности махать метлой не входит.

В милиции было не принято называть коллег по званию. Обращаясь к начальнику «товарищ старший лейтенант», Москвин как бы подчеркивал ничтожность звания командира взвода и его невысокий пост в городском ГАИ. К слову сказать, начальник городского отдела ГАИ Семен Разуваев был ровесником Гойко, подполковником милиции, уважаемым человеком. С начальником ГАИ за руку здоровался первый секретарь горкома партии, а это уже что-то значит!

Гойко не стал спорить с Москвиным, прошел внутрь помещения, сделал запись в журнале несения службы. Ровно в шесть часов тридцать минут он вышел к своему автомобилю — «Жигулям» ВАЗ-2101 желтого цвета с синей полосой вдоль кузова. На крыше его автомобиля был мегафон и проблесковый маячок синего цвета. На багажнике машины и бортах синими буквами было выведено «ГАИ».

Проводить начальника вышел один Москвин. Его напарник по указанию Гойко занялся наведением порядка внутри поста.

Автомобиль «Волга» ГАЗ-2401 черного цвета двигался по трассе в направлении города со скоростью не менее ста километров в час. Сама по себе такая скорость около поста ГАИ была неслыханным хамством, которое не позволяли себе даже водители партийных боссов. Пост ГАИ — это священное для всех участников дорожного движения место, мимо которого следовало проезжать неспешно, демонстрируя уважение к владельцам магической полосатой палки, способной одним взмахом превращать воздух в рубли.

Но водитель «Волги» соблюдать условности и правила дорожного движения не собирался. Мало того что он несся как угорелый, он еще и умышленно наехал на лужу, подняв целый фонтан брызг. Гойко оказался облит грязной водой с ног до головы. Москвину досталось поменьше, так как он успел присесть за патрульный автомобиль командира взвода.

— Вот ведь подонок! — воскликнул ничего не понимающий Гойко. — Он же специально на лужу наехал.

— Что-то Васек сегодня не в духе! — стряхивая брызги, сказал Москвин. — Наверное, его молодая чувиха…

— Чего? — завопил на всю округу Гойко. — Что ты сказал? Чья это машина?

— Клопова, если он номера не поменял.

— Я этому сукину сыну покажу, как по лужам ездить!

Гойко запрыгнул в автомобиль, повернул ключ зажигания, но двигатель не завелся.

— Сволочь! — не вылезая из-за руля, закричал Гойко. — Я этому мерзавцу механику в гараже говорил, чтобы он зажигание посмотрел, а он, сукин сын, меня на конец месяца в очередь поставил.

С третьей попытки автомобиль все-таки завелся. Гойко с места дал по газам и помчался за нарушителем. Он был уверен, что до въезда в город успеет догнать «Волгу». Да и как не догнать, если Гойко был кандидатом в мастера спорта по автомобильным гонкам? Его «Жигули» по всем показателям уступали «Волге», но мощность двигателя на трассе — не самое главное! На поворотах дерзкий правонарушитель обязательно сбросит скорость, а Гойко пройдет повороты на полном ходу, с лихим заносом, под визг еще не изношенных покрышек…

Через две недели Москвин будет давать показания следственной комиссии областного УВД. Описывая момент, когда Гойко помчался за нарушителем, Москвин заверит членов комиссии, что Гойко, начав движение, включил проблесковый маячок и проверил исправность мегафона. Но это было не так. Гойко маячок не включал и тумблером мегафона не щелкал.

За три километра до въезда в город дорога делала крутой поворот, о котором заранее оповещал соответствующий дорожный знак. Именно в этом месте Гойко планировал догнать «Волгу», и он ее действительно догнал! «Волга» была в кювете. Опытным взглядом Гойко оценил обстановку и пришел к выводу, что водитель «Волги» перед опасным участком дороги не сбросил скорость, не вписался в поворот и вылетел за пределы проезжей части метров на десять. От удара у «Волги» раскрылся багажник, в котором лежало что-то белое, похожее на тюк с постельным бельем, завернутый в простыню. Самого водителя видно не было.

Гойко включил проблесковый маячок, остановил автомобиль у обочины, вышел на трассу. Место, куда «приземлилась» преследуемая им «Волга», было участком вспаханной с осени земли. После снегопада и дождей земля вокруг «Волги» превратилась в болото из вязкой полужидкой грязи. Спускаться вниз Гойко не хотел, но было надо! Он был обязан оказать первую помощь попавшим в дорожно-транспортное происшествие водителю и его пассажирам, если они были.

Шагнув к обочине, Гойко поморщился от досады: крутой спуск с дороги был таким скользким, что спуститься с него, не упав, было делом затруднительным. Гойко всмотрелся в багажник «Волги» и похолодел от догадки: в нем был не тюк из простыней, а человек, вернее, женщина, одетая в светлую одежду.

— Эй, ты что там делаешь? — крикнул Гойко. — Вылезай немедленно! Нашла где лежать…

Тут до командира взвода ДПС дошло, что по доброй воле женщина бы в багажник не полезла. Проверив кобуру с пистолетом, Гойко шагнул вниз, конечно же, поскользнулся и проехал по склону на заднице до самого конца. Выругавшись, он встал, инстинктивно отряхнул форменные бриджи, еще раз посмотрел на «Волгу». Сомнений не было! В багажнике лежала женщина в светлой одежде. Водителя «Волги» в автомобиле не было.

Гойко пошел вперед, увязая сапогами в грязи по самую щиколотку. Подойдя к машине нарушителя, он еще раз осмотрелся. Водителя точно не было. Он успел скрыться с места происшествия до приезда Гойко. Сотрудник ГАИ осторожно подошел к «Волге» со стороны багажника.

— Господи, только не это! — взмолился Гойко.

Но в небесной канцелярии не услышали его молитв. Там, надо сказать, скептически относятся к просьбам атеистов и, как правило, их игнорируют. Ангелов из небесной канцелярии можно понять: если на мольбу каждого атеиста откликаться, то на настоящих верующих времени не останется. Тут, как говорится, или-или! Или Маркса читай, или Библию изучай — третьего не дано.

Гойко в растерянности стоял около «Волги». Самые худшие его предположения воплотились в кошмар. В багажнике престижного автомобиля лежала, свернувшись калачиком, поджав ноги к груди, молодая светловолосая девушка. На виске у нее было аккуратное небольшое круглое отверстие, из которого совсем недавно перестала течь кровь.

Под капотом автомобиля что-то неожиданно щелкнуло. И без того напряженные нервы Гойко сдали. Он рывком выхвалил из кобуры пистолет и закричал:

— Клопов, сволочь, выходи! Я все равно тебя найду, где бы ты ни прятался! Выходи, гад, покажи свою рожу! Выходи, тварь, или я стрелять буду!

Ответом ему была тишина. На трассе, кроме Гойко и убитой девушки, никого не было.

Дежурный по городскому УВД поднял Агафонова с постели в 7 часов 14 минут. Выслушав сообщение об обнаружении трупа неизвестной девушки, он уточнил, в каком районе города обнаружено тело, и велел прислать за ним автомобиль.

Супруга Агафонова по разговору поняла, что мужа вызывают на работу, и пошла готовить завтрак. В случае экстренного выезда на место происшествия рано утром в семье Агафоновых каждая минута была заранее расписана. Глава семьи, положив телефонную трубку, пошел умываться.

Независимо от того, какую должность занимал Агафонов, он всегда был гладко выбрит. Чтобы утром не терять время на бритье, он скоблил щеки и подбородок безопасной бритвой вечером, перед тем как лечь спать.

Пока глава семьи приводил себя в порядок, жена поставила чайник, сделала два бутерброда. Один с вареной колбасой, другой — с маслом. Хлеб на бутерброды был нарезан толстыми кусками, чтобы сытнее было. Выйдя из ванной, Агафонов быстро позавтракал, приправив бутерброды доступными специями. На масло он насыпал соли, чтобы насытить организм необходимыми микроэлементами, на колбасу натряс черного молотого перца из перечницы. С перцем вареная колбаса была вкуснее. Других приправ в доме не было.

Ровно через пятнадцать минут после получения сообщения о преступлении Агафонов вышел во двор, сел в подъехавший служебный автомобиль и поехал по адресам поднимать с постели остальных участников оперативной группы, домашних телефонов не имевших. Первым к нему присоединился Абрамов, толком не успевший даже умыться. Вторым они забрали инспектора уголовного розыска Сизикова. С ним Агафонов еще не успел познакомиться. Сизиков вернулся с учебы за неделю до назначения Агафонова на новую должность.

С прежним местом работы Агафонов вынужден был распрощаться, так как вовремя понял, что тучи над ним стали постепенно сгущаться и мрак может наступить в любой момент.

С должности начальника уголовного розыска Кировского РОВД в Машиностроительный отдел милиции Агафонова перевели в приказном порядке, не спрашивая его согласия. Должность заместителя начальника районного отдела милиции по оперативной работе была во всех отношениях престижнее: потолок по званию на новом месте работы был выше, зарплата — больше.

В первые месяцы работы Агафонову казалось, что он и начальник РОВД Мустафин нашли общий язык, но это было не так. Мустафин быстро смекнул, что молодой амбициозный заместитель может в скором времени его «подсидеть»: воспользоваться падением показателей и занять начальственное место. Уходить на пенсию раньше запланированного срока Мустафин не хотел и начал скрытно собирать на Агафонова компрометирующий материал.

Не успел он завести на заместителя тоненькую папочку с рапортами и доносами, как сам попал в очень неприятную ситуацию. Во время расследования ряда преступлений, совершенных в женском общежитии завода «Химволокно», Мустафин был вынужден скрыть материалы о преступной деятельности женщины, с которой был дружен с детства[1]. Сокрытие преступлений от учета было тяжким дисциплинарным проступком, граничащим с должностным преступлением.

Агафонов был прекрасно осведомлен о незаконной деятельности начальника и представлял для того реальную угрозу. В январе на совещании по подведению итогов оперативно-служебной деятельности за 1978 год Мустафин внезапно обрушился с критикой на своего заместителя и в присутствии начальника областного УВД обвинил Агафонова в развале оперативной работы. К моменту проведения совещания Агафонов находился в должности всего четыре месяца и допустить падение показателей раскрытия преступлений никак не мог. По итогам совещания Агафонову объявили замечание, и он понял, что настала пора искать новое место работы, иначе на следующий год на него повесят всех собак.

Помощь пришла с неожиданной стороны. В преддверии Московской олимпиады министр внутренних дел СССР Щелоков сумел убедить генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева увеличить штатную численность территориальных подразделений милиции. Поначалу в постановлении о реформировании милиции речь шла только о городах, где должны были проходить международные соревнования, потом его действие расширили на областные и краевые центры по всей стране.

В областном центре, где проживал Агафонов, в городской отдел уголовного розыска добавили пять штатных единиц инспекторов ОУР и должность заместителя начальника розыска. Узнав о расширении штатов, Агафонов предложил себя на место заместителя начальника ОУР. Начальник городского УВД понял, почему Агафонов хочет перейти на нижестоящую должность, и подписал приказ о его переводе.

— Правильно делаешь! — сказал он Агафонову. — В нашей работе звезды на погонах и оклад не самое главное. Иногда лучше сделать шаг назад, чем идти вперед, поскользнуться и скатиться в самый низ, к подножию пирамиды. Мустафин — опытный царедворец. Если он решил избавиться от тебя, то обязательно сделает это. Я бы, честно говоря, снял его с начальников РОВД за бездействие и отсутствие инициативы, но он на хорошем счету у генерала и пользуется его покровительством. Мустафин умеет ненавязчиво польстить руководству. Генерала он при каждом удобном случае благодарит за мудрое руководство в повседневной деятельности, а к начальнику политотдела относится как к отцу родному, без которого он бы в политике партии на данном этапе самостоятельно ни за что не разобрался. Мустафин — специалист по игре с процентами: когда надо, поднимет раскрываемость преступлений, а когда необходимость в росте отпадет, плавно опустит показатели на прежний уровень. Пока его позиции незыблемы, тебе лучше поработать под моим непосредственным руководством.

Агафонов попросил перевести к нему в отдел Абрамова, которого в Машиностроительном РОВД ничего не держало.

— Зачем тебе этот Дуболом? — удивился начальник УВД. — Он же в оперативной работе — ни рыба ни мясо.

— У Абрамова бульдожья хватка. Если он поставил себе цель, то ничто на свете не удержит его, пока он не добьется нужного результата. Мне он нужен как таран, как танк, идущий на вражеские окопы.

Начальник УВД пожал плечами и подписал приказ о переводе Абрамова в городской уголовный розыск.

Агафонов вышел на новое место работы в конце марта 1979 года. Через две недели к нему присоединился Абрамов.

…По пути на место происшествия Агафонов рассказывал Абрамову и Сизикову прописные истины, которые в милиции все и так знали. Но это было только начало. Кое о чем его подчиненные не были осведомлены.

— Автотранспорт милиции, КГБ и партийно-хозяйственных органов в нашей области имеет специальные номерные знаки. Средняя буква в них обозначает принадлежность к ведомству. Наши, милицейские автомобили, имеют среднюю букву «М». У обкома партии она «О», а у облисполкома «И». Сделано это для того, чтобы сотрудники ГАИ лишний раз не тормозили служебный транспорт. Кроме ведомственных знаков, есть именные номерные знаки. Юрию Алексеевичу Гагарину в каждой стране, куда он прибывал с визитом, дарили по легковому автомобилю, и на них после постановки на учет в ГАИ стоял один номер «12–04 ЮАГ». Расшифровывается он так: «12 апреля, Юрий Алексеевич Гагарин». 12 апреля — это день полета Гагарина в космос. С Гагариным все понятно — он один такой на всей Земле, ему и номерной знак на автомобиль положен особенный, не как у всех в стране. Но не только космонавты удостаиваются такой почести! Есть у нас в области один неприметный мужичок, который имеет собственный номерной знак: «12–35 СИБ». Буквы в этом номерном знаке такие же, как и у других автомобилей в городе, а цифры имеют расшифровку. «12» — это порядковый номер буквы «К» в русском алфавите. Соответственно «3» — это «В», а «5» — это «Д». Все вместе читается как КВД, а переводится как Клопов Василий Дмитриевич. Сейчас у Клопова третья «Волга» за последние пять лет, и все они имели один и тот же номерной знак. Клопов — уважаемый человек! Он не космонавт, не академик, не певец и даже не Герой Социалистического Труда. Он — скромный пенсионер по инвалидности. Получает от государства сущие гроши, но во многие властные кабинеты входит, открывая дверь ногой. Я видел его как-то раз. Ростом он примерно с меня, но гораздо шире в плечах, упитаннее. У него мясистый нос, толстые губы, круглое лицо и выпирающий живот. Когда он идет, его живот колышется под рубашкой, словно к нему присосалась под одеждой огромная медуза, вздрагивающая, как желе, при каждом шаге. Представил, как он выглядит?

Абрамов молча кивнул головой.

— С Васьком Трубачевым пока все, — подытожил вводную часть рассказа Агафонов.

Абрамов, не понявший резкой перемены разговора, перебил:

— Погоди! Какой еще Васек Трубачев? Это кто такой?

— Ваня, ты порой ведешь себя словно из яйца только что вылупился. В мужских коллективах принято давать клички. Тебя за бычью напористость зовут Дуболомом. Меня за глаза называют Агафоном, Мустафина — Мустафой. У Мустафина редкое имя — Амир, но в Машиностроительном РОВД был еще один Амир, вот их и разделили: Мустафин стал Мустафой, а второй Амир остался Амиром. Клопов всю жизнь крутится в мужском обществе. Без клички ему никак нельзя, но как его назвать? Клопом — будет обидно, да и не солидно уважаемого человека кровососущим насекомым обзывать.

Когда Клопов был еще молод и только начинал свое восхождение на олимп славы и почета, один из приятелей назвал его «Васьком Трубачевым». Кличка на удивление быстро прижилась. Ты, кстати, знаешь, кто такой Васек Трубачев? Это герой детской повести писательницы Осеевой «Васек Трубачев и его товарищи». В начальной школе я читал все подряд, что попадалось под руку. Если бы Библия попалась, я бы и ее прочитал. Библии у родителей не было, а книжка про Васька Трубачева была. Она мне не понравилась. Школьники у Осеевой все такие правильные, что удивительно, как у них на спине крылья не растут. Оно, вроде бы, понятно — Осеева не могла другую книгу написать, не те времена были, но коли ты в пацанских делах ничего не понимаешь, то про мальчишек не пиши. Из всей книги я запомнил только один момент: Васек с друзьями подбил ворону и решил ее съесть. На кой черт ему сдалась эта ворона, если он не голодал, я уже не помню. Наверное, Осеева других развлечений для пацанов придумать не могла. Сталину книга понравилась, и он велел снять по ее мотивам фильм. После войны фильм вышел в прокат, и Васек Трубачев стал популярным детским героем. Говорят, что, когда Клопов посмотрел этот фильм, он своих приятелей такими словами обозвал, что они чуть не подрались, но дело было сделано! Теперь, когда речь заходит о Клопове, то его чаще по кличке называют, чем по фамилии. Многие, кстати, считают, что Трубачев — это его настоящая фамилия. Про Клопова пока хватит! Поговорим о его племяннице, которая вовсе не племянница ему, а любовница. Зовут ее Снежана Березкина, кличка — Снежинка. Говорят, что она сказочно красива. Один раз увидишь ее и на всю жизнь влюбишься. Вполне возможно, что это правда. Знаю я парня, который ее совсем немного до ЗАГСа не довел. Клопов отбил.

Агафонов внезапно замолчал, вспомнил события двухлетней давности, пробормотал: «Мерзкая была история!» и продолжил:

— Сегодня рано утром автомобиль «Волга» черного цвета с государственным номером «35–12 СИБ» слетел с трассы. От удара багажник его раскрылся, и в нем обнаружили девушку. Судя по описанию, эта девушка — Снежинка с пулевым отверстием в верхней части височной кости. Клопова на месте происшествия не оказалось. Он исчез, и сейчас толком не понятно, кто же был за рулем «Волги», когда она слетела в кювет… О, вот он, наш поворот! Приехали. Чует мое сердце, скоро здесь соберется народу видимо-невидимо. Всех их будут интересовать два вопроса: «кого убили?» и «где Клопов?»

Водитель Агафонова остановил автомобиль на другой стороне дороги, напротив «Жигулей» Гойко. Сыщики вышли наружу. Абрамов, начинавший догадываться, о ком шла речь, спросил:

— Серега, а это, часом, не сын Альберта Ивановича Кейля хотел на Снежинке жениться?

— Он, родимый, кто же еще!

— Это сколько же ему лет-то было, чтобы законным браком сочетаться?

— Максиму было около двадцати лет, а Снежинке — семнадцать. Давай потом о них поговорим. Там интересная история была. Снежинка какое-то время была вхожа в семью Кейля на правах невесты, потом все в один день расстроилось и пошло прахом.

Тучка, на мгновение заслонившая поднимающееся над лесопосадкой солнце, поплыла дальше, и на трассе вновь стало светло. Новый день уверенно вступал в свои права.

Почти одновременно с Агафоновым на место происшествия прибыл следователь прокуратуры. Он подошел к обочине, посмотрел вниз и сказал:

— Я в трясину не полезу! На мне новенькие ботинки. Я их в этой грязи махом угроблю. Ни у кого сапог нет переобуться на время?

Рядом со следователем стоял Гойко в юфтевых сапогах. На службу командир взвода ДПС выходил в сапогах независимо от погодных условий. Обычно он носил начищенные до блеска хромовые сапоги с хлопчатобумажными форменными носками, а в этот день после дождя надел непромокающие юфтевые сапоги с портянками. Стесняться пропахших потом портянок ему на дежурстве было некого. До конца смены он разуваться не собирался.

Следователь поинтересовался размером ноги у Гойко и предложил поменяться обувью. Отказать представителю прокуратуры командир взвода ДПС не мог. Они прошли к «Жигулям», переобулись. Следователь в сапогах осторожно спустился с откоса, а Гойко в гражданских ботинках на босу ногу остался на трассе.

Пока Гойко и следователь менялись обувью, подъехал автомобиль судебно-медицинской службы. Патологоанатом и санитар были людьми опытными. Узнав, куда придется выезжать, они надели резиновые сапоги сорок четвертого размера. Эти сапоги были дежурной обувью в морге, их надевали все, кому предстояло выехать за город или в примыкающий к сельской местности район города. Ходить в сапогах большого размера было неудобно, зато своя обувь оставалась чистой и сухой.

Патологоанатом спустился к «Волге», взглянул на тело девушки и крикнул столпившимся на проезжей части милиционерам:

— Пулевое отверстие в голову! Стреляли в упор. Пуля осталась в голове.

Агафонов отвел Абрамова в сторону.

— Если наш друг Васек Трубачев не приделал себе на спину пропеллер, как Карлсон, то он каким-то образом должен был выбраться на трассу. Почва вокруг автомобиля влажная, каждый след на ней отчетливо виден. Ваня, прогуляйся вдоль трассы, поищи с другой стороны дороги шест или веревку. По такому склону Трубачев без посторонней помощи выбраться бы не смог. Кстати, кто у нас первым обнаружил дорожно-транспортное происшествие?

— Старший лейтенант Гойко, — подсказал кто-то из милиционеров.

Агафонов представился Гойко, подвел его к обочине дороги.

— Расскажи, дружище, это ты бегал вокруг автомобиля? — спросил оперативник. — Это твои следы? Ты что, около «Волги» папуасский танец отплясывал?

Гойко стал оправдываться, объяснять, что он растерялся на месте происшествия и не знал, что ему делать.

— Я в первый раз в такую переделку попал, — оправдывался он.

— Ты проработал всю жизнь в ГАИ и в первый раз увидел труп? — не поверил своим ушам Агафонов.

— Да нет, трупы я видел, и даже много трупов, но все они были после аварии, а тут — убийство. С убийством я никогда не сталкивался.

Гойко не хотел признаваться постороннему человеку, что у него после обнаружения трупа в багажнике «Волги» сдали нервы и он начал прятаться от невидимого врага.

«Где он? — лихорадочно соображал Гойко. — На трассе залег или в поле за кочками прячется? Что он сейчас делает? В меня целится? Убьет ведь, сволочь! Убьет как пить дать».

Чтобы не дать невидимому стрелку прицелиться, Гойко начал бегать вокруг автомобиля, постоянно меняя свое местоположение. Потом успокоился, выбрался на трассу, доложил по рации о происшествии.

Судя по следам, Гойко сделал вокруг «Волги» не менее пяти кругов, затоптав следы скрывшегося с места происшествия водителя.

— У тебя вся задница в грязи, — продолжил Агафонов. — Это ты не удержался на ногах и с обочины съехал? Бывает! Любой бы упал на таком скользком склоне. Вспомни: когда ты спускался вниз, там еще следы были? Посмотри вдоль дороги! Нигде больше на склоне следов обуви нет.

— Я не помню! — честно признался Гойко. — Может быть, следы были, а может быть, нет. Я, как только увидел тело женщины в багажнике, под ноги больше не смотрел.

Дальше расспросить Гойко Агафонов не успел. К месту происшествия стали съезжаться «Волги» и «Жигули» с номерами областного УВД, прокуратуры и партийно-хозяйственных органов. Как и предвидел Агафонов, на трассе они долго не задерживались. Узнав подробности происшествия, высокопоставленные чиновники уезжали по своим делам, даже не потрудившись объяснить милиционерам, зачем они вообще выезжали за город.

Что же такого случилось на трассе, если посмотреть на место аварии приехал товарищ Сидельников, заведующий отделом пропаганды обкома КПСС? Сидельников сам спускаться к «Волге» не стал, а послал посмотреть на жертву преступления своего помощника. Перепачкавшийся в грязи молодой человек вылез на проезжую часть и доложил боссу:

— Это она, Снежинка! Только выглядит как-то странно, на себя немного не похожа.

— Когда ты богу душу отдашь, думаешь, в красавца превратишься? — с насмешкой спросил главный атеист области. — Смерть еще никого не красила.

Через некоторое время одетый в потертые джинсы не знакомый Агафонову мужчина спустился к «Волге», посмотрел на труп, извлеченный из багажника, и воскликнул:

— Я ее буквально месяц назад видел! Куда только былая красота делась.

— Это точно Снежана Березкина? — спросил у него следователь.

— Она, конечно же, только какая-то помятая, словно пьянствовала всю неделю, не просыхая. Вот что смерть с человеком делает! Была первая красавица в городе, а превратилась черт знает в кого. Увяла, что ли?

— Погоди! — возразил следователь. — В морге ее отмоют, косметику наложат, она снова расцветет, хоть под венец веди.

— Толково сказал! — похвалил закончивший работу судмедэксперт. — Наши санитары умеют чудеса творить, только кто за ее марафет платить будет?

— Я точно не буду! — не раздумывая, отозвался мужчина в джинсах и вылез на дорогу.

— Вот так всегда! — воскликнул патологоанатом. — Пока Снежинка порхала как бабочка, всяк ее в кровать затащить мечтал, а как Васек Трубачев ей путевку на тот свет выписал, так сразу никому не нужна стала.

— С чего ты решил, что это ее Клопов убил? — спросил с обочины Агафонов. — Он что, на ней подпись оставил?

— Вася ее от себя ни на шаг не отпускал. Это все знают. Если Снежинку нашли в багажнике его автомобиля, кто еще ее мог ухлопать? Только он. Приревновал, поди, и застрелил, чтобы не позориться.

К Агафонову подошел Абрамов и тихо сообщил, что недалеко от места стоянки патрульного автомобиля ГАИ в канаве лежит черенок от лопаты.

— Скажи эксперту, чтобы потом сфотографировал его и изъял, — велел Агафонов и продолжил наблюдать за осмотром «Волги».

Эксперт-криминалист закончил работу около девяти часов утра. В салоне автомобиля он обнаружил и изъял больше двадцати отпечатков пальцев.

— Крупный мужчина в этой «Волге» ездил, — пояснил эксперт. — Все отпечатки широкие. Девчонка вроде бы следов не оставила. Один на дверце около заднего сиденья есть, но ее или нет, сейчас сказать не могу.

В результате осмотра автомобиля были обнаружены и изъяты: водительское удостоверение на имя Клопова Василия Дмитриевича, техпаспорт на «Волгу» ГАЗ-2410 государственный номер «12–35 СИБ» и расческа с длинным женским волосом. Документы и расческа находились в салоне автомобиля в перчаточном ящичке, в простонародье называемом «бардачком». Судебно-медицинским экспертом были изъяты с внутренней поверхности лобового стекла следы брызг слюны человека.

— Когда машина вылетела с трассы, — пояснил медик, — у водителя изо рта от удара вылетела слюна. Стирать ее времени у него не было, так что нам будет над чем поработать. Если, конечно, вы Клопова найдете. Без него слюну идентифицировать не удастся.

Когда основная работа на трассе была почти закончена, со стороны поста ГАИ «Южный» примчался на служебной «Волге» начальник городского ГАИ подполковник Разуваев. Когда он проскользнул мимо столпотворения машин на пост ГАИ, никто не заметил. Разуваев вышел из автомобиля. Поздоровался за руку с Агафоновым и тихо, чтобы кроме оперативника никто не слышал, сказал:

— Переговорить надо. Подъезжай ко мне, потолкуем.

Агафонов кивнул: «Понял. Созвонимся. Подъеду».

— Этот поворот — примечательное место! — перейдя на обычный тон, сказал Разуваев. — Ровно два года назад, в самом конце апреля, шли дожди. Поле тогда размыло еще больше, чем сейчас. Васек Трубачев летел на своей «Волге» километров под восемьдесят. В поворот не вписался, сбил столбик ограждения и вылетел примерно туда же, куда и сейчас. Видишь, один столбик выглядит новее остальных? Это его вместо сбитого поставили. У Клопова была классная машина, ручной сборки, штучная вещь! Если бы он на обычной «Волге» дорожное ограждение снес, он бы все кости переломал и прямо там, в поле, богу душу отдал. Но у Васи была тачка в экспортном исполнении, с усиленным корпусом, вот он и отделался переломом ребер и выбитыми передними зубами. Ах да, он еще челюсть сломал и потом манной кашей два месяца питался, но это было потом, а сразу же после аварии он машину бросил, вышел на трассу, поймал попутку и поехал в больницу раны залечивать. Его «Волга» тут, в поле, разбитая в хлам, почти трое суток простояла, пока ее автокраном не подняли и в автосервис не увезли. Васек ее восстанавливать не стал и продал за копейки директору автосервиса. Тот машину отремонтировал и сейчас сам на ней ездит. Вася же за новой тачкой в Горький сгонял и точно такую же вместо разбитой привез. Вот что значит блат! Говорят, ему главный инженер Горьковского автозавода подписал разрешение на покупку автомобиля из партии, предназначенной на экспорт. Это тебе не конвейерная сборка! У Васиной машины каждая гаечка вручную затянута, каждый проводок три раза проверен. Всем бы так жить, давно бы коммунизм наступил!

— Он точно тут же с трассы вылетел? — спросил Агафонов.

— Миллиметр в миллиметр! Но в этот раз он мимо столбика проскочил.

Гойко дождался, когда Разуваев закончит рассказывать о похождениях Клопова, подошел, доложил, что это именно он обнаружил место дорожно-транспортного происшествия.

— Гойко, что у тебя за странный вид? — осмотрев подчиненного с ног до головы, спросил начальник ГАИ. — Ты давно начал в гражданских ботинках без носков ходить? Впрочем, неважно!

Разуваев отвел Гойко к своему автомобилю и приказал:

— Служебное удостоверение и пистолет — на капот! Я на время отстраняю тебя от должности.

— Ничего я отдавать не буду! — набычился Гойко. — Не имеете права у меня оружие забирать.

— Слушай меня внимательно! — не повышая голоса, сказал Разуваев. — Или ты сейчас мне, своему непосредственному начальнику, сдашь пистолет и документы, или ты отсюда поедешь в наручниках, как подозреваемый в преступлении. До трех я считать не буду. Раз!

Гойко с великой неохотой подчинился. Разуваев подозвал сержанта из заступившего на смену экипажа ДПС, велел отвезти Гойко в отдел ГАИ.

Агафонов махнул оперативникам рукой:

— Поехали!

Проезжая мимо стоящих вдоль дороги автомобилей, Агафонов сказал:

— Шесть машин на трассе осталось! Шесть! А сколько их приехало и уехало за сегодняшнее утро? Интересно, если бы первый секретарь горкома партии разбился насмерть, больше бы народу слетелось на него посмотреть? Наверное, меньше. Снежинка — это вам не партийный чиновник местного масштаба. Она, как сказал начальник ГАИ, штучный товар.

— Кто она такая, эта Снежинка? — не удержался от вопроса Абрамов.

— Она — любовница лучшего бильярдиста в Западной Сибири, а может, не только в Сибири, но и во всей стране. Вася Клопов на бильярде за одну партию больше зарабатывает, чем ты за год. Или за два. Я его доходы не считал, а как он жил в последние годы, мы сейчас проверим. Я по радиостанции еще в самом начале направил вневедомственную охрану к нему домой. К Снежинке, кстати говоря, тоже.

На въезде в город им повстречалась идущая навстречу машина начальника городского уголовного розыска Богомольцева. Автомобили мигнули друг другу фарами и остановились, каждый со своей стороны дороги. Богомольцев и Агафонов вышли на обочину.

— Что там? — спросил начальник ОУР.

Агафонов кратко доложил, что увидел и узнал на месте происшествия, какие мероприятия наметил на ближайшее время.

— Сколько у меня времени? — спросил он. — Когда они штаб организуют? Когда начнут нас теребить, как Тузик грелку?

— Штаб уже создали, — ответил Богомольцев, — но пока он в полном составе не собирался. Утро же еще! Кто-то спит, кто-то вчера на дачу уехал, проведать, не обокрали ли за зиму, не растащили ли последние вещички. Я думаю, что часа через три-четыре они вспомнят про нас и вызовут меня с отчетом о проделанной работе.

— Проклятые бюрократы! — в сердцах воскликнул Агафонов. — Все бы им доклады заслушивать да отчеты писать! Чуть не успеешь вовремя доложить, так тут же угрозы следуют: «Ты что, хочешь нас перед Москвой подставить?» Москва — это пуп Земли! Все на нее, матушку, работаем!

— Забудь про Москву и забудь про штаб. Оставь работу с этими бездельниками на меня, а сам займись Клоповым. Приедешь в управление — подготовь ориентировку на его розыск. Мы должны сегодня же перекрыть аэропорт, вокзал, автовокзал и все выезды из города.

— Ориентировку Сизиков подготовит, а я проверю квартиру Клопова и к Снежинке загляну. Васек Трубачев — мужик опытный, но чем черт не шутит! После убийства любовницы мог запаниковать, начать метаться по городу. Вряд ли он после ДТП домой поедет, но все же! Если есть хоть один шанс его дома задержать, то этот шанс упускать нельзя.

— Он точно любовницу убил? Ее кто-нибудь опознал?

— Я лично Снежинку никогда не видел, но какие-то мужики подходили к «Волге», смотрели на труп и все в один голос заверили, что это она.

— Ладно, действуй! Я поехал, отмечусь на месте происшествия.

Для непосвященного в милицейские дела их разговор мог показаться странным: какие-то бюрократы, штаб, отметка на месте происшествия. Для профессионалов ничего необычного в нем не было.

Назначенный решением Политбюро ЦК КПСС на должность министра внутренних дел СССР Щелоков, бывший партийный и хозяйственный деятель, с первых дней начал наводить порядок на вверенном ему фронте работы. После Хрущева, который считал, что с преступностью должны бороться не профессиональные сыщики, а обычные рабочие и крестьяне, в МВД царила разруха. Моральный дух личного состава и дисциплина были на низком уровне. Материально-техническое снабжение не соответствовало поставленным партией задачам, зарплаты были крохотные, профессионалы разбежались кто куда.

Преступность в стране росла день ото дня, и никакие народные дружины не могли ей противостоять. Взяв бразды правления, Щелоков издал несколько приказов, укрепивших вертикаль власти в МВД и обеспечивших концентрацию сил и средств на раскрытии убийств и других серьезных преступлений.

Первым приказом в этом направлении был приказ о создании временных штабов. Согласно ему, для расследования убийств, остававшихся нераскрытыми в течение шести часов с момента обнаружения, в областных или краевых УВД должны были создаваться межведомственные штабы для координации работы следственных и оперативных органов. В штаб должны были входить представители прокуратуры, уголовного розыска и штаба УВД. Прокуроры и оперативники должны были заниматься раскрытием преступления, а штабные работники готовить отчеты о ходе расследования. Отчет штаба начинался с перечня должностных лиц, побывавших на месте преступления.

С практической точки зрения на месте обнаружения трупа неизвестной девушки Богомольцеву делать было нечего: свидетелей ДТП или убийства не было, труп потерпевшей увезли в морг. Но для отчета начальник городского уголовного розыска и еще с десяток должностных лиц обязаны были выехать «в поле», чтобы штабные работники могли написать: «На место происшествия выезжали: начальник областного УВД генерал Скворцов, его заместитель по оперативной работе… сотрудники городского и районного уголовного розыска».

По форме это напоминало отчеты ТАСС о перемещениях Брежнева по стране и миру: «В аэропорту товарища Брежнева встречали члены Политбюро ЦК КПСС товарищи Андропов, Суслов… Долгих, Капитонов и другие официальные лица». Богомольцев входил в перечень лиц, по фамилии называвшихся в отчете штаба, а Агафонов относился к категории «других официальных лиц», фамилии которых Москву не интересовали.

Согласно второму приказу Щелокова, обо всех совершенных в стране убийствах руководители территориальных органов обязаны были в течение суток докладывать ему лично или в его секретариат. Ни до Щелокова, ни после него ни один министр МВД СССР так глубоко и тщательно не вникал в состояние борьбы с преступностью во всех ее проявлениях.

Сбив волну преступности, Щелоков переложил контроль над исполнением его приказов на вновь созданный штаб МВД. Почувствовав волю, штабные бюрократы начали издавать десятки инструкций, требующие сотни отчетов по всем направлениям. С каждым годом число отчетов росло, личный состав штабов увеличивался, а пропасть между практическими работниками и их контролерами становилась все шире и шире. К весне 1979 года рабочее взаимодействие между оперативными службами МВД и штабами всех уровней прекратилось, так как перед ними стояли совершенно разные задачи. Уголовный розыск и БХСС должны были раскрывать преступления, а штабы — только отчитываться об их раскрытии. В итоге оперативники считали сотрудников штаба дармоедами и бюрократами, а штабные при каждом удобном случае критиковали практических работников за их лень, нерасторопность и наплевательское отношение к исполнению приказов МВД СССР.

Умышленное убийство неизвестной девушки, предположительно Снежаны Березкиной, было не только опасным, но и резонансным преступлением, способным породить слухи, подрывающие авторитет власти. Для его раскрытия к полудню в областном УВД создали временный штаб, куда включили Богомольцева и других руководителей городского УВД.

О создании штаба и проделанной им работе к шести часам вечера доложили в Москву. В столице отчет проверили и сочли, что пока раскрытие преступления идет по плану и вмешательства в работу территориального органа не требуется. Пока бюрократы переписывались, по несколько раз проверяя каждую запятую, раскрытием преступления занимались обычные сотрудники уголовного розыска.

Возвращаясь с места происшествия, Агафонов подбросил до городского УВД Сизикова. Проинструктировал его, как составить ориентировку на розыск Клопова, а сам с Абрамовым поехал к нему домой.

Василий Клопов был временно прописан в областном центре в пятиэтажном доме на окраине города. Около подъезда, где он проживал, с раннего утра стоял экипаж вневедомственной охраны, проверявший документы у всех выходивших из здания мужчин.

Клопов дома не появлялся. Дверь в квартиру, где был прописан подозреваемый, открыла женщина лет пятидесяти пяти, одетая в поношенный домашний халат. На вопросы о прописанном у нее жильце она пояснила, что Василия Клопова никогда не видела, а прописала его по просьбе молодого человека по имени Дмитрий.

Пока она на кухне рассказывала Агафонову о прописке Клопова, Абрамов прошелся по квартире, проверил кладовку, шкафы, заглянул под кровать. Посторонних в доме не было.

— Как вы познакомились с Дмитрием? — выслушав хозяйку, спросил Агафонов.

— Я пожаловалась соседкам у подъезда, что стала болеть, а денег на лекарства не хватает. На одну пенсию не слишком разгуляешься, если на таблетки по десять рублей в месяц уходит. Разговор с соседками был три года назад, тогда же и появился Дмитрий. Кто ему посоветовал обратиться ко мне, не знаю. Пришел без приглашения и с порога сказал, что готов платить по пятнадцать рублей в месяц за временную прописку его дяди по фамилии Клопов. Как объяснил Дима, его дядя должен был лечь в противотуберкулезный санаторий на длительное лечение, а туда без местной прописки не брали. Я посоветовалась с дочкой, она проконсультировалась у юриста, и тот сказал, что временная прописка права на жилплощадь не предоставляет. Я еще немного подумала и решила, что пятнадцать рублей в месяц покроют расходы на лекарства, и согласилась прописать у себя Клопова. В ЖКО мы ходили вдвоем с Димой. Все документы готовил он. Я только написала заявление на временную прописку приехавшего на лечение родственника и подписала бумаги там, где указала паспортистка. Клопов ко мне ни разу не приходил, вещей своих не оставлял. Его племянник Дима платил за квартиру раз в полгода. В последний раз он был здесь в конце декабря, привез плату до июля месяца.

Агафонов записал, как выглядел Дима, и велел Абрамову спускаться к машине.

— Что скажешь? — спросил он на улице.

— Ты про квартиру? — уточнил Иван. — Я думаю, что хозяйка не врет. Клопов у нее не жил. В комнатах и в прихожей мужских вещей нет. В ванной только одна зубная щетка. Пепельницы нет, а Клопов курил. На трюмо нет мужского одеколона. Эту квартиру Клопов снял для отвода глаз, а сам жил в другом месте.

— Как только мы вошли, я понял, что эта квартира — фальшивка. Клопов снял ее для отвода глаз. Ну что же, поехали, посмотрим, как жила его «племянница» Снежинка. Кстати, ты заметил, что число родственников Клопова растет с каждым часом? К «племяннице» добавился «племянник», который на самом деле черт знает, кто такой. Посмотри на его описание: «На вид примерно тридцать лет. Среднего роста, темноволосый. Усы или бакенбарды не носит, стрижка обычная мужская. Особых примет на лице нет. Одевается неброско в классическом стиле». Черт возьми! Под это описание каждый второй мужчина в городе подходит.

Снежана Вадимовна Березкина жила в двухкомнатной квартире в другом районе города. Ее дом был построен в 1957 году, когда Хрущев на полную силу развернул программу массового жилищного строительства. Эта программа предусматривала отказ от присущих сталинской архитектуре излишеств: высоких потолков, лепнины, широких лестничных пролетов. Первые дома в новом экономичном стиле строились из кирпича. Им на смену пришли панельные пятиэтажки, которые на многие десятилетия стали основным жилым фондом в стране.

Дом, где проживала Березкина, был кирпичным. В 1970 году по его фасаду пошла трещина. Чтобы дом не лопнул, его на уровне второго и четвертого этажей стянули по периметру стальной трубой, которая со временем проржавела и утратила функции дополнительного каркаса.

Вход в подъезд Березкиной охранялся экипажем вневедомственной охраны.

— Как дела? — поинтересовался у старшего наряда Агафонов.

— Дежурный по УВД ничего толком не объяснил, — ответил сержант, — так что мы пошли по пути наименьшего сопротивления — запретили всем жильцам выходить из подъезда. Одна гражданка пообещала жалобу написать, остальные отнеслись с пониманием. Одной жиличке мы разрешили выйти, чтобы собаку выгулять. Собака маленькая, злющая, лает на всех. Мы ее дальше газона не пустили. Всю прогулку и женщина, и собачка были у нас на виду.

— Про жалобу забудь! Вы правильно поступили.

Дверь в квартиру Снежинки открыла старуха лет семидесяти или даже старше. Она была сгорбленной, ходила шаркая ногами. Высохшие руки ее были похожи на лапы ящерицы со сморщенной кожей. С головы хозяйки квартиры почти вылезли все волосы, оголив старческий, покрытый пигментными пятнами череп. На носу старушки были очки с толстыми стеклами. Годы и невзгоды наложили на нее свой отпечаток: общение Агафонова с хозяйкой напоминало разговор глухонемого со слепым. Вначале она не понимала, кто и зачем пришел, а потом начала отвечать невпопад, принимая Агафонова и Абрамова то за слесарей из ЖКО, то за сыновей какого-то Николая из соседнего подъезда.

— Так где сейчас Снежана? — в третий раз спросил глуховатую старушку Агафонов.

— Замуж вышла, съехала уже года три назад. Это она вас вызвала или Юля? Я Юле еще в прошлый раз говорила, что кран на кухне подкапывать стал, а она только рукой махнула и к хахалю своему ускакала. Вот мать их не такая была! Она за порядком следила…

После получаса расспросов Агафонов узнал, что у старушки есть две внучки: Юля и Снежана. Старшая, Юля, — хорошая девушка, но в квартире появляется редко, а младшая, Снежана, совсем про бабушку забыла и даже за продуктами не сходит. Мать их, дочь старушки, умерла от тяжелой болезни много лет назад, так что внучек хозяйка поднимала одна.

— Вы у Нины спросите, она с моей дочкой с детства дружила…

Старушка замкнулась на полуслове, села на диван и горько заплакала.

— Похоже, больше мы от бабульки ничего не узнаем, — сказал Абрамов. — Пойду поищу соседку Нину.

После его ухода Агафонов времени зря не терял. Оставив хозяйку на диване, он, не спрашивая разрешения, прошелся по комнатам, осмотрел обстановку.

«Что за черт! — подумал он, вернувшись в гостиную. — Не похоже, чтобы в этом убогом жилище жили молодые девушки. Эта квартира — богадельня, где доживает свой век одинокая старушка, страдающая всеми возрастными болезнями сразу. Мы что, опять на фальшивую приманку нарвались?»

Соседке Нине было лет сорок пять. Она была приятной наружности, одета в чистый домашний халат и почти новые тапочки. Увидев плачущую старушку, Нина не стала ее успокаивать.

— Пойдемте на кухню! — предложила она. — Тетя Рая может целый час плакать, а как в себя придет, так поговорить нам не даст. У нее давно уже «гуси летают».

Старушка оскорбление пропустила мимо ушей, а может, просто не услышала.

На кухне мойка была завалена грязной посудой. На столе стояла тарелка с остатками еды. Рядом с ней лежал кусок хлеба. На плите стояла кастрюля с прокисшим супом. Под мойкой было мусорное ведро, из которого исходил неприятный запах. Шустрые тараканы сновали по кухне взад-вперед, а под столом шуршали так, что мешали разговаривать.

Нина, как только вошла на кухню, так тут же открыла форточку, пригласила мужчин сесть за стол, а сама осталась стоять около плиты.

— Пока тетя Рая плачет, вы можете объяснить, что случилось? — спросила она.

— Сегодня рано утром наши коллеги обнаружили убитой Снежану.

— Я так и знала, что она рано или поздно допрыгается!

Нина достала из кармана халата платочек, отвернулась, шмыгнула носом, смахнула набежавшие слезинки.

— Простите, — сказала она. — Я Снежану с детства знала… Спрашивайте! Я про девчонок все знаю. С какой из них начать: со Снежаны или с Юли?

— Начнем с мамы, — решил Агафонов.

— Мы и Березкины заехали в этот дом одновременно, осенью 1955 года. Когда у тети Раи стало плохо с головой, она начала рассказывать, что знает меня с детства, но это не так. Когда мы здесь поселились, мне было восемнадцать лет, а Алевтине, ее дочери, чуть больше двадцати. До переезда мы друг друга не знали.

Алевтина была симпатичной девушкой, но с детства больной. У нее желудок болел, она постоянно то отвары пила, то таблетки глотала. Муж тети Раи погиб на фронте. Квартиру она получила на двоих с дочерью как вдова ветерана войны.

Алевтина работала на заводе в бухгалтерии. Она после школы окончила курсы бухгалтеров и больше нигде не училась. Вскоре после переезда она познакомилась с Вадимом и вышла за него замуж. Вадим переехал к ним, так как своего жилья у него не было. Он был сиротой. Его родители пропали во время войны. Юля родилась в 1957 году, а Снежана — в 1959. В 1963 году муж Алевтины погиб на стройке. На него упала балка, сорвалась с крана и насмерть убила.

После его смерти Алевтина стала сильно болеть. Она любила мужа и тяжело переживала его гибель. В 1972 году и она умерла. В этом же году тетя Рая вышла на пенсию. Она бы и дальше работала, но у нее после смерти дочери словно силы закончились, она больше не могла ни физически, ни умственно трудиться.

Девчонкам назначили пенсию по утрате кормильца, но денег им стало не хватать. Когда мама умерла, Юле было пятнадцать лет, а Снежане — тринадцать. Юля окончила восемь классов и пошла работать в ресторан. Мыла посуду. В ресторан она пошла только потому, что после работы можно было домой остатки еды принести. Но сами понимаете, посудомойкой много не заработаешь! Девчонка молодая, хочется хорошо одеться, на выходные в кино сходить, а тут такая жизнь пошла, что каждую копейку считать приходилось.

Ресторан — место злачное! Полно соблазнов, вот Юля и не устояла, стала с мужчинами встречаться, приоделась, начала ночами пропадать. Тетя Рая пыталась ее пристыдить, но куда там! Как только у них скандал начинался, так Юля сразу же начинала кричать на весь дом: «Кто нас со Снежинкой кормить будет? Ты, что ли? Я в штопаных колготках ходить больше не буду».

Снежинкой она называла сестру. Снежану с детства так звали. Ее мама никогда по имени не звала, а только «Снежинка, Снежинка!». После смерти матери во всех семейных спорах Снежана была на стороне сестры. Юля была для нее примером. Представьте, год они жили в нищете, потом Юля вышла на работу, с деньгами стало полегче, а потом и совсем хорошо! Юля на сестру денег не жалела, так на кого та ровняться должна была, как не на нее? К слову сказать, мы, соседи, ее не осуждали. Юля была всегда вежливой девушкой, здоровалась при встрече, если кто попросит помочь, она никогда не откажет. Все ведь понимали, что если она с мужиками крутить не будет, то им снова не на что станет жить.

«Чушь! — подумал Абрамов. — Разврату всегда можно оправдание найти. Если бы захотела честным трудом деньги зарабатывать, то нормальную работу могла бы найти. Пошла бы на завод уборщицей производственных помещений или разнорабочей, или той же посудомойкой устроилась, но не в гнездовье разврата, а в заводскую столовую. На “Химволокно” ее бы без вопросов взяли, так как она в жилье не нуждалась. На “Химволокно” иногородних неохотно брали — им надо общежитие предоставлять, а местной девчонке на заводе всегда были бы рады, так что пусть эта Нина нам лапшу на уши не вешает и свою соседку не выгораживает».

Агафонов, во время разговора рассматривавший затянутую паутиной вентиляционную решетку над кухонным шкафом, подумал:

«Если бы я был соседом Юли, я бы ее тоже осуждать не стал. Сделал бы вид, что ничего не замечаю, пускай бы эта Юля жила как хочет! Она начала с мужиками крутить после восьмого класса, значит, уже соображала, что делает».

— Юля интересно пристроилась, — продолжила Нина. — Она по-прежнему числилась в ресторане посудомойкой, но на работу не выходила. За нее работал и получал зарплату кто-то другой. Сама Юля иногда целыми днями дома сидела, потом пропадала на неделю-другую и возвращалась загоревшая и довольная жизнью. Я как-то у нее спросила: где это она так в мае месяце загореть успела? Она вначале смутилась, потом улыбнулась и говорит, что с другом ездила в Сочи. Ходила по берегу моря, купалась в бассейне, загорала, шашлыки ела. «Друг», как я понимаю, был лет на двадцать старше ее и наверняка женатый. Потом появился Клопов. Я его фамилию случайно узнала. С подругой возвращались из магазина, смотрим, к подъезду подъехала черная «Волга». Из нее выпорхнула Юля, и машина тут же уехала. Подруга говорит: «Ты знаешь, чья это машина? На ней Клопов ездит. Очень состоятельный человек».

— Когда Клопов у вас появился? — уточнил Агафонов.

— Года три назад, летом, в июне месяце. Как я понимаю, Юля с ним покрутила и передала его сестре, а сама стала жить с молодым парнем, но занятия своего не бросила.

— А ее парень? — не понял Абрамов. — Он что, на похождения своей девушки глаза закрывал?

— Откуда я знаю, какие у них отношения были! — ответила Нина. — Может быть, они просто жили вместе, без планов на будущее, а может, ему было все равно, как она деньги зарабатывает. Для нынешней молодежи деньги не пахнут!

— Как выглядел ее парень? — спросил Агафонов.

— Высокий такой, светловолосый. У него челюсть немного вперед выпирает.

— Его, часом, не Димой зовут?

— Нет, как-то по-другому. Сергей или Слава, как-то так, но не Дима точно.

«Сама развратница и мужика себе такого же нашла, — подумал о Юле Абрамов. — Деньги не пахнут! Как бы не так! Пахнут, еще как пахнут! Не надо все на нынешнюю мораль валить. Всегда на свете были люди, которые свой кусок хлеба честным трудом зарабатывали, и всегда были те, кто за халявную копейку мать родную продать готов».

— Чем сейчас Юля занимается? — спросил Агафонов.

— Она где-то в Центральном районе живет со своим парнем, квартиру снимают. Здесь она появляется раз в две недели.

Нина замолчала, не зная, как дальше продолжить. Агафонов понял, в чем причина заминки, и пришел ей на помощь.

— Юля оплачивает уход за старушкой? — спросил он.

— Да, — кивнула Нина. — Сама тетя Рая уже не в состоянии еду готовить и в квартире убираться, вот Юля и взяла ее на содержание. Каждый вечер к тете Рае приходит женщина, готовит ей еду на сутки, моет посуду, проверяет, все ли в порядке. Вчера вечером, видать, эта работница загуляла и не пришла. Посуда стоит немытая, суп — позавчерашний. Как только не прокис! Наверное, в этом супе мяса нет, вот он и не вспенился еще. Не буду скрывать: два раза в неделю, когда работница отдыхает, за тетей Раей ухаживаю я.

— Она часто себя так ведет? — кивнул в сторону гостиной Агафонов.

— После смерти дочери у нее начались первые изменения. Вначале она стала впадать в депрессию, могла целыми днями молча смотреть в одну точку и на внешние раздражители не реагировать, а могла с Юлей каждый вечер скандалить, уму-разуму ее учить. Потом у нее с головой стало все хуже и хуже. Сейчас она иногда и меня не узнает, а уж какую чушь несет — ни в сказке сказать, ни словом описать.

— Как же она пенсию получает? Там же расписываться надо?

— За нее пенсию я получаю. Юля на почте договорилась, чтобы к тете Рае почтальон даже не заходил, так как неизвестно, в каком состоянии она будет пребывать. Эту пенсию Юля тратит на оплату квартиры и продукты для тети Раи, себе ничего не оставляет. Работнице она платит из своего кармана.

— Как же Снежана? — удивился Агафонов. — Она самоустранилась от помощи бабушке?

— Снежана тут давненько не появлялась. Ее, наверное, Клопов от себя не отпускает. В золотой клетке держит. Вернее, держал…

На кухне повисла неловкая пауза. Агафонов посмотрел на пол. Ему было необходимо сосредоточиться на постороннем предмете, запомнить его в мельчайших деталях и потом, когда возникнет необходимость, вспомнить вначале этот предмет, а следом за ним весь разговор слово в слово. На кухне для фиксации разговора лучше всего подходил пол, так как это были не просто рассохшиеся доски, а целая веха в истории развития страны.

При Сталине квартир строили мало, зато они были большими по площади и добротно отделанными. Пол в них был паркетный. Такой пол сто лет простоит и не будет нуждаться в ремонте. Хрущев в погоне за удешевлением жилья приказал делать полы из оструганных досок, из половой рейки. Такие полы со временем рассыхались. Их требовалось каждый год красить и раз в десять лет перекладывать, чтобы избавиться от щелей. В панельных домах на смену дощатому полу пришел линолеум, более практичный и долговечный материал. Линолеум ни покраски, ни перетяжки не требовал. Дощатый пол остался в пятиэтажках только на первом и последнем этажах. Паркет вовсе исчез из массового строительства.

Между двумя досками на кухонном полу образовалась большая щель. По краям ее краска облупилась, проступило потемневшее от времени дерево. Нескольких секунд Агафонову хватило, чтобы запомнить и щель, и краску, и даже таракана, осторожно выглянувшего из щели.

— Если все так плохо, то почему Юля не отправит бабушку доживать свой век в дом престарелых, где за ней будет постоянный уход? — спросил он.

— В дом престарелых сдавать родную бабушку как-то не по-человечески, — ответила Нина. — Она же им ничего плохого не сделала, за что же ее под конец жизни угла в родном доме лишать?

Агафонов ничего не ответил. Нина решила, что сказала какую-то бестактность, и, чтобы выйти из положения, продолжила рассказ о внучках одинокой старушки:

— Я же не знаю, как девчонки между собой распределили расходы на тетю Раю. Я видела только Юлю и поэтому считаю, что это она оплачивала продукты и работницу, а на самом деле за все платить могла и Снежана. Денег у нее было побольше, чем у сестры. Снежана как-то, два года назад, зимой, в каракулевой шубе приезжала. Вы представляете, сколько она стоит? Целое состояние! Уезжала-то она в простеньком пальтишке, а вернулась одетая как принцесса. Клопов ее за неделю с ног до головы одел во все новое, заграничное.

— Клопов ее лично из дома забирал?

— Нет! За Снежаной приехал его племянник Дмитрий на зеленых «Жигулях». Вы, кстати, не о нем спрашивали? Он и парень, с которым живет Юля, — два совсем разных человека.

Агафонов встал, сходил в гостиную, вернулся с портретом из серванта. На фотографии была запечатлена пожилая женщина, явно бабушка Снежаны, одетая в строгое платье с отложным воротничком. Рядом с ней стояла женщина с изможденным лицом, одетая в костюм с юбкой. Перед ними сидели две светловолосые девочки с бантами. Девочкам было лет по восемь-десять.

— Это семейный портрет, как я понимаю? — спросил Агафонов. — Кто из них Юля, а кто — Снежана? У них на этой фотографии разница в возрасте не чувствуется.

— Слева — Снежана, справа — Юля. Здесь они похожи, а потом Юля как-то быстро повзрослела, а у Снежаны еще остались детские черты лица.

Агафонов вспомнил окровавленную девушку в багажнике «Волги». Ни одна из сестер на нее не была похожа. Хотя, если присмотреться, в чертах Снежаны было больше сходства с убитой девушкой, чем у сестры.

— Еще какие-нибудь фотографии Снежаны в доме есть? — спросил Агафонов.

— Не знаю, — честно призналась Нина. — Я у тети Раи по шкафам не лазаю и вам не советую. Если она придет в себя, то такой вой поднимет, что нам всем плохо будет.

— Зачем нам ее фотографии? — спросил Абрамов. — Если Снежана не живет дома три года, то все ее фотки сделаны в школьном возрасте. Дети быстро растут, особенно девочки.

Агафонов немного подумал и задал вопрос о том, что его заинтересовало с самого начала:

— Почему вы сказали, что не удивились смерти Снежаны?

— Да что тут думать, с самого начала было понятно, что ее дружба с Клоповым до добра не доведет. Она — молодая, красивая, а он — мужчина в годах, ему уже лет сорок пять, наверное. Понятно, что она с ним стала жить из-за денег, но природа-то свое возьмет. Ей даже далеко искать не надо было: Дима, племянник Клопова, всегда под рукой. Наверняка между ними завязались отношения. Клопов об этом узнал, взбесился и убил ее.

— Где Юля живет? Как нам ее найти?

— Ничем не могу помочь! Где девчонки живут, я не знаю.

— Вы сможете проехать с нами в морг, опознать тело Снежаны?

— Не поеду! Ни за что не поеду. Я боюсь покойников…

Старушка Рая появилась у входа на кухню бесшумно. Ни оперативники, ни соседка не заметили, когда она встала с дивана и подкралась к ним.

— Ты, Нина, зря моих девчонок сволочишь! — с ненавистью сказала она. — Если бы не Юля, я бы уже с голоду сдохла. Ты перед тем, как их шлюхами называть, на себя лучше посмотри! Думаешь, я не знаю, как ты перед Вадимом хвостом крутила, когда Аля в больнице была?

— Все, до свидания! — поспешно сказала Нина, проскользнула мимо старушки и вышла из квартиры.

— А вы кто такие? — грозно спросила хозяйка. — Зачем по подъезду ходите, грязные слухи собираете?

— Мы — из райсобеса, — не задумываясь, ответил Агафонов. — Проверяем условия проживания лиц пенсионного возраста. У вас, как я вижу, все в порядке?

Пока хозяйка думала, на что бы пожаловаться, мужчины откланялись и вышли на улицу.

— Не дай бог! — воскликнул у подъезда Абрамов. — Если бы я пришел в такое состояние, как эта тетя Рая, то я бы лучше застрелился, чем остаток жизни мучиться.

— Не застрелишься! — заверил Агафонов. — Если ты впадешь в маразм, ты уже не будешь сознавать, что превратился в живой труп. Старушка живет в другом измерении и вряд ли сознает, как прискорбно она выглядит со стороны.

— Куда теперь, в управление?

— Ни в коем разе! Подошло время обедать, и я не собираюсь пропускать его. Поедем в столовую, перекусим, а потом решим, чем займемся дальше.

В типографии газеты «Советская Сибирь» была недорогая столовая, работающая круглосуточно. Сотрудников милиции туда пропускали по удостоверению.

Возвращаясь с места происшествия, Разуваев связался по радиостанции с дежурной частью городского отдела ГАИ и велел срочно вызвать на работу своего заместителя, замполита и начальника отдельной роты ДПС.

«Гойко — гнида, — размышлял Разуваев. — С ним нельзя говорить по-мужски один на один. Он весь из себя такой правильный, а как копнешь, так гниль полезет. Все-то ему с рук сходило, но сегодня на трассе он облажался. Не на того напал, дружок! Я автомобильные следы не хуже любого эксперта-криминалиста читать умею».

К двенадцати часам в отдел ГАИ прибыли приглашенные Разуваевым руководители. Они собрались в кабинете начальника отдела, пригласили и ожидавшего вызова Гойко. Разуваев бегло прочитал рапорт Гойко о событиях утра, отложил его в сторону, посмотрел командиру взвода ДПС в глаза.

Если бы Гойко родился на сто лет раньше, во времена императора Александра III или немного позже, при императоре Николае II, то он бы изучал в школе Закон Божий. Отличником бы был Гойко или разгильдяем — неважно, но события Страстной недели он помнил бы как молитву «Отче наш». Происходящее в кабинете Разуваева напоминало суд прокуратора Иудеи Понтия Пилата над проповедником Иешуа. В роли Пилата выступал начальник ГАИ, а его подчиненные были в роли первосвященников, в исторической реальности потребовавших от Пилата казнить проповедника. По прошествии многих сотен лет роли на «суде Пилата» изменились. Заместители начальника ГАИ не представляли, по какому поводу начальник вызвал их на работу в выходной день, а сам Разуваев-Пилат не был настроен к подсудимому так благодушно, как исторический прокуратор отдаленной римской провинции.

— Гойко! Мы с тобой в чем-то похожи, а в чем-то — нет, — начал Разуваев.

«Конечно, нет! — зло подумал командир взвода. — Я за всю жизнь ни одной взятки не взял, а ты в прошлом году неизвестно на какие шиши новенькие “Жигули” купил».

— Все, кто работает в ГАИ, в детстве играли в машинки, — продолжил Разуваев. — Есть мальчики, которые с игрушечными машинками не играли, а сотрудников ГАИ, которых бы с детства не манило посидеть за рулем, в природе нет. Я предлагаю немного поиграть, вспомнить детство, гул моторов, который сам же изображаешь, и гонки по трассе, проложенной по столу. Вот наши машинки.

Начальник ГАИ достал из выдвижного ящика письменного стола две игрушечные машинки, обычно используемые преподавателями правил дорожного движения на макетах дороги. На глазах у ничего не понимающих подчиненных Разуваев положил на стол коробок спичек, пачку сигарет «Космос» в твердой упаковке и две монеты по десять копеек.

— Рисовать трассу на столе я не буду, — пояснил Разуваев. — Стол — это государственное имущество, его надо беречь. Трассу мы обозначим так: пачка сигарет — это пост на южном въезде в город. Спички — это поворот, с которого в поле вылетел автомобиль Клопова. Монеты — это повороты на трассе. О-па! Одной не хватает.

Начальник ГАИ добавил монетку и приступил к допросу Гойко.

— Примерно в половине седьмого утра ты был на посту. Проверил несение службы нарядом, сделал замечания и собрался поехать назад. Так было?

— Так, — подтвердил почувствовавший надвигающуюся беду Гойко.

— Что было потом, когда ты и сержант Москвин вышли наружу?

— Мимо нас на скорости примерно сто километров в час пронесся автомобиль «Волга» черного цвета и забрызгал меня с ног до головы. Я решил нагнать нарушителя правил дорожного движения и наказать его.

— Кто был нарушителем?

— Москвин сказал, что за рулем был Клопов.

— Подожди! При чем здесь Москвин? Ты что, сам не видел, кто был за рулем? Не видел? — картинно изумился Разуваев. — Эко диво! Коллеги, вы только послушайте, что нам товарищ Гойко говорит. Гойко, ты думаешь, мы никогда не были на посту и не представляем, какая там трасса? Давай я напомню ее особенности. Примерно за три километра до поста дорога идет по ровной прямой поверхности, а до нее небольшой участок трассы лежит в низине, его с поста не видно. Автомобиль «Волга» ГАЗ-2410 несся на большой скорости. Звук двигателя автомобиля ты должен был услышать примерно метров за пятьсот. Представим ситуацию: Гойко, как он сам утверждает, стоит около багажника служебного автомобиля. Сержант Москвин стоит между автомобилем, на котором приехал Гойко, и зданием поста ГАИ. На них на всей скорости мчится «Волга», в которой черт знает кто за рулем. Водитель может быть пьяным, а может просто не справиться с управлением, и тогда он врежется в наш патрульный автомобиль и расплющит товарища Гойко. Ситуация настораживающая, но Гойко не реагирует на нее. Он слышит звук приближающегося на высокой скорости транспортного средства и даже не смотрит в его сторону. Почему? Что случилось, Гойко? Почему ты не посмотрел на трассу? Что тебя так отвлекло от приближающейся опасности?

— Я не слышал его, — понурив голову, ответил Гойко. — Когда он проехал мимо нас, я смотрел на дорожное покрытие около поста.

— А может быть, ты все-таки посмотрел и увидел, кто за рулем? Напомни нам, сколько раз в этом году ты останавливал Клопова Василия Дмитриевича?

— Один раз зимой я сделал ему замечание и один раз в марте дырку пробил.

— Не в дырке ли суть? — спросил Разуваев.

Водительское удостоверение советского образца состояло из двух частей. Само удостоверение представляло собой красную книжечку, в которой была фотография водителя и категории транспортных средств, на вождение которых выдавалось разрешение. Неотъемлемой частью удостоверения был талон предупреждений, отпечатанный на твердой бумаге, по размерам точно соответствующий водительскому удостоверению. В талоне предупреждений в нижней части были отметки на право управления транспортными средствами определенных категорий, а по трем другим сторонам шла разметка с цифрами от 1 до 8. Каждая цифра повторялись трижды. В случае грубого нарушения правил дорожного движения инспектор ГАИ дыроколом делал прокол в талоне предупреждений. Три прокола в течение одного года влекли за собой изъятие прав и направление водителя на пересдачу экзамена по правилам дорожного движения.

Гойко был настоящим фанатиком пробивания талонов. Там, где можно было ограничиться устным замечанием, он обязательно делал просечку и многим профессиональным водителям испортил жизнь. Человек, зарабатывающий на хлеб насущный рулем, без прав лишался работы. Чтобы избежать последней, третьей за год просечки, профессиональные водители готовы были отдать все что угодно, любые деньги. Они не раз предлагали Гойко откупиться, но он взяток принципиально не брал, даже если водитель готов был встать перед ним на колени и расплакаться.

— Клопов — мужик невыдержанный, грубиян, — продолжил Разуваев. — Чуть что, начинает стращать своими высокопоставленными знакомыми, угрожает всех уволить из милиции или даже посадить за превышение служебных полномочий. Уверен, что в тот день, когда ты пробил ему талон предупреждений, Клопов был в ярости. Это ведь была ваша вторая встреча, не так ли? Клопов мог подумать, что ты его специально выслеживаешь, чтобы прав лишить. И вот наступил момент истины! Машина Клопова несется по трассе, а Гойко смотрит на асфальт. Предположим, что так оно и было. Клопов облил Гойко грязью и умчался. Но если ты, Гойко, не видел автомобиль Клопова в лоб, то его заднюю часть должен был увидеть! Я с чего начал разговор про машинки? Два мальчика играют в песочнице, катают каждый свою машинку по дороге, которую сами сделали. Мальчики могут не запомнить друг друга, но как выглядели машинки, они будут помнить! Любой сотрудник ГАИ в первую очередь запоминает автомобиль нарушителя, а не внешность водителя. Ты, Гойко, дважды мог рассмотреть и Клопова, и его «Волгу». Ты — профессионал. С одного взгляда ты должен был вспомнить, чья это «Волга», но почему-то не вспомнил. Почему?

— Пока я оттирал брызги с лица, Москвин успел рассмотреть автомобиль и сказал, что это Клопов проехал.

— Странное у вас было утро! Автомобиль мчится на полном ходу мимо поста ГАИ, а командир взвода ДПС не обращает на него внимания. Клопов… Ну да черт с ним, с Клоповым! Вернемся к тебе, Гойко! Ты садишься за руль патрульного автомобиля и решаешь догнать нарушителя. Так? Автомобиль не заводится. Сколько времени у тебя ушло на то, чтобы завести двигатель?

— Минуты три-четыре.

— Ты помчался вслед за Клоповым, включив проблесковый маячок?

— Ничего я не включал! — запротестовал Гойко. — Мне не до того было, чтобы инструкции соблюдать.

— Сержант Москвин утверждает обратное. Он говорит, что ты включил маячок, и водитель «Волги» на ровном участке дороги должен был увидеть, что его преследуют. Пытаясь уйти от погони, Клопов мог увеличить скорость, не справиться с управлением и вылететь с трассы. Но мы оставим пока Клопова в покое и поговорим об индейцах. Самый известный индеец в Советском Союзе — это югославский актер Гойко Митич, он же вождь племени могикан Чингачгук — Большой Змей. Вспомним фильмы с его участием! Едет Чингачгук по прерии на коне, увидел след копыта на земле, и вот он по одному только следу уже может рассказать все о всаднике. Даже его возраст может назвать. Я не Чингачгук. Я даже на коне ездить не умею, но в следах на дороге кое-что смыслю. Давайте посчитаем время и расстояние! Клопов — водитель так себе, слабенький. Для него восемьдесят километров в час — запредельная скорость. С какого перепугу вы определили его скорость перед постом в сто километров в час, я не знаю и в своих расчетах буду придерживаться других значений. У Клопова было четыре минуты форы. Посчитаем!

Разуваев достал калькулятор, разделил предполагаемую скорость автомобиля Клопова на шестьдесят минут и умножил на четыре минуты, которые понадобились Гойко для начала движения.

— У меня получилось пять километров триста метров, — сообщил он. — Все калькулятору верят, вручную пересчитывать не будем? Итак, между автомобилем Клопова и Гойко расстояние — пять километров. Посмотрим на мой стол. Первый поворот на трассе находится на расстоянии трех километров от поста ГАИ. Клопов сбросил на нем скорость, а Гойко прошел его на всем ходу и оставил на асфальте следы от покрышек. Следов от «Волги» там нет, я проверял. Далее, на расстоянии двух километров, следует еще один поворот, который Клопов прошел на всем ходу, а Гойко проехал на умеренной скорости и следов на дороге не оставил. Товарищ Гойко! В присутствии руководителей городского отдела ГАИ я вас официально спрашиваю: что произошло перед этим поворотом? Почему вы сбросили скорость и остановились? На асфальте видны следы торможения вашего автомобиля. Но это не следы служебных «Жигулей», которые занесло на трассе при прохождении поворота, а слеты торможения на прямом участке дороги. Итак, что там было? Клопов остановился, вы поговорили, и он поехал дальше, газанув с места до предела? Его-то машину на повороте занесло.

Гойко тяжело вздохнул, понял, что запираться бесполезно, и решил признаться.

— На этом участке дороги стояли «Жигули» ВАЗ-2103 зеленого цвета, государственный номер «42–44 СИБ». Автомобиль стоял посреди дороги, его перед поворотом занесло. Когда я стал приближаться к нему, то на проезжую часть выбежала девушка и замахала руками, требуя остановиться. Я резко затормозил, спросил у нее, что случилось. Она объяснила, что ее машину занесло, и она теперь не знает, как ей выровняться на проезжей части. Я сказал, что сообщу о происшествии по рации, вызову для нее помощь. Она запричитала, что ей срочно надо попасть к отцу в больницу. Я сел за руль ее автомобиля, завел двигатель, вырулил на полосу движения в попутном направлении, сел в свой автомобиль и поехал дальше. На следующем повороте я обнаружил «Волгу» Клопова, слетевшую с трассы.

— А девушка? — не удержался от вопроса замполит. — Она куда после вашей встречи делась?

— Не знаю, — ответил Гойко. — Мимо меня в город она не проезжала.

Разуваев не поверил ни единому его слову. Он велел принести подробную карту южной части города, расстелил ее на столе.

— Вот этот поворот, — нашел на карте указанное Гойко место начальник ГАИ. — Что у нас получается? Некая девушка не проезжала мимо поста ГАИ, а появилась на дороге неизвестно откуда. Клопов, не сбавляя скорость, объехал ее автомобиль, а товарищ Гойко не смог. Гойко мчался за своим обидчиком и решил сыграть в благородного рыцаря, помог молодой симпатичной женщине выбраться из сложной ситуации. Предположим, что все было так, как рассказал Гойко. Тогда у меня вопрос ко всем присутствующим: откуда взялась эта девица, если она ехала в город, а не из него?

— Она не могла выехать на трассу с проселочной дороги, — сказал заместитель Разуваева. — Грунтовые дороги так размыло, что легковой автомобиль по ним не проедет.

— На этом участке трассы нет пересечения с грунтовыми дорогами, — ткнул пальцем в карту замполит. — Если на пути у Гойко действительно стоял автомобиль, преградивший дорогу, то девушка должна была проехать либо мимо поста ГАИ, либо выехать из города и в определенном месте развернуться и встать поперек проезжей части. Кому принадлежит номер «Жигулей»?

Разуваев позвонил в дежурную часть, велел установить владельца загадочной зеленой машины. Дежурный по городскому отделу ГАИ созвонился с областной картотекой. Узнав, что речь идет о раскрытии убийства, сотрудники областного управления не стали медлить и через несколько минут сообщили, что данный государственный номер был присвоен грузовому автомобилю из автопарка треста «Спецстроймонтаж».

— Гойко! — обратился к командиру взвода Разуваев. — В последний раз спрашиваю: что произошло на трассе? Ты разговаривал с Клоповым? Сколько он тебе предложил за то, что ты простоял на трассе минут десять?

— Не видел я никого! — выкрикнул Гойко. — Девка была, а Клопова не было! Я бы его, подлеца, просто так не отпустил.

— Свежо предание, да верится с трудом! — издевательским тоном сказал Разуваев. — Клопова нет, девушка на зеленых «Жигулях» появилась из ниоткуда и исчезла в никуда. Государственный номер на ее машине принадлежит грузовику. Не слишком ли много странностей, Гойко?

— Ничего вы не докажете! — в отчаянии воскликнул командир взвода. — После вашего прибытия на место происшествия я ни на минуту не оставался один. Если Клопов дал мне взятку, то где она? Ни при мне, ни в моем служебном автомобиле денег нет. В чем вы хотите меня обвинить?

— Ни в чем, — спокойно и даже немного равнодушно ответил Разуваев.

Для него Гойко уже перестал существовать. Мысленно начальник ГАИ вычеркнул лучшего командира взвода ДПС городского ГАИ из числа своих сотрудников.

— Я передам материалы, собранные нами сегодня, в областное УВД для проведения служебной проверки. До окончания проверки я приказом по отделу отстраняю Гойко от исполнения служебных обязанностей. Мне подозрительные личности в ГАИ не нужны.

— Пошли! — приказал командир роты ДПС и вывел Гойко из кабинета.

Следом за ним вышли остальные офицеры. Разуваев поднял трубку прямой связи с дежурной частью.

— Свяжись с городским УВД, — велел он дежурному. — Как только в управлении появится Агафонов, тут же пусть дадут мне знать. У меня есть новости для него.

Около трех часов дня Агафонов доложил о результатах работы начальнику городского уголовного розыска.

— Отсутствие явного результата — тоже результат, — выслушав коллегу, сказал Богомольцев. — Это дело с самого начала обещало быть запутанным, так как совершенно непонятно, на кой черт Клопову убивать свою любовницу. Мог бы просто бросить ее, и делу конец!

— Ревность не одного его с ума сводила, — возразил Агафонов.

— До ревности еще дойти надо! Слушай теперь мои новости. Штаб пребывает в растерянности. Клопов — фигура видная, но, как обычно бывает, то, что на виду, при ближайшем рассмотрении совсем не видно. Я переговорил с коллегами из областного уголовного розыска. Никто не знает, где Клопов проживал в последние годы. Видеть его в ресторанах и на званых мероприятиях все видели, а откуда он туда приезжал — никому не ведомо. Человек-невидимка, ей-богу! Днем его все видят, а к ночи он растворяется.

— Нам надо определиться с бензином и личным составом.

— Бензина тебе дадут, сколько потребуется, а что до личного состава, давай поступим так: сегодня и до утра пусть работают твои ребята, а завтра возьмутся за расследование мои. Я поеду домой отдыхать, а ты останешься на хозяйстве. При любых обстоятельствах один из нас должен быть в работоспособном виде.

Через час к Агафонову приехал Разуваев. Он коротко описал допрос Гойко и полученные от него сведения.

— Что мы конкретно имеем? — сам у себя спросил Разуваев. — В книге проверяющих на посту ГАИ Гойко оставил запись в шесть часов тридцать две минуты утра. Автомобиль Клопова появился минут через пять или чуть больше. Пока Гойко дал распоряжения наряду на КПП навести порядок в помещении, пока вышел на улицу, попенял Москвину на лужу, минут пять и прошло. От впадины на трассе до поста ГАИ, судя по карте, три километра шестьсот метров. При средней скорости восемьдесят километров в час автомобиль от впадины и до поста домчался примерно за три минуты. Почему Гойко не рассмотрел ни автомобиль, ни шофера, я не знаю, но сразу хочу отметить: Клопов — водитель слабенький. Автогонки — не его призвание.

— Почему он наехал на лужу? — спросил Агафонов.

— Может, пьяный был, а может, просто решил покуражиться над нарядом. Если он был трезвый, то ему за неосторожное вождение в худшем случае грозил бы штраф. Давай не будем гадать на кофейной гуще, когда этой самой гущи у нас нет! Что у нас есть? Следы покрышек на дороге. Первый поворот «Волга» Клопова проходит на умеренной скорости. Следов на асфальте Васек Трубачев не оставил. Гойко же несется как угорелый и едва вписывается в поворот. От его покрышек остались четкие следы. Я бы определил его скорость километров в девяносто. Он выжимает из патрульных «Жигулей» все, что можно, и все, что нельзя. Дальше начинаются чудеса. Перед вторым поворотом Гойко резко тормозит на прямом участке трассы. Вполне возможно, что путь ему преградил другой автомобиль. Только чей?

— Клопова?

— Если мы будем двигаться от стационарного поста ГАИ по направлению к городу, то получается, что его. Наряд на КПП никакого зеленого легкового автомобиля, проезжавшего мимо поста, не видел. Можно предположить, что некая девушка проехала мимо них, когда Гойко с сержантами был в помещении и за обстановкой снаружи поста не следил, но слышать-то они звук мотора должны были! Хотя кто его знает… Гойко мог говорить на повышенных тонах, а девушка могла проехать на средней скорости и не привлечь внимания.

— Тогда остается Клопов.

— Если мы не будем двигаться дальше с точки торможения автомобиля Гойко на ровном участке трассы, то получается, что это он, а если пойдем дальше, то тут возникнут вопросы. Предположим, что Клопов заметил погоню. Если Москвин ничего не путает, то Гойко помчался за обидчиком, включив проблесковый маячок. Клопов в боковое зеркало увидел погоню и остановился. Гойко затормозил, вышел из машины, между ними состоялся разговор. Клопов мог предложить Гойко крупную сумму денег, рублей пятьсот например. У Гойко жена уже пожаловалась всем, кому только можно, что ходит в обносках, а муж и ухом не ведет. Представь, она его пилит, пилит каждый день, и у Гойко сдают нервы, он решает: «Черт с ним! Один раз жене на шубу взятку взять можно».

Другой вариант: Клопов достает пистолет, из которого убил свою пассажирку, и угрожает Гойко оружием. Гойко растерялся, свой пистолет выхватывать не стал и дал Клопову возможность отъехать подальше, а потом продолжил погоню в расчете на то, что догонит его в черте города, где Клопов стрелять не станет. Все вроде бы правдоподобно, но следы на дороге говорят совсем о другом. Автомобиль Клопова проходит поворот на высокой скорости. Даже очень хороший водитель не сможет на таком небольшом расстоянии тронуться с места, развить высокую скорость и пройти поворот как профессиональный автогонщик. Да и зачем? Если они о чем-то договорились, то Клопов бы неспешно вырулил с поворота и поехал бы в город по прямому участку трассы, где мог бы разогнаться до нужной скорости. К чему какие-то дикие эксперименты с рывком в поворот на пределе мощности? Согласись, тут никакой логики нет, а значит, «Волга» Клопова прошла поворот до того, как Гойко остановился. Следы на асфальте говорят, что Гойко остановился на трассе уже после того, как Клопов проехал поворот. Сейчас никакие вопросы не задавай, а слушай дальше, что было. На повороте, где Клопов слетел с трассы, его «Волга» двигалась со скоростью не более шестидесяти километров в час. На такой скорости он бы спокойно прошел поворот, но он почему-то слетел.

— Ты уверен, что он не летел под сотню? — не удержался Агафонов. — Его автомобиль далеко от обочины проезжей части отлетел.

— Если бы он шел с меньшей скоростью, то при съезде с дороги его «Волга» бы клюнула носом с откоса и перевернулась бы. Если бы он летел быстрее восьмидесяти километров, то улетел бы ровно туда, куда в прошлый раз слетел с трассы. Я же был там в прошлом году! Васек снес столбик ограждения и после наезда на препятствие улетел гораздо дальше, чем сегодня утром.

— Ты хочешь сказать, что он специально это сделал?

— Похоже на то. Я в дела следствия вмешиваться не могу, а ты проконтролируй, чтобы следователь прокуратуры назначил автотехническую экспертизу. Если эксперты обнаружат на днище «Волги» свежие царапины или другие следы соприкосновения с асфальтом, то Васек Трубачев специально слетел с трассы. Если нет, то это значит, что я ошибаюсь и он слетел с трассы, не задев днищем обочину дороги. При большой скорости «Волга» на этом повороте воспарит как птица, а при средней — чиркнет брюхом по асфальту. Еще надо будет исследовать замок на багажнике. У Клопова «Волга» специальной сборки, в ней нет бракованных запчастей. Если Гойко обнаружил багажник машины открытым, то замок на нем должен был сломаться от удара при приземлении, а если замок цел, то багажник открыл Клопов перед тем, как выбраться на трассу.

— Зачем это Клопову? — рассматривая нарисованную Разуваевым схему, спросил Агафонов.

— Ты же сыщик, ты и докапывайся до правды, а я, как рыцарь ордена Полосатой палки, могу тебя заверить, что в таком кульбите нет ничего опасного, если ты к нему специально подготовился. У Клопова «Волга» в экспортном исполнении. Передние сиденья в ней снабжены ремнями безопасности. За границей без ремней безопасности легковые автомобили к эксплуатации не допускаются, а у нас таких требований пока нет. Если Клопов уже один раз слетал с этой трассы и остался жив, то второй раз он будет действовать увереннее. Для того, чтобы безопасно совершить полет в поле, надо будет разогнаться примерно до шестидесяти километров в час, максимально вжаться в сиденье и не вертеть рулем в последний момент. Поле около трассы размокло, автомобиль при приземлении сильного удара не получит, ремень безопасности подстрахует.

— Что же, теперь давай попробуем прийти к общему знаменателю вместе. Мой сотрудник нашел в кювете с другой стороны дороги черенок от лопаты. Гойко затоптал все следы около машины, но вдоль откоса он не проходил. Клопов также там следов не оставил, значит, он выбрался на дорогу в том же месте, где потом спустился Гойко. Если у Клопова было мало времени и он не хотел приехать в город грязным как свинья, то ему кто-то должен был помочь выбраться на дорогу. Этот кто-то поджидал его и после падения «Волги» подошел к обочине дороги с черенком. Клопов уцепился за него и выбрался на дорогу. Куда потом делся Клопов? Он же не пешком с сообщником по дороге в город ушел?

— Ты предлагаешь обсудить самый дурацкий вариант? — спросил Разуваев. — Мне он видится так. Против Гойко был составлен целый заговор с участием нескольких лиц и как минимум трех автомобилей. Первый автомобиль — «Волга» — проносится у поста ГАИ и провоцирует Гойко на погоню. Каким образом водитель «Волги» узнал, что Гойко приехал на пост и собирается уезжать, я даже предположить не могу. Как только Гойко бросился в погоню, со стороны города к повороту номер два подъехали зеленые «Жигули» и встали у обочины. Клопов каким-то чудесным образом проходит на максимальной скорости этот поворот, а девушка преграждает дорогу, выбегает на проезжую часть и задерживает Гойко на несколько минут. После падения с трассы Клопову помогает выбраться на дорогу его сообщник, который также приехал на автомобиле. Клопов с сообщником уезжают. Гойко, обнаружив «Волгу», спускается вниз. В это время девушка проезжает мимо, и он ее не замечает.

— Все логично! — воскликнул Агафонов. — Только труп в багажнике в эту картину не вписывается. Где сейчас «Волга» Клопова?

— Я распорядился подогнать автокран и трейлер на место происшествия. Сейчас его машину должны были уже доставить в наш гараж. Мой тебе совет: заставь следователя провести осмотр автомобиля еще раз. В нем надо собрать все волоски с сидений, проверить исправность всех механизмов, исследовать днище и замок багажника. Если наш «дурацкий» вариант соответствует действительности хотя бы наполовину, то мы имеем дело с целой организацией, а не с группой придурков, решивших устроить представление на дороге.

— Я все хочу спросить: откуда у Клопова собственный номер? Он что, друг начальника областного ГАИ?

— Он много кому друг! — засмеялся Разуваев. — Самое интересное, что Васек Трубачев всего в своей жизни добился сам, без всякого блата. Он — мастер игры на бильярде и хороший психолог. Тщеславие, бахвальство, понты на ровном месте — это те струны, на которых он играет как Паганини на скрипке.

Сейчас я объясню тебе, откуда у него личный номерной знак и «Волга» с усиленным корпусом. Представь, что ты большой любитель пения. Ты считаешь себя выдающимся вокалистом, а на самом деле у тебя нет ни слуха, ни голоса. Тебя с твоими вокальными данными даже в сельский клуб не пустят выступать, так как после твоего концерта собаки охрипнут, больше лаять не смогут. Но ты не только доморощенный вокалист, ты — почтенный человек, к примеру, главный инженер Горьковского автозавода, производящего автомобили ГАЗ-2410.

Приходит к тебе посредник и говорит, что сам Раймонд Паулс приглашает тебя дать совместный концерт в провинциальном ДК. В назначенный час ты выходишь на сцену, а там Раймонд Паулс в белом фраке за роялем сидит. В зале полно твоих родственников, друзей и подчиненных. С улицы в нем зрителей нет, так как ни один придурок на твой концерт билеты покупать не станет. Выходит конферансье, объявляет тебя, Паулса, и ты поешь, а маэстро Паулс аккомпанирует. После концерта Паулс скромненько так просит у тебя талончик на покупку «Волги» в экспортном исполнении. Ты, естественно, подписываешь ему разрешение, и все остаются довольны. У Паулса новенький автомобиль, а у тебя — слава и почет! После этого концерта ты можешь хоть кому сказать, что сам Раймонд Паулс тебе аккомпанировал, значит, ты — выдающийся певец, непризнанный гений вокала, второй Муслим Магомаев.

Вася Клопов в бильярде — это и Паулс, и Тихон Хренников в одном лице. Сыграть с ним партию на бильярде — великая честь. Ты, конечно же, ему проиграешь, зато потом можешь любому своему знакомому сказать, что играл с самим Васьком Трубачевым и наверняка бы выиграл, если бы тренировался побольше. А когда тренироваться, если ты весь в делах, с головой в работу погружен? А так-то что, так-то тебя сам Василий Клопов похвалил, мастером назвал.

Для игры на бильярде десятки зрителей не нужны. Они вообще не нужны, так как Клопов не станет отрицать, что играл с тобой и даже похвалил тебя за точный удар в конце партии. Тщеславие!

У людей, у которых есть все, свои причуды. Петь никто из них не умеет, стихи сочинять не получается, а бильярд в наше время более-менее доступен. Меня или тебя к Клопову в игральный зал близко не подпустят, а начальника областного ГАИ — пожалуйста! Ничего компрометирующего в игре на бильярде нет. Поиграли — разошлись. Деньги на кон никто не ставит, пари не заключает, но после таких игр Васек Трубачев везде желанный гость, которому ни в чем отказа нет. Так что личный номер на машину или «Волга» ручной сборки — это мелочи! Он мог бы себе и машину «Чайка» заказать, да скромность, видать, не позволяет.

— Деньги он, как я понимаю, на игре с другими людьми зарабатывает?

— Есть профессиональные бильярдисты. Клопов — один из них. Как и где они играют, я не знаю. Никогда не интересовался закулисной жизнью сильных мира сего.

— Вот какой меня вопрос мучает с самого начала: откуда мог ехать Клопов в город рано утром со стороны малонаселенной местности? Не в деревне же он ночевал!

— У меня только одно предположение. В той стороне есть несколько турбаз и домов отдыха. На турбазу Васек Трубачев не поедет. Он не любитель посидеть у костра или встретить рассвет с удочкой в руках. Дом отдыха ему тоже не каждый подойдет. Вася в общем зале кушать не будет. Номера повышенной комфортности есть в доме отдыха «Металлист». Путевку в такой номер может подписать только директор завода «Металлист» товарищ Егорычев. Клопов может лично не знать Егорычева, но общие друзья у них наверняка найдутся. Рука руку моет! Ты — мне, я — тебе! Его величество блат открывает любые двери. Поинтересуйся, может, Васек там с любовницей отдыхал.

Агафонов попрощался с начальником ГАИ, обговорил с ним дальнейшее взаимодействие и вызвал Сизикова. Через двадцать минут инспектор сообщил, что он дозвонился до дома отдыха «Металлист». Клопов Василий Дмитриевич был записан в книге постояльцев под номером 365 «Л». Дата заезда — 19 апреля, дата выезда — 22 апреля 1979 года.

Оценив новость, Агафонов вызвал Абрамова и Сизикова.

— Кинжалы в ножнах заржавели, мужчины дома зажирели! — процитировал он кавказскую поговорку. — Я не хочу, чтобы мои сотрудники страдали от избыточного веса. Собирайтесь и немедленно поезжайте в дом отдыха «Металлист». Выверните там все наизнанку, перетрясите персонал. К утру я должен знать, чем в доме отдыха занимался Клопов. С вами одновременно поедет оперативная группа областного УВД. Постарайтесь не путаться у них под ногами. Областники пробудут в доме отдыха недолго. Они отметятся, наговорят вам массу умных вещей и уедут в город, а вам предстоит вся грязная и неблагодарная работа. Я остаюсь на месте. Если случится что-то экстраординарное, я всегда готов выйти на связь по радиостанции в дежурной части.

Отправив инспекторов работать, Агафонов прошелся по кабинету, посмотрел на только что доставленную из районного отдела милиции паспортную форму № 1 на гражданку Березкину Снежану Вадимовну, 21 апреля 1959 года рождения.

«Ей сегодня должно было исполниться двадцать лет! — посочувствовал Агафонов. — Печально, наверное, получить пулю в голову накануне дня рождения».

Паспортная форма № 1 представляла собой документ, заполняемый при первом получении паспорта гражданином Советского Союза. В паспортной форме указывались анкетные данные гражданина, достигшего шестнадцатилетнего возраста, фамилия, имя и отчество его родителей и адрес места жительства на момент получения паспорта. В углу паспортной формы вклеивалась фотография. Точно такая же фотография вклеивалась в паспорт. На фотографии шестнадцатилетняя Снежинка выглядела почти ребенком, а не роковой женщиной, от которой при первом же знакомстве сходили с ума мужчины.

«Так вот как ты выглядела, когда на Кейля поступила анонимка! — подумал Агафонов. — Когда это все началось? Года три назад или больше?»

Анонимкой называется не подписанное автором сообщение о преступлении или совершении гражданином неблаговидного поступка, направленное в органы государственной власти для принятия решения по существу изложенных в заявлении фактов. С первых дней советской власти анонимкам была придана сила официального обращения, требующего немедленной реакции властей на изложенные события. В сталинские времена написание анонимных доносов приняло невиданный размах. Анонимки писали подчиненные на сослуживцев и соседи на соседей. Даже дети писали анонимки на родителей, и не одна сотня потерявших бдительность мам и пап пошла отбывать срок в лагеря за неосторожно сказанное на кухне слово.

По указанию Сталина, чтобы избежать ненужного формализма в уголовном процессе, по анонимному сообщению о совершении гражданином преступления уголовное дело возбуждалось без проведения доследственной проверки. Во времена Хрущева и в первые годы правления Брежнева вал анонимок спал, но законодательно они оставались официальными документами, требующими регистрации и ответа о принятых мерах.

Щелоков, брезгливо относившийся к доносчикам всех видов и мастей, продавил через Политбюро ЦК КПСС решение, по которому органы МВД могли «не принимать во внимание анонимные сообщения», но обязаны были использовать их в оперативной работе.

Вся почтовая корреспонденция в органы милиции поступает в секретариат. В секретариате, в журнале входящей корреспонденции, письмам присваивается порядковый номер. Зарегистрированное письмо для рассмотрения поступает к начальнику органа милиции. Начальник органа накладывает резолюцию, в которой указывает, кто именно из подчиненных ему сотрудников должен дать ответ заявителю о принятых мерах.

В Кировском РОВД начальник отдела Симонов установил негласный порядок, при котором анонимки поступали к нему без регистрации. Если, ознакомившись с анонимкой, Симонов решал, что в ней ничего, кроме злобной клеветы, не содержится, то просто выбрасывал письмо без обратного адреса в корзину для бумаг. Если же факты, изложенные анонимщиком, вызывали у начальника интерес, то письмо регистрировалось в обычном порядке.

Согласно приказу министра МВД СССР на любое письменное обращение исполнитель, указанный в резолюции начальника милиции, обязан был дать ответ в течение десяти суток с момента регистрации обращения. В исключительных случаях начальник милиции мог продлить срок исполнения до месяца.

С решением по анонимным обращениям сложилась следующая ситуация: сотрудник, который проводил проверку, обязан был дать ответ заявителю, а заявителя не было. Кому отвечать? По сложившейся практике исполнитель писал рапорт о проверке, и если факты, изложенные анонимщиком, не подтверждались, то анонимку и рапорт подшивали в литерное дело, куда вшивали все документы, прошедшие регистрацию. За непринятие решения по зарегистрированной анонимке начальника милиции могли наказать.

В начале марта 1976 года секретарша, знавшая особенности работы с анонимками, заболела. Ее место заняла девушка, не имевшая достаточного опыта работы, но исполнительная и добросовестная. Она зарегистрировала анонимку, указав в журнале регистрации входящей корреспонденции «Заявление о неправомерном поведении инспектора ОУР Кейль А. И.». Начальник РОВД Симонов, поморщившись от такой «похвальной» исполнительности, отписал анонимку для исполнения замполиту. Через два дня в кабинете у начальника РОВД, чтобы обсудить анонимное сообщение, собрались Симонов, замполит, начальник уголовного розыска Агафонов и Кейль. Докладчиком выступил замполит.

— Неизвестная женщина сообщает, что сын Кейля прелюбодействует и открыто живет со школьницей, не достигшей совершеннолетия. Она просит принять меры к Кейлю и прекратить разврат, который царит у него дома. Что скажешь, Альберт Иванович?

Кейль, обычно сдержанный и подбирающий выражения, при клевете на свою семью вспылил.

— Избегая нецензурной брани о том, где я видел заявительницу, могу пояснить, что моему сыну уже двадцать лет, а девушке, о которой идет речь, почти семнадцать. Она учится в техникуме после окончания восьми классов, то есть она никак не школьница.

— Это словоблудие, Альберт Иванович! — возразил Симонов. — От того, что она пошла в техникум, а не осталась в школе до десятого класса, она старше не стала. Как зовут девушку?

— Березкина Снежана Вадимовна. Она сирота, находится на воспитании у бабушки. Ей шестнадцать лет, то есть она достигла «возраста согласия». Если ее бабушка напишет заявление в райисполком о снижении брачного возраста, то Снежана может на законных основаниях выйти замуж за моего сына или за кого угодно, хоть за отпрыска анонимщицы.

— Ты знаешь, кто написал анонимку? — спросил замполит.

— Конечно! У соседки по подъезду сын — алкоголик, орет матом по ночам под окнами. Я пообещал ей, что отправлю его в ЛТП[2]. Она в ответ настрочила на меня донос. Сыну лет тридцать. Он тунеядец, перебивается случайными заработками.

— Не надо прикрываться тунеядцами! — возразил замполит. — Заявление написал не сын-алкоголик, а, предположительно, его мать. Она излагает конкретные факты, и мы должны их проверить.

— Проверяйте, — сквозь зубы ответил Кейль.

— Ты уверен, что этой девушке уже исполнилось шестнадцать лет? — спросил Симонов.

— Я у нее паспорт не спрашивал и спрашивать не собираюсь. Я своему сыну верю. Если он сказал, что ей шестнадцать лет, значит, так оно и есть.

— Подождите, о чем спор! — вмешался в разговор Агафонов. — Телефон на столе. Чего проще: давайте позвоним в адресное бюро и узнаем, сколько ей лет.

Симонов проигнорировал предложение начальника уголовного розыска.

— Эта девушка, Снежана, она что, живет у тебя? — спросил он.

— Нет, конечно! Где у меня молодой семье жить?

— Приспичило, нашел бы, — возразил замполит. — Не все молодые отдельно живут, многие с родителями ютятся.

Кейль наконец-то взял себя в руки и спокойно объяснил, в каких отношениях находятся его сын и Березкина.

— Они познакомились на новогоднем празднике, в этом году, у общих знакомых, стали встречаться, дружить. В феврале этого года я со всей семьей, кроме сына, поехал на выходные в деревню к родственникам, а сын с Березкиной остались ночевать у нас дома. У меня трехкомнатная квартира. Кто сказал, что сын и его девушка спали в одной кровати? Кто рядом с ними со свечкой стоял? Заявительница, что ли? В марте мы с женой и дочерями уезжали с ночевкой к знакомым на Восьмое марта. Сын, естественно, воспользовался моментом и пригласил Березкину к себе. Все! Больше они у нас не ночевали.

— Чушь какая-то! — возмутился Агафонов. — Ночевали — не ночевали, какая разница! Если они провели ночь вместе, то это о чем-то говорит, что ли? Им что, на всем белом свете больше негде любовью заняться, как дома у Альберта Ивановича? Скучно живет нынешняя молодежь, если это так.

— Заявление уже зарегистрировано, так что нам надо будет принять по нему решение, — сказал Симонов.

— Я писать объяснения о личной жизни членов моей семьи не буду! — решительно заверил Кейль.

— Давайте я все решу! — предложил Агафонов.

— Решай! — согласился Симонов и поставил на анонимке резолюцию, переадресовывающую проведение проверки начальнику уголовного розыска.

Вызвав Кейля к себе в кабинет, Агафонов сказал:

— Я не буду опрашивать ни твоего сына, ни его возлюбленную, но ты должен будешь написать мне объяснение по некоторым фактам, изложенным в анонимке.

Дома Агафонов сказал жене:

— Любимая, нам надо написать анонимку на Кейля, на его поведение, недостойное советского офицера.

— Чем занимается Альберт Иванович? — спросила жена. — Развратничает, взятки берет или пьянствует беспробудно?

— Не клевещи на моего лучшего инспектора! — «пригрозил» Агафонов. — Придумай что-нибудь другое, чтобы мне не пришлось тонну бумаги на писанину изводить.

— Может быть, он со старушками у подъезда здороваться перестал? — предположила жена.

— Отлично! Просто в точку! — обрадовался Агафонов. — Я всегда знал, что женился на самой умной женщине на свете. Пиши анонимку на имя Симонова. Так, мол, и так, зазнался товарищ Кейль, здороваться с соседями по подъезду перестал. Охамел, короче! Все почтение к представителям старшего поколения растерял.

Подлинник анонимки Агафонов сжег. Входящий номер анонимного обращения переписал на составленную женой анонимку. По результатам рассмотрения анонимки Агафонов написал рапорт о том, что провел с Кейлем разъяснительную беседу, в которой напомнил ему об основных положениях приказа министра МВД СССР «О вежливом и предупредительном обхождении с гражданами». Кейль написал объяснение, что с приказом министра повторно ознакомился.

Молоденькая секретарша, проставляя на новую анонимку старый номер, грустно вздохнула:

— Если бы я знала, что столько проблем будет с этим письмом, ни за что его регистрировать не стала бы.

— Не надо себя ни в чем винить! — утешил ее Агафонов. — У нас исторически система так сложилась, что здравый смысл в ней идет позади бюрократического крючкотворства. Это называется «работа с обращениями граждан». Права и свободы граждан — прежде всего!

В начале апреля сын заявительницы в пьяном виде повздорил с дружинниками, молодыми парнями с юридического факультета университета. Дружинники были проинструктированы Агафоновым и знали, как себя вести. После встречи с ними дебошир по решению суда был направлен на принудительное лечение от алкоголизма в лечебно-трудовой профилакторий сроком на два года.

В июле Кейль по секрету сказал Агафонову, что его сын решил жениться на Березкиной. Буквально через две недели после этого разговора появился Клопов. На своей шикарной «Волге» он съездил с девушкой на вещевой рынок, купил ей все, что она пожелала, и предложил вместе жить. Снежана не отказалась.

— Слава богу! — признался Агафонову отец несостоявшегося жениха. — Я им палки в колеса не вставлял, но ничего хорошего из этой женитьбы не вышло бы.

Женщину, ухаживавшую за бабушкой Снежаны Березкиной, привезли к Агафонову в семь часов вечера. На вид ей было около пятидесяти лет. Обычная тетка, зарабатывающая на жизнь неквалифицированным трудом. Для нее каждая подработка была благом, позволяющим принести в дом лишнюю копейку.

От женщины пахло спиртным. В райотдел милиции ее доставили прямо из-за стола, где они с супругом ужинали под бутылочку водки и нехитрую закуску.

— Что вы вытворяете! — с порога начала скандалить женщина. — Нет таких законов, чтобы меня из дома забирать! Я не на улице спиртное употребляла, а у себя дома. Я на вас жаловаться буду! Я до прокурора дойду!

Агафонов молча выслушал ее гневную тираду и тихо спросил:

— Чем вас не устраивает финансово-экономическая система Советского Союза? Вы что, хотите капитализм реанимировать, считаете, что мы закроем на это глаза?

Агафонов встал, навис над сидящей на противоположной стороне стола женщиной. Лицо его вмиг посуровело, словно он наконец-то разоблачил хитрого и опасного врага.

— Ты что, — зарычал он, — думаешь, что если за антисоветские выходки расстреливать перестали, то мы на тебя управу не найдем? Червончик на лесоповале заполучить не желаешь?

Работница после слов о лесоповале и антигосударственной деятельности лишилась дара речи.

— Есть такая девушка Юля. Она платит тебе за то, что ты поддерживаешь порядок в квартире ее бабушки. Юля — заботливая внучка. Своими деньгами она распоряжается как хочет, а ты что вытворяешь? Ты получаешь от нее денежное вознаграждение на постоянной основе. Это незаконное предпринимательство. Это — преступление, посягающее на финансово-экономическую систему Советского Союза. Знаешь, почему фальшивомонетчиков по приговору суда расстреливают? Казалось бы, что такого? Подделал человек купюру достоинством три рубля, а его за это к стенке. Государство обеднеет от трех рублей? Нет, конечно! Важен принцип государственного устройства. Подделка трех рублей — это попытка наводнить страну ничем не обеспеченными денежными знаками. За это у нас карают без пощады и оглядки на семью и детей. Незаконное предпринимательство — это уклонение от налогов, это шаг к капитализму. Ты хочешь подорвать наш государственный строй?

— Да… я… — начала приходить в себя женщина.

Но Агафонов не дал ей опомниться.

— Что «я»? — продолжил напирать он. — Все вы с малого начинаете, а потом оказывается, что пасквили Солженицына и Пастернака под подушкой храните.

— Я не читала Пастернака и его творчество осуждаю! — поклялась работница. — Я люблю Советский Союз и лично Леонида Ильича Брежнева. Я каждое его выступление по телевизору смотрю. Я…

Тут список патриотических проявлений у работницы иссяк, и она замолчала, не зная, что еще сказать.

— Ну что же! — мгновенно успокоившись, сказал Агафонов. — Давай поговорим. Посмотрим, может быть, еще не все потеряно.

Агафонов не рассчитывал узнать от работницы что-то новое, но он ошибался.

— Юля обычно у бабушки мне деньги передавала, но как-то раз, когда ей некогда было, она меня к себе домой вызвала.

— В старую квартиру или в новую? — безразличным тоном спросил Агафонов.

— Ой, не знаю! — призналась женщина. — Я у нее только один раз и была-то, осенью прошлого года, и то не в самой квартире, а около подъезда. Я приехала, постояла на улице, Юля вышла, отдала деньги, спросила, все ли в порядке, и назад в подъезд зашла.

Агафонов, внутренне ликуя от нежданной удачи, задал еще несколько вопросов и «смилостивился» над работницей.

— Я вижу, что ты честная женщина. Ты где работаешь? Полы в подъездах моешь? Признайся: был соблазн Солженицына почитать? Не было? Хорошо, поверю тебе на слово. Сейчас поедешь с моим сотрудником и покажешь дом и подъезд, где тебе Юля деньги передавала, а я проверю, лжешь ты или нет. Если с подъездом что-то напутаешь, значит, с книжечками нас тоже в заблуждение вводишь. Враги нашего государства, они такие: пойдешь пол в подъезде мыть, найдешь на подоконнике книжечку, изданную в США на деньги ЦРУ, прочитаешь и начнешь антисоветчину распространять.

— Мне с Юлей как быть? — спросила окончательно сбитая с толку женщина.

— Пока работай, ухаживай за старушкой. Деньги в этой истории не главное! Каждый труд должен быть оплачен, но это только между нами! Я не стану про тебя начальству говорить, а ты не вздумай о нашем разговоре кому-нибудь проболтаться. Даже мужу ни слова! Поняла?

Женщина вышла за дверь, узнала у водителя, что после того, как она покажет подъезд, ее отпустят домой, и вернулась к Агафонову.

— Вы ко мне со всей душой, и я не буду ничего утаивать! — с порога заявила она. — Я же Юлиного хахаля видела.

— Славу, что ли? У него челюсть вперед выпирает.

— Точно, его! — обрадовалась женщина. — Юля приехала бабушку проведать. Пока она со мной на кухне разговаривала, молодой человек в зале сидел, тетю Раю слушал. Ему это быстро надоело, он вышел в коридор и говорит: «Хватит! Поехали домой». Юля, не оборачиваясь, говорит: «Заткнись, падла! Когда надо будет, тогда и поедем». Молодой человек обиделся на нее и ушел на улицу. Я была поражена. Где это видано, чтобы девушка парня послала куда хотела, а он молча все стерпел и ушел? Мой бы муж за такие слова зубы мне выбил, а этот слизняк даже не огрызнулся в ответ. Вот такая встреча у нас была.

После ее ухода Агафонов мысленно похвалил себя за то, что вовремя вспомнил выпирающую челюсть Юлиного сожителя и не растерялся, когда разговор зашел о передаче денег у подъезда.

Агафонов не раз ставил в тупик подозреваемого, обвиняя его в хранении антисоветской литературы. Обычно гражданин, услышав о Солженицыне, предпочитал признаться в мелких грешках, лишь бы не отправиться в суд по антисоветской статье.

Около девяти часов вечера вернулся водитель дежурной части. Он привез Агафонову ужин из дома и сообщил, по какому адресу Березкина Юля передавала работнице деньги.

Осенью прошлого года Юля проживала в девятиэтажном панельном доме, расположенном в глубине дворов по проспекту Ленина. В каждом подъезде такого дома было 32 квартиры. Установить, в какой именно проживала Юля, можно было только путем поквартирного обхода. В ЖКО ее данных не было, так как она была прописана у бабушки, а квартиру снимала. Дворник тоже ничем помочь бы не смог — современные дворники не знают жильцов своего дома, кроме самых ярких персонажей: пьяниц, дебоширов или чудаков, для поднятия тонуса помогающих зимой убирать снег на придомовой территории.

«В субботний вечер советских граждан лучше не беспокоить по пустякам, — подумал Агафонов. — Юля от нас никуда не убежит, так что оставим поиск ее квартиры до завтра».

Агафонов положил на стол паспортную форму № 1, выписанную на Юлию Вадимовну Березкину, 12 февраля 1957 года рождения.

«В шестнадцать лет они были сильно похожи, — сравнил фотографии сестер Агафонов. — Но это именно тот возраст, после которого каждая девушка начинает приобретать свою индивидуальность».

Агафонов убрал паспортные формы на сестер Березкиных в стол и позвонил на домашний телефон Кейлю.

— Привет, Альберт Иванович! Новость слышал?

— Был с утра на работе, там только и разговоров про труп в машине Клопова. Доигралась Снежинка, допрыгалась! Приревновал ее Вася! В его годы любить молоденьких девочек можно, а вот жить с ними уже нельзя.

— Альберт Иванович, у меня вот какая проблема возникла. Мне надо опознать Снежинку, но некому это сделать. Бабушка ее психически неадекватная, где находится сестра — неизвестно. Соседи категорически отказываются присутствовать на опознании. Я подумал, что…

— Максим приедет и опознает.

— Мне надо, чтобы он ее официально опознал.

Кейль засмеялся.

— Сергей, ты, часом, не забыл, что мой сын родился и вырос в семье милиционера? Завтра он приедет в морг и опознает ее. Часам к десяти пойдет? Жди. Ровно в десять он будет на месте.

Агафонов положил трубку, спустился в дежурную часть узнать, не поступали ли новости от Абрамова. Новостей пока не было.

По телевизору в комнате отдыха дежурной части шел фильм про советских подпольщиков, действующих в глубоком тылу врага. Если бы Агафонов пошел в комнату с телевизором, то он бы увидел, как переодетый в форму немецкого офицера советский разведчик нервно покуривает у окна, а его радистка сосредоточенно работает на ключе, передает шифрограмму в Москву. Гестаповцы охотятся за подпольщиками. Как только радистка начинает сеанс связи с Москвой, так тут же на улицы выезжают автомобили-радиопеленгаторы. В фильмах про войну они обычно выглядят как фургоны с вращающейся антенной на крыше. Антенна состоит из двух тонких металлических обручей, соединенных под углом в 90 градусов. Такая антенна может запеленговать источник радиосигнала и точно определить направление, откуда он исходит. Три автомобиля-пеленгатора способны вычислить источник радиосигнала с точностью до двадцати-тридцати метров. Делается это так: установив направление, откуда исходит радиосигнал, операторы пеленгаторов передают данные в штаб. Дежурный офицер от точки местонахождения автомобиля-пеленгатора по линейке прокладывает прямую линию к источнику сигнала. В месте, где три прямые линии пересекутся, находится радиостанция. Офицер посылает группу захвата. Если разведчики не успевают передать сообщение до приезда гестаповцев, то они вступают в бой, предварительно уничтожив блокнот для шифрования и текст передаваемого сообщения.

В Советском Союзе с вражескими агентами боролись точно такими же методами. После войны развитие аппаратуры для радиоперехвата пошло семимильными шагами. В крупных городах от мобильных пеленгаторов отказались. Им на смену пришла система «Зебра», состоящая из нескольких стационарных постов с антеннами. Местонахождение постов являлось государственной тайной. Центр сбора поступающей с них информации находился в областном управлении КГБ.

В 1979 году система «Зебра» могла в автоматическом режиме прослушивать весь эфир и устанавливать источник любого радиосигнала с точностью до конкретного дома. Вражеские разведчики в эфир не выходили. Вместо шифрованных радиограмм агентов ЦРУ пеленгаторы перехватывали сообщения радиохулиганов — обычных советских граждан, засорявших эфир несанкционированными радиопереговорами. Радиохулиганы с помощью самодельных радиостанций выходили на связь друг с другом, обменивались приветами или крутили западную музыку. Бывало, что в эфир выходил никому не известный радиохулиган, который посылал всех матом и исчезал навсегда. Радиохулиганов ловили, приговаривали к различным срокам лишения свободы и к началу 1980-х годов извели всех под корень. В эфире стало тише, но система «Зебра» продолжала работать.

Вечером, в субботу, дежурный офицер отдела радиоперехвата областного управления КГБ получил распечатку состояния эфира в областном центре. Ознакомившись с ней, он вызвал на службу своего начальника — майора.

— Что случилось? — спросил недовольный прерванным отдыхом майор. — Агенты Моссада открытым текстом передали, что высадят в окрестностях областного центра батальон парашютистов?

Дежурный офицер протянул ему распечатку.

— Что за черт? — поморщился майор. — У нас утром заработали переносные радиостанции?

— Судя по частоте и мощности сигнала, это были радиостанции типа «Уоки-Токи».

«Уоки-Токи» были маломощными портативными радиостанциями, работающими на прием и передачу голосовых сообщений в пределах прямой видимости. Производила их американская корпорация «Моторолла». В Советском Союзе у частных лиц переносных радиостанций, тем более американского производства, не могло быть по определению. Им просто неоткуда было взяться. Таможня в СССР работала четко. Ввезти в страну портативный радиопередатчик через границу было невозможно. Портативная радиостанция — это не порнографический журнал и не антисоветская брошюрка. Ее в багаже от бдительных таможенников не утаишь.

— Откуда исходили сигналы? — спросил встревоженный майор.

— С автомобильной трассы на южном въезде в город, недалеко от поста ГАИ.

Майор запросил в дежурной части оперативную обстановку по городу. По линии КГБ все было спокойно, а у милиции оставалось за сутки одно нераскрытое убийство. Узнав, что автомобиль с убитой девушкой был обнаружен в зоне действия передатчиков «Уоки-Токи», майор почувствовал, как у него на лбу выступил холодный пот.

— Кому принадлежал автомобиль? Клопову? — неприятно поразился майор. — Вот черт! Лучше бы у нас израильские коммандос высадились. Придется докладывать генералу.

Дома у начальника областного КГБ стоял телефонный аппарат, защищенный от прослушивания. Выслушав сообщение майора, генерал спросил, что тот собирается предпринять для поиска лиц, выходивших с американских радиостанций в эфир.

— Как только рассветет, я пошлю на трассу оперативную группу с металлодетекторами. Если неизвестные лица переговаривались между собой на расстоянии, превышающем прямую видимость, им нужны были выносные антенны. Антенну из проволоки можно забросить на любое дерево, а вот сдергивать ее или времени не будет, или антенна в ветвях запутается. Если мы обнаружим место заброса антенны, то станет понятно, с каких именно точек преступники выходили на связь.

Генерал одобрил предстоящие действия и отключился. В милицию о данных радиоперехвата сотрудники КГБ сообщать не стали.

Дом отдыха «Металлист» находился в пятнадцати километрах от города. От трассы до него вела асфальтированная дорога. Въезд в «Металлист» преграждали ворота с проржавевшими петлями. Как пояснили работники дома отдыха, ворота уже много лет не закрывались, так как перегораживать въезд не было необходимости.

Главное здание дома отдыха «Металлист» было построено в 1968 году. Первоначально оно представляло собой четырехэтажную постройку, в которой на первом этаже размещались столовая и административно-хозяйственные помещения. В 1972 году к главному корпусу пристроили двухэтажный вспомогательный корпус, в который переехали кухня, столовая и администрация.

В жилом комплексе номера переоборудовали. В дальнем конце коридора на верхних этажах построили номера повышенной комфортности, для удобства именуемые люксами. Всего в доме отдыха было три таких номера. Вход в здание располагался в главном корпусе. Здесь в просторном холле с диванами для приезжих за стойкой круглосуточно дежурил администратор, по ночам выполнявший обязанности сторожа.

Дом отдыха располагался в живописном месте, в окружении березовых рощ. Рядом с ним, забор в забор, находились турбаза «Юность» и санаторий-профилакторий завода «Химпром». От комплекса культурно-оздоровительных учреждений до ближайшей деревни, где проживала большая часть обслуживающего персонала, было три километра, до берега реки — метров пятьдесят.

Абрамов и Сизиков прибыли в дом отдыха одновременно с оперативно-следственной группой областного УВД. Областники сразу взяли инициативу в свои руки, и сыщикам из городского управления оставалось только наблюдать за их действиями.

Руководил областной группой майор Сычев. У дежурного администратора он узнал, что обслуживающий персонал сменился в шесть часов вечера. Вновь заступившая смена о событиях пятницы или субботнего утра пояснить ничего не могла.

— Откройте нам номер 365 «Л», — велел Сычев.

Администратор сверился с книгой постояльцев и номер открывать отказался.

— Товарищ Клопов снимает этот номер до воскресенья, и я не могу в его отсутствие…

— Слышь, умник, — перебил его майор, — твой товарищ Клопов сейчас находится в розыске за убийство, и мне плевать, что ты можешь, а что — нет. Если не дашь ключи, мы взломаем дверь в номер, и вина за причиненный ущерб ляжет на тебя и только на тебя.

Администратор неохотно подчинился и выдал ключи.

Сыщикам в этот вечер повезло дважды. Во-первых, следственно-оперативная группа областного УВД выехала на осмотр места происшествия в полном составе, с экспертом-криминалистом. Во-вторых, по правилам дома отдыха уборку в помещениях производили только после отъезда постояльцев.

Войдя в номер, эксперт преградил коллегам дорогу:

— Мужики, идите все вон отсюда, пока я не закончу и не позову вас. Тут для меня работы — непаханое поле, вы все только затопчете и наследите, везде свои отпечатки оставите.

— Как ты один пойдешь? — спросил Сычев. — Вдруг там труп лежит?

— «Мертвые не кусаются!» — процитировал «Остров сокровищ» начитанный с детства эксперт. — Или ты думаешь, что труп в окно сбежит?

Крыть майору было нечем, и он отправил оперативников опрашивать оставшийся в ночную смену персонал.

Абрамов узнал для себя много нового. В доме отдыха были номера, рассчитанные на одного постояльца, двух- и четырехместные комнаты. В двухместные номера селили или семейные пары, или однополых постояльцев. Семейным парам, приезжавшим на отдых с малолетними детьми, при желании могли предоставить раскладушку, но только одну. Правила приема гостей разнились в зависимости от номера и проживающих в нем лиц. Семейные пары и постояльцы из одноместных номеров могли приглашать к себе гостей. Все остальные — нет. Мужчины, получившие путевку в дом отдыха в одноместный номер, могли, не таясь, приводить к себе посторонних женщин и оставлять их у себя на ночь.

— Здесь же не гостиница, — пояснил милиционерам администратор. — У нас другие правила.

— Приехавших к постояльцам гостей где-нибудь отмечают? — спросил Сычев.

— Зачем? — ответил вопросом на вопрос администратор. — В столовую гости не ходят, отдельное койко-место им не предоставляется. Наш дом отдыха находится далеко от города, так что случайный человек сюда не забредет. Чего нам опасаться? Что гость обворует постояльца? Сколько работаю, такого еще ни разу не было.

«Вот черт! — подумал Абрамов. — Тут самое настоящее гнездовье разврата! Приезжай на отдых с любовницей, и тебе слова никто не скажет. Кормить ее придется за свой счет? Это ерунда. С посторонней женщиной сюда не отъедаться приезжают».

— Чем ваши постояльцы занимаются в свободное время? — продолжил расспросы Сычев.

— Гуляют, ходят на речку, смотрят телевизор, проходят лечебные процедуры. По выходным у нас в столовой проводится дискотека. Каждый отдыхает как хочет! На то он и дом отдыха! — пояснил администратор.

Сверху спустилась закончившая смену горничная, припозднившаяся с отъездом. Ее около крыльца встречал муж на видавшем виде «Запорожце». С собой у горничной были две сумки-авоськи, доверху набитые пустыми бутылками. Посмотрев на авоськи, Абрамов понял, какой вид отдыха предпочитают вырвавшиеся на свободу трудящиеся.

Администратор перехватил его взгляд и, защищая честь «Металлиста», заявил, что это бутылки из-под лимонада или пива.

— В первый раз вижу бутылку из-под лимонада с квадратной этикеткой, — усмехнулся Иван.

— Бывают и такие, — для приличия возразил администратор.

Дежурившему в тот вечер администратору было около пятидесяти лет. В доме отдыха он работал с момента его основания. Администратор мог бы рассказать милиционерам, что некоторые гости с первого и до последнего дня пребывания в «Металлисте» беспрерывно пьянствуют, пропуская завтраки и обеды в столовой. Привезти с собой в дом отдыха портфель, полный бутылок водки, было обычным делом. Что удивительно, в «Металлисте» на почве распития спиртных напитков не было ни драк, ни скандалов. Так или иначе, все отдыхающие знали друг друга, работали на одном предприятии, и если один из гостей начинал вести себя вызывающе, то другие тут же успокаивали его. Худшим наказанием дебоширу было письмо от администрации дома отдыха в профком завода, выдавшего хулигану путевку. Профком на любые сообщения о недостойном поведении работников завода реагировал мгновенно и жестко: лишал премии, перемещал в списке на получение квартиры на несколько позиций вниз, в графике отпусков вместо лета передвигал позорящего коллектив гражданина на зиму или в начало весны.

— Чем сейчас, весной, ваши гости занимаются? — спросил Сычев. — В роще не погуляешь, на рыбалку не сходишь.

— Книжки читают, телевизор смотрят, — ответил администратор.

— Разве дома нельзя посмотреть телевизор? — удивился Абрамов. — Стоит ли ради просмотра телепередач за город ехать?

— Суть ведь не в телевизоре! — охотно пояснил сотрудник. — Здесь — свобода! У нас не пионерский лагерь, в «Металлисте» нет строгого распорядка дня. Каждый отдыхающий организует свой досуг так, как считает нужным. Здесь можно выпить с друзьями, а можно проспать весь день, и слова тебе никто не скажет. Здесь нет сварливых жен. В «Металлисте» не надо проверять уроки у детей, не надо посещать скучные собрания и никому не нужные лекции о международном положении. Здесь нет всевидящего ока профкома, тут каждый по себе и для себя. Свобода от городской суеты и серой повседневности — великая вещь! Приезжайте к нам на недельку, сами убедитесь.

«Я бы приехал, да только кто мне на вашем заводе путевку даст!» — подумал Сизиков.

У Абрамова было другое мнение.

«Что мне тут с алкашами делать? За порядком следить? — подумал он. — Если горничная за одну смену два ящика пустых бутылок вынесла, то тут здоровье не поправишь».

— С турбазы к вам гости не приходят? — спросил Сычев.

— У нас лучшая дискотека в округе! — похвалился администратор. — Девчонки с «Юности» приходят, а в профилактории в основном семейные пары отдыхают, им не до танцев. Девчонки, бывает, проберутся наверх, в мужские комнаты, но если шуметь начинают, мы их тут же выпроваживаем.

— Клопов не при вас приехал? — перешел к делу Сычев.

— Я заступил на смену, когда он уже заселился. Клопов — мужчина необщительный. Он, когда отдыхает у нас, из номера почти не выходит. Помнится, приехал он зимой с молоденькой молдаванкой. Вошел в номер и вышел из него только перед самой выпиской.

— С кем он приехал? — не понял Сычев.

— С молдаванкой. София Ротару кто, молдаванка же? Девушка, которая приехала с Клоповым, была на нее очень похожа: такая же смуглая, черноволосая, с выщипанными дугой бровями.

Абрамов и Сизиков переглянулись. Судя по описанию, зимняя подруга Клопова нисколько не походила ни на Снежинку, ни на ее сестру.

— Клопов обедал в общем зале? — спросил Сычев.

— О нет! У него было спецобслуживание. Постояльцы из номеров люкс могут заказывать себе завтраки, обеды и ужины в столовой по специальному меню, за отдельную плату. Обед им привозят в номер.

— Как привозят? На чем? — удивился Абрамов.

— Постоялец из номера люкс может позвонить в столовую и заказать обед в номер. Официант и кухонный рабочий берут тележку, точно такую же, на которой по столовой развозят тарелки с готовыми блюдами, ставят на нее заказанные блюда и вдвоем поднимают на этаж. Постоялец забирает тележку себе, а после еды выставляет ее в коридор. При каждом посещении гостя из номера люкс ему дают меню, в котором он подчеркивает блюда, которые хотел бы получить на следующий прием пищи. К меню прилагается накладная из столовой, в которой гость расписывается, что согласен с количеством доставленных ему блюд и их стоимостью. При выписке он оплачивает индивидуальные обеды отдельно.

«Так вот как наши богатеи своих подружек кормят! — подумал Сизиков. — Не надо никого в столовую вести. Оплачивай счета и заказывай обеды хоть на двоих, хоть на весь этаж».

«Вот твари, вот ведь буржуи недобитые! — мысленно вознегодовал Абрамов. — Ладно бы академик какой в люксе отдыхал или герой труда — слов нет, заслуженный человек может позволить себе индивидуальное обслуживание. Они же, холуи, на цыпочках перед каким-то проходимцем скачут, перед тунеядцем, неизвестно как доставшим справку об инвалидности. Спрашивается, за что наши деды боролись, если буржуи вновь жируют и с девками в люксах отдыхают?»

На политзанятиях в армии Абрамову разъяснили раз и навсегда, что иностранные богатеи-кровопийцы называются капиталистами, а наши, советские, — буржуями. Абрамов, выросший в бедной семье, с детства видевший вокруг себя в пригородном поселке Предзаводском или пьянь, или трудяг, с утра до вечера пропадавших на работе, считал буржуями всех, у кого уровень достатка был выше среднего. Буржуями для него были все поголовно обладатели автомобилей «Волга».

В чем-то он был прав! Купить «Волгу» на зарплату мог позволить себе известный ученый, партийный деятель, певец или композитор. Обычный советский рабочий или служащий на «Волгу» скопить не смог бы за всю жизнь. Даже экономя каждую копейку не смог бы. Дельцы, паразитирующие на здоровом теле советского общества, такие как Клопов или снующие по вещевому рынку спекулянты, могли приобрести престижный автомобиль в обход очереди на его получение.

«Было же время! — со злостью подумал Абрамов. — Извели после революции буржуев, но потом они опять возродились и стали плодить вокруг себя лакеев, готовых им еду в номер привозить».

— Подождите! — вывел Ивана из задумчивости голос администратора. — Что же получается? Товарищ Клопов выехал из дома отдыха и не рассчитался за обеды? Он никогда так не поступал. Кто же за него продукты оплачивать будет?

— Кто ему ботинки облизывает, тот пускай и платит! — не скрывая издевки, предложил Абрамов.

— Очень странно! — не дал развиться перепалке Сычев. — Вы, администратор, пришли на работу, приняли смену. Наверняка вы в журнале проверили заселение гостей в номера люкс, увидели фамилию Клопова. На стоянке его автомобиля не было. Вы не поинтересовались, куда он делся?

Администратор с ненавистью посмотрел на Абрамова и ответил Сычеву:

— Кто вам сказал, что Клопов должен был на своей «Волге» приехать? Зимой его племянник на зеленых «Жигулях» привозил.

— Вы модель «Жигулей» не запомнили?

— ВАЗ-2103. Первые цифры номера — 26. Я запомнил их, так как они с моей датой рождения совпадают.

— Почему вы решили, что водитель «Жигулей» был ему племянником?

— Клопов сам сказал об этом. Когда он получал у меня бланк регистрации постояльцев, кивнул в сторону «Жигулей» и говорит: «Племяш мой совсем взрослым стал. Машину купил!» Племянничку этому на вид лет тридцать, так что взрослым он уже давно стал, а не этой зимой. Когда они прощались, Клопов его Димой назвал, а эта, молдаванка, на него так посмотрела, словно он у нее денег взаймы попросил и не отдал в срок. Мне тогда показалось, что она от избытка презрения хотела плюнуть ему вслед, да не стала, постеснялась, да и место тут неподходящее, чтобы эмоции проявлять.

— Опишите мне этого племянника, — предложил Сычев.

— Молодой мужчина, ничем не приметный. Среднего роста, усов нет, стрижка аккуратная, волосы русые. Одет он был в куртку «Аляска», а на Клопове была финская дубленка. Во что молдаванка была одета, я уже не помню.

С лестницы милиционеров позвали наверх. Поднимаясь на этаж, Сычев тихо сказал Абрамову:

— На кой черт ты об него ноги вытираешь? Замкнется сейчас администратор, и мы из него больше слова не вытрясем.

— Я вытрясу! — заверил Иван. — Если надо будет, этот буржуйский холуй мне признается, в каком классе он первый раз в женской бане в щель подглядывал.

Сычев ничего не сказал. Спорить с Дуболомом на темы классового противостояния было бесполезно.

Первоначально номера в доме отдыха «Металлист» были обставлены как в обычной советской гостинице. На каждого постояльца полагалась кровать с прикроватной тумбочкой. На один номер был положен одежный шкаф или прибитая к стене вешалка. Туалет и умывальник находились на этаже. На каждом этаже был небольшой холл с черно-белым телевизором «Рекорд», каналы на котором переключались или пассатижами, или ударом кулака по корпусу. Единый на все этажи душ находился в пристройке. Чтобы попасть в него, надо было взять ключ у администратора. После модернизации в одноместные номера провели холодную воду и установили телевизоры «Горизонт».

Вновь созданные номера люкс разительно отличались от остальных жилых помещений. В них было по две комнаты, имелся совмещенный санузел.

Войдя в номер, который занимал Клопов, Абрамов чуть не задохнулся от возмущения. В те времена, когда Иван профессионально занимался спортом, он подолгу жил в гостиницах и на турбазах. И нигде он не видел такой роскоши, как в номере люкс дома отдыха «Металлист».

Прихожая была просторной, с двумя встроенными шкафами. Налево от входа — спальня с огромной кроватью. Прямо от входа расположена гостиная с диваном, креслами, журнальным столиком, небольшим сервантом для посуды, цветным телевизором и выходом на балкон. Из гостиной дверь вела в совмещенный санузел — невиданную роскошь хоть для гостиницы, хоть для дома отдыха.

«Вот как наши доморощенные буржуи шикуют! — вскипел праведным гневом Абрамов. — Этот номер люкс ничем не отличается от двухкомнатной квартиры, разве что кухни нет. Так она здесь и не нужна! Позвони в столовую, тебе любое блюдо привезут».

— Сейчас, друзья, я попробую реконструировать обстановку и продемонстрировать вам свои дедуктивные способности, — сказал оперативникам эксперт. — Начнем со спальни. В прихожей нет ничего интересного, так что пойдемте в спальню. Здесь тоже ничего примечательного, кроме кровати, прикроватного столика и пепельницы на нем. Кровать, как вы видите, не застелена. Простынь — измята. О чем это говорит? О бурной ночи, которую провели здесь мужчина и женщина? Нет! Ночные забавы заканчиваются утром, и все добрые люди заправляют кровать, но Клопов и его подружка даже не подумали навести в комнате порядок. Почему?

Во-первых, им обоим было лень заниматься ненужной работой, а во-вторых, они не собирались допускать посторонних в спальню. Обратите внимание на окурки, которые я высыпал на полиэтиленовый отрез на подоконнике. Окурков — двенадцать штук, обгоревших спичек нет. Следов помады на фильтрах сигарет нет, но я думаю, что их выкурила женщина. Какое-то время она сидела в спальне одна и курила в ожидании неких событий. Женщина курила сигареты «Салем» с ментолом, эстетствовала, так сказать.

Еще момент! Женщина не стала заправлять кровать, то есть ей было безразлично, кто и что о ней подумает. Свою половую связь с Клоповым она не скрывала и даже не думала скрывать.

Теперь поставьте себя на место Клопова. Он провел бурную ночь с хорошенькой молоденькой женщиной. После закурил и затушил окурок в пепельнице. Но на момент осмотра его окурков в ней нет. Почему? Утром его девушка выбросила окурки в корзину для мусора в санузле. Потом она курила здесь одна, а Клопов курил в гостиной. Чтобы убедиться в моей правоте, пройдемте в санузел.

На пол я высыпал содержимое мусорной корзины. Интерес представляют почти все предметы в ней. Вот два огрызка яблок, на которых остались характерные следы зубов. По ним мы впоследствии сможем установить, грыз это яблоко интересующий нас человек или кто-то другой. В корзине восемь окурков сигарет «Салем» и двадцать три — сигарет «Мальборо» финского производства в мягкой упаковке. Смятая пачка «Мальборо» лежит тут же, а вот этот фрагмент целлофана — часть ее упаковки. О чем говорят все эти окурки? Часть из них выкурили в спальне, а другую часть — в гостиной. Перед приходом гостя пепельницы вытряхнули.

Клопов, судя по окуркам, много курил. Девушка до прихода гостя курила умеренно. Потом, когда она одна сидела в спальне, нервы у нее стали сдавать, и она начала смолить одну сигарету за другой.

Перейдем в гостиную и посмотрим на пепельницу на журнальном столике. В ней только два вида окурков. Десять от «Мальборо» и четыре от сигарет «Родопи». Гость Клопова был менее обеспеченным человеком, чем хозяин номера, и курил демократичные болгарские сигареты стоимостью 35 копеек пачка. К тому же курил он гораздо меньше, чем Клопов.

В санузле вы могли видеть две пустые бутылки из-под шампанского. В серванте есть два бокала, которые протерты совсем недавно. На них нет следов пыли, как на остальных бокалах. Я думаю, что дело было так: Клопов и его спутница выпивали в четверг вечером. Утром девушка убрала в санузел пустые бутылки и помыла бокалы.

С приходом гостя на журнальном столике появляются рюмки для коньяка. Одна из них почти полная, другая — пустая. Наполовину выпитая бутылка из-под армянского коньяка стоит у дивана. Вторая бутылка, нераспечатанная, находится в серванте. Тут же стоит еще одна бутылка из-под шампанского. Судя по всему, Клопов не собирался так поспешно покидать номер. Почему он все бросил и поехал с человеком, который курил «Родопи»?

Посмотрите на этот диванный пуфик. Наружная часть его опалена вокруг рваного отверстия, а материя на оборотной стороне вырвана с клочьями. В диване имеется небольшое округлое отверстие. Я еще не решил, как нам извлечь пулю из дивана, но могу дать гарантию, что она все еще там.

— Гость Клопова выстрелил в пуфик? — спросил Сычев. — Зачем? Чтобы показать, что у него есть оружие и он готов немедленно применить его?

— Скорее всего, так! — ответил эксперт. — Мое дело, коллеги, — найти материальные следы преступления, а ваше — расследовать, в результате каких именно действий они появились. Я снял с мебели и бутылок больше тридцати отчетливо просматриваемых отпечатков пальцев рук. Находившиеся в номере лица не пытались скрыть следы своего пребывания здесь. Клопову и его девушке стирать отпечатки пальцев незачем, а вот почему человек с пистолетом не протер свою рюмку с гладкими стенками, мне непонятно.

— Что будем делать? — спросил Сычев.

— Диван резать. По-другому мы пулю никак не достанем.

— Позвольте, я спрошу, — вмешался в разговор Сизиков. — Гость Клопова стрелял в пуфик в упор, чтобы не было слышно выстрела?

— Вы очень догадливы, молодой человек, — похвалил эксперт. — Я думаю, что дело было так. Клопов сидел на диване, а его гость — с другой стороны столика на кресле. Окурки «Мальборо» были воткнуты в пепельницу как раз со стороны дивана, так что Клопов сидел там. В какой-то момент гость встал, подошел к Клопову и выстрелил в пуфик. Этим он продемонстрировал решительность своих намерений и наличие у него боевого оружия.

— А если все было наоборот? — спросил Сизиков.

— Ерунда! — сразу отверг версию молодого коллеги Сычев. — Во-первых, зачем Клопову мебель портить в номере, который зарегистрирован на него? А во-вторых, гость, который был у Клопова, хорошо его знал, то есть он знал и должен был знать, что у Клопова есть пистолет и что он способен убить человека. Стрелял незнакомец. Он встал, достал оружие. Клопов мог посмеяться и спросить, не игрушечный ли пистолет тот принес. Тогда гость подошел к дивану и выстрелил в пуфик, находившийся рядом с бедром Клопова. Более наглядной демонстрации намерений трудно придумать.

— Разрешите? — раздался голос из прихожей. — Я директор дома отдыха Генне. У меня немецкие корни, оттого фамилия такая странная для русского уха. Вы что собираетесь делать? Обшивку дивана на куски порезать? Это государственное имущество…

— Оно уже испорчено! — показал на продырявленный пуфик Сычев. — Я надеюсь, вы не собираетесь следующему постояльцу предложить диван, пробитый пулей?

Эксперт достал ножницы, разрезал материю и вскоре достал пулю.

Директору дома отдыха было лет пятьдесят пять. После звонка администратора он примчался на работу на личном автомобиле наспех одетый, без галстука, с расстегнутым воротничком рубашки. С момента основания дома отдыха никто из персонала не видел Генне в костюме без галстука.

— Нам надо поговорить, — сказал ему Сычев.

— Конечно, конечно! — засуетился директор. — Пройдемте ко мне в кабинет. Долг каждого советского человека — оказывать посильную помощь органам правопорядка.

Кабинет директора «Металлиста» был просторным и шикарно обставленным. Генне предложил Сычеву и Абрамову по рюмке коньяка. Оперативники отказались.

— Вы для богатеев номера люкс построили? — спросил Абрамов.

— Какие богатеи в нашей стране? — «удивился» директор. — Мы выполняем указание партии о наиболее полном и качественном удовлетворении все возрастающих потребностей трудящихся. Вы читали этот программный документ ЦК КПСС?

Абрамов смутился, кивнул в знак согласия и больше провокационных вопросов не задавал.

— Вы хорошо знали Клопова? — спросил Сычев.

Директор откинулся в кресле за рабочим столом, закурил.

— Вряд ли кто-то может с уверенностью сказать, что он хорошо знал Клопова или был его другом. Клопов — скрытный человек. Он часто появляется на общественных мероприятиях, в ресторанах, на концертах популярных исполнителей, но держится всегда особняком, ни с кем тесно не общается. Сюда, в дом отдыха, он приезжал раза четыре в год, обычно весной и осенью. Всегда его сопровождали девушки. Раньше это была Снежинка, а в этом году появилась другая, смуглая.

— Вы знали Снежинку? — сразу уточнил Абрамов.

— Я видел ее в городе с Клоповым. Друзья подсказали, как ее зовут. Я бы не сказал, что она сказочно красива, как о ней говорят. Симпатичная молодая девушка, блондинка, но есть в ней какая-то изюминка, которая притягивает взгляд. Как мужчина могу вам сказать, что переспать с такой красоткой никто бы не отказался, а вот жениться на ней я бы ни за какие деньги не стал. В первый раз я увидел Снежинку, когда ей было семнадцать лет, потом повстречался с ней через год и поразился, что она остается в одной и той же поре. Внешне она бы за год не изменилась, но, прожив год с Клоповым, должна была бы распуститься, расцвести, как экзотический цветок. Ничего подобного! Как в ней была какая-то недосказанность, так и осталась. Эта недосказанность притягивает неопытных мужчин, а повидавших жизнь, наоборот, отпугивает. Представьте тюльпан, который вот-вот должен распуститься. Проходит год, но бутон так и не раскрывается, и ты начинаешь понимать, что, когда он распустится, из него может вылететь ядовитая оса, которая смертельно ужалит тебя в сердце.

«Интересно, какие публичные места посещает директор дома отдыха, если он и Снежинку знает, и Клопова? — подумал Абрамов. — Я до вчерашнего утра даже не подозревал об их существовании».

— Клопов приезжал в дом отдыха в некомфортное для прогулок время. Почему он выбирал осень или весну? Что ему вообще в доме отдыха делать, если по рощам гулять невозможно?

— Он использовал «Металлист» не для развлечений, а для деловых встреч. Каждый раз, когда он поселялся у нас, к нему приезжали гости. Надолго они не задерживались. Час-два побыли, погостили и уехали. Скорее всего, это были люди, которых Клопов не хотел принимать у себя дома, а в публичном месте обсуждать с ними деловые вопросы не решался.

— Как к нему пропускали гостей? — спросил Сычев.

— У нас есть отработанный порядок приема посетителей. Гость представляется администратору и говорит, к кому он приехал. Администратор перезванивает в номер, уточняет, ждет ли постоялец этого гостя, и если ждет, то пропускает его. Документов у гостей никто не спрашивает.

— Я слышал, что у вас в комнате отдыха стоит бильярдный стол. Клопов не играл на нем?

— Даже близко не подходил. Я как-то в шутку спросил, не хочет ли он «шары погонять»? Клопов посмотрел на меня так, словно я предложил ему какую-то несусветную глупость — пройтись полностью обнаженным по дому отдыха, например. Клопов, как сейчас помню, скривился и говорит: «Я шары не гоняю». Профессионал! Для него сыграть на обычном бильярдном столе — то же самое, что для известного оперного певца исполнить нецензурные частушки в сельском клубе. Спеть частушки перед колхозниками нетрудно, только репутацию на всю жизнь испортишь.

Генне посмотрел на настенные часы.

— Скоро светать начнет, — сказал он. — Вы, наверное, не ужинали? Сколько вас человек? Я закажу в столовой завтрак. На голодный желудок работать нельзя.

От позднего ужина или очень раннего завтрака милиционеры не отказались. На стол им подали сосиски в томатном соусе, жареную лапшу, явно оставшуюся с вечера, хлеб, масло, горячий чай.

— Дождемся шести утра, тогда поедем назад, — сказал Сычев Абрамову.

— Почему нам надо просто так здесь торчать? — не понял Иван.

— Ты приедешь в управление и завалишься спать, пока начальство с отчетом не вызовет, а меня дежурный по УВД может на новое происшествие послать в любой район области. Зачем мне лишние заморочки? У нас на дежурстве знаешь как бывает? Поедешь на юг области на пару часов, а вернешься только через несколько дней. Я бы отпустил тебя пораньше, но тогда получится, что или ты работу на месте происшествия недоделал, либо я остался тут дурака валять. Все должно быть согласовано так, чтобы комар носу не подточил.

Абрамов, чтобы не терять времени зря, выписал из книги прибытия постояльцев даты, когда в «Металлисте» останавливался Клопов. Дал поручение директору дома отдыха вызвать на понедельник в городское УВД сотрудников дежурных смен, которые могли видеть Клопова или разговаривать с ним.

…В шесть утра автомобили уголовного розыска двинулись в обратный путь. Навстречу им, недалеко от поста ГАИ на южном въезде в город, повстречался автофургон с надписью на борту «Автоспецстрой». В СССР было принято сокращать названия предприятий до минимума, так что непосвященный человек ни за что бы не догадался, о каком именно заводе или учреждении идет речь. Фургон автомобиля «Автоспецстроя» был доверху набит самой совершенной аппаратурой для поиска металлов на расстоянии. Сидевшие в нем инженеры внимательно следили за показаниями приборов, но ничего обнаружить не могли.

— Мы прокатимся впустую! — сказал один из них. — От лесозащитной полосы до дороги расстояние тридцать пять метров. Наша аппаратура засечет тонкую проволоку на дереве только с десяти метров. Нам надо спуститься на грунтовую дорогу вплотную к лесополосе.

— Мы же не на танке едем! — возразил старший группы электронного контроля. — Посмотри в окно. Там грязи по колено. Мы увязнем по самое брюхо через десять метров и до обеда будем бегать по трассе, искать, кто нас сможет вытянуть.

Проехав от въезда в город до поворота на дом отдыха «Металлист», оперативная группа КГБ повернула назад. Ни с той, ни с другой стороны дороги антенны обнаружить не удалось…

Вернувшись в УВД, Абрамов спохватился, что он не заплатил за поздний ужин.

«Хитрый жук этот Генне, — подумал Иван. — Ненавязчиво предложил подкрепиться, а как платить за ужин, не сказал. Да и черт с ним, не обеднеет! Сколько я съел ночью? Три порции сосисок и кусков пять хлеба с маслом? Для их конторы это копейки. Обсчитают какого-нибудь постояльца из номера люкс и покроют все расходы».

Директору дома отдыха обсчитывать никого не надо было. Запас неучтенных продуктов для внезапных ночных гостей в «Металлисте» был всегда.

После десяти часов вечера Агафонов сел ужинать. Из дома ему прислали два куска хлеба, четыре ломтика колбасы, зубчик чеснока и два сырых яйца в баночке из-под майонеза. Соль и заварка у Агафонова были, электрический чайник тоже.

Провозглашенное партией всеобъемлющее удовлетворение возрастающих потребностей трудящихся в мясо-молочной промышленности Сибири шло своим путем, совсем не совпадающим с программными документами КПСС. После хрущевского кратковременного изобилия из продажи тихо и незаметно исчезли многие продукты.

Агафонов помнил середину 1960-х годов, когда на прилавках магазинов было семь сортов колбасы. К 1979 году их осталось только три: колбаса обыкновенная по два рубля двадцать копеек, такая же колбаса, но с кусочками жира внутри, и ливерная колбаса. Колбаса по два рубля двадцать копеек названия не имела. На ценниках так и писали: «колбаса 2 р. 20 коп.», и всем было понятно, о какой колбасе идет речь. Колбаса с жиром популярностью у населения не пользовалась, а ливерную колбасу покупали только граждане с очень низким достатком. Ливерная колбаса была неприятной на вкус, вязла в зубах. Поговаривали, что в нее для объема и веса добавляют туалетную бумагу, но это было, конечно же, вранье. Никто бы не стал расходовать дефицитную туалетную бумагу на какую-то колбасу, которую и так съедят.

Все привезенные из дома продукты, кроме сырых яиц, Агафонов съел за поздним ужином. Яйца оставил на утро. Глоток двух сырых яиц был лучшим завтраком в экстремальных условиях. Яйца обволакивали желудок, давали чувство сытости. Единственным неудобством в таком завтраке была баночка из-под майонеза и крышка к ней. Банку обязательно требовалось привезти домой. Если по каким-то причинам банка терялась, то крышку Агафонов обязан был сохранить, даже если бы началась атомная война. Полиэтиленовые крышечки, подходящие к баночкам из-под майонеза, были большим дефицитом и в продажу никогда не поступали. Откуда они вообще брались, для Сибири было загадкой.

В первый же год работы Агафонова в милиции его поставили в пару к немолодому опытному сыщику, который учил начинающего оперативника не только секретам профессионального ремесла, но и житейским мудростям.

— Всегда завтракай! — учил молодого коллегу наставник. — Если не успеваешь на работу, то лучше получи нагоняй, но утром поешь. В течение дня работой не увлекайся, найди время принять горячую пищу, а если ее нет, ешь бутерброды, глотай сырые яйца, пей горячий чай. Запомни: язва желудка — это профессиональная болезнь оперативных сотрудников милиции. От нее сошло в могилу наших коллег в десятки раз больше, чем от бандитских пуль. И помни: твое здоровье никому, кроме тебя самого, не нужно! Если ты умрешь во время службы в милиции от язвы желудка, про тебя будут говорить: «Сгорел на работе», а если тебя убьют бандиты, то скажут, что ты погиб смертью храбрых при исполнении служебного долга. Погибшего от бандитской пули сотрудника похоронят с воинскими почестями: солдаты дадут троекратный залп холостыми патронами над его могилой, к памятнику со звездочкой возложат венки от коллег и партийных органов. В школе, где учился герой, пионерскому отряду присвоят его имя, и в памятные даты пионеры будут застывать в почетном карауле у его портрета. Через пару лет о герое забудут, и пионеры будут нести почетную вахту у портрета только в дни приезда комиссии из областного отдела народного образования или из горкома партии. Какая память останется о том, кто умер за рабочим столом от язвы желудка? Никакой! Сгоревшему на работе сотруднику воинские почести не положены.

Агафонов усвоил уроки старого мастера и старался не пропускать прием пищи ради сиюминутного выполнения задания, которое на самом деле может подождать.

Перебив голод, Агафонов вспомнил давний разговор с Кейлем о несостоявшейся женитьбе его сына. Довольный произошедшими в последний месяц метаморфозами коллега рассказывал:

— Максим привел Снежинку к нам в первый раз в январе 1976 года. Девушка была безупречно хороша, но в ней чувствовалась какая-то недосказанность, недоделанность, что ли. Вначале я подумал, что у нее просто недостаток веса вследствие плохого питания. Потом присмотрелся к ней и понял, что тут не в еде дело. Снежинка, кстати, никогда не отказывалась сесть с нами за стол и кушала все, что подадут. Ела она очень аккуратно, как воспитанница института благородных девиц. Дома с едой у нее было совсем неважно: денег на питание не хватало, готовить, пока она была на занятиях в техникуме, было некому.

У меня дочери за столом вредничают: «То не буду, это не хочу!» Младшую только со скандалом можно заставить есть, а Снежинка была не такая. Она-то знала, чем отличается хороший домашний ужин от супа из пакетов.

Одевалась Снежана скромно, но всегда чистенько и опрятно. К лету сын заявил, что женится на ней. Снежинке исполнилось семнадцать лет, так что препятствий к браку не было. Бабушка ее не глядя подписала бы заявление о снижении брачного возраста в райисполком, а там бы проштамповали его в общем порядке и дали разрешение пойти в ЗАГС.

Я ничего не сказал Максиму по поводу его намерений, а жена встала на дыбы. Мне она один на один сказала: «Не будь идиотом, не дай случиться непоправимому!» Ее можно понять. Она посмотрела на женитьбу сына со стороны и ужаснулась перспективам, которые нас ожидают. Посуди сам: у меня трехкомнатная квартира. В одной комнате живут дочери, в другой спим мы с женой. Максим ютится на диване в зале. Куда молодых поселить? Спальню им уступить? Я под старость лет в зал переезжать не намерен. Не для того я всю жизнь отработал в органах, чтобы с женой на диване спать в проходной комнате. Диван, кстати, поскрипывает — не самое удачное ложе для молодых супругов.

О том, чтобы Максиму с женой поселиться у нее дома, даже речи не было. Сын побывал у них и мне по секрету сказал: «У бабушки Снежаны крыша съехала давно и навсегда. Жить с ней в одной квартире нельзя».

Вторая проблема с их женитьбой была еще больше, чем первая. На какие средства молодая семья будет жить? Максим получает стипендию в институте, у Снежинки была стипендия в техникуме и ее доля от пенсии по потере кормильца. Этих денег на еду им бы хватило при условии, что не надо платить за съемное жилье и не надо покупать никаких вещей. Если бы Снежинка поселилась у нас и отдавала мне все свои деньги до копеечки, то мой семейный бюджет уменьшился бы, а не вырос. Ты представь, что такое принять в семью еще одну взрослую дочь? На одних колготках разоришься. А если дети пойдут?

Выдержав обоснованный натиск жены, я сказал: «Если хочешь, сама с Максимом разговаривай на эту тему. Я не буду. Я понимаю, что принять Снежинку в семью — это финансовая катастрофа, но если мы ему не дадим жениться, то он нас всю оставшуюся жизнь корить будет, что мы ему судьбу сломали. Он не маленький мальчик, должен сам понимать, что к чему».

До августа у меня в семье была напряженная атмосфера. Снежинка не дура, она почувствовала, как наше отношение к ней изменилось. Тут я задумался: «Что так влечет моего сына к ней, что он решился на безрассудный поступок?» Ответ напрашивался сам собой — ее недосказанность, загадочная незавершенность образа.

Представь, что ты идешь по полю и находишь нераспустившийся прекрасный цветок. Ты понимаешь, что когда он раскроется, то прекраснее его ничего на свете не будет. Ты срываешь этот цветок, приносишь к себе домой и ставишь в банку с водой, ждешь, когда бутон раскроется. Обладание цветком и ожидание чуда — вот что манило мужчин к Снежинке, как мотыльков на свет.

В начале августа Максим и Снежинка должны были подать заявление в ЗАГС. Получили они согласие от бабушки или нет, я не спрашивал. Я вообще сделал вид, что все происходящее мне безразлично. Жена не решилась одна противостоять молодым и отговаривать сына от женитьбы не стала. И тут как манна небесная появился Клопов! Он с легкостью увел у моего сына невесту и стал открыто жить с ней. Я искренне благодарен Клопову за то, что он избавил меня он огромного множества проблем. В тот же день, когда Снежинка ушла от сына, он перебрался жить к какой-то женщине и провел у нее две недели. Вернулся повеселевшим и успокоившимся. Я мысленно тысячу раз поблагодарил господа бога за то, что он дал мне выдержки не вмешиваться в дела сына и не быть виноватым перед ним.

«Почему Кейль ни слова не сказал про сестру Снежинки? — подумал Агафонов. — Сестра у них не появлялась или ее роль в происходящих событиях была такой незначительной, что он решил не упоминать о ней?»

Утром приехали Абрамов с Сизиковым. Выслушав их, Агафонов распорядился установить владельца автомобиля марки ВАЗ-2103, государственный номер которого начинался бы на 26.

— Так значит, Клопов и Снежинка уехали из дома отдыха не по своей воле? — спросил он.

— Получается, что так, — ответил Абрамов.

— Установили, кто этот незнакомец, который стрелял в диван?

— Пока не установили. Администратор, который принимал его, приедет на допрос в понедельник.

— Будем надеяться, что он и племянник Клопова Дима — одно и то же лицо.

В восемь утра на работу приехал Богомольцев. Агафонов и оперативники доложили начальнику городского уголовного розыска о проделанной работе и составили совместный план работы на ближайшие дни.

— Поезжайте по домам, отдохните! — разрешил Богомольцев.

Оперативники последовали его совету, а Агафонов поехал в морг. В десять часов он встретился с сыном Кейля, худощавым молодым человеком двадцати трех лет, студентом последнего курса медицинского института.

— Ты как? Готов? — спросил Агафонов.

— В обморок не упаду! — заверил Максим. — Я на прошлой неделе здесь был, исследовал бесхозное тело для написания дипломной работы.

— Труп бомжа от тела подруги…

— Бывшей подруги! — не дал договорить ему Кейль. — Пойдемте, Сергей Николаевич! Меня не надо готовить к последней встрече со Снежинкой. Она для меня перестала существовать три года назад, когда к Клопову сбежала.

В прозекторской, в помещении, где вскрывают трупы, было прохладно, пахло формалином и дезинфицирующими средствами. Санитар, только что заступивший на смену, выкатил покрытое простыней тело на каталке. Агафонов и Максим встали рядом с каталкой, санитар откинул простыню.

Лицо девушки успели привести в порядок, отмыли от крови, волосы расчесали. Максим несколько секунд смотрел на девушку и молча вышел в коридор. Агафонов — следом.

— Максим, нам надо…

— Сергей Николаевич! Это не Снежинка. Это ее сестра Юля.

— Ты уверен? — задал самый идиотский вопрос в своей жизни Агафонов.

— Я прожил у Юли две недели. Я бы женился на ней, если бы она захотела. У нее под левой грудью есть четыре родинки. Если их соединить по контуру, то получится трапеция. Юля считала, что эти родинки располагаются в виде подковы, которая принесет ей удачу, а мне они всегда почему-то напоминали кривую крышку гроба в разрезе.

Ни слова не говоря, понимая, что совершает очередную глупость, Агафонов вернулся в прозекторскую. Первым его желанием было спросить у санитара: «У вас еще одного трупа молодой девушки нет?» Санитар, увидев Агафонова, удивился:

— Что-то забыли, товарищ майор?

Агафонов молча откинул простыню, проверил родинки и вышел к Максиму.

— Нам надо поговорить, — сказал он. — На сегодня мои жизненные силы иссякли. Давай встретимся в понедельник в любое время. Я тебе для института повестку выпишу.

Максим невесело улыбнулся.

— Сергей Николаевич, вы не забыли, где мой отец работает? Кто мне поверит, что повестка настоящая? Скажут, у папы попросил — он выписал.

— Я и твой отец сейчас работаем в разных отделах милиции.

— В ректорате никто не будет вдаваться в подробности, кто и где работает. Я смогу приехать к вам в управление часам к четырем. Пойдет?

Агафонов попрощался с молодым человеком и поехал назад в УВД.

— Мы в полной заднице, товарищ начальник! — сказал он Богомольцеву.

После обсуждения неожиданных новостей и внесения корректив в план предстоящей работы Агафонов наконец-то направился домой. Его непосредственного присутствия для установления местонахождения Снежаны Березкиной не требовалось, а Юлю Березкину искать уже было не надо. Дома Агафонов выпил сто граммов водки за упокой души сестры внезапно воскресшей Снежинки и, обессиленный, рухнул спать.

Вечером он проснулся, не выдержал, позвонил дежурному инспектору уголовного розыска.

— Не нашли Снежинку? — спросил он. — Где она? В хирургическом отделении Пятой городской больницы проходит послеоперационное лечение? Давно она там лежит? С начала апреля? Вот дела! Надеюсь, к ней еще никто не поехал сообщить скорбную весть? Оставьте Снежинку до понедельника. Мне надо подумать, как с ней работать.

— Что-то случилось? — спросила начавшая тревожиться жена.

— Наша бывшая покойница проходит лечение в пяти минутах ходьбы от городского управления. Причудливы дела твои, Господи! Осталось только узнать, куда Клопов делся.

Василий Клопов находился в пятидесяти километрах от Агафонова. Избитый, в наручниках, он продумывал план побега. Сдаваться Васек Трубачев не собирался.

В понедельник, в девять часов утра, Абрамов был у заведующего хирургическим отделением Пятой городской больницы. Врач, проверив у милиционера документы, рассказал о лечении Снежаны Березкиной:

— Больная была доставлена к нам по «скорой помощи» в очень тяжелом состоянии ночью девятого апреля. При первичном обследовании у нее было выявлено прободение язвы двенадцатиперстной кишки, сопровождавшееся горловым кровотечением. Мы немедленно прооперировали ее, но состояние больной не улучшилось, и она была помещена в реанимацию. После комплекса мероприятий нам удалось стабилизировать состояние Березкиной и перевести ее в общее отделение. Сейчас она очень слаба и не готова для проведения следственных действий.

— Дело не терпит отлагательств! — сказал Абрамов. — Я надолго вашу больную не задержу. Мне только нужно узнать от нее несколько адресов! Это займет не больше пяти минут.

Врач, подумав, согласился. Абрамов вышел в коридор, сел на стул дожидаться завершения врачебного обхода. Мимо него проходили больные, мужчины и женщины, которым почему-то во время обхода не надо было находиться в палатах.

Первое, что бросилось в глаза Абрамову, это внешний вид больных. Все женщины были одеты в поношенные халаты, домашние или выданные в больнице. Мужчины были в больничных пижамах или принесенных из дома просторных летних курточках и широких штанах. Со стороны они выглядели как члены тайной секты оборванцев, настолько заношенной была их одежда.

Конечно, ни в какой секте проходившие лечение в хирургическом отделении мужчины и женщины не состояли. Им просто не для кого было хорошо одеваться. В больничной общей палате, как в общественной бане, все равны и все пребывают в одинаковом статусе — «больной».

К несказанному удивлению инспектора, один из мужчин вышел из туалета в семейных трусах и расстегнутой куртке. На него никто не обратил ни малейшего внимания.

Вскоре Абрамов заметил еще одну особенность во внешнем виде больных. Из живота некоторых мужчин выходила тонкая прозрачная трубка, соединенная на конце с небольшим пластиковым пакетиком. В пакетике болталась жидкость янтарного цвета. У некоторых женщин, судя по оттопыривавшимся с правой стороны халатам, тоже были такие пакетики. Об их предназначении Абрамов быстро догадался и был еще раз удивлен, что никто из мужчин не стеснялся ходить с этим пакетиком наружу.

«От сумы да от тюрьмы не зарекайся! — вспомнил он народную поговорку. — Попадешь в такое место, и чувство стыдливости напрочь атрофируется через пару дней. Будешь в трусах по коридору разгуливать и никого не стесняться».

Абрамов никогда не лежал в больнице. Его здоровый, закаленный занятиями спортом организм еще ни разу не требовал врачебного «ремонта».

Мужичок в больничной пижаме, до госпитализации явно злоупотреблявший спиртными напитками всех видов и сортов, остановился рядом с инспектором, смерил скептическим взглядом его могучую фигуру и ехидно сказал:

— Завотделением, поди, ждешь? Он сейчас на обходе. Ты на консультацию пришел? Грыжа вылезла? По фигуре видно, что ты спортсмен. Я всегда знал, что спорт до добра не доведет.

Абрамов ничего не ответил. Мужичок тут же утратил к нему интерес и пошел на сестринский пост принимать таблетки.

Снежинку инспектор заметил сразу, как только она, шаркая ногами в больничных тапочках, вышла из палаты. Внешне девушка никак не походила на красавицу, которая одним своим видом сводит с ума мужчин. Бледная, худая, с заострившимися чертами лица, Снежинка походила на кошку, облитую водой. Ничего, кроме чувства жалости и сострадания, она не вызывала.

— Вы меня ждете? — слабым голосом спросила она.

— Снежана Березкина? — уточнил Абрамов. — Садитесь, нам надо поговорить.

Снежинка была одета в больничный халат, с правой стороны она держала руку в кармане, придерживая пакетик с жидкостью.

— У меня для вас неприятные новости, — тихо сказал Абрамов. — Ваша сестра Юля попала в автомобильную катастрофу и погибла.

«Запомни! — инструктировал Абрамова перед уходом в больницу Агафонов. — У тебя будет не больше пяти минут, пока она осознает сказанное и на время выйдет из нормального психического состояния. Ты должен уложиться в пять минут, если не хочешь несколько часов дожидаться, пока она снова станет адекватной».

— Когда она погибла? — тихо, одними губами, спросила девушка.

— В субботу рано утром. Она была в автомобиле с вашим знакомым по фамилии Клопов.

— Он тоже погиб? — глядя на стену перед собой, спросила Снежинка.

— Нет. Он исчез. Мы хотим его найти для выяснения обстоятельств происшествия. Вы можете подсказать адрес, где он живет?

Снежинка кивнула и назвала адрес не только Клопова, но и съемной квартиры сестры.

— Они ехали из дома отдыха? — спросила девушка.

— Да, — не раздумывая, ответил инспектор. — Клопов на повороте не справился с управлением и вылетел в кювет. Ваша сестра погибла на месте.

Девушка внезапно побелела и стала заваливаться набок в затяжном обмороке. Абрамов не сплоховал. Во всяком случае, ему показалось, что он действует правильно. Он легко, словно ребенка, подхватил Снежинку на руки и отнес к сестринскому посту.

— Она потеряла сознание! — объяснил он пришедшей в ужас дежурной медсестре.

В больнице начался переполох. Ивану велели отнести Снежану в палату и уложить на кровать. Тут же прибежал врач, дал девушке понюхать что-то из пузырька, она зашевелилась.

— Гражданин, покиньте помещение! — приказала Абрамову медсестра.

Иван безропотно повиновался. Выйдя на лестничную клетку, он, чтобы не забыть, записал в блокнот адреса, названные Снежинкой, и поехал в управление докладывать о проделанной работе. Всю дорогу Абрамов терзал себя, что не смог найти нужный подход к обессиленной после операции девушке.

«Надо будет еще раз к ней заехать, — решил он. — К вечеру Снежинка придет в себя, и тогда ее можно будет разговорить. Если, конечно, меня на порог хирургического отделения пустят».

Пока Абрамов ожидал Снежинку в больничном коридоре, Агафонов и Сизиков приступили к допросу администратора, дежурившего в день заезда Клопова в дом отдыха.

— Клопов приехал на своей «Волге» к двум часам дня, — рассказал администратор. — Пока он заполнял анкету отдыхающего, его девушка сидела в машине. Закончив с формальностями, он получил у меня ключи от номера, забрал из «Волги» сумку с бутылками и поднялся к себе. Девушка шла за ним следом, накинув на голову капюшон от куртки. Встречал ли я эту девушку раньше? Я ее не успел рассмотреть.

— Клопову никто не помогал донести багаж?

— Он крупный мужчина! Как говорили встарь, на таком пахать можно. Клопов без труда мешок картошки на пятый этаж бы занес.

Следующим в кабинет Агафонова вошел администратор, дежуривший сутки с пятницы на субботу. Мужчина явно нервничал, значит, ему было что скрывать.

— Расскажите о госте, приехавшем к Клопову, — предложил для начала Агафонов.

— Гость приехал примерно около шести часов вечера, — начал администратор. — Это был мужчина лет сорока, в очках, усатый, с седыми висками, физически развитый, плечистый. На нем была длиннополая кожаная куртка, джинсы и кожаная кепка.

Сизиков мельком взглянул на начальника. Агафонов был невозмутим. Версия с племянником Димой отпала, на горизонте нарисовался новый персонаж, раннее не появлявшийся.

— Гость представился Алексеем Николаевичем, попросил позвонить Клопову в номер и сообщить о его прибытии. Я позвонил. Клопов сказал, что ждет его, и попросил пропустить.

— На чем приехал гость? — спросил Агафонов.

— Как ни странно, на автомобиле УАЗ — «буханка» с крытым кузовом. У вас во дворе точно такая же машина стоит.

— Почему вы считаете, что это было странно?

— Машина слишком затрапезная, чтобы на ней знакомые Клопова разъезжали. К нему раньше гости на «Волгах» да «Жигулях» последней модели прибывали, а тут на какой-то развалюхе такой представительный мужчина приехал. Солидный. С чувством собственного достоинства. Взгляд у него властный, сразу видно, что этот гость привык командовать и возражений не потерпит.

— Долго его УАЗ ждал?

— Тут же уехал. Как только гость вышел, так УАЗ сразу же развернулся и поехал на выезд.

— С собой у него что-то было? Сумка, дипломат, портфель?

— Ничего не было. Гость приехал с пустыми руками. Я еще подумал, что он надолго не задержится, а он на ночь остался.

— Вас не удивило, что мужчина с девушкой оставляют у себя на ночь еще одного мужчину?

— У Клопова был номер люкс, в нем есть где гостю на ночь разместиться.

— Пока гость был у Клопова, они ничего не заказывали? Хорошо, с приездом гостя пока все понятно. Теперь поговорим об его отъезде.

— Я не видел, как они уехали, — честно признался администратор. — Наверное, когда они выходили из дома отдыха, я отлучался в туалет или на кухню проверить, как готовят завтрак.

— Хочу вам напомнить, что сокрытие обстоятельств совершения преступления — это тяжкий проступок, карающийся уголовным наказанием. Я понимаю, что вы не хотите, чтобы директор дома отдыха узнал о вашем халатном отношении к исполнению служебных обязанностей, но тут надо выбрать, что вас больше устроит — выговор или пара лет за колючей проволокой.

Администратор облизнул пересохшие губы. Отступать ему было некуда.

— Часа в четыре утра я лег на диван в холле, прикрыл глаза и незаметно для себя уснул. Делать ночью, честно говоря, совершенно нечего. Телевизора в холле нет, постояльцы на первый этаж не спускаются. Если отдыхающие из номеров люкс хотят заказать кофе или легкий завтрак, они могут позвонить на стойку администратора и сообщить, что им надо. Ночью мы закрываем входную дверь на щеколду изнутри, наступает самое сложное время, когда работа уже вся сделана, а утро еще не скоро наступит.

В ночь с пятницы на субботу я задремал и проснулся только тогда, когда на входной двери щелкнул замок. Я вскочил и увидел спину выходящего гостя Клопова. Я подошел к окну, посмотрел на автомобильную стоянку и увидел, что гость вышел не один, а с самим Клоповым и его девушкой. Клопов сел за руль своей «Волги», гость и девушка — сзади. Когда они уехали, я проверил запись в книге регистрации постояльцев. Клопов должен был выехать из Дома отдыха только в воскресенье, уже не в мою смену. Номер он не сдавал, так что я решил, что он поехал со всей компанией в город за водкой или просто так, прошвырнуться. Клопов не тот человек, чтобы втихую сбежать из дома отдыха и не заплатить за постой.

— Вас не смутило, что он сел за руль явно в нетрезвом состоянии?

Администратор недоуменно пожал плечами.

— Мое-то какое дело, трезвый он поехал или пьяный. Я не сотрудник ГАИ и в трубочку дуть заставлять не обязан.

— Бабки есть — катайся пьяный! — процитировал известную поговорку Сизиков.

— Во-во! Это про него, про Клопова, — согласился администратор. — Ему ведь ни пьяному, ни трезвому слова поперек никто не скажет. Если его гаишники пьяного на трассе остановят, наверное, ладошки от радости потирать будут. Надо же, какое счастье привалило! Сколько потребуешь, столько заплатит и квитанцию за штраф требовать не станет.

— Когда они садились в машину, вам ничего странным не показалось? — спросил Агафонов. — Как они себя вели, не нервничали ли? Как себя вела девушка?

— Они спокойно подошли к «Волге». Клопов сел внутрь, девушка сама открыла заднюю дверцу, села на пассажирское сиденье, мужчина — следом. Садился он немного странно: бочком, держа правую руку за отворотом куртки.

Агафонов и Сизиков переглянулись. Держать правую руку за пазухой, когда садишься в машину, можно только в одном случае — если у тебя в этой руке зажат пистолет.

— Судя по вашим словам, Клопов с гостями вышел тихо, почти крадучись. Это так?

— Они ни на лестнице, ни в холле ни звука не произнесли и ключами ни разу не звякнули. Если бы я услышал хоть малейший шорох, тут же бы проснулся.

Закончив допрос, Агафонов велел Сизикову отвести свидетеля в экспертно-криминалистическое отделение, где с помощью специального аппарата путем подбора частей лица был составлен фоторобот гостя Клопова. Посмотрев на получившееся изображение, Агафонов сказал:

— Очки и усы фальшивые! Ничто так не меняет внешность человека, как очки и усы. Сделайте еще один фоторобот, но уже без очков, усов и без кепки. Новые изображения подозреваемого изготовьте в двух вариантах. Первый: гость Клопова без кепки, с обычной мужской прической. Второй: тот же гость, но лысый или с глубокими залысинами.

После обеда Агафонов съездил в прокуратуру, получил у прокурора города санкцию на проведение обыска в квартире Клопова. В три часа дня оперативная группа выехала к жилищу загадочно исчезнувшего Васька Трубачева.

Дом Клопова находился на проспекте Ленина в глубине дворов. Он, как и Юля Березкина, не любил суеты центральной улицы города.

Прибыв на место, Агафонов стал прикидывать, где бы Клопов мог оставлять свою «Волгу» на ночь. Бросить автомобиль без присмотра во дворе дома мало кто рискнет. По ночам по улицам города шастали молодежные шайки, промышлявшие кражей колес с легковых машин. Действовали они быстро и слаженно. Трое-четверо самых крепких парней поднимали заднюю часть автомобиля над дорогой, стоящий наготове сообщник тут же вставлял между днищем машины и асфальтом заранее приготовленный чурбачок. На откручивание гаек на колесе уходила пара минут, не больше. Утром владелец автомобиля выглядывал в окно и потом с матом выбегал на улицу, но возмущаться уже было поздно! Верный железный конь стоял на чурбачке без одного, а то и без обоих задних колес.

«Шпана обычно разувает “Жигули” и “Москвичи”, — подумал Агафонов. — Колеса с автомобилей распространенных марок легче продать, чем с престижной “Волги”. Но я бы на месте Клопова рисковать бы не стал. Какой бы он ни был известный человек, для уличных хулиганов он не авторитет. Придут, снимут колеса и — поминай как звали! Хорошую машину на ночь надо оставлять в гараже. Арендовать металлический гараж Васек бы не стал. “Волга” по габаритам — крупная машина, не в каждую железную коробку войдет. Для “Волги” нужен стационарный крытый гараж, расположенный где-нибудь поблизости».

Клопов жил на третьем этаже в двухкомнатной квартире. Эксперт, приехавший с Агафоновым, осмотрел замки на входной двери и сказал:

— Верхний замок — новейшей конструкции. Его ни один слесарь не вскроет.

— Какой еще слесарь! — раздраженно бросил Агафонов. — Сколько живу, еще ни разу не видел, чтобы слесарь из ЖКО мог замок вскрыть.

Заместитель начальника городского уголовного розыска был прав. Примитивные замки слесари вскрывали с помощью крючков и машинного масла, а против более совершенных моделей они были бессильны. Даже для вскрытия простого «английского» замка крючки не годились.

— У нас нет на примете человека, который умеет отмычками работать? — спросил Абрамов.

— Бесполезно! — отозвался эксперт. — Такой замок отмычками не откроешь.

Отмычки были, с одной стороны, вполне реальной вещью, набором крючков и пластинок для отжима внутренних пружин в замке, с другой стороны, с годами они стали мифом о воровском наборе, способном открыть любую дверь. Отмычками мало кто умел работать, а тот, кто владел ремеслом вскрытия любых замков, с новыми конструкциями не связывался. О ворах-медвежатниках ходило много легенд, в основном вымышленных. В 1975 году по приказу Щелокова в одну из исправительно-трудовых колоний СССР свезли всех известных медвежатников со всей страны. Начальник колонии зачитал им письмо министра внутренних дел. Щелоков письменно пообещал наполовину скостить срок тому, кто откроет три сейфа с замками новой конструкции. Ворам выдали отмычки и предложили приступить к работе. На свободу раньше срока не вышел ни один. Два замка оказались так надежно защищены, что никакими отмычками открыть их не удалось.

— Как завещал дедушка Ленин, мы пойдем другим путем! — сказал Агафонов. — Сизиков! Сбегай в машину, принеси ломик-гвоздодер. Замки на двери у Клопова хорошие, а сама дверь обычная. Сейчас мы ее с одного удара вынесем.

Из квартиры напротив выглянул мужчина лет сорока пяти, одетый в майку и вытянутые на коленях трико.

— Вы из милиции? — догадался он.

Агафонов предъявил соседу Клопова служебное удостоверение.

— Зря вы дверь собрались выбивать, — сказал мужчина, подслушивавший за дверью. — У Василия Дмитриевича квартира на сигнализации стоит.

— О-па! — обрадовался Агафонов. — Ларчик просто открывался.

Сизиков, как самый молодой, сбегал вниз, из автомобиля по радиостанции связался с дежурной частью городского УВД. Дежурный по городу позвонил в отдел вневедомственной охраны, в котором хранились запасные ключи от всех взятых под охрану квартир. С помощью запасного комплекта оперативники спокойно открыли замки, вошли внутрь, по телефону связались с пультом, и дежурные операторы сняли квартиру Клопова с наблюдения.

В понятые милиционеры пригласили соседа Клопова и его жену.

Едва войдя в гостиную, милиционеры замерли на месте. На тумбочке, напротив дивана, стоял японский телевизор «Сони», рядом с ним находился странный аппарат, похожий на очень большой магнитофон, с поднимающимся вверх кассетоприемником. На лицевой панели аппарата была указано наименование фирмы-производителя — Panasonic.

— Что тут написано? Па-на-со-нис? — по слогам прочитал Сизиков.

— Этот аппарат — видеомагнитофон японской фирмы «Панасоник», — сказал сведущий в новинках западной электроники эксперт.

— Настоящий, что ли? — усомнился Сизиков.

— Нет, игрушечный! — съязвил в ответ криминалист. — Тысячи две такая игрушечка стоит. Достать можно только за валюту или чеки в «Березке».

— Красиво жить не запретишь! — оценил сосед Клопова.

— Эта штуковина работает? — спросил Абрамов. — На ней что, реально можно кино посмотреть?

Эксперт достал из тумбочки кассету, включил телевизор, с минуту постоял, пытаясь понять, как вставить кассету в видеомагнитофон и как включить его на воспроизведение, и нажал кнопку «пуск». На экране тут же возникла неприличная сцена. Жена соседа Клопова воскликнула: «Какой ужас!» и выбежала на кухню. Мужчины остались у экрана. В квартире повисла тишина, нарушаемая только стонами актрисы.

— Что она говорит? — спросил Абрамов.

«Вот ведь дурак, прости господи! — подумал Агафонов. — Какая разница, что она ему говорит? Про погоду рассказывает, наверное».

— Она говорит, что мужчина неутомим, как шахтер в забое, — пошутил Сизиков.

— Стоп! — скомандовал Агафонов. — Дай вам волю, вы будете до утра эту мерзость смотреть. Мы сюда на обыск приехали, а не приобщаться к загнивающей западной культуре.

— Сергей Николаевич! — запротестовал Сизиков. — Оборот порнографических изделий является уголовно наказуемым преступлением! Это фильм — стопроцентная порнуха. Надо посмотреть, что там дальше будет. Может быть, они, когда успокоятся, начнут Солженицына читать.

— Не говори ерунды! — начал злиться Агафонов. — За хранение порнографии уголовной ответственности нет.

— Я же не спорю! — не унимался Сизиков. — За хранение нет, а за изготовление — есть. Автором этого фильма может быть Клопов! Нанял актеров, купил видеокамеру и снял кино.

— Актеры же по-немецки говорят, — простодушно усомнился Абрамов.

— Так, как они говорят, и я могу, — поддержал Сизикова эксперт.

— Сергей Николаевич, — продолжил Сизиков. — В любом варианте порнографическую кассету мы обязаны изъять.

— В управлении досмотрим? — спросил Абрамов.

— На чем ты ее смотреть будешь? — огрызнулся эксперт. — На одно место намотаешь? У нас даже в областном УВД видеомагнитофона нет.

Агафонов велел выключить видеомагнитофон и огласил свое соломоново решение:

— Мы изымем видеомагнитофон и кассету как предметы, используемые в незаконной деятельности. Когда Клопов объявится и даст объяснения по поводу хранения порнографии, тогда мы ему видеомагнитофон вернем.

— Тут вот какое дело, — сказал эксперт. — В тумбочке есть еще пять кассет. Возможно, на них тоже порнография. Кассеты надо просмотреть. Вдруг там антисоветские фильмы?

— Какие? — не понял Агафонов.

— Если есть антисоветские книги, то должны быть и антисоветские фильмы, — разъяснил свое мнение эксперт. — Японский видеомагнитофон может взаимодействовать только с японским телевизором, так что его тоже надо изымать.

— Кто у нас будет писать протокол обыска? Сизиков? Пиши: мы изымаем телевизор, видеомагнитофон и все кассеты к нему, сколько их тут есть.

— Много за такое кино могут дать? — спросил сосед Клопова.

— Лет пять точно отвесят, — ответил Агафонов.

— Ого! — удивился сосед и больше спрашивать про порнографию не стал.

Квартира, которую снимал Клопов, состояла из гостиной, где был телевизор с видеомагнитофоном, и спальни. В спальне рядом с огромной кроватью к стене дюбелями был пристрелян металлический ящик, заменявший хозяину сейф. Замок на ящике-сейфе был простенький. Так как квартира сдавалась на сигнализацию, то устанавливать настоящий сейф смысла не было. Оторвать от стены ящик воры за короткое время не смогли бы. До приезда экипажа охраны в их распоряжении было бы не больше пяти минут. Этого времени хватило бы только на то, чтобы отсоединить провода видеомагнитофона от телевизора и похитить его. Но даже тут Клопов мог быть спокоен за сохранность своего имущества. После несанкционированного открытия входной двери прибор охранной сигнализации начинал так верещать, что никакой вор в квартире не остался бы.

Эксперт-криминалист, осмотрев замок на сейфе, хмыкнул, достал проволочки, изогнутые на конце, и, немного повозившись, открыл замок. В сейфе находились пять сберегательных книжек на предъявителя и советский общегражданский паспорт на уроженца Литовской ССР с непроизносимой фамилией. Фотография в паспорте была Клопова. Видимых следов подделки документ не имел. На каждом счете на сберкнижке было по десять тысяч рублей. Еще восемь тысяч пятьсот рублей различными купюрами хранились наличными в пачках, перевязанных крест-накрест суровыми нитками.

В прикроватной тумбочке Клопов хранил упаковки с ампулами инсулина для внутримышечных инъекций. Тут же были шприцы и иголки в металлической коробочке. В гостиной, в мебельной стенке, Клопов держал триста рублей наличными деньгами на мелкие расходы.

Пока оперативники осматривали зал, Абрамов на кухне открыл холодильник импортного производства и присвистнул от удивления. В отделении для фруктов лежали три апельсина и несколько яблок. Недолго думая, Иван взял из шкафа первый попавшийся пакет и стал складывать в него фрукты.

— Это что за мародерство? — гневно спросил его из-за спины Агафонов. — Ты что, рехнулся? По чужим холодильникам лазаешь?

— Все нормально! — ответил Абрамов. — Я сегодня хочу к Снежинке съездить, проведать, как она там, после обморока. В больницу с пустыми руками ехать неприлично, так что я у Васька яблочки позаимствую. Тем более что Снежинка — его любовница.

— Ой, смотри, Ваня! — предостерег коллегу Агафонов. — Сегодня яблочко девушке отвезешь, завтра в кроватку к себе положишь, чтобы она ночью не замерзла. Нашел с кем связываться!

— Видел бы ты ее сейчас! Краше в гроб кладут. На нее еще много месяцев ни один мужик не позарится.

— Ладно, забирай! — разрешил Агафонов. — Только чтобы понятые не видели!

Полиэтиленовый пакет, в который Абрамов сложил фрукты, был фирменным пакетом фирмы «Мальборо» с изображением пачки сигарет на обеих сторонах. Такой пакет на вещевом рынке стоил 10–15 рублей, но купить его было невозможно. Дефицит!

Около семи часов вечера оперативники закончили обыск и поехали в управление. По прибытии на место Абрамов не стал заходить на работу, а сразу же пошел в больницу. Увидеться с больной ему не дали, предложив прийти на следующий день после обеда, когда Березкина окончательно придет в себя. Фрукты медсестра приняла и пообещала, что обязательно передаст их Снежане. После ухода Ивана медсестра переложила фрукты в свою сумку и унесла их домой, чтобы порадовать ребятишек. Снежане Березкиной апельсины и яблоки были противопоказаны. Ее после операции кормили только жидкими кашами и бульоном. Но медсестра была человеком слова! Одно яблочко она принесла в палату Березкиной. Его съела соседка Снежаны, уже окрепшая после операции. Пакет с логотипом фирмы «Мальборо» Абрамов унес с собой.

Вернувшись в управление, Агафонов вспомнил, что еще несколько часов назад должен был встретиться с Максимом Кейлем.

«Черт, нехорошо-то как получилось!» — подумал он и увидел Кейля на стуле около своего кабинета.

Максим в ожидании сыщика перечитывал конспект с лекциями, готовился к завтрашним занятиям.

— Извини, что заставил ждать! — сказал Агафонов. — Работа такая! Планируешь одно, а получается совсем другое.

— Все нормально, — ответил юноша. — У моего отца частенько так же получается.

В кабинете Максим спросил:

— Сергей Николаевич, это правда, что вы каждый день едите по зубчику чеснока?

— Говорят, что чеснок — самое надежное средство не заразиться туберкулезом. Работать-то с разным контингентом приходится.

— Вряд ли чеснок от туберкулеза поможет, — усомнился будущий врач.

— Поможет или нет, спорить не буду, но хуже от него точно не станет. Единственное неудобство — запах. Если съешь утром, будешь на коллег дышать, а если вечером — на жену.

Максим помолчал, подождал, пока хозяин кабинета поставит чай, потом спросил:

— Мне с кого начинать?

— Рассказывай про всех. Это дело с каждым часом становится все более запутанным. Я чувствую себя человеком, который провалился в болото и никак не может нащупать ногами дно. Умом я понимаю, что в этом деле должна быть зацепка, после которой расследование наберет обороты, а где ее искать, даже не представляю. Нам ничего не остается, как пойти проверенным путем: количество информации рано или поздно приведет к правильным выводам.

— Попробую рассказать о своем пути мучений и страданий. Шучу, конечно, но в каждой шутке есть только доля шутки! Три года назад мне было не до смеха. Отец, наверное, рассказывал, что в первый раз я задумал жениться на втором курсе института? До похода в ЗАГС дело не дошло. Выяснилось, что у моей невесты был на примете еще один парень, и мы расстались.

Потом появилась Юля. С первого взгляда я понял, что мы находимся с ней в разных ценовых категориях. Она была обеспеченной девушкой, снимала квартиру, хорошо одевалась. На нее засматривались встречные мужчины, а я был обычным парнем, который живет с родителями. Как-то я попытался поближе познакомиться с ней, но Юля отшила меня, даже разговаривать не стала.

Потом, на Новый год, я познакомился со Снежинкой. Мы гуляли в одной компании, и я уже под утро пошел ее провожать. Пока мы шли, разговорились, болтали обо всем на свете, целовались в подъезде и договорились встретиться на другой день. Через неделю я был влюблен в нее и даже представить не мог, что когда-то жил без Снежаны. Страсть затмевает разум! Вскоре я уже не мог прожить без нее ни дня.

В апреле я решил узаконить наши отношения и предложил Снежинке выйти за меня замуж. Она ничего не ответила, но было понятно, что если я буду настойчивее, то она согласится. Ближе к лету родители поняли, что я серьезно собираюсь жениться на ней, и стали намекать о сложностях предстоящего быта. Мама открытым текстом сказала: «Твой отец еще не генерал, две семьи на одну зарплату вытянуть не сможет».

Я, честно говоря, о сложностях предстоящей семейной жизни не задумывался. Я понимал, что мы с родителями в одной квартире не уживемся, но ничего не мог с собой поделать. Представьте сковородку, на которой в кипящем масле жарится самая вкусная на свете котлета. Достать ее из сковородки можно только рукой. Разум говорит, что опускать руку в кипящее масло ни в коем случае нельзя, а страсть толкает к безумству: «Хватай котлету, а то ее другие едоки уведут!»

Потом оказалось, что Юля с конца мая начала обрабатывать Снежинку — говорить ей примерно то же самое, что мои родители пытались сказать мне: «Где вы будете жить, на что?»

В начале августа я почувствовал, что Снежана охладела ко мне. Я подумал: «Ничего! Распишемся, и все наладится». Куда там! Пока я витал в облаках, Юля составила четкий план и приступила к его выполнению. Она познакомила Снежану с Клоповым. Васек Трубачев обалдел от ее красоты и влюбился точно так же, как я зимой. Но у него, в отличие от меня, были деньги, собственная «Волга» и квартира.

В воскресенье, на другой день после знакомства, он повез Снежинку на вещевой рынок и сказал: «Покупай все что захочешь. На цены не смотри. Я все оплачу». Снежинка робко поинтересовалась у одного из продавцов, сколько стоят джинсы. Васек просто кинул их в сумку и повел ее дальше. По рынку они шли втроем. Впереди Клопов со Снежаной, за ними — Дима с двумя сумками. За покупки расплачивался он, а Клопов только водил Снежану по рынку и велел продавцам доставать из загашников лучшие товары. Они накупили две большие сумки импортных вещей и поехали к Клопову домой примерять обновки.

После экскурсии на базар Снежинка осталась жить у него. Для меня ее измена была жизненной катастрофой. Особенно унизительным было то, с какой легкостью она ушла жить к мужику, который был на двадцать пять лет старше ее.

Не успел я впасть в уныние, как появилась Юля. Не буду вдаваться в подробности, но следующие две недели я прожил у нее. Жил бы и дальше, да в один прекрасный день она выставила меня вон. Сказала: «Все! Тебе — пора. О том, что было между нами, забудь и никогда не вспоминай».

Быть может, я покажусь вам наивным дурачком, но, если бы Юля предложила мне жениться на ней, я согласился бы не раздумывая. Я прекрасно знал, что она, по сути дела, проститутка, которая уже давно сбилась со счета, сколько мужчин побывало в ее кровати. Но Юля — это Юля! Она — неповторимая девушка.

Попробую объяснить. Снежинка похожа на нераспустившийся цветок, от нее ждешь чуда, а Юля уже давно распустилась во всех смыслах этого слова. Она — состоявшаяся личность, которая знает, чего хочет от жизни. Ее цинизм подкупает. Она откровенно сказала, что приложила все усилия, чтобы я не женился на Снежане, так как я еще много лет не смогу обеспечить ее сестре достойный уровень жизни. Что должен был сделать любой нормальный мужчина на моем месте? Придушить ее? Представьте, она разрушила мое счастье, а я сидел, слушал ее и понимал, что она права — ничего бы хорошего из нашей женитьбы не получилось. Вот, в принципе, и все! Я ушел от Юли умиротворенный и удовлетворенный и больше с ней не встречался. Снежинку пару раз видел мельком, но к ней не подходил.

— Юля летом 1976 года жила одна?

— У нее был какой-то парень, но она его перед моим приходом выгнала, а потом опять пустила. Кстати, о походе на вещевой рынок! Юля говорила, что Клопов потратил за один заход больше тысячи рублей. Вещи, которые не подошли Снежинке, она подарила Юле, а та их продала по базарной цене.

— Сейчас бы ты стал с ней встречаться?

— О нет! Туман прошел, пелена с глаз спала. Ни с ней, ни со Снежинкой я бы свою судьбу связывать не стал.

— Что ты можешь сказать о Снежане как о человеке?

— Кто предал однажды, тот предаст дважды. Она с легкостью, ничего не объясняя, бросила меня, значит, с такой же легкостью предаст и Клопова. Вы знали, что они в последний год не жили вместе? Клопов снимал ей квартиру и должен был бросить ее со дня на день. Она просто надоела ему. Ее неповторимый шарм приелся, и Васек стал подыскивать новую подружку. Насколько я знаю, жениться на ней он никогда не обещал.

— Как ты думаешь, почему с ним в дом отдыха поехала Юля, если он этой зимой появлялся в «Металлисте» с другой девушкой?

— Юля и Клопов давно знакомы. Она девушка надежная, лишнего болтать не будет. Почему бы ей не заменить сестру на знакомом поприще? Для нее поездка с Клоповым в дом отдыха была не работой, а развлечением. Вернее, не так. Клопов попросил ее составить компанию, она не отказалась. Жалко, конечно, что так получилось. Юле бы еще жить да жить, а она пулю в голову схлопотала неизвестно от кого.

Больше ничего представляющего интерес для расследования Максим рассказать не смог.

Пока Агафонов и Максим Кейль беседовали в управлении, Абрамов добрался до дома. Его сын Андрей, увидев фирменный пакет, лишился дара речи, а когда вновь обрел его, то спросил отца, не даст ли он этот пакет на пару дней, Абрамов, не представляя, о какой ценности идет речь, устало махнул рукой: «Забирай! Мне он не нужен». На другой день Андрей пошел в школу с пакетом. Чтобы на пакете не вытянулись прорези для рук, он положил в него только тетрадки. Учебники брать не стал. Эффект появления семиклассника с фирменным пакетом «Мальборо» был сравним со взрывом термоядерной бомбы во дворе школы. Даже учителя старались украдкой взглянуть на заграничную диковинку. Не третьей перемене два десятиклассника предложили Андрею зайти в туалет, обсудить кое-что.

— Слышь, Абрам! — сказал один из них. — На фига тебе такой пакет? Отберут же, и глазом моргнуть не успеешь. Давай меняться!

Начался торг, который продолжился после уроков. Сошлись на обоюдно выгодных условиях: Арбамов отдавал пакет, а взамен получал магнитофонную катушку с записью «секс-музыки». Катушка была длиной 375 метров, на нее входило две композиции с записью запрещенной музыки.

Так называемая «секс-музыка» была феноменом конца 1970-х годов. Кто был ее исполнителем и где ее записывали, никто не знал. Все музыкальные композиции были построены по одному принципу. На магнитофонной катушке у Абрамова первой была композиция, которую все называли «Коломбина», так как это было единственное слово, которое можно было разобрать. В начале записи молодая девушка напевала безобидную мелодию без слов: «Ля-ля-ля!» Потом грубый мужской голос что-то велел ей. Сквозь музыку доносился шум воды, вновь раздавался неразборчивый мужской голос, и начиналось действие! Пятнадцать минут, с небольшими перерывами для музыкального проигрыша, неизвестная девушка стонала под музыку. Все! Больше в этой композиции ничего не было. Она была рассчитана на подростков, приходящих в возбуждение при одном намеке на секс, а тут — стоны, мужик грубо орет: «Коломбина!» Понятно же, что там, на фоне музыки, происходит. Отец Максима Кейля, послушав такую запись, сказал:

— Непонятно, почему эту музыку запретили? Что в ней такого? Быть может, эта девушка работает на мельнице, и ее злой отец заставляет мешки с мукой таскать. Вот она и стонет от непосильной работы, а он подгоняет ее, не дает бедняжке даже на минутку присесть.

Став обладателем катушки с записью «секс-музыки», Андрей Абрамов несколько раз, пока родителей не было дома, прослушал ее и сделал вывод, что дома хранить такие композиции опасно и лучше всего с выгодой обменять их. Так как «секс-музыка» была запрещена, катушка с записью имела ценность двух кассет с записями современных западных исполнителей. Абрамов не стал медлить с обменом и вскоре стал обладателем двух великолепных магнитофонных альбомов группы «АББА».

В начале 1980-х годов интерес к «секс-музыке» у молодежи пропал, и она исчезла, словно ее никогда и не было.

…В тот же день, когда в квартире Клопова проходил обыск, начальник областного управления КГБ связался с Москвой, выслушал указания руководства и велел подчиненным передать полученные путем радиоперехвата сведения в областное УВД.

В 1935 году прокурором СССР стал Андрей Вышинский, с большим трудом окончивший юридический факультет Киевского университета в 1913 году. Этот слабо подготовленный юрист, фанатично преданный Сталину, внес свой «вклад» в советскую юридическую науку. По его мнению, главным доказательством в уголовном процессе было признание обвиняемым своей вины. Иных доказательств, в том числе материальных, по мнению Вышинского, не требовалось. С его подачи суды стали выносить смертные приговоры только на основании признательных показаний, которые сотрудники НКВД с легкостью выбивали из подозреваемых. Лозунг следователей и судей тех лет гласил: «Признание обвиняемого — это царица доказательств». В 1938 году один из подследственных, вернувшись в камеру с допроса, задал риторический вопрос:

— Интересно, сколько бы Вышинский продержался, если бы его били как меня? Я сегодня во всем признался, даже оговорил трех человек, которых в глаза никогда не видел.

После смерти Сталина в юридической науке стала главенствовать противоположная точка зрения. Показания обвиняемых отошли на второй план, и их место заняли материальные доказательства…

Исследованием материальных доказательств Агафонов занялся во вторник.

Первым, разумеется, было заключение судебно-медицинской экспертизы трупа Юлии Березкиной. Ознакомившись с описательной частью заключения и исследованием состояния внутренних органов потерпевшей, Агафонов отметил, что Березкина дважды делала аборт, но способности к деторождению, судя по всему, не утратила.

«Что толку, если бы она родила? — подумал Агафонов. — Женщина, привыкшая к тому, что мужчины по первому требованию удовлетворяют ее материальные запросы, не способна создать настоящую крепкую семью. Настоящая семья должна пройти испытания на прочность. Если мужчина и женщина готовы ради дальнейшей совместной жизни терпеть нужду, ютиться в крохотной комнатке и быть готовыми к любому развитию событий, то они создадут семью. Если женщина при возникновении малейших трудностей будет посматривать на сторону, то такая семья обречена на распад, независимо от того, будут в ней дети или нет».

Оставив философские размышления, Агафонов взялся за изучение материальных данных.

Пуля, извлеченная из головы Березкиной, была калибра 5,6 мм, имела следы нарезов. При разрушении черепной коробки потерпевшей пуля деформировалась, но не превратилась в бесформенный кусочек свинца, а сохранила следы прохождения через ствол нарезного оружия.

Ручное огнестрельное оружие делится на две большие группы: короткоствольное и длинноствольное. Оно может быть нарезным и гладкоствольным. Короткоствольное оружие делится на пистолеты и револьверы. Согласно законам баллистики, чем длиннее ствол, по которому в момент выстрела проходит пуля, тем больше у нее убойная сила и дальность полета. Для устойчивости пули в момент полета в стволе делаются нарезы. Вращающаяся вокруг своей оси пуля более устойчива в полете, чем выпущенная из ствола, не имеющего нарезов.

След от ожога характерной формы на височной части головы Березкиной говорил, что она была убита выстрелом в упор, то есть преступник приставил короткоствольное оружие к ее голове и нажал на спуск. Орудие убийства было короткоствольным, так как стрелять в упор из длинноствольного оружия в человека, лежащего в багажнике автомобиля, технически трудно. (Следы брызг крови в багажнике «Волги» Клопова явно свидетельствовали, что Березкину убили именно там, а не на обочине или в другом месте.)

Так как дело об убийстве Березкиной было на особом контроле у руководства областного УВД, к исследованию пули был немедленно подключен эксперт по баллистике. Он сделал однозначный вывод, что пуля была выпущена из оружия с очень коротким стволом. В СССР под патрон калибра 5,6 мм выпускался только один вид короткоствольного оружия — спортивный пистолет Марголина. Пуля, выпущенная из него, пробила бы голову потерпевшей насквозь, а не осталась в черепной коробке. Следовательно, для убийства Березкиной использовалось короткоствольное оружие либо иностранного производства, либо кустарного изготовления.

«Крохотный пистолет под мелкокалиберный патрон изготовить можно, только для чего? — подумал Агафонов. — Технически он будет сложен в изготовлении. Практическое применение его будет близко к нулю, так как стрелять из него можно будет только в упор или с расстояния не более метра. Березкину убили из револьвера. Короткоствольные револьверы иностранного производства есть. Их выпускают для самообороны в городских условиях. Подошел грабитель к дамочке, потребовал кошелек, а получил пулю в лоб — дамочка полезла в сумочку, выхватила револьвер и выстрелила в налетчика. Из револьвера в такой ситуации стрелять будет удобно — его не надо взводить. В револьвере боезапас всегда готов к выстрелу. Оттянул курок на себя и пали в неприятеля, пока весь барабан не израсходуешь».

Отложив экспертизу, проведенную в морге, Агафонов взялся за исследование доказательств, полученных во время осмотра номера Клопова в доме отдыха «Металлист».

«Утро начинается с рассвета! — подумал он. — Что ни шаг, то новость, одна удивительнее другой».

Пуля, выпущенная неизвестным лицом в диван в номере Клопова, сохранилась в отличном состоянии, так как не разрушала прочных препятствий на своем пути. Пуля была калибра 7,62 мм. В Советском Союзе пистолетные патроны такого калибра изготавливались для самозарядного пистолета Токарева. Пуля из дивана нарезов не имела, то есть ей выстрелили из оружия кустарного производства с гладким стволом.

«Попробую разобраться со стрельбой, — решил Агафонов. — У преступников два револьвера. Один — иностранного производства, другой они изготовили сами или купили у мастера-самоучки, изготавливающего оружие под заказ для преступных группировок. К иностранному револьверу легко достать патроны — в любом стрелковом тире их десятками за день тратят, а учета почти никакого нет.

Патроны калибра 7,62 мм достать тоже можно, но уже сложнее. Иностранный револьвер для настоящей перестрелки не годится: у него слабая убойная сила и невысокая дальность стрельбы. Самодельный револьвер для серьезного дела вообще не годится — у него поворотный механизм барабана в любой момент может заесть.

Гость Клопова стреляет в диван из самодельного револьвера, так как был уверен, что второй раз применять оружие не придется. Одного выстрела хватило, чтобы Клопов сдался.

После стрельбы в диван преступник берет в заложники Клопова и Березкину и на «Волге» Клопова едет в условленное место. Там его поджидает сообщник с револьвером иностранного производства. Они заставляют Березкину залезть в багажник и убивают ее выстрелом в упор. Стрелять из кустарного револьвера они не решились. Оружие могло дать осечку. Березкина бы поняла, что наступил ее смертный час, и стала бы вырываться. Вполне возможно, что Клопов тоже не стал бы бездействовать. Для внезапного нападения с гарантированным результатом иностранный револьвер подходит гораздо лучше, чем какая-то самодельная дрянь. Вывод второй: в настоящее время преступники вооружены».

Группа крови человека является его генетически обусловленным признаком. В используемой в СССР системе АВО выделяется четыре группы крови. Как правило, слюна человека и выделения из половых органов имеют те же генетические признаки, что и группа крови. Иными словами, если у человека третья группа крови, то антигены в его слюне будут соответствовать третьей группе крови. В генетическом соответствии слюны и крови могут быть исключения, как, например, у известного впоследствии серийного маньяка-убийцы Чикатило, сперма которого и кровь имели разную групповую принадлежность. Об этих расхождениях советским экспертам было известно, но на практике они во внимание не принимались. Исключение — оно и есть исключение, а не правило!

Исследование трупа Березкиной показало, что незадолго до смерти она имела половое сношение с мужчиной, имеющим вторую группу крови. Слюна, изъятая с внутренней поверхности лобового стекла «Волги» Клопова, была четвертой группы. Сексом с Березкиной в ночь с четверга на пятницу занимался Клопов, а за рулем его «Волги» в момент вылета с трассы был кто-то из его похитителей. Слюна на окурках сигарет «Родопи» принадлежала к первой группе. Сопоставив данные судебно-биологических экспертиз, Агафонов пришел к выводу, что гость Клопова в «Металлисте» за руль «Волги» не садился.

Исследования отпечатков пальцев, изъятых из автомобиля Клопова, его номера в «Металлисте» и из его квартиры мало что дали на данном этапе. Интерес представляли только отпечатки, оставленные гостем Клопова в доме отдыха на рюмке, из которой он пил коньяк. Остальные отпечатки принадлежали либо Клопову, либо Юле Березкиной.

Отпечатки пальцев незнакомца сверили по картотеке областного УВД и направили в Главный информационный центр МВД СССР, чтобы проверить, не оставлял ли данный человек свои отпечатки раньше на месте преступления.

Следы зубов на огрызках яблок из мусорной корзины в номере Клопова в «Металлисте» принадлежали Березкиной. Слюна на окурках сигарет «Салем» также была оставлена ею.

Автотехническая экспертиза показала, что «Волга» Клопова на момент осмотра была технически исправна. Скорость схода автомобиля с трассы эксперт определил в диапазоне 60–65 километров в час. Багажник «Волги» открылся от удара задними колесами автомобиля о землю.

По запросу уголовного розыска отдел регистрации транспортных средств областного ГАИ сообщил, что автомобиль ВАЗ-2103 зеленого цвета с государственным номером, начинающимся на 26, в базе ГАИ зарегистрирован и принадлежит Солодовниковой Марии Петровне, 1926 года рождения. К Солодовниковой немедленно была направлена оперативная группа. Женщина пояснила, что автомобиль с государственным номером «26–73 СИБ» был куплен ее мужем. После смерти супруга она продала «Жигули» по доверенности. Покупатель представился Димой. По описанию он был похож на племянника Клопова.

Продажа автомобилей по генеральной доверенности была распространена в СССР. Такая сделка не требовала переоформления собственности в ГАИ. Стороны, договорившись о купле-продаже транспортного средства, оформляли у нотариуса генеральную доверенность от владельца машины на указанное им лицо. С этого момента владелец доверенности мог не только управлять автомобилем, но и продать его по своему усмотрению на своих условиях.

Солодовникова помнила, у какого нотариуса она оформляла доверенность. Проверка по книге регистрации договоров у нотариуса показала, что новым владельцем автомобиля стал Тимошенко Дмитрий Иванович, 1949 года рождения. Проверка места жительства Тимошенко показала, что в квартире он прописан и проживает один. Соседи не видели его с четверга. Автомобиль, купленный им по доверенности, на придомовой территории отсутствовал.

Выписав в блокнот некоторые данные, Агафонов пошел к руководству — доложить свои соображения по делу.

Вячеслав Пахоменко начал пить еще в воскресенье вечером, после работы. К полуночи он, в стельку пьяный, приполз домой, с пятой попытки попал ключом в замочную скважину и одетый рухнул на кровать. Проснувшись, он не обнаружил в квартире сожительницы Юлии Березкиной, которая должна была приехать из дома отдыха в воскресенье. «Опять загуляла, сволочь!» — подумал Пахоменко.

На кухне он нашел бутылку водки. «На старые дрожжи» его быстро развезло. Вечером он нашел в себе силы раздеться и лег спать. Юлии по-прежнему не было.

Во вторник, в шесть часов утра, Пахоменко проснулся от звонка в дверь. «Пошел к черту!» — пробормотал Пахоменко, повернулся на другой бок, но был вынужден встать — незнакомец звонил беспрерывно.

Вячеслав встал, пошел к двери. Мельком глянул на опухшую рожу в зеркале, но не ужаснулся — зрелище было привычным. «До работы отосплюсь», — подумал он.

— Кто там? — спросил Пахоменко, подойдя к входной двери.

— Горгаз! — ответил грубый мужской голос. — У вас утечка газа на кухне! Есть опасность взрыва. Немедленно открывайте дверь!

— Какой газ! — пробормотал Пахоменко, открывая дверь. — У нас электри…

Дальше он договорить не успел. Дверь настежь распахнулась, здоровенный мужичина шагнул в прихожую и отшвырнул Пахоменко вглубь квартиры, к дивану. Следом за здоровяком вошли еще трое мужчин более скромной комплекции.

Здоровяком был Иван Абрамов. Он стал презирать Пахоменко еще до того, как увидел его в первый раз. Для Абрамова сожитель Юлии Березкиной был не мужчиной, а слизняком, подонком, который живет за счет женщины. Во все времена мужчины презирали альфонсов, а альфонсов, живших за счет падших женщин, презирали вдвойне.

— Ты кто такой? — войдя в гостиную, спросил Абрамов.

— Это вы кто такие? — вместо ответа спросил Пахоменко.

— Мы — из милиции, а ты кто такой? Какого черта ты делаешь в чужой квартире? Документы есть?

Пахоменко, не вставая с места, показал, где лежит паспорт. Сизиков нашел документ, подал Абрамову. Иван полистал, отложил на тумбочку. Принюхался.

— Ты где вчера был? Пьянствовал? От тебя перегаром за версту несет.

— Вам-то какое дело, пил я или нет? — насупился Пахоменко.

— Ты что, со мной огрызаться вздумал? — угрожающе сдвинул брови Абрамов.

— Ничего я не вздумал…

Абрамов не дал ему договорить, резко нагнулся, схватил Пахоменко могучей рукой за грудки, рывком попытался поднять на ноги. Майка на хозяине квартиры с треском разорвалась. Абрамов с отвращением отшвырнул на пол оказавшийся зажатым в кулаке кусок материи

— Прости меня, Господи! — с чувством сказал он, повернувшись к окну. — Зачем ты плодишь уродов? Сотворил бы вместо него парочку обезьян, все бы толку больше было.

Пахоменко прижался спиной к спасительному дивану, посмотрел на мужчин, бесцеремонно распахивавших дверцы мебельной стенки и шкафов. Похмельный туман в его голове начал рассеиваться, и он понял, что случилось что-то непоправимое и ужасное, способное в одночасье изменить его жизнь в худшую сторону.

— Рассказывай, чем ты занимался со среды на прошлой неделе? — потребовал Абрамов. — Если соврешь хоть одно слово, я из тебя отбивную котлету сделаю.

— Вечером в среду я пошел на работу…

— Ты где работаешь? — перебил его Иван.

— Гардеробщиком в областном драматическом театре.

Незнакомцы прервали обыск, в недоумении переглянулись.

— Еще раз повтори, кем ты работаешь. Гардеробщиком? — продолжил допрос Абрамов. — Обалдеть, какая нужная профессия! Я думал, в гардеробе одни старухи работают, а оказывается, нет! Ладно, давай дальше.

— В четверг я снова работал.

— Вы слышали, он работал! — в «изумлении» сообщил оперативникам Абрамов. — Он трудился в поте лица, бегал от одной вешалки к другой, курточки на крючки развешивал. Он, оказывается, стахановец, передовик производства! По два пальто за раз унести может. Сизиков, что там, на тумбочке, лежит? Пачка сигарет?

— Болгарские «БТ» в твердой упаковке. Восемьдесят копеек пачка, — ответил оперативник.

— Неси их сюда! — велел Абрамов. — Сейчас эта гнида у меня сигареты вместе с пачкой сожрет и вспомнит, что было в среду.

— Ничего не было! — захныкал от бессилия Пахоменко. — Я пришел домой немного навеселе. Юля уже спала. Я не стал ее будить и лег рядом.

— Прогресс налицо! — похвалил Абрамов. — Наконец-то ты вспомнил, что не один в квартире живешь. Продолжай, но учти: пачка сигарет никуда не делась. Будешь врать, я тебе пропишу специальную антипохмельную диету из сигарет, картона и оберточной фольги.

Пахоменко, мучимый жаждой и головной болью, перепрыгивая с одного на другое, как мог рассказал о событиях прошедшей недели.

— Ты алкоголик? — спросил Абрамов.

— Нет, конечно, — возмутился Пахоменко. — Я пью не больше, чем остальные в театре. Актеры, вот те — да, пьют после каждого спектакля, чтобы расслабиться, а мы — гардеробщики, билетные контролеры и уборщики — только по выходным дням после работы выпиваем. В прошлое воскресенье мы выпили совсем по чуть-чуть, грамм по сто пятьдесят получилось.

— Так значит, ты не знаешь, куда Юля делась? — с оттенком сочувствия спросил Абрамов. — Твоя подруга — ветреная девушка: хочет — приезжает домой, хочет — нет. Что за молодежь нынче пошла! Одни развлечения на уме.

Абрамов велел Пахоменко сесть на диван. Посмотрел ему в глаза и неожиданно заорал:

— Ты кого дурачить вздумал, ублюдок? Ты сколько в театре получаешь? Шестьдесят рублей в месяц? А носишь туфли «Саламандра», которые на базаре стоят сто двадцать рублей, и не интересуешься, куда твоя кормилица делась? Ты — альфонс! Ты жил за счет Березкиной и даже не знаешь, что она погибла в ДТП? Не ты ли автокатастрофу подстроил? С кем она поехала в четверг в дом отдыха?

— Я не знаю! — испуганно забормотал Пахоменко. — Она никогда не говорила, с кем поедет отдыхать… Она точно погибла? Вот горе-то какое…

Если бы Абрамов был знатоком психологии, он бы заметил разительную перемену в хозяине дома. В глазах Пахоменко появилось осмысленное выражение. Мгновенно оценив, что произошло с его сожительницей, он вначале пришел в ужас, потом тут же, без перехода, с удовлетворением осознал, что теперь все имущество, нажитое им совместно с Юлей, и все ее личные вещи стали принадлежать ему одному. Теперь он всему хозяин и распорядитель! Но он ошибался.

— Собирайся, поедешь с нами! — велел Абрамов.

— Вы, собственно говоря, что ищете? — осмелев, спросил Пахоменко. — Кто вам дал право рыться в моих вещах? У вас есть разрешение прокурора на обыск?

— Конечно, есть! — не задумываясь, ответил Абрамов и влепил альфонсу такую затрещину, что тот слетел с дивана и оказался на полу. — Ты кому горбатого лепишь про свои вещички? У тебя импортные туфли, куртка от спортивного костюма «Адидас», ондатровая шапка в шкафу. Это ты все на зарплату гардеробщика купил? Ты — ничтожество! Ты жил за счет проститутки и вместо того, чтобы сейчас заткнуться и помолчать, начал нас про какие-то санкции спрашивать. Жаль, уголовной статьи для таких, как ты, нет. Я бы ее ввел. Год прожил за счет проститутки — годик отсиди в зоне, подумай о своем поведении!

— Прекратите называть мою девушку проституткой! — не поднимаясь с пола, злобно потребовал Пахоменко. — Юля в ресторане работала, посуду мыла.

— Знаем, как она посуду мыла, — усмехнулся Абрамов. — В Сочи ездила! Там же своих посудомоек не хватает, некому туристов обслуживать. Признайся, она тебе с берегов теплого южного моря букетик не привозила? У нее была опасная работа. Профессиональные заболевания! У вас абонемента в кожно-венерический диспансер не было?

— Врач сказал — лечиться надо! У тебя трихомонада, — издевательским тоном пропел Сизиков.

— Какая трихомонада! — воскликнул Абрамов. — Сифилис! Посмотри на его рожу. У него скоро нос провалится.

Пахоменко тут же потрогал переносицу, проверил, не стали ли хрящи мягкими. Все было нормально. Сифилисом Юля не болела. Один раз они вместе лечились от гонореи, но это было в самом начале их знакомства. Потом она была более осторожной.

Закончив обыск, оперативники закрыли квартиру на ключ. Пахоменко забрали с собой. В тот же день судья Центрального района осудил его на десять суток административного ареста за сопротивление сотрудникам милиции. Перед судебным процессом, длившимся всего пять минут, Абрамов объяснил судье сложившуюся ситуацию.

— Если мы его сейчас отпустим, он продаст все вещи сожительницы, а у нас такая ситуация сложилась, что мы не знаем, какая мелочь, какая куртка или сапоги могут привести к раскрытию преступления. Пускай посидит в ИВС. В театре ему замену найдут. Не Гамлета играет.

В изоляторе временного содержания сокамерники настойчиво предложили Пахоменко поменяться вещами. На свободу он вышел в растоптанных кирзовых ботинках, поношенной куртке-спецовке и стареньком трико вместо модных вельветовых брюк.

Абрамов еще во время обыска решил, что не даст Пахоменко присвоить вещи Юлии. У него перед глазами стояла бледная, изрезанная на хирургическом столе девочка с пакетиком под халатом. Она была падшей женщиной, содержанкой состоятельного мужчины. Когда-то она блистала, а потом рухнула в пропасть и осталась ни с чем. Даже ближайшей родственницы лишилась.

«Хрен ты у меня что получишь! — поклялся Абрамов. — Вещами сестры будет Снежинка распоряжаться, а не этот прихвостень».

В тот же день, вечером, оперативники провели обыск в квартире Тимошенко. Старший группы, руководивший обыском, рассказывал Абрамову:

— Прикинь, во время обыска входит в квартиру женщина лет пятидесяти, модно одетая, накрашенная, спрашивает: «Вы кто такие? По какому праву вы хозяйничаете в квартире Дмитрия Ивановича?» Я показал ей служебное удостоверение и потребовал объяснений: кто она такая, какое имеет отношение к исчезнувшему хозяину квартиры. Она замялась, потом говорит, что она просто знакомая Тимошенко. Шла мимо и заглянула на огонек. Тут один из понятых говорит: «Врет она все, стерва! Она его любовница». Тут мы всем коллективом в осадок и выпали. Прикинь: ему — тридцать лет, а ей — пятьдесят два! Геронтофилия[3] какая-то!

Абрамов не знал значения этого слова, но по смыслу догадался.

«Теперь понятно, — подумал он, — почему “молдаванка” в доме отдыха от избытка чувств хотела ему плюнуть в спину».

— Как квартира выглядела? — спросил Иван.

— Такое ощущение, что там либо был обыск до нас, либо хозяин в спешном порядке покинул жилище и больше туда возвращаться не собирался.

При обыске у Тимошенко из мусорного ведра и пепельницы были изъяты окурки сигарет. Проведенной биологической экспертизой было установлено, что выкурил их мужчина, имеющий четвертую группу крови.

…В эту ночь Василия Клопова вновь мучили кошмары. Один и тот же ужасный сон, воспроизводивший события, бывшие наяву, снился ему не в первый раз и имел два разных окончания. В 1944 году Красная армия освободила Винницу. Немецкий офицер, бывший у них на постое два года, исчез. Мать была беременна от него. На восьмом месяце беременности скрывать ее связь с немцем было уже невозможно. Отец Клопова пришел ночью. Он завел мать в комнату. Вася остался на кухне. Сквозь открытую дверь он слышал, как отец матом орал на мать, упрекал ее во всех смертных грехах. Мать закричала:

— Где же ты, герой мой ненаглядный, был, когда немцы пришли? В лес сбежал, шкуру свою спасал? Что я могла сделать, если нам с Васей жрать было нечего?

В ответ раздались три выстрела. Отец с пистолетом в руке вышел на кухню, посмотрел сыну в глаза, нехорошо ухмыльнулся и смилостивился:

— Ладно, живи, выродок! Сам сдохнешь.

Вася бросился в комнату к матери. По животу у нее расползалось кровавое пятно. Мама слабо улыбнулась и прошептала:

— Будь счастлив, Васенька! Пускай у тебя все будет хорошо.

Мать Васи умерла у него на руках. Отец ушел к бандитам в лес, и больше его Клопов никогда не видел. Сон о визите отца имел два окончания. В одном отец уходил, а в другом — стрелял сыну в грудь. Клопов давно заметил, что если он во сне остается живым, то ему будет сопутствовать удача в ближайшие дни. Если его убивали, то стоило ждать неприятностей.

Через тридцать пять лет после реальных событий в Виннице Клопов во сне остался живым.

Агафонов докладывал начальнику свои соображения по делу об убийстве Юлии Березкиной.

— Ее убийство — только один эпизод из серии преступлений. Основное звено в этой цепочке — это похищение Клопова. Все остальное…

— Сергей Николаевич! — перебил его Богомольцев. — Ты вообще думаешь, что говоришь? Какое к черту похищение человека? У нас даже статьи такой в Уголовном кодексе нет.

— У нас много чего в стране нет! — парировал Агафонов. — У нас нет проституции и наркомании, а проститутки и наркоманы есть. Юля Березкина — самая настоящая проститутка, а ее младшая сестра — содержанка. Содержанка — эта та же самая проститутка, которая продает свое тело одному мужчине на постоянной основе.

— Если твои слова дойдут до горкома партии, нас обоих публично линчуют на площади Советов или отправят на долгие годы в сумасшедший дом — избавляться от бредовых идей. На шестьдесят втором году советской власти в нашей стране не может быть похищения человека! Не может!

— Я же сейчас не с трибуны выступаю, а докладываю сведения, какие есть. Итак, Клопова похитили. Хронология событий видится мне такой: в четверг Клопов поехал в дом отдыха, чтобы встретиться с деловым партнером или просто со знакомым, которого долго не видел. Чтобы не скучать, взял с собой Юлю Березкину. Младшая сестра была в больнице, старшая сидела дома в ожидании заказа, вот он ее и прихватил с собой за компанию.

В ночь с четверга на пятницу Клопов и Березкина занимались любовью, пили шампанское, отдыхали. Клопов ждал гостя, и как только тот появился, тут же велел впустить его в номер. Возникает вопрос: того ли человека ждал Клопов? Он мог ждать, скажем, Петрова, а пришел Сидоров. Назвался у стойки регистрации Петровым и поднялся на этаж. Нет! Клопов ждал именно его, так как тут же сел пить с гостем коньяк.

В какой-то момент гость выдвинул Клопову такие требования, что тот пришел в ярость и стал его выгонять. Незнакомец достал самодельный револьвер и выстрелил в диван. Клопов понял, что следующая пуля будет ему в лоб, и прекратил сопротивление.

Березкина все это время сидела в другой комнате. Она наверняка слышала весь разговор и стала невольным свидетелем того, чего знать была не должна.

Дождавшись ночи, гость, Клопов и Березкина, стараясь не поднимать шум, покинули дом отдыха на «Волге» Клопова. Где-то на трассе они остановились. Их поджидал сообщник похитителя на автомобиле УАЗ, на котором гость приехал в пятницу к Клопову в дом отдыха.

Дальше не было никаких импровизаций! Все шло по четко подготовленному плану, а это значит, что Березкина была изначально обречена. Ее с самого начала запланировали принести в жертву, которая должна была сбить нас с толку.

На трассе похитители заставляют Березкину залезть в багажник «Волги» Клопова и убивают выстрелом в голову. После этого второй похититель, тот, который имеет четвертую группу крови, садится за руль «Волги» и едет по трассе к посту ГАИ. В это же самое время второй автомобиль похитителей, зеленые «Жигули» ВАЗ-2103, выезжает на трассу между городом и постом ГАИ. Как они согласовывают действия по времени с точностью до минуты, я объяснить не могу, но факт есть факт: как только Гойко выходит из поста ГАИ, «Волга» с трупом Березкиной в багажнике начинает движение и проносится мимо него, обрызгав грязью.

Гойко бросается в погоню, но дорогу ему преграждают «Жигули». Что-то подсказывает мне, что это автомобиль загадочно исчезнувшего Дмитрия Тимошенко. Хотя тут я могу ошибаться и это другие «Жигули». Дальнейшее ты знаешь.

Теперь главный вопрос: зачем Клопова похитили? Чего от него хотят похитители? Первое, что приходит на ум, это похищение с целью вымогательства имущества. Обыск у Клопова это опровергает. В момент похищения у Клопова были с собой ключи от квартиры и сейфа. Пароль для снятия квартиры с сигнализации он бы назвал, никуда бы не делся, все похитителям выложил бы. Но они не едут к нему в квартиру, не вскрывают сейф! Почему? Побоялись, что Клопов назовет им неверный пароль, или им были не нужны деньги из квартиры Клопова?

Напомню, сколько денег Васек Трубачев хранил у себя дома: восемь тысяч восемьсот рублей наличными и пятьдесят тысяч на вкладах на пяти сберкнижках на предъявителя. Снять деньги с такой сберкнижки может любой человек при предъявлении паспорта. Похитителям ничего не стоило послать за деньгами какого-нибудь алкаша с паспортом. Их присутствие в сберкассе вовсе не было обязательным.

Единственная загвоздка — это расположение сберкасс. Деньги со сберкнижки на предъявителя можно снять только в той сберкассе, где был открыт счет. Сберкнижки были оформлены в Москве, Ленинграде, Таллине, Риге и Юрмале. Интересная география открытия счетов, не так ли? У Клопова был паспорт, выданный в Литовской ССР, в каком-то небольшом городке. Сберкнижки не имеют связи с Сибирью, деньги на них предназначены для финансовых операций в европейской части СССР. Для расчетов в Сибири Клопов держал наличные рубли.

— Он открывал счет сразу на всю сумму или дополнял ее частями?

— По счетам не было движения денег. На каждый счет было одномоментно положено по десять тысяч рублей. Кто открывал счет, неизвестно. Вполне возможно, что этими сберкнижками с Клоповым рассчитались за какие-то работы или внесли их в качестве оплаты за проигрыш в игре. Я прикинул, какими деньгами располагал Клопов, и пришел в легкий ступор. Лично я не представляю, на что можно израсходовать пятьдесят восемь тысяч рублей. Ты бы на что их потратил, если машина у тебя есть, кооперативная квартира тебе не нужна, а любовниц ты уже одел и обул по полной программе? Скажи, куда можно ухнуть такую уйму денег?

Богомольцев подумал немного и сказал:

— Не знаю! Не могу представить, на что бы я их потратил.

— Давай прикинем вместе! Заграничная стереосистема, импортный телевизор, финский холодильник и японский видеомагнитофон — это где-то в сумме выйдет тысяч семь-восемь. Пускай будет десять, чего мелочиться! Еще десятку можно истратить на одежду, а остальные-то деньги куда девать?

— У нас в стране — некуда.

— Вот и я о том! — воскликнул Агафонов. — Сберкнижки — похоже, мелочь, которую Клопов хранил на текущие нужды. Остальное его состояние хранится не в рублях и вряд ли в нашей стране.

— Теперь я тебе кое-что расскажу. Час назад я вернулся от генерала. Он показал мне информационное письмо из КГБ. Утром в субботу в районе поста ГАИ, который проверял Гойко, работали две или три радиостанции «Уоки-Токи». Знаешь, что это такое? Это переносная миниатюрная радиостанция для связи в радиусе прямой видимости. Ее в Америке выпускают для спортсменов, путешественников и детей, которые только-только начинают осваивать технику. Ты удивлялся, как похитители могли так четко координировать свои действия? По радиостанции.

— Час от часу не легче! — развел руками Агафонов. — Если радиостанции американские, то это не наша сфера деятельности. Шпионов пускай КГБ ловит. Я им все наработанные материалы хоть завтра отдам.

— Кто тебе сказал, что это иностранные агенты Клопова похитили? Оружие у них было какое-то несерьезное. Самодельный револьвер — это пугач, по большому счету, а не боевое оружие.

— Оружие через границу провезти невозможно.

— Радиостанции «Уоки-Токи» шпионам с парашюта сбросили? Могли бы и парочку хороших пистолетов послать.

— Наши «старшие братья» будут в это дело впрягаться или в стороне постоят?

— Они считают, что признаков шпионской деятельности пока нет, значит, убийство и все с ним связанное нам расхлебывать. Если мы докопаемся до шпионской сети, тогда кэгэбэшники перехватят инициативу и раскрытие припишут себе.

— Интересно сказано: «Нет признаков шпионкой деятельности». Какие признаки им нужны?

— Сходи спроси! Они не так далеко от нас сидят.

— Черт с ними, с конкурентами! Вернемся к нашим баранам. Похитители хотят, чтобы мы начали разыскивать Клопова за убийство любовницы. Зачем это им надо, ума не приложу, но думаю, что мы должны подыграть им. Клопова надо объявить в розыск за убийство Юлии Березкиной. Как только у каждого райотдела на стенде «Их разыскивает милиция» появится сигнальный листок с фотографией Клопова, похитители успокоятся и начнут дальше воплощать в жизнь свой план.

— С розыском согласен! Это будет верный ход. Как ты думаешь, причастен ли к похищению Клопова его «племянник» Дима Тимошенко? У него и у похитителя, сидевшего за рулем «Волги», одна и та же группа крови.

— Думал я про него. Тимошенко мог узнать, где Клопов хранит свое основное богатство. Он мог вступить в сговор с лицами, имеющими выход за границу, и похитить его, но зачем? Тимошенко — не авторитет и не самостоятельная фигура. Как только он станет не нужен похитителям, они его тут же отправят вслед за Юлей Березкиной. Если Тимошенко не полный идиот, то под своего покровителя он яму бы рыть не стал.

— Подготовь документы на объявление Тимошенко в негласный розыск. Официально мы ему предъявить ничего не можем, так что будем искать по своим каналам.

— Я вот что думаю, — сказал Агафонов. — Мы ничего толком не знаем о Клопове. Откуда он появился, почему жил именно в нашем городе? Чем он занимался до появления в Сибири? Какой у него годовой доход, если он в прошлый раз слетел с трассы, разбил вдребезги свою шикарную новенькую «Волгу» и даже ухом не повел? Какими деньгами он ворочал — миллионами, что ли?

— Я не силен в мире бильярдистов, ничего об их доходах не знаю, но что-то подсказывает мне, что скоро появится человек, который знает о Клопове все или почти все. Подождем!

На окраине Москвы, рядом с промышленной зоной, располагались три объекта, принадлежащие внутренним войскам МВД СССР: госпиталь, батальон конвойной службы и медико-санитарный отдел войсковой части № 63… Госпиталь был обычным лечебным учреждением. Конвойный батальон конвоированием и охраной осужденных не занимался. Этот батальон был частью специального назначения, предназначенной для ликвидации бандформирований и освобождения заложников. Медико-санитарный отдел не имел к медицине никакого отношения. Под его вывеской скрывалось аналитическое управление специального назначения, подчинявшееся напрямую министру внутренних дел СССР генералу армии Щелокову. Руководил этим управлением генерал Алешин.

У генерала была нелегкая судьба, прочно связанная со Щелоковым. Впервые они встретились во время обороны Кавказа в 1942 году. Щелоков обратил внимание на молодого инициативного лейтенанта и взял его на заметку как перспективного сотрудника. Потом судьба раскидала их по разным фронтам и вновь свела вместе уже в Чехословакии, в самом конце войны.

В 1948 году Щелокова назначили заместителем секретаря ЦК Коммунистической партии Украины по промышленности. Ему понадобился толковый помощник. Щелоков вспомнил знакомца по военным годам и пригласил Алешина к себе.

В 1951 году Щелокова перевели в Молдавию. Алешин последовал за ним. В Кишиневе будущий генерал внутренних войск познакомился с главой компартии Молдавии Брежневым. Алешину понравился молодой целеустремленный руководитель, амбициозный, но в то же время осторожный и расчетливый.

В Молдавии Щелоков задержался до 1966 года. Алешин пробыл на второстепенных ролях в совете министров республики на год больше. Прослужив год в должности министра внутренних дел СССР, Щелоков вызвал в Москву Алешина и предложил ему создать экспертно-аналитическую службу для оценки настроений в обществе и партийных организациях на местах. Ознакомившись с фронтом предстоящей работы, Алешин предложил создать разведывательное управление в составе внутренних войск МВД СССР.

— Помилуй бог! — изумился дерзости предложения Щелоков. — Кто нам позволит создавать собственную разведку? В нашей стране внешней разведкой занимаются КГБ и ГРУ Министерства обороны, а ты предлагаешь еще одну спецслужбу.

— В состав МВД входят внутренние войска. Войска — это армия. В каждой армии есть разведывательные подразделения. Если наша армия должна заниматься внутренними делами государства, то, соответственно, наша разведка будет так же заниматься состоянием дел внутри страны, а не за ее рубежами.

Щелоков прищурился, пристально посмотрел в глаза Алешину и серьезно спросил:

— Если меня Леонид Ильич спросит, какого черта я решил создать в стране вторую контрразведку, что мне ему ответить?

— У каждого короля должен быть шут, который сможет сказать монарху правду в глаза о состоянии дел в королевстве. Этим шутом буду я!

Щелоков слово в слово повторил Брежневу слова Алешина. Леонид Ильич засмеялся:

— Это не тот ли Алешин, который работал с нами в Молдавии? Славный паренек. Пускай создает свою контрразведку, но денег я ему на новую контору не дам! Выкручивайтесь сами, как хотите.

В дополнительном финансировании Щелоков на тот момент не нуждался. В систему МВД СССР входили исправительно-трудовые лагеря, в которых осужденные валили лес, шили спецодежду и верхонки, ремонтировали технику. Вся прибыль от их работы шла в общесоюзный бюджет. Оставить небольшую часть дохода для нужд министерства Щелокову ничего не стоило.

В 1968 году в Советском Союзе сложилась уникальная ситуация: новое руководство МВД и КГБ пребывало на своих постах менее двух лет, но у Щелокова были более прочные позиции. Андропов, узнав о создании в МВД внутренней контрразведки, не пошел к Брежневу протестовать против самоуправства министра внутренних дел. Николай Анисимович Щелоков был одним из доверенных лиц Брежнева. Вступать с ним в противоборство раньше времени Андропов не решился.

Получив полную свободу в создании новой спецслужбы, Алешин взялся за дело, засучив рукава. Новую организацию он формально ввел в состав штабов управлений внутренних войск. Название ей дал неброское и малопонятное: организационно-аналитическая служба ВВ МВД СССР. В каждом округе внутренних войск появился новый отдел, состоящий из небольшого числа сотрудников. Исключением был центральный аппарат разведки внутренних войск в Москве.

Под вывеской медико-санитарного отдела несуществующей войсковой части трудилось около ста сотрудников, в основном офицеров-аналитиков и операторов внутриполитической обстановки. На службу московские подчиненные Алешина приходили в военной форме, поверх которой в помещении надевали белые медицинские халаты. Любой прохожий, заглянув в окно первого этажа, мог увидеть обычных военных врачей, занимающихся ответственной работой. Какой? Никто бы из прохожих не осмелился зайти через парадный вход в медико-санитарный отдел и спросить: «Товарищи! Вы новые вирусы разрабатываете или защиту от проказы изобретаете?» Излишнее любопытство в Советском Союзе, мягко говоря, не поощрялось.

29 апреля 1979 года генерал Алешин стоял у окна в своем кабинете на третьем этаже медико-санитарного отдела и рассматривал торопливо спешащих по улице прохожих. Генералу надо было несколько минут побыть в бездействии, отдохнуть, чтобы взяться за изучение важного документа. На столе у Алешина остался любопытный документ с его визой.

«Донесение. Совершенно секретно. В последнее время в европейской части страны и Сибири распространяются слухи о том, что в Сочи и других курортных городах Черноморского побережья СССР неизвестными лицами для отдыхающих за большие деньги организуются тайные показы антисоветских мультфильмов. Содержание одного из них: советские ученые изобрели прибор, способный откинуть вражескую межконтинентальную ракету от территории СССР в море. Кнопку от управления прибором установили в кабинете Брежнева. Американцы запускают ракету. Брежнев нажимает кнопку, прибор срабатывает, и американская ракета падает в море. Брежнев велит нанести ответный ракетный удар. Американскому президенту докладывают, что на Вашингтон летит ракета с атомной боеголовкой. Президент звонит Брежневу и умоляет отменить удар. Брежнев соглашается, дает указание министру обороны, и советская ракета взрывается где-то над Гренландией. Брежнев приглашает к себе ученых, создавших прибор, и министра обороны, достает из сейфа в своем кабинете коробку со звездами Героя Советского Союза и лично вешает на грудь каждому приглашенному по награде. Когда все выходят из кабинета, Брежнев ставит коробку назад в сейф, закрывает на ключ дверь, задумывается и восклицает: “Черт возьми! Себя-то забыл!” Снова открывает сейф, достает Золотую звезду, вешает себе на грудь и говорит: “Заслужил! Кнопку-то я нажимал”. На этом мультфильм заканчивается».

Алешин наложил на донесение резолюцию: «Спишите материал в архив. Мер оперативного реагирования он не требует».

Генерал Алешин как никто другой достоверно знал не только о состоянии дел в стране, но и о деградации ее высшего руководства. В государстве назревал кризис преемственности. Брежнев все больше отдалялся от дел, погружаясь в сладостную нирвану старческого слабоумия и сибаритства. Все больше времени он проводил на охоте, на отдыхе или просто не занимался ничем. «Меня беречь надо, а вы мне весь стол бумагами завалили!» — выговаривал он сотрудникам секретариата. Временами Алешин не мог понять, кто в данный момент руководит государством: Брежнев? Суслов? Андропов? Кто принимает важнейшие решения, если Брежнев стал заговариваться и вести себя как большой обиженный ребенок?

Во второй половине 1970-х годов Брежнев резко сдал не столько физически, сколько нравственно. Это был уже не решительный реформатор 1960-х годов, а старик, стремящийся провести остаток жизни в свое удовольствие. К ужасу Алешина, его покровитель и непосредственный начальник Щелоков шел по тому же пути. Николай Анисимович все больше представительствовал, принимал иностранные делегации, охотился и все меньше занимался текущими делами. Реформы в МВД были проведены, массовых протестов трудящихся, как в хрущевские времена, не намечалось, так почему бы министру не расслабиться в кругу избранных друзей? Жена Щелокова Светлана на пару с дочерью Брежнева Галиной ударилась в крохоборство, стала скупать драгоценности и антиквариат. Окружение министра видело, что его супруга живет не по средствам, но молчало. Молчал и Алешин.

«Если придет к власти Андропов, — неожиданно, без видимых причин, подумал Алешин, — он первым делом отправит Щелокова в отставку, а потом возьмется за него всерьез и посадит за коррупцию. Мне бояться нечего. Генеральская пенсия у меня есть, к незаконному обогащению я отношения не имею. Что мне сможет предъявить Андропов? Что я создал параллельную контрразведку? Это решение было утверждено секретным постановлением Политбюро ЦК КПСС, так что с меня взятки гладки! Хотя если надо будет, то посадят. Был бы человек, а статья найдется!»

Во время работы в Киеве Алешин решил жениться на медсестре из поликлиники, обслуживавшей ЦК компартии Украины. Девушка была родом из Винницы. За месяц до свадьбы она поехала проведать родителей и была зверски убита вместе со всей семьей. Бандеровцы не пощадили никого: ни стариков-родителей, ни приехавшую по случаю младшую сестру, учившуюся в техникуме в другом городе. Семью невесты приговорили к смерти только за то, что она решила выйти замуж за русского коммуниста.

На расследование убийства были брошены все силы местной милиции и КГБ, но преступники так и остались непойманными. С тех пор Алешин возненавидел не только бандеровцев всех видов и направлений, но и вообще всех галичан, по природе своей ненавидевших русских.

Когда Хрущев объявил бандеровцам амнистию и выпустил из лагерей тысячи злейших врагов советской власти, Алешин написал заявление на увольнение. Амнистию бандеровцам он расценил как личное оскорбление, как плевок в лицо. Щелоков удержал его от поспешного поступка.

— Пойми правильно политику партии на данном этапе! — сказал он. — Хрущев не только наших врагов из лагерей выпустил, он еще и амнистировал тех, кто скрывался в лесах. Тысячи бандеровцев сейчас сдадутся властям и станут обычными советскими гражданами. Эта амнистия сохранит жизни сотням солдат, которые бандеровцев по лесам вылавливают.

Какой бы ни была политика партии в отношении бывших западноукраинских бандитов, Алешин как ненавидел их, так и продолжал ненавидеть. «Бандеровца только пуля исправит!» — как-то перефразировал он известную поговорку.

Генерал вернулся к рабочему столу, открыл папку, на титульном листе которой было написано «Бильярдист», внимательно изучил материалы. Нажал кнопку внутренней связи, велел секретарю вызвать к нему начальника оперативной службы.

— Это не оперативное дело, а макулатура! — начал выговаривать Алешин явившемуся офицеру. — Судя по этим материалам, Клопов появился из ниоткуда в начале 1960-х годов. Он что, с луны свалился? Клопов имеет выход на заграницу, он общается с иностранцами, имеет с ними какие-то темные дела, а мы ничего не знаем о его прошлом! Хотя нет, кое-что уже знаем.

Алешин предложил офицеру сесть за стол и ознакомиться с документом, имеющим пометку «Срочно!».

«Рапорт. Совершенно секретно. Во время расследования уголовного дела по факту убийства гражданки Березкиной Ю. В. в главный информационный центр МВД СССР были направлены отпечатки пальцев рук, предположительно принадлежащие Клопову Василию Дмитриевичу, 1934 года рождения, уроженцу города Смоленск. Проверкой по картотеке установлено, что данные отпечатки принадлежат гражданину Дацюку Василию Даниловичу, 1932 года рождения, уроженцу Винницкой области УССР. Дацюк отбывал наказание за грабеж в исправительно-трудовой колонии “ТК-160/4” в период с 1952 по 1955 годы. По поводу полученных сведений жду Вашего указания».

Рукой Алешина поверх рапорта было написано: «Сообщить инициатору запроса, что ГИЦ МВД СССР сведениями по присланным отпечаткам пальцев не располагает».

— Я знаю эту колонию, — сказал Алешин. — В ней до хрущевской амнистии двести бандеровцев содержалось. Клопов с ними прожил бок о бок почти три года. Вспомни последние сводки о радиоперехватах. Где у нас зафиксирована работа радиостанций «Уоки-Токи»? На Западной Украине и в Прибалтике. Сейчас такие же радиостанции заработали в Сибири, на месте преступления, совершенного Клоповым. Сведи все вместе! Это не может быть обычным совпадением. Между этими событиями есть взаимосвязь.

— Мне самому выехать в командировку в Сибирь? — спросил офицер.

Алешин пододвинул к себе сводку происшествий по стране, еще раз бегло пробежался по интересующему его абзацу.

— Ваше присутствие там необязательно. Направьте для оказания практической помощи оперативников из Западно-Сибирского управления. Толковых парней направьте! Самых лучших!

После ухода начальника оперативной службы Алешин вызвал своего заместителя.

— Боевую учебу «конвойного» батальона прекратить! — приказал он. — Офицерам и личному составу быть готовыми к выполнению реальной боевой задачи в любую минуту. Предполагаемый характер предстоящей операции — ликвидация вооруженной группировки.

— Весь батальон перевести на казарменное положение? — уточнил заместитель.

— Пока только одну роту. Вторая рота должна быть в экстренном резерве. Две остальные роты пускай изучают труды товарища Брежнева в расположении части. Да, вот еще что. Зарезервируйте два военно-транспортных самолета, способных долететь до Новосибирска без дозаправки.

— Оба борта полетят в Новосибирск?

— Скорее всего, один — в Сибирь, а другой — на Украину… или в Прибалтику. Черт его знает, как карта ляжет.

Василий Клопов родился 12 февраля 1932 года в городе Виннице Украинской ССР. Мать его была русской, работала нянечкой в детском саду. Отец был украинцем, ярым националистом и запойным пьяницей, числившимся в артели сапожников. Для отца Клопова это был третий брак. Две предыдущие жены выгнали его за пьянство и рукоприкладство. Почему мама Клопова вышла замуж за человека, о котором даже родственники не могли сказать ничего хорошего? Вася об этом не задумывался. Для него отец был отцом, и другого родителя он не представлял.

С рождения и до выхода из исправительно-трудовой колонии в 1955 году Вася носил фамилию отца — Дацюк. Напившись пьяным, отец Василия бил мать, доставалось и сыну. В приступе алкогольного психоза по ночам отец орал матом, поминая нецензурной бранью господа бога и всех святых. Трезвый или пьяный, он винил во всех своих бедах русских, евреев, советскую власть, поляков, соседей по улице и даже собственную жену.

Дома отец заставлял Васю говорить на украинском языке. С самого рождения для Клопова украинский язык ассоциировался с бесчинствующим пьяным отцом и побоями. Мама говорила с Васей только по-русски. В Виннице перед войной говорили на трех языках: на окраинах — на украинском, в центре города — на русском или на идиш. На момент вступления в город немецких войск в Виннице каждый пятый был евреем.

17 июля 1941 года советские войска отступили из Винницы. На следующий день отец Васи с дружками пошел громить зажиточных евреев. Евреи без боя свое имущество отдавать не хотели. Пьяный Данила Дацюк пустил в ход нож, зарезал двух человек и с награбленным добром, веселый и довольный жизнью, пошел домой. По пути ему встретился сосед, который сообщил, что немцы расстреливают мародеров без разговора и Даниле за пролитую кровь головы не сносить. В тот же день отец Васи прибился к банде уголовников и ушел с ними в лес, чтобы отсидеться, осмотреться и решить, что дальше делать.

Возможно, банда с участием Данилы Дацюка действовала бы в окрестностях Винницы до конца войны, но случилось непредвиденное: Адольф Гитлер решил построить свою полевую ставку на Украине рядом с Винницей. Осенью 1941 года отборные части СС начали прочесывать леса вокруг города и его окрестностей. Всех пойманных с оружием в руках, бродяг и просто подозрительных личностей эсэсовцы расстреливали без суда и следствия. Банда Дацюка отступила вглубь Западной Украины и со временем влилась в одно из бандеровских формирований, которых во время войны пряталось по лесам великое множество.

19 июля 1941 года немецкие войска торжественно вступили в Винницу. Украинская часть жителей приветствовала захватчиков хлебом и солью. Евреи в ужасе замерли, а русские не знали, что делать. Несколько дней мать Васи не выпускала его на улицу. В это время в городе шли облавы на евреев и коммунистов. Местные украинские националисты с небывалым рвением бросились помогать оккупационным войскам в наведении «порядка» в городе. Они изо всех сил старались выслужиться перед новой властью и занять руководящие должности, которые раньше занимали русские и коммунисты.

После приезда в город эмиссаров Степана Бандеры, объявившего себя главой самопровозглашенного Украинского государства, выяснилось, что многие соседи Дацюков чуть ли не с детства ненавидели русских и советскую власть.

В августе жизнь в городе нормализовалась: заработали магазины и рынки, в кинотеатрах стали показывать пропагандистские немецкие фильмы. Детский сад, где работала мать Васи, закрыли. Мать с сыном остались без средств к существованию.

Недалеко от дома Дацюков находился психоневрологический диспансер. Следуя учению фюрера об уничтожении психически неполноценных людей, эсэсовцы вывезли из диспансера семьсот человек, находившихся на лечении, и расстреляли их всех вместе с врачами, которые в большинстве своем были евреями.

В здании бывшего психдиспансера стал располагаться офицерский клуб. Завхозом в него был назначен оберфельдфебель тыловой службы Ганс Шмидт. Ему приглянулась случайно встретившаяся на улице симпатичная пышнотелая мать Васи, и он получил в комендатуре ордер на постой в доме Дацюков. Шмидт, которого мать Васи считала офицером, помог ей устроиться в офицерский клуб мыть посуду в столовой. Мать Васи и сын были спасены от голодной смерти: мать стала не только получать небольшую зарплату, но и могла приносить домой объедки с офицерского стола. Еще лучше пошли дела, когда немец занял место отца Васи на супружеском ложе. Шмидт стал делиться с новой «семьей» продуктами из унтер-офицерского пайка, мог подкинуть деньжат на обновки для матери и сына.

В сентябре Вася пошел в школу, преподавание в которой стали вести на украинском языке. Учитель начальных классов невзлюбил Дацюка и бил его линейкой по голове за то, что тот во время уроков сбивался с украинского языка на русский. Однажды он промахнулся и ударил острой кромкой большой линейки по лицу Василия. Домой мальчик пришел с рассеченной в кровь щекой.

Вечером Шмидт узнал, в чем дело, и утром лично повел Васю в школу. Директор школы на пороге встретила представителя немецкого командования и поклонилась ему в пояс. Шмидт прошел в класс Васи и при всех учениках офицерской тростью избил учителя так, что тот потом ходил с забинтованной головой целую неделю.

Больше Вася в школе не появлялся. Мать стала брать его с собой на работу — мыть посуду и полы в офицерском клубе. Там Вася впервые увидел, как играют в бильярд. Как-то вечером, когда в клубе остались только Шмидт и его приятели, они разрешили мальчику взять в руки кий и поиграть самому с собой, погонять шары из угла в угол.

Загнав в первый раз шар в лузу, Вася заболел бильярдом на всю жизнь. С зимы 1942 года у него началась странная жизнь. С обеда и до вечера он помогал матери на кухне в офицерском клубе, без разговоров делал всю грязную работу: мыл полы, выносил помои, чистил туалеты. Ближе к ночи Шмидт с друзьями унтер-офицерами оставался пропустить в спокойной обстановке по рюмочке шнапса, а Васе давали поиграть в бильярд. Домой он приходил только под утро, ложился спать на кухне и в обед снова шел на работу.

К лету 1943 года Вася уже неплохо понимал немецкий язык. У него была природная способность к изучению языков. В то время, когда ровесники Дацюка осваивали в школе грамматику и арифметику, голова Васи была свободна от школьных знаний, и он, словно губка, стал впитывать немецкие слова и выражения.

После сражения на Курской дуге благодушное настроение офицеров в клубе сменилось нервозным. Вася стал раз за разом получать затрещины, если попадался немцам под руку. Шмидт не мог его защитить, так как оберфельдфебель по определению не может перечить немецкому офицеру ни в чем. В сентябре пьяный майор для куража предложил Дацюку сыграть в бильярд.

— Я слышал, что ты каждую ночь шары гоняешь! — сказал немец. — Давай посмотрим, чему ты научился.

Вася Дацюк был смышленый малый. Он прекрасно разыграл начало партии, а потом уступил майору, дал ему возможность выиграть. Довольный непростой победой немец угостил Васю папироской. Отказаться тот не мог и в первый раз в жизни закурил.

С тех пор офицеры, придя после шнапса за ужином в нужную кондицию, стали играть с Васей в бильярд. Он, от греха подальше, всегда проигрывал в конце партии. Помощник коменданта Винницы заметил это и предложил Дацюку сыграть партию по-настоящему, без «поддавашек». Вася знал, что помощник коменданта — безжалостный палач, лично застреливший несколько человек, заподозренных в связях с советским подпольем, но на игру по-честному согласился и выиграл. Немец остался игрой доволен и вместо пули в лоб угостил Васю шнапсом. Домой Дацюк приполз еле живой. В одиннадцать лет стакан водки — убойная доза для неокрепшего организма.

В январе 1944 года Вася заметил, что живот его матери округлился. Он ни о чем не стал спрашивать, а мать ему ничего не говорила. Не одна она в городе забеременела от немца. Некоторые к 1944 году уже успели родить и теперь с ужасом, как когда-то евреи, ожидали, что будет, когда войска Красной армии вступят в Винницу. В том, что немцы отступят обратно в Германию, в городе никто не сомневался.

Постоялец Шмидт исчез из дома Дацюков, не попрощавшись, в начале марта 1944 года. Советские войска освободили город 20 марта, а в апреле, когда у Васиной матери живот уже торчал так, что никакой свободной одеждой его нельзя было скрыть, в доме появился отец, скрывавшийся по лесам всю войну. Как в кошмарном сне, преследовавшем потом Василия всю жизнь, он застрелил из «парабеллума» маму, вышел на кухню и хотел прикончить сына, но в последний момент передумал и ушел к бандитам в лес.

Похоронить маму помогли соседи. На похоронах Вася почти не плакал. Когда соседи разошлись с кладбища, мальчик постоял в одиночестве у могилы самого близкого человека и поклялся себе, что убьет отца при первой же возможности.

— Ты оставил меня в живых, — прошептал Вася, — а я своего шанса не упущу.

Выполнить клятву, данную на могиле матери, не удалось. Данила Дацюк сгинул где-то в лесах Львовской области. Скорее всего, был убит в бою с частями особого назначения НКВД СССР.

Делать в родной Виннице Васе больше было нечего. Соседи по улице знали, что его мать забеременела от немца, то есть была «фашистской подстилкой», «гитлеровской шлюхой», а сам он прислуживал немецким офицерам в клубе. С такой репутацией его могли задержать в любой момент и отправить в исправительно-воспитательный лагерь для несовершеннолетних детей врагов народа. Вася не стал дожидаться ареста. Он собрал из дома все самое ценное, сложил в котомку продукты на первое время и уехал «зайцем» на поезде в Киев, где было проще затеряться и начать жизнь заново.

В места лишения свободы Василий Клопов попал по собственной глупости. Если бы он каялся на суде, клялся, что исправится и будет впредь честно трудиться на благо советской Родины, то отделался бы условным наказанием, а так…

В 1952 году Клопову исполнилось двадцать лет. Паспорт на имя Дацюка Василия Даниловича он получил по метрикам[4], прихваченным из дома. Он жил в Киеве, работал на заводе разнорабочим. Кем ему еще работать, если он не окончил даже начальной школы?

В субботу и воскресенье играл в бильярдном клубе на деньги. Иногда проигрывал, но чаще всего возвращался в рабочее общежитие с карманами, набитыми червонцами. Девушки любили молодого щедрого рабочего. Денег Вася на женщин не жалел. Он вообще был нежадным человеком. После крупного выигрыша мог устроить пир для всей бригады, друзьям в общежитии никогда не отказывал — одалживал до получки.

Воскресным летним вечером Клопов, как обычно, был в клубе. Незнакомый молодой человек предложил ему сыграть партию в «американку». Василий был почти профессионалом в этой разновидности бильярдной игры и легко согласился, предварительно оговорив с незнакомцем денежную ставку.

Выиграл Клопов. Партнер по игре платить отказался. Василий, недолго думая, врезал обманщику в челюсть и отобрал у него ровно ту сумму, которую он должен был получить за выигрыш. Незнакомец заявил в милицию, возбудили уголовное дело.

Бригада разнорабочих письменно поручилась за своего попавшего в беду товарища, и до суда Клопова оставили под подпиской о невыезде. Перед судом нанятый за большие деньги адвокат наставлял Клопова: «Кайся! Рви на себе волосы, слезу пусти. Судья должна видеть, что ты случайно попал в такой переплет и больше с тобой такое не повторится».

В судебном заседании председательствовала судья Орлова, муж которой накануне проиграл в карты почти всю зарплату. Прокурором в процессе выступал бывший фронтовик, мужчина строгих правил, считающий бильярдный клуб сборищем бездельников и тайных врагов народа.

Клопов был уверен, что его приговорят к условному наказанию. Но все пошло не так, как рассчитывали Василий и его защитник. Прокурор обрушился на подсудимого с такими обвинениями, словно Клопов не выигрыш в клубе отобрал, а покушался на устои советской власти. Встав со своего места, прокурор зачитал заранее приготовленный текст:

— В то время, когда наш народ в поте лица трудится над восстановлением разрушенного войной народного хозяйства, отдельные граждане, скажем прямо, сомнительные личности, просаживают сотни рублей за бильярдным столом. Откуда у них деньги? Честным трудом лишнюю сотню не заработаешь! Я считаю, что Дацюка надо судить не только за грабеж, но и за незаконное обогащение. Он — паразит на шее нашего общества!

Слова о проигрыше в бильярдном клубе задели судью Орлову за живое. Она предоставила слово Клопову, и тот вместо того, чтобы покаяться, возмутился:

— Гражданин прокурор! Я не прохожего на улице ограбил, а забрал свой честно заработанный выигрыш.

— Ах! Даже так… — изумилась судья и дала Клопову пять лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовом лагере строгого режима. В приговоре, обосновывая чрезмерно суровое наказание, судья отметила, что Дацюк В. Д. не раскаялся в содеянном преступлении и его исправление может быть только в условиях строгой изоляции от общества.

Василия взяли под стражу в зале суда. После месяца скитаний по этапам он прибыл в исправительно-трудовую колонию строгого режима, располагавшуюся в Мордовской АССР.

ИТУ «ТК-160/4» было организовано перед войной. Основной профиль хозяйственной деятельности колонии — производство пиломатериалов из сырья, поступающего из других колоний Мордовии. После войны в колонию стали поступать бандеровцы, осужденные за различные преступления. По состоянию на 1 января 1948 года в колонии содержалось 400 заключенных. Половина из них были бандеровцами, остальные — обычными уголовниками, осужденными за тяжкие преступления.

Уголовники и бандеровцы ненавидели друг друга и были готовы в любой момент пустить в ход ножи и заточки, которые в колонии, несмотря на частые обыски, не переводились.

Пропасть между контингентами осужденных лежала и в идеологической плоскости. Бандеровцы мнили себя идейными борцами за свободу Украины, а уголовники считали их предателями Родины, которых надо было расстрелять немедленно после поимки. Массовых беспорядков в зоне удавалось избегать только благодаря крутому нраву начальника колонии майора Грищенко, имевшего авторитет в областном управлении МВД по делам мест лишения свободы и поселений. По его требованию в колонию были завезены ручные пулеметы, которые установили на вышках по периметру зоны.

Каждый понедельник на общелагерном построении Грищенко говорил зэкам:

— Мои пулеметчики свой паек не зря получают! Если в колонии начнутся беспорядки, они будут стрелять по всем подряд без разбора. Всех выкосят: и правых, и виноватых.

Подавив любое возмущение угрозой применения оружия, Грищенко столкнулся с трудностями бытового, так сказать, характера. Кто займет блатные должности в зоне? Кто будет хлеборезом, а кто — помощником хлебореза? Если хлеборезом в столовую поставить русского уголовника, или татарина, или узбека, осужденного по уголовной статье, то бандеровцы взвоют: «Москали нас объедают! Своим корешам они жирные куски хлеба нарезают, а нам такие тонкие дают, что через них небо видно!» Если поставить хлеборезом бандеровца, то смута пойдет среди уголовников. Кроме столовой, в зоне было еще много блатных мест: художник при клубе, дневальный в штабе, библиотекарь, кочегары. Кого назначать на эти должности, чтобы соблюсти интересы всех сторон?

На счастье Грищенко, в зону по этапу пришел уникальный человек — Николай (Мыкола) Сиплый. Этому прожженному зэку было около пятидесяти лет. Он был худощавым высоким мужчиной, имевшим на теле отметины от пулевых ранений. Сиплый — это была не кличка, а его фамилия.

Воровать Коля Сиплый начал еще в подростковом возрасте, когда жил с родителями в городе Львове. К началу войны он имел за спиной четыре ходки за кражи, грабежи и угон автотранспорта. В местах лишения свободы панской Польши Сиплый почувствовал тягу к политической деятельности и в один прекрасный день объявил себя идейным украинским националистом-бандеровцем.

В 1939 году Сиплый отбывал очередной срок в колонии вблизи города Тернополь, но отсидеть до конца срока ему не пришлось — началась Вторая мировая война. Панская Польша в считаные дни была разгромлена немецкими войсками. На Западную Украину вступили части Красной армии.

В неразберихе первых дней Коля Сиплый сбежал из лагеря и снова стал воровать. Его вновь поймали и посадили, на сей раз в советскую тюрьму в городе Львове.

В 1941 году после поспешного отступления советских войск из Львова местные националисты захватили тюрьму и освободили всех содержащихся там заключенных. Оказавшись на свободе, Мыкола Сиплый объявил себя стойким и непримиримым борцом за свободу Украины, пострадавшим как от польских жандармов, так и от кровавых палачей из НКВД.

Летом 1941 года украинские националисты провозгласили создание независимой Украинской республики. Немецкие власти тут же разогнали самозваное правительство и пообещали, что если еще раз услышат о независимой Украине, то бандеровцев будут расстреливать наравне с евреями и коммунистами.

Опасаясь репрессий, Сиплый перебрался в Винницу. Должности в оккупационной администрации ему не нашлось, и он ушел в лес, к бандитам, высокопарно именующим себя Армией освобождения Украины. После разгрома немецко-фашистских войск на Украине Сиплый остался не у дел: скрываться в лесах от войск НКВД ему не хотелось, честно трудиться он не желал и не умел. В 1949 году Сиплый был арестован за грабеж, осужден и, как опасный рецидивист, направлен для отбытия восьмилетнего срока в «ТК-160/4». Он бы получил более строгое наказание, но советский суд не стал учитывать судимости, полученные им в Польше.

При первом же знакомстве начальник колонии и Сиплый нашли общий язык. Сиплый стал посредником между уголовниками, бандеровцами и администрацией колонии. Его положение было уникальным. С одной стороны, он был матерым уголовником, осужденным в очередной раз за грабеж. С другой стороны, он был бандеровцем, воевавшим как против немецких войск, так и против Красной армии. Как двуликий Янус, Сиплый стал иметь два имени: уголовники звали его Николаем, а бандеровцы — Мыколой. Жить он стал не в бараке, а в каморке при клубе, что подчеркивало его особое положение. Распорядок дня Сиплый не соблюдал, в столовую ходил когда хотел, на производстве не работал. Ему ловко удавалось улаживать конфликты и находить самые необычные решения в сложившейся ситуации.

Бараки в колонии были заселены по национальному принципу, если, конечно, считать уголовников отдельной нацией. Бараки с левой стороны жилой зоны принадлежали бандеровцам, с правой — уголовникам.

Как-то два уголовника украинской национальности решили переметнуться во вражеский лагерь и стать бандеровцами. Такой измены в зоне не прощали. Обоих ренегатов на другой день нашли зарезанными на лесопилке в промзоне. Сиплый, осмотрев трупы, сказал, что «ребятки повздорили из-за пайки хлеба и порезали друг друга сами». Тут же нашлись свидетели, которые лично видели обоюдную поножовщину. Начальника лагеря такой расклад устроил, и он доложил в областное управление МВД о бытовом конфликте, закончившемся смертельным исходом.

«Никакой политики! — заверил руководство Грищенко. — Я провел расследование. У меня есть свидетели. Эти осужденные не поделили хлеб, украденный в столовой».

После прибытия в лагерь очередного этапа офицеры колонии проводили совещание, на котором решали, в какую бригаду отправить осужденного: к националистам или к уголовникам. Личное дело осужденного Василия Дацюка заинтересовало их особо. Они вызвали новичка в штаб.

— Слышь, Дацюк, — сказал один из офицеров, — ты за что такой срок схлопотал? Тебе по уму должны были условно дать, а ты к нам попал. Признавайся, что натворил? Судью на три буквы послал или в зале суда голый зад всей честной компании показал?

— Погоди! — перебил его другой офицер. — Куда его девать будем? Он уголовник, а родился в Виннице. Ни то ни се, ни рыба ни мясо. Слышь, Дацюк, ты кто по нации?

— Отец — украинец, а мать — русская, — ответил Василий.

— Тьфу ты, мать его! — выругался начальник штаба колонии капитан Остроухов. — Лучше бы тебя свинья под забором родила, все понятнее было бы. Пошел бы в свинарник на хоздвор хрюкать, и делу конец!

Офицеры засмеялись. Василий подобострастно улыбался. Он уже знал, что возражать лагерному начальству смертельно опасно. Дацюк не был ни матерым уголовником, ни известным националистом, так что его удел был молчать и ждать, какое решение примут в штабе.

— Направь его в отстойник, — распорядился Остроухов. — Вечером пускай с ним Сиплый поговорит и скажет, куда его определить.

Отстойником были отдельные камеры, где новичков содержали перед тем, как выпустить в зону.

Вечером, после скудного ужина, к Дацюку зашел немолодой, потрепанный жизнью мужчина в новенькой лагерной робе, чистой, отутюженной. По здешним меркам это означало, что незнакомец принадлежит к элите осужденных: он был или вором в законе, или неформальным лидером бандеровцев. Сапоги у вечернего гостя были кирзовые, начищенные до блеска. В зубах он держал папироску, а не самокрутку с махоркой.

Осмотрев Дацюка с ног до головы, незнакомец выплюнул недокуренную папиросу на пол и спросил сиплым голосом:

— Ты кто такой? Как в зону попал?

У Николая Сиплого был действительно сиплый голос — следствие вовремя не залеченного сифилиса. По этой же причине он уже несколько лет не интересовался женщинами. Импотенция — страшная штука, когда ты на воле, а в местах лишения свободы она больших неудобств не доставляет.

Сиплый допрашивал Дацюка до поздней ночи. К удивлению Василия, вечернему гостю охранники принесли кружку дымящегося чифиря, изготовленного по высшему разряду: пачка черного грузинского чая на кружку кипятка. Отпивая чифирь крохотными глоточками, Сиплый курил папиросу за папиросой и задавал вопрос за вопросом.

— Кем твой отец работал? Сапожником? Кого из его артели ты знаешь? А-а-а, понятно. Ты еще совсем мальцом был и друзей отца не знаешь. В какую школу ты ходил? Кто был ее директором?

Дацюк быстро смекнул, что вечерний гость задает вопросы не из праздного любопытства, а с каким-то скрытым умыслом. С каким? Под конец допроса выяснилось.

— Как твоя мамка? Жива и здорова? — спросил гость.

— Ее немец убил, — мрачным голосом ответил Дацюк. — У нас на постое был фельдфебель, или как там его, точно не знаю. Он хотел старинную икону с собой забрать, мать не давала, и он ее…

Дацюк замолчал, с трудом сглотнул ком в горле. Сиплый понял состояние молодого человека и на подробностях гибели матери настаивать не стал. Задав еще несколько вопросов, вечерний гость сказал:

— Вот что, Вася! Не стану я ходить вокруг да около, скажу напрямик: знал я твоего отца! Редкой мразью был твой родитель. Он воевал за свободную Украину в моем отряде. Ненадежный был мужичок, с гнильцой! Но ты за него не отвечаешь. Он сам по себе, ты — сам по себе. Завтра тебя определят в отряд к уголовникам, но помни, что ты наших кровей и должен меня во всем слушаться. Как бы то ни было, твой отец — мой боевой товарищ. Мы с ним три года бок о бок с врагами Украины сражались, пока наш отряд не распался на части. Освоишься в отряде, осмотришься, тогда еще поговорим.

После ухода Сиплого Дацюк долго не мог заснуть.

«Ты молодец, Вася! — хвалил он себя. — Про мать ты все правильно сказал. Отец ведь наверняка не стал позориться и рассказывать дружкам в банде, что его жена была беременной от немца».

На следующее утро для Дацюка наступила новая жизнь.

Полгода Дацюк работал в промзоне на лесопилке, потом освободилось место дневального по штабу, и Сиплый похлопотал перед начальством о переводе туда Василия. Работа в штабе считалась в зоне блатной, но менее престижной, чем, например, должность банщика или библиотекаря. Как бы то ни было, работа в штабе позволяла сохранить силы и здоровье до освобождения.

После лесопилки, где под пронзительный визг циркулярной пилы осужденные в зной и лютый мороз целыми днями ворочали доски и бревна, работа в теплом, уютном штабе показалась Дацюку раем. Дневальный по штабу исполнял обязанности курьера, мыл полы, приводил помещения в порядок и чистил сапоги старшим офицерам, когда они возвращались с улицы в помещение. Ничего унизительного в такой работе не было. Наоборот, вся зона завидовала Дацюку, сумевшему так ловко пристроиться.

Перед тем как выйти в первый раз на дежурство, Дацюк выслушал инструктаж Сиплого.

— Запомни! Все, что говорят офицеры, ты слово в слово должен передавать мне. Даже если разговор между офицерами покажется тебе неинтересным, ты все равно должен его запомнить.

С первых дней работы в штабе Дацюк переселился в бараке в «блатной» угол, где располагались спальные места осужденных, не занятых на общих работах. Здесь жили банщик зоны, два парикмахера, руководитель самодеятельного оркестра осужденных, дневальные по отряду и свинарь, кормивший хрюшек на хозяйственном дворе. Зэки, с кем Дацюк успел сдружиться на лесопилке, теперь стали сторониться его, получившего доступ к хозяйской кормушке.

Штаб колонии представлял собой двухэтажное кирпичное здание довоенной постройки. На первом этаже штаба располагались офицерская столовая с буфетом, комната отдыха и бильярдная. Увидев бильярдный стол, Дацюк от неожиданности вскрикнул: «Оба!»

— Что с тобой? — недовольно спросил офицер из производственного отдела.

— Как что? — удивился Василий. — Я сижу за этот стол!

— Шары на деньги гонял? Так тебе и надо, тунеядцу!

Офицер из производственного отдела в бильярд играть не любил и к бильярдистам испытывал стойкую неприязнь. Другие офицеры, напротив, заинтересовались новичком. Развлечений в колонии было немного, играть друг с другом надоело, и они стали приглашать Дацюка сгонять партию, пока время есть. Василий стал играть по вечерам и в выходные дни. Поначалу он поддавался, а потом заиграл на полную мощь и стал своеобразным чемпионом зоны.

В 1954 году с Дацюком сыграл московский проверяющий. После трех напряженных партий он достал кошелек и бросил смятые купюры на стол.

— Забирай! Заслужил.

Начальник колонии бросился к столу.

— Не вздумай, падла, прикасаться к деньгам! — крикнул он Дацюку на ходу. — Товарищ полковник пошутил.

— Цыц! — рявкнул столичный гость. — Игра есть игра! За бильярдным столом нет зэков и начальников, а есть только игроки. Я проиграл две партии из трех и по законам бильярда должен заплатить за проигрыш. Забирай деньги! Не бойся, после моего отъезда их у тебя не отберут.

Выигрыш Дацюк принес Сиплому, но покровитель Василия взять подношение отказался.

— У меня, Вася, столько денег, что я мог бы автомобиль «Победа» купить. Оставь деньги себе. Зря их не трать, побереги до освобождения.

Дацюк не послушался покровителя и устроил в «блатном» углу пир на весь мир. Через вольнонаемных работников он достал бутылку спирта. В ларьке при зоне Василий отоварился колбасой, конфетами с повидлом, тушенкой и белым хлебом. Всю ночь до утра в «блатном» углу «гужевали», отмечая неожиданный фарт. Сиплый на другой день попенял Дацюку на такое расточительство, но ругаться не стал.

С тех пор офицеры, подражая московскому начальнику, стали небрежно бросать на стол деньги, если проигрывали, а если выигрывали, то заставляли Дацюка вставать на четвереньки и хрюкать как свинья или выть волком. Было очень смешно.

Как-то в зону напросился двоюродный брат начальника штаба колонии капитана Остроухова, известный саранский мастер игры в бильярд. Он выиграл у Дацюка все три партии, лаять на четвереньках не заставлял, а напротив, угостил рюмкой коньяка из офицерского буфета.

— Ты классно играешь! — сказал он. — У тебя хорошо поставленный удар, отличный глазомер, но ты не видишь игрового стола. Ты мыслишь сиюминутной позицией, а надо видеть игровое поле в перспективе, а не отдельным кадром.

Начальник штаба Остроухов любил выпить на рабочем месте. Иногда, приняв на грудь, он заваливался спать на диван в комнате отдыха, а иногда шел наводить в зоне порядок. Когда Остроухов в распахнутой шинели выходил из штаба, все встречные зэки прятались от него, кто куда мог. Василию прятаться было некуда, и он не раз получал от Остроухова затрещины за нерасторопное поведение.

Как-то раз Остроухов выпил, разгорячился, взял черенок от лопаты и пошел в зону — проверить, не отлынивает ли кто от работы. Дацюк вошел в его кабинет протереть пыль в отсутствие хозяина и увидел, что Остроухов забыл ключ в замочной скважине сейфа. Сам не зная зачем, он открыл сейф, просмотрел его содержимое, на самом дне нижнего отдела нашел пачку бланков справок об освобождении. Аккуратно, чтобы не было заметно, Василий отсоединил один бланк и спрятал его в укромном месте.

Всю ночь Дацюк решал, как ему лучше поступить с похищенным бланком, и к утру понял, что эта сиреневая продолговатая бумажка обеспечит ему в дальнейшем новую биографию, не запятнанную ни холуйской службой в штабе, ни знакомством с Сиплым.

Остальное было делом техники. У штабного писаря Василий выпросил свою фотографию из личного дела.

— С женщиной переписываться начал, — объяснил он писарю. — У меня с ней все серьезно, а какие серьезные отношения без карточки?

Писарь вошел в его положение, тайком вынул из личного дела лишнюю фотографию и отдал будущему жениху.

Еще через некоторое время Остроухов напился и пошел спать, оставив печать колонии на столе. Василий воспользовался моментом и поставил печать колонии на справку об освобождении, в которую заранее вклеил свое фото. Теперь у него был главный для освободившегося зэка документ, с его фотографией и печатью, но с незаполненными графами. Справку об освобождении Дацюк спрятал в бильярдной так, что найти ее не смогли бы даже при обыске.

В зоне постоянно проводили дезинфекцию, посыпали углы помещений ядом от крыс и тараканов. После ухода дезинфекторов Василий стал аккуратно собирать белый порошок, и скоро крысиного яда у него стало столько, что можно было всю зону отравить, если высыпать порошок в общий котел в столовой.

В январе 1955 года Дацюк пожаловался в медчасть на долгий непрекращающийся кашель и боль в груди. Начальник медицинской части колонии заподозрил недоброе и направил Василия под охраной в Саранский противотуберкулезный диспансер. Рентгенография выявила в правом легком Дацюка активно развивающийся инфильтративный туберкулез.

— Нам надо от него избавляться! — сказал начмед Грищенко. — Если мы оставим его в зоне, то он нам половину контингента заразит, и мы все перезаражаемся. Пока у него туберкулез не перешел в открытую стадию, его надо сактировать.

Грищенко было жалко расставаться с услужливым и расторопным дневальным по штабу, но делать нечего! Специализированная колония для туберкулезников находилась в другой области, и для того, чтобы направить в нее заключенного из «ТК-160/4», требовалось согласие Москвы, а кому охота из-за какого-то зэка к высокому начальству обращаться? Начнутся ведь расспросы: «Почему у вас осужденный заразился туберкулезом? Сколько еще больных в вашей колонии на данный момент?»

Грищенко пригласил врачей из тубдиспансера, и они, посмотрев больного и его рентгеновские снимки, дали заключение, что Дацюк Василий Данилович должен быть сактирован (освобожден от отбытия оставшейся части наказания) по состоянию здоровья.

Что должен был делать Дацюк — ликовать или плакать? С одной стороны — свобода! Выйди за ворота зоны и иди куда хочешь! А с другой — туберкулез, смертельно опасное заболевание.

«Плевать! — решил Дацюк. — Если меня папаша не пристрелил, то туберкулез уж точно не убьет».

Подготовка к освобождению много времени не заняла. В штабе Дацюку выписали справку об освобождении, в которой указали данные его паспорта, изъятого после ареста. По существовавшей в СССР системе у осужденного к лишению свободы паспорт изымался и подлежал уничтожению. При освобождении из мест лишения свободы бывшему осужденному выдавалась справка об освобождении, временно заменяющая паспорт. Данная справка изготавливалась из бумаги с водяными знаками. На ней была фотография осужденного, скрепленная печатью ИТУ. В справке указывались анкетные данные бывшего зэка, статьи, по которым он был осужден, начало и окончание срока. По прибытии на место постоянного жительства бывший осужденный сдавал в паспортный отдел милиции справку об освобождении и получал вместо нее паспорт, в котором указывалось, что он выдан на основании справки об освобождении. Таким образом, любой человек, взявший в руки паспорт бывшего зэка, мог легко обнаружить в нем сведения о судимости владельца паспорта.

Дацюк не зря рисковал, похищая бланк справки об освобождении. Узнав о предстоящем освобождении по состоянию здоровья, он собственноручно печатными буквами заполнил справку об освобождении, написав текст несмываемыми чернилами. Василий решил взять фамилию Рябинкин. Так звали одного из грузчиков в его бригаде в Киеве. Дату рождения он поменял зеркальным образом: вместо «12 февраля» в справке он записал «2 декабря». Год рождения исправил с 1932-го на 1934-й. Отчество с Даниловича поменял на Дмитриевич.

Дацюк знал, что его новые анкетные данные должны в любой момент вызвать у него ассоциации с прошлой жизнью — так не запутаешься и в любой ситуации вспомнишь, почему у тебя фамилия Рябинкин и ты родился именно в декабре, а не в феврале.

Слабым местом в новой биографии были документы, на основании которых выдали справку. Но и тут Дацюк нашел выход! В графе «место рождения» он указал город Брянск, в котором никогда не был, а в графе о прежних документах поставил прочерк. Так делали, если место первоначальной выдачи документов находилось в зоне немецкой оккупации и архивы ЗАГС были уничтожены во время войны.

Вечером в день перед освобождением Дацюка вызвал к себе в каморку Сиплый. Старый зэк долго втолковывал Василию, что если бы не он, то Дацюк сгинул бы на общих работах. Василий подобострастно поддакивал ему и был готов поцеловать руку Сиплого в знак благодарности.

— Запоминай, чем ты меня отблагодаришь, — сказал Сиплый.

Бывший бандеровец оказался не таким уж и бывшим. Он велел Василию записать на клочке бумаги несколько адресов во Львове и Виннице.

— Приедешь в Винницу, легализуешься, получишь паспорт, устроишься на работу и будешь жить тихо и неприметно. Наши люди сами найдут тебя в нужное время. Они скажут тебе, что дальше делать. Ты, Вася, крепко повязан с нами одной веревочкой, и если попробуешь соскочить с поезда, мы тебя всегда найдем и головенку отрежем, чтобы другим неповадно было с нами в дурацкие игры играть.

Как Дацюк клялся в верности бандеровским идеалам и Сиплому лично, это надо было видеть! Его выступление заслуживало присвоения звания народного артиста РСФСР. Во время монолога у Василия на глазах даже слезы выступили и губы задрожали.

— Как вы могли подумать такое… да я… да я всем вам обязан! Я жизнью вам обязан! Вы для меня и отец, и мать, и все родственники скопом…

— Успокойся! — перебил его Сиплый. — Завари чай. Нам еще долгий разговор предстоит. Мне до утра надо тебе еще много чего рассказать.

Дацюк приготовил кружку чифиря, в нее незаметно высыпал крысиный яд из бумажного пакетика, который в последнее время постоянно носил при себе. По зэковскому обычаю друзья пьют чифирь по очереди, делая глоток из кружки. Василий и тут все рассчитал. Когда Сиплый сделал первый глоток и протянул ему кружку, он отказался.

— Не могу! Я не могу подвергать вашу жизнь опасности. Я заразный и через общую кружку заражу вас туберкулезом.

— Тогда завари себе в другую кружку! — велел Сиплый. — У меня чай для друзей всегда есть.

Пока Дацюк готовил еще одну кружку чифиря, Сиплый сделал несколько глотков, схватился за горло, забился в агонии и замер. Василий поставил лишнюю кружку на место, проверил тело. Сиплый был мертв.

— Хрен тебе, старый козел! — с презрением сказал Дацюк. — На воле я ни перед кем шестерить не буду. Пока, дядя! Желаю тебе скорой встречи с сатаной!

Утром Дацюку вручили справку об освобождении, 115 рублей денег (среднюю зарплату неквалифицированного рабочего) и направление в тубдиспансер для госпитализации. Выйдя за ворота колонии, Дацюк низко поклонился зоне и пошел в новую жизнь. С собой у него была еще одна справка об освобождении и почти пятьсот рублей, накопленных за время отбытия наказания.

Справку об освобождении и направление в больницу на имя Дацюка Василий сжег на пустыре, пепел растер ногой.

«Все, амба! Концы в воду! — с удовлетворением подумал Василий. — Кончился Дацюк. Исчез. Испарился. Теперь я — Рябинкин, бывший осужденный, вставший на путь исправления».

В колонии отсутствие Сиплого обнаружили только к вечеру. Осмотрев тело, начальник медицинской части решил, что старый зэк скончался по естественным причинам. Грищенко согласился с ним и велел захоронить Сиплого на полигоне № 12, специально отведенном участке местности, где находили свой последний приют безродные бродяги и осужденные, умершие в местах лишения свободы.

Из колонии до Саранска Дацюк, превратившийся в Рябинкина, доехал на попутной машине. В городе Василий первым делом купил на рынке поношенное пальто. Почти новенькую зэковскую телогрейку со споротым номером он тут же, на рынке, обменял на буханку хлеба и две банки гречневой каши с мясом из солдатского сухпайка.

В гражданском пальто Рябинкин стал привлекать меньше внимания, чем в телогрейке и видавшей виды шапке-ушанке. На железнодорожном вокзале он купил билет до Пензы, ближайшего крупного города к Саранску. В Пензе Рябинкин никогда не был и до зоны даже не знал о существовании такого города. Но теперь его путь лежал именно в Пензу, так как в другие крупные города бывшему заключенному лучше было не соваться.

На вокзале в Пензе Рябинкин взял такси и доехал до противотуберкулезного диспансера. Было утро, часы приема больных.

— Давайте ваше направление! — грубо сказала ему медсестра в приемном отделении.

— У меня нет направления. Есть только снимок легких и выписка из истории болезни.

— Без направления мы не принимаем, — отрезала медсестра и приготовилась заняться другим пациентом. Но не тут-то было!

— Да мне наплевать, принимаете вы без направления или нет! — закричал Рябинкин на все отделение. — У меня туберкулез в открытой форме, а вы меня хотите на улицу выгнать, как бродячую собаку? Я что, из-за какой-то паршивой бумажки подыхать должен?

На шум выглянула дежурная врач, завела Рябинкина к себе в кабинет. Вскоре к ним присоединился главврач диспансера Мордюков.

— У вас действительно туберкулез, — сказал главврач, посмотрев на свет рентгенограмму легких Рябинкина. — Почему вы не поехали, согласно направлению, в саранский диспансер? Там хорошие врачи, современное оборудование в хирургическом отделении.

— Туберкулез — болезнь нищих и зэков, — ответил Рябинкин. — Я твердо решил начать новую жизнь, и сталкиваться в саранском диспансере с теми, с кем сидел или о ком слышал в зоне, я не желаю. Я честно отбыл свой срок и стал таким же советским гражданином, как вы или как товарищ Хрущев Никита Сергеевич. Вы не можете отказать мне в предоставлении медицинской помощи только потому, что я приехал к вам без направления. Я, по большому счету, в данный момент бомж. У меня нет постоянного адреса или прописки, так какая разница, где меня лечить?

— За что вы сидели? — спросила врач.

— За хулиганство, — Рябинкин протянул медикам справку об освобождении.

Изготавливая для себя новый документ, Дацюк решил, что быть судимым за грабеж с пятилетним сроком ему не стоит, и поменял себе статью на хулиганство, а срок отбытия наказания сократил до года.

— Я из-за девушки подрался, — пояснил Рябинкин врачам.

Главврач хмыкнул, с недоверием покачал головой.

— Сколько встречал людей, судимых за хулиганство, — сказал он, — все до единого из-за девушки на скамью подсудимых попали. Что там за девушка у вас такая, что из-за нее день и ночь дерутся?

Мордюков переписал в блокнот номер статьи из справки об освобождении и велел Рябинкину раздеться по пояс.

— Какой у вас рост? — спросил врач.

— Сто семьдесят семь сантиметров.

— Сейчас вы весите 59 килограмм… хм-м… У вас недобор веса — восемнадцать килограммов. В колонии плохо кормили или вы потеряли вес в последнее время?

— В ноябре начал худеть, а до этого все нормально было.

Мордюков еще раз внимательно посмотрел на осунувшегося молодого мужчину. Кожные покровы у него бледные, на лице стала выступать нездоровая желтизна. Ребра торчат, руки тощие, как у дистрофика.

— Оформляйте госпитализацию, — распорядился главврач.

Так для Василия началась новая жизнь. В больнице ему понравилось. Кормежка была сносная, врачи относились к больным хорошо, о бывшей судимости ему никто не напоминал. Деньги у Василия были, и санитарки с готовностью бегали ему за папиросами в ближайший ларек. В марте Рябинкина перевели из терапевтического корпуса в хирургический.

— Мы удалим у вас половину правого легкого, — объяснил врач.

— Согласен, режьте, если надо, — с легкостью согласился Василий.

Другого пути избавиться от туберкулеза у него не было.

Пока Рябинкин был в терапии, главврач проконсультировался относительно его личности с начальником районной милиции.

— Не волнуйтесь, товарищ Мордюков! — успокоил главврача начальник РОВД. — Наш участковый проверил его личность, поговорил с ним и написал справку, что Рябинкин встал на путь исправления и в настоящее время не представляет общественной опасности.

— Как быть с его пропиской и паспортом?

— Паспорт он получит только тогда, когда принесет заявление от домовладельца, что ответственный квартиросъемщик или владелец частного дома готов прописать его у себя. Ему не выдадут паспорт без прописки, а прописку он получит только тогда, когда кто-то согласится прописать его у себя.

— А если его никто не захочет прописывать, тогда как?

— Тогда он пойдет на завод, и его временно пропишут в рабочем общежитии. Вы, товарищ Мордюков, о его дальнейшей судьбе не волнуйтесь! Пока он находится у вас на лечении, ни прописка, ни паспорт ему не нужны.

Участковый действительно проверял личность Рябинкина. Он взял его справку об освобождении, посмотрел на свет, увидел водяные знаки и вывел подробную справку о проверке личности гражданина Рябинкина В. Д. Посылать куда-то запросы участковый не стал. Зачем время зря терять, если у человека документы в порядке?

В конце марта Рябинкина прооперировали. Проходя курс реабилитации после операции, Василий с ужасом заметил, что у него пропала потенция. Мужики в палате успокоили его:

— Не терзай себя, Вася! Пройдет время, и все вернется. Ты сам посуди: у тебя вырезали половину легкого, во время операции ты был под общим наркозом, в тебя чужую кровь вливали. И ты хочешь, чтобы после такого серьезного хирургического вмешательства через месяц ты по девкам побежал? Погоди, наберись сил, никуда от тебя женщины не денутся. Ты парень молодой, быстро оклемаешься.

— Оклемаюсь! — согласился Рябинкин.

Прищурившись, посмотрел вслед стройной медсестре и вспомнил зону.

О зона! Отдельный мир, замкнутое пространство. Здесь каждый обо всем на свете знает, здесь можно найти советчиков на все случаи жизни: от лечения чумки у собак до ограбления «Чейз Манхэттен банка» в городе Нью-Йорке. Отдельной темой были женщины. О них перед сном вспоминали каждый вечер.

— На сорокалетней бабенке поджениться гораздо легче, чем выстраивать отношения с тридцатилетней, — авторитетно рассказывал повидавший жизнь зэк. — До сорока лет женщина надеется выйти замуж, родить детей и стать такой матерью и хозяйкой, как все. После сорока лет ловить уже нечего. Тут все мысли женщины сосредотачиваются на плотских удовольствиях. Она думает: «Если с мужем не повезло, так хоть поживу для себя!» Сорокалетняя женщина начинает молодиться, с благосклонностью принимает ухаживания мужчин, и чем моложе мужчина, тем охотнее она допускает его в свою кровать.

Василий запомнил этот разговор и как только почувствовал, что мужская сила стала возвращаться к нему, стал флиртовать с медсестрами и санитарками. Деньги у него еще оставались, так что можно было попробовать перейти ко второму этапу легализации.

По ночам в отделении оставались на дежурство женщины-врачи, медсестры и санитарки. На врачей Василий даже не смотрел — не того поля он был ягода, чтобы врач на него внимание обратила. Медсестрами были молодые девушки, недавно окончившие медучилище и получившие распределение в тубдиспансер. По доброй воле медсестры на такую опасную работу не соглашались. Окрепшему и набравшему вес Василию удалось соблазнить одну из медсестер. Несколько ночей они предавались любви в сестринской, и Рябинкин до того обнаглел, что спросил, не пошла бы медсестра за него замуж. Ответ девушки вернул Василия с небес не землю.

— Замуж за тебя? Больше ты ничего не придумал? Я как тебя родителям представлю? Посмотрите, это мой жених. Он недавно с зоны вернулся. У него половины легкого нет. После выписки из больницы он получит вторую группу инвалидности и будет у нас на шее сидеть, так как у него ни профессии, ни образования.

Василий по-настоящему по-человечески обиделся на медсестру и больше с ней дел не имел.

«Придется заняться санитарками», — решил он.

Санитарки в тубдиспансере официально назывались младшим медицинским персоналом. На самом деле они мыли полы, следили за чистотой в палатах, иногда ночами сидели около тяжелобольных.

Присмотревшись, Василий решил сосредоточиться на Акулине Клоповой, женщине старше его на пятнадцать лет. Клопова была бездетной вдовой, некрасивой, очень худой, словно сама только что переболела туберкулезом. У Клоповой была своя комната в коммуналке, и это решило все.

Как-то Рябинкин спросил у Клоповой, какие духи ей нравятся. Санитарка покраснела. Она не ожидала вопроса на такую интимную тему от молодого, начинающего поправляться мужчины. Всем духам на свете Акулина предпочитала «Красную Москву». Рябинкин попросил купить ему флакончик. Когда санитарка принесла духи, он, не распечатывая коробочку, протянул их Клоповой.

— Это тебе! Прими подарок от всего сердца.

С этого момента начались близкие отношения Клоповой и Василия. Каждую смену, когда санитарка оставалась на ночь, они закрывались в подсобном помещении и предавались бурной любви. Василию было чему научить замкнутую и неопытную санитарку — в Киеве он зря времени не терял!

В июне Рябинкина стали готовить к выписке.

— Кажется, нам придется расстаться, — с грустью сказал Василий. — Я не могу остаться в городе без прописки. Мне придется ехать на Украину, пропади она пропадом!

— Давай я тебя у себя пропишу, — не задумываясь, предложила санитарка.

— Акулина, мне твоей жалости не надо! — жестко ответил Василий. — Если ты не считаешь, что между нами было одно баловство, давай поженимся, чтобы все как у людей. По-человечески.

Клопова была на седьмом небе от счастья. После выписки из тубдиспансера Василий прописался у санитарки и повел ее в ЗАГС. При регистрации брака он взял фамилию жены.

— Я твердо решил порвать с прошлым, — объяснил он Акулине. — Даже фамилию старую иметь не хочу.

Санитарке было безразлично, какую фамилию будет носить муж. Хочет быть Клоповым? Пускай будет!

Свою легализацию Василий продумал до мелочей еще в колонии. По ходу действия он вносил в нее коррективы, но в целом все шло так, как он задумал.

На первом этапе он навсегда избавился от Василия Дацюка. Если бы кто-то начал искать этого человека, то пришел бы к выводу, что он пропал, как только покинул ворота колонии. Вместо Дацюка появился Рябинкин, к Василию Дацюку не имеющий никакого отношения.

На втором этапе он должен был получить прописку и подготовить документы для получения паспорта. Акулина Клопова подала в милицию заявление, что готова прописать на своей жилплощади бывшего осужденного Рябинкина. В милиции повертели в руках справку об освобождении Василия и вызвали его для уточнения обстоятельств.

— Как это понимать? — спросил начальник паспортного стола, показывая на прочерк в справке об освобождении в графе «на основании каких документов выдана справка».

— Я родом из Брянска, — пояснил Василий. — В мае 1941 года меня отправили к бабушке в Киев. Началась война. Отец и мать погибли под бомбежками, а бабушка умерла от голода. Я чудом выжил. После войны работал где придется, перебивался с хлеба на воду. Потом случилась эта нехорошая история, и меня осудили. Из колонии посылали запрос в Брянск, но оттуда ответили, что ЗАГС, где мне выдавали свидетельство о рождении, был разрушен во время войны, и никаких архивных документов не сохранилось.

— Ты никогда не получал паспорт? — удивился милиционер. — Как же в колонии установили твою личность? Вдруг ты никакой не Рябинкин, а английский шпион Черчиль-Мерчиль?

— Нет, — серьезно ответил Василий. — Я японский шпион по имени Аякозел-Накамоде. В Японии же другого способа легализации не придумали, как меня в зону отправить. В Мордовию. На лесопилку! Там же курорт. Лимоны растут, обезьяны по веткам прыгают.

Начальник паспортного стола смеялся до слез.

— Как ты сказал? — раз за разом переспрашивал он. — «Я козел на комоде?» Надо запомнить, где-нибудь пошучу.

Неожиданно начальник паспортного стола перестал смеяться, посерьезнел.

— Да-а, — мрачно протянул он. — Всех нас война потрепала. Придется довериться твоей справке.

Он поставил свою визу на заявлении Клоповой, и вскоре Василий Рябинкин получил паспорт с отметкой, что данный документ выдан на основании справки об освобождении. После регистрации брака с Клоповой и смены фамилии в руках у Василия оказался новый паспорт, в котором отметки о судимости уже не было, так как данный документ выдавался на основании прежнего паспорта, а не справки об освобождении. С этого момента легализация нового гражданина СССР Клопова Василия Дмитриевича была окончена.

Разобравшись с документами, Клопов пожаловался участковому фтизиатру, что в тубдиспансере он не вылечился до конца, чувствует после операции слабость и головокружение. Врач с пониманием покивала головой.

— Что вы хотите! Такая тяжелая операция. Вам нужно санаторно-курортное лечение за счет профсоюзной организации. Вы куда устроились работать?

— При выписке из тубдиспансера мне пожизненно присвоили вторую группу инвалидности. На работу я пока устроиться не успел, да и кто возьмет меня, инвалида?

— Хорошо, посмотрим, что можно сделать, — сказала врач.

Дома Клопов науськивал жену:

— Акулина, ты же не хочешь, чтобы я опять загнулся? Запишись на прием к главврачу, попроси: пусть он походатайствует в горздравотделе, чтобы мне выписали путевку на санаторно-курортное лечение. Я поправлю здоровье, и мы с тобой заживем лучше прежнего!

Клопова была на приеме у главврача трижды, плакала и умоляла его помочь молодому мужу встать на ноги. Мордюков созвонился с горздравотделом, попросил не задвигать бывшего пациента в конец очереди.

Не прошло и месяца, как Клопов получил направление в санаторий в Крым, в город Алушту.

— Я еду в Крым? — не поверил своим глазам Клопов.

Он рассчитывал, что ему дадут направление куда-нибудь в лесной подмосковный санаторий или в лучшем случае в Краснодарский край, а тут — Крым! Рай на земле, идеальное место для лечения туберкулеза или восстановления после сложной легочной операции.

— Вам повезло, — объяснила врач. — К нам буквально вчера пришла разнарядка на крымский санаторий, и мы решили направить вас, так как вы являетесь инвалидом по туберкулезному заболеванию. Лечитесь, выздоравливайте!

«Вот она, социальная справедливость! — подумал Клопов, выходя от врача. — Мне, бывшему зэку, проходимцу без роду и племени, дают путевку в Крым, а какому-нибудь работяге выпишут направление в Поволжье, где от голода сороковых годов еще толком не очухались».

Оставив зареванную Акулину ждать его возвращения из санатория, Клопов рванул навстречу новой жизни. В крымских санаториях были бильярдные столы и были любители «погонять шары». В противотуберкулезном санатории восстанавливался после болезни народ неимущий, и ловить в нем было нечего. Зато в других санаториях у отдыхающих деньги водились!

Клопов за три месяца обошел все побережье Алушты, сыграл во всех санаториях и вновь почувствовал вкус денег. Поразмыслив, он написал письмо жене, в котором честно признался, что нашел другую женщину и предлагает Акулине развестись без скандала и взаимных упреков. К письму Клопов приложил заявление о разводе, заверенное местным нотариусом.

Акулина, получив странное известие от мужа, взяла недельный отпуск за свой счет и рванула в Алушту. Мужа она с трудом нашла на набережной в компании двух нетрезвых девиц.

— Вася, кто это? — спросила ошеломленная Акулина.

— Мои подруги, — пьяно ухмыляясь, ответил Клопов.

— Это твоя жена? — поразились девицы. — Такая страшная и старая? Ты где ее нашел? В доме престарелых?

— Вася! — в отчаянии закричала Акулина. — Объясни мне, что происходит?

— Я прозрел! Девчонки правы. Ты слишком старая для меня. Давай разойдемся, как в море корабли.

Акулина не стала дослушивать пьяного мужа. Вернувшись в Пензу, она написала Клопову гневное, полное оскорблений письмо, к которому приложила свидетельство о разводе. Из своей комнаты в коммуналке она Клопова выписала, но ликвидировать прописку в его паспорте, конечно же, не могла.

Все шло по плану. Не прошло и года после освобождения, как у Клопова на руках был паспорт с пропиской, свидетельство об инвалидности и полные карманы денег. После окончания санаторного лечения путь его лежал в Москву — центр бильярдных игр в СССР.

Об одной детали Клопов не знал и не мог догадываться. Отпечатки пальцев, взятые у него после ареста в Киеве, хранились в информационном центре МВД Украинской ССР. После реформы Щелокова об информационном обеспечении МВД СССР все отпечатки пальцев из союзных республик поступили в ГИЦ МВД СССР в городе Москве.

Колонна трудящихся на первомайской демонстрации растянулась по главному проспекту города на несколько километров. Словно гигантская змея, она медленно ползла по проспекту, то сжимаясь в плотную массу людей, то растягиваясь на несколько метров между рядами. При подходе к площади Советов, на которой находилась трибуна, откуда трудящихся приветствовали руководители области, организаторы построили граждан в четкие ряды. Движение колонны ускорилось. При прохождении колонны мимо трибуны диктор, ведущий демонстрацию, или коротко оповещал о трудовых достижениях вступившего на площадь коллектива, или сразу предлагал поприветствовать трудящихся громогласным «Ура!»

— Да здравствуют трудящиеся завода «Металлист»! Ура, товарищи!

Работники завода «Металлист» дружно кричали «Ура!», приветственно махали руками руководителям области и ускоряли шаг, как только выходили за пределы площади. В условном месте участников демонстрации поджидали грузовики. Трудящиеся бросали в кузова автомобилей портреты членов Политбюро ЦК КПСС, транспаранты с первомайскими лозунгами и спешили домой — готовиться к праздничному застолью. По традиции, первую рюмку в Сибири поднимали в час дня. В Москве в это время демонстрация трудящихся только-только начиналась с приветственной речи генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева.

Первого мая Абрамов стоял во второй линии оцепления недалеко от площади Советов. Милиционерам второй линии можно было прогуливаться взад-вперед по отведенному им участку проспекта. В их обязанности входило немедленное реагирование в случае чрезвычайного происшествия.

Абрамов каждый год стоял в оцеплении то в первой линии, то во второй, но ни одного происшествия за все время службы припомнить не мог. Самым запоминающимся ЧП было «выпадение» пьяного мужика из колонны. Этот трудящийся не рассчитал силы, перебрал в ожидании движения колонны и около площади в прямом смысле слова выпал на газон. Абрамов с коллегой подобрали его, отнесли во двор ближайшего дома, похлопали по щекам, привели в чувство и велели идти домой. Забирать в медицинский вытрезвитель участников демонстрации было запрещено.

Рассматривая медленно ползущую напротив него колонну, Абрамов думал о Снежинке. Накануне он побывал у нее в больнице и сообщил, что Юля Березкина была убита, а не погибла в результате дорожно-транспортного происшествия. Узнав о новых обстоятельствах смерти сестры, Снежинка на время впала в ступор, потом вновь обрела способность говорить.

— Мы подозреваем, что ее убил Клопов, — сказал Иван.

— Нет. Это исключено, — покачала головой Снежана. — Он скорее бы меня убил, чем Юлю.

— Снежана! Надо решить один вопрос. Тело твоей сестры находится в морге и готово к захоронению. Если ты не будешь организовывать похороны, то ее похоронят за счет государства.

— Почему вы все думаете, что у меня дома деньги мешками хранятся? — обиженно сказала Снежана. — Мне не на что хоронить Юлю. Мне после больницы жить будет не на что, а вы мне предлагаете венки купить, поминки оплатить? Нет у меня денег. Нет!

— Хорошо, — согласился Абрамов. — Ее похоронят за счет государства. Ты поедешь на похороны? Я могу договориться с врачами. Они отпустят тебя на полдня.

По лицу Снежаны побежали слезы. Сглотнув ком в горле, она тихо прошептала:

— Не нужны мне эти похороны. Я хочу помнить ее живой, а не в гробу. Хороните без меня.

В управлении Абрамов доложил Агафонову, что он почти нашел общий язык с Березкиной.

— Не увлекайся, Ваня, не увлекайся! Снежинка хоть и юное создание, но коварное и беспринципное. Чуть-чуть дашь слабину — она тебе на шею сядет и понукать будет.

— Может быть, я не прав, но сейчас она единственный человек, который может хоть что-то рассказать о Клопове.

— Не знаю, что получится из твоей затеи, но срок тебе на ее разработку я даю до третьего мая. В среду к нам приезжают гости из Москвы. С какой целью они прибудут и кто они такие, я не знаю. Если это обычные проверяющие, то мы их визит как-нибудь переживем. Если они приедут с целью найти в наших действиях недостатки, то готовься к выговору или к строгому выговору.

Агафонов посмотрел задумчиво в окно, достал сигареты, хмыкнул, оценив ситуацию вокруг московской проверки.

— Что за жизнь, черт возьми! — сказал он. — Как ни старайся, сутками на работе сиди, но если в Москве приняли решение тебя наказать, то накажут, будь ты хоть трижды самым добросовестным работником в уголовном розыске. Я разрешаю тебе поработать с Березкиной в выходные за счет своего, так сказать, личного времени.

С трудом дождавшись конца демонстрации, Абрамов поспешил в больницу. Снежинка вышла к нему на улицу, и они пошли в больничный парк, чтобы посидеть на лавочке в уединенном месте. Снежана была бледной, осунувшейся, с обвисшей грудью. Девушка перехватила взгляд Абрамова, невесело усмехнулась:

— Ничего более ужасного я в своей жизни не видела! Была грудь, на которую все мужчины засматривались, а теперь что осталось? Уши спаниеля. К зеркалу подходить страшно: волосы тусклые, руки как спички, ноги…

Снежинка потянулась к верхним пуговичкам больничного халата, явно намереваясь расстегнуть их.

— Хотите покажу, что со мной стало? — спросила она.

— Не надо, не надо! — поспешно остановил ее Абрамов.

— Если бы мне сказали месяц назад, что я без всякого стыда покажу обнаженную грудь незнакомому мужчине, то я бы ни за что не поверила. Но больница! Она убивает чувство стыда. Я сколько раз видела, как женщины подходят на медицинский пост и оголяют ягодицы для уколов. Им безразлично, стоят мужчины рядом или нет.

Абрамов был сбит с толку. Он не знал, как ему реагировать на откровенные признания Березкиной.

— Соседки по палате говорят, что руки и ноги снова станут прежними, а грудь уже не поднимется, так и будет висеть.

— Снежана, давай о чем-нибудь другом поговорим.

«Один-ноль в мою пользу! — подумала девушка. — Он должен был, просто обязан был переменить тему. Забавно было бы, если бы кто увидел, как я милиционеру в форме голую грудь показываю».

— Вы говорили, что можете отвезти меня на похороны? На похоронах мне нечего делать. Я еще, чего доброго, в обморок там упаду, и вам придется со мной возиться, «скорую помощь» вызывать. Если у вас есть возможность, отвезите меня к Юле домой. Ключи от ее квартиры у вас есть? Вы не подумайте ничего такого, просто я хочу забрать у Юли свои вещи.

— Свои? — усомнился Абрамов.

— Конечно, свои, а чьи же еще? Я и Юля носили одежду одного размера. Я часто давала ей свои платья и юбки. Сейчас, после ее смерти, Юлин сожитель все продаст, пропьет и мне даже на память о сестре ничего не оставит.

— Он сейчас в ИВС, срок за мелкое хулиганство отбывает.

— Ну и что! — возразила девушка. — Он что там, в вашем ИВС, десять лет сидеть будет? Он скоро выйдет на свободу и вернется домой, а я все еще буду здесь, в больнице. Почему я должна лишаться своих вещей из-за какого-то алкаша? Мне, как наследнице Юли, положено все ее имущество, а не только те вещи, которые я дала ей на время поносить.

— Юля довольно долго жила со своим сожителем. Любой суд часть имущества присудит ему.

— Он был кровососом на шее моей сестры, а не ее гражданским мужем. Все в этой квартире должно принадлежать мне. Даже его поношенные трусы моя сестра купила, а не он сам заработал.

— Погоди-погоди! — перебил ее Абрамов. — Мы начали с твоих вещей, а заканчиваем тем, что ты у гражданина Пахоменко хочешь последние носки отобрать? Какая-то часть имущества в любом случае будет принадлежать ему. Ты не собираешься тарелки поштучно делить или туалетную бумагу по сантиметрам отмерять?

Снежинка с непониманием посмотрела на милиционера.

— Я был на обыске в квартире твоей сестры, — объяснил Абрамов. — Заходил в туалет и видел рулон туалетной бумаги.

— Это ей из Москвы привезли. У нас туалетную бумагу только по великому блату можно достать.

— На чем мы остановились? — спросил Иван.

— На моих вещах, — с сожалением ответила Снежана. — Если бы не больница, я бы вышибла этого проходимца к чертовой матери и вещи бы его вслед выбросила.

— А ты как… — Абрамов показал на правый бок девушки.

— Все в порядке! — грустно улыбнулась Березкина. — Трубки уже сняли, мочесборника под халатом нет.

Абрамов давно догадался, зачем больные носят под одеждой прозрачные пакетики с янтарной жидкостью, но медицинское название этого приспособления добило его. Резерв на восприятие натурализма и цинизма у Абрамова на сегодня закончился. Он оговорил со Снежинкой время, к которому на следующий день заедет за ней, и поспешил домой, к праздничному столу. Снежана вернулась в палату. По пути остановилась у зеркала, придирчиво осмотрела себя.

«Мы будем в квартире одни, — подумала она, — но это ничего не значит. Как женщина я сейчас представляю ценности меньше, чем мочалка в бане. Остается давить на жалость. Абрамов — мужчина здоровый, крупный, сильный. У мощных мужчин в крови заложено заступаться за слабых и помогать им».

Агафонов не был доволен решением Абрамова без санкции прокурора повторно посетить квартиру Юлии Березкиной, но возражать не стал.

Второго мая Иван забрал Снежинку из больницы и на служебном автомобиле отвез домой к сестре. Снежана в квартире времени зря не теряла. Она нашла покрывало, расстелила его на полу и стала складывать в него вещи. Вскоре вещей, которые Снежинка дала «поносить» сестре, набралась такая большая куча, что края покрывала не завязывались в узел.

— Еще одно покрывало надо взять, — задумчиво сказала девушка.

— Если не секрет, как ты планируешь эти узлы выносить? — спросил Иван. — Соседи милицию вызовут, подумают, что мы воры.

— Ну и что? — отмахнулась от несуществующей проблемы девушка. — Вы покажете им удостоверение, и соседи успокоятся. И потом, я же не чужое забираю, а свое!

— Угу! — «согласился» Абрамов. — Судя по вещам на покрывале, твоя сестра даже на обувь себе не заработала. Исключительно в твоих сапогах и туфлях ходила.

Снежинка села на диван, обхватила лицо ладонями и заплакала.

— Все меня за проститутку считают! — всхлипывая, сказала она. — Никто же не спросит, как мы после смерти мамы жили. На одной картошке и супах из пакетов сидели. Потом у бабушки крыша стала ехать, а теперь я и сестры лишилась. Кто мне руку помощи протянет? Никто! Для всех вас я шлюха и подстилка. Я даже вещи сестры забрать не могу только потому, что она жила в одной квартире с полным ничтожеством, с алкоголиком!

— Успокойся! — попросил ее Абрамов. — Забирай все, что считаешь нужным. Два узла я вывезу, остальное оставь. Гражданина Пахоменко я после освобождения предупрежу, что если распорядится вещами Юлии без твоего ведома, то мы его за кражу посадим.

Заплаканная Снежинка с благодарностью посмотрела на Ивана, всхлипнула, утерла подолом больничного халата слезы и продолжила собирать в узел юбки и кофточки. Закончив со сборами, она придирчиво осмотрела два узла с вещами и сказала:

— Пожалуй, все. Можно возвращаться. Завтра на работу выйдет сестра-хозяйка. Я возьму у нее ключ от моей квартиры и отдам вам.

«А это шанс! — обрадовался Абрамов, но вида не подал. — В отсутствие Снежинки осмотреть ее квартиру — это уникальный случай заглянуть в частную жизнь Клопова».

Агафонов, узнав о планах коллеги, недовольно поморщился, но был вынужден согласиться, что осмотр квартиры Снежинки может дать много дополнительной информации.

Снежинка собирала вещи под пристальным наблюдением Абрамова. Она уже поняла, где слабое место у этого мужчины. Чтобы сбить его с толку, Снежана достала из шкафа нижнее белье сестры и стала вертеть его в руках, словно хотела понять, стоит ей забирать поношенные женские трусики или нет. Абрамов устыдился происходящего и ушел на кухню. Снежана тут же легла на пол, достала из тайника под диваном конверт, сунула его во внутренний карман пальто. Милиционер, завязывая вещи в узел, содержимое карманов верхней одежды не проверял.

В этот же день, второго мая, к стенду «Их разыскивает милиция» во дворе Машиностроительного РОВД подошел неприметный гражданин лет сорока. Его внимание привлекла фотография упитанного мужчины, возрастом немного старше незнакомца.

«Внимание, розыск! Органами внутренних дел за совершение убийства разыскивается Клопов Василий Дмитриевич, 2 декабря 1934 года рождения, уроженец города Брянска. Приметы преступника…»

Мужчина дважды прочитал розыскной лист, с удовлетворением покивал головой, словно он никогда не сомневался, что Клопов рано или поздно станет убийцей. Посмотрев по сторонам, незнакомец ловко снял объявление со стенда, сунул его в карман и пошел своей дорогой.

Функционирование любой организации требует денег. Самые известные организации ХХ века, начавшие свою деятельность с нуля, а не на фундаменте предыдущей партии, — это РСДРП и НСДАП.

Если перейти от политических партий к другим объединениям, то наиболее ярким из них будет коза ностра — итальянская мафия в Америке. Коза ностра состояла из нескольких семейств, не имеющих единого руководства. Семьи мафии координировали свою деятельность, иногда совершали совместные мероприятия, но единоличного общепризнанного лидера не имели. Американские мафиози первыми из преступников ХХ века догадались вкладывать полученные преступным путем деньги в легальный бизнес, юридическую защиту и бухгалтерский учет. Преступные группировки, пускавшие полученные с проституции или рэкета деньги на развлечения, девочек и наркотики, быстро исчезли, погрязнув в самоубийственных войнах, или были поглощены итальянцами, научившимися умело управлять финансовыми потоками.

Советская преступность шла своим путем. Во главе ее стояло несколько десятков воров в законе, имевших скорее формальную, чем практическую власть. В СССР действовали сотни, если не тысячи воровских шаек, не желающих признавать над собой власть воров в законе и тем более делиться с ними частью прибыли от награбленного добра. Чтобы укрепить свою власть, воры в законе обложили налогом карточных шулеров, сутенеров валютных проституток и спекулянтов, но денег все равно не хватало.

При социализме денежная масса в стране была ограниченной, и достать лишние рубли было просто неоткуда. Исключением была Грузия. С 1960 годов в Грузии и других республиках Закавказья появились нелегальные швейные производства. Владельцев этих предприятий стали называть цеховиками. На подпольных швейных фабриках выпускались поддельные джинсы, джинсовые куртки, а также обычная одежда модного фасона.

Цеховики мигом стали самыми богатыми людьми в стране. Некоторые из них зарабатывали больше миллиона рублей в месяц. Грузинские воры первыми поняли, что нашли золотую жилу, и обложили цеховиков налогом на нелегально полученную прибыль. К 1980 году сорок процентов всех воров в законе в СССР составляли выходцы из Грузии, имевшие в обороте огромные финансовые капиталы. Российским ворам такие деньги взять было просто неоткуда, и они активно искали новые источники финансирования.

Третьего мая Богомольцев встретился с мужчиной лет шестидесяти, изможденно худым, курившим одну папиросу за другой. Этот мужчина был смертельно болен и знал об этом. Много лет он был неофициальным посредником между представителями преступного мира Сибири и милицией.

Выслушав начальника уголовного розыска городского УВД, посредник сказал:

— Даже не думай об этой ерунде! Никто из наших отношения к похищению Клопова не имеет. Клопов — бильярдист, и этим все сказано! Бильярд — игра благородная, честная. Карточные шулеры платят нам налог, но они все мошенники, каталы-кидалы! Честных игр на свете две — шахматы и бильярд. Шашки и домино — детские развлечения, а шахматы и бильярд — это серьезные игры. На шахматах много денег не заработаешь, а бильярд — совсем другое дело! В бильярдном бизнесе крутятся большие деньги, но эти деньги бильярдисты честно зарабатывают, ни у кого не поднимется рука потребовать свою долю, к которой ты отношения не имеешь. Представь бильярдный стол, двух игроков и зрителей вокруг них. Какое тут может быть мошенничество? Никакого. Даже в шахматах можно фигуру с шахматной доски стянуть, а в бильярде такой номер не прокатит.

— Могли его похитить «вольные стрелки», которые не подчиняются никому?

— За беспредел отвечать придется. Вряд ли кто-то осмелился бы похитить Клопова ради вымогательства. Не того он поля ягода, чтобы его шпана обирала. Ищи своих «клиентов» в другой степи. Мы к его похищению отношения не имеем.

В тот же день Абрамов и Сизиков привезли вещи из квартиры Юлии Березкиной к ее сестре. Бросив тюки на пол посреди комнаты, оперативники провели негласный осмотр помещения.

— Тебе ничего не кажется странным? — спросил Абрамов, возвращая вещи в комоде на прежнее место.

— Кажется! — охотно согласился молодой коллега. — Эта квартира стерильная: в ней нет запрещенных предметов, нет ничего, что могло бы скомпрометировать хозяйку. У нее денег-то всего в тайнике спрятано шестьсот десять рублей. Копейки по меркам Васи Клопова. Он что, держал любовницу на голодном пайке?

Абрамов подошел к единственной примечательной вещи в квартире. Это была фотография в рамочке, на которой были запечатлены Клопов и сестры Березкины. Клопов в плавках и белой футболке до середины бедер стоял посредине, девушки в открытых купальниках — по бокам от него. Клопов обнимал девушек за талии, всем своим видом показывая, что они ему не просто знакомые или дальние родственницы. За Клоповым и девушками простиралось море. Фотография была сделана на волноломе. Кроме моря, никаких деталей пейзажа на ней не было.

— Почему он в футболке? — спросил Сизиков. — Не хотел пузо показывать? Мог бы втянуть его, когда фотку делали.

— У Клопова такой живот, что его уже не втянешь.

Сизиков тут же, не задумываясь, втянул живот и остался доволен своим телосложением.

Абрамов внимательно всмотрелся в лица на фотографии и обратил внимание на их разные выражения. Клопов был явно доволен жизнью. Еще бы ему не быть довольным! С такими красавицами ему любой мужчина позавидовал бы. Юля Березкина улыбалась. Ее тоже все устраивало. А Снежана, хоть и улыбалась, была чем-то встревожена.

— Заканчиваем обыск! — неожиданно сказал Абрамов. — У меня еще одно срочное дело на сегодня есть.

Из квартиры Снежинки Иван поехал в больницу, вызвал Березкину, чтобы поговорить на улице.

— Ну как, — спросила Снежана, — нашли у меня то, что искали?

— Что мы могли у тебя найти? — с подозрением спросил Иван.

— Например, его.

Тут Абрамова второй раз за день посетило озарение. В первый раз он догадался, чего опасается Снежана на фотографии, а во второй раз понял, что в его присутствии Снежана ни разу не назвала Клопова по имени или по фамилии.

— Снежана, как ты к Клопову обращалась? Васей его звать тебе по годам не подходит. Дядей Васей — глупо, Василием Дмитриевичем — еще глупее. Как ты к нему обращалась?

— Никак. Я его ни по имени, ни по отчеству не звала. Когда у нас были пылкие отношения и он шептал мне каждую ночь, что любит меня, я называла его «милый» или «дорогой», а потом вообще никак не называла. Юля звала его Васей. Он только ухмылялся в ответ. Я же никак не называла. В самом начале определиться не могла, а потом просто необходимости не было.

— Товарищем Клоповым не пробовала называть? — не к месту пошутил Абрамов.

Снежинка шутку не оценила и отвечать не стала.

— Услуга за услугу! — перешел к делу Абрамов. — Я помог тебе с вещами, а ты помоги мне разобраться, кто его мог похитить.

— Похитили? — изумилась девушка.

Абрамов понял, что проговорился раньше времени. Отступать было некуда. Он, не вдаваясь в подробности, рассказал Снежинке о странностях в исчезновении ее бывшего любовника.

— Если у Клопова были враги, которые убили твою сестру и похитили его самого, то они могут и до тебя добраться.

— Жуть какая! — не поверила Абрамову девушка. — Зачем я кому-то нужна? У меня и денег-то нет.

— Ты можешь знать о похитителях то, что выведет нас на их след. Тебя могут убрать как нежелательного свидетеля. Кто из вас больше знал о Клопове — ты или Юля?

— Я, конечно. Но я, ей-богу, ничего такого не знаю. Никаких личных тайн он мне не доверял.

— Он звал тебя замуж?

— Нет. Ни разу. Даже не намекал. Если бы позвал, я бы, не раздумывая, согласилась. Быть женой немолодого мужчины во всех отношениях лучше, чем изображать на людях его племянницу. Я представляю, что вам про меня наговорили. Но вы не спешите меня обвинять во всех смертных грехах. Встаньте на мое место и подумайте, как бы вы поступили. Вы же видели мою бабушку? В одной квартире с ней стало жить невозможно. Тут появился Максим и предложил мне выйти за него замуж. Я согласилась. Глупая была. Сейчас бы я даже слушать о замужестве со студентом не стала, а тогда мне показалось, что это единственный выход из положения.

Тут на меня разом все навалились: с одной стороны, родители Максима стали намекать, что нам негде и не на что будет жить, а с другой — Юля открытым текстом сказала, что уж лучше с психически больной бабушкой жить, чем в нищете со студентом прозябать. Потом она меня познакомила с ним. Он в первый же день знакомства сказал: «Проси все, что хочешь! Все будет твоим!» Я ничего не ответила. Через несколько дней мы поехали на вещевой рынок. Он шел впереди, я — немного сзади, а за мной его «племянник» Дима с мешком. Я выбирала вещи, которые мне понравились, и мы с ним шли дальше, а Дима рассчитывался с продавцами и складывал вещи в мешок. Когда мешок наполнился, мы поехали к нему домой. Он сказал: «Все, что мы купили, — твое. Мне за эти тряпки ты ничего не должна, но у меня есть одно условие: ты должна примерить обновки при мне». Примерка закончилась в кровати. Я до последнего времени ни разу не пожалела, что связалась с ним.

— Что же случилось в последнее время? Ты изменила Клопову? Я видел твое выражение лица на фотографии на море. Я бы на месте Клопова крепко задумался, отчего у тебя такой испуганный взгляд, если у вас все шло так хорошо.

Снежана пристально посмотрела в глаза Абрамову и решилась признаться.

— Один раз было. Он меня с другим мужчиной не застал, но догадался, что я ему изменила. Больше я об этом ничего говорить не хочу. Это касается только меня и его.

— Хорошо! Оставим этот скользкий вопрос на потом. Если возникнет необходимость, мы к нему вернемся, если нет — пусть твое ветреное поведение останется на твоей совести. Скажи, у Клопова были враги? Он кого-нибудь боялся?

— Он опасался «людей из леса». Когда мы были в Прибалтике, он увидел знакомого и перешел на другую сторону улицы. Я спросила: «Кто этот человек?» Он ничего не ответил, и это было странно. Он раньше никого не боялся. — Снежинка задумалась на секунду и продолжила: — Как-то в Москве зимой мы решили срезать путь и пройти до гостиницы по дворам. В одном из них нам дорогу преградили человек шесть пьяных парней. Они хамским тоном потребовали у него закурить. Я поняла, что все! Просто так, целыми и невредимыми, мы до гостиницы не дойдем. Я уже мысленно попрощалась с новенькой шубкой, как он неожиданно засмеялся и заговорил с парнями на каком-то странном языке. По смыслу я понимала, о чем он говорит, но большая часть слов была мне незнакомой. Он спросил парней, кто они такие и чем занимаются. Парни не успели ответить, как он пообещал их всех на «пики» насадить и в первой же зоне «на четыре кости поставить», так как они отморозки и беспредельщики и не видят, на кого наехали. Парни тут же протрезвели и быстро скрылись в темноте. Я стала допытываться, на каком языке он с ними говорил. Он отшутился, сказал, что вырос в неблагополучном районе и еще в детстве нахватался много блатных слов, значения которых сам не понимает.

— Вернемся к «людям из леса». Кто они: бандиты или партизаны какие-то? Последние вооруженные формирования прибалтийских националистов ликвидировали в конце пятидесятых годов. Через двадцать лет вам в Прибалтике опасаться было некого.

— Я ничего больше не знаю! — занервничала девушка. — Он сказал, что не хочет встречаться с «людьми из леса». Я не стала его расспрашивать, так как он все равно бы мне правду не рассказал. Он был скрытным человеком.

— Почему ты говоришь «был»? — насторожился Абрамов.

— Сейчас же его здесь нет, — удивляясь непониманию собеседника, ответила Снежана. — Если его нет, значит, он был, а если придет, то будет.

— Логично! — согласился Иван, пожелал девушке скорейшего выздоровления и помчался в управление — доложить начальству последние новости.

После разговора с Абрамовым Снежана Березкина долго не могла уснуть. Раз за разом в ее памяти всплывали картины то далекого, то недавнего прошлого. Но это было не самокопание, не поиск действительных или мнимых ошибок, совершенных год или месяц назад. Это было холодное созерцание минувших дней и событий, в которых она принимала непосредственное участие. Воспоминания, как фрагменты кинофильма, всплывали в ее сознании сами по себе, без хронологической последовательности. Некоторые фрагменты этого «кинофильма» Снежинка сразу же пропускала, на других сосредоточивалась, пытаясь найти связь между тем, что было, и тем, что стало.

Фрагмент первый. Она и Юля сидят в ресторане за столиком в центре зала. Официант принимает заказ, игриво смотрит на Снежану и совершенно игнорирует Юлю, хотя заказ делает именно она.

— Это твой удел, если за ум не возьмешься, — говорит Юля, как только официант уходит. — Следующий твой уровень после студента — это официанты и таксисты. Парни при деньгах, но во всех смыслах ненадежные.

— Почему он не смотрел на тебя? — спросила Снежана.

— Потому, что я для него — недостижимая вершина, а ты — вполне реальная цель. Ты сейчас стоишь на распутье, и если не определишься, по какой дороге идти, то скатишься до официантов или мелких спекулянтов, которые попользуются тобой и выбросят за ненадобностью. У тебя сейчас за душой ничего нет, кроме привлекательной внешности и внутреннего шарма, который делает тебя неповторимой. Если ты не воспользуешься молодостью, то в зрелом возрасте будешь локти кусать. Тебе нужно… Ты знаешь, кто такие куртизанки?

— Проститутки?

— Зачем же так грубо, по-пролетарски прямолинейно? В середине прошлого века все парижские танцовщицы и певички были куртизанками, то есть женщинами, живущими за счет богатых мужчин. У нас в России их называли содержанками, а во Франции в ходу было более культурное обращение. Из тебя получилась бы славная подружка для состоятельного мужика, для того, кто умеет ценить женскую красоту и готов пойти на любые траты, лишь бы ты стала его временной спутницей и любовницей.

— Ты предлагаешь мне стать содержанкой? — удивилась Снежана. — Ты в своем уме? В меня каждый встречный будет пальцем тыкать и посмеиваться.

— Тут надо выбирать что-то одно: или суп из пакетов и колготки с вытянутыми коленками, или сплетни за спиной. Сплетни сегодня есть, а завтра их не будет. Сплетни и слухи живут не больше месяца. Потом они приедаются и исчезают сами по себе. Сколько мне старухи у подъезда косточки перемывали, и что теперь? Я выхожу из «Жигулей», и они мне улыбаются, спрашивают, как я поживаю. Эти старухи завидуют мне.

Тебе они тоже будут завидовать, если ты послушаешься моего совета. Сейчас, пока ты молодая и свободная, тебе нужно познакомиться с денежным мужиком, щедрым на подарки. За несколько лет, пока ты не наскучишь ему, ты сможешь накопить неплохой капитал, который поможет тебе встать на ноги. Красивый и умный муж от тебя никуда не убежит и о твоем сомнительном прошлом никогда не вспомнит. Господь бог для того и дал женщине язык, чтобы она лапшу на уши мужикам вешала. «Это я-то была содержанкой? — с обидой в голосе воскликнешь ты. — Да он за мной бегал, как ручная собачонка, замуж звал, да только я не пошла, более достойного кандидата дожидалась». Скривишь губки, всхлипнешь, и любой мужик станет себя терзать за то, что обидел невинную девушку, которую обманул коварный соблазнитель.

В зал ресторана вошли двое мужчин. Один немолодой, с солидным животом, мордастый, начинающий лысеть. Второй — молодой, лет тридцати, подтянутый, хорошо одетый. Едва гости сели за столик в отдельной кабинке, к ним с готовностью бросился старший официант. Судя по его подобострастной улыбке, он был готов тотчас же исполнить любое пожелание незнакомцев. Мужик с животом велел принести меню и с нескрываемым интересом стал рассматривать столик, за которым сидели сестры Березкины.

— Видишь мужика, который прожигает тебя глазами? — не поворачиваясь к незнакомцам, спросила Юля. — Это Василий Клопов, один из самых богатых людей нашего города. Как он тебе? Нравится?

— Ты с ума сошла? Кому может понравиться этот старый жирный ублюдок?

— Я ездила с ним отдыхать в Сочи пару лет назад. На море он не отказывал мне ни в чем, а после отдыха подарил пятьсот рублей «на колготки». Твой жених-студент когда начнет пять сотен в месяц зарабатывать? Никогда! Если ты выйдешь за него замуж, то на новые туфли будешь полгода копить и на других девушек с завистью смотреть. Не все ведь, как мы, в нищей семье родились! У кого-то папа или мама при хлебной должности состоит, кто-то замуж за академика выходит, а кому-то надо самой в жизни вверх карабкаться. В наше время без посторонней помощи это невозможно. Клопов, кстати, вполне нормальный мужик. Живот его, конечно, не украшает, но на море, поверь мне, у него от девушек отбоя не было. Они к нему как мотыльки на свет со всего города слетались.

— Он специально сюда пришел? — спросила озадаченная неожиданным поворотом событий Снежана.

— Конечно, — откровенно призналась сестра. — Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась и выбросила из головы всякую дурь про замужество со студентом.

Официант принес заказ, разлил вино по бокалам и удалился. Юля продолжила:

— Клопов предлагал мне выйти замуж за него, но я отказалась. У нас слишком большая разница в возрасте. Через десять лет он будет уже стариком, а я только вступлю в пору женского рассвета. Была бы у нас разница лет пять, я бы, не задумываясь, пошла с ним под венец, хотя долго бы наш брак не продержался. Тебя он замуж не позовет, но достойный уровень жизни обеспечит.

— Юля, а твой «друг» Славик знал о том, что у тебя есть другой мужчина?

— Конечно, знал.

— Признайся, зачем тебе тот Славик вообще нужен? Он некрасивый. Пьет как сапожник, у него интеллект как у недоразвитой макаки, а ты с ним живешь.

— Люди держат домашних животных: кошек, собак, попугаев, морских свинок. Скажи, какой с кошки прок? Шерсть по всей квартире и неприятный запах в туалете? Но люди держат кошек и любят их. У меня вместо попугая или собаки другое домашнее животное, на двух ногах. Славик, в отличие от морской свинки, мусор выбрасывает, и блох с него вычесывать не надо. С ним можно по вечерам поговорить, да и в кровати он кое на что способен. Как только я себе присмотрю будущего мужа, так тут же вышвырну его за дверь и обратно больше не пущу.

Юля повернулась к столику Клопова, изобразила, что только что заметила его.

— Вася, привет! — крикнула она через весь зал.

Клопов в ответ заулыбался, жестами стал приглашать за свой столик.

— Кто это с ним? — спросила Снежинка.

— Это его холуй. Мальчик на побегушках по имени Дима. Клопов подобрал его на какой-то помойке и сейчас выдает за своего племянника.

Фрагмент второй. Снежинка стоит посреди гостиной в квартире Клопова. В руках у нее модные фирменные джинсы. Клопов сидит на диване напротив девушки и с интересом ждет, что будет дальше. По договору она должна примерять вещи, купленные в этот день на рынке, только в присутствии Клопова. Снежана улыбается хозяину квартиры и медленно снимает юбку через голову.

Дальше кадры мелькают, проносятся несколько дней, и появляется сестра.

— Юля! — набрасывается на сестру Снежана. — Какая же ты сволочь! Как ты могла!

— Твой бывший жених Максим не виноват, что он не в состоянии прокормить будущую семью. Мне стало жалко мальчика, и я помогла ему снять стресс. Теперь вы в расчете и можете остаться друзьями. Кстати, как мужчина он так себе — третий сорт не брак. Встречала я кобелей и получше.

Третий фрагмент воспоминаний начался с перемотки. Снежана и Клопов летят в Москву. Оттуда — в Ригу и далее, на такси, на Рижское взморье, в крошечный поселок в окрестностях Юрмалы. В этом поселке на первом этаже пансионата с непроизносимым названием находится бильярдный клуб, где дважды в год соревнуются лучшие бильярдисты Советского Союза и зарубежных стран.

Вечером Снежана, Клопов и старик-немец сидят за столиком в углу небольшого ресторанчика. Немец и Клопов пьют водку, Снежинка потягивает коктейль. Она в разговоре мужчин не участвует, так как они говорят по-немецки. До этого момента Снежинка даже не подозревала, что ее любовник свободно владеет немецким языком.

В какой-то момент немец заплакал, схватил Клопова за руку и прижал ее к себе. Клопов с сочувствием похлопал его по руке, стал говорить что-то успокаивающее, потом сам заплакал и простонал по-русски: «Мама! Как же мне тебя не хватало все эти годы!»

Снежинке стало неловко от того, что она стала невольной свидетельницей этой сцены. Она посмотрела в дальний угол ресторана и натолкнулась, в буквальном смысле слова натолкнулась на пронзительный, пылающий взгляд незнакомого парня в джинсовой куртке. От парня исходила такая мужская сила, что, если бы он кивнул, Снежана, не задумываясь, побежала бы за ним хоть к морю, хоть сразу же в кровать.

На другой день немец повез их в Ригу, в магазин «Березка», где торговали за чеки Внешторгбанка или за валюту. Старик оказался денежным иностранцем. Он купил в подарок Клопову видеомагнитофон «Панасоник», три видеокассеты к нему, кожаный турецкий плащ и еще много всякой ерунды типа дорогих мужских одеколонов или запонок с рубиновыми камнями. Снежинке немец купил роскошную шубу, два мохеровых шотландских шарфа, настоящие итальянские сапоги и духи «Шанель № 5». Все покупки в одно такси не уместились, и в поселок Клопов с компанией возвратились на двух автомобилях.

В пансионате Снежинка, покрасовавшись перед зеркалом в шубе, спросила:

— В магазине перед немцем все навытяжку стояли потому, что у него карманы дойчмарками набиты? В какой-то момент мне показалось, что если он крикнет: «На колени, сукины дети!», то все: и покупатели, и продавцы — перед ним на колени встанут.

Клопов засмеялся:

— О, нет! Дело здесь не в деньгах. Мой знакомый для них не просто богатый иностранец. Он их старший товарищ, боевой друг. Во время войны с немцами воевали мы, а они, наши прибалтийские «друзья», верой и правдой служили Гитлеру. Поверь мне, если сейчас начнется новая война с Германией, они с радостью побегут служить к немцам. Нас они ненавидят, а немцев боготворят.

Клопов посмотрел на ставшую серьезной Снежинку.

— Про войну даже не думай! Войны больше не будет. У нашего дорогого Леонида Ильича есть ядерная дубинка, которой он любому агрессору мозги вправит.

Фрагмент четвертый сливался с третьим, но между ними был временной промежуток в один год. Вновь была осень, Рижское взморье, крохотный поселок на берегу Балтийского моря. Клопов после четырех часов дня уходил играть в клуб. Снежинку с собой не брал, так как считал, что она его будет отвлекать.

Возвращался он в номер поздно, часов около двух-трех ночи. Выпив перед сном рюмку коньяка, тут же заваливался спать и вставал с постели уже после завтрака.

На время турнира Снежана переставала интересовать Клопова как женщина. У Василия Клопова было своеобразное отношение к юной любовнице. Он искренне считал, что если содержит Снежану, то не обязан в кровати стремиться доставить ей удовольствие. Он наслаждался любовью, а что чувствует Снежана, его не касалось. Девушка же страдала. Ее молодое тело жаждало ласки и любви, а получало только грубый скотский секс, когда Клопов испытывал к ней влечение.

Целыми днями и вечерами она в одиночестве бродила по берегу моря, кормила чаек, слушала шум прибоя и скучала, скучала, скучала… Пока не встретилась с прошлогодним незнакомцем с горящими глазами.

Первое же их свидание закончилось сексом в открытой со всех сторон беседке в глубине парка. Потом они стали осторожнее и начали встречаться в номере у мужчины, который остановился в другом пансионате. Нового знакомого звали Эрик. О себе он рассказал, что работает высокооплачиваемым инженером-наладчиком на секретном заводе в Харькове. Холост, вернее, уже разведен. Ему было тридцать лет, сын состоятельных родителей. На Рижское взморье он приехал отдохнуть от надоевших харьковских друзей и знакомых, от работы и городской суеты.

Их счастье продлилось четыре дня, пока не закончился турнир. Они даже не успели попрощаться — так стремительно Клопов покинул взморье. Несколько дней Снежана и Клопов прожили в гостинице в Риге. Девушка вновь оставалась на целый день одна, пока любовник улаживал финансовые дела.

В день отъезда Клопов и Снежана прогуливались по набережной. Клопов был мрачным, хотя в целом турнир для него был выигрышным. Остановившись у лестницы, ведущей к морю, Клопов сказал:

— Море здесь холодное. Поскользнешься на камнях, упадешь в воду, ноги судорогой сведет, и утонешь. Туристы осенью здесь часто тонут… Ты меня поняла? Кто мне врет, тот долго на свете не живет. Кого машина задавит, а кто-то в море может утонуть.

Последний фрагмент воспоминаний был самым неприятным. События происходили у Снежинки дома. С самого начала их знакомства Клопов снял для Снежаны квартиру, которую он же и оплачивал. В первое время Снежинка в своей квартире почти не появлялась, жила у любовника. В прошлом году Клопов фактически отселил ее от себя и поменял стиль отношений. Теперь он приезжал к Снежинке переночевать, а не она жила у него.

В тот тяжелый для них обоих день Клопов нагрянул внезапно.

— Я же тебя предупреждал, тварь! — закричал он и ударил девушку по лицу.

В Клопове было килограммов сто десять веса. От его мощного удара худенькая Снежинка пролетела метра три через всю гостиную и упала на диван.

— Перестань! — раздался крик неизвестно откуда появившейся сестры Юли. — Ты убьешь ее, идиот!

После этой сцены фрагменты в голове Снежаны перемешались, откуда-то из подсознания всплыла ее встреча с Эриком.

— Как ты меня нашел здесь, в Сибири? — прошептала она, увидел любимого мужчину на пороге съемной квартиры.

После ссоры с Клоповым Снежана узнала, что он слетел с трассы и вдребезги разбил свою новенькую «Волгу». На какой-то миг она подумала, что Клопов хотел покончить жизнь самоубийством от отчаяния, но все оказалось гораздо проще. Богатый любовник продемонстрировал Снежане, что она для него, как и «Волга», большой ценности не представляет. Разбил одну машину — найдет другую.

…Снежана отбросила прочь воспоминания, встала, надела больничные тапочки и пошла в женский туалет. За окном была ночь, дежурная медсестра ушла спать в сестринскую. Снежана достала сигарету, открыла окно, закурила. Она очень редко курила, но сегодня ей просто необходимо было затянуться сигаретой и привести мысли в порядок.

«Я идиотка! — решила девушка. — Страсть затмевает разум. С чего я решила, что этот Эрик влюбился в меня? Разве он меня замуж звал или приглашал с его родителями познакомиться? Если бы он захотел, то я сбежала бы ним от Клопова хоть на край земли, но он меня с собой не звал. Теперь понятно, что, разыгрывая сцены ревности, он ненавязчиво узнавал у меня все о Клопове, а я, как дурочка, даже подвоха не заметила. Как Эрик нашел меня, ведь я назвала ему только город, где живу? Ах, сейчас уже не важно! Клопов в розыске, сестра — в морге, милиция под меня начинает копать, подозревают неизвестно в чем. Все пошло прахом! Была бы я поумнее, не стала бы в парке отдаваться первому встречному. Или он был уже не первый встречный? Когда он начал меня выслеживать? В ресторанчике с немцем или еще раньше? Наверное, еще раньше. Не просто же так он появлялся на взморье именно там, где мы останавливались с Клоповым. Ну ничего! Как-нибудь выкарабкаюсь».

Клопов держал в квартире Снежаны в тайнике две сберкнижки на предъявителя на шесть и пять тысяч. Это были его сбережения на непредвиденные расходы. Один вклад был открыт в областном центре, второй — в Новосибирске. Обвинив Снежинку в измене, Клопов забрал у нее сберкнижки и отдал их на хранение Юле. Юля не могла оставить их на видном месте и была вынуждена спрятать сберкнижки от сожителя в тайнике под диваном. Под предлогом перевозки вещей Снежана ловко забрала конверт со сберкнижками и теперь, вдыхая прохладный ночной воздух, прикидывала, когда сможет воспользоваться деньгами.

«Вначале надо понять, где Клопов и что с ним, — решила девушка. — Если его убили или он сбежал из города, то деньги — мои. Если он бродит где-то рядом и может появиться в любой момент, то с вкладами спешить не стоит».

Московские гости появились неожиданно. Их ждали, приготовились встречать в аэропорту, но они приехали в городское управление сами, неизвестно из какого города и на чем. Проверяющих было двое. Один — худощавый смуглый мужчина лет сорока пяти, коротко подстриженный, без бросающихся в глаза примет. Второй был полной его противоположностью. Это был тридцатипятилетний общительный добряк, полный, со светлыми волосами, с пышными усами, как у бармена в пригородах Мехико. Во всяком случае, в доходивших до советского зрителя американских кинофильмах мексиканские бармены всегда носили густые, загибающиеся на верхнюю губу усы. Гости назвали свои фамилии. Старший представился Кочетовым, а усач — Шаламовым. Агафонов и Богомольцев сразу поняли: фамилии у гостей не настоящие. После короткого знакомства слово взял Кочетов.

— Коллеги! Мы офицеры разведки внутренних войск МВД СССР. Наша задача — оказать вам практическую помощь. Палки в колеса мы вставлять не собираемся, нравоучения читать не будем. Организовывать наш досуг не надо. Водку мы дома попьем, а здесь будем работать. Я аналитик, а товарищ Шаламов — технический специалист. Зря время терять не будем. Сегодня вы представите нам все письменные материалы, а завтра мы поговорим с каждым из вас отдельно и дадим рекомендации, куда двигаться дальше.

На другой день Абрамов и Шаламов поехали по трассе, на которой исчез Клопов. За рулем служебных «Жигулей» был техник.

— Не могу находиться в автомобиле в качестве пассажира! — объяснил он. — Мне все время кажется, что водитель делает что-то не так, нарушает правила дорожного движения или, наоборот, плетется как черепаха, там, где можно поддать газу. Рассказывай все, что знаешь по этому делу. Ничего не скрывай!

Миновав пост ГАИ, Шаламов спросил:

— Ты бы переспал со Снежинкой? Представь, она говорит, что после больницы стала никому не нужна, и ты, именно ты, можешь стать последним мужчиной на свете, который хоть на время даст ей шанс забыться от всех невзгод. У вас идеальные условия. К примеру, вы у нее дома. Ты никуда не спешишь, она сама предлагает тебе заняться сексом. Ты бы согласился?

— Пожалуй, да, — немного подумав, честно ответил Иван.

— Что бы тобой двигало: чувство жалости или стремление увеличить число твоих мужских побед? Она ведь когда-то была первой красавицей в городе.

— Чувство жалости, конечно. Она сейчас такая вся больная, осунувшаяся, несчастная. Ей-богу, не знаю почему, но у меня иногда рука сама тянется погладить ее по голове, успокоить.

В доме отдыха «Металлист» Шаламов прошелся по двору, посмотрел на окна номера люкс, где останавливался Клопов, и предложил поехать назад.

— Вы не будете осматривать внутренние помещения? — удивился Абрамов.

— Зачем? — вопросом на вопрос ответил техник. — В протоколе осмотра места происшествия все очень подробно описано. Не будем пилить опилки! Они и так мелкие.

Не доезжая до поста ГАИ, Шаламов сбросил скорость на пригорке, съехал на обочину, остановился. Достал из дерматинового чемоданчика «дипломат» морской бинокль, покрутил колесики настройки, несколько минут молча рассматривал пост ГАИ.

— Держи! — протянул он бинокль Абрамову.

Иван навел бинокль на пост.

— Обалдеть! — с восхищением сказал он. — Наряд поста как на ладони, даже сигареты в руках видно.

— Теперь смотри вниз! — велел техник. — Что ты видишь?

— Ничего.

— Еще раз посмотри. Что ты видишь? Ничего? Ты ошибаешься. Ты видишь впадину на трассе, недоступную для обзора с поста ГАИ, — терпеливо, как неразумному ребенку, разъяснил техник. — Отсюда, с пригорка, ее видно невооруженным глазом. Именно там в день исчезновения Клопова стояла его «Волга» с убитой Юлией Березкиной в багажнике. Координатор действий на трассе стоял вот здесь, на пригорке. Он знал время, когда Гойко приедет проверять наряд. Как только координатор увидел в бинокль, что Гойко вышел из помещения поста, он тут же дал приказ по рации, и «Волга» рванула вперед. Через минуту она была около поста.

— Как этот человек мог руководить всеми соучастниками, если нам специалисты из областного УВД сказали, что «Уоки-Токи» действуют только на расстоянии прямой видимости? С горы водителю «Волги» можно дать команду «вперед!», а как быть с девушкой на трассе за постом, если она, конечно, была, эта девушка?

— Радиосигнал движется по прямой линии, пока не упрется в препятствие. Если впереди него лес, то сигнал рассеется и погаснет, а если он упрется в стену, то отразится и пойдет назад. Радиолокация основана на принципе отражения радиолуча от препятствия. Отсюда, с пригорка, радиосигнал свободно достанет и до впадины, и до самого поста. За изгибом дороги он рассеется. Что нужно сделать, чтобы сигнал достиг некой удаленной точки на трассе? Нужно поднять антенну вверх на такую высоту, чтобы прямая линия от кончика антенны доставала до нужной точки на дороге. Здесь рядом нет деревьев, на которые можно было бы забросить антенну, да и забрасывать ее на верхушку березы было бы не очень удобно. Антенну можно поднять с помощью воздушного шара. Вернее, воздушного шарика. Обычного шарика, с которым дети ходят на демонстрацию.

Абрамов, ничего не говоря, с сомнением посмотрел на техника. Тот, нисколько не смутившись, продолжил:

— Почему воздушный шарик, изготовленный из тонкой резины, поднимается вверх? Воздух, который человек вдувает в шарик, теплее, чем атмосферный воздух окружающей его среды. В организме человека воздух нагревается, и шарик получает небольшую подъемную силу. К нему можно привязать капроновую ленточку, записку, но ничего более существенного он не поднимет. Как только шарик поднимется достаточно высоко, воздух в нем охладится, и он опустится вниз. Чтобы шарик имел большую подъемную силу, воздух в нем надо заменить веществом, удельный вес которого меньше, чем у воздуха. На Западе уже давно для надувания шаров используют гелий. Обычный воздушный шарик, наполненный гелием, сможет поднять на большую высоту тонкую проволоку, которая послужит антенной для «Уоки-Токи». Голосовые сообщения эта радиостанция передает на небольшие расстояния, а радиосигнал короткой интенсивности уйдет на много километров. Отсюда вывод первый: преступники, похитившие Клопова, имели связь с заграницей. У нас гелиевые баллончики не выпускаются.

— Куда потом делся воздушный шарик?

— После передачи сигнала преступник отпустил его, и шарик улетел высоко в небо. Куда его потом занесут воздушные массы, одному богу известно. Удобно, согласись? Не надо антенну сматывать, не надо от проволоки избавляться. Природа и техника скроют все следы. Поехали!

У поста ГАИ Шаламов остановился. Абрамов представил его дежурному наряду как проверяющего из Москвы. Сержанты ГАИ вытянулись по стойке «смирно» перед столичным гостем. Шаламов распорядился, чтобы один из них завел патрульный автомобиль и заехал на пригорок. Когда его команда была исполнена, он спросил у Абрамова, видит ли тот машину в верхней точке проезжей части.

— Вижу, — присмотревшись, ответил Иван.

— Это ты сейчас его видишь, а если тебе в глаза будет слепить восходящее солнце, тогда как?

— Если солнце светит в глаза, то пригорок не видать, — ответил за Абрамова сержант.

Шаламов связался по рации с автомобилем на пригорке, велел спуститься вниз и ровно через три минуты стартовать вверх.

— Двигатель не щади! — приказал техник. — С места рви вверх так, словно за тобой черти гонятся.

Экспериментальный подъем занял минуту и сорок секунд. Шаламов записал показания и поехал с Абрамовым на вторую контрольную точку. К удивлению Ивана, это было не место встречи автомобиля Гойко с неизвестной девушкой, а место, где автомобиль Клопова слетел с трассы. Оставив машину на обочине, техник и Иван прошлись вдоль дороги, еще раз осмотрели место ДТП.

— Где ты нашел черенок от лопаты? — спросил техник.

— Вот здесь, в кювете около лесозащитной полосы.

Шаламов прошелся взад-вперед вдоль дороги, прикидывая в уме, куда бы могли деться с трассы водитель «Волги» и его сообщник.

— Давай примем за аксиому, что рассказ Гойко — это правда, от первого до последнего слова, — предложил он. — Все было: и девушка на трассе, которой он оказал помощь, и пустая дорога, когда он прибыл на место ДТП. Автомобили не проезжали мимо него ни в попутном, ни в обратном направлении. Уезжающего вдаль, в сторону города, автомобиля он тоже не видел. Куда могли деться люди?

— На воздушном шаре улетели, — пошутил Абрамов.

— Воздушный шар — это технически сложное устройство, — нравоучительным тоном ответил техник. — Для запуска воздушного шара нужно иметь подготовленное место старта и разогретую горелку. Давай мыслить реалистичнее! Водитель «Волги» был не просто первоклассным шофером, он был профессионалом, действующим или бывшим автогонщиком. Слететь с трассы и остаться без повреждений для него труда не составило. А что было дальше? Дальше он должен был потратить несколько секунд и проверить, осталась ли на месте радиостанция во внутреннем кармане куртки. Все! Больше ему в машине делать нечего. Отпечатков пальцев он не оставил, так как был в перчатках. О том, что на лобовое стекло попали микроскопические частички его слюны, он не догадывался. Водитель подбежал к склону трассы, схватился за черенок лопаты и поднялся наверх. Где он мог скрыться от Гойко? Только в лесозащитной полосе. Пошли, посмотрим, не оставил ли он следов.

Лесопосадка была метров тридцать шириной. Между деревьями трава еще не успела пробиться сквозь прошлогоднюю опавшую листву, но почки на тополях уже набухли, создавая весеннее настроение. Обходя лужи и грязь, оставшуюся после растаявшего снега, оперативники вышли на другую сторону лесопосадки. Перед ними было вспаханное в прошлом году поле. Вдоль лесопосадки шла грунтовая дорога.

— В тот день была жуткая грязь, — сказал Абрамов. — По грунтовой дороге только гусеничный трактор смог бы проехать. Его следов не было.

— Вот следы! — обрадованно воскликнул техник. — Я ожидал что-то подобное и нашел.

Шаламов показал на конский навоз у дерева, за которым просматривалась трасса.

— Водитель «Волги» и его сообщник уехали отсюда на конях! — продолжил он. — Дело становится все интереснее и интереснее! У нас появился автогонщик, который умеет ездить на коне. Ты умеешь ездить на коне, Иван? Нет? Я тоже не представляю, с какой стороны к лошади подходить. Поехали в управление! Здесь больше делать нечего.

— Пока Гойко бегал вокруг «Волги», слетевшей в поле, преступники сели на коней и уехали вдоль лесопосадки? Далеко ли они могли ускакать?

— Через сто метров они сольются с лесополосой. Их можно было бы заметить, только выйдя на грунтовую дорогу. Понятное дело, что в грязь никто не полез. Все милиционеры автомобиль искали, а он явно не мог с тыльной стороны посадки проехать. Преступники идеально продумали пути отхода с места аварии, но в твоих словах есть здравое зерно! Какие бы выносливые кони у них ни были, многокилометровый марш они совершить не смогли бы. Где-то тут, в окрестных селах, есть их логово. Нам надо возвращаться, чтобы проверить наши выводы по карте местности.

По дороге Абрамов стал расспрашивать техника об оружии преступников: почему у них такой странный набор револьверов: один — самодельный, второй — мелкокалиберный?

— Давай для начала посчитаем, сколько преступников было, — предложил Шаламов. — «Друг» Клопова, навестивший его в доме отдыха, — раз. Водитель, севший за руль «Волги», — два. Девушка на трассе — три. И человек, стороживший коней, — четыре. Это минимум участников преступной группы, о которых мы точно знаем. Сколько в этой шайке состоит человек на самом деле — неизвестно. Их может быть и десять, а может быть и двадцать. Пока они засветили два малоценных револьвера, которые можно выбросить после использования.

«Уоки-Токи», газ гелий, тонкая проволока для антенны — все это указывает на связь группировки с заграницей. Вполне возможно, что их руководящий центр находится за рубежом, и они действуют по лекалам, опробованным на Западе. Американские профессиональные наемные убийцы с 1930-х годов выбрасывают орудие преступления сразу же после совершения убийства. Принцип здесь вот какой: оружие не должно быть привязано к человеку или к совершаемым им действиям. Новый пистолет всегда проще достать, чем отсидеть многолетний срок за преступление. Не исключено, что револьверы, использовавшиеся на первом этапе похищения Клопова, сейчас покоятся на дне какого-нибудь лесного болота. Серьезное оружие бандиты приберегли для другого случая, когда им, например, придется отстреливаться от погони. Они, Ваня, для нас пистолеты Макарова и «ТТ» приберегли. Но ничего! У нас тоже есть чем их удивить.

Приехав в управление, Шаламов спросил у Богомольцева:

— Коллега, почему до сих пор не составлен фоторобот портрета девушки, которую Гойко видел на трассе?

— Тьфу, мать его! — выругался начальник розыска и пошел исправлять ошибку.

Кочетов рассказывал коллегам:

— Во времена раннего Средневековья существовал рыцарско-духовный Орден тамплиеров. Они первыми ввели в оборот векселя. Любой купец мог сдать в казну рыцарского замка свои деньги и ценности и поехать в путешествие по Европе налегке, с одним тамплиерским векселем в кармане.

В те времена дороги Европы кишели разбойниками, которые обирали купцов до нитки. Вексель для лесных бандитов ценности не представлял. Прибыв в любое коммандорство ордена тамплиеров, купец мог получить по векселю ту же сумму, что оставил на хранение в первоначальной точке своего путешествия, за исключением процента, который тамплиеры оставляли себе за проведение финансовой операции. Итак, запомните: вексель — это долговое обязательство уплатить определенную сумму.

Теперь перенесемся в наше время. Представьте, что кому-то из вас предстоит дальнее путешествие, в конце которого с вас могут потребовать крупную сумму денег, а могут не потребовать, а наоборот, вручить несколько тысяч рублей вам. Везти с собой чемодан, полный денег, неудобно и опасно. Для такой поездки пригодился бы вексель или дорожный чек, который можно обналичить в банке, но у нас в стране ни векселей, ни чековых книжек нет. Если их нет, то их надо выдумать или чем-то заменить!

Для таких операций идеально подходит сберкнижка на предъявителя. Она может сменить много владельцев, и каждый из них будет уверен, что в случае необходимости он закроет вклад и получит требуемую сумму на руки наличными деньгами.

Надеюсь, теперь вы догадались, что сберкнижки на предъявителя, которые вы изъяли в квартире у Клопова, это не что иное, как векселя, которыми можно рассчитаться за проигрыш или получить по ним выигрыш?

Теперь о бильярде. Мы никогда не интересовались бильярдистами, так как они не представляют угрозы для государства или общественной безопасности, но кое-что в наших архивах на них есть. Поверьте на слово: наши московские коллеги-аналитики несколько суток с работы не уходили, пока не подготовили для нас необходимые материалы.

В Прибалтике, в окрестностях Юрмалы, с согласия местных властей был построен бильярдный клуб. В нем два раза в год проходят состязания лучших бильярдистов нашей страны и зарубежных гостей. Чтобы попасть на этот турнир, надо вначале пройти отбор на областном, а потом на республиканском уровне. Отборочные соревнования проходят неофициально. Спортивные общества их не контролируют, но это не значит, что они проходят нелегально. Ничего подобного!

В состязаниях бильярдистов ничего противозаконного нет, как нет ничего противозаконного в том, что вы в обеденный перерыв сыграете партию в бильярд с коллегами или с первыми встречными любителями этой игры. Вокруг бильярдистов всегда крутятся большие деньги. С одной стороны, игроки ставят ставки на выигрыш между собой, а с другой стороны, действуют нелегальные букмекеры, которые собирают ставки на выигрыш со зрителей.

В каждой серьезной игре на деньги принимает участие судья — человек, который следит за соблюдением правил игры. Судья независимо от результатов игры получает оговоренный гонорар, который ему выплачивают оба игрока в равных долях. Есть еще организаторы игр, без которых невозможно организовать турнир.

От мелких игроков перейдем сразу к крупной рыбе, к таким как Клопов. Первая ступенька на прибалтийский турнир для него — республиканские соревнования. Они проходят четыре раза в год. Для нас они интереса не представляют, поэтому сведений о них мы не запрашивали.

В Прибалтике правила проведения игр менялись несколько раз. Я расскажу вам о последнем турнире, о котором нам известно больше всего. С нашей, советской, так сказать, стороны участие в нем принимали три пары игроков. Перед началом турнира каждый из них внес организаторам игр залоговую сумму, которую с него вычтут в случае проигрыша, и отдельную сумму для оплаты работы судей и организаторов игр.

Каждый участник турнира играет три партии с выпавшим ему по жребию партнером. Победитель переходит в следующий круг. Призовой фонд увеличивается. Во втором круге соревнуются три бильярдиста, которые делят между собой призовой фонд. Единоличного победителя в этих соревнованиях нет. То есть игрок может проиграть одному сопернику, а у второго выиграть, и он все равно переходит на новый этап, где соревнуется с иностранцами. По нашим сведениям, ставка на втором круге составляет пятьдесят тысяч рублей.

— Мы нашли у Клопова сберкнижки всего на пятьдесят тысяч, — сказал Богомольцев. — В случае двух проигрышей он бы не смог оплатить залоговую сумму.

— Кто вам сказал, что он хранил все сберкнижки в одном месте? — возразил Кочетов. — Быть может, они у него по всей стране в укромных местах лежат? Еще вариант: за него могли дать финансовые гарантии иностранные гости или наши местные богатеи. Так или иначе, Клопов в прошлогоднем осеннем турнире участие принял и вышел в нем победителем почти во всех играх. По факту он — лучший игрок в бильярд в нашей стране и среди гостей, приехавших из-за рубежа. Теперь еще раз вернемся к векселям и тамплиерам. Какой курс доллара на данный момент?

Агафонов и Богомольцев пожали плечами. Курс доллара США, установленный в Госбанке СССР, интересовал их так же, как погода на Северном полюсе. Стоят ли на макушке Земли лютые морозы или началось таяние ледников — сибирским сотрудникам милиции было безразлично. Настоящих долларов из них никто в руках не держал.

— За один доллар США в наших банках дают шестьдесят пять копеек, — продолжил Кочетов. — Обменивать валюту могут только иностранцы или прибывшие из-за границы дипломаты и члены их семей. За хранение долларов в нашей стране предусмотрена уголовная ответственность. Законопослушные иностранцы меняют валюту на рубли в банках, а те, кто желает поживиться на разнице официального и неофициального курса валют, продают доллары и марки перекупщикам-спекулянтам.

В Москве валютчики дают за один доллар от двух до пяти рублей. «Работа» у них рискованная, но отдача от нее такая, что у каждой гостиницы, где останавливаются иностранцы, постоянно крутятся и профессиональные менялы валюты, и случайные лица, желающие подзаработать на разовом обмене.

Когда в прибалтийских турнирах стали принимать участие иностранцы, организаторы игр сразу установили постоянный курс обмена долларов на рубли: один доллар США они приравняли к двум с половиной рублям. К курсу доллара привязали курсы всех остальных валют: фунтов стерлингов, немецких марок, франков и прочей экзотики. Система обмена валют на турнирах более привлекательная для иностранцев, так как более-менее соответствует покупательной способности доллара в крупных городах нашей страны. Вопрос: как игроки перевозят с собой через границу крупные суммы деньг в наличной валюте? Ответ: никак. Игроки валюту через границу не перевозят.

— Что они используют в качестве векселей? — спросил Агафонов. — Чеки западных банков советский гражданин у нас не обменяет. За границу, чтобы их обналичить, не выедешь. Как иностранцы рассчитываются с нашими игроками в случае проигрыша?

— Тут на смену древним тамплиерам выходит Рокотов, великий и ужасный владыка подпольного валютного мира.

— Это тот Рокотов, которого расстреляли по приказу Хрущева? — проявил некоторую осведомленность в деле Богомольцев. — Я что-то слышал о его деле, когда еще студентом был.

— Рокотов, без сомнения, был финансовым гением. В какой-то момент он уверовал, что стал всемогущим, за что и поплатился. Рокотов первым догадался, что валюту не надо перевозить через границу, а можно оставлять на хранение в зарубежных банках, под наблюдением доверенных лиц.

Я не буду вам рассказывать о его схемах, потому что Клопов пошел немного другим путем и действовал по другим каналам, но принцип движения денег он скопировал у Рокотова. В этом сомнений нет.

Рокотов в 1960 году попался на валютных махинациях и был осужден на восемь лет лишения свободы. В 1961 году, во время визита Хрущева в Западный Берлин, западногерманские журналисты открытым текстом сказали ему, что такого «черного рынка» валюты, как в Москве, нет нигде в мире. Хрущев затребовал дайджест иностранной прессы на эту тему и пришел в ярость: в каждой газете иностранные туристы рассказывали, как их около гостиниц поджидали валютчики и настойчиво требовали продать доллары или марки. В одной из газет было сказано: «Москва — это не образцовый город коммунистического будущего, а столица попрошайничества и нелегального рынка валют. В Москве иностранных туристов осаждают все: школьники выпрашивают жвачку, авторучки и сувениры, студенты предлагают продать им фотоаппараты и магнитофоны, а профессиональные валютчики скупают все виды валют по выгодным для туристов ценам».

Хрущев был эмоциональным человеком. По его требованию приговор Рокотову дважды пересматривали (по просьбам возмущенных трудящихся, конечно же). В итоге Рокотову в нарушение всех советских законов восемь лет лишения свободы заменили на пятнадцать лет, а потом и вовсе расстреляли за преступление, в момент совершения которого высшая мера наказания предусмотрена не была.

Клопов извлек уроки из этого дела и организовал валютный бизнес по-своему. Дальше начинается захватывающая детективная история, полная тайн и загадок. В 1975 году наш секретный сотрудник стал случайным свидетелем встречи Клопова и пожилого немца, приехавшего из ФРГ. Немец рыдал на плече у Клопова. Так как разговор между ними шел на немецком языке, то наш сотрудник мог только догадываться, о чем они говорят. По его мнению, это была встреча близких родственников после долгой разлуки.

Достоверно установлено, что Клопов, он же Дацюк, родился в Виннице в 1932 году. Немец оказался настоящим немцем. Его зовут Ганс Шмидт. Он родился в 1909 году в городе Мюнхен. Наш МИД никогда не давал ему визу на въезд в СССР. Границу Советского Союза до встречи с Клоповым он не пересекал. Клопов никогда не был за границей. Когда они могли познакомиться? Только во время войны.

С немцем все более-менее понятно. Он служил в вермахте и был в составе частей, вторгшихся в СССР. Клопов в то время был ребенком. Что их может связывать? Неизвестно.

Как бы то ни было, они быстро нашли общий язык и договорились о совместной деятельности. Шмидт открывал в банках ФРГ и Австрии счета, на которые поступали залоговые деньги. В случае проигрыша иностранца его деньги автоматически переходили к русскому победителю. Если проигрывал наш игрок, то он обналичивал требуемую сумму в сберкассе и передавал наличные иностранцу. Заметьте! Наши сограждане в руки валюту не брали и в любой момент могли сказать: «Фиг его знает, товарищ следователь, какие счета немцы открывают и какие деньги на них хранят». Финансовых документов о переходе части средств от одного вкладчика к другому действительно не было. Вся система функционировала на доверии.

— Вы же только что говорили, что советскому гражданину от иностранных вкладов ни холодно, ни жарко, — сказал Агафонов. — Воспользоваться этими деньгами игрок не мог.

— Деньгами не мог, а товарами — да! — разъяснил Кочетов. — Победитель в бильярдной игре составлял список товаров, которые желал бы получить из-за границы. На его валютный выигрыш немецкие распорядители за небольшой процент, который оставляли себе за работу, закупали в Германии или Австрии видеомагнитофоны, джинсы, телевизоры или холодильники требуемых марок. Потом в СССР ехала группа туристов, каждый из которых вез с собой по одному видеомагнитофону, по одному телевизору и так далее. Таможенные правила они не нарушали, товаров для спекуляции с собой не ввозили. Один видеомагнитофон по нашим законам не является товарной массой, предназначенной для перепродажи. После пересечения границы «туристы» передавали привезенную аппаратуру и джинсы доверенным лицам выигравшего игрока. Далее аппаратура несколько раз перепродавалась и оказывалась в комиссионных магазинах, где реализовывалась по заоблачным ценам. Вам рассказать, какую прибыль может принести один видеомагнитофон фирмы «Филлипс»?

— Не надо, — поспешил ответить Агафонов. — Не хочу себя нищим чувствовать.

— Иностранцы приезжают в СССР группами, — продолжил Кочетов. — С одним игроком приезжают пять-шесть человек группы поддержки. Уезжать из нашей страны с пустыми руками у иностранцев не принято, тем более если с каждой поездки можно извлечь выгоду. Пока готовится турнир, по всей стране рыщут перекупщики. Они скупают старинные иконы, антикварные вещи, картины известных художников. Немцы осматривают антиквариат и покупают его за рубли, которые им обменивают игроки турнира. Потраченную при обмене сумму иностранцы переводят на банковские счета за границей. Круговорот вещей и денег по всей Европе!

— Как иностранцы вывозят антиквариат? На это же нужно разрешение Министерства культуры?

— В Прибалтике контрабандный вывоз предметов искусства поставлен на поток. Местная специфика! В Южной Америке действуют десятки левацких группировок. Они поставляют в США тонны наркотиков. Их девиз: «Чем больше наркоманов будет в США, тем больший ущерб империалистическому государству мы нанесем». Кто будет обвинять перуанских партизан в распространении наркотиков, если они таким методом борются с их главным врагом — империалистической Америкой? Против своего правительства они выступают с автоматами в руках, а американцев предпочитают травить продукцией местного производства.

В Прибалтике нас ненавидят, считают за оккупантов. Расскажу вам небольшой секрет. Не такой, чтобы меня за его разглашение упрятали за решетку, но все же мои сведения не должны выйти дальше этой комнаты. В США до сих пор официально действует посольство Литвы. Не Литовской ССР, а республики Литва, которая вошла в состав СССР в 1940 году. Прибалтийцы, как и перуанские партизаны, стараются нанести врагу ущерб любым путем. Они считают, что вывоз культурных ценностей из СССР подрывает экономику Советского Союза и приближает час их независимости. В Литве иностранцы могут за небольшую плату получить экспертное заключение местного Министерства культуры на любую картину или икону.

— Куда смотрят наши коллеги из КГБ? — спросил Агафонов.

— При случае спроси у Андропова, почему он все силы КГБ бросил на Узбекистан, а Западную Украину и Прибалтику оставил без должного присмотра. Я ответа на этот вопрос не знаю. Я — аналитик, а не член ЦК КПСС, посвященный в аппаратные игры.

— Мне вот что пришло в голову, — сказал Богомольцев. — Дацюк же в зоне не в вакууме жил. Он с кем-то общался, делился планами на будущее. Он мог рассказать друзьям о старике-немце, о том, что их связывает.

— Ничего не получится! — заверил Кочетов. — Дацюк освободился из «ТК-160/4» в январе 1955 года. В сентябре того же года Хрущев объявил амнистию лицам, сотрудничавшим с немецко-фашистскими оккупантами во время войны. Из «ТК-160/4» разом освободилась половина заключенных, бывших бандеровцев. «Наполняемости» лагеря не было, так как при Хрущеве массовых репрессий не было, и общее количество осужденных к лишению свободы по всей стране стремительно сокращалось. Четыре ИТУ системы «ТК-160» объединили в один лагерь на базе «ТК-160/1». Сейчас, кстати говоря, и его нет. При объединении четырех ИТУ в одно многие документы потерялись, а некоторые личные дела осужденных просто уничтожили за ненадобностью. О пребывании Василия Дацюка в ИТУ не осталось никаких следов. Он вышел за ворота зоны и исчез. Откуда потом появился Клопов, нам пока выяснить не удалось. В 1974 году в СССР ввели в оборот паспорта нового типа. Клопов получил новый паспорт на основании старого паспорта, а старый паспорт у него был уже на фамилию Клопов.

— К каким выводам вы пришли, ознакомившись с нашими материалами? — решил подвести итог совещанию Богомольцев.

— У Клопова на счетах в ФРГ и Австрии скопилось достаточно денег, чтобы провести остаток жизни в уютной и комфортной обстановке где-нибудь в предгорьях баварских Альп. Немецкий язык он знает, жить ему за границей есть на что, поддельные документы на выезд ему в Прибалтике сделают. Его похитили незадолго до отъезда. Сейчас их цель — вывезти Клопова в Прибалтику, вызвать из ФРГ его доверенных лиц и заставить Клопова перевести всю валюту на счета, подконтрольные похитителям. Рублевые вклады Клопова их не интересуют. Им валюта нужна. Зачем? Скоро узнаем.

— Ты должен выглядеть слабым, больным и чахлым! — учил Васю Дацюка опытный рецидивист Сиплый. — Слабый, больной человек имеет преимущество перед противником. От слабого не ожидают удара. Будь рохлей, выдумай себе болезнь, которая будет тебя делать беспомощным в глазах окружающих. Туберкулез или любое другое заразное заболевание не подходят. Люди будут опасаться общаться с тобой, чтобы не заразиться. Придуманная тобой болезнь должна быть хронической, не поддающейся лечению. Тогда тебя все будут жалеть, а ты со стороны сможешь понаблюдать, кто из твоих знакомых тебе друг, а кто — скрытый враг.

После лечения в Крыму Клопов стал стремительно набирать вес. Вначале он посчитал, что это следствие сытой, беззаботной жизни, потом решил обратиться к врачу. В районной поликлинике ему поставили диагноз — диабет второго типа. Клопов впал в депрессию: «Каждый день колоть инсулин — это же не жизнь!»

Быть прикованным к шприцу ему не хотелось. На счастье, один из его знакомых, врач по профессии, порекомендовал обратиться к московскому профессору. Столичный доктор содрал с Василия за частную консультацию столько, сколько слесарь-лекальщик высшей квалификации не зарабатывает за полгода. Но это того стоило! Московский профессор успокоил Клопова.

— Никакого диабета у вас нет! — сказал он. — У вас гормональное расстройство, которое легко корректируется с помощью лекарственных средств, диеты и занятий спортом.

На диету и спорт Василий плевал — не для того он родился на свет и прошел тяжелые испытания, чтобы питаться овсяной кашей на воде и бегать по утрам трусцой вокруг микрорайона. Дорогостоящие импортные лекарства сделали свое дело. Клопов перестал набирать вес и даже немного скинул лишние килограммы, но все равно в глазах окружающих он был толстяком с выпирающим животом.

Излечившись от прогрессирующего гормонального расстройства, Клопов всем знакомым стал жаловаться на диабет, который рано или поздно добьет его.

— Как жить! — стонал он при каждом удобном случае. — Я из-за этого проклятого диабета перестал быть полноценным человеком.

— Брось, Вася! Что ты за ерунду несешь! Люди всю жизнь живут с диабетом, и ничего.

— Мои кормильцы — это руки и голова. Я руками себе на жизнь зарабатываю. Доктор сказал, что если я промахнусь, когда буду ставить укол в предплечье, то могу повредить нерв, и координация движений травмированной рукой будет уже не та. Как я буду за бильярдным столом выглядеть, если начну мазать мимо лузы?

— Вози с собой медсестру, — посоветовали друзья. — Она тебе в мягкое место колоть будет. Если промажет, невелика беда! Ты же шары задницей по столу не гоняешь.

— Медсестре платить надо, если она в годах, а если молодая, то она вначале в кровать проберется, а потом заставит в ЗАГС пойти.

— Вася! Ты делаешь проблему из ничего! Сам колоть в ягодицу научись.

— Сам не могу! Я уколов боюсь.

В тайну инсулиновой «зависимости» Клопова были посвящены два человека — Юля и Снежана Березкины. Даже «племянник» Дима верил, что Клопова без ежедневных инъекций ждет диабетическая кома, за которой последует неминуемая смерть.

Когда Дима сопровождал Клопова в поездках, он ежедневно колол тому в ягодицу инсулин. Раствор для инъекций готовил Клопов, но вместо инсулина он набирал в шприц безобидный физраствор.

Когда один из его похитителей, Поцелуев Алексей Николаевич, заставил его и Юлю покинуть номер в доме отдыха «Металлист», единственное, о чем Клопов попросил его, — забрать с собой набор шприцев и ампулы с инсулином. Название вещества на ампулах было стерто, и похитители не сомневались, что в них жизненно необходимый Клопову инсулин.

В первые два дня после похищения бандиты не давали Клопову воспользоваться «инсулином», и он имитировал потерю сознания и судороги. Старший из похитителей, которого сообщники звали Волком, велел вколоть ему лекарство. Между бандитами возник спор, кто должен делать укол. Возиться с толстяком никто не хотел, и похитители решили, что уколы Клопов должен делать себе сам, под их присмотром.

Комната, в которой бандиты содержали Клопова, была крохотной: метра три в длину и столько же в ширину. Единственное окно в ней занавесили плотными шторами, с внутренней стороны прибили решетку. «Если дотронешься до штор, мы тебе молотком все пальцы на руках переломаем», — пригрозили бандиты.

Клопов и без окна сразу понял, что его привезли в сельскую местность, примерно в десяти километрах от дома отдыха. По утрам пленника будили крики петуха, потом мычали коровы, которых гнали в стадо, днем кудахтали куры. Собака во дворе лаяла на прохожих.

Каждое утро в соседнюю комнату приносили ведро воды. Через некоторое время до пленника доходили запахи готовящейся еды. Кормили Клопова в той же комнате, где содержали. Туалет ему заменяло ведро. Раз в две ночи, накинув мешок на голову, пленника выводили во двор — подышать свежим воздухом.

В первые дни Клопова били, целыми днями держали в наручниках. Избивали его просто так, не выдвигая никаких требований. Клопов был тертый калач. Он понял, что эти побои должны сломить его волю к сопротивлению, и тогда похитители вскроют карты и сообщат, что им от него требуется.

Стойко продержавшись два дня, он сделал вид, что сломался и готов на все, лишь бы этот кошмар когда-нибудь закончился. Похитители зря дали ему время побыть в одиночестве. За две ночи Клопов припомнил события последних лет и догадался, что от него будут требовать похитители. Доллары! Бандитов интересовали только его заграничные счета, что само по себе уже о многом говорило.

«Кто появился раньше — Поцелуев или Эдик? — размышлял Клопов. — Скорее всего, Поцелуев, а может быть, и Эдик. Кто его знает, когда эта похотливая сучка Снежана снюхалась с ним. Поцелуев в прошлом году был на турнире в Прибалтике, сопровождал игрока из Донецка. Когда он на прошлой неделе позвонил и предложил встретиться, я подвоха не заметил. Подумал, что организаторы турнира решили что-то поменять в регламенте игр. Обычное явление. Телефону никто из участников игр не доверяет. Все важные сообщения передают через нарочных, благо денег разъезжать по стране у игроков и организаторов турнира хватает.

Я принял его в доме отдыха и оказался здесь, избитый, на голом полу. Обидно, конечно, что всю информацию обо мне они получили от Снежинки. Я вложил в нее все, из нищеты в люди вывел, и что получил взамен? Рога на лысеющем черепе и бандитов с пистолетами в руках. Юлю, вот кого жалко! Она за гулящую сестру пулю получила».

Клопов припомнил тот день, когда ему шепнули на ушко, что к Снежане повадился ходить молодой мужчина. Клопов помчался к любовнице отплатить «добром за добро». Юля, случайно оказавшаяся рядом, поехала с ним. В квартиру к Снежане они поднялись вместе. Снежинка открыла дверь в шикарном, почти прозрачном пеньюаре, под которым были только кружевные трусики, купленные на деньги Клопова. Наряд не оставлял сомнения, что Снежинка ожидала любовника, так как Клопов в этот день приезжать к ней не собирался. Потом был скандал. Клопов избил Снежану и убил бы изменщицу, если бы не Юля. Она вступилась за сестру и, как могла, успокоила Клопова.

— Поехали, не будем пороть горячку! — настояла она. — Завтра успокоишься и решишь, как поступить.

Клопов с неохотой согласился. У подъезда они столкнулись с молодым мужчиной. Клопов с первого взгляда понял, кто это такой, а незнакомцу и думать не надо было. Он много раз видел любовника Снежинки и на фотографиях, и вживую, из окна автомобиля.

Любовник Снежинки, не говоря ни слова, развернулся и бросился наутек, но тех нескольких секунд, что они смотрели друг на друга, хватило, чтобы Клопов запомнил его на всю жизнь, а Эрик, оказавшийся Эдиком, запомнил Юлю.

На трассе утром, после похищения, Поцелуев велел остановить «Волгу» на пригорке. Там уже стоял потрепанный УАЗ-«буханка». Из него вышел Эдик с револьвером в руках. Поцелуев, Клопов и Юля вылезли из «Волги». Эдик, угрожая револьвером, велел Юле залезть в багажник. По ее глазам Клопов понял: Юля догадалась, что дальше будет, но сопротивляться была не в силах, действовала как загипнотизированная. Эдик выстрелил ей в висок, повернулся к Клопову и сказал: «Не люблю оставлять свидетелей! Зря вы тогда меня у подъезда встретили». Это была ложь. Они застрелили бы любую девушку, которая была с Клоповым.

«Если здоровому человеку колоть инсулин, то он умрет от расстройства внутренних органов, — припомнил Клопов. — У меня осталось пять ампул “пустышек”. Когда они закончатся, бандиты привезут настоящий инсулин. Колоть эту гадость я не буду. Времени у меня осталось совсем немного. Если через пять дней я не выберусь отсюда, мне придется признаться, что я всех дурачил с диабетом, или пойти на последний штурм. Лучше умереть в бою, чем отдать все, что нажил, этим зверюгам из леса».

По голосам Клопов пытался высчитать, сколько всего человек заходило в дом. Поцелуева и Эдика он видел вживую. Представительный седой мужчина, не проронивший ни слова на трассе, когда Клопова пересаживали из «Волги» в УАЗ, судя по всему, был главарем по кличке Волк.

Голос еще одного мужчины казался знакомым, но где и при каких обстоятельствах он встречался с ним, Клопов припомнить не мог. Этот мужчина был хозяином дома, в котором содержали Клопова.

Жену хозяина звали Марусей. Она готовила еду на всех, приносила воду, мыла посуду.

Еще один мужской голос был Клопову незнаком.

Пару раз во двор заходил старик, который беспрерывно кашлял. Судя по разговорам, старик знал, что в доме содержится пленник. Бандиты также упоминали о женщине по имени Леся, но ее голоса Клопов не слышал.

Шприц, уже наполненный «инсулином», ему заносили или красавчик Эдик, или Поцелуев. Когда в комнатушку к пленнику женщина приносила еду, охранявшие Клопова мужчины с револьверами заставляли его повернуться лицом к стене.

Бандиты ждали транспорта, на котором должны были вывезти Клопова из Сибири в Ригу.

Похитители все хорошо просчитали и составили отличный план, но они ничего не знали о прошлом Клопова, о тех временах, когда он был Васей Дацюком и работал на лесопилке в колонии «ТК-160/4».

Лесопилка состояла из нескольких производственных блоков, на которых пилили бревна на доски. С утра и до вечера на ней работали дисковые пилы, которые вгрызались не только в древесные стволы. Как-то один осужденный из отряда Клопова украл у товарища пайку хлеба. За крысятничество его приговорили к строгому наказанию: кисть руки воришки сунули под дисковую пилу. Лишившийся руки осужденный заявил руководству колонии, что потерял конечность по собственной невнимательности. Если бы он обвинил в членовредительстве исполнивших приговор зэков, в ту же ночь был бы убит прямо в лагерном лазарете. Даже в город на операцию не успели бы вывезти.

За полгода в промзоне с Клоповым бывало всякое. Как-то бандеровцы напали на него и наверняка бы скорректировали рост Василия в сторону уменьшения с помощью дисковой пилы, но Клопов был начеку: схватил палку и бился с врагами, как лев, пока не подоспели парни из его бригады. Это происшествие едва не привело к массовому побоищу. Сиплому стоило большого труда замять инцидент. Всю ночь он ходил из барака в барак, успокаивал противоборствующие стороны. Клопову он тогда сказал так: «Попутали тебя ребятки! Бывает. Ты зла на них не держи. Ничего же не случилось!»

Лесопилка могла закалить осужденного, а могла сломать. Клопов продержался на ней полгода, пока Сиплый не перевел его в штаб. Этого времени хватило, чтобы Вася Дацюк стал прожженным циником, в грош не ставящим человеческую жизнь. «Умри сегодня ты, а я — завтра!» — такой закон был в «ТК-160/4», да и не только там.

…В большой комнате в доме раздались приглушенные голоса. Маруся, жена хозяина, отговаривала Эдика от поспешного поступка.

— Он же может зайти в любую минуту! — шептала она. — Давай до вечера подождем…

Эдик до вечера ждать не стал, и вскоре Маруся удовлетворенно застонала. Клопов сплюнул от отвращения и стал в который раз продумывать план побега.

Снежану Березкину выписали раньше срока, 5 мая. На выходе из больницы ее ждал Абрамов. Ничего не объясняя, он усадил девушку в УАЗ медицинской службы УВД и повез в ведомственную поликлинику.

На светофоре автомобиль остановился. По клумбе у обочины дороги важно вышагивала большая черная птица с мощным клювом.

— Как эта птица называется? — спросила девушка.

— Не знаю, — резко ответил Абрамов. — Я не специалист по птицам.

— Это грач, — ответил водитель.

— Как грустно! — сказала Снежана. — Я почти всю весну в больнице пролежала.

Автомобиль тронулся. Снежинка физически почувствовала, как от Абрамова исходит неприязнь. Совсем недавно он был другим человеком: добрым, отзывчивым.

«Меня везут из тюрьмы в тюрьму, — подумала Березкина. — Абрамов знает, что меня ждут большие неприятности, вот и не хочет со мной разговаривать».

В поликлинике УВД Снежану завели в отдельное помещение через запасной вход. В полупустом кабинете находились два врача в белых халатах. Первый, с суровым лицом, был главным, он руководил предстоящим процессом. Второй, полный улыбчивый мужчина с пышными усами, вызывал доверие. Врач должен быть именно таким: добрым, улыбчивым, понимающим. Снежане предложили снять блузку, усадили в жесткое кресло с подлокотниками. Приговаривая «ничего не бойся, все будет хорошо!», улыбчивый врач достал бинт и накрепко примотал им руки Снежаны к подлокотникам.

— Что вы собираетесь делать? — испуганно спросила девушка.

— Мы введем тебе сыворотку правды, — ответил врач с суровым лицом. — Мы пробовали поговорить с тобой по-хорошему. Наш сотрудник Абрамов пошел тебе навстречу, и что он получил взамен? Ложь! Ты не сказала ему ни слова правды. Ты выгораживаешь преступников, ловчишь, стараешься обелить себя. Так дело не пойдет! Сейчас мы введем тебе специальный препарат, и ты ответишь нам на все вопросы, даже на те, на которые не стала бы отвечать под пытками. Нет человека на свете, который мог бы противостоять сыворотке правды.

Снежана Березкина не была любительницей шпионских романов, о сыворотке правды раньше ничего не слышала, но угроз испугалась. Как же не испугаться, когда двое мужчин в медицинских халатах собираются вколоть тебе в вену неизвестно что? Вдруг этот препарат вреден для здоровья?

Словно услышав ее мысли, «добрый доктор» спросил:

— Снежана, перед введением сыворотки правды мы должны задать тебе один очень важный вопрос. Кто-нибудь из твоих родственников страдал или страдает психическими заболеваниями?

— Зачем вы это спрашиваете? — пересохшими от страха губами спросила Березкина.

— У сыворотки правды могут быть побочные явления, — охотно разъяснил «врач», наполняя большой шприц мутной жидкостью из небольшого пузырька с резиновой крышечкой. — Если кто-то из твоих близких родственников страдает психическим заболеванием, то последствия нашего допроса могут иметь для тебя непоправимый характер.

«Врач» сел на табурет напротив девушки, отложил шприц в небольшую металлическую ванночку на столе, сложил руки на коленях и продолжил:

— Главной загадкой для человечества является мозг человека, процессы, происходящие в нем. Почему человек может мыслить логически, говорить, читать и писать, а собака — нет? В человеческом мозге происходят беспрерывные процессы окисления нейронов мозга, которые трансформируются в мысль, в разум, в человеческое «я». Эти процессы почти не изучены.

Кочетов, изображавший сурового врача, за спиной Снежаны показал коллеге большой палец: «Отлично! Для этой дурочки лекция в самый раз».

— Если у твоих родственников были или есть психические заболевания, — заботливым тоном продолжил добрый врач, — то наша «сыворотка» может прервать нормальный процесс окисления нейронов. Наследственность — это вторая проблема, которая до конца не изучена современной медициной. На первые десять наших вопросов ты гарантированно ответишь, а дальше для тебя может наступить темнота. Не физическая темнота, когда ты ничего не видишь, а психическая. Ты будешь видеть абсолютно все вокруг себя, но тебе это будет безразлично, потому что ты утратишь способность к мышлению. Ты превратишься в животное в человеческом обличье и навсегда потеряешь способность разумно мыслить. У тебя останутся только инстинкты: есть, пить, спать, справлять естественные надобности. Отличать хорошее от плохого ты больше не сможешь. Мы заранее должны быть готовы к осложнениям при допросе. Если ты навсегда потеряешь рассудок, то мы должны иметь во дворе автомобиль, который доставит тебя в психиатрическую больницу, из которой ты уже никогда не выйдешь. Так у тебя есть родственники с психическими отклонениями?

— Есть, — прошептала Снежинка. — Бабушка заговаривается, а иногда вообще не понимает, что говорит.

Кочетов за спиной Снежинки взял телефонную трубку, набрал несуществующий номер.

— Дежурный? — спросил он. — Это главный психиатр специальной медицинской службы Семенов. Приготовьте автомобиль для транспортировки больной в областную психиатрическую больницу. Какой диагноз? Буйное помешательство на фоне прогрессирующей шизофрении, осложненной наследственным диагнозом.

— Начнем! — сказал Кочетов, вышел из-за спины девушки, положил второй шприц рядом с первым.

— Может, проведем диагностику? — спросил «добрый врач». — Девчонка вроде хорошая…

— Хватит болтать! — злобно перебил его Кочетов. — Начинай!

«Добрый врач» взял шприц, с состраданием посмотрел Снежинке в глаза.

— Не надо! — заверещала Снежинка.

Она попробовала вырваться, но бинты прочно удерживали ее в кресле. Кочетов закрыл ей рот ладонью.

— Коли! — приказал он. — Через минуту она успокоится, и тогда введем основной препарат.

«Добрый врач» взял шприц, сбрызнул вверх лишнюю жидкость. Снежинка поняла, что это конец. На мгновение почувствовав, что строгий врач чуть-чуть ослабил хватку, она вырвалась из его рук и завопила, срываясь в неконтролируемую истерику:

— Не надо, не колите! Я все скажу, все! Только не лишайте меня разума, пожалуйста!

Кочетов кивнул коллеге: «Сделали!»

«Добрый врач» Шаламов посмотрел девушке в глаза. Снежана зарыдала. Ей было страшно. Ей почему-то стало очень стыдно, что из-за нее «злой врач» стал кричать на «доброго врача», который так хорошо к ней отнесся. Она даже не заметила, как в кабинет вошла медсестра и отработанным движением вонзила ей в руку иглу. Успокаивающее средство подействовало мгновенно. Снежана перестала вырываться с кресла, ослабла и на минуту уснула.

За день до выписки Березкиной из больницы Кочетов посвятил в свои планы Богомольцева и Агафонова.

— Ключевой момент, на который вы не обратили внимания, — сказал он, — это измена Снежаны Березкиной Клопову. Сам по себе факт физической измены еще ни о чем не говорит, а вот ее внутренний настрой — это уже важно. Клопов вытащил Березкину из надвигающейся нищеты и обеспечил ей достойный уровень благосостояния.

— Жила бы со студентом, ничего бы не было, — возразил Агафонов.

— Не будем заниматься гаданием на кофейной гуще! — пресек возможный диспут Кочетов. — Как получилось, так получилось. Он ее обул, одел, стал возить с собой по курортам, а она ему изменила. Ее измена — месть Клопову за обеспеченный быт и достаток. Она хотела от него чего-то большего, любви, например, или официального замужества, а Клопов на это не пошел. Он использовал Снежану по прямому назначению — как хорошенькую девушку, которая по первой его команде ложится в кровать. Пленницы в золотой клетке всегда в душе ненавидят хозяина клетки, как бы он о них ни заботился. Если с Березкиной хорошо поработать, то, я думаю, мы узнаем много интересного и, возможно, нащупаем нить, которая приведет нас к похитителям Клопова. Завтра мы сыграем с ней в «сыворотку правды».

— У вас есть сыворотка правды? — не понял замысла Кочетова Агафонов.

— Сыворотки правды нет ни у кого, потому что ее не существует в природе.

— Да ну! — усомнился Агафонов. — Я как-то читал книгу об английском разведчике в Берлине. Его кололи сывороткой правды, и даже названия препаратов в книге приводятся.

— В книге можно все что угодно написать. Жюль Верн дал читателям рецепт, как изготовить сильнейшее взрывчатое вещество — нитроглицерин. Тысячи человек по всему свету пробовали изготовить взрывчатку по его способу, но ни у кого ничего не получилось. Сыворотки правды нет и, надеюсь, никогда не будет, иначе мы все ее на своей шкуре опробуем.

— Я, честно говоря, думал, что она есть, — сказал Богомольцев.

— Есть препараты для растормаживания психики. Самый известный из них — этиловый спирт. Когда выпьешь водки, невольно тянет поговорить, и, если собеседник тебе нравится, ты можешь поделиться с ним некоторыми секретами. Позорящие сведения или сведения, представляющие для человека опасность, он не разболтает никогда. Мозг психически здорового человека блокирует разглашение опасной информации. С сывороткой правды, которой нет на самом деле, все обстоит в точности наоборот. При угрозе ее применения человек готов выдать любые секреты. Как бы ни был подготовлен разведчик, он пойдет на сотрудничество с врагами, лишь бы не лишиться разума. Есть, конечно, специально подготовленные люди, которые готовы в любой момент принять смерть или вечное забвение, но их очень мало. Они — золотой фонд любой спецслужбы.

— Ничего не пойму! — признался Агафонов. — Если разведчики знают, что сыворотки правды нет, то почему они тогда просто не рассмеются в лицо врагам?

— Мы все боимся двух вещей. Первая: «А если?» Вторая: «А вдруг?» Вчера сыворотки правды не было, а сегодня ее уже изобрели и готовы на тебе испытать. Тогда как? Любой сбой в окислении нейронов мозга приведет к необратимым последствиям. Вчера ты был профессором математики, а сегодня даже не представляешь, для чего нужны цифры. Вчера ты был остроумным весельчаком, а сегодня превратился в деревенского дурачка, хихикающего по поводу и без повода. Врагам не надо расписывать все ужасы последствий применения сыворотки правды. Человек их сам додумает.

Кочетов закурил, с интересом посмотрел на призадумавшихся коллег.

— За собой понаблюдайте! — продолжил он. — Когда самый ярый атеист проезжает мимо церкви, он на секунду становится серьезным. «А вдруг?» — вот о чем он думает в этот момент. «А вдруг Он есть? Кто сказал, что Его никогда не было?» С того света еще никто не вернулся и не поведал миру, есть рай и ад или их нет. Едет самый ярый безбожник мимо церкви, смотрит на ее купола и подсознательно думает: «Нафига я ввязался в это дело? Уйду в мир иной, а там Он! Добрый и всепрощающий. Он посмотрит на меня грустными глазами и растворится в воздухе, а вместо него появятся черти и поволокут в ад, где будут пытать до скончания веков. Ради чего я отрицал Его? Ради похвалы начальства и положения в обществе?»

Но стоит атеисту немного отъехать от храма божьего, как он уже снова бодр и весел и о предстоящей встрече с сатаной не думает. Между церковью и сывороткой правды есть временное различие. Встреча с Создателем наступит только после смерти, а забвение от сыворотки придет на конце иглы. Смерть нельзя отсрочить, так как когда она наступит, ты не знаешь, а от сыворотки можно избавиться, если ответишь на все вопросы.

…Снежана открыла глаза. Напротив нее сидел «врач», который раньше был злым, а теперь стал добрым. Он велел освободить девушку от пут, дал ей бокал вина. Снежинка маленькими глоточками выпила его, рассосала крохотный кусочек шоколадки.

— Расскажи нам о своем детстве, — попросил Кочетов. — Только ничего не ври. Мы хотим тебе помочь, но мы ничего не сможем сделать, если ты станешь нам лгать.

— Не бойся, девочка, — ласково погладил ее по голове «добрый врач». — Никто ничего не узнает. Все останется между нами. Не думай о Клопове, о сестре или о том мужчине, который стал твоим тайным любовником. Просто рассказывай нам обо всем, а мы поможем тебе с ответами.

За шесть часов допроса Снежана выпила почти бутылку марочного вина, съела плитку шоколада, дважды попросилась в туалет и один раз закурила. Она рассказала Кочетову, профессиональному аналитику, все, что он только хотел узнать. Даже о краже сберкнижек на предъявителя из квартиры сестры рассказала — таково было ее непреодолимое желание выговориться, сбросить груз с души.

После допроса ее отвели в отдельную палату, дали снотворное, и Снежана проспала почти сутки. После пробуждения ее покормили завтраком и повезли домой, на съемную квартиру.

Повторным обыском руководил Агафонов. Он быстро нашел сберкнижки и изъял их, так как средства на них принадлежали Клопову, а не Юле или Снежане.

После ухода милиционеров Снежинка тупо посмотрела на оставленную ей копию протокола обыска и завыла, как волчица, потерявшая весь выводок волчат в один день. Вся жизнь пошла прахом! Милиционеры оставили ей наличные деньги, но сколько на них можно прожить, если раньше, при Клопове, Снежана за неделю тратила по сто рублей?

Выплакавшись, Снежинка успокоилась.

«Жизнь продолжается! — решила она. — Даже лишившись всего, в петлю я не полезу. Так, с чего надо будет начать новую жизнь? Восстановиться в техникуме на заочном отделении — это раз. Надо будет найти работу, иначе я с голоду сдохну. Содержать меня больше некому. Эту квартиру придется оставить и переехать назад, к бабушке. Юлины вещи продать. Так, что еще? Надо будет ненавязчиво встретиться с Максимом. Быть может, с ним еще не все потеряно. Побег к Клопову я свалю на сестру. Скажу, что это она меня с толку сбила. Кстати, когда ее похороны? Надо заехать в морг и сказать, что я готова в них участвовать. Пусть хоронят Юлю за счет государства. У меня на траурные мероприятия денег нет».

Снежана вернулась в отчий дом, к бабушке. Сцена «Возвращение блудной внучки» была очень трогательной, но насквозь лживой. Снежана плакала, даже рыдала, просила прощения, а про себя продумывала план избавления от престарелой родственницы. Вскоре она, воспользовавшись очередным психическим расстройством старушки, вызвала скорую психиатрическую помощь и отправила бабашку лечиться в психбольницу. По правилам, установленным Минздравом СССР, выписывать лиц с пограничными психическими расстройствами можно было только под надзор родственников. Снежана написала главврачу психбольницы заявление, что брать под опеку бабушку не будет. Главврач поставил на ее заявлении визу, и бабушку Снежинки навсегда перевели в психиатрический интернат для безнадежно больных.

— Вы телевизор смотрите? — спросил Кочетов.

Агафонов и Богомольцев согласно кивнули:

— Смотрим, конечно!

— Чтобы понять то, что происходит за окном, надо научиться читать между строк. Мы живем в интересное время! Хочешь — не хочешь, а большая политика тихой сапой прокрадется в твой дом. Что вы знаете о событиях в Польше?

— Там какая-то смута началась, — припомнил телевизионные репортажи Агафонов.

— Твоя очередь, — обратился Кочетов к Богомольцеву.

— Как говорят в программе «Время», в Польше в связи с ошибочной экономической политикой правительства появился большой разрыв между денежной массой на руках у населения и количеством товаров и услуг, которые поляки могут приобрести на эти деньги. Короче, у них денег много, а покупать нечего, — ответил начальник уголовного розыска.

— Мы подозревали, что похищение Клопова связано с событиями в Польше, — продолжил совещание Кочетов, — но прямых доказательств у нас не было. Их, по большому счету, нет и сейчас, но допрос Снежаны Березкиной приоткрывает тайну последних событий в вашем городе.

Снежана, сама того не желая, выложила нам все что надо и что не надо. Если сопоставить показания Березкиной с событиями, происходящими в мире и у нас в стране, то получается интересная картина.

Для начала немного истории. Польша всегда была государством, враждебным России. После Первой мировой войны она получила независимость, но в 1939 году независимость вновь потеряла. После вторжения Гитлера западная часть Польши была оккупирована немцами, а восточная присоединена к СССР. Восточная часть Польши — это Западная Украина и Западная Белоруссия. В 1945 году Сталин и Черчилль делили Европу на сферы влияния. Черчилль предложил Сталину включить в советскую зону влияния Грецию, православную страну, в которой главной политической силой в конце войны стала ориентированная на Москву компартия Греции.

Польшу Черчилль предлагал сделать обычной капиталистической страной, ориентированной на Запад. В его словах был смысл: Польша всегда была прозападным государством, во внешней политике ориентированным на Англию. Во время войны правительство Польши эвакуировалось в Лондон, откуда руководило Армией Крайовой. Англия вступила во Вторую мировую войну, исполняя свои обязательства по защите польского суверенитета.

Сталин не мог допустить появление капиталистического анклава в создаваемом им социалистическом блоке и предложение Черчилля отклонил. Он сказал: «Через Польшу испокон веков на Россию шли захватчики, и я думаю, что эту лазейку для них надо прикрыть».

Прикрыть-то прикрыл, а что толку? Неприязнь поляков ко всему советскому и русскому никуда не делась.

С начала семидесятых годов в польской экономике начались большие проблемы, и на сцену вышло профсоюзное объединение «Солидарность». Польские профсоюзы требуют демонтажа социалистической системы и установления в государстве капиталистического строя.

Профсоюз «Солидарность» — это контрреволюционное объединение в чистом виде. Экономические неудачи подорвали веру населения в Польскую объединенную рабочую партию, ПОРП, аналог нашего КПСС. Взоры простых поляков за разъяснениями и поддержкой обратились к католической церкви, традиционно имеющей в Польше очень большой вес. Польская католическая церковь — это еще та антисоветская организация!

До поры до времени она не выступала открыто против правительства, но в 1978 году все поменялось. Вы знаете, кто такой Кароль Войтыла? Его до октября прошлого года никто в нашей стране не знал. Он был архиепископом в Польше. Конклав римско-католической церкви избрал его новым папой римским. Он взял себе имя Иоанн Павел II. Он — первый славянин, избранный на высший пост в католической церкви за все время ее существования.

Спрашивается: разве, кроме него, других кандидатов не было? Кароль Войтыла вроде по воде не ходил и чудес не совершал, так почему же избрали именно его?

Избрание поляка папой римским — это сигнал польским властям и руководству нашей страны, что западный мир польскую католическую церковь в обиду не даст. В ПОРП тут же опустили руки и предоставили польской католической церкви полную свободу действий. На данный момент в Польше правительству и ПОРП противостоят и «Солидарность», и католическая церковь, за спиной которой стоит Ватикан.

Теперь от большой политики перепрыгнем к нашим баранам. Снежана в первый раз увидела красавчика-соблазнителя Эрика осенью 1977 года, но он почему-то на контакт с ней не пошел. Снежана призналась, что если бы в их первую встречу Эрик поманил ее пальцем, она, не задумываясь, прыгнула бы к нему в кровать. Но он не поманил. Почему? Да потому что в 1977 году будущих похитителей Клопов еще не интересовал. Они только присматривались к нему на всякий случай. В 1978 году Эрик и Березкина стали любовниками, и Эрик очень ловко выудил из девушки сведения, которые его интересовали. Что же произошло осенью 1978 года? ПОРП капитулировала перед польской католической церковью, и это послужило сигналом для похитителей: «Пора действовать!»

— Я все никак не пойму, — сказал Богомольцев, — почему Брежнев порядок в Польше не наведет, если она стремится выйти из социалистического лагеря? Ввел же он войска в Прагу в 1968 году, когда там контрреволюция голову подняла. Чем Польша от Чехословакии отличается?

— О, тут вот какое дело! — ответил Кочетов. — После Праги Брежнев начал политику разрядки напряженности. Он ведущий архитектор этой политики, чем очень гордится. Если Брежнев силой ликвидирует «Солидарность», то о политике разрядки напряженности можно будет забыть, и начнется новый виток холодной войны. Брежнев до последнего не будет вмешиваться в польские дела. Если там начнется кровопролитие, то тогда для удержания Польши в социалистическом лагере в дело вступят наши войска, а пока «Солидарность» борется за власть мирным путем, Брежнев за событиями в Варшаве будет наблюдать со стороны.

— Пока я что-то не улавливаю связь между Клоповым и Польшей, — признался Агафонов.

— Дойдем и до него. А сейчас поговорим о восточной Польше, вошедшей в состав Украинской ССР под неофициальным названием Западная Украина, или Галичина. Население западных областей Украины испытывает к советской власти и русским едва ли не большую неприязнь, чем сами поляки. Галичане мечтают о своем государстве.

Присоединяя эти земли к СССР, Сталин рассчитывал огнем и мечом выжечь западноукраинский национализм, да не успел, умер. Хрущев в отношении галичан решил сменить кнут на пряник и амнистировал всех бандеровцев чохом: и тех, кто прятался с оружием в руках по лесам, и тех, кто отбывал срок наказания в местах лишения свободы. Ничего хорошего из этого не получилось. Вернувшиеся из тюрем и колоний бандеровцы начали заново создавать подпольные организации и вооруженные ячейки. Их цель — отделение Западной Украины от СССР и создание независимого капиталистического государства.

С чего начинается борьба за захват власти? С агитации и пропаганды! Иметь сто вооруженных боевиков — это хорошо, а иметь тысячи сторонников — еще лучше. Вспомните Ленина. С чего он начал расшатывать царскую власть? С газеты «Искра», прокламаций и листовок. Печатную продукцию для РСДРП изготавливали в Лондоне и Париже. Денег у Ленина хватало. Пограничный контроль в Российской империи был слабеньким, так что Владимир Ильич мог без малейшего риска вербовать себе сторонников на заводах, в университетах и в армии.

Сейчас на Западной Украине сложилась следующая ситуация: несколько подпольных бандеровских ячеек вступили в борьбу за лидерство в нарождающемся едином антисоветском движении. У кого будет больше сторонников, кто внесет больший вклад в дело становления единого бандеровского движения, тот и получит контроль над ним.

— Куда наше руководство смотрит? — удивился Агафонов. — Давно бы всех прихлопнули, и делу конец!

— Кто хлопать-то будет, не подскажешь? — с поддевкой спросил Кочетов. — Руководство компартии Украины рапортует Брежневу, что никакого национализма в западных областях Украины нет. Брежнев читает сводки, а там — тишь да благодать! Баррикады в центре Львова не строят, пленумы обкомов и горкомов идут по плану. Во всех городах его портреты на видном месте висят. Против кого Брежнев должен меры принимать, если бандеровское движение не на виду, а хорошо законспирировано?

— Есть ведь еще КГБ, — не унимался Агафонов. — Борьба с антисоветской деятельностью — это их прямая обязанность.

— Мне Андропов не докладывает, что у него на уме, но бандеровским движением его люди не занимаются. Центральный аппарат не занимается, а на местах другие настроения! Местный КГБ находится под сильным влиянием националистов. Кто остается? Мы, МВД. Наш министр принципиально не желает вмешиваться в сферу деятельности КГБ. У него и так отношения с Андроповым напряженные. Вот и приходится нам, внутренней разведке, по собственной инициативе бороться с набирающим силу национализмом.

Вам о большой политике все понятно? Тогда спустимся на землю и посмотрим, как обстоят дела в привязке к расследуемому нами делу. В Польше легально действуют католические типографии, финансируемые за счет Ватикана. Государство эти типографии не контролирует, опасаясь гнева международных католических организаций. В польских типографиях напечатают все что угодно, только плати! Платить надо долларами или немецкими марками. За рубли в Польше антисоветские прокламации печатать не будут. Где взять валюту? В СССР иностранная валюта хождения не имеет.

— Клопов! — догадался Агафонов. — У него есть валютные счета за границей. Если их экспроприировать, то долларами Клопова можно оплатить издание антисоветской литературы в Польше. Как бандеровцы собираются переправлять литературу через границу, если граница у нас на замке?

— Западноукраинская униатская церковь подчиняется Ватикану. У нас, как вы знаете, свобода вероисповедания. Мы не можем запретить поставки религиозной литературы из католических издательств Польши в СССР. Если этот канал перекрыть, то Запад обвинит нас в ущемлении прав верующих. Литературу на границе проверяют, смотрят, чтобы в ней не было антисоветских высказываний. Столица Западной Украины — город Львов. Львовская область граничит с Польшей. Дальше мысль продолжить?

В нужный момент польская католическая церковь уведомит Совет по делам религий при Совете министров СССР об отправке партии религиозной литературы во Львов. Наше правительство даст согласие на ее получение. Таможенниками в Львовской области работают местные жители, родственники и дети тех, кого Хрущев выпустил по амнистии. Когда придет заранее оговоренная партия литературы, они закроют глаза на то, что под обложками Библии будет скрываться националистическая литература, прославляющая бандеровцев и их борьбу против советской власти. Кто больше отпечатает литературы и доставит ее на Западную Украину, тот и будет иметь больше шансов возглавить объединенное бандеровское движение. Теперь вам понятно, зачем они похитили Клопова?

— От политики перейдем к практике! — предложил Богомольцев. — Бандеровцы узнали, что у Клопова есть заграничные счета в валюте. Управление счетами происходит на доверии, без письменных документов. Если Клопов вызовет в Прибалтику своих доверенных лиц, то они по его устному указанию переведут любые суммы на счета, которые он укажет. По доброй воле Клопов с деньгами не расстанется. Он, судя по всему, рассчитывал остаток жизни провести за границей. Лишившись долларовых накоплений, он станет нищим и никому не нужным ни в Германии, ни в Австрии. Бандеровцам нужно вынудить Клопова расстаться с деньгами. Угрожать расправой над его родственниками бесполезно. У Клопова нет семьи и нет близких людей.

— Под страхом смерти он переведет деньги, — высказал предположение Агафонов.

— Чтобы Клопов вызвал немцев из ФРГ, его надо доставить в Прибалтику, — продолжил Богомольцев. — Клопов — фигура известная, он всегда на виду. У него есть «племянник» Дима, несколько любовниц, друзья, приятели. Они поднимут шум, если Клопов в один прекрасный момент исчезнет. Клопов по дороге может сбежать или позвать на помощь. Везти его через весь Советский Союз — дело рискованное и ненадежное. Бандеровцам надо сделать так, чтобы Клопов сам стал скрываться от людей и представителей власти. Убийство любовницы на трассе на почве ревности — очень подходящий вариант. Клопов, находящийся в розыске за убийство, сбежать не попытается и будет сидеть смирно всю дорогу до Риги или Юрмалы. Во всяком случае, до момента расставания с деньгами похитителям можно не опасаться за его поведение.

— Все это здорово! — сказал Агафонов. — Мотив похищения и его подоплека нам понятны. Остается один вопрос: где Клопов?

В этот момент дверь в кабинет открылась, и в помещение ворвался взбудораженный Абрамов.

— Я знаю, где они прячут Клопова! — с порога заявил он.

Кочетов набожно перекрестился:

— Явление режиссера состоялось! Начинаем акт второй и, дай бог, последний.

Абрамов считал, что для розыска преступников составление словесного портрета подозреваемого в преступлении лица малоэффективно. Словесный портрет, по его мнению, годился только для того, чтобы сличить человека, стоящего перед тобой, с тем, кого разыскивают. Если у преступника не было особых примет: шрамов на лице, отсутствия конечности или глаза, — то словесный портрет для оперативных целей не годился.

Фоторобот тоже имел свои недостатки. Абрамов был свидетелем, как две женщины и один мужчина составили совершенно разные фотороботы одного и того же человека, которого видели на месте преступления.

7 мая, утром, Абрамов зашел в дежурную часть УВД и увидел на столе пачку свежеотпечатанных в типографии листовок с портретом разыскиваемого преступника. Вернее, преступницы, так как на портретах была женщина.

— Это что за народное творчество? — спросил Иван.

— Листовки для вашего брата, — ответил дежурный. — Для всей области отпечатали.

Абрамов машинально взял листовку, всмотрелся в лицо незнакомки и обмер — он знал ее! Знал эту женщину, которая была на розыскном листе.

— Где составляли фоторобот? — спросил он.

— У нас, где же еще! — ответил дежурный.

С портретом неизвестной преступницы Абрамов поднялся в экспертно-криминалистическое отделение. Эксперт, составлявший фоторобот, был на месте.

— Тут, Ваня, целая комедия была! — с охотой начал рассказывать он. — Москвич ваш, Шаламов, бедного Гойко до полусмерти замучил, а потом за девчонок из секретариата взялся.

— Они-то тут при чем? — удивился Абрамов.

— Короче, слушай! Гойко на трассе повстречал девушку, у которой сломалась машина. Шаламов лично составлял фоторобот, а я ему только помогал. Что сказать, профессионал он высшего класса! Каждую мелочь на лице прорабатывал. Потом велел привести всех девушек с этажа, и Гойко выбрал из них ту, которая по телосложению больше походила на женщину на трассе. Эту девчонку он потом заставил всякие позы принимать, типа она выходит из машины, стоит, держит руки, скрещенные на груди, и все такое. Если бы Шаламов не был из Москвы, Наташа из секретариата послала бы его куда подальше, а так она почти час кривлялась перед Гойко, а я ее фотографировал. Вот, посмотри, что получилось!

Эксперт протянул ему пачку фотографий. На некоторых из них авторучкой был увеличен контур ягодиц секретарши.

— Это что такое? — спросил Иван.

— У той девицы, которую видел Гойко, зад выпирает, а наша Натаха в обтягивающей юбке ходит, и у нее все так аккуратненько выглядит. А здесь посмотри — девка, судя по фотороботу, вроде бы не старая, а зад отклячивает, как пожилая еврейка.

— Много ты пожилых евреек видел? — буркнул Абрамов, рассматривая фотографии. — Я так ни одной не встречал.

Эксперт что-то хотел ему рассказать по этому поводу, но Иван не стал его слушать и ушел. Сомнений не было! Абрамов видел эту женщину и знал ее. Она работала на заводе «Химволокно», жила в заводском общежитии. Во время работы в Машиностроительном РОВД Иван чуть ли не каждый день бывал в «девичьем домике» и видел эту девушку. У нее были характерные, слегка раскосые лисьи глаза и большой рот с чувственными губами. Ягодицы у этой девушки действительно сильно выпирали, что сразу же бросалось в глаза. Как ее звали, в какой она комнате жила и в каком цехе работала, Абрамов не помнил, но в том, что женщина на фотороботе — одна из работниц завода, он не сомневался.

Не откладывая дело в долгий ящик и ни с кем не советуясь, он поехал в заводское общежитие. Идя по бурлящей весенними соками березовой роще, Абрамов, неожиданно для себя, испытал щемящее чувство ностальгии, словно он не в «девичий домик» шел, а возвращался домой после долгой отлучки.

«Надо же! — подумал он. — Сколько неприятностей мне доставил этот «домик», а сейчас я иду в него, и все мне знакомо, и все приятно для души, словно я приближаюсь к отчему крову».

В фойе общежития две девушки о чем-то спорили с вахтершей. Одну из них, Крейзель Оксану, Абрамов знал, а вторую не помнил.

Вахтерша первая заметила гостя.

— Здравствуйте, товарищ Абрамов! — растерянно поприветствовала она Ивана.

— Зачем же так официально, Мария Никандровна? — с улыбкой спросил Абрамов.

— О, какие гости! — обрадованно воскликнула Крейзель. — Вы к нам по делу или просто так зашли? Пойдемте к нам, я вас чаем угощу. У меня есть отличный индийский чай со слоном.

Раньше Абрамов избегал Крейзель, так как она без всякого стеснения пыталась флиртовать с ним: строила глазки, встречала Ивана в коридоре в откровенных нарядах. Она уже не раз приглашала его попить чаю в свою комнату, но Абрамов благоразумно отказывался от ее предложений. Сейчас ситуация изменилась. «Девичий домик» перестал быть его участком, и он мог не опасаться осуждающего шепотка за спиной: «Пользуется служебным положением! Хочет все общежитие в свой гарем превратить!»

Абрамов поднялся в комнату Крейзель. Туда тут же, сгорая от любопытства, пришли еще несколько девушек. Иван, что называется, почувствовал себя в своей тарелке. Девушки ему были как родные, хотя с некоторыми из них ему довелось вести строгие профилактические беседы о недопустимости противоправного поведения, связанного с мелкими кражами на заводе.

«Даже полгода не прошло, как я оставил этот участок, а как все переменилось! — подумал Абрамов. — Те, кто раньше меня недолюбливал или опасался, сейчас смотрят на меня как на родного человека, наконец-то возвратившегося, чтобы защитить их от нового куратора «девичьего домика» или еще черт знает от кого».

За чаем девушки стали рассказывать, какие перемены произошли в общежитии, как им живется с новой комендантшей, кто занял отдельные комнаты, кто уволился с завода и больше не живет в «девичьем домике».

Иван не спешил переходить к делу. Он решил начать интересующие расспросы ненавязчиво, чтобы не вызвать подозрения и, самое главное, не спугнуть предполагаемую преступницу. В какой-то момент гостьи Крейзель поняли, что засиделись в чужой комнате в компании симпатичного мужчины, и разошлись под благовидными предлогами. В комнате остались хозяйка и ее соседка, кровать которой стояла у окна.

— Смотрю я на вас и любуюсь! — сказал Иван. — У вас фигурки точеные. Хоть сейчас на подиум выходи.

— С такой работой не потолстеешь, — весело ответила Оксана. — Целый день на ногах, присесть некогда!

— Работа тут ни при чем! — встречно возразил Абрамов. — На этом же этаже живет женщина с такими характерными глазами… как они называются… лисьи, что ли? Так вот у нее, как я помню, корма так корма! С пьяных глаз не объедешь.

Девчонки засмеялись. Иван продолжил:

— Как ее, кстати, зовут? Она сейчас не похудела?

— Она замуж вышла и к мужу в деревню уехала, — огорошила его соседка Оксаны. — Фамилия ее Василюк, а зовут Маруся.

— Как Маруся? — не понял Абрамов. — Мария, что ли?

— Да нет же! — охотно стала разъяснять непонятливому гостю девушка. — У нее так в паспорте и написано: Маруся. Она говорила, что на Украине, где она родилась, это самое обычное имя.

— А-а, — протянул Абрамов, — так она с Украины? А сюда как попала?

Иван знал, что его посещение комнаты Крейзель престижно для девушек. Теперь они могут с гордостью сказать остальным девчонкам в общежитии: «Видали, какой красавец у нас полдня сидел? Специально повидаться с нами приехал». Престиж надо поддерживать беседой, и Крейзель с подругой подробно рассказали Ивану все, что знали о Василюк.

— Она родилась где-то в селе на Украине, с детства работала за трудодни. Ей это надоело, и она решила вырваться в город. Паспорта у нее не было. Им, колхозникам, тогда паспорта не выдавали, чтобы они всем скопом в город не рванули. Василюк нашла в газете объявление, что идет набор на комсомольско-молодежную стройку в Иркутской области, и завербовалась туда. На стройке ей целый день раствор таскать на носилках не понравилось, она как-то ухитрилась уволиться и поехала в наш областной центр, где у нее жили знакомые.

Здесь Василюк устроилась на завод подсобной рабочей на кухню. Она была веселая девушка, пела в народном украинском хоре. Знаете про этот хор? В пятом профессионально-техническом училище заместитель директора родом с Украины. Он организовал народный хор из земляков. Так вот, она там по выходным пела, пела и познакомилась с другом организатора хора. Этот мужик в хоре не пел, а просто приезжал послушать народные песни, родные края вспомнить. Короче, Маруся охомутала этого мужика и вышла за него замуж. Сейчас она живет в деревне, а ее муж работает чуть ли не заместителем директора турбазы или дома отдыха. Врет, наверное. На кой бы черт она заместителю директора сдалась?

— Да нет, скорее всего, она говорила правду, — возразил Иван, чтобы подзадорить девушек. — Если мужик живет в сельской местности, то ему не красавица жена нужна, а хозяйка, которая и за скотиной присмотрит, и еду приготовит. Она там, на Украине, в колхозе чем занималась? Не дояркой была? Я где-то слышал, что у доярок бедра широкие.

Девушки снова засмеялись.

— Нет, она в поле работала, вот и решила сбежать из деревни! Она даже грузовик водить умела.

— Да ну! — притворно усомнился Иван. — Так уж и грузовик!

— Да! — стали его уверять девушки. — Она говорила, что сосед научил ее за рулем сидеть. Когда он напивался, она за руль садилась и с поля урожай вместо него вывозила.

«Все в точку! — с удовлетворением подумал Абрамов. — Если она умеет водить грузовик, то с легковым автомобилем точно справится».

Краем глаза он заметил, как Оксана подала соседке знак, и та незаметно кивнула.

«Кажется, мне пора», — подумал Иван, но уйти не успел.

Соседка Крейзель неожиданно вспомнила, что ей надо отдать долг какой-то Маше, которая должна вот-вот уйти на работу, и выскользнула за дверь. Абрамов и Оксана остались в комнате вдвоем.

— Когда вы у нас работали, — сказала, многозначительно улыбаясь, Крейзель, — вы такой строгий были, и вас все боялись, а сейчас я посмотрела и увидела вас совсем другим человеком. Давайте я вам еще чаю подолью.

— Мне, пожалуй, пора, — неуверенно сказал Иван.

Сказал и сам тут же мысленно обругал себя за то, что знал, что дальше будет, но никак не стал противиться этому.

Оксана села рядом с Иваном, прошептала:

— Мне на смену выходить в ночь. Девчонки с завода придут только через три часа.

Абрамов обнял ее и прошептал на ушко:

— Ты надолго подружку отправила?

— Она не придет, пока я не позову.

«Да и черт с ним! — подумал Иван. — Я же для дела остаюсь, а не просто так, поразвлечься».

Оксана повела его на кровать подруги.

— Остальные скрипят, — объяснила она и стала расстегивать пуговички на домашнем халате.

В момент близости Ивану показалось, что он очень давно хотел добиться любви от Крейзель, да служба мешала. Пока он обслуживал «девичий домик», ни о каком флирте с его жиличками он даже подумать не мог, а сейчас, когда он просто гость, то почему бы и нет? Оксана — девушка симпатичная. Она пошла ему навстречу и помогла с установлением личности разыскиваемой преступницы, так почему бы ему не уступить женским чарам, не дать Крейзель почувствовать себя счастливой хоть на минуту, хоть на миг? С мужиками-то в «девичьем домике» как была проблема, так и осталась.

Когда их скоротечная и страстная любовь закончилась, Оксана спросила:

— Ты еще придешь?

— А ты хочешь? — не зная, что ответить, сказал Иван.

— Приходи в любое время, когда девчонки на работе будут, — окончательно перешла на «ты» Оксана. — О бабских сплетнях не думай. Никто ничего не узнает.

«Ага, не узнают! — с сарказмом подумал Иван. — Один раз, может, еще и проскочит, а про второй раз все общежитие знать будет».

Крейзель подошла к нему, ласково прикоснулась губами к голове Ивана.

— Если хочешь, я найду в городе квартиру, где мы сможем встречаться, — сказала она.

— Найди, — сказал Абрамов и начал одеваться.

Вместо пылкого прощания он достал листок.

— Оксана! Коли между нами теперь есть тайна, которая касается только нас двоих, я думаю, что могу полностью доверять тебе.

Девушка согласно кивнула: «Конечно, как же еще!»

Иван показал ей фоторобот.

— Узнаешь? — спросил он.

— Классно! — восхитилась Крейзель. — Василюк тут как на фотографии, сразу узнать можно. Она что-то натворила и ее теперь ищут?

— Это большая тайна, Оксана! Если ты меня подведешь и хоть слово кому-то скажешь, считай, что мы ни о чем не договаривались.

— Могила! — заверила девушка. — Я лучше умру, чем про Василюк кому-то расскажу. Можешь на меня положиться. Я тайны хранить умею.

Как два заговорщика, они быстро договорились, как и когда снова встретятся, и Крейзель сообщит, нашла она комнату в городе или ее надо будет искать Абрамову. Когда Иван уже собрался выходить, Оксана вспомнила важную деталь:

— Маруся приезжала сюда на 8 Марта похвалиться, как она сейчас хорошо живет. Представь, она с собой привезла самый настоящий ананас, такой, как на картинке. Говорит, что это ее мужу богатеи, которые отдыхали у него на турбазе, подарили. Представь, она уверяла, что на этой турбазе есть номера люкс, которые состоят из двух комнат. Разве такие номера бывают?

— Не знаю, — пожал плечами Абрамов. — Наверное, нет.

Довольный жизнью и полученной информацией, Иван покинул «девичий домик». Встречаться с Крейзель он больше не собирался.

Вторая половина дня 7 мая прошла в уголовном розыске городского УВД в авральной обстановке. Выслушав сообщение Абрамова, Кочетов бросил: «Я в Москву!» и пулей вылетел из кабинета. Агафонов и Богомольцев правильно поняли его. Кочетов помчался не покупать билеты до столицы, а в областное УВД, где был пункт высокочастотной связи с Москвой и другими территориальными управлениями МВД.

— Девчонки не разбираются, чем дом отдыха отличается от турбазы, — сказал Абрамов.

— Да пошел ты со своими девчонками! — закричал на него Агафонов. — Ты установил, какую фамилию сейчас носит Василюк?

— Остынь! — приказал ему Богомольцев. — Иван не виноват, что мы ушами прохлопали и не составили вовремя фоторобот.

— Да я не на него злюсь, — огрызнулся Агафонов, — а на себя! Ларчик просто открывался, да только дуракам достался! Работаем! Развязка близко.

Узнать нужные сведения можно было по телефону, но Агафонов сам выехал в адресное бюро и установил, что Василюк, выйдя замуж, сменила фамилию на Гущенюк и прописалась в деревне Сосновка, расположенной в трех километрах от дома отдыха «Металлист».

— Она по фамилии мужа выбирала? — спросил Агафонов коллег, когда вернулся.

— По национальности, — ответил Шаламов. — Обычно украинские фамилии заканчиваются на — ко, западноукраинские фамилии — на — ук и — юк. Она вышла замуж за мужчину родом из Западной Украины.

Богомольцев пропустил разъяснения Шаламова мимо ушей. Он был занят организацией первоначальных мероприятий по проверке сведений, полученных Абрамовым. По его указанию оперативники выехали в ПТУ, под крышей которого действовал народный украинский хор, и по другим адресам, которые могли представлять интерес.

Тем временем Кочетов связался с Москвой и доложил генералу Алешину о том, что предполагаемое местонахождение Клопова установлено.

— Я пошлю к тебе координатора и группу усиления, — выслушав Кочетова, сказал Алешин. — Старшим будет координатор. С местным управлением я договорюсь, самолет авиаразведки — обеспечу. Группу усиления разместим в городе. Подыщи подходящее место для двух взводов солдат с командирами.

— Мы бы и сами справились! — запротестовал Кочетов. — Тут ребята бравые…

— Когда ты займешь мое место, тогда и будешь решать, — спокойным голосом перебил его Алешин. — Мои бойцы лучше твоих хваленых сыщиков знают, как надо действовать в экстремальной обстановке. Что из оборудования тебе понадобится?

Кочетов перечислил, что хотел бы получить. Алешин дал ему указания встретить в областном аэропорту самолет из Новосибирска и отключился. Кочетову было обидно, что все лавры после раскрытия преступления и задержания похитителей Клопова получит какой-то московский хлыщ, а не он и ребята из уголовного розыска, но перечить генералу Алешину он не посмел.

После доклада Кочетова Алешин вызвал командира отдельного конвойного батальона.

— Мы пошлем в Сибирь два полувзвода, — сказал он. — Для проведения операции по освобождению заложника и задержанию преступников больше десяти человек не понадобится, но мы должны потренировать личный состав для действий в боевой обстановке, так что пошлем два взвода первой роты. Личный состав поднять по тревоге! Бойцам разъяснить, что им предстоит боевая операция, а не учения.

В шесть часов вечера на дальней стоянке новосибирского аэропорта Толмачево запустил двигатели самолет аэрофоторазведки Ан-30. От обычного пассажирского Ан-24 он отличался только приподнятой пилотской кабиной и застекленным носом, как у бомбардировщика Ту-16. Самолет-фоторазведчик был окрашен в стандартную для самолетов «Аэрофлота» окраску и имел опознавательные знаки гражданского воздушного судна. Сделано это было для того, чтобы ввести шпионов стран НАТО в заблуждение относительно предназначения самолета. Но агенты ЦРУ и МИ-6 вдоль забора аэропорта Толмачево не рыскали, скрытой камерой самолеты не фотографировали. Необходимости не было. Перемещение интересующих американцев самолетов ВВС СССР они отслеживали со спутников, так что если кого окраска Ан-30 и могла ввести в заблуждение, то только советских граждан.

От Новосибирска до соседней области было тридцать минут полета. Задание Ан-30 состояло в перелете из одного аэропорта в другой. О цели полета гражданским авиадиспетчерам из Министерства обороны не сообщали.

При пересечении административной границы двух областей пилот самолета-разведчика получил уточнение задания и немного отклонился от первоначального маршрута. За десять километров до деревни Сосновка самолет снизился до высоты одного километра. Пролетая над деревней, оператор средств разведки произвел больше ста снимков деревни различными средствами аэрофотосъемки. Качество снимков было такое, что на фотографиях можно было пересчитать свиней, спокойно разгуливающих по улочкам Сосновки.

Пролет самолета деревенских жителей не заинтересовал. После приземления летчики передали отпечатанные в воздухе фотографии Кочетову и вылетели на аэродром постоянного базирования. Перелет туда и обратно был непродолжительным. Дозаправка самолета не потребовалась.

После получения снимков в городское УВД был вызван участковый инспектор, обслуживавший Сосновку.

— Ты знаешь Семена Гущенюка? — спросил его Богомольцев. — Покажи на фотографии его дом.

Участковый удивился качеству снимков и уверенно нашел нужный дом.

— Расскажи все, что ты о нем знаешь, — потребовал начальник уголовного розыска.

— Мужик как мужик, — немного подумав, ответил участковый. — Работает завхозом в доме отдыха «Металлист». Около сорока лет, вдовец. Недавно женился на молодой девчонке из города. Запоями не пьет. Жалоб на него не поступало.

— Кто его соседи?

— Тут вот какое дело! Вот эти пять дворов на фотографии стоят немного в стороне от остальных домов. Эти дома деревенские называют «Шокалка», так как в них живут выходцы из Украины, и они вместо «что» говорят «шо». Эти украинцы живут в Сибири с послевоенных лет. Дети их здесь родились, но они как шокали у себя на родине, так и продолжают шокать, и детей тому же научили.

Получив исчерпывающую информацию от участкового, Богомольцев внимательно посмотрел на него:

— У вас осложнения со здоровьем. Появился кашель, стала мучить одышка. Руководство областного УВД направляет вас на обследование в госпиталь МВД в Новосибирске. Позвоните жене и сообщите, что в ближайшую неделю вас не будет дома.

— Так я… — начал было растерявшийся участковый.

Но Богомольцев жестко перебил его:

— Это приказ! За его неисполнение вы будете немедленно уволены из милиции. Звоните жене, сообщите, что подробности расскажете потом.

— Понял, — пробормотал участковый и стал набирать номер домашнего телефона.

Вместо госпиталя МВД участкового отвезли в поликлинику областного УВД и поместили в отдельную палату, предназначенную для профилактического обследования полковников или начальников управлений УВД. Поужинав, участковый растянулся на кровати и умиротворенно уснул. Он уже понял, почему его изолировали от общества, и, поразмыслив, пришел к выводу, что за неделю проверит здоровье, а заодно отдохнет от работы, жены и детей.

Вечером в этот же день генерал Алешин позвонил начальнику областного УВД генералу Безрукову и сообщил, что на подведомственную ему территорию прибудет отряд специального назначения с секретным заданием. Безруков был недоволен, что по его области будут рыскать какие-то московские молодчики с автоматами, но возражать против незваных гостей не стал.

Безруков имел звание генерал-майора милиции, а Алешин — генерал-майора внутренней службы. Они имели одно звание, но по служебной иерархии, сложившейся в МВД СССР, начальник областного управления милиции стоял выше, чем начальник управления штаба внутренних войск. Безруков мог бы потребовать от коллеги объяснить характер предстоящей операции, но не стал. Генерал Безруков нес службу в Сибири, а Алешин — в Москве, и этим все было сказано.

Уже ночью в областной аэропорт прибыл спецрейс из Москвы. Из военно-транспортного самолета Ил-76 выгрузился автомобиль УАЗ, в котором находился чувствительный пеленгатор перехвата радиопереговоров, а следом — группа военнослужащих из сорока шести человек. В нее входили два взвода неполного состава по двадцать человек, их командиры и координатор.

Военнослужащими командовал заместитель командира роты отдельного конвойного батальона. Командирами взводов были офицеры, их заместителями — прапорщики. Командиры отделений были сержанты-сверхсрочники, имевшие большой опыт в проведении специальных операций.

Солдаты, прибывшие в Сибирь, были не желторотыми юнцами, а повидавшими виды бойцами, отслужившими по полтора года. Осенью они должны были демобилизоваться. Незапланированное приключение было для них отличным финалом срочной службы. Будет что рассказать дома за праздничным столом!

Солдат и их командиров отвезли в спорткомплекс «Октябрьский», где они заняли центральный спортзал. Вместо кроватей на пол кинули матрацы, ящики с автоматами и патронами поставили один на другой вдоль стены. В столовую солдаты не пошли, поужинали привезенным с собой сухим пайком. Горячее питание им организуют только на другое утро.

Московский координатор оказался знакомым Шаламова. Он быстро нашел общий язык и с сибирскими милиционерами, и с разведчиками из Новосибирска.

— Правильно сделали, что не послали вертолет, — сказал координатор. — Вертолет привлекает внимание, а самолет — нет. Где бы вы разместили пункт наблюдения?

— В Сосновке появляться нельзя, — сказал Кочетов. — В деревне любой новый человек вызовет подозрение. Дойдут слухи до похитителей, они всполошатся и могут ликвидировать Клопова.

— Какой им смысл его убивать? — спросил Агафонов.

Вместо Кочетова ответил координатор:

— Если будет установлено, что преступники похитили Клопова для организации антисоветской деятельности, все они попадут под расстрельную статью «Измена Родине». Если их умысел на свержение советской власти не будет доказан, то судить их будут только за убийство Клопова и незаконный оборот оружия. Пятнадцать лет — максимум!

— На карте у нас отмечена ЛЭП, — продолжил Кочетов. — От нее до дома Гущенюка примерно восемьсот метров. Я думаю, что мы сможем разместить пункт наблюдения там.

— Эта ЛЭП какого характера? Не межрегиональная? Ее надо будет отключать от сети?

— Надо, иначе наблюдатели не смогут на ней работать. Электроснабжение двух районов города и окрестных деревень переведем на резервное питание.

— Хорошо! — сказал координатор. — Я позвоню в Москву и обо всем договорюсь.

На другой день рано утром к ажурной опоре высоковольтной линии электропередачи подъехал ремонтный автомобиль с крытым кузовом. Монтажник в рабочей куртке полез наверх и закрепился на высоте приблизительно двадцать пять метров. С его насеста двор Гущенюка был виден как на ладони. «Монтажник» поднес к глазам морской бинокль, покрутил колесики настройки и сообщил по радиосвязи:

— Мужик в уличный туалет пошел. Я могу даже название газеты у него в руках прочитать.

Операция по освобождению Клопова и аресту его похитителей шла по плану, но в ней изначально был один изъян: руководитель народного украинского хора не был взят под круглосуточное наблюдение. Слишком незначительной фигурой показался он сыщикам, чтобы на него тратить дополнительные силы.

После войны соратники Сталина предложили объявить украинский язык диалектом русского языка и одним росчерком пера выбить почву из-под ног националистов.

— У бандеровцев не будет идеологического обоснования своей борьбы за отделение Западной Украины, — разъясняли они вождю народов суть своего предложения.

Сталин объявлять украинский язык диалектом русского отказался. В 1945 году он сделал УССР членом ООН и не мог лишить субъекта международных отношений государственного языка, которого до установления на Украине советской власти не существовало. Восток Украины говорил на русском языке, остальная часть республики — на множестве наречий украинского языка и на суржике — русском языке с вкраплениями местечковых слов. Единый украинский язык был создан по указанию Москвы, но особой популярностью у населения не пользовался.

Как-то у одного известного советского режиссера спросили, на каком языке говорили в Киеве в 1970-е годы. Режиссер ответил, что на национальных каналах дикторы вещали на украинском языке, а сами киевляне говорили по-русски. «Не было никакой необходимости говорить на украинском языке!» — заявил он.

В 1939 году, после присоединения к СССР Западной Украины, на территории УССР появилось два украинских языка. Первый — официальный, учебник по которому был написан в Москве, второй — западноукраинский диалект украинского языка. Различие между ними было не только в произношении и словарной базе, но и в распространенности среди населения.

На западноукраинском диалекте говорило большинство населения Галичины. Это был для них родной язык. Различие между западноукраинским диалектом и официальным украинским языком было таково, что киевлянин не сразу мог понять, о чем говорят галичане.

Для русских все диалекты украинского языка были малопонятны. В Сибири украинским языком считали забавное коверканье русских слов. Примером тому может быть популярный анекдот: «Как на украинском языке будет: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь?” Ответ: “Холодранцы усих краев, хоп до кучи!” В Сибири настоящую украинскую речь слышали только по телевидению и радио, в музыкальных передачах. Главным носителем украинского языка для сибиряков была певица София Ротару.

Похитители Клопова были уверены, что он ни слова не поймет на западноукраинском языке. Они ошибались. Клопов язык родного отца не забыл, как не забыл его оскорбления и побои. По разговорам похитителей пленник понял, с кем имеет дело и что от них следует ожидать.

Вдоволь поиздевавшись над пленником в первые дни, похитители приступили к его обработке. Вначале Поцелуев объяснил, в каком положении оказался Клопов:

— Ты, Вася, зверски убил свою любовницу. Все знают, что между тобой и Юлей Березкиной была любовная связь. Ты приревновал ее, застрелил, труп запихал в багажник «Волги» и поехал искать укромное место, чтобы избавиться от тела. По дороге ты не справился с управлением и слетел с трассы, запаниковал и убежал с места происшествия. Сейчас тебя разыскивает вся милиция области. Ты — опасный вооруженный преступник. Не удивлюсь, если в момент задержания они пристрелят тебя как собаку. Если мы сейчас передадим тебя властям, то получим почетную грамоту от милиции за содействие в поимке убийцы невинной девушки.

Через день или два Поцелуев принес розыскной листок на Клопова, который снял с доски «Их разыскивает милиция» в Машиностроительном РОВД.

— Вот видишь, Вася, тебя взялись искать всерьез. Песенка твоя спета. Если тебя не убьют при задержании, то отдадут под суд. За убийство с применением огнестрельного оружия и за хранение этого оружия тебя осудят на всю катушку, на пятнадцать лет строгого режима. Сколько тебе сейчас? Сорок пять? Ты выйдешь на свободу в шестьдесят. Если будешь себя примерно вести, то лет в пятьдесят пять. За десять лет в зоне ты лишишься здоровья и выйдешь из колонии глубоко больным, немощным стариком, никому не нужным, без кола и двора, без копейки за душой. Стоит ли обрекать себя на столь безрадостное и мрачное будущее? Не лучше ли пожертвовать малым, чем лишиться всего?

— Что вы от меня хотите? — спросил Клопов.

— Мы вывезем тебя в Прибалтику. Ты вызовешь на переговоры своего знакомого немца или его доверенных лиц и велишь им перевести все деньги с твоих зарубежных счетов на счета, которые укажем мы. Не вздумай запираться и убеждать меня, что у тебя нет денег за границей. Мы все про тебя и твою подпольную бухгалтерию знаем.

— Ха, какой ты удалец! — воскликнул Клопов. — Тут за окном свинья каждый день хрюкает. Пойди, расскажи ей свою сказочку. Она поверит, а мне лапшу на уши вешать не надо! Где гарантия, что после перевода денег на ваши счета я не заполучу в знак благодарности пулю в лоб из того же ствола, из которого вы девчонку убили?

— Гарантий действительно нет, — согласился Поцелуев, — но у тебя нет выбора! Или ты сделаешь, как мы предлагаем, или заживо сгниешь в зоне.

— Что будет после перевода денег? — спросил Клопов. — Меня ведь по-прежнему будут разыскивать за убийство, которое я не совершал.

— Мы вывезем тебя на Западную Украину, снабдим новыми документами, и ты начнешь новую жизнь. Документы будут самыми настоящими. Ты поселишься где-нибудь в сельской местности, женишься, нарожаешь детишек и будешь тихо и спокойно доживать отведенный тебе богом срок. В любом случае это лучше, чем баланду на зоне хлебать.

Клопов попросил время подумать. За ответом к нему пришел главарь бандитов по кличке Волк.

— Вася, ты запасливый мужик. У тебя наверняка по всей стране сберкнижки на предъявителя спрятаны. Ты женишься на порядочной, надежной женщине и доверишь ей получить свои сбережения. Без средств к существованию ты не останешься.

«Хорошую приманку он мне кинул, — подумал Клопов. — После его слов я должен уверовать, что пока они сберкнижками моими не завладеют, убивать меня не станут».

— Зачем вам мои доллары? — спросил Клопов.

— Это не твое дело! — отрезал Волк. — Ты согласен с нашим предложением? Если нет, то на следующей неделе мы тебя передадим властям.

Клопов сделал вид, что согласился. Он попросил подробно рассказать о своей новой жизни на Западной Украине. Волк врал ему охотно, запоем, но неправдоподобно. Чувствовалось, что этот момент похитители не продумали.

7 мая у Клопова закончились фальшивые ампулы с инсулином. Преступники привезли новые, уже с настоящим препаратом. Настало время действовать!

«Или я выберусь отсюда, или здесь же сдохну, но ни в какую Прибалтику не поеду! — твердо решил Клопов. — Главное — выбраться из этого дома. В деревне я попрошу помощи у людей и буду в безопасности. Они же меня из дома отдыха не во Львов или Тернополь привезли, а в какую-то деревню рядом с “Металлистом”. В деревне живут наши советские люди. Как только я увижу первого деревенского жителя, тут же окажусь в безопасности. Против всей деревни бандиты не попрут. Силенок не хватит».

8 мая, утром, Клопов встал на колени и обратился к тому месту, где в углу комнаты могла висеть икона:

— Господи, не дай пропасть ни за грош! Помоги мне выбраться из этой передряги, и я стану самым верным прихожанином церкви твоей! Благослови меня, чтобы рука не дрогнула и чтобы этих ублюдков в доме поменьше было. — Василий поднялся, отряхнул колени. — Папаша не убил, и вам, выродкам, не удастся! — беззвучно, одними губами прошептал он.

Перед обедом в комнату вошел Эдик — человек, искренне ненавидевший и презиравший Клопова. Насмехаясь над пленником, он называл его и в глаза, и за глаза обидными словами, самыми благозвучными из которых были «тупорылая свинья» и «слюнтяй безмозглый». Остальные эпитеты были нецензурными.

«Если они поручат убить меня Эдику, — как-то подумал Клопов, — он прикончит меня с садистским удовольствием и наверняка перед тем, как нажать на курок, Юлю припомнит».

Эдик принес не только лекарство. В правой руке у него был тот самый револьвер, из которого он убил Юлю. Эдик никогда не заходил к пленнику без оружия.

«Это даже к лучшему!» — мелькнула у Клопова мысль.

Он протянул руку за шприцем. Эдик, скривив в усмешке губы, протянул шприц и ампулу. Клопов сломал у ампулы головку, наполнил шприц инсулином, чуть-чуть приспустил штаны, приготовился воткнуть иглу себе в правую ягодицу.

— Что-то ты сегодня стесняешься свой старческий стручок показать, — с презрением сказал Эдик. — Не стесняйся! Там смотреть не на что. На что только девки зарились? На деньги клевали…

Договорить он не успел. Клопов сделал стремительный шаг навстречу и со всей силы воткнул иглу в живот Эдику. Похититель от неожиданности и резкой боли на секунду потерял над собой контроль, обеими руками схватился за руку Клопова. Пленник вырвал свою руку и растопыренными пальцами со всего размаху ударил Эдика по глазам. Такого поворота событий бандит не ожидал и не успел прикрыть лицо.

Если бы у Васи Клопова были тонкие музыкальные пальцы, он бы пронзил глазницы своего кровного врага насквозь, но у Клопова были пальцы толстые, как сосиски, и он просто лишил Эдика зрения.

Не давая бандиту опомниться, Клопов врезал Эдику кулаком снизу в челюсть. Эдик отлетел на стену, набрал в грудь воздуха, чтобы закричать, но Клопов не дал ему этого сделать. Он прыгнул на Эдика и стал его душить до тех пор, пока бандит не задергался в агонии.

Поняв, что враг обездвижен, Клопов подобрал револьвер, выпавший из рук похитителя, и со всего размаху ударил рукояткой по виску похитителя. Раздался ласкающий душу бывшего зэка треск сломанной височной кости. Теперь Эдик был точно мертв.

Клопов с отвращением плюнул на труп и сказал:

— Это тебе за девчонку! Жаль, я тебя, козленка, на лесопилке не встретил! Я бы тебе дисковой пилой язычок укротил по самое не хочу!

Пленник застегнул штаны, переложил револьвер в руке поудобнее и пошел навстречу врагам, сколько бы их ни было.

Соседняя комната была пустой.

«Кажется, мне везет!» — подумал Клопов, распахнул дверь и шагнул во двор.

Его ожидания не оправдались. Враги стояли не ровно в ряд, как в песне Высоцкого, а тремя группами. Около «Жигулей» зеленого цвета были незнакомая молодая женщина с лисьими глазами, старик и завхоз дома отдыха «Металлист». Вот чей голос казался пленнику знакомым! Вторая группа состояла из коротко подстриженной светловолосой женщины лет сорока, Поцелуева и незнакомого мужчины. Отдельно от них стоял Волк.

Враги не ожидали появления Клопова, но среагировали мгновенно: Волк, Поцелуев и незнаемый мужчина тут же выхватили пистолеты Макарова и наставили их на пленника. Мало того, незнакомая женщина из-за спины вытащила пистолет «парабеллум», точно такой же, какой был у отца Клопова при их последней встрече.

— Брось оружие! — скомандовал Волк.

В этот критический момент Клоповым овладело предсмертное веселье. Его захлестнула эйфория неминуемой гибели. Все, кончено! Хуже уже не будет. Если у одного из бандитов дрогнет рука и он выстрелит, то они начнут тут же стрелять все скопом, пока не превратят пленника в решето.

Вместо того чтобы молча выполнить приказ Волка, пленник издевательски засмеялся:

— Ой-е-ей! Как испугал-то! Если не брошу, тогда что делать будете? Стрелять начнете и всю деревню переполошите?

— Я скажу, что застрелил собаку, которая взбесилась, — Волк кивнул в сторону захлебывающегося лаем пса на цепи. — Бросай оружие, не дури!

— Это ты не дури, Волк! — с усмешкой ответил Клопов. — Ребята из леса с тебя живого шкуру спустят. Хорош вояж по Сибири! Денег — ноль, зато есть три трупа! Картина — просто загляденье.

— Как три трупа? — не поняла Маруся.

— Полюбовник твой в доме лежит с пробитой черепушкой. Видишь, у меня на руке кровь? Это его, Эдика твоего разлюбезного.

Маруся с воем бросилась в дом. Ее супруг — следом. Судя по тому, что истошный вопль женщины оборвался на самой высокой ноте, завхоз прекратил истерику жены ударом кулака.

— С меня в лесу никто не спросит за твою поганую шкуру, — сказала незнакомая женщина, прицеливаясь из «парабеллума» Клопову в грудь. — Бросай оружие и иди в дом.

— Ваша взяла! — усмехнулся пленник и бросил револьвер на землю.

Перед тем как скрыться за дверью, он обернулся и с издевкой сказал:

— Кстати, я выздоровел! Больше инсулин мне не нужен.

Через несколько минут мужчины вынесли труп Эдика в большую комнату. Клопова закрыли в прежней комнатушке, в которой о смертельной схватке напоминало только пятно крови на досках у стены.

— Слушай меня внимательно, ублюдок! — сказала Клопову вошедшая в комнатку коротко стриженная женщина. — Если ты выкинешь еще хоть один номер, я прикажу продырявить твою бестолковую башку. Ты меня понял?

— Понял! — ответил пленник. — Вели истеричке, чтобы обед принесла. Я проголодался.

Через час к дому завхоза подъехал крытый грузовик. Из него вышел мужчина. Поздоровался с Поцелуевым и вошел в дом.

Наблюдатель на мачте ЛЭП бесстрастно передал очередное сообщение по рации старшему группы наблюдения. Тот связался с координатором и доложил обстановку. Оператор в автомобиле с радиопеленгатором подкрутил ручки настройки и сказал прапорщику:

— В эфире раздалось два щелчка. Они проверяют работу «Уоки-Токи».

Обобщив все сообщения, координатор сказал Кочетову:

— Они двинутся в путь завтра, 9 мая, когда вся милиция будет задействована на мероприятиях по охране общественного прядка.

— Клопов — орел! — восхитился заложником Кочетов. — Не побоялся один на один против всех с револьвером выйти.

— Жить захочешь, еще не на такую авантюру пойдешь! — ответил координатор. — Самое главное: он жив, и мы знаем полный состав группы похитителей. Завтра мы с ними познакомимся поближе.

Что для солдата срочной службы может быть слаще и желаннее демобилизации? Только отпуск! Отпуск — это репетиция дембеля. Отпускник приезжает домой внезапно, так как письмо, отправленное из части родителям, прибудет к месту назначения позже него.

Родители, увидев сына, впадают в ступор, не знают, за что хвататься и что поставить на стол. Младшие братья и сестры визжат от восторга. Друзья отпускника, кто не в армии, спешат рассказать ему последние новости. Любимая девушка… скорее всего, у нее уже есть другой парень или даже муж.

Девушки очень редко дожидаются парней из армии. Дембель, узнав о предательстве любимой, идет разбираться с ней, бьет стекла, угрожает убить изменщицу, а отпускник даже пальцем не пошевелит для выяснения отношений. Ему это ни к чему. Стоит отпускнику выйти во двор, как девчонки всех возрастов, от старшеклассниц до студенток и пэтэушниц, слетаются к нему, как мотыльки на свет. Отпускник — это завтрашний жених. Он уже возмужал, набрался ума-разума и знает, чего хочет от жизни. Если девушке получится закрутить с ним любовь, то ждать его возвращения останется совсем недолго.

Дембелю через неделю-другую после возвращения домой родители начинают задавать вопросы: когда он выйдет на работу, куда думает устроиться, будет ли жениться в ближайшее время? Отпускнику такие вопросы не задают. Пока он дома, он живет как в раю: застолье с водкой каждый день, девушки, посиделки с друзьями до рассвета, домашние пирожки.

Если воинская часть, в которой служит отпускник, и место проведения отпуска находятся в разных концах страны, то родители могут продлить сыну райскую жизнь на несколько дней. Время проезда к месту отпуска и обратно рассчитывается исходя из проезда по железной дороге, то есть в сутках. Если родители купят сыну обратный билет на самолет, то вместо поезда он сможет провести еще несколько дней дома.

Отпуск солдату дается за выдающиеся успехи в боевой и политической подготовке, за близость к начальству или совершение геройского поступка.

Солдаты, которых координатор привез в Сибирь, все как на подбор были отменными бойцами. Начальство ценило и уважало их. Добиться отпуска они могли, только совершив выдающийся поступок.

Поздно вечером 8 мая солдаты специального конвойного батальона чистили оружие. Они были одеты по форме № 2: бриджи в сапоги с портянками, голый торс. Вгоняя в ствол автомата тугую промасленную тряпку, солдаты мечтали об отпуске: о девушках, застольях, о том, чтобы дней пятнадцать не видеть кашу-сечку — самое отвратительное блюдо на свете.

На закате дня, в канун Дня Победы, по трассе от дома отдыха «Металлист» в сторону города ехал легковой автомобиль со спортсменами. Тренер у них был жесткий: метров через пятьсот он заставлял двух парней в спортивных костюмах выбегать из автомобиля и отжиматься на обочине.

Въехав на прямой участок дороги, ведущей к посту ДПС, тренер спросил у спортсменов:

— Последний участок?

— Да! — подтвердил один из парней, командир отделения. — Засаду лучше всего организовать сразу же после подъема на пригорок. Кювета там практически нет, будет, где позицию занять.

Лейтенант, командир взвода, изображавший тренера, согласно кивнул, и автомобиль помчался в город.

9 мая, как только забрезжил рассвет, во дворе дома Семена Гущенюка началось движение. Наблюдатель на ЛЭП докладывал:

— Полного мужчину в наручниках посадили в крытый кузов грузовика и прикрыли от дверей пустыми ящиками из-под фруктов. В «Жигули» зеленого цвета сели двое мужчин и коротко подстриженная женщина. В грузовик к водителю сел еще один мужчина. Хозяин дома и его жена остались на месте.

Оператор станции радиоперехвата доложил, что бандиты проверили еще раз радиостанции «Уоки-Токи».

Как только окончательно рассвело, «Жигули» и грузовик выехали со двора Гущенюка на дорогу, ведущую в город. На повороте около дома отдыха «Металлист» наблюдатель из разведки внутренних войск заметил пополнение в колонне и доложил:

— Центр, это «Дом отдыха»! Во главе колонны, перед грузовиком, встал автомобиль «Запорожец». В нем за рулем мужчина, рядом с ним — мальчик-подросток. «Жигули» перестроились в арьергард колонны.

Координатор и Кочетов, находившиеся на посту ДПС, решили план операции не менять.

— Первая машина в колонне — это прикрытие, — сказал Координатор. — Если они почувствуют подвох, то водитель «Запорожца» нарушит правила движения и отвлечет на себя внимание. Машины, судя по докладу, идут на приличной скорости с минимальным расстоянием между собой. Отсечь первую машину мы не сможем, так что будем действовать так, как решили с вечера.

— В первой машине ребенок, — напомнил Кочетов.

— В «Запорожце» наверняка едут отец с сыном. Если водитель не идиот, то он не станет оказывать сопротивления и не подставит сына под удар.

Кочетов ничего не сказал. Руководил операцией координатор. За провал мероприятия перед Москвой будет отвечать только он.

Рядом со спуском с горы, примерно там, где Эдик застрелил Юлю Березкину, на обочине стоял автомобиль «Москвич» с поднятым капотом. Водитель чинил двигатель, его жена нервно прохаживалась рядом.

Как только колонна с пленником проследовала мимо них, с обочины поднялись два солдата, отбросили маскировочные накидки, из багажника «Москвича» достали ленту с шипами и раскатали ее поперек проезжей части. Путь в обратном направлении для бандитов был отрезан. Через минуту к ним подъехал микроавтобус и перегородил трассу. Два милиционера в форме сотрудников ГАИ вышли на дорогу, установили дорожный знак «Движение запрещено».

Коротко подстриженную женщину звали Леся. Ее приставили к Волку присматривать за его действиями. Руководство бандеровского подполья полностью доверяло Волку, но перестраховка никогда не бывала лишней.

Проезжая мимо сломавшегося «Москвича», Леся на секунду напряглась, но вид по-дорожному одетой немолодой полной женщины успокоил ее. Как солдаты раскатали ленту поперек дороги, она уже не видела — колонна из трех автомобилей спустилась в низину.

Получив по радиостанции сообщение о движении автомобилей с бандитами, координатор приказал действовать. Дорогу около поста ДПС перегородил самосвал, за ним, с оружием на изготовку, притаились солдаты. Вторая группа солдат залегла на обочине, прикрывшись маскировочными накидками. Со стороны трассы из движущегося автомобиля заметить солдат было нельзя. Солдаты заняли позицию с одной стороны обочины, оставив вторую сторону неприкрытой. Это было сделано специально, на случай огневого контакта. При стрельбе с обочины в сторону дороги пули не должны были попасть в бойцов с другой стороны трассы.

Водитель «Запорожца» увидел самосвал, перегородивший дорогу, сразу, как только въехал на пригорок. Поворачивать назад было поздно. Он принял единственно правильное решение — двигаться дальше и попытаться объехать препятствие. Водитель самосвала понял его замысел и сдал немного назад, полностью перегородив проезжую часть. На глазах у удивленных солдат «Запорожец» свернул влево и вылетел с дороги в кювет.

Машина тут же заглохла. Водитель и его несовершеннолетний пассажир остались в салоне.

Волк ехал в грузовике на пассажирском сиденье. Он увидел, что колонна попала в засаду, и скомандовал водителю грузовика:

— Стоп!

Машина остановилась метрах в ста от поста ДПС. С обочины тут же поднялись автоматчики в камуфляжной форме. Волк выхватил пистолет, выпрыгнул из кабины и побежал к задним дверям крытого кузова, в котором находился Клопов.

Лейтенант, командир взвода, крикнул:

— Стой, бросай оружие! — и сделал предупредительный выстрел в воздух. Солдатам перед операцией был дан четкий приказ: «Огонь на поражение открывать только по команде офицера или в случае непосредственной опасности, когда враг направил оружие на тебя и будет готов открыть стрельбу».

Командир отделения, сержант сверхсрочной службы, опытный боец, узбек по национальности, краем глаза видел, как лейтенант, стоявший рядом, открыл огонь в сторону мужчины с пистолетом. От напряжения в ожидании предстоящей схватки у сержанта сдали нервы. Он вскинул автомат и длинной очередью сбил Волка с ног. Бандеровец упал, не добежав до дверей кузова один шаг.

Водитель и пассажиры «Жигулей» видели гибель Волка и поняли его намерения. Они решили довести до конца дело, начатое главарем. С переднего пассажирского сиденья выскочил Поцелуев и дважды выстрелил по дверям крытого кузова грузовика.

Леся выскочила с заднего пассажирского сиденья, но вместо того, чтобы стрелять по кузову, повернулась к солдатам. Она не хотела стрелять по бойцам. Ей нужно было только одно мгновение, чтобы оценить обстановку, встать поудобнее и начать прицельно обстреливать кузов.

Солдаты, увидев в ее руках «парабеллум», решили по-своему. В это мгновение они не думали ни об отпуске, ни о женщинах и водке. Они действовали так, как должны были действовать в боевой обстановке. Вскинув автоматы, они обрушили на бандитов шквал огня.

Поцелуев и Леся погибли на месте. Водитель «Жигулей» был убит за рулем. От самих «Жигулей» мало что осталось. После того как прогрохотал последний выстрел, автомобиль превратился в груду продырявленного металлолома на спущенных колесах.

В наступившей тишине раздался истошный вопль координатора:

— Идиоты! Вы что наделали?!

На бегу от поста ДПС до грузовика Кочетов обогнал координатора. Подбежав к задней двери кузова, он потребовал у ближайшего солдата отдать ему автомат.

— Ни за что! — шарахнулся от него боец и прижал к себе автомат так, как мать прижимает ребенка в случае опасности.

— Дебил! — закричал Кочетов. — Нахрен мне твой автомат не нужен! Сбей замок с кузова.

Солдат прикладом сбил замок. Кочетов распахнул дверцы и крикнул в кузов:

— Клопов, ты живой?

— Пока — да! — раздался мужской голос из-за штабелей пустых ящиков, которыми был завален кузов.

Солдаты выбросили ящики на обочину, помогли раненому мужчине спуститься на землю.

— Что за ублюдки, мать его, — выругался Клопов, прижимая ладонь к окровавленной груди. — У меня с этой стороны четверть легкого вырезана, так они еще и пулю в это место всадили. Интересно, если у меня здесь легкого нет, а пуля есть, то она теперь будет болтаться во мне, как шарик в детской погремушке?

— Ты хорошо держишься, Васек! — похвалил его Кочетов.

От поста ДПС подъехала дежурившая с утра «скорая помощь». Клопов перед тем, как лечь на носилки, осмотрел место побоища.

— Троих не хватает, — сказал он. — Гущенюк с женой и старик остались в деревне. Остальные вроде все на месте.

Над трассой пролетел коршун. Он дал круг над автомобилями, прикинул, что поживиться мертвыми телами ему не удастся, поймал поток восходящего воздуха и поднялся выше, откуда можно было выследить в поле мышей.

Координатор вернулся на пост ДПС, вызвал на место происшествия следственно-оперативную группу из областной прокуратуры. Кочетов, проводив Клопова в больницу, подошел к «Запорожцу», постучал в водительское стекло, велел отцу и сыну выйти на дорогу. Солдаты после боя встали на обочине в кружок перекурить. Один из них сказал:

— Как бы нас вместо отпуска на кичу не отправили.

— Да и по фигу! — ответил другой, первым открывший огонь по Поцелуеву. — Ради такого адреналина я и на гауптвахте посижу. Будет что дома рассказать! Раз в жизни такое приключение бывает.

Мимо них проехали два тентованных грузовика с солдатами. В кузове одного из них сидели оперативники городского УВД. Им предстояло арестовать оставшихся в деревне бандитов и провести обыск у всех, кто мог быть причастным к похищению Клопова.

В этот же день, вечером, когда с места происшествия убрали транспорт и тела убитых, к посту ДПС подъехал видавший виды грузовичок. Из него вышли двое мужчин, забросили пустые ящики в кузов.

— Экономика должна быть экономной! — сказал один из них. — Если ящики никому не нужны, то нам в хозяйстве они пригодятся.

— Это точно! — подтвердил второй мужик и сел за руль.

Все фигуранты по делу о похищении Клопова были установлены. Как квалифицировать их действия, если в Уголовном кодексе РСФСР отсутствовала статья, предусматривающая наказание за похищение человека?

Законодатели, принимавшие в 1960 году новый Уголовный кодекс РСФСР, даже подумать не могли, что в стране, стремительно идущей к коммунизму, один советский человек может похитить другого советского человека. Советский Союз — не Америка, в которой гангстеры на каждом углу подкарауливают миллионеров и похищают их с целью выкупа.

В СССР миллионеров не было, так что и похищать было некого. На всякий случай в УК РСФСР включили статью, предусматривающую ответственность за незаконное лишение свободы, но эта статья по своему смыслу не подразумевала похищение человека с корыстной целью. В фильме «Дело было в Пенькове» герой Вячеслава Тихонова посадил односельчанку в погреб и был осужден за незаконное лишение свободы, но он со старушки денег не требовал и под дулом обреза в погреб не вел.

Как квалифицировать деяние бандеровцев и их пособников, если в УК РСФСР соответствующей статьи не было? Как хулиганство, конечно же! Статья, предусматривающая уголовное наказание за хулиганство, у юристов считалась «резиновой», так как под нее можно было подогнать любое деяние, не прописанное в Уголовном кодексе.

Степень общественной опасности совершенного деяния зависела от субъекта деяния. Как-то слесарь Иванов не дошел в пьяном виде до дома и помочился на угол жилого пятиэтажного здания. Дело было в девять часов вечера. Во дворе пятиэтажки гуляли мамочки с колясками, в песочнице копошились дети. Проезжавший мимо наряд милиции задержал нарушителя общественного порядка и доставил его в отдел. Начальник милиции выписал пьянчужке штраф и сообщил о его проступке на работу. Начальник цеха лишил Иванова премии, коллеги дружно осудили его мерзкую выходку. На этом злоключения Иванова закончились.

По случайному стечению обстоятельств через неделю после задержания Иванова на угол этого же дома помочился известный в областном центре деятель искусств, диссидент и критик советской власти. Дело происходило в два часа ночи, фигурант происшествия был трезв. Следственные органы квалифицировали его деяние как хулиганство. Суд отправил возмутителя спокойствия отбывать срок в колонию общего режима. В приговоре судья указал, что действия подсудимого отличались особым цинизмом и неуважением к обществу, так как дети во дворе могли видеть действия подсудимого. Какие дети могли находиться во дворе в два часа ночи, судья уточнять не стал.

По делу о похищении Клопова следователи решили, что чем больший объем обвинения они предъявят супругам Гущенюк, тем легче дело пройдет в суде. Семену Гущенюку и его молодой супруге вменили злостное хулиганство по эпизоду похищения Клопова, незаконное лишение свободы — по эпизоду с его удержанием в доме Гущенюков, пособничество в незаконном обороте огнестрельного оружия и укрывательство убийства человека.

Гущенюк лично выкопал для бандеровца Эдика могилу у себя на огороде. Следовательно, он совершил укрывательство убийства, независимо от того, кто убил Эдика и при каких обстоятельствах. Гущенюк, ознакомившись с обвинением, решил, что облегчить свою участь он может только дав чистосердечные показания.

Семен Гущенюк был «спящим» агентом бандеровского подполья, не предпринимавшим никаких действий против советской власти до появления группы похитителей Клопова. Как только у него в деревне появился Волк с сообщниками, Гущенюк тут же предоставил им кров и принял участие в некоторых действиях.

— Я был в лесозащитной полосе, когда Эдик на «Волге» Клопова слетел с трассы, — рассказывал он следователям. — Я подбежал к скосу трассы и протянул ему черенок от лопаты. Эдик выбрался наружу, и мы пошли к коням. Черенок я выбросил на опушке лесополосы со стороны трассы. Узнав об этом, Эдик всю дорогу до деревни крыл меня матом, самыми последними словами обвинял в наплевательском походе к делу.

— Эдик хорошо держался в седле? — спросил следователь.

— Он — явно деревенский парень. На коне ездить умеет. Остальные в их группе — городские.

— Почему вы сделали такой вывод?

— Когда Волк шел в уличный туалет, на его лице была такая брезгливость, словно ему предстояло вручную этот туалет чистить. Поцелуев каждый вечер велел ему воду в бане греть и мылся. Лесе на быт было наплевать, но она в доме запиралась, когда скотину с улицы пригоняли. Она думала, что свинья может укусить, если Леся у нее на пути окажется.

Гущенюк указал следователям место, где похоронили Эдика. Труп бандеровца был эксгумирован, но личность его так и не установили. По совокупности статей Семен Гущенюк получил шесть лет лишения свободы. Его супруга Маруся отделалась трехлетним сроком. В своем первом выступлении на суде Маруся Гущенюк призналась, что не понимает, за что ее судят и в чем обвиняют.

— Я же только в хате прибиралась, еду готовила и за скотиной ухаживала, а меня за хулиганство судят, как будто я по деревне пьяная бегала и матом ругалась.

— Вы труп мужчины по имени Эдик видели? — в сердцах спросил ее прокурор. — Вы о его убийстве в милицию заявили?

Крыть Марусе было нечем, и она, по совету адвоката, признала себя виновной по всем статьям обвинения.

С руководителем хора было сложнее. На следствии он мог признать все что угодно, а на суде заявить, что просто ехал по трассе с сыном на «Запорожце» и ни о каком похищенном мужчине в грузовике не знал. При обыске у хормейстера нашли Библию на украинском языке, изданную в Австро-Венгерской империи в 1913 году, и рукописный сборник с частушками. В одной из частушек молодых девушек призывали не выходить замуж за «москаля». Проведенной филологической экспертизой было установлено, что данная частушка направлена на разжигание межнациональной розни и подрыв авторитета советской власти.

Хормейстера можно было осудить за антисоветскую агитацию и пропаганду. Но кто же позволит квалифицировать его деяние с политическим окрасом? Обком партии встал бы на дыбы, но не дал пойти в суд делу об антисоветской агитации и пропаганде. «Вы хотите обвинить обком КПСС в потере политической бдительности? Какие еще антисоветчики у нас в области? Вы в своем уме? Это хулиганье, а не диссиденты!» Хормейстера, «спящего» агента бандеровского подполья, обвинили в покушении на злостное хулиганство и за частушку отправили на два года в колонию-поселение.

Труднее всего пришлось с водителем грузовика Павлом Гущенюком, дальним родственником Семена. Он на первом же допросе заявил, что о мужчине в наручниках в кузове его автомобиля узнал только после перестрелки.

— Я получил наряд от директора совхоза на доставку яблок из Тернопольской области в город Новосибирск, — заученно начал он. — В Новосибирске грузовик сломался, и я простоял на ремонте четыре дня.

«Вот почему они так долго дожидались транспорта, — отметил про себя Кочетов. — Если бы не поломка, им удалось бы вывезти Клопова из области».

— На обратном пути я шел порожняком, — продолжил водитель, — заехал в деревню к своему родственнику Семену, переночевал у него и утром поехал в свой совхоз. Кого там мне подсадили в кузов, я не видел. Мужчину, который в автомобиле сидел рядом со мной, я раньше не знал, должен был высадить его около поворота на областной центр.

— Клопов дал показания, что ты видел, как его сажают в кузов, — сказал Кочетов.

— Я его не видел, а кого видел он, меня не касается.

Павел Гущенюк упорствовал. Из Москвы требовали результатов расследования. Кочетову пришлось пойти на крайние меры. Он подробно рассказал водителю, что чувствует солдат, которому дали краткосрочный отпуск с выездом на родину.

— Зачем вы мне эту дребедень рассказываете? — не понял водитель. — Я служил в армии и знаю, как солдаты радуются отпуску. Сам я в нем не был, но отпускников видел.

— Кто-то из наших бойцов очень скоро поедет в отпуск, который дадут в качестве поощрения за бдительное несение службы и решительные действия при попытке заключенного к бегству. Завтра мы повезем тебя в деревню Сосновка для проверки показаний на месте. По пути у нас сломается автомобиль. Ты совершишь попытку к бегству. Конвоирующие тебя солдаты откроют огонь на поражение.

— Я никуда не побегу! — занервничал водитель.

— У нас и не такие архаровцы бегали! — игриво подмигнул арестованному Шаламов. — Шучу, конечно, шучу! Тут ведь главное — в чем! Расстояние между дулом автомата и одеждой беглеца должно быть немного больше одного метра. Если расстояние меньше, то на ткани могут остаться следы пороховых газов, и у прокуроров появятся неприятные вопросы. Мы пожертвуем одной гимнастеркой, и на твоей гражданской одежде следов пороха не останется. Эксперты в морге сделают вывод, что стреляли по тебе с расстояния десять метров.

— Вы не посмеете меня расстрелять без суда и следствия! — начал впадать в истерику водитель. — Я такой же советский гражданин, как и вы. Я требую адвоката! Немедленно! Прямо сейчас!

— О своих правах ты расскажешь соседям по кладбищу, — улыбаясь как добрый доктор, сказал Шаламов. — Тебя похоронят на участке, отведенном для невостребованных трупов. Бродяги, как известно, большие любители послушать байки о своих правах.

— Уведите его в камеру! — скомандовал Кочетов.

Гущенюк попросился на допрос через полчаса. Быть расстрелянным на трассе в солдатской гимнастерке ему не хотелось.

Трехдневные многочасовые допросы мало что дали. Павел Гущенюк для Волка и его сообщников был только водителем и никем более. Ему действительно выписывали наряд на доставку яблок в потребкооперацию Новосибирской области. У него действительно ломалась машина, и он чинил ее в гараже потребкооперации. Он был действующим агентом бандеровского подполья, но агентом третьестепенным, не посвященным в ход операции.

По его показаниям задержали директора совхоза, но у того оказался полный пакет оправдательных документов, от договора на поставку яблок до счетов о получении оплаты за их реализацию. Директора взяли на заметку, но он был таким опытным конспиратором, что до самой перестройки не давал о себе знать.

Интересные сведения сыщики получили после исследования технического паспорта на автомобиль «Жигули» ВАЗ-2103 зеленого цвета, за рулем которого в момент перестрелки был некто Кучеров Илья Ильич, уроженец и житель Львовской области. При сверке номеров кузова и двигателя выяснилось, что изначально данный автомобиль принадлежал Солодовниковой и был у нее куплен по генеральной доверенности Тимошенко Дмитрием, представлявшимся племянником Клопова. Техпаспорт на «Жигули», обнаруженный в кармане Кучерова, был подлинным, но содержал ложные сведения. В нем были указаны настоящие номера кузова и двигателя автомобиля Тимошенко, а государственный номер был поддельным. По экстренному запросу из ГАИ Львовской области сообщили, что бланк техпаспорта был утерян год назад.

— Что значит «утерян»? — спросил Абрамов.

— Мыши съели! — шуткой ответил Агафонов. — Слово «утерян» означает, что бланк пропал при невыясненных обстоятельствах.

— Заметьте, коллеги! — вступил в разговор Кочетов. — Перед поездкой в Сибирь они уже знали, каким автомобилем завладеют и как будут его использовать. Тимошенко был обречен еще до похищения Клопова.

— Откуда они узнали номера кузова и двигателя? — спросил Абрамов. — Кто-то из нашего областного ГАИ подсказал?

— Сейчас мы уже ничего не узнаем! — с сожалением ответил Кочетов. — Все значимые фигуры мертвы. Допрашивать больше некого.

Следственные действия по делу Клопова продолжались больше месяца. За это время был установлен старик, который, по мнению Клопова, знал о его похищении, и жители деревни Сосновка, у которых ночевали Волк, Поцелуев и Леся. Все они пошли по делу свидетелями, так как ничего конкретного им предъявить было нельзя.

Специальная комиссия областного УВД, разбиравшая персональное дело командира взвода ДПС Гойко, пришла к выводу, что первоначально он дал ложные показания своему руководству, пытался скрыть от следствия важные факты. Из МВД Гойко был уволен. Сержант Москвин поспешил уволиться сам. Кочетов, лично допрашивавший Гойко, заверил комиссию, что командир взвода ДПС, бросившись в погоню за «Волгой» Клопова, проблесковый маячок не включал.

— Зачем этот сержант лжет, я не знаю, — сказал Кочетов. — По мне так никакой разницы нет, ехал он под вой сирены или в тишине.

— Разберемся, — решил председатель комиссии.

Пока на Москвина готовили материалы, он успел уволиться по собственному желанию, чтобы не портить трудовую книжку записью об увольнении по отрицательным мотивам.

Через день после перестрелки на трассе в больничную палату к Клопову зашел Кочетов. Поинтересовавшись состоянием здоровья раненого, он спросил:

— Василий Дмитриевич! Или не Дмитриевич, а Данилович? Как лучше к вам обращаться?

— Без разницы, — усмехнулся Клопов. — Я на любое имя могу откликаться.

— Суть вот в чем. Где бы вы предпочли продолжить лечение: здесь, в гражданской больнице, или в тюремном лазарете?

— За что это вы собрались меня в тюрьму отправить? — удивился Клопов. — Я чист перед законом.

— Но-но! Спина еще не чешется, крылья не растут? У кого был поддельный паспорт на имя уроженца Литвы? У меня, что ли?

— Был грех! — согласился Клопов. — Но за поддельный паспорт в тюрьму не сажают.

— Тебя посадят. Мы попросим, и прокурор пойдет нам навстречу.

— Сдаюсь! Что от меня требуется?

— Пока ничего, совсем малость. Дай слово, что не предпримешь попытки сбежать из больницы, и мы оставим тебя здесь.

Клопов мысленно попрощался с нажитым капиталом и остался в больнице.

В Москве ход операции по обезвреживанию группы похитителей разбирал лично генерал Алешин. Кочетов, Шаламов, координатор и командиры взводов конвойного батальона сидели, понурив головы. Алешин распекал их.

— Вы провалили все дело! — гневался генерал. — Из-за ваших непродуманных действий у нас оборвалась ниточка, которая могла привести к бандеровскому подполью. Что мы получили в результате вашей самодеятельности? Несколько трупов и показания «спящих» агентов, которым грош цена. Мы не вышли на канал связи подполья с их сообщниками в Польше. Мы вообще никуда не вышли! Кто скрывался под кличкой Волк? У этого человека при себе оказался поддельный паспорт с его фотографией. Кто он такой, мы уже никогда не узнаем, как не узнаем, кем была женщина, которую сообщники звали Лесей. С Поцелуевым все более-менее понятно, но он был в этой игре мелкой пешкой, исполнителем. Во всей этой истории безупречно вели себя только солдаты. К ним у меня претензий нет.

По результатам оперативного совещания все офицеры получили по выговору. Клопова после окончания лечения перевезли на служебную дачу, где он начал давать показания.

В конце июня, в пятницу после работы, выпивали Агафонов, Абрамов и Сизиков. Слегка захмелевший Иван рассказывал:

— Я с этим делом Клопова намучился не физически, не по службе, а морально. У меня было такое ощущение, что мне плюнули в лицо, вываляли в грязи и выставили в таком виде на улицу. Ей-богу, это было самое нечистоплотное дело, которым мне пришлось заниматься. Посудите сами. Дома включишь телевизор — в стране все в порядке. На экране Брежнев получает очередной орден, говорит о разрядке международной напряженности и подготовке к Олимпиаде в Москве. Мир и порядок на все времена!

Едешь в транспорте: вокруг тебя наши советские люди с их повседневными заботами и хлопотами. Кто-то из них улыбается, кто-то мрачен, но все они — наши, родные. Они, как и мы, живут от зарплаты до зарплаты, а если что и откладывают на черный день или копят на машину, так совсем немного — копейки! Не сотни и не тысячи рублей в неделю тратят, как сестры Березкины.

Стоит только приехать в управление, так словно с головой в помойку погружаешься! Беспринципные развратные девки, проститутки, бильярдисты, ради развлечения разбивающие машины на трассе. Это какой-то параллельный мир, который скрытно существует вокруг нас. Люди в этом мире бегают по тайным ходам, как крысы, что-то ловчат, мухлюют. Они презирают нас, а мы об их существовании даже не знаем.

Я в первый раз увидел Снежану Березкину, когда она была в больнице. Честно признаюсь, мне было искренне жаль ее, измученную и потерявшую былую красоту. Прошло совсем немного времени, и я узнал, что этот болезненный ангелочек предал своего покровителя и вообще вел себя как последняя скотина. Представьте, она даже на похоронах собственной сестры не была! Я понимаю, что кладбище — не самое веселое место, но последний долг сестре она отдать могла бы! Юля ее за собой всю жизнь тянула, ничего для нее не жалела, а она…

— Погоди! — не дал развить мысль Агафонов. — Если бы не Юля, Снежана бы не познакомилась с Клоповым и была бы обычной девушкой, а не содержанкой богатого бильярдиста.

— Ничего подобного! — опроверг предположение коллеги Абрамов. — Свинья всегда грязь найдет. Не Клопова, так другого состоятельного любовника нашла бы и потом предала при первой же возможности.

— Что такого? — усмехнулся Сизиков. — Молодой симпатичной девчонке стало скучно со стариком, и она нашла с кем развлечься. Клопов сам виноват. Он хотел бросить Снежинку, она ему в ответ рога наставила. Вполне житейская история.

— Вот тебе наглядный пример, как деградировала нынешняя молодежь, — показав на Сизикова, сказал Абрамов. — Не все же в кровать упирается! Есть веками устоявшиеся понятия чести, достоинства. Предательство всегда считалось самым тяжким грехом. Предателей всегда казнили, а ты их оправдываешь!

— Тебя, Ваня, не понять, — заступился за коллегу Агафонов. — Если Снежана Березкина — падшая женщина, то почему она должна какие-то общепринятые нормы поведения соблюдать? Ты что-то одно выбери: или порядочность, или распутство. Если тебя послушать, то Клопов должен был со своих нелегальных доходов в Фонд мира отчислять и профсоюзные взносы выплачивать. В их параллельном мире своя мораль и свои правила.

— Полностью с тобой согласен, — не стал упорствовать Абрамов. — Они живут по своим правилам, но почему же мы позволяем им так жить? Они — такие же советские граждане, как и мы, но для них закон не писан, так, что ли? Клопов, Березкины и все прихлебатели вокруг них — это плесень, которая высохнет на солнце и завянет сама собой под ультрафиолетовыми лучами.

В квартире у Клопова или Снежаны у тебя не было ощущения, что там по всем углам паутина висит и воздух спертый, как в могильном склепе? У Юли Березкиной была шуба, на которую мне за год не заработать. Снежана, побывав в квартире сестры, эту шубу первым делом себе заграбастала, чтобы ее Юлин сожитель не смог пропить. Теперь у Снежаны будет две шубы, а что под ними? Молодое тело или насквозь прогнившая алчная душонка? Все окружение Клопова давно деградировало и утратило человеческое обличье. У них, кроме денег, секса и заграничных шмоток, ничего больше на уме нет. Им ни космос, ни БАМ не нужны.

«Можно подумать, что ты, Ваня, от премии или от нового спортивного костюма отказался бы, — мысленно усмехнулся Агафонов. — Деньги еще никто не отменял. У нас в управлении ни один человек в телогрейке и кирзовых сапогах на работу не приходит, так что, всех в крохоборстве обвинять, что ли? На Сизикове модельные туфли за сорок рублей. Он что, родину за них продал? Обычный молодой человек, который хочет одеваться стильно, а не как уличный бродяга».

Абрамов продолжил:

— В этой истории была не только грязь, но и загадочные метаморфозы, которые позволили мне взглянуть на жизнь с новой стороны и осознать: не все еще пропало, не все потеряно. Есть еще в нашей жизни и порядочность, и честность. Шел я через березовую рощу в общежитие завода «Химволокно». Весна, птички поют, первые березовые листочки на деревьях перешептываются, солнышко светит. Красота! Зашел в общежитие и словно очутился в храме солнца — настолько там было просторно и светло. Я сто раз был в этом «девичьем домике», но то, что было на виду, не замечал — в этом общежитии по углам плесени наживы нет, а если случайно проступит, то ее тут же высушит ультрафиолет, исходящий от рабочего класса. Заводские девчонки чистые, свежие, непорочные! Среди них я почувствовал себя путником, вернувшимся из далекого путешествия в отчий дом.

«Господи, чудны дела твои! — изумился Агафонов. — Давно ли Ваня плевался при одном упоминании «девичьего домика»? Как он только тамошних девчонок не называл! А сейчас: храм солнца, средоточие вселенской невинности и чистоты! Чувствуется, что жрицы храма солнца принимали Ивана по высшему разряду, как дорогого гостя, а не как усталого, пропитанного дорожной пылью путника. Жрицы — они такие, своего не упустят».

— Если бы не Клопов, я бы никогда не понял…

Абрамов сбился с мысли, но коллеги догадались, что он хотел сказать.

Они еще выпили. Высказаться по поводу Клопова захотел Агафонов.

— Года два назад мой тесть поехал в Москву, в институт марксизма-ленинизма на конференцию ученых-практиков и преподавателей общественно-политических дисциплин. Тесть выступил с докладом, его похвалили, дали грамоту, и он решил ее обмыть. Компанию ему составили трое приезжих преподавателей, участвовавших в конференции, и какой-то мелкий чиновник из московского горкома КПСС.

Москвич повел их в ресторан. Деньги у мужиков были, и они решили расслабиться по полной программе, посетить какое-нибудь известное заведение, чтобы было потом о чем рассказать. Они пришли в ресторан при Доме актера или Доме писателей. Я уже не помню точно, как это место называется. По мне, что Дом литераторов, что Дворец хорового пения — все едино! Я в ресторане был один раз в жизни, когда Мустафин полковника обмывал.

Так вот, пришли они в этот кабак, а их не пускают. Мест нет! Москвич не захотел упасть в грязь лицом и достал удостоверение с подписью товарища Гришина[5]. Швейцар вызвал администратора ресторана, тот не захотел ссориться с партийным работником и велел впустить их.

Ресторанные работники решили показать незваным гостям, что они — людишки так себе, второй сорт. Полчаса тесть с друзьями ждали, когда к ним подойдет официант и примет заказ, и еще полчаса, когда заказ принесут. В это время к другим гостям ресторана официанты подлетали по первому требованию.

Тесть разозлился и хотел потребовать книгу жалоб и предложений, чтобы написать все, что он о столичном сервисе думает. Но тут в ресторан зашел известный певец, и мой родственничек успокоился. Не каждый день звезду эстрады за соседним столиком видишь! Ради такого соседства можно и официантское хамство потерпеть.

Сидят, значит, они, выпивают, конференцию обсуждают. Тесть осмотрелся и заметил, что в углу обеденного зала сидят три немолодых мужика, крепко поддатых, крикливых. Официантов они по имени называют, со всеми здороваются, словом — завсегдатаи! Постоянные посетители. Тесть спросил у московского коллеги: кто эти люди?

«О, это наши знаменитости! — с гордостью сказал москвич. — Один из них — автор сценариев, по которым снято несколько фильмов о Ленине. Второй пишет пьесы о революции, а третий — скульптор, ваяющий бюсты вождя мирового пролетариата для райкомов и горкомов партии».

Чтобы сибирским гостям стало понятно, почему к деятелям искусства, сделавшим себе имя на увековечении памяти Ленина, официанты и администрация ресторана относятся как к самым дорогим гостям, горкомовский работник без всякого стеснения, как о чем-то само собой разумеющемся, сказал: «Они каждый день в этом ресторане ужинают».

Вы представляете, сколько денег надо иметь, чтобы каждый вечер в ресторане ужинать? Даже Клопов не мог себе такого позволить, а деятели искусства — запросто!

Тесть вернулся из Москвы в ярости:

«Мы, исследователи наследия Ленина и Маркса, в московский ресторан попасть не могли, а какие-то проходимцы в нем каждый день сидят. Где справедливость?»

«Как где? — удивился я. — Вы пишете заумные статейки, которые в партийных журналах читают только специалисты по марксизму-ленинизму вашего уровня. Простые партийцы ваши труды не читают, а фильмы о Ленине вся страна смотрит. Его бюсты в любом красном уголке стоят».

«Согласен, — говорит тесть. — Свои деньги они честно заработали. Непонятно вот что: зачем же баснословные гонорары так демонстративно тратить на непотребство, на разгульный образ жизни?»

«Отлично поработал — культурно отдохни! Кажется, к этому нас призывает партия? Вот они и отдыхают, как умеют».

— Вряд ли эти мужики каждый день в ресторане напиваются, — сказал Абрамов. — Если с вечера хорошо выпить, то наутро работоспособность будет на нуле.

— Не будем обсуждать людей, которых мы не знаем! — предложил Агафонов. — Я этим рассказом что хотел сказать: не только Клопов жил в параллельном мире. Вы видели, как выращивают чайный гриб? Внизу в банке какая-то мутная жидкость, над которой слоями плавает целебный гриб. Эти слои и есть параллельные миры, которые существуют вокруг нас и будут существовать, пока на свете есть деньги. Другое дело, что эти миры — разные. Кто-то честно зарабатывает на пьянство в ресторанах, а кто-то на продовольственной базе молоко водой разбавляет.

— Где же в этой банке наш мир? — спросил Сизиков.

— Наш мир — это жидкость, из которой слои гриба высасывают все соки.

Абрамов не был согласен с такой трактовкой социалистического бытия, но за столом спорить не стал. Чтобы избавиться от скверны и очиститься под целебными ультрафиолетовыми лучами от плесени и грязи, налипшей к нему за время расследования дела Клопова, он нашел в городе квартиру и при первой же возможности пригласил на свидание Оксану Крейзель.

Тело Тимошенко Дмитрия, выдававшего себя за племянника Клопова, не найдут. Обстоятельства его убийства останутся невыясненными.

Стояло чудесное августовское утро. Погода была просто замечательной! По аллеям парка на окраине столицы неспешно прогуливались генерал Алешин и его коллега, генерал-майор КГБ. На некотором расстоянии от них шли охранники: два человека впереди и двое сзади. По штату ни Алешину, ни генералу КГБ личная охрана не полагалась, но они могли позволить себе взять сопровождающих лиц в частном порядке. Алешин, например, вызвал с собой на прогулку двух прапорщиков-спецназовцев из подчиненного ему конвойного батальона.

Место встречи генералов было выбрано не случайно. В будни утром в парке не было прохожих. Обычные москвичи в это время трудились на производстве, а сердобольные бабушки еще не успели вывести внуков на прогулку. Клены и тополя, растущие вдоль аллеи, надежно защищали генералов от микрофонов направленного действия. Их разговор не мог подслушать никто: ни контролеры из контрразведки КГБ, ни иностранные шпионы.

Алешин и генерал КГБ неспешно шли по аллее, наслаждаясь утренней прохладой и пением птиц.

— Бог велел делиться! — негромко сказал чекист.

— У вас отличный итальянский плащ, — поддержал идею Алешин. — Мы — одной комплекции. Давайте поделимся! Ваш плащ мне подойдет.

— Плащ — это тряпка! Сегодня он есть, а завтра уже нет. Я предлагаю поменять человека на интересующие вас данные. Где вы прячете Клопова?

— Он поправляет здоровье в нашем закрытом санатории.

— Отдайте его нам, — предложил чекист.

— Что взамен? — спросил Алешин. — Клопов — наш клиент. Он совершил уголовно наказуемое преступление — подделал паспорт. Мне бы не хотелось менять его на информацию, которая не будет представлять оперативный интерес для моей службы.

— Вся информация о группе человека, известного вам как Волк, устроит?

— Вполне! Но у меня есть вопрос: почему вы сами не реализуете информацию о бандеровском подполье? Это же ваш профиль.

— Щербицкий[6]! — тихо воскликнул чекист. — В нем вся проблема. Щербицкий — друг Брежнева, его соратник и доверенное лицо. Андропов не может сказать Леониду Ильичу, что на Украине, которую он доверил своему близкому другу, появилось и активно действует антисоветское подполье. Любой негатив на Щербицкого бросит тень на Брежнева. Сами понимаете, мое руководство на конфликт с главой партии не пойдет. Вам в этом плане легче. Вы объявите националистическое подполье обычными уголовниками, бандитами и расправитесь с ними. Бандиты — это не националисты-антисоветчики. Бандиты, как вши, могут в любой, даже самой чистой голове завестись.

— Еще вопрос! Почему же сам Щербицкий не может навести порядок у себя под боком? Он же коммунист, интернационалист, а не местечковый царек, нуждающийся в поддержке местных элит.

— С высоты его положения западноукраинский национализм не виден. Он небожитель, обстановку в республике знает только из докладов подчиненных, а они лишний раз босса неприятными новостями тревожить не будут. Да и какие это для него неприятные новости! Так, мелочь, чепуха.

Некоторое время генералы шли молча. Чекист первым прервал паузу:

— Мы гуляем по парку и не видим, как в нем кипит скрытая от нас жизнь. Где-то за деревьями есть муравейник, в котором живут своей собственной жизнью муравьи. Они заготавливают гусениц на зиму, вентилируют купол муравейника, перетаскивают с места на место коконы с будущими муравьями. Нас их жизнь интересует? Нет. С высоты нашего положения жизнь муравьев не интересна. Но вдруг! Представьте, что муравьи подвергнутся мутации и станут разумными. Я читал научно-фантастический роман, в котором муравьи построили цивилизацию и захватили весь мир.

— Вряд ли это произойдет, — усомнился Алешин.

— Вот так же и Щербицкий думает: вряд ли бандеровские «муравьишки» будут представлять опасность в обозримом будущем.

— Да, наверное, так и есть, — согласился Алешин. И они снова замолчали.

Начальник разведки внутренних войск МВД СССР знал не только о подъеме националистического движения на Западной Украине. Он также был хорошо осведомлен о внутриполитической обстановке в Киеве. Главой КГБ Украинской ССР был генерал-полковник Виталий Федорчук, человек злобный и вспыльчивый. Федорчук всю жизнь проработал в контрразведке, искал изменников в собственных рядах. В какой-то момент его служебное рвение приобрело характер паранойи, и он начал видеть измену кругом: в партийных рядах, среди собственных подчиненных, в МВД и в армии.

Алешин знал, что Андропов приказал Федорчуку каждый год направлять в суд уголовные дела в отношении не менее пятнадцати националистов, а начальник КГБ УССР ограничивался только двумя-тремя кухонными болтунами, а не настоящими подпольщиками. Андропов сместил бы его с должности за такую работу, но не мог. Брежнев специально держал Федорчука в Киеве как противовес возрастающему влиянию Андропова. Интриги!

В Кремле были свои интриги, о которых знал только узкий круг посвященных. Разведчики МВД докладывали Алешину, что Федорчук привык разговаривать с подчиненными исключительно на повышенных тонах, матом. Глава КГБ УССР презирал образованных людей, особенно преподавателей высших учебных заведений. С исключительным пренебрежением он относился к аналитической работе. Аналитиков, даже из собственного ведомства, Федорчук считал дармоедами и бездельниками. Немудрено, что при таком руководителе республиканского КГБ настоящее подполье стало активизировать свою деятельность и налаживать связи с заграницей.

— Как называется книга про муравьев, создавших цивилизацию? — спросил Алешин.

— Мне привезли ее из-за границы. Я читал этот роман на английском языке. У нас в стране его не издавали.

— Жаль! Полистал бы умную книжечку перед сном. А еще мне жаль, что мое ведомство не имеет права действовать за пределами страны. Ей-богу, я бы с помощью Клопова много дел провернул, но — не судьба!

Генералы пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Деталями обмена должны были заняться другие люди.

Судьба Клопова была решена накануне встречи в парке. Узнав, что генерал КГБ желает встретиться с Алешиным в приватной обстановке, начальник разведки сразу же догадался, о ком пойдет речь. Клопов имел выход на заграницу. Для его легализации в ФРГ или Австрии не надо было создавать многоуровневую легенду. КГБ могло снабдить Клопова фальшивыми документами, по которым он смог бы выехать из СССР. В ФРГ Ганс Шмидт официально признал бы его своим родственником, и Клопов без особых хлопот получил бы немецкое гражданство. Жить ему было на что, к тому же местные немецкие турниры по бильярду никто не отменял.

Устроившись на новом месте, Клопов мог начать выполнять задания внешней разведки КГБ. Он мог бы собирать сведения о внутриполитической обстановке в Западной Германии, мог снабжать наличными деньгами разведчиков-нелегалов. Да мало ли какие задания можно было поручить человеку, который вне подозрений!

С обратной связью проблем тоже не было. Клопов мог регулярно посылать письма и открытки родственникам, оставшимся в СССР. Для этой цели подошел бы Дмитрий Тимошенко, «воскресить» которого было пустяковым делом. Словом, для оперативной работы за границей в качестве агента обеспечения и прикрытия Клопов подходил, а для разведки внутренних войск МВД СССР он был засвеченным персонажем, которого ни в одну антиправительственную группировку не внедришь.

В конце августа сотрудники КГБ увезли Клопова в неизвестном направлении. В тот же день генерал Алешин получил несколько папок с документами, касающимися бандеровского подполья. Ознакомившись с полученными материалами, он воскликнул:

— Что за жизнь, черт возьми! У нас в стране мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. За Клопова, за самого Васька Трубачева, за этого кристально чистого человека, передовика производства, они подсунули нам сведения о единственной подпольной ячейке, состоящей из двенадцати человек, из которых четверо лежат на кладбище в Сибири. Вот они облагодетельствовали нас, ничего не скажешь!

— Может быть, не все так плохо? — спросил заместитель Алешина.

— Да пока ничего ужасного не случилось. Мы сосватали им кривого жениха, они подсунули нам бесплодную невесту. Один-один, все остались при своих. Обмен шила на мыло состоялся. Мы, по большому счету, ничего не потеряли, но и ничего ценного не приобрели. Займитесь проверкой этих материалов. С паршивой овцы — хоть шерсти клок.

Разработка антисоветской националистической ячейки затянулась. Алешин хотел расставить сеть пошире, чтобы в нее попалась хоть какая-то стоящая рыба, но не успел. В мае 1982 года Андропов стал секретарем ЦК КПСС. На его место Брежнев назначил генерал-полковника Федорчука. Новый глава КГБ не дал разведке МВД развернуться, начал ставить палки в колеса на каждом шагу.

Алешин велел подчиненным сбавить обороты и не спешить с реализацией наработанных материалов. В ноябре 1982 года в СССР произошла катастрофа — умер Леонид Ильич Брежнев. С ним в небытие ушла целая эпоха, которую враги Брежнева позже назовут временами застоя.

Сразу же после смерти Брежнева его место во главе партии и государства занял Андропов. Советский народ мгновенно отреагировал на это назначение анекдотом: «Кто за избрание Андропова генеральным секретарем ЦК КПСС, те могут опустить руки и отойти от стены!» Дальше события стали развиваться так стремительно, что не все сразу поняли, что происходит.

15 декабря 1982 года в кабинете Алешина зазвонил телефон, номер которого знали только несколько сотрудников центрального аппарата разведки внутренних войск. Звонивший Алешину мужчина не представился, но генерал узнал его. Это был чекист, с которым он два года назад прогуливался в парке. Генерал КГБ был краток. Он сказал только одно слово: «Федорчук».

— Ну вот и все! — воскликнул Алешин и написал рапорт на увольнение из МВД СССР по состоянию здоровья.

В тот же день Щелоков подписал рапорт, и генерал-майор Алешин вышел в отставку. Через два дня Щелоков будет снят с должности министра внутренних дел СССР. Его место займет Федорчук, искренне ненавидевший все, что связано с милицией. Попавший в жесточайшую опалу Щелоков будет вынужден покончить жизнь самоубийством. Алешин отделается только вызовом к следователю. Его обвинят в самоуправстве, выразившемся в создании в составе внутренних войск МВД СССР структуры, не предусмотренной штатной численностью МВД. Алешин представит следователям документы, подписанные Брежневым, и его оставят в покое.

Став министром внутренних дел СССР, Федорчук одним из первых своих приказов ликвидирует разведку внутренних войск. Воссоздавать ее придется в другое время, когда никакая аналитика уже не могла помочь сохранить целостность государства.

24 августа 1991 года Верховный совет Украинской ССР объявил о государственном суверенитете Украины. 1 сентября этого же года школьникам в городе Тернополе раздадут новые учебники истории Украины. Макет учебника был разработан в США в 1985 году. Отпечатан в типографии в Польше в 1990 году.

Автором одного из разделов учебника, пропитанного ненавистью к российскому народу и всему русскому, был родной брат мужчины, убитого в перестрелке в Сибири в 1979 году.