– Если вдруг не проснусь, – сказала мать, – бывает же, после наркоза…

Марго закатила глаза, мать заметила обиженно:

– Кривись хоть до завтра, а никто не знает.

– Мама, это катаракта, каждому второму ее делают. И ты сама так хотела.

– Хотела! Да я там со страху помру, лежать и смотреть, как они мне нож в глаз втыкают.

Марго засмеялась, мать рассердилась:

– Смейся, смейся. Опять меня с толку сбила. А я тебе важное хотела сказать. Вот послушай.

Марго вздохнула, сделала внимательное лицо. Сейчас начнутся жалобы: на врачей, на соседей по палате, на здоровье, на ее, Ритину, непутевую, бестолковую жизнь.

Мать помолчала, достала из тумбочки сумку, вытащила потрепанную картонную папку с разлохматившимися завязками, вынула большой коричневый конверт, протянула Марго.

Марго взяла конверт, встряхнула, вылетела старая фотография и зеленоватая тонкая книжечка с большим гербом на обложке – свидетельство о рождении.

– Прочитай-ка, – не глядя на нее, сказала мать странным сдавленным голосом.

– Рихтер Рина Самуиловна, – прочитала Марго. – Отец – Рихтер Самуил Исаакович, еврей. Мать – Рихтер Лея Абрамовна, еврейка.

Имена казались знакомыми, словно она слышала их, и не раз, но где и когда – вспомнить не получалось. Она посмотрела на фотографию, выцветшую, блекло-коричневую, в серой картонной рамке с золотым тиснением. Полная молодая женщина, густоволосая и большеглазая, сидела на стуле с высокой спинкой, держала на руках пухлого младенца неопределенного пола. Худой высокий мужчина в костюме и галстуке, длиннолицый, гладко выбритый, забавно лопоухий, стоял рядом, положив руку ей на плечо. Лица их тоже казались знакомыми, и Марго рассердилась на себя, что никак не может вспомнить. Она отложила фотографию, снова открыла свидетельство. Таинственная Рина Рихтер была ее ровесницей, тот же месяц, тот же год, всего на неделю моложе[1]. Марго повертела свидетельство в руках, посмотрела вопросительно на мать.

– Помнишь – друзья мои, на кладбище каждый год ходим? – по-прежнему не глядя на нее, поинтересовалась мать.

– Конечно, помню, – выдохнула Марго и едва не рассмеялась от облегчения.

Рихтеры, друзья матери, сто лет назад погибшие в автокатастрофе. Каждый год в день их гибели мать ходила на кладбище, и каждый год брала Марго с собой, не пропустив ни разу, даже в бурные подростковые года, когда приходилось заманивать и запугивать.

Теперь Марго вспомнила и фотографии на памятнике, те же печальные глаза, то же длинное лицо. Все еще недоумевая, она глянула исподлобья на мать, странно маленькую и жалкую, в огромном, не по размеру, больничном халате. Мать сидела на самом краешке кровати и пристально, не отрываясь, смотрела на Марго. По щекам ее текли медленные крупные слезы, капали на лежавшую на коленях папку, расплываясь по сухому картону темными причудливыми пятнами.

– Что? – спросила Марго.

Мать молчала, и Марго крикнула, пугаясь все больше и больше:

– Что? Что?!

– Это родители твои, – сказала мать и заплакала в голос.

– Какие родители? – тупо переспросила Марго. – Чьи родители?

– Твои, – всхлипывая, повторила мать. – Их машина сбила насмерть. А я тебя взяла. Из дома малютки.

– Из какого дома?

– Малютки же. Для сирот.

– Но ты их знала? – спросила Марго после долгой-долгой паузы, нарушаемой только материными пунктирными всхлипываниями.

Мать покачала головой.

– Совсем не знала?

– Совсем, – прошептала мать. – Не видала даже ни разу.

– Так зачем же ты…

– Тебя взяла? Пожалела, понравилась ты мне.

Марго сердито дернула плечом, мать заговорила быстро, сбивчиво, утирая слезы:

– Тебя в дом малютки привезли из больницы, после аварии. Как родных не нашли, стали в детдом оформлять, а я там нянечкой работала, в доме малютки, детей кормила, я ж рассказывала тебе. Тебя тоже кормила, такая ты хорошенькая была, куколка просто, все с тобой нянчились. И ела хорошо, и спала. А в детдом отдавать – что ж детдом, известное дело, ничего хорошего. Я уж знаю небось, сама детдомовская. Вот я Леше и говорю: давай возьмем. Своих-то не было, не получалось чего-то. А он говорит: ну давай. Он добрый был, Леша-то, пьющий, но добрый, ты же помнишь. Когда с кассиршей своей связался, все равно денег нам посылал. Другой и на родных пожалеет, а он каждый месяц посылал. А я и не просила вовсе, а он на переводе пишет: для Риточки. Так и слал, пока не помер.

Мать снова всхлипнула, бросила на Марго быстрый боязливый взгляд.

Медсестра зашла в палату, сказала громким, заранее сердитым голосом:

– Приемные часы закончились.

Невзрачный мужичонка, в большом, словно купленном на вырост, костюме, торопливо вскочил с соседней койки, его огромная жена, поглядывавшая на Марго и мать с хищным любопытством, прикрикнула: «Сядь!», и он так же торопливо сел обратно.

– Только и ждешь удрать, – обиженно сказала жена, мужичонка пробормотал виновато:

– Велели же.

– Всем велели, – отрезала она.

Марго представила себе их домашнюю жизнь: как она выдает ему по рублю каждое утро, на обед и проезд; как покупает ему одежду, пусть не по размеру, зато хорошего качества, можно долго носить; как они гуляют по выходным в парке Горького и дочь, такая же пухлая и крупная, как мать, относится к нему с тем же снисходительным пренебрежением. Интересно, это их общая дочь или только ее?

– Рита! – окликнула мать, и Марго вздрогнула, вернулась из понятной чужой жизни во внезапно непонятную свою. Если бы она не знала, как плохо у матери с чувством юмора, то решила бы, что все это – неудачная шутка. Но мать шутить не умела и не шутила, смотрела на Марго полными слез глазами, сжавшись, съежившись до размеров ребенка. Она и так-то была невелика, едва доходила Марго до плеча, и всегда было непонятно, как у матери с отцом, невысоких плотных блондинов, могла вырасти длинноногая худая брюнетка. Теперь секрет был раскрыт, и странным образом она испытывала облегчение, словно маленькая эта тайна была важнее, чем вся ее остальная жизнь, вдруг развалившаяся пополам.

– Выходим, поторапливаемся! – крикнула медсестра, и мужичонка снова вскочил, словно чертик на пружинке.

Мать схватила Марго за руку, спросила дрожащим голосом:

– Даже говорить со мной не хочешь?

– Ну что ты несешь! – рассердилась Марго.

Мужичонка вышел, парень, сидевший на соседней койке, встал, наклонился поцеловать пожилую женщину, то ли бабушку, то ли мать, бросил мимолетный взгляд на Марго.

– Вас силой выводить? – возмутилась медсестра, подойдя к кровати.

– Попробуйте, – ласково предложила Марго.

– Рита! – испуганно воскликнула мать.

Марго встала, наклонилась, чмокнула мать в щеку, сказала четко, раздельно, уверенно:

– Ничего не изменилось. Абсолютно ничего, понимаешь?

Мать закивала торопливо, слезы снова текли по ее щекам, но теперь Марго казалось, что они текут намного быстрее.

– Гражданка, вам милицию вызвать? – пригрозила медсестра.

– Да, пожалуйста, – сказала Марго, выходя. – Обожаю людей в форме.

Дома было темно и тихо. Без матери дом замирал, словно впадал в спячку. Мать оживляла его, наполняла звуками и запахами. То в кухне на сковородке скворчал и подпрыгивал лук, издавая такой густой аромат, что хотелось бежать к столу, не раздеваясь; то тянуло по квартире кисловатым, уютным запахом свежего теста, то пахло чесноком, а в алюминиевой кастрюле на плите желтым островом в бордовом море борща плавала мозговая кость. На ближней конфорке всегда посвистывал, собираясь закипать, оранжевый в белых горохах чайник, а на столе тонкий стакан в тяжелом мельхиоровом подстаканнике благоухал шалфеем, зверобоем и мятой, мать всегда добавляла их в чай.

Марго готовить не любила. Сама мысль тратить часы на то, что будет съедено за несколько минут, казалась ей странной, и, когда мать уезжала, в санаторий или с подругой на теплоходе по Волге, Марго завтракала и ужинала бутербродами. А обедала в школьном буфете.

Мать сердилась, замораживала ей впрок пельмени и блинчики с мясом, подсовывала брошюру общества «Знание» о пользе горячей пищи. Марго отшучивалась, напоминала матери, что никто в природе не ест горячего, только люди. Мать теряла терпение, начинала кричать, что Марго себя в гроб вгонит, Марго тоже сердилась, хлопала дверью, пару дней они не разговаривали, потом успокаивались, забывали. Но большей частью жили они дружно, мать в своем углу, Марго в своем, встречаясь только за ужином, поскольку любому завтраку Марго предпочитала лишние двадцать минут сна.

Пять лет назад мать вдруг позвала соседа дядю Колю, вручила ему тридцать рублей и три бутылки водки, и за два дня он воздвиг посреди комнаты стенку. Теперь у каждой из них была своя комната. У матери – побольше, но проходная, с диваном, круглым обеденным столом и телевизором, а у Марго – поменьше, зато совсем отдельная, с окном, выходящим на куцый палисадник, материными стараниями превращенный в цветник, с письменным столом, накрытым толстым защитным стеклом, с венским гнутым стулом, подобранным на помойке, заново перетянутым и покрытым лаком. Был еще шкаф-солдатик и скрипучее раскладное кресло, которое давно уже не складывалось, а так и стояло кроватью, покрытое старым потертым пледом, когда-то ярко клетчатым, а нынче однообразно серым с едва различимыми бордовыми полосками.

Домой она вернулась поздно, сняла мокрый плащ, поставила чайник, села в угол на любимый матерью высокий стул. День был долгий, сумасшедший, и больница была самой трудной его частью. Мать все время порывалась заплакать, а плакать было нельзя, даже всхлипывать было нельзя, только неподвижно лежать на спине. Марго пыталась ее накормить, мать отказывалась, черносливину, угрозами и уговорами вложенную в рот, так и не проглотила, держала за щекой, сделавшись похожей на бурундука из детской книжки. Глядя в потолок незабинтованным глазом, повторяла, что Марго при себе не держит, что поймет и простит, если та захочет уйти. Марго в ответ твердила, что ничего не изменилось, никуда она уходить не собирается, а мать – это та, которая вырастила, а не та, которая родила. Повторяя эту фразу как заклинание, она каждый раз чувствовала легкий укол совести, некую мимолетную вину перед полной женщиной с печальными глазами, хоть и не решалась называть ее матерью даже в мыслях, даже про себя. Когда медсестра вошла в палату и объявила, что приемные часы закончились, Марго вздохнула с облегчением, но, боясь, что мать почувствует это облегчение, просидела еще минут десять, пока та же драконовского вида медсестра не принялась снова грозить милицией.

Вчерашний парень тоже был здесь, сидел возле своей то ли молодой бабушки, то ли старой мамы. Марго он лишь кивнул коротко, когда вошел, и больше в ее сторону не смотрел, и она решила, что он неглуп, лучший способ пробудить ее благосклонное внимание – это оставить ее в покое. А если он просто потерял к ней интерес – тем лучше, ей сейчас не до новых знакомств.

Почему она обрадовалась, когда вышла на больничное крыльцо и заметила, что он сидит на перилах, Марго и сама не поняла и очень на себя рассердилась. А рассердившись, раскрыла зонтик и шагнула с крыльца в дождь.

– Я на машине, – сказал парень, спрыгивая с перил.

Марго усмехнулась, он быстро добавил:

– Не моя, друг дал, я думал, бабушку сегодня отпустят, а ее не отпустили.

Марго хотела спросить почему, но передумала.

– Меня зовут Глеб, – сказал он. – До свидания, Рита.

Теперь ей ничего не оставалось, кроме как уйти, и она ушла, благо дождь был несильный. Интересно, как он узнал ее имя. Наверняка мать говорила с его бабушкой, жаловалась на Марго, что никак не устроит себе жизнь, а такой человек хороший сватался. Марго вспомнила, что хорошего человека больше в ее жизни нет, вспомнила, что никого нет, и на всякий случай зашла в продуктовый, достала из потайного отделения кошелька трешку, заначенную на случай всплывания утопленников, как она называла про себя такие настроения, и купила портвейн «Агдам», сырок «Дружба» и городскую булку.

Напряжение она почувствовала сразу, от двери. Даже воздух в классе казался гуще, и к обычным школьным запахам пыли, пота, мела, воска примешивался отчетливый кисловатый запах крови. Она положила сумку на стол, обвела класс медленным внимательным взглядом. Голохватов. Опять Голохватов.

Марго вздохнула, велела:

– Андрей, встань, пожалуйста.

– А стихи? – крикнули с задних парт.

Все три школьных года каждый урок литературы она начинала со стихов. Младшим читала что-нибудь яркое, забавное или трогательное – Хармса, Маршака, Багрицкого. Старшим – то, что нравилось ей самой, Заболоцкого и Мартынова, Ахматову и Боратынского. Эти минуты, когда она читала, а они смотрели на нее, словно голодные птенцы, полуоткрыв рты и вытянув шеи, были лучшим временем за весь школьный день. Иногда в эти три-четыре минуты ей даже казалось, что не такой уж она плохой учитель.

– Стихов не будет, пока я не пойму, что происходит. Что случилось с твоим лицом, Андрей?

– Ударился, – буркнул он, глядя в парту. Форменный пиджак его был расстегнут, и на белой в крапинку рубашке виднелись плохо застиранные темные пятна.

– Об чей кулак? – спросила Марго, понимая всю бесполезность подобных расспросов. Кто-то хихикнул, большинство угрюмо молчало.

– Все равно она узнает, – сказал с последней парты Игорь Калюжный. – Лучше уж рассказать. Расскажи, Голый.

Калюжный был загадкой, за два года классного руководства так Марго и не разгаданной. Он хорошо учился, не участвовал в классных проказах, говорил, только когда его вызывали, ни с кем особо не дружил, на переменах большей частью читал, но, если бы Марго спросили, кто у нее в классе лидер, она бы не сомневалась ни секунды – Калюжный. Он тоже это знал и иногда этим таинственным влиянием пользовался, всегда ради общей классной пользы, никогда – ради личной. Почему это было так и как это у него получалось, она не понимала, но уважала его и немного побаивалась.

– Игорь прав, я все равно узнаю, – подтвердила Марго, и Лена Яновская, первая классная отличница, выкрикнула истерически:

– Она забрала синюю тетрадку!

– Кто забрал? – чувствуя, как ледяная жесткая рука пережимает ее пополам, спросила Марго.

– Холер… Калерия Аркадьевна.

Цепкая рука внутри Марго сжалась так сильно, что стало трудно дышать.

Синюю тетрадку завели после зимних каникул. Началось с невинной переписки на скучном уроке, переписка оказалась смешной, Голохватов ее сохранил, вклеил мятый листок в общую тетрадь, написал на обложке «Книга жалобных предложений», показал Марго на классном часе. Посмеялись, и тетрадка пошла кочевать по классу, эдакий совместный дневник последнего года школьной жизни. Что они там писали дальше, Марго могла только представлять, хотя тетрадку, передаваемую под партой из рук в руки, замечала довольно часто, и один раз даже держала ее в руках, когда Оксана Баранович, вечно сонная классная красавица, уронила ее при передаче. Марго тетрадь подобрала, пролистнула, но читать не стала, заметив напряженную, тугую тишину в классе, только пошутила, что с таким взрывоопасным предметом надо обращаться осторожнее, не ронять. Что ж, дошутилась.

Калерию Аркадьевну Привалову, завуча по воспитательной работе, иначе как Холерией Аркадьевной или просто Холерой ученики не называли. Приземистая, тучная, сутулая, с неприятно высоким резким голосом, все перемены она сновала по школьным коридорам, и каждый, на ком останавливался немигающий взгляд ее желтоватых, выпуклых, совиных глаз, знал – быть беде. Небрежно повязанный галстук, оторванная пуговица, яркая лента в косе – любое лыко она пускала в строку. Она заставляла зубрить наизусть учебник, на уроках наказывала за малейшую провинность – за шепот, за смешок, за упавший пенал. При этом была своеобразно справедлива: любимых и нелюбимых учеников не имела, за одну и ту же провинность одинаково наказывала и последних двоечников, и первых отличников, каждый проступок судила отдельно, прежних проделок не припоминая. Не кричала, к ученикам обращалась только по фамилии, никогда их не оскорбляла и не унижала. Не помогало – ее не любили и боялись. Что сделает Привалова с синей тетрадкой, думать не хотелось.

– Как тетрадь попала к Калерии Аркадьевне? – после долгого молчания спросила Марго.

Класс зашумел, заговорили и закричали все разом, Марго постучала указкой по столу, дождалась тишины, велела:

– Рассказывать будет Голохватов. Слушаю тебя, Андрей.

– Нечего рассказывать. Я уронил, поднял, а она увидела, велела отдать.

– Мог не отдавать, – бросил с задней парты долговязый Просвирин по кличке Пробирка, лучший химик класса.

– Так она вцепилась как клещ. Что я, драться с ней буду? – огрызнулся Голохватов.

– Хорошо, хоть на это у тебя хватило ума, с Калерией Аркадьевной не драться, – сердито сказала Марго. – Кто разбил тебе лицо?

Голохватов молчал, поднялся тихий, молчаливый Витя Маркин, пробурчал виновато:

– Это я.

– За что? За то, что отдал тетрадь?

– Маргарита Алексеевна, – вдруг взмолился Витя. – Заберите у нее тетрадку, пожалуйста. Нельзя, чтоб она читала.

– Боюсь, что поздно, – сказала Марго. – У Калерии Аркадьевны сейчас окно, думаю, что она уже изучает ваши упражнения в остроумии. Что вы там понаписали? Спрашиваю не из любопытства, а в попытке понять, что делать дальше.

– Там стишки, – шепотом сказал Витя. – Не… некрасивые.

– Ты имеешь в виду – нецензурные?

Он кивнул, не глядя на нее. Уши у него пылали, руки безостановочно сжимались и разжимались, искусанные губы сделались неестественно ярко-ярко-красными.

– Садись, – велела она.

Витя сел, спрятал лицо в ладонях. Марго вспомнила его мать, крупную, полную женщину, работавшую поваром в столовой, суровую, неразговорчивую, вечно усталую, и злость исчезла, страх исчез, осталась только жалость.

– Я не буду опять объяснять вам, что взрослые люди должны отвечать за свои слова, – устало сказала она. – Я много раз это объясняла, но, видимо, вы еще не доросли до этого понимания. Я попробую поговорить с Калерией Аркадьевной, все зависит от того, что именно вы там понаписали.

– Маргарита Алексеевна, можно вопрос? – негромко поинтересовался Калюжный.

– Да, пожалуйста, Игорь.

– Какие школьные правила мы нарушили?

– Насколько я понимаю, вы оскорбительно высказывались об учителях, – медленно произнесла Марго.

– Может быть. Но мы ведь не при всех, а между собой. Получается, что Калерия Аркадьевна как бы подслушала наш разговор. Разве можно наказывать за подслушанные разговоры?

Марго вздохнула, обвела взглядом класс. Возле окна о чем-то спорили шепотом Просвирин и Циммервальд, лучший классный математик, которому прочили блестящее будущее. На первой парте всхлипывала идущая на медаль Лена Яновская, в дальнем ряду у стены безмятежно изучала себя в зеркальце Оксана, скорее всего, она в тетрадку не писала. Все остальные смотрели на Марго, и она поежилась под тяжестью этих взглядов. Что она может им сказать? Что они правы и нельзя читать чужие дневники и чужие письма?

– Я попробую поговорить с Калерией Аркадьевной, – повторила она. – Если вы пишете в тетрадку гадости о своих учителях и пускаете эту тетрадь по классу, не удивляйтесь, что рано или поздно учителя прочтут, что там написано. Прочтут и захотят принять меры. Какие – я пока не знаю, но как только узнаю, вам расскажу. А теперь переходим к следующей теме, Александр Трифонович Твардовский. Сейчас я прочту вам одно из самых знаменитых его стихотворений.

Класс молчал, многие хмурились, Яновская продолжала всхлипывать, Витя Маркин мерно, тихо бил кулаком по парте.

– Что-то еще не так? Вы хотите меня еще о чем-то спросить? – поинтересовалась Марго.

– Могут нас к экзаменам не допустить? – фальцетом выкрикнул Циммервальд.

– Я не думаю, – медленно произнесла Марго, чувствуя, как страх возвращается, но уже не за себя, за них. – Еще раз, все зависит от того, что вы написали.

– Даже в суде не принимают доказательства, добытые незаконным способом, – заметил Калюжный.

– Я поговорю после уроков с Калерией Аркадьевной и с Ниной Анатольевной, если будет необходимость, – пообещала Марго. – Завтра на классном часе мы обсудим, как вам дальше себя вести. В любом случае готовьтесь публично извиняться.

– За что?! – крикнул Лаптев, баскетбольного роста красавчик, предмет тайного и явного обожания всех школьных девочек старше тринадцати.

– За ротозейство, – сердито сказала Марго. – Если вы пишете вещи, которые не должны попадать в чужие руки, надо позаботиться, чтобы они в эти руки не попали. А теперь давайте займемся Твардовским.

– Разве можно наказывать за подслушанные разговоры? – повторил Калюжный. – Вы мне так и не ответили.

Марго помолчала, глядя в открытый классный журнал, на все их тройки, четверки, пятерки, сказала:

– Я не знаю, что говорит об этом школьный устав и говорит ли он что-то. Мое личное мнение, мое убеждение – нет, нельзя.

Отец твой у нас в цеху плазовщиком работал. Мы его Семеном звали, проще так. Пришел-то он фрезеровщиком, а потом в плазовщики подался, начцеха наш его уговорил. Плазовщиков нехватка была, старики ушли, да с войны трое не вернулись, а молодежь не больно хотела. Работа трудная, и руками надо, и головой, не всякий сможет. Плазовой стол и на сорок метров бывает. Поползай-ка по такому целый день, коленки отвалятся. А платят не сильно больше, чем фрезеровщику хорошему. Вот и не хотел никто. А Семен пошел, уговорили его.

Мы с ним через стенгазету сошлись. «Цеховой прожектор». Я за главную тогда была, назначили, материал собирала. Бегаешь за всеми, бегаешь, никому неохота. Только Семка и выручал. Он добрый был, жалел всех. Детей любил, а уж как дети его любили. На Новый год на елке заводской Дедом Морозом наряжался, так малышей не оттащишь от него. Мои до сих пор вспоминают, своих уж Танька завела, а все помнит: дядя Сема – Дед Мороз. Да…

Ну вот, перешел он в плазовщики, год поработал, и поженились они с матерью твоей. Она тоже детдомовская была, Лиля, они вроде как из одной деревни были, то ли из соседних, не помню я уже. Да не очень-то они и рассказывали. Знаю только, что всю семью ихнюю немцы порешили, и его, и ее, а они сбежали. В один детдом, что ли, попали, так и познакомились. Она тоже у нас работала, копировальщицей. Хорошая была, работящая, спокойная такая. Мы все смеялись, мол, повезло Семке, жена у него кричать не умеет. Ну вот, поженились они, тебя родили. Семка тебя ужасно любил, все в цеху про тебя рассказывал, мужики прямо смеялись над ним, что он как баба. К нам в гости приходили, Танька моя с тобой все возилась, ты хорошенькая была. И смешная такая.

А когда тебе два года было, вот только исполнилось, я почему помню, у нас инженер один в Москву ездил, в командировку, так Семка к нему прицепился: привези куклу красивую, ты ж своей дочке будешь искать, так купи уж и моей заодно. Две недели его обхаживал, но куклу получил, привезли ему гэдээровскую куклу. Нарядная такая, и глазами хлопала, и говорить умела. На два года тебе куклу эту и подарили, на день рождение.

Майские праздники Марго просидела дома. Просыпалась поздно, долго валялась, размышляла, потом выползала на кухню, пила чай с бутербродом, и снова валялась, и снова думала, думала, думала.

Вечером в понедельник, когда спала температура, она пошла выносить мусор. Из почтового ящика торчали газеты, она вспомнила, что уже несколько дней не вынимала почту, сбегала за ключом. Под газетами лежал длинный узкий конверт с напечатанным на машинке адресом. Марго достала его, вернулась домой, положила на кухонный стол и долго-долго на него смотрела. Потом решилась, подышала на конверт, осторожно отделила склеенные края, вытащила тонкий желтоватый листок. С листка смотрело на нее круглое девичье лицо с волосами-ветками. «Уважаемый(ая) товарищ Бородина, – было написано под лицом, – спасибо за присланный вами рассказ „Путешествие в другую сторону“. Мы внимательно прочитали его и вынуждены с сожалением сообщить вам, что он не подходит для публикации в нашем журнале.

С уважением,

Редакция журнала».

Она посидела еще немного, потом отнесла листок и конверт в комнату, сложила в папку с надписью «Ответы», аккуратно завязала тесемки и убрала папку в стол. Вот и все. И этот ее рассказ тоже отвергли все журналы. Неделю назад она бы расстроилась, даже впала в отчаяние. Сегодня она прочитала отказ, словно поставила точку. Прежняя жизнь отлетела, отпала, опала легко и бесшумно, как опадают с дерева осенние листья.

Весь вторник она проверяла тетради, а когда кончила проверять, встала из-за стола с точным и ясным планом, словно вычитала его в последнем сочинении, в объяснении, почему с Сережей Тюлениным подружиться проще, чем с Олегом Кошевым.

Матери она решила пока ничего не говорить, Глебу же сказать, что им надо расстаться на время, подождать. Так она ему завтра и объявит, и он, скорее всего, согласится. Что случится, если он не согласится, она не знала и решила пока об этом не думать.

В субботу на классном часе в 10 «Б» обсуждали, как извиняться.

– Невозможно извиняться хором, – сказала Марго. – Предлагаю выбрать двух человек, чтобы вручили письмо с подписями и попросили прощения от имени класса.

– Яновская, ее все учителя любят! – закричал с камчатки Просвирин.

– Калюжный! – тут же крикнула Лена Яновская и покраснела.

Класс одобрительно загудел, Игорь встал, сказал, глядя в пол:

– Я не могу, Маргарита Алексеевна. Я не считаю, что мы должны извиняться.

Марго вздохнула. Отвратительная задача – убеждать другого в том, во что сам не веришь.

– Видишь ли, Игорь, – медленно начала она, – иногда в жизни необходимы компромиссы. Спорить с…

Хотелось сказать «с идиотами», это была точная формулировка, но не было у нее такого права сейчас, на точность формулировок, и она закончила:

– …спорить с людьми, убежденными в своей правоте, бессмысленно. Если избежать общения невозможно, по любым причинам, то приходится иногда, временно, принимать их правила игры.

Он поднял глаза, посмотрел на нее долгим, печальным, разочарованным взглядом, совершенно взрослым, покачал головой и молча сел.

– Голохватов, – сказала Марго, чувствуя, как горят щеки. – Андрей, согласись, что это справедливо, ты уронил тетрадку, тебе и прощения просить.

Голохватов кивнул, не вставая.

– Решено, Яновская и Голохватов, – объявила Марго. – Пожалуйста, напишите заранее все, что хотите сказать и покажите мне. Никаких импровизаций. Я поговорю с Калерией Аркадьевной и скажу вам, куда и когда подойти.

Класс понуро молчал. Марго заговорила о предстоящих экзаменах, о подготовке к выпускному, пытаясь заглушить словами острое, физически ощутимое гадливое чувство отвращения к себе, к Приваловой, к школе. Едва дождавшись звонка, она вышла из класса, усилием воли заставляя себя не бежать, спустилась в школьный двор, зашла за трансформаторную будку, достала сигареты, затянулась глубоко-глубоко. Ее могли увидеть, может, и увидели уже, но сигарета была необходима ей сейчас, не как порция никотина – как возможность выдохнуть. Зазвенел звонок, она затоптала окурок, бросила в рот леденец и побежала в класс.

В воскресенье утром она сбегала на угол к телефону-автомату и позвонила Владику. Прошел год, но она все еще помнила его телефон, и это раздражало едва ли не больше, чем необходимость ему звонить. Как только он взял трубку, она выпалила:

– Привет, я по делу, мне нужна твоя профессиональная консультация.

– Привет, – сказал он. – Сегодня?

– Если ты можешь, лучше сегодня.

– Во сколько? – спросил он, и Марго замялась – на встречу она не рассчитывала, только на телефонный разговор. Но отказываться было некрасиво, и она предложила:

– Давай в парке, в час.

– Буду, – сказал он и положил трубку.

Марго вернулась домой, покормила мать, открыла шкаф и долго стояла в раздумьях. Потом решилась, сняла с полки итальянские джинсы, поношенные, но вполне приличные, купленные на толкучке за месячную зарплату и потому приберегаемые для особых случаев. Что ж, сегодня был особый случай, и джинсы – это то что надо, не слишком нарядно, чтобы Владик не подумал ничего лишнего, но и не слишком скромно, чтобы он видел – ей и без него живется неплохо. Натянув джинсы и водолазку, она наскоро закрутила волосы в пучок, крикнула матери:

– Мам, я по делам, к обеду вернусь.

– Какие еще дела, выходной же, – недовольно отозвалась мать с дивана.

Марго не стала отвечать, закрыла дверь, глянула на часы и решила идти пешком – предстоящий разговор требовал точности формулировок, а ей всегда лучше думалось на ходу.

Загибая пальцы, она повторила про себя три главных вопроса: почему стоят прочерки в свидетельствах о смерти, как обращаться в архивы и вообще, как нынче ищут родственников. Больше ни о чем не говорить, на его вопросы отвечать коротко и тон выдерживать приятельский, но отчужденный.

В парк она пришла на четверть часа раньше, собираясь посидеть у пруда, полюбоваться майским цветением, но Владик уже был там, стоял у входа с букетом пионов в руке – где только раздобыл в воскресенье.

– Привет, – небрежно бросила она, остановившись на правильном расстоянии, не слишком далеко, но и не слишком близко, чтобы он не пытался ни обнять, ни поцеловать.

– Привет, – ответил он, усмехнувшись, и протянул ей букет. Как обычно, он все понял, этим он и нравился ей всегда, умением понимать ее без слов, но этого было мало, мало, мало.

– Мне очень нужна помощь, – сказала Марго, – не совсем юридическая, но мне кажется, что ты знаешь. Я не могу ни к кому другому обратиться, потому что это… очень личное.

Краем глаза она заметила, как он сжал челюсти, выпятив вперед подбородок, знакомый признак волнения.

Вместе они прошли в парк, дошли до пруда, сели на скамейку. Может, и зря она пригласила его в эти знакомые места, но что сделано, то сделано. Она вытащила из сумки папку, долго развязывала не желающие развязываться тесемки, достала и протянула Владику свидетельство об усыновлении. Он прочитал раз, другой, присвистнул, поднял на Марго глаза – он по-прежнему был неразговорчив.

– Вот так, – сказала Марго. – Меня усыновили, оказывается.

Он еще раз перечитал свидетельство и вернул его. Некоторое время они сидели молча, потом он спросил:

– Ищешь родителей?

– Они умерли.

Она достала копии свидетельств о смерти, протянула ему. Хмурясь, он прочитал одно, потом другое.

– Почему у них прочерк в графе «причина смерти»? – спросила Марго. – Когда ставят такой прочерк, почему?

Он молчал так долго, что она собралась уходить, потом спросил:

– Зачем тебе это все?

– Хочу знать.

– Для чего?

– Это мои родители, нет?

– Ты их не знала и прекрасно жила.

– Но теперь-то я знаю.

Он снова замолчал. Она наблюдала сбоку, исподтишка, как он думает, решает что-то важное, плотно сжав губы и сведя брови в одну ровную светлую линию с галочкой посередине.

– Откуда ты узнала? – спросил он наконец.

– Мать рассказала, перед операцией. Катаракта. Месяц назад, – ответила Марго и поймала себя на том, что опять в его присутствии начинает говорить как он: короткими рублеными фразами.

– А документы?

– В загсе нашли.

– Повезло. Некоторые годами ищут.

Марго кивнула, соглашаясь.

– Причины смерти нет, когда не знают. Диагноза нет или невозможно понять, – сказал он.

– Их сбила машина, мне очевидцы рассказали. Владик, меня в милицейские архивы не пустят, а тебя как адвоката могут пустить. 24 июля 1954 года, на Чертовом поле, наверняка дело открыли в тот же день.

– Нет милицейских архивов, есть архивный отдел МВД, – подумав, заметил он, и Марго перевела дух, по крайней мере, напрямую он не отказывался.

– Неважно, – сказала она. – Владик, я тебя прошу, я знаю, у меня нет такого права, и мне очень неловко, но, пожалуйста, пожалуйста, попробуй найти их дело. Там какая-то тайна, я уверена.

– Надо записать, – сказал он, и Марго быстро достала из сумки заранее подготовленный листок, протянула ему. Он пробежал листок глазами, кивнул, сунул в карман.

– И еще, – быстро спросила Марго. – Где мне искать других родственников? В каких архивах, как туда обращаться?

– Мне надо разузнать.

– Пожалуйста, разузнай. Пожалуйста.

Он снова усмехнулся, и Марго почувствовала, что краснеет. Было что-то странное, на грани страшного, в том, как они легко читали друг друга. Словно сверхчувствительная антенна, он всегда улавливал, когда она сердится, когда радуется, когда обижается, и никогда не понимал – почему.

– Разузнаю, – сказал он, вставая. – Через неделю позвоню.

Марго кивнула, он помедлил, явно ожидая, что она поцелует его на прощание, потом встал и ушел, а она еще долго сидела у пруда, наблюдала, как бабушка на соседней скамейке кормит уток, и думала о Борьке.

В понедельник после уроков она зашла в библиотеку, вернула энциклопедию, извинилась, что держала ее так долго, подошла к стойке и спросила, стараясь звучать легко и небрежно:

– Нонна Семеновна, можно задать вам личный вопрос?

Библиотекарша глянула удивленно поверх очков, переспросила недоумевающе:

– Личный вопрос? Что значит личный вопрос?

– Вопрос, не имеющий отношения к библиотеке и книгам, – улыбаясь, пояснила Марго.

Нонна Семеновна сняла очки, протерла их замшевой тряпочкой и сказала неуверенно:

– Я, право, не знаю, что вы… Но если вам нужно…

– Нонна Семеновна, у нас в Корачеве есть какой-нибудь центр еврейской культуры? Или просто такое место, где собираются евреи?

Последнее слово далось ей с трудом, но все-таки она его выговорила. Библиотекарша снова сняла очки, сказала тихо и быстро:

– Ду редст идиш?

– Что, что? – не поняла Марго.

Нонна Семеновна надела очки и долго, внимательно разглядывала Марго, словно видела ее впервые. Потом спросила:

– Зачем это вам?

– У меня молодой человек еврей, – быстро ответила Марго заранее приготовленной фразой. – Его мама не принимает меня, а мне бы хотелось доказать ей, что я не просто так, и…

Она замолчала, опустив глаза, словно от смущения.

– Почему бы вам не спросить у нее? – сухо произнесла библиотекарша.

И эта ниточка оборвалась. Марго поблагодарила, извинилась и пошла домой.

Ровно через неделю, как всегда верный слову, Владик позвонил. Встретились они на той же лавочке.

– Ну? – спросила Марго после трехминутного молчания.

– Я сделал запрос. Такого дела нет.

– Как нет?

– Нет.

– Владик, этого не может быть. Я совершенно точно знаю, что их сбила машина.

– 24 июля 1954 года было зарегистрировано только одно ДТП. Два грузовика.

– Так, может, это оно и есть?

– Нет пострадавших.

– Владик, у меня есть свидетель, к ней приходила милиция, расспрашивала.

Он пожал плечами, достал из кармана сложенный вчетверо тетрадный листок, протянул ей:

– Список архивов, куда стоит писать. Приложи копии всех документов.

Марго взяла листок, положила в сумку, сказала себе, что он и этого мог не делать, но успокоиться было трудно, и она встала, подошла к пруду, понюхала пушистый, махровый сиреневый куст. Он тоже поднялся, подошел к ней и встал рядом, медленно, едва уловимо раскачиваясь с пятки на носок и с носка на пятку. Это манеру она тоже знала, это значило, что он думает.

– Я хотел сказать, Рита. Брось это.

– Почему?

– Хочешь быть Риной Самуиловной Рихтер?

– Владик, я уже Рина Самуиловна Рихтер, хочу я того или не хочу.

– Так труднее жить.

– Не знаю, не пробовала.

– Зачем искать проблемы?

– Я их не искала, Владик. Это просто случилось. И потом, я еще не знаю, есть ли тут проблема.

– Русская писательница Рина Самуиловна Рихтер, – усмехнулся он.

– И что? Пастернак же был русским поэтом, и Бабель. Да хоть Кассиль или Агния Барто, полно таких. И потом, я, может, еще и не стану писательницей. Не очень-то пока у меня получается.

Он помолчал, покачался еще немного, спросил:

– Думаешь, свои тебе помогут?

– Какие свои, в чем помогут? – не поняла Марго.

– Ну, печататься, ты же говоришь, там их много.

Марго развернулась, посмотрела на него долго, пристально, как впервые, и пошла вдоль пруда. Она не оборачивалась, но несколько минут прислушивалась, не раздадутся ли сзади его шаги, потом перестала.

По дороге домой она думала. Все-таки неслучайно у них с Владиком ничего не получилось. При всей его внимательности, надежности, образованности и прочих достоинствах, которые так любила перечислять мать, при всех его амбициях, он был однолинейным, для него всегда был только один путь из точки А в точку Б и только одно объяснение, почему надо идти по этому пути. Он всегда был большинством, а Марго была меньшинством. Если бы спросили ее, какое большинство и какое меньшинство, вряд ли она смогла бы определить, хотя ощущала это с абсолютной, неоспариваемой точностью. Раньше она была меньшинством в мире абстрактном, воображаемом, а теперь может стать меньшинством и в реальном мире. Если захочет и если решится. Ужасно хотелось поговорить с какой-нибудь умной еврейской старухой вроде тех, что показывали в кино. Вроде Борькиной бабушки. Почему они уехали, зачем? Сколько раз за четыре прошедших года она задавала себе этот вопрос и искала ответ, и не находила. Но сегодня, сейчас ей вдруг показалось, что она что-то поняла, какую-то маленькую крошечку из того, что Дрейдены всегда знали, а она нет, и она чувствовала это с первых дней знакомства с Борькой: они знают, а она нет.

В воскресенье, едва проснувшись, Марго достала зеленую тетрадку и долго вычерчивала по линейке красивую таблицу. Левую колонку она озаглавила «Попытка», правую – «Результат». Решив, что записывать будет все попытки, даже неудачные, в первых строчках написала «кладбище, никакого», «общежитие, никакого». В третьей строчке таблицы она написала «загс, 3 свидетельства», в четвертой – «завод, Волкова». Возле Волковой поставила знак вопроса, надо бы позвонить и встретиться: Алевтина Андреевна могла вспомнить что-то еще. Идти снова в отдел кадров не имело смысла, поэтому в строчке «отдел кадров, Бессонова, автобиографии, характеристика, газетная заметка» никаких вопросительных знаков она не поставила. На строке «больница, Синельникова?» она помедлила, соображая. Ленка наверняка отсыпалась после дежурства, звонить ей можно было не раньше обеда. Предпоследней строчкой шли «архивы, звонить? писать?». И отец, и мать были родом из Могилевской области, и она решила заказать на четверг межгород с могилевским архивом, с чего-то же надо было начинать. Оставалась последняя строчка, «милиция, Владик». Подумав, она стерла Владика. Владика больше не было в ее жизни, нужно найти другого юриста. Отчим Калюжного был адвокатом, но его просить не хотелось, мать Светы Богданчук из 7 «А» работала юрисконсультом на большом заводе, но Света отличалась редкостной безграмотностью, цена могла оказаться слишком высокой. Она перебрала в уме всех своих одноклассников – юрфак кончили двое, насколько она знала, одного отправили по распределению, один остался в Корачеве, и его она тоже записала в свою таблицу, вполне может быть, что Серега, главный классный заводила, знает его телефон.

Покормив мать, которая объявила, что с будущей недели сама становится к плите и они начнут кушать как положено, Марго вернулась к своей таблице. Было что-то успокаивающее и обнадеживающее в том, как хаос ее жизни укладывался в ровные, по линейке проведенные строчки.

После обеда она позвонила Ленке.

– Привет, – сказала та, зевая, – я из-за тебя всю ночь не спала. Так хоть пару часов да покемаришь, если потока нет, а тут полночи в регистратуре ящики ворочала. Пыли наглоталась, до сих пор чихаю.

– Нашла?

– Не-а. Весь август 1954-го просмотрела, и июль на всякий случай, и сентябрь. Ничего нет. Стало быть, не в семнадцатую их привезли.

– А куда еще могли?

– В четырнадцатую. Она чуть подальше, но если семнадцатая перегружена была…

– А ты можешь…

– Я уже попросила, – сказала Ленка и чихнула. – Светку Тарпищеву, ты ее знаешь, блондинка такая, полная, на лыжах мы вместе ходили, помнишь? Она как раз в четырнадцатой в интернатуре. Сказала – в течение недели.

– Спасибо.

– Рада стараться! – гаркнула Ленка и хихикнула. – Это все от любви, Ритуля, от любви. Кто тебя так любить будет, как я?

Марго засмеялась и попрощалась. Жизнь в очередной раз подтверждала, что нет худа без добра, Ленка в предсвадебном, предотъездном виноватом состоянии хотела помочь гораздо больше, чем обычная задерганная и измотанная учебой Ленка. А Волчанск, что ж, Волчанск. В конце концов, если бы Ленка с Серегой получили квартиру в Заречном районе, на Затопе, добираться туда пришлось бы почти те же два часа.

Она вернулась домой и до самого вечера писала прощальные письма своим десятиклассникам. В семь часов она вытащила из холодильника заранее купленный вафельный торт, сказала матери, что идет к школьной библиотекарше на день рождения и вернется не поздно, и отправилась к Нонне Семеновне. Липкина жила в получасе ходьбы, на задворках главной улицы, в одном из ветхих домов, что уже лет двадцать ожидали сноса. Все знали, что их скоро снесут, и местные газеты печатали статьи о том, какой прекрасный парк разобьют в этом районе после сноса аварийного фонда, и даже забор был поставлен, с красивым рисунком, изображающим будущий парк. Но дома всё стояли, старые, облезлые, полуразвалившиеся, и люди в них жили. Когда случалось проходить мимо, Марго всегда задумывалась, как выживают эти несчастные люди. Оказавшись внутри, она перестала понимать окончательно. Потрескавшаяся обшарпанная дверь с шатающейся ручкой пропустила ее в такой же обшарпанный, дурно пахнущий подъезд. Деревянные полы громко скрипели при каждом шаге, им отзывались железным дребезжанием ржавые почтовые ящики, перила шатались так сильно, что она отдернула руку и дальше поднималась, держась за стену. Вдоль всего второго этажа шел длинный коридор, уставленный тазами, велосипедами, сундуками, стоял тяжелый запах старой резины, ржавчины и гнилой картошки. На весь коридор горела одна тусклая лампочка, и требовалось подходить к дверям вплотную, чтобы разглядеть номера. За дверьми гремел телевизор, шел какой-то военный фильм, стрельба, слышная с двух сторон сразу, была такой реальной, объемной, что невольно хотелось присесть или прижаться к стене. Нонна Семеновна жила в последней квартире слева. Открыла она мгновенно, словно стояла под дверью и ждала.

Марго вошла, протянула хозяйке тортик, осмотрелась. Комната была длинная, узкая и заканчивалась эркером с большим тройным окном. Слева вдоль стены стоял диван, справа – стол и пианино, и места между ними оставалось ровно столько, сколько требуется, чтобы свободно разошлись два человека. Только потолки, высокие, трехметровые, с лепными виноградными гроздьями в двух углах, да бронзовая, темная от времени люстра напоминали, что дом знавал лучшие времена. В эркере стоял старинный столик на трех лапах, покрытый кружевной вязаной салфеткой, возле столика в низком глубоком кресле сидела старушка. Ее Марго тоже захотелось назвать старинной, поскольку слово «старая» к ней не очень подходило, хотя лет ей было много, очень много. Марго поздоровалась, старушка улыбнулась, протянула руку, представилась:

– Ребекка Моисеевна.

– Маргарита Алексеевна, можно просто Рита, – сказала Марго. Нонна Семеновна принесла поднос с чаем, притащила два стула, настолько ветхих, что Марго села с опаской.

– Торт! – совершенно по-детски обрадовалась старушка. Нонна Семеновна вздохнула.

– Говорят, у вас необычная история, – подвигая к Марго блюдце с кусочком торта, светским голосом поинтересовалась Ребекка Моисеевна.

Марго улыбнулась неловко, пожала плечами.

– Вы знаете, как звали ваших родителей? – спросила старушка.

– Мама, дай Маргарите Алексеевне спокойно допить чай.

– Ты думаешь, эта девочка пришла с нами пить чаю? Она пришла говорить с нами о своих родителях. Так давай о них говорить, – рассердилась старушка.

– Знаю, – сказала Марго. – Рихтеры, Самуил Исаакович и Лея Абрамовна.

– Рихтеры, Рихтеры, – забормотала Ребекка Моисеевна. – Не из тех ли московских Рихтеров, племянников академика Рихтера?

– Насколько я знаю, родители из Белоруссии, и отец, и мать. И семьи у них не осталось после войны.

– Понимаю, – медленно произнесла старушка. – Понимаю.

Мелким деликатным движением она взяла торт, откусила маленький кусочек, запила его чаем, спросила:

– А ваши родители соблюдали традиции?

Марго снова пожала плечами, Нонна Семеновна произнесла умоляюще:

– Мама, ну какая разница?

– Таки есть большая разница, Нойме, – снова рассердилась старушка. – Вопрос, брали они мацу или не брали. И если ты не перестанешь мешать мне, как я смогу девочке помочь.

В четверг с утра она отправилась на переговорный пункт, по дороге бросив в почтовый ящик письмо в Красный Крест. Телефонистка долго вызванивала Могилев, Марго терпеливо сидела на жестком неудобном стуле, слушала доносящиеся из кабинок невнятные обрывки чужих разговоров, наблюдала словно в пантомиме, как люди беззвучно плачут и смеются за стеклянными стенами. Наконец вызвали и ее.

Она вошла в кабинку, сняла трубку, долго ждала соединения. В трубке пищало и свистело, и Марго представляла себе, как крошечная птица летит со скоростью звука внутри провода, перенося в клюве слова. После шестого гудка в трубке щелкнуло и официально-равнодушный голос сказал:

– Госархив Могилевской области. Стол справок.

– Добрый день. Я разыскиваю своих дедушку и бабушку, связь с ними потерялась во время войны, и я…

– Частное лицо или организация? – перебил голос.

– Частное лицо.

– Оформите запрос через горсправку, – сказал голос, и в трубке запиликали короткие гудки.

Марго вышла на улицу, не зная, то ли сердиться, то ли смеяться собственной глупости. Ближайший киоск был у крытого рынка, и такое нетерпение вдруг ее одолело, что она не стала ждать трамвая, пошла пешком. Киоск был открыт, внутри крошечной будочки сидела смуглая пышнотелая матрона, такая пышная, что непонятно было, как она втиснулась в будочку. Марго поздоровалась.

– Слушаю вас, – не слишком приветливо отозвалась женщина.

– Я разыскиваю своего дедушку, – начала Марго, женщина перебила:

– В Корачеве?

– Нет, в Белоруссии.

– Справки об иногородних гражданах предоставляются только по почте. Справки предоставляются только об адресах граждан, проживающих в городах или районных центрах. О гражданах, проживающих в сельской местности, наша служба справок не дает, – казенным голосом сказала женщина. – Тридцать копеек за человека.

– Дайте мне десять бланков, – попросила Марго.

Получив карточки, она отошла к фонтану, села на скамейку, достала зеленую тетрадку, в которую давно переписала все имена и фамилии, и заполнила анкеты на двух бабушек, двух дедушек, отцовских дядю, братьев и сестру и соседку, прятавшую мать. На второй половине каждой карточки она каллиграфически тщательно вывела свои имя и адрес.

– Вы мало данных указали, – заметила матрона в киоске, принимая у Марго бумаги. – Чем больше данных, тем легче искать и лучше результаты.

– Все, что знаю, – развела руками Марго. – А когда ждать ответов?

– Не могу сказать, мы пошлем запрос в Белоруссию, они ответят вам по почте.

«Марго» ее назвал Борька, уже на третий день знакомства.

– Ты похожа на Маргариту Валуа, королеву Марго, – сказал он.

– Внешне? – поинтересовалась польщенная Рита.

– Нет, – сказал он, – внешне не похожа, судя по картинкам, но Таллеман де Рео писал, что у нее был острый ум и независимый нрав. Как у тебя.

– Кто писал? – переспросила Рита.

– Один французский сплетник.

Рита уставилась на него в недоумении, не зная, обижаться или гордиться, он сказал:

– Какая разница, кто писал. Главное, что это есть. У нее и у тебя.

Так Рита стала Марго и никак иначе сама себя с тех пор не называла. Но другим так называть себя не разрешала, никому, кроме Борьки.

Когда он сказал ей, что получил разрешение на выезд, первая мысль ее была почему-то: теперь никто больше не будет называть меня Марго.

Стояла осень, октябрь, та короткая пора, когда на одной ветке можно найти и желтые, и зеленые, и красные листья. Ветер гонял по городу сухое шуршащее золото, по реке неслись сотни, тысячи крошечных желтых лодочек, сбивались в кучу на поворотах, и тогда казалось, что по реке плывет огромная желтая рыба, выставив над водой длинную, широкую чешуйчатую спину. Воздух казался рябым от сотен парящих листьев, оранжевых, желтых, багряных, пурпурных. Было тепло и сухо, и они все время гуляли, куда-то шли, и казалось, что если остановишься, то сразу настанет неизбежное. У Марго было странное чувство, что из нее вытягивают какой-то внутренний орган, вырывают, как вырывают зуб, тянут не переставая, и больно, и невозможно дышать, и хочется, чтобы уже кончилось все это поскорее, неважно как, только чтобы кончилось, потому что невозможно больше терпеть эту боль. Борька предложил доехать с ними до Москвы, семья должна была провести там еще несколько дней, что-то доделать и дооформить. Марго отказалась. Он вздохнул. Смешной человек, до самого последнего дня он верил, что уедет не один, что она передумает, поедет жить в далекую жаркую страну, такую крошечную, что на карте ее обозначали цифрой, потому что для названия не было места.

А ведь если бы она уехала тогда, то так бы ничего и не узнала. Или узнала бы, мать бы рассказала при прощании.

– Мам! – крикнула Марго.

– Чего тебе? – отозвалась из кухни мать.

– А почему ты мне ничего не рассказала, когда Борис уезжал?

– Боялась, – выйдя из кухни, виновато сказала мать. – Кабы ты узнала тогда, уж точно бы уехала.

– Никуда бы я не уехала, – механически сказала Марго.

– Так и не пишет Борис твой?

– Я ему не велела.

– Мог и не послушаться.

– Не мог. Мам, я тебе сказать хотела, ты только не волнуйся, все живы-здоровы, но я с работы ушла.

– Как ушла? – ахнула мать.

– Как люди уходят? Написала заявление, по собственному желанию.

– Уедешь?

– Ну что ты, ей-богу, не уеду я никуда, просто не хочу в школе работать.

– И что теперь делать будешь?

– Книжки буду писать. Попробую в газету устроиться.

– Так пробовала уже.

– Еще раз попробую.

Мать села на кресло, кресло тяжело заскрипело, она сказала печально:

– А я думала, денег накопим, тахту тебе купим.

– И накопим, и купим. Ну что ты, в самом деле.

– Для чего ж ты училась столько лет?

– Мам, ну ты же знаешь, я не собиралась быть учителем, просто так вышло. Ну что ты плачешь, мам, ну ей-богу…

– Непутевая ты, – сказала мать сквозь слезы. – Шебутная. Все тебе не так. Разве жизнь так проживешь, Рита, чтоб все по-твоему вышло? Думаешь, мне больно охота было двадцать лет чужих детей смотреть? Иной раз встанешь поутру, уж так неохота на работу идти, свет белый не мил. А ничего, встанешь, пойдешь, оно все и развеется. Семьи у тебя нет, вот что я тебе скажу. Семьи нет, детей нет, вот ты и маешься. Зачем Владиславу отказала, такой человек хороший, солидный, положительный. Ну уехал Борис твой, так что же, будешь век одна куковать? А жить на что мы будем? На пенсию мою не больно-то разгуляешься.

– Мам, июнь я еще работаю, потом мне отпуск положен, оплачиваемый. А к сентябрю я что-нибудь найду. В крайнем случае в твой садик пойду, нянечкой.

– Ну да, – вставая, горько сказала мать, – для того ты пять лет в университете скамью терла, чтобы детишек на горшок высаживать. Да я со стыда помру прежде, чем ты там появишься.

Она ушла, Марго выдохнула, самое трудное было позади. Мать приняла новость гораздо легче, чем она ожидала: то ли не хотела ссориться, то ли просто смирилась с тем, что ничего путного из Марго не выйдет.

«Ту-да, ту-да, – стучали колеса поезда. – Ту-да, ту-да». Марго смотрела в окно, на усталую желтоватую зелень и выгоревшее небо конца лета. Редкие березы, протыкавшие тут и там тяжелый, плотный папоротниковый ковер, сменились густым подлеском, потом и сам лес подступил к дороге: широкие ели, опустившие к земле тяжелые лапы, словно натруженные шершавые руки; сосны, высокие и прямые, как огромные колонны; корявые мощные дубы со змеящимися во все стороны ветками. Лес всегда успокаивал ее, он был неизменен, такие же сосны и дубы росли рядом с античными храмами и вокруг средневековых замков, и оттого, что в мире есть что-то неизменное, постоянное, почти вечное, жить становилось не так страшно. Ей всегда казалось, что слова «дерево» и «древность» были однокоренными неслучайно.

На вокзал ее провожал Глеб. Встретились они на Ленкиной свадьбе, за день до отъезда, встретились неожиданно и так обрадовались друг другу, что уже после третьего тоста Марго ушла из-за центрального стола, где ей, как подружке невесты, положено было сидеть. Ушла, сняла с себя дурацкую красную ленту через плечо, которую нацепили на нее в загсе, и села рядом с Глебом, за стол друзей жениха. Ленка кивнула издали и показала большой палец. Со свадьбы они ушли последними, оставив в зале только Ленкиных родителей и Серегину мать, собиравших в сумки недопитое и недоеденное. Долго бродили по городу, дошли до набережной, опустились на прохладные влажные ступени широкой лестницы. Пара школьников, сидевших в обнимку у самой воды, покосилась на них недовольно.

– Я завтра уезжаю, – сказала Марго. – В Белоруссию.

– Надолго?

– Не знаю. Недели три – месяц.

– Можно спросить, зачем?

– Это очень сложно, Глеб. Я же сказала тебе, объясню в декабре.

– Но если уж мы встретились.

– Если уж мы встретились, – задумчиво повторила Марго.

С реки тянуло сыростью, было холодно даже в Глебовом пиджаке, но уходить не хотелось. С ним можно было молчать, редкое, очень ею ценимое качество.

– Это долго объяснять. Долго объяснять, трудно объяснить. Не время сейчас и не место, – сказала она наконец. – И я сама еще не все понимаю.

– Я могу помочь?

– Разве что донести чемодан, – засмеялась Марго, но он не подхватил шутку, спросил серьезно:

– Во сколько у тебя поезд?

– Зачем я тебе сдалась? – спросила Марго. – Разговариваю загадками, встречаться не хочу, о себе не рассказываю, о тебе не расспрашиваю.

– Не знаю, сам удивляюсь, – усмехнулся он. – Каждый день о тебе думаю все эти три месяца. Нужная часть, как в головоломке.

– В какой головоломке? – не поняла Марго.

– Танграм, например. Чтобы его сложить, нужны все семь частей, и только эти семь частей, и ничего, кроме них.

– И в какой головоломке я нужная часть?

– В моей картине жизни. Без тебя больше не складывается.

«Мы всего шесть раз виделись», – хотела сказать Марго, но промолчала, просто погладила его по руке. Он взял ее руку в свои, спросил:

– Но писать тебе можно будет?

– Могилев, главпочтамт, до востребования.

– Кому?

Марго засмеялась, он посмотрел удивленно.

– Вот видишь, – сказала она, вставая. – Даже на этот вопрос нет простого ответа. Пиши Бородиной Маргарите Алексеевне.

У подъезда, прощаясь, Марго встала на цыпочки и поцеловала его. Он подхватил ее на руки, и высвободиться она смогла только через четверть часа, вбежала в подъезд, не зная, от него ли бежит, от себя ли, поднялась на площадку между первым и вторым этажом и долго смотрела, как темная высокая фигура кружила по двору, сидела на лавочке, стояла под окнами. С рассветом он ушел, она спустилась на первый этаж, осторожно открыла дверь, прошла на цыпочках в свою комнату и заснула, едва успев стащить платье.

– Видно, свадьба веселая была, – заметила мать, когда в полдень Марго вышла из душа.

– Очень веселая, – согласилась Марго. – Напрасно ты не пошла.

– Да я там не знаю никого.

– Неправда, и тетю Веру ты знаешь, и дядю Витю. И с Серегиными родителями десять лет на родительских собраниях сидела.

– То когда было. Теперь уж они и не вспомнят, нужна я им. Никому я не нужна, даже тебе.

– Мам, ну как тебе не стыдно?

– А чего мне стыдиться? Была бы нужна, не поскакала бы за тридевять земель неведомо чего искать.

– Мам, – устало сказала Марго, усаживаясь за стол. – Я же тебе объясняла.

Мать не ответила, поджала обиженно губы, села в угол, обмакнула в чай сушку.

– Значит, так, – учительским голосом произнесла Марго. – Я буду звонить тете Гале раз в неделю. Она будет приходить к тебе дважды в неделю. Если у тебя что-то заболит, у тебя есть телефон Светы Тарпищевой, она обязательно поможет. Если трубу опять прорвет, позовешь соседа со второго этажа, я с ним говорила.

– Как же, буду я чужим людям докучать, – глядя на сушку, пробормотала мать.

– Мам! – не выдержала Марго. – В прошлом году я уезжала в отпуск, и в позапрошлом, и до того, и все выжили. Ну что ты как маленькая?

– А ну как не вернешься, – сказала мать и всхлипнула.

– Ну почему я не вернусь? Почему?

Мать отмахнулась, вытерла фартуком слезы, Марго отправилась собирать чемодан.

В четыре часа в дверь позвонили. Марго побежала открывать – в дверях стоял Глеб.

– Я бы пришел на вокзал, но ты не сказала, каким поездом едешь, – выпалил он, и Марго посторонилась, пропуская его в комнату. Может, и неплохо, что мать будет знать о нем.

– Мам, – сказала она матери, выглянувшей из кухни, – познакомься, это Глеб. Ольги Петровны внук, помнишь, в больнице?

Мать ахнула, стащила фартук, пригладила волосы, представилась, церемонно, лодочкой, протягивая руку:

– Бородина Антонина Петровна.

– Пьем чай, и на вокзал, – приказала Марго.

Мать засуетилась, полезла в сервант за парадными чашками и блюдцами, достала коробку мармелада.

– Я не принес ничего, – извинился Глеб, – я…

Марго закрыла ему рот ладонью, потащила на кухню, усадила за стол.

– Это вы с Ритой с больницы знакомы, Глеб? – поинтересовалась мать, разливая чай.

– Да, три месяца.

– Надо же, какая секретница, не сказала мне ни слова. А кем вы работаете?

– Мам!

– Я инженер, работаю в проектном институте.

– Рита учительницей работала. А теперь не знаю уж, что с ней будет.

– Мам!!

– Да молчу, молчу, – сказала мать с досадой. – Будто переменится что, если я скажу.

На вокзал они приехали рано, потому что мать настояла, что выезжать надо за два часа. Сама она ехать отказалась, объявила, что не желает на людях слезы лить. Выпили по бокалу вина в вокзальном ресторане, Глеб помог ей занести в вагон чемодан, забросил его на багажную полку. Сидевшая напротив пожилая женщина разглядывала их с нескрываемым любопытством, и Марго вышла с ним в вагонный тамбур, быстро, едва касаясь, поцеловала и велела:

– Все, иди.

Потом вернулась в вагон, залезла на свой верхний этаж и долго лежала, ни о чем не думая, ничего не вспоминая, просто слушая стук колес.

В Москве у нее была пересадка. Раньше, в прежней жизни, она побежала бы по музеям, по галереям, по книжным магазинам. Сегодня, перебравшись на Белорусский вокзал и оставив там чемодан, она вышла на привокзальную площадь и спросила у первого встречного, как попасть в ближайший парк. Выйдя на Садовое кольцо, по Петровке она дошла до сада «Эрмитаж», забралась в самый дальний угол, открыла книжку, подаренную Ленкой на прощанье. Не читалось. Вот уже три месяца не читалось, не писалось, не придумывалось. Как будто она рождалась в этот мир заново и должна была учиться всему заново: заново увлекаться прежними или новыми увлечениями, заново дружить со старыми друзьями, заново выбирать себе дело. «Заново влюбляться», – подумала она и покраснела. Еще в вагоне, в сером предрассветном сумраке она решила не думать о Глебе до конца путешествия, и на тебе, подумала в первый же день. Убрав книгу, она достала ручку и тетрадь. В старой, довоенной еще книжке «Как стать писателем», раскопанной в букинистическом лет пять назад, она вычитала, что писать надо каждый день, даже если в конце дня все написанное летит в корзину. Пять с лишним лет она следовала этому правилу, исписывая по общей тетради в месяц, регулярно посылая рассказы в журналы и столь же регулярно получая вежливые и не очень отказы. Но колесо, которое должно было раскрутить ее и вынести на орбиту, прокручивало. Она напоминала себе то об «Унесенных ветром», отвергнутых сорока издательствами, то о Брэдбери с его восемью тысячами отказов и продолжала писать и посылать. И вдруг жизнь поменялась так резко и круто, что ее вынесло, выбросило из колеи и вот уже три месяца не получалось в нее вернуться.

Она открыла тетрадь, новую чистую тетрадь, пахнущую деревом и свежестью, крупно, размашисто написала в центре первой страницы «Дневник моего путешествия», перелистнула, на второй странице вверху написала «День первый. Москва. Сад „Эрмитаж“».

Посидев еще немного над пустым листом, она закрыла тетрадь и целый час разглядывала людей на соседних лавочках, придумывая им биографии – давняя, с детства любимая игра. Потом встала, дошла до Доски почета передовиков труда Свердловского района и долго изучала ее. У всех передовиков были необыкновенно серьезные лица, будто они только что узнали печальную новость или им предстояло совершить что-то трудное и неприятное. С другого конца парка слышались раскаты смеха, там выступал на летней эстраде какой-то юморист, но Марго его шутки не показались смешными.

Окраины Остренска напоминали щербатый рот. Аккуратные новенькие четырехэтажки из белого кирпича сменялись ветхими избами за дырявыми заборами, за избами вновь вырастали белокирпичные новые дома, за ними снова темные, дряхлые, приникшие к земле домишки. Автобус остановился возле приземистой бетонной коробки с надписью «Автовокзал» на пластмассовом козырьке. Апатичная сонная девушка, сидевшая за крошечным окном с надписью «Касса», объяснила Марго, что надо идти по Кирова примерно полчаса, затем свернуть налево.

Улица привела Марго в центр городка, чистый, ухоженный, трогательно уютный, потом вывела снова в частную застройку. Но тут дома были добротные, ладные. Поверх крепких заборов тянулись тяжелые ветки, увешанные лилово-красными с сизым налетом шарами яблок и лимонно-желтыми лампочками груш. Дойдя до нужной улицы, Марго свернула налево, прошла сотню метров и остановилась в замешательстве: улица заканчивалась развилкой.

Наверно, у нее был очень растерянный вид, потому что идущие следом две девочки тоже остановились и уставились на нее с интересом.

– Извините, вы не подскажете, где Янковские живут? – спросила их Марго.

– Якие Янковские?

– Стефания Андреевна.

– Бабуля Стефа? Яна вон у том доме жыве, с желтым плотом.

Марго поблагодарила и пошла в сторону дома с желтым забором. Возле калитки она остановилась, вытерла носовым платком потные ладони. Ладони тут же вспотели снова, она глубоко вдохнула, выдохнула и постучала. Никто не ответил, она постучала сильнее, калитка скрипнула и приоткрылась. Марго вошла, притворила калитку, прошла по узкой, выложенной булыжником тропинке к большому нарядному крыльцу, постучала в дверь. В доме было тихо, и она совсем уже было расстроилась, но вдруг услышала за углом сухой старческий кашель. Осторожно, стараясь не наступать на клумбы и грядки, она пошла вглубь двора. Дом был прочный, длинный, двухчастный. Части соединялись крытой галереей. В галерее на ветхом деревянном стуле с черной кожаной спинкой сидела старуха и вязала. Старуха была сухая, высокая и такая древняя, что казалось, будто она проросла корнями в земляной пол и сидит тут вечно, прядет, как парки, свою пряжу, вывязывает чьи-то судьбы.

Марго кашлянула, старуха спросила, не поворачивая головы:

– Хто тут?

– Я… Вы Стефания Андреевна?

– Што трэба?

– Моя фамилия Рихтер, – быстро сказала Марго. – Во время войны вы прятали еврейскую девочку, Лею Краверскую, я ее дочь.

Старуха не ответила, словно не услышала, и головы не повернула. Марго подошла поближе, встала прямо перед ней – старуха была слепая. «Если она еще и глухая», – с ужасом подумала Марго, но тут старуха повторила:

– Што табе трэба?

– Моя мать умерла, когда мне было два года. Я почти ничего не знаю о ней. Если бы вы могли рассказать, что помните.

Старуха молчала, но Марго заметила, что она перестала вязать. Прошло пять минут, десять, пятнадцать.

– Я вас очень прошу, – сказала Марго, стараясь говорить не слишком жалобно, было ясно, что старуха не из тех, которых жалобят. – Я не могу найти больше никого, кто бы знал ее или ее семью.

– Няма семьи, – вдруг громко и четко выговорила старуха. – Нiкога няма. Усiх спалiлi.

– А моя мама, как она спаслась? – сглотнув, спросила Марго.

– Вона яму вырыла пад дротам, пралезла ды да мяне прыбегла. А я яе ў склепе сховала.

Старуха говорила по-белорусски, понять ее было можно, но ускользали подробности, детали, то главное, для чего Марго приехала. Она подумала с тоской, что могла вместо джинсов купить на толкучке диктофон, его предлагал тот же парень-фарцовщик, но нет, купила джинсы, и вот теперь расплачивается.

Хлопнула калитка. Марго сделала шаг назад, выглянула из галереи. По булыжной тропинке шла женщина лет пятидесяти в цветастом платье и мужском пиджаке.

Марго поздоровалась, женщина подошла поближе и вдруг остановилась, побледнела, ухватилась рукой за сруб дворового колодца.

– Катерина, ты? – спросила старуха.

– Я, мама, я, – хрипло произнесла женщина.

– Моя фамилия Рихтер, – сказала Марго. – Рита Рихтер. Я дочь Леи Краверской.

Женщина резко выдохнула, попыталась улыбнуться:

– Зразумела зараз. Спачатку подумала гэта Ринка стоит, аж сердце схватило.

– Кто стоит?

– Да Ринка, сестра Лейкина, хіба яна не рассказывала?

– Мама умерла, когда мне было два года.

– Зразумела, – медленно повторила женщина. – Да что ж мы тут в повети, идемте до хаты. Мама, вставайте, обедать пора.

Она помогла старухе встать, повела ее к крыльцу, Марго пошла следом. Из полутемных сеней они вошли в большую светлую хату.

– Як вас звать-величать? – спросила женщина, усаживая старуху на стул возле покрытого цветастой клеенкой большого обеденного стола.

– Маргарита.

– А я Катерина буду. Отобедайте с нами чем бог послал, сердечно просим.

Марго достала из сумки коробку конфет, палку копченой колбасы, купленные в Москве, выложила на стол.

– Это вы уберите, не надо это, – сказала Катерина, но Марго заметила брошенный ею на колбасу взгляд, прижала палку ладонью к столу, попросила:

– Ну пожалуйста. Вы позвали меня в гости, а в гости принято ходить с подарками.

– Якія яшчэ падарункі, Катерина? – грозно вопросила старуха.

– Да цукерак она принесла, с чаем попьем. Але перше я вас бурячником угощу.

Она забрала колбасу, ушла в угол, за печку, где красовалась блестящая газовая плита, пояснила, заметив взгляд Марго:

– На промкомбинате выделили. Стамілася я вилки́ тягать.

Через четверть часа на столе стояла внушительная миска розового свекольника, в котором островами плавали половинки яйца и веточки петрушки лежали поверх них рухнувшими пальмами. Хлеб на тарелке был нарезан толстыми щедрыми ломтями, в банке домашней сметаны торчала большая ложка, драники лежали горой на блюде – в этом доме ели от души.

После свекольника и драников со сметаной принялись чаевничать. Старуха молчала, Катерина тоже не начинала разговора, пила чай вприкуску, исподтишка бросала на Марго быстрые любопытные взгляды, и Марго решилась, спросила:

– Скажите, пожалуйста, а вы тоже знали мою маму?

– А як же. Мы с ей разом в склепе ховались, от немцев. Мне как пятнадцать годов сполнилось, так мама меня у склепу разом с Лейкой сховала, чтоб немцы не спортили. Соседам сказала, что я в іншую деревню пошла. Так и выжили. А сестер Лейкиных усіх снасильничали. Потом спалілі усіх. Усе гетто спалілі.

Она всхлипнула, ладонью стерла, смазала слезы, сказала виновато:

– Як упомню, так всегда плачу.

– Но почему они не сбежали, как мама?

– Так через тую яму Лейка еле протиснулася, а глыбей нельзя было копать, забачут.

– А почему она к вам побежала?

– Куды ей еще бегчы, мы ж соседи были. Прибегла, а спина у ей ўся ў крыві, дратом пораненная. Долго мама ее лечила.

– Бяда, – вдруг громко и протяжно вздохнула старуха. – Бяда.

– А какой она была, моя мама?

– Якая? Кучерявая была, худенькая, бегала хвидко. Яна младшая была, распешчаная, ўсе сестры с ней возились. Эстерка ей платья шила, Ринка истории ўсякія складала, про прынцэс. Ринка ей сказывает, а она смеется, завсегда смеялась. Але гэта до войны было, до немцу.

Она улыбнулась печально, снова вытерла слезы, отхлебнула чаю из толстой тяжелой кружки.

– У іх во дворе дуб рос, агромадный, все говорят – выкорчевать, от его огороду вред, а дядько Аврум сказал: хай будзе, хай девчонки играють у его. Четыре дочки у яго было: Рывка, Эстерка, Ринка и Лейка. Пять было, у Эстерки сястра была близнючка, але памерла, захворала да померла. Рывка с Эстеркой працавалі уже, Ринка с Лейкой у школу ходили. Ринка чудная была: на дуб гэты залезет и сидит там, пишет. У ей доска там была устроена, сидеть. В тятрадку все писала, толстая такая тятрадка у ее была, сама зрабіла. Все писала ў нее, писала. У гетто их забрали, а яна все пишет. Лейка эту тятрадку из гетто вынесла, говорит, схаваць трэба. Я говорю: дай мне, я сховаю. Нет, говорит, Ринка мне велела. Ночью вылезла из склепу, сховала. Я кричу: да ты ж дурніца, тебя ж полицаи схапать могли, они и по ночам шастают, а она смеется – не схапали же. Отчайная была.

– А где теперь эта тетрадка?

– Да хто ж его знает, – не глядя на Марго, произнесла Катерина. – Полсела спалили, хіба до тятрадки тут.

– Нікога няма, – громко сказала старуха. – Ни Рывки, ни Ринки, ни Эстерки. І Петруся майго няма. І Васіля.

– Полсела нема, – вздохнула Катерина. – Война все. По сей день мне снится. Самолеты летят, бомбы падают, пушки палят, свету не видать. И шум такой от их. Учитель у школе был старенький, Федор Никитич, сказав, что трэба рот открывать, бо оглохнешь. Вот рот откроешь, уши заткнешь – а усе чуешь, как они летят-завывают. И страшно так, аж шкура на всем теле натягается.

Якраз перед войной электричество у село провели. А тут бомбы летят, столбы падают, правады валяются. Федор Никитич, усе бегав и кричав: «Правады тут! Правады не чапайте».

Потом немцы приехали, машины у их такие большие, черные. Я гляжу через плот и думаю: як же они убивают – молодые такие, веселые, загорелые. Один совсем близко до плоту подошел. Высокий, пригожий, глаза блакитные. Я так удивилась.

А они яму большую выкопали, за артелью, и как пошли стрелять. Каждый день зранку стреляют, даже петухи петь перестали, схаваліся. К зиме вешать начали. У кого в семье партизаны, всю семью вешают. Але полицай хату чью хочет, скажет, что партизаны, опять вешают. А морозы такие были, так они, покойники, висят и трещат, ровно древы у лесе.

За девками полицаи охотились, так мать меня в склепе схавала. Я спочатку там одна сидела. А потом с Лейкой. А у склепе страшно. Там крысы были, у них в темноте глаза горят, ровно огни на болоте. Мы на бульбе лежали, рядно постелем и лежим. А весной бульбочка прорастать начала. Заснешь, а ночью росточек выскочит и щекочет возле носу. Як жучок. Жуков усякіх полно было, то в карман залезут, то в сподняе. Я их страсть как боялась, а Лейка не боялась совсем, усе разглядывала.

А как немцы взялись облавы делать, мы на балоты почали уходить. Уйдешь и сидишь. Холодно, страшно, домой охота, в тепло, а нельзя. Апошні раз вернулись у село, а дома и нет, головешки одни. Ой, лепше не вспоминать.

Она встала, взяла со стола старенький мятый чайник, поставила на плиту, долго чиркала спичками, зажигая газ.

– А потом? – осторожно спросила Марго.

– Так и жили потом, у болоте. На островках. Курени себе построили и жили. Курень знаешь, што такое? Бревна ў горку и дырка зверху для дыма. Спали на галиках на сосновых. Грибы собирали, ягоды. Лейка такая была грибница, никто не найдет, а яна найдет. Собак не боялась. Там собаки были ў лесе, фашистские, на людей натяганные.

Вернулися раз с мамой у село, хотели яблок собрать, яблони погорели, а яблоки висят, они как печеные вышли, горелые, але есці можна. А там – немцы. Усіх согнали у школу, вокруг пулеметы расставили. Мама молиться начала, я плачу, думаю, добро хоть Лейку не взяли, у лесе оставили. А тут стрелять начали, хто – не зразумееш. Стреляют и кричат: «Партизаны! Партизаны!» – немцы и пабеглі. Ну и мы с окон поскакали и у лес. Полицаи за нами, да не догнали. Один был совсем просто зверь полицай, Бабарыко, Роман, он до войны в МТС механиком работав, еще коров забивав, свиней. С одного удару забивав, здоровый. Изувер просто, душегуб. У гетта деток расстреливал. Просто так стрелял. На лавку посадит сразу троих и выхваляется: одной пулей усіх прострелю. Только его Лейка и боялась, как пачуе Бабарыко, так трясется ўся.

А як немцы ушли, стали мы у немецких блиндажах жить, за селом, село то усе сгорело. Еду ў солдатских касках немецких варили, они большие, ровно котелок. Потом возле хаты хлев поставили, у ем жили. Хаты уж после войны строили, когда мужики вернулись. А пакуль у хлеве жили. Сами пахали, то мама за плугом, а я тяну замест коня, то обратно, яна тянет, а я за плугом. А Лейка усе у лес ходила, грибы, ягоды, лыко драла для лаптей. Пакуль собаки ее не загрызли.

– Как загрызли?!

– Да немцы ж полно тварюг гэтых покинули. Сами утекли, а собак покинули. Звери, чистые звери. На людскую кровь наученные, як кинется, як у горло вцепится – капут. Лейке ногу изгрызла и руку. Могла и вовсе помереть, если бы Шмулик, батька твой, собак не отогнал да ее с лесу не вынес. Он из соседнего села был, у лесу партизанил. Отвезли ее у Бобруйск у больницу, два месяца лежала, заражение началось. Потом нам записку пишет, сестра там в больнице была наша брицовская, Ганна Семеновна, передала. Пишет, хотят меня у детдом, кажут, так меня легче найти будет, если хто из семьи остался. Я Ганне говорю: ты ей передай, чего ж легче, ничего не легче, яны ўсе сюды приедут, у Брицовку. Калi хто уцелел. Собралась сама до ей ехать, да не поспела, не отпустил меня бригадир, уборочная шла. А як доехала, уж отослали ее. Из детдому она нам письмы писала. А потом я замуж вышла, ув Остренск переехала, Алексей Иваныч мой в лесхозе работал, у конторы, рука-то одна, много не напилишь. Ну и маму до себе забрала. Она не хотела спачатку, а потом свыклась, ничего. Слепой да одной у селе тяжко. Как ув Остренск переехали, так Лейка писать перестала, может, адрес новый не дошел. Может, еще што.

– А когда вы переехали?

– Дай бог памяти, у 1954-м.

– Она умерла в 1954-м, – сказала Марго. – Под машину попала.

– Боже ж ты мой. Гэта сколь же годов ей было?

– Двадцать один.

– Ой, божечка. С кем же ты осталась, с батькой?

– Отец тоже погиб. В той же аварии. Меня удочерили хорошие люди.

– Хорошие, а все не родные. Ох, горе.

– Бяда, – снова громко вздохнула старуха. – Бяда.

– Скажите, а вот эти письма, мамины, они остались у вас?

– Письма-то? Да вроде остались. Зараз гляну, вроде мать их у шкатулке хранила. Обожди-ка.

Она ушла за занавеску, закрывавшую проход в соседнюю комнату, но скоро вернулась, неся деревянную шкатулку. Шкатулка была старая, соломенные узоры, покрывавшие крышку, высохли и растрескались, и, когда Катерина поставила шкатулку на стол, легкая, едва заметная желтоватая пыль осела вокруг на клеенку золотистым ореолом. «Золото воспоминаний», – подумала Марго и сморщилась от излишней красивости.

Катерина открыла шкатулку, достала толстую пачку, перевязанную красной атласной ленточкой, протянула Марго. Руки дрожали так сильно, что пришлось взять пачку двумя руками сразу. На самом верху пачки, под ленточкой, лежала выцветшая фотография с узорчатыми краями, точно такая, как та, что лежала теперь у Марго в бумажнике: полная большеглазая молодая женщина, пухлый младенец, худой длиннолицый мужчина.

– Видишь, – сказала Катерина, – Лейка-то. Завсегда худая была, ровно дошка, а пасля больницы, у детдоме, разобралась, у тело вошла.

Марго кивнула, положила пачку на стол, отхлебнула холодного чаю, чтобы проглотить застрявший в горле ком.

– Еще чаю погрею? – вскинулась Катерина.

– Нет, спасибо. Я хотела спросить вас, только не обижайтесь, пожалуйста, но может быть, если… может быть, я могу взять эти письма? Только почитать и переписать, я обязательно верну, честное слово, верну. Понимаете, у меня ничего нет, ничего не осталось от родителей, совсем ничего.

Катерина взяла со стола серебряную бумажку из-под конфеты, свернула ее в трубочку, развернула, снова свернула, посмотрела, хмурясь, на мать, на письма, произнесла громко и медленно:

– Мама, вот Лейкина дочка письма узяць хочет.

– Никого няма, – сказала старуха. – Лейки няма, Петруся няма, Васіля няма.

– Петрусь – гэта батька мой, а Василь брат старший, – пояснила Катерина, погладила мать по плечу, встала и начала убирать со стола тарелки. Марго смотрела в пол, ждала, боясь спугнуть ее неправильным словом или взглядом. Катерина убрала тарелки, поставила на плиту чайник, подвинула к Марго большую миску яблок, предложила:

– Угощайтеся.

Марго взяла яблоко, надкусила, не ощущая вкуса. Катерина вдруг засмеялась, выговорила сквозь смех:

– Хотела у тебя документ спросить, да який еще документ, ты ж вылитая Ринка, прямо один до одного. Ринка моя лепшая подружка была, мы с ей одногодки были. Рывка с Эстеркой постарше были, працавалі уже, Рывка фельдшеру помогала, а Эстерка с отцом в артели в войлочной. А Ринка толькі школу скончыла, семь классов. Ва усей их семье першая семь классов скончыла. Да…

Она вытерла руки рушником, погладила лежавшие на столе письма, печально улыбнулась Марго:

– Бери, бери, чего уж там. Ты читать будешь, перечитывать, а у нас просто так лежит, для памяти. Бери. И тятрадку Ринкину бери, нічога, бери. У нас она. Лейка ее у войну пад дубам ховала, а потом достала. Калi собаки покусали ее, все из больницы писала, чтоб тятрадку берегли, на курево не свели. Я уж ей написала, может, по почте дослать, а она говорит: нет, потеряют на почте, я лепше сама приеду. Кали ты до нас доехала, так забирай. Фотографию оставь, и апошняе письмо, а остальное бери. Зараз принесу.

Она встала, снова ушла за занавеску, вернулась и протянула Марго самодельную толстую тетрадь, когда-то, видимо, канареечно-желтую, но побуревшую от времени, в пятнах, с разлохмаченными краями. Марго взяла тетрадь непослушными, плохо гнущимися пальцами, положила на стол, открыла. «Рина Краверская. Повесть», – было написано на первой странице.

– Я усе думала, калі выйду на пенсию, прочитаю. Да уж не прочитаю, не разглядеть мне. А ты будешь читать. Будешь?

Марго кивнула, сказала хрипло, пытаясь унять дрожь в голосе:

– Можно я последнее письмо прочту?

– Ты услых читай, и я паслухаю, и мама.

Марго откашлялась, развязала ленточку, отложила фотографию, развернула желтоватый лист.

– Конверты мой Алексей Иваныч на цигарки все извел, – вдруг вспомнила Катерина. – Ужо я лаялась с им, а ему курить охота, ровно паровоз дымил.

– «Дорогие тетка Стефа и Катерина, – начала Марго. – Шлю вам свой комсомольский привет. Давно я вам не писала и не знаю, как у вас дела. Мне очень интересно знать, как вы поживаете. У меня все хорошо, я снова работаю на самолетном заводе, Ринку отдали в ясли».

Марго остановилась, снова откашлялась, повторила:

– «Ринку отдали в ясли. Сначала я не хотела, но на одну зарплату втроем не прожить, с продуктами управляемся, но на одежду едва хватает, только если вдвоем работать, тогда всего хватает.

Шмулик думает насчет на вечерний пойти в юридический или на заочный, это чтобы в суде работать, он хочет предателей судить.

Хотела еще спросить вас, может, помните, был такой изверг каратель Роман Бабарыко, который Шмуликину сестру Хану застрелил и еще много детей в гетто. Не знаете вы, поймали его после войны или он с немцами ушел? Я читала в газете, как поймали и судили карателей, и вспомнила про него. Если вы знаете, что с ним, напишите мне, пожалуйста, или напишите, что не знаете.

Еще напишите, жив ли старый дуб с нашего двора. Я за ним скучаю.

Мы живем все в общежитии, может, получим от завода квартиру, но когда – никто не знает. Надеюсь, что скоро, общежитие наше смешанное, холостые и семейные, шумно очень. Особенно по выходным. Такие наши новости. А какие ваши новости? Катерина, ты все еще в артели работаешь или в лесхоз ушла? Как Алексей Иваныч? Как у тетки Стефы с глазами?

Желаю вам всех наилучших пожеланий, я и Шмулик тоже. Если на будущий год нам отпуск дадут вместе, то мы к вам доберемся.

Ваша Лея».

Катерина утерла слезы, высморкалась, разлила по чашкам свежий чай, спохватилась:

– Может, ты чего покрепче хочешь? Есть у меня, для соседа держу. Ён нам помогает, дровы колет, снег чистит.

– Нет, спасибо, – отказалась Марго. – Я пойду, наверно, и так уже у вас столько времени отняла.

– Да што время, – отмахнулась Катерина, – время наше немеряно. Ты где живешь сама?

– Я живу там же, где родители жили, в Корачеве. А сейчас в Могилеве у знакомой.

– Так ушев уж автобус могилевский, давно ушев.

– Ничего, я попутку поймаю, как-нибудь доберусь.

– Ни да чого тебе по ночам шнырять, оставайся у нас, места много, правда, мама?

– Места много, – повторила старуха.

– Неловко.

– Мама твоя почитай четыре года с нами жила, а ты одну ночь не можешь? Оставайся.

– Я хотела завтра в Брицовку поехать.

– Ну дык чего гэта тебе в Могилев и назад мотаться, оставайся. Калi повезет, я тебе и подвозку найду, соседский сын шоферит, по селам товар возит с промкооперации, я вот хутка сбегаю, пакуль яны спать не завалились, жди.

Она выскочила в сени, Марго снова опустилась на стул.

Старуха встала, пошла вдоль стола, держась за край и медленно, тяжело ступая. В углу за печкой она нащупала большой медный таз. Марго догадалась, принесла чайник, налила в таз теплой воды, подхватила со стула широкий красно-белый рушник. Посуды было немного, справились они быстро, и старуха вернулась на свой стул у окна, а Марго вышла на улицу, ушла в глубь двора, достала пачку сигарет. Закурить никак не получалось, спички то ломались, то гасли. Она бросила пачку обратно в сумку, села на низкую скамейку и долго сидела в густеющей темноте в углу двора, не всхлипывая и не вытирая слез, странно горячих и соленых.

Так ее и нашла Катерина, села рядом, обняла за плечи, сказала:

– Ты поплачь, поплачь, я и то дивилась, як гэта ты все слухаеш да слухаеш, и ни слезинки, ровно железная якая. Поплачь, боль да гора с плачем выходят, их выпускать трэба, а не выпустишь – сердце надорвешь. Поплачь, потом спать пойдем, а завтра з раніцы Миколай заберет тебя, прямо в Брицовку и доставит, яму туды не трэба, але я уговорила его, десять километров невеликая петля. Нічога, нічога. А вечером ён тебя и заберет, нічога, ён добры хлопец, Миколай. А в Брицовке ты адразу у сельпо иди, до продавщицы, спроси, где тетка Броня живет, скажи, что Катерина Янковская тебя прислала, про Краверских даведацца хочешь, про дядьку Абрума, яны тебе родня. Яна тебе расскажет, где дом ваш был и наш где. И про гетто расскажет. Нічога, нічога.

Николай забрал ее в шесть утра. Он оказался чрезвычайно молчаливым, за два часа дороги они не сказали друг другу и трех слов, за что после бессонной ночи Марго была ему благодарна. Грузовик трясло на выбоинах, ее подташнивало, звенело в ушах, спать было невозможно, она просто сидела с закрытыми глазами, думая только о том, когда же наконец доберется до места, когда же кончится эта жуткая тряска.

На очередной дорожной развилке Николай остановился, махнул рукой в сторону темнеющей на горизонте, неясной, неровной полосы домов, сказал: «Туды иди, там село. У шесть сюды приходь, заберу назад».

Марго спрыгнула в мягкую пушистую пыль, пошла по обочине. Дойдя до деревни, напилась холодной воды из колодца. Колодец подчеркивал, усиливал странную призрачность, нереальность происходящего. Большой каменный дом с надписью «Сельпо» был закрыт на тяжелый амбарный замок, но на лавочке у крыльца уже сидели две старушки в белых платочках, которые охотно показали Марго, где живет тетка Броня. Попутно сообщили, что она бывшая учительница и живет одна, потому как всю ее семью изничтожил проклятый фашист, и она с тех пор крыху розумам кранулася. Марго дошла до дома, небольшого, старого, но ладного, с крепким забором и густым садом. Калитка была открыта, она вошла, громко поздоровалась, осмотрелась. Сбоку послышался шорох, Марго повернулась. Высокая худая пожилая женщина, большеглазая и большеносая, смотрела на нее из-за старой вишни, опираясь на лопату. На ней были солдатские брюки-галифе и мужская исподняя рубаха, на босых ногах – калоши, на голове – рваная соломенная шляпа, и выглядела она сурово и комично одновременно.

– Здравствуйте, – повторила Марго.

Женщина царственным, неторопливым движением слегка наклонила голову и продолжала молча смотреть на Марго.

– Меня прислала… Точнее, мне рекомендовали к вам обратиться. Моя фамилия Рихтер, я дочь Леи Абрамовны Краверской.

– Я вижу, чья вы дочь. Вы похожи на всех Краверских сразу, – неожиданно глубоким, низким, сиповатым голосом сказала женщина.

– Я приехала из Остренска, от Янковских, Катерина Петровна сказала, что вы можете рассказать о моей семье.

Женщина аккуратно прислонила лопату к стволу вишни, сделала приглашающий жест и пошла к дому. В сенях она сбросила калоши. Марго тоже скинула кеды, вошла в небольшую, но очень светлую и чистую комнату, остановилась у порога.

– Меня зовут Бронислава Иосифовна, – сказала женщина. – Бронислава Иосифовна Маломедова. А вас?

– Маргарита Алек… Рита, просто Рита.

Бронислава Иосифовна налила из ведра воды в большой чайник со смешно – лебедем – изогнутым носиком, поставила его на старую чугунную плиту, велела:

– Проходите, садитесь.

Марго обошла стол, села подальше от двери, поближе к книжному шкафу. Шкаф был настоящий, не показной, не одноцветные тома собраний сочинений, выстроенные ровными рядами, а пестрый сбор книг самых разных, новых и старых, толстых и тонких, в кожаных мягких корешках с потускневшей позолотой едва различимых букв и в корешках бумажных, потрепанных и совсем свежих.

Маломедова принесла большой поднос, расставила на столе чашки, блюдца, варенье в вазочке, молоко в молочнике, сушки в резной деревянной плошке, села напротив, заметила:

– Вы любите книги.

– Люблю.

– Расскажите мне о себе.

Марго вздохнула. Рассказывать не хотелось, была в собеседнице некая жесткость, не располагавшая к душевным беседам, но за откровенность надо было платить откровенностью.

– Мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне было два года, – начала она, стараясь найти правильный тон, не слишком холодный, но и без лишнего драматизма. – Меня воспитали приемные родители. Три месяца назад приемная мать мне об этом рассказала. С тех пор я пытаюсь найти свою семью, хоть каких-то родственников. Или хотя бы узнать о них побольше.

Она остановилась, ожидая ответа, но Бронислава Иосифовна молчала, прислушивалась к пению чайника на плите, потом встала, принесла чайник, разлила чай. Чай тоже пили молча, и Марго украдкой посмотрела на часы: время еще было, но молчание тяготило ее.

– Вы сказали, ваша фамилия Рихтер? Это фамилия приемных родителей? – вдруг спросила Маломедова.

– Нет. Это по отцу.

– Приемные родители оставили вам эту фамилию?

– Нет, официально я Бородина, но так проще объяснять.

– Понятно. То есть три месяца назад вы не подозревали, что в вас течет еврейская кровь?

– Н-нет.

– И как вам такое открытие?

– Мне трудно отделить именно это знание от осознания, что я приемный ребенок. Все вместе было… неожиданно.

– То есть вас этот факт не шокировал?

– Я не очень об этом задумывалась, – пытаясь сдержать раздражение, ответила Марго.

– Вы собираетесь взять фамилию Рихтер?

– Скорее всего.

– А имя-отчество?

– Я не знаю, я еще не решила. Может быть.

– Вы смелый человек, – после долго молчания сказала Бронислава Иосифовна. – Даже если это намерение останется только намерением.

– Я не очень понимаю.

– А я вам сейчас объясню. Моя фамилия Меламуд. И родители мои назвали меня Броха, а не Броня. Но когда Броха Иосифовна Меламуд, прошедшая всю войну, окончившая с отличием витебский пединститут, подала заявление на прием в аспирантуру, ей сказали, что русским языком должны заниматься русские люди, в крайнем случае белорусы – братья-славяне. С тех пор я стала Брониславой Маломедовой. Хотя это не очень мне помогло, в аспирантуру меня все равно не взяли.

Не зная, что сказать, Марго сочувственно вздохнула.

– Но вы приехали сюда не за тем, чтобы выслушивать мои жалобы, – резко оборвала себя Маломедова. – Мне есть что вам рассказать. Меня не было в деревне во время войны – я ушла на фронт через неделю после ее начала. Сначала связисткой, затем переводчицей – я хорошо знала немецкий. Когда я вернулась, после войны, то пыталась разузнать о своей семье. Что-то мне удалось узнать, что-то до сих пор не удалось. Я была очень дружна с вашей тетей Ривкой, старшей сестрой вашей матери. Поэтому я пыталась разузнать и о ней тоже. Все, что узнала, я записала. Кое-что даже зарисовала, я неплохо рисую. Я не могу отдать вам эти записи, поскольку они существуют в единственном экземпляре…

– У меня есть фотоаппарат, я пересниму, если можно, – быстро вставила Марго.

– …в единственном экземпляре, – словно не слыша ее, продолжила Бронислава Иосифовна. – Но я расскажу вам все самое главное. Это очень тяжелый рассказ, вы уверены, что готовы к нему?

– Я… не знаю…

Маломедова помолчала, потом заговорила ровно, размеренно, монотонно, почти без интонаций:

– Я вернулась в сорок пятом. Сразу после демобилизации, в августе. Я уже знала, слухи доходили, но я надеялась, всегда хочется надеяться, вы знаете. Вдруг кто-то сбежал, ушел в тыл или в лес, к партизанам. Я начала расспрашивать, я ходила и всех расспрашивала. Не все хотели со мной говорить, вы знаете, не все мне в глаза смотрели. Потому что Юдка Гершкович, он спасся, он вместе с вашей мамой бежал, он мне о них рассказывал, что… Но это потом было, в сорок шестом, когда он вернулся… Вы знаете, что самое страшное? Не полицаи, нет. Полицаев не так уж много было, на триста дворов всего четыре местных человека нашлось, не так уж много, правда? Их всех поймали, то есть двоих поймали, один был фольксдойч, лесничий, он с немцами ушел, а один, самый страшный, Бабарыко, он исчез, словно сквозь землю провалился. Вы знаете, я думаю иногда, может, и вправду провалился, земля не смогла больше его носить, разверзлась под ним и поглотила… К чему это я? Ах, да. Так вот, самое страшное. Вы знаете, вот вы живете с людьми, вы вместе работаете, вместе отдыхаете, вместе празднуете, выручаете друг друга в беде, помогаете друг другу. Вы начинаете думать, что эти люди – они друзья, как родные, почти родные, на них всегда можно положиться. А потом приходят немцы и… Понимаете, мне Юдка рассказывал, в конце июня пришли немцы, в начале июля построили гетто. На улице, которая к кладбищу идет, я покажу вам потом, покажу. Огородили колючей проволокой пять крайних домов, пять домов, понимаете, на сто семей – пять домов. Как они там жили, представляете? Выбрали старосту, Ивана Прокоповича, он до войны в потребкооперации работал, такой степенный, солидный, к отцу моему любил ходить, они о политике разговаривали. Его уважали, моего отца, к нему многие за советом ходили и просто, поговорить. И вот, этот староста, Прокопович этот, ему немцы велели выбрать юденрат, еврейское самоуправление. Они хотели, чтобы мы сами себя убивали, своими руками, понимаете? Но никто не хотел идти в этот юденрат, никто не хотел, и тогда этот староста сам назначил, врача нашего, Арона Моисеевича, и счетовода колхозного, и Шмульку Глускина, механика из МТС, такой знаете был красивый, руки золотые, все его любили. И Шмулька сказал – я не буду. Не хочу и не буду. И этот Прокопович, он достал пистолет, то ли свой у него был, то ли немцы дали, и он Шмульку застрелил, понимаете. Просто взял и застрелил. И тогда все остальные согласились, конечно. Но Арон Моисеевич, он же врач, он сделал укол и себе, и жене, а сын у них в армии был. Сделал укол и записку оставил: «Так лучше». Понимаете, так лучше. И больше уже никто не спорил. И юденрат этот переписал всех евреев, и начался новый порядок. На рынок нельзя, в школу нельзя, разговаривать только с евреями, даже просто здороваться с неевреями нельзя, собираться больше чем по три нельзя. Мужчин сразу начали на работу гонять, потом и женщин, кто помоложе. И чуть что не так – расстрел.

В домах этих нары двухэтажные сколотили, еды не давали вообще. На работы гоняли на целый день, развалины разбирать после бомбежек, дороги расчищать, мост строить через реку – старый мост наши взорвали, когда отступали. И обязательно желтую звезду носить. И комендантский час в 18:00. Днем работаешь, вечером сидишь в гетто. А где взять еду?

Но самое страшное, вы знаете, мне Юдка рассказывал, едва их согнали, как народ пошел их дома растаскивать. Все забирали: посуду, одежду, мебель. Ничем не брезговали. Мне Юдка рассказывал: стоят они с отцом в гетто у этой колючей проволоки, а по улице сосед тащит их кур, у них хорошие такие куры были, приметные. И отец Юдке говорит: правильно, что ж теперь, курам с голоду помереть. А следом сын соседский идет и зеркало несет, у него отец портной был, у Юдки, у них такое большое было зеркало, в красивой раме, такая узорная, с виноградными кистями, я до сих пор помню. И отец заплакал тогда, и Юдка заплакал. Это в тот же день было, как их в гетто согнали, понимаете. В тот же день. Понимаете, это самое страшное. Вот эти люди, друзья, соседи…

– Но не все же такие были, – робко вставила Марго.

– Не все. Но их было много, больше половины, мне Юдка рассказывал, и вот это самое страшное, потому что полицаи – их поймают и расстреляют, понимаете, а вот эти люди, что с ними делать, они же до сих пор живут здесь, по улицам ходят. Они меня терпеть не могут, потому что я ворошу старое, а им хочется забыть, понимаете. Но я не могу забыть. Понимаете, Фаня Глускина, Шмулькина жена, она только родила, и, когда их погнали в гетто, она побежала по соседям, просила, чтобы взяли мальчика, младенца, ведь он младенец был двухнедельный, и он необрезанный был, некому обрезать было, они старого Хаима в первый же день убили, как в деревню вошли. Почему не взять младенца? И даже когда подрастет, можно же стричь его наголо, и никто не догадается, что он еврей. Но никто не взял, понимаете, никто не взял.

– Но вот маму мою спасли, и никто не выдал.

– Да, вы правы, никто не выдал. Многие и не знали. А те, кто знал, – молчали. Но почему они молчали – потому ли, что не хотели выдать, или просто потому, что их не спрашивали? Понимаете, не спрашивали, вот они и молчали. Они и до сих пор молчат, словно ничего не было.

Этот младенец потом умер в гетто, от голода умер, потому что у Фани не было молока, а коровье или козье взять было негде. Сначала ей подружка по ночам носила, потом кто-то донес на эту подружку, ее повесили. Всех мужчин молодых из гетто расстреляли, боялись, что они в партизаны сбегут. Только Иска остался, Юдкин старший брат. Он глухой был, с детства, после скарлатины у него осложнение случилось, его так и дразнили Иска-тойб. Но он с отцом работал, шил хорошо, собирался в Могилев ехать учиться. Вот он один и остался осенью, почему-то не тронули его. Он, старики да мальчишки. Как они жили там, в этом гетто, я не знаю, как они жили. Все, что могли, меняли на еду, к зиме уже ничего ни у кого не осталось.

А зимой партизаны опять мост взорвали. Немцы рассердились, прислали в деревню отряд. Страшный отряд, все в черной форме, и повязки красные на рукаве. Это мы теперь знаем, что СС, а тогда они ничего не знали, мне Юдка рассказывал. Собрали деревню на площади возле сельсовета и говорят, во всем евреи виноваты. И тут уже понятно стало, что неспроста эти черные пришли, что будут гетто расстреливать. Надо бежать, а бежать некуда.

Юдка яму под проволокой копал. Неглубокую совсем, глубокую и не выкопаешь, заметят, да и земля холодная, зима, а он ложкой копал и стамеской долбил, Иска стамеску пронес в гетто, для сестер. Две недели по ночам, на землю ляжет пластом, то ложкой, то стамеской, то руками копает, а потом снегом запорошит. Сколько-то подкопал, и тут эсэсовцы приехали. Иска ему говорит: Юдка, я немцев отвлеку, а ты беги. Мне все равно не спастись, меня никто не спрячет, и не пролезу я под проволокой, а ты беги. Я отвлеку, а ты времени не теряй, беги. А Лея, мама ваша, она с Юдкой дружила, они одноклассники были, и он ей рассказал. И вот утром эсэсовцы гетто окружили, а Иска камней набрал, на дерево залез и давай в них кидаться, да метко так, сразу двоим лоб разбил. Переполох поднялся, крики, стрельба, они все туда сбежались, а Юдка на задах подкопал, не видно с улицы. И они полезли с Леей. А лезть больно, яма неглубокая, проволока одежду рвет, кожу рвет, мне Юдка рассказывал. Вы знаете, мы с ним, когда встретились, пять лет спустя почти, он гимнастерку поднял, мне показывал: у него вся спина в шрамах. Он пролез, за ним Лея полезла, пальто сняла и полезла. Голову-то просунула, а потом зацепилась чем-то и застряла, ни туда, ни сюда. Хорошо, что она головой вперед лезла, Юдка ей рот зажал и потащил. Тащит и видит, платье у нее пополам порвалось, кожа на спине лопается. Но тащит. Вам что, плохо?

– Нет, – сквозь сжатые зубы выговорила Марго, – это так, это пройдет.

– Знаете что, давайте мы попьем еще чаю, – предложила Маломедова, сняла с плиты чайник, налила чаю, заметила сочувственно:

– Я ведь предупреждала вас.

– Ничего, не беспокойтесь. Рассказывайте дальше, пожалуйста.

– Дальше? Что ж, дальше. Вытащил ее Юдка, только спину ей еще хуже распороло, потому что он силой тащил. Но ничего, главное – сбежали. Потом они в кустах прятались, в ольховнике, выжидали, пока кровь остановится, а потом разбежались, потому что двоих прятать никто бы не стал. Мама ваша к своим соседям побежала, к Стефании Андреевне, а Юдка – к своим. Но они его не пустили. Еды дали, кожух дали вместо рваного, спину перевязали и отправили. Он еще в два дома просился – не пустили. Мальчиков боялись брать. С девочкой проще – если светленькая, и не узнаешь, что еврейка, а мальчики же обрезанные, мальчиков всегда видно, их боялись прятать. Потом нашлись добрые люди, пустили его, на чердаке у них он три дня прожил, а потом соседка пришла к хозяевам, мне Юдка рассказывал, и говорит, что все гетто спалили, что по деревне слух прошел, что у них Юдка прячется. Гоните вы этого жиденка, говорит. А хозяйка плачет: как же я его прогоню, он же совсем ребенок, пропадет. А соседка говорит: подумаешь, на одного жиденка будет меньше, что ж нам всем из-за него пропадать? Не прогоните, я на вас донесу, а то из-за вас всю деревню накажут. Мне Юдка рассказывал, он на чердаке все слышал. Так они ему еды собрали и ночью в лес вывели, чтобы к партизанам шел. Он три дня по лесу скитался, еду всю подъел, кремень потерял, костра не зажечь, лег на снег и решил, что все, но тут на него партизаны наткнулись, они за едой в деревню шли, и там был парень молодой, с которым Иска дружил. Он Юдку узнал, спросил, где Иска, и других уговорил, сказал, сам будет с Юдкой возиться, и взяли его в отряд. Два года он партизанил, потом освободили Белоруссию, он в Могилев уехал, в училище.

– А где он сейчас? – спросила Марго.

– Умер. От почечной недостаточности. Он, когда яму копал, очень сильно почки застудил. В сорок два года умер. Хорошо хоть сына успел родить, останутся на свете Гершковичи. Из моей семьи не осталось никого. Мать, отец, две сестры младших, три брата, отцовская сестра с двумя племянниками, дедушка – всех сожгли в гетто. Я осталась, но от меня толку мало – ни семьи у меня, ни детей. На мне наш род и кончится.

– Но почему? – спросила Марго после долгого растерянного молчания. – Почему?

– Вы знаете, тридцать один год прошел уже с тех пор, и не было такого дня, чтобы я об этом не думала. Нет ответа. Не знаю. У мамы моей троюродная сестра жила в Гомеле, они на Урал эвакуировались, успели, спаслись. И муж ее вернулся, всю войну прошел и вернулся. Они уехали четыре года назад. В Израиль. И меня с собой звали, говорили, что вместе не пропадем. Они и не пропали, у нее и сын рукастый, и зять, и головы у всех неплохие. Она мне пишет раз в год, знаете, я не боюсь. Чего мне бояться, родных у меня нет, никого не подведу, а сама я столько всего повидала, что мне уже ничего не страшно. И вот она пишет, эта троюродная тетя. Пишет, что непросто, и жарко, и страна бедная, и дорого все, и с работой трудно. И война, вы знаете, они приехали, и через три недели война. И сын ее пошел, и зять. Слава богу, живы остались, даже не ранило. И все-таки, она пишет, мы не жалеем. Потому что нам здесь рады. Мы евреи, и нам здесь рады, здесь всем евреям рады. Представляете, как это жить в стране, где рады евреям? Я не представляю.

У этой тети моей, у нее внук, племянник мой троюродный, Марик, хороший такой мальчик, умный, серьезный. Я, когда к ним в гости ездила, всегда с ним разговаривала. Он мне сказал: тетя Броня, я так не люблю слово «еврей», это ужасное слово, страшное. Я спрашиваю: почему страшное? А он говорит: когда его скажешь, обязательно что-нибудь плохое случится. Но теперь с ним ничего плохого не случится.

Вы знаете, я совсем было собралась с ними ехать, дошла до ОВИРа и вдруг подумала: вот я уеду, и никто больше в деревне не будет об этом рассказывать, понимаете. Детям в школе о героях рассказывают, о победах, а об этом – не рассказывают. Боятся, наверно, или стыдятся. Так и забудут, и как будто не жило в деревне сто с лишним еврейских семей, как будто этих людей вообще на свете не было. Я – их единственная память. Знаете, когда Юдка еще был жив, мы с ним вдвоем хотели памятник поставить, там, где гетто было, как раз возле кладбища, можно было кладбищенскую ограду подвинуть, и тогда памятник как раз на кладбище будет. Мы даже разрешение получили в райисполкоме. Простой такой обелиск, с надписью «Памяти 422 евреев Брицовки, что были сожжены на этом месте немецко-фашистскими оккупантами». А внизу имена и фамилии. Так в райкоме не разрешили. Юдка говорит: хорошо, тогда только имена и фамилии – тоже не разрешили. «Памяти советских граждан, погибших от рук немецко-фашистских карателей», – вот так разрешили написать. А что это за граждане, как они погибли – через двадцать лет, когда я умру, никто и не вспомнит.

Знаете, я в школе пробовала рассказывать, когда работала еще, так на меня родители жаловались, что пугаю детей и развожу сионистскую пропаганду.

Она помолчала, потом сказала уже совсем другим тоном, сухим и решительным:

– Знаете что, пойдемте-ка я вам на месте все покажу, где ваш дом стоял, где гетто было, где яму Юдка копал. И памятник тоже покажу. Все-таки увидеть всегда лучше, чем услышать, правда же?

Он встала, собрала со стола посуду, убрала в сервант варенье и сушки, ушла за печь, вышла в темном широком платье до пят, взяла прислоненную к стене узловатую темную палку, пояснила, заметив удивленный взгляд Марго:

– После ранения. Сначала вроде ничего было, а теперь долго ходить не могу.

– Так может быть… – начала Марго, но Маломедова перебила:

– Ходить мне надо, врачи велят. Идемте.

Речка делила деревню на две неравные части. На правом берегу – большие ладные дома за прочными крашеными заборами, резные наличники, кружевные занавески на окнах, ухоженные палисадники, широкие дворы. На левом – старые, ветхие хибары, серые штакетины полусгнивших заборов.

– На правом живут, – сказала Маломедова, – на левом доживают. После войны, когда все заново отстраивали, на правом строили, он повыше, его не заливает. Там и клуб сделали, и фельдшерский пункт, и сельпо новое. А на левом одни старики остались, старые дома, старые люди, старая жизнь.

Она шла впереди, немного, едва заметно припадая на левую ногу, отчего походка ее делалась прыгающей, как у птицы, да и вся она, сухая, большеносая, большеглазая, в черном длинном платье-балахоне, походила на птицу, на орла или сокола – было что-то орлиное, жесткое и гордое, и в ее облике, и в ее взгляде.

Дорога начала подниматься вверх. Бронислава Иосифовна остановилась, показала палкой на пустырь на другой стороне реки, заросший высокой, в пояс, травой, сказала:

– Вот здесь было гетто. Пять домов. Никто на этом месте строиться не хочет, так пустырем и стоит.

Они дошли до горбатого мостика, перешли на левый берег, вошли на кладбище. У входа Марго наклонилась, сорвала с обочины несколько васильков, ромашек и желтых с темными пятнами цветков, названия которым не знала. Ржавый железный обелиск на каменном постаменте стоял у самого входа. Его венчала красная, недавно подкрашенная звезда. Марго положила на камень скромный свой букет, провела ладонью по шероховатой пористой поверхности.

– Тринадцать человек, – сказала вдруг Маломедова. – Я пока шла, считала – ваших тринадцать человек погибли в гетто точно. Еще про пятерых я не знаю, вашей мамы тетя и братья двоюродные, Юдка не помнил, то ли их раньше расстреляли, то ли в гетто сожгли.

Они спустились с холма к пустырю, дошли почти до самого его конца.

– Вон там, Юдка мне показал, он выкопал свою яму. Идемте.

Бронислава Иосифовна шагнула в траву, пошла по пустырю, нещадно молотя палкой белые зонты борщевика и сбивая сухие коробочки крапивы. Марго шла следом. Крапива жалила ноги, чертополох колол руки, ежики репейника цеплялись за блузку, за юбку, за сумку, и ей казалось, что это правильно, что так и должно быть, что эта внешняя боль послана ей в наказание, за пустоту внутри, за то, что никакого особенного ужаса она не испытывает, а только пустоту и печаль.

– Вот здесь, – сказала Маломедова, ткнув палкой возле торчащего из земли колышка с привязанным лоскутом, некогда красным, а теперь бледно-розовым.

Марго присела на корточки, погладила теплую, сухую землю. Муравей заполз к ней на палец, побежал испуганно вдоль руки, свалился. Было тихо, только попискивала в кустах неизвестная птица, да кузнечики стрекотали быстро и ровно, как материна швейная машинка. Она посидела еще немного, зажмурившись, сорвала длинный узкий стебелек пырея, сложила в сумку. По коже побежали мурашки, она поежилась. Было неприятное ощущение, что на нее смотрят, и не один человек, а много сразу.

– Вы их не слышите? – спросила вдруг Маломедова. – А я слышу. Каждый раз, когда сюда прихожу, слышу. Голоса. Крики, плач, стоны…

– Как можно так жить? – выпрямляясь, спросила Марго.

Бронислава Иосифовна не ответила, развернулась в сторону дороги. Они прошли мимо нескольких явно нежилых, заколоченных домов, серебристо-седых от старости, и остановились у маленького крепенького дома за невысоким синим забором.

– Вот здесь Янковские жили. Это не прежний их дом, это новый, послевоенный. Но на том же месте. А вон там, в углу, вам, наверно, не видно, заросло все, но там был погреб. Тот, в котором ваша мама сидела. И Катерина тоже. У них там подземный ход был вырыт вниз к речке, Катерина рассказывала.

Марго потянула калитку, с усилием, преодолевая сопротивление высокой травы, открыла ее, пошла в угол двора. Трава доходила ей до пояса, и ничего невозможно было различить под этой густой, буйной зарослью. Странное ощущение не покидало ее: будто все происходящее – не настоящее, не всамделишное, а какая-то тренировка, подготовка к истинному, к подлинному, которое еще только должно случиться.

Немного постояв, она вернулась к калитке. Маломедова прошла еще пару шагов и сказала, указывая палкой на большую поляну между домом Янковских и следующим:

– А здесь был ваш дом.

Поляна вся заросла васильками, ромашками и крапивой. Это было так красиво, что Марго пожалела, что не взяла с собой цветной пленки, только черно-белую. В дальнем углу поляны росло старое дерево. Мощный ствол его треснул посередине, и почти от земли дерево расходилось на две половины: одну высохшую, корявую, черную, страшную, напоминавшую скелет с костлявыми растопыренными руками и другую, такую же корявую, но живую, с торчащими вразнобой живыми ветками, покрытыми редкой листвой. «Дуб», – вспомнила Марго, но подходить не стала. Сделав несколько снимков, она посмотрела выжидающе на Брониславу Иосифовну. Та стояла, опираясь на палку двумя руками и тяжело дыша.

– Давайте вернемся, – предложила Марго, – я все равно больше не… воспринимаю.

Маломедова коротко кивнула, пошла, не оглядываясь, к мостику.

Дома, в прохладной тишине, пообедав окрошкой и напившись вкусного ледяного кваса-березовика, Марго спросила:

– А с моими родителями вы не общались?

– К сожалению, нет. Из тех, кто не вернулся в деревню, – только с Юдкой. Понимаете, не все хотят вспоминать. Некоторые предпочли начать совсем новую жизнь, особенно молодежь и дети.

– Интересно, – заметила Марго. – У нас в Корачеве в позапрошлом году, на тридцать лет Победы, всех ветеранов школьники нашли и опросили, все воспоминания собрали.

– Ветераны – это другое, – сказала Маломедова и повторила с раздражением: – Это совсем другое, как вы не видите. Ветераны – это об армии, о геройстве, о силе, о победе. Об этом приятно вспоминать. А гетто – это об унижении, о боли, о страхе, о беспомощности. Это совсем другое.

Она встала, подошла к книжному шкафу, сняла с полки большой, пухлый альбом для фотографий, с трудом донесла его до стола, уронила с шумом, извинилась:

– Тяжелый.

Упав на стол, альбом раскрылся посередине, и Марго увидела, что вместо фотографий в прорезные уголки были вставлены конверты, на каждом из которых округлым, четким, явно учительским почерком написаны номер и фамилия.

– Я сначала наклеивать хотела, – пояснила Бронислава Иосифовна, – но так лучше, так добавлять можно и исправлять.

Фамилии шли по алфавиту, пролистав еще три страницы, Марго дошла до Краверских, посмотрела вопросительно. Маломедова кивнула, Марго достала из конверта тетрадный листок в линейку.

Почему-то сломалась Марго именно на этом простом перечислении. Ее вдруг затрясло так, что список выпал из рук и закружился по комнате осенним желтоватым листом. Альбом пришлось положить на стол. Бронислава Иосифовна подвинула ей кружку воды, спросила:

– Валерьянки накапать?

– Н-нет, – сквозь дробно стучащие зубы пробормотала Марго. – С-само п-пройд-дет.

Маломедова отошла к книжному шкафу, принялась перебирать книги на полках. Чтобы успокоиться, Марго открыла сумку, достала фотоаппарат, проверила пленку. Оставался один кадр, и она быстро, из-за плеча, сфотографировала Брониславу Иосифовну – гордый орлиный профиль, черное платье в пол, седая кудрявая голова. Поменяв пленку, Марго сфотографировала список, сложила его обратно в конверт и достала старую фотографию. С фотографии смотрели на нее три девочки. Слева, в белой гладкой кофточке, большеносая и большеглазая, стояла Броха Меламуд. Справа стояла ее ровесница, только повыше и постройнее, в цветастой блузке с замысловатым воротником-шалью, с вьющимися волосами, стянутыми в тугие косы. Между ними девочка помладше серьезно и строго смотрела прямо в объектив. Если бы не прическа каре, не костюм-матроска и пионерский галстук с зажимом, ее вполне можно было бы принять за Марго.

– Это я, Ривка и Рина, – сказала подошедшая Маломедова. – Мы в Остренск ездили, на майские, в 1940 году, там фотограф был выездной на празднике.

Она положила на стол еще один альбом, принесенный из шкафа, открыла. На первой странице был карандашный набросок – деревенская улица, дома, деревья, колодец, дорога.

– Это наша Брицовка, – пояснила Бронислава Иосифовна. – Я по памяти рисовала, конечно, но достаточно точно.

Марго перелистнула страницу, другую, третью. Деревня, лес, снова деревня, большой дом с надписью «Контора», коровы на поле. Школа, дети за партами, магазин, лошади на выпасе. Зарисовки кончились, пошли портреты: девочка в белом платке с подписью «Соседка», три кудрявых босоногих мальчишки с подписью «Братья Яскевичи», пожилой мужчина в лаптях и соломенной шляпе – дядька Сороко, старик в плоской черной шапочке, с полосатой шалью на плечах – рав Хаим. Мальчишка в клетчатой рубашке с живым, подвижным лицом – Юдка. Потом пошли военные зарисовки.

– Это я со слов, – уточнила Маломедова.

Солдаты, бредущие через деревню. Горящие дома. Люди смотрят на дорогу сквозь колючую проволоку. Люди под мостом, а над мостом самолеты.

– Почему вы не стали художником? – спросила Марго, переворачивая очередную страницу. – У вас же талант.

– Никогда не любила рисовать, – равнодушно отозвалась Бронислава Иосифовна. – Копировка. Скучно. Этот альбом – это просто нужно было, фотографий почти не осталось, понимаете.

Марго перевернула еще одну страницу и вздрогнула. С рисунка смотрел на нее молодой мужчина. Узкий лоб, глубокие залысины, короткая, щеточкой, стрижка, мешки под глубоко сидящими глазами, узкие губы, приоткрытые то ли в оскале, то ли в усмешке, крупные острые уши. «Бабарыко» было написано под портретом, и Марго удивилась – почему он здесь.

– Хотела понять, отчего люди такими становятся, – отвечая на незаданный вопрос, сказала Маломедова.

– Получилось?

– Не очень.

– Я думала, если ты сегодня не появишься, в милицию пойду, – обиженно сказала Лида. – Сама сказала день, много два, а на целых три дня пропала.

– Я опоздала на автобус, – в который раз терпеливо объяснила Марго. – Пришлось снова ночевать в Остренске.

Он сидели на заднем дворе, Марго за большим столом, Лида – на качелях. На столе лежали пирожки с капустой и луком и стояла большая банка варенья, подарок Катерины. Она проводила Марго до автостанции, всучила на прощанье самодельную холщовую сумку, вкусно пахнущую домашней сдобой. Отговорок слушать не стала, от благодарностей отмахнулась:

– Яна мне нібы сестра была, мама твоя, значит, ты як пляменница. Родня, значит. Приезжай, калi захочешь, завсегда тебе рады.

Кроме пирожков и варенья в сумке оказалась связка сушеных грибов. Ее Марго спрятала в чемодан для матери. Вчера вечером им удалось поговорить по телефону в кредит, звонок дали быстро, мать не забыла, пришла к подруге, и Марго, богачка, которой ничего не стоило потратить десять рублей, целых двадцать минут рассказывала матери, как она поживает, где живет, что ест и чем занимается. Мать скучала, уже второй вопрос ее был, когда обратно. Марго сказала, что пока не знает, но вряд ли позже конца месяца.

Из архива пока ничего не было слышно, и она решила съездить в Кленовичи, на родину Самуила. Надо было сказать об этом Лиде, но Лида все дулась, все отворачивалась, потом сказала с досадой:

– Меня в гастроном не взяли, не надо им. Ну так и мне не надо, я на подстанцию пойду, на завод, меня знакомая обещала устроить. Только она в отпуске сейчас, так я думала – тебе помогать буду, интересно же, как книжку пишут, как материал собирают. А ты уехала.

– Уехала, приехала и теперь снова уеду, – с некоторым раздражением сказала Марго. – Работа есть работа.

– А теперь куда?

– В Кленовичи.

– В Кленовичи? Так это ж совсем рядом со Свидино, где бабушка моя. Ой, давай вместе поедем. Там километров десять ходу, не больше. Зато будет тебе где ночевать. Десять километров ерунда, за пару часов пройдем. А то попутка попадется, там колхозные машины ездят. А бабушка накормит нас, она знаешь как вкусно готовит? И веселее тебе будет. У бабушки в Кленовичах подруга есть, она туда замуж вышла, подруга, конечно, а не бабушка. Может, она что знает, она там всю жизнь жила, никуда не уезжала, представляешь?

– Что ж, давай вместе, – улыбаясь сказала Марго, на Лиду невозможно было долго сердиться.

– Тогда давай чайку попьем и спать завалимся, а то туда автобус только раз в день ходит, с самого ранья, не проспать бы.

Она соскочила с качелей и побежала в кухню ставить чайник. Марго ушла в комнату собираться, открыла чемодан, посмотрела на лежащие на дне Леины письма, на завернутую в газету старую рукопись. Ни письма, ни рукопись она еще не прочитала. Услышанное в Брицовке и Остренске не отпускало ее, она плохо спала, долго не могла заснуть, а когда засыпала, то снились пожары, все время пожары, в таких ярких подробностях, что она даже просыпалась от боли в обожженных руках и ногах, вскакивала с кровати, не соображая, бежала к окну, постепенно успокаивалась, делала несколько глотков из приготовленного с вечера стакана воды, ложилась в кровать и разглядывала до утра потолок, по которому бегали тени деревьев, росших под окном. Ветки двигались, пересекались, сходились, расходились, создавая замысловатые странные узоры, похожие на древние непонятные письмена.

Читать ей не хотелось, писать она тоже не могла, в дневник записывала только факты и даты. Ей хотелось выговориться, поделиться с кем-нибудь понимающим или хотя бы слушающим, но никого рядом не было, только Лида, которая явно не годилась для подобных откровений.

Утром, наскоро выпив чая с пирожками, они потащились на автовокзал. Марго, разбитая очередной бессонной ночью, хотела вызвать такси, но Лида ее отговорила, сказала, что это совсем рядом, совсем туточки. Пришлось тащиться пешком, отчаянно зевая и шаркая вялыми ногами.

В автобусе ей повезло, она успела задремать, прежде чем ее укачало, потом совсем заснула, так крепко, что, когда Лида ее разбудила, она никак не могла понять, где находится и что здесь делает.

Автовокзала в Свидино не было, только крытая шифером остановка на окраине деревни. Пройдя по главной улице – Ленинской, мимо выкрашенного в жизнерадостный зеленый цвет сельпо, мимо одноэтажной школы белого кирпича, мимо такого же одноэтажного Дома культуры и мимо почты, они свернули в узкий проулок, заросший травой. Здесь каменных домов не было, только деревянные, крепкие, основательные, с непривычно срезанными крышами, с разноцветными лавочками возле узких калиток в высоких крашеных заборах.

У желтого с синим забора в конце переулка Лида остановилась. Уверенно, по-хозяйски открыла калитку, прошла к дому по узкой, засыпанной галькой тропинке между грядок, крикнула:

– Бабуля? Ау, это я!

На крик вышла из-за дома высокая статная старуха в цветастом платье, Лиду расцеловала, Марго пожала руку, ни о чем не спрашивая, только поглядела внимательно и представилась:

– Софья Ивановна.

– Это Рита, – объяснила Лида. – Она писатель, представляешь, бабушка, настоящий писатель. Мы с ней в по…

Она осеклась, и Марго подхватила:

– В потемках познакомились. Представляете, приезжаю я в Могилев в командировку, а мест в гостинице нет. Я, конечно, расстроилась ужасно, бреду в темноте, неизвестно куда, ничего не замечаю – и как налетела на Лиду, так столкнулись, что у обеих шишки на лбу.

Лида смотрела на нее во все глаза, слегка приоткрыв рот, потом за бабушкиной спиной показала большой палец.

Софья Ивановна улыбнулась, еще раз внимательно посмотрела на Марго, и Марго поняла, что старуха не поверила ни одному ее слову. Начало было не слишком удачным.

– Прошу в дом, – пригласила старуха, – вы, наверно, голодные.

– Очень-преочень, бабуль! – торопливо подтвердила Лида.

– Как твой институт? – поинтересовалась старуха.

– Провалилась, – беспечно сказала Лида.

– Родителям сообщила?

– Пока нет.

– Ругать-то меня будут, не тебя, – вздохнула старуха.

– Ну, бабуль, разве я виновата. Я всего-то две запятых забыла поставить, и в слове «жестяный» два «н» написала. А они мне трояк влепили.

Старуха протянула Лиде глиняную миску, велела:

– Иди огурцов нарви, штуки три, и помидор тоже. Сейчас обедать будем.

Лида ушла, старуха выждала, пока за ней закроется дверь, повернулась к Марго, спросила:

– А теперь скажите мне, пожалуйста, как вы на самом деле познакомились с моей внучкой?

Марго замялась, старуха сказала, не сводя с нее проницательного, насмешливого взгляда:

– Я вам помогу. Вы познакомились в Москве. Вы обе поступали в театральный институт. Или в киношный. Так?

– Не совсем, – с облегчением сказала Марго. – Мы познакомились в поезде, и Лида предложила мне у нее пожить. Я действительно приехала в командировку и действительно пишу книгу.

– Таки ездила она в Москву? А и славно, там ей дали по носу, больше задирать его не будет.

– Мне кажется, она очень… эмоциональный человек. Из таких выходят хорошие артисты, – осторожно заметила Марго.

– Из одного хотения артистом не станешь. Тут еще умение нужно.

– А вы не боитесь, что она потом будет упрекать вас?

– Меня-то за что? – удивилась старуха. – Это пусть с отцом-матерью разбирается, я-то, как поняла, что она в Москву навострилась, так нарочно в деревню уехала. Как по мне – так пусть пробует. Не парень, в армию не возьмут, хочет дурью маяться – дело ее, пусть мается.

Вошла Лида, посмотрела подозрительно на них обеих.

– Что смотришь? – спросила бабушка. – Я твои секреты и так знаю, без Риты. На сочинении провалилась, говоришь?

– Ну, не только, – понурившись, призналась Лида. – Но я, бабуль, на будущий год снова попробую. Я работать пойду, денег заработаю и снова поеду.

– Жизнь твоя, решать тебе. А я про то знать не знаю и ведать не ведаю, – отрезала старуха. – Как родители вернутся, мне не жалуйся.

– И не буду, – буркнула Лида, достала из шкафа доску и принялась резать хлеб, громко, сердито стуча ножом по доске.

За обедом Софья Ивановна расспрашивала Марго – какую книгу пишет и что надеется найти в здешних краях. Марго объяснила, старуха задумчиво пожевала губами.

– Рихтер, Рихтер… Вроде были в Кленовичах Рихтеры. Это вам лучше там на месте расспросить.

– А мы так и собирались, бабуль, мы завтра с утра в Кленовичи пойдем, к бабе Тане. Она же там всех знает, правда?

Старуха не ответила, только как-то особенно пристально глянула на Марго:

– Говорите, в Брицовке были? Что ж вы там накопали?

– Мне рассказали историю гетто.

– Стало быть, знаете эту историю?

Марго кивнула, старуха еще немного подумала, глядя в стену поверх Марго, сказала:

– И вправду, с Татьяной бы вам поговорить, она всю войну в Кленовичах прожила. Да нет уж ее, Татьяны Михайловны моей, прошлой зимой померла.

– Ой, бабушка, а я и не знала, ты мне не рассказывала.

– Того, что я тебе не рассказывала, не на одну, на целый шкаф книг хватит, – усмехнулась старуха. – Муж у ней остался, Гриша, Григорий Казимирович. Спросить его можно, да он не больно до разговоров охоч. Не захочет говорить – вы и не лезьте.

– Мы не будем, бабуль, мы очень осторожно.

– Ты – да осторожно? – усмехнулась старуха.

Ночевали в Свидино у Софьи Ивановны. Вечером после ужина сидели на веранде, пили чай из самовара, макали хлеб в густой, тягучий, темно-золотой мед. Лида вскоре ушла спать. Марго решилась, достала из сумки пачку, выбила щелчком сигарету, протянула старухе. Та взяла, понюхала, сказала с усмешкой:

– Свой свояка видит издалека.

Марго чиркнула зажигалкой, обе затянулись.

– Судя по тому, что Лида рассказала, узнали вы немного, – заметила старуха.

– Немного.

– В войну всякое случалось, такое, что и вспоминать не хочется. Если газеты да радио слушать, получается, что одни герои вокруг. На фронте герои, на трудовом фронте герои. А таких, как мы, кто всю войну под немцем прожил, лучше и не вспоминать. Кто знает, как мы тут жили, что творили. И то правда, по-разному жили. Но я вам так скажу: бежать да стрелять – невелико геройство, все бегут, и ты бежишь. А вот попробуйте от полицаев семью еврейскую спрятать, да не на день-два – на годы. Прячешь и каждый день знаешь: найдут – не только тебе головы не сносить, всю семью поубивают, а то и всю деревню. Вот кто герой. Баба Стефа ваша – герой.

– Но почему одни прятали, а другие убивали?

– Почему одни в партизаны шли, а другие в шуцманы? Всяк по-своему. Кому власти хотелось, кому есть было нечего, кто свою шкуру спасал. А кто натуру свою выпускал, зверствовал в охотку.

– Все они свою шкуру спасали.

– А ты не спеши судить. Мертвых не воротишь, а с живыми жить.

– Вот этот полицай, Бабарыко, о котором тут все говорят, вы бы смогли с ним рядом жить?

– С ним суседничать не стала бы. А вот Григорий, Татьянин муж, у которого ты была. Он тоже в полицаях был, три месяца. Потом к партизанам сбежал. У него жена еще до войны в лёжку лежала. Жена на печке да дочка малая. И что ему делать было?

– Евреев убивать, конечно.

– Говорю тебе: не суди. Не убивал он. Когда гетто стрелять повели, он больным сказался. А потом жена померла, он дочку к соседям пристроил и в лес сбежал. С винтовкой сбежал, а винтовок-то не хватало, а он еще и патронов ящик уволок. Чуть не попался из-за этого ящика. Вот и скажи мне, он кто, предатель или герой?

Марго не ответила, старуха усмехнулась, попросила:

– Дай-ка еще папиросочку, уж больно они у тебя вкусные.

Во вторник в архиве она читала военно-исторический сборник.

Первая статья называлась «О в борьбе с бандитизмом и вооруженным националистическим подпольем в Белоруссии в первые послевоенные годы». Читала Марго с трудом, продираясь сквозь помпезные пустые фразы, но бросать не хотела, потому что между призывами и лозунгами попадались интересные вещи. Временами ей казалось – автор статьи был многословен и пустословен сознательно, лозунги и призывы были декорациями, за ними он прятал то, что на самом деле хотел сказать: далеко не все жители Белоруссии, особенно Западной, были рады возвращению советской власти, не всем нравились колхозы, в лесах прятались многочисленные банды – дезертиры из Красной армии, отставшие от своих немцы, польские и белорусские националисты и просто бандиты, за три года оккупации привыкшие к убийству как к профессии.

В первой части рассказывалось, как ловили и уничтожали эти банды и как трудно было это делать в заболоченных лесах, как мало помогали жители редких уцелевших деревень, запуганные, ничего не понимающие, никому не верящие. В Западной Белоруссии за пять лет власть менялась четыре раза, писал автор, и живое сочувствие к несчастным людям пробивалось сквозь сухие правильные слова.

Во второй части, которую Марго читала особенно внимательно, приводились примеры. Примеров было много, отличались они только местом, датой и количеством убитых.

Такого-то числа в таком-то районе ликвидирована бандгруппа такой-то численности. Столько-то человек убиты, столько-то арестованы, столько-то смогли скрыться. Иногда отдельно упоминался главарь банды, с уточнением «сын кулака», или «сын ксендза», или просто «белополяк». Это было непонятно и странно, почему после трех лет фашистских зверств люди не встречали Красную армию цветами, как говорилось в школьном учебнике истории. Но времени было мало, и, записав вопрос в зеленую тетрадку, Марго продолжила читать. К обеду она дочитала. Фамилия Бабарыко ей не встретилась.

Вторая статья называлась «Враги мирной жизни. Суды над дезертирами, изменниками Родины и пособниками фашистов в освобожденном Белорусском Полесье (1944–1946 гг.)».

Но и в ней Марго не нашла ответ на вопрос, занимавший ее все больше и больше, ставший постепенно самым главным вопросом, на который необходимо было найти ответ до отъезда: куда делся Бабарыко? Куда он мог деться, если выжил? Бабарыко не упоминался и в этой статье, хотя фамилий в ней тоже было много. Изменников Родины статья делила на три категории: тех, кто успел уйти с немцами, тех, кто остался и был арестован НКВД, и тех, кому удалось скрыться.

Последних продолжали искать и иногда находили годы спустя. Все они прятались самым простым способом: добывали поддельные документы и уезжали как можно дальше от Белоруссии. Документы можно было купить или подделать. У врачей за взятки покупали документы умерших, в милиции – тоже за взятки – оформляли новый паспорт на придуманное имя. Подпольные типографии печатали официальные бланки с украденных клише. С новыми документами уходили подальше от властей, уезжали в другие республики или в глухие белорусские леса на лесоразработки. Особенно Марго понравилась история о том, как разные участки лесоразработок с помощью сложной системы сигналов сообщали друг другу о приходе частей НКВД с проверкой. Все лесорубы, не желающие встречаться с органами, тут же уходили в глухую чащу и сидели там пару дней, пережидая опасность.

Из читального зала она ушла перед закрытием, голодная и злая. Было ясно, что Бабарыко мог сбежать, мог начать новую жизнь и жить-поживать в полном довольстве до сегодняшнего дня. И было так же ясно, что если его до сих пор не нашло целое государство, то вряд ли это получится у Марго, неудачной учительницы, неудачной писательницы, человека без денег, без влиятельных знакомых и без умения нравиться людям.

На выходе она столкнулась с Гороховой, поблагодарила за помощь.

– Нашли что-нибудь?

– Нашла упоминание о Рихтере в партизанских воспоминаниях.

– Это же здорово! – обрадовалась Горохова.

– Здорово, – вяло согласилась Марго.

– Вы чем-то расстроены? – осторожно поинтересовалась Горохова.

– Я… Слишком много всего. Надо еще сидеть и сидеть в архиве, но я не могу. Времени нет, и сил, и вообще…

– Я понимаю, – сказала Горохова после минутной паузы. – Если хотите, давайте еще раз все обсудим, я попытаюсь вам помочь.

– Мне неловко, я и так…

– Вы можете оказать мне ответную услугу, – медленно произнесла Горохова.

– Какую? – быстро спросила Марго.

– Моя дочь от первого брака будет учиться в Корачеве. Видите ли, Горохова я по второму мужу, а по первому – Гохберг. С такой фамилией поступить в Могилеве непросто. В Минске еще трудней. Но в Корачеве она поступила, в университет, на филфак, на романо-германскую литературу. Ей дали общежитие, она у меня самостоятельная, справится. Но вы знаете, девочка одна в чужом городе. Мы рассчитывали на мою подругу институтскую, она жила в Корачеве, но ей пришлось срочно уехать и…

– Я понимаю, – подхватила Марго. – Я понимаю, конечно.

– Может быть, вы придете к нам в гости, познакомитесь?

– Я завтра уезжаю в Кленовичи. Вернусь в четверг или в пятницу.

– Тогда в субботу?

Сговорились на субботу, попрощались, Марго побежала домой. Лида ждала ее, полная впечатлений и восторгов; все время, пока пили чай с хлебом и сыром, она трещала не умолкая. В девять вечера терпение у Марго кончилось, она объявила, что завтра уезжает с первым автобусом и надо рано вставать. Лида обиделась, ушла в свою комнату, пришлось идти извиняться, и только в начале двенадцатого Марго добралась до кровати, легла и приготовилась к очередной бессонной ночи. И вдруг заснула, провалилась в крепкий сон без сновидений, такой крепкий, что утром Лида едва добудилась ее.

В Свидино она добралась к полудню, прошла знакомым путем, открыла желто-синюю калитку. Софья Ивановна возилась в огороде, услышав шаги, разогнулась, посмотрела на Марго, щурясь против солнца, сказала:

– Знала, что приедете. Идите на веранду садитесь, я сейчас.

– Может, я помогу как-нибудь? – предложила Марго.

– Вряд ли, – усмехнулась старуха. – От вас, городских, толку что от быка молока. Идите садитесь, я сейчас.

Марго поднялась на веранду, села у стола. Старуха принесла воды, залила в большой блестящий самовар, быстро и ловко растопила его.

– А разве вы не городская? – спросила Марго.

– Это я по мужу городская, – усмехнулась Софья Ивановна, – а сама по себе как есть деревенская.

Она ушла в дом, вернулась с полкараваем хлеба, банкой варенья, маслом на блюдечке, села за стол, вытянула ноги, пожаловалась:

– Непросто уже управляться. А оставить некому. Дочка на северах, от Лидки проку нет, вертихвостка. Кабы Михась мой вернулся, мы бы сынов нарожали, а так…

– У моей матери приемной тоже первый муж на войне погиб, – сказала Марго и осеклась.

Старуха глянула быстро, но ничего не сказала. Марго помолчала и вдруг решилась:

– Я ищу свою семью. Рихтеры – это семья моего отца. Мои родители погибли в автокатастрофе, меня удочерили в два года. И только этой весной мне приемная мать рассказала.

Она ожидала, что старуха поинтересуется, как многие, как почти все, кто слышал ее историю: «Зачем ищешь?», но та только покачала сочувственно головой и попросила:

– Папиросочкой не угостишь?

Марго достала из пачки две последние сигареты, щелкнула зажигалкой. Минут пять они молча курили.

– Может, и зря рассказала, – сказала Софья Ивановна. – Такой груз в себе носить – куда как несладко.

– Лучше делать вид, что его нет? Вон в Брицовке даже на памятнике не разрешили написать, что здесь евреев убивали.

– Родная кровь великое дело, – докурив и загасив окурок о блюдце, задумчиво сказала старуха. – Великое дело. Только боюсь, не осталось Рихтеров в этих краях, извели под корень. Да ты уж и сама знаешь, поди. А про Брицовку скажу тебе – стыдно многим. Но в грудь себя бить никто не будет, какой от того толк. Вот и молчат.

– Стыдно сейчас. А тогда? За что?

– За что, за что. Да ни за что. Так уж человек устроен, натура у него такая, дай ему волю над другими покуражиться – он и покуражится. А ежели ему от того что перепадет, так и вовсе.

– То есть вы считаете, что убивать соседей за красивое зеркало – это в природе человеческой?

– В природе, не в природе, – рассердилась старуха. – Бывает, что нельзя по-другому. Бывает, или ты убьешь, или тебя убьют. Детей нет у тебя, а заведешь, так поймешь. Слаб человек, не всяк на своих ногах стоять может, костыли нужны, подпорки. Бога убрали, костыли выбили. А иной раз хоть бы и не выбили. Вот хоть Гришу возьми, Григория Казимировича. Я тебе рассказывала.

– Он что-то вспомнил?

– Вспомнил, – невесело усмехнулась старуха. – Да не забывал он. Тридцать два года прошло, а ему все болит. Не смог тебе сказать, меня просил.

– Что сказать?

– А то сказать, что, когда немцы уходили, Бабарыко, изверг этот, больной лежал, животом маялся. А как наши пришли, прибежал к Грише и говорит: если ты меня не спрячешь, арестуют меня, я расскажу, что ты тоже полицаем был, скажу, людей расстреливал. Гриша и не расстреливал, а испугался все едино, спрятал его. Пять дней прятал, а потом зверюга этот сбежал, да не налегке сбежал, паспорт Гришин забрал, еще бумаги забрал, сапоги забрал, всю соль да спички забрал. Зверь, он и есть зверь.

– Но ведь были другие люди, они могли рассказать.

– Так и рассказали. Да только они что рассказали? Что Гриша три месяца в полицаях был, в охране, потом в партизаны подался. А душегуб этот грозился сказать, что Гриша людей расстреливал. Да Гриша даже его, изверга этого, не застрелил, не смог.

– Но если других свидетелей не было, почему этому Бабарыко поверят?

– Какие еще свидетели? Смерш в деревню пришел, он что, свидетелей будет искать? Им кто не глянулся – все, считай, пропал человек. Да и то сказать, война была, немцев по лесам полно осталось, да и прочего сброду. Может, и не было б Грише ничего, а все равно страшно. Дочка опять-таки сиротой останется, а ей едва семь исполнилось.

– И Григорий Казимирович не знал, куда Бабарыко сбежал?

– Не знал, не ведал и знать не желал.

– Как у него фамилия, у Григория Казимировича? – помолчав, спросила Марго.

Старуха глянула проницательно, сказала:

– Марцинкевич. Да только не найдешь ты его. Больно много лет прошло. Отец твой не нашел, по горячим по следам, а теперь уж и подавно. Давай-ка лучше пообедаем да в Кленовичи сходим, я тебе место покажу, где расстрел был. Такое видеть надо, нет для этого слов.

Телеграмму матери она не послала, рассудив, что из двух зол – мать, беспрерывно поглядывающая на часы и впадающая в панику при малейшей задержке, и мать, пораженная и взволнованная ее внезапным появлением дома, – она выбирает второе.

Мать взволновалась не сильно, только испугалась, что Марго похудела, и захлопотала, засуетилась, побежала в кухню ставить тесто для пирожков. Марго вытащила ее из кухни, усадила на диван, достала подарки – блузки, грибы, палку белорусской колбасы, увесистый треугольник белорусского сыра. Одна блузка оказалась чуть тесновата, вторая – немного великовата. Марго предложила съездить на толкучку поменять, но мать отказалась категорически, сказала, что фиолетовую, ту, что поменьше, Марго должна оставить себе, а салатовую, побольше, она будет носить с удовольствием, она все равно любит посвободнее, а не в обтяжку, да и вообще таким старухам, как она, все сгодится. Видно было, что она довольна, и Марго спорить не стала.

После обеда мать потребовала рассказов. Еще в поезде Марго решила, что рассказывать все матери не стоит, потому ответила коротко:

– Никого не нашла, мам. Все умерли, всех фашисты застрелили. И в архиве сидела, и по деревням ездила – никого не осталось, совсем никого.

– Бедная, – пожалела мать и вздохнула с видимым облегчением. – Теперь что делать будешь?

– Работу искать.

– И где ж ты ее будешь искать?

– Везде-повсюду.

– А Глеб этот твой что же?

– А что Глеб?

– Понравился он мне, обходительный.

– Тебе все мои ухажеры нравятся.

– Вот и неправда, Борис этот твой не нравился вовсе.

– Это потому, что я еще маленькая была, – засмеялась Марго. – Знаешь, я так рада, что дома.

– Я тоже рада, – всхлипнула мать. – Уж больно тоскливо одной. Вечером сижу, сижу перед телевизором, смотрю ерунду всякую, про футбол, про посевы. И смотреть неохота, а не смотреть – так вовсе с тоски помрешь.

Марго обняла мать, пообещала в ближайшее время никуда не уезжать и ушла к себе. Мать была права: надо было решать, что делать с Глебом, надо было устроиться на работу и надо было понять, где и как искать дальше. Вот уже несколько месяцев каждый день ей приходилось что-то решать, делать выбор, важный или неважный, но большей частью необратимый, и необходимость эта выматывала так сильно, что ни на что другое сил не оставалось. За все это время она не написала ни строчки, и это беспокоило ее куда больше, чем поиски работы и отношения с Глебом. Жизнь, в которой не было Глеба, была возможна, выжила же она без Борьки, плохо, но выжила. Но будущее, в котором она не писала, было пустым и бессмысленным.

Вечером она добежала до телефонного автомата, позвонила Глебу, договорилась о встрече. В четверг с утра проснулась рано, подошла к окну. Мимо шла крошечная девочка в коричневой школьной форме, в белом фартучке, с двумя огромными бантами и букетом гладиолусов в руке. Девочка была похожа на Чебурашку, и Марго хихикнула, но тут же остановилась, чувствуя, как сердце пропустило удар. 1 сентября. Ее седьмые классы, теперь уже восьмые, наверняка сейчас идут на линейку, и Костя Тарасов надевает белые перчатки, готовясь вынести школьное знамя, и Света Трифонова повторяет про себя стихи, а Нина Анатольевна перечитывает речь – и все это без нее, без Марго. Пока она была внутри, школьный мир казался ей лицемерным и душным, часто жестоким, она ушла из него сама, но почему-то все равно было грустно.

Сев за стол, она вырвала из тетрадки листок и задумалась, кем она может работать. Учительницей? Исключено. Журналистом? Лучше всего, но надежда невелика. Три года назад были хотя бы статьи в студенческой многотиражке, сейчас и этого нет. Аспирантура? Даже если ее возьмут, научная работа никогда не привлекала ее. Никакие поэты и писатели, прошлые и настоящие, никакие языки, древние или современные, не были ей так интересны, как живая, сегодняшняя жизнь. Оставалась библиотека. Без специального образования вряд ли ее возьмут, но попробовать все равно стоило.

Достав университетский выпускной альбом, она долго листала его, разглядывала фотографии, вспоминала веселую студенческую жизнь, размышляла, кто может помочь с работой. Начать она решила с Люськи Островской – Люська была очень деловая, но добрая и легкая, они всегда хорошо ладили и даже встречались несколько раз после университета. Работала Люська в Центральной городской библиотеке, самой большой и старой в городе, и это было хорошо. В списке телефонов на последней странице альбома она нашла Люську, записала номер.

На тот же листок она записала телефон Миши Кострикина. Если с Люськой ничего не выйдет, придется звонить ему. Красавец, отличник, спортсмен и бессменный комсорг Миша отличался удивительным умением точно угадать, что от него ждут. Неважно, кто ждал – преподаватели, секретарь райкома или одногруппники, – угадывал он быстро и точно. Проработав всего год в «Вечернем Корачеве», он сделался влиятельным собкором большой столичной газеты. Марго не любила его, за Мишиной постоянной готовностью помочь ей всегда виделся спокойный трезвый расчет, эдакий набор очков на возможное будущее, но выбирать не приходилось.

Раньше шести звонить не было смысла, она достала из ящика завернутую в кальку Ринину рукопись и принялась переписывать дальше. Это было почти что как писать самой – давно забытое любимое ощущение, легкий бег хорошей ручки, любимый запах свежей бумаги. Ручки у нее всегда были хорошие, особенно последняя, «Пеликан», чья светло-зеленая эбонитовая гладкость так приятно ощущалась в руке и чей металлический зажим и вправду напоминал ей пеликаний клюв с двумя точками-глазами.

К вечеру Марго дописала, снова тщательно завернула в кальку распадающиеся листы, убрала в ящик и задумалась. То, что она называла книгой, было на самом деле обычным девчачьим дневником, который есть у каждой второй девчонки в пятнадцать-шестнадцать лет. Но не каждая девочка умела писать так хорошо, с такой цепкой наблюдательностью, с таким суховатым и в то же время теплым юмором, не каждой выпадало пережить то, что пережила Рина. Перед ней была хорошая книга, уж это она понимала, в этом разбиралась, и жалко было, что книга осталась недописанной, и ужасно хотелось придумать ей конец. Она перелистнула переписанную копию в начало. Как могла бы называться такая книга? Перебрав несколько названий, она придумала: «На холме и под холмом». На холме была деревня, под холмом местечко, но название нравилось Марго не только из-за географической точности. Открыв копию на первой странице, она написала крупными печатными буквами «На холме и под холмом», закрыла рукопись и пошла ужинать.

После ужина позвонила Люське. Та обрадовалась, предложила встретиться, Марго честно призналась, что звонит не просто так, а по поводу. Люська сказала, что повод – это даже лучше, потому что тогда Марго точно не будет откладывать и переносить, и велела приходить завтра прямо в библиотеку.

Утром, надев новую блузку и любимые джинсы, Марго поехала в библиотеку. Люська ждала ее у входа в арку, потащила за собой, бросила небрежно вахтеру на выходе из арки: «Это со мной», и вахтер почтительно отозвался: «Хорошо, Людмила Кимовна».

– Ты что, начальник? – удивилась Марго.

– Я – все, – на ходу деловито объяснила Люська. – Директор наш здесь в ссылке, ты не думай, это не мои домыслы, он сам так говорит, он был вторым секретарем горкома, а потом его сюда назначили. Он вообще ничего не смыслит, так что все на мне. Штат маленький, работы много, не справляемся совсем.

– Я как раз хотела спросить тебя насчет работы. Я работу ищу.

– Тебя что, уволили? – быстро спросила Люська.

– Ну почему сразу уволили? Сама ушла.

– Извини, я просто подумала… – смутилась Люська.

– Что я опять ляпнула что-то не то и не там? – подхватила Марго.

– Не ляпнула, а сказала правду. Все боялись, ты не побоялась.

– За что и получила.

– Жалеешь?

– Да нет, наверно, – подумав, сказала Марго. – Что толку.

Они прошли через двор, вошли в широкие резные двери, поднялись по массивной чугунной лестнице и теперь шли по широкому паркетному коридору. Библиотеку эту Марго знала, любила и бывала здесь часто, но только с другой, с читательской стороны. Теперь они шли мимо места, куда она давно мечтала попасть, – большого длинного зала закрытых фондов. Люська заметила ее жадный взгляд, засмеялась:

– Хочется?

Потом посерьезнела, спросила:

– Так что с работой?

– Три года прошли, имею право уволиться, уволилась.

– Почему?

– Не мое. Не нравится, – решив не вдаваться в подробности, коротко ответила Марго.

– А почему библиотека?

– А почему нет? Книги я люблю больше, чем детей. Пока, во всяком случае.

Люська улыбнулась. Она попала в библиотеку из университетской многотиражки. Пришла брать интервью у директрисы, они друг другу понравились и два месяца спустя Люська оказалась в библиотеке. После распределения Марго ей завидовала, хоть многотиражка, а все-таки газета. Люське же писать бесконечные статьи о студенческой успеваемости и профессорских юбилеях было скучно, и приглашению в библиотеку она обрадовалась.

– А где твоя прежняя директорша, Наталья Борисовна, кажется?

– Память у тебя! – удивилась Люська. – Нет ее, инсульт. Так все хорошо было, работа интересная, коллектив золотой, читай, что хочешь. А через год у нее инсульт. И теперь я застряла с этим ссыльным. Мне даже три года не надо отрабатывать, я уже не считаюсь по распределению – а все сижу, уйти не могу, спасаю библиотеку от этого, – она резко махнула рукой, – изгнанника. У нас тут все его терпеть не могут, только я с ним хоть как-то лажу.

Дошли до конца коридора, остановились перед высокой узкой дверью. Дверь была старая, резная, с легким налетом патины на большой тяжелой медной ручке, и Марго вспомнила, что до революции здание библиотеки принадлежало графу Дашкову и в городе так и называлось – графский дом. Ей ужасно захотелось работать в этом старинном красивом доме, возиться в книжных развалах, составлять каталоги и картотеки, и она спросила жалобно:

– Люсь, так что с работой, нет?

– Есть помощник библиотекаря, – помедлив, сказала Люська. – Но зарплата маленькая, девяносто. И потом, ты ведь ненадолго, правда? Пока чего-нибудь получше не найдешь? А нам нужно надолго. Тебя сейчас всему учить – месяца три, не меньше, а ты полгода поработаешь – и привет.

– А если я тебе слово дам? Не меньше года?

– Год тоже не сильно поможет, – вздохнула Люська. – У нас и так текучка, год-два поработают – и уходят. Зарплата маленькая, расти некуда. А мне нужно, чтобы любили, чтобы, ну не знаю, горели.

– Я буду гореть, – быстро сказала Марго, и Люська снова засмеялась, открыла дверь, пропустила Марго в узкую комнату с длинным рядом шкафов, забитых бесчисленными коричневыми папками. Шкафы тянулись вдоль обеих стен до самого окна, под которым стоял письменный стол, покрытый стеклом. В центре стола возвышался чернильный прибор «Космос» и лежала одна-единственная папка с надписью «СЕГОДНЯ» большими печатными буквами. Марго улыбнулась: уж очень Люськин был этот стол и эта папка.

– Я предложу Петру Евгеньевичу, – открывая папку, сказала Люська. – Предложу, порекомендую. Надеюсь, послушает. Ты вот что, мне тут поработать надо, а ты походи по библиотеке, я тебе временный пропуск дам, походи, посмотри, если будут спрашивать, скажи – из газеты. Если вопросы будут – запомни, я потом отвечу. Часам к двенадцати приходи ко мне, вместе обедать пойдем, тут кафешка недалеко, приличная. У нас все приносят, а я не люблю.

Она открыла ящик, протянула Марго прямоугольник из твердого картона с надписью «Гость». К прямоугольнику была приклеена маленькая металлическая прищепка. Марго прицепила прямоугольник к карману джинсов и вышла в коридор. Пахло старой бумагой, полированным деревом и тем особым запахом, мягким, землистым, пыльным, запахом старых духов и табачных трубок, каким пахнут старинные особняки, запахом времени. Паркет поскрипывал под ногами, каждый шаг отдавался мягким тихим эхом, за бархатными плотными шторами глухо дребезжали стекла высоких окон – у нее было такое чувство, что дом с ней разговаривал, пытался что-то объяснить. В приоткрытую дверь виднелись бесконечные ряды забитых книгами стеллажей, и она решила, что согласится на любые условия, пообещает Люське все, что та захочет, но будет здесь работать.

Домой она вернулась поздно, приняла душ, оделась, достала заветный флакон «Клима», капнула на запястье ароматную каплю, посмотрела с грустью на едва покрывающий дно тонкий слой прозрачной, лимонного цвета жидкости. Тщательно изучив себя в большом зеркале на материнской половине, она крикнула матери, возившейся на кухне:

– Приду поздно, не жди! – и ушла.

Утром, наскоро выпив чашку чая, она занялась делами. Все привезенные заметки разложила в три плотных конверта с надписями «Краверские», «Рихтеры», «Общее», конверты уложила в папку. В зеленой тетрадке на чистом листе вывела большими буквами «Список дел», пониже написала «Работа», трижды подчеркнула и задумалась. Люська велела позвонить через неделю, надоедать ей ни к чему. Что будет, то и будет, и не стоит расстраиваться заранее.

Во второй строчке написала «Ленка». Надо позвонить, узнать, как у нее дела, где она, и, если в Корачеве – встретиться. Заодно узнать, может, одной из ее многочисленных приятельниц повезло и в какой-нибудь забытой богом больнице нашли запись о пострадавших в аварии Рихтерах Самуиле и Лее.

В третьей строчке написала «Милиция» – надо узнать, как получить доступ к архиву МВД. Во всяком случае, попробовать.

И надо начать писать. Просто записать на бумаге все случившееся с ней в Белоруссии, обычная сухая хроника, рассказы Катерины, Маломедовой, Софьи Ивановны. И не забудется, и может пригодиться, кто знает…

Мать возникла в дверях, сказала:

– Все утро пишешь. Роман, что ли, строчишь?

– Если бы роман, – грустно сказала Марго. – Это так, заметки, чтобы не забыть. Мам, я пойду Ленке позвоню.

– Ой! – всплеснула руками мать. – Я ж тебе не сказала. Нам телефон ставят, дожили, дождались, на той неделе мастер приходил, такой пожилой, обходительный. Все мне объяснил. В Ленинском районе новую подстанцию открыли, у них номера остались, вот нам и дают, кто уже давно на очереди. А мы-то, мы-то уже семь лет, восемь почти.

– И когда поставят?

– Сказал пятнадцатого придет, с утра. Я говорю: приходите, когда хотите, на пенсии я, с работы не отпрашиваться. А он удивился так, разве вы на пенсии, говорит, в жизни бы не подумал, такая моложавая дама. Представляешь, так и сказал: моложавая дама.

Мать хихикнула, Марго чмокнула ее в щеку, сказала:

– Чем меня замуж гнать, лучше сама выходи, – и выбежала из кухни прежде, чем мать кинет в нее полотенцем, а то и чем потяжелее – под горячую руку мать могла.

– А теперь, ребята, если у кого-то есть вопросы к Маргарите Алексеевне, можно их задавать.

Не успела ведущая договорить, как вскочила девчонка с первого ряда, худая, высокая, в очках, спросила:

– Как вы стали писателем?

На каждой встрече с читателями кто-нибудь обязательно задавал этот надоевший ей до смерти вопрос, и приходилось повторять скучное, педагогически правильное: мечтала с детства, трудилась и добилась.

Но сегодня с утра у Марго было дурацкое настроение, которое Глеб называл «Баба-яга против», к тому же девочка, угловатая, длинноногая, с остреньким умным личиком, напомнила ей собственные школьные годы, и Марго спросила:

– Почему тебе это интересно? Ты хочешь стать писателем?

– Хочу, – не колеблясь, сказала девочка, и Марго поразилась ее бесстрашию: на виду у полшколы признаться в такой почти несбыточной мечте.

– Почему?

– Потому что писатель может прожить не одну, а много жизней, – так же уверенно и четко ответила девочка, и Марго поразилась еще больше.

– Твоя честность заслуживает такого же честного ответа. Возможно, другие ответят на это вопрос по-другому, но, на мой взгляд, на мой личный взгляд, писателем стать нельзя. Им можно только родиться. Не все, родившиеся писателями, становятся писателями, кому-то это неинтересно, кому-то не позволяют разные жизненные обстоятельства, у кого-то не хватает образования…

– Вы говорите про талант? – перебила девочка.

Директриса обернулась и тихо, но так четко и властно произнесла: «Хомякова!», что Марго показалось, будто вздрогнул весь зал разом.

Она успокаивающе помахала директрисе рукой, продолжила:

– Да, я говорю о таланте. Это необходимое условие. Но недостаточное. Никакой талант, никакое воображение, никакая наблюдательность и умение гладко писать не сделают человека писателем, если он не готов к тяжелому труду и, может быть, самое важное – к обидам и к поражениям.

Ведущая деликатно кашлянула за ее спиной, но Марго не оглянулась, восторг свободной речи захлестнул ее, и надо было торопиться, успеть сказать прежде, чем остановят.

– Может быть, одна из самых главных вещей, которые нужны писателю, – это слоновьей толщины кожа, чтобы не ранили отрицательные рецензии критиков, не задевали недоброжелательные отзывы читателей, не обескураживали насмешки коллег. Но, с другой стороны, писателю нужна необыкновенно тонкая кожа, пропускающая чужую боль и позволяющая переживать ее как свою. Без этого умения писатель никогда не сможет прожить те многие жизни, о которых ты говорила. Как сочетать несочетаемое?

Она перевела дыхание, готовясь говорить дальше, но ревнители порядка были наготове.

– Спасибо, Хомякова, – сказала ведущая, – а теперь свой вопрос задаст Сережа Рекемчук.

– Каковы ваши планы, пишете ли вы новую книгу и будет ли эта книга продолжением «На холме и под холмом»? – чистым звонким дискантом тут же пропел-проговорил с первого ряда аккуратно причесанный Сережа в отглаженной белой рубашке, в идеально завязанном пионерском галстуке.

Марго вздохнула и покорно вернулась в привычную колею – не скандалить же на глазах у детей.

– Да, я пишу новую книгу, она будет продолжением моей первой книги.

– Но ведь Маринка не выжила, – крикнула с места Хомякова. – Какое тут продолжение?

– Хомякова! – не поворачиваясь, гаркнула директриса, и мощный ее бюст заколыхался, как студень.

– Во второй книге будет рассказана история Лили и Сени, – объяснила Марго, и зал оживился, загудел, зашептался.

Господи, очередной раз поразилась Марго, неужели они и вправду читали, вот они все, все двести мальчиков и девочек, сидящих в этом зале, неужели они прочли книгу и полюбили ее, и им не все равно, что с кем было дальше. За два с лишним года можно было привыкнуть, но она не привыкла.

– Почему Пашко не вернулся за Маринкой? – спросил высокий красивый мальчик в белой водолазке.

Этот вопрос тоже задавали часто. Марго вздохнула. Потому что в реальной жизни Пашко звали Мойшке, а Марину – Рина. И спастись было невозможно ни ему, ни ей, и придуманный Марго конец – это просто, как сказала Люська, паровоз для вывоза книги на публику. Но говорить этого было нельзя, и Марго ответила:

– Потому что это было очень опасно, практически невозможно.

– Я бы вернулся, – сказал мальчик.

– Он бы Бубнову спас, – крикнул кто-то из зала, и по рядам прокатился сдержанный смешок.

– Я бы вернулся, – повторил мальчик и сел.

Даже со сцены было видно, как у него пылали уши. «Конечно, ты бы вернулся», – подумала Марго. В пятнадцать лет все мы возвращаемся спасать тех, кого любим. Даже когда спасти невозможно. А вот в тридцать уже не все.

– У Маринки с Пашко была любовь? – крикнула с последнего ряда девочка и тут же села, спряталась.

Зал снова встрепенулся, захихикал, зашушукался.

– Я думаю, что отношения Пашко и Маринки могли вырасти в серьезное чувство, если бы не война, – сказала Марго.

– Вы не верите, что в пятнадцать лет можно испытывать настоящее чувство? – глядя в пол, спросила девочка из второго ряда.

– Я верю, – сглотнув, ответила Марго, – конечно, я верю.

Во вторник вечером, перед отъездом, она заехала к матери попрощаться. Домой шла пешком и, проходя мимо старых домов, подумала, что надо бы зайти к Липкиным, узнать, как у них дела. Время от времени она звонила Нонне Семеновне, но говорить было не о чем, не книги же обсуждать по телефону. Глянув на часы, она свернула во двор, вошла в старый подъезд, прошла длинным темным коридором, постучала в последнюю дверь. Ей долго не открывали, хотя в комнате явно кто-то был, слышны были шаги, звук льющейся воды, долго затухающий металлический звон. Марго уже собралась уходить, когда дверь открылась, и Нонна Семеновна, растрепанная, всклокоченная, в клеенчатом фартуке поверх халата, посмотрела на Марго странно-раздраженным взглядом, словно Марго мешала ей разглядеть что-то важное в коридоре.

Марго невольно отступила на шаг, Липкина вздрогнула, сказала хрипло:

– У мамы был инсульт месяц назад.

– Я… я не знала. Как она?

– Лежит, – с непонятной, то ли злой, то ли иронической интонацией сказала Нонна Семеновна.

– Я могу помочь?

– Вы же не Бог.

– Тогда я пойду, – растерянно сказала Марго.

– Подождите, у меня для вас есть письмо.

Она отступила в комнату, закрыв за собой дверь, через пару секунд вернулась, держа в руках длинный белый конверт.

Марго взяла письмо, но спасибо сказать не успела, Липкина буркнула «до свиданья» и захлопнула дверь.

Марго вышла на улицу, подошла к ближайшему фонарю. «Бородиной М.А.» было выведено тонкой фигурной вязью ровно в центре конверта. Она не стала расклеивать конверт, просто надорвала сбоку, вытащила плотный белый лист, исписанный той же мелкой вязью.

– Тебя тут мальчик один искал, – вспомнила мать. – Сказал – ученик бывший. Сдается мне, он уж заходил как-то, худой такой, симпатичный. Мне, говорит, срочно надо. Телефон оставил.

Марго взяла обрывок тетрадного листа с наскоро нацарапанным телефоном. Ни имени, ни фамилии в записке не было, только номер, две буквы ИК и число, 325.

Калюжный. Два года она не могла решиться поговорить с ним. А теперь он объявился сам, и это значит – судьба. Она набрала номер, попросила позвать Игоря Калюжного, третий курс мехмата, комната 325. Услышав в трубке тяжелое дыхание бежавшего человека, сказала:

– Это я, Игорь, Маргарита Алексеевна. Ты просил меня позвонить.

– Нам необходимо встретиться, – резко и четко произнес он. – Через полчаса я буду в сквере.

Ни возразить, ни просто ответить она не успела – он бросил трубку. Полчаса она слушала, не слыша, материны новости и гадала, что же такое случилось. Потом отправилась в сквер, смела снег со знакомой лавочки, села и тут же увидела бежавшего Игоря. Говорить он начал еще издали, еще на бегу, задыхаясь и заикаясь, выплескивая из себя слова, как будто именно слова мешали ему дышать.

– Я прочел вашу книжку. Этот Брыков, полицай, я знаю, с кого вы его списали, я только не понимаю, как вы узнали, откуда.

– Узнала что? – сжимая кулаки в карманах так сильно, что даже сквозь перчатки ногти впивались в ладонь, спросила Марго.

– Что мой дед был полицай.

– Почему ты думаешь, что Брыков списан с твоего деда?

– Я не думаю, я знаю. Из-за шрама. Шрам у него точно такой был. На локте, на сгибе, полукруглый такой, как от укуса. Точь-в-точь как вы описали. Всегда знал, что он плохой человек, что он немцам служил. Они только думали, что не знал. Бабушка к матери приходила, когда мне восемь лет было, в ногах валялась, меня хотела увидеть, а мать не пустила. Она подарок принесла, пистолет с пистонами, а мать не взяла. Они на кухне закрылись, а я подслушивал. Очень пистолет хотел. Она матери говорит, я без сына осталась, а ты еще и без внука хочешь меня оставить, а мать говорит: не хочу с вашей породой дела иметь. Вот. Она много раз приходила, все без толку. А вы, вы откуда узнали?

– Я писала свою книгу по дневнику человека, жившего в то время, – медленно, тщательно выбирая каждое слово, произнесла Марго. – И я провела много времени в архивах. Людей, служивших немцам, было не так уж и мало, по самым разным мотивам. А людей со шрамом от укуса и того больше. Возможно, это просто общее сходство. Знаешь, как в фильмах пишут – всякое сходство случайно.

Он упрямо мотнул головой:

– Нет, я точно знаю. Я шрам помню. Точно такой.

– У человека, ставшего прообразом Брыкова, была фамилия Бабарыко, – сказала Марго и замерла.

Он коротко не то вздохнул, не то всхлипнул, помолчал, выдохнул облегченно:

– Тогда это не он.

– А как фамилия твоего деда?

– Марцинкевич.

– Ну вот видишь, – презирая себя, сказала Марго, – значит, не он. У каждой семьи есть свой скелет в шкафу, Игорь, но прошлое уже прошло, оно не должно душить настоящее. Нельзя позволять этим скелетам обрастать плотью. У меня тоже…

– У вас тоже?!

– У меня совсем другая тайна, Игорь, но и с ней жить непросто.

Он замолчал, задумался, заходил маятником вдоль скамейки. Пошел снег, сидеть стало совсем холодно, да и поздно было уже, Глеб уже едет домой.

– Мне пора, Игорь, – сказала она. – Проводи меня до трамвая.

– Я был в вас влюблен в десятом классе, – резко остановившись, произнес он.

– Я знаю, – улыбнулась Марго, – это обычная история, в молодых учительниц всегда кто-нибудь влюбляется.

– Я не так. Я думал, что через несколько лет… Только теперь уже невозможно, когда вы все знаете.

– Ты прав, невозможно, – мягко сказала Марго. – Во-первых, я замужем…

– Во-вторых, я вам неинтересен. Зачем вам такой…

– Какой? – резко перебила Марго. – Какой? Чем ты плох, Игорь? Тем, что в труднейших обстоятельствах смог выстроить свою жизнь так, как хотел?

– Так значит, – с надеждой начал он, и снова Марго перебила:

– Есть человек, которого я люблю. И в твоей жизни обязательно появится такой человек, и это не я, поверь мне, это не я.

– Когда вы нас учили, у вас никого не было, – упрямо возразил он.

– Когда я вас учила, у меня… – начала Марго и осеклась.

Он смотрел на нее, не отрываясь, и она спросила быстро:

– Скажи, ты знаешь, как Лена Яновская поживает? Она вроде была влюблена в тебя в школе.

Он пожал плечами, помолчал и вдруг сказал, глядя в сторону:

– Бабушка эта отцовская вроде еще жива. Я после вашей книжки начал материны бумаги разбирать, там ее писем полно. Она матери каждую неделю почти писала, а мать не открывала даже. Но не выкидывала, хранила. Странно, правда?

– Ты с ней виделся? – откашлявшись и не глядя на него, спросила Марго.

– Нет.

– Почему?

– Не хочу.

– Мы можем вместе сходить. Или, хочешь, я одна схожу к ней? – поражаясь собственному лицемерию, спросила Марго. – А потом все тебе расскажу.

– Зачем вам?

– Собираю материал. Для новой книги.

– Сходите, – пожав плечами, сказал он. – Я не пойду. Мне нельзя.

– Почему?

– Мать нельзя предавать. Она же не хотела. Но вы сходите, если вам для книги. Я адрес помню, она в Заозерниках живет, улица Товарная, дом 33. Мария Тихоновна ее зовут. Якименко Мария Тихоновна.

– Я схожу, – пообещала Марго, – схожу и все тебе расскажу, если захочешь.

Он фыркнул, попрощался и ушел. Пока виден был его узкий длинный силуэт, Марго смотрела ему вслед, понимая, что ничего она ему не расскажет: пожалеет, да и смелости не хватит.

– И какой прогноз? – спросила Марго.

– Трудно сказать, – уклончиво ответил врач.

– Значит, плохой.

– Вовсе не значит, – рассердился он. – Ишемическая болезнь – это еще не смертный приговор. Правильно питаться, не забывать о физических нагрузках, регулярно принимать лекарства, регулярно обследоваться, избегать стрессов и сильных эмоций – и ваша мама вполне может дожить до ста.

Марго вздохнула. «Я же волнуюсь» была любимая фраза матери и любимое ее состояние.

– У вас есть еще вопросы? – поинтересовался врач.

Марго поблагодарила, попрощалась, вышла в коридор. Мать сидела на стуле, смотрела в пустую стену напротив, такая маленькая, несчастная, одинокая, что у Марго у самой защемило сердце.

– Ну, – спросила мать, заметив ее, – cколько мне осталось?

– Миллион лет и еще сто в придачу, – сказала Марго.

– Все шутишь. Мне бы до внуков дожить, хоть поглядеть на них одним глазком. Вот скажи мне, чего вы тянете? Квартира есть, работа есть, чего ждать-то?

– Мама, в который раз: детей надо заводить не тогда, когда есть квартира и зарплата, а когда ты к этому готов.

– И чем же ты не готова?

Марго промолчала. Правду сказать было нельзя, особенно сейчас, когда нужно избегать сильных эмоций, а придумать другую убедительную причину у нее никак не получалось.

– Эгоистка ты, – вздохнула мать. – Думаешь, не вижу я, что все из-за тебя. Глеба мне жалко, такой отец хороший был бы.

– Мам, пошли, – сдерживаясь из последних сил, попросила Марго. – Мне еще на работу надо успеть, там новые книги привезли.

– Новые книги, новые книги, – передразнила мать. – Одни книжки на уме. И как только Глеб тебя терпит.

– Видишь, отпускают тебя из больницы, – меняя тему, сказала Марго. – А ты говорила – не выйду, не выйду.

– Что врач сказал-то?

– Сказал: лекарства принимать, гулять каждый день, питаться правильно.

– Это как это правильно?

– Соленого и сладкого не есть. Мяса всякого поменьше, рыбы и овощей побольше. Жареного нельзя, лучше тушеное. Бульон из костей тоже нельзя.

– Так по карточкам дают одни кости, – расстроилась мать.

– На базаре купим.

– С моей-то пенсии?

– С моей зарплаты, – сердито сказала Марго. – Мы уже говорили об этом, мам. Ты мне нужна, живая и по возможности здоровая, и это важнее любых денег.

– У тебя тоже лишнего нет.

– У меня будет, – решившись, сказала Марго. – Мне на днях человек один звонил из Белоруссии. Сказал: фильм хотят снимать по моей книге.

– Фильм! – ахнула мать.

«Избегать эмоций» вспомнила Марго, сказала торопливо:

– Ну фильм, не в Москве же, в Белоруссии.

– Все равно, – возразила мать, глядя на нее со странной смесью недоверия и почтения.

– Главное – деньги будут, и ты это выбрось из головы.

Она довезла мать до дома, накормила обедом и уложила на диван отдыхать. Всю дорогу мать расспрашивала о фильме, кто будет снимать, кто будет играть. Жалела, что все главные герои подростки и для известных актеров серьезных ролей нет. Наконец, она угомонилась, и Марго отправилась на работу. Люська уже ждала ее, закричала, даже не дав Марго расстегнуть дубленку:

– Ну, рассказывай.

– Ишемическая болезнь, – сказала Марго.

– Да я не про… – начала Люська, но на середине фразы замолчала, пошла неровным, темным румянцем, прошептала:

– Извини.

– Да ладно, – сказала Марго, – ты мою мать вообще видела когда-нибудь?

– На выпускном вроде видела, – неуверенно пробормотала Люська и выжидающе замолчала.

– Нечего рассказывать, Люсь. Позвонил какой-то мужик, назвался режиссером, с «Беларусьфильма», то ли Кравчук, то ли Ткачук, так слышно было плохо, не разобрать. Сказал, что хочет снимать фильм по книге. Спросил, есть ли у меня опыт написания сценариев. Я сказала – нет.

– Надо было сказать, что есть, – рассердилась Люська. – Учишь тебя, учишь.

– Люсь, ну скажу я, что есть, а он спросит – какой.

– А ты скажешь – для самодеятельной киностудии. А потом сядешь и накатаешь.

– Нет, – решительно сказала Марго, – врать я больше не буду. Вранья в моей жизни и без того достаточно.

– Какого вранья? – быстро спросила Люська, и остренькое лисье личико ее словно бы вытянулось в сторону Марго.

– Всякого. Например, того не пиши, сего не пиши, о том не вздумай, о сем не смей.

– А, это, – равнодушно протянула Люська. – Это не вранье, это искусство обходить преграды. Нет, ты можешь, конечно, лбом об стенку. Ты уже пробовала один раз. Лоб разбила, стенку не пробила. Я тебя уважаю, конечно, за смелость, очень уважаю. Но пользы-то – пшик.

К весне мать совсем расхворалась. Жаловалась на боли то в руке, то в шее, то почему-то в челюсти, тяжело, с присвистом дышала, все время беспокоилась, по десять раз на дню звонила Марго то домой, то на работу, спрашивала: «Ничего не случилось?» Марго сердилась, ругала ее, заставляла гулять, есть, принимать лекарства. Дважды вызывали скорую. В первый раз матери сделали укол, ей полегчало, и в больницу ехать она отказалась наотрез. Во второй раз врач даже не стал ее спрашивать, позвал шофера, и вдвоем, на носилках, они донесли мать до машины. В больнице сказали: инфаркт. Марго вызвала Ленку, та примчалась, устроила консультацию какого-то местного кардиологического светила, довольно молодого, но уже совершено лысого, в щегольском белоснежном халате с закатанными по локоть рукавами. Он долго выслушивал и осматривал мать, потом так же долго расспрашивал Марго, как мать спит, много ли кашляет, сильно ли потеет. Марго отвечала неохотно, вопросы казались ей дурацкими, а врач – неискренним. Наконец врач попрощался и вышел в коридор. Ленка выбежала следом и долго не возвращалась. Мать нервничала, поминутно спрашивала, что они там так долго. Марго ее успокаивала, от этого мать нервничала еще больше. Через полчаса Ленка вернулась, Марго вздохнула было с облегчением, но, увидев Ленкино лицо, поняла, что все плохо, очень плохо, и поперхнулась посреди вздоха. Впрочем, лицо Ленка тут же сделала правильное, умеренно-бодрое и очень авторитетное, присела на краешек материной кровати, объяснила, что врач подобрал ей новые таблетки, очень хорошие, импортные. Не всегда в аптеке бывают, но она непременно их для матери раздобудет, и если пить их регулярно, не забывать, три раза в день, после еды, то все наладится. Говорила она привычно уверенным докторским тоном, смотрела прямо и открыто, если бы Марго не знала ее так хорошо, она бы тоже поверила в эти рассказы.

Через три недели мать отпустили домой. Марго вызвала такси, вдвоем с приехавшей Ленкой они довезли мать до дома, накормили и уложили отдыхать. Марго поставила чайник, Ленка открыла форточку, затянулась глубоко.

– Тебе ж нельзя, – сказала Марго, глядя на Ленкин силуэт на фоне окна, напоминающий большую стильную букву В.

– Мне и нервничать нельзя, что ж теперь.

– Сколько? – спросила Марго.

– Откуда я знаю, – огрызнулась Ленка, – это ж не математика. Может, и пять лет, а может…

Марго разлила по стаканам густой крепкий чай, достала хлеб, сыр. В холодильнике было непривычно пусто.

– Лучше бы тебе пожить здесь, – сказала Ленка. – Не надо ее в таком состоянии одну оставлять.

– Я давно уже думаю, – вздохнула Марго. – Но Глеб.

– А что Глеб? Нормальный мужик, поймет. Или съезжайтесь. Хочешь, я тетю Тоню уговорю?

Марго вздохнула. Съезжаться не хотела не только мать, но и она сама. Пока они с Глебом жили вдвоем, без детей, без матери, было что-то зыбкое, неустойчивое, непостоянное в такой жизни, и это непостоянство, незавершенность отношений, это отсутствие клетки, о которой время от времени упоминали почти все ее замужние знакомые, Марго нравилось. Казалось, если вдруг что-то сломается и станет совсем невмоготу, можно просто встать и уйти. Ничего не ломалось, но ничего и не клеилось, и мать, материнская квартира были ее отдушиной, ее глотком свободы. Хотя если бы спросили ее, какой свободы, от чего, – она бы не смогла сказать. Ни мать, ни Глеб не знали ее тайны, но матери было все равно, если бы узнала, она бы только вздохнула и сказала: «Непутевая ты». Что сказал бы Глеб, с удовольствием сообщавший друзьям и знакомым: «Моя жена писатель», Марго не представляла.

Месяц назад ее рассказ напечатали в «Урале». Два года она думала, надеялась, верила: как только удастся напечатать что-то еще, все пройдет, наваждение кончится, она перестанет ощущать себя воровкой и самозванкой. Но рассказ вышел, и ничего не изменилось. Это было как пятно на блузке, даже если отстирать и оно исчезнет, станет незаметным, все равно помнишь, что когда-то оно было там, и чувствуешь его, и смотришь на всех вокруг подозрительным взглядом – а вдруг они тоже его замечают.

Ленка, единственная, которой она все рассказала, спросила ее как-то:

– А если бы ты встретила эту девочку? То есть она бы уже не девочка была, конечно, но вот ты ее встретила, и она тебе все рассказала, и ты эту свою повесть написала. С ее слов. Ты бы тогда тоже так изводилась?

– Конечно, нет, – сказала Марго. – Это было бы совсем другое.

– Почему? – удивилась Ленка.

«Потому что тогда это были бы мои слова», – хотела сказать Марго, но промолчала.

– Лен, – позвала мать из комнаты, – покажи сыночка, своих внуков нет, хоть на чужих гляну.

Ленка захлопнула форточку, достала из сумочки нарезанную палочками морковку, бросила в рот две палочки, крикнула:

– Иду, тетя Тоня, бегу.

– Костя-то твой прямо красавец, – сказала мать, далеко отставив руку с фотографией.

– Ну уж, – засмеялась довольная Ленка. – Все дети красивые.

– А костюмчик-то какой, загляденье просто.

– Это ж Рита из Москвы ему привезла. И ботиночки, вот, видите?

– Вижу, – вздохнула мать. – Я все вижу. Хоть бы ты ее вразумила, Лен. Так ведь и умру, внуков не дождусь.

– Я ее вразумлю, – пообещала Ленка. – Я с ней, тетя Тоня, так поговорю, она вам тройню заделает.

Мать улыбнулась слабо, сказала, что хочет есть. Марго побежала на кухню варить кашу. Ленка умчалась на вокзал, чтобы успеть на последнюю электричку, мать задремала. Марго ушла к себе. В комнате на столе стояла жестяная коробка с надписью «С Новым 1956 годом!», и Марго сделалось стыдно. Прошло уже три месяца, но материна болезнь, звонки со студии, рассказы в «Урале» отодвинули и заслонили историю с Марцинкевичем. Мария Тихоновна не звонила, Игорь тоже не объявлялся, и было ощущение, что никому это не надо, правда никому не нужна. И было страшно, очень страшно. Как сказать Игорю, что его дед расстрелял всю ее семью, – а сомнений в том, что это был именно тот Марцинкевич, у нее почти не осталось? И нужно ли ему говорить? А если не нужно, тогда зачем это все?

Она взяла коробку, подцепила ногтем тугую крышку. Три месяца назад, едва выйдя из дома Марии Тихоновны, она открыла коробку, быстро перебрала бумаги, профсоюзного билета с фотографией не увидела и разочарованно коробку закрыла. Теперь она решила проверить еще раз, вытряхнула коробку на кровать, осторожно разложила старые пожелтевшие листы. Свидетельство о рождении Марцинкевича Григория Казимировича. Зеленоватый листок, выцветшие фиолетовые чернила. Грамота от треугольника колхоза Марцинкевичу Григору, ученику 7-го класса, за хорошее и добросовестное отношение к делу в области уборки урожая. Еще одна грамота за подлинно самоотверженное участие и проявленный энтузиазм. Портреты Ленина, Маркса, Сталина, смешная черная рамка с виньетками. Марго вспомнила угрюмого, молчаливого деда Гришу. Это его украденная жизнь лежала перед ней на покрывале. Можно попросить у Марии Тихоновны разрешения и вернуть ему документы, отправить Софье Ивановне, она передаст. Раза три-четыре в год, по праздникам, она отправляла открытки и Янковским, и Маломедовой, и Софье Ивановне. Подарить им книжку она не решилась, послала только Лиде, которая ответила восторженным письмом и пообещала, в очередной раз, приехать в гости.

Отложив грамоты, она достала со дна коробки самодельный, склеенный из двух тетрадных листов конверт, вытащила из него старый, чрезвычайно потрепанный и засаленный блокнот, открыла, перелистала. Внутри блокнота лежал профсоюзный билет, тоненькая, в четыре страницы всего книжечка в коленкоровом твердом переплете. Марго достала из стола папку с белорусскими материалами, вытащила фотографию с портретом Бабарыко, положила на кровать рядом с билетом и минуты три сидела и смотрела на разложенные на одеяле бумаги. Потом решилась, открыла профсоюзный билет. Фотография была крошечная, старая, мутная, выцветшая, и все же сомнений не было – узкие губы, узкий лоб, крупные острые уши, и взгляд, взгляд хищника в поисках добычи. Бабарыко. Выписан билет был на Марцинкевича Григория Казимировича. «Вот и все, – подумала она. – Вот и все».

Походив немного по комнате, она вышла, проверила, как там мать, выпила воды. Вернувшись, брезгливо, двумя пальцами сложила профсоюзный билет в конверт и открыла блокнот. В нем оставалось несколько страниц, остальные были грубо, неровно выдраны. На первых трех уцелевших страницах шли непонятные подсчеты, следующие две были исписаны откровенной дребеденью. Потом шел рисунок, то ли план, то ли карта, совершенно одинаковый рисунок на двух страницах, и на предпоследней странице шли столбиком биографические данные: родился, учился, женился, служил. Судя по всему, Марцинкевича, а не Бабарыко. Последний лист был пуст и очень грязен. Вздохнув, она перелистнула блокнот назад, преодолевая сильное, почти физическое отвращение, прочитала первую страницу:

42 – это, видимо, год. «Схр» означает, скорее всего, сохранить или схоронить. Над тем, что означает «3Л» она думала довольно долго, пока, поднеся блокнот поближе к настольной лампе, не разглядела, что это не 3, а буква «З». Дальше пошло легче. Если «ЗЛ» – это золото, то «СР» – скорее всего, серебро. Какие вещи могут быть золотыми? Кольца, цепочки, браслеты, сережки, кубки, монеты. Они же могут быть серебряными. Если «Ц» – это цепочки, тогда «М» – монеты, «К» – кольца или кубки, «С» – сережки. Но что такое «З6». Она снова поднесла блокнот к лампе. Не «З6» – «ЗБ». Золотые. А серебряных «ЗБ» нет. И вдруг она поняла, вскочила, отбросив блокнот, обняла себя обеими руками, пытаясь унять дрожь.

– Ты что там, Рита? – слабым голосом спросила мать из-за стены.

– Ничего, ничего, показалось, что таракан, ты же знаешь, как я их боюсь. Только показалось, спи.

– Придумала тоже, чего их бояться, – проворчала, успокаиваясь, мать.

Марго подняла блокнот с пола и перелистнула – нужно было проверить свою догадку. На второй странице был другой год и другие цифры, на третьей и год был другой, и вместо «схр1» было указано «схр2».

Быстро перелистнув в конец, она принялась разглядывать карту и нашла и схр1, и схр2, и схр3. Ее снова начало трясти и немного подташнивало. Убрав блокнот обратно в конверт, она собралась сложить его в коробку, чтобы больше никогда не видеть, не трогать его и не думать о нем, и тут только заметила на самом дне коробки еще один лист бумаги, обычный тетрадный листочек в клеточку, сложенный в четыре раза. Она достала его, развернула и прочла три строчки, написанные корявым крупным почерком редко пишущего человека:

«Настоящим я, Собко Василий Федорович, шофер автобазы № 12, подтверждаю, что было получено от гражд. Марцинкевича 2500 (две тысячи пятьсот) рублей за оказанные услуги.

Число. Подпись».

Пожав плечами, она собралась уже сложить листок обратно в коробку, но что-то зацепило взгляд. Не понимая, она перечитала еще раз, и еще. Изучила внимательно подпись и число, потом, не веря своим глазам, не веря себе, достала из стола фотографию родительского памятника. 24 июля 1954 года. Расписка была выдана 25 июля.

Шуметь было нельзя, чтобы не разбудить мать. Она уткнулась лицом в подушку, так плотно, что начала задыхаться, но подушки не отпускала, чтобы заглушить страшный, звериный крик, что рвался наружу. Думать она смогла только под утро. Зачем Бабарыко понадобилась эта расписка? Чтобы шофер не мог его шантажировать и не мог на него настучать, наверно.

Люська заглянула в хранилище, поджала губы, но ничего не сказала, ушла. Права, на работе надо работать. На работе надо работать, дома надо делать домашние дела, заботиться о близких, на праздники надо покупать подарки и накрывать на стол. И почему-то вся эта суета – подарки, стирки, работа – кажется всем важнее того, что происходит с человеком внутри. Человека судят по делам, просто потому что дела заметны, их легко сравнивать, выстраивать вершителей этих дел в иерархическом порядке, чтобы идущие впереди могли гордиться, а идущие сзади знали, куда идти. А если она не хочет туда идти?

Она поднялась, села за стол и принялась подклеивать старые книги. Монотонная эта работа вроде и не занимала голову, но требовала точности и аккуратности, а посему не оставляла места для посторонних размышлений. Четыре часа спустя она расставила отремонтированные книги по полкам и пошла домой, выйдя через черный ход, чтобы ни с кем не говорить и ничего не объяснять. Перед уходом она позвонила матери, выяснила, что Глеб уже там. По дороге зашла в кооперативный магазин, купила ветчины и сыра – Глеба надо было чем-то кормить.

Дома она застала картину настолько идиллическую, что ей стало смешно. Глеб, повязавшись материным старым фартуком, готовил ужин. Мать сидела в своем любимом углу, пила чай и давала ему указания:

– Помельче, помельче кроши. Теперь посоли. Огонь убавь.

Жареная картошка получилась отменная, на ветчину мать покосилась, но кусочек взяла, съела, жмурясь от удовольствия, и Марго опять, в который уж раз за сегодняшний день, стало нестерпимо жалко ее.

Вымыв посуду и смахнув крошки со стола, Марго сказала:

– Значит, так. Мама, тебе после больницы одной оставаться нельзя. Нужно съезжаться, но это займет время. Пока что или ты переедешь к нам, или мы переезжаем к тебе, как тебе удобнее. Я перейду работать во вторую смену, буду с тобой по утрам. Глеб постарается возвращаться не поздно. Через месяц-другой ты окрепнешь, там снова поговорим.

– Не поеду я никуда, и не нужен мне никто, – фыркнула мать. – Вот еще выдумала тоже.

– А как же твои встречи с читателями, все это? – спросил Глеб.

– Не так уж их много, этих встреч, можно сделать перерыв.

Он пожал плечами, явно не соглашаясь, но говорить ничего не стал.

– Значит, все, живем здесь, – решила Марго.

Ночевать остались у матери. Ночью, ворочаясь в спальнике на полу – на кресле они вдвоем не помещались, – Глеб предложил:

– Может, лучше сиделку наймем?

– Лучше, – сказала Марго. – Есть только три небольших препятствия: где взять сиделку, где взять на нее денег и как убедить ма… Подожди, Глеб, ты гений.

– Да? – удивился он.

– Женя же есть. Женя Гохберг. Можно попросить Женю Гохберг. Заплатить, конечно, и потом, она сможет жить здесь. Мать ее давно звала, она все стеснялась, а теперь такая причина убедительная.

С этим под утро и уснули.

Женя согласилась на удивление легко, но решительно отказалась брать деньги. После долгих уговоров сошлись на том, что, ничего не получая, она ничего и не платит, все домашние расходы, включая всю еду, оплачивает Марго. Марго же сидит с матерью с утра, приходит к семи, чтобы отпустить Женю на занятия, уходит в час на работу, в надежде, что к двум уже вернется Женя. В те дни, когда у Жени были занятия после обеда, Глеб, работавший недалеко, обещал забегать, посматривать.

Все складывалось удачно, лучше некуда, и все-таки у нее было тяжело на душе. Каждое утро, открывая двери, она задерживала дыхание и выдыхала только тогда, когда мать, спавшая очень чутко, откликалась: «Это ты, Рит?» Но прошел месяц, второй, врачи на регулярных осмотрах мать хвалили, да и сама Марго видела, что мать постепенно возвращается в прежнее свое ворчливо-деятельное состояние и ведет с Женей борьбу за каждую вымытую тарелку и подметенную половицу. И все же, когда Глеб заговорил об отпуске, Марго не сомневалась: он должен ехать один. Он давно мечтал об этом походе, Алтай – очень красивые места, это его первый четырехтысячник, надо ехать. А она свое наверстает, когда-нибудь.

В середине июня Глеб уехал. Женя сдавала сессию, ночевала в общежитии, и Марго перебралась к матери. Терпеливо выслушивала рассуждения о том, что мужика нельзя отпускать одного, а семья без детей – не семья, варила обеды, мыла полы, ходила на работу. По Глебу она совсем не скучала, и это было неправильно, но поделать с этим она ничего не могла. Думала она большей частью об истории с родителями, которую аккуратно, хронологически, только известные имена, события и даты, записала в специально купленную общую тетрадь. Думала о том, что надо бы вернуть коробку Марии Тихоновне и поговорить с Игорем; о том, что надо съездить в Белоруссию; о том, что новый цикл рассказов продвигается плохо, а новая повесть заброшена и дальше первой главы так и не сдвинулась, – о чем угодно, только не о Глебе. Спала она плохо, полночи ворочалась, прислушиваясь к материному дыханию, стараясь не пропустить момент, когда мать посреди ночи отправится в туалет. По ночам мать ходила намного хуже, уже падала дважды, один раз очень сильно ударилась, правый бок распух, пришлось везти ее на рентген. Марго купила колокольчик, велела матери звонить, когда потребуется встать, но мать жалела ее, не звонила, и приходилось спать вполуха и вполглаза. Через три дня после Глебова отъезда мать не встала ночью. Марго сквозь сон удивилась, долго выбиралась из дремоты, наконец выбралась, встала, подошла к матери – мать не дышала, но была еще теплая. Марго вызвала скорую, попробовала сделать матери искусственное дыхание, как учили на курсах в университете, понимая между вдохами и выдохами, что все напрасно, бесполезно, и не имея мужества остановиться. Приехала скорая, врач, пожилой толстый дядечка, взял ее за руку и отодрал от матери. Потом он долго объяснял ей, что надо делать, Марго согласно кивала, ничего не понимая и не запоминая.

– Есть кто-нибудь еще, кто бы мог этим заняться? – спросил он.

– Нет, – сказала Марго, – никого больше нет.

Утром она позвонила Ленке. Приехал Серега и как-то быстро, ловко все уладил. До Глеба дозвониться не удалось, он уже ушел на маршрут.

Провожали мать всего десять человек: Марго с Женей Гохберг, Ленка с Серегой, соседка сверху, материна подружка тетя Галя, заведующая из детсада Александра Николаевна и три воспитательницы. Было странно и грустно думать, что, прожив достаточно долгую – почти шестьдесят лет – жизнь, мать была небезразлична только десяти людям на всем белом свете.

После похорон пошли домой, где хозяйничала Ленкина мать, расставляла на столе тарелки с кутьей и блинами, графины с компотом. Заведующая встала, начала рассказывать, каким хорошим человеком была мать, но говорила вяло, пустыми казенными фразами, никого не задевая. Выпили за упокой души, заведующая села, и самая пожилая, старше матери, воспитательница вдруг сказала негромко:

– Как жалко Тонечку, так жалко, она такая была жизнью удивленная, так ей жить нравилось.

Марго зажмурилась, прижала ко рту кулак. Нельзя была сказать о матери лучше и точней, но за шумом застольных разговоров никто этих слов не расслышал, а через полчаса говорили уже совсем о другом, Ленка с Серегой о детях, Ленкина мать с тетей Галей и соседкой – о каких-то рецептах, воспитательницы – о проверке из роно. Время от времени кто-нибудь спохватывался и принимал серьезный печальный вид, его собеседники тоже замолкали ненадолго, но матери не было за этим столом, это Марго чувствовала с абсолютной ясностью.

Посидев пару часов, гости ушли. Остались Марго и Женя. Вдвоем они убрали в холодильник остатки еды, перемыли посуду, подмели пол.

– Если можно, я до сессии останусь, после сессии съеду, – попросила Женя.

– Зачем? – удивилась Марго.

– Но как бы я вам больше не нужна…

– Матери было бы очень приятно, если бы ты осталась. Она любила тебя.

Женя пробормотала «спасибо», быстро, почти незаметно вытерла кулаком слезы.

Вернувшись домой, она сфотографировала старенькой «Сменой» – «Зенит» Глеб взял в поход – все бумаги из голубой шкатулки. Проявив пленку, напечатала по три копии с каждого снимка, и только убедившись, что все документы на фотокопиях хорошо видны и легко читаются, позвонила Игорю.

С их последней встречи прошло полгода, но, взяв трубку, он тут же спросил, будто продолжая недавний разговор:

– Ну что, как вам бабка моя?

– Очень понравилась.

– Чем это?

– Простая, милая, добрая. Очень скучает по тебе. Хочет встретиться.

– Зачем?

– Затем, Игорь, что, кроме тебя, у нее никого нет. Ей больше некого любить.

– Может и не любить.

– Она не может.

– Она меня и не знает вовсе.

– Она нянчила тебя два года. Ты не помнишь, но она-то помнит. Между прочим, пока ты учился в школе, она каждый месяц приезжала на тебя посмотреть. В магазине напротив пряталась.

– Это она сказала?

– Да. И очень просила передать тебе, что ждет.

– Не поеду я, – отрезал он. – Если бы не она, все по-другому было бы. Если бы не она с этим…

– Игорь, люди делают ошибки. Она очень дорого заплатила за свою. За что ты наказываешь ее, зачем? Тебе плохо, ей плохо, у вас общая боль, общие потери.

– Она мою маму никогда не любила.

– Я не знала твоей мамы, но, мне кажется, любая мать была бы рада тому, что у сына есть любящая бабушка.

– Это она вас просила, что вы так стараетесь, уговариваете?

– Она просила. Но дело не только в ней. Встретиться – это правильно и для нее, и для тебя.

– Нам говорить не о чем.

– А тебе и не нужно говорить. Она сама тебе все расскажет о себе, об отце твоем. Подумай, Игорь, она немолода, когда она уйдет, никто, ни один человек на свете не сможет тебе этого рассказать.

– Я подумаю, – буркнул он. – Спасибо.

О том, кем же на самом деле оказался его дед, он не спросил, а она не сказала.

Повесив трубку, она написала Глебу записку: «Мама умерла, я в Белоруссии, вернусь – расскажу», взяла стоявший у двери чемодан и поехала на вокзал. Записка была дурацкая, и жизнь была дурацкая, тоскливая, пустая, невыносимая, и сбежать далеко-далеко казалось единственным выходом.

То ли кто-то сдал билет в последний момент, то ли отменилась какая-то бронь, но место ей досталось хорошее, нижняя полка в купейном вагоне. Она тут же поменялась с пожилой соседкой, забралась на верхнюю полку, достала карту Могилевский области, раздобытую еще перед прошлой поездкой, и весь вечер, пока проводница не потушила свет, разглядывала ее, пытаясь найти участок, нарисованный в блокноте. Весь ее походный опыт говорил, что верить туристическим картам нельзя, да и масштаб вряд ли совпадал. И все же она надеялась, методично, сантиметр за сантиметром, осматривала карту, сравнивала изгибы дорог и рек с линиями чертежа, медленно поворачивала фотографию по часовой стрелке, пока не закончила полный круг, но так ничего похожего и не нашла.

Домой добрались только к вечеру, уставшие, грязные, голодные. Никакой радости Марго не испытывала, Маломедова тоже была мрачнее обычного. Сполоснуть банку Марго не решилась, обтерла тряпкой, поставила на стол, на старую газету, и полчаса они обе сидели молча, глядя на банку. Наконец, Маломедова встряхнулась, велела принести из сарая старый садовый нож с поломанным лезвием, сказав, что хорошим ножом такую банку вскрывать не хочет. Марго принесла нож, соскоблила плотную массу по краю крышки, подцепила крышку кончиком ножа. В банке лежал полотняный мешочек. Марго вытащила его, развязала, вытряхнула содержимое на газету. Выпал желтый листок с рисунком, очень похожим на план из блокнота, Марго растянула горловину мешка пошире, выпало два мешочка поменьше. Марго открыла один, перевернула, полетели золотые кольца, сережки, монеты.

– Золото, – сказала Маломедова.

Голос ее звучал странно, вибрировал, как отпущенная струна. Марго бросила на нее осторожный взгляд. Бронислава Иосифовна разглядывала лежащие на столе предметы. Лицо ее было абсолютно, неестественно неподвижно, дыхание ровно, руки лежали на коленях, только на правой руке, сжимающей левую, набухли вены, выперли из сухой, морщинистой кожи, словно корни какого-то древнего вечного прарастения.

– Вот это кольцо, с краю, – вдруг сказала Маломедова. – Посмотрите, пожалуйста, есть ли там надпись внутри.

Преодолевая брезгливость, Марго взяла тоненькое колечко. «ПАРК 14.4.41» было тонко выгравировано внутри.

– Там написано «парк», – недоуменно сказала она Брониславе Иосифовне.

– Парк, – повторила та деревянным голосом. – Парк. Пинхас Альперин, Ревека Краверская. Это кольцо вашей тети Ривки, моей лучшей подруги. Это ей подарил жених, Пиня. Пинхас Альперин. У него тоже было такое.

Кольцо выпало у Марго из рук, покатилось, подпрыгивая, по столу. Маломедова поймала его, прижала ладонью, сказала:

– А вот это, с зеленым камушком, это кольцо Фани Глускиной, Шмулькиной жены. Фаня говорила – бриллиант, только ей никто не верил, откуда у Шмульки деньги на бриллиант.

Она придвинулась к столу и долго, внимательно все рассматривала, время от времени трогая кончиком карандаша кольцо или монету. Потом велела:

– Высыпайте второй. Тут я больше ничего не знаю.

Марго вытряхнула на стол содержимое второго мешочка. Вылетели несколько серебряных колец, серьги и тонкая серебряная палочка. Маломедова вздохнула коротко, сказала:

– Это называется «яд». «Яд» – значит, рука. Видите, у нее ладонь на конце.

Марго взяла палочку. В середину ее был вставлен крошечный серебряный шарик, а один из концов был сделан в виде руки, сжатой в крошечный серебряный кулак. Только указательный палец торчал, напоминая Марго жест, которым мальчишки изображают пистолет.

– Это специальная указка, Тору читать. Руками Тору трогать нельзя, – объяснила Маломедова.

Марго не стала расспрашивать, просто запомнила: «Тора, указка, яд».

– Это указка вашего прадедушки, отца вашего деда. Он был раввин, рав Ханания. Большой раввин, известный. У него был свой хедер, все мальчики у него учились. Он никогда не бил учеников. В других хедерах меламеды били, затрещины раздавали, за волосы таскали. А он никогда.

«Раввин, хедер, меламед», – запомнила Марго.

– Так что это ваша семейная реликвия. Рав Ханания говорил, что она досталась ему от деда. Шесть поколений. А может, и больше, я не знаю.

Марго сильно сжала в кулаке указку, закрыла глаза, ожидая чуда. Но никаких корней не проросло в ней сквозь серебряную тонкую палочку, и она со вздохом разжала ладонь. Может быть, не сразу, не мгновенно, когда-нибудь.

Среди серебряных вещей Маломедова опознала только сережки жены врача. Все остальное снова собрали в мешочки и долго сидели молча в темноте.

– Что делать будем? – спросила Маломедова.

– Я не хочу больше искать, – хрипло сказала Марго. – Не надо. Пусть там. Или пусть другие. Я не могу. Я… Это нельзя.

– Я еще сыну Арона Моисеевича покажу, может быть, он что-то вспомнит, – помолчав, сказала Маломедова. – Он живет в Остренске, в больнице работает. Ривкино колечко я оставлю себе. Когда умру, завещаю вам. А вы возьмите «яд», обязательно возьмите. Отдадите детям, когда заведете. И непременно все расскажите им, все как есть. Они должны знать, нельзя их беречь, нельзя молчать.

Марго кивнула.

– Нужно еще съездить в Кленовичи, там показать. Может быть, кто-то что-то вспомнит.

Марго кивнула еще раз. Говорить она не могла, в горле жгло и першило, как в детстве при ангине.

К приезду Глеба она уже знала весь еврейский алфавит. Буквы были неуклюжие, крючковатые, древние. Марго они напоминали зверей, свернувшихся в клубок, присевших перед прыжком, выгнувших крутые спины. Письменные буквы сильно отличались от печатных, все вместе запоминалось медленно и с трудом, но зубрежка помогала не думать о матери. Каждый раз, когда вспоминалась мать, сжималось и холодело сердце, словно кто-то трогал его гигантской ледяной клешней, и невозможно было дышать, пока клешня не отпускала. А вспоминалась мать постоянно, то в шкафу попадется подаренный ей платок, то встретится в магазине очередь за ее любимой халвой, то пройдет мимо женщина в таком же, как у матери, платье. Но теперь Марго нашла способ. Чтобы не рыдать на улице каждый раз, когда подкатывало к горлу, она начинала твердить ивритский алфавит. Глебу она решила о сделанном открытии не рассказывать, но забыла на видном месте тетрадку с буквами. Пришлось объяснять. Глеб удивился, повертел в руках тетрадку, сказал, что буквы немного напоминают греческие, и больше интереса не проявлял. Выучив буквы, она отправилась к Жене и получила от нее блеклую, трудно различимую ксерокопию учебника «Тысяча слов» с обещанием, что переснимет и на той неделе вернет.

Поздно вечером, когда Глеб уснул, она неслышно проскользнула в ванную и всю ночь возилась, пытаясь сделать четкие фотографии с нечетких листов. Под утро, развесив фотографии на бельевых веревках, она отправилась на кухню, открыла окно и долго, до рассвета курила в форточку, пытаясь понять, куда несет ее жизнь в последнее время и чем это может кончиться.

В шесть утра в кухню вошел небритый, лохматый, не до конца проснувшийся Глеб, посмотрел на нее осуждающе.

– Прости меня, Горбушка, – сказала Марго, – ты же знаешь, я стараюсь.

– Плохо стараешься, – буркнул он и ушел в ванную.

Марго поставила на плиту чайник, достала из шкафа овсянку, из холодильника масло и варенье.

– Ты что, всю ночь печатала? – спросил Глеб, выходя из ванной.

– Мне дали только на один день.

– Ты видела, где этот твой учебник выпустили? В Тель-Авиве!

– Логично, – сказала Марго, подвигая ему чай и тарелки с кашей и с бутербродами.

– Ты что, не понимаешь? В Тель-Авиве!

– Это всего лишь учебник иврита, Горбушка. Нет ничего противозаконного в том, чтобы учить иностранный язык.

– Смотря какой язык. Я прошу тебя, брось ты это дело, оно до добра не доведет.

– Я хочу знать свой родной язык.

– Ну какой он тебе родной? Ты же сама рассказывала, даже родители твои на нем не говорили, только на этом, как его, на другом.

– Отец знал, – без особой уверенности возразила Марго. – Идиш – это диалект немецкого, а настоящий еврейский язык – иврит. Должен был знать.

Глеб откусил разом полбутерброда и долго жевал, Марго следила за тем, как мерно поднимался и опускался его подбородок.

– Не понимаю я тебя, – сказал он, прожевав. – Ну зачем тебе это все надо? Чего ты хочешь? Нарвешься на неприятности, попадешься кое-куда на крючок, ради чего? Чего тебе не хватает?

– Себя, – сказала Марго. – Мне не хватает себя.

Он поставил со стуком стакан на стол, шумно отодвинул стул.

– Не сердись, Горбушка, – попросила Марго. – Мне и вправду это очень важно.

– Жаль, – сказал он, выходя из кухни. – Лучше бы тебе было важно то, что всем важно, – семья, муж, дети.

Вечером они помирились, договорились, что Глеб не будет на Марго давить, а Марго будет просто учить язык и другими делами Жениного кружка интересоваться не будет. Обещая, Марго понимала, что не сдержит слова, что придется хитрить, изворачиваться и врать. От этого было грустно, как бывает грустно от первого пятна на новой белоснежной скатерти.

Ленка тоже не понимала, для чего сдался Марго этот странный, воскрешенный из мертвых язык.

– Открой паспорт, – говорила она, – почитай. Я еще поняла бы, если бы ты была какая-нибудь Сара Абрамовна, таким, может, и вправду непросто. Но ты-то что? Бородина Маргарита Алексеевна, русская. Тебе все дороги открыты, тебя в «Урале» напечатали, кино по твоей книжке снимают, что тебе надо?

– Вот представь, – в сотый раз пыталась объяснить Марго, – идем мы по улице, а там мужик стоит и кричит: «Я как русский человек требую уважения!» Что ты подумаешь?

– Перебрал, – хмыкнула Ленка, – что тут еще думать.

– Предположим. А теперь представь, что этот мужик кричит: «Я как еврей требую уважения!» Что ты подумаешь?

– Что он идиот, – отрезала Ленка.

– А прохожие, что прохожие подумают? И что сделают?

– Какое тебе дело до прохожих? На то они и прохожие, чтобы мимо пройти.

– Но я езжу с ними в одних автобусах, стою в одних очередях, работаю вместе, живу по соседству, мои дети в одной с ними школе будут учиться. И все это время они считают меня – не меня лично, абстрактную меня, не цепляйся, – считают меня человеком второго сорта.

– Ты рассуждаешь вообще. А я спрашиваю тебя, конкретно тебя, Риту Бородину, тебе это зачем?

– Затем, что Бородина я только по паспорту, я Рина Рихтер. Но паспорт не поменяла, страшно. Как представишь, что во всех анкетах придется писать «Рихтер Рина Самуиловна»… Даже просто сказать «еврейка» неловко, никто и не говорит, я не говорю, ты не говоришь. Ты мне про нового врача рассказывала, помнишь? Ты ж не сказала, что он еврей. Сказала: «Вашей нации, похоже». А ведь я часть этой «нации». И для меня это унизительно, даже если напрямую меня не касается.

В трубке было тихо, даже дыхания не было слышно, словно Ленка ушла куда-то далеко. Марго тоже молчала, и Ленка сказала с досадой:

– Зря тетя Тоня рассказала тебе, ох, зря.

– Вот у тебя сын. Не дай бог, тьфу-тьфу-тьфу, что-то случится с вами, с тобой и с Сергеем, и заберут его к себе хорошие люди, замечательно вырастят, и будет он этих людей называть мама и папа, как будто вас с Сережкой и на свете не было. Это, по-твоему, правильно?

– Тьфу на тебя, – рассердилась суеверная Ленка и три дня с Марго не разговаривала, но потом позвонила, сказала:

– Я все думала, Сереге даже рассказала. Я тебе так скажу, мертвым мертвое, а живое – живым. Чтобы моих детей так не корежило, как тебя корежит, – да пусть хоть черта лысого папой зовут, только чтобы все у них хорошо было. Если меня нет, какая мне разница.

Разница, конечно, была, но у Марго никак не получалось ее объяснить. Каждый раз в разговоре с Глебом или с Ленкой объяснение распадалось на мелочные, неубедительные доводы, на мелкие поводы, и каждый в отдельности казался неважным, необязательным. В итоге она перестала объяснять, и только завидовала Жене Гохберг, которая рассказывала, что мама все поняла и не сердится, но очень боится.

По пятницам после работы Марго ездила на занятия. Ехала на автобусе до конца маршрута, шла четверть часа по сухой пыльной улице-дороге меж серебристо-серых, почти седых одноэтажных деревянных домов, словно автобус переносил ее не только в иное место, но и в иное время, и видневшиеся далеко на горизонте белые ряды девятиэтажек – это не просто другой городской район, но и другая эпоха. Пока шла – незаметно оглядывалась, как было велено. Но улица была пуста, и маниакальная подозрительность Лени – так звали учителя – с каждым разом казалась все более смешной.

Учились в самом последнем доме на улице, таком же сером, приземистом и неухоженном, как все остальные. В группе было шесть человек. Марго, Женя со своим Яшей, пожилая пара и нервный парень с красивым именем Арнольд, у которого всегда был такой вид, будто он только что убежал от опасной погони. На первом же занятии Леня спросил, есть ли у кого-нибудь словарь Шапиро. Ни у кого не было. Леня не удивился, объяснил, что достать его невозможно, только одолжить у знакомых или купить на толкучке, где за него могут запросить и тридцать рублей, и сорок, и даже пятьдесят. Знакомых у Марго не было, и лишних сорока рублей не было тоже, зато была библиотека. Увесистый, страниц на восемьсот, темно-синий томик с ожидаемо пустым формуляром обнаружился в спецхране. Она открыла словарь, перелистнула желтоватые страницы. Бумага была плохой, печать нечеткой, и все же это был словарь, настоящий словарь, изданный настоящим издательством, и она решила показать его Глебу, чтобы увидел собственными глазами – ничего запретного в изучении иврита нет.

Каждую пятницу, уходя с работы, она брала словарь с собой и каждый понедельник, первой приходя на работу, возвращала его на место. Чтобы не истрепался, она обернула его в плотную белую бумагу и часто, сидя в автобусе, перелистывала. Понимала она мало, словарь был построен по корневому принципу, три буквы корня и три страницы объяснений, однокоренных слов во всех видах и формах, пословиц, поговорок. Если бы только она могла прочитать и понять. Иногда в воскресенье, когда Глеб отправлялся с приятелями в короткий поход, а Марго оставалась дома, она доставала словарь из сумки, снимала белую обложку и ставила его на книжную полку.

Это было смешно, но ей казалось, что словарь что-то менял в доме, наполнял его другим воздухом, более древним и более свежим одновременно. Она снимала словарь с полки, листала его с любопытством и грустью, думала, смог бы Шмуэль Рихтер прочитать его или нет. Наверное, смог бы, Леня объяснил, что алфавит у идиша и иврита был тот же самый и многие слова были похожи.

Глеба словарь не удивил и не убедил, «Это когда было», – сказал он, глянув на давний, 1963 год издания, и продолжал хмуриться каждый раз, когда она доставала из шкатулки, где лежали семейные деньги, два рубля, плату за следующий урок. Было неловко, он зарабатывал в два с лишним раза больше ее, и ей приходилось каждый раз напоминать себе, что стоявший под окнами красный «Москвич», с пробегом, но вполне, вполне приличный, был куплен на ее сценарные деньги.

Новая книга по-прежнему не писалась, и она попросила Люську, назначившую себя ее литературным агентом, не встречать ее каждый день выжидающим взглядом, не спрашивать: «Как оно идет?»

– У тебя творческий кризис, – понимающе покачав головой, сказала Люська. – Его надо преодолевать, иначе начнется застой.

Марго согласилась, что преодолевать надо, пообещала, что будет, но Люськи стала избегать, выходя во вторую смену и все больше времени проводя в читальном зале, куда Люська заходила редко.

– Я, наверно, разведусь, – сказала Марго, и Ленка охнула:

– Зачем?! Почему?!

– Не могу больше.

Они сидели на горячем песке, рядом деловито возился Костя: добегал до кромки воды, зачерпывал ведерком густую прибрежную жижу, осторожно, мелкими шажками нес обратно, выливал в ямку, смотрел, широко раскрыв глаза, как вода уходит в песок, хлопал в ладоши и снова бежал к реке. Пахло хвоей, смолой, пыльным, земляным запахом сухой травы и немножко прелью. С другого конца островка поднимался рыжеватый дым – там Глеб с Серегой делали шашлыки.

Островок был Серегиным открытием. Купив лодку, он проводил на реке все свободное время и знал Волчанку лучше любого инспектора по охране природы. Вот уже третье лето он с Ленкой и Костей плавал сюда каждые выходные: две остановки на автобусе до водно-моторного клуба, сорок минут по реке – и рай. Иногда Марго с Глебом присоединялись к ним; другим друзьям, особенно с лодочной станции, Серега про островок не рассказывал, не хотел делиться.

– Не можешь больше чего? – язвительно поинтересовалась Ленка.

– Врать. Я же обманываю его, четыре года уже обманываю.

– Как?! – крикнула Ленка и стукнула кулаком по песку. Кулак ушел глубоко в песок, Ленка дернула руку, освобождая его, снова крикнула: – Как?! Как ты его обманываешь?

Костя захныкал, Ленка повернулась к нему, сказала:

– Это мы с тетей Ритой так играем, Косточка. Кто громче закричит.

– А-а-а-а-а! – закричал Костя, и Марго зажала уши, а Ленка захохотала.

На крик прибежал Серега, чмокнул Ленку в макушку, подбросил Костю и убежал обратно, пояснив:

– Шашлык внимания требует.

– С жиру бесишься, – сказала Ленка.

Марго промолчала. Костя начал делать куличики. Марго следила, как он набивает песком формочку, выравнивает, переворачивает, молотит по ней лопаткой и медленно поднимает формочку, глядя на нее с ожиданием и надеждой, как скупой рыцарь на свой открывающийся сундук. Может быть, Ленка права, и все, что ей нужно, – это вот такой Костя, чтобы лепетал, делал куличики, прижимался крошечным тельцем крепко-крепко, чтобы заполнил ее до отказа, не оставив места ни сомнениям, ни сожалениям, ни угрызениям.

– Ребенка заведи, – сказала Ленка. – Я же вижу, как ты на Коську смотришь.

– Я все равно от него уйду, – сказала Марго. – Пусть не сейчас, потом, но уйду. Не умею я так, как ты, по…

– Вы вместе спите? – резко перебила Ленка.

– Ну, спим.

– Хорошо тебе с ним?

– Хорошо, – сказала Марго и покраснела.

– Ты ему еду готовишь, одежду стираешь, в доме порядок наводишь?

– Мы вместе вообще-то, но разве…

– Еще лучше, вместе, – снова перебила Ленка. – Ты с ним в походы ходишь, он с тобой в театры ходит, ты его уважаешь, он тебя уважает. Вы даете друг другу все, что мужчина и женщина могут дать друг другу. Что тебе еще надо? Любви как в книжках? Так тебе повезло, у тебя уже была любовь как в книжках. У меня вот, например, не было, и ничего, вполне счастливо живу.

– И не хочется?

– Нет! – зло отрезала Ленка. – Не хочется. Некогда мне хотеть.

Она встала и пошла к реке, тяжело переваливаясь, придерживая руками огромный живот.

– Ты с ума сошла, – сказала Марго, когда Ленка позвонила, позвала их с Глебом на остров. – Тебе рожать через две недели, вдруг, не дай бог, на острове.

– Не учи ученого, – отмахнулась Ленка. – Если что, Серега роды примет, я ему все объяснила. Это только в первый раз страшно. Лето кончается, мне вот-вот рожать, когда мы еще выберемся.

Костя захныкал, протянул Марго желтого пластмассового краба, сказал: «Не получается». Марго набила формочку песком, сделала ему краба, потом еще одного. Он посмотрел внимательно и вдруг топнул маленькой загорелой ножкой прямо по крабу, сначала по одному, потом по второму, крикнул: «Плохой!» и побежал к воде, к Ленке.

Марго тоже пошла к реке, вошла в теплую прозрачную воду, поплыла, не опуская головы, медленно разводя руки, стараясь не нарушать ровную, стеклянно-блестящую гладь воды. На середине реки она легла на спину, зажмурилась. Вода качала ее, но не так, как на качелях или в гамаке, едва уловимо, бережно и нежно. Солнце проникало даже сквозь закрытые веки, концентрическими пламенными кругами. Было тихо, как бывает тихо на закате на реке, только с острова, из прибрежного кустарника, флейтой свиристела иволга. Наверно, Ленка права, и она бесится с жиру, и валяет дурака, и жемчуг у нее мелок. Наверно, все эти страдания – от слишком хорошей жизни. Надо завести ребенка, дописать книжку, переехать в Москву, поближе к издательствам и журналам. И Глеба давно зовут на головное предприятие. Надо заняться своей литературной карьерой, стать как Ленка – деловой, инициативной, цепкой. Не мешает же это Ленке быть прекрасным врачом и хорошим другом, так почему ей, Марго, это должно мешать.

Когда она вышла на берег, стол был уже накрыт, удобный складной стол, который Серега сам сконструировал и сам сделал. Помидоры и огурцы лежали горой на клетчатой клеенке, перья зеленого лука торчали, как пальцы, растущие из белой крошечной ладони, скользкие крепкие рыжики в круглых шапках с загнутыми внутрь краями лежали в глубокой миске, добавляя острый чесночный запах к аромату жареного мяса.

– Вкусно. Где мясо брали? – спросил Глеб.

Серега с Ленкой переглянулись, Ленка прыснула:

– Представляешь, три месяца назад мужика привезли по скорой, в аварию попал, два ребра сломал. Пневмоторакс, слава богу, закрытый. На рынке торговал, таджик, узбек, уж не знаю. Короче, вытащили мы его. А три дня назад приходит в отделение и говорит: барашка вам привез, в подарок. Татьяна наша, завотделением, аж пятнами пошла. Уберите, кричит, немедленно, это взятка в крупных размерах. А он обиделся и говорит: разве это в крупных, совсем маленький барашек.

Серега захохотал, Глеб подхватил, даже маленький Костя засмеялся за компанию.

– Короче, пришлось взять, сказали, мол, устроим пикник, его пригласим, так это вроде не взятка, а совместное празднование. А потом Татьяна все равно струсила. В общем, лежит в холодильнике свежее мясо, пропадает, Татьяна выкинуть хочет. Я ей и говорю: давай я возьму, я не боюсь; она так обрадовалась, только что на шею мне не бросилась. Вот вам и шашлык.

После еды Серега с Глебом пошли проверять раковые верши, Ленка уложила Костю и сама вздремнула в палатке. Марго взяла посуду, отправилась на берег. По старой туристской привычке собрала остатки еды газетой, протерла миски песком, сполоснула в реке и долго сидела на берегу, глядя сквозь успокоившуюся прозрачную воду, как крошечные рыбки быстрыми темными прочерками мечутся над рябым песчаным дном, напоминая виденные в библиотеке старинные восточные письмена.

Вернувшись к костру, она бросила в яркое ровное пламя грязную газету. Пламя рванулось вверх, пыхнуло густым копченым дымом.

Из палатки послышалось хныканье Кости, Ленкин успокаивающий голос. Костя замолчал, Ленка вылезла наружу, подползла, не вставая на ноги, к костру, разлеглась на старом одеяле, в темноте напоминая Марго ленивую, вальяжную тюлениху из передачи «В мире животных». Мать любила «В мире животных», а Марго не очень, но все же смотрела все детство за компанию.

Ленка вздохнула, долго и шумно, сказала негромко:

– Весь день думала. Я тебе скажу, что с тобой происходит. Вот ты любишь человека, живешь с ним, каждый день рядом. И ты устаешь от этого, он же не идеальный, обычный, тут хлеб не купил, тут по чистому полу прошел. Или напился, или про день свадьбы забыл. И вообще, надоедает каждый день. А если он уехал, раз, ты скучать начинаешь, два – нет его перед глазами, не раздражает. И кажется, что прямо такой хороший, лучше нет. Пока не вернулся. Я тебе точно говорю, если бы Борька не уехал, еще не факт, что вы бы так хорошо жили, у него характер покруче Глебова будет.

– Если бы Борька не уехал… – повторила Марго, глядя на другой берег реки, едва различимый в темноте. Даже сквозь костер она чувствовала на себе пристальный, настойчивый Ленкин взгляд, но говорить не хотелось.

– Знаешь, ты права, – вдруг сказала Ленка. – Разводись и вали в Израиль. Если уж ты без него прямо жить не можешь. Может, и он там исстрадался весь.

– А если б я не могла уехать?

– Не могла бы – не страдала бы. Думаешь я не помню, когда эта мутотень началась – как только тетя Тоня тебе все рассказала. Разводись, отпусти Глеба. Такой хороший мужик, ему-то за что мучиться. Отпусти, пока молодой, пока может заново начать. И уезжай. Заметь, это я тебе говорю, твоя лучшая подруга. Ты уедешь, я год буду рыдать, не меньше, у меня такой подруги никогда больше не будет. Но если не получается по-другому – уезжай. Себя не жалеешь – Глеба пожалей.

– А если я его тоже люблю?

– Тогда сходи к психиатру, голову проверь, – сердито сказала Ленка и поползла обратно в палатку.

Родителей Глеба Марго видела только раз – на свадьбе. Они приехали на три дня, привезли корзину персиков, абрикосов и огромных, никогда прежде Марго не виданных, желтых слив. Оба, и отец, и мать, были крупными, высокими и до черноты загорелыми. Отец, капитан первого ранга, всю жизнь служил на Северном флоте, а выйдя в отставку, поселился в Туапсе. «И тепло, и море», – объяснила мать. Глеб в Туапсе переезжать отказался, остался с бабушкой в Корачеве. С родителями он виделся раз в пару лет, заезжая к ним на несколько дней до или после очередного похода. Вспоминал о них редко, и пунктирную семейную корреспонденцию поддерживала Марго, отправляя открытки по праздникам и телеграммы в дни рождения.

Ехать к ним на три недели было страшновато, но отказаться она не могла, и в начале августа они с Глебом сели на прямой сибирский поезд дальнего следования, что останавливался на полчаса в Корачеве. Спустя сутки они вышли на привокзальную площадь напротив туапсинского вокзала и сели на лавочку в небольшом скверике, ожидая, пока подъедут родители. Глеб дремал, Марго разглядывала голубоватое здание с балконом над главным входом. На крыше балкона был еще один балкон, увенчанный четырьмя каменными конусами, и, рассматривая странную эту конструкцию, Марго не заметила, как подъехал зеленый «Жигуленок», из которого выскочила мать Глеба, огляделась, заметила их, отчаянно замахала рукой.

Ехали недолго, родители жили в самом центре.

– И в центре, и к морю близко, ногами ходим, – похвасталась мать. Заведя машину в железную ржавую будку-гараж, прятавшуюся в кустах возле дома, отец подхватил чемодан Марго и пошел к подъезду.

– Гараж так и не построили? – спросил Глеб.

– Расхотел отец, далеко больно строят нынче. Уж лучше так, зато под боком. Раз – и в машине.

Квартира была плотно заставлена мебелью, такой же высокой и тяжеловесной, как хозяева. В углу гостиной стояло пианино под плотным бархатным покрывалом.

– Это отец у нас балуется, – пояснила Галина Андреевна, заметив взгляд Марго.

Поселили их с Глебом в отцовском кабинете. Марго едва успела принять душ, как позвали к обеду. За обедом, сытным и обильным, сидели долго. Говорила большей частью мать, расспрашивала, чем занимается Марго, как у Глеба дела на работе, что нового в Корачеве, откуда она была родом.

После обеда Марго мыла посуду, а мать раскладывала по баночкам остатки разнообразных кушаний. Обе молчали, и Марго уже начала надеяться, что все будет не так плохо, как ей представлялось, когда Галина Андреевна спросила:

– Вы чего детишек не заводите? Тебе тридцать, ему тридцать два уже, не молоденькие, погуляли, пора заводить.

– Да, конечно, – согласилась Марго, заранее решившая ни с чем не спорить. Никакого влияния на ее жизнь эти люди не имели, и портить себе и Глебу отпуск было ни к чему.

– Так за чем же дело стало? – удивилась мать. – По мне, так хоть весь отпуск из койки не вылазьте, я вам и сварю, и простирну, только на внука мне расстарайтесь. А если вы из-за квартиры, то я Глебу давно говорю, кооператив надо строить, мы деньгами поможем.

Она засмеялась, громко и жизнерадостно. Марго вежливо улыбнулась. Было непонятно, для чего женщине, оставившей единственного двухлетнего сына на мать и с тех пор видевшей его в лучшем случае пару месяцев в году, нужен внук. Разве что в качестве замещения, точки приложения нерастраченного материнства.

– А на лето будете его к нам отправлять, на море, – продолжила Галина Андреевна. – Отправили – и идите в свои походы. А у нас тут солнце, море, фрукты.

– Да, конечно, – снова сказала Марго и подумала, что, наверно, так в этой семье принято – детей растит бабушка.

Когда свекровь не рассуждала о прекрасном будущем с внуками, она расспрашивала Марго, сколько получают писатели и какие льготы им положены, или рассуждала о том, какой кооператив нужно им построить, двух- или трехкомнатный, или рассказывала Марго обо всех болячках, своих и мужа, или вспоминала жизнь на военно-морских базах с явным упором на то, насколько Марго с Глебом живется легче, чем в свое время жилось им с Коляшей. К вечеру Марго так уставала, что даже сил на «да, конечно» у нее не оставалось, она просто сидела, глядя в пол и время от времени согласно кивая.

Свекор раздражал ее гораздо меньше. Он был молчалив, спокоен, не пытался с ней подружиться, хотя Марго часто ловила на себе его внимательный взгляд.

Через пару дней пришли гости, три пары таких же отставных военных. Поели, выпили, разговор зашел о прежних, Марго непонятных и незнакомых делах. Обсуждали некоего кавторанга Лиознова, который когда-то, еще капитан-лейтенантом, перешел дорогу одному из гостей. Сошлись на том, что Лиознов дрянь-человек, но умный.

– Все они такие, жиды, – сказал обиженный Лиозновым гость. – Скользкие людишки, жадные, хитрые, все к себе гребут. Но умные, заразы, не отнимешь.

Марго глянула на свекра. Николай Петрович чистил трубку, мерно покачивая головой, то ли соглашаясь с говорившим, то ли отвечая собственным мыслям. Глеб, сидевший на другом конце стола, рядом с отцом, испуганно смотрел на Марго. По молчаливому взаимному уговору родителям об ее истории ничего не рассказывали. Марго встала, собрала со стола грязные тарелки, ушла на кухню. Глеб пришел к ней, сказал виновато:

– Я поговорю с ними.

– Зачем? Не надо. Мы уедем через две недели, а им всем под шестьдесят, ты их уже не переделаешь.

Глеб благодарно чмокнул ее в щеку и вернулся в комнату. Оставшиеся недели Марго возвращалась домой только ночевать. Они гуляли по окрестностям, валялись на пляже, забрались на знаменитую скалу Киселева, на гору Индюк, на Семиглавую гору, добрались до водопада со странным названием Перун. Глеб был счастлив. Каждое утро он бегал купаться в море, ловил с отцом рыбу, ел за двоих, нахваливая каждое блюдо. Ночью, словно выполняя материнский завет, был очень нежен и внимателен. Может быть, он прав, вот так и надо жить, думала иногда Марго. Есть, спать, заниматься любовью, работать на совесть, растить детей, плавать в море, ходить в походы – если в этом нет счастья, то в чем оно есть.

В последний день перед отъездом она отправилась за сувенирами на местный базарчик, долго разглядывала бусы из гладкой, морем отшлифованной гальки, чашки с надписью «Привет с Кавказа», самодельные значки и скульптуры из ракушек.

Купив две огромных витых раковины, она отправилась домой и еще в прихожей услышала громкие голоса. Глеб спорил с матерью.

– А если что не так у кого, лечиться надо, – говорила мать.

– Все у нас так, я устал тебе повторять.

– Я же вижу, не в тебе дело, в ней, мать не обманешь.

– Я и не собираюсь тебя обманывать.

– Так разведись, ты такой жених видный, один не останешься.

– Мама, я тебя прошу, не лезь в нашу жизнь.

– А о моей жизни ты подумал? Сына толком не понянчила, думала, хоть с внуками повожусь. Мне в том году шестьдесят будет, отцу и того больше, сколько мы еще проживем? Неужто не доживем до внуков?

Глеб молчал, и мать продолжила в сердцах:

– Она часом не цыганка, Рита твоя? Какой-то вид у нее нерусский.

Марго выскользнула из прихожей и вошла снова, нарочно громко хлопнув дверью. Разговор стих, она вошла в кухню, выложила на стол свои ракушки. Галина Андреевна тут же начала их нахваливать. Глеб смотрел в окно. Назавтра они уехали.

На праздник Ленка вытащила ее в Волчанск. 31 декабря выпадало на воскресенье, и в субботу утром, набив сумку продуктами и подарками, Марго отправилась на вокзал. Ленка ждала ее, прямо на пороге вручила ей Настю, пожаловалась:

– Такая шустрая стала, всюду лезет, сил нет.

Прибежал Костя, оглядел внимательно сумку, стоящую у ног Марго, сел на пол с явным намерением сумку из вида не выпускать.

– Подарки завтра под елкой, Косточка, – сказала Ленка. – Иди, помоги папе.

Костя неохотно встал, попятился в комнату. Серега наряжал елку, обматывал ее длинной цепью крошечных разноцветных лампочек. Марго с Ленкой прошли на кухню, где на всех четырех конфорках что-то скворчало, шипело и булькало.

Настя хныкала, в комнате громко кричал Костя, Серега стучал молотком, было шумно, тесно и в то же время удивительно уютно, вкусно пахло свежим тестом, корицей, жареным луком и тем особым запахом – мыла, молока, чистого белья, – которым всегда пахнет там, где есть маленькие дети. Марго вздохнула.

– Завидуешь? – спросила Ленка. – Могла сама все это иметь. А так, с чем осталась? Тридцать лет, семьи нет, работаешь черт знает кем, занимаешься черт знает чем.

– Давай не будем ссориться, – попросила Марго. – Сто раз уже все говорено.

В воскресенье утром Серега с детьми ушел в парк, Ленка с Марго убирали, готовили, вспоминали.

– Помнишь, как в девятом классе у Кравченко праздновали? – спросила Ленка. – Борька тогда кости притащил. Помнишь, Великанова возмущалась, что на костях?

Конечно, она помнила. В девятом классе на Новый год Борька подарил ей колечко.

– Интересно, в Израиле Новый год празднуют? – спросила Ленка.

– У них свой какой-то отсчет, с осени.

Детей накормили, Настя заснула, Марго уложила ее в кроватку, на первый этаж сложной конструкции Серегиного изобретения. В четыре руки они быстро накрыли стол. Ленка отправилась в ванную, умываться, наряжаться, краситься. Костя смотрел мультики, Серега подчищал хлебом огромную сковородку из-под жареного мяса с грибами. «Что еще человеку нужно?» – спросила себя Марго и не нашла ответа.

В восемь сели за стол, Серега включил магнитофон, пробили куранты, Костя ринулся под елку, выгреб семь свертков в коричневой бумаге, на которую были наклеены самодельные снежинки, и глянул на мать в растерянности.

– Там написано, Котик. Ты же умеешь читать.

– Ма-ма, – прочел Костя крупные печатные буквы на самом маленьком свертке.

Написано было «Маме», но поправлять его никто не стал. Ленка забрала сверток, развернула, завизжала и бросилась целовать Серегу.

– Па-па, – прочитал Костя на самом большом свертке. Серега не стал разворачивать, разорвал, вытащил толстый красивый свитер-самовяз, тут же надел и пошел в коридор, где висело большое зеркало.

– Ко, – прочитал Костя на самом большем подарке, запнулся, догадался, рванул обертку, вытащил большую цветную коробку, прижал ее к груди. Такое полное, незамутненное счастье сквозило в каждой его черте, что у Марго защипало в носу. Ногой она подвинула к Косте свой подарок, набор цветных карандашей и альбом. Настя получила куклу от Марго и музыкальную шкатулку от родителей. Остался последний сверток, небольшой, размером с книгу.

– Чего сидишь, Ритка, бери! – велел вернувшийся в комнату Серега.

В комнате было жарко, но свитера он не снял, так и сидел в нем, один за другим поглощая крохотные жареные бутербродики с грибами, которые Ленка гордо называла «тартинки». Сама Ленка красила губы новой помадой, бросая на мужа такие взгляды, что Марго третий раз за день сделалось грустно и одиноко. Она подняла с пола сверток, надорвала обертку, выглянул зеленый угол с черными полосками. Она знала эту обложку, она мечтала о ней. Не дыша, она рванула обертку так сильно, что книга упала на пол, подхватила увесистый томик с золотой надписью «М. Булгаков», ахнула:

– Но как? Где?

– Места надо знать, – сказал довольный Серега, наливая себе настойки.

К десяти часам, раз двести прогнав паровозик по новой игрушечной дороге, Костя уснул прямо на полу. Серега перенес его на кровать, выключил свет. По комнате забегали разноцветные блики от елочных фонариков. Втроем они сели за стол, выпили за уходящий год.

– Хороший был год, – сказал Серега.

– Кому как, – возразила Ленка, бросив косой взгляд на Марго.

Сразу после курантов и шампанского Серега пошел спать. Марго с Ленкой перемыли посуду, убрали в холодильник остатки салатов, сели за крошечный кухонный стол.

– Что делать будешь? – спросила Ленка.

– Жить, – пожала плечами Марго.

– Не жалеешь?

– Нет. Если с человеком, который рядом, нельзя поделиться самым важным, то зачем?

– Наверно, – вздохнула Ленка. – Теперь пойдешь на этот свой, уж не знаю, как назвать?

– Иврит? Пойду, если возьмут.

– Не понимаю я тебя. Хочешь быть главной еврейкой Советского Союза – на здоровье тебе, будь, но зачем объявлять это всему миру, зачем жизнь себе усложнять.

– Я – еврейка, – сказала Марго. Впервые ей удалось выговорить это, не запнувшись. – Еврейка, хочу я того или не хочу.

– И что изменилось? Вот ты мне скажи, мать тебе рассказала, ты пришла домой, села на стул – и что? Стала другим человеком? Что такое еврей вообще, что это? Или русский там. Или татарин? Кровь другая? Гены другие? Я тебе скажу, как человек, учивший генетику, все мы тут так перемешаны, черт ногу сломит.

– Я всего лишь хочу понять – почему. Ну почему еврей – это плохо, Израиль – это плохо? Так положено думать, я знаю. Всякий, кто хочет уехать, – отщепенец и предатель; все, что делает Израиль, – плохо, сионизм – это расизм. Но никто же не объясняет – почему? А я вот «Голос Израиля» слушала, и они говорят, что это арабы на них нападают, а не они на арабов. Кто врет? Я в библиотеке книги искала, о киргизах нашла, о чувашах, о татарах, о народах Кавказа и народах Севера, даже о каких-то сибирских бухарцах нашла – только не о евреях. Почему? Почему каждый день в газете сионизм, израильская военщина, еврейские банкиры? Крошечная страна, за тридевять земель, что мы с ними не поделили?

– Ты прямо антисоветская стала, – сказала Ленка, встала и отошла к плите поставить чайник.

– Видишь, и ты туда же. Почему антисоветская? Я что, против советской власти? Против социализма? Я только понять хочу.

– Знаешь, – сказала Ленка, отойдя от плиты и глядя Марго в глаза, – Я тебя очень люблю, ты моя лучшая подруга, была, есть и будешь. Я тебе последнюю рубашку сниму, ты знаешь. Но не води ты со мной таких разговоров. Не могу я этого слушать. Если тебя посадят, я тебе передачи буду носить, честное слово, но разговоры эти я слушать не могу. Бессмысленные они, только душу рвут. Ты думаешь, только евреи такие умные, а другие не замечают? Ты думаешь, мне эти лозунги пустые не обрыдли? А толку? Так что давай больше не будем.

– Но если никто не будет… – начала Марго и замолчала.

Ленка налила чай, Марго взяла забытую Настей шкатулку, покрутила ручку. «Ах, мой милый Августин, – играла шкатулка. – Все прошло».

Первого января выпал снег. До обеда они возились в парке, лепили снежную бабу, строили крепость. Домой вернулись, когда уже начало темнеть, перекусили вчерашними остатками. Серега включил телевизор, дети возились с подарками. Ленка достала бутылку коньяка, налила себе и Марго по крошечной рюмочке, сказала:

– Ты думаешь, я боюсь? Ни фига я не боюсь. Просто вот эта жизнь наша, советская жизнь, она, может, и не самая лучшая, но она наша, у нас другой нет. Да не такая уж она и плохая – посмотри на нас с Серегой. Через полгода дом достроят, будет своя квартира, три комнаты. Телевизор цветной купили, дети в садике, летом в турпоездку ездили, в Прибалтику. Лодка опять-таки, глядишь, и на машину накопим. Все же есть, пусть не сразу, но есть. Ну, нельзя лишнего болтать, так и что? Мало мы на кухнях болтаем? А природа? Где ты еще красоту такую найдешь, в пустыне в этой?

– Да не собираюсь я ехать ни в какую пустыню, – с досадой сказала Марго, – это ты меня гонишь.

– Я тебя не гоню, я просто думаю: не нравится – уезжай. Не можешь уехать – перестань ныть, начни жить. Не вышло с Глебом – свет клином на нем не сошелся.

– Не сошелся, – согласилась Марго, вертя на пальце серебряное с зеленым камушком Борькино колечко.

Ленка выругалась, что делала крайне редко, и налила себе еще рюмку коньяку.

В середине марта позвонил Илья, спросил:

– На праздник к Соне придете в воскресенье?

– Приду, – сказала Марго.

– С вас кило сыра, шестнадцать свечек и тортик.

В воскресенье в четыре часа Марго стояла у фонтана. Илья появился внезапно, ниоткуда, словно сдернул шапку-невидимку, прошел мимо, спросил, не глядя на Марго:

– Хвостов нет?

– Вроде нет.

Он ушел в сторону остановки, она пошла следом. Ехали долго, дважды пересаживались. Стемнело, и Марго окончательно перестала понимать, куда они едут, просто сидела и смотрела на кроличью ушанку Ильи, мелькающую между чужими спинами. Смотрела, не отрываясь, и все равно прозевала, едва успела выскочить следом за ним в темноту узкой длинной улицы. Илья ждал, из-за угла вынырнули еще двое парней и девушка, поздоровались с ним за руку. Вместе они прошли до конца улицы, свернули во двор большого дома с закрытыми ставнями, поднялись на крыльцо. Илья постучал условным стуком, дверь отворили. В темных сенях Марго сбросила пальто в большую груду одежды, лежавшую прямо на полу, сменила сапоги на туфли. За дверью смеялись, разговаривали, пели люди. Она поправила наощупь, без зеркала, волосы, одернула юбку и вошла вслед за Ильей в комнату. Прямо за дверью веселый парень в белом махровом халате, на который были приклеены разноцветные бумажные звезды, вручил ей картонный клоунский колпак и детскую погремушку. В большой, низкой, жаркой комнате пили, пели, говорили и смеялись человек тридцать, не меньше, все в колпаках, многие в непонятных, нелепых нарядах, в масках, в смешных пластмассовых очках с носом и усами, вроде тех, что надевают на новогодних карнавалах. Она привычно поискала глазами Женю с Яшей, вспомнила, что позавчера они уехали в Москву и сейчас уже гуляют по Вене, наверно. Из шума и гама вдруг вынырнул рыжий парень, тот, что провожал ее с Жениной свадьбы, сказал радостно: «Привет. А мы тут Пурим отмечаем». Он был уже основательно пьян, и Марго поморщилась. Он заметил, изрек назидательно, покачивая пальцем перед ее носом:

– В Пурим надо пить. Адлойеда, понимаешь? – и снова исчез в мелькании лиц, нарядов и голосов. Высокая худая женщина, похожая на породистую лошадь, подошла к Марго, протянула ей пластмассовую синюю кружку с вином, сказала пьяно:

– Я – Инна, а ты?

– Ри… на, – принимая кружку, ответила Марго. Было смешно оставаться трезвой, и она опрокинула кружку одним махом. Женщина одобрительно улыбнулась.

– Ша, евреи, – крикнул кто-то в глубине комнаты. – Ша, начинаем Пуримшпиль. Артисты ко мне, остальные на пол, стульев на вас не напасешься.

Народ начал усаживаться. Марго в узкой нарядной юбке с трудом опустилась на пол рядом с Инной. У дальней стены, возле печки, за подвешенной простынкой копошились и хихикали, потом простынку отдернули.

На резном стуле с высокой спинкой сидел полный человек с приклеенной мочальной бородой, в темной длинной накидке и бумажной короне. В руках он держал обернутую фольгой лыжную палку. Человек стукнул палкой об пол, требуя тишины, и заговорил:

– Случилось это давным-давно, в дни вавилонского пленения, в далекой стране Персии. После смерти царя Кореша правителем Персии стал я, Ахашверош, бывший царский конюший. Я царствую от Индии до Эфиопии, над ста двадцатью семью народами. Весь мир находится под моей пятой, и все евреи планеты живут в моей империи. Сегодня, на третий год своего царствования, я устроил пир для всех своих министров и слуг, для начальников войска персидского и мидийского, для всех вельмож и сатрапов.

Два парня в жилетках из золотой бумаги вынесли и поставили стол, покрытый тяжелой, до пола, бархатной скатертью. На столе в большой цветной миске лежали бутафорские фрукты. Несколько человек, одетых смешно и странно – один в милицейской фуражке, второй с настоящей спортивной шпагой на боку, третий в женском шелковом халате с попугаями, – сели за стол. Люди вокруг Марго смеялись, узнавали знакомых, хлопали. Появилась царица, немолодая, дородная, очень сильно накрашенная женщина, долго и громко скандалила с царем, кричала «ой-вей» и была уведена за печку парнями в жилетках. Царь стукнул палкой об пол, велел ее казнить и найти ему новую жену. Из-за печки выскочили пять девушек в купальниках, зрители застонали от восторга. Царь выбрал высокую красивую девушку, так увешанную браслетами, цепочками и кулонами, что каждое движение ее отзывалось тихим звоном. Девушка ушла за печку и вернулась в длинном вечернем платье.

Марго не понимала, но смотрела и слушала жадно, взахлеб, запоминала имена, чтобы потом найти, почитать. Странное чувство не оставляло ее, будто она заглядывала, щурясь и плохо видя, из темного коридора в залитую светом комнату.

Вышли два парня в чалмах из полотенца и в синих рабочих халатах, подпоясанных толстой бельевой веревкой, у одного веревка была покрашена в зеленый цвет. Царь объяснил, что это Мордехай, дядя его новой жены Эстер, и Аман, его главный визирь. Мордехай отказался поклониться Аману. Оскорбленный Аман топнул ногой и потребовал истребить всех евреев тринадцатого числа месяца Адар. Мордехай воздел руки кверху и ушел за печку. Эстер пригласила царя и Амана на пир и призналась, что она еврейка. Царь поцеловал ей руку и приказал вместо евреев повесить Амана и назначить главным визирем Мордехая, Мордехай вышел из-за печки в шикарном, расшитом золотом бухарском халате и такой же тюбетейке. Ахашверош, просидевший все представление, не вставая, поднялся на ноги, снова ударил лыжной палкой в пол и крикнул:

– Празднуйте же, евреи, праздник Пурим. Пейте и веселитесь. Адлойеда. И будьте как Мордехай.

Поднялся ужасный гам. Все шумели, кричали, топали ногами, трясли погремушками. Тут же пошла по кругу быстрая темноволосая девушка с подносом, на котором лежали треугольные пирожки, густо посыпанные маком.

– Что такое адлойеда? – спросила Марго у Инны, все еще сидевшей рядом.

– Питие до забы́тия, – хихикнула Инна. – Пойдем выполним заповедь.

С трудом поднявшись, она ушла. Из-за печки начали выходить артисты, все еще в костюмах, но с пластмассовыми кружками в руках.

– Почему праздник сегодня? – спросила Марго у сидевшего рядом человека в клоунском двухцветном костюме и с красным шариком на носу.

– Сегодня четырнадцатого адара, – сказал он. – По еврейскому календарю.

– А год какой?

– 5744-й, – подумав, ответил клоун. Красные точки на его щеках уехали к ушам, и Марго поняла, что он улыбается, не клоунской, нарисованной, а настоящей улыбкой.

Она вздохнула. Чем больше она узнавала об этой странной жизни, в которой все было другое – другой язык, другие праздники, другой календарь, – тем меньше ее понимала и тем сильнее хотела понять.

– А история эта когда случилась?

– Какая история?

– Ну, Пурим, Эстер, Ахашверош?

Он посмотрел на нее с веселым изумлением, сказал:

– Глубоко вы копаете. Не могу точно сказать, слишком пьян. Ахашверош – это Артаксеркс, кажется. Две тысячи лет с хвостиком.

– А почему надо напиваться?

– Не напиваться, а пить и радоваться. Пурим – это праздник победы добра. Один усатый товарищ тоже умер в Пурим, кстати.

– Откуда вы все это знаете?

– Отовсюду, – пожал он плечами, вставая. – Дедушки, бабушки, родители, книжки.

«Какие книжки?» – хотела спросить Марго, но он уже ушел.

Заиграла музыка, люди поднимались с пола, становились в круг. Марго тоже втащили, заставили выпить еще одну кружку плодово-ягодного, прицепили в хвост человеческой змеи, что вертелась пестрым быстрым кольцом по комнате. Что-то распахнулось в ней, раскрылось, словно щелкнул какой-то замок, и люди вокруг уже не казались чужими, и песня была понятной, такие простые слова: «гадоль» – большой, «йеладим» – дети, она знала их все и подпевала магнитофону. И праздник был настоящий, древний, не просто назначенный кем-то день армии, или женщины, или труда. Она сбросила каблуки, распустила волосы и ведьмой понеслась по кругу в бешеном танце, забросив руки на плечи соседям и чувствуя их руки на своих плечах. Остаток вечера прошел в пестром тумане. Из тумана иногда выныривали люди, что-то говорили ей, она что-то отвечала, все смеялись, пили, ели треугольные печенья, которые никак не кончались, и танцевали, танцевали, танцевали.

Домой она возвращалась с Инной. Ночью подморозило, на холоде обе быстро протрезвели, шли молча. Инна шагала быстро, Марго едва поспевала за ней. Вдруг Инна остановилась, спросила:

– Ты в Бога веришь?

– Не знаю, – растерялась Марго. – Скорее нет.

– Я тоже не верю. А в Израиле все верят.

– Ну не все уж, наверно.

– Большинство. Как я буду там жить?

– Так не уезжай.

Инна не ответила, они долго шли молча, но когда дошли до города, когда показались трамвайные рельсы и фонари встали ровным четким пунктиром, Инна заговорила:

– В пятом классе мы в музей природы ходили, на экскурсию. Я тогда маленькая была, ниже всех в классе. Пришли в отдел, где чучела, слоны там, тигры, обезьяны, самое интересное, а девчонки встали стеной, меня не пускают, мне не видно ничего. Ну, я в сторону отошла, подруга моя со мной отошла, так учительница нас обратно привела. Я ей сказала, что мне не видно, а одна девочка говорит: «А что тебе видеть, вы, евреи, и так как обезьяны, волосатые, кривоногие и всюду лезете». И все как засмеются.

– А учительница что?

– Сделала вид, что не слышала.

– Может быть, и в самом деле не слышала. И потом, дураки всегда есть.

– Дураки? Не-е-е-т, они не дураки. Да если б и дураки. Я тебе еще расскажу. В шестнадцать лет с братом и родителями в Крыму отдыхала. Там мальчик был местный, на велосипеде очень красиво ездил, всякие штуки классные выделывал. Я все смотрела, смотрела и влюбилась. Он мне записку через брата передал. Начали мы встречаться, на пляже, в парке, на велосипеде он меня катал, за руки держались. Первая любовь, понимаешь, лето, море. Трепет, романтика. А потом он пришел и говорит: «Правда, что твоя фамилия Голдблат?» Да говорю, правда. Он говорит: «Мама запретила мне с тобой дружить, извини». И убежал. Плакал, когда бежал, я видела. Тоже дурак?

– Трус.

– Эта дура, тот трус. Хорошо рассуждаешь. Только жизнь сложнее. У меня медаль была золотая, первое место на олимпиаде по биологии, но меня три года в медицинском срезáли. Санитаркой в больнице отработала, с третьего раза поступила, по большому блату плюс трудовой стаж три года. Но я не об этом даже. Я участковым педиатром работаю. У меня на участке в прошлом году эпидемия дифтерии началась. Частный сектор, Заозерники, черт знает кто привез, откуда, полно народу заразилось. Я начальнице поликлиники говорю, мол, эпидемическая опасность, а она мне говорит: давай справляться своими силами. Если заявим эпидемию, у всех будут неприятности. У тебя в первую очередь, участок же твой. Я ей кричу: да вы что, это же дифтерия, сегодня на участке пять случаев, а завтра уже двадцать пять будет. Если вы не объявите, говорю, я сама на санэпидстанцию пойду. А она на меня смотрит так печально, красивая такая русская женщина, и говорит: «Ну скажи мне, Голдблат, почему это вам всегда больше всех нужно? Ничему вас жизнь не учит». Она кто?

Марго промолчала. Подъехал трамвай, они вошли в пустой вагон, сели на холодные сиденья. Окна были сплошь разрисованы инеем, и Марго вспомнила, как Борька объяснял ей, что чем грязнее и поцарапанней стекло, тем красивее на нем иней. Праздничное настроение улетучилось, было холодно и грустно, и хотелось спрятаться под одеяло с хорошей книгой и жить там всегда. Приближалась ее остановка, она встала, Инна ухватила ее за рукав:

– Анекдот тебе расскажу, слушай. Приходит мальчик заплаканный из садика и жалуется: меня назвали «жидовская морда». Мама ему велит: привыкай! Ты в садике будешь «жидовская морда», в школе, в институте, даже в аспирантуре будешь «жидовская морда». А вот когда получишь Нобелевскую премию, станешь великим русским ученым.

Она засмеялась сухим резким смехом. Марго дернула плечом.

– Не смешно? – спросила Инна. – Мне тоже не смешно. Потому что до Нобелевской премии не все дотягивают.

– Но можно же противостоять, – вспомнив Борьку, после паузы сказала Марго.

– Ну да, ну да. Достоинство защищать, в суд подавать в товарищеский, морду бить. Но бить морду придется всей стране почти. Или уезжать.

– У тебя есть вызов?

– Женя обещала прислать. Женю Брюкнер знаешь?

– Знаю. Мне тоже обещала, – обрадовалась Марго.

Она хотела попросить у Инны телефон и адрес, но следующая остановка была ее, сонный водитель сердился, что она застряла на подножке, и она спрыгнула в предутренний мороз, поежилась и поплелась домой, надеясь, что всегда можно связаться через Илью.

После Пурима все завертелось бешеной белкой. То ли Илья был более активен, чем Женя, то ли Марго заслужила чье-то доверие, то ли просто многие уехали и еврейская эта компания скукожилась донельзя, но теперь она ходила куда-нибудь каждые выходные. Концерты со шляпой, в которую все кидали трешки, пятерки, десятки на помощь безработным отказникам, совместное чтение «Эксодуса», пасхальный седер. Было интересно и немного страшно, у нее не было ни счастливой уверенности многих, что рано или поздно все кончится Израилем, ни желания, чтобы все кончилось именно так.

– Ты хочешь уехать? – спрашивала Ленка, и Марго неизменно отвечала:

– Нет.

– Тогда зачем ты туда ходишь, рискуешь? Если тебя там застукают – пиши пропало. Печатать больше не будут.

– А меня и так не печатают, – отмахивалась Марго.

Это была неправда. Не печатали ее потому, что писала плохо, два вымученных рассказа, о смерти матери и о разводе, что она под Люськиным нажимом отправила в «Юность», попросту никуда не годились, она была благодарна журналу за то, что не напечатал. И с тех пор, вот уже больше года, не написала ни строчки. На Люськины уговоры показать ей рукопись второй книги отвечала, что книга еще не дописана, и это тоже было неправдой. Время от времени Марго доставала папку из ящика, перечитывала пару страниц, иногда поправляла слово-другое и снова убирала папку в ящик. Что за сила мешала ей отправить рукопись в редакцию, она даже самой себе не могла ответить, даже ночью под одеялом, в тот миг между явью и сном, когда всплывают неприятные честные мысли, что днем удается запихнуть на дно себя. Но знала совершенно точно: «Нельзя».

– Так и будешь сидеть младшим библиотекарем? – сердилась Ленка.

– Библиотекарь – прекрасная профессия, – вяло то ли огрызалась, то оправдывалась Марго. – Я люблю книги.

– Прекрасная профессия с прекрасной зарплатой, – саркастически замечала Ленка.

– А мне много не надо.

– Как я вижу, так тебе после развода вообще ничего не надо, ходишь общипанной курицей. Если так любишь, зачем разводилась?

– Да не в нем дело, – отмахивалась Марго.

– А в чем?

Если бы она знала ответ. Жизнь развалилась на составные, была библиотека, были еврейские дела, была Ленка, все вроде было – работа, увлечение, подруга, – но вместе это никак не складывалось, жизнь была похожа на плохо сшитое лоскутное одеяло, в котором между лоскутами просвечивала пустота.

Первое время после Жениного отъезда Марго подходила к почтовому ящику как к мине – медленно, осторожно, затаив дыхание. Открывала, доставала «Комсомолку» или «Иностранку», подписку на которую выиграла на работе. Изредка попадалась поздравительная открытка от Лиды или от Гороховой, еще реже – письмо от Катерины. Внимательно, настороженно она оглядывала серую жестяную внутренность ящика и закрывала с облегчением. Вызова не было, жизнь оставалась прежней. Через пару месяцев она решила, что Женя или передумала, или забыла свое обещание, к ящику стала подходить без опасения, и Израиль перестал ей сниться по ночам. Поэтому, достав из почтового ящика длинный голубоватый конверт, она поначалу не испугалась, а только удивилась – конверт был явно официальный, а она уже давно никуда ничего не посылала и никаких ответов не ждала. Засунув конверт в сумку, она побежала на остановку – проспала и опаздывала. На работе сразу навалились дела, и о конверте она вспомнила только во время обеда, достала, надорвала, не глядя, вытащила голубоватый лист и подавилась бутербродом.

Татьяна Владимировна, вместе с которой они сидели в крохотной подсобке – в читальном зале есть не разрешалось, двинула ей кулаком по спине, принесла стакан воды, спросила участливо:

– Опять отказ?

– Отказ, – ухватившись за слово, как за спасательный круг, сказала Марго. – Опять отказ. Я сейчас приду, Татьяна Владимировна, я только…

Что «только», она так и не придумала, просто вышла, почти выбежала из подсобки, чувствуя на себе чужой взгляд, добежала до служебного туалета, заперлась в кабинке, достала из кармана мятый конверт, вытащила такой же мятый голубоватый лист, прочитала:

К концу месяца Марго научилась отмывать пластилин со стен, со столов и с пола, отстирывать одежду от борща, от клея и от акварельных красок, выводить жирные пятна с занавесок и скатертей, натирать паркет. Считалось, что она пишет книжку, где главная героиня работает в детском саду, и решила на своей шкуре все испробовать. Нянечки и воспитательницы отнеслись к ней по-разному, кто-то с интересом к будущей книге и к писательству вообще, кто-то с раздражением и завистью. Марго отмалчивалась, не отвечала даже на прямые насмешки, мыла, чистила, скребла, стирала. К вечеру она уставала до полного безразличия, приходила домой, перекусывала наскоро чем попало и валилась спать.

В начале сентября позвонила Ленка, пригласила на новоселье.

– Приезжай, ночевать останешься, я в понедельник в ночь, поболтаем.

– Я не могу в понедельник, – сказала Марго, – я работаю.

– У тебя ж понедельник свободный был всегда, вместо субботы.

– Я больше не работаю в библиотеке, – откашлявшись и сделав глубокий выдох, призналась Марго. – Меня уволили.

– Люська тебя уволила?! За что?!

– Я уезжаю, Лен. Я тебе давно хотела сказать, но не могла решиться. Лен? Лен? Лен! Ну не плачь, ну я приеду, приеду и останусь на понедельник, устроюсь как-нибудь, и мы поговорим обо всем. Ну пожалуйста, Лен, а то я тоже заплачу.

– И заплачь, – сквозь слезы сказала Ленка. – Лучшую подругу бросаешь, можешь и поплакать.

Жара оглушила ее, накрыла плотным тяжелым ковром. Было трудно дышать, за пятьдесят шагов от автобуса до здания аэропорта она промокла насквозь и чувствовала себя неловко из-за расползающихся темных пятен под мышками, из-за блестящего от пота лица, из-за того, что после трех лет занятий ивритом с трудом различала отдельные слова – окружающие говорили слишком быстро.

В аэропорту работал кондиционер, и стало полегче. Их отвели в большую комнату с множеством окон, рассадили на жесткие железные, стоявшие в четыре ряда стулья, раздали по бутылке с водой и по бутерброду и велели ждать.

Вдоль стены напротив, разделенные низкими, в человеческий рост, перегородками, тянулись крошечные кабинки, Марго насчитала семь штук. В кабинках сидели женщины в одинаковых светлых блузках, с одинаковыми бело-голубыми платочками на шее, с одинаковыми белозубыми улыбками.

Через сорок минут вызвали Марго. Засунув в сумочку недоеденный бутерброд, она подсела к столу номер пять. Смуглая женщина с густыми бровями спросила:

– Ваше фамилия, имя, имя отца.

– Бородина Маргарита Алексеевна, – сказала Марго, протягивая ей бумаги.

Женщина глянула в паспорт, в оба свидетельства о рождении, перелистала слева направо лежащий перед ней толстенный гроссбух, достала из ящика серо-голубую книжечку, так сильно пахнущую типографской краской, что у Марго засвербело в носу, взяла ручку.

– Я хочу взять новое имя, – быстро сказала Марго. – Я слышала, мне говорили, что так можно.

– Можно, – равнодушно сказала женщина. – Как вы хотите назвать себя?

Русский у женщины был почти свободный, хоть и без падежей, но неживой, с гортанным и в то же время глухим акцентом, со странной интонацией, взлетавшей к концу предложения, отчего Марго все время казалось, что женщина ее о чем-то спрашивает.

– Рина Рихтер, – хрипло сказала она, откашлялась, отпила воды из выданной бутылочки. – Рина Бат Шмуэль Рихтер.

– Рина Рихтер, – повторила женщина, старательно выводя в голубой книжечке вроде и знакомые, но все еще чужие ивритские буквы. Писала она долго, заполняла аккуратными крючками страницу за страницей, заглядывая то в паспорт, то в свидетельство о рождении. Кончив писать, спросила:

– Куда вы будете ехать из аэропорт?

– Я не знаю, – растерялась Марго. – Куда отправят. В центр абсорбции, наверно.

– Вы хотите север или юг?

– Все равно.

Женщина открыла другой гроссбух, долго елозила пальцем по графам какой-то таблицы, потом удовлетворенно покачала головой и сказала:

– Я буду посылать вас в Кирьят-Ям, в центр абсорбции. Это находится возле Хайфа.

Хайфа была на море, это Марго помнила точно и кивнула, соглашаясь.

– У вас есть багаж?

– Нет. Только эти два чемодана.

Женщина вписала еще что-то в голубую книжечку, поставила печать и протянула Марго:

– Это ваше удостоверение нового репатрианта. Это талон на подвозка. Подвозка прямо к центр абсорбции. Это начальные деньги. Вам надо открыть счет в банк. И сказать его к отдел абсорбции. Вот адрес и часы приема. Вам переведут деньги раз в месяц, шесть месяц. Деньги к жизнь и квартира. Полгода. Еще деньги купить электроприборы. Один раз. Еще деньги компенсация, что нет багаж. Это направление к отдел абсорбции, вам дадут ульпан учить иврит. У вас есть еще вопросы?

– Н-нет, – сказала Марго. После двух бессонных ночей соображала она туго, и ни единый вопрос ей в голову не пришел.

– Тогда идите к этот коридор, в конце выйдете к улица, там отдадите талон к диспетчер, он посадит в подвозка. Хорошей абсорбции.

Марго встала из-за стола, подхватила чемоданы. Хорошей абсорбции – какие странные слова. Абсорбция. Впитывание твердым телом жидкости или газа. Стало быть, Израиль – это твердое тело, а она, Марго, Рина, с сегодняшнего дня – это жидкость или газ, Израиль должен ее в себя впитать. Пройдя длинным узким коридором, она вышла в светлый зал, откуда высокий смуглый парень отправил ее на улицу, к маленькому смешному автобусу, в котором уже сидели люди. С трудом запихнув в багажник свои чемоданы, Марго села на свободное место в последнем ряду у окна. Пассажиры, две семьи по пять человек, молчали, дети спали, взрослые то нервно озирались, то откидывались на спинки сидений, словно сдаваясь на чью-то невидимую милость. Старая бабушка безостановочно бормотала себе под нос, мальчик-подросток читал толстую книгу, обернутую в коричневую бумагу. Водитель быстро и громко говорил по рации, потом захлопнул двери, спросил по-русски:

– Хайфа? Всем в Хайфу?

– Нам в кибуц, э-э-э, Эвен Ицхак, – запинаясь, выговорил один из мужчин, высокий, узкоплечий, в больших роговых очках.

– По пути, – выворачивая руль, бросил шофер.

Ехали долго. Вдоль дороги покачивались зонтики пальм, обочины были выстланы, как соломой, сухой бесцветной травой, мелькали в отдалении невысокие, в три-четыре этажа, грязноватые дома. Через полчаса въехали в большой город с домами повыше и поинтересней, но разглядеть было трудно, вдоль шоссе тянулся высокий разрисованный забор.

– Это Тель-Авив, – сказал шофер, с явным удовольствием глядя в окно.

– Столица? – уточнил мальчик-подросток.

– Столица у нас Иерусалим, – отрезал шофер. – Иерусалим, понял? Запомни раз и навсегда.

Мальчик испуганно кивнул.

– Интересно, что они на заборах пишут? – поймав взгляд Марго, спросил будущий кибуцник.

– Такую же чушь, – отрезала его жена, с неприязнью глядя на Марго.

Автобусик встал на светофоре.

«דוביאל ךלוה וא צר התא», – прочитала Марго и ничего не поняла. «Ты бежишь» было написано с ошибкой, и это было странно.

– Это смоланим, – сказал шофер.

«Смоланим», – запомнила Марго. Надо потом посмотреть в словаре.

– Вы что, иврит знаете? – спросила, повернувшись к Марго, сидевшая впереди женщина.

– Учила немного.

– Я тоже пробовала. Совсем не пошло. Но, говорят, в Израиле легче учить.

Марго кивнула, соглашаясь. Выехали из Тель-Авива. За окном потянулись поля. Поля были зеленые, а кусты и трава вдоль дороги – желтые, выгоревшие, неживые. Над травой печальными собачьими хвостами с кисточками стояли пальмы. Вдоль обочин валялся мусор. «Куда я приехала?» – с ужасом подумала Марго.

Поля сменились невысокими зелеными холмами. Желтовато-белые глыбы известняка валялись под холмами, словно гигантские детские кубики, разбросанные шаловливой рукой. Автобус съехал с шоссе, теперь они катили по узкой, обсаженной кипарисами дороге. За кипарисами виднелись ровные поля и рощи фруктовых деревьев. Марго вгляделась – яблони. Большие красные яблоки, непривычно вытянутые, не круглые, но все же яблоки, знакомые и понятные, висели на деревьях, и она обрадовалась им, как радуются замеченным в толпе друзьям.

Подъехали к большим желтым воротам, водитель вышел, поговорил о чем-то с сидевшим в будке загорелым бодрым дедулей в майке и шортах, ворота медленно поползли в сторону. Дедуля вышел из будки, заглянул в машину, спросил:

– Фурман?

– Фурман, – торопливо подтвердил мужчина в очках. – Фурман. Пять человек. Хамиш.

– Хамеш, – поправил его сын.

Старичок кивнул, вернулся в будку, поднял телефонную трубку. Автобус тронулся, поехал медленно по асфальтированной полоске между цветущих клумб.

– Не дай бог в кибуце цветочек задеть, – сердито сказал шофер.

Проехали мимо ровного ряда небольших домиков, выехали на крошечную площадь перед двухэтажным зданием с большими окнами под округлыми пластиковыми навесами.

– Здесь выходите, – велел шофер, открывая дверь. – Отсюда вас заберут.

– Заберут? – растерянно переспросил мужчина, но жена его вдруг взвизгнула «Эличка!», выскочила из автобуса и помчалась прямо по газону навстречу пожилой женщине в цветастом платье, что торопливо шла к машине со стороны домов.

– Встретились, – сказал шофер. – Выгружайтесь давайте, мне еще в Хайфу ехать и в Кирьят-Ям.

В Хайфу доехали за час, долго ползли в гору, с трудом протиснулись в узкий переулок, в конце которого уже стояла в ожидании целая семья, такая же скуластая, тощая и большеглазая, как их новоприбывшие родственники. В автобусе осталась только Марго.

– Тебе в центр абсорбции? – спросил шофер.

Марго кивнула.

– Молодец, – одобрил он. – Язык быстрее выучишь, с людьми познакомишься. Там еще экскурсии делают, лекции читают, не соскучишься, короче.

– А вы здесь давно?

– С семьдесят третьего года.

«Как Борька», – подумала Марго и не удержалась, спросила:

– Вы такого не знаете, Бориса Дрейдена?

– Дрейдена? Не, не знаю. Знакомый твой?

– Да.

– Найдешь, – успокоил он, – у нас страна маленькая, обязательно найдешь.

– Нравится вам здесь?

– Что-то нравится, что-то не нравится, – пожал он плечами. – Нормально.

– Не жалеете?

– Жалею? О чем? – усмехнулся он, и Марго замолчала.

В маленькой девятиметровой комнате, где ее поселили, в одном углу стояла кровать, выглядевшая как матрас на ножках, во втором – простой деревянный стол и два стула. Третий угол занимал высокий узкий шкаф, а четвертого угла не было, там был вход и крошечная кухонька, где блестела вмонтированная в каменную поверхность стола двухконфорочная плитка и торчал зубом порыжевший, некогда белый электрический чайник. За дверью в другом конце кухни прятался унитаз и малюсенький, метр на метр, душ за занавеской.

Дерево было старое, с толстым стволом, скрывавшим ее почти целиком, с раскидистой густой кроной, зонтом защищавшей Марго от солнца. Она стояла под этим деревом уже полчаса. Улица была та, и дом был тот, и оставалось пройти десять метров, войти в подъезд, подняться на четвертый этаж – она уже выяснила, что этаж был четвертый, – и позвонить в дверь. Но было страшно, очень страшно, и ноги не слушались ее.

Из подъезда вышла растрепанная молодая женщина в пижаме и шлепанцах, с невнятной собакой на поводке. Вышел сурового вида старик и медленно пошел вдоль тротуара, сердито постукивая красивой черной тростью. Выбежали два мальчишки и промчались мимо дерева, о чем-то весело перекрикиваясь на бегу. Вернулась женщина с собакой, Марго все стояла. Вышла ухоженная, кудрявая до невозможности старушка с сумкой на колесиках, сложила сумку в багажник маленькой канареечно-желтой машинки и лихо укатила. Тут же на освободившееся место въехала другая машина, длинная и плавная, как тигр, поворчала, торкаясь туда-сюда, устраиваясь поудобнее, и затихла. Дверь распахнулась, из машины вышел высокий мужчина в темных очках. Это был Борька.

Она узнала его мгновенно, со спины, еще до того, как он захлопнул дверцу машины и выпрямился. У этого мускулистого, загорелого, коротко стриженного человека с точными скупыми движениями не было ничего общего с тощим, вихрастым разболтанным Борькой, которого в школе дразнили «мельницей». И все-таки это был Борька, и она его узнала.

Он был один, и он был близко, в десятке шагов, и все складывалось замечательно, и надо было бежать к нему или хотя бы окликнуть его, но ни бежать, ни окликнуть она не смогла, просто стояла и смотрела на него, подняв на лоб темные очки, чтобы лучше видеть. Он открыл заднюю дверцу, забросил за плечо большую сумку, модную, черную с красным крестом, знакомым жестом ото лба к затылку провел по волосам.

– Бобрик, – шепотом, с трудом складывая звуки дрожащими губами, сказала Марго. – Бобрик.

– Учителем не пойду.

– Почему?

– Не мое это, Бобрик, совсем не мое.

– Тут другие школы.

– Я знаю. Все равно. И потом, что я буду преподавать? Русский и литературу. Здесь?

– Так чем ты собираешься заниматься?

– Например, просто быть, – улыбнулась Марго.

– Кем быть? Моей женой?

– Как вариант.

– Не пойдет, – сказал он. – Нет такой профессии – жена. Даже если бы была, я тебя знаю, ты через два месяца домашней жизни озвереешь, начнешь на прохожих бросаться.

– Дай мне хотя бы эти два месяца, – попросила Марго. – Кончу ульпан, начну думать.

Он смотрел на нее, хмурясь. Когда он хмурился, брови у него соединялись в единую прямую линию, словно рассекавшую лицо на две части – верхнюю, спокойную, сдержанную, с аккуратной прической и высоким крутым лбом мыслителя, и нижнюю, подвижную, хулиганскую, с большими веселыми глазами, с пухлыми губами, с подбородком, который был бы тяжел для узкого тонкого лица, если бы его не разрезала точно посередине игривая ямочка. Уголки глаз у него были немного опущены книзу, а уголки губ слегка подняты кверху, и, когда он молчал, казалось, что он улыбается, как печальный белый клоун.

– Я хочу тебе сказать что-то важное, – начал он, и Марго напряглась. Последний раз она слышала такие слова двенадцать лет назад, когда он сообщил, что уезжает через три недели.

– Знаешь, кто выживает в Израиле, кому здесь хорошо? Тем, кто приехал сюда, а не сбежал оттуда. Израиль – необычная страна, это не о том, где жить, это о том, как жить, понимаешь? Я хочу, чтобы тебе было здесь хорошо. Не только со мной хорошо, не рай в шалаше и все такое. Чтобы тебе самой было здесь хорошо.

– Ты говоришь о стране как о любимой женщине.

– Она и есть моя любимая женщина, в некотором смысле. Только наоборот.

– Как это наоборот?

– Не я ее оплодотворяю, а она меня, – сказал он и засмеялся.

– А кто же тогда я?

– Ты? Часть меня. Жизненно необходимая часть.

– Как же ты обходился без этой жизненно необходимой части?

– Плохо, – грустно сказал он. – Без тебя я жил плохо.

– Стало быть, отдельно от тебя, сама по себе, я не существую? – помолчав, спросила Марго.

– Не заводись, – усмехнулся он, притягивая ее к себе, – я тоже отдельно от тебя не полноценен.

– Ты противоречишь сам себе, – высвобождаясь, сказала Марго. – Если я часть тебя, для чего ты гонишь меня искать работу?

Он долго молчал, потом заговорил быстро, сбивчиво, словно пытаясь поймать ускользающую мысль.

– Мы приехали в феврале, а в сентябре началась война. Судного дня, ты помнишь. И я побежал в Тель Ашомер в военкомат. Потому что Судный день, автобусы не ходят. Они меня не взяли. Я говорю: возьмите кем-нибудь. Поваром, шофером, санитаром, мне все равно, только возьмите. Они говорят: ты нестроевой, куда мы тебя возьмем. Ты ж стрелять не умеешь. Я говорю: я умею, я в тире стрелял. И тогда старик этот, что со мной разговаривал, в форме, но совсем старый, спрашивает меня: ты чего хочешь, помочь или быть героем. Если героем, то это не сюда, а вот если хочешь помочь – вот тут через дорогу больница. Там наверняка сейчас рук не хватает. И я пошел. Полы мыл, в прачечной помогал, носилки с ранеными таскал. И когда пошли раненые, много раненых, и они мальчишки совсем, некоторые даже младше меня были, и уже без ноги, или без руки, или еще хуже. И я подумал: вот для чего они воюют здесь. Это же не в Союзе, не то, что не выпускают. Сел на самолет, улетел куда-нибудь, мир большой, места полно. А они воюют, калечатся, умирают даже. И я спрашивать стал, у меня иврит уже хороший был. И они меня не поняли. Вообще не поняли. Как уехать? Зачем уехать? А кто будет воевать, защищать? Я тогда что-то очень важное понял, если бы не понял, я бы, наверно, тоже уехал, как многие. Из нашей алии многие уехали, в Европу, в Америку. Разочаровались. А я понял и остался. Я тебе объясню сейчас. Вот люди приезжают в Израиль – и хотят в Израиль, вполне могли в Вене в Америку свернуть, не свернули же. И вот они приезжают и думают, что будут жить как раньше, только лучше. Все как раньше, только язык другой, климат другой и вокруг одни евреи. И они будут жить как раньше, начнут работать, вступят в профсоюз, а государство их обустроит, даст им квартиру, путевку, институт, объяснит, что правильно, что неправильно, как надо, как не надо. И все это быстро и хорошо, потому что это же наше, еврейское государство, здесь все должно быть лучше, чем там. И вот такие люди, им здесь труднее всего. Нет, социализма здесь тоже хватает, но, как бы тебе это объяснить… Здесь нет кого-то, здесь мы сами. Хорошее сами, и плохое тоже сами. Никто нам ничего не должен, потому что нет никого, только мы. Это не пустые слова, не пафос, это условие выживания. Людям очень трудно это принять, что государство – это они сами и есть. Люди привыкли, что государство – это такая высшая сила, где-то там, наверху. Главное – чтобы это была хорошая, правильная сила. И пусть она все решает, и во всем виновата тоже она. А тут этого нет. И людям очень трудно это принять. Они не привыкли, что должны все сами.

– Но если кто-то и там привык?

– Таким легче, да. Но есть еще одна штука. Когда очень много «мы», остается очень мало места для «я». Дистанция между людьми очень маленькая. Вот мы только приехали, и брат мой двоюродный пошел в школу, а он такой компанейский парень, общительный, у него тут же друзья появились. И вот они к нам приходят, к нему, и могут запросто холодильник открыть, взять там яблоко или еще что по мелочи. И мама моя поначалу очень возмущалась: ужас, бесцеремонность, отсутствие культуры. Но ведь это те же «мы», только с другой стороны. Этот как коробка конфет, бывают такие, с разными вкусами. Ты не можешь ее открыть в магазине, выбрать только те, что тебе по вкусу, а остальные отложить. Нет, ты покупаешь все сразу, нравится, не нравится, все сразу. И это очень непросто, приходится наизнанку себя выворачивать, приучать себя по-другому видеть. Может быть, для тех, кто приезжает из других стран, это не так, но для тех, кто из Союза, – им с этим очень трудно. Надо переделывать себя, и это больно, и не все хотят. Но тот, кто не хочет, – он, скорее всего, уедет, не сможет здесь жить. А тот, кто переделается, – он не сможет больше жить нигде на свете. Я много где побывал и кое-где даже жил, и есть очень красивые места и достойные люди, но – не мои. А мое – здесь. И если ты хочешь войти в эту жизнь, тебе нельзя сидеть дома, по крайней мере вначале.

– А если у меня не получится?

– Получится. Получается у всех, кто хочет. А у тебя есть для чего хотеть.

– Для чего?

– У тебя нет корней. Только так ты можешь их прорастить. Не зря же говорят – абсорбция. Пропустить сквозь себя эту жизнь.

– Меня это слово еще в аэропорту удивило, абсорбция. Израиль нас в себя впитывает, абсорбирует, разрастается, а люди? С нами что? Нас не остается?

– Не страна тебя впитает, а ты ее. Наоборот, понимаешь? Еще раз говорю, у тебя есть ради чего.

– Это ради тебя, что ли?

– Да, – серьезно сказал он. – Я просто находка для одинокой женщины за тридцать.

Марго подняла бровь, и он не удержался, захохотал, сгреб ее в охапку и потащил с балкона в комнату.

Рано утром он уехал на работу, и следом, с первым автобусом, она уехала в Иерусалим. Здоровалась с городом как со старым знакомым, гладила его длинноигольчатые раскидистые сосны, бродила по его переулкам, вдыхала его сухой, знойный цитрусовый запах, привычно ощущала жар его камней. Гуляла по старым кварталам, постояла у Стены Плача, вглядываясь, прислушиваясь, словно ожидая ответа, потом отправилась к мельнице Монтефиори, на смотровую площадку, откуда открывался весь город, церкви и минареты, Масличная гора и башня Давида. Постояла у ветряной мельницы, сто лет назад построенной чудаком-богачом, решившим, что в Иерусалиме для нее хватит ветров. Прошлась по коротким улочкам Ямин Моше, так буйно и ярко заросшим цветами, что казалось – именно цветы, не люди, и есть их главные обитатели. Спустилась вниз, в долину, к раскопкам, долго и внимательно их разглядывала. Раскопки ей не нравились, в них было что-то бесстыдное, они были похожи на операционный стол, словно кто-то город разрезал и теперь тщательно изучал его внутренности. Пройдя вдоль стен, она вернулась в старый город, нырнула в незаметный проход между лавок, поднялась на крышу, присела на корявый корень старого фикуса и сидела до темноты, наблюдая, как истончается, тает узкая желто-розовая полоска на горизонте и земля смыкается с небом. Вернувшись с последним автобусом, сказала взъерошенному нервному Борьке, стоявшему у окна с телефонной трубкой в руках:

– Я решила, Бобрик. Я согласна.

– Сегодня у нас в студии интересный гость, точнее, гостья, – сказала ведущая и широко, приглашающе улыбнулась. – К нам пришла писательница Маргарита Бородина. Маргарита Алексеевна, вы автор нашумевшей книги «На холме и под холмом», по которой был снят одноименный фильм. Расскажите, где вы сейчас живете, чем занимаетесь.

– Я живу в Израиле, работаю экскурсоводом.

– Вот уже много лет о вас ничего не слышно. Связано ли это с вашим отъездом в Израиль или есть какие-то другие причины вашего продолжительного творческого молчания?

– Я хочу рассказать вам очень интересную историю, – стараясь говорить ровно и не слишком быстро, сказала Марго. – Двадцать лет назад я узнала, что я – приемная дочь. Мои биологические родители были евреями, вся моя семья и со стороны матери, и со стороны отца была уничтожена нацистами. В попытке найти хоть каких-то родственников я поехала в Белоруссию, где встречалась с очевидцами ужасов, творимых там нацистами вкупе с частью местного населения.

– Маргарита Алексеевна, – попыталась перебить ведущая, но Марго не остановилась, продолжила упрямо:

– С частью местного населения. И вот там, в Белоруссии, совершенно случайным образом мне в руки попал дневник пятнадцатилетней девочки, Рины Краверской.

– Вы хотите сказать, что эта девочка стала героиней вашей знаменитой повести «На холме и под холмом»? – быстро спросила ведущая, явно довольная тем, что разговор возвращается к книгам.

– Нет, – медленно, громко и четко и сказала Марго, незаметно, в кармане, сжимая в кулаке тоненькую серебряную палочку. – Я хочу сказать, что книгу «На холме и под холмом» написала Рина Краверская, четырнадцатилетняя еврейская девочка, сожженная нацистами. Я всего лишь слегка отредактировала ее дневник и считать себя полноценным автором никак не могу. Но мне тогда казалось, возможно, ошибочно казалось, что другого способа издать ее дневник не было.

У ведущей расширились глаза, оператор за камерой смотрел на Марго, раскрыв рот.

– Вина перед этой девочкой много лет тяготила меня, и я решила исправить совершенную несправедливость, написав продолжение, книгу «За холмами». Она была издана пять лет назад под именем Рины Краверской, – так же ровно и четко продолжила Марго. – Эта книга, насколько мне известно, тоже пользуется определенной популярностью, и это прекрасно, поскольку позволяет необыкновенно талантливой девочке, которая могла стать замечательной писательницей, появиться в русской литературе. Надеюсь, она в ней останется.

За камерой возник солидный усатый человек в костюме и при галстуке. Он отчаянно махал руками, делая ведущей некие таинственные знаки. Ведущая смотрела на него зачарованно. Марго откашлялась, ведущая вздрогнула, перевела взгляд на Марго, спросила:

– Маргарита Алексеевна, я бы хотела уточнить, правильно ли я вас поняла. Вы утверждаете, что книга «На холме и под холмом» написана не вами, а некоей Риной Краверской, погибшей в пятнадцать лет от рук нацистов. А книга «За холмами», которую многие считали сиквелом, – она выговорила с удовольствием звучное модное слово, – на самом деле написана вами под псевдонимом Рина Краверская?

– Именно так, – согласилась Марго.

– Но почему вы решились рассказать об этом именно сегодня?

– Последние тринадцать лет я живу в Израиле, это мой первый визит в Россию, и, видя, насколько более свободной и открытой стала страна, я решила, что пришло время рассказать об этом публично. Спасибо вам за предоставленную возможность.

– Пишете ли вы что-нибудь сейчас? – торопливо спросила ведущая. – Героям «На холме и под холмом» четырнадцать-пятнадцать лет. Героям «За холмами» – семнадцать-восемнадцать. Не собираетесь ли вы дальше рассказывать об их жизни?

– Пока нет, – сказала Марго.

Усатый толстяк снова замахал руками, ведущая спросила, как Марго нашла Россию после стольких лет разлуки. Оставшиеся десять минут они с ведущей дружно обсуждали российские перемены. Едва выключили камеру, Марго вскочила со стула, поблагодарила ведущую, кивнула оператору и деловой походкой торопливо вышла из студии, мимо толстяка, ошалело смотревшего ей вслед. На улице она постояла в раздумье, дошла до ближайшего магазина, купила сыра, вина и вернулась в гостиницу. Открыв вино, она села с бокалом на подоконник, наблюдая за тем, как оранжевый диск то прячется за высотками напротив, то снова выплывает из-за них, с каждым разом опускаясь все ниже и ниже, пока не исчез совсем.

В темноте на ощупь она набрала междугороднюю, позвонила Ленке.

– Ну ты даешь, – сказала Ленка – Ты бы хоть предупредила, что ли.

– А ты что, смотрела?

– Да я на кухне возилась, Серега два ведра рыбы приволок, я солила. Включила телевизор, канал «Культура», а там – ты. Я аж по пальцу полоснула, чуть не отрубила.

– Ты же все это знаешь.