© Крайнова П., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Эта книжка была написана как эксперимент по выворачиванию наизнанку девятнадцатилетней девочки (не какой-то конкретной, особенной, а собирательной, каждой, сколько бы ей ни было лет – девятнадцать, двадцать четыре или тридцать семь), которая готова закрывать себе глаза и уши, затыкать рот, прятать руки и желания в карманы, лишь бы заслужить любовь.

Только вот если любовь надо заслуживать, то это не любовь.

А ещё эта книжка – предостережение. Если кажется, будто что-то не совсем так, – вам не кажется. Нас с вами учили, что нужно не обращать внимания на мнение других людей. Но это тоже не совсем верно. Нынешних детей учат, что бывают секреты хорошие, а бывают плохие – это те, которые хочется сохранить из-за стыда, обиды, страха. Именно такими секретами особенно важно с кем-то поделиться и услышать мнение со стороны.

Для того чтобы начать выбираться, нужно начать говорить.

Его могли бы звать Серафим. Что-то такое до фига высокодуховное.

Вряд ли Лёша или Миша – слишком просто, плоско, плотско.

Он мог бы представляться Львом или Эдуардом, не позволяя – как и многое другое – называть его коротким, сокращающим дистанцию именем.

Но представлялся он Яном Цвайгером.

Всей своей свите, напротив, давал короткие, собственные имена – имена собственные. Чтобы не повторялись – никаких Насть, Тань – в этом нет ничего красивого, ничего особенного. Его окружали Гас, Скро, Чеки, Колокольчик, Пудель – чаще всего сокращения или производные от фамилий. Мальчика, который жил у него до меня, он называл Илюша. Илюшу звали Виталиком, но он звал Илюшу Илюшей – от фамилии, Ильин.

А его звали Ян. Ян Александрович.

«Многое позволял» – вообще-то, означает много свободы. Например, папа мне многое позволял (когда мама не видела). Многое позволял.

Но может быть и наоборот. Он – многое позволял. Не как равный, не по умолчанию. А именно позволял.

А значит, многое и не позволял.

Первый раз он дал мне пощёчину ещё в октябре.

– Можно тебя спросить?

– Давай договоримся раз и навсегда: ты можешь спрашивать меня о чём угодно, но можешь и пойти на хуй, если плохо перед этим подумаешь, – виртуозно!

Он говорит совершенно безапелляционно, подчёркнуто чётко, но при этом улыбается мне так, как будто бы готов всю душу излить, только тазики подставляй.

Он сидит на пассажирском и стряхивает пепел в щёлочку приоткрытого окна. Холодный вечер тёплого дня, пустой двор, жёлтые фонари, обесцвечивающие жёлтые листья до мрачного коричневого, а мою золотую машинку – обратно до унылого жёлтого. Ветрено и неспокойно деревьям, по трепещущим веточкам бегают мыши и кочуют монстры. Отчего-то понятно, что дождя не будет.

– Вопросы? – По его взгляду непонятно, приглашение это или угроза. Свет фонаря проходит косой полосой по его лицу, высвечивая ту маленькую полосочку на его щеке, которая меня так интересует. Он такой красивый сейчас, и всё это будто кадр из фильма, всё так важно, так тягуче-сладостно, так девятнадцатилетне! Конечно, у меня есть вопросы, у меня одни только вопросы! Ну и ещё желания.

– Откуда он у тебя? – Я тянусь рукой к его щеке, очевидно шершавой: прижаться бы, поцарапаться бы, покраснеть, смущённо кутаться в капюшон с утра на парах. Уже больше месяца разглядываю и разгадываю эту щёку, щупаю мысленно этот шрамик и всё не решаюсь – ни спросить, ни поцеловать.

Он перехватывает мою руку и берёт за запястье, даже не всей рукой, а только пальцами, кольцом, наручником, но туже и крепче, чем я могла бы ожидать:

– Никогда не прикасайся к моему лицу, ясно?

Секунды три мы оба не шевелимся и даже не дышим. Он – выдерживая воспитательную пазу. Я – ища, куда бы спрятать навсегда этот позор. А потом он брезгливо, как испорченное яблоко, откидывает мою руку и так же внезапно меняет тон на издевательски весёлый:

– Видела, как этот тощий мальчик смотрел на тебя сегодня? Честно говоря, я уже было собрался играть роль ревнивого супруга.

Видела. Видела, до чего другие у тебя на меня планы.

Лучше бы это была настоящая пощёчина.

Глубоко выдыхаю и подхватываю его тон:

– Что же не сыграл-то?

– Ну зачем нам эти спойлеры, успеем ещё. – Последние два слова он договаривает, отвернувшись к оконной пепельной щели, уже совсем буднично. Точно напомнил купить молока, а не пообещал жениться! И становится снова тепло, и хорошо, и весело, и немножечко стыдно за себя, нетерпеливую.

Вот уж что ему нужно от меня – так это терпение.

Самая большая загадка, конечно, с врачами. Сколько лет они там учатся? Десять? Пятнадцать? Чтобы потом жить даже не на зарплату, а на то, что называют «благодарностями». Взятки за то, чтобы ты не нахамил и хорошо сделал свою работу.

И ладно бы какую-то приятную работу – рисовать картины, фотографировать людей, снимать кино. Хотя бы там еду готовить, деревья сажать. Да ладно бы даже в офисе сидеть, переписывать бумажки от руки, считать проценты в калькуляторе, пить чай по полчаса. Но не трогать больных людей.

Гнойники, кровь, вонь, какашки, психи, старики… Окулист ещё куда ни шло, вроде он даже за лицо не трогает сейчас, только смотрит через свои эти аппаратики. Хотя, когда лампочкой светит, всё равно прижимается близко, пахнет.

Но и тут тоже. Пять лет обучения… Чему? Тому, чему нас самих научили десять лет назад? 2+2=4. 4+6=10. Буквы бывают гласные и согласные. Несогласных обычно не бывает. Вести себя надо хорошо.

Самое веселье, конечно, если ещё труд классному руководителю отдают. И сидишь тогда до скончания века, показываешь им, куда приклеить кленовые листочки, а куда дубовые.

У врачей их «благодарности» хотя бы размазаны во времени, всесезонны. А тут на первое сентября букетов столько, что за неделю не перетаскать домой, ну и, если повезёт, – на День учителя. Вот дарили бы они по одному букету в месяц… А ещё лучше – наличными.

С этой клеточкой граничит одна бомба, с этой тоже одна, а вот здесь уже сразу четыре. Выстраивается рисунок флажков, которых нельзя касаться, чтобы не рвануло. Была такая игра – «Сапёр», на первом папином компьютере. Я натренировалась.

Вот этим теперь и занимаюсь – изучаю минное поле. Правила тут сложней, поле подвижно, зависит от его настроения. Первые шаги всегда вслепую, подведёт интуиция – игра закончится сразу же. Но постепенно проясняются границы безопасных зон, вырисовываются очертания тех областей, куда ходить нельзя. Где, конечно, самое интересное.

Нужно уметь слушать, вовремя отступать, иногда изображать «Да я же пошутила, бог с тобой, конечно, я не серьёзно». И нет на свете более захватывающей игры.

Жизнь в школе теперь делится на две половины. В понедельник, среду, четверг школа – это просто школа, состоящая из потных детей, из стен и тетрадей, одинаково тошнотворно-зелёных, из замусоленных игрушек. И совсем иначе во вторник и пятницу. Вторник и пятница теперь мои любимые дни. Сама школа становится пространством для игры: это сразу и шахматы, и спортивное ориентирование, и казаки-разбойники.

Он приходит – и спасибо ему за это! – всегда в разное время, поэтому с самого начала моего рабочего дня я могу его высматривать. В перерывах, до и после – разумеется, выученного мной – расписания занятий театральной студии, его перемещения по школе довольно хаотичны. И это тоже хорошо: он может мне встретиться где угодно, а не только в анклаве спортивного и актового залов.

Полцарства бы отдала за карту мародёров!

Все дела, находящиеся за пределами моего класса, я берегу для тех дней, когда он в школе. Всё, что можно обсудить, спросить, подписать, отнести во вторник и в пятницу, я отношу, спрашиваю и подписываю во вторник и в пятницу. В промежутки (какое совпадение!) между его занятиями.

В понедельник, среду и четверг я коплю поводы заговорить. Собираю в заметку на телефоне обрывки прошлых диалогов, на которые придумала запоздалый, но стоящий ответ, интересные факты, касающиеся чего-то, что мы обсуждали, наблюдения за жизнью школы, которые могли бы его развеселить. С каждым разом получается всё точнее. Я хороший сапёр.

Даже одежда моя поделилась на вторнико-пятничную и остальную. Понедельникам, средам и четвергам достаются блузки из тканей, истерически меняющих цвет под мышками при малейшем волнении, десяток любимых вещей, которые любимы уже так давно, что наши отношения изжили себя ещё до поступления моих третьеклашек в школу, суперудобные джинсы, которые Леся забраковала, и кофта, в которой он назвал меня Децлом, – я почти уверена, что это не был комплимент.

Во вторник и в пятницу вся эта школьная жизнь обретает смысл.

Мы перебрасываемся улыбками из разных концов коридора – я стала опять носить очки, разумеется. Я и бинокль бы нацепила, чтобы больше видеть, если бы не приставали с вопросами.

Мы закидываем друг другу двусмысленные фразочки через приоткрытые двери, что редкость тут: не считая шахт настежь распахнутых туалетов, все пытаются спрятаться друг от друга.

Мы просовываем друг другу многозначительные взгляды через арматурные прутья лестничных перил, липкие от немытых детских рук. Мне достаётся две минуты его внимания и ещё двадцать минут потом – сладкого смакования того, что удалось урвать.

Существую ли я в его мире за пределами непосредственного контакта? Есть ли в этом искренний интерес или только природное обаяние, парализующее, как змеиный яд, любого его собеседника, неуверенного в себе, особенно стремительно?

В детстве папа иногда брал меня в гости к своему другу, биологу. Его дом был больше похож на сказочный лес, чем на городскую квартиру, и путешествовать туда я любила даже больше, чем ездить к папе на работу.

В этом королевстве была целая стена из аквариумов, похожая на соты телевизионных экранов, на которые никогда не смотрят охранники в магазине. Тысячи рыб всех цветов и размеров: от маленьких неоновых леденцов до большой леопардовой – почти уверена, что птицы с перьями, плавающей над поверхностью и похожей на бабушкину сумочку. Дурацкие прозрачные креветки, совсем не похожие на тех, которыми много лет спустя стала кормить меня Леся. Террариумы с палочниками, один за другим появляющимися, если присматриваться, как цифры на картинках для дальтоников, и исчезающими среди листвы, если отвлечься хоть на секундочку. Ящерицы, лягушки, черепахи. И змеи.

В этих тропиках всегда был Новый год: вьюгой под фонарями плавало в воздухе бессчетное число дрозофил.

Помимо целого колумбария со всевозможными видами мёртвых насекомых, был ещё и такой «корм», который хозяин этой планеты предварительно сам заботливо выкармливал и выращивал. Страшные ящики с опарышами, ни на секунду не прекращающими свою жуткую рябь, и две клетки с мышами.

Папа и его друг были мужчинами, а совсем не женщинами, и, видимо, поэтому совершенно не задумались о том, как скажется такое представление на детской психике: мне показали, как кормят гадюку.

Из обречённой клетки рука демиурга выловила обречённую мышку – самую обречённую из всех обречённых. Прямо перед тем, как я наконец-то поняла, зачем среди всей этой влажности и склизкости понадобились мыши.

Она медленно ходила по клетке, обнюхивая новое место, замирая, прислушиваясь. А змея смотрела. Сам укус притворился чем-то совсем незначительным, несущественным: очень быстро, как будто даже безболезненно, рывок туда и обратно – и снова она замерла витиеватой статуэткой. А дальше было несколько бесконечных минут, пока уже убитая, но ещё живая мышка – «Иди сюда, моя хорошая», – говорил он ей, вылавливая из общей клетки перед тем, как отдать змее – носилась, визжала, прыгала на стены.

А змея смотрела и ждала.

И я смотрела.

Кстати, палочники относятся к отряду «привиденьевые». Записываю себе в заметку: Яну понравится.

Эмму Марковну я всегда боялась. Боялась и очень любила. Намного больше, чем вторую бабушку, мамину маму, всеобъемлющую, безграничную, пытающуюся спрятать меня, вместе с мамой, в глубоких складках своего тела, поближе, понадёжней, пропитать собой, пометить.

Эмма Марковна – её полная противоположность, и до меня ей никогда не было дела. Тощая, медленно, но грациозно подходящая к концу девятого десятка, она всегда, всегда при параде: вся одежда тщательно отглажена, самым настоящим образом накрахмалены воротнички – и обязательно, даже дома, шляпки, банты, брошки, браслеты, бусы, кольца, даже скорее перстни, на каждом пальце. В каталоге моих детских воспоминаний есть кадр, где она, тогда уже семидесятилетняя, снимает с цветов на подоконнике испуганно растопыренные чулки – предполагаю сейчас, припоминая другие размытые детали, что занесло их туда не по годам бурное течение её личной жизни.

Эмма Марковна научила меня материться. Не то чтобы специально, нет, просто такая мелочь, как ребёнок, болтающийся по её роскошной барочной квартире, никак не влияла на её привычный образ жизни, с рюмочкой коньяка, сопровождающей каждый приём пищи, и постоянной тлеющей сигаретой в хрустальной пепельнице. Сама бабушка всё больше оседала на орбите телевизора, в котором ей преимущественно встречались «бляди», что в зависимости от интонации могло быть разочарованием, угрозой, оскорблением или комплиментом. Реклама, на которую прерывались её сериалы и передачи, встречалась многозначительным и горьким «Ах, ёб!».

С Эммой Марковной я первый раз и покурила, лет в тринадцать, – она спросила меня: «Папиросу будешь?», и я согласилась, больше из желания иметь с ней, царицей моих детских фантазий, что-то общее, чем из естественного подросткового любопытства ко всему неодобряемому. Это было глубочайшее эмоциональное переживание, отпечатавшееся больше страхом разоблачения, чем табачным вкусом. Бабушке моей, впрочем, было совершенно всё равно, или, как она бы сказала, «до пизды фонарь», что бы это ни значило.

Но про бабушку это я неверно говорю.

Мамина мама – это бабушка: баба Валя.

А папина – всегда и исключительно Эмма Марковна. «Бабушка» только шёпотом, за глаза: я получила однажды веером по губам за такое к ней обращение.

Я, может быть, только из-за неё и научилась так рано выговаривать «р», подстёгиваемая благоговейным ужасом от того тона, которым она меня, маленькую, слеплявшую все слова в один комок разноцветного пластилина, поправляла – чётко, медленно, страдальчески: «Эмма Марковна!»

Думаю, что оставляли меня с ней чаще, чем хотелось бы большинству заинтересованных лиц (в общем-то, всем, за исключением меня, обожавшей её). Мама, очевидно, была не в восторге от такого влияния, баба Валя её откровенно ненавидела, но, несмотря на постоянные уговоры оставить ей внучку, через раз в последний момент оказывалась занята. Папа просто избегал встреч лишний раз, а для самой Эммы Марковны роль бабушки была чем-то вроде мелкой неприятности, прилагающейся к вынужденному и, по счастью, уже давно прошедшему материнству.

Её жизнь совсем не предполагала детей. В студенческие годы она была той самой первой кралей в архангельских кабаках[3], неуместно шикарной и для климата, и для времени, и даже для своей самолётостроительной специальности.

Был у неё и тот самый рыжий норвежец, и брюнет англичанин, и директор мебельного магазина, и моряки, моряки, свидания с которыми нет-нет да и заканчивались у знакомой бабки, вводившей ей шприц с мыльным раствором, о чём, впрочем, Эмма Марковна говорила как о совершенно будничной, почти профилактической процедуре.

«Десятерых выкинула, – говорила она. – Все девки». А одиннадцатый, мальчик, решил во что бы то ни было остаться: бабушка и в баню ходила, и травы пила, разве что спицей тыкать и стекло толчёное пить побоялась. Зато, говорит, после родов как отрезало, ни разу, всё как в воду – тьфу-тьфу-тьфу, осторожничает всё ещё суеверная Эмма Марковна.

Её дед владел всем почтовым трактом от Москвы до Петербурга; отец, разделивший с братьями наследство, – участком от Твери до Клина. А к моменту её рождения их семья жила в двухкомнатной квартире в Архангельске. Отец, как Эмма Марковна утверждает, был завербован НКВД. Это не помешало, а скорее даже способствовало тому, что за ним пришли – как раз тогда, когда мой нежеланный и своевольный отец отстаивал внутри неё своё право на существование.

С работы её уволили сразу же, бывшие друзья смущённо отворачивались, и только давно влюблённый соседский мальчик – на восемь лет младше, неслыханно! – предложил немедленно пожениться.

Он увёз её, владычицу морскую, в далёкий, ещё более ледяной Салехард, дал отчество ребёнку и растил как своего. Только фамилию мальчику она оставила отцовскую – странный и бесполезный сувенир, доставшийся по наследству и мне.

Папа родился в салехардском студёном феврале, шестимесячным, с бутылку от шампанского – семьсот граммов то есть, – говорила Эмма Марковна. Ясно же – не жилец: бросили в железный тазик на подоконник, где качались шторы от ветра, пробирающегося через деревянные облупившиеся рамы, – спасали роженицу. И, уже закончив с ней, заметили, что на подоконнике-то шевелится: этот мальчик решил выжить во что бы то ни стало.

Не думаю, что она когда-нибудь любила мужа, но была искренне благодарна и до самой его смерти – впрочем, довольно ранней – жила с ним.

А вертолёт он и правда разбил, только не драматично утопив в океане, а вполне буднично напившись и зацепив провода. Вертолёт они в итоге, можно сказать, купили, за двадцать с лишним лет выплатив за него весь долг.

О своих же отношениях с Евгением Александровичем Е. Эмма Марковна не распространялась, но я знала кое-какие сплетни от бабы Вали и видела несколько очень интимных инскриптов на его, припрятанных в серванте, книжицах.

Внучка была для Эммы Марковны сущим пустяком – шелестит, конечно, на фоне, но, в общем-то, по сравнению с собственным перманентным ребёнком больших хлопот не доставляет.

Ей было всё равно, чем я занимаюсь, и если настрой и кондиция не подталкивали её к сеансу великоватых мне, не по возрасту, воспоминаний, которые я слушала, краснея, как сказки Шахерезады, то она так и говорила: «Мне похер, дорогая, займись чем хочешь». И я растворялась в квартире, отважным географом, безумным энтомологом изучая эту сокровищницу.

Примерно так же она отнеслась к моему вопросу, нельзя ли мне пожить у неё, – да, выяснилось, что в этот раз Витя серьёзно. Не знаю, чего он вдруг, мне казалось, в последнее время у нас наступил штиль, да и дома я действительно только ночую. А может, это как раз и был последний, титанический удар плавником от загарпуненного кита, теряющего контроль над ситуацией.

5

6

7

567

С567МТ

С567МТ

С567МТ

Белый «Лансер»…

Бампера заднего нет…

Я в него въехала?

Сигарета же! Прожжёт что-нибудь! Но она лежит, потухшая на полу, как ни в чем не бывало.

Я же просто ехала в своём ряду?

Лобовое стекло целое. Крови нет. На коленях у меня рассыпаны мелкие новогодние блёстки стёклышек.

– …зовут Михаил. Всё, мне надо ехать, удачи вам.

Кто-то отходит от моего приоткрытого окна. Тоже целое.

Вот как, значит, выглядит авария. Просто едешь в своём ряду, а потом фары, стёкла – и вот так стоишь на обочине. Как я здесь оказалась?

Почему-то самым правильным кажется сейчас докурить невиновную сигарету.

– Вы как? – Снова в окне кто-то. Другой уже. И опять ушёл. Вместо белой машины передо мной уже стоит эвакуатор. Я вас, девушка, подожду сколько нужно, не переживайте.

А что тогда делать?

Нас оказывается трое. Один – его, что ли, стёкла ко мне залетели? – совсем всмятку. Другой смеётся и фотографирует толстую чёрную царапину на бампере – одну-единственную на целой машине. Гаишников вызвали, говорят. Это правильно, правильно. Но не очень понятно, что мне сейчас нужно делать.

Папа не берёт. Папа никогда не берёт – пишу ему; может, увидит.

У Вити отключён телефон, он уже собирался ложиться, когда я уходила. Маме звонить нельзя, мама испугается.

А машинка моя расфигачена от бампера до бампера. Со стороны пассажира помяты обе двери, задняя не открывается, прямо над бензобаком самая глубокая, уходящая внутрь вмятина, обнажающая чёрное и неживое под весёлым золотым. Оборванное крыло грустно свисает, покачиваясь от проезжающих мимо машин, устало прилегло колесо, оперевшись на что-то там внутри.

И куда её?

Ян пишет: «Не смогу. У меня температура». Хотела спросить, нужно ли что-то, но чем я ему сейчас помогу, без машины?

Лесе я так и не вернула деньги за этот дурацкий костюм. Она никогда не спросит, конечно, но почему-то неловко сейчас опять к ней бежать за помощью. И тоже: откуда ей знать, что делать?

Что-то они говорят, эти двое, то мне, то не мне, то понижая голос, то заговорщицки улыбаясь и соглашаясь со мной, только это и повторяющей, что да, я, конечно, не виновата, я просто ехала в своём ряду. Я даже не превышала.

Куда же машину? И что со страховой?

Кому вообще мне с этим звонить?

Не успев подумать, пока не пришло осознание глупости этой затеи, я набираю Роме. Голос сонный – что я вообще творю, зачем я позвонила? – или мне кажется?

И хотя я передумываю сразу же, услышав его чересчур тревожное: «Ты цела?», он уже берёт меня в оборот и, несмотря на мои попытки сопротивляться, мгновенно добивается от меня и полной справки о моём самочувствии, и точного адреса, где я нахожусь.

– Я буду через двадцать минут.

– Рома, не надо. Всё хорошо, я справлюсь сама, не надо никуда ездить, всё нормально. Я просто хотела узнать…

– Ты сама мне позвонила. Я уже обуваюсь.

– Рома, я не… – Ненавижу эти киношные выяснения отношений, но что-то надо сказать, обязательно надо хоть что-то сказать. – Ничего такого, ладно? Я просто хотела совет, я не просила тебя приезжать, я не…

– Я тебя понял. Уже жду лифт.

Чёрт, чёрт! Что это было вообще? Зачем, зачем, зачем я позвонила?

Сыплет со всех сторон ноябрьским снежным мусором – мелкая колкая труха вместо настоящих снежинок окрашивает дорогу белой плесенью, пересекаемой ровными, чёрными, свежими полосами от шин.

Прячусь в машине, но всё равно холодно. Окно моё не закрывается, а заводить почему-то страшно. Собираю в ладошку стёклышки, рассыпанные по салону, – как будто конфетти остались от странного праздника.

Сколько может стоить эвакуатор? Можно ли будет перевести? Наверное, к дому придётся тащить, куда её ещё. Папа говорил же, что надо всегда возить в багажнике тёплую одежду – вот на этот самый случай. Сколько всего ломалось – и чинилось папой самим, часто там же на обочинах. Как-то так повелось, что это всегда называлось «помпа наехала» – загадочное словосочетание, означавшее на моём детско-взрослом суржике любые автомобильные неприятности.

Вот и у меня помпа наехала. Хорошо бы папа позвонил. Или вообще, проезжал бы сейчас случайно мимо, заметил бы меня и помог прямо здесь, что-нибудь сказал бы им всем.

Хотя это глупости, конечно: чем мне тут помогать? Здесь нет ничего такого, чего я не могла бы сама. Просто разобраться бы, какой порядок действий.

– Ты больше любишь чай или кофе? – Рома улыбается, нагнувшись к самой моей оконной щёлочке.

– Скорее чай.

Он открывает дверь и достаёт из большого кармана пацанской курточки термокружку, не переставая улыбаться, протягивает мне.

– А если бы я сказала «кофе»?

– То я дал бы эту, – вынимает ещё одну из другого кармана.

– Впечатляюще!

– Спасибо. – Он снимает со спины рюкзак, немножко хмурясь, смешно, по-детски. – Ты не волнуйся, но смотри, какая штука…

– Ты же понимаешь, что после этих слов не волноваться невозможно?

– Не, не, правда, норм, мы всё придумали. Держи, я не знал, что ты хочешь, взял всё. – Он достаёт из рюкзака и ставит мне на колени пакетик, в котором банан, какой-то бутерброд в целлофане, шоколадка и баночка с йогуртом, к которой даже прилагается неловкая, домашняя металлическая чайная ложка, точно такая же, как у нас дома. У мамы дома. Хочу возмутиться, но в этой ложечке столько уязвимости, столько доверия, что решаю просто согласиться.

– Ты видела, как это случилось?

– Вообще ничего не видела. Были фары впереди, я дёрнула вправо. Потом передо мной стояла белая машина без бампера…

– Они говорят, не было никого больше. Но что-то воду мутят. Этот на «бэхе», у которого вообще ничего, очень уж довольный для человека, которому ни с того ни с сего прилетело. – То есть кроме чая и бутерброда Рома уже успел и тут подсуетиться! – Тебе они что сказали, кто виноват?

– Э-э-э… не знаю, я даже не спросила… Не я точно, это они согласны, а дальше я так и не поняла, как это всё получилось.

– Угу. – Рома стоит над моей открытой дверью, как гаишник, которого мы тут все очень ждём. – Вот зуб даю, этот на «бэхе» виноват. У него, похоже, чё-то со страховкой, и он этому чёрненькому парню денег дал, типа это виноват тот. Деньги-то ему понадобятся. Правда, уже на новую тачку.

– А для меня это что значит? – Меня чуть-чуть, самую капельку, забавляет эта новая взрослость, которую Рома на себя накинул, но больше покоряет: у меня нет сейчас никаких сил, чтобы разбираться в этом самой. И нет никаких взрослых, чтоб разобраться за меня.

– Да вот думаю. Наверное, тебе тоже так проще, чтоб через страховую, а не с этим чуваком напрямую. Если только у тебя нет неимоверного желания восстановить справедливость.

– У меня есть желание побыстрей со всем этим разобраться.

– Разберёмся, малыш.

Я возмущённо выпучиваю глаза: кроме абсолютной недопустимости со стороны Ромы, я в целом не приемлю такую пошлость – никаких слов, которые могут быть универсально использованы к бывшим и к будущим. Рома подносит палец к губам, кивает: понял, мол, не буду больше.

Он договаривается с этими ребятами об общей легенде, выгодной всем, отпускает эвакуатор – этот стервятник дороже возьмёт, мы другой вызовем, – разговаривает с гаишниками, когда они наконец приезжают. Ко мне только пару раз подходят с вопросами и подписями, прямо сюда, в машину. Рома всю её осмотрел, завёл и даже закрыл мне окно, очень удачно постучав где-то в двери.

Я уже съела и банан, и бутерброд, докурила пачку, допила чай, отполировала эту комбинацию шоколадкой.

Очень странное ощущение: я сижу тут и жую пряники, пока кто-то – ведь буквально «кто-то», мы не друзья даже! – решает мои проблемы. Хорохористая часть моей натуры, с боевым кличем рвущаяся разруливать всё самостоятельно, сонно ворочается под старой Роминой курткой, живущей в машине и мучительно приятно пахнущей мужиком. Все остатки сил я трачу на то, чтобы не-а-на-ли-зи-ро-вать.

Только йогурт не съела. Неловче этой домашней ложечки только грязная домашняя ложечка, которой предстоит обратный путь в пакете.

Квашеная капуста, огурчики солёные, оливки – почему-то в стакане, хотя у бабы Вали полно этих нарядных маленьких плошечек, неумело запелёнутая в полотенце варёная картошка, припорошенная укропом, – какой душистый, Катя, ну понюхай, какой душистый, какой аромат, по двадцать пять рублей беру во-о-о-от такой пучок на рынке, – кривая пирамидка котлет и распластавшийся по всей тарелке, чтобы занять, забить себе побольше места, дешевый вообще-то, резиновый сыр.

Деда Коля уже третий раз сообщает, какие трудности преодолел, чтобы достать с балкона этот деревянный гробик, который, расправляя крылья, превращается в праздничный стол.

Я догадывалась, что мероприятие – происходящее, во-первых, во вторник, во-вторых, у маминых родителей, в-третьих, инициированное Витей – не окажется лучшим вечером в моей жизни. Но всё-таки, кроме надежды, что мне оставалось? Что сейчас мне, кроме неё, останется, когда все уже едят, а повод для встречи всё ещё не оглашён? Я надеюсь, что повода нет. Вите дали прибавку, выиграл в лотерею, спас котёнка, вкусно поужинал.

Но предполагаю худшее. Маме сорок два, ещё может быть, конечно… но даже думать об этом неприятно. Очень хочется верить, что ничем таким они уже не занимаются.

Твоя половина, моя половина. Чёрное пробегает по мне, как тень от самолёта.

– Катюша, котлетку бери, котлетку, смотри, сочные какие, я в этот раз добавила свёклу, я раньше и не думала, а тут женщина в поликлинике рассказала, я думаю, дай попробую как раз, как оно со свёклой будет. Я так свёклу не очень люблю, хотя полезная, я по телевизору слышала, она очищает от чего-то, как же это… Я записала, сейчас…

– Баба Валя, сядьте, пожалуйста, мы и так очистимся, без записей. – Витя останавливает бабушку, уже подскочившую за своим блокнотиком с томной надписью на английском, которую она сама не в состоянии прочитать. Почему не купила просто с цветочками, с сердечками, с тигром, на худой конец?

Витя сегодня тот ещё франт: к голубой рубашке и рабочему костюму сегодня прилагается не что-нибудь, а самая настоящая бабочка!

Мне не нравится, ой как мне всё это не нравится.

За моей спиной телевизор, который тут не принято выключать, и я всё время ловлю на себе – на самом деле сквозь себя – взгляд деда, не имеющего достаточного повода, чтоб отвлекаться от своих передач. Ещё неудобней мне может стать, только когда меня попросят пересесть со стула на табуретку. Всегда просят: сначала ставят стул – поудобней, потом оказывается, что забыли ножи, нужен хлеб, давайте маслица ещё принесу, Колюнь, а достань грибочков с антресоли, – и каждый раз мне, по младшинству сидящей в проходе, нужно встать, отодвинуть стул, сказать «ничего-ничего», пока коллективными уговорами меня не заставят заменить этот стул на маленькую табуретку, потому что чего тебе каждый раз вскакивать, ой да брось, удобно ей, чего тебе скакать.

Дед из вежливости не то чтоб участвует, но иногда поглядывает в сторону пустого диалога за столом. Кивает – да, снега мало совсем; качает головой – нет, не видел; поднимает брови – по двести рублей, надо же, – не включаясь даже: надо же, как дорого по двести, или надо же, как дешево по двести.

И снова оборачивается ко мне, каждый раз заставляя меня растерянно искать какое-нибудь подходящее место для моего взгляда, которому, впрочем, на самом деле и не грозит встретиться с его. Но я всё равно рассматриваю окна дома напротив, старательно передвигаю замасленные укропинки в тарелке, изучаю картину на стене, с детства отпечатавшуюся в моей памяти дагерротипом.

Деду всегда был лучшим другом телевизор. В детстве, оставаясь у них, я тихонько уползала с бабушкиного тихого часа, который она охотно проводила со мной – вместо меня, – и через приоткрытую дверь смотрела с дедом его передачи, которые дома смотреть не разрешали: все кричат, ругаются, говорят нехорошие слова. Дед меня никогда не прогонял, хотя наверняка догадывался, что не сквозняк приоткрывает дверь. У деда всегда можно было и шоколад до обеда, и руки не мыть, и мандаринов пять штук подряд, что нам эти красные щёки. Наши отношения с ним представляли собой скорее лёгкое взаимное любопытство, чем настоящую родственную любовь: нам друг с другом было нечего делать – и, не считая вынужденного бытового взаимодействия, наше общение ограничивалось общим интересом к маркам, у него – филателистического толка, у меня – сугубо любовательного.

Неприметная, без манящего корешка книжка, внутри которой целый мир, целая планета с людьми и животными, пейзажами, закатами, кораблями, поездами, политиками и хоккеистами. Дед сажал меня на колени и пощипывал за ляжки так, что оставались лёгкие желтоватые поцелуи синяков, груши с бочком, ничего, собирай, бабушка потом обрежет и пойдёт на джем. А я не отрываясь разглядывала африканские маски, лунные пейзажи, девушку с голой грудью и яблоком в руке, дымящиеся самолёты на фоне грустного юноши со странным, запомнившимся мне именем – Тимур Фрунзе. А потом, перед сном, я разыгрывала в голове целые спектакли с этими картинками, представляя, как гуляю по всем этим мощёным улицам с красивыми старинными домами, ловлю этих пучеглазых колючих рыб и даже сбиваю вражеские самолёты вместе с моим воображаемым парнем по имени Тимур Фрунзе.

Мама подкладывает мне ещё котлету и нежно гладит по спине. Тихо говорит:

– Съешь ещё, булочка, на тебе уже вон одежда висит. – И ещё тише добавляет: – Совсем тебя не кормит бабушка Эмма? Не знаю, может, я тебе как-то на неделю буду лоточки делать, заморозишь?

Раньше мне казалось, что, когда я съеду от родителей, все мои проблемы закончатся, растворятся, начнётся новая, совершенно прекрасная взрослая жизнь, в которой я буду сама себе хозяйка, сам себе режиссёр. Ведь что есть счастье, если не возможность оставить ботинки на проходе, грязную посуду в раковине, стрелки на глазах? Когда я стала взрослой, эта фантазия поубавила в яркости. Стало понятно, что даже в этой, настоящей жизни кому-то придётся помыть сковородку, когда понадобится снова её использовать. Что третью форму глаголов всё-таки придётся выучить. Что маме правда лучше не грубить. Но всё равно казалось, что жизнь безвозвратно изменится, разделится на до и после, когда я стану жить отдельно.

А она просто продолжилась. Продолжились тёплые неглубокие разговоры с мамой по вечерам, просто теперь чаще по телефону, в которых я немножко вру, немножко не вру: я уже дома почти, с бабушкой Эммой не ругаемся, на работе всё хорошо, дети прекрасные, Леся передавала привет, они только вернулись из Италии…

Вот так рассказываешь маме про Лесину Италию, стоя у Яна на балконе, перетаптываешься с ноги на ногу, потому что холодно в резиновых тапочках – надо было ботинки принести из прихожей, – представляешь маму, которая пилит ногти и держит телефон ухом или просто смотрит в окно… А внутри даже не щемит.

Думала, будет щемить, а нет, почему-то нет.

А одежда на мне всегда висела. Такая уж у меня одежда – спрятать мягкий живот, прикрыть слишком большие бёдра, не обтягивать это место, не знаю, как называется, где у людей бицепс, а у меня просто очередные телеса. Стоило, оказывается, уехать, чтобы всегдашнее «хватит жрать» сменилось на предложение ещё поесть.

А есть, как назло, не хочется. С дежурной предполётной тревогой я, затаившись, жду, но все остальные почему-то делают вид, что ничего особенного не происходит, обычный семейный вечер вторника. Нет, серьёзно – вторника!

– Спасибо, мам, я попозже ещё поем. Ничего не надо, правда, я отлично завтракаю и обедаю в школе – и дома тоже всегда ем, правда. – Дома я действительно ем, но вот у Яна пока стесняюсь, а там я бываю даже чаще. Бывала, пока он не провёл между нами линию…

– Вот наверняка же одни пиццы да пельмени у тебя там? – Голос мамин становится громче, тут она уже в своём праве и на своей территории. – Вот они у тебя и откладываются в бока. – Мама не сильно, но почему-то больно щипает меня за живот, зажимая пальцами податливую складку. – Важно же, что именно ты в себя закидываешь.

Мама всегда могла есть что угодно, оставаясь тоненькой и хрупенькой на фоне даже двенадцатилетней меня. У мамы нет этих татарских круглых щёк, нет даже такой груди, которая только кажется удачей для девочки-подростка, пока подростка-девочку не начнут из-за неё высмеивать, выливать воду на футболку, просить её попрыгать, просить учителей попросить её попрыгать.

Витя откашливается и стучит вилкой по своему бокалу, как будто нас не шестеро, а шестьдесят по всему банкетному залу. Меня снова неприятно сдавливает предчувствие чего-то нехорошего.

– Валентина Степановна, Николай Михайлович, – произносит он вполне утвердительное, законченное предложение, впрочем более примечательное тем, что едва ли я когда-то слышала обращение от него к маминым родителям по имени и отчеству. «БабаВаля» и «ДедаКоля» – совершенно самостоятельные и достаточно полные имена. – Я не просто так собрал вас сегодня.

Мне хочется проводить синтаксический, морфемный или какой там ещё разбор каждого его слова, предложения. Во-первых: серьёзно? А мы-то не догадались, мы думали, случайно получилось. Во-вторых, что значит «ты собрал»? Кого ты собрал? Даже стол с балкона не ты принёс, даже грибы с антресолей – не ты. В-третьих, Валентина Степановна, Николай Михайлович, а больше никого ты не забыл?

– Мы с вами знакомы уже много лет.

Десять, не так уж и сложно посчитать.

– В этом году было десять лет, как мы живём с Еленой.

Ясно, но можно было бы и без этих театральных пауз.

И это я живу с Еленой, как ты выражаешься, а ты – живёшь у нас.

– Это важные и светлые годы в моей жизни.

Он в открытке эти слова прочитал? В сборнике тостов?

– Я искренне рад быть рядом с этой женщиной и рядом с этой семьёй, и я хотел бы стать её частью, с вашего благословения.

Снова пауза, за которую я успеваю пробежаться взглядом по лицам: баба Валя смотрит взволнованно, дед ухмыляется, маме как будто неловко – даже не смотрит на Витю.

– Лена, – обращается Витя к ней, она поднимает глаза, я опускаю. – Ты согласна стать моей женой?

Ай да вторник!

Вот бы Ян это видел: чума же!

Голуби в небо, белое платье как символ невинности и шутки от гостей про то, что молодая была не молода. Кроме того, что нам с Яном претит сама идея свадьбы в двадцать первом веке, претит перспектива спустить за день такое количество денег, стоять, как куклы, в неудобной одежде, принимая поздравления с тем, что мужчина набрался смелости поставить штампик в паспорте, кроме этого всего, мне кажется это совершенной пошлятиной в таком возрасте. И уж совсем идиотизмом – после десяти лет совместной жизни. Одно дело ходить в чужой футболке в девятнадцать, и совсем другое – в сорок.

То есть ему действительно десять лет понадобилось, чтоб решиться? Не было ли благородней вообще уже этого не делать?

Откровенно говоря, я была уверена, что они давно женаты. По-тихому, по-нормальному, как двое взрослых. А тут такое – целый фестиваль уже только ради предложения. Мне почему-то немножко стыдно за всех присутствующих.

Впрочем, только мне. Баба Валя уже верещит, какая радость, мама, краснея, обнимает Витю, с павлиньим удовольствием прижимающего её своей лапищей.

Поздравляю, поздравляю – что тут ещё скажешь.

Разве что «не за что». Не за что – раз без меня дома стало больше места и наконец-то влезла Витина решимость. Хотя ей-богу, спустя столько лет лучше было бы уже жить как жили.

Или беременна всё-таки?..

– Мам? – Я тяну её за локоть и выразительно стреляю глазами на живот.

Она смущённо улыбается и отрицательно качает головой.

Из простыни бабы-Валиных радостных и неинтересных фраз я выхватываю дедушкино гордое: «Такая радость дочку замуж выдавать» – и жмурюсь на секундочку, чтобы сфокусироваться, собраться.

За дочку радуется человек.

Такая фраза хорошая, такая мысль светлая и прекрасная! Если не знать, что где-то там ещё одна дочка живёт, у которой вместо таких вот фраз благостных – прочерк в свидетельстве о рождении.

Я уже несколько лет, каждый раз на этих наших праздниках думаю о том, какая ложь и нахальство собираться вот так семьёй. Уже несколько лет старательно не встречаюсь глазами с дедом: кажется, в этот момент что-то треснет и порвётся, высыплется наружу – то, что мы все тут знаем, а притворяемся, будто нет.

Впрочем, я уверена, что дед не притворяется, деда правда ничего не смущает – ну есть и есть. Есть заначка в шкафчике за унитазом, есть велосипед на балконе, который за всю мою жизнь ни разу не доставали, есть странное родимое пятно на предплечье. Мало ли чего только нет.

Может быть, скажи дед об этом иначе, изобрази хоть толику раскаяния, хотя бы выбери другой день! А он выбрал мамин день рождения. Не выбрал даже, просто в ответ на мою просьбу рассказать о том дне, когда мама родилась, сказал что-то вроде: «Так отмечали на работе, всем отделом гуляли до утра, а через девять месяцев девчонка родилась, весёлая такая». Вот так, одним предложением. Отмечали – родилась весёлая.

Весёлая, говорит, девчонка.

Хорошо, мамы не было, мама выходила куда-то. И мы все, и её немногочисленные друзья, как-то не сговариваясь, перевели, пропустили, промотали. И никто ничего ни тогда, ни потом не слышал, мы ничего не слышали.

Даже бабушка. Особенно бабушка. Как будто её это не касается, как будто он пересказал вчерашний матч, старый анекдот, как будто не о предательстве, не об измене, не о другом ребёнке – просто дождалась, пока перейдут на другую тему, и продолжила ворковать своё «Колюнь».

И все – поморгали и продолжили – салаты жрать, именинницу поздравлять, жить с заткнутыми ушами. Только я теперь даже смотреть на него не могу, как будто это он мою тайну прячет, а не наоборот.

– Катя, – Витя обращается ко мне, – мне важно, чтобы ты знала, – откашливается, берёт салфетку, кладёт салфетку, – это никак не связано с тем, что сейчас ты живёшь у Эммы Марковны. Это никак не связано, – повторяет и, будто не выдержав такой степени человечности, сразу отворачивается. – Баб Валь, котлеты действительно отличные получились, это вы хорошо со свёклой придумали.

Сейчас бы выйти из дома, встретить Яна у подъезда, рассказать всё в деталях, от Витиных реверансов до свекольных котлет… Только вот мы два дня уже не разговаривали.

А котлеты и правда вышли удачные, хоть на свадьбе подавай.

– Нам точно сюда? Разве не здесь работает…

– Здесь! – Леся перебивает меня, по-детски радуясь проделке.

Я всё-таки хочу прояснить:

– Та девочка, с которой твой муж…

– Да, да, да, та девочка, с которой всё ещё… – Леся тянет эти слова и делает пригласительный жест, как будто, как в детском стишке, я должна закончить вместе с ней: – Трахается мой муж!

Очень хотелось сегодня обойтись без этого, но Леся, конечно, не тот источник, откуда можно запитаться целомудрием – которого мне сегодня очень, очень, очень не хватает.

– А где она учится, не знаешь?

– Я вообще не знаю, зачем она живёт.

Место могло быть и хуже, конечно. Почти в центре, почти не во дворах. Хотя нет, всё-таки во дворах. Пивное, но не ужасно, без огромных деревянных стульев, без телевизоров, показывающих странные, не совпадающие со звуком клипы, в дни, когда нет футбола, без меню в файликах, которые Ян называет смешным, неизвестно откуда взявшимся словом «мультифора».

Ян, который водил меня в музеи и на концерты, который показывал мне фильмы и читал мне стихи, который говорил со мной почти как с равной и которого я променяла на то, о чём вспоминать так стыдно, что даже больно. И натёртые пальцы на ногах, даже заклеенные пластырем, напоминают при каждом шаге, что я ничем не лучше тех грустных красивых девочек, про которых в школе ходили всякое непечатное писать в подъездах.

Леся воркует с хорошеньким официантом, прося нас пересадить, и поясняет мне, сверкая глазами: там обзор получше. Велит мне внимательно смотреть по сторонам и уходит мыть руки.

За прошедшие сутки я раз семь почистила зубы, помылась раз десять – всеми скрабами и мочалками, до красной кожи, – выкинула трусы и колготки, два раза постирала платье и повесила пальто выветриваться на балкон. И всё равно не могу отмыться.

Смутно помню, что к этой пропасти меня подтолкнуло что-то хорошее, что было какое-то приятное чувство, меня туда заманившее, но, как ни стараюсь, не могу нащупать ни его следов, ни каких-либо других оправданий.

– Не появлялась? – спрашивает, ещё не успев сесть. Как ребёнок, ждущий Деда Мороза.

– Нет, Лесь, не появлялась. Почему вообще мы этим занимаемся?

– А почему бы нам этим не заниматься? Хочу посмотреть на неё живьём. И палочек сырных вот поесть. Молодой человек, можно нам сырных палочек?

Молодой человек Лесей уже безусловно очарован и улыбается так, что даже я чувствую, как откликается где-то внутри… И бью себя по рукам мысленной линейкой: мало тебе было вчера, да?

– Всё нормально? – Мои внутренние страдания так шумят, что даже Леся слышит. Но случившееся слишком отвратительно даже для раскаяния – вообще для произнесения вслух.

– Да. Я просто чуточку ослепла от блеска вот этой штучки у тебя на руке. Это что за сокровище? – Тема успешно переводится на новый браслет с камушками на Лесиной модельной руке, которую она мне радостно демонстрирует с разных ракурсов:

– Ничего так, а? Это очередные извинения. – Слышно, что она не очень довольна.

– Как-то связанные с тем, что мы сегодня здесь?

– Увы, полагаю, что да. – Официант ставит перед Лесей бокал пива, слишком большой и грубый для неё. Она очаровательно улыбается, глядя ему в глаза, и мгновенно же забывает об этом, как только он отворачивается. – Я, по большому счёту, ведь не просила его этого не делать. Я просила, чтоб это никак не влияло на мою, на нашу с ним жизнь. Элементарное уважение друг к другу – это важнее эксклюзивности. Просто, я извиняюсь, теперь это и секса касается.

Ну конечно, касается. Всё на свете – касается секса, всё только вокруг него, для него, из-за него и происходит. Из-за этих глупых, болезненных, сопровождаемых запахами, жидкостями, волосами и обидами копошений.

Почему, почему такое пепелище, если я сама, я всё это сделала сама? Вчера я сама пошла с ним, я почти хотела, когда он начал всё это…

– В общем, у него в процессе… Ну, короче, упало всё… – Редкий случай: в Лесе совершенно ясно проступает смущение. Впрочем, тут же бесследно исчезает: – Просто что же это за хуй такой, который перестаёт стоять? Ты не кончал? Я не кончал. Тогда почему же так произошло?

Матрица сбоит, звенит, выдаёт мне знакомый сюжет, вывернутый наизнанку. Я официантка в пивном баре, я потаскуха в школьной столовой, в белом фартуке, в чёрной парандже, угощаю отравленными сигаретами девушку с ярко-розовым браслетом.

Он тоже Лере что-то подарит теперь? Круговорот измен и извинений.

– И вот знаешь, это само по себе явление-то нормальное. Мне даже стыдно немножко, если честно, что я ему так. Он всё-таки парень не молодой уже. – Леся перехватывает мой взгляд, наглаживающий сверкающие камушки на её руке, и я отмираю. – Ну просто я уверена, что это не случайность. Что он где-то успел свои силы потратить. А вот это уже ненормально. Я всё-таки жена, и у нас есть некоторые обязательства друг перед другом.

Ёжусь и задеваю о стул мозоль на пальцах. Становится окончательно понятно, что я ничего ей не расскажу.

– А вот и она. – Леся принимает сосредоточено-отвлечённый вид; неясно, играет она или нет.

Мимо проплывает лебёдушка в балетках с чрезмерно синтетическим цветочком, в блестящих колготках, с прямой чёлкой и совершенно бессмысленным лицом. Леся – разочарованно или мне кажется? – постановляет:

– Ну тут и обсуждать нечего. Надеюсь, он ей хотя бы духи хорошие подарит на Новый год. Ян так и не выходит на связь?

Ловлю себя на том, что слишком жадно присасываюсь к кружке. Алкоголь никогда не был моей проблемой, но так-то и блядство – не было. Пиво не делает чётче сознание, мутное со вчерашнего вечера, но чуть разбавляет градус самобичевания.

Что ей сказать? Что вчера на корпоративе, о котором она не помнит, Ян окончательно дал понять мне, что его молчание не случайно? Что вместо раскаяния, попытки всё поправить я переспала, если вообще это можно так назвать, со стариком директором в грязной, вонючей раздевалке? Что потом ещё и запечатала своё унижение сигареткой с его девушкой? Что мне хочется проснуться и обнаружить, что всего этого не было, что сейчас всё ещё утро понедельника, я на своей половине дивана рядом с тем, кто делает меня сильнее и выше? Что я жалею, жалею, жалею обо всём, что случилось на этой неделе?

– Нет, Ян на связь не выходит.

– Знаешь что. – Леся резким движением снимает с руки браслет. – Только я сразу говорю, это не обсуждается, вообще не обсуждается, никаких возражений. – Кладет браслет передо мной и убирает руки под стол. – Это тебе, я видела, что он тебе понравился, вот и всё, значит, твой.

Я пробую возражать, но больше для того, чтобы не вернуться к разговору о Яне, – к которому, я уже знаю, приползу сама если не сегодня, то завтра: если Леся решила, спорить с ней бессмысленно. Мальчику-официанту она оставляет визитку своего стоматолога, поясняя, что это лучшее, что она может ему дать: стоматолог у Леси и правда мировой мужик.

Лучше бы вообще не было никаких новогодних праздников, никаких каникул, чем потом вот это кромешное утро десятого января. Это ж надо было так придумать, чтобы столько дней есть, лежать, тупеть, а потом выходить с утра на работу. Даже после лета не так сложно: во-первых, соскучился, во-вторых, летом ты всё-таки чем-то занят, ты двигаешься, живёшь, что-то делаешь.

А зимой ничего нельзя сделать.

Я ещё и без машины, просто пытка!

Но чем ближе к школе, тем чётче под верхним, универсальным слоем нежелания куда-то идти проступает другой, личный, горячими червями расползающийся по животу.

Горячими муравьями.

«Ой, да не очень-то Муравей и горячий, оказывается!» – хвалю себя за то, что сохраняю возможность шутить, хотя это скорее истерическое. Больше мерзко, чем смешно.

Чем я думала, чем я думала, чем я думала?! Это даже не вопрос, так, иголочки, которыми я колю себя и колю в одно и то же ноющее место.

Если он уволит меня теперь, если он уже меня уволил, это будет справедливо.

Что я маме скажу?

Папе не скажу вообще. Найду другую школу, я всё-таки теперь с опытом. Не запишет же он мне в трудовой, что я уволена как блядь.

Мне казалось, что картинки грязной раздевалки поубавили в яркости на фоне новогодней мишуры, но к моменту, как я дохожу до школьного забора, меня уже мутит от волнения, стыда, собственной никчёмности. Пустая пачка сигарет на окне – никогда больше не буду курить эти, скомканная пачка чипсов в углу на полу – какие там были? Что-то зелёное? – никогда больше не буду есть вообще никакие чипсы. Пустая девочка на школьном мате, пытающаяся хоть чем-то заполнить зияющее ничего.

Даже это не получилось сделать как следует.

Я захожу в школу и замедляю перед турникетами шаг. Открываю сумку в поисках пропуска – и не ищу, застываю, перебирая пальцами бестолковые предметики, судорожно думая, не лучше ли прямо сейчас всё бросить и убежать.

Две математички шушукаются, явно зыркая на меня. Та, что постарше, делает круглые глаза, вторая пинает её в бок, перехватывая мой взгляд. Этого следовало ожидать.

– Екатерина-а-а-а-а!

Удивительно сильная для такого росточка третьеклашка хватает меня даже не за талию, ниже, прижимаясь головой к моей попе. Я проворачиваюсь в неуместно тесных объятиях, чтобы её увидеть. Шапка съехала с косичек – резинки не просто разного цвета, но и размера, как так можно? – очки вытеснены со своего места в результате этого на меня нападения.

– Я так по вам соскучила-а-а-а-ась!

Всё, я попалась. Поздно бежать.

– Катенька, здравствуй! Иди сюда. – Оксана Алексеевна отрывается от деловой, со сложенными на груди руками, беседы с какой-то учительницей с третьего этажа. – Вот ты нам и нужна как раз! Подмени, пожалуйста, Ларису Алексеевну на следующий урок, она к директору убегает. С одной мамашей… Там ничего такого, у ребят будет задание, просто приглядеть, чтоб они класс не разнесли и совсем уж нахально не списывали, да, Ларунь? Я с нашими посижу. Ладненько? Это в триста девятом.

– У меня там чайничек, можно конфетки взять в самом правом шкафчике, у окошка. – Ларисочка Алексеевна из триста девятого с надеждой смотрит на меня. Взгляд ангельский, ручки сложила, губки бантиком. Ничего общего с той мегерой, которая через двадцать минут будет воспитывать директорскими руками чужую взрослую женщину.

Волосатыми директорскими ручонками.

Я сглатываю новый приступ тошноты и киваю: мне ничего больше не полагается, кроме как соглашаться.

– Я вещи положу и пойду.

– Спасибо, спасибо, Катенька, давай. – Оксана Алексеевна трогает меня своей тёплой ладонью, покрытой златом да каменьями, то ли ободряюще похлопывает, то ли подталкивает по обозначенному направлению. Я собираюсь идти, но она придерживает, смотрит на меня прищурившись, игриво, как девочка, закусив губу, слово оценивает, решает что-то.

– Иди. Или нет, подожди! – Переглядывается с Ларисочкой, та пожимает плечами. Волной мурашек, снизу, оставив на сладкое запаздывающее отупевшее сознание, по мне прокатывается мысль: «Все знают».

– Нет, ладно, иди.

Мысль делает ещё один круг и ухает на дно колодца, гулким эхом разлетаясь по всему коридору.

Екатерина, возьмите мою кофту!

Екатерина, смотрите, как я могу!

Екатерина, смотрите, что я сделала с камнем!

Екатерина, можно мне это снять?

Екатерина, а я умею бамбук есть (что?!)

Екатерина, а можете подержать?

Екатерина, смотрите, какие у меня ботинки!

Екатерина, а вы не знаете, жвачка тает по слюням?

Екатерина, я хочу писать!

Екатерина, а когда обед?

Екатерина, вы любите кефир?

И каждому – улыбнуться/кивнуть/сделать изумление бровями – не успевая слушать двумя ушами четыре потока слов, по интонации угадать, кому какая нужна реакция, и попытаться что-то содержательное ответить.

Я не люблю кефир и тупые вопросы.

Я не люблю эти слёзы, сопли, слюни, вне зависимости от того, «тает ли жвачка» по ним, вне зависимости от того, что значит этот набор слов.

– На тебе, моё личное дело в подарок. – В класс заходит Ян.

Сразу отмечаю, что он в толстовке, несвойственная ему небрежность.

– Так сразу? Одним днём?

– Пойти на хуй – довольно быстро, даже целой школе.

– Ян, пожалуйста! – озираюсь в ужасе, но, кажется, Оксана Алексеевна не слышала. – Здесь же малыши.

– Эти малыши, Кам, знают такие выражения, которые тебе и не снились. Не веришь? Смотри. – Он останавливает за плечо проходящего мимо мальчика. Я цепенею. – Милое дитя, вот скажи мне, тебе знакомо слово… – Ян улыбается, глотнув моего ужаса, и отступает. – …«жабо»? Нет? Свободен.

– Зачем это? – только спрашиваю я.

– А зачем ты строишь из себя такую всю правильную? – говорит без раздражения, но с напором. – Зачем притворяешься, что тебе всё это нравится? Зачем изображаешь, что хочешь здесь работать?

– Потому что это правда.

– Нет. Тебе тоже нужно уволиться. – Он садится на парту, вынимает изо рта жвачку и суёт её в чей-то пенал, лежащий здесь же.

Перевести тему дешевле, чем продолжать.

– Кирилл не писал сегодня?

– Звонил с утра. Его обещают выписать в пятницу.

Я выдыхаю что-то сидевшее во мне последние три дня, с момента, как большой красный трейлер вместо того, чтобы привезти кокакольный праздник детям третьего мира, протаранил машину Кирилла.

В первые сутки я делала что могла: искала сайты больниц, просматривала новостные ресурсы чуть ли не всей Калифорнии, переводила со своего корявого английского язычка. Занятие это оказалось бесполезным, тем более у Кирилла какая-то путаница с фамилией, даже Ян не знает толком почему. С самим Яном нас качнуло совсем в разные стороны: пока я пребывала в состоянии отчаянной суеты, он, мой чувствительный принц, наоборот, ушёл в себя, отказавшись предпринимать что-либо, обсуждая эту тему со мной односложно и отстранённо. В общем-то, так и положено вести себя раненому мальчику, когда мир опять оказывается к нему катастрофически несправедлив.

На второй день моя тревога выдохлась тоже.

На третий – Кирилл написал, что сотрясение лёгкое и он отлично себя чувствует, не считая нескольких сломанных пальцев и грядущих счетов за госпиталь.

А сегодня вот оказалось, что скоро уже и выпишут.

– Просил передать привет девочке, которая поставила на уши весь Эл-Эй, чтобы его вылечить, – говорит Ян, немножко с упреком, и я поскорей отворачиваюсь, чтоб спрятать улыбку. Сколько всего должно было произойти, чтобы выяснилось, что Ян обо мне рассказывал. Радуюсь и наглею:

– Как же ты ему меня представил?

– Как дотошную, истеричную и требовательную главную женщину в моей жизни.

Я не просто забираю эту фразу в свой музей капитал-шоу «Поле чудес», я ещё и сразу же, незамедлительно отправляю копию туда, где Яну «один раз было хорошо».

Он встаёт с парты легко, как будто вовсе и не сидел на ней, так, просто прикасался. У дверей оборачивается и говорит громче, чем нужно, так, чтобы Оксана Алексеевна слышала:

– Тебе действительно больше нечего делать в этой школе.

Хлопает дверью.

Оксана Алексеевна изображает лицом эмоцию, достойную Янова «Оскара», сочетающую в себе удивление, возмущение, назидание и что-то ещё, очень подходящее её канонически учительской внешности.

Рак.

Странное такое слово, несерьёзное, как будто детская пугалка какая-то: у-у-у-у, рак клешнями тебя цап! Как будто утро настанет, тени развеются и все призраки уползут, убегут, гремя поварешками, попадавшими на пол, как в мультике.

Но утро настаёт, и на мои вопросы он ставит всё то же короткое жуткое клеймо: рак. Настаёт понедельник, вторник, среда, какие-то ещё дни, а это странное куцее слово остается неизменным, но под натиском моих вопросов хотя бы обрастает скупыми, едва ли собирающимися в единое целое деталями.

Очень неохотно, даже не через раз, а через десять, он делает мне подачки: никто не знает почему, но травма спины спровоцировала онкологию в тазовой области. Третья степень. Четыре химии. Рецидив спустя несколько лет. Снова победил. С тех пор всё было хорошо, пока несколько недель назад не начались опять эти боли. Специально не говорил мне, чтобы я вот этого как раз не устраивала. Да, болит сильно. Нет, у врача ещё не был. Может, это случайность, может, ещё пройдёт. Да, врачи нужные остались. Хорошо, он съездит, только чтобы я отстала. Нет, мне с ним нельзя.

Нельзя даже подвезти его: я и так слишком много знаю, а это не то, что можно с кем-то разделить. Но я стараюсь, я изо всех сил стараюсь впитывать и запоминать каждое его слово, пропускать через каждую свою клеточку всё, к чему он позволяет мне прикоснуться.

Мне вдруг открывается ещё один слой его мира, ранее недоступный, наносящий на карту свои пометки: вот хоспис, в котором он лежал, вот кладбище, на котором ему подарили место, вот сюда он ездил получать бесплатные лекарства. Обрастает пугающими деталями пустующий период его жизни между падением и поступлением в театральный. Вот почему нет никаких фотографий за то время: ненавидел себя облысевшего после химии, не позволял фотографировать.

И снова, хотя куда уж больше, он вырастает в моих глазах – маленький мальчик, могучий герой, столкнувшийся со всем и переживший всё: переезд, расставание с братом, жуткую травму, утрату мечты, смерть родителей, страшную болезнь и даже её возвращение. И всё это не просто не сломило его, а сделало вот таким, полным очарования, смело мечтающим, ставящим цели и просто, просто восхитительным.

Я встречаю его от врача, нетерпеливой собачкой вертясь в прихожей, не давая даже раздеться, приставая и выспрашивая. Ян отмахивается, ничего толком не говоря, почти даже не огрызаясь, просто отстраняя. Только позже, сидя за компьютером, подзывает меня: анализы пришли – хочешь посмотреть? Да, я хочу с тобой прочитать все медицинские талмуды, выпить все твои инъекции, обмотаться с тобой заодно всеми твоими перевязками. И конечно, я готова заучить все циферки в твоих анализах, если так хоть немножко смогу с тобой разделить этот путь.

В эти дни я наконец-то разрешаю себе подумать о том, как будет выглядеть наша жизнь дальше. Не в радости, а в горе я даю наконец волю фантазиям, всё это время старательно разгоняемым.

Ближайшие несколько лет, допустим, мы будем жить точно так же: он будет собирать материал, я закончу институт, здесь всё ясно. Дальше склейка кадров, и мы уже в Лос-Анджелесе, ходим к Кириллу на барбекю, я учу Сашку по русским прописям, а заодно и репетиторствую у половины его класса. Яна начинают звать в большие проекты, сначала на роли второго плана, потом, конечно, на главные. Мы переезжаем в дом побольше, настоящий, американский, с зелёной лужайкой перед ним, через которую по утрам мальчик на велосипеде кидает газету. И обязательно пальма у дома – как символ вечных каникул.

Болезнь, конечно, уйдёт, не может не уйти. Если кто-то создан для того, чтобы с таким справляться, так это Ян.

Со временем он, конечно, наверняка сдастся, сам захочет близости. Он же всё-таки мужчина, это природа. А я буду бегать по утрам по набережной, буду заниматься спортом на заднем дворе, скину десяток лишних килограммов. Там ко всему этому будет располагать сама атмосфера, сам стиль жизни: это же страна свободы, страна разврата, страна, в которой огромные чернокожие сорокалетние женщины ходят в топиках и обтягивающих мини, которые у нас себе не позволяют даже сорокакилограмовые девочки.

И мы родим ребёночка со странным отчеством Янович, хотя отчество ему, конечно, не понадобится, ведь он уже будет американец, со вторым именем вместо отчества, и назовем его Каспер, а моей семье будем представлять Костиком, чтобы они совсем уж не сошли с ума от такого американского внука.

Думать обо всём этом сладко и немножко тоскливо. Иногда, когда Ян исчезает без объяснений, а я лежу с бессмысленным трофеем – подушкой, украденной с его половины, – я, бывает, скатываюсь в нехорошие мысли… Это похоже на расчёсывание болячки – знаешь, что нельзя, станет хуже, дольше будет заживать, понимаешь, что нужно просто остановиться, но почему-то продолжаешь это делать в каком-то мазохистическом экстазе. Я представляю другую себя, где-то в параллельной реальности, где я живу самую обычную, плоскую жизнь и встречаюсь с самым обычным мальчиком, предсказуемым, ожидаемым, провожающим меня до подъезда, покупающим мне шоколадки и делающим все самые ужасные, самые пошлые вещи вроде цветов на 14 февраля или даже замочков на мост – хотя уж в этом я бы не призналась никому, наверное даже под страхом смерти. У него какая-то обычная работа, на которую носят рубашки, у него джинсы из обычного массмаркета, он, может быть, даже ещё живёт с мамой, но собирается предложить мне вместе снимать квартиру. И он любит меня самым обычным образом и тискает меня, как котёнка, и слюняво целует в нос, а я морщусь и тыкаюсь к нему в подмышку.

У той, другой меня, конечно, не такой уродский нос. Ну и всё прочее по списку.

Но это не более чем случайная слабость, и я это, разумеется, несерьёзно. Кроме всей тривиальности и пошлости этой лубочной картинки, очевидно, что ни один «простой» мальчик не даст мне всего того, что даёт Ян, не увидит и не поймёт вот так, до мельчайших атомов, моего устройства, не поднимет меня на тот уровень осознания и взаимопонимания, которое есть у меня с Яном.

Готова ли я прожить всю жизнь без физической близости ради всего того, что он мне даёт? Иногда, на эмоциях, мне кажется, что нет. В основном, в трезвом рассудке, я понимаю, что, конечно же, да.

Экран пестрит непонятными терминами и цифрами, я выхватываю отдельные слова из таблицы с результатами анализов: СОЭ, эритроциты, нейтрофилы… всё красное, обведено прямо в документе корявым кружочком. Ян быстро закрывает файл.

– Это не очень хорошо, да?

– Нет, блин, они для красоты всё красным разрисовали, это их любимый цвет. Не задавай тупые вопросы.

Мне кажется, все мои вопросы тупые, но некоторые всё же очень хотят быть заданными.

– Что теперь?

– Теперь пойду-ка я позвоню Кириллу.

Он выключает компьютер, идёт на кухню, оставляя обе двери открытыми и будто сам подталкивая меня если не подслушать, то хотя бы послушать их разговор.

– Утро доброе ударникам труда и обороны! Ну и вам тоже, Кирилл Александрович. Как ваше ничего?

Александрович. Просто отчество, но в их случае – целая история. Почему он так его зовёт? Означает ли это что-то важное для них? Или это просто случайный вариант обращения?

– Ну славно, славно. Чё там, как твои пальцы, гипс сняли уже? Точно, я и забыл, что ты амбидекстер. Как Сашка?

Я вдруг обнаруживаю, что к этому чужому заморскому мальчику у меня океан нежности, что этот Сашка из страны мустангов и единорогов мне уже совсем родной.

– Ага, ага. Не, ну правильно, конечно.

Ян говорит бодро, почти весело, будто не было только что этих таблиц со страшными словами и страшными красными линиями.

– Так, и чего ты надумал? Тут одна женщина уже извела меня вопросами о тебе.

Ух! – накатывает волна смущения. Как будто мама за столом на день рождения рассказывает про тебя, гордого первоклассника, какую-то стыдную историю. Ну надо же такое, ну зачем же так?!

– Это уж я не знаю, надо смотреть. Сашку возьмёшь или он к маме?

Я решаюсь считать приглашением такое бессовестное упоминание о себе и тоже захожу в кухню, взяв с собою в качестве алиби забытые в комнате чашки.

– Ну ты посмотри тогда, напиши, ладно?

Я медлю, выковыривая из чашек прилипшие чаинки. Не удерживаюсь, оборачиваюсь на Яна.

– Да вот, стоит, смотрит на меня щенячьими глазами. Передам, передам. Давай, чао, целую в ушко! Пока-пока. Сашку обнимай за меня!

– Никакими щенячьими глазами я на тебя не смотрю.

– И пришла не для того, чтобы лучше слышать?

Мы улыбаемся, шахматисты, просчитавшие друг друговы замыслы на четыре хода вперёд, – нам всё ясно друг про друга, мы всё друг в друге понимаем.

– Мы поговорим про твои анализы?

– Не-а, – легко, точно отказывается от мелочи, конфетки, чего-то совершенно не важного. – Давай лучше ещё кое с кем поговорим?

Он набирает чей-то номер, включает громкую связь, кладет, вернее почти кидает, телефон на стол.

Я ставлю чашки в раковину, замираю, ожидая пояснения. Длинные звонкие гудки.

– Алё. – Я не сразу понимаю, кто это: нежный, почти детский голос.

– Привет, – говорит Ян и совершенно искусно молчит.

– Всё в порядке, мась? Чего ты вдруг ни с того ни с сего? – И по этому «мась» я узнаю Алёну.

– Просто захотел поговорить.

Я скольжу взглядом по столу и встречаюсь глазами с Яном.

– Ой, здорово, сейчас только я выйду, подожди минуточку. – Слышно, как Алёна, отодвинув трубку, кричит «ма-а-ам» и что-то ещё, как будто обещает, «да-да». – Всё, я тут, милый. А чего ты вдруг?

Просто зефирка, зефирка в облачке, вся такая в ситцевый цветочек!

– Соскучился. – Он говорит это таким тоном, что я даже не чувствую горечи – наоборот, захватывающий бодрящий азарт.

Он издевается и даже не пытается это отрицать. Мы смотрим друг другу в глаза, и я любуюсь тем, как полыхает его взгляд.

– И я соскучилась! Ты уже освободился со съёмок?

– Угу.

Вот поэтому я здесь, а она там: потому что я различаю все ингредиенты в коктейле его издевательства, а она вообще этого не слышит. Вот поэтому у неё какие-то легенды про несуществующие съёмки, а у меня привет от Кирилла. Вот поэтому я мою его чашку, принесённую из нашей спальни, а Алёна валяется в телефоне на столе.

– Может, увидимся тогда? У меня вокал через час, но я могу отпроситься. Только надо, чтоб ты всё-таки показался маме, если мы поздно вернёмся.

Ребёнок, просто ребёнок. А ведь мы ровесницы с ней! Но я здесь, я тут живу, это моё место, а она отпрашивается у мамы, чтобы поесть с ним мороженого.

– Я тебе уже сказал, что нет. Я не планирую общаться с твоей мамой.

Мы с Яном будто гипнотизируем друг друга, почти не моргая, почти физически соприкасаясь в этом протянутом взгляде.

– Ну вам же всё равно придётся рано или поздно познакомиться, масёныш…

Мы одновременно морщимся, и у меня аж дух захватывает от восторга! Мне абсолютно наплевать, как она там называется, кем она там себя считает, если, даже ведя диалог с ней, он настолько мой, настолько со мной заодно, про одно, об одном. Он – мой, я – его, и не имеет никакого значения, что там «принято» у других.

– Не хочу торопить события! – говорит Ян, и мы улыбаемся друг другу и этой восхитительной ереси, в которой она, как дальтоник, снова не различает интонаций, довольно хихикая.

– Когда же мы увидимся?

– Когда я заскучаю.

– Так ты же уже соскучился? – Жеманство пятилетки!

– Мы увидимся, когда мне станет скучно. А сейчас, Аленёк, ты меня отлично повеселила.

Он нажимает пальцем на экран, отсекая Алёну и доставшиеся ей 4:23, прекращающие отсчёт времени вместе с её мучениями, и целиком возвращается ко мне.

– Ну как тебе? – Он спрашивает с искренним любопытством.

– Мне почти жалко её. – Я чувствую себя по-королевски, даже голос у меня какой-то царственный.

Он улыбается, ему нравится, что я говорю. Он снова и снова выбирает меня, я снова и снова не подвожу. Кажется, только мне он достаётся настоящим.

– Не стоит. Она всё это заслужила. Ей в конечном счёте всё это пойдет на пользу.

– А что за название у неё?

– Аленёк? О, ей страшно нравится. На самом деле это Алёна, перемешанная с оленёнком. Потому что она глупая, как тот же оленёнок, до восторга, почти художественно глупая!

– Масёныш, ну ты чего! – передразниваю я, кривляясь и растягивая.

– Ой, блять, даже не говори ничего, это просто невозможно.

– Должна быть какая-то статья за такое издевательство над русским языком.

– Я вообще не понимаю, кто им насрал в голову этими «масями» и «заями».

– И ведь у них одни и те же слова для всех: любила одного масю, теперь любит другого масю.

Ян смотрит на меня тем самым взглядом, которым никто никогда не смотрел, кроме него, от которого я становлюсь в десять раз лучше, в сто раз важней, за который я готова вообще всё.

– Они просто не могут глубже.

Есть Мы и есть Они – все остальные.

– Да она тоже тебя ждёт, вон даже помадой накрасилась сегодня! Давай, до встречи, ага. – Ян, снова заставив меня краснеть, как всегда, когда он говорит с Кириллом, кладёт трубку.

После бог знает скольких переносов позавчера Кирилл наконец-то прилетел в Москву. Всего на несколько дней, под завязку заполненных делами: сразу из аэропорта его поехали встречать партнёры, вчера нашу, ну то есть, конечно, их с Яном, встречу пришлось отложить из-за переговоров – и даже сегодня, в выходной утром, опять появились какие-то неотложные дела. Но вечер он обещал уже точно для нас расчистить. Всего каких-то два часа здесь, и… почему-то кажется, что эта моя встреча с настоящей семьёй Яна, при всем уважении к прекрасным Игорю и Надежде, станет каким-то новым важным рубежом.

Фух – я выдыхаю, с третьей попытки запарковавшись в нещедрую щель между двумя одинаково чёрными машинами. Вылезать придётся через пассажирское – или не придётся, если он действительно ненадолго. В конце концов, вот и повод хотя бы почитать конспекты пар, которые мне достались: надо же как-то отвлекаться от мыслей, как Алёна там радостно всем представляет своего парня, моего Яна, и висит у него на шее, неуместная, как крупные родительные бусы, которые вешают на себя дети.

Лето, распахнутые окна, стрекочущие кузнечики, серебряные подносы, бабушкины разноцветные бусы-покемоны. «Худшее, что ты можешь сделать, детка, – трахать мозг своему мужчине».

– Поздравляй её от меня. – Я знаю, что Алёна знает обо мне, знаю даже, что плачет и скандалит обо мне, и лучшее, что я могу сделать в подтверждение своего превосходства, – это передать ей великодушный привет.

– А хочешь со мной?

Я в принципе не хочу, чтоб ты ходил на этот день рождения, я вообще не хочу, чтоб она существовала, чтоб она когда-то рождалась. Но кроме этого, конечно:

– Я везде с тобой хочу.

– Отлично, я как раз обещал ей сюрприз и абсолютно ничего не придумал. – Яд сочится из этих слов, как сок из стейков, которыми кормит нас Игорь, хотя мне и кажется кощунством так использовать свежее слово «сок».

Сосиски – это, конечно, безапелляционный фаворит всех школьников. Дают их обычно вместе с тушёной капустой, которую, разумеется, никто не ест, но вот сосиски – сметали только так. В сосисочные дни, когда каждый норовил перепутать свою тарелку с ещё не тронутой тарелкой соседа, ответственность классного руководителя в столовой многократно возрастала.

Вероятно, поэтому целиковые сосиски давать перестали. Теперь их мелко режут и прячут в капустном месиве. Может, учителя попросили, а может, сосисочный день таким образом добирается и до семей работников столовой.

Теперь у них на первом месте хлебо-говяжьи котлеты. Странный, по-моему, выбор, неочевидный, но конкурируют за них и стар и млад.

Вернее, млад (это наши, то есть младшая школа) – первые в очереди. Я с дежурными захожу в столовую – расставлять чашки и тарелки, сегодня как раз котлеты. Вообще-то, до начала моего рабочего дня ещё три часа, но я больше не могла оставаться дома, сбежала, как только смогла, даже не позавтракав.

Мне не естся. Не спится и не пьётся, разве что курится, и то не от всего сердца. Я как будто не успеваю за временем, не успеваю догнать и осмыслить.

Что это было вчера?

Что это было сегодня?

Встал как ни в чем не бывало, даже чаю мне налил – праздничное роскошество. Билеты пора покупать.

Я, кажется, всю ночь не спала, пытаясь как-то разместить в себе всё произошедшее, а он вот так просто – пора покупать.

– Екатерина, а можно лавочки достать? – Мой любимец, Васенька – оторва с кудрями, как у Яна, веснушками, как у Антошки, и не закрывающимся ртом, окропляющим своими вопросами всё на свете.

– Я уже тысячу раз отвечала тебе… – Собираюсь ответить в тысячу первый и вдруг запинаюсь. А на самом деле, почему нельзя? Из-за нашей взрослой лени? Из-за того, что мне сложно сделать несколько лишних движений? Не тонну же весят они, лавочки эти.

– А знаешь что? – Я сглатываю, чувствуя приятное волнение. Прилетит мне, наверняка прилетит, да и чёрт бы с ними! – Поможешь? Мне кажется, сегодня отличный день, чтобы посидеть на лавочках, как думаешь?

Васенька вскакивает, хохочет, как совсем маленький, и вместе со мной бросается опускать на пол лавочки. У соседних столов некоторые дежурные замирают, неодобрительно глядя на нас и громче необходимого перешёптываясь. Ой, да насрать!

Наверное, если бы у меня было время на раздумье, я бы отказалась. Вряд ли прямо со скандалом и выяснением отношений, но выдумала бы какой-нибудь повод, чтобы эти билеты не покупать, чтобы как минимум немножко это отсрочить, осмыслить всё произошедшее. Но времени не было. Он попросил у меня паспорт с утра как ни в чём не бывало, как будто мы каждый день летаем по заграницам и каждую ночь… Какими словами мне назвать то, что случилось прошлой ночью? И как продолжать верить теперь?

Васенька с до смешного довольным видом ставит перед моим местом на столе вазочку с цветочками, улыбается, словно сам её только что нагончарил.

Стащил с учительского стола – это нехорошо, но он так улыбается, так доволен собой и мной, с моим внезапным бунтом, что я, сделав выразительные брови, притворяюсь, что не догадалась, где он свой подарок достал.

Просто мне бы немножко времени, мне бы посмотреть, принюхаться к тому, как всё будет теперь. Мы всё выяснили, всё прояснили, сочувствие вытеснило злость. Но что-то ещё осталось.

Или, наоборот, что-то исчезло бесследно?

Мы планировали эту поездку несколько месяцев – почему теперь я так громко сомневаюсь? Он всё объяснил, всё сошлось, но швы – швы, шестнадцать и ещё один – остались видны. Действительно ли это – всё?

Сотрудницей загса торжественно распахивая дверь, в столовой появляется классная с детьми – не моя, с не моими. Слышу «ах», прокатившееся по прилежным, за ручку, парам, вижу прожигающий взгляд училки. Выдерживаю его: я, кажется, уже что угодно выдержу. Что же я сделала такого кошмарного? Табуреточки поставила детям?

Первоклашки, оцепив свой стол и вцепившись в котлеты, не отводят взгляда от нас с Васенькой. Он, расставив последние чашки, пристраивается у моего плеча верным оруженосцем, переполняемый восторгом и гордостью.

– Нам влетит? – спрашивает он с тихим восхищением.

– Не волнуйся. Это моя ответственность. – Удивляюсь тому, как по-хорошему взросло это звучит.

С грохотом приближающегося поезда несётся по трубе школьного коридора следующая партия детей. Васенька встречает их, чуть ли не подняв знамёна.

С тем же восторженным шёпотом детей и мрачным презрением взрослой они проходят мимо, за соседний стол. Их классная выдвигает свой учительский стул, точно застолбила себе и без того неопровержимое место, и возвращается, подходит, удушающе выдохнув, наклоняется ко мне:

– Зачем ты сняла лавочки?

– Чтобы детям было удобно поесть. Вам снять?

Её брови подлетают почти до перемигивающихся гудящих ламп, и, скрипнув каблуками, она отворачивается к своим, сразу же на кого-то огрызаясь.

Первые стайки старшеклассников облепляют дверной проход, строго охраняемый дежурной как-то там Алексеевной.

Я ощупываю себя изнутри, пытаясь понять, чего не хватает. Ян всё ещё самый удивительный человек из всех, кого я знаю, тут и обсуждать нечего. Я всё ещё не могу представить себе такой умопомрачительно близости и взаимопонимания с кем-то ещё, не могу вообразить жизни, кроме этой. Но чего-то недостаёт, что-то теряется, как сон, отыгравший и сбегающий под утро, забирающий с собой суть, оставляя только послевкусие.

Лучше бы мне об этом больше не думать. Решение принято – и слава богу, что мне не пришлось его принимать: билеты куплены.

Но я чувствую, как медленно, тяжёлым неповоротливым маятником раскачивается сомнение. Первая капелька недоверия оказалась страшным ядом, стремительно расползающимся по всему моему организму. Всё больше и больше становится вопросов, всё ярче темнеют дыры в сюжете, которые мне не удаётся заполнить. Наведение фокуса: стоит тебе разглядеть на небе одну звёздочку, как становятся заметны ещё и ещё.

С восторженными воплями врываются мои дети: отчасти – радуясь моему, раньше положенного, появлению; отчасти – нельзя это отрицать – котлетам; но преимущественно, разумеется, – лавочкам.

Боже, какая мелочь, какая несусветная чушь – просто жёсткие табуретки, которые наконец-то можно использовать по назначению! И столько шума, столько осуждающих взглядов и восторженных воплей?

Это действительно то, что я хотела нести детям?

– Здравствуй, Катя, – ледяным тоном здоровается Оксана Алексеевна. – Ты рано сегодня.

– Соскучилась по ребятам. – Чушь, конечно. Дети у нас классные, но не настолько, чтобы я скучала по ним, я, наоборот, не знаю, как дотянуть ещё месяц до лета. До чего не похожа настоящая школьная – бумажная, сопливая, орущая – жизнь на картинки с подписью «учитель». Сколько же швов – швов, швов, швов – у неё на изнанке, таких, как вот эти идиотские лавочки, как учительская курилка в запретном для детей туалете на первом этаже, таких, как эти кроваво-красные рты пожилых учительниц, раскрывающиеся в слюнявом оре по поводу и без!

Сколько лет пройдёт, прежде чем я такой стану?

Не такая ли уже, с самого начала, если весь год, школьный, восьмимесячный, недоношенный, сижу себе преспокойно на своём учительском стуле, пока цветы жизни, незрелые её бутоны, едят стоя?

Назойливыми мухами, не отмахнуться, вертятся вокруг, заходя то с одной, то с другой стороны, – мысли: это не всё, это не всё, это совсем не всё.

Большая часть началки уже поела, разбежалась, сопливо хлюпая, по классам, и дежурная учительница на входе пускает старших. Внимательными ловкими ищейками они прочёсывают ряды, собирая оставшиеся котлеты, недоеденные началкой. В основном целые, конечно, но бывает, я видела, и несильно надкусанные. Их, в отличие от младших, бесплатно не кормят. Таков порядок.

Щуплый мальчик в спортивном костюме – сразу после физры примчал, не успев переодеться, стеснительно указывает глазами на мою нетронутую порцию. Киваю и отворачиваюсь. Хочу уйти, немедленно убежать отсюда куда-нибудь подальше.

Но мне надо поставить обратно лавочки.

Даша, моя дружественная девятиклассница, с довольным видом наблюдает, как я перебираю изуродованные детскими, один другого хуже, почерками белые листы. Дети рассыпались по куцей пришкольной площадке, пытаясь в отведённое для этого непродолжительное время побыть детьми.

Я снова сползаю взглядом на Дашу. Она явно ждёт похвалы: справилась, может не идеально, да, но вот, смотрите, всё как положено, где взрослый недосмотрел, там дети пишут объяснительные. Такие мёртвые пластмассовые слова: «Слушался учителя». Стоит кому-то, даже девятикласснице, оказаться в роли надзирателя, как она становится «учителем»; «слушался» – вообще ничего не значащее слово, ближе всего по смыслу соотносящееся с разумной мольбой: «Я хороший, любите меня».

Весь этот бум авиационной промышленности – результат неожиданного визита одного из особо тревожных родителей. Этот самый, кстати, Антон на прошлой неделе помахал ножницами у волос одной особенно скандальной девочки, и сегодня папа этой девочки пришёл выяснить, как это так вышло.

Как-то вышло.

Сорвал с совещания Муравья, Муравей – меня, я – Дашу, чтоб присмотрела за моими, пока они делают домашку.

И Гриша, и Женя, и даже Коля скачут тут же, совершенно не ведая, какая страшная драма приключилась между ними. У детей всё просто и быстро: короткая дружба, короткая вражда, маленький мочевой пузырь.

У этой компашки третий день уже длится какая-то загадочная игра, напоминающая больше всего капоэйру. Рядом мой сообщник Васенька пытается веточкой, как ножовкой, перепилить перекладину лесенки, талантливо играющей роль забора или даже тюремной камеры. Подельники ждут его снаружи, бодро поддерживая и просовывая новые виды «напильников».

Имени на бумажке нет, но я догадываюсь, кто это: есть в классе одна девочка, оказывающаяся во всех этих мальчишеских разборках. Самая высокая, неуклюже толстая, вынужденная, вероятно, быть завербованной потенциальными обидчиками, чтобы не быть жертвой. Не только у взрослых, но и у детей в школе жёсткая система ролей.

Остальные девочки держатся несколькими стайками: чем нарядней и правильней, тем ближе к учителю, всегда готовые ещё и прибежать на помощь, выслужиться, отличиться – они же отличницы. Девочки даже умеют играть сидя, умеют развлекаться, разговаривая. Слышу краем уха: «Ты живёшь на улице Радиальной – значит, будешь родителем». Эту игру я тоже уже знаю, за обедом видела: они придумали такое гадание. За обедом, правда, были не улицы, а музыкальные исполнители. Я подсунула им группу «Кино», чтоб главная гадалка могла радостно сообщить мне, что я буду актрисой.

«Мы больше так не будем» – ещё одна ничего не значащая, никуда не ведущая фраза, ещё одна просьба о принятии. Они будут – и так, и ещё как угодно. Верил ли этот мальчик, когда писал, хоть на секундочку? Или просто повторял заученные слова, которые нравятся взрослым?

Я не хочу читать дальше.

Улица Михаила Певцова – будешь певицей.

– Спасибо, Даш.

Я бы выбросила эти листики прямо сейчас, но нельзя развеивать по ветру чары моего грозного учительского статуса. Даша заискивающе смотрит на меня, хитро щурится, подаёт какие-то сигналы. Я не понимаю. Она мнётся, явно смущённая тем, что нужно говорить словами.

– Теперь я могу пойти туда? – кивает в сторону беленького хозяйственного домика на территории.

– Хочешь устроить субботник?

Улица Эльдара Рязанова – переедешь в Рязань.

Даша закатывает глаза, но видит, что я действительно не понимаю, и, понизив голос, объясняет:

– Нас за этот домик отпускают… курить.

– Кто отпускает? – таращу глаза я.

– Ну на физкультуре, Ольга Алексеевна… – Даша, похоже, немножко радуется тому, что знает больше меня, может просветить. – Только вы не говорите никому. Хотя, в общем-то, все знают, кроме директора и пары учителей. Даже завуч однажды видела и ничего не сказала.

Улица Бутлерова вызывает разногласия, не слышу, на чём сошлись.

Даше пятнадцать, а она уже часть этой системы, уже пропитана ею насквозь – от двойных листочков до двойных стандартов.

– Как твоего папу зовут?

– Алексей. – Какое точное совпадение. Она даже не удивляется вопросу. – Так постоите на стрёме?

– Нет, Даш, не могу. – Я могу, но я не хочу, мне это не нравится, я ищу глазами, на кого бы перевалить ответственность за детское курение, и обнаруживаю вышедшего из школы Рому. – Попроси вон Романа Никитича.

Даша оборачивается, видит его и вздыхает:

– Роман Никитич, наоборот, нас гоняет…

Улица Саморы Машела – переедешь в Самару.

Рома замечает, что мы смотрим на него, и немножко меняет траекторию, двигается в нашу сторону. Я капитулирую и взываю к девочкам:

– Вы мне по улице ещё не гадали. Ясеневый бульвар, что скажете?

Девочки предлагают варианты, главная провидица – обладательница бус из крупных стеклянных камней – сообщает:

– Это от слова «ясно». У вас скоро всё прояснится!

Хорошее предсказание, как раз то, что мне сейчас нужно.

– Роман Никитич, а вы на какой улице живёте? – Странно было бы предположить, что эти девочки дадут ему пройти мимо. Они его обожают, все до одной, несмотря на нелепое отчество.

– А вы в гости собираетесь? Или ограбление планируете? – Рома стоит совсем рядом, сбоку и чуть сзади, я чувствую тепло его гравитации.

– Мы вам погадаем! – смешно изображая томный взрослый взгляд, обещает прорицательница.

– Ну хорошо. Я живу на улице Тимура Фрунзе. Номер дома, квартиры, ПИН-код от карты нужен?

Девочки что-то нелепое отвечают ему, но я уже не слышу, я вспоминаю свою марку с дымящимся самолётом моей первой любви – бравого лётчика Тимура Фрунзе, – и всё вдруг действительно проясняется. Я поворачиваю голову к Роме, который уже встречает меня едва заметной терпеливой улыбкой, и улыбаюсь в ответ.

– Ну что, чаю? – говорит Игорь, и мелкой сыпью по мне пробегают мурашки.

Чаю я и ждала с самого начала вечера. Придумала я всё это не вчера, но осознание того, что может произойти, всё равно очень пугающее.

– Я тогда тортик ваш принесу, – спохватывается Надежда.

Это мой тортик. Собственноручно сделанный. Получившиеся с третьего раза коржи, крем по маминому рецепту и даже неожиданно приличные украшательства из топлёного шоколада.

И медовая пропитка.

Надежда заносит моё творение, ставит посреди стола – может, не день рождения, но момент торжественный. Мы с Яном расставляем чашки, блюдца, ложки… Я стараюсь на него не смотреть. Я уже несколько недель стараюсь на него не смотреть и даже не знаю, заметил ли он это.

Время как будто замедляется – режиссёр приглушил бы здесь свет, размыл задний план, наложил тревожную нарастающую музыку.

Огромный, сверкающий нож медленно и аккуратно касается поверхности торта, лишь слегка утопая в верхнем слое, ещё не надранив его, будто примеряясь, касаясь молочной мякоти невестовой девственной кожи, а затем сочно, жадно вгрызается во влажную тёмную плоть.

– М-м-м-м, а аромат какой, Катюш! Я не знала, что ты такое умеешь!

Ещё бы, в торте горстка ароматизаторов: мне нужно было перебить запах мёда.

Я тоже не знала, что такое умею. Я вообще не знала, что на такое способна – с тщательностью настоящего убийцы… Впрочем, это действительно можно считать покушением на убийство.

– По какому же поводу нам такая радость?

– Да просто. – Слышу свой голос и стараюсь сделать его пободрее. Мне кажется, я подозрительно смотрюсь, подозрительно смотрю. – Учебный год закончился, время появилось.

Ловким движением Надежда вырывает кусок мякоти из торта, невинный полосатый треугольник – получилось даже аккуратно внутри. Один кусок, второй… Вот наконец, сопровождаемый лёгким звяканьем лопатки о блюдце, как входным звонком вежливого гостя, кусок медовика опускается и на тарелку Яна.

«Три минуты, – говорил он мне, – ну, может, пять. Пары капель достаточно, и если рядом нет укола, то всё, кирдык. Мир не скупится на способы убить меня». Он сидел на пассажирском, курил, мы снова куда-то ехали. Мы всё время куда-то ехали.

Я вытаскиваю себя из собственной глубины на поверхность диалога, что-то отвечаю, кому-то улыбаюсь, но все мои локаторы настроены на тарелку Яна. Он будто шутит со мной, медлит, несколько раз берёт и откладывает ложку, уходит за чайником, чтоб долить себе кипятка, ест зачем-то шуршащую конфету, и наконец, мягким движением отломив кусок, кладёт его в рот. И ещё один. И ещё.

– Реально вкусно.

Маленькая стрелочка едва заметно делает шажок: я продумала даже это, нашла наручные часы на случай, если в моём поле зрения не будет других, – знала, что утону во времени.

– Это что, блин, такое? – Я слышу голос Яна и захлёбываюсь ужасом оттого, что сделала. С трудом поворачиваю к нему голову – может быть, вообще впервые за весь вечер.

Он протягивает пустую вилку, и я не сразу понимаю, что происходит. Затуманенным взглядом расшифровываю чёрный волосок, попавший, очевидно, в корж.

Тарелка Яна почти пуста. Пять минут прошло.

Значит, и это тоже.

Значит, аллергия – тоже неправда.

Значит, это не совпадение, что в перерытой мною аптечке не было ничего от аллергии.

Все две недели каждый раз, откапывая всё новые и новые нестыковки, я продолжаю надеяться. Продолжаю отгонять от себя слово «ложь». Продолжаю думать, что, может быть, в этот раз – нет, что мне всё кажется и это просто набор совпадений.

Но все две недели я на разные лады занималась разрушением мира, которым восхищалась. Что-то сходилось: Ян фигурировал (ха-ха!) в списках студентов института в нужные годы, на сайте завода, где «работал его дед», оказывалась названная, хоть и не Янова, фамилия.

Что-то не сходилось вовсе – нигде никакой информации о фигуристе с таким именем и фамилией. Но ведь мог же он и имя поменять, в конце концов?

Что-то мы установили в разговорах с Лесей: я изложила ей всё как есть, от начала и до конца. Как же она хохотала на том моменте рассказа, где Ян, едва ли ровно едущий на коньках, дважды прыгнул именно тогда, когда я отвернулась! Хотя, чисто теоретически, могло ведь такое быть?

Что-то Леся нашла в интернете, с мастерством обманутой и обманывающей жены (всё в прошлом, она решительно настроена больше не допустить подобного ни с одной стороны) проследила судьбы всех Игорей, бывших в «Норд-Осте». Нужного не нашлось. Но мало ли что это за списки и насколько они достоверны?

Для некоторых вещей, правда, пришлось поступиться моральными принципами и пошарить в личном: на два обнаруженных загранпаспорта – шесть штампиков совсем не экзотических стран, не покрывающих и половины ранее мною слышанного. Но ведь если есть два паспорта, то мог быть и третий?

Я даже позвонила Алёне и, можно сказать, почти извинилась. В общем-то, я ни в чём перед ней не виновата, но для людей, причинивших друг другу, пусть и невольно, такую боль, нет более подходящего слова. С Алёной вместе мы установили, что слышали от него две совершенно разные истории про болезнь. Ей не было ничего известно про рак, да, но зато была подробная история про больное сердце. И конечно, здесь я тоже говорила себе, что, наверное, по большому счету, может ведь и такое быть?

Что-то оставалось неясным: правда ли история с Гибралтаром? Откуда в его лексиконе «хабарики» и «мультифоры»?

А что-то пугало: в здании, которое он показывал мне, называя своим хосписом, располагался психиатрический диспансер. Здесь я вспоминала про странную тишину тогда, дома у Игоря с Надеждой, когда я ляпнула про психушку… Вспоминала и немедленно прекращала об этом думать.

Чем пристальней я смотрела, тем заметней становилось, что я вообще ничего не знала о человеке, с которым жила полгода. Чем больше я думала, тем хуже понимала, где правда в его словах, а где вымысел. Оставалось надеяться, что хотя бы он сам ещё чувствует разницу.

Я не хотела убить его, ни в коем случае – разве что метафорически, пару раз. У меня в сумке шприц на два миллилитра и ампула дексаметазона в кармане джинсов – ещё одна. Я всё прочитала, сама выяснила что, сколько и куда колоть. Чёрт, я даже потренировалась на своём деде, чей ежедневный набор уколов уже тянет на акупунктуру, – вот насколько я не хотела его убить!

Но не было никакой аллергии.

Игорь самозабвенно пересказывает что-то из недавно прочитанного, Надежда неспешно моет посуду, нежно вставляя поясняющие реплики в его иногда слишком увлечённую речь. Ян и Танюша валяются на диване, она старательно цепляет уже не первый десяток булавок к своим порванным чёрным джинсам: Таня теперь гот или что-то вроде того.

Я закрываю глаза и стараюсь вдохнуть поглубже, впитать это всё, насытиться, как последним днём на даче в конце лета. Мне было здесь очень хорошо. Наверное, вот так я бы хотела, чтобы было в моей, то есть моей собственной, семье – когда я вырасту.

Игорь сейчас дорасскажет, предложит Яну сыграть что-нибудь, Таня, вспомнив, что ещё почти ребёнок, поведёт нас показывать свои новые рисунки. Ещё несколько таких же уютных привычных дел, и я уеду отсюда в последний раз. Послезавтра самолёт, восемь дней солёного моря, сладкого мороженого, раздельных кроватей. А потом – всё. Я уже точно знаю, что не вернусь, – ни сюда, ни к Яну домой.

Не знаю, в какой момент я решила. Я сама не заметила. Просто вдруг обнаружила, что решение уже есть, что всё уже произошло – само, где-то внутри, показавшись лишь лёгкой рябью на поверхности. Где-то вместе с этим созрело грустное, но чёткое решение после приезда продать машину, закрыть кредит и отдать деньги папе. Почему-то папиных денег больше не хочется.

Я потихоньку забирала вещи от Яна. Смешно, конечно, если учесть их количество. Но, во-первых, в этом есть что-то важное, ритуальное: я готовлюсь, понемножку, с каждым уходом из нашего – полнейшая чушь! – его дома, забирая частичку себя. Мне нужно это время, нужно отплакать наедине с собой все кусочки этого горя по отдельности, потому что всё его разом, если бы пришлось уйти сразу же, одним днём, – я бы просто не выдержала. Во мне всё ещё целое водохранилище любви и преданности, которые никуда не делись. Выжать бы себя, как выстиранное бельё, чтобы стекла вся нежность и любовь, промотать бы всё это время до момента, как всё закончится. Вот бы кто-то просто всё это вырезал из истории, из моей памяти, чтобы я ничего не чувствовала.

Но я чувствую. Чего я только не чувствую! И обиду, и горечь, и страх, и любовь, любовь, любовь, которая так и не нашла себе подходящего места между мной и им. Любовь не исчезает так быстро. Она вообще никуда не девается, просто рано или поздно тебе достаётся новый слой лазаньи.

Когда мы прилетим из отпуска, я просто вернусь в другой дом. Оставлю одну жизнь и проснусь уже в другой. Кроме того, что у меня нет на это сил, было бы ужасно глупо уходить со скандалом и прямо перед долгожданной, уже оплаченной поездкой. Наверное, что-то удалось бы вернуть, но много ли? И как на такое решиться? Или лететь кому-то одному? Нечестно. Лететь вдвоём? Сразу после разрыва – то ещё развлечение получится. Не лететь никому? Опять-таки – все деньги сгорят.

Значит, сразу после.

Значит, всё это – я ещё раз вдыхаю поглубже – в последний раз.

У машины Надежда обнимает нас на прощание, как всегда, и я задерживаю её в своих руках чуть дольше, чем нужно, в последний раз вбирая её тепло. Может быть, спустя время я смогу приехать сюда одна, сама по себе? Может быть, мы встретимся с Надеждой за кофе где-нибудь в городе?

Я догадываюсь, что нет. Скорее всего, я больше её не увижу.

Когда я трогаюсь, она подбегает, будто забыла что-то, стучит Яну в окно:

– Дорогой, позвони Ане с Мишей.

– До свидания, – отвечает он ровным голосом, уже поднимая стекло.

Я выезжаю задом из двора, поправляю зеркало, отвечаю на СМС, долго ищу очки. Когда ворота за нами уже закрываются, я спохватываюсь:

– Чёрт, я часы оставила!

– Зачем ты вообще их надевала?

Вопрос, к счастью, риторический.

Очень удачно: Надежда ещё во дворе, одна, что-то хозяйственно перекладывает.

– Катюш, забыла что-то?

– Да, часы, сейчас заберу. Я хотела вас спросить… – Волнуюсь, хотя это уже и не важно. – Михаил – это же его папа?

– Да. – Надежда грустно кивает, поджимает губы. – Совсем не говорит о родителях? Аня вся изводится.

– Совсем не говорит, – отвечаю я в том же сочувственном тоне.

Даже врать не пришлось. Как именно я догадалась про родителей, даже объяснить не могу: ничего конкретного, просто общее ощущение от интонаций, от пауз между словами, звучащих в её разговорах с Яном. Или, может, я просто сомневаюсь уже во всём, а попала случайно?

Можно было бы спросить, что именно между ними случилось. И даже спросить, что вообще всё это, на хрен, было? Рассказать всё, что знаю я… Но не нужно, этого делать не нужно.

– Он лекарства-то принимает? – Мы одни во дворе, но Надежда переходит на шёпот и говорит немножко стыдливо. – Уж и не знаешь, как его спросить, так чтоб не разозлить. Сейчас, конечно, не то, что раньше, но…

Ян, как будто слышит, гудит в машине за забором. Надежда хлопает себя по губам и машет мне, мол, иди, иди, не думай об этом. Я радуюсь, что не нужно отвечать. Я, кажется, уже не хочу знать подробности. Я больше не хочу ничего спрашивать.

– Спасибо большое. За всё.

Я ещё раз обнимаю Надежду, в самый последний раз.

Спасибо моему умопомрачительно любимому мужу Аслану, без которого я бы ещё долго не решилась ни на что подобное. Аслану, который провёл меня саму же за руку через все мои «не хочу, не могу, не буду» от подборки вебинаров про писательство, чтобы «просто послушать», до обсуждения правок по договору. Аслану, который каждый вечер целый год читал мне вслух то, что я написала за день, и каждый раз умудрялся найти слова, чтобы по-новому похвалить и подбодрить. Аслану, который верил и верит в меня больше, чем кто-либо когда-либо, больше, чем я сама. Как здорово, что мне достался именно ты!

Спасибо Арине (за которую тоже спасибо Аслану!), которая взяла и родилась у меня, перестроила всю мою жизнь и показала, сколько я всего на самом деле могу. Я начала писать этот роман, когда ей было четыре месяца, и закончила, когда был год и четыре. Вся книжка написана в заметках в телефоне, исключительно в то время, когда Ариша спала у меня на груди или рядом в коляске.

Спасибо Варваре Брусникиной, моему драгоценнейшему бета-ридеру, заканчивающей со мной уже второй роман, вдохновляющей и утешающей, докапывающейся и восхваляющей, требующей новых глав и наглаживающей каждую страничку. Жду, когда окажусь в разделе благодарностей уже Вашего романа.

Спасибо Стасе, которая больше десяти лет назад сама первой заявила, что хочет первый экземпляр моей книги. Эти твои слова я всегда носила с собой.

Спасибо Саше и Насте, которые прочитали эту книжку до выхода и дали свои комментарии и правки, а ещё Бонд.

Спасибо Нюсе и Ане Б., щедро снабдившим меня незабываемыми цитатами для Леси за много лет до её появления.

Спасибо Вере Копыловой, увидевшей самую первую написанную мной сцену из серединки романа и сказавшей, что там даже редактировать нечего и у меня большое писательское будущее. Безмерное счастье для юного автора – получить в самом начале такой заряд.

Спасибо Карине Б., взявшейся за книжку и давшей мне много полезных советов.

Спасибо Алисе Цыганковой, доведшей книжку до публикации.

Спасибо Лене Помазан за Band, с которого всё началось, и за подкаст «Первая глава» спасибо: он тоже был ориентиром, источником знаний и вдохновения.

Спасибо майскому чату, всей аудитории канальчика «Крайновости» (который затевался как рефлексия того, как стать родителем, если вот он уже, ребёнок, лежит тут рядом и ты его взрослый, а в итоге стал толчком к появлению и «Сказок про Лисичку», и этого романа, и теперь уже следующего), всем друзьям и знакомым, поддержавшим и поздравившим.

Спасибо неизвестному саксофонисту в Битцевском лесопарке, просто так играющему на лавочке у пруда. Вы – музыка этого романа и моего материнства.

И тебе. Тебе тоже спасибо.

Odium – ненавижу (лат.); ergo sum – следовательно существую (лат.).

Га́мельнский крысоло́в (нем. Rattenfänger von Hameln), гамельнский дудочник – персонаж средневековой немецкой легенды. Согласно ей, музыкант, обманутый магистратом города Гамельна, отказавшимся выплатить вознаграждение за избавление города от крыс, c помощью колдовства увёл за собой городских детей, сгинувших затем безвозвратно.

Легенда о крысолове, предположительно возникшая в XIII веке, является одной из разновидностей историй о загадочном музыканте, уводящем за собой околдованных людей или скот. Подобные легенды в Средние века имели весьма широкое распространение, при том что гамельнский вариант является единственным, где с точностью называется дата события – 26 июня 1284 года – и память о котором нашла отражение в хрониках того времени наряду с совершенно подлинными событиями. Всё это, вместе взятое, заставляет исследователей полагать, будто за легендой о крысолове стояли некие реальные события, уже со временем приобретшие вид народной сказки, однако не существует единой точки зрения, что это были за события или даже когда они произошли. В позднейших источниках, в особенности иностранных, дата по непонятной причине замещается иной – 20 июня 1484 года или же 22 июля 1376 года. Объяснения этому также не найдено.

«Костко», Costco Wholesale Corporation – сеть магазинов самообслуживания в США и других странах.

Если соблюдаешь мелкие правила, можно нарушать большие.

Четверг. Мы расплачиваемся бурей и градом за тропическое начало месяца. В одном из томов «Энциклопедии для Юношества» я нашёл карту Соединенных Штатов и листок тонкой бумаги с начатым детской рукой абрисом этой карты; а на обратной стороне, против неоконченных очертаний Флориды, оказалась мимеографическая копия классного списка в Рамздэльской гимназии. Это лирическое произведение я уже знаю наизусть.

Анджель, Грация

Аустин, Флойд

Байрон, Маргарита

Биэль, Джэк

Биэль, Мэри

Бук, Даниил

Вилльямс, Ральф

Виндмюллер, Луиза

Гавель, Мабель

Гамильтон, Роза

Гейз, Долорес

Грац, Розалина

Грин, Луцинда

Гудэйль, Дональд

Дункан, Вальтер

Камель, Алиса

Кармин, Роза

Кауан, Джон

Кауан, Марион

Кларк, Гордон

Мак-Кристал, Вивиан

Мак-Ку, Вирджиния

Мак-Фатум, Обрэй

Миранда, Антоний

Миранда, Виола

Найт, Кеннет

Розато, Эмиль

Скотт, Дональд

Смит, Гэзель

Тальбот, Эдвин

Тальбот, Эдгар

Уэн, Лулл

Фальтер, Тэд

Фантазия, Стелла

Флейшман, Моисей

Фокс, Джордж

Чатфильд, Филлис

Шерва, Олег

Шеридан, Агнеса

Шленкер, Лена

Ты меня извини… плохой я рассказчик, Гарри, – виновато произнес Хагрид. – Но так грустно это… я ж твоих маму с папой знал, такие люди хорошие, лучше не найти, а тут… В общем, Ты-Знаешь-Кто их убил. А потом – вот этого вообще никто понять не может – он и тебя попытался убить. Хотел, чтобы следов не осталось, а может, ему просто нравилось людей убивать. Вот и тебя хотел, а не вышло, да! Ты не спрашивал никогда, откуда у тебя этот шрам на лбу? Это не порез никакой. Такое бывает, когда злой и очень сильный волшебник на тебя проклятие насылает. Так вот, родителей твоих он убил, даже дом разрушил, а тебя убить не смог. Поэтому ты и знаменит, Гарри. Он если кого хотел убить, так тот уже не жилец был, да! А с тобой вот не получилось. Он таких сильных волшебников убил – МакКиннонов, Боунзов, Прюиттов, а ты ребёнком был, а выжил.

Per aspera ad astra – Через тернии к звёздам (лат.).

– Поди взгляни ещё раз на розы. Ты поймёшь, что твоя роза – единственная в мире. А когда вернёшься, чтобы проститься со мной, я открою тебе один секрет. Это будет мой тебе подарок.

Маленький принц пошёл взглянуть на розы.

– Вы ничуть не похожи на мою розу, – сказал он им. – Вы ещё ничто. Никто вас не приручил, и вы никого не приручили. Таким был прежде мой Лис. Он ничем не отличался от ста тысяч других лисиц. Но я с ним подружился, и теперь он – единственный в целом свете.

В романе «Дом, в котором…» М. Петросян раз в год случается Самая Длинная Ночь, когда время словно зависает, движется невероятно медленно, вне зависимости от событий, которые происходят. Шакал Табаки – хранитель традиций Дома, знаток его истории, легенд, взаимоотношений обитателей.

Каллисто – персонаж древнегреческой мифологии. Согласно наиболее распространённой версии мифа, дочь царя Аркадии Ликаона. В девушку влюбился верховный бог Зевс. Он принял образ госпожи Каллисто Артемиды и овладел ею. Когда богиня увидела беременную Каллисто, то рассердилась и превратила её в медведицу. У Каллисто от Зевса родился сын Аркад, эпоним и легендарный царь Аркадии. Возмужавший Аркад во время охоты увидел мать в образе медведицы и собирался убить её выстрелом из лука. Зевс не допустил смерти своей бывшей возлюбленной и поместил на звёздное небо созвездием Большой Медведицы.

«На север через северо-запад» (англ. North by Northwest) – американский приключенческо-шпионский комедийный триллер 1959 года режиссёра Альфреда Хичкока.

Река Стикс – одна из рек, протекающих в подземном царстве Аида, верховного бога смерти и подземного царства мёртвых. Через реку Стикс души умерших людей переправляли из мира земного в мир подземный.

Айседора Дункан – американская танцовщица-новатор, основоположница свободного танца. Разработала танцевальную систему и пластику, которую связывала с древнегреческим танцем. Жена Сергея Есенина в 1922–1924 годах.

В 1927 году, отправляясь на прогулку в открытом автомобиле, Айседора Дункан повязала свой любимый алый шарф с длинными концами. Машина тронулась с места, шарф попал в ось колеса, затянулся и задушил Дункан.

Стихотворения Юрия Живаго (некоторые из 25)