Узнав об истории меннонитов Ак-Мечети, я совершенно не заинтересовалась. Мне тогда было шестнадцать, и я училась в ланкастерской меннонитской школе в Пенсильвании. Уроки меннонитской истории входили в обязательную программу. А история эта начиналась с многочисленных порок, вырываний языков и сожжений на кострах. Меннонитов, как нас учили, подвергали гонениям и католики, и протестанты, поскольку они отвергали крещение младенцев. По этой причине их также называли анабаптистами[4] или перекрещенцами. Ведь последователи Менно Симонса, в честь которого и получила название конфессия, странствовали по голландским провинциям, совершая крещение взрослых в водоемах. Меннониты также отвергали насилие: Менно был поражен жестокостью некоторых анабаптистов-современников, например, печально известного Иоанна Лейденского[5], который обосновался в немецком Мюнстере, ввел многоженство, запретил частную собственность и бегал по городу абсолютно голым. Симонс вел себя куда менее эксцентрично, но и его окружал ореол лукавого обаяния, как героя народных сказок. Рассказывают, будто однажды его остановили на дороге преследователи анабаптистов и потребовали ответа, не едет ли в экипаже Менно Симонс. Правивший фургоном Менно обернулся к пассажирам:

— Менно там?

— Нет!

Так он вышел сухим из воды, не солгав. Симонс написал сочинение «Почему я не перестаю учить и писать», умер мирно и был похоронен в своем саду.

В начале учебного года уроки были интересными: сплошные леденящие кровь истории мученичества, рассказы о том, как меннониты жили, скрываясь, словно революционеры-подпольщики. Но с приходом весны в классе стало душно, атмосфера стояла сонная, уроки по истории меннонитов были скучными — просто рассказывали о том, как время от времени им приходилось сниматься с места. Обычно беды начинались с отказа служить в армии той страны, где они оседали. И снова в путь: в Пруссию, в Россию, в обе Америки. К экзамену надо было выучить все маршруты. А за окном плавилась от жары стоянка. Мухи бились о стекло. Учебник у нас был некрасивый, бледно-розовый, цвета кафельной плитки. В этом перечислении меннонитских несчастий и скитаний путь в Среднюю Азию совсем затерялся, о нем говорилось лишь мимоходом и неодобрительно. Отправившуюся туда общину, как я прочла, вел лжепророк, человек по имени Клаас Эпп-младший, посмевший предсказать дату Второго пришествия. Пророчества его не сбылись, конечно. В учебнике об этом походе говорилось как о печальной ошибке, «примере в назидание».

Непримечательная история, голая, как степь. Я зевала, обмахиваясь тетрадным листом. И вот годы спустя эта история предстала передо мной вживую. Я тогда была в Найроби, ехала в Южный Судан, где должна была занять должность учителя. И тесть дал мне книгу «Великое переселение российских меннонитов в Среднюю Азию, 1880–1884». Помню, как читала ее в тесном номере с фанерным шкафом и лампой дневного света. Спать не ложились без обряда охоты на комаров. Но при их-то скорости поди их прихлопни. Мы их давили подушками. Стены и наволочки были сплошь в пятнышках крови, зато книга в моих руках рассказывала о скитаниях и насилии, паломничестве и изгнании, трепете перед светопреставлением и разочаровании — истории, происходившей так давно и далеко, но находившей во мне отклик. Мысленно я видела города со множеством куполов, снег, верблюдов, слышала немецкие гимны. К тому времени я уже привыкла, что жизнь моя состоит из фрагментов. Я была меннониткой, американкой сомалийского происхождения, еще совсем недавно изучала африканскую литературу, писала в стол фантастику и уже осознала, что все эти части моей жизни хоть и сосуществуют, но являются несовместимыми. Невозможно было сложить их никак иначе, кроме как в виде мозаики, отдельными фрагментами. Я понимала это каждый раз, когда меня спрашивали об этническом происхождении, или, как иногда тактично говорили люди, о корнях. А слышала я эти вопросы — да и сейчас слышу — чуть ли не каждый день. Знакомство с новым человеком требует рассказа о себе, о том, откуда я взялась, а история эта длинная, и, если объяснять подробно, выйдет не хуже моей фантастики. Эта история о том, как моя мать, из поселившихся в Северной Дакоте швейцарских меннонитов, поехала в Сомали в качестве миссионерки и учителя английского. Как она встретила папу, который учил миссионеров сомалийскому языку, а был он пастухом домашнего скота в пустыне. Он вырос на мясе и молоке. Его начальная школа располагалась под деревом. Он наизусть учил Коран. Она же носила традиционный головной убор меннониток — мягкую белую сеточку на собранных в узел волосах. Чем чаще я рассказываю эту историю, тем более невероятной она представляется мне самой. Мне интересно, как сказывается на человеке многократный, в течение всей жизни, пересказ одной и той же истории, притом настолько чудной; как сказывается необходимость выстроить на ее основе свою личность; как влияет на все постоянное удивление слушателей, их отвисшая челюсть, круглые глаза и пораженные смешки. Думаю, так недолго и почувствовать себя ошибкой, вселенским недоразумением. Диковиной бродячего цирка, чужеземного и неуловимого, разбивающего шатер на опушке леса, у дороги за городской чертой. Или карнавальной маской, слишком затейливой для повседневной носки. Но можно и войти во вкус. Полюбить все самобытное. История вызывает вздох изумления, и его можно принимать на свой счет. Ее невероятность может сделать тебя счастливейшим человеком, который везде чувствует себя как дома.

Я начала читать историю исхода меннонитов из России в Среднюю Азию, а потом и сама стала ее рассказывать. Везде: в самолетах, кафе, церквях, на собеседованиях, научных конференциях. И везде она так же поражала людей, как и моя собственная, они так же удивленно качали головами, слушая с любопытством или недоверием. Я радовалась, как ребенок, сама не понимая, почему. Я рассказывала, как меннониты обосновались в месте, в то время называвшемся Хивинским ханством, как ветром пророчества их вынесло на край пустыни, где их деревенька простояла полвека.

Раз в три дня поселенцы ходили в город продавать масло и урожай с фруктовых деревьев, которые посадили сами. Вот в суете хивинского рынка темнеют их одеяния и шляпы. Многоголосица языков вокруг: узбекский, туркменский, казахский, русский.

Меня восхищает контраст, разница восприятия. Помимо того что первоначально слушателей охватывает непонимание от безрассудного подчинения пророчеству и история заставляет людей качать головами, отшатываться или смеяться, меннонитов как явление в Узбекистане воспринимают совершенно по-разному. Многие из моих собеседников сами меннониты, но они никогда эту историю не слышали или думают, что не слышали, забыв, что читали ее в школьном учебнике. Я и сама так думала, открывая «Великое переселение российских меннонитов в Среднюю Азию, 1880–1884». Другие же не знают или знают очень поверхностно о меннонитах в принципе. Они хотят понять, кто такие вообще меннониты, так что приходится проводить краткий ликбез: Европа, Реформация, принятие крещения в сознательном возрасте, пацифизм, фермеры, миссионеры, сходство с амишами. Таких знаний по верхам, приправленных несколькими расхожими образами из массовой культуры — кадрами с Келли Макгиллис в чепчике из фильма «Свидетель»[6] и ассоциациями от самого слова «меннонит», вроде «израэлита» или «луддита»: категоричность убеждений, обособленность общины и религиозность, — хватает, чтобы слушатели сами прочувствовали, насколько невероятно, что таких людей занесло в Узбекистан. В конце концов, Узбекистан, о котором мои собеседники обычно имеют еще более смутное представление, чем о меннонитах, чаще связывается с Востоком, Великим шелковым путем и Чингисханом. Узбекистан — это и «Златый путь на Самарканд»[7]. Он там, где-то там на карте, среди всех прочих «-станов», осколков Советского Союза.

Конечно, мы в плену стереотипов. Но в данном случае важно пересечение всех этих клише. Когда два набора образов, представляющихся устойчивыми и никак между собой не связанными, все же встречаются, можно и третье понятие ввести. В этом и есть источник света.

Перекати-поле

Примерно в то же время, когда я знакомилась с миграцией меннонитов из России в Среднюю Азию, о чем в итоге начисто забыла, я прочла «Меланкту»[8] Гертруды Стайн. И с большим волнением. Впервые я узнавала о человеке смешанных корней, как и я, и была готова впитать всю мудрость, источаемую книгой. Наш учитель английского говорил, что «Меланкта» считается лучшей повестью «Трех жизней», и я чувствовала себя польщенной, как будто сама каким-то образом была причастна к ее успеху и помогла Меланкте одержать верх над доброй Анной и тихой Леной, двумя нудными дамами немецкого происхождения. У Меланкты, как я заметила, никакого прилагательного не было, только имя — коричневатое, задумчивое, невыговариваемое обращение, которое, казалось, в будущем сулило ей большие испытания. И, несмотря на вселяющий надежду подзаголовок — «Каждый может, как она», — Меланкта оказывается персонажем трагическим. Наш учитель говорил, что она представляет собой образ «трагического мулата», в данном случае «трагической мулатки», которая не может вписаться ни в одно американское общество, ни черных, ни белых, а обречена болтаться между ними. Слово «мулат» происходит от слова «мул», потому что мулы не могут давать потомства. Такой вот способ намекнуть, что у людей смешанной расы нет будущего. Меня это беспокоило, особенно потому, что меня можно было запросто описать словами Гертруды Стайн: милая, приятная на вид негритяночка с бледно-желтой кожей, неглупая, привлекательная, порой немного загадочная, но всегда душевная, добрая и готовая что-нибудь сделать для других людей. А еще меня слишком сильно раздирали желания и чувства[9]. В конце этого абзаца надо было бы написать, как я изменилась, но воз и ныне там.

Бесполезно говорить, что это «просто вымысел»: ничто не влияет на людей сильнее историй, особенно когда знакомишься с ними в неопытном, впечатлительном возрасте. Сегодня-то я знаю, насколько опасно брать Меланкту за образец для подражания, однако, размышляя о ней, я до сих пор чувствую подозрительный холодок, ведь Меланкта всю свою жизнь только и делала, что мечтала о тишине и спокойствии, и при этом всякий раз умудрялась во что-нибудь влипнуть[10], мыкалась с места на место, пока не умерла от туберкулеза.

В Ташкенте я фотографирую величественный айван — портал над входом — медресе Барак-хана XVI века. Терракотовые стены, инкрустированные синей глазурованной плиткой, будто украшенные вышивкой, поднимаются от мощеной сероватым кирпичом просторной площади, которая, по-видимому, задумывалась как образ пустыни. Современная, чисто выметенная, безлюдная площадь источает обжигающий жар. Напротив расположился музей Муйи Муборак, где хранится волос пророка Мухаммеда, в честь чего музей и получил название, переводящееся как «Священный волос». Здесь мы осматриваем древнейший в мире Коран, написанный толстыми линиями куфического письма на распухшей от старости оленьей шкуре. Коран принадлежал халифу Усману, который читал его в тот самый момент, когда его закололи. Пятна крови отпечатались на страницах, напоминая тени мотыльков. Усмон объясняет, что именно халиф повелел собрать оставленные пророком аяты в единую книгу — Коран, а не просто запоминать их или распространять на кусочках верблюжьих костей. Теперь неимоверных размеров книга, каждая страница которой длиной с мою руку, покоится в привезенном из Германии стеклянном саркофаге с климат-контролем. Когда я только начала изучать арабский, помню, в какой восторг меня привела мысль о письменности, одновременно такой древней и до сих пор живой. Мне открылась форма письма, сохраняющаяся так давно и так бережно, что образованный человек и сегодня может читать стихи VIII века. А попробуйте на досуге почитать английскую поэзию VIII столетия. Я вот пыталась на занятиях по истории англосаксонских племен: та еще задачка! Отмечу, что я не обязана была ее изучать, потому что основным предметом для меня являлся суахили. Да и арабский был необязательным предметом, но в конечном счете это не имело большого значения, поскольку во время учебы за границей я случайно встретила в Занзибаре своего бывшего парня из колледжа, через несколько месяцев вышла за него замуж, бросила аспирантуру и переехала в Южный Судан.

Медресе Барак-хана, Ташкент

Такая вот я перекати-поле. Никогда не жила на одном месте дольше пяти лет — так долго я продержалась в Нью-Джерси еще ребенком. Потом решила преподавать суахили — нет, арабский — нет, английский — нет, все-таки арабский, — но все же английский. Стану ученым, а лучше — писательницей. А все сразу нельзя? Можно, конечно, браться и за два дела сразу, да хоть за сколько хочешь, но в итоге все сделаешь плохо. Так я себе говорю в минуты уныния, например, зашивая подлокотник кресла, откуда муж извлек дохлую мышь. Мышь забралась в кресло и там умерла, несколько дней в нем разлагалась, а мы, вместо того чтобы сразу выкинуть кресло, как только наш маленький сын обнаружил трупик, вскрыли ручку, заменили поролон, почистили тканевую обивку, скрывая весь процесс от нашей впечатлительной и любящей животных дочурки. Приводя в порядок это потертое кресло мышиного цвета, купленное с большой скидкой в какой-то плохо освещенной дыре, где каждая ножка некогда приличной мебели горюет о том, как низко пали ее собратья, не могу не думать про то, что люди, выросшие в рамках одной традиции, могут быть предрасположены к стабильной и упорядоченной жизни. Я с такими знакома, к их числу относятся мои двоюродные братья и сестры по обеим линиям, и сдается мне, что у них нет проблем с мышами, плодовыми мушками или ядовитым плющом. Что их дни подчиняются заведенному распорядку, выстроенному вокруг церкви или мечети, а насосы в подвале не выбрасывают ни с того ни с сего воды больше, чем в любом доме на улице. У таких людей устраивается карьера, они ведь только одну строят. Они не пропускают важных собраний в школе у детей, знают, когда день общего фото. Не забывают сдавать крышки с коробок в пользу школ[11] да и вообще не ленились их собирать, а мы не то что крышки — рюкзаки в автобусе умудрились забыть, а потом неуклюже бежали за ним. махали и вопили водителю. Мой муж — американец швейцарского происхождения, внук меннонитских миссионеров, вырос в Найроби, полиглот, не помнящий родства космополит. Мы оба люди светские, только он — убежденный атеист, а я — перекати-поле еще и по части убеждений, все перебираю: по воскресеньям всегда хожу в церковь, люблю музыку, пою, брожу по свету, строчу заметки в приходской вестник, теряю себя, пишу. Наши дети, можно сказать, не получили религиозного воспитания, но иногда за ужином мы гоняем их по основным темам, а то не ровен час вырастут неучами. Так, ну-ка, кто такой Самсон? А кто перескажет сюжет об Иосифе и его братьях? Не из религиозных побуждений, просто иначе они не смогут понимать западную литературу. Такой подход мы выбрали вовсе не для того, чтобы подавлять их личность, мы ведь не знаем, кем они вырастут. Когда друг спросил мою десятилетнюю дочь, какой она расы, та ответила: «Я фруктовый пирожок».

Когда-то арабский манил меня обещанием некой надежности: я думала, что на всю жизнь погружусь в красоту его грамматики, в закоулки литературы достаточно богатой, чтобы насытить даже меня. Если бы я и правда на все эти годы сосредоточилась на арабском, каких высот я бы достигла! Но вот я не могу прочесть громоздкие надписи в Коране Усмона, только отдельные буквы разбираю, да и на их счет не уверена; мне здесь не место, мне надо домой; вечно со мной что-то случается, когда я куда-нибудь еду; я плохо говорю, путаю даты; когда я поехала на научную конференцию, дети пропустили день рождения друга; мы купили подарок, я плакала в поезде; уж если путешествовать, то, по крайней мере, ради карьеры, а я однажды фотографию увидела и приехала. Приехала — и вглядываюсь в заповедные слова, которые передавались из уст в уста, повторялись до тех пор, пока не врезались в память как самые драгоценные, хранились в сердцах до того, как были запечатлены в книге. Слова, которые мой отец знал наизусть. А на страницах — перистое пятно, отпечаток крови.

Больше всего меня беспокоит моя несобранность. У меня в чемодане полным-полно записей. Когда я только начала читать про Клааса Эппа, проповедника, который вел меннонитов в Среднюю Азию, меня увлекали его пророчества, но еще больше — его нерушимая уверенность в цели. Этот человек знал, что делать. Его непоколебимость давала ему власть над другими. Он объезжал меннонитские хозяйства на юге России, раздавая экземпляры своего труда «Разгаданное пророчество пророка Даниила и толкование Откровения об Иисусе Христе». У него был роскошно изданный атлас, который он раскладывал на кухонных столах, указывая пятерней на пустыни Средней Азии. Вот куда им путь держать назначено. Туда, на Восток, где солнце восходит. Там весной 1889 года произойдет Второе пришествие. Меня поразило, что ко времени начала путешествия, которое в среде меннонитских хронистов получило название «Великое переселение в Среднюю Азию», Клаасу Эппу было сорок два, а когда я начала исследовать эту тему, мне было столько же. Мне исполнилось сорок два, а я только учиться закончила. Эпп к этому возрасту владел процветающим хозяйством и кирпичной фабрикой. У меня были две нарождающиеся карьеры и мыши. В приглушенном свете музея, зачарованно глядя на кровь на страницах, я упорно продолжаю вести существование перекати-поля и — смею заметить — мулатки.

Поправка

Конечно, Меланкта — это клише, миф о «бедном мулате» задевает людей, подобных мне. В английском для людей, которые никак не могут остепениться, есть выражение «сорочье существование», что тоже обидно. Сороки любопытны, ио ие так уж их и манит все блестящее. Стереотип появился благодаря французской пьесе, в которой сорока утащила серебро, а обвинение пало на слугу. Пьесу поставили в 1815 году в парижском театре Порт-Сен-Мартен, на тех же подмостках, где десять лет спустя театралы смотрели «Урику, или Африканскую сироту» — пьесу о сенегальской девочке, которую приемные родители-аристократы вырастили как белую. Счастье Урики рушится в один миг, когда она подслушивает разговор друзей семьи о ней. Те считают, что воспитание «как белой» обрекает девочку на страдания на всю жизнь, ведь она не сможет вписаться ни в один из миров, не выйдет замуж, не обзаведется домом. Урика начинает избегать зеркал, как вампир. Иногда невероятно трудно делать вид, что стереотипы ничего не значат, как будто слова «да это все стереотипы!» — это такое заклинание, которого достаточно, чтобы лишить образ всякой силы. Урика убирает волосы под шляпку. Прячет руки в перчатки, для нее они становятся похожи на лапы. И собирается умереть от меланхолии в монастыре. Я чувствую, какой язвительный тон проскальзывает в моем голосе, когда я описываю сама себя, но, если еще не поздно, я вытравлю эту горечь.

Душа (не) на месте

Но что же меня сюда привело, как не ощущение целостности? В отеле я раскладываю на кровати свои бумаги. Распечатки статей, две потрепанные тетради, все в подчеркиваниях и кружочках, распухшие от вклеенных фотокопий. Крошечный светильник с опаленным следом на абажуре отбрасывает оранжевый ромбик света, которого хватает лишь на половину кровати. Я придвигаю бумаги к свету. На обороте моей распечатки с пророчествами Клааса Эппа обнаруживаю два наскоро набросанных списка:

Меннониты	Узбекистан
простые	витиеватый
бережливые	щедрый
пацифисты	воинственный
тихие	хаотичный
ферма	рынок
незамысловатая еда	специи
шляпа	тюрбан
корова	верблюд
белые	смуглые
Запад	Восток
христиане	мусульмане
церковь	мечеть

Какие поверхностные списки, упрощенные, вводящие в заблуждение, обманчивые! Но что же еще делает историю меннонитов в Средней Азии столь невероятной? Что, как не само существование этих списков противоположных образов, которые иначе как мозаикой не сложить? Мне становится стыдно за эти списки, но они же меня и радуют. Я подношу листок к окну: бумага еще хранит запах дома, моих вещей. Я смотрю на блеск Ташкента, светящиеся огнями машин петли развязок, горящие окна многоэтажек. Откуда взялось это ощущение необыкновенного умиротворения?

По Фрейду, сочетание противоположных образов рождает в человеке потустороннее чувство. Однажды Фрейд ехал в ночном поезде. Он был один в купе спального вагона, когда при резком ускорении поезда дверь в уборную, общую для двух купе, распахнулась. Оттуда на Фрейда смотрел старый господин в шлафроке и дорожной шляпе. Решив, что старик, должно быть, заблудился в темноте, Фрейд вскочил, чтобы его проводить, и в этот миг понял, что смотрел на свое отражение в зеркале.

В своем знаменитом сочинении о жутком Фрейд пишет: «Еще я почувствовал, что мне глубоко не понравилось это появление»[12]. Жуткое — разновидность страха. Это холодок настороженности, который пробегает по коже, когда человек встречается с чем-то одновременно похожим и непохожим на себя, одновременно чужим и очень близким. Жуткое проистекает из неопределенности угрозы. Это не страх перед волком, потому что вы знаете, что тот может вас съесть, это что-то более личное и безгласное, безымянный страх, угроза самой личности, атака на представление о самом себе. Фрейд подумал, что перед ним другой человек, хотя это был он сам, и в глубине души он это знал. Жуткое — симптом подавления. Немецкое unheimlich, английское unhomelike дословно означают «не как дома», а подразумевают «неуютный», «жуткий», когда душа не на месте. Что-то становится пугающим, жутким как раз потому, что ведет к привычному, к тому, что хотелось бы забыть: получается своего рода призрак, неупокоенная душа. Душа не на месте.

А если забывать не хочешь? Если отчаянно пытаешься вспомнить, чтобы продолжать жить, чтобы меньше бояться? Я стремлюсь переосмыслить соединение знакомого и далекого как стратегию выживания, озарение и надежду. Хочу обнять старого путешественника на пороге купе, со всей его расхристанностью и странным, отталкивающим лицом. Чтобы рассмеяться: «Ба! Да это же я!» — пока поезд мчит сквозь тьму, усеянную звездами.

Шахрисабз

Тащу чемодан по коридору, спускаю его со ступеньки, ведущей во двор, навстречу забрезжившему утру, пахнущему листвой и выхлопными газами. За воротами уже ждет «Золотой дракон», тарахтящий у тротуара. В воздухе чуть заметная влажность от орошаемых садов. Предвкушение путешествия. Один из водителей забирает у меня чемодан и ловко пристраивает его в багажный отсек автобусного брюха. Сегодня мы уезжаем, а путь держим на юго-восток, в Самарканд. Это первый этап путешествия, которое поведет нас дальше и дальше на восток, до самой Хивы, где когда-то осели меннониты. Выбираю себе место и, примостив рюкзак, вытаскиваю пачку заметок. Нам предстоит немало времени провести в «Золотом драконе», который проворным маневром вливается в автомобильный поток и катит вдоль бульварной аллеи. Переселенцам-меннонитам на дорогу потребовалось два года, у нас намечено две недели. По моим записям пробегают тени веток. Я читаю о Шахрисабзе — месте, где родился Тамерлан и куда изначально шли Клаас Эпп с последователями.

Все время поездки распланировано с пользой, даже дорога в автобусе: впереди имеется микрофон, и в пути мы слушаем наших гидов, Усмона или Фрэнка, историка-американца, который как раз покашливает, прочищая горло перед ежедневной молитвой. Каждое утро у нас начинается с Писания. Фрэнку в автобусе не выпрямиться из-за роста, так что он сутулится, опираясь на спинку кресла. День начинается с потрескивания микрофона, покачивающейся в ритме автобуса фигуры Фрэнка и его доброго взгляда из-под очков. Он обладает обаянием скромно одетых профессоров, которых я помню по колледжу. У него коротко стриженная бородка, а вовсе не широкие бакенбарды, какие бывают на стереотипных фотографиях меннонитов в интернете. Такая борода — дань традициям прошлого, как будто ее владелец скромно говорит: на окладистые бороды предков не претендую, но и совсем выбритым лицо оставить не могу, уж извините. Такую бородку носят мой муж и большинство знакомых мне мужчин-меннонитов. Фрэнк рассказывает нам о миграции, утратах, Вавилоне, ссылке. Он проводит параллели между нашей поездкой и Великим переселением, а потом и более ранними: библейскими путешествиями апостолов Павла и Силы, Младенца Христа в Египет. Как он говорит, ведь и Авраам был странствующим арамеянином[13].

А мне сначала послышалось: «странствующим армянином».

Чем дальше мы от Ташкента, тем реже растут деревья. С ревом мимо нас проносятся грузовики, груженные тюками сена. Я читаю про Шахрисабз, который переселенцы-меннониты называли Шар-и-Сабз — туда они держали путь, выдвигаясь в дорогу из России. Именно это место выбрал Клаас Эпп в своих пророчествах — место убежища, куда вскорости должен был вернуться Спаситель. Меннониты думали, что название означает «морковная долина», но перевели неправильно: «Шахрисабз» значит «зеленый город». Идти планировали туда, в долину с ошибочно переведенным названием, но обстоятельства вынудили их изменить маршрут. Меннониты блуждали, сбивались с пути, вышли к Хиве, допускали промах за промахом, ошибались с языком, направлением, целью, планом, в корне неправильно понимали, как устроен мир. Шахрисабз — место, куда шли, да не дошли меннониты, — не будет частью моего путешествия. Он так и останется воображаемым, отбрасывающим свою зеленую тень на мои заметки городом, лежащим в восьмидесяти километрах к югу от Самарканда. В некоторых переводах его называют «изумрудным городом». Его история насчитывает почти три тысячи лет, а когда-то он назывался Кеш, что значит «услаждающий сердце». Иногда его отождествляют с утерянным городом Наутакой, родиной знаменитой персидской породы лошадей, местом, где сменил усталых коней Александр Македонский. Местная порода известна в Китае как небесные лошади, они потели кровью[14]. «Плодородная земля, — писал средневековый арабский географ аль-Мукаддаси, — рано дающая урожай фруктов».

Я читаю о красной глине Шахрисабза, беленом муслине, монете VII века с отверстием в центре. В Китай продавали три вида соли: красную, зеленую и черную.

В городе было четверо ворот: Железные, Мясницкие, Городские и ворота Абдуллы.

Снаружи, у дверей сельского дома, танцуют сиреневые анютины глазки, и я размышляю об узорах шахрисабзской вышивки сюзане: цветы, вазы, пальмы и чахар-чираг, орнаментальный мотив «четырех огней», название которого связано с традиционной формой фонаря.

Мысленно представляю язык древнего Шахрисабза, этого мирного места. Я читала, что рабство никогда не было здесь законным, даже в период расцвета торговли по Великому шелковому пути. Странствующий монах Сюаньцзан[15] писал, что горы, окружающие город, сияют снегом, подобно фарфору, ворота укреплены железом и увешаны колокольчиками. Климат был теплым и влажным, подходящая среда для эпидемий. Чтобы избежать заражения, во время весенних дождей зороастрийские священники удалялись на «дождевой отдых». Люди носили простую деревенскую одежду. Алфавит языка состоял из двадцати пяти букв — их комбинаций хватало, чтобы описать все вокруг. Представьте, что можно говорить от избытка сердца. Представьте язык, который не звучит отрывисто, как английский.

Сидящий через проход от меня Холид указывает на сад, будто горящий сочно-зеленым огнем. Мы едем через регион, взрастивший запретный плод. «Наши поэты писали, что это и есть Эдем», — замечает Холид.

Пески становились все глубже, и лошадям идти было все труднее, так что меннонитам пришлось изобрести челночную систему. На одном отрезке пути фургон тянули пять лошадей, потом мужчины верхом возвращались за следующим фургоном, и лошади тянули вперед ее. И так три недели вперед-назад через пески. Сводящее с ума медленное продвижение, необходимость преодолевать один участок шаг за шагом, одна и та же земля шаг за шагом, абсурд использования лошадей и повозок вместо верблюдов, вода на вес золота, неослабевающий жар. В собственной хронике перехода Фред Белк записывает, что от начала пути в России до конца пустыни умерли одиннадцать детей. Барч добавляет к ним свою умершую дочь, получается двенадцать.

Он цитирует письмо Эппа, полученное общиной уже после выхода из пустыни, в котором тот сравнивает двенадцать погибших детей с двенадцатью камнями. «Когда Иордан расступился перед Израилем при входе в землю ханаанскую, Господь повелел им в память положить двенадцать камней на место взятых из Иордана[19]. И мы, Израиль духовный, положили двенадцать камней — двенадцать тел маленьких детей, — прообразом которых стали библейские камни».

Слова чего? Утешения? «Но есть ли хоть какой-то толк в таком отношении? — вопрошал Барч. — Что это может изменить?» Знаки обозначают предметы, тени повторяют форму сущности, это понятно, но почему именно эти знаки? До конца пути не дожил ни один ребенок младше четырех лет.

Кем же был Клаас Эпп-младший, который так запросто раскладывал мир на знаки? Я держу в руках снимок, на котором он запечатлен с женой и дочерью. Зачесанные влево волосы спадают на широкую светлую бровь. Крупные уши, слегка уплощенное лицо, борода жиденькая, так что ее легко принять всего лишь за тень. Обращаю внимание на его левую руку, покоящуюся на колене: указательный и средний пальцы накрывают и слегка прижимают руку дочки, возможно, чтобы маленькая девочка стояла спокойно перед камерой, а может, чтобы привнести немного тепла в чопорный, традиционный семейный портрет. У него большие глаза. Покатые плечи. Черный галстук. В объектив смотрит только жена, но ее лицо непроницаемо. Примерно в то же время, когда была сделана фотография, Эпп разъезжал на своем холеном коне по меннонитским селениям в России и распространял экземпляры своего труда «Разгаданное пророчество пророка Даниила и толкование Откровения об Иисусе Христе». Входил в дома со своим атласом. Говорил о жене, облеченной в солнце, Наполеоне-Антихристе и испытаниях последних дней. Фотография искушает меня посмотреть на прошлое с высоты знания будущего, разглядеть бледный свет пророчества в его неподвижном серьезном взгляде, прочесть в изгибе безусых губ честолюбивый порыв богатого, успешного человека, открывшего в себе духовное призвание. Как торопил он своих последователей покинуть Россию! Он был не единственным проповедником, ратовавшим за переселение на Восток, но первым, кого люди послушались. В изгибе его руки мне хочется уловить алчность. Что-нибудь пугающее или тревожное во взгляде. Но это потому, что я знаю, как развивались события.

Когда будущее известно, во всем видится предзнаменование. Событие представляется неизбежным. Пророчества отнюдь не похожи на свидетельства очевидцев. Даже оглядываясь назад, хронист больше заинтересован в запечатлении особенностей каждого происходившего события, чем в его результате. Якоб Янцен, который во время перехода был подростком, вспоминал сгущавшуюся атмосферу смерти. «Дети все слабели и слабели, пока наконец не умирали, — отмечал он в своих воспоминаниях, записанных многие годы спустя в Оклахоме, когда ему было уже семьдесят пять. — Многих деточек схоронили матери в той земле». Иногда тела надеялись довезти до ближайшего города, чтобы купить досок на гроб. Иногда надежды не оставалось, и тела хоронили прямо в песке. Так получилось с семьей Коппер, у которых в три дня умерли трое малышей.

Кладите камни ваши в реку. Трое маленьких детей ускользнули друг за другом за три дня, будто играя в салочки. Их похоронили в пустыне вместе. Барч, еще оплакивавший собственную дочь, писал о них с нежностью: «Нет сомнения, что утро Воскресения застанет их втроем».

В одном из фургонов ребенок — может, один из тех, кто выжил, а может, из тех, кто потом заболел и умер, так и не увидев края пустыни, — указал на дюны, пораженный их гладкими одинаковыми изгибами, и прокричал женщине рядом: «Танта, смотри, маленькие кукольные могилки!»

День, кажется, тянется бесконечно. Однако я думаю: насколько он, должно быть, отличается от дней путников-меннонитов, которым и не снились наши удобства, наша скорость, такая, что не успеешь разглядеть, что там проносится за окном, пока мы буквально пролетаем мимо автобусных остановок с заостренными металлическими крышами, похожими на городские скульптуры, остановившись разве что на полицейском КПП, украшенном папоротником в горшочке. Следуя по маршруту меннонитов, мы погружаемся в их историю. В конце концов они вышли к берегам Аральского моря, где оголодавшие лошади, которые к тому времени уже глодали оглобли, набрасывались на свежую зелень, не обращая внимания на то, как царапал рот жесткий тростник. Еще дальше путешественники обнаружили в лесах фазанов, оленей и ягоды. На зиму они обосновались в Капланбеке под Ташкентом, где их нагнали еще две повозки из России. Среди новоприбывших были три подростка — всем им тогда было около четырнадцати лет, — которые позднее тоже запишут воспоминания: Герман Янцен, Якоб Классен и Элизабет Унру.

Но про конец света молодые люди ничего не рассказывали. Они помнили чудные сельские пейзажи, заснеженные пики Тянь-Шаня, которые, как писал Герман, «сияли в голубоватой дымке». Помнили, как трудно было вставать по утрам в холоде, когда сушившиеся после стирки вещи оказывались заиндевевшими, как рычали бродячие собаки, воровавшие мясо прямо из лагеря. К тому времени, когда эта группа меннонитов добралась до лагеря в Капланбеке, Якоб Классен выучился считать и ругаться по-киргизски. А в воспоминаниях Элизабет больше внимания уделено еде. Похоже, до этого она голодала, так что с упоением описывала все виды фруктов и ягод: яблоки, груши, сливы, черешню, персики, абрикосы, клубнику, виноград — «столько их было разных, что мы не знали даже названий для многих». Она пишет о финиках, инжире, оливках и дынях. «О, как здесь чудесно! — продолжает она. — Если бы только на нас не обрушилось тяжкое несварение». Та зима выдалась настолько мягкой, что на крышах зацвели тюльпаны. Но необычное тепло способствовало распространению эпидемии тифа. В тот год вымерла почти пятая часть колонии.

Мужчины, истощенные работой в каменных карьерах, слишком ослабли, чтобы бороться с болезнью. Вместо того чтобы давать себе послеполуденный отдых, как делали местные, меннониты работали весь день на жаре. Хронист Фред Белк записал: «В результате этой ошибки многие молодые и сильные мужчины подхватили болезнь, которую русские называли сезонным тифом». С приходом весны степь зацвела и зазеленела, а вспышка тифа среди меннонитов только усилилась. «В короткое время, — писал Герман Янцен, — мой дядя Генри Янцен потерял двух старших сыновей, красавца Абрама, коему стукнуло двадцать пять, и Генриха, двадцати одного года от роду. Нет слов, чтобы описать, каким ударом это было для убитых горем родителей».

Когда нет слов, есть тишина. Или вой. Звук без определенной формы. Так что Герман Янцен описывает то, что описанию не поддается. Есть такие звуки, которые на бумаге не запишешь.

И все же он пытается, как может. Вот, например, его короткое и простое описание: красавец Абрам. За этой фразой кроется, как на мгновение останавливаются при входе в дом несущие тело, как кладут его на постель. Словами это не описать, зато они образуют зияние — всего на мгновение создают дыру во времени, сквозь которую просачивается боль тех людей.

Разве не чудо, что словами можно запустить какой-то механизм в чужом теле? Вот человек пишет нескладные, обрывочные строки в Германии 1950 года, а семьдесят лет спустя в английском переводе от них перехватывает дыхание у женщины в автобусе.

Охваченная скорбью и болезнями Невестная община продолжала собираться каждое воскресенье на вечерю, пир любви. Вслух зачитывали письма от Клааса Эппа. Он призывал путников идти дальше, настаивая, что истинный их дом ждет далеко на Востоке, в сказочном Шар-и-Сабзе, Морковной долине, Шахрисабзе. Дойти туда можно только через Бухару, и они были предупреждены, что эмир их не пустит. Однако Эпп цитировал Откровение 3:8: «Вот, Я отворил перед тобою дверь».

Дверь отворенная — «и никто не может затворить ее»[20]. Дыхание перехватывает даже от самого языка.

«Притормози, притормози!» — командует Фрэнк. Автобус жмется в тень, отбрасываемую скалой. «Вот, должно быть, те самые горы, описанные в мемуарах Элизабет Унру», — поясняет наш историк, воодушевленно выгоняя нас из автобуса. «Горы» — это, пожалуй, громко сказано. Перед нами крутые скалистые холмы, черные от граффити и усеянные битым стеклом. Выше склоны поросли каким-то серебристозеленым растением с запахом шалфея, на ощупь колючим. Мы гадаем, что же это, наперебой вспоминая английские и русские названия. Холид упоминает, что оно используется для обеззараживания в народной медицине. Я размышляю о целительском искусстве, в частности о статье Уолтера Фризена «Паломничество как исцеление», лежащей у меня в рюкзаке. В этом очерке Фризен говорит, что паломничество — разновидность духовного упражнения, которое позволяет мозгу «заново переподключать и воссоединять ткани, органы, память и знания тела». Я наблюдаю, как Мика, самый юный из нашей компании, студент колледжа, путешествующий с отцом, карабкается по холму, пока его синяя рубашка не исчезает на другой стороне. Когда приходит время возвращаться в автобус, Мику приходится выкликать. Паломничество — это всегда рассказ о поиске: у него есть четкая траектория, форма. В передвижениях при этом есть и доля случайности. Уолтер Фризен задается вопросом: «Каковы вероятные условия паломничества, придающие ему такую целостность?»

У меня нет ответа. Я чувствую себя брошенной на произвол судьбы, как выпущенный на скалистый простор подросток, в глазах которого каждый холмик представляется горой. В автобусе Фрэнк передает микрофон Лоис, жене Арни, правнучке Элизабет Унру. Фрэнк просит ее почитать вслух воспоминания Элизабет, и мы слушаем истории исцеления, пока наш автобус проплывает по летним хлопковым полям, сквозь зелень столь беспредельную, что кажется, будто она плавно переходит в небо, растворяясь оливковой дымкой за волнистой линией телефонного кабеля. Лоис читает о народной медицине. Мать Элизабет была знахаркой и, как того требовало ее ремесло, отнюдь не кисейной барышней. Однажды после крушения фургона она лечила пострадавшего, смочив слюной его выпавший глаз и вставив его обратно в глазницу. В ее арсенале был камень с целебными свойствами, называемый кровавым камнем. С его помощью она исцелила человека, получившего тяжелые травмы в каменоломне: камень она натерла уксусом и дала ему выпить стекшую жидкость. «Это вызвало рвоту, — поясняет Элизабет, — а с ней вышла и вся кровь, скопившаяся в легких».

Чтение заставляет нас смеяться и морщиться — например, от историй о телах, грубо положенных в ряд. Но я не могу не думать о том, что те меннониты как община из ряда как раз выбивались, не находя понимания единоверцев. Они шли навстречу Второму пришествию, которое так и не наступило. Они-то думали, что были паломниками, но оказались просто скитальцами. И как узнать, идешь ли ты в паломничество, обладающее целостностью, или бесцельно слоняешься по свету? Свернувшись в луче солнечного света на сиденье в автобусе, я читаю о мальчиках-меннонитах, отправлявшихся к реке напоить лошадей, ехавших неторопливо, без ясного маршрута. Они рады были отвлечься хоть на что-нибудь, не упускали случая узнать, кто быстрее или что там. в полях, лесах, на скалах, где укрывались от дождя пастухи, и в степи — великой степи «с настоящим цветочным ковром, покрывающим холмы цветами всех видов, какие только можно вообразить, и богатством красок, не поддающимся описанию», как пишет Якоб Классен. Так и вижу, как они несутся галопом, вопя от радости, не разбирая дороги, среди наполненных светом орнаментов пейзажа, где трава источает чистое дыхание, навстречу солнцу.

Усмон, покопавшись в телефоне, наконец-то определяет встретившееся нам недавно растение, которым заросли холмы, — полынь.

Эмир Бухары передал меннонитам, что путь на Восток им закрыт. Большинство подчинилось. Значительная группа решила остаться в селении Аулие-Ата (ныне Тараз), расположенном на территории современного Казахстана, а в те годы — территории Туркестанского генерал-губернаторства Российской империи, где меннонитам позволили заниматься лесничеством вместо армейской службы. Однако небольшая часть на компромисс не пошла и двинулась дальше, к Шар-и-Сабзу, в соответствии с пророчеством Эппа. Из Ташкента они послали ему телеграмму: «Верою Авраам повиновался призванию идти в страну, которую имел получить в наследие, и пошел, не зная, куда идет»[21].

28 июля 1881 года. На улице тридцать семь градусов по Цельсию. «И все равно, — пишет Фред Белк, — караван из сорока восьми фургонов упрямо вез вперед сто пятьдесят трех меннонитов, распевающих церковные гимны, по пыльным дорогам».

Unser Zug geht durch die Wüste. «Путь лежит наш сквозь пустыню». Их любимое песнопение.

Путникам открывается лунный ландшафт Голодной степи. У Якоба Янцена можно прочесть: «Само название вселяло в нас трепет». В наше время мы едем по тому же региону, но уже совсем иному, преображенному советской ирригационной системой в плодородный край. Теперь вся территория между Ташкентом и Самаркандом цветет благодаря сети каналов, которые, правда, привели к пересыханию Аральского моря. А во времена меннонитов здесь была выжженная земля.

Костры разжигали из сухих стеблей местного зонтичного растения, ферулы вонючей, которое при горении выделяло стойкий луковый запах. Путникам встретился устрашающего вида ядовитый паук сольпуга[22] размером с ладонь, покрытый грязно-желтыми волосками. Были здесь и черепахи, и «пещерные саламандры», которые, по словам Барча, «пугали женщин своими криками». Как я ни старалась, мне так и не удалось найти доказательства существования кричащих саламандр: я нашла только упоминания, что некоторые могут шипеть и пищать. Однако Барчу вторит Элизабет Унру, рассказывая, как крик саламандры размером с местную корову разбудил ночью пастухов.

Атмосфера чудес и ужаса, прямо как в Откровении. «Вот, большой красный дракон»[23].

А потом начались реки, бурные, опасные. Чтобы перейти их вброд, пришлось нанять опытных всадников-провожатых. Барч писал, что в оглушительном грохоте на ум приходили строки из Откровения 1:15: «И голос Его, как шум вод многих».

Ближе к Самарканду — большие круглые лепешки. Каналы, питавшие городские фонтаны. И величественный мавзолей Тамерлана, купол которого возвышался над крышами окружающих домиков. Айван, расписанный тонкими линиями, будто вышитый белой нитью. Во дворах деревья, дарящие тень. Мужчины катили по городу бочки на колесах, окропляя дорогу, чтобы не поднималась пыль. Элизабет отмечает, что меннониты остановились лагерем во дворце: «Мы, девушки, только об одном сожалели: из-за высоких стен дворца не было видно, что вокруг происходит, а выходить за ворота женщинам не дозволялось».

Судя по тому, что мне удалось выяснить, дворцом Элизабет называет бывшую тюрьму. Возможно, укрепление было и тем и другим. Конечно, оно было огромным, обветшавшим, на какое-то время даже заброшенным. Как-то ночью, когда меннониты зажгли фонари, чтобы причаститься после ужина, воздух заполонили сотни летучих мышей. Зверьки взлетали со стропил, потревоженные светом. Элизабет описывает поднявшийся переполох: «Свет, конечно, тут же погасили, все так разволновались, что даже не помню, причащались ли мы потом».

Может, Элизабет не такая эрудированная, как Франц Барч, и менее красноречива, но ее записи пронизаны тем же ощущением странного, небывалого приключения. «Так что многое за время пути с нами случилось, что я видела и слышала, чему сама была свидетелем и что не буду описывать здесь, иначе пришлось бы написать не один том».

Приграничная трагикомедия. Пришлось говорить с российскими и бухарскими чиновниками, которые получали противоречивые приказы, переходить границу с Бухарой, возвращаться, потом снова переходить. Поскольку на улице становилось холоднее, некоторые растапливали самовары прямо в повозках для тепла. Одна семья потеряла сознание от угарного газа, пришлось их выносить. На бухарской стороне лучше не стало, ноябрь был и там. Меннониты просили разрешения остановиться где-нибудь на зимовку. Вера служила им лампадой, светом которой они боролись с тьмой бюрократии чуждого им государства и ее произволом.

Можно по-разному взглянуть на эту ситуацию. Можно рассматривать этих путников, погрузивших телеги, месивших холодную грязь, которых раз за разом разворачивали из Бухары, как часть всех тех, кого объявляют вне закона, кто прозябает в лагерях, от кого отворачиваются, кого гонят, преследуют, выдворяют, убивают. А можно видеть в них упертых фанатиков. Во всех источниках я нахожу подтверждение, что их не раз предупреждали не идти в Бухару. «Когда я размышляю об этом теперь, — пишет Элизабет Унру, — о том, как может быть затуманен разум человека, даже христианина, вижу, что мы не хотели прислушаться к голосу разума, а думали только о себе».

Наконец их отправили в долину на бухарской стороне, в восьми милях от поселка Зирабулак. Там меннониты основали деревню, названную Эбенезер, что значит «камень помощи» — в честь камня, который пророк Самуил поставил на память о помощи Господа во время сражения израильтян с филистимлянами[24]. В долине росла шелковица. Еда и прочие товары были дешевы. Описание Элизабет этого места до странности напоминает ее предложение о Капланбеке: «Поистине процветающий край, если б только не разразилась черная оспа. Она поразила почти всех детей. Хотя заболели трое наших младших, умер только самый младший из моих братьев. У тех же, кто выжил, оспины покрывали все тело, рубцы настолько обезображивали лица, что их было не узнать».

Таких потерь достаточно, чтобы остудить даже фанатичный пыл. И упрямство, казавшееся безграничным. Переселенцы выстроили себе дерновые землянки[25] со стеклянными окнами, которые привезли с собой в фургонах. Элизабет была достаточно сильной, чтобы копать дерн, а после работ они с друзьями обходили окрестные холмы, потому что «несмотря на то что в этих краях мы повидали немало такого, от чего волосы встают дыбом, хотелось поближе узнать эту страну». Это здесь Элизабет упоминает, что в овраге они наткнулись на саламандру размером с корову, а потом за ними погнались какие-то птицы вроде сов.

«Я ж любопытная, — писала Элизабет, — так что приметила, где у них гнездо, вот и залезла на утес поглядеть на их птенчиков». Взрослые особи накинулись на пришельцев, Элизабет чуть не упала, а одна из ее спутниц получила мощный удар крылом: «На спине образовался сплошной синяк, и она болела». И чудно, и страшно. «А в пещерах золотые да серебряные жилы сверкают самоцветами… будто драгоценные камни на земле лежат».

Мальчишки, в свою очередь, водили лошадей на водопой, ездили на них на рынок пополнять припасы и смотрели, как играют в кок-бору — игру, в которой всадники борются за тушу козла. «Нам, мальчишкам, настоящая была потеха, — писал Якоб Классен, — стоя на крышах, затаив дыхание глядеть, как они ватагой проносятся по деревне, перелетая через навьюченных ослов, мешки с пшеницей, рисом и изюмом, столы с мясом, виноградом, яблоками, корзины с абрикосами, а после сплетаются в единый клубок, тузя друг друга; как свистят плети так низко над головами, что норовят пылинки сбить с волос, пока наконец один не выйдет победителем, и ухом не ведя в сторону кричащих, осыпающих его проклятьями и пытающихся спасти как можно больше товара торговцев, которым от игры одно разорение и никакого веселья». Меннониты узнавали новую страну: ее быт, призывы на молитву, дни поста, когда мужчины садились, готовясь к наступлению ночи, разложив перед собой еду и держа наготове трубки в руках; лошадей, ковры, вкус верблюжатины, как сидеть по-турецки, как есть рис легко и аккуратно одной рукой. Якоба Янцена как-то пригласили в дом местного бахвала, человека задиристого и самого рослого во всем поселке. Идти одному было боязно. Но в конце концов приглашение он принял, его встретили маленькой масляной лампой, похлебкой и тишиной. «Никогда этого не забуду», — записал Якоб.

Здесь воздвигну Эбенезер,С Божьей помощью дойду.И с надеждой ПровиденьемМирный дом я обрету.

Думая об этих путешественниках, я вспоминаю строчки любимого гимна. Они воздвигли свой Эбенезер с надеждой, но мирная жизнь не сложилась. Они поселились там вопреки воле бухарского эмира, который отправил туда отряд разодетых солдат, прозванных меннонитами «разноцветными», с командиром в гранатово-красном шатре. Солдаты перегородили водный источник и разорили землянки. Белк пишет: «Стеклянные окна, которые меннонитские хозяйки с такой любовью заворачивали в тряпье перед отбытием и которые так бережно довезли сюда, в первую же очередь и побили». Когда со стеклами было покончено, солдаты стали срывать крыши. Германа Янцена, пытавшегося преградить им путь, связали и бросили в телегу. «Поднялась суматоха, рассказывала Элизабет Унру. — Кричали верблюды, плакали дети. Так пришел конец нашей мирной обители».

Герман Янцен описал, как его везли в телеге связанным. В мемуарах Барча и Белка этот эпизод описывается как проявление жестокости, а вот у Германа, как ни странно, он совсем не такой однозначный, даже с нотками милосердия. «Едва только мы двинулись, как я окоченел от холода. Я упросил стражника развязать меня. Ясно было, что по такому глубокому снегу мне не убежать. Он велел остановить повозку, освободил меня от пут и разрешил бежать рядом с повозкой, пока я совсем из сил не выбился, зато, конечно, согрелся. Потом он протянул руку и втянул меня к себе на лошадь. Он перекинул мне через голову широкую полу своей меховой накидки, которая накрыла меня целиком. Я высунул голову рядом с его шеей, чтобы дышать, и на теплой лошади под теплой накидкой больше уже не мерз». Позднее Герман описывал этого солдата как «своего защитника». Доставив подростка к аксакалу, старейшине Зирабулака, тот сказал: «Вот сын аксакала нарушителей границы». Он попросил старейшину взять мальчика к себе, дать ему теплую постель и присматривать за ним, как подобает мусульманам. А нарушители границ остались в Зирабулаке. Несколько семей нашли приют в окруженной тополями и вязами мечети Кук-Ота, что значит «синий дедушка»[26]. Меннонитам даже позволили использовать ее для воскресных богослужений. В этой мечети один из предводителей меннонитов, Йоханнес Пеннер, прочел гневную проповедь против Клааса Эппа и его пророчеств. Накануне умер годовалый сын Пеннера. Некоторые были так смущены его словами, что покинули мечеть и молились под открытым небом. А Герман Янцен провел всю ночь без сна в соседней долине: «До самого рассвета я исступленно молился». Позднее в этой же мечети проповедовал и сам Эпп, прибывший из России с последним караваном фургонов, через два года после начала переселения.

Эпп приводил отрывки из Книг пророка Даниила, Исаии, Евангелий и Откровения. Проповедуя под куполом Кук-Ота, в полумраке противоречивых чувств он направлял луч своей харизмы на тех, кто был за него, и тех, кто стал решительно против. В сущности, лишь горстка переселенцев признавала его лидером: дорога привела сюда меннонитские общины из разных поселений России, временно их объединил поиск мирного пристанища. Череда испытаний в пути: тиф в Капланбеке, борьба за разрешение пересечь границу, разорение Эбенезера — значительно проредила колонию: кто-то уехал в Америку, кто-то остался в Ташкенте, иные отправились дальше на север, на территорию Российской империи. Клаас Эпп не обрастал сторонниками, но освобождался от несогласных. По мере того как община становилась меньше, в ней оставались самые преданные последователи. Авторитет Клааса возрастал, поскольку прочие предводители отчаивались, оседали, уезжали в Америку или умирали. В автобусе Арни отмечает гордыню Эппа, убежденность в том, что именно ему суждено было стать руководителем и пророком. Он говорит, что представляет, с каким чувством переселенцы из третьего каравана фургонов, которые происходили не из селения Эппа в России и могли только читать его книгу, слушали его проповедь в мечети: «Да кем он себя возомнил?» Среди прочих лидеров Эпп единственный провозглашал себя провидцем, толкователем знамений и поэтом. Он составлял не только проповеди, но и песнопения. Его книга пророчеств — пылко написанное сочинение, временами переходящее в стихи. В России он за свой счет издал «Разгаданное пророчество пророка Даниила и толкование Откровения об Иисусе Христе», получившее широкое хождение и несколько дополнительных тиражей. Его запутанная герменевтика и горячая риторика сыграли значительную роль в привлечении меннонитов на Восток. Видимо, выдающимся писателем он не был. «Эпп не был ученым человеком», — считают его переводчики. Его немецкий нередко приводит в замешательство, синтаксис сумбурный. Зато образы яркие, пугающие. Он возвещает: «Уже осветила страшная молния бездну, которая все поглотит». Среди его сбивчивых расчетов, якобы доказывающих, что Россия есть орел[27] из Откровения, а Наполеон — шестая голова Зверя, выходящего из моря[28], вдруг стон: «Ах, Господи». Как будто он вдруг обессилел. И разражается песней: «Так устрашимся того дня, / Как сеть придет который». Через «Разгаданное пророчество» угадывается стиль Эппа: можно получить представление о проповеди, которую он произнес в Зирабулаке, ее патетике, интонации. Пророчество гонит вперед, ему чужда ирония, оно буквально выжигает ее. Так бегите, бегите, бегите с земли полуночи! Так настойчиво подгоняет! Не пробыв в Зирабулаке и недели, Эпп отправился на встречу с ханом Хивы. И прошла она успешно. Здесь им наконец отворили дверь: благосклонность хана, освобождение от военной службы и обещание земель на реке Амударье.

Но за эту дверь возьмут не всех. Среди тех, кто шел в рядах Невестной общины, был Франц Барч, дневники которого я тоже читаю. Они с женой и еще десятью семьями остались в Эбенезере. Хотя бухарские солдаты уничтожили строения, они разбили на том же месте лагерь, руководствуясь письмами Эппа о том, что не должны возвращаться на территорию Российской империи. Солдаты вернулись, чтобы их выдворить силой. «Пока мы пели Псалом 23[29] и молились, „разноцветные“ сломали шатер, где мы возносили молитвы».

Эта группа пострадала не только от угроз физической расправы, но и от несправедливого отторжения Клаасом Эппом, который по прибытии в Зирабулак не просто не воздал должное их стойкости, а отлучил от церкви за попытку отстоять Эбенезер. Они неправильно поняли его письма, не так толковали знаки. Это же так легко! Легко для меня, думается мне, ведь я работаю с мемуарами, читаю их в переводе. Один из переводчиков Эппа, Даллас Вибе, размышляет об этой проблеме в романе, написанном по мотивам переселения, — «Наше азиатское путешествие». Он пишет о некотором отчаянии, которое ощущаешь, обращаясь к первоисточникам: «Из обрывочных записей участников того похода мы воссоздаем их путь, но это художественный вымысел, и, как бы ни были мы близки к истине, мы лишь представляем себе события так, как, нам кажется, они происходили. Даже будь мы там сами, письменное свидетельство не могло бы быть точным. То, что пишем мы по-английски, — уже искажение». Я читаю неправильно понятые Барчем письма и пророчества Эппа, неправильно истолковавшего Библию, на неправильном языке. Была ли проблема в том, что эти исторические документы были заражены «неспасительным фанатичным воображением», как говорил отец Эппа о хилиазме сына? Но как же читать их без воображения, скрашивающего бедность слов?

«Ныне говорим мы с пророком Иезекиилем: „Нет стены, и нет обмазывавших ее“»[30], — писал Франц Барч.

Шатры на земле. Над снегом раздавались сдерживаемые всхлипы. Барч, спотыкаясь, собирал разбросанные бумаги, ложку, помятое ведро. Вдруг раздался крик: у женщины случился «истерический срыв», как позже напишет об этом Барч. К ней сбежались другие женщины, пытаясь ее удержать. Голова запрокинулась, чепец сбился, она закричала: «Обратимся назад! Только не в горы!»[31] А после бессвязно забормотала от радости. Она слышала пение ангелов. И видела всех детей, умерших в пути, улыбающихся с Небес. Всхлипывая и улыбаясь, она повторяла их имена. Женщины завернули ее в одеяло, уговаривая сесть в фургон. За ними наблюдали солдаты, облаченные в национальную одежду тех мест — вышитые халаты. В зимних сумерках синели тени.

Барч вскарабкался на сундук в своем фургоне, кутаясь от холода. Он поедет в Зирабулак, а не в Хиву. Его путь окончен. «Так я и ушел — отступник». Легко ли ему это далось? Одному только Барчу судить, кто предал идеал, ради которого он жил и который любил, потому что тот растаял под его ногами, как снег.

Конец. Идеал рухнул, и вот Барч пишет о тенях, о земном, о том, что его занимало, что осталось в памяти. Он пишет о некой сестре Греве, которая, заметив темное пятнышко на подходившем тесте, протянула к нему руку, а ее ужалил скорпион. Барч замечает, что укус причинял «страшную боль», но ведь точно не большую, чем гибель детей или разорение Эбенезера. А он все-таки предпочитает обращать внимание на сцены повседневной жизни. И он прав. Есть какая-то сила в образе. Хлеб. Укус.

Потом Барч с женой одни отправились в Ташкент. «Снова мы стали бездетными». Одного новорожденного сына они схоронили в Капланбеке, второго — в Зирабулаке.

На узкой дороге в Хиву мужчинам приходилось ехать верхом так близко друг к другу, что ноги их терлись о бока лошадей до кровавых мозолей. Несколько раз пришлось переходить бурную реку Зеравшан и ее притоки, в вязких песках которых груженые фургоны застревали, и их приходилось вытягивать. Опасны были и нависавшие над потоками скалы. Якоб Янцен шел за повозкой своей семьи, когда та опрокинулась в овраг. «Я закричал в ужасе, потому что в этой повозке было все, что мне дорого в этой жизни: мама, брат и сестра. Я был уверен, что все погибли». Однако лошади каким-то образом удержались от падения, протащив фургон со всеми пассажирами живыми и невредимыми, а овраг оказался достаточно широким, чтобы они не упали в воду. Якоб написал, что это чудо. «Я только плаща своего лишился».

Чудеса и утраты. Уже на краю пустыни умерла одна девушка. Ее оплакивали два дня, потом разобрали фургоны и погрузили их на верблюдов. С помощью киргизских и туркменских погонщиков из каркасов кроватей смастерили ящики и привязали с двух сторон к верблюдам, чтобы женщины и дети могли ехать в них.

Получился своего рода паланкин — хауда, покрытая парусиной, чтобы защитить наездников от пыли. Этот образ знаком мне по классической арабской поэзии: поэт Имру-уль-Кайс вскакивает к женщине в хауду, и она начинает недвусмысленно раскачиваться над песками пустыни. В написанной им части знаменитой поэмы «Муаллаки» Имру-уль-Кайс описывает сцену изобилия: вспоминает, как женщины собрались вокруг только что разделанного верблюда. Мяса было так много, что они, играя, перекидывали друг другу куски. А жировые прожилки в нем были подобны кружеву. И вот меннониты шли вперед, упрямо, неустанно, ведомые верой, в духе трудноопределимом: невозмутимой практичности, не лишенной чувства юмора. Вот что пишет Белк о меннонитской хауде: «Иоганн Янцен погрузил припасы и козу на одну сторону, а жену с тремя детьми — на другую. Прекрасно они друг друга уравновесили!»

Качание над песком. Элизабет Унру: «Двигались мы медленнее некуда. Какой караван! То еще зрелище!»

Однако дорога, по ее воспоминаниям, была «почти невыносима»: «транспорт» их «раскачивался, скрипел, дребезжал и того и гляди был готов развалиться. Дня не проходило, чтобы оси и дышла не ломались, приходилось чинить». Она вспоминает, как трудно было удержаться, когда верблюд вставал: ей прищемило пальцы, а голова ударилась о раму, «так что я чуть не оглохла и не ослепла. Да, бедам нашим не было конца и края».

Но и при всех бедах — безрассудная смелость этой девочки «Так мне было все любопытно! Многие держали кулису закрытой, а я всегда открывала, чтобы смотреть на все вокруг». Она видела и какие-то развалины среди песков пустыни, и барханы высотой под шестьдесят метров. И все это — в призрачном, бледном свете луны, потому что передвигались ночами, пережидая зной. Якоб Янцен писал: «Я бы лучше посмотрел на пустыню днем, но нам светила луна». К тому же в 1882 году появилась Большая комета[32] — чудо, как манна небесная, столь яркая, что путники могли читать при ее свете.

На другом краю пустыни они остановились, чтобы снова переоборудовать хауды в повозки. Вскоре лошади вскинули головы, почуяв воду. Рядом уже была Амударья, питавшая хивинские сады. В Хиву меннониты добрались к осени.

В одной деревне наняли длинные плоскодонки, называемые каиками, и продолжили путь по воде. Некоторые ночевали прямо в лодках, другие — в лесу на берегу. Те, кто спал в лесу, всю ночь поддерживали костры, чтобы отгонять тигров, леопардов и шакалов, вой которых, по словам Элизабет, был похож на «плач маленьких детей».

На реке родился ребенок. «Уж не знаю, каким чудом это получилось в наших переполненных лодках, но только ребенок выжил. Он вырос, женился в Небраске, США».

О женщинах Элизабет пишет в скобках: «И как только моя маленькая щуплая мама, да и всякая женщина, могла перенести такую долгую, длинную дорогу».

В Хивинском ханстве меннониты сначала выстроили себе деревню, названную Лаусан. Элизабет Унру место пришлось не по душе: «Но — помилуй нас! Что за место! — пишет она. — Ни деревьев, ни травы, одни только колючие кусты какие-то… Из земли изобилия мы вышли в пустыню».

Негостеприимная земля. Здесь водились дикие звери: гиены, кабаны, «сотни шакалов». Почва цвета ржавчины, вся сплошь в жестких корнях солодки. Элизабет, которой к этому времени исполнилось уже семнадцать, помогала делать кирпичи, копать фундаменты и колодцы. Меннониты соорудили водяную мельницу, посадили картофель и кукурузу. «Да, столько невзгод мы прошли, а все впустую», — записала она. После всех тягот, выпавших на долю общины, трудно поверить, что худшие испытания ждали их именно в Лаусане, непримечательном Лаусане с его красными почвами. Там не было ни елок, ни сосен, пришлось выстругивать себе «елки» на Рождество и красить их в зеленый. В первый же год половину домов затопило. Пришлось перебираться повыше. А после наводнений обрушились, будто казни египетские, саранча, кабаны и воры.

Саранча — «как темная грозовая туча». Размером чуть ли не с воробья. Haste, haste![33] Элизабет бежала со всеми, стуча кастрюлями друг о друга. Бежала по полю с кукурузой, горохом и ячменем, задыхаясь от дыма, расстилавшегося по полям, ведь шум и дым — единственная надежда крестьян на спасение посевов. Они земледельцы, нет у них иной гордости, чем свои хозяйства. В Капланбеке мужчинам было унизительно работать в карьере. (Кто знает, может, они потому и трудились там до седьмого пота, уже не жалея жизни.) Теперь же у них наконец-то снова была земля, но страшная туча надвигалась на них.

«На следующее утро, еще задолго до рассвета, — писала Элизабет, — отец пошел посмотреть: ни одного зеленого листочка не осталось, они все сожрали, до самой земли, сады стояли почерневшие. А на краях канавок большими стаями сидели насекомые».

Меннониты их сожгли. Они сожгли все. И начали заново.

Снова. И снова. Посевы всходили. Приходили кабаны и сжирали их. Эти животные были дьявольски хитры, двигались быстро и бесшумно, их верткие тела буквально растворялись в ночи. Вознамерившись их остановить, Якоб Янцен с товарищем просидели в засаде всю ночь, не смыкая глаз, готовые наброситься с вилами на кабанов. А наутро поле было вытоптано, дыни пропали. «И снова, как уже случалось не раз, луч надежды и радости потух».

Но меннониты пахали и сеяли снова. А что еще оставалось? Приходилось начинать заново.

Неизбежно пришла весна. Каждый год она наступает. Вспомним, что вообще послужило спусковым механизмом мытарств этих людей. Да, выбор пал на Среднюю Азию из-за пророческих видений, но первоначально Россию покинули в поисках мира: причиной послужил их отказ от насилия, отказ даже в целях самозащиты применять насилие к другим. В этой сияющей непоколебимости состоит великая честь и достоинство жизни анабаптиста. Это их подарок миру и то, почему мир в них нуждается: они не просто чудного вида сектанты, говорящие на немецком, а проводники ценной этики. В России у них была возможность заниматься лесничеством вместо армейской службы, но они отказались, потому что иначе прежние лесники стали бы солдатами вместо них.

В автобусе Холид громко, чтобы перекричать тарахтящий двигатель, рассказывает мне, что меннониты Хивы — самые примечательные, а их история восхищает больше всего, потому как «они самые благочестивые». Они никогда не шли на компромиссы, никогда не соглашались на работу от государства, ни в чем не сотрудничали с властями, в отличие от других меннонитов Средней Азии — тех, кто остался на территории России и чьи потомки до сих пор живут в Киргизии. Невестная община держалась особняком. Они не сгибались. Их непреклонность поражает воображение. Я размышляю об одной лежащей у меня в чемодане статье, написанной Джесси Нейтаном по следам его собственной поездки по Средней Азии. Он задается вопросом: «Существует ли что-то, ради чего бы мы, в нашей материалистической Америке, отказались от столь многих благ и удобств? Выдержали бы мы столько испытаний во имя Господа или вообще чего-то большего и более сложного, чем наши бренные жизни?»

Меннониты в Средней Азии, конец XIX века

Меннониты в Аулие-Ате, конец XIX века

Нейтан соглашается, что эти путники-меннониты, возможно, были фанатичными, возможно, им запудрили мозги, они полностью заблуждались насчет конца света, но какими бы сумасбродными ни были их убеждения, в них было то, что достойно восхищения. Стержень. Пламя, освещавшее каждый аспект жизни.

Однако в Лаусане их моральному духу предстояла еще одна проверка на прочность. В ночи пришли воры. Они забрали лошадей, купленных на деньги от продажи хозяйств в России. А поскольку никто не попытался их остановить, они возвращались большим числом уже при свете дня. Входили в дома. Брали одежду, утварь, все, что приглянется. Наверное, они сами удивлялись: что это за чудаки такие, которые ничего не делают, пока их грабят? Меннониты смотрели в землю, они не поднимали руки ни на кого.

Увели пятьдесят лошадей. Тридцать коров. Тяжелейший удар. Смирение жертв, казалось, только ожесточало воров. Меннониты не знали, что поселились на месте, где за десять лет до этого русские устроили резню туркменов. Они не знали, как зверство европейцев ожесточило тех, кто теперь стрелял по окнам этих непрошеных европейских домиков, кто кричал чужакам выходить. Туркмены обыскивали дома на предмет денег, резали постельное белье, били часы. Они ломали столы и стулья, сжигали их. Штыками сгоняли обитателей в толпу. «Одну женщину ударили в спину так сильно, что она не смогла ходить, — писала Элизабет. — Маме часто приходилось вправлять кости и разминать мышцы. Одному старику отхватили пол-уха, у другого треснул череп».

И при всем том — не попытаться защитить себя? Ни разу? Неужели настолько были стойкими?

Нет. Те, кто был помоложе, не сдержались. Несколько мужчин постарше — тоже. Они изготовили себе мечи ради самозащиты. Одним из них был Герман Янцен.

Угрызения совести. Оттого что предали себя, Бога, общину, семью. Столько страха, гнева и стыда…

«В такие времена, — писал Герман, — старики во главе с Омом Эппом молились на коленях. Возвращаясь под утро домой, даже раненый, я выслушивал упреки отца».

И так длилось до тех пор, пока дело не дошло до убийства. Однажды какие-то мужчины задирали в городе Генриха Абрамса, что не прочь купить его жену Элизабет. В ту же ночь банда ворвалась в дом молодой четы. Они застрелили Абрамса и изрезали его тело. Услышав шум, Элизабет Абрамс выскочила в окно. Она укрылась в доме соседей, спрятавшись под кроватью. Она была беременна. Должно быть, по звукам она понимала, что отца ее ребенка больше нет. Судя по записям Белка, она была напугана так, что почти потеряла дар речи и могла только шептать: «Тише! Они идут!»

Так кончилась история Лаусана. Хивинский хан, прослышав о злоключениях меннонитов, предложил им поселиться в более безопасном месте, «большом саду», обнесенном стеной. Многие отказались, решив, что хватит с них Клааса Эппа с его Востоком, и отправились на Запад, в Америку. Среди них были семьи Якоба Янцена, Якоба Классена и Элизабет Унру. Жестокое расставание, проникнутое горечью и скорбью. «Расставание особенно тяжело далось нашей матушке, которая в дополнение ко всем тяготам последних двух лет потеряла мужа и сестру». Трудно было прощаться с теми, с кем столько отстрадали вместе, еще труднее было видеть, как старые друзья повернулись к ним спиной, считая их сбившимися с пути истинного. Элизабет Унру вспоминала: «Теперь же они называли нас, решивших податься в Америку, „отщепенцами“. Как жестоко они с нами обходились!» Из тех, по чьим записям я слежу за судьбой этих меннонитов, остался только Якоб Янцен. Он был среди тех, кто помогал разбирать Лаусан: с собой увозили бревна, дверные коробки и последние уцелевшие окна. В фургоны погрузили все, что могли, и поехали.

Мать Генриха Абрамса, молодого человека, убитого в ту злополучную ночь, покинула колонию еще раньше и находилась на смертном одре по ту сторону границы Российской империи. Перед смертью она крикнула: «Генрих, приди!» Последние ее слова. Ее сына убили в Лаусане за два часа до этого.

В «большой сад» хана отправились тридцать девять семей. Они построили себе дома на квадратном участке, окруженном стеной.

В центре поставили школу, дом учителя и беленую церковь. Она-то и стала Ак-мечетью, Белой мечетью.

Плодородной земли здесь было немного. Мужчины нанимались плотничать к хану, а женщины рукодельничали и мастерили декоративные шкатулки. Выращивали овощи, дыни и рис, собирали урожай с персиковых и абрикосовых деревьев. На хивинских рынках продавали масло и фрукты. Вероятно, от возделывания земли отказались скрепя сердце, но это ведь ненадолго! День Второго пришествия приближался. Меннониты даже построили еще несколько домов для беженцев: они ведь потоком должны были хлынуть с Запада, спасаясь от огня и ужасов Последних дней.

Клаас Эпп отлучил от церкви одного из приближенных, посчитав его Драконом из Откровения.

Рождество и прочие праздники он объявил небиблейскими. В1886 году он предпринял поездку на Запад, утверждая, что отправляется на борьбу с Антихристом вместе с пророком Илией.

Невестная община так и не дошла до сказочного Шар-и-Сабза, или Шахрисабза, но они обрели дом на Востоке, а для многих этого было достаточно, чтобы считать пророчества Эппа исполнившимися. И вот 8 марта 1889 года, в день, назначенный Эппом как день Второго пришествия, они вынесли алтарь из церкви. Поставили его на площади под открытым небом. Оделись во все белое. Постились и молились целый день. Но Жених так и не пришел. Годы паломничества, трудов, жары и холода, болезней и насилия, детских смертей — а миру конец не пришел.

Дальновидность дев, бодрствующих и бдящих со светильниками своими и сосудами с маслом, — таков был один из образов, вдохновлявших общину. Ибо подобно Царство Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу Жениху. Среди них было пять мудрых и пять неразумных. Неразумные, взяв светильники свои не взяли с собою масла, но обитатели Ак-Мечети были подобны пяти мудрым девам, которые вместе со светильниками своими взяли масло в сосудах своих. Они были из тех, кто, заслышав крик: вот, Жених идет, выходите навстречу ему, — встали и готовые вошли с ним на брачный пир[34]. Представляю себе их экстаз и исступление. Клаас Эпп в белых ризах восседает на алтаре, который называет своим троном. Волна религиозного помутнения нарастает тем больше, чем ближе солнце к закату. Все глаза обращены к небу. Конечно, Он придет! С последними лучами! Но Он не приходит. В темноте ризы приобретают серый оттенок. Они прождали до полуночи в надежде, до последних мгновений 8 марта.

В моем учебнике говорилось о «назидательности» этого отчаянного желания того, что не могло быть правдой.

А мы тем временем подъезжаем к Самарканду. Автобус, полный туристов, катит по золотистой дороге, которая приобретает даже янтарный оттенок от окружающих пшеничных полей. Охряный воздух расцвечивается красными пятнами: алыми лилейниками, женщинами под пунцовым навесом, продающими прохладительные напитки, малиновым покрывалом, наброшенным на тачку. Мы останавливаемся в чайхане, усаживаемся на топчан, традиционный элемент узбекской уличной мебели. Он представляет собой настил на ножках, похожий на стол, на который укладываются тонкий матрасик и подушки. В центре этого стола установлен еще один столик с чайными принадлежностями. Сидеть на топчане нужно, скрестив ноги по-турецки, но большинству из нас эта поза кажется слишком неудобной, так что мы свешиваем ноги вниз.

Усмон смотрит на нас сочувственно:

— С возрастом в коленях соли откладываются. А сидение со скрещенными ногами по пятнадцать минут в день очень помогает.

В канале неподалеку плещется ребятня в плавках, и я не сомневаюсь, что они и издали без труда опознают в нас туристов: светлые волосы собраны в хвосты, шляпы, камеры, неловкие позы, из-за которых соли откладываются в суставах. Представляю, как мы сообщаем им, что мы — поволжские немцы. Может, так действует крепкий зеленый чай, жар под навесом, накрывающим топчан, диковинность сидения на столе, на котором стоит еще один стол, но мы все вдруг показались мне такими нелепыми. Все мы, с нашей чудаковатой страстью к прошлому и наивной доверчивостью к истории. Представляю, как в темноте Клаас Эпп слезает с алтаря в своей ризе, замерзший от ночной прохлады, одеревеневший и неловкий.

Объяснение Эппа, почему пророчество не сбылось, еще страннее, чем само пророчество. В доме у него были судовые часы — предмет, который он, быть может, привез из России, а может, купил где-то на рынках Самарканда или Ташкента. Разочарованной пастве он объяснил, что часы оказались повешены неправильно. Они наклонились, поэтому стрелки, которые должны были указывать на девять и час, указывали на восемь и девять. Правильные числа, стало быть, не восемь и девять, а девять и один. И Спаситель придет не в 1889 году, а в 1891-м.

Даже не представляю реакцию колонистов. Думаю о знакомых мне людях, своих дядях-меннонитах из Северной Дакоты: у них есть много общего с членами Невесткой общины. Им хорошо знакомы церковные таинства и деревенский быт, им по сердцу простая жизнь и немецкий язык. И я не могу представить, чтобы такие люди хоть на секунду поверили бы в историю с часами. А еще меньше в нее бы поверили мои тетки, которые уж точно подняли бы бровь: «Да что ты говоришь!» Впрочем, наверное, мои родственники не из тех, кто отправился бы на Восток в поисках Шар-и-Сабза. А может, и из тех — возможно, все мы одинаковые. И не стоит мне, сидя на топчане, проводить слишком жирную линию разграничения между собой и Невестной общиной. Пусть многие покинули Ак-Мечеть в 1889 году, в Америку уехал даже собственный сын Эппа, Клаас Эпп III, но большинство осталось. И в 1891 году их повторно постигло разочарование. Они остались еще на полвека. Гимны в воздухе. Они продолжали их петь, все те строчки, которые они так любили до разочарования. Es erglänzt uns von ferne ein Land. Издалека земли сиянье видим.

Жених замедлил[35]. И Клаас Эпп, не смутившись ошибок 1889 и 1891 годов, стал называть себя библейским владыкой. Обращения к пастве он начинал словами: «Так говорит Господь»[36]. Он объявил себя Сыном Христа, четвертым Лицом Бога. Отныне крещения должны были совершаться во имя Отца и Сынов и Святого Духа. Письма же он подписывал как «Илия Ветхого Завета, Мелхиседек Новой земли, в прошлом Клаас Эпп». Не много ли берет на себя человек? Взбешенный Герман Янцен записал: «Мой отец продал три фермы, пожертвовав все на этот Irrsinn[37], на ересь!»

Всему есть предел. В 1900 году Клаасу Эппу запретили проповедовать. У себя в доме он продолжал проводить воскресные службы для горстки преданных семей. Он часто сидел на улице в белой рубахе, уставившись на курятник. Эпп умер на кушетке в своей приемной 19 января 1913 года.

Мои источники рассеялись по свету. После завершения пути Франц Барч стал продавать Библии от имени миссионерского общества в Ташкенте. В конце концов он вернулся в Россию. Герман Янцен стал главным лесничим в Аулие-Ате, затем миссионерствовал в Средней Азии и Восточной Европе. Одевался как киргиз, бегло говорил на узбекском — как говорили, «кабы не глаза голубые, татарином признали». При большевиках Барч сидел за контрреволюционную деятельность, после освобождения эмигрировал в Германию, умер в Нидерландах. Другие переехали в Америку, где прерии тянулись, насколько хватало глаз, устроили себе фермы, церкви и долгую жизнь. Якоб Классен и Элизабет Унру начали новую жизнь в Небраске, на старости лет оба осели в канадском Саскачеване. Якоб Янцен тоже поначалу жил в Небраске, но позже купил хозяйство в Оклахоме, на землях просторных и пыльных, тоже в своего рода степи. Резкие сезонные перепады температур в сердце материка и типи[38] индейцев Великих равнин напоминали Якобу о кочевниках Туркестана. Здесь, уже будучи пожилым человеком, он записал свои воспоминания, начинающиеся словами: «Мне часто бывает одиноко в моем домике».

В 1935 году советское правительство объявило ак-мечетской общине, что их депортируют в Сибирь за отказ от коллективизации. Правда, в результате уехать пришлось лишь на сто километров южнее, в бесплодную полосу степи, где, как предполагалось, они будут голодать. Однако же некоторые выжили. И все же Невестной общине пришел конец. По странному стечению обстоятельств — поистине странному! — место, куда сослали переселенцев, оказалось именно тем, которое с самого начала и наметил им в своих пророчествах Клаас Эпп как прибежище: долина Шахрисабз.

На фоне перламутрового утреннего неба возвышается лазурный купал мавзолея Тамерлана Гур-Эмир. Рубчатые скаты купола, выложенные плиткой, напоминают вышитую бисером шапку. Великолепный сводчатый вход, завораживающий глаз разноцветием и фактурой, выложен мозаичными плитками, вздымающимися подобно волне, так что размер арки и великолепие ее отделки внушают благоговение: вход для великанов, искусно устроенный эльфами. Я делаю серию фотографий: первую — издали, чтобы передать грандиозный размер комплекса, напоминающего позолоченный иллюминированный свиток. Потом все ближе и ближе, пока в объективе наконец не оказывается всего один цветок темно-синего, оранжевого, аквамаринового и белого орнамента.

Позади меня Холид рассказывает Арни о жатве пшеницы, которая идет как раз в это время, а потом сменится уборкой хлопка. Он говорит, что раньше Узбекистан был единственным крупным поставщиком хлопка на весь Советский Союз. Мы уже привыкли получать статистические факты о значимости Узбекистана: здесь построили первые радио- и телевышки в Средней Азии, ташкентская телебашня — девятая по высоте в мире, а еще ни в одной другой столице нет такого количества можжевеловых деревьев. Помнится, мой отец так же любил говорить о Сомали, где, если хотите знать, лучшее мобильное покрытие в Африке, самые красивые люди и величайшие в мире поэты. В периоды депрессии он описывал родину не так восторженно: самая бедная в мире страна, бич которой — шайка самых кровожадных военных у власти, самые твердолобые экстремисты, самые легковерные люди и самые раздражающие соседи. Думаю, у Холида тоже припасен второй набор эпитетов для своей страны, которые он приберегает для тихих домашних вечеров. Усмон ведет нас к исполинской каменной чаше Тамерлана для гранатового сока, такой большой, что искупаться можно. Сейчас она намертво прикреплена цементом к каменным плитам двора. С ее помощью Тамерлан оценивал потери своего войска после сражений. После каждой сечи воины выстраивались к чаше, чтобы испить гранатового сока, а Тамерлан по уровню жидкости, оставшейся в чаше, смотрел, сколько солдат выбыло убитыми и ранеными.

Фрэнк спрашивает, почему Тамерлана так чтят до сих пор. Почему в 1994 году, после обретения Узбекистаном независимости, центральный сквер Ташкента переименовали в его честь? К тому времени сквер успел сменить не одно название: изначально он назывался Константиновским — в честь Константина Петровича фон Кауфмана[39], первого генерал-губернатора Туркестана, потом, в 1917 году, превратился в сквер Революции, где в разное время стояли памятники Ленину, Сталину, Марксу. Но почему, удивляется Фрэнк, узбеки избрали своим национальным символом человека, чьи военные походы стали причиной семнадцати миллионов смертей?

— Тамерлан был героем XIV и XV столетий, — объясняет Усмон.

— А! — Фрэнк на секунду бросает взгляд на нашу группу, состоящую преимущественно из меннонитов. — Значит, мораль истории в том, что для того, чтобы стать героем, надо быть жестоким?

— Ну… — мнется Усмон, — он ведь не сразу таким стал. Его предали, рука и нога были изувечены. И вот он поклялся никогда не прощать.

Фрэнк, похоже, собирается продолжить диспут, но Холид прерывает это пацифистское обличение Тамерлана.

— Из песни слов не выкинешь, — заявляет он. — Тамерлан — национальный герой Узбекистана. Не США. Не Грузии или другой какой страны!

Не очень поняла, при чем здесь Грузия, но обсуждение явно окончено. Усмон показывает нам стену, с которой Тамерлан обращался к своим войскам. На самом ее верху есть выемка, куда завоеватель ставил каблук своего сапога. Так ноги становились одной длины, и он уже не выглядел увечным.

«Туркестанский альбом»

А вот у членов Невестной общины не было сомнении в том, что их герой — Константин Петрович фон Кауфман, первый генерал-губернатор Туркестана. Хотя он умер, не успев подписать документ, который обеспечил бы меннонитам его покровительство, он относился к ним сочувственно, а его обещание земель и религиозной терпимости открыло им путь в Среднюю Азию. Потомок австрийского рода[40], ветеран Кавказа, назначенный управлять регионом с преимущественно мусульманским населением, фон Кауфман готов был создать там необычные поселения да еще и освободить жителей от воинской службы и налогового бремени на пятнадцать лет, только чтобы привлечь этих европейских фермеров христианского вероисповедания.

Генерал-губернатор Туркестана Константин Петрович фон Кауфман

Представляю, как он читает их письма в своей резиденции. Она находилась в европейском квартале Ташкента, отделенном от остального города каналом Анхор. Резиденция, называемая Белым домом, сияла среди садов на Кафедральной площади у церкви святых Иосифа и Георгия. Стрельчатые окна и узорчатая кирпичная кладка резиденции, ажурная церковь на фоне прозрачного летнего неба, широкие зеленые газоны на площади и правильные линии всего, в сущности, европейского квартала свидетельствуют об энтузиазме и деятельности фон Кауфмана. Когда он прибыл в город, здесь нечего было и говорить о столице. Место представляло собой бескрайнюю пустыню без единого деревца. Русские постройки ставились без особого плана, потому как предполагались временными. Стояли крепость да узкая непримечательная церквушка. Теперь же благодаря усилиям фон Кауфмана и южному климату, в котором ивы и тополя принимались дай боже, европейский квартал производил впечатление изящного и обстоятельного. Деревья затеняли длинные проспекты, повсюду слышался плеск каналов.

Но до чего же жарко! Вот генерал достает надушенный платочек, чтобы вытереть выпуклый безволосый лоб: он бы хотел сейчас перенестись в свой летний сад в пригороде, где от квадратного пруда, окруженного розовыми кустами, поднимается прохлада. Там по вечерам зажигают на ветвях бумажные фонарики, поют соловьи, а сам генерал, облачившись в летящий узбекский халат, курит трубку в бухарской юрте. Но нет, сегодня туда нельзя, надо закончить читать документы по меннонитам, накинуть мундир, тяжелый от эполетов и знаков отличия, и проинспектировать гарнизон. Нудная рутина, но необходимая дисциплина: летом солдаты пьяис гну нут япу отчаяннее, чем зимой. На прошлой неделе учинили дебош в трактире, бутылок побили столько, что даже на улице воняло, как в аптечке, всю мебель побросали в канал. Единственное утешение генерал находит в том, что вечером он отправится на часок в прохладные стены главного своего детища — публичной библиотеки, чтобы в очередной раз перелистать фотографии «Туркестанского альбома»[41], в котором народы и места его владений разложены по страницам, как ценные монеты.

Саукеле, головной убор замужней женщины.

Фото из «Туркестанского альбома», 1872

Наступило новое время — время категоризации, статистики, бюрократии, классификации видов, масштабных европейских экспедиций к неизведанным землям, псевдонауки о расах, империализма, антропологии, фотографического искусства. «Туркестанский альбом» в шести томах состоит из четырех частей: археологической, этнографической, промысловой и исторической. Каждый том размером сорок пять на шестьдесят сантиметров. В них около тысячи двухсот фотографий и зарисовок. Сидя вечером в библиотеке, Кауфман переворачивает огромные страницы. Тяжесть страниц, то, как они с шелестом ложатся одна за другой, доставляет особое живое удовольствие, подобно хрусту накрахмаленной сорочки. Вот фотография 1868 года: Самарканд только что завоеван, повсюду развалины. А вот характерные портреты представителей вверенных Кауфману народов: сарты (они же узбеки)[42], таджики, казахи, киргизы, арабы, евреи и туркмены, резню которых он недавно устроил в Бухаре[43]. На многих фотографиях залечат леям обширные панорамные виды, на фоне которых фигурки людей кажутся крошечными. Например, обитатели цитадели Худжанда, сидящие на фоне повозок, груженных тюками сена, сняты явно только с тем, чтобы дать представление о головокружительной высоте зубчатых стен. Создается впечатление, что на фотографии кукольный домик или военная настольная диорама. Фон Кауфман сосредоточил в своих руках больше личной власти, чем любой из генерал-губернаторов Российской империи. От царского правительства в Санкт-Петербурге Ташкент отделяют тысячи километров, и он единолично определяет привилегии русского населения в регионе. Губернатор может по своему усмотрению утверждать смертные приговоры или отменять их. Вот фотография мельника, чьи голени чуть не светятся от белизны муки. Вот угольщики идут в шахты Сырдарьи, как кающиеся грешники, в длинных робах. Заказав создание альбома, фон Кауфман снарядил несколько научных экспедиций для сбора материала для этих великолепных фолиантов. Под его контролем собиралась коллекция предметов материальной культуры, народных костюмов различных регионов, человеческих скелетов, а иногда и живых людей. Например, однажды он направил на конгресс востоковедов в Санкт-Петербурге представителей трех азиатских народностей, покоренных Российской империей, — с наилучшими пожеланиями.

Заключение свадебного договора.

Фото из «Туркестанского альбома», 1872

Фон Кауфман переворачивает страницу. Промакивает платком вспотевшие усы. На снимке растянутая на шестах шкура — Ташкентский кожевенный завод. Босые рабочие топчут шкуры. Подвесной мост через Карабулак над чернеющей пропастью. На мосту несколько мужчин, на их белых тюрбанах крошечные точки. Смазанные деревья, похожие на столбики дыма, гнутся на ветру. Где-то в этих альбомах должна быть и фотография Шахрисабза, «зеленого города», выбранного Клаасом Эппом как «прибежище». Это место, столь живо рисовавшееся в воображении меннонитских переселенцев, русская армия завоевала в 1870 году. Судя по персидским документам, ним-падишах, «полувладыка»[44], генерал-губернатор фон Кауфман совершил то, что не удавалось за восемьдесят семь лет до него ни одному врагу — сломить независимость Шахрисабза[45].

Вороны

В ранние годы руководства Туркестаном на службе фон Кауфмана состоял и известный русский художник-баталист В. В. Верещагин. Русский Ташкент интересовал его мало. Верещагина больше привлекал старинный, исконный квартал на другом берегу Анхора: запутанные улочки, глинобитные лачуги с окнами из промасленной бумаги. В дождь лошади увязали в грязи по колено. Особой любви к Туркестану художник не питал, но ему нравилось ощущение свободы. «Дайте мне юрту», — говорил он. Верещагин участвовал в завоевании Самарканда[46] и был награжден орденом Святого Георгия, который носил всю жизнь, даже сняв военный мундир. Однако и слепым патриотом он не был. На одном из самых известных его полотен, «Апофеозе войны», изображена пустыня с развалинами города на заднем плане и грудой черепов на переднем, над которой рыскают вороны. Пирамиду черепов можно посчитать всего лишь отсылкой к местному колориту, тому же Тамерлану, который оставлял после себя подобные наводящие ужас памятники, однако же Верещагин посвящает картину «всем великим завоевателям — прошедшим, настоящим и будущим». Таким образом, полотно посвящено в том числе и К. П. фон Кауфману. Вороны расселись на засохших деревьях. Песок усыпан осколками костей. «Апофеоз войны» запретили выставлять в Петербурге под предлогом того, что картина очерняла русское воинство[47].

Маловероятно (хотя и не исключено), чтобы в армии Кауфмана были меннониты. Мы люди мирные. Критики скажут, что люди вроде нас изображены на картине Верещагина воронами.

«Как ты сладка, жизнь горькая!»

Вечером, лежа под винного цвета покрывалом, вышитым золотым узором, я откладываю статью о фон Кауфмане, чтобы почитать сборник узбекских рассказов на английском[48]. В одном из них — рассказе Хайриддина Султанова[49] «Как ты сладка, жизнь горькая!» — среди персонажей встречается как раз фон Кауфман. Зимний день 1876 года. Солнце отбрасывает слабый луч и скрывается в тумане, укутывающем крыши. Фон Кауфман прибывает, чтобы наблюдать за исполнением своего приказа — казнью борца за независимость. Его сопровождают заезжий русский князь и несколько сановников. Приезжают жена фон Кауфмана и несколько дам, ее приятельниц, они проходят, приподнимая над снегом полы платьев. Дамы извиняются за опоздание, толпа ревет, выводят осужденного. Он молод, одежда его порвана, на лице кровавые ссадины.

Когда палач накидывает веревку на шею юноши, жена Кауфмана бледнеет.

— Ах, какая жалость! — причитает она. — Ach, mein Gott, das ist schlecht! Ach, mein Gott![50]

Но когда дело кончено, оправляется она быстро и тут же поворачивается к князю, сетуя, что у них нет ни приличной музыки, ни театра.

По небу плывут белые облака. Ветер доносит едва ощутимый аромат с Аравонских гор. Оправляя меха, супруга фон Кауфмана приглашает князя играть в карты.

— Простите князь, только игрой мы здесь и можем развлечься. Боюсь, мы в этой дикой стране и сами скоро одичаем.

Пересечь ташкентский канал Анхор и попасть в исконную часть города означало для европейца столкнуться с дикостью, грязью и болезнями. Как писал один из русских управленцев, азиатское население «живет в немыслимой клоаке». Дома, прилепленные друг к другу горстями глины, того и гляди рухнут. Люди пили сероватую воду из каналов, заражались страшными паразитами — тонкими червями, которых приходилось вытягивать из тела, наматывая на катушку. Судя по письмам современников, большинство русских терпеть не могли Ташкент, местное население и друг друга. Город был скучен, а русские — сплошь негодяи, скрывающиеся от кредиторов на родине или мечтающие о легких деньгах. И все же они были европейцами. Представителями цивилизации на фоне убогого квартала туземцев. В русской части путешественник пришел бы в восторг от улиц с аллеями деревьев, где дома отстоят от проезжей части — ни дать ни взять Нью-Йорк.

Французский востоковед Поль Пеллио, Курманджан-датка, ее внук и Карл Густав Маннергейм в юрте Курманджан-датки

В рассказе «Как ты сладка, жизнь горькая!» мать приговоренного успевает как раз вовремя, чтобы проститься с сыном. Ею оказывается Курманджан-датка, выдающаяся правительница алайцев, легендарная фигура сопротивления. При виде нее толпа взрывается приветствиями. Одетая в национальный костюм из синего бархата, с хлопковым платком, повязывающим голову, она подъезжает верхом к эшафоту и говорит сыну, что мученичество передается в их роду по наследству: его отец и дед тоже погибли от рук русских. Сын всхлипывает:

— Мама! Матушка!

Глава 3

На ее немолодом лице глубокое спокойствие, она безмолвна, будто не слышит его. Прядь поседевших волос выбивается из-под платка и треплется на ветру. Она разворачивает коня.

— Прощай, сын. Я довольна тем, что вскормила тебя[51].

Немецкая приверженность к порядку

По пути к площади Регистан Фрэнк зачитывает нам отрывок об «Обозбурге», который получался, когда меннониты составляли свои фургоны кругом по вечерам.

— Вот она, немецкая приверженность к порядку! — восклицает он. Фрэнк рассказывает, как Герману Янцену поручили звонить в колокольчик «в точном соответствии с часом дня». Мы все восхищаемся этой последовательностью, намерением сохранять уклад дня даже перед лицом превратностей судьбы. Я восхищаюсь вместе со всеми, но по коже пробегают мурашки — ощущение усиливается, когда Фрэнк просит Лоис прочитать рассказ о китайской девочке из дневника ее прабабушки. В Ташкенте семья Элизабет Унру поселилась через дорогу от китайского квартала. «Мы очень сочувствовали пяти-, шестилетним девочкам, — читает Лоис, — ножки которых бинтовали, чтобы они на всю жизнь остались маленькими… Девочки нас спросили, почему у нас ноги такие большие, и мы ответили, что это позволяет нормально ходить, хорошо бегать, прыгать и играть. Это их расстроило: они бы тоже хотели бегать, и прыгать, и играть». Я эту историю уже читала. Если верить хронике Фреда Белка, своими большими здоровыми стопами юные меннонитки спровоцировали чуть ли не революцию. Их свобода настолько «взволновала маленьких китаянок, что те стали открыто осуждать обычай, навязанный им родителями». Однако Элизабет упоминает лишь одну девочку, восставшую против традиции и спросившую бабушку, можно ли и ей иметь большие ноги. «Вскоре после это мы перестали видеть ее на улице. Как-то утром мы проходили мимо и услышали, как она хныкала, стонала и плакала. Она умоляла бабушку ослабить повязки, но та не слушала. Бабушка запретила нам приходить к ним, так что больше мы ту девочку никогда не видели».

В пробке автобус тормозит и трогается рывками. Небо загораживают высотные дома. Отражение солнца перетекает с окна на окно. Самарканд похож на Каир, похож на Найроби, похож на любой город. Ощущение зацикленности жизни, бессмысленной усталости; это замкнутый круг, из него не вырваться. Фрэнк рассказывает, какие новшества меннониты принесли с собой в Хиву: хлопкоочистительную машину коттон-джин, швейную машинку, фотоаппарат.

Площадь Регистан, Самарканд

К тому времени, как мы подъезжаем к Регистану, я уже порядком падаю духом. Мы высаживаемся на очередную бескрайнюю равнину из кирпича, палящий простор без признаков тени, который надо пересечь, чтобы добраться до куполов и порталов в их одиноком бесподобии. И почему все памятники непременно так далеко, почему мы вечно должны тащиться по пыли к богато украшенным воротам караван-сарая? А когда мы туда добираемся, видно, что все слишком большое для использования человеком. Равнодушно навожу объектив на арки словно из страны великанов. Бегло взглянув на своих спутников, не могу сказать, что кто-то еще из них особенно удручен недавней лекцией о большом счастье узбеков, особенно хивинских, в течение полувека соседствовать с педантичными меннонитами с их чистоплотностью и отборными сортами пшеницы. Спрашивать стесняюсь. Боюсь задеть чувства кого-нибудь из спутников, многие из которых являются потомками меннонитов из Средней Азии. Им с детства могли привить стыд за их историю, за Клааса Эппа, которого иногда сравнивают с Дэвидом Корешем[52], лидером секты из Уэйко в Техасе. Генеалог Д. Ф. Дик писал: «Не раз мне приходилось слышать, как о ком-нибудь говорили, понижая голос: „Его родители (или деды) из азиатских переселенцев“, будто это заразная болезнь, передающаяся из поколения в поколение». Стыдная наследственная болезнь, нечистота, несмываемое пятно. Помню, как читала роман Далласа Вибе «Наше азиатское путешествие», где он пишет о злости и обиде, охвативших молодого человека, когда он услышал, что историки и теологи язвительно и пренебрежительно отзывались о его предках. «Какое право имеет богослов рассуждать об этом? Кто дал ему право подло насмехаться над чьей-либо бабушкой?» Чтобы восстановить историческую справедливость, Вибе написал пространный роман на четыреста пятьдесят страниц, тщательно исследовав материал и воспроизведя мельчайшие подробности. В продаже книгу q уже не найти. Мое сочувственное отношение к переселенцам, которое мы разделяем с Далласом Вибе, дополняется еще и тягой к грандиозным по задумке и не замеченным читателями романам, мое литературное чутье включает сигнал тревоги, когда я слышу, что предмет страсти писателя забывают на свалке истории. Как и Даллас Вибе, я стремлюсь спасти d историю азиатского похода меннонитов. Я хочу спасти и его роман. Мечтаю написать предисловие к его новому изданию.

И я хочу, чтобы историю хивинских меннонитов перестали прятать и стыдиться ее. Однако не любой ценой.

Миссионерский эффект

Когда Даллас Вибе опубликовал свой роман в 90-е, история Великого переселения подзабылась, ее обсуждали разве что полушепотом, про нее вспоминали, чтобы сразу забыть. Эпизод считался постыдным да еще окрашенным ересью. Однако в XXI веке его вернули к жизни. Об этом историческом явлении писали, сняли документальный фильм, организовали несколько меннонитских туров в Узбекистан, к корням. Североамериканские меннониты по-новому взглянули на меннонитов хивинских, на их поселение, Ак-Мечеть, Белую Мечеть, крошечную христианскую общину в мусульманском ханстве.

Когда произвели переоценку истории, к меннонитам Ак-Мечети стали относиться как к «диаспоре просветителей», пишет историк Дов Ярошевский. Вильгельм Пеннер, меннонитский фотограф, познакомил со своим искусством Худайбергена Деванова, впоследствии ставшего известным как отец узбекской фотографии. Они привезли с собой новые, более урожайные сорта хлопка и пшеницы. А именно на это и возлагали надежды русские колонизаторы. «Меннониты очень важны для Хивинского ханства, — писал один русский современник. — Местные жители увидели образцовый порядок немецкой деревни, оценили рассудительность и деловую сноровку ее обитателей, их трудолюбие, предпринимательскую хватку, их рукастость, а потому стараются им подражать и перенимать все эти черты и качества… Вне всякого сомнения, любой немец представляется местным человеком большого ума и добродетели».

Как мы становимся частью жизни других? Я размышляю о физическом передвижении. Как мы поселяемся в новой стране? Долгое время мне казалось, в соответствии с доминирующим направлением североамериканской меннонитской культуры, что такой приезд принимает форму, которую я называю миссионерским эффектом. Мы хотим — склонны — требуем — быть полезными. Мы не приезжаем с пустыми руками: если не Библия, то язык, медицина, сельскохозяйственные культуры. Существует некая структура, каркас, вовсе не сводящийся к миссионерству, который дает представление о том, кто мы такие. Наше умение давать, понимание, что мы владеем ценными навыками и качествами, которых не хватает другим, оказываются связанными с прочими гранями нашего самоопределения, в том числе и религиозными. В конце концов они настолько переплетаются в едином клубке, что Джон Редекоп в своей книге «Почему я меннонит» с недоумением задается вопросом: «Что такого особенно христианского в селекции новых сортов зерновых или пород первоклассного скота?» Да нет в этом ничего христианского, просто это часть нашей культуры. Думаю, это можно назвать немецкой приверженностью к порядку. Рода Янцен размышляет об этом в своих ставших бестселлером мемуарах «Меннонитка в маленьком черном платье», а именно в приложении, моей любимой части книги. В это приложение Янцен включила собрание набросков и фотографий, названное «Памятное наследие: иллюстрированный обзор меннонитов Пруссии и России». Ее саму больше всего заинтриговала фотография фургона с подписью: «Русская повозка в сравнении с меннонитской на стр. 249». По мнению автора, это создает впечатление, будто меннонитский священник, составивший этот обзор, впадает чуть ли не в хвастовство, но это настолько противоречит меннонитскому идеалу смирения, что, конечно, не может быть правдой. Хотя нет, может: «Я послушно перелистнула сборник на страницу 249, где обнаружила не одну и не две, а целых три меннонитских повозки, которые явно разделывали русскую под орех». Читая это, я рассмеялась болезненным смехом узнавания. Вспомнила Франца Барча среди киргизов: «Наши крытые повозки, которыми уже успели повосхищаться казаки, вызвали еще больший восторг у сих примитивных людей». И это при том, что Барч считал собственный фургон рухлядью. Это ведь только при сравнении с чужими фургонами он запел про «наши повозки», а несовершенства его собственного потерялись в общих достоинствах группы, которая так ярко выделялась на фоне убогого чужеземного быта. Мне знакомо это преображение. Если ты меннонит на служении в бедной стране, или миссионер, или из тех, кто уважает чужие религии и находит проповедование своей веры несколько обидным для других людей, а потому трудишься в благотворительной организации при церкви, вдруг обнаруживаешь, что в одночасье стал очень умным и добродетельным. Отныне ты становишься передовым человеком, авангардом цивилизации — хотя в Америке доводилось смущаться, когда неменнонмты думали, что у тебя и мобильного-то нет («Я смотрю, вы наручные часы носите»), или спрашивали, разрешается ли тебе водить. Но с этим покончено! Здесь, в клубящейся пыли Локичокио[53], никого твоя дешевая стрижка не волнует. На красных дорогах Ямбио[54] поношенное платье из «Маленького домика в прериях»[55] выглядит прилично. Вполне современно. И ничто не уронит тебя в глазах окружающих: ни странноватое произношение, ни полное невежество в отношении телесериалов. Да еще и цель какая благородная — нести свет блуждающим во тьме, будь то свет Христа или западного прогресса, которые идут рука об руку или даже оказываются почти одним и тем же: благословение духовное и материальное органично сливаются воедино. Перед лицом твоего призвания история затухает, как тихий вздох. Перед тобой стоит задача — футуристическая, идеалистическая, — которую ничто не связывает со вчерашним и позавчерашним днем. С таким подходом немудрено уверовать, что источник этого умения давать — ты сам, собственной персоной. И вряд ли найдутся охотники разубеждать тебя в этом, как во время наездов домой, когда люди ахают от фотографий деревенского туалета, так и на месте служения, где ахают от контактных линз или чуда солнечных панелей. Какое элегантное превращение: один перелет — и как заново родился. Твоя повозка уже становится «нашей повозкой». Кем бы ты ни был в прошлой жизни, теперь ты представляешь сливки общества, делишься самыми ценными знаниями, обладаешь наилучшими человеческими качествами. В Южном Судане я чувствовала себя белой.

Две слезы

Говорят, Тамерлан прорыл из Самарканда в Шахрисабз туннель шириной ровно на одного всадника. Совсем узкий, всего в дверной проем.

Фотография деревни в пригородах Самарканда, отсканированная из статьи о «Туркестанском альбоме». Плоские крыши, зимние деревья, ручей. Над этим безмятежным пейзажем я представляю тень запястья генерал-губернатора фон Кауфмана, переворачивающего страницу. Воздух сгущается и темнеет. О жизни под управлением русских один узбек сказал: «Хотя мы жили на своей земле, нам говорили: „Бараны вы, животные неразумные!“». Мне вспоминаются слова Александра Ремпеля, который посетил Ак-Мечеть уже после депортации его товарищей-меннонитов: «Какой бедлам! Только азиаты способны выносить такую разруху».

Крепость Ура-Тюбе (ныне Истаравшан) с видом на православную церковь. Изучаю подпись к фотографии, но не вижу на снимке никакой церкви. Представляю, как фон Кауфман тоже ищет ее, склонившись к странице в свете библиотечной лампы. Может, вон тот маленький купол слева, похожий на шатер, со странным пустым павильоном рядом? Всю остальную часть снимка занимает деревня, которая кажется полностью обезлюдевшей в тени скалистого склона холма, поросшего кипарисами. Хотя, возможно, это не деревья, а люди, вышагивающие куда-то в некоем подобии процессии. Может, сейчас воскресенье и они направляются в церковь. Или церковь — это серое возвышение на вершине холма? А может, она вообще скрывается по другую его сторону? Снимок оставляет ощущение пустоты и меланхолии, но есть в нем и что-то интригующее, и я воображаю, как Кауфман возвращается вечером в Белый дом, унося с собой у сердца этот непритязательный загадочный вид, как любовное письмо или паспорт. Экипаж поднимается на холм в тиши, по жаре, без заминки, без отдыха. Генерал-губернатор отдергивает занавесь в карете. Затаив дыхание он чувствует, что в нем поднимается волна надежды, и наблюдает, как за деревьями проплывают одинаковые темные домишки. Когда карета сворачивает на Соборную площадь, лунный свет, пробивающийся сквозь ветви деревьев, приковывает его взор холодным сиянием. Перед отходом ко сну он напишет: «Прошу похоронить меня здесь, чтобы каждый знал, что здесь настоящая русская земля, в которой не стыдно лежать русскому человеку».

Зима 1876 года. Курманджан-датка, царица-воительница, щелкает кнутом и галопом скачет прочь от места казни. Она не станет смотреть, как повесят сына. Стук копыт по мосту через канал Анхор, она устремляется в старый город. Вперед, все дальше, на воздух, в горы. Снег разлетается из-под конских копыт. Лицо ее больше не хранит безмятежность, оно ожесточено, как заточенный клинок. «Две горячие слезы упали в конскую гриву, — пишет Хайриддин Султанов. — И эти две слезы прожгли все существо коня».

Место голода

Высокая арка медресе Шердор украшена фантастической мозаикой: два тигра преследуют двух оленей на темно-синем фоне, украшенном цветами. У тигров на спинах человеческие лица, увенчанные медно-красными лучами, расходящимися наподобие солнечных к углам мозаики. Никогда не видела ничего, подобного этим существам-гибридам. Бледные лица с черными бровями-крыльями, по бокам от носа каждого — симметричные родинки. Они глядят изумленно, будто сами удивлены своему великолепию, солнечному свету, исходящему из их голов, или как будто за четыре столетия еще не привыкли обозревать мир из тигров. Усмон рассказывает, что архитектора Шердора казнили за нарушение исламского запрета изображать людей и животных, хотя он явно очень старался показать невозможную химеру, какое-то иноземное двойственное чудище. Сам он остался работой доволен. В одном описании говорится: «Архитектор создал арку айвана с таким мастерством, что небо кусает локти в изумлении, думая, что восходит новая луна».

Медресе Шердор, Самарканд

Меня окрыляет восхищение, а заземляет — повтор все тех же известных историй, пересказываемых раз за разом, в которых все идет по накатанной, тех, что мои преподаватели в аспирантуре называли «метанарративом». Но и сам термин «метанарратив» представляется метанарративом. Терпеть не могу истории, в которых конец уже знаешь. От самоуверенных объяснений несет нудятиной, беспросветной, пагубной скукой. Все рассуждают об этих поразительных тиграх с человеческими лицами, происхождение огненных грив которых можно возвести к зороастрийским солярным мифам. Фрэнк подается вперед к Холиду, который объясняет, что в исламе изображать разрешается только рыбу, потому что рыба — символ очищения.

Мозаика айвана медресе Шердор

Лицо Фрэнка сияет. Он с восторгом всегда узнает новое, особенно здесь, в освященном веками месте обучения, в этом медресе. Само слово по-английски означает исламскую школу, но с арабского переводится просто как «школа». Место стремления к знаниям, место просвещения. В уже известных историях я терпеть не могу именно неумолимую предсказуемость, ощущение, что ничего нового из них не узнать, никаких перспектив, кроме тех, что уже есть, когда, например, всхлипывающую девочку со сломанными стопами сразу помечаешь ярлыком, помещаешь на нужную полку, относишь к категории «контраст древнего и современного». Сначала ужас пытки, потом ужас пересказа, ее применения. Онемение, безотрадность знания. Я знавала одного пожилого меннонитского миссионера, который гордился тем, что провел в Африке сорок лет и ни разу не изменил своего мнения.

Но мы — в месте голода. Усмон рассказывает, что мозаичные тигры символизируют учеников медресе, а олени — преподавателей. — Удивительно точное описание преподавательской профессии, — говорю я, глядя, с каким ужасом олени оборачиваются на тигров.

Мы смеемся. Но главные на мозаике, конечно, не олени, а тигры, столь жадные до знаний.

Усмон переводит еще одну надпись, которая гласит, что акробат мысли, карабкающийся по канату воображения, никогда не достигнет вершины этого минарета.

Звездный каталог

У паломничества есть траектория, конечная точка известна. А мне интересно бесцельное движение. И не просто интересно, я им страстно увлечена. Когда бы я ни оказывалась в среде меннонитов (а это большая часть моей жизни) с согревающим ощущением, что находишься среди своих, я всегда подсознательно ищу признаки чего-нибудь неординарного, незаурядного, выбивающегося за рамки нормы. Если мы с вами начнем говорить о Менно Симонсе, я наверняка расскажу ту историю про фургон или неканоничную байку про то, как Менно проповедовал, стоя на бочке с черной патокой: кто-то ему сказал, что власти уже пустились по следу и надо скорее бежать, тот свалился в бочку и вымочил в патоке штанину по колено. Чтобы Менно не оставлял липкого следа, все присутствовавшие женщины по очереди хорошенько облизали его штанину, так что никакой патоки не осталось. Историю рассказывают, чтобы объяснить, почему дети голландцев-меннонитов такие сластены. А с моей точки зрения, этот эротический подтекст трансформации сексуальной энергии в выпечку паточного пирога шуфлай[56] объясняет нечто куда более глубокое. Но это, конечно, всего один пример моей подсознательной реакции на включение в хорошо известный коллективный нарратив. В пасхальной истории мне больше всего нравится что после воскресения Христос ест печеную рыбу и сотовый мед[57]. Ну и, конечно, когда речь заходит об истории меннонитов, мне больше всего интересен пророк, поехавший искать Христа в Среднюю Азию.

Мне вдруг приходит в голову, что быть перекати-полем — значит не только двигаться к чему-то малозначительному, но и удаляться от основополагающего. Это образ мысли, который противопоставляется любым общепринятым аргументам и утверждениям. Из этого следует, что отправиться в паломничество — быть может, не лучшее решение для меня и что я буду попирать устоявшиеся интерпретации на каждом шагу, что я, собственно, и делаю, протащив с собой записи об истории колонистов и мемуары меннонитов-очевидцев в выхолощенную, нарочито благоговейную историю меннонитских передвижений. Однако, будь у нас уютная поездочка для белых, я бы тоже плевалась. Мне бы, без сомнения, быстро приелась тема путешествия, и я бы окопалась в ресторане отеля, допоздна болтая с Холидом, обсуждая истории о диктаторах и споря о происхождении самсы. Мысль о том, что я с рождения противлюсь признанию целостности за чем бы то ни было и пытаюсь найти слабые места в любом убеждении, начинает меня беспокоить все больше по мере того, как я тащусь по жаре с нашей группой к статуе Улугбека[58], великого средневекового астронома.

Обсерватория Улугбека, Самарканд

Время за полдень, солнце слишком яркое, чтобы снимать, взгляд статуи с благородным профилем направлен куда-то вдаль, мимо нас. Усмон рассказывает, как Улугбек, внук Тамерлана, изучал небо по ночам с крыши своей обсерватории, а днем — из ее подземной камеры. На верхнем этаже была устроена библиотека, на нижнем — еще одна. А спал-то он когда? Секстант был встроен в скалу, чтобы защитить его от землетрясений. Мы входим внутрь и попадаем в освещенный холодным искусственным светом коридор, где вниз уходит закругленная дорожка рельсов, будто колея американских горок. Вот и все. что осталось от гигантского секстанта Улугбека.

— Свет падал через отверстие в потолке на лимб, а Улугбек наблюдал за ним, стоя на ступенях, — объясняет Усмон. Его голос металлическим эхом разносится по подземной научной лаборатории, а флуоресцентные лампы делают нашего гида бесцветным, придавая ему слегка потусторонний вид. будто он, стоя в черных штанах и белой футболке «Хьюго Босс», вот-вот растворится в белом сиянии и черных тенях.

Обсерватория Улугбека, Самарканд

На этом же месте стоял Улугбек, размечая звездное небо. Два века спустя отдельные части его астрономических таблиц и звездного каталога — Гурганского зиджа — начали появляться на латыни. Круги познания и стремление к знанию — тоже звенья одной цепи. И как ценны те мгновения, когда двери открыты! На верхнем этаже музея представлена гравюра из «Уранографии» — звездного атласа Яна Гевелия, выпущенного в Гданьске в 1690 году. Урания, муза астрономии, сидит с Солнцем и Луной в руках, а по обе стороны от нее стоят ряды астрономов, вплоть до Птолемея. Есть среди них и Улугбек. Он подпоясан кушаком, одна рука поднята между складками горностаевой мантии. Вот наследие человечества, но как удержать его в уме? Это огромный пласт, всеобъемлющий, без конца и края. Вот висит фотография ночного неба над Самаркандом. Оно так густо усыпано звездами, что создается впечатление мозаики. Латинская надпись на свитке над головой Урании означает: «Труд свой оставляю достойным предкам». Мне это кажется не совсем правильным: разве мы оставляем свои труды достойным предкам, а не достойным потомкам? И все же есть что-то вдохновляющее в том, чтобы браться за работу в честь великих предков. В автобусе мы запеваем любимый дорожный гимн меннонитов Unser Zug geht durch die Wüste, «Путь лежит наш сквозь пустыню», на английском. Он поется на известный мотив, так что знаю его точно не только я, но я первая о нем вспоминаю, поэтому начинаю петь, и погромче, чтобы пробиться сквозь шум двигателя. Путь лежит наш сквозь пустыню, в землю добрую обета. Я забыла, что гимн поется скорее низко, чем высоко, и сначала беру высоковато. Это неправильно, и мне хочет-’ ся начать заново, но это значило бы прервать всех остальных, что будет еще более неловко, так что я презираю свою немецкую приверженность к порядку и продолжаю. Альты и басы следуют за мной, картинно опуская подбородки к груди. Мне нравится этот веселый настрой нашей группы. В едином стремлении к гармонии огрехи каждого вливаются в общий поток, подхватываются, теряют значимость, растворяются в музыке. Для причастного это единение — истинное благословение. Слух режет только тем, кто сам в этот момент не поет. Размышляю о том, как Элизабет Унру добиралась до Америки через Берлин, беженка, вне закона, как немецкие офицеры заталкивали в вагоны женщин и детей. «Один схватил и мою мать, а она на него посмотрела и сказала: „За все наши путешествия по Азии среди нецивилизованных народов с нами нигде так грубо не обращались, как здесь, на так называемой цивилизованной родине, где людей толкают в поезд, как скотину. Что мы вам сделали, зачем вы с нами так?“»

Один из лунных кратеров назван в честь Улугбека. Между орбитами Марса и Юпитера летает вокруг Солнца астероид Улугбек. Гурганский зидж являлся самым полным звездным каталогом своего времени. Улугбек стремился изучить все окружающее. Но, конечно, не было никакого «окружающего», невозможно было выйти за рамки объекта изучения, коим была вся Вселенная. Он даже за пределы собственного оборудования-™ не выходил. Вся его обсерватория представляла собой инструмент познания. У него не было телескопа. Он сам сидел в нем. Увы, его проницательность как ученого превосходила его проницательность как государственного деятеля: Улугбек утратил контроль над своей империей и был убит собственным сыном. Он спускался под землю, чтобы познать небо, а свое место в мире между ними потерял. Его дом был местом голода: ему было нужно не известное уже созвездие, а тьма меж звезд, где можно отыскать новые звезды. Покидая Самарканд, проезжая зеленые поля под раскинувшимся знойным небом, я думаю, что буду, как он, тоже искать блуждающие звезды. Вспоминаю строки из Хафиза Ширази[59]: «Как огромный голодный зверь, тело мое дрожит, жаждет благоуханного света».

Мальчик-блондин, первый меннонит, который появляется в книге Майяр о путешествии, принадлежал к той части общины, которая откололась от группы Клааса Эппа по дороге на Восток. Позже Майяр встретила остатки тех, кто последовал за своим пророком до самой Хивы, соловьиного города. На почте в Хиве она встретила немца с заостренной бородой, рассказавшего, что он живет в меннонитской деревне Ак-Мечеть. Заинтригованная Майяр отправилась в деревню на велосипеде через пески с поблескивающими на них корочками соли. К этому времени она уже побывала в Ташкенте, Самарканде и Бухаре. Спала в юрте и прямо в седле высоко в горах. Руками ела баранью печень и жир, макала кусочки мяса в соль, а остатками жира на пальцах смазывала сапоги. Иногда с радостью, а иногда с неудовольствием она отмечала, что страна как будто застряла в Средневековье. В Ак-Мечеть она прибыла вся в поту, в предвкушении того, что вот теперь-то наговорится с европейцами.

Зажиточные фермерские дома в окружении желтеющих тополей. Белые занавесочки на окнах.

— Maria, wer kommt dort?[86] — послышался голос.

Коровы пили из источника под навесом под присмотром узбекских пастухов. Две девочки принесли Элле белый тазик для мытья рук, мыло и полотенце. Внутри дома две пожилые женщины в очках вязали у земляной печки, сидя на стульях с прямыми спинками и сохраняя идеальную осанку.

Они рассказали Майяр о своем путешествии — свои мытарства они и спустя полвека помнили так, будто это было вчера. Майяр показали даже двери, переделанные из повозок. На ужин ели вареные яйца, сухари с маслом и пили кофе. Кто помоложе, переговаривались шепотом, пожилые баловали себя медом. Какими же бедными были вначале! — вспоминали они. Мастерили фонарики, чтобы продавать их на рынке. Продавали носки и сорочки. Чинили фонограф хана. Эллу Майяр поразили их аккуратность и дисциплина.

— А разве то, как прекрасно управляется ваша колония, не подает добрый пример вашим соседям, узбекам?

Как бы не так.

— Им без разницы: без чего нам жизни нет, им вовсе не нужно. Был тут один туркмен, пожил с нами пару лет, толковый парень, в итоге говорил на платдойче[87] не хуже нас. И знаете, что сказал за несколько дней до ухода? «Странные вы, мудреные больно люди: зачем человеку надобно тратить время по три раза в день на мытье пятнадцати тарелок, ножей и вилок, если всего-то нужно одно большое блюдо?»

Элла Майяр посочувствовала щепетильным немцам, их брезгливости перед общей посудой — ведь негигиенично же! Их жалобам на местный обычай вдувать воздух под шкуру забитой овцы, чтобы освежевать тушу: микробы разносятся. И все же, хотя ак-мечетские меннониты, несомненно, были более развиты, чем их соседи, было и у них кое-что бесспорно устарелое. На столике у стены лежала немецкая газета «Воссише Цайтунг» — ее доставляли с опозданием на восемнадцать дней. Меннониты называли ее любовно «Тетушка Восс».

Их тревожили новости из Германии, однако, как заметила Майяр, они отстранялись от них довольно ханжеским образом: «Каждый день мы благодарим Бога, что не забыли его заповедей!» К велосипеду гостьи женщины отнеслись со смущением. Сами они предпочитали прялку: колесо тоже крутится, но машина остается на месте. Учебники в классной комнате — двадцатилетней давности. К незнакомке проскользнула девушка, чтобы полюбопытствовать, какие христианские имена нынче в ходу в Германии, а то старые уж больно приелись. Элла назвала ей Бригитту и Марлен. Майяр посетила тихую деревенскую площадь, где стояли два квадратных здания из белой глины: церковь и школа. «Церковь, — писала она, — стояла посреди советской республики, трогательная в своей залитой солнцем безыскусности». Майяр поднесла фотоаппарат к лицу и нажала на кнопку. Да, это она сделала снимок Ак-мечети, который я держу в руке, тот самый, что привел меня сюда. Она сфотографировала Белую мечеть.

Культурная программа

В Бухаре у нас по плану «ужин и культурная программа в древнем караван-сарае». Сидя на воздухе во внутреннем дворе с тарелкой дымящегося шашлыка, я расспрашиваю Холида о людях, так поразивших Эллу Майяр. Говорю я нескладно, не уверена, какое слово лучше подобрать. Пробую сказать «рома», но он не понимает, о чем я. Приходится сказать «цыгане».

— А! — понимает Холид. Да, есть тут, в Узбекистане, несколько общин. Спрашиваю, маргинализируют ли их. Холид отвечает, что они сами себя маргинализируют.

— В советские годы пытались завлечь их в колхоз, да только время и деньги на ветер.

Он ставит на пол тарелку с шашлыком, который, как я заметила, ест очень аккуратно, не то что я: по моему виду можно подумать, что я его не только ела, но и готовила.

— Из колхоза их ничего путного не вышло, — продолжает Холид. — Труд не входит в число их ценностей.

Никогда еще не слышала, чтобы Холид говорил так по-советски.

Когда заходит солнце и зажигаются огни, женщины в одинаковых нарядах целомудренно танцуют для нас на расстеленном под открытым небом ковре. А завершается вечер модным показом. Истощенные модели дефилируют в разноцветных лучах прожекторов под треск музыки из колонок. Они демонстрируют свободного кроя пальто и элегантные шляпки. На всем вышиты национальные мотивы — так объединяются местное декоративное искусство и высокая мода. Нозли в восторге:

— Смотрите, смотрите! — шепчет она, сжимая мне руку. — Это Ирина Шарипова!

Она кивает на соседний столик, за которым в свете мигающих лучей и клубах дыма от мангала перед пиалой с мороженым сидит крупная коротко стриженная женщина с выражением невероятной усталости на лице. Это дизайнер, сама Ирина Шарипова! Нозли рассказывает, что она русская, гений своего дела. Переключив внимание с моделей на дизайнера, мы наблюдаем, как официант, чуть не кланяясь, подносит почетной гостье чашку чая. Ирина Шарипова берет ее, но не делает ни глотка. Она закуривает и выдыхает вверх струйку дыма — с одинаковым успехом ее можно принять как за импульсивного творческого человека, так и за женщину, мечтающую спалить этот древний караван-сарай.

Конечно, это может быть не случай «или/или», тут может быть как раз «и/и». Не знаю, как так вышло: то ли я чересчур увлеклась, пытаясь проникнуть в мысли модельера, то ли толпа во дворе и на улице оттеснила меня от наших, — но вот я уже отвечаю на вопросы трех женщин, кричащих мне:

— Тоже из Штатов?

Эти женщины из Техаса. Одеты они в коктейльные платья — желтое, розовое и белое. Мы спешим к автобусу. Боясь отстать от остальных, я буквально в двух словах обрисовываю соотечественницам наш маршрут и историю. Женщины с изумлением слушают о меннонитах в Средней Азии.

— Их убили за отказ перейти в ислам?

— Отнюдь! — кричу в ответ. От волнения я начинаю говорить немного высокопарно. — Приняли со всей душой!

На дальнейшие объяснения нет времени. А те, что успела дать, слишком скудны.

В автобусе сажусь рядом с Холидом. Когда красно-зеленые огни караван-сарая исчезают позади, поглощенные темнотой улицы, он возвращается к теме цыган.

— Они дети природы, — говорит он.

Алфавит костей

В Ак-Мечети Элла Майяр делала заметки о лицах меннонитов, особенно об их головах. Она верила, что практически все можно сказать о человеке по его лицу, в частности по форме черепа. Много лет спустя она даже возьмет с собой в Афганистан штангенциркуль, чтобы замерять параметры черепов. А тогда, прищурившись, по угловатой форме голов — у женщин венчаемых пробором и пучком — сделала вывод о невозмутимом упорстве этих немцев. Она заключила, что их честные и бесхитростные лица вполне сочетаются с невысокими прусскими домиками с ровными рядами окон, а высокие лбы говорят о стойкости, которая и не дала им сгинуть полвека назад.

Расовая иконография, алфавит костей. В отеле я сопоставляю свои заметки об Элле Майяр с цитатой из Франца Барча: «Раскосые глаза и маленькие седловидные носы, подчеркнутые тяжелыми выдающимися скулами, делают киргизское лицо уплощенным. кажется, что на нем скорее отражается природный инстинкт, а не интеллект». Все считывается. По форме головы, разрезу глаз можно установить характер, социальную организацию, культуру. Это аллегорическое видение мира, родственное акту пророчества, предрекающего будущее, как в Книге пророка Даниила. Такой способ прочтения тела повлиял на самовосприятие меннонитов. Я подчеркнула цитату ученого Эла Раймера[88], писавшего, что для многих меннонитских мыслителей середины XX века «понятие этнической самобытности во многом сформировалось по образцу немецкого понимания народа и культуры и было окрашено представлением о расовой чистоте и „германскости“, преобладавшем в нацистской Германии 1930-х годов». Меннонитский писатель Арнольд Дик, например, вообще предлагал организовать переселение меннонитов в Южную Африку, «дабы основать собственное государство вблизи наших этнических двоюродных братьев буров и заявить громогласно — прежде всего самим себе, — что мы в самом деле способны на величайшие достижения».

Меннонитское государство, родина. В 1933 году Дж. Хильдебранд попытался основать белое поселение меннонитов в Австралии. В «Меннонайт Рейшл Обзервер» вышла статья, призванная «повысить коллективную сознательность и поддержать желание оставаться теми, кто мы есть, — меннонитами». В Парагвае меннониты основали белую колонию Фрисландия, названную в честь их голландских предков из Фризии. На Украине колония, по той же причине названная Фризендорф, появилась на месте еврейско-меннонитской деревни Сталиндорф[89]. Некоторые меннониты входили в немецкие айнзацгруппы, эскадроны смерти СС, уничтожая собственных соседей-евреев. А многие другие присваивали себе одежду, обувь и дома убитых. Нацистские руководители групп были довольны меннонитами — расово чистыми, говорящими на немецком языке фермерами. Их головы измеряли. Фотографировали.

Расселение, с одной стороны, и замыкание в своем кругу, с другой, происходили одновременно. По мере того как меннонитские общины проникали в новые страны, строили церкви и пополнялись новообращенными, идея белого меннонитства все больше набирала силу. Десятилетие 30-х годов, когда Элла Майяр на велосипеде доехала до Хивы, ознаменовалось чрезвычайной расовой консолидацией белых меннонитов, но было и временем расцвета миссионерства. Центральный комитет меннонитов — организация, которая в итоге будет рассылать волонтеров по всему миру и которая в свое время привела меня в Египет и Южный Судан, — начинался как агентство по оказанию гуманитарной помощи европейским меннонитам и в 40-е годы способствовал укреплению их этнического самоопределения. ЦКМ использовал это самоопределение для обеспечения эмиграции тысяч беженцев-меннонитов из раздираемой войной Европы. ЦКМ настаивал, что эти беженцы — не русские и не немцы. Они — самостоятельная этническая группа, народность. Они — меннониты. Помню, как после смерти папы я пошла в его подвальный кабинет и нашла бумаги об оплате им визовой пошлины моего дяди: эти документы позволили вытащить нашу семью из разоренной войной Сомали, из лагерей беженцев, где люди содержатся не лучше скота. Фактурная бумага у меня в руках, под лампой дневного света. Печати, подписи — вид у нее настолько официальный, что внушает какую-то особую разновидность страха — немое оцепенение перед необходимостью ожидать в приемных, сидеть на корточках в коридорах, давиться в длинных очередях за забором, перед зависимостью судьбы от милости бюрократии. Позади смерть, а перед тобой чиновник, просто делающий свою работу, который сегодня, может, устал или которому, может, скучно. Фотографии моих дядей: скобы степлера шлепнуты прямо на лоб, волосы, горло. Понимаю сотрудников ЦКМ, которые работали в 40-х годах, отчаянно пытаясь спасти других меннонитов от казней или концлагерей. Но их труды не пропали даром. Петер Дик, сотрудник ЦКМ, сыгравший ключевую роль в этом процессе, позднее переживал о том, как они определяли этническую принадлежность. «Слишком часто мы считаем, — писал он, — что „настоящий“ и „правильный“ меннонит тот, кто носит фамилию Янцен, Классен, Дик, Уолл и так далее».

Я не раз задавалась вопросом, почему, когда речь заходит о меннонитах, так трудно бывает вспомнить, что у большинства из нас уже не такие европейские фамилии. Благодаря миссионерской деятельности, начатой сто лет назад, большая часть меннонитов живет теперь за пределами Северной Америки или Европы, в то время как в Северной Америке свои меннонитские общины имеют и черные, и латиноамериканцы, и другие этнические группы. Активнее всего церковь прирастает новыми членами в Эфиопии. По замечанию поэтессы Джулии Спишер Касдорф, теперь «наиболее типичный меннонит — африканка». И все же, если наугад выбрать книгу по истории, культуре или литературе меннонитов, если посмотреть какое-нибудь наше периодическое издание или блог, большого разнообразия не увидишь. Как же можно постоянно не замечать такой большой прослойки людей?

Я для себя отвечаю так: меннониты кажутся людьми не от мира сего, по крайней мере, поначалу. Племя проповедующих Евангелие. Племя, рассеявшееся по миру, чтобы проповедовать о вселюбящем Господе, но в то же время суеверно держащееся за свои фамилии, язык, традиции, алфавит костей.

1939: Сочувствующий нацистским идеям меннонит Бенжамин Унру превозносит «религиозно-расовую систему защиты», которая должна защитить меннонитов от вливания чужой крови.

1959: Чернокожий ученый, общественный деятель и меннонитский пастор Винсент Хардинг призывает Церковь меннонитов «разрушить стену германо-швейцарско-голландского происхождения».

2016: На встрече, посвященной вопросу расового климата в Гошен-колледже, меннонитском учебном заведении, моей альма-матер, небелые студенты жалуются, что чувствуют себя отвергнутыми, отгороженными от закрытого сообщества белых. Такое групповое неприятие они называют «меннонитской стеной».

Услышав об этом, я захотела написать что-нибудь и для этих молодых людей, оказавшихся в преимущественно меннонитской среде. Они чувствовали себя очень неуютно, по крайней мере, поначалу, миноритарным большинством. В моих заметках подчеркнуто: «Написать что-нибудь им в ободрение».

Творчество находит свое место

Поэтесса Ди Брандт пишет: «Быть меннонитским поэтом — значит всегда быть химерой». 2004 год. Только что вышла антология «А капелла: меннонитские голоса в поэзии», и в своей статье для журнала «Меннонайт Лайф» Брандт пишет, что стать поэтессой значило для нее умереть как меннонитке. В 1980-х, когда она начинала писать и публиковаться, она и представить себе не могла, что когда-нибудь появятся антологии меннонитской поэзии или поэтические вечера в меннонитских колледжах. «И вот я стала меннонитским поэтом, однако пришлось многое узнать о своей сущности, о потерях и двойственности, которая получается в результате этих потерь, если повезет их пережить. Стала в культурном отношении полукровкой и накопила достаточно душевных шрамов и опыта, это доказывающих».

Творец живет как калика перехожий: он обращается к людям, но в то же время он птица вольная. Образ избитый, но к меннонитским писателям особенно подходящий. Не раз мне доводилось читать о нашей литературе, что словосочетание «меннонитский писатель» — оксюморон, что написание чего-либо, кроме молитв и проповедей, не приветствуется, что стать писателем есть акт преступный и что сами они «лжецы и негодяи», как следует из названия антологии меннонитской литературы, составленной в 1989 году Хильдой Фрёзе-Тиссен. Ди Брандт, которой пришлось болезненно порвать с родной общиной, знает это как никто другой. «И как замечательно, — пишет она в заключение своего рассказа в антологии „А капелла“, — что ныне этих химер, полукровок приглашают вернуться со всем их небывалым багажом опыта. Может, именно это и спасет нас от распада или забвения (а то и просто фарисейства), поскольку так мы заново учимся понимать, кто мы такие в этой новой эпохе, в этом веке, с его великими ужасами и надеждами. Это идет на пользу и нам, отступникам, жаждущим напитаться воды от старых великих полуразрушенных корней».

Мне этот образ раненой химеры, чьи знания, однако, могут спасти всю общину, знаком по определенным расистским представлениям. Типаж поэтессы Брандт — трагический мулат, бездомный, страдающий, чья двойственность парадоксальным образом несет в себе обещание гармонии. Как часто мне говорили, что я неправильная, невозможная, ненастоящая. Сомалийско-швейцарская меннонитка — да ну, глупость какая-то! И так же часто мне говорили, что все будут выглядеть как я, раз наступило новое время в благословенном королевстве, победившем расовые предрассудки.

Если быть меннонитским писателем означает быть химерой в культурном смысле, иметь разом сомалийские и швейцарские корни — в этническом, а быть меннонитской внучкой исламского шейха — в религиозном, то я уже даже не химера, а целый кубик Рубика. Эйкрон, Пенсильвания, 2001 год. Со всеми своими внутренними противоречиями я прошла ориентационное собеседование в Центральном комитете меннонитов и готовилась на три года уехать в Египет преподавать английский на общественных началах. Нужно было пройти антирасистский семинар в рамках проекта под названием «Путь в Дамаск», созданного для борьбы с укоренившимся расизмом в ЦКМ и самой церкви. Название проекта отсылает к тому самому драматичному эпизоду обращения апостола Павла, теме, красной нитью проходящей через мою поездку в Узбекистан пятнадцатью годами позднее. На семинаре нам показывают фильм, в котором говорится, что раса — социальная условность. Затем мы делимся на группы за круглыми столами, чтобы поговорить о том, как мы в собственной жизни сталкиваемся с привилегиями белых.

Заминка, молчание, укол смущения, неловкость. Руководитель семинара прекрасно помнит, что не все волонтеры белые. Нас, человека четыре или пять, сажают вместе и дают задание обсудить, как проявляется то, что мы не обладаем привилегиями белых. Расходясь за разные столы, мы с мужем обмениваемся унылыми взглядами. У меня предчувствие, что с заданием я не справлюсь. За столом я оказываюсь в компании суданца и негритянки из Филадельфии. Мы говорим о еде. Все это так странно — наша внезапная изоляция, наш отдельный круг. Жизненный опыт у всех настолько разный, что мы не знаем, с чего начать. А если бы и знали, все равно не понимаем, чего от нас хотят. Поэтому мы говорим о приходских пикниках. О курице.

На моей первой меннонитской писательской конференции в 2012 году меня поразило, насколько мало обсуждения там отличались от обсуждений на Конференции африканской литературной ассоциации, которую я посетила за год до этого. Все те же насущные и вечные вопросы, которые ставят ведущие писатели: кто мы, как мы представляем себя и свою культуру, куда мы идем? Каждое утверждение начинается с определения. Последовательное введение все новых. Обсуждения меннонитской литературы, такие же, как обсуждения литературы африканской или еврейской, обнаруживают самовосприятие меньшинства, переживания по поводу сохранения самобытности, памяти, выживания и сложностей, связанных с доминирующей культурой. В своей лекции 1976 года «О сущности меннонитства и искусстве литературы» Джон Рут утверждал: «Наши черные братья и сестры должны привыкнуть говорить, не стесняясь: „Черные прекрасны“. Кто с этим поспорит? Но слышали ли мы хоть когда-нибудь: „Простое прекрасно“?» Он развил эти строки следующей мыслью:

«Меннонитам не нужно… доказательство того, что и мы можем прославиться на литературном поприще и добиться коммерческого успеха. Нам не нужен свой журнал, как чернокожему населению, наподобие „Эбони“, в котором мы бы появлялись в дорогой одежде и на неправдоподобно мощных автомобилях, чтобы заявить о себе, позволяя тем временем торгашам, образно говоря, втюхивать нам масло для волос, распрямляющее наши „культурные кудри“, чтобы мы чувствовали себя полноценными американцами».

Какой бы ни была роль журнала «Эбони» в сообществе черных американцев в 70-е или сегодня, Рут подметил очень точно. Простое платье, внешний атрибут меннониток, являющееся их сознательным выбором, в данном случае можно сравнить с природными особенностями негритянского населения, такими как темная кожа и кудрявые волосы. Несмотря на образность языка, это сравнение призвано подчеркнуть простоту как раз на физическом уровне. Личность меннонита рассматривается в отрыве от духовной жизни верующего, которая подразумевает совершение личного выбора, хотя связана с происхождением. И «культурные кудри» тоже являются неотъемлемой частью человека, за них так же могут преследовать, они так же потенциально прекрасны и политически окрашены, как прическа в стиле афро. Мне нравится патетика Рута, его признание силы черного радикализма, как он ухватывает суть, как применяет к самому себе, будто зеркальное отражение. В то же время ясно, почему метафора так удачна: меннониты подобны чернокожим потому, что сами таковыми не являются. Сравнение основано на разделении: меннонитские «кудри» вовсе не подразумевают никаких кучерявых волос. В этом мне видится причудливая ирония, поскольку даже в 70-е черных меннонитов уже было значительное количество, в том числе и мой отец. Но если я в чем и убедилась при изучении меннонитской литературы, так это в том, что цифры — не главное. Ждущие, пока процент остальных рас достигнет критической массы для переустройства белого мира, обречены ждать до Второго пришествия. Потому что самоопределение зависит не от цифр. А от убедительности повествования. Когда я хочу найти истории о таких меннонитах, как мой отец, я обращаюсь к книгам не по писательскому мастерству, а по миссионерской работе, ведь большая часть меннонитов во всем мире не столько становятся героями историй, сколько читают их.

И все же эта музыка, этот труд, это творчество продолжаются. Думаю о канадском поэте сомалийского происхождения Махмуде Сиаде Тогане, стихотворение которого «Пищевод» появилось в сборнике «Пятьдесят лет, пятьдесят рассказов: меннонитская миссия в Сомали, 1953–2003». Полуэлегия, полусказка, оно начинается с печального рассказа о разрушитель ной гражданской войне и политических неудачах Сомали в целом, а в частности поэт скорбит об убитом в Могадишо в 1962 году меннонитском проповеднике Мерлине Расселе Гроуве. Как пишет Тогане, сомалийцы не усвоили меннонитского «урока мира». Однако в стихотворении «Пищевод» кет однозначного противопоставления мирных меннонитов воинственным сомалийцам: по мнению автора, «послание Христа / не так уж и отлично / от слов Виил-Ваала / наставившего люд / в предавние года». Далее следует рассказ о мифическом сомалийском правителе Виил-Ваале, в котором он учит слушателей, что пищевод, часть туши животных, которой вечно пренебрегают, на самом деле должен бы почитаться, ведь он доставляет питание всему телу: «Пищевод — символ самоотверженности». Иллюстрируя таким сомалийским примером учение меннонитов, Тогане объединяет две традиции, в которых ценностями являются самопожертвование и мир. «Пищевод» также связывает две модели религиозного опыта, находя «лучшее определение ислама» в меннонитском гимне:

Смирения полон, в покое душа,Я счастлив и весел под покровом Творца.

«Пищевод» — стихотворение на тему бескорыстия, оно источает человеколюбие, распространяет идею братства на меннонитов, для которых стихотворение и писалось. И все же утверждение о том, что традиционные представления сомалийцев и мусульман ничем не отличаются от представлений североамериканских анабаптистов, предполагает, что в учении меннонитов о мире не все можно принять так легко и просто. В стихотворении говорится, что мы тоже суть учителя, у нас своя правота, мы понимаем жертвенность и смирение так же, как вы. Тогане посвятил свою работу Мэри Геман, меннонитке, учившей его английскому: «Той, что выучила сего Калибана[90] в диких лесах Махадая[91]».

«Пусть унесет чума обоих вас и ваш язык»[92]. Калибана вряд ли назовешь образцовым примером межкультурной коммуникации. И именно голос Калибана слышится со страниц книги Тогане «Бутылка и бушмен», опубликованной в Канаде в 1986 году. В книге с подзаголовком «Стихи блудного сына» есть стих под названием «Калибан», эпиграфом к которому стали знаменитые шекспировские строки: «Меня вы научили говорить / На вашем языке. Теперь я знаю, / Как проклинать, — спасибо и за это». Появляется в стихотворении и Мэри Геман: поэт вспоминает, как «мисс Геман, миссионерка / меннонитов и учитель, мурлыкала: / вам сколько лет?». Он вспоминает, что повторял за ней, а одноклассники его «утопили в унизительном смехе», потому что в его произношении английская фраза звучала похоже на сомалийское «Кто напукал?». «Однако же теперь, — заключает острый на язык и неунывающий новоявленный Калибан, — я через этот самый нос ворчу, молюсь, кричу».

Из нижней части тела к верхней, от зада к носу, от того, что создает запах, к тому, что от него морщится. В стихотворении обучение представлено как метод перехода от срамного места к «тому великому и чистенькому» королевству носа. Этот переход происходит и посредством языка: тело должно измениться, чтобы суметь извлекать неизвестные прежде носовые звуки. И поэт добивается успеха: он не просто выучивает английский, но и может сочинять на нем стихи.

Впрочем, тело только это и может. Физическое изменение, освобождающее место для звуков иностранного языка, указывает на вторую — невозможную — метаморфозу: переход к белому телу. «Бутылка и бушмен» представляет собой историю тела, терпящего поражение как в попытках найти свое место на расистском христианском Западе, так и в борьбе с алкоголизмом. Для поэта эти проблемы неразделимы «Я купился на лучшее, что мог предложить их мир», — пишет автор во вступительном стихотворении «Библия и бутылка». В новом миропонимании героя, которое тот усваивает из Библии, он разом и Квикег[93], и Пятница, и Калибан, он видит себя в каждом известном дикаре английской литературы. С упоением предаваясь пьянству и изучению английского языка, он уже не мыслит себя без них. В «Возвращении бушмена» мы видим человека, который за время своего пребывания на Западе превратился во «второго по толщине во всем Могадишо» (намек на коррупцию, потому как самым толстым считается Мохаммед Сиад Барре[94], диктатор, против которого Тогане выступал десятилетиями). «Блудный сын» теперь выделяется из толпы «гонимых голодом сомалийцев», он больше не один из них. Не признают его за своего и в среде американских негров, на что он жалуется в «Письме в Гарлем»: «Я не дикарь / И не скачу по веткам обезьяной. / Я не боюсь Тарзана, / Как белые в кино показывают рьяно».

Если поэт — гарлемский бродяга, белые меннониты отвергают его еще сильнее. В «Боге белого человека» Тогане вспоминает образ Христа с бледной кожей и светлыми волосами и вопрос миссионеров: «Был бы ты белым / белее / намного белее снега?» «Зови меня ДУ-ХУ-ЛОУ», парирует герой, имея в виду свое прозвище, «ведь я черен, как ДУ-ЛО!» Крики, ругательства и туалетные шутки здесь противопоставляются культуре и религии белых. Натертым «ногам бушмена» тесно в европейской обувке, так что поэт «бредет по белой цивилизации / подобно верблюду навстречу фата-моргане».

Неблагополучные, изломанные, грубые. Стихи о бесприютном теле. «Бутылку и бушмена» Тогане нельзя было не включить в «Пятьдесят лет, пятьдесят рассказов». Эти стихи показывают другой аспект сомалийского меннонитства. Люто едкие, но в своей искренности — совершенно бескорыстные. Стихи пищевода.

И я помню, как поэт Тогане, который для меня был просто дядей Тогане, приходил в наш дом, когда я была маленькой. Помню его дребезжащий смех у задней двери. Как он отряхивал снег с ботинок, посмеиваясь над нашей зимой в Нью-Джерси — не чета ледяному блеску его монреальской зимы. Дядя Тогане был человеком знатным: знатный голос, знатная борода, знатный живот. С его приходом дом наполнялся запахом соуса для спагетти, который он часами томил на кухне в самой большой из маминых кастрюль. Дядя Тогане наготавливал больше, чем мы могли съесть, и отпускал шуточки на тему кулинарных преимуществ итальянского колониализма. Именно из-за соуса для спагетти итальянцы были лучше британцев[95]: эти оставят на память о себе разве что комплекс неполноценности да банку консервированного горошка. Он со смехом звал нас с братом подойти и давал попробовать томатный соус с кончика ложки — воистину лучший в мире. Дядя Тогане не был похож ни на кого в нашей большой семье: ни по папиной линии, ни по маминой. Когда я была маленькой, семья представлялась мне сплошным облаком полуразмытого добросердечия и хороших манер, с легкой, но неискоренимой привычкой выносить суждения обо всем на свете Когда к нам в гости приходили родственники — были ли это швейцарские меннониты или сомалийские мусульмане, — я поднималась к себе в комнату, чтобы поменять шорты на юбку. Во главе стояли старейшины, не признававшие хип-хопа и тратившиеся разве что на сахар и кофе. Никто из этих мужчин не заглядывал к нам на кухню, за исключением дяди Тогане. Они не умели так жестикулировать, ступать так тяжело, так рассмешить или рассердить моего отца, они не вступали в крикливые перепалки. Лишь позднее, когда я уже начала повнимательнее присматриваться к своей семье — к тем, кто возносил молитву перед трапезой, и к тем, кто раскатывал молитвенный коврик у камина, к тем, кто был нашим кровным родственником, и к тем, кто им не был, как дядя Тогане, — только тогда я по-настоящему разглядела характер его дружбы с папой.

Махмуд Сиад Тогане

Я увидела, что их свели вместе любовь к поэзии и опыт мен нонитской жизни. Оба были новообращенными. Оба учились в меннонитских школах. Много лет спустя, когда я брала у Тогане интервью, он сказал, что меннонитское вероисповедание в значительной мере обогатило его поэтическое творчество, а самого себя он называет мусульманским меннонитом или муменнонитом. О нем пишут в книгах о миссионерстве, но не о поэзии. Он оказался в положении между «и/и» и «или/или». И все же он один из нас. Арни познакомился с Тогане в Сомали. Играя в имена за ужином в ресторане, я использовала в том числе имя Тогане.

Меннонитская литература — мое страстное увлечение. Сама я пишу книгу под названием «Анабаптистское видение». Редактирую сборник «Современная меннонитская литература». Предложила издательству заказать мне книгу по итогам международного писательского семинара на следующем Всемирном съезде меннонитов. Редактирую антологию меннонитской литературы, в которую входят в том числе стихи Махмуда Сиада Тогане, в которой меннониты с небелой кожей не упоминаются в скобках и в которой преобладающее большинство не рассматривается как частный случай. В этой книге словосочетание «поистине международный» не означает «американский и канадский». В ней отражена значимость «Трех меннонитских поэтов» — небольшого сборника, опубликованного в 1986 году, в который вошли произведения американки Джин Янцен, японца Ёрифуми Ягути и канадца Дэвида Уолтнера-Тэйвза[96]. Рецензент «Трех поэтов» указал, что решение «втиснуть Ёрифуми Ягути в сборник представляется по меньшей мере натянутым», что «нам говорят, что Ягути — меннонитский священник и некоторые его стихотворения касаются пацифизма, однако из самих стихов совершенно не следует, что Ягути придерживается меннонитской веры». Я редактирую антологию под названием «Быть меннонитом». Готовлю к выходу книгу «Три тысячи меннонитских поэтов». И в этой книге «невероятное разнообразие» не сводится к амишам, евангелическим братьям-меннонитам и Меннонитской церкви генеральной конференции. При чтении этой книги ни у кого не возникнет впечатления, что меннониты других рас исчезли с лица земли. Не придет внезапного осознания, что все эти «новые меннониты» с необычными именами в сборнике — белые. Комок не подступит к горлу, мурашки не побегут по коже. Зато ясно будет слышен голос Махмуда Сиада Тогане, говорящего библейским языком:

Нет, не хочу писать.И не могу.Как мне писатьо жизни песни,ее печали,красоте,о мерзостии страсти,о тщетена языке колена иноземцев?

Нет, я не хочу писать. И не могу. Как мне писать? Столько тоски по дому! Думая о меннонитской литературе, я вспоминаю один гимн нашей диаспоры, в котором чувствуется пульс скитаний людей, лишенных дома, рассеянных по свету, песню о невозможности петь. Я думаю о меннонитском творчестве как о стремлении к обителям Отца Небесного, которое разрывает даже оковы дисциплины. Ощущаю устремление к Небу, превращающееся в потребность в языке, который был бы услышан, тоску по народу, который остался там. Нужда в убежище и есть убежище. В этой песне плачут о доме, а в конце плач и становится домом. В Ак-Мечети Герман Янцен писал: «Когда у меня еще была цитра, я любил петь „Песню о доме“»:

Ich möchte heim, mich zieht’s dem Vaterhause,Dem Vaterherzen Gottes zu;Fort aus der Welt verworrenem GebrauseZur stillen, sanften tiefen Ruh’.Mit tausend Wünschen bin ich ausgegangen,Heim kehr’ ich mit bescheidenem Verlangen,Noch hegt mein Herz nur einer Hoffnung Keim:Ich möchte heim, ich möchte heim!Я так хочу домой! Но дом Отца вдали.Сердечно примет Он меня,Когда от грешной я землиВ обитель вечную взойду согреться у огня.Отринув тысячу соблазнов, не жалею,Теперь иду домой. Смиренно я лелеюНадежду в сердце на покой:Как я хочу домой, как я хочу домой!

Герман Янцен со своей цитрой в белых стенах Ак-мечети. Такие резкие тени. Рубаха застегнута по самый ворот. Так же скорбит и Тогане: «Седьмой уж год печали, как я покинул дом». Лейтмотив потери красной нитью проходит через всю меннонитскую поэзию. Джефф Ганди признается: «Я уроженец этих мест, а все же я не дома». Грустит Сара Классен: «Вздохнем вечерами о потерянном рае». Джин Янцен смотрит, как ее отец плачет «не по дому, а по его утрате». Исстрадавшийся герой Патрика Фризена задается вопросом: «Но как мне вернуться домой?» А я вам скажу, как вернуться. Через писательство. Как выражается Ди Брандт, «писательство, возвращающее домой». Я обдумываю это за рулем по пути на Седьмой съезд писателей-меннонитов во Фресно в Калифорнии. Вокруг золотистая выжженная равнина. По шоссе идут здоровенные грузовики. Искрится пыль. Я думаю — я надеюсь, — что мы его не упустим. Не упустим шанса разобраться, как много общего у меннонитов, разделенных самой непреодолимой из границ — границей кожи. Я поворачиваю на стоянку отеля «Бест Вестерн»: я возвращаюсь домой! Беру заламинированный бейдж с именем и наконец оказываюсь в месте, где не надо никому объяснять, кто такие меннониты, где можно расслабиться в кругу тех, кто верит в нашу значимость. И надо же, кто-то меня узнает, хотя я не помню, чтобы мы встречались. Может, я этого человека никогда и не видела, а просто он знает моих родителей. Он улыбается по-доброму, а о доброте забывать нельзя, это основа основ! И, улыбаясь по-доброму, незнакомец спрашивает:

— Вы бегунья?

— Нет, — смущаюсь я, оглядывая свое платье и туфли.

— Нет? — переспрашивает он. — Я просто подумал, у вас, наверно, есть какие-то восточноафриканские гены.

Нет, я не бегунья. Я писатель. Потому я и здесь.

Ich möchte heim, ich möchte heim!

Ходатаи

Возвышающаяся на искусственной насыпи, окруженная стенами цитадель Арк, некогда служившая резиденцией эмира, является самой высокой точкой Бухары.

— Она называется Арк, — Фрэнк ищет глазами подтверждения Усмона. — Убежище!

Усмон соглашается[97]. Сюда пришли предводители меннонитов в поисках Остенгейма, своего «дома на Востоке», и ходатайствовали о том, чтобы им выделили место. Они должны были пройти этим же коридором мимо решетки, через которую видна тюремная камера. В длинном наклонном коридоре немного теряешь равновесие, как будто мы и правда в трюме корабля. Мы идем по проходу, его полутьму разрезают через равные промежутки бьющие сквозь окошки-бойницы лучи света, в которых кружится пыль. Мимо, смерив нас взглядом и перешептываясь, проскальзывают две девицы, наряды которых напоминают выдающиеся образы Ирины Шариповой: умопомрачительные шелковые рукава, высокие каблуки, вышитые тюбетейки — дуппи. Мы проходим в зал приемов — открытый двор, утопающий в солнечном свете.

Крепость Арк, Бухара

— Жара дает проникнуться атмосферой, — говорит Эвелин, тяжело дыша.

Мы рассаживаемся на каменных ступенях. Укрыться от палящего солнца негде, разве что под галереей, где восседал на троне эмир, принимавший просителей. Именно такие мгновения я пытаюсь уловить в истории переселения в Среднюю Азию: моменты беззащитности, когда у путников не было ничего. Я хочу уловить их в точности такими, какие они есть, в этом вездесущем солнечном свете, не пытаясь прикрыть их мыслями о швейных машинках и немецкой приверженности к порядку. Прямо здесь стояли в своих шляпах те люди, обливаясь потом. Представляю, как они проходят, чуть шаркая по камням, напоминая в своих черно-белых накидках неведомых темных птиц или саранчовых скворцов, за которыми мы здесь наблюдаем: они единственные живые существа в тишине этого двора. Гнездящиеся в нишах ложных дверей птицы сами здесь иноземцы, их родина — Афганистан.

Когда перед поездкой я дала другу почитать свои заметки, он раскритиковал мое видение служения меннонитов за границей.

— Меннониты думают, будто они сами по себе — дар Божий человечеству. Вот если бы они английскому учили или дамбы строили, тогда другое дело.

Я тогда не смогла ему объяснить то, что хорошо поняла сейчас, — связь между темой служения и тем, что студенты моей альма-матер называют «меннонитской стеной». Не смогла объяснить, что представление о том, как белые облагодетельствовали весь остальной темный и неразвитый мир, не только влияет на нас за границей, но и наполняет наши школы и церкви. Оно заставляет учеников моего колледжа с другим цветом кожи ощущать себя самозванцами, получателями подачек. В мое время было то же самое с однокурсниками, которых я видела в Союзе чернокожих студентов или Международном студенческом союзе, где мы неловко пытались подавить смешки и пререкания, чтобы почувствовать себя одними из них. Такие студенческие союзы объединяли непризнанных толком детей меннонитской истории, эти молодые люди попадали в колледж волею случая. Где-нибудь в Белизе, Чикаго, Индии или Зимбабве кто-то из родственников такого ученика встречал на жизненном пути меннонита. И даже если это знакомство произошло несколько поколений назад, именно этой истории и объясняли, как такой студент оказался в меннонитском колледже, чтобы получить милостиво преподаваемые ем; передовые знания и перспективы. Я помню фотографию папы в этом самом колледже, на которой он с улыбкой держит новорожденную меня.

Мне и самой трудно выйти за эти рамки. У нас дома весь драматизм североамериканских благодеяний бедным странам можно было наблюдать за семейным ужином. Одна сторона моих близких, представленная друзьями, родственниками, учителями и прихожанами, частенько давала мне понять, что другой стороне, представленной отцом, несказанно повезло, что он попался на пути меннонитам. Этот лотерейный билет позволил ему выбиться из неграмотного пастуха в американские профессора! Помню, как все в нем напрягалось, когда ему краем уха доводилось услышать подобные рассуждения. Помню, как клокотал в нем гнев, как тяжелели веки и он цедил: «Я бы и сам не пропал».

Крепость Арк, Бухара

Помню, что он никогда мне не объяснял, почему ушел из Меннонитской церкви, почему не ходил в храм и не ездил на большие семейные — по маминой линии — сборы в солнечных лагерях с непременными песнопениями, блинчиками, настольными играми и молитвами. Помню, как позже, уже во время работы в Центральном комитете меннонитов в Южном Судане и Египте, нас учили правильно говорить о своей работе: никогда не называть ее «благотворительностью», а говорить о ней как об обмене, в котором мы, волонтеры, получаем гораздо больше, чем даем. «Днем и ночью нас окружают люди невероятно дружелюбные, радушные, готовые помочь!» — пела я в интервью одному меннонитскому журналу. И не врала. Но обмен все-таки не был равноценным, и как раз поэтому, как мне кажется, следовало не заявлять о равенстве, а немного смирить себя сказать, что мы получаем «гораздо больше». Мы как преподаватели английского приносили с собой язык международного общения, современный инструмент. В других местах волонтеры ЦКМ привозили лекарства, врачевали раны, копали колодцы. Мы несли с собой развитие, главную ценность нашего времени, великую мировую религию, а взамен получали опыт. В попытках не афишировать свои возможности, свести к минимуму собственный дискомфорт мы сыпали восторженными похвалами насчет того, как справляются с жизненными трудностями бедные слои, совершенно забывая о личном материальном развитии, упоминание о котором в каком-то смысле казалось табуированным. Никто мне никогда не говорил, как повезло моей маме за семь лет преподавания английского в Сомали получить опыт, который позволил ей по возвращении в Штаты выстроить успешную карьеру преподавателя английского как иностранного. Никто не тыкал меня носом в годы волонтерской работы, которая в итоге привела меня в собственный профессорский кабинет, совсем как моего отца. Но ведь за двенадцать лет в Египте и Южном Судане я отточила свой арабский, без которого не написала бы докторскую по арабской литературе. Работа в ЦКМ дает пропитание моей семье, благодаря ей я оплачиваю наши медицинские страховки. В Южном Судане, где не было интернета и не на что было отвлекаться, мы с мужем оба написали по роману. За мой дали премию, а аванс за его покрыл первоначальный взнос за наш дом. И это только самые очевидные примеры того, как служба обогатила нас.

В музее Арка среди стрел и древних монет я задерживаюсь у пустующего стула смотрителя. Со спинки свисает розовый платок, рядом на полу стоит красная чашечка чая, от которой в этом помещении с климат-контролем идет пар. Похоже, ее владелица только что вышла и может вернуться в любой момент. Я в задумчивости стою у этих вещей, которые, кажется, до сих пор хранят присутствие хозяйки. Кроме них волнение в душе вызывает у меня еще только один экспонат — заржавелый железный замок, который кто-то давным-давно снял с ворот, чтобы пустить незнакомцев.

La vie immédiate[98]

Элла Майяр уехала из Ак-Мечети. Оставляя позади стайку школьников, она направила велосипед в город. Колеса увязали в песке. На всю Хиву имелось всего три велосипеда, Майяр одолжила свой у русского почтальона. Она неслась во весь дух, ликовала, бешено крутила педали, проносясь по рынку, чуть не влетая в жестянщиков и распугивая детвору. «Народ смотрел с восхищением, а я так гордилась, будто сама изобрела этот драндулет». Как же меня раздражает эта Элла Майяр! Со всей этой ее скоростью, высокомерием, псевдонаукой, мерою, которой она мерила всех вокруг, непоколебимой уверенностью, с которой замеряла головы, убежденностью, что мир существует для ее развлечения. Хочется ее встряхнуть за плечи. Хочется вскочить на багажник ее велосипеда. Хочется проехаться сзади, ухватив ее за талию. Так весело визжать, катаясь на велике, нестись во весь опор, чувствуя себя победителем! Да, я бы отправилась с ней. Не хочется мне всех этих серьезных чувств. Такой день чудесный! Крупные головки подсолнухов стоят, вытянувшись по стойке смирно, все черные от спелых семечек. Тарахтят тракторы среди пышных ржаных полей. К стенам некоторых домов прибиты огромные рога горных баранов, черные и ребристые, как низ у руля машины. В полях нежные оттенки гигантских маков кажутся свежими как никогда. У части их семена такие сухие, что по вкусу напоминают пыль; у других — тонкий вкус арахиса.

Кем была Элла Майяр? В ее парусиновом мешке лежали одежда, горные ботинки, четыре кило хлеба и два — сахара, еще пара килограммов риса, чистое белье, словарь — и все это не считая спального мешка на подкладке. В вещмешке Майяр везла газовую горелку, пленки и фотоаппарат, непромокаемый плащ, аптечку, носки, спальные принадлежности, масло, чай, мед, килограмм овсянки, два кило яблок, сковородку, которую она брала с собой везде, и трубку для вечеров в одиночестве. Здоровая, молодая, крепкая. Ела всегда впрок. Одна из ее временных спутниц вспоминала: «Возмутительно! Элла ест больше мужчин!» Элла Майяр только смеялась. И распевала во весь голос швейцарские песни. Только их она и знала и таким образом иногда давала выход переполнявшим ее чувствам. О принятии душа она писала: «До чего же хорошо после страшного пекла почувствовать на коже ледяную чистую воду, поступающую прямо с окрестных пиков». Сорвиголова, лихая, как рыцарь из баллады, Элла Майяр не боялась ничего, кроме того, что власти могли не пустить, а деньги — кончиться. Она не боялась сорваться со скал или оказаться изнасилованной где-нибудь в полях. Она отмечала, что к худшему подготовилась, положив в аптечку лекарство от сифилиса. Худшее, что могло с ней случиться, — заразиться сифилисом от насильника, сломать ногу в овраге и подхватить туберкулез в ночном поезде на Фрунзе.

«Веселье! Мы несемся вниз по склону, останавливаясь на каждой поляне с эдельвейсами, распускающимися на черной земле». Элла Майяр — как молния, чистая энергия. Человек новой эпохи.

Современная женщина. Хотя она нередко путешествовала со спутниками, свою книгу она назвала «Туркестанское соло».

Элла Майяр

Только возьми, возьми меня с собой, не оставляй! Представляю, как я могла бы путешествовать по Туркестану с Эллой Майяр, как мы бы обходили долины по горным хребтам, жевали молодые сосновые веточки, запах которых наполнял бы вечерний воздух. Сказать, что я хочу быть современной, — значит сказать, что я хочу в поход, хочу приключений, хочу быть счастлива. Пойдем вместе, Элла Майяр, и я буду звать тебя твоим прозвищем, Кини. Вместе будем смотреть, как пасутся верблюды, белые, кажущиеся ненастоящими, будто покрытые инеем. Заночуем в юрте, будем любоваться звездами через отверстие в крыше, набираться впечатлений для твоей книги фотографий La vie immédiate. «Сама жизнь», прямая, настоящая, поражающая простотой. Ночь холодна. Остаются только янтарные отсветы костра. Сияют вдалеке звезды, будто со дна сказочного колодца. Ты печально размышляешь над будущим советской Азии, где большевики пытаются загнать кочевые народы в колхозы. Хотела бы я отправиться с тобой, но мне не преодолеть этот путь, от которого захватывает дух, путь, на который с печалью смотришь с высоты истории, как с горной вершины. Я не могу обращаться с коренными жителями этих мест, как ты, со снисходительной, очаровательной, покровительственной ностальгией, потому что мой собственный папа и дядя Тогане, кипятящий чай на кухонной плите, тоже к белым не относятся. Для меня «обратиться к коренным» — значит представить себе кухню моего детства, керосиновый обогреватель на бледно-зеленом линолеуме. Вот бы мне только убедить тебя посмотреться в это зеркало! Ведь папа и дядя Тогане во многом на тебя похожи, Кини: они принадлежат к тому же племени, что и ты, — племени скитальцев, поэтов, добровольных изгнанников, людей, ищущих чего-то другого, чего-то, что вечно ускользает; тех, кто не боится жить, не строит свою жизнь по правилам, не боится нового. Они из тех людей, которые, вопреки ожиданиям, становятся христианами, профессорами истории и знатоками итальянской кухни. Они разделяют твою страсть к томительному отсвету непредвиденного, к тому, как пережитое может потрясти душу. Однако они не разделяют, не могут разделить твою надежду на то, что местные мужчины никогда не изменятся, что местные женщины так и будут всегда собирать хлопок в долине между Самаркандом и Бухарой или смеяться в выцветших халатах с подолами, доверху наполненными крупными «снежками», пока ты их фотографируешь. Моему отцу и дяде не понять твоей мечты о том, чтобы коренные жители поддерживали примитивный уклад в угоду белым, только ради своего рода заповедника времени. Да и как бы они могли? К тому времени, когда я возвращалась из школы, они уже уезжали куда-нибудь на машине, оставляя у плиты заваренный чайный пакетик.

Дорогая Кини! Засыпая при свете звезд, ты писала свою первую книгу. Годы спустя в Бегуме, что к северу от Кабула, ты уже не спеша напишешь в другой книге: «Я перестала гордиться тем, что своими же усилиями превратила мир в детскую площадку».

Мечтатели

В мавзолее Саманидов, здании с девятивековой историей, кирпичная кладка которого напоминает искусное плетение, мы с Холидом беседуем об утопиях и мечтах. Стены украшены россыпью символов — мусульманских, христианских, иудейских, зороастрийских. Кресты и звезды соединяются, встраиваясь друг в друга. Меня озаряет догадка. На мой вопрос Холид отвечает утвердительно: да, как только распался Советский Союз, Таджикистан потребовал вернуть великие города, Самарканд и Бухару, оказавшиеся на территории Узбекистана. До разделения на советские республики с национальными названиями этот регион населяло множество этнических групп, говорящих на различных иранских и тюркских наречиях. «Сколько же языков!» — восхищался Герман Янцен. Хотя тюркоязычное население, которое потом будет называться узбеками, составляло большинство на территории современного Узбекистана, они преимущественно жили в деревнях, тогда как Самарканд и Бухара были городами персидской культуры, населенными ираноязычными таджиками. И как странно, что в советские годы регион разделили и дали частям национальные названия как раз потому, что смело мечтали подняться над этническими различиями, преодолеть «границы кожи». Я читала, что стратегия и Ленина, и Сталина состояла в том, чтобы предупредить возможные национальные бунты путем предоставления этническим меньшинствам Советского Союза определенных форм государственности, таких как границы и языки.

Так что в одном месте развивались бок о бок два представления о родине — национальной и советской.

Я рассказываю Холиду о флаге Сомали, на котором изображена пятиконечная звезда, символизирующая мечту о единении пяти регионов Сомали, ныне безнадежно разобщенных.

— Так ты говоришь «у нас»! — восклицает Холид.

Видимо, я рассказывала о проблеме, говоря от первого лица во множественном числе.

Холид радостно подмигивает, он меня подловил.

— Значит, на первом месте Сомали, а Америка — на втором, — говорит он, погрозив пальцем.

Я тоже смеюсь, объясняю, что в обоих случаях говорю «мы». Никогда не знаю, как люди отреагируют, примут ли они это, но да, я и правда сказала «у нас». Да, я так говорю.

Небольшие отверстия в стене пропускают свет, лучи падают в форме лун и крестов. Холид интересуется, ношу ли я арабское имя Сафия, что значит «чистая», или греческое София — «мудрость». Отчасти таким образом он спрашивает, исламское у меня имя или христианское.

— Ни Сафия, ни София не подходят для описания, — отзеркаливаю его недавний ответ.

Мавзолей Саманидов, Бухара

Наш разговор напоминает Холиду о тех, кто оказался на границе двух миров, и он рассказывает о временах до советской власти, коротком периоде расцвета джадидизма — реформистской философской школы Средней Азии. На рубеже веков молодые интеллектуалы, большая часть которых родилась еще при генерал-губернаторе фон Кауфмане, собирались в чайханах, издавали газеты, преобразовывали начальные школы, обучая детей читать методом более простым и современным. Прирожденные реформаторы, они верили, что прогресс — для них, что будущее — за ними. Они носили европейские костюмы и галстуки, широкие халаты, каракулевые папахи. Среди них были поэты, учителя, философы, историки, фотографы, картографы. Большинство потом сгинуло во время сталинских чисток. Мне запомнился один — поэт Файзолла Равнаки Махмуд Ходжаев Шахрисабзи, родившийся в Шахрисабзе в 1892 году. В молодости его назначили «кади», то есть судьей, города, но после упразднения шариатских судов при новой советской администрации он мыкался с места на место. Во время «большого террора» спрятал свою уникальную библиотеку, включавшую богословские книги, суфийские трактаты и сборники поэзии. Многие он сам переписывал, другие литографиями распространялись по России, Индии и Ближнему Востоку. Поэту пришлось перебраться в Таджикистан, где он перебивался случайными заработками и практиковал народную медицину. В 1950-х годах он вернулся в Шахрисабз, где и провел остаток жизни за написанием статей о суфизме, преподаванием поэзии, чтением Корана, каллиграфией и лечением больных, притом с большим успехом, на основе знаний, почерпнутых из средневековых манускриптов.

Купол мавзолея Саманидов

В этом пространстве, которое вмещает в себя так много в своей графичной неподвижности, мне кажется, должно быть место для всего: символов тысячи верований, ревнителей и реформаторов, всех живых и даже почивших. Усмон покапывает на отверстия, проделанные по центру в двух противоположных стенах кирпичного здания. Считалось, что правители династии Саманидов остаются у власти еще сорок дней после смерти, и в это время им можно подавать прошения, просовывая их в отверстия. Мне на ум приходят слова sasa и zamani на суахили, которые можно приблизительно перевести как «сейчас» и «потом», и я размышляю о том, что на какое-то время мертвые остаются с нами в sasa, сейчас, перед тем как уйти навсегда в zamani. Ах, если бы можно было удержать их с нами подольше! Я бы вырвала эту страничку из своей записной книжки, скомкала ее и вложила между кирпичами. А саманидские шахи, пребывающие меж жизнью и смертью, прочли бы. что я попробовала масло из тех подсолнухов. Что ощутила вкус маковой пыли. Мы выходим полюбоваться богатым вересково-серым орнаментом здания, поблескивающей от соли, будто слегка припорошенной снегом кирпичной кладкой. Здесь когда-то было древнее кладбище, но в советские годы на его месте устроили парк развлечений. Теперь небо здесь прорезает колесо обозрения, подобно зороастрийскому символу солнца.

Мы движемся по необъятной степи, заросшей саксаулом, пыльнозеленым растением, которое более века назад меннониты использовали как топливо. Бледные ветки причудливо сплетаются на песке. При свете, падающем из окна, я делаю простейшее упражнение по немецкому — с помощью словаря в телефоне с трудом продираюсь через первую страницу «Тоски по отчизне», романа, который так вдохновил Клааса Эппа. Инструменты у меня современные, а вот язык оригинала и контекст архаичные.

Так начинается роман, с чувством. И уже здесь возникает образ невесты.

Перед нами главный герой, Евгений, и его родители. Молодой человек только что видел пример нетерпимости: священника наказали за то, что он похоронил меннонитку, иноверку, на церковном кладбище. Умершая доставила хлопот: она тайком пересекла границу, поселилась не на своей земле В ответ ка бессердечие властей, желающих держать границу на замке свое сердце Евгений готов распахнуть, оно вынуждает его расстегнуть пуговицы.

Я должен дать выход / выпустить гнев/чувства/досаду/эмоции. Родители реагируют на эту вспышку глубокой, невысказанной, даже немного пугающей радостью, которая придает всей сцене значимость, сравнимую с обрядом инициации. Отец смотрит так, будто хочет спросить:

Мать продолжает смотреть во все глаза, но не говорит ни слова, пока в итоге не восклицает:

Евгений начинает тосковать по отчизне. Он буквально сваливается с этим, как с простудой. Тоска его гложет, как лихорадка. Через всю сцену тянется женский образ: отец смотрит на Евгения как мать, воображаемая девушка, мертвая меннонитка. Телу становится тесно под одеждой. Пришло время, он вошел в возраст. Так сексуальное пробуждение получает духовное выражение. В то же время это и момент этического взросления. Евгений впервые познает несправедливость, он потрясен, как бывает при влюбленности.

Название Das Heimweh можно перевести как «тоска по дому» или «ностальгия».

Вот в каких обстоятельствах Евгений покидает отчий дом.

Дебри готического шрифта. Читать получается с трудом. Однако на данный момент роман на английский не переведен.

Чеслав Милош[105] писал: «Язык — единственная родина». Однако для многих из нас родина лежит по другую сторону языкового барьера. Архивы хранят нашу историю в письмах, а мы не можем их прочесть. Бабушки-дедушки говорят в соседней комнате, но на иностранных языках.

Что ж, остается одно — устроить себе родину на том языке, на котором говоришь сам.

Возможно, вот только Евгений ищет совсем иного. Он покидает семью в поисках того единственного Дома, где встречаются все, откуда никого не гонят, где все говорят на одном языке, где могилы разжимают вечные объятья.

Адорно писал: «Есть определенная добродетель в том, чтобы не чувствовать себя дома как дома».

Евгений ищет место, не привязанное к языку. Мир его тяготит. Бытование ему опротивело. Ему нужно на воздух. Он впадает в философское состояние, которое Хайдеггер называет Heimweh, тоской по дому.

Я вдруг поняла, что, делая свое «простейшее упражнение по немецкому», процитировала немецких философов Теодора Адорно, которому пришлось эмигрировать как еврею, и Мартина Хайдеггера, члена нацистской партии. Это возвращает меня к вопросу о национальности и родине. Приходится прерваться на обед: по салону автобуса передают бутерброды, маленькие зеленые яблочки, по-зимнему холодная мякоть которых темнеет от одного укуса. А за окном покрытые саксаулом равнины постепенно переходят в розоватые гофрированные барханы Кызылкума. Местами песок еще разрезают прожилки саксаула и узкие заливы моря, оставшегося позади. Тени теряют резкость, воздух подергивается пеленой, когда ветер поднимает в блеклое небо дымку мелкого песка. И я думаю обо всех, кто не нашел на земле дома: заключенных, сосланных, депортированных. Думаю о Шахрисабзе — Шахрисабзе как образе и историческом, реально существующем месте, где в 1943 году скончался писавший на идише поэт Лейзер Вольф. Родился он в Вильне, был сооснователем литературного объединения «Юнг Вилне». Работал галантерейщиком. Первое его стихотворение называлось «Зеленеющая радость». В 1930 году он попытался побить мировой рекорд, написав за месяц тысячу и одно стихотворение. В 1941-м его вместе с другими польскими евреями депортировали[106] в Шахрисабз, где он голодал в течение двух лет и умер от истощения, занимаясь плетением канатов. Незадолго до смерти он записал: «И я отправляюсь по следам Лейзера Вольфа, величайшего ничтожества XX века». Мне становится тесно в груди. Мне бы на воздух. Я не выношу этих убийственных границ. Мне нужны единение, отвага женщин и детей Ак-Мечети, тот клич толпы: «Всех или никого!» Пусть он ширится, как пустыня, пусть этот пламенный клич обойдет всю землю. Окончательное изгнание ак-мечетских меннонитов — почти апокалиптическая сцена, мир рушился на их глазах, но это и разожгло стремление стоять горой за каждого. Когда на кону было выживание, община действовала слаженно, как единый организм. Это и требовалось? Размышляю об историке Дипеше Чакрабарти, который в очерке «Климат истории: четыре тезиса» описывает потенциал солидарности, возникающий при угрозе разрушения окружающего мира, «универсалию, рождающуюся при коллективном предчувствии катастрофы». Он пишет, что кризис планетарного масштаба может наконец нас сплотить. Не знаю, прав ли он, но осознаю желание, стремление, которое вдохновляет авторов литературных антиутопий и последователей эсхатологических культов, томление по силе, способной объединить людей. Мы вовсе не призываем катастрофу на наши головы, но мы не понимаем, как взяться за руки. Вот если бы мир загорелся этой идеей! Тогда бы отпали вопросы о национальности и родине, мы бы забыли о неравенстве, не были бы вынуждены бороться за справедливость. Отходя от умершей меннонитки, Евгений сталкивается с дилеммой и потому обращает взор на духовное понимание отечества, которое некоторые зовут Царствием Небесным, а Чакарабарти называет «отрицательной всеобщей историей».

«И слова сии, как молния, прошли мне в душу, и я тогда же почувствовал тоску по отчизне».

Другие пустыни, другой результат

Расскажу историю своего появления на свет. В 1953 году в Могадишо, столицу Сомали, прибыла первая меннонитская миссия. За пятнадцать лет она разрослась до пяти филиалов и более чем тридцати миссионеров. Они руководили школами, больницей, клиникой и книжным магазином. Ненавязчиво, но уверенно они распространяли свое учение среди местных мусульман. В меннонитской школе ученики, которые хотели изучать Библию, должны были подписать бумагу о том, что сами выбрали этот урок и никто их не принуждал. После обретения Сомали независимости в соответствии с новыми законами миссионерам пришлось нанимать учителей-мусульман для обучения чтению Корана. Холодная война еще более осложнила жизнь этим иностранцам-христианам, преимущественно американцам. В 1976 году их попросили на выход. В 1981-м пригласили обратно, и часть работала в сфере здравоохранения и образования, пока в 1990 году в Могадишо не пришла гражданская война. В 1992-м в город вернулись две медсестры, но они и года не провели в столице: их отозвали после того, как на их здание было совершено нападение, пока женщины находились на крыше. После этого меннониты сосредоточили усилия на работе с этническими сомалийцами, проживавшими в соседних Кении и Джибути. В Сомали стало слишком опасно.

Так завершился проект, который можно расценивать и как успешный, и как провальный. С одной стороны, меннониты заявили о себе в Сомали, завоевали репутацию людей достойных, хоть и не мусульман, и прекрасных педагогов, воспитавших целое поколение интеллектуалов. Один из президентов Сомали, Хасан Шейх Мохамуд, окончил Восточный меннонитский университет. Меннониты и до сих пор пользуются доброй славой в Сомали, что открывает многие двери: в 2008 году их тепло встречали в городе Харгейса. Неожиданно долгие и прочные отношения украшают историю. С другой стороны, тем меннонитам, кто мечтал о процветании Меннонитской церкви в Сомали, предприятие может показаться провальным. Ислам настолько тесно переплетен с самосознанием сомалийцев, что разделить их невозможно. Можно говорить о «мусульманах по рождению», так же как мы говорим о «меннонитах по рождению».

— Так что если принимаешь христианство, — объяснял один из обращенных, — перестаешь быть сомалийцем. От тебя отвернутся.

Новообращенные испытывали настолько сильное отчуждение, что даже в первые годы, когда итальянцы узаконили свободу вероисповедания, смена веры была редким событием. В 1954 году один меннонитский проповедник подал в отставку в отчаянии из-за того, насколько упрямо сомалийцы отказывались слушать о христианстве. В последующие годы сомалийские христиане, которых можно было по пальцам пересчитать, подвергались все большим притеснениям, а во время гражданской войны они оказались одним из самых уязвимых слоев населения. По сегодняшним оценкам, на всю страну их не наберется и тысячи. Привить Церковь на сомалийскую культуру не получилось, не принялась она. Не смогли влиться в эту культуру и иностранцы. Руководство миссии наказало двух американок-миссионерок, вышедших замуж за сомалийских мусульман. Только одно венчание сомалийца и американской миссионерки в то время церковь благословила. На свадьбе на школьной баскетбольной площадке гуляли друзья и родственники и с мусульманской, и с меннонитской стороны. Молодые вместе резали торт — сияющие, трепетные, красивые. Это были мои родители.

Те сомалийские студенты, которые стали посещать библейские курсы, открывать для себя новую веру, — студенты вроде моего отца — уверовали и захотели стать членами церкви, но им пришлось многое узнать о людях, что стало для них личным потрясением. Духовным опытом. Но и то правда, что этот процесс проходил в условиях неравенства. У меннонитов были больница, школы, передовые сельскохозяйственные методы; сомалийцы едва вышли из-под колониального управления. Конечно, сами эти неравные условия делали работу миссии возможной, миссия пустила корни благодаря колониальной системе. Поэтому поэт Патрик Фризен называет духовные миссии «тихими армиями» в форме из хлопковых курток и пробковых шлемов. Эту составляющую духовкой и культурной борьбы легко упустить из виду, читая сегодня о поддержке меннонитами работы по установлению мира среди мусульман и традиций его сохранения, о сомалийских мусульманах, которые посещают Центр справедливости и миротворчества в Восточном меннонитском университете, и их исследованиях, посвященных разрешению конфликтов, а не изучению Библии или обращению в веру. При том, что меннониты всеми силами выступают за мир, легко забыть, что началось-то все с войны. Вот что написано в брошюре 1956 года под названием «Господь привел нас в Сомали»: «Величайшее призвание из всех для мужчин и женщин, превыше всего любящих Господа Иисуса Христа и готовых идти за Него на важнейшую в мире битву, заключается в том, чтобы жить и умереть за Него». Это все легко забыть. Но посмотрим на сайты, посвященные сомалийским христианам: «Сомалийцы за Христа», SomaliMission.org. Посмотрите, если хватит сил, списки христиан, убитых экстремистами, размытые фотографии тел с кровью на земле. Понаблюдайте, как эти снимки используются в качестве аргумента против ислама для разжигания дальнейшей розни. Бывают моменты, когда работа миссий, в том числе и меннонитской, представляется мне фабрикой по производству мучеников. И я задаюсь вопросом: если на сомалийской земле есть миротворческие традиции и меннониты смогли в них вписаться, если они с таким уважением относятся к мусульманским и сомалийским институтам, ведущим работу по установлению мира в обществе, то почему вообще кого-то надо обращать, зачем подвергать хотя бы одного такой опасности и глубокому отторжению? Почему даже один человек вынужден исповедовать свои воззрения тайно? Ответ кроется в том, что уважение это появилось недавно. Изменилось отношение меннонитов к другим конфессиям, а это привело к изменениям на практике: от противоборства исламу мы перешли к совместной с мусульманами работе по установлению мира. Вот почему при изучении истории зарубежной работы меннонитов возникает двойственное чувство. Эта двойственность заключается в различии программ двух крупнейших меннонитских международных организаций — агентства «Миссии восточных меннонитов», сосредоточенного на евангелизации, и Центрального комитета меннонитов, занимающегося гуманитарной работой и развитием. Мне потребовалось немало времени, чтобы осознать это различие, и до сих пор я иногда о нем забываю. Зато я четко поняла, что многие меннониты перешли от попыток обращения в свою веру и насаждения церкви к тому, чтобы поддерживать все мировые религии, в том числе ислам, стали поборниками мира во всем мире, в том числе в мусульманской Сомали. До такой степени, что на мирных конференциях в Сомали, поддержанных Центральным комитетом меннонитов, куда для составления проекта новой Конституции съезжались различные политические силы страны, во всех проектах ислам назывался единственной разрешенной на территории страны религией. Это побудило сотрудницу «Миссий восточных меннонитов» Шанталь Логан поднять вопрос о том, что меннониты совершенно позабыли о судьбе сомалийских христиан, что первоочередная сосредоточенность на установлении мира вылилась в поддержку меннонитами Конституции, отказывающей сомалийским христианам в праве на существование. Мне это напомнило о словах меннонитского теолога Дж. Денни Уивера, писавшего: «Сомали поставила меннонитов в затруднительное положение, и мы не смогли дать стройный теологический ответ. В случае Сомали мы попадаем впросак, что бы ни делали». Мне это очень понятно — попадать впросак, что бы ни делал. Возникает ощущение ошибки, исторической ошибки.

Интервью с новообращенными

В автобусе, пока мы едем через пустыню, просматриваю свои записи — читаю интервью, взятые у новообращенных членов церкви.

«Иногда я ощущаю себя парией».

«Если бы я умер сегодня, семье пришлось бы пережить худшие дни, потому что никто бы не пришел на мои похороны».

«Однажды меня даже побили камнями. Люди даже… мужчина дал мне пощечину… Их было трое… Один пытался меня избить, а еще двое держали сзади. И вот он меня бил… Они подошли… домогались меня. Пытались запугивать… потому что я отреклась от ислама, предала его. „За это ты заслуживаешь смерти, ты это знаешь“, и все такое. А главное, там был человек, который жил недалеко от нас, и потом он каждый раз спрашивал при встрече: „Так ты жива еще?“»

«Запросто могут оскорбить. Могут обозвать даже псом или ишаком».

«Для всех ты… будто умер. Даже называют покойником».

«Я оказалась в опасности, на самом деле в страшной опасности. Господь меня уберег, но я чуть не умерла. В меня стреляли. Кидали камни. Пытались зарезать ножом. Лупили. Оскорбляли. Плевали в лицо. Пинали. Делали что только в голову взбредет… Вспоминая о пережитом, каждый раз благодарю Бога».

«Мне даже не устроиться на одну работу с сомалийцами, мне отказывают. „Нет, хочешь работать с нами — возвращайся в ислам“. С тех пор как я стала христианкой, так больше и не работала».

«Очень важно никогда не призывать верующих бежать. Надо призывать их оставаться… оставаться там, где они живут. Подобно бесноватому, которого исцелил Христос: „Везде за тобой последую“, на что Господь отвечает: „Ступай к отцу и матери своим и расскажи им, что Я сделал тебе“»[107].

«Знаю, что и убийства бывают. Помню, в том году, в 2007-м, один из лидеров… Он, бывало, приезжал в эту общину. Вернулся в Сомали, тут-то его сразу и убили. Его звали Фарах. И я помню… он был… ну да, в общем».

Некоторые выводы

Меннониты никогда не должны были приходить к сомалийским мусульманам со своими катехизаторскими курсами. А если уж взялись проповедовать и крестить, никогда не должны были уезжать из Сомали, они должны были умирать с сомалийскими христианами, а не бросать церковь. Не случилось бы никакого кровопролития, если бы исламские фундаменталисты не отказались проявлять религиозную терпимость. И меннониты бы никогда не пытались обратить сомалийцев ко Христу, если бы сами были способны на подлинную религиозную терпимость. Сегодня они ее освоили и вместе с мусульманами работают на благо мира, а не пытаются их обратить. Сегодня меннониты используют более мягкие техники убеждения, такие как миротворческие семинары, например, чтобы завоевать доверие, но не зайти в тупик. Меннонитам нет никакого резона работать с мусульманами, если в итоге хоть один мусульманин не будет обращен в христианство. Задача меннонитов при работе с мусульманами состоит во взаимном понимании религий и культур и таким образом способствовании установлению мира во всем мире Если бы достаточное число мусульман стали меннонитами-пацифистами, во всем мире был бы мир. Меннониты сделали немало добра в Сомали, но только для самих себя. Меннониты сделали немало добра в Сомали, но только случайно.

Истории миссионеров

И ваши истории я тоже читаю, мои дорогие ветераны миссий. Читаю о миссионерских приключениях. О том, как вас спускали с корабля в шлюпке-корзине в лазурные воды Индийского океана. О шуме пристани и дороге, о козликах, встающих на задние ножки среди колючих деревьев, о колоссальных размеров баобабах со стелющимися по земле ветками. Читаю, пролистывая отрывки о заявленных целях, убеждениях, постыдно непрошибаемой вере в собственную правоту. С вами я вхожу в старинные богато обставленные залы Могадишо, где каждый звук отражается эхом от выложенных плиткой полов. Скольжу по остаткам итальянских колониальных садов, меж чахлых сосен, раскачивающихся теней огненных деревьев напротив террасы. Тоскливые вечера, игра в шахматы при свете керосиновой лампы. С наступлением ночи земля источает еле уловимый запах свежести. Когда глохнет генератор, наступает мертвая тишина. Кажется, что подвеску Южного креста в ночном небе без труда можно подцепить ногтем. В ваших заметках я слышу рев ослов на рассвете, хор детей, заучивающих Коран в религиозных школах — дукси, вижу словно плывущих над песком молчаливых величавых верблюдов с деревянными колокольчиками, издающими низкие размеренные ноты. Вспоминаю кусок раскрашенного мазонита — плотной ДВП, установленной в классе вместо меловой доски; учеников, играющих во дворе в салочки; обжигающий их ноги бетон; ткачиков, вьющих гнезда вниз головой, их призывный щебет; охранника миссии, говорившего, что английский похож на птичий язык. Вспоминаю мокриц, ползающих по шторам; змей на кухне. Недопонимания, конфликты, детей, кричащих «Гаал!»[108] и швыряющих камни; медсестру миссии, на которую подали в суд за то, что пнула корову; миссионерского врача, которого обвинили в убийстве, когда умер пациент, находившийся на его попечении. Случались похороны и у самих миссионеров: родители потеряли своего младенца, молодой человек разбился на мотоцикле, американского учителя жестоко убили. На них с женой напали с ножом, но жена выжила, обвинений не выдвинула и простила. Это считать неудачей? Блеклые фотографии пляжа Лидо. Почтовые марки минувшей эпохи, все еще яркие под прозрачным пластиком. Леопард на ветке, полная корзина бананов и с детства моя любимая женщина в розовом одеянии. Что осталось от вашего грандиозного замысла, от мечты о торжестве христианства на планете? Только урчание итальянского мотороллера, мчащегося на север через заросшую серебристым кустарником пустыню, поворачивающего, чтобы пересечь реку Уэби-Шабелле, минующего поля сахарного тростника под Джохаром, старый итальянский нефтеперерабатывающий завод и завод по производству кокосового масла, проезжающего под полной луной по дороге в Джамаме, маневрирующего, чтобы не сбить рассевшихся на дороге людей, греющихся от исходящего от нее тепла, оставляющего позади огоньки костров, на которых готовят еду в крошечных временных деревнях на пять или десять лачуг, вырастающих как грибы после дождя и исчезающих еще до того, как их мусор растащат марабу. Они пропадают, деваются невесть куда, загибаются, как подстрелен ный в лесах Махадая гиппопотам, огромный зверь размером с «Лендровер», который ревет и пускает слюни, пока не умрет Вот и все, остается только память, похороненная в абсурдных книжках, которые почти никто не читает. И только так, как память, эти образы имеют для меня какую-то ценность: дюны с чуть розоватым оттенком, песчинка к песчинке, великолепные коралловые рифы, тусклый нефритовый оттенок заводей, колючки морских ежей, о которых можно изрезать ноги, куполообразные раковины каури, напоминающие собор. И если все это считается неудачей, то и никаких иных успехов у вас нет, по крайней мере, в моих глазах, ведь я читаю ваши книжки не для того, чтобы вас поздравить или посочувствовать вашему фиаско, а чтобы на мгновение уловить палящий зной, жаркие лучи заходящего солнца на декабрьской траве, столь иссохшей, что она потрескивает, как от огня, резкий ветер, от которого переплетается вывешенное на просушку белье, и дождь, дождь. Первые капли такие невесомые, что их вдыхаешь, пытаешься наполнить легкие, а потом раздается рокот, когда они начинают барабанить по жестяной крыше, неся с собой обещание пышной растительности и наводнений. И все бросают свои дела, молодые люди встают, открывают двери, воздевают руки, рубашки топорщатся: перед ними гул и грохот ливня, а позади — лампы пустых школ, где они часами изучают Библию.

Апокалиптичное

Евангелие от Матфея, глава 24. Незадолго до распятия Христос пророчествует: «И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придет конец»[109]. Миссионер Дэвид Шенк, венчавший моих родителей в Сомали, дядя моего мужа, писал, что «на Церковь, ведомую Святым Духом, возложена невыразимая ответственность по подготовке всей земли ко Второму пришествию Христа. И прежде всего — путем проповедования Евангелия всем народам».

Ответственность за помощь в подготовке к последним дням. В этом желание конца не менее сильное, чем то, что вело меннонитов в Среднюю Азию. Как и детей, родившихся в Ак-Мечети, меня сопровождает идея о конце при моем начале. Происхождение у меня апокалиптичное.

Зеркало

«Честна пред Господем

смерть преподобных Его»[110].

Пс. 115:6

В какой-то момент, чтобы уловить апокалиптичный мотив в меннонитской культуре, я занялась изучением «Зеркала мучеников», пространного собрания историй мученичеств и самой важной книги в истории меннонитов после Библии. У нас дома ее не было. Признаваясь в этом, я сразу же выдаю в себе человека, для которого она не пустой звук. Я заметила, что стоит упомянуть при меннонитах «Зеркало мучеников», как они сразу открещиваются, будто на уровне рефлекса:

— У нас ее нет, — поспешно сообщают мне собеседники.

— Я не читал.

— Да я ее в глаза не видел!

Такая поспешность выдает знаковость и неоднозначность восприятия, эта книга притягивает и отталкивает одновременно, как магнит. Те из нас, кто ее не жалует, знают других меннонитов. для которых «Зеркало» — настольная книга. Одному моему другу в детстве читали эти истории о пытках перед сном вместо сказок. И многие из нас, не читав книги, так или иначе ее впитали. Мы слушали отрывки, рассматривали потрясающие гравюры, ощущали всю тяжесть текста, так что это название никогда не сможет оставить нас равнодушными. Оно пробуждает смутные чувства, такие как трепет, который охватывал меня в юности, когда я думала об этом томе, чья таинственная сила, казалось, была сосредоточена в отсутствии апострофа, который, я была уверена, напрашивался где-то в названии и которого, как все меня уверяли, там быть не должно, будто духовная высота освобождала книгу от законов пунктуации[111].

Я заказала «Зеркало мучеников» по почте. Книга пришла — толстенная! Я читала, что она стала самой большой книгой колониальной Америки, когда пенсильванские меннониты решили перевести голландский оригинал на английский. Тогда она могла показаться самой большой книгой из всех, когда-либо и где-либо напечатанных. Если у вас такая есть или если решите ее купить, мой вам совет: не пытайтесь таскать ее в рюкзаке. На желтой обложке была шоколадно-коричневая репродукция знаменитого офорта, изображающего Дирка Виллемса, вернувшегося, чтобы спасти своего провалившегося под лед преследователя.

Офорт выполнен Яном Лёйкеном, гравером и автором духовной поэзии, иллюстрации которого к изданию 1685 года «Кровавого театра, или Зеркала мучеников, беззащитных христиан, которые крестились только по исповеданию веры и которые страдали и умерли за свидетельство об Иисусе, их Спасителе, со времени Христа до 1660 года» Тилемана ван Брахта обеспечили книге невероятный успех и помогли навсегда запомниться читателям. В «Зеркале мучеников» сюжеты о библейских и раннехристианских мучениках сплетаются с преследованиями анабаптистов в XVI и XVII веках. Идея состояла в том, чтобы подчеркнуть неразрывную связь жертвенности и веры, что, по замыслу ван Брахта, должно было встряхнуть самодовольных голландских меннонитов, наслаждавшихся высоким уровнем потребления Золотого века Нидерландов, скупавших роскошные дома и закатывавших шумные праздники, что вызывало у ван Брахта презрение. «Однако же, возлюбленные, не ждите, — увещевает и предостерегает он во вступлении, — что мы перенесем вас в эллинские театры, дабы развлечь веселыми комедиями или шумным представлением. Вам не откроются здесь прелестные беседки и цветущие сады Атланта, Адониса и Семирамиды, которые, как говорят, парили в воздухе и которые с восторгом воспевали древние». Театр ван Брахта — авансцена ужаса. Он проводит читателя по мрачным долинам, усеянным костями, мимо изломанных, утопленных, сожженных и обезглавленных тел, а также мимо тех, кто смерти избежал, но чьи тела остались изувечены пытками, кто бродит по полям и лесам неприкаянным, раздетым, обездоленным.

Я сняла несколько копий с гравюр «Зеркала мучеников», воспользовавшись копировальным аппаратом на работе. Крышкой такую толстую книгу не прижмешь, пришлось жмуриться, чтобы свет не повредил сетчатку. Теперь изображения вклеены скотчем в мою записную книжку. Чем дольше продолжается поездка, тем больше я чувствую свою принадлежность к ак-мечетским меннонитам. Не только потому, что они представляют связь меннонитов и мусульман, не только потому, что их как миссионеров вели вперед идеи о конце света, и не только потому, что я, как и они, прохожу через то, что Герман Янцен называл «безлюдной, жуткой, безмолвной пустыней». Я чувствую, что принадлежу к ним, а они связаны со мной, потому что нас сформировали одни и те же истории — сначала Библия, а потом «Зеркало мучеников». Я думаю о поэме «Христова община», написанной Густавом Тевсом и исполненной ак-мечетским молодежным хором в 1934 году. В посвященной пятидесятилетию общины поэме ни единым словом не упоминается Клаас Эпп. Вместо этого Тевс возводит их происхождение к «возлюбленным древним», мученикам XVI века, которых «закалывали, осмеивали и сжигали живьем». История была рядом, так близко, готовая объяснить все потери и поражения путешествия, она отлично подходила для отщепенцев, наводила на мучения лоск славы. Тевс писал: «Быть может, не было угла, но были чудесные песни».

К этой книге обращались многие анабаптисты, когда наступали смутные для них времена, когда остро вставал вопрос о том, кто они. Джулия Спишер Касдорф прослеживает историю изданий «Зеркала мучеников» в США и замечает, что тиражи росли, когда над страной нависала угроза войны. С того первого пенсильванского издания накануне Семилетней войны[112] до моего издания 2002 года, вышедшего накануне войны в Ираке, «Зеркало мучеников» служило для просвещения и наставления маленького объединения людей, преданных принципу ненасилия даже в те времена, когда правительства и общественное мнение поддерживали военные действия. Истории мучеников также помогали меннонитским миссионерам с самоидентификацией, особенно на заре их деятельности, когда люди, выросшие с осознанием собственной оторванности от мира, искали обоснования в него вернуться, изъездить его вдоль и поперек. Для них образом миссии стало зеркало, в котором, по выражению основателя Центрального комитета меннонитов Ори Миллера, отражалась «жизнь паломника, неприкаянная и полная лишений». Я отношусь к «Зеркалу мучеников» во многом похоже. Если однажды просыпаешься с мыслью: «А мы — это кто? Что нас определяет?», а у этих «нас» как раз есть увесистый иллюстрированный том трехвековой давности, ничего не остается, кроме как заглянуть под обложку.

Взгляд

Заглянула — а там сплошь перечисление страданий. Людей сажали в колодки, вздергивали на дыбу, давили жерновами, бичевали розгами, полосовали лезвиями, волочили по улицам, кидали в кипящую воду. Затыкали рты деревянными кляпами, на языки надевали тиски, лили на головы кипящую смолу, на ноги надевали раскаленные докрасна башмаки, острыми черепками расковыривали старые раны. Держали им руки над горящей свечой, стискивали руки так, что лилась кровь. В нос заливали уксус с солью, в рот — мочу. Подвешивали за руку или за ногу, сажали в темницы, кишевшие паразитами, держали в полной темноте и одиночестве. И все это за то, что те отличались, были еретиками. Они страдали за свои убеждения. Вот Адрианкен Янсдохтер, безмолвная, замученная, безропотная, стоит у столба в красной исподней рубахе. А вот Урсула, спросившая своих палачей: «Нельзя ли мне спеть?» Это она-то, которую раздели и бичевали розгами и которая «так была нежна плотью, что до заключения выворачивала чулки наизнанку и носила их таким образом, потому как не переносила касания кожи швов».

Ян Лёйкен. «Смерть Марка евангелиста, Александрия».

«Зеркало мучеников», 1685

Казалось, сама книга, не привязанная ко времени, источала волну страданий. К слову, время представляло особый интерес для Тилемана ван Брахта, и, прежде чем окончить рассказ о полутора тысячах лет христианского мученичества и перейти к более современной ему части повествования, анабаптистским мученикам, он уделяет теме времени отдельное внимание. «То правда, — пишет он, — что пятнадцать веков куда протяженнее полутора сотен лет и что гонения, происходившие в течение столь долгого времени, были еще более жестокими, чем недавние, а замученных было больше. Однако никогда за те полторы тысячи лет период гонений не был столь продолжительным и неослабным, никогда за столь короткое (а по правде — долгое) время не лилось столько невинной крови, никогда на столь малом клочке земли не было столько темниц, судилищ, эшафотов, столбов у кострищ и прочих орудий умерщвления, возводимых и применяемых, как в наши дни в Германии и Нидерландах».

Ян Лёйкен. «Обезглавленный Иоанн Креститель».

«Зеркало мучеников», 1685

Реки крови. Время вздувается, чтобы вместить столько страданий. И оно не прошло. Оно породило передающуюся по наследству рану, продолжающиеся переживания, которые ван Брахт лаконично называет «столь коротким (а по правде — долгим) временем». Эта рана — своего рода путешествие во времени, а машиной времени служит «Зеркало мучеников», особенно его иллюстрации, которые первыми цепляют взгляд. Это значимый процесс, способный всколыхнуть немало чувств: благоговение, скорбь, преданность убеждениям, сочувствие погибшим. И гнев тоже — по крайней мере, в моем случае: возмущение несправедливостью, беспомощностью — беспомощностью пострадавших и своей собственной, ведь я не могу вернуться во времени, чтобы спасти их. Жалость. Душераздирающее осознание: мой народ перемалывали, как пшеницу, за то, что те хотели крестить по вере, не брали в руки оружия и не хотели вмешательства земных властей в свою жизнь.

Однако, как многие могут заметить, есть что-то неоднозначное, быть может, даже морально предосудительное в том, чтобы разглядывать такие изображения. Писательница-меннонитка Стефани Кребиль вспоминает, как ее научный руководитель, не меннонит, бросил, что в «Зеркале мучеников» есть что-то порнографическое. Кребиль согласна, что мужчинам книга может показаться в чем-то возбуждающей. «Как молодую женщину, живущую в женоненавистнической, пронизанной порнографией культуре, меня приводят в недоумение произведения, изображающие терзаемые, подвергающиеся насилию тела, которые ничем не отличаются от моего. Я в „Зеркале мучеников“ убежища не нахожу». Кребиль признает, что сама книга, такая большая, так богато иллюстрированная, как бы приглашает читателя жадно рассматривать ее ужасы. Это кровавый театр, и зрелище не кончается. Изучение этих сцен может показаться опасным, болезненным, противоречащим самой жизни. Чем больше я погружалась в историю мученичеств, которые временами поражают до глубины души, тем больше я чувствовала себя частью той толпы зевак. Мне вспомнились строки Авиценны, жившего в Бухаре, о том, что расстояние — важнейшее условие для зрения.

Голос

Амстердам, 1571 год. Аннекен Хендрикс взмывает в небеса, привязанная к лестнице. Ей пятьдесят три года. В рот ей напихали пороха. Эмили Ральф писала: «Об анабаптистах ходила дурная слава: мол, язык за зубами не держат». Аннекен Хендрикс бросают в огонь. Ей не удержать язык за зубами. Мягкая темная ночь. В окно льется свет фонаря. Тени деревьев. Я просыпаюсь в уверенности, что оглохла. Рывком сажусь в кровати, сердце заходится. Так происходит уже не первый раз, может, на протяжении недели, пока я изучаю мучеников. Я не слышу, я глохну, точно оглохла! Я не хочу разбудить мужа: понимаю, что у меня что-то вроде панической атаки, ничего я не оглохла. Надо убедить себя, что все в порядке, только без особого шума, поэтому я начинаю ходить туда-сюда по комнате, слегка постукивая себя по ушам. Когда постукиваешь по ушам, получается тихий, но отчетливый звук. Стук, стук, стук. Я слышу его отлично, хотя продолжаю пребывать в уверенности, что оглохла. Слушай, глупая. Ты не оглохла. Слушай стук. Ощущение, будто порох взорвался прямо у моего лица.

Сложно сказать, почему я так реагировала на «Зеркало мучеников». Я даже слов подобрать не могла. Можно ли назвать слуховой галлюцинацией впечатление, что ничего не слышишь? Может, такова была обратная сторона чтения, в котором в первую очередь сталкиваешься с голосами. Иллюстрации меня поразили, заворожили, тронули, но в то же время они были неподвижны, застыли в жестких линиях, тогда как голоса оживали на страницах. Эти слова, сохраненные народной памятью, принадлежали людям труда, небогатым, не отличавшимся красноречием. Как писал об анабаптистах один обозленный монах: «Расселись по своим скамейкам башмачники, скорняки, фонарщики, точильщики ножниц, метельщики, кровельщики, всякого рода сброд и нищие, грязные и вшивые попрошайки». Раз за разом рассказы о мучениках раскрывают этот конфликт между учеными служителями церкви и анабаптистским «сбродом». Читая о том, как насмехался над ними один монах: «В каком же университете ты учился? Должно быть, в университете ткацкого станка!», — я думала о Петере Глюке, ткаче, который первым из моих предков прибыл в Америку в 1748 году, как раз в то время, когда пенсильванские меннониты издавали «Зеркало мучеников» на его родном языке.

Антверпен, 1577 год. Ганс Брет, молодой человек, которому нет еще и тридцати, сидит на чурбане в цепях, руки покоятся на коленях. Он покорно сносит пытку палача. Ни следа напряжения. Его лицо озарено. На язык ему надели тиски. «И когда он высунул язык, палач надел на него железную скобу, очень туго затянув этот зажим или тиски, а затем прижег кончик языка каленым железом, чтобы язык распух и тиски не могли соскользнуть или ослабнуть. О горькая жестокость и великая тирания!»

Палач раскаляет металлическое орудие. Другой рукой держит рот Ганса Брета. Похоже на визит к зубному. За происходящим наблюдает стражник, опирающийся на алебарду, остальная стража болтает на заднем плане. Прелюдия к сдавленному крику. Брет единственный изображен здесь с непокрытой головой, поэтому больше всего света падает на его лицо. Свет, как тишина, будет все усиливаться, чтобы в итоге разгореться в смертельный костер, но, в отличие от тишины, свет костра потухнет. Так что я думаю о свете здесь не как о тишине, а как о голосе, умирающем голосе, последнем отблеске, падающем на мученика или исходящем от него. Этот голос ему уже не заглушить, как светлячку не утаить своего света, из-за которого ребенок и поймает его в банку.

Я читаю письма Ганса Брета, перепечатанные в «Зеркале мучеников». «Возлюбленная сестра моя во Христе, которого я люблю всем сердцем, — писал он соратнице по вере, — не могу удержаться от того, чтобы не написать вам это короткое письмо, хоть я и брошен в яму, где нет иного света, кроме единственной свечи». Слова «не могу удержаться», выделенные курсивом, следовало бы подчеркнуть. В «Зеркале мучеников» немало писем мертвецов. Длинные послания семье и друзьями, наставления единоверцам, наскоро набросанные при свече излияния души. Меннониты, по моему опыту, как и в тех рассказах о них XVI века, не отличаются красноречием. Меннонитские общины не больно-то стремились издавать литературу по целому ряду причин, многие из которых просматриваются в «Зеркале мучеников». Они с недоверием относились к образованию и ученым людям. Они отвергали праздность, лживость, потакание телесным слабостям и гордыню — грехи, которым нередко были подвержены люди пера, особенно не обделенные воображением. А тем, кому посчастливилось выжить в период гонений, необходимо было не привлекать внимания, держаться тише воды, ниже травы, быть «мирными земли»[113], как говорится в псалме, который я слышала столько раз, пока росла. Все это предостерегало их от публичности, а активная общественная деятельность стала занятием по меньшей мере подозрительным.

И все-таки как писали мученики! Легко, пространно, страстно. В эссе «Пиши как меннонит» Джулия Спишер Касдорф называет «Зеркало мучеников» «первым и пока наиболее значимым произведением меннонитских авторов», работой, которая сделала саму эту рану «средством устного и письменного выражения». Литературовед Эрвин Бек считает это собрание рассказов и графики источником всего меннонитского творчества, в том числе — но не только — литературного. Он пишет, что «Зеркало» стояло у истоков меннонитской литературы и визуального искусства. И это искусство, писательство тех, кто не может удержаться. Английское слово martyr происходит от греческого слова «свидетель», а производный глагол означает «свидетельствовать». Мученик — тот, кто свидетельствует, кто говорит, кто должен любой ценой, в любой форме, всяким доступным способом передавать голос. Я читала о Лоренсе Янсене, казненном в 1577 году, который, «не имея писчих принадлежностей… писал возлюбленным друзьям и выразил свой пылкий ум, нацарапав послание булавкой на двух жестяных ложках».

Мне всегда казалось, что искусство меннонитского выражения утрачено, среди нас не осталось ораторов и писателей. Такая вот меннонитская меланхолия. И вот, сидя в автобусе посреди пустыни, я размышляю о вчерашнем разговоре с Дианой, когда мы с ней лежали, растянувшись на одинаковых ярко-розовых покрывалах бухарского отеля.

— Большинство меннонитов, которых я знаю, учились в каком-нибудь из меннонитских колледжей, — сказала она. — А ты?

Я ответила, что да, я тоже училась в Гошене.

— А книгу написала?

— Написала, — призналась я.

— Я так и знала! — воскликнула Диана. — Не встречала еще меннонита, который бы не написал книгу.

Парадоксы мученичества

Бремя тяжелого наследия иногда легко несется. Я помню свою поездку в Европу в прошлом году на литературный фестиваль, после которого я еще некоторое время путешествовала с семьей. Как-то мы остановились на ночь в Цюрихе, в стерильно чистых апартаментах с трековыми светильниками. Оказалось, мы попали на Национальный праздник Швейцарии — судя по путеводителю, единственный день в году, когда закон разрешает швейцарцам шуметь после десяти вечера. Фейерверки смолкли ровно в одиннадцать. Мой тесть прислал нам электронное письмо: «Не забудьте посетить площадь, на которой обезглавили нашего предка Ганса Ландиса!» Так что некоторые туристы приезжают в Швейцарию не только шоколада поесть. Утром мы отыскали мемориальную доску у реки Лиммат — каменную плиту с серо-зеленым отливом, похожую на прямоугольник речной воды, с выгравированной надписью, повествующей об утоплении нескольких анабаптистов и казни Ландиса. Мы с мужем хотели, чтобы дети прониклись, все-таки здесь отхватили голову их предку. Дети интереса не проявили: «Ну ладно».

Потом я потребовала, чтобы муж сфотографировал меня на фоне статуи Ульриха Цвингли, высокого бронзового изваяния, плечи которого уже покрылись от возраста патиной. Я знала, что Цвингли был кем-то ну очень важным в анабаптистской истории[114]. В каком-то смысле он внес существенный вклад в развитие богословия. У нас в старшей школе Цвингли относился к тому разряду персонажей из учебника по меннонитской истории, про которых знаешь, что на экзамене о нем наверняка спросят. Вообще он имел для нас такой вес, что я, может, уже и не помню, что он там сказал или сделал и даже когда он это сказал и сделал, однако Цвингли стал героем песенки, которую мы с подругой сочинили в честь любимой газировки «Маунтин Дью»:

Сам Шекспир пил «Маунтин Дью»,Ульрих Цвингли, Люси Лью,Ну и я ее люблю.Хочешь — верь или не верь.Ах, что делать мне теперь?

И правда что? Надо мной возвышался Цвингли. В руках у него… меч? Наверное, это метафора. Мы перешли несколько улиц, водители дисциплинированно останавливались у пешеходных переходов. Обедать сели в очень людном и при этом неправдоподобно тихом кафе, где мой двенадцатилетний сын пришел в восторг, когда ему принесли яблочный сок в винном бокале. Так истории и продолжают жить — обрывочные, путаные, иногда непоследовательные, но не теряющие способности впечатлять, потому что их сила не в безукоризненности: они живут даже в самых неловких пересказах, возносясь над законами пунктуации. Они живут потому, что мы их храним, плохо ли, хорошо ли. Консервируем их. Думаю об Адриане Вене, подростке, в 1573 году перерывшем пепел кострища, на котором сожгли его мать, чтобы найти «тиски, которыми накрепко зажали ей язык и которые он сохранил в память о ней». Я читала, что они передавались потом из поколения в поколение, а в одной меннонитской семье в Амстердаме до сих пор хранится груша, которую дала своему сыну перед смертью в 1564 году мученица Майекен Босерс. Не представляю, как им удалось эту грушу сохранить. Знаю, что поэтесса Джин Янцен к ней прикасалась. Этот реликт нашего тяжкого наследия, переживший века, представляет собой, как пишет Янцен, «коричневый овал, легкий, как пепел».

Наследие мучеников можно чтить с некоторым легкомыслием — в турпоездках и шутливых песенках. Но его сопровождает и призрак народности. Серые ледяные небеса «Зеркала мучеников», запечатленные в памяти, как на оригинальных медных пластинах, хранят историю столь душераздирающую, что она, безусловно, заслуживает почтения. Я размышляю о том, что стоило бы рассказывать не только о европейских мучениках — вроде того, как это делается в «Историях исповедания веры», коллективном сетевом проекте, в котором собирают рассказы о «нелегком пути служения Христу во всемирной анабаптистской семье». На сайте критикуется узкий взгляд на мученичество, обращенный лишь вглубь веков, а именно на Европу XVI века. Здесь я узнала о меннонитке Кэтрин У, тайваньском пасторе, которую в 1993 году избили до полусмерти, когда она вела работу со втянутыми в проституцию девочками. Прочла о Сальвадоре Алькантаре, меннонитском пасторе в Колумбии, которому в 2003 году угрожали убийством за отказ отдать общинные земли полувоенным формированиям. А еще о Ли Санмине, молодом менноните из Южной Кореи, который в 2014 году сел в тюрьму за отказ от военной службы.

История ненасильственного сопротивления анабаптистов продолжается, зеркало теперь не заключено в книге, оно отражает весь мир — наследие не только европейских анабаптистов, но и людей с другим цветом кожи. Парадокс мученичества: те, кто связан с этой историей по рождению, сегодня живут припеваючи, но считают ее своей, тогда как для остальных испытания — все еще повседневная реальность, и история продолжает жить. Парадокс состоит и в том, что случайность рождения стала играть такую большую роль в определении анабаптизма — веры, которая подчеркивает важность личного выбора. «Ох, отец у тебя крепкий анабаптист! Как тот Феликс Манц и иже с ним!» Смелые они были, не без восхищения говорил мой друг-меннонит. Детей не крестили, ели колбасу во время Великого поста, а умирали страшной смертью. (Смерть Феликса Манца увековечена на той же памятной плите, где упомянут предок моего мужа. Когда я почитала про это поподробнее, выяснилось, что за казнь Манца среди прочих ратовал не кто иной, как Ульрих Цвингли, герой моей оды газированной воде. Похоже, Цвингли был не то чтобы из наших. К тому же погиб он в сражении, что объясняет меч.) Мне было приятно слышать высказывание друга, и я ценю принципиально важную работу «Историй исповедания веры». И все же не уверена, смещают ли такие сравнения внимание с европейского прошлого или только цементируют его неприкосновенность, делая его мерилом настоящего.

За окном проносится недостроенный дом, голый кирпич и цемент — похоже, стройку забросили. На обочине какая-то запыленная махина на гусеницах. Пустыня все не кончается. Она простирается одинаковыми складками, подобно коллективной памяти, из которой изглаживается столь многое. Эта пустыня занимает девятое место в мире по площади. Канадский специалист по истории меннонитов Элейн Энне пишет: «В рассказах о меннонитах-переселенцах про местных жителей вообще обычно забывают». Она задается вопросом, почему это происходит: уж кому-кому, а на себе испытавшим преследования меннонитам были близки страдания жертв жестокого обращения в обеих Америках. Я размышляю о временах, когда все это происходило, когда устанавливались эти важнейшие связи. В 1688 году в Джермантауне в Пенсильвании присоединившиеся к квакерам иммигранты-меннониты подписали первую петицию за запрет рабства на американской земле. В ней говорилось: «Сказано: поступайте с людьми так, как хотите, чтобы поступали с вами, и нет никакого различия в том, какого они положения, происхождения или какой у них цвет кожи». Меннониты заметили, заключили по собственному опыту, провели параллель между теми, кто пострадал за религиозные убеждения в Европе, и теми, кто подвергался несправедливому обращению в Америке из-за «черного цвета».

Замечательная чуткость, достойная бережного отношения и памяти. Однако эти меннониты и квакеры и сами были частью великого вторжения. Мой предок Петер Глюк, ткач, поселился в колонии примерно через четверть века после подписания той джермантаунской петиции против рабства. Он приобрел землю в пенсильванском графстве Беркс, у подножия хребта Блу-Маунтин, но не успел ее засеять, как был убит вместе с женой и детьми при налете во время войны Британии против французов и индейцев[115]. Выжил лишь один малыш, мальчик по имени Джон Глик, едва научившийся говорить. По одной из версий, отец спрятал его под лавкой. Когда его спасли и спросили, сколько у него братьев и сестер, он не смог назвать число, а поднял обе ручонки: «Viele, viele!» — «Много-много!»

Мальчика прозвали «индейский Джон». Он приходится мне прапрапрапрадедом. Парадокс мученичества: дети угнетенных стали угнетателями. В «Сглаженной прерии» на северо-западе Северной Дакоты когда-то жили процветающие племена манданов, хидатса и арикара, известные также как сахниш. В XIX веке, когда значительную их часть выкосила эпидемия оспы, они сплотились в союз «Три объединенных племени». В 1870 году их выселили в резервацию Форт-Бертольд — осколок земли, которую они когда-то называли своим домом. В 1886-м в «Сглаженной прерии» был основан город Майнот. А в 1906-м мой прадед купил там ферму. В детстве я часто на ней бывала, гоняла кошек по сеновалу, пила парное молоко на рассвете.

Элейн Эннс рассматривает значимость семейных преданий Ома пишет, что центральное значение, которое меннониты придают историям из «Зеркала мучеников», «могло внести вклад в феномен, который психолог Джон Мак называет „эгоизмом пострадавшего“ и который присущ группам, пережившим значительное насилие, из-за чего они способны воспринимать только свою боль, не замечая страданий остальных».

И действительно, принято говорить, что мы люди мирные, оружия не поднимали, прибыли сюда позднее, уже после всех творившихся зверств. Мы покупали землю и заселяли наиболее трудные участки, на которых правительство желало видеть население белое и мирное. Так мы обрели покой после всех испытаний — мы, которые страдали. Думаю над тем, как первые американские колонисты использовали мученический образ, вдохновленный другим мартирологом, «Книгой мучеников Фокса», для прославления погибших в боях с алгонкинами переселенцев как святых воинов:

За честь пролить кровь мученикам, дар,И мы не дрогнем под натиском татар.

Татары, дикари, звери на лошадях, палачи христиан, Золотая орда — так много в этом слове, такое удобное краткое обозначение для конных варваров-язычников, слово, которое давно вышло за рамки первоначального значения и чего только в себя не вобрало, однако до сих пор обозначает в первую очередь тюркоязычных мусульман Средней Азии, к которым относятся ногайцы. Екатерина II как только их не истребляла: велела жечь юрты, ограничивала передвижения, вырезала тысячами, освобождая земли для более желанных мигрантов-крестьян из Европы, среди которых было немало и меннонитов[116].

Так я снова встречаю своих ак-мечетских меннонитов: на этот раз они сами выступали в роли переселенцев-колонистов. И снова всплывает вопрос о национальности и родине. Помню историю одной девочки, которая во время Великого переселения, как-то темной ночью, когда путники остановились лагерем под городом Шымкент, наступила на нетвердую почву и вдруг чуть ли не по плечи оказалась в земле. Она провалилась в могилу.

И о чем все это говорит? Когда я показываю свои заметки о «Зеркале мучеников» друзьям, они начинают расспрашивать подробнее, хотят знать, как на меня повлияли все эти истории. Друзья-неменнониты относятся больше с интересом, даже любопытством, а друзья из числа меннонитов — с большей серьезностью, беспокойством, им нужно разобраться, что это означает не только для меня, но и для них самих. А мне трудно ответить. Мне не с чем сравнивать, я ведь не знаю, каково расти без этих рассказов. И все же я знаю, что история мученичества анабаптистов далеко не уникальна и даже не примечательна в этой юдоли печали.

Одно могу сказать с уверенностью: чтение таких рассказов не творит чудес. Оно не очистило меня от душевной холодности или жестокосердия, как не искоренило жестокость в анабаптистских общинах, где домашнее насилие и сексуальное принуждение в порядке вещей. С другой стороны, оно приобщило меня к традициям антивоенного активизма, помощи ближним и непритязательности в повседневной жизни, где и когда бы они ни появлялись в мировой истории. Это для меня ценнее всего. Больше мне добавить нечего, поскольку один из парадоксов мученичества, из которого, возможно, проистекают все остальные, заключается в том, насколько заурядной, совершенно повседневной становится история, когда сам живешь в ней, какой бы опасной или пугающей она ни была. На картинке, вклеенной в мою записную книжку, Дирк Виллемс склоняется, протягивая руки, — я столько раз видела это изображение! На плакатах, в приходских вестниках, на обложке раскраски воскресной школы, в школьных коридорах, приколотым к стене церковного подвала, где хранили запасные стулья, в домах родственников и друзей, в рамке или даже просто на холодильнике. Я сроднилась с этими нависающими небесами, грязным льдом, заснеженными деревьями, распростертыми руками. Не всегда с почтением, но я смотрела на них, пока ела или скребла полы. В церковном лагере мы делились на команды и вытягивали из шляпы фанты с историями мучеников: каждая команда должна была разыграть историю, а остальные — догадаться, о ком идет речь. Показывать Дирка Виллемса так легко, что все закатывают глаза, когда он достается. Но моей команде как-то выпал не он, а портной Геррит Хаценпоет, который, когда его привязывали к столбу для сожжения, скинул с себя башмаки: «Жаль их жечь, пусть пригодятся какому-нибудь бедняку». Предметы использовать нельзя, говорить — тоже. Один из нас играл Хаценпоета, другой изображал столб. Дети встали на колени и водили руками по воздуху, изображая пальцами языки пламени у ног Хаценпоета. Стояла зима, мы в висконсинском лагере собрались в круг, рассевшись на видавшие виды диванчики под лампами дневного света. Все смеялись, а мне вдруг пришло в голову, что есть в этой игре что-то отвратительное, жуткое, особенно то, что дети покатываются от смеха. Наш мученик скидывает обувь. «Геррит Хаценпоет!» — вопит кто-то.

Но есть в этом и что-то уютное. Кто-то печали привык заедать, а мы обращаемся к мартирологии. Те истории мучеников, что поддерживали ак-мечетских меннонитов, ободряют и меня. Горькие во чреве моем, но в устах сладкие, как мед. Горестная, душераздирающая, жестокая, но история — наш дом.

Дракон Элизабет

В автобусе Холид рассказывает нам с Фрэнком о статье, которую недавно прочел, — интервью с одной меннониткой, которое вышло в 1970-х годах в советской газете. Женщина жила в сибирском колхозе, где доила коров. Как это называется? Мы с Фрэнком переглядываемся: молочница? Доярка! — наконец вспоминает Фрэнк. Ну так вот, журналист берет интервью у этой доярки-меннонитки и спрашивает, счастлива ли она. Да, говорит та, очень счастлива — а у самой глаза грустные. — Почему же вы грустите? — интересуется журналист. Он хочет знать, ведет ли она обычную жизнь. Ходит ли на танцы, в клуб? Нет.

— Но я рада служить на благо общества, — говорит меннонитка.

Мы с Фрэнком сбиты с толку, потому что слова доярки укладываются в наше представление об образцовом советском рабочем, но Холид говорит, что статья была написана, чтобы показать отсталость и закабаленность женщины и что советская власть куда лучше религии. А доярку выбрали потому, что та была молодой и хорошенькой. И пытались показать, что из-за религиозных убеждений она попусту растрачивает свою жизнь.

— Отчего бы вам не поехать на Черноморское побережье? — допытывался журналист. Почему не надеть купальник и не позагорать, как другим здоровым советским девушкам? Видите, как ее одурманили, посмотрите на ее мозолистые руки, измученное тело, увядающую в сибирском хлеву красоту.

— Мне довольно и моей жизни, — отвечала она. Представляю ее серьезный взгляд, непроницаемый, полный упрямого сопротивления. Она напоминает мне невесту главного героя из романа Юнга-Штиллинга, которая прячет свою удивительную красоту под посмертной маской.

Тут микрофон берет Лоис, чтобы зачитать отрывок из воспоминаний своей прабабушки Элизабет Унру. Она читает, как Элизабет с остальными шла через Кызылкум — окружающую нас пустыню. «Некоторые читали книги, другие спали, — вспоминает она, — а я целыми днями вязала да глядела вокруг, песок серебрился и шел мелкой рябью, как морская вода».

Лоис останавливается, чтобы отметить, какой редкостью являются воспоминания Элизабет, ее сочинение.

— Вел ли еще кто-то из женщин того похода дневник? — спрашивает она.

Никто не знает, поэтому она отвечает сама:

— Может, и вели, только не считали его чем-то важным, вот и не хранили.

Я думаю обо всех женщинах Ак-Мечети, которые ложились под колеса машин, забирались на них, причем иногда вместе с детьми. Они почти не оставляли письменных свидетельств. Их письма, если и сохранялись, за пределами семьи значимости не имели. По наследству от них переходили одеяла, вышивка, рецепты, календарь посадок. Возможно, способности к языкам. Форма локтя или носа. Их наследием становились предметы и дети. Если попытаться найти, что осталось от этих женщин, совершенно себя не жалевших, обнаруживаешь, что, кроме себя, у них ничего и не было.

Ничего не оставляя себе, они посвящали себя другим. Может, поэтому среди пространных записей, оставленных мужчинами, воспоминания Элизабет сияют так ярко, излучают столько света, что сами практически чернеют. Милая моя Элизабет! Единственная, кто поведал нам о летучих мышах в древней тюрьме Самарканда, огромных птицах в горах у Бухары, пещерах, где разноцветные камни напоминали драгоценности. Единственная, кто пытался записать название каждого фрукта. Тот факт, что она оказалась единственной женщиной, оставившей заметный след в истории Великого переселения, заставляет меня жалеть об утраченных историях остальных, о дневниках, в которых, может, подробнее говорилось о том, что меня больше всего интересует и что Элизабет отлично умела передать — фактуре путешествия.

Такова беда единой культуры: она душит разнообразие. За окном простирается пустыня, реки осушают ради выращивания хлопка, который писатель Колин Таброн называет «надеждой и проклятьем» Узбекистана и производство которого в Хиве, как я помню, помогали наладить меннониты. Во времена Советского Союза этот регион Средней Азии превратился в крупнейшего производителя хлопка в мире. Однако позже, уже при Каримове, узбекские активисты протестовали против использования принудительного труда на хлопковых полях, тогда как Аральское море засаливалось все больше. Мне кажется, что между всем и ничем грань довольно зыбкая, а в сфере культуры, как и в мире физическом вокруг нас, неоспоримое господство приводит к уничтожению. Помнится, я читала о некоем Муканне, «покровенном пророке» Шахрисабза, который, подобно Клаасу Эппу, только в VIII веке, утверждал, что является перевоплощением Адама, Авраама, Моисея, Иисуса Христа, Мухаммеда и самого Бога, объединенных в нем одном. «Нет Бога, кроме меня», — утверждал он. Его последователи носили белое, а сам Муканна закрывал лицо зеленым покровом или золотой маской, чтобы не ослепить сторонников своим великолепием. «Для созданий земных узреть меня смертельно», — говорил он. Он доставал из колодца во дворе светящийся предмет — его приближенные уверяли, что это была луна. Когда же его последователи сдались на милость правителя Хорасана, он отравил своих жен, обезглавил слугу и сам бросился в печь. Всякая история, претендующая на всеобщность, кончается плохо.

Об этом красноречиво свидетельствует убеждение, что, когда Евангелие будет возвещено всем народам мира, наступит конец света. С этой точки зрения, единая культура — это благо. В других контекстах она несет страх. Как ни крути, она несет гибель мира. Все есть ничто.

Через несколько часов Фрэнк возвращается к разговору о доярке-меннонитке — женщине, которая даже во время интервью была окружена доминирующей культурой своего времени и места: своими вопросами журналист припирал ее к стенке, загонял в угол, пока та не замкнулась. Она сидела скрестив руки, непроницаемая, как ледяная стена.

— Каково было быть меннонитом в Сибири в 70-е? — размышляет Фрэнк. Как эта меннонитка исповедовала свою веру, куда ходила в церковь, с кем жила? Один в поле не меннонит.

Но один в поле и не паломник. В паломничества ходят вместе, по тропам, проложенным предшественниками. Даже если бы я приехала в Узбекистан самостоятельно, я бы шла по следам тех, чьи воспоминания читала, используя свои записи, чтобы отследить их маршрут. И вот я сижу, завороженно и счастливо глядя на песок, ощущая невидимое их присутствие, единение с прошлым, а все потому, что Усмон, взявший микрофон, чтобы рассказать о фауне Кызылкума, упомянул степного орла, среднеазиатскую черепаху и среднеазиатского серого варана. Последний — земноводное. вырастающее иногда до двух метров в длину. При этих словах я чуть не взвизгнула от восторга. Да это же, должно быть, она, та самая «саламандра размером с корову», которая кричала по ночам! Вот я и разгадала загадку дракона Элизабет.

Увесистая книга

Единая культура меня пугает по банальным причинам: людей смешанных кровей страшит мысль об этническом и культурном единообразии, потому что, если мир будет разложен по четким аккуратным коробочкам, нам-то куда деваться? Однако дело не сводится лишь к чувству самосохранения. Оно касается земли, мыслей, языка, опыта, вот этого автобуса, едущего через пустыню, блокнота у меня на коленях, ручки, напряжения в моих руках, одна из которых удерживает бумагу ровно, а вторая движется, пишет. Я не хочу ничего упустить, поэтому пишу постоянно. Полиэтиленовый пакет на ветру. Песок меловой белизны. Мне хочется запечатлеть для своих читателей все. Рассказать о саксауле — растении, которое устилает Кызылкум однообразными зелеными кружевами. При сжигании он дает больше тепла, чем древесина. Местные предпочитают его углю. Когда готовишь на костре из саксаула, еда становится вкуснее благодаря приятному запаху, так что местным жителям нравится устраивать походы в пустыню, готовить на кострах и вдыхать их аромат. Они потом могут годами рассказывать о таких вылазках. Кстати, расскажу вам байку про Брежнева. Брежнев выучил несколько слов на узбекском, чтобы впечатлить слушателей в один из приездов. Только перепутал слово «аксакал», обозначающее старейшину, а в дословном переводе — белую бороду, и «саксаул». К собравшимся он обратился почтительно: «Уважаемые саксаулы!» Что интересно, в меннонитских дневниках встречаются слова и «саксаул», и «аксакал» (Германа Янцена называют «сыном аксакала немцев»), поэтому, даже если все ваши знания узбекского почерпнуты из исследования одной маленькой деревни, сгинувшей полвека назад, вы все равно сможете понять эту шутку. Ну не чудо ли? Чувствуете мурашки? Пока я все это рассказываю, в считаные секунды поднимается песчаная буря, стирая все краски вокруг, опускаясь, будто белая ночь. Мы с Нозли сидим по-турецки на топчане за чайным столом на улице. Салфетки прижаты чашками, чтобы не улетели. Мы улыбаемся, на зубах скрипит песок. Делаем на телефон фото, которое я назвала «уродливым». Хохочем без удержу. Я все-все записываю. Холид указывает на кусты, высаженные еще в советские годы, чтобы защищать дорогу от песка: — Пустыня — живой организм, со своим телом, оно движется. Вопрос в том, как позволить пустыне двигаться, не убивая ее, но и дорогу сохранить, чтобы карты каждый раз не переделывать. В каком-то смысле это тот же самый вопрос, что включать, а что пропускать, который тревожит и меня и который стал краеугольным для автора Евангелия от Луки. Этот вопрос встает перед каждым писателем, но я против него бастую. Слишком уж мне дороги мои записи. Должна же я рассказать, как мы сблизились — мы и наши узбекские сопровождающие, — сведенные вместе в результате этнических и религиозных притеснений, перенесенных, как здесь говорят, «при Советах». Ак-мечетских меннонитов депортировали за отказ от коллективизации, за подозрительную «немецкость» и их веру — наши хозяева-мусульмане, чью религию тоже запрещали, проникаются к истории интересом и неравнодушием. Мы испытываем огромное сочувствие друг к другу, которое особенно ощущаем, пока спешим к автобусу на колючем ветру. И все же меня беспокоит, не слишком ли демонизируются «Советы» в моих заметках, не слишком ли часто они предстают с тиранической стороны, так что справедливости ради надо добавить, что Усмон благодарен тем временам за геологоразведку: в пустыне нашли мрамор, различные минералы, нефть и многое другое. Надо также отметить, что советская власть не из космоса взялась, ее представляли те же узбеки, таджики и казахи. И это тоже надо внести в заметки, чтобы не забыть. Я пишу себе напоминания, пишу о том, что за окном, о пепельном солнце, о полудне. Переворачиваю страницу за страницей моего блокнота. Все это замечают, наблюдают, как ложатся на бумагу прямые черные рукописные строчки. Иногда кто-нибудь показывает на меня соседу — не чтобы подглядывать, а полюбоваться, как аккуратно пишет София даже на ходу в автобусе. И снова немецкая приверженность к порядку! Как пишет автор Евангелия от Луки, «рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала, по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил»[117]. Хотела бы и я писать так, по порядку, только у меня с этим самым порядком большие проблемы, и я всегда думала, что именно поэтому стараюсь писать так ровно: видимо, это попытка сдержать силу, хоть и явно провальная, потому что мысли продолжают разрастаться, каждая ветвь саксаула соединена под землей с целой корневой системой, и я не знаю, где ее следует обрезать, где закончить, я боюсь остановиться, боюсь упустить важную метафору или предложение, способные передать боль, которая привела нас сюда, ведь у каждого душа болит по-своему. Болит из-за состояния, в котором пребывает мир. Отец Мики рассказывал, что он решил отправиться в эту поездку не потому, что был потомком тех меннонитов-переселенцев, а потому что его приход опекал палестинских беженцев из Ирака и он хотел разобраться, что такое настоящее радушие. Получить представление не о современности меннонитов и не о том, что мы даем, а о том, что получаем.

Понять нас самих в качестве благополучателей. Увидеть нас беспомощно привязанными к миру, но не потому, что мы сами так захотели, а потому что нужда заставила. Фрэнк нам напомнил, что Авраам был «странствующим арамеянином» В Библии короля Якова это место переведено как «сириец, готовый сгинуть». Сирийцем, готовым сгинуть, был мой отец. Поехать, чтобы понять это, понять связь между страданиями и беззащитностью как их следствием. А после качать отдавать со знанием дела, с пониманием того, что такое всепоглощающая боль и сломленность. Боюсь, что в мире, погрязшем в жестокости, только тому, кто, как автор Евангелия от Луки, «рассудил по тщательном исследовании всего сначала», и можно верить в этом вопросе. И я стараюсь вам все рассказывать по тщательном исследовании. Предвижу, что напишу увесистую книгу. Я возвращаюсь к тому ужасу, который испытывала в школьной часовне, держа в руках сборник гимнов в красной обложке, когда я была молода и только начинала писать.

Если бы был океан чернил,Любая травинка — перомИ лист бумаги на много миль,А каждый из нас — писцомИ мы любовь Господа БогаВзялись описать немного,Иссох океан чернил,А лист, что до нашего краяТянулся от самого Рая,Толики в себя не вместил.Слова прощания

Новости настигают нас уже под Хивой. Они облетают телефоны тех, кто сверяется с картой или следит за мировыми событиями.

В Орландо во Флориде — массовое убийство. Мужчина с огнестрельным оружием напал на посетителей гей-клуба. Пресса уже знает имя: Омар Матин. Усмон говорит, что бывшая жена убийцы была узбечкой. Она с ним развелась из-за побоев, сбежав к родителям в Нью-Джерси. И теперь он расстрелял людей в ночном клубе. Пятьдесят три человека ранены, сорок девять — убиты. Нападавший тоже погиб — был застрелен полицией. Обсуждение вспыхивает среди нас, затухает, разгорается снова, как приступы тошноты. Холид спрашивает меня, что меннониты думают о людях нетрадиционной сексуальной ориентации, как мы относимся к тем, кого называют — он медленно выговаривает аббревиатуру — ЛГБТК. В его вопросе меннониты как бы автоматически выводятся из предмета разговора, сами не имеют к нему отношения. Приходится сказать, что у нас нет какой-то определенной позиции. Мы не можем прийти к согласию. Это нас тревожит, разделяет, приходы выходят из объединений, священников лишают сана. Для нас это один из самых сложных вопросов. Холид спрашивает, а что думаю я сама, считаю ли я, что церковь должна принимать людей нетрадиционной ориентации и трансгендеров, в том числе позволить им венчаться. Я с жаром отвечаю: конечно, да! Он не согласен. Начинается долгий, обстоятельный спор прямо в автобусе, под звук двигателя, пока мы едем по мосту через Амударью. У него свои убеждения, у меня — свои. Нам не сойтись во мнениях. Том читает отрывок из дневников своего прадеда Иоанна Янцена, который так и не вернулся в Хиву, а уехал из Невесткой общины в Америку, как и большинство тех, чьи воспоминания есть в моем распоряжении. Том читает о муках отвержения, которые испытали те, кто решил уехать, им не оказывали «ни почтения, ни уважения». Они столько прошли вместе, столько выстрадали и разделили, и вот в одну ночь отъезжающие превратились для остающихся во врагов. Когда мы выезжаем из пустыни, пышные поля пшеницы кажутся розовыми, рисовые поражают насыщенно-зеленым цветом. Мои беседы с Холидом не теряют доброжелательности, и я благодарна за это, за то, что мы не раним друг друга словами. И все же пора поставить точку, вечно мы спорить не можем. Есть черта, которую переходить нельзя.

Мы с Холидом замолкаем. Том читает слова своего прадеда, слова прощания: «Между нами оставалась грусть. Но, если будет на то Божья воля, это не навсегда, а лишь на время».

Когда мы въезжаем в Хиву, начинается дождь.

Каждый день на протяжении месяца я вставала рано утром и смотрела фильмы, снятые в Средней Азии. За окном еще было темно, и моя комната напоминала театр. На экране моего ноутбука шли исторические драмы, документальные фильмы и популярное кино, которое стряпают так быстро, что в народе его окрестили «хонтахта», дословно — «разделочная доска». Я тогда размышляла в терминах генеалогии — прослеживала прямую линию от меннонитского фотографа Вильгельма Пеннера из Ак-Мечети и его ученика Худайбергена Деванова к современной узбекской киноиндустрии. Более того, поскольку Деванов был первым местным фотографом и кинооператором, для меня он стоял у истоков всего среднеазиатского кино. И мне казалось, что его присутствие, сам факт его жизни каким-то образом ощущается сквозь экран. Как и Вильгельма Пеннера.

В то время я жила в Калифорнии и была с головой погружена в изучет ние Великого переселения, которое на тот момент занимало уже несколько лет моей жизни. Я взялась также за изучение Худайбергена Деванова, читая все, что удавалось найти о нем на английском, отслеживая блоги, заказывая выцветшие документы в университетской библиотеке. Без знания русского или узбекского полноценным это исследование назвать было нельзя, мои заметки были испещрены вопросительными знаками, тут и там встречались противоречия. Ясности не было даже по самой базовой информации. После многих месяцев борьбы с противоречивостью документов я пришла к выводу, что он родился в 1879 году и умер в 1940-м.

Источники согласны в том, что родился он в Хивинском ханстве, а умер в Узбекской Советской Социалистической Республике. Мальчиком его сфотографировал Вильгельм Пеннер, человек, которого местные звали Панор-бува, то есть «дедушка Фонарь» — вероятно, из-за вспышек его инструмента. Молодой Худайберген был очарован фотокамерой, и Пеннер научил его ею пользоваться, а после подарил собственную. В своих записях я пометила, что подарил он немецкий фотоаппарат ЗОТ, но что это, оставалось загадкой. Если поискать в интернете «немецкий фотоаппарат ЗОТ», в ссылках будет упоминаться Худайберген Деванов. Для исследователя такая петля — скверный знак. Я продолжала бесплодные поиски, но находила разве что «Ле Зот» (магазин по починке фототехники в Вермонте) и «Бир Зот» (европейский гастропаб, расположенный в сердце городка Систер-Бэй в Висконсине).

Автор каталога по выставке, приуроченной к 125-летию узбекской фотографии, Турсунали Кузиев был потрясен тем, как началась эта история: невероятная встреча узбекского мальчика и скитавшегося немца. Он писал, что жизнь Деванова — это «череда удивительных событий, полных глубокого смысла». И, кажется, этот глубокий смысл — своего рода судьба. Кузиев считает: «Все было предопределено», имея в виду прибытие немцев в Ак-Мечеть, будто все путешествие, ожидания конца света, усилия, страдания, потери — все замышлялось ради становления узбекской фотографии. Да, в конце концов, почему бы и нет? К 1903 году Деванов уже делал снимки хивинских минаретов, прорезавших безоблачное голубое небо. Снимки, которые станут единственными фотоматериалами о Средней Азии досоветской эпохи, сделанными местным мастером. Он формировал творческое наследие, которое после его путешествия в Петербург в 1907 году пополнилось короткометражными фильмами, снятыми на привезенный с собой киноаппарат «Пате». Кузиев предполагает, что именно творчество позволило Деванову пережить гибель обоих детей, предположительно, от болезни: после их смерти у него остались только жена да фотолаборатория. Я рассматривала его фотографию: статный, исполненный достоинства мужчина, поразительно красивый в своем полосатом халате и чугурме, с мягкими чертами лица, из которых почему-то угадывается, что он невысок. Черные усы плавно переходят в ухоженную седую бороду, взгляд прямой, но уставший, излучающий спокойствие и самоуважение, достойный отставного министра финансов Хорезмской республики, которого однажды — и притом совсем скоро — лишат ежемесячной пенсии, арестуют, отправят в лагерь и расстреляют.

У Кузиева есть трогательный комментарий: «Это было счастливое время для фотографического искусства. Его творческая составляющая удивительным образом сочеталась с массовым характером. Эту массовость нельзя сравнить с современной, однако фотографии все же смогли дойти до нас, пережив бурный XX век, — а следует учитывать, что лишь десять — двадцать процентов того, что создается руками человека, избегает распада и разрушения».

Если что из созданного руками человека и дошло до нас, избежав распада и разрушения, так это всевозможные формы имени Худайбергена Деванова. Худайберган Деванов, Худайберген Диванов, Худойбергон Девонов. При жизни Деванова принятую в ханстве арабскую вязь во времена Узбекской Советской Социалистической Республики заменили латиницей. Он жил в переходный орфографический период, но конца его не застал: умер, едва латинский алфавит заменили кириллицей.

В каталоге Кузиева рассказана удивительная история развития мира фотографических изображений. Когда Деванов только начал снимать, к его отцу наведался кади с предупреждением: это занятие противоречит шариату. Изображать человека — грех. Ни один ангел не войдет в комнату, где есть портреты людей. «Ну ничего, — отвечал отец Деванова. — Сын хранит свои карточки только в одной комнате, ангелы пусть пока приглядывают за остальными девятью».

Худайберген Деванов

Так что фотографии оказываются репеллентом от ангелов. Отгоняют духов. Возможно, то, что судья называл ангелом, Вальтер Беньямин[121] называл аурой, качеством уникальности и подлинности, которое утрачивается, хорошо это или плохо, в век фотографии. Конечно, тот судья был не единственным, кто обнаружил, что с приходом фотографии что-то исчезает. Бальзак верил, что наши тела состоят из тончайших призрачных слоев и каждый раз, когда нас фотографируют, один из них теряется. Как будто само существо человека очищают от шкурки. Это мне напомнило, как конголезцы при первой встрече с меннонитами приняли миссионеров с фотоаппаратами за колдунов, охотящихся за тенями людей, а мой дед отказался фотографироваться, когда дядя в последний раз навещал его в Сомали.

Я всматривалась в фотографии Деванова. Музыкальная труппа, напряженно застыв, позирует со своими инструментами, один из музыкантов поднял к губам флейту. Пожилой мужчина сидит на стене, толстые голые ветви деревьев вокруг него устремляются в небо, почти скрывая купол и минарет на заднем плане. Толпы людей в солнечном свете, плохо различимые фигурки коз. Через эти фотографии Деванов предстает как человек рисковый, даже слегка азартный, который не прячется у себя в фотолаборатории, а охотно идет со своим пугающим инвентарем в гущу толпы на рынок. Снимки передают восторг, присущий первым фотографиям, когда так много снимков еще портилось передержкой, линиями, веерообразными или ломаными, как зигзаги молний, а то и досаждающими пузырьками воздуха, которые выделялись потом темными пятнами, похожими на зловещие луны. То были времена наивности, хаоса, вспучивающихся негативов, часы озарений и прорывов, химического тумана, когда фотографическое искусство развивалось беспорядочно и одновременно было предельно сложным, требовавшим в равной степени безрассудства и терпения.

Рассматривание снимков наполняло меня сожалением, ощущением тщетности и восхищением, которые испытываешь во время поисков при переводе. Во мне проснулось чувство, похожее на то, которое я испытала при чтении книги Ролана Барта о фотографии Camera lucida, в которой философ пишет, что фотография рассказывает нам о существовании чего-либо. Хотя у снимка есть объект — музыканты, старик, рыночная площадь, — она представляет собой не просто фиксацию факта, но след, подобно отпечатку пальца на стекле. Фотография не может быть сведена к объекту на ней. Чтобы объяснить загадочное очарование фотографий, Барт вводит два понятия: Studium и punctum. Studium — это то, что есть у каждого снимка, набор аспектов, придающих ему культурное значение: тема, задача, стиль. Punctum — сугубо личное, непредсказуемое, то, что, по выражению Барта, «как стрела вылетает со сцены и пронзает меня»[122]. Studium, например, может быть фотография детей на нью-йоркской улице, а punctum — щербинка в зубах одного из ребятишек Punctum снимается ненамеренно, он просто есть, и сам факт присутствия, случайный, но неизбежный, создает поражающее зрителя впечатление.

Не владея необходимыми для исследования языками, я погрузилась в изучение наследия Деванова практически без доступа к Studium, культурному аппарату, который помог бы мне понять его работу в историческом контексте. Оставался только punctum, пронзающая случайность. Все, что мне попадалось, от фразы «немецкий фотоаппарат ЗОТ» до моего любимого снимка — портрета охотников, — поражало меня щемящей силой: не потому, что я могла бы заключить по ним что-то определенное, а именно в силу моей неспособности это сделать. Вот охотники, один из них верхом на вороном коне, на руке у него два белых сокола. Второй расположился на земле рядом с собакой. Светлые и темные участки образуют узор: темная шапка — светлая борода, светлый плащ — темная лошадь. Вышитая попона добавляет элемент роскоши. От фотографии веет дальним походом на целый день, но все, что я знаю об изображенных, о людях и животных на ней, — лишь то, что они были. И этот факт меня потрясает — неоспоримый факт того, что когда-то человек, давно уже обратившийся в прах, на мгновение предстал перед вспышкой камеры.

Мужчины в больших черных шерстяных шапках копают канал стремительными, рублеными движениями, типичными для старой кинохроники. Вспышка. Медленная панорама крыш, башен и зубчатых стен. Это пленка с камеры «Пате» Деванова, отснятая в 1908 году. Отрывок из документального фильма, смонтированного в 1970-м. Изображения наложены на бой барабанов и мурлыкание танбура. Английские субтитры позволяют понять то, что закадровый голос объявляет по-русски: «Вы смотрите первые кадры узбекского кино». Прерывисто движется колесо водяной мельницы, переступает верблюд. Рабочие, копающие канал, торопливо забираются на берег и спускаются вниз. Подпись гласит: «Народ борется за воду в далеком Хорезме, крае сорока тысяч кустарников». Снова вспышка, сквозь время и расстояние. Залитая солнечным светом стена тает на фоне неба. Читаю посвящение Вильгельму Пеннеру: «Вильгельму Панеру». Некоторые сцены совсем непонятны: мужчина с завязанными глазами растянулся на земле, другой несколько раз наступает ему ногой на живот. Параллельно изо рта лежащего выходит длинный канат или что-то вроде скрученной бумаги или ленты. В таких сценах субтитры поясняют: «Деванов выражал свое видение мира и отношение к беспросветной судьбе народа». Конечно, я смотрю пропагандистский фильм. Его задача — показать отсталость узбеков до эпохи советского просвещения. Так что трудно сказать, пытался ли Деванов продемонстрировать мне беспросветность их судьбы. Видно, что его интересовало движение. Интересовали колеса, веретена, плуги, длинная спираль ленты, разворачивающаяся изо рта человека с завязанными глазами. А еще его интересовало небо. Камера поворачивается, поднимается к кроне дерева, крыше, и все видится через ее объектив впервые.

За это время мое представление о фотографии изменилось, поскольку я увидела, что снимок может восприниматься по-разному Никогда не доверяла фотографическому искусству за его притязания на реальность, за бесполезность для миропонимания, за то, как оно привлекает жадные и жестокие взгляды, обрезает, вешает ярлыки и загоняет в рамки, что сводит лицо человека лишь к расовому типу. Но теперь я разглядела кое-что еще: тень. Отпечаток неоспоримого присутствия Если одна половина фотографии обнадеживает: «Глазу все видно!», другая шепчет: «Глазу не известно почти ничего». Почти ничего. Лишь всполох, неуловимый след, который не внести в официальный отчет или обстоятельное историческое исследование. Отметина, которая мало о чем свидетельствует, и все же она неопровержима. Непереводима. «То, что я могу назвать, не в силах по-настоящему меня уколоть», — пишет Барт.

В документальном фильме мелькает и вдова Деванова, которая в своей речи вскользь касается его смерти. Она упоминает «роковой 1937 год». Пожилая женщина восьмидесяти четырех лет стоит у высохшего дерева. Зовут ее, согласно субтитрам, Икакжан Икакжанова. Судя по подписи, съемка сделана в 1970 году, за год до моего рождения. И за много лет до того, как я буду просматривать фотографии Деванова в поисках ее портрета — кого-то, кто мог бы оказаться ею, Икакжан Икакжановой. Может, вот она, на снимке, женщина в круглом высоком головном уборе, крестообразно повязанном белым шарфом в виде буквы «X», незнакомка с двумя черными линиями в уголке глаза и щекой, которая на черно-белой карточке производит впечатление покрытой нежным румянцем? Или она дама с фотографии, где Деванов сам запечатлен с камерой? Здесь женщина стоит спиной к зрителю, руки сложены на бедрах, она, видимо, что-то говорит Деванову, который слегка касается штатива, при этом оба стоят по колено в цветах. Автор снимка, должно быть, был учеником Деванова, одним из многих молодых людей, кого тот обучал в своей фотолаборатории. Ведь он, как и Вильгельм Пеннер, был не только творческим человеком, но и учителем, взрастившим целое поколение фотографов. Фотограф наверняка был из числа учеников, сам Пеннер снимать это не мог: судя по седой бороде Деванова, Пеннер, если и был жив к тому времени, жил уже не в Ак-Мечети. Так что эту трогательную сцену запечатлел кто-то еще, до или после того, как Деванов сделал фотографию сам.

Худайберген Деванов за работой

Древнее искусство окружает нас. Худайберген Деванов выделяется из ряда. Пришла весна, и Икакжан вымела веранду. На стене сада висит уличный ковер, с двух сторон обрамленный грушевыми деревьями. Это старый ковер, выцветший от солнца. В центре его большое неровное яркое пятно, сияющее красными и зелеными красками. На этом месте обычно стоит чайный стол, окруженный подушками. Кажется, что изображение проявилось на ковре под воздействием солнца. Как чувствительны, думает Деванов, как глубоко восприимчивы предметы к присутствию света!

Однако я не знаю, да и не могу знать, думал ли Деванов нечто подобное. Что-то там было, оно смотрит на меня, фотография смотрит на меня, но видеть меня не может. Герой снимка глядит на меня, но не знает о моем присутствии. По словам Барта, взгляд с фотографии есть «прицел без мишени». Этот взгляд неизменно отстраненный, непроницаемый, как незнакомый язык, и все же он настойчиво сообщает о своей реальности, о том, что когда-то он ощутимо, бесспорно существовал. Так что, возможно, истинная суть конфликта фотографии и ангелов, идея, которая так настойчиво исходит из каждой фотографии, горя, как луч, даже на самых безэмоциональных и неумелых снимках, состоит в том, что мы сами — ангелы и нас больше нет.

Дедушка Фонарь

Есть одно фото, на котором Вильгельм Пеннер и Худайберген Деванов запечатлены вместе. Они сняты во дворе какого-то непримечательного здания. Деванов стоит, а дедушка Фонарь сидит в шляпе с полями, которая придает ему франтоватый вид. Они рассматривают книгу или, может, альбом. Ученик и учитель. Вильгельм Пеннер работал в Ак-Мечети школьным учителем. Его брат Йоханнес Пеннер выступил с пылкой речью против Клааса Эппа в Зирабулаке. Он покинул общину и эмигрировал в Небраску, тогда как сам Вильгельм Пеннер остался в Ак-Мечети, занявшись преподаванием, рыбалкой, фотографией, и терпеливо ждал запаздывающего Восхищения Церкви. Были и отрадные моменты в его жизни — такие как узбекский мальчик, который так заинтересовался его фотокамерой, схватывал все на лету и буквально бредил магией света. Стены Ак-мечети постепенно ветшали, церковь раз за разом белили заново, дети хором читали в классной комнате, а Клаас Эпп, которому Пеннер был так глубоко предан, последователя своего прилюдно обличал и порицал:

— Так говорит Господь, — провозглашал Эпп. — Брат Пеннер тратит топлива в два, а то и в три раза больше, чем любая другая семья.

Позорное обвинение в жадности или небережливости, а то и во всем сразу. И это при том, что Пеннер был так близок к их предводителю. Видимо, невозможно было находиться с ним рядом и оставаться невредимым.

Насколько мне известно, Пеннер сносил упреки безропотно. Он казался человеком смиренным. Франц Барч, повествуя о собственном решении покинуть Невестную общину, вспоминал молчаливый взгляд Пеннера. Другие братья уговаривали Барча одуматься, иногда в резкой форме, но, как он пишет, «с Вильгельмом Пеннером мы смотрели друг на друга подолгу, читая в глазах глубину чувств. То, что так глубоко нас волновало, словами не выразить».

Однако же Пеннер берет слово в самом конце мемуаров Барча, ведь именно он редактировал последние их главы, в которых говорится о судьбе общины в Хиве после отъезда Франца Барча. Самая длинная вставка Пеннера, пространный закавыченный абзац, касается заработка в период его учительства в Ак-Мечети. Родители жены выслали ей из Аулие-Аты швейную машинку, и это стало серьезным подспорьем для семьи: жена шила верхнюю одежду, а он раз в неделю продавал ее в Хиве. «Сие добавление делаю с тем только, чтобы показать, как удивителен Промысел Божий даже о нерадивых чадах Его», — объясняет Пеннер. Но также этот пассаж можно воспринимать как высказанную годы спустя защиту от нападок Эппа, свидетельство давней душевной боли.

Пишет Пеннер и о том, что в итоге оттолкнуло его от Клааса Эппа. Произошло это, когда Эпп заболел и захотел принять причастие, но от Пеннера его не принял: отныне он решил не причащаться из рук простых смертных. Для Пеннера это стало последней каплей. Впервые он дал Клаасу Эппу отповедь. Вскоре после этого Эпп ворвался в церковь во время службы, которую проводил Пеннер, и обвинил его в отрицании Бога Отца.

Пеннер описывает события того дня, но о последствиях молчит, позволяя рассказать дальнейшее Барчу. «Эта выходка ввергла Пеннера в отчаяние, его рассудок едва не помутился. В результате он годами страдал от душевных и психических переживаний».

Вильгельм перебрался вместе с семьей в Аулие-Ату. Очевидно, он больше не мог жить в Ак-Мечети, не мог находить утешение, как часто делал раньше, в строках любимого гимна Es will die Augen schliessen und folgen blind. «Глаза закрыв, я верою ведом». Какой необычный выбор для фотографа! Того, кто держит камеру на уровне сердца. Кто проявляет светочувствительные изображения. Фотографии Пеннера запечатлели для нас его лицо, примечательное большими ясными глазами.

Похититель света

В Калифорнии, во времена моего изучения жизни и творчества Худайбергена Деванова, в предрассветных сумерках до начала рабочего дня я погружалась в среднеазиатский кинематограф, пытаясь проследить традицию, заложенную Вильгельмом Пеннером и его фотоаппаратом. Я смотрела все, что только удавалось раздобыть, со всех концов региона. Изучала углы, постановку кадра, жесты, выражения лиц. Вот женщина готовит чай на уличном костре в длинной немой первой сцене фильма Ходжакули Нарлиева 1972 года «Невестка». У главной героини в ленте почти нет слов. Вот она проносит котелок на фоне геометрического узора, образованного тенью решетки. Вот натирает пол водой. А сколько нежности в том, как она ухаживает за новорожденными ягнятами, такими черненькими на фоне туркменских заснеженных гор. Ягнят забирают, мужчины, пришедшие за ними, грубо перебрасывают их из рук в руки. А женщина одинока, детей у нее нет, муж на войне. Она пытается разгадать свое будущее по чайной заварке — тонкая веточка плавает по красноватой жидкости. Ягнята жалобно кричат, их блеяние отдается эхом. Героиня роняет миску с крупными кристаллами соли, которые блестят, как льдинки. Таков ее язык. А в конце женский голос поет:

Неужели та беда привязалась навсегда?Неужели боль моя не утихнет никогда?Степь весною зацветет,За ней синеет небосвод.Коль настанет горький час,Пусть и меня не обойдет.

Горький час, ягнята. Тема безмолвного страдания в «Невестке» перекликается с притчей об одиноком труде «Полет пчелы» — таджикским фильмом 1998 года, снятым Жамшидом Усмоновым совместно с южнокорейским режиссером Мин Бён-хуном. В обоих фильмах есть сцены раскапывания земли, опускания персонажей под землю. В «Невестке» требуется почистить колодец, и женщина на канатах опускает свекра в скважину — осторожно, с огромными усилиями, беспокоясь за него. В «Полете пчелы» тоже изображены подземные работы, тяжкий труд с канатами и подъемными блоками: здесь таджикский сельский учитель пытается выразить протест местному коррумпированному чиновнику вырыв общественный туалет прямо перед его домом. В этом шаге выражается героизм учителя. Ради него он увольняется с работы, задача полностью его захватила. Все труднее и труднее становится наблюдать за тем, как он опускается в яму, как напрягается изо всех сил его сухощавое тело, пот льет ручьем, но он упорно продолжает свое тяжелое дело, не отступается от безрассудной затеи до самого конца.

Когда «Полет пчелы» показывали на фестивале, иранский режиссер Мохсен Махмальбаф заметил царапины на кинопленке в одной из сцен.

— Вы специально нанесли их для картины? — поинтересовался он у режиссеров.

Они признались, что пленку поцарапали случайно при монтаже, а денег переснимать не было.

— Никому не говорите, — посоветовал Махмальбаф. — Лучше наплетите что-нибудь про «эстетику бедности», а царапины только подчеркнут жизненность картины.

Скрыть условия, в которых пришлось работать. «Наплести» про эстетику бедности, хотя денег на пересъемку сцены действительно не было. Так нам приоткрывается внутренняя кухня кинематографистов. За просмотром «Полета пчелы» я вспомнила, как читала о Дворце культуры в Ташкенте, который передали комсомольской организации, когда Узбекистан обрел независимость в 1991 году. Молодые люди внезапно для самих себя оказались владельцами зала на пять тысяч мест. Они решили вернуть к жизни узбекское кино, но не успели осуществить задумку: дворец незаконно перекупили. За то короткое время, что они им владели, они успели показать несколько лент и привести в порядок туалеты. Здание было построено без фундамента, так что со временем туалеты, находившиеся в подвале, превратились в болото, а ведшая к ним лестница уходила прямо в грязь. «Полет пчелы» напомнил мне о тех ребятах, которые драили туалеты под Дворцом культуры незадолго до того, как его у них украли. А еще о Мурате Ауэзове, который при вступлении в должность главного редактора «Казахфильма» в 1990 году[123] говорил: «Ситуация с казахским кинематографом настолько плачевна и безнадежна, что у нас нет иного пути, кроме как сделать его великолепным».

Темным ветреным утром я, лежа в кровати, смотрела снятый в 1988 году фильм Рашида Нугманова «Игла», который иногда называют манифестом казахской Новой волны. Отдельно запоминается в фильме небрежная, полупрозрачная красота Виктора Цоя, исполнившего роль Моро, молодого человека неопределенных занятий, который пытается спасти свою подругу Дину от наркозависимости. Появляется и исчезает черный пес. Трещит телевизор, иногда прерываемый помехами на экране. Дина надевает белую маску Арлекина.

— Отвези меня на море, — просит она.

Молодые люди отправляются на берег. Находят на песке остов корабля. Да и все вокруг покрыто песком. Аральское море превратилось в пустыню. В 1987 году Бахадур Музафаров снял фильм «Аралкум», в котором рассказал о том, как умирало море, не жалея времени на демонстрацию стирающей все вокруг белизны песков, соленых ветров и кораблей на песке, оказавшихся далеко от отступающей линии берега. Дети играют на их остовах. Они привязывают к мачтам канаты, чтобы покачаться. Однако корабли таят опасность: иногда они загораются. При нагревании топливо в их баках может воспламениться и превратить корабль в столб пламени и густого черного дыма, а потом — в выжженные памятники этой рукотворной пустыне. Когда-то Аральское море так изобиловало рыбой и кормило столь многих, что поэт Иван Драч[124] называл его скатертью-самобранкой. Теперь же тем, кто зарабатывает себе на хлеб рыбной ловлей, приходится немало поездить. Рыбаки-кочевники грузят лодки на грузовики и едут искать остатки Аральского моря. Паркуются на кремовых берегах ядовито-зеленых временных озер, образующихся из воды, стекающей с хлопковых полей — преходящих морей, не отмеченных ни на одной карте.

— Теперь приходится ездить в поисках рыбы, — говорят они. Когда-то море сплачивало людей, теперь же все разъезжаются. Ветер треплет их тяжелые папахи. У большей части рыбы теперь «тяжелая икра» — пестициды делают ее бесплодной.

В «Аралкуме» ржавеющие корабли и большие бесхозные здания, затерянные в песках, символизируют упадок окружающей среды. Это мир «асфальтовых детей» — таким выражением описывает героя своего фильма «Шига» Гульшад Омарова. Мир фантастических промышленных пейзажей, черных насекомоподобных башен и гор угля. Мужчины в черных кожанках стоят кружками или сидят на корточках, играя в карты в ожидании работы. Когда подъезжает машина, они со своими полиэтиленовыми пакетами окружают ее.

— Что нужно делать? Я тут уже полдня торчу.

Они согласны на что угодно: сдирать провода с неработающих телефонных столбов, дать забить себя до смерти на боях без правил. Среди них и пятнадцатилетний мальчишка по кличке Шиза, которого считают слишком тупым, чтобы учиться в школе.

Ребенок асфальта, ребенок недостроев. Свет льется через эти безлюдные чужеродные скелеты зданий, как льется он с моего экрана, на котором возникают полуразрушенный дом на сваях, одинокий мотоцикл посреди бесцветного поля, женщина, ковыляющая по каменистой земле на высоких красных каблуках, огурцы, водка, деньги, спрятанные в швейной машинке.

Когда в 2004 году «Шига» вышел на казахские киноэкраны, на мировых телеэкранах уже вовсю появлялся самый известный киноказах, про которого вскоре даже сняли отдельный фильм — «Борат: изучение американской культуры на благо славного народа Казахстана». Борат Сагдиев — не настоящий казах, а вымышленный журналист, роль которого исполнил британский комик Саша Барон Коэн. В серии комедийных зарисовок Борат путешествует по США, высмеивая американскую повседневность и противопоставляя ей карикатурную отсталость других стран. Фильм самоироничный, уморительно смешной. Возможно, особенно он понравился недовольным положением дел в стране американцам, которым импонировал откровенный разговор о проблемах государства. И пока я смотрела этот шедевр в кинотеатре, покатываясь со смеху, молодые казахские режиссеры снимали свои мрачные картины, полные безысходности, фильмы столь противоречивые, что на Международном кинофестивале «Евразия» в 2008 году раздраженные режиссеры старой гвардии не выдерживали: — Да что ж одна сплошная безнадега?!

Фильмы, не приносящие удовольствия и не несущие национальной культуры, снятые детьми асфальта — брошенными на произвол судьбы, пошедшими вразнос, не знающими собственных языков, для которых идея Азии себя изжила. Рашид Нугманов мечтал о фильме, который бы был «абсолютно бессмысленным — без смысла, без философии, без символов, пустой раковиной».

Я поймала взгляд, направленный не на меня. Если ответить на него, выходит, я его украла? Рашид Нугманов стоит посреди храмового сада в Киото. Там к нему пришла идея о фильме, отвергающем символизм, философию и даже осмысленность как таковую. Камни сада представлялись ему как раз такими: бессловесными, пустыми, потому нараспашку открытыми любому смыслу. Их полное безмолвие и разобщенность заставили его сердце забиться чаще. Однако, разумеется, у храма есть история, у сада есть история, и камни — это культурные формы. Так что, наверное, — и даже наверняка — Нугманов, этот пришелец в черном пальто, ошибался, однако это желание он унес с собой из сада, он надышался его парами, утонул в нем, как я — в среднеазиатских фильмах, которые смотрела в темноте своей спальни в полусонном состоянии.

Солнце встает и за речку спускается,Вдали кто-то песню поет,А между тиною, тиной зеленоюДевичье тело плывет.

Очень часто в фильмах, которые я смотрела, герои начинают петь. И петь ни с того ни с сего, будто оглашенные, на грязных дворах или в тюрьме. Песни связывают эти фильмы воедино, становятся связующим звеном между «Шигой» и популярными узбекскими хитами, такими как «Приключения Али-Бабы и сорока разбойников», снятого в 1980 году Латифом Файзиевым в сотворчестве с индийским режиссером Умешем Мехрой. Героиня в белом, умоляюще смотря в камеру, по очереди разворачивает в танце пухлые ладошки. Ее высокий, тонкий, переливающийся голос перелетает через крепостные стены города, чтобы достичь ее спасителя, Али-Бабы. Болливуд оказал огромное влияние на популярное среднеазиатское кино, влияние, которое презирают молодые режиссеры-новаторы, такие как Адильхан Ержанов из Казахстана, заявивший, что людям, которым не по душе действительность и которые в кино приходят развлекаться, могут идти смотреть индийское кино. А вот киргизский режиссер Актан Арым Кубат ценит очарование болливудского кассового кино, и он даже вставляет его кадры в собственный фильм 1998 года «Приемный сын». Лента начинается с неторопливой съемки цветастого одеяла — красного, синего, зеленого, розового. «Мой фильм собирается воедино, как лоскутное одеяло», — объясняет Арым Кубат. Многие сцены показаны черно-белыми. А между ними происходит взрыв цвета: птичка, девочка, яркий экран, на котором идет индийское кино. Так что и Болливуду находится место среди сцен рыбалки, сева, прядения. Арым Кубат описывает «Приемного сына» как похоронное покрывало: «Каждый лоскуток содержит рассказ об ушедшем человеке. По обычаю, во время похорон такие лоскутки раздаются всем пришедшим помянуть умершего. А потом из накопившихся кусочков шьют новое покрывало, которое рассказывает историю о каждом покинувшем этот мир. Мой фильм — это попытка создать коллективную память киргизского народа». Прочитав это, я записала в своем блокноте: «Представить коллективную память меннонитов. Размеры такого покрывала». Только вместо «такого покрывала» я написала «такой вины»[125], что выражает разницу между нами с Актаном Арымом Кубатом, мое восхищение его произведением и охватившую меня меланхолию, поскольку писать о Худайбергене Деванове оказалось так же трудно, как и о Клаасе Эппе, а меня преследовало — и до сих пор преследует — чувство, что своим писательством я переступила черту, совершила нечто ужасное, непоправимое. Ведь в нем я пересекаю не только границы времени, но и кровных уз, границы рас да еще (будь что будет!) пишу о людях, превосходящих меня по значимости, перекидываю мостик между собственными предками, выходцами из Германии и Швейцарии, к членам Невесткой общины, чьи корни уходят в Северную Германию и Голландию. И если сам к одному из тех родов не принадлежишь, все это представляется казуистикой, но сами представители этих родов так вовсе не считают, ведь они, с одной стороны, как киргизы, сшивают лоскутные покрывала, а с другой — любят эти покрывала разрывать, отделяться, противопоставлять себя друг другу и, кажется, всегда готовы перейти от общинной сплоченности к резкому неприятию и остракизму. В пенсильванской долине Кишакоквильяс[126], где похоронены мои предки, первыми прибывшие в Америку, есть общины амишей, с которыми у меня немало общих генов и которые разделились давным-давно, так что сегодня отличить одну от другой можно по цвету верха конных повозок, типу подтяжек и тому, вставляют ли стекла в двери или делают их сплошными. И мне кажется, что никому из проявляющих такую чудовищную нетерпимость друг к другу и не менее чудовищную дотошность к деталям никогда не достичь открытости и легкости Актана Арыма Кубата, который так аккуратно вшивает болливудское кино в собственное кинопокрывало. Я смотрела на кипучую энергию его фильмов с ноткой боли. В одной из сцен снятого в 2010 году «Похитителя света» играют в кок-бору — старинную верховую игру, за которой наблюдали и меннонитские мальчишки. В ходе игры всадники выхватывают друг у друга тушку козла, которую перевозят на крупе лошади. В титрах исполнители этой сцены названы восхитительным словом «козлохвататели». Я видела козлохватателей, развлекавших зрителей на одном местном фестивале, где люди собирались группками, болтали и веселились. Эта сцена стала мне подарком однажды утром, когда, обдуваемая жаркими ветрами Санта-Аны, я вдруг осознала то, о чем давно подозревала, но на что закрывала глаза все это время: имени Икакжан Икакжанова не существует. Оно просто вымышленное. Я искала его по форумам, но нигде не находила даже упоминаний. В то ветреное утро я окончательно решила прекратить поиски. От расстройства сразу захотелось посмотреть фильмы Арыма Кубата. Вот сцена из «Похитителя света»: в толпе одного из зрителей сбивают с велосипеда, его друг подскакивает и кружит на коне, затем втаскивает упавшего к себе. Оба оказываются верхом, скачут галопом прочь, усаживаются поудобнее, разворачиваются, возвращаются, вместе на ходу наклоняются вниз, чтобы втащить еще и велосипед, а после победно удаляются, будто велосипед — козлиная тушка.

Ленты в косы вплетены,И не знаем мы тоски.А поем мы о любви,Как на рассвете соловьи.

В тот день я получила электронное письмо от своего друга, преподавателя фотографического курса в колледже, в котором тот писал, что никакого «немецкого фотоаппарата ЗОТ» не существует. Деванов использовал складную камеру серии «Ксит», изготовленную в Лондоне. Надо придерживаться исторических фактов. И в то же время я должна признать силу порывов. Признать, что в неспокойной круговерти лет меня захватила одна фотография, заставила сердце биться чаще, но даже это ощутимое воздействие не должно мешать объективности. Когда я пересмотрела все среднеазиатские фильмы, которые только смогла найти, и погрузилась в фотографию региона настолько глубоко, насколько позволяли мои умения, я так и не обнаружила влияния ни Вильгельма Пеннера, ни даже Худайбергена Деванова. Зато обнаружила казахского режиссера, уставившегося в Киото на камни. Обнаружила свет, музыку. Образы настигали меня, как искры. Вместо того чтобы собрать историю воедино, связать ее, я сама оказалась во внутреннем раздрае. Озаренная, но растерянная, я ощущала себя состоящей из мириад крошечных точек.

Одинокий куратор

В одном из хивинских музеев я увидела фотоппарат Худайбергена Деванова собственными глазами: сверху его, как веко, прикрывает черное покрывало. Добралась наконец-то! Все бы ничего, только сегодня здесь не работает освещение, поэтому жалюзи приоткрыты, чтобы пропускать дневной свет. Приходится переходить с места на место, иногда приседать, чтобы увидеть все четко, уклоняясь от бликов. Баночки для пленок, футляр фотоаппарата. Несколько негативов под стеклом: лица с белыми глазами выглядят одновременно призрачными и плотными, словно выгравированными. Ко всему хочется прикоснуться, но трогать нельзя. Ах, какие стильные солнцезащитные очки с маленькими круглыми стеклами, карманные часы, прекрасный фонограф «Виктрола», похожий на черную с зеленым оттенком раковину с океанического дна, чашеобразную, с волнистой поверхностью, напоминающую ухо. Есть и фотографии, которых я никогда не видела. Улыбающиеся мужчины собрались у чайника. Музыканты Хивинского театра, мужчина в заднем ряду одной рукой обнимает улыбающуюся женщину в шарфике, другой указывает на нее, подмигивая. Воздух до боли пропитан надеждами на будущее. «Интеллигенция, 1930»: на переднем плане полулежат румяные девушки, юные и летние в своих изящных белых туфельках. «Операторы станка, 1925»: черные шапки, очки, снова две женщины в первом ряду. А вот циркачка с кудрявыми волосами, одетая в жилетку, стоит вполоборота между двумя лошадьми с опущенными головами. Пока в зале ко мне постепенно присоединяются остальные члены экскурсионной группы, я хожу кругами, немного наклоняя голову, пробуя рассматривать фотографии под другим углом. Из-за бликов от света, пробивающегося в щели жалюзи, кажется, что читать приходится при свете кометы. Мне бы поближе подойти. Я не то чтобы хотела заполучить фотографию циркачки — скорее, проникнуть в нее, встретиться взглядом с женщиной, вживую увидеть ее чуть растерянное лицо, ее бледность, то, как она опытной рукой держит поводья, пространство между ее юбкой и телами лошадей, потрогать шершавые на вид травинки, ощутить клубящуюся над землей пыль, тот воздух.

Документировать — значит проявлять бережность. Раз за разом приходится решать, увековечить ли конкретное слово, запись или воспоминание. Поскольку к собственному тексту возвращаешься раз за разом, приходится пересматривать все элементы, почерпнутые из других текстов, будто переставляя экспонаты в музее. И единственный куратор этого музея — ты сам. Самому приходится решать, что выставлять, что убрать в примечания, а что и вовсе спрятать в запасники. Постепенно набирается постоянная экспозиция — экспонаты, которые выбирались столько раз, что при взгляде на них может нахлынуть целый поток ассоциаций. Такие слова-объекты, отполированные до блеска постоянным к ним обращением, становятся частью авторского стиля.

Их присутствие меняет отношение к истории, подстегивая память и придавая сияющий ореол старым пыльным книгам и размытым pdf-файлам. Ведь что, собственно, случилось? Я попробовала разобраться в истории и почувствовала, что она от этого рассыпается, так что пришлось ее заканчивать на основе лишь голых фактов. А факты в том числе были таковы: Худайберген Деванов пришел получить пенсию, а через три дня умер[127]. На том и закончу. Меня глубоко тронула его история, теперь я ощущаю свою сопричастность, но это чувство не основано ни на чем объективном, я сама его в себе породила. Сама заставила себя потерять ориентацию в странном зале, двигаясь сквозь лучи света, скорбя о человеке, которого никогда не знала, ностальгируя по прошлому, которое моим никогда не было, задаваясь вопросом: «Кто мой ближний?»

В английском слова «курировать» (curate) и «лечить» (cure), как я помню, восходят к одному корню, означающему «заботиться, опекать».

Каждый сияет

Можно ли любить незнакомца? Если да, какую форму должна принимать такая любовь? Можно ли сопереживать другому? А если вы неграмотны и говорите на другом языке, если вы просто позволяете свету наполнять ваш взор?

Пока я изучала среднеазиатские фильмы, я узнала, что кино привело в УзССР Лэнгстона Хьюза[128]. Поэта пригласили сниматься в фильме «Черные и белые», сценарий которого был подготовлен для коммунистической киностудии, а действие происходило на американском Юге. В июне 1932 года двадцать два афроамериканца, отобранные для участия в этом проекте, выдвинулись из Нью-Йорка в Хельсинки, куда прибыли в разгар белых ночей. Там они сели на поезд до Москвы, где их поселили в лучшей гостинице с огромными кроватями царских времен и угощали икрой в старых темных обеденных залах. Гости ходили в оперу, купались, как водится, голышом в Москве-реке и учили местных танцевать линди-хоп в ресторане гостиницы «Метрополь», а вот кино так и не сняли. Сценарий был курам на смех, по мнению Хьюза, и, к неудовольствию русских, почти никто из черных товарищей петь не умел. К сентябрю производство фильма «Черные и белые» закрыли. «Оглядываясь назад, — писал Хьюз, — с одной стороны, на приключения двадцати двух черных американцев, которые за собственные деньги поехали за тысячи миль снимать кино без предварительного договора, а с другой стороны, на начальников киностудий, привезших к себе людей, не озаботившись даже отбором, я поражаюсь наивности, выказанной обеими сторонами».

Большинство американцев после закрытия картины вернулись на родину, но Лэнгстон Хьюз решил остаться и провести несколько месяцев в путешествиях по Средней Азии. Это было его зеркало, место, которое он жаждал видеть: пыльный советский юг, где коренные выращивали хлопок. Поезд миновал Оренбург, откуда начинается Азия и где Хьюз увидел верблюдов на улицах, а дальше расстилалась степь, мелькнул серебристый краешек Аральского моря. Попутчики доставали балалайки и плясали в проходе поезда, а он им в ответ на своей «Виктроле» давал послушать Луи Армстронга. «В ночном воздухе разливался аромат Востока, — писал Хьюз, — какая-то смесь мускуса, дыни и пыли, без которой, кажется, Восток невозможно представить. Этот запах, крошечные искорки фонарей, чуть только начало смеркаться, и приглушенный голос лютни стали моими первыми впечатлениями от Ташкента». Прием, оказанный на ташкентском вокзале, где Хьюза встречали узбеки, туркмены и татары в народных костюмах, с букетами и фруктами, разительно отличался от встречи в Ашхабаде, где его высадили на пустом полустанке без признаков города поблизости. Под палящим солнцем он волок по пустынной платформе свой багаж: сначала тяжелые сумки, потом сумку поменьше и коробку с пайком и, наконец, печатную машинку, «Виктролу» и коробку с пластинками, которые как будто успели потяжелеть. Горячий ветер поднимал в воздух пыль и песок. Мокрый от пота, с налипающим на кожу песком, он в бессильной злости оглядел уходящую вдаль пустую дорогу. Появившийся станционный смотритель предложил Хьюзу закурить.

— Ничего! — подбодрил он его.

Это русское слово Хьюз в своих мемуарах перевел как «Ну и черт с ним!».

К счастью, вскоре за Лэнгстоном из города приехал автомобиль и отвез его в гостиницу на центральной площади. Едва Хьюз успел задремать, как к нему нагрянул ясноглазый улыбчивый молодчик, одетый в красноармейскую форму с иголочки. Ворвавшийся в комнату персонаж предварительно стукнул в дверь всего раз, пожал руку поэту, который не успел даже вылезти из постели, и затараторил длинную речь — очень музыкально, но совершенно непонятно. «В те времена в Ашхабаде английского не знал никто, ни одна душа. Мой красноармейский друг был родом с Памира, из приграничья с Синьцзяном, и говорил только на своем неведомом языке. Он служил капитаном в пограничном полку и выглядел как китайский негр, очень уж смуглый, разве что глаза восточные. Он на целые недели стал мне спутником, даже закадычным другом, хотя я не понимал ни слова из того, что он говорил».

Имя капитана состояло не то из двух с половиной, не то из трех слогов и звучало то ли как Е Тлан, то ли Ядл-оан, то ли Я-гэкян. Хьюз звал его Е-мэном — «Да-ругом». Вместе они ходили в цирк, после чего Да-руг, прирожденный акробат, выделывал трюки по всей комнате Хьюза. Ходили по городу кадрить девушек, угощали их хлебом и бренди, гуляли по парку под неусыпным взором Ленина и Сталина, взиравших на них с запыленных транспарантов. Хьюз заметил, что Да-руг ел фрукты целиком, прямо с косточками, даже сливовые и абрикосовые раскусывая зубами. Легкий на подъем, разбитной выпивоха и бабник, Да-руг представлял собой полную противоположность еще одному другу, которого Хьюз завел в Ашхабаде: как-то вечером, когда Хьюз как раз ждал Да-руга, в его дверь постучал писатель Артур Кёстлер[129], будто фокусник подменил одного человека на другого. Молодой Кёстлер, тогда еще коммунист, писал серию очерков о советских достижениях — беспокойный, холеричный, с заостренными чертами лица и прилизанными темными волосами. Если Да-руг постоянно отвлекал Хьюза от работы, Кёстлер поэта пристыдил и заставил купить с полдюжины клеенчатых тетрадок, чтобы вести заметки. Хьюз записывал впечатления от увиденного на хлопковой мельнице, в ботаническом институте, в школе железнодорожников. Писал и о самом Артуре Кёстлере, чья немецкая чистоплотность бунтовала в обшарпанной гостинице. «Случись революция в Германии, — сокрушался Кёстлер, — она бы хоть чистой была». Особо приводил его в уныние обычай обмениваться чайными пиалами: «Слюнявить посуду друг друга — чертовски отвратительная, омерзительная привычка!» Поначалу обычай передавать пиалу по кругу оттолкнул и Хьюза, но вскоре он преодолел брезгливость и даже смирился с риском подхватить туберкулез от одного из посетителей, чахлого туркмена с приступами хриплого кашля. Смирился со всем, что бы ему ни выпало. Расслабился. Хьюза провели по Ашхабадской киношколе, где русские — белые! — преподавали актерское мастерство, художественное оформление, операторскую работу. «Нельзя было не сравнить это с Голливудом, куда неграм был путь заказан, с тем, что по всей Америке профсоюзы операторов не давали неграм работать киномеханиками, даже в кинотеатрах в негритянских кварталах. Черные владельцы кинотеатров были вынуждены нанимать белых киномехаников. Когда я рассказал об этом Кёстлеру, он с трудом мне поверил. Но мне хотелось, чтобы он понял, почему я смотрю на перемены в советской Азии глазами негра».

Лэнгстон Хьюз (слева) и Артур Кёстлер (справа) в хлопководческом колхозе в Средней Азии, 1932

А вот сюжет любимого фильма Хьюза.

Ночь. Снег. На сибирской границе солдаты-провокаторы со стороны Маньчжурии обстреливают советский гарнизон, где стоят на страже часовые-красноармейцы. Сцена меняется на интерьер казармы. Офицеры и рядовые сидят вместе, смеются, бреются, играют в карты. Внезапно дверь открывается, вносят покойника. Тело кладут на койку, накрывают простыней. Юный русский солдат сжимает кулаки, вскакивает из-за карточного стола и осыпает проклятьями поганых узкоглазых, убивших его товарища. К покойному тихо подходит офицер, откидывает простыню, чтобы русский парнишка увидел спокойное смуглое лицо покойного, и говорит:

— У товарища нашего глаза тоже узкие.

Сентиментальное кино, припудривающее неравенство. «Красивейший фильм, — писал Хьюз, — с мощным музыкальным сопровождением». А меня поражает наивность, проявленная обеими сторонами. Я прочла стихи узбекского поэта Карима Ахмеди, посвященные Хьюзу:

Расстался ты с семьей,За океан пошел.Тебя увидев, покоренКудрявой головой.

А чем ответил Хьюз? Его поэтический сборник «Усталые блюзы» стал первой американской книгой, переведенной на узбекский язык. В него вошло шесть стихотворений, написанных в Узбекистане и, может статься, как раз на желтой бумаге тех клеенчатых тетрадок. Английские оригиналы оказались утрачены. Позднее Мухаббат Бакаева и Кевин Янг сделали обратный перевод с узбекского на английский. В строках бьется пульс товарищества, они полны восторженности.

Смотри: вотСтрана,Где каждый сияет.

Кино — территория сентиментальности. Мы идем в кинотеатр, чтобы чувствовать. В своем романе «Железная дорога» Хамид Исмайлов описывает кинотеатр маленького узбекского городка, и люди в нем плачут так много, что слезы затопляют проход. Кино утопично, потому что утопично коллективное чувство. Наивно полагать, что можешь испытать чувства другого. А взгляд в то же время не смягчается. На экране кто-нибудь должен умереть, кого-то надо принести в жертву всеобщей реке слез. Так что, как видите, я не знаю, что дальше. Боюсь ошибиться. «Я его звал Да-руг, а он меня — Ян Цзун», — писал Хьюз. Какая сентиментальность — думать, что лучшим друзьям необязательно знать язык друг друга! Хьюз пришел в ужас от сценария «Черных и белых». «Русский сценарист был человеком порядочным и явно хотел как лучше, но в Америке он никогда не был и допускал ошибки столь вопиющие, что вся история пошла коту под хвост». Например, в одной из сцен белый парень на вечеринке приглашает «миловидную темнокожую официантку» потанцевать. Быть может, в царской России разгулявшийся помещик и мог бы пуститься в пляс с девушкой из дворовых, но в Южных штатах, где пышным цветом еще цвела узаконенная сегрегация, такая сцена была бы нелепой, гротескной. За чтением сценария Хьюз смеялся, пока не заплакал.

Утоление жажды

— Ну как, утолила жажду? — спрашивает Фрэнк, поднимая бровь. Зал постепенно пустеет, а я как прикованная смотрю на портрет знатной семьи. На переднем плане — смазанное изображение маленького мальчика, который, видимо, никак не мог стоять спокойно.

— Да, — вздыхаю я, убирая блокнот в сумку.

Фрэнк добродушно смеется, глядя на мою окоченевшую руку-клешню, сведенную судорогой от постоянного письма. Мы нагоняем группу на пути к ханской крепости, построенной в XVII веке, старейшему сооружению в Хиве. Здесь Усмон, как-то притихший на фотовыставке Деванова, снова оживляется, шагая по знакомой земле Шелкового пути. Звенящим голосом он сообщает нам, что кирпичи, из которых сложен дворец, сделаны из соломы и верблюжьей шерсти: для отпугивания насекомых. За крепостными стенами располагается под открытым небом просторная, помпезная Летняя мечеть, выложенная майоликовой плиткой, белой (свинец), лазурной (сульфат меди) и сине-фиолетовой (оригинальный состав утерян). Бабочки из зеленого камня на кирпичах, которыми снаружи облицована опочивальня хана, имеют зороастрийское происхождение, то же происхождение имеют и современные знаки на дверях общественных туалетов. Что-то я не помню, чтобы видела на туалетах какие-либо обозначения, похожие на этих бабочек, но Усмон ведет нас дальше, в Зал жалоб.

— Такой бы в каждом доме пригодился, — бурчит Арни.

Здесь правитель принимал прошения подданных, в том числе меннонитов. Зал жалоб представляет собой внутренний двор с большим каменным помостом, на котором зимой ставилась ханская юрта: оттуда хан выслушивал жалобы в тепле и уюте. На галереях играли музыканты. По словам Фрэнка, меннониты вошли сюда через среднюю дверь, предназначенную для иностранцев.

На мгновение я поражаюсь тему, как ловко все придумали хивинские ханы. Они устроили три двери: одну — для простого люда, одну — для иностранцев и одну — для местной знати. И каждый знал, куда ему идти. Под впечатлением я нахожусь ровно до того момента, пока мы не доходим до маленькой местной тюрьмы.

Ичан-Кала — средневековый город внутри Хивы

— Головы берегите! — заботливо кричит нам смотрительница, пока мы входим, и в ее беспокойстве о нас сквозит ироничная нотка, причина которой становится ясна, когда мы, пригнувшись, минуем дверной проем и оказываемся прямо перед изображением Томирис, скифской царицы, держащей отрубленную голову. Голова эта принадлежала Киру II Великому, персидскому царю и, согласно Геродоту и Усмону, коварному придурку, который сначала напоил скифов, а затем перебил (вино этим кочевникам было неизвестно, на своих вечеринках они пили забродившее кобылье молоко с гашишем). В отместку Томирис отрубила Киру голову и сунула в винный мех, наполненный человеческой кровью. Изображение висит среди старинных кнутов и оков. В помещении невыносимо душно. Усмон описывает методы наказаний, применявшихся при ханах, в том числе бичевание, четвертование и зашивание в мешок с живыми кошками. На сем мое восхищение тремя ханскими дверями заканчивается, потому что есть еще и четвертая дверь, и ведет она сюда. Хочется выйти наружу, но мое внимание привлекает небольшая коллекция черно-белых фотографий милиционеров, сделанных, конечно, Худайбергеном Девановым. Задумываюсь, не эти ли самые милиционеры его арестовали, после чего он сам прошел через четвертую дверь и сгинул в каком-то богом забытом месте. Теперь их лица украшают стену этой комнаты, где со стула нам благосклонно улыбается смотрительница, которая, несмотря на пекло, увлечена вязанием чего-то большого, со сложным растительным мотивом, прерываясь иногда на предупреждения «голову берегите!», которые выкрикивает голосом-флейтой. Она сама похожа на минарет Летней мечети, только легче и гибче. Рядом с ней на выступе лежат два клубка синей и белой пряжи, а на подставке с мечами заряжается телефон. Картина настолько неправдоподобная, что у меня почти начинает кружиться голова, но от фотографий вспыхивают какие-то смутные воспоминания: Фрэнк сегодня говорил, что Холид — дальний родственник Худайбергена Деванова.

— Холид! — окликаю я его в нетерпении. — А ты знаешь, как звали жену Деванова?

Да, знает. Он записывает в моем блокноте: Бикаджанбика Атаджанова. Кажется, будто в этот момент история моего изучения Деванова заканчивается — не на прослеживании традиции, заложенной Вильгельмом Пеннером, а на двух словах, записанных чужой рукой в старинкой пыточной камере среди пустых цепей: на имени давно умершей жеищжны.

Я не местный

Я так и не прикоснулась к Деванову, не нашла его, а все же чувствую, как что-то изменилось. Во дворе воздух все еще горяч, но уже более мягкий, приятный. Здесь, должно быть, весьма безопасно, потому что кто-то даже оставил на столе зарядку от мобильника и бейдж с именем — следы присутствия еще одного смотрителя узбекских музеев, из тех, кто, кажется, всегда спешит по каким-то таинственным поручениям, когда не занят вязанием.

Мы пересекаем двор и входим в сад с двуглавым фонарным столбом. В деревьях, невидимые, заливаются птицы. Неужели знаменитые скворцы? Щебет стоит неистовый, будто сигнализация, а если точнее, будто сотня египетских дверных звонков (если вам доводилось их видеть, вы меня понимаете). Здесь расположен мавзолей местного святого Пахлаван Махмуда (признаюсь, имя пришлось посмотреть позднее, а тогда я записала его как Баклава Махмуд). По словам Усмона, он был поэтом, суфием и борцом, выступавшим на соревнованиях. Для меннонитов это весьма экзотично, ведь в нашей традиции есть много борцов духовных, а вот с теми, кто может наподдать, не сложилось. В отличие от остального комплекса, здесь посетители есть — в основном местные семьи, дети которых носятся вокруг. При входе женщины нашей туристической группы почтительно накидывают на голову платки, которые мы везде здесь носим с собой, как нам и велели в турфирме. И оказываемся единственными, кто так тщательно укрыт. Нозли спокойно путешествует с непокрытой головой, как и все местные женщины, чувствующие себя в этой усыпальнице как дома. Вспоминаются годы, которые я провела в Египте: зная, что египтяне всегда опаздывают как минимум на час, мы с мужем решили готовиться к приходу гостей не торопясь. Зато наши гости, зная, что американцы везде приходят как минимум на час раньше, объявились на пороге задолго до назначенного времени. Нарядно одетые, с цветами и конфетами, они застали меня за мытьем пола, в футболке, а мужа — с кастрюлей сырой картошки. Иногда взаимодействовать с людьми других культур — все равно что переводить с иностранного языка. Птичий трезвон — будто предвестник пришедших пораньше гостей, трели сливаются и расходятся с пением рыжеволосого молодого имама, который, стоя в усыпальнице на коленях, сильным высоким голосом читает нараспев молитву об усопших, как поясняет Холид. Люди подходят послушать и получить благословение. Некоторые женщины, похоже, пришли сюда помолиться о даровании детей: в саду есть колодец, в который надо озвучивать такие просьбы. Если после молитвы женщина увидит в воде солнце, у нее будет мальчик, а если луну — то девочка. Холид добавляет, что иногда сюда приносят на благословение мальчиков после обрезания, одетых как маленькие ханы. Окутанная звуками, я вспоминаю свои записи о далеком Шахрисабзе, а именно историю о местном мавзолее — гробнице человека по имени Факири, суфийского поэта, подобно Пахлаван Махмуду, но родившегося в другую эпоху. Его образование было прервано советскими законами: сначала закрыли медресе, потом шейху запретили преподавать публично, вынуждая его студентов учиться по переписке. Из-за этого разрыва в обучении Факири считал себя неспособным передать дальше духовное наследие XVI века. Слепым отшельником он умер в 1980 году. Но его могила немедленно превратилась в место паломничества. Факири считал, что для него все кончено. Он не верил в дистанционное образование. Но другие смогли восстановить разорванные связи. По дороге в отель я интересуюсь у Холида, знакомы ли ему работы Лэнгстона Хьюза, первого американского поэта, изданного в узбекском переводе. Надеюсь услышать, что «Усталые блюзы» в Узбекистане бестселлер, а стихотворения входят в школьную программу. Но даже начитанный Холид о таком поэте никогда не слышал. После дневного зноя небо подергивается молочной дымкой, так что солнце кажется слегка приглушенным, широким, с размытыми контурами. В глубине улиц старого города тени приобретают оттенок лепестков сушеной розы. За средневековыми стенами бубнят телевизоры. Холид спрашивает, знаю ли я знаменитых узбекских поэтов Хамида Алимджана и его жену Зульфию. Нет, не слышала. Теперь уже Холид испытывает разочарование.

— Считается, — грустно замечает он, — что они были трогательной и преданной друг другу парой.

Обещаю про них почитать. Останавливаюсь у повозки, с которой женщины продают шерстяные варежки с замысловатым черно-белым узором. Довольно странно продавать или покупать их в июне в Узбекистане, но они так мне приглянулись, что я беру пару. Холид рассказывает, что местных вязать варежки научили немки, попавшие в Узбекистан в 1940-х годах, но только не хивинок — те уже умели, поскольку их научили меннонитки.

Облака сгущаются, собираются комками. Не перечесть способов, которыми наши пути пересекаются, единого алгоритма нет. Варежки как будто навели Холида на мысль, и он рассказывает, что меннониты привезли с собой несколько новых видов овощей, так что хивинцы начали использовать их в готовке еще до того, как о них узнали в остальной Средней Азии. Помидоры, огурцы, различные виды капусты, баклажаны. Новую жизнь получило и традиционное популярное блюдо нан-кавурдак — тушеная капуста с помидорами и сладким перцем. Бедняки в него макали хлеб. В детстве оно было у Холида одним из любимых. Отблески плещутся в бурой воде пруда за стенами отеля. Чувствую покалывание на коже — видно, близится гроза. Через меня будто проходят потоки энергии, как случалось в те дни, когда по утрам я смотрела среднеазиатские фильмы: ощущаешь себя восприимчивой, раздробленной, сбитой с толку, не растерянной даже, а, скорее, превратившейся в облако точек. Отчетливо вспоминаю часы, проведенные за изучением Деванова, мою темную комнату, свет ноутбука на лице, образы, наводнявшие меня, как река, слоги узбекские (цокающие) и русские (расходящиеся тяжелыми раскатами, будто пропущенные через трубу), проникающие мне в уши, мозг, кровь. Как уследить за всеми отголосками, отражающимися в каждом человеке? И много ли на самом деле можно узнать из генеалогических исследований, если гены принадлежат людям, подверженным стольким непредсказуемым, мимолетным факторам влияния? Холид вычитал, что даже Менно Симонс был неравнодушен к Востоку.

Вечером, прежде чем нас покинуть, Холид рассказывает анекдот, который звучит как предостережение против излишней зацикленности на границах (а может, это я просто так поняла, потому что сама к ней склонна). Идет мужик по незнакомому городу. Второй, житель города, подходит к нему и спрашивает:

— Это что там в небе, луна или солнце?

Эта часть анекдота меня, честно говоря, смутила: с чего бы ему спрашивать, сам не видит? Пьяный? Больной? Спросонья еще не очухался? Короче, суть не в нем, а в первом мужике, который пришлый. Тот поднимает руки — Холид показывает — с преувеличенной осторожностью и дает абсурдный ответ, который высмеивает второго и тонко подчеркивает единство мира:

— Не знаю, я не местный.

История любви

Над городом прокатывается раскат грома. У меня на голове полотенце после душа, и, пока мыться идет Диана, я копаюсь в чемодане. Между шлепками и дневником Элизабет нахожу очерк о меннонитах, написанный узбекским ученым Диларам Иноятовой. Вот, нашла — тень романтической истории, страсти, сохранившейся лишь в паре предложений: «Жители колонии еще долго вспоминали, как один юноша, Хоресани, работал в немецкой колонии и влюбился в меннонитку. Молодые поженились, но община их отвергла».

Я представляю, как юная девушка тихонько отпирает дверь, задерживая дыхание. Открывает нешироко, только чтобы выскользнуть. Время за полночь, ночь безлунная, тьма кромешная. Ни зги не видно, даже белой церковной стены. Если проанализировать культуру, историю, Studium того, что наполняет сердце, отыщется punctum — непредсказуемая, ослепительная случайность. То, что Кузиев называл «цепью неожиданных событий, полных глубокого смысла». Интересно, каково было той девушке из Ак-Мечети, этой тени, крупице истории. Интересно и то, кем был «юный Хоресани», тот же ли это работник, которого описывала Элла Майяр, который говорил на «платдойче не хуже нас» и которому было непонятно, зачем использовать пятнадцать тарелок. Любопытно, как потом жилось молодой жене. Думаю, они совершили никах где-то в городе. Интересно, как она покинула отчий дом, были ли споры, слезы, леденящее молчание. Может, кто-то торопливо сунул ей в руку деньги на приданое. Ушла ли она тайком? В неизбывном благоразумии, с бесконечной заботой она затворяет за собой дверь. Он ждет верхом за оградой. Помогает ей подняться в седло. Стоит глубокая ночь. Его холодный ремень под ее запястьем.

Фрэнк расспрашивает наших хозяев о той самой любовной истории. Он вычитал другую версию, по которой это не узбек женился на меннонитке, как пишет Диларам Иноятова, а меннонит женился на узбечке.

В этот момент директор школы на пенсии выступает вперед своего брата. Каждому из братьев отец оставил меннонитское наследство: одному — предметы, а другому — истории. Директор, наследник историй, рассказывает, что сплетничали об обоих вариантах, но все-таки считается, что место имел только один случай. Версия о том, как меннонитка убежала с узбеком, популярнее. Но Фрэнк говорит, что расспрашивал об этой истории меннонитов в Германии, в том числе потомков ак-мечетских меннонитов, и одна женщина настаивала, что речь шла о менноните: он — ее отец! Будучи вдовцом с тремя детьми, он их бросил и сбежал к хивинке, после этого ему дороги назад не было. История в моей голове меняется, я теперь ее вижу под слегка другим углом, она встает на место, как шарнир в гнездо. Девушка, выскальзывающая из родительского дома, исчезает без следа. Вместо нее появляется мужчина в темной шляпе. История переворачивается с ног на голову, перестраивается прямо на этом дворе, усыпанном абрикосовыми косточками, темнеющими на фоне сочной травы, зелень которой глубже, чем листва груш. Старинные неказистые предметы быта меннонитов разложены здесь как на алтаре. Да, говорит бывший директор, узбечка там была. Мужа пережила на многие годы. Еще двадцать лет назад ее здесь видели. Да он сам ее и видел, собственной персоной.

Молитва

Историю постоянно приходится пересматривать. Я читала, что по весне меннониты молились на старом кладбище о добром урожае, а после жатвы наступало время благодарственных молитв. Все это объяснялось тем, что меннониты — умелые фермеры. Теперь же мне рассказывают другое: что молились они не об урожае, а просто за упокой умерших, за их души, чтобы не сердить предков. Здесь до сих пор помнят о меннонитах и ухаживают за могилами. Мне приходит на ум Шахрисабз, где на могиле любимого сына Тамерлана Джахангира каждый день забивали по двадцать овец, а приготовленное мясо раздавали бедным: так отец чтил память сына.

Директор рассказывает нам, как забрали меннонитов. Случилось это 18 июня 1935 года. (А сегодня, как я помечаю в своем блокноте, 14 июня. Значит, тогда тоже стояло лето, хотя наверняка было жарко и солнечно, без дождя, не то что сейчас: нам сказали, что в это время года дождь выпадает от силы пару раз за столетие.) В деревню приехало восемнадцать грузовиков. Каждому депортируемому разрешили взять с собой только по одному вещмешку. Остальное погрузили в грузовики отдельно от людей, кроме вещей, которые жители успели раздать на скорую руку, — вроде тех, что получила семья нашего директора. Время было обеденное, никто такого не ждал. Хивинцы, которые работали у меннонитов или жили поблизости, пришли в смятение, они бежали за грузовиками, кричали и плакали. Так и настал конец Ак-Мечети: людей похватали, общину стерли в мгновение ока — леденящая душу пародия на Восхищение Церкви.

Но и конец — не конец, ведь мы же здесь. Дождь все слабеет, пока не иссякает совсем, оставляя в воздухе лишь водную взвесь. Проходить через виноградник летнего дворца хана среди зеленеющих лоз в золотистом сиянии последних капель — все равно что завернуться в редкую парчу. Двери дворца были изготовлены меннонитами.

— Как новенькие! — восхищается Фрэнк, дотрагиваясь до косяка. Он с гордостью осматривает добротные, ладные двери, и мне кажется, что то благоговение, которое он испытывает перед этой работой, связывает его с исчезнувшими мастерами.

Внутри, в устланном коврами зале XIX века, мы попадаем на музыкальное выступление — несколько песен, исполняемых группой в великолепных атласных нарядах. На мужчинах и двух мальчиках каракулевые шапки, на женщинах звенят мониста. У всех просматривается семейное сходство. Мужчины играют на аккордеоне, рожке и барабане, мальчики щелкают кастаньетами. В центре женщина в красном исполняет головокружительный танец и сверкает монистом на груди и золотым зубом. Гвоздь программы — танец двух худеньких подвижных мальчиков, которые трясут друг перед другом пальцами и надувают щеки. Холид объясняет, что они изображают сусликов, а весь танец — охоту на сусликов. Взрослые музыканты криками подбадривают мальчиков, белые каракулевые шапки которых выделяются на фоне богато украшенных стен. Я гадаю, насколько глубоко в прошлое уходит этот танец, исполняли ли его при Мухаммаде Рахим-хане II, хозяине дворца и покровителе меннонитов. На портрете, снятом Худайбергеном Девановым, он выглядит вальяжным и величественным в своей высокой черной шапке и с саблей на коленях.

Над нами хрустальная люстра. В подвесках отражается свет электрических свечей, рассеивая вокруг яркое сияние, блеск звездного света, так что приходится даже прищуриться, чтобы рассмотреть расписной потолок, клубок пестрых завитков вокруг основания люстры. Аляповатая картинка, сказала бы я, не имей я к ней отношения. Мазки густые, цвета плоские, рамка из длинных тонких павлиньих перьев, а в центре — написанный меннонитскими мастерами сельский пейзаж: желто-зеленые русские нивы, голубеющая Волга и ветряная мельница.

Мухаммад Рахим-хан II

Мухаммад Рахим-хан II (третий справа в нижнем ряду) на коронации Николая II, 1896

Стучит барабан. Холид нам как-то сказал, что в раю — новая жизнь. Она начинается, когда перестает биться сердце. Мы должны молиться за упокой умерших, потому что им это нужно, они живы молитвами. Наши молитвы для них — как пища для нас.

Возвращенец

Мне интересно, приготовил ли Отто Тевс плов. Пришелец из Таджикистана, вернувшийся сюда в 1970-х, выполнил ли он отцовскую волю, накормил ли пловом бывших соседей? У автобуса, когда мы уже готовы снова погрузиться и ехать обратно в Хиву, Холид спрашивает об этом у своего отца, специалиста по истории ак-мечетских меннонитов. Тот отвечает, что да, Отто Тевс таки сделал плов. Закупил десять килограммов риса, мясо, морковь. Нанял людей и накормил пятьдесят человек. Отец Холида говорит мягко, очень похоже на сына, так что, когда Холид переводит, кажется, будто речь продолжает тот же голос, волшебным образом переключающийся на английский, не прерывая потока. Дождь перестал, небо над нами мягкого лиловатого оттенка. Среди вязов и тутовников расползается туман. Отец Холида рассказывает, что старейшина деревни, аксакал, приветствовал Отто Тевса сдержанно, зато люди потянулись обнимать. Так принято приветствовать святых: коснуться его плеча у сердца, а потом положить руку на собственный лоб. Таким жестом показывают, что человека окружает ореол святости. И так ради коллективной памяти встречали Отто Тевса. Он остановился в советской гостинице, месте не самом уютном, но был непритязателен и вежлив. И чувствовал себя там счастливым.

Текущая крыша караван-сарая

А все же, как ни крути, этого мало. Гостеприимства. Его недостаточно, потому что гость все равно не дома. Никогда не ощущаешь себя как дома. Сомневаешься, каким полотенцем воспользоваться. Гость, как бы радушно его ни принимали, чувствует себя в какой-то мере чужим: хочешь не хочешь, а надо быть благодарным и жить по чужим правилам.

В автобусе Фрэнк просит меня рассказать группе о моем отце, так что я делюсь с ними одной из его любимых притч о путнике и караван-сарае с прохудившейся крышей. Кажется, ее изложил кто-то из средневековых арабских философов, но кто, уже не помню. Этого философа спросили, какая из религий лучше: христианство или ислам? А он в ответ поведал притчу о путнике. Я ее рассказываю в микрофон, пока качающийся автобус едет по пригородам Хивы. Так вот, путник остановился в караван-сарае, но крыша в его комнате протекала, и он комнату поменял. Но и там крыша текла! По мнению того философа, что в христианстве, что в исламе крыша прохудившаяся. И нет смысла переходить из одной комнаты в другую. Потом до меня доходит, что это не самая подходящая история для компании меннонитов, поскольку из нее следует, что мой отец был разочарован или раздосадован религией, что он сожалел о том, что стал членом Церкви меннонитов. Да и сама я чувствую в ней пассивную агрессию, в применении которой, кстати, швейцарские меннониты кому хочешь фору дадут. А еще я гадаю, как к притче отнесутся наши узбекские хозяева, особенно Холид, который за обедом спрашивал меня о религии моего отца. Надо не только давать людям становиться частью твоей истории, но и позволять переставать ею быть. Выросших детей надо отпускать, чтобы они побыли в гостях где-нибудь еще[133]. А людям это невыносимо. В Египте меня предупреждали, что рассказывать о сомалийском происхождении моего отца опасно, потому что тогда они поймут, что он мусульманин или когда-то им был. И дальше я слышала разные версии того, что может случиться. Может, просто атмосфера станет напряженнее, как в тот раз, когда я сказала об этом нашей преподавательнице арабского, а она резко переменилась в лице и ледяным голосом сказала:

— У нас так не принято.

А кто-то может и сказать, что меня следует наказать за то, что вышла замуж за христианина, что я заслуживаю ста ударов плетью. Какое-то время я действительно боялась. Во время поездки в Хартум я говорила, что мой отец эфиоп. А потом устала притворяться, и до сих пор ничего не изменилось. Мне вспоминается, как апостол Павел говорит о своем обращении — моменте, который определил всю его дальнейшую жизнь: «А после всех явился и мне, как некоему извергу»[134]. Довольно странный выбор слова — «изверг», ведь когда-то оно означало «отторжение, выкидыш». Правда, в другом толковании Библии я читала, будто Павел имеет в виду, что он не был христианином по рождению, а стал им через своего рода кесарево сечение. Я не очень поняла это, но уяснила, что обращенный — это неправильно рожденный человек. Я сознаю, каково это — с одной стороны, быть «нечистым», позорным, что в арабском называется «харам», а с другой стороны, считаться трофеем. Когда одни сыплют оскорблениями (причем иногда даже против своей воли, потому что инстинктивно им хочется прежде всего отшатнуться), другие видят в нас символ миссионерского успеха.

Гостеприимства недостаточно. Я все чаще начинаю думать, что необходимо превращение дома в чуждое место. В Хиве Азад Каримов отпирает нам дверь музея меннонитов — знак особого расположения, потому что официально он еще не открыт. Здесь, в пустой галерее, некогда бывшей доходным домом, мы просматриваем фотоальбом, снабженный подробными комментариями, с описаниями и датами, по которым музейные работники реконструировали костюмы меннонитов прошлого века. Одна из сотрудниц, стоя в свете дверного проема, показывает нам темное платье с маленьким кружевным воротничком и манжетами, скрупулезно скопированными кем-то — возможно, ею самой — с фотографий, над которыми пришлось сгибаться часами. Каримов выносит детский наряд, чтобы показать нам маленький белый фартучек. Как бережно они хранят наши призраки! Как упорно, несмотря на противодействие государства, отказывавшего в разрешении на открытие музея, они лелеяли этот странный отрывок хивинской истории! Здесь мне кажется возможным воспринимать дом как место временной остановки, а не объект собственности. Место, пронизанное бесчисленными лучами. Мораль притчи о протекающей крыше в том, что все мы — путники и везде идет дождь.

Ночью в отеле я начинаю писать. Не чтобы зафиксировать что-то или набросать заметки о прошедшем дне, а просто писать — на потоке, часами. Ноги согнуты в коленях, на соседней кровати спит Диана, в окно льется неоновый свет отельной вывески, а я погружаюсь в воспоминания.

Истории маленькой негритянки

В четырнадцать лет девочку отправляют в меннонитскую школу в Пенсильвании. Она этому рада: девочка растет застенчивым ребенком, который читает слишком много — это отдалило ее от сверстников, что, в свою очередь, стало причиной проблем в суровом мире старшеклассников Нью-Джерси. Девочка приезжает с чемоданом, подушкой, корзиной для грязного белья и коробкой книг Джона Толкина. Она замечает, что в новой школе хоть и есть личные шкафчики, замков на них нет, значит, преступлений в этих краях не опасаются.

Ходит она с книжками в обнимку. Носит красную рубашку поверх желтого свитера, связанного мамой, — подружка называет этот наряд кетчупом с горчицей. У девочки появилось несколько хороших друзей. Телефон в общежитии трезвонит на весь этаж, и каждый спешит снять трубку. Падает желтый свет. В гостиной можно посидеть, а мальчики помассируют тебе спину. В столовой девочка моет посуду. Поварихи носят белые сеточки на волосах, а иногда — кусочек кружева который крепят шпилькой. Сеточку девчонки называют «яичным макмаффином», а кружево — салфеточкой. Девочка акр но догадывается, что ее положение в этом обществе — где-то между поварихами и ученицами из Эфиопии, которым щ дома присылают острые специи в пакетиках.

В общежитии можно одеваться как хочешь, а в классе — только юбку носить. Запрещается надевать сережки, хотя некоторые девочки это правило умудряются обходить, утверждая, что уши им прокололи только что: якобы приходится носить сережки, чтобы прокол не затянулся, давят на жалость. Мальчики должны стричься коротко, так, чтобы волосы не закрывали воротничка. Плечи открывать нельзя что на уроке музыки, что в жаркий весенний день. Когда девочка снимает пиджак, ей велят надеть его обратно, чтобы скрыть костлявые смуглые плечи и яркий топ с цветами, который девочка сшила сама на уроке шитья. Учительница раздражена, а девочка чувствует испуг, но и внутреннюю силу и непокорность. Она закатывает глаза, но надевает скучный, плохо сшитый синий пиджак, над которым тоже трудилась сама, — почти невозможный архитектурный проект. Девочка склоняется над тетрадью: ей задали написать гимн на четыре куплета, еще один почти невозможный архитектурный проект. За основу она берет стих из Евангелия от Матфея 11:28: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас».

Наступает пора экспериментов в одежде, все наряжаются, как могут. Девочки в общежитии меняются одеждой так часто, что кажется, будто все они живут в одном волшебном платяном шкафу — том, что ведет в Нарнию, наполненном горами, морями и неизведанными островами. Вещи уже не принадлежат конкретным людям, они становятся известны по именам, как главы государств. «Лиловый свитер». «Коричневая юбка». Чтобы научиться хорошо одеваться, девочка ограничивает себя на год тремя цветами: красным, черным и белым. Правда, эксперимент заканчивается, когда дядя дарит девочке сто долларов — целое состояние! Девочка идет в торговый центр. Придирчиво осматривает все, что предлагается на распродажах. Покупает десять вещей, в основном персикового и бледно-зеленого тонов, популярных в прошлом сезоне, а ныне вышедших из моды. В общежитие она возвращается скромной, но гордой королевой. А там другая девочка — умница, которая гораздо лучше знает, как устроен мир, та самая, которая посоветовала ей начать брить ноги, — говорит, что, имея в распоряжении сто долларов, она бы купила всего две вещи.

— Хороший свитер, — говорит та мудрая девочка, — и флакон духов.

Сама же девочка сидит в гостиной с открытым ртом, пока другие перебирают ее покупки, и пытается переварить мысль о том, что можно потратить пятьдесят долларов — целых пятьдесят! — на что бы то ни было. Еще несколько девчонок тоже сидят ошарашенные, потрясенные, как будто их кто-то стукнул по голове: не успели они смириться с мыслью, что девочка принесла из торгового центра целый ворох одежды, как новая информация взрывает их мозг. Эти девочки, в свитерах и джинсовых юбках, силятся представить дядю, который дал бы кому-то сто долларов. Он представляется им таинственным, порочным человеком, одержимым девочкой. А также, вероятно, и мудрой девочкой, которая к тому же пуэрториканка, да еще, возможно, из Нью-Йорка.

Поля, церкви, торговые центры. Пейзаж с шоссе и холмами. Общественного транспорта нет. На выходные общежитие закрывается, и некоторые разъезжаются по домам, но девочка живет слишком далеко, так что она остается в семье, которая за ней присматривает и водит в церковь. Иногда она гостит в доме у лучшей подруги. Стены там скрипучие. Зимой дороги вечно скрываются в тумане. Выглядываешь и видишь серое поле, разрезанное пополам оконной рамой. Только много лет спустя девочке — тогда уже женщине — придет в голову, что не было ничего такого уж унылого и угнетающего в том пейзаже.

На рассвете облака подсвечиваются пылающе-розовым цветом. Золотой свет льется через деревья, которые кажутся черными, как догоревшие факелы.

В общежитии есть и развлечения. По средам в гостиной вечерний библейский кружок. Девочка посещает его раз или два, но чувствует себя неполноценной, ее пугает неизвестный язык, на котором там принято изъясняться. Мальчики и девочки из библейского кружка владеют им в совершенстве, без труда могут вписать хваление Господу в любое предложение, у всех горящие глаза, сияющие волосы и футболки из летних церковных лагерей, так что девочка среди них чувствует себя слегка чужой. Лучше уйти, проскользнув в носках по коридору. Она идет на вечерний киносеанс в подвале: показывают «Монти Пайтон и Священный Грааль»[135]. Там поначалу как будто тоже говорят на незнакомом языке, но постепенно дети втягиваются и уже катаются по полу от смеха. Этот фильм становится для девочки любимым. После кто-то говорит, что чувствует вину за этот безудержный смех, поскольку фильм высмеивает христианство. Но другой говорит, что стыдиться тут нечего, потому что смеялись не над христианами, а над католиками.

У девочки есть красная Библия в кожаном переплете, подарок мамы. Она читает ее, когда соседки нет в комнате. Старается вникнуть. Подчеркивает поразившие ее строчки. А на полях пишет: «Аллилуйя!» На страницу падает белый свет с неба, перерезанного телефонными проводами.

Девочка пробует сосчитать лилии в поле. Экспериментирует с макияжем. Советуется с лучшей подругой по общему телефону. Вот она сидит у телефона с мокрой после душа головой, мимо проходит другая девочка и машет ей рукой: привет. Позже она признается:

— Никогда раньше не видела, чтобы кому-то мокрые волосы шли больше, чем сухие.

Это замечание становится открытием, как пророчество оракула: с того самого момента девочка начинает подозревать, что волосы могут стать для нее проблемой. Она ищет способы, чтобы волосы всегда смотрелись влажными или хотя бы гладкими. В ход идут муссы, гели, утюжки перед зеркалом. Идет дымок? Не повредит! Сама того не зная, девочка вступает на долгий путь борьбы за приручение волос. Если бы волосы были покороче, думает она, выпрямлять их было бы удобнее. Девочка находит в журнале фотографию красивой короткой стрижки и, поскольку у нее нет денег на поход в салон, в выходные сама стрижет себя у зеркала в ванной комнате у принимающей ее семьи. Она использует ручное зеркальце, чтобы видеть, что срезает сзади. Закончив дело, влажной туалетной бумагой собирает с пола остатки волос. Маленькое мусорное ведро под раковиной переполнено комками бумаги и волосами. Девочка смотрится в зеркало. Обкорнала! Голова выглядит квадратной, хуже некуда. На затылке проплешина размером с почтовую марку — отрезала слишком коротко Тонкая прядь спускается с затылка на шею. Девочка знает, что до возвращения в школу ей нужно придумать способ спастись, и в понедельник она приходит с улыбкой, громким смехом и гордо поднятой головой. Нелепую стрижку ока решает сделать историей о сумасбродстве, приключением, а не трагедией, примером ее дерзкого и беззаботного нрава, и благодаря с рождения подвешенному языку вкупе с наигранной веселостью, которую она поддерживает силой воли, ей это удается.

Окно. Шипение обогревателя. После уроков девочка проваливается в глубокий сон под болтовню других девчонок, доносящуюся из-за стены.

Каждое утро выстроившиеся ученики идут в церковь, светлую и теплую даже зимой. Они поют по сборнику гимнов в красной обложке, раскрывающемуся как темная роза. Девочка стоит с лучшими друзьями, которые выросли с этим сборником и знают, как правильно петь. У одного из них альт, у другого — тенор. У третьей — сопрано, в будущем она станет профессиональной оперной певицей. Для девочки пение — волшебство. Ей по силам только сопрано, хотя на некоторые ноты ей не подняться, иногда только мелодию и удается вывести. Правда, через год-другой она все же сможет петь партию альта в некоторых гимнах — то ли потому, что они довольно просты, сплошные ми и ре, то ли потому, что на летних каникулах подберет на слух ноты на фортепиано и натренируется петь свой любимый гимн «О Ты, под чьим покровом». Но до уровня друзей, которые умеют гармонизировать даже без нот, ей все равно никогда не дотянуться. Альт и тенор распевают попсовые песенки и рекламные джинглы, а девочке это кажется какой-то магией. Церковь — не школа. Это «расселина скалы»[136], место потоков, радости.

Девочка живет в волшебном мире. С одной стороны, она ходит в школу, с другой — ее мир населяют великаны, драконы и ворожеи. Ворожеи — это люди, которые общаются с духами и которых должно побивать камнями. Девочка читает о них и рослом человеке с шестью пальцами на каждой руке. Она может представить все: Соляную долину, лес, где течет мед, героя, поразившего тысячу врагов ослиной челюстью, и другого героя, побившего шестьсот человек воловьим рожном. Пока герои сражаются, женщины стоят у оконных решеток и вздыхают: «Что медлят колеса колесниц его?» Там есть и смертельные недуги: чахлость, горячка, лихорадка, нечто, названное палящим ветром, и нечто, названное ржавчиной. Поразить может даже плесень. Маленьких детей разрывают медведи, а злодей разрубает тело женщины на двенадцать частей и рассылает их по всем коленам Израилевым[137]. Но что такое мандрагоры? Что значит кесита? А льняной ефод? Больше всего девочке нравятся неизвестные слова. Что такое заушать? Или восклониться? Начитавшись таких слов, девочка носится вверх и вниз по лестнице общежития — «дым как бы из печи»[138], — не зная, чем заняться. Иногда она красится как индеец, раздевается и бесшумно проскальзывает в комнаты других девчонок, чтобы их попугать. Но чаще бывает время домашней работы, так что из комнат выходить не разрешается. Тогда девочка лежит и пишет. Нетерпение пробегает по телу электрическими разрядами, в животе начинается небольшой шторм, так что приходится слегка раскачиваться из стороны в сторону, чтобы его успокоить.

Страницы писанины. Девочка пишет, потому что задали. «Жить в общежитии — это и весело, и полезно. За короткое время можно найти настоящих друзей. Такая дружба потом длится вечно, особенно если завязалась она между соседями по комнате. Важнее всего научиться уживаться с другими на одной территории». Школьную тетрадку она приспосабливает под дневник. И пишет, пока учитель ведет урок. «Знаете что? Я еще ребенок. Мне всего пятнадцать, и я во многом еще ребенок. Но когда меня так воспринимают другие, становится обидно». Она пишет: «Я подшучиваю и смеюсь над людьми, предаюсь самолюбованию, выставляю себя на посмешище. Исполняю трюки, как комнатная собачонка». К концу года почерк поразительно выравнивается, становится намного убористее и тверже. Она пишет: «В ту ночь небо приобрело спело-сливовый оттенок». Она пишет: «Гений ли я?» Она составляет списки ассоциаций: «Деревья — узловатые, корявые. Море — бескрайнее, серое, просторное. Глаза — голубые, раскосые. Волосы — бесцветные». Она собирает слова, укладывает их в строчки, будто корпя над важным, бесконечным заданием. «На двенадцатом году правления короля Долманена Кандора VI, прозванного Безумным Монархом, чьи волосы росли до самых пят, пока он не начал лысеть, в центре столицы, Мормире, было посажено дерево».

Из общежития выпускают нечасто, да и ходить особо некуда. Одна из помощниц учителя ведет детей на фильм «Взвод»[139]. Они едут на минивэне к кинотеатру с красной ковровой дорожкой, набирают ведерки попкорна и вдруг оказываются придавленными оглушительным натиском картины. Девочка знала, что фильм про войну, и не слишком хотела на него идти, она пошла со всеми, просто чтобы выбраться куда-то вечером. И вот перед ней мужчины душераздирающе кричат в грязи среди вспышек взрывов, под безжалостные звуки автоматных очередей. Девочки ошеломлены. Парковка кажется огромной, уличные фонари — размером с планету. Девочка может сосчитать, сколько раз все замолкали по пути домой. Подавлена даже помощница учителя, которая повела их на фильм в качестве внеклассной работы. Обсуждать увиденное даже не начинают. В тишине отодвигается и хлопает дверь минивэна. Девочка сидит у окна, смотрит на огни дороги, отражающиеся в струйках воды на стекле. Наконец кто-то говорит:

— А самое грустное, что мужчины, воевавшие во Вьетнаме, после смерти попадут в ад. Попадут в ад на вечные муки, потому что воевать — грех.

— Не попадут, — сурово возражает девочка. И добавляет, что не может быть никакого ада, потому что никогда бы вселюбящий Господь не стал мучить тех, кто страдал при жизни. Снова повисает тишина. Девочка чувствует, что другие молча с ней не соглашаются. Вот и ступени общежития, желтый свет. Девочка перестает плакать и думать об аде, которого нет и никогда не будет, кто бы там что ни говорил.

Муж и жена, приглядывающие за девочкой, — добрые люди, но своих детей у них нет, как бывает в сказках. А появившаяся у них девочка, как водится, оказывается и благословением, и сущим наказанием. В первые выходные она обустраивается на верхнем этаже дома, где ей выделяют отдельную спальню и ванную. Когда «принимающая мама» забирает ее из общежития на следующие выходные, в машине разлита холодная ярость. Поначалу девочка пытается вести разговор как ни в чем не бывало, но теплее не становится, и она прекращает. Потом спрашивает, можно ли ей пойти в субботу в гости к лучшей подруге. Женщина отвечает:

— Посмотрим. Если свою комнату убирать научишься!

Оказывается, на прошлой неделе она показывала дом гостям и ей было очень неловко за бардак наверху. Дом принимающей семьи оформлен в двух тонах: серо-голубом и бледно-розовом. Тут и там расставлены милые деревянные безделушки, украшенные сухоцветами. Девочке, чей дом в Нью-Джерси оформлен во всех цветах, а значит, ни в каком, и в голову не приходит, что по дому можно водить экскурсии. Впиваясь руками в руль, «принимающая мама» сообщает, что кровать оказалась не заправлена, нестиранные вещи — раскиданы по полу, а на столике лежал тампон! Слово «тампон» рикошетит от стенок салона. Когда-то, много лет назад, приютившие девочку супруги работали миссионерами в Сомали. А теперь, распахнув перед ней двери своего серо-голубого и бледно-розового дома, женщина вынуждена произносить это слово среди бела дня. Девочка ощущает, как слово «тампон» будто выстраивает мост между далекой и пыльной Сомали и близкой и грязной ею самой. Глупо, потому что другая бывшая миссионерка рассказывала девочке в церкви, что сомалийцы и слова-то такого не знают. Та миссионерка как-то везла несколько коробочек в чемодане, так на таможне их все вскрыли: искали контрабанду, возможно, свернутые в трубочку доллары. Повытряхивали все тампоны, так что пользоваться ими было уже невозможно. Эта история была рассказана в приходской уборной, и милые дамы, натягивавшие чулки, прыснули со смеху.

Декабрьские поля, бурые и промерзшие перед первым снегом. Птицы фотовспышками мелькают на далекой изгороди. Под конец дня стихает и ветер, унесясь за горизонт за закатным солнцем. Так тихо, что доносится мычание коров. Ореховые деревья стоят голые. Поникли последние стебельки дикой спаржи.

Девочка с лучшей подругой, то и дело сталкиваясь, крича и смеясь, катаются по кромке зимнего поля на небольших квадроциклах — машинках, которыми можно управлять и без прав. Ветер обжигает лица, рядом бежит пес. Квадроциклы разгоняют туман в низинах. На девочке старый зеленый комбинезон, принадлежащий маме подруги, и пара чужих сапог: девочка из городских, у нее нет подходящей для фермы одежды. В доме подруги они едят бургеры с олениной, которая хранится в морозильной камере в гараже. Оленей приносит с охоты отец подруги. Та тоже умеет стрелять, она ведь самая старшая и сильная из трех сестер — братьев у них нет, — она охотится и помогает отцу в свинарнике. На банкетке у пианино лежит постельное белье, с ним девочки поднимаются наверх. А в воскресенье их ждет настоящее чудо — мороженое и брецели к ужину. Подруга делает стойку на руках. Крутит кульбиты на холоде. В детстве она мечтала стать балериной, но ей не разрешили, ведь танцы не поощряются.

Танцуют так: прыжок, покачивание, шаг влево, шаг вправо. Девочки репетируют в комнате подруги на втором этаже. В какой-то момент они добавляют к танцу движения рук и кистей — девочка подсмотрела их у одноклассницы, которая недавно перевелась из обычной школы. Та одевается во все черное и носит армейские ботинки. А еще она была на настоящем концерте. И это был концерт отнюдь не христианского рока, который слушает лучшая подруга, подруга, единственная единственная разновидность рока, разрешенная в ее доме. Нет, то был концерт настоящей рок-группы в Ланкастере, и одноклассница даже синяк схлопотала во время слема. Она закатывает рукав, демонстрируя его. В середине темнеет красная отметина, потому что у человека, поставившего его. было на руке кольцо. Зачетно! Однако когда у девочки самой появится парень с правами, который свозит ее на концерт в Ланкастер, впечатления останутся ужасные: она и одной песни не продержится на слеме перед сценой, где бледные парни в майках дубасят всех без разбору. Эго будет похоже на ее первую вечеринку, на которой хозяин — верзила без тормозов, чьи родители уехали на выходные, приятель друзей (хотя она и не входит в его круг общения — тех, кто сидит на кодеине) — будет душить ее в прихожей шутки ради. Девочка окажется на коленях, ничего не понимая, потому что на самом деле будет задыхаться, а он — смеяться. Но всему этому еще только предстоит случиться: руки на шее, темное дерево перил, профессиональные портреты членов его семьи на стенах. А пока девочка учится танцевать, запястья скользят по воздуху как дым. Подружка подпрыгивает снова и снова. — Контроль! — поют они. — Контроль!

В Ланкастере на улицах сияют гирлянды бумажных фонариков. Целые вереницы, ведь близится Рождество. Там сказочно красиво, но девочка почти не выходит в город. Предпочитает торговый центр. Сидит там при лампах дневного света и попивает из пластикового стаканчика.

Еще один способ для учеников выйти хоть куда-нибудь вечером — вступить в госпельный хор, а раз так, то девочка в него и вступает. Хор состоит из учениц, а руководит им комендант общежития, которая носит на длинных каштановых волосах кружевную «салфеточку». Комендант играет на пианино, а девочки поют и разыгрывают сценки. В поездки они отправляются на минивэне. Едут в пахнущей сухой листвой ночи, вверх и вниз по холмам, по неосвещенным дорогам, где вдали за щитами деревьев мерцают окна одиноко стоящих домиков. Хор приезжает в церкви, пахнущие хлоркой и старыми зимними пальто. Иногда они заходят, а в притворе еще никого нет, разве что какой-нибудь ребенок бегает или доносится откуда-то в застывшей тиши ночного храма звук копировального аппарата. Но вот свет зажигается, и кто-нибудь к ним выходит. Хор сидит в первом ряду, а если повезет, то в каморке за кафедрой проповедника: в некоторых церквях в таких комнатках, со множеством шкафов с пыльными резными украшениями, девочки могут собираться, как за настоящими кулисами. Комендант начинает играть, хор — весь в черном — подхватывает. В репертуар входят современные духовные произведения, которые девочка в глубине души терпеть не может, а исполняют их перед немногочисленной аудиторией стариков и детей. А еще играют пьесу под названием «Фрустрация» о девочке-подростке, которая грустит и не понимает, что ей делать, пока однажды не открывает для себя Христа. Это очень современная пьеса, в которой девочки, замерев, стоят в ряд и выкрикивают реплики одну за другой. Начало такое:

Фрустрация!

Фрустрация!

Фрустрация!

Сгинь!

Девочки провели много часов, репетируя эту пьесу: ее трудно выучить, потому что в ней нет диалогов и никто не двигается. Иногда во время репетиций они кричат:

Менструация!

Менструация!

Менструация!

Сгинь!

Однако все единодушно сходятся в том, что пьеса все же хороша, их визитная карточка, гвоздь программы. Но однажды вечером они путают все строки так, что никак не могут их собрать. Героиня-подросток, которую они все играют, переживающая сложный период своей жизни, вдруг начинает выкрикивать совершенно бессвязные фразы, будто страдает расстройством речи. И хуже того, ее начинает трясти — трясутся все девчонки от смеха, смеются так, что двинуться не могут, что слезы льются из глаз. К своему ужасу, девочка, как одна из частей этого многоголового, бьющегося в конвульсиях, заикающегося чудовища, понимает, что не может перестать смеяться. Новый приступ провоцирует все вокруг: дергающиеся рядом и хрюкающие от смеха хористки, отчаянные попытки подавить смех, неправильные реплики, вылетающие с внезапным криком. Девочку покидают силы, она безжизненно опускается на пол. Другие в изнеможении присаживаются рядом с ней. Девочка видит чуть прыщавое, побледневшее, разъяренное лицо коменданта, окаменевшее выражение лица пожилой дамы в платье с накидкой, на глазах у которой происходит полное разложение госпельного хора на сцене. Девочка обессилена, опустошена. Переживание подобной силы еще раз случится с ней через год, когда она будет исполнять в своей церкви красивейший гимн Баха «Иисус, моя отрада»: она (сопрано) и два ее друга из молодежной группы (альт и тенор) с трудом допоют его до конца сквозь слезы умиления. Случается что-то такое с людьми, что заставляет буквально растекаться по полу. Одна героическая девочка все же заканчивает пьесу. Хор уползает со сцены. Все обнимаются, переводят дух и утирают черные от туши слезы: отныне они лучшие друзья навек. И все мокрые насквозь.

Если подвести итог, можно сказать, что то время — как вода: без границ, без правил. Время исканий и находок, осознания, устремления потока в предназначенное русло. Выходные в приходском лагере с однокашниками, снег, катание на старых покрышках с горки, замерзшие лица, заиндевевшие пальцы в промокших перчатках, а после — вечерний хор славословий, махание руками по воздуху, костры, слезы. Постоянное ощущение вихря событий, головокружения, скорости. Девочка воодушевлена, но ее словно укачивает. На завтрак — овсянка, девчонки ходят в пижамах прямо при мальчиках, а еще валяются с ними, прижавшись друг к другу в спальных мешках, в общей комнате за просмотром фильма — вроде того, в котором герой едва не убивает себя из-за игры «Лабиринты и монстры»[140]. В темноте пахнет деревом и попкорном. Девочка находит глазами лучшую подругу, тоже лежащую с парнем, она может разглядеть ее лицо в бликующем свете экрана, на котором плачут подростки. Глаза их встречаются, они обмениваются выразительными взглядами, брови возмущенно поднимаются. Позже подружка рассказывает, что почувствовала, как что-то твердое уперлось ей в бедро. И девочка тоже почувствовала: причиндал парня! Так что потом еще долго достаточно сказать одним им понятное «пыр-пыр!», особенно в присутствии мальчиков, как девочка с подругой начинают давиться смехом, а иногда хохотать так сильно, что приходится выбегать из комнаты. Волны заразительного чувства, когда вечером поют хвалебные гимны под гитару. Самой девочке эти гимны не нравятся, но она плачет, потому что все вокруг плачут. Дети, утомленные играми в снежки, валянием в обнимку и ночью без сна, плачут, славя Господа, и спасаются сообща.

Есть в этом и кое-что странное, в первую очередь — чудные взрослые, которые руководят пением в лагере и хотят все время проводить с детьми. Один из песенных вожатых присматривает за мужской половиной общежития. Белая футболка, белые джинсы, деревянный крестик на кожаном шнурке. Он играет на гитаре в вечернем библейском кружке и частенько объясняет, почему Христос — крутой чувак. Что должно быть внутри его комнаты? Грустные комнаты вожатых: потрепанные Библии, футбольные или хоккейные майки на стене, растворимый кофе и немытые кружки. Эти полные энтузиазма взрослые, которые, кажется, никогда не ходят на свидания, должны много молиться, чтобы не впасть в уныние, думает девочка. Не самое популярное в обществе желание работать с детьми придает им какой-то ореол влажности: они всегда кажутся потными, как заезжий священник, читающий в церкви алтарное воззвание. Алтарное воззвание — это когда проповедник призывает грешников выйти вперед, чтобы спастись. Заезжий священник в своем синем костюмчике кричит и топает ногами. На него смотрят шестьсот пар глаз. А если никто не выйдет? Это так неловко, что девочка встает и плывет вперед по проходу в своем красном платье. Потом она думает, что это было чудесно: красное платье, как будто она была своеобразной Эстер Прин[141]. По мере приближения к священнику ее обдает жаром, идущим от него, будто от духовки. Девочка склоняет голову, и он касается ее брови рукой, напоминающей кусок ветчины. Через эту руку, а может, с потолка на девочку снисходит кровь Христова. Священник звучным, подрагивающим от волнения голосом возвещает ей, что она окроплена, очищена от своих грехов, но девочка сокрушается сердцем и даже немного плачет. Плачет от того, насколько она грешна: однажды она сказала братику, что тот толстый, а в другой раз подсунула под дверь комнаты другой девочки оскорбительную записку. И все же девочка счастлива сделать добро священнику, которым потом вернется в гостиничный номер или, что вероятнее, на диван друга с осознанием того, что сегодня он спас ребенка. Через полуприкрытые веки девочке видны начищенные ботинки и дипломат у амвона.

После того как девочку спасли на глазах у всей школы, ее приглашают принять участие в представлении в церкви. Оно об абортах. Несколько учеников подготовили плакат с изображением крошечного розового ребеночка в окружении больших черных букв: «Вы бы меня убили?» Девочка должна прочесть небольшой монолог от лица ребенка. Амвон в церкви огромный, полный слушателей зал кружится перед глазами, мероприятие длится вечно. Девочка смотрит в листок, который ей дали, и зачитывает текст в микрофон. Поначалу голос сбивается, потом крепнет, становится мягче и чище. Он смягчается по мере того, как девочка входит в роль ребенка, описывающего, как он растет в теле матери — своем теплом, уютном, круглом мирке. Девочка чувствует, что голос реагирует на ее чувства, как некоторые растения реагируют на прикосновения. Она может делать его глубже, растягивать, модулировать бесчисленным количеством способов. Позже все соглашаются, что девочка читала очень проникновенно, заставив всех сочувствовать нерожденному ребенку. Она ликует. У нее красивый голос! А что до абортов, так это что-то далекое, совершенно не касающееся девочки и тех, кого она знает. Ведь ни девочка, ни ее подруги никогда-никогда, даже через два года, когда у них уже будут молодые люди и они будут лежать с ними под одеялами в одном нижнем белье, никогда-никогда они такого не сделают. Она знает всего одну девушку, которая, возможно, делала это. Она тоже живет в общежитии и, как ни странно, носит на голове «яичный мак-маффин» — блондинка с прыщавой кожей, которая зависает с парнем неземной красоты из баскетбольной команды Тот никогда не называет ее своей девушкой и запрещает ей появляться на играх, но всегда после них ждет ее в машине и водит на сеновал. Говорят, они пьют виски, а девушка потом возвращается вся в соломе. На амвоне, читая душераздирающую историю ребеночка, девочка и не думает о той девушке, которая сидит в заднем ряду и кусает ногти.

Да, об испорченности детей в общежитии ходит немало слухов. Некоторые родители пугают меннонитской школой как исправительным учреждением. Они грозят своим отпрыскам: «Еще раз так сделаешь — отправишься к меннонитам!» Есть девочка, которую привезли учиться в наказание, всю в слезах и с размазанной подводкой. Трудные мальчишки тоже бывают. У девочки есть пара потертых джинсов с дыркой на колене. Она носит их шутки ради, а дырка становится все больше и больше, пока однажды на лестнице один из таких плохишей не хватает ее за края дырки и не рвет их вверх и вниз, разрывая джинсы от щиколотки до бедра. Девочки многое знают о таких парнях, больше, чем можно подумать. Знают, что один вежливый рыжий мальчик варит у себя в комнате сидр, а однажды так надрался, что упал и сломал нос. Знают, но никогда никому не скажут, кто пытался скинуть на сторожа банку арахисового масла. Ночным сторожем по совместительству работает учитель химии, сдержанный мужчина в очках, объект бесконечных насмешек. На Хеллоуин его дом каждый год закидывают яйцами, а однажды, когда он обходил территорию, со второго этажа упала банка арахисового масла и разбилась прямо рядом с ним. Серьезное нападение, его могли покалечить или даже убить. Девочки никого не выдают, преданные древнему кодексу чести. Как в сцене заговора, о преступниках перешептываются у раковин в ванной, под холодным ровным светом, который горит всю ночь. Имена преступников выдыхают только в этом секретном месте, где также шепчут имя мальчика, выигравшего конкурс на самый большой пенис, и мальчика, который почти было выиграл, только у него был длинный, но очень тонкий. Девочки прокрадываются из ванной в спальню тех, у кого окна выходят во двор, где и ходит ночной сторож. Лишь много лет спустя девочка задумается о нем. Как он может весь день учить, а потом еще работать по ночам? Что у него за жизнь — или какой была его жизнь? А сейчас она пригибается, хихикая, когда сторож проходит через двор. Он идет с фонариком, водя им влево и вправо. Луч его отражается в многочисленных осколках битого стекла на дорожке, где арахисовое масло, смешавшись с дождем, будет медленно растворяться в течение следующих недель, пока его совсем не станет видно.

Куда можно ходить: церковь. Лагерь. Другие церкви. Торговый центр. Пончиковая. До пончиковой можно дойти пешком по шоссе. Топать до нее прилично. Ноги скользят. От проезжающих машин обдает ветром. Если поводить кулаком вверх-вниз, когда мимо едет грузовик, водитель может посигналить в ответ. Девочки визжат от радости и пританцовывают у дороги, потому что водитель, который едет откуда-то куда-то, им посигналил. На девочках пижамы: они выскользнули за пончиками после полуночи. Проделка вскроется. В наказание их заставят драить полы. Только наказание им будет как с гуся вода: они все обратят в шутку, распевая за работой горестные песни и играя в рабов. Девочки встают, образуя магический круг, так что никакая беда им нипочем. Всякое событие они превращают в повод посмеяться. Когда сторож поймает девчонок при попытке вернуться в общежитие, луч фонарика выхватит их и подсветит, будто зажжет в темноте лампочки. А пока в круглосуточной пончиковой они дурачатся в облаках мятой блестящей бумаги, вымазав лбы сахарной глазурью.

Окрыленная успехом выступления в церкви девочка пробует себя в роли Кэлпурнии в школьном спектакле «Убить пересмешника». На сцене она появляется с метлой, в длинной юбке и косынке. Мальчик, у которого тоже мама — менноиитка и папа — сомалиец, играет осужденного Тома Робинсона. В сцене суда ученики из Эфиопии жмутся в заднем ряду, кутаясь в тусклые одежды, девочки повязывают головы платками. Они так застенчивы, что девочка не может поверить, что они решили попробоваться на роли. Наверняка учитель, руководящий постановкой, сам привел их из общежития. Впрочем, текста у них нет. В свете софитов жарко. Девочка жалеет, что не ей принадлежит реплика Аттикуса Финча: «Будь у меня выбор, я бы предпочел дробовик»[142]. Не всегда приятно даже иметь выбор. Из собственных реплик у девочки любимая — «Господи Иисусе, помоги ему!», которую она произносит с широко распахнутыми глазами, что неизменно вызывает смех у зрителей.

Разве она не знала? Нет, она не знала, разве что смутно догадывалась. Она не знает. Девочка понимает, что другие девчонки завидуют ее круглогодичному загару. Весной у нее никогда не бывает сероватого оттенка, бледности после зимы, которая бросается в глаза, стоит надеть шорты. Она знает, что волосы у нее не ахти, но не знает, почему. Не повезло, и все. Однажды на уроке она просит у одноклассницы штрих-корректор.

— Зачем? — ухмыляется та. — Чтобы замазать свое лицо?

Девочка смеется вместе со всеми. После уроков одноклассница приходит к ней в комнату извиниться. Она объясняет, что вовсе не считает, что плохо быть афроамериканкой, просто шутка такая. А вот это уже звучит как пощечина. Пощечина за цвет кожи и, что еще хуже, за глупость: девочка не поняла издевки, она-то думала, шутка была про то, что, намазавшись, она исчезнет, как исчезает закрашенная штрихом ошибка.

Так она становится негритянкой. Увлекается Фридой Кало. Заводит отношения с творческим парнем и называет его Диего[143]. В выпускном классе она, повредив лодыжку, полтора месяца ходит в гипсе и всякий раз, хромая вверх и вниз по лестнице, думает о Кало[144]. Это время экспериментов с меланхолией. Девочка часами лежит на кровати, слушая музыку и плача в каком-то сладострастном трансе. Она записывает свои сны, а те становятся все мрачнее и мрачнее. Как-то ей снятся кошмары десять дней подряд. «Я еду на велосипеде, и нога попадает в спицы». Или из внутренностей сочится кровь. Или глаза ее на полу. Или ее заталкивают в морозилку. Или появляется ведьма с белым лицом и торчащей из шеи рукой. Или все вокруг превращается в непрестанное жужжание, некий гул, который окружает девочку со всех сторон и в котором она растворяется. В девочке живет дикарка, она во многом полагается на чувства. Впервые пережив несчастную любовь, девочка всхлипывает на полу, спрятав голову под кровать. Она так остро ощущает ворс ковра и даже тень от кровати, что кровь ее закипает, как бывает, когда она разглядывает полотна.

Все будто становится прелюдией к экстазу. По утрам до начала уроков девочка сидит на скамейке в коридоре, вытянув травмированную ногу. Красная помада придает ей исключительно властный вид, так что друзья покорно сидят и слушают, как она читает им вслух Джеймса Джойса.

Девочка мечется. Она пишет: «Что есть жизнь без писательского труда?» Она писатель, она пишет. Это единственная ее способность, единственное, в чем она полностью уверена. Во всем остальном она как чистый лист. Девочка даже не вспомнит, как она жила в школе, пока через тридцать лет не начнет читать свои дневники.

После меннонитской школы обычно идут в меннонитский колледж. Основных их два. Спортсмены и будущие бизнесмены поступают в тот, что в Вирджинии. Художественные натуры едут в Индиану, поэтому девочка с подругами планирует отправиться на четыре года в прекрасную, продуваемую всеми ветрами Индиану. И вот уже все готово, как вдруг, к своему ужасу, она выясняет, что отец ей запрещает идти в меннонитский колледж. Строго-настрого. И настаивает на Гарварде. Девочка протестует и плачет. Мама ходит взад-вперед с вытянутым лицом. Мир перестает быть осязаемым, как в девочкиных кошмарах. Она поднимается по лестнице, слишком высоко задирая ногу, не будучи уверенной в форме ступеньки. Почему отец разрешил ей ходить в меннонитскую среднюю школу, но ни с того ни с сего запрещает идти в колледж? Откуда такое внезапное неприятие собственной альма-матер? Ведь когда-то он сам брел под снегом по двору индианского кампуса. Что-то горит в его глазах, непонятная горечь, и девочка понимает, что объясняется она той же причиной, по которой отец перестал ходить в церковь. Она видит, что отец застигнут врасплох, он не знал, что произойдет — что в меннонитской школе его дочь превратят в стоящую перед ним девушку, настоящую меннонитку. Что до нее самой, то ей все равно, девочке привили взгляды, благодаря которым она навсегда останется преданной друзьям и всему их миру. Это чувство глубже веры или общности. Девочка лежит на своей детской кровати, покрытой пыльным синим покрывалом, и плачет, пока не засыпает. Наутро она обнаруживает конверт, который отец подсунул ей под дверь. В нем письмо с извинениями и пятьдесят долларов.

Церковь, обряд омовения ног. Женщины снимают туфли, оставаясь в нейлоновых чулках. Нужно встать на колени у тазика и взять ногу другого. Ее держат над тазиком и брызгают на нее водой. Вода просачивается через нейлон и темнеет. Потом приходится ходить с замерзшей ногой, к которой липнет мокрый нейлон. Принято пожимать людям руки со словами: «Мира во Христе!» Старые, бледные, морщинистые лица в снежно-белом свете. Неловко — да, так неловко, что даже трудно объяснить, насколько девочка все это любила.

И насколько вид холма с рощей голых, будто нарисованных углем деревьев до сих пор способен ее тронуть.

По небу расползается темная полоса. Над ней слой холодного серебра. Пока девочка спускается по ступенькам общежития, испуганная ворона срывается с провода и, взлетев, так шумно хлопает крыльями, что весь день вибрирует, как колокол.

У чайного прилавка мы не спеша потягиваем чай и. з бело-голубых чашечек. Усмон рассказывает нам о том, какие продукты здесь делают из молока. Например, каймак — нечто среднее между сливками и маслом, который готовят, снимая молочные пенки с кипящего молока керамической ложкой в форме трилистника. А еще мы узнаем про катык[145], близкий родственник клаббера[146], и сузьму[147], которую обычно готовят с перцем и травами.

— Если нанести на час сузьму на ороговевшую кожу ног, вы не узнаете свои пятки и стопы, такими гладкими и нежными они станут.

Не узнаешь собственное тело. Станешь кем-то другим. Думаю о поэме «Христова община», написанной в 1934 году в честь полувекового юбилея Ак-Мечети, и о том, что историк Уолтер Рэтлифф сравнивал ее с хивинской эпической поэзией. Как и в сочинениях узбекских поэтов, в «Христовой общине» рассказ об исторических событиях перемежается молитвами и религиозными нравоучениями. По обычаю этих мест, поэму вслух декламировала молодежь поселения. Как будто литературные традиции проникают в кровь через поры.