Аделаида

Аделаида стояла у высокого зеркала в позолоченной раме, пока горничная затягивала шнуровку корсета с таким усердием, будто пыталась задушить в зародыше саму возможность неповиновения. Каждый рывок шелкового шнура - еще одно напоминание: ее судьба решена без ее согласия. Воздух в будуаре был густым от запаха пудры, лаванды и страха.

— Держитесь прямо, миледи, — бормотала служанка, и Аделаида машинально выпрямила плечи. В отражении на нее смотрела незнакомка - бледная, с огромными глазами, цветом напоминающими лесную грозу, в ослепительном платье цвета слоновой кости, расшитом жемчугом. Марионетка, одетая для торжественного представления.

Сегодняшний бал в честь заключения союза между её родной Валлонией и загадочными Землями Теней был, по сути, ее прощанием со свободой. Через три дня её выдадут замуж за правителя тех земель - человека, которого она никогда не видела. Человека по имени Итан. Его имя эхом отзывалось в её памяти, обрастая леденящими душу подробностями.

— Он - тень, облеченная плотью, — шептались за веерами придворные дамы, их глаза блестели от запретного ужаса.

— Говорят, он читает души, как открытые книги, — предупреждал старый советник ее отца, хмуря седые брови. — Никогда не смотрите ему прямо в глаза, дитя мое.

И самый жуткий шепот, от которого стыла кровь: «Он собирает сердца. Взамен он дает любое желание. Любое, но то, что ждет просителя после… не стоит никакой мечты».

Аделаида сглотнула комок в горле. Её собственное сердце, предательски колотившееся за ребрами, казалось, уже чувствовало на себе тяжесть его взгляда. Оно было разменной монетой в политической игре, ценой за шаткий мир между двумя землями. Ее чувства, ее желания, ее жизнь - ничто не имело значения.

Бальный зал «Объединенных Сфер» сиял, ослепляя тысячами свечей в хрустальных люстрах. Их свет дробился в позолоте лепнины и отражался в отполированном до зеркального блеска паркета. Воздух был густ и сладок от аромата ночных фиалок, дорогой пудры и скрытого напряжения. Музыка - томный, чувственный вальс - лилась ручьем, но Аделаида, прижавшись к колонне, слышала лишь навязчивый гул в собственных ушах. Она старалась держаться правильно: улыбка, чуть склоненная голова, изящные движения веером. Внешне - картина совершенной покорности. Но внутри всё кричало, рвалось на свободу, и ей приходилось сжимать пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали.

И вот случилось то, чего она боялась и… втайне ждала, чтобы скорее покончить с этим. Музыка смолкла. Шёпот, похожий на шелест опавших листьев перед бурей, пронесся по залу. Толпа расступилась, образовав живой коридор, и он вошел. Он был не таким, как она представляла. Ни кованых доспехов, ни демонической ауры, ни плаща из тьмы. Высокий, с гордой, почти надменной осанкой, одетый в безупречный черный камзол, оттенявший его алебастровую кожу. Его светлые, почти как иней волосы были гладко зачесаны, открывая высокий лоб и четкие линии скул. Но главное - его глаза. Они были цветом старого, потускневшего серебра и казались абсолютно пустыми, лишенными возраста, тепла или эмоций. Он не спеша обводил ими зал, и Аделаиде показалось, что он не видит лиц и нарядов, а читает какие-то невидимые знаки, написанные на самых душах собравшихся. И этот холодный, аналитический взгляд остановился на ней.

Аделаида почувствовала, как ноги становятся ватными, а сердце совершает болезненный кульбит в груди. Этот взгляд был физическим прикосновением, обжигающе-холодным и оценивающим. Он скользнул по ее лицу, шее, и на мгновение задержался там, где под тканью платья бешено стучало ее предательское сердце. Ей показалось, что он видит его прямо сквозь шелк и кружева, словно редкий, интересный ему экспонат. Он двинулся к ней через зал. Толпа безмолвно расступалась, как море перед гибельным, но величественным кораблем-призраком. Вот он уже в двух шагах. Аромат, исходящий от него, ударил ей в нос - холодный воздух высокогорья, горькая полынь и пыль со страниц древних фолиантов.

— Леди Аделаида, -— его голос был низким, бархатным, без единой ноты приветствия или тепла. Просто констатация. Он взял ее руку в свою. Его пальцы были обжигающе холодными, как снег в лунную ночь. Прикосновение заставило ее вздрогнуть, а сердце - на мгновение замерзнуть в ледяной ловушке.

— Милорд, — выдавила она, сделав безупречный, вымученный реверанс, надеясь, что он не почувствует дикую дрожь, пробежавшую по ее руке.

— Мне сказали, вы отлично танцуете, — произнес он, и в уголках его безупречных губ заплясала язвительная, колкая искорка. — Особенно вальс. Любопытный танец. Пара кружится в таком тесном объятии… что можно не только услышать биение сердца друг друга, но и почувствовать, как трепещет душа. Не правда ли? — Это была не просьба, а констатация факта. Приказ, замаскированный под светскую беседу.

Он повел ее на паркет. Его рука на ее талии была твердой и неумолимой, как сталь, не оставляя возможности для отступления. Музыка зазвучала вновь, и они закружились в водовороте огней и взглядов. Он вел ее безупречно, с почти сверхъестественной грацией. Каждое движение было выверено, каждый шаг предопределен. Она была всего лишь куклой в его сильных руках, легкой и послушной. Аделаида старалась не смотреть ему в глаза, опустив длинные ресницы, чувствуя, как жар стыда и страха разливается по ее щекам. Она видела завистливые лица дам, любопытные взгляды мужчин, и все они казались ей размытым пятном. Вся ее вселенная сузилась до этого человека, до его холодных рук и пронзительного взгляда.

— Вы боитесь меня, — констатировал он, не задавая вопроса. Его голос был ровным, без укора или удовольствия.

— Весть о замужестве… может взволновать кого угодно, — подбирая каждое слово, стараясь говорить ровно, ответила она, глядя на матовую серебряную пряжку его камзола.

Он мягко, но неумолимо, почти незаметно для окружающих, направил ее в сторону открытой террасы, подальше от самых любопытных ушей и цепких взглядов.

— Не лгите, — его шепот был похож на тихое шипение змеи, вкрадчивое и опасное. — Я чувствую страх лучше, чем любой другой запах. Он кислый и резкий, как испорченное вино. Но помимо страха… я чувствую и кое-что еще. Любопытство. О, это очень, очень опасная штука, леди Аделаида.

Он наклонился чуть ближе, его губы почти коснулись ее уха. От этого жеста по ее спине побежали мурашки - наполовину от чистого, животного ужаса, наполовину от странного, запретного и пьянящего возбуждения. Так близко он пах еще сильнее - холодом, магией и одиночеством.

— Все они шепчутся о моей… коллекции, не так ли? — продолжил он, его голос стал тише, интимнее. — Говорят, я забираю сердца.

Аделаиде не нашлось что ответить. Слова застряли у нее в горле. Она могла только молча смотреть на него, загипнотизированная, как кролик перед удавом.

— Они правы, — тихо, почти нежно произнес Итан, и в его глазах, этих серебряных глубинах, на мгновение вспыхнула и погасла какая-то древняя, невыразимая тоска. — Но не беспокойтесь, моя прелестная невеста. Ваше сердце… пока что меня не интересует.

Он позволил этим словам повиснуть в воздухе, пока они продолжали кружиться.

— Оно слишком громкое. Слишком трепетное. Слишком… живое. В нем слишком много штормов, — он на мгновение встретился с ней взглядом, и ей показалось, что он видит все ее тайные мысли, все ее молитвы о свободе. — Я же предпочитаю тишину. Глубокую, бездонную тишину уставших душ.

Танец подошел к концу. Последний аккорд прозвучал и растаял в аплодисментах. Он отпустил ее руку, отступил на шаг и сделал безупречный, холодный, формальный поклон. Маска вежливого безразличия снова скрыла все те странные эмоции, что мелькали на его лице секунду назад.

— До скорой встречи, моя невеста, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала та язвительная нотка.

Когда он отошел, растворившись в толпе, Аделаида почувствовала, что может снова дышать полной грудью. Но в ушах у нее еще стоял эхо его бархатного голоса, а на запястье, где он держал ее руку, будто остался шрам от ожога - невидимый, но ощутимый. Она стояла одна посреди сияющего зала, и до нее донеслись обрывки фраз двух пожилых герцогинь:

— Смотрите, как она бледна… Бедное дитя, словно агнец на заклании.

Аделаида медленно выпрямилась. Да, она была напугана. Да, он был монстром. Но в его словах была загадка, а в его взгляде - вызов. И она понимала одно: её жених был гораздо опаснее и сложнее любых слухов. И самая большая опасность таилась не в том, что он мог забрать её сердце силой, а в том, что ей самой вдруг захотелось узнать, что скрывается за этой ледяной маской. И это желание пугало ее куда больше. Чтобы прийти в себя, она сделала несколько шагов к столу с прохладительными напитками, надеясь, что глоток вина остудит пылающие щеки и прояснит мысли. Сердце все еще бешено колотилось, и ей казалось, что все в зале видят отпечаток его пальцев на ее талии.

— Леди Аделаида?

Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял Джонатан, сын герцога из соседнего с Валлонией дома. Его поза была непринужденной, а во взгляде, устремленном на нее, читалась неподдельная забота и та твердость, которую она раньше в нем не замечала.

— Мистер Джонатан, — вежливо кивнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Вы затмили всех сегодня вечером, — он улыбнулся, но в его улыбке не было легкомыслия. — И, если позволите, вы выглядите так, будто только что говорили со смертью, а не с будущим супругом. Вам нужен глоток воздуха? Или, может, один нормальный танец?

Его слова были глотком свежего воздуха. После ледяного прикосновения Итана эта человеческая, спокойная уверенность была так желанна.

— Вы очень добры, — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная благодарность.

— Я руководствуюсь не только добротой, но и долгом, — Джонатан твердо протянул руку. — Ни одна леди не должна быть столь одинока в такой вечер. Окажите мне честь?

Аделаида уже было собралась принять его предложение, как вдруг пространство вокруг сгустилось и похолодело.

— Боюсь, леди Аделаида не свободна.

Голос Итана прозвучал прямо за ее спиной, низкий и не терпящий возражений. Но на этот раз его лед встретил сталь. Джонатан не отпрянул и не опустил руку. Его взгляд спокойно встретился с взглядом Итана.

— Лорд Итан, — произнес он ровно, почти учтиво, но без тени подобострастия. — Леди Аделаида, насколько мне известно, все еще гостья на этом балу, а не узница в ваших покоях. И пока она не дала обета, ее танец — ее собственный выбор.

Тишина, повисшая вокруг, стала оглушительной. Аделаида почувствовала, как все внутри ее сжалось. Итан медленно подошел вплотную, заслоняя ее собой, его плечо почти касалось ее плеча.

Серебряные глаза холодом выжигали все вокруг.

— Вы ошибаетесь, — тихо, но четко произнес Итан. — Ее выбор был сделан за нее. А ваш визит неуместен. Уходите.

— Я уйду, если леди Аделаида сама попросит меня об этом, — парировал Джонатан, его взгляд на мгновение перешел на Аделаиду, словно предлагая ей поддержку и выход. Он не отступал, стоя с прямой спиной, бросая вызов самому мраку в обличье человека.

Язвительная улыбка тронула губы Итана, но в его глазах не было и тени веселья - только нарастающая, черная ярость.

— Очень храбро, — прошипел он так, что мурашки побежали по коже Аделаиды. — Глупо и храбро. Вы играете в игры, правила которых вам неведомы. Не заставляйте меня преподать вам урок, который вы не сможете забыть.

Он сделал шаг вперед, и теперь они стояли почти нос к носу - пожирающий холод и несгибаемое пламя. Джонатан не дрогнул, но Аделаида увидела, как напряглись его пальцы.

— Итан, пожалуйста, — вырвалось у нее, прежде чем она сама успела осознать это. Она не могла допустить, чтобы из-за нее пострадал этот смелый, возможно, безрассудный человек.

Ее тихий голос будто разрядил натянутую струну. Итан медленно, очень медленно повернул к ней голову. Его взгляд был обещанием расплаты за это заступничество.

— Вы слышите леди? — с смертельной мягкостью произнес Итан, не отводя от нее глаз. — Она просит. Значит, она сделала свой выбор. В пользу благоразумия.

Джонатан понимающе взглянул на Аделаиду - не с поражением, а с молчаливым обещанием. Он склонил голову.

— Как пожелаете, леди. Лорд Итан. — Его поклон был безупречным, но в нем читалось неповиновение.

Он развернулся и ушел.

Итан взял ее руку, и его пальцы сомкнулись на ее запястье с такой силой, что она еле сдержала вскрик.

— Никогда, — его шепот обжигал ее кожу, — никогда не вставай между мной и тем, кто бросил мне вызов. Поняла?

С этими словами он стремительно прошел по залу, уводя ее в уединенную нишу за колоннами, скрытую от посторонних глаз)

— Ты думаешь, его храбрость что-то изменит? Он — щенок, который облаял волка. Завтра о нем все забудут.

— А вы — волк, который так боится щенка, что демонстрирует клыки при всем честном народе? Поздравляю, лорд Итан, вы добились своего. Теперь все видят, насколько вы сильны... по отношению к девушке и тому, кто просто проявил к ней участие.

— Участие? Это то, что ты ищешь? Немного человеческого тепла перед тем, как отправиться в мои холодные покои?

— Я ищу уважения. Чего-то, о чем вы, судя по всему, не имеете ни малейшего понятия. Вы можете заставить меня танцевать с вами, вы можете запугать любого, кто ко мне подойдет. Но вы не можете приказать мне не презирать вас за это.

— Презирай. Ненавидь. Мне это безразлично. Ты — моя собственность. А на чувства собственности я тратить силы не привык.

— Тогда, возможно, вам стоит быть осторожнее в своих угрозах, милорд. Вы ведь сами сказали — пока что не интересую вас как... сердце. Но что, если я решу, что тишина, которую вы так цените, для меня невыносима? Что, если я начну интересоваться каждым щенком при дворе? Ваша тихая собственность может превратиться в очень громкую проблему.

Она видит, как его зрачки сужаются. Он не ожидал такого ответа. Он привык к страху, к покорности, но не к открытому вызову, облаченному в ледяную учтивость.

— Ты играешь с огнем, маленькая мятежница.

— Нет. Я изучаю правила игры, в которую втянута против своей воли. И первое правило, которое я усвоила сегодня: вы реагируете только на силу. Значит, я буду сильной. Не для вас. Ради себя.

Он смотрит на нее долгим, пронизывающим взглядом, в котором ярость начинает сменяться чем-то иным - странным, заинтересованным уважением.

— Что ж. Посмотрим, как долго хватит твоей силы.

Он разворачивается и уходит, оставляя ее одну с бешено колотящимся сердцем. Но на этот раз в нем не было одного лишь страха. Было горькое, пьянящее чувство победы. Она нашла в себе силы дать отпор. И он это заметил. Игра только началась.

Аделаида осталась стоять в нише, опершись о холодный мрамор колонны. Дрожь в коленях выдавала потраченные нервы, но внутри бушевала странная, лихорадочная энергия. Она вдохнула запах его ухода — полынь и холод, и впервые он не показался ей удушающим. Он был запахом врага, чьи границы она только что нарушила. Она медленно выпрямила спину, расправила плечи. Платье, которое еще недавно казалось саваном, теперь ощущалось доспехами. Она посмотрела на свою руку, где от его пальцев осталось легкое покраснение.

— Собственность, — прошептала она про себя, и в углах ее губ дрогнуло нечто, обещавшее в будущем улыбку. — Посмотрим.

Музыка в зале снова зазвучала, легкомысленная и далекая. Свет свеч, казалось, стал ярче. Аделаида сделала глубокий вдох и шагнула из-за колонны назад, в сияние бального зала. Ее взгляд был уже не потухшим и испуганным, а собранным и ясным. Она заметила Джонатана в толпе — он следил за ней, его лицо выражало тревогу.

Она встретила его взгляд и дала ему едва заметный, но твердый кивок.

— Все в порядке. Я справлюсь.

А потом ее глаза сами нашли его. Итан стоял у камина, беседуя с кем-то, но его неослабевающее внимание, казалось, было приковано к ней. Он поднял бокал в ее сторону — не для тоста, а как молчаливый вызов. Признание в том, что он увидел в ней не просто жертву. Она приняла его безмолвный вызов. Пусть думает, что это была лишь вспышка отчаяния. Она-то знала — это было начало войны. Войны, в которой ее единственным оружием были ее ум, ее воля и внезапно открывшаяся бездна характера, о которой она и сама не подозревала. Бал закончился. Но их личная битва только что началась.

Ее первое утро в качестве «собственности» началось не с птичьего щебета за окном, а с резкого стука в дверь. Не слуги с серебряным подносом и кофе, а двух бесстрастных горничных с одинаковыми, лишенными эмоций лицами.

— Лорд Итан распорядился перевести вас в другие покои, леди, — объявила одна из них, не глядя ей в глаза. — Поближе к его апартаментам. Пожалуйста, соберите ваши вещи. Мы подождем.

Холодок пробежал по спине Аделаиды. Это не было наказанием в привычном смысле. Это было стратегическим ходом. Укромная комната в дальнем крыле замка была символом ее незначительности. Теперь же он вписывал ее в самое сердце своей территории, под прицел своих серебряных глаз. Пока она механически складывала свои скудные пожитки, разум лихорадочно работал: была ли это попытка усилить контроль или же странное, вывернутое наизнанку признание в том, что она стала для него интересна? И какой из этих вариантов был страшнее?

Новые апартаменты были роскошной тюрьмой. Просторные, с высокими потолками, залитые утренним светом, они поражали своим убранством. Но даже здесь, среди позолоты и шелка, царила его всепроникающая аура — холодная и подавляющая. Воздух был неподвижным и густым, словно сама комната впитывала в себя все звуки и эмоции, оставляя лишь ледяную пустоту. Аделаида подошла к окну, надеясь увидеть хоть что-то, кроме бесконечных мрачных башен и туманных гор на горизонте. Ее внимание привлекло движение внизу, в саду. Две фигуры. Она узнала его сразу - по осанке, по темным волосам. Итан. А рядом с ним — женщина в платье цвета алой зари. Она что-то говорила, смеясь, и положила руку ему на рукав. Знакомый, интимный жест. Итан не отстранился. Напротив, он склонил голову, словно ловя каждое ее слово, и его профиль, обращенный к женщине, казался менее суровым. В груди у Аделаиды что-то едко кольнуло. Ревность? Нет, это было нечто иное, более простое и яростное - гнев. После вчерашнего спектакля с Джонатаном, после его слов о «собственности», он сам позволял себе подобную фамильярность? Это был двойной стандарт, настолько очевидный, что это било по ее самолюбию сильнее любой угрозы. Она резко отошла от окна, не в силах больше смотреть на эту картину. Война, значит? Хорошо. Она готова.

Истерично-вежливый голос горничной прервал ее мысли

— Леди Аделаида, портной прибыл для примерки свадебного платья. Лорд Итан настаивает, чтобы все было идеально к церемонии послезавтра.

Послезавтра. Словно обухом по голове. Свадьба, которая казалась далекой абстракцией, вдруг обрела пугающую реальность. И образ смеющейся женщины в алом платье в саду стал для этой реальности ядовитым фоном. Когда портной с помощниками зашел в комнату, неся рулоны шелка и кружева, Аделаида стояла посреди комнаты, прямая и холодная, как ледяная статуя.

— Леди, если вы позволите, мы начнем с…

— Нет, — ее голос прозвучал тихо, но с такой стальной ноткой, что портной замолчал, раскрыв рот. — Сначала передайте вашему господину. Скажите ему, что я желаю видеть его. Сейчас. Прежде чем я надену хоть один из этих кусков ткани.

Слуги переглянулись в ужасе. Просить, нет, требовать присутствия Повелителя? Это было неслыханно. Аделаида повернулась и снова подошла к окну. Женщина в алом уже ушла, но Итан все еще стоял там же, словно ожидая чего-то. Или кого-то.

— Идите, — не оборачиваясь, бросила она через плечо. — И передайте слово в слово. Я жду.

Она не знала, что будет дальше. Но она знала, что не намерена надевать платье, пока он не даст ей объяснений. Или пока она сама не сорвет с него эту маску ледяного спокойствия. Игра начиналась, и Аделаида только что сделала свой первый, отчаянный ход.

Дверь в ее покои отворилась без стука ровно через пять минут. Он вошел так же бесшумно, как тень, заполнив собой пространство комнаты. Итан был безупречен в своем темном камзоле, и на его лице читалось лишь легкое, язвительное любопытство.

— Мои слуги передали, что у моей невесты случилась истерика по поводу гардероба, — произнес он, останавливаясь в нескольких шагах от нее. Его взгляд скользнул по разложенным тканям, а затем вернулся к ней, холодный и насмешливый.

— Я надеюсь, фасон вас не устраивает? Или цвет? Может, вы предпочли бы что-то… алое?

Аделаида не дрогнула. Она встретила его взгляд, чувствуя, как гнев придает ей силы.

— Я предпочла бы честность, милорд. Или это слишком роскошное желание для коллекционера сердец?

Его бровь едва заметно поползла вверх.

— Честность? Кажется, вы требуете от меня того, чего не можете предложить сами. Ведь ваше присутствие здесь — результат политической лжи вашей семьи.

Аделаида делает шаг вперед.

— Я не говорю о политике. Я говорю о вчерашнем вечере. Вы унизили человека, который проявил ко мне обычную вежливость, заявив о своих правах «собственности». А сегодня я вижу, как вы сами позволяете фамильярности со стороны дамы в алом платье. Вы либо лицемер, милорд, либо ваши правила действуют только в одну сторону.

Итан издает короткий, сухой смешок.

— А, так вот о чем речь. Ревность? Как трогательно. Леди Вивьен — старый друг. И ее жесты ровным счетом ничего не значат.

— Как и мои, я полагаю? Или, может, вы считаете, что мое сердце должно трепетать только от одного вашего взгляда, в то время как ваше… ваше сердце, если оно у вас вообще есть, свободно для «старых друзей»?

Он внезапно сомкнул дистанцию, оказавшись так близко, что она почувствовала исходящий от него холод.

— Осторожнее с догадками о моем сердце, Аделаида. Вы играете с огнем, о природе которого не имеете понятия. Леди Вивьен не представляет для меня ровно никакой угрозы. В отличие от вас.

— Потому что я задаю неудобные вопросы? Потому что я отказываюсь молча принимать ваши двойные стандарты? Вы хотели тихую собственность, милорд, но ошиблись в выборе. И теперь вам придется иметь дело с последствиями.

На его губах заиграла та самая опасная, язвительная улыбка, которая одновременно пугала и притягивала.

— Последствия? Милая моя, вы даже не представляете, какими могут быть последствия. Вы требуете моего внимания — вы его получили. Полностью и безраздельно. С этого момента ни одна складка на вашем платье, ни одна мысль в вашей голове не ускользнут от меня. Вы хотели войны? Поздравляю, вы ее начали. Надеюсь, вы готовы к осаде.

Он медленно, почти с нежностью, провел пальцем по линии ее щеки. Она вздрогнула от прикосновения, но не отпрянула.

— А теперь, раз уж я здесь… Примерьте платье. Я хочу видеть, во что будет одета моя главная проблема на нашей свадьбе.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив ее с бешено бьющимся сердцем и твердой уверенностью: их брак не будет ни спокойным, ни скучным. Это будет дуэль, где ставка — ее свобода, а приз — его неприступное сердце.

После ухода Итана и мучительной примерки свадебного платья — тяжелого шелкового савана, расшитого жемчугом, будто слезами, Аделаиде потребовался воздух. Она вышла в сад, тот самый, где несколькими часами ранее видела Итана с той женщиной. Воздух был прохладен и с ароматом ночных цветов, которые, казалось, цвели здесь вопреки всем законам природы. Она бродила по запутанным дорожкам, пытаясь привести в порядок мысли, выстроить хоть какую-то оборону против мужа-загадки. И тут она увидела ее. Та самая женщина в алом, сидевшая на каменной скамье у фонтана. Вблизи она была еще прекраснее - зрелая, уверенная в себе красота, в которой было что-то хищное. Ее глаза, цвета темного меда, с насмешкой рассматривали Аделаиду.

— Ну, конечно, наша юная невеста, — ее голос был сладким, как мёд, и таким же вязким. — Пришла осмотреть свои будущие владения? Выглядишь потерянной, дитя мое.

Аделаида остановилась, сжимая складки платья.

— Я просто вышла подышать воздухом. И предпочитаю, чтобы меня не называли «дитя мое».

— О, простите. Прямолинейность. Как мило. Итан, кажется, нашел себе живую игрушку. — Она откинулась на спинку скамьи, ее взгляд скользнул по Аделаиде с ног до головы. — Меня зовут Вивьен. И я думаю, нам стоит поговорить по душам, раз уж мы… делим одного и того же мужчину.

Слова повисли в воздухе, отравляя его. Аделаида почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Что вы имеете в виду? — ее собственный голос показался ей чужим.

— Ну, будем откровенны, милая, — Вивьен томно взмахнула веером. — Брак с тобой — это для вида. Для политики. Для союза. Но у такого мужчины, как Итан, есть потребности. Физические. И он человек привычки. Он не любит менять… обстановку. — Ее взгляд на секунду стал отстранённым, будто она вспомнила кого-то другого на своём месте. — Я ублажаю его уже много лет. И буду ублажать и после вашей пышной церемонии.

Каждое слово было ударом хлыста. Аделаида представила его руки на этой женщине, его губы… Она сглотнула комок ярости и унижения. Он смел говорить ей о «собственности», пока у него была… это.

— Я понимаю, тебе нужно время, чтобы это принять, — «участливо» продолжила Вивьен, видя ее бледность. — Но поверь, так будет лучше для всех. Не пытайся занять в его сердце место, которое тебе не принадлежит. Ты здесь для галочки. А я — для удовольствия. Запомни это, и мы поладим.

Аделаида выпрямилась во весь рост. Глаза ее горели ледяным огнем.

— Благодарю за «откровенность», мадам. Но я не интересуюсь устройством гарема моего будущего мужа. И если у него есть ко мне вопросы, он может задать их мне лично. А вам я советую не переоценивать свою значимость. Политические союзы, как и любовницы, имеют свойство заканчиваться.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и ушла, не позволяя себе ни малейшей дрожи в спине. Ярость придавала ей сил. Но глубоко внутри, под слоем гнева, шевелилась жгучая, колющая боль. Боль, которую она ни за что не показала бы ни Вивьен, ни ему. Аделаида влетела в свои покои, захлопнув дверь с такой силой, что по стене пробежала трещина в изысканной лепнине. Она прислонилась к деревянной панели, словно ее ноги подкосились, и медленно сползла на пол, не в силах сдержать дрожь, пробивавшуюся сквозь броню гнева. Гнев испарился, оставив после себя лишь горький осадок унижения и щемящую, физическую боль под ложечкой. Слова Вивьен, ее сладкий, ядовитый голос, ее снисходительная улыбка — все это крутилось в голове, смешиваясь с образом Итана в саду.

«Он не любит менять обстановку». Значит, она, Аделаида, была всего лишь новой, нежеланной мебелью в его замке, в то время как настоящая хозяйка продолжала править бал в его постели. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить другую боль — тоски по дому. По отцу, который с таким облегчением выдал ее замуж; по старой, скрипучей лестнице в их родовом поместье; по запаху яблочного пирога, который пекла старая кухарка; по простому звуку своего имени, произнесенного без этого леденящего презрения или сладкой жалости. Здесь все было чужим: чужие стены, чужие лица, чужой муж... и его любовница. Слезы, наконец, хлынули, но даже они казались частью проклятия этого места. Они текли по ее лицу, но не приносили облегчения, а жгли кожу ледяной солью, будто сам воздух в этой комнате высасывал из них всё тепло и искренность.

Она позволила себе несколько минут тихих, яростных слез, а затем с силой вытерла их. Нет. Они не увидят ее сломленной. Если она — всего лишь пешка в его игре, то будет самой холодной и непредсказуемой пешкой на всей шахматной доске. В столовой он уже ждал ее. Итан восседал во главе длинного стола, и в свете канделябров его черты казались еще более отточенными и неприступными.

— Леди Аделаида, — произнес он, его серебряный взгляд сразу же уловил ее неестественную собранность. Он искал в ее глазах следы гнева, вызова, слез — всего, что он видел в них ранее. Но нашел лишь лед.

— Милорд, — она сделала безупречный, формальный реверанс и заняла свое место, не глядя на него.

Натянутая тишина повисла между ними, нарушаемая лишь звонком приборов. Он попытался завести разговор.

— Вы сегодня напоминаете прекрасную статую, леди Аделаида. Холодную, идеальную и безмолвную. Неужели мое общество настолько оледенило ваш язык?

— О, простите, милорд. Я просто стараюсь соответствовать общему антуражу. Ваш замок научил меня ценить... тишину.

— Тишина бывает разной. Ваша - звенящая. В ней слышны отголоски невысказанных мыслей. И они, признаюсь, звучат куда интереснее светской беседы.

— Как польстило бы мне ваше признание, если бы я искала вашего одобрения. Но, увы, я всего лишь стараюсь не нарушать гармонию этого места. Вы же цените, когда все ведут себя предсказуемо и знают свое место, не так ли?

— Предсказуемость — удел скучных людей. А вы, к моему удивлению, оказались совсем не скучны. Эта новая маска... она вам почти идет. Но глаза выдают вас. В них все те же бури.

— Вы ошибаетесь. Бури утихают, когда понимаешь тщетность борьбы с неподвижными скалами. Я просто приняла рельеф местности.

— Не верю. Скалы тоже могут сдвинуться с места. Под давлением. Или под влиянием... тепла. Мне вдруг стало интересно, что потребуется, чтобы растопить этот конкретный лед.

Она встречает его взгляд, и на мгновение в ее ледяной маске появляется трещина, обнажая стальной блеск насмешки.

— Возможно, вам стоит обратиться к другим источникам тепла, милорд. Уверена, в вашем распоряжении их достаточно. А я не намерена тратить энергию впустую.

Она встает, ее темное платье шуршит по каменному полу.

— Если вы разрешите, я удалюсь. Полагаю, у вас есть куда более... увлекательные способы провести вечер.

Итан

Не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла, оставляя его за столом в одиночестве. Но на этот раз в воздухе витает не просто напряжение — в нем есть едва уловимый заряда вызова, который заставляет его пальцы снова сомкнуться вокруг бокала. Игру в молчаливое пренебрежение она только что обратила в искусство, и он, против своей воли, был восхищен. Дверь закрылась за ней с мягким, но окончательным щелчком, который прозвучал в тишине столовой громче любого хлопка.

Итан остался сидеть во главе стола, в опустевшей комнате, где свечи теперь отбрасывали не элегантные, а тревожные и удлиненные тени. Его пальцы все еще сжимали ножку хрустального бокала. Он посмотрел на свое отражение в темном вине — искаженное, размытое.

«...другие источники тепла». Эта фраза висела в воздухе, ядовитая и точная, как удар шпагой. Она не кричала, не упрекала его в лицо в стиле покинутой жены. Нет. Она вплела свое знание о Вивьен в разговор с таким изящным презрением, что он, мастер словесных дуэлей, был на мгновение обезоружен. Он резко поднялся с кресла, отбросив его назад с глухим стуком. Тишина, которую он якобы так ценил, внезапно давила на уши. Он подошел к камину, где догорали поленья, и почувствовал исходящий от огня жар. Растопить лед. Слова, брошенные им в порыве, теперь обрели зловещий вес. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты.

Охота. Да, это была охота. Но не на сердце — этот орган он умел забирать быстро и эффективно. Это была охота на душу, на ум, на ту самую непокорную искру, что делала ее не очередной покорной невестой, а... Аделаидой. Он смотрел, как язык пламени пожирает очередное полено, и думал о ее глазах — двух озерах изо льда, в глубине которых бушевали обещанные им бури. Она думала, что, надев маску безразличия, защитилась. Она не понимала, что тем самым только бросила ему вызов, который он не мог и не хотел игнорировать. Юная девушка, которую ему навязали как политическую необходимость, внезапно превратилась в самую сложную и интригующую загадку за последние десятилетия. И мысль об этом была одновременно невыносимой и пьянящей. Он не чувствовал, как лёд под его ногами уже треснул. Он медленно разжал пальцы, которых не замечал сжатыми в кулак.

— Что ж, моя невеста, — тихо прошептал он в пустоту комнаты. — Играем.

Словно повинуясь некоему внутреннему импульсу, который был сильнее доводов рассудка, он вышел из столовой и направился по коридору к ее покоям. Он не стучал. Он просто вошел, как и подобает хозяину, входящему в свои владения. Аделаида стояла у окна, в котором уже отражались ночные звезды. Она услышала шаги и обернулась. На ее лице не было ни страха, ни удивления — лишь та же самая усталая, ледяная маска.

— Мы не договорили за ужином, — его голос прозвучал в полумраке комнаты. Он приближался к ней неспешно, как хищник. — Вы забыли самую интересную часть нашего диалога. Про... другие источники тепла.

Она не отступила, когда он оказался в паре шагов от нее.

— Я ничего не забыла, милорд. Я просто решила, что эта тема не заслуживает обсуждения.

— А я считаю иначе.

Он сделал последний шаг, сократив дистанцию до нуля. Они стояли так близко, что она чувствовала исходящий от него холод и запах полыни, а он — легкое дрожание ее ресниц, которое она тщетно пыталась скрыть. Его дыхание коснулось ее губ.

— Потому что за этой темой скрывается нечто куда более интересное. Ревность.

Аделаида попыталась отшатнуться, но он схватил ее за запястье — не больно, но неотвратимо, не позволяя бежать.

— Я не ревную, — выдохнула она, глядя куда-то в область его подбородка.

— Лжешь, — его шепот был обжигающим. Он наклонился еще ближе, его губы оказались в сантиметре от ее уха. — Она сказала тебе, что делит со мной постель. И тебя передернуло от отвращения. Или... от чего-то другого?

Она замолчала, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам. Он видел ее насквозь.

— И теперь этот яд отравляет тебя изнутри, — продолжал он, его голос стал тихим, почти ласковым, и от этого было еще страшнее. Он отпустил ее запястье и медленно провел пальцем по линии ее скулы, заставляя ее вздрогнуть. — И самый забавный парадокс, моя дорогая, в чем, хочешь знать?

Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. Его серебряные глаза в полумраке горели колким, пронзительным светом.

— Неужели ты успела влюбиться в того, кого видишь перед собой? В человека, который, как ты сама сказала, не стоит ни капли твоего внимания? В того, кто для тебя — всего лишь чудовище, достойное лишь твоего ледяного презрения?

Он не ждал ответа. Его слова повисли в воздухе, жгучие и ядовитые. Казалось, наступила та самая звенящая тишина, о которой он говорил. Но длилась она лишь мгновение. Аделаида резко, со всей силы, оттолкнула его от себя. Ее лицо, секунду назад бледное, залилось краской возмущения.

— Влюбиться? — ее голос прозвучал не громко, но с такой ледяной, режущей яростью, что, казалось, воздух покрылся инеем. — Влюбиться в вас?

Она отступила на шаг, ее грудь высоко вздымалась, а в глазах плясали черти презрения, которых он в ней еще не видел. И тогда она рассмеялась. Это был не веселый, а горький, язвительный, почти истеричный хохот, полный самого настоящего отвращения.

— Боже правый, милорд, какое же у вас... чудовищное самомнение! Вы действительно считаете, что несколько дней в вашем обществе, полные угроз, унижений и откровенной мерзости, способны пробудить в ком-либо что-то, кроме омерзения? — Она вытерла тыльной стороной ладони щеку, там, где он к ней прикоснулся, будто стирая грязь.

— Вы демонстрируете мне свою любовницу, обращаетесь со мной, как с вещью, дышите мне в лицо с видом собственника, и после этого ожидаете, что я буду смотреть на вас с обожанием? Вы либо безнадежный глупец, либо избалованы страхом окружающих.

Она выпрямилась во весь рост, ее фигура в темном платье казалась внезапно огромной и наполненной силой.

— Нет, лорд Итан. То, что вы видите — не ревность. Это брезгливость. И если я и смотрю на вас пристально, то лишь потому, что пытаюсь разглядеть в этом чудовище хоть крупицу человека, чтобы понять, с кем мне придется делить кров. И пока что, уверяю вас, мои поиски тщетны».

Она указала рукой на дверь. Ее голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемой ярости.

— А теперь прошу вас, оставьте меня. Ваше общество, как и ваши «источники тепла», вызывает у меня лишь одно желание — вымыться.

— Спокойной ночи, моя разгневанная невеста. Надеюсь, твои сны будут такими же яростными, как и твое пробуждение.

Дверь закрылась. Аделаида осталась стоять, вся дрожа от невысказанного гнева. Она стреляла из всех орудий, а он... он лишь отряхнулся, как от назойливого дождя.

Он шел к своим покоям, все еще улыбаясь.

— Какая находка, - думал он с холодным восторгом коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.

Он наслаждался ее яростью, ее силой, ее непримиримостью. Он еще не понимал, что настоящая опасность начинается не тогда, когда тебя ненавидят, а когда твой противник начинает тебя по-настоящему интересовать. Игра все еще казалась ему забавой. Он не чувствовал, как лёд под его ногами уже треснул.

Ирония ситуации была в том, что он, существо, читающее чужие сердца, был слеп к тому, что происходило в его собственном. Он и представить не мог, что уже стоит на краю пропасти, сам того не замечая.

Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Звук этого щелчка отозвался в Аделаиде гулким эхом, словно в пустой пещере. Она стояла неподвижно, всё ещё чувствуя на губах призрачное жжение его дыхания, а в ушах — отзвуки его вопросов, острых и безжалостных, как лезвия.

«Неужели ты успела влюбиться в того, кого видишь перед собой?»

Сердце её бешено колотилось, выстукивая в груди яростное, паническое «нет». Но это «нет» было обращено не к нему, а к самой себе. К той части её, которая сжалась в комок от его близости не только от страха, но и от чего-то иного, тёмного и запретного. От чего-то, что заставило её замереть, а не оттолкнуть его сразу.

Она медленно, как лунатик, подошла к кровати и опустилась на край. Дрожь, которую она так тщательно сдерживала, наконец вырвалась наружу. Она обхватила себя руками, пытаясь унять эту предательскую вибрацию. Он не просто пришёл унизить её. Он пришёл, чтобы сорвать с неё все маски, добраться до самых потаённых, самых уязвимых уголков её души. И он это сделал. Он увидел ту смятенную, запутанную девочку, которая пряталась за гневом и ледяным презрением.

«Он прав. Я... я не знаю, что я чувствую. Ненавижу? Да. Боюсь? Безусловно. Но почему тогда его слова ранят так, как не ранило бы слово просто чудовища? Почему я до сих пор чувствую, где его пальцы касались моей кожи? Будто он оставил на мне невидимые знаки, которые горят.

Она сжала кулаки. Нет. Он играет с ней. Это его метод — запутать, сломать изнутри. Он хочет, чтобы она усомнилась в самой себе. И самое ужасное — у него это получается».

Тем временем, в полумраке коридора, замер Итан. Он не ушёл к себе. Он прислонился к холодной каменной стене, впервые за долгие годы пытаясь обрести опору. Внутри него бушевал хаос, совершенно для него незнакомый.

«Что это было»? — этот вопрос звучал в нём настойчивее, чем все её обвинения.

Он пришёл добить её, добить эту дерзкую девчонку, осмелившуюся применить к нему его же оружие — холодность. Он намеревался доказать ей её же слабость, её ничтожность.

А вместо этого... вместо этого он задал ей эти дурацкие, почти отчаянные вопросы. «Неужели ты успела влюбиться?» Разве он, нуждался в подтверждении чьих-то чувств? Нет. Ему было нужно её смятение. Её боль. Её страх. Но когда он увидел, как дрожат её ресницы, как в её глазах, полных ненависти, мелькнула та самая неподдельная, жгучая боль, которую он искал... он не почувствовал триумфа. Он почувствовал нечто острое и колющее. Почти... вину. И одновременно — пьянящую, опасную близость. В тот момент, когда их взгляды встретились в последний раз, он не видел врага или собственности. Он видел равную. Равную в силе духа, в ярости, в той буре, что бушевала внутри них обоих.

Он оттолкнулся от стены. Его привычная маска холодности снова легла на лицо, но под ней что-то сдвинулось. Треснуло. Эта девушка не просто раздражала его. Она становилась для него проблемой. Самого опасного рода — проблемой, которая начинала его волновать.

Утро следующего дня

Воздух в покоях Аделаиды казался ей спёртым и безжизненным. Она механически подошла к окну, бессмысленно вглядываясь в затянутый туманом пейзаж. Внутри всё было опустошено и разбито после ночного визита Итана. Его слова висели в воздухе, отравляя каждый вздох. Любовь? К нему? Это было настолько абсурдно и чудовищно, что хотелось кричать. И всё же... И всё же где-то в глубине, в самом потаённом уголке души, жил надоедливый вопрос: «А что, если это не ненависть заставляет моё сердце выскакивать из груди, когда он рядом»?

Эти предательские мысли были прерваны тихим, но настойчивым стуком в дверь. Не такими, какими стучал Итан — властными и не терпящими возражений. Это был вежливый, но твёрдый стук.

— Войдите, — выдавила она, не оборачиваясь, ожидая увидеть бесстрастное лицо Марселя или одну из служанок.

Но голос, который прозвучал за её спиной, заставил её застыть на месте, а сердце — совершить немыслимый кульбит, замерши на мгновение, а затем забиться в бешеном, лихорадочном ритме.

— Леди Аделаида, вас беспокоит лорд Лиам де'Валлор, эмиссар её величества Королевы Валлонии.

Она медленно, очень медленно обернулась, боясь, что голос — лишь плод её расшатанных нервов и отчаянной тоски по дому.

В дверях стоял он. Высокий, стройный, с тёплыми, как спелый мёд, карими глазами, в которых сейчас плескалась буря из тревоги, облегчения и неподдельной радости. Его обычно аккуратно уложенные каштановые волосы были слегка растрёпаны, словно он провёл в дороге не одну ночь. В его позе читалась усталость, но взгляд был ясным и твёрдым.

— Лиам... — её собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно.

Это было не «милорд», не «лорд де'Валлор». Это было его имя. Имя, которое она не произносила вслух с тех пор, как покинула отчий дом.

Он сделал несколько шагов вперёд, и его лицо озарила та самая, знакомая с детства, немного озорная улыбка, которая, однако, не могла скрыть глубину его переживаний.

— Привет, Ада, — сказал он тихо, используя её домашнее, короткое имя, которое слышали лишь самые близкие.

Это стало последней каплей. Все её защитные барьеры, всё ледяное спокойствие, которое она с таким трудом выстраивала, рухнуло в одно мгновение. Слёзы, которых она не позволяла себе даже перед самой собой, хлынули из её глаз без спроса, горячими потоками по щекам. Она не рыдала, она просто стояла и смотрела на него, позволяя им течь, смывая часть боли и унижения.

Он не бросился к ней, не пытался обнять без разрешения. Он понимал. Он всегда понимал её с полуслова. Лиам просто достал из кармана камзола простой, белоснежный платок и протянул ей.

— Я привёз тебе кое-что от старой Марты, — сказал он, пока она вытирала слёзы. Его голос был тёплым и спокойным, как летний вечер. — Её знаменитый яблочный пирог. Она чуть не привязала к седлу целую корзину, но я уговорил её ограничиться самым маленьким, чтобы он не помялся в дороге.

Она сжала платок в руке, чувствуя, как по телу разливается давно забытое тепло. Он не говорил пустых слов утешения. Он привёз ей запах дома. Запах безопасности.

— Как... Как ты здесь? — наконец смогла она выговорить.

— Твой отец... Он не мог послать официальную делегацию, это было бы расценено как вмешательство. Но он мог назначить молодого, амбициозного дипломата для налаживания... связей с новым союзником, — Лиам иронично усмехнулся, и в его глазах блеснула знакомая искорка. — Я напросился сам. У меня была пара неотложных дел в паре дней езды отсюда. Совершенно случайно, конечно.

Он подошёл ближе и, наконец, положил руки ей на плечи. Его прикосновение было твёрдым, тёплым, живым. Совсем не таким, как ледяные пальцы Итана.

— Я не мог позволить тебе остаться здесь одной, Ада. Никогда. Я смотрел, как ты уезжала в той карете... — его голос дрогнул, и он на мгновение сжал её плечи чуть сильнее. — Я дал слово твоему отцу. И себе. Что буду рядом. Что бы здесь ни случилось.

Аделаида посмотрела в его глаза и увидела в них не просто дружескую поддержку. Она увидела сталь. Она увидела решимость. Она увидела человека, который готов был бросить вызов ради неё. Впервые за долгие дни она почувствовала, что земля под ногами перестала быть зыбкой. У неё появился союзник. Не просто доброжелатель, как Джонатан, а свой человек. Друг. И это знание придавало сил больше, чем все её клятвы о сопротивлении.

— Он... Он ужасен, Лиам, — прошептала она, наконец находя в себе силы назвать вещи своими именами.

— Я знаю, — твёрдо ответил он. — Но теперь он имеет дело не с одной тобой. Он имеет дело с нами.

Присутствие Лиама стало щитом, за которым она могла перевести дух. Его спокойная уверенность наполняла комнату теплом, растопляя лед в ее груди. Она уже начала рассказывать ему о бесчувственности слуг, о давящей атмосфере замка, как вдруг... Воздух в комнате изменился. Он не похолодел, не сгустился — он застыл.

Мурашки побежали по ее спине еще до того, как она услышала бесшумные шаги. Она узнала эту ауру, эту невыносимую тяжесть присутствия, которая заставляла сердце биться чаще. Итан стоял в дверях, заполняя собой все пространство. Его холодные и всевидящие глаза медленно скользнули по ней, отмечая, как изменилось ее лицо — исчезла привычная напряженность, появился румянец, глаза сияли. И этот свет был вызван не им. Затем его взгляд упал на Лиама. Не быстрая оценка, а медленное, тщательное изучение. От дорогих, но скромных сапог до уверенной позы. Это был взгляд хищника, встречающего другого хищника на своей территории.

Итан:

«Очередной щенок? Нет... Этот другой. Слишком спокоен. Слишком уверен в себе. И смотрит на нее так, будто знает каждую ее мысль».

Что-то темное и острое кольнуло его под ребра. Это была не просто досада. Это было нечто более глубокое, более примитивное. Вид их близости, этих общих воспоминаний, к которым у него не было доступа, вызывал в нем волну глухого, яростного раздражения.

— Лорд Итан, — Лиам встал, его поклон был безупречен, но в нем не было и тени подобострастия.

Каждое движение было выверено и наполнено скрытой силой.

— Лиам де'Валлор. По приказу ее величества Королевы Валлонии я буду представлять интересы нашей страны при вашем дворе. — Он сделал небольшую паузу, и его взгляд снова мягко коснулся Аделаиды. — И, разумеется, буду моральной поддержкой для леди Аделаиды. Мы выросли вместе.

«Выросли вместе». Он нарочно это подчеркнул. Обозначил свою территорию. Свой приоритет. Свою историю. Интересно, понимает ли он, что трогает то, что ему не принадлежит?»

— Мои владения к вашим услугам, — холодно ответил Итан, не двигаясь с места. Его голос был гладким, как отполированный лед. — Надеюсь, наше... сотрудничество будет плодотворным. — Его взгляд, тяжелый и пронзительный, перешел на Аделаиду. — Я не знал, что моя невеста пользуется такой популярностью у дипломатов ее страны. Кажется, вы уже успели... поднять ей настроение».

Аделаида чувствовала напряжение, витавшее в воздухе, словно запах озона перед грозой. Два хищника, измеряющие друг друга взглядами. И она — яблоко раздора. Впервые за эти дни она почувствовала не страх, а странное, опасное удовлетворение. Пусть видит. Пусть знает, что у нее есть защитник, которого он не сможет запугать одним лишь взглядом.

— Лорд Лиам - старый друг нашей семьи, — четко произнесла она, глядя прямо на Итана. В ее голосе впервые зазвучала не вынужденная почтительность, а твердая уверенность. — Его присутствие — утешение для меня в чужом месте. Одиноком месте.

Утешение. Слово обожгло его изнутри, вызвав нечто темное и хаотичное. Ей нужно утешение. От него. Его присутствие — это пытка, а присутствие этого... дипломата — утешение. Глухая, ядовитая ревность, о которой он давно забыл, зашевелилась в его пустоте, требуя выхода.

— Как трогательно, — его голос прозвучал тонкой ледяной стружкой, готовой поранить. — Я надеюсь, вы найдете время и для исполнения своих прямых обязанностей, лорд Лиам. Наши архивные записи о прошлых договорах, я уверен, потребуют вашего пристального внимания. В дальнем крыле библиотеки. Где довольно... пыльно и тихо.

Он сделал паузу, давая понять, куда он пытается сослать неугодного гостя.

— Аделаида, — его взгляд вернулся к ней, и в нем читалось обещание дальнейшего разговора, — не утомляй себя. У тебя сегодня... уроки этикета моего двора. Марсель проведет тебя в учебный зал после завтрака.

С этими словами он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Но его уход не принес облегчения. Он оставил за собой морозную тишину, наполненную невысказанными угрозами и обещанием новой битвы.

Лиам, не отводя взгляда от двери, тихо произнес.

— Так вот он какой, твой жених. Интересно... он всегда так гостеприимен?

Аделаида, все еще чувствуя на себе незримое давление ушедшего Итана, прошептала в ответ.

— Это была еще цветочная церемония. Добро пожаловать в мою тюрьму, Лиам.

Вечер застал Аделаиду и Лиама в одном из внутренних двориков замка — относительно уединенном месте, скрытом от посторонних глаз ажурной каменной решеткой. Прохладный воздух был напоен запахом ночных цветов, но их аромат казался горьким и обманчивым, как все в этом месте.

«Хотя бы здесь можно дышать свободнее», — думала она, вдыхая прохладу.

Присутствие Лиама действовало на нее как бальзам. Он, стараясь отвлечь ее от мрачных мыслей, рассказывал забавные истории из их детства, о том, как она в 6 лет пыталась забраться на высокую яблоню и чуть не сломала ногу, о их тайных вылазках в запретный лес за ягодами. И она смеялась. Впервые за долгие дни ее смех был не принужденной вежливостью, не истеричной реакцией на страх, а искренним, легким порывом. Этот смех эхом разносился под каменными сводами, нарушая гнетущую тишину замка, и для Аделаиды он был глотком свободы.

Итан

Он стоял у окна в своем кабинете недвижимо, его внимание было приковано к дворику. Сквозь ажурный камень он видел их: Аделаиду, улыбающуюся по-настоящему, и его — этого дипломата, который одним лишь присутствием возвращал ей кусочки ее прежней жизни.

Их смех долетал до него приглушенно, но каждый его звук резал слух острее, чем скрежет стали. Он видел, как ее глаза светятся, а не горят ледяным огнем вызова, который она обращала на него. Он видел, как Лиам что-то говорит, и она, смеясь, слегка отталкивает его за плечо — знакомый, дружеский, интимный жест. Они выросли вместе. Эта фраза, произнесенная утром, вдруг обрела плоть и кровь. Эта близость, эти общие воспоминания, эта легкость в общении... они были стеной, в которую он не мог проникнуть. Чувством, которое он не мог контролировать. Ситуацией, которая ускользала из его железной хватки.

Его пальцы с такой силой впились в каменный подоконник, что раздался тихий, но отчетливый хруст — мрамор треснул, покрывшись паутиной тонких линий. Глухая, ядовитая ярость, которую он не испытывал десятилетия, пылала в его груди. Он ненавидел этого человека. Ненавидел его спокойную уверенность, его право трогать ее, его способность вызывать на ее лице улыбку.

«Она моя. Моя собственность. Моя вещь. И никто не имеет права прикасаться к тому, что принадлежит мне. Никто не имеет права красть ее улыбки, которые должны быть только моими...»

Эта мысль пронеслась в его сознании с первобытной силой, застав его самого врасплох. С чего бы это? Ему было плевать на ее чувства. Или... нет?

Внезапно дверь в кабинет бесшумно открылась. На пороге стоял Марсель. Лицо старого управителя было еще более мрачным и напряженным, чем обычно. В его позе читалась готовность к немедленным действиям.

— Милорд. Он здесь.

Боль, ярость, ревность — все это мгновенно испарилось, сменившись абсолютной, ледяной концентрацией. Итан медленно обернулся от окна. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но глаза горели холодным огнем.

— Где? — его голос был тихим и опасным.

— В старом охотничьем домике. На восточной границе ваших владений. Он тяжело ранен. Пуля, отравленная серебром. Чудом добрался. — Марсель сделал короткую паузу, его взгляд стал еще суровее. — И он не один. С ним девушка. Лет шестнадцати. Сестра, как он утверждает. Он умоляет о встрече. Говорит, что знает, кто стоял за нападением на ваш караван с артефактами в прошлом месяце. И... что у него есть информация о «Сером Братстве».

В воздухе повисла звенящая тишина. Итан замер. «Серое Братство». До этого момента это было лишь имя, тень, пустая легенда, слух, который он всерьез не воспринимал. Организация фанатиков, охотящихся на ему подобных. Если этот человек говорит правду...

— Кто он? — спросил Итан, его разум уже анализировал возможные ловушки, просчитывал варианты.

— Лукас. Лукас Вандербильд. Тот самый охотник за головами, что годами ускользал от вашей стражи. Тот, чье досье лежит у вас в столе.

Итан медленно кивнул. Враг. Пришедший с мольбой о помощи к другому врагу. Отчаянный шаг. А значит, информация может быть настоящей.

— Приготовь мою лошадь. И мой черный плащ. Ни слова никому. Ни единого намека. Особенно нашим... дорогим гостям.

Его взгляд снова на мгновение метнулся к окну. Смех во дворике уже стих.

Марсель кивнул и так же бесшумно исчез.

Это меняет всё. Его личная, почти детская война с мятежной невестой и ее назойливым другом мгновенно отходила на второй план перед реальной, смертельной угрозой. Угрозой, которая, если легенды о Братстве были правдой, была направлена не только на его власть, но и на саму его жизнь. И тут его мысли, против его воли, снова вернулись к Аделаиде.

Если «Серое Братство» действительно активно и где-то рядом, она из простой разменной монеты, политической пешки, мгновенно превращалась в уязвимость. В мишень. В слабое звено, через которое можно нанести удар по нему. И мысль о том, что какая-то чужая рука, рука какого-то фанатика, может поднять на то, что принадлежит ему, вызвала в нем не просто холодную ярость правителя, чьи планы рушатся. Это было нечто более глубокое, темное и животное. Почти инстинктивное желание защитить свою территорию. Свою... собственность. Он накинул темный, без единого украшения, плащ, который сделал его почти невидимым в ночи. Бросив последний взгляд во двор, он увидел, как Аделаида и Лиам тихо разговаривают, их головы склонены близко друг к другу.

— Ты думаешь, твоя война со мной, маленькая мятежница, — пронеслось в его голове, и его губы искривились в беззвучном, лишенном всякой теплоты подобии улыбки. — Ты даже не представляешь, какие настоящие тени сгущаются над этим замком. Над тобой. И теперь, по иронии судьбы, мне придется защищать тебя от тех, кого я, возможно, сам когда-то породил своим существованием.

Он бесшумно вышел из кабинета. Личная ревность, раздражение, даже его интерес к ней как к загадке все это могло подождать. На кону была его власть. Его безопасность. И, как он с досадой и яростью осознал, жизнь его невесты.

Лес поглощал их целиком, два всадника, несущихся сквозь непроглядную тьму. Ни лунного света, ни звуков живого мира. Только свист ветра в ушах и глухой стук копыт по мерзлой земле. Итан скакал впереди, его черный плащ развевался как крыло ночной птицы. Он не оборачивался, не проверял, следует ли за ним Марсель. Внутри самого Итана все превратилось в лед. Мысль о ней, об Аделаиде, оставшейся без защиты в замке, теперь была не просто досадной помехой. Это была брешь в его обороне. Уязвимость, которую он сам создал, позволив ей приблизиться.

Когда сквозь деревья показались очертания охотничьего домика, Итан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это были не стены — это был скелет дома: несколько полуразрушенных каменных плит под прогнившей кровлей. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом влажного камня, крови и страха. Его страшный кошмар, который он захоронил глубоко в себе.

Марсель первым соскочил с коня. Его движения были беззвучными, плавными, как у хищника, идущего по следу. Он скользнул в черный провал, растворившись в темноте. Итан последовал за ним, его сапоги бесшумно ступали по каменным обломкам. Внутри было еще хуже, чем снаружи. Луна, наконец пробившаяся сквозь тучи, выхватывала из мрака жуткие детали: почерневшие от времени стены, осыпавшуюся штукатурку, груды мусора. И в центре всего этого, сидели две фигуры. На гнилом полу, прислонившись к единственной уцелевшей стене, сидел человек. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Каждый вдох давался ему с мучительным усилием. Рядом, прижимаясь к нему всем телом, сидела юная девушка. Ее лицо было залито слезами, а широко раскрытые глаза, полные животного ужаса, были прикованы к высокой темной фигуре в дверном проеме. Раненый Лукас попытался подняться. Но его тело пронзила судорога, заставившая его сдавленно вскрикнуть и снова рухнуть на пол. Итан медленно подошел ближе. Он не приседал, не склонялся — он смотрел сверху вниз, и его взгляд был холодным и безжалостным.

— Лукас Вандербильд, — голос Итана был ровным, без единой нотки вопроса. Просто констатация факта. — Годы ты ускользал от моей стражи. Переходил границы, нарушал запреты. И вот теперь сам приполз ко мне на порог. Есть в этом какая-то... ирония.

— Не... ирония, милорд, — с трудом выдохнул Лукас. Его лицо было бледным от боли. На его груди, чуть ниже ключицы, виднелось уродливое ранение. Края раны были неровными, рваными, и они уже начинали чернеть. — Отчаяние.

— Серое Братство, — Итан произнес это имя так, словно пробовал его на вкус. Оно было горьким и знакомым, как старое вино, которое слишком долго хранилось в погребе.

— Они не легенда, — прошептал Лукас, и в его голосе послышались слезы, но не от боли, а от ужаса перед тем, что он видел. — Они... реальность. Фанатики. Слепые служители древнего культа. Они не просто хотят тебя убить. Они хотят стереть саму память о тебе. Вырвать тебя с корнем из истории. Уничтожить все, к чему ты прикасался.

Итан молчал. И в этой тишине был страшный, невыносимый вес. Каждое слово умирающего падало в эту тишину, как камень в глубокий колодец.

— Они идут сюда, — продолжал Лукас, его голос ослабевал с каждым словом. — У них есть... доступ. Кто-то внутри. В твоем замке. В твоем ближайшем окружении.— Его взгляд стал остекленевшим, он смотрел куда-то сквозь Итана, в прошлое или будущее. — Они всегда начинают с самого слабого звена... с тех, кого ты... кого ты допустил близко. Кто стал твоей... слабостью.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Слабость. Аделаида. Ее образ вспыхнул в сознании Итана, но не с гневом, а с чем-то другим, новым и тревожным.

Лукас с мученическим усилием сунул руку за пазуху. Пальцы его дрожали, когда он вытащил маленький, тусклый металлический медальон. Он не мог его удержать и медальон с легким, звенящим звуком упал на каменный пол. Итан наклонился. Его движения были медленными, почти церемонными. Он поднял медальон. Он был холодным, как лед. Кончиками пальцев он нажал на крошечную застежку. Медальон раскрылся. И внутри... внутри он увидел себя. Свое собственное лицо, каким оно было... давно. Десятилетия назад. Молодое, еще не отшлифованное вечной холодностью, но с теми же пронзительными серебряными глазами. Глазами, которые видели слишком много и слишком долго. В Братстве был кто-то, кто знал. Кто помнил. Кто видел его настоящим. Не Коллекционером Сердец, а тем, кем он был до того, как надел эту маску.

— Элис... — хрипло прошептал Лукас, его взгляд, полный мольбы и отчаяния, упал на девушку. — Спаси ее. Она... ни при чем. Она просто... моя сестра.

Итан выпрямился. Его лицо было каменной маской, скрывающей бурю, бушевавшую внутри. Он кивнул Марселю, который тут же возник из тени, как будто был ее частью.

— Она под нашей защитой, — сказал Итан, и это прозвучало не как утешение, а как приговор, как неизменное решение. Он повернулся к выходу, его плащ взметнулся вокруг него. — Теперь разберемся с предателем в замке.

Он вышел, не оглядываясь на умирающего охотника. Судьба этого человека больше не имела значения. В его сознании щелкнул переключатель. Аделаида из раздражающей собственности, из политической пешки, превратилась в человека, которого нужно защитить. И мысль о том, что какая-то чужая рука, рука фанатика или предателя, посмеет прикоснуться к тому, что принадлежит ему, вызвала в нем не холодный расчет правителя, а нечто древнее, черное и дикое. Инстинкт хищника, охраняющего свою добычу. Он вскочил в седло, и его конь, почувствовав напряжение всадника, вздыбился на месте. Итан резко развернул его, не дав ему успокоиться. Замок ждал. И он знал, что везет с собой не просто информацию. Он вез с собой бурю. И он должен был успеть до того, как эта буря обрушится на его дом.

Аделаида

Аделаида медленно шла по коридору, ведущему в библиотеку. Каменные стены давили на нее, а тишина замка звенела в ушах. После ухода Итана все вокруг казалось замершим, затаившим дыхание. Она нуждалась в убежище, в месте, где могла бы остаться наедине со своими мыслями.

«Исчез. Снова. Без единого слова. Неужели я настолько незначительна, что не заслуживаю даже простого «уезжаю по делам»?

Она толкнула тяжелую дубовую дверь библиотеки.

Воздух здесь пах старыми книгами, воском и тайнами. Это было одно из немногих мест, где она могла дышать свободнее. Но убежище оказалось занято. Возле камина, томно развалившись в кресле, сидела Вивьен. В ее руках был изящный бокал с рубиновым вином, а на губах играла привычная насмешливая улыбка.

— Ах, наша юная невеста, — ее голос прозвучал сладко, как патока, но с ядовитым привкусом. —Ищешь утешения в книгах? Или, может, надеешься найти здесь ответ, как вернуть благосклонность своего жениха?

Аделаида замерла на пороге, сжимая складки платья.

— Я ищу уединения, мадам Вивьен. Но, видимо, не в том месте.

— О, не обманывай себя, дитя, — Вивьен томным жестом отпила вина. — Уединения в этих стенах нет. Есть только ожидание. Его возвращения. — Она медленно поднялась и подошла ближе, ее шелковые юбки зашуршали по каменному полу. — Скажи, он хоть попрощался с тобой? Нет? Не удивлена.

— Дела лорда Итана не должны вас касаться, — холодно ответила Аделаида, чувствуя, как гнев закипает в ней.

— Касаться? Милая, они и не касаются, — Вивьен сладко улыбнулась, но ее глаза оставались холодными. — Я просто констатирую факты. Ты — часть интерьера. Разве кресло интересуется, куда ушел его хозяин?

Она обвела Аделаиду пренебрежительным взглядом.

— Он даже не удосужился сообщить тебе о своем отъезде. Потому что ты для него - ничего не значащая формальность. Брак для галочки. А для всего настоящего... — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — ...есть я.

— Вы ошибаетесь, мадам, — ее голос прозвучал удивительно ровно. — Лорд Итан - человек долга. И если он не счел нужным посвящать меня в свои планы, значит, на то были веские причины. Причины, которые, я уверена, не касаются личных предпочтений.

Она сделала шаг вперед, и ее глаза встретились с глазами Вивьен.

— А что касается вашего места в его жизни... Мне кажется, вы слишком многого о себе мните. Приходящая артистка редко становится хозяйкой театра.

Вивьен замерла. На ее лице мелькнуло неподдельное изумление, быстро сменившееся яростью. Она привыкла к страху или слезам, но не к такому холодному, точному ответу.

— Мы еще посмотрим, кто здесь хозяйка, девочка, — прошипела она. — Когда он вернется. И когда поймет, что ты ему не нужна.

С этими словами она развернулась и вышла, хлопнув дверью с такой силой, что с ближайшей полки посыпались хлопья пыли. Аделаида осталась стоять посреди библиотеки, тяжело дыша. Колени подрагивали от выброса адреналина, но внутри горел странный, почти эйфорический огонь. Именно в этот момент в библиотеку вошел Лиам. Его лицо было серьезным, в руках он сжимал несколько пожелтевших листов.

— Я слышал голоса, — сказал он. — Все в порядке?

— Теперь да, — ответила Аделаида, все еще чувствуя дрожь в руках.

— Тебе стоит увидеть это, — Лиам протянул ей документы. — Я нашел кое-что в архивах. Думаю, это прольет свет на многие вещи.

Сердце Аделаиды заколотилось. Она развязала ленту дрожащими пальцами. Первые письма были полны дипломатических оборотов, но чем дальше, тем тревожнее становился тон. Ее отец, всегда такой непоколебимый, писал с нарастающим отчаянием.

«...их разведчики видели в пяти лигах от наших восточных рубежей. Казна истощена, гарнизоны деморализованы...»

«...Королевство Альтаир ответило вежливым, но твердым отказом. Мы остались одни...»

И наконец — письмо, от которого у нее перехватило дыхание. Датированное за год до ее приезда.

«Лорд Итан,

Наше положение безнадежно. После тщательного анализа и в свете новых угроз осмелюсь напомнить о вашем... щедром предложении. В обмен на военную защиту и покровительство моего дома, а также гарантии ее личной безопасности, готов отдать то, что дороже всего — свою дочь и наследницу Аделаиду.

Молю лишь об одном — дайте слово, что под вашей защитой с ней не случится зла.

Да простит меня Бог и она сама, когда-нибудь.

Ваш покорный слуга,

Герцог де'Валлор.»

И по мере того как Аделаида читала письма отца и лаконичные записки Итана, ее мир начал переворачиваться с ног на голову. «Отец... отдал меня, чтобы спасти? Чтобы уберечь от чего-то худшего?»

Обида и гнев медленно уступали место сложному, болезненному пониманию. И когда она подняла глаза на Лиама, в них горела уже знакомая решимость.

— Мне нужно с ним поговорить. Сейчас же.

Дорога до его покоев в северном крыле замка показалась бесконечной. Каждый шаг отдавался эхом в пустынных, холодных коридорах. Она репетировала в голове фразы, то гордые и колкие, то сдержанно-учтивые.

«Милорд, я пришла, чтобы...» Нет. «Итан, мне нужно...» Слишком фамильярно. Боги, почему это так сложно?

Наконец, она оказалась перед массивной дубовой дверью с его гербом. У дверей никого не было — ни охраны, ни Марселя. Сердце бешено заколотилось. Она подняла руку и... замерла. Стоит ли стучать? А если он... не один? Мысль о Вивьен, которая могла быть там, заставила ее сжаться изнутри от чего-то острого и неприятного. Собрав всю свою волю, она все-таки постучала. Сначала тихо, потом громче. Ответом была лишь тишина.

Она медленно нажала на тяжелую железную скобу. Дверь бесшумно поддалась. Его кабинет был погружен во мрак. Лишь лунный свет окрашивал край огромного дубового стола, заваленного картами и бумагами. Воздух был пропитан его запахом - холодной полынью, старыми книгами и чем-то еще. Комната была идеально чиста, но при этом... безжизненна. Как склеп. Ни одного личного предмета, ни одной безделушки, которая говорила бы о привычках или привязанностях хозяина. Она сделала несколько шагов внутрь, чувствуя себя чужой в этом пространстве.

Ее взгляд упал на карту, разложенную на столе. Она была исписана непонятными ей пометками, а в одном месте, на восточной границе его владений, лежал маленький черный камень, словно отмечая что-то важное. Туда ли он уехал? Острое, почти физическое разочарование схватило ее за горло. Он действительно уехал. И не оставил ей ни единого знака, ни малейшей зацепки. Пустота кабинета Итана заставила сжаться сердце Аделаиды.

Она медленно закрыла дверь, ощущая вкус разочарования на губах. Она повернулась, чтобы идти прочь, и чуть не вскрикнула. В сумраке коридора, неподвижные и беззвучные, стояли двое. Незнакомцы в темных, потертых плащах, скрывавших лица. Они не были похожи на стражу замка; в их позах читалась готовность к мгновенной жестокости.

— Леди Аделаида, — голос первого был ровным и безжизненным. — Лорд Итан вернулся. Он требует вашего присутствия. Немедленно.

Надежда волной ударила в голову. Он вернулся! Но тут же — ледяной укол страха. Почему эти люди? Почему их глаза пусты, а плащи пахнут дымом и чужими землями?

— Где он? — выдавила она, сжимая складки платья.

— В Северной башне. Дело не терпит отлагательств, — сказал второй, его рука в грубой перчатке указала направление. Жест был неумолимым.

«Северная башня... Глухое место. Но если это он... если это правда он... Последний шанс все понять».

Она кивнула и пошла, зажатая между ними. Они вели ее по безлюдным коридорам, сворачивая в заброшенное крыло. С каждым шагом надежда таяла, уступая место животному ужасу. Они поднялись по узкой винтовой лестнице. Перед ней оказалась голая каменная площадка под открытым небом, с которой вел шаткий деревянный мостик на стену. Никого не было.

— Где... — начала она, оборачиваясь, и поняла всё.

Взгляд одного из незнакомцев был теперь откровенно отталкивающим. Он быстрым движением зажал ей рот, а второй вонзил ей в плечо что-то острое и холодное. Не боль, а волна леденящего онемения пронзила тело. Темнота поползла по краям сознания. Последнее, что она увидела, — далекие огни замка и фигуру всадника, врывающегося в ворота. Такой далекий. Такой маленький. Ее тело бесформенной ношей взвалили на плечо и понесли по стене в сторону потайной калитки.

Итан

Итан ворвался во двор замка. Его взгляд, пылающий серебряным огнем, метнулся к Северной башне. Там, на вершине, он увидел не призрачный свет, а четкие, быстрые силуэты. Три фигуры. Две — сгорбленные, торопливые, и одна — безвольная, повисшая на плече одной из них. Он знал. Он знал это с первобытной, сокрушающей душу ясностью.

— АДЕЛАИДА! — его крик был не просто именем. Это был рев раненого зверя, полный такой ярости и отчаяния, что стекла в ближайших окнах задрожали.

Он помчался через двор, снося на пути все и вся. Лестница башни промелькнула за несколько секунд. Он ворвался на площадку — пусто. Лишь ветер свистел в проломах. Он подбежал к парапету и увидел внизу, в самых дальних пределах владений, у опушки леса, крошечную группу всадников. Один из них держал перед собой в седле бесформенный сверток в светлой ткани. Они исчезли в черной пасти леса, словно его поглотила сама ночь. Итан замер. Его могучие руки с такой силой впились в каменную кладку, что та треснула. Внутри него все превратилось в тишину. Но не в спокойную, а в ту, что перед абсолютным, тотальным уничтожением.

Он не кричал. Не рвал на себе волосы. Он медленно обернулся. В дверном проеме, запыхавшись, стояли Марсель и несколько стражников.

— Милорд... — начал старый воин.

Итан перебил его. Его голос был тихим, ровным и от этого в тысячу раз более страшным, чем прежний рев.

— Поднять все гарнизоны. Перекрыть все дороги. Разбудить всех шпионов. Они взяли мое. — Он сделал паузу, и в его серебряных глазах вспыхнул свет, обещавший не просто смерть, а забвение. — И теперь я заберу у них всё. До последней пылинки. Найти их. Сейчас же.

Аделаида

Тьма была густой и мягкой, как бархат. Холод от каменных плит просачивался сквозь одежду, заставляя тело дрожать. Аделаида не могла пошевелиться, тонкие верёвки впивались в кожу при малейшей попытке сдвинуться. Голова гудела, в висках стучало воспоминание о предательстве. Она медленно открыла глаза, пытаясь разглядеть что-то в непроглядной темноте.

Она лежала на холодном полу в центре круглой комнаты. Воздух был спёртым, пах пылью и чем-то сладким — как испорченные конфеты или засахаренный яд. Страх сжимал горло, но сквозь него пробивалось щемящее любопытство. Что это за место? Как она здесь оказалась? Внезапно впереди раздался лёгкий скрип. Стена бесшумно сдвинулась, оказавшись тщательно скрытой дверью. В комнату вплыл тусклый свет, исходящий от нескольких хрустальных шаров, мягко мерцающих в воздухе. В проёме возникли двое мужчин, такие разные, что казались выходцами из разных миров.

Первый — высокий и невероятно бледный. Его тёмные глаза горели ровным, фанатичным светом. На его простой серой одежде выделялась изящная брошь — стилизованное сердце, закованное в ледяной кристалл. Второй — низкий, коренастый, с могущественным телосложением. Его лицо пересекал грубый шрам, а единственный зрячий глаз смотрел на Аделаиду с простой, не скрываемой жестокостью.

— Ну вот, наша пташка очнулась, — его голос был хриплым, похожим на скрежет камней. Он лениво подошёл и дёрнул её за волосы, заставляя вскрикнуть от боли и унижения. — Нечего тут бояться. Ты — всего лишь приманка, маленькая рыбка на большом крючке.

— Оставь её, Бартон, — холодно, без единой нотки сочувствия, произнёс высокий. Его взгляд скользнул по Аделаиде, изучая её, как редкий экспонат. — Она не заслуживает твоего гнева. Она всего лишь инструмент. Ключик, который отопрёт дверцу к тому, кто давно забыл свою истинную суть и возомнил себя кем-то великим.

— Кто вы? — голос Аделаиды дрожал, но она заставила себя говорить, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Что вам нужно от Итана? Что он вам сделал?

Высокий мужчина медленно улыбнулся. В его улыбке не было ни капли тепла, лишь ледяное превосходство.

— Его зовут не Итан, дитя мое. Это всего лишь имя, которое он себе присвоил, как надевает маску на балу. Его подлинное имя, как и имена всего его проклятого рода, было стёрто из летописей. И очень скоро его сотрут из памяти этого мира навсегда.

Он сделал плавный шаг вперёд, и его длинная тень накрыла Аделаиду, поглотив последние крохи света. Холодный ужас, липкий и неумолимый, пополз по её спине.

— Ты смотришь на него и видишь могущество? — он наклонился, и его лицо оказалось совсем рядом. От него пахло старыми фолиантами и чем-то горьким, как миндаль. — Ты глубоко ошибаешься. Его холод — это шрам. Шрам, который мы, Серое Братство, нанесли ему когда-то. Его сила — это яд, который он впустил в себя, лишь бы выжить. Он не рождался чудовищем. Мы сделали его таким. Мы показали ему его подлинное место.

Он выпрямился и сделал резкий, отточенный жест рукой. Бартон, кряхтя, отправился в угол и с трудом притащил массивный сундук из тёмного, почти чёрного дерева. Металлическая оковка скрежетала по камню пола, заставляя Аделаиду вздрагивать.

— Мы — Серое Братство, — его голос приобрёл плавные, натренированные интонации проповедника. — Служители изначальной чистоты, хранители истинного порядка, данного свыше. Мы охраняем этот мир от скверны, от тех, кто посмел переступить через естественные законы мироздания. Его народ, Сильваны, были именно такими преступниками. Они черпали силу из тёмных, запретных источников. Они жили веками, в то время как мы, простые смертные, старели и умирали. Они взирали на нас свысока, считая себя высшими существами.

Со скрипом открыв сундук, он извлёк оттуда странный предмет, от которого у Аделаиды похолодела кровь. Это был не то кинжал, не то стилет. Его лезвие, длиной примерно в ладонь, было выковано из матового, тёмного металла, который, казалось, втягивал в себя весь окружающий свет. Рукоять же была обёрнута кожей неестественного, желтовато-серого оттенка.

— И мы даровали им то, чего они так хотели — равенство. Равенство в смерти....

И тогда он начал свой рассказ. И это был рассказ, страшнее любого кошмара. Он говорил о той ночи, когда отряды Братства, словно тени, окружили мирное поселение Сильванов. Целью было не изгнание, не плен — а полное, тотальное истребление, «во имя чистоты крови и духа». Он описывал это с пугающей, методичной точностью: как вспыхивали изящные дома, как падали под ударами закалённой стали мужчины и женщины, как земля впитывала их кровь. Он называл это не бойней, а «великим очищением», «актом высшего милосердия». Аделаида слушала, и её сердце разрывалось на части. Она не просто слышала слова — она видела это. Ярко, отчётливо, будто сама стояла там. Она представила маленького мальчика, который в ужасе прятался, прижимая к груди какую-то безделушку. Мальчика, который видел, как пламя пожирает его дом, как убивают его близких. Она чувствовала его всепоглощающий страх, его беспомощность. И этот мальчик был Итаном. Тем, кто теперь скрывался за маской безразличия.

— Мы были уверены, что покончили со всей проклятой породой, — голос мужчины дрогнул, но не от раскаяния, а от неутолимой, старой ненависти. — Но он выжил. Последний щенок, который должен был лежать в общей могиле. И он не просто выжил. Он нашёл способ... извратить свою суть ещё больше. Он вырезал из себя всё человеческое, всё, что могло быть уязвимым, чтобы обрести силу. Силу мстить. Он стал тем, кого вы теперь с трепетом зовёте Коллекционером Сердец. Но для нас он был, есть и будет лишь осквернителем. Последним отпрыском проклятой крови, который должен быть уничтожен. И его гибель начнётся с тебя.

Мужчина поднял странный кинжал. Чёрное лезвие, казалось, пожирало даже тусклый свет шаров.

— Этот клинок, «Серп Скверны», выкован из металла, не от мира сего, и закалён в нашей ненависти. Он не убивает плоть. Он разрывает магические узы, гасит чужую жизнь, возвращает тварей в их истинное, ничтожное состояние. Но сначала он должен вкусить крови того, кто стал для него слабостью. Твоя смерть станет ключом, который отопрёт его душу для финального, решающего удара.

Бартон, стоявший сзади, с глухим рычанием грубо схватил Аделаиду. Его мощные руки сжали её плечи, прижав спину к шершавой, холодной стене. Она забилась в отчаянной панике, её ноги скользили по мокрому камню, но её хрупкие силы были ничто против его животной мощи.

— Нет... пожалуйста... не надо... — её голос сорвался в сдавленный, полный ужаса шёпот, который тут же потерялся в гнетущей тишине подвала.

— Твоя гибель — это не трагедия, дитя. Это таинство, — тихо, почти ласково прошептал мужчина, приставляя ледяное остриё к её груди, чуть ниже ключицы. Его дыхание было холодным, как ветер с могильников. — Он почувствует это. Его холодный, выверенный разум затмит слепая, первобытная ярость. Он придёт сюда ослеплённый, обезумевший от боли, которую сам когда-то похоронил. И мы будем ждать его. Мы завершим начатое.

Она успела подумать, и это была её последняя, отчаянная мысль, обращённая в пустоту.

«Прости, Итан... Прости, что я не смогла...»

И тут же почувствовала, как холодная сталь входит в её тело. Это была не просто боль. Это было всепоглощающее, физическое ощущение внутреннего разрыва, угасания, распада. Как будто внутри неё, в самой глубине, перерезали некую невидимую, но жизненно важную нить. Крик, поднимавшийся из самой груди, застрял в горле и превратился в хриплый, беззвучный выдох. Тёплая кровь хлынула по платью. Мужчина вытащил клинок. На матовой, чёрной поверхности не было ни единой капли.

— Готово, — произнёс он с глубочайшим удовлетворением. — Узы ослаблены. Его защита рухнет. Теперь ждём.

Они вышли, и тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась. Щелчок засова прозвучал как приговор. Свет угас, и её вновь поглотила абсолютная тьма. Сначала был только шок и невыносимая, жгучая боль. Потом боль стала отступать, сменяясь леденящим холодом, который медленно расползался из раны по всему телу. Она пыталась дышать, но каждый вдох давался с мучительным, хрипящим усилием. В глазах темнело.

«Я умираю», — с неестественным спокойствием осознала она. — «Вот и всё. Никакой магии, никакого чуда. Просто... конец. Тихо, в темноте, в полном одиночестве».

И в этот миг к ней вернулись последние образы. Образ отца, подписывающего тот ужасный договор — не от жадности, а от отчаяния, чтобы спасти её. Образ Итана, его холодный взгляд, в котором она теперь с ясностью увидела не жестокость, а немую, всепоглощающую боль. Он не родился монстром. Его создали ими же. Страх и жестокость людей выковали из беззащитного мальчика живое оружие. Ей стало его безумно жаль. Жаль того ребёнка, оставшегося в кромешной тьме. Жаль того мужчину, запершего себя в ледяной тюрьме.

«Мы с тобой так похожи», — промелькнула её последняя, пронзительная мысль. — «Тебя отдали в яму боли. Меня отдали тебе. Оба — разменные монеты в чужих играх. И оба так и не узнали, что такое - быть по-настоящему любимыми...»

Острая нежность, смешанная с бесконечной грустью, пронзила её. Ей захотелось, чтобы он был здесь. Сказать ему, что она всё поняла. Что она не боится его. Что он не один. Но было поздно. Тьма сомкнулась. Дыхание стало редким. Последнее, что она почувствовала — всепоглощающая, абсолютная тишина. Тишина небытия.

Итан

Глубокой ночью тишину разорвал оглушительный грохот. Массивная дверь в подвал слетела с петель, разбиваясь о каменный пол. В проёме, окутанный ночной тьмой, стоял Итан. До свадебной церемонии оставалось меньше суток. Вместо подготовки к торжеству он оказался здесь — в сыром подвале, где в воздухе витал сладковатый запах смерти и предательства. Его глаза горели холодным серебряным огнём, отражающим накопившуюся ярость. В руке он сжимал меч, на котором алели свежие пятна крови. Взгляд сразу же упал на Аделаиду, лежащую неподвижно на холодном каменном полу. А на другом конце подвала стоял мужчина. С омерзительной улыбкой, он радовался, что план сработал.

— Проклятый... — прошипел высокий мужчина, отступая назад. В его голосе впервые слышались нотки страха.

Но Итан уже не видел никого, кроме неё. Он оказался рядом в одно мгновение. Упал на колени, не обращая внимания на грязь вокруг. Его пальцы дрогнули, когда он прикоснулся к её шее в тщетной надежде найти пульс. Ничего. Лишь леденящий холод под пальцами. Из его груди вырвался сдавленный стон, полный отчаяния. Завтра в это время они должны были стоять в парадном зале, произнося клятвы вечной верности. А теперь всё рухнуло.

— Слишком поздно, — голос мужчины дрожал, но в нём слышались нотки торжества. — Ты проиграл. Её больше нет.

Итан медленно поднял на него глаза. В них не осталось ничего человеческого — только пустота, страшнее любой ярости.

— Нет, — прошептал он так тихо, что слова едва можно было разобрать. — Это только начало.

Он не стал убивать фанатика сразу, он желал ему тех же мук, такого же отчаяния, что довелось испытать Аделаиде, умиравшей в одиночестве подвала. Итан не сделал ни одного движения, но воздух вокруг внезапно сгустился, наполнившись леденящим холодом. Он протянул руку в сторону мужчины, и пространство вокруг начало искажаться.

— Что ты делаешь? — крикнул мужчина, но его голос внезапно прервался.

Лёд начал появляться из ниоткуда — сначала тонкая изморозь на стенах, затем сосульки на потолке. Температура в подвале резко упала. Он попытался сделать шаг, но его ноги оказались примёрзшими к каменному полу.

— Нет! — его крик стал пронзительным.

Лёд быстро распространялся по его телу, покрывая одежду, руки, лицо. Он пытался сопротивляться, но магия была слишком сильной. В течение нескольких секунд он превратился в ледяную статую с застывшим выражением ужаса на лице.

Итан разжал пальцы. Лёд треснул, и ледяная фигура рассыпалась на тысячи сверкающих осколков. От него не осталось ничего, кроме блестящей ледяной пыли на камнях.

В дверях появился Марсель. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось напряжение.

— Она... — начал он.

— Молчи, — резко оборвал Итан, не отрывая взгляда от Аделаиды.

Он бережно, с невероятной нежностью поднял её на руки. Платье было испачкано кровью, тёмные пятна расползались по ткани. Он закутал её в свой плащ, пытаясь согреть остывающее тело.

— Уничтожить всё здесь, — бросил он Марселю через плечо.

Итан пронёс Аделаиду через спящий замок. В зале уже висели свадебные украшения, установленные днём. Столы, накрытые для завтрашнего торжества, сверкали хрусталём и серебром. Всё готовилось к празднику, который теперь никогда не наступит. В своих покоях он осторожно уложил её на кровать. Её лицо было белым как мел, ресницы тёмными штрихами лежали на щеках. Губы, которые должны были улыбаться ему завтра, посинели.

Итан стоял над ней, не в силах оторвать взгляд. Завтра вечером здесь должны были звучать поздравления, музыка, смех. А теперь в комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих свечей.

Он провёл пальцами по её щеке, оставляя на коже следы инея.

— Ты не могла так поступить, — прошептал он. — Мы должны были стать мужем и женой. Я обещал защитить тебя.

В дверях бесшумно возник Марсель. Он стоял, опустив голову.

— Лиам ждёт в библиотеке. Нашёл нечто важное о Братстве. И... — он сделал паузу, — с рассветом начнутся приготовления к свадьбе. Слуги уже беспокоятся.

Итан не отвечал. Он смотрел на Аделаиду и видел вместо свадебного торжества — похоронную процессию. Ведь с её смертью в нём снова умирала последняя надежда на что-то человеческое.

— Отменить всё, — коротко бросил Итан. — Объявить, что невеста тяжело больна. Никто не должен знать правды.

Когда Марсель скрылся за дверью, Итан снова наклонился к Аделаиде. Его голос прозвучал тихо, но твёрдо:

— Ты думала, это конец? Ты ошибаешься. Для нас ничего не кончается. Никогда.

Он развернулся и вышел из комнаты. Плащ взметнулся за ним как саван. В зале ещё пахло цветами и надеждой, но теперь этот аромат смешивался с запахом смерти и грядущей мести. Война, которую он вёл веками, продолжалась. Только теперь он понимал — проиграть в ней значило потерять её навсегда. А этого он не мог допустить. Не теперь, когда нашёл то, ради чего стоит жить, даже если для этого придётся бросить вызов всем.

Он спустился в библиотеку, где его уже ждали Марсель и Лиам. На столе лежали старинные свитки и карты.

— Мы нашли их главное убежище, — сказал Лиам. — Но есть проблема...

Итан подошёл к окну. Первые лучи рассвета окрашивали небо в багровые тона.

— Никаких проблем больше нет, — произнёс он, глядя на восходящее солнце. — Сегодня мы покажем им, что значит бросить вызов мне.

Он повернулся к своим спутникам. В его глазах горел новый огонь — не ярости, а решимости.

— Приготовьте всё. Мы отправляемся до заката.

Марсель кивнул.

— А невеста?

Итан посмотрел на дверь покоев

— Она поедет с нами. Я не оставлю её одну.

Они вышли из библиотеки, оставив карты и свитки на столе. План был готов, и ничто не могло его остановить. Даже сама смерть.

Марсель молча последовал за Итаном из библиотеки. Они прошли по холодным коридорам, и лишь когда тяжёлая дверь покоев Итана захлопнулась за ними, старый воин нарушил тишину.

— Милорд. Простите мою настойчивость, но... Вы уверены в своём решении? — Его голос был тихим, но твёрдым. — Вести её туда... в её состоянии. Это опасно. И для неё, и для вас.

Итан остановился у окна, сжимая рукоять кинжала. Багровый рассвет озарял его лицо, но в глазах не было прежней уверенности. Был холодный, безжалостный расчёт, который он так долго в себе взращивал.

— Они нанесли удар по тому, что принадлежит мне, — произнёс Итан, оборачиваясь. Его взгляд был острым, как лезвие. — Их ритуал... он не просто убивал. Он что-то делал. Разрывал связь. Я это чувствую. Обычные лекари и маги здесь бессильны.

Он сделал шаг к потайной двери, ведущей в его внутренние покои, где на кровати лежала Аделаида.

— Ответ там. В их логове. В их знаниях. В их крови. — Он посмотрел на Марселя. — Я не могу рисковать, оставив её здесь. Что, если их агент всё ещё в замке? Что, если их ритуал продолжится на расстоянии? Я не могу защищать её отсюда, не зная, с чем имею дело.

— Тогда позвольте мне и Лиаму возглавить отряд, — предложил Марсель. — Мы найдём то, что нужно. А вы останетесь...

— НЕТ.

Это было не крик, а ледяной взрыв, от которого задрожали стекла в окне. Воздух в комнате похолодел.

— Они посмели тронуть её, — прошипел Итан, и в его серебряных глазах вспыхнула та самая, древняя ярость, которую он пытался обуздать. — Они будут отвечать лично передо мной. Не перед посланником. Они будут смотреть мне в глаза, когда я буду вырывать у них их секреты. И тогда, — его голос стал тише, но от этого не менее страшным, — тогда я решу, оставить ли им быструю смерть или растянуть её на века.

Он подошёл к кровати и посмотрел на бледное, безжизненное лицо Аделаиды.

— Она поедет с нами, — его слова прозвучали как приговор. — Я помещу её в саркофаг из вечного льда. Он остановит угасание. А я принесу то, что нужно, чтобы её разбудить. Либо знания, либо голову их лидера на пике. Ничто иное их богохульный орден не поймёт.

Итан повернулся к Марселю, и в его позе не осталось и тени сомнений.

— Прикажи Лиаму готовить саркофаг. И собери отряд. Только тех, кто готов смотреть в ад, который я устрою. Мы выезжаем до заката.

Марсель склонил голову в безоговорочном согласии. Спорить было бесполезно. Холодный стратег вновь уступил место хищнику, охраняющему свою добычу. И этот хищник был готов сжечь весь мир, чтобы вернуть то, что у него отняли.

Аделаида

Сначала не было ничего. Ни света, ни тьмы. Только смутное ощущение «я», плывущее в пустоте. Это и было Небытие — место, лишённое даже самого понятия места. Аделаида существовала. Она не чувствовала тела, не ощущала дыхания. Была чистой мыслью, затерянной в бесконечности.

«Я умерла?» — пронеслось в её сознании. Мысль была тихой и странно спокойной. Не было паники, лишь пустота.

И тут из ничего родился звук. Тихий шёпот, похожий на шелест сухих листьев. Он доносился со всех сторон сразу.

— Аделаида...

Она узнала этот голос. Это был голос её матери, умершей много лет назад. Но в нём не было тепла — только холодная, безжизненная тягучесть.

— Почему ты нас покинула?

За первым шёпотом послышался второй. Голос отца, но искажённый до неузнаваемости.

— Ты должна была спасти наш род... а погубила его...

Картины из прошлого поплыли перед её внутренним взором. Самые тяжёлые, самые унизительные моменты.

Воспоминание первое

Кабинет отца

Она, пятнадцатилетняя, подслушивает у двери. Её отец, могучий герцог, плачет. Настоящими, горькими слезами.

— Я не могу... не могу больше их сдерживать. Казна пуста... а эти твари уже у самых стен...

Другой голос, чужой: «Лорд Итан предлагает защиту. Он просит лишь вашу дочь».

— Она ненавидела бы меня... — рыдает отец.

— Она будет жива. А иначе... её ждёт участь хуже смерти.

Молчание. Потом тихий голос отца.

— Да будет так.

В Небытии Аделаида содрогнулась. Всё это время она думала, что её продали. А оказалось... её пытались спасти.

Шёпоты вокруг стали громче.

—Ты была всего лишь разменной монетой...

— Он никогда не полюбит тебя...

— Ты умрёшь здесь, в одиночестве...

Она попыталась отогнать их, но они окружили её, голоса были везде. Вся её жизнь оказалась полна страха и одиночества.

Воспоминание второе

Зеркало

Ей семнадцать. Она стоит перед зеркалом в бальном платье. Мать поправляет ей причёску.

— Будь осторожна, дочка. Мир полон волков, в шкуре человека. Наша семья... мы как свечи на ветру. Яркие, но хрупкие.

Аделаида смотрела на своё отражение — красивое, беззаботное. И не знала, что это была всего лишь маска. Маска, которую она всегда надевала на себя. Всю жизнь она была одна, несмотря на то, что рядом с ней были любящие люди. Эгоистично? Возможно.

Внезапно шёпоты смолкли. Наступила оглушительная тишина. И в этой тишине она услышала шаги. Чёткие, тяжёлые, мерные. Они приближались. Каждый шаг отдавался в самой её сути.

— Кто здесь? — попыталась мысленно крикнуть она.

Шаги стихли. Прямо за ней. Она ощутила леденящее дыхание. И тогда из тьмы медленно выплыло лицо. Её лицо. Но искажённое. Кожа мертвенно-бледная, глаза — чёрные пустоты. Рот растянулся в неестественной улыбке.

Существо посмотрело на неё.

— Я это ты. Та, кем ты могла бы стать... если бы у тебя хватило смелости.

Аделаида попыталась отпрянуть, но не могла.

— Они все бросали тебя, — продолжило существо. — Мать умерла. Отец продал. Жених... где твой жених? Он оставил тебя умирать одну.

Оно протянуло руку — длинную, костлявую.

— Присоединяйся ко мне... Здесь не будет больно...

В этот момент тьма сгустилась, поползла на неё, и Аделаида наконец закричала. Беззвучный крик полного ужаса. Но в самый страшный миг что-то изменилось. Вдали появилась крошечная точка света. Она пульсировала, словно сердцебиение.

Существо отпрянуло, его улыбка исказилась в гримасе.

— Нет! Он не может...

Свет приближался, становился ярче. Тьма вокруг начала отступать.

— Итан... — прошептала Аделаида.

Существо зашипело, его форма начала расплываться.

— Это не конец! Я всегда буду с тобой! В твоих страхах, в твоих сомнениях...

Но свет уже заполнял всё вокруг. Аделаида почувствовала, как что-то тянет её наверх. К жизни. К надежде. К нему.

Итан

Трещина в небытии сомкнулась. Последний отголосок её отчаяния растворился в свисте ветра, бьющего ему в лицо. Итан резко выпрямился в седле, как от удара кнутом. Он не слышал её мыслей, но почувствовал — внезапный, острый всплеск её присутствия, тут же угасший, будто её вырвали оттуда и заново забрали. Снова.

— Марсель, — его голос был низким и ровным, но стальной стержень в нём дрогнул.

Тень старого воина возникла возле него, едва поспевая за бешеным галопом.

— Милорд?

— Она ещё там. Борется. — Итан сжал поводья так, что кожа заскрипела. Он смотрел вперёд, на убегающую в ночь дорогу, но видел лишь тьму, пожиравшую её. — Мы замедляемся.

Марсель ничего не ответил. Не было нужды. Каждая секунда промедления отзывалась в Итане физической болью. Но он знал — если ворвётся в логово Братства ослеплённый яростью, то найдёт лишь её холодное тело. Ветер принёс запах хвои и влажной земли. Знакомый. Проклято-знакомый. Словно время споткнулось и отбросило его на десятилетия назад.

Воспоминания

Запах был таким же. Горящей сосны и крови. Десятилетний Итан сидел, забившись в бочку в самом сердце горящего поселения Сильванов. Сквозь щель он видел ноги в серых плащах, мелькавшие перед ним, слышал крики, которые один за другим обрывались. И видел их. Двоих. Высокого и низкого. Тех, кто вёл резню с холодной, методичной жестокостью.

— Ничего не чувствовать, — твердил он себе, впиваясь ногтями в ладони. — Ничего. Они как собаки. Чуют страх.

Он не плакал. Слёзы высохли, выгорели вместе с домом. Он смотрел, как падает его мать, прикрывая собой его младшую сестрёнку. Как отец, могучий воин, рушится под ударами десятка клинков. Он видел, как высокий мужчина подошёл к телу отца и что-то не спеша вырезал из его груди. На память. Внутри всё превратилось в лёд. Хрупкий, готовый треснуть. Резня стихла. Наступила тишина, нарушаемая лишь треском пламени. Он просидел в бочке, не двигаясь, не дыша. Когда выбрался, его мир был мёртв. И тогда он увидел Его. Не человека. Не духа. Нечто древнее, голодное, привлечённое запахом свежей боли и отчаяния. Оно стояло в тени деревьев, не имея чёткой формы, лишь сгусток тьмы и холода.

— Мальчик, — прозвучало у него в голове, — они забрали у тебя всё. Хочешь, я научу тебя так же, как сделали они. До последней пылинки.

Мальчик с белыми, как пепел, волосами и глазами цвета стали поднял голову. Внутри что-то щёлкнуло.

— Что я должен отдать? — мысленно спросил он. Лёд внутри был таким прочным, что даже голос в голове не дрогнул.

— То, что сейчас причиняет тебе боль. Страх. Жалость. Любовь. Всю эту гнилую, слабую мякоть, что вы, Сильваны, зовёте душой. Я возьму её. А тебе останется только сила. Сила ненависти. Сила льда. Сила, чтобы никогда больше не чувствовать себя беспомощным.

Итан посмотрел на дымящиеся руины. На тела. На чёрное пятно на земле, где ещё недавно лежала его сестра.

— Возьми.

Холод вошёл в него. Не снаружи, а изнутри. Он заполнил каждую клеточку, выжигая всё, что было до. Боль, страх, любовь — всё превратилось в лёд, а потом лёд стал его плотью и кровью. Он не кричал. Он просто стоял, наблюдая, как его детство умирает, и чувствуя, как рождается нечто новое. Коллекционер Сердец.

Его первым делом стала находка брошенного кинжала. Им он догнал и перерезал горло отставшему мародёру из Серого Братства. Это было легко. Как резать холодное мясо. Никаких эмоций. Только холодный, ясный расчёт. Первый труп. Грязный плащ, тупое лицо, залитое луной. Мальчик с белыми волосами и пустыми глазами стоял над ним, сжимая окровавленный нож.

— Ничего не чувствуй, — твердил он себе, глядя на темнеющую лужу у своих ног. — Страх — слабость. Боль - слабость. Жалость - яд.

Он наклонился. Лезвие ножа вошло под ребра еще теплого тела с влажным хрустом. Мальчик работал молча, методично, с сосредоточенностью хирурга. Его не рвало. Не трясло. Лишь ледяная пустота внутри. Наконец, он выпрямился. В его ладони, залитой алым, лежало теплое, дымящееся на холодном воздухе сердце. Оно медленно сжималось в его пальцах, пульсируя в последний раз. Он не собирался его хранить. Это был акт отрицания. Отрицания собственной боли, собственного человечества. Он сжал кулак, и мышечный орган разорвался, хлестнув кровью по его лицу. Первое «сердце» в его коллекции. Не трофей. Доказательство. Доказательство того, что он может дотронуться до самого ужасного — и не дрогнуть. Но когда кровь потекла по его коже, что-то щелкнуло внутри. Вместо пустоты — вспышка. Не его память. Чужая.

Пьяный смех этого человека. Женский крик. Деревянная хижина, вспыхнувшая как факел. Ощущение восторга, когда он, этот солдат, бросал факел в солому.

Мальчик застыл. Это было... отвратительно. Но сквозь отвращение пробилось нечто новое — понимание. Эти люди не были стихийным бедствием. Они были мелкими, жестокими, и они получали удовольствие от чужой боли. И тогда лед в его душе впервые обрел форму. Не просто холод. Холодная, целенаправленная ярость. С этого дня он будет собирать их сердца и чужие. Не как доказательство своей бесчувственности, а как квитанции, долговые расписки. Каждое вырванное сердце — плата за одно из тех, что перестало биться в его деревне.

Настоящее

— ...значит, их логово в старом монастыре у Скалистого гребня, — голос Лиама вернул его в настоящее. Он подъехал ближе, разворачивая пожелтевший свиток.

Итан медленно повернул голову.

— Тебе известно, что они там делают? Не с артефактами. С людьми.

Лиам побледнел.

— Мои источники... скупы на детали. Говорят о «чистках». О «возвращении к истокам» через боль.

— Через боль, — безразлично повторил Итан. Он знал эту философию. Выжечь всё человеческое. Почти как он сам. Только их метод был иным. Они не собирали сердца. Они ломали души. И сейчас они ломали её.

Он посмотрел на свои руки в перчатках. Эти руки знали вес холодного, отказывающегося сердца. Знало, как оно бьется в последний раз, пытаясь вырваться из захвата. Он всегда считал это высшей точкой беспристрастности. Теперь же, с призрачным эхом её крика в ушах, это ощутилось иначе. Как ритуал. Языческий, жестокий, но единственный, что связывал его с понятием справедливости в мире, который ее лишился. Они не просто фанатики. Они садовники, выращивающие страдание. А Аделаида... для них — цветок, который нужно сломать, чтобы он рос не в ту сторону. Итан сжал кулак. Он снова почувствовал это — не ярость коллекционера, а ярость хранителя. И понял: чтобы спасти её сердце, ему, возможно, придется добавить в свою коллекцию еще немало других.

Логово Братства

Монастырь у Скалистого гребня был не просто заброшен. Он был проклят. Воздух звенел от подавленных стонов, а стены обильно политые святой водой когда-то, теперь покрывали струйки засохшей черной смолы. Итан стоял перед массивными дубовыми воротами, его люди — тени за его спиной.

— Они знают, что мы здесь, — беззвучно произнес Марсель.

— И они знают, зачем я пришел, — ответил Итан, и его голос был тише шелеста листьев, но от него застыла кровь в жилах даже у бывалых воинов.

Он не отдал приказ. Он просто двинулся. Врата не рухнули — они испарились в облаке ледяной пыли. Адский гул тревоги врезался в тишину, и из каждого проема хлынули серые фигуры с безумными глазами.

Началась бойня.

Итан не сражался. Он был воплощением бури. Ледяные шипы росли из-под его сапог, пронзая фанатиков снизу. Взмах руки — и человек замерзал изнутри, его крик застывал во рту ледяным пузырем. Он шел по залам, не замедляя шага, оставляя за собой дорожку из ледяных статуй в неестественных позах. Это была не битва, а холокост.

Но Братство не сдавалось. Они бросались на него волнами, цепляясь за ноги, вонзаясь кинжалам. Они рванули дальше, к внутреннему святилищу. Цена была ужасна. Из его десятка осталось пятеро, включая раненого в плечо Марселя. Но там были они. Не солдаты. Патриархи. Древние, высохшие мумии в серых одеяниях, чьи глаза горели с одинаковым фанатичным огнем. Среди них — двое, чьи лица навсегда остались в памяти Итана. Не потому, что они не старели, а потому, что они были другими. Высокий и Низкий из его детства. Но теперь он видел их истинную природу. Это были не люди. Это были Хранители — древние духи, слуги Братства, вселяющиеся в чужие тела, чтобы вечно хранить свои знания и ненависть. Их нынешние оболочки были молоды и сильны, но в глазах горел тот же самый, знакомый ужас.

— Мы предупреждали твой род, — голос Высокого звучал как скрежет тысячелетних камней. — Вы — ошибка, которую нужно стереть.

— Ты опоздал, — просипел Низкий. — Её душа уже тонет в бездне Небытия. Скоро она станет частью нас.

Итан не ответил. Он взорвался действием.

Ледяная буря обрушилась на пещеру. Скелеты на стенах затрещали, срываясь с цепей. Патриархи подняли руки, и из воронки выползли тени — голодные, бесформенные существа, пожирающие свет и жизнь. Началась бойня не на жизнь, а на смерть. Марсель и оставшиеся воины сражались с тенями, их клинки рассекали лишь дым, а лед Итана сковывал их на секунды. Это была битва на истощение.

Итан видел, как падает один из его ветеранов, его тело и душа поглощаются тьмой. Видел, как ранят Марселя. Он бился с Высоким и Низким, и их древняя магия была сильнее его ярости. Клинок «Серпа Скверны» в руках Низкого вонзился ему в бок, и Итан впервые за триста лет закричал — не от боли, а от ядовитого чувства собственной уязвимости. Он рухнул на колени на краю воронки. Свет уже тянулся к нему, обжигая ледяную броню.

— Смотри, как гаснет последний Сильван! — торжествующе крикнул Высокий.

Итан поднял голову. Его взгляд упал на «Слезу», все еще сиявшую над бездной. И он понял. Он не сможет убить их. Не сможет спасти Аделаиду силой. Ему придётся заплатить. Он поднялся. Вместо того чтобы атаковать, он развернулся и шагнул в пустоту над воронкой.

— НЕТ! — закричали Хранители в унисон. Это был крик не триумфа, а панического ужаса.

Падение было бесконечным и мгновенным. Свет ждал его, чтобы разорвать на атомы. Но Итан пронзил его насквозь и схватил «Слезу».

И в этот миг всё замерло.

Голос, древний и безграничный, прозвучал в его сознании. Не духа, а самой реальности.

— Ты пришёл к Источнику. Назови свою цену, дитя льда и ярости.

— Верни её, — мысленно ответил Итан, сжимая артефакт. Его рука почернела, кожа трескалась.

— Ты носишь проклятие. Оно — твоя клетка и твой щит. Оно дало тебе силу пережить боль. Ты предлагаешь обменять крепость на один-единственный цветок?

— Её имя — Аделаида. И она не цветок. Она — утро после вечной ночи. Забери всё, что дал. Я не нуждаюсь в силе, которая не может её защитить.

Тишина. Потом — ощущение разрыва.

Он чувствовал, как его сила, его лёд, его бессмертие вырываются из него гигантской серебряной рекой и вливаются в «Слезу». Камень светился всё ярче, пока не стал вторым солнцем в этой пещере. Века, которые он нес в себе так легко, обрушились на него всей тяжестью. Он был просто человеком. Смертным. Хрупким.

«Слеза» погасла и рассыпалась в алмазную пыль.

И тут раздался вздох. Не в пещере. В самом мире. Как будто вселенная на мгновение затаила дыхание, а теперь выдохнула. Из воронки вырвался один-единственный чистый луч и ударил в грудь Итана. Он не сжёг его. Он принёс с собой образ: Аделаида, делающая первый, судорожный вдох в ледяном саркофаге. Воронка с грохотом схлопнулась. Свет исчез. Хранители, Высокий и Низкий, с криком распались в прах, лишенные своей темной силы. Итан стоял на коленях посреди рушащегося святилища, смертный, беспомощный. По его лицу текли слезы. Он поднял голову к Марселю, который смотрел на него в немом шоке.

— Она... жива, — прошептал Итан сломанным, человеческим голосом, в котором дрожали и боль, и бесконечное облегчение. — Теперь... теперь я смогу чувствовать её, как должен был всегда.

Итан

Я почувствовал её. Сквозь боль, сквозь слабость — тонкую ниточку, что связывала меня с Аделаидой. Это было странное ощущение — будто часть меня находилась там, в той повозке.

— Марсель, — мой голос звучал хрипло и непривычно тихо. — К повозке. Сейчас же.

Когда я попытался встать, мир поплыл перед глазами. Ноги подкосились, и только крепкая рука Марселя не дала мне упасть. Мы медленно пошли через разрушенное святилище. Я видел, как мои воины смотрят на меня — не с привычным страхом и почтением, а с ужасом и растерянностью. Они видели, как их неуязвимый повелитель превратился в слабого человека, едва держащегося на ногах. У выхода из пещеры стояла повозка. Вокруг неё плотным кольцом расположились стражники. Лиам стоял рядом с обнажённым мечом, его обычно спокойное лицо было напряжённым.

— Она... — я упал на колени у колеса, касаясь грубых досок ладонью. — Жива.

— Лёд тает, — коротко доложил Лиам. — Мы теряем время.

Я поднял на него взгляд, чувствуя, как во мне просыпается знакомая ярость. Но теперь она была другой — не холодной и расчётливой, а человеческой, отчаянной.

— Ты отвечаешь за неё, — сказал я твёрже, чем ожидал сам. — Выбери двух лучших стрелков. Никто не должен приближаться.

Потом повернулся к Марселю.

— Никто не должен узнать о моём состоянии. Если слухи дойдут до границ.. — Мне не нужно было договаривать. Мы оба понимали — новость о моей уязвимости приведёт к нашему уничтожению.

Дорога обратно оказалась не такой долгой, как я боялся, но каждый её момент был испытанием. Боль в боку не утихала, а каждый толчок повозки отзывался в теле новым ударом. Я сидел рядом, не в силах отвести взгляд от заколоченного ящика. Странно — теперь, когда я лишился своей магической силы, я стал замечать то, чего не видел раньше. Как пахнет влажная земля после дождя. Как устают люди после долгого перехода. Когда мы остановились на привал, Лиам подошёл ко мне. Я сидел у костра, пытаясь согреть онемевшие руки.

— Вы отдали за неё всё, — сказал он тихо. Это не был упрёк — просто констатация факта.

— Она того стоит, — ответил я, глядя на пламя. — Оказалось, что всё, что у меня было — власть, сила, бессмертие — не имело настоящей ценности.

— Её отец боялся, что отдает дочь в лапы чудовища, — Лиам помолчал. — Он не знал, что отправляет её к единственному, кто сможет по-настоящему защитить её.

Я внимательно посмотрел на дипломата.

— А ты? Что ты здесь ищешь?

— Шанс, — он не отводил взгляда. — Шанс для новой истории. Для всех нас.

Через пару часов мы увидели знакомые очертания замка. Серые стены, высокие башни — всё то, что раньше было для меня просто крепостью, теперь стало домом. Первым домом за триста лет. Марсель распорядился везти повозку через потайной вход. Лиам и стрелки окружили её, скрывая от любопытных глаз. Я шёл рядом, из последних сил стараясь держаться прямо. Когда тяжёлые ворота захлопнулись за нами, я позволил себе на мгновение прислониться к холодной стене. Мы сделали это. Пронесли нашу хрупкую надежду через полкоролевства. Но я понимал — самое трудное только начинается.

Теперь мне предстояло скрывать свою слабость ото всех. От слуг, от придворных, от шпионов, которых наверняка было полно в замке. Мне нужно было научиться быть человеком — уязвимым, смертным, но при этом оставаться тем, кого все боятся. Я посмотрел на заколоченный ящик, который осторожно несли вглубь замка, и пообещал себе: я найду способ вернуть её. Даже если для этого придётся заново научиться быть тем, кем я был. Но уже по-другому. Не как чудовище, а как человек, способный защитить то, что ему дорого.

Пока верные слуги несли Аделаиду в её покои, Итан остановился посреди двора. Он опирался на плечо Марселя, но в его глазах горел знакомый всем огонь. К ним уже бежал перепуганный кастелян. Он смотрел на своего повелителя с ужасом — бледного, раненого, едва стоящего на ногах.

— Милорд! Что случилось? — кастелян замялся, не решаясь спросить о силе, которой больше не чувствовалось вокруг Итана.

Итан резко поднял руку. Его голос прозвучал тихо, но с той самой сталью, которую все знали:

— Засада. Братство применило древнее оружие. Ярг-Сат. Оно подавляет дар. Временно.

В глазах кастеляна вспыхнуло понимание. Вымышленное название звучало достаточно убедительно. Эта ложь была идеальной — она объясняла слабость, не подрывая авторитет.

— Но мы победили, — продолжил Итан, и его взгляд стал твёрже. — Братство уничтожено. А невеста спасена. Её жизнь висела на волоске, но теперь она в безопасности.

Он сделал шаг вперед, отпуская плечо Марселя, и выпрямился во весь рост, игнорируя боль и слабость.

— И потому свадьба состоится. Как только лекари приведут её в чувства. И когда я разберусь с делами, в то время пока отсутствовал. Мы не дадим им украсть наше будущее. Приготовьте всё необходимое для нее.

Кастелян низко склонил голову:

—Слушаюсь, милорд.

Это сработало. Страх смешался с уважением. Слух поползёт по замку мгновенно: лорд Итан, лишившись дара, победил врагов и спас невесту. И теперь намерен жениться.

Когда дверь в его покои закрылась, Итан рухнул на пол. Он сполз по стене, судорожно хватая воздух. Тело дрожало от перенапряжения. Вскоре пришел лекарь — старый, проверенный человек. Он молча осмотрел рану, промыл её и наложил повязку.

— Рана чиста, но вы дошли до предела. Телу нужен покой.

— Времени нет, — прошипел Итан, откинув голову на холодный камень стены. — Никогда его нет.

Когда лекарь ушёл, Итан остался сидеть на полу. За стенами кипела жизнь, строились планы, плелись интриги.

Два дня спустя

Два дня. Всего сорок восемь часов, но мне казалось, что прошла вечность. Я сидел в кабинете, заваленный бумагами. Без своей магии всё стало невыносимо сложным. Раньше я просто бегло просматривал документы — теперь приходилось вчитываться в каждую строчку, в каждую цифру. Голова раскалывалась от напряжения.

Марсель вошёл без стука.

—Дела плохи, — сказал он без предисловий. — Налоги не собраны, в деревнях неурожай, купцы жалуются на разбойников на дорогах. Всё это копилось, пока ты... — он запнулся.

— Пока я играл в бессмертного владыку, — мрачно закончил я. — Знаю.

Он кивнул.

—Шестерых предателей выявили. Трое с кухни, двое стражников, один писарь. Все из Братства.

— Разберись с ними тихо, — приказал я. — Обвини в воровстве, отправь в рудники. Никакого шума.

Марсель молча кивнул. Раньше я бы просто взглянул на этих людей, и от них осталась бы лишь горстка пепла. Теперь приходилось действовать как обычный правитель — через законы, через суды, через интриги. Я снова погрузился в бумаги. Отчёты, жалобы крестьян, донесения разведки... Всё это накапливалось неделями, а теперь обрушилось на меня. Я чувствовал себя утопающим в море чужих проблем. Внезапно дверь распахнулась. В кабинет вошла Веллора. Как всегда, без приглашения, словно она здесь хозяйка.

— Оставь нас, — бросила она Марселю. Тот посмотрел на меня, я кивнул. Когда дверь закрылась, Веллора подошла ко мне вплотную.

— Три дня, Итан, — прошептала она, проводя пальцами по моему плечу. — Три дня ты не звал меня. По всему замку говорят, что ты занят своей новой... игрушкой.

Я попытался сосредоточиться на бумагах.

—У меня нет времени на это, Веллора.

Она рассмеялась — низко, горлово.

—Нет времени? Или просто не хочешь? Я знаю тебя лучше всех, Итан. Знаю, как ты устроен. Эта девочка... она сделала тебя слабым. У тебя появились к ней чувства или это все твое чувство ответственности, перед ее отцом?

Её руки скользнули по моей груди.

—Забудь о ней. Мы можем вернуть всё как было. Ты и я. Как раньше.

На мгновение я почувствовал знакомое тепло. Веллора всегда умела играть на моих слабостях, находить самые уязвимые места. Её прикосновения когда-то вызывали во мне страсть. Теперь — только раздражение и усталость.

— Хватит, — я отстранился. — Уходи.

Её глаза вспыхнули гневом.

—Ты пожалеешь об этом, Итан. Когда останешься один, как всегда... Когда поймёшь, что никто не нужен тебе по-настоящему...

Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью. Я остался один. С бумагами, с проблемами, с пустотой внутри. Вечером я снова подошёл к покоям Аделаиды. Дверь была закрыта. Я приложил ладонь к дереву, как будто мог почувствовать её присутствие через эту преграду.

— Проснись, — прошептал я. — Мне нужна твоя помощь. Я не справлюсь один.

Но в ответ была только тишина. Глубокая, безмолвная, всепоглощающая. Такая же громкая, как выстрел.

Я вернулся в кабинет. На столе ждали новые бумаги, новые проблемы, новые решения, которые нужно было принять. Мир не остановился только потому, что я стал смертным. Он продолжал вращаться, требуя моей власти, моего внимания, моей силы. Силы, которой у меня больше не было. Я сел за стол, взял в руки перо. Нужно было работать. Нужно было править. Нужно было делать вид, что всё в порядке. Даже если это было не так.

День спустя

Аделаида

Я просыпалась медленно, как будто выплывала из глубокого омута. Сначала почувствовала странный холод — не снаружи, а внутри, будто у меня в жилах течёт ледяная вода. Потом осознала, что не могу пошевелиться — тело стало непослушным и тяжёлым. И только потом смогла открыть глаза. Надо мной был не знакомый резной потолок моей комнаты в Валлоре, а чужие тёмные своды из чёрного камня. Я лежала в огромной кровати, укрытая плотным одеялом, которое не грело, а только давило. Воздух пах пылью, лекарственными травами и чем-то ещё — может, магией, а может, просто старыми камнями. С трудом повернула голову и увидела Лиама. Он сидел у камина в кресле, читал какой-то свиток. Огонь освещал его лицо, и почему-то это зрелище вызвало во мне чувство спокойствия и безопасности.

— Лиам? — мой голос прозвучал хрипло и тихо.

Он вздрогнул, свиток чуть не упал. Когда он поднял на меня глаза, его обычно спокойное лицо озарилось такой искренней радостью, что у меня ёкнуло сердце.

— Аделаида! Наконец-то! — Он быстро подошёл ко мне, взял мои руки в свои. — Ты вернулась. Я уже начал волноваться.

— Что случилось? — попыталась приподняться, но голова закружилась. — Где мы? Что это за место?

Он помог мне сесть, поправил подушки за спиной. Его движения были точными и заботливыми — совсем как в детстве, когда я болела.

— Мы в замке у Коллекционера Сердец, — сказал он тихо.

Это ничего мне не говорило. Вообще ничего. Я пыталась вспомнить что-нибудь, но в памяти была пустота.

— Почему я здесь? — спросила я. — Лиам, я помню только нашу библиотеку. Помню, как ты заставлял меня учить этикет, а я пряталась и смеялась. Ты говорил, что мне предстоит поездка в столицу. Это было ведь недавно?

Он сжал мою руку крепче. В его глазах появилась какая-то боль.

— Ада, — сказал он мягко, как в старые времена. — С того дня прошло почти два года.

Два года.

Я не могла в это поверить. Два года просто исчезли из моей жизни. Как будто кто-то взял и вырвал целую главу из книги.

— Где мой отец? — голос у меня дрожал. — Почему я здесь?

— Твой отец в Валлоре. С ним всё хорошо. — Лиам помолчал. — Аделаида, твой отец заключил договор. Ты обручена с правителем этих земель. С лордом Итаном. Ты жила здесь как его невеста.

Итан.

Это имя не вызывало во мне ничего. Ни страха, ни радости, ни любопытства. Просто пустота.

— Не может быть, — я отодвинулась от Лиама. — Я не помню его совсем! Как я могу выйти замуж за человека, которого не знаю?

Слёзы потекли сами собой. Я даже не пыталась их сдержать.

— Ты была очень больна, — тихо сказал Лиам. — Иногда разум так защищается — стирает самые трудные воспоминания.

В этот момент дверь бесшумно открылась. На пороге стоял мужчина.

Он был высоким и стройным. И глаза... серебряные глаза, которые смотрели на меня с такой усталостью и болью, что мне стало не по себе. Несмотря на всё это, он был очень красив — черты лица чёткие и благородные, будто высеченные из мрамора. Я ждала, что почувствую страх или хотя бы настороженность. Но внутри была только пустота.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты меня не узнаёшь, — прошептал он. Это было утверждение, не вопрос.

Я молча покачала головой. Слёзы текли по моим щекам. И тут случилось что-то странное. Хотя разум говорил, что он чужой, моё тело почему-то успокоилось. Дыхание выровнялось, сердцебиение замедлилось.

— Я не знаю вас, — сказала я тихо. — Но я... не боюсь вас. Почему?

Он смотрел на меня, и в его глазах я увидела бурю эмоций — боль, гнев, но и какую-то упрямую надежду.

— Потому что твоя душа помнит то, что забыл разум, — ответил он так тихо, что я едва расслышала. — А я научусь жить с твоим забвением. Но не позволю ему забрать тебя снова.

Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. А я осталась сидеть в кровати, чувствуя себя разорванной между страхом и странным ощущением, что где-то глубоко внутри... я только что встретила кого-то очень важного.

Лиам всё ещё держал мою руку. Его лицо было серьёзным.

— Что теперь будет? — спросила я.

— Тебе нужно время, Аделаида. Время, чтобы всё вспомнить. Или... чтобы принять то, что есть.

Я кивнула, понимая, что другого выбора у меня нет. Этот замок, этот красивый незнакомец с грустными глазами, эта пропавшая часть жизни — теперь моя реальность. И мне предстоит научиться в ней жить.

Воздух в личных покоях Аделаиды был густым и неподвижным, словно в гробнице. Она сидела у камина, закутавшись в шерстяной плед, и смотрела на огонь. Пламя плясало, отражаясь в её глазах, но не могло прогнать внутренний холод. Неделя. Сто шестьдесят восемь часов с того момента, как она открыла глаза в этом чужом, величественном замке. Сто шестьдесят восемь часов жизни, вырванной из контекста. Дверь бесшумно отворилась. Она узнала эту манеру входить — без стука, как хозяин, привыкший к беспрекословному праву. Итан. Он остановился на пороге, и Аделаида впервые смогла разглядеть его без призмы прежнего ужаса. Он был бледен. Темные круги под глазами выдавали бессонные ночи. В его осанке по-прежнему читалась привычная властность, но теперь Аделаида уловила в ней нечто иное — напряжение, будто он с огромным усилием удерживает на плечах невидимую тяжесть.

— Лиам сообщил, что ты отказалась от ужина, — его голос был низким, без прежней леденящей бархатистости. Теперь в нём слышалась лишь усталость, обёрнутая в вежливость.

— Я не была голодна, — ответила она, отводя взгляд к огню. Признаться в том, что её пугала мысль спускаться в тот громадный, зловещий зал и ужинать с этим незнакомцем, это было невозможно.

Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, и его тень легла на неё, длинная и тревожная.

— Голод — это физиология. От него не отказываются, как от неудобного визита.

— Возможно, в моей нынешней физиологии ему нет места, — парировала она, и тут же удивилась собственной резкости. Это было непроизвольно, будто кто-то внутри неё знал, что с этим человеком нужно держать ухо востро.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

— Сохранилось главное — язвительность. Рад, что некоторые вещи не стираются так легко».

Он подошёл к тому самому окну, где она когда-то видела его с Вивьен. Прислонился лбом к холодному стеклу. В его позе была такая нескрываемая усталость, что у Аделаиды невольно сжалось сердце.

— Что вы здесь делаете, милорд? — спросила она тихо.

— Слежу за тем, как ты пытаешься собрать воедино осколки своего мира, — он не обернулся. — Это мучительно наблюдать. Как смотреть, как кто-то заново учится ходить, и знать, что ты — причина её падений.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные. Она не ожидала такой прямоты.

— Вы... говорите так, будто вам не всё равно.

На этот раз он повернулся. Его серебряные глаза в полумраке казались бездонными.

— Мне всегда было не всё равно, Аделаида. Просто раньше это выглядело иначе.

Он оттолкнулся от стёкол и медленно, будто преодолевая расстояние, подошёл к креслу напротив. Опустился в него с тихим стоном, который, казалось, вырвался против его воли. Он сидел, склонив голову, и смотрел на свои руки, сжатые в кулаки.

— Марсель говорит, тебе снятся кошмары, — произнёс он, наконец. Это не был допрос. Это звучало как констатация общего, тяжёлого факта.

Аделаида вздрогнула. Она думала, что её ночные вскрики остаются её тайной.

— Да. Огонь... и лёд. И чьи-то... пустые глаза.

Он закрыл глаза, и его лицо на мгновение исказилось гримасой боли.

— Это не кошмары. Это воспоминания. Тело помнит то, что отверг разум.

Он помолчал, а потом заговорил снова, и его голос приобрёл странную, отстранённую интонацию, будто он читал хронику чужой жизни.

— Ты стояла в этом самом кабинете. Была ночь. Ты обвиняла меня в лицемерии. Говорила, что я обращаюсь с тобой как с собственностью, в то время как сам позволяю вольности другим. Ты требовала уважения. И... ты была права.

Аделаида слушала, затаив дыхание. Она не помнила этого. Но каждое слово отзывалось в ней смутным, глубинным эхом. Эхом правды.

— А потом... потом тебя похитили. — Его голос дрогнул. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Меня не было. Я опоздал. И когда я нашёл тебя... — Он не смог договорить. Резко встал, отвернувшись. Плечи его были напряжены до дрожи.

И в этот момент Аделаида перестала видеть в нём загадочного и страшного правителя. Перед ней был просто человек. Измученный. Винящий себя.

— Что... что со мной тогда сделали? — выдохнула она.

— Они использовали тебя, чтобы нанести мне удар. Древний ритуал. Он должен был... разорвать всё, что связывало нас и меня». Он обернулся, и в его взгляде было столько отчаяния, что ей стало физически больно. — И у них это получилось. Но не так, как они планировали.

Он сделал шаг к ней.

— Я нашёл тебя. Мёртвую. Твоё сердце не билось. — Его голос сорвался на шёпот. — И я... я отдал за тебя всё, что у меня было. Всю свою силу. Всё своё бессмертие. Всю свою защиту. Лишь бы вернуть тебя».

Он стоял в двух шагах от неё, беззащитный и открытый. И Аделаида наконец поняла. Поняла глубину этой жертвы. Поняла, почему он выглядит таким истощённым. Поняла причину той боли, что светилась в его глазах. Она медленно поднялась с кресла. Её ноги сами понесли её к нему. Она остановилась так близко, что могла чувствовать исходящий от него холод — но теперь это был не магический холод, а холод усталости и пота. Она осторожно, будто боясь спугнуть, протянула руку и коснулась его сжатого кулака. Он вздрогнул, как от удара током.

— Зачем? — прошептала она, глядя ему в глаза. — Зачем вы это сделали? Для незнакомки? Для... собственности?

Он смотрел на неё, и в его взгляде бушевала буря. Боль, гнев, надежда и что-то ещё, бесконечно более тёплое и опасное.

— Нет, — его голос был хриплым. — Не для незнакомки. Для женщины, чей взгляд мог обжечь меня больнее, чем любое пламя. Для той, что научила меня снова чувствовать, ещё до того, как я потерял всё. Я сделал это для Аделаиды. Для тебя.

Он не стал ничего больше говорить. Не пытался её обнять или прикоснуться. Он просто стоял, позволяя ей держать его руку, и смотрел на неё с такой немой мольбой, что у неё перехватило дыхание. Аделаида отвела руку. Её разум кричал, что это невозможно, что она не может нести такую тяжесть чужой жертвы, что она его не знает. Но её душа... её душа молчала. И в этой тишине рождалось что-то новое. Не любовь. Ещё нет. Но острое, пронзительное сострадание. И уважение. И странное, щемящее чувство ответственности за этого сломленного титана.

— Мне нужно время, — сказала она тихо, отступая на шаг.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула тень былой, язвительной усмешки.

— У нас его, к счастью, теперь предостаточно. Оба мы... смертны.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив её одну с гудящей тишиной и тяжёлым грузом откровения, которое переворачивало всё с ног на голову. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Аделаида застыла на месте, будто её ноги вросли в пол. В ушах всё еще звенела тишина, наступившая после его ухода, но теперь она была иной — густой, тяжёлой, наполненной смыслом. Она снова посмотрела на огонь. Но теперь пламя казалось ей не таким уж и холодным

— Я отдал за тебя всё, что у меня было... Всю свою силу. Всё своё бессмертие.

Слова эхом отдавались в её черепе, каждое — словно удар колокола. Она медленно, как лунатик, подошла к тому месту, где он только что стоял. На полу не осталось инея. Ничего, что напоминало бы о Коллекционере Сердец. Остался только образ истощённого мужчины с глазами, полными такой боли, что её собственная душа содрогалась в ответ. Она подняла руку и посмотрела на неё. Та самая рука, что всего минуту назад лежала на его сжатом кулаке. Кожа помнила шероховатость кожи, напряжение каждого мускула. Это прикосновение не было пугающим. Оно было... горьким. Пронзительным.

— Мне нужно время, — сказала она ему.

И теперь, оставаясь наедине с собой, она задалась вопросом: Время для чего? Чтобы вспомнить? Или чтобы научиться жить с тяжестью его жертвы? С мыслью, что незнакомец, чьё имя вызывало лишь пустоту, обменял вечность на её единственную, хрупкую жизнь.

Она снова подошла к окну, к тому самому, откуда когда-то видела его с женщиной в алом. Теперь сад был погружен в ночь, и в тёмных очертаниях деревьев ей чудились иные тени — тени её собственных утраченных воспоминаний. Она попыталась силой воли вызвать в памяти его лицо — не то, что она видела сейчас, измождённое и человеческое, а то, каким он был до... до всего. Холодное. Надменное. Но вместо этого перед внутренним взором вставало лишь одно: как он прижал лоб к стеклу, словно ища спасения от собственных мыслей.

Внезапно её взгляд упал на небольшой предмет, лежащий на прикроватном столике. Раньше она его не замечала. Это была изящная шкатулка из тёмного, почти чёрного дерева, с инкрустацией в виде причудливого узора, напоминающего морозные кристаллы. Она не решалась прикоснуться. Это от него? Когда он успел? Собрав волю в кулак, она открыла крышку. Внутри, на бархатной подушке, лежал не бриллиант и не жемчуг. Это был засушенный цветок. Крошечная, хрупкая фиалка. Рядом с ним лежал сложенный в несколько раз листок.

«Когда-то, в первую неделю твоего пребывания здесь, ты сказала, что ненавидишь запах моих покоев — полынь и пыль. Ты сказала, что он пахнет одиночеством. На следующий день в твоём будуаре появились эти фиалки. Ты сорвала их сама, тайком, в запретной части сада, рискуя быть ужаленной колючими кустами. Ты сказала, что даже самый тёмный замок должен помнить о том, что где-то есть весна. Я не понимал этого тогда. Теперь... Теперь я начинаю понимать. Храни это. Это твоё. Как и всё здесь.

Итан».

Под письмом не было даты. Не было никаких просьб или упрёков. Только факт. Осколок их общего прошлого, который он вернул ей. Аделаида сжала засушенный цветок в ладони. Он был ломким, как её память, и таким же безмолвным. Но в нём была история. Их история. И она не вызывала страха. Она вызывала щемящую, необъяснимую грусть. Грусть по чему-то, чего она не могла вспомнить, но что, очевидно, было бесконечно важным. Она подошла к зеркалу в позолоченной раме — тому самому, у которого когда-то стояла в свадебном платье, чувствуя себя марионеткой. Теперь в отражении на неё смотрела не бледная невеста, а женщина с глазами, полными не страха, а сложной, мучительной решимости. Решимости не сбежать, а... понять.

— Хорошо, милорд, — прошептала она своему отражению, повторяя его слова. — У нас теперь предостаточно времени.

Она повернулась и твёрдым шагом направилась к двери. Она не знала, что ждёт её за порогом. Не знала, сможет ли когда-нибудь полюбить этого человека. Но она знала одно: её жених был не монстром. Он был самой трагической фигурой из всех, что она могла представить. И она, Аделаида, волей судьбы оказалась в центре его трагедии. Игнорировать это, прятаться в амнезии было бы трусостью. А она отказывалась быть трусливой. Первым шагом будет разговор с Лиамом. Ей нужна была правда. Не приукрашенная версия друга, а суровая правда о том, кем она была, и кем был для неё Итан. Вторым шагом... вторым шагом будет попытка. Попытка заново познакомиться с человеком, который отдал за неё всё. Она вышла в коридор, и холодный воздух замка впервые не показался ей враждебным. Он показался ей... скорбным. И в этой скорби была странная, горькая надежда.

Аделаида направилась в восточное крыло, где, как ей сказали, располагались покои Лиама. Её шаги эхом отдавались под высокими сводами. Картины на стенах изображали мрачные сцены охоты на невиданных зверей, и ей повсюду чудился в их узорах пронзительный, серебряный взгляд. Именно в одном из таких полутемных переходов её путь преградила фигура. Шелковое платье цвета спелой вишни, волны медных волос и знакомый, сладкий как патока и ядовитый как белена, голос.

— Ну вот, наша воскресшая невеста уже совершает променад. И без провожатых. Как смело.

Веллора. Она стояла, непринужденно облокотившись о косяк двери, ведущей в её покои, и смотрела на Аделаиду с насмешливым, изучающим взглядом.

— Мадам Веллора, — кивнула Аделаида, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Внутри всё сжалось. Этот человек был частью той пропавшей жизни, и интуиция подсказывала, что частью далеко не самой светлой.

— Неужто спешишь к своему верному рыцарю? — Веллора томно взмахнула веером. — Мило. Он, конечно, не сравнится с истинной силой, но для утешения сгодится. Жаль, что теперь тебе придется довольствоваться... таким.

Аделаида остановилась, сжимая складки платья. Гнев, странный и жгучий, заструился по жилам. Не за себя — за него. За того изможденного мужчину, которого она только что видела в своих покоях.

— Я не нуждаюсь в подобных комментариях, мадам. И не считаю, что мои действия требуют вашего одобрения.

Веллора усмехнулась, её глаза блеснули.

— О, не кипятись, дитя. Я просто констатирую факт. Раньше ты была обречена на могущество. А теперь... — она пренебрежительно окинула Аделаиду взглядом, — ...тебе придется довольствоваться преданностью провинциального дипломата. Жалкое падение, не находишь?

— Падение? — Аделаида сделала шаг вперед. Её тихий голос зазвенел сталью. — Странно слышать это от вас. Мне только что рассказали о настоящем падении. О том, как человек добровольно сошёл с пьедестала бессмертия, чтобы спасти другого. Это не падение, мадам. Это величие. О котором, я уверена, вам не дано узнать.

На сей раз Веллора не скрывала своей ярости. Её губы исказила гримаса.

— Величие? Ты наивная дура! Он сошёл с ума! Пожертвовал веками силы ради тленой плоти, которая даже не помнит его имени! И что ты ему теперь? Напоминание о его слабости. Об ужасной ошибке. Он будет ненавидеть тебя за это, девочка. Каждый день, глядя на тебя, он будет видеть ту цену, которую заплатил.

Каждое слово было отточенным клинком, и Аделаида чувствовала, как они вонзаются в её незащищённую душу. Но она не отступила.

— Возможно, — её голос дрогнул, но не сломался. — Возможно, вы правы. Возможно, он будет ненавидеть меня. Но это будет его чувство. Настоящее. Человеческое. А не та холодная пустота, что вы так ценили. И в этом уже есть победа.

Она видела, как поражение мелькнуло в глазах Вивьен. Эта женщина поняла, что игра изменилась. Что прежние козыри — намёки на близость с Итаном, демонстрация его мощи — больше не работают.

— Ты играешь в опасные игры, о правилах которых не имеешь понятия, — прошипела Веллора.

— Меня уже похищали и убивали, мадам, — холодно ответила Аделаида. — После этого все остальные игры кажутся довольно безобидными.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и пошла дальше, оставив Веллору в одиночестве последнего воина проигранной войны. Дрожь в коленях была, но в груди горел странный, очищающий огонь. Она только что защитила его. Не того могущественного повелителя, а того раненого человека. И в этом акте защиты она сама для себя стала сильнее. Теперь разговор с Лиамом был необходим как никогда. Ей нужны были не утешения, а факты. Она должна была узнать, кем она была, чтобы понять, кем может стать. Потому что теперь, после встречи с Веллорой, она с ужасом и надеждой осознала: её забвение — это не только потеря. Это шанс. Шанс построить всё заново. Без обид, без предубеждений, без того багажа боли, что они успели нанести друг другу. И первый шаг к этому лежал через правду. Какой бы горькой она ни была.

Аделаида остановилась перед дверью в покои Лиама, подняв для стука руку, но замерла на мгновение. Что она услышит? Подтверждение жертвы Итана? Или, быть может, иную версию событий, где она была всего лишь пешкой в большой игре, а его поступок — расчетливым ходом? Она постучала. Твердо, не оставляя себе пути к отступлению. Дверь открылась почти мгновенно, словно Лиам ждал её. Его лицо, обычно такое спокойное и собранное, было отмечено печатью усталости и беспокойства.

— Аделаида? Что случилось? — он быстро отступил, впуская её внутрь.

Его комната была куда уютнее её собственных покоев — книги на столе, дорожный плащ, брошенный на спинку стула, карта Валлории на стене. Здесь пахло домом.

— Правда, Лиам, — сказала она без предисловий, останавливаясь посреди комнаты. Её прямая спина и горящий взгляд не оставляли сомнений в её намерениях. — Вся правда. Не то, что, как ты думаешь, я готова услышать. А то, что есть на самом деле.

Он смотрел на неё, и в его глазах она прочла тяжелую борьбу.

— Ада... Некоторые вещи лучше оставить в прошлом. Особенно если прошлое само решило тебя отпустить.

— Оно меня не отпустило! — голос её дрогнул. — Оно витает в этом замке! В его взгляде! В его... в его жертве, о которой мне только что рассказал он сам! Я не могу строить дом на зыбучих песках своего неведения, Лиам. Я либо узнаю всё, либо... либо уеду обратно в Валлорию. Сегодня же.

Она блефовала, и он это понимал. Но в её угрозе была такая отчаянная решимость, что ему пришлось отступить.

Лиам тяжело вздохнул и указал ей на кресло.

— Присядь. Это будет... долгий разговор.

И он начал говорить. Медленно, тщательно подбирая слова. Он рассказал ей не только о договоре её отца, но и о том, каким Итан был в начале — холодным, насмешливым, действительно обращавшимся с ней как с собственностью. Он рассказал об их словесных дуэлях, о её непокорности, о том, как она бросала ему вызов при всём дворе. Он рассказал о Джонатане, о сцене ревности, о том, как Итан, тогда ещё всесильный, буквально пылал от ярости. Аделаида слушала, не проронив ни звука. Она ловила каждое слово, стараясь примерить на себя образ той дерзкой, яростной девушки. Это было как читать увлекательный, но пугающий роман о незнакомке.

— А потом... тебя похитили, — голос Лиама стал тише. — Он был вне себя. Я никогда не видел ничего подобного. Это была не ярость правителя, чью собственность похитили. Это был... животный ужас. Отчаяние. Он бросил всё и помчался к тебе.

Он умолк, глядя на огонь в камине.

— А потом был свет, и странная тишина... и он стал... другим. Тем, кого ты видишь сейчас.

Аделаида сидела, обхватив себя за плечи. Её мир снова перевернулся. Теперь у сухого факта «он отдал за тебя свою силу» появилась картина.

— Почему ты не сказал мне этого сразу? — спросила она тихо.

— Потому что боялся, — откровенно признался Лиам. — Боялся, что этот груз окажется для тебя непосильным. Что ты сломаешься. И... — он отвернулся, — ...боялся, что, узнав всё, ты простишь ему всё остальное.

В его словах прозвучала горькая, невысказанная правда о его собственных чувствах к ней.

В этот момент в дверь постучали. Вошла служанка. Ее бесстрастное лицо было, как всегда, непроницаемым, но в глазах читалась тревога.

— Леди Аделаида. Лорд Итан... — она бросила короткий взгляд на них, — ...он приказал не беспокоить его. Дверь в его кабинет заперта изнутри. Он не отвечает.

Сердце Аделаиды упало. После их разговора, после её отчаянного «мне нужно время»... Он закрылся. Забаррикадировался в своём одиночестве, как, вероятно, делал это веками. Она поднялась с кресла. Решение созрело в ней мгновенно, кристально ясное и неоспоримое.

— Где его кабинет? — её голос не допускал возражений. — Отведите меня к нему. Сейчас же.

Взгляд Аделаиды, в котором читалась не истеричная требовательность, а холодная, отточенная сталь, была весомее любого приказа. Она молча кивнул и развернулась, чтобы вести её.

Лиам сделал шаг вперёд.

— Аделаида, подожди. Может, не сейчас...

— Сейчас, — отрезала она, даже не оборачиваясь. — Или никогда. Некоторые двери, если дать им захлопнуться, уже не откроются вновь.

Она последовала за служанкой по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам. Чем ближе они подходили к покоям Итана, тем холоднее становился воздух. Но это был не магический холод, а холод запустения и заброшенности. Наконец они остановились перед массивной дубовой дверью, украшенной тем же символом, что и шкатулка с фиалкой — стилизованным ледяным кристаллом. Дверь была закрыта. Служанка молча указала на неё и отступила в тень, растворяясь в полумраке коридора.

Аделаида подошла вплотную. Она не стала стучать. Вместо этого она приложила ладонь к шершавому, холодному дереву.

— Итан, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Я знаю, что ты там. И я не уйду.

Из-за двери не последовало ни звука.

— Мне рассказали правду, — продолжала она, говоря в щель между дверью и косяком, будто исповедовалась. — Всю. О том, каким ты был. О том, что я говорила тебе. О том, как мы ненавидели друг друга.

Она сделала паузу, прислушиваясь. Тишина.

— И мне рассказали, что было потом. В том подземелье. Я... я не помню этого. Но я знаю. Я знаю это здесь, — она прижала кулак к груди, где под тканью платья лежала засушенная фиалка. — И теперь я понимаю, что моя амнезия — это не только моя потеря. Это и твоя рана. Потому что ты остался один нести память обо всём. И о плохом, и о... том, что, должно быть, было хорошим.

Она прислонилась лбом к двери, закрыв глаза.

— Ты сказал, что у нас теперь предостаточно времени. Но время не лечит раны, если их прятать в темноте. Оно лишь заражает их. Я не прошу тебя открыть дверь. Я прошу... дать мне шанс. Не вернуть прошлое. А помочь тебе нести это бремя. Хотя бы часть его.

Секунда. Две. Десять. Аделаида уже готова была отойти, ощущая леденящий душу приступ стыда и отчаяния. Возможно, Веллора была права. Возможно, он действительно ненавидел её за свою слабость. И в этот самый момент, прежде чем её слова успели повиснуть в воздухе, дверь перед ней резко распахнулась. Так резко, что Аделаида едва не шагнула назад. На пороге стояла Веллора. Её медные волосы были искусно растрепаны, платье — из тончайшего шелка цвета заката — едва прикрывало плечи. На её губах играла томная, победоносная улыбка, а глаза сияли триумфом.

— Ах, наша юная невеста, — проронила она сладким, как медленный яд, голосом. — Уже скучаешь по своему жениху? Боюсь, он... занят. Очень занят.

Аделаида почувствовала, как земля уходит из-под ног. Предательская служанка... Это была ловушка. Её подвели сюда, чтобы она увидела это. И тогда за спиной Веллоры в проеме двери возник он. Итан стоял, прислонившись к косяку. Его камзол был расстегнут, волосы сбиты на лоб. Но не это заставило сердце Аделаиды сжаться в ледяной ком. Это было его выражение лица. То самое, холодное, язвительное, насмешливое. То, каким он был в самом начале. В его серебряных глазах не было ни усталости, ни боли — лишь знакомый, леденящий душу айсберг презрения и скуки.

— Кажется, твоя «помощь» опоздала, леди Аделаида, — его голос, низкий и бархатный, прозвучал как удар хлыста. — Я уже нашел... более традиционный способ развеять скуку.

Веллора самодовольно положила руку ему на грудь, и он даже не дрогнул. Его взгляд был прикован к Аделаиде, выжидающий, ядовитый. Горечь, острая и обжигающая, подступила к горлу Аделаиды. Она чувствовала себя такой дурой. Такой наивной. Она поверила в его боль, в его жертву, а он... он просто вернулся к тому, что знал. К тому, что было легко.

— Я вижу, — выдавила она, заставляя свой голос звучать ровно, хотя всё внутри трепетало от унижения и ярости. — Мои опасения были напрасны. Вы, кажется, прекрасно справляетесь со своим... «бременем» в обществе мадам Веллоры.

Её слова, отточенные как лезвие, попали в цель. Надменная усмешка на его лице дрогнула, сменившись на мгновение чем-то тёмным и опасным.

— Ревность? — мягко прошипел он. — Как трогательно. Но не трать силы, моя дорогая. На это у тебя их не хватит.

— О, это не ревность, милорд, — парировала Аделаида, и её глаза вспыхнули ледяным огнем. — Это брезгливость. Меня тошнит от этого дешёвого спектакля. Вы позвали её сюда специально, не так ли? Чтобы показать мне моё место? Что ж, вы преуспели. Теперь я вижу его совершенно чётко.

Она видела, как ярость закипает в его глазах. Он ненавидел, когда его разгадывали. Веллора, почуяв напряжение, попыталась встрять.

— Итан, дорогой, не стоит тратить силы...

— Молчи.

Одно слово. Тихий, безжалостный приказ, от которого Веллора замолкла, будто её ударили. Всё его внимание было снова приковано к Аделаиде.

— Ты думаешь, что всё поняла? — он оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд, нависая над ней. Его фигура, даже без магии, излучала первобытную угрозу. — Ты не имеешь ни малейшего понятия, кто я!

— Я знаю ровно столько, чтобы видеть, как великий Коллекционер Сердец прячется под юбкой любовницы от собственной слабости! — выкрикнула она, теряя остатки самообладания.

Последовала оглушительная тишина. Даже Веллора замерла в ужасе.

Итан застыл. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, маской из чистого льда. Но Аделаида увидела это — крошечную трещину. Быстрый, как вспышка, укол боли в его глазах, прежде чем они снова стали пустыми.

— Ты перешла черту, — произнёс он со смертельной мягкостью.

— Нет, Итан, — она покачала головой, и в её голосе вдруг послышалась не ярость, а бесконечная усталость и разочарование. — Это ты её пересёк. И похоже, тебе нравится быть по ту сторону.

Она посмотрела на него — на этого надменного, жестокого, сломленного человека — и в её взгляде не осталось ничего, кроме ледяного презрения.

— Не беспокойся, больше я мешать не буду. Наслаждайтесь... традициями.

С этими словами она развернулась и ушла. Её спина была прямой, шаг — твёрдым. Но каждый шаг отдавался в её сердце глухой, щемящей болью. А Итан остался стоять в дверях, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Итан

Триумф Веллоры длился ровно до того момента, пока он не повернул к ней своё ледяное лицо.

— Убирайся, — прошипел он. — Пока я не передумал и не добавил твоё сердце в свою коллекцию. Настоящим способом.

И когда он захлопнул дверь, оставаясь в полном одиночестве, он впервые за триста лет почувствовал не ярость. А стыд. Жгучий, унизительный стыд. И он ненавидел её за это. И себя — ещё сильнее.

Итан стоял у окна в своих покоях, сжимая виски пальцами. Гул в ушах не стихал. Голос Аделаиды, тихий и надтреснутый, всё ещё звучал в нём: «Мне нужно время». Время. У него теперь его была целая смертная вечность. И это было невыносимо. Он посмотрел на свои руки — обычные, смертные руки, которые больше не чувствовали магического холода под кожей. Слабость. Это слово жужжало в его сознании, как назойливая муха. Он показал ей эту слабость. Раскрылся. И что получил? Вежливое, отстранённое «мне нужно время». Ту самую фразу, что говорят, когда хотят мягко отказать. Ярость, внезапная и оглушительная, закипела в нём. Не на неё. На себя. За эту мгновенную, дурацкую надежду. За эту попытку быть понятным.

Ошибка. Грубая, детская ошибка.

Его старый, отточенный веками инстинкт зашевелился в подсознании. Если не можешь вызвать любовь — вызови страх. Если не можешь быть желанным — будь сильным. А если не сильным... то будь хотя бы опасным. Создай боль. Любая эмоция — это крючок. Любая связь, даже ядовитая, лучше, чем эта ледяная пустота. И тут его взгляд упал на брошенный на стуле шарф Веллоры. Идея возникла мгновенно, как вспышка молнии. Гениальная. Идиотская. Отчаянная.

Он резко дернул за шнур звонка. Вошел Марсель.

— Привести ко мне Веллору. Сейчас же.

Когда она вошла, томная и уверенная, он не стал тратить время на прелюдии.

— Ты хотела доказательств, что я не сломлен? — его голос был ровным и холодным, как в старые времена. — Сейчас получишь его. Сыграешь свою роль — и навсегда исчезнешь из моего поля зрения. Откажешься — исчезнешь из этого мира. Понятно?

Веллора, увидев в его глазах знакомую сталь, лишь кивнула, прикусив губу. Она была пешкой, и знала это.

План был прост до безобразия. Привести Аделаиду к его двери в момент, когда Веллора будет выходить из его покоев с видом победительницы. Шок. Удар. Боль. Он хотел видеть в её глазах не эту святую, всепрощающую жалость, а огонь. Ненависть, ревность, ярость — что угодно, лишь бы это было хоть что-то настоящее. Лишь бы это доказало, что она ещё что-то чувствует. Что связь между ними, та самая, что он купил ценой своей души, ещё жива.

Он стоял за дверью, слушая, как Аделаида говорит о «бремени» и «помощи». Каждое её слово обжигало его, как раскалённое железо. Она говорила с тем жалким подобием человека, которым он был в её покоях. А ему нужно было, чтобы она увидела его. Настоящего. И когда дверь распахнулась, и он увидел её лицо — сначала полное надежды, а затем искажённое шоком и болью, — он почувствовал... триумф. Горячий, ядовитый, отвратительный триумф. Сработало. Он вжился в роль с жестокостью загнанного зверя, оттачивая каждую фразу, как клинок. Он видел, как гаснет в её глазах тот крошечный огонёк доверия, что он сам едва не задул своей искренностью. И это было именно то, чего он хотел. Не так ли? ...

Когда она ушла, оставив его в гробовой тишине, триумф испарился, как дым. Его отбросило к стене, и он медленно сполз по ней на пол. В горле стоял ком. В ушах звенели её последние слова: «Меня тошнит от этого дешёвого спектакля». Она видела. Видела не его силу, не его опасность. Она видела его отчаяние. Он хотел разжечь в ней огонь, а вместо этого вылил на тлеющие угли ледяную воду.

Марсель, появившийся как из ниоткуда, смотрел на него с каменным лицом.

— Позвать лекаря, милорд? Вы выглядите... нездорово.

Итан издал звук, среднее между смехом и рыданием.

— Нет, Марсель. Никаких лекарей. — Он поднял голову, и в его глазах плескалась бездонная, горькая пустота. — Констатирую факт. Эксперимент провалился. Катастрофически.

Он хотел вернуть её память, вернуть ту связь. А вместо этого выкопал между ними пропасть ещё глубже. И теперь он сидел на дне один, сжимая в кулаке идиотский план, который казался таким гениальным всего полчаса назад. Он не вернул себе контроль. Он окончательно его потерял. И самое ужасное было в том, что он понимал — он получил ровно то, что заслужил.

Аделаида

Воздух в покоях Аделаиды наутро после сцены с Веллорой и Итаном был густым и спёртым, будто впитал в себя всю горечь и унижение прошедшей ночи. Она не спала. Сидела у окна, завернувшись в плед, и смотрела, как рассвет окрашивает башни замка в кроваво-багровые тона. Внутри всё было выжжено дотла. Слез не осталось. Осталась только ясная, холодная решимость.

Мысли Аделаиды:

Он думает, что может играть мной, как пешкой. Выставлять на посмешище, проверяя на прочность. Он хочет доказать, что я — всего лишь вещь, чьи чувства можно включать и выключать по его щелчку. Что ж, посмотрим, понравится ли ему вкус его же собственного яда.

Её размышления прервал тихий, но властный стук в дверь. Не просящий — утверждающий. Её сердце ёкнуло, но она лишь глубже закуталась в плед.

—Войдите.

Дверь отворилась. На пороге стоял не слуга. Стоял Итан.

Он был безупречен. Тёмный, строгий камзол подчёркивал бледность его кожи и серебро глаз. От него веяло холодом утреннего воздуха и… невыносимой, подавляющей уверенностью. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, заполнив собой всё пространство комнаты. Его взгляд медленно скользнул по ней, по её бледному лицу, тёмным кругам под глазами — и в его глазах вспыхнула та самая, язвительная, колкая искорка, которая одновременно раздражала и завораживала.

— Выглядишь утомлённой, моя дорогая, — его голос был низким, бархатным, без единой нотки раскаяния или смущения. — Неужели бессонная ночь? Как жаль. А я, признаться, прекрасно выспался.

Он подошёл к камину и прислонился к мраморной полке, приняв непринуждённую, почти небрежную позу. Поза хозяина, оценивающего свою собственность.

— Зачем вы здесь, милорд? — её собственный голос прозвучал хрипло от бессонницы, но она заставила его быть ровным.

— Проведать свою невесту. Убедиться, что вчерашнее… представление не нанесло непоправимого ущерба твоему хрупкому самочувствию. — Он томно провёл пальцем по пыльной полке, изучая её. — Вижу, всё в порядке. Ты крепче, чем кажешься. Что не может не радовать.

Аделаида встала. Плед соскользнул с её плеч. Она была бледна, хрупка, но в её позе была сталь.

— Ваши игры мне осточертели, Итан. — Она назвала его по имени без титула, и он медленно поднял на неё взгляд, словно заинтересовавшись. — Вы хотите реакции? Жаждете увидеть, как я рыдаю, умоляю или рву на себе волосы от ревности? Вы не дождётесь.

Она сделала шаг вперёд.

— С сегодняшнего дня вы для меня — пустое место. Фон. Дорогая, но абсолютно бесполезная мебель в этом замке. Вы можете приводить сюда десяток таких же женщин, желающих вас. Я буду смотреть на вас, как смотрю на эту стену. Без интереса. Без эмоций. Без единой мысли.

Он замер. Его насмешливая улыбка не исчезла, но в его серебряных глазах что-то дрогнуло. Не гнев. Не обида. Любопытство.

— О, — он протянул этот звук, полный ядовитого удовольствия. — Он оттолкнулся от камина и медленно, как хищник, начал приближаться к ней. — Милая моя, ты не понимаешь. Холод — это моя родная стихия. Ты бросаешь вызов океану, стоя по колено в воде.

Он остановился так близко, что она почувствовала исходящий от него морозный запах полыни и старых книг.

— Ты думаешь, что безразличие ранит меня? — он прошептал, и его дыхание коснулось её губ. — Ты ошибаешься. Это делает тебя лишь интереснее. Обычных женщин, которые плачут и стенают, я видел тысячи. Но женщину, способную на такую… изощрённую жестокость? Такую находку я не упущу.

Его рука поднялась, и он провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Прикосновение было обжигающе-холодным. Она не дрогнула, не отпрянула. Она смотрела ему в глаза с ледяным, абсолютным презрением.

— Делай что хочешь, — сказала она, не отводя взгляда. — Твои прикосновения, твои слова, твои игры… они больше не долетают до меня. Ты — ничто.

На его губах заиграла самая опасная и манящая улыбка за всё время их знакомства. В его глазах вспыхнул не гнев, а азарт. Азарт охотника, который наконец-то встретил достойную добычу.

— Прекрасно, — прошептал он. — Идеально. Тогда наш брак обещает быть куда увлекательнее, чем я предполагал. — Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по ней с головы до ног, оценивающе, почти собственнически. — Готовься, Аделаида. Наша свадьба через четыре дня. И поверь мне, это будет не конец. Это только начало самой увлекательной игры в нашей жизни. Ты хочешь войны? Что ж, я с радостью принимаю твой вызов.

Он развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь колючий холод и чувство опасного, щемящего предвкушения.

Аделаида осталась стоять посреди комнаты, дрожа от ярости и… чего-то ещё. От осознания, что она только что бросила вызов самому дьяволу, и ему это понравилось.

«Он не сломался. Он… ожил. Я думала, что обезоружу его своим безразличием, а вместо этого дала ему новый стимул. Какой же ты глупец, Итан. Ты так жаждешь хоть каких-то эмоций, что готов принять за них даже ненависть. Что ж, играем. Но помни: там, где нет любви, ненависть — тоже неплохая замена. И я научу тебя ненависти, от которой у тебя замрёт кровь в жилах».

Она подошла к окну и увидела его внизу, выходящего во внутренний двор. Он шёл твёрдой, уверенной походкой, его тень была длинной и чёрной. И она поняла: её ультиматум не завершил их войну. Он вознёс её на новый, куда более опасный уровень.

Её гордое одиночество длилось недолго. В дверь снова постучали — на этот раз нервно, отрывисто.

— Войди, Лиам, — сказала она, не оборачиваясь. Она узнала его стук.

Он ворвался в комнату, словно ураган. Его лицо было бледным, волосы всклокочены, а в глазах бушевала смесь ярости и беспокойства.

— Аделаида! Слуги шепчутся... Говорят, он был здесь! Скажи, что это неправда. Скажи, что он не смел прийти к тебе после... после вчерашнего!

Она медленно повернулась к нему. Её спокойствие, казалось, ещё сильнее ранило его.

— Он был здесь. И да, он смел.

— И что? Он извинялся? Униженно ползал на коленях? — в голосе Лиама звучала горькая надежда.

Аделаида горько усмехнулась. Звук был сухим и колючим.

— Извинялся? Нет, Лиам. Он... поздравил меня. Сказал, что я крепче, чем кажусь. И что наша свадьба через четыре дня станет началом самой увлекательной игры в его жизни.

Лиам смотрел на неё с недоумением, словно она говорила на незнакомом языке.

— Игра? Он называет это игрой? Унизить тебя, выставив на посмешище с этой... шлюхой? Аделаида, он не в себе! Он опасный, больной человек!

— Я знаю, — её голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Но я не намерена больше быть его жертвой. Или, — её взгляд стал пронзительным, — твоей спасаемой принцессой.

Он отшатнулся, словно её ударили.

— Что?.. Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что ты смотришь на меня и видишь ту же Аделаиду, что пряталась с тобой в библиотеке. Её больше нет, Лиам. Её убили уже давно. А та, что осталась... та, что осталась, будет сражаться его же оружием. Холодом. Безразличием. Расчётом.

— Это безумие! — он схватил её за руки, его пальцы были тёплыми и живыми после ледяного прикосновения Итана. — Ты не можешь опуститься до его уровня! Ты станешь таким же монстром!

— А кто сказал, что я хочу быть человеком в этом мире монстров? — она высвободила свои руки. — Он думает, что может сломать меня. Я докажу ему, что он ошибается. И докажу это на его территории. По его правилам.

— А наши правила? Наши принципы? — в его голосе прозвучала настоящая боль. — Аделаида, я люблю тебя! Я всегда любил! Я не могу просто стоять и смотреть, как ты уничтожаешь себя ради того, чтобы досадить этому чудовищу!

Его признание повисло в воздухе. Искреннее, запоздалое, бесполезное.

Она посмотрела на него, и в её глазах появилась тень сожаления.

— Ты опоздал, Лиам. Ты должен был сказать это тогда, в Валлонии. До того, как мой отец подписал тот договор. До того, как я стала разменной монетой. Сейчас... сейчас твоя любовь — это ещё одна цепь. А я с себя цепи сбросила.

Он смотрел на неё, и постепенно гнев в его глазах сменился холодным, ясным пониманием. И ужасом перед этим пониманием.

— Боги правы, — прошептал он. — Он действительно забрал тебя. Не твоё тело. Твою душу. Он заразил тебя собой.

— Нет, — поправила она его. — Он вскрыл во мне то, что всегда было внутри. А теперь, пожалуйста, оставь меня. Мне нужно готовиться к свадьбе.

Лиам ещё мгновение постоял, глядя на неё, словно пытаясь запечатлеть в памяти образ той девушки, которую знал. Потом развернулся и вышел, не сказав больше ни слова.

Когда дверь закрылась, Аделаида позволила себе сделать глубокий, прерывистый вдох. Её руки дрожали. Поддержка Лиама, его любовь — всё это было таким тёплым, таким соблазнительным... и таким опасным. Это делало её мягкой. Уязвимой. А быть уязвимой в замке Итана было равносильно самоубийству.

«Прости, Лиам. Но твоё место в прошлом, где пахнет яблонями и пылью старой библиотеки. А здесь, в настоящем, пахнет полынью и льдом. И чтобы выжить, мне нужно научиться дышать этим ядом».

В её глазах, ещё недавно полных слёз и ярости, теперь горел ровный, холодный огонь решимости. Огонь, который мог сжечь дотла всё на своём пути, включая её саму.

Лиам

Лиам не помнил, как он оказался в кабинете Итана. Перед ним проплывали лишь обрывки её фраз: «ты опоздал», «цепи», «я буду сражаться его же оружием». Эти слова жгли его изнутри, требуя выхода. Он влетел в кабинет, сметая с пути ошеломленного слугу, и захлопнул дверь с такой силой, что с полки упал тяжелый фолиант.

Итан, стоявший у карты своих владений, даже не вздрогнул. Он медленно, небрежно обернулся, словно его отвлекла назойливая муха.

— Де Валлор, — произнес он, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая скука. — Вы сегодня просто воплощение изящества. Неужто в Валлонии не учат, что в кабинет к правящему лорду входят после стука?

— Заткнись, — выдохнул Лиам, его грудь вздымалась. Он подошел вплотную к столу, упираясь в него руками. — Я видел Аделаиду. Я видел, что ты с ней сделал.

— О? — Итан мягко улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — И что же именно я, по-твоему, с ней сделал? Подарил ей ценный жизненный урок? Показал, что мир не состоит из розовых облаков и глупых стишков?

— Ты унизил её! Ты втоптал её достоинство в грязь, устроив этот грязный спектакль со своей шлюхой!

Итан сделал несколько неторопливых шагов в сторону Лиама. Он не был так мускулист, но в его движениях была хищная грация, заставляющая инстинктивно отпрянуть.

— Осторожнее с словами, мальчик, — его голос опустился до опасного шепота. — Ты говоришь о женщине, которая скоро станет моей женой. Моей. Собственностью. И я волен делать со своей собственностью всё, что захочу. Выставлять её на посмешище. Учить её. Ломать её. Или, — он сделал паузу, и его серебряные глаза сверкнули азартом, — наслаждаться тем, как она пытается дать отпор. Это куда увлекательнее, чем твоё жалкое обожание из-за угла.

— Она не вещь! — крикнул Лиам, теряя последние остатки самообладания.

— В этом мире всё — вещь, — холодно парировал Итан. — Люди. Земли. Чувства. Всё имеет свою цену. Ты просто не можешь себе позволить заплатить за неё цену, которую требую я. Поэтому ты и стоишь здесь, топая ногами, как капризный ребёнок, у которого отняли игрушку.

— Я люблю её!

Эти слова повисли в воздухе, громкие и беспомощные.

Итан рассмеялся. Это был не весёлый смех, а короткий, сухой, язвительный звук.

— Любовь? — он с презрением окинул Лиама взглядом. — Любовь — это оправдание слабаков, которые не могут ничего добиться силой. Ты любишь её? И что? Ты заберёшь её отсюда? Убьёшь меня? У тебя хватит на это духу? — Он снова приблизился, и теперь они стояли нос к носу. — Нет. Не хватит. Ты лишь будешь наблюдать со стороны, как я буду день за днём оттачивать её, как алмаз. Делать её сильнее, острее, холоднее. И знаешь, что в этом ироничное? — Он наклонился так близко, что его шепот был похож на шипение змеи. — Ты будешь мне за это благодарен. Потому что та скучная, пресная девочка, которую ты любил, никогда не смогла бы выжить в моём мире. А та, что останется... она будет великолепна.

Лиам замер. Все его гневные речи, все обвинения разбились об эту ледяную, безупречную логику чудовища. Итан не отрицал своей жестокости. Он гордился ею. Он видел в этом не порок, а искусство.

— Я убью тебя, — прошипел Лиам, но в его голосе уже слышалась пустота. Это была не угроза, а последний, отчаянный лепет.

Итан отступил на шаг, его улыбка стала широкой и по-настоящему довольной.

— Попробуй. Сделай это. Я даже дам тебе фору. — Он развернулся и пошёл к своему креслу, демонстративно повернувшись к Лиаму спиной — высшая степень презрения. — А теперь — выйдите. Наслаждайтесь своей «любовью» где-нибудь подальше от моего замка. Наши разговоры окончены.

Лиам стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как унижение и ярость разъедают его изнутри. Он проиграл. Не в силе, не в политике. Он проиграл в самой сути. Итан был прав. Он, Лиам, был всего лишь мальчиком, играющим в чувства, в то время как Итан был мужчиной, который перекраивал реальность под себя.

Он молча развернулся и вышел, оставив Итана в одиночестве. Тот сел в кресло, взял со стола самый тёмный перстень и медленно повертел его в пальцах.

Итан:

«Любовь». Смешно. Это слово всегда было синонимом слабости. Но её ненависть... её холодная, отточенная ярость... вот что имеет цену. Вот что заставляет кровь бежать быстрее. Она права. Наша свадьба — это действительно начало игры. И я с нетерпением жду её следующего хода».

Аделаида

...Она подошла к зеркалу и внимательно посмотрела на своё отражение. Глаза, в которых ещё недавно плескались слёзы и ярость, теперь горели ровным, холодным огнём решимости.

«Он хочет игру? Что ж, я научусь играть. Я буду холоднее его. Расчётливее. Жестче. Он думает, что может превратить меня в монстра? Пусть. Но он не понимает, что монстр, которого он создаст, может оказаться сильнее его самого. Начнём же, милорд. Начнём нашу игру. И да выиграет сильнейший».

Аделаида

Аделаида проснулась от непривычного шума. Сначала она не поняла, что происходит. В замке царила тишина так долго, что любой звук казался громким. Но это был не просто звук — это был нарастающий гул десятков голосов, лошадиного ржания и скрипа колес.

Она подошла к окну. То, что она увидела, заставило ее сердце упасть. Весь серпантин дороги, ведущей к замку, был заполнен каретами. Они медленно поднимались в гору, словно черная река, текущая к их порогу. Было еще темно, но факелы освещали дорогу, создавая зловещий оранжевый окрас.

Они приехали, — промелькнула первая мысль. Смотреть на зверинец. На чудовище в клетке и его новую диковинку. На меня.

Она прижалась лбом к холодному стеклу. Замок больше не был их убежищем. Теперь он превращался в публичное место, где каждый уголок будет подвергнут обсуждению.

— Леди Аделаида? — раздался тихий голос за спиной.

Она обернулась. В дверях стояла одна из служанок с завтраком.

— Что происходит? — спросила Аделаида, хотя уже знала ответ.

— Гости прибывают к свадьбе, — девушка опустила глаза. — Лорд Итан приказал подготовить все покои в восточном крыле.

Аделаида кивнула и снова посмотрела в окно. Теперь она различала отдельные фигуры — лордов в дорогих плащах, дам в шелковых платьях, слуг, суетящихся вокруг багажа. Все они были частью мира, который она покинула, но который теперь врывался в ее новую жизнь без спроса.

Банкет в честь предстоящей свадьбы был в полном разгаре. Гости, прибывшие за три дня до церемонии, заполнили большой зал. Аделаида стояла рядом с Итаном, чувствуя, как подкашиваются ноги. Все эти люди будут наблюдать за ней следующие три дня.

Итан наклонился к ней, его губы почти коснулись ее уха.

— Герцогиня Ван Дорн. Полагаю, следующие три дня она посвятит изучению каждого твоего жеста. Постарайся не стать главным развлечением ее вечеров.

— А что, есть другие варианты? — шепнула она в ответ, глядя на приближающуюся даму в траурном платье.

— Можешь попробовать упасть в обморок. Это всегда производит впечатление.

Герцогиня остановилась перед ними, ее взгляд изучающе скользнул по Аделаиде.

— Лорд Итан. — Ее поклон был безупречным. — И должна быть та, ради кого мы все собрались здесь так заранее. — Пауза. — Очаровательна. Надеюсь, три дня в замке не покажутся вам слишком... долгими.

— Моя невеста, Аделаида, — поправил он, и его пальцы легонько сжали ее локоть.

— Какое счастье для вас, дитя, — продолжила герцогиня. — Целых три дня знакомиться с нами всеми. Такой... интенсивный курс перед свадьбой.

Аделаида заставила губы растянуться в улыбку.

— Благодарю вас, ваша светлость. Но я уверена, что время пролетит незаметно в таком обществе. — Тем более, под таким бдительным руководством.

Уголок губ Итана дрогнул.

— Моя невеста уже осваивает искусство светской беседы. Хотя "незаметно" - не то слово, которое я бы использовал.

— О, простите, — Аделаида притворно смутилась. — Я имела в виду, что предвкушаю эти три дня.

Герцогиня наблюдала за ними интересом.

— Как мило. Надеюсь, ваше рвение не иссякнет к самому торжеству.

— Не беспокойтесь, — парировала Аделаида. — Я обнаружила, что общество моего жениха придает сил.

Итан прикрыл глаза на мгновение.

— Моя невеста скромничает, — сказал он герцогине. — На самом деле, это она придает сил всем вокруг. Иногда даже слишком.

В этот момент один из молодых лордов, чьё имя и титул Аделаида тут же забыла, позволил себе неосторожную шутку, обращаясь к соседу. Слова «коллекция», «сердце» и «надеюсь, следующей не будет» донеслись до них в случайно наступившей паузе между разговорами.

Воздух застыл. Несколько пар глаз с испугом и любопытством устремились на Итана.

Он не шелохнулся. Только его взгляд, тяжелый и медленный, повернулся в сторону болтуна. Он не выглядел злым. Скорее… скучающим.

— Лорд Годрик, — произнёс Итан. Его голос был ровным, но от его звука по спине Аделаиды побежали мурашки. — Вы, кажется, испытываете трудности с соблюдением светских приличий. Возможно, вам стоит покинуть зал и проветрить голову. Горный воздух прочищает не только лёгкие, но и мысли.

Он не повысил голос, но каждое слово было пропитанно горечью. Лорд Годрик побледнел и, пробормотав извинения, поспешно ретировался.

Инцидент был исчерпан. Музыка заиграла снова, разговоры постепенно возобновились. Но атмосфера в зале изменилась. Стала более натянутой, более острой. Все теперь понимали: можно обсуждать погоду, политику, даже наряды, но переступать невидимую черту, очерченную вокруг хозяина замка и его невесты, смертельно опасно.

Позже, когда Аделаида, наконец, смогла выскользнуть в относительно тихий коридор, чтобы перевести дух, её догнала герцогиня Элеонора — та самая, первая гостья.

—Тяжело, дитя? — спросила она без предисловий, закуривая тонкую сигарету в длинном мундштуке. — Все эти взгляды. Шёпоты за спиной.

Аделаида лишь молча кивнула.

—Привыкнешь, — герцогиня выдохнула струйку дыма. — Или нет. Но запомни: они боятся его. А пока они боятся его, они будут бояться и тебя. В этом есть своя свобода.

Она кивнула Аделаиде и удалилась, оставив за собой шлейф дорогого табака и горьковатой мудрости.

На следующее утро замок окончательно преобразился. Тишину, которую нарушали лишь шаги слуг, сменил постоянный гул жизни — далекой, чужой, но настойчивой. Из-за дверей гостевых покоев доносились голоса, смех (натянутый, слишком громкий), звон посуды, которую приносили и уносили. Запах свежей выпеки из кухни смешивался с ароматами чужих духов и кожи.

Аделаида, выходя в общие комнаты, чувствовала себя так, будто её личное пространство, и без того небольшое, безжалостно оккупировали. Повсюду были чужие люди. Они кивали ей, улыбались, пытались завести светскую беседу.

— Леди Аделаида, вы просто цветёте в этом горном воздухе! — восклицала какая-то юная графиня с глазами, полными неподдельного ужаса.

—Замок такой... впечатляющий, — говорил другой гость, заикаясь и избегая смотреть ей в глаза.

Она научилась отвечать улыбками, которые не доходили до глаз, и короткими, ничего не значащими фразами. Это был своеобразный танец, где каждый шаг был предопределён.

Однажды перед обедом она столкнулась с Лиамом в библиотеке. Он перелистывал старый фолиант, но взгляд его был рассеянным.

— Лиам, — позвала она тихо.

Он вздрогнул и закрыл книгу.

—Аделаида. Прости, я не заметил.

Они стояли в молчании, разделённые всего парой шагов и целой пропастью того, что произошло и что ещё должно было случиться.

— Как ты? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучала настоящая, неизменная забота, от которой у неё сжалось горло.

— Я... справляюсь, — ответила она, и это была правда. Она справлялась, возводя внутри себя стену за стеной.

—А ты?

— Я выполняю свою работу, — он пожал плечами, но в его глазах читалось: Я смотрю на тебя и не узнаю. И это хуже всего.

— Гости будут жить здесь до свадьбы? — спросила она, чтобы разрядить обстановку.

— Да. Большинство. Некоторые приехали за пару дней, чтобы... обсудить дела с Итаном. — Он произнёс его имя с лёгким усилием. — Другие просто хотят быть поближе к центру событий. Твоя свадьба — главная тема для сплетен во всех окрестных королевствах.

— Значит, у них есть время получше меня рассмотреть, — горько усмехнулась она.

— Аделаида... — он сделал шаг вперёд, но в этот момент в библиотеку вошли двое гостей, громко обсуждая предстоящую охоту.

Мгновение близости испарилось. Лиам отступил, его лицо снова стало вежливым и отстранённым.

— Позвольте мне откланяться, леди Аделаида.

Он ушёл, и она снова осталась одна среди чужих голосов.

Дни тянулись, сливаясь в череду обедов, ужинов, прогулок по внутреннему двору под присмотром десятков любопытных глаз. Аделаида заметила, что Итан почти всегда отсутствовал днём. Он принимал гостей утром и вечером, но часы между ними проводил в своём кабинете или в отъездах — Марсель как-то обмолвился о «проверке границ». Его отсутствие было ощутимым. Замок, наполненный людьми, кажется более одиноким, когда в нём не было его хозяина. Его холодное присутствие было хоть каким-то ориентиром; без него она чувствовала себя кораблём, в тумане среди чужих, недружелюбных судов.

Однажды вечером, отступая в свою комнату после очередного изматывающего ужина, она почувствовала, как её плечи сами собой опускаются от усталости. Она подошла к окну. Во дворе горели факелы, освещая фигуры поздних гостей, только что прибывших. Их было так много.

И все они останутся здесь, будут наблюдать, судить, ждать. Ждать свадьбы. Она положила лоб на холодное стекло. До церемонии оставался ещё один день. Один день этого напряжённого, выматывающего ожидания. Один день, чтобы окончательно понять одно: её жизнь с сегодняшнего дня будет всегда на виду. И единственный способ выжить — научиться играть эту роль так, чтобы никто, даже она сама, не видел трещин под гладкой, холодной поверхностью.

В дверь постучали. Аделаида не ответила, надеясь, что незваный гость уйдёт. Но дверь бесшумно открылась. На пороге стоял Итан. В его руках был небольшой поднос с чашкой дымящегося чая и парой книг в старых кожаных переплетах.

— Вы практически не ели, — произнес он, его голос в тишине комнаты прозвучал непривычно громко. Констатация факта, без упрека или заботы. — Мятный чай с мёдом. Он успокаивает нервы.

Он поставил поднос на прикроватный столик. Его взгляд, тяжелый и аналитический, скользнул по её замерзшей у окна фигуре, по напряженным плечам, будто считывая уровень её усталости.

— А это... на случай, если светские беседы окончательно добьют ваш рассудок, — он указал на книги. — «Путешествие на Запад» и сборник валлонийских баллад. Чтение отвлекает.

Аделаида медленно обернулась.

— Моя невеста не должна выглядеть изможденной на собственной свадьбе. Это вызовет ненужные слухи и ослабит мою позицию.

Но он не уходил. Он стоял и смотрел на неё.

— Они все смотрят, — тихо сказала она, глядя на чашку с чаем. — Как будто я экспонат в вашей коллекции.

— Пусть смотрят, — его голос опустился до шепота. — Но помни, что именно ты решаешь, что они увидят. Испуганную жертву или ту, чьё спокойствие заставляет их самих чувствовать себя неуверенно. Маска — это тоже оружие. Самое острое из тех, что я тебе дал.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив её наедине с дымящимся чаем, книгами и щемящим осознанием.

 Воздух в саду был густым и сладким, как гнилой мёд. Аделаида бежала от мыслей о завтрашней свадьбе. Она свернула в самую глухую часть парка, где кроны кипарисов сплетались в сплошной зелёный потолок, а свет едва пробивался сквозь хвою.

И тут она их увидела.

Розы.

Слишком алые, почти чёрные. Лепестки были холодными и бархатистыми. Они будто впитывали в себя весь свет, оставляя вокруг гнетущую тень. От них исходил тяжёлый, удушливый запах.

— Великолепно, правда? — раздался знакомый сладкий голос. — Словно лужи засохшей крови.

Из-за ствола старого кипариса выплыла Веллора. В её руке поблёскивал маленький серебряный нож для срезания цветов.

— Они не поддаются ни одному садовнику. Кроме старого Карло. А он, с тех пор как нашёл её, онемел. В прямом смысле. Теперь может только ухаживать за этим... памятником.

Аделаида почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Нашёл кого?

Веллора улыбнулась. В её улыбке не было ни капли тепла.

— Элинор. Предыдущая невеста. Не для политики. Для себя.

Она резко срезала один из бутонов. На срезе выступил тёмный, почти чёрный сок.

— Он ради неё изменился. Забросил свои мрачные ритуалы. В замке даже музыка зазвучала. — Веллора фыркнула. — Был с ней... почти нежен. Показывал чудеса. Звёзды, говорят, по её просьбе в ладони ловил.

Аделаида сглотнула. Внутри всё сжалось от жгучей обиды. Почему с ней он мог быть другим?

— Что с ней случилось? — прошептала она.

— Не выдержала. Нашли во дворе. Разбившейся. Выбросилась с балкона. Или... помогли. — Веллора многозначительно подняла бровь. — Расследование? Какое расследование, если главный подозреваемый — хозяин замка? Официально — несчастный случай. Но мы-то знаем. Его любовь сжигает дотла. Элинор слишком много узнала. И он убрал её. Как надоевшую куклу.

Она шагнула ближе. Её шёпот стал громким и чётким.

— Я видела его коллекцию. Сердца. В хрустальных сосудах. Её сердце... до сих пор там. Самый свежий экспонат.

Аделаида отшатнулась. Комок подкатил к горлу. Он хранит сердца? Как трофеи?

— Зачем ты мне это рассказываешь? — голос её дрожал.

— Чтобы ты не строила воздушных замков, дурочка. Завтра ты станешь его новой игрушкой. Пока не надоешь. А потом? — Веллора сладко улыбнулась и провела холодными пальцами по её щеке. — Удачи. Она тебе не помешает.

Она развернулась и пошла прочь, но на краю тропинки обернулась.

— И запомни, дорогая. То, что дано, не изменить.

Аделаида осталась одна. Слова «почти нежен» жгли изнутри. Она представила другую женщину в объятиях Итана. Его улыбку. Его смех. И его руки, покрытые кровью.

Она почти бегом вернулась в замок. Ей нужно было убедиться.

Поздно вечером, когда гости разошлись по покоям, она прокралась в заброшенное крыло. В ту самую комнату с запертой дверью.

Дверь скрипнула, нехотя впуская её внутрь. Комната была пустой и пыльной. Лунный свет падал на балкон — тот самый. Аделаида подошла к окну. На каменном подоконнике, под слоем пыли, она разглядела глубокие царапины. Следы отчаянной борьбы. Кто-то цеплялся здесь за жизнь. Она осмотрела камин. Среди пепла лежал уголок недогоревшей бумаги. Рука дрогнула, когда она подняла его.

Почерк был нервным, торопливым.

«...не могу больше. Он знает о тебе. Его ярость — это лёд, выжигающий душу. Он сказал, я навсегда останусь с ним. Я видела его коллекцию! Боже, я видела! Он не просто собирает их... он пьёт их боль! Это даёт ему силу! Он...»

Текст обрывался.

Аделаида замерла, сжимая в пальцах обгоревшее доказательство. Холодный ужас сковал тело. Элинор боялась его. И теперь она была мертва.

Она не услышала шагов. Просто воздух вдруг стал ледяным, а по спине побежали мурашки.

— Кажется, я предупреждал, — раздался за её спиной низкий голос, — что некоторые комнаты лучше не посещать.

Итан стоял в дверях. Его лицо было невозмутимым, но в серебряных глазах бушевала буря.

Аделаида медленно обернулась, сжимая в руке обгоревшую записку. Итан стоял в дверях, залитый лунным светом. Его лицо было маской спокойствия, но глаза горели холодным огнём.

— Что, нашла сказку для чтения перед сном? — его голос был мягким. — Надеюсь, сюжет тебя не разочаровал.

Она отступила к стене, чувствуя, как камень холодит спину даже через платье.

— Она боялась тебя, — прошептала Аделаида. — Ты угрожал ей.

— О, — он сделал шаг вперёд, и тень от него поглотила её. — Я угрожаю многим. Это поддерживает форму. Но Элинор... она боялась не меня. Она боялась того, во что её превратили.

Ещё шаг. Расстояние между ними сократилось до пары метров.

— Превратили? — Аделаида сглотнула. — Веллора сказала...

— Веллора, — он рассмеялся коротко и сухо, — эксперт по моей тёмной натуре. Рассказала, как я коллекционирую сердца? Показала, где лежит её сердце?

Он был теперь так близко, что она чувствовала исходящий от него холод.

— Я... я сама всё видела, — она протянула ему смятый клочок бумаги.

Итан взял записку, его пальцы слегка коснулись её ладони. От прикосновения побежали мурашки. Он бегло просмотрел текст, и его лицо исказилось гримасой отвращения.

— Пьёт их боль, — он процитировал с сарказмом. — Драматично. Жаль, она не писала романы — могла бы составить конкуренцию местным сплетницам.

Он посмотрел на Аделаиду, и его взгляд стал тяжёлым.

— Хочешь знать, что здесь произошло на самом деле? — его голос упал до опасного шёпота. — Её сердце не в моей коллекции. Оно осталось в её груди. Разбилось вместе с рёбрами о камни моих владений. Она не боялась меня. Её запугали. Заставили поверить, что я монстр. И когда она пришла ко мне с этими... сказками, было уже слишком поздно.

Он разжал пальцы, и пепел от записки медленно опал на пол.

— Веллора, — продолжил он, — была её ближайшей подругой. Утешала. Поддерживала. И по капле вливала в уши тот самый яд, что ты сейчас держала в руках.

Аделаида смотрела на него, пытаясь отделить правду от лжи. Но его слова звучали... убедительно.

— Почему? — выдавила она.

— Почему? — он усмехнулся. — Потому что я обратил на Элинор внимание. А Веллора не любит делить свои игрушки. Даже те, что ей не принадлежат.

Он внезапно резко повернулся к двери.

— Марсель!

Тень слуги возникла в проёме почти мгновенно.

— Милорд.

— Герцогиня Веллора, — произнёс Итан, не глядя на Аделаиду, — нарушила гостеприимство. Устроила охоту на мою невесту. Собери её вещи. До рассвета она покинет замок.

— Слушаюсь, — кивнул Марсель и исчез.

Итан снова повернулся к Аделаиде. Его лицо было усталым.

— Довольна ? — язвительно спросил он. — Получила свою порцию правды? Или хочешь ещё? Может, показать, где именно она упала?

Аделаида молчала. Её мир снова перевернулся. Кому верить? Женщине, которая явно лгала? Или мужчине, который только что изгнал её на глазах у всех?

— Завтра наша свадьба, — его голос вернул её к реальности. — И я предпочту, чтобы моя жена не рыскала по чужим спальням в поисках призраков. Особенно тех, которых не существует.

Он вышел, оставив её одну в пыльной комнате с призраком чужой трагедии и горьким осадком от его слов. Аделаида посмотрела на балкон. На царапины на подоконнике. Теперь они выглядели иначе. Как отметины отчаянных попыток удержаться за жизнь, которую у неё отняли. Она медленно пошла к двери, чувствуя себя совершенно потерянной. Где-то в глубине замка послышались гневные крики Веллоры, которые быстро стихли. Итан сдержал слово. Но Аделаида не чувствовала облегчения. Её разум был хаосом.

Он выгнал Веллору. Защитил меня? Или просто убрал неудобного свидетеля? Кому верить? Ему, который только что изгнал женщину на глазах у всех? Или ей, чья ложь оказалась переплетена с правдой?

Она медленно пошла к своим покоям, чувствуя себя абсолютно потерянной. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь эхом его слов.

Он был с ней почти нежен... Он заставлял звёзды танцевать... Зачем она рассказывала мне это? Чтобы ранить? Или... чтобы показать, что он на такое способен?

Её собственные воспоминания навалились на неё тяжёлым грузом. Его холодные пальцы, сжимающие её запястье. Его ледяной взгляд, прожигающий насквозь. И... его жертва. Та, о которой она теперь знала. Он отдал за неё всё.

Зачем? Зачем спасать меня, если потом так обращаться? Почему он то — тот, кто отдал за меня свою силу, то — тот, кто смотрит на меня, как на надоедливую муху? Какой он на самом деле? Монстр? Или... просто очень одинокий и плохой человек?

Вопросы кружились в голове, не находя ответа. Она чувствовала, что её тянут в две противоположные стороны, и вот-вот разорвут пополам. Одна мысль звучала в её голове чётче всех, горькая и безнадёжная:

Я никогда не узнаю, кто ты на самом деле.

Итан

Дверь в его кабинет захлопнулась. Итан прислонился к стене, сжимая виски пальцами. В ушах стоял гул.

Глупо. Чёртовски глупо. Опять эти игры. Опять этот яд.

Он с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть образ её глаз — полных страха и недоверия.

И эта девочка... она поверила. Поверила, что я коллекционирую сердца. Что я убил Элинор. Видела во мне монстра. И я... я оправдывался. Как мальчишка.

Он сжал кулаки. Боль от старых ран, которую он так тщательно прятал, снова жгла изнутри.

Элинор. Я пытался... Я действительно пытался быть другим. А она видела только монстра, которого ей рисовали. И теперь Аделаида...

Он начал метаться по кабинету, его тень прыгала по стенам, как сумасшедшая.

Я выгнал Веллору. Правильно ли? Или это лишь убедило Аделаиду в моей вине? Я должен был молчать. Должен был остаться для неё чудовищем. Так проще. Так безопаснее.

Он резко остановился, глядя на своё отражение в тёмном окне.

Но когда я увидел её с той запиской... с тем ужасом в глазах... Я не смог. Не смог позволить, чтобы она думала, что я способен на ЭТО. Почему?! Почему её мнение стало иметь значение?

В его груди что-то болезненно сжалось. Не ярость. Нечто другое, острое и уязвимое.

Она сильнее Элинор. В её глазах есть огонь. Но и её можно сломать. Одними словами. Моими словами. Моими действиями. Я то отталкиваю её, то... защищаю. То причиняю боль, то...

Он не дал себе договорить. Это была слабость. Чистейшая, опаснейшая слабость.

Завтра свадьба. Нужно положить этому конец. Нужно решить, кем я буду для неё. Окончательно и бесповоротно.

Он смотрел на своё отражение — холодное, отчуждённое, привычное. Но даже сквозь эту маску пробивалась горькая, изматывающая истина:

Я никогда не узнаю, кто ты на самом деле.

Они стояли в разных концах замка, разделённые каменными стенами и пропастью недоверия. Но в абсолютной тишине, кажется, прозвучал один и тот же, отчаянный шёпот, рождённый в двух сердцах одновременно.

Аделаида

Холодный утренний свет струился сквозь витражные окна, окрашивая мраморный пол в багровые тона. Аделаида стояла неподвижно, её тело превращалось в произведение искусства под руками безмолвных горничных, а шнуровка корсета напоминала ей пытку.

— Хотите, чтобы меня вырвало прямо у алтаря? — бросила она самой усердной горничной. — Потому что при такой шнуровке это неизбежно.

Корсет сдавил рёбра неприятным объятием, вышивка на нём переливалась, словно паутина из жидкого серебра. Она чувствовала, как тяжёлый шёлк платья ложится на бедра холодной волной, а жемчуга, вплетаемые в волосы, стыдят кожу своим ледяным прикосновением.

— Дышите леди, — бесстрастно произнесла одна из горничных, с силой затягивая шнуровку. — Вам предстоит долгая церемония.

Белое платье, струящееся как застывшее молоко, было расшито призрачными узорами, напоминавшими морозные цветы на стёклах в зимнее утро. Каждая нить мерцала собственным светом, и весь наряд словно дышал тихой, ледяной магией.

— Великолепно, — горничная поправила складку на плече. — Повелитель будет доволен.

— Разве его довольствие измеряется тугостью шнуровки? — Аделаида позволила себе горькую усмешку, заметив, как дрожат её собственные пальцы.

В этот миг дверь отворилась беззвучно, впуская в комнату высокую фигуру в плаще цвета ночной грозы. Марсель. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по ней, оценивая, словно редкий артефакт.

— Пора, леди Аделаида, Зал Теней ждёт. И Повелитель не терпит опозданий.

Аделаида сделала шаг, и тяжёлая ткань платья зашелестела, словно шепча древние заклинания. Её сердце забилось в такт этому шёпоту, предвосхищая то, что ждало её в конце этого пути — алтарь, скреплённый льдом, и мужчину, чьё прикосновение могло быть и казнью, и спасением. Дорога до Зала Теней пролегала через бесконечные готические галереи. Высокие стрельчатые окна пропускали скупые лучи света, которые выхватывали из полумрака летящие арки и каменные кружева сводов. Под ногами шелестел бархат её подола, и этот звук эхом отражался в пустых коридорах.

— Вы сегодня очень молчаливы, — нарушил тишину Марсель, не поворачивая головы.

— Я просто пытаюсь запомнить дорогу, — парировала Аделаида. — На случай, если мне взбредёт в голову сбежать.

— Бесполезное занятие, леди. Этот замок меняет планировку по воле хозяина.

Они миновали галерею портретов предков Итана — суровые лица в резных рамах, чьи глаза, казалось, провожали её осуждающими взглядами.

— Все они выглядели такими... довольными, — язвительно заметила она.

— Вам предстоит занять почётное место среди них, — невозмутимо ответил Марсель.

Наконец в конце коридора показались массивные дубовые двери с железными накладками. Два стража в чёрных доспехах скрестили алебарды.

Двери распахнулись.

Воздух в Зале Теней был холодным и неподвижным, не было ни цветов, ни музыки, ни шепота придворных. Аделаида шла к алтарю из черного обсидиана одна. Ее шаги гулко отдавались в звенящей тишине. Белое платье, струившееся как лунный свет, казалось, было единственным источником сияния в этом царстве тьмы. Оно было прекрасным, ужасающим и невыносимо тяжелым.

В детстве я представляла этот день иначе. Совсем иначе. Я видела солнце, заливающее собор Валлонии. Арку из живых цветов. Улыбку отца, крепко сжимающего мою руку. Лица друзей, перешептывающихся от восторга. А потом — его. Жениха. Незнакомца с добрыми глазами, в которого я должна была влюбиться потом, после того как он осторожно приподнимет фату...

Но дети не понимают, что мир устроен иначе. Что принцесс выдают замуж не за принцев, а за договоры. Что любовь — роскошь, которую могут позволить себе лишь те, у кого нет долга, висящего на шее тяжелее свинцового ожерелья. Что твое сердце становится разменной монетой в игре, правила которой тебе не объяснили.

Она не смотрела на гостей — их почти не было, лишь несколько обязательных, бледных фигур, прижавшихся в глубине зала. Ее взгляд был прикован к нему.

И вот он, мой «добрый незнакомец». Повелитель тьмы. Коллекционер сердец. Муж. Все детские фантазии разбились о суровую реальность его замка, как волны о скалы. Но вместе с ними разбился и страх. Потому что, когда от тебя не ждут счастливого брака, а лишь выполнения условий договора — это по-своему освобождает. Сегодня я не невеста из сказки. Я — добровольный союзник в войне, которую даже не до конца понимаю. И мой жених — не принц, а генерал, ведущий меня на поле боя под звездами, которые он создал сам, потому что настоящие до него не достают.

Итан стоял у алтаря, и впервые за все время она увидела его не в черном. Его одеяние было цвета старого, потускневшего серебра, почти такого же, как его глаза. Он был неподвижен, но в его позе она прочла не торжественность, а глубочайшее, почти физическое напряжение.

Они стояли друг напротив друга, разделенные лишь шагом. Жрец, старик с лицом, похожим на высохшую глину, начал говорить на древнем наречии. Слова были лишены смысла, лишь ритмичное бормотание, похожее на заклинание. Она сделала глубокий вдох, наполняя легкие ледяным воздухом замка, и положила свою руку в его.

— Клянусь, — его голос был тихим, — быть твоей стеной от любой бури. Твоим мечом против любого врага. Твоей тьмой, что скроет тебя от чужих глаз.

Аделаида подняла подбородок. Ее голос прозвучал ясно.

— А я клянусь, — сказала она, глядя прямо в серебряные глаза Итана, — быть твоей совестью, когда твоя собственная ослепнет. Твоим глотком воздуха в этой вечной мерзлоте. И твоим огнем, — она сделала крошечную паузу, — который будет жечь тебя, если ты преступишь черту.

— Принимаю твои условия, — прошептал он так, что слышала только она.

Когда он надевал ей на палец кольцо — простое серебряное кольцо с темным, почти черным бриллиантом, что поглощал свет, — его пальцы коснулись ее кожи, и ей снова почудился тот самый тихий звон. Она ответила тем же, надевая ему его кольцо — широкую серебряную полосу с вырезанными рунами, которые обжигали пальцы ледяным холодом.

— Теперь, — старик-жрец воздел руки к световому куполу, — пред ликом вечных звезд и бездонной тьмы союз заключен. Да не будет он расторгнут ни жизнью, ни смертью.

Итан повернулся к ней. В его взгляде не было вопроса, лишь молчаливое ожидание. Он медленно наклонился. Аделаида замерла, ожидая привычного холода, насмешки, игры.

Но его поцелуй был ни тем, ни другим. Его губы были сухими и теплыми. Это было не страстное соединение, а печать. Торжественная, неотвратимая и пугающе... нежная. В этом прикосновении не было желания обладать. В нем было признание. Признание ее силы, ее вызова, ее права стоять с ним на равных. Когда он отстранился, в его глазах она прочла то же смятение, что бушевало в ее собственной груди. Он был сбит с толку не меньше ее.

— Теперь ты не просто моя жена, — его шепот был похож на скрежет камня по льду. — Ты — мое звёздное небо в этой вечной ночи.

И прежде чем она успела найти ответ, он развернулся и пошел прочь от алтаря, его серебряный плащ взметнулся, словно крыло ночной птицы. Церемония была окончена.

Банкетный зал

Свадебный пир был немногим более, чем формальностью. Длинный стол в Мраморном зале ломился от яств.

Аделаида сидела рядом с Итаном на небольшом возвышении. Он был молчалив и погружен в себя, его пальцы медленно вращали тяжелый серебряный кубок.

— Вам следует попробовать фаршированного фазана, — тихо произнёс он, не глядя на нее. — Повар потратил на него три дня.

— Боюсь, после вашей церемонии я готова питаться лишь воздухом и сарказмом, — парировала она, но машинально отломила кусочек птицы. Он оказался на удивление нежным.

— Как вам угодно. Но сарказм — пища скудная и плохо согревает в долгие ночи.

К ним подошёл первый из поздравляющих — тучный герцог с масляной улыбкой.

— О, какая прекрасная пара! — просипел он, облизывая губы. — Поздравляю, лорд Итан. И вас, дорогая леди... — он запнулся, явно забыв её имя.

Итан медленно повернул к нему голову. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. Его серебряный взгляд был тяжелее любых упреков.

Герцог побледнел, забормотал что-то невнятное и поспешно ретировался.

— Вы неожиданно мил с сегодняшними гостями, — заметила Аделаида, выпивая вино.

— Я всего лишь экономлю силы, — он наконец повернулся к ней, и в его глазах заплясали знакомые колкие искорки. — На более достойных собеседников.

В этот момент в дверях зала возникла высокая, худая фигура. Лиам. Он стоял, сжимая в руке бокал, его лицо было искажено болью и решением. Он видел их — сидящих рядом, видел кольцо на ее пальце. Он твердыми шагами направился к возвышению.

— Поздравляю, леди Аделаида, — его голос был твёрдым, но в глазах читалась пропасть. — Вы выглядите... счастливой.

Итан не шевельнулся, но воздух вокруг них похолодел.

— Лиам, — кивнула Аделаида, чувствуя, как сжимается сердце. — Я рада, что ты смог прийти.

— Как же я мог пропустить свадьбу своей подруги? — в его голосе прозвучала горечь. Он повернулся к Итану. — Поздравляю, лорд. Вы получили редкий экземпляр для своей коллекции.

Воздух застыл. Итан медленно поднялся. Он не стал выше, но казалось, его тень поглотила весь зал.

— Благодарю за заботу, — его голос был тихим и острым, как лезвие бритвы. — Но моя жена больше не нуждается в вашей... опеке.

— Жена? — Лиам горько усмехнулся. — Или пленница? Ведь именно так вы начинали, не так ли? Собиратель чужих сердец. Что вы дали ей взамен ее свободы? Защиту? Или просто более роскошную клетку?

— Лиам, пожалуйста, — ее голос прозвучал как щелчок кнута. — Хватит.

— Нет, пусть продолжает, — мягко сказал Итан, но его глаза сверкали, как отполированный лед. — Мне интересно, как далеко зайдет его... преданность.

— Я люблю ее! — выкрикнул Лиам, и в зале воцарилась мертвая тишина. — Я всегда любил! И я не позволю тебе сломать ее, как ты сломал всех, кто был до нее!

Итан замер. Не из-за признания. Из-за последних слов. «...как ты сломал всех, кто был до нее». Его взгляд стал абсолютно пустым и оттого в тысячу раз более страшным.

— Выйдите, — произнес он беззвучно, но так, что слова врезались в сознание каждого присутствующего. — Пока я не решил, что ваше сердце станет достойным дополнением к моей коллекции. Настоящим.

Лиам смотрел на Аделаиду, умоляя, призывая. Но она сидела с прямой спиной, ее рука лежала на столе рядом с рукой Итана. Ее взгляд был тверд.

— Лиам, прошу тебя.

Что-то в его глазах погасло. Он бросил бокал на пол, и хрусталь разбился с оглушительным треском, похожим на разрыв сердца. Он развернулся и ушел, и его уход был громче любого скандала.

Пир быстро и бесславно закончился.

Итан проводил Аделаиду до дверей ее новых покоев — роскошных апартаментов, смежных с его собственными. Они стояли в длинном, пустом коридоре, освещенном лишь парой факелов.

— Тебе не стоит беспокоиться о... супружеских обязанностях сегодня, — произнёс он, глядя куда-то мимо ее плеча. Его голос был глухим, уставшим. — У меня срочные дела в архивах.

— Итан, — сказала она тихо, прежде чем он успел уйти.

Он остановился, но не обернулся.

— То, что он сказал... о тех, кто был до меня... — она сделала паузу, подбирая слова. — Это не имеет ко мне никакого отношения. Наш договор — только между нами.

Он медленно повернулся. В его глазах бушевала буря, но голос был ровным.

— Ты ошибаешься. Имеет. Потому что наш «договор»... — он шагнул к ней, и его тень снова накрыла ее, но на этот раз в ней не было угрозы, лишь тяжесть невысказанного, — ...это первое, что я заключил не как тюремщик. А как... — он не нашел слова, махнул рукой и отвернулся. — Неважно. Спокойной ночи, Аделаида.

Он ушел, его шаги затихли в полумраке коридора.

Аделаида осталась стоять у двери, сжимая в пальцах холодное серебро кольца с черным бриллиантом. Она чувствовала не облегчение и не разочарование. Она дала клятву быть его огнем. И она намеревалась ее сдержать. Как бы больно ни было им обоим.

Аделаида

Тишина в спальне была абсолютной. Аделаида стояла посреди комнаты, слушая, как гулко бьется ее собственное сердце. Она расстегнула корсет, и тяжелое свадебное платье упало на пол. Шелк грубо смялся, жемчуга звякнули о каменные плиты. Она оставила его лежать там, бесформенной кучей дорогой ткани. Ее тело запомнило каждое прикосновение этой одежды. Тугое перетягивание шнуровки. Холод жемчужин на вороте. Тяжесть вышивки, давившей на плечи.

«Ты — мое звездное небо».

Эти слова жгли изнутри. Она сжала кулаки, пытаясь вытеснить их из памяти. Что он хотел этим сказать? Было ли это очередным ходом в их вечной дуэли? Или способом сильнее унизить, придав всему этому поэтическую форму? Она подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло. Где-то в этом замке он сейчас. Скрывается за делами, которые вдруг стали такими срочными. После свадьбы. После того, как Лиам бросил ему в лицо те слова — о других женщинах, которых он, якобы, сломал. После того, как она сама поклялась быть его огнем.

Ее мысли прервал сдержанный стук. В дверях, как всегда бесшумно возникнув, стоял Марсель.

— Леди Аделаида. Лорд Итан поручил передать вам это. — Он протянул ключ, и небольшую, тщательно запечатанную свечным воском записку.

Сердце Аделаиды учащенно забилось. Она сломала печать. Почерк был размашистым, резким, но линии букв выводились с необычной тщательностью.

«Аделаида.

Ты демонстрируешь ненасытную жажду к знаниям, что похвально, но опасно. Если уж ты решила изучать историю этого места, делай это с первоисточниками, а не с помощью ядовитых сплетен. В Северной библиотеке ты найдешь то, что ищешь. И, возможно, то, что искать не следовало бы. Ключ у Марселя.

И.»

— Хорошо, — подумала она, сжимая ключ в руке так, что металл впился в ладонь.

Итан

Архивы были единственным местом, где Итан мог дышать. Здесь пахло пылью, старым пергаментом и спокойствием. Но сегодня и это не помогало. Он с силой проводил рукой по полкам, сметая свитки на пол. Ему нужно было найти что-то, что вернуло бы ему почву под ногами. Любое доказательство, что он был прав. Что его ненависть оправдана. Что боль, которую он нес в себе все эти годы, была настоящей. Его пальцы наткнулись на что-то мягкое. Маленький кожаный дневник, засунутый за толстые фолианты. Он не помнил, чтобы видел его раньше.

Развернул. Узнал почерк матери.

«Силы в нем проявляются все ярче. Сегодня он заморозил фонтан, просто смеясь. Отариус говорит, что это дар, но я вижу правду. Это скверна, перешедшая к нему от отца».

Итан замер. Кровь отхлынула от лица.

«Снова дала ему тот амулет. Говорит, поможет "усмирить бурю" внутри. Я чувствую, как он высасывает из меня силы. Но я должна терпеть. Ради его же блага. Ради Очищения. Говорит, что я смотрю на него как на чудовище. Но разве мать не должна защищать мир от чудовища, даже если это ее собственный сын?».

Последняя запись, сделанная за день до резни:

«Завтра. Все готово для Великого Очищения. Он сказал — либо он примет душу существа и станет орудием в наших руках, либо умрет. Лучше смерть, чем такая жизнь. Прости меня, сын мой...»

Итан швырнул дневник через всю комнату. «Очищение». Так они это называли? Его мать... Она не была невинной жертвой. Она вела записи. Наблюдала за ним. Называла его «скверной». Ярость поднялась в горле, горькая и удушающая. Но под ней шевелилось что-то другое — острая, детская боль. Все эти годы... Я думал, что получил свою силу от того существа. Что отдал за нее душу. А она... она просто перекрыла мою настоящую силу. Сделала меня слабым. А потом... потом устроила этот спектакль с резней. Чтобы сломать меня. Чтобы я сам попросил о той силе, которая была моей с рождения. Он снова видел себя — мальчика в бочке. Как падала мать... Но она же была среди нападавших. Она смотрела на все это с холодными глазами.

А потом, когда я был сломлен... она привела его. То «чудище». И оно «предложило» мне... вернуть то, что она же у меня и отняла! Вся моя жизнь... Все, чем я стал... Это был ее план. Сделать из меня орудие, ненавидящее само себя.

Аделаида

Северная библиотека встретила Аделаиду холодом и беспорядком. Она осторожно пробиралась между завалами книг, проводя пальцами по корешкам. Она искала ответы. Любые. Ее внимание привлек старый альбом. Семейный. На первых страницах — счастливая семья: отец, мать, двое детей. Она внимательно разглядывала лицо матери Итана. Элинор Сильван. Но на фотографиях, сделанных позже, что-то изменилось. Ее взгляд стал пустым, отстраненным. А на одной из фотографий... Аделаида пригляделась. На шее женщины висел кулон. Стилизованное сердце, пронзенное ледяным кристаллом. Тот самый символ, что она видела на брошах Серого Братства. По спине пробежали мурашки. Она лихорадочно начала листать книги на ближайшем столе. В одном из трактатов о магии нашла описание. Этот символ использовался в ритуалах «очищения». Для подавления чужеродной магической природы. Часто — ближайшими родственниками. Картина складывалась ужасающая. Его мать не просто боялась его силы. Она пыталась ее «очистить». Уничтожить.

Из соседнего зала донесся приглушенный звук. Сдавленный стон, полный такой боли и ярости, что Аделаида бросилась на него. Она нашла его стоящим на коленях. Плечи напряжены, пальцы впились в пол. Вокруг него лежали разорванные страницы.

— Итан?

Он медленно поднял голову. В его глазах была пропасть.

— Она... все подстроила, — его голос был хриплым. — У меня всегда была эта сила. С самого рождения. А она... она убедила меня, что я получил ее от того существа. Что я продал за нее душу.

Он встал, его лицо исказила гримаса боли.

— Я всю жизнь ненавидел ту силу, что была моей сутью. Потому что она заставила меня поверить, что это проклятие. Что я купил его ценой своей семьи. — Она украла у меня не просто семью, — продолжил он, глядя на рисунок. — Она украла у меня жизнь. Будущее. Но сейчас... сейчас я впервые понимаю, за что именно я должен мстить. Не за их смерть. За украденные у нас всех жизни. За будущее, которое мы могли бы иметь.

«Он не рассказывал мне деталей. Лишь обрывки: бочка, огонь, кровь. Но по тому, как он говорит сейчас, по боли в его глазах, я могу представить эту картину. И этого достаточно. Больше чем достаточно».

— Что ты будешь делать? — спросила она, обходя стол.

— Я найду ее, — его серебряные глаза встретились с ее взглядом. — И я не убью ее. Смерть — это слишком легко. Я верну себе то, что она отняла. Я заставлю ее посмотреть в глаза тому, кого она пыталась уничтожить.

«Он не говорит «сыну». Он говорит «тому, кого она пыталась уничтожить». Он все еще не может принять всю глубину этого предательства».

— Но я не смогу сделать это один. Ее сила... это сила фанатизма. А моя... — он покачал головой, — моя сила только начинает просыпаться по-настоящему.

Аделаида подошла ближе.

— Но ты же помнишь... Ты видел, как все произошло.

— Я видел то, что она хотела, чтобы я увидел! — он ударил кулаком по стене. — Резня... Это был ритуал. Не чтобы убить меня. Чтобы сломать. Чтобы я сам попросил о силе. И она добилась своего. Я стал тем, кем хотела. Чудовищем, которое ненавидит само себя.

Аделаида смотрела на него, и сердце ее разрывалось. Она наконец понимала всю глубину его трагедии.

— Значит, твоя сила... Она всегда была твоей. Не чужая. Не проклятие. Ты не продал душу. Ты... вернул себе то, что у тебя украли.

Итан замер. Эти слова прозвучали для него как откровение.

— Я... я отдал свою силу, чтобы спасти тебя, — прошептал он. — Ту самую силу, которую она так ненавидела... Я отдал ее, чтобы вернуть тебя. И это была моя собственная сила. Не чужая.

Впервые за все время в его глазах появилось нечто кроме боли и ярости. Понимание.

— Она проиграла, — тихо сказала Аделаида. — Она хотела сделать тебя орудием. А ты... ты использовал свою силу, чтобы спасти. Не чтобы разрушать. Чтобы возвращать жизнь.

Они стояли друг напротив друга в пыльной библиотеке. Два человека, связанные страшной тайной.

— Что мы будем делать? — спросила Аделаида.

Итан посмотрел на нее. В его взгляде появилась новая твердость.

— Мы найдем ее. И я потребую вернуть то, что она у меня украла. Не силу. Мою жизнь. Ту жизнь, которой я должен был жить.

Он развернулся и вышел. Но на этот раз Аделаида знала — они больше не враги. Они были союзниками в войне за его душу. В войне против женщины, которая предпочла видеть сына мертвым, чем позволить ему быть собой.

Аделаида

Аделаида лежала с открытыми глазами, вглядываясь в бархатный полог кровати. Прошлой ночью она стала женой Коллекционера Сердец. Сегодня утром она проснулась совершенно другой женщиной — не невестой, не заложницей, а соучастницей страшной тайны, способной разрушить самого ее мужа. Она медленно поднялась, и ее взгляд упал на свадебное платье, все еще лежавшее на полу там, где она сбросила его несколько часов назад. Шелк грубо смялся, жемчуга беспорядочно поблескивали в утреннем свете. Оно напоминало красивую, но ненужную оболочку.

Он видел, как убивают его семью. Он помнил резню. Он построил на этой памяти всю свою жизнь. А теперь... теперь оказалось, что та память была ложью. Его мать не была жертвой. Она была палачом. И самое ужасное — она украла у него его собственную сущность, его силу, заставив поверить, что это дар демона, купленный ценой души. Как жить с этим? Как дышать?

Она подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло. Где-то в этих каменных стенах был он. Сломленный. Уничтоженный правдой, которая оказалась страшнее любой лжи. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать — он не придет. Его гордость, вся выстроенная им личность, не позволят ему сделать первый шаг. Не позволят показать свою уязвимость.

Аделаида глубоко вздохнула, выпрямила спину и дернула за шнур звонка. Когда появилась служанка, ее голос прозвучал удивительно ровно и твердо, без следов бессонной ночи.

— Принесите мне завтрак. И передайте Марселю, что я буду ждать его в малом кабинете через час. У меня к нему вопросы.

Пришло время перестать быть пешкой в этой игре. Пришло время действовать.

Итан

Итан стоял в самом сердце своих владений — в Круглом Зале, где столетиями тренировались воины Сильваны. Когда-то здесь пахло потом, маслом для клинков и озоном от магии. Звучали голоса, смех, звон стали. Теперь зал был пуст, молчалив и пылен. Стены, помнившие его предков, смотрели на него теперь с немым укором. Он поднял руку, концентрируясь. Раньше лед рождался по мановению мысли — холодный, безжизненный, идеальный инструмент смерти, не требующий ничего, кроме воли. Теперь он пытался вспомнить то, что было ДО. До «подарка» сущности. До ритуала. До ночи, когда его мир умер.

«Отец... он учил меня не замораживать, а творить. Не отнимать жизнь, а защищать ее. Он говорил, что наша сила — это продолжение нашей воли, а не ее господин. «Сила без сердца, Итан, — это просто стихийное бедствие», — говорил он. Как? КАК это было?»

Он сжал кулак, и на его ладони медленно, с невероятным трудом, начал расти не острый, смертоносный шип, а хрупкий, ажурный цветок из инея. Он был несовершенен, кривоват, некоторые лепестки опадали, едва успев сформироваться. Но в его форме была жизнь. Красота. Нечто, что он не создавал веками. Цветок рассыпался, стоило ему на мгновение потерять концентрацию. Итан тяжело дышал, опираясь руками о холодный каменный парапет. Это было в тысячу раз труднее, чем убивать. Это требовало не пустоты, не ярости, а чувства. Тихой радости. Спокойной уверенности. А он разучился чувствовать. Вернее, его отучили. Ему внушили, что чувства — это слабость, «гнилая мякоть», от которой он избавился.

«Она украла у меня не только прошлое. Она украла у меня право быть тем, кем я должен был стать. Правителем, хранителем, мужчиной, который использует свою силу, чтобы строить, а не разрушать. Она оставила мне только ярость. И теперь я даже не знаю, осталось ли во мне что-то, кроме нее. Смогу ли я вернуть себе что-то еще».

Внезапно его слух, все еще невероятно острый, уловил отдаленный звук. Не шаги. Не скрип двери. Тихий, мелодичный перезвон, исходящий из самых глубин замка, из-под земли. Он знал этот звук. Это звонил Колокол Предков. Он не звонил со дня резни. Его голос будили лишь в моменты великих потрясений для рода Сильванов. Кто-то или что-то разбудило память замка.

Марсель вошел в малый кабинет с бесстрастным, как всегда, лицом, но в его глазах Аделаида прочла необычную для него напряженность. Он ждал этого разговора.

— Вы звали меня, леди Аделаида? — его низкий голос был ровным, но без привычной отстраненности.

— Да, Марсель. Пожалуйста, садитесь.

Она указала на кресло напротив. Ее тон не оставлял сомнений — это не просьба служанки, а приказ хозяйки замка, требующей отчета.

— Вы служите моему мужу долго. Вы были здесь... до.

Марсель медленно кивнул, занимая указанное место. Его движения были выверенными, полными скрытой силы.

— Я служил дому Сильванов, леди. С самого детства лорда Итана. Я помню времена, когда в этих стенах звучал смех.

— Тогда расскажите мне о нем. Не о Коллекционере Сердец. О мальчике. Каким он был до той ночи.

Старый воин замер. Прошла долгая минута, наполненная лишь треском поленьев в камине.

— Он был живым, — наконец произнес Марсель. — Непоседливым. Любопытным до безрассудства. Сила в нем буйствовала, как весенний паводок. Он мог заставить цвести ледяные розы на голом камне, просто чтобы порадовать сестру. Или запустить в небо десяток сверкающих шаров, сияющих от радости, что переполняла его. Лорд Отариус, его отец, учил его не подавлять дар, а направлять его. Контролировать, а не уничтожать. Он... гордился сыном. Говорил, что Итан станет величайшим из Сильванов.

Аделаида слушала, и сердце ее сжималось от боли за того мальчика, чье будущее было так жестоко украдено.

— А его мать? Мирабель? Каковой она была?

Лицо Марселя стало суровым.

— Леди Мирабель... Она была чужеземкой. Из рода, что всегда с подозрением относился к магии Сильванов, считая ее «противоестественной». С рождением Итана ее настороженность превратилась в страх, а страх — в одержимость. Она видела в нем не сына, а угрозу. Живое воплощение всего, чего ее род боялся веками. Она пыталась ограничить его, «защитить» мир от него. Подарила ему амулет, якобы «усмиряющий бури» внутри. Мы все видели, как он угасал, нося его. Как тускнели его глаза.

— И она присоединилась к Серому Братству, — не спросила, а констатировала Аделаида.

— Мы узнали об этом слишком поздно, — кивнул Марсель. — Заговор был спланирован с хладнокровной, поистине дьявольской точностью. То, что вы называете «резней»... это не было спонтанным набегом фанатиков. Это был тщательно подготовленный ритуал. «Великое Очищение». И она дала на него свое благословение. Чтобы «очистить» род от «скверны», воплощением которой в ее глазах был ее собственный сын.

— А потом... потом она привела к нему ту сущность. Когда он был сломлен.

— Она воспользовалась его абсолютным отчаянием, — голос Марселя стал жестким. — Она «предложила» ему силу в тот миг, когда он потерял все. Силу, которая была его по праву рождения, его наследием. Но преподнесла ее как сделку с демоном. Как плату за душу. Она заставила его возненавидеть самую суть своего существа. И он... он поверил. Потому что был ребенком, у которого на глазах убили весь мир.

Аделаида поднялась и подошла к камину, чтобы скрыть дрожь в руках.

— Ее тело... его не нашли, верно?

— Нет, — ответил Марсель. — В том хаосе, в огне... Было множество тел. Мы опознали лорда Отариуса и маленькую леди. Но тело матери... его не было. Мы предположили, что оно сгорело дотла или его унесли с собой отступающие нападавшие. Лорд Итан... он искал. Долго искал. Не найдя, счел это еще одним знаком своей проклятой судьбы. Теперь... теперь я понимаю. Это была часть плана. Бегство. Инсценировка смерти.

— Почему вы молчали все эти годы? — обернулась к нему Аделаида. — Почему не сказали ему о своих подозрениях?

Марсель встретил ее взгляд.

— Потому что это были бы лишь догадки. Безумная теория, не имеющая доказательств. И потому что его боль была реальной. Основой, на которой он выстроил себя. Отнять ее, не дав ничего взамен это означало бы уничтожить его окончательно. Я служил ему верой и правдой, леди Аделаида. И иногда верность означает не только говорить правду, но и знать, когда ее не говорить. До сегодняшнего дня у меня не было причин подвергать его такому риску.

— А сейчас есть? — тихо спросила она.

— Сейчас есть вы, — прямо ответил Марсель. — И есть правда, которую он нашел сам. Теперь у него есть якорь. И есть враг, которого он может понять.

— Где она сейчас, Марсель?

— Мы не знаем. Но она жива. Я уверен в этом. И она наблюдает. Ритуал в подвале с вами... это ее почерк. Она почуяла в вас угрозу. Потому что вы пробуждаете в нем то, что она пыталась уничтожить. Человечность. Способность чувствовать. Жертвовать. Любить.

— Что мне делать? — в ее голосе впервые прозвучала неуверенность.

— Будьте рядом, леди, — сказал Марсель, поднимаясь. — Вы — его якорь в этой буре. И его главное оружие против нее. Потому что вы — живое доказательство того, что ее чудовищный план провалился. Что в нем осталось нечто большее, чем ненависть.

Итан

Итан спустился в склеп. Воздух здесь был неподвижным и древним, пахнущим камнем, прахом и памятью. Колокол Предков, массивный, покрытый рунами, все еще издавал тихое, почти неслышное гудение, словно эхо далекого звона. В центре круглой залы, на простом каменном постаменте, лежал Меч Отца — клинок Отариуса Сильвана, который никто не осмеливался поднять после его смерти.

Итан много раз приходил сюда, чтобы просто постоять рядом, чувствуя тяжесть наследия, которое он, как ему казалось, опозорил. Но сегодня рядом с мечом лежал небольшой, запыленный сверток. Его там раньше не было. Он появился одновременно со звоном. Итан развернул его дрожащими руками. Это был детский рисунок, наспех сделанный на куске пергамента. Он узнал его. Нарисовал в семь лет. На нем была изображена их семья: отец, высокий и сильный, с рукой на плече у матери; мать с ее всегда немного печальными глазами; он сам, с торчащими в стороны волосами; и его сестра держащая его за руку. Все они держались за руки. И от их соединенных ладоней исходили лучи мягкого, серебристого света, озарявшего все вокруг. На обратной стороне его же детской, корявой рукой было выведено: «Мы — Сильваны. Наша сила — в единстве».

Итан упал на колени перед постаментом. Все его защитные барьеры, вся ледяная броня, вся выстроенная веками ненависть — все это рассыпалось в прах, не выдержав простой детской правды. Из его груди вырвался сдавленный, горловой звук, не крик и не стон, а первобытный вопль всей той боли, горя, ярости и отчаяния, которые он носил в себе триста лет. Он плакал. Горько, безутешно, по-детски. Впервые с той ночи. Не от ярости. От потери. От осознания всей чудовищной несправедливости, всей глубины предательства. Он плакал за отца, который верил в него и гордился им. За сестру, которую он не смог защитить. За мать, которая предпочла смерть для своего же сына. И за самого себя — за того мальчика, которого убили, прежде чем успели дать ему прожить жизнь, которую он должен был прожить.

Когда слезы наконец иссякли, оставив после себя пустоту и странное, щемящее облегчение, он поднял голову. Его лицо было мокрым, глаза — красными и опухшими, но в них, сквозь пелену боли, пробивался новый огонь. Он вышел из склепа другим человеком. Не Коллекционером Сердец. Итаном Сильваном. Последним из своего рода. И он был готов забрать обратно все, что у него украли.

Аделаида ждала его в его кабинете. Она сидела в его кресле за массивным дубовым столом, и когда дверь открылась и он вошел, она увидела разницу сразу. Он не пытался скрыть свою усталость, свою боль, свое опустошение. Его осанка изменилась — в ней не было прежней надменности, лишь тяжелая, обретенная ценой слез решимость. Он прошел через ад и вышел из него, чтобы вернуться.

Итан подошел к столу и положил перед ней тот самый детский рисунок.

— Я родился с этой силой, Аделаида, — сказал он, и его голос был тихим, но твердым. — Она всегда была моей. Не чужая. Не проклятие. Мое наследие.

— Я знаю, — так же тихо ответила она, ее пальцы легли на пожелтевший пергамент.

— Она украла у меня не просто семью, — продолжил он, глядя на рисунок. — Она украла у меня жизнь. Будущее. Но сейчас... сейчас я впервые понимаю, за что именно я должен мстить. Не за их смерть. За украденные у нас всех жизни. За будущее, которое мы могли бы иметь.

— Что ты будешь делать? — спросила она, поднимаясь и обходя стол.

— Я найду ее, — его серебряные глаза встретились с ее взглядом, и в них не было привычной насмешки или холодности. Была лишь бездна боли и непоколебимая воля. — И я не убью ее. Смерть — это слишком легко. Слишком милосердно. Я верну себе то, что она отняла. Я заставлю ее посмотреть в глаза тому, кого она пыталась уничтожить. Сильвану. Моему отцу, чью память она осквернила. Моей сестре, чью жизнь она отняла. И тому мальчику... — его голос дрогнул, — ...тому мальчику, который мог бы вырасти в правителя, а не в чудовища, которым она меня сделала.

Он сделал шаг к ней, и теперь их разделяли лишь сантиметры.

— Но я не смогу сделать это один. Ее сила... это не магия в привычном понимании. Это сила веры. Фанатизма. Сила, выкованная в ненависти к самой сути того, что я есть. А моя... — он покачал головой, и в его глазах мелькнула тень неуверенности, которую он ей показывал впервые, — моя сила только начинает просыпаться по-настоящему. Я заново учусь ходить.

Аделаида подошла к нему вплотную.

— Ты не один, — сказала она. — Ты дал мне клятву быть моей стеной от любой бури. А я дала клятву быть твоим огнем. Пора начать исполнять эти клятвы.

Она протянула руку, ладонью вверх. Открытый жест. Предложение. Выбор.

Итан посмотрел на ее руку, потом на ее лицо. И медленно, почти нерешительно, положил свою ладонь на ее. Его пальцы были холодными, но в их прикосновении не было прежней ледяной власти. Было доверие. Признание. Благодарность.

Шли дни, превращаясь в недели. Замок, всегда пребывавший в состоянии напряженного затишья, теперь напоминал улей перед грозой. Призрачное перемирие между Итаном и Аделаидой сменилось странным, молчаливым союзом. Они не обсуждали находку в склепе. Не говорили о матери. Слова были слишком хрупки и опасны для той правды, что висела между ними. Но безмолвие было обманчивым. Аделаида чувствовала, как энергия в замке меняется. Если раньше холод Итана был статичным, вечным, как лёд горной вершины, то теперь он вибрировал. То сжимался, становясь таким острым, что воздух звенел, то отступал, оставляя после себя щемящую усталость. Он учился. Переучивался. И это было мучительно.

Однажды ночью её разбудил грохот. Не яростный, каким бывал раньше, а глухой, полный отчаяния. Звук шёл из его покоев. Аделаида набросила пеньюар и вышла в коридор. У его двери она замерла, прислушиваясь. Из-за дубовых панелей доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание, словно он только что бежал без оглядки. Она уже собиралась уйти, но её рука сама легла на ручку. Дверь была не заперта. Итан стоял посреди комнаты, спиной к ней. Его плечи напряжённо вздымались. Вся комната была усеяна осколками хрустального графина, что обычно стоял на его столе. На стенах и полу змеились причудливые ледяные узоры — не идеальные и симметричные, как прежде, а хаотичные, рваные, будто нарисованные дрожащей рукой.

— Уходи, — его голос прозвучал хрипло. Это была просьба.

— Нет, — тихо сказала Аделаида, закрывая за собой дверь.

Он резко обернулся. Его лицо было бледным, волосы спадали на лоб растрёпанными прядями. В его глазах бушевала буря — ярость, смешанная с беспомощностью.

— Я не могу, — прошипел он, сжимая кулаки. Лёд на полу тут же вздыбился новыми острыми гребнями. — Я пытаюсь... Я помню, как это было. Лёгкость. Тепло. А теперь... теперь это похоже на попытку писать левой рукой, когда ты правша. Моя собственная сила не слушается меня.

— Может, потому что ты пытаешься её заставить, — осторожно сказала она, делая шаг вперёд, минуя осколки. — Раньше ты не заставлял. Ты просто позволял. Потому что это была сила гнева. А теперь...

— А теперь что? — он горько усмехнулся. — Теперь я должен подружиться с ней? Спеть ей колыбельную? Она — часть меня, Аделаида! Та часть, что резала глотки и вырывала сердца! Как мне примирить это с... с этим? — он отчаянным жестом указал на хаотичные ледяные цветы на стене.

— Может, не примирять, — сказала она, останавливаясь в двух шагах от него. Её сердце бешено колотилось, но она не отводила взгляда. — Может, просто принять. И решить, для чего ты будешь использовать её теперь.

Он смотрел на неё, и буря в его глазах понемногу утихала, сменяясь изнурительной усталостью.

— Она приходила ко мне во сне, — тихо сказал он. Он не уточнял, кто. Не нужно было. — Не такая, какой я её помнил в тот день. А раньше. Она пела. У неё был тихий голос. Я забыл эту песню.

Его голос дрогнул. Он отвернулся, но Аделаида увидела, как сжались мышцы его спины под тонкой тканью ночной рубашки. И тогда она сделала то, на что не решилась бы ещё неделю назад. Она закрыла оставшееся между ними расстояние и просто обняла его. Не страстно. Нежно. Прижалась щекой к его спине, ощущая под тонкой тканью напряжённые мускулы и биение сердца.

— Не надо, — его шёпот был полон предупреждения и боли.

— Надо, — так же тихо ответила она, не отпуская. — Ты не должен делать это один.

Он медленно, очень медленно повернулся в её объятиях. Его руки повисли вдоль тела, он не решался прикоснуться к ней в ответ. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его серебряных глазах она увидела того самого потерянного мальчика из бочки.

— Я убью её, Аделаида, — прошептал он. — Когда мы найдём её... я не выдержу. Вся эта ярость... она вернётся. И я убью её.

— Нет, — она положила ладонь ему на щёку. Его кожа была прохладной. — Не убьёшь. Потому что это будет значить, что она победила. Что она смогла сделать из тебя только одно — орудие смерти. А ты уже не тот, кем был. Ты доказал это мне.

Они стояли так посреди разгромленной комнаты — муж и жена, нашедшие друг в друге не страсть и не ненависть, а пристанище. Впервые за триста лет Итан позволил кому-то увидеть свою слабость и не был за это наказан.

На следующее утро Аделаида спустилась в библиотеку с твёрдым намерением. Она провела полдня, перебирая старые фолианты, сверяясь с картами и летописями. Она искала зацепку. Любую. И нашла. В старой, пыльной книге учёта поставок для замка, датированной годом до резни. Среди обычных записей о вине, зерне и тканях её внимание привлекла одна строчка, выведенная тем же изящным почерком, что и в дневнике матери Итана.

«Оплачено: доставка артефактов для Ледяного Храма, горный массив Игрим. Передано лично леди Мирабель.»

Ледяной Храм. Никогда о таком не слышала. А горный массив Игрим... Он находился на самой дальней, заброшенной границе владений Итана, место, считавшееся непригодным для жизни из-за вечных бурь и сходящих лавин. Идеальное место, чтобы спрятаться. Она уже собиралась пойти к Итану, когда её взгляд упал на другую книгу, лежавшую рядом — сборник местных легенд. Она машинально открыла её на странице, посвящённой тем самым горам. Легенды говорили, что в самой высокой точке массива, в пике, носящем название Игла Скорби, когда-то существовала обитель магов, изучавших природу холода и тьмы. Они поклонялись «Древнему Льду», первозданной силе, что существовала до рождения мира. Обитель опустела века назад после какого-то катаклизма.

«Изучали холод и тьму... «Древний Лёд»... Та самая сущность, что, по словам Итана, дала ему силу? Или... или то, с чем его мать заключила сделку?»

Сердце её учащённо забилось. Это была не просто догадка. Это была нить. Она поднялась в его кабинет, но его там не было. Марсель, появившийся как из ниоткуда, на её вопрос ответил коротко.

— Лорд в Оружейной. Он... готовится.

Аделаида нашла его там. Он стоял перед стеной, где висели древние клинки Сильванов. Он не выбирал оружие. Он просто смотрел на них.

— Итан, — позвала она с порога.

Он обернулся. Его лицо было спокойным, но в глубине глаз бушевали те же бури, что и прошлой ночью, теперь взятые под жёсткий контроль.

— Я кое-что нашла, — сказала она, протягивая ему книгу учёта, открытую на нужной странице.

Он пробежал глазами строчку. Его лицо не дрогнуло, но воздух в Оружейной стал ощутимо холоднее.

— Игрим, — произнёс он, и это слово прозвучало как приговор. — Я должен был догадаться. Отец всегда запрещал ей ездить туда. Говорил, что это место проклято. — Он посмотрел на Аделаиду. — Ты понимаешь, что это значит? Мы не просто едем на встречу с моей матерью. Мы идём в логово той силы, что стоит за Серым Братством. В место, где она, возможно, черпает свою мощь.

— Я понимаю, — твёрдо сказала Аделаида.

— Нет, не понимаешь! — его голос впервые за день приобрёл прежнюю резкость. — Это не просто фанатики с кинжалами, Аделаида! Это нечто древнее. Холод, который может выжечь душу. Сила, перед которой моя собственная мощь может оказаться беспомощной. Я не могу взять тебя туда.

— Ты не берёшь меня, — парировала она. — Я еду сама. Ты сказал, мы делаем это вместе. Или твои клятвы ничего не стоят?

Они измеряли друг друга взглядами — её непоколебимая решимость против его страха и ярости.

— Если с тобой что-то случится... — он не договорил, но в его голосе прозвучала та самая, непривычная нота, что сорвалась у него прошлой ночью.

— Тогда ты сделаешь то, что делал всегда, — тихо сказала она. — Ты найдёшь способ меня спасти. И твоя сила — это не только разрушение. Ты доказал это.

Он долго смотрел на неё, и постепенно напряжение в его плечах спало. Он кивнул, коротко, почти неохотно.

— Хорошо. Но ты будешь делать то, что я скажу. Без споров.

Аделаида

Солнечный свет, редкий и ценный в этих северных землях, заливал внутренний двор замка. Аделаида сидела на каменной скамье в самом тёплом уголке сада, где стараниями садовников выживали несколько кустов роз. Она закрыла глаза, подставив лицо слабым лучам. Прошло уже десять дней с той ночи, когда стены его покоев покрылись хаотичными ледяными узорами. Десять дней хрупкого, выстраданного перемирия.

Он напоминает дикого зверя, которого медленно приручают. Делает шаг вперёд, потом два назад. Вчера за ужином он почти улыбнулся, сегодня утром — снова ледяная маска. Но даже в этой маске появились трещины. И за ними видно усталость. Такую простую усталость.

Её мысли прервали шаги. Она открыла глаза и увидела Лиама. Он стоял в нескольких шагах, его лицо было серьёзным, а в руках он держал две тренировочные рапиры.

— Скучаешь? — спросил он, поднимая одну из них.

Аделаида не могла сдержать улыбку. В Валлонии они часто фехтовали — сначала как дети, потом как подростки, для которых эти уроки стали прикрытием для тайных встреч и разговоров.

— Ты же знаешь, я всегда предпочитала книги, — парировала она, но уже вставала.

— Книги не научат тебя держать дистанцию, — он бросил ей рапиру. Она поймала её на лету, и знакомый вес оружия в руке вызвал странное чувство ностальгии. — Он позволяет тебе ехать с ним. Значит, ты должна уметь за себя постоять. Освежим память?

Первые несколько минут были неловкими. Её мышцы забыли правильные движения, тело сопротивлялось. Но постепенно память тела взяла верх. Парад, ответный укол, отступление. Скрип подошв по гравию, звон стали. Это было нормально. Почти как дома.

— Он изменился, — сказал Лиам, легко парируя её атаку. Это не был вопрос.

— Он пытается, — осторожно ответила Аделаида, делая выпад.

— Он стал другим и это пугает больше, чем его прежняя жестокость и колкость.

Они замолчали, и несколько минут слышен был только звон клинков. Потом Лиам отступил, опустив рапиру.

— Я остаюсь здесь, Ада. Буду управлять замком. Но не для него. Для тебя. Чтобы у тебя было куда вернуться.

В его глазах не было прежней жгучей обиды. Была принятая, перемолотая боль. И решимость.

— Я знаю, — тихо сказала она. — И я благодарна.

Когда Лиам ушёл, Аделаида осталась одна в саду. Солнце скрылось за тучами, и снова повеяло привычным холодом. Но внутри у неё осталось немного тепла от этого короткого, простого разговора.

Итан

Итан стоял перед огромным зеркалом в своих покоях. Не перед тем, что висело в спальне, а перед другим, старым, в потёртой серебряной раме. Оно когда-то висело в покоях его отца. Он смотрел на своё отражение и не видел себя.

Она смотрела в это же зеркало. Причёсывала волосы. И думала о том, как уничтожить сына. Как «очистить» его. Какое выражение было у её лица? Отрешённое? Решительное? Или испуганное?

Он поднял руку, касаясь стекла кончиками пальцев. Холодная поверхность не давала ответов. Он попытался представить не ярость, не боль, а ту самую «лёгкость», о которой говорил отец. Силу как продолжение себя, а не как отдельную, враждебную сущность. На зеркале, в месте прикосновения, начал расти лёд. Но не острый, колючий. Плавный, извилистый узор, похожий на морозный цветок. Он был хрупким, несовершенным, но красивым. Итан смотрел, как узор расползается по стеклу, и чувствовал не знакомый холод в груди, а странное, забытое чувство — удовлетворение от создания, а не разрушения.

Внезапно узор треснул. Тонкая паутинка трещин поползла от центра. Концентрация была потеряна. Итан отшатнулся, сжав кулаки. Раздался тихий хруст, и зеркало рассыпалось, превратившись в груду мелких серебряных осколков на полу. Он стоял, тяжело дыша, глядя на осколки, в которых теперь отражались тысячи искажённых фрагментов его лица.

— Неудача — часть процесса, — раздался тихий голос с порога.

Он резко обернулся. В дверях стояла Аделаида. Она не спрашивала, можно ли войти. Она просто была там.

— Что ты здесь делаешь? — его голос прозвучал резче, чем он планировал.

— Марсель сказал, ты не выходил из покоев всё утро. Я забеспокоилась. — Она вошла, осторожно ступая среди осколков. Её взгляд скользнул по разбитому зеркалу, потом вернулся к нему. — Ты пытался создать, а не разрушить. Уже это — победа.

— Победа? — он горько усмехнулся. — Я разнёс зеркало, которое пережило моего отца.

— Ты создал что-то красивое, прежде чем оно разбилось, — она наклонилась и подняла один из осколков. В нём отражался её глаз. — Иногда нужно разбить старое, чтобы увидеть что-то новое.

Он смотрел, как она перекладывает осколок с ладони на ладонь, и ярость понемногу отступала, сменяясь усталостью.

— Я не знаю, кто я, Аделаида, — тихо признался он. От этих слов стало одновременно больно и легче. — Все эти годы у меня был ответ. Я был Коллекционером. Мстителем. Теперь... Теперь я пустота.

— Нет, — она решительно подошла к нему. — Теперь ты — чистый лист. И у тебя есть выбор. Впервые за долгие века — настоящий выбор. Кем ты хочешь быть?

Он молчал. Ответа у него не было.

— Пойдём, — сказала она, протягивая руку. Не для того, чтобы взять его руку, а как приглашение.

— Куда?

— Просто выйдем. В сад. На один час. Забудь о зеркалах. Забудь о прошлом. Просто... побудь.

Он смотрел на её протянутую руку, потом на её лицо. На глаза, в которых не было ни страха, ни жалости, ни расчета. Была лишь упрямая, непоколебимая вера. Вера в него. В того, кем он мог бы стать. Итан медленно, почти не веря сам себе, положил свою ладонь на её. Её пальцы сомкнулись вокруг его, тёплые и твёрдые.

— Всего на час, — хрипло согласился он.

Этот час растянулся на весь день. Она отвела его в самый дальний угол сада, где каменная стена образовывала слепой карман. Там, в вечной тени, цепляясь корнями за щели между плитами, росли странные цветы. Их лепестки были цвета запекшейся крови, почти черные, а стебли покрыты мелкими, ядовитыми шипами.

— Я их не сажала, — тихо сказала Аделаида, наблюдая за его реакцией. — Они просто выросли.

Итан коснулся холодного, почти металлического лепестка.

— Кровавоцвет, — произнес он, и в его голосе прозвучала незнакомая нота. Нежность? Скорбь? — Их семена поколениями передаются в нашей семье. Говорят, они прорастают только там, где пролилась кровь Сильванов. — Он обернулся к ней, и его серебряные глаза были темнее обычного. — Их посадил мой отец. В ночь моего рождения. В знак того, что жизнь всегда находит способ, даже через кровь и боль.

Он говорил о крови и боли как о чем-то привычном. Как о почве. И в этом была ужасающая правда его мира.

— Они красивы, — сказала она, глядя на мрачные цветы. — Завораживающе мрачно.

— Как и всё в этом роду, — он отпустил лепесток. — Красота, рожденная из проклятия. Наследие, которое нельзя ни принять, ни отвергнуть. Можно только нести.

— Расскажи мне о нём, — неожиданно попросила она. — Об отце. Каким он был?

Итан замер. Секунду, другую. Аделаида уже готова была отступить, решив, что перешла невидимую черту.

— Он смеялся, — тихо начал Итан, глядя куда-то сквозь мрачные лепестки цветов. — Громко. Заразительно. Когда он смеялся, в воздухе звенели хрустальные подвески в зале. — Он замолчал, словно прислушиваясь к эху того давнего смеха. — Он учил меня не бояться своей силы. Говорил, что страх — единственное, что может её по-настоящему исказить.

— А мать? — ещё тише спросила Аделаида, боясь спугнуть хрупкий момент откровенности.

Лицо Итана снова стало каменным.

— Она никогда не смеялась. Даже до всего этого. Она смотрела на нас с отцом и сестрой как на чужаков. Как на прекрасных, но опасных диковинных зверей, которых нельзя выпустить из клетки. — Его пальцы сжались в кулаки. — Иногда мне кажется, она ненавидела нас с самого начала. За нашу свободу. За нашу способность чувствовать то, чего была лишена она.

Внезапно он повернулся к Аделаиде, и в его глазах горела странная смесь ярости и боли.

— Самое ужасное, что я её понимаю. Теперь понимаю. Когда ты обладаешь такой силой, когда чувствуешь так много, это пугает тех, кто не способен на это. И страх рождает ненависть.

Аделаида медленно, давая ему время отпрянуть, положила свою руку на его сжатый кулак.

— Страх можно преодолеть. А ненависть... можно отказаться питать её.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Это не просто, — возразила она. — Это самый трудный выбор. Но он есть. Всегда есть.

Позже, когда они возвращались в замок, их путь лежал через внутренний двор. Там, у колодца, они увидели Лиама, который о чём-то оживлённо разговаривал с одним из капитанов стражи. Увидев их, Лиам замолчал, его лицо на мгновение стало непроницаемым, затем он кивнул Аделаиде и холодно поклонился Итану

Когда они поравнялись, Итан неожиданно остановился.

— Де Валлор.

Лиам замер, его рука непроизвольно потянулась к эфесу шпаги.

— Лорд.

— Гарнизон восточной заставы, — сказал Итан без всяких предисловий. — Там участились нападения горных троллей. Разберись.

Лиам на секунду опешил, затем кивнул, всё ещё настороженный.

— Будет сделано.

Когда они прошли дальше, Аделаида тихо спросила.

— Ты доверяешь ему?

— Нет, — так же тихо ответил Итан. — Но я доверяю его преданности тебе. И его ненависти ко мне. Он не подведёт, потому что хочет доказать, что лучше меня. — В его голосе не было насмешки. — Иногда самые прочные союзы строятся на взаимной неприязни.

Потом они зашли на кухню — место, куда Итан, наверное, не заходил со времён детства. Повар и слуги застыли в немом ужасе, увидев хозяина, но Аделаида невозмутимо попросила чай и свежую выпечку. Они сидели за простым деревянным столом, и Итан молча наблюдал, как она разливает чай по чашкам.

Она не пытается меня изменить или «исцелить». Она просто существует рядом. И своим существованием напоминает, что мир не состоит только из тьмы и льда. Что в нём есть место простым вещам. Чаю. Солнцу. Тихому разговору. И, возможно прощению.

Вечером он проводил её до дверей её покоев. Они стояли в коридоре, и привычная напряжённость между ними сменилась другим, новым чувством — неловкой, хрупкой близостью.

— Завтра, — сказал он, глядя куда-то мимо её плеча, — мы начнём готовиться к походу по-настоящему. Я покажу тебе, как пользоваться тем кинжалом. Не для галочки.

— Хорошо, — кивнула она.

Он уже собирался уйти, но задержался.

— Спасибо, — произнёс он так тихо, что она почти не расслышала. — За этот день.

И прежде чем она успела ответить, он развернулся и ушёл, его шаги быстро затихли в полумраке коридора.

Аделаида

Аделаида осталась стоять у двери, прижимая к груди осколок разбитого зеркала, который незаметно унесла с собой. В нём отражалась лишь часть её лица — один глаз и уголок губ, тронутый улыбкой. Они не решили никаких великих проблем. Не нашли магического ключа к его силе. Но сегодня он сделал несколько шагов не как Коллекционер Сердец, а как человек. И для неё, в данный миг, это было важнее любой победы в битве. Буря на горизонте ещё не миновала. Завтра их ждали суровые тренировки, тяжёлые решения и дорога в неизвестность. Но сегодня был просто день. И для людей, чья жизнь состояла из одних лишь бурь, один спокойный день был редким и бесценным даром.

Вечером Аделаида спустилась в подвалы замка — место, куда она до сих пор избегала заходить. Марсель как-то обмолвился, что там хранятся старые семейные реликвии Сильванов.

Воздух в подвале был густым и спёртым. В свете её лампы проступали запылённые сундуки, свёртки в холсте, странные приборы, назначения которых она не понимала. В дальнем углу она нашла то, что искала — небольшой ларец из тёмного дерева с вырезанным на крышке гербом Сильванов. Внутри, на бархатной подкладке, лежали детские вещи. Серебряная погремушка. Небольшой кинжал — явно учебный. И — её сердце ёкнуло — пожелтевший локон волос, перевязанный серебряной нитью. Волосы были белыми, как иней.

В самом низу ларца лежала миниатюра. На ней был изображён ребёнок лет трёх с серьёзными серебряными глазами и непослушными белыми волосами. Маленький Итан. Он не улыбался, но в его глазах не было и тени будущей жестокости. Было лишь спокойное, внимательное любопытство.

Он был просто ребёнком. Таким же, как все. До того, как мир решил сделать его монстром.

Она взяла миниатюру и локон, бережно завернула их в платок и спрятала в складках платья. Это не было воровством. Это было сохранением. Сохранением той частицы того мальчика, которая, как она верила, всё ещё жила где-то внутри него. Когда она вернулась в свои покои, на столе ждала записка. Всего несколько слов, начертанных знакомым размашистым почерком:

«Завтра в шестом часу. Оружейная. Не опаздывай. И.»

Она подошла к окну, разжала пальцы и посмотрела на локон белых волос, лежавший на её ладони. Он был мягким и прохладным.

— Я найду тебя, — прошептала она в ночь, не зная, кому именно адресованы эти слова — тому мальчику с миниатюры или тому мужчине, чьи шаги она слышала в коридоре. — Я верну тебя домой.

Ночь за окном была тёмной и беззвёздной. Они прошли точку невозврата. И теперь могли двигаться только вперёд. Навстречу буре, друг другу и самим себе.

Аделаида вошла в Оружейную ровно в шестом часу. Воздух здесь пах кожей и маслом — знакомый, почти уютный запах, резко контрастирующий с ледяной торжественностью остального замка. На стенах, подобно застывшей истории, висели клинки всех форм и размеров: от изящных рапир до тяжелых, рубящих мечей, на которых играл тусклый свет факелов.

Итан стоял спиной к ней у стола, где лежали тренировочные деревянные мечи. На нем не было его обычного аристократичного камзола, а лишь просторная льняная рубашка и мягкие кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги. В этой простой одежде он казался моложе и доступнее.

— Ты пришла, — констатировал он. В его голосе не было ни одобрения, ни раздражения. — Я думал, ты передумаешь после вчерашних сантиментов.

«Вчерашние сантименты» — так он назвал ее ночную вылазку в подвал и найденные реликвии. Аделаида почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он знал. Конечно, он знал. В этом замке стены, должно быть, действительно имели уши.

— Ты оставил записку, — парировала она, не опуская глаз. — Я всего лишь следую указаниям моего мужа.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишенной тепла.

— На этих уроках я не твой муж. Я — твой учитель. А это, поверь, куда более требовательная роль. Мужу нужна покорность. Учителю — полное подчинение, понимание и готовность падать, чтобы снова подниматься. — Он сделал шаг к ней, и его тень накрыла ее. — Ты готова падать, Аделаида?

Вопрос висел в воздухе, тяжелый и многозначный. Готова ли она терпеть боль? Готова ли признать его превосходство? Готова ли рискнуть и позволить ему сломать ее, чтобы сделать сильнее?

— Я была готова к этому с того дня, как мой отец подписал договор.

На этот раз его улыбка стала чуть шире, чуть опаснее.

— Отлично. Начнем с самого простого. С дыхания.

— Дыхания? — не удержалась она.

— Все начинается с дыхания, — его голос приобрел отстраненные нотки. Он начал медленно ходить вокруг нее, изучая ее позу, каждую мышцу. — Бой, магия, сама жизнь. Ты дышишь слишком часто, слишком поверхностно. Так дышит загнанный зверь, готовящийся к смерти. Ты должна дышать так, как дышит хищник. Медленно. Глубоко. Экономя воздух и силы. Покажи мне.

Аделаида закрыла глаза, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Она сделала глубокий, дрожащий вдох.

— Неправильно, — его голос прозвучал прямо у ее уха. Он подошел так близко, что она почувствовала исходящий от него запах. — Ты все еще борешься. Со мной. Со страхом. С самой собой. Перестань. Дыхание — это не борьба. Это сдача. Сдача ритму. Сдача моменту. Вдох. — Он продемонстрировал. Его грудная клетка расширилась почти незаметно, воздух будто вливался в него сам собой, без малейшего усилия. — Задержка. Выдох. Еще медленнее. Попробуй снова.

Она попыталась, подражая ему. Сначала не получалось. Мышцы живота были зажаты, горло пересыхало. Но он не уходил. Он стоял рядом, его молчаливое присутствие было одновременно угрозой и опорой.

— Лучше, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала тень удовлетворения. — Теперь — стойка.

Он взял два тренировочных меча и один бросил ей. Она поймала его на лету, удивившись весу. Дерево было тяжелым и обтянутым кожей.

— Ноги на ширине плеч, — скомандовал он. — Колени чуть согнуты. Ты не статуя, ты пружина. Вес тела на передней части стопы. Всегда будь готова к движению. Отступлению или атаке.

Она попыталась встать так, как он описал.

— Ужасно, — резко сказал он. — Ты стоишь, как на балу, ожидая, когда партнер пригласит тебя на танец. Здесь твоим партнером будет клинок, который захочет пронзить тебя. — Он подошел и грубо поправил ее плечи, затем надавил на бедра, заставляя ее глубже присесть. Его прикосновения были безжалостными, точными, лишенными какого бы то ни было намека на интимность. — Вот так. Запомни это ощущение. Это ощущение готовности.

Потом началась сама тренировка. Он не показывал ей сложных приемов. Только базовые движения: укол, отбив, уход с линии атаки. Он был безжалостным учителем. Каждую ее ошибку он отмечал коротким, точным ударом своего деревянного меча. По руке, по бедру, по плечу. Удары были не сильными, не калечащими, но унизительно болезненными. Они оставляли на коже жгучие следы, напоминая о ее несовершенстве.

— Слишком медленно! Ты думаешь, враг будет ждать, пока ты соизволишь поднять клинок?

— Не отклоняйся так сильно! Теряешь равновесие!

— Глаза! Всегда смотри в глаза противнику! Он расскажет тебе о его намерениях раньше, чем его тело!

Она молчала, стиснув зубы. Гнев и унижение кипели в ней, но она подавляла их, переводя в упрямую решимость. Она падала. Поднималась. Снова падала. Руки дрожали от напряжения, спина просила пощады. И вот, после очередного ее промаха, его клинок просвистел в воздухе, прицеливаясь прямо в ее голову. Она инстинктивно отпрянула, подняла свой меч для блока, но ее нога запуталась в подоле платья.

Она потеряла равновесие и тяжело рухнула на каменный пол, ударившись локтем. Боль, острая и яркая, пронзила ее. Из глаз брызнули слезы. Она лежала, пытаясь отдышаться, чувствуя, как по щеке течет предательская слеза. Она ждала его насмешки, очередной язвительный комментарий. Но он просто стоял над ней, держа свой тренировочный меч. Его лицо было невозмутимым.

— И что ты будешь делать теперь? — спросил он тихо. — Лежать и жалеть себя? Или встанешь?

В его голосе не было ни жалости, ни злорадства. Был лишь вопрос. Вызов. Внутри нее что-то надломилось. Вся усталость, вся боль, все унижения последних недель вырвались наружу. Со слезами, бегущими по лицу, она с силой оттолкнулась от пола и поднялась на ноги. Ее руки тряслись, но она снова приняла стойку, подняв клинок.

— Я готова, — выдохнула она, и голос ее хрипел от слез и ярости.

Итан смотрел на нее долгим, пристальным взглядом.

— Достаточно на сегодня.

Он повернулся, чтобы уйти, но она окликнула его, все еще дрожа.

— Итан.

Он остановился, но не обернулся.

— Ты… ты так учился? В детстве?

Он замер на мгновение, и его спина стала неестественно прямой.

— Нет, — ответил он, и его голос прозвучал приглушенно. — Мой отец учил меня иначе. Он говорил, что сила без цели — это просто варварство. — Он повернул голову, бросив на нее взгляд через плечо. — Но мой отец жил в другом мире. Мире, который сгорел. В нашем мире выживает не самый умелый, а самый безжалостный. Я учу тебя выживать, Аделаида. Не фехтовать.

С этими словами он вышел, оставив ее одну в огромной, пустой оружейной, с ноющими мышцами, горящими ссадинами и новым, странным чувством — гордости за то, что она поднялась, и щемящей боли за того мальчика с миниатюры, которого учили силе с добротой, а не с жестокостью. Она опустила тренировочный меч. Ее взгляд упал на ее руки — на красные полосы от его ударов.

— Я найду тебя, — прошептала она мысленно, глядя на дверь, в которую он ушел. И на этот раз она точно знала, кому адресованы эти слова — не мальчику из прошлого, а тому сложному, жестокому, раненому мужчине, который только что проявил к ней нежность, единственным способом, которым он мог — научив ее не сгибаться под ударами.

Она медленно, превозмогая боль, поставила меч на место. Урок был усвоен. Первый из многих. И она с нетерпением ждала следующего. Она уже собиралась пойти к себе, когда в дверях появилась тень.

Итан стоял на пороге, держа в руках небольшой черный сосуд из матового стекла.

— Ты забыла кое-что, — его голос прозвучал тише, чем во время тренировки.

Она замерла, не понимая. Он вошел и протянул ей сосуд.

— Для синяков, — его взгляд скользнул по ее фигуре, будто нащупывая невидимые следы своих ударов. — Обычные мази бесполезны. Ушибы, полученные здесь, впитывают магию места. Это… нейтрализует ее.

Аделаида взяла сосуд. Он был холодным, как и всё, к чему он прикасался.

— Спасибо, — тихо сказала она, чувствуя, как под его взглядом по коже бегут мурашки.

— Это не жест доброй воли, — парировал он, его взгляд скользнул по ее покрасневшим запястьям. — Мне не нужна недееспособная ученица. Намажь ушибы перед сном. Они пройдут к утру.

Он развернулся, чтобы уйти, но на сей раз это была она, кто остановил его.

— Итан.

Он обернулся, бровь вопросительно поползла вверх.

— Ты… Ты мог бы помочь мне? — она смутилась от собственной наглости, но боль в спине, куда она не могла дотянуться, была сильнее гордости. — Я… не уверена, что достану везде.

На его лице на мгновение мелькнуло неподдельное удивление, быстро смененное привычной маской холодности. Он молча смотрел на нее, и тишина в оружейной стала густой и звенящей.

— Глупость, — наконец произнес он, но его голос потерял привычную резкость, став низким и бархатным. Он сделал шаг к ней, и пространство между ними сжалось, наполнившись неспокойной энергией. — Где именно?

— Между лопаток… и ниже, — выдохнула она, чувствуя, как по спине разливается жар, совершенно не связанный с болью от ушибов. Она повернулась к нему спиной, сжимая в дрожащих пальцах холодный сосуд.

Она услышала его бесшумные шаги. Его пальцы, холодные даже через ткань платья, легли на ее плечо, и она невольно вздрогнула — не от страха, а от внезапного, острого ожидания.

— Здесь? — его шепот был обжигающе близок, его дыхание коснулось ее кожи у самого уха, заставив ее похолодеть.

Она лишь кивнула, горло внезапно сжалось.

Он взял у нее из рук сосуд. Послышался тихий щелчок. Пахнуло мятой, полынью и чем-то металлическим.

И тогда она почувствовала его прикосновение. Настоящее. Кожа к коже. Он нанес мазь на пальцы, и его холодные, уверенные пальцы коснулись ее обнаженной спины чуть ниже выреза платья.

Аделаида ахнула, и этот звук громко прозвучал в звенящей тишине зала. Его прикосновение было не просто медицинским. Оно было… исследующим. Медленным. Почти ласковым. Он сильными, круговыми движениями втирал мазь в ее напряженные мышцы, и под его пальцами боль отступала, сменяясь другим, куда более опасным ощущением — нарастающим, томным теплом, которое расходилось по всему телу, противореча исходящему от него холоду.

Он не говорил ни слова. Она слышала лишь его ровное дыхание у себя за спиной и собственное бешено колотящееся сердце. Она чувствовала каждую линию его ладони, каждое движение его суставов. Он знал, что делает с ее телом, и не только с ее мышцами. Волны удовольствия от его прикосновения смешивались с остатками боли, создавая опьяняющую, запретную смесь. Когда его пальцы спустились ниже, к пояснице, ее дыхание перехватило. Это было уже слишком интимно, слишком откровенно. Она почувствовала, как ее тело бессознательно выгнулось навстречу его руке, ища большего контакта. Он почувствовал это. Его движения замедлились, стали еще более целенаправленными. Один из его пальцев провел вдоль ее позвоночника, от шеи до самого низа, легкий, как перо, но оставляющий за собой обжигающий след.

— Готов поспорить, здесь тоже болит, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала знакомая ей язвительная нотка, но на сей раз она была чем-то новым — темным, пьянящим удовлетворением.

Она не могла ответить. Она могла только чувствовать. Он залечивал ее раны и одновременно создавал новые — куда более глубокие, эмоциональные. Когда он наконец убрал руку, кожа на ее спине горела, будто обожженная льдом. Ее платье внезапно показалось ей невыносимо тесным. Он молча протянул ей сосуд, его пальцы были все еще влажными от мази. Их взгляды встретились. Его серебряные глаза были темными, почти черными от расширенных зрачков. В них не было ни насмешки, ни холодности. Лишь тяжелое, неотрывное внимание и бездонная, первобытная жажда, которую он даже не пытался скрыть.

— Остальное… сама, — произнес он, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения.

Он резко развернулся и быстрыми шагами направился к выходу. На пороге он остановился, сжав кулаки. Его спина была напряжена, как у тигра, готовящегося к прыжку.

— Завтра, — бросил он через плечо, и это слово прозвучало не как приказ, а как обещание. Как угроза. — В шестом часу. Не опаздывай.

И он исчез, оставив ее одну в огромной, пустой зале. Аделаида стояла, все еще чувствуя на коже жгучий холод его пальцев и то, горячее, животное возбуждение, что он в ней пробудил. Она поднесла сосуд к лицу и глубоко вдохнула его горьковатый, пьянящий аромат — аромат его силы, его боли. И самый большой страх заключался теперь не в том, что он может ее уничтожить, а в том, что ей самой уже не хотелось сопротивляться.

 Ночь, последовавшая за уроком, была беспокойной. Аделаида ворочалась, и её сны были наполнены призрачными образами: холодные пальцы на её коже, серебряные глаза, горящие во тьме, и чувство падающего в бездну тела, от которого захватывало дух. Она просыпалась с учащённым сердцебиением, с кожей, всё ещё помнящей его прикосновение, и со стыдным, тёплым трепетом в низу живота. На следующее утро она снова пришла в Оружейную ровно в шесть. Итан ждал её. На этот раз в его взгляде не было отстранённости учителя. Был холодный, сфокусированный расчёт, будто он изучал не ученика, а противника. Или добычу.

— Сегодня мы будем работать с тенью, — объявил он без предисловий. — Ты научилась принимать удар. Теперь научись его избегать.

Он не дал ей в руки меч. Вместо этого он приказал ей просто стоять в центре зала, пока он двигался вокруг неё бесшумными шагами хищника.

— Магия не всегда — это вспышка света или ледяная стена, — его голос доносился то справа, то слева, заставляя её вздрагивать. — Иногда это — отсутствие. Тишина. Искажение пространства. Смотри.

Он замер перед ней, и Аделаида увидела, как воздух вокруг его фигуры задрожал. Его очертания поплыли, стали прозрачными, и через мгновение он будто растворился, оставив после себя лишь лёгкую рябь в воздухе и леденящий холод. Она замерла, напрягая зрение и слух. В зале стояла гробовая тишина. Она чувствовала его присутствие, эту давящую ауру, но не могла определить, где он.

И вдруг — его шёпот прямо в ухо, губы, едва касающиеся мочки:

— Слишком медленно.

Она взвизгнула и отпрянула, но он уже был сзади, его руки обхватили её талию, прижимая её спину к его холодной, твёрдой груди. Это не было объятием. Это был захват. Столь же стремительный, сколь и интимный.

— Ты мертва, — прошептал он, и его голос вибрировал у неё в костях. Его пальцы впились в её бёдра сквозь ткань платья. — Если бы я был врагом.

Его дыхание обжигало шею. Она чувствовала каждую мышцу его тела, прижатого к её спине, ощущала скрытую, звериную силу, сдерживаемую лишь волей. И снова это проклятое, предательское тепло разлилось по её жилам, смешиваясь со страхом.

— Отпусти, — попыталась она вырваться, но её голос прозвучал слабо и неубедительно.

— Заставь меня, — бросил он вызов, и его губы скользнули по её плечу, оставляя за собой ледяной след. Это не был поцелуй. Это была отметина. Вызов.

Ярость, острая и очищающая, вспыхнула в ней. Она резко откинула голову, пытаясь ударить его затылком, но он легко уклонился. Тогда она, помня его же уроки, перенесла вес и с силой наступила ему на ногу, одновременно ударив локтем в то место, где, как она надеялась, находилась его диафрагма. Раздался короткий, довольный выдох. Его хватка ослабла на долю секунды — ровно настолько, чтобы она смогла вывернуться и отпрыгнуть от него. Она стояла, тяжело дыша, её грудь вздымалась, а в глазах горел огонь. Он не стал преследовать. Он просто стоял, снова обретя чёткие очертания, и смотрел на неё с тем же странным, уважительным выражением, что и вчера.

— Лучше, — произнёс он. — Гнев — хорошее топливо. Но его хватает ненадолго. Теперь — снова.

Они продолжались ещё час. Он нападал из пустоты, появляясь то с одной, то с другой стороны, его прикосновения были то грубыми захватами, то обжигающе-нежными скольжениями по руке, шее, талии. Каждое касание было одновременно уроком и пыткой, проверкой её реакций и его собственного самообладания. Он доводил её до изнеможения, до того состояния, когда тело кричало от усталости, а разум затуманен адреналином и чем-то ещё, тёмным и сладким.

Когда он наконец отпустил её, она еле стояла на ногах, дрожа всем телом. Пот струился по её вискам, платье прилипло к спине.

— Достаточно, — сказал он, его голос был хриплым, а на лбу выступили капельки пота — единственный признак того, что эта игра далась ему нелегко. — Ты учишься.

Он повернулся и ушёл, оставив её одну в звенящей тишине Оружейной.

Аделаида стояла, пытаясь отдышаться, и ловила себя на том, что её взгляд самопроизвольно ищет на полу тень, которую он отбросил.

«Чёрт возьми, что со мной?» — пронеслось в её голове с яростной досадой. «Он доводит меня до изнеможения, обращается со мной как с подопытным животным, а я жду этих прикосновений?»

Она с силой провела рукой по лицу, как будто могла стереть память о его пальцах на своей талии, о его дыхании на своей шее. Это была не просто злость на него. Это была ярость на саму себя. За эту слабость. За этот странный, непрошенный трепет, который пробуждал в ней его леденящий холод. Он был ядом, а её тело, её предательские нервы, вели себя так, будто это нектар.

Вечером она не могла уснуть. Беспокойство гнало её из покоев. Ей нужен был ответ. На что? Она и сама не знала. Возможно, просто взглянуть на него без масок учителя и ученицы. Увидеть того человека, который оставил мазь для её синяков. Она нашла его в кабинете. Дверь была приоткрыта. Он сидел за столом, склонившись над картами, но не изучал их. Он просто сидел, уставившись в одну точку, его профиль в свете единственной свечи был резким и усталым. В руке он сжимал тот самый осколок разбитого зеркала, который она когда-то подобрала. Она постучала костяшками пальцев в дверь. Он не вздрогнул, лишь медленно поднял на неё взгляд. Его серебряные глаза в полумраке казались бездонными.

— Аделаида, — произнёс он её имя, и оно прозвучало не как вопрос, а как констатация неизбежности. — Что тебе нужно? Уроки на сегодня окончены.

Она вошла, чувствуя, как сердце бешено колотится о рёбра.

— Я… я хотела спросить о завтрашнем занятии, — солгала она, останавливаясь по другую сторону стола.

Он отложил осколок.

— Лжёшь, — сказал он тихо, без упрёка. — Ты пришла по другой причине. Говори.

Она замолчала, не в силах подобрать слова. Как сказать ему, что её раздирает на части? Что он одновременно и отталкивает, и притягивает её с силой магнита? Что его холод стал для неё навязчивой идеей?

— Мне… неприятно, — наконец вырвалось у неё, и это была чистая правда, выжатая из самой глубины её смятения.

Один из его уголков губ дрогнул.

— Причинять тебе боль — часть процесса обучения.

— Не физическая боль! — выпалила она, и голос её дрогнул от нахлынувших эмоций. «Заткнись, немедленно заткнись!» — кричал внутренний голос, но было поздно. — Та… та напряжённость. Эти намёки. Это… это раздражает!

Он медленно поднялся из-за стола. Он не был таким высоким и устрашающим, как в Оружейной, но в его движении была та же хищная грация.

— Что именно раздражает, Аделаида? — он обошёл стол и остановился в двух шагах от неё. Воздух снова стал густым и тяжёлым. — То, что я к тебе прикасаюсь? Или то, что тебе это… нравится?

Она отступила на шаг, наткнувшись на край стола. Его слова были ударом ниже пояса, потому что они были правдой.

— Ты ошибаешься, — прошептала она, но звук был слишком слабым, чтобы быть убедительным.

— Я редко ошибаюсь в таких вещах, — он сделал ещё шаг, и теперь они были так близко, что она чувствовала исходящий от него холод. Его взгляд скользнул по её лицу, остановившись на её губах, которые она непроизвольно облизала от нервного напряжения. — Тебя раздражает не моё поведение. Тебя раздражает твоя собственная реакция на него. Тот факт, что чудовище может пробуждать в тебе не только страх.

Он поднял руку, и она замерла, ожидая прикосновения. Но он лишь провёл пальцем по воздуху в дюйме от её щеки, и её кожа вспыхнула огнём в ответ на этот несостоявшийся контакт.

— Я не хочу этого, — выдавила она, и в её голосе прозвучала настоящая мольба. К нему? К самой себе?

— Хочешь, — поправил он с ледяной, безжалостной уверенностью. Его глаза пылали, в них читалась опасная, хищная радость от её смятения. — И в этом твоя проблема. И твоя сила. Перестань бороться с этим. Прими это. Как ты приняла боль.

Он не стал ждать ответа. Он развернулся и снова ушёл, оставив её одну в его кабинете, с телом, полным противоречий, и с разумом, погружённым в хаос.

Аделаида стояла, опираясь о стол, и пыталась отдышаться. «Ненавижу его», — подумала она с яростью. «Ненавижу его за то, что он видит меня насквозь. Ненавижу за этот холод, который стал для меня пыткой».

Но самой большой ненависти она удостоила саму себя. За то, что в самой глубине души, под всеми слоями страха и гнева, она понимала — он снова был прав. И от этого не было спасения.

Она вышла из кабинета, не в силах больше находиться в пространстве, пропитанном его присутствием. Она почти бежала по коридору, не видя ничего перед собой, пытаясь заглушить голос в голове его ледяным бархатным шепотом: «Ты хочешь этого».

— Аделаида?

Она вздрогнула и замерла, заставив себя замедлить шаг. Из ниши у стрельчатого окна появился Лиам. Его лицо, обычно такое спокойное и собранное, было искажено беспокойством.

— Что случилось? — он подошёл ближе, внимательно вглядываясь в её лицо. — Ты бледна как полотно. Он... он сделал что-то? Сказал что-то?

В его глазах читалась готовая вспыхнуть ярость, смешанная с бессилием. Старый, добрый, предсказуемый Лиам. Его забота была тёплым одеялом, в которое ей так хотелось закутаться, но которое теперь казалось невыносимо тяжёлым и душным.

— Всё в порядке, Лиам, — она попыталась отстраниться, но он схватил её за руку. Его пальцы были тёплыми, живыми. Такими разными.

— Не лги мне! Я вижу, что ты не в себе. Ты дрожишь. — Его голос стал твёрже. — Скажи мне, что произошло. Я... я что-нибудь придумаю. Мы можем уехать. Сейчас же.

«Уехать». Слово прозвучало как спасительный круг, брошенный утопающему. Но вместо облегчения она почувствовала лишь странное, щемящее сопротивление. Уехать? Оставить этот ледяной замок, его взгляд, его прикосновения, эту мучительную, пожирающую её изнутри тайну?

— Нет, — тихо, но чётко сказала она, высвобождая свою руку. — Никуда я не поеду.

Лиам отступил на шаг, будто она ударила его. Боль и непонимание в его глазах были такими искренними, такими человечными.

— Почему? — его шёпот был полон отчаяния. — Аделаида, очнись! Посмотри на себя! Он сводит тебя с ума! Я вижу, как ты смотришь на него. Это... это не ты.

— А кто я, Лиам? — её голос внезапно сорвался, в нём прозвучали все накопленные за день усталость, злость и смятение. — Та девочка, что пряталась с тобой в библиотеке? Та невеста, что дрожала от страха в своей комнате? Может, ты мне скажешь, кто я?

— Ты... ты моя лучшая подруга, — прошептал он, и его собственный голос дрогнул. — Ты человек, который заслуживает света и тепла, а не этой ледяной пустоты!

«Пустоты». Да, именно так она и чувствовала себя рядом с Итаном — опустошённой, вывернутой наизнанку. Но в этой пустоте была странная, болезненная ясность. Не было места для притворства или светских условностей. Была только голая, неудобная правда.

— Может быть, именно в пустоте и можно найти что-то настоящее, — сказала она почти про себя, глядя куда-то мимо его плеча, в тёмный коридор, ведущий обратно в крыло Итана.

Лиам смотрел на неё, и постепенно боль в его глазах сменилась холодным, ясным пониманием. И ужасом перед этим пониманием.

— Боги правы, — он покачал головой, и его лицо стало маской горького прозрения. — Он забрал тебя. Не твоё тело. Твою душу. Ты смотришь на меня и не видишь меня. Ты ищешь в моих глазах его отражение.

Его слова вонзились в неё острее любого клинка. Потому что это была правда. Ужасная, невыносимая правда. Она не ответила. Она не могла. Она просто обернулась и пошла прочь, оставив его одного в полумраке коридора. Его молчаливый, полный боли взгляд жёг ей спину. Войдя в свои покои, она захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. В ушах стоял гул — эхо яростного шепота Итана, полный боли голос Лима и оглушительная тишина её собственного смятения. Она была зажата между двумя мирами — миром тёплого, безопасного прошлого, которое олицетворял Лиам, и миром холодного, опасного, но неотвратимо манящего будущего, имя которому было Итан. И самое ужасное было в том, что её выбор был уже сделан. Она просто боялась себе в этом признаться.

Ночь не принесла покоя. Аделаида металась в постели, её преследовали обрывки образов: горячий, полный боли взгляд Лиама и ледяные, пронизывающие глаза Итана. Она засыпала лишь под утро, и её сон был тревожным и ярким.

Она стояла в бесконечном ледяном зеркале. Её собственное отражение улыбалось ей знакомой, девичьей улыбкой — улыбкой Аделаиды из Валлонии. Но когда она поднесла руку к стеклу, отражение не повторило её движение. Оно прижало палец к губам в насмешливом жесте, а его глаза стали цвета потускневшего серебра.

«Он показывает тебе только то, что ты хочешь видеть», — прошептало отражение голосом Итана. — «Но кто ты на самом деле?»

Лёд под её ногами треснул, и она полетела в чёрную, холодную бездну, а с губ её двойника срывался низкий, беззвучный смех.

Она проснулась с криком, застывшим в горле. Сердце бешено колотилось. В комнате было холодно, так холодно, что её дыхание превращалось в пар. Она сжалась под одеялом, пытаясь согреться, и тут заметила — тонкий слой инея покрывал прикроватный столик и медные ручки сундука. Её сердце упало. Это был не сон.

В столовой за завтраком царило гнетущее молчание. Итан сидел во главе стола, погружённый в изучение какого-то отчёта. Он был безупречен и холоден, как всегда, но сегодня его отстранённость казалась Аделаиде звенящей, натянутой, как тетива лука. Лиам не появился. Она пыталась есть, но еда казалась безвкусной. Она чувствовала на себе взгляд Итана, тяжёлый и неотрывный, но каждый раз, когда она поднимала глаза, он был погружён в чтение.

— Ты плохо спала, — наконец произнёс он, не глядя на неё. Это была не просьба поделиться, а констатация факта.

Аделаида вздрогнула.

— Почему ты так решил?

— Замок отражает моё состояние, — он отложил бумаги и посмотрел на неё. Его серебряные глаза были тёмными, почти чёрными. — А сегодня утром в восточном крыле было особенно холодно. В твоих покоях.

Она похолодела. Так он знал. Значит, её сон, её страх… всё это было на виду. Его сила была вездесущим напоминанием о её уязвимости.

— Я не могу контролировать твоё настроение, — сказала она, и в её голосе прозвучала горечь. — Я не могу контролировать холод, который ты насылаешь на эти стены. Я даже не могу согреть собственную спальню.

Он внимательно посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то новое — не раздражение, а что-то вроде понимания.

— Ты хочешь контроля? — спросил он тихо. — Контроль — это иллюзия. Но понимание доступно даже тем, у кого нет дара. — Он поднялся. — Урок сегодня будет другим. В Зеркальном зале. Через час.

Зеркальный зал был именно таким, как звучало его название. Стены, пол и часть потолка были отполированы до зеркального блеска чёрным обсидианом. Здесь не было ни одного предмета мебели, только бесконечные отражения, уходящие в темноту. Воздух был неподвижным и густым, словно в гробнице.

Итан ждал её в центре зала. Его отражение множилось в чёрных зеркалах, создавая холодных призраков.

— Замок отражает меня, — начал он без предисловий, его голос отражался от стен. — Но эти зеркала… они отражают правду. Ту, что скрыта за масками. Ту, что мы носим даже перед самими собой.

— И что я должна здесь делать? — спросила Аделаида, и её собственный голос, умноженный и испуганный, вернулся к ней со всех сторон.

— Смотреть, — он сделал шаг к ней, и сотни отражений сделали шаг навстречу к ней. — Не на меня. На себя. На нас.

Он подошёл так близко, что их отражения слились в чёрных зеркалах. Она видела своё бледное, испуганное лицо рядом с его бесстрастным, магическим профилем.

— Вчера ты сказала, что тебя раздражает твоя реакция на меня, — прошептал он. — Посмотри, что это за реакция. Посмотри правде в глаза.

Она оторвала взгляд от его реального лица и посмотрела на их объединённое отражение в стене. И застыла. Это было не просто их изображение. Зеркала искажали его, преломляли, вытаскивали наружу скрытые сущности. Она видела себя — но не ту, что знала. Её отражение было прямым, гневным, с глазами, полными огня и решимости. А вокруг него, будто аура, клубился морозный вихрь — его сила, его влияние, которое она впитала в себя, как губка. А его отражение оно было другим. Маска холодности треснула. В глазах его зеркального двойника бушевала буря — ярость, да, но и боль. Одиночество. И… голод. Не физический. Душевный. Голод по теплу, по свету, по тому огню, что горел в её собственном отражении.

— Я… я этого не хочу видеть, — прошептала она, пытаясь отвести взгляд, но бесконечные зеркала заставляли её смотреть.

— Но ты видишь, — его реальный голос прозвучал прямо у её уха. Он стоял сзади, не касаясь её, но его присутствие было таким же физическим, как прикосновение. — Ты видишь силу, которую имеешь надо мной. Ты хрупкая женщина, но при этом очень сильна. Ты — единственный человек за триста лет, который заставляет эту крепость льда трескаться. Ты раздражаешь не потому, что слаба. А потому, что сильна там, где я бессилен.

Она смотрела в зеркало и видела, как её отражение, это яростное, сильное создание, поднимает руку и касается отражения его лица. И в тот же миг все его бесчисленные двойники во всех зеркалах замерли, их глаза закрылись, будто от прикосновения, которое было одновременно и болью, и благословением.

Реальный Итан за её спиной резко выдохнул.

— Довольно, — сказал он, и его голос впервые за всё время звучал сломано.

Он щёлкнул пальцами, и все зеркала разом потускнели, став просто чёрными, непроницаемыми стенами. Связь оборвалась. Аделаида стояла, тяжело дыша, всё ещё чувствуя жар на своих щеках и странное, щемящее чувство в груди. Она обернулась.

Он стоял, отвернувшись, его плечи были напряжены.

— Теперь ты понимаешь? — спросил он, не глядя на неё. — Ты не пешка в моей игре. Ты… ты землетрясение в её основании. И я не знаю, что с этим делать.

Он ушёл, не дожидаясь ответа, оставив её одну в абсолютно чёрном, безмолвном зале. Аделаида медленно опустилась на холодный пол. Её руки дрожали. В ней не было магии. Никакой силы, кроме той, что дала ей жизнь. Но эта сила, оказывается, могла ранить того, кто считался непобедимым. Она могла заставить ледяного повелителя почувствовать себя уязвимым. Это была опасность другого рода. Не та, когда на тебя нападают. Та, когда ты сама становишься угрозой, она сама того не желая, могла разрушить хрупкое равновесие, что удерживало его от падения в окончательное безумие. И вместе с ним — весь его мир.

Она не знала, сколько просидела на холодном полу Зеркального зала. Время в этой абсолютной тьме и тишине потеряло всякий смысл. Внутри неё всё перевернулось. Тот образ в зеркале — сильная, яростная женщина, способная заставить содрогнуться ледяного повелителя — он был одновременно и чужим, и самым что ни на есть настоящим.

«Землетрясение в основании его игры». Его слова эхом отдавались в её сознании. Он боялся. Не её, а той власти, которую она над ним имела. Власти, о которой она даже не подозревала. Она медленно поднялась и вышла из зала. Коридоры замка казались другими — не враждебными, а… ожидающими. Каждый шепот ветра в щелях теперь казался вопросом: «И что ты будешь делать теперь?»

Она не пошла в свои покои. Её ноги сами понесли её в ту часть замка, где когда-то нашла ларец с детскими вещами Итана. Ей нужно было прикоснуться к тому мальчику, чтобы не забыть, кем был мужчина, с которым она теперь была связана этой опасной, двойственной связью. Спустившись в подвал, она обнаружила, что дверь в маленькую кладовую приоткрыта. Внутри горел свет. Осторожно заглянув, она увидела Итана. Он сидел на том же сундуке, на полу перед ним лежал открытый ларец. В его руке был тот самый локон его детских волос. Он не читал и не изучал его. Он просто сидел, сгорбившись, и смотрел на него с таким выражением безысходной тоски на лице, что у Аделаиды перехватило дыхание. Он был беззащитен. Совершенно и окончательно.

Она сделала негромкий звук, наступая на скрипящую половицу. Он вздрогнул, и его лицо мгновенно преобразилось. Маска холодности и контроля вернулась на место так быстро, что она могла бы подумать, что ей померещилось. Но она видела. Она знала.

— Что тебе нужно? — его голос был резким, но в нём слышалась усталость, которую он уже не мог скрыть.

— Я… я не знала, что ты здесь, — честно сказала она, не решаясь войти.

— Очевидно, — он сухо бросил, убирая локон обратно в ларец и захлопывая крышку с таким видом, будто захлопывал гроб. — Подвалы — не место для прогулок, Аделаида. Особенно после сегодняшнего урока.

— Именно поэтому я здесь, — нашлась она. Её собственный голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Она сделала шаг вперёд. — Ты показал мне правду. Теперь я хочу понять её до конца. Кто он, тот мальчик? И что с ним случилось, чтобы стать… тобой?

Он медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было гнева. Была усталая война.

— Тот мальчик умер, — безжалостно произнёс он. — Его убили. И ты напрасно ищешь в нём оправдание для того, кем я стал.

— Я не ищу оправданий, — она подошла ближе, теперь они были разделены лишь открытым ларцом. — Я ищу понимания. Ты сказал, что наша связь — это факт. Так позволь мне понять её. Не как твой учитель. Не как твой враг. А как… — она запнулась, не в силах подобрать слово.

— Как кто? — он встал, и его тень снова накрыла её, но на этот раз в ней не было угрозы, лишь тяжесть прожитых веков. — Как жена? Ты думаешь, брачный обет даёт тебе право копаться в моих ранах?

— Нет! — вырвалось у неё, и в её голосе снова зазвучал тот самый огонь, что она видела в зеркале. — Это даёт мне право не позволять тебе хоронить себя заживо в этих ранах! Ты показал мне, какую силу я имею над тобой. Что, если я решу использовать её, чтобы… вытащить тебя?

Он замер, и в его глазах вспыхнула буря — ярость, недоверие и та самая, крошечная, слабая надежда, которую он, казалось, ненавидел больше всего на свете.

— Это было бы величайшей глупостью в твоей жизни, — прошипел он. — Ты не знаешь, что скрывается подо льдом. Ты можешь высвободить нечто, что уничтожит нас обоих.

— А может, и нет! — она не отступала, её грудь вздымалась. — Может, подо льдом есть ещё что-то. Тот, кто может смеяться. Тот, кто может чувствовать не только боль.

Он смотрел на неё, и его дыхание участилось. Он поднял руку, и она замерла, ожидая, что он оттолкнёт её, схватит или… Но он лишь медленно, почти с нерешительностью, провёл кончиками пальцев по её щеке. Это прикосновение было таким же ледяным, но в нём не было ни собственничества, ни насмешки. В нём было… изумление. И мучительный вопрос.

— Зачем? — прошептал он, и его голос звучал разбито. — Зачем тебе это? После всего, что я сделал.

Она не знала ответа. Ни один разумный ответ не приходил в голову. Была только правда, внезапная и непреложная, как удар сердца.

— Потому что я тоже начала бояться, — призналась она ему, и её собственный шёпот был полон страха. — Но не тебя. А той пустоты, что будет, если ты в неё окончательно исчезнешь.

Их взгляды встретились в полумраке подвала, и в этот миг между ними не было ни учителя и ученицы, ни охотника и добычи. Были только два одиноких, запутавшихся человека, стоящих на краю пропасти, которую они сами и вырыли. Он первый отвёл взгляд. Он отступил, и его лицо снова стало непроницаемым, но она увидела — его рука, сжимавшая край ларца, дрожала.

— Уходи, Аделаида, — сказал он, глядя в стену. — Пока я ещё могу тебя отпустить.

На этот раз она послушалась. Она вышла из подвала, оставив его одного с призраками его прошлого.

 На следующее утро Аделаида проснулась с ощущением, будто провела ночь на лезвии ножа. Её разрыв между ясным пониманием своей новой, пугающей силы над Итаном и жгучим стыдом перед Лиамом. Она спустилась в столовую, чувствуя себя одновременно уязвимой и опасной, словно шла по тонкому льду над бездной.

Итан уже сидел за столом. Он не смотрел на неё, его внимание было приковано к письму в его руке. Но напряжение, исходящее от него, было почти осязаемым. Холод в зале чувствовался слабее — будто буря внутри него немного утихла, сменившись тревожным, выжидающим затишьем.

Лиам вошёл следом. Его лицо было бледным и подтянутым, глаза избегали встречи с её взглядом. Он молча занял своё место, и завтрак начался в гробовой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Это молчание было хуже любой ссоры. Оно было тяжёлым, насыщенным всем невысказанным — её признанием в зеркальном зале, его болью, их разбитой дружбой.

Итан отложил письмо. Его голос, ровный и безразличный, разрезал тишину как лезвие.

— Де Валлор. Отчёты по восточным рубежам. Я не получил их вчера.

Лиам медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни подобострастия, лишь ненависть.

— Были более насущные дела, — ответил он, и его голос был нарочито спокоен. — Обеспечение безопасности замка, например. Наши «тренировки», как я заметил, становятся всё более… интенсивными. Потребовалось проверить, не пострадала ли структурная целостность стен в западном крыле.

Намёк был прозрачным и смертельно опасным. Аделаида почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Итан откинулся на спинку стула. Уголок его губ дрогнул в знакомой, язвительной улыбке, но в его глазах не было веселья.

— Тронут твоей заботой о моём имуществе, — произнёс он. — Но не трать силы. Мои стены выдержали бури и посильнее. И уж точно переживут истерику одной девочки.

Слова были обращены к Лиаму, но удар был нанесён ей. Умышленно и безжалостно. Он снова отстранялся, возводя ледяную стену, пытаясь оттолкнуть её после вчерашней близости. Лиам вскипел. Он резко встал, его стул с грохотом отъехал назад.

— Её имя — Аделаида! — его голос гремел под сводами зала, срываясь на крик. — И она не истерит! Она пытается выжить в этом сумасшедшем доме, с тобой, с твоими играми! Ты ломаешь её, и ты наслаждаешься этим!

Итан тоже медленно поднялся. Он не повышал голос.

— Осторожнее, мальчик, — прошипел он. — Ты забываешь своё место. И её место. Она моя жена. Моя собственность. И я волен делать с ней всё, что захочу. Ломать. Учиться. Или… — его взгляд скользнул по Аделаиде, — …играть, пока не надоест.

Это была ложь. Она видела это. Он пытался спровоцировать Лиама, спрятаться за маской чудовища, потому что то, что произошло между ними вчера, испугало его больше любой битвы. Но Лиам не видел подтекста. Он видел только боль женщины, которую любил, и жестокость мужчины, который ею обладал.

— Я убью тебя за это, — прошептал Лиам, и в его голосе не было ни капли бравады. Была лишь ледяная, смертельная уверенность. — Клянусь всем святым, я найду способ.

Итан замер, и Аделаида увидела, как по его пальцам пробежали крошечные искры синего света. Он был на грани. Ещё одно слово, и всё могло обернуться кровавой бойней.

— Хватит!

Её собственный голос прозвучал громко и чётко, заставив обоих мужчин вздрогнуть и обернуться к ней. Она встала, её руки сжимали край стола так, что костяшки побелели.

— Оба вы — глупцы, — сказала она, и её слова резали воздух, как стёкла. — Вы меряетесь своими амбициями, своей ненавистью, своими правами на меня, как на вещь! — Она посмотрела на Лиама. — Я не нуждаюсь в твоём спасении, Лиам. Твоё спасение — это ещё одна клетка, просто более удобная.

Затем её взгляд упал на Итана. — А ты… ты прячешься за свою силу, потому что боишься признаться, что у тебя её нет там, где это действительно важно. Ты можешь заморозить целое королевство, но не можешь справиться с чувствами обычной женщины.

Она оттолкнула свой стул.

— Я ухожу. Разбирайтесь со своим детским соперничеством без меня.

Она вышла из столовой, хлопнув дверью с такой силой, что со стены упал и разбился старинный портрет одного из предков Итана. Ирония была почти поэтичной.

Она не пошла в свои покои. Её переполняла ярость — на них обоих, на себя, на всю эту невыносимую ситуацию. Она почти бежала по коридорам, не зная куда, пока не оказалась перед дверью в покои Марселя. Старый воин был единственным, кто сохранял рассудок в этом безумном замке. Она постучала. Дверь открылась почти мгновенно. Марсель стоял на пороге, его лицо, как всегда, было бесстрастным, но в глазах она прочла понимание.

— Леди Аделаида, — он отступил, впуская её. — Я ожидал вас.

Комната Марселя была аскетичной: кровать, стол, стул, оружие на стене. Ничего лишнего.

— Они сведут друг друга с ума, — выпалила она, не в силах сдержать дрожь. — А заодно и меня.

— Они уже давно не в своём уме, — спокойно ответил Марсель, указывая ей на стул. — Один — из-за боли, которую он носит в себе триста лет. Другой — из-за боли, которую причиняют ему сейчас. А вы оказались между молотом и наковальней.

— Что мне делать? — в её голосе прозвучало отчаяние. — Я не могу больше быть их яблоком раздора.

— Но вы им и не являетесь, — возразил Марсель. Его взгляд был твёрдым и проницательным. — Вы — приз. Единственный, что имеет значение в их войне. Для лорда Лиама вы — символ прошлого, которое он хочет вернуть. Для лорда Итана… — он сделал паузу, — …вы — единственное напоминание о том, что он когда-то был человеком. И это пугает его больше, чем любая армия.

— Он пытается оттолкнуть меня, — прошептала она. — Сегодня утром он был намеренно жесток.

— Это единственная защита, которую он знает, — сказал Марсель. — Когда лорд Итан боится, он атакует. Он проверил сегодня границы — и ваши, и свои. Он хотел увидеть, отступите ли вы, испугавшись его маски, или… — Марсель внимательно посмотрел на неё, — …останетесь, чтобы увидеть человека под ней. Вы сделали и то, и другое. Вы показали гнев, но не отступили. Это… интересно.

— А что с Лиамом? — спросила она. — Я видела его глаза. Он не шутит. Он действительно попытается что-то сделать.

Тень тревоги скользнула по лицу Марселя.

— Лорд Лиам движим благородными намерениями, которые в этом месте смертельно опасны. Его следующей ошибкой может стать последней. Лорд Итан сегодня утром был близок к тому, чтобы забыть о всякой сдержанности.

Он помолчал, а затем добавил тихо, почти конфиденциально:

— Существует старый закон Сильванов. «Право Тени». Если гость угрожает дому или его главе, хозяин волен применить любые меры. Лорд Итан до сих пор терпит присутствие лорда Лиама только по одной причине.

— По какой? — спросила Аделаида, уже зная ответ.

— Из-за вас, леди. Он знает, что его действия против лорда Лиама ранят вас. И, как ни парадоксально, сейчас он этого не хочет.

Она закрыла глаза, чувствуя тяжесть этой ответственности. На её плечах теперь лежали жизни двух мужчин.

— Что мне делать, Марсель? — снова спросила она, но на сей раз её голос был твёрже.

— Заставить их увидеть реальность, — старый воин склонил голову. — Не ту, что они создали в своих головах. А ту, что есть. Вы — жена лорда Итана. Его избранница. И его слабость. А лорд Лиам — ваш друг, чья жизнь висит на волоске. Заставьте их увидеть это. Пока не стало слишком поздно.

Она вышла от Марселя с тяжёлым сердцем, но с ясной целью. Ей нужно было поговорить с Лиамом. Объяснить ему. Попросить его уехать. Это было бы жестоко. Но менее жестоко, чем позволить ему умереть.

Она нашла его в конюшне. Он седлал своего вороного жеребца, его движения были резкими, полными ярости.

— Лиам, — позвала она тихо.

Он обернулся. Его глаза были красными. — Пришёл приказ от мужа? Вышвырнуть меня?

— Это приказ от меня, — сказала она, подходя ближе. — Уезжай, Лиам. Пожалуйста. Сейчас же.

Он смотрел на неё с недоверием и болью.

— Ты… ты выбираешь его? После всего, что он сказал?

— Я выбираю, чтобы ты жил! — голос её снова сорвался. — Ты не понимаешь? Ты — единственное, что удерживает его от… от того, чтобы стать тем чудовищем, которым он всегда притворяется! Твоя смерть ничего не изменит! Она только подтвердит его правоту! А я… — она сглотнула ком в горле, — …я не хочу нести ответственность за это.

Лиам смотрел на неё, и постепенно гнев в его глазах сменился горьким, окончательным пониманием.

— Ты права, — прошептал он. — Я ничего не могу изменить. Я не могу спасти тебя. — Он повернулся к лошади и потянул подпругу. — Я уеду. Но не потому, что он приказал. И не потому, что ты просишь. А потому, что не могу больше смотреть, как ты исчезаешь с каждым днём.

Он вскочил в седло.

— Когда ты очнёшься… если очнёшься… ты знаешь, где меня найти.

Он развернул коня и выехал со двора, не оглянувшись ни разу. Аделаида стояла и смотрела ему вслед, чувствуя, как часть её самой уезжает вместе с ним — та часть, что помнила запах яблонь и пыли старой библиотеки.

Когда она обернулась, она увидела его. Итан стоял наверху каменной лестницы, ведущей в замок. Он наблюдал за отъездом Лиама. Его лицо было невозмутимым, но в его позе она прочла не триумф, а усталое удовлетворение. И, возможно, тень сожаления. Их взгляды встретились через двор. Никто не произнёс ни слова. Но в этом молчании был целый разговор. Она показала ему свою цену. Она пожертвовала своим прошлым, чтобы сохранить хрупкое перемирие в настоящем.

Он медленно кивнул, коротко, почти невидимо. Аделаида повернулась и пошла в замок. Она чувствовала себя опустошённой, но чистой. Яблоко раздора было убрано. Теперь на арене остались только они двое.

Аделаида прошла мимо Итана на лестнице, не глядя на него. Она чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, неотрывный, полный немых вопросов. Она не давала ответов. Пусть теперь он почувствует неопределенность, которое так долго терзало её. Она дошла до своих покоев, закрыла дверь и прислонилась к ней. Тишина оглушала. Эхо копыт коня Лиама давно затихло, но в ушах ещё стоял грохот захлопнувшейся двери в её прошлую жизнь. Через некоторое время в дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказала она, не оборачиваясь.

Дверь открылась. Войдя, он не стал приближаться. Он остановился у порога, как незваный гость в её пространстве.

— Он уехал, — произнёс Итан. Его голос был лишён привычной язвительности.

— Я знаю, — ответила она, глядя в окно на пустой теперь двор. — Я этого хотела.

Она услышала, как он сделал шаг вглубь комнаты.

— Почему?

Наконец-то он задал этот вопрос. Аделаида медленно обернулась.

— Потому что война между вами двумя была удобным способом не видеть главного, — тихо сказала она. — Теперь её нет. Остались только мы. И та правда, что мы друг от друга прячем.

Он молчал, впитывая её слова. Его серебряные глаза были пристально устремлены на неё, и в них не было ни льда, ни гнева. Было лишь тяжёлое, незнакомое ему самому ожидание.

— И что же мы будем делать с этой правдой, Аделаида? — наконец спросил он.

Она посмотрела на него. Она увидела мужчину, стоящего на краю, который только что получил то, чего, казалось, хотел, и теперь не знал, что делать с обретённой пустотой.

— Это, — сказала она, поворачиваясь к нему спиной и снова глядя в окно, — тебе решать. Я свой выбор уже сделала.

Она не слышала, как он ушёл. Но через несколько мгновений ощутила, как давление его присутствия в комнате исчезло. Она осталась одна. Совершенно одна. В тишине, которую она сама и создала.

 На следующий день Аделаида пришла в оружейную ровно в шесть. Но это была не та Аделаида, что робко слушала указания. Ночь, проведенная в одиночестве после отъезда Лиама, переплавила её боль и смятение в нечто новое — в холодную, целенаправленную ярость. Она не просто злилась на Итана. Она злилась на себя за свою слабость, за свои непрошенные чувства, за эту невыносимую связь, которая заставляла её чувствовать его боль как свою собственную.

Итан уже ждал её. Он стоял в своей привычной позе, но в его взгляде читалась настороженность. Он видел перемену в ней сразу.

— Ты опоздала на три минуты, — заметил он, его голос был ровным.

— Я шла ровно столько, сколько было нужно, — парировала она, не опуская глаз. Её голос звучал низко и ровно.

Он медленно обошёл её, изучая.

— Сегодня мы будем работать с твоим гневом, — объявил он. — Ты носишь его в себе, как невзорвавшийся снаряд. Это опасно. Для тебя самой в первую очередь.

— Отлично, — коротко бросила она. — Покажи, что с ним делать.

Он кивнул и принял боевую стойку. — Атакуй меня.

Она не заставила себя ждать. В её атаке не было ни грации, ни техники, которым он её учил. Была только слепая, яростная мощь. Она набросилась на него, нанося удары деревянным мечом с такой силой, что её плечи отдавались болью. Она не думала о защите, о стойке, о дыхании. Она думала только о его лице в зеркале, о его словах в столовой, о боли в глазах Лиама. Итан легко парировал её дикие выпады, его движения были экономными и точными.

— Слепо, — бросил он, отбивая очередной удар. — Ты тратишь силы впустую. Гнев без контроля — это просто истерика.

— Заткнись! — выкрикнула она, совершая новый яростный выпад.

Он отступил на шаг, и её клинок со свистом рассек воздух в сантиметре от его груди.

— Лучше, — произнёс он, и в его голосе прозвучала тень одобрения. — Но всё равно бесполезно. Ты хочешь ударить меня? Тогда перестань бить по воздуху. Целься в меня.

Его слова вонзились в неё, как раскалённые иглы. «Целься в меня». Это было именно то, чего она хотела. Не просто выместить злость, а ранить его. Заставить его почувствовать хотя бы крупицу той боли, что он причинил ей.

Она замерла, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, в висках стучало.

— Почему? — выдохнула она, и её голос снова дрогнул, но на этот раз от сдерживаемых эмоций. — Почему ты так со мной поступил? В столовой. Зачем говорить эти ужасные вещи?

Он не ответил сразу. Он стоял, наблюдая за ней, его собственное дыхание было чуть учащённым.

— Чтобы проверить границы, — наконец сказал он. — И чтобы показать тебе, кто я, когда отступаю в свою крепость. Устраивает ли тебя этот вид?

— Нет! — крикнула она, и это был крик из самой глубины души. — Потому что это ложь! И ты знаешь, что это ложь! Ты не тот, кем притворяешься! И самое ужасное… — её голос сорвался, — …что я начала видеть того, кто прячется за этой маской. И я не знаю, что с этим делать!

Слёзы, горячие и яростные, наконец хлынули из её глаз, смешиваясь с потом на её лице. Она снова бросилась на него, но на этот раз её удар был не слепым. Он был направленным. Она целилась не в его тело, а в ту стену, что он возвёл между ними.

Он парировал, но на сей раз его блок был жёстче. Их деревянные клинки столкнулись с громким стуком.

— Хорошо, — прошипел он, его глаза вспыхнули. Его собственное хладнокровие начало давать трещину под напором её эмоций. — Используй это! Вся эта ярость, вся эта боль! Не выплёскивай её, как дикое животное! Направь! Сожми в кулак и бей туда, куда нужно!

Она отступила, рыдая, но не от страха, а от ярости и отчаяния.

— Я не хочу бить! — закричала она ему в лицо. — Я хочу понять! Почему ты оттолкнул меня? После всего, что было! После зеркал, после подвала! Почему?

Он замер. Его лицо исказила гримаса борьбы. Он опустил свой тренировочный меч.

— Потому что это больно! — его собственный голос прозвучал хрипло, вырвавшись, казалось, помимо его воли. Он отбросил клинок, который звонко покатился по каменному полу. — Ты подходишь слишком близко, Аделаида. Ты видишь слишком много. И это невыносимо.

Они стояли друг напротив друга, оба тяжело дыша, оба без оружия, но битва была яростнее, чем когда-либо.

— Для кого? — прошептала она, слезы текли по её лицу. — Для кого это невыносимо? Для тебя? Или для меня?

— Для нас обоих! — он провёл рукой по лицу. — Ты думаешь, я не вижу, что творю с тобой? Ты думаешь, я не чувствую твою боль? Она эхом отдаётся во мне, как проклятие! Эта связь… она работает в обе стороны. И когда я причиняю тебе боль, я чувствую её. Когда ты смотришь на меня с этим… с этим пониманием, я чувствую себя обнажённым. И я не знаю, как с этим жить.

Это было признание. Большее, чем любое объяснение в любви. Это было признание в его собственной уязвимости, в его слабости перед ней. Аделаида медленно опустила свой меч. Её ярость угасла, сожжённая новым, щемящим чувством — не жалости, а странной, болезненной близости.

— Может, — тихо сказала она, её голос был охрипшим от слёз и крика, — нам стоит перестать пытаться жить с этим. Может, нам стоит просто… жить. И посмотреть, что из этого выйдет.

Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала война. Страх против надежды. Одиночество против риска быть понятым.

— Это самый опасный урок из всех, Аделаида, — прошептал он.

— Я знаю, — она сделала шаг к нему. — Но я готова его пройти. Если ты готов быть моим учителем.

Тишина в оружейной зале была густой, звенящей, будто наполненной невысказанными словами и неприкосновенными чувствами. Они стояли друг напротив друга, разделенные всего несколькими шагами, но эти шаги казались пропастью, которую боялся сделать каждый из них.

— Готов ли я? — наконец произнес Итан, и его голос был низким, лишенным привычной бархатистой язвительности. — Я потратил триста лет, чтобы построить стены, достаточно высокие, чтобы никто не мог через них перелезть. А ты не перелезаешь. Ты просто стоишь по ту сторону и смотришь. И стены начинают рушиться сами по себе.

Он сделал шаг. Не к ней. Просто шаг, чтобы сбросить напряжение, сковавшее его тело.

— Ты спрашиваешь, готов ли я их разрушить окончательно? — он покачал головой. — Нет. Не готов. Потому что я не знаю, что останется, когда пыль осядет. Возможно, ничего.

— А я не спрашиваю тебя разрушать их! — воскликнула Аделаида, и в ее голосе снова зазвучала страсть, но на этот раз не ярость, а отчаянная убежденность. — Я прошу тебя… позволить мне зайти внутрь. В эту твою крепость. Не как завоеватель. Как… гость.

Он резко рассмеялся. Коротко, сухо, без единой капли веселья.

— Гость? В моей голове? Ты не представляешь, какое это опасное место, Аделаида. Там не на что смотреть. Только пепел и лед.

— Я уже видела! Я видела боль. Я видела одиночество. Но я также видела нечто еще. Тот мальчик в подвале… он не совсем мертв. Иначе тебя бы не ранило то, что я могу видеть.

— Ты играешь с огнем, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучало предупреждение.

— А ты — со льдом, — парировала она, не отводя взгляда. — И, кажется, мы оба уже обожглись.

Он медленно, будто против своей воли, закрыл расстояние между ними.

— Что ты хочешь от меня, Аделаида? — Чего ты ждешь? Я не могу дать тебе нормальную жизнь. Я не могу быть тем мужем, о котором ты, должно быть, мечтала в детстве.

— Я перестала мечтать о нормальной жизни в тот день, когда мой отец подписал наш договор, — ответила она тихо, глядя прямо в его глаза. — И я не прошу тебя быть кем-то другим. Я прошу тебя… быть. Просто быть. Без масок. Без игр. Хотя бы на время. Хотя бы здесь, в этой комнате.

Он смотрел на нее, и в его взгляде бушевала настоящая буря. Страх был самым очевидным. Но под ним было что-то еще… ненасытное, древнее любопытство. Голод по чему-то настоящему после веков фальши. Он поднял руку. Медленно, давая ей все шансы отступить. Его пальцы дрожали. Он не касался ее лица, как делал это раньше. Он просто остановил ладонь в дюйме от ее щеки.

— Это ужасная идея, — прошептал он, но его рука не двигалась.

— Самые лучшие идеи всегда такие, — она не отпрянула. Она позволила себе чувствовать этот холод, этот страх, эту невероятную, душераздирающую уязвимость в его глазах.

Его пальцы все же коснулись ее кожи. Легко, почти невесомо. Она закрыла глаза, и единственная слеза скатилась по ее щеке и упала на его палец. Она не была горячей. На его ледяной коже она тут же замерзла, превратившись в крошечную бриллиантовую каплю. Он задержал дыхание, глядя на эту слезинку-кристалл на своем пальце, как на самое хрупкое и драгоценное сокровище, которое он когда-либо видел.

— Хорошо, — он произнес это слово так тихо, что это было похоже на шелест ветра. — Один урок. Один. Мы посмотрим, что из этого выйдет.

Он убрал руку, развернулся и ушел, оставив ее одну в оружейной. Прикосновение его пальцев горело на ее щеке ледяным ожогом, а в груди колотилось что-то горячее и трепетное, похожее на надежду, но более острое и опасное.

«Один урок».

Слова висели в воздухе, полные невысказанного значения. Это был не урок фехтования. Это было что-то неизмеримо более опасное. Урок доверия. Она медленно подняла руку и коснулась места, где его пальцы оставили невидимый след. Кожа была холодной, но под ней разливалось тепло. Противоречие, которое теперь, казалось, определяло всю их связь.

Она обернулась и увидела свой тренировочный меч, валявшийся на полу там, где она его бросила в порыве ярости. Она подошла и подняла его. Дерево было тяжелым и надежным в ее руке. Всего несколько недель назад его вес казался ей чужим и враждебным. Теперь он чувствовался… знакомым. Частью новой, сложной реальности, в которой она существовала. Она приняла стойку — не идеальную, не такую, как он учил, но свою собственную. Твердую. Укорененную.

— Хорошо Итан, — подумала она, глядя на дверь, в которую он исчез. — Давай посмотрим, чему ты научишь меня. И чему я смогу научить тебя в ответ.

Она начала отрабатывать удары. Медленно. Осознанно. Без слепой ярости, но и без прежней робости. Каждое движение было наполнено новым смыслом. Это была не просто техника. Это был язык. Способ говорить с ним, бросать ему вызов, понимать его. Она думала о его глазах в тот миг, когда он коснулся ее. О страхе. О надежде. И о том, как он смотрел на замерзшую слезу на своем пальце, будто видел в ней чудо. Ее гнев не исчез. Он все еще тлел где-то глубоко внутри, смешанный с болью от потери Лиама и с ужасом перед неизвестностью. Но теперь у него появилась цель. Направление. Она не позволит ему сжечь ее изнутри. Она превратит его в топливо. В клинок.

Она закончила упражнение, тяжело дыша. Тело горело, но разум был ясен. Впервые за долгое время она чувствовала не растерянность, а решимость. Страшную, опасную решимость, но свою собственную. Выйдя из Оружейной, она почти столкнулась с Марселем. Старый воин стоял в тени арки, его лицо было невозмутимым.

— Леди Аделаида, — кивнул он.

— Марсель, — ответила она, не сбавляя шага. — Кажется, мы с вашим господином заключили новое соглашение.

— Я заметил изменение в атмосфере, — сухо ответил он, шагая рядом с ней. — Стало… менее предсказуемо.

— Это плохо? — спросила она, бросая на него взгляд.

— Предсказуемость — удел крепостей и могил, — ответил Марсель. — Жизнь же, по определению, непредсказуема. Для кого-то это угроза. — Он на мгновение встретился с ней взглядом. — Для кого-то — шанс.

Он оставил ее у поворота к ее покоям. Аделаида продолжила путь одна, но с ощущением, что за ней наблюдает не только он. Сам замок, казалось, затаил дыхание, ожидая, какой будет ее следующий шаг.

Ее следующий шаг был прост. Она вернулась в свои покои, села у окна и достала из потайного кармана платок, в который был завернут локон белых волос и миниатюра маленького Итана. Она смотрела на серьезное личико мальчика, а в уме всплывал образ мужчины с глазами, полными бури.

«Хорошо», — мысленно повторила она свое обещание. — «Один урок.»

 Аделаида стояла у окна в своей гостиной, глядя на бескрайние серые тучи, нависшие над замком. Прошло три дня с того вечера в библиотеке. Три дня тишины. Итан исчез в лабиринтах своих покоев, и замок снова замер в выжидании. Она начала думать, что их хрупкое перемирие было лишь сном. Внезапно дверь распахнулась. На пороге стоял он. Но это был не тот Итан, которого она знала. На нем был простой, но безупречный темно-серый плащ, сапоги для верховой езды.

— Собирайся, — сказал он без предисловий. — Мы едем в город.

Аделаида от неожиданности потеряла дар речи.

— В... город? — переспросила она, как эхо. — Какой город?

— Единственный в моих владениях, достойный этого названия. Арденфель. У тебя есть полчаса. Надень что-нибудь... попроще. И теплее.

Он развернулся и исчез, оставив ее в полном недоумении. Поездка в город? Это и был его «урок»? Ровно через полчаса она спустилась во внутренний двор, где их ждала небольшая карета без гербов, запряженная парой крепких гнедых лошадей. Итан, уже сидевший внутри, откинул дверцу.

— Ты опоздала на две минуты, — заметил он, но в его голосе не было раздражения.

— Я выбирала «что-нибудь попроще», — парировала она, занимая место напротив. — Это оказалось сложнее, чем кажется.

Он усмехнулся — коротко, но искренне. Карета тронулась. Дорога заняла несколько часов. Сначала они ехали через мрачные, заснеженные леса, но постепенно пейзаж стал меняться. Появились признаки жизни: дымок из труб одиноких ферм, протоптанные дорожки. Аделаида не могла оторвать взгляд от окна. После недель заточения в каменном мешке каждый куст, каждое поле казалось чудом.

— Они не боятся? — спросила она, глядя на группу детей, игравших у дороги. Они с любопытством смотрели на карету, но не разбегались.

— Боятся, — ответил Итан, глядя в свое окно. — Но не до оцепенения. Они знают правила. Не нарушать границы. Платить налоги. И жить своей жизнью. Взамен получают мою защиту. Справедливая сделка.

Он говорил о своих подданных не как о собственности, а как о разумных сторонах договора. Это было ново. Вскоре вдали показались стены Арденфеля. Город был не большим, но крепким, выстроенным из темного камня, похожего на замковый. У ворот стража, узнав карету, молча пропустила их, лишь почтительно склонив головы. Внутри город оказался оживленным. Крики торговцев, запах свежеиспеченного хлеба и жареного мяса, смех, звон кузнечного молота. Воздух был густым и теплым от дыхания сотен людей. Итан вышел из кареты и протянул ей руку, чтобы помочь выйти. Его пальцы в перчатках были, как всегда, холодными, но жест был неожиданно галантным.

— Правило первое, — сказал он, когда они ступили на булыжную мостовую. — Никаких титулов. Для всех мы просто зажиточные торговцы из столицы.

— А правило второе? — спросила она, озираясь с жадным интересом.

— Смотреть и слушать. Это и есть урок.

Он повел ее по узким улочкам. Люди, кивая ему как знакомому, бросали на Аделаиду любопытные взгляды, но не более того. Видимо, его визиты в город не были редкостью, но вот спутница... это было ново. Он купил ей горячую лепешку с пряностями на рыночной площади. Она ела, стараясь не обжечься, а он стоял рядом, наблюдая за суетой с отстраненным, но не неприязненным видом.

— Ты часто здесь бываешь? — спросила она, облизывая пальцы.

— Когда позволяет время. И когда нужно проверить, не забыли ли они, кто здесь хозяин. — Он указал головой на группу пьяных наемников, шумно распивавших эль у таверны. Те, заметив его взгляд, мгновенно притихли и поспешно ретировались. — Видишь? Они помнят.

Потом он привел ее в маленькую, заваленную книгами и свитками лавку. Хозяин, старый, подслеповатый человек, при его виде не засуетился, а лишь кивнул.

— Лор... то есть, мастер Итан. Заказывали трактат по древней металлургии? Пришел.

— Спасибо, Арни, — Итан взял книгу, перелистал ее, заплатил щедро, не торгуясь. Он говорил со стариком о качестве чернил и переплета, и в его голосе не было ни капли высокомерия. Это был разговор равных.

Они вышли из лавки, и он вдруг остановился у лотка торговки безделушками.

— Выбирай, — сказал он ей.

— Что?

— Сувенир. Чтобы помнила, что мир не ограничивается стенами замка.

Она растерялась, перебирая дешевые бусы, зеркальца и брошки. И тогда ее взгляд упал на простой, отполированный камень с естественным отверстием посередине, подвешенный на простом кожаном шнурке. Он был цвета темного дыма, с вкраплениями, блестевшими на солнце, как крошечные звезды.

— Этот, — сказала она.

Он заплатил, взял амулет и, к ее удивлению, сам надел его ей на шею. Его пальцы на мгновение коснулись кожи у затылка, заставив ее вздрогнуть.

— Чтобы не заблудилась, — тихо произнес он, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое.

На обратном пути в карете они молчали. Аделаида держала в руках камень-амулет, чувствуя его вес. За окном проплывали сумерки, окрашивая снег в синие тона.

— Спасибо, — наконец сказала она, нарушая тишину. — За этот... урок.

Он смотрел в свое окно.

— Мир снаружи не лучше мира внутри, Аделаида. Он просто другой. В нем тоже есть жестокость, грязь и обман. Но в нем есть и жизнь. Простая, шумная, настоящая. — Он повернулся к ней, и в полумраке кареты его лицо было серьезным. — Не забывай об этом. Как бы ни было тяжело за стенами.

Она кивнула, сжимая амулет. Это был самый странный подарок, который она когда-либо получала. Он не дарил ей драгоценностей. Он подарил ей кусочек внешнего мира. Напоминание. И, возможно, надежду. Вернувшись в замок, Аделаида ожидала, что Итан сразу удалится в свои покои, как это обычно бывало. Но вместо этого он остановился в главном холле и повернулся к ней с задумчивым видом.

— Твой урок на сегодня еще не окончен, — сказал он, и в его глазах снова мелькнула та неуловимая искорка, что была утром. — Следуй за мной.

Он повел ее не в библиотеку и не в оружейную, а по длинному, редко используемому коридору в восточном крыле. Воздух здесь был теплее и влажнее. Он остановился перед высокой дубовой дверью с затейливой резьбой в виде виноградных лоз и, откинув тяжелый засов, распахнул ее. Аделаида застыла на пороге, пораженная. За дверью находилась оранжерея. Огромное помещение под стеклянным куполом, где в воздухе витал густой, сладкий аромат цветущих растений. Здесь росли не мрачные кровавоцветы, а нежные орхидеи, пышные розы, экзотические кустарники с яркими плодами. В центре бил маленький фонтан, а в ветвях деревьев щебетали привезенные с юга птицы.

— Это... невероятно, — прошептала она, делая шаг внутрь. Теплый, влажный воздух обволок ее приятной дремотой после уличного холода.

— Моя мать, — тихо произнес Итан, оставаясь у двери, — обожала цветы. Говорила, что они напоминают ей о доме. Эта оранжерея — ее наследие. Одно из немногих, что я... сохранил.

Он подошел к одному из кустов, усыпанных мелкими белыми цветами, и осторожно провел пальцем по лепестку.

— Она называла их «слезами ангела». Говорила, что они цветут даже в самый лютый мороз, если дать им достаточно тепла.

Аделаида наблюдала за ним, за его неожиданной нежностью с хрупкими растениями. Это был совсем другой человек.

— Почему ты показываешь мне это? — спросила она, подходя ближе. — После города... я думала, урок окончен.

Он не сразу ответил, срывая несколько цветков «слез ангела» и умело сплетая их в маленький веночек.

— Потому что ты сегодня сделала для меня нечто важное, — сказал он, наконец глядя на нее. Его серебряные глаза в мягком свете оранжереи казались почти теплыми. — Ты показала мне свой мир. Свое удивление. Свой... восторг. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я давно забыл, как это — видеть все впервые. Сегодня... ты напомнила мне.

Он протянул ей готовый цветочный веночек.

— А это... чтобы ты помнила, что даже здесь, в самом сердце льда, может цвести что-то прекрасное.

Аделаида с замиранием сердца приняла хрупкий подарок. Цветы были прохладными и нежными в ее пальцах, а их аромат пьянил сильнее любого вина.

— Спасибо, — прошептала она, и голос ее дрогнул от переполнявших ее чувств. — Это... самый красивый подарок, который мне кто-либо дарил.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Не обольщайся. Завтра я снова буду тем же тираном, что и всегда, — произнес он, но в его голосе не было прежней едкой колкости.

— Может быть, — сказала она, смелее глядя ему в глаза. — А может, и нет. Может, тиран тоже имеет право иногда делать милые подарки.

Он покачал головой, но не стал спорить. Вместо этого он провел ее к скамье у фонтана, и они сидели там в тишине, слушая, как журчит вода и щебечут птицы. Он рассказывал ей о растениях, о том, как ухаживать за ними, какие нужны заклинания, чтобы тропические цветы выживали в северной тьме. Он был снова учителем, но на этот раз его урок был о жизни, а не о выживании.

Когда они наконец вышли из оранжереи, в коридорах уже горели вечерние факелы. У дверей ее покоев он остановился.

— Сегодняшний урок окончен.

— Я усвоила его, учитель, — ответила она, но не удержалась и улыбнулась.

Он кивнул и уже собрался уходить, но обернулся.

— Аделаида.

— Да?

— Тот амулет... — он указал на камень у нее на шее. — Он не просто так понравился тебе. Это обсидиан. Вулканическое стекло. Оно... впитывает негативную энергию. Защищает владельца. — Он отвернулся. — Спи спокойно.

Он ушел, оставив ее с двумя подарками в руках — простым камнем-защитником и хрупким венком из цветов, напоминанием о том, что у чудовища может быть свое, глубоко спрятанное сердце. Войдя в свои покои, Аделаида бережно положила веночек в хрустальную вазу с водой, а затем подошла к зеркалу. На ее отражении висели два контрастных подарка — грубый, землистый камень и нежные, почти невесомые цветы. Два разных мира. Две разные стороны одного человека.

 Прошло три дня. Три дня выматывающего ожидания, которые растянулись в вечность. Итан исчез. Не было уроков, не было совместных трапез, не было даже случайных встреч в коридорах, от которых у нее замирало сердце и предательски теплела кровь. Была только пустота. И Марсель. Она ловила его в коридорах, подкарауливала, вставая на пути его бесшумного хождения по замку.

— Где лорд?

— Лорд занят, миледи.

— Когда он примет меня?

— Лорд готовится.

Его лицо было каменной маской, еще более непроницаемой, чем обычно. Готовится. Это слово стало навязчивым ритмом, под который ночами билось ее сердце, превращаясь в комок нервов у нее в горле. Готовится к чему? — этот вопрос сверлил ее изнутри. К походу на мать? К финальной битве с призраком, что держал его в своих тисках? К окончательному разрыву с ней? Или просто к тому, чтобы снова надеть свою главную, самую прочную маску — Коллекционера, и захлопнуть дверь в ту хрупкую, прозрачную оранжерею доверия, что он на мгновение приоткрыл?

Аделаида бродила по своим покоям, как загнанная зверюшка. Ее пальцы, будто помимо ее воли, сами находили обсидиановый амулет на ее шее. Камень был холодным, гладким, как лед. Но если прижаться к нему щекой и замереть, глубоко внутри, казалось, можно было уловить слабую пульсацию. Его подарки стали изощренными орудиями пытки. Увядающие «слёзы ангела» на ее столе, их белые лепестки напоминали о том дне. О том, как его голос, обычно стальной, дрогнул, зазвучал надтреснуто, когда он говорил о матери. А этот проклятый амулет он был вечным напоминанием о его страхе. О его желании защитить ее, даже когда он сам был ее главной угрозой. Защитить от самого себя.

Он боится, — пронеслось в ее голове в сотый раз, и эта мысль была одновременно пугающей и пьяняще-сладкой. Не меня. Не моей силы. А той власти, что я над ним имею. Власти видеть его настоящим. Разглядеть ту щель в его доспехах. И он пытается сбежать. Заморозить это. Убить, пока оно не убило его.

Она ненавидела эту свою власть. Ненавидела то, как ее тело, ее предательское, слабое тело, откликалось на его приближение против ее воли. Как по ее коже бежали мурашки от одного звука его шагов. Как ее собственная ярость, праведная и очищающая, внезапно смешивалась с чем-то густым, темным, жаждущим.

Это болезнь, — убеждала она себя, сжимая амулет в кулаке так, что острые края камня впивались в ладонь, причиняя короткую, ясную боль. Отрава, которую он в меня влил, капля за каплей. Сладкий яд. И я должна найти противоядие. Должна.

Но противоядие было там, за этой дверью. В его покоях. В его истине.

На четвертый день ее терпение, вытянутое как струна до звенящего предела, лопнуло. Не с громким треском, а с тихим, отчаянным щелчком где-то глубоко внутри, после которого наступила странная, хрустальная ясность. Она больше не могла быть пассивной зрительницей в этом извращенном спектакле его внутренней войны. Она была его женой. По договору, по принуждению, но была. Она вложила в эти отношения слишком много — свою ярость, свою боль, свои унижения, свои крошечные, опаленные надежды. Пришло время потребовать ответы. Взять их. Решение придало ей сил. Она выпрямила плечи и вышла из своих покоев. Коридор, ведущий в его крыло замка, был пуст и казался темнее обычного. Факелы горели приглушенно. Длинные, уродливые тени на стенах колыхались и извивались, будто наблюдая за ней, шепчась у нее за спиной.

Повернись, — яростно шептал голос разума, голос самосохранения. Вернись в свою комнату. Запрись. Он этого и ждет. Он проверяет твою стойкость, твои границы.

Нет, — отвечало что-то другое, темное, упрямое и жаждущее. Я должна посмотреть в глаза тому чудовищу, которое он прячет. Должна увидеть, что скрывается за этой маской. И посмотреть, не дрогну ли я. Доказать это ему. И себе.

Каждый шаг по холодному камню отдавался в ее висках. Сердце колотилось где-то в горле, учащенно и громко. Она чувствовала, как потеют ладони, и сжала их в кулаки, вонзив ногти в кожу.

Вот и его дверь. Массивная, из темного дуба, с железными накладками. Дверь в его логово. Она постучала. Сначала тихо, почти вежливо, как подобает незваной гостье. Стук получился робким, заискивающим. Это ее взбесило.

Она постучала снова. Громче. Настойчивее. Как имеет право стучать жена. В ответ — лишь гробовая тишина из-за двери, такая густая, что, казалось, можно было упереться в нее руками.

— Итан, я знаю, что ты там! — ее голос прозвучал громко и чётко, разрезая могильную тишину коридора. Внутри все сжалось в комок. — Открой. Мы должны поговорить.

Ничего. Только ее собственное учащённое дыхание, свистящее в абсолютной тишине. И тогда ярость, знакомая, горькая, как полынь, закипела в ней, смешиваясь с обидой и леденящим страхом. Ее пальцы снова, сами собой нашли амулет. Холодный камень. Его страх. А где ее? Она схватилась за массивную железную ручку. Ледяное прикосновение металла обожгло кожу. Она толкнула. Дверь не была заперта. Она подалась внутрь с тихим, скрипучим стоном.

Комната была погружена в глубокий полумрак. Шторы на огромных окнах были задернуты наглухо, не пропуская ни лучика дневного света. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахом старого вина. В центре комнаты, у большого зеркала в позолоченной, замысловатой раме, стоял он. Спиной к ней. Неподвижный, как статуя. Он не смотрел в свое отражение. Он всматривался в бездну за ним, в то, что видел только он.

— Я не приглашал тебя, — произнес он, не оборачиваясь. Его голос был глухим, лишенным всяких интонаций.

Звук его голоса, после дней тишины, ударил по ней, как хлыст. И предательская волна тепла прокатилась по ее животу. Ненавижу. Ненавижу себя за это.

— Ты много чего не делаешь, — парировала она, переступая порог и с силой захлопывая дверь за спиной. Громкий, финальный щелчок замка гулко отдался в тишине. — Но это не значит, что я буду вечно ждать у двери, как преданный пес, пока ты решаешь, какую роль сегодня играть. Доброго учителя? Жестокого тюремщика? Рассказчика трогательных историй?

Он медленно, очень медленно обернулся. И она едва сдержалась, чтобы не ахнуть от ужаса.

Он был бледен, как полотно. Кожа на его скулах натянулась, обнажая изящные, но жестокие линии. Глубокие, фиолетовые тени легли под глазами, говоря о бессонных ночах, о борьбе, о агонии. Его серебряные глаза, обычно такие пронзительные, яркие, были тусклыми, потухшими, словно пепел после пожара. Но в их глубине, в самых зрачках, тлели крошечные угольки чего-то дикого, необузданного, почти безумного. На нем не было привычного камзола, лишь простая черная рубашка из тонкой ткани, расстегнутая на груди. Обнаженная бледная кожа, ключицы, и следы старых шрамов. Тонкие, белые линии, рассказывающие свою безмолвную историю боли.

— А какая разница? — он развел руками, и в этом жесте была не театральность, а бесконечная, изматывающая усталость и раздражение. Он был изможден до предела.

— Я устала! — выкрикнула она, делая шаг вперед. Шелк ее платья зашуршал по каменному полу. — Я устала от этих качелей, Итан! От твоих подарков, за которыми неизменно следуют новые пытки! От твоей нежности, которую ты тут же, испугавшись, отбрасываешь, словно обжегшись о собственную слабость! Я больше не могу! Что ты хочешь от меня, в конце концов? Добей уже! Сломай окончательно или… или отпусти! Но прекрати эту пытку неопределенностью!

Она стояла, вся дрожа от выплеснутых эмоций, грудь высоко вздымалась от гнева.

— Ты думаешь, это пытка для тебя? — его голос был низким, плоским, безжизненным, и от этого становилось только страшнее. Он сделал шаг вперед. Всего один. Но он был таким властным, что она инстинктивно отступила, чувствуя, как спина упирается в прохладную деревянную панель стены. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь. Ты хочешь увидеть меня настоящего? Хорошо. — Он кивнул, и в его потухшем взгляде что-то шевельнулось. — Давай я покажу тебе его. Того, что три дня сидел в этой комнате, в этой самой темноте, и пытался вырвать из себя клещами все, что ты в нем пробудила. Того, что слышит твои легкие, нерешительные шаги в коридоре и желает ринуться к двери, вырвать ее с петлями, но не может, потому что знает — одно прикосновение, один твой взгляд, и все, все его укрепления рухнут. Того, чьи руки помнят вес и текстуру сотен чужих сердец, но дрожат, как у юнца, от мысли прикоснуться к тебе без гнева, без этой проклятой, спасительной ярости.

Он стоял так близко, что она чувствовала исходящий от него холод.

— Покажи, — бросила она вызов, подняв подбородок, хотя все внутри сжималось от ужаса. Ее голос дрожал, но не от страха, а от ярости. Ярости на него, на себя, на эту невыносимую, мучительную связь, что их связывала.

Он замер. Абсолютно. Даже пылинки в луче света от канделябра, казалось, застыли в воздухе. И в этой звенящей неподвижности было что-то более угрожающее, чем любое резкое движение. Воздух в комнате сгустился, стал тягучим, сладковатым, с привкусом металла и тления.

Он не дышит. Боже правый, он даже не дышит. Что я наделала? Зачем я полезла в клетку к голодному зверю? Почему я не осталась в своих покоях, почему не сидела тихо, как мышь?

И тогда он рассмеялся. Тихий, низкий, глубокий звук, который, казалось, исходил не из его горла, а из самих глубин земли. В этом смехе не было ни капли веселья. Была лишь леденящая насмешка. Над ней. Над ситуацией. Над самим собой. И от этого мурашки побежали по ее коже еще быстрее, холодный пот выступил на спине.

— По-ка-жи, — повторил он ее слово, растягивая каждый слог, смакуя его на языке, как гурман смакует дорогое, выдержанное вино. Его голос волшебным образом преобразился. Из него ушла усталость, исчезла надтреснутость. Теперь он звучал бархатно, глубоко, обволакивающе. И смертельно опасно. — Ты действительно этого хочешь, моя маленькая мятежница? Уверена ли ты в этом на все сто? Потому что наша милая игра в кошки-мышки, кажется, нравилась тебе куда больше.

Он сделал шаг. Не резкий, не агрессивный. Плавный, грациозный, кошачий. Его осанка изменилась. Он не просто выпрямился во весь свой немалый рост — он расправил плечи, и комната внезапно, физически ощутимо, стала меньше. Стены сдвинулись. Потолок опустился. Как будто он не просто человек, а некая темная сущность, заполнившая собой все доступное пространство.

Он не стал сильнее. Он всегда был таким. Сильным. Опасным. Хищником. Просто сейчас… сейчас он наконец-то перестал прятаться. Перестал притворяться. Что я тут делаю? Какой бес меня дернул прийти сюда?

— Три дня. Я дал тебе три дня свободы, Аделаида. Три дня возможности убежать, одуматься, спрятаться за широкую, честную спину своего верного рыцаря. Но нет. Ты пришла сама. Ломишься в мою берлогу, в мое последнее убежище, с требованием… чего? Ласки? Объяснений? Или правды? — Он усмехнулся снова, коротко и беззвучно, и его глаза, эти серебряные бездонные глубины, вспыхнули холодным светом. — Что ж. Так вот она, правда, какой ты ее жаждешь. Я устал бороться. С тобой. С этим хаосом, что ты внесла в мой выверенный, идеальный порядок. Ты хотела растопить лед, Аделаида? Так знай же. Лед не тает. Он не становится водой. Он трескается. С грохотом. А из черных, зияющих трещин вырывается нечто такое древнее и темное, что может поглотить, стереть в пыль весь твой жалкий, теплый, полный надежд мирок.

Он оказался перед ней так близко, что она почувствовала не тепло, а холод, исходящий от его тела. Пах темной, безжалостной ночью. Беззвездной, бесконечно одинокой, холодной ночью, обещающей лишь забвение.

Я должна бежать. Сейчас же. Сию секунду. Повернуться, дернуть за ручку и бежать без оглядки. Почему мои ноги вросли в пол? Почему они не слушаются?

— Ты говорила о качелях, — его голос стал тише, интимнее, и от этого становилось только страшнее и слаще. Господи, прости ее, слаще. Он медленно, с наслаждением наблюдая за малейшим изменением ее выражения, поднял руку. Он не двигался резко, давая ей время отпрянуть. Но она не могла. Она была заворожена. Тыльной стороной пальцев он провел по ее щеке, от виска к подбородку.

Прикосновение было обжигающе-холодным. Она вздрогнула всем телом, и тут же, предательски, по всему ее телу разлилось тепло. Низ живота сжался от спазма желания. Нет. Нет, нет, нет. Только не это. Не поддавайся.

— Это не качели, — прошептал он, его дыхание коснулось ее губ. — Это маятник. Огромный, чугунный маятник, отсчитывающий секунды до часа расплаты. И он только что качнулся. Окончательно. И безвозвратно. В мою сторону.

Его пальцы скользнули с ее щеки на шею, к тому месту, где под тонкой кожей бешено, как птица в клетке, пульсировала ее кровь. Он не давил. Не душил. Его пальцы просто лежали там, холодная, неоспоримая метка собственности, чувствуя, как жизнь выстукивает в ее венах свой испуганный, учащенный ритм.

Он чувствует мой страх. Чувствует, как предательски горит моя кожа. И ему… о Боже… ему это нравится.

 — Ты спрашивала, к чему я готовлюсь? — прошептал он, его губы оказались в сантиметре от ее уха. Его дыхание было ледяным, оно заставляло мурашки бежать по ее шее. — Я готовился принять решение. Самый важный выбор в моей жизни. Оставить тебя в покое, отступить, замуровать себя обратно в свой саркофаг или взять то, что мое по праву. И ты знаешь, что? Ты приняла это решение за меня. Своим приходом. Своим дерзким, глупым, прекрасным вызовом.

Его пальцы, лежавшие на ее шее, слегка сжались. Всего на миллиметр. Не чтобы причинить боль, не чтобы перекрыть дыхание. Нет. Это было демонстрацией. Напоминанием о том, кто здесь контролирует ее жизненный ритм, ее дыхание, ее пульс. Он мог. И она, и он — оба это знали.

— Ты хотела видеть мое сердце, Аделаида? — его голос стал обволакивающим, как бархат, в котором тонешь. — Но у Коллекционера, моя дорогая, нет сердца. Его вырвали давно. Есть только сокровищница. Темная, бесконечная, полная того, что я забрал у этого мира. И знаешь, что? Ты в ней теперь главный экспонат. Жемчужина невероятной ценности. Не гостья. Не жена по договору. — Он отстранился на дюйм, чтобы посмотреть ей в глаза, и его взгляд был пожирающим, лишенным всего человеческого, кроме голода. — Трофей. Единственный, которого я жаждал не взять силой, не сломать, а чтобы он отдался сам. Добровольно. И ты только что это сделала. Переступив этот порог.

— Я не вещь! — выдохнула она, и это прозвучало слабо, почти как стон. Она попыталась вырваться, упереться ладонями в его грудь, оттолкнуть эту каменную стену. Ее пальцы впились в тонкую ткань его рубашки, чувствуя под ней твердые, как сталь, мышцы и выпуклости старых шрамов. Это было бесполезно. Как попытка сдвинуть гору.

— В этом-то и заключается твоя истинная, уникальная ценность, — прошипел он, и его лицо наклонилось еще ближе. Их лбы почти соприкоснулись. Она чувствовала его ледяную кожу. — Ты — бунт, который я покорил. Живой, пылающий огонь, который я поймал в свои ладони. И ты знаешь, что я сделаю с этим огнем? Я не дам ему угаснуть. Я буду подпитывать его, буду раздувать. И ты будешь гореть для меня. Только для меня. До самого конца.

Он резко отпустил ее шею, но прежде чем она успела сделать вдох, его руки обхватили ее талию и с силой притянули к себе так близко, что между ними не осталось и просвета. Она почувствовала каждую мышцу его торса, каждую напряженную линию его бедер. Она почувствовала его. Жесткое, требовательное возбуждение, прижатое к ее низу живота через слои ткани. Волна жара, стыда и такого острого, животного влечения, что у нее потемнело в глазах, захлестнула ее. Это было откровенно, лишено всякой романтики. Ее тело, ее предательское тело, откликалось на это. Внутри все сжалось и заныло с мучительной, унизительной нежностью.

— Ты говорила о пытке неопределенности? — Его губы скользнули по ее виску, к мочке уха. Он говорил тихо, его голос был хриплым от сдерживаемого напряжения. — Забудь. Она окончена. Точка поставлена. Теперь все определено. Ты — моя. Твоя ярость — моя. Твой страх — мой. Твое ненавистное влечение ко мне — мое. Твое дыхание — мое. Я собирал сердца, Аделаида, коллекционировал их, как безумец, и не понимал, зачем. Теперь понимаю. Это была всего лишь репетиция. Подготовка. Тренировка перед тем, чтобы собрать в свою коллекцию тебя. Целиком. Твою душу, твой разум, твое тело.

Его рука скользнула вниз по ее спине, сильная, властная ладонь прошлась по позвонкам, к самому основанию ее позвоночника, и прижала ее таз к его бедрам с такой грубой силой, что у нее вырвался сдавленный стон. Одной рукой он продолжал держать ее, а другой запустил пальцы в ее волосы, срывая шпильки, и оттянул ее голову назад, вынуждая подставить горло. Она была полностью в его власти, ее тело выгибалось дугой, грудь выпятилась вперед, а низ живота все также был прижат к нему, к этому источнику и боли, и наслаждения.

«Нет. Нет, это не я. Это не мое тело. Оно предает меня, оно горит, оно хочет его, а я ненавижу его. Я ненавижу его больше всего на свете. Так почему же я не отталкиваю его? Почему мои руки впиваются в его плечи, а не бьют по лицу»?

— Вот видишь, — он прошептал ей в ухо, его голос был полон темной торжественности. — Твое тело понимает меня куда лучше, чем твой упрямый, мятежный разум. Оно знает своего хозяина. Оно жаждет своего хозяина.

«Он слышит, как стучит мое сердце, и видит, как дрожат мои руки. И ему это нравится. Ему нравится моя слабость. Ему нравится, что я горю от его прикосновений, хотя всей душой ненавижу его».

От этого прозвища, сказанного с такой сладкой ядовитостью, по ее коже пробежали мурашки. Стыд и ярость смешались с таким интенсивным возбуждением, что она почувствовала головокружение. Она не смогла бы вымолвить ни слова, даже если бы попыталась.

И тогда он отпустил ее.

Что? Почему он...?

Одним плавным, безмятежным движением он разжал пальцы в ее волосах, убрал руку с ее спины и отступил на шаг. Внезапно образовавшаяся пустота была шокирующей, как ледяной душ. Аделаида едва удержала равновесие, ее ноги подкосились, и она с трудом оперлась о стену за спиной. Воздух снова хлынул в легкие, обжигая их.

«Останови это. Скажи что-нибудь. Оскорби его. Ударь. Что-нибудь! Но мои губы немеют, а тело все еще помнит его прикосновения...»

Он стоял в двух шагах, наблюдая за ней. На его лице не было ни страсти, ни гнева. Только холодная, довольная ухмылка, играющая в уголках его губ. Он выглядел как кот, который только что поиграл с мышкой и отступил, чтобы полюбоваться ее смятением.

«Он играет со мной. Это все лишь игра. А я... я была так близка к тому, чтобы сдаться. О, Боже, я была готова просить его...»

— Но дисциплина, — произнес он мягко, его голос вновь обрел ту опасную, бархатную интонацию, — это основа всякого обучения. А ты сегодня была очень, очень непослушной. Ворвалась сюда без приглашения. Предъявляла требования.

«Непослушной? Он говорит со мной, как с собакой? Как с рабыней? Задрожи, маленькая мятежница. Задрожи от ярости. Но почему вместо ярости во рту вкус пустоты?»

Он медленно провел рукой по своему мундштуку, поправляя его, хотя на нем не было ни камзола, ни мундштука. Это был просто жест, наполненный спокойствием.

— И за это награда... откладывается. Усмири свой пыл. И свой гнев. Подумай о том, что ты сегодня чуть не получила... и о том, что ты потеряла, осмелившись потребовать это.

«Потеряла? Я ничего не теряла. У меня ничего не было. Но почему тогда эта пронзительная, унизительная пустота внутри? Почему мне кажется, что он забрал что-то, чего у меня никогда не было?»

Он повернулся и медленно пошел к своему креслу у камина, спиной к ней, как будто она уже перестала существовать. Как будто та буря страсти и гнева, что бушевала секунду назад, была лишь миражом.

Нет. Так нет. Он не может просто... уйти. Свести все к тому, что я — развлечение, которое ему наскучило. Он не может оставить меня с этим чувством... этой пустотой.

Аделаида выпрямилась, оттолкнувшись от стены. Ноги еще дрожали, в висках стучало, но ярость — гордая, чистая, не замешанная на желании давала ей силы. Она не позволит ему закончить на этой ноте.

— Знаешь, что самое забавное, Итан? — ее голос прозвучал хрипло, но четко.

Он замедлил шаг, но не обернулся.

— Ты говоришь о трофеях, о сокровищнице, — она сделала шаг вперед, ее пальцы сжали складки платья. — О том, как жаждешь меня, как никого прежде. Ты строишь из себя бога, раздающего награды и кары.

Он остановился, его спина оставалась напряженной.

— Но это ведь неправда. — Она позволила себе горькую, почти жалостливую улыбку, хотя он ее и не видел. — Все эти театральные жесты, эта игра в Коллекционера, который решил проявить милость и отступить. Это не сила. Это трусость.

Теперь он медленно повернулся. В серебряных глазах бушевала буря. Он не ожидал этого.

— Ты испугался, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю накопившуюся горечь. — Не меня. А того, что будет после. Ты довел меня до края, заставил забыть обо всем, кроме тебя... и испугался, что в следующий миг ты сам забудешь, кто ты есть. Что твоя собственная маска спадет насовсем. Ты отступил не для того, чтобы наказать меня. Ты отступил, чтобы спасти себя. От меня. От этого.

Она обвела рукой пространство между ними, полное невысказанного напряжения.

— Так что не обманывай себя, мой лорд. Ты не хозяин положения. Ты — беглец на собственной войне. И сегодня ты просто струсил.

Она не стала ждать ответа. Не стала смотреть, как ее слова достигли цели. Собрав остатки достоинства, Аделаида развернулась и вышла из комнаты, не оглядываясь, оставив его одного в полумраке с горьким привкусом ее правды. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Аделаида не побежала. Она пошла. Медленно, выпрямив спину, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь леденящей яростью. Ее слова висели в воздухе за ее спиной, как отравленные дротики, впившиеся в его самолюбие.

«Трус. Беглец. Пусть подавится ими», — думала она, сжимая кулаки. Пусть сидит в своем логове и пережевывает эту правду, пока не поймет, что я вижу его насквозь. Она ждала, что дверь распахнется, что его шаги громко зазвучат в коридоре, что он силой затащит ее обратно и докажет, что она ошибается. Но за спиной была лишь тишина. Глубокая, звенящая, пугающая. Он сумасшедший. Абсолютно безумный. Все эти дни он был другим — уязвимым, почти сломленным, позволял себе моменты слабости. А теперь он вел себя как настоящий тиран. Что с ним случилось за эти дни? Что превратило его из человека, который дрогнувшим голосом говорил о матери, в этого... этого монстра?

Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком.

Итан

Итан не двинулся с места. Секунду, другую. Воздух в комнате все еще вибрировал от ее присутствия, от запаха ее кожи, смешанного с ее гневом. И ее слова. Ее дерзкие слова.

«Трус».

Всего четыре дня понадобилось, чтобы сгореть дотла и возродиться из пепла. Первые два дня он провел в ярости — на себя, на мать, на весь мир. Но на третий день что-то щелкнуло. Он смотрел на свое отражение в витрине оружейного зала и вдруг осознал: он позволяет прошлому определять себя. Позволяет той давней боли диктовать, кем ему быть. Это было похоже на пробуждение. Он не просто пережил предательство — он выковал из него свою силу. И Аделаида... ее дерзость, ее неповиновение стали тем катализатором, что вернул ему эту память. Она смотрела на него не как на жертву обстоятельств, а как на равного соперника. И он наконец-то вспомнил, кто он на самом деле.

Уголок его рта дрогнул в едва заметном, непроизвольном спазме, в котором читалось нечто большее, чем просто раздражение. Не ярость бушевала в нем — ярость была простой, почти примитивной эмоцией. Это было нечто иное, более глубокое и знакомое. Та самая холодная, удушающая тяжесть в груди, что поселилась в нем с того самого дня, как она впервые назвала его «монстром», глядя на него не с подобострастием, а с вызовом, равным его собственному. Он медленно, почти церемониально подошел к столу, где стоял хрустальный графин с остатками виски. Лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, играл в гранях стекла, когда он наливал в стакан ровно столько золотистой жидкости, чтобы ощутить ее вес на ладони. Он вращал бокал, наблюдая, как огоньки камина пляшут в темной глубине напитка.

«Ты отступил, чтобы спасти себя. От меня».

О, как она заблуждалась.

Он отступил не потому, что испугался. Он отступил, потому что в тот момент, когда ее тело ответило на его прикосновение, а в ее глазах читалась не только ненависть, он понял: этого мало. Сломать ее сопротивление было бы слишком просто. Слишком обыденно. Как сорвать редкий цветок и засушить его между страницами. Он собирал такие трофеи всю жизнь. Но Аделаида она была иной. Его пальцы инстинктивно сжали хрусталь стакана, когда в сознании всплыл образ Лиама. Этого простодушного, прямолинейного солдафона с его примитивным кодексом чести. Мысль о нем вызывала не ревность — нет, это чувство было слишком жалким и недостойным. Это было нечто иное — холодное, безжалостное неприятие самой возможности, что кто-то, особенно это ничтожество, может считать себя достойным стоять рядом с ней. Что она может смотреть на того с тем доверием и теплотой, которых он, Итан, был намеренно лишен. Он поставил стакан на полированную поверхность стола. Звук, чистый и звонкий, громко прозвучал в тишине.

Хорошо, маленькая мятежница. Ты хотела увидеть настоящего меня? Эта версия больше не боится самой себя. Не бежит от прошлого. Она принимает его.

Повернувшись от окна, Итан позволил себе ту самую улыбку, что так пугала Аделаиду — не лишенную притягательности, но лишенную тепла.

Аделаида

Аделаида не помнила, как добралась до своих покоев. Она шла, не видя ничего перед собой, не чувствуя под ногами пола. Все ее существо было наполнено странной пустотой, как будто после громового раската, когда в ушах еще стоит звон, но мир уже замер в ожидании следующего удара.

Он сумасшедший. Совершенно, абсолютно безумен, — билось в такт ее бешено стучащему сердцу. Но даже мысленный шепот звучал неубедительно. Это было не безумие. Это было нечто более страшное — холодная, расчетливая ясность. Та самая, что светилась в его глазах, когда он отступал, оставляя ее один на один с бурей, которую сам же и вызвал. Она заперла дверь на ключ, прислонилась к ней спиной и наконец позволила себе дрожать. Колени подкашивались, руки тряслись. Она провела пальцами по шее, по тому месту, где его губы оставили невидимый, но обжигающий след. Почему? — стучало в висках. Почему он так изменился? Всего несколько дней назад он был уязвимым, почти... человечным. А теперь...

Воспоминание о том, как он говорил о матери, о своей боли, теперь казалось обманчивым сном. Или это был обман? Может, все это время он лишь играл роль, подбирая ключики к ее душе, чтобы теперь вот так, цинично и жестоко, продемонстрировать свою власть?

«Но тогда зачем отступать?» — упрямо спрашивал себя внутренний голос. — «Зачем доводить до предела, видеть мою слабость, чувствовать, как я...».

Она сжала веки, пытаясь подавить стыдливую волну жара, накатившую при воспоминании о том, как ее тело откликалось на его прикосновения. Как она поддалась, и просто уйти? Это не укладывалось в логику тирана. Тиран брал бы силой. Это была какая-то иная, более изощренная игра. И тот факт, что она не понимала ее правил, пугала больше всего.

Следующее утро пришло слишком быстро. Аделаида почти не сомкнула глаз, ворочаясь в постели и прокручивая в голове вчерашнюю сцену. Солнечный свет, льющийся в окно, казался насмешкой. Мир продолжал жить, словно ничего не произошло. Когда горничная принесла завтрак, на серебряном подносе рядом с кофейником лежал небольшой сверток из темной, грубой бумаги, перевязанный простым шпагатом. Ни записки, ни опознавательных знаков.

Сердце Аделаиды екнуло. Это он.

Она с недоверием потрогала сверток, словно ожидая, что он обожжет ей пальцы. Что еще? Камень? Отравленный клинок? Развернув бумагу, она замерла. Внутри лежала засохшая, хрупкая веточка «слеза ангела». Тот самый цветок, что он подарил ей когда-то. Теперь он был мертв. Высушен до состояния праха. Это было не напоминание. Это был приговор. Намек на то, что хрупкое перемирие между ними окончено. Что все те ростки чего-то иного, что начали пробиваться, были безжалостно вырваны с корнем.

«Он издевается», — с горечью подумала она, сжимая в руке хрупкие остатки цветка. — «Показывает, что может не только дарить, но и забирать. Убивать».

 И самое ужасное, что этот безмолвный удар достиг цели. Глупая боль сжала ее горло. Она швырнула веточку в камин и наблюдала, как тот самый огонь, что он в ней разжег, поглотил этот жестокий подарок.

Итан

В это же время Итан в своем кабинете отдавал распоряжения Марселю. Его тон был ровным, деловитым, без тени вчерашнего напряжения. Он стоял у карты своих владений, но его взгляд был обращен внутрь себя, к тому новому пониманию, что кристаллизовалось за четыре дня затворничества.

Она назвала меня трусом, — холодная мысль, отполированная до остроты лезвия, пронеслась в его сознании. Она увидела отступление и приняла его за слабость. Горькая улыбка тронула его губы. Если бы она знала, какая сила требуется, чтобы отступить, когда каждая клетка тела хочет ее.

— Распорядись, чтобы в покоях миледи ежедневно появлялись свежие цветы, — сказал он, не глядя на слугу, его голос был низким и ровным, словно он обсуждал поставки провизии. — Только не «слезы ангела». Что-нибудь более радостное. Подсолнухи, например.

Пусть попробует выбросить их, — пронеслось у него в голове, пока Марсель молча склонял голову.

— Слушаюсь, милорд. Будет исполнено.

— И, Марсель, — Итан наконец оторвал взгляд от карты и посмотрел на слугу. — С сегодняшнего дня все письма, адресованные миледи, прежде доставлять ко мне. Входящие и исходящие.

«Прости, маленькая мятежница», — мысленно обратился он к Аделаиде. — «Но твоя переписка с внешним миром, особенно с этим... Лиамом, отныне становится частью игрового поля. И все правила на этом поле устанавливаю я».

Марсель снова склонил голову, не выразив ни малейшего удивления.

— Как пожелаете.

Когда дверь за слугой закрылась, Итан медленно подошел к окну. Его план был не просто тактикой. Это была исповедь, которую он боялся произнести вслух. Каждый подсолнух, каждое прочитанное письмо, каждый ее вздох, о котором ему доложили, — все это были кирпичики в стене, которую он возводил вокруг нее. Не чтобы запереть. Чтобы защитить. Чтобы сделать своим единственным, самым главным и навсегда охраняемым сокровищем.

«Ты назвала меня трусом», — его отражение в стекле было серьезным. Но только трус позволил бы уйти тому, что стало... важно. И в этом признании, сделанном лишь в глубине души, была его главная победа и главное поражение. Он больше не мог прятаться за маской безразличия. Эти странные, болезненные, всепоглощающие чувства к ней требовали действия. И он действовал. Так, как умел. — «Пусть она видит в этом тиранию. Со временем... она поймет».

Аделаида

Следующие несколько дней стали для Аделаиды испытанием на прочность. Замок, казалось, жил по новым, негласным правилам, установленным Итаном. Но Аделаида не собиралась покорно принимать эти правила. Внутри нее зрела ответная буря. Утро начиналось с того самого подсолнуха. В очередной раз, глядя на его навязчиво-яркие лепестки, она не стала его выбрасывать. Вместо этого она дождалась, когда горничная выйдет, подошла к цветку и спокойно, методично начала обрывать с него лепестки, один за другим.

«Любит. Не любит. Ненавидит. Играет. Контролирует. Сходит с ума», — с каждым лепестком она мысленно бросала ему обвинение. Когда от цветка осталась лишь голая, темная сердцевина, она аккуратно собрала все лепестки в небольшую шелковую салфетку, перевязала ее черной ленточкой и велела служанке отнести этот «подарок» лорду Итану без каких-либо объяснений.

«Попробуй разгадай этот код, мой дорогой супруг», — с горьким удовлетворением подумала она. Пусть знает, что я не намерена быть пассивной мишенью.

День приносил новые столкновения. Когда они встречались в коридорах, она первая нарушала его спокойствие. Вместо того чтобы молча проходить мимо, она останавливалась и с легкой, язвительной улыбкой говорила:

— Надеюсь, мой скромный «ответ» на ваши цветы доставил вам удовольствие, милорд. Я старалась вложить в него всю глубину моих чувств.

Или, проходя мимо него в библиотеке, она могла бросить через плечо.

— Эти подсолнухи... они такие одинокие, не находите? Всегда тянутся к солнцу, но никогда его не достигают. Напоминают мне кого-то.

Она видела, как на его идеально бесстрастном лице проступала легкая тень. Как мускул на его щеке подрагивал. Это была крошечная победа, но она была так сладка.

Но ее главный удар был вечерним. Она знала, что Итан каждый вечер в одиночестве пьет вино в бальном зале, глядя на портреты своих предков. Итан стоял у высокого арочного окна, в руках у него был бокал с темно-рубиновым вином. Пустынный бальный зал был погружен в полумрак, лишь несколько канделябров отбрасывали трепещущие тени на паркет. Он наслаждался тишиной, которая была ему единственным верным спутником все эти годы. Тишину нарушил звонкий, беззаботный смех. Итан замер, не поворачиваясь. Ему не нужно было видеть источник, чтобы узнать его. Аделаида.

Он медленно обернулся. И увидел ее в дверях зала. Она вошла не одна. Рядом с ней был тот самый молодой оруженосец — Лука, кажется. Юноша с нагловатой улыбкой и слишком смелый для слуги глазами. Он что-то шептал ей на ухо, и Аделаида смеялась — слишком громко, слишком естественно, закинув голову и выставляя напоказ длинную линию своей шеи.

— О, Лука, перестань! — ее голос звенел, словно колокольчик, режущий тишину. — Ты такой льстец!

Итан почувствовал, как что-то холодное и тяжелое сжалось у него в груди. Он не двигался, наблюдая, как они проходят через весь зал, будто не замечая его. Аделаида была в платье глубокого изумрудного цвета, с таким низким вырезом на спине, что он видел начало изгиба ее поясницы. Платье было сшито так, чтобы облегать каждую линию ее тела, и оно справлялось со своей задачей слишком хорошо.

— Миледи, я лишь говорю правду, — парировал Лука, его взгляд скользнул по ее фигуре с восхищением, которое не должно было быть столь очевидным. — Ни одна дама при дворе не сравнится с вами.

Аделаида остановилась в центре зала, совсем недалеко от Итана, но делая вид, что совершенно его не замечает. Она повернулась к Луке, положив руку ему на предплечье.

— Ты, должно быть, танцуешь со всеми придворными дамами, чтобы иметь такое лестное мнение, — она играла с ним, ее глаза блестели от возбуждения и вызова, который она бросала не юноше, а своему мужу.

— О, нет, миледи! — Лука, польщенный, забыл о всякой субординации. — Мои глаза видят только...

Итан не выдержал. Он не произнес ни звука, но его присутствие вдруг заполнило собой весь зал, стало осязаемым, как внезапный мороз. Лука замолчал на полуслове, побледнел и отшатнулся от Аделаиды, как от раскаленного железа.

— Милорд! — его голос дрогнул. — Я... мы не знали, что вы здесь.

Итан медленно подошел, его шаги были бесшумны, но каждый из них отдавался в гробовой тишине зала. Он не смотрел на слугу. Его взгляд был прикован к Аделаиде.

— Оруженосец Лука, — произнес Итан, и его голос был тихим, ровным и оттого бесконечно опасным. — Кажется, ты забыл о своих обязанностях. Охрана северной стены сегодня в твоей смене. Немедленно займи свой пост.

— С-сию минуту, милорд! — Лука бросился к выходу, не смея даже поднять глаз.

Аделаида не шелохнулась. Она стояла, все так же улыбаясь, но теперь ее улыбка была острой, как лезвие.

— Как грубо с твоей стороны, милорд, — сказала она, когда дверь захлопнулась за бегущим юношей. — Мы так приятно беседовали.

Итан оказался перед ней в двух шагах. Он был так близко, что чувствовал легкий, пьянящий аромат ее духов — что-то терпкое, с ноткой запретного плода.

— Ты играешь с огнем, Аделаида, — его голос был низким шепотом, предназначенным только для нее.

— О? — она подняла брови с преувеличенным удивлением. — А разве не ты хотел, чтобы во мне что-то горело? — Ее взгляд скользнул вниз, к его руке, все еще сжимающей бокал. — Кажется, я нашла способ согреться. Или тебе не нравится, когда твои вещи пользуются спросом у других?

Она намеренно говорила о себе, как о вещи, доводя его до бешенства этим двойным дном. Итан резко поставил бокал на ближайший стол. Вино расплескалось, как кровь. Он шагнул вперед, вынуждая ее отступить, пока ее спина не уперлась в холодную мраморную колонну.

— Ты не вещь, — прошипел он, его лицо было всего в дюйме от ее. Его дыхание обжигало ее кожу. — Ты моя жена. И я не потерплю, чтобы какой-то мальчишка смотрел на тебя так, будто ты доступна.

— А как он должен на меня смотреть? — ее голос дрожал, но не от страха, а от ярости и странного, темного торжества. — С таким же холодным безразличием, как и ты? Или, может быть, с тем голодом, который ты пытаешься скрыть под маской учтивости? — Она медленно, насмешливо провела пальцем по его сжатым губам. Он вздрогнул, как от удара током. — Знаешь, что самое забавное? Ты ревнуешь. Не ко мне. А к нему. К тому, что у него хватает смелости показывать то, что ты боишься признать даже перед самим собой.

Он схватил ее за запястье, но не чтобы причинить боль. Его хватка была горячей, почти лихорадочной. В его глазах бушевала буря — ярость, желание, мучительное осознание того, что она видит его насквозь.

— Ты не представляешь, на что я способен, если меня довести до конца, — его голос был хриплым, обрывистым.

— Тогда доведи, — она бросила ему вызов, ее губы были так близко к его, что почти касались их. — Покажи мне, милорд. Или ты только и умеешь, что отступать, когда дело доходит до чего-то настоящего?

Он замер, дрожа от напряжения, его тело было готово взорваться. Он смотрел на ее губы, на вызов в ее глазах, на всю эту невыносимую, ослепительную дерзость. И тогда, с тихим, сдавленным рычанием, он отступил. Всего на шаг. Но этого было достаточно. Аделаида выпрямилась, ее грудь высоко вздымалась. Она выиграла этот раунд. Она заставила его потерять контроль. Заставила показать ту самую темную, животную часть себя, которую он так тщательно скрывал.

— Как жаль, — она сказала тихо, снова проведя языком по губам, смакуя свою победу. — А я уже начала верить, что в тебе есть хоть капля настоящей страсти.

Она повернулась и вышла из зала, оставив его одного в полумраке с бокалом недопитого вина и с яростью, что пожирала его изнутри. Она нашла его самое уязвимое место. И она не собиралась останавливаться.

Аделаида

Аделаида проснулась от того, что солнечный луч упрямо пробивался сквозь щель в тяжелых шторах и падал прямо на ее лицо. Она зажмурилась, пытаясь отгородиться от навязчивого света, но тут же открыла глаза, когда в памяти всплыли события прошлого вечера. Не просто воспоминания — целая буря ощущений. Она приподнялась на локте, и одеяло соскользнуло с ее плеча. Кожа в том месте, где его пальцы сжимали ее запястье, казалось, все еще хранила память о его прикосновении — не грубом, но властном, полном такой сконцентрированной энергии, что от нее перехватывало дыхание. Он дрожал. Эта мысль вызвала у нее странную, почти головокружительную волну удовлетворения. Не просто злился. А дрожал. От моих слов. От моего прикосновения. От того, что я посмела дотронуться до него с такой фамильярностью.

Она откинула одеяло и встала, подойдя к большому зеркалу в резной раме. Ее отражение было бледным, с лихорадочным блеском в глазах. Она провела пальцами по своей шее, представив на мгновение, что это его пальцы. Он хочет меня. Это осознание пришло не как догадка, а как уверенность, выжженная в ее сознании тем взглядом, что он бросил ей в бальном зале. Взглядом, в котором ярость боролась с чем-то гораздо более темным и непреодолимым.

Он не просто хочет контролировать меня. Он хочет... поглотить. Со всей моей яростью, с моим неповиновением, с моим дерзким языком. Его слабость, которую он так тщательно скрывал под маской ледяного безразличия.

Она улыбнулась своему отражению — медленной, осознанной улыбкой хищницы, выследившей добычу. Он думает, что ведет игру. Что он — охотник, а я — его трофей. Но правила только что изменились, милорд. Теперь охота стала взаимной.

В этот момент в дверь постучали. Вошла горничная с подносом для завтрака. Аделаида не стала дожидаться появления очередного навязчивого подсолнуха. Она повернулась к служанке, и ее голос прозвучал нарочито небрежно, но каждое слово было выверено, как удар шпаги.

— Передай главному садовнику, — сказала она, глядя в окно, — чтобы сегодня в мои покои поставили белые лилии. И скажи лорду Итану — она сделала паузу, давая служанке проникнуться важностью поручения, — что я благодарна за вчерашний урок. Он был весьма поучительным.

Горничная, потупив взгляд, кивнула и поспешила удалиться. Аделаида снова посмотрела на свое отражение.

Пусть гадает, — подумала она с холодным торжеством. Пусть ломает голову, какой именно урок я имею в виду. Тот, что преподнесла я, когда дотронулась до него и назвала ревнивцем? Или тот, что получил он, когда понял, что я не боюсь играть с его огнем?

Она подошла к столу и налила себе чаю. Рука не дрожала. Напротив, она чувствовала невероятную ясность. Игру только что подняли на новый уровень. И она была готова.

Итан

Итан стоял у того же окна, что и накануне, но сегодняшний солнечный свет, окрашивающий сад, кажется, не нес в себе ни тепла, ни жизни. Он был резким, обнажающим, как прожектор, выхватывающий из тьмы все, что хотелось бы скрыть. Он провел бессонную ночь, и теперь каждый луч буквально резал ему глаза, отзываясь тупой болью в висках. Его мысли были хаотичным вихрем, в центре которого неизменно оказывалась она. Аделаида.

«Она играет со мной».

Мысль была унизительной, от нее сжималось горло.

Он снова и снова переигрывал в голове тот момент в бальном зале. Ее палец, легкий, почти невесомый, скользящий по его губам. Этот жест, одновременно насмешливый и невероятно интимный, обжигал сильнее, чем пощечина.

«Она дотронулась до меня. С вызовом. С презрением. И я...», — он сжал кулаки, чувствуя, как по телу снова пробегает знакомая дрожь — смесь ярости и того самого, запретного возбуждения, которое он тщетно пытался подавить. — «Я отреагировал как мальчишка, у которого впервые украли поцелуй».

Внезапный стук в дверь вырвал его из мучительных размышлений. Вошла горничная, та самая, что прислуживала Аделаиде. Девица выглядела испуганной, чувствуя напряженную атмосферу в кабинете.

— Милорд, — прошептала она, опускаясь в реверанс. — Миледи просила передать...

Итан медленно повернулся, и его взгляд, тяжелый и безразличный, заставил девушку замолчать на полуслове.

— Говори.

— Она... она просила принести в ее покои белые лилии. И... — горничная заколебалась, — и передать вам, что благодарна за вчерашний урок. Он был... поучительным.

Наступила тишина, такая густая, что в ней можно было задохнуться. Итан не шевелился, но по его скулам пробежала тень. Белые лилии. Цветы траура. Цветы невинности, которую он пытался осквернить. Или... цветы чистоты, которую она намекала, что он не способен запятнать? И этот «урок»... Каждый слог в этом слове был отравленной иглой. Он сделал шаг к горничной, и та инстинктивно отпрянула.

— Передай миледи, — его голос был тихим, почти ласковым, и оттого бесконечно опасным, — что цветы будут доставлены. И что я рад, что наш взаимный обмен мнениями был для нее столь плодотворным.

Когда дверь за ней закрылась, он резко развернулся и с силой ударил кулаком по дубовой столешнице. Глухой удар отдался эхом в тишине кабинета. Она насмехается над ним. Она не просто переняла его тактику — двусмысленность, психологические уколы, символизм. Она обратила ее против него самого, сделав оружием в своей руке. Но самое страшное, самое унизительное и невыносимое было не в этом. Самое страшное было в том, что его это заводило до потери пульса. Ее дерзость, ее острый ум, ее готовность бороться с ним на равных, рискуя всем, — все это разжигало в нем огонь, с которым он не знал, что делать. Огонь, который был сильнее гнева, сильнее жажды мести. Огонь желания.

«Она права», — это признание жгло его изнутри. — «Я ревновал. Не к тому ничтожному оруженосцу. Я ревновал к ее вниманию. К ее улыбке, которую она ему подарила. К тому свету, что вспыхнул в ее глазах, когда он шептал ей свои глупые комплименты».

Он подошел к графину с вином, но не стал наливать. Рука все еще дрожала от ярости и невысказанного напряжения.

«Нет», — подумал он, глядя на свое искаженное отражение в темном стекле графина. —«Так продолжаться не может».

Она подняла ставки. Теперь его ответ должен быть сокрушительным. Он должен атаковать не ее гордость. Он должен атаковать ее душу. Ее самые потаенные, самые темные желания. И на этот раз он не отступит. Он заставит ее просить. Умолять. Он заставит ее сгореть в том самом огне, который она так самоуверенно разожгла.

Аделаида

Тишина библиотеки была обманчивой. Аделаида устроила себе импровизированный штаб в самом дальнем ее углу, за массивным столом из черного дерева, на котором громоздились стопки фолиантов. Она погрузилась в изучение трактатов — не по этикету или вышиванию, а по психологии власти, истории интриг и методам контроля, которые использовали великие правительницы прошлого. Каждая страница была потенциальным оружием в ее арсенале.

«Манипуляция начинается с понимания истинных желаний объекта», — гласила одна из строк. Аделаида задумалась, проводя пальцем по пожелтевшей бумаге. Что же он хочет на самом деле? Контроля? Да. Но не только. Она вспомнила его глаза в бальном зале. Признания.

Именно в этот момент она услышала его шаги. Они были бесшумными, но она научилась чувствовать его приближение — по легкому движению воздуха, по напряжению, которое возникало в пространстве еще до его появления. Она не стала прятать книгу или делать вид, что занята чем-то иным. Напротив, она отложила трактат о методах допроса эпохи Инквизиции и подняла на него взгляд, когда он остановился в проходе между стеллажами.

— А, милорд, — ее голос прозвучал непринужденно, словно они встретились на светском рауте. — Как своевременно. Я как раз читала о методах контроля, которые использовали древние правители. — Она медленно провела рукой по корешкам книг на столе. — Такие изощренные. Прямо как ваши подсолнухи. Такое тонкое, почти поэтичное напоминание о том, кто здесь хозяин.

— И какие же выводы ты сделала, моя жена?

Аделаида поднялась из-за стола. Ее движения были плавными, уверенными.

— Что самый эффективный контроль, — начала она, останавливаясь так близко, что могла видеть мельчайшие детали его лица — легкую тень усталости под глазами, напряженную линию губ, — это не грубая сила. А создание иллюзии выбора. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть в него. — Когда жертва сама, добровольно, шаг за шагом, идет в приготовленную для нее ловушку, свято веря, что каждое ее решение — это акт ее собственной свободной воли.

Она была теперь совсем рядом. Ее дыхание касалось его кожи. Она видела, как сузились его зрачки, уловив движение. Его тело напряглось, готовое либо к атаке, либо к защите.

— Но вы, кажется, забыли одну важную вещь, милорд, — она прошептала, и ее губы искривились в легкой, насмешливой улыбке.

Ее рука медленно поднялась, повторяя жест из бального зала. Пальцы замерли в сантиметре от его щеки. Она не касалась его, но ощущала исходящее от его кожи тепло. Он замер, затаив дыхание, все его существо было сосредоточено на этом несостоявшемся прикосновении. Мускул на его скуле дернулся.

— Чтобы поймать кого-то в такую ловушку, — ее шепот был едва слышен, — нужно самому находиться внутри нее. Не так ли?

Она видела борьбу в его глазах. Желание схватить ее руку, прижать ее к себе, заставить замолчать своим ртом. И одновременно — ярость от того, что она снова диктует условия, снова дергает за ниточки. И тогда, прежде чем он успел среагировать, она опустила руку и плавно отступила на шаг, разрывая напряженное поле между ними.

— Жаль, — она снова села за стол и взяла книгу, делая вид, что возвращается к чтению. — Кажется, сегодня вы не в настроении для дальнейших уроков.

Она не смотрела на него, но чувствовала его взгляд на себе — горячий, тяжелый, полный невысказанной ярости и чего-то еще, что заставляло ее сердце биться чаще. Через мгновение он развернулся и ушел, его шаги на этот раз были громкими и резкими, эхом отдаваясь под сводами библиотеки.

Итан

Итан решил, что пришло время для ответного удара. Он послал служанку за Аделаидой, приказав ей явиться в галерею портретов его предков. Место было выбрано не случайно — здесь витали тени его крови, его наследия, всего того, что делало его тем, кем он был. Когда она вошла, он не повернулся. Он стоял перед огромным полотном, изображавшим его прабабку, леди Моргану. Художник передал ее жестокую красоту с пугающей точностью — холодные серые глаза, высокомерный изгиб тонких губ, пальцы, сжимающие рукоять кинжала с такой естественностью, словно он был продолжением ее руки.

— Ты интересовалась методами контроля, — начал он, его голос был ровным и бесстрастным, словно он читал лекцию. — Моя прабабка, леди Моргана, была в этом искусстве непревзойденным мастером. — Он наконец повернулся к Аделаиде. Ее лицо было внимательным, но в глазах он читал все ту же готовность к бою. — Она понимала, что настоящая власть — это не в физическом обладании. Это в обладании разумом. Волями. Душами. Говорят, она могла заставить человека предать самого себя одним лишь взглядом.

Аделаида медленно подошла ближе, ее взгляд скользнул по портрету, изучая его с интересом.

— Она выглядит как женщина, которая до дрожи боялась потерять то, что никогда ей по-настоящему не принадлежало. Такой фанатичный контроль обычно исходит из глубочайшей неуверенности. Не так ли?

— Она ничего не боялась, — резко, почти срываясь, парировал Итан. Ее способность видеть суть, докапываться до самой сущности, выводила его из себя.

— Все боятся, — она повернулась к нему, и ее глаза встретились с его. — Даже вы. — Она сделала шаг вперед. — Вы боитесь, что однажды я перестану реагировать. Перестану злиться. Перестану играть в ваши игры. И тогда вы останетесь наедине с единственным, чего действительно боитесь — с самим собой. С тем мальчиком, которого когда-то предали.

Его рука молниеносно выстрелила вперед, схватив ее за подбородок. Но жест был не грубым, не причиняющим боли. Его пальцы сжимали ее кожу с такой интенсивностью, словно он пытался через это прикосновение дотянуться до самой ее сути, до той частицы, что позволяла ей видеть его насквозь.

— Ты думаешь, что поняла меня? — его голос был хриплым шепотом, полным сдерживаемой бури. — Ты, которая провела в этом замке всего несколько месяцев? Ты, которая ничего не знает о том, через что мне пришлось пройти?

— Я понимаю, что мы похожи, — ее дыхание смешалось с его. Она не пыталась вырваться. Ее глаза, широко раскрытые, не отводились от его лица. — Мы оба прячемся за стенами. Ты — за властью и коллекцией. Я — за гневом и неповиновением. — Ее губы приоткрылись. — Интересно, что случится, если эти стены рухнут? Освободимся ли мы? Или уничтожим друг друга?

Он потянулся к ней, его голова склонилась, стирая расстояние между ними. Он был готов забыть о мести, о контроле, о прошлом и будущем. Готов был признать свое поражение, свою одержимость, все что угодно, только бы... И в этот самый момент, когда его губы были в сантиметре от ее, она мягко, но неумолимо положила свою руку на его, все еще сжимающую ее подбородок, и высвободилась из его хватки. Она отступила на шаг, ее грудь высоко вздымалась, но в глазах не было страха. Была печаль? Или разочарование?

— Кажется, — ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — леди Моргана была не совсем права. Иногда физическое обладание — это единственный способ, который остается тем, кто не способен на большее. На настоящее завоевание.

Она повернулась и вышла из галереи, оставив его одного перед холодным, насмешливым взглядом прабабки. Воздух вокруг него звенел от невысказанных слов, от нереализованного желания, от ярости, направленной на самого себя. Он проиграл снова. Потому что она была права. Он пытался взять силой то, что можно было завоевать только добровольной возможностью. И эта возможность должна была быть взаимной.

Аделаида

Сон был не просто ярким. Он был физически осязаемым, до боли подробным и не оставлял места для сомнений в своей природе.

Она стояла в Зеркальном зале, но бесконечные чёрные поверхности отражали не её, а их — сплетённые тела, извивающиеся в немом танце страсти. В центре зала на холодном камне лежали они. Он был над ней, его белые волосы падали на лоб влажными прядями, а лицо, обычно искажённое яростью или насмешкой, было теперь искажено иным напряжением — животным, лишённым контроля. Каждая мышца его спины и плеч играла под её скользящими ладонями. Он не целовал её — он пожирал, его губы и зубы оставляли жгучий след на её шее, ключицах, груди, а его руки, сильные и властные, держали её бёдра, диктуя ритм, от которого темнело в глазах и вырывались прерывистые, хриплые стоны, эхом отражавшиеся в зеркалах.

В сонном сознании не было стыда, запретов, памяти о ненависти. Была только всепоглощающая, первобытная потребность. Она отвечала ему с той же дикой силой — впивалась ногтями в его кожу, выгибалась навстречу каждому толчку, её тело не подчинялось и не сопротивлялось. Воздух был густым и пряным, пахнущим потом, кожей и чем-то еще — его силой, его холодом, которые теперь оборачивались невыносимым жаром. И она видела всё — в бесконечных зеркалах их отражения множились, создавая сюрреалистичную картину: десятки Итанов, сжимающих в объятиях десятки её, все они были единым целым в этом безмолвном, яростном соединении. Это было прекрасно и ужасающе.

Проснулась она с резким, громким вдохом, будто вынырнув из глубины. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Вся кожа горела, и низ живота сжимала тугая, ноющая пульсация — эхо наслаждения, теперь превращавшееся в мучительное, физическое неудовлетворение. Ладони были влажными. Она лежала, уставившись в темноту, пытаясь отдышаться, а обрывки сна — ощущение его веса на себе, грубость его дыхания у уха, сильные пальцы, впивающиеся в её кожу — накатывали волнами, заставляя сжиматься внутренности от стыда и дикого, неконтролируемого возбуждения.

Боги, что это было? Безумие. Это чистейшее безумие

Это был не просто сон. Это было потаённое желание её тела, вырвавшаяся наружу тайна с пугающей откровенностью. Теперь, в холодной реальности ночной спальни, это воспоминание жгло её изнутри. Она чувствовала пустоту там, где во сне была полнота. Её тело, её предательское, глупое тело, жаждало продолжения. А разум кричал о безумии. Она вскочила с кровати, сбросила мокрую от пота сорочку и уткнулась лицом в полотенце, смоченное ледяной водой. Это не помогло. Отражение в зеркале было чужим: растрёпанная, с лихорадочным блеском в глазах, с губами, опухшими от призрачных поцелуев. Она провела пальцами по своей шее, почти ожидая увидеть синяки. Их не было. Но кожа помнила. Остаток ночи прошёл в мучительном полу бодрствовании. Каждый раз, когда она начинала погружаться в сон, мозг подбрасывал новые, ещё более откровенные обрывки: его губы в другом месте, его голос, шепчущий что-то похабное на её языке, её собственные руки, скользящие по его спине вниз, ниже...

Она встала на рассвете, разбитая и взвинченная. Единственным спасением казалось действие. Она надела самое простое, закрытое платье и, почти бегом, чтобы заглушить внутренний шум, направилась в библиотеку. Надо было занять голову чем-то, чем угодно, кроме этих образов.

В пустом, предрассветном коридоре она почти столкнулась с ним.

Итан возвращался, судя по виду, с ночного объезда. На нём был плащ, запорошенный мелкой ледяной крупицей, сапоги были грязны. Он увидел её, и его брови чуть приподнялись от удивления. Его взгляд — быстрый, оценивающий, скользнул по ней с ног до головы, задержавшись на её слишком ярких глазах, на плотно сжатых губах, на нервно перебирающих складки платья пальцах. И всё. Этого взгляда, холодного и внимательного, оказалось достаточно. Память сна нахлынула с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Она почувствовала на своей коже тот самый взгляд, но теперь уже не во сне. Она вспомнила, как во сне он смотрел на неё так же, перед тем как...

Щёки её вспыхнули густым румянцем. Она невольно отступила на шаг, спина упёрлась в холодную стену.

— Не спится? — его голос прозвучал низко, слегка хрипло от утренней прохлады.

Она не могла вымолвить ни слова, лишь покачала головой, чувствуя, как этот простой жест выдает всю её внутреннюю дрожь.

Он заметил. Конечно, заметил. Его взгляд стал пристальнее, острее. Он сделал лёгкий, почти незаметный шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию между ними. Воздух, казалось, сгустился, наполнившись невысказанным.

— Или, может быть, слишком хорошо спалось? — он произнёс это тихо, почти интимно, и в его интонации не было насмешки.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать — возразить, обругать его, — но из горла вырвался лишь сдавленный звук. Её тело отреагировало на его близость, на этот намёк, с предательской готовностью, послав новый, стыдный импульс тепла между ног. Это было невыносимо. Он увидел и это. В его серебряных глазах мелькнуло что-то тёмное, мгновенно узнаваемое по сну. Голод. Но он не двинулся дальше. Лишь уголок его рта дрогнул в подобии улыбке, которая не несла в себе ничего доброго.

— Ступай в библиотеку, Аделаида, — сказал он мягко, но так, что это прозвучало как приказ. — Почитай. Попробуй остудить пыл. Сегодня тебе понадобится ясная голова.

И, бросив на неё последний пронизывающий взгляд, он прошёл мимо, оставив её одну в коридоре, дрожащую от стыда, ярости и этого проклятого, всепоглощающего влечения, которое после этой ночи и этого утра уже нельзя было отрицать или списывать на что-то иное.

День тянулся мучительно долго, превратившись в одно непрерывное напоминание о собственном безумии. Каждое занятие — чтение, вышивание, попытка прогуляться — разбивалось о навязчивые обрывки сна.

Он был над ней, его тень закрывала свет... Его губы обжигали кожу у нежного места за ухом, где пульсировала кровь...

— Дура, — яростно ругала себя Аделаида, втыкая иголку в канву так резко, что чуть не уколола палец. — Полная, безнадёжная дура. Это всего лишь сон. Причуда ума от перенапряжения.

Но тело не слушалось разума. Оно помнило. Оно тосковало. Когда она проходила мимо окна, и солнце на мгновение пригрело шею, она вспомнила тепло его дыхания. Когда она взяла в руки тяжёлую книгу, пальцы вспомнили ощущение его мускулистых плеч под тонкой рубашкой. Даже простой акт дыхания казался предательством: вдыхая, она ловила себя на мысли, что ищет в воздухе его запах — холодный, с оттенком дыма и кожи.

«Боже, да что со мной не так»? — мысленно стонала она, бесцельно переставляя книги на полке в библиотеке. — «Это же он. Тот, кто сломал мою жизнь. Кто держал в страхе. Кто играет со мной, как кошка с мышкой. И я... я мечтаю о его руках на себе? Я сошла с ума. Окончательно».

Обед прошёл в тягостном молчании. Итан сидел напротив, безупречный и отстранённый. Но теперь-то она знала, что скрывается за этой маской. Или думала, что знает. Каждый его взгляд, брошенный будто бы мимоходом, она ощущала своей кожей, как прикосновение. Ей казалось, он видит всё: и её утреннее смятение, и её стыд, и эти постыдные сны. От этого мысли путались ещё сильнее.

«Он просто наслаждается своей властью», — пыталась убедить себя она, когда он, отпив вина, медленно провёл языком по губам, и у неё в животе всё сжалось. — «Тем, что сводит тебя с ума. Не дай ему этого удовольствия. Соберись, чёрт побери»!

Но запретный плод манил. И страх перед предстоящим походом, перед встречей с его матерью, смешивался с этим тлеющим внутри огнём, создавая гремучую, невыносимую смесь. К вечеру напряжение достигло такого накала, что она чувствовала, как будто кожа вот-вот лопнет. Она бродила по пустынным коридорам западного крыла, надеясь, что физическая усталость заглушит внутреннюю бурю.

И нашла его там. Вернее, он нашёл её.

Он стоял в нише у огромного арочного окна, за которым бушевала метель, превращая мир в белое, хаотичное месиво. Он смотрел не в окно, а в темноту коридора, прямо на неё, когда она замерла на повороте. Будто ждал.

— Бегство не помогает, — сказал он тихо. Его голос, обычно такой чёткий и повелительный, сейчас звучал приглушённо, почти устало. — Я пробовал.

Она хотела что-то ответить колкостью, защититься, но слова застряли в горле. Она просто стояла, глядя на него, чувствуя, как вся её ложная бравада тает под этим тяжёлым, понимающим взглядом. Он отошёл от окна. Не спеша. Каждый его шаг отдавался в тишине пустого крыла. Он остановился так близко, что до неё донеслось тепло его тела и тот самый, сводящий с ума запах.

— Ты вся дрожишь, — констатировал он, не протягивая руки, но его взгляд скользнул по её скрещённым на груди рукам.

— От холода, — солгала она, и голос её дрогнул.

— Ври лучше, — он прошептал, и в его гладах не было насмешки. Была та же самая, знакомая ей по снам, тёмная серьёзность. — Ты дрожишь от того же, от чего дрожу я. От этого безумия между нами.

Он поднял руку. Она замерла, ожидая прикосновения, но он лишь провёл пальцем по воздуху в дюйме от её щеки. Электрический разряд прошёл по её коже.

— Я сказал тебе, что мы уходим через неделю, — продолжил он, его глаза не отпускали её. — Но я не сказал, зачем беру тебя. Не для защиты. Не как козырь. — Он сделал паузу, впитывая её смятение. — Я беру тебя, потому что ты — единственный якорь, который у меня остался в этой реальности. Потому что когда я смотрю на тебя, я помню, за что ещё можно сражаться. Помимо мести.

Его слова были похожи на признание. На самое страшное и честное признание, на которое он был способен. И они разрушили последние её защиты.

— Я… я не знаю, кто я для тебя, — выдохнула она, и это была чистая правда. — Заложница. Ученица. Помеха. Или…

— Или, — он закончил за неё, и его голос стал низким, бархатным, полным обещания и угрозы. Его рука наконец коснулась её щеки. Кожа к коже. Холод его пальцев обжёг её. — Ты — маленькая мятежница, которая вломилась в мою крепость не силой, а упрямством. Которая заставила лед треснуть. Которая сейчас смотрит на меня такими глазами, что я забываю о всякой осторожности.

Он наклонился. Его лоб снова коснулся её лба. Закрыв глаза, они стояли так, дыша в унисон, и мир сузился до этого крошечного пространства между их телами, наполненного дрожью, жаром и невысказанной правдой.

— Скажи нет, — прошептал он, его губы в сантиметре от её. — Скажи, и я уйду. Дам тебе эту неделю. Дам тебе выбор.

Но выбора не было. Он исчез в тот момент, когда она увидела его во сне. Исчез в тот миг, когда поняла, что его боль — это не театр, а такая же рана, как и её страх. Она не сказала нет. Она потянулась к нему. Их губы встретились. И это не был поцелуй невинности или любопытства. Это было падение. Столкновение двух голодных, измученных душ. Его поцелуй был властным, требовательным, но в нём не было грубости, которую она ожидала. Была яростная нежность, как будто он пил из неё жизнь и сам давал свою взамен. Его губы двигались над её губами с такой уверенностью и знанием, что у неё подкосились ноги. Он поймал её, прижал к себе, и его язык коснулся её губ, прося входа. Она открыла рот с тихим, сдавленным стоном, и он вошёл, заполняя её горячим, влажным привкусом вина и чего-то сугубо мужского, что было только его.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, его глаза пылали в полумраке.

— Ты уверена? — его голос был хриплым. — Потому что, если мы не остановимся сейчас… я не смогу остановиться вовсе.

Вместо ответа она сама закрыла оставшееся расстояние, поймав его губы своими, и в этот раз её поцелуй был смелее, откровеннее. Она слышала, как он тихо застонал в ответ, и этот звук, полный неподдельной, мужской слабости, заставил её кровь бежать быстрее. Он больше не спрашивал. Его руки обвили её талию, приподняли и в следующее мгновение её спина мягко уперлась в холодную стену рядом с окном. Его тело прижалось к ней всей своей длиной, и она почувствовала его возбуждение — твёрдое, настойчивое, пугающее и невероятно желанное. Его губы покинули её рот, чтобы обжигать поцелуями шею, ключицы, спускаясь ниже, к вырезу платья. Одной рукой он поддерживал её, а другой искал шнуровку на её спине.

— Первый раз? — он прошептал ей в ухо, его дыхание было горячим и неровным.

Она лишь кивнула, не в силах вымолвить слово, охваченная страхом и таким сильным желанием, что всё внутри сжалось в тугой, болезненный узел.

— Я знал, — его голос прозвучал почти нежно, хотя в нём всё ещё бушевала страсть. — Не бойся. Я буду осторожен. Настолько насколько смогу.

Но осторожность была уже невозможна. Когда его рука наконец коснулась обнажённой кожи её груди, а его палец провёл по тугому, чувствительному соску, из её груди вырвался сдавленный крик, смесь шока и невыразимого наслаждения. Он прикрыл её рот своей ладонью, заглушая звуки, пока его пальцы продолжали творить то, о чём она лишь смутно догадывалась по намёкам и снам. Платье сползло с её плеч, затем с талии, и холодный воздух коснулся её обнажённой кожи, но тут же был вытеснен жаром его тела. Его собственная рубашка полетела следом. И тогда она наконец прикоснулась к нему по-настоящему. К горячей, покрытой шрамами коже, к жёстким мышцам живота, к тому месту ниже, где его желание к ней было твёрдым и пульсирующим. Она коснулась, и он резко вдохнул, его глаза закатились.

— Маленькая мятежница… — прохрипел он, целуя её плечо, её грудь, опускаясь ниже, к её животу. — Ты убиваешь меня…

Потом не было больше слов. Были только ощущения. Боль острого, стремительного вторжения, заставившая её вскрикнуть и впиться ногтями ему в спину. Миг растерянности и страха, который тут же сменился нарастающей, незнакомой волной чувств, когда он, замерший внутри неё, начал медленно двигаться. Сначала осторожно, сдерживая себя, но с каждым толчком его контроль таял, как лёд под солнцем. Его движения становились глубже, быстрее, отчаяннее. Он искал её губы, целовал её, шептал что-то хриплое и бессвязное на её языке, а её тело, сначала скованное, начало откликаться, подстраиваться под его ритм, находить своё собственное, дикое удовольствие в этом соединении. Он смотрел на неё, и в его глазах, полных страсти, мелькало что-то ещё — изумление, благодарность, та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал. Это и подтолкнуло её за последний край. Волна накатила внезапно, сокрушительно, вырвав из неё долгий, сдавленный стон и заставив её сжаться вокруг него с такой силой, что он, наконец, потерял контроль. Его собственное рычание было заглушено поцелуем, когда он достиг пика, заполняя её теплом и завершая то, что началось как сон, а закончилось как самая оголённая, пугающая и прекрасная реальность.

Они так и стояли у стены, сплетённые, тяжело дыша, пока метель выла за окном. Потом он бережно снял её со стены, не разнимая их до конца, и опустился с ней на пол, на груду их сброшенной одежды. Он держал её, прижимая к своей груди, его рука гладила её волосы. Долгое время царила тишина, нарушаемая только их постепенно утихающим дыханием. Он первый нарушил её.

— Теперь ты точно моя, — прошептал он, но в этих словах не было триумфа. Было обречённое принятие. — И я твой. Как бы мы ни старались отрицать это. До самого конца.

Аделаида не ответила. Она просто прижалась щекой к его коже, слушая, как бьётся его сердце, и понимая, что ничего уже не будет прежним. Ни для него. Ни для неё. Они перешли грань. И дороги назад не было. Только вперёд — навстречу его матери, его прошлому и их общему, непредсказуемому будущему, которое теперь навсегда было переплетено этой жаркой, болезненной, необходимой близостью.

Аделаида

Утро после близости не принесло Аделаиде ни спокойствия, ни ясности. Она проснулась от собственного крика, застрявшего в горле. Ещё один сон. Но на этот раз не эротический. Она стояла на краю бездны в ледяной пещере, а Итан был по ту сторону трещины. Не холодный повелитель, не страстный любовник — а тот мальчик с миниатюры, с большими, испуганными глазами. Он протягивал к ней руку, но лед под ним трескался, и он падал в черноту, а с его губ срывалось не её имя, а слово мама. Аделаида пыталась схватить его, но её руки проходили сквозь призрак, и она просыпалась с ощущением ледяного ужаса и вины, будто предала его дважды: сначала позволив сблизиться, а теперь — не сумев удержать. Она сидела на кровати, дрожа, когда в дверь постучали. Не горничная. Три четких, неторопливых удара. Она знала этот ритм.

— Войди.

Итан вошел. Он был в своем обычном темном камзоле, безупречный и отстраненный. В руках он держал не одежду, а длинный, узкий ящик из черного дерева. Его взгляд скользнул по ее бледному лицу.

— Ты плохо спала, — увидел он.

— Это все сны, — коротко бросила она, не в силах лгать.

— Сны — это эхо. Эхо страхов. Или совести, — он поставил ящик на ее туалетный столик с тихим стуком. — Надеюсь, это поможет усмирить и то, и другое. Открывай.

С недоверием она подошла и откинула крышку. Внутри, на черном бархате, лежало оружие. Но не стилет и не кинжал. Пара изящных, но смертоносных шпаг-дагов с рукоятями из черненого серебра, украшенными тем же морозным узором. Клинки были короче стандартной шпаги, идеально сбалансированные для быстрых, точных ударов в ближнем бою. Рядом лежали ножны и двойная портупея, приспособленная для скрытого ношения под платьем или плащом.

— Это… — она не закончила.

— «Сердце и Разум», — произнес он, глядя на клинки. — Так их назвал кузнец, который ковал их для моей бабки. Она предпочитала хитрость грубой силе. — Он взял одну из шпаг, и его пальцы обхватили рукоять с привычной, врожденной грацией. — Короткий клинок для ближней дистанции, где магия бесполезна, а скорость и точность решают все. Второй — для парирования или атаки с неожиданного угла. Тебя будут учить не фехтовать, а выживать. Понимать дистанцию, видеть уязвимости, бить без предупреждения. Потому что там, куда мы идем, честных поединков не будет.

Он протянул ей шпагу рукоятью вперед. Она взяла ее. Оружие было легким, как перо, но в ее руке чувствовалось сокрушительное обещание смерти.

— Почему сейчас? — спросила она, глядя не на клинок, а на него. — Почему не вчера, до всего?

Прямой вопрос заставил его замолчать на мгновение.

— Потому что вчера ты была моей ученицей, которую я пытался либо сломать, либо закалить, — ответил он с откровенностью. — Сегодня ты союзник. Самый ненадежный, самый опасный и единственный, который у меня есть. И союзнику нужны не уроки, а инструменты.

Союзник. Слово обожгло ее. Оно было честнее, чем «любовница» или «жена». Оно признавало ее силу и ее выбор. И ее потенциальное предательство.

— А ты? — она не отпускала его взгляд. — Что тебе нужно, чтобы выжить там? Помимо силы?

Он отвернулся, подошел к окну. Его спина, обычно такая прямая и неприступная, казалась слегка ссутуленной.

— Мне нужно, чтобы ты перестала видеть во мне того мальчика из сна, — тихо сказал он в стекло. — Он мертв. Его спасти нельзя. Если ты будешь пытаться, то мы погибнем оба. Мне нужна твоя ярость. Твой холодный расчет. А не твоя жалость.

Его слова были ударом. Именно это она и пыталась сделать — спасти того мальчика в нем. И именно это, как он утверждал, могло их убить.

— Тренировки начнутся через час, — сказал он, уже снова владея собой, и повернулся. Его лицо было каменной маской. — В подвальных залах. Там не будет зеркал, которые отвлекают. Только стены, которые учат. Не опаздывай.

Он ушел, оставив ее наедине с оружием и с тяжелым осознанием: их связь, только что ставшая физической, уже дала трещину. Не из-за ревности или гнева. Из-за фундаментального непонимания. Она хотела его исцелить. Ему же была нужна не медсестра, а солдат.

Подвальные залы оказались лабиринтом из грубого камня, освещенными факелами. Здесь пахло сыростью, пылью и страхом — будто столетия назад тут допрашивали пленных. Итан ждал ее в самом центре, в круге, выложенном на полу солью. На нем не было ни камзола, ни рубашки. Только простые штаны и босые ноги. Его торс, покрытый паутиной старых шрамов и мощными мышцами, был мрачным свидетельством всех битв, которые он пережил.

— Первое правило настоящего боя, — начал он без предисловий, его голос гулко отражался от стен, — противник не будет драться честно. Он будет бить по глазам, по горлу, в пах. Использовать грязь, песок, обман. Твоя задача — сделать то же самое, но быстрее и беспощаднее.

Он не дал ей шпаги. Вместо этого он бросил ей короткий, тупой тренировочный нож.

— Защищайся.

И он атаковал. Не как учитель, а как настоящий убийца. Его движения были молниеносными, жестокими, лишенными всякой эстетики фехтования. Он не целился в защищенные места — он бил по суставам, по кистям, пытался сделать захват, чтобы бросить ее на камни. Первые минуты были хаосом боли и унижения. Она падала, царапалась, чувствовала, как синяки расцветают на ее руках и боках.

— Вставай! — рычал он, стоя над ней. В его глазах не было ни удовлетворения, ни злорадства. Была лишь холодная ярость. — Ты думаешь, она будет ждать, пока ты соберешься с духом? ВСТАВАЙ!

Ярость, та самая, о которой он просил, наконец закипела в ней. Она вскочила, забыв о боли, и бросилась на него не с ножом, а с голыми руками, цепляясь, кусаясь, царапаясь. Он поймал ее удар, скрутил руку за спину и прижал к стене так, что дыхание перехватило.

— Лучше, — прошипел он ей в ухо. Его тело, горячее и потное, прижималось к ее спине. — Но ярость без контроля — это просто истерика. Направь ее. Сожми в кулак. И бей сюда.

Он ослабил хватку, и она, повинуясь инстинкту, резко откинулась головой, целясь в его лицо. Он уклонился, но она почувствовала, как ее затылок скользнул по его челюсти. Он застонал — коротко, от боли и чего-то еще. Его хватка ослабла. Она вывернулась и, не думая, ткнула тренировочным ножом ему в бок, туда, где между ребрами была уязвимость.

Он замер. Они стояли, тяжело дыша, ее тупой «клинок» упирался в его кожу. В его глазах, так близко к ее, бушевала буря. Не гнева. Изумления. И опасной гордости.

— Вот так, — выдохнул он, и его губы искривились в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Теперь ты поняла.

Он отступил, потирая бок. На его бледной коне уже краснел след от удара.

— Достаточно на сегодня. Завтра — работа с клинками. А теперь иди. Отмойся. И подумай, готова ли ты стать тем, кого я прошу видеть в тебе.

Аделаида

Аделаида не пошла сразу в свои покои. Вместо этого она направилась в пустой гостевой зал на втором этаже — просторное помещение с высокими потолками, где когда-то, должно быть, собирались гости. Теперь здесь была лишь пыль да эхо. Она сняла портупею с дагами, которые он ей дал, но оставила один клинок в руке.

Она начала двигаться. Сначала медленно, повторяя движения, которые он вбивал в неё все эти недели. Стойка. Выпад. Отвод. Но клинок в её руке чувствовался иначе, чем тренировочный меч. Он был продолжением её ярости, её страха, её новой, жгучей уверенности.

«Первый день. Я стояла у этих ворот, дрожа от страха и ненависти. Смотрела на его ледяное лицо и думала — это мой тюремщик, моя смерть».

Её выпад стал резче, клинок прошелестел в тишине.

«А потом… этот взгляд. Не надменный, а оценивающий. Как будто я была не невестой, а интересной диковинкой. Он начал свою игру. И я втянулась. Сначала из страха. Потом из гнева».

Она совершила серию быстрых уколов в воображаемого противника, её тело двигалось с непривычной ловкостью.

«Он учил меня боли. Унижению. А я училась ненавидеть его так яростно, что эта ненависть стала единственным, что согревало. Но где-то в промежутках… эти моменты. Когда его маска трескалась. Когда он показывал себя настоящего. Когда дарил цветы в оранжерее».

Она остановилась, тяжело дыша, опершись на клинок. Грудь вздымалась. Мысли текли сами, очищаясь в движении.

«И эта ночь. Нежность после ярости. Страх в его глазах, когда он признался, что боится меня. Не как угроза, а как потеря. И сегодня ударила его. И это было правильно. Это был разговор на языке, который он понимает. Я больше не жертва. Я — союзник. Или нечто большее».

Итан

В это же время, в самой глубине подвалов, там, где каменные стены покрывались вечным инеем, тренировался Итан. Не с клинком. Со своей силой. Он стоял в центре круглого зала, и вокруг него бушевала миниатюрная ледяная буря. Осколки льда размером с кулак носились в воздухе с такой скоростью, что превращались в смертоносное сияющее облако. Он управлял ими силой мысли, заставляя то выстраиваться в сложные геометрические фигуры, то с грохотом врезаться в специально укрепленные стены, оставляя глубокие вмятины.

«Слабость. Всё это — слабость», — думал он, сжимая кулаки. Осколки зависли в воздухе, дрожа от напряжения. — «Она видит мальчика. Она хочет его спасти. И эта её жалость… она опаснее любой открытой атаки. Она заставляет меня хотеть быть слабее. Хотеть сбросить эту броню».

Он резко разжал ладони, и ледяные осколки с оглушительным треском вонзились в стену, образовав узор, похожий на взрыв звезды.

«Но мальчик мёртв. Его убили в ту ночь. То, что осталось… Коллекционер. Повелитель Льда. И ему нельзя иметь слабостей. Особенно такую — живую, дышащую, с глазами, в которых горит огонь, способный растопить всё».

Он вспомнил её сегодня в подвале. Ярость в её глазах, когда она нанесла удар. Не страх, не покорность — ярость равного. Это было прекрасно. И ужасающе.

«Там, в Игриме, они почуют её. Поймут, что она — трещина в моей броне. И ударят по ней».

Холодный, животный страх, более острый, чем когда-либо он испытывал за последние века, сжал его внутренности. Не за себя. За неё. Образ её тела, разорванного древним льдом, пронзил его насквозь острее любого клинка. С тихим рычанием он выпустил свою силу наружу. Иней вздыбился по стенам до самого потолка, температура упала так резко, что воздух затрещал. Он должен быть сильнее. Достаточно сильным, чтобы защитить её. Даже от самой себя. Даже от собственной жалости.

Аделаида

Поздней ночью Аделаида всё ещё не могла уснуть. Она вышла на узкий балкон своих покоев, кутаясь в плащ. Ночь была ясной и морозной, звёзды сияли ледяными иглами на чёрном бархате неба.

Она не услышала его шагов. Обернувшись, она увидела Итана в дверном проёме. Он был бледен, его волосы, казалось, впитали в себя лунный свет. На нём был только чёрный халат, распахнутый на груди. Они молча смотрели друг на друга. Всё было сказано в подвале. Всё и ничего.

— Ты не спишь, — наконец произнёс он, его голос был низким и хриплым, будто от долгого молчания.

— Не могу. Мысли не отпускают.

Он вышел на балкон и встал рядом, оперевшись на каменную балюстраду. Их плечи почти касались.

— Я тоже, — признался он с такой простотой, что ей стало страшно. Этот человек не признавался в слабостях.

— О чём ты думал? — спросила она тихо.

— О том, что я посылаю тебя на смерть, — выдохнул он, глядя в ночь, а не на неё. — О том, что моей силы может не хватить. О том, что в логове есть вещи, перед которыми моё мастерство — детские шалости. И о том… — он обернулся, и его серебряные глаза в темноте горели, как звёзды, — …о том, что, если с тобой что-то случится, для меня это будет означать конец.

Он поднял руку и медленно, дав ей время отпрянуть, коснулся её щеки. Его пальцы были ледяными, но прикосновение обожгло.

— Я триста лет был крепостью из льда, Аделаида. Неприступной. Пустой. А ты не стала её штурмовать. Ты просто поселилась внутри. Стала тем теплом в самом сердце холода, без которого теперь эта крепость рухнет в одно мгновение.

Она прикрыла глаза, прижимаясь щекой к его ладони. В горле встал ком.

— Ты — мой якорь, — прошептал он, и в его голосе звучала невыносимая, обнажённая нежность. — Единственное, что удерживает меня от того, чтобы сдаться этой тьме внутри и вокруг. И я безумно боюсь, что потеряю тебя. Этот страх теперь сильнее всего. Сильнее гнева, сильнее мести.

Он наклонился, и его лоб коснулся её лба. Они стояли так, дыша одним воздухом, одним страхом, одной надеждой.

— Маленькая мятежница, — его шёпот был как ласка и как клятва. — Ты ворвалась в мою вечную зиму и устроила в ней весенний шторм. И теперь я не хочу жить без него. Не смогу.

Их губы встретились. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй их надежды на счастье. Глубокий, медленный, бесконечно нежный и в то же время отчаянный. В нём была вся горечь прошлого и хрупкая надежда на будущее. Он пил из неё тепло, а она — из него силу, и в этом обмене они становились единым целым. Когда они наконец разомкнули губы, дыхание их было неровным. Он не отпускал её, держа за талию, прижимая к себе так, чтобы между ними не оставалось ни миллиметра.

— Я не дам им тебя тронуть. Я снесу с лица земли целые горы, но вынесу тебя оттуда живой. Потому что ты — моё. Моя жена. Мой якорь. Мой единственный шанс снова стать человеком.

Он снова поцеловал её, и на этот раз в поцелуе уже проглядывала та самая, тёмная, всепоглощающая страсть, что всегда таилась подо льдом. Но теперь она была направлена не на обладание, а на защиту. На утверждение их связи перед лицом надвигающегося ада. Он поднял её на руки, и она обвила его шею, не прерывая поцелуя. Он отнёс её не в постель, а к камину, и опустил на огромный медвежий ковёр перед огнём. Пламя играло на его бледной коже и серьёзном лице.

— Я не могу быть нежным сегодня, — прошептал он, его голос был хриплым от напряжения. — Не так, как в первый раз. Сегодня мне нужно подтвердить. Что ты здесь. Что ты жива. Что ты моя.

— Не будь нежным, — выдохнула она в ответ, её пальцы сами потянулись к завязкам его халата. — Будь настоящим.

Это было разрешением, ключом, срывающим последний замок. С тихим, сдавленным звуком, похожим на рычание, он накрыл её собой. Его поцелуй стал глубже, требовательнее. Язык, уже знакомый, властно исследовал её рот, выпивая её стон. Его руки, большие и сильные, скользнули под её платье, и тонкая ткань с неприличным шорохом разорвалась по шву от ключицы до бедра — не в порыве ярости, а с хищной целеустремлённостью.

Холодный воздух коснулся её обнажённой кожи, и она вздрогнула, но тут же его ладони, горячие, почти обжигающие, прикрыли её, согрели. Он оторвался от её губ, и его рот начал медленное, неумолимое путешествие вниз. Губы, зубы, язык оставляли влажные, горячие следы на её шее, в ложбинке между ключицами. Он не спешил. Казалось, он заново открывает для себя каждый миллиметр её кожи, каждую родинку, каждый рубец от его же тренировок. Его дыхание было тяжёлым, обжигающим. Когда его губы нашли её грудь, она выгнулась со сдавленным криком. Он не просто ласкал её. Он поклонялся. Охватывая её пальцами, он прижимался к ней щекой, вдыхал её запах, а потом губы сомкнулись вокруг одного из тугих, возбуждённых сосков, и он затянул его в рот с такой силой, что по её телу пробежала судорога чистого наслаждения, смешанного с лёгкой болью. Она впилась пальцами в его волосы, не пытаясь руководить, просто держась за них, как за якорь в этом море ощущений.

— Итан… — её голос сорвался на хриплый шёпот.

Он переключился на другую грудь, отдавая ей то же пристальное, почти болезненное внимание. Его свободная рука скользнула по её животу, ладонь была шершавой от старых мозолей, и это ощущение — грубости на её нежной коже — заставляло её трепетать. Пальцы провели линию ниже пупка и замерли. Он поднял на неё взгляд. Его серебряные глаза в свете огня были почти чёрными, расширенными зрачками, и в них пылало что-то дикое, первобытное и в то же время — невероятно сосредоточенное.

— Скажи мне, — прошептал он, его губы были влажными и опухшими от её кожи. — Скажи, что ты хочешь этого. Что ты хочешь меня. Здесь. Сейчас.

— Я хочу, — она выдохнула, не в силах лгать. Её тело кричало об этом громче любых слов. — Я хочу тебя. Только тебя.

Его пальцы крючком зацепились за тонкий кружевной край и резко, одним движением, сорвали последнюю преграду. Холодный воздух снова коснулся её самой сокровенной кожи, но стыда не было. Было только ожидание, натянутое, как тетива лука.

Он откинулся назад, срывая с себя собственный халат. Его тело, выхваченное огнём, было шедевром жестокой красоты — изрезанное шрамами холсты, на которых история его боли была написана белыми чернилами, переплетённые с живыми, играющими под кожей мускулами. И между ног — явное, внушительное доказательство его желания, такое же напряжённое и неумолимое, как и он сам. Он снова наклонился к ней, но уже не целовал.

Его рука скользнула между её бёдер, и большой палец нашёл тот маленький, невероятно чувствительный клитор. Она вздрогнула всем телом, когда он коснулся его. Его движения были не такими, как в первый раз — не исследовательскими, а знающими, уверенными. Он знал, что ей нравится. Он помнил. И он использовал это знание, чтобы довести её до края за считанные секунды. Круговые, то давящие, то лёгкие движения, идеальный ритм, найденный интуитивно. Она закусила губу, чтобы не закричать, её бёдра сами собой начали двигаться в такт его пальцам.

— Не сдерживайся. Я хочу слышать. Хочу знать, что это я делаю с тобой.

И когда он ввёл внутрь неё один, а затем два пальца, изгибая их так, чтобы найти то самое место, она не выдержала. Тихий, сдавленный стон вырвался из её груди, когда внутренние мышцы судорожно сжались вокруг его пальцев. Он наблюдал за её лицом, за тем, как закатываются её глаза, как губы приоткрываются в немом крике.

— Вот так, — прохрипел он. — Вот так, маленькая мятежница. Гори для меня.

Он убрал пальцы, и она почувствовала пустоту, сразу же заполненную им. Он не стал медлить, не стал входить постепенно. Одним длинным, мощным толчком он вошёл в неё до конца, заполнив её полностью. Боль была мгновенной и острой — её тело ещё не успело полностью расслабиться после оргазма. Она вскрикнула, её ногти впились ему в плечи.

Он замер, весь дрожа от усилия сдержаться. На его лбу выступил пот.

— Прости, — выдохнул он, его лицо исказила гримаса боли и наслаждения. — Я не могу… я не могу быть медленным.

— И не надо, — прошептала она сквозь стиснутые зубы, её тело постепенно привыкало к его размерам. — Не сдерживайся.

Это снова было всё, что ему было нужно. Он начал двигаться. Не было плавности, не было романтичного ритма. Это был танец ярости и отчаяния, страсти и страха. Каждый толчок был глубоким, резким, будто он пытался через это физическое соединение вбить в неё своё обещание, свою потребность, свой ужас. Он держал её за бёдра, прижимая к себе, задавая жёсткий, неумолимый темп.

Аделаида отдалась этому потоку. Боль смешалась с наслаждением, породив что-то третье, более острое и пьянящее. Она отвечала ему, поднимая бёдра навстречу, её ноги обвились вокруг его поясницы, пятки впились ему в спину. Она видела его лицо над собой — сжатую челюсть, полуприкрытые глаза, губы, обнажившиеся в беззвучном рычании. Он наклонился, чтобы поймать её губы в ещё одном поцелуе, грубом и влажном, и в этот момент изменил угол, найдя то самое место внутри неё, которое заставило её глаза широко раскрыться. Волна нового, более мощного удовольствия накатила на неё, заставив её сжаться вокруг него с такой силой, что он застонал прямо в её рот.

— Снова, — приказал он, его голос был хриплым, срывающимся. — Кончай для меня. Я хочу это чувствовать.

И её тело послушалось. Оно взорвалось вторым, более сильным и продолжительным оргазмом, вырвав из её горла долгий, прерывистый крик, который он заглушил своим ртом. Конвульсии, сотрясавшие её, наконец сорвали его с цепи. Его движения стали хаотичными, потеряли всякий ритм, превратившись в серию коротких, глубоких, отчаянных толчков. Его лицо упало ей на плечо, зубы впились в кожу у основания шеи — не чтобы причинить боль, а как последний якорь в реальности.

— Аделаида… — его голос был полон такой агонии и блаженства, что у неё сжалось сердце. — Моя… моя…

Его тело напряглось в последнем, мощном толчке, и он излился в неё, горячей пульсацией, заполняя её собой. Долгий, сдавленный стон вырвался из его груди и затих в её волосах. Они замерли. Спутанные, мокрые от пота, тяжело дышащие. Его вес полностью обрушился на неё, но она не чувствовала тяжести. Только теплоту. Только пульсацию, всё ещё соединяющую их. Только стук его сердца у её груди, постепенно замедляющийся. Он долго не двигался. Потом его губы коснулись её кожи там, где остался след от зубов — лёгкое, почти неслышное прикосновение.

— Прости.

— Не надо, — она провела рукой по его мокрым от пота волосам. — Я здесь. Я никуда не денусь.

Он поднял голову и посмотрел на неё. А после просто прижал её к себе, перевернулся на бок, унеся её с собой, и прикрыл краем своего халата, словно защищая от несуществующего холода. Они лежали перед угасающим огнём, их тела были всё ещё соединённые, их дыхание постепенно выравнивалось в едином ритме. За стенами замка бушевала зимняя ночь, а впереди ждал путь во тьму. Но здесь, на этом ковре, в тепле после страсти, они нашли своё временное уединение. Молчаливое. Хрупкое. И от этого — бесценное.

Рассвет в день отъезда не наступил. Вернее, наступил, но его не было видно. Над замком висел плотный, тяжёлый туман. Он не просто ограничивал видимость — он поглощал звуки, искажал пространство, заставляя голоса звучать приглушённо, а шаги — бесцельно. Это был не природный туман. В нём чувствовалась тягучая, древняя магия, предвестник тех бурь, что ждали их в горах. Внутренний двор кипел приглушённой, лихорадочной деятельностью. Слуги, закутанные в шерсть и меха, как тени сновали между конюшнями и повозками. Факелы, зажжённые вопреки утру, боролись с туманом, создавая вокруг себя зыбкие оранжевые сферы. Воздух гудел от ржания нетерпеливых лошадей, скрипа колёс и приглушённых команд Марселя. Старый воин, похожий на каменного идола в своём походном доспехе, отдавал распоряжения.

Аделаида стояла на крыльце, кутаясь в толстый плащ из волчьего меха, поверх которого была накинута серая походная накидка с капюшоном. Под ней — практичные кожаные штаны, сапоги на меху и тёплая стёганая куртка. На поясе висели «Сердце и Разум». Их вес был непривычным, но обнадёживающим. Она наблюдала, как Итан отдаёт последний приказ. Он был воплощением холодной концентрации.

— Последний шанс остаться, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она.

— Мой шанс остаться закончился в ту ночь, когда я поняла что чувствую к тебе, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Я иду.

— Тогда запомни: с этого момента ты делаешь то, что я говорю, без вопросов и споров. Не отходи от меня дальше, чем на три шага. И не трогай ничего в горах, что покажется тебе странным. Камень, лёд, растение — ничего. Там всё может быть оружием или ловушкой.

Он повернулся к отряду, поднял руку. Марсель, сидевший в седле у ворот, жёстко кивнул.

— Выдвигаемся! Цепляйся за хвост впереди идущего! Кто отобьётся — останется здесь навсегда!

Отряд был невелик, но подобран с тщательностью. Десяток безмолвных стражников в серых плащах — не люди Марселя, а какие-то другие, с пустыми глазами и бесшумными движениями. Несколько лошадей с припасами. И они с Итаном в центре этого каравана.

Они двинулись. Ворота замка с грохотом захлопнулись за ними, и этот звук в тумане прозвучал необычайно громко и окончательно. Точка невозврата.

Первые часы пути были монотонным кошмаром. Туман не рассеивался. Они двигались по едва заметной тропе, петлявшей среди заснеженных холмов и мрачных, голых рощ. Тишину нарушал только хруст снега под копытами, звяканье упряжи и собственное тяжёлое дыхание. Холод пробирался сквозь любую одежду, обжигал лицо, щипал лёгкие. Итан не оглядывался, но она чувствовала его внимание. Он был как натянутая струна, каждый его мускул, каждый поворот головы был осознанным, сканирующим пространство вокруг.

К полудню туман слегка поредел, сменившись низкой, свинцовой облачностью. Открылся вид на север — на бескрайнее море заснеженных холмов, упирающееся в далёкую, зловещую стену. Горы Игрим. Даже отсюда, за много миль, они выглядели иначе. Не цепью вершин, а одним сплошным, зубчатым, невероятно острым хребтом чёрного камня, увенчанным шапками вечного льда, который даже в этот бессолнечный день отливал болезненным синим сиянием. От них веяло таким немым, безвозвратным холодом, что у Аделаиды похолодело внутри.

К вечеру они достигли предгорий и разбили первый лагерь в полуразрушенном каменном заслоне, который, по словам Марселя, использовали ещё охотники его деда. Пока стража расставляла посты и разводила скудные, дымные костры, Итан взял её с собой на небольшой утёс над лагерем. Вид отсюда был одновременно величественным и душераздирающим. Внизу, в синих сумерках, тонул мир холмов и лесов, из которого они пришли. А впереди, нависая над ними, вздымалась первая серьёзная гряда Игрима. Казалось, можно протянуть руку и коснуться чёрного, обледеневшего склона.

— Завтра мы вступим в Долину Эха, — тихо сказал Итан, указывая на узкий, тёмный разлом между двумя пиками. — Воздух там другой. Он не просто холодный. Он старый. Он помнит времена, когда льды покрывали весь континент. Твоё дыхание будет замерзать на губах снаружи и обжигать лёгкие изнутри. — Он повернулся к ней. — И там начнётся по-настоящему. Будут видения. Шёпоты. Твоё сознание будет пытаться тебя обмануть, показать то, чего ты больше всего боишься или чего больше всего желаешь.

Он подошёл вплотную. В его глазах отражалось зловещее сияние ледников.

— Что бы ты ни увидела, ни услышала — это ложь. Холодная, бездушная ложь той силы, что спит в этих горах. Держись за реальность. За боль от холода. За звук моего голоса. За этот. — Он внезапно взял её руку и с силой прижал её ладонь к своей груди, поверх одежды. Под тканью она чувствовала твёрдые пластины доспеха и под ними — ровный, сильный стук его сердца. — Это настоящее. Всё остальное — морок. Поняла?

Она кивнула, не в силах говорить.

— Хорошо, — он отпустил её руку, но не отошёл. — Теперь о другом. Мы не сможем разводить нормальный огонь. Магия этих мест гасит тепло. Будет одна греющая чаша на отряд, и спать придётся, не снимая всей одежды, вповалку, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Ты к этому готова?

Мысль о том, чтобы лечь спать рядом с этими безликими стражами, заставила её содрогнуться. Итан, кажется, прочёл это по её лицу.

— Ты будешь между мной и Марселем, — сказал он сухо. — Это самое безопасное место. И самое тёплое.

Они возвращались в лагерь по едва заметной тропинке, уже скрытой вечерними тенями. Туман здесь, в предгорьях, сгустился до молочно-белой, почти осязаемой массы. Видимость упала до пары метров. Звуки лагеря — приглушённые голоса, лязг металла — доносились искажёнными, будто из-под толстого слоя воды. Итан шёл впереди, его силуэт был тёмным, чётким пятном в этой белизне. Аделаида шла за ним, стараясь не отставать, её ноги проваливались в рыхлый, по колено, снег. Именно поэтому она почти наткнулась на него, когда он внезапно замер.

— Стой.

Она застыла, вслушиваясь. Ничего, кроме биения собственного сердца в ушах. И потом она услышала. Не звук. Отсутствие звука. Полная, абсолютная тишина. Пропали все шумы лагеря. Исчезло эхо их шагов. Даже ветер, секунду назад шелестевший по ледяной корке, стих. Мир погрузился в вакуумную, давящую немоту. Итан медленно повернул голову, его глаза, сверкающие в полумраке, метались, сканируя непроницаемую белую стену тумана. Его рука легла на эфес его длинного клинка.

И тогда это началось.

Сначала это был шёпот. Не снаружи. Внутри черепа. Неразборчивое, ползучее шипение, как будто десятки голосов на незнакомом языке говорили прямо в мозг. От него заломило виски. Аделаида инстинктивно прижала ладони к ушам, но это не помогло — звук шёл изнутри.

— Не слушай, — голос Итана пробился сквозь шелест, жёсткий и чёткий. Он обернулся и схватил её за запястье. Его прикосновение было ледяным, но реальным, якорем в нарастающем безумии. — Это не настоящие голоса. Это эхо.

Но «эхо» набирало силу. Шёпот сменился бормотанием, а затем — отчётливыми, обрывочными фразами на её родном языке.

«…вернись, дурочка, в тёплую постель…» — сладкий, знакомый голос Лиама, полный жалости.

«…ледяной монстр разорвёт тебя на части…» — шипящий шёпот, похожий на голос её старой гувернантки.

«…мама… почему ты оставила меня, мама?..» — тонкий, детский плач, от которого кровь стыла в жилах.

Аделаида зажмурилась, стиснув зубы.

— Ложь, это ложь, — твердила она про себя, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль вернула её в реальность.

Итан держал её за руку так крепко, что кости хрустели.

— Смотри на меня! — приказал он, и его голос, грубый и настоящий, на мгновение перекрыл хор призраков. — Только на меня!

Она открыла глаза и уставилась на его лицо, на резкую линию скулы, на серебряные глаза, в которых бушевала знакомая ей буря. Он стал её единственной точкой отсчёта. И тогда туман перед ними пошевелился. Он не рассеялся. Он сгустился, приняв форму. Сначала это были просто тени, не имеющие источника. Потом они стали чётче. Высокие, сгорбленные фигуры с непропорционально длинными руками. Их не было видно — они были из самого тумана, белые на белом, различимые только по движению и по тому, как за ними оставались пустые, чёрные полосы чистого воздуха, будто они выедали пространство. Их было трое. Они стояли полукругом, блокируя путь к лагерю. Не приближались. Просто стояли. И смотрели. У них не было лиц, только гладкие, овальные головы, но Аделаида чувствовала на себе тяжесть их внимания. Холод, исходящий от них, был иным — не физическим, а душевным. Он высасывал не тепло, а надежду, волю, само желание двигаться.

— Молчальники, — прошипел Итан. В его голосе не было страха. — Призраки места. Охотятся на одиночек. На страх. Не двигайся. Не думай о страхе. Думай о ярости. О ненависти. О чём угодно, только не о нём.

Один из Молчальников сделал шаг вперёд. Его нога не оставила следа на снегу. Шёпот в голове Аделаиды превратился в навязчивый, монотонный гул.

«Замёрзнешь… замёрзнешь одна… все тебя оставили… он тебя оставит…»

Итан отпустил её руку. Медленно, плавно, он вынул свой клинок. Сталь, обычно матовая, здесь, в этом проклятом месте, отливала тусклым синим светом, будто изнутри.

— Ты хочешь её? — его голос прогремел, разрезая давящую тишину. Он говорил не с тварями, а с самой горой, с древним льдом, что породил этих стражей. — Тогда приходи и возьми. У меня.

Он сделал шаг навстречу Молчальникам, и пространство вокруг него взвыло. Не звуком, а искажением реальности. Воздух потрескался, как стекло, и из трещин хлынул не свет, а ещё более густой, абсолютный мрак и холод. Это была не его обычная магия льда. Это было нечто первозданное, дикое, что он, казалось, отпускал на волю.

Аделаида увидела, как по его обнажённой кисти, сжимающей эфес, поползли чёрные, как ночь, прожилки, а его серебряные глаза на мгновение стали абсолютно чёрными, бездонными. Молчальники отступили. Не испугались — отпрянули, как живые существа от внезапного яркого пламени. Их бесформенные очертания задрожали, поплыли. Давящий шёпот в голове Аделаиды стих, сменившись высоким, болезненным звоном.

Итан не стал преследовать. Он просто стоял, как тёмный идол на фоне белого кошмара, его сила, грубая и необузданная, образуя вокруг него невидимый барьер. Через несколько секунд, которые показались вечностью, Молчальники растаяли. Не рассеялись — именно растаяли, влившись обратно в туман, из которого и явились. Давящая тишина сменилась возвращением звуков: завывание ветра, далёкий оклик Марселя. Туман снова стал просто туманом.

Итан вложил клинок в ножны. Когда он обернулся к Аделаиде, чёрные прожилки уже сошли, но его лицо было пепельно-серым, а под глазами залегли глубокие тени, будто он только что провёл неделю без сна.

— Вот так, — сказал он хрипло, его голос звучал надтреснуто. — Вот что ждёт нас в Долине Эха. Только в тысячу раз сильнее. — Он снова взял её за руку, и теперь его пальцы дрожали. — Идём. Пока они не вернулись с подкреплением.

Они почти бежали последние метры до лагеря. Часовые, увидев их выражения, молча схватились за оружие, но Итан лишь мрачно махнул рукой. Марсель, сидевший у жалкого, чадящего костра, поднял на них взгляд. Ничего не спросил. Просто кивнул, как будто ожидал этого.

Устроившись на ночь в каменном укрытии, Аделаида, как и было сказано, оказалась зажата между спиной Итана и спиной Марселя. Тела стражников, улегшихся вокруг, были безжизненными и холодными, как камни. Но Аделаида чувствовала даже через слои одежды и одеял исходящую от Итана дрожь. От того напряжения, от той чудовищной силы, которую он только что выпустил. Он лежал на боку, спиной к ней, но его рука нашла её руку в темноте и сжала её. Молча. Так крепко, что почти было больно.

— Это был не они, — прошептал он так тихо, что она еле расслышала. — Это была она. Она уже знает, что мы идём. И прислала нам приветствие.

Аделаида не ответила. Просто переплела свои пальцы с его, отвечая на этот немой крик о связи. Она смотрела в темноту, на низкий потолок из чёрного камня, и вспоминала те чёрные прожилки на его руке, тот холод в его глазах. Он сражался с призраками места силой, которая была, возможно, такой же древней и чужой. И она, зажатая между ним и старым воином, в круге безликих стражей, понимала, что самый большой ужас в этих горах — это не призраки. Это то, во что эта тьма может превратить того, кого она любила. И то, что ей придётся выбрать, если это превращение станет необратимым.

 Ночь после Молчальников не принесла покоя. Аделаида лежала, зажатая между каменной спиной Марселя и напряжённой спиной Итана, и слушала. Слушала то, как ветра стих, сменившись гробовой тишиной и это было страшнее любого шума. Она слушала его дыхание. Оно было не ровным, а прерывистым, будто он боролся во сне с невидимыми врагами. Иногда его пальцы, всё ещё сцепленные с её, судорожно сжимались, и сквозь перчатку она чувствовала жар его кожи. Ей снились не свои сны. Ей снились его. Обрывки, просочившиеся через прикосновение. Не резня — она ожидала этого. А нечто иное, более раннее и оттого более пронзительное.

«Она, Мирабель, ещё молодая, с лицом, не изуродованным фанатизмом, а просто усталым и печальным. Она сидит у камина библиотеке. Маленький Итан, лет пяти, с невероятно серьёзными для своего возраста серебряными глазами, осторожно трогает край её платья.

— Мама, почему тебе грустно?

Она вздрагивает и её глаза на мгновение наполняются такой невыносимой нежностью и таким же ужасом, что сердце сжимается. Она не обнимает его. Она отодвигается, всего на дюйм, но для мальчика это была пропасть.

— Я не грущу, — говорит она глухим голосом. — Я просто думаю. Иди поиграй, Итан. Пойди к отцу».

Сон перескакивал.

«Теперь он, чуть постарше, стоит перед тем самым амулетом — серебряным, с синим кристаллом. Он ненавидит его. Он чувствует, как он давит, как душит что-то внутри. Но мать смотрит на него с таким немым ожиданием, с такой надеждой, что он молча надевает его. И в её глазах на секунду вспыхивает что-то похожее на облегчение. А потом — пустота. Та самая, что он, вероятно, видит теперь в своих кошмарах».

Аделаида проснулась с этим комом чужой детской боли в горле. Рассвета не было. Итан уже не лежал. Он сидел у входа в укрытие, спиной к ним, неподвижный. На плечах был наброшен плащ, но не застёгнут. Он смотрел в сторону Долины Эха, куда им предстояло двигаться сегодня.

Марсель, с характерной для него бесшумностью, уже кипятил на крошечной походной горелке что-то густое и безвкусно пахнущее. Он встретился с Аделаидой взглядом и едва заметно мотнул головой в сторону Итана. Мол, твой ход. Она подошла, села рядом, не касаясь его. Протянула ему металлическую кружку с парящим отваром.

— Пей. Ты не спал.

Он взял кружку, не глядя. Пальцы его были белыми от холода, но не дрожали.

— Спать здесь — значит открыть двери. Ей. Им. Тебе тоже не стоило закрывать глаза.

— Мне снился сон о тебе, — сказала она прямо. Играть с ним в уловки сейчас было бесполезно. — О тебе и ней. О том, как она боялась тебя.

— Не меня. Она боялась того, что во мне просыпалось. И была права, — его голос был безжизненным. — Вчерашние Молчальники это была не её сила. Это была сила места. Древний Лёд. Он чувствует родственную душу. Он пытался поговорить. Предложить сделку. Как тогда.

— И что он предлагал? — спросила она, хотя боялась услышать ответ.

— Тишину, — коротко бросил Итан. — Вечный покой без боли, без памяти, без этого вечного холода внутри. Стать частью горы. Частью тишины. — Он сделал глоток отвара, скривился. — Заманчиво, не правда ли?

— Это бегство, — твёрдо сказала Аделаида. — А ты не беглец. Иначе не шёл бы сюда триста лет.

Он наконец посмотрел на неё.

— А ты уверена? Может, я как раз и есть самый главный беглец? Бегущий к своему прошлому, чтобы наконец дать ему себя догнать и разорвать.

Больше они не говорили. Через час отряд, хмурый и молчаливый, двинулся в Долину Эха.

Само название оказалось пророческим. Долина была не ущельем, а гигантским, замкнутым амфитеатром из чёрного базальта, укутанным в пласт вечного льда толщиной в десятки метров. Воздух здесь был густым, тяжёлым, им трудно было дышать — не из-за разреженности, а будто он состоял из спрессованного времени. И тут же начались эхо. Сначала это были просто искажения звука. Скрип их сапог был с разных сторон, создавая ощущение, что за ними идёт целая армия. Потом к звукам добавились голоса. Обрывки фраз, произнесённых ими самими же минуту назад, но извращённых, злобных или плаксивых.

— …оставь его… он тебя убьёт… — прошипел её собственный голос прямо над ухом.

— …глупая девочка… мясо для монстра… — это был уже голос Итана, но с интонацией, полной презрения, которой у него не было.

Они шли, стиснув зубы. Итан вёл их по, казалось, несуществующей тропе, его взгляд был прикован к невидимой точке впереди. Но Аделаида видела, как напряжена его шея, как иногда он вздрагивает, услышав особенно громкий или знакомый обрывок. Однажды он резко обернулся, его рука метнулась к эфесу — позади была лишь пустота и эхо его же движения.

Но настоящим испытанием стали не звуки. Стали видения. Они возникали на периферии зрения, в кристаллах льда, в тени скал. Мелькающие силуэты. Солдат в доспехах Сильванов, с лицом, обугленным пламенем. Девочка с белыми кудрями, бегущая и смеющаяся, а потом падающая с беззвучным криком. Женщина в платье, похожем на то, что было на портрете Мирабель в её молодости, стоящая на коленях и рыдающая, а её слёзы, падая на лёд, превращались в алые кристаллы. Аделаида старалась не смотреть, как учил Итан. Держаться за реальность. За боль в замёрзших пальцах ног. За спину Марселя, шагающего впереди неё с невозмутимым лицом. Но одно видение прорвалось сквозь все барьеры.

Они обошли гигантскую ледяную колонну, и перед ней возник он. Итан. Но не тот, что шёл впереди. Другой. В чёрных, изящных доспехах, без плаща, с лицом, которым она никогда не видела — умиротворённым, почти добрым. Он сидел на троне изо льда, а у его ног, прислонившись к колену, сидела она, Аделаида, в роскошном платье цвета зимнего неба, с улыбкой на лице и с ребёнком на руках. Малыш с белыми, пушистыми волосиками смеялся, и в его смехе не было эха, только чистый, звонкий звук. Видение длилось мгновение. Но оно вонзилось в неё, как раскалённый нож. В нём было всё, о чём она боялась мечтать. Мир. Семья. Его покой. Её счастье. И такая тоска по этой невозможной картинке охватила её, что она на секунду забыла дышать.

Впереди идущий Итан вдруг замер, как будто наткнулся на невидимую стену. Он резко обернулся, его глаза метнулись к ней, потом туда, где только что было видение. На его лице промелькнуло нечто дикое, почти паническое. Её страх, который он, должно быть, почувствовал через их связь, или страх перед тем, что она увидела.

— Это ложь! — его голос грохнул, раскалывая тишину долины, многократно усиленный эхом. — ЛОЖЬ! Он высасывает надежду и делает из неё яд!

Он шагнул к ней, схватил за плечи. Его пальцы впились в мех так, что было больно даже через слои ткани.

— Ты поняла?! Ни семьи, ни будущего, ни трона изо льда! Только я, такой, какой я есть! И ты, если решишь остаться! Больше ничего! Забудь эти картинки!

Он тряс её, и в его глазах читалась отчаянная необходимость донести эту истину. Она увидела в этом не контролирующего тирана, а человека, который сам когда-то, наверное, пал жертвой таких же сладких видений и теперь знал их цену.

— Я поняла, — хрипло выдохнула она. — Я поняла, Итан. Это морок. Я держусь за тебя. Только за тебя.

Он замер, дыхание его было тяжёлым. Постепенно хватка ослабла. Он кивнул, коротко, резко, и развернулся, снова уходя вперёд. Но теперь он шёл так, чтобы она была всегда была в его поле зрения.

Долина Эха, казалось, не кончалась. Она проверяла их на прочность, подбрасывая то кошмары, то искушения. Они видели, как падает замертво Марсель. А настоящий Марсель лишь хмуро сплёвывал, проходя мимо своего призрачного двойника. Видели, как Лиам зовёт Аделаиду из тёплого, светлого тоннеля, суля спасение. Видели, как сама Мирабель, молодая и любящая, простирает руки к Итану, умоляя простить и вернуться домой.

Они не поддавались. Они молча, сжавшись в комок воли и боли, пробивались через этот ад воспоминаний и желаний. Физически они почти не устали. Душевно — были истощены до предела. И когда, наконец, чёрные стены долины начали расходиться, открывая выход на высокогорное плато, последнее эхо донеслось до них. Это был не шёпот, а чёткий, ясный голос. Голос Мирабель, но не безумной, а той, что была в самых ранних, детских снах Итана — усталой, печальной, человечной.

— Я жду тебя, сын мой. Мы должны поговорить. Без лжи. Без призраков. Лицом к лицу. Я устала.

Голос стих. Долина Эха осталась позади. Перед ними лежало пустынное, покрытое иглами синего льда плато, а в его конце зияла та самая, описанная в легендах, «Игла Скорби» — шпиль чёрного камня, уходящий в свинцовые тучи. У его подножия виднелся тёмный, неправильной формы провал. Вход. Итан стоял, глядя на эту черноту. Всё его тело было напряжено. Он знал, что голос — тоже часть игры, последний крючок, закинутый, чтобы зацепить его уже не страхом, а остатками жалости.

— Марсель, — не оборачиваясь, сказал он. — Разбей лагерь здесь. В радиусе ста шагов — стандартный периметр. Никто не входит и не выходит без моего прямого приказа. Мы идём вдвоём.

Он посмотрел на Аделаиду.

— Там, впереди, не будет видений. Там будет только она. И всё, что осталось от неё. Ты всё ещё хочешь быть моим огнём?

Аделаида взглянула на чёрный провал, на эту пасть, готовую их поглотить. Она вспомнила видение семьи, смех ребёнка. Сладкую, отравленную ложь. А потом вспомнила его руки на своих плечах в долине, его страх за неё, а не за себя.

— Я не просто хочу, — сказала она, и её голос, к её удивлению, звучал твёрдо. — Я должна. Иначе всё это было напрасно.

Тонкая, почти невидимая улыбка тронула его бескровные губы.

— Тогда пойдём. Закончим это.

Они оставили отряд позади и шагнули навстречу последнему призраку его прошлого. Долина Эха выдохнула им вслед тихий, ледяной вздох. Представление окончилось.

 Тишина плато за Иглой Скорби была иной. Тяжёлой, давящей, как предгрозовое затишье. Воздух здесь не шевелился. Снег лежал нетающим, зернистым. Чёрный базальтовый шпиль впивался в низкое, свинцовое небо, а у его подножия зиял провал — неестественно ровный, треугольной формы. Из разлома струился не свет, а синеватый мрак, поглощавший дневное сияние.

Итан остановился в пятидесяти шагах от входа. Он не дышал. Казалось, даже его сердце замерло. Он смотрел на этот треугольник тьмы, и Аделаида видела, как меняется его лицо. Уходит последняя маска, последняя черта Коллекционера. Остаётся только обнажённая, первобытная боль. И решимость. Он обернулся к ней. Взял её лицо в ладони. Его пальцы были холодными, но прикосновение — нежным, каким оно бывало только в самые сокровенные мгновения.

— За мной. На три шага. Не ближе. Что бы ты ни увидела, что бы ни услышала — помни, это логово. И оно будет пытаться разъединить нас. Держись за боль. За этот холод. За меня.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. «Сердце» и «Разум» давили на бёдра, напоминая о своём назначении. Он развернулся и шагнул в туда. Аделаида последовала, чувствуя, как ледяной мрак обволакивает её, впитывается через кожу, через дыхание. За спиной последний клочок серого света исчез.

Внутри было просторно. Это был не тоннель, а гигантский зал, выдолбленный внутри горы. Стены и потолок состояли не из камня, а из сплошного прозрачного льда, уходящего на сотни метров вглубь. Внутри этого льда были вморожены тела. Десятки, сотни. Они стояли в неестественных позах, их лица, искажённые последним ужасом или странным блаженством, были обращены к центру зала. Это был архив Серого Братства. Его истинное логово. В центре, на возвышении из чёрного, отполированного обсидиана, росло Древо. Не живое. Ледяное. Его ветви, тонкие и острые расходились во все стороны, а корни врастали в лёд, пульсируя слабым синим светом. У подножия Древа лежало плоское, круглое возвышение — каменный цветок с острыми лепестками. И на нём, скрестив ноги, сидела она.

Мирабель Сильван не была скелетом в лохмотьях. Она была напитана своим же гневом. Её когда-то каштановые волосы были выбелены морозом и заплетены в тугую, сложную косу, уложенную вокруг головы короной. Каждая прядь была перетянута тонкой серебряной проволокой, впивающейся в кожу головы. На ней было не платье, а нечто, сшитое из лоскутов серой монашеской ткани и бледной, похожей на человеческую, кожи. На груди, прямо над сердцем был вшит кристалл — такой же, как в центре амулета Итана, но величиной с кулак. Он мерцал изнутри тем же синим светом, что и корни Древа. Но самое страшное были её глаза. Они не были пустыми. Они были пресыщенными. В них светился холодный ужас, смешанный с бесконечным презрением ко всему живому. Она смотрела на входящих, и её тонкие губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла.

— Наконец-то, — её голос прозвучал тихо, но заполнил весь объём зала, отражаясь от ледяных стен. Он был мелодичным, почти певучим, и оттого в тысячу раз более чудовищным. — Плод моего преступления против природы. И его спутница. Искра во тьме. Как трогательно.

Итан замер. Вся его мощь, вся его ярость была направлена в одну точку.

— Я пришёл положить конец этому цирку уродов, мать.

— Мать, — она повторила слово, смакуя его. — Бесполезный сантимент. Я — Садовница. Я обрезаю больные ветви, чтобы сохранить чистоту Древа. Твоя ветвь должна была быть отсечена давно. Моя слабость, моя человеческая слабость позволила ему вырасти. — Она медленно поднялась. Её движения были плавными, скользящими, будто кости не гнулись, а ломались и складывались заново. — Но даже сорняк может послужить удобрением.

Она взмахнула рукой. К ледяным стенам.

И тогда зашевелились тела во льду. Не все. Некоторые. Их глаза открылись, залитые тем же синим светом. Лёд вокруг них затрещал, и они стали выходить, выламываясь из своих ледяных гробов с сухим хрустом. Это были не живые люди. Это были куклы. Марионетки, управляемые её волей. Их движения были резкими, рваными. Они молча окружили Итана и Аделаиду. Среди них Аделаида узнала лица с портретов из галереи Сильванов. Двоюродный дядя. Какая-то тётушка. Дети.

— Моя семья, — прошипел Итан, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а отчаяние. — Ты не просто убила их. Ты сделала их своими трофеями. Слугами.

— Я дала им цель, — возразила Мирабель. — Вечную службу высшему идеалу. Чистоте. Освобождению от скверны, которую они несли в своих жилах. Они помогают мне содержать Сад. А теперь помогут и тебе вернуться в лоно семьи.

Марионетки атаковали. Не с оружием. С голыми руками, с неестественной, сокрушительной силой мёртвых. Итан взревел. Лёд под его ногами вздыбился, превратившись в лес острых, чёрных шипов, которые пронзили первых атакующих. Но их было слишком много. Они лезли, не чувствуя боли, разрывая свои тела на шипах, лишь бы добраться до него. Аделаида, с криком вырвав «Сердце» и «Разум», бросилась в бой. Она рубила сухожилия, резала мышцы, стараясь обездвижить, а не убить. Это было кошмарно. Её клинки входили в плоть с противным, тупым звуком, не встречая сопротивления живого организма, только мёртвую материю.

Одна из марионеток, девочка лет десяти, с синими губами и выколотыми глазами, вцепилась ей в плащ. Аделаида, рыдая от ужаса и отвращения, отрубила ей руки по локоть. Девочка упала, беззвучно шевеля культями. Итан тем временем пробивался к Древу. Его сила бушевала. Он ломал марионеток волнами холода, сковывал их, дробил в ледяную пыль. Но с каждым уничтоженным телом синий свет в кристалле на груди Мирабель горел ярче. Она питалась их окончательным уничтожением.

— Да, сынок! — кричала она, и её голос звенел безумным восторгом. — Очищай! Уничтожай прошлое! Ты идеальный инструмент! Ты делаешь то, на что у меня не хватило духу — стираешь с лица земли всю нашу гнилую кровь!

Итан достиг подножия Древа. Он был весь в крови — не своей, а чужой.

— Я уничтожу тебя. И это место. До основания.

— Попробуй, — улыбнулась Мирабель. И вонзила руки в ствол ледяного Древа.

Древо ожило. Острые ветви метнулись к Итану со скоростью стрел. Он парировал их ледяным щитом, но одна пробила его защиту, оставив глубокую рваную рану на плече. Он даже не ахнул. Плечо моментально покрылось инеем, кровь остановилась. И тогда началась настоящая битва. Мирабель не была воином. Она была дирижёром. Она направляла Древо, высасывая силу из вмороженных в лёд тел. Каждая сломанная ветвь забирала жизнь у одного из её марионеток. Лёд темнел, тела внутри рассыпались в прах. Она безжалостно расходовала свой сад на единую цель — сломить сына.

Итан дрался с яростью обречённого. Его чёрный лёд пожирал синее сияние Древа, но каждое такое использование силы вытягивало из него что-то жизненно важное. Аделаида, отбиваясь от последних марионеток, видела, как он бледнеет, как на его висках проступает синева. Он умирал. Не от ран. От того, что тратил свою сущность.

— Итан, хватит! — закричала она. — Она высасывает тебя!

— Она должна исчезнуть… — сквозь стиснутые зубы выдохнул он, отбивая очередной пучок лезвий.

Мирабель засмеялась. Это был звук, от которого кровь стыла.

— Смотри, как он борется! Как цепляется за своё жалкое существование! В нём всё ещё жив тот мальчишка, который хотел, чтобы мама его любила! А я давно преодолела такие слабости. Любовь? Привязанность? Это болезнь. Я её вылечила. Холодом.

Она оторвала руки от Древа и сделала шаг вперёд. Кристалл на её груди вспыхнул ослепительно.

— Знаешь, в чём твоя главная ошибка, сын? Ты позволил ей привязаться к тебе. И ты привязался в ответ. Это твоё самое уязвимое место.

И тогда Мирабель совершила неожиданное развернулась и ринулась не на Итана. На Аделаиду. Это было слишком быстро. Одна из ветвей Древа, как гигантское копьё, пронзило пространство, целясь Аделаиде в грудь. Она инстинктивно отпрыгнула, парировала «Разумом», но сила удара была чудовищной. Клинок вырвало из её руки, она потеряла равновесие и упала на спину, ударившись головой о лёд. Мир поплыл.

— НЕТ!

Рёв Итана потряс пещеру. Он забыл про Древо, про всё. Он увидел только ледяное копьё, заносимое над Аделаидой, и Мирабель, склонившуюся над ней. Он рванулся вперёд. Не используя силу. Итан встал между матерью и Аделаидой, спиной к падающему ледяному копью. Раздался тупой, сокрушительный удар. Острый конец ветви, толщиной в руку, вышел из его груди, прямо под ключицей, обливаясь алой, дымящейся на морозе кровью. Итан ахнул, его глаза расширились. Он не упал. Он устоял на ногах, схватившись за торчащую из тела ледяную пику.

Мирабель замерла, её лицо выражало лишь лёгкое удивление.

— Идиот, — произнесла она без эмоций. — Ты мог отразить. Или уклониться. Но ты выбрал это. Из-за неё. Какая глупость.

Аделаида, с трудом фокусируя взгляд, увидела его спину, пронзённую льдом. Увидела, как алая кровь растекается по его чёрному плащу. Мир сузился до этой точки. До этого ужаса. Итан, кашлянув кровавой пеной, медленно обернулся к Мирабель. В его глазах не было больше ни ярости, ни боли. Была странная, бесконечная усталость. И чистота.

— Всё… всё, что ты ненавидишь… — он прошептал, и голос его был хриплым, но чётким. — Любовь… жертва… жизнь… Вот оно. Во плоти. Ты проиграла, мать. Потому что так и не поняла… ради чего стоит жить. И ради чего… стоит умереть.

Он посмотрел через плечо на Аделаиду. Их взгляды встретились. В его серебряных глазах, уже теряющих блеск, не было страха. Была нежность. Та самая, которую он так долго скрывал.

— Маленькая… мятежница… — его губы дрогнули в подобии улыбки. — Гори… ярко…

И тогда он сделал последнее, что мог. Он обхватил руками ледяную пику, торчащую из его груди, и с усилием ломая её внутри своего тела, рванул вперёд. Протолкнул дальше, насквозь, так, что острый конец, окровавленный, вышел у него за спиной и на долю секунды оказался направлен прямо в кристалл на груди Мирабель. Она не ожидала этого. Не ожидала, что её собственная атака, её собственное оружие будет использовано так. Её глаза расширились от шока. Она отпрянула, но было слишком поздно. Итан, собрав последние капли своей силы, выдохнул. И образовал тонкую, концентрированную струю чёрного инея. Она ударила не в неё, а в основание ледяной пики, в то место, где оно вошло в его тело. Иней пополз по льду с бешеной скоростью, достиг острия, направленного в кристалл, и вонзился в него.

Кристалл на груди Мирабель треснул. Сначала тонкой ниточкой. Потом — паутиной. Синий свет внутри него вспыхнул ослепительно-белым светом. И взорвался. Волна синевы, тихая и сокрушительная, прошла по залу. Ледяное Древо рассыпалось в миллиард осколков. Стены с вмороженными телами помутнели и рухнули. Мирабель замерла, глядя на свою грудь, где теперь зияла дыра, из которой сочилась не кровь, а струйка синего пара. Её лицо искажало недоумение и последнее выражение вечного вопроса «почему?» на лице. А после рассыпалась в кучу мелкого пепла. Волна докатилась до Итана. Он стоял ещё секунду, глядя в пустоту, где только что была его мать. Потом его колени подкосились. Он медленно рухнул на бок.

— ИТАН!

Аделаида, забыв про боль, про головокружение, поползла к нему. Она добралась, схватила его за лицо. Оно было холодным. Глаза полуприкрыты, в них не было фокуса. Из раны на груди сочилась кровь, но уже медленно. Лёд внутри не давал ей хода, но и не давал зажить. Он умирал. Здесь и сейчас.

— Нет, нет, нет, — бормотала она, давя руками на страшную рану, чувствуя, как тепло его жизни уходит сквозь её пальцы. — Держись! Держись, ты слышишь меня? Ты не можешь! Ты не имеешь права!

Его веки дрогнули. Он попытался сфокусировать взгляд на ней.

— Всё… в порядке… — его шёпот был едва слышен. — Она… умерла. Ты… свободна…

— Я не хочу свободы без тебя, идиот! — закричала она, и слёзы, горячие и яростные, замерзали у неё на щеках. — Ты обещал! Ты обещал, что мы… что мы…

Он слабо улыбнулся. Кровь выступила на его губах.

— Обещания… для людей… А я… — он сделал болезненный вдох, — …я всегда был… немного монстром… Прости…

Его рука дрогнула, попыталась подняться, чтобы коснуться её лица, но не хватило сил. Упала. Дыхание стало прерывистым, поверхностным.

— Нет! — её крик эхом разнёсся по разрушенному залу. — Нет, ты не умрёшь! Я не позволю! Ты слышишь? Я твой огонь! И я не дам тебе потухнуть!

Итан был уже мертв. Зрачки закатились, оставив щелочки белого. Ледяной шип с вкраплениями синевы торчал из него ниже ключицы. Кровь не хлестала, а сочилась густо, медленно, уже смешиваясь с ледяной крошкой на полу. Аделаида била его по щекам, её пальцы оставляли красные полосы на лице. Она кричала, но звук доходил до неё будто через вату.

— Не смей. Не смей, слышишь? Я тебя убью сама, если ты умрешь! Встань! Встань!

Он не дышал. Грудь не двигалась. И тогда из неё вырвался звук, который она не узнала — короткий, животный визг, полный беспомощности.

Тень упала на них. Марсель. Он подошел с той же бесшумной скоростью, с какой всегда перемещался по замку. На его лице не было ни паники, ни даже особой сосредоточенности. Было то же выражение, с каким он когда-то смотрел, как молодой лорд Итан впервые учился формировать ледяной цветок и резал себе ладонь осколком.

— Миледи. — Отойдите. И перестаньте трясти его. Вы делаете хуже.

Он не стал ждать, отстранил её движением плеча — не грубым, но не допускающим возражений. Его глаза, старые и выцветшие, скользнули по ране, по лицу Итана, по синеве, уже ползущей от губ к вискам.

— Отравлен, — констатировал он. — Не просто рана. Лёд Первозимья гнилой. Гниёт всё, к чему прикасается.

Он расстегнул свой поношенный кожаный дублет, достал потрёпанный холщовый мешочек на шнурке и развязал его зубами. Внутри были не травы и пузырьки, а несколько тусклых металлических инструментов и кусок грубой, жёлтой, жирной мази в тряпице.

Марсель присел на корточки, его колени хрустнули. Он взял голову Итана, запрокинул её, открыв горло, и резко вставил между зубов сложенный кляп из одного из собственных кожаных наручей.

— Чтобы не сломал язык. И не кричал, если очнётся. — Он посмотрел на Аделаиду. — Держите плечи. Крепко.

Она, онемев, уперлась руками в ледяные наплечники Итана. Её пальцы впились в металл. Марсель осмотрел рану. Потом, без колебаний, взял самый широкий из своих инструментов. Концы его были литыми, тупыми. Он всунул их в рану, в кровавую дыру вокруг шипа, и с тихим, влажным хрустом раздвинул. Аделаида увидела внутренности. Не алые, а уже тронутые синевой. Увидела обломок ребра, белую, зазубренную. Марсель не моргнул. Он ввёл два пальца прямо в открытую рану, нащупывая, его лицо оставалось каменным, только мышцы на скулах напряглись. Он что-то нашёл, ухватил, и с мокрым, отвратительным звуком вытянул первый осколок синего льда. Он был размером с ноготь и испускал слабое, ядовитое свечение. Марсель бросил его на лёд, где он с шипением начал проедать дыру.

— Их много. — Разлетелись по тканям. Будут расти. Поедать его изнутри.

Он продолжил, выковыривал осколки пальцами, подцеплял инструментом, иногда, чтобы добраться до глубоко засевших, ему приходилось буквально разрывать мышечную ткань. Каждый раз, когда он вытаскивал кусок льда, тело Итана, даже без сознания, билось в немой судороге. Из раны хлестала не алая, а тёмная кровь, густая и липкая. Запах ударил в нос — медный, сладковатый и гнилостный.

Аделаиду тошнило. Слёзы текли по её лицу беззвучно. Она смотрела, как этот старик, слуга, методично и беспощадно ковыряется в теле человека, которого она любила, как в туше. Она видела, как под пальцами Марселя обнажаются вещи, которые не должна видеть ни одна жена: пленки ткани, сухожилия, тёмные сгустки. Это было хуже любой битвы. Это было интимное, медленное насилие над плотью.

Марсель вытащил последний, самый крупный осколок, впившийся чуть ли не в лопатку. Он был тёплым и пульсирующим, будто живым. Марсель швырнул его прочь с отвращением, впервые отражающимся на лице. Теперь рана представляла собой зияющую, кровавую пещеру в груди. Всё внутри было синим, багровым, неестественным.

— Теперь огонь, — сказал Марсель. Он достал маленькую, чёрную, похожую на уголь, таблетку. Раздавил её в ладони в грубый порошок, смешал его с собственной слюной прямо в руке, сделав липкую, грязную пасту. — Держите.

Он засунул руку с этой пастой прямо в рану. Втёр её в обнажённые ткани, в синие прожилки, в кромки разорванной плоти. Итан зашевелился. Его тело выгнулось так, что Аделаиде показалось, хрустнет позвоночник. Из-за кляпа вырвался сдавленный, хриплый стон. Его глаза на миг открылись — не осознающие, а залитые чистой, белой агонией. Из раны пошел пар и запах палёного мяса, смешанный с полынью.

Марсель вытащил обожжённую руку, на коже уже вздувались волдыри. Он не обратил внимания. Взял тот кусок жирной, жёлтой мази и плотно затолкал её в рану, заполнив полость. Кровотечение почти мгновенно остановилось, сменившись сочащейся желтоватой жидкостью. Затем он, кряхтя, снял с себя свой собственный, не самый чистый шерстяной шарф и туго, с силой, которая заставила кости Итана скрипнуть, затянул его вокруг груди, зафиксировав это место. Он откинулся, вытер окровавленные руки о собственные штаны. Его дыхание было чуть учащённым, но не более того.

— Мазь остановит кровь и отсрочит гангрену. Теперь нужно тепло, покой и везение. Много везения.

Он посмотрел на Аделаиду. Её лицо было залито слезами. Она дрожала.

— Он ещё дышит? — выдавила она.

Марсель наклонился, приложил ухо к окровавленным губам Итана.

— Пока дышит. Еле. Теперь вопрос — захочет ли продолжить, когда сознание вернётся. Боль будет нечеловеческая.

Он встал, потянул Итана за плечи.

— Помогите, миледи. Гора не будет ждать. Домой. Остальное — воля богов и его собственная.

Они потащили бесчувственное тело к выходу. Аделаида чувствовала под пальцами липкую, тёплую влагу, проступающую сквозь шарф. Она смотрела на его лицо, искажённое предчувствием кошмара, который ждал его при пробуждении. Он был жив. Но то, что Марсель только что сделал, было актом такой жестокой милости, что это невозможно было отличить от пытки. И теперь ей, и только ей, предстояло убедить его, что эта жизнь, купленная такой ценой, того стоила.

 Воздух в замке изменился. Это почувствовали все — даже призраки в западном крыле, даже крысы в подвалах. Он стал пустым и лишённым воли.

Марсель первый произнёс это вслух, на третье утро после их возвращения. Он стоял в большом зале, глядя на иней, узором выцветший на витраже.

— Зима отпустила. — Она больше не держится. Скоро замок начнёт умирать по-настоящему. Камни рассыплются без силы.

Аделаида тогда не ответила. Она несла в покои Итана таз с горячей водой и свежие бинты, пропитанные едкой мазью из кореньев, что Марсель добыл бог знает где.

День первый-седьмой: Лихорадка и ярость

Он очнулся на второй день. Рывком, с хриплым воплем, который перешёл в беззвучный крик, когда боль, дремавшая под травяной мазью, вспыхнула во всей своей чудовищной полноте. Его глаза — серебряные, помутневшие — метались по комнате, не узнавая её. Уставились на Аделаиду.

— У...бей, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Каждая буква давалась мукой. — Убей. Или дай... дай умереть.

— Нет, — ответила она просто. И поднесла к его губам деревянную чашку с отваром из коры ивы и мака. — Пей.

Он сбил чашку с её рук. Тёплая жидкость брызнула на каменный пол, на её платье.

— Я не просил... этого! — его голос был хриплым, разорванным. — Я закончил! Я выбрал! Ты... ты украла мой выбор!

Она не спорила. Подняла черепки, вытерла пол. Принесла новую чашку.

— Пей, Итан. Боль будет только сильнее.

На этот раз он ударил её. Слабо, тыльной стороной ладони. Удар был жалким, но в его глазах горела такая бешеная ненависть — к ней, к Марселю, к самому факту своего существования, — что Аделаида отшатнулась. Не от боли. От этого взгляда.

— Уйди. Оставь меня гнить в мире. Как она и хотела.

— Она хотела, чтобы ты сломался, — тихо сказала Аделаида. — И ты почти сломался. Но не до конца. Я здесь.

Он отвернулся к стене. Дышал тяжело, прерывисто. Каждое дыхание вызывало спазм в изуродованной груди. Он скрипел зубами, чтобы не закричать снова.

Лихорадка накрыла его на четвёртый день.

Он горел. Пот, ледяной и липкий, покрывал его тело. Он бредил. Звал отца. Проклинал мать. Иногда, в самые страшные минуты, он принимал Аделаиду за Мирабель, шипел, пытался защищаться, и тогда Марселю приходилось держать его, пока она меняла повязку. Повязка. Это было самое ужасное. Рана не заживала. Она жила своей собственной жизнью. Жёлтая мазь Марселя сдерживала гангрену, но не могла справиться с синевой. По краям рваной дыры под ключицей проступали синие, как будто светящиеся изнутри, прожилки. Иногда из глубины сочилась не кровь и не гной, а прозрачная, маслянистая жидкость, которая застывала на воздухе мельчайшими кристалликами инея. Марсель называл это «цветением». Каждое утро и каждый вечер они с Аделаидой проводили мучительную процедуру: снимали пропитанный дурно пахнущими выделениями шарф, выскребали ложкой новообразовавшийся лёд из раны, выжигали синие прожилки тем самым жгучим порошком.

Итан терял сознание почти сразу, как только они начинали. Его тело извивалось в немой судороге, даже когда разум отключался. Аделаида научилась отключать часть себя. Не чувствовать, что это тело, к которому она прикасается, принадлежит человеку, которого она любит. Видеть только ткань, гной, патологию. Дышать ртом, чтобы не слышать запаха гниющей плоти, смешанного с полынью. Сжимать зубы, когда её пальцы, обёрнутые тряпицей, вытаскивали очередную синеватую льдинку.

Однажды ночью, после особенно тяжелой процедуры, он не пришёл в себя. Просто лежал, дыша мелко и часто, с полуоткрытыми, невидящими глазами. Марсель, пощупав пульс, мрачно покачал головой.

— Организм сдаётся. Дух сломан.

Аделаида, не говоря ни слова, разделась и легла рядом с ним на огромную кровать. Прижалась к его не раненым боком, обняла его острые, холодные плечи. И начала говорить. Говорила о глупостях. О том, как в детстве училась красть яблоки из сада соседа. Как впервые взяла в руки настоящий меч и уронила его себе на ногу. Как мечтала стать не просто наёмницей, а кем-то вроде странствующей рыцарской дамы, защитницей слабых. Она говорила о вкусе горячей лепёшки с мёдом на осенней ярмарке. О запахе дождя, бьющего в окна. Она говорила часами. Пока голос не сел, пока губы не потрескались. Она говорила о жизни. О той самой простой, шумной, пахнущей потом, кровью и хлебом жизни, которую он почти не знал.

Под утро он вздохнул глубже. Повернул голову. Его глаза, тусклые, нашли её лицо.

— Зачем? — прошептал он. Один-единственный вопрос, в котором была вся его боль, всё недоумение перед её упрямством.

— Потому что я хочу услышать, как ты расскажешь мне о своих историях, — ответила она, целуя его в висок, в щеку, в уголок губ. Его кожа была солёной от высохшего пота и её слёз. — Потому что я заслужила это. Ты заслужил это. Мы оба заплатили.

Он закрыл глаза. Слёзы вытекли из-под ресниц и скатились на подушку.

День восьмой-двадцатый: Безмолвие

Лихорадка отступила. Её сменило полное равнодушие. Итан перестал сопротивляться. Перестал говорить. Он выполнял всё, что ему говорили, как марионетка. Открывал рот, когда нужно было пить. Позволял переворачивать себя, когда нужно было сменить повязку. Смотрел в одну точку на потолке часами. Казалось, в нём не осталось ничего. Ни Коллекционера, ни повелителя льда, ни даже того яростного, сломленного мужчины первых дней. Только оболочка, тихо ждущая конца.

Марсель сказал, что это хорошо. Что тело экономит силы. Аделаида же видела в этом самую страшную форму его состояния. Она начала читать ему вслух. Сначала запинающимся голосом, потом всё увереннее. Она приносила книги из библиотеки — не магические фолианты, а обычные. Хроники о путешествиях в дальние страны. Трактаты по астрономии с нелепыми, смешными гравюрами. Сборник любовных сонетов какого-то забытого придворного поэта, настолько пафосных, что она начинала смеяться сквозь слёзы. Однажды она читала старый гербарий с заметками на полях. Кто-то из Сильванов, несколько поколений назад, очень педантично описывал свойства растений.

«Лунный мох... растёт на северных склонах... используется в отварах от меланхолии...»

Итан пошевелился. Повернул голову. Его глаза сфокусировались на книге у неё на коленях.

— ...Эттан... — прошептал он хрипло. — Пра-прадед. Собирал... бабочек. И нюхал... книги.

Аделаида замерла, боясь спугнуть этот момент. Это был первый раз, когда он заговорил не о боли и не о смерти. О чём-то из давно умершего прошлого.

— Он писал эти заметки? — осторожно спросила она.

Итан кивнул, едва заметно.

— Да. Он... был... скучным. Но добрым. Говорили... он плакал... когда приходилось... рубить старый дуб.

Он закрыл глаза, будто эта крошечная вспышка памяти истощала его. Но щель в его броне была пробита.

На следующий день он, пока она меняла повязку, не глядя на страшную дыру у себя на груди, тихо спросил:

— Замок... ещё стоит?

— Стоит, — ответила Аделаида, тщательно промывая рану теплой водой с уксусом. — Но Марсель говорит, он начинает разрушаться. Магия ушла.

— Хорошо, — просто сказал Итан. — Всё должно... вернуться в прах.

День двадцать первый — сороковой: Возвращение

Это случилось за едой. Итан сидел, как обычно, покорно глотая бульон, который Аделаида подносила ему ложкой. Взгляд его был устремлён в стену. Внезапно он медленно поднял руку — свою правую, сильную руку — и взял её за запястье.

Аделаида вздрогнула, чуть не уронив ложку.

— Дай, — тихо сказал он. Голос его был хриплым от долгого молчания. Он взял из её пальцев ложку. Взглянул на неё, и в его серебряных глазах появилась узнаваемая глубина. Он посмотрел на неё, а не сквозь неё. — Я сам.

Он медленно, но уверенно поднёс ложку ко рту. Сделал глоток. Поморщился.

— Холодный уже. И пересоленный. Марсель, как всегда, не жалеет соли.

Он сказал это обыденно, как говорят о погоде. И от этого у Аделаиды внутри что-то оборвалось. Она замерла, не в силах пошевелиться, смотря, как он сам, без её помощи, доедает бульон. Каждый его осознанный глоток был чудом. Он поставил пустую миску на стол рядом с кроватью. Потом повернулся к ней. Взглянул на её лицо, на её широко открытые глаза, на губы, что чуть дрожали.

— Аделаида? — его голос стал ещё тише, почти нежным. — Что случилось?

И тогда её прорвало. Не рыдания, а тихие, беззвучные слёзы, которые текли ручьями по её грязным, исхудавшим щекам. Она не всхлипывала. Она просто стояла и плакала, глядя на него, на этого вернувшегося человека, смотревшего на неё с лёгкой тревогой и полным пониманием.

— Ты... ты здесь, — выдохнула она, и голос её сломался. — Ты вернулся.

Он смотрел на её слёзы, и его собственное лицо стало странно беззащитным. Он протянул руку, коснулся её мокрой щеки, смахнул большую, горячую каплю большим пальцем.

— Я всегда был здесь, — прошептал он. — Просто очень далеко. А ты... — он провёл пальцем по её щеке, — ты была единственным светом. Который я всё-таки разглядел.

Она наклонилась, прижалась лбом к его плечу, и её плечи наконец затряслись от тех рыданий, что она копила все эти недели — от страха, от беспомощности, от любви, которая боялась остаться никому не нужной. Он не говорил «не плачь». Он просто обнял её одной рукой, прижал к себе, положил подбородок ей на макушку и молча гладил её спину, пока буря не утихла. Когда слёзы иссякли, она отстранилась, смущённо вытирая лицо рукавом.

— Прости. Я не хотела...

— Ничего, — он перебил её мягко, всё ещё держа её руку в своей. Его ладонь была тёплой. — Я заслужил эти слёзы. И даже больше. Спасибо, что плакала за меня. Значит, кому-то ещё не всё равно.

Он улыбнулся. Слабо, устало, но это была настоящая улыбка.

— Теперь, — сказал он, взгляд его снова стал острым и живым, — расскажи, что там у нас с этим замком. Пока я путешествовал... Марсель, наверное, уже разобрал пол зала на подпорки?

Месяц спустя

До весны в долинах было ещё далеко, но в замке время текло теперь иначе — насыщенным потоком жизни, замешанной на боли, ярости и постепенно пробивающемся сквозь лёд тепле. Итан больше не был прикован к постели. Он был прикован к пространству своих покоев и прилегающих залов, и это сводило его с ума. Его рана затянулась розовым, чувствительным шрамом, рвущимся от любого резкого движения. Магия не вернулась — или вернулась крохами, настолько ничтожными, что он лишь чувствовал холодок в пальцах, но не мог вызвать даже инея на стекле. Это бесило его больше всего. Аделаида, войдя в его кабинет застала картину, ставшую привычной. Он стоял у камина, спиной к двери, его фигура в простом чёрном камзоле была напряжена, как тетива лука. На полу у его ног лежал разбитый хрустальный графин. Липкая лужа виски медленно растекалась по старому дубу.

— Опять не тот сорт? — спросила она, ставя поднос на единственный уцелевший стол. — Или просто руки дрожат?

Он обернулся. Месяц лишил его болезненной бледности, но не вернул прежней мощи. Теперь его красота была иной — острой, нервной, опалённой изнутри. Серебряные глаза сверкали знакомым холодным огнём, но в глубине таилась тень — яростного, унизительного бессилия.

— Они не дрожат, — отрезал он, голос его был низким и ровным, но в нём слышалось глухое раздражение. — Они скучают по весу клинка. По привычному делу. А здесь — он с презрением махнул рукой вокруг, — только пыль, воспоминания и твои осточертевшие бульоны.

— Бульон уже отменён, — парировала она, снимая крышку с супницы. Пахло наваристым мясным супом с кореньями. — Сегодня суп. И хлеб. Настоящий. Марсель сказал, ты можешь.

— Как великодушно, — проворчал он, но подошёл к столу. Его движения были всё ещё слегка скованными, но в них уже не было той хрупкости. Он сел, откинувшись на спинку стула, и изучающе посмотрел на неё. — А ты? Не устала от роли тюремщика при капризном узнике?

— Я не тюремщик, — сказала она, наливая ему суп. — Я — твой новый командир. А правила у меня простые: ешь, не разбрасывай мебель, поправляйся. Нарушаешь — лишаешься десерта.

Уголок его губ дрогнул в той самой язвительной улыбке.

— Десерт? И что же в меню у этого сурового командира? Засахаренные угрозы?

— Медовое яблоко. С корицей. — Она села напротив, взяла свой кусок хлеба. — Специально для дракона, который ворчит, но слушается.

Он хмыкнул, но взял ложку. Ел он теперь сам, медленно, с видимым усилием над собой.

— Марсель докладывал, — начал он после долгой паузы, глядя в тарелку. — Восточное крыло.

Потолок в галерее обвалился. Без магии камни рассыпаются, как песок.

— Я знаю, — тихо сказала Аделаида. — Видела.

— Замок умирает, — произнёс он, и в его голосе не было сожаления. — Скоро от него останется только груда камней и наши с тобой кости, если мы не выберемся.

Она положила ложку.

— И куда мы пойдём, о мудрый дракон?

Он поднял на неё взгляд.

— Я думал, — сказал он медленно. — У меня есть владения. Старый дом, забытый всеми. Никакой магии, никакой ледяной славы. Только тёплый камень, лес и тишина. — Он сделал паузу, наблюдая за её реакцией. — Там почва живая. Там можно посадить яблоню. Не одну.

— Звучит скучно, — сказала она, пряча улыбку за куском хлеба.

— Невыносимо скучно, — согласился он, и его глаза сверкнули. — Поэтому нам придётся самим придумывать себе развлечения.

— Например?

— Например — он отодвинул тарелку и медленно обвёл взглядом кабинет, — я могу начать тебя учить чему-нибудь новому. Без льда. Без зеркал. Настоящему. Как читать карты звёздного неба. Как различать ядовитые грибы от съедобных. Как выживать в мире, где тебе не на кого рассчитывать, кроме себя. И… — он сделал театральную паузу, — …на меня, конечно. Немного.

«На меня».

Простое, такое тяжёлое для него признание. Она смотрела на него — на этого гордого, сломленного, невероятно живого мужчину, который учился строить планы, где он был не центром вселенной, а частью чего-то большего.

— А я, — сказала она, поднимаясь и обходя стол, — могу начать тебя учить кое-чему взамен.

— О? — он приподнял бровь, откинувшись в кресле, его поза выражала готовность к игре.

— И что же может преподать мне юная леди, кроме искусства вышивания крестиком?

Она остановилась рядом с его креслом, положила руки на подлокотники, наклонилась. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга.

— Искусству терпения, — прошептала она. — Ты всегда хватал всё силой. Сейчас ты не можешь. И это сводит тебя с ума. А я научу тебя ждать. Наслаждаться ожиданием. Чувствовать, как всё созревает само. Дерево. Сила. Я. — Она увидела, как сузились его зрачки, как напряглись мышцы челюсти. — Это будет твой самый сложный урок, милорд.

Он не отводил взгляда. Его рука поднялась и большим пальцем провела по её нижней губе — грубо, почти небрежно.

— А если я окажусь непослушным учеником? — его голос стал опасным.

— Тогда, — она поймала его палец зубами, слегка прикусив, и почувствовала, как он вздрогнул, — у меня в запасе есть весьма убедительные меры воздействия. Начиная от лишения того самого медового яблока и заканчивая кое-чем поинтереснее.

Он рассмеялся — низко, хрипло.

— Договорились, маленькая мятежница. Начинай свой урок. Покажи мне, как ждать.

Она не поцеловала его. Она лишь провела языком по его пальцу, который всё ещё касался её губы, и увидела, как пламя в его глазах вспыхнуло ярче любого магического огня. Потом выпрямилась.

— Сначала доешь суп. И выбрось из головы мысли о разбитой мебели. Новый дом тебе понадобится целым.

Она вернулась на своё место, и они доели молча, но это молчание было насыщенным обещаниями и невысказанными планами. Замок вокруг них тихо разрушался, унося с собой в небытие ледяные призраки прошлого. А они сидели за столом, двое выживших, и строили новую крепость — не из камня и магии, а из ярости, терпения и этой странной, жгучей, не знающей покоя любви, что оказалась сильнее любого льда. Он поймал её взгляд через стол, и в его глазах она прочла то, что искала: не смирение, не покой. Ту же самую, ненасытную жажду жизни, борьбы, обладания. Только теперь эта жажда была направлена не на коллекцию чужих сердец, а на одно-единственное. На их будущее. И она знала — когда он окончательно сорвётся с цепи своей слабости, это будущее будет яростным, трудным и абсолютно их. Как и должно быть.

После ужина они не разошлись по своим углам. Камин в кабинете догорал, отбрасывая тёплые, пляшущие тени на книжные полки. Итан, преодолев внутреннее сопротивление, позволил Аделаиде устроить его в глубоком кожаном кресле у огня, накинув на ноги плед.

Он сидел, глядя на пламя, и его лицо в мягком свете казалось менее острым, почти задумчивым.

— Знаешь, что самое странное? — произнёс он вдруг, не глядя на неё. — Я не помню, когда последний раз просто сидел. Без цели. Без плана на следующее утро. Без необходимости кого-то запугивать, чему-то учить или что-то контролировать.

Аделаида, устроившаяся на широком подоконнике неподалёку, смотрела на него, обняв колени.

— Звучит как отчёт о проделанной работе за триста лет. Утомительно.

— Невыносимо. — Он повернул к ней голову. — А что ты делала, когда просто сидела? В своём старом доме. До всего этого.

Вопрос застал её врасплох. Она задумалась.

— Читала. Чаще всего. Иногда смотрела в окно на сад и придумывала истории о людях, которые проходили мимо по дороге. Мечтала… ну, о глупостях. О приключениях.

— О приключениях, — повторил он, и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Ну что ж, одно твоё желание сбылось с лихвой. Надеюсь, остальные были попроще.

— Одно из них, — сказала она, глядя на него пристально, — было о том, чтобы меня увидели. Не как дочь графа де Валлора. Не как пешку в игре. А просто меня. И чтобы кто-то ответил мне тем же.

Он долго смотрел на неё в тишине, прерываемой только треском поленьев.

— Коллекционер сердец, — медленно произнёс он, — всегда видел только их ценность. Редкость. Историю, которую можно добавить в коллекцию. Он не задумывался, что у сердца может быть своё собственное желание — быть увиденным. Не коллекционером. А другим сердцем.

Он откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза.

— Глупая, сентиментальная метафора. Марсель, наверное, содрогнулся бы, услышав такое.

— Марсель, — сказала Аделаида, спрыгивая с подоконника, — на кухне доедает твоё медовое яблоко. Полагаю, в качестве компенсации за моральный ущерб.

Итан открыл один глаз.

— Предатель.

— Прагматик, — поправила она, подходя к креслу. Она села на широкий подлокотник, её бедро почти касалось его плеча. — Он говорит, что замок продержится ещё месяц, от силы два. Нам нужно решить, что брать с собой.

— Бери то, что хочешь, — махнул он рукой, снова закрывая глаза. Но его рука, лежавшая на подлокотнике, оказалась рядом с её ногой. — Я не собираюсь тащить за собой призраков в виде портретов или мебели.

— Ничего? — она удивилась. — Ни одной книги? Ни одного сувенира?

Он помолчал.

— Одна вещь, — тихо сказал он. — Тот самый локон и миниатюра. Если они ещё целы. Всё остальное пусть остаётся здесь. Пусть засыпет снегом.

Его пальцы нашли её руку, лежавшую рядом. Не сжали, а просто коснулись, как бы проверяя реальность её присутствия.

— Ты — единственный артефакт из моей старой жизни, который я намерен забрать с собой, Аделаида. И то, потому что ты давно перестала быть артефактом.

Она переплела свои пальцы с его. Его рука была тёплой.

— Это самый романтичный комплимент, который я когда-либо слышала, — сказала она, притворно задумчиво. — «Ты не артефакт». Просто прелесть.

Он снова засмеялся.

— Я ещё учусь. Дай время. К тому моменту, как наши яблони заплодоносят, я, возможно, научусь говорить цветы.

— Не надо цветы, — она наклонилась и поцеловала его в висок. — Просто продолжай быть собой. Только не разбивай графины. Новый дом, помнишь?

— Обещаю, — прошептал он, поворачивая голову, чтобы поймать её губы своими в лёгком, нежном поцелуе. — Буду бить только чашки. Самые дешёвые.

Они сидели так ещё долго, в тишине умирающего замка, слушая, как ветер завывает в пустых коридорах.

Спустя полгода

Тот самый домик оказался не домиком, а солидным каменным поместьем в два этажа, с огромной кухней, кладовыми, которые пахли столетними травами и сушёными яблоками, и террасой, с которой открывался вид не на ледяные бездны, а на бескрайнее море рыжего осеннего леса. Он стоял прочно, укоренённый в склоне холма, и каждое утро солнечный свет ударял в его медовые стены, заставляя их светиться изнутри, словно добрый, тёплый каравай.

Утро начиналось не со звонов ледяных колоколов, а с аромата. Сначала это был запах дыма из трубы — древесного, смешанного с запахом выпекаемого Марселем хлеба. Затем присоединялись запахи земли, влажной листвы и далёкого дыма костра — где-то в лесу, наверное, охотились соседи, о существовании которых Итан узнал лишь месяц назад и с которыми уже успел обменяться парой язвительных, но по сути мирных визитов. Он принёс им бутылку крепкого сидра со словами «чтобы легче было терпеть наше соседство», а они в ответ навалили целую корзину лука и тыкв.

В это самое утро Итан стоял на только что расчищенной площадке перед домом. Участок земли, который они с Аделаидой после долгих споров наконец-то выбрали под будущий сад, был уже не диким полем. Марсель своей неизменной, методичной яростью выкорчевал пни, Аделаида перекопала землю, а Итан научился отличать лопату от грабель и даже после нескольких язвительных комментариев со стороны обоих освоил некое подобие правильного захвата. Сейчас в его руках трепетала на ветру молодая яблоня — тонкий, гибкий прутик с несколькими почками и корнями, укутанными в холщовую тряпицу. Он держал её с осторожностью, которой прежде удостаивались разве что особо хрупкие магические артефакты.

— Левее, — произнёс он, целясь взглядом в аккуратную яму, которую Аделаида выкопала в центре площадки. — Нет, твоё лево, солнышко моё, а не общепринятое. Ещё чуток.

Аделаида, стоявшая в этой яме по колено, с лопатой, напоминавшей в её руках скорее грозное оружие, чем садовый инвентарь, подняла на него взгляд. Её лицо было раскрасневшимся от усилия, а волосы выбились из беспорядочного пучка и прилипли ко лбу.

— Если я поставлю её ещё левее, — сказала она, и в голосе её звучало то самое, знакомое ему сочетание ярости и азарта, — она вырастет кривой, как твоё представление о сельском хозяйстве. И будет падать при первом же ветре, обвиняя в своей несчастной судьбе именно тебя.

— Это твоя яма ставит под сомнение все мои расчёты. Ты копаешь могилу для саженца или тренируешься на случай, если нам понадобится спрятать тело непрошеного гостя? Глубина… поразительная.

— Я копаю так, как написано в книге, которую ты же мне и принёс из библиотеки! — Она с силой ткнула лопатой в землю на краю ямы. — «Яма должна быть в два раза шире корневого кома и такой же глубины». Это цитата, дорогой!

— В теории, — согласился Итан, с заметным усилием, но очень аккуратно опуская деревце в подготовленное ложе. Мышцы на его обнажённых предплечьях играли под кожей, покрытой не только старыми боевыми шрамами, но и новыми, бытовыми — царапинами от сучьев, легким ожогом от печки. — Но автор той книги, очевидно, не видел этих корней. — Он покосился на холщовый свёрток. — Они похожи на испуганного, сморщенного осьминога, который пытается спрятаться. Для них и эта яма — как бальный зал. Они заблудятся и умрут от одиночества.

Аделаида, не удостоив это ответом, прыгнула из ямы и схватила приготовленную рядом тачку с плодородной смесью — землёй, перегноем и песком, которую они три дня как алхимики составляли по рецепту той же проклятой книги. Они работали молча несколько минут, сосредоточенно засыпая и утрамбовывая грунт вокруг тонкого ствола. Их движения постепенно нашли общий ритм — её лопата подносила землю, его руки укладывали и приминали.

— Вот, — наконец выдохнул Итан, отряхивая ладони. Он смотрел на торчащий из земли прутик, подвязанный к колышку. — Процесс запущен. Через пять лет, если нам очень повезёт и если все звёзды сойдутся, мы получим первое яблоко. Размером, я полагаю, с горошину. И кислотностью, способной прожечь дыру в этой самой тачке.

— Пессимист, — фыркнула она, но уголки её губ дрогнули. Она подошла к бочке с дождевой водой и принесла деревянный ковш. — Главное — начало. А там посмотрим. Может, и приживётся. Вырастет большим и сильным. И будет давать такие яблоки, что все соседи будут нам завидовать.

— Если оно выживет после твоего ухода, — проворчал Итан, но взял второй ковш и помог ей полить приствольный круг. Вода впитывалась в тёмную землю, оставляя блестящие пятна. — Ты склонна к чрезмерному, почти фанатичному усердию. Напомнить тебе, как ты чуть не утопила те розы у крыльца в прошлом месяце?

— Это были не розы, а какие-то колючие сорняки с претензией! — воскликнула Аделаида, ставя ковш на место. — И я не топила, я поливала!

— Ты создала вокруг них мини-болото, в котором могли бы комфортно проживать камыши и пара уток, — невозмутимо заметил Итан. — Я чуть не потерял сапог, пытаясь спасти ситуацию. И истёк кровью, потому что полез голыми руками.

— Потому что ты, о великий стратег, не догадался надеть перчатки! Как и сейчас, кстати! — Она указала на его запачканные землёй руки.

С крыльца, где Марсель с невозмутимым видом патрульного кота чистил картошку, донёсся голос, ровный и бесстрастный.

— Если яблоня не приживётся, милорд, миледи, виноваты будете оба. Один — за ядовитый сарказм, который угнетает рост, другая — за рвение, способное сжечь корни. Деревья предпочитают спокойствие и умеренность. Как и я.

Итан и Аделаида замерли, потом медленно повернули головы в его сторону. Итан крикнул.

— А вы не любите, когда ваше философское созерцание прерывают. Мы отвлекаем?

Марсель не поднял глаз от картошки.

— Отвлекаете от важного дела осмысления бренности бытия в лице этого клубня, милорд. Но я многозадачен. Могу и картошку чистить, и на ваши садоводческие эксперименты смотреть. Как на медленное, но увлекательное самоубийство.

— Ободряюще, — сухо бросил Итан, но обменялся с Аделаидой быстрым взглядом, в котором мелькнуло что-то вроде привычной, почти домашней раздражённой нежности к старому ворчуну. — Что на обед, кстати? Кроме вашего ядовитого красноречия?

— Суп, — коротко отрезал Марсель. — Из того, что выжило после вчерашнего вашего ремонта грядок. Капуста, морковь, три уцелевшие картофелины и надежда.

— Надежда — не самый питательный ингредиент, Марсель, — заметила Аделаида, окончательно засыпав яму и утрамбовав землю ногой.

— В наших условиях, миледи, — самый доступный, — парировал старик, наконец поставив миску с белыми, идеальными картофельными овалами рядом. — И, в отличие от некоторых, никогда не горчит.

Работа была закончена. Они стояли втроём перед своим скромным достижением: тонкий прутик в земле, привязанный к колышку, будто мачта корабля, отправляющегося в многолетнее плавание. Ветер трепал его единственную полноценную почку.

— Ну что ж, — Итан вытер руки о брюки, оставив грязные размазанные пятна. — Поздравляю нас. Мы только что вложили шесть месяцев труда, гору споров и толику остатков моего терпения в проект, окупаемость которого наступит лет через семь, если не случится засуха, мороз, потоп или твой неукротимый полив.

— Это не проект, — поправила его Аделаида, не отрывая взгляда от саженца. Её голос прозвучал тише, без обычной колкости. — Это акт веры.

Итан замолчал. Он посмотрел на неё, на её профиль, освещённый косым осенним солнцем, на упрямый завиток волос у виска, на землю под её ногтями. Потом перевёл взгляд на Марселя, который теперь наблюдал за ними, скрестив руки, с тем же непроницаемым выражением, с каким когда-то наблюдал за тренировками в Оружейной. Внезапно, совершенно неожиданно для себя, Итан почувствовал не раздражение, не саркастическую усмешку, а что-то иное. Что-то широкое, тёплое и совершенно непривычное.

— Акты веры, — повторил он. — Раньше я коллекционировал акты предательства. Они были надёжнее. Предсказуемые.

— И веселее, да? — вставил Марсель, поворачиваясь к двери. — Пойду, поставлю суп. Предательство, по крайней мере, не требует возни с дровами, которые кто-то забыл поколоть. — И он вошёл в дом, оставив дверь приоткрытой, из которой тут же повалил соблазнительный запах тушёных овощей и свежего хлеба.

Итан и Аделаида остались одни в тишине наступающего вечера. Первая звезда замигала на проясняющемся небе.

— Знаешь, — сказала Аделаида, всё ещё глядя на яблоню, — я почти не помню, каково это — бояться. Не бояться тебя, не бояться за тебя. Просто жить. Даже когда всё идёт наперекосяк и суп состоит из надежды.

Итан подошёл к ней сзади, обвил руками её талию и притянул к себе, прижавшись подбородком к её плечу. Она прислонилась к нему, откинув голову.

— Это потому, что самое страшное уже позади, — прошептал он ей в волосы. Его дыхание было тёплым. — Мы встретили наших демонов. Лицом к лицу. И теперь у нас есть это. Грязь, глупые деревья, ворчащий старик и необходимость помнить о дровах. Это скучно. Невероятно, невыносимо скучно. — Он сделал паузу. — И я ни на что не променял бы эту скуку.

Она повернула голову и поцеловала его в уголок губ — легко, быстро, как бы ставя точку в его неловком признании.

— Тогда пойдём, — сказала она, вырываясь из объятий и беря его за руку. — А то наш ворчащий старик съест весь суп из чувства протеста против нашей сентиментальности. И будет прав.

Они пошли к дому, к свету в окнах, к запаху еды и к тихому ворчанию Марселя, доносящемуся из кухни. За спиной у них, в прохладе осеннего вечера, стояла их яблоня. Одинокая, хрупкая, полная немого упрямства. И глядя на освещённый порог, Итан подумал, что, возможно, это и есть его самая главная, самая ценная и самая невозможная коллекция. Не сердца, не артефакты, не победы. А этот свет в окнах. Этот запах хлеба. Её рука в его. И эта тихая, язвительная, бесконечно дорогая жизнь, которую они, против всех сумели вырастить из пепла. Просто акт веры. И он, наконец, начал в него верить.

Конец