– Мы ведь не обязаны тебя искать, понимаешь? – кричит он.
Я переступаю с одной балки на другую, затем опускаюсь на колени и заглядываю в щели потолка под собой. Внизу моя племянница и племянники обыскивают большую комнату главного дома нашего семейного летнего лагеря. Им всего по десять лет – они на пару лет младше меня, – и я не думаю, что они знают, что потолок над ними фальшивый, а стропила, на которых я стою, были спрятаны здесь предыдущими владельцами несколько десятилетий назад для сохранения тепла.
Я так близко к ним, а они меня даже не видят.
– Если мы выключим свет, – продолжает Кейд, – ты сама к нам выйдешь!
Мне досталась короткая соломинка, так что прятаться пришлось мне. Если они меня найдут, это я должна буду стащить ключи от квадроциклов для ночной прогулки без родителей в эти выходные.
А я совсем не хочу ничего воровать. Я не умею нарушать правила.
– Куииин… – напевает Хоук спокойным тоном, и я наблюдаю, как он поворачивает голову то влево, то вправо, словно киборг, сканирующий тепловые сигнатуры. – Я знаю, ты меня слышишь, и мне не надо кричать. Где ты?
Я улыбаюсь. Хоук всего на год младше меня, и обычно мне не удаётся его озадачить.
Я никогда по–настоящему не чувствовала себя старшей среди детей. Я до сих пор не понимаю, какое место занимаю в этой семье. Мои старшие братья – их родители, и, поскольку разница в возрасте между мной и братьями составляет более двадцати лет, они ведут себя скорее как мои родители. Их дети больше похожи на моих двоюродных братьев и сестер, но не в том смысле, в каком они двоюродные братья и сестры друг другу. Я никогда не понимала, почему это ощущается иначе, но просто знала, что когда–нибудь так и будет.
Может, мне нравилось, что, когда мы вырастем, они будут относиться ко мне больше как к тёте. А может, и нет. Я знала лишь, что что–то отделяет их от меня, и это становилось заметнее, когда мы все собирались вместе, как сейчас, потому что именно тогда я замечала пары. Как все естественным образом разбивались по двое. Дилан и Хантер. Кейд и Хоук.
Малыши, ЭйДжей и Джеймс, тоже вырастут вместе.
Они меня не исключали. Но никто из них не тянулся ко мне так, как они тянулись друг к другу.
Даже взрослые все были парами.
– Куинн! – кричит Дилан, обыскивая пространство под обеденными столами в своих кедах и толстовке.
Хантер, брат–близнец Кейда, следует за ней. Они всегда рядом.
– Куинни! – зовёт он.
– Куинни–бобина! – доносится дразнящий голос Кейда издалека.
Ненавижу эти прозвища. Надо бы им сказать, но в нашей семье все друг друга дразнят, и я не хочу создавать неловкость сопротивлением.
Хоук медленно крадётся где–то вне поля моего зрения, и я упираюсь ладонями в балку под собой, немного приподнимаясь. Перепрыгиваю с одной балки на другую, следуя за их голосами в тусклом свете, струящемся снизу.
Здесь наверху довольно темно, но это было единственное укрытие, о котором, как я подозревала, они не знают.
Они прочёсывают дом, и я не заглядываю вниз, чтобы увидеть, какие комнаты они обыскивают. Кухню, кладовую, кабинеты…
Достаю компас, открываю крышку, нахожу север. Поворачиваюсь туда, куда указывает стрелка: впереди озеро – надо выйти из дома, пересечь лужайку и выйти к пляжу. Затем разворачиваюсь налево: выход – в ту сторону.
– Мы идём за тобой, Куинн! – угрожающе говорит Хантер.
И следом голос Кейда:
– Я просто надеюсь, мы найдём тебя раньше, чем она.
Она…
Я оглядываюсь через одно плечо, потом через другое, смотрю вверх и по сторонам.
Лесная тварь.
Так они её называют. Дух, живущий на крошечном островке посреди озера. Летний лагерный городской миф. Я всматриваюсь в дальние закоулки тёмных углов, где стены чердака теряются в чёрной бездне. Она может быть там.
Но я отмахиваюсь от мыслей и снова опускаюсь на колени. Он просто пытается выманить меня испугом. Я не верю в призраков.
И я вообще не понимаю, зачем играю в прятки. Я вовсе не хочу воровать квадроциклы для тайной поездки по лесу. Это лишь одна из многих моих черт, из–за которых кажется, будто я никогда по–настоящему не вписывалась в семью. Они все обожают управлять чем–нибудь. Особенно взрослые. Машинами, мотоциклами, дронами, лодками, багги…
Припав пониже, я заглядываю в маленькую дырочку в потолке.
Они все любят скорость, и все они – в парах.
Мои братья и их жёны…
Мои родители…
– Помочь тебе? – слышу я голос мамы сквозь отверстие.
Вижу, как она берётся за другой конец стола, помогая маме моего брата – первой жене моего отца – освободить комнату. Вся семья собралась в эти выходные, чтобы помочь моему брату Джексу и его жене Джульетте расчистить и привести в порядок домики перед ремонтом, который будут делать осенью и зимой, до приезда новых летних отдыхающих.
Мадлен, бывшая жена отца, напрягается.
– Нет, я справлюсь.
– Всё в порядке, – говорит мама, пятясь назад и вынося стол из комнаты.
Но Мадлен опускает свой конец и резко бросает:
– Кэтрин, пожалуйста.
Я щурю глаза. Мама Мэдока всегда была добра ко мне. Почему она так груба сейчас?
Моя мама замирает, её лицо выражает нерешительность. Она похожа на Джареда. Немного. И на меня, когда я не знаю, что сказать. У нас у всех одинаковые глаза. Карие, как шоколад, как все говорят.
А мои светлые волосы – от папы.
Я вцепляюсь пальцами в деревянную балку. Мне не нравится, как мама Мэдока разговаривает с моей. Мадлен не кричала, но её тон напомнил мне, как братья отчитывают своих детей.
В поле моего зрения появляется отец. Его хаки в пыли, а на белой футболке – зелёные пятна краски. Он ничего не говорит своей первой жене, а вместо этого берёт маму за подбородок и мягко смотрит на неё. Его пальцы вплетаются в выбившиеся пряди длинных тёмных волос, вырвавшихся из её небрежного пучка.
Я пригибаюсь ещё ниже, внимательно наблюдая. Я не должна знать, почему первая жена отца не ладит с мамой, но я знаю.
Мама отстраняется от отца.
– Я посмотрю, что они делают на кухне, – говорит она ему, и слышно, как слёзы застревают у неё в горле.
Мама выходит из маленькой комнаты – кажется, когда–то она была старомодной библиотекой, – и отец поворачивается к своей первой жене.
– Прошли годы. Десятилетия, – напоминает он. – Как долго ты будешь заставлять её расплачиваться?
– Я не пытаюсь причинить ей боль, – говорит Мадлен. – Но между нами никогда ничего не будет нормально.
Моя мама была любовницей моего отца. Долгое время, кажется.
Мама Мэдока хоть и добра ко мне, но приезжает редко. Она живёт в Новом Орлеане с мужем, и Мэдок с семьёй чаще ездят к ней. Они даже один раз брали меня с собой.
Отец понижает голос.
– Ты должна злиться на меня.
– Я и злюсь.
Отец делает шаг ближе.
– Она была молодой.
– А потом перестала, – быстро парирует Мадлен.
Разница между моими родителями пять или шесть лет. Ему было за двадцать, он уже был женат и имел ребёнка. Моя мама была подростком с собственным малышом на руках. Для меня странно, что кто–то может их ненавидеть, но мне нравится, что отца волнует только то, что кто–то ненавидит маму. Ему больно это видеть.
Мадлен вздыхает.
– Я не собираюсь сейчас в это вдаваться. – Она расправляет плечи. – Ты женат уже пятнадцать лет, и я знаю, что ты счастлив. Я тоже, – говорит она ему, прежде чем опустить голос почти до шёпота. – Но я всё ещё это чувствую, понимаешь?
Я прижимаю ухо к отверстию.
– Чувство ненужности, – продолжает она. – Ночи, когда я была одна, зная, где ты, и гадая, что, чёрт возьми, не так со мной, что ты бежал к ней. – Её тон становится жёстче. – И ничто не заглушает ту боль, хоть даже твоя дочь красива и добра, и Мэдок её обожает, но она получит тебя в лучшие годы, а он получил тебя в худшие, – рычит она, и голос срывается на сдавленное рыдание.
Мне хочется защитить отца. И маму. Они хорошие родители и хорошие бабушка с дедушкой, они не делают ничего плохого.
– Вся эта боль из–за того, что ты не мог перестать трахаться с ней, – говорит мама Мэдока.
Я вздрагиваю.
Она продолжает:
– Ты не вправе требовать, чтобы я забыла лишь потому, что, по–твоему, прошло достаточно времени.
Отец опускает глаза, и отчасти я понимаю грусть на его лице. Думаю, я бы тоже злилась на её месте, будь это мой муж.
– Прости, – шепчет он.
– Ты бы что–то сделал иначе?
Сначала он молчит. Может, скажет, что не стоило жениться на Мадлен. В смысле, если он её не любил, то…
Но вместо этого он говорит:
– Я бы… ушёл от тебя раньше.
Я бросаю взгляд на маму Мэдока, и это лишь миг, но я вижу это. Вздрагивание.
Он всё равно женился бы на ней.
Чтобы получить Мэдока.
Не могу не думать, каким был их день свадьбы. Праздник, смех, танцы. Ей больно от того, как сильно она ненавидит его сейчас? Такое может случиться с моими братьями и их жёнами? Может случиться со мной когда–нибудь?
Она выходит из комнаты, и у отца едва есть время провести рукой по волосам, как входит жена Джареда, Тэйт.
– Могу я помочь? – щебечет она.
Он сжимает челюсть, пытаясь подобрать слова. Через мгновение выдыхает и выдавливает улыбку.
– Спасибо.
Они поднимают стол и выносят его из комнаты.
Я смотрю, как они скрываются из виду, и глубоко вдыхаю через нос, словно запихивая всё услышанное глубоко в живот. Прячу подальше. Оставляю при себе.
Не знаю, почему. Может, потому что со мной о прошлом не говорят. Не хотят, чтобы я что–то знала.
А может, просто приятно знать больше других детей. Все ведут себя так, будто я понятия не имею, потому что я тише их.
Или, может, просто забавно видеть и слышать, что люди говорят, когда рядом нет детей.
– Дай хоть подсказку! – орёт Кейд, стуча по стенам.
– Птичий щебет, – добавляет издалека Хантер.
– Или постучи! – предлагает Дилан.
Я ухмыляюсь про себя.
Но тут слышу громогласный голос, от которого у меня сводит живот.
– Куинн?!
Мой старший брат, Джаред. Нет причин его бояться, но я боюсь, потому что, кажется, никогда не могу ему противостоять. Как будто мой мозг покидает тело, и я забываю английский.
– Сколько вы уже ищете? – спрашивает он их.
– Давно, – ноет Хантер.
– Но я не сдаюсь! – тут же выкрикивает Кейд так громко, что я слышу.
Я тоже. Я переползаю на другую балку, собираясь пригнуться, чтобы лучше видеть, как стук эхом разносится по черной пустоте чердака.
Я резко выпрямляюсь. Резко поворачиваю голову, вглядываясь в тёмные углы чердака. Что это было? Ещё один стук, и я подпрыгиваю, чувствуя, как крик поднимается к горлу. Я зажимаю ладонью рот, чтобы его остановить.
Но, может, мне просто стоит закричать. Я не хочу больше здесь находиться. Я смотрю в чёрные провалы, ожидая, что из них появится что–то.
Ещё три удара прокатываются по чердаку. Кажется, они доносятся со стороны кухни.
Перебираясь с одной балки на другую, я пригибаюсь и через щель в панелях замечаю Лукаса Морроу. Согнувшись над стальным рабочим столом, он делает пометки на своих чертежах, и мой живот делает эту штуку – закручивается, как фигуристка, прижимающая руки к телу, чтобы вращаться всё быстрее и быстрее.
Это он стучал?
Его светло–серая футболка в полосах грязи и пятнах пота, и сидит она на нём чуть плотнее, чем раньше. Мне это не очень нравится.
Я знаю, что ему двадцать четыре – его день рождения всегда отмечен в моём календаре, как и у остальных родных, но он всё больше становится похож на моих братьев. То, как угадывается тело под футболкой. Как на его руках проступают бугорки мышц, вверх–вниз, вверх–вниз… А вены на руках и шее всегда будто проступают сквозь кожу. Девушки теперь постоянно на него смотрят. У него были подружки в школе, но сейчас это происходит постоянно.
Он снимает свою светло–голубую бейсболку Chicago Cubs, проводит рукой по длинным прядям светлых волос на макушке и снова надевает её, на этот раз козырьком назад. Не знаю, чем Джекс заставлял его сегодня заниматься, но он весь блестит от пота, и щетина на челюсти отливает влагой.
Лукасу было всего восемь, когда Мэдок взял его под своё крыло по программе «Старшие Братья, Старшие Сёстры». Он незадолго до этого потерял отца. Как почётный младший брат моих братьев, он часть семьи ещё с тех пор, как меня не было на свете.
– Вы уверены, что она не вышла на улицу? – слышу я из другой комнаты голос Мэдока.
– Мы все должны оставаться в главном зале, – кричит Хоук. – Таковы правила.
– Когда вы последний раз слышали её?
Я вздыхаю на вопрос Джекса. Что он думает? Что я залезла в морозилку на кухне? Меня похитили? Их дети лазают по деревьям выше моего дома, а я не могу выжить без пузырчатой плёнки. Почему они волнуются обо мне больше?
– Куинн! – рычит Джаред.
И следом следует рёв Мэдока:
– Куинн Ливия Карутерс!
Я выпрямляю спину. Теперь дела мои плохи.
Но Лукас подо мной шевелится, выпрямляясь во весь рост.
– Куинн? – говорит он низким голосом. – Я знаю, ты там.
Я сжимаю губы, но не могу сдержать поднимающуюся улыбку. Это он стучал.
– Я не сказал им, где ты, – говорит он мне, всё ещё склонив голову над чертежами, пока остальные обыскивают другие комнаты.
Не то чтобы ему было сложно меня найти. Это он в своё время показал мне это место. Они обнаружили его, когда Джекс планировал ремонт, но долго этому месту не продержаться. Джекс снесёт фальш–потолок, чтобы расширить пространство.
– Ты могла бы хоть поздороваться со мной, – говорит он, вероятно, не уверенный, вижу ли я его сквозь щели. – Это Лукас.
– Да, я знаю, – я шмыгаю носом, пыль здесь щекочет ноздри. – Я всегда чувствую тебя по запаху раньше, чем вижу.
Он смеётся, запрыгивает на стол, подходит ко мне и открывает защёлку. Прямо у меня под головой открывается квадратный люк, достаточно большой, чтобы в него пролез человек.
– Эй, – укоряет он, оттягивая воротник своей потной футболки, чтобы понюхать. – Твоя невестка купила мне эти духи.
И зачем ты душишься, приезжая на озеро?
Но я не спрашиваю этого вслух. Мне нравится, как он пахнет, наверное.
Он спрыгивает обратно вниз, а я подползаю к отверстию и высовываю голову.
Он изучает чертежи. Там линии и цифры – замеры или что–то вроде того – и я вижу несколько листов с отдельными зданиями. Но он разглядывает один, на котором план целого горнолыжного курорта. Его проект мечты.
Наверное, он привёз их сегодня, чтобы посоветоваться с Фэллон. Жена Мэдока – архитектор и его наставница в архитектурной фирме, где они оба работают.
– Как ты его назовёшь? – шепчу я, оглядываясь по сторонам и никого не видя.
Он точит карандаш.
– Я стараюсь об этом не думать, – отвечает он. – Если слишком забегу вперёд – могу сглазить.
– Разве тебе сначала не понадобится гора?
Это же горнолыжный курорт. Ему понадобится много земли.
Он кивает.
– Для этого мне понадобятся инвесторы.
– Здесь же есть горы, – говорю я с надеждой.
Он бросает на меня насмешливый взгляд.
– Сюда никто не летает кататься на лыжах.
Но могли бы. У нас есть небольшой лыжный склон в сорока минутах езды. Моим родителям нравится. Там есть гостиница, ресторан и всё такое, но я не думаю, что он привлекает кого–то, кроме местных. Может, будь мы ближе к городу, к нам бы заезжали туристы.
К сожалению, я не очень хорошо катаюсь на лыжах. В отличие от остальных детей. Все остальные любят скорость.
Я скольжу взглядом по бумагам, пытаясь представить, как это будет выглядеть в реальности. Там здания, подъёмники, шале…
– Почему этот склон называют «заячьей горкой»? – спрашиваю я, вспоминая, что это был единственный склон, на котором я более–менее держалась прошлой зимой. И позапрошлой.
Он наклоняется над чертежами.
– Похоже на вопрос для твоего дневника.
Мой дневник. Джульетта подарила мне его, когда я была маленькой, и сказала записывать туда все свои вопросы. Потом мы могли бы вместе искать на них ответы.
Но я так и не стала этого делать. То есть, дневник я использую, но к тому времени, когда мы с семьёй садимся что–то искать, мне уже всё равно. К тому моменту у меня появляются другие вопросы.
– А ты пробовал ходить на снегоступах? – спрашиваю я дальше.
Мне не нравится кататься на лыжах, но, может, существуют другие зимние развлечения, благодаря которым я смогу поехать на его курорт.
Лукас качает головой.
– Для меня это звучит как работа.
Я кривлю губу. Неужели всё обязательно должно быть быстрым, чтобы быть веселым?
Я указываю на шале, разбросанные вокруг склонов.
– Почему крыши такой формы?
Они как высокие перевёрнутые галочки.
– Не знаю.
Я кривлюсь.
– Знаешь.
Он смотрит на меня.
– И ты тоже узнаешь, если подумаешь минутку.
Я хмурю брови.
Но, конечно же, я снова смотрю на домики, раздумываю, не помогает ли форма крыши сохранять тепло, прежде чем вспоминаю, что шале типичны для горной местности. В горах много снега. А крутой скат крыши позволяет снегу легче сходить.
– Догадалась? – подначивает он через несколько мгновений.
– Нет.
– Да, догадалась.
Я пытаюсь удержать улыбку внутри, глядя на искорки в его голубых глазах, но она начинает проглядывать.
– Может быть.
Я вижу, как мышцы на его лице собираются в улыбку, когда он снова наклоняется над столом.
– Куинн! – рычит Джаред.
Я вздыхаю. Наверное, стоит сдаться, но выбор такой: либо получить за то, что слишком хорошо спряталась, либо за кражу ключей от квадроциклов.
– Ладно, идём на улицу! – командует Джаред. – Рассредоточиться. Вы, ребята, оставайтесь здесь и ищите её. Обыщите кладовую, шкафы…
– Может, она ушла к озеру? – спрашивает Мэдок, когда они уходят.
Я не разбираю ворчание Джареда, но нет, я бы не пошла к озеру. Мне нельзя одной.
– Так и не дашь им подсказку? – спрашивает Лукас, пока внизу мальчики и Дилан кричат и хлопают дверьми. – Кейд сейчас выключит свет.
Мои глаза мечутся из стороны в сторону, и на секунду сердце начинает биться чаще. Я не верю в призраков, но в темноте не верить в них сложнее.
– Твои братья волнуются, – замечает он.
– Почему?
– В смысле?
– Почему они всегда волнуются? – спрашиваю я его. – Обо мне, я имею в виду.
Они волнуются о своих детях, конечно. Мэдок постоянно оттаскивает Кейда от каких–нибудь неприятностей, а Джаред вечно говорит Дилан «нет».
Но я не их ребёнок.
– Это потому, что я девочка? – интересуюсь я.
Как они рассказывают, они сами бегали по городу без присмотра даже в моём возрасте. Почему к сестре относятся иначе?
Лукас смотрит на меня.
– Я думаю… – Он колеблется. – Я думаю, это потому, что у них самих не было самого лучшего опыта с твоими родителями, пока они росли, Куинн.
Я опускаю глаза, и все слова, что собиралась сказать, теряются на языке. Лукас – единственный, кто говорит мне правду.
У меня общий отец с Мэдоком и общая мать с Джаредом. Мои родители прекрасно обходятся со мной, но они не так часто бывали рядом с Мэдоком и Джаредом, когда те были моложе.
А у Джекса никогда не было родителей. Настоящих. Их с Джаредом отец был монстром, а мама Джекса бросила его, когда он был маленьким. Наша с Джаредом мама взяла его к себе, когда он был подростком, и теперь она хорошая бабушка для сына Джекса, Хоука. Совсем не такая, какой была, когда мои братья были молоды.
Я сложила картинку из обрывков разговоров, подслушанных за свою жизнь. Наверное, просто трудно представить, что они когда–то страдали, когда я ничего из этого не видела.
– Они хотят всегда быть рядом с тобой, – говорит Лукас. – И хотят быть уверенными, что ты знаешь: тебя любят.
Они до сих пор не доверяют своим родителям. Не… полностью.
Но всё равно я прочищаю горло.
– Ну, можешь передать им, чтобы прекращали.
Он просто усмехается.
– Они никогда не прекратят. Твоему первому парню когда–нибудь придётся несладко.
– Только если мне не понравится кто–то, кто уже нравится им.
– Может, и сработает. – Он пожимает плечами. – А может, и нет.
Сработает. Это моя единственная надежда.
– Ты же через несколько лет научишься водить, – замечает Лукас. – Сможешь сбегать от них, когда захочешь.
– Вряд ли. – Я трясу рукой, стряхивая паутину, к которой прикоснулась. – Половина моей семьи гоняет на чём–нибудь скоростном.
Словно я смогу далеко уехать.
Лукас просто смеётся – я замечаю, что это впервые. Он давно не смеялся.
– Ну, тогда и ты научишься, – уверяет он.
– Ты же знаешь, что нет.
В моём тоне – окончательность. Во мне нет этой тяги к скорости, как у Трентов и других Карутерсов. Я люблю прогулки. И велосипеды. И быть пассажиром.
Но он продолжает:
– Ты можешь передумать. Когда тебе было восемь, ты тоже думала, что выйдешь за меня замуж. Помнишь?
– О, Боже. – Каждый волосок на моей голове встаёт дыбом, но я делаю сердитую мину. – Фу. Заткнись.
Он снова смеётся, но я чувствую, как горят щёки. Когда мне было восемь, я объявила о своей преданности ему, а сейчас мне просто стыдно.
Даже если в животе порхают бабочки.
В этот момент я чувствую, что я на своём месте.
Такое чувство у меня бывает только когда он рядом.
Запрокинув голову, он смотрит на меня.
– Как ты…
Но его голос заглушает рёв Кейда:
– Куииин!
Я округляю глаза. Он близко. Он идёт на кухню?
– Я выключу свет! – дразнит он.
Я задерживаю дыхание, поворачивая голову из стороны в сторону. От мысли о том, что бывает в темноте, у меня мурашки по коже. Летучие мыши, пауки и клоуны.
Лукас снова ставит колено на стол подо мной и приподнимается, собираясь закрыть люк.
Но что–то на маленькой дверце цепляется за его футболку, и он шипит:
– Чёрт.
Он спрыгивает вниз, гвоздь чуть не срывает с него футболку.
По правому плечу сзади спускаются длинные, угольно–чёрные линии. Как перевёрнутая галочка, но изогнутая, словно ветви, с отростками, расходящимися от основного ствола.
– Лукас, что это? – вырывается у меня.
Я никогда не видела у него татуировки. Была ли она у него прошлым летом, когда мы все плавали? Я бы заметила.
Он стягивает футболку и стаскивает её с гвоздя, отчего та рвётся. Он поворачивается спиной к стене.
– Пустяки.
Он избегает моего взгляда, разглядывая футболку в руках. Затем снова подпрыгивает и закрывает люк, но подмигивает мне, снова пряча меня от всех.
– Ты справишься, – шепчет он.
Я улыбаюсь.
– Куинн, давай же! – орёт Кейд.
Но Дилан бросает ему:
– Просто сдавайся.
– А ты почему не сдаёшься?
– Мне скучно, – бормочет Хоук.
Внизу скрипит дверь, и несколько пар ног стучат по полу.
– Где она? – рычит Джаред. – Немедленно выходи!
– Уф, – кто–то стонет. – Ладно, мы сдаёмся! – кричит Кейд. – Выходи! Я сдаюсь.
Я выдыхаю и бегу к чердачному люку в главном зале, распахиваю его. Спускаюсь вниз, спрыгиваю на длинный обеденный стол и отряхиваю одежду. Все поворачиваются ко мне. Кроме Лукаса. Его и след простыл.
– Какого… – Кейд подбегает.
Дилан улыбается.
– Привет!
– Что ты там делала? – Мэдок и все остальные следуют за ним, брови моих братьев искажены раздражением.
Но Хантер пробирается мимо отца и вскакивает на стол.
– Я не знал, что там такое есть! Дай посмотреть!
Кейд, Дилан и Хоук мчатся к нему, а я спрыгиваю в сторону.
– Мы снесём это, чтобы расширить пространство, – говорит Джекс своим братьям. – Там ярды балок.
Мэдок заглядывает в отверстие.
– Я думал, может, там второй уровень или что–то такое.
Джекс качает головой.
– Просто пустое пространство.
– Кто разрешил тебе там играть?
Я поднимаю глаза на Джареда. Его голос резкий.
Прежде чем я успеваю ответить, Дилан заступается:
– Пап, оставь её в покое.
– Ты знаешь, насколько эти доски тонкие? – ворчит на меня Мэдок. – Что, если бы ты упала?
– Тогда бы я поранилась, – указываю я. – И папа обвинил бы вас.
Мэдок делает шаг вперёд.
– Ах ты маленькая…
Джекс оттягивает его назад, зажимая рукой рот.
Дилан хихикает, а я закусываю губу. Не верю, что это сказала.
– Дай мне залезть! – орёт Хоук, пока Хантер проталкивает Кейда в отверстие.
– Я хочу посмотреть следующим, – говорит Хантер.
Но Дилан хватает меня за руку, и мы бежим, пока Джекс хватает близнецов за пояс джинсов.
– Эй вы, сюда.
Мы с Дилан вылетаем на крыльцо и сбегаем по ступенькам.
Я сделала это. Я не сдалась!
– Теперь Кейд должен стащить ключи, – хвастается Дилан.
Для него это, к сожалению, не составит труда. Но признаю, приятно видеть его проигравшим. Он никогда не проигрывает. Особенно мне.
Озеро рябит под лёгким ветерком, и я замечаю на пляже порванную футболку Лукаса. Дилан бежит к маме, которая сидит на песке и качает на коленях Джеймса, её младшего братика.
А где Лукас? Я иду по пирсу, вглядываясь в воду, потом поворачиваю голову влево–вправо, осматривая берег. Хочу сказать ему, что победила.
Конечно, это значит, что мне всё равно придётся ехать на квадроцикле, что отстойно.
Скинув кроссовки, я сажусь на пирс и опускаю ноги в воду. Вглядываюсь в остров посреди озера. Он, пожалуй, немного меньше футбольного поля, зарос деревьями, а по склонам разбросаны крупные валуны. С одной стороны есть утёс, с которого можно прыгать в воду, и я даже слышала, что где–то там есть маленькая пещера. На берегу стоит каноэ. Лукас отправился туда?
Но тут звонит телефон, и я оглядываюсь, видя вдалеке пару человек на парковке. Я щурюсь от солнца, прикрываю ладонью бровь, чтобы разглядеть. Лукас?
И следующее, что я помню, – что–то хватает меня за лодыжки, дёргает, и я лечу вперёд с пирса. Ай! Сердце прыгает к горлу, заглушая крик, прежде чем я ударяюсь о воду. Я барахтаюсь, кричу, но изо рта вырываются лишь пузыри под поверхностью.
Я бью ногами, но меня тащат назад и быстро вытаскивают наверх.
Я кашляю и фыркаю, пока Лукас держит меня за плечи.
– Ты большой… – я ловлю дыхание. …мерзавец.
Он прижимает палец к губам.
– Тсс…
Я вытираю воду с глаз. Мы оба пригнулись, скрытые под пирсом. Он смотрит вверх, сам промокший насквозь.
– Это было не смешно, – шепчу я с возмущением.
Его голос едва слышен.
– Немного смешно.
По пирсу раздаются шаги, и он замирает.
Я тоже.
– Что? – беззвучно спрашиваю я.
Но он снова жестом говорит: «Тсс».
Мы что, снова играем в прятки?
Пирс скрипит под шагами, и мне кажется, я вижу через щели в досках две фигуры. Может, это Мэдок и Джаред?
Они ничего не говорят, и я пытаюсь подвинуться, чтобы рассмотреть поближе, но Лукас не отпускает меня. Я смотрю на него, на его золотистые волосы и длинные ресницы над голубыми глазами.
Их там двое. И нас двое. Пара.
Наконец, они уходят, но Лукас ждёт ещё минуту или около того. В конце концов он отпускает меня и выплывает из–под пирса спиной вперед.
– Пока, аллигатор.
Мои волосы прилипли к щекам.
– Ненавижу тебя, – ворчу я.
Он широко улыбается.
– Но сегодня вечером у Мэдока ты готовишь мне пиццу, да?
– Да.
Но я дуюсь, не уверенная, зла ли я на него за то, что он намочил мою одежду, или за то, что никогда по–настоящему на него не злюсь.
Он сияет. Он обожает мою пиццу.
Жаль, что мы не можем играть в прятки командой, но…
У нас больше не будет такого шанса.
Через год его не станет.
Он уедет из города. Не будет писать. Не будет звонить.
Он вырос, а я – нет. Наверное, мы всё–таки не были парой.
Я заглядываю в маленькое окошко на кухонной двери и вижу, что тот мужчина все еще допивает свой кофе. Он сидит за столиком перед высоким настенным зеркалом и торчит там уже два часа. Терпеть не могу выгонять людей, но…
Ой, кого я обманываю? Я никогда никого не выгоняла.
Обычно я рассчитываю, что они заметят, как я переворачиваю табличку на двери и начинаю убираться, и тогда до них доходит, что я закрываюсь.
Но вот я здесь. Посуда вымыта, стойки протерты, мусор вынесен, тесто на завтра готово, полы подметены и вымыты. Мне осталось только упаковать остатки выпечки и пересчитать кассу, а это я отказываюсь делать, когда остаюсь в магазине одна с незнакомым покупателем. Хейли, моя кассирша, и Ноэль, моя бариста, ушли несколько часов назад.
Но, будто услышав мои мысли, этот одинокий парень встает, застегивает пиджак и задвигает стул. Милота. Никто так не делает. Я улыбаюсь, когда он выходит из пекарни, толкнув дверь.
– До скорого, – кричу я ему.
Он не отвечает, лишь слегка поворачивает голову, показывая мне профиль, и один раз кивает.
Как только он уходит, я запираю за ним дверь и выключаю свет. Направляюсь к его столику, забираю чашку с блюдцем, смахиваю салфетку и нахожу под ней телефон.
Смотрю на окна, потом на телефон, хватаю его, ставлю посуду и бегу к двери.
Открываю и выглядываю наружу.
– Сэр?
Смотрю в обе стороны, но вижу только посетителей, сидящих на улице справа от меня, в «Ривертаун Гриль», и пару проезжающих машин. Он исчез.
Снова запираю дверь и осматриваю телефон, наконец замечая, какой он старый. Грубая текстура оставляет черные следы на моей руке, подношу его к носу и чувствую запах гари. Открываю раскладушку, нажимаю кнопки – он разряжен. Такими уже никто не пользуется. Странная вещь, чтобы носить с собой.
Пожимаю плечами. За ним вернутся.
Снова забрав посуду, я иду на кухню, кладу телефон на стойку и ставлю все в раковину. Поворачиваюсь и перекладываю оставшуюся выпечку с подноса в коробку.
Но не успеваю я начать, как в распашную дверь со стороны зала врывается Дилан.
Я подпрыгиваю, когда она несется на меня.
– Нет, нет, нет! – кричит она, подбегая к шоколадно–кокосовым пончикам. – Они мне нужны!
Хантер смеется, заходя следом, за ним – Хоук и Аро, девушка Хоука.
Дилан врезается в меня, и мы начинаем по очереди толкать друг друга бедрами за право обладать оставшейся выпечкой.
Я выхватываю у нее пончик, прежде чем она успевает откусить.
– Нет, тебе нужно отвезти их в центр для пожилых и помочь мне.
Я провожу тестовый запуск на лето, чтобы понять, смогу ли я держать пекарню и предлагать что–то легкое на обед. Сэндвичи, пицца на лепешках, супы…
Но я работаю допоздна, а попытки вернуться сюда в половине четвертого утра, чтобы печь, лишают меня времени на спортзал, семью и любой сон.
Если я скоро не войду в ритм со своим бизнесом, этот эксперимент провалится. Я думала, бизнес–школа научит меня более практичным вещам, но я все еще борюсь с тайм–менеджментом. Я выучила маркетинг и бухучет, легко освоила такие вещи, как стратегия, налоги и коммуникация. Но лидерство? Лучше бы я пошла в подмастерья, прежде чем открывать свою пекарню. Джаред бы сказал, что настоящий рабочий опыт всегда важнее учебы. Я не совсем в это верю, но мне было бы лучше, если бы я не торопилась.
Хантер стоит по ту сторону стойки, берет пончик с подноса и протягивает его своей девушке.
– Мы отвезем их, – говорит он мне, целуя Дилан в висок.
– Как вы, ребята, вошли? – Я оглядываю их. – Я заперла входную дверь.
Аро избегает моего взгляда, Хантер дарит мне натянутую улыбку, а Дилан опирается локтями на стойку и пожимает плечами.
– Нет, не заперла.
Я приподнимаю бровь, а Хоук фыркает, доставая шоколадное молоко из холодильника.
Хантер смотрит на него.
– Пора рассказать ей, чувак.
– Расскажем, когда она будет готова этим пользоваться, – отвечает Хоук, будто меня здесь нет.
Дилан набивает рот выпечкой и с восторгом смотрит на меня.
Я обвожу пальцем комнату.
– Вы знаете, что я старше всех вас, да?
Они все смеются.
Они уже какое–то время на что–то намекают. Я знаю, что они исследуют какую–то городскую легенду, и знаю, что они бывают здесь после закрытия и в межсезонье тоже. Я дала им всем ключи на случай, если кому–то из них понадобится доступ, чтобы, например, перекрыть лопнувшую трубу, пока меня нет в городе, или если им понадобится дополнительное место для праздничной готовки.
Но что–то происходит, и единственная причина, по которой я не настаиваю на правде, в том, что не хочу знать. Если узнаю, то почувствую, что должна быть ответственной, потому что я старшая. Лучше не буду портить им веселье.
Я знаю, что я не веселая. Я неопытная по сравнению с ними, и это отстой. У меня есть диплом колледжа. Свой бизнес. Я дисциплинированная, пунктуальная и плачу налоги. Почему я чувствую себя младше их?
– Давайте, нам нужно возвращаться. – Хантер отряхивает руки. – Отбой через тридцать минут.
Они все работают в летнем лагере «Блэкхок», как и прошлым летом. У них есть пара часов свободного времени, пока у детей вечерний костер.
Я протягиваю Хантеру две коробки, чтобы отвезти в центр для пожилых.
– Где Кейд?
– Удовлетворяет потребности. – Дилан чистит зубы языком. – Что бы это ни значило.
– Даже я знаю, что это значит, – говорю я, провожая их к черному ходу.
Как и Дилан, Хантер и Аро, Кейду девятнадцать, и он предпочитает проводить лето, занимаясь одним и только одним. Достаточно сказать, что он выжимает максимум из своих двух часов свободного времени до отбоя.
– Эй, что это? – спрашивает Дилан.
Она поднимает телефон, который оставил покупатель, вертит его в руке.
– Кто–то забыл на столике, – говорю я ей. – Положу в бюро находок.
– Похож на тот, что был в моем столе, когда я жила в Уэстоне, – объясняет она. – Я про него забыла.
Они с Хоуком обмениваются знающим взглядом.
– Ты видела, кто его оставил? – спрашивает меня Хоук.
– Какой–то мужчина. – Я забираю телефон из рук Дилан и ставлю обратно. – Я его толком не разглядела. А что?
Хоук молчит, затем делает глубокий вдох и качает головой.
– Да так, ничего. Просто оставь в бюро находок. Кто–нибудь придет за ним, я уверен.
Аро бросает на него взгляд, пока я толкаю заднюю дверь, выпроваживая их наружу. Не то чтобы я их не люблю, но у меня ровно два часа, прежде чем нужно будет ложиться спать.
Дилан откусывает еще кусок и стонет.
– Куинн, серьезно. Тебе надо выходить на мировой уровень.
– Угу.
– Хотя бы на внутренний рынок!
Я улыбаюсь и слегка подталкиваю ее.
Но она разворачивается.
– Или участвовать в том кулинарном конкурсе!
– Точно! – Я изображаю энтузиазм. – Фестиваль в Шелбурн–Фоллз… Оленей… Каштанов… Безвкусных свитеров, резвых, танцоров, чудес, ангелов! – дразню я. – Обязательно!
Хантер смеется, потому что я пекарь в маленьком городке и слышала все эти хэллоуинские шутки.
Они машут, Дилан посылает мне воздушный поцелуй – я ловлю его, закрываю и запираю за ними дверь.
Я обожаю их всех. Мне нравится, какие они счастливые. Они это заслужили.
Но сейчас я чувствую себя белой вороной как никогда.
А Кейд не считается. Он любит быть свободным.
Я отмахиваюсь от этих мыслей, мне нужен свежий воздух. И мои наушники.
Переодеваюсь в ванной: на мне черные леггинсы, спортивный топ, белый кроп–топ–майка и черная куртка поверх. Заплетаю косу, натягиваю светло–голубую кепку Chicago Cubs, засовываю удостоверение и ключ от магазина в карман на ноге и вставляю наушники в уши. Включаю любимый плейлист, выхожу через черный ход и запираю дверь.
Только начало девятого. Темно, но не поздно. На улицах еще кипит жизнь. Особенно теплым июньским вечером.
Выхожу из переулка на Первую, поворачиваю на Хай–стрит. Расправляю плечи, вытягиваю руки над головой и позволяю ветерку омывать тело, а в воздухе еще немного витает аромат цветов в горшках на тротуарах.
Дважды завязываю шнурки на кроссовках и начинаю бежать, минуя свою пекарню, «Ривертаун» и боулинг. Поворачиваю направо в жилой район и чувствую прилив энергии в ногах – наконец–то свободна. Огибаю деревья и почтовые ящики, лавирую между припаркованными у обочины машинами. Затем перехожу улицу и ныряю между домами.
Мистер Зеллерс сидит на своем заднем крыльце, я машу ему, спускаясь по небольшому травянистому холму к общественному бассейну, обнесенному забором. Пробегаю мимо, вдыхая запах хлорки, и вспоминаю свой первый и последний раз, когда я здесь плавала. У меня был бассейн дома, когда я росла, – и сейчас есть, – но если в подростковом возрасте ты хотел оказаться на виду у всех, то это было самое подходящее место. Как оказалось, я не особо хотела быть на виду.
Я бегу по асфальту, уже вспотев, и сворачиваю направо на Мейн–стрит.
Сзади подъезжает грузовик, обгоняет меня, и я вижу красную краску и эмблему JT Racing на заднем борту. Задерживаю дыхание, меня охватывает страх, но я продолжаю бежать, даже когда замечаю, как загораются его стоп–сигналы. О нет. Машина останавливается посреди улицы, я расправляю плечи и продолжаю бег.
Джаред выходит со стороны водителя. Я не сбавляю шаг.
– Не волнуйся, я держусь освещенных мест…
Но мой брат подхватывает меня и перекидывает через плечо.
Черт бы его побрал! Я стискиваю зубы, но лишь один раз дергаю ногами от досады. Бороться дальше бесполезно.
Джаред несет меня к грузовику, а Джекс выпрыгивает с пассажирской стороны и открывает ему заднюю дверь.
Джаред усаживает меня внутрь, я пытаюсь выскочить, но Джекс захлопывает дверь прямо у меня перед носом. Я вырываю наушники и колочу кулаком по стеклу.
Не верю.
В шесть лет мне это даже нравилось. В одиннадцать начало бесить. Сейчас мне двадцать один.
– Бегай по утрам, – говорит Джаред, забираясь в кабину.
– Утром я работаю в пекарне! – я кричу громче, чем следовало бы. – Это единственное время, которое у меня есть.
Он переключает передачу и жмет на газ.
– Шелбурн–Фоллз – безопасное место, – указываю я.
– Пока однажды ночью не заедет путешественник и не вырежет всю семью, – спорит Джекс, – и люди не начнут говорить: «это был такой безопасный городок, мы раньше двери не запирали…»
Я откидываю голову назад и сцепляю руки на затылке.
– Я в тюрьме.
– Нет. – Джаред убавляет музыку. – Ты наша младшая сестра. И красавица. Прирожденная мишень.
Для кого? Для мужчин, которые могут захотеть со мной поговорить?
Я встречаюсь с его глазами в зеркале заднего вида и смеюсь.
– Вы хоть представляете, чем твоя дочь, – показываю на Джекса, – и твой сын, кстати, занимаются в том лагере со своими вторыми половинками?
– Не беси меня, – цедит Джаред.
– Не заставляй меня блевать, – хмурится Джекс.
Это отчасти причина, почему я чувствую себя младше своих племянников и племянниц. Джаред и Джекс прекрасно знают, что их дети влюблены – и действуют соответственно, – а я слишком хрупкая, чтобы выходить на улицу ночью.
С минуту мне кажется, что он везет меня обратно в пекарню – или к родителям, где я все еще живу, потому что только закончила школу и не успела снять квартиру, – но он останавливается через квартал, перед новым спортзалом, который открылся пару лет назад.
Который мне было интересно посетить, но, опять же, не нашлось времени.
Они затаскивают меня внутрь, где за стойкой улыбается молодая женщина.
– Здравствуйте, добро пожаловать в «Астрофизику». Могу я вам помочь?
– Смотри, Куинн, беговая дорожка. – Джаред указывает наверх, и я вижу бегунов, наматывающих круги по зданию на втором этаже.
Джекс засовывает руки в карманы и одобрительно кивает.
– Крытый, с камерами и с нормальным освещением… мне нравится.
Я выдавливаю девушке натянутую улыбку, пока Джаред шлепает своей кредиткой по стойке.
– Оформите ей абонемент.
Я должна бы сопротивляться, и у меня есть все намерения как следует досадить братьям, когда появится больше времени, но я просто слишком устала. Уходит двадцать минут на заполнение анкеты и подписание бумаг. Я отказываюсь от экскурсии, назначаю фитнес–тест на другой день, хватаю полотенце и направляюсь через холл.
Джекс работает с телефоном за маленьким круглым столиком у дверей. Джаред сидит с ним, опершись локтями о колени и очищая апельсин, который взял из вазочки с угощениями.
– Вы так и будете тут сидеть? – спрашиваю я. – Все время?
Будто они не доверяют мне добраться до дома самой?
Джаред лишь поднимает на меня глаза, но ничего не говорит, и я снимаю куртку и захожу в спортзал. Жаль, что здесь нет Мэдока. Он намного разумнее. Он бы заставил их уйти.
Снова вставляю наушники, включаю «The Boys of Summer», оставляю полотенце и куртку на скамейке. Выхожу на трехполосную беговую дорожку, жду, пока пробежит другой бегун, и быстро следую за ним. Стрелка на стене указывает направление бега, рядом табличка сообщает бегунам, что одиннадцать с половиной кругов равны одной миле. Я ускоряюсь, наслаждаясь слегка амортизирующим покрытием – бежать легче, чем по асфальту, – и проношусь под электронным табло у нас над головами, показывающим минуты и секунды, если хочешь следить за темпом.
Неплохое место, на самом деле. Но я просто хочу бежать. На внешней стене висят зеркала, прерываемые окнами, на внутренней стене есть проходы для желающих покинуть дорожку и отправиться в зоны для тренировок. Два десятка силовых тренажеров расположены на овальном поле в центре дорожки, я оглядываюсь, вижу несколько женщин, но в основном мужчин. Огромный парень с длинной седой бородой поднимает над головой массивную гантель одной рукой, сидя на скамье и наблюдая за собой в зеркало. Другой прислонил телефон, чтобы снимать себя на видео во время приседаний.
Я скольжу взглядом по залу и замечаю мужчину в черных спортивных штанах и белой толстовке, подтягивающегося на турнике. На секунду задерживаю взгляд. Высокий, стройный, широкоплечий… Блондин.
Мой обзор перекрывает стена, и я моргаю, сердце внезапно начинает колотиться как бешеное.
Пытаюсь сглотнуть, но не могу. Стена снова открывается, я резко поворачиваю голову и смотрю в зону тренировок. Он продолжает, подтягивая подбородок выше перекладины, а я смотрю на его профиль и затылок… но он слишком далеко, чтобы быть уверенной. Его волосы мокрые от пота, у него, как и у меня, наушники.
Я снова теряю его из виду. Не могу разглядеть лицо. Еще одна стена, и затем я попадаю на другую сторону спортзала, выходящую в иную тренировочную зону. Я стараюсь не делать этого, но ноги сами ускоряются, чтобы снова обогнуть круг и попасть на ту сторону.
Прошло восемь лет с тех пор, как он уехал из города. Если бы он вернулся, Мэдок и Фэллон устроили бы из этого шум. Я бы услышала.
Кепка «Cubs» сидит туго. Его кепка «Cubs». Я продолжаю бежать, коса подпрыгивает на груди, но когда я снова оказываюсь у его тренажерного зала, его там нет. Бегуны обгоняют меня, я дважды просматриваю зал краем глаза.
Затем…
Я вижу его.
У меня переворачивается живот. Он лежит на скамье, держит штангу над телом, затем опускает и снова выжимает, снова и снова. Его длинные ноги согнуты, кроссовки на полу, и хотя на нем гораздо больше одежды, чем на других мужчинах здесь, я не могу перестать смотреть на все, кроме его лица. Накачанная грудь под толстовкой. Узкая талия. Подтянутые плечи и сильные руки. Мышцы на верхней части бедер чуть выступают под черными штанами.
Стена снова разделяет нас, и когда открывается проход, я быстро бросаю взгляд и вижу, как он кладет штангу и садится. Он встает, хватает полотенце и поднимает голову, встречаясь со мной глазами.
Мое сердце падает к желудку.
О Боже.
Лукас?
Я отвожу взгляд, скрываясь за очередной стеной и входя на другую сторону спортзала.
Грудь горит. Останавливаюсь, касаюсь наушника, чтобы поставить музыку на паузу, и прохожу в еще одну тренировочную зону. Слегка пошатываясь, подхожу к питьевым фонтанчикам у стены, наклоняюсь и нажимаю кнопку. Пью, смачивая пересохшее горло.
Какого черта?
Как он мог здесь оказаться? Как он может быть здесь хотя бы час, а я бы не услышала об этом от кого–то?
Но он просто тренируется, будто уже несколько дней здесь.
Я выпрямляюсь, вытирая рот. Он меня узнал?
Наверное, стоит поздороваться. Я выросла с ним, хоть и была намного младше.
После колледжа он работал с Фэллоном архитектором, а потом, много лет назад, уехал строить небоскребы в Дубай.
Мне было тринадцать, когда он уехал за границу, и его бейсболка – все, что у меня осталось. Я обменяла ее на свой компас в его последнюю ночь в городе. У него все еще есть компас? Наверное, он бы его не носил. Я опускаю голову, пряча кепку, щеки горят от смущения.
Но я ловлю свое отражение в зеркале за фонтанчиком. Волосы растрепаны, макияж смылся, я уже вспотела. К счастью, усталые глаза скрыты под козырьком кепки.
Нет, будет неловко. Не так я представляла нашу встречу.
Я подхожу к одному из тренажеров и забираюсь на него. Запускаю тренировку Lanebreak, выключаю музыку и просто следую заданному темпу и сопротивлению, рассеянно читая заголовки, бегущие по нижнему краю экрана телевизора над головой. Сквозь наушники слышу лязг штанг и топот беговых дорожек, я почти вхожу в ритм, когда он проходит позади меня с другом.
– Давай кардио, – говорит его приятель.
Его друг запрыгивает на беговую дорожку слева от меня, Лукас – на ту, что с другой стороны от друга. Я яростно кручу педали, поглядывая на них обоих в зеркало на стене перед нами. Его друг поворачивает голову ко мне, короткие темные волосы падают на лоб. На нем черные шорты и серая безрукавка с вырезанными боками, демонстрирующая загорелые мускулистые руки и грудные мышцы.
Это… Лэнс?
Он поворачивается к Лукасу с другой стороны.
– Ненавижу, блять, тренироваться по ночам, – говорит он. – Что делать с эндорфинами, когда уходишь?
Лукас не отвечает. Видимо, вопрос был риторический. Я продолжаю смотреть вперед, занимаясь своим делом.
Лэнс – старый друг Лукаса еще со времен колледжа. Я видела его, может, пару раз, когда росла, но Лукас держал свой круг общения довольно обособленно.
– Мне нужна моя жена, – замечает его друг с усмешкой, бегая трусцой. – Слава Богу, я женился на женщине с таким же запасом энергии, как у меня.
– Девчонке, – поправляет его Лукас. – Ты женился на девчонке на десять лет младше себя.
– Мне пришлось забросить сеть пошире, чтобы найти родственную душу.
Они явно думают, что мои наушники включены и я не слышу.
И если он того же возраста, что и Лукас, то его жена старше меня. Она не девчонка.
Но его друг прав. Ненавижу тренироваться по ночам. Потом дольше успокаиваешься, когда идешь домой и пытаешься уснуть.
Лукас касается наушника.
– Лукас Морроу.
У меня внутри все переворачивается, когда я слышу, как он произносит свое имя. Руки почти соскальзывают с руля, но я вытираю пот с ладоней о шорты и снова обхватываю пальцами велотренажер. Прячу улыбку.
Почему я не знала, что он здесь? Он не поддерживал связь, ушел от нас так, будто хотел смотреть только вперед, оставив прошлое в прошлом, но… когда–то мы были так близки. Разве он не захотел бы увидеть меня?
Но… с чего бы? Я была просто ребенком. Он, скорее всего, сначала заинтересовался бы поисками старой подруги.
Его друг продолжает бежать рядом, Лукас слушает собеседника на другом конце провода.
– Я ненадолго уеду, – говорит он кому–то. – Переоборудовали? Нет. Этой лодке пятьдесят лет. Он не будет за это платить.
Я смотрю на него: его квадратные плечи очерчивают грудную клетку, которая стала больше и шире с нашей последней встречи. Было бы ощущение, что я в коконе, если бы он обхватил меня руками. Я облизываю губы, кровь теплеет от этой мысли.
Он только что сказал кому–то, что ненадолго уедет. Неужели он уедет, так и не узнав, что я была в городе?
– Он может поставить свой док у своего офиса, если город согласует, – говорит Лукас. – Вали сроки на них.
Его голос звучит ниже, и я пытаюсь разглядеть его глаза в зеркале, но они опущены. Он вообще не обращает на меня внимания с тех пор, как встал на беговую дорожку.
Он кивает.
– Пока.
И заканчивает звонок.
Он бежит трусцой, делает глоток из бутылки с водой. Хмурит брови, и мне не нравится, что на его лице все еще это выражение, которого у него не было в колледже, но которое точно появилось до его отъезда.
– Тебе стоит задержаться подольше, – говорит его друг.
– Приезжай в Дубай почаще.
– На меня странно смотрят, когда проверяют багаж.
Его друг ухмыляется ему в зеркале, Лукас поднимает глаза, и я резко опускаю взгляд.
– Хватит путешествовать с наручниками, – тихо говорит Лукас.
Мой рот слегка приоткрывается.
Но затем его друг спрашивает:
– И пользоваться веревкой?
У меня снова пересохло во рту. Какого черта?
Его приятель улыбается Лукасу в зеркале.
– Наверное, они не срабатывают на металлоискателях.
Я замедляю темп, комната слегка плывет. Моргаю несколько раз, чтобы сфокусироваться. Я помню, как впервые поняла, что у Лукаса была целая жизнь за пределами того, что он мне показывал.
Его челюсть напрягается, а затем, будто он знает, что я была здесь все время, он поднимает подбородок и встречается с моим взглядом в зеркале.
Я не могу отдышаться, сердце колотится как бешеное.
– Лукас! – знакомый голос кричит позади нас.
Я вздрагиваю, увидев в зеркале Мэдока, который открывает дверь на корт с двумя ракетками и мячом в руке.
– Ракетбол, – кричит он.
Меня он пока не замечает.
И теперь я понимаю. Он знал, что Лукас здесь. Может, это значит, что он приехал только сегодня.
Лукас соскакивает с беговой дорожки, хватает свои вещи и бросает полотенце в друга.
– До завтра.
Тот кивает один раз.
– До завтра.
Лукас и Мэдок исчезают на корте, и я даже не замечаю, что парень рядом со мной ушел, пока моя тренировка не заканчивается. Я вообще не следила ни за скоростью, ни за сопротивлением. Все время была потеряна в мыслях.
Он сказал по телефону, что ненадолго уедет. Значит, он не остается.
Мне стоило поговорить с ним.
Может быть, я посмотрю ему в глаза, увижу, как он мне улыбается, и вдруг пойму, что моя глупая детская влюбленность лучше всего сохранилась в моей памяти. Может быть, тогда я избавлюсь от этой фантазии о нем.
Я еще полчаса тренируюсь с отягощениями, а потом иду в буфет за смузи. Краем глаза все еще вижу Джареда и Джекса, ждущих меня, и поднимаю палец, показывая, что я на минуту. Завязываю куртку вокруг талии, надвигаю кепку, но тут слышу голос Мэдока.
– Фэллон будет рада тебя видеть.
Я смотрю вверх, потом снова вниз – Мэдок и Лукас, уже принявшие душ и снова в костюмах, стоят в очереди передо мной.
Мэдок проводит картой и протягивает Лукасу трубочку.
– Встретил ее сегодня в офисе, на самом деле, – говорит Лукас ему. – Она тебе не говорила?
– Она сказала убедить тебя остановиться у нас.
Мое сердце снова колотится. Идеальный момент, чтобы заговорить.
– Мило. – Голос Лукаса звучит не так, как надо. – Я подумаю.
– Теперь любишь побыть один, да?
Лукас слегка пожимает плечами.
– Привык.
Я могла бы попросить свой компас обратно. Такова была наша сделка. Он должен был вернуться, хотя бы для того, чтобы вернуть мне компас и отцовскую бейсболку.
– Оставайся на лето, – предлагает Мэдок. – Сейчас почти каждый может работать удаленно, и она могла бы пригодиться тебе здесь.
Я вижу, как Лукас поворачивается и бросает взгляд через плечо на меня.
– Э–э… – Он снова поворачивается к Мэдоку. – Мне нужно возвращаться как можно скорее, на самом деле.
Нет.
Он снова слегка поворачивается, и я знаю, что он смотрит на меня. Я поднимаю глаза, встречаясь с ним взглядом.
– Извините. – Он слегка смеется над собой, глядя на меня. – Просто… у меня раньше была такая же кепка.
Я не могу говорить. Не могу моргать. Просто смотрю на него снизу вверх.
Мэдок забирает напиток.
– Это и есть твоя кепка. Это Куинн, чувак.
Лицо Лукаса вытягивается, и Мэдок обнимает меня за шею, целуя в висок. Кажется, я вдруг забыла родной язык. Я думала, он узнал меня раньше, когда смотрел, но судя по выражению его лица, он удивлен.
– Эй, ребят, –Мэдок зовет Джареда и Джекса, уходя поговорить с ними.
Я стою и умудряюсь скрыть, как сильно колотится сердце.
Лукас моргает, и вот сейчас – я знаю, что ничто в моей памяти не было лучше. Мне нравились его длинные волосы в юности, его повседневная одежда, когда он любил скалолазание и валяние дурака на озере, но теперь я лучше вижу его голубые глаза, поразительные на фоне жесткой челюсти и загорелой кожи. Я опускаю взгляд на его безупречную белую рубашку и галстук, туго обхватывающий шею.
– Не верится, что я тебя не узнал, – говорит он.
Я сглатываю.
– Прошло… много времени.
У него нет соцсетей. Единственные его фото, что я видела, – с мероприятий, выложенных в соцсети их компании или в новостях.
Он расплывается в улыбке, качая головой и приближаясь.
– Младшая сестра моего старшего брата. – Он обнимает меня. – Как ты?
Я встаю на цыпочки, закрывая глаза. От него пахнет как из одного из тех магазинов, куда меня водит мама, где есть дресс–код. Прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала его руки, и слезы наворачиваются на глаза. Я так по нему скучала.
Его руки легко – как и подобает – лежат на моих плечах: одна на затылке, другая – на талии. Но его шея прижимается к моей щеке, и мои губы сами собой приоткрываются, желая ощутить гладкую, теплую кожу. Я почти обнимаю его крепче.
Но быстро отстраняюсь.
– Я… вспотела. Извини.
Я облизываю губы, слушая болтовню братьев, и знаю, что он видит, как я нервничаю. Сколько раз я представляла его возвращение домой, но не могу поверить, что этот момент настал.
Прочищаю горло.
– Так как долго ты здесь?
Я знаю ответ. Слышала, как он говорил Мэдоку и еще кому–то по телефону.
Но его улыбка гаснет, он слегка щурится, глядя на меня.
– Не знаю…
Вена на его шее мерно пульсирует, и я беру свои слова назад. Мне не особо нравится его костюм. Мне нравился он с растрепанными волосами и без рубашки, как в тот день в летнем лагере.
– Э–э, сколько тебе сейчас? – спрашивает он. – Около двадцати?
– Двадцать один.
– Учишься в колледже? – допытывается он.
Я открываю рот, но тут появляется Мэдок, обнимая меня за плечи.
– Наша маленькая Куинн закончила Нотр–Дам за три года, – говорит он с гордостью. – Теперь управляет «Глазурью» на Хай–стрит.
Лукас переводит взгляд с моего брата на меня.
– Пекарня.
– Да, – отвечаю я.
Он снова улыбается.
– Помню твою стряпню. Мне не хватало твоей пиццы.
Все мое тело теплеет. Слишком сильно. Я просто киплю.
– Ты в порядке? – спрашивает меня Мэдок.
– Да, – говорю я, но это больше похоже на одышку. – Меня нужно подвезти домой, раз мне нельзя ездить на велосипеде или бегать в темноте.
Мэдок смеется, а Джаред и Джекс подходят к нам.
– Мы подбросим тебя, – говорит Джекс.
Да, знаю. Где–то в глубине сознания, наверное, было бы потрясающе, если бы Лукас подвез меня, но я знаю, что этого бы не случилось.
Они начинают уходить, и Лукас берет свой напиток, но роняет трубочку. Я наклоняюсь, но и он тоже, случайно сбивая кепку с моей головы. Длинные пряди, не убранные в косу, выпадают, и мы замираем в полуприседе, лишь в нескольких дюймах друг от друга. Тот день на озере возвращается с кристальной ясностью, когда мы были под пирсом. Я смотрю на него сквозь упавшие на лицо волосы.
Он больше не улыбается. И я снова не могу дышать.
Я поднимаю кепку.
– Вот. Ты сказал хранить ее до твоего возвращения.
Протягиваю ему.
Но он качает головой, мягко возвращая ее мне.
– Оставь еще ненадолго. Заберу перед отъездом.
Значит, я увижу его еще раз, прежде чем он уедет?
Я встаю, и он тоже.
– Спокойной ночи, – говорю я.
Он не отвечает, просто смотрит на меня с потерянным видом. Его взгляд задерживается на мне, прежде чем он хмурится и сглатывает.
– Куинн? – зовет Джекс.
Но мои ботинки пускают корни, удерживая меня перед Лукасом еще мгновение. Потом еще одно.
Но я не жду, что он это скажет. Поворачиваюсь и ухожу, сопротивляясь желанию оглянуться, потому что братья смотрят, и я уже знаю, что они подумают.
Мы с Лукасом Морроу уже слишком взрослые, чтобы играть вместе.
Мышцы рук напрягаются, пока я смотрю на потолок своей старой спальни. Та же ветка за окном скребется о стекло на ветру, а в воздухе витает аромат ванильных свечей, которые жгла моя мама.
Я всегда запоминаю такие вещи.
Мелочи.
Они застревают в памяти сильнее, чем лица или разговоры.
Сильнее, чем любые праздники.
Сильнее, чем похороны отца. Они были туманом. Но, наверное, так и должно быть. Мне было всего восемь.
Я помню запах ремня безопасности в его старом «Бьюике». Звук тяжелых дверей, захлопывающихся с щелчком. Их ссору с мамой о том, является ли свет над плитой ночником или нет, и жестковатое ощущение моего банного полотенца, когда я оставлял его сушиться на радиаторе снежной декабрьской ночью.
Я помню Мэдока.
Как я боялся встретиться с ним в первый раз, и как он улыбался весь тот день, и как я не понимал, как сильно нуждался во всех этих улыбках.
Как он сидел и разговаривал со мной после того, как меня побили в восьмом классе, хотя я не помню, что он говорил. Я просто помню, что он был рядом.
Как он учил меня водить, когда мне было пятнадцать, и как надевал на меня свои запонки перед выпускным – те, что его отец подарил ему. Он просто смотрел на мои рукава, пока застегивал их. Даже не смотрел мне в глаза, наверное, потому что боялся, что меня смутит гордость на его лице и любовь, которую он ко мне испытывал.
Гордость…
Если бы он только знал.
Я разжимаю кулаки, жидкое тепло разливается по груди, пока я сбрасываю простыню и свешиваю ноги с кровати.
Опускаю локти на колени и зажмуриваюсь, проводя рукой по волосам. Бля.
Взяв компас с прикроватной тумбочки, я открываю его и нацеливаю стрелку, моя голова слегка поворачивается вправо, определяя северо–северо–запад.
Он указывает из дома, на улицу, за пределы старого района, к пустынной проселочной дороге и в лес. Туда, где всегда и указывает.
Снова захлопываю его, кладу на столик и вытираю пот с затылка. Ладони шершавые от грязи, которой там уже нет. Мелочи…
Напольные часы внизу бьют три, и я встаю. Я уже не усну.
Спускаясь по лестнице в старом доме моей мамы, я не зажигаю свет и прохожу на кухню, мимо пустой гостиной и коробок с фотоальбомами из кладовки. Наполняю стакан водой и выпиваю, набирая снова.
И, поворачиваясь на северо–северо–запад, я на мгновение замираю, чувствуя натяжение той невидимой нити. Я знаю: если пойду вперед – через кухню, сквозь стену, мимо забора и шесть миль по прямой, с этого самого места, я смогу покончить с этим. Перестану бояться разочарования, которое причиню, и начну терпеть его.
Вместо этого я бреду в гостиную. Паркет сияет в лунном свете, льющимся сквозь голые окна. Уборщики оставили дом в безупречном состоянии вчера, и, кроме пары оставшихся вещей, которые нужно сдать в хранилище, дом готов к продаже. Моя мать уехала два месяца назад, процветая в сообществе для пожилых в Аризоне, но она позаботилась о том, чтобы оставить одно напоминание о нашей семье, зная, что я никогда не позволю грузчикам или какому–нибудь риелтору выбросить это в мусор. Это был ее способ заставить меня вернуться домой. После восьми лет.
Я улыбаюсь своему отцу, глядя в его серые глаза.
– Я выше тебя теперь, – говорю я ему.
Его парадный китель и фуражка Береговой охраны висят на кронштейне, где раньше были шторы. Его любимое кресло, на котором они когда–то висели, стоит в камере хранения, которую я арендовал вчера. Я еще не решил, куда деть китель и фуражку. Забрать с собой обратно в Дубай или оставить здесь, в хранилище? Все еще думаю.
– Но ничего не изменилось, – продолжаю я. – Как ты и говорил. Я знал, что ты прав.
Я сглатываю, глядя в стакан с водой. Его глаза впиваются в меня, и я почти съеживаюсь.
– Но я все еще никому не рассказываю, – кручу воду. – И я все еще уеду через несколько дней.
Мой отец был очень похож на Мэдока. Но мой отец мертв, так что ему никогда не придется стыдиться.
Снова поднимаю взгляд на его фотографию на стене, рассматриваю фуражку над его светлыми волосами и улыбку героя, из–за которой он выглядит намного моложе меня, хотя ему было столько же, сколько мне сейчас, когда он умер. Он тоже много улыбался. Прямо как Мэдок.
Мне понравилось играть с ним в ракетбол сегодня.
И видеть Куинн. Господи. Как она смотрела на меня из–под козырька той кепки. Те же большие глаза… Я заметил это в ней давно. То, как она смотрела только на меня. Будто чего–то ждала.
В груди поднимается болезненная волна.
– Боже, как я скучаю по ним, пап.
По всем.
И не могу дождаться отъезда. Я забыл, какой маленький этот город, как все всё замечают и как медленно все движется. Мне нравится город. Суета Дубая затягивает. Там всегда есть с кем встретиться. Что посмотреть. Куда пойти. Еда, музыка, работа…
Шелбурн–Фоллз – гребаный аквариум.
Мой отец смотрит на меня, но ничего не говорит. Он перестал говорить со мной много лет назад.
Ставя воду, я поднимаюсь по лестнице, натягиваю спортивные штаны, кроссовки и ту же белую толстовку, что была на мне вчера в спортзале. Через минуту я уже в наушниках, телефон удобно лежит в кармане штанов, а в наушниках играет песня Bother. Я запираю дверь и выхожу из дома.
Я оглядываю улицу. Пусто, если не считать старого белого «Малибу», который стоит здесь с тех пор, как я учился в колледже. В большинстве домов темно, горят только фонари на крыльце. Я снова оглядываюсь, чувствуя, как по спине побежали мурашки, и спускаюсь по ступенькам на тротуар.
Его больше нет в городе. Я чувствовал себя спокойнее, возвращаясь, когда узнал это, но никто не знает, где он и…
Другие заняли его место.
Чем дольше я остаюсь в городе, тем выше вероятность, что они узнают.
Я уеду, как только дом выставят на продажу, а вещи, которые оставила мама, будут надежно упакованы.
Я прохожу мимо нескольких заросших лужаек, прерываемых аккуратными газонами, но почти каждому дому требуется покраска, ремонт крыши или водостоков. МакКелти по–прежнему любят эту уродливую сетчатую изгородь, но… они хотя бы заменили ее. Ржавчины больше нет.
В детстве район был неплохим, и даже сейчас нельзя сказать, что он плохой, но это не район Мэдока. И это не Фолл–Эвей–Лейн. Мы поддерживали наш дом в порядке, даже без отца – вернее, моя мать поддерживала. Дом может продаться очень быстро.
Или может продаваться вечность. Он далеко от школ, а район слишком стар, чтобы меняться, большинство домов унаследованы или принадлежат стареющему населению, что не идеально для новых семей.
В любом случае, мне все равно. Пусть продается хоть всю жизнь, лишь бы мне не пришлось здесь быть ради этого.
Я бегу в город, мимо мастерской Джареда, «Астрофизики» и магазина, где я в детстве покупал все свои велосипеды. Сейчас на витрине среди прочих стоят электровелосипеды.
Дойдя до конца улицы, я останавливаюсь, собираясь повернуть направо к школе, но крошечная щетина на щеке твердеет, как иголки, – чувство опасности окружает меня.
Мне даже не нужно смотреть налево, чтобы знать, куда ведет та дорога.
За город, в сторону, где путь темнеет, уходя все дальше от города и вглубь леса.
Отталкиваясь, я бегу прямо, но не успеваю пробежать и квартала, как на Хай–стрит показывается пекарня Куинн. Я касаюсь наушника, выключая музыку.
«Глазурь».
Пересекая Первую авеню, я бегу по противоположной стороне улицы от ее магазина и замечаю свет в окнах. Там, в глубине, за дверями кухни, теплится огонек.
Силуэт проходит мимо и снова исчезает, а я делаю глубокий вдох, вспоминая прошлую ночь в спортзале.
– Так сколько ей…? – просвистел у меня за спиной мой друг Лэнс, когда я смотрел, как Мэдок уезжает с Куинн на пассажирском сиденье своей машины. – Лет на десять младше тебя?
Он дразнил меня за то, что я подкалывал его насчет возраста его жены.
Но что–то шевельнулось в груди, когда я увидел, как Джаред и Джекс прутся за ними, будто для безопасности их сестры нужен целый чертов конвой.
– Я не смотрел, – сказал я ему.
Он просто рассмеялся и пошел к своей машине у обочины.
– А она – да.
Я забыл, каким проницательным бывает Лэнс. Когда я приехал в город, я даже не собирался ему звонить, но я часто вижу его, когда он путешествует, а он только что женился. Он бы взбесился, если бы я не связался с ним, не приехав на свадьбу.
А Куинн на двенадцать лет младше меня. Теперь его жена не кажется такой уж молодой.
Мне действительно стоило узнать ее прошлой ночью. Вместо этого я смотрел, как она смотрит на меня, и думал, что, может, переживу этот визит с приятным отвлечением вроде нее в моих руках на пару дней.
Черт.
Я смотрю на магазин и снова вижу ее на кухне. Вчера вечером она на меня не смотрела. По крайней мере, не так. Когда–то я был для нее важен. Уверен, ей было странно видеть, как я изменился.
Я перебегаю улицу, огибаю здание и захожу в переулок. Подходя к служебному входу, я замечаю велосипед, пристегнутый к водосточной трубе. Стучу в дверь.
К сожалению, я солгал Лэнсу. Я смотрел на нее. Еще до того, как узнал, кто она такая, и увидел, как она бежит по дорожке. И мне очень нравилось на нее смотреть.
Она смотрела на меня, постоянно ловя мой взгляд, когда я поворачивался в ее сторону. Я такой идиот. Она смотрела, потому что узнала меня. А я смотрел, потому что…
– Кто там? – доносится из–за двери тихий, немного робкий голос.
Да, молодая женщина, работающая здесь одна в пустом центре города посреди ночи? Ей не нужны таинственные стуки в дверь.
– Куинн, это Лукас.
Она не отвечает, и дверь не открывается.
Проходит несколько секунд, я наклоняюсь ближе, забавляясь.
– Лукас Морроу, – уточняю я.
Проходит еще секунда – и снова тишина.
Я открываю рот, чтобы сказать что–то еще, но понятия не имею, что.
Затем щелкает замок, и дверь распахивается. Куинн стоит, держась за ручку.
– Извини, – говорит она, запыхавшись, засовывая кухонное полотенце в задний карман. – Я была… да.
Она отмахивается, глядя на меня из–под козырька моей кепки. Моя улыбка гаснет, теряясь на мгновение в свете лампы, отражающемся на ее губах. Мне стоило узнать ее прошлой ночью. У нее такие же карие глаза. Все всегда сравнивали ее с матерью и Джаредом, описывая этот оттенок как шоколадный, но у Куинн они другие. В них была золотинка, как у каштанов.
И у нее, кажется, такая же привычка не задерживать ни на ком взгляд дольше трех секунд. Или только на мне.
Она окидывает взглядом мою одежду.
– Опять тренируешься?
– Джетлаг. – Я захожу, пока она придерживает для меня дверь. – Увидел у тебя тут свет и решил заглянуть.
Останавливаюсь прямо у входа, поворачиваясь к ней лицом, пока она снова запирает дверь.
– До твоего отъезда, ты имеешь в виду? – спрашивает она, словно заканчивая мою фразу.
В ее тоне сквозит резкость. Я опускаю взгляд и вижу, как она облизывает губы, еще несколько раз дергая дверь, чтобы убедиться, что она заперта.
– Ты злишься на меня? – спрашиваю я.
Слегка ухмыляюсь, поддразнивая, но ее широко раскрытые глаза просто смотрят вверх. Не обиженно и не вызывающе, но… она и не отвечает мне.
На ней джинсовые шорты и розово–белая футболка–реглан с фартуком вокруг талии. Коса свисает спереди через правое плечо, на голове снова моя старая кепка.
Она что, носит ее каждый день? Я отдал ей ее в прошлый раз, когда мы виделись. Мы были на Петле. Мэдок и Джаред должны были гоняться, но ее отец появился и забрал ее домой. Ей было тринадцать, и я дал ей кепку, чтобы облегчить чувство вины, но тогда она обменяла ее на свой золотой компас, чтобы убедиться, что я когда–нибудь вернусь. Он лежит у меня в кармане, упираясь в бедро.
Она проходит мимо, обводя рукой свою пекарню.
– В прошлый раз, когда ты был дома, здесь было пусто, да?
Дом…
Я оглядываю старое здание. После всех лет, что я проходил мимо, когда жил здесь, внутри оно выглядит не таким старым, как я думал.
Она ведет меня через кухню в магазин.
– Я купила его сразу после окончания школы.
– Как ты себе это позволила?
Она проходит мимо стоек и поворачивается ко мне лицом среди столиков.
Я выдыхаю нервный смешок, осознавая.
– Извини, бестактный вопрос.
Как быстро я снова вживаюсь в роль человека, который достаточно близок к ней, чтобы лезть не в свое дело.
Она пожимает плечами.
– Я получила инвестиции от мамы. А здание принадлежало моему отцу, так что мне сделали скидку.
Она сжимает губы, избегая моего взгляда, будто в этой истории есть что–то еще.
Витрины пусты, подносы еще не расставлены для утреннего наплыва покупателей, а корзины свисают с крюков, занимая целую стену, на которой, вероятно, представлен ассортимент хлеба и булочек, батонов и пирожных. Фасад магазина почти полностью состоит из витрин, и я вижу тротуар через дорогу, на котором стоял несколько минут назад.
Вокруг меня несколько столиков, и еще больше на тротуаре снаружи, и я знаю, что она делала все это не одна. Я могу представить себе ее семью – за исключением меня – проводящую целый день вместе: красят, прокладывают проводку и заносят мебель и мешки с мукой. Из динамика орет Three Days Grace или Five Finger Death Punch. Джекс, наверное, принес пиццу. Мэдок – пиво.
– Строго летний бизнес, пока я училась в колледже, – говорит она, позволяя взгляду скользить по комнате. – Но теперь, когда я закончила…
Она проводит рукой по прилавку, и я замечаю прядь волос, выбившуюся из–под кепки и упавшую ей на щеку. Она продолжает:
– Я смогу делать больше сезонных сладостей – пончики с яблочным сидром, тыквенные пирожки, мятную помадку на Рождество. Скоро добавлю что–то легкое на обед…
– Пиццу?
Она улыбается.
– Да.
Но то, как она это произносит, почти интимным шепотом, но с такой радостью, словно... словно целует.
Не знаю, что происходит, но дышать становится больно, и я бы с удовольствием услышал, как она скажет это снова.
Я моргаю, сглатывая, и отворачиваюсь, ища, чем отвлечься. Показываю на тротуар за окном.
– Столики для пикника летом?
Она кивает, и я вижу радость в ее глазах. Ей нравится то, что она делает.
– Я бы с удовольствием сдавала это место для детских вечеринок с выпечкой по случаю дня рождения, – объясняет она. – Для книжных клубов, встреч...
– Для этого понадобится лицензия на алкоголь.
Она смеется, а я отвожу взгляд. Мое внимание привлекает зеркало в пол на стене, в котором отражается мое лицо. Оно размером с дверь, в богато украшенной позолоченной раме, с трещинами и потертостями. Но оно потрясающее.
И сбивает с толку. Это здание шире снаружи. Я бы с удовольствием взглянул на чертежи. Кажется, эта комната должна быть больше.
– Как там Дубай? – слышу я ее вопрос.
Я моргаю.
– Влажно. – Вздыхаю. – Но… хорошо. Люди там немного добрее.
– Да?
– Ну, наказание за грубость суровее, – замечаю я, вспоминая, что даже нецензурная брань и жесты могут привести к штрафам или тюрьме в Дубае. – Как и наказание за преступление. – Я прохаживаюсь, разглядывая кованые светильники и прекрасные столешницы из разделочных колод. – Судя по тому, как твои братья до сих пор с тобой носятся, полагаю, наказание за преступление здесь тоже суровое.
Смеясь, она засовывает руки в карман фартука.
– О, ты заметил это прошлой ночью, да? Когда я тусовалась с тобой, они ослабляли поводок, – шутит она. – Но после того, как ты уехал… Достаточно сказать, что в старшей школе у меня было не много свиданий.
Она стоит слева от меня, и эта сторона моего тела пылает от жара. Хорошо. То есть не очень. Ей бы не помешал нормальный школьный опыт, но сколько свиданий ей нужно? Может, только на выпускном? Вот и все.
А колледж? В колледже у нее должны были быть парни.
Я прочищаю горло. Не мое дело.
Тишина затягивается, я все еще не смотрю на нее.
– Так тебе нравится? – наконец спрашивает она. – Пекарня?
Я киваю. Это похоже на нее. Но самое главное, что она сама всем заправляет. Куинн, которую я знал, была бы в восторге от той независимости, которую дало бы ей это место. Она все еще так считает?
– Позволь показать мою любимую часть, – говорит она взволнованно. – Это пока секрет.
Она ведет меня обратно на кухню, и я следую за ней мимо большой стальной стойки, по короткому темному проходу, где по обе стороны стоят коробки.
Я стою позади нее, пока она отпирает щеколду, и вдруг две темно–зеленые створки распахиваются. Меня обдает утренним воздухом, и я обхожу ее, касаясь рукой ее талии. По моей руке пробегает дрожь, и сердце едва не останавливается.
Я убираю пальцы, пытаясь выровнять дыхание.
Глядя на тротуар боковой улицы, я замечаю достаточно места для парковки у обочины. Первая авеню никогда не была очень оживленной. И пешеходный трафик был легким.
Отступая, я замечаю за ней холодильник, а за мной пустые полки. У окна широкая стойка для заказов.
– Ларек с мороженым? – догадываюсь я.
Она выглядывает из–за створок, и в ее глазах сверкает огонек.
– Столики вдоль этой стороны. – Она машет рукой направо, потом налево. – Но не с этой, потому что здесь будет очередь.
Она кивает так уверенно и совершенно убежденно, что я не могу удержаться от поддразнивания.
– Несомненно, – говорю я ей.
– Здесь навес от дождя, – говорит она, глядя наверх, прежде чем развернуться, слишком взволнованная, чтобы остановиться. – Посыпка и соусы, и помимо рожков и стаканчиков, у меня будут два фирменных десерта, рецепты которых я еще продумываю.
Не знаю, то ли дело в том, как она жестикулирует, показывая мне, где что будет стоять, то ли я просто вспоминаю, какой педантичной она была. Я помню, как она сидела одна на полу, который мы с ее отцом и Мэдоком только что построили и который должен был стать ее домиком на дереве. Она часами сидела там с блокнотом, рисовала план и составляла список вещей, которые нужно туда перенести. Мне приходилось спускаться за ней, когда наступало время ужина.
– Люблю, как пахнет в моем магазине. – Ее голос становится почти шепотом. – Каждый запах – хороший. Но ничто не пахнет так, как мороженое.
– А как оно пахнет?
Она вдыхает, опираясь на маленькую стойку, а я смотрю на нее сверху вниз.
Тень улыбки играет на ее губах.
– Как отсутствие школы и домашних заданий, и… – Она вздыхает. – …как отсутствие того, кто бы указывал тебе, что делать. Как лето и жаркий день, когда ты катаешься на велосипеде и теряешься в пространстве. – Она смотрит мне в глаза. – Какой бы вкус ни был, он всегда пахнет свободой. Но особенно ореховый.
Я выдыхаю смешок. И на секунду чувствую, что действительно вернулся домой. Я помню те летние дни. Фруктовый лед, стрекот сверчков и запах горячей травы и хлорки. Я всегда находил ее в парке или на кладбище, где–нибудь в тихом месте, где она могла кататься на велосипеде.
Кого теперь посылают ее братья присматривать за ней?
Я отгоняю эту мысль, мне не нравится раздражение, ползущее по затылку. Раньше это была моя работа.
Мои глаза опускаются на ее губы, и она размыкает их, делая быстрый вдох.
– Так… – Она прочищает горло и сглатывает. – Эм, Джекс сказал мне прошлой ночью, что ты вернулся выставить дом твоей матери на продажу, – добавляет она. – Мне было грустно, когда она решила переехать в Аризону. Но я поняла. – Она снова смотрит в открытые створки. – Здесь ее мало что держит.
Нет.
Мало что здесь есть. Ни семьи. Ни внуков. После того как я уехал восемь лет назад, я ни разу не возвращался. Я покупал маме билеты, чтобы она приезжала ко мне, и встречался с ней в разных городах, где мог работать, но…
Нет смысла держать дом ради одного человека. Она счастлива на Западе. Там у нее есть друзья, сообщество и приемлемая погода.
Срабатывает таймер, и Куинн разворачивается, возвращаясь на кухню.
– При всех наших технологиях, – кричит она мне, пока я снова закрываю створки, – казалось бы, ты мог бы все уладить из Дубая.
Я наблюдаю, как она достает противень с круассанами и ставит другой, снова включая таймер.
Мне не пришлось бы возвращаться, если бы мать нарочно не оставила вещи отца в доме. Поскольку я бы не хотел, чтобы их выбросили на помойку, мне пришлось вернуться за ними.
Но я не скажу этого Куинн. Не хочу, чтобы она знала, что я бы не вернулся, если бы не пришлось. Я бы продолжал делать вид, что их не существует, потому что это был единственный способ не скучать по ним так сильно.
Я огибаю ее рабочий стол и сдергиваю свою кепку с ее головы.
– Но ты же рада, что я вернулся?
– Эй! – Ее волосы падают на глаза.
Я подгоняю размер под свою голову.
– Тебе вообще–то полагается носить сетку для волос, – говорю я ей.
– Но…
Я хватаю горячий круассан с ее противня.
– Мне пора.
– Эй! – рявкает она громче. – С тебя два шестьдесят пять.
Я разламываю выпечку и откусываю огромный кусок.
– За муку и воду? – дразню я, зная, что круассаны – это в основном масло.
Она не теряется.
– Это дешевле, чем в «Старбакс».
Она уперла руки в бока, и я почти снова улыбаюсь. Прямо как в старые добрые времена.
Нежная, маслянистая текстура тает на языке.
– Очень вкусно.
Я начинаю уходить, слыша ее голос за спиной.
– А мой компас?
– Увидимся позже.
Не знаю, почему я просто не говорю ей, что она может забрать его обратно. Уговор есть уговор.
Но я не готов. Я носил его с собой каждый день восемь лет. Никогда не выхожу из квартиры без него, не говоря уже о стране.
Отпираю и толкаю заднюю дверь, выходя в переулок, прежде чем она успеет еще раз накричать на меня.
***
– Доброе утро, – щебечет Изобель, поправляя прямоугольные очки на переносице.
Я стою у кухонной стойки, затягивая галстук, и смотрю на свою ассистентку на экране ноутбука.
– Добрый вечер, – отвечаю я, так как в Дубае, где она находится, конец дня. – Давай.
Она откладывает папку в сторону и смотрит на экран, но не на меня, пока читает.
– Аль–Мазруи и Рао одобрили предложенные изменения, но хотят ознакомиться с объектом, – сообщает она мне. – Я назначила встречу на площадке в понедельник.
Я киваю, хватая пиджак.
– Я вернусь.
– У тебя в календаре. – Она вертит ручку в пальцах и продолжает. – Также, Generation Industries подписываются на сантехнику и механику для многофункционального комплекса Стюарта.
– Отправь мне…
– Я уже связалась с юридическим отделом и подписала контракт, – говорит она. – Клиент получил его.
Приходит сообщение, и я беру телефон.
– Джулия Хан, – продолжает Изобель, – снова звонила насчет своего сына. – Она смотрит на меня в упор. – Ты абсолютно уверен, что не хочешь взять стажера?
Я начинаю печатать ответ другу.
– Я абсолютно уверен, что ты хочешь стажера, – парирую я.
Моя ассистентка цокает языком.
– Я негодую. Я всего лишь хотела помочь, увеличив ему количество просмотров.
Я усмехаюсь, поглядывая на нее и откладывая телефон в сторону. Мы оба помним, как она была очень заинтересована его соцсетями, когда мы впервые получили его резюме.
Изобель Чен работает у меня последние пять лет, и хотя в теории она впечатляет – родилась в Шанхае, училась в Британии, говорит на пяти языках, много путешествовала… – я нервничал из–за того, что одинокий мужчина нанимает женщину. Не хотел, чтобы у нее возникли какие–то идеи.
Но быстро понял, что я для нее слишком стар. Даже мужчины ее возраста, по–видимому, слишком стары для нее. Эта девушка – охотница.
Она продолжает:
– Я закончила отчет по расходам и отправила тебе по электронной почте план исследования.
Я просматриваю свою почту.
– Вижу.
– Биллу нужно, чтобы ты позвонил ему завтра… или сегодня, – исправляется она, учитывая разницу во времени, – и Южная Корея решила, что участок в центре города – лучший.
Я подношу кружку с кофе к губам.
– Что ж, у них будет отличный вид на Бурдж–Халифа.
– Престиж по соседству, – напевает она с изысканным акцентом BBC.
– Именно.
– Могло быть хуже. – Она складывает еще одну папку. – Их правление могло бы остановиться на здании со стеклянным фасадом.
Я усмехаюсь.
– Я бы уволился.
Она улыбается, зная меня теперь почти как никто другой.
Я пролистываю сообщения, проверяя, есть ли что–то, что нужно обсудить с ней до того, как она уйдет из офиса на ночь. У них уже больше семи вечера.
Но затем она спрашивает:
– Почему ты в костюме?
Слыша ее обвиняющий тон, я поднимаю взгляд. Я взял только костюмы. И спортивную одежду.
– Ты дома, – укоряет она. Ее глаза смягчаются, будто она разговаривает с ребенком. – Я погуглила. Средняя Америка, бейсбол, яблочный пирог… Расслабься немного.
– Да, я закончил с тобой разговаривать.
Она ухмыляется.
– Хорошего дня, мистер Морроу.
– Держи меня в курсе. – И я завершаю звонок.
Закрыв ноутбук, я замечаю подтверждение от Лэнса о встрече в спортзале в восемь вечера и начинаю печатать ответ Мэдоку. Он хотел, чтобы я встретился с ним в летнем лагере Джекса и Джульетты сегодня, но я не могу представить зачем.
Точнее, я знаю почему, хоть он и не признается. Он хочет, чтобы я заново познакомился с городом. Я здесь еще не так давно, но уже вижу, что многое изменилось. Больше ресторанов, больше домов, оживленный центр города... Шелбурн–Фоллз – это небольшой уютный городок, где можно перекусить и пройтись по магазинам по пути к озеру или в Чикаго. Я почти уверен, что они с мамой заодно и хотят, чтобы я снова влюбился в родной дом.
Я никогда не переставал любить дом. Я просто пытался не думать о нем. Каждый раз, когда мои мысли уносились от солнца и пустынного песка к летнему дождю и чернозему Фоллз, я останавливал себя. Сначала было трудно. Плохие воспоминания были на первом месте – стресс и беспокойство. Но теперь это легко. Их место заняла работа, и это теперь мой дом. У моей жизни есть распорядок.
С кружкой в руках я подхожу к окну и засовываю телефон в карман. Сообщение Мэдоку так и не отправлено. Ветви деревьев колышутся на утреннем ветру, затянутое облаками небо кажется темным и угрожающим. Я замедляю дыхание, пытаясь успокоить сердце. Оно колотится с тех пор, как я вышел из пекарни сегодня утром, и мне хочется верить, что дело в трех чашках кофе.
Куинн.
Я вспоминал о ней на протяжении многих лет. Время от времени. Я чистил зубы и со смехом думал о том, как она однажды спросила, почему на зубной пасте полоски, или смотрел на пруд с карпами кои в ресторане, куда я привел клиента, и вспоминал, как она однажды спросила, испытывают ли рыбы жажду. Столько вопросов…
Я качаю головой. Надо было проверить аккаунты и посты семьи в соцсетях, пусть даже незаметно, просто чтобы убедиться, что с ними все в порядке. По крайней мере, я бы знал, как она выглядела вчера вечером.
Так почему же даже тогда, в «Глазури» сегодня утром, когда я прекрасно понимал, кто она такая, мне все равно хотелось на нее смотреть?
И я не могу быть единственным. В этом городе полно народу, особенно летом, и кто–нибудь обязательно ею заинтересуется, если уже не заинтересовался. Наверное, это хорошо. Ей нужен кто–то. Она, кажется, часто бывает одна. Сегодня утром в магазине и вчера вечером в спортзале.
Чувство вины заставляет меня нахмуриться, когда я вспоминаю, что всегда был для нее опорой, когда мы всей семьей ходили в парки развлечений или в кино. Мне не хочется думать, что никто не занял мое место за то время, что меня не было. Что она осталась белой вороной.
Я хочу, чтобы она была счастлива. Она этого заслуживает.
Но… романы в ее возрасте редко длятся долго, конечно. Пусть концентрируется на своем бизнесе. Жизнь в двадцать лет – полный бардак. Ей не нужны придурки, а каждый парень в двадцать лет – мудак. Рад, что ее братья, похоже, держат руку на пульсе.
Я ставлю кофе, достаю телефон и отправляю сообщение Мэдоку.
Убрав телефон, я снова беру кружку и подношу ее ко рту, но тут... я кое–что замечаю.
«Трэверс», припаркованный напротив через улицу.
Я замираю, крепче сжимая кружку, и разглядываю темную фигуру на водительском сиденье. Этот внедорожник армейско–зеленого цвета был там и вчера. С застывшей фигурой внутри. Я думал, может, они живут на этой улице, но…
Тонированные стекла, габаритные огни включены… Я бросаюсь к входной двери, роняя кружку на маленький столик рядом, холодный кофе плещется на руку.
В тот момент, когда я выхожу на крыльцо, машина срывается с места и проносится мимо меня, мое сердце замирает на полпути, пока я смотрю, как она сворачивает за угол, не давая мне толком разглядеть водителя. Я даже не могу понять, мужчина это или женщина.
Иллинойс. 7Q6…
Черт. Он скрылся из виду, прежде чем я успел запомнить остальные цифры.
– Блять, – бормочу я.
Может, это ничего не значит.
Но это не так. Иначе зачем бы ему так срываться с места?
Я вдыхаю и выдыхаю, глядя вслед внедорожнику, пульс в ушах слишком громкий, чтобы слышать что–либо еще.
Морщусь от боли в груди. Это был он? Он должен был уехать.
Может, один из его головорезов? Как они узнали, что я уже вернулся?
Блять.
– Лукас Морроу? – говорит кто–то, почти крича.
Что?
Наконец я моргаю, замечая мужчину, стоящего на тротуаре. Примерно моего роста, он смотрит на меня, одетый в серый костюм с белой рубашкой и черным галстуком. Пиджак перекинут через руку. Я не узнаю его. Его привезли на «Трэверсе»?
– Вы Лукас Морроу? – спрашивает он, тщательно выговаривая слова, будто уже спрашивал не раз. Он идет по дорожке к крыльцу, протягивая руку. – Я Пол Девни. Как дела?
Я сглатываю, чтобы смочить горло. Пол Девни.
Агент по недвижимости. Точно.
Я смотрю на темно–синий «Кадиллак», припаркованный напротив только что уехавшего внедорожника. Должно быть, это его машина.
Выдыхаю.
– Приятно познакомиться. – Пожимаю ему руку. – Пожалуйста, проходите.
Придерживаю для него дверь.
– Спасибо за фотографии, – говорит он мне. – Сегодня размещу объявление. Я так понимаю, вы горите желанием продать дом поскорее?
Я снова бросаю взгляд на улицу, выискивая еще какие–нибудь следы «Трэверса».
– Почти готов отдать даром, – рассеянно говорю я.
Пол Девни занялся делом: осмотрел дом, сделал замеры и еще пару снимков, записал информацию о прошлых ремонтах. Ковролин содрали десять лет назад и заменили паркетом. Есть новая краска, огороженный задний двор, и лишь слегка устаревшие кухня и главная ванная.
Я сказал ему, что готов продать дом значительно ниже запрашиваемой цены. Если до этого дойдет. У моей мамы может быть свое мнение, но я в состоянии позаботиться о ней, если понадобится.
Пару часов спустя я уже еду в лагерь «Блэкхок», довольный тем, что объявление о продаже дома в надежных руках.
Звонит телефон – номер незнакомый, но с местным кодом города. Все, кого я хочу слышать, есть в списке контактов. Бросаю телефон обратно на пассажирское сиденье. Два дня. Просто дайте мне два дня, и я уеду
Поворачиваю налево на дорогу, чувствуя, что шины горят огнем, но через некоторое время резко сворачиваю направо, выдыхая, когда съезжаю с этого конкретного шоссе. Волоски на руках встают дыбом от ощущения, что за мной тянется и дорога, и пекарня. Я бы сейчас не отказался увидеть ее лицо. Хоть на секунду.
Проезжая под аркой с надписью «Лагерь Блэкхок», я сворачиваю на парковку с видом на ухоженную зеленую лужайку и озеро в пятидесяти метрах от нее.
Дети носятся по траве туда–сюда, а кто–то плавает на дорожках, протянувшихся между двумя пирсами. Я вижу, как Джексон Трент спускает каноэ на воду, а парень, очень похожий на Мэдока, только помоложе, вместе с другими вожатыми надувает надувной батут. Может, это Кейд или Хантер? Я сто лет не видел этих ребят.
Главное здание находится слева, за деревьями. Я выхожу из машины и обхожу ее спереди. Откидываюсь на капот. До сих пор помню, как впервые приехала сюда с Мэдоком и Фэллон, когда был маленьким. Внизу, на пляже, стояли домики, остатки старого лагеря и заколоченный досками дом, но с тех пор здесь все преобразилось. Настолько, что даже обидно. Я не скучаю по тишине, но скучаю по уединению. По месту, которое может понравиться каждому.
В тот день я застукал Джареда и Тэйт, целующихся в его машине. Или, теперь, когда я взрослый и больше понимаю, что тогда видел, они, наверное, занимались чем–то большим.
В этом было что–то. Какая–то тайна или опасность, которой я не понимал.
Но помню, как думал о том, что вырасту, заведу девушку и смогу делать то же, что и они. Мне так хотелось быть на них похожим. Вокруг них всегда были женщины, они, казалось, были счастливы тусоваться и жить этой жизнью. А потом они нашли любовь всей своей жизни, и все стало еще лучше, и я думал, что жизнь действительно так проста.
Оказалось, нет.
Я повзрослел и набрался опыта, но не здесь. К тому времени, как я был готов, летний лагерь уже обустроили. Вокруг было слишком много людей.
Теперь я слишком стар.
– Эй, Младший.
Я поднимаю взгляд и вижу Фэллон, идущую по лужайке ко мне.
Улыбаюсь. «Младший»?
– Что? – дразнит она, зная, в чем дело. – Ты вылитый он.
Я поворачиваю голову и вижу, что Мэдок все еще на лужайке за ее спиной. Одна его нога в мешке для картошки, и он участвует в гонке на трех ногах вместе с каким–то ребенком и другими родителями с их детьми. Пиджак он снял, а голубой галстук ослабил.
– Я уже взрослый. – Я выпрямляюсь, когда она облокачивается на капот рядом со мной. – У меня свой стиль, спасибо. Я бы ни за что не решился надеть галстук пастельных тонов.
– Готова поспорить, ты все еще можешь определить, в стрингах женщина или нет.
Я фыркаю, не в силах сдержать смех. Черт, я забыл, что она знает, как Мэдок научил меня этому много лет назад.
Пожимаю плечами.
– Ну, он проследил, чтобы я усвоил самые важные уроки.
Мы смотрим, как он участвует в гонке на трех ногах, улыбаясь до ушей, и пока все родители и вожатые, наверное, думают, как это мило со стороны мэра заглянуть и провести с ними время, мы с Фэллон оба знаем, что ему это нравится не меньше, чем детям. Я не сомневаюсь, что он хотел бы поучаствовать и в «Цветной войне», и в битве с едой.
Он сохраняет молодость всех, кто его окружает. Я мысленно прошу его обернуться и подойти, потому что Фэллон замолчала, и я знаю, ей есть что сказать.
– Лукас…
Я опускаю голову.
– Мне там хорошо, – говорю я ей. – Все в порядке. Я люблю вас всех. Я просто…
Выдыхаю и смотрю на нее. Она повернула голову в мою сторону.
– Я просто… переехал. – Я киваю. – Моя жизнь теперь там.
Это все, что я всегда говорю. Как есть. Это не изменится.
Она покусывает нижнюю губу, в уголках ее глаз залегли едва заметные морщинки. Она, не считая моей матери, больше всех заботилась обо мне. Я даже пошел по ее стопам, изучая инженерию и архитектуру.
– Знаешь, Мэдок всегда был лучшим родителем, – тихо, но твердо говорит она. – Я всегда это знала. Он сильный. Он знает, когда не стоит ничего говорить, и может сдержать порыв гнева. – Она смотрит на меня. – Он терпеливый. А я нет.
В уголке ее рта появляется едва заметная улыбка.
– Мне это мешало гораздо больше, чем я хочу признать, – говорит она мне. – Я не люблю ждать, когда люди одумаются, потому что это пустая трата времени.
Меня всегда забавляло, насколько Мэдок отличается от своей жены. Женщины, в которую он влюбился, когда они были детьми, еще до того, как она стала его сводной сестрой.
А когда их родители разлучили их, он привязался к лучшему другу, который был точь–в–точь как она. Джаред – вспыльчивый и горячий, прямо как Фэллон. Им обоим требуется больше усилий, чтобы контролировать себя, чем Мэдоку.
– Твоя жизнь не там. – Она щурит глаза, обвиняюще глядя на меня. – Думаешь, я не общаюсь с фирмой? Ты работаешь семь дней в неделю, ни разу не был в отпуске за восемь лет, и я видела твой календарь.
Я сжимаю кулаки.
– Что?
Моя компания входит в тот же холдинг, что и ее. Мы много общаемся и отчитываемся перед одними и теми же людьми, в зависимости от проекта.
– Каждая минута распланирована, – говорит она мне, будто я сам не знаю. – Твои встречи, твоя еда, твои тренировки. Даже… – Она выдыхает, отворачиваясь. – Ужины, которые длятся ровно два с половиной часа.
Я провожу рукой по волосам.
– Господи.
Это уже гораздо более личное, чем ей нужно знать. Черт возьми.
Мне тридцать три, и я занят. Я подумаю об отношениях, когда будет время. А времени прямо сейчас нет ни на что, кроме хорошего ужина и пары часов в гостиничном номере время от времени с женщиной, которая тоже занята своей карьерой и не хочет большего.
– Ты не живешь, – говорит она. – Не там. Не где–либо еще. Не лги мне.
Я приподнимаю бровь и отворачиваюсь, желая выплеснуть гнев.
Но не стану. Не с ней.
Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть. Я хорош в своей работе, у меня есть друзья, и я не хочу впутывать в это женщину. Что, если меня переведут в Берлин или Сидней?
И мне нравится иметь личное пространство. Я знаю, что она хочет как лучше, но она слишком навязчива.
– Фэллон? – Я смотрю на нее, стараясь говорить как можно мягче. – Ты мне не родитель.
Клянусь, она не шевелится. В ее глазах ни проблеска света. Но боль все равно заметна.
Я вздыхаю, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе. Она такая маленькая рядом со мной, как я когда–то был рядом с ней.
– Прости, – шепчу я.
Не думаю, что жалею о сказанном, потому что, кажется, ей нужно было напомнить, что у меня есть мама. И у меня был отец. Им с Мэдоком не нужно брать на себя это бремя.
Хотя, наверное, я понимаю. Они помогли мне вырасти.
– Позволь мне насладиться временем, пока я здесь, – говорю я ей. – Позволь мне попробовать тот ирландский виски, который, я слышал, Мэдок так хорошо готовит.
Улыбка расползается по ее лицу, но она все еще не смотрит на меня.
Слышу команду.
– Ты остаешься на выходные.
Но это говорит не она. Я поднимаю глаза и вижу, что ко мне подходит Мэдок. Он закатывает рукава, а его пиджак висит на руке.
– Я должен вернуться в воскресенье.
Он ничего не говорит, просто бросает на жену нечитаемый взгляд, прежде чем снова встретиться со мной глазами.
– Но знаешь, что я хочу сделать? – Я выпрямляюсь. – Прежде чем мы напьемся… Я хочу прокатиться.
И тут он улыбается.
– Вот мой мальчик. – Доставая ключи, он бросает их мне и наклоняется поцеловать жену. – Хочешь поехать с нами?
– Нет. – Она оборачивается и смотрит, как мы подходим к его старому серебристому GTO, на котором я впервые учился водить. – Иди. Покажи ему, во что превратился Фоллзтаун.
Я перевожу взгляд на него.
– Фоллзтаун? – спрашиваю я. – А что случилось с Петлей?
Он лишь усмехается, забираясь на пассажирское сиденье, пока я сажусь за руль.
– Спасибо. – Я протягиваю небольшой пакет и кофе покупательнице, женщине в белых брюках прямого кроя и рубашке в синюю полоску. – Хорошего дня.
Она уходит с улыбкой на лице, и я смотрю ей вслед, любуясь ее рабочей одеждой. Я здесь так не одеваюсь, но, думаю, могла бы выглядеть более профессионально.
Смахиваю муку с футболки и отхожу от прилавка, убирая пустой поднос с витрины. Передаю его Хейли, кассирше с двумя вечно растрепанными пучками на макушке, похожими на рожки.
– Можешь забрать? – Выдвигаю другой, кладу сверху. – И этот тоже. Спасибо.
Она пятится через кухонную дверь, крутясь с подносами в руках. Я проскальзываю мимо Ноэль, работающей за эспрессо–машиной, ее массивные серебряные кольца поблескивают на солнце.
Я подхожу к следующей покупательнице, и она уже открывает рот, чтобы что–то сказать, но тут появляется Мэйс.
Она вмешивается.
– Срочно.
– Мэйс, – упрекаю я, бросая взгляд на девушку, с которой она пришла. Ее мышино–каштановые волосы закрывают глаза. Я ее не узнаю.
Та, что потемнее, ровесница Дилан, одетая как рокерша с телом сексуального морпеха, хватается за край витрины между нами. Татуировка Грин–стрит темнеет на ее загорелой шее.
– Мне нужно две дюжины брауни, – говорит она мне.
– Нет.
Я делаю шаг, пытаясь обслужить покупательницу, которую она оттеснила.
Женщина нервно улыбается, ее взгляд мечется между мной и Мэйс.
Но тут Мэйс появляется снова, и я вздыхаю.
– Когда? Как срочно?
– Восемь секунд назад.
Я качаю головой, снова поворачиваясь к покупательнице.
Невозможно. Я не могу просто все бросить.
Покупательница быстро выпаливает:
– Две буханки хлеба и, пожалуйста, скажите, у вас еще осталось то чесночное масло для макания? – Она слегка морщится. – Я не видела его на полках.
Я поднимаю палец.
– Да. Есть. Одну минуту.
Разворачиваюсь, спешу на кухню и ныряю в кладовку за коробкой. Мэйс следует за мной по пятам, а за ней и ее подруга.
Я ставлю коробку на стол и тянусь за спину за ножницами на верхней полке.
– Можешь забрать – то есть купить – две дюжины того, что у меня осталось, – рычу я Мэйс.
– Но Хьюго хочет брауни.
Я вскрываю коробку.
– Меня пугает, что твой босс–гангстер вообще знает, кто я такая. Лучше бы он этого не знал. – Я достаю банку с чесночным маслом. – И какие преступники любят брауни?
– Это для одного его знакомого. – Она скрещивает руки на груди, черная кожаная куртка поскрипывает. – У их ребенка что–то вроде ярмарки в школе. Я пообещала, что все устрою.
Хейли выносит поднос с выпечкой обратно в зал, и я замечаю на рабочем столе коробку без крышки, в которой вчера вечером лежал старый сотовый телефон. Кто–то...
Ай, ладно, не до того. Слишком занята.
– Мэйс, у меня запара.
– Я знаю! – Она хватает девушку рядом за футболку и подтаскивает ближе. – Поэтому я привела тебе помощь. – Она кивает на девушку. – Она поработает бесплатно сегодня и завтра.
Я оглядываю девушку, замечая ее светло–каштановые волосы, убранные за одно ухо, и старую синюю толстовку на два размера больше. Ей хотя бы есть шестнадцать? И она вообще согласна?
Я приподнимаю бровь, глядя на Мэйс, и у меня перехватывает дыхание, когда она достает нож из заднего кармана – свое последнее средство. Она открывает лезвие, сжимая его в руке, и смотрит на меня.
Мне нужно лишь мгновение, чтобы сообразить.
– Ты серьезно? – Я почти смеюсь.
Может, я бы почувствовала угрозу, когда встретила ее месяц назад. К тому времени Дилан и Аро уже регулярно тайком водили своих друзей из Уэстона и мелких преступников с Грин–стрит в Фоллз. Но теперь–то я знаю. Она раскрасила мне ногти фломастером, когда я уснула на вечеринке на прошлой неделе. Она как плюшевый мишка, если ты ей нравишься. А я ей нравлюсь.
Она щурится и снова закрывает нож.
– Ладно, я шучу, – бормочет она. – Но просто знай: я могла бы сделать тебя своей рабыней по брауни, если бы захотела.
Я на мгновение колеблюсь, а затем качаю головой, потому что, кажется, никогда не могу никому отказать.
– Через два часа они будут лежать в коробках на этом столе, – говорю я ей. – Это лучшее, что я могу сделать
– Отлично. – Она расплывается в улыбке. – Они и не нужны были до двух, пока он в школе.
Конечно, не нужны. Срочно, как же.
Она достает сигарету и начинает прикуривать, но я выхватываю ее у нее изо рта.
– Фу. – Я сминаю ее в кулаке и выбрасываю в мусорку. – А теперь дай мне работать.
Я выталкиваю ее за дверь, возвращаюсь в пекарню и быстро поворачиваюсь к девушке, которую она привела с собой.
– Я Куинн.
Некогда пожимать руки.
– Коди, – почти шепчет она.
Я пытаюсь встретиться с ней взглядом, но даже не могу понять, какого цвета у нее глаза. На ней мешковатые джинсы, подвернутые до щиколоток, а ногти накрашены потрескавшимся розовым лаком. Из–за лица в форме сердечка она кажется совсем юной, но тонкая талия, виднеющаяся под свободными джинсами, наводит на мысль, что она нарочно прячется, чтобы не привлекать к себе внимания. В любом случае она выглядит достаточно взрослой, чтобы легально работать.
Я указываю на зал.
– На всех полках есть этикетки, – объясняю я, жестом указывая на склад за моей спиной. – Не могла бы ты взять оттуда все необходимое, чтобы пополнить запасы?
Она быстро кивает раза четыре.
– Когда закончишь, пожалуйста, протри и убери все столики внутри и снаружи. – Я хватаю банку, которую просила покупательница, и кричу через плечо. – Шестнадцать баксов в час, плюс чаевые пополам, – говорю я ей.
Не знаю, потяну ли я помощницу, но не могу не платить ей. И это всего на пару дней.
Проходит еще час, прежде чем я освобождаюсь от утренней спешки и ставлю брауни для Мэйс в духовку. Пока они пекутся, я ставлю супы на обед и начинаю подготавливать формы для пиццы с тестом. Обычно я предпочитаю как можно больше времени проводить на кухне, потому что летом постоянно заходят бывшие одноклассники, которые хотят поболтать, когда я занята. Или мой отец, который всегда подмигивает мне, когда настаивает на том, чтобы заплатить за кофе, будто это мой лимонадный киоск.
Он просто пытается меня поддержать. Но вся моя семья заставляет меня нервничать.
Мои братья заходят только чтобы проверить, все ли в порядке, чтобы убедиться, что никто меня не достает, и узнать, подвезут ли меня домой. А их жены боятся заказывать торты на день рождения, думая, что пользуются своим родством, чтобы получить заказ в последнюю минуту. Неужели они не понимают? Я хочу, чтобы они все полагались на меня. Чтобы я угощала их кофе, тортом или пончиками. Приятно, когда в тебе нуждаются и относятся к тебе как к взрослому, у которого есть что предложить.
Единственные члены семьи, с которых мне, пожалуй, хотелось бы брать плату за их угощения, – это мои племянники и племянницы. Они берут еду, потому что думают, что у меня кишка тонка их остановить. Это другое.
Однако сегодня я постоянно борюсь с желанием выйти из кухни и вернуться в зал. Время от времени я слышу мужской голос, и у меня учащается пульс, или же я не могу удержаться и выглядываю в окно в надежде, что мимо пройдет Лукас.
Было трудно сосредоточиться.
Где он сейчас? Что делает?
Но он не появлялся. По крайней мере, насколько мне известно.
Было странно оказаться с ним наедине этим утром. Я боялась, что он заметит, как я краснею, или что я едва могу дышать каждый раз, когда он на меня смотрит. Какой я ему показалась? Я все прокручиваю в голове свои слова, думая о том, что нужно было сказать иначе.
Девушка, Коди, молча работает, загружая одну за другой тарелки с грязной посудой, наводя порядок на полках и обходя все вокруг с веником и совком. Она даже пополняет запасы салфеток, сама находя их в кладовой, и пододвигает стулья, когда видит их не на своем месте. Я не слышала, чтобы она сказала больше одного слова, но знаю, что она может. Одна девушка откинулась на стуле к настенному зеркалу, и не знаю, что Коди ей сказала, но та остановилась и поставила стул на все четыре ножки. Должно быть, в Уэстоне такое же суеверие. Мы здесь не прислоняемся к зеркалам.
Не знаю, почему. Что–то вроде того, что это дверные проемы или какая–то другая сверхъестественная чепуха. Хоук знает. Он изучает все городские легенды. Есть еще одна, общая для Уэстона и Шелбурн–Фоллз. Плата за проезд. Нужно бросить монетку – подношение – через мост между нашими городами. Я тоже не знаю, откуда пошла эта традиция.
Есть и другие, но меня они никогда не касались. Я откидывалась к зеркалам и переходила мосты без платы, и, может, за мной там и сям следовала машина с выключенными фарами… Просто приятно думать, что это не правда.
Ну, может, и не приятно.
Утешительно. Нам нужны наши традиции. Они дают надежду на то, что в мире еще остались тайны.
Но ее нет. Поэтому у нас есть книги. И фильмы, и театр, и видеоигры, чтобы сбежать. Многие люди в наших двух городах любят такие отвлечения.
Как гонки. Они катаются по кругу, и никуда не доезжают. В чем смысл? Я просто хочу двигаться вперед.
Запах пиццы наполняет магазин, и я открываю входную дверь, чтобы впустить свежий воздух. Забирая еще два пустых подноса с витрины, я снова бросаю взгляд на зеркало, улыбаясь при мысли о том, чтобы как–нибудь ночью испытать судьбу и посмотреть, как долго я смогу откидываться, пока не испугаюсь и не убегу. Может, я немного и верю в это.
Проходя через дверь на кухню, я слышу звон посуды и оборачиваюсь. Мама стоит у раковины в одном из моих фартуков.
– Мам, что ты делаешь? – Я бросаю пустые подносы на рабочий стол.
Мама стоит, опустив руки в воду для мытья посуды, потому что считает, что так быстрее, чем мыть в посудомоечной машине, и так тратится меньше воды. Но это не так. Я знаю, что делаю.
– А как еще я смогу тебя увидеть? – она смотрит на меня, берет шланг от смесителя и моет одну тарелку за другой. – Ты приходишь домой после ужина – иногда даже после того, как я ложусь спать, – а потом уходишь до того, как я просыпаюсь.
Я подхожу к ней и закрываю кран. Заправляю прядь ее темно–каштановых волос в заколку, которой она собрала остальные.
– Я войду в ритм. – Протягиваю ей сухое полотенце для рук. – Дела пойдут на спад.
– Когда? – огрызается она. – В январе?
Я замолкаю и тут же вижу, как она вздрагивает. Она знает, что последнее, что может помочь, – это намек на то, что я ее разочаровала. Я просто буду думать, что мне нужно работать еще усерднее.
Наконец, она улыбается, медленно моргая в знак извинения, и меня почти раздражает, как быстро она может переключаться. Но к тому времени, как она стала Кэтрин Карутерс, она уже знала, как управляться с моим отцом, тремя сыновьями–подростками и зависимостью. Я почти жалею, что у меня не было более неопытных родителей, но к моему появлению они уже знали все трюки. Они были дома каждый вечер к ужину и пекли блины по воскресеньям. И пока они забирали у меня телефон на ночь, чтобы заставить высыпаться, они делали вид, что не знают о планшете и ноутбуке.
Она берет тарелку и вытирает ее полотенцем.
– Ты жалуешься, что людям нравится моя пекарня? – спрашиваю я, но не жду ответа. – Я занята. Это хорошо.
Да, я занята больше, чем хотелось бы, и я бы с удовольствием нашла время на личную жизнь – и сон – но я справляюсь. Мы знали, что на это уйдет время.
– Это хорошо, – говорит она. – Я так тобой горжусь.
– Я могу справиться сама. – Я мягко забираю у нее полотенце, и сама вытираю посуду. – У меня есть персонал.
Она опускает взгляд, ее теплые глаза полны беспокойства и невысказанных слов. Вещей, из–за которых она до сих пор чувствует вину перед моим братом.
– Я знаю, что ты рядом, если ты мне понадобишься, – говорю я ей.
Это лучшее, что я могу сделать, чтобы успокоить ее. Я знаю, что она рядом, даже если ее не было рядом для Джареда.
Мы молчим, я вытираю еще несколько тарелок и убираю их, чувствуя ее внимание на себе.
Смотрю на нее, вижу, что она слегка приоткрыла рот, будто хочет сказать больше.
– Что? – спрашиваю я.
Она, кажется, на мгновение задерживает дыхание, наконец качая головой.
– Ты сможешь освободиться в субботу после двух? На весь остаток дня?
– Зачем?
– Мэдок и Фэллон приглашают всех. – Она забирает у меня еще тарелки, складывая на полку. – У Лукаса рейс поздно вечером. Они устроят пикник, фейерверки…
Я выключаю раковину, не слыша, как стекает вода, из–за стука сердца в ушах.
Он едва задержался.
Как только он продаст дом, у него не будет причин возвращаться. Никогда.
Я проглатываю ком в горле.
– Я постараюсь.
Если он уезжает, то, наверное, я не хочу его видеть. В чем смысл? Отдавать ему целый вечер, когда он никогда больше не уделит нам и пяти минут?
Мама проходит мимо, направляясь к выходу, но останавливается и поворачивается в мою сторону.
– Я не пытаюсь переусердствовать, – уточняет она, будто прочитав мои мысли.
Я смотрю на нее, серьезное выражение ее лица говорит мне, что она осознает тот груз, который все еще несут ее сыновья.
Она грустно хмурится.
– Я просто хочу увидеть, как ты веселишься.
Я встряхиваю полотенце, сжимая челюсть.
– Я веселюсь. – Я улыбаюсь ей. – Мне все нравится. Обещаю.
Она молчит, но не двигается, а я заканчиваю складывать посуду на полки.
– Ты просто всегда такая занятая, – говорит она мне. – Учеба и кружки в школе. Окончила колледж на год раньше, кулинарные курсы в свободное время, эта пекарня летом… Такое чувство, будто ты всегда спешила стать если не тридцатилетней, то кем–то в этом роде.
Мир передо мной расплывается.
Она не ошибается. Я просто надеялась, что никто не заметит. Или если заметят, то скажут, что я «целеустремленная» или «трудоголик». Но правда в том, что мне никогда не нравилось учиться в колледже. Я была рада его закончить. Мне никогда не хотелось ехать на весенние каникулы с друзьями. Были способы потратить это время с большей пользой.
Я всегда мчалась к финишу.
Чтобы повзрослеть.
Я снова поворачиваюсь к раковине, ополаскивая пену, прежде чем она успевает заметить, как у меня дрожит подбородок.
Кажется, мне весело. Наконец–то я закончила. Я доучилась и открыла свое дело. Теперь я готова к…
Не знаю. Чего я теперь хочу?
Своей собственной жизни. Не жизни вдали от семьи, а той, где я ведущая. Где я сама принимаю решения, где у меня есть личное пространство, и я не чувствую, что вечно за кем–то следую.
Она не давит, просто касается рукой моей щеки.
– Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю.
Но я не смотрю на нее, потому что не хочу, чтобы она видела мое лицо. Через мгновение ее уже нет.
Я давно смирилась с тем, что моя мама – самый умный человек из всех, кого я встречала. В смысле житейской мудрости. Умнее, чем мой отец, Мэдок, Джаред или даже Джекс, потому что моя мама совершила почти все ошибки, какие только можно. Когда она говорит, это исходит из опыта. Не из злости, не из власти, не из травмы.
Упаковав брауни для Мэйс, я ставлю их на стол и отношу оставшиеся на витрину. Складываю их в коробку, но меня останавливает покупатель.
– Можно я их куплю? – спрашивает он. – Выглядят отлично.
– Конечно.
Упаковываю то, что осталось, и выставляю на прилавок, а потом поднимаю глаза и вижу Аро и Дилан через окно. Они стоят прямо снаружи, рядом с одним из столиков на тротуаре.
Они машут мне через стекло, Дилан – обеими руками.
Какого черта они делают? Я быстро машу в ответ, возвращая внимание к покупателю и парню, который пришел с ним.
– Вам что–нибудь нужно? – спрашиваю я второго джентльмена, пока он изучает ассортимент.
Аро передает Дилан стопку больших белых листов картона. Она поднимает их, чтобы я увидела через окно.
Злится? Я оглядываюсь на покупателей в магазине, проверяя, замечают ли они ее.
– Я бы с удовольствием что–нибудь купил, – со вздохом отвечает молодой человек. – Есть что–нибудь для диабетиков?
А?
Я поворачиваюсь обратно к покупателям. Ах да. Улыбаюсь парню, замечая, как Дилан перекидывает плакат через плечо, отпуская его на тротуар.
Сердце колотится. Аро хватает стопку и переходит к следующему плакату.
Затем она обмахивается.
У меня внутри все переворачивается. Лукас.
Покупатели стоят в очереди, и я нервно смеюсь, опуская глаза.
– Э–э… как насчет… блондинки с шоколадной крошкой? – спрашиваю я.
Продвигаясь вдоль витрины, я беру квадрат пергаментной бумаги и тянусь к полке. Поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дилан выхватывает плакаты обратно.
Они с Аро обе всплескивают руками, на их лицах читается раздражение.
Отлично.
Я протягиваю блондинку через прилавок мужчине.
– На сто процентов без рафинированного сахара.
Парень забирает десерт.
– Серьезно?
Я киваю, как карикатура, скорее пытаясь скрыть, как я отвлеклась на то, что девчонки вытворяют снаружи.
– Подслащена финиками, – объясняю я.
Она показывает еще один плакат.
Пульс на моей шее бьется в такт с сердцем.
Парень откусывает кусочек, замирает, а затем издает удовлетворенный стон.
– Черт возьми.
Аро меня прикрывает.
Я смотрю на Аро и вижу, что она ухмыляется. И шевелит бровями. Она никогда так не делает. О боже. Что они задумали?
– А что–нибудь еще с натуральным подсластителем есть? – спрашивает покупатель.
Я смотрю на него, сглатываю, потом перевожу взгляд на Дилан и Аро.
Дилан одаривает меня своей самой широкой и лучезарной улыбкой.
Я облизываю губы.
И затем, прямо там, на Хай–стрит, на тротуаре перед моей чертовой пекарней, они с Аро начинают танцевать, извиваться и стонать в экстазе, размахивая волосами, как стриптизерши.
В магазине раздаются фырканья, а я закрываю глаза, сдерживая что–то среднее между рычанием и смехом. Я их убью.
Я…
Я…
Я правда их убью.
– Я… э–э… – Я прочищаю горло и снова смотрю на покупателя. – Я могу… попробовать приготовить. – Беру визитку из слота на стойке и протягиваю ему. – Можете написать мне на почту, что бы вы хотели, и я посмотрю, что смогу сделать.
Он улыбается, забирая карточку.
– Спасибо. – И, указывая на витрину с блондинкой, добавляет: – Я, пожалуй, возьму их все.
Его друг смеется, а я начинаю упаковывать остатки, сверля взглядом Дилан и Аро сквозь стекло витрины.
Затем они обе поднимают вверх большие пальцы.
У меня лоб покрывается испариной, но потом я понимаю, что волосы и футболка тоже прилипают к шее и спине.
Им вообще можно вот так просто бросать детей в лагере среди дня? Я пишу Джексу.
***
К сожалению, работа не задерживает меня в магазине так долго, как мне бы хотелось. Я продержалась чуть дольше обычного в надежде на запоздалых клиентов, но к пяти дверь закрыта. К шести остатки еды на этот раз отвезены в пожарную часть, а выручка в банке. К семи тесто на утро готово, а помещение убрано. На письма отвечено. Инвентаризация проведена. Кофе запасен.
Проверяю замок на двери «Глазури», затем смотрю на часы на стене.
7:58.
Кровь теплеет, разливаясь по рукам.
Я не говорила Дилан, что пойду в спортзал.
Но она меня ждет.
Я подхожу к напольному зеркалу, пытаясь игнорировать странное ощущение, будто легкие не получают достаточно воздуха, и как я не могу думать ни о чем, кроме того, что меня где–то ждут прямо сейчас.
Убираю несколько прядей волос с лица.
Вглядываясь в свое отражение в зеркале, я замечаю пятно от соуса для пиццы на фартуке холщового цвета, обвязанном вокруг талии, и муку на предплечьях, которую пропустила, когда мылась. Сегодня все прошло хорошо.
Почти.
Я всегда переживаю, что клиенты заметят, если я буду выжата как лимон. Несмотря на то, что я получаю прибыль, даже с учетом всех изменений в меню, возросших счетов за коммунальные услуги из–за того, что я дольше работаю, и нового оборудования, которое я заказала для киоска с мороженым, я до сих пор не разобралась с тем, что обещала сделать матери. Со своим временем.
Мне нужно начать делегировать обязанности и обучить Ноэль или Хейли управлять магазином, чтобы у меня появились выходные. Хотя не знаю, что бы я с ними делала. Я забросила большинство своих хобби много лет назад, и у меня нет друзей. В смысле, не из числа Трентов или Карутерсов.
Я люблю Дилан, конечно. С Аро мне хорошо. Хоук – одна из моих гарантий безопасности. А Кейд и Хантер никогда меня не подведут. Кроме этого, я, наверное, должна хотеть друзей, но на самом деле нет. Может, мне просто проще с семьей, потому что им приходится меня принимать. С другими людьми мне не нравится половина того, что вылетает из моего рта, и я ухожу домой с чувством, что потратила часы, пытаясь создать отношения, которые мне и не нужны. Я могла бы потратить это время на уборку. Или исследование вкусовых сочетаний. Или тренировку, или сон, или чтение, или спокойную прогулку, теряясь в ветре под музыку в наушниках. Любое из этих занятий приятнее, чем медленно умирать за обедом или походом в кино, который в итоге просто становится еще одним пунктом в моем расписании.
Может, я лучше просто пойду на пробежку сегодня вечером. Доеду на велосипеде до парка Игл–Пойнт и побегаю там. Ночью он закрыт для всех, кроме пешеходов. Джаред меня не найдет. Он до сих пор не понял, что можно отслеживать всех, кого любишь, через приложение на телефоне. Помоги нам Бог, когда он это поймет.
В животе разливается боль, и я выдыхаю. Я не ела с полудня. Я распускаю хвост, взъерошиваю волосы и снова собираю их в хвост, прежде чем снять фартук.
Лукаса, скорее всего, даже нет в спортзале. Или, может, он был и уже ушел. Или, возможно, он будет тренироваться позже. Кто знает…
Несколько темных пятен расползаются по зеркалу, некоторые кучками, другие разбрызганы, как звезды на небе, и я тру их фартуком. Они не оттираются. Цокаю языком. Зеркало портится. Хотелось бы снять эту чертову штуковину со стены.
Снова смотрю на часы. 8:02.
Вздыхаю, снова поворачиваясь к отражению. Хоук был уверен, что снятие зеркала повредит кирпич, не говоря уже о том кошмаре, который мы можем найти в стенах, вроде крыс или плесени. Остается надеяться, что он дразнил меня. Я хочу быть законопослушной и содержать место в чистоте, но такая находка может разрушить мой бизнес.
И… я также боялась найти то, что не смогла бы починить три года назад, когда открывала заведение. Например, проблему с конструкцией.
Я не хочу потенциально повредить стену сейчас, когда работаю на полную ставку. Стройка навредит потоку клиентов, пытающихся зайти, когда я только начинаю.
Отпечатки пальцев усеивают край зеркала в правом верхнем углу. Я наклоняюсь, щурясь. Четыре пальца, без большого. Словно кто–то ухватился за него сзади. Я хмурюсь, образы из разных фильмов ужасов заставляют меня содрогнуться.
Я стираю и эти отпечатки.
Проходя на кухню, я бросаю фартук в стирку и хватаю рюкзак. Захожу в ванную, переодеваюсь, засовываю наушники в карман и убираю длинную челку назад на макушку. Но когда тянусь за кепкой, останавливаюсь, понимая, что ее нет со мной. Он забрал ее сегодня утром.
Я хмурюсь. У меня есть и другие дома, но… эта была такая удобная, разношенная.
Он так и не вернул мне мой компас. Значит ли это, что кепка технически все еще моя? Улыбаюсь про себя и бегу обратно в магазин. Может, все же стоит пойти в спортзал и забрать ее обратно.
Я врываюсь в дверь кухни, чтобы забрать телефон, но, взяв его, снова вижу пустую коробку из бюро находок. Я забыла спросить Хейли или Ноэль, кто приходил за потерянным телефоном. Думала, что заметила бы – магазин–то маленький.
Как раз в этот момент в наушниках раздается звонок, и я вздрагиваю. На экране появляется имя Дилан, и я выдыхаю, смахивая в сторону.
– Алло?
– Ты идешь?
Я выключаю свет на кухне.
– Может быть.
– Ну, я жду. – На фоне слышны разговоры и музыка. – И мне нужно вернуться к десяти.
– Я не просила тебя сегодня со мной тренироваться.
Это была ее идея.
Но она просто продолжает, не слыша меня.
– Можешь принести остатки еды? – спрашивает она. – Хантер утащил меня за стрельбище, и я пропустила ужин.
Я сбрасываю звонок. Невероятно.
Затем до меня доходит, что я могла спросить ее, там ли Лукас.
Рада, что не спросила. Не хочу, чтобы она думала, что это повлияло бы на мое решение.
Приходит сообщение.
Я рычу.
– Это глупо. – Засовываю телефон в карман штанов. – Иди тренируйся, чтобы потом пойти спать.
Начинаю уходить, бормоча себе под нос:
– Твой брат оплатил абонемент. Ты имеешь право им пользоваться.
Но затем возвращаюсь, бросаю оставшиеся круассаны в бумажный пакет и запихиваю их в рюкзак.
Через три минуты я вхожу в двери «Астрофизики» в квартале отсюда.
Подхожу к стойке и прикладываю абонемент к считывателю.
– Добро пожаловать. – Та же молодая женщина, что и вчера вечером, приветствует меня. – Полотенце?
– Пожалуйста. – Она достает одно из–под стойки, и я беру его. – Спасибо.
После того как я оставляю рюкзак и куртку в раздевалке, вставляю наушники и поднимаюсь по лестнице на беговую дорожку с пакетом круассанов. Оглядываюсь в поисках Дилан, но стараюсь держать плечи расслабленными, чтобы не выглядело, будто я ищу кого–то еще.
Ной Ван дер Берг лежит на скамье, выжимая штангу над грудью. Он иногда тренируется с Дилан, это часть их подготовки к гонкам. Где же она?
Затем Фэрроу Келли встает с тренажера для сгибания ног далеко слева от меня. Он смотрит на меня.
Я снова смотрю на Ноя, который опускает штангу на стойку и садится, тоже встречаясь со мной взглядом.
В животе поселяется беспокойство, и я на мгновение перестаю дышать.
О, нет.
Быстро набираю сообщение Дилан.
Волосы на затылке встают дыбом. Быстро поднимаю взгляд и вижу, как Фэрроу и Ной идут прямо ко мне, один слева, другой справа.
– Нет, нет, нет…
Появляется уведомление.
У меня внутри все обрывается.
– Дилан, – шепчу я под нос.
И как раз когда оба парня приближаются, я замечаю Лукаса, легко бегущего по дорожке, его подбородок приподнимается в знак приветствия. Сердце колотится, и он почти улыбается, но его взгляд перебегает на парней, и он, небрежно повернувшись, снова погружается в бег на дорожке.
Я медленно и сильно моргаю. Я убью ее.
Я… убью ее.
Когда открываю глаза, рядом стоит Ной, и я почти уверена, что он ускорился, чтобы обогнать Фэрроу.
– Привет, – говорит он, останавливаясь передо мной.
Ной Ван дер Берг примерно моего возраста, может, на пару лет старше, и он звезда JT Racing, компании моего брата. Джаред завербовал Ноя после знакомства с его отцом, который строит мотоциклы на заказ для мотокроссовых соревнований. Мой брат делает двигатели, так что JT Racing и Van der Berg Extreme почти неразлучны.
А Ной, как я слышала, ухватился за шанс покинуть свой уединенный дом детства в Скалистых горах, чтобы гонять за мою семью.
Это почти все, что я знаю – кроме того, что с тех пор, как я вернулась домой месяц назад, я видела его с как минимум двумя разными девушками на заднем сиденье мотоцикла. Мы официально не знакомы.
Я лихорадочно соображаю, как заставить их уйти, но Фэрроу наконец подходит к нему.
– Отвали, Ван дер Берг. – Он бросает на другого парня взгляд из–под прищуренных век. – Я с ней тренируюсь. – Потом мне: – Меня Дилан прислала.
– Ага, она и меня прислала, – огрызается Ной.
Фэрроу выпрямляется, отворачивается и бормочет:
– Блядская Дилан…
Да, примерно так. Это ее план, потому что она думает, что двое симпатичных мужчин рядом со мной заставят Лукаса ревновать.
Или это может заставить его вообще не разговаривать со мной! Она об этом подумала?
Я бросаю круассаны в ближайшую мусорку, избегая взглядов обоих.
– Что она вам сказала? – шепчу я.
Фэрроу пожимает плечами.
– Сказала, что ты недавно вернулась домой и что нам стоит подружиться.
Ной добавляет:
– И мне нельзя приставать, если только…
– Пока… – перебивает его Фэрроу, прежде чем снова посмотреть на меня. – …пока не станет совершенно очевидно, что ты сама этого хочешь.
Я чувствую, как лицо заливается краской, и почти закатываю глаза, чтобы отвлечься, но сдерживаюсь.
Фэрроу Келли, может быть, всего двадцать, но в его глазах есть что–то, что говорит мне, что его уровень игры намного превосходит уровень Ноя, и дело тут даже не в женщинах. Татуировка Грин–стрит – просто слово «RIVER» с линией, перечеркнутой посередине, тянется вертикально по левой стороне его шеи. Как у Мэйс.
Грин–стрит – это банда в Уэстоне, полуразрушенном фабричном городке через реку, который едва держится на волоске с тех пор, как наводнение более двадцати лет назад прогнало большинство его жителей. Дома стоят заброшенными, предприятия закрыты, а любая власть, которая там есть, существует только по найму. Я не знаю, что происходит на Грин–стрит, но точно знаю, что у Фэрроу есть место за столом для взрослых, и его светлые волосы, на тон светлее, чем у Ноя, часто прячутся под черной вязаной шапкой по ночам. Светлые волосы не скрывают брызги крови, не так ли?
Но у них обоих глаза, которые выглядят так, будто они постоянно улыбаются, даже когда это не так, и я не думаю, что это притворство.
– Она также сказала, что я должен подвезти тебя домой, – продолжает Ной, игнорируя Фэрроу, – чтобы твои братья знали, что ты в безопасности.
– Подвезти домой на своем мотоцикле? – дразнит его Фэрроу.
– Джаред меня любит, – указывает Ной ему. – Вообще, все ее братья любят. И вся ее семья.
– Не–а, – рявкает на него Фэрроу. – Дилан и Хантер – мои.
Мой взгляд перебегает на Ноя.
– Нет, Дилан ты не получишь, – продолжает он спорить. – Я с ней делил одну ванну.
– Отвали, горный наркоман.
– Я не курю травку, мелкий засранец!
– Ты из Колорадо, – огрызается Фэрроу.
Я не могу сдержаться, мои брови ползут к линии роста волос, веселье берет верх.
Я видела их обоих раньше, бывала в комнатах, где они были, и слышала, как они разговаривают с Дилан, Хантером, Джаредом и так далее, но лично с ними никогда не сталкивалась.
Но я не особо напугана. Они напоминают мне моих братьев.
И Кейда, Хантера и Хоука, если уж на то пошло. Не знаю насчет Фэрроу, но Джаред явно достаточно доверяет Ною, чтобы позволить ему жить под одной крышей со своей дочерью–подростком. Когда она не в колледже или не в лагере, то есть.
– Можете остаться, если хотите, – говорю я им, огибая Фэрроу и направляясь к дорожке. – Или можете идти. Я просто тренируюсь, и не нужно подвозить меня домой, но спасибо.
Ной подстраивается справа от меня.
– Я останусь, – говорит он мне. – На случай, если передумаешь.
– Я все равно буду здесь, – слышу я голос Фэрроу прямо за спиной.
– Хочешь пробежаться? – Ной указывает на пустые дорожки.
Я быстро оглядываюсь, не видя Лукаса. Он сошел с дорожки?
Может, он не заговорит со мной, если они будут рядом.
Но… по крайней мере, так не будет выглядеть, будто я пришла искать его. Ной и Фэрроу – хорошее прикрытие, наверное.
Я киваю, и Ной идет со мной.
– А, черт, – слышу я голос Фэрроу. Он останавливается, глядя на телефон. – Я догоню.
– Ты имеешь в виду, на тренажерах, потому что мафиозные качки не могут заниматься кардио? – дразнит Ной.
Фэрроу не отвечает, просто бросает взгляд на Ноя, хватает себя между ног и один раз дергает, прежде чем развернуться и уйти, прижав телефон к уху.
Лукас пробегает мимо, бросая на нас взгляд сбоку, и снова исчезает.
Мурашки бегут по моим рукам и шее. Он выглядит недовольным. Может, Дилан действительно знает, что делает.
Ной протягивает руку, официально представляясь.
– Ной Ван дер Берг.
Я снова смотрю на него как раз в тот момент, когда вижу, как Лукас оглядывается на нас.
Я улыбаюсь, пожимая его руку.
– Куинн Карутерс. Приятно наконец познакомиться.
Она смеется. Почему меня это бесит?
Он улыбается, она краснеет, они разговаривают, а я бегу чуть быстрее, чтобы они меня не обогнали. И они снова улыбаются. И разговаривают, и разговаривают, и разговаривают.
Я думал, что увижу ее сегодня здесь, но не знаю, почему решил, что она будет одна.
Наверное, это просто напоминание о том, что мир продолжает жить без тебя. Раньше Куинн хотела, чтобы я был рядом.
Теперь у нее есть чужое внимание.
Я резко поворачиваю голову в сторону, хрустя шеей. Хорошо, что вокруг нее есть люди. У него по крайней мере мягкий подход. Беззаботные глаза, которые смотрят на нее так, будто ему семь и она несет тарелку с печеньем. Не как у того другого, который смотрит на нее так, будто уже знает, чем закончится этот вечер, и все будет в его пользу.
Я схожу с беговой дорожки, хватаю со скамейки полотенце и бутылку с водой и вытираю пот со лба, которого на самом деле нет. Я бегал всего несколько минут, стараясь не думать о том, что я специально пришел в то время, когда она могла бы появиться.
Мэдок был здесь прошлой ночью. Я просто хотел еще немного пообщаться с ними обоими до отъезда. Но я его еще не видел.
Направляюсь к кулеру и вижу, как они пробегают мимо, ее партнер по бегу держится всего в паре дюймов, его глаза опускаются на ее задницу.
Ной Ван дер Берг.
Мэдок рассказал мне о нем сегодня на треке – новое почетное дополнение семьи. Он в гоночной команде Джареда, живет с ним и Тэйт и играет роль псевдо–старшего брата для их сына, Джеймса. К тому же он хороший друг Дилан.
Вообще, он дружен со всеми, как я слышал.
Я мельком видел его на Петле – он сидел на мотоцикле и заигрывал с какими–то девушками. Я могу с расстояния в милю разглядеть молодого парня, который недавно приехал в город и наслаждается обилием новых лиц. Они не против, что он развлекается, но будут против, если он начнет развлекаться с Куинн. Я это гарантирую.
Делаю глоток из своей бутылки.
– Он сегодня придет? – слышу я чей–то голос.
Я делаю еще один глоток и замираю. Кажется, это другой парень, с которым была Куинн.
– Во сколько? – спрашивает он.
Он говорит по телефону.
– Во сколько? – спрашивает снова, но уже жестче.
Делаю шаг, потом еще один и замечаю за углом другого блондина, стоящего спиной к стойке с полотенцами. В руке у него телефон, в ухе – наушник.
– Думаешь, я хочу занять его место? – ухмыляется он. – Сначала я займу твое.
Он запускает руку под черную футболку и потирает живот.
– А потом Ривз, блять, узнает, как недолговечна власть, когда за тобой нет людей.
Я снова отступаю за стену.
Ривз.
Дрю Ривз?
– Я не опоздаю, – слышу я его голос. Но затем он смягчается. – Ну, может, опоздаю. Мне нравится то, на что я сейчас смотрю.
Делаю еще шаг и вижу, как он провожает глазами Куинн, бегущую с Ноем.
– Не жди меня.
Он заканчивает звонок, убирает телефон в карман облегающих серых спортивных штанов и поворачивается.
И тут я это вижу.
Слово «RIVER», вытатуированное вертикально по боку шеи, с чертой, перечеркивающей слово.
У меня внутри все обрывается. Блять.
Я стою и смотрю, как он возвращается к Ною и Куинн, которые перестали бежать и подошли к тренажерам. Что–то скручивается в животе, пока я сжимаю зубы.
Татуировка. Чертова татуировка.
Грин–стрит.
Он сказал «а потом Ривз узнает…»
Как будто он все еще здесь.
Но его здесь нет. Я проверил. Два года назад его вывезли. Продажный коп из Шелбурн–Фоллз, который заправлял бандой Грин–стрит в Уэстоне и попался на том, что использовал конфискованные товары в своих интересах и втягивал кучу подростков в свои грязные дела. Он сбежал, а власть перешла к одному из подручных.
Но восемь лет назад Дрю не был копом. И он был не один.
Мне здесь больше не рады ни при каких обстоятельствах, но я не мог сказать об этом матери, когда она заставила меня приехать. Даже Лэнс не знает, что случилось.
И Мэдок никогда не узнает.
Грин–стрит доставляет ему проблемы? Если я вижу кого–то с татуировкой всего через два дня после приезда, значит, группировка процветает.
Ни один из этих гребаных парней не должен находиться рядом с Куинн.
Лэнс подходит ко мне, закончив с беговой дорожкой.
– Ноги? – спрашивает он.
Я забыл, что он здесь.
Я смотрю, как Куинн идет к тренажеру для жима плеч, а ее друзья крутятся рядом.
– Верхняя часть тела. – И я ухожу.
– Но мы делали это вчера.
Я не останавливаюсь, и он не спорит.
Забираясь на тяговый тренажер, я смотрю на Куинн в зеркале, вижу ее примерно в двадцати футах позади меня с парнями. Она начинает подходы, Ной рядом с ней на скамье для жима, а другой топчется позади нее. Как его зовут?
Куинн не смотрит на меня, ее подбородок опущен.
Но затем… она поднимает голову и ловит мой взгляд в зеркале. Она одаривает меня маленькой улыбкой, и мое сердце подскакивает к горлу.
Я забыл, как все ее лицо озаряется, когда она так делает.
– Ну, и как тебе Фоллзтаун? – Лэнс зависает передо мной, его руки сжимают перекладину над головой.
Я стряхиваю наваждение, пытаясь скрыть стук в груди.
– Было весело. – Я поднимаю груз и снова тяну вниз. – Хорошие трассы.
Фоллзтаун. Слава богу, я не задержусь здесь надолго, чтобы привыкнуть к этому новому названию.
Мэдок позволил мне сделать пару кругов на своей машине. А потом показал, как нужно было. Улыбка трогает уголки моих губ, когда я вспоминаю, каково это было, когда он учил меня водить в пятнадцать.
Вообще–то, в тринадцать, но я никому не должен об этом говорить.
– Было весело, и… – дразнит он.
Я почти усмехаюсь. Мой друг меня знает.
– И я рад, что они сменили название, потому что это больше не Петля. – Куинн смотрит на меня, за ней Ван дер Берг, без сомнения, подслушивает. – Чисто, по расписанию и корпоративно. – Вместо дикого, хаотичного и захватывающего. – Петли больше нет, – говорю я немного громче, чем нужно. – Обидно.
Мое эго берет верх, и почему–то вещи, которые никогда не приходили мне в голову, теперь меня бесят. Например, то, что в ее жизни есть люди, которые даже не знают, кто я такой. И то, что я знаю больше, чем они, обо всем в этом городе, и мне не нравится, что они просто, блять, разгуливают тут без разрешения.
– Да, уже не то, что раньше, – вставляет Лэнс.
Я знаю, что мыслю неясно. Я веду себя глупо. Это просто чувство угрозы и собственничества по отношению к жизни, которой у меня больше нет, но я не могу от этого избавиться.
И мне все равно. Не совсем. Это просто собственничество по отношению к моей истории здесь, которая далеко не так хороша, как моя жизнь сейчас за границей. Просто в ретроспективе все всегда кажется лучше, чем было.
Куинн отходит от тренажера для жима плеч и занимает место Ноя у штанги, Ван дер Берг и другой помогают ей настроить вес.
– Но у нас есть и другие предложения, – добавляет Лэнс.
Ной встает за ней.
– Я подстрахую.
– О, я помню, – отвечаю я, поднимая глаза на друга. – Уединение маленького городка, камеры скорости и блины на ужин.
Трудно избежать внимания такого сплоченного сообщества.
– Нет, я тебя слышу, – говорит Куинн, и я вижу, как парни улыбаются ей сверху вниз, пока она слушает их через наушник.
– У нас есть тайны. – Лэнс подходит ближе, понижая голос. – В городе можно удовлетворить любой аппетит, и всем плевать. Маленький городок – это то место, где боишься, что тебя поймают. Вот где веселье. Кто с кем изменяет? Кто тайный внебрачный ребенок начальника полиции?
Да, я понял. Я стряхиваю раздражение, давящее на плечи.
– Именно отношения в маленьком городе делают все запутанным… – он замолкает.
– Спасибо, – говорит Куинн, и я смотрю в ее сторону, наблюдая, как Ван дер Берг берет штангу, пока она садится.
– Люди, которых ты видишь каждый день, делают твои секреты опаснее, – говорит мне Лэнс. – И стоящими большего.
Один наушник падает на пол. Куинн замечает это, но продолжает подход.
Я отпускаю свой гриф, отвечая:
– Может, я бы так и думал, до того, как вернулся и увидел, как теперь развит город.
Здесь больше не тихо.
Наклоняясь, я подбираю наушник и сдуваю с него грязь и пыль.
Я подхожу, осторожно беру Куинн за ухо и вставляю наушник обратно. Пальцы дрожат от прикосновения к ее мягкой коже и прядям волос, зажатым за мочкой. Я прикасаюсь к ней очень осторожно, словно к тонкому фарфору.
– Петля раньше была мокрой и грязной, – говорю я Лэнсу, игнорируя парней и чувствуя, как Куинн замирает, сжимая гриф в руках. – Незаконной и опасной. Веселье было в том, что мы делали то, что не должны были.
Она поднимает на меня глаза, парни рядом с ней словно статуи в уголке моего глаза. Я чувствую, как они наблюдают за нами, и я задерживаю взгляд на ней еще на секунду – и еще на одну – усиливая каждое мгновение, когда она не отталкивает меня, показывая им, что она меня знает. Показывая, что я все еще самый близкий ей мужчина не по крови.
– Но чем больше растет город, тем больше люди боятся потерять то, что имеют. Тайна рассеивается в пользу общей безопасности.
Отступая, я сажусь на тренажер рядом с ней и начинаю качаться, несмотря на то что сердце колотится все быстрее с каждой секундой. Лэнс берется за канат с другой стороны и тянет вниз снова и снова, тренируя трицепсы.
Я не смотрю на Куинн, дышу медленно и спокойно, будто ничего не случилось.
– Так, – спрашиваю я Лэнса, сглатывая. – Я познакомлюсь с твоей женой?
Куинн возобновляет сгибания рук, и я медленно выдыхаю.
– Конечно. – Он кивает. – Когда у тебя самого появится жена. Я не подпущу ее к тебе, когда ты один.
Я выдавливаю смешок, пытаясь делать вид, что Куинн – не единственная, кого я замечаю.
– Как будто я когда–нибудь… – шучу я.
– Но она может.
Я качаю головой.
– Приводи ее в субботу. Чем больше, тем веселее у Карутерсов.
Я не хотел вечеринки. Но могу подарить Мэдоку один вечер.
– Она будет там? – бормочет он тихо, показывая на Куинн.
Я надеялся, что он не заметит ее и то, что это та же девушка, которая тренировалась рядом с нами прошлой ночью.
Сжимая гриф, я слезаю с жима для плеч, понижая голос:
– Раз она сестра Мэдока, уверен, что будет.
Он тоже встает и задерживается рядом, когда я перехожу на его тренажер.
– Хочешь, чтобы я проследил, что их там не будет? – дразнит он.
Ван дер Берг устраивает для Куинн представление, напрягая бицепсы, поднимая штангу. Другой наклоняется к ее уху, шепча что–то сзади. Тень веселья трогает уголки ее губ.
Я отпускаю рукоять, звук лязгающих друг о друга блинов заставляет остальных в зале вздрогнуть.
Поворачиваюсь к другу, поддразнивая:
– Только не надо подсылать к ней кого–нибудь из наших старых приятелей, чтобы он обзавелся своей молодой женой под стать твоей, после того как я уеду, ладно? Она ребенок. – Я беру гриф. – И оставь их в покое. – Указываю на парней, с которыми она занимается. – Ты остепенился, нашел семейное счастье. Пусть так и будет.
Надо было мне в свое время быть таким же умным, как он, тогда бы я сейчас не был в таком дерьме.
Он обходит меня с другой стороны.
– Видел его татуировку? – тихо спрашивает он.
Я бросаю взгляд на парня с Грин–стрит рядом с Куинн.
– Да.
Я спрошу Лэнса о Грин–стрит позже. Это избавит меня от расспросов Мэдока. Я надеялся вообще избегать упоминаний о клубе, но теперь понимаю, что это невозможно.
Мы с Лэнсом начинаем разминку, и я не свожу глаз с Куинн через зеркало перед нами.
– Качаем пресс. – Ной показывает ей на пол. – Посоревнуемся?
Она выдыхает смешок.
– Нет.
Куинн переходит к тренажеру для грудных мышц, садясь на сиденье и выпрямляясь с прогнутой спиной. Я отвожу взгляд от ее бедер в обтягивающих леггинсах.
– Оставь ее, – вмешивается другой. – Ты все равно не впишешь ее в свой график, Ван дер Берг.
Последний просто улыбается ему.
– Хочешь посоревноваться? – повторяет он.
– Не особо. – Парень с Грин–стрит пожимает плечами. – Мы уже знаем, что я лучше езжу.
– Тебя вообще в бар пустят?
– А когда пустят, – он приближается к Ною, – что ты тогда будешь делать?
– Отведу Куинн в другой.
Она фыркает, быстро зажимая губы зубами, чтобы не рассмеяться.
Я хмурюсь.
Она встает с тренажера, берет в каждую руку по гантели и поднимает обе руки над головой. Но останавливается, даже не начав, поворачиваясь к Грин–стрит, который маячит за ней.
– Выходи вперед, – командует она, указывая.
Он усмехается.
– Слушаюсь, мэм.
Он выходит вперед, ничуть не смущаясь, что она поняла, что он пялился на ее задницу.
Куинн снова и снова поднимает руки в воздух.
– Так я слышала, ты ухватился за шанс переехать сюда, – говорит она Ван дер Бергу. – Ты живешь в свое удовольствие?
Почему я с ней не разговариваю? И если я с ней не разговариваю, то почему, черт возьми, я не валю отсюда в другую зону?
Ной ставит ногу на скамью, опираясь плечом о тренажер, и игриво улыбается ей.
– Ты имеешь в виду, весело ли не просыпаться в половине пятого утра, чтобы разгребать снег с похмелья, потому что интернета не было неделю из–за бури, и единственное, чем можно заняться – это постоянно быть пьяным? – парирует он. – Когда просыпаешься каждый день и знаешь, что ни одного часа не будет потрачено на несчастье – да, это жизнь в удовольствие.
В ответ она улыбается. Мягко, искренне, и эта улыбка не сходит с ее лица.
Мелкий засранец. Он определенно умеет разговаривать с женщинами. Он чувствительный, общительный, мудрый… Он мне не нравится.
– Тушé, – выдыхает она и затем поворачивается к другому. – А ты? Живешь в свое удовольствие?
Он не теряется.
– Единственный выход – сквозь. – Он бросает взгляд на Ноя. – Я своих не бросаю.
Глаз Ноя дергается, но он не спорит.
Значит, они оба здесь живут. Или по крайней мере рядом. Парень с Грин–стрит моложе Куинн и Ван дер Берга. Но, наверное, всего на год или два. Я это уловил.
Ной опускается на пол, делает одно отжимание, но тут же перед ним падает его напарник, и они оказываются лицом к лицу.
– Кто последний до двадцати, тот идет домой? – предлагает Грин–стрит. – Сейчас.
Он может быть немного моложе, но он крупнее. Может, на дюйм выше, но и шире в плечах. Похож на спортсмена.
Как мотогонщик, Ной, наверное, старается держать вес.
– Уверен? – ухмыляется он.
– Уверен. Готов?
– Почти. – Ной смотрит вверх. – Куинн?
Я нахожу ее в зеркале.
– Ложись мне на спину, – инструктирует он ее.
Что, простите?
Она замирает на середине упражнения, и мне кажется, ее взгляд метнулся ко мне, но слишком быстро, чтобы понять наверняка.
– Нет.
– Пожалуйста?
Он говорит это так чертовски нежно, и даже спустя столько времени я знаю, что Куинн не изменилась. Ей трудно отказывать людям.
Мышцы горят, пока я смотрю, как она ставит гантели, опускается к нему на пол и прижимается грудью к его спине. Носки ее кроссовок касаются его пяток, пока она кладет предплечья ему на плечи.
– Так? – спрашивает она, и я жду, что она снова посмотрит на меня. Но нет.
Ной улыбается.
– Идеально.
– Готовы? – обрывает другой.
– Начали, – объявляет Ван дер Берг.
Все напрягается, пока я смотрю, как оба парня опускаются и поднимаются, выжимая вес своего тела – а в случае Ван дер Берга еще и Куинн – от пола.
Снова.
И снова, они подпрыгивают вверх–вниз со скоростью пули.
Куинн улыбается, и у нее, наверное, внутри все переворачивается, потому что именно это происходит, когда мы катаемся на аттракционах. Что за черт…
Она смотрит на Грин–стрит, и ее глаза сияют. Несколько человек останавливаются, чтобы понаблюдать, один достает телефон и снимает.
– Эй, – выпаливает Лэнс. – Ты делаешь одно и то же упражнение уже около ста повторений.
Я замираю. А?
Вспоминаю о грифе в руках и бросаю его, только сейчас замечая, как тяжело дышу. Руки горят.
Поворачиваю голову через плечо, наблюдаю с другом, как Ной подпрыгивает, а она начинает соскальзывать.
– Держись крепче! – кричит он взволнованно.
Она вцепляется ему в плечи, зажмуривается и смеется, даже когда он замедляется примерно на двенадцатом повторе. Другой обгоняет его, и Ван дер Берг сбавляет темп все больше и больше, теряя силы, но они с Куинн все равно сияют, даже зная, что проиграют.
Умный парень. Ему не нужно было побеждать, и Грин–стрит знает это, когда заканчивает первым, но не радуется. Ван дер Бергу не нужно было доказывать свою мужественность. Он разделил с Куинн момент. Свой собственный. Его и ее.
Другие люди будут делать ее счастливой.
– Я победил, – говорит Грин–стрит, когда все поднимаются.
– Правда? – Ной отряхивает штаны. Он берет Куинн за руку, помогая ей встать.
– Лучше бы мэру не видеть, как его сестра скачет на тебе верхом, – предупреждает другой. – Или… может, ему стоит это увидеть.
Я хватаю полотенце, пока он указывает на камеру безопасности в углу за головой Ван дер Берга.
– Я бы больше волновался о другой половине ее семейного древа, – вмешиваюсь я, снова садясь за тренажер для жима руками. – Один Трент убьет вас обоих, а второй закопает.
Я не хотел этого говорить – и вообще вмешиваться, – но с этими двумя придурками она все равно не получит качественной тренировки. В глубине души я понимаю, что несу чушь, но это достаточно веское оправдание. Она занята и пришла сюда потренироваться.
Лэнс понимает намек, отходит, чтобы позвонить, а я начинаю подходы, не глядя ни на одного из парней.
– Ты кто? – спрашивает Ван дер Берг.
Но Куинн отвечает прежде, чем я успеваю что–то сказать.
– Это Лукас Морроу. – Она стоит у тренажера, уперев локти в бока, и просто двигает предплечьями, опуская штангу. – Раньше он со мной нянчился.
Нянчился?
Я хмурю брови. Зачем она это сказала? Будто я намного старше.
И этим придуркам не нужно знать мое имя.
Я встаю и наклоняюсь, меняя штырь на ее тренажере, добавляя вес.
– Я не нянчился с тобой. – Я приподнимаю уголок губ в улыбке. – Это было удовольствием.
– Морроу… – шепчет кто–то.
Я выпрямляюсь и смотрю на Грин–стрит. Он сосредоточенно смотрит на меня, сдвинув брови, и я вижу, как в его голове крутятся мысли. У меня на шее пульсирует вена.
– Как дела с домом? – спрашивает меня Куинн.
Ной касается ее плеча, кивает ей и уходит, приняв поражение.
Когда он уходит, я отвечаю.
– Все хорошо.
– Думаешь, быстро продастся?
Ее глаза сияют, пряди волос выбились из хвоста и падают на щеки и плечи. Я собирался вернуть ей кепку, но… приятно видеть ее лицо.
– Почему спрашиваешь? – говорю я. – Не терпится от меня избавиться?
Она переходит к следующему тренажеру.
– Просто начинаю задумываться, не нужно ли мне свое жилье.
В смысле, она хочет купить дом моих родителей? Я на мгновение замираю, давая мысли улечься.
Это было бы неплохо.
Я бы знал, что он остается в семье, так сказать, и она бы за ним присматривала. Я никогда не собираюсь возвращаться в Фоллз, но в этом доме я встретил Мэдока. Пережил хорошие воспоминания. Стал взрослым. Мне было бы приятно знать, что он достанется кому–то, кто будет относиться к нему с уважением.
Но ей не нужно свое жилье. Я смотрю на Грин–стрит. Где у нее может быть личная жизнь…
Я делаю тяжелый вдох.
– Живи с родителями, – говорю я ей, направляясь к турникам с полотенцем и водой. – Пока можешь. Поверь мне.
Не нужно брать на себя ипотеку, особенно если, как говорит Мэдок, она и так проводит в магазине по восемнадцать часов в день.
Я прохожу мимо Грин–стрит и смотрю ему в глаза, которые находятся всего в нескольких сантиметрах от моих.
– Ты тоже можешь идти, – почти шепчу я, даже не спрашивая. – Я провожу ее домой.
Он сглатывает, впервые за сегодня замолчав.
И в этот момент я понимаю, что он точно знает, кто я такой.
Прочищая горло, он говорит:
– Увидимся позже, Куинн. – Но смотрит при этом на меня. – Мне пора.
– Пока, – отзывается она.
И он уходит, исчезая внизу лестницы.
Мне не стоило этого делать. Он расскажет тому, чьего внимания мне не нужно.
Но Куинн уже назвала ему мое имя, и теперь я знаю… В Уэстоне меня помнят. Остается надеяться, что я уеду до того, как что–то пойдет не так.
Я оглядываюсь в поисках Лэнса, замечаю его снова на беговой дорожке. Он держится на расстоянии, потому что думает, что у меня сейчас будет секс.
Я стою рядом с тренажером Куинн.
– Я узнал Ноя Ван дер Берга, – говорю я ей. – Мэдок упоминал его. А тот, что только что ушел, кто..?
Грин–стрит…
– Фэрроу Келли, – отвечает она. – Закончил Уэстон пару лет назад, кажется. Дружит с Хантером и Дилан.
Она знает, что значит его татуировка? Я открываю рот, чтобы сказать ей, что стоит держаться от него подальше. Даже если он милый и с хорошими намерениями, его окружают проблемы. И они будут окружать всех, кто ему дорог, всю его оставшуюся жизнь.
Но я не хочу говорить о нем.
По крайней мере, сегодня вечером я здесь, чтобы подвезти ее.
Я делаю глоток воды и улыбаюсь ей сверху вниз.
– Тот круассан сегодня утром был очень вкусным.
Ее глаза загораются.
– На что он был похож по вкусу?
– На… хлеб?
Она едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.
– О чем ты подумал, когда откусил?
– Уф, твои вопросы… – Я вздыхаю, но улыбаюсь. – Некоторые вещи не меняются.
Она встает, хватая полотенце.
– Круассаны напоминают мне сонный старый чердак, – говорит она мечтательным голосом. – Теплый свет льется из окон, отбрасывая старинное сияние на какой–нибудь забытый старый темно–зеленый сундук. На вкус они как целый день, проведенный в поисках маленьких сокровищ. А слои и крошки? – Она почти подпрыгивает на месте. – Звук как от оберточной бумаги, когда в нее вгрызаешься, правда? Как будто откусываешь от подарка.
Я смотрю на нее, разрываясь между желанием закутать ее в пузырчатую пленку, чтобы защитить навечно, чтобы она никогда не менялась, и желанием узнать, играет ли она так только со мной. Как раньше.
Со всеми остальными она была тихой. Тихоня Карутерс. Тихая сестра. Тихая дочь.
Вместо этого я просто усмехаюсь и сжимаю свою черную бутылку, брызгая водой ей в лицо.
Она вздрагивает.
– Эй. – Но смеется, вытираясь.
Я подталкиваю ее к клетке.
– Иди растягивайся.
Мы закончили тренировку. Мне нужно рано встать, чтобы ответить на звонок, и я не оставлю ее здесь одну.
Она занимает одну сторону клетки, я – другую, и мы висим на перекладинах, растягивая руки и ноги. Она зацепляет ногу за перекладину позади себя, растягивая переднюю часть бедра, и на мгновение я не могу оторвать глаз от этих подтянутых ног, обнаженных в коротких черных шортах.
Ее длинная черно–серая камуфляжная толстовка Under Armour закрывает живот и доходит до шеи, но она облегающая и подчеркивает каждый изгиб. Я обнимал ее прошлой ночью, но только слегка, за плечи. Каково было бы обхватить руками ее талию?
Я медленно и сильно моргаю. Господи…
Но быстро замечаю мужчину на тренажере за ней, который тоже разглядывает ее фигуру.
Я стискиваю зубы и двигаюсь, вставая между ним и ней.
Глядя на ее волосы сверху вниз, я вдыхаю аромат ее шампуня. В прошлый раз, когда я видел ее восемь лет назад, она доставала мне примерно до сердца. Теперь макушка ее головы на уровне моего рта.
Но дело не только в этом. Я могу разговаривать с ней как со взрослой. И, Боже, часть меня этого хочет. Мне нужно с кем–то поговорить. Она связана со мной, как Мэдок, но, в отличие от него, она не давит на меня и не смотрит с постоянным вопросом в глазах, и не сдерживает гнев за время, которое я у нас отнял, когда уехал.
Но ей нужно оставаться такой же. Я не хочу, чтобы она когда–либо менялась.
Я почти касаюсь ее волос.
Вместо этого я хватаюсь за перекладину и делаю глубокий вдох, отгоняя мысли.
– Двадцать секунд, – говорю я, прижимая ее голову обратно вниз и удерживая в наклоне для растяжки.
Она кряхтит, ее хвост волочится по полу.
– Ты мне больше не нянька.
– Я все еще старше. – Я держу руку на ее затылке, пока делаю глоток воды. – Я всегда буду старше.
– Значит, когда мне будет двадцать шесть, а тебе тридцать восемь, – спорит она. – Все еще будет так?
Двадцать шесть.
Тридцать восемь.
Когда ей будет двадцать шесть, сколько мужчин успеют ее полюбить? Скольких полюбит она?
– Лукас?
Я выдыхаю.
– Нет, – говорю я ей. – К тому времени ты получишь полную автономию. Обещаю.
Но правда в том, что к тому времени она будет кому–то принадлежать. И намного раньше, судя по всему. Мужчины не любят, когда другие мужчины трутся рядом с тем, что принадлежит им, и им не понравится, что я рядом с ней. Даже если я просто друг семьи. Если я не кровный родственник – я угроза.
Я опускаю взгляд, с тоской вспоминая то время, когда я был частью ее жизни. Кто–то придет на мое место, не зная, что я что–то значил для нее, и будет вести себя так, будто меня никогда не существовало. У него будет больше лет, чем те тринадцать, что я провел с ней.
Но я ведь это знал, да?
Мы забираем свои полотенца и выходим из спортзала к моей арендованной машине на задней парковке.
– Тебе нужно получить права. – Я открываю машину и распахиваю перед ней дверь. – И машину.
Она забирается внутрь и ждет, пока я открою водительскую дверь.
– Я понимала этот аргумент, когда мне было тринадцать, – кричит она, когда я сажусь, – но сейчас у нас есть Uber и Lyft.
– Безопаснее иметь собственную машину и возможность выбора. – Я закрываю дверь и пристегиваю ремень. – И не быть во власти мужчин, ищущих повод подвезти тебя домой, верно?
Завожу машину и засовываю телефон в консоль, но прежде чем отъехать от обочины, смотрю на нее. Она смотрит в никуда с серьезным выражением на лице.
– Что? – спрашиваю я.
Она просто пожимает плечами.
– У меня есть права. Я умею водить, – признается она. – Мои братья ни за что не потерпели бы, чтобы кто–то в семье не умел управляться с механикой, но…
– Но?
Она кривит губы.
– Велосипеды тихие. – Ее голос робкий, она поворачивается ко мне. – И нет ремней безопасности. Мне нравится свежий воздух.
Мое сердце смягчается, и я снова вижу в Куинн детскую любовь к мелочам. Она всегда делала все чуть медленнее, чем остальные члены семьи. Ей нравилось гулять, чувствовать ветер и любоваться двориками, мимо которых мы проходили.
Я хочу, чтобы она каталась на велосипеде.
Но не по снегу и не в темноте.
– Вождение – это навык, – объясняю я. – Чем больше у тебя навыков, тем ты сильнее. Верно?
И я не хочу, чтобы она каталась с озабоченными малолетками, у которых есть руки, пресс, выносливость и все такое.
– Уже темно. Поехали. – Я переключаюсь на первую передачу. – Или я могу позвонить Джареду или Джексу, чтобы они отвезли тебя домой, если хочешь.
Она хмурится, и я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.
– Твои угрозы жестоки, – говорит она.
Я жму на газ, улыбаясь.
– Пристегнись.
Дилан была права.
Лукас был дружелюбным только после того, как Ной и Фэрроу вчера вечером ушли из спортзала. Он был раздражен? С чего бы? Он их не знал. И если он уезжает, разрывая последнюю связь с прошлым, продав дом и не собираясь возвращаться, как не приезжал последние восемь лет, то ему не должно было быть дела до того, что он не может со мной поговорить. Какой в этом смысл, верно?
Он ведь даже не знал наверняка, буду ли я там вчера…
Если только…
Я лежу в постели и смотрю в потолок. Мягкое сияние фонарей на подъездной дорожке у дома родителей отражается на потолке моей темной спальни. Сейчас чуть больше четырех, но я уже полчаса не сплю и прокручиваю в голове вчерашние события в спортзале.
Мог ли он… ревновать?
Я переплетаю пальцы, лежащие на животе. Я едва могла удержаться от того, чтобы не пялиться на него прошлой ночью. Когда мы с Ноем бежали вместе. Когда парни помогали мне с тренажером.
Когда я легла на спину Ноя.
Надеюсь, Лукас не заметил, как я украдкой на него поглядывала.
Сначала мне казалось, что мы чужие друг другу, потому что я не поздоровалась, а он не поздоровался в ответ, и чем дольше мы молчали, тем более неловкой становилась обстановка, но, черт возьми, мне это нравилось. Мое сердце билось так быстро. Я всегда гадала, не пройдет ли моя влюбленность, если я снова его увижу. Теперь я знаю. Моя кожа покрылась испариной, грудь пылала, и я могла думать только о нем.
И даже больше, с каждой минутой, потому что он оставался рядом. Он не ушел играть в ракетбол или делать жим лежа со своим другом.
Я выдыхаю, и на затылке у меня выступает легкая испарина.
В голове проносится фантазия: Лукас в костюме, как позавчера вечером, забирает меня из спортзала и везет
Я медленно моргаю, пытаясь прийти в себя. Нет. Для него я как младшая сестра. Он никогда не забудет все эти годы и не посмотрит на меня как на другую женщину.
Он не ревновал. Он просто защищал меня. Как мои братья.
Но две вещи можно сказать точно. Когда мы были наедине в пекарне вчера утром и в спортзале прошлой ночью, все было как раньше, в самом лучшем смысле. Мне легко с ним, как ни с кем другим. Я расцветаю в его присутствии.
И… я все еще хочу его.
Так же сильно, как когда мне было шестнадцать, и я думала о нем и скучала по нему. И когда мне было восемнадцать и двадцать, и я была готова ко всему, и вспоминала его без рубашки в машине после дня на озере.
Он дал мне свой номер, когда высаживал прошлой ночью, на случай если снова понадобится подвезти меня домой.
Может, сегодня вечером…
Моя футболка прилипла к груди, и я прерывисто дышу. Скользнув рукой вниз, я провожу ею между ног по простыне, испытывая почти непреодолимое желание раздеться. Меня так сильно трясет.
– Мне нужно снять свою квартиру. – Вздыхаю я.
Все три года в Нотр–Даме я жила в общежитии, но решила, что мне не нужна соседка по комнате. Так у меня было больше личного пространства. Не то чтобы я никогда не мастурбировала, пока родители были дома, но, может, я больше не хочу быть тихой. Или ограничиваться своей спальней.
Я все равно опаздываю. Мне нужно в «Глазурь».
Стону и сажусь, сбрасывая одеяло. Хватаю телефон, провожу пальцем по экрану и снимаю блокировку, вижу два пропущенных от Хоука.
Что ему нужно? Проверяю время уведомлений. 12:08 ночи. Последнее – 12:45.
Вот поэтому я и включаю режим «Не беспокоить», Хоук.
Если кто–то пострадал, позвонят моей маме. Те крохи сна, которые мне удаются, жизненно важны, а мои младшие родственники любят присылать мне рилсы в час ночи или ждать до 11 вечера, чтобы позвать меня куда–то на выходные.
Я кладу телефон на тумбочку и спускаюсь вниз. В доме тихо, только напольные часы отбивают четыре раза. Даже лестница не скрипит, потому что наш дом не очень старый, а мама постелила на ступеньках ковер. Этот дом построили незадолго до моего рождения. Мэдок получил дом, в котором вырос, чуть дальше по нашей же тихой улице. Не знаю, почему мой отец отказался от своего дома, только чтобы построить другой в том же районе. Это одна из семейных тайн, которую я до сих пор не разгадала.
Но мне нравилось расти здесь, за пределами центральной части города. Здесь было тихо, чисто и приятно пахло. Окружающий лес – отличное место для пеших прогулок, походов на природу и наблюдения за животными.
Хотя людей моего возраста здесь уже почти нет.
Обогнув перила, я направляюсь к кухне. Мои родители обычно просыпаются около половины седьмого, и я думаю, что это одно из моих любимых занятий в моей профессии. Я ненадолго остаюсь дома одна перед тем, как отправиться на работу. Это совсем не то же самое, что засиживаться допоздна. К тому времени у меня уже позади целый день, я устала и могу разве что посмотреть Netflix и перекусить. Утром у меня есть силы, чтобы насладиться одиночеством.
Завернув за угол, я направляюсь к кофемашине, но, когда я насыпаю кофе в кофемолку, краем глаза замечаю какие–то темные силуэты.
Я оглядываюсь и вижу четверых мужчин, сидящих в темноте за кухонным столом.
Я ахаю и резко оборачиваюсь, роняя ложку.
– Господи! – Я таращусь на своих братьев, сидящих за круглым столом, и на Лукаса, стоящего слева от Джекса.
Какого черта?
Что они здесь делают? И почему сидят молча в темноте?
– Что вы тут делаете? – выпаливаю я, опираясь на стойку, чтобы отдышаться. У меня чуть инфаркт не случился…
Пульс стучит как отбойный молоток, отдаваясь эхом в ушах.
Но затем я замираю. Хоук звонил среди ночи. И они сейчас здесь. Он пытался меня о чем–то предупредить?
Я скольжу взглядом по всем их лицам, задерживаясь на Лукасе чуть дольше, чем на остальных.
– Что? – спрашиваю я их.
Что–то случилось?
Джаред сидит между Джексом и Мэдоком, спиной к окну. Я не вижу его глаз, но он открывает рот.
Мэдок останавливает его, говоря вместо него:
– Мы бы… – Он колеблется, будто подбирая слова. – Мы бы предпочли, чтобы ты не тусовалась с Ноем Ван дер Бергом или Фэрроу Келли.
Я теряюсь.
А?
– И уж точно не вместе, – вставляет Джекс.
Мэдок кивает.
– Да, точно не вместе.
Что?
Я снова стреляю глазами в Лукаса, который делает глубокий вдох, прежде чем переступить с ноги на ногу.
Поэтому они здесь?
– Четыре утра, – указываю я.
Джекс садится прямее.
– Мы…
– Четыре утра… – цежу я сквозь зубы, снова хватая ложку. – Утра. – Они хоть понимают, как безумно это выглядит?
Я резко поворачиваюсь к Лукасу.
– Ты им рассказал?
Откуда еще они могли узнать, что я вчера тренировалась с Ноем и Фэрроу?
Его глаза расширяются.
– Я…
Но вмешивается Мэдок.
– Все знали, кроме нас, – рявкает он, вылетая из–за стола и протягивая мне свой телефон.
Он дает мне его, и я вижу видео: Фэрроу, Ной и я, отжимания. Лукас и его друг маячат на заднем плане, качают железо, но наблюдают.
Я приподнимаю бровь, глядя на Мэдока. Это то, что привело их в мой дом посреди ночи?
Я нажимаю на комментарии, первый гласит: #прелюдия. У него восемьдесят девять лайков.
Я стискиваю зубы, узнавая имя пользователя. Дилан…
И все видели это видео. Во всяком случае, весь город.
Клиенты видят меня в соцсетях, в обтягивающей одежде, якобы флиртующую с двумя молодыми парнями…
Я сую телефон обратно Мэдоку. Отворачиваясь, я мелю зерна и включаю кофеварку.
– Хантер очень близок с Фэрроу, – спокойно объясняю я. – А Дилан очень близка с Ноем.
Если они достаточно хороши в качестве друзей их детей…
– Ной и Фэрроу не пытаются переспать с ними, – указывает Мэдок.
Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть начинает болеть.
– Я способна принимать разумные решения.
– А такие мужчины, как они, – рявкает Джекс, – очень умело подталкивают красивых молодых девушек к таким решениям.
– Хорошо, что они не учились с вами в одной школе, – выдавливаю я, но не оборачиваюсь, потому что Джаред подозрительно молчит, и я боюсь спросить почему. – Конкуренция была бы жесткой.
– Мило, – язвит Мэдок. Затем он отходит от меня. – И что ты делал? Смотрел все это время?
Я наблюдаю, как он направляется к Лукасу, который хмурится.
– Кто привез ее домой? – возражает он. – Я избавился от Фэрроу, разве нет?
Из–за него Фэрроу вдруг ушел?
Но Мэдок не останавливается.
– Я с ним разберусь. – Затем он кивает на Джареда. – А ты поговори с Ноем.
Я впиваюсь пятками в пол, выходя из–за островка.
– Ничего не говорите Ною! – огрызаюсь я, но подбородок все еще дрожит. – Я серьезно!
Ной любит Джареда. Я не допущу, чтобы он чувствовал, будто чем–то его разочаровал.
Они сидят там, а я сдерживаю желание посмотреть на Лукаса. Если он увидит влагу в моих глазах, которая всегда появляется, когда я расстраиваюсь, он пожалеет меня.
Я смотрю на них по очереди, не совсем помня, когда именно узнала, что у Джареда и Мэдока было хреновое детство из–за моих родителей. Но я помню момент, когда поняла, что хочу быть хорошей сестрой. Что хочу быть достойной.
Открывая рот, я пытаюсь придумать, что сказать, чтобы всех успокоить. Утихомирить ситуацию, заставить их доверять мне и одновременно сделать их счастливыми, но… я просто качаю головой.
– Мне нужно на работу. – Выдыхаю я. – Ной и Фэрроу меня не интересуют.
Разворачиваюсь обратно к стойке и достаю чашку. С грохотом ставлю ее на стол, теперь больше раздраженная на себя, чем на них. Что, по их мнению, они смогут сделать, если я захочу встречаться с кем–то, кто им не нравится? Накажут меня?
Но я всегда та, кто прекращает напряжение, потому что не хочу, чтобы они на меня злились.
Я знаю, они желают мне лучшего. Они хотели, чтобы я была тем единственным ребенком, у которого было безоблачное детство, чтобы они могли жить этой мечтой через меня, но разве они не видят? Именно в неприятностях они поняли, из чего сделаны.
Горло сжимается от слез. Я почти не знаю, кто я. Я всегда делаю то, что мне говорят.
Джаред до сих пор молчит. Он сейчас за миллион миль отсюда.
Я жду, пока включится кофемашина, и даже не оборачиваюсь, когда слышу, как они медленно встают из–за стола и бредут по коридору в гараж. Они закрывают дверь, и через несколько секунд я слышу, как заводятся их машины.
Кто–то подходит ко мне сбоку, и я смотрю на Лукаса, который тянется к шкафчику у меня за спиной.
Кажется, я все–таки была права. Он остался со мной прошлой ночью не потому, что хотел. Он сделал это, потому что до сих пор видит во мне маленькую девочку.
– Раньше ты был моим другом, – говорю я ему, чувствуя себя смелее с ним, чем с братьями. – Раньше ты всегда меня поддерживал, пока я росла. – Я киваю в сторону коридора, где только что скрылись мои братья. – Теперь ты на их стороне?
Когда я была ребенком, он доверял мне больше.
– Потому что они правы, – говорит он строгим, но тихим голосом. – У Ноя Ван дер Берга и Фэрроу Келли есть репутация.
Я качаю головой.
– Молодые парни с репутацией? Вот так скандал.
Как будто он или мои братья были ангелами в их возрасте.
– Я не шучу, Куинн, – говорит он, ставя чашку. – Ной – бабник, а Фэрроу опасен. Они не хотят быть твоими друзьями. Они хотят одного.
– Это неправда, – выплевываю я, вцепившись в стойку позади себя. Но затем смягчаю голос, подыгрывая. – Я так хорошо готовлю, что уверена, им захочется горячего завтрака, когда мы проснемся утром.
Он с грохотом захлопывает шкафчик рядом со мной, и я подпрыгиваю. Но почти улыбаюсь впервые с тех пор, как спустилась сегодня утром. Сердце колотится. Мне нравится дерзить.
– Ты мне не брат, – говорю я ему и бормочу себе под нос: – А мои братья мне не родители.
Я взрослая.
Он смотрит на меня сверху вниз, и я сжимаю челюсть.
– Нет. – Он качает головой. – Я тебе не брат, не отец и не дядя. – Его голос опускается до шепота. – И я прошу тебя держаться от них подальше.
Что–то сжимается у меня в груди, когда его грудь вздымается и опускается почти вровень с моей. Я чувствую его дыхание на своих волосах.
Я опускаю глаза.
– Но ты уезжаешь завтра вечером, – напоминаю я, прежде чем снова поднять взгляд. – Верно?
Если Ной будет моим напарником по тренировкам или если Фэрроу подвезет меня до дома, что он будет делать?
Я ухожу, чувствуя его взгляд на своей спине.
***
Прошло несколько часов, а я все еще не могу совладать с эмоциями, и смущение сменяется гневом. Не то чтобы это было плохо, потому что с тех пор, как я пришла в пекарню сегодня утром, я не сидела сложа руки и бралась за любую работу – одну за другой. Я уверена, что побила свой рекорд по многозадачности. Разговоры с самой собой и пересказ всей ссоры с братьями и Лукасом не давали мне расслабиться.
Не стоило так легко сдаваться перед Мэдоком и Джексом. Я могла бы многое им сказать, например напомнить, что я взрослая женщина, но, как обычно, лучше всего я думаю, когда уже слишком поздно.
На обед я с удовольствием съела глазированный клубничный пончик, не испытывая ни малейшего чувства вины. Я отработала его еще до того, как съела.
– Всем спасибо, – кричу я, расставляя стулья после того, как Хейли помыла пол. – Отлично поработали сегодня.
Ноэль и Коди достают холщовые мешки из хлебниц на стене и уносят их в прачечную, пока Хейли заканчивает протирать витрину и прилавки.
– Если вы завтра работаете, мы уйдем отсюда к двум, – говорю я им.
– Да! – кричит Ноэль, срывая с себя фартук, заляпанный кофе.
Я проверяю замок на входной двери и подхожу к Хейли, сидящей за компьютером.
– Ты смогла оформить заказ?
– Смогла, – щебечет она.
Еще одно достижение сегодня. Делегирование. Я научила ее заказывать новые запасы, а еще ее и Ноэль – готовить обед. Рада, что я упростила меню и сделала раздел «на вынос», чтобы уменьшить количество заказов. Они быстро всему научились. Может, теперь я смогу чаще оставаться в подсобке и печь в течение дня, чтобы не задерживаться допоздна.
Я убираю еще несколько вещей в шкафчики, наблюдая за Коди, которая пылесосит корзины и протирает золотые кольца на стене.
Я улыбаюсь про себя. Как бы хорошо эти ребята ни работали, только она относится к этому месту, как к своему собственному. Скрупулезная, услужливая, внимательная…
Ее светло–каштановые волосы падают на глаза, кончики спутаны, а темно–синяя футболка с коротким рукавом заляпана мукой. Те же пятна, что и вчера. Я смотрю на ее подвернутые джинсы и шлепанцы. Здесь все должны носить закрытую обувь, по соображениям безопасности, но вчера, когда Мэйс привела ее, она уже была в них, а сегодня ее последний день, так что я не вижу смысла усложнять.
Мне нравится, что она тихая, потому что я тоже такая. Но она могла бы говорить немного больше. Не думаю, что остальные с ней много общались.
Надеюсь, ей понравилось здесь. Люди обычно счастливы, когда приходят в пекарню. Они всегда рады нас видеть.
Я подхожу, достаю свою тряпку из фартука и помогаю ей.
– Если что, каждый получает угощение за смену, – говорю я. – Если хочешь, возьми домой пирожное или еще что–нибудь.
Она кивает, но не смотрит мне в глаза.
– Спасибо.
Они получают бесплатную еду, если работают полную смену, но Коди была здесь весь день. По сути, две смены. И она ничего не ела. Мы предлагали.
– В каком ты классе в Уэстоне? – спрашиваю я.
– Я только закончила.
– Колледж? – допытываюсь я. – Какие планы?
Она качает головой, спутанные локоны рассыпаются по плечам.
Откуда Мэйс знает эту девушку? Они противоположности во всем.
Я смотрю на нее, пытаясь поймать ее взгляд.
– У тебя есть другая работа?
Она снова качает головой, и на этом я заканчиваю. Она не хочет говорить.
Я откашливаюсь, отхожу в сторону и беру в руки банку с чаевыми.
– Можешь разделить чаевые? – спрашиваю я ее.
Но прежде, чем она успевает ответить, Хейли хватает банку.
– Я сама.
Я смотрю на рыжую, полагая, что она просто проявляет доброту, но вижу взгляд, который она бросает в спину Коди, пока та все еще протирает кольца.
Хейли выглядит так, будто не доверяет ей.
Я делаю глубокий вдох. Уэстон против Фоллз. Ничего не изменилось. Люди здесь до сих пор думают, что Уэстон – это сплошные наркоторговцы и воры.
Но… я заметила прошлой ночью, что у Фэрроу была татуировка, и я знаю, что это не просто какой–то клуб по интересам. У Мэйс тоже есть такая.
И Коди была с ней. Может, она и не преступница, но она кое–что знает.
Все хватаются за рюкзаки и куртки, и я вижу, как Коди снимает с противня на кухне брауни, быстро заворачивает его в пергамент и прячет в кармане толстовки, будто ворует, хотя я же и предложила ей его взять.
Надо было заставить ее поесть сегодня.
Хейли делит наличные, и все начинают расходиться.
– Коди? – окликаю я, прежде чем она исчезает за дверью.
Она останавливается и поворачивается, поднимает на меня глаза, а затем снова опускает.
– Ты случайно не свободна завтра утром? Ты могла бы поработать еще смену, если хочешь?
Она сглатывает, широко раскрыв глаза, и снова кивает.
– В пять утра?
Еще один кивок.
– Спасибо, – говорю я ей. – Хорошего вечера.
Она уходит, вяло мотнув головой, и я запираю за ними дверь. Выключаю свет в передней части магазина и включаю музыку, принимаясь за подготовку к завтрашнему дню.
После того как я упаковала мешок с полотенцами и фартуками для прачечной, испекла три партии брауни и подготовила тесто для утренней выпечки, время перевалило за девять, и у меня накопилось три пропущенных от Дилан.
Я видела ее звонки. Я пропустила их все, но она не оставила сообщений.
Я знаю, чего она хочет. У нее есть свободное время в лагере, и она хочет посплетничать. И, скорее всего, узнать, пойду ли я сегодня вечером в спортзал.
Я не пойду.
Хотя он будет там. И не для чего иного, чтобы присматривать за мной и отвезти домой по приказу моих братьев. Не знаю, как это объяснить, но я не хочу облегчать ему задачу. Если он хочет снова поговорить со мной, пусть сам меня найдет.
Минуты тикают, я держусь, как бы отчаянно мне ни хотелось видеть его как можно больше. Через двадцать четыре часа его не будет.
В животе у меня все сжимается, и я прислоняюсь к стойке, на мгновение закрыв глаза. Он уйдет, увидев во мне женщину, как я и ждала, и поговорив со мной как со взрослой. И на этом все. Я ему не нравлюсь.
Я рычу, подавляя боль в груди, и продолжаю идти. Я достаю кое–какие документы, чтобы Коди их заполнила, – полагаю, она не против стать официальным сотрудником, по крайней мере на лето, – а потом домываю последнюю посуду. Выключив Bluetooth–колонку, я иду в переднюю часть магазина и выключаю фонарики на батарейках, которые Ноэль забыла выключить.
Позади меня что–то шевелится, и у меня волосы встают дыбом. Я резко оборачиваюсь, чувствуя, что за мной кто–то стоит.
Но там никого. Только мое отражение в зеркале.
Я скольжу взглядом влево и вправо, и меня пробирает дрожь.
Я никогда не боялась темноты, но сегодня я гиперчувствительна. Отмахиваюсь от этого и иду в ванную, переодеваясь в одежду для бега. Почему–то я чувствую себя безопаснее в темноте на улице, чем здесь, и спешу выскочить наружу и запереть за собой дверь, прежде чем выбежать из переулка.
Засовываю телефон в карман, вставляю наушники и включаю плейлист. Играет одна из любимых песен моей мамы, «Cradle of Love».
Я бегу, поворачиваю направо на Хай–стрит, затем еще раз направо, в тот же район, где бегала пару ночей назад. Пробегаю мимо бассейна и двора мистера Зеллерса, бегу по Фолл–Эвей–лейн и вокруг школы как раз в тот момент, когда молния вспыхивает в небе. Понимаю, что сделала круг, приведший меня обратно на Пайн–стрит и к «Астрофизике». Я не захожу туда. Бросаю взгляд, стараясь в эти крошечные мгновения не выглядеть так, будто ищу его машину, но отворачиваюсь, прежде чем успеваю понять, там он или нет. Он перешел черту сегодня утром, и я не позволю ему отделаться, как моим братьям.
Я продолжаю подниматься по Хилл–стрит, мимо Финч, и поворачиваю направо на Лейк, в менее оживленный район.
И там немного темнее.
Свет из окон домов падает на дворы, и я вижу детей, которые жарят зефир на костре, и взрослых с напитками в руках.
Такой хороший город. Такой приятный образ жизни.
Наверное, я должна так думать.
Но все, о чем я могу думать, – это Джаред, Мэдок и Джекс. Они жили здесь и выросли в хороших домах, но не всегда в них жили хорошие люди. Мой отец был богат, молод и самонадеян, когда женился на своей первой жене.
А моя мама топила свою боль в бутылке за бутылкой.
Я не должна была этого знать, но она позаботилась о том, чтобы я точно знала, чего ей стоили ее ошибки.
Она написала мемуары и подсунула мне копию много лет назад. Она хотела, чтобы я училась на ее ошибках.
Все они так боятся ошибок, так почему же я умираю от желания совершить одну? Мне бы хотелось иметь секрет, который они все не одобрят, потому что я устала быть тихой. Никто не слышит, как бьется мое сердце, и я в том числе.
Я так глубоко погрузилась в свои мысли, что бегу, не замечая, как позади меня уже с полминуты урчит двигатель.
Оглядываюсь назад и вижу приближающуюся темную машину. Они знают, что их фары не горят?
Я бегу по гравийной дороге, а не по шоссе, но все равно немного притормаживаю, чтобы машина могла спокойно проехать.
Проходит несколько секунд, потом тридцать, и я снова оглядываюсь, но машина все еще там. Медленно едет по пустой дороге, за рулем – одинокая фигура.
Я дышу чаще, во рту пересохло. Вынимаю наушники и резко сворачиваю направо, обратно в более освещенную часть города.
Я бегу по тротуару, ноги горят, а машина сзади набирает скорость.
Черт. Оглядываюсь, снова вижу ее. Она что, преследует меня?
Бегу, резко сворачиваю направо на Пайн, в сторону «Астрофизики». Это единственное место, которое как я знаю, работает круглосуточно.
Я бегу вперед, добегаю до спортзала и останавливаюсь, глядя, как машина медленно едет по дороге, на которую я свернула. Она проезжает мимо меня, и я смотрю в окно, но оно тонировано настолько, что я вижу только силуэт водителя. Больше в машине никого нет.
Старая черная двухдверная машина. Я вижу марку на заднем бампере, и мне не нужно читать надпись, чтобы узнать шрифт. Братья проверяли меня на знания во время каждой семейной поездки.
«Додж». Это старый черный «Додж». Может, модель 70–х.
Он сворачивает направо на углу, направляясь обратно на Хилл–стрит, а я перебегаю еще через один квартал, пока не добираюсь до своей пекарни. Мне правда не хочется оставаться одной – надо было просто пойти в спортзал, – но я не могу заставить себя позвать на помощь братьев. Я бы потом себе этого не простила.
А что, если бы я жила в городе, где у меня не было бы семьи? Или оказалась бы в ситуации, когда мне некому помочь? Я должна справляться сама.
Я бегу по переулку, отпираю дверь магазина, каждые две секунды оборачиваясь, чтобы проверить, не едет ли за мной машина, и ныряю внутрь. Поворачиваю ключ в замке.
Прохожу через кухню, через дверь в торговый зал, выглядываю в окно в поисках признаков того, что за мной следили.
Что это, черт возьми, было?
Я тяжело дышу, чувствуя, будто баскетбольный мяч прыгает внутри груди. Что бы я делала, если бы кто–то загнал меня в угол?
Воздух врывается и вырывается из легких, пока наконец каждая мышца, отвечающая за дыхание, не устает поддерживать темп, и я заставляю себя замедлиться.
Не думаю, что мне стоит ехать домой на велосипеде. Слишком далеко. Могла бы попробовать вызвать Uber, но в этом городе их мало. В основном работают по выходным.
Черт. Жаль, у меня нет электровелосипеда. Джекс предлагал его на прошлое Рождество, когда думал, что мне подарить, но я отказалась. Они такие дорогие.
Проклятье.
Могла бы переночевать в кровати Дилан, раз она в лагере. Дом ее родителей всего в квартале отсюда. Уверена, Джаред был бы рад узнать, что я в безопасности за его запертой дверью.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти – рвануть к его дому, – но поднимаю глаза и замираю на месте.
Крик застревает в горле, пока я смотрю на стену в своем магазине. Над головой гремит гром.
Зеркало… Оно открыто.
Капли дождя стучат по окнам, как дротики, и я вздрагиваю, выныривая из транса.
– Какого черта… – выдыхаю я, уставившись на настенное зеркало, которое распахнулось, как настоящая дверь.
Хлопаю себя по ноге, нащупывая телефон. Быстро достаю его из кармана.
Между этим и сценой со старым «Доджем» я не могу отдышаться.
Разблокирую экран, размышляя. Джаред? Джекс? Могла бы позвонить им. Они ближе.
Но они среагируют слишком бурно. Должен быть вариант получше.
Дилан? Кто–то из племянников?
Но я пролистываю телефон, задерживаясь на имени Лукаса.
Он бы пришел. Немедленно.
Пытаюсь отогнать закрадывающееся в голову подозрение, что это просто повод с ним увидеться, но дело не в этом. Я… я просто не хочу ни о чем просить свою семью. Не успев обдумать, что скажу, я набираю Лукаса. Прижимаю телефон к уху, слышу гудки, но, словно очнувшись, резко отодвигаю его от уха.
– Черт.
Я сбрасываю звонок до того, как он отвечает, хотя он все равно увидит, что я звонила. Мне не нужна его помощь. Не после сегодняшнего утра.
Делаю шаг, начинаю двигаться к кухне, но останавливаюсь. Там может кто–то быть. Кто–то должен был открыть зеркало. Они заходили или выходили?
Я могла бы выйти через парадную дверь, но машина может быть там.
Звоню Хоуку. Это он настоял, чтобы я оставила это чертово зеркало.
Но пока линия гудит, в голове проясняется.
Он заставил меня оставить зеркало…
Вообще–то, он был непреклонен.
Сердце колотится в ушах, заглушая остальные звуки.
Он знал об этом.
Они все знали об этом. Кейд, Аро, Хантер, Дилан…
В памяти всплывают случаи, когда они просто появлялись, а я не видела, как они заходят в магазин. Или когда за ночь пропадала еда, а я не получала уведомления о том, что кто–то заходил в магазин, с камер наружного наблюдения.
У меня отвисает челюсть, шок и ярость захлестывают меня с головой.
Гудки прекращаются, Хоук берет трубку.
– Ты поздно встала.
Я просто стою и молчу, слова вертятся на языке, но они не те, и я не умею хитрить. Я не такая, как они.
Хочу ли я вывести его на чистую воду?
– Д–да, – заикаюсь я. – Извини.
Я не уверена, что ссора – это то, что мне сейчас нужно. Мне нужно быть уверенной, что он мне солгал.
– Просто хотела напомнить, пока не забыла, – говорю я ему, сглатывая, чтобы смочить горло. – Тебе так нравилось зеркало в моем магазине. Хочешь его забрать, прежде чем я его выброшу? Я завтра его снимаю…
– Нет, не надо…
Жар мгновенно охватывает мои мышцы, и я выдыхаю.
О, он точно знал. Все это гребаное время.
Я открываю рот, чтобы накричать на него, и не только потому, что я должна была знать о потайном входе в мой магазин, но и потому, что он мне солгал. Они все мне лгали. Как долго?
В голове проносятся воспоминания о том, как они заходили в магазин и выходили из него, пока я была в колледже, но я думала, что они просто присматривают за мной и проверяют, все ли в порядке. Или развлекаются на кухне.
Почему они не сказали мне?
Глаза щиплет. Они мне не доверяли.
– Почему я не должна от него избавляться? – спрашиваю я его.
– Это… – Он замолкает, затем продолжает. – Это сюрприз. Твой день рождения скоро, так что наберись терпения.
Сюрприз…
Я подхожу к открытому зеркалу, и боль в груди становится острой и холодной.
– Конечно.
Он молчит мгновение, затем спрашивает.
– Ты не уберешь зеркало?
– Нет.
Наступает напряженная тишина, и я не думаю, что он успокоился. Как только мы закончим разговор, он, скорее всего, позвонит Дилан, чтобы та подняла тревогу. Я бы улыбнулась, если бы не была так зла.
Останавливаюсь у входа.
– Спокойной ночи, – говорю я.
– Спокойной.
Я кладу трубку, забыв о Хоуке, еще до того, как убираю телефон от уха. Если они были здесь, значит, здесь безопасно.
Подойдя к двери, я останавливаюсь, не успев сделать шаг, и заглядываю внутрь.
– Алло?
Передо мной длинный черный туннель, и мне кажется, что я вижу просвет, но больше ничего не разглядеть. Черные стены, темный пол, пахнет как в пещере. Сырой камень, земля, глубина...
Включаю фонарик на телефоне, светя внутрь.
Туннель пустой и голый, длинные стены черные или темно–серые. Я шагаю внутрь и разворачиваюсь, закрывая за собой дверь и видя свой магазин через двустороннее зеркало.
– Маленькие засранцы, – цежу я сквозь зубы.
Изнутри это не зеркало. Это окно. Я вижу все в магазине. Кто приходит и уходит, кто работает, что на полках, касса с наличными… Но никто снаружи не сможет меня здесь увидеть.
Поднимая телефон, я нахожу защелку вверху слева и закрепляю ее, теперь понимая, почему отпечатки пальцев, которые я нашла прошлой ночью, выглядели так, будто их оставили, схватившись за зеркало сзади.
Я снова открываю защелку и открываю зеркало, убеждаясь, что знаю, как выбраться. Снова закрываю, на случай если кто–то из семьи войдет с ключами. Поворачиваюсь, свет от телефона указывает мне путь.
Мои кроссовки скрипят по полу, пока я иду по длинному коридору, слабый свет в конце становится все больше.
Останавливаюсь в конце, поворачиваю фонарик в сторону коридора справа и снова направляю его на комнату, которая простирается передо мной.
Все вокруг вдруг становится огромным. Потолок высотой в три этажа, больше и выше, чем в прихожей у моих родителей. Высокие окна, мокрые от дождя. Ржавая винтовая лестница в дальнем левом углу ведет к потолочной двери. На кухне на столе лежат недоеденные пакеты с чипсами, а за ней – гостиная с огромным телевизором, диванами, приставкой PlayStation и бутылками спиртного на кофейном столике. Я пробегаюсь взглядом по латинским словам, нарисованным густой белой краской на задней стене.
Vivamus moriendum est.
«Позвольте нам жить, раз уж мы должны умереть.»
Эта же надпись есть на каком–то памятнике в мэрии. Кажется, я видела ее еще где–то.
Там же на кирпичной стене развешаны какие–то схемы, документы, фотографии и записи. Нити соединяют одну мысль с другой, создавая паутину, будто карту истории.
Не знаю, сколько я так стою, но, наверное, всего около четырех секунд, потому что я опускаю ногу на пол, понимая, что замерла на полпути.
– Мелкие. Засранцы.
Они тут тусовались.
Прятались, чтобы веселиться, пить и заниматься сексом, и делали это еще в школе! Я влетаю на кухню, распахиваю холодильник и вижу всю еду. Продукты для бутербродов, приправы, остатки пиццы, пиво…
Через несколько минут я прохожу по коридору, через тренажерный зал и две спальни, вижу одежду, тюбик красной помады Аро в одной комнате и одну из бейсболок Кейда в другой. Не говоря уже о тумбочке с как минимум пятью пустыми обертками от презервативов. Я морщусь.
– Черт возьми!
Вылетаю из комнаты и мчусь обратно в главный зал, поднимаюсь по винтовой лестнице, открываю люк и выглядываю на свою крышу.
Или на крышу «Ривертауна», не знаю. Нужно найти чертежи и выяснить, кому на самом деле принадлежит это убежище.
Осматриваю пространство и пути отхода, спускаюсь по лестнице и замечаю еще одну дверь. Заглядываю внутрь, вижу еще один коридор. В конце коридора светлее, и я различаю «Ривертаун Бар энд Гриль» через окно. Еще до того, как я подхожу к нему, я понимаю, что там есть еще одно зеркало – такое же, как в моем магазине.
Итак…
Три входа. Два зеркала и люк на крыше.
Только моя семья пользуется этим пространством? Они затащили сюда тренажеры, кровати и телевизор. Я узнаю большую часть этих вещей.
Возвращаясь в главный зал, я рассматриваю карту событий и временную шкалу, которую они собирают.
Карнавальная Башня…
Неделя Соперничества…
Уинслет МакКрири…
Я знала, что Хоук исследует городские легенды. Это, должно быть, их штаб. Я качаю головой, отводя взгляд.
Я начинаю выходить. Не знаю, что собираюсь делать. Нутро требует действовать. Позвонить им всем и начать орать, но что потом?
Проходя мимо кухонной стойки, направляясь в коридор, ведущий обратно в мой магазин, я кладу руку на обложку книги, которую, кажется, не видела, когда проходила здесь минуту назад.
Мягкая коричневая кожа, тонкая, похожая на дневник, и я понимаю еще до того, как открою, что бумага старая. Края пожелтели и истрепались. Я поднимаю ее, замечая тонкую щель внутри, будто что–то застряло между страниц.
Снова оглядываю убежище. Помню, как провела рукой по этой стойке, когда вошла. Лежала ли она здесь тогда? Черт, не помню. Я была на взводе.
– Хееей? – зову я. – Хееей?
Никто не отвечает.
Открываю книгу, и страницы сразу расходятся там, где лежит фотография. Я вынимаю ее, смотрю на молодую блондинку. Она сидит на краю кровати, кажется. Позади нее изголовье, ее голые руки вытянуты перед собой, едва прикрывая обнаженный торс. Больше я ничего не вижу. Длинные пряди падают на глаза, а розовый неоновый свет отбрасывает сияние на ее волосы откуда–то сзади.
Я щурюсь, разглядывая ее. Она немного похожа на меня.
Переворачиваю снимок.
М? Кто это? Точно не Мэдок.
Я пролистываю страницы в поисках имени, но там так много мелкого текста, что я ничего не могу разобрать. Но почерк в дневнике и на обратной стороне фото отличается.
Я вставляю фотографию обратно в дневник, но она смотрит на меня, прежде чем я закрываю книгу. Я замираю, слишком долго разглядывая ее волосы, пока не чувствую, как мои собственные щекочут щеку. И эти мягкие губы, словно мои, припухшие от тысячи поцелуев.
На мгновение я там – сижу на краю той кровати, тело оживает, мурашки бегут по коже, пока он фотографирует меня.
Я всматриваюсь, изучая изголовье. В стене за ним трещина. Я снова достаю фото и спешу обратно по коридору, ныряю в спальню с помадой Аро. Свечу телефоном за кровать Аро и Хоука, переводя взгляд с трещины в стене на ту, что на фотографии. По моему телу струится пот.
Это фото было сделано здесь.
Другая кровать, но та же комната.
Кто эта девушка? Как давно сделано фото? «М» – это не Кейд, Хантер, Хоук, Дилан или Аро. Это не Ной и не Фэрроу. Кто…
Мой телефон звонит, и я вздрагиваю.
Прочищаю горло, глядя на экран.
Лукас.
И тут кто–то рявкает:
– Куинн!
Я разворачиваюсь, бегу обратно на кухню и засовываю фотографию между страницами книги. Оставив дневник на столе, я возвращаюсь в коридор. Лукас стоит в моем магазине, его черные спортивные штаны и белая футболка промокли и насквозь пропитались влагой. Он явно был в спортзале и бежал сюда под дождем. Черт, не стоило ему звонить.
Он оглядывается.
– Куинн!
Поворачиваясь туда–сюда, он прижимает телефон к уху. Пряди мокрых волос кажутся почти коричневыми, пока он проводит по ним рукой, капли дождя сверкают на его лице. Мой мобильник вибрирует в руке, я лихорадочно сбрасываю звонок, прежде чем он зазвонит. Затем ставлю на беззвучный.
Он не может меня видеть.
Я сжимаю кулаки, чувствуя, как нервы искрят под кожей, потому что он в двух метрах, и…
Он не может меня видеть.
Я закусываю нижнюю губу, сдерживая улыбку.
Опускаю взгляд на его футболку, прилипшую к подтянутому животу, и представляю, как мои руки скользят по впадинам и мышцам. Какая у него талия на ощупь? А руки?
Приятно просто смотреть на него.
Без риска быть пойманной.
– Куинн! – кричит кто–то еще.
Я перевожу взгляд налево и вижу Мэдока, входящего через кухонную дверь.
Он в спортивных штанах и толстовке. Должно быть, они тренировались вместе.
Я выключаю фонарик на телефоне.
– Она не оставила сообщения? – спрашивает Мэдок у Лукаса.
Тот качает головой.
– Нет. – Затем он исчезает в левой части комнаты, и я слышу стук – он проверяет ванную.
– Ну, ее телефон здесь. – Мой брат щелкает по своему. – Где–то…
Я крепче сжимаю телефон в кулаке. Я забыла, что мы все можем отслеживать друг друга.
Лукас появляется снова, потирая шею сзади. Я запоминаю вены на его руках, жилы на предплечьях, его длинную, загорелую шею…
Он уезжает завтра вечером, и я наслаждаюсь им в последний раз.
– Ее велосипед все еще снаружи, – говорит он моему брату.
Мэдоку требуется всего две секунды, чтобы тяжело вздохнуть.
– Блять, она пошла на пробежку, – констатирует он. – Наверное, попала под дождь. И без своего гребаного телефона.
Потому что я постоянно принимаю безответственные решения, да, Мэдок?
Мой брат начинает уходить.
– Я прыгну в машину и заберу ее.
– Подожди, – рявкает Лукас. – Я останусь на случай, если она появится, но оставь мне ключ, если не вернешься.
Если Мэдок найдет меня, он просто отвезет меня домой. Лукасу придется запереть мой магазин.
Мэдок протягивает мой ключ Лукасу, прежде чем уйти через кухню. Примерно через пятнадцать секунд я вижу, как серебристый «Ауди» моего брата едет по Хай–стрит.
Я смотрю на Лукаса, каждый дюйм моего тела пылает жаром, пока пот холодит шею. Это напоминает мне тот день, когда я пряталась на чердаке в летнем лагере. В наблюдении за людьми есть что–то такое. Мы можем бояться того, что увидим, но это также единственный способ узнать, от чего они так отчаянно пытаются тебя защитить.
Лукас подходит к зеркалу, и у меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как он смотрит внутрь. Я замираю, когда он останавливается в нескольких сантиметрах от меня, и поднимаю голову, оказавшись всего в шаге от его губ.
Он поправляет волосы. Откидывает мокрые пряди со лба, тяжело дышит, а затем задирает рубашку и вытирает лицо. Я открываю рот, глядя на его живот, грудь...
Я касаюсь кончиками пальцев стекла, придвигаюсь ближе, словно хочу почувствовать его кожу.
– Лукас… – шепчу я.
Он отступает, и я тоже. Моя семья стояла здесь и смотрела друг на друга и на меня, как я сейчас смотрю на него. Все это время я думала, что одна, но, возможно, это было не так. Это неправильно.
Но, может, теперь я понимаю, почему Хоук и Дилан держали это в секрете. В этом есть сила. В том, чтобы быть прямо у всех под носом.
Они боялись, что я все испорчу.
Я разблокирую телефон и звоню.
Телефон Лукаса звонит неподалеку, он смотрит на экран и сразу отвечает.
– Куинн? – в его голосе слышится паника, и я вижу, как он хмурит брови от беспокойства. – Ты в порядке?
Что я делаю? Зачем я ему позвонила?
Но я знаю зачем. Мне нужно было увидеть, как он выглядит, когда остается один и думает обо мне.
Я не могу выйти, пока он не уйдет. Не думаю, что хочу, чтобы Мэдок, Джаред или Джекс пока знали об этом убежище, а он бы им рассказал.
– Да, – отвечаю я, стараясь говорить тише, на случай если он услышит меня через зеркало. – Я в порядке.
– Где ты?
– Я в безопасности.
Он хмурит брови, его челюсть напрягается.
– Где ты?
Тон жестче, подозрительнее.
Думает, я с тем, с кем не должна быть?
Я улыбаюсь про себя.
– Не хочу говорить.
– Не хочешь говорить?
Он поднимает подбородок, расправляя плечи.
– Скажи, где ты, – приказывает он. – Я за тобой приеду.
Я знаю, что произойдет, если он заедет за мной. Он отвезет меня домой. Я посплю. Затем я встану утром, чтобы провести еще один день, а он уедет из города.
Я еще не готова идти домой.
– Не надо, – легко говорю я. – Мне весело.
Он расхаживает по комнате, то и дело оборачиваясь, и я вижу рельеф его спины под промокшей футболкой. В голове у меня всплывает образ девушки из дневника. Она была похожа на остатки слишком страстной любви. Слишком всепоглощающей.
Звучит совсем нездорово, и я этого хочу.
– Игры были милыми, когда ты была ребенком, – укоряет Лукас.
Но я просто говорю:
– Я играю не в те же игры, что в детстве.
Он останавливается, на мгновение задерживает дыхание, а потом выдыхает. Отворачивается в сторону, и я не вижу его лица, пока он не отодвигает один из моих стульев и не опускается на него.
– Мне это не нравится.
Он говорит усталым голосом. Задыхаясь.
– Куинн? – настаивает он, когда я ничего не отвечаю.
Я изучаю его. Не хочу говорить о семье, о Дубае, об учебе вождению или о том, чтобы держаться подальше от плохих парней. Он говорил со мной, будто я все еще ребенок.
– Что тебе нравится? – спрашиваю я.
Он опускает глаза, грудь вздымается и опускается. Я больше не ребенок, и я не хочу, чтобы он отгораживал меня от своей жизни или приукрашивал. Я хочу говорить.
– Помнишь Аву, свою девушку из колледжа? – спрашиваю я его, но не жду ответа. У него было много девушек, и мне все равно, помнит ли он ее, потому что я помню. – Мэдок с семьей уехали из города, и ты должен был прийти полить цветы и покормить рыбок, но вместо этого привел ее и раздел догола в бассейне моего брата.
Я прижимаюсь к зеркалу, отрывая от него взгляд только чтобы моргнуть.
– Я увидела, как ты проезжал мимо, и приготовила тебе пиццу, – объясняю я. – Я доехала на велосипеде, чтобы ты мог забрать ее в общежитие.
Его взгляд прикован к столу, тело едва движется. Он так и не узнал, что я их видела. Никто не знал. Не то чтобы секс был для меня секретом, даже в том возрасте. Я заставала Джекса и Джульетту в винном погребе Мэдока. Джаред вечно лапал Тэйт, а Мэдок ничего не скрывал, хвастаясь, что практика – лучшая часть деторождения.
Однако, как только я увидела, что происходит, я пулей вылетела оттуда и обрадовалась, только когда они расстались.
Пока не появилась следующая.
– Мальчикам достается все веселье, да? – бросаю я вызов.
Легкая улыбка наконец трогает его губы, пока он выдергивает маленький цветок из вазы на столе.
– Думаю, Аве было весело.
Придурок.
– И сколько ей было? – возражаю я. – Примерно столько же, сколько мне сейчас?
Может, даже на год или два меньше?
Я прищуриваюсь.
– Что ты с ней делал той ночью?
– Я понимаю, к чему ты клонишь, – резко говорит он. – Я знаю, что ты готова к чувствам. И это нормально.
– Откуда ты знаешь, что я еще не чувствовала?
Он приподнимает бровь.
– Чувствовала?
Улыбка трогает мои губы.
– Мне двадцать один.
Он сжимает кулак, раздавливая цветок.
Я смеюсь про себя.
О, мне нравится наблюдать за людьми. Они не всегда говорят, кто они такие, но показывают это.
С чего он взял, что я девственница? Я училась в католическом университете, где было полно людей, которые до этого учились в католических школах. Когда секс – такая запретная тема, его притягательность и таинственность только усиливают сексуальную одержимость, когда люди уезжают из дома.
Ну, я девственница, но с его стороны было опрометчиво предположить, что я не провела ни одной безрассудной ночи в школе.
– Я влюблюсь здесь в кого–нибудь, – говорю я ему.
– Это будет не один из них.
– Как будто ты планировал жениться на Аве, когда занимался с ней сексом, – пытаюсь рассуждать я. – Почему я не могу…
– Потому что ты значишь больше, чем она!
Я замираю, слова замирают на губах. Что он сказал?
Как будто бенгальские огни вспыхивают у меня под кожей, на груди и на руках.
Он закрывает глаза, а я боюсь пошевелиться. Заговорить.
– Я не это имел в виду, – шепчет он. – Конечно, она что–то значила.
Но я значу больше? Я все еще что–то значу для него?
Его кадык дергается.
– Куинн, я мало что помню из детства, но тебя помню, – объясняет он. – Я вырос, зная, что значит заботиться о девочке – чьей–то сестре, чьей–то дочери. Это сделало меня лучше.
Его рот открывается, затем закрывается, глаза выглядят растерянными.
– По крайней мере, я так думал, – бормочет он.
У меня нет времени попросить его объяснить, прежде чем он продолжает.
– У меня не было ни братьев, ни сестер, ни кузенов, – говорит он, – но с тобой я научился... подавать пример и заботиться о чьем–то счастье. О ком–то, кто меньше и уязвимее в этом мире. Ты повлияла на меня так, как никто другой не смог бы. – На мгновение он замолкает. – Куинн, иногда людям просто хочется с кем–то пообщаться, не быть в одиночестве и хорошо провести время. Выпустить пар. Ты не такая.
Что он знает? Он больше не знает меня. Почему он не видит меня так, как видит всех остальных? Я не ангел. И не сверхчеловек. Я хочу, чтобы меня трогали и целовали до изнеможения, как и все остальные.
Я не замечаю, что глаза наполняются слезами, пока одна из них не скатывается по щеке. Я вытираю ее.
И почему, черт возьми, он уехал так надолго, если я была для него важна?
– Думаю, что да, – говорю я, и у меня так сдавливает горло, что становится больно. – В том смысле, что я такая же.
Я бы прямо сейчас пошла с ним куда–нибудь, чтобы не быть одной, чтобы мы были только вдвоем, и мне все равно, что он уезжает.
Но он снова спрашивает:
– Где ты?
Он так похож на моих братьев в своем стремлении уберечь меня от плохих парней. Он не хочет больше откровенничать со мной, потому что, если бы он это сделал, я бы открыла это зеркало, вышла из укрытия и попросила его отвезти меня попрактиковаться в вождении сегодня вечером. Только мы вдвоем.
Я вытираю глаза.
– Дома, – лгу я. – Дождь идет. Меня подвезла моя бариста. Пыталась позвонить тебе.
Он смотрит с недоверием.
– Как ты звонишь мне со своего телефона? Мэдок сказал, ты оставила его в пекарне.
Я пожимаю плечами.
– Не знаю. Скажи ему обновить приложение.
Он замолкает, выглядя так, будто хочет сказать больше, но затем спрашивает:
– Я увижу тебя завтра? – Потому что он хочет уехать на позитивной ноте, чтобы я его хорошо запомнила.
– Да.
Он кивает.
– Спокойной ночи.
Я вешаю трубку, не отвечая, и жду, пока он уйдет. Наверное, могла бы улизнуть через «Ривертаун» или люк на крыше, но мне нужен мой велосипед. Я рискую столкнуться с ним.
Он встает из–за стола, отодвигает стул, но не уходит. Подойдя к окну, он стоит и смотрит на ночной дождь. Даже отсюда видно, как напряженно он смотрит, скрестив руки на груди. В свете фонаря на тротуаре его лицо озаряется вспышками молний, и я поднимаю телефон, чтобы сделать снимок. Это единственная его фотография, которая принадлежит только мне.
Неужели его жизнь там намного лучше, чем у нас?
Но тут мимо проезжает машина, и Лукас опускает руки, резко отходя в сторону, исчезая из виду.
Я замираю. Что это было?
Я смотрю в окно, думая, что увижу тот старый черный «Додж», но замечаю заднюю часть темного внедорожника – кажется, «Трэверс», – проезжающего мимо. Я не узнаю его.
Он знает эту машину?
Выглядит так, будто он от нее прятался.
Звонит его телефон, он смотрит на экран несколько секунд, прежде чем сбросить вызов.
Что происходит?
Он уходит через кухню, захлопывает заднюю дверь, и я жду секунды две, прежде чем отпереть щеколду и выбраться наружу. Закрыв дверь, я бегу через магазин и, заметив его машину у тротуара, врываюсь на кухню, услышав щелчок замка
Я жду, пока не услышу, как его машина заводится у входа в здание, а потом выбегаю в переулок и снова запираю пекарню. Затем я сажусь на свой велосипед и еду за ним.
Может, он едет домой. Или, может, направляется куда–то, и мне нужно увидеть, куда.
Отчаянно желая получить ответы, я доезжаю до конца переулка и выглядываю из–за угла. Вот и его арендованная машина. Он поворачивает направо, как будто едет к дому Мэдока. Или к моему.
Когда он приближается к повороту и вот–вот скроется из виду, я срываюсь с места и еду так быстро, как только могу. Вода хлюпает под шинами, дождь пропитывает волосы, но я встаю и кручу педали быстрее, лишь бы оставаться в поле зрения. Он едет быстрее, проносится мимо поворота к дому Мэдока и моему дому и въезжает в лес.
Деревья нависают с обеих сторон, тьма окружает меня, я оглядываюсь, высматривая ту старую машину с выключенными фарами. И Мэдока, который все еще может искать меня, если Лукас не написал ему, что я дома.
Он продолжает подниматься на холм, исчезая за поворотом, и я стону. Мышцы горят. Электровелосипед был отличной идеей. Почему я отказалась?
Дорога раздваивается, но налево нельзя. Это односторонний выезд на другое шоссе, только для встречного движения. Я сворачиваю направо, продолжая путь, но, достигнув вершины подъема, не вижу его. Ни машин. Ничего на длинном отрезке впереди.
Я оглядываюсь в поисках съездов, затем назад, на случай если он съехал, но его нет.
Куда, черт возьми, он делся? На многие мили вокруг ничего нет.
Но я не могу здесь оставаться и не собираюсь ехать по какой–то темной, пустынной гравийной дороге. Сегодня я стала смелее, но не настолько.
Развернувшись, я направляюсь обратно в город, голова идет кругом. Куда он ехал? Кто был в той машине, которую он узнал? Кто был в той проклятой машине, что следила за мной?
Почему я не сказала ему остаться?
Столько вопросов, но, как обычно, я узнаю ответы последней. Я всегда знаю меньше всех, мне никто не доверяет, когда дело касается веселья. А еще лучше – когда дело касается лидерства.
Есть только одна вещь, которую я хочу больше, чем Лукаса Морроу, – это свободы от него. Свободы от всех, кто меня любит, если честно. От всех, кто думает, что знает меня.
Я оставляю велосипед в переулке за пекарней, снимаю цепочку с замка и направляюсь внутрь. Оказавшись в убежище, я поднимаюсь по винтовой лестнице, надеваю велосипедный замок на ручку и защелку, плотно запирая дверь изнутри.
Одна дверь пройдена, осталось еще две.
Теперь это убежище мое.
Я завидую Фэрроу Келли и Ною Ван дер Бергу. Их молодости. Их близости ко всему, что я люблю.
Беспокойство, как кирка, долбило мой разум, и разговор с Куинн сегодня по телефону только усугубил ситуацию.
Я хочу домой. В Дубай.
Я скучаю по ресторанам. Скучаю по бассейну в моем спортзале. Скучаю по тому, как захожу в свой офис и слышу музыку, которую включила Изобель, потому что она уже два часа как на работе и любит, когда в офисе никого нет до прихода сотрудников утром.
Там мой разум обретает покой.
Но я также с ужасом жду каждой проходящей минуты. Каждой секунды, приближающей меня к вылету. Почему?
Время на телефоне показывает 1:36 ночи.
Вечеринка все еще продолжается. Сидя в своей машине у обочины, зажатой между двумя внедорожниками, я не могу оторвать глаз от пожарной части примерно в тридцати ярдах вниз по улице.
Теперь всем заправляет Хьюго Наварре, и я полагаю, это он пытался мне дозвониться. Это местный номер, который не был у меня сохранен, и, учитывая машину, припаркованную у моего дома пару дней назад, можно смело предположить, что они знают о моем возвращении.
Грин–стрит не всегда была плохой, а Уэстон не всегда был захолустьем. Потускневшая пожарная часть из красного кирпича до сих пор стоит в три этажа, окруженная парковкой, заросшей травой и сорняками, неухоженными деревьями и тихой дорогой, обветшавшей за долгие годы запустения. От прежнего города осталась четверть. Сейчас здесь живет, наверное, две тысячи человек. Здесь нет полиции и почти нет предприятий, обслуживающих население.
Этот фабричный городок через реку от Шелбурн–Фоллз, как мне говорили, когда–то был эклектичным местом, с пешеходными маршрутами, ресторанами и общественными мероприятиями, такими как карнавалы, автомобильные парады и вечера бинго. Всегда немного беднее Шелбурн–Фоллз, но у него был свой характер.
К сожалению, наводнение более двадцати лет назад вызвало массовую эвакуацию, и большинство жителей так и не вернулись. В лесу есть место, полное машин, которые пришлось убрать с улиц, когда их бросили в пробках, потому что никто не мог выбраться, а людям нужно было быстро найти возвышенность.
Многие дома были разрушены, но здания в центре города все еще стоят. Огромные склады, фабрики и все, что построено из кирпича. Тысяча или около того окон, за которыми когда–то кипела жизнь и разворачивались истории, теперь просто открывают вид на комнаты, полные тишины.
Я смотрю на свои кроссовки, те самые, в которых был в спортзале, когда пытался не искать ее взглядом и не ждать ее. Они покрыты свежей землей. Мне не стоило ехать в них в лес сегодня. Они оставят легкоузнаваемые следы.
Надеюсь, что мои отпечатки уже исчезли из–за дождя, как и все другие свидетельства моего посещения могилы. Мне вообще не следовало туда ехать, но мне нужно было взглянуть правде в глаза еще раз перед отъездом.
Такое одинокое место. Темное. И холодное.
Забытое.
Мимо проносятся двигатели. Я насчитываю четыре мотоцикла, с визгом останавливающихся перед пожарной частью. Мой локоть лежит на двери, пока я провожу пальцем по губам, наблюдая, как Фэрроу Келли слезает с байка. Без шлема, кепка козырьком назад. Он распахивает дверь, которую я установил в этом гребаном месте двенадцать лет назад. Трое других следуют за ним.
У Куинн не будет будущего, которого она заслуживает, с кем–то вроде него. Я не хочу, чтобы Грин–стрит вообще касалась ее, и если это значит, что я тоже не могу быть в ее жизни, чтобы гарантировать, что мое прошлое не перекинется на нее, тогда я продолжу жить без них всех.
Даже если кажется, что уезжать на этот раз будет больнее, чем в первый.
Тогда я так отчаянно хотел чего–то своего, что продал свою честность за бесценок.
Тогда я смотрел на это иначе. Молодые и полные энтузиазма, мы видели только, как жизнь становится лучше и лучше. Вспоминая тот первый день, удивительно, насколько недальновидно я предполагал, во что превратится Грин–стрит.
Или как все изменится для меня.
***
Уэстон стал моим делом, как я когда–то был делом Мэдока. У меня были самые лучшие намерения, но в итоге не они стали моим наследием.
Несколько часов спустя я просыпаюсь в своей подростковой кровати в последний раз. Сегодня вечером я буду в самолете.
Проверяю телефон. 9:48 утра.
Я не спал так долго уже много лет, но виню джетлаг. И тот факт, что не ложился почти до пяти. Куинн уже была в пекарне. Я видел маленький огонек, проезжая мимо. После нашего разговора по телефону прошлой ночью я не мог уснуть. Даже когда лег в кровать, я боролся с собой.
Дело было не столько в ее словах, сколько в ее тоне. Игривом. Манящем.
Многообещающем.
Будто перед ней открылся целый мир приключений, и она наконец это осознала. Что бы я отдал за это чувство снова.
Она играла со мной, но, блять, будь я Ноем или Фэрроу…
Куда бы я ее повел?
Я теряюсь в своих мыслях, мечтая о бессмысленной фантазии, где я моложе. Другой человек с другой жизнью, и такая красивая девушка, как она, говорит со мной.
Жар приливает к паху, и я закрываю глаза.
Вылезая из кровати, я хватаю компас с тумбочки и подхожу к окну. Нахожу северо–северо–запад.
Какой была бы моя жизнь, если бы Грин–стрит никогда не появилась? Если бы я никогда не встретил Дрю Ривза и не совершил ошибку, которая в одно мгновение изменила мою жизнь?
Я бы остался.
Впереди лето, теплые дожди, дни у озера, ужины на террасе Мэдока…
У меня все было бы хорошо.
Звонит мой телефон, и я резко поворачиваюсь, готовый к встрече с Хьюго Наварре. Вчера вечером я не ответил на звонок, потому что слишком переживал за Куинн, но мне хотелось с ним поговорить.
Его не волнуют проблемы, из–за которых я уехал. Он волнуется, потому что это здание все еще принадлежит мне. Через некоторое время Лэнс не захотел иметь к этому никакого отношения, поэтому я выкупил его долю. Мне стоило последовать его примеру.
Мне плевать на это здание. Я не хочу иметь ничего общего со всем этим.
Я беру трубку, видя на экране имя агента по недвижимости.
Отвечаю.
– Пол.
– Доброе утро. – Он растягивает последнее слово, как музыкальную ноту. – Хорошие новости. Есть желающие посмотреть дом.
– Уже?
– Сегодня, если возможно, – говорит он.
Быстро. Конечно, это не значит, что поступит предложение, но объявление появилось только вчера. Продажа дома в некоторых случаях может занять годы.
– Вы сможете показать его? – спрашивает он. – Около полудня?
Мне бы очень хотелось знать, кому интересен дом. Может, Куинн?
Она упоминала, что хочет приобрести свое жилье, и у нее, безусловно, есть все поручители для кредита в собственной семье, но мне трудно поверить, что она стала бы их просить.
– Хорошо, – говорю я ему. – Отлично.
Что еще я могу сказать? Это, наверное, даже не Куинн. Если это она, я смогу отговорить ее до того, как она подпишет договор.
– Возможно, сегодня мы получим предложение, – говорит он мне.
– Да. – Было бы идеально уладить это до отлета. – Это отлично.
– До связи.
После того как мы прощаемся, я натягиваю спортивную одежду, прежде чем заняться уборкой в доме. Заправляю кровать, зная, что тот, кто купит дом, получит и ее. Понятия не имею, что еще с ней делать.
Начинаю упаковывать вещи отца в коробки и складывать свою одежду в ручную кладь, доставая белье, которое бросил в сушилку. Убираю ноутбук и зарядки, проверяю, чтобы еда и напитки в холодильнике были выброшены.
Моя старая кепка Cubs лежит на батарее, я поворачиваюсь, чтобы бросить ее в коробку, но останавливаюсь, глядя на нее. Я должен вернуть ей компас, раз кепка у меня, но она и не просила его. Может, она предпочла бы кепку.
Я до сих пор не могу поверить, что она просто носила ее, спустя восемь лет после того, как я ей ее отдал, до тех самых пор, как я увидел ее позавчера в спортзале. Она ведь не знала, что увидит меня. Я сжимаю кепку в руках, и на меня нахлынывают воспоминания о том, как я в последний раз держал ее в руках.
Когда отдавал ее ей…
***
***
Она была мудрой даже тогда. Она знала, что куда бы я ни бежал, я потащу свое дерьмо за собой.
Я кладу кепку Cubs рядом с ключами, чтобы взять с собой на вечеринку сегодня вечером. Я хочу, чтобы она была у нее. Если я не смогу быть рядом, мое сердце будет с ней.
Я мою раковину и протираю стойки, слыша звонок в дверь. Бросаю тряпку и иду к двери.
Курьер FedEx стоит на крыльце.
– Лукас Морроу?
Я киваю.
– Да.
Он протягивает мне телефон со стилусом.
– Распишитесь здесь, пожалуйста.
Я пишу свое имя и обмениваю подпись на посылку, закрывая дверь.
Осматриваю коробку, узнавая Дубайский адрес. Вздыхаю, гадая, какая чрезвычайная ситуация произошла, из–за которой моей помощнице понадобилось отправить посылку экспресс–почтой с другого конца света.
Но когда я разворачиваю папиросную бумагу, внутри не планшет и не документы. Маленькая белая коробочка лежит поверх мягкой белой хлопковой рубашки, и я беру ее, проводя пальцами по ткани.
У меня внутри все падает.
Отложив рубашку, я открываю коробочку поменьше и достаю флакон одеколона.
Я приподнимаю бровь, беря открытку с почерком моей помощницы.
И что она имеет в виду под
Но потом до меня доходит. Мой календарь. Я внес это в телефон. Я снова складываю все в коробку, чтобы убрать подальше от агента по недвижимости и потенциального покупателя.
Но…
Мне ведь нужна чистая рубашка сегодня вечером.
Быстро достаю ее из коробки и вешаю в шкаф, ставя коробку на пол.
Взяв чехол с ноутбуком, я иду к своей машине у обочины, сканируя улицу в поисках того «Трэверса», который видел уже дважды. Я хочу его увидеть. Я хочу знать, кто внутри, и что Мэдок и остальные будут в безопасности, когда я уеду.
Но улица почти пуста. Я сажусь в машину.
Убью время в спортзале, проверю почту и, может, пообедаю, прежде чем вернуться сюда, чтобы принять душ и увидеть Мэдока в последний раз.
Было бы лучше все отменить и уехать сейчас.
Но я знаю, что пойду на вечеринку, и знаю почему, даже если отгоняю эту мысль, прежде чем она успевает закрепиться.
Я просто хочу убедиться, что она получит кепку обратно. Только и всего.
***
Затаив дыхание, я еду к дому Мэдока.
Прокручиваю в голове список.
Фэрроу Келли и Ной Ван дер Берг, вероятно, будут там как друзья семьи. Мне не нужно с ними общаться.
Что, если ее там не будет? Я вдавливаю газ, убеждая себя, что так даже лучше. Я немного боюсь снова смотреть ей в глаза и прощаться.
Но будет хорошо вернуться домой. К соленому морскому воздуху. К специям и прогретой солнцем пустыне. К звукам музыки, льющейся из магазинов, и ощущению моих простыней.
Не в силах остановить образ, я представляю, как Куинн лежит на мне, едва прикрытая тенью от штор, сквозь которые в мою квартиру проникает лунный свет. Простыни стекают по ее ногам, словно вода, когда она прижимается ко мне.
Каково было бы иметь ее там, со мной, полностью мою? Я мог бы. Никто бы и не подумал ничего плохого, если бы я присмотрел за ней, пока она путешествует. И нас бы здесь не было, так что мне не пришлось бы быть начеку. В смысле, почему бы и нет?
Другой образ проносится в голове: она в моей постели, каждую ночь…
Ее стоны доносятся до моих ушей, пах напрягается и ноет, заставляя меня стонать в ответ. Машину заносит, и я дергаю руль под визги шин.
У меня внутри все обрывается.
Какого черта? На лбу выступает пот, я тяжело дышу, пытаясь удержать машину прямо.
Это Куинн.
Куинн!
Дерьмо.
Я подъезжаю к дому Мэдока, быстро торможу и в этот раз оставляю кепку Cubs на пассажирском сиденье. Это мое последнее дело с ней. Позже. Если она появится.
Вместо этого я хватаю бутылку элитного шотландского виски, нераспечатанную, оставшуюся от отца, которую хочу отдать Мэдоку.
Огромная круговая подъездная дорожка пуста в центре – ни фонтана, ни клумбы – только баскетбольное кольцо в дальнем левом углу, где я играл с Мэдоком пару раз. Я любил здесь бывать, и в памяти до сих пор слышу стук мяча и шелест листьев на ветру в ясные осенние дни.
Сейчас пространство забито машинами. Я вижу «Дарк Хорс» Джареда, «Макларен» Джекса, пару рабочих пикапов JT Racing, несколько других, которых не узнаю, и три мотоцикла.
Велосипеда Куинн нет.
Мэдок открывает дверь, как только я тянусь к ручке.
Я улыбаюсь, протягивая бутылку.
– Принес хорошую выпивку. – Захожу внутрь. – Давай сравним.
Он забирает бутылку у меня из рук.
– С удовольствием.
Фэллон предупреждала меня, что он гнал один из худших ирландских виски, какие пробовал ее отец, но Мэдок также позаботился добавить, что ее отец пил его каждый раз, когда приезжал в гости. Я никогда не пробовал ирландский, так что мне интересно. Только надеюсь остаться достаточно трезвым, чтобы сесть сегодня в самолет.
Он закрывает дверь, и мы идем с ним через холл.
– Ты пригласил слишком много людей, да?
– Пф…
Я приподнимаю бровь. Это не ответ. Он знает, что я не люблю быть в центре внимания. Для этого у него есть Кейд, если только этот парень не изменился.
Подходит жена Джареда, Тэйт, за ней Фэллон, Джекс и его жена Джульетта. Я заглядываю за них, замечая террасу, полную людей. Музыка вибрирует в раздвижных стеклянных дверях.
Я обнимаю Тэйт.
– Привет.
Она сжимает меня, затем отстраняется.
– О, от тебя хорошо пахнет.
Я усмехаюсь.
Дилан, которую я мельком видел в лагере пару дней назад, проталкивается вперед и обвивает руками мою шею, быстро обнимая.
– Выглядишь отлично, – говорит она, отстраняясь и оглядывая меня. – Но парни тебя сейчас раскатают. Они хотят играть в футбол. – Она склоняет голову набок. – Ну, Кейд хочет играть в футбол.
Куинн здесь нет. Я чуть не спрашиваю, где она, но это будет выглядеть так, будто это первое, о чем я подумал.
Все выходят на улицу, и я замечаю Лэнса с молодой брюнеткой, а также нескольких местных, которых смутно узнаю, вероятно, они работают на Карутерсов и Трентов. Другие, похоже, студенты, друзья Дилан, Хоука и остальных.
– Во сколько твой рейс? – спрашивает Мэдок.
– Только в одиннадцать.
Мы останавливаемся у бара, и он поворачивается ко мне.
– Жаль, что ты не остаешься.
– У меня встреча в понедельник утром, – говорю я ему, борясь с сожалением в голосе. – Да и ночевать особо негде. Уже есть интерес к дому.
Его брови взлетают вверх, а я оглядываю террасу в поисках подходящего места.
– Быстро, – отвечает он, но я вижу, как его выражение лица меняется. – Это… хорошо, наверное.
– И у тебя всегда есть где остановиться. – Фэллон проходит мимо, ставя поднос с фруктами на садовый столик.
Мэдок наливает нам по паре стопок виски, и мы пробуем каждый сорт, сравнивая шотландский с ирландским. Я выдыхаю, ирландский обжигает сильнее. Но тоже неплох.
Я наливаю себе еще на два пальца, последние из его бутылки, пока он смеется. Победитель.
– Я сейчас вернусь, – говорю я ему с улыбкой.
Подхожу к Лэнсу, делая еще глоток и позволяя алкоголю согреть нервы. Вечерний ветерок доносит запах сирени и травы, и на меня накатывает воспоминание о том, как быстро проходило лето, когда я жил здесь, потому что так ждал каждый день. Все те развлечения на открытом воздухе, которыми все наслаждались – плавание, каноэ, концерты, пикники, мороженое, работа в саду, барбекю, поджаривание зефира и ужины на свежем воздухе.
Но по моей шее пробегает холодок, когда я вспоминаю о северо–северо–западе, где мой страх похоронен в неглубокой могиле в лесу. Я бы больше не любил лето здесь. Не так, как когда–то.
Я подхожу к Лэнсу, выдавливая улыбку, глядя на его спутницу, на пальце которой сверкает кольцо в свете факелов, расставленных на газоне.
– Мари? – Я пожимаю руку его новой жене. – Я Лукас. Приятно познакомиться.
Ее губы расплываются в яркой улыбке, привлекая внимание к веснушкам на носу. У Куинн они бледнее. Интересно, становятся ли они ярче на солнце?
– Мне тоже, – говорит Мари.
Я показываю на ее мужа.
– Он делает тебя счастливой?
– Пока что, – шутит она.
Мой друг фыркает, она корчит ему рожицу, а он обхватывает ее за талию и притягивает для поцелуя. Я улыбаюсь про себя, на мгновение желая, чтобы это была моя жизнь.
Одно маленькое решение. Только это и отличало его от меня. Одно решение проложило нам совершенно разные пути.
Она отходит, пятясь к бассейну и подмигивая мужу.
Мы смотрим, как она садится рядом с подругой и опускает ноги в воду.
– Я рад за тебя, – говорю я ему.
Но он не отвечает, просто смотрит вниз, делает глоток, нахмурившись.
– Ты в порядке?
Его грудь поднимается от глубокого вдоха.
– Мне все время кажется, что вот–вот что–то случится, понимаешь? – Он нервно улыбается мне. – Будто кто–то подкрадется и заберет ее у меня или она просто поумнеет.
Я вижу, как пульсирует вена на его шее, и сжимаю челюсть, чувствуя себя чертовски завистливым. Он не думает, что заслуживает такого везения, но это не так.
– Наверное, это значит, что я, блять, влюблен в нее, да? – Он тихо смеется.
– Приятно иметь жизнь, которую боишься потерять.
Может, мне стоит рассказать ему все. Все, что случилось много лет назад, о чем он никогда не знал, потому что к тому времени он уже ушел из Грин–стрит. Может, тогда он бы знал, как ему повезло, и ценил бы каждый момент.
– Ты сделал несколько правильных выборов, – говорю я ему.
Но его лицо все равно мрачнеет.
– Мне все равно кажется, что если бы я не привел нас всех в то здание в Уэстоне, ты бы до сих пор жил здесь.
– Нет, – говорю я ему, заставляя тон оставаться ровным. – Все пошло к чертям, но не поэтому я уехал.
Почему я просто не скажу ему? Не расскажу кому–нибудь?
Но если я не говорю об этом, я могу притворяться, что не это причина почти каждого моего решения с тех пор.
Его губы дергаются.
– Я знаю, что
Я допиваю остатки в стакане. Нужно сменить тему.
– Ну, мне немного одиноко, – дразню я. – Может, мне остаться? Я могу подобрать твою девушку, когда она наконец тебя бросит.
Он смеется, двигаясь к ней.
– Ну, тогда мне лучше повеселиться с ней, пока можно. – И показывает мне средний палец с улыбкой.
Я смотрю ему вслед, и на долю секунды мне кажется, что нам снова по двадцать два.
Он подходит к ней, проводит рукой по ее волосам, а я ставлю стакан и двигаюсь по террасе, мимо Мэдока.
– Пойду возьму еще одну из твоих бутылок, – говорю я ему. И сворачиваю к боковой стороне дома.
Спускаясь с небольшого холма, я направляюсь ко входу в подвал, но замечаю что–то огромное, красочное и совершенно нелепое далеко на лужайке.
Оно движется, когда люди запрыгивают и выпрыгивают из него, и я щурюсь, пытаясь вспомнить, не чей–то ли это день рождения.
Это батут? Или их восемь, может быть? Он огромный.
Какого черта?
Набор надувных батутов, соединенных вместе, как маленький городок, стоит на траве, и каждый из них в движении, пока дети и подростки прыгают вокруг. Есть длинный, интерактивный, с горкой и скалодромами, а также два замка, пара полос препятствий и батуты с туннелями. Кейд летит с горки кубарем.
И запах пиццы ударяет в нос. Мурашки бегут по рукам.
Медленно я поворачиваюсь и вижу Куинн за стойкой уличной кухни, за ней печь для пиццы. Сердце подпрыгивает в груди.
На ней фартук цвета хаки, завязки купальника обвязаны вокруг шеи.
– Я знаю, о чем ты думаешь, – говорит она, прежде чем я успеваю что–то сказать.
– Да? – спрашиваю я, подыгрывая.
Она кивает.
– Что это за хрень? – цитирует она, кивая подбородком на город из батутов.
Я просто смеюсь, подходя и садясь на табурет у стойки, пока она раскладывает пепперони на пицце.
– Это Мэдок, – объясняю я. – Ты забыла. Я знаю его дольше.
Если дело касается ее брата, никто не бывает слишком взрослым для игрушек.
– Как думаешь, он понимает, что только что придумал совершенно новое значение для выражения «прыгать до упаду», когда его сын приведет туда Дилан? – шутит она.
Я качаю головой, забавляясь. Да, вечеринка будет в самом разгаре еще долго после того, как родители лягут спать. Это точно.
Мэдок рассказал мне всю историю Дилан и Хантера и о том, как он чуть не лишился жизни из–за своего лучшего друга.
Но он умирал со смеху, пока рассказывал мне это. Похоже, я пропустил хорошую драку.
И все же трудно думать о Дилан и Хантере как о достаточно взрослых для любви, когда в прошлый раз, когда я их видел, им было около одиннадцати. Куинн старше. Могу представить, что в окружении пар она умирает от желания найти кого–то своего. Я скольжу взглядом по ее голым плечам, стройной шее…
Зачем я сюда спустился?
Ее волосы собраны в высокий хвост, пряди рассыпаются по лицу, а фартук прикрывает тело в купальнике. Слава богу.
Я заглядываю в прозрачную дверь в подвал и не вижу ни одного человека, который смотрел бы телевизор или играл. Она одна, слышно только отдаленный смех и музыку наверху.
– Ты тут прячешься? – дразню я.
– Да.
Зачем она готовит? На террасе полно еды, и она работала весь день.
Но в голову закрадывается мысль... Она знает, что я люблю ее пиццу. Может, она готовит ее для меня?
Она берет пиццу, поворачивается и ставит ее в духовку. Ее спина, обнаженная, если не считать завязок от купальника и фартука, длинная и стройная, и выглядит такой нежной.
И упругой, и гладкой…
Мое тело откликается, жар поднимается по шее.
На ней красные шорты поверх трусиков от купальника.
Вынув готовую пиццу, она нарезает ее на восемь кусков. Все, кроме грибов. Моя любимая.
Она кладет кусок на пластиковую тарелку и протягивает мне. Живот сразу урчит. Я сегодня почти не ел.
Я беру обжигающе горячий кусок и быстро откусываю. Втягивая воздух, я перемещаю его во рту, чтобы не обжечься, но сыр не отрывается. Он тянется на восемь дюймов от моего рта, а я смеюсь и отщипываю его пальцами.
Я жую, и приправы ощущаются как гребаный праздник на моем языке.
– Черт, – стону я.
Она опирается локтями о стойку, отщипывает кусочек пепперони от одного из остальных семи кусков и отправляет в рот.
– Сыр или соус? – допытывается она.
– Оба.
Она ухмыляется.
– Я начала добавлять щепотку красного перца в соус.
Я откусываю еще, несмотря на то что язык обожжен.
– Не готовь это для тех придурков, ладно? – предупреждаю я. – Не хочу проснуться в Дубае от объявления о твоей свадьбе.
Это покорило бы любого мужчину.
Но она не улыбается шутке, просто мягко смотрит мне в глаза так, что сердце на мгновение замирает.
Я откусываю еще кусок, затем запихиваю в рот еще один.
– Что–то не так? – спрашиваю я.
Она качает головой, жуя.
– Нет.
– Что–то хорошее? – спрашиваю я вместо этого.
– Может быть. – Она поднимается. – Но ты, кажется, в последнее время на стороне моих братьев, так что не знаю, могу ли я тебе доверять.
Она может доверять мне в том, что я желаю ей лучшего.
– Ты не думаешь, что они все равно узнают? – спрашиваю я, теперь заинтригованный.
– Конечно, – шепчет она. – Они узнают после того, как не смогут меня остановить.
Я расправляю плечи. Значит, это она покупает мой дом? В этом секрет? Мне стоит сказать ей не делать этого, просто потому что это трата, которая ей не нужна в ее возрасте, но я молчу. Не сегодня. Она, скорее всего, передумает.
Я смотрю, как она подносит пиво ко рту, и на мгновение замираю, завороженный тем, как ее губы касаются бутылки.
Она пьет. Алкоголь.
Потому что, конечно же, почему бы нет. Ей двадцать один. Она взрослая женщина.
– Рад уехать домой? – вдруг спрашивает она меня.
Я облизываю губы, отвечая отрывистым голосом.
– Ага.
– Собрался?
Я прочищаю горло.
– Выезжаю в аэропорт около половины девятого.
Смотрю на часы. Мои сумки в машине.
Сердце колотится, в животе оседает кирпич.
Она смотрит на меня, и я заставляю себя выдержать ее взгляд.
– У… у тебя там кто–то есть? – тихо заговаривает она. – Кто–то, кто делает тебя счастливым?
Не знаю, кажется ли мне, но она выглядит так, будто затаила дыхание.
– Иногда. – Боль в груди растет. – Тебе не нужно обо мне волноваться.
Снова смотрю на часы, секунды едва проходят. Следующие два часа будут тяжелыми, но рядом с ней они будут еще тяжелее. Мне нужно идти. Поговорить с кем–нибудь еще.
– Пахнет охеренно, – выпаливает глубокий голос, спускаясь с холма от передней части дома.
Я поворачиваю голову и вижу Фэрроу Келли в джинсах без рубашки, с мотоциклетным шлемом в руке.
Не теряя ни секунды, он вторгается в пространство Куинн за стойкой, обхватывает ее за талию и вгрызается в кусок пиццы, которую она держит в руке.
– Фэрроу Келли, – укоряет она его так, будто они, мать его, росли вместе.
– Прекрати, – бормочет он с набитым ртом. – Ты знаешь, как на меня действует «тон училки».
Я щурю глаза, сверля его взглядом, и мне плевать, как это выглядит. Какого черта происходит?
Отпуская ее, он подбирает остатки пиццы – моей пиццы – и складывает всю эту чертовщину пополам, поедая как тако.
Она бросает на него взгляд, но он просто пожимает плечами.
– Ты мне должна, – заявляет он, искоса бросая на меня взгляд. – У меня сегодня куча дел была, а чем я в итоге занимался? Смотрел дома с…
– Забирай пиццу, – рявкает она.
Смотрел дома…
С Куинн? Она ездила с ним в мой дом?
Или… дом моих родителей. Какая разница. Зачем ей брать его?
По спине бегут мурашки, сердце бешено колотится в груди.
– Увидимся, – воркует он, наклоняясь к ней. – Мы так повеселимся.
Он уходит, направляясь к лужайке и батутным городкам, уплетая мою пиццу.
Куинн поднимает на меня глаза, и я открываю рот, чтобы сказать еще какую–нибудь чушь, которую не должен. Нет причин, по которым ей нужно привлекать чью–то мужскую помощь, кроме моей или ее семьи. Почему она доверилась именно Фэрроу Келли?
Но нас прерывают.
– Куинн, пошли! – зовет Дилан.
Куинн на мгновение замирает, наши взгляды встречаются, и я понимаю, что настал мой шанс, но я им не пользуюсь. Она снимает фартук и огибает стойку.
– Увидимся до твоего отъезда, – говорит она мне.
Кажется, я вижу, как дрожит ее подбородок, но из–за огня в груди и тумана в голове, пока я пытаюсь понять, что же все–таки произошло, я ничего не соображаю.
Я словно парализован, пока смотрю, как она уходит с Дилан и какой–то брюнеткой, направляясь к батутным городкам, где только что скрылся Фэрроу Келли.
Ной Ван дер Берг бежит за девушками, их маленькая группа удаляется, будто меня уже нет. Она просто ушла, как будто в детстве не искала меня повсюду.
Она никогда не уходила от меня.
Все мышцы напряжены, челюсть болит от того, что я ее сжимаю.
Я не прав. Я знаю, что не прав. Она счастлива. Рядом с ней люди ее возраста. Это хорошо. Это здорово. Все так, как должно быть.
Я кладу руку на грудь, растирая больное сердце.
Я кладу руку на живот, надеясь, что это успокоит тошноту.
– У меня есть тринадцать минут. – Я иду по лужайке, Дилан и Аро по бокам. – Пицца в печке.
У него еще полно времени, чтобы вернуться на вечеринку и начать прощаться со всеми.
– Полно времени, чтобы заставить его понервничать, – поддразнивает Дилан.
Ной перекидывает себя через край первого батутного городка и исчезает внутри. Мы начинаем подниматься по лестнице из пластиковых ступенек.
– Заставить кого понервничать? – спрашиваю я, все еще поддерживая видимость, что каждое мое решение с тринадцати лет не было принято с мыслью о Лукасе Морроу.
Дилан смотрит на меня сверху вниз.
– Куинн.
– Дилан, – передразниваю я, но резче.
Я хочу, чтобы меня оставили в покое, а моя семья умеет читать язык тела не лучше, чем древнегреческий. Пусть видят сталь в моих глазах. Неужели они настолько глупы, что не могут представить, что я сейчас чувствую? Что я с ужасом жду каждой минуты и что завтра я проснусь без надежды на то, что он когда–нибудь вернётся домой? Что бы она чувствовала, если бы это был Хантер?
Не говоря уже о том, что я все еще зла на них за то, что они держали тайное убежище прямо у меня под носом. Кроме того, что я заперла его, я все еще решаю, стоит ли их сейчас выводить на чистую воду.
Я больше не потерплю вмешательства в мою жизнь, и это касается и Лукаса.
– Это была влюбленность, – заявляю я, преуменьшая значение, пока мы все забираемся на вершину горки. – Когда мне было тринадцать.
– И когда тебе было двенадцать, и одиннадцать, и десять…
– Просто прекрати, – говорю я ей, оглядываясь и на Аро. – И мне не нравится, что вы двое считаете справедливым использовать Ноя или Фэрроу, чтобы заставить его ревновать.
Посылать их в «Астрофизику», ставить на моем пути и не говорить им зачем?
Но Аро возражает сзади:
– Уверяю, они заинтересованы только в том, чтобы ты их использовала.
– Бл… – Я запрокидываю голову, и ругательство застревает у меня в горле.
Мне трудно говорить «блять» при других.
Дилан усмехается, и я чувствую улыбку Аро за спиной.
Мы достигаем вершины и прыгаем вниз, в полосу препятствий.
– Все лучше видится в ретроспективе, – объясняю я.
Мне не нужно быть на двадцать лет старше их, чтобы это знать.
– Лукас изменился. – Я пожимаю плечами. – Он больше не такой дружелюбный. Почти сноб, на самом деле.
Я не признаюсь им, что некоторые вещи стали намного лучше, чем я помню. Как он смотрит на меня, как задерживает взгляд. Его тело, и каким сильным оно стало. Электрический ток, бегущий по венам, когда он рядом.
Другие вещи испортились. Он никогда не вел себя так, будто воспитывает меня, и начинать сейчас уже поздно. Когда я была ребенком, он относился ко мне больше как к взрослой.
Я продолжаю.
– Такое чувство, будто никакой связи, которую я выдумала подростком, никогда не было. Это все было у меня в голове. – Я замечаю, что нахмурилась, и расслабляю лоб. – Он теперь чужой, – говорю я им, надеясь, что звучу убедительно. – И старый.
– И чертовски горячий, – выпаливает Дилан. – Мужчины становятся лучше с возрастом. Ты его нюхала?
Я оглядываюсь и замечаю Хантера, идущего за ней. Хмурящегося.
– Его тело такое, будто его сделали на самой элитной фабрике, – говорит она, совершенно не подозревая, что ее парень прямо за ней.
Он обхватывает рукой ее шею спереди и притягивает к себе спиной.
Запрокидывая голову, она смотрит на него, ее глаза расширяются.
– Ну, я не пыталась…, – заикается она, пока он разворачивает ее и прижимает к стене. – …лапать его. Я просто обняла его, и было трудно не заметить.
– Что не заметить?
Она сжимает губы, потому что вот–вот улыбнется.
– Какое. У него. Сильное. Тело.
Ее голос полон озорства и смеха, и Хантер прикусывает ее нижнюю губу. Я подавляю возмущение, поднимающееся при виде моих племянника и племянницы. Нет, они не кровные родственники – их отцы сводные братья, но к этому все равно нужно привыкнуть. Я выросла, считая всех нас семьей, и меня не было рядом последние двадцать с лишним месяцев, что они вместе, чтобы привыкнуть видеть, как они друг друга терзают.
Она выдыхает, краснея, глядя на него снизу вверх.
– Я забыла, что хотела сказать дальше.
Я оставляю их, взбираясь с Аро по надувной стене–скалодроме. Мы спускаемся по маленькой горке и начинаем пробираться через лабиринт колонн.
– Дилан просто пытается помочь тебе получить то, что ты хочешь, – говорит она сзади. – Она желает добра.
– Я знаю.
Я знаю, что они так думают. Они все желают мне добра.
– Но ты расстроена, что он уезжает, – как ни в чем не бывало говорит Аро.
– Я расстроена, что мои младшие члены семьи, включая тебя, по сути, – я бросаю на нее взгляд, – считают меня жалкой и несчастной, потому что я не влюблена.
– Ты счастлива?
– Дело не в этом! – возмущаюсь я. – Это бестактно!
Я не хотела кричать, но я хочу раз и навсегда поставить их на место. Я не неудачница только потому, что не буду играть в игры, чтобы соблазнить свою детскую влюбленность в его последнюю ночь в городе.
Хотя я и пытаюсь избегать мыслей о том, что бы я делала, если бы он остался. Хотя бы еще на одну ночь.
Мне стоило остаться с моей пиццей у печи. Я просто разозлилась. Не хотела доставлять ему удовольствие быть в центре моего внимания, будто он что–то значит. Когда мы для него явно ничего не значим.
– Ты права, – мягко говорит Аро. – Но такова уж семья, я это понимаю. – она улыбается. – Они – единственные, кому мы позволяем увидеть себя такими, какие мы есть. Но это значит, что и ты видишь их без фильтров, с советами, о которых никогда не просила, с их прекрасной удушающей заботой.
Я закрываю рот, вспоминая, что у нее не было родителей. Не у многих людей они были, и она явно предпочитает свою новую жизнь, полную вмешивающихся родителей и людей, на которых можно положиться. Я не права? Сейчас трудно мыслить ясно.
Я поднимаюсь по следующей лестнице, она следует за мной.
– Если бы ты хотела Лукаса, – осторожно заговаривает она. – Куда бы ты его отвела?
– Аро…
– Давай. – Ее голос звучит игриво. – Я знаю, ты вообще
Я достигаю вершины и смотрю направо, видя его в белой рубашке, которая идеально на нем сидит. Нетрудно представить, что под ней. Он стоит на террасе, но голова повернута к батутному городку.
Я выдыхаю, бормоча:
– К нему, наверное.
– Он продает свой дом.
Верно.
Мысли крутятся, думая о том, как это могло бы произойти.
– В его машине, – тихо говорю я.
Она улыбается.
– Ах, – вздыхает она, глядя так, будто погрузилась в воспоминания. – Я лишила Хоука девственности в машине.
В голове всплывает нежеланная картина: они вдвоем на каком–то тесном заднем сиденье, их кожа блестит от пота, прилипшего к потрескавшейся коже машины.
– Фу… – ворчу я. Это кажется таким неловким, и я даже не про машину. Эта семья слишком откровенна.
Мы спрыгиваем вниз, теряем равновесие и падаем на животы. Я впервые смеюсь.
Она поворачивается на бок, и мы продолжаем покачиваться от движений, которые создают другие на полосе препятствий.
– Тебе нужно свое место, – говорит она. – Может, пора нам помочь тебе с этим.
Слова Хоука пару дней назад проносятся в голове.
Они говорили о своем убежище. Вот что имеет в виду Аро. Место, где я могу развлекаться, как они.
– Может, у меня уже есть место. – Я сажусь, стена, с которой мы только что спрыгнули, качается и дергается, потому что кто–то поднимается с другой стороны. – Сегодня я подала заявку на покупку дома.
Она вскакивает.
– Что?
– Никому не говори. – Я понижаю голос, но не могу сдержать радости на лице. – Я не хочу связываться с братьями, пока не станет слишком поздно отступать.
– Почему ты говоришь мне?
– Потому что, думаю, ты лучше всех умеешь хранить секреты, – объясняю я, – и я слишком взволнована, чтобы молчать.
Она таращится на меня, и мне становится еще приятнее. Я ее удивила. Я никого не удивляю.
Я позвонила Мэйс, та позвонила Фэрроу, который помог мне осмотреть мой собственный дом. У него есть собственное жилье, он знает окрестности, и я доверяю ему, потому что, если он знает что–то, чего не знает правящая элита Шелбурн–Фоллз – мои братья, – это может его позабавить.
Я все еще нервничаю. А вдруг это огромная ошибка? Это съест почти всю мою финансовую подушку в банке, и дом нуждается в ремонте. По крайней мере, ипотека будет невысокой.
Я представляю, как стою у окна в своей новой гостиной, смотрю на улицу в своем новом районе и не могу унять невероятное тепло, разливающееся по груди и рукам.
Мои братья будут так злы.
– Тогда я рада за тебя. – Она встает и помогает мне подняться. – Новое место для вечеринок.
Ах да. Джаред, Мэдок и Джекс вообще не будут волноваться, если они будут в моем доме, потому что Куинн никогда не устраивает вечеринки.
Я замираю, задумавшись. Будут ли у меня гости? Уверена, что да, но не могу сказать, что мысль о попойке с кучей людей, многие из которых младше меня, кажется заманчивой. В голову приходят образы маленьких посиделок, и это могло бы быть приятно. Девичники. Интимные беседы с друзьями. Внезапно по ногам бегут мурашки, идея собственного пространства укрепляется в голове. Мне это нравится. Никаких больше постоянных вопросов.
Я делаю глубокий вдох, такой глубокий, что даже не подозревала, что мои легкие могут вместить столько воздуха. Скоро я смогу готовить на домашней кухне, и рядом не будет никого, кто беспокоится обо мне или, может быть, любит меня слишком сильно, кто давит на меня или задает вопросы, как будто мне все еще пятнадцать. У меня будут пустые комнаты, которые будут принадлежать только мне, и я смогу возвращаться домой, когда захочу, потому что ключ есть только у меня.
Мы продолжаем путь через туннель, и я оглядываюсь в поисках Дилан, но она, должно быть, все еще занята Хантером.
Боясь, что Аро может начать расспрашивать о моей недавней покупке, я ищу, как сменить тему.
– Ты когда–нибудь видела в городе старый черный «Додж»? – спрашиваю я ее.
Я хотела спросить в любом случае, и сейчас самое время получить информацию, пока нас не окружила вся компания.
– Старый? – Она собирает волосы в хвост. – Насколько старый?
– Я плохо разбираюсь в машинах, – бормочу я. – Может, 60–х или 70–х?
Мы выбираемся наружу и проходим через еще больше надувных колонн.
После паузы она наконец спрашивает:
– Почему ты хочешь знать?
– Я бегала на днях вечером, – говорю я ей. – Он…
Я не хочу, чтобы она тоже волновалась.
– Я просто не узнала его, но подумала, что он выглядит знакомо, – говорю я, уклоняясь от ответа. – Вы все знаете всех, у кого есть машины, вот я и подумала спросить.
Она поворачивается, и я не могу понять, поверила она или нет. Аро умная.
– Есть черный «Додж» 72–го года из Уэстона, – наконец говорит она мне. – Учебная машина в школьной автомастерской. Многие на ней ездят.
Учебная машина…
Толпа врывается позади меня, и Аро перепрыгивает через небольшую стену, чтобы уйти с дороги.
Блондинистая голова несется на меня, и дыхание застревает в горле, когда я вижу Лукаса, но это всего лишь Ной.
– Хочешь попрыгать? – спрашивает он, подпрыгивая на месте.
Я мрачнею, но быстро беру себя в руки и собираюсь ответить.
Фэрроу проходит мимо, вмешиваясь:
– Ты просто хочешь увидеть, как подпрыгивают ее сиськи, – говорит он Ною.
– Ты что–то сказал? – ворчит Ной. – Опять?
Я опускаю глаза, чтобы убедиться, что моя грудь полностью прикрыта. До этого момента я не волновалась.
Я начинаю скрещивать руки на груди, внезапно застеснявшись, но снова опускаю их, не желая выглядеть неловко.
Ной, должно быть, заметил мою неуверенность, потому что снимает футболку и протягивает ее мне.
Я смотрю на нее. Потом на него.
Его мягкая улыбка отражается в глазах, на лице нет ни намека на скрытые намерения. Он такой милый, правда?
Я беру футболку, глядя на его загорелую грудь и мощные руки. Дилан говорит, что раньше он часто колол дрова, но я не была уверена, не имела ли она в виду что–то сексуальное.
– Спасибо, – говорю я ему.
Я натягиваю футболку через голову, а он убегает, подхватывая Коди, когда она и Мэйс падают со стены.
Он хватает ее за талию сзади.
– Поймал.
Она оглядывается через плечо, и на ее лице застывает то же безмолвное выражение, устремленное на него, как и на всех, включая меня в магазине весь день.
Он ставит ее на землю, но, как только она отходит, Фэрроу хватает ее за пояс джинсов и рывком притягивает к себе.
– Ты просила его о помощи? – рычит он, глядя на Ноя и прижимаясь губами к ее уху.
Она медленно качает головой, и я хмурюсь, готовая вмешаться.
Она из Уэстона. Как и Фэрроу. Я знаю, они оберегают своих, но…
– Ты хочешь, чтобы он тебя трогал? – спрашивает Фэрроу.
Еще одно качание головой.
Коди стоит как вкопанная, даже не пытаясь вырваться, и хотя я провела несколько минут в компании Фэрроу сегодня, гадая, как он может быть преступником, сейчас это не кажется удивительным. Он быстро меняет лица.
Я тянусь, чтобы оттащить ее от него, но в тот же миг он отпускает ее. Перепрыгивая через стену, он исчезает из виду.
Я понимаю, что дышу коротко и часто, и теперь еще больше рада своему новому дому. Я присмотрю за ней. Не знаю, было ли это из–за Ноя, или Фэрроу намеренно запугивает ее на регулярной основе, но мне это не нравится.
Может, Ной – именно то, что ей нужно.
– Она работает на меня. – Я иду с ним. – Тебе стоит заглянуть к ней.
– Я лучше трахну шишку, чем буду связываться с этим…
Я на мгновение замираю, а потом начинаю смеяться. Думаю, учитывая, что Фэрроу держит на поводке каждого жителя Уэстона, Ной не захочет нарываться на неприятности. Вполне понятно.
Он мягко толкает меня в живот.
– Быстрее.
Затем он перекатывается через стену, кувыркаясь в следующую секцию.
Он мне нравится. С ним легко. Легче, чем с Лукасом.
И Фэрроу тоже. Он более игривый, чем Ной, но я никогда не боялась общаться с ним. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя неловко.
Кроме, конечно, недавнего эпизода с Коди.
Мне нужны люди вокруг, которые не были бы моей семьей. Не то чтобы я не могла положиться на каждого Трента и Карутерса, но ради собственной независимости мне нужно не подвергаться их влиянию во всем.
Фэрроу твердо останется во френдзоне. Он недостаточно серьезен. Я никогда не была бы уверена, нравлюсь ли я ему по–настоящему, или он просто играет.
Ной, однако… Не знаю.
Может быть…
Но… мое сердце не замирает, когда он на меня смотрит. Не так, как с…
Я останавливаюсь, стискивая зубы. Хватит думать о нем! Почему он в каждой второй мысли? Черт.
– Что значит «заперто»? – слышу я злой голос Кейда.
Я поворачиваю голову на его голос.
– Карнавальная Башня! – слышу я, как цедит Хоук. – Я только что оттуда, и она, блять, заперта.
Я останавливаюсь и подхожу к импровизированному окну, отделенному от внешнего мира сеткой. Прижимаюсь к стене рядом с окном и слышу, как они идут по траве.
– Я не понимаю, – говорит Дилан.
– Чего тут не понимать? – у Хоука перехватывает дыхание. – Я не могу войти. Куинн предупредила меня о ремонте, который она планирует, поэтому я пошел забрать кое–что необходимое, и там было заперто!
Я закусываю губу, сдерживая смех.
– Ты пробовал через крышу? – вмешивается Хантер.
– О, да, – насмешливо говорит Хоук. – Надо было так и сделать. Совсем забыл. – Затем рявкает: – Да, я пробовал через крышу! И через «Ривертаун» тоже. Телефоны там, а я еще не закончил собирать данные с того, что оставили в магазине Куинн!
Я выпрямляюсь. Телефон, оставленный в моем магазине? Я сжимаю челюсть. Хоук забрал тот телефон из бюро находок?
Что, черт возьми, происходит? Мои легкие сжимаются от боли. Какого хрена?
Какие еще телефоны? Какие данные? Что, черт возьми, они творят?
– Это Манас или Дикон, – говорит Дилан. – Должно быть, они. Один из них оставил ей телефон, так же как они продолжают оставлять нам телефоны, чтобы мы знали, что они рядом.
– По крайней мере, один из них, – добавляет Хантер.
Манас и Дикон… Они опасны?
– Почему они заперли бы нас сейчас, спустя годы? – спрашивает Аро.
– Потому что они сами сейчас ей пользуются? – предполагает Хантер.
Кто–то еще выдыхает:
– Блять.
Манас и Дикон. Два человека, которых они знают и которые оставляют им телефоны. Зачем? Телефоны, похожие на тот, что оставили в моем магазине? Старые?
Не эти двое заперли Башню, но кто–то оставил телефон в моем магазине. Тот мужчина на днях вечером. В костюме, который засиделся допоздна и не разговаривал.
Он оставил его, чтобы я нашла. У него есть доступ в убежище? У меня дрожит подбородок.
– Пора ей рассказать, – говорит Кейд.
– Манас не причинит ей вреда.
– А если это Дикон? – возражает он.
– Это не совпадение, что они оставляют еще один телефон и запирают Башню сразу после того, как она вернулась домой, – заявляет Хоук.
У меня в голове все перемешалось. Неужели эти люди следили за мной?
Дилан шепчет:
– Она похожа на Уинслет.
Боже мой. Я не знаю, что и думать. Все происходит слишком быстро.
– И она только что спрашивала меня о черном «Додже» 72–го, – говорит им Аро.
Я опускаю голову и снова прислоняюсь к стене. Из глаз текут слезы. Они все ведут этот разговор обо мне без меня. Как будто эта тайная жизнь, которой они все жили, и не включали в нее меня. Почему?
Чертовы парочки.
– Он преследовал ее на днях вечером, – продолжает Аро. – У кого он сейчас?
– Понятия не имею, – говорит ей Хантер. – Я не видел его около года. Спрошу у Фэрроу.
– Осторожно.
– Надо было рассказать ей давным–давно, – упрекает Дилан. – Она часто бывает там одна. Это никогда не было на сто процентов безопасно.
– Мы не были уверены, что они пробираются в Башню, – спорит Хоук.
Но Кейд рявкает.
– Чушь собачья!
Мои мысли лихорадочно мечутся от всей этой новой информации. Двое мужчин, которых они, кажется, знают, но боятся, пробираются в убежище и оставляют для них подсказки. Зачем? Для той истории, которую они собирают по кусочкам на стене внутри? Как они могли быть такими глупыми? Подвергать опасности себя и меня, сами того не подозревая. Я как будто… Как будто я их отец, которому они не доверяли, потому что не знали, как он отреагирует.
Черт возьми, я бы среагировала. И так я и сделала. Они больше туда не попадут.
Хоук понижает голос.
– Это Ночная Поездка.
– Что? – спрашивает Аро.
– Аро сказала, что она спрашивала о черном «Додже», – указывает он. – Карнавальная Башня, Неделя Соперничества и Ночная Поездка. Следующая глава.
Что это значит?
Я стою там, слушая дальше, но ничего не слышу. Выглядываю в окно: они ушли.
Я натыкаюсь на другой батутный городок, блуждая и теряясь в мыслях. Как долго все это продолжается? Хоук отговорил меня убирать зеркало много лет назад, еще до того, как я уехала в колледж. Я даже не могу перечислить все причины, по которым злюсь. И кто такие Манас и Дикон? Я вернусь в Башню позже, посмотрю, смогу ли разобраться в тайне, которую они по кусочкам собрали на стене.
Двое незнакомцев меня беспокоят, но если моя собственная семья не предупредила меня… И кто такая Уинслет? Фотография девушки всплывает в памяти.
Она была красивой. Где она сейчас?
В Башне творится что–то странное, туда приходят и уходят незнакомцы, а мои племянники и племянница думают, что я ничего не знаю.
Я стою там, покачиваясь от прыжков, и…
Я слегка улыбаюсь.
Что мне делать?
Проходят минуты, ЭйДжей и Джеймс проносятся мимо, и мы продолжаем прыгать.
Я смеюсь, потею и отпускаю ситуацию, предвкушая новые ночи в своем новом доме, и на секунду перестаю считать минуты.
Я падаю в оранжевом туннеле, волосы закрывают мне лицо, футболка Ноя прилипла к коже.
Но почему–то я не вскакиваю и не вылетаю из батутного городка. Мечтательные образы моей – надеюсь – новой спальни с протекающей крышей и сырым, необработанным полом заполняют мысли.
Да.
Вот куда бы я его отвела. На пол в моей новой спальне.
– Куинн?
И я открываю глаза.
Но затем он зовет снова, прямо за спиной.
– Куинн?
Я стою на траве у входа в надувной туннель и жду, когда она ответит.
Она лежит там, в полумраке. Она спит?
– Куинн? – снова зову я.
– Я здесь.
Чувство дежавю накрывает меня. Вспоминаю лагерь «Блэкхок» много лет назад. Последний раз, когда она пряталась. Я слушал, как все звали ее тогда, все время зная, где она. Я даже не слышал ее там. Я просто знал, как работает ее голова. Куинн играет только тогда, когда знает, что может выиграть. Поэтому она редко играет.
Я забыл о том дне. О том, как она увидела мою татуировку и как я поспешил ее прикрыть. Помню, как в тот момент меня раздражало ее молчание. Но благодаря этому она стала лучше слушать. Она была наблюдательнее. Я знал, что она редко что–то упускает из виду, и запаниковал, что она может кому–нибудь рассказать, но мне было неловко просить ее хранить секрет.
Но она никому не рассказала. Насколько я знаю. Мэдок никогда об этом не спрашивал.
Когда она не двигается, я спрашиваю:
– Ты можешь выйти?
– Заходи.
Я смеюсь и залезаю внутрь. Когда я подхожу к ней, она садится и прислоняется спиной к стене туннеля.
– Я достал пиццу, – говорю я ей, – но Джаред и Мэдок уже едят ее.
Она усмехается.
– Спасибо.
Мне не удалось урвать еще кусочек, к сожалению. Меня так и подмывает провезти в багаже баночку ее соуса.
– Я хотел кое–что отдать тебе перед отъездом.
Я сажусь напротив нее, сердце колотится так, что кажется, будто оно вот–вот выпрыгнет из груди. Который час?
Я вдыхаю немного воздуха, не в силах сделать полный вдох. Достаю кепку Cubs из заднего кармана и протягиваю ей. Я ходил к машине за ней и не знаю, почему не подождал до самого отъезда, но…
Она смотрит на нее, выражение лица нечитаемое.
Но тут нас прерывает голос.
– Куинн, не намочи мою футболку!
Она поднимает глаза, обращаясь к кому–то за пределами туннеля.
– Поздно!
Я замечаю темно–зеленую футболку, которую она надела поверх купальника и которую я до сих пор не видел.
Футболка Ноя? По ткани разбрызганы капли воды.
Я сжимаю челюсть. Они быстро стали лучшими друзьями, да?
Я протягиваю ей кепку.
– Ее дом здесь, – говорю я ей.
Ее лицо смягчается, когда она берет ее.
– Ты имеешь в виду, я могу оставить ее до твоего следующего возвращения?
– Она твоя, – говорю я ей.
Она не смотрит на меня, просто проводит пальцами по красной букве «С» на передней части кепки. Она была у нее долгое время. Я и не надеялся, что она снова окажется у меня.
Но она возвращает ее мне.
– Правда, все в порядке. – Она кладет ее мне на колени. – Я бы предпочла, чтобы эта часть твоего отца была с тобой. К тому же, ты прав. Мне все равно полагается носить сетку для волос.
Она улыбается с тем же расслабленным видом, будто уже попрощалась.
Я сжимаю в кулаке козырек кепки – частичку себя, которая ей больше не нужна. Которую она не хочет видеть в зеркале. Я ищу в ее глазах хоть малейший намек на слабость – брешь в ее броне. Неужели ей так легко это дается? Как будто я тоже исчезаю из ее прошлого.
Но чего я на самом деле от нее хочу? Если бы она выглядела грустной – заплакала, – что бы я сделал? В прошлый раз, когда я уходил, она была расстроена. Но, похоже, сейчас все по–другому.
Я смотрю на футболку, которая на ней надета, и у меня щиплет глаза. Теперь у нее есть отвлечения.
– Сними его футболку, – говорю я сквозь зубы.
Я сжимаю кепку в руке, чувствуя, как она замирает.
– Прости? – спрашивает она.
Я поднимаю глаза, заставляя резкость в голосе немного смягчиться.
– Пока твои братья не увидели. – Я прохожу мимо нее, вылезая из туннеля. – Это взбесит Джареда в мою последнюю ночь здесь, а ты знаешь, он как пуля. Раз выстрелил – не вернешь.
Надеюсь, я звучал убедительно. Злить Куинн – последнее, чего я хочу в этот момент, но я не смог сдержаться.
Она следует за мной, и я медленно пробираюсь через полосу препятствий и поднимаюсь на следующую стену, спрыгивая, а не скатываясь с другой стороны.
Она съезжает вниз, все еще в футболке.
Я встречаюсь с ней взглядом.
Она смотрит на меня, выпрямив спину, и не моргает, пока наконец не стягивает футболку через голову, обнажая свое тело в откровенном бикини. Ее слегка влажные волосы рассыпаются по плечам. Волосы прикрывают ее грудь, привлекая внимание к изгибу локона, ниспадающего на ее упругую кожу.
В животе разливается жар, тело приходит в движение, и мне кажется, что она сжимает мой воротник и притягивает меня к себе. Мои пальцы ноют от желания. Если бы... если бы она была любой другой женщиной. Боже, любую другую женщину я бы загнал в угол и поцеловал.
Черт возьми. Она точно знает, что делает.
Незнакомые дети пробегают мимо, высоко прыгая и падая повсюду. Куинн хватает меня за руку, чтобы удержаться, и я резко вдыхаю, мгновенно обхватывая пальцами ее руку. Я почти закрываю глаза, по руке пробегает дрожь.
Боже, возьми себя в руки. Этого не может случиться.
Она выпрямляется, но я не отпускаю ее, и мы оба прислоняемся к стене.
– Это пройдет, – смеется она, теперь уже обеими руками держа меня за руку. Я беру у нее футболку Ноя и вешаю ее на свой карман.
Дети прыгают снова и снова, дом под нами раскачивается, и я упираюсь рукой рядом с ее головой, чтобы удержаться.
Она тихо смеется.
Я смотрю на нее сверху вниз и пытаюсь не обращать внимания на то, как близко она ко мне. К полуночи я уеду. Назад, туда, где я твердо стою на ногах. Туда, где мое место. Что она будет делать завтра?
Или завтра вечером? Этот момент, прямо сейчас, скоро исчезнет. Через час. Через десять минут. И еще через тридцать секунд меня не будет здесь с ней. Так близко, чувствуя ее запах и касаясь ее там, где никто не видит. Я отворачиваю голову, чтобы она не видела, как я едва дышу.
– Почему они тебе нравятся? – спрашиваю я, пытаясь удержать ее при себе как можно дольше.
Мой голос едва слышен, но я не хочу звучать так, будто раскрываю секрет.
Она выглядит задумчивой, затем слегка пожимает плечами.
– Может, было бы приятно иметь человека, с которым можно поговорить, в конце концов.
– У тебя есть семья.
– Это не одно и то же. Они ведь не могут со мной по–настоящему разговаривать, правда? – настаивает она. – Хочу ли я на самом деле знать, чем мои члены семьи занимаются за закрытыми дверьми?
Мимо проносится еще больше детей, прыгая и падая.
– Если я буду делиться, они тоже будут, а меня, честное слово, не интересует мысленный образ Хантера, ныряющего с головой под простыни Дилан. – Она одаривает меня легкой улыбкой. – Но это значит, что и я не могу рассказывать им личные вещи.
Я щурюсь. Например, о ком–то под ее простынями?
Она отводит взгляд.
– Мне нужно с кем–то поговорить.
Мы качаемся, словно на лодке, и я открываю рот, чтобы что–то сказать, но не знаю, что. Если бы это было десять лет назад, я бы сказал ей, что она может поговорить со мной. Раньше она могла.
И я бы сказал ей, что она может дружить с кем захочет. Я не хочу, чтобы она чувствовала себя одинокой.
Но сейчас все иначе. Неужели я действительно так боюсь, что ее обидит какой–то парень? Честно говоря, это, наверное, лучшее, что может случиться с каждым. Она, вероятно, поплачет из–за троих или четверых, прежде чем найдет того, кто ей предназначен.
Брызги воды попадают в нас, и мы с Куинн резко поднимаем глаза, видя дочь Мэдока и сына Джареда, стреляющих из водяных пистолетов.
– Шалунишки! – поддразнивает их Куинн.
Одиннадцатилетки хихикают и кубарем скатываются с горки, ЭйДжей несется прямо на нас.
Куинн врезается в меня, взвизгивая, и мы падаем на пол. Я пытаюсь ее удержать, но она упирается коленом мне в пах, и по телу разливается жидкий огонь. Я ахаю и зажмуриваюсь от ощущения, будто пятнадцать гребаных иголок пронзают мои яйца, посылая разряд молнии по бедрам и животу.
Я кряхчу, начиная рефлекторно сворачиваться в клубок.
– О, черт. – Я пытаюсь не заплакать, вместо этого издавая болезненный смешок.
Она ахает и отталкивается.
– О Боже. – Она смотрит на меня в ужасе. – Ты в порядке? Я…
– Да, ты немного задела меня, – цежу я сквозь зубы, пытаясь дышать. – Бля.
Я не знаю, куда делись дети, но их нет, и я просто пытаюсь лежать неподвижно, пока боль не становится более невыносимой, прежде чем окончательно пройти.
Тело Куинн дрожит на мне, и я приоткрываю один глаз. В ее глазах поблескивает смех, губы зажаты между зубами.
– Ты смеешься? – выпаливаю я.
– Я не хотела. – Она морщится. – Я могу что–нибудь сделать?
Я осознаю, что обнимаю ее, моя ладонь на изгибе ее талии. Я слегка двигаю пальцами, от прикосновения к ее коже кончики моих пальцев начинают вибрировать.
– Да, слезь с меня, – шучу я, убирая руку. – Чтобы я мог убраться отсюда, пока ты меня не убила.
Но когда я поднимаюсь и протягиваю ей руку, ее улыбка меркнет, а на лице появляется растерянность. Я не имел в виду «убраться» из страны. Только из батутного городка.
Наконец она берет мою руку, и я поднимаю ее.
Я смотрю на нее сверху вниз, легко теряясь в ее карих глазах. В глазах, которые видели меня мальчишкой и рассчитывали на меня, когда я стал мужчиной, доверяли мне и смотрели сквозь меня, как и сейчас. Ее взгляд притягивал меня, в нем было столько вопросов, доброты и легкости.
– Ты можешь найти кого–то получше, знаешь? – говорю я, продолжая наш разговор о Ное и Фэрроу. – Ты не из тех девушек, которые встречаются с такими парнями. По крайней мере, я никогда так не думал.
Ее лицо искажается, в глазах появляется боль, но я не пытаюсь извиниться. Это было глупо, но я хотел задеть ее чувства. Я забыл, каким человеком был в ее глазах, и надеюсь, что так же быстро забуду об этом снова.
Прежде чем она успевает отойти, нас окружают. Появляется Кейд с рюкзаком, а также Хоук, его девушка, Хантер, Дилан и Фэрроу.
– Хорошее местечко для пряток. – Кейд смотрит на нас с Куинн, роясь в рюкзаке. – Давайте выпьем.
Который час?
Он начинает швырять в меня какие–то розовые тюбики, которые, как я понимаю, являются шотами.
Дилан ловит один.
– Дааа.
Я смотрю на часы.
Мне стоит просто уйти сейчас. К черту.
– Хочешь один, босс? – слышу я чей–то голос и поднимаю глаза, видя Фэрроу, протягивающего мне тюбик.
Блеск в его глазах встречает гнев в моих, и я оглядываюсь – никто особо не замечает. Или не придает значения его выбору слов.
Когда я не отвечаю, он убирает шот с легкой улыбкой, все открывают свои и поднимают тост.
– За то, чтобы не ходить в школу и не читать книги, – объявляет Кейд.
– О, ты любишь книги, – огрызается Хантер.
– Отвали, – ворчит его близнец. – Ты же знаешь, я едва умею читать.
Все смеются, но я смотрю, как Куинн опрокидывает свой шот и достает еще один из рюкзака Кейда. Она единственная достаточно взрослая, чтобы пить, кроме меня, но я слежу за ней внимательнее всех. Она напьется через пятнадцать минут.
– За Фоллзтаун и озеро, – вступает Дилан.
За ней Фэрроу:
– И за веселое лето!
– Ой–ой–ой! – воют Кейд и Хоук, все высоко поднимают напитки и затем глотают.
И когда Хоук и его девушка опрокидывают свои, вытягивая шеи, я вижу их. Татуировки, точно такие же, как у Фэрроу.
У меня внутри все обрывается, чернила на моей спине, которые Куинн заметила много лет назад, внезапно начинают гореть.
Они тоже с Грин–стрит? Какого черта происходит?
Куинн бросает второй пустой тюбик обратно в рюкзак Кейда и уходит, перепрыгивая через низкую стену. Мне стоит поговорить с Хоуком.
Я раздумываю мгновение, но затем следую за ней через стену и еще одну, спускаясь по маленькой горке. Она выходит на траву, находит свои шлепанцы и идет через лужайку обратно к террасе.
Я цепляюсь ногами, устремляясь за ней и бросая футболку Ною, когда прохожу мимо. Вижу, как он смотрит на меня, но я не останавливаюсь.
Как глубоко Уэстон проник в Шелбурн–Фоллз? Хоук бы не занимался ничем незаконным, правда? Джекс воспитал его лучше, и у этих детей есть выбор.
Блять.
Все едят, пьют и смеются, разбившись на маленькие группки у бассейна, пока из динамиков льется музыка. Я направляюсь прямо к Куинн, но тут возникает Джаред, обнимающий ее за плечи и притягивающий к себе.
Я замираю.
Мне стоит извиниться. Я хочу оставить ей хотя бы одно хорошее воспоминание обо мне.
Я не вижу лица Джареда, но он говорит с ней, держа в руке сложенный кусок ее пиццы. Она кивает, и они выглядят счастливыми.
Стискивая зубы, я поворачиваюсь.
Но передо мной стоит Мэдок и лучезарно мне улыбается.
– Как раз вовремя. – Он обнимает меня за плечо и разворачивает обратно к толпе. – Прошу вашего внимания!
– Я знаю, что большинство из вас постарались быть здесь, – объявляет он, с напитком в руке, – потому что у меня всегда открытый бар, но есть и более глубокая причина.
– Мэдок… – умоляю я его остановиться.
Музыка замолкает, и краем глаза я вижу, как Куинн и Джаред поворачиваются к нам.
– Когда мне было шестнадцать, – рассказывает всем Мэдок, отпуская меня и обращаясь к гостям. – Я встретил парнишку, которому, предположительно, нужно было сильное, уравновешенное, позитивное и благонравное мужское влияние.
Вокруг бассейна раздаются смешки и фырканья.
– Но вместо этого он получил меня, – шутит он, бросая на меня взгляд. – Я пытался быть ему старшим братом, показывать пример, давать советы и учить его жизни, но чем больше времени я с ним проводил, тем большее влияние на меня оказывал
– Вперед, «White Sox»! – кричит кто–то.
Другие хлопают и радуются.
Но я не могу разжать челюсть, глаза всех присутствующих ощущаются как лава на моей коже.
Я так нервничал, когда впервые встретил Мэдока, но зря. Он был профи. Мне потребовалось всего четыре минуты, чтобы привязаться к нему.
– Предполагалось, что это он во мне нуждался, – говорит Мэдок хриплым голосом. – Но правда в том, что у меня самого было разбито сердце, когда я встретил его. Я потерял очень важного человека в своей жизни.
Я поднимаю глаза и нахожу его жену на другой стороне бассейна. Она слабо улыбается сквозь дрожащий подбородок и слезы на глазах.
Годы спустя я узнал, что, пока я терял отца, Мэдок был подростком, терявшим девушку, которую любил. В день нашей встречи он тоже страдал, хоть и не показывал виду.
– И я вел себя как мудак из–за этого, – объясняет он гостям. – Этот восьмилетний ребенок напомнил мне, каким я был, когда был счастлив, и я больше не хотел оставаться бесчувственным. Я хотел, чтобы он был счастлив вместо всего этого. – Мэдок оглядывает толпу, все замолкают и слушают. – Мой отец однажды сказал мне, что если ты хороший отец, то твои надежды и мечты передаются детям с самого их рождения. Они на первом месте.
Отец Мэдока также и отец Куинн, и ему следовало знать. Он не был внимательным отцом для своего сына. Но он научился.
– Так что я стал болеть за гребаных «Cubs», – продолжает Мэдок, и на лицах у бассейна появляются улыбки. – И подписался на журнал MAD. И собирал модели самолетов, и ел хот–доги три раза в неделю, потому что они были его любимыми, и я был благодарен за каждую секунду… – Он встречается со мной глазами. – Потому что, думаю, все это было нужно мне больше, чем тебе.
Мои глаза жжет, и я знаю, он это видит. Я моргаю, опуская взгляд, и почти задыхаюсь. Они не знают меня. Не по–настоящему. Он бы не говорил всего этого, если бы знал.
– Я ожил, когда встретил тебя, – шепчет он так, что слышу только я.
Я качаю головой.
– Я тебе не отец, – говорит он, – но я считаю тебя своим сыном.
У меня перехватывает дыхание, и я едва сдерживаюсь.
Когда он заканчивает, я слышу улыбку в его голосе.
– И я надеюсь, что ты не будешь так долго отсутствовать перед следующим возвращением.
Он притягивает меня к себе, и я не могу удержаться, чтобы не обнять его в ответ и не прижать к себе. В последний раз.
Вокруг бассейна раздаются аплодисменты, и Мэдок наконец отстраняется, все теперь смотрят на меня.
Я должен что–то сказать. Я знаю, что это мое место, и не могу больше убеждать себя, что у меня нет здесь дома, потому что история этой семьи это опровергает. Мать Джареда взяла к себе Джекса, когда он был подростком. Джекс и его жена, в свою очередь, взяли к себе девушку своего сына и ее братьев и сестер. Эта семья находит место для всех.
Но я не могу здесь оставаться. Если я не уеду, Мэдока могут впутать в то, что я натворил. Мне нужно уходить.
Я прочищаю горло.
– Я… – Я смеюсь. – Вообще–то, я просил хот–доги, потому что думал, что они нравятся тебе, – объявляю я. – Ну, ты же ел их три раза в неделю, так что…
Все разражаются смехом, Мэдок качает головой, глядя на меня.
Нужно было сказать больше человеку, который так много мне дал. Его жене, которая была для меня старшей сестрой, второй матерью, наставником и другом.
Людям, которые подарили мне общество и семью, готовые прийти на помощь в любой момент. В
Я встречаюсь глазами с Куинн.
– Я буду по вам всем скучать, – говорю я им.
Куинн хмурится, и я вижу, что она пытается сдержать слезы, а у меня в горле встает ком. Но потом она опускает глаза, смотрит на свой напиток, и я жду, но она больше не смотрит на меня.
Мне больше нечего сказать.
Во внутреннем дворике становится тихо, и я чувствую себя полным ничтожеством, но вот и все. Все кончено.
Улыбка Мэдока слегка гаснет, но он быстро приходит в себя, подходя для еще одного объятия.
Я игнорирую взгляды всех, кто ожидал большего. Они не понимают, потому что не могут. Все так, как есть.
Кроме Фэрроу Келли. Я ловлю его взгляд, когда он стоит как вкопанный, смотрит на меня и понимает, что, наверное, он единственный здесь знает, почему мне лучше уехать.
Ко мне подходят другие: Фэллон, Джульетта, Тэйт, Джекс и Джаред, некоторые обнимают меня в последний раз, другие пожимают руку. Я благодарю их за то, что пришли.
Когда я наконец поднимаю голову, Куинн нет.
Сердце замирает, я незаметно оглядываю территорию у бассейна и лужайку. Она не могла уйти…
– Я сейчас вернусь, – говорю я Мэдоку.
Я снова иду вокруг дома, к террасе нижнего уровня, но ее там нет. Проскальзываю в подвал, взлетаю по ступенькам, захожу на кухню и направляюсь к входной двери. Как только открываю ее, вижу ее, идущую через подъездную дорожку, натягивающую белую рубашку поверх топа от бикини.
– Куинн? – окликаю я.
Какого черта? Она проходит мимо машин, будто уходит.
Она поворачивается, ее рубашка все еще расстегнута.
– Ты куда? – спрашиваю я.
– Домой. – Она не смотрит на меня. – Это просто короткая прогулка.
Она поворачивается и продолжает путь к концу подъездной дорожки и тихой улице за ней.
Я срываюсь с места.
– Подожди.
Она останавливается, и я вижу, как она выдыхает, прежде чем развернуться.
Я делаю шаг к ней, снова достаю кепку из заднего кармана. Я начинаю протягивать ее, но она усмехается. Горько.
– Я не хочу ее.
Она смотрит на меня исподлобья, сжав кулаки.
И я вижу момент, когда занавес в ее сердце закрывается. Ни напряженной челюсти, ни мягкости в глазах, ни гнева, ни дрожащего подбородка…
Только решительный конец.
– Ты спрашивал, злюсь ли я на тебя, – говорит она.
Я спрашивал? А, да. Несколько дней назад. В ее магазине.
– Да, – отвечает она. – Я злюсь на тебя.
Я сглатываю сквозь боль в горле. Я не хочу этого слышать.
Она подходит ближе.
– Со временем я начала понимать, что ты не просто уехал все те годы назад. – Она смотрит на меня в упор. – Ты сбежал.
Я медленно вдыхаю и выдыхаю через нос, укрепляя свою позицию.
– Я вспомнила мелочи, которые тогда казались ничего не значащими, – говорит она мне. – Как ты становился тише в последние месяцы. Как ты стоял в углу, засунув руки в карманы, будто не мог дождаться, чтобы убраться от нас.
Головная боль распространяется по правой стороне черепа, и я поворачиваю шею, хрустя ею.
– Как телефонные звонки, казалось, раздражали тебя, и как ты похудел.
– Куинн, хватит…
Но она продолжает.
– Когда я стала старше, я все это вспомнила, но особо не переживала, потому что с тех пор прошло много лет, и я слышала, что у тебя все хорошо в Дубае. Говорили, ты очень успешен.
Она понижает голос, в ее глазах стоят слезы.
– Мэдок только что сказал тебе, как сильно он тебя любит. – На ее лице читается боль. – Как много ты для него значишь. А ты не смог придумать ничего получше, зная, что больше никогда его не увидишь?
Я моргаю, сбиваясь с мысли. Мэдоку не нужно ничего говорить. Он знает, что я его люблю.
Но она просто качает головой.
– Я думала, мне будет радостно видеть тебя дома, но даже сейчас…
Я почти делаю шаг ближе. Я хочу обнять ее.
– Даже сейчас, – продолжает она, – такое чувство, будто мы ничего для тебя не значим, когда ты значил для нас так много.
– Куинн…
Но она останавливает меня.
– В каждой комнате, где тебя не было последние восемь лет, была дыра, и я сыта этим по горло, – рычит она сквозь слезы. – Ты мне больше не семья.
Рядом заводится мотоцикл, и у меня щиплет глаза. Она меня ненавидит.
Я делаю шаг к ней.
– Куинн…
Но она протягивает руку.
– Мой компас, – требует она.
Я открываю рот, затем закрываю, чувствуя его тяжесть в кармане брюк у бедра.
– Я оставил его в Дубае.
– Ты помнишь, где именно в Дубае ты его оставил? – выплевывает она, будто он не дорог мне и я не знаю, где он находится каждую секунду. – Может, валяется где–то на дне ящика?
Я расправляю плечи.
– Где–то.
Она делает глубокий вдох и отступает, опуская руку.
– Фэрроу? – зовет она.
Я поворачиваю голову и вижу его, сидящего на мотоцикле по другую сторону подъездной дорожки, пока она идет к нему.
Не знаю, что она ему говорит, но она запрыгивает на заднее сиденье, и он протягивает ей свой шлем. Они вылетают с дорожки, ее руки крепко обхватывают его, рубашка развевается за спиной.
Я опускаю голову.
Слышу звонок телефона, будто из другой комнаты. Рассеянно хлопаю по карману, доставая его. Отвечаю:
– Хей?
– Привет! – отвечает риелтор. – Извините, что звоню так поздно, но я хотел застать вас до вылета.
Мой самолет. Который час?
– У нас есть предложение. – Его веселый голос режет ухо. – К сожалению, не очень хорошее, но зато за наличные.
Я смотрю в конец подъездной дорожки, где только что исчезла Куинн.
– Кто?
– Они хотят остаться анонимными.
Точно. Она не хочет больше слышать мое навязчивое мнение, без сомнения.
– Они предлагают…
– Просто отдайте его им, – говорю я.
– Простите?
Я слышу, как дверь за мной закрывается, и поворачиваюсь, видя, как Ной Ван дер Берг натягивает футболку обратно и достает ключи.
– Мне плевать, какое предложение, – говорю я Девни. – Пусть она его получает.
Ной садится на мотоцикл, ставя телефон в держатель.
– Х–хорошо, – заикается Девни. – Я позвоню им и отправлю документы вашей матери по электронной почте.
Я вешаю трубку, даже не попрощавшись, и снова и снова провожу пальцами по волосам. Мне станет легче, когда я вернусь домой. В мой настоящий дом, в мой офис, в мой привычный ритм.
Далеко–далеко от Куинн, ее вопросов, ее любопытных глаз и ее запаха. Я сжимаю кулаки.
– Нужно выпить? – спрашивает парень.
Я выдыхаю, как воздух, выходящий из проколотой шины. Он прочитал мои мысли.
– Джекс еще открыт на Каунти–роуд–5?
Не знаю, что, черт возьми, я делаю и серьезно ли я, но слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить.
– Та забегаловка сразу за лагерем «Блэкхок»? – спрашивает он. – Пока да.
Нахрен это. У меня есть время.
Я лезу в карман за ключами и направляюсь к машине.
– Я поведу.
Я не смотрю, следует ли он за мной. Могу выпить и один. Забираюсь в арендованную машину и завожу двигатель, прежде чем вижу, как он подходит и открывает пассажирскую дверь.
Он садится рядом, пока я пристегиваюсь.
– Ты меня не убьешь? – спрашивает он.
Я смеюсь. Искренне смеюсь, и это чертовски приятно.
Включаю передачу.
– Я выезжаю в аэропорт через час.
У меня нет времени
Я говорила Дилан и Аро не использовать Фэрроу или Ноя. И вот, посмотрите на меня.
Фэрроу прибавляет скорость на мотоцикле, и я крепче обнимаю его за тонкую талию, прижимаясь головой к его спине. Из моих глаз текут слезы, их сдувает ветром.
Не могу поверить, что я это сделала. Это мог быть последний раз, когда я его видела.
Все это вертелось у меня на языке, и мне кажется, что я ждала этого уже много лет. Я не могла остановиться. Ему не показалось странным, что я так расстроилась? Он не знает, что я всю жизнь была влюблена в него. Что я думала о нем и мечтала о нем.
Так привязаться к единственному человеку, с которым я чувствовала связь в своей жизни. Это жалко.
Я не злюсь на него. На самом деле нет. У него есть свои причины, даже если он недостаточно доверяет нам, чтобы рассказать, но…
Я просто…
Я больше не хочу о нем думать. Не хочу слышать его имени. Не хочу знать, где он или что делает.
Впервые в жизни я чувствую, что у меня все впереди. Не знаю, что или кто, но чувство все равно есть, и каждая секунда, когда я уезжаю все дальше и дальше от Лукаса Морроу и не беру свои слова обратно, похожа на то, что я становлюсь кем–то другим. Кем–то, у кого есть возможности.
Мы пролетаем мимо дома моих родителей, и я резко поднимаю голову, видя машину отца на подъездной дорожке. В окне гостиной горит свет.
Фэрроу подъезжает к знаку «Стоп», и как только мы останавливаемся, я вытираю глаза.
– Что ты делаешь?
Он должен был отвезти меня домой.
– Поехали в Уэстон, – говорит он вместо этого. – Нам не обязательно трахаться. Можешь поспать в комнате Хантера.
В уголках его губ играет легкая улыбка.
Хантер жил с Фэрроу пару лет назад, когда они оба учились в старшей школе Уэстона. Я слышала, что они с Дилан до сих пор занимают его комнату, даже после того, как поступили в колледж. Это место, где они уединяются летом и на каникулах, когда не живут в общежитии.
Я почти говорю нет. Инстинктивно.
Но что будет, если я скажу да? Никто не будет знать, где я. Впервые я буду по–настоящему сама по себе, но не одна.
И в его предложении есть что–то трогательное. Будто он тоже не хочет, чтобы я была одна.
Я продолжаю обнимать его, жар его тела заставляет меня чувствовать холод везде, где я к нему не прикасаюсь. Я смотрю на уголок его губ.
– А если я недостаточно устала, чтобы спать?
Поворачиваясь чуть больше, он смотрит на мой рот, наши губы в дюйме друг от друга. Иногда люди просто хотят связи, не быть одинокими и хорошо провести время…
Разве не это сказал Лукас?
Есть ли в этом что–то плохое?
Я приближаюсь на сантиметр. Потом еще на один. И Фэрроу приоткрывает губы.
Но затем он моргает, отстраняется и тяжело выдыхает.
– Не делай так, – умоляет он. – Ты пожалеешь, когда все закончится, и даже зная это, я бы все равно пошел с тобой в город грехов.
Город грехов? Он пытается разрядить обстановку, рассмешив меня, но я слегка застыла. Не потому, что он отстранился, а потому что не могу поверить, что я этого не сделала.
Он оглядывается на меня через плечо, мотоцикл урчит под нами, пока он говорит мне:
– Я коллекционирую Карутерсов, понимаешь.
Нет, не понимаю, но он, наверное, прав. Мне, может, и понравилось бы его прикосновение сегодня, но я не думала о нем в таком ключе. Я бы использовала его.
Я прочищаю горло.
– Тогда в мой магазин. Мне нужно поработать.
Я хочу заглянуть в эту Карнавальную Башню, пока все заняты на вечеринке. Посмотреть на эту карту убийств, которую они развесили на стене, найти эти телефоны, из–за которых так парится Хоук, и посмотреть, есть ли у него чертежи. Лукас Морроу будет на своем драгоценном самолете прежде, чем я успею оглянуться.
Фэрроу поддает газу, и я крепко держусь за него, пока он летит по дороге.
Мы въезжаем в город – тротуары пусты, если не считать поздних посетителей на террасе перед «Ривертауном». Мягкий свет льется из уличных фонарей, и в теплом воздухе витает запах бегоний из кашпо на столбах, каждый из которых покачивается между двумя флагами, рекламирующими Парад и Пикник в честь Четвертого июля. Два дня мероприятий, запланированных Мэдоком, включая проекты общественных работ и историческую реконструкцию.
Фэрроу сворачивает в переулок за магазином, и я достаю ключ.
– Спасибо, – говорю я ему.
Его взгляд задерживается, будто он сомневается, зачем отказал мне, но минутное искушение прошло. Я отпускаю его.
Поворачиваясь, я захожу в магазин, слыша, как его байк выезжает обратно на улицу.
Я запираю дверь, не зажигаю свет и держу глаза открытыми на случай встречи с преследователями. Эти парни, Дикон и Манас, не смогут войти, но могут попытаться. И та уродливая зеленая машина с той ночи все еще сидит в мыслях. Может, это пустяки, но слишком много всего навалилось разом, чтобы просто так взять и отмахнуться.
Нажимая на защелку, я толкаю дверь и вхожу в Карнавальную Башню, закрывая ее за собой. Тусклый свет просачивается в конце туннеля от уличных фонарей через окна в главном зале, и я включаю фонарик на телефоне.
Найдя навесной замок, который оставила на полу, я продеваю его в отверстие, которое просверлила в засовах, и запираю себя внутри – или всех остальных снаружи.
Это единственный вход, который остается незапертым, если только я не внутри, но с тех пор, как я сегодня поменяла замки в «Глазури», без помощи братьев, никто не может попасть в магазин, если меня там нет.
Я тихо иду по туннелю. То же чувство, что и раньше, заставляет волосы на руках вставать дыбом. Чувство, будто я здесь не одна. Я выхожу в главную комнату, игровая приставка все еще на том же месте, в нос ударяет запах попкорна, старой пиццы и холодного кирпича. Длинный коридор справа исчезает в черной пустоте, и глаза смотрят на меня из пустых углов главного зала. Как тот старый философский вопрос – если дерево падает в лесу, и никто не слышит, был ли звук? Так ощущается Карнавальная Башня. Будто она все еще жива, даже когда здесь никого нет.
Включаю верхний свет, и комната заливается ярким сиянием. Я щурусь, ослепленная им. Выключаю его, моргая, пробираюсь к журнальному столику и включаю лампу. Теплое свечение заполняет пространство, и я выдыхаю. Так лучше. Если бы Хоук когда–нибудь включал большой свет, я бы точно заметила это снаружи раньше.
Слова на стене через комнату становятся ярче. Vivamus, moriendum est.
Хоук написал это на стене?
Может, Хантер. Дилан и Кейд не такие сентиментальные.
Или, может, это было здесь и раньше.
Загадочные рисунки занимает треть огромной стены, и я подхожу ближе, чтобы сфотографировать их на телефон. Я увеличиваю масштаб, чтобы рассмотреть распечатки из ежегодников, газетные вырезки и пару полицейских отчетов, которые они собрали. Здесь есть копии текстовых сообщений, и, отступая назад и рассматривая множество улик, я понимаю, что они выложены в виде карты. Карты города. На стене развешаны все эти вещи: старшая школа Уэстона, Нок–Хилл – некогда богатый район таунхаусов в Уэстоне, – старшая школа Шелбурн–Фоллз...
И мой магазин.
Несколько вырезок разбросаны по Хай–стрит, красная нить тянется от каждого важного места к другому, с номерами в хронологическом порядке.
Между двумя городами виднеется узкая извилистая кирпичная полоса, символизирующая реку. Что–то в ее очертаниях – в линиях воды – мне кое–что напоминает. Как ветви...
Я просматриваю фотографии, документы, тексты и описания городских легенд, собирая воедино то, что мои племянники и племянница узнали на данный момент.
Карнавальная Башня была подпольным баром сто лет назад. Мой магазин был прикрытием для бизнеса, а «Ривертаун» по соседству был домом. По крайней мере, двадцать лет назад.
Однажды вечером там сидела с детьми молодая девушка, и один бандит из Уэстона пришел отомстить. Она не знала, что его старший брат прячется за зеркалом в подпольном баре, где сейчас сижу я, и наблюдает за их забавами.
Я выросла с этим. Глупое детское суеверие, что зеркала – это двери или окна или что–то в этом роде. Я никогда не придавала этому значения. Ну как часто кто–то вообще прислоняется к зеркалам?
Но теперь я знаю. Наверное, каждая история начинается с чего–то реального. Интересно, Лукас знает об этих легендах, раз тоже здесь вырос?
Я перемещаюсь по уликам, двигаясь вдоль нити по карте. Судя по всему, той ночью им не удалось повеселиться так, как планировалось, потому что братья хотели растянуть удовольствие. Они заманили ее в Уэстон во время обмена пленными, который происходит каждую Неделю Соперничества в октябре между школами.
Собственно, эта традиция, которой уже более двадцати лет, судя по всему, была их идеей.
Кровь стынет в жилах, когда я вижу фотографии того дома. Их дома в Уэстоне. Голый, грубый пол спальни, где она спала те две недели.
Уинслет МакКрири.
Я снова просматриваю карту. Я видела ее имя где–то еще. Нахожу его в записях Хоука, а также имена Дикона, Манаса и их умершего брата, Конора. Подбегая обратно к журнальному столику, я беру дневник, который заметила в прошлый раз, и достаю фотографию сексуальной блондинки, чьи обнаженные части тела искусно прикрыты длинными руками и ракурсом.
Уинслет.
Согласно уликам, она не ответила взаимностью на любовь – навязчивую любовь, судя по всему – Конора Дорана. Его близнец, Дикон, тоже футболист из враждующего города Уэстона, пришел мстить в Ночь вражды после того, как его брат покончил с собой из–за нее.
Но их старший брат, Манас, на самом деле был главным.
Я снова открываю обложку дневника, слыша, как мягко потрескивает коричневый кожаный корешок.
Переворачивая страницу, я вижу колонку слов – несколько коротких фраз – написанных лихорадочным почерком. Некоторые вырезаны в бумаге, другие выброшены, как удар хлыста. Я смотрю на страницу, пытаясь найти какую–то логику или смысл в информации, похожей на список покупок.
Я качаю головой в замешательстве.
Читаю дальше.
Воспоминания? Похоже на женский почерк, хоть и немного безумный, но нет заглавных букв или точек. Нет структуры предложений, будто она ведет повествование.
Сирены, предупреждающие о наводнении… Это могло быть описанием ночи, когда Уэстон затопило два десятилетия назад.
Кто вытолкнул ее из дома? Манас? Дикон был в окне чердака, значит…
На мгновение я тоже чувствую мокрые волосы, прилипшие к щекам. Я там, с ней. Потерянная.
Ее мысли путаются, как будто она не может собраться с мыслями даже спустя шесть дней. Страницы покрыты пятнами от воды, чернила размазаны, потому что она возвращалась и писала – и переписывала – слова на полях.
Еще нацарапанные «одна» и «тихо».
Она слышит что–то. Не видит их. Она сейчас с завязанными глазами? Связана?
Я поднимаю палец вверх по странице, возвращаясь к «падаю, вода». Я пропустила запятую. Я думала, написано
Но она падала.
Затем… вода.
Моя грудь вздымается и опускается, мысли крутятся в голове, но я не могу в них поверить. Это должно быть шуткой. Чья–то версия того, что случилось той ночью, но это не настоящая история. Уинслет МакКрири не была источником нашей городской легенды о зеркалах.
Или городской легенды о мосте. Я снова осматриваю карту убийств, вижу упоминания о Неделе Соперничества и истории о машине, все еще лежащей на дне реки.
Я знаю эту городскую легенду и немного больше знаю о том, откуда она взялась, чем легенду о Карнавальной Башне. История о девушке, которую засунули в багажник машины и столкнули с моста между нашими городами.
Я держу дневник, руки трясутся.
Каждый раз, когда люди переходят мост, в какую бы сторону ни шли, они бросают монетку в воду. Не на удачу. Не в память.
Они платят, чтобы им позволили пройти невредимыми мимо ее призрака, который все еще там, внизу.
Согласно карте Хоука, Аро, Кейда, Дилан и Хантера, она умерла там.
Я снова опускаю глаза на страницы.
Я выдыхаю едва слышный… слабый… смешок.
Она не умерла. По крайней мере, не там. Она выбралась.
Видел ли Хоук этот дневник?
Я представляю девушку на фото, вырывающуюся на поверхность воды. Вокруг нее бурлит река, несущая ее по течению. Темно, она одна и боится звать на помощь, потому что те, кто посадил ее в машину, могут быть где–то рядом.
Знает ли тот, кто выгнал ее из дома, что с ней только что произошло? Может быть, это он ее подставил?
Я пролистываю дневник, вижу страницы, заполненные такими же списками, каракулями, кое–что перечеркнуто, но больше в гневе, а не чтобы исправить ошибку. На полях вырезаны слова, а некоторые страницы исписаны таким мелким почерком, что мне может понадобиться день, чтобы прочитать одну страницу.
Я кладу его обратно на стойку и на мгновение отхожу.
Я не хочу, чтобы со мной играли.
Нет никакой возможности точно узнать, принадлежит ли дневник ей, кому–то еще, или он был подделан как часть какой–то дурацкой истории, которую эти Дикон и Манас разыгрывают с младшими членами моей семьи. Есть причина, по которой у Хоука нет копий ни одной из его страниц на карте убийств. Насколько я могу судить.
Но у меня все равно возникает идея, и я возвращаюсь через секретный вход в свою пекарню. Достав мемуары, которые моя мама дала мне более трех лет назад, с подробным описанием их с отцом истории любви, я несу их обратно в Башню и кладу рядом с дневником Уинслет.
Если они переместятся до моего следующего визита, я буду знать, что кто–то все еще находит способ сюда попасть.
Но главное… Карнавальная Башня кажется местом для историй.
Я снова обыскиваю остальную часть убежища в поисках улик. Под кроватями, вокруг тренажеров, в шкафах и комодах… Нашла наручники, которые, на первый взгляд, могут быть Кейда, но я подозреваю, что Аро использует их на Хоуке, или Дилан на Хантере. Спрашивать не буду.
Мониторы в комнате наблюдения освещают прямую трансляцию с Хай–стрит, Фолл–Эвей–лейн, переулка за моим магазином и экстерьера JT Racing. Есть вид на Фоллзтаун, какую–то старую пожарную часть, которую я не узнаю, и – я щурюсь, вглядываясь – парковку летнего лагеря.
У него должна быть камера на крыше «Глазури». Она бы отслеживала хотя бы этот вход.
Роясь в ящиках, я не вижу телефонов, о которых они говорили, но нахожу чертежи. Я улыбаюсь, доставая их. Разворачивая их, меня накрывает воспоминание – тот день в лагере «Блэкхок» и раскинувшийся на кухонных столах проект горнолыжного курорта Лукаса.
Я сжимаю челюсть, стараясь не поднимать глаза на часы на одном из компьютерных мониторов. Он, должно быть, скоро выезжает в аэропорт.
Почему мужчины считают, что для них действуют одни правила, а для всех остальных – другие? Дикон и Манас хотели отомстить Уинслет за то, что она не любила их брата, а потом использовали ее, не отдавая ей свое сердце. Мужчины в моей семье были жестоки и неуправляемы в своей страсти к любимым женщинам, но их дочерям – и сестре – нужны поводки.
Что Лукас делает в постели с женщинами, если бы он счел Фэрроу Келли или Ноя Ван дер Берга извращенцами, если бы они захотели сделать это со мной? Гребаный лицемер.
Поднимая глаза, я вижу время. 9:42
Сердце подпрыгивает в груди. Позже, чем я думала.
Он сейчас в аэропорту.
Все кончено.
Я кладу чертежи на стол Хоука, прохожу мимо дневника и истории моих родителей на кухонной стойке и выхожу из Карнавальной Башни через зеркало в моем магазине. Выходя через черный ход, я запираю «Глазурь» и направляюсь из переулка, засовывая телефон в один задний карман и ключ в другой.
Я никогда не ходила этой дорогой. Когда я прохожу мимо дома Лукаса, я всегда бегу трусцой. Мне казалось, что будет не так жутко, если я найду способ посетить что–то, связанное с ним, – какое–нибудь место, где он жил, – под предлогом тренировки.
Но это был не просто способ быть ближе к нему в годы его отсутствия. Это было что–то вроде посещения могилы.
Дом Лукаса стоит в нескольких домах от угла, все окна темные, даже на крыльце не горит свет. Я всегда любила этот дом. Мой отец назвал бы этот район «неблагополучным», но на самом деле он просто старый. Здесь нет ТСЖ, которые следили бы за тем, чтобы люди стригли газоны и не парковались на траве.
Я начинаю сворачивать на его подъездную дорожку – синюю, с двумя массивными белыми колоннами по обеим сторонам деревянной лестницы, ведущей наверх, – но слышу низкий гул и замедляюсь.
Я смотрю налево, потом направо, но «Доджа» 1972 года не вижу, но, клянусь, звук именно такой. По моей шее бегут мурашки, откуда–то доносится звук двигателя.
Я взбегаю по пяти ступенькам, слышу скрип дерева, подхожу к двери и хватаю с дверной ручки шкатулку с замком. На ней есть цифры, как на телефоне, – нужно набрать код, чтобы достать ключ. Риелторы вешают их для потенциальных покупателей.
Черт.
Я отпускаю ее и берусь за ручку, в отчаянии слегка поворачивая, и дверь открывается. Я открываю рот.
– Ничего себе…
Повезло. Лукас не из тех, кто так безответственно себя ведет.
Засовывая ногу внутрь, я просовываю голову, вижу пустые паркетные полы, сияющие в лунном свете. Вся мебель исчезла, и в воздухе витает слабый запах свежей краски и «Lysol».
Я вхожу в дом, закрывая за собой дверь. Я не была здесь с тех пор, как Лукас в последний раз был дома. Я приезжала с Мэдоком, когда он забирал его, или меня оставляли здесь, если Лукас сам вез меня куда–то, например, в кино, которое хотела посмотреть только я, или за покупками рождественских подарков для семьи.
Проходя по дому, я в последний раз смотрю на кухню, где его мама бегала вокруг стола, когда мы играли в догонялки, и гостиную, где он дал мне примерить куртку и шляпу его отца.
Я поднимаюсь наверх, нахожу его комнату и вдыхаю запах того одеколона, который был на нем сегодня вечером. Он был так близко. Неужели он так боялся, что я влюблюсь не в того парня в батутном городке?
Я усмехаюсь про себя, осматривая комнату. Его кровать – единственный оставшийся предмет мебели, матрас ослепительно белый. Я обхожу кровать, чтобы посмотреть в окно на задний двор, но замечаю на полу его белую толстовку из спортзала с той ночи. Наклоняясь, я поднимаю ее. Должно быть, он не заметил ее здесь, когда собирал вещи. Я подношу ее к носу, вдыхая, и внезапно меня накрывает им. На глаза наворачиваются слезы, а в груди что–то сжимается от запаха его кожи. И его одеколона, и летнего воздуха, и это проникает в самую глубь живота, возвращая меня назад, потому что он всегда так пах.
И я чувствую внезапный порыв. Спрятанная в этой пустой комнате, в этом пустом доме, в темноте ночи, я на мгновение перестаю думать.
Я снимаю с себя футболку и топ от бикини и натягиваю толстовку через голову. Она спадает до середины бедер, прежде чем я сбрасываю все, что на мне надето, на пол.
Стянув шорты и плавки от бикини, я вытаскиваю волосы из–под толстовки и сажусь на край кровати, совсем как Уинслет.
Не голая, как она, но мурашки все равно бегут по рукам, ногам и даже по голове. Я хотела почувствовать на своей коже что–то из того, что носил он.
Глаза внезапно наполняются слезами, когда пальцы ног касаются пола.
– Я была влюблена в тебя с детства, Лукас, – говорю я вслух, обращаясь к его памяти.
Ткань его толстовки касается моих сосков, кожа на бедрах покалывает под подолом. Я развожу ноги чуть шире, впуская прохладный воздух.
– У каждого в нашей семье кто–то есть, – говорю я, и по моей щеке катится слеза. – У Мэдока есть Фэллон, у Дилан есть Хантер, у Джеймса есть ЭйДжей, у Кейда есть кто угодно… – Я выдыхаю смешок, вытирая слезу с лица. – Когда я была маленькой, ты был тем, кого я ждала с нетерпением.
Толстовка на мне такая свободная, что я чувствую, как его воображаемые руки проникают под нее.
– Ты был умным, смешным и добрым. – Я облизываю губы. – Ты доверял мне трудные вещи, когда все остальные пытались меня оградить. Ты говорил со мной. Единственный, кто действительно говорил со мной.
Все остальные мне лгали. Ради моего же блага, конечно, но Лукас не мог. Почему–то это было ему не по душе.
– Когда я выросла, я думала о тебе, – говорю я воображаемому Лукасу. – Мне было интересно, понравится ли тебе то, что ты увидишь, когда мы встретимся снова. И захочешь ли ты продолжать смотреть.
Я вижу его образ перед собой: он наклоняется, запускает руку под толстовку и тянет меня за голые бедра вниз по кровати.
– Я спешила повзрослеть, чтобы ты успел найти меня, пока не нашел кого–то другого… – наконец признаюсь я. – Рано закончила колледж, открыла бизнес… На случай, если ты вернешься домой, чтобы я была готова.
Мама никогда не понимала, почему я почти всю жизнь мчалась к финишу. Я скучала по нему, когда была ребенком, и знала, даже в тринадцать, что не хочу, чтобы он встречал кого–то другого. А когда мне исполнилось восемнадцать, я была счастлива, потому что даже если я все еще была слишком молода для него, я была достаточно взрослой. Еще одно препятствие наконец исчезло.
Я никогда не хотела никого другого.
Я рада, что он вернулся. Мне нужно было увидеть его взрослыми глазами, потому что теперь я знаю. Он бежит и всегда будет убегать. Есть мужчины и получше.
– Я готова, – я потираю внутреннюю поверхность бедер, чувствуя, как между ног разливается жар. – Только не для тебя.
Призрак его руки обхватывает мое горло и толкает меня обратно на кровать. Я поднимаю толстовку над головой и раздвигаю ноги.
– Никогда для тебя, – выдыхаю я.
Вена на моей шее пульсирует, я едва могу дышать.
Я смотрю на нее через жалюзи на дверцах шкафа. Она лежит обнаженная, извиваясь на кровати, широко раздвинув колени и зажав руку между бедер.
Ее длинный торс выгибается на матрасе, одной рукой она сжимает внутреннюю поверхность бедра, а другой ласкает себя. И пока ее рука медленно и нежно скользит между ног, она извивается и стонет, ее грудь колышется, как будто...
– Ах, – стонет она. – Ах, ах, ах.
…как будто ее трахают.
Я закрываю глаза, чувствуя жар внизу живота.
Она еще ребенок. Для меня она всегда была ребенком, и я могу смотреть на это – чувствовать это – с любой женщиной. Далеко отсюда.
Ее тихий стон удовольствия доносится до меня, и я открываю глаза, пытаясь не смотреть на нее.
Но не могу.
Длинные стройные ноги. Гладкий живот. Круглая пышная грудь. Мои руки сжимаются в кулаки, но в них ничего нет. Я приоткрываю губы, почти ощущая ее твердые соски у себя во рту, и представляю, как впиваюсь зубами в ее тело.
Я стискиваю зубы, мой член напрягается в штанах.
Надо было прочистить горло. Сделать что–то, чтобы ее остановить. Если бы я знал, что в дом входит она, я бы не прятался. Но уже поздно, я пьян, и в доме больше нет чертовых ножей на случай, если это Грин–стрит устроила мне засаду. Я чертовски опаздываю в аэропорт, но не могу перестать думать о том, что она сказала мне на вечеринке. Мое сердце разрывалось на части, когда я услышал, как много я для нее значу, и оно чуть не остановилось, когда она сказала, что я ей больше не семья. Я не мог забыть об этом, пока пил с Ноем, и убеждал себя, что просто хотел оставить для нее кепку и компас здесь, в доме. Она бы нашла их, когда переехала.
Но я услышал, как внизу хлопнула дверь, и спрятался в шкафу, чтобы посмотреть, с кем имею дело. И вот мы здесь.
– Ах, – стонет она. – Ах.
Она выгибается навстречу тому, кого представляет на себе.
Меня?
Она думает обо мне? Что она видит? Как я выгляжу? Что я с ней делаю?
Она дергается, запрокидывая голову, снова и снова, и мое лицо вспыхивает огнем, когда я наблюдаю, как она ласкает себя пальцами, словно у нее между ног устроился гребаный парень.
Я не могу поверить в происходящее.
Куинн?
Это она, но этого не может быть.
Куинн робкая. Нежная. Она не небрежна. Зачем она это делает? Она, черт возьми, не была в меня влюблена. Я думал, это было увлечение, которое закончилось, когда ей было десять.
Но я смотрю, как она отводит колени назад, пока не вижу ее…
Я опускаю глаза, и у меня сжимается грудь. Куинн. Тихий ребенок. Немного одинокая. Всегда оказывающаяся рядом со мной. Она действительно стремилась вырасти ради меня?
– Я хочу прикоснуться к тебе губами, – шепчет она.
Кожа на сосках твердая и напряженная, плоть вокруг мягкая и полная, и она начинает двигать своей рукой быстрее, почти рыча.
Такая грубая с собой. Куинн не бывает грубой.
Я стону, прислонившись рукой к дверному косяку, и смотрю на нее, поправляя свой член. Кровь бурлит, член твердеет, и я не могу уйти, пока она не закончит, но и оставаться так я не могу. Я прижимаю член к штанам. Блять.
Она как будто знает, что я смотрю, – настолько хорош вид.
Но это не так. Теперь это ее дом, и она думает, что я уже уехал.
Мне и следовало бы, но я не смотрю на часы. Кепка и компас должны быть здесь. Мне пришлось вернуть их. Я также не попрощался как следует с Мэдоком и Фэллон. Это необходимо сделать.
И Грин–стрит… Должен ли я был знать, что ничто не останется похороненным навсегда?
Если я прерву ее сейчас, она поймет, что я наблюдал за ней несколько минут. Я не могу уйти.
И я не могу отвести взгляд.
Она сказала, что готова, только не для меня.
– Скажи это, – шепчу я так тихо, что никто не слышит.
Но потом…
Она переворачивается на живот и отводит колено в сторону. Опираясь на одну руку, а другую все еще держа между ног, она трахает матрас.
– Ты можешь двигаться жестче, – выдыхает она.
Мой член твердеет, как камень, я не свожу глаз с ее задницы.
– Давай же, – выдыхает она. – Пожалуйста, Ной. Сильнее.
Я вздрагиваю, каждый мускул во мне твердеет, как сталь. Что, черт возьми, она сказала? Я скалю зубы, наблюдая, как она раскачивается взад–вперед. Ной?
Я хватаюсь за свой член, готовый выскочить из этих дверей и выбить эти гребаные мысли у нее из головы.
Я все еще вижу в ней девушку. Это то, о чем она думает? Что другой мужчина увидит ее такой, потому что я не могу?
Я не хочу, чтобы кто–то еще видел ее такой. Я…
– Кончи со мной, – говорит она так нежно. Волосы падают ей на лицо, когда она оглядывается через плечо на того, кто, как ей снится, трахает ее. – Кончи со мной, кончи со мной…
У меня вырывается стон, и я прикусываю губу, чтобы подавить его.
Она откидывает волосы назад, пряди рассыпаются по спине, задевая ее попку, и каждый волосок на моем теле встает дыбом. Я вижу, как моя рука пробегает по ее спине, хватая за волосы, после того как я отодвигаю с дороги того, кого, по ее мнению, она хочет. Я чувствую, как мое тело толкается в нее сильнее, когда мои губы находят её.
Я забочусь о ней. Никто другой.
Я тянусь к двери, собираясь ее открыть. Пути назад не будет.
– Кончи со мной, – шепчет она, и я смотрю на нее. Чувствую, как она садится на меня сверху, скачет на мне, как на матрасе, как я сжимаю ее ягодицы и чувствую ее дыхание на своих губах.
Все мое тело пылает и искрится под кожей, и я закрываю глаза, слушая, как она кончает, почти готовый кончить в штаны. Я сильнее прижимаю руку к паху.
Она стонет, а потом начинает всхлипывать.
Затем слышится тихое, прерывистое дыхание, которое постепенно стихает.
Я открываю глаза, но не смотрю на нее. Я смотрю в пол, и из–за раскаленных углей в голове все вокруг расплывается.
Она совсем взрослая.
Красивая, страстная молодая женщина, которая может любить мужчин этим невероятным телом, и им понравится то, что они увидят.
И почувствуют.
Я сжимаю челюсть.
Когда я наконец поднимаю глаза, она одевается, опустив взгляд.
Она берет мою толстовку, и я думаю, что она ее наденет – оставит себе – но нет.
– Хотела бы я, чтобы это был Ной, или Фэрроу, или кто–то еще, но тот, о ком я думала, – это ты. – Она тяжело выдыхает. – И я вытравила тебя из себя. Наконец–то.
Она бросает толстовку в угол комнаты, на пол, и я щурюсь, глядя, как она уходит.
Она закрывает дверь внизу, а я выхожу из шкафа, подходя к кровати.
Наклоняясь, я провожу рукой по матрасу, находя крошечное влажное местечко.
Я провожу по нему большим пальцем, все еще чувствуя ее тепло. Знал ли я в тот момент, когда увидел ее в спортзале в первую ночь, что ни на какой самолет я в ближайшее время не сяду?
Я сглатываю. Нет ни единого шанса, что Ной Ван дер Берг или Фэрроу Келли увидят Куинн вот такой. Этот город – мой дом, Мэдок – моя семья, а Куинн – моя, чтобы защищать. Так было всегда.
***
Джаред вылезает из своей машины – одного из новых «Мустангов Дарк Хорс» – и если бы у меня были силы, я бы посмеялся. Это просто судьба, что производитель присылает ему «Мустанги» бесплатно за продвижение бренда.
Что там вчера говорил Мэдок? Ах да, Джаред всегда поддерживает местных эвакуаторщиков. Я качаю головой. Мэдок ненавидит «Форды», и я рад, что их соперничество продолжается.
Джаред замечает меня и останавливается, вероятно, удивленный тем, что я не в самолете.
Он подходит ко мне, и утренний свет согревает мои плечи.
– Что ты тут делаешь? – спрашивает он.
Я здесь уже час, мой самолет, наверное, уже где–то над Восточной Европой. Я не звонил Изобель предупредить, что не вернусь в офис завтра.
Я едва могу открыть рот, чтобы ответить.
– Честно говоря, не знаю.
Я ожидаю, что между его бровями появится морщинка. Так бывает, когда он смотрит на тебя так, будто ты вот–вот потратишь его время впустую. Но вместо этого он усмехается.
Проходя мимо меня в сторону своей мастерской, он достает ключи.
– Я знаю это чувство, – задумчиво говорит он, отпирая дверь. – В свое время оно доставило мне много проблем.
Ага, ну, я слишком стар для таких чувств. Слишком стар, чтобы не иметь плана.
Но я не могу выбросить ее из головы.
Воспоминания о том, как это великолепное тело стонет на моей кровати, заполняют мой разум, и я возбуждаюсь, хотя нахожусь всего в нескольких шагах от ее самого вспыльчивого брата.
Когда он не спрашивает, что случилось, я говорю сам.
– Ты не будешь меня допрашивать?
– Нет. – Он качает головой, ведя меня в свою мастерскую. – Ты сам во всем разберешься, и я оставлю тебя наедине с этим. Ты бы пошел к Мэдоку, если бы хотел, чтобы тебя обняли.
Спасибо.
И да, люди не приходят к Джареду, чтобы он одобрил их решения.
– Я, э–э… – Я прочищаю горло. – Мне нужна машина.
Он поворачивается ко мне.
– А что не так с той, что у тебя?
Она не тонирована, а Джаред ездит на всем, что с тонировкой.
К тому же, Грин–стрит знает, на чем я езжу. Мне нужно выглядеть исчезнувшим, по крайней мере пару дней, пока я не пойму, что делать.
Но когда я ничего не говорю, он указывает на стоянку, где стоят машины компании и старые автомобили, которыми когда–то пользовались члены семьи.
– У меня есть «Колорадо», – монотонно произносит он. – «Фораннер». Или старый «Бронко» Тэйт?
Я замечаю один из его старых «Мустангов» под чехлом. Я узнал бы эту форму где угодно. «Босс 302». Это была та самая машина, в которой я двадцать пять лет назад застал его на заднем сиденье с Тэйт. Мэдок никогда не давал мне на ней ездить, когда я подрос.
Хорошая летняя машина.
– Никто не пользуется «Боссом»? – осторожно спрашиваю я, по моим рукам пробегает дрожь, а кровь начинает быстрее бежать по венам.
Он поджимает губы, его малышка все еще очень близка его сердцу. Затем он открывает контейнер на стене и бросает мне связку ключей.
– Не угробь, – ворчит он.
Я улыбаюсь.
– Спасибо.
Я собираюсь уйти, но нужно кое–что сказать.
– Ной неплохой парень, – начинаю я.
Мы с ним мало говорили прошлой ночью – просто выпили пива.
Ну, я выпил четыре, на самом деле.
Я полностью уверен, что он хороший друг для Дилан и Хантера.
Джаред кивает, наклоняясь, чтобы поднять набор головок, лежащий рядом с колесом «Корветта».
– Если я смогу удержать его от того, чтобы он в ближайшие несколько лет не впутывал девушек в неприятности, он будет отличным, – говорит он мне. – К сожалению, иногда он слишком сложен и для меня, и для его отца. У него своя голова на плечах.
– Значит, он впишется.
Джаред улыбается.
Да, Ной хороший парень. Но это не значит, что он мужчина.
Но, по крайней мере, он не преступник.
– Фэрроу, – продолжаю я, – проблема.
– Заметил за короткое время здесь? – Он смотрит на меня с весельем в глазах. – Не волнуйся. Мы с Мэдоком присматриваем за ним. К сожалению, Дилан и Хантер его обожают, и у них тоже своя голова на плечах.
– Я имел в виду в отношении Куинн, – указываю я.
Он замирает, улыбка исчезает с его лица, и он ставит чемодан на ящик с инструментами.
Я говорю прямо, прежде чем он успевает запаниковать.
– Ты знаешь таких девушек, как она, так же хорошо, как и я, Джаред. Добрая, доверчивая, щедрая…
– Наивная?
Я мягко улыбаюсь.
– Чистая сердцем, – говорю я вместо этого. Я подхожу ближе и продолжаю. – Нормально – и необходимо – ошибаться и влюбляться не в тех людей, чтобы разлюбить и извлечь уроки, но эти двое… Они могут разрушить ее жизнь. Только на это и годятся такие парни в их возрасте.
Вот, я сказал это. Я не ненавижу Ноя и Фэрроу, но Куинн не будет набивать на них шишки.
Джаред тяжело вздыхает, глядя куда угодно, только не на меня.
– Блять. – Он проводит рукой по волосам. – Я больше переживаю за Куинн, потому что она не такая жизнестойкая. Но это не ее вина. Моя. И Мэдока, и Джекса, и ее отца. – Он смотрит на меня. – Мы вымостили каждый ее шаг.
Я знаю. И теперь у нее нет уличной хватки, но что им оставалось делать? Не присматривать за ней?
– Я побуду здесь какое–то время, – объявляю я. – Если понадобится ее подвезти или нужно будет кого–то проучить.
Он усмехается, но выглядит усталым. Протягивая руку, он пожимает мою.
– Думаю, взрослым ты мне нравишься больше.
Хорошо, потому что его сестре – нет.
Прежде чем я успеваю забрать ключи и уйти, кто–то врывается через парадную дверь.
– Джаред, – выпаливает Джейсон, отец Куинн. – Слава богу.
Я отхожу в сторону, чтобы он мог пройти к пасынку, но мистер Карутерс не заходит дальше, только просовывает голову в дверь.
Он ворчит на Джареда:
– Я пытаюсь увезти твою маму на Бермуды на неделю, а моя приборная панель горит, как новогодняя елка. Что ты сделал?
– Никакой, блять, замены масла, – рявкает в ответ Джаред. – Я не Jiffy Lube. Ты заезжал к дилеру месяц назад, как я тебе говорил?
Мистер Карутерс замолкает и просто стоит там.
Я сдерживаю улыбку.
– Господи Иисусе, – рычит Джаред, вылетая в дверь. Джейсон отходит, пропуская сына своей жены, который несется к их «Bentley Continental GT».
Мама Куинн и Джареда, Кэтрин, выходит со стороны водителя, виновато пожимая плечами перед сыном. Она одета по–пляжному в легкое белое платье и соломенную шляпу.
Джаред садится за руль, заводит машину, и вдруг его лицо искажается, превращаясь в нечто среднее между мордой медведя и гримасой отвращения.
– Ох что за бл… – Но он не ругается перед матерью.
Мы с отцом Куинн стоим в стороне, молча и неподвижно, как будто у нас с ним общий отец, который сейчас в ярости, и мы пытаемся не привлекать к себе внимания.
– Твою мать, – цедит Джаред, обходя машину и поднимая капот. – Трехсоттысячедолларовый кусок дерьма – вот что у тебя скоро будет. – Из–под капота вьется струйка дыма. – Черт возьми! Кто–нибудь, пристрелите меня…
Джейсон прочищает горло, а я изо всех сил стараюсь не рассмеяться. Джекс однажды подарил Джареду книгу о том, как «реагировать, а не действовать импульсивно» и «принимать вещи, которые не можешь изменить». Я не удивлюсь, если она до сих пор лежит на углу его рабочего стола в домашнем гараже, покрытая двухдюймовым слоем пыли.
Я достаю ключи от своей арендованной машины, припаркованной в трех местах от нас, и протягиваю их Джейсону.
– Возьмите мою.
Он смотрит на меня.
– Ты уверен?
Я киваю. Он может вернуть машину в прокат; иначе мне пришлось бы звонить им, чтобы они ее забрали.
– Спасибо, – говорит он.
Я объясняю, как сдать машину, забираю свои вещи и сажусь в «Босса», пока Джейсон с женой вылетают с парковки на моей арендованной.
– Увидимся! – кричу я Джареду, который все еще копается под капотом.
Он не отвечает, и меня это устраивает. Лучше убраться с его пути, пока можно.
Я уезжаю, все еще радуясь, что Джаред не стал задавать вопросов. Если повезет, Мэдок узнает все от него и успеет все обдумать, прежде чем мы поговорим. Нам многое нужно обсудить. Хочу ли я отменить продажу дома?
Не думаю. Не знаю, сколько я здесь пробуду, и не хочу выбивать почву из–под ног Куинн. Мне нравится идея пожить где–то еще, пока я здесь. Новый вид.
Затем вопрос работы. Мне нужно чем–то заняться, но не уверен, что хочу ездить на работу в Чикаго.
И Грин–стрит…
Много всего.
Приняв душ и переодевшись в своем доме, я ухожу через дверь в последний раз и планирую остановиться в отеле. Мог бы остаться у Мэдока и Фэллон, но сейчас мне нужно уединение. И я не хочу, чтобы они были вовлечены в то, с чем мне предстоит разобраться.
Останавливаясь у мэрии, я нахожу карту Лейк–роуд и звоню Изобель, сказать, что меня не будет еще немного. С чем не смогу справиться удаленно, справятся она или кто–то из партнеров.
Я выхожу к своей машине у обочины и открываю дверь, но поднимаю взгляд и замечаю внедорожник Мэдока, заезжающий на боковую парковку. Он выходит из машины с портфелем, направляясь к дорожке, и машина пикает, запираясь за ним.
Но он видит меня и замедляется. На его лице появляется узнавание, легкая улыбка, и, к моему удивлению, он не взрывается вопросами и восторгом.
Будто он подозревал, что скоро увидит меня снова.
– Тренировка сегодня вечером? – кричу я ему.
Мне нужно быть готовым к Грин–стрит, потому что как только они узнают, что я все еще здесь, они начнут действовать.
Он кивает мне.
– В восемь.
Я киваю в знак согласия. Может, позвоню и Лэнсу. Посмотрю, захочет ли он прийти.
Или нет.
Я не возражал против встречи с ним, когда думал, что не задержусь надолго в городе, но мне нужно разорвать эти гребаные связи, а не поощрять их.
Сев обратно в машину, я еду в «Глазурь» и встаю в очередь, видя, как Куинн выпроваживает одну из своих работниц из магазина с башней коробок для доставки. Я засовываю руки в карманы черных спортивных штанов, сжимая в кулаке ее компас, пока мой взгляд скользит по ее телу. По коже, которая двенадцать часов назад была на моем матрасе. Теперь она с ног до головы закрыта одеждой. Хорошая девочка днем. Она может переключаться, как хамелеон, и какому–то парню когда–нибудь очень повезет.
Я подхожу к стойке и заказываю:
– Маленький черный кофе.
Она поднимает голову на звук моего голоса, ее грудь вздымается.
Она не моргает, и все, о чем я могу думать, – это мысли, которые она озвучивала прошлой ночью обо мне. Все, что она хочет со мной сделать.
У меня пересыхает во рту, и я пытаюсь унять сердцебиение.
Через мгновение она поворачивается и наливает мне чашку, молча закрепляя крышку.
Она ставит ее передо мной.
– Один пятьдесят.
Я достаю деньги, а она смотрит на меня своими круглыми глазами, стиснув зубы.
Я протягиваю пятидолларовую купюру, сверху лежит ее компас.
– Мэдок все еще считает меня семьей, – говорю я ей.
Она пытается забрать деньги и компас, но я не отпускаю.
Она смотрит на меня.
– Они все считают, – указываю я.
Нравится ей это или нет.
Я никуда не денусь, пока не буду готов.
Я забираю кофе и ухожу, чувствуя ее взгляд на своей спине.
Садясь в «Босса», я ставлю чашку в держатель и завожу двигатель.
И улыбаюсь, внезапно понимая, где могу отлично поселиться, пока остаюсь в городе.
Почему, черт возьми, он остался?
И надолго ли?
Я бы не опустилась до того, чтобы спрашивать его об этом, когда он подошел к моей стойке. Я была очень занята, и мое намерение выпроводить его из Фоллз – и из своей головы – было сильнее, чем когда–либо.
Не буду описывать, как у меня упало сердце и как я едва сдерживала дрожь, охватившую все тело при виде него. Я была потрясена. И я так рада его видеть, но ненавижу себя за то, что чувствую это в такой момент. Почему он не может просто позволить мне жить своей жизнью?
Прошлой ночью я не могла уснуть, но не из–за того, что была расстроена. Я была скорее в оцепенении, но все, о чем я могла думать, – это о том, что через много лет он неизбежно появится на моей свадьбе или... на моих похоронах. Может быть, я буду замужем. С детьми. Может быть, у меня будет дом и целая жизнь с собственной семьей, но в глубине души я буду знать, что все, что я делала до этого, было лишь предвкушением того, что он подумает, когда наконец увидит мою семью. Понравится ли ему мой муж? Будут ли они ладить? Будет ли между нами по–прежнему висеть напряжение каждый раз, когда он будет смотреть на меня?
Или я все это выдумала? Ревность, которую я чувствовала, когда занималась с Ноем и Фэрроу в спортзале? Он не проявляет такой защиты ни к кому, кроме меня? Он постоянно искал меня?
То, как мое тело оживало всякий раз, когда он ко мне прикасался?
И даже когда нет.
Прошлая ночь и моя маленькая вылазка в его старый дом проносится в голове, и я чувствую, как жар заливает лицо. Боже, он все еще был в городе, пока я… занималась тем, чем занималась, на его кровати. Я почти содрогаюсь, думая о том, как легко меня могли застать.
Но мне больше некуда было идти. Чтобы чувствовать его запах там, ощущать его одежду на себе и представлять, что мы тайком встречаемся, но мне было все равно, потому что он хотел меня. Это так заводило. Я думала, если вытравлю это из себя, то на этом все закончится.
Но теперь…
Я качаю головой. Ему нужно уехать. Я не буду счастлива – может быть, какое–то время не буду, – но я справлюсь. Теперь мне нужно жить для себя.
И я, черт возьми, намерена это сделать, несмотря на то что он там задумал. У меня свои планы.
Я хожу вокруг рабочего стола на кухне «Глазури», в пустом и темном магазине, и смотрю на чертежи, которые нашла в Башне прошлой ночью.
В груди нарастает радость.
– Это мое.
Я изучаю планировку здания, включая мой магазин и Башню, сравнивая квадратные метры с оригинальным актом, который я получила в мэрии сегодня днем.
Я широко улыбаюсь. Мое.
Не уверена, обращал ли мой отец внимание, когда покупал это место много лет назад, но Карнавальная Башня – часть оригинальной планировки «Глазури», а не «Ривертауна». Что бы я могла сделать с этим пространством…
Стулья снаружи опрокидываются на ветру, с грохотом падая на тротуар, и я выбегаю и поднимаю их все. Должно быть, я выгляжу как идиотка, которая не может перестать улыбаться от бабочек в животе, пока складываю стулья у витрины.
Мой низкий хвост хлещет по плечу, я запрокидываю голову и закрываю глаза, чувствуя солнечный свет на лице, пока шелест листьев и порывы ветра наполняют уши. Для человека, который ненавидит скорость, я люблю ветерок, и теперь, когда я гордая владелица более чем тысячи дополнительных квадратных футов, будущее сулит всяческие возможности. Моя работа, мое новое место и, может, друзья и хобби…
И со временем я начну мечтать о другом мужчине.
Я захожу внутрь и закрываю дверь магазина, запирая ее. Я все еще в черных брюках и поварском фартуке – форма, которую я полностью надела сегодня.
Я всегда чувствовала себя скорее бизнесвумен, чем пекарем, потому что не училась в кулинарной академии. Я посещала семинары и мастер–классы по выходным в колледже или в Чикаго во время каникул, но в основном просто бралась за дело и пачкала руки. Постоянно, с самого детства.
И немного смотрела YouTube.
Но я пекарь и практик кулинарного искусства, и если я хочу, чтобы все видели во мне взрослую, мне нужно перестать носить футболки и шорты на работе.
Я все еще в кроссовках, но по крайней мере это чистые белые «Sambas» с черными полосками. Они сочетаются с одеждой, а это признак зрелости.
Мимо проезжает машина, я открываю глаза и вижу, как мимо проносятся трое детей на скейтбордах и самокатах. Сегодня я всех отпустила вовремя. К двум часам все посетители ушли, к трем – персонал, и вот уже несколько часов я работаю одна.
За это время я успела многое сделать. Приготовила три торта, тарты, отмерила ингредиенты для утренней выпечки, а еще обновила меню и суп дня на завтра.
Убедившись, что все заперто, я хватаю чертежи и быстро оглядываюсь через окна, не смотрит ли кто, прежде чем быстро открыть зеркало в Карнавальную Башню.
Зайдя внутрь, я закрываю убежище и иду по туннелю, включая свет.
История моих родителей все еще лежит на стойке, не тронутая, насколько я могу судить.
Я сворачиваю направо по туннелю и включаю лампу на столе Хоука, хотя ненавижу так его называть. Это скорее командный центр с двумя рядами мониторов, все включены с прямой трансляцией города, а на одном какой–то сайт, которого я не узнаю.
Я беру чертежи и раскладываю их, видя дату, нацарапанную выцветшим карандашом в углу.
1 декабря 19–го.
Первое декабря 1919–го? Должно быть. Страницы пожелтели, бумага пахнет затхлостью, как старое дерево. Ее покрывают пыль и грязь.
Изучая планировку, в голове всплывают образы.
Расширение. Больше посадочных мест, большая кухня, больше духовок, отдел доставки для онлайн–заказов, может быть, целый магазин сладостей и мороженого, отдельная комната для вечеринок... Возможности безграничны.
Я хватаюсь за края бумаги, сердце трепещет от радости.
– Боже…
Если я думала, что сейчас занята… Я смеюсь вслух.
Но тут звонит телефон. Я вздрагиваю. Кладу чертежи на стол, достаю мобильник. Глядя на экран, готовлюсь увидеть имя Лукаса, раздраженная тем, что он снова лезет в голову, но… это незнакомый номер. Просто местный код. Может, покупатель.
– Алло? – говорю я, прижимая телефон к уху.
Но на том конце тишина.
Я жду, пока наконец… не слышу дыхание в трубке.
Я выпрямляюсь.
– Кто это?
Проходит мгновение, потом два, и я слышу, как незнакомец снова дышит, прежде чем я почти готова повесить трубку.
Но затем он говорит.
– Ты заперла Башню, – говорит мне мужчина с гладким голосом, которого я не узнаю. – Не так ли?
Каждая мышца в моем теле напрягается, и я выхожу из комнаты наблюдения, не спуская с нее глаз.
– Кто это?
Я пытаюсь придать голосу твердость, но он дрожит.
– Я тот, кто оставил ее открытой для тебя.
Ухмылка в его тоне ползет по позвоночнику.
Проходя в главный зал, я медленно кружусь, осматривая каждый угол.
– Зачем? – спрашиваю я.
– Хотел посмотреть, что ты будешь делать.
Значит, он был здесь. И в моем магазине тоже. Это он оставил телефон той ночью?
– Что ты будешь делать? – спрашивает он.
– Ты Дикон? – вместо ответа спрашиваю я. – Или Манас?
Его низкий, глубокий смех звучит прямо у меня в ушах, и мне становится не по себе.
– Ты быстро сообразила.
– Откуда ты знаешь, что я не собирала это по кусочкам с моей семьей с самого начала?
– Потому что я тоже слышу их разговоры, – возражает он, прежде чем добавить. – Куинн.
У меня мурашки бегут по коже. Он знает мое имя.
Может, его было нетрудно выяснить. Все, что нужно, – зайти на мой сайт.
Но я все равно подавляю дрожь. Он наблюдал за мной из–за зеркала. Ночью. Ранним утром, когда я была одна.
Я сглатываю, смачивая пересохшее горло.
– Где ты?
– На крыше.
Я бросаю взгляд на люк и вижу, что велосипедная цепь все еще обмотана вокруг ручки.
– Не пытайся вызвать помощь, – говорит он. – У меня это получается лучше, чем у тебя.
Я отступаю, поднимаясь на две ступеньки вверх на кухню, откуда могу видеть туннель к моему магазину и все еще наблюдать за люком на крыше.
– Где Манас?
– Все еще в Новом Орлеане, полагаю. Но он скоро будет здесь. – Голос Дикона непринужденный. – Ему нетрудно будет выяснить, куда я делся.
Я не была уверена, который из них он. Просто предположила, основываясь на впечатлении, которое получила от других на вечеринке прошлой ночью. Дикон казался тем, кого они опасались больше.
Я почти чувствую его дыхание в ухе.
– Открой дверь, – шепчет он.
Я смотрю на крышу, сердце болезненно колотится.
– Нет.
– Он наблюдает за тобой, знаешь? – без паузы. – Все время.
– Кто?
– Ты знаешь кто.
Лукас?
– Он, может, никогда не решится на это, – объясняет Дикон. – Он очень противоречивая личность. Он знает, что произойдет, но все равно сопротивляется.
О Боже.
Он тоже наблюдает за ним.
– Но в глубине души, – продолжает он, – он отдал бы тебе все, что ты захочешь, и сделал бы все, что ты попросишь.
Волосы на руках встают дыбом. Мне страшно, но я хочу знать.
– Откуда ты знаешь? – бормочу я.
– Когда он рядом с тобой, ничто не движется. – Голос Дикона хриплый, мягкий. – Только его грудь. Это значит, что его сердце бьется быстрее, и он пытается это скрыть.
Я закрываю глаза, и под моей кожей вспыхивают бенгальские огни.
– Он многого боится, – добавляет Дикон.
Правда?
Как он это замечает? Никто другой не замечает. Или, по крайней мере, не говорят мне об этом. Ни Мэдок, ни Фэллон. Ни Дилан. Никто, кажется, не замечает того, что замечаю я.
До сих пор.
Я знала, что Лукас уделял мне много внимания в последние несколько дней. Он был навязчивым, защищающим, почти собственником. Постоянно рядом.
Он остался из–за меня?
– Чего ты хочешь? – спрашиваю я.
– Я хочу смотреть на тебя.
Смотреть, как я делаю что?
– Ты следил за мной на днях вечером? – спрашиваю я вместо этого. – В машине?
– В чем?
– В старом черном «Додже».
Он не отвечает какое–то время, будто удивлен.
– Это был не я, – наконец говорит он. – Интересно.
Почему интересно? Он не спросил, что делала машина или почему я волновалась. Значит ли это, что он знает о ней?
– Похоже, ты популярная девушка, – замечает он.
Хватит.
– Чего ты хочешь?
– Я хочу смотреть на тебя.
– Смотреть, как я делаю что?
– Иметь свои собственные секреты, – отвечает он. – Хоук и Аро были милыми. Горячими и милыми друг с другом. Дилан и Хантер были живыми. Неистовыми и живыми.
Мой желудок сжимается, и я прищуриваюсь. Он наблюдал за нами годами.
– Но тебя я ждал с нетерпением, – говорит он задыхающимся тоном. – Ты волнуешь меня.
– Потому что я похожа на нее?
На линии повисает тишина, и я не могу поверить, что вопрос вырвался прежде, чем я смогла себя остановить. Я жду, секунда тянется к десяти, и я даже не слышу, как дышит Дикон.
Мне не стоило этого спрашивать. Было бы глупо с моей стороны не предполагать, что этот парень опасен, и кто знает, что его спровоцирует?
– Алло? – говорю я.
Проверяю телефон – звонок все еще идет, но он молчит. Я собиралась спросить его о телефоне, который он оставил. Что на нем было и почему он хотел, чтобы он был у меня? А дневник? Он тоже его оставил?
Но я смотрю на дверь под потолком, и от его молчания у меня мурашки по коже. Я заканчиваю разговор и кладу телефон на стол, не сводя глаз с верха.
В моей жизни внезапно появилось много мужчин. Но об этом я никому не могу рассказать. Они среагируют как раз тогда, когда я обретаю немного свободы.
Он, кажется, долгое время следил за моей семьей без происшествий. Стоит ли мне бояться больше?
Какова цель Дикона? Не я.
И не Хоук с Аро или Дилан с Хантером.
Более того, мои члены семьи, похоже, никогда не видели ни его, ни его брата. Они разговаривали с кем–нибудь из них? Они спрашивали, где эти люди живут, работают или какова их конечная цель? Это длится годами, и это невероятное терпение ради ничего. Должна быть причина.
Он сказал, Манас в Новом Орлеане? Это теперь их постоянное место жительства? Мне нужно составить список того, что выяснить, когда – если – я заговорю с ним снова.
Мой мобильник вибрирует в руке, я смотрю вниз и вижу сообщение от Хейли.
Черт. Я вылетаю обратно из убежища, беспокоясь за нее так же, как за себя. Она сидит в своей машине в переулке одна. Одно дело строить догадки о своей собственной безопасности, но подвергать опасности людей, которые на меня работают?
Мне нужно избавиться от Дикона и Манаса, кем бы они ни были.
Выходя из зеркала, я закрываю его и осматриваю улицу на предмет чего–то подозрительного, прежде чем нырнуть на кухню. Джульетте нужны закуски для персонала утром, и я предложила отвезти ей остатки. Мне нужно было время все разобрать и закрыться, так что Хейли съездила домой, приняла душ и поела.
Забирая пакеты с коробками выпечки, я локтем выключаю свет и толкаю дверь, протягивая ей еду.
Она улыбается, забирая все.
– Спасибо, – щебечу я, прежде чем развернуться и запереть дверь.
Я слышу, как она заводит двигатель своей «Toyota RAV4», и быстро бросаю взгляд вверх, беспокоясь, что увижу Дикона, смотрящего вниз с крыши. Выдыхаю, утешенная тем, что мне не нужно возвращаться до утра.
Подняв обе руки, я ловлю ее ключи, как баскетбольный мяч, и иду к водительской стороне, пока она запрыгивает на пассажирское сиденье.
Я не часто вожу, но делаю это, когда необходимо. Например, когда не хочу заставлять своего младшего сотрудника возить меня, хотя мне приходится пользоваться ее машиной.
Полагаю, какой–нибудь внедорожник или фургон для бизнеса был бы хорошей идеей. Может, в следующем году.
Я еду в лагерь «Блэкхок» и сжимаю руль, соблюдая все ограничения скорости, будто учусь водить заново. С тех пор как получила права пять лет назад, я садилась за руль всего пару десятков раз. Когда сажусь, приходится переучиваться.
Поворот к лагерю уже рядом, я начинаю замедляться, выбившиеся пряди волос танцуют перед лицом на ветру из открытых окон.
Но фигура выскакивает на дорогу.
Я замираю, резко нажимая на тормоз, когда молодая девушка перебегает шоссе и ныряет в кусты. Я медленно проезжаю мимо, вглядываясь направо, и вижу, как Томасин Дитрих – пятнадцатилетняя местная проблема – бежит в лес.
Ее белый хвост развевается на ветру, тело с ног до головы покрыто черными штанами и футболкой с длинными рукавами.
Кончики ее волос теперь красные, сменили черный цвет прошлым летом и голубой до этого.
Она оглядывается на нас.
– Что она задумала? – бормочу я себе.
На ней рюкзак, она не одета для летнего лагеря, и сомневаюсь, что у нее есть какие–то дела в «Блэкхок». По крайней мере, законные. Ее отец ненавидит моих братьев, и наоборот. Она бы не стала тусоваться где–то рядом с моей семьей.
Она резко разворачивается и исчезает в лесу. Ее дом находится недалеко от дороги.
Я поворачиваю руль, шины стучат по гравию, когда мы подъезжаем к лагерю. Думаю позвонить Дилан или Хоуку, чтобы вышли и забрали вещи, но мне нужно быть в другом месте, и нет времени болтать. Мы оставляем угощения и быстро уезжаем, направляясь в мой район.
Укол вины пронзает меня, даже когда я поджимаю губы, сдерживая улыбку.
Я не хочу, чтобы моя семья злилась, но в кои–то веки приятно быть в центре внимания. Я хранила этот секрет целые сутки, и он очень важный, так что они точно будут заинтересованы.
Дилан может провернуть что–то подобное. И Аро точно может.
Но Куинн не нарушает правил. Никогда.
Подъезжая к дому, я вижу, что гаражи закрыты, и вспоминаю, что мои родители уехали на неделю. Они заезжали, пока я была занята на работе, чтобы обнять меня и сообщить, что уезжают на курорт. Это идеально, на самом деле. Я могу спокойно съехать.
– Спасибо, – говорю я Хейли, когда она обходит машину, и я протягиваю ей ключи.
– Без проблем!
Она запрыгивает на водительское сиденье, улыбается и машет, а я достаю свой ключ и проскальзываю в дом.
Я набираю сообщение Фэрроу.
Я бегу наверх, и тут приходит ответ.
Я закатываю глаза и засовываю телефон в задний карман.
Еще одна остановка, прежде чем лечь спать сегодня. Надо бы сходить в спортзал, но завтра полный день, нужно готовить несколько заказов на Четвертое июля. Мне нужен отдых.
После душа я расчесываю волосы и натягиваю джинсы, заправляя в них бежевый топ. Хватаю телефон и подхожу к комоду, вдеваю золотые гвоздики в уши и наношу немного блеска для губ.
Собираюсь уходить, но замечаю из окна спальни машину, которой не было, когда я приехала. Отодвигая штору, я сразу узнаю старый «Мустанг» Джареда.
У меня внутри все сжимается. О нет.
Он устроит скандал, если увидит, что Фэрроу Келли меня забирает.
С удостоверением, кредиткой и наличными в заднем кармане, я сбегаю вниз и сразу чувствую запах одеколона, который был на Лукасе прошлой ночью. Я замираю.
На кухне по полу скребут ножки стула, и горячая кровь бурлит в моих жилах.
Я иду туда, и Лукас появляется в поле зрения, сидя за столом, наклонившись и завязывая кроссовок. Свет выключен, уходящее солнце тускнеет, на нем спортивные штаны, футболка лежит на столе.
Я не вижу Джареда.
– Почему ты здесь? – спрашиваю я.
Голос тихий, но ровный. Я не хочу злиться на него, но не хочу и видеть его здесь.
Он не поднимает глаза, завязывая другой кроссовок.
– Я продал дом матери, – говорит он мне. – Твои родители были так добры, что позволили мне остаться, пока они на Бермудах.
Значит, он остается на неделю? Или дольше?
Должно быть, он вернул арендованную машину и взял одну из многих запасных машин Джареда.
– Мне не нужна нянька, – заявляю я.
Было время, когда я была бы вне себя от счастья иметь Лукаса только для себя. Если бы только он не начал вести себя так, будто я его собственность, а не друг.
Наконец он поднимает глаза.
– Я тебе не нянька, – говорит он.
Вставая, он подходит ко мне, и я выпрямляюсь, осознавая его обнаженную грудь и сознательно стараясь не смотреть.
– Прости меня за мое поведение. – Он останавливается передо мной. – Ты была права.
Я была права?
– Я наделал… ошибок в прошлый раз, когда был дома, – объясняет он. – Это никогда не было связано с тобой или семьей. Это было из–за меня.
Я смотрю в его глаза, но гордость не позволяет мне спросить. Какие ошибки? Если бы я знала, что случилось, я бы поняла. Разве он не понимает?
Он снимает синюю кепку со стойки рядом со мной. Медленно поднимает ее над моей головой, и я смотрю на него, забыв обо всем на свете. Я уже сотни раз стояла перед ним вот так и смотрела в те же прекрасные глаза.
Он надевает кепку мне на голову, убирая длинную челку с глаз.
Тяжело сглатывает.
– Пожалуйста, возьми, – шепчет он.
Кожа покрывается мурашками. Он стоит так близко. На кухне темно. Он мог бы остаться у Мэдока, но он здесь. Что ему от меня нужно?
Я не отдам ему компас обратно.
– Я встречаюсь с Мэдоком. – Он смотрит мне в глаза, слегка улыбаясь. – Хочешь сходить в спортзал?
Он не просит компас обратно. Я все равно оставила его в пекарне.
Он просто хочет, чтобы у меня была кепка.
Хочу ли я пойти с ним в спортзал? Боже, да.
Я не могу сказать ему нет. Никогда не могла. Никогда не хотела.
Но это то, что делают женщины, да? Что моя мать делала все эти годы, будучи любовницей моего отца? Она бросала все, когда он хотел, чтобы она была рядом. Потому что была зависима от того, как хорошо ощущалось его внимание.
Снаружи, как раз вовремя, сигналит машина, и я делаю прерывистый вдох.
– Фэрроу… – тихо говорю я. – Я уезжаю с ним ненадолго.
Глаза Лукаса сужаются, но затем выражение его лица смягчается.
– Куда… – Он откашливается, пытаясь скрыть раздражение. – Куда ты едешь?
Его тон мягкий, но я вижу, что он хочет мне запретить.
– Я могу отвезти тебя, куда тебе нужно, – предлагает он.
Моей матери стало лучше только тогда, когда она взяла на себя ответственность за себя. И мой отец признал ее только тогда, когда она показала ему, что не нуждается в нем.
Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он останавливает меня.
– Куинн.
Я оглядываюсь через плечо.
Его грудь поднимается от вдоха, который он не выдыхает.
– Ты не скажешь мне новость? – спрашивает он.
Какую новость?
– Ты купила дом.
Я расправляю плечи. Откуда, черт возьми, он это знает?
Он снова подходит.
– Ты не… – Он так старается не быть навязчивым. – Ты не боишься, что немного торопишься? – спрашивает он меня.
Боюсь?
– Ага. – Я улыбаюсь ему. – Но мне это даже нравится.
Я знаю, каково это – быть мной. Я устала быть предсказуемой.
Я ухожу с телефоном и кепкой, и Лукас не останавливает меня, когда я отхожу от него и выхожу за дверь. Идя по подъездной дорожке, я не знаю, кажется мне или нет, что он смотрит мне в спину, но я чувствую его взгляд на себе, когда сажусь на мотоцикл. Ухмылка расползается по щекам Фэрроу, когда я сажусь сзади, и он врубает музыку, пока я застегиваю шлем. Через минуту мы срываемся с подъездной дорожки, мчимся со скоростью восемьдесят миль в час по шоссе. Натяжение между мной и местом, где я оставила Лукаса, похоже на веревку, готовую лопнуть. Я просто держусь, напоминая себе дышать, пока сердце колотится в груди.
Мы пересекаем реку, и я смотрю, как Фэрроу кидает монетку через перила моста. Мы поднимаемся на холмы в район Фэрроу, к Нок–Хилл – когда–то элитным таунхаусам из коричневого камня, которыми гордился Уэстон. Все еще впечатляющие на вид, они в основном пустуют с тех пор, как было наводнение. Я осматриваю улицу, вижу несколько машин, которые, кажется, брошены – с отсутствующими дверями или пивными бутылками на капотах, но деревья все в цвету, отбрасывают приятную тень на переулок и наполняют воздух запахом дерева и травы.
Барбершоп Флетчера справа от меня, и я вспоминаю, как отец Фэллон говорил, что до сих пор туда захаживает. Старое заведение из тех времен, когда город бурлил жизнью и ценил романтику неспешности.
Фэрроу паркуется перед своим домом. Технически, домом Киарана Пирса – отца Фэллон. Не знаю, почему Киаран позволяет Фэрроу там жить, но он там жил вместе с Хантером какое–то время в старшей школе. Хантер уехал в колледж, а Фэрроу остался. Верен Уэстону.
Я перекидываю ногу через байк и снимаю шлем. Не говоря ни слова, Фэрроу забирает его, а я смотрю в сторону, видя женщину в черной юбке–карандаш и серой короткой водолазке с коротким рукавом.
– Хорошо провела день? – окликает она меня, держа в руке папку.
Я иду к ней, оглядываясь на Фэрроу, который поднимается по ступенькам своего дома без прощания. Он знает, что скоро увидит меня.
Поворачиваюсь обратно к женщине, у нее светлые волосы, как у меня, но глаза голубые.
Я улыбаюсь.
– Мисс Дусе?
Она протягивает руку.
– Просто Элизабет.
– Куинн Карутерс. – Я пожимаю ей руку. – Приятно наконец познакомиться.
Я оборачиваюсь и смотрю на дом рядом с Фэрроу, на черной табличке рядом с дверью золотыми цифрами написано «01». Насколько я знаю, Дилан была последней, кто здесь жил – пару недель два года назад, когда ее взяли в заложники в рамках обмена пленными между школами. Она так и не рассказала мне, что именно произошло, но сказала, что ей нравилось то, кем она стала в этом доме.
Мне этого достаточно.
– И да, – отвечаю я, вспоминая вопрос мисс Дусе. – По крайней мере, день заканчивается хорошо. Вам не обязательно было проделывать весь этот путь. Я знаю, что для вас это долгая поездка.
Она не отвечает, просто смотрит на таунхаус. Протягивает мне ключ. Теперь мне будет немного сложнее добираться до работы, но я еще минуту наслажусь этим, прежде чем решу, что делать с дорогой.
– Я не ожидала, что это произойдет так быстро. – Я смотрю на ключ.
– Мы знаем, где вас найти, если чек не пройдет.
Я смеюсь.
– Обещаю, этого не случится.
Здесь уже несколько десятилетий никто толком не жил, но мой кредит до сих пор не одобрили. Я думала, сначала нужно будет это уладить. Наверное, нет.
Ветер развевает мои волосы, кепка Лукаса сдерживает их.
Ему будет что сказать по этому поводу, когда он узнает, где мой новый дом.
Как и всем остальным. Лучше было бы купить дом матери Лукаса. В тот вечер, когда мы с ним разговаривали в спортзале, я минутку обдумывала эту идею. До пекарни недалеко, и он все еще в Фоллз, рядом со всеми.
Но когда я смотрю вниз по улице, на пустые крылечки и отсутствие машин – ни Трентов, ни Карутерсов – я наконец чувствую, что сама по себе. Даже больше, чем когда открывала «Глазурь».
К моей новой входной двери ведут десять ступенек, над которыми возвышаются два этажа. Огромный дом, в котором больше спален, чем мне нужно, но...
Место для роста.
– 01, Нок–Хилл. – Элизабет стоит рядом. – Район – то, что от него осталось – будет проявлять к вам любопытство. Насколько я понимаю, этот дом – часть местных легенд.
Мой взгляд прикован к окну на чердаке, меня всегда больше всего интересовали высокие комнаты, будто там больше секретов.
До меня наконец доходит, что она сказала, и я поворачиваюсь к ней.
– Что?
– Я просто хотела повторить свое предупреждение, – указывает она. – Некоторые считают этот дом своего рода достопримечательностью. Они могут не совсем радушно отнестись к тому, что кто–то другой вступит во владение им. Вы понимаете?
Я замечаю какое–то движение в соседнем доме и вижу, как Фэрроу и какой–то парень стоят у бокового окна, повернувшись ко мне, и щиплют друг друга за соски.
Я смеюсь и отворачиваюсь, пытаясь скрыть это кашлем.
– Я не волнуюсь, – выдавливаю я.
У меня есть влиятельный друг рядом, который меня поддержит.
Мисс Дусе теребит сережку в ухе, прежде чем проводить меня вверх по лестнице.
– Давайте еще раз осмотримся, прежде чем я оставлю вас в вашем новом доме.
Перевод: t.me/thesilentbookclub
Мотоцикл Фэрроу урчит на ее подъездной дорожке, а я стою на кухне, застыв на месте, словно мои ноги пустили корни в пол.
Я слушаю, как она уносится прочь, закрывая глаза с сердцем в гребаной глотке, потому что все, о чем я мог думать, пока она была в комнате, – это она, голая на моей кровати прошлой ночью. Я не могу выкинуть из головы эти образы и то, что я чувствовал, когда узнал, что она мечтает обо мне. Могу ли я теперь быть ей другом? Могу ли доверять себе оставаться с ней наедине?
Блять.
Она скоро переедет. Я буду рядом, но не слишком близко. Мне нужно держать себя под контролем, чтобы она снова мне доверяла. Я не хочу, чтобы она привязывалась к Ною или Фэрроу только потому, что у них есть транспорт.
Мой дом был куплен за наличные. У Куинн действительно есть доступ к таким деньгам? Без кредита?
Тогда она вполне может позволить себе собственное транспортное средство. Двое парней, которых она едва знает, и которых не будет рядом всю ее жизнь, не оправдание, чтобы откладывать неизбежное.
И… они не будут давать ей что–то просто так.
На следующее утро я захожу в мастерскую Фэллон – бывшую мастерскую по ремонту дымоходов, расположенную в доме из черного кирпича в стороне от дороги, с плющом, оплетающим стену справа от двери. Скрип сетчатой двери напоминает о пятидесятых, и я снова мысленно обращаюсь к Куинн. Наверное, она настояла, чтобы Фэллон оставила эту ржавую алюминиевую дверь, потому что она скрипит громче, чем дверной звонок, но зато дает понять, что в дом пришли не незнакомцы. Она бы сказала, что это означает «друзья», и этот звук заставил бы нас улыбнуться.
Или что–то странное в этом роде. Всё заставляет Куинн чувствовать, и то, как она взаимодействует с миром, во многом основано на памяти. И я – часть этой памяти.
Мне хочется снова смеяться с ней. Так сильно. И я хочу, чтобы Мэдок, Фэллон и все остальные снова были в моей жизни. Когда моя любовь к Дубаю начинает отступать на задворки сознания, а Фоллз занимает ее место, я понимаю, что то, от чего я здесь отказался, того не стоило.
– Кто там? – зовет Фэллон.
Я огибаю стеклянную перегородку, украшенную растениями, и вхожу в большую комнату с несколькими столами, чертежными столами и зоной отдыха в углу. Стены выложены изумрудно–зеленой плиткой, и я поднимаю голову, чтобы увидеть через стеклянные стены наверху небольшой конференц–зал.
Фэллон здесь одна. Мэдок говорил, что она часто наставляла студентов и брала к себе стажеров, но по большей части у нее не было сотрудников. Только ее небольшие проекты, которыми она увлекалась. Формально она взяла длительный отпуск в компании, в которой мы оба работаем, но это значит, что она может вернуться к работе в любой момент. Думаю, дети и политические амбиции Мэдока были для нее предлогом, чтобы снова обрести творческую свободу.
Она стоит посреди комнаты, в VR–шлеме, проводя руками, чтобы перемещаться по тому миру, в котором находится.
Я тихо усмехаюсь, снимая с нее шлем.
– Что это?
Она кружится, вздрогнув.
– Лукас.
Я надеваю шлем на себя. Передо мной простирается район, и я поворачиваюсь, осматривая новый мир.
– Мэдок упомянул, что ты остался, – говорит она, пытаясь звучать беззаботно, хотя я знаю, что она просто хочет меня допросить. – Надолго?
– Ненадолго, – говорю я, быстро меняя тему. – Ты не ответила на мой вопрос.
– О. – По тону слышу, что она улыбается. – Это мой маркетинговый план. Ты же знаешь, я ненавижу печатать.
Она надевает на меня перчатки, и я взмахиваю руками в воздухе, чтобы переместить графику и перейти на следующую улицу. Мы учились проектировать модели на компьютере, но это действительно было бы преимуществом. Возможность поместить клиента в будущее, чтобы увидеть свой небоскреб или дом – исследовать интерьеры – еще до того, как он построен? Невероятно.
Но когда я двигаюсь дальше, мимо предприятий и по улицам, появляются знакомые ориентиры. Мастерская Джареда, спортзал, статуя спящей лисы, сидящей на скамейке перед деревом в средней школе…
– Это… – Я кружусь, всматриваясь в другие строения и детали, которых не узнаю. – Шелбурн–Фоллз?
– Ага.
Но улицы не те. Некоторые строения новые, другие изменены.
– Я не… – Я замолкаю, и меня осеняет догадка. – О, я вижу. – Мой взгляд мечется от одного объекта к другому, пока я вожу руками по экрану, перемещая изображение с Хай–стрит на Фолл–Эвей–Лейн и обратно в центр города, к ратуше, полицейскому участку и гриль–бару «Ривертаун». Окна больше, козырьки длиннее. – Проекты альтернативных источников энергии, – говорю я. – Зеленые крыши, сбор дождевой воды, открытые зеленые пространства…
На этом рисунке показан Шелбурн–Фоллз, спроектированный с учетом энергоэффективности.
– Улицы, удобные для пешеходов и велосипедистов, – добавляет она.
Я смотрю вниз на дорогу, вижу добавленную велосипедную дорожку.
– Фоллз развивается быстрыми темпами, – слышу я ее голос, продолжая исследовать. – И сейчас говорят о поездах для пассажиров до Чикаго и обратно…
Я киваю, понимая.
– Мэдок волнуется об урбанизации. Но разве это обязательно плохо?
– Не обязательно, – соглашается она. – Больше людей означает больше рабочих мест и предприятий. Пока это не «Макдоналдс».
Я смеюсь, снимая шлем и протягивая его ей.
– Фэллон, старожилы никогда на это не согласятся.
– И я бы никогда не пыталась их убедить. Ты же знаешь, я ненавижу говорить.
Они с Мэдоком доказывают старую поговорку, что противоположности притягиваются. Мэдок процветает в толпе. Фэллон терпеть не может никого, кроме своего узкого круга. Я не ее ребенок. Но мог бы быть, учитывая, как я на нее похож.
Она откладывает VR–шлем.
– Ты меняешь людей, показывая им, а не рассказывая. Мы начинаем ремонтировать наши дома в следующем году.
Ремонтировать…
– Ты имеешь в виду… всю семью?
Она один раз кивает.
Я не могу сдержать легкую усмешку.
– Джаред никогда на это не согласится.
– Джаред гораздо больше не любит расстраивать жену.
Верно.
Я немного прохаживаюсь, осматривая ее мастерскую с открытыми пространствами и местом наверху для встреч с потенциальными клиентами. Все их дома? Фэллон, Джульетты и Тэйт. Это огромный вызов, и за это я люблю их еще больше. За то, что они не боятся пробовать новое и подают пример.
– Куинн понравятся велосипедные дорожки, – говорю я ей.
– О ней я и думала. – Фэллон улыбается. – Она всегда слышала музыку так, как никто другой, и сколько бы ее братья ни приставали к ней с машиной, я помогу ей продержаться как можно дольше.
Я опускаю глаза, чувствуя вину. Куинн нужно больше таких, как Фэллон, рядом.
– Это круто. – Я указываю на шлем. – Придется забрать эту идею с собой обратно в Дубай.
Клиенты смогут по–настоящему понять мое видение.
– Но я все еще неравнодушен к твоим старым школьным макетам, – говорю я. – Я любил смотреть на них – мечтать, что живу внутри них.
– Ну, не забывай свой старый школьный макет.
Она кивает подбородком вверх, на лестничную площадку. Следуя за ее взглядом, я замечаю несколько столов, перед конференц–залом, и могу разглядеть миниатюры домов, офисных зданий и других построек.
Мой макет? И тут до меня доходит. Горнолыжный курорт, который я когда–то думал построить.
Я смотрю на нее с насмешливым видом.
– У тебя его больше нет.
Она сияет.
Качая головой, я не могу удержаться. Я взбегаю по лестнице и сразу нахожу его, стоящим на столе, дерево, краска и деревья немного пыльные, но в остальном в том же состоянии, в котором я их оставил.
Я изучаю его более опытным взглядом, видя, что масштаб совсем не тот. Шале слишком близко к склонам, недостаточно вариантов питания, и где спа? Должен быть один.
И почему–то я думал, что каждый лыжник будет экспертом, потому что не вижу ни одной зеленой или синей трассы.
– Ну, слава богу, это никогда не построили! – кричу я ей вниз. – Думаю, этот дизайн убил бы всех лыжников на горе!
Я смотрю на него, слыша ее голос:
– Мечта безупречна, пока ты не решаешься сделать первый шаг.
Она уходит, возвращается к работе, а я смотрю на свою первую модель, вспоминая, как представлял, что когда–нибудь буду гулять по нему. Это было сделано тогда, когда у меня все было впереди.
Я снимаю пиджак, ослабляю галстук и начинаю разбирать макет, чтобы начать заново.
***
Несколько часов спустя я наконец выхожу из мастерской. Меня не покидает ощущение, что я парю в воздухе. Когда в последний раз я так терял счет времени, увлекшись работой над чем–то, что не было похоже на работу?
У Фэллон еще есть дела, она пользуется тем, что Хантер, Кейд и ЭйДжей заняты в летнем лагере всю неделю. Я сажусь в «Босса» Джареда, летний ветер наполняет легкие так, как они не чувствовали себя наполненными уже очень, очень давно.
Я вернусь завтра.
Вставляю ключ в зажигание, двигатель ревет так громко, что я не замечаю, как открываются двери. Через мгновение кто–то садится на пассажирское сиденье. Другой человек сзади приставляет пистолет к моей голове.
Я замираю; дуло пистолета вдавлено в мой череп, машину наполняет одеколон. Я смотрю на дверь мастерской Фэллон.
– Ты не был проблемой годами, – говорит парень на сиденье рядом со мной с легким акцентом.
Хьюго Наварре.
Глава Грин–стрит. Преемник Ривза. Босс Фэрроу Келли. Это не может быть никто другой.
Я смотрю в зеркало заднего вида на другого парня, но вижу только его светлые каштановые волосы до плеч.
– Не потому, что тебя изгнали, – указывает он. – А потому, что ты сам хотел уехать.
Я сжимаю челюсть. Одна рука на руле, другая все еще на ключе.
– Ты знаешь, почему ты хотел уехать? – продолжает он, откинувшись на спинку сиденья и положив локоть на дверь. – Ты не выносил свою уродливую душу и место, где она зародилась. В этом разница между совершением плохих поступков, чтобы поесть, и совершением плохих поступков, потому что ты гребаный трус.
Я делаю долгий вдох через нос, сжимая руль в кулаке.
Он наклоняется.
– Я позволил тебе въехать из уважения, чтобы заняться семейными делами, – говорит он мне, – но похоже, ты не уезжаешь, и если Ривз должен прятаться, то и ты тоже.
Чушь. Он не хочет возвращения Ривза. Ему нравится быть боссом.
Так же как ему нравится ставить эту татуировку на людей, близких к Мэдоку. Как скоро Фэрроу поставит ее Куинн? Или Хантеру, или Дилан?
Сокращая расстояние, он почти дышит на меня, шепча:
– Я могу спрятать тебя сегодня. Навсегда. – Его голос становится зловещим. – Если только нет причины, по которой ты все еще здесь. Я могу спрятать и ее.
Я резко поворачиваюсь, ударяя тыльной стороной ладони парня сзади, его пистолет падает на землю, когда я хватаю Хьюго Наварре за ворот кожаной куртки.
Я смотрю в его карие глаза, на тон темнее, чем у Куинн, пока его приятель подбирает пистолет и снова направляет на меня.
– Позволил мне въехать? – рычу я. – Позволил?
Кем, блять, он себя возомнил? Ривз загнал меня в угол много лет назад, потому что я был угрозой, и это не изменилось. Он понятия не имеет, рассказал ли я близким людям все, что случилось. Он ничего не сделает.
Глаза Хьюго блестят, но он не сопротивляется, когда я прижимаю его к двери, сжимая его воротник в кулаках.
– Не переходи реку снова, – цежу я. – И не беспокойся, потому что здание, в котором ты обитаешь, принадлежит мне, и я знаю, что ты делаешь гораздо больше, чем нужно, чтобы поесть.
Да, я сбежал. Мне было двадцать пять, я был напуган и пристыжен, но ничего из того, что я сделал, не было ради еды. Я бы скорее голодал.
Наварре ухмыляется.
– Ты забываешь… мне нечего терять.
– И некому оплакивать твое исчезновение, – парирую я.
Любой, кто по нему скучал бы, просто пришел бы и занял его место.
– Ты не причинишь мне вреда, – говорит он. – Ты попытаешься меня остановить.
– Зачем мне это делать? – Я щурюсь, притворяясь непонимающим. – Ты же пойдешь за мной.
Он смеется, но я не ошибаюсь насчет его дрожащего дыхания.
– Потому что Ривз тебя боялся.
Он не боялся меня. Он устал от меня.
– И есть только один способ по–настоящему пойти за тобой, – продолжает Хьюго. – Я должен найти тело.
Я сдерживаю дрожь, сотрясающую грудь.
– В лесу, да? – продолжает он. – Где–то у железнодорожного туннеля, я слышал.
Железнодорожный туннель. Синапсы в мозгу срабатывают, воспоминания кристаллизуются.
Стена.
Камень. Да…
Я заставляю голос оставаться ровным.
– Я не знаю, о чем ты говоришь.
Но он просто смеется.
– К счастью, только вы с Ривзом знаете, где именно.
Он открывает дверь, и я не останавливаю его, когда он поворачивается и вылезает из машины. Длинноволосый парень сзади следует за ним, засовывая пистолет за пояс джинсов.
– По крайней мере, пока, – кричит Хьюго и выглядывает из–за двери, чтобы посмотреть на меня. – Карутерсы проводят там разведку местности, чтобы проложить тропы и построить станцию для смотрителей парка. Скорее всего, они не наткнутся на это место. – Он ухмыляется. – Но всякое бывает.
Он захлопывает дверь, и они оба уходят.
У меня горит шея. Я смотрю, как они уезжают, в зеркало заднего вида, а затем бросаю взгляд на дверь магазина Фэллон, чтобы убедиться, что она ничего не видела.
Возможно, тело вообще не удастся связать со мной, но даже так это плохо отразится на городе. Особенно на его мэре и его связи со мной.
Почему я просто не признался в ту ночь, когда это случилось?
Но я знаю ответ, прежде чем делаю еще один выдох. Потому что Дрю угрожал Мэдоку, а мне было слишком больно, чтобы признаться, чтобы мы могли разобраться с этим вместе.
Хьюго был прав. Мне было стыдно, страшно, я был трусом.
Я никогда не был мужчиной.
***
***
Я еду по городу обратно к дому родителей Куинн, погруженный в свои мысли. Я хотел сохранить своих друзей, боялся, что Лэнс выберет Дрю, если я уйду, и я хотел сохранить место, которое нашел для себя, потому что был слишком взрослым, чтобы быть обузой для Мэдока. Потому что иметь команду казалось безопасным. Даже могущественным.
Мне нравилось чувствовать себя могущественным, хотя с каждым днем я все больше отдалялся от человека, которого вырастила моя мать, и от человека, которым, как надеялся мой отец, я стану.
Оказалось, я был больше похож на Дрю Ривза, чем думал.
Мне стоило остаться.
Мне стоило, блять, расправить плечи и найти способ справиться с ним, потому что рано или поздно меня бы к этому принудили. Как сейчас.
Мне нужно найти тело раньше Хьюго. Без него я не смогу защитить Мэдока. И мне нужно сделать так, чтобы Грин–стрит не добралась до тех, кого я люблю.
На закате дом, в котором прошло мое детство, стоит темным на углу улицы. Я замедляю шаг, вдыхая знакомые запахи района и глядя на окно старой маминой спальни наверху. Было бы здорово продать этот дом с улыбкой на лице, но мне все равно кажется, что дверь не закрыта. Как будто там все еще живет часть меня.
Куинн хорошо позаботится об этом месте.
Я собираюсь проехать мимо, но мотоцикл Фэрроу Келли стоит у обочины, и я жму на тормоз.
Смотрю на входную дверь, вижу, что она приоткрыта. Оглядываюсь в поисках ее велосипеда, но не вижу. Заезжаю на подъездную дорожку и паркую машину. Он что, теперь постоянно ее подвозит?
Входя в дом, я стараюсь не врываться, будто имею право указывать, с кем ей ездить, но я чертовски жалею, что оставил кровать наверху. Даже если мысли о ней и о том, что она делала с собой прошлой ночью, преследовали меня с тех пор.
Я поднимаюсь по лестнице, толкаю дверь в старую комнату моей матери, затем в мою.
Фэрроу Келли стоит у окна, глядя на задний двор, и оборачивается ко мне через плечо.
Я оглядываюсь в поисках Куинн.
– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я его, распахивая дверцы шкафа.
Но ее здесь нет.
Фэрроу поворачивается, лениво направляясь к краю кровати.
– Я мог бы спросить тебя о том же, босс. Владелец разрешил тебе здесь быть?
– Я владелец.
– Грейс Морроу – владелец. – Он усмехается, затем уточняет. – Была владельцем.
Я делаю шаг к нему.
– Где Куинн?
Он тихо смеется, затем встречается со мной глазами, улыбаясь, как самодовольный мелкий засранец.
Схватив его за воротник точно так же, как я недавно схватил его босса, я поднимаю его так, что мы оказываемся нос к носу, и отталкиваю.
– Какого хрена ты здесь делаешь? – рычу я.
Он не перестает улыбаться.
– Пытаюсь решить, где поставить свою кровать. – Он ударяет коленом о мою кровать, заставляя ее снова и снова биться о стену. – Может, матрас на полу будет более тихим местом для траха.
В голове всплывает образ Куинн.
– Где она?
– Куинн? – уточняет он. – На работе, может? Или в ее новом доме?
В ее новом доме?
Глядя мне в глаза, он закрывает их, снова смеясь.
– Ты думал, она купила твой дом.
Она не купила? Я прокручиваю в голове разговор с ней вчера. Она не отрицала, что купила дом. Если не этот, то…
– Я купил, – наконец говорит он. – Я купил твой дом.
Я сокращаю расстояние между нами.
– Что?
– Вернее, мой отец купил его для меня.
– Какого черта ты несешь? – Я уже кричу. – Ты живешь в Уэстоне.
– Да. – Он засовывает руки в карманы. – Но я хочу иметь место и здесь.
– Зачем?
Он замолкает, не желая объяснять, что у него на уме. Я не хочу, чтобы он здесь жил. Я бы никогда не продал ему дом. Его имя будет на бумагах, но дом принадлежит моей матери. Она видела бумаги, а не я.
– Ты думал, притащить свое дерьмо с Грин–стрит в Шелбурн–Фоллз – хорошая идея? – наступаю я.
Он просто пожимает плечами.
– Ты же притащил.
Ага, очень смешно.
– Где Куинн? – спрашиваю я.
Он снова просто ухмыляется.
– Я как раз хотел тебе об этом рассказать. – В его глазах мелькает озорство. – Ты либо отреагируешь плохо. Либо отреагируешь так, что приблизишь ее к себе. Я имею в виду, ты ведь этого хочешь? – дразнит он. – Чтобы она была рядом с тобой? Прямо как один из ее братьев?
Я чувствую Куинн на кровати рядом с нами, стонущую и покачивающуюся, пока она доводит себя до оргазма. Я наблюдал за ней. Я не остановил ее, и если бы ее братья знали, они бы убили меня.
– Я помню тебя, – говорю я ему. Он был одним из детей, которые иногда околачивались поблизости. – Тебе было сколько, одиннадцать? Двенадцать? Кто твой отец?
Большинство тех детей были из неблагополучных семей. Кто его отец, который позволяет ему водиться с наркоторговцами и сутенерами, но может позволить себе купить ему дом за наличные?
Он понижает голос, достаточно громко, чтобы я услышал.
– Я тоже тебя помню. Ты установил датчики движения и камеры в районе складов. Так мы отслеживаем передвижения и создаем буферную зону на Грин–стрит. – Его улыбка становится шире. – Гениально. Что случилось с тем парнем?
Пошел ты.
Но, несмотря на раздражение, во мне просыпается гордость. Эти датчики были хорошей идеей. Благодаря им можно видеть за много миль, кто и куда движется в темноте.
Я сглатываю ком в горле.
– Что тебе здесь нужно?
Я уехал, чтобы Мэдок, Фэллон, Куинн… были в безопасности. Будучи так близко теперь – с его связями с Грин–стрит – он собирается это разрушить? Даже если я уеду?
Но, к моему удивлению, он просто говорит:
– Мне нужна твоя помощь.
– И тебе нужна моя, – добавляет он. – Если хочешь вернуть ее доверие.
Я жую ластик от карандаша. Измельченная ежевика…
Лежа на животе в поле у одной из трасс Фоллзтауна, я записываю ингредиент в блокнот и добавляю шоколадный соус.
Но затем вычеркиваю его и пишу вместо него шоколадную крошку. Молочную шоколадную крошку. Соус только перебьет коричневый сахар и масло, а мне нужны вкрапления сладости.
– О, он такой забавный, – воркует Мэйс.
Вкрапления. Сладости. – записываю я в блокнот. Мне нравится, как это звучит.
Дилан, Аро и их друзья сидят вокруг меня с Bluetooth–колонкой и сумками–холодильниками, Коди обнимает колени, а Мэйс откинулась на руки с парой других девушек, чьих имен я не помню.
– Кто он? – спрашивает Мэйс.
Что еще, что еще… Один лишний яичный желток, точно.
– Куинн?
Кукурузный крахмал, сахар, соль, ваниль, разрыхлитель…
– Куинн, – строго говорит Мэйс.
– Что?
– Кто тот блондин в черной футболке? – спрашивает она меня. – Тот, под капотом с твоими братьями? Похож на Фэрроу, но с большим количеством мышц.
Компас открыт на траве, стрелка колеблется.
Я поднимаю глаза на трассу, вижу Лукаса с Джаредом, Мэдоком и Джексом, все они стоят вокруг чьей–то машины, улыбаются и обсуждают что–то интересное, что находится под капотом.
Мое тело мгновенно отзывается на его вид: джинсы, крепкие руки, скрещенные на черной футболке. Широкие плечи, рельефная грудь...
Я скрещиваю ноги в лодыжках, покачиваю ими и опускаю взгляд в одну из своих многочисленных блокнотов.
– Лукас Морроу.
Я вроде как надеялась, что он уже проснется, когда я уйду сегодня утром. Я никогда раньше не ночевала с ним в одном доме и почти не спала. Все, о чем я могла думать, – это встать и приготовить пиццу, гадая, не выманит ли его запах из постели. Месяц назад я бы с удовольствием предавалась фантазиям о том, что могло бы произойти, если бы мы были в доме одни.
Теперь я слишком зла. Все еще.
– Морроу… – бормочет она. – Это имя звучит знакомо.
– Вечеринка накануне была в его честь, – замечает Дилан, присаживаясь рядом с Аро.
Лукас всю ночь просидел в гостевой комнате, а утром позволил мне уйти без каких–либо расспросов, допросов и приказов.
И без его запаха, витающего у меня за спиной.
Я снова смотрю на него, вижу, что его руки теперь в карманах, и он выглядит расслабленным, шутя с Джексом. Пульс между ног стучит, и я вздыхаю, снова и снова вписывая ингредиенты в свой чертов блокнот. Мука. Как пекарь может забыть муку?
Мой телефон загорается, и я вижу сообщение от мамы.
Я приподнимаю бровь. Даже с Бермуд мои родители отслеживают меня.
Я беру телефон и набираю ответ.
У меня на выбор куча транспорта.
Я даже не знаю, зачем я здесь. Мало того, что мой отец терпеть не может, когда я тусуюсь на трассе с группами путешествующих мотоголов, у которых в каждом городе есть девушки, так я еще и сама не в восторге от этой компании.
Я просто не могла вынести вещи из своей комнаты, пока там был Лукас, и в то же время не хотела сидеть дома одна и выглядеть жалкой из–за отсутствия социальной жизни в его присутствии. Наверное, я могла бы пойти в спортзал.
Но, как оказалось, он тоже собирался сюда. Может, он пытался избегать меня.
Я отправляю ей смайлик–сердечко.
Я выдыхаю и отодвигаю телефон. Том Снайдер. Наш финансовый консультант. Папа хочет, чтобы я начала инвестировать.
Он не успокоится, пока у меня не будет кулинарного шоу, собственного журнала и империи Марты Стюарт. Это будет еще одна бомба, которую мне придется сбросить, в дополнение к моему переезду, когда они узнают, что у меня не осталось денег на инвестиции. Я потратила все на первоначальный взнос за дом.
Я позвоню Тому завтра, чтобы отменить встречу.
– Он женат? – спрашивает Мэйс.
Дилан говорит ей:
– Нет.
Я переворачиваю страницу и начинаю перечислять невнятные ингридиенты для блондинки с ежевикой.
– Он с кем–то встречается?
– А тебе какое дело? – огрызается Аро.
Я поднимаю глаза и снова смотрю на Лукаса. В детстве я видела, как он целовался с несколькими девушками. Я видела это тело на молодой женщине в бассейне у моего брата. Он не такой уж и неприступный, когда не изображает из себя няньку. Кто–то – вероятно, многие – видит его сторону, которую ни одному мужчине не позволено показывать со мной.
– Куинн?
Я отвожу взгляд, обводя слова, которые уже написала.
– Что?
– Лукас Морроу с кем–то встречается? – снова спрашивает Мэйс.
– Понятия не имею.
– Парень с такими руками не станет их жалеть, – шутит она.
Я надеваю наушники, чтобы не участвовать в разговоре, но забываю включить музыку.
Дилан укоряет Мэйс.
– Остынь. Он живет на другом конце света. Он только в гостях.
– Значит, я буду действовать быстро.
Почему я думала, что Мэйс нравятся девушки?
– Ему за тридцать, – предупреждает Дилан.
Мэйс одаряет ее улыбкой.
– Тогда он знает, что делать.
Ее длинные ноги вытянуты и скрещены в лодыжках, загорелые стройные ноги обнажены до черных джинсовых шорт.
– А тебе девятнадцать, – продолжает Дилан.
– Значит, я достаточно взрослая, ты это имеешь в виду?
Дилан усмехается, и я пытаюсь сдержать гнев, но тут Мэйс вскакивает на ноги, и мое сердце начинает биться так, будто оно в пять раз больше обычного.
Взбив свои длинные темные волосы, она подходит к ним в майке и армейских ботинках и встает рядом с Фэрроу, положив одну руку ему на плечо, а другую – на талию. Единственная девушка в компании мужчин, столпившихся вокруг какой–то «Хонды», – понятия не имею, что это за модель. Держу пари, Мэйс знает.
Я опускаю глаза, но тут же снова поднимаю их. И снова опускаю, глядя на ее уверенную позу, непринужденную осанку и то, как двигаются ее руки, когда она говорит.
Лукас и Джекс улыбаются, Лукас не сводит с нее глаз.
Слишком долго…
Я смотрю вниз. Затем снова вверх.
Почему бы ему не заинтересоваться? Почему бы никому не заинтересоваться? Она сексуальная и может справиться с чем угодно и с кем угодно. Я поняла это, когда впервые ее увидела.
Как бы я выглядела с татуировкой?
Дилан тянется, хватая газировку из холодильника.
– Я думала, он уезжает.
Я рисую свою блондинку с ежевикой, притворяясь, что не слышу ее.
– Куинн? – говорит она.
Я все еще не отвечаю ей, делая вид, что из наушников играет музыка.
– Дилан! – зовет Хантер, спасая положение. Она кладет неоткрытую банку с газировкой и бежит к нему.
Я выдыхаю, наконец оставшись одна. Лукас все еще возится с машиной, а Мэйс сидит на капоте и смотрит на него через плечо.
Он не подвезет ее домой, правда? К моим родителям? И я не думаю, что она живет одна. Всегда есть его машина, но…
Внезапно кто–то набрасывается на меня, и я смотрю в сторону, узнавая высокие кеды «Converse» Аро. Она начинает стягивать мою клетчатую рубашку, которую я ношу поверх белого топа.
– Что ты делаешь? – кричу я, и плевать, кто меня слышит.
Мои руки вываливаются из рукавов, когда она срывает с меня рубашку, а затем запускает пальцы в мои волосы, взбивая их и начесывая.
– Аро! – рычу я.
Она шлепает передо мной тюбик с помадой, инструктируя:
– Просто немного подкрась.
– Зачем?
– Дай мне знать, если он посмотрит на твой рот, – шепчет она, наклоняясь к моему уху, – а я потом расскажу тебе, о чем он думал.
А?
Я беру тюбик и открываю его, вижу, что помада ярко–красного цвета. Это не мой цвет.
Должно быть, она замечает мою нерешительность, потому что добавляет:
– Ты не хочешь узнать, права ли я?
В чем права? Что Лукас не сможет оторвать глаз от моих губ? Какое мне дело…
Она толкает меня, так что я оказываюсь на спине, и забирает у меня помаду. Проводя ею по моим губам, она улыбается, будто разворачивает подарок.
– А теперь поправь сиськи.
Я хмурю брови.
– Давай! – рычит она.
Я быстро тянусь к лифчику и поправляю грудь, одновременно облизывая губы.
– А теперь слезь с меня!
Но вместо этого она щекочет мой живот, и я зажмуриваюсь, смеясь.
– Прекрати!
Я так сильно смеюсь, что едва могу дышать с ее весом на животе.
– У тебя теперь хороший румянец на щеках, – говорит она мне, наклоняясь. – А вот и он.
Я распахиваю глаза.
– А?
В следующее мгновение она уходит, а я перекатываюсь обратно на живот. Лукас стоит у края дорожки, глядя на меня, в его глазах виднеется легкость.
Куда делась Мэйс? Фэрроу, Дилан, мои братья… все, кроме него, невидимы.
Он подходит ко мне, засунув руки в карманы.
Я пытаюсь написать следующую инструкцию по приготовлению, но мысли разбегаются.
– Приятно видеть, что ты веселишься, – слышу я его голос надо мной.
Я поднимаю взгляд, отвечая на его легкую улыбку, когда он садится на землю рядом со мной. Почему–то все исчезли, Коди и остальные друзья Дилан ушли.
– Дилан и Хантер, кажется, влюблены, – говорит он, его руки свисают с согнутых колен. – Они всегда были парой, наверное.
Следуя за его взглядом, я вижу Хантера, стоящего позади Дилан, его руки обнимают ее, пока она запрокидывает голову и смотрит на него. Ее губы движутся, румянец на щеках означает, что она говорит вещи, предназначенные только для него.
– Раньше были Хоук и Кейд, – задумчиво говорит Лукас. – Теперь Хоук и Аро. А Кейд с кем?
– Со всеми.
Он смеется, глядя на меня сверху вниз. И его взгляд опускается на мой рот.
Я размыкаю губы, воздух покидает легкие.
Он прочищает горло и смотрит на землю подо мной, а затем снова в глаза.
Мне приходится слегка отвернуться, чтобы он не увидел, как уголки моих губ приподнимаются от волнения.
– Это, э–э… – заикается он. – Похоже на тот блокнот, который ты оставила в прошлый раз, когда мы были здесь.
– Я его откопала. – Я продолжаю рисовать свои десертные пирожные. – Хотела посмотреть, какой я была глупой.
В прошлый раз, когда я видела его здесь, мне было тринадцать. Он отдал мне кепку, а я ему – компас. Я бросаю взгляд на него, проверяя, лежит ли он еще на траве рядом со мной.
Я оставила блокнот здесь той ночью и была убита горем, узнав, что он занес его ко мне домой, пока я спала. Никто не разбудил меня, чтобы я могла сказать ему спасибо.
Я пролистываю пожелтевшие страницы.
– Я продолжала делать заметки все эти годы. Рецепты, списки, вопросы, на которые хотела получить ответы.
Этот дневник как бы рос вместе со мной.
Он тянется к нему.
– Можно посмотреть?
Я закрываю его руками.
– Нет.
Он ухмыляется, и меня накрывает чувство дежавю, – это поддразнивание похоже на нас в прошлом.
Рев моторов наполняет воздух, гудят клаксоны, и топот ног ударяет по трибунам.
– Все уходят, – говорит он мне. – Могу я отвезти тебя домой?
В животе у меня что–то сжимается от мысли о том, что мы сегодня останемся наедине. У нас есть бассейн, диваны, душевые... Так много кроватей.
И что потом? Я буду фантазировать и ждать, и, как обычно, ничего не случится?
Или, что еще хуже, случится, и он просто оттолкнет меня позже, когда то, чего он так боялся, снова схватит его за горло.
Я годами была там, где он мог меня найти.
– Я… не еду домой, – тихо говорю я.
Я сама не верю, что произношу эти слова. Даже если бы ничего не случилось, я могла бы провести с ним эту ночь, но я не стану рисковать. Почему, черт возьми, именно сейчас?
Но затем он удивляет меня, говоря:
– Я могу отвезти тебя в твой новый дом. В Уэстон.
Я резко вскидываю голову. Откуда…
И тут до меня доходит. Фэрроу. Он единственный, кто пока знает. Зачем он ему рассказал?
– Я ничего не скажу, – уверяет меня Лукас.
Было время, когда я безоговорочно доверяла Лукасу, но с тех пор, как он вернулся, его мотивы трудно понять.
Наконец я киваю. Если он разболтает, я с этим разберусь. Выбора не будет. Было бы неплохо иметь несколько дней, чтобы обустроиться до того, как разразится буря, но не то чтобы мои братья – или мои родители – могли меня остановить.
Они попытаются, правда.
Над головой раздается раскат грома, и мы оба встаем, когда на дороге становится оживленно. Люди бегут к своим машинам, фары светят им вслед, пока толпа покидает трибуны.
С блокнотом в руках, я наклоняюсь и поднимаю компас и засовываю его в карман. Когда поднимаю взгляд, Лукас смотрит, как я его убираю. Он засовывает руки в карманы, и почему–то мне кажется, что я забираю что–то, принадлежащее ему. Он носил его годами и, казалось, не хотел отдавать. Он соврал, что оставил его в Дубае. Почему?
Я смотрю на сжатый кулак в его кармане. Часто ли он его носил?
Нет. Вполне возможно, он вообще никогда не был в Дубае. Может, он нашел его в шкафу своей спальни, перед тем как выставить дом на продажу.
Я следую за ним к машине, но он не идет налево, к парковкам. Вместо этого он направляется к трассе и открывает дверь кабриолета «Camaro» 67–го года. Я забираюсь внутрь и пристегиваюсь, пока он садится за руль.
Ветер развевает мои волосы, в небе сверкают молнии.
– Это одна из машин Джекса, – указываю я.
Я думала, он ездит на старом «Боссе» Джареда.
Он тянется ко мне, отстегивает ремень безопасности и снимает его с меня перед тем, как завести машину.
Я вытаскиваю руку из ремня.
– Что ты делаешь?
– Положи ноги мне на колени и откинься на спинку сиденья.
Так, чтобы макушка касалась двери? Это цельное сиденье, так что между нами нет консоли, которая могла бы помешать.
– Все нормально. – Он расплывается в улыбке. – Доверься мне.
Я не собираюсь класть на него ноги. Я не брилась сегодня. Или вчера.
Я вздыхаю, кладу голову ему на колени и упираюсь лодыжками в дверь. Мои туфли свисают с машины.
Он приподнимает бровь, и я с трудом сдерживаю улыбку.
– Доверься мне, – говорю я.
Небо над его головой затягивается облаками, закрывающими звезды, и я чувствую, как на меня падают капли дождя. Но когда я поднимаю голову, то вижу только его, а тепло его тела согревает мою шею.
– А теперь закрой глаза, – говорит он, сглатывая. – И держи их закрытыми.
– Зачем?
– Увидишь.
Ладно. Закрывая глаза, я чувствую, как мир слегка наклоняется, и не знаю, то ли это прохладный воздух, то ли двигатель, урчащий подо мной. Или то, что я так близко к нему. Все, что я знаю, это что ему лучше поднять верх, пока Джекс не устроил скандал из–за дождя на его черных кожаных сиденьях. Мой брат, наверное, все еще в башне, смотрит, как машины выезжают с трассы.
Лукас переключает передачу, мышцы его ноги напрягаются подо мной, когда он жмет на газ. Машина взлетает, и мое сердце подпрыгивает к горлу. Я ахаю.
Он мчится, переключая передачу за передачей, и я вцепляюсь в сиденья по бокам, капля дождя попадает на меня. Влетая в первый поворот, он заставляет шины скользить, и я упираюсь ногой в дверь, чтобы удержаться. Волосы развеваются по лицу, живот переворачивается, и я тяжело дышу, когда ветер становится все быстрее и быстрее по мере его ускорения. Грудь вздымается и опускается, вода касается губ, и я не открываю глаза, но чувствую, как он смотрит на меня.
Мышцы его ног снова напрягаются, вдавливая газ, затем еще раз, слегка замедляясь для поворота. Снова ускоряясь, я словно парю, и улыбаюсь как раз в тот момент, когда он обхватывает рукой мой живот, чтобы удержать меня во время очередного быстрого поворота.
О, Боже.
Мне хочется повернуться лицом к его животу, свернуться клубком и почувствовать, как его рука сжимается сильнее.
Машина замедляется, и я жду, пока он наконец остановится, прежде чем открыть глаза.
Он смотрит на меня с удовлетворением на лице.
– Тебе нравится быстрая езда.
Дождь теперь льет сильнее, и я моргаю, глядя на него снизу вверх, чувствуя, как его рука все еще сжимает мою талию.
– Мне нравится, как быстро ездишь ты.
Может, мне и нравится скорость. Не знаю.
Мне нравятся американские горки и роликовые коньки. Мне нравится быстро крутить педали и съезжать с холма на велосипеде.
И мне нравится, как он водит. Мэдок учил его так же хорошо, как и своих сыновей.
– Тогда решено, – говорит он. – Придется мне все лето возить твою ленивую задницу.
Я смеюсь и сияю от радости. Его взгляд снова падает на мои губы, и на секунду – а может, и меньше – мне кажется, что он опускается еще ниже, но потом он быстро отводит взгляд и убирает руку с моего тела.
У меня кровь вскипает.
Но у него звонит телефон, он достает его из кармана и отвечает на звонок.
Я слышу, как мой брат рычит в трубку Лукаса.
– Какого хрена она не пристегнута?
Лукас вешает трубку, поморщившись от ругани Джекса. Обычно Джекс спокоен.
Но я была права. Он в смотровой башне, следит за мной.
– Ну… – Я откашливаюсь. – По крайней мере, они не будут возмущаться, если ты будешь меня подвозить. Ты не кажешься им угрозой.
Я тоже. К сожалению.
Если бы я не была Куинн, он бы держал меня крепче.
Он опирается локтем на свою дверь, кладет голову на руку и даже не пытается поднять верх.
– У тебя были отношения, которые они испортили? – спрашивает он меня.
Я остаюсь лежать у него на коленях.
– Нет. Ни с кем, кто был бы мне очень интересен, в любом случае.
– Долгосрочные отношения?
Странно, что он спрашивает меня об этом. Это не те разговоры, что были у нас, когда мне было тринадцать.
– Я немного встречалась, – говорю я ему. – Просто не чувствовала того, что думала, буду чувствовать.
– Чего?
– Поцелуев.
Он не двигается, а я не останавливаюсь.
– Или их рук, – добавляю я. – Мне было холодно, или это казалось чуждым, или мне было скучно, или что–то в этом роде. Я не особо понимала прелюдию.
Я смотрю в никуда в сторону, вспоминая Нотр–Дам. На первом курсе я ходила на вечеринки с соседками по комнате, знакомилась с парнями на занятиях и в разных клубах, но довольно рано поняла, что нет смысла тратить время на то, чтобы чувствовать себя некомфортно, строя отношения, которые, если бы они сложились, увели бы меня из Шелбурн–Фоллз.
Я возвращалась домой после окончания учебы. Без исключений.
– Теперь, когда я дома, – объявляю я, – может быть, я смогу с кем–нибудь сблизиться настолько, чтобы это было по–настоящему тепло и волнительно.
Но он говорит мне:
– Думаю, это приходит, когда ты по–настоящему узнаешь человека и понимаешь, что то, что ты сейчас почувствуешь, – это освобождение.
У меня учащается пульс, пока он смотрит на меня сверху вниз.
– Их запах, – продолжает он, – их кожа, ощущение их губ на твоем животе. Это происходит посреди ночи, когда она прижимается к тебе, и это становится как еда, Куинн. Как убежище.
– Ты когда–нибудь чувствовал такое? – спрашиваю я, но мой голос звучит шепотом, потому что я задерживаю дыхание.
– Нет.
Тогда откуда он знает, каково это?
Я лежу там, сдерживая желание потереть то место над сердцем, где болит. Но мне не хочется уходить, сколько бы ни шел дождь.
– Почему ты не женат? – спрашиваю я его. – И не говори, что не встретил подходящего человека.
Он смотрит в сторону, пытаясь подобрать слова. У него, наверное, было несколько отношений. Он успешен, красив и, вероятно, финансово обеспечен – строит небоскребы в одном из богатейших городов мира, без семьи на содержании.
– Я люблю, когда меня оставляют в покое, – шепчет он.
Я сужаю глаза. Слова прозвучали резко, но в его тоне слышалось извинение.
– Почему ты остался? – спрашиваю я дальше.
Он слегка хмурится.
– Не знаю.
Еще одно извинение.
– Это отрадно слышать, – говорю я ему.
Мне нравится, когда люди старше меня, которые обо мне заботятся, не притворяются, что знают ответы на все вопросы. Такое случается редко.
Дождь освежает кожу, и мне не хочется выходить из машины.
– Я поеду домой на велосипеде.
Сажусь, выхожу из машины и поворачиваюсь, видя беспокойство на его лице.
– Со мной все будет в порядке, – говорю я ему.
Да, это небезопасно, и я промокну до нитки, но, наверное, иметь свое мнение слишком приятно.
К тому же он пока точно не знает, где находится мой новый дом, а я иногда тоже люблю побыть одна. Особенно когда знаю, чего все еще от него хочу, и недостаточно доверяю ему, чтобы позволить себе это получить.
Я отправляюсь за велосипедом.
Дождь струится по рукам, заставляя тонкую клетчатую рубашку прилипать к телу. Ноги блестят в лунном свете, пока я кручу педали, моя маленькая сумочка висит через плечо, телефон надежно спрятан внутри.
Я лезу в карман для мелочи и достаю какую–то монетку, может, пятак, и перебрасываю через перила моста. Там внизу может быть машина, но я либо уезжаю слишком рано, либо возвращаюсь слишком поздно, чтобы что–то увидеть в темноте. Если у меня все же будет шанс, придется остановиться и посмотреть. Река не такая уж глубокая в большинстве мест, и Фэрроу говорит, что в тихий день ее видно.
Но там внизу нет тела. Думаю, она выбралась из машины, и никто об этом не знает.
Но все же… Традиция есть традиция.
Вставая, я кручу педали в гору, поднимаясь на Нок–Хилл и то и дело оглядываясь. Там никого нет – на дороге никого нет, – но я все равно чувствую, что кто–то смотрит мне в спину. Наверное, это паранойя. Этот жуткий черный «Додж» все еще не дает мне покоя, и я очень удивлена, что Лукас или кто–то из моих братьев не едет за мной, чтобы обеспечить мою безопасность.
Оглядываясь через плечо, я смотрю на темную дорогу. На самом деле я очень удивлена.
Странный свет загорается, когда я проезжаю мимо склада. Охранные меры, активируемые движением, и в какой–то момент холм становится настолько крутым, что мне приходится слезть с велосипеда и немного пройтись.
Когда я сворачиваю на свою улицу, справа от меня оказываются два дома, в которых горит свет. Слева – дом Фэрроу, все комнаты в нем освещены. Я иду и улыбаюсь. За те пару дней, что я здесь, я заметила, что к нему постоянно кто–то приходит и уходит.
Мой дом находится слева от его, свет горит в окне гостиной.
Я замираю.
Но лишь на мгновение.
Машина Хантера стоит у обочины, и у меня внутри все замирает. Может, они с Дилан оставили что–то в доме с тех пор, как проводили там время?
Или, может, это просто Дилан, и она полна решимости получить ответы на вопросы, которые я игнорировала, когда мы были на трассе.
В любом случае, мой секрет раскрыт. Ни за что мне не сохранить это в тайне от семьи даже двенадцать часов.
Я заношу велосипед вверх по ступенькам, поворачиваю ручку и слышу голоса, как только открываю дверь.
– Выключи это, – рычит Хантер.
– Это исследование! – кричит Кейд, но я слышу смех в его голосе.
Зайдя в дом, я тихо закрываю дверь и заглядываю в гостиную, где Хоук с серьезным видом наблюдает за тем, как Хантер пытается достать пульт, который Кейд держит вне досягаемости.
– Когда–нибудь я это сделаю. – Он указывает на телевизор. – Мне нужно знать, куда деваются все эти ноги.
Я закатываю велосипед внутрь и смотрю на плазменный телевизор, который Фэрроу подарил мне вчера вчером. На экране извиваются и потеют три тела. Один мужчина входит в блондинку сзади, пока она принимает другого парня в рот.
– Что вы скачали на мой телевизор?! – рявкаю я.
Кейд разворачивается.
– Господи…
Хоук выхватывает у него пульт и выключает телевизор, швыряя его на зеленый бархатный диван, который был здесь еще до меня.
Хоук подходит ко мне.
– Нам нужно поговорить.
– Откуда вы узнали, что я буду здесь?
– По всему городу камеры, – выпаливает он. – Это был лишь вопрос времени, когда твоя зарождающаяся дружба с Фэрроу Келли сыграет ему на руку.
– Ему было одиноко без Дилан, – добавляет Хантер. – Он предлагает этот дом любому, кто готов составить ему компанию, если они хотят потусоваться.
Значит, они не знают, что я его купила. Хоук взломал городские камеры наблюдения и заметил, что я езжу через мост. Они думают, я тусуюсь ради свободы?
Я выдыхаю с облегчением, хотя знаю, что это ненадолго. Они точно узнают, что происходит, когда грузовик Фэрроу будет загружен моей мебелью.
– Ты нашла Карнавальную Башню, – заявляет он.
Я не двигаюсь и не смотрю на других племянников. Не буду спрашивать, как он узнал, что это была я. Может, у него камера в переулке за моей пекарней, и он видел, как я забирала цепь от велосипеда в ночь, когда люк на крыше был заперт.
Или, может, он взломал камеру безопасности какого–то заведения через улицу и видел через окна, как я пробираюсь сквозь зеркало.
Это был лишь вопрос времени, когда он догадается.
Я вздыхаю.
– Я тебя не боюсь.
Голос Хоука смягчается, будто он разговаривает с ребенком.
– Я не этого хочу, – говорит он мне. – Но ты не понимаешь, с чем имеешь дело.
Хантер наступает.
– Куинн…
– Нет. – Я перевожу взгляд с Хоука и смотрю прямо на Хантера. – Карнавальная Башня – моя собственность. Вы, ребята, можете найти миллион других мест, чтобы трахаться.
– Городские легенды правдивы, – указывает Хоук. – Манас и Дикон Доран пробирались туда два десятилетия. Они…
– Я знаю, кто они.
Он замолкает, изучая меня. Если у меня есть доступ, он должен знать, что я читала карту убийств на стене.
К счастью, он не решает пересказывать всю историю. Он просто продолжает.
– Мы не знаем, зачем они приходят, – продолжает Хоук, – но наше присутствие там дает тебе некоторую меру защиты.
Я бы согласилась, но…
– Просто отступите, – говорю я. – Вы позволяли Дилан и Аро проводить там время. Теперь моя очередь.
– Куинн…
Но я закончила говорить на сегодня. Заходя за Кейда, я начинаю выпроваживать их из своего дома. Они говорят разумные вещи и приводят хорошие доводы, но что, если бы их не было рядом? Что, если бы я была сама по себе? Что бы я тогда делала?
Хоук упирается пятками, сопротивляясь.
– Нет, мы все еще это обсуждаем.
– Он не причинит мне вреда, – говорю я им. – Он не причинил вреда никому из вас. Ему просто нравится быть частью чего–то или что–то в этом роде.
– Кому?
– Дикону. – Упираясь руками в спину Кейда, я толкаю их к входной двери. – Если я забеспокоюсь, я вас найду. Я не глупая. Но он не звучит угрожающе. По крайней мере, пока.
– Звучит? – Хоук резко разворачивается. – Ты с ним разговаривала?
– А вы нет? – Я останавливаюсь, все три племянника таращатся на меня. – Он звонил мне вчера.
– Что он сказал? – выдыхает Хоук.
За ним Хантер:
– Как он звучал?
– Что? – выдыхает Кейд.
Они никогда не разговаривали с братьями. Я единственная, кому они звонили.
– Куинн, – говорит Хоук строгим голосом. – Мы думаем, он причинил вред… Ну, ее звали Уинслет.
– Машина в реке? – Я киваю. – Ага, она пуста.
– Откуда ты знаешь?
– Из дневника. – Они снова смотрят на меня, будто я наставила на них пистолет. – Серьезно? У вас, ребята, были годы. Я сложила это за минуты.
Если дневник подлинный, было нетрудно сложить, что она либо выбралась, либо все это с самого начала было притворством.
Я выталкиваю Хантера и Кейда за дверь, затем толкаю Хоука, но он останавливает меня.
– Подожди, какой дневник?
Все трое смотрят на меня в замешательстве. Они никогда не видели дневник.
Я упираю руку в бок.
– Вам никогда не приходило в голову устроить ловушку для этих парней вместо того, чтобы ждать, пока они в удобное для них время раздадут подсказки?
В смысле, они годами исследовали этих братьев. Они знают, что те приходят в Башню.
Я выталкиваю их.
– Куинн…
– Я дам вам знать, что произойдет.
– Куинн!
– Спокойной ночи! – кричу я, глядя, как Хантер и Кейд сбегают по ступенькам.
Я начинаю закрывать дверь перед носом Хоука, но останавливаюсь, хватая его за футболку и притягивая обратно.
– Когда Аро красит губы красной помадой, о чем ты думаешь, глядя на ее рот?
– А?
Он несколько секунд моргает, открывая и закрывая рот, и выглядит смущенным.
– Просто скажи, – рычу я.
Он цокает языком, совсем как его отец. Как будто он не совсем другой человек, когда оказывается в одной комнате со своей девушкой.
– Я думаю, – ворчит он, – как… хорошо эти губы будут смотреться, обернутые вокруг моего…
Я хмурю брови.
– Ну ты знаешь… – бурчит он. – Моего члена. Господи, Куинн.
Вот о чем думал Лукас? Я закусываю губу, все еще чувствуя вкус помады.
– Чудачка, – бормочет Хоук.
И мне больше не нужно его толкать. Он чуть ли не бегом спускается по лестнице, лишь бы поскорее уйти.
К моему удивлению, я смеюсь, закрывая дверь и запирая ее. Лукас смотрел на мой рот четыре раза.
В гостиной я достаю блокнот из–за пояса штанов и бросаю его на стол, прежде чем достать дневник, который спрятала в комоде. Я пролистываю страницы в поисках следующей записи. После первого отрывка идут несколько чистых листов. Не уверена, собиралась ли она – или кто бы это ни был – вернуться и добавить что–то еще, или их внимание к организации было таким же хаотичным, как и их почерк.
Рисунки заполняют страницу вокруг слов. Мост. Машина под водой. Склады Уэстона, его рука, ее шея…
Я переворачиваю страницу и смотрю на фары «Доджа» 72–го.
Так держать, девочка.
Краем глаза я замечаю отблеск от телевизора и подхожу к дивану, чтобы взять пульт, который оставили парни. Должно быть, телевизор включился, когда Хоук бросил пульт на пол.
Я смотрю на экран, и мои щеки заливает румянец. Что, черт возьми, они смотрели? Женщина лежит на кровати, один мужчина под ней, другой сзади, и я вытягиваю шею, пытаясь понять, где чьи ноги.
Мы с Ноем выпрыгиваем из кузова JT Racing и хватаем по несколько флагов, уже развешанных на шестах, чтобы закрепить их на фонарных столбах вдоль Хай–стрит. До парада в честь Дня независимости осталось меньше трех дней, так что все помогают с украшениями.
– Спасибо, что заплатил за выпивку на днях, – говорит Ной.
Я вставляю конец шеста в крепление.
– Мне она была нужнее, чем тебе, – отвечаю я. – Наверное, я был не очень хорошей компанией. Извини.
Мы почти не разговаривали, а как только мы пришли, вокруг него тут же собрались местные фанаты, чтобы поглазеть. Но я был ему благодарен. Не хотелось пить в одиночестве, но я понимал, что много не наговорю.
– Все было нормально, – говорит он. – Как будто выпивал с братом.
– Ты часто бываешь в том баре?
– Никогда. – Он переходит к следующему фонарному столбу, одаривая меня улыбкой. – Обычно я беру бутылку и иду к реке или пробираюсь в парк Игл–Пойнт. Куда–нибудь, где можно побыть одному, – говорит он мне. – И послушать звуки дома, по которым, как я никогда не признаюсь отцу, я вроде как скучаю.
У меня сложилось впечатление, что он не мог дождаться, когда уедет из Колорадо, но, похоже, он тоже по ним скучает. Он такой же, как и все остальные, у него тоже есть своя история, свои сложности и чувства, с которыми он не знает, что делать.
Он не тот парень, которым я его считал, и я знаю по наблюдениям за Мэдоком, что мужчины с вечными улыбками на лице тоже что–то скрывают.
– Тебе нужна девушка. – Я бросаю ему последний флаг, и он вставляет его в крепление. – Или парень?
Он усмехается, и мы оба запрыгиваем обратно в кузов пикапа, которым управляет один из техников Джареда, пока мы занимаемся украшениями.
– Можно мне вон ту? – Он показывает на витрину «Глазури», и я смотрю туда, узнавая фигуру Куинн, которая разносит кофе по столикам. Ее волосы распущены, одна прядь заправлена за ухо, и мне нравится ее фартук.
Я приподнимаю бровь, бросая на мелкого засранца убийственный взгляд.
– И соревноваться с Фэрроу Келли? – язвительно спрашиваю я.
Ной определенно угроза, но я не знаю… Это как поверхностное очарование. Он прячется за ним. Что–то мне подсказывает, что Куинн тоже его раскусит.
Он пожимает плечами.
– Фэрроу просто предложит разделить ее.
У меня падает сердце.
Мы останавливаемся, и Ной спрыгивает с моими флагами. Я следую за ним, вставляю шест в землю, но у меня дрожат руки.
– Куинн не такая, – говорю я ему.
– Они все такие.
Я опускаю руки, оставшиеся флаги волочатся по земле. Твою ж мать.
Ной встречает мой взгляд, переходя к следующему столбу.
– Людям нравится, когда их хотят, особенно хорошим девочкам, которые не привыкли к повышенному вниманию, – говорит он мне своим уверенным, высокомерным тоном. – Они немного глупые. Двое мужчин хватают их горячими руками, и все, что им остается, – это держаться за них.
За кого он себя принимает? Я сгребаю флаги с земли, готовый броситься на него.
– У каждой девушки есть две стороны, – объясняет он. – Одна – для скромного платья, другая – для позы раком.
Я рычу, швыряя флаги в кузов пикапа и бросаясь на него. Обхватываю рукой его гребаную шею и прижимаю к фонарному столбу. Он просто улыбается, доставая из кармана стодолларовую купюру.
– Как насчет пари? – дразнит он.
– Как насчет урока, мелкий засранец?
Но он просто продолжает.
– Ты скажешь, что не думаешь о ней так, а я скажу, что ты хочешь ее именно так.
В памяти всплывает лицо Куинн, которая смотрела на меня прошлой ночью, и, боже...
Я мог бы ехать с ней так вечно. Черт, я хотел куда–нибудь ее отвезти. Это так очевидно?
– Если я ошибаюсь, ты выиграл. – Он засовывает деньги в карман моих джинсов. – Если я прав, ты мне должен.
Я тяжело дышу, отталкивая мелкого засранца. Он не стоит усилий.
– Я буду ждать, – говорит он, запрыгивая в кузов пикапа и бросая мне остальные флаги.
Я не могу сглотнуть. Во рту пересохло.
Я снова достаю деньги из кармана и бросаю в него.
– Она ребенок.
– Нет.
Он бросает купюру обратно, и она падает на землю.
– Она практически семья, – рычу я.
– Но не семья.
Брукс, один из механиков Джареда, начинает ехать.
– Она слишком молода! – рявкаю я на Ноя.
– Ладно! – кричит он. – Пусть перетрахается с парочкой парней, а когда тебе будет сорок, и мы с Фэрроу Келли уже хорошенько ее отымеем, ты сможешь собрать ее сердце по кусочкам.
Две женщины на тротуаре резко останавливаются, разинув рты, и я долго и пристально смотрю на них.
Блять.
Ной заходится хохотом.
– Назначаю тебя своим новым старшим братом! – кричит он. – Я скучаю по нему. Ты подойдешь. Спортзал сегодня. В семь.
Я бы заорал на него, но он уже слишком далеко, даже если я все еще вижу его глупую гребаную ухмылку отсюда. Брукс везет его в парк расставлять столы и стулья.
К тому же я взрослый.
Образы его, Фэрроу и Куинн атакуют мой мозг, и я не знаю, позволила бы Куинн случиться чему–то подобному, но они точно никогда бы не отказались. А она неопытна. Кто–то должен за ней присматривать.
И у меня сейчас не все в порядке с головой. То, что я наблюдал за ней позапрошлой ночью, когда она лежала на кровати, а прошлой ночью ее голова лежала у меня на коленях, сбивает меня с толку. Я мог привязаться к ней, когда мы были моложе, и это было безопасно, но сейчас все по–другому. Мое тело реагирует. Это неправильно.
Быстро развесив остальные флаги, я достаю телефон и набираю Изобель.
– Доброе утро, сэр, – отвечает она.
Там уже почти половина десятого вечера.
– Скажи, что я нужен. – Мой голос звучит как вызов. – Скажи, чтобы я вернулся домой.
Я слышу ее звенящий смех.
– Ты пока отлично справляешься по телефону и компьютеру, – говорит она. – Возьми еще пару дней.
Я так и думал, что она это скажет. Ей нравится руководить моим офисом.
– Не хочешь заняться исследованиями? – спрашиваю я вместо этого.
– О, что случилось?
Я медленно поворачиваюсь, проверяя, не подкрадывается ли кто–нибудь ко мне сзади, и оглядываю улицу в поисках «Трэверса».
Замечаю Кейда, подъезжающего к обочине на своем грузовике, с парой друзей в кабине. Джекс стоит на холме, перед историческим обществом, устанавливая звуковую систему.
– Запиши эти имена, – говорю я ей. – Хьюго Наварре, Дрю Ривз, Ной Ван дер Берг – В–А–Н–Д–Е–Р–Б–Е–Р–Г, и Фэрроу Келли. Ф–Э–Р–Р–О–У. – Я даю ей несколько секунд, слыша, как она печатает. – Также… – Я сглатываю, понижая голос. – Мэдок Карутерс, Джаред Трент и Джексон Трент.
Я снова оглядываюсь в поисках подслушивающих ушей.
– Мне нужны досье, которые затмят то, что ты вела на ту девчонку, которая обрушила кривую успеваемости в твоём классе по матанализу в старшей школе.
Кейд обходит свой грузовик спереди, пока его друзья вылезают. Я смотрю, как он вытягивает руку и показывает средний палец какому–то парню, проезжающему на мотоцикле. Молодая девушка с бело–светлым хвостом и красными кончиками сидит сзади.
– Откуда ты знаешь об этом? – ахает Изобель.
Я усмехаюсь.
– Это всплыло в проверке биографии.
– Ты проверял мою биографию?
– А ты разве не проверяла мою? – парирую я.
Она любопытная и навязчивая. Конечно, проверяла.
Она уходит от вопроса.
– Пф.
Парень и девушка на мотоцикле проезжают мимо, и я замечаю, что он намного старше ее, с седеющими волосами и неопрятной бородой. Я смотрю еще раз, узнавая его.
Это…?
Он смотрит на меня, и я отвожу взгляд. Черт, это Нейт Дитрих. Он был соперником Мэдока в школе. Или Джареда. Наверное, Кейд поддерживает традицию.
– О, – замечает Изобель, прежде чем отпустить меня. – У тебя сегодня свидание. Хочешь отменить его сам?
Я подавляю стон, прежде чем он становится слышен.
– Я сам разберусь.
Искушение позволить Изобель отменить то, что стало просто встречей двух перегруженных работой людей, которым нужно выпустить пар, велико, но это не та ситуация, в которую хороший человек ставит своего помощника.
– Я свяжусь с тобой, когда файлы будут готовы, – говорит она мне.
– Спасибо.
Мы вешаем трубку, и я иду к Джексу. Перехожу улицу и поднимаюсь по ступенькам на холм, где под навесом разложена электроника.
– Привет, – говорю я, и теплый ветер развевает мои волосы.
Он поднимает взгляд.
– Привет.
– Нужна помощь?
– Не, я почти закончил, – говорит он мне.
Я киваю, оглядывая оборудование и провода на столе, а под ними – коробки с дронами. Я не могу вернуться к Карутерсам. Там слишком тихо.
Мог бы пойти в мастерскую Фэллон, но машина Мэдока была там раньше, а у меня нет ответов на вопросы, которые он отчаянно хочет задать.
– Хочешь поговорить об этом? – предлагает Джекс.
Я провожу рукой по лопасти дрона.
– Нет. – Я замолкаю, затем продолжаю. – Просто скажи мне, что я всегда желанный гость в Фоллз, что бы ни случилось.
– Почему я?
Я встречаюсь с ним взглядом.
– Потому что ты был в самых ужасных местах и все еще здесь.
Я не должен была знать, что в детстве он подвергался жестокому обращению или что, когда ему это надоело, он убил девушку своего отца и их друга. Однако Мэдок ничего от меня не скрывал и хотел, чтобы я понял: все не так, как кажется. Невозможно знать все о каждом человеке, и мы всегда должны давать презумпцию невиновности.
И есть только один человек, которого мы знаем по–настоящему. Если нам повезет.
– Иногда меня опекали. – Джекс одаривает меня мягкой улыбкой. – Джаред, Мэдок… И она.
Мне не нужно спрашивать, чтобы понять, что он говорит о своей жене.
– Когда мое сердце больше не могло меня выносить, я просто отдал его ей, – говорит он.
Я сжимаю челюсть, глядя, как он закрывает кейс, и убираю руку с коробки камер наблюдения, когда он накрывает стол тентом.
На кого я возложу свое дерьмо?
Я плохой парень и подвергаю всех вокруг опасности. Кому я позволю это увидеть?
***
Несколько часов спустя Джаред и Джекс занимают позицию защиты, пока Мэдок отбивает мяч ракеткой, а я пытаюсь следить за ходом этой чертовой игры.
– Сенатор? – кричу я.
– Думаю, я смогу это сделать! – хвастливо отвечает мне Мэдок.
Мяч отскакивает, эхо разносится по большому залу. Джекс ныряет, чтобы ударить по нему ракеткой.
– «Думаешь, сможешь»? – рычит Джаред, стаскивая футболку и отбрасывая ее. – Ты не на гору лезешь. Ты собираешься изменить свою жизнь! – Он следующим бьет по мячу. – Жизнь своей семьи. Нашу жизнь!
Мы играем всего пятнадцать минут, но все уже вспотели. Хотя я был благодарен, что они пришли. Тренироваться с Ноем Ван дер Бергом в одиночку было последним, чего мне хотелось сегодня вечером. Он все равно нашел девушку, которую сейчас страхует на жиме лежа.
Джекс подбирает мяч, подбрасывает в воздух и запускает его в стену.
– Разве сенаторы не проводят большую часть года в Вашингтоне?
– И там нет ограничений по срокам, – добавляет Джаред, обращаясь к Мэдоку. – Ты можешь уехать до конца жизни. Ты этого хочешь?
– Я чувствую, что наши отношения выдержат это испытание, – сладко говорит Мэдок.
Джаред хмурится.
– Пошел ты.
Я разражаюсь смехом, делая удар сверху. Джаред преувеличивает. Мэдок не уедет до конца жизни. Но он будет часто отсутствовать, и Джаред будет по нему скучать. Конечно, он не признается в этом Мэдоку.
– У нас все есть, – пыхтит Джаред. – А жадность – хороший способ все потерять. Ты не можешь просто довольствоваться настоящим?
Мяч летит к Мэдоку, но он теряет его из виду, поворачиваясь к Джареду.
– Нельзя останавливаться, – говорит он своему сводному брату. – Как ты сказал, у нас все есть. Теперь пришло время послужить обществу.
– Ни один политик на самом деле так не думает.
– А должны, – парирует Мэдок. – Когда жизнь хороша, ты можешь помогать. Когда жизнь плоха, ты все равно можешь помогать. Что бы с нами ни случилось, мы всегда можем думать о других в первую очередь. Именно эта цель держит нас на связи с миром. Ты знаешь, скольким людям это неизвестно?
Брови Джареда сошлись в глубокую букву V, но он молчит.
Он любит свою жизнь. Как бы он ни дулся, ни ворчал, ни жаловался, он любит все именно таким, как есть, и отчаянно хочет, чтобы так и оставалось, потому что они с Джексом знают, какой плохой может быть жизнь. Они благодарны и не хотят искушать судьбу.
Детство Мэдока было другим. Он не знает настоящей тьмы. У него достаточно мечтаний, чтобы поделиться с теми, у кого их нет.
Но сенатор… Люди будут копаться в его жизни.
И в жизни тех, кого он любит. Я почти съеживаюсь от страха, ведь мое прошлое все еще на первом плане в моих мыслях.
Воздух застыл, никто не двигается.
Внезапно Джекс спрашивает:
– У тебя все еще есть пирсинг на члене?
Джаред на самом деле разражается смехом, а я фыркаю, идя за мячом.
– Серьезно? – ворчит Мэдок.
Я подаю мяч.
– Это может плохо выглядеть в прессе.
– Это меньшее из того, что может плохо выглядеть. – Мэдок с силой отбивает мяч. – Есть фотографии кое–чего.
Джаред разворачивается, Джекс приподнимает бровь.
Мэдок пожимает плечами.
– Фэллон нравится связывать меня для секса.
Все приходят в восторг, смеясь так сильно, что почти плачут. Конечно, нравится.
Мы перебрасываемся еще минуту, и я наслаждаюсь этим. Я уже не его ребенок. Я как один из его братьев.
Джекс бьет по мячу слишком сильно, чтобы кто–то мог ответить.
– Уже поздно.
– Куинн благополучно добралась домой? – спрашивает Мэдок, его глаза обегают всех нас, пока он собирает мячи.
– Мне не звонили с просьбой подвезти, – выдыхает Джаред.
– Этот парень, Фэрроу Келли, меня бесит, – ворчит Мэдок. – Он постоянно ошивается рядом с ней.
Джекс направляется к двери.
– Он не такой уж плохой.
– Он преступник.
– Я тоже был.
Мы выходим, Мэдок замыкает шествие.
– И ты хочешь, чтобы он делал с Куинн то же, что ты делал с Джульеттой?
Я натягиваю толстовку, замечая уголок ухмылки Джекса, когда он, без сомнения, вспоминает бурные первые годы совместной жизни с женой.
Кирпич ложится на дно желудка. Я не так волнуюсь из–за Фэрроу сейчас. Или Ноя. Но они не устоят перед ней, если она заинтересуется. Ни на секунду.
– Найдите ей кого–нибудь, кто нам нравится, – вступает Джаред. – Иначе она просто окажется с одним из этих парней из–за отсутствия выбора.
Я открываю рот, чтобы заткнуть их. Ей, блять, двадцать один год. К чему такая спешка?
Но боюсь, мое раздражение будет отдавать ревностью. У меня такое чувство, будто это выжжено у меня на лбу, и все это видят.
Джекс бросает ракетку Джареду.
– Мне нужно возвращаться в летний лагерь. Можешь заскочить в пекарню и проверить ее?
– Я займусь этим. – Я вытираю лоб рукавом. – Все равно хотел посмотреть, не удастся ли стащить остатки еды для мастерской Фэллон на утро.
Джаред кивает мне в знак благодарности, пока я иду за сумкой и водой.
Мэдок хлопает меня по спине.
– Обними ее от нас.
Ага. Я не говорю ему, что я тоже преступник, но ирония от меня не ускользает.
Я выхожу из зоны беговых дорожек, слыша за спиной Джекса.
– Она принимает противозачаточные?
Господи. Я качаю головой слишком слабо, чтобы кто–то заметил.
– Мы ее противозачаточные, – отвечает Джаред.
Я выхожу из спортзала, оставляя их позади, и сажусь в машину. Что–то в том, как они говорят о ней, меня задевает, хотя и не должно, ведь я так же, как и они, опекаю ее и разговариваю с ней свысока. Будто у меня больше прав быть навязчивым, чем у них.
Но, может быть, так оно и есть. Я хочу быть ее другом. Я хочу, чтобы она была счастлива.
И они тоже, если этот путь включает безбрачие.
Я вдавливаю педаль быстрее, чем хотелось бы, ненавидя, что мне не терпится ее увидеть. Она все еще на работе? Ее подвезли? Я почти задерживаю дыхание, ожидая поворота налево, затем еще одного, пока в поле зрения не появляется пекарня.
Паркуясь в переулке за пекарней, я оставляю машину заведенной и стучу в заднюю дверь.
Мы друзья…
Я желаю ей всего наилучшего.
– Кто там?
Я наклоняюсь.
– Лукас.
Она открывает дверь, не улыбаясь, но ее взгляд мягкий и пристальный. На ней только черные брюки, кроссовки и футболка. Фартук исчез.
– Скучал по тебе в спортзале, – говорю я ей.
– Знаю. – Она поворачивается и уходит обратно в пекарню.
Я следую за ней.
– Я завалена заказами в красно–бело–синих тонах. – Она смеется, разворачиваясь и перекидывая сумку через плечо. – Мне нужно вернуться через семь часов.
Пряди волос выбиваются из хвоста, и она не выглядит ни капли переутомленной. Ее большие карие глаза сияют свежестью и счастьем.
Я прочищаю горло.
– Хочешь… подвезу? – Я указываю большим пальцем на дверь и свою машину по ту сторону.
Она колеблется.
– Я еду в Уэстон.
Мой взгляд затуманивается, но я киваю, чтобы скрыть это. Если она была влюблена в меня, как она сказала той ночью на моей кровати, разве ей не хотелось бы быть там, где я? Ради всего святого, я же остановился в ее чертовом доме.
– Все нормально, – говорю я вместо этого. – Мне не помешает прокатиться.
Она бросает тряпку в мешок для стирки.
– Спасибо.
Выходя обратно за дверь, я направляюсь к водительской стороне, пока она запирается.
Садясь на пассажирское сиденье, она пристегивается. Ее запах наполняет машину ее брата, и я не могу не смотреть на нее.
– Не говори, что я выгляжу уставшей, ладно? – говорит она, встречая мой взгляд.
Я отвожу взгляд, заводя машину.
– Ты выглядишь довольной.
Выезжая из переулка, я направляюсь в Уэстон и опускаю окна. Она запрокидывает голову, глаза устремлены наружу, наблюдая, как дома и предприятия уступают место деревьям.
Ее волосы развеваются на ветру, и я не могу оторвать взгляд от того, какая она красивая.
– Так, – говорю я, пытаясь думать о чем–то другом. – Ты знала, что Фэрроу Келли купил мой дом?
Она переводит взгляд на меня, и я вижу веселье на ее лице.
– Ты думал, что это я его купила.
– А ты позволила мне так думать.
Она зажмуривается, смеясь.
– Это купило мне время, – задумчиво говорит она. – Я думала об этом. Несколько секунд. Но мне нужно было пространство. Настоящее пространство.
– Да, я знаю. – Соглашаюсь я. – Тебе не нужно объяснять.
Я понимаю. Ее семья будет появляться в Уэстоне без приглашения и неожиданно так же часто, как и в Фоллз, но дело не в том, чтобы сбежать от них. Дело в поиске чего–то нового. Незнакомая обстановка нужна каждому.
Прежде чем все, чего они захотят, – вернуться домой.
Куинн открывает бардачок, чтобы найти салфетки, но я вижу, как оттуда вываливается пачка презервативов.
Я расширяю глаза.
Она поднимает их, и я секунду раздумываю.
Это машина Джареда. Он бы не стал пользоваться презервативами со своей женой, верно? Зачем они ему здесь?
Она усмехается, засовывая их обратно в бардачок.
– Думаю, последним эту машину брал Хоук, – шутит она. – Вообще–то, мне сказали, что он лишился девственности здесь.
– Отлично.
Она бросает на меня удивленный взгляд.
– Я просто не хотел, чтобы ты думала, что они мои, – признаюсь я.
Она выдыхает смешок и смотрит на сцепленные руки на коленях. Шестеренки в ее голове крутятся.
– Знаешь, раньше я была в тебя влюблена, – тихо говорит она. – Ты знал об этом?
– Ну, да. – Я сглатываю. – Ты говорила, что выйдешь за меня замуж, когда тебе было восемь.
Я ухмыляюсь, вспоминая, как она всегда была рядом.
Но затем она отвечает:
– Я не про восемь. В смысле, тогда тоже, но и позже.
Я не смотрю на нее сейчас. Дорожная разметка проносится под машиной, одна за другой.
– Когда мне было тринадцать и ты уехал, – говорит она мне. – И все еще в пятнадцать и шестнадцать.
Мы пересекаем мост, и я смотрю, как она достает пенни и высовывает руку в темноту, перебрасывая монетку через перила.
Наверное, мне стоило догадаться о ее чувствах, но я просто подумал, что ей, как и мне, немного одиноко.
Она наполняет легкие свежим воздухом и выдыхает.
– Не стоило заставлять тебя быть здесь или быть тем, кем я представляла тебя в детстве. – Ее глаза смягчаются. – Это было несправедливо.
Это не так.
Я хочу быть для нее важным.
– Друзья? – говорит она.
Я не могу смотреть на нее, кажется, потолок машины опускается мне на голову. Я хочу быть таким, каким она меня представляла. Именно таким, каким она меня представляла.
Такое чувство, будто она очнулась ото сна и разочаровалась в реальности.
Мои веки трепещут, я ищу, что сказать.
– Если только твой любимый фильм все еще «Побег из Шоушенка», – бормочу я сквозь иглы в горле.
– О, ладно, «Форсаж», – дразнит она.
– «Матрица», спасибо большое.
Мы улыбаемся друг другу, пока она указывает мне повернуть на холм, и мы едем через Уэстон, проезжая мимо Грин–стрит справа по дороге.
Да, ее предпочтения в кино немного более изысканные, чем мои, но ее выбор вызывает у меня слишком много эмоций, чтобы пересматривать его чаще, чем раз в год. Наверное, на мой вкус повлияли ее братья. Джекс привил мне любовь к «Миссия невыполнима». Джаред обожал фильмы о боевых искусствах. А Мэдок – олдскульные боевики.
– Вообще–то, – говорю я ей, – тебе нужно пересмотреть обе франшизы. У тебя уже есть телевизор?
Она направляет меня направо и указывает на дом слева.
– Да.
Я паркуюсь, глядя на один из многочисленных массивных таунхаусов из коричневого камня на Нок–Хилл. Я много раз ездил по этому городу в колледже, но не думал, что здесь еще кто–то живет. Три этажа, потертая деревянная дверь, витиеватая лестница, ведущая к парадной двери.
Должно быть, в свое время это было красиво.
Я следую за ней к дому.
– Я войду в свои аккаунты на стриминговых сервисах на твоем телевизоре.
– Заодно настрой там все, – огрызается она. – Мне не нравится этот TruMotion или как там он называется.
Она отпирает дверь и заходит внутрь. Я собираюсь последовать за ней, но что–то привлекает мое внимание, и я вижу Фэрроу Келли, стоящего у окна соседнего таунхауса, без рубашки и курящего сигарету.
Он живет по соседству?
Я отворачиваюсь.
– Я сейчас вернусь, – кричит она, поднимаясь по лестнице.
Проходя через дверь в холл, я осматриваю все пространство, замечая всю запущенность – поврежденные полы, разбитые стены, древнюю электропроводку, тянущуюся по потолку к люстре. Дом скрипит, когда я хожу, и пока она двигается наверху, у меня сразу же учащается пульс. Выдержит ли пол в ее спальне нормальную мебель? Она не могла заказать проверку этого дома, потому что он бы ее не прошел. Я уже это вижу. Все нужно сносить до основания.
Я мог бы затеять ссору и увезти ее домой.
Или, может, она позволит мне помочь ей. Я же архитектор, в конце концов.
Я вижу ее плазменный телевизор и наклоняюсь за пультом на журнальном столике. Ее старый блокнот лежит раскрытым, сверху валяется ручка, как будто она писала, но отвлеклась. Я отворачиваюсь, но тут замечаю страницу с заголовком
Я не собирался читать, но после первой строчки не смог остановиться.
1. Отсосать ему, пока он говорит по телефону.
2. Заняться с ним сексом, пока мои братья в доме.
3. Раздеться перед ним, пока он на совещании.
4. Прочитать ему эротику.
5. Почувствовать, каково это, когда с меня срывают трусики.
6. Позволить ему довести меня до оргазма розой или пером.
7. Надеть ошейник.
8. Устроить для него представление.
9. Принять совместный душ.
10. Быть очень громкой. Такой громкой, что…
Она остановилась на полуслове. Задыхаясь, я поднимаюсь, напрягая мышцы на затылке и чувствуя, как покрываюсь потом. Какого хрена?
Я снова вижу ее на своей кровати. Я позади нее. Пункт пятый…
Мой член набухает в штанах, и я стону.
Я тянусь закрыть блокнот, на случай если она подумает, что я читал его, но останавливаю себя. Если я прикоснусь к нему, она может догадаться.
Я встаю с пультом в руке. Она могла составить этот список много лет назад. Она сказала, что недавно откопала его, чтобы пересмотреть.
Но нет, она добавляла записи в него.
О, Куинн.
Включаю телевизор, и до моих ушей доносятся стоны, предшествующие изображениям, и через мгновение я смотрю на двух мужчин, засовывающих свои гребаные члены в молодую девушку.
Я тщетно тычу в пульт. Какого черта?!
Куинн!
Но я не кричу. Я даже отдышаться не могу.
Я выключаю телевизор. Я не говорю ей, что ухожу. Не прощаюсь.
Через пятнадцать минут я снова в Шелбурн–Фоллз, на Хай–стрит.
Я поднимаюсь по лестнице в здание исторического общества, откидываю брезент, закрывающий установку Джекса, и хватаю коробку с маленькими камерами наблюдения.
Ей нужно больше гребаного присмотра.
Перевод: t.me/thesilentbookclub
– Хорошего вам завтра дня! – кричу я, стоя в глубине пекарни. – Берегите себя!
– Пока! – отзывается Хейли, а за ней и остальные через дверь в переулке. Мы должны быть полностью готовы к послезавтрашнему Четвертому июля – предзаказы собраны, кексы и пироги испечены и охлаждаются, палатка установлена в парке. Завтра магазин будет закрыт, чтобы дать выходной всем, кто вызвался работать в праздник, и я жду этого с нетерпением. Может, смогу купить продуктов и сделать онлайн–заказы мебели для своего нового дома. У меня еще осталось немного денег.
– Коди, у тебя есть телефон? – спрашиваю я свою оставшуюся сотрудницу, которая заканчивает протирать витрину.
Она выпрямляется.
– Да.
Я достаю свой.
– Можешь дать свой номер?
Я пока не уверена, будет ли она больше, чем просто летним сотрудником. У меня сложилось впечатление, что она не сможет придерживаться долгосрочного графика, поэтому пока мы пробуем ставить ее на несколько смен подряд. Я просто платила ей наличными, но мне нужно оформить ее официально. Налоги и все такое…
– В праздник мы будем везде, – предупреждаю я ее. – Так будет легче найти друг друга. – Я протягиваю ей телефон. – Хочешь добавить свой номер?
Опустив глаза, она берет телефон и начинает набирать цифры.
Я забираю его обратно и добавляю ее в контакты.
– Будешь делать что–нибудь веселое завтра в свой выходной?
– Мне нужно убраться в доме Фэрроу.
Она говорит почти шепотом, но я уже привыкла.
Что значит, ей нужно убраться в доме Фэрроу?
– Это… работа? – спрашиваю я.
Она колеблется, будто задумавшись, прежде чем кивает.
Что заставляет меня сомневаться, платит ли он ей. Она отдает долг или что–то в этом роде? Помогает ли он ей в ответ?
Фэрроу был добр ко мне, но я знаю его недолго.
Я подхожу ближе.
– Он хорошо к тебе относится, да?
Она снова кивает, но я знала еще до того, как спросила, что она никогда не скажет, что нет. Она его боится.
Вопрос в том, должна ли она его бояться или она просто боится всех?
– Звони мне, если тебе что–нибудь понадобится, – говорю я ей. – Я всегда здесь.
Она сжимает губы, прежде чем повернуться и уйти.
Я задерживаюсь ненадолго. Заканчиваю с графиком, списком новых блюд в меню на следующую неделю, а также планирую время после праздника, чтобы заняться ларьком с мороженым. Было бы идеально открыть его к Четвертому июля, но самые жаркие дни еще впереди.
Я сажусь на велосипед и еду к дому родителей. Кажется, в моем шкафу до сих пор лежит многосуточный рюкзак, который я купила в старшей школе в тот период, когда думала, что пойду в поход по Аппалачской тропе. Он идеально подходит для того, чтобы перевозить много вещей за раз.
Через шесть минут я дома. Захожу внутрь, поднимаюсь наверх и ныряю в свою спальню, полная энергии, хотя проработала двенадцать часов. Сегодня вечером я буду в Уэстоне. В своем доме. Сидеть за своим столом, есть что–то из своей кухни. Мне все равно, будут ли это хлопья или крок–месье. Это мое.
Найдя рюкзак, я запихиваю туда необходимую обувь, одежду, запасные зарядки и хватаю со стены фотографии семьи. Повешу их в новом доме.
Я колеблюсь лишь мгновение. Было бы разумно дождаться одобрения кредита, прежде чем перевозить все это. Что, если возникнут проблемы?
Но я не могу ждать. У меня есть ключи. По сути, он мой.
Мысленно составляю список дел после праздника: оформить коммунальные услуги на свое имя, настроить Wi–Fi и как следует все отмыть. Место не грязное, но далеко не комфортное.
Выбегаю в коридор, открываю шкаф и краду постельное белье родителей. К счастью, в одной из комнат наверху моего нового дома есть односпальная кровать, а у мамы есть односпальные комплекты для тех, кто спит на диване, когда на праздники у нас полно гостей.
Схватив их, я несу сверток обратно по коридору. Открывается дверь ванной, и я замираю, глядя, как Лукас выключает свет. Он выходит в черных домашних штанах, пар клубится вокруг него, когда он вытирает волосы темно–синим полотенцем.
Он замечает меня и замедляет шаг, вода стекает по его груди. Простыни весят не меньше грузовика, но я не могу отвести взгляд от его груди. Мой взгляд опускается на подтянутый живот и стройную талию. Он такой высокий и стройный…
Я отвожу взгляд, моргая.
– Уже полдень, – ворчу я. – Ты только встал?
– Я встал примерно в то же время, что и ты, – возражает он, забирает у меня простыни и идет за мной в мою комнату. – У меня были рабочие звонки в Дубае, а потом я помогал Фэллон на мастер–классе, пока не вернулся и не поплавал в бассейне.
Я открываю рюкзак и хватаю у него часть вещей, запихивая простыни внутрь.
Пульс учащается. Я хотела спросить его, почему он просто исчез прошлой ночью, но он в моей комнате. Полуголый.
Я только что упаковала купальник. Он не хочет снова поплавать со мной в бассейне?
Я облизываю губы, выхватываю одеяло из его рук и тоже складываю его в рюкзак.
– Что ты делаешь? – спрашивает он, вытирая мокрые волосы полотенцем.
– Перевожу очередную партию вещей.
Я бросаю в рюкзак несколько книг, лосьоны, масло для кутикулы и свечу с прикроватной тумбочки. Мысленно добавляю пункт «Арендовать грузовик для переезда». Я не могу и дальше собирать рюкзаки, как будто собираюсь ночевать у кого–то. У меня есть полки с книгами, коробки со старыми памятными вещами, и я уверена, что родители разрешат мне взять с собой спальную мебель. Но я все же спрошу.
Роясь в ящике, я достаю горсть нижнего белья и шелковые шорты для сна, запихивая их в рюкзак. Он отходит на пару шагов, но все равно нависает надо мной, как великан. От его тела исходит аромат апельсина и ванили. Это мой гель для душа. Он воспользовался моим средством для мытья тела. Что–то сжимается между бедер, и я резко разворачиваюсь, собирая еще одежду.
– Это место нуждается в хорошем ремонте, – замечает он. – Может, стоит пожить дома, пока оно не станет более пригодным для жизни.
Я тихо говорю ему:
– Мне нравится, как все есть.
– На что это похоже?
Он выглядит так, будто я снова рассказываю ему о круассане, но я не знаю…
Я не знаю, как это описать. Дом пустой, неуютный и немного грязный, совсем не похожий на меня.
– Куинн?
Уголки моих губ приподнимаются от радости, и единственное, что приходит мне на ум, когда я думаю о доме 01 на Нок–Хилл, – это возможность.
Возможность.
– Как будто там со мной что–то случится, – говорю я ему.
Вот что это такое. Бурные ночи и туманные рассветы, и, может быть, я не буду в них одна.
Его брови взлетают вверх, голос звучит резко, и я едва сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть. Это определенно было не то, что нужно было сказать.
– Что это значит? – спрашивает он.
Я поднимаю рюкзак, просовываю руки в лямки и закидываю его за спину.
– Увидимся через пару дней, – отвечаю я, храня свои секреты при себе, хотя, похоже, мне с трудом удается их сдерживать.
Оставив его в своей комнате, я выхожу из дома, сажусь на велосипед и еду домой под раскаты грома.
Воздух становится тяжелым, тучи сгущаются, ветер хлещет меня по лицу.
Есть миллион причин бояться покупки дома, который я едва могу себе позволить, в районе, где я не уверена в своей безопасности, но с каждой минутой, уводящей меня глубже в эту ошибку, я чувствую себя лучше. Я никогда ничего не делала сама, кроме пекарни. У меня нет своих друзей. Я не путешествую без семьи. У меня нет прошлого. Черт, у Дилан прошлое богаче, чем у меня.
Мои родители имеют полное право беспокоиться, но я начинаю понимать, что это нормально. Мои братья могут драться и кричать сколько угодно. Но в конце концов я взрослая.
И я не могу поверить, что только что снова ушла от Лукаса – когда мы могли бы быть одни в доме моих родителей. Если бы это был Лукас восьми или десятилетней давности, я бы осталась. Он изменился.
Единственное, меня сейчас беспокоит, – это ситуация с машиной.
Я далеко от дома родителей, Uber не ездит в Уэстон, а если я хочу показать, что я самостоятельный взрослый человек, то не стоит и дальше пользоваться тем, что меня подвозят родственники. Пора обзавестись служебным автомобилем.
Я расправляю плечи, рюкзак с каждой милей становится все тяжелее. Я похлопываю себя по ноге, но, кажется, сунула кошелек в рюкзак, а в кармане нет мелочи.
Я кряхчу, проносясь мимо затонувшей машины далеко внизу.
– В следующий раз, – бормочу я.
Проезжая через складской район, я смотрю на пустые окна, темные дверные проемы и заброшенные переулки, но все равно чувствую взгляды. Будто призраки никогда не убегали от наводнения.
В Уэстоне все еще живут люди. Достаточно, чтобы школы работали. Бедные районы оказались самыми стойкими.
Река течет с более высокой отметки, и Нок–Хилл – более богатый район, похожий на Верхний Вест–Сайд Нью–Йорка – пострадал сильнее всего. Улицы были затоплены, предприятия разрушены, и большинство эвакуированных так и не вернулись. К счастью, основные жилые помещения таунхаусов – которые сейчас больше черные, чем коричневые – уцелели. Затопило только подвальные уровни.
Я подъезжаю к своему дому, еду по тротуару, потому что машины перекрывают оба конца улицы. Столы выстроены вдоль обочин с обеих сторон, пока Фэрроу складывает шлакоблоки, устанавливая решетку сверху. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он делает, но похоже на самодельный мангал.
– Что затеваешь? – кричу я ему, паркуя велосипед.
Вокруг него люди – несколько мужчин, которых я не встречала, и несколько знакомых лиц среди девушек. Подруги Дилан.
Он подбегает ко мне.
– Уличная вечеринка. Ты идешь?
Сегодня?
Я поднимаюсь по ступенькам.
– Почему бы не подождать до Четвертого июля?
– Потому что мы врываемся в Фоллз на Четвертое.
Я бросаю на него взгляд, вылезаю из рюкзака и достаю из кармана ключ от дома.
– Испортите праздник моего брата – мы больше не друзья.
Мне плевать, как хорошо мы ладим. Мэдок слишком много работает.
Я начинаю заходить в дверь, но Фэрроу подходит справа и наклоняется к моему уху, останавливая меня.
– Позади меня, на оконной раме, камера, – тихо говорит он.
Я поднимаю глаза, смотрю чуть дальше него. Маленький объектив установлен снаружи на одном из окон моей гостиной.
Она была здесь, когда я покупала дом?
– Еще две сбоку от дома, – продолжает он, – и одна сзади. Морроу установил их сегодня утром, пока ты была на работе.
Лукас?
Я перевожу взгляд с Фэрроу на камеру и обратно. Он установил камеры снаружи моего дома сегодня утром, пока я была на работе?
– Они будут транслироваться на устройство. Вероятно, на его телефон, – говорит мне Фэрроу.
Этот козел! Он сказал, что помогал Фэллон в мастерской, отвечал на рабочие звонки… Удобно умолчал, что установил систему безопасности на моем доме, к видео с которой у меня нет доступа!
Я стискиваю зубы.
– Спасибо.
Он кивает мне и возвращается к своей компании. Я захожу внутрь, запирая дверь.
Бросаю сумку на пол, готовая сорвать все камеры с моего гребаного дома. Мои братья велели ему их установить? Они тоже за мной следят?
Но нет, они бы сначала взбесились, если бы узнали, что я купила дом. Джаред не смог бы удержаться и не устроить истерику.
Я достаю телефон из рюкзака и собираюсь позвонить Лукасу. Или написать ему. Как он посмел взять на себя смелость принимать такое решение о моем доме, и давайте ни на минуту не будем притворяться, что это потому, что он на самом деле беспокоится о моей безопасности! Не его дело, и не моих братьев, и даже не моего отца, если уж на то пошло, – знать, задерживаюсь ли я допоздна, приглашаю ли я мужчин или вообще не прихожу домой по вечерам. Я могла бы накричать на него. Что, по его мнению, он должен увидеть и что он собирается с этим делать? Еще больше меня разозлить?
Я сжимаю телефон в руке, расхаживая взад–вперед, готовая обрушить на него свой гнев.
Но он этого ожидает. Даже если бы я не заметила камеры, он бы предположил, что кто–то видел, как он их устанавливал, и вместо того, чтобы предупредить меня, когда видел меня ранее, он решил позволить мне вернуться домой, пока он пытался уйти от ответственности.
Я не хочу еще одной ссоры.
Я хочу мести.
Пересекая гостиную, я хватаю кепку «Cubs» с дивана и поднимаю окно, морщась от скрипа, который издает ржавый старый металл. Высовывая голову наружу, слышу музыку Фэрроу из автомобильных динамиков, пока все готовятся к вечеринке, и смотрю вверх на камеру, направленную на мое крыльцо.
Когда он проверит свое приложение, он увидит видео, где Фэрроу разговаривает со мной минуту назад. Поднимаясь и оставаясь вне поля зрения, я накидываю кепку на переднюю часть камеры, а затем наклоняю ее на шаровом шарнире так, чтобы она смотрела внутрь моего дома. Прямо в гостиную.
Она, без сомнения, активируется движением, но он может подумать, что это из–за ветра или просто сбой.
Снимая кепку обратно, я закрываю окно и сажусь на диван. Доставая телефон, звоню Дилан. У меня нет терпения обсуждать это в сообщениях.
– Привет, – отвечает она.
– Вы, ребята, можете уйти ненадолго сегодня вечером? – спрашиваю я ее.
Они довольно заняты в летнем лагере, но так как их парни тоже там работают, они не хотят быть где–то еще, кроме как с ними.
– Кто может уйти?
– Все вы, – отвечаю я.
Хантер, Кейд, Хоук… все.
Она замолкает, хрустя чем–то у меня в ухе, пока ест.
– Я могу это устроить, конечно.
Я замечаю свой блокнот на журнальном столике, ручка все еще брошена с тех пор, как я читала его прошлой ночью, и у меня появилась еще одна идея, которую я хотела бы добавить к списку. Меня бросает в жар, когда я вспоминаю, что Лукас был здесь один прошлой ночью. Он это видел?
Легкие пустеют. Вот почему он ушел прошлой ночью без слов. И, наверное, поэтому решил, что мне нужен больший присмотр.
Я захлопываю блокнот.
– Приезжайте в тот дом, где ты жила во время Недели Соперничества. – Я прочищаю горло. – В 8 вечера.
– Будет алкоголь?
Я слегка закатываю глаза. Это было ожидаемо. Без алкоголя ни одна вечеринка не обходится.
– Да.
– Куинн! – шокированно восклицает она. – Ура!
– Заткнись.
Я вешаю трубку, качая головой от того, как все меня недооценивают.
Но мне бы очень хотелось увидеть выражение лица Лукаса, когда начнут приходить уведомления.
***
Несколько часов спустя Хоук рычит на меня.
– Ты купила это место?
– Музыка слишком громкая! – кричу я поверх плейлиста Мэйс, гремящего на моей Bluetooth–колонке. – Я тебя не слышу!
Он хмурится, пока я опираюсь задницей о колонну между прихожей и гостиной, сжимая пластиковый стаканчик с чем–то, что приготовила Дилан.
Хоук точь–в–точь как Джекс. Они не любят сюрпризы. К счастью, я знаю, что они годами держали то убежище в секрете, так что если они хотят, чтобы их секрет был в безопасности со мной, то и мой секрет должен быть в безопасности с ними. По крайней мере, на несколько дней.
Дилан подходит, таща за собой Хантера оттуда, где они танцевали. Она отталкивает Хоука от меня.
– Отведи Аро на чердак и осмотритесь там.
Кейд протягивает ему шот, и Хоук залпом выпивает его, не сводя с меня своих лазурно–голубых глаз. Они не то чтобы подозрительные, хотя я уверена, он гадает, есть ли у меня еще что–то в рукаве, но они скорее раздражены. Будто он провалил свой долг быть всевидящим оком.
Аро берет его за руку и ведет вверх по лестнице. Свет гаснет, но толпа слишком плотная, чтобы понять, кто нажал на выключатель. Фэрроу прижимается к какой–то девушке у окна, а его парни, судя по шуму смеха, вероятно, все еще на кухне.
Коди, Мэйс и еще несколько человек развалились на диванах и креслах. Коди откинулась на подлокотник, обнимая себя за колено, и улыбается, но улыбка у нее настороженная. Как всегда. Я думала, что на своей территории она будет вести себя по–другому, но, похоже, она везде такая же тихая.
Кейд подбрасывает сырный шарик в воздух и ловит его ртом, пока какой–то недовольный парень спорит с ним о футболе или чем–то таком, а Хантер обнимает Дилан сзади, и мы втроем смотрим, как в парадную дверь заходит все больше людей.
Предполагалось, что будут только Фэрроу, моя семья и, может, Мэйс. Если бы я знала, что буду снабжать алкоголем кучу незнакомых малолеток, я бы струсила. К счастью, Мэйс поставила кого–то у двери собирать ключи.
Я убираю волосы за ухо, глядя на окно, где снаружи висит одна из камер. Я смотрю на нее, а она смотрит в ответ на меня.
Бьюсь об заклад, да. Если у него включены уведомления, то он получает их каждый раз, когда обнаруживается движение. А здесь много движения.
– Мой отец с ума сойдет, – говорит Дилан сквозь музыку.
– Рано или поздно, – добавляю я. – Выпьем за то, чтобы вы, ребята, хранили этот секрет так же хорошо, как Карнавальную Башню.
Она морщится, но чокается со мной, когда я протягиваю ей рюмку. Уверена, что ребята ввели ее в курс дела.
Я изучаю список людей, которые знают, что я купила дом, и, честно говоря, никто не является слабым звеном. Лукас может проболтаться в порыве эмоций, но как бы Хоук ни опекал, а Дилан иногда ни с того ни с сего ни выбалтывала все, что у нее на уме, они оба умеют держать язык за зубами, когда дело касается родителей.
– Значит, ты говорила с Диконом, – говорит Хантер.
Я бросаю на него взгляд. Его кожа уже загорела на солнце, а светлые волосы, как обычно, торчат в разные стороны.
– Каким он был? – спрашивает он.
Этот пугающе спокойный голос в трубке снова звучит в моем ухе, заставляя мое сердце биться быстрее. Каким он был?
Я пожимаю плечами. У меня такое чувство, что он был на таймере. В моей голове проносится образ быстро сгорающего фитиля.
Когда я не отвечаю, Дилан говорит мне:
– Это был их дом. – Ее глаза обводят комнату. – Они с Манасом принимали здесь Уинслет во время обмена пленными более двадцати лет назад. С тех пор ее никто не видел.
Наверное, я знала все это из карты убийств, которую они нарисовали в Карнавальной Башне, но история дома давит, и я думаю о нем. Об этом голосе. О мужчине, намного моложе, чем сейчас, здесь, с ней. О нем ли она писала в своем дневнике? Или о другом? О Манасе.
Кого из них она любила? А кого нет?
Я замечаю, что Дилан и Хантер все еще смотрят на меня. Думают, я недостаточно обеспокоена?
Я обеспокоена. По крайней мере, один из братьев мне звонит. За мной следит старая машина, и я владею не одним, а двумя местами, которые когда–то принадлежали людям, которые, вполне возможно, были последними, кто видел Уинслет МакКрири живой.
Они все еще считают этот дом своим? Я опускаю взгляд на мгновение. Я ожидала сожалений о покупке, но продолжала идти вперед, отчаянное желание свободы брало верх. Но, возможно, я откусила больше, чем могу прожевать.
Я смотрю за спину Дилан и вижу, как Ной бросает Кейду пиво.
– Ной? – зову я.
Он смотрит на меня.
Я шучу:
– Думаю, Дилан станет спокойнее, если ты проверишь мою спальню на наличие привидений.
– Ее спальню, ты имеешь в виду, – дразнит Дилан.
Я беру напиток и поднимаюсь по лестнице, осознавая, что камера безопасности Лукаса может видеть, как я исчезаю за углом с Ноем на хвосте.
Захожу в спальню, радуясь, что она пуста. Я подозревала, что кто–то мог прокрасться сюда, чтобы развлечься. Занавески колышутся на ветру из окна, которое я оставила открытым. Выглядывая наружу, вытягиваю шею и вижу людей на улице справа. Светлые волосы развеваются на ветру у девушки, сидящей на багажнике брошенной машины у обочины. Она пьет из термоса Hydro Flask.
Волосы напоминают мне Томми Дитрих, но точно сказать не могу.
– У тебя не очень–то большая кровать, – говорит Ной, входя в спальню.
– Но ты только понюхай этот ветерок. – Ветер ласкает мои волосы. – К следующему лету, когда я обновлю кухню и испеку что–нибудь вкусненькое, здесь будет еще лучше пахнуть.
Втиснувшись рядом со мной, Ной опирается руками на подоконник и смотрит на узкую дорожку между моим домом и домом Фэрроу. В большой спальне стояла только односпальная кровать – достаточно большая для одного человека, – но я не ожидала, что там будет какая–то мебель, так что я благодарна за то, что есть, пока не привезу свою.
Мне не терпится заменить и диван внизу. Кухонный стол какой–то винтажный Ethan Allen. Я оставлю его. Мне нравится.
Еще одна камера висит над моим окном, она направлена на улицу.
Ной поворачивается ко мне.
– Тебе ведь не помешал бы сосед по комнате, да?
Я выпрямляюсь, втягиваясь обратно внутрь комнаты. А?
Он размышляет, в его голубых глазах пляшут огоньки из–за выпитого алкоголя.
– Твой брат – стабильный источник дохода, и меня часто нет дома, так что для тебя это почти как бесплатные арендные деньги.
Неплохое предложение, особенно учитывая, что мне нужно купить служебную машину, и я не хочу больше ничего брать у родителей. Они оплатили колледж и отдали мне пекарню по очень выгодной цене на деньги, которые мама подарила мне, когда мне было семнадцать. Ирония от меня не ускользает. Действительно ли это независимость, если я использовала деньги, которые не заработала сама, чтобы ее получить?
Остальное теперь зависит от меня.
Но не думаю, что хочу жить с кем–то. Для человека, который всегда был одинок, я не спешу иметь еще одно взрослое присутствие рядом. По крайней мере, не романтическое.
Я дразню:
– Не думаю, что мне захочется каждое утро пить кофе с твоей личной жизнью
Он усмехается, забирая мой напиток.
– Как будто они все еще будут здесь к утру.
Я закатываю глаза, пока он жадно пьет, а потом забираю у него стакан и тоже делаю глоток.
– У него есть потенциал, – говорит он, – у этого района.
Я тоже так думаю. Маленький голос в голове думает о мелочах, о пятнадцатилетней Томми, пьющей на улице в компании парней постарше, или о том, как проникнуть в жизнь Коди и чем она занимается, когда не работает на меня…
Или о Фэрроу и том, что он прячет за закрытыми дверями и остроумными шутками. Все это – ответственность, по крайней мере до некоторой степени. Меняю ли я одни обязанности на другие?
Но мне нравится вид из моего окна.
– Я только что обрела независимость, – тихо говорю я. – Думаю, попробую побыть одна какое–то время.
Я снова смотрю на него, вижу, как он кивает. Ему не нужно объяснять.
– Но… – начинаю я. – На этой улице есть и другие дома на продажу.
Он усмехается, возвращаясь к окну рядом со мной. Мы смотрим на трехэтажные таунхаусы из коричневого камня, разваливающиеся после стольких лет запустения. Мародеры разрушили интерьеры, а разбитые окна пропускали внутрь десятилетия снега, дождя и ветра. Мой дом – один из лучших, так как его история сделала его скорее святыней, чем целью.
Не многие хотят переезжать в умирающий район с низкой стоимостью недвижимости и тратить тысячи долларов на ремонт.
Но Ной, возможно, захочет.
– Хотя Фэрроу, наверное, не даст тебе разрешения, – говорю я ему.
Глаза Ноя вспыхивают весельем, пока он смотрит вниз на узкий переулок между моим домом и домом Фэрроу.
– Вот как?
Но он говорит так, будто это вызов.
Что–то подсказывает мне, что Фэрроу не позволяет ничему, что ему не по душе, происходить в Нок–Хилл, и я не уверена, нравится ли ему Ной Ван дер Берг, но он точно будет лезть к нему здесь.
Музыка внизу стихает, вибрация сквозь пол внезапно прекращается.
Какая–то мебель двигается, кто–то кричит.
Я выпрямляюсь.
– Что–то случилось.
Ной следует за мной из спальни, рык останавливает меня на месте наверху лестницы.
– Все вон!
Я смотрю на Ноя.
– Копы? – говорит он.
Я делаю шаг, как раз когда Лукас вылетает из гостиной обратно в прихожую и распахивает дверь.
Поворачиваясь к Хоуку, он говорит сыну моего брата:
– Уходите. У нее и так будут большие неприятности. Не усугубляйте.
Я ожидала, что он позвонит и отчитает меня. Или, может, незаметно проберется, когда увидит вечеринку на своих камерах.
Но он врывается сюда, будто это его гребаный дом.
– Живо! – кричит Лукас, когда никто не двигается.
Один из друзей Фэрроу выходит вперед.
– Ты, блять, кто такой, чувак?
Но Лукас не колеблется. Стаскивая футболку через голову, он разворачивается.
– Вон! – кричит он.
И я вижу то же, что и все остальные. Татуировка спускается с его правого плеча, огибает лопатку и исчезает, спускаясь к ребрам и талии.
– О, черт! – восклицает кто–то.
В комнате воцаряется тишина, и я хватаюсь за перила, вытягивая шею, чтобы рассмотреть рисунок, но он двигается слишком быстро.
– Уходите! – Лукас взмахивает рукой, указывая на дверь.
И вот так просто все вываливаются из дома.
Не идут.
Бегут.
– Уходим! – слышу я чей–то голос.
– Вы слышали его, – зовет Мэйс. – Все вон!
Замешательство парализует меня. Почему они его слушаются?
Тела сталкиваются, толкая друг друга, пытаясь протиснуться в дверь.
– О Боже, – вырывается у одной из подруг Аро из Уэстона. – Вы это видели?
– Это была настоящая, блять, татуировка, – говорит кто–то еще.
Мой взгляд фокусируется на Лукасе, глаза горят так сильно, что становится больно.
Я резко поворачиваю голову к Ною, жестом приказывая ему следовать за всеми и убираться. Я не хочу, чтобы он попался на пути Лукасу.
Он колеблется, но я отступаю в сторону, молча поощряя его, кивая на дверь. Когда место пустеет, Лукас сверлит меня взглядом, и я удерживаю его, не моргая.
Эта татуировка. Я забыла о ней. Она была у него в тот день в домике у озера, когда я была ребенком.
Дверь захлопывается за последними гостями, и я слетаю вниз по лестнице, подбегая к нему.
– Что это, черт возьми, было? – рявкаю я.
Я обхожу его, пытаясь разглядеть татуировку на его спине, но он поворачивается, и мы оказываемся лицом к лицу.
Его голубые глаза пылают огнем, глядя на меня сверху вниз. Жар исходит от его тела, он дышит так, будто умирает от желания причинить мне боль, и я не уверена, что это меня вообще пугает.
– Почему… – Я сглатываю, смачивая пересохшее горло. – Почему казалось, что они тебя знают?
Они подчинились ему, как только увидели татуировку.
Но он игнорирует мой вопрос.
– Ты недостаточно взрослая, чтобы жить одна. – Он хмурит брови. – Ты думала, что это сойдет тебе с рук?
– Ты мне не отец!
Он проводит рукой по волосам, явно теряя самообладание.
– Аварийный дом в полуразрушенном районе, – бормочет он, – по соседству с закоренелым преступником, к которому приходит и уходит дюжина мелких засранцев, которые с удовольствием подсыплют тебе что–нибудь в напиток! – Он нависает надо мной. – Ты забыла упомянуть об этом! Или это было нарочно?
От его громкого голоса у меня закладывает уши, сердце бешено колотится, но я больше не кричу. Я не могу понять, что исходит от него – энергия, тепло, страсть, – но я хочу, чтобы он продолжал. Впервые с тех пор, как он вернулся домой, мне кажется, что он близок к тому, чтобы быть честным.
Он продолжает, едва слышно:
– Обслуживание несовершеннолетних, и кто знает, у скольких из них были при себе наркотики. – Затем он снова поворачивается ко мне. – И какого хрена ты делала наверху с Ноем Ван дер Бергом?
– Ты все это заметил, просто войдя в дверь? – спрашиваю я спокойным голосом, стоя перед ним. – Ты знал, что у меня вечеринка? Поэтому ты здесь?
Он лишь качает головой, подходит к кофейному столику и хватает блокнот. Лукас открывает его на том месте, где он лежал, когда он был здесь прошлой ночью. Я вижу свой почерк, написанный синими чернилами, пока он сжимает сложенную книгу в кулаке.
Список подарков на день рождения, которые я действительно хотела в последние несколько лет. Я перевожу взгляд на него.
– Да, я знаю, что у тебя на уме. – Его едва сдерживаемый рык пугает меня больше, чем его крик минуту назад. – Ты не способна принимать ответственные решения. – Он бросает блокнот на столик в прихожей рядом с нами. – Твои гормоны зашкаливают, и ты едешь домой.
Почему? Потому что я нормальная? Потому что я хочу чувствовать? Потому что у меня есть физические желания, как и почти у всех? В этом нет смысла. Ни в его словах, ни в его поступках нет смысла.
Но, к своему удивлению, я не спорю. У него на шее выступил пот. Его щеки пылают. Его взгляд пронзает меня, как пуля.
Я свожу его с ума.
Я протягиваю руку и обнимаю его за талию, притягивая к себе.
– Можно посмотреть?
Мой голос едва громче шепота, но он смотрит мне прямо в глаза. Его тело застыло, но я замечаю, что его взгляд дрогнул. И я хватаюсь за эту возможность, мягко обхватываю его руками и опускаю взгляд на его спину, на ту самую татуировку, которую видела много лет назад.
Прижимаясь пальцами к его коже, я чувствую, как он напрягается, пока я провожу большим пальцем по черным ветвям. Они вьются над его лопаткой, спускаются по правой стороне спины, огибают ребра и исчезают под поясом джинсов.
Я колеблюсь, что–то в этих линиях кажется мне знакомым. Что–то не так с побегами, растущими из ветвей.
– Это…
Это не ветвь.
– Это река, – бормочу я. – Река между Шелбурн–Фоллз и Уэстоном.
И я единственная в Уэстоне, кто не знает, что эта татуировка что–то значит. Они боялись ее больше, чем кто–либо в Фоллз боится, когда видит татуировку Грин–стрит.
Я снова обхожу его, останавливаясь перед ним.
– Ты не можешь вечно держать меня при себе. – Я тянусь к столику и начинаю забирать свой блокнот обратно. – Когда–нибудь…
Но он с силой опускает руку на мою, и я вытаскиваю палец, проводя им по списку, пока он пытается забрать блокнот.
– …кто–нибудь подарит мне все подарки на день рождения, которые я действительно хочу, – тихо говорю я.
Я смотрю вниз, видя, как мой палец указывает на пятый пункт.
Глядя ему прямо в глаза, я расстегиваю свои черные шорты. У меня сжимается сердце, потому что я жду, что он меня остановит, но я слишком быстро двигаюсь.
Или он настолько парализован, что не понимает, что происходит.
Я роняю шорты на пол и стою в трусиках и маленькой белой блузке, которая доходит только до пупка.
Его жесткий взгляд не отрывается от меня, и я не сутулюсь, хотя знаю, что он сейчас закричит. Или схватит меня, зашвырнет в мою комнату и запрет там до тех пор, пока я не буду вести себя хорошо.
Я едва замечаю, как гаснет свет, или слышу шум снаружи, когда район погружается во тьму.
Я усмехаюсь, качая головой и отступая.
– Можешь идти.
Ему больше нет места в моей жизни.
Поворачиваясь, я иду через гостиную и чувствую его руки, еще не дойдя до кухни. Он разворачивает меня и прижимает к стене.
Я почти не реагирую, просто поднимаю подбородок. Я вроде как ожидала этого. Он точно такой же, как в историях, которые я слышала о своих братьях, когда они ухаживали за женщинами. Он точно такой же, как они.
Но пока я смотрю на него, стоя с ним лицом к лицу, а он сжимает мои плечи, меня не покидает ощущение дежавю. В последний раз мы вот так стояли под причалом у озера, и мой нос был прямо у него под подбородком, как сейчас. Только тогда он сидел на корточках.
– Ты просто хочешь оставить меня прежней, – шепчу я ему.
Я не питаю иллюзий, что он сделает какой–то шаг, прикоснется ко мне или поцелует. Он этого не сделает.
– Куинн? – говорит Фэрроу откуда–то из–за спины Лукаса. – В районе отключили свет. Такое бывает. Ты тут в порядке?
Должно быть, он только что вошел в мою парадную дверь, но я не отрываю взгляда от Лукаса.
– Я в порядке. – Я слегка улыбаюсь, дразня. – С Лукасом я всегда в полной безопасности.
Я пытаюсь выбраться из пространства между ним и стеной, но Лукас сжимает мои запястья в кулаках, разворачивает меня и прижимает к штукатурке, прижимаясь ко мне сзади.
Я хмурюсь, у меня перехватывает дыхание. Что он делает?
– Фэрроу? – выдыхаю я.
Я выкручиваю запястья, на лбу выступает пот, пока я пытаюсь освободиться.
Но я не могу вырваться.
Я, блять, не могу вырваться.
Я вытягиваю шею, пытаясь привлечь внимание Фэрроу, но вижу только, как закрывается входная дверь.
Фэрроу оставляет меня.
Лукас отпускает мои руки, его тело все еще прижато к моей спине, а пальцы касаются моего виска. Он убирает волосы за ухо.
Я шепчу, и меня осеняет догадка.
– Они тебя знают.
– Лучше, чем ты, – насмехается он мне в ухо.
Я широко раскрываю глаза, его голос вдруг звучит совсем по–другому. Как у незнакомца.
От этого у меня внутри все сжимается.
Все это – его отсутствие все эти годы, его секреты – связано с Уэстоном.
Они знали его – или знали о нем – до того, как узнали меня.
Его нос касается моего уха, дыхание ласкает щеку, и я чувствую, как его рука скользит по моей спине к трусикам.
Я перестаю дышать на секунду, не моргая, когда он просовывает палец под кружевную резинку, и мне кажется, он сейчас сорвет их, как я хотела на свой день рождения, когда мне было восемнадцать.
Он прижимается ко мне сзади, его влажный рот у моего уха, он стягивает их обеими руками, и я замираю, когда он бросает их на пол.
Оглядываясь, я вижу, как он приседает, стягивая трусики по моим ногам на пол. Я выхожу из них, моя киска наполняется теплом и пульсирует, когда он перебирает хлопок пальцами, а затем смотрит на меня снизу вверх, засовывая мои трусики к себе в карман.
У меня отвисает челюсть.
Я оборачиваюсь, наблюдая, как его взгляд опускается к полоске волос между моими бедрами. Его грудь вздымается, и он приподнимается, прижимаясь своим лбом к моему, а его рука скользит между моих ног.
Проводя пальцами по моей промежности, он размазывает влагу по коже, пока его челюсть не становится твердой и напряженной. Он хватает меня за задницу, сжимая.
Мое тело дрожит, дыхание учащается, когда он целует меня в лоб и не отрывается от него. Я развязываю шнурок на своей блузке, распахиваю ее и спускаю одну сторону на руку. Он немного отстраняется, не сводя с меня глаз, и мне кажется, что вся кровь в моем теле сейчас прильнула к животу. Боже…
Он обхватывает меня руками за талию, прижимает к себе и обнимает, и я делаю то же самое. Мы оба прижимаемся губами к шее друг друга.
– Прикоснись ко мне, – умоляю я.
Он сжимает мои волосы в кулаках, открывает рот, словно собирается меня съесть, но потом...
Он отталкивается от меня, тяжело выдыхая.
– Ох, блять, – рычит он, потирая глаза.
Кожа покрывается мурашками, между ног все болит.
Нет.
Длинный, толстый бугор упирается в его джинсы изнутри, и сейчас мне плевать, что он там говорит. Он не может скрыть того, чего, как я знаю, хочет. Я дрожу, и не знаю, от желания это или от страха.
Выпрямляясь, он отступает, а я не прикрываюсь. Черт бы его побрал, нет!
Он идет в прихожую, подбирает футболку и возвращается, бросая ее мне. Я ловлю ее, когда она шлепается о мое тело.
– Теперь никто к тебе не прикоснется. – Он сверлит меня взглядом. – Никто, кроме меня.
Потому что они думают, что я принадлежу ему. И кем бы он ни был на самом деле, они боятся этого.
Он начинает уходить, и я не собираюсь его догонять, но и с крючка он не соскочит.
– Ты пропустил восемь дней рождения, – напоминаю я. – Восемь подарков.
Я все еще хочу, чтобы с меня сорвали трусики и все остальное, а у него уже заканчивается время.
Он вырывает лист из блокнота, складывает его и засовывает в карман, как будто я могу забыть, что на нем написано. Он распахивает дверь, оглядывается на меня, и его взгляд смягчается.
– Запри дверь… – говорит он.
Пульс бешено колотится в висках, пот холодит спину.
Но он уходит, плотно закрыв за собой дверь, и я бросаю ему в спину свою блузку.
Сукин сын.
Я натягиваю его футболку через голову, его запах окутывает меня, пока я иду к двери и запираю ее. По рукам бегут мурашки.
Пол наверху скрипит, ветки царапают окно, музыка вибрирует сквозь стены снаружи.
– Ты думаешь, что у тебя все под контролем, – шепчу я ему вслед, чувствуя, как от жара между ног у меня трепещут веки. – Посмотрим.
Черт, я мог бы быть внутри нее прямо сейчас. Погрузиться по самые яйца в эту мягкую, нежную кожу, прильнуть губами к телу, которое на ощупь как гребаное облако.
Ее грудь, живот, бедра… Гладкие, как шелк, и пахнущие лучше, чем в раю. Понятия не имею, как, черт возьми, пахнет в раю, но если как–то иначе, то я туда не хочу. Я никогда не прикасался ни к кому, кто посылал бы электрический разряд одновременно в мой член и мозг. Я имею в виду, что за хрень? Я был на взводе, и причиной тому Куинн.
Куинн.
От одной мысли о том, что я мог бы сейчас с ней делать – она одна, спрятана от всех, в моих руках, – у меня так подскакивает температура, что я весь вспотел, хотя на улице всего 22 градуса и работает кондиционер.
Что, черт возьми, мне теперь делать? Я слишком сильно ее люблю, чтобы просто взять и бросить, как любую другую. Я бы вскрыл себе вены, если бы ей это было нужно.
Но я не могу заниматься с ней любовью. Тогда я потеряю ее навсегда.
Переключив машину на более высокую передачу, я мчусь сквозь ночь прочь от нее, как будто у меня на спине обезьяна. И я еду в единственное место, которое поможет мне взглянуть на все по–новому.
В железнодорожный туннель, как сказал Хьюго.
Когда он это сказал, на меня нахлынули воспоминания, и я вдруг увидел себя таким, каким был много лет назад. Вне своего тела. Все было как в тумане, потому что я чувствовал себя таким маленьким.
Что–то маленькое внутри мужского тела, спрятанное глубоко в голове, которую я больше не узнавал.
Это было так, словно я смотрел в бинокль своими собственными глазами на себя издалека.
Как, черт возьми, я мог забыть о туннеле?
Я знал, что тело было в лесу рядом с шоссе.
Я даже помнил, что это было до лагеря «Блэкхок», а не после.
Но той ночью я мало что осознавал.
Припарковавшись, я иду пешком, дождь хлещет по моим обнаженным плечам и груди. Я смотрю на старые листья, покрывающие темную землю, и провожу рукой по гладкому камню.
Глядя на мягкий холмик земли, я сжимаю кулаки, чтобы они перестали дрожать.
– Прости.
Подбородок дрожит, глаза наполняются слезами.
– Я поступил правильно, – шепчу я, дождь стекает с губ. – Я не мог сделать ничего, блять, хорошего тогда, но я мог защитить их.
Кто знает, что бы Дрю сделал, чтобы напасть на Трентов и Карутерсов? У него была гребаная банда.
Но в глубине души я хотел сбежать. Это было легче, чем смотреть в глаза тем, кто меня любил. Моей маме, которая и так уже через многое прошла, потеряв моего отца, и Мэдоку с Фэллон, и их миру, такому прекрасному и совершенному.
Меня тошнило от себя. Я ненавидел себя.
Однако нет ничего благородного в том, чтобы позволить душе гнить в могиле, которую никто никогда не посетит.
Куинн заслуживает кого–то получше, чем я.
Я отказался от всего, чтобы не делать самое трудное. Какой же я кусок дерьма…
Я покидаю могилу и сажусь обратно в машину, мчусь через Шелбурн–Фоллз обратно к дому родителей Куинн.
Закрывая гараж, я выключаю свет и захожу в дом, запирая за собой дверь. Сбрасываю грязную обувь и бросаю ее в раковину в подсобке. Нужно бы взять полотенце, чтобы вытереть грудь и спину, но гнев все еще кипит, и это меня охлаждает.
Поднимаясь по черной лестнице, я иду в гостевую комнату, закрываю дверь и сажусь на край кровати.
– Что, блять, мне делать? – шепчу я себе.
Что, если Изобель ничего не найдет в своем исследовании? Я заставил ее рыть землю в поисках любой информации о Трентах и Карутерсах, чтобы быть на шаг впереди, если у Хьюго есть туз в рукаве. Не то чтобы я думал, что Джаред, Джекс или Мэдок что–то скрывают, но лучше быть уверенным.
Но что, если она не найдет ничего, что я смогу использовать как рычаг против Ривза или Наварре? Каков мой следующий шаг?
Этот человек, безусловно, заслуживает достойного захоронения. И я не уеду, пока он его не получит. Но сначала мне нужно остановить Грин–стрит. Если я этого не сделаю и меня арестуют, я не смогу защитить свою семью. Или Куинн.
Я остался, потому что слухи о застройке этой земли вынуждают меня с этим разобраться. Я остался, потому что Грин–стрит разрослась и представляет опасность. Я остался, потому что люблю Фоллз и я ничто без этих людей в моей жизни.
Но на самом деле все из–за Куинн. Я остался, потому что не могу уйти от нее.
Она причиняет мне боль, когда злится, и причиняет боль, когда смягчается.
У меня туннельное зрение по отношению к ней.
Гребаные туннели. Длинные, темные, и единственный выход – сквозь них.
Я качаю головой, стиснув зубы. Боже, как же мне хотелось трахнуть ее сегодня. Мне нравилось возвращаться в тот город и знать, что татуировка в одно мгновение превратит эту комнату в руины. Мне нравилась эта власть, и я ненавижу себя за то, что она мне нравилась. Она снова превращает меня в того человека.
Я мог бы с тем же успехом трахнуть ее, учитывая, что Джаред, Мэдок и Джекс не увидят разницы между тем, что я был внутри нее, и тем, что я снял с нее одежду сегодня.
Я достаю из кармана ее трусики и смотрю на белый хлопок. Откинув одеяло, а потом и простыню, я ложусь в постель, представляя, что она рядом, обнаженная и готовая, и от этой фантазии у меня напрягаются мышцы. Все до единой.
Мне стоило привезти ее домой в Фоллз, когда в Уэстоне отключили свет. Я просто не хотел еще одной гребаной ссоры.
Доставая телефон, я открываю приложение и проверяю камеры, все еще не видя света. Входная дверь закрыта и, надеюсь, заперта.
Может, мне стоит вернуться. Что, если отключение света было намеренным? Я никому там не доверяю.
Но когда я проверяю камеру, установленную рядом с окном ее спальни, то вижу ее на кровати в комнате. На прикроватной тумбочке стоит что–то вроде походного фонаря, а она сидит в моей темно–серой футболке и смотрит на свои колени.
Горло сжимается, но я не могу оторвать от нее глаз. Я не направлял камеру на ее спальню и не направлял ту, что спереди дома, в гостиную. Может, это был ветер. Может, она, но как только я увидел, что у нее вечеринка с Ноем и Фэрроу, мне стало все равно. Я продолжал смотреть.
И когда я увидел, как она поднимается наверх с Ноем, я вдавил педаль газа в пол, и мне повезло, что меня не остановили за превышение скорости.
Она делала это нарочно, но я не был до конца уверен, как далеко она зайдет, чтобы доказать, какая она взрослая, так что я, блять, позволил ей это сделать. Я не жалею.
При виде ее скрещенных голых ног и светлых трусиков, выглядывающих из–под них, у меня теплеет в груди.
И тут я это вижу. Так быстро, что я едва не проглядел, но это было очевидно. Она проводит пальцами по лицу, а затем сразу же под носом, после чего опускает руку на кровать.
Почему она плачет?
Нажав на кнопку вызова, я набираю ее номер и включаю громкую связь, чтобы видеть ее. Раздается звонок, и через мгновение она поворачивается и шарит рукой по кровати в поисках телефона. Она смотрит на экран и отвечает, приложив телефон к уху.
Ее дыхание доносится до меня.
– Все еще не спишь? – спрашиваю я, прежде чем она успевает сказать «алло».
– Нет.
– Врешь.
Она выпрямляет одну ногу, делая вдох.
– Ты следишь за мной?
Она бросает взгляд на камеру, расположенную примерно в двадцати футах от ее окна.
– Я, кажется, не могу остановиться, – шепчу я.
Я знал, что она узнает о камерах. Если бы не заметила их сама, кто–нибудь в районе увидел бы, как я их устанавливал утром, и предупредил бы ее.
– Что случилось? – тихо спрашиваю я.
Она опускает голову, и я не могу разглядеть ее лицо, чтобы понять, плачет ли она еще.
– Мне так жарко, – выдыхает она.
Жарко?
– У тебя… нет кондиционера? – спрашиваю я.
– Я не это имела в виду. – Я слышу, как она сглатывает и кладет руку на внутреннюю сторону бедра. – Мне больно.
Я закрываю глаза, член дергается.
– Я знаю.
В паху пульсирует, горячая кровь приливает к ногам, и мне нужно положить трубку. Ради нас обоих.
Я снова сажусь на край кровати, упираюсь локтями в колени и смотрю на нее.
– Мне понравилось все, что ты делал раньше, – говорит она едва слышно, срывающимся от слез голосом. – Ты чувствовал то же самое с другими женщинами. Я никогда этого не делала, и мне кажется, что я тону на дне океана, все дальше и дальше от воздуха. Ты только усугубил ситуацию.
Мы могли бы поспорить о том, кто был виноват в том, что произошло, когда я был рядом, но я ее не виню.
Она чувствует то же, что и я, независимо от того, стою я у нее на пути или нет, и, может быть, я ожидал, что она сама справится со своей болью, как и я собирался сделать, когда уйду от нее, но, видимо, нет.
– Продолжай, – шепчу я.
Она разгибает другую ногу, слегка сгибает ее в колене и откидывается на одну руку.
– Что, если я скажу, что ненавижу тебя? – выдыхает она, покачивая бедрами. – Что, если я скажу, что ты не тот человек, которым я тебя считала, и мы больше не ладим, и какая бы связь у нас ни была, она просто исчезла?
Мой член давит на джинсы. Ненавидит ли она меня?
Кончики моих пальцев гудят, я снова чувствую, как с нее течет. Я подношу руку к носу, все еще ощущая ее запах.
– Что, если я скажу, что собираюсь позволить себе познакомиться с кем–нибудь прямо сейчас?
Я стискиваю зубы так сильно, что челюсть болит.
– Что, если я скажу, что мужчина в моей кровати – единственный, кому я позволю теперь меня защищать? – продолжает она. – И ему не понравится, если кто–то другой ступит на его гребаный газон.
Сердце ноет, я морщусь. Блять. Если кто–то другой войдет в ее жизнь, он установит границы. Если он чего–то стоит. Я знал это, но теперь знает и она.
– Тебе будет хорошо только с хорошим мужчиной, – рычу я, с трудом сдерживая контроль. – Не растрачивай себя на придурков.
– Я таких не встречала.
– Куинн... – Предупреждаю я.
Но она смотрит прямо в камеру.
– Лукас.
Ее грудь поднимается и опускается, ее горячее дыхание доносится до моего уха, и я почти закрываю глаза.
– Где мои трусики? – Спрашивает она.
Пот выступает у меня на затылке, и я оглядываюсь, представляя ее в этих трусиках и свой рот на треугольнике ткани.
– В моей постели, – говорю я ей.
– Почему?
Я разжимаю челюсти, не в силах остановиться.
– Потому что я хочу почувствовать их на своем члене сегодня вечером.
Я слышу, как она втягивает воздух.
Я протягиваю руку, кладу ее на трусики Куинн и сжимаю пальцы в кулак.
Я люблю ее больше, чем когда–либо могли любить Фэрроу Келли и Ной Ван дер Берг. Если сегодня кто–то и будет с ней, то это буду я.
– Куинн, – шепчу я. – Подними футболку.
Мой голос звучит сдавленно, член напрягается под одеждой, пока я смотрю на нее на экране.
Держа одной рукой телефон у уха, она опускает глаза и наблюдает, как сама задирает мою футболку, обнажая живот, а затем и грудь. Темно–розовые соски смотрят на меня, подчеркивая идеальную форму ее нежной кожи. Пышная и безупречная. Приподняв футболку чуть выше груди, она откидывается назад, глядя на меня снизу вверх.
Я, черт возьми, больше не могу думать.
– Раздвинь ноги...
Она разводит согнутые колени, и у меня пересыхает во рту от желания ощутить гладкую кожу на внутренней стороне ее бедер.
Я стону:
– Шире, детка.
Она прикусывает нижнюю губу и раздвигает ноги еще шире.
– Шире.
И она раздвигает их так широко, что одна нога спускается с края кровати, а другая по–прежнему остается согнутой. Ее тело находится на виду у всех; она лежит, полностью раскинувшись на кровати, и от вида этого я испытываю дикий голод.
– Ты знаешь, что делать, – выдыхаю я. – Я наблюдаю за тобой.
Положив телефон на кровать, она откидывается назад, опираясь на одну руку, а другую засовывает под трусики, и через минуту ее голова откидывается назад, а пальцы обхватывают бедра.
Она не знает, что я уже видел, как она это делает, но я мог бы смотреть на это миллион раз.
– Где ты? – кричит она, и я понимаю, что она включила громкую связь.
Поднимаясь, я смотрю на нее, одновременно расстегивая джинсы.
– В комнате для гостей.
– Расскажи мне, как ты выглядишь.
Мы могли бы пообщаться по видеосвязи, но мне нравится видеть ее такой. Как будто я украдкой подглядываю за чем–то, что, по ее мнению, она делает одна.
Я обхватываю рукой свой член, поглаживая его по всей длине.
– Просто мышцы, малыш. Я сейчас похож на одни только мышцы. Все напряжено. Все мое тело.
Я так сильно хочу войти в нее – пальцами, языком, членом…
Беря ее трусики, я опускаюсь на кровать и засовываю их себе в штаны. Прохладный хлопок касается моего члена.
Я стону, медленно и нежно поглаживая их вверх и вниз по всей длине.
– Тебе приятно? – спрашивает она, поглаживая себя.
– Я чувствую, что от них одни неприятности.
Она тихонько смеется.
– Ты хоть представляешь, что бы я почувствовала?
– Я никогда не узнаю, – утверждаю я, и это правда. – Я не тот, кто тебе нужен, Куинн.
К моему удивлению, она говорит:
– Я знаю.
Так ли это? Я стараюсь не обращать внимания на разочарование – или обиду – из–за того, что она так легко сдается.
Я хочу, чтобы она забыла меня.
Мне нужно, чтобы она забыла меня.
– Ты не можешь бросить жизнь в таком городе, – продолжает она, – и вернуться сюда, на пятничные вечера на «Петле», распродажи выпечки и пикники Четвертого июля. – Она стонет. – И мои братья никогда не будут смотреть на тебя по–прежнему, не так ли?
Я опускаю взгляд, моя сперма смачивает ее трусики. По моей коже начинает разливаться огонь, мышцы горят.
Скажут ли они мне, что я не могу ее трахнуть? Я знаю, что скажут. Они убьют меня. Но от ее слов это становится более реальным.
– Я бы не хотела, чтобы Мэдок на тебя обижался, – говорит она мне. – Я знаю, что это будешь не ты. Это будет кто–то другой.
Я медленно качаю головой.
– Могу я показать тебе, какой я хочу видеть нашу с ним жизнь, кем бы он ни был?
Она двигает бедрами, выгибая спину и приподнимая талию снова и снова.
Если бы я остался, то не смог бы удержаться и попробовал бы ее на вкус, пока она бы не закричала.
Я держу телефон над головой и смотрю на нее, откинувшись на спинку кровати.
– Я смотрю.
Она снимает трусики со своей задницы и спускает их вниз по ногам.
– Хорошо, – поддразнивает она, – потому что это то, чего я хочу. Я хочу, чтобы он был одержим наблюдением за мной, и я хочу когда–нибудь видеть тебя на семейных торжествах, зная, что тебе тоже нравилось наблюдать за мной.
Она достает из прикроватной тумбочки веревку, но, когда она наматывает ее на столбик у изножья кровати, я вижу, что это вовсе не веревка. Это длинная нитка жемчуга – около 60 сантиметров. Обычно такие нитки женщины обматывают вокруг шеи два или три раза.
Я едва могу дышать, наблюдая, как она снимает футболку и становится на колени на кровати, закрепляя нитку бус.
Оседлав эту импровизированную веревку, поставив одно колено на кровать, а другую ногу на пол, она заводит руку за спину, туго натягивая жемчужины, а другой рукой берется за столбик кровати и начинает насаживаться на них.
– Куинн... – Я выдыхаю.
Какого хрена? Она скользит своей киской вверх и вниз по узкому ожерелью, каждая маленькая жемчужина щекочет ее клитор. У нее вырывается стон, затем хныканье, становящееся все громче и громче.
Где она этому научилась?
– Он впивается пальцами в мои бедра, – говорит она, трахая своего воображаемого мужчину, – и смотрит на меня так, словно хочет, чтобы это продолжалось всю ночь.
Я смотрю на нее на экране, как будто она сейчас сидит на мне.
– Он тяжело дышит, приподнимая бедра и проникая все глубже... – воркует она. –...и глубже в меня.
Я сжимаю свой член, потирая ее трусики о вытекающую смазку.
– В комнате темно, – говорит она дрожащим голосом. – Воздух спертый, и он засовывает мне в рот большой палец, чтобы все его друзья в соседней комнате не услышали, как я кончаю.
Я двигаю бедрами, сжимая член в руке. Так что все ее братья в соседней комнате ее не слышат…
Покачивая бедрами, она двигается быстрее, ее груди подпрыгивают.
– Но ему просто становится все равно, – говорю я ей, присоединяясь к разговору, – потому что он притягивает тебя к себе и накрывает ртом твою грудь.
Она следует моему примеру, наклоняясь вперед, и я чувствую, как моя рука обхватывает ее за талию, прижимаясь губами к ее плоти.
– Он скользит языком по твоему соску, – говорю я.
Она хнычет.
– Это приятно.
– Какой он на ощупь?
– Твердый. – Она начинает кричать. – И толстый, как будто в меня входит стержень.
– Трахни его, – умоляю я. – Трахни его, детка.
Я, черт возьми, хотел бы быть на его месте.
– С меня течет по его члену.
– Трахни его сильнее, – рычу я.
– Я сделаю это.
Я заворожен тем, как ее задница подпрыгивает. Ее пышные бедра двигаются так же красиво, как перышко на ветру. Она делала это раньше. Подозреваю, в своем собственном доме она не будет вести себя так тихо.
– Сильнее, – шепчу я.
Я так прикован взглядом к Куинн, к ее волосам, рассыпавшимся по плечам… Я так ярко чувствую себя под ней, за ней и еще в пяти других позах, что не замечаю, как перестал двигать рукой. Всё, что я хочу – это смотреть на нее. Если я не могу ее коснуться…
Пот покрывает мою грудь.
– Ты такая красивая. – Я почти чувствую ее вкус на губах. – Он вылижет тебя своим гребаным языком.
Я знаю это, потому что я бы именно так и сделал.
Она выпрямляется, выгибая спину, и откидывает голову назад, вскрикивая. О чем она думает? Думает ли она обо мне? Кого она трахает?
Оргазм разливается по ее телу, сначала парализуя дыхание, а затем заставляя резкие толчки смениться мерным покачиванием. А потом… она медленно затихает.
Я не замечаю, что мой рот открыт, словно я прошел через это вместе с ней, пока в горле не пересыхает, как в пустыне. Я смотрю на нее, умирая от желания обнять ее. Не думаю, что смогу пройти через это снова. Мне нужно почувствовать запах ее кожи.
– Ты еще здесь? – слышу я ее тихий вопрос.
Она сейчас такая мокрая. Я знаю это.
– Куинн… – выдыхаю я.
Это был восьмой пункт в ее списке на день рождения. Устроить перед кем–то представление.
– Как думаешь, ему понравится? – спрашивает она.
– Еще бы. Ему чертовски повезет. – Я сглатываю несколько раз, чтобы увлажнить рот. – Никто не достоин тебя.
Она слезает с жемчуга и опускается на колени на кровати, садясь на пятки. Ее соски всё еще смотрят на меня.
– Я не влюблюсь в Фэрроу или Ноя. Обещаю. – Она смотрит в камеру, на меня. – Если с правильным человеком будет так же хорошо, то я его подожду.
Да.
Когда–нибудь я буду на ее свадьбе, и это останется нашей тайной, о которой мы никогда не расскажем ее братьям. Но я не могу сдержать надежду в сердце, отражающуюся на моем лице, которую она увидела бы, если бы могла. Мне нравится смотреть на нее.
– Надень что–нибудь.
– Ладно. – Она улыбается, берет телефон и подносит к уху. – Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Я завершаю звонок и закрываю приложение камеры. Мой член твердый как камень, и мне следовало бы кончить, но по голове будто бьют киркой. Не знаю, то ли я так возбужден, то ли я просто кусок дерьма, но я точно не смогу уснуть.
Через три минуты я уже в спортивной одежде в машине Джареда и на полной скорости выезжаю с подъездной дорожки.
Уже больше десяти, в спортзале никого нет, и будет здорово, если я сегодня вообще не лягу спать. Я рассчитываю, что завтра меня вырубит и я не смогу к ней подойти.
Я включаю музыку погромче, въезжаю в город, паркуюсь и бегу в здание, сразу поднимаясь наверх. Вставляю наушники, и в ушах у меня звучит песня, которая играла в машине, – «Hats Off to the Bull», – и я прыгаю на дорожку. Я просто иду, не сбавляя темп, упираясь пятками в землю и бегая так быстро, что, надеюсь, упаду и убьюсь. Я этого заслуживаю.
Даже если бы мои ошибки не висели над головой дамокловым мечом, я слишком стар для нее. В смысле, она же совсем девчонка. Я помню себя в этом возрасте. Я был идиотом, причем хуже многих, но никто не хочет того же самого, чего хотел в юности, когда становится старше. Какая часть мозга отвечает за принятие здравых решений? Префронтальная кора? Она созревает последней, и это происходит только к двадцати пяти – тридцати годам. Мне должно быть стыдно.
Одно дело, если бы ею воспользовался парень ее возраста, но я? Черт!
Я пробегаю четыре мили, ни капли не устав, потому что чем больше я бегу, тем больше думаю. И тем больше злюсь. Еще одна чертова вещь, которую я не могу отменить или вернуть назад.
Я перехожу к весам, когда телефон вибрирует – звонит Лэнс.
Я сбрасываю вызов. С другим мужчиной, не из нашей семьи, сейчас было бы неплохо поговорить, но рядом с ним мне хочется жить так же, как он. Когда я вижу, как он счастлив, и при этом ничем не может помочь, я думаю, что влюбиться в кого–то помоложе – неплохая идея. Он хочет, чтобы у меня здесь была женщина. Чтобы я влюбился и остался.
Я поднимаю гантель, сгибая руку снова и снова.
Она красивая, нежная и светлая. Она замечает мелочи, будто они завернуты в шоколад. Она – мой оазис, и я отчаянно нуждаюсь в нем. Отчаянно нуждаюсь во всем, что она собой представляет, но принимаю дерьмовые решения, как будто мне столько же лет, сколько ей.
Потому что она заставляет меня надеяться на будущее.
Она заставляет меня думать, что ничто другое не имеет значения.
Я кусаю губы, и воспоминания о ней согревают мое тело.
Я делаю рывок рукой со слишком большой силой, и гантель улетает через мое плечо. Обернувшись, я вижу, как она с грохотом падает на ковровое покрытие, а какой–то мужчина успевает отдернуть ногу в последний момент.
– Черт, – выпаливаю я, подбегая к нему. – Прости. – Я поднимаю гантель. – Ты в порядке?
Джентльмен с проседью на висках даже не сбивается с ритма. Он продолжает тянуть рычаг тренажера, ухмыляясь мне через плечо.
– Мне стоит польститься? – спрашивает он.
– А?
Затем его глаза опускаются на мои штаны, и я смотрю вниз, видя чертов стояк, который снова начал пробиваться при мысли о Куинн.
Я отворачиваюсь. Сукин сын.
– Шучу, – кричит он вслед. – Я знаю, кому это, наверное, адресовано. Видел тебя на днях, ты тренировался здесь с ней.
– С кем?
– С Куинн Карутерс, – говорит он. – Местным пекарем.
Я резко разворачиваюсь. Кто этот парень? Зеленые глаза сверкают на фоне слегка обветренной кожи и пятидневной щетины. Может быть, на десять лет старше меня, но он в хорошей форме. Я его не узнаю. Мэдок, должно быть, знает его. Он знает всех.
Заметил ли он что–то между мной и Куинн?
– Это не… – запинаюсь я. – Это не то…
– Приятно тренироваться здесь так поздно, правда? – перебивает он меня. – Пусто, тихо, никаких лишних глаз…
Я хмурюсь.
Он снова улыбается мне.
– Когда у тебя есть особенное место, хочется оставить его только для себя. Я прав?
Я замираю. Похоже, мы говорим вовсе не о спортзале.
Он отпускает рычаг, берет полотенце и подходит ко мне.
– Хотя я не против делить это место с тобой, – говорит он, жестом указывая на мои штаны. – До тех пор, пока ты держишь эту штуку подальше от гребаных душевых.
Понятия не имею, что он несет, но я выдавливаю смешок на его последнюю шутку. Перед уходом я протягиваю ему руку.
– Лукас Морроу, – представляюсь я.
– Дикон, – говорит он, пожимая мою руку. – Доран.
Я киваю. Никогда о нем не слышал. Может, он всё–таки не знает семью Куинн.
– До встречи.
И я запрыгиваю на беговую дорожку, твердо намереваясь не слезать с нее, пока не устану настолько, что не смогу думать ни о чем, кроме как о дыхании, не говоря уже о трусиках, которые все еще лежат в моей постели.
Сидя за рабочим столом на кухне в своей мастерской, я листаю дневник Уинслет, пытаясь сосредоточиться на чем–то, кроме Лукаса.
Я не признаюсь ему в этом, но прошлый вечер понравился мне не только из–за оргазма. Он снова стал мне близок – так, будто он все еще принадлежал мне, как в детстве. Все иначе, но нас по–прежнему двое. Он присматривает за мной. Потакает моему любопытству и моей жажде знаний, хранит это в секрете... вот только теперь мы взрослые, и мне нужно нечто большее.
О боже. Я не ненавижу его так, как говорила.
Просто мне хочется, чтобы его внимание не выбивало меня из колеи. Половину времени я словно натыкаюсь на стену, а вторую половину он нежен, как дуновение ветра.
Тяжело выдохнув, я заставляю глаза сфокусироваться на дневнике. Я увижу его позже, а «думать» о нем буду сегодня вечером, когда останусь одна.
Я листаю страницы, пытаясь вычислить хоть какую–то хронологию по зацепкам.
Записи Уинслет похожи на те, что я делаю в своих блокнотах, но они не выстроены в хронологическом порядке. Мы обе не рассказываем истории.
Я составляю списки.
А она выплескивает ярость в виде отдельных мыслей, будто она заперта глубоко в собственной голове и даже не знает собственного языка.
Между каракулями, заметками и нарисованными от руки картами появляются пустые страницы. Синяя ручка, в которой закончились чернила, сменяется карандашом, маркером или перьевой ручкой, но позже снова появляется в дневнике.
Но почерк везде один и тот же. Я переворачиваю страницу, вижу перевернутый текст и, нахмурившись, поворачиваю тетрадь, чтобы прочитать. Похоже, она хватала дневник в припадках, открывала на первой попавшейся странице и выплескивала эмоции там, где находила место.
Единственные моменты, когда она проявляет хоть какое–то подобие контроля – это когда она рисует. Машины – общая тема. Черно–белые иллюстрации автомобиля под водой. Еще одна: шарф, свисающий из багажника, пока чья–то рука приоткрывает крышку. Черный пиратский флаг средней школы Шелбурн–Фоллз украшает край ткани прямо перед кисточками. Это ее шарф? Или она пытается сказать, что машина принадлежала Пирату? Если бы они планировали сбросить кого–то в реку (особенно своего), они бы не оставили улик в машине.
Там есть рисунки и второго автомобиля. Я переворачиваю страницу и расширяю глаза от удивления: набросок черного «Доджа» 72–го года – того самого, что преследовал меня той ночью.
Дождь разбивается о лобовое стекло, машина мчится по безлюдной лесной дороге; с простой растушёвкой это выглядит как кадр из комикса. Вокруг сцены парят слова:
Это список дел?
Теперь я немного лучше понимаю эти короткие мысли. Вчера в моем доме с Лукасом, а потом и по телефону, всё, о чем я могла думать, выражалось лишь в чувствах.
Он не утоляет мой голод. Я просто хочу еще.
Уинслет не сильно от меня отличается.
Я смотрю на настенные часы: уже седьмой час. Я провела здесь двенадцать часов, работая в одиночку, но я наконец–то готова к празднику. Всё испечено, покрыто глазурью и убрано на хранение до завтрашнего дня, когда мы перевезем всё в наш шатер в парке. Через двенадцать часов.
Но нужно еще пережить этот вечер.
Я перебираю страницы, читая разрозненные записи в хаотичном порядке и изучая рисунки. Кулаки, сжимающие руль. Мальчик, убегающий от машины. Озеро Блэкхок и водопады, в честь которых назван наш город.
Я качаю головой, проводя пальцем по глубоким следам от букв, вдавленных в бумагу. Безумно и отчаянно.
Мое сердце бьется быстрее, будто я – это она. Будто я чувствую ключи между костяшками пальцев. Словно когти.
Картинка начинает складываться. Уинслет МакКрири пропала, и все думали, что это дело рук Уэстона. Хоук, Дилан и остальные предполагали, что это были конкретно братья Доран.
Но этот дневник говорит о том, что это не так.
Ее похитили. Кто–то другой пытался ее убить.
И когда она выжила, она спряталась. Возможно, в летнем лагере, который в те годы был заброшен, и планировала месть.
Но почему Манас прогнал ее? И что она имеет в виду под «забрали их у меня»?
Я переворачиваю страницу и читаю:
Иголки сдавливают горло, на глаза наворачиваются слезы. Я не знаю, каково это – иметь пустое сердце. У меня всегда была любовь в том или ином виде.
Но я понимаю это чувство. Тоску, когда ты не можешь получить того, кого хочешь.
Воспоминания о том, как Лукас наблюдал за мной прошлой ночью, накрывают меня с головой.
Задняя дверь открывается, и я прячу дневник еще до того, как поднимаю взгляд.
Входит Аро.
– Привет.
– Привет.
Она останавливается и тяжело вздыхает, оглядываясь вокруг.
Я склоняю голову, возвращаясь к составлению списка дел на завтра.
– В холодильнике.
Я слышу ее легкие шаги, она буквально ныряет в холодильную камеру. Выходит оттуда с двумя капкейками с розовым лимонадом, половина одного уже у нее во рту. Летний хит, который, как я быстро поняла, она обожает.
– Хоук думает, что завтра мы пойдем купаться голышом, – говорит она, садясь напротив меня. – Но я буду слишком пьяна, чтобы бодрствовать
Купание голышом. Надо добавить это в мой список. Если он всё еще у Лукаса. Посреди ночи мне пришло в голову, что один пункт мы выполнили. Представление.
Я сдерживаю ухмылку, но это непросто.
– Пришла уговорить меня впустить тебя в Башню? – спрашиваю я.
– Я пришла за капкейками.
Я бросаю на нее взгляд, но воздерживаюсь от напоминания, что я не дура. Хантер, может, и считает, что обязан развлекать меня беседой за украденные сладости, но Аро не из болтливых.
Но раз уж она здесь…
Я перестаю писать и подпираю подбородок рукой.
– Что ты знаешь о легенде «Ночной поездки»?
Она пожимает плечами.
– Это ваша легенда, не Уэстона. – Она слизывает крем и откашливается. – Хоук говорит, что она про преследователя. Он просто ищет.
Я вспоминаю черную машину, которая преследовала меня в темноте. Без фар.
– Ищет что?
Она качает головой.
– Он просто едет за тобой с выключенными фарами, – продолжает она. – Однажды ночью он увидел парня на заправке. Было поздно, темно. Когда парень закончил заправляться, тот выехал на своей машине из–за угла здания.
Он его поджидал?
Она продолжает:
– Он поехал за ним, и когда тот оказался на дороге Блэкхок, он заметил машину в зеркале заднего вида. Он повернул – она повернула. Он прибавил газу – она не отставала. – Она снимает обертку со второго капкейка. – Он доехал до дома, забежал на крыльцо и обернулся. Его ослепили фары.
Всплывает древнее воспоминание из детства. Подвал моих родителей. Фонарики. Дилан, Хоук, Кейд, Хантер и я рассказываем страшилки. Еще один урок городских легенд.
– Он не видит фигуру, выходящую из машины. – Она откладывает капкейк и наклоняется вперед. – Говорят, его убил тот, кто был за рулем, но мы с Хоуком так и не нашли записей об этом. Но местные всё равно начали развлекаться с этой историей, и эта часть хорошо задокументирована. Незадолго до того, как твои братья пошли в старшую школу, местные начали подражать «Ночной поездке». Старшеклассники могли преследовать девчонку, которая им нравится, или девчонки из сестринства – учителя, – объясняет она.
– И что они делали?
Она снова берет капкейк.
– Все, что придет в голову. Может, пугали друг друга. – Она откусывает кусок. – А может, это была прелюдия.
Меня озаряет.
– Как Мародеры в свое время в Уэстоне.
– М–м. – Она кивает. – Но иногда это было отнюдь не весело. Иногда тот, за кем гнались, слишком поздно понимал, что это был он – настоящий Преследователь, а не просто друг, решивший подшутить. Всё зашло слишком далеко, и они прекратили.
Значит, Преследователь нападал на людей.
– Если увидишь его, – говорит она дразнящим тоном, – не веди его к дому. Езжай в безопасное место. Или… просто продолжай ехать.
– Откуда они знают, что это «он»? – спрашиваю я.
– Потому что это всегда «он».
И она делает еще один укус.
Дневник Уинслет похож на куклу вуду. Испещренный царапинами, криками и слезами, написанный так, что в нем нет четкой мысли, кроме ощущений или признаков помешательства разума.
Но это очевидно. Она пишет и рисует о «Ночной поездке». Машина на ее рисунках – та же самая, что вижу я. Та, которая, по словам Аро, принадлежит автомастерской школы Уэстона.
Вопрос в том, кто был за рулем тогда, и кто за рулем сейчас?
Мой голос превращается в шепот:
– Как ты думаешь, что искал тот Преследователь?
Аро молчит, медленно пережевывая.
– Что бы это ни было, должно быть, он это нашел.
Для нас легенда всегда оставалась легендой. Никто из наших знакомых никогда не сталкивался с ним. Если это вообще когда–либо происходило на самом деле.
В заднюю дверь стучат, и я вздрагиваю, увидев, как из переулка выходит Лукас.
Аро тихонько смеется надо мной, но она бы тоже подпрыгнула, останься она здесь поздно ночью одна, да еще и с секретным убежищем в паре шагов.
Входит Лукас в костюме, и у меня на мгновение перехватывает дыхание. Белоснежная рубашка резко выделяется на фоне темного костюма. Наши глаза встречаются, и воспоминание о прошлой ночи заставляет меня почти вздрогнуть. Его темно–русые волосы зачесаны набок, будто он провел по ним пальцами, и я не могу не задержать взгляд на его загорелой коже – теперь я знаю, что она такого же оттенка и на его обнаженной груди, и на спине.
Он бросает взгляд на Аро, затем снова на меня, медлит, скрывая улыбку, и я стараюсь не подавать виду, когда снимаю фартук. Бросив его на стол, я поворачиваюсь к нему и вижу, как его взгляд падает на мою майку. Он тяжело вздыхает и смотрит на меня так, будто точно знает, что я делаю.
– Готова? – дразнит он меня в ответ.
Я смотрю на него.
– Да. – Я перевожу взгляд на Аро. – Мне не разрешают ездить в Уэстон на велосипеде.
Она усмехается.
– Привет, – говорит она Лукасу.
Он кивает ей в ответ.
Мне нужно переодеться, так что он отвезет меня домой, а потом мы вернемся в спортзал. Поговорим ли мы вообще? Будут ли там мои братья, чтобы заставить его нервничать? Что он сделает, если там будет Фэрроу и предложит подвезти меня до дома? В конце концов, мы соседи.
Аро отряхивает руки и выбрасывает пустые обертки в мусор.
– Можно мне с вами? – спрашивает она нас обоих. – Хотела проведать друзей. Хоук заберет меня после отбоя.
Лукас бросает на меня взгляд, проверяя, не против ли я, но я уже вскакиваю со стула.
– Конечно.
Мы задвигаем стулья, я дважды проверяю передние двери, бросаю взгляд на закрытое зеркало, прежде чем взять сумку и телефон. Мы выходим в переулок, я запираю заднюю дверь и обхожу машину со стороны пассажира.
– Можешь сесть впереди, – выпаливаю я Аро.
Но она откидывает переднее сиденье и забирается назад.
– Не, всё нормально.
Отлично. Мы с Лукасом будем выглядеть как парочка, сидя впереди вместе. И если она не намекнет на это Хоуку, то обязательно расскажет Дилан.
Я пристегиваюсь, Лукас поворачивает ключ и заводит мотор. Я избегаю его взгляда, но краем глаза вижу его руку, сжимающую рычаг переключения передач, когда он включает задний ход. Внизу живота сладко тянет.
Я медленно моргаю и отворачиваюсь к окну, пока он выезжает на улицу. Через несколько секунд мы уже на Хай–стрит, направляемся в Уэстон.
Я оставила дневник под ноутбуком на рабочем столе в кухне. Уверена, что всё будет в порядке, но стоило его забрать. Я ни капли не сомневаюсь в способности Хоука пробраться в пекарню, даже несмотря на то, что я сменила замки, и я не хочу, чтобы он конфисковал его раньше времени.
Я поднимаю глаза, наблюдая в боковое зеркало за деревьями, пролетающими мимо в темноте.
– Интересная татуировка, – говорит Лукас.
Я смотрю на него и вижу, что он разглядывает Аро в зеркале заднего вида.
– Твоя лучше, – усмехается она.
Фары отражаются в моем боковом зеркале, и я наблюдаю за машиной, которая находится далеко позади нас.
– Родилась и выросла в Уэстоне? – спрашивает он ее.
– Ага.
– В какой части?
– В дерьмовой.
Он издает тихий смешок; он либо впечатлен ее резкостью, либо его забавляет намек на то, что в Уэстоне есть «не дерьмовая» часть.
Я подправляю зеркало, чтобы избавиться от бликов фар, которые становятся всё ближе за нами.
– Люди болтают о золотых деньках, – задумчиво произносит Аро. – Огромное население. Пробки. Трибуны, забитые на футбольных матчах, ярко освещенные улицы с магазинами и толпами пешеходов. Но это кажется Атлантидой. – Ее голос смягчается. – Миф, в реальности которого мы не уверены.
Мы переезжаем мост, но Аро продолжает прежде, чем я успеваю достать монетку.
– Я никогда не видела этот город другим, – говорит она нам. – Город–призрак и рассадник для… приспособленцев.
Я не помню ничего хорошего об Уэстоне. Мы никогда не ездили сюда в рестораны или на соревнования.
– Не собираешься задавать мне вопросы? – подначивает она его. – Например, сколько мне было лет, когда они меня завербовали? Или сколько денег я для них украла?
Я замечаю, что фар в моем боковом зеркале больше нет, и оглядываюсь.
Машина всё еще там.
На несколько корпусов позади, но она там.
Мое дыхание учащается.
– Или, – продолжает Аро, – сколько денег я могла бы заработать, если бы начала соглашаться на его предложения?
Мне требуется мгновение, чтобы понять, о чем говорит Аро. Грин–стрит? Банда, которой она принадлежит, и которой до сих пор принадлежит Фэрроу? Почему она говорит об этом с Лукасом?
Оторвав взгляд от машины в зеркале, я смотрю на него. Его загорелая челюсть напряжена, но он просто смотрит на дорогу перед собой.
– Дрю Ривз, – произносит Аро, и эти слова заполняют салон. – Ты ведь слышал о нем, верно?
Я наблюдаю за Лукасом, так как знаю, что спрашивает она не меня. Я слышала о Ривзе. Он был копом в Шелбурн–Фоллз, но уволился два года назад.
Аро продолжает:
– Интересно, это его идея – нанимать подростков, чтобы они воровали, торговали и калечили людей?
Я прищуриваюсь. Аро никогда не рассказывала мне о том, через что ей пришлось здесь пройти. Почему она делится этим сейчас?
– Это было умно, – говорит она нам. – Бросать несовершеннолетних на растерзание волкам вместо себя.
– Он обидел тебя? – спрашиваю я ее.
Она смотрит в зеркало заднего вида на Лукаса.
– Он хотел.
Мы подъезжаем к Нок–Хилл, и я замечаю побелевшие костяшки пальцев Лукаса, вцепившихся в руль, и его застывшие плечи. Что происходит?
Фрагменты начинают вставать на свои места, выводы становятся всё очевиднее. Его татуировка на спине. Все на моей вечеринке мгновенно её узнали. То, как Фэрроу просто оставил меня с ним, когда не было до конца ясно, согласна ли я на что–либо.
Дрю Ривз примерно того же возраста, что и Лукас, верно? Они знали друг друга?
Мы останавливаемся перед моим домом. Дом Фэрроу залит светом, как стадион, из него гремит музыка, а на крыльце стоят две женщины.
Я открываю дверь.
– Я сейчас вернусь.
Я хочу остаться и послушать дальше, но поговорю с Лукасом, когда она уйдет.
Я выхожу, оставив дверь открытой для Аро, и бегу по ступеням к себе.
– Спасибо, что подбросил. – Я едва слышу ее голос, тон стал каким–то настороженным. Она знает о нем что–то, чего не знаю я?
Я начинаю отпирать дверь, но когда оглядываюсь, она всё еще стоит у машины, а Лукас что–то говорит ей через крышу.
Что он говорит такого, чего не мог сказать в машине?
Я оглядываю улицу – машины, что ехала за нами, нигде не видно, но я не расслабляюсь, глядя, как они продолжают переговариваться. Почему ему легче разговаривать с тем, кого он едва знает? Я не понимаю, от чего он пытается меня защитить, но теперь я точно знаю, что это не Фэрроу Келли и не Ной Ван дер Берг.
Это вообще не имеет ко мне никакого отношения.
– Спасибо, что подбросил, – кричит Аро, хлопая дверью машины Джареда.
Я быстро выбираюсь наружу и спрашиваю:
– Он тебя обидел?
Она останавливается, и я смотрю на нее через крышу автомобиля. Дрю обожал женщин, и потребовалось много времени, чтобы понять – ему нравятся совсем юные.
Аро поворачивается, и я заставляю себя не смотреть вверх на ступеньки, где стоит Куинн. Дрю бы дорого отдал, чтобы увидеть меня сейчас – теряющего голову из–за девчонки на двенадцать лет младше.
– Он причинял боль другим, – говорит Аро.
Она с трудом встречается со мной взглядом. Из того немногого, что я узнал о ней, я понял: она не боится говорить то, что нужно. Но больше она ничего не сообщает. Она не хочет ворошить прошлое, и, честно говоря, я ей за это благодарен. Мне было бы тошно это слушать.
Она подходит ближе к машине и понижает голос, пока Куинн медлит у своей двери, вероятно, гадая, чем мы тут заняты.
– Я знаю, почему ты уехал, – говорит она. – Все здесь знают, так что лучше расскажи ей сам, пока кто–нибудь другой не объяснил это на свой лад.
Я поднимаю глаза на Куинн. Она отворачивается и начинает отпирать дверь.
– А еще я знаю, что ты ненавидишь то, во что превратилась Грин–стрит, – продолжает Аро. – Так что даже не думай снова сваливать. Теперь на тебе лежит ответственность.
– Я знаю.
Грин–стрит пустила корни в Шелбурн–Фоллз – и в семьи Трентов и Карутерсов – чего я не учел, когда уезжал. Мне нужно избавиться от Хьюго Наварре и Дрю Ривза. Когда те, кого я люблю, будут в безопасности, я всё расскажу Мэдоку.
Аро разворачивается и идет по улице, маша рукой Куинн:
– Увидимся завтра!
Куинн машет в ответ и ныряет в дом, чтобы переодеться для спортзала.
Оглядывая Нок–Хилл, я замечаю парикмахерскую через дорогу. Вчера, когда я устанавливал камеры у дома Куинн, я видел, что она работает. «Сэмсон Флетчер» одно из немногих заведений, которые еще функционируют. В Уэстоне есть два ресторана, заправка, школа и еще кое–что по мелочи, но в целом ничего особенного. Даже собственной полиции нет.
Вот почему Дрю так долго удавалось все скрывать. На самом деле он не давал полиции вернуться сюда, вероятно, убедив Шелбурн–Фоллз взять на себя ответственность, чтобы укрепить свои позиции.
Мне нужно снова поговорить с Фэрроу.
Но сначала мне нужно несколько минут наедине с Куинн. Я смотрю на ее входную дверь, из окон льется теплый свет.
Она не захочет слушать извинения, да мне и в голову не пришло бы извиняться вчера вечером. Удивительно, как по–разному всё выглядит при свете дня. Будто чувство вины отходит на задний план, когда садится солнце.
Я установил камеры у неё дома без разрешения, постоянно подвергал сомнению её решения, не говоря уже о том, что опозорил её, вломившись вчера на вечеринку. Я мог бы заявить, что просто беспокоился о ней или что от старых привычек трудно избавиться, но правда в том, что я не хочу видеть её с кем–то другим, хотя и не могу заявить на неё права. Это полное дерьмо.
Мимо проезжает машина, я забираюсь обратно на сиденье и чуть прибавляю звук радио.
Но тут я замираю, осознав, что только что увидел.
Я высовываю голову в окно, глядя вслед проехавшей машине. У неё не горели фары.
Она подъезжает к знаку «Стоп», вспыхивают стоп–сигналы – но габариты не горят – и машина медленно поворачивает налево. Так медленно, словно она на охоте.
Я хватаюсь за руль, готовый сорваться в погоню, но пассажирская дверь открывается, и Куинн садится рядом со мной.
Я замираю, вспомнив, что мы должны ехать в зал. Я не могу просто бросить её и уехать. И я не могу преследовать кого–то с ней в машине, подвергая её опасности.
Вместо этого я включаю первую передачу, наблюдая в зеркало, как тот автомобиль исчезает, и отъезжаю от обочины. Я внимательно слежу за обстановкой, пока мы покидаем Уэстон. Она следила за нами досюда?
Может, это пустяки. Но мне придется присматривать за ней так же, как и за тем «Траверсом». На всякий случай.
Мы переезжаем мост, и когда нервы немного успокаиваются, я замечаю, что не слышал от Куинн ни звука с тех пор, как она села в машину. Я кошусь на нее: жилка на шее напряжена, она смотрит в окно. Мне хочется коснуться её: провести тыльной стороной пальца по затылку – но она не смотрит на меня, и я боюсь, что она отпрянет. Я опускаю руку.
По радио играет «Drive», мягкая, чувственная мелодия наполняет салон, а ветер перебирает выбившиеся пряди у её лица.
Я писал ей раньше, чтобы узнать, не хочет ли она потренироваться сегодня, и, к счастью, она согласилась.
– Куинн...
– Я не хочу разговаривать, – спокойно говорит она.
Голос нежный, ровный. Но яснее и быть не могло.
Я снова перевожу взгляд на дорогу, чувствуя себя еще более паршиво. Неужели она чувствует себя дерьмово из–за вчерашнего? Из–за того, что я трогал её? Черт.
Почему я не уехал три дня назад, как должен был? Я всё испортил. Всё. Ей приходится строить догадки, потому что я ничего ей не рассказываю. Кто знает, что у неё в голове?
Трахнул бы я её вчера, будь она кем–то другим? Будь она просто очередной девушкой, встреченной мной, с её любопытными вопросами, заразительной улыбкой и детским восторгом от мелочей?
Нет. В первый раз я бы не стал её просто трахать. В первый раз я бы действовал медленно, смакуя каждую секунду, будто это пища, которую я могу пробовать на вкус, вдыхать и поглощать. Я бы зацеловал каждый сантиметр, едва отрываясь от её тела, чтобы вдохнуть.
В следующий раз мы бы уже трахались. На кухонном столе. На диване. У стены. В машине.
Я прижимаю свой член рукой, бросаю злой взгляд в окно и переключаюсь на четвертую скорость. Будь на её месте кто–то другой, кроме Куинн, я бы, может, и чувствовал вину из–за разницы в возрасте, но не настолько, чтобы остановиться.
Я подъезжаю к спортзалу, паркуюсь через дорогу, и мы выходим, направляясь к входу.
Но как только мы входим, я вижу всех троих её братьев – они идут мимо стойки регистрации с ракетками в руках. Черт побери!
Мэдок звонил мне сегодня, а я просто проигнорировал звонок. Наверное, он хотел позвать меня с ними.
Я просто хотел побыть с ней вдвоем. Я смотрю, как она отмечается и берет полотенце, и собираюсь пойти за ней.
Но тут через вестибюль проходят еще и Ной, Фэрроу, Дилан и Хантер.
Я стискиваю зубы.
Дилан сгребает Куинн в охапку, игриво покачивая из стороны в сторону, прежде чем отпустить.
– Идем на велотренажеры, если хочешь с нами.
Куинн обращается к Фэрроу:
– Я думала, ты не занимаешься кардиотренировками.
– Моя выносливость – это то, о чем можно только мечтать, – дразнит он, проходя мимо нее своей дурацкой, самоуверенной походкой. – Завтрашние трусики уже мокрые.
– От пота, – уверяет меня Фэрроу, делая лишний шаг назад. – Я это имел в виду.
Ага, блять.
Он разворачивается и следует за Дилан в комнату, Ван дер Берг ворчит ему вслед:
– Ты вообще можешь заткнуться, блять?
– Когда мой рот занят.
Ной качает головой, и я представляю ухмылку Фэрроу, когда они оба исчезают за дверью.
Куинн поворачивается ко мне, её грудь вздымается.
– Ну что ж... – Она слабо улыбается. – Спасибо, что подвез.
Она направляется к лестнице, вероятно, на беговую дорожку. Я хочу пойти за ней, но тут появляется Джаред.
Он подходит к ней, вскинув бровь:
– Мы доверяем твоим решениям. – Он усмехается, Мэдок и Джекс стоят позади него. – Но приятно знать, что в деле участвует еще один взрослый.
Он бросает на меня взгляд, думая, что Куинн живет со мной в доме, и ему даже в голову не приходит беспокоиться. Я потираю затылок.
Джекс захватывает сестру в «замок»:
– Ты думала, что повеселишься этим летом, да?
Джаред и Мэдок посмеиваются, пока Куинн пытается вырваться, пока наконец не наносит брату удар в живот. Он рычит, отпуская её, и все снова смеются.
Она смотрит на меня и произносит:
– Они думают, что ты священник. – Она пронзает меня острым взглядом. – А ты священник?
Сердце начинает колотиться. Я знаю, что она намекает на прошлую ночь, и единственное, что удерживает её от того, чтобы сделать меня мишенью для кулаков её братьев – это выбор слов.
Я сохраняю ровный тон:
– Для тебя – да.
– Но
Мой член дергается, братья прислушиваются к каждому слову. Они увидят это по моему лицу. По моему дыханию.
Я держу голос ровным:
– Это не твое дело.
Я здесь взрослый.
Мэдок притягивает её к себе, целуя в макушку:
– Границы, малявка.
Она сверлит меня взглядом, а я слегка улыбаюсь – так, чтобы видела только она.
Она может рассказать им, что между нами было, но и я могу. Про то, как она ласкала себя на моей кровати, как сняла квартиру рядом с Фэрроу Келли и поила алкоголем своих несовершеннолетних племянников.
Она сдергивает полотенце с плеча и топает вверх по лестнице на второй этаж.
– Уходим в девять! – кричу я ей вслед.
Я хочу пойти за ней, но это будет выглядеть подозрительно.
– Спасибо, что помогаешь, – говорит мне Мэдок. – Прости, что меня почти не было рядом. Ты как сам?
Я смотрю вверх, провожая её взглядом.
– Нормально.
Он поднимает ракетку:
– Партию?
– Думаю, я лучше побегаю.
Я направляюсь к лестнице, но он тянет меня назад:
– Да ладно тебе, нам нужен четвертый.
И я закатываю глаза, потому что до сих пор не могу сказать этому парню «нет». Будто боюсь, что он расплачется или типа того.
Следуя за ними на корт, мы с Мэдоком встаем сзади, а Джаред и Джекс – спереди. Мэдок подает, мяч с грохотом ударяется о стену и отскакивает к нам, эхо разносится по всему залу.
– С ней всё в порядке? – спрашивает Мэдок, кряхтя при ударе. – Возвращается вовремя, высыпается?
– У неё куча энергии. – Я бегу за мячом. – Вечно куда–то подрывается.
– Она тебя бесит? – шутливо спрашивает Джекс.
Мы обмениваемся ударами. Джаред ловит мяч, Мэдок снова гасит.
Она определенно меня бесит. Но так, как я не могу им рассказать.
Я прыгаю за мячом:
– Она всё такая же… какой была всегда.
Я не знаю, что сказать. После прошлой ночи и той странной машины, от которой веяло настоящим преследованием, я не могу соображать.
– Да, родители хорошо постарались. – Мэдок жадно хватает воздух. – Она лучшая из нас. Выросла в достатке, но ничего не принимала как должное.
Наши глаза встречаются, прежде чем он делает очередной удар.
– Она никогда не рискнет тем, что у неё есть, ради чего–то призрачного, что кажется лучше, – говорит он мне.
Я замираю, и мяч пролетает над моей головой. Мэдок кривится и идет за ним.
Хорошо там, где нас нет – вот что он имеет в виду.
Куинн знает, как ей повезло. Этот урок не помешал бы и мне много лет назад, когда я искал себе друзей, которых Мэдок никогда бы не одобрил.
– Мы не хотим, чтобы она была одна вечно. – Джекс взмахивает ракеткой. – Мы просто не хотим, чтобы она когда–либо узнала, какими ужасными могут быть люди.
Я дергаю головой вправо–влево, разминая шею. Но ведь люди, которых ты любишь больше всего, могут ранить сильнее всех. Он должен это знать. В любви она будет страдать так же, как и во всём остальном.
– Так какой план на завтра? – спрашиваю я, отбивая мяч и нуждаясь в смене темы.
Мэдок прыгает, промахиваясь: – Парад в десять, – рычит он, – обход точек барбекю, начинаем с Игл–Пойнт в полдень, фейерверк в девять.
– Во сколько мне вставать? – ворчит Джаред.
Я сжимаю ракетку.
– В пять утра, – отвечает Мэдок.
– Черт.
Джекс хохочет.
Я не смеюсь. Опускаю руку, позволяя мячу снова пролететь мимо. – Парни, я не в настроении сегодня. Прости, Мэдок, – говорю я ему. – Мне надо на дорожку или типа того.
Мне нужно уйти отсюда и прочистить мозги. Мне нужна тишина.
– Аминь. – Джекс разворачивается и идет мимо меня, как будто думал о том же самом. – Пойду проплыву пару кругов.
Джаред идет за братом:
– А я домой, на кардио.
Я выхожу следом за ними, Мэдок кричит нам вслед:
– Я думал, вы любите ракетбол!
Я сам удивляюсь своей улыбке. Я люблю их, хотя мне и жаль, что никто из нас не в настроении потакать его затеям. Наконец–то я чувствую себя дома.
– Увидимся завтра! – кричу я ему в ответ. Ни свет ни заря.
Выйдя на дорожку, я засекаю время и начинаю бежать. Держу ровный, медленный темп, круг за кругом пролетают незаметно. Куинн крутит педали на велотренажере и один раз встречается со мной взглядом.
Но больше не смотрит. Каждый раз, когда я прохожу мимо, она погружена в музыку или тренировку, и я оставляю её в покое.
Спортзал постепенно пустеет, и когда я прохожу мимо нее в очередной раз, её уже нет на тренажере. Я нахожу её у тренажеров для ног: она смотрит кулинарное шоу по телевизору во время подхода.
Всё еще учится. Вечно любопытная. Она сидит на тренажере для сгибания ног, но не работает, всё её внимание приковано к шоу по украшению тортов. Глаза широко открыты. Губы слегка приоткрыты. Я сглатываю, не в силах не смотреть на неё. Она прекрасна. Просто смотреть на неё – уже удовольствие. И то, что она говорит... всё это складывается в этот «мир по версии Куинн», в котором мне нравится жить.
Я ни за что, мать твою, не оставлю её жить в одном городе с Хьюго Наварре и Грин–стрит. Она остается. Они уходят.
– Лукас.
Я замедляюсь и поднимаю голову: у края дорожки стоит женщина в черном поло «Астрофизика» и черных шортах. Тяжело дыша, я подхожу к ней и останавливаюсь. Узнавание происходит почти мгновенно.
– Сара?
Рыжеватые волосы, красиво вьющиеся, голубые глаза и веснушки – она все такая же, как и раньше. Бывшая девушка.
Она улыбается, и я напрягаюсь, собираясь обнять её, но не делаю этого. В последний раз, когда мы разговаривали, она сказала, что моя жизнь будет дерьмом, и швырнула в меня молочным коктейлем, который разлетелся по всей машине.
Глядя на её бейдж, я вижу, что она здесь работает.
– Слышал, ты вышла замуж, – говорю я, пытаясь отдышаться.
– Да. – Она говорит мягко. Гораздо добрее, чем в прошлый раз. – Не сложилось.
– Мне жаль.
– Век живи – век учись. – Она осматривает меня с ног до головы. – Рада тебя видеть.
Я игриво склоняю голову:
– Правда?
Она отмахивается:
– Ой, с тех пор много воды утекло. Я подостыла, – подначивает она. – И повзрослела. А ты?
Мы расстались по моей вине. Она мне нравилась, но я не любил её. Я не хотел больше тратить её время. Но теперь...
Я издаю безрадостный смешок:
– Мы никогда не оказываемся там, где планировали быть к определенному возрасту, верно?
Она хмурится:
– Это точно. Нас об этом не предупреждали.
Она была милой. Нам было весело. Я причинил ей боль, но знал, что это было правильное решение. Но теперь... нас обоих помотала жизнь.
– Дети есть? – спрашивает она.
Я качаю головой:
– Нет. А у тебя?
– Нет. – Она облизывает свои губы, слегка подкрашенные оранжевым блеском в тон рыжим волосам. – Женат?
Я снова качаю головой.
– Ты вернулся насовсем? – спрашивает она.
– Сейчас я работаю за границей, – отвечаю я. – Просто приехал домой по семейным делам.
Я перевожу взгляд на Куинн: она переключает канал, её шорты и спортивный топ открывают взору сияющую кожу и каждый изгиб её бедер. Какой–то парень стоит неподалеку, поглядывая украдкой.
– О чем–то задумался? – спрашивает Сара.
Я снова смотрю на неё, расплываясь в улыбке.
– Я никогда не умел расслабляться.
– Я помню.
Да уж, уверен, она помнит.
Она достает планшет и что–то пишет на визитке. Протягивая её мне, говорит:
– Я также помню, как сильно ты любил выпускать пар.
Я беру карточку и вижу на обороте её адрес.
– Я дома каждую ночь после десяти, – говорит она мне. – Ключ под ковриком.
Что–то сжимается у меня в груди, и я вскидываю на неё глаза – этот легкий игривый блеск в её взгляде в точности такой же, каким я его помню.
Она уходит, бросая на меня прощальную улыбку, и у меня внутри всё переворачивается, а во рту становится сухо, как в пустыне.
Она не позвала меня на свидание. Не дала свой номер. Просто: «вот ключ, приходи после десяти». Много ли найдется одиноких мужчин, которые откажутся от предложения хорошего траха без обязательств?
Я иду к фонтанчику и жадно пью воду.
Было бы полезно пойти к ней. Я всё еще на взводе после вчерашнего, мне нужна разрядка. И мы оба старше, немного циничнее и готовы принять час бегства от реальности таким, какой он есть. Ей плевать, люблю я её или нет.
Я бы никогда не смог использовать Куинн для такого бегства.
Я резко выпрямляюсь, сглатывая, и натыкаюсь на кого–то.
– Прошу прощения, – говорю я.
– Не обращай внимания.
Я отстраняюсь и вижу того самого чувака со вчерашнего вечера. Как его звали? Дикон?
Но он не идет к фонтанчику, а просто прислоняется к стене, глядя на меня. Я собираюсь уйти, но прохожу всего два шага, понимая, что он продолжает пялиться.
Он что, следит за мной?
– Что тебе нужно? – спрашиваю я.
– Просто смотрю.
Я поворачиваюсь к нему, расправляя плечи.
– Ты кто такой, черт возьми?
Но он переводит взгляд на Куинн, на мгновение погружаясь в свои мысли, и мне это совсем не нравится. Я делаю шаг, чтобы закрыть ему обзор, но он заговаривает первым:
– Она похожа на одну мою знакомую, – бормочет он. – Которой больше нет.
Я смотрю на Куинн: она откладывает штангу и поправляет хвост.
– Тебе придется «упиться» ею, – говорит он мне.
Я прищуриваюсь, глядя на него.
– Куда бы ты ни поехал, – продолжает он, – кого бы ни встретил и сколько бы времени ни прошло, ты будешь хотеть её, когда она будет с кем–то другим. Когда ей будет тридцать. Когда ты будешь в одной комнате с ней... Ты будешь хотеть её, пока не насытишься ею сполна.
Но мой взгляд снова невольно тянется к Куинн – всего на миг.
Неужели это правда?
Она начинает прыгать через скакалку, её хвост подпрыгивает, и годы впереди начинают выстраиваться в голове. Её карьера идет в гору. Моя работа в Дубае всё больше напоминает тюрьму. Кто–то другой ложится в постель рядом с ней по ночам. Я получаю её приглашение на свадьбу по почте... Стою рядом с ней в комнате и смотрю, как кто–то другой делает её счастливой.
Я не замечаю, когда этот парень уходит, но когда прихожу в себя – его уже нет.
Я оглядываюсь и вижу, как он исчезает за дверью, которая, кажется, не предназначена для клиентов. Кто он, черт возьми, такой?
Глядя на часы, я вижу, что уже почти девять. Мне нужно поговорить с ней, и здесь я этого сделать не смогу. Никто не сядет к нам в машину, когда я повезу её домой. Никто не потащит меня пить. Мне нужно с этим разобраться.
Спустившись вниз, я захожу в раздевалку, беру полотенце, раздеваюсь и иду в душ. К счастью, зал пустеет, и я один. Надеюсь, того психа здесь нет. Он странный, а я не хочу, чтобы меня беспокоили.
Я провожу рукой по голове, смывая пену.
Он странный, но он знает. И если это видно незнакомцу, то Мэдок, Джекс и Джаред не замечают этого только потому, что не хотят замечать. Кто–то из них должен отвезти её домой сегодня. «Упиваться» ею – не выход. Мне нужно вытравить её из себя.
Закончив мыться, я выключаю воду, вытираюсь и оборачиваю полотенце вокруг талии. Выхожу из душа и иду обратно в раздевалку. Но как только я подхожу к своему ряду, я вижу, как Куинн копается в моем шкафчике.
Я бросаюсь к ней.
– Что ты делаешь?
– Забираю машину брата, – огрызается она. – Найдешь другой способ добраться домой.
Я подлетаю и хватаю её за запястья, убирая её руки от своих вещей. Но когда она вскидывает на меня глаза, я вижу румянец на её щеках и то, как напряжена её челюсть. Она в ярости.
Я вдыхаю, пытаясь сдержать всё то дерьмо, что закипает у меня в груди.
– Ты видела меня с Сарой.
Я не пытался заставить её ревновать...
Нахмурившись, она выплевывает:
– Видела тебя с кем? – и выхватывает что–то из моего шкафчика, швыряя в меня визитку. – О, ты про это? Мне плевать.
Визитка Сары падает на пол, я на мгновение закрываю глаза. Может, позлить её еще сильнее и сказать, что я запомнил адрес с одного взгляда? Мне не нужна эта чертова карточка.
Но нет. К своему стыду, я почти в восторге. Она следит за мной так же пристально, как и я за ней, и мы оба в полной заднице.
Она ищет ключи от «Мустанга» Джареда.
– Я больше не хочу о тебе думать.
Я знаю.
– С меня хватит. – Её голос дрожит от слез, которые она не дает себе выплакать. – Я просто хочу быть свободной.
И я действую. Не знаю, головой я соображаю или инстинктами, но я хватаю её и притягиваю к себе. Глядя в её темно–карие глаза и на розовые губы, распухшие от того, что она их кусала, я шепчу:
– Ты – единственная, о ком я думаю.
Я впиваюсь в её губы, целуя малышку Куинн впервые по–настоящему, и не могу остановиться. Кожа такая нежная, что её хочется съесть... О боже. Она стонет, и я обхватываю её талию одной рукой, прижимая к себе, а другой держу её за лицо. Я целую её снова и снова, наклоняя голову и проникая глубже. Черт. Я впиваюсь пальцами в её бедро и прижимаюсь к ней, пробуя ее на вкус.
И она отвечает мне тем же, сжимая мою талию и жадно отвечая на поцелуй.
Я прижимаю её спиной к шкафчикам, открываю глаза и оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы одни. Моё тело пронзают тысячи электрических разрядов, и любые доводы рассудка тонут в этом жаре.
Я говорю ей:
– Я не могу перестать смотреть на тебя и хотеть прикоснуться...
– Я хочу чувствовать свою кожу на твоей, – всхлипывает она.
Вместе мы стягиваем её спортивный топ через голову, и я сжимаю её грудь ладонью, пока она снова прижимается ко мне.
– Она предложила мне перепихнуться, если мне нужно выпустить пар, – тяжело дышу я между поцелуями, прежде чем впиться в её шею.
– Но ты хочешь выпустить пар со мной, – говорит она.
Да. Куинн – единственная причина, по которой мой мозг и тело на взводе. Подходит только она.
Я начинаю стаскивать её шорты.
– Твоя семья здесь.
– Мне плевать.
Я не собираюсь трахать её в мужской раздевалке. Но мне нужна разрядка. Мне нужно её почувствовать.
Она сбрасывает шорты, оставаясь почти голой в своих стрингах, и я подхватываю её, позволяя ей обвить меня ногами. Она стонет снова и снова, осыпая моё лицо поцелуями.
Боже, я больше ни о чем не могу думать. Она такая невероятная на ощупь. Как дом.
– Мне нужно в душ, – шепчет она.
Мне стоит отвести её в душевую кабинку – подальше от глаз и под шум воды. Но её будет трудно удержать, если она будет мокрой. Я знаю, чего я хочу.
– Не сейчас.
Я сажусь на широкую скамью в центре ряда и позволяю ей оседлать меня, а сам срываю с себя полотенце. Опираясь на руку, другой я обхватываю ее за талию, и она начинает тереться об меня. Твердый, как камень, член трется о ее мокрые трусики.
Она наклоняется, двигаясь быстро и яростно, и целует меня.
– С тобой я в безопасности. Покажи мне, что тебе нравится.
Я стону, откидывая голову назад, когда она прикусывает мою шею.
– Мне нравишься ты.
Впервые почти за десять лет я теряю рассудок от желания. И кто–то хочет меня. Приятно снова чувствовать силу в своих руках. Страшно, что её семья меня просто прикончит, но я хочу её больше, чем боюсь их.
В животе разливается жар, и я слегка толкаюсь вверх, вжимаясь членом в тонкую ткань её трусиков.
– О боже. – Она двигает бедрами быстрее, её клитор снова и снова проходится по моему члену. – Не останавливайся.
Она прижимается ко мне лбом и скачет на мне.
– Ты знаешь, что делать, – тяжело дышу я. – Вот так.
Немного отклонившись назад, она делает резкие толчки, её оргазм нарастает, дыхание сбивается. Я не могу оторвать глаз от её груди, подтянутого живота и того, как она двигается на мне.
– Ты можешь просто отодвинуть трусики и войти в меня, – подначивает она.
Черт...
Я рычу, чувствуя приближение оргазма. От одной мысли о том, какая она тугая и горячая, у меня кружится голова.
Я подаюсь вперед, сжимая её бедра обеими руками и проводя кончиком языка по её челюсти. Так, мать твою, горячо. Пожар разливается по телу, приливая от каждой конечности к самому центру.
– О боже, – выкрикивает она. – Я хочу чувствовать тебя внутри. Пожалуйста, Лукас. Это так хорошо.
Я знаю, малышка. Я тоже хочу заполнить тебя до краев. Но не здесь.
Она снова откидывает голову, вскрикивая так громко, и я не останавливаю её, потому что не могу. Я рычу, зажмурившись, вывожу член из–под неё и делаю несколько резких движений рукой, изливаясь прямо ей на живот.
– О, детка. – Я жадно хватаю воздух. – О боже.
Она делает еще несколько движений бедрами, содрогаясь в оргазме, а я просто смотрю на свою сперму на её коже, стекающую на её трусики.
Черт возьми.
Я притягиваю её к себе и впиваюсь в её губы, не чувствуя ни капли чертовой вины.
Мы целуемся какое–то время, пока она наконец не издает тихий звук, отстраняясь, чтобы вдохнуть.
– Спасибо, – говорит она.
Я целую её в губы, в нос, в лоб, провожу большим пальцем по соску.
Я чувствую себя опустошенным, но не пресыщенным. Нам придется это повторить. И не раз.
Она снова прижимается лбом к моему, улыбаясь мне.
– Я хочу съесть замороженный йогурт внизу, прежде чем ты отвезешь меня обратно в Уэстон, – тяжело выдыхает она. – Иначе я расскажу братьям, насколько крутое у меня на самом деле лето.
Я вскидываю бровь. Но тоже улыбаюсь.
Вчерашняя жара все еще согревает тротуар, наполняя предрассветный воздух дурманящим ветерком, который напоминает мне о вчерашней раздевалке. Там было влажно от его душа, а его кожа – особенно шея – была словно огненное одеяло. Я могла попробовать его на вкус.
Я проезжаю по мосту и в темноте направляюсь к Шелбурн–Фоллз, отпустив руль. Я вытягиваю руки, балансируя на велосипеде с рюкзаком за спиной.
Он поцеловал меня.
Я выдыхаю смешок, не в силах сдержать его. Он целовал меня так, будто не мог остановиться.
Его руки были такими сильными, и они оставили синяки на моих бедрах. Я смотрю вниз на левую ногу, вижу фиолетовый след, и осознаю, что совсем не против. Я знала, что он не сделает мне больно, и знала, что он остановится, если я попрошу, но я позволяла ему сжимать меня, держать в объятиях, потому что мне казалось, что он хочет привязать меня к себе, чтобы никогда не расставаться. На несколько минут это чувствовалось именно так.
Мои губы припухли, и за те несколько часов, что прошли с тех пор, как он поцеловал меня на ночь и отвез домой, я думала не столько о том, каким твердым он был, сколько о его поцелуях и о том, как хорош был оргазм.
Он вытерся о мой живот, но я не стала стирать белье. Не уверена, что когда–нибудь постираю. Утром он проснется с чувством вины и позже будет вести себя как придурок, но у меня останутся эти трусики как напоминание о том, что он кончил из–за меня, и неважно, как сильно он будет пытаться все испортить.
Подъезжая к центру города, я оглядываюсь через плечо. За моей спиной тихая и туманная улица. Светятся фонари на крыльце, деревья качаются на ветру, вдоль обочин стоят машины, пустые и темные. Я не вижу облаков над головой, но чувствую их запах. День обещал быть ясным, так что, надеюсь, так и будет.
Проносясь по Хай–стрит, я собираюсь свернуть налево, чтобы объехать здание и зайти сзади, но у моей входной двери кто–то ждет. Я узнаю миссис Джеймисон.
– Доброе утро! – кричу я.
Она машет рукой, и явно рада меня видеть.
Я замедляюсь и спрыгиваю с велосипеда, качу его по тротуару и достаю ключи.
– Спасибо, что пришли так рано, – говорит она.
– О, без проблем, – я отпираю магазин. – Дел полно, я бы все равно уже встала.
Оставив табличку «Закрыто» повернутой наружу, я придерживаю дверь открытой, чтобы она могла вынести свой заказ.
Шелби Джеймисон замужем за человеком, с которым когда–то встречалась Тэйт, жена моего брата. Для Джареда это всегда болезненная тема, хотя Бен отличный парень и оставляет моему персоналу хорошие чаевые. Ему потребовалось много времени, чтобы найти свою половинку, но теперь у них четверо детей, и они прекрасные клиенты. Мне нравится любой, кто заставляет Джареда нервничать.
Я паркую велосипед в стороне и впускаю её внутрь.
– У тебя есть расписание маршрута? – спрашивает она.
– Прямо здесь, – я хлопаю по прилавку, к которому приклеено расписание празднеств. – Игл–Пойнт, дом мэра, Хай–стрит, лагерь «Блэкхок» и Фоллзтаун.
Я выучила этот «Барбекю–марафон» наизусть, потому что поставляю еду на две остановки. Открыв холодильник на кухне, я захожу внутрь и достаю с полки один из её заказов.
– Твой брат будет развозить выпивших на автобусе? – кричит она.
– Конечно, – я выношу капкейки и поднос с мясными деликатесами и маленькими десертами. – Нужно же проследить, чтобы веселье продолжалось.
– Чудесно, – воркует она, заходя на кухню. – Мы уложим детей спать после уличного праздника и как раз успеем на «Ночной лагерь для взрослых».
Я посмеиваюсь: мне нравится, как мои братья планируют всё так, чтобы взрослые могли вести себя как вечные подростки. Например, Джекс составляет график детских смен в летнем лагере так, чтобы Четвертое июля выпадало между ними. В домиках нет детей, и вместо них развлекаться приходят взрослые.
– Ну, я к тому времени уже буду в постели, – отзываюсь я.
– Тебе уже двадцать один.
Я выношу оставшиеся два заказа из холодильника и ставлю их на стол.
– И я не могу быть пьяной, когда буду готовить вам всем кофе утром, – отвечаю я ей.
– Это верно.
Я приподнимаю крышку подноса с угощениями.
– Куинн, вау! – Она откидывает крышку сильнее, а затем открывает коробку с капкейками. Её глаза загораются; праздничные десерты благоухают фруктовыми ароматами.
– Подождите, это еще не всё, – щебечу я, убегая обратно в холодильную камеру. – Вы взяли помощника?
– О, Куинн, – продолжает она восторгаться. – Это выглядит потрясающе. Слишком красиво, чтобы это есть!
Мое сердце учащает ритм. Обожаю слышать такой тон в голосе клиента.
Я выношу еще одну маленькую коробочку всего с четырьмя капкейками.
– К Бриджит сегодня придет та подруга, у которой аллергия на клубнику?
– Да, но не волнуйся, – она не может оторвать глаз от фруктовых шашлычков. – Я купила другие закуски.
Поставив перед ней маленькую коробку, я приоткрываю крышку и показываю четыре капкейка, идентичных тем, что я уже дала ей. Но эти – для подруги её дочери.
– Без клубники.
Она сияет, рассматривая угощения.
– Как ты узнала?
– Вы говорили, что у неё будет ночевка, так что я догадалась, что придет её лучшая подружка.
– Спасибо, – она выглядит так, будто почти готова расплакаться. – Это сделает их вечер.
Пока я пробиваю чек, её сын подъезжает к обочине, и мы начинаем закреплять коробки на заднем сиденье.
– Спасибо! – кричит она, когда они отъезжают.
Я машу рукой:
– Веселитесь, увидимся позже!
Приезжает Хейли, и мы переносим подносы и коробки с лакомствами в её машину, припаркованную в переулке. С первыми лучами солнца на мой телефон начинают сыпаться уведомления: семьи готовятся к празднику и отмечают меня на фотографиях своих украшенных террас и тортов, печенья и других вкусностей, которые они у меня купили. Хейли берет последние рисовые хлопья и красные, белые и синие макаруны, а я улыбаюсь, просматривая все эти красивые посты в соцсетях.
Слово «стресс» даже близко не описывает всю подготовку, которая потребовалась, чтобы приготовить эти блюда и сладости, а также скоординировать выдачу и доставку в узкое временное окно. И мне придется заниматься этим в каждый крупный праздник, если повезет.
Перспектива расширения в Карнавальной Башне заставляет меня дышать свободнее. Больше холодильных камер, больше кухня, огромный тестомес, больше рабочих поверхностей… И выход на крышу! Сотрудники смогут выходить туда на перерыв подышать свежим воздухом… Я могла бы разбить там сад с травами.
– Готово! – кричит Хейли с улицы.
Она заводит свою «RAV4», а я бегу через кухню, чтобы закрыть переднюю дверь. В этот момент с тротуара кто–то заходит внутрь.
– Здравствуйте, – улыбаюсь я, забирая кассу из регистратора. – Простите, мы закрыты для посещения из–за…
Мое последнее слово затихает, когда я вижу его, стоящего в темном дверном проеме, окутанного тенью. Он стоит неподвижно.
Совершенно неподвижно.
Я слышу пульс в ушах, разглядывая его знакомую фигуру: очертания короткой скульптурной стрижки и идеально сидящий костюм. Как будто для него сегодня не национальный праздник.
Это тот же костюм, в котором он был, когда оставил здесь телефон?
Это с ним я говорила по телефону, когда была внутри Башни?
Его фигура напоминает мне Лукаса – та же широкая, напряженная стойка, словно броня.
Дыхание становится неглубоким, я делаю шаг назад, но замираю. Я хочу знать, кто он.
Обойдя прилавок, я дюйм за дюймом приближаюсь к нему.
Он отступает на фут, и я останавливаюсь.
Электрический ток пробегает по моим рукам, шее и доходит до макушки. Он просто хотел заскочить под видом клиента и незаметно понаблюдать за мной?
Или…
Ему страшно? Судя по тому, что я поняла из «карты убийств», эти братья долгое время жили в тени.
Я бросаюсь к нему, он резко сворачивает вправо и исчезает. Я бегу к двери, но слышу крик Хейли:
– Куинн! Помоги! Капкейки!
Я хватаюсь за дверную раму, удерживая равновесие, и колеблюсь. Смотрю на тротуар – его нигде не видно.
– Куинн!
Я глухо рычу себе под нос. Черт возьми.
Это было глупо с моей стороны, но если бы он хотел причинить мне боль, думаю, он бы уже это сделал.
Схватив дверь, я с грохотом закрываю её и запираю, прежде чем бежать обратно через кухню.
Пора втягивать Хоука. У меня появился сталкер, возможно, даже два, если считать черный «Додж», и я не хочу погибнуть из–за собственного упрямства.
Но я не позволю ему взять всё под контроль. Я напомню ему, что я старше.
Как будто это поможет.
Подбежав к Хейли, я подхватываю верхнюю коробку в стопке как раз перед тем, как она готова опрокинуться, и помогаю ей затянуть ремни, удерживающие груз.
Забрав контейнер, я закрепляю всё остальное, сажусь на пассажирское сиденье и кладу коробку на колени. Мы мчимся к парку.
Проведя быструю мысленную проверку, я вспоминаю все замки, которые закрыла. В Башню он попасть не сможет.
Но всё же… В течение следующих пары часов я беру Хейли или Ноэль с собой, когда мы возвращаемся – просто на всякий случай, – пока мы делаем несколько рейдов, перевозя еду в наш киоск в парке. Другие торговцы тоже обустраиваются, подъезжают фудтраки.
Я с тоской смотрю на них. Фудтрак… Отлично подошел бы для выездных мероприятий, как сегодня, или как мобильная вторая точка. Он мог бы стоять у университета. Или у шоссе, по дороге к летнему лагерю и пешеходным тропам.
Я качаю головой. Мне не хватит и всей жизни, чтобы воплотить все эти мечты. «
Я должна напоминать себе, что не обязана спешить. Мне вообще не следовало этого делать.
В памяти снова всплывает прошлая ночь, и у меня перехватывает дыхание.
Мне это понравилось.
Я была в восторге.
Но всё ощущается не так, как я думала. Точнее, я сама чувствую себя не так, как ожидала. Не было смысла так спешить стать той, кого он захочет, чтобы в итоге превратиться в человека, которого я сама не люблю. Я пропустила все важные этапы взросления, чтобы оказаться здесь, и теперь, когда у меня есть собственное место, я хочу большего.
Для себя.
Только для себя.
Я запираю магазин в последний раз, Хейли уезжает на своей машине, а я вывожу велосипед из переулка на улицу. Почти десять утра, солнце уже припекает. Я достаю кепку Лукаса и натягиваю её, пробираясь на велосипеде сквозь плотную толпу, выстроившуюся по обе стороны Хай–стрит.
Он может быть здесь. Где–то.
Дикон.
Парад только начинается, оркестр наполняет воздух праздничными нотами, все вокруг пестрит красками. Взрываются петарды, подростки прыгают и смеются.
Приподнявшись на цыпочки, я замечаю Мэдока и Фэллон – они сидят на заднем сиденье классического кабриолета. Мой брат сияет, машет рукой и радостно кричит друзьям в толпе. Фэллон, напротив, всегда выглядит так, будто мучается на уроке высшей математики. Я посмеиваюсь про себя. Она молодец, стойко переносит публичность, связанную с тем, что её муж – мэр. Впрочем, она нашла секрет выживания: сосредоточиться на детях. Она улыбается и машет всем малышам, доставая мячики из коробки на заднем сиденье и бросая их детям.
Я вижу еще одну светловолосую голову, и мое сердце замирает, пока я не понимаю, что это всего лишь Хантер. Рядом с ним Кейд. Они проходят мимо, выгуливая свою собаку Танка и разбрасывая футболки в толпу, чтобы пропиарить свое братство. В это время ЭйДжей едет верхом на Дилан, пока они с Аро изображают солдат–повстанцев, в шутку сражающихся с Хоуком – британским солдатом в красном мундире. Они похожи на троицу из «Трех балбесов», подначивающих друг друга и пинающих друг друга под зад.
Я не нахожу Лукаса в толпе.
ЭйДжей бросает конфеты зрителям, Джеймс делает то же самое со своего квадроцикла. А ему разве можно ездить на нем по улице?
Я нахожу Джекса и Джульетту, которые стоят на обочине с одним из братьев Аро, которого они взяли на воспитание.
– Разве это не нарушение техники безопасности? – спрашиваю я, указывая на своего десятилетнего племянника на четырехколеснике.
Джекс стоит позади жены, обнимая её.
– Наверняка.
Я вздыхаю, глядя на все эти телефоны, снимающие происходящее.
– Мэдок изо всех сил старается, чтобы его «отменили».
Только подождите, пока кто–нибудь в интернете не возмутится этим.
– И всё же, его все просто обожают, – говорит Джекс с оттенком гордости. – Что думаешь, дорогая?
Джульетта откидывается на Джекса, подставляя шею под его поцелуи.
– Я думаю, что скоро у нас в кармане будет сенатор.
Джекс смеется, а я снова перевожу взгляд на Мэдока и вижу, как он, словно баскетбольный мяч, забрасывает один из шаров Фэллон в пустую коляску; родители смеются и хлопают, держа малыша на руках.
– Если вы его не обуздаете, – бормочу я, – у вас в кармане будет президент.
Они посмеиваются.
Я – нет.
Они перестают улыбаться, понимая, что я не шучу.
Лицо Джекса вытягивается, а у Джульетты тревожно расширяются глаза.
– Джаред его убьет, – говорит Джекс.
– Фэллон убьет его первой, – отвечает она.
Я продолжаю свой путь, забавляясь. Мы все могли бы пытаться удержать Мэдока, но несчастный Мэдок – это как морское чудовище. Ты не уверен, существует ли оно, но не хочешь выяснять это на самом деле.
Я пробираюсь сквозь толпу, перехожу улицу и сажусь на велосипед. Налегая на педали, я добираюсь до парка Игл–Пойнт; воздух наполнен запахом свежескошенной травы и древесного угля для барбекю. Петарды и ракетницы хлопают и свистят, когда я проезжаю мимо домов, а музыка парада следует за мной, лишь слегка затихая за деревьями в парке.
Я еду по инерции, соскакиваю с велосипеда и, стоя на одной педали, качусь до своего киоска. Коди уже пришла и помогает расставлять угощения, а Хейли пополняет запас салфеток.
– Сегодня я точно сожгу кучу калорий, – шучу я, останавливая велосипед и паркуя его за палаткой.
Люди начинают подтягиваться, пока остальные всё еще заняты установкой сеток и лужаек для игр с детьми.
Я подхожу к Коди.
– Спасибо, что пришла.
Она смотрит на меня сквозь пряди волос, упавшие на глаза, и я быстро оглядываю её одежду. На ней шорты, но сверху висит всё та же поношенная темно–синяя футболка.
– Парад скоро закончится, – говорю я им обеим. – Нас завалят заказами.
– Я только за, – откликается Хейли. – Чем больше чаевых, тем круче будет мой вечер.
Коди ничего не добавляет. Что она делает сегодня вечером? Фэрроу говорит, что Уэстон может появиться, но я их пока не видела.
Я касаюсь руки Коди.
– Присядь.
Я указываю на стул, и она колеблется. Но садится.
Достав расческу из рюкзака, я осторожно беру её длинные волосы и начинаю распутывать кончики, сначала слегка, на случай если она занервничает.
Но Коди не сопротивляется, и вскоре я уже провожу расческой по всей голове. Я расслабляюсь, видя, как её голова немного откидывается назад, а глаза закрываются.
Сделав пробор посередине, я заплетаю две французские косы, закрепив их резинками со своего запястья. Затем я тяну за её синюю футболку:
– Можно?
Она напрягается, но через мгновение кивает. Я осторожно стягиваю её через голову, оставляя Коди в белой майке, которая теперь скорее сизо–серая, чем белая.
Сняв синюю кепку Лукаса, я надеваю её на неё и касаюсь её губ красной помадой Аро.
– Вот так, – я улыбаюсь. – Красный, белый и синий.
Я включаю камеру на телефоне и пытаюсь показать ей результат, но она отворачивается.
Она злится? Она сглатывает, но затем снова смотрит вверх и кивает с едва заметной улыбкой. Но в камеру не смотрит.
Я убираю телефон, и она встает к первому покупателю.
– Коди, мило, – Мэйс одобрительно кивает, воруя маффин и откусывая кусок.
Коди отворачивается, но я вижу маленькую улыбку, которую она пытается скрыть.
Через час парк уже битком, и я вижу Дилан и Аро, гоняющихся за ЭйДжей, Джеймсом и братом Аро, Мэтти. Ной слоняется вокруг киоска, уплетая два чизкейка, четыре печенья, два рисовых батончика и целый пакет красных, белых и синих шоколадных крендельков. Он протягивает Коди деньги. Он смотрит на нее, я смотрю на нее, она не смотрит на него, я смотрю на него, он смотрит на меня, отводит взгляд, и я сжимаю губы, чтобы сдержать улыбку. Ему нравятся тихие, да?
– Что, черт возьми, случилось с твоей ногой?
Я слышу голос Джареда и делаю глубокий вдох, прежде чем повернуться к нему. Лукас стоит прямо за ним и разговаривает с Мэдоком и Джексом, но все внимание приковано ко мне. Лукас слегка приоткрывает рот, сжимая в руке стакан с замороженным напитком. И вдруг синяки, которые раньше лишь слегка покалывали, начинают гореть. Все смотрят на следы, оставленные его пальцами прошлой ночью.
– О, эм… – я качаю головой, пытаясь придумать ложь.
Черт, даже Ной уставился на меня.
Лукас делает шаг вперед, собираясь что–то сказать Джареду, но я прихожу в себя.
– Я переспала с парнем в спортзале вчера вечером, – шучу я. – Мы терлись друг об друга прямо в раздевалке.
Дилан, которая, как я не заметила, была совсем рядом, прыскает со смеху, а Мэдок закатывает глаза.
Джаред ворчит:
– Мне не смешно.
Ха. Они думают, я лгу. Я почти оскорблена тем, что они считают меня неспособной на такое.
Я пополняю запас бумажных пакетов, передразнивая:
– Ну, вы закончили? Я работаю.
Они отходят, Джекс и Мэдок прихватывают по бесплатному угощению, и я рискую взглянуть на Лукаса. Он едва дышит.
Если мгновение назад он нервничал, то теперь его взгляд задерживается на моих ногах, будто он заново проживает каждую секунду прошлой ночи, как и я.
Он подойдет ко мне. Он не сможет себя сдержать.
Он возьмет меня за задницу и притянет к себе. На глазах у всех.
Ной бы так и сделал. Фэрроу бы сделал. Мои братья так делают со своими женами. Хантер и Хоук с Дилан и Аро.
Но, выглядя так, будто у него в груди заперто два мешка воздуха, он разворачивается и идет за моими братьями.
Я прикрываю глаза, вздыхая.
Развернувшись, я собираюсь швырнуть оставшиеся пакеты обратно в коробку, но вижу, что Ной пристально смотрит на меня, стоя между моим киоском и соседним торговцем. Его брови взлетели чуть ли не до линии роста волос – он, без сомнения, видел, как мы пожирали друг друга глазами. Он ухмыляется, и я уверена: теперь он точно знает, откуда у меня синяки.
Когда я снова смотрю на Лукаса, он уходит. Подойдя к Мэдоку, он допивает свой напиток, сбрасывает обувь и присоединяется к нему на волейбольной площадке.
– Куинн? – зовет Ной.
– Что?
Он прислоняется к одной из стоек тента.
– Я понял это еще тогда, когда он ввалился на твою вечеринку на днях. Он был сам не свой.
Взяв щипцы, я раскладываю оставшиеся ватрушки и накрываю их крышкой.
Ной запрыгивает задницей на стопку холодильников, прихлебывая пиво из пластикового стакана.
– Он ревновал.
– Ничего не было, – шепчу я, проверяя, обслуживают ли Коди и Хейли клиентов с другой стороны. – И слезь оттуда.
Я в шутку шлепаю его по щеке, отчитывая.
Но он не слезает, наклоняясь, чтобы поймать мой взгляд.
– Джаред его убьет.
Посмотрев в сторону площадки, я вижу, как Лукас срывает с себя футболку; он уже блестит от пота, мышцы рук и груди перекатываются, когда он наносит удары по мячу. Его влажные волосы местами торчат, местами развеваются на ветру, и он снова выглядит на двадцать лет. Вчера ночью мои ноги обвивали это тело.
– Боже, мне плевать, – выдыхаю я со смехом.
Я бы предпочла не признавать, что хоть в чем–то похожа на своих братьев, но теперь я понимаю. Когда дело доходит до желания обладать кем–то, я не могу остановиться.
– Хорошо, – говорит Ной. – Потому что, судя по тому, как он на тебя смотрит, он готов похитить тебя и увезти обратно в Дубай, где вам никто не помешает.
Я встречаюсь взглядом со своим новым другом, чувствуя, как краснеют щеки, а сердце учащает ритм. Лукас действительно на меня смотрит?
Ной выдыхает с тоской во взгляде.
– Я скучаю по этому чувству.
– По какому чувству?
Он подбирает слова.
– Ты не можешь соображать, – говорит он. – Не слышишь голос разума. Не можешь принять ответственное решение, которое, как ты знаешь, должен принять, потому что не хочешь переставать чувствовать её. Просто не можешь.
– И сколько раз ты это чувствовал?
Он на мгновение задумывается, затем пожав плечами:
– Недостаточно.
– И что мне делать дальше?
Ной соскальзывает с холодильников, идет к соседнему торговцу и заговаривает с Брионн Шервуд, которая продает юбки с запахом, гавайские рубашки и платья. Принеся мне сарафан в красно–белую клетку на тонких бретельках, он протягивает его мне.
Я хмурюсь. Узор точно такой же, как на пледе для пикника из моего детства.
– Доверься мне, – говорит он.
Я приподнимаю бровь. Снимаю платье с вешалки и иду за киоск, чтобы убрать его в рюкзак. Надену его на вечеринку к Мэдоку.
Но у Ноя другие планы.
– Надень его сейчас! – кричит он мне вслед.
Я замираю в нерешительности. Не хочу постоянно поправлять его, или чтобы ветер задирал юбку.
Я выглядываю наружу и вижу, как Лукас смеется, обнимая Мэдока за плечо; мой взгляд прикован к линии мышц, уходящей под его шорты. Мамы, сестры, жены, студентки – все крутятся вокруг площадки, наблюдая за парнями. Лукас – единственный одинокий мужчина в игре.
Я ухожу за киоск, натягиваю платье, снимая шорты и футболку. Распускаю волосы и достаю помаду, которой красила Коди. Слегка подкрашиваю губы, уже наслаждаясь прохладным ветерком, ласкающим бедра.
Выйдя из–за киоска, я замечаю, что Ной исчез. Но я почти сразу чувствую на себе взгляд Лукаса.
Я не смотрю в его сторону, просто наслаждаясь бабочками в животе.
«Доверься мне», – сказал Ной.
В чем именно – я не уверена. Но день еще только начинается. Уверена, я это выясню.
***
– Отличная работа, малышка.
Мэдок притягивает меня и целует в макушку, пока я пытаюсь протереть витрины. Уже пятый час, многие всё еще веселятся в парке, но скоро пора встречать тех, кто переместится на следующее празднование к нему домой. Затем они отправятся на Хай–стрит, после – в лагерь «Блэкхок» и Фоллзтаун. Он держит в руках последний «Патриотический парфе» – слои черники, жирных сливок и клубники наполовину съедены.
– Это было потрясающе, – задумчиво произносит он.
Он еще не пьян, но уже наваливается на меня всем весом, а это значит, что он очень расслаблен. Лучше отправить его домой, чтобы Фэллон напоила его кофе, прежде чем он столкнется с остатком ночи.
Я целую его в щеку.
– Скоро принесу еще в дом.
Я приберегла специальную партию для семьи.
Я сбрасываю его тяжелую руку и заканчиваю складывать пустые подносы.
– Было бы неплохо надеть под это платье шорты, – окликает меня проходящий мимо Джекс. – Его прилично раздувает ветром.
Мэдок доедает остатки парфе ложкой:
– Вот именно поэтому я не ношу свои платья в ветреные дни, Куинн.
Я смеюсь.
Подходит Джаред с Тэйт и детьми – вся моя семья собирается уходить.
– Помочь тебе, прежде чем мы уйдем? – спрашивает он.
Но Джекс перебивает его:
– Я думал, ты едешь в Фоллзтаун, чтобы начать там, а я мог пойти на вечеринку к Мэдоку с женой.
Джаред бросает на него взгляд, а я окунаю руки в таз с водой, ополаскиваю их и вытираю.
– Я справлюсь, – отвечаю я, кивая на Коди. – У нас тут всё схвачено. Скоро приду. Но спасибо.
– Я помогу, – внезапно говорит Лукас.
Я смотрю на него: его шея и грудь блестят, он вытирает лицо футболкой.
Мы могли бы наконец остаться одни.
Но как раз в тот момент, когда я собираюсь совершенно непринужденно пожать плечами и сказать «конечно», наконец–то заявляется Фэрроу.
– Мы сами справимся, – самоуверенно заявляет он.
Он бросает взгляд на Лукаса, за ним идет Ной – оба подходят к киоску.
Лукас хмурится, и меня накрывает разочарование. Мэдок хлопает его по спине:
– Ты мне всё равно нужен в доме.
Я забираю подносы и ухожу, слыша, как Мэдок предупреждает Фэрроу за моей спиной:
– Не трогай мою сестру, или я… аннексирую Уэстон.
– Попробуй.
Моя семья уходит, а Коди вместе с Ноем начинают носить вещи в его грузовик.
Лукас натягивает футболку, уходя с Мэдоком и остальными, и как только он оглядывается на меня, я отворачиваюсь. К тому времени, как я доберусь до дома Мэдока, он будет вне себя от злости. Потеряет и разум, и контроль.
Ной останавливается рядом со мной.
– Знаешь, почему я это сделал?
– Да, – внутри я буквально визжу от восторга. – Спасибо.
Мы загружаем грузовик остатками еды, разбираем столы и палатку. Отвезя всё в магазин, Коди, Фэрроу и Ной помогают мне разгрузиться. Я отдаю часть сладостей Фэрроу, чтобы он отвез их к Мэдоку; мне не терпится поехать туда, но я заставляю себя задержаться в «Глазури» еще немного.
Коди остается со мной; в «Ривертауне» по соседству уже выставляют стойку на тротуаре для напитков, а полиция перекрыла улицу с обоих концов. Сейчас устанавливают колонки.
– Мэйс где–то там снаружи, – говорит Коди. – Я останусь здесь с ней.
– Ты уверена? – спрашиваю я.
Она кивает в своей манере и застегивает мешок с бельем, который заберут утром.
Мы выходим из магазина, запираем его, и я запрыгиваю на велосипед, провожая взглядом её фигуру, растворяющуюся в толпе на Хай–стрит. Бросив телефон в корзину к рюкзаку, я кручу педали в сторону дома Мэдока, вдыхая тяжелый воздух, чуть охлажденный легким бризом. Ветер играет моими волосами и платьем, легкий слой пота покрывает руки, спину и шею, пока я еду по своему району.
Я закрываю глаза. Буквально на мгновение.
Потом на два.
Уинслет МакКрири ездила по этой дороге. Я не знаю наверняка, но пусть это будет правдой. Она жила здесь, и скоро солнце сядет, польется выпивка, и монстры снова выйдут поиграть. Кем бы я была в её времена? Тихой девочкой, которая ни во что не вмешивалась и ничего не знала, пока не стало слишком поздно? Была бы я её подругой?
Или я была бы той, за кем она пришла бы мстить, потому что я всегда была ведомой, а не лидером?
Как бы то ни было, сейчас она наблюдает за мной. Возможно.
Я открываю глаза; низкий рокот двигателя далеко позади едва слышен из–за ветра. Но он есть.
Сердце стучит в ушах, я проезжаю мимо дворов, освещенных фонарями, и еду к следующему дому. Потом к следующему.
Никаких других огней. Фар сзади не видно, но рычание мотора становится громче.
Ближе.
Раздается звук далекого грома, более глубокий, чем гул двигателя где–то позади меня. Я провожу рукой по волосам.
Каждый дюйм моей кожи гудит, волосы на затылке встают дыбом. Это то самое чувство, которое испытываешь в детстве, когда за тобой гонятся и вот–вот поймают. Страшно, но в то же время упоительно. Так же я чувствую себя наедине с Лукасом.
Ближе…
Ближе…
Сворачивая на подъездную дорожку Мэдока, я вижу детей, бегающих с бенгальскими огнями на лужайке справа, и останавливаюсь, прислушиваясь к тому, как звук двигателя становится всё громче и громче… Я крепче сжимаю руль.
Затем звук начинает затихать. Будто машина проехала мимо и удаляется.
Я смотрю назад: пустая дорога за пределами владений выглядит одинокой и тихой. Я моргаю; смесь адреналина с чем–то похожим на разочарование захлестывает меня. Неужели я хотела, чтобы она ехала за мной? Как и в случае с Диконом, я не знаю, чувствую ли я еще страх в чистом виде. В конце концов, у этого водителя было полно возможностей сбить меня или вытеснить с дороги, но он этого не сделал. Может, это он. А может, и нет. Но я становлюсь храбрее, я жажду ответов.
Налегая на педали, я доезжаю до входной двери и паркую велосипед, доставая из рюкзака дневник и телефон. Подъездная дорожка забита машинами, праздничный автобус как раз отъезжает, чтобы забрать очередную партию жителей Шелбурн–Фоллз, которые не хотят сегодня садиться за руль.
Я иду в обход дома, надеясь избегать братьев как можно дольше. Из колонок гремит музыка, вовсю идут игры на лужайке, и у Мэдока работают два бара, которые я вижу на территории. Наверняка есть еще один в доме и еще один у бассейна. Люди танцуют, из открытых дверей подвала доносятся звуки бильярда, и я чувствую запах сигарного дыма. Мэдок любит раскуривать сигару, когда он по–настоящему расслаблен.
Остановившись, я на мгновение оглядываю сцену, чувствуя привычный прилив любви к этому городу, где каждое место кажется родным.
Повсюду – дом.
Все знают всех, и всё вокруг пропитано счастьем. Я хмурюсь, чувствуя, как небо давит на плечи.
Подходя к бассейну, я замечаю Хоука и остальных – они стоят по пояс в воде, наслаждаясь напитками под бдительным взором родителей. Дилан видит меня первой, Хоук прослеживает её взгляд. Пару лет назад я слышала, что он устроил здесь вечеринку с мыльной пеной повсюду. Я её пропустила. Почти всё то лето я провела в колледже, набирая дополнительные часы по предметам. Это не их вина, что я пропустила веселье. Я сама это с собой сделала.
– Ты уже пустишь меня в мою Башню? – подначивает Хоук.
– В
Хотя вполне вероятно, что я бы никогда не узнала о её существовании без него, и он никогда бы не получил к ней доступ, если бы она не принадлежала мне.
Я протягиваю ему дневник.
– Он лежал на кухонном столе в Карнавальной Башне.
Он прищуривается, ставит свой напиток и берет дневник. Быстро открывает его, перелистывает страницы, пролистывает остальные веером.
Он смотрит на меня с удивлением:
– Я этого никогда не видел.
– Уинслет МакКрири не погибла в реке, – говорю я ему, переводя взгляд на Хантера, затем на Дилан. – И я не думаю, что братья Доран были теми, кто её туда отправил.
Кейд выхватывает дневник, но Аро перехватывает его; Дилан склоняется рядом, и они вместе просматривают записи.
– Я думаю, она выбралась из машины, – продолжаю я, – позволила всем поверить в свою смерть, пряталась у всех под носом где–то в Шелбурн–Фоллз и вынашивала план мести Пиратам, которые пытались её убить.
Все замирают и смотрят на меня, разинув рты.
– Пиратам? – повторяет Хоук.
Я киваю.
– Прочитайте и скажите, что думаете. Это… трудно понять.
Я поднимаюсь, не желая сейчас подвергаться допросу с пристрастием. Пусть сами посмотрят и потом поделятся мыслями.
Я начинаю уходить, но останавливаюсь.
– Держитесь сегодня вместе, – говорю я им.
– Почему? – спрашивает Кейд.
– Что–то кажется странным.
Может, я накручиваю себя, но хаос всегда дает возможности. И чем больше будет выпито, тем больше будет совершено глупых поступков.
Я оставляю их, стараясь не высматривать Лукаса. Я знаю, что он здесь, но он будет осторожен, пока рядом мои братья. А я не хочу быть осторожной.
К тому же, я голодна. Просто умираю от голода. Направившись в подвал, я проскальзываю в дверь к холодильнику, чтобы взять ингредиенты для пиццы. В четыре утра, перед отъездом из Уэстона, я перехватила немного овсянки, и с тех пор съела только три ложки парфе.
Вынеся сыр, соус и заранее подготовленное тесто на противне во внутренний дворик, я разогреваю печь для пиццы, чувствуя его присутствие рядом. И чем сильнее я стараюсь не смотреть в его сторону, тем острее осознаю, что мне приходится буквально заставлять себя не искать его глазами.
Каждую секунду:
Каждое мгновение:
Но я оборачиваюсь, и он стоит там. Смотрит на меня.
Обойдя небольшой кухонный островок, он теснит меня в угол, скрытый от чужих глаз; от него исходит аромат душа и свежей одежды.
Его рука касается моего бедра – там, где сегодня утром братья заметили синяк.
– Я не хотел причинить тебе боль вчера, – шепчет он.
Его грудь прижимается к моей, я едва могу дышать. Я приоткрываю рот, теряясь в очертаниях его губ. И вспоминаю, каким требовательным бывает его рот, когда он завладевает моим.
– Что ты хочешь, чтобы я сказала? – спрашиваю я, подливая масла в огонь. – Что всё в порядке?
Я не чувствую боли от синяков. Я бы не отказалась от новых.
Он нависает надо мной, его лицо совсем близко, всё мое тело покалывает, когда его пальцы скользят вверх по ноге, лаская поврежденную кожу.
– Тебе нравится мое платье? – дразню я.
Его рука скользит выше, прижимаясь к моему животу, проходя совсем рядом с грудью, а затем обхватывает талию, приподнимая подол. Мое белье стало бы видно любому, кто прошел бы мимо.
Я подначиваю его:
– Тебе нравится мое платье?
Я знаю, что нравится, и хочу услышать это от него. Хочу знать, что он весь день думал о том, как доступно мое тело, и бесился от того, что не может к нему прикоснуться.
Но в то же время мне нравится, что он как будто даже не замечает вопроса, полностью поглощенный желанием.
Его дыхание обжигает мой рот, он облизывает губы, глядя на меня так, будто я – наркотик, а у него уже началась ломка.
Он тянет за ткань, сжимая её в кулаках всё крепче и крепче, пока я не слышу тихий треск рвущейся нити.
Да.
– Лукас! – кто–то кричит.
Фэрроу?
Я моргаю, чувствуя, как твердость его паха давит между моих ног.
– К тебе пришли! – кричит Фэрроу откуда–то издалека.
Я тяжело дышу, и на мгновение он замирает. Он не может меня оставить. Не может остановиться. Сейчас он поднимет меня и сорвет одежду…
Но он отстраняется.
И я стискиваю зубы от ярости.
– Иду! – откликается он.
Удерживая мой взгляд, он отпускает меня, и мое тело невольно подается вперед, будто за ним тянет невидимая сила.
Будь он проклят.
Хоук никогда не бросает Аро. Для него нет ничего важнее её.
И понадобилось бы землетрясение, чтобы оторвать Хантера от Дилан.
Я заслуживаю большего, чем это.
Я стою на месте – секунду, вторую.
Землетрясение.
А что, если есть одна вещь, которая для него важнее меня? Только одна? Та самая вещь, из–за которой он уехал восемь лет назад. Всё еще не решенная.
Сделав шаг, затем еще один, я следую за ним, выглядывая из–за угла и видя, как он поднимается на небольшой холм к передней части дома. Скрывшись за высокими живыми изгородями между подвалом и холмом, я приседаю и ползу за ними.
Медленно переставляя руки и колени по черной мульче, я слышу голос Уинслет, будто те воспоминания из дневника стали моими.
Я вонзаю пальцы в землю, поднимая глаза, чтобы мельком увидеть его и Фэрроу сквозь заросли чертополоха.
Фэрроу поворачивается к нему, стоит близко, будто хочет сказать что–то очень личное, но его поза выдает осторожность. В нем нет уверенности.
С каких это пор у него и Лукаса общие секреты?
Фэрроу тяжело дышит, глядя на Лукаса; тишина затягивается.
И тут я слышу, как он говорит:
– Он знает, где тело.
Есть только один способ, которым местоположение того тела могло стать известно кому–то, кроме Ривза и меня. Ривз рассказал Хьюго Наварре.
И, должно быть, рассказал совсем недавно, потому что на днях возле магазина Фэллон Хьюго, казалось, ничего не знал.
Дрю в городе. Я понял это еще на второй день после возвращения в Шелбурн–Фоллз и больше никогда не стану игнорировать свое нутро. Я это знал.
Может, Хьюго блефует. Чтобы заставить меня уехать. Чтобы я совершил ошибку. Но лучше исходить из того, что он не врет.
– Он оставит тебя в покое, если ты отдашь ему здание, – говорит мне Фэрроу. – Он хочет встретиться.
Запустив пятерню в волосы, я качаю головой. Значит, шантаж. Я почти впечатлен. Он мог бы просто меня убить.
Возможно, мне стоит больше опасаться Фэрроу. Он мог бы сделать это прямо сейчас, без лишних усилий.
Но, с другой стороны, кто знает, что станет со зданием, если я умру? Им нужен документ на право собственности.
– Где? – спрашиваю я.
– Он на крыше «Ривертауна». – Он отводит взгляд, потом снова смотрит на меня, неловко переминаясь с ноги на ногу.
Чертовски здорово. Прямо здесь, рядом со всеми людьми, которые мне дороги, под прикрытием хаоса под названием «Барбекю–марафон».
Я иду к своей машине, Фэрроу не отстает. По крайней мере, я рад, что Куинн в безопасности, с семьей.
– В туннеле Ривер–Хилл кто–то зарыт? – спрашивает Фэрроу.
Одна из живых изгородей рядом с нами шуршит; я опускаю взгляд и вижу выпорхнувшую птицу.
Кто–то зарыт? Неужели Фэрроу это действительно волнует?
Я не питаю иллюзий – он видел достаточно дерьма задолго до моего появления.
– Нет, – быстро отвечаю я, удивляя самого себя. Останавливаюсь у «Мустанга» и достаю ключи. – Кто–то зарыт снаружи него.
Я не смотрю на него и не знаю, почему рассказал. Доверяю ли я ему? В какой–то степени. Но уж точно без веских на то причин. Ему нужна Грин–стрит. Он сам сказал мне об этом в ту ночь, когда я узнал, что он купил мой дом.
Он захочет «чистить» Уэстон не больше, чем Хьюго, и может видеть во мне такую же угрозу, как и в своем боссе.
Я просто устал лгать. И что–то подсказывает мне, что ему дороги те же люди, что и мне.
Он изучает меня взглядом.
– Почему бы тебе просто не отдать ему Грин–стрит?
– А стоит? – спрашиваю я.
Этого ли он хочет?
Он замолкает, а затем кривит губы в отвращении.
– Нет. Куинн не заслуживает труса.
– И почему избавление от Грин–стрит сделает меня трусом?
– Потому что ты просто переложишь ответственность с себя на Мэдока Карутерса, – указывает он. – Тогда Хьюго станет его проблемой.
Именно. Я рад, что он согласен. Я могу сбросить Грин–стрит со своих плеч за секунду, но что дальше? Я не оставлю людей, которых люблю, расхлебывать кашу, которую сам заварил.
Волосы на затылке встают дыбом – кажется, за нами наблюдают. Но когда я оглядываюсь, сзади никого нет.
Чертов Дрю где–то рядом. Я это знаю.
– Значит… – Я снова поворачиваюсь к нему, сглатывая. – Тогда я её закрою, – объявляю я. – Или продам.
Фэрроу отводит глаза.
– Делай что хочешь.
Я почти улыбаюсь. Я вижу его насквозь.
Ему нужно здание. Это с Хьюго он говорил той ночью в спортзале, пока Ной и Куинн бегали на дорожках. Он метит на место Хьюго.
Да, я доверяю ему. Но лишь немного.
– Тебе приходится платить? – я стискиваю зубы. – Или ты получаешь всё бесплатно от девчонок, которых ломаешь?
Он улыбается сквозь насмешку.
– Мы и парней поставляем. Мы расширились с твоих времен.
Я распахиваю дверцу машины и сажусь внутрь; он наклоняется, заглядывая в открытое окно.
Глядя вперед на дом Мэдока, я чувствую запах разгорающегося гриля и слышу музыку.
– Я просто не мог… принять то, во что это превратилось, – говорю я ему. – Во что это превратил Дрю Ривз. Это был социальный клуб, понимаешь? Мы нашли эту дешевку, копов поблизости не было. Я думал, мы соберем парней, которые любят сноуборд зимой и отдых на озере летом. Будем пить и устраивать вечеринки для всего квартала. – Я встречаюсь с ним взглядом. – Может, заведем связи, когда все обзаведутся карьерой. Начнем бизнес в округе и снова оживим город. Может, проведем конкурс мокрых футболок, чтобы собрать деньги для детей или типа того.
– Как ты обычно и делаешь.
Я смеюсь.
– Точно.
Но затем лицо моё мрачнеет при воспоминании о драках, крови и взглядах людей – таких, будто они жалели, что мы вообще здесь появились.
– Девчонки, оружие… – бормочу я. – Торговля наркотиками – это срок не меньше десяти лет, парень. За первое же нарушение.
– А за убийство – пожизненное.
Да уж.
– Я вляпался по уши, – признаюсь я, – потому что вбил себе в голову, что Мэдок достаточно долго заменял мне отца, поэтому я пытался создать свою собственную семью и всё проебал.
– Ты видишь это так только потому, что у тебя было что–то получше, – парирует он.
Его слова заставляют меня замолчать; чувство вины прокрадывается внутрь из–за того, что у меня были все те привилегии, которых не было у других. Я понимаю, о чем он. То, что у него есть на Грин–стрит, стоит для него спасения, потому что для него это в каком–то смысле и есть семья.
Но в конечном итоге это нисходящая спираль, которая ведет в никуда. Никогда и никого.
Я выравниваю голос и сухо констатирую:
– Любой другой вариант будет лучше для людей, которые любят тебя, Фэрроу.
Есть кто–то, кто любит его и не хочет для него такой жизни.
Мне следовало остаться. Я мог бы направить всю свою энергию на то, чтобы найти способ искупить вину. Я сделал неправильный выбор.
Я завожу машину.
– Кое–что мне всё же нравилось, – задумчиво произношу я. – Мне нравилось чувствовать себя важным. Нравились девчонки, которым нужен был мальчик из колледжа. Нравилось, каким темным становился город по ночам. Поездки по холмам. Глотка Филана. Кладбище машин.
Нам действительно было весело.
Я слегка усмехаюсь.
– Мне нравилось, что никто из тех, кого я любил, не знал о моей тайной жизни, как будто всё это было не по–настоящему. Какое–то время. – Я пристально смотрю на него. – Но это была всего лишь фантазия.
Всё заканчивается, и за всё всегда приходится платить.
Он смотрит на меня, и я знаю, что его не тяготит совесть того же рода. Его отец, кем бы он ни был, – очень богатый человек, который ни в чем ему не откажет. Фэрроу не обязан быть здесь, но я знаю, почему он здесь. Я понимаю его верность.
И всё же, это выбор. Он парень с возможностями, который охотится на тех, у кого их нет. Прямо как Ривз.
Я жду, что он ответит, но он молчит, и я переключаю передачу на задний ход.
Но он кричит вслед:
– Это было не из–за того, что ты учился в колледже.
Я бросаю на него взгляд и вижу блеск в его глазах.
– Им нравятся блондины, – говорит он.
Уходя, он прячет свою блондинистую голову в шлем, но я и отсюда чувствую торжество в его взгляде.
Я не хочу, чтобы он мне нравился.
Хотелось бы, чтобы это было не так.
Примерно так же мне когда–то нравился Дрю. Пока не перестал.
***
–
–
–
–
–
–
–
–
***
Я играю желваками; знакомый спазм в желудке вызывает прилив желчи. Я мог бы избежать обвинения в убийстве. Может быть, даже в непредумышленном. Но я никогда не забуду то, что произошло. В этом смысле я навсегда останусь узником. Ужас того момента, когда ты понимаешь, что никогда больше не будешь прежним, и не можешь отменить содеянное.
Боже, Дрю знал меня так хорошо. А я его совсем не знал. Как я мог не понять, что человек, у которого есть границы, никогда не победит того, у кого их нет? Я до сих пор не могу поверить, что был так глуп, бросив ему такой вызов, думая, что когда–нибудь выиграю. Он не следовал правилам. Он сделает всё, чтобы преуспеть, даже если придется смухлевать.
Я мчусь в город, зная, что у полиции полно дел в других местах. Фэрроу следует за мной на мотоцикле, а за ним еще пара машин. Движение сегодня будет плотным повсюду, люди перемещаются с одной вечеринки на другую.
Проезжая мимо Хай–стрит, я вижу перекрытую барьерами дорогу, столы, торговцев и людей, постепенно заполняющих пространство под уличными фонарями. Они танцуют и пьют, взрывают петарды, а бенгальские огни расцвечивают воздух. Где–то вдалеке со свистом взлетает фейерверк. Я не вижу самой вспышки в небе, но слышу шипение, когда он гаснет где–то в вышине.
Я паркуюсь на боковой улочке и выхожу из машины, замечая заднюю часть другого «Мустанга», похожего на машину Дилан, который поворачивает и исчезает за углом квартала.
Я качаю головой. Десять минут назад она была в бассейне со своей семьей. Это не может быть она.
Фэрроу подходит ко мне, и мы сворачиваем у пекарни, проходя мимо «Ривертауна».
– Думаю, городские фейерверки запустят пораньше, – говорит Фэрроу. – Дождь собирается.
Тем более стоит поторопиться. Мы не задержимся в темноте надолго.
– Где они? – переспрашиваю я его.
– На крыше.
Мы сворачиваем на следующую улицу и опускаем лестницу пожарного выхода. Снова холодок пробегает по шее, и я оглядываюсь, пытаясь увидеть, не идет ли кто за нами. Хай–стрит практически вибрирует под моими подошвами, смех и алкоголь льются рекой.
Впрочем, никто на меня не смотрит.
Я отмахиваюсь от предчувствий.
– Сколько их там?
– Только Хьюго и пара его шестерок.
Я косо смотрю на него.
– А ты разве не один из них?
Он может заманивать меня в ловушку, но если есть хоть малейший шанс уладить это самому, я им воспользуюсь.
Однако он говорит спокойным, ровным тоном.
– Киаран Пирс – мой отец, – произносит он.
Я замираю, уставившись на него. Что он, черт возьми, сейчас сказал?
Вскинув подбородок, он добавляет:
– Никто не знает, кроме Хантера.
Никто…
Теперь никто, кроме Хантера и меня, имеет он в виду.
Он сын Киарана? Он брат Фэллон? И она не знает?
Почему Киаран никому не сказал?
Фэрроу медленно выдыхает:
– Я никогда не причиню вреда тому, кого любит Фэллон Карутерс.
Значит, с ним я в безопасности. Поэтому он доверил мне свой секрет?
Боже, Фэллон… Я откашливаюсь.
Надеюсь, он не ждет, что я смогу хранить этот секрет. Уж точно не от неё. Он должен это понимать.
Но у меня нет времени обсуждать это сейчас.
– В любом случае… – я подталкиваю его к лестнице. – Ты первый.
Он усмехается, чуть ли не бегом поднимаясь по лестнице, а я лезу следом.
Мы преодолеваем три пролета и перепрыгиваем через парапет на крышу. Хьюго стоит возле большой вентиляционной шахты в окружении двух своих парней.
– Николас и Аксель, – вполголоса сообщает мне Фэрроу.
Остановившись прямо перед Наварре, я сглатываю, чтобы смочить горло.
Я знаю, что ему нравится казаться кем–то, кого я, по его мнению, боюсь. Раньше я вышвыривал его из Грин–стрит, когда он так отчаянно хотел быть плохим парнем для Ривза.
Теперь я стою лицом к лицу с ним.
Он делает шаг ко мне.
– Ты не пытался меня выселить, – говорит он, – потому что знаешь, что Грин–стрит теперь больше, чем просто здание. Я просто заберу организацию и перееду в другое место.
Правда.
– И я не «позаботился» о тебе, – добавляет он, – потому что…
– Потому что какая в этом выгода? – парирую я. – Если ты так легко можешь переехать, то какая у меня на самом деле власть над тобой?
– Вот именно. – Свет бликует на его волосах, покрытых гелем. – Я не видел в тебе серьезной угрозы.
Не знаю, что я чувствую, слыша это. Я хочу быть для него угрозой.
– То есть не видел, пока ты не начал качать права, – продолжает он. – Появляешься в Уэстоне, твоя девка занимает священную землю на Нок–Хилл, а ты командуешь моими людьми, будто ты снова главный.
– Я никогда не был главным.
– Они видят это иначе, – рычит он. – В их глазах я узурпатор.
Большинство этих людей меня даже не помнят. Они просто знают, что их жизнь не стала лучше ни при Дрю, ни при Хьюго, и думают, что парень из колледжа, который владеет зданием, справится лучше.
Я пожимаю плечами.
– Ты не можешь быть для них хуже, чем Ривз.
– Могу. – Он переводит взгляд на Фэрроу, его глаза сужаются. – Но, конечно, у меня нет этого ореола «одного из основателей».
– Так что в итоге? – спрашиваю я. – Я отдаю тебе Грин–Стрит и обещаю никогда не соваться в Уэстон? Этого не будет.
Только не теперь, когда там живет Куинн.
Но он качает головой.
– Слишком поздно для этого. Женщины пойдут за тобой. Матери, сестры, жены… и мои девчонки.
Я замираю, замечая собственническую интонацию, но понимая, что он говорит не о семье или подругах. Он говорит о своих стриптизершах, эскортницах и их семьях. Кто–то помнит меня еще с тех пор, как они были детьми и крутились рядом, а другие думают, что любые перемены лучше, чем Хьюго.
– Они приползут к тебе, если ты попросишь. – Его челюсть дергается. – А без женщин я её не удержу.
– Я не собираюсь занимать твое место.
– А я не собираюсь закрываться!
Я выдерживаю паузу, лишь слегка улыбнувшись.
– Закроешься. И скоро.
Он бросается на меня, хватает за воротник и бьет кулаком в челюсть. Я рычу, зажмуриваюсь, и моя голова резко поворачивается вправо, так что боль отдается в шее. Щека горит, зубы впиваются в губу.
Я сглатываю кровь. Черт.
Его громилы и Фэрроу бросаются к нам, пытаясь растащить, а я борюсь за то, чтобы устоять на ногах, пока мир на мгновение кренится.
Сжав пальцы на его горле, я отталкиваю Хьюго. Он спотыкается, налетает на своих парней, те сразу его подхватывают, а Фэрроу придерживает меня.
Хьюго тяжело дышит, мы оба сверлим друг друга взглядами.
– У тебя есть двадцать четыре часа, чтобы убраться из страны, иначе я выслежу тебя и убью, – говорит он. – И я вскрою ту могилу и сброшу тебя туда, куда Ривз должен был положить тебя восемь лет назад.
Я подхожу к нему вплотную.
– Почему не сделать это сейчас?
Он, черт возьми, напуган. Сегодня повсюду копы, и мы на виду.
Или, может быть, Ривз, где бы он ни был, пока не хочет моей смерти. Хьюго всё еще не настоящий босс, и это его бесит.
Он сокращает дистанцию между нами.
– В двадцати четырех часах двадцать тысяч вдохов. – Он вздыхает, наслаждаясь долгим глотком воздуха. – Один прошел. Распорядись с умом теми, что остались.
Оттолкнувшись, он уходит к пожарной лестнице, его парни следуют за ним.
Он хочет, чтобы к этому времени завтрашнего вечера меня не было. Убьет ли он меня?
Я делаю один вдох и выпускаю его.
Куинн…
Я вдыхаю еще раз. И еще, улавливая запах.
Фэрроу подходит ближе.
– Лукас…
– Занимайся своим делом.
Я не хочу сейчас с ним разговаривать.
Снова наполняя легкие воздухом, я чувствую какой–то аромат. Едва уловимый. Но близкий.
Он спускается по пожарной лестнице, и я иду за ним. Раздаются гудки машин, все вокруг заливается светом, и мы выбегаем на улицу, чтобы посмотреть, что происходит. Начинается дождь, из динамиков грузовика доносится музыка, и Фэрроу оборачивается, ухмыляясь мне.
Приехал Уэстон.
– Черт, – ворчу я.
Он задерживает на мне взгляд, пятясь, и направляется к своей банде, которая только что прикатила, чтобы навести шороху в Фоллз. Разведя руки, он пожимает плечами – удивительно, как легко он притворяется узколобым, когда на самом деле отлично справляется с несколькими делами сразу.
Я наблюдаю, как Уэстон прокладывает себе путь сквозь толпу, перехватывая управление музыкой и усиливая грохот, пока дождь льется на кожу, а тела покачиваются в унисон.
Я смотрю на толпу – теперь она настолько плотная, что не разобрать лиц; люди стоят вплотную, обнимают друг друга, дождь приклеивает волосы к лицам.
Хаос.
Идеальная возможность для удара Хьюго. Или Дрю.
Один вдох, второй, третий – я чувствую мишень, выжженную на моей спине, но я пробираюсь сквозь танцующих и нахожу её с краю, у самого тротуара.
Бретелька её платья сползает с плеча, и я ничем не лучше Дрю Ривза. Облизываюсь на девчонку, которая слишком молода для меня.
Я знал, что почувствовал именно её запах.
Я смотрю на неё, она на меня.
Я делаю шаг к ней, она – шаг назад.
Она слышала, что мы говорили там, наверху? Как бы она попала туда незамеченной? Как смогла так быстро спуститься?
Но одно кажется вероятным: если она последовала за мной сюда, значит, она слышала и то, о чем мы с Фэрроу говорили в доме.
Я двигаюсь к ней, она снова отступает, не сводя с меня глаз. Дилан и Аро танцуют в нескольких ярдах позади неё, и я едва заметно дергаю головой, приказывая им уйти.
Вот каково это – принять Грин–стрит. Быть злодеем и брать то, что хочешь.
Они замирают, глядя на неё в ожидании указаний, но она не замечает ничего вокруг, кроме меня.
В её глазах стоят слезы, хотя кулаки сжаты.
Я не лучший вариант для неё. Я вообще не вариант.
Но двадцать тысяч вдохов – и все они будут для неё.
Сократив дистанцию, я прижимаюсь своим телом к её, крепко обхватив за талию. Когда я снова смотрю поверх её головы, Дилан и Аро уже исчезают в толпе, давая нам уединение.
– Кто ты такой? – задыхаясь, спрашивает Куинн.
Да, она всё слышала.
Приподняв её за бедра, я запускаю пальцы под платье, достаточно глубоко, чтобы почувствовать исходящий от неё жар.
Она издает стон, сжимая мою рубашку в кулаках, пока дождь струится по её рукам.
– Слышала, у тебя тут куча баб на побегушках, – цедит она. – Позови одну из
Мне нравится яростный румянец на её щеках.
Она кивает на толпу, где мы – лишь два силуэта в общей массе.
– Они все тебя хотят.
Просунув пальцы в её трусики, я двигаюсь с ней в такт музыке и слизываю влагу с её губ, выманивая её чертов язык. Мне плевать, кто нас видит, кто наблюдает, или что кругом камеры.
Всё равно всему скоро придет конец, так или иначе.
Обхватив её за талию, я утопаю в её поцелуе.
На сколько меня хватит внутри неё?
Я едва могу отдышаться, пока он целует мою шею, спускаясь все ниже.
Мысли несутся вскачь. Он убил кого–то?
Лукас тянет лямку моего платья вниз, и я смотрю на него, мои глаза наполняются слезами, потому что теперь – наконец–то – этот сукин сын хочет прикоснуться ко мне на глазах у всех.
Чего бы я только не отдала, чтобы он сделал то, что делает сейчас? На глазах у всех, кто расскажет об этом моей семье, даже несмотря на то, что из–за дождя мы все словно оказались в своих собственных мирах. Хай–стрит раскачивается, как гигантская платформа для парада, вокруг нас танцуют, целуются и плывут по течению в своем собственном ритме.
Мы могли бы быть просто еще одной парой, как они, но сейчас я жалею, что это не кто–то другой, а он. Знала ли я его вообще?
Я сжимаю рубашку на его плечах.
– Посмотри на меня, – говорю я ему.
Он тяжело выдыхает, просовывая палец между моих ног, под белье. Я извиваюсь в его хватке.
– Фэрроу знает правду, а я нет? – выплевываю я. – Это и есть причина, по которой ты скрывался от нас? Из–за Дрю Ривза?
Из–за того, кто никогда не знал его так, как мы, и не любил так, как я? Он отказался от всего из страха перед ним?!
Его грудная клетка вздрагивает, он запрокидывает голову, подставляя лицо дождю. Я дергаю его за плечи, заставляя снова посмотреть на меня. Белки его глаз покраснели.
– Поговори со мной, – требую я.
Он ищет что–то на моем лице, будто выход из ловушки, но его нет.
Если бы он хоть раз заговорил со мной как с человеком, который заслуживает знать чертову правду, я бы поняла почти всё. Неужели он этого не знает?
Когда он бросил меня у дома, я последовала за ним, потому что больше не могла этого выносить. Я подслушивала в кустах, а потом нырнула в Карнавальную Башню и прокралась к люку на крыше.
Он скрыл преступление.
И он владеет Грин–стрит.
И Хьюго поставил ему ультиматум, потому что видит в Лукасе угрозу.
Это всё, что я знаю. Он уехал, потому что его заставили? Или из–за чувства вины?
– Выкладывай всё, Лукас. Хватит уже.
Его веки опускаются.
Но лишь на мгновение.
– Жизнь – это сила сама по себе, – говорит он мягким, спокойным тоном. – Так или иначе, по счетам приходится платить. И особенно тогда, когда ты, наконец, осознаешь, чего хочешь больше всего на свете.
Он крепко держит меня, глядя только на меня, пока вокруг шумит вечеринка. Аро и Дилан где–то рядом, но я почти не шевелюсь, боясь, что он остановится. Неужели я и есть то единственное, чего он хочет?
– Жизнь всегда берет свое, – размышляет он с грустной улыбкой. – Я делал то, что считал лучшим для Мэдока, для тебя и для… – Он замирает. – …и для себя.
Я качаю головой, в горле застревает рыдание, которое я не выпускаю наружу. Я не понимаю. Он мог потерять свободу и, возможно, уважение нескольких людей, если бы остался и разобрался с тем, что случилось, но разве он не потерял всё это в итоге? Он не свободен.
Он не был свободным. Не в действительности. Он отказался от всего.
Схватив меня за ягодицы обеими руками, он прижимает меня к себе, выдыхая мне в рот.
– Я не хочу совершить еще одну ошибку, – шепчет он. – Не сегодня. Я хочу отвезти тебя в мой старый дом и заняться с тобой любовью в моей старой комнате и не переставать касаться тебя ни на миг до самого рассвета. – С тяжелым вздохом он смотрит на мои губы. – Впервые в жизни я точно знаю, где я должен быть, Куинн.
Сердце плавится, и это почти больно. Я закрываю глаза, когда его рот накрывает мой. Он тянет мои губы, посасывает и пожирает их, будто умирает от голода. Запустив руку в мои волосы, он прижимает нас друг к другу, и я чувствую всё. Стук его сердца о мое. Остроту его зубов на моей губе, подбородке, челюсти…
И я чувствую всё то, чего нам не хватало. Ту радость, которая была на его лице, когда он говорил со мной в детстве. То чувство безопасности, которое я всегда ощущала рядом с ним. Спокойствие, легкость и доверие, которые он внушал одним своим присутствием.
Его зубы прихватывают мою кожу через платье, и я судорожно вдыхаю воздух.
– Лукас… – задыхаюсь я, пытаясь вырваться из его объятий.
А что будет завтра? Утром, когда ему снова придется со всем этим столкнуться? Думает ли он об этом сейчас? Думает ли он вообще обо мне?
Упершись ладонями в его грудь, я отталкиваю его.
– Лукас.
– А что будет завтра? – спрашиваю я.
Его брови сходятся, но он молчит.
Секунда. Вторая. Пятая.
Боже, он понятия не имеет.
– Почему ты хочешь меня сейчас? – настаиваю я.
Он не занимался со мной любовью тогда ночью в моем доме или прошлой ночью в раздевалке. Почему сейчас?
Это из–за того, что он думает, будто его арестуют или убьют? Стал бы он так поступать, если бы над его головой не нависла угроза? Он не в себе. Действительно ли я ему нужна или я просто последний гвоздь в крышку гроба?
Я вырываюсь из его объятий и опускаюсь на землю.
– Я не хочу тебя таким. – Я качаю головой. – Мне неприятно.
Он должен сесть, притянуть меня в свои объятия и поговорить со мной, и я не должна ему этого говорить.
Я отступаю, а он надвигается.
– Иди сюда, – тяжело дышит он.
– Нет. – Я проглатываю ком в горле. – Я хочу большего.
Это все – о нем, а должно быть
Я начинаю искать глазами Аро и Дилан – мой транспорт, чтобы убраться отсюда, пока я еще этого хочу – но крики привлекают наше внимание.
– Она сказала нет! – рявкает Фэрроу.
Лукас резко оборачивается через плечо, и мы оба видим, как Фэрроу оттаскивает Коди от Ноя.
Я отступаю еще на шаг, пока Лукас отвлекся.
Ной нависает над Фэрроу. Вокруг них никто больше не танцует, все расступились, давая им пространство.
Я смотрю на Коди, решая, не схватить ли ее, пока есть возможность. Она просто стоит за Фэрроу, куда он ее поставил, глаза опущены, лицо бесстрастно. Как всегда.
– Она не говорила нет, – возражает Ной. – Она едва говорит, спасибо тебе!
– Я сказал нет. – Фэрроу склоняет голову набок, бросая вызов. – Хоук купил Аро татуировкой. Хочешь трахнуть кого–то из нас – знаешь, что делать.
– Ты меня бесишь.
Глаза Фэрроу вспыхивают в ответ на гнев Ноя.
– Ну и что ты со мной тогда сделаешь?
Кто–то из друзей Ноя по гонкам оттаскивает его; хотя угроза все еще витает в воздухе между их взглядами, и рано или поздно разразится еще больше дерьма.
Танцы возобновляются, Фэрроу и Коди теряются в толпе людей, и мне почти кажется, что я вижу тот «Додж» далеко за Лукасом, скользящий к следующему кварталу. Все как в тумане. Сердце колотится в груди.
– Я не твоя предсмертная записка. – Едва сдерживая дрожь в голосе, обращаюсь я к Лукасу.
Он оборачивается ко мне, хмурит брови и тяжело дышит, на шее у него блестят капли пота.
Я не стану его последним танцем на пути к самоуничтожению.
– Почему мне вдруг кажется, что я тебя не знаю? – спрашиваю я скорее себя. – Я хочу того, кто будет бороться за меня. Кто
Резко развернувшись, я проскальзываю сквозь толпу, ища глазами Аро и Дилан.
– Куинн! – рычит Лукас позади.
Я оглядываюсь и вижу, как его фигура ростом метр девяносто пробирается сквозь толпу.
Останавливаясь перед Дилан, я протягиваю руку.
– Дай мне ключи.
Она перестает танцевать и щурится, рассеянно доставая их из кармана.
– Что ты задумала?
Я выхватываю их, слыша за спиной Лукаса.
– Куинн!
Я вздрагиваю, его крик превращается в рычание.
– Куинн? – тут же переспрашивает Дилан.
Я оборачиваюсь к ней, но не успеваю ответить – я снова вижу его. Далеко за её головой, на улице.
– Черный «Додж», – шепчу я.
Аро и Дилан оборачиваются, успевая заметить, как он скрывается в переулке.
– Куинн! – снова ревет Лукас.
Я трясу головой в попытке прояснить мысли. Мне нужно убираться отсюда.
Я срываюсь с места, оглядываясь на бегу: Лукас смотрит мне прямо в глаза, отпихивая какого–то парня с дороги. Петарды трещат над головой. Он прекрасен. Промокшая рубашка облепила каждый изгиб его торса, на челюсти – однодневная щетина. Я ждала этой ночи с ним почти всю жизнь, но это уже не он. Он прячется, он боится, он лжет.
Я бегу, кроссовки стучат по асфальту к месту, где Дилан припарковала один из «Мустангов» моего брата. Девчонки несутся за мной.
– Куинн! – кричит Лукас.
Я судорожно вдыхаю, глядя вверх по улице и замечая, как задние огни «Доджа» исчезают за правым поворотом.
– Что мы делаем? – выпаливает Аро, когда мы запрыгиваем в машину.
Я вставляю ключ в зажигание.
– Не знаю. – Я дрожу. – Может, для разнообразия проследим за этим «Доджем».
– О–о–о, – азартно тянет Дилан.
Я не знаю, зачем я это делаю, но всё внутри меня горит. Я сжимаю кулак, едва не ударив по приборной панели.
Проклятье.
Мне нужна разрядка. Я проверяю зеркало заднего вида, оглядываюсь, чтобы не было встречных машин, и резко отъезжаю от бордюра, даже не потрудившись пристегнуться.
По багажнику Дилан приходится глухой удар.
– Куинн! – кричит Фэрроу мне вслед.
В боковом зеркале я вижу его и Лукаса; нахмуренное лицо Лукаса исчезает вдали, пока я уезжаю.
Кручу руль, поворачиваю направо, потом еще раз и еду за «Доджем». Аро что–то быстро печатает в телефоне.
Я сжимаю руль так сильно, что ногти впиваются в пальцы.
– Кому ты пишешь?
Мне не нужны помехи.
– Хоуку.
Дилан перевешивается через мое сиденье.
– Зачем?! – выпаливаю я.
– Потому что он мой парень.
Да, еще он навязчивый и властный, и он расскажет Лукасу или моим братьям, что мы делаем.
Но затем…
Я передумываю.
– Скажи ему, чтобы проверил камеры наблюдения.
Не помешает, чтобы он был полезен, прежде чем начнет нас отчитывать.
Сворачивая снова направо, я вглядываюсь в пешеходов, но главным образом ищу ту машину, когда мы проезжаем мимо «Астрофизики». Я приковываю взгляд к двум красным задним огням, сворачивающим налево.
– Вон она.
Вдавливая педаль газа, я мчусь, чтобы догнать и сократить расстояние между нами и «Доджем».
Никто не говорит. Старая черная машина катит прямо перед нами, даже не пытаясь удрать.
– Что нам делать? – шепчет Дилан, будто нас могут услышать.
Краем глаза я вижу Аро.
Я не привыкла принимать решения за других. Особенно в этой компании.
Пульс учащается, мне страшно заговорить или ослабить хватку, потому что меня колотит.
Но я продолжаю ехать. Следовать. Вызывая его – или её – вести меня за собой.
Телефон Дилан подключается к аудиосистеме машины, начинает играть следующий трек – «You Stupid Girl». Я едва сдерживаю смех. Если это не знак, что мне пора отступить, то я не знаю, что тогда знак.
Вглядываясь в одинокую фигуру в машине впереди, я замечаю легкое движение в их зеркале заднего вида.
Они тоже следят за нами.
Я протягиваю руку и выключаю фары. Сердце замирает.
– Куинн? – встревоженно окликает Аро.
Машина ускоряется. Я тоже.
Что я буду делать, если они остановятся?
Но они едут дальше, уводя меня прочь от вечеринок и огней. В какое–то тихое место.
Я слышу, как пальцы стучат по экранам, и понимаю, что Дилан и Аро сдают меня.
– Ой, да ладно вам, ребят, – дразню я под нос. – Теперь моя очередь.
Дилан выдыхает со смесью смирения и злости, понимая, что они с Аро натворили достаточно глупостей. Может, я уже слишком стара для этого, но, полагаю, это зависит от того, с кем себя сравнивать. Мои братья до сих пор постоянно творят глупости.
«Додж» рванул вперед, и я вдавливаю газ.
– Быстрее, – подгоняет Дилан.
– Пешеходы, – парирую я.
Я справлюсь, но рисковать жизнью людей не собираюсь.
«Додж» поворачивает, я за ним. Волоски на руках встают дыбом. Я не люблю скорость и безрассудство, но каждая секунда затягивает меня в опасность, и я чувствую себя другим человеком. Грудь наполняется предвкушением завтрашнего дня, и послезавтрашнего, и всех последующих.
Машина впереди срывается с места. Девчонки начинают кричать.
– Давай, давай! – вопит Дилан.
Аро подхватывает:
– Не упусти их!
Я давлю на газ, проезжая очередной поворот. Шины визжат, когда «Додж» резко уходит вправо, потом влево, и я вхожу в занос вслед за ним.
Но когда я поворачиваю снова – его нет.
Я замираю.
– Что…?
Мы медленно катимся по улице; все прильнули к окнам, сканируя переулки. Куда, черт возьми, он делся?
А где Лукас? Он бы последовал за мной.
Подъезжая к мастерской Джареда, я вижу, что весь свет погас, никого не видно, и фейерверки закончились. Черная ночь давит на машину со всех сторон, я едва дышу, вглядываясь в любые признаки движения. Или фары.
Черт.
– Что нам делать? – Аро всматривается в свое окно сквозь струи дождя. – Вернуться на вечеринку?
– Оно здесь, – говорю я им.
Я знаю, что здесь.
Я высажу их, если они действительно не хотят в этом участвовать, но Преследователь рядом. Он играет со мной.
Телефон Аро вибрирует, освещая ее лицо, когда она смотрит вниз.
– Хоук, – говорит она нам. Она открывает сообщение и читает:
Они с Дилан резко оборачиваются, а я поднимаю глаза к зеркалу заднего вида.
Он там, в темноте, далеко позади нас. Без фар. Со старой решеткой радиатора. С погнутым номерным знаком. С затонированными стеклами.
Я сдерживаю трепет, клокочущий в груди, шепча:
– А вот и ты.
Моя кожа ощущается как пена на стакане газировки. Миллион восхитительных маленьких пузырьков, пока длится погоня. Я переключаю передачу и жму на газ, машина срывается с места.
– Куинн? – Аро упирается одной рукой в дверь, а другой в спинку моего сиденья, держась.
Струйка пота скользит по виску. Я перестаю дышать, вдавливая газ еще сильнее.
– Куинн? – говорит Дилан сзади.
Знак «Стоп» впереди становится все больше. Я снова смотрю в зеркало заднего вида. Далеко за «Доджем» появляются фары.
Аро снова вступает.
– Куинн?
Я резко торможу, останавливая машину у знака. Слева и справа от меня сгущается темнота, пока мы стоим прямо перед шоссе.
Позади меня машина подъезжает ближе. Фары не горят. Никакого движения внутри.
– Куинн?
Но я не отвечаю Дилан. Втянув воздух, я поворачиваю руль вправо и так сильно жму на газ, что педаль проваливается в пол. Под нами визжат шины, Дилан и Аро ахают, и мы срываемся с места, набирая скорость так быстро, что порыв ветра врывается в окна и треплет мои волосы.
– Куинн! – кричит Аро.
Машина ревет, рассекая тьму.
Аро проверяет окно позади нас, пока у Дилан звонит телефон.
– Пап? – отвечает она.
Ой–ой. Лукас позвонил ему?
Нет, не стал бы. Если мои братья рядом, он не может со мной разбираться.
– Нет… – заикается она отцу. – Мы…
Она замолкает, когда мой брат кричит, и я дергаю руль, сворачивая влево, шины скрежещут под нами. Под колесами взлетает гравий, и я выворачиваю руль вправо. Я мчусь по очередной пустой проселочной дороге.
Аро раскачивается на сиденье, подпрыгивая на неровностях, и кряхтит, когда я наезжаю на выбоины.
– О Боже мой. Успокойся, – говорит Дилан отцу. – Ч–что? Алло?
Додж появляется в зеркале заднего вида – ближе.
И ближе.
Я перевожу взгляд. И еще ближе.
Он несется прямо на меня – одна, две, три пары фар позади него.
– Когда я остановлюсь, мы выйдем из машины и побежим, – говорю я Аро и Дилан.
– Куда? – выдавливает Дилан.
Но Аро отвечает раньше меня.
– Туда, куда ты захочешь, чтобы Хантер пришел тебя искать.
Мы обмениваемся взглядами, моя благодарная улыбка встречает подмигивание. Все обо мне волнуются. Аро решила подыграть.
Впереди из–за деревьев выглядывают домики, мягкий свет лагерей освещает крыльцо и пирсы. Места пустуют до следующей недели, когда начнется новая смена, но Джекс и Джульетта держат охранное освещение почти круглый год.
Кроме глухой зимы, когда лагерь пуст.
Машина прямо за мной. Я бы не увидела ее фары, даже если бы они горели.
– Вы готовы, ребята? – выпаливаю я.
– Ага.
– Конечно. – скулит Дилан.
Я ускоряюсь, увеличивая расстояние, затем врезаю по тормозам, резко сворачивая направо. Мы резко останавливаемся, я заглушаю двигатель, и мы все выскакиваем из машины.
Я оборачиваюсь, «Додж» стоит в шести метрах от меня, но я не могу разглядеть, что там внутри, потому что фары включены. Они ослепляют меня.
Я щурюсь, выставляя руку против света. Это тот самый «Додж»?
В смысле, был, но…
– Куинн? – кричит Аро.
Я смотрю на них обеих.
– Бегом!
Он не может преследовать троих.
Я захлопываю дверь, делая вид, что следую за ними, пока они бегут в лагерь, ко всем остальным зданиям и укрытиям на выбор.
Но я не бегу. Пока нет. Я смотрю на «Додж». Где другие машины?
Как раз в этот момент позади Преследователя появляется мотоцикл Фэрроу, фары «Доджа» мгновенно тускнеют, и свет Фэрроу заливает сцену передо мной.
И я вижу, что это вовсе не «Додж».
Он был там, но, должно быть, свернул где–то среди деревьев и темной дороги. Я не знаю…
Вместо этого Лукас открывает дверь «Босса» моего брата и выходит, поднимаясь с сиденья и поворачиваясь ко мне лицом. Подбородок поднят, и вид у него совсем не веселый.
Мое лицо вытягивается, электрический ток пронзает до макушки.
О, черт.
И вот так просто я возвращаюсь в тот момент, когда мы были здесь вместе – в этом лагере. Только теперь он охотится за мной, а не помогает мне.
А как же Преследователь? Куда делась старая черная машина? Если Лукас видел, как она свернула, он решил преследовать меня вместо нее.
Разворачиваясь на носках, я бегу, врезая каблуки кроссовок во влажную почву. Я ныряю в лес, раздвигая ветки, перепрыгивая и мчась по старым листьям к пустым домикам. Тут же я соскальзываю к стеллажу с каноэ и приседаю, выглядывая между штабелями лодок.
Навостряя уши, я прислушиваюсь к Аро или Дилан.
Но они не зовут. Они могут быть где угодно. Астрономическая башня, стрельбище, сарай, столовая, в одном из домиков…
Душевые…
Лукас появляется из–за деревьев, но не бежит, и это почему–то пугает еще больше.
Фэрроу нигде не видно.
Я смотрю, как Лукас осматривается по сторонам, поглядывая то в сторону главного здания, то в сторону озера. Он не замечает меня, стоящую в пятидесяти футах от него.
Он хватает подол промокшей футболки и стаскивает ее через голову, бросая на землю.
Его плечи расправляются, когда он движется в мою сторону, и я зажимаю рот рукой, когда его взгляд скользит по мне. Я заставляю дыхание замедлиться, боясь, что он увидит, как моя грудь вздымается и опускается между каноэ. Я не хочу, чтобы меня нашли. Это не прелюдия. Если он поймает меня, я могу сказать что–то, о чем пожалею. Или, что хуже, позволю ему закончить то, что он начал, когда удерживал меня.
Легкие капли дождя покрывают мои волосы и заставляют его грудь блестеть в свете единственной лампы на верхушке электрического столба. Я никогда раньше не убегала от него. Мне этого не хотелось.
Но он уже не тот, кем был раньше, а я любила его таким. Что будет завтра?
Глядя в мою сторону, он, кажется, не видит меня, медленно выдыхая. Я думаю, он пойдет дальше, через лагерь, продолжит поиски, но вместо этого он поворачивается. Уходит.
Я открываю рот, но останавливаюсь, и он тоже замирает на месте.
Я хочу, чтобы он ушел. «Додж» где–то здесь. У меня свое собственное приключение.
Я смотрю, как он опускает голову, и вижу только его профиль. Нахмуренный лоб устремлен в землю, будто ему больно. Может, он думает, не отпустить ли меня? Так ему не придется ничего объяснять, верно?
Горло словно наполнено иглами, в голове рисуется картина, как он садится обратно в машину. Может, по дороге домой он навестит ту женщину, Сару, с которой встречался раньше. Может, сегодня он ляжет с ней в постель, чтобы забыть меня.
Ком подступает к горлу, слезы жгут глаза, и та Куинн, которая никогда не хотела быть вдали от него, хочет побежать к нему, прыгнуть в его объятия и сказать, что вместо этого он может получить меня.
Но я не бегу к нему. Не в этот раз.
Он начинает уходить, и я заглатываю воздух.
А затем…
Он разворачивается и бежит дальше по лагерю, хмурясь и преследуя меня, пока не скрывается за домиками.
– Черт, – бормочу я.
Он выглядит злым.
К счастью, это мне на руку. Чем дальше в лагерь он уйдет на поиски, тем дальше будет от машин.
Я смогу вернуться на дорогу.
Бесшумно ступая, я возвращаюсь к машине Дилан, сжимая в кулаке подол платья, а дождь стекает по моим рукам и ногам. Где–то там, снаружи, стоит черная машина. В любом случае она ищет меня, и моя грудь вздымается, пока я бреду по мокрой траве, а в голове всплывают чужие воспоминания.
Как ветер щекочет мои волосы. Как каждый палец на моей ноге давит на землю через ботинок. Деревья смыкаются вокруг меня, словно стены, пара глаз – или даже два – смотрят на меня из темного леса.
Я словно на мгновение оказываюсь в ее шкуре.
Это ее ботинки стучат по мягкой земле. Ее уши навострились от свиста фейерверков вдалеке. Ее легкие вбирают в себя туманный воздух, как много лет назад, а может, и здесь, задолго до того, как это место стало летним лагерем. Откуда–то доносится чей–то голос, и я резко оборачиваюсь, но никого не вижу. Хлопанье птичьих крыльев звучит как ветер, ударяющий в парус, и я качаю головой.
Я знаю, это просто адреналин. Он заставляет меня слышать каждое жужжание жучков и чувствовать, как каждый волосок на руках встает дыбом. Это то, что чувствовала она?
Или то, что чувствовали ее жертвы?
Выходя из–за главного корпуса, я оглядываю огромную лужайку перед собой и смотрю на дорожку, по которой мы с Дилан бежали много лет назад, прямо к причалу на озере. Не сводя глаз с дороги, я ускоряю шаг и подхожу к машинам, от которых мы убежали несколько минут назад.
«Camaro» 67–го Хантера стоит за мотоциклом Фэрроу, и я замираю, убеждаясь, что никого не вижу в окнах. Аро говорила с Хоуком по дороге сюда. Он мог быть с Хантером, оба, вероятно, разыскивают своих девушек.
Я бегу к «Мустангу» Дилан. Они могут отвезти Дилан и Аро домой. Я угоню ее машину. Тянусь к ручке, рывком открываю дверь, но пустое пространство за «Мустангом» наконец доходит до сознания. Машина Лукаса исчезла.
Я замираю, пытаясь вспомнить. Он подъехал ко мне сзади, а за ним – Фэрроу. Лукас вышел и побежал за мной.
Он не возвращался. Я бы увидела.
Хьюго Наварре мог ее забрать. Лукас, наверное, оставил ключи внутри, когда побежал за мной. Без транспорта он может быть в опасности.
Я начинаю садиться в машину. Лукас не хочет, чтобы ему помогали. Я больше не буду ему навязываться. Фэрроу здесь. Он проследит, чтобы тот добрался домой.
Но тут в темноте на дороге вспыхивают фары. Две машины, подпрыгивая на неровностях, мчатся навстречу, а я сижу на месте и не узнаю их, пока они не подъезжают на расстояние пятидесяти метров от меня.
«Дарк Хорс» Джареда рычит, как медведь, бегущий в атаку.
– Черт, – шиплю я, захлопывая дверь и отступая.
Блять!
Я могла бы просто встретиться с ними лицом к лицу. Придумать что–нибудь, прыгнуть в машину и пообещать сразу же вернуться домой. И я должна предупредить Мэдока, что Лукасу нужна его помощь. Мне не нужно рассказывать ему то, что я подслушала на крыше «Глазури» ранее – это дело Лукаса – но Мэдок должен знать, что ему угрожают.
Однако надежда на то, что все пройдет гладко, быстро тает. Джаред не разрешит мне взять машину Дилан, пока не найдет ее, да и потом он или Мэдок могут настоять на том, чтобы самим отвезти меня к родителям.
Каждая мышца на ногах напрягается, и я раздумываю лишь секунду, прежде чем броситься прочь от машины. Черт.
Стремительно направляясь обратно к главному корпусу, я ускользаю между зданиями, укрываясь в темноте, под деревьями. Я выйду на тропу Эрроухед и сделаю круг. К тому времени, как я снова доберусь до машин, они уже будут в лагере.
Сзади гудят клаксоны, мои братья, вероятно, пытаются привлечь наше внимание, чтобы им не пришлось прерывать то, что они не хотят видеть. Я представляю, как Аро и Хоук ничего не замечают в Астрономической башне, а где Дилан и Хантер предпочитают устраивать свои маленькие встречи? В амбаре? Я уверена, что, раз уж все четверо проводят здесь лето, они знают, где их не найдут.
И все же. Они не заставят Джареда перерывать весь летний лагерь в их поисках. Потому что он бы это сделал.
Они сами к нему придут, так что у меня не так много времени. Впиваясь пятками в землю, я лечу мимо каноэ, за которыми только что пряталась, и сворачиваю налево перед душевыми, выбегая на грунтовую тропу, которую отдыхающие используют для прогулок на природе или чтобы соединиться с тропой Хедж, ведущей туристов на вершину водопада. Топая по тонкой грязи, я слизываю воду с губ, дождь превращается в изморось. Петляя между домиками и спортзалом, я не перестаю водить глазами, готовая к любой встрече.
– Куинн! – кричит Мэдок где–то далеко.
Я резко оборачиваюсь, но я одна. Дилан и Аро, должно быть, все еще прячутся в каком–то здании, мои братья вернулись к главному корпусу, а Лукас исчез.
Я выдыхаю, поворачиваясь.
Но на моем пути стоит Фэрроу, и я замираю. Черт. Я пытаюсь остановиться, но уже слишком поздно. Он хватает меня. Мои ноги отрываются от земли, он перекидывает меня через плечо, и через секунду я оказываюсь в воздухе вниз головой.
– Фэрроу! – кричу я.
Я брыкаюсь и пытаюсь оттолкнуться от его спины, но он уже идет, прежде чем я успеваю удержаться.
– Тсс. – Он хлопает меня по задней стороне бедра. – Ты правда хочешь, чтобы тебя нашли твои братья? У меня есть идеальное укрытие.
Как бы не так.
Он на стороне Лукаса.
Он шагает обратно вверх по небольшому холму, унося нас глубже в лес, пока дождь наконец не прекращается. Я верчу головой из стороны в сторону, пытаясь понять, куда мы идем, но волосы просто прилипают к лицу.
– Я не знала, что вы с ним такие хорошие друзья, – выплевываю я.
Я чувствую, как смех покидает его грудь, прежде чем слышу его.
– Может, сейчас так не кажется, но я и твой друг тоже.
Ага, конечно.
Каждый мужчина в моей жизни думает, что знает, что для меня лучше. Бич моего существования.
Я резко выпрямляюсь, хватаю его за лицо и толкаю с такой силой, что он теряет равновесие.
– Ай! – рычит он.
Я вырываюсь из его объятий и падаю на землю, небольшая ветка впивается мне в задницу. Но я не жду. Перевернувшись, я вскакиваю на ноги и взлетаю. Размахивая руками и отталкиваясь изо всех сил, я огибаю деревья, сворачиваю с тропинки и пробираюсь между кустами.
– О, лучше беги! – кричит он мне вслед.
Я перепрыгиваю через камень, вертя головой во все стороны, потому что Лукас где–то здесь, но я даже не уверена, где именно я нахожусь. Я сбилась с тропы и никогда не проводила здесь много времени. Где, черт возьми, озеро? Там, на пляже, за пределами лагеря, будут люди, чтобы посмотреть фейерверки. Если они еще будут после дождя. Тогда я смогу найти свою машину. Она припаркована недалеко от лагерного пирса.
Взлетая на бревно, я спрыгиваю, продолжая бежать, но кто–то движется впереди.
Ной идет ко мне, подняв руки, чтобы остановить меня. Я врезаюсь кроссовками в грязь. Он склоняет голову набок, на его лице играет улыбка.
Он тоже помогает Лукасу, не так ли?
Разворачиваясь, я пытаюсь убежать другим путем, но Фэрроу там. Он последовал за мной.
Я поворачиваюсь, вижу, как Ной приближается, и отступаю, держа их обоих в поле зрения, пока они подходят.
– Летний лагерь должен быть пустым, – упрекает нас обоих Ной, словно обращаясь к детям.
Я не могу отдышаться, грудь быстро вздымается и опускается.
Он смотрит на Фэрроу и обратно, и соперничество между ними очевидно. Ной здесь не для того, чтобы помогать ему или Лукасу. Он здесь с моими братьями.
– Давай, – говорит он, жестом подзывая меня. – Джаред так разозлился, что потерял дар речи.
Я почти смеюсь. Он пытается привлечь меня, как лошадь?
Но Фэрроу говорит раньше меня.
– Тебе за это платят? – дразнит он Ноя. – Может, тебе стоит работать на меня.
Ной двигается ко мне, и я пытаюсь сбежать, но он берет меня за руку.
– Я тебе не нравлюсь, – напоминает он Фэрроу, удерживая меня.
Фэрроу ухмыляется, глядя на Ноя так, будто нашел новую игрушку.
– Но мне нравится, что ты всегда делаешь то, что тебе говорят. – Он прищуривается, цель захвачена. – Такой хороший мальчик.
Я пытаюсь вырвать руку.
– Для нужных людей, – шепчет Ной.
Я замираю от его выпада. Кажется, я что–то упускаю. Фэрроу собирается причинить ему вред? Я думала, это дружеская перепалка, но мне не нравится их тон.
Глядя на Фэрроу, я вижу, как его улыбка гаснет, и момент тишины затягивается.
Ной смеется, сияя, и я не хочу быть здесь во время какой–то разборки. Я теряю время.
– Дилан! – Джаред кричит в темноту, а за ним тут же следует Мэдок:
– Куинн!
Ной сжимает меня крепче и тащит за собой. Порыв ветра треплет мои волосы и платье, и я спотыкаюсь на неровной поверхности, пытаясь высвободить руку.
– Я не хочу домой, – говорю я ему тихим, но твердым голосом. Я тяну, пытаясь остановить его.
Но пронзительный свист разрезает воздух, и мы с Ноем разворачиваемся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фэрроу бросается на него.
Он бросается вперед, Ной отпускает мою руку, чтобы поймать его, и я отпрыгиваю в сторону как раз в тот момент, когда Фэрроу валит Ноя на землю.
Ной тяжело падает, жилы на его руках вздуваются, когда он сжимает рубашку Фэрроу.
Я спотыкаюсь, когда они катятся ко мне, сердце подскакивает к горлу.
– Прекратите! – шепчу я.
Я не хочу, чтобы они причиняли друг другу боль. Господи!
Но Фэрроу смотрит на меня, Ной теперь удерживает его внизу.
– Беги! – рычит он.
У меня внутри все обрывается, и я смотрю, как он толкает Ноя обратно, кряхтя, прижимая его к земле.
Я знаю, что должна остановить их, но я просто бегу. Они могут позаботиться о себе сами, как и все остальные, впрочем.
Мчась через лес, я натягиваю лямки платья обратно на плечи.
– Куинн! – ревет кто–то, но ветер слишком быстро свистит в ушах, чтобы разобрать, кто.
Осматривая местность, я ищу что–нибудь знакомое. Тропу. Указатель. Может, дорогу? Если мне удастся добраться до машины раньше, чем братья найдут меня, это будет чудом.
Впереди я вижу поляну, может быть, стоянку у начала тропы. Под ногами хрустят ветки, я верчу головой влево–вправо, ускоряя шаг. Мимо проносятся ветви, меня окутывает ночь, и я вижу человека...
Мурашки покрывают кожу, и я ахаю.
Что…?
Я моргаю, тяжело дыша, продолжая бежать.
Мужчина. Стоит неподвижно, одетый в темно–синий костюм, смотрит, как я пролетаю мимо.
Я оглядываюсь, но место, где он стоял у дерева, теперь пусто.
Я тяжело выдыхаю. Какого черта это было?
Я…
Я замедляюсь до бега трусцой, поворачиваясь и осматривая кусты вокруг.
Куда он делся? Он был прямо там.
Я его знаю? Я перебираю в голове лица – друзей моих братьев и родителей, покупателей, владельцев бизнеса в городе… Темные волосы, чуть с проседью, но красивый. Загорелый, с ухоженной щетиной на лице. Примерно возраста Джареда и Мэдока, может, чуть старше. Он был не в походной одежде. Какого черта?
Мне кажется, я никогда не выберусь из этого леса.
Резко разворачиваясь, я врезаюсь в стену. Голова у меня кружится так сильно, что я не сопротивляюсь, когда кто–то поднимает меня на руки. Одной рукой он придерживает меня за ягодицы, а другой обхватывает мое бедро, прижимая к себе. Его горячее дыхание ласкает мою щеку, и я тихо вскрикиваю.
В ночи свистят фейерверки, освещая землю под нами, и я смотрю в лицо Лукаса, а в его глазах мерцают красные и золотые отблески.
От пота у него взмокли волосы на висках, на шее пульсирует вена, а грудь тяжело вздымается под моими руками. Я пытаюсь сглотнуть и облизать губы, но он не сводит с меня глаз, как будто только что вернулся с работы и весь день думал обо мне. Я смотрю в его голубые глаза. Разве я только что от чего–то не убегала? Что–то странное только что произошло позади меня. Что это было?
Быстрые шаги грохочут по земле у меня за спиной, и Лукас даже не отводит взгляда, чтобы посмотреть, кто это.
– В лес, – говорит он кому–то. – Не смотрите и проследите, чтобы никто не пришел сюда.
Не смотреть?
Я дергаю головой, Ной и Фэрроу встречаются со мной глазами на мгновение. Затем, обменявшись хмурыми взглядами, они расходятся в разные стороны в лес, как велел Лукас.
Фэрроу знал, что я наткнусь на Лукаса. И Ной, возможно, работает на моего брата, но он явно не собирается стоять у Лукаса на пути. Я запомню это в следующий раз, когда им понадобится моя помощь.
Лукас поворачивается со мной на руках, и я замечаю машину как раз перед тем, как он разворачивает нас и направляется к ней. Фэрроу, наверное, переставил ее, когда Лукас бросился за мной. Он ведь не хочет никому объяснять, почему его машина здесь, да?
– Куинн, – шепчет Лукас, глядя на мой рот.
Жар его живота прижимается между моих ног, его твердое тело заставляет меня пульсировать. Я ожидала, что он будет зол. Он выглядел сердитым, когда отправился за мной. Но его пальцы нежны, дыхание спокойно.
Приподнимая мой подбородок носом, он утыкается в мою шею, проводя губами по коже.
Я дрожу, но все же…
– Нет. – Я отталкиваю его и выпрыгиваю из его рук.
Приземляясь на ноги, я отступаю. И продолжаю.
Он хмурит брови, и я смотрю, как его пальцы сжимаются в кулаки.
– Ты врешь, – говорит он глубоким голосом.
Вру ли? Мое тело ноет, и я не могу успокоить свое гребаное сердце, но я не позволю ему использовать меня, чтобы избежать того, с чем ему предстоит столкнуться.
– Я не вру, – отвечаю я. – Я не такая, как ты.
Я не боюсь говорить ему то, что он не хочет слышать.
Его челюсть напрягается, и он шагает ко мне, пока я отступаю.
– Я знаю, что ты врешь, – цедит он, продолжая наступать, пока я двигаюсь. – Какой у тебя был план, когда я наконец вернулся домой, а?
Я щурю глаза. Мой план?
Он кривит улыбку, склоняя голову набок.
– Давай, Куинн, – дразнит он. – Я знаю, ты думала о том, как это будет.
Я поднимаю подбородок, глядя, как блестят его глаза. Он не знает меня так хорошо, как ему кажется.
Но его голос падает до шепота, почти умоляя:
– Скажи мне.
Я спотыкаюсь о камень, быстро выравниваясь.
У меня не было планов. Фантазии, может быть.
Он смотрит на меня сверху вниз.
– Ты думала о том, что я мог бы затащить тебя в свои объятия, пока твои братья не видят? – спрашивает он. – За дверью? В темном углу? В дальней спальне?
Я сглатываю ком в горле, и в голове всплывают все дурацкие сценарии и фантазии, которые я придумывала.
– Или, может, ты думала, что я увижу тебя в красивом платье на одном из маминых благотворительных вечеров, – продолжает он, наступая на меня, пока я отступаю, огибая машину, – и не смогу оторвать от тебя глаз. Так?
Мои глаза сужаются, пылая огнем.
Он просто думает, что я дни напролет страдала, тоскуя по нему.
Какая пустая трата времени.
Он продолжает преследовать меня.
– Или, может быть, однажды ты идёшь домой из пекарни. Тебя застает дождь, и ты залезаешь в мою машину, когда я проезжаю мимо. – Лукас смотрит мне в глаза, и я понимаю, что эта сцена тоже проносится у него в голове. – Мы смеёмся и болтаем, как в старые добрые времена, а потом… я где–нибудь паркуюсь.
Я натыкаюсь спиной на край багажника, шипя от боли, прострелившей задницу. Обойдя машину, я снова встречаюсь с ним взглядом и сверлю его глазами.
– В глухом лесу, – продолжает он. – Ты садишься ко мне на колени, и через какое–то время мы уже не понимаем, мокрые ли мы от дождя или от пота.
Я тяжело дышу, меня переполняет гнев. Но я не могу избавиться от этой фантазии: от звука дождя, стучащего по крыше его машины, пока мы целуемся внутри. Его руки под моим платьем. Его язык на моей груди.
Отгоняя образы, я отскакиваю на несколько шагов, увеличивая расстояние между нами.
– Ты издеваешься надо мной.
Я хотела его.
Он мне небезразличен. Я за него волнуюсь.
Но я, черт возьми, говорю ему «нет».
– Должно быть, это была палка о двух концах, – говорит он мне. – Ты хотела, чтобы я вернулся домой, но не слишком скоро, иначе ты была бы слишком молода.
Пошел ты…
– Но и не слишком поздно, – добавляет он, – иначе я мог бы жениться на ком–то другом.
Я качаю головой.
Но я знаю, что все, что он говорит, правда, даже если я не признаюсь ему. Кроме той части, где он украл меня в свои объятия в темном углу. Это был подвал Мэдока, на самом деле. И это был не жаркий полдень в его машине. Это была зимняя ночь в разгар декабря.
Где, черт возьми, мои братья? Я бы убила за то, чтобы Джекс появился прямо сейчас. Его боятся больше всех.
– Ты так стремительно старалась повзрослеть. – Он бросается ко мне и хватает за руки. – И вот для чего это было.
Нет!
Я отталкиваю его с криком.
– Это было ради мечты! – кричу я. – О ком–то, кто никогда на самом деле не существовал!
Я была ребенком. Глупым ребенком, который хотел идеала, которого не существовало. И я знала это тогда. Я знала это, когда мне было шестнадцать, когда было восемнадцать, и сейчас. Чем больше мечтаешь, тем меньше вероятность, что это случится.
Он выпрямляется, поднимая подбородок.
– Поздравляю, – говорит он насмешливым тоном. – Теперь ты официально повзрослела.
Мой рот открывается, и я не знаю, хочу ли рычать или плакать. Как он смеет пытаться затащить меня в постель, а потом насмехаться надо мной, когда я отвергаю его.
Я не замечаю, что на глазах выступают слезы, пока не моргаю.
– Ты правда кого–то убил? – спрашиваю я его.
– Все твои тщательные планы разбиты в хлам, – продолжает он, игнорируя меня.
Я горько усмехаюсь, опуская глаза в землю. Что мне делать? Хьюго Наварре охотится за ним.
А он просто хочет потрахаться?
Поднимая глаза, я впиваюсь в него взглядом.
– Раньше ты чувствовал себя великаном рядом со мной. – Слова застревают у меня во рту, как пепел. – Ты все знал и никогда не боялся. Сильный, уверенный в себе и, боже, такой высокий.
Он казался мне таким высоким.
– Но детский мозг видит то, что хочет видеть, – говорю я ему, – и на самом деле ты мне совсем не нравишься.
Его дыхание остается ровным, пока он продолжает шагать ко мне.
– Мы только и делаем, что ссоримся, – указываю я. – Мы несовместимы.
Тошнота подступает к горлу от этих слов.
Он шепчет:
– Нет, несовместимы.
И делает еще один шаг ко мне.
Я вдыхаю, отступая, пока он надвигается.
Я сглатываю.
– Я ошибалась, считая тебя идеалом, которым ты никогда не был.
Он кивает.
Еще шаг.
Что теперь будет? Они идут за ним?
Что будет завтра? Он уедет домой в Дубай?
– Ты другой. – Я хмурю брови, чувствуя, как рыдание поднимается из груди. – Как призрак, то появляешься, то исчезаешь.
– Ага.
Я его не знаю. Не по–настоящему. Знала ли когда–нибудь?
– И я не думаю, что я тебе тоже особо нравлюсь. – Мой тон становится жестким. – Я для тебя ребенок.
Он наклоняет голову, не сводя с меня глаз. Он не отрывал их от меня с тех пор, как поймал несколько минут назад.
Хьюго собирается причинить ему боль? А если он, черт возьми, умрет?
– Я для тебя ребенок со своими детскими фантазиями, – говорю я ему.
Его затуманенный взгляд следует за каждым моим движением.
– О том, как ты спасаешь меня от дождя и везешь домой самой долгой дорогой, – признаюсь я. – О том, как ты напиваешься в стельку, больше не можешь сопротивляться и прижимаешь меня к стене в темном углу.
Его грудь тяжело вздымается, лицо искажено болью и отчаянием.
Я перестаю отступать.
– О том, как ты учишь меня кончать с мужчиной внутри.
Он приближается, обхватывает мое лицо одной рукой и прижимается открытым ртом к моему виску. Его горячие губы выжигают след на моей коже.
Я хочу его. Я всегда его хотела, и если что–то должно случиться, я хочу любить его хотя бы одну ночь. Я хочу, чтобы Лукас Морроу был у меня первым.
Скользнув руками по его груди к шее, я прижимаюсь к нему всем телом.
– Научи меня кончать, когда мужчина внутри меня, – шепчу я. – Всего один раз. Первый раз.
– Ох, блять, – стонет он, снова подхватывая меня на руки: одной рукой придерживая за ягодицы, а другой – за колено. Я впиваюсь в его губы, и волосы у меня на затылке встают дыбом от охватившего нас жара.
Отступая вместе со мной, он прижимает меня к двери машины моего брата.
Я едва могу дышать – он вжимается в меня, доминируя, глубоко проникая языком в мой рот, полностью подчиняя себе. Его язык задевает мой, посылая электрический разряд по всему телу, прямиком к клитору. Я вздрагиваю, хватая ртом воздух.
В его глазах вспыхивает огонь, он снова накрывает мои губы, его рычание отдается у меня в горле, когда он проникает между моих ног.
– Ах, – стону я.
Я прерываю поцелуй и выворачиваю шею, чтобы посмотреть, не видят ли нас другие. Нам нельзя здесь находиться. Я буду слишком шумной.
Я не удивлюсь, если Ной и Фэрроу наблюдают за нами из леса, где они стоят на страже. Если только они не поубивали друг друга.
Не говоря уже о моих братьях и их детях где–то неподалеку…
Лукас снова притягивает мои губы к своим.
– Нам нужно уйти в другое место, – шепчу я между поцелуями.
Но он спускается поцелуями ниже, опускаясь на колени и прижимаясь ртом к моему животу через платье. Он стягивает мои трусики вниз по ногам.
О боже.
Подняв взгляд на меня, он задирает подол. Мои глаза расширяются, когда он накрывает меня ртом.
Его горячий язык прижимается к моему клитору, и он начинает посасывать его, отчего меня бросает в дрожь. Вцепившись в машину за спиной, я запрокидываю голову и закрываю глаза, чувствуя прохладу воздуха на верхней половине тела.
Все тревоги забыты, каждая клеточка кожи оживает, внизу живота нарастает жар.
– Не останавливайся, – умоляю я.
Он движется медленно, но сильно, кружит языком вокруг моего клитора, и моя улыбка почти превращается в слезы, потому что это так приятно. Он поднимает мою ногу и закидывает себе на плечо, впиваясь пальцами в мою плоть, а я не смотрю на него. Я не открываю глаза. Я просто чувствую. Чувствую его и наслаждаюсь этими поцелуями. Впервые.
Покачивая бедрами, я хватаю его за затылок, толкаясь в его рот, пока он то сосет, то лижет, покусывая клитор и целуя его. Он целует всё. Мои бедра, мою киску, и затем одним резким движением проникает языком внутрь меня.
Я вскрикиваю:
– О боже.
Не останавливайся, не останавливайся, не останавливайся…
Я прижимаю его к себе, насаживаясь на его язык. Удовольствие нарастает, по моей коже струится жар, и я подаюсь к нему, стремясь к оргазму.
– Черт, – хнычу я. – Вылижи меня, пожалуйста.
Он выписывает круги языком, и я содрогаюсь от удовольствия, глядя на него.
– Лукас, – задыхаюсь я. – Лукас.
Я хватаю ртом воздух, оргазм разрывает меня на части, молния пронзает мои бедра, и все мое тело сотрясается, пока я цепляюсь за него, как за спасательный круг.
На мгновение мне становится плевать на всё. На братьев, которые нас ищут. На всех, кто может меня услышать.
Я просто хочу, чтобы он трахнул меня. Я хочу, чтобы он тоже это почувствовал.
Поднявшись, он разворачивает меня спиной к себе и стягивает платье до талии, его руки находят мою грудь, а губы касаются виска.
Его член упирается мне в ягодицы, и я больше не могу ждать. Я не хочу медленно. Повернув голову через плечо, я целую его, сминая его губы и пробуя его язык.
– Я любила тебя больше всех, – выдыхаю я, – а ты думаешь, что я знаю тебя меньше всех.
Его ладонь скользит по моему затылку, пальцы сжимаются в кулак на моих волосах.
– Ты заслуживаешь лучшего, чем я.
Я стону, снова приникая к его губам:
– Я знаю.
Он рывком распахивает дверцу своей машины, дергает рычаг, откидывает переднее сиденье и встречается со мной взглядом.
– Мои братья идут, – хриплю я, едва дыша.
Он качает головой:
– Плевать на них.
Я улыбаюсь. И в тот же миг я валюсь на заднее сиденье, когда он толкает меня, сгребая платье в кулак и разрывая его посередине. Я ловлю его в свои объятия, наши губы сливаются, потому что ни одному из нас уже не важно, правильно ли это. Мы хотим этого, и нам не важно почему.
Обхватив мою голову рукой, он ласкает мой язык своим, пока платье, теперь превратившееся в лохмотья, свисает с моего тела. Через секунду его зубы прикусывают мою челюсть, язык прокладывает огненный путь по шее, а рот накрывает грудь, заставляя меня выгнуться навстречу.
– О да, – стону я.
Его рот переходит к другой груди, посасывая ее и покусывая.
Я прижимаюсь к нему, глядя, как его рука скользит вниз и расстегивает джинсы. Засунув руку внутрь, он вытаскивает свой уже твердый член и гладит его. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться в темноте. Я почти вижу, как он поднимается, тянется ко мне, двигая рукой, – мышца толстая, напряженная и блестящая. Из меня вытекает теплая влага.
Ноги раздвигаются шире в ожидании.
Я припадаю к его губам, просовывая язык внутрь, в то время как моя рука скользит по его телу вниз. Я ласкаю его, впервые чувствуя его так. Вены пульсируют под кончиками пальцев, и я впитываю всё. Мягкую кожу поверх твердых мышц. Смазку, уже вытекающую из него. Жар его тела. То, как он пульсирует в моем кулаке.
Я такая мокрая.
– Сейчас, – умоляю я.
Я не боюсь, что он остановится, потому что, думаю, он знает: если он это сделает, я его убью.
Впрочем, он и не колеблется. Приподнявшись, он хватает меня за бедра и притягивает к себе.
Я хнычу; его грубые руки полны собственничества. Спустив джинсы ниже задницы, он разрывает упаковку презерватива, надевает его, и мои глаза расширяются, когда я осознаю, что сейчас произойдет. Он нависает надо мной, прижимает головку члена к моему входу, а я обхватываю его талию бедрами, сплетая наши губы за секунду до толчка.
Я судорожно вдыхаю, зажмурившись от резкой пронзительной боли.
Господи. Это чертовски больно. Так жжет.
Он медленно скользит в меня снова. Затем еще раз, заглушая мой крик поцелуем и издавая стон, когда полностью погружается в меня.
Боль утихает, но давление оказывается сильнее, чем я думала. Он зарывается в меня, растягивая, раскрывая.
И он не замедляется. Приподнявшись ровно настолько, чтобы видеть мое лицо, он вращает бедрами, и я чувствую, насколько я мокрая. Он скользит всё легче и легче, давление сменяется удовольствием, его член проникает глубже, и всё снова начинает ощущаться божественно.
Я хватаюсь за его затылок и за талию, подстраиваясь под его ритм. Наши губы соприкасаются, но мы не целуемся. Только тяжело дышим и стонем, пока трахаемся; моя спина прилипает к кожаному сиденью машины брата.
– Только не забудь об этом утром, – предупреждаю я его. – Это ты меня выследил.
Машину озаряет свет – над головой взрываются фейерверки, и его единственный ответ – поцелуй. Он запускает пальцы в мои волосы, кожу головы покалывает, его темп ускоряется, наши тела с хлюпаньем сталкиваются. Я отстраняюсь от его губ, глядя вниз и наблюдая, как он движется между моих бедер.
Черт, дверь открыта. Плевать.
Я не могу не возбуждаться, глядя на нас. Наконец–то.
Он не смог остановиться. Он не смог внять голосу разума, потому что я не была его последним прощанием.
Нет.
Он должен был получить меня.
Его дыхание прерывается, он дрожит, а затем делает толчок, кряхтя и постанывая, и на его лице читается полное изнеможение. Он сжимает одну из моих грудей, когда кончает, а я смотрю на него, завороженная выражением его лица. Закрытые глаза. Раскрытый рот. Пот на лбу. Это то, чего я ждала с самого его возвращения. Страсть.
И слава богу, она предназначена мне.
Я веду губами по его челюсти, пока его оргазм затихает.
– Не просыпайся, – шепчу я. – Не сейчас.
Ни сожалений. Ни паники. Не порть момент, Лукас.
Он открывает глаза и смотрит на меня сверху вниз, крепко обнимая.
– О, Куинн.
Я улыбаюсь, глядя на него снизу вверх.
– Откинься назад, – говорю я ему. – Теперь я хочу контролировать тебя.
Я хочу прикоснуться к нему.
Он снимает презерватив и находит что–то, чтобы вытереться, прежде чем сесть на сиденье. Я сажусь на него верхом, протягиваю руку и закрываю дверь.
Одно и то же.
Пот стекает по моей шее.
Прямо как в Новом Орлеане.
Музыка доносится сквозь деревья издалека, и я вслушиваюсь, различая знакомые голоса, смех и крики внизу, у лагеря.
В кустах мелькают силуэты – ищут, охраняют… Но нас они пока не видят.
Со шприцем в руке я делаю шаг ближе.
Он снова двигается.
Я следую за ним, подстраиваясь под его шаг, чтобы заглушить хруст старых листьев под своими ногами.
Он смотрит на машину, спрятанную под кронами деревьев, – две тонны стали, раскачивающиеся в ночи. Сквозь запотевшие окна едва различимо видно обнаженное тело девушки на мужчине.
Он крадется.
Я подбираюсь ближе, шорох травы подо мной теряется в звуках его собственных движений.
Он делает еще шаг. Потом еще, приближаясь к машине, и я вдыхаю, бросаюсь вперед и хватаю брата, прижимая его к земле.
Он возмущается за моей ладонью, пока игла входит ему в шею.
Ветер развевает мои волосы, донося запах костра, и я прижимаю его грудь к земле, пока он бьется в конвульсиях.
Затем он расслабляется, и я вынимаю шприц и переворачиваю его.
Его голова мотается из стороны в сторону, пока он выдыхает.
– Она здесь, – выдыхает он, наркотик действует быстро, веки закрываются. – «Додж»…
Наблюдая, как он погружается в блаженное забытье, я качаю головой. Его бред, его одержимость, его отсутствие контроля… Дикон – гребаная работа на полный день.
Я только надеюсь, что нашел его до того, как он натворил действительно больших глупостей. Что он собирался здесь делать сегодня вечером? Зачем он направлялся к той машине?
Достав из кармана пиджака стяжку, я фиксирую его запястья.
– Иногда, – шепчу я ему, белки его глаз едва видны сквозь щелочки век. – Я представляю, какой была бы жизнь, если бы я выбрал ее, а не тебя. Но вы оба были, блять, безумны.
Поднимаясь, я осматриваю местность, убеждаясь, что нас не обнаружили. Блондины – Фэрроу Келли и Ной Ван дер Берг – расходятся в противоположных направлениях, но двигаются слишком медленно, расхаживая взад–вперед. Я перевожу взгляд с них на машину.
До меня наконец доходит: они охраняют их.
Глядя вниз на Дикона, я приседаю и проверяю его пульс.
– Это наша девочка в том «Мустанге»? – дразню я.
Я не видел, как пара садилась в машину, но зачем еще моему брату интересоваться их трахом?
– Ты имеешь к этому отношение? – поддразниваю я, стряхивая грязь и траву с его лица. – Бьюсь об заклад, да.
Я достаю клейкую ленту из пиджака.
– Она будет счастлива с ним.
Я не знаю, с кем она, но она будет предана ему и никогда не заставит его сомневаться в этом.
Я отрываю полоску ленты.
– В отличие от Уинслет с нами…
Ее задыхающийся шепот до сих пор щекочет мне ухо, и я на мгновение закрываю глаза.
– Она никогда не любила нас настолько хорошо, чтобы заменить то, что забрала, – бормочу я, больше себе, чем Дикону.
Он хочет, чтобы она была жива. Я никогда не пойму, почему.
Я заклеиваю ему рот лентой, потому что он будет бороться со мной, если проснется. Это не первый раз, когда он сбегает из Нового Орлеана, и не последний, когда мне придется за ним гнаться. Иногда он приезжает сюда. Иногда отправляется в другие места поиграть.
– Она мертва, – говорю я ему.
Я повторяю себе:
– Она мертва…
Но все же я понимаю его нежелание признавать это, когда мы здесь. Дома. Здесь трудно не чувствовать ее. Невозможно забыть, насколько правильной она казалась, и как никто из нас не мог ею насытиться.
Хотя я никогда не выбирал ее. Я всегда собирался быть с братом.
Поднимая глаза, я вижу маленький островок, темнеющий на озере вдалеке.
– Ее нет.
Как раз в этот момент до меня доносится шорох, и я резко поворачиваю голову. В двух метрах от меня стоит молодая девушка в костюме колониального солдата. Полагаю, это одна из Карутерсов. В этом городе нас больше никто не знает, но мы знаем большинство местных.
Она таращится на меня, ее взгляд опускается на бессознательного Дикона со связанными спереди запястьями и заклеенным ртом.
Она делает шаг назад, но, когда я не бросаюсь за ней, останавливается.
– Ты не собираешься… – Ее глаза снова опускаются на Дикона и возвращаются ко мне, – …убить меня?
Я прячу усмешку.
– А ты не собираешься бежать?
Она хмурит брови.
– Я собиралась, но ты не двинулся. Ты не боишься, что я кому–нибудь расскажу?
Я поворачиваюсь обратно к брату, поднимая шприц, закрываю его колпачком и засовываю обратно в карман.
– Нет.
– Что это значит? – выпаливает она. – Я могла бы кому–нибудь рассказать, если бы захотела.
– Я знаю. – Я успокаиваю ее гордость. – Меня это просто не волнует.
– Почему?
Я тяжело вздыхаю и выпрямляюсь.
– Мы все живем благодаря удаче, и моя когда–нибудь закончится, как и твоя. – Я поворачиваюсь к ней. – Если сегодня тот самый день, я готов.
– Ты убил много людей?
Она думает, что мой брат мертв.
– Я никогда не убивал детей, – говорю я, уклоняясь от ответа. – Это одна из многих границ, которые я не переступлю. Так что иди и расскажи кому–нибудь. Что бы со мной ни случилось, так тому и быть.
Но она не двигается, наклоняясь в сторону, чтобы видеть меня. Я даже не разочарован. Я все еще могу заставить людей бежать от меня, но мне неинтересно пугать ребенка.
– Что ты с ним сделаешь? – спрашивает она.
Я пока даже не уверен. Вывезу его за пределы штата, скорее всего, но прямо сейчас не могу вернуть его в Новый Орлеан. Слишком легко сбежать.
– Мне нравится твой костюм. – Я улыбаюсь. – Что ты делаешь здесь так поздно?
– Папа сказал ждать в машине.
Я усмехаюсь про себя. В их семье, похоже, воспитывают независимых женщин. Аро Маркес, Дилан Трент и даже застенчивая, тихая Куинн Карутерс. Я встаю между девочкой и машиной, чтобы она меня не увидела.
Протягиваю руку.
– Манас Доран.
Она подходит ближе и пожимает ее, ни капли не робея.
– ЭйДжей.
Теперь я вижу сходство.
– Ты похожа на своего отца, – говорю я ей. – Твои братья больше похожи на маму.
Она склоняет голову набок, озадаченная. Теперь она спросит у отца, знает ли он меня, а он даже не поймет, о ком речь.
Повернувшись к брату, я осматриваюсь, чтобы убедиться, что мы ничего не уронили.
– Что значит ЭйДжей?
– Адалия–младшая, – говорит она. – В честь няни моего отца.
– Адалия. – Я киваю. – Мне нравится. Тебе стоит называть себя именно так.
– Я пробовала, но людей трудно переучить.
Я снова смеюсь.
– Понимаю.
Поднимая взгляд, замечаю Фэрроу Келли, двигающегося за деревом. Он защищал наш с Диконом дом на Нок–Хилл от всех, кто хотел его заполучить, но почему–то уступил Куинн Карутерс. И правильно сделал.
– Может, когда уеду в колледж, я его сменю, – говорит мне ЭйДжей. – Я хочу в Тулейн. Моя бабушка живет в Новом Орлеане.
Я замираю, поднимая глаза на остров вдалеке.
– Вот как? – шепчу я.
Я не знал, что у Карутерсов есть семья там.
– Интересно.
– Она всегда привозит мне пралине – небольшой лань–яп*, который не достается мальчикам.
Я киваю и начинаю поднимать брата с земли.
– Вы оба оттуда? – спрашивает она. – Или только ты?
Я замираю, ошеломленный и неподвижный. Как, черт возьми, она узнала..?
– Твой костюм, – указывает она. – Это сирсакер. Такую ткань носят южане летом.
Поворачиваясь и смотрю ей прямо в глаза.
– И ты не спросил меня, что такое «лань–яп». – Она слегка усмехается. – Потому что ты уже знал, а
Я не могу отвести от нее взгляд и внезапно теряю способность двигаться. Сколько ей лет? Одиннадцать?
Еще семь лет, и она уедет в колледж.
– Мы отсюда, – наконец признаюсь я.
И тут у меня возникает идея.
– Ты умеешь хранить секреты? – спрашиваю я ее.
Она дергает подбородком, кивая.
– Ты
Я знаю, что заговорю с ней снова, но не знаю, когда. Я хочу, чтобы она была готова.
Она один раз опускает подбородок.
Я понижаю голос.
– Когда все твои братья, сестры и кузены однажды появятся в Новом Орлеане в поисках меня – будешь ли ты с ними или уже там – ты найдешь меня, хорошо?
Я достаю ключи из кармана и отцепляю брелок, протягивая ей. Бронзовая флер–де–лис* свисает с бронзовой цепочки, и она берет ее, разглядывая. «Chimney Wind»* выгравировано на обратной стороне.
Она одаривает меня скептическим взглядом.
– С чего ты взял, что они все однажды поедут в Новый Орлеан?
Я улыбаюсь, вставая и делая глубокий вдох.
– Потому что вы все умнее, чем я думал.
Снова разворачиваясь, я хватаю брата с земли и перекидываю его через плечо.
Поворачиваясь, я прощаюсь с ней.
– До новых встреч, Адалия–младшая.
Я ухожу, двигаясь вправо и не сводя глаз с маленького островка на озере, пока не оказываюсь достаточно далеко.
Каждый раз, когда она выдыхает, я вдыхаю ее.
Спрятавшись в доме ее родителей, я прижимаю ее к стене душевой кабины и целую в губы.
Я не могу остановиться. Глотаю, пробую на вкус, вдыхаю, пожираю…
Нам стоило вернуться к ней, но я хотел в большую душевую кабину. И на большую кровать в гостевой комнате.
Я кусаю ее за нижнюю губу, и мой член снова встает от желания. Такое ощущение, что я не трахался лет десять.
Двадцать тысяч вдохов…
Я уже не помню, сколько часов осталось до того, как Хьюго начнет действовать.
Схватив ее за задницу, я слышу, как она всхлипывает, когда я поднимаю ее и обхватываю ее бедрами свою талию.
Солнце еще не встало. Когда рассветет, я займусь делами. А до тех пор…
Я наклоняюсь и впиваюсь зубами в ее нежную плоть, ее сосок касается моей щеки.
– Мне нужно поесть, – стонет она.
Но затем она давит мне на плечо, приподнимаясь выше, и подносит сосок к моим губам. Я втягиваю его в рот, лаская языком, пока горячая вода омывает нас.
– Боже, что я наделал? – выдыхаю я.
Впиваясь в нее пальцами, я целую ее грудь, шею, челюсть, а затем губы, изнывая от желания снова оказаться внутри нее.
Простит ли меня ее семья, если я скажу им, что люблю ее?
А я люблю?
Она дрожит.
– Ты дал мне только то, о чем я умоляла, – отвечает она, читая мои мысли.
Она оставляет невесомый поцелуй на моей щеке. Потом еще один, повыше.
– Я могла бы развлекаться с любым другим парнем, – дразнит она, – но мои братья не захотели бы, чтобы ты это допустил. Ты увидел свой долг и сделал все сам.
Я не могу скрыть веселья, чувствуя, как ее губы тоже расплываются в улыбке, когда она целует меня.
– Да, я не сомневаюсь, что они увидят это именно так.
Но она парирует:
– Они увидят это по–моему. – Она наклоняется к моему уху. – Я однажды сказала тебе, что выберу кого–то, кто понравится моим братьям.
И тот день в летнем лагере, когда она пряталась на чердаке, снова всплывает в памяти.
Боже мой.
Я отстраняюсь, глядя ей прямо в глаза.
– О, ты маленькая нахалка.
Я отказываюсь верить, что она планировала это, но…
Она знала, что принадлежит мне, в то первое утро в пекарне. Было бы все так же, если бы я остался восемь лет назад? Испытывал бы я такое же влечение к ней – такое же собственническое чувство – если бы мы были просто друзьями, и я наблюдал бы, как мужчины хотят ее, когда она становится женщиной?
Мы целуемся раз. Потом снова, глядя друг другу в глаза, пока движемся, дышим и касаемся.
Люблю ли я ее? Или она для меня просто место, где можно спрятаться?
Я смотрю в ее прекрасное лицо и хочу большего. Это единственное, в чем я уверен.
Думаю, она тоже этого хочет. Я знаю, она говорила, что хочет, чтобы я был с ней в ее первый раз. Чтобы я показал ей, как кончать с кем–то, но…
Она смотрит мне в глаза, и я приоткрываю губы. Нам обоим нужно что–то сказать. Я хочу, чтобы она знала, что мне больше никто не нужен.
Вместо этого мы снова целуемся, крепко обнимая друг друга и не считая секунд и вздохов. Что будет дальше? Я не могу думать об этом прямо сейчас.
Я провожу губами по её губам.
– Я никогда не делал этого трижды за один вечер.
– Мы сделали это только дважды.
Я беру ее руку и провожу ею вниз по своему телу, прижимаясь своим твердым членом к ее ладони.
Ее грудь наполняется воздухом, а лицо озаряется восторгом.
– Каково это? – спрашивает она. – Я имею в виду, внутри него?
Внутри моего члена?
Я чуть не смеюсь. Вопросы, вопросы, вопросы… Иссякнет ли когда–нибудь её любопытство? Я хотел бы это выяснить.
– А каково это – быть внутри меня? – шепчет она мне в губы.
Я не отвечаю ей словами. Скользя внутри нее, я двигаюсь вперед и назад, ее влажное тепло обволакивает меня так плотно, что я закрываю глаза, и блаженство разливается от паха по всему телу.
Я говорю ей об этом всем своим видом. Тем, как дрожит моё тело от того, насколько теплое и жадное её нутро.
Она не останавливает меня. Только откидывает голову назад и стонет, вращая бедрами в такт моим движениям.
– Что нам делать, если мои родители вернутся домой? – всхлипывает она.
Но я целую ее в губы и в лоб.
– Тсс. – Я дрожу. – Хватит вопросов.
Думаю, у меня осталось всего около тринадцати тысяч вдохов.
Каждый из них – для нее.
***
Спустя несколько часов я отпускаю ее, чтобы она пошла в «Глазурь». Мне хотелось провести с ней весь день, но больше всего на свете мне нужно, чтобы она была в безопасности.
Я начинаю приводить свои дела в порядок на случай, если сегодня вечером все пойдет прахом.
Парадный китель, фуражка и фотография отца в рамке лежат в отдельной коробке. Я закрываю крышку и задвигаю ее в угол одной из кладовок Мэдока в подвале.
Я ставлю сверху коробки, которые уже здесь были, и отхожу, отряхивая руки о штаны.
Желудок ноет от голода, но видения того, как я нес ее в кровать всего два часа назад – не спать – уже заставляют мое тело скучать по ней сильнее, чем по еде. Бедняжка не отдохнула ни минуты, прежде чем ей пришлось бежать на работу.
Выходя из комнаты, я запечатлеваю картину в памяти, выключаю свет и закрываю дверь. Если я расскажу Мэдоку и полиции правду, мне нужно сдать Дрю. Пришло время выманить его.
Я отпускаю ручку, запоминая гладкое ощущение. Кто откроет эту комнату следующим? Кейд? Фэллон? Может, дверь не откроют еще год. Не думаю, что им часто нужно перебирать старые чемоданы и ежегодники. Но, по крайней мере, вещи моего отца в безопасности и рядом с людьми, которых я люблю.
Я иду по коридору, мимо винного погреба Мэдока и ванной, выходя в главную комнату подвала. Медленно кружась, я осматриваю кожаный диван, бар длиной на десять стульев и пианино. Здесь Мэдок учил меня играть в бильярд, когда мне было четырнадцать. Здесь я помогал Фэллон строить дом с привидениями на Хэллоуин для детей, когда они были маленькими. Здесь я впервые напился. До сих пор не думаю, что Мэдок знает об этом.
Не знаю, почему я чувствую, что прощаюсь, но на протяжении жизни я бывал в комнатах, в которые больше никогда не войду. Я видел людей, чьи пути я больше не пересеку. Есть фильмы, которые я смотрел в последний раз, и песни, которые я больше никогда не услышу, и еда, которую жизнь больше не даст мне шанса попробовать. Когда–нибудь я буду говорить с Мэдоком и даже не пойму, что это последний раз. Может, сегодня тот самый день.
Руки дрожат, я делаю еще один медленный круг, слыша музыку в памяти и чувствуя холод пивной банки на губах той летней ночью десять лет назад, когда я думал, что жизнь не может стать лучше.
Я чувствовал себя хуже всего в своей жизни в этом городе. И я также чувствовал себя лучше всего. Блять, я люблю их.
Покидая пустой дом – Мэдок и Фэллон на работе, дети в лагере, – я опускаю стекла в машине Джареда и еду. Чем дальше я удаляюсь от дома, тем сильнее колотится мое сердце.
В этот тихий летний день воздух по–прежнему наполняют звуки фейерверков. В магазинах кипит жизнь, в JT Racing открыты обе двери гаража, куда заезжают и откуда выезжают машины, а в общественном бассейне толпятся семьи, пытающиеся спастись от жары.
Что бы я делал сегодня, если бы мне не нужно было беспокоиться о Хьюго Наварре или Дрю Ривзе? Я слегка улыбаюсь, представляя, как помогаю Джексу в Фоллзтауне, или Джульетте в лагере, или работаю над новым домом Куинн. Работы непочатый край. Нужно выровнять полы и заделать гипсокартоном стены, но я знаю, что, как только я вскрою стены, я увижу электропроводку и водопроводные трубы, которые нужно починить в первую очередь. Может, Мэдок бы мне помогал? И Лэнс? Пиво, смех и друзья.
Поднимаясь по Лейк–Лейн, я замечаю в конце грунтовой дороги припаркованную машину с табличкой «Продается» на лобовом стекле. Я резко торможу, останавливаюсь, кладу руку на спинку сиденья и, сдавая назад, оглядываюсь.
«Jeep Wrangler». Наверное, 2006 или 2007 года. Старше, чем мне хотелось бы, но намного дешевле новой машины. Надеюсь, она не устроит скандал из–за того, что я трачу на нее деньги.
Она белая, с мягким верхом и небольшой ржавчиной, но шины, судя по виду, новые. Семь тысяч или торг.
Переключаю «Босса» на передачу, жму на газ и мчусь прочь из города. Жар поднимается от асфальта, воздух пахнет смолой и горячей кожей, но я даже не включаю кондиционер – ветер слишком хорош. Еще минуту я наслаждаюсь мыслью просто схватить Куинн и умчаться. Прочь из города до конца дня, туда, где не нужно быть настороже или бояться, что нас кто–то увидит.
Но вскоре я вижу слева знак «Въезд запрещен». Это съезд для водителей, едущих по параллельному шоссе с другой стороны деревьев. Они пользуются им, чтобы выехать на мое шоссе и перестроиться на встречную полосу. Я резко выворачиваю руль влево, чувствуя, как к горлу подступает ком. В любой момент может появиться машина, которая поедет прямо на меня, но я быстро сворачиваю направо, на заросшую гравийную дорожку, на которой едва может поместиться машина.
Это не занимает много времени. Ветки бьют по окнам, когда впереди появляется припаркованный грузовик Фэрроу. Я подъезжаю к нему сзади.
Выходя, я смотрю на черный каменный железнодорожный туннель, выступающий из скалы, и ничего, кроме звуков далекого водопада и ветра в деревьях вокруг меня.
Фэрроу прислонился к стене и курит сигарету, но я не подхожу к нему. Опустив взгляд, я замечаю одинокий округлый серый камень у подножия стены. Он немного светлее и окружен другими камнями и известковым раствором.
У меня внутри все падает, когда я смотрю вниз на почву. Ровная, с сорняками, как любой другой клочок земли.
– Ты смог организовать захоронение? – спрашиваю я.
Фэрроу встает рядом со мной.
– Без проблем.
Я тянусь к лопате в его руке, видя на земле холщовую сумку, которую просил.
– Спасибо.
Но он подхватывает лопату обеими руками и втыкает ее в землю.
– Что ты делаешь?
Он качает головой.
– Успокойся, это не первый раз.
Нет. Я вырываю у него инструмент.
– Я могу это сделать, – цедит он.
Я не уверен, в чем его мотив.
– Это моя ответственность. – Я отхожу на пару футов. – Фэллон бы этого не хотела, и я не верю, что Киарану это понравилось бы.
Если бы она знала, кто он такой, она бы вообще не хотела, чтобы он в это вмешивался.
Врезаясь лопатой в землю, я вытаскиваю ком почвы и отбрасываю его в сторону.
– Тебе стоит подождать до темноты, – предупреждает меня Фэрроу.
Но я могу не успеть.
– Я делаю это сейчас.
Прежде чем забыть, я достаю сложенный конверт из заднего кармана и протягиваю ему.
– На похороны, когда придет время.
А затем я отпускаю его. Мне нужно побыть одному.
Я продолжаю копать, вдавливая лопату ногой и сжимая челюсть, чтобы сдержать тошноту, потому что рано или поздно лопата ударит о кость. Я морщусь каждый раз, когда лопата вгрызается в землю, в ожидании этого.
Боль той ночи возвращается, и я пытаюсь отогнать ее и продолжать, но знаю, что заслужил это. Я в долгу перед ним.
Подбородок дрожит.
– Прости, – бормочу я Дэвиду Миллеру. – Прости, что оставил тебя здесь.
***
***
Столько раз я почти нарушал молчание. Моя мама знала, что что–то не так, и все остальные тоже. Они думали, что дело в девушке. Может, мне изменили или я кого–то обрюхатил. Джекс однажды даже спросил меня, не играю ли я в азартные игры. Я рассмеялся. Если бы.
Я говорил себе, что боюсь за семью, и того, что он может им сделать. Что в наши дни даже обвинения принимают за правду. Пятно слуха могло разрушить карьеру Мэдока.
Я волновался об их безопасности и о связи Куинн со мной. Что, если бы я был с ней, учил ее водить или забирал из школы, и мы столкнулись бы с Дрю? Я могу только представить, что бы он попытался с ней сделать, если бы заполучил Мэдока или ее отца под свой контроль.
Но правда была в том, что мне было просто стыдно. Противно от себя за то, что был глуп. За то, что был эгоистичным и жадным до чего–то своего, когда у меня уже было так много. Даже если я чувствовал, что не хочу пятнать будущее Мэдока трупом, который помог закопать, я должен был остаться и защищать их. Я должен был найти способ все исправить, даже если бы это заняло годы. Даже если бы меня тошнило от этого каждый день.
Я сбежал, чтобы спрятаться. Чтобы притворяться, что Шелбурн–Фоллз и Уэстона не существует.
Лопата ударяется обо что–то твердое, ее наконечник скрежещет по жесткому камню. Но я знаю, что это не камень. Меня охватывает тошнота, ощущение сырого, пористого материала передается через черенок в руку.
Я сжимаю челюсть и закрываю глаза. О, Господи.
Я сжимаю лопату; дни, годы и снежные бури, бушевавшие здесь, проносятся в голове, пока он исчезал под землей.
Закусив внутреннюю сторону щеки, я откидываю лопату назад, срезая почву и откапывая его кости.
Я знаю, что должен оставить все полиции, но если Хьюго доберется до Дэвида Миллера, его тело может исчезнуть навсегда. Или просто до тех пор, пока Дрю не решит, что сейчас самое подходящее время – может быть, через два года или через десять лет – использовать это против нас с Мэдоком.
Я могу попасть в тюрьму, и сейчас меня это не пугает, потому что я больше не могу с этим жить. Главное, чтобы я забрал с собой Дрю Ривза и увел его подальше от всех, кого я люблю, как и должен была сделать с самого начала.
Влажная почва легко поддается, и я осторожно разгребаю землю рукой в перчатке. Сжимая в пальцах один предмет за другим, я складываю их в открытый холщовый мешок, и слезы сами собой текут по моему лицу. Фрагменты одежды болтаются, и меня трясет от желания вырвать. Я делаю глубокий вдох и зажмуриваюсь, когда нащупываю череп.
– Прости, – снова бормочу я, укладывая его в сумку. Прости, что ты так закончил. Прости, что я бросил вызов Дрю. Прости, что не предвидел этого. Прости, что помог спрятать тебя здесь.
И прости, что молчал слишком долго.
Фэрроу возвращается к железнодорожному туннелю в мгновение ока, и я заворачиваю кости в сумку, позволяя ему положить ее в кузов его грузовика, а сам забираю у него другой маленький конверт.
– Ты уверен, что у него не было семьи?
Фэрроу забирает у меня лопату.
– Да, я перепроверил. А его девушка уехала из города много лет назад со своим мужем.
– Скажи им, чтобы готовили могилу и надгробие. – Я начинаю уходить. – Но пока не хороните его.
Полиция захочет увидеть останки.
Доставая ключи, я иду к машине и открываю дверь. Останавливаюсь и снова поворачиваюсь к Фэрроу.
– Я знаю, ты хочешь Грин–стрит, – объясняю я, – но я не могу тебе ее отдать.
Мне просто нужно прояснить это.
Он просто захлопывает задний борт, пожимая плечами.
– Тогда не отдавай. Я сам ее возьму.
Боже, надеюсь, у меня никогда не будет детей. Или, по крайней мере, сыновей. Он такой чертовски раздражающий.
– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я, не ожидая ответа. – Тебе это не нужно.
У него любящая, успешная семья со связями. Если он решит дать им о себе знать. Теперь я знаю, насколько это ценно и как глупо этим рисковать. Люди, у которых на самом деле нет выбора, завидовали бы ему.
Я начинаю садиться в машину, когда слышу его голос за спиной.
– Моя мама была мимолетной интрижкой Киарана двадцать лет назад, – окликает он. – Она боялась, что он заберет меня – или нас обоих, если узнает обо мне, – и не знала, как притворяться кем–то другим.
Я оглядываюсь на него.
– Она не хотела быть богатой или жить где–то еще, – продолжает он. – Она не хотела, чтобы меня соблазнили его деньги и частные школы, поэтому оставила меня себе. – Он замолкает. – Я тоже искал семью. Как и ты.
Значит, мы оба потеряли отцов, в каком–то смысле. Я сделал то же, что и он. У меня было все, но меня тянуло к тому, что мне было не нужно. А он получил то, что никогда не захочет потерять.
– Грин–стрит все еще такая же, какой ты пытался ее сделать, – указывает он. – Хотя бы отчасти.
Он нашел там семью.
У него есть люди, о которых он там заботится, а может, и весь город, но я почти благодарен услышать, что все было не зря. Что там есть что–то хорошее.
Мы оставляем неглубокую могилу открытой, обнаженной, для полиции, когда придет время. Возвращаясь в город на своих машинах, я еду дальше к пекарне Куинн, глядя, как Фэрроу пролетает мимо, направляясь в Уэстон.
Держа глаза открытыми, я высматриваю Хьюго. Ривза. Кровь закипает, волосы на руках встают дыбом. Если Хьюго сдержит слово, он придет сегодня вечером.
Паркуясь у обочины, я вижу ее внутри, через окно в двери на кухню.
У Хьюго нет этих костей сейчас, но это не остановит его от разборок со мной. Мне нужно время, чтобы выманить Дрю. Пока это не случится, Куинн будет со мной, когда стемнеет.
Она двигается между столиками, направляясь к кухне, и я следую за ней, в переулок.
После двух стуков дверь открывается. Она смотрит на меня снизу вверх с растрепанным хвостом, раскрасневшимися щеками и губами, похожими на розовую жвачку. И вместо того чтобы отчитать ее за то, что открыла, не спросив кто стучал, я захожу внутрь и подхватываю ее на руки, целуя, пока дверь закрывается за нами.
Обхватывая руками ее бедра, я запрокидываю голову, позволяя ей полностью контролировать ситуацию.
– Как ты себя чувствуешь, без сна? – спрашиваю я. Она смотрит на меня ясным взглядом и целует так, будто совсем не устала.
– Я чувствую себя хорошо. Как будто под кайфом.
Честно говоря, я чувствую себя иначе. Груз лежит на плечах, и я мог бы спать год, но я не заслуживаю отдыха. Если бы я мог просто обнимать ее еще одну ночь…
Я ставлю ее обратно на ноги.
– У меня есть подарок.
– Номер семь?
Я приподнимаю бровь, вспоминая, что значил седьмой пункт в ее списке желаний на день рождения.
Вместо этого я достаю конверт с документами и ключи от машины, которые Фэрроу раздобыл, пока я был у туннеля.
Протягивая ей ключи, я указываю на Хай–стрит.
– Она старая, но с характером.
Она берет ключи с растерянным видом. Взяв ее за руку, я веду ее к выходу из магазина, где на обочине стоит старый джип. Фэрроу попросил владельца оставить его здесь, а потом отвез его домой, а сам вернулся ко мне в туннель.
Она переводит взгляд с ключей на машину.
– Ты купил мне машину?
Меня не беспокоит, что она не улыбается. Даже если она не будет ею пользоваться, мне нужно, чтобы у нее был выбор.
– Просто для начала, – говорю я ей, обхватывая ее лицо ладонями. – Тебе нужен транспорт для работы, и ты не можешь ездить на велосипеде туда–обратно в Уэстон по ночам. Я ставлю точку.
Она склоняет голову набок.
– О, правда?
Я целую ее в губы.
– Будь умницей и садись за руль. – Я поворачиваюсь, чтобы снова уйти через кухню. – Или я не подарю тебе сегодня седьмой пункт из твоего списка.
Она, может, и не помнит, что это за пункт, но я помню. «Надеть ошейник».
Я хочу быть максимально нежным с самым дорогим человеком в своей жизни, но... Я могу делать то, что она хочет, и при этом быть мучительно нежным.
И я не волнуюсь за машину. Как только она поймет, насколько легче станет жизнь с транспортом, она будет на ней ездить.
– Ты куда? – окликает она.
Я оглядываюсь.
– В зоомагазин.
Я снова смотрю вперед, прежде чем замечаю ее улыбку, но я знаю, что она есть. Номер семь требует реквизита.
Перевод канала: t.me/thesilentbookclub
Взглянув на часы на стене, я на мгновение задерживаю дыхание. Время тянется слишком медленно. После того как я закрыла магазин, я пораньше отпустила своих сотрудников и помчалась к родителям, безответственно оставив грязную посуду, полную кассу и переполненные мусорные баки.
Но Лукаса в доме не было. Он написал, что встретит меня в Фоллзтауне в восемь. Уверена, Мэдок втянул его в поездку на ночные гонки, но я надеялась, что Лукас просто вежливо откажется. Я не хочу в Фоллзтаун.
Я хочу увидеть свой ошейник.
И нам нужно поговорить.
Но сначала я хочу увидеть свой ошейник.
Бросив кухонное полотенце на рабочий стол, я сцепляю руки на затылке и поднимаю глаза к потолку, расхаживая по кухне.
Что я знаю на данный момент? Он основал Грин–стрит. С Дрю Ривзом.
Он случайно убил человека и из–за чувства вины сам себя изгнал.
Теперь его снова изгоняет новый лидер Грин–стрит.
Я пытаюсь вспомнить события многолетней давности. Как он приходил к нам на ужин, а потом уезжал к друзьям. Как однажды он повел меня в библиотеку, и мы встретили кого–то из его знакомых.
Он не хотел, чтобы они со мной разговаривали. Это был Дрю?
Я пытаюсь представить его себе, но у меня не получается.
Потом был тот день под пирсом, когда мы прятались. Это было до или после убийства? Он не хотел видеть кого бы то ни было.
А теперь он ненавидит себя.
Я опускаю руки, кладу тряпку в корзину для белья и сажусь за открытый ноутбук. Когда он обнимал меня в машине, все было хорошо. Он был похож на Лукаса десять лет назад. Я хочу вернуть того Лукаса. Такого, какого я заслуживаю. Он не убийца и не плохой человек. Он позволил Дрю Ривзу отнять у себя слишком много.
Я снова смотрю на часы. Я приняла душ, переоделась в чистую одежду и вернулась в пекарню, но время все равно тянется. Где он сейчас? Я волнуюсь каждую секунду, когда его нет рядом. Как будто Хьюго вот–вот схватит его прямо на улице.
Я удивлена, что он не прислал Фэрроу, чтобы тот забрал меня и отвез на трассу.
Я напряженно размышляю. Да, это удивительно. Он не прислал Фэрроу, потому что сам с ним. Меня охватывает тревога. Они что–то замышляют?
Почему Лукасу так сложно со мной разговаривать? К черту. Если его нет на трассе, он скоро там будет.
Закрыв ноутбук, я перекидываю сумку через плечо, хватаю телефон и собираюсь идти к велосипеду.
Но тут вспоминаю…
Возвращаюсь, беру с рабочего стола ключи от новой машины и выключаю свет в пекарне.
Когда я открываю дверь, звонит мой телефон, и я смотрю на экран. Отвечаю, запирая ее.
– Привет, – щебечу я.
– Привет, малыш, – отвечает Джекс.
Я убираю рабочие ключи в сумочку и направляюсь за угол, к моему новому джипу.
– Извини, что меня почти не было рядом, – говорит он мне. – Это лето пролетает незаметно.
– Все в порядке. Мы все заняты.
– Не в порядке. – Он замолкает, его голос смягчается. – Я скучаю по тебе.
Я бросаю сумочку на заднее сиденье машины и медлю, наслаждаясь этим ощущением. Когда звонит Джаред, это не всегда неприятно, но у него обычно есть скрытый мотив, а когда звонит Мэдок, он хочет, чтобы я присоединилась к нему на пикнике или вечеринке. Опять же, это не неприятно, но у меня всегда такое чувство, будто я птенец, которого прячут под гигантским крылом.
Когда звонит Джекс, я просто чувствую, что он хочет, чтобы я знала, что меня любят. Так, как не любили его самого, когда он рос.
– Ты не скучаешь по мне? – выпаливает он.
Я ухмыляюсь, садясь в машину.
– Скучаю. Просто я слишком занята, улыбаясь от того, какой ты милый.
Он замолкает на мгновение.
– Ага, ну…
Я прямо вижу, как он краснеет.
Младший из трех моих братьев такой же грозный, как Джаред, и такой же сильный, как Мэдок, но он всегда немного мягче. Может быть, он просто привык держать эмоции под контролем, но мне кажется, что в глубине души он считает, что не имеет права командовать мной или предъявлять мне требования, как двое других. Мы с Джексом не связаны кровными узами. Есть невидимая черта, которую он никогда не переступает, и из всех троих мне больше всего хотелось бы, чтобы именно он ее переступил. Он мой брат, и я хочу, чтобы он это знал.
– Я ценю тебя, ты же знаешь, – говорит он. – Хоук сейчас сводит меня с ума, а я смотрю на тебя и думаю, что, может быть, я на кого–то хорошо повлиял. Потому что, будем честны, Джаред и Мэдок – нет.
Я слегка смеюсь, но вина быстро стирает улыбку. Если бы он знал, что я храню секрет, или даже несколько, на самом деле…
Заводя двигатель, я вставляю наушник и кладу телефон на пассажирское сиденье.
– Что случилось с Хоуком?
Я отъезжаю от обочины и направляюсь по Хай–стрит в сторону Фоллзтауна.
– О, это братство, которое он организовал. – Его тон источает презрение. – Я не думал, что воспитал гребаного мажора.
Я почти фыркаю.
– Он не мажор.
Хоук, Кейд и Хантер основали братство в Университете Кларка прошлой осенью, «Сигма–что–то–там». Они даже отремонтировали полуразрушенный дом в кампусе. Пока там только они трое, но они объединились с национальной организацией, сформировали правление и начали процесс набора.
Он продолжает:
– Даже Аро в ужасе от того, что влюбилась в парня из братства.
– Или это ее странно заводит.
Если я хоть что–то знаю об Аро и Дилан, то они будут в восторге от того, что их парни состоят в клубах, в которые им самим не попасть. Им не нравится...
Мое внимание привлекает движение в зеркале заднего вида – машина. Я напрягаюсь, узнавая уже знакомый черный «Додж».
– Где ты? – спрашивает он.
– Почти в Фоллзтауне. – Я поворачиваю налево. – Дилан сегодня участвует в гонках.
Я сжимаю руль, снова глядя в зеркало. Эта проклятая машина меня уже просто бесит. Чего она хочет?
Я прочищаю горло, переключая передачу и ускоряясь.
– Ты же знаешь, что рано или поздно я наделаю ошибок, да? – говорю я ему.
– Пока у него есть работа, права, нет судимостей и сексуального прошлого, я одобряю любые твои ошибки. – Я слышу, как он жует что–то хрустящее. – Я очень горжусь мужчиной, которого выбрала Аро. И тем, кого выбрала Дилан.
Ага. Оба их парня – члены его семьи. И девственники, судя по тому, что Аро рассказала мне на днях в батутном городке, и что Дилан поведала о себе и Хантере много лет назад. Я выбираю того, кто заставит Джекса понервничать, потому что я влюблена в человека намного старше себя. В кого–то с прошлым, которое доставляет ему кучу проблем.
– Ну, слава богу, твои критерии не были установлены, когда влюблялись Джульетта, Тэйт и Фэллон.
– Верно? – возражает он.
Я усмехаюсь. Мы все знаем, что ему, Джареду и Мэдоку было бы трудно обойти эти правила.
Машина позади приближается.
– Возвращайся к работе, – дразню я. – Мне нужно идти.
– Люблю тебя, малыш.
Мы вешаем трубку, я вдавливаю газ, снова переключаю передачу и мчусь в Фоллзтаун.
Я лечу по длинной дороге к трассе, не спуская глаз с зеркала.
– Что тебе от меня надо?
Ты следишь за мной? Защищаешь? Раздумываешь, когда нанести удар?
Впереди вспыхивают огни, справа, перед трассой, на импровизированных стоянках стоят машины. Взяв телефон, я набираю номер, по которому мне однажды звонил Дикон. Я жду, когда в «Додже» загорится индикатор вызова.
Но нет.
Если это Дикон, он не носит с собой тот телефон.
Я сбрасываю вызов, резко поворачиваю руль и, подпрыгивая на уже примятой траве, паркуюсь. Выключив двигатель, я хватаю телефон и ключи и бегу обратно на главную дорогу. Машина все еще стоит посреди дороги и смотрит на меня.
Она просто стоит там.
Чего, черт возьми, они хотят? Я привела их в лагерь прошлой ночью, а они меня бросили. Я не понимаю.
Двигаясь к машине, я вижу, как она вдруг сдает назад. Я останавливаюсь, позволяя ей отступать, сдерживая крик разочарования.
– Эй, ты пришла! – слышу я за спиной Дилан.
Разворачиваясь, я раскрываю объятия как раз в тот момент, когда она бросается ко мне. Не знаю, видит ли она машину за мной, но машины въезжают и выезжают отсюда всю ночь.
– Я же говорила вам всем, что когда–нибудь выкрою время, – говорю я ей.
Она радостно качает меня из стороны в сторону.
– Хочешь поучаствовать в гонке?
Она отстраняется, и я смотрю через плечо, видя, как машина отъезжает по длинной дороге.
– Если бы ты еще гоняла на машинах, тогда может быть, – говорю я.
– Это можно устроить.
Теперь она гоняет на мотоциклах, и я знала, что ее больше не интересуют никакие другие гонки.
Я иду с ней к трассам.
– Просто будь осторожна.
– Я буду той, кем могу быть.
Я одариваю ее легкой улыбкой, но она ее не видит. Мне нравится, что она знает, кто она. На ее пути никогда не бывает развилок.
В ночи ревут моторы, трибуны заполнены, а от фургонов с едой и торговых палаток тянутся очереди. Это последняя гонка перед тем, как Джаред на целый месяц уедет со своей командой. Ходят слухи, что он остановится в Колорадо. Может быть, Ной увидится с отцом.
А еще я слышала, что Дилан присоединится к ним для своего первого настоящего соревнования. На что он согласился только при условии, что она пообещает вернуться домой к началу осеннего семестра.
Лукас стоит в компании моих братьев, засунув руки в карманы. Я останавливаюсь рядом с ним – совсем близко – и чувствую, как он мгновенно напрягается. Я прячу усмешку.
Джаред даже не здоровается. Просто приподнимает бровь, глядя на меня.
– Хороший джип.
Джареду не нравится, когда я принимаю какие–то решения без него.
– Не смотри на нее так, – дразнит Лукас. – Я проверил его и купил для нее как сюрприз. Дешево, но работает хорошо.
Мэдок кривит губы, но молчит.
Лукас продолжает:
– После моего ухода вы сможете уговорить ее пересесть на что–нибудь с более высоким рейтингом безопасности и пуленепробиваемыми стеклами. А пока радуйтесь, что я уговорил ее сесть за руль.
– Да, спасибо, – ворчит Мэдок. – Как всегда, она слушается только тебя.
Но погодите… «после моего ухода», сказал он. Лукас сейчас хотя бы не рассматривает возможность остаться? Не знаю, почему это меня удивляет. Не должно бы. Я же сказала ему, что не хочу ничего, кроме прошлой ночи.
Я лезу в сумку и достаю компас, засовывая его в карман Лукаса, пока мои братья разговаривают с другими людьми. Как бы ни сложилось, я хочу, чтобы он был у него.
– Мы можем поехать домой? – шепчу я.
Я хочу побыть с ним наедине еще немного.
Но он заходит мне за спину, и я чувствую его дыхание в своих волосах, когда он переходит на другую сторону.
– Фэрроу будет сопровождать тебя до дома родителей, – бормочет он, – и убедится, что ты в безопасности. Я вернусь, как только смогу.
– Что происходит?
Но это не вопрос. Это мольба. Просьба поговорить.
Он держит мой взгляд, но я понимаю, что после того, как одна секунда превращается в пять, он мне ничего не скажет.
– Куинн! – Дилан подбегает ко мне и хватает за руки. – Я никогда не видела, как Ной участвует в гонках, так что мы тоже поедем! – восклицает она. – Ты с ним или со мной?
Я отворачиваюсь от Лукаса, не в силах сейчас на него смотреть.
Дилан начинает тянуть меня прочь, и я пытаюсь уцепиться за то, что она сказала. Они с Ноем будут гонять на машинах вместо байков? И я поеду с кем–то из них?
Но я не успеваю среагировать, прежде чем хватка сжимается на внутренней стороне моего локтя и оттаскивает меня назад.
Мы обе смотрим на Лукаса, и он просто качает головой Дилан, давая понять, что я никуда не пойду.
Я не знаю, из–за его молчания, из–за того, что он все еще держит меня за руку, как защитник, или из–за того, что он не диктует, может ли она подвергать себя опасности, как он это делает со мной, но я вижу, как в ее глазах появляется понимание. Ее голубые глаза расширяются, а губы приоткрываются.
– О Боже мой, – выдыхает она, сияя, глядя на меня. – Ты серьезно?
– Дилан, иди сядь, – тихо говорит Лукас.
Но она почти смеется.
– О, я больше не ребенок, так что заткнись.
Она обнимает меня, и я деревенею, боясь, что кто–то из моих братьев рядом спросит, что происходит.
Но через мгновение все это исчезает. Я обнимаю ее в ответ, и у меня так сжимается грудь, что по коже бегут мурашки.
– Было хорошо? – шепчет она мне на ухо.
– Ага.
Потрясающе, на самом деле.
Я изо всех сил сдерживаю облегчение, меня трясет. Я не понимала, как выматывал этот секрет. Скрывать взгляды, разговоры, влечение… Но все же говорю:
– Никому не говори, ладно?
– Я скажу Аро. – Отстраняясь, она прищуривается. – А ты можешь сказать моему папе.
Она кружится и упрыгивает обратно к своему парню, оставляя меня с этой ужасной мыслью. Ага, как же.
Лукас отпускает мою руку, но я не поворачиваюсь.
– Ты правда все еще уезжаешь из Шелбурн–Фоллз?
Если он думает, что попытается, я, может, и не смогу сдержать крик. Настолько, что не только Джаред узнает, как далеко мы зашли, но и все в Шелбурн–Фоллз.
Но голос Мэдока прерывает нас.
– Лукас! – зовет он.
Он подходит.
– Это Ванесса Блэк, выпускница Чикагского университета. – Он указывает на темноволосую молодую женщину позади. – Она стажируется в Barton & Haynes, пока получает докторскую.
И что? Лукасу–то какое дело?
Думает, Лукас останется и вернется работать в их с Фэллон бывшую компанию?
– Приятно познакомиться. – Лукас протягивает руку, пожимая ее. – Какая у тебя специализация – коммерческая, жилая…
– Любая работа, которую мне дадут, – шутит она, – но меня особенно привлекает охрана природы.
Он смотрит на нее. Она смотрит на него. Мэдок смотрит на них обоих.
И я словно камера, которая на максимальной скорости отъезжает от них, и их уютный маленький кружок оказывается далеко от меня.
– Она проведет завтрашний день в мастерской Фэллон, – говорит Мэдок Лукасу. – Может, тебе удастся сделать ее «зеленой».
Затем Мэдок подмигивает ему. Почему он ему подмигивает? Мне хочется чувствовать свое место рядом с Лукасом, даже если никто не знает, что мое место рядом с ним.
Но Лукас даже не смотрит на меня.
– Трудно заставить городских жителей быть счастливыми где–то еще, – со смехом говорит Лукас.
– Просто нужна правильная мотивация, – флиртует она. – Ты будешь там завтра?
Я бросаю на него быстрый взгляд. В голове всплывают образы: они вдвоем в мастерской, разговаривают об архитектуре и своих интересах, и у меня сжимается сердце.
Перед глазами все темнеет, как будто я в туннеле, но потом... чья–то рука хватает мою и уводит прочь.
Я хватаю ртом воздух и, спотыкаясь, иду за Ноем, который ведет меня к колонкам, где танцует группа людей.
– Не говори ничего. – Он обнимает меня, и я обвиваю его шею руками, закрываю глаза и пытаюсь унять сердцебиение. – Просто держись за что–нибудь, когда есть возможность, – говорит он мне.
Не знаю, почему я дрожу – от расстройства или гнева. Мэдок пытается его с кем–то свести. Он делает все, чтобы Лукас остался.
Но Лукас должен был посмотреть на меня. Или, что еще лучше, взять меня за руку и ясно дать понять, что он ко мне чувствует.
Все в порядке, говорю я себе.
Одна ночь. Такой был уговор.
Мы с Ноем медленно танцуем, хотя играет быстрая песня Yungblud, люди вокруг нас веселятся. Хантер обнимает Дилан сзади, они покачиваются взад–вперед, я не вижу Кейда, Аро или Хоука, а Фэрроу сверлит нас взглядом, пока какая–то незнакомая девушка висит на нем.
– Фэрроу выглядит так, будто сейчас кого–то убьет, – бормочу я, пытаясь отвлечься.
Ной смотрит на меня.
– Если кто–то из нас к тебе прикасается, он хочет, чтобы это был он. – Снова обнимая меня, он дразнит: – Так что я не отпущу тебя в ближайшее время.
Мы слегка смеемся, расслабляясь. Не думаю, что раздражение Фэрроу имеет ко мне отношение. Он также не хотел, чтобы Ной имел дело с Коди.
Ной напрягается под моими руками, и я закрываю глаза, зная, что сейчас произойдет.
– Куинн? – говорит Мэдок, прерывая наш танец.
Я открываю глаза и поворачиваю голову, Мэдок и Джаред приближаются, за ними Лукас.
– У нас небольшая вечеринка дома, – говорит мне Мэдок. – И мы бы не отказались от пиццы. Почему бы тебе не взять свою новую машину и не поехать к нам? Мы встретим тебя там.
– Не сегодня. – Я отворачиваюсь. – Я танцую.
Я никогда не отказывала им в еде, если они просили меня приготовить, но он на самом деле не хочет пиццу. Он хочет, чтобы я ушла и не развлекалась с красивым парнем, который, по его мнению, отлично проводит время со многими девушками. Ной меня успокаивает. Как и Фэрроу, если уж на то пошло.
Лукас вступает в разговор следующим.
– Куинн, давай я отвезу тебя домой.
– Я остаюсь. – Я снова начинаю двигаться с Ноем. – И я больше не ребенок.
– Куинн…
– Позже. – Мы кружимся, медленно удаляясь в толпу. – Я сейчас танцую.
Ной крепко обнимает меня, и я знаю, что Лукас, наверное, думает, будто я пытаюсь заставить его ревновать. Но, честно говоря, сейчас я бы предпочла быть с кем–то своего возраста.
Все толпятся вокруг нас. Все три брата Куинн, их жены, Дилан, Хантер...
Хьюго маячит по ту сторону танцующей толпы в окружении двух своих людей, и каждый из них следит за мной. Он прибыл пятнадцать минут назад, и с тех пор я пытаюсь увести отсюда Куинн – за запертую дверь, в охраняемом помещении.
А потом я иду к Джексу. У него есть доступ к городским камерам и хорошие отношения с полицией. Я смогу узнать, где сейчас Дрю, прежде чем что–то предприму.
– Тебе не пора экипироваться? – рявкает Джаред на Ноя.
Но Куинн отвечает за него.
– Он занят.
Она одаривает его одной из своих улыбок, и я опускаю взгляд на их животы. Они соприкасаются.
Ну, их футболки соприкасаются, но он определенно может чувствовать ее тело.
– Его уволят, если он не перестанет к тебе прикасаться, – рычит Джаред.
– Как будто эта пустая угроза остановила бы тебя в свое время.
Он рычит на жену.
– Меня бы это не остановило и сегодня утром! Что ты пытаешься сказать?
– Что весь этот спектакль «Делай, как я говорю, а не как я делаю» какое–то время заводил, но теперь ты просто кажешься… – Она размышляет. – Как это называется?
– Мизогинным? – предлагает Дилан.
– Осуждающим? – выплевывает Фэллон.
– Патриархальным, – наконец добавляет Тэйт. – Как учитель или директор. Старпер.
Глаза Джареда округляются, он скалит зубы.
Мэдок фыркает, но его жена быстро его осаживает.
– О, только посмей! – укоряет она его за веселье. – Это в точку. Куинн – ангел по сравнению с вами тремя в ее возрасте.
– Пусть она наделает ошибок, – упрекает Джульетта.
– Ты хочешь, чтобы она прошла через все то же, что и мы? – спорит он.
– Это ее выбор.
Я делаю шаг вперед.
– Вообще–то, не ее. – Щелкая пальцами, я отдаю приказ Фэрроу, который не нуждается в объяснениях. – Мистер Келли?
И я указываю на Ноя.
Все замолкают, Фэрроу ухмыляется и сразу же хрустит костяшками.
– С удовольствием, босс. – Он встречается глазами с Ноем Ван дер Бергом. – Я умираю от желания до тебя добраться.
Фэрроу пронзительно свистит, и его команда мобилизуется.
Он хватает Ноя, а я уволакиваю Куинн, и возникает суматоха, которую я не замечаю, когда подхватываю ее на руки и уношу прочь.
До моих ушей доносятся крики.
– О, черт!
– Не трогай его!
– Блять!
Куинн бьется в моих руках.
– О Боже мой, – рычит она через мое плечо. – Фэрроу, прекрати!
Утаскивая ее, я игнорирую ее сопротивление, пробираясь сквозь деревья к запасной парковке и людям, пьющим на задних бортах пикапов.
– Отпусти меня! – ревет она. – Это нечестно!
Впереди я замечаю ее джип и молюсь, чтобы мне хватило сил удержать ее и затащить в машину.
Она шипит мне в лицо:
– Может, мне стоит сообщить им, что Ной всегда вел себя как джентльмен, а ты вчера трахал их младшую сестру. Трижды.
– Может и стоит. – Я ставлю ее на чертову землю рядом с дверью ее машины. – Они будут держать нас подальше друг от друга.
А она этого не хочет. Я, блять, бросаю ей вызов.
Но она просто огрызается.
– Ага, что угодно, лишь бы не пришлось раскрывать твой большой секрет.
Я протягиваю руку.
– Давай ключи.
– Пошел ты.
– Не езди в Уэстон.
– Я поеду, куда захочу.
К моему удивлению, она не требует остаться и забирается в машину. Даже не взглянув в мою сторону, она выезжает с парковки и обратно на дорогу, исчезая за деревьями. Может, она поедет в Уэстон, нарочно провоцируя меня последовать за ней, но… Лучше бы она направилась к Мэдоку. Она знает, что не стоит рисковать своей безопасностью, чтобы что–то доказать.
К тому же мне пришлось бы оставить ее одну в доме ее брата. Чего она, кажется, и хочет. Пока что.
Хьюго и его люди появляются на парковке, их взгляды устремляются на меня, и я двигаюсь, уводя их подальше от всех, кто мне дорог. Запрыгивая в старый «Мустанг» Джареда, я вылетаю с парковки, видя, как они тоже спешат к своей машине.
Кажется, я замечаю Мэдока в зеркале заднего вида, он видит, как я уезжаю, но я исчезаю раньше, чем успеваю взглянуть еще раз.
Вдавив педаль газа в пол, я несусь по дороге, устремляясь к шоссе. Сворачивая налево, я направляюсь к Уэстону и слежу за ними в зеркало, чтобы убедиться, что они следуют за мной.
Но Хьюго проскакивает знак «Стоп» и поворачивает направо. В ту же сторону, куда поехала Куинн.
Я отпускаю газ. Черт.
Резко крутанув руль, я разворачиваюсь, оставляя на асфальте покрышку стоимостью, наверное, в сотню долларов. Ускоряясь, я влетаю на Грин–стрит и несусь к Фоллз, стараясь не упустить их из виду.
Мой телефон лежит в подстаканнике, подключенный к зарядке. Я набираю Куинн.
Выгибаю шею, пытаясь разглядеть ее задние фары за машиной Хьюго.
– Давай, возьми трубку, – умоляю я под нос.
Звонок переходит на голосовую почту, и я сбрасываю. Быстро набираю сообщение.
Никто так больше не называет это место, но «Петля» короче, чем «Фоллзтаун».
В это время ночи я не уверен, какие заведения еще открыты, и знаю, что у Мэдока после гонок будут гости, так что в его доме будут люди, но я не хочу рисковать, отправляя ее туда. Все особняки в том районе частично уединенные.
И черт меня побери, если она попытается поехать в Уэстон. Это больше не моя территория, и Фэрроу сейчас не рядом, чтобы меня прикрыть.
Фэрроу…
Протягивая руку, я набираю его.
В зеркале заднего вида вспыхивают фары. Я щурюсь, прикрывая глаза, но прежде чем успеваю затемнить зеркало, машина Хьюго внезапно останавливается передо мной.
– Блять! – Я врезаю по тормозам и уворачиваюсь, но недостаточно быстро. Я срезаю бампер машины Хьюго машиной Джареда, лечу на обочину, машина Хьюго переворачивается, катясь за мной. Я замечаю другую машину впереди него, но это не Куинн. «Трэверс»?
Моя голова ударяется о крышу, когда «Мустанг» подпрыгивает на кочках, на камнях и выступающих корнях деревьев. Что–то ударяет меня в плечо, и острая боль пронзает до самой кости.
Машину тряхнуло вправо, потом влево, и я наконец выдыхаю, когда мир вокруг замирает.
– Сын шлюхи.
Я сижу прямо. Меня не перевернуло, но я оглядываюсь и вижу машину Хьюго. Она лежит вверх колесами, и по крайней мере одна фигура внутри пытается выбраться.
Что, черт возьми, случилось?
Разжимая пальцы на руле, я хватаю телефон, открываю дверь и вылезаю. Подходя, я наклоняюсь, чтобы проверить пульс Акселя, но через мгновение меня самого сбивают с ног. Телефон вылетает из руки, когда тяжелый вес приземляется мне на спину, вдавливая меня в мокрую землю.
Хьюго все еще висит вверх ногами внутри своей машины, в нескольких дюймах от меня, его прищуренные глаза наконец замечают меня, пока он возится с ремнем безопасности.
Все трое парней все еще в машине, на самом деле.
Мурашки бегут по затылку. Кто позади меня?
– Ты тренировался, – тяжело дышит знакомый голос мне в ухо.
Я замираю. Дрю Ривз прижимает меня предплечьями к лопаткам и пригвождает к земле.
Он был в машине перед Хьюго, которая заставила его резко затормозить и сбила нас с дороги.
– Я тоже стал крупнее, – дразнит он.
Я отрываюсь от земли, хватаясь за телефон и проверяя, нет ли здесь Куинн. Надеюсь, она уже далеко.
Дрю сжимает мой затылок, вдавливая меня лицом в прошлогоднюю листву. Он втирает мою голову в открытую оконную раму машины Хьюго, мои глаза прикованы к нынешнему лидеру Грин–стрит, пытающемуся дотянуться до пистолета, застрявшего между приборной панелью и лобовым стеклом.
– Убей его, – шепчет мне Дрю.
Хьюго тяжело дышит.
– Кусок дерьма…
– Убей его, – умоляет меня мой старый друг, и в его голосе по–прежнему слышится властность. – Кто остановит его, если я отправлю тебя в тюрьму? Кто защитит Шелбурн–Фоллз, если ты вернешься в Дубай?
Хьюго тянет ремень, рыча от полного бессилия.
– Аксель! – ревет он, пытаясь разбудить своего напарника. – Ник!
Стон доносится с заднего сиденья.
– Он знает о ней, – подначивает меня Дрю. – Я знаю о ней.
Я рычу, пытаясь подняться, несмотря на вес на спине.
Ремень Хьюго расстегивается, и он падает на крышу.
– Кто помешает ему причинить ей вред, если он убьет тебя? – продолжает Дрю.
Никто меня не убьет.
Хьюго хватает пистолет, и я бросаюсь к нему.
– Убей его и покончи с этим, – дышит Дрю мне в ухо.
Он отпускает меня, Хьюго направляет пистолет, и я хватаю его за лодыжки, вытаскивая из машины. Я оборачиваюсь, готовый к нападению Дрю.
Но Хьюго стреляет.
Он нажимает на курок, и мое сердце почти останавливается.
Выстрела нет.
Он пытается снять пистолет с предохранителя, но я наваливаюсь на него, заламываю ему руки за голову и пытаюсь выхватить оружие.
Где, черт возьми, Дрю? Волосы на затылке встают дыбом в предвкушении выстрела.
Хьюго выворачивается в сторону, ударяя меня коленом в ребра. Боль пронзает тело, когда я слышу хруст.
Я вздрагиваю. Блять.
Я с силой бью его гребаные руки о землю, раз, два, а затем три, пока из него не вырывается крик и пистолет не выпадает.
Не давая ему времени опомниться, я заношу кулак и бью его так сильно, что его зубы режут мне руку.
И я продолжаю бить.
Я могу умереть. Меня могут арестовать и посадить пожизненно, но пока они здесь, она не в безопасности. Это никогда не закончится.
Я должен это сделать.
– Аксель! – кричит он своей банде. – Николас!
Я хватаю его за волосы на макушке и бью снова и снова, пока рука не начинает гореть от напряжения.
Это никогда не закончится. Даже если я добьюсь, чтобы их посадили на двадцать лет, это не навсегда. Они просто оставят вместо себя других.
Я не убивал Дэвида Миллера.
И я ничего этого не хочу.
Но они будут причинять боль людям, и я делаю то, что должен.
Окровавленными руками я хватаю его за шею и сжимаю.
Я впиваюсь в него пальцами, напрягаю все мышцы рук и перекрываю ему доступ воздуха.
Его лицо искажается, кожа сереет, а я стою над ним на коленях и смотрю в мертвые глаза другого человека, который оказался здесь просто из–за моего выбора, сделанного много лет назад.
Грудь сдавливает, агония заполняет голову, и я разжимаю пальцы.
Один труп – это ошибка. Второй – не оставляет сомнений в том, что я убийца.
Я вдыхаю, и тошнота подступает к горлу, пока… он не втягивает полные легкие воздуха и не заходится кашлем, живой.
Я проглатываю ком в горле и слезаю с него, отползая в сторону.
Я смотрю на кровь на своих руках, но она не моя. Стыд покрывает мою кожу, черта, которую я чуть не переступил, заставляет меня дрожать, потому что она все еще там. Черта прямо передо мной, как будто я все еще могу споткнуться о нее, прежде чем успею остановиться.
Дрю исчез. Хьюго хрипит и переворачивается, пистолет забыт. Аксель и Николас вылезают из машины.
Я набираю 911, не потому что кто–то пострадал, а потому что Хьюго слишком туп, чтобы смириться с потерями.
– На шоссе 112, на шестой миле, произошла авария без смертельного исхода, есть пострадавшие.
– Нет, чувак, – выплевывает Хьюго, все они поднимаются на ноги. – Дерьмо.
Через мгновение их нет, они карабкаются по склону обратно к дороге и исчезают. Наверное, обратно в Уэстон или по крайней мере ждать машину.
Я вешаю трубку, линия даже не соединилась здесь, в лесу.
Мои ноги двигаются, бредут через лес.
Что бы случилось, если бы я убил его сегодня? Пришлось бы мне подкупить двух его парней, чтобы молчали? Чтобы помогли мне похоронить его? Пришлось бы мне вернуться на Грин–стрит?
С каким еще багажом лжи мне пришлось бы жить?
Незадолго до смерти отца я помню, как осознал, что моя «домашняя» жизнь немного отличается от жизни моих друзей. Это было осознание, как удар грома в небе. Мои родители не орали друг на друга, как родители одного из моих друзей. Мне не нужно было прятать деньги на день рождения, боясь, что мама их украдет, или носить с собой собственный ключ от дома, потому что там никогда никого не было. Не помню точно, как мой отец это объяснил, но однажды он осознал, что у него именно та жизнь, о которой он всегда мечтал. Он больше не ждал будущего и не жаждал чего–то другого. Он получил все, что хотел.
Я хочу только одного. Я хочу, чтобы Куинн бежала навстречу жизни с улыбкой на лице.
И мне бы очень хотелось больше никогда не уезжать.
После того как разберусь с Хьюго и Дрю, я избавлюсь от пожарной части и сдамся властям.
Стаскивая грязную рубашку, я перехожу улицу и пересекаю владения Мэдока, проскальзывая в уличный душ, спрятанный за живой изгородью. Включив воду, я вытираю лицо рубашкой, чтобы смыть кровь. Рядом со мной возвышается безмолвный дом, и я уверен, что там есть пара сотрудников – по крайней мере, кейтеринг и бармен, – которые готовят все к приезду семьи, друзей и гонщиков Мэдока, Джареда и Джекса. Но мне все равно. Мэдок может вернуться в любой момент, и я не стану прятаться. Скорее всего, я даже не смогу скрыть свой гнев и отчаяние.
Чего хочет Дрю?
Могу себе представить. Свою работу обратно.
И тут меня осеняет, пока вода стекает по моей голове и спине. Он может попытаться заставить меня надавить на Мэдока, чтобы с него сняли обвинения и восстановили на работе. Наверное, поэтому Хьюго до сих пор меня не трогает, верно? Дрю не просто так вмешался и не подпускал его ко мне.
– Лукас, ты в порядке? – слышу я голос Куинн перед собой.
Мир перед глазами плывет, и я не понимаю, что чувствую, но это не смятение. И даже не страх.
Я откидываюсь назад, теплая вода накрывает меня с головой.
Я контролирую ситуацию, и Хьюго с Дрю не на одной стороне.
Чувствую ее руки на своем лице.
– Что с тобой случилось?
Думаю, она больше не злится. Открыв глаза, я прижимаюсь лбом к ее лбу и обхватываю ее за талию. Она застывает, ее руки опускаются по бокам, но она не отстраняется.
– Я знаю, что должен оставить тебя в покое, – говорю я, когда вода стекает по моему лицу. – Я знаю, что должен найти кого–то другого. Знаешь, почему не нахожу?
– Ты уходишь от темы, – возражает она. – Что с тобой случилось?
Я сжимаю челюсть, сглатывая, прежде чем сказать:
– Потому что я знаю, что когда вернусь на чью–то свадьбу или чьи–то похороны через пять или десять лет, я увижу тебя где–то в глубине комнаты с каким–то парнем, и буду чувствовать, что он касается кого–то, кто ему не принадлежит.
Даже сейчас я знаю. Я всегда буду чувствовать это между нами.
– Лукас… – хмурится Куинн.
Я провожу костяшками пальцев по ее щеке, а большим пальцем – по переносице.
– И буду знать это, даже если буду идти рука об руку с другой женщиной.
Куинн – моя.
– Перестань… – Она медленно качает головой.
– Не хочу, – прерываю я, эту правду так легко выплеснуть. – Не хочу прекращать. Поверь мне.
Я хотел бы поступить так, как будет лучше для неё, но при всех моих недостатках самым сильным кажется жадность. Я хочу её снова, и снова, и снова, и…
Я обхватываю ее попку обеими руками и прижимаю нас друг к другу, впиваясь в ее губы нежными, быстрыми покусываниями и поцелуями. Она такая нежная, ее кожа на вкус как персик. Она упирается руками мне в грудь, но все равно открывает рот. Она позволяет мне кусать, лизать и целовать себя, пока её глаза закрываются – так бывает, когда летишь на американских горках, и внутри всё замирает.
Боже, она прекрасна.
Видя, что она начинает отвечать на мои поцелуи, я расстегиваю ее маленькие красные шортики, просовываю руку внутрь и ввожу в нее палец.
Она вздрагивает, выгибая спину и вцепляясь в мои руки.
– О боже, – стонет она. – Только не здесь. Что ты делаешь?
Я ввожу второй палец, двигая ими внутри, и смотрю в её огромные глаза. Мокрыми пальцами я ласкаю её клитор.
– Вытравливаю тебя из своего организма, – едва не задыхаясь, выдавливаю я. – Хочешь вытравить меня из своего?
Её глаза сужаются от гнева, она скалится.
И кивает.
– Блять… – рычу я, подхватывая её и разворачивая, чтобы прижать к стене душа. Тонкие полоски света пробиваются сквозь деревянные панели, и я ногой захлопываю дверь. Слышно, как над головой чирикают и хлопают крыльями птицы, а душевая лейка над ней разбрызгивает воду между нами.
Я ласкаю её язык своим, стягиваю майку с её плеч, обнажая грудь, сбрасываю шорты и трусики к её ногам.
Глядя ей в лицо, я нежно поглаживаю ее клитор, чувствуя, как она сгибает колено, чтобы немного раздвинуть ноги.
Снова проникая в нее двумя пальцами, я едва сдерживаю дрожь от ощущения ее тугой плоти. Она туже, чем моя гребаная рука. Боже.
Она всхлипывает, отворачивая голову, а я рычу ей в ухо:
– Я не хочу останавливаться, и ты тоже не хочешь.
Я снова и снова двигаю пальцами, нежно подстегивая её, заставляя глаза закатываться, а веки – трепетать.
Взяв ее руку, я направляю ее к ее киске и смотрю, как она начинает ласкать себя. Отступив на шаг, я наслаждаюсь открывшимся передо мной зрелищем: Куинн в майке, лямки которой сползли с плеч, одной рукой открывает свою киску, а другой ласкает ее. Её грудь вздымается от частого дыхания, мокрые волосы лезут в глаза. Она мастурбирует, не сводя с меня взгляд.
Мой член набухает, наливаясь кровью, и мне почти плевать, что у меня нет с собой презерватива.
Подставив руку под один из дозаторов, я выдавливаю кондиционер на ладонь и расстегиваю джинсы. Она широко распахивает глаза, глядя, как я достаю член и поглаживаю его, медленно и крепко сжимая в кулаке.
– У меня снова нет презерватива, – говорю я ей.
Но я, черт возьми, кончу ей на живот. Я буду её первым во всём, если не единственным.
Опершись рукой о стену за ней, я двигаюсь, изнывая по её вкусу; зубы ноют от желания укусить её. Её упругая грудь кажется раем, губы зудят от потребности почувствовать её. Моя память отчетливо хранит то, какая она мягкая. То, как я хочу пройтись ртом по каждому дюйму, не оставив ничего неисследованным.
Но я держусь, эта пытка создает тоску, будто я умираю от голода с каждой секундой всё сильнее. Как долго я смогу терпеть, прежде чем наброшусь на неё?
Она смотрит, как я дрочу, кондиционер заставляет мой член блестеть, и она начинает всхлипывать, двигая рукой быстрее. Её клитор перекатывается под пальцами.
Её дыхание сбивается, грудь ходит ходуном, я встречаюсь с ней взглядом, видя, как она подходит к пику, но…
Она отдергивает руку.
– Я хочу тебя внутри. Сейчас. – Она притягивает меня к себе, прижимаясь ко мне всем телом. – Скорее, я сейчас кончу, – задыхается она.
Кожа на моем члене натягивается как струна, я чувствую, как смазка выступает на кончике.
Уткнувшись лицом ей в шею, я вжимаю её в стену и заставляю обхватить мою талию ногой. Не сводя с нее глаз, я толкаюсь, входя в нее так легко. Она такая мокрая, и я тоже, и через мгновение я оказываюсь в огненном плену.
Я вздрагиваю и стону.
– Ах, блять… – Боже, я сейчас сорвусь.
– Куинн… – Я нависаю над ней, мы смотрим друг на друга, и я быстро и жестко двигаю бедрами, заставляя ее скользить вверх и вниз по стене. Я не хочу, чтобы она кончала сейчас. Я хочу, чтобы она кончила не один раз, и если я буду медлить, то точно кончу слишком быстро.
Но пока мы гонимся за её оргазмом, по ту сторону стены раздается громкий стук. Мы замираем.
– Мэдок, нет, – говорит женщина, её голос – нечто среднее между всхлипом и шепотом.
Я останавливаюсь, мы с Куинн ищем в глазах друг друга ответ: что делать? Что за чертовщина? Это что…?
– Парни ушли, – слышим мы голос Мэдока прямо за затылком Куинн, – а ЭйДжей у Жасмин с ночевкой.
До нас доносится тяжелое дыхание и вздохи, за которыми следует женский стон.
Они целуются и воркуют, и я пытаюсь разглядеть что–то сквозь щели, но вижу только движение теней.
– Но у нас гости, – шипит Фэллон.
– К черту их.
Я снова смотрю на Куинн; испуг в её глазах настолько драгоценен, что мне хочется улыбнуться.
Я сказал ей то же самое, когда она переживала, что братья найдут нас в лагере. Фэллон была права. Я действительно весь в него.
Снова начинаю медленно двигаться, пока её старший брат находится по ту сторону стены, и трахаю ее, вынимая член до самого основания и снова входя по самые яйца. Она закрывает глаза, ее лицо искажается от смеси удовольствия и боли, и я прижимаюсь к ней всем телом, целуя ее прекрасные губы.
– Не дай им меня услышать, – шепчет она, дрожа.
Я двигаюсь в ней. Медленно. Тихо. Крепко прижимаю ее к себе, обхватываю рукой ее шею и накрываю ладонью ее рот, пока она кончает.
– Детка, – шепчу я ей на ухо, слыша, как её брат вызывает такие же стоны у своей жены.
Горячая киска Куинн пульсирует вокруг меня, её тело обмякает, когда удовольствие накрывает её, но я не жду.
Я начинаю снова, сминая её ягодицы, не в силах оторваться от её затуманенного взгляда.
– Дайте мне пива! – кричит кто–то вдалеке. Музыка разносится в воздухе.
Люди уже здесь, но мы именно там, где хотим быть, и не можем остановиться.
Она снова всхлипывает, и я убираю руку со стены и запускаю в ее волосы. Намотав их на кулак, я медленно отклоняю её голову назад, чтобы встретиться с ней взглядом.
– Скажи, что любишь меня, – одними губами произношу я, пока Мэдок и Фэллон делают все, что делают, чтобы заставить друг друга стонать и кряхтеть.
Волосы Куинн прилипают к ее лицу, и я прижимаюсь к ее губам своими.
– Почувствуй меня, – рычу я шепотом, останавливаясь и замирая глубоко внутри неё. – И скажи, что любишь меня.
Она проводит руками по моей груди, покачивает бедрами и продолжает с того места, на котором я остановился.
Я облизываю палец и провожу им по ее ягодицам, обводя тугую маленькую дырочку.
Она на мгновение перестает дышать.
Она вообще перестает двигаться, и я ухмыляюсь.
Я прижимаю кончик пальца ко входу, постанывая от того, что твердею внутри неё сильнее, чем считал возможным. Боже, она такая тесная.
– Скажи, что любишь меня, – шепчу я.
Её тихие вскрики становятся короткими и высокими, когда я ввожу палец до первой фаланги и оставляю его там. Она сжимается вокруг него, и я надеюсь дожить до того дня, когда смогу войти в неё так по–настоящему. Знаю только одно: сегодня я точно не вытравлю её из своей крови.
Сжимая мой палец и мой член внутри себя, она ускоряет темп, осыпая меня дразнящими поцелуями, пока скачет на мне, обхватив ногами.
– Глубже, – умоляет она.
Я ввожу палец глубже.
– Скажи это.
Она стонет, откидывая голову, двигаясь всё быстрее и быстрее. Затем задерживает дыхание, всё её тело каменеет, когда второй оргазм сотрясает её.
– Я люблю тебя, – шепчет она так тихо, что я едва могу расслышать, и, зажмурившись, вздрагивает.
Ее киска сжимается, становится еще более влажной, и я хватаю ее за талию обеими руками, не давая ей остановиться, потому что тоже готов кончить.
Я выдыхаю:
– О, детка. – Прикусываю нижнюю губу, слыша, как смех и голоса становятся всё ближе. – Я люблю…
Но я не могу это произнести. Что, если она меня потеряет? Ей будет проще меня ненавидеть, если я так и не скажу этих слов.
– Блять, я люблю ощущение, словно не могу дышать, если ты дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, – выдыхаю я вместо этого.
Меня накрывает оргазм, и я кончаю, вцепившись в нее так, будто от этого зависит моя жизнь. Я страстно целую ее, прижимаясь губами к ее губам.
– Я люблю… – И улыбаюсь. – Я люблю то, что уже снова хочу тебя.
Ее отец, братья и племянники могли бы убить меня, а я бы все равно хотел ее.
Вне здравого смысла. К черту правила.
Я хочу ее, и Боже, помоги мне, когда я больше не смогу это скрывать.
Как приятно было слышать это прошлой ночью.
И все было так горячо.
Мне нравилось, как он меня жаждет, что он видит во мне женщину, и что ему нравится, как мое тело на него реагирует.
Но теперь я готова услышать что–то другое.
Я сказала это первой, что было ошибкой. Он просто подумает, что я наивна и неопытна.
Что бы ни случилось дальше, разве он не хочет, чтобы я знала, что он чувствует?
Пустой мост открывается передо мной, и я еду по нему на велосипеде. Тихая поездка на работу этим утром казалась хорошей идеей. И мне нужно было еще немного времени, чтобы проветрить голову. Лукас все еще спал, когда я уходила от родителей сегодня утром, и я рада, что убрала все следы нашего там пребывания. Конечно, они бы подумали, что мы были там вместе, так как они все еще не знают о моей покупке дома, но я не хотела, чтобы, вернувшись из поездки, они обнаружили, что мы спали вместе. После того как мы закончили на диване, я не оставила презерватив в мусорном ведре на первом этаже, не оставила одежду в его гостевой комнате и включила внутренние и наружные камеры, когда уходила пару часов назад.
Удивлена, что мне до сих пор не позвонил Джекс. С прямой трансляцией повсюду невозможно, чтобы кто–то внимательный не заметил, как часто мы появляемся в городе вместе.
Камеры…
Я перестаю крутить педали. У Джекса могут быть кадры того, кто напал на Лукаса прошлой ночью.
Кто–то напал на него. Мне не нужно было, чтобы он мне это говорил, чтобы заметить порезы и синяки.
Конечно, он не будет со мной об этом говорить. Как будто избегание правды делает его лучше в моих глазах.
Погруженная в свои мысли, я не замечаю звука мотора, пока он не оказывается почти рядом со мной. Моргая, я сворачиваю на обочину моста, чтобы пропустить его, но когда оглядываюсь через плечо, там никого нет.
Прислушавшись, я слышу машину, но не вижу ее, потому что туман волнами накатывает на мост. Ни фар, ни движения... Я слезаю с велосипеда и оглядываюсь по сторонам, но не могу разглядеть даже берега реки, вижу только один огонек в Уэстоне. Один среди всех мельниц.
Машины нет, но я все равно верчу головой из стороны в сторону, и по коже бегут мурашки. Из–за тумана видимость плохая, еще темно, и я совсем одна.
Внезапно двигатель набирает обороты, и я вздрагиваю, пытаясь разглядеть чертову машину со стороны Уэстона.
Так близко. Где она?
Звук снова затихает, превращаясь в одну длинную музыкальную ноту.
Небо озаряет вспышка молнии, и тут в ухе раздается звонок.
Волоски у меня на руках встают дыбом.
– Черт, – цежу я сквозь зубы.
Доставая его из рюкзака, я провожу пальцем по экрану.
– Ты где? – требует ответа Лукас.
Я пытаюсь успокоить дыхание.
– Мне нужно было забежать к себе. Моя рабочая одежда там. – Я снова сажусь на велосипед. – Сейчас переезжаю мост обратно в Фоллз.
– На машине?
– На велосипеде.
– Куинн. – Он звучит испуганно. – Я не хочу, чтобы ты была одна. Приближается буря.
Гром грохочет над головой, но я знаю, что он волнуется не из–за дождя.
– Просто доберись до пекарни, – говорит он мне.
Роясь в рюкзаке в поисках мелочи, я бросаю несколько монет через перила. Я не придерживалась этой традиции, и Уинслет МакКрири, возможно, и не мертва, но она все еще может наблюдать за нами.
– Что случилось? – спрашивает он.
Он, должно быть, слышит мое тяжелое дыхание, и я вздрагиваю при виде темной дороги впереди, которую не вижу.
– Не знаю. – Я быстро кручу педали, прохладный воздух обдувает ноги. – Повсюду туман. Я ничего не вижу.
Я слышу шарканье ног, звяканье ключей, хлопанье дверей…
Держась одной рукой за руль, а другой за телефон, я внимательно смотрю по сторонам.
– Лукас?
Он все еще там?
– Я еду, – говорит он. – Если почувствуешь опасность, спрячься.
– Лукас…
– Добирайся до пекарни! – кричит он. – Оставайся на связи, пока не доберешься.
Я бросаю телефон в корзину, оставляя звонок включенным, и яростно кручу педали. На дороге нет ни единого огонька – вообще никакого света, кроме редких уличных фонарей. Густой туман холодит кожу, капли воды стекают по лицу.
Через мгновение бедра горят, а пальцы болят от того, как крепко я сжимаю руль.
Я не рискую оглядываться.
Я не могу ехать быстрее, и если там что–то или кто–то есть, страх заставит меня упасть.
Дорога поворачивает и спускается вниз, мой велосипед катится по склону под действием силы инерции. Ветер развевает мои волосы, и от скорости к горлу подступает тошнота.
Но я качусь прямо в Шелбурн–Фоллз, снова начиная крутить педали, когда улица выравнивается. Я никого не слышу. Не чувствую жара фар или какого–либо изменения ветра, но на всякий случай… я делаю повороты, которые обычно не делаю, пытаясь сбить со следа того, кто мог бы меня преследовать.
Выворачивая на Хай–стрит, я сворачиваю за угол в переулок и вижу Лукаса, влетающего следом за мной на одной из машин моих родителей. Понятия не имею, где его «Босс».
Слезая с велика, я хватаю рюкзак и телефон и бросаю велосипед на землю. Лукас бежит ко мне, и я поспешно отпираю заднюю дверь, все еще никого не видя.
Оказавшись внутри, я запираю нас и буквально отступаю от двери, будто в тумане был призрак.
Но никого не было. Вероятно, никого не было ни у моста, ни на мосту, ни преследующего меня сюда. Просто темная пустота играла с моим воображением.
Лукас, однако… Он звучал испуганно.
Разворачивая меня, он берет мое лицо в ладони, и я не могу отдышаться.
Мне нужно знать.
– Что с тобой случилось? – задыхаюсь я. – Чего ты боишься?
Глядя мне в глаза, он открывает рот, его тело дрожит. Правда на кончике языка. Я вижу.
Я хочу знать все. Каждое мгновение. Каждую деталь, которая привела его сюда.
Его так любят. Что привело его сюда?
– Хотел бы я отключить мир на час, – шепчет он, – и остановить его вращение вокруг нас.
Не знаю, почему он это сказал, но я понимаю, что он имеет в виду. Иногда нужно, чтобы все остальные перестали двигаться, чтобы ты мог догнать.
Я отвожу его руку от своего лица и держу ее, ведя его в магазин. Молча он следует за мной, его пальцы переплетены с моими.
Мы останавливаемся у зеркала, я оглядываюсь на него, а затем отпускаю защелку, открывая зеркало.
Его глаза расширяются.
– Что…?
Я прохожу сквозь раму, все еще держа его за руку.
– Я скажу тебе кое–что, а потом ты скажешь мне.
Осторожно веду его внутрь, наблюдая, как его взгляд мечется повсюду, изучая новое окружение. Закрыв зеркало, мы идем по коридору, и я молча отпускаю его, пока он бродит, осматривая спальни, небольшой спортзал, офис, а также главный зал с кухней и дверью в «Ривертаун». Он не задает ни единого вопроса, изучая слова на стене и все улики, собранные остальными. Он даже возвращается обратно по тому пути, которым мы пришли, чтобы посмотреть, как зеркало работает с другой стороны.
Я жду его в главном зале, пока он не возвращается, глядя на меня с подозрением, словно не понимает, чем я здесь занималась.
Но я объясняю:
– Хоук и остальные знали об этом месте годами. – Я замолкаю на мгновение. – Я узнала всего неделю или около того назад. Они исследовали связь между городскими легендами Уэстона и Шелбурн–Фоллз и нашли это место.
– Годами? – Он хмурится. – Почему они не сказали тебе раньше?
Я многозначительно поднимаю бровь.
Он хмурится.
– Мелкие засранцы.
Да, я злилась, но Дикон говорил только со мной, так что теперь у меня есть козырь в рукаве.
– Все в порядке.
– Не в порядке, – огрызается он. – Они, без сомнения, рассказали об этом друзьям. Всем, кто приходит и уходит из твоего магазина, незнакомцам прямо у тебя под носом.
Я знаю. Но я не отвечаю, потому что снова начну на них злиться.
– Что ты будешь с этим делать? – спрашивает он.
– Пока не знаю. – Я оглядываю высокие потолки и просторную площадь. – Я хочу использовать это, но я также хочу, чтобы они вернулись.
– Хоук?
Я качаю головой.
– Дикон и Манас.
Я пересказываю ему все, что мы узнали о городских легендах на данный момент. Об этом убежище – Карнавальной Башне, и о моем новом доме, откуда много лет назад исчезла Уинслет во время Недели Соперничества.
И о «Ночных Поездках», и о машине, преследующей нас обоих.
Его дыхание становится поверхностным, и я вижу, как как минимум три эмоции наполняют его глаза за секунду – замешательство, гнев, страх…
Я продолжаю, прежде чем он успевает среагировать.
– Я думаю, она жива, – говорю я ему. – И я думаю, она в Шелбурн–Фоллз.
Качая головой, он подходит ко мне.
– Прошло больше двадцати лет, Куинн. Ни у кого нет такого терпения.
– Может, прошло не так много времени. – Она явно мстила во время Ночных Поездок, но, может, не знала, куда сбежали братья, и надеялась, что новости об убийствах заманят их обратно. – Может, когда она убивала тех, кто пытался убить ее, братья услышали об этом и вернулись, – говорю я ему. – След еще не остыл. Может, есть еще одна глава, после Башни, Недели Соперничества и Ночной Поездки.
Может, за последние двадцать лет произошло гораздо больше.
Но Лукас думает, что я сделала неверные выводы.
– Это не она за тобой следит, – заявляет он.
Я продолжаю:
– Может, они узнали, что она жива, и им пришлось вернуться за ней. Может, они не были беглецами.
Мы стоим там, дождь и гром бушуют снаружи, и небо переходит от черного к серому, когда солнце пытается пробиться сквозь облака, но безуспешно.
Он думает, если кто–то и следит за нами, то это кто–то другой. Кто?
– Итак, мы здесь, – бросаю я ему вызов, держась на расстоянии. – Мир перестал вращаться, ничего не существует, кроме нас…
Почему он так боится рассказать мне свою историю?
Он опускает голову, задыхаясь.
– Ты не хочешь знать, – выдыхает он. – Ты хочешь сохранить свою маленькую детскую влюбленность, чтобы продолжать воображать меня тем, кем я никогда на самом деле не был.
Он поднимает глаза.
– А я хочу, чтобы ты продолжала думать, что я тот человек, которым ты меня всегда считала, потому что только для тебя я когда–либо был героем и ни для кого больше.
– Если ты меня оставишь, ты не герой.
Его челюсть напрягается, и он снова опускает взгляд.
– Выкладывай, Лукас.
Он подходит к кухонному острову и опирается задницей на один из стульев.
– Дрю Ривз когда–то был одним из моих лучших друзей. – Он сцепляет руки перед собой. – Вот насколько ужасными были мои взгляды, и как мало ты видела, насколько слабым я могу быть.
Он дружил с продажным копом. Я не знала, что они были так близки, но я уже слышала об этом.
Он смотрит на меня.
– Ты когда–нибудь замечала, что я всегда искал тебя глазами в комнате, когда ты росла?
Нет.
– Ты, наверное, думала, что я просто был добр, – продолжает он, – чтобы убедиться, что ты участвуешь в играх, или что тебе есть с кем поговорить в поездках, или есть на ком практиковать свои навыки выпечки, но правда в том, что я почему–то чувствовал, что мы в одной лодке.
– Пары, – бормочу я. – Все остальные были в парах.
– Ага.
Оба искали свою нишу, свое место.
Он продолжает:
– Я видел, как ты пыталась сохранить мир всякий раз, когда возникал спор…
Пытаясь быть полезной. Ценной.
– Или всегда делала именно то, что тебе говорили, будто ты знала, какой болью было твое появление на свет…
Я вспоминаю Мэделин, мать Мэдока, и всю боль, которую ей причинили, потому что мои родители не могли держаться друг от друга подальше.
– …и это было так, будто ты пыталась заработать свое право на существование.
Мой подбородок дрожит. Разве я так делала?
– Как и я, – добавляет он. – Твое присутствие рядом заставляло меня чувствовать, что у меня есть место. Пока я не решил, что мне нужно найти свое собственное.
Я вытираю глаза. Я понятия не имела, что он так себя чувствовал. Мэдок – и остальная семья – были бы убиты, узнав это.
– Мэдок уже достаточно долго выполнял свой долг, – говорит он мне. – И как бы я его ни любил, я не мог отделаться от чувства, что действительно ответственным поступком было бы перестать быть обузой и оставить его в покое.
Но я возражаю.
– Мэдок любит тебя. Он бы никогда…
– Я знаю. – Его глаза смягчаются, когда он смотрит на меня. – Но тогда моя неуверенность была громче.
Я почти улыбаюсь. Я знаю, каково это.
Он прочищает горло.
– Итак, я пошел в колледж, завел новых друзей, и мы хотели какое–то место, где можно тусоваться, поэтому я купил Грин–стрит.
Я слушала, как он рассказывал мне все. Идея социального клуба – места для общения и вечеринок, а в лучшие дни – для общественной работы и возрождения Уэстона. Молодые люди, ищущие бизнес–инвестиции, могли бы дешево приобрести недвижимость в таком городе.
Конечно, каким бы умным ни был Лукас, он ошибочно предположил, что все такие же хорошие и честные, как Мэдок, и на самом деле верил, что Грин–стрит будет полезна для города.
Ривз захватил власть, у его друга с самого начала был грандиозный план по созданию криминального предприятия и использованию отчаявшегося населения. Люди пострадали, были арестованы…
– Грин–стрит и такие хищники, как Хьюго Наварре, существуют из–за меня, – объясняет он. – Аро и все те другие люди пострадали из–за того, чему я дал начало. Это обрело собственную жизнь, и я до сих пор не знаю, как это прекратить.
Я придвигаюсь чуть ближе, нас разделяет только диван.
– Мэдок бы помог…
– Однажды ночью, – перебивает он меня, история еще не закончена. – Я бросил вызов Ривзу. Мы должны были загнать старую машину в реку. Если бы он выпрыгнул первым, он распустил бы свой жалкий клуб. Если бы я выпрыгнул первым, я бы никогда больше не ступал ногой в Уэстон.
И я знаю остальное, потому что Грин–стрит все еще существует, а Лукас уехал из страны.
– Ты проиграл.
– В тот момент, когда услышал крик из багажника, когда машина наполнялась водой, – возражает он.
Мое сердце надрывается.
Я знала, что кто–то умер, но, Боже мой… На секунду я могу представить себя в багажнике. Ужас от того, как вода хлещет внутрь, и ты в ловушке, не в силах выбраться.
И я могу представить себя на месте Лукаса, слышащего крики и знающего, что он не может остановить тонущую машину.
У меня внутри все сжимается.
– Он был копом с доступом к уликам и цифровым записям, – указывает он. – Он мог подделать что угодно, и у него была целая команда людей, готовых сказать, что я сделал это нарочно.
Кусок дерьма…
Дрю позаботился о том, чтобы, что бы ни случилось, победить той ночью. Блядский ублюдок.
Я почти смеюсь над собой. Почти.
Я теперь немного лучше понимаю своих родителей и братьев. Лукас принимал решения, которые считал безобидными, не видя, пока не стало слишком поздно, как быстро может измениться твоя жизнь. В один момент он мог уйти. В следующий – кто–то умер. Все, кто меня любит, на собственном опыте знают, насколько пагубными могут оказаться, казалось бы, легкие решения.
– Я бы все равно рассказал, – уверяет он меня. – Пока он не пригрозил Мэдоку и Фэллон и…
Я поднимаю глаза, Лукас расплывается за моими слезами.
…и всем нам. Ривз угрожал всем, кто был ему дорог.
Если он мог подставить Лукаса, он мог подставить и моих братьев.
– Я оставался еще какое–то время после этого. – Он начинает двигаться ко мне. – Так близко, как только мог, чтобы убедиться, что вы все в безопасности. Но через несколько месяцев я больше не мог смотреть в гребаное зеркало. Кто–то был мертв, и я хотел умереть. – Он замолкает, края глаз краснеют. – Ты думаешь, что знаешь, кто ты, и за что борешься, и все это летит к чертям из–за череды отвратительных решений, которые убивают всякое предвкушение будущего. Я хотел пойти в полицию. Я хочу пойти туда прямо сейчас.
Он стоит, футболка натянулась на его груди, руки в карманах. Он смотрит на меня, на его лице застыла боль, он словно чего–то ждет.
Он думает, я его ненавижу?
У меня сердце разрывается, когда я смотрю на него, такого далекого.
– Иди сюда, – шепчу я.
Он застывает на месте, его рот открывается и закрывается, будто он пытается сопротивляться мне.
Но единственный выход – это пройти через это, и мы начинаем прямо сейчас. Я никогда не смогла бы его возненавидеть.
– Иди сюда, – говорю я ему снова.
Он колеблется, но лишь мгновение. Через две секунды он уже передо мной, касается моей щеки, волос, а затем притягивает меня к себе.
– Я все исправлю, – говорит он напряженным голосом. – Но сначала мне нужно убедиться, что ты в безопасности.
Я смотрю на него сквозь слезящиеся глаза.
– Что ты собираешься делать?
Мы обнимаемся, и он сжимает меня так крепко, что я едва могу дышать.
– Я пойду за ним. – Он прячет мою голову у своей шеи, прежде чем я успеваю напрячься. – А потом они могут надеть на меня наручники, и будь что будет.
Я вздрагиваю, заглатывая воздух.
– Лукас, нет.
Я толкаюсь в его объятиях, поднимая на него глаза. Это может плохо кончиться. Это плохо кончится. Я могу потерять его навсегда.
Он ничему не научился? Ему нужна его семья. Мы можем помочь. Мэдок должен знать все. Сейчас.
Он держит мое лицо, его твердый голос звучит уверенно и спокойно, когда он без колебаний повторяет:
– Я сделаю так, чтобы ты была в безопасности.
Вытащив телефон из кармана, я прохожу через зеркало и вижу, как молния озаряет улицу за витриной ее магазина.
Она бежит за мной.
– Нет.
Обходя меня спереди, она обвивает руками мою талию, но я мягко отстраняю ее. Мне нужно идти. Я собираюсь найти Дрю, прежде чем у него будет возможность использовать меня против Мэдока.
Она умоляет меня.
– Лукас, нет.
Я отхожу от нее и набираю Фэрроу. Он поднимает трубку.
– Я здесь.
– Где сейчас Хьюго? – спрашиваю я. Если кто и знает, где Дрю, так это он.
Фэрроу вздыхает, осознавая, что происходит.
– Вот дерьмо.
Я отпираю входную дверь, чтобы сесть в машину, но Куинн кладет на нее руку, останавливая меня.
Фэрроу ворчит мне в ухо.
– Встретимся в «Уиккеде».
Стриптиз–клуб? Сейчас половина шестого утра. Хьюго, должно быть, успокаивает нервы после того, как чуть не умер прошлой ночью. Я уже вызвал эвакуатор, чтобы вытащить «Мустанг» из леса и вернуть его к дому мистера и миссис Карутерс. Выглядел он нормально, но у меня еще не было возможности тщательно его осмотреть. Только надеюсь, что у меня будет шанс починить все повреждения, прежде чем Джаред его увидит.
Но сначала самое главное.
– Ты мне там не нужен, – говорю я ему.
Я справлюсь один.
Но он просто смеется, будто я пошутил, и вешает трубку.
Я засовываю телефон обратно в карман и пытаюсь открыть дверь.
– Это не твоя вина, – твердо заявляет Куинн. – Ты не мог знать, как все обернется.
Я убираю ее руку и рывком открываю дверь, прежде чем она успевает снова встать у меня на пути.
– Моя вина в том, что я не остался, – указываю я. – Что Грин–стрит все еще существует. Я должен был остаться и, блять, работать.
– Я позвоню Мэдоку.
– И втянуть его? – Блять, нет. Только не сейчас. – Я сам скажу Мэдоку. Но мне нужно разобраться с этим. Это моя ответственность.
Она выбрасывает руку вперед, кладя ее мне на грудь, преграждая путь к выходу.
– Что, если Ривз следит? Что, если он там? Что, если он убьет тебя? Кто тогда защитит меня?
Я смотрю в ее теплые карие глаза.
Взяв ее за затылок, я прижимаюсь губами к ее лбу, но ее тело напряжено.
– Не уходи, – шепчет она.
– Оставайся здесь, запри двери, – инструктирую я, выходя. – Сегодня никакой работы.
– Лукас! – кричит она мне вслед.
Запах дождя наполняет густой воздух, ветер развевает мои волосы.
– Ты совершаешь ошибку! – кричит она.
А убегать и игнорировать проблему мне тоже ни хрена не помогло.
– Тогда не возвращайся!
Ее рык ударяет мне в спину, и я замираю на месте. Что?
Резко оборачиваясь, я вижу ее стоящей в дверях.
– Ты не слушаешь, – цедит она. – Ты не знаешь, что твоя семья – твоя сила, и ты никогда не вобьешь это себе в голову! Пошел ты!
Я почти отшатываюсь, внутри все падает, когда я смотрю, как она захлопывает дверь, запирает ее и исчезает за дверями кухни.
Она только что послала меня? Какого черта она злится? Я наконец–то разбираюсь с этим! Я…
Я обрываю мысль, прежде чем она успевает полностью сформироваться, и качаю головой. Нет. Я не могу сейчас об этом думать. Она не жила с этим дерьмом почти десятилетие! Она говорит из страха.
Забираясь в одну из старых машин Джексона – какая–то «БМВ», даже старше Куинн, – я захлопываю дверь.
Я стараюсь не превышать скорость по пути в клуб, но кровь кипит. Ей нужно доверять мне. Впервые я знаю, что поступаю правильно.
Но я не могу отделаться от взгляда в ее глазах.
Впустит ли она меня, когда я вернусь? Неужели она действительно считает, что я не стал лучше? Это должно было случиться. Я всегда буду чувствовать себя виноватым, но это первый шаг к тому, чтобы начать все исправлять.
Но все, что я могу себе представить, – это как она злится у себя на кухне и захлопывает дверь в своем сердце, потому что я уже бросал ее, а она устала от мужчин, которые перекладывают свои проблемы на ее плечи. Я для нее просто еще один такой, и я этого не хочу. Я хочу быть рядом с ней сейчас.
В мгновение ока я оказываюсь на парковке «Уиккеда», заезжаю на место и глушу двигатель.
Если эта встреча обернется плохо, будет ли это последний раз, когда она меня видела? Наверное, это будет к лучшему.
Доставая телефон, я открываю диктофон и нажимаю на значок микрофона. Выключаю экран и выхожу из машины.
Фэрроу ждет у входа и молча следует за мной, когда я вхожу в клуб, чтобы поговорить с Хьюго. Я кошусь на Фэрроу краем глаза, гадая, не очередная ли это моя ошибка.
Я верю тому, что он сказал. Будучи сыном Киарана, возможно, у него нет планов причинить мне вред или предать, но я знаю, что у него есть скрытый мотив. Зачем еще рисковать, нарушая статус–кво, чтобы просто помочь мне? Я почти предупреждаю его, что записываю на телефон, но не до конца уверен, что он на моей стороне.
Выходя из короткого туннеля в клуб, я возвращаюсь в свои студенческие годы. Резкий запах шампуня для ковров и освежителя воздуха, смешанный с вонью сигарет.
Грохот басов и музыка, заглушающая мои мысли.
Прохлада воздуха, как на пустынной лесной тропе.
Я чувствую то же самое, что и в прошлый раз, когда был здесь. Эта внезапная тьма, крадущая тебя у света.
Не думал, что это место открыто так рано утром. У них могла быть лицензия на продажу алкоголя в позднее время, но тогда это означало бы, что Хьюго и его парни пили всю ночь, не говоря уже о том, чем еще они могли заниматься.
Нахер это.
Я нахожу его справа от сцены, в темном углу, за столиком. На сцене танцуют две девушки, но они едва ли устраивают шоу. Они выглядят измотанными, волоча свои туфли на шпильках по глянцевому полу. За столиком в одиночестве сидит мужчина, а за соседним – пара, они перешептываются. В зале есть бармен и официант, который ходит между столиками. Больше никого.
Я жестом показываю Фэрроу, чтобы он встал рядом с кабинкой, откуда я могу его видеть, и беру стул, придвигая его к столику Хьюго. Сажусь, сжимая в руке телефон.
– Моя семья отслеживает меня, так что веди себя хорошо, ладно? – говорю я Хьюго.
Он тихо смеется.
– Я вижу, мы в тупике, – говорю я ему. – Я не могу привлечь тебя, не привлекая себя. И я не могу предложить тебе ничего лучше.
Его руки свисают со спинки полукруглой кабинки, пока он выпускает дым изо рта. У него порез на голове, едва заметный за прядью волос, и синяк на щеке. По крайней мере, в аварии никто не погиб.
– Но я могу заменить тебя, – говорю я.
– Собой? – Он ухмыляется. – Не захочешь.
Я не хочу. Но…
– Я хочу этого больше, чем оставлять тебя у руля, – парирую я. – Сколько детей продают твои наркотики?
Он замолкает, и я пользуюсь шансом.
– Что ты сделал такого, на что у меня не хватит смелости?
Парни вокруг него сидят неподвижно, но ждут его указаний, и я чувствую, как у меня мурашки бегут по коже, пока мой телефон записывает происходящее. Скажи что–нибудь. Хоть одно хвастливое замечание. Мне нужен всего один рычаг давления.
Но он смотрит поверх моей головы и подзывает кого–то. Я собираюсь повернуться, но мгновение спустя рядом со мной появляется девушка. Молодая женщина с медно–рыжими волосами, одетая в синее платье–бандо с пайетками. Платье нараспашку, ее задница блестит от масла.
– Это Перидот. – Хьюго выпускает еще одну струю дыма. – Названа в честь своего камня рождения.
Я отворачиваюсь от нее, но держу подбородок поднятым.
– Она может поставить тебе фингал этими сиськами, – дразнит он, улыбаясь мне.
Он, блять, играет со мной. Дрю делал то же самое. Бросал наживку и смотрел, клюну ли я. Я всегда думал, что это потому что он хотел друга, с которым можно нырнуть в кроличью нору. Может, он бы чувствовал себя менее мерзким, если бы я тоже это делал.
Теперь я знаю… он хотел, чтобы я чувствовал себя мерзко. Он хотел, чтобы я смотрел в зеркало и видел его. Он ненавидел меня.
– Пусть она станцует для тебя, – говорит мне Хьюго, пока мой телефон вибрирует. – И я дам тебе все, что захочешь.
– Например, местоположение Ривза? – огрызаюсь я, игнорируя звонок от Изобель.
Медленная улыбка трогает его губы, и он пожимает плечами.
– Конечно. – Хьюго объявляет своей команде: – Слышите, парни? Мое слово – закон.
– Ага, – соглашается один из них.
Не успеваю я опомниться, как она оказывается передо мной, опирается на мое плечо и начинает опускаться мне на колени.
Блять.
Я замираю, словно меня сбил автомобиль. Воспоминание о губах Куинн на моем лбу – словно призрак – обжигает мои мышцы, и я вскакиваю, отталкивая ее.
Нет.
Я не играю в эти гребаные игры.
Весь стол разражается смехом, когда на экране снова появляется имя Изобель, и я изо всех сил стараюсь держать себя в руках и не показывать, что у меня колотится сердце. Девушка отступает на несколько шагов, когда мой телефон вибрирует, и ее взгляд мечется между мной и ее боссом.
Хьюго усмехается, довольный тем, что раскусил мой блеф, и делает еще одну затяжку.
– Это моя семья не просто так. Ты никогда не смог бы меня заменить.
Ага, сто раз.
Я бы никогда не захотел быть им.
Но слово «семья» продолжает крутиться в голове.
«Моя семья», – сказал он.
Они все смотрят на меня, вероятно, ожидая моего следующего шага, но я смотрю на продолжающийся звонок.
Моя семья.
– Я на связи, – бормочу я им, отступая. – Сегодня вечером.
И я разворачиваюсь, направляясь к выходу из клуба, слыша Фэрроу за спиной.
– Мне нужно проверить Куинн, – кричу я ему.
– Оставайся в Шелбурн–Фоллз, – предупреждает он. – Сегодня вечером река поднимется.
Я киваю, не оборачиваясь. Не хочу терять ход мыслей.
Оставив его позади, я запрыгиваю в машину и срываюсь с места, разбрасывая гравий, когда выезжаю со стоянки.
Дрю добрался до меня, угрожая моим близким. Может, Хьюго – это не выход. Он силен только благодаря тем, кто его окружает. Его семья – вот выход.
Я подхожу к этому неправильно. Куинн была права.
Мой телефон загорается на сиденье рядом со мной. Хватая его, я отвечаю, но Изобель говорит раньше, чем я успеваю.
– Когда звонок так быстро уходит на голосовую почту, я понимаю, что ты его игнорируешь.
– Извини. – Я переключаюсь на повышенную передачу. – Я не могу говорить о работе прямо сейчас.
– Это не о работе, – отвечает она. – Ты просил меня кое–что исследовать.
Я замираю. Точно.
– Ты что–то нашла? – Равные части волнения и страха проходят сквозь меня. – Что–то на Хьюго Наварре или Дрю Ривза? – спрашиваю я с надеждой.
Я просил ее также поискать информацию о Мэдоке, Джареде и Джексе. Хотя я не хотел, чтобы она что–то нашла.
– Вообще–то, – говорит она мне. – Я нашла кое–что на тебя.
О, какого черта… Что теперь?
Я слишком истощен переживаниями в этот момент, чтобы выдавить из себя хоть какую–то реакцию. Что она могла найти?
– У тебя есть «Ругер»? – спрашивает она.
Мышцы в моих руках расслабляются, и машина виляет. Я быстро возвращаю ее на дорогу.
– Винтовка? – выпаливаю я. – Нет.
Оружие? Она что, намекает, что мое имя где–то связывают с огнестрельным оружием?
– У тебя есть AR–15? – допытывается она.
– О чем, черт возьми, ты говоришь?
Я не хочу на нее кричать, но теперь я волнуюсь.
– Ага, я никогда не знала тебя как фаната оружия, – продолжает она, – так что это привлекло мое внимание. На твое имя зарегистрировано шесть единиц огнестрельного оружия по адресу 8 Грин–стрит.
– Что?! – кричу я.
Оружие? Оно просто зарегистрировано или является предметом полицейских расследований?
Этот сукин сын! Дрю либо зарегистрировал их на меня, чтобы подставить меня в чем–то другом, либо хотел иметь оружие, которое не конфискуют, если его арестуют. Я знал, что у него есть кое–какое. Помню шкаф для оружия наверху, где он его хранил. Просто понятия не имел, что он что–то оформил на мое имя. Он сделал это до того, как я уехал?
– Я свяжусь с адвокатом там, – говорит она мне. – Они захотят, чтобы ты подал заявление в полицию.
Но тот черный оружейный шкаф на Грин–стрит не дает мне покоя, пробуждая воспоминания.
Ящики с патронами…
– Подожди, – говорю я.
Там был один зеленый ящик для патронов. С черной ручкой. Но он не хранил в нем пули.
И тут до меня доходит.
Черт. Он может быть все еще там. В том шкафу. Он, наверное, считал, что там безопасно, пока он в бегах.
Я моргаю, качая головой.
– Да, – говорю я ей, меняя решение. – Действуй. Скажи им, чтобы позвонили мне завтра.
Мне нужна сегодняшняя ночь.
– Я могу еще что–нибудь сделать?
Я почти у «Глазури», но мне нужно убедиться.
– Их не использовали в каких–либо преступлениях, верно?
– Насколько мне известно, нет.
Слава богу.
Я сглатываю.
– Поговорим позже.
Мы оба вешаем трубку, и я въезжаю в центр города меньше, чем через две минуты.
Куинн будет в восторге узнать, что я был неправ.
Листья кружатся маленькими смерчами на пустой улице, и пара зданий светится огнями. Но большинство в полной тишине. Шины визжат, когда я останавливаюсь перед ее заведением, и я вылетаю из машины, пересекаю тротуар и хватаюсь за ручку двери. Я дергаю ее, видя, как она двигается на кухне, не замечая меня.
Огибая здание, я захожу в переулок за ее магазином и обнаруживаю, что задняя дверь тоже заперта.
Я колочу по стали.
– Куинн!
– Отвали!
Я приподнимаю бровь. По крайней мере, она меня не игнорирует.
Взглянув направо, я замечаю небольшую кучку шлакоблоков. Поднимая один, я обрушиваю его, как молот, на ручку ее двери, и та ослабевает в болтах.
Ее разочарованный крик доносится сквозь дверь, потому что она знает, что я делаю.
Снова опуская блок, я вижу, как ручка почти отлетает, болтаясь. Я пришлю кого–нибудь починить ее утром. Я все равно не оставлю ее до тех пор.
Бросая блок, я стягиваю футболку, обматываю ее вокруг ручки и тяну изо всех сил, пока проклятая штука не отламывается. Засовывая пальцы в отверстие, я открываю дверь и врываюсь внутрь.
– Убирайся! – ревет она, все ее тело напряжено.
Я подхожу прямо к ней, тяжело дыша.
– Нет, – выдыхаю я.
Она двигается, чтобы толкнуть меня в грудь, но я обхватываю ее за талию и притягиваю к себе, просто держа ее. Просто давая ей почувствовать меня и мое сердцебиение.
– Ты была права, – шепчу я в ее губы. – Ладно? Ты была права.
– Слишком поздно, – плачет она. – Я устала от тебя.
Я обнимаю ее, зарываясь рукой в ее волосы на затылке.
– Я еще даже близко не устал от тебя, – отчаянно говорю я.
Я затыкаю ее всхлип своим ртом, целуя ее и наслаждаясь ощущением ее тела, прижатого ко мне. Мои глаза щиплет за веками, каждая капля крови под кожей кипит. Каждый дюйм моего тела гудит от ощущения ее близости.
Так долго ничто не было целым. Ни я. Ничто. Она всегда была моей – сначала для защиты, а теперь для обладания, и мое место только рядом с ней.
– Ты была права, – снова выдыхаю я.
Она стонет, когда я провожу губами по ее шее, сжимая ее волосы в кулаке, слегка покусывая и облизывая ее горло, челюсть, мочки ушей…
Я целую её слезы, чувствуя, как она обмякает.
– Куинн, – молю я, прижимаясь лбом к её лбу.
Через секунду её рубашка снята, лифчик на полу, шорты расстегнуты.
Подхватив её, я заставляю её обхватить ногами мою талию и несу в торговый зал. Мы быстро задергиваем жалюзи, и я стягиваю её трусики ниже ягодиц, припадая губами к её груди.
Она впивается ногтями мне в грудь.
– Я ненавижу тебя, – вздыхает она. – Правда ненавижу.
Я касаюсь губами её кожи.
– Не думаю, детка. – А затем впиваюсь в её рот. – Я тот, кто тебе нужен.
– Я просто практикуюсь на тебе, – дразнит она, и грусть уходит из её голоса, сменяясь той дерзостью, которую я абсолютно заслужил. – Я хочу, чтобы ты был первым, кто кончит мне на язык.
Я впиваюсь пальцами в её задницу, глядя на неё снизу вверх. Первым? Вот как?
Опустив её ноги на пол, я не свожу с неё глаз, расстегивая штаны. Сажусь на стул и притягиваю её вниз. Достаю свой член, наблюдая, как она смотрит на него – он уже твердый.
Подняв взгляд на меня, она проводит языком по нижней стороне моего члена, и я убираю руку, позволяя себе просто провалиться в ощущения.
– Блять. – Стону я.
Тепло накрывает меня, когда её рот опускается, принимая меня – медленно и тесно.
Я дрожу, откидывая голову назад и закрывая глаза, пока она заглатывает меня почти целиком, не торопясь, обволакивая влажным жаром. Придерживая её лицо, я провожу большим пальцем по ее скуле; сердце едва не останавливается, когда она отстраняется и снова ведет языком снизу вверх. Она опускается и поднимается, снова и снова, обхватывая основание рукой, когда я становлюсь слишком крупным для её рта.
Пот выступает у меня на груди, я запускаю руку в волосы, снова открывая глаза, чтобы смотреть на неё.
Но сначала я ловлю наше отражение в зеркале – мой стул стоит прямо напротив него. Она на четвереньках, колени прижаты к полу, будто она ползет ко мне, а трусики там же, где я их оставил – ниже ягодиц. Я сжимаю пальцы в её волосах, до безумия желая оказаться своим ртом у неё между ног.
Я смотрю, как её голова мерно двигается, не думая, что могу стать еще тверже, но слышу тихий стон, когда раздуваюсь еще больше.
Звонит мой телефон, мы оба вздрагиваем, но я даже не думаю отвечать. Ничто не может быть настолько важным.
Она берет мой член в руку, вылизывая его сверху донизу, прежде чем припасть к головке.
– Ответь, – выдыхает она.
– Не сейчас.
– Пункт номер один, – напоминает она. – Ответь.
Я помню её список, хотя и не все желания в нем. Копаясь в кармане, я достаю телефон и вижу имя Джареда.
– Ответь, – поддразнивает она.
Я рычу, чувствуя, как она снова насаживается на мой член ртом. Ладно, хорошо. Что угодно.
Я провожу пальцем по экрану и прижимаю телефон к уху.
– Дай угадаю, – говорю я; голос срывается от одышки, но я ничего не могу с собой поделать. – Хочешь сыграть в ракетбол?
– Остроумно, – ворчит Джаред. – Ты видел Куинн?
Я начинаю обливаться потом, пока озорные глаза его сестры не отрываются от моих. Её мягкие, нежные губы посасывают мой член, кончик языка дразнит меня.
Глаза закатываются куда–то к затылку.
– Я… эм. – Я откашливаюсь. – Думаю, она в «Глазури».
– Сделай милость, проверь, – говорит он. – До неё не дозвониться.
Слава Богу, он не решил прийти сам. Черт! Задняя дверь нараспашку.
– Мэдок сегодня выпускает предупреждение, – продолжает он. – Всем лучше оставаться дома. Будут паводки, и я хочу, чтобы она была дома.
Должно быть, она оставила телефон в убежище.
Она сжимает мои бедра сквозь брюки, всё её тело двигается, пока она сосет меня. Я завороженно смотрю на неё в зеркало.
Я снова сжимаю её волосы. Все остаются дома сегодня?
Значит, у меня есть весь день, чтобы трахать её.
– Я прослежу, чтобы она была в безопасности, – кряхчу я.
И я притягиваю её к себе, толкаясь ей в рот. Электрический разряд прошивает всё тело.
– Да, малышка, – беззвучно шепчу я.
– Скажи ей, чтобы позвонила мне, когда будет дома, – велит он.
Я улыбаюсь.
– Сделаю.
Мы вешаем трубку, и я отшвыриваю телефон на стол.
Тело полыхает. Мне нужно больше, чем её рот. Мне нужна она вся в моих руках, её плоть между моих зубов.
– Ты моя. – Я заставляю её поднять на меня глаза, не вынимая члена из её рта. – Я слежу за твоей безопасностью.
Никто другой.
Она кивает.
– Да.
– Крикни это.
– Да! – выкрикивает она.
Я подхватываю её, поднимая.
– Громче, детка. Мне надоело быть тихим.
Я стягиваю трусики с её ног и разворачиваю её спиной к себе.
– Садись на меня.
Я усаживаю её на себя, её спина прижата к моей груди. Поворачиваю её лицо в сторону, чтобы поцеловать. Глядя в зеркало, я не могу оторвать глаз от нас. Моя рука скользит между её ног, лаская клитор; её соски затвердели и молят о прикосновении.
Достав презерватив, я разрываю упаковку и натягиваю его свободной рукой. Она приподнимается, опираясь рукой о стол для равновесия. Затем она опускается, и я вхожу в неё. Она насаживается, обволакивая меня своей тугой киской. Я снимаю резинку с её волос. Светлые пряди рассыпаются по спине. Я кладу руку на изгиб её бедра, направляя её, когда она начинает меня трахать.
– Да, – выдыхаю я. – О боже. Это так хорошо.
Жаль, у меня нет того ошейника. Но я импровизирую. Намотав её волосы на руку как канат, я осторожно и медленно тяну её голову назад, держа другую руку на её бедре. Я снова тяну ее, как лошадь за поводья, и она улыбается, постанывая, и наращивает темп, оседлав меня.
– Я твоя. – Она ласкает себя, и её отражение в зеркале вот–вот заставит меня сорваться. – Вся твоя.
Откинувшись на спинку стула, я смотрю, как она двигается: её великолепное тело так прекрасно, когда оно любит меня. Сегодня она больше не наденет одежду.
Она наклоняется назад, слизывает каплю пота с уголка моего рта, и нервный импульс прошивает меня от губ до самого низа живота, заставляя окончательно потерять контроль.
Через две секунды я уже на ногах и перегибаю её через один из столов.
Она цепляется за край, опершись на локти, и мы оба смотрим на себя в зеркало. Там, за этой рамой – целые комнаты, чужаки ходят туда–сюда, но мне плевать, если кто–то смотрит на нас сейчас.
И ей, кажется, тоже плевать – она наслаждается каждой секундой.
Она стонет и выкрикивает мое имя, стол скрежещет по полу, когда я ускоряюсь всё сильнее.
– Я твоя, – хрипит она. – Вся твоя.
Я чувствую приближение оргазма, но пытаюсь сдержаться, чтобы дождаться её.
Я сжимаю её ягодицы, всё еще намотав волосы на кулак.
– О боже. Блять! – выдыхаю я.
– Сильнее, сильнее! – кричит она.
– О, Куинн.
Её плоть сжимает мой член, два наших тела сейчас – одна сплошная пульсирующая мышца.
– Да! – кричит она, выгибая спину и подаваясь назад, чтобы принять меня всего.
Мы кончаем, тяжело дыша и постанывая. Она крепко зажмуривается, когда я изливаюсь в нее.
Я дрожу, пытаясь вдохнуть воздух, пот градом катится с тела.
Опустившись на её спину, я прижимаюсь лбом к её позвоночнику; мы оба не шевелимся, пытаясь успокоиться.
Я приоткрываю рот, чувствуя, как слова рвутся наружу. Я хочу это сказать.
Люблю ли я её? Или это просто посторгазменная эйфория?
Я крепко обнимаю её, не желая отпускать ни на секунду.
– Я так и не ощутила твой вкус на языке. – Ее нежный голос звучит приглушенно, словно это все, на что у нее остались силы, и я тихо смеюсь.
– Тогда нужно еще немного практики? – поддразниваю я.
Как насчет еще двадцати тысяч дней? Этого хватит?
– Ну, у нас тут есть кровати, – говорит она игриво. – Не так ли?
Я поднимаю взгляд, встречаясь с её глазами в зеркале, ведущем в Карнавальную Башню.
Уходить никуда не нужно. Совершенно точно.
Свет свечи мерцает на ее лице и растрепанных волосах, пока я держу ее в своих объятиях. Не знаю, сколько мы проспали, но ее тихие стоны во сне возбуждают меня не меньше, чем те, что она издает, когда бодрствует.
Она приоткрывает губы, смотрит мне в глаза, и я понимаю, что она хочет что–то сказать. Но потом она целует меня. Ее губы такие мягкие и горячие, что по моим рукам бегут мурашки.
В спальне прохладно и темно, в убежище нет окон, кроме как в большой комнате, поэтому кажется, что сейчас только ночь. Кажется, что весь мир еще спит. Или что мы единственные люди на планете.
Я поправляю ее волосы, убирая их за ухо.
– Я люблю тебя, – говорю я ей.
Ее обнаженная грудь прижимается к моей, она дрожит, ее губы приоткрываются, а потом закрываются. На мгновение страх заставляет меня замереть.
В детстве я носил ее на руках, а она цеплялась за мою ногу. Теперь она взрослая. Хорош ли я для нее?
Она расплывается в улыбке.
– Наконец–то.
Я усмехаюсь. Ага, как скажешь. Значит, я тугодум. Во всем, наверное.
Я закрываю глаза и запрокидываю голову, пока она покрывает поцелуями мою шею, ключицу и спускается по груди.
Ее язык выскальзывает и дразнит мой сосок, теребя его зубами.
По коже бегут мурашки, я втягиваю воздух и смеюсь.
Я притягиваю ее к себе, но, едва открыв глаза, замечаю на ее спине черные буквы. Прямо над плечом.
Я поднимаю голову.
– Что это?
Она пытается заглянуть, но глаза не достают.
Надпись неровная и, похоже, сделана маркером.
–
– А? – Она садится и пытается заглянуть через плечо. – Что это? Откуда это взялось?
Ее встревоженный взгляд устремляется на меня, и я вскакиваю и снова осматриваю ее.
Черные цифры, маленькие линии, похожие на быстрые штрихи, как будто сделанные в спешке. Четверка и последняя восьмерка слегка смазаны.
Больше ничего нет. Никаких других надписей.
Ее взгляд блуждает, шестеренки в голове крутятся.
– Я думала… – Она начинает тяжело дышать. – Я думала, это ты, – говорит она мне. – Я чувствовала чьи–то пальцы на коже посреди ночи. Или я думала, что это пальцы. Я думала, ты гладишь меня или что–то в этом роде.
Звуки, которые она издавала… Я думал, она спит, но к ней прикасались. Блять.
Она сдерживает рыдания, и осознание того, что кто–то был здесь – в этой комнате, пока мы спали, – пугает нас обоих. Они подобрались достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней. Они могли сделать с нами что угодно.
Инстинктивно мои пальцы сжимаются вокруг ее рук, слишком сильно. Я сразу отпускаю ее.
Это могла быть Дилан или кто–то из парней.
Не успеваю я об этом подумать, как дверь в спальню распахивается. Куинн натягивает на себя одеяло, а я поворачиваюсь к ней и обнимаю ее.
В комнату льется свет, в дверях стоит Хантер.
Его глаза расширяются.
– Ничего себе.
– Вон! – рычу я.
Но он смотрит в сторону, в конец коридора, и напрягается.
Блять.
Кейд и Хоук подбегают к нему.
– Что за черт? – выпаливает Хоук.
Но затем он видит нас.
Все трое стоят и смотрят на нас с Куинн, явно закончивших то, чем мы занимались. Кровать в беспорядке. Волосы в беспорядке.
– Вон! – кричит она, хватая одежду со стула.
Но Кейд только надвигается на нас.
– Ты, сукин сын!
Это было адресовано мне. Он сверлит меня взглядом, и если бы я не был голым, уверен, он бы на меня набросился. Меня почти не было в жизни этих ребят, но я уже знаю, что именно он та еще заноза в заднице.
– Кейд! – рявкает Хоук.
Я свешиваю ноги с кровати, натягивая черные штаны.
– Полегче, – успокаиваю я.
Мы с Куинн натягиваем одежду, прикрываясь простыней, и только Кейд слишком зол, чтобы проявить деликатность и отвернуться.
Я встаю, засовывая руки в рукава рубашки.
– Как вы сюда попали?
– Вы забыли запереть зеркало, наверное, – говорит нам Хоук. Он смотрит на Куинн, потом на меня. – Как долго это продолжается?
– Меньше двух недель, очевидно, – ворчит Куинн.
Я почти останавливаюсь, чтобы спросить их, были ли они в этой комнате в последние несколько часов, вспоминая надпись на спине Куинн.
Но судя по их реакциям, они видят нас в постели вместе впервые.
– Ты в порядке? – спрашивает ее Хоук, бросая на меня подозрительный взгляд.
– Была, пока вы не вломились! – кричит она. – Вон!
– Не можешь найти взрослую женщину, да? – выплевывает Кейд в мою сторону. – Надо приставать к кому–то вдвое младше?
– Она не вдвое младше. – Я натягиваю футболку через голову. – И я помню, как на днях ты показывал средний палец двенадцатилетней девочке.
– Ей было пятнадцать. – Он хмурится. – И она не девочка. Она – маленькая дрянь, которая только и делает, что выводит меня из себя каждый раз, когда я оборачиваюсь! Тебя не было рядом, иначе ты бы знал.
В любом случае, я все еще сомневаюсь, что Мэдок знает, что его сын обращается с несовершеннолетней девушкой как с заклятым врагом, потому что не думаю, что ему бы это понравилось.
– Куинн, иди сюда! – рявкает Кейд.
Я делаю шаг, готовый помешать ему разговаривать с ней в таком тоне.
– Хватит, – вмешивается Хоук.
Но Кейд как пуля.
– Он купил тебе этот дом? – спрашивает он Куинн. – Местечко, чтобы прятать свою грязную тайну?
Что за…?
Но Хантер зажимает рот близнецу рукой и притягивает Кейда к себе.
– Мне правда очень жаль. – Хантер нервно смеется. – Эта, э–э, «маленькая дрянь» засунула полные банки пива в дрова для костра, которые он использует, когда водит девушек на остров Чимни–Лок, – объясняет он нам. – Вчера вечером его минет оказался немного болезненным.
Кейд вырывается из рук брата, его щеки пылают. Я опускаю голову, чтобы он не увидел мою ухмылку.
Ладно, может, этот его «заклятый враг» сам о себе позаботится.
Но тут подходит Куинн.
– О Боже мой, – говорит она Кейду. – Ты в порядке?
Он срывает руку Хантера со своего рта.
– Нет, не в порядке!
Хантер снова зажимает ему рот, его грудь трясется от смеха.
– Он, э–э… выбыл из строя до конца лета.
Я пытаюсь выкинуть эту сцену из головы, но не могу. Свет костра, летний лес, уханье сов, а затем бах! Взрыв в костре, пугающий его спутницу, которая инстинктивно сжимает зубы вокруг него от страха…
Я фыркаю, обходя кровать, чтобы расправить простыни и прибраться.
– Я мог умереть! – кричит он.
Но Хоук вмешивается:
– Нет доказательств, что это сделала она.
Кейд отталкивается от Хантера, полностью отвлеченный вновь вспыхнувшим гневом.
– Я поймаю ее и так прижму, что единственным ее шансом избежать тюрьмы будет пойти в армию! – рычит он. – В любом случае, она уедет. Даже Грин–стрит ее не защитит.
Я выпрямляюсь.
– Эта девчонка работает на Грин–стрит? – спрашиваю я.
Парни смотрят на меня, я смотрю на Куинн, и Хоук кивает.
– Она теперь одна из их самых активных маленьких работниц.
У меня внутри все сжимается. Но Хантер уточняет:
– Воровство.
Я прочищаю горло, радуясь, что это не торговля или что–то похуже.
Но тут у меня возникает идея. Воровство.
И я начинаю улыбаться.
Она меня не знает, но ей может понравиться, что Кейд нуждается в ее помощи.
Я смотрю на Хоука.
– Позвони ей.
***
– Почему я
Томасин Дитрих – ее имя, как я узнал. Сокращенно – Томми. Она дочь одного из старых школьных соперников Джареда, Нейта Дитриха.
Позади нее, через дорогу, освещенная пожарная часть, перед которой припаркован байк Фэрроу, и, несмотря на жару, она одета в черные джинсы, черную водолазку с длинными рукавами и перчатки.
Мне ненавистно, что я снова здесь. Плохое влияние на молодежь. Если они узнают, что она помогала нам…
Но для ребенка она не так–то легко поддается запугиванию. Руки скрещены на груди, взгляд суров, и ни малейшего намека на беспокойство. Красные кончики ее длинных белых волос мягко танцуют на ветру.
– Чего ты хочешь? – вместо этого спрашиваю я.
Она воровка. Хорошие воры ничего не делают бесплатно.
Она приподнимает подбородок, и в ее глазах загорается улыбка.
– Кепку.
Она смотрит на Куинн, протягивая руку.
Мою кепку?
Я таращусь на Куинн рядом со мной.
Куинн на мгновение замирает, но все же снимает кепку, не задавая лишних вопросов. Я смотрю, как она перелетает из рук Куинн в руки Томми, и едва сдерживаюсь, чтобы что–нибудь не сказать. Было здорово, когда то, что я любил, принадлежало тому, кого я любил, но теперь я могу больше никогда ее не увидеть.
Но я молчу и делаю шаг к ней.
– Ладно, просто…
– Я еще не закончила, – перебивает она, засовывая кепку в рюкзак. – Плата со всех.
Хоук, Дилан, Хантер и Аро маячат у меня за спиной, и атмосфера внезапно накаляется.
– Компас, – требует Томми, не глядя на меня.
Я сжимаю челюсть.
– Откуда, черт возьми, ты узнала о нем? – спрашивает ее Куинн.
Томми просто одаривает нас скучающим взглядом, пока я не засовываю руку в карман и не вкладываю компас ей в ладонь.
Она обходит группу, глядя на каждого.
Дилан:
– Куртку.
– У меня ее больше нет.
– Сходи возьми, – возражает она. – Мы обе знаем, где она.
Дилан едва скрывает раздражение, прежде чем наконец убегает вниз по улице и исчезает за углом.
Куртка должна быть здесь, в Уэстоне.
Томми продолжает.
– Твою футболку, – приказывает она Хоуку, прежде чем велеть Хантеру: – И твои часы.
Оба снимают свои вещи, Хантер жертвует без проблем, но Хоук выглядит как отец, разочарованный поведением своего ребенка или что–то в этом роде, когда снимает футболку «Sigma Tau».
Она запихивает все в рюкзак, наконец обращая свой взгляд на Кейда.
– Твой медальон Святого Томаса. Сейчас.
Я опускаю взгляд на его шею, вижу серебряную цепочку, выглядывающую из–под футболки. Его улыбка – почти оскал, и она не достигает его глаз.
Но, к моему удивлению, он стаскивает его через голову и позволяет ему повиснуть перед ней.
– Будет весело вернуть его обратно, – цедит он.
Уголок ее рта дергается от веселья, и она берет медальон, поднимая его и с показным восхищением разглядывая свою новую подвеску.
Даже не повернувшись к Аро, она застегивает рюкзак и надевает его.
– Что ты хочешь, чтобы я взяла? – спрашивает она меня.
– Ничего. – Я качаю головой. – Просто покажи мне лучший путь внутрь, чтобы не попасться.
Есть пять входов – парадная дверь, дверь гаража, дверь подвала, боковая дверь и пожарная лестница – на второй этаж. Я понятия не имею, какие из них будут наиболее безопасными или, возможно, на них есть камеры.
Но она просто заявляет:
– Лучше, если пойду я.
– Ни за что, – огрызаюсь я. – Я не подвергну тебя опасности.
Она разражается смехом, и я не понимаю, почему.
– Это не смешно, – рычит на нее Кейд у меня за спиной.
Она перестает смеяться и смотрит на него с жалостью.
– А, по–моему, ты смешной.
Группа замолкает, и она снова поворачивается ко мне.
– Твое присутствие подвергает ее опасности. – Она указывает на Куинн. – Она теперь здесь живет, верно? Я ей не помешаю.
Ну, я надеюсь, что после сегодняшней ночи Грин–стрит не будет проблемой ни для кого, живущего в Уэстоне.
Но… если меня увидят раньше времени, план не удастся. И тогда кто знает, что будет завтра?
Я киваю подбородком на пожарную часть.
– Там наверху, в спальне, все еще есть черный металлический шкаф?
Она колеблется мгновение.
– Ага.
– Там может все еще лежать ящик для патронов на верхней полке.
Не говоря больше ни слова, она срывается с места и перебегает улицу.
– Подожди… – шепчу–кричу я, а затем оглядываюсь, не заметил ли кто. – Черт.
Я смотрю, как она поднимается по стальной лестнице с левой стороны здания, к двери на втором этаже.
– Встретимся там, где они, внутри! – кричу я ей еще одним шепотом.
Черт.
– Не думаю, что ей можно доверять, – бормочет Хантер.
– Я мог бы тебе это сказать. – Кейт сплюнул в сорняки, пробивающиеся сквозь тротуар рядом с ним. – Что в ящике для патронов? – спрашивает он меня.
Я протягиваю свой бумажник и телефон Куинн, на случай если они попытаются что–то конфисковать.
– Не патроны.
Я не хочу обнадеживать их, если коробки там больше нет. Сначала нужно понять, сработает ли это.
Наклоняясь, я целую Куинн, чувствуя, как остальные отводят взгляды.
– Не входи, – говорю я.
– Лукас…
– Пожалуйста, хоть раз просто послушай меня. – Я беру ее лицо в ладони. – Так будет лучше, тебя не нужно впутывать, и все, кто тебя любит, согласятся с этим.
Даже Дилан.
– Оставайся здесь, – мягко говорю я ей.
Дело не только в том, что я пытаюсь ее защитить. Мне нужно самому все исправить.
Оставив их под прикрытием деревьев, я перехожу улицу, чувствуя, как колотится сердце. Я не был здесь много лет.
Хватаясь за ту же ручку, которую я установил десять лет назад, теперь проржавевшую от погоды, я открываю дверь.
Большой гараж, где раньше стояли пожарные машины, наполняется музыкой, и я быстро осматриваюсь. Слева и справа от меня у стен стоят диваны, перед ними – столы, а вокруг разбросаны стулья. Дорожки для игры в скибол и баскетбольная сетка исчезли. Остался только один бильярдный стол.
В дальнем правом углу здания расположен бар, за которым на табуретах сидят мужчины. За барной стойкой – молодая девушка, совсем юная.
В центре комнаты стоит стол. Между ним и мной достаточно места, чтобы их команда могла выстроиться в очередь для получения заданий и оплаты. Пол все тот же – цементный, и этот старый, затхлый и заплесневелый запах лишь слегка перебивается многолетним запахом сигарет, пролитого пива и китайской еды навынос.
Молодые парни играют в видеоигры, мужчины за барной стойкой оборачиваются и смотрят на меня, а из старой раздевалки доносится смех.
Женщина рычит. Еще смех. Я сжимаю кулаки.
Так много новых лиц, но так мало что изменилось. Уверен, теперь они приносят гораздо больше прибыли, но Уэстону от этого не легче. Нет выхода из системы, созданной, чтобы дать тебе ровно столько, чтобы выжить, но недостаточно, чтобы уйти, и все, что ты можешь предложить взамен, – это свою репутацию, своих детей, а иногда и свою свободу.
Волосы у меня на руках встают дыбом, а одежда прилипает к телу, как вторая кожа. Адреналин зашкаливает, и я слышу шаги наверху и даже запах сигаретного дыма в комнате впереди.
Я иду, не останавливаясь, когда вижу, как несколько парней у бара спрыгивают со стульев, чтобы последовать за мной. Спускаясь по темному коридору, я вижу, как он расширяется в комнату, все еще оборудованную ржавыми красными шкафчиками.
– Ну, черт. – Хьюго выпускает дым, откидываясь на спинку стула. – Пришел выселить нас?
Мужчины позади меня просачиваются внутрь, готовые наброситься на меня, если он даст сигнал.
Три стола, расположенных почти полным квадратом, заполняют комнату. Я перевожу взгляд на Фэрроу через два стула от Хьюго, черноволосая девушка стоит за ним, обвив руками его плечи. Столы завалены пачками денег.
Оглядываясь по сторонам, я никого не узнаю. Многие из них слишком молоды, чтобы быть здесь, когда я был здесь в последний раз. Но перед одним из них валяются наркотики, а лицо другого покрыто шрамами. Стол усеян оружием.
– Спасибо, что пришел ко мне, – размышляет Хьюго. – Это так упрощает дело.
Коридор позади меня, но я знаю, что далеко не убегу.
Я сглатываю.
– Ривз здесь?
Он выпускает еще одну струю дыма, щурясь.
– Зачем ему быть здесь?
– Я предположил, что вы на связи, – говорю я ему. – Он чуть не пожертвовал тобой на днях.
Его люди смотрят на него, и я замечаю его неловкое движение и усмешку, когда он опускает все четыре ножки стула на пол.
– Тебе, наверное, приснилось, чувак.
Я склоняю голову. Если Дрю не заручается его поддержкой, значит, они не на одной стороне. Что делает Хьюго еще слабее.
Я расправляю плечи.
– Я знаю, ты думаешь, что для тебя есть только один выход – смерть или тюрьма, – говорю я ему, видя, как Томми проскальзывает через дверь слева. Она держит ящик для патронов за ручку, и грудь распирает от надежды. – Но ты можешь уйти. Ты можешь уйти сейчас с теми, кто захочет пойти с тобой.
У меня есть документ. Пожарная часть моя. Я не мешаю ему освободить помещение.
Томми остается незамеченной, ставя ящик для патронов на боковой столик.
Но Хьюго просто насмехается надо мной:
– И с чего бы мне это делать?
Подойдя, я открываю коробку, которую принесла Томми, и вижу, что она удобно исчезла.
Тетрадь в клетку сложена пополам и засунута в длинную коробку. Слова на обложке выцвели, но я могу разобрать слово «Журнал».
Достав книгу, я поворачиваюсь и поднимаю ее.
– Ривз вел это на людей, которые на него работали, – объясняю я. – На всех.
Фэрроу наблюдает, постукивая пальцами по столу. Он знает, что это угрожает и ему.
– Там даты, время, квитанции, фотографии, – я пролистываю страницы, замечая, что там гораздо больше, чем в прошлый раз, когда я был здесь, – рычаги давления, которые он мог использовать на любого, с кем вел дела. Включая своих сотрудников. – Я замолкаю, встречаясь с ними взглядом. – Он хранил это в оружейном шкафу наверху, потому что знал, что вы не смотрите дальше своего носа.
У Ривза, вероятно, есть еще один журнал где–то, а может, их больше. Восемь лет – достаточный срок, чтобы собрать еще больше компромата. Но они не знают, что в нем есть и чего нет.
– Здесь есть кое–что действительно дерьмовое на тебя, – говорю я Хьюго. Он определенно работал здесь к тому времени, как я уехал. – Думаешь, будет иметь значение, что ты был так молод?
Они смотрят на меня, и некоторые из тех, кто постарше, знают, что их имена точно упоминаются в этом журнале. Их преступления, но что еще? Есть ли фотографии? Квитанции? Тексты? Журналы звонков? Они не знают.
Хьюго больше не улыбается.
– Что мешает нам наброситься на тебя прямо сейчас?
– Ты имеешь в виду, есть ли у меня где–то цифровая копия? – дразню я.
Он мог бы напасть на меня, забрать журнал…
Или…
Взяв зажигалку со стола перед одним из его парней, я щелкаю и подношу ее, позволяя пламени коснуться уголка журнала.
Через мгновение он вспыхивает, и я бросаю его в мусорную корзину, пламя поднимается по стенкам.
– Это было глупо, – замечает Хьюго. Но я пожимаю плечами.
– Думаю, некоторые из твоих людей не согласятся, потому что знают, что ты бы забрал его и использовал, чтобы контролировать их.
Я жду, пока кто–нибудь возразит мне, поспорит, заявит о своей лояльности Хьюго… Но в комнате тишина.
– Я тебя не выгоняю, – говорю я ему. – Я отдаю Грин–стрит Фэрроу. – Я перестаю обращаться к их боссу и обращаюсь к людям. – Если он уйдет прямо сейчас.
И я указываю на Хьюго. Он вскакивает с места.
– Пошел ты.
Теперь начинаются настоящие вопросы. Нравится ли им Фэрроу больше, чем Хьюго? Если они знают, кто отец Фэрроу, это может сыграть нам на руку.
– Выведите его на задний двор, – рявкает Хьюго. – Посадите в машину.
Никто не двигается.
– Я сказал, посадите его в машину!
Я жду, пока кто–то из его людей схватит меня. Кто–нибудь из них сделает это. Кто–то будет слишком напуган, чтобы ослушаться.
Но прежде чем кто–то встает, женщина справа от меня и другая, сидящая рядом с одним из парней… переходят к Фэрроу.
Хьюго смотрит туда–сюда, пока один за другим все его парни продолжают сидеть на местах, игнорируя его приказы.
Фэрроу опускает глаза, но я вижу улыбку, потому что тот, кто контролирует женщин, контролирует Уэстон. Хьюго был прав на этот счет.
Я не хочу, чтобы он умирал. Я просто надеюсь, что у него хватит мудрости понять, когда пора смириться с потерями.
Стук раздается в открытую дверь позади меня, и входит парень.
– Посылка у двери.
Он держит большой конверт из крафтовой бумаги.
– Кто оставил? – требует Хьюго.
– Не узнал его. – Парень стоит рядом со мной.
– Открой.
Парень, может, пятнадцати лет, разрывает конверт. Он достает лист бумаги и читает молча, его лицо вытягивается, прежде чем он, заикаясь, произносит слова:
И он переворачивает конверт вверх дном и ловит медную табличку. Я вырываю ее из его руки и рассматриваю, видя, что цифры стерты.
И какой код я должен знать? И какой шкафчик?
Затем до меня доходит. Цифры на спине Куинн. Два–восемь–восемь–четыре. Ох, блять.
Я осматриваю комнату за столами, вижу, что все номера в тысячных. Это не один из этих шкафчиков. Может, складская ячейка?
Я начинаю отступать, покидая комнату.
– Вернись сюда, – кричит Хьюго, а затем приказывает своим людям: – Хватайте его! Мы, блять, вытрясем это из тебя.
Они не двигаются, и я понимаю, что они ждут приказов Фэрроу.
– Дело не в деньгах, Хьюго, – говорю я ему. – Никто здесь не пойдет против них.
Никто здесь не пойдет против братьев Доран. Не знаю, страх это или уважение, но их история – неотъемлемая часть личности Уэстона.
Я смотрю на Фэрроу, поворачиваясь, чтобы уйти.
– Приберись здесь. – Я один раз киваю. – У тебя час.
– Слишком долго, – говорит Кейд. – Мне это не нравится.
Все взгляды прикованы к пожарной части.
Я стою в нескольких футах от них, сложив руки перед собой, напоминая себе дышать.
Если он даст себя убить…
Слезы наворачиваются на глаза, и я даже представить не могу, как он выберется оттуда целым и невредимым. Фэрроу там? Он прикроет Лукаса? Боже, пожалуйста, пусть все будет хорошо.
Я смотрю на дверь, ожидая, что за стеклянными окнами мелькнет какая–нибудь тень. Или раздастся шум. Или крик, или выстрел.
Я сжимаю зубы, от гнева у меня горят щеки. Если он по–прежнему считает, что семья ему не нужна, то какое мне до этого дело? Он не изменился. Все такой же упрямый, безответственный и...
Крепко зажмурившись, я тихо выдыхаю, собираясь с духом. С ним все будет в порядке. Так и должно быть.
И как только я открываю глаза, Лукас выходит из пожарной части на своих двоих – живой. Я делаю глубокий вдох, сдерживая рыдание.
Блять, спасибо тебе, Господи.
Одной рукой обхватив Томми за плечо, он выводит ее из дома, оглядываясь и не спуская глаз с двери. Он переходит улицу, а она вырывается из его рук и убегает. Я переминаюсь с ноги на ногу, и он, должно быть, видит выражение моего лица, потому что обнимает меня, уткнувшись лицом мне в шею.
Я обнимаю его. По моим рукам разливается жар, и я не могу разжать кулаки, но мне так приятно его обнимать, что я не могу его ударить.
Прижимая меня к себе, он ведет нас к остальным. Дилан, Аро, Кейд и Хантер толпятся вокруг Хоука.
– Что случилось? – спрашивает Кейд.
– Теперь это Фэрроу. – Лукас кивает. – Я отдал пожарную часть Фэрроу. Придется подождать и посмотреть, подчинится ли Хьюго.
– Никто даже не пострадал? – ворчит Кейд.
Ну, еще есть время, придурок. Не могу представить, чтобы Лукас или Фэрроу провернули такое без применения силы.
Я смотрю на Лукаса.
– Нам здесь ничего не угрожает?
Он кладет пальцы мне под подбородок.
– Пока мы держимся вместе.
Но где? Нам было бы безопаснее всего у моих родителей или у Мэдока, но это может означать, что они узнают о проблемах.
– Почему ты отдал ее Фэрроу?
Взглянув на Аро, я вижу, как напряжены ее брови, когда она хмурится.
Он просто качает головой.
– Потому что сообщество зависит от него. Нам нужна инфраструктура, прежде чем мы отнимем у них любые средства к существованию.
Но она настаивает:
– Ты не должен был этого делать.
– Это была игра.
Определенно.
Ради Лукаса идеальным было бы покончить с этим, но он, вероятно, прав. Переход к постепенному свертыванию был бы менее вреден для людей, которые зависят от этого дохода. Если бы организация распалась внезапно, пострадали бы самые уязвимые.
– Шаг за шагом, – говорит он ей.
Но обеспокоенное выражение на лице Аро остается.
Лукас ведет нас к обочине, к нашим машинам.
– Вы, ребята, видели кого–нибудь снаружи клуба, кто принес конверт? – спрашивает он, отпирая двери «Мустанга».
Хоук отвечает:
– Мужчина передал что–то швейцару и ушел.
– Не видели его лица, – добавляет Дилан. – А что?
Лукас открывает для меня дверь машины.
– Поехали, – говорит он всем, игнорируя вопрос. – Нам нужно кое–что проверить.
Я сажусь, пока все разбегаются по своим машинам, и Лукас заводит двигатель, отъезжая. Томми исчезла, и я выворачиваю шею, всматриваясь в улицу в ее поисках. Если они узнают, что она помогала нам, ей тоже может грозить опасность.
Лукас едет через складской район, вверх по холмам и вокруг школы Уэстона. Он не делится информацией, и я не знаю почему. Мы в опасности?
Я смотрю на него.
– Кто был тот мужчина, который принес конверт?
Мы не придали особого значения какому–то одинокому парню, идущему пешком; у Грин–стрит, наверное, каждый день куча народу, которые ходят туда–сюда. Но теперь, когда я об этом думаю, в нем было что–то особенное. Покрой его коричневой кожаной куртки. Прическа, выглядывающая из–под капюшона. Как будто одежда была сшита специально для него. Так выглядят не большинство людей, кроме таких мужчин, как Мэдок, и только таких, как Джаред и Джекс, потому что их жены выбирают им одежду.
– Не уверен, – говорит он задыхающимся голосом. – Мне нужно кое–что увидеть.
Он едет по сорнякам, проросшим сквозь разбитую дорогу, и, кажется, у него в голове много всего происходит, но мне плевать. Он может молчать, только не со мной.
– Что там случилось? – требовательно спрашиваю я.
– Это все еще происходит.
Я рычу:
– Лукас.
Черт возьми. Что, блять, происходит?
– Я передал контроль Фэрроу, – наконец выпаливает он. – Это еще не конец, но я могу ему помочь.
– Как?
Почему Фэрроу? Это безопасно? И как Лукасу это удалось? Как мы собираемся ему помочь?
Я собираюсь надавить на детали, но мы проезжаем через открытые, ржавые ворота, висящие на петлях. Ряды невысоких зданий появляются впереди в темноте, и он подъезжает ближе, его фары освещают большие двери. Где мы?
Фары других машин отражаются в наших зеркалах. Я прижимаюсь ближе к лобовому стеклу, избегая бликов и вглядываясь в то, что находится передо мной.
Складские ячейки?
Я понятия не имела, что они здесь есть. Темно–коричневые строения с дверями цвета бордо в гаражном стиле, некоторые из них открыты и пусты. Другие закрыты и все еще заперты. Некоторые стоят открытыми с коробками или кусками мебели, брошенными внутри, будто их разграбили.
Отодвинув мой воротник, он снова проверяет цифры на моей спине и продолжает движение за угол. Все медленно следуют позади, пока Лукас не останавливается перед номером двадцать два. Мое сердце колотится сильнее, когда я смотрю на наклейки с двойками, выцветшие от многих лет солнца и непогоды.
Я снова думаю об этих цифрах. Два–восемь–восемь–четыре. Я приковываю взгляд к кодовому замку, все еще запирающему дверь ячейки.
Дрожу, думая о том, кто написал это на мне прошлой ночью.
Лукас распахивает дверь, и я не жду, быстро выходя из машины.
– Что это? – спрашивает Хоук. Все выходят, чтобы увидеть, что внутри.
Не отвечая, Лукас набирает цифры, дужка замка со щелчком открывается, и мое дыхание учащается.
Это его ячейка?
Подождите, нет. У него уже был бы код. Два–восемь–восемь–четыре в сумме дают двадцать два, номер ячейки.
Она принадлежит Грин–стрит? Мозг плавает от всего, что может быть там внутри. Уверены ли мы, что хотим знать?
Но когда Лукас поднимает дверь, телефоны начинают светиться, все включают фонарики. Мы все заходим внутрь, мои глаза пытаются сфокусироваться на всем сразу.
Взгляд цепляется за платяной шкаф, затем перебегает на сундук, столы, лампы, стулья, пианино, ковры, зеркало, книги, статуи, чемоданы, картины… быстро оценивая, что опасно, а что нет. Ни оружия, ни тел, но полно места для их хранения. Снова глядя на шкаф, я бреду внутрь ячейки, все мы расходимся, чтобы исследовать предметы. Поворачивая ручку, я пытаюсь открыть дверцу, но могу лишь приоткрыть ее настолько, чтобы увидеть полоску внутри. Платья.
Кейд забирается на стул и осматривает пространство за высокой спинкой кровати, пока Дилан и Аро листают фотоальбом, а остальные изучают разные коробки и антиквариат.
Что–то не так. Если это принадлежит Доранам – или Уинслет – не похоже, что это должно быть здесь. Мебель антикварная, искусство драматичное, предметы слишком вычурные. Это не стиль большинства жителей этого региона – рабочих, фермеров и среднестатистических американцев.
Я вдыхаю воздух носом, запах вызывает воспоминание.
Сырая, состаренная древесина, затхлая, как старое здание.
Я вдыхаю глубже, замечая тонкий намек на жасмин, гардении, кофе, дождь и сладкий ликер, смешанные вместе, создавая аромат, пропитанный влажностью, который я чувствовала только однажды, в единственном месте в мире, где он может быть создан. Новый Орлеан.
– Это был Манас Доран, – говорит Лукас, перелистывая папку. – Мужчина, который оставил конверт у двери.
Я подхожу к нему, просматривая документы о праве собственности на несколько объектов недвижимости, все в Уэстоне. Я хватаю фотографию одного молодого мужчины и мальчиков–близнецов с женщиной, которая, полагаю, является их матерью. Я смотрю на обратную сторону, читая: Конор, Дикон, Манас и Мама.
– Они наблюдают, – говорит нам Лукас. – Они слушают.
– Но почему они следили за нами? – спрашиваю я. – На «Додже»? Зачем пытались напугать, если они все это нам отдают?
Но он качает головой, глядя на меня.
– Это не они за нами следили.
Он до сих пор мне не верит. Думает, это кто–то другой. Может, Ривз.
– И они отдают это Уэстону, – уточняет Лукас. – Не нам, не Фэрроу, а на пользу городу.
– Сколько здесь всего? – спрашивает Аро любого, у кого есть предположения.
Хоук размышляет.
– Трудно сказать. Может, несколько тысяч. Может, несколько сотен тысяч.
Все, что угодно, поможет Уэстону, но нам нужен оценщик, чтобы посмотреть мебель. И платья, и картины. Но я не надеюсь. Если бы это было ценно, они бы не оставили это в ячейке без контроля температуры и без дополнительной охраны.
– Каталогизируй это. – Лукас изучает документы, продолжая говорить Хоуку и остальным. – Возьмите любые фотографии и памятные вещи, которые хотите для своих исследований. Остальное мы продадим.
Лукас протягивает Хоуку стопку бумаг, которые достал из папки.
– И это тоже продадим.
Мой племянник берет их, и я заглядываю, замечая, что это документы на землю.
– Зачем им владеть участками земли вверх и вниз по реке, в разных городах? – спрашивает он, изучая бумаги. – Под фермы? Под дамбу?
– Фэллон рассказала мне, что «ComVista, Inc. и East Labs» хотели землю для создания железнодорожного коридора, – говорит ему Лукас. – Правительство тоже было заинтересовано. Думаю, братья Доран скупали недвижимость, когда она мало стоила, чтобы продать все целиком под железнодорожные пути.
Он моргает.
– Черт. Это гениально.
– Это сто штук за акр, – заявляет Лукас.
Миллионы долларов. Которые они отдают на восстановление Уэстона.
– А если один из узлов коридора окажется здесь? – Глаза Хоука блестят.
В смысле, одна из железнодорожных станций?
Лукас ухмыляется.
– Вот теперь ты мыслишь, как они.
Волосы на голове встают дыбом. Это означало бы рабочие места, фабрики, отели, рестораны… Это полностью возродило бы Уэстон.
И все, кажется, понимают одно и то же, потому что никто не говорит, пока мы представляем возможности.
***
Лукас держит меня за руку по дороге обратно в мой дом, конвой позади нас разделяется и возвращается в Фоллз. Все поклялись хранить молчание. Помогая мне выйти из машины, он не отпускает мою руку, оглядывая людей на Нок–Хилл, которые пьют на крыльце, и мы оба замечаем очередную гребаную вечеринку, доносящуюся из дома Фэрроу. Должно быть, он уже вернулся.
Подростки кивают Лукасу, но он как можно быстрее затаскивает меня внутрь.
Заперев дверь, он открывает приложение и загружает все камеры на телефоне, но я выключаю свет и обнимаю его.
Проводя ртом по его шее и касаясь челюсти, я тяжело выдыхаю. Я так рада, что он в безопасности.
Он запускает пальцы в мои волосы на затылке, сжимая их в кулак, застыв над моими губами.
– Мне нужно завтра позвонить твоему отцу. И поговорить с твоими братьями.
– Я знаю. – Я киваю, умирая от желания поцеловать его. – Ты можешь взять с собой Ноя и Фэрроу? И моих племянников и племянницу? Джаред и Джекс обладают силой троих мужчин, когда готовы кого–то убить, а Мэдок может быть вооружен.
Он почти смеется.
– Я встречусь с ними, как гребанный взрослый, иначе я тебя не заслуживаю.
Засовывая руки под его рубашку, я шепчу:
– Я не хочу говорить о них сегодня.
Мне просто хочется прижаться к нему и перевести дух.
Я поворачиваюсь и беру его за руку, таща к лестнице, но он тянет меня обратно.
Я смеюсь и прижимаюсь к его груди, но тут перед моим лицом появляется ошейник с серебряной цепочкой. У меня отвисает челюсть. Откуда он у него?
– Готова к номеру семь? – Он надевает его мне на шею, и длинный поводок холодит спину.
Я закрываю глаза и стону, когда он слегка дергает за поводок и прижимается членом к моей заднице.
– Да, – выдыхаю я.
– Что за номер семь?
Я распахиваю глаза. Напрягаясь, я чувствую, как Лукас делает то же самое за моей спиной, услышав строгий голос.
Мэдок выходит из–за угла со стороны кухни, Джаред и Джекс следуют за ним, пересекая гостиную и входя прихожую.
Лукас отстегивает цепочку и встает передо мной.
– Мэдок.
Я выглядываю из–за него и вижу, что Джаред сжимает кулаки, а его глаза горят огнем.
– Что вы здесь делаете? – выпаливаю я.
Мэдок рычит на меня:
– Мы еще не готовы с тобой разговаривать, потому что ты будешь только упрямиться. – Затем он подходит вплотную к Лукасу. – Знаешь почему? Потому что ей двадцать один год. Она ребенок.
Я отталкиваю Лукаса.
– Я не ребенок!
– Он может говорить за себя! – Мэдок краснеет.
Я втягиваю воздух. Никогда раньше не слышала, чтобы Мэдок так кричал.
– Если он посмеет, – цедит Мэдок.
Я бросаю взгляд на Лукаса и вижу боль на его лице. Между его бровями залегла складка, и он… стыдливо опускает глаза. Он скорее умрет, чем позволит Мэдоку ненавидеть себя. Как мой брат может так с ним разговаривать? У меня дрожит подбородок.
– Это была твоя идея? – Мэдок яростно смотрит на него. – Свое жилье, где ты мог бы соблазнить ее вдали от семьи?
– О, да ладно, чувак, – объясняет Лукас. – Все было не так.
– Я скажу тебе, как все было. – Мэдок почти выплевывает слова. – Она боготворила тебя. Она так сильно боготворила свое представление о тебе, что больше ни с кем не общалась. Она была влюблена в мечту!
Я ничего не могу с собой поделать. Слезы льются ручьем. Если он влезет в голову Лукаса...
Мэдок продолжает:
– И она отдаст тебе свою жизнь, пока ты не поймешь, что она слишком молода и слишком предана кому–то, кто является плодом ее воображения. И все потому, что у тебя стояк.
– Я бы никогда не использовал Куинн таким образом!
– Ты уехал на восемь гребаных лет, потому что это место было для тебя недостаточно хорошим! – негодует Мэдок. – Что изменилось?
Тон Лукаса становится серьезным.
– Не поэтому я уехал.
Но мои братья не слушают.
– Я никогда не думал, что ты способен на такое. Ты причинишь ей боль, – говорит ему Мэдок, – потому что у тебя нет ничего общего с человеком, который только начинает свою жизнь.
Лукас замолкает, и я смотрю на него, ожидая, что он даст отпор. Меня тошнит.
Он не сделает мне больно. Лукас это знает. Он меня не бросит.
Я хмуро смотрю на Мэдока.
– Не смей так с ним разговаривать.
Но мой брат, кажется, вообще перестал меня замечать. Он говорит Лукасу:
– Я, блять, понятия не имею, кто ты теперь. Я в растерянности.
Боль отражается в глазах Лукаса, и я собираюсь вышвырнуть их вон. Не знаю, может, позвонить Фэрроу, чтобы он убрал их отсюда.
Но Лукас переводит взгляд на меня, и мне приходится сдерживать рыдания, когда меня охватывает сокрушительное чувство. Он думает, что выхода нет, что Мэдок будет ненавидеть его вечно и что все кончено.
Раздается стук во входную дверь, и проходит мгновение, прежде чем кто–то двигается. Джекс наконец подходит и открывает ее.
–Лукас Морроу здесь? – спрашивает жесткий голос.
Мы оборачиваемся и видим полицейских Шелбурн–Фоллз, стоящих на моем крыльце. На улице внизу толпятся зеваки.
Джекс оглядывается на нас, и первый полицейский заходит, обращаясь к Лукасу.
– Мистер Морроу, вы арестованы за убийство Дэвида Миллера. – Оба полицейских приближаются. – Вам нужно пройти с нами.
Первый – кажется, его зовут Джесси Стивенс – достает наручники.
Я качаю головой.
– Нет.
Взгляд Мэдока переходит от гнева к замешательству.
– Какого черта происходит? – рявкает он.
Кулак сжимается вокруг моих легких, когда полицейский заводит руки Лукаса за спину и защелкивает наручники на его запястьях.
– Вы имеете право хранить молчание… – офицер зачитывает ему права, как тут же на улице начинается суматоха. Люди начинают звать Фэрроу, а мои братья двигаются, выглядя так, будто не уверены, нужно ли им это останавливать или хвататься за телефоны.
– Куинн? – Мэдок смотрит на меня, его глаза внезапно наполняются беспокойством и страхом.
– Сэр, пожалуйста, отойдите, – говорит Стивенс своему мэру, выводя Лукаса.
– Лукас! – кричу я, когда его вырывают из моих рук.
– Какого хрена происходит? – бубнит Джаред, пока Джекс хватается за телефон.
Я бегу вниз по ступенькам за Лукасом, но он оглядывается на Мэдока.
– Отвези ее домой. – Он указывает на меня. – Здесь небезопасно.
Я качаю головой. Как же. Я никуда не поеду с моими братьями после того, что они только что сделали.
– Эй, оставьте его в покое! – кричит кто–то.
Они ведут Лукаса к полицейской машине.
– Это не он сделал, – кричит кто–то другой. – Это я сделал.
– Нет, это я! – вступает еще один голос.
Офицеры останавливаются, оглядывая толпу Бунтарей.
– Нам нужно взять еще кого–нибудь, раз мы здесь? – спрашивают они Лукаса.
Но он просто качает головой.
– Нет.
Фэрроу подбегает, но полицейский выставляет руку, угрожающе тыча пальцем ему в лицо.
– Куинн не поедет с Мэдоком, – говорит ему Лукас. – Будь рядом.
– Не волнуйся ни о чем, – говорит ему Фэрроу.
Лукас останавливается у открытой двери полицейской машины. Он выпрямляется, задрав подбородок, и смотрит на Мэдока.
Затем он смотрит на меня.
А потом за считанные секунды исчезает в машине.
Жар, от которого мой мозг горел час назад, переместился в грудь, гнев теперь сменился страхом.
Боже мой, вот почему он уехал восемь лет назад. Я смотрю на себя в зеркало в ванной, телефоны трезвонят в полицейском участке, где сидит почти вся наша гребаная семья. Вода, которой я плеснул себе в лицо, стекает с моей кожи обратно в раковину.
Как я мог не догадаться, что что–то не так?
В смысле, я знал, что что–то не так. Почему я не надавил на него? Не догнал? Не остановил? Не вернул?
Почему было так легко поверить, что он просто бунтующий ребенок? Я делал все возможное, чтобы сбежать из дома – от своей боли – когда был моложе. Как я мог не видеть, что он делал то же самое?
Черт, часть меня даже думала, что я его душил и ему просто нужно было пространство. Я не был его отцом, и я начал сомневаться, не устал ли он от нас.
– Джаред, Джекс… – выплевываю я, глядя на себя в зеркало. – С их детьми проблем нет. Почему мои просто, блять, не поговорят со мной?
Слезы наворачиваются на глаза, и я опускаю голову, вцепившись в раковину. Стыд сменяет страх. Я не создан для жалости к себе. Я прочищаю горло и хватаю бумажные полотенца, вытирая лицо.
– Джеймс определенно когда–нибудь доставит Джареду проблемы. – Я поправляю волосы, теперь будучи более реалистичным. – Дилан уже чуть не довела его до сердечного приступа. Это было забавно. А Хоук – поздний цветочек. У него еще есть время, чтобы стать обузой для Джекса.
Я буду не единственным, кто пытается утихомирить своих чертовых детей.
Скомкав бумажное полотенце, я засовываю его в корзину и распахиваю дверь. Фэллон оборачивается, скрестив руки на груди, в то время как Тэйт, Джаред, Джекс и Джульетта смотрят на меня. Проходя мимо них, я направляюсь к стойке и беру показания Лукаса, продолжая с того места, где остановился.
Он завел друзей… они основали Грин–стрит как социальный клуб… Дрю Ривз захватил власть и двинулся в направлении, куда Лукас и Лэнс не могли последовать… Лукас отказался отдавать ему здание… хотел его закрыть…
И я дохожу до той части, где Лукас бросил ему вызов, который обернулся против него. Ривз спрятал полуживого человека в багажнике, и Лукас утопил машину, не подозревая, что там кто–то есть.
Я вкратце читаю, почему Лукас чувствовал, что не может признаться. Ривз, с его положением в Шелбурн–Фоллз, мог причинить вред Лукасу и тем, кого он любил.
Пытаясь вспомнить, я не могу понять, что происходило в моей жизни в то время. Что я делал в ночь, когда все это случилось? Что, черт возьми, было такого важного все последующие месяцы, пока он боролся, пытаясь удержаться на плаву с этим чувством вины, а я ничего не замечал?
Руки касаются моих плеч, и я поворачиваюсь. Фэллон обвивает мою шею.
Барри и двое других офицеров в Уэстоне, допрашивают Грин–стрит и… собирают останки.
– Нам звонить Грейс? – шепчет Фэллон мне в ухо.
– Нет.
Я отстраняюсь. Мать Лукаса должна знать план, прежде чем услышит о проблеме. Грейс справится, но она запаникует. Как и я сейчас. Одно за другим.
– Мне нужно сначала поговорить с ним.
Она кивает и отступает, и я жестом подзываю Сэм Барнс, дежурного офицера. Она кивает, чтобы я следовал за ней.
Я иду за ней, но Джекс останавливает меня.
– Он лучший человек, чем я, – говорит он, будто мне нужны заверения. – Они никогда не найдут тела, которые я закопал в лесу.
Я сглатываю при напоминании о правосудии Джекса в прошлом. Это даже отдаленно не одно и то же. Для него это была самооборона, и он никому не был обязан достойным захоронением.
Я следую за Сэм обратно в камеры и прохожу мимо пустой, прежде чем добраться до Лукаса, стоящего одного в дальнем углу. Барри официально его не обвинял. Просто держит его, пока не сможет допросить свидетелей. Лукас сотрудничает.
Сэм уходит, закрывая за собой дверь, и я смотрю на парня, которого знаю больше половины нашей жизни.
Он стоит прямо, скрестив руки на груди.
Как и Фэллон, он не отводит взгляд.
Я сокращаю расстояние между собой и решеткой.
– Почему ты не сказал мне?
Он колеблется, глядя на меня.
– Потому что ты бы попытался все исправить и сам оказался под ударом вместо меня.
Несколько лет назад Ривз со своими головорезами ворвался на вечеринку моего сына в поисках моего ноутбука. Его предприятие, должно быть, набирало обороты, и он хотел убедиться, что сможет шантажировать меня, если – когда – это перекинется на Фоллз и я попытаюсь его остановить.
Скрывать было нечего, но я уверен, он бы нашел что–то, чтобы вывернуть в свою пользу.
– А когда Хоук два года назад выгнал Ривза из Шелбурн–Фоллз? – наступаю я. – Ты, должно быть, слышал. Почему ты не вернулся тогда?
Лукас сжимает челюсть, и я не знаю, пытается ли он мне что–то сказать или у него просто нет ответа.
Мой нос почти касается прутьев.
– Ты моя семья, – выдыхаю я. – Считаешь ты меня ею или нет.
Он на мгновение отводит взгляд.
– Ты моя семья, – снова заявляю я, – и мы бы справились. Бегство никогда не бывает ответом…
Он расправляет плечи, выпаливая:
– Я не хотел, чтобы ты знал.
Что?
Почему? Он знал, что сделал Джекс. Он знал о моих ошибках и ошибках Джареда. Думал, мы не справимся?
Я щурю глаза.
– Лукас…
– Слушай, я знаю, ладно? – перебивает он меня. –
Ривз заставил его думать, что он в ловушке.
– Мое настроение ранило мою мать. – продолжил он. – Я не заслуживал быть рядом с Куинн. Что, если бы паутина стала больше? Что, если бы я совершил еще одну серьезную ошибку? – Его глаза краснеют. – Я больше себе не доверял.
И я не знаю, что сказать. Это чувство легко подступает, когда ты молод. Ты еще не совершил достаточно ошибок, чтобы знать, что их будет еще сотня до конца жизни.
– Вот почему ты хотел уехать, как только приехал сюда, – говорю я хриплым голосом.
Он медленно кивает.
– Новое руководство Грин–стрит хотело, чтобы я уехал. Они считали, что член–основатель с правом собственности на здание представляет для них угрозу.
Он должен был лететь на самолете обратно в Дубай больше недели назад.
Я не моргаю.
– И Куинн – причина, по которой ты остался.
Он не может сдержать улыбку, которая начинает появляться, когда он опускает глаза на пол.
– Сначала я просто хотел защитить ее, – говорит он мне. – Ной Ван дер Берг и Фэрроу Келли меня бесили. – Он слегка смеется. – Я вспомнил, как хорошо было, когда она была рядом. И я не собирался оставлять ее одну совершать все ошибки, к которым она так стремилась. – Он поднимает на меня глаза. – Но то, как она смотрит на мир, Мэдок… Я был…
Его подбородок дрожит, и мне сейчас нужно многое переварить. Не только его будущее, но и ее.
Но есть одна вещь, которую ему не нужно произносить вслух. Он влюблен в нее.
– А если ты сядешь в тюрьму? – настаиваю я. – Ты покрывал преступление. Ты владеешь зданием, используемым для мафиозных дел.
Я знаю, что он организовал процедуру захоронения тела после того, как полиция закончит, и что–то произошло с Хьюго Наварре. Копы пронюхали, что его собственные люди выгнали его из города сегодня вечером. Он может вернуться, но сейчас его нет. Это была работа Лукаса?
Между этим и тем, что рассказал нам Кейд, Лукас все уладил на случай, если ему придется уйти.
Но его тон мягок и спокоен.
– Я люблю ее и сказал ей об этом. А теперь я просто хочу, чтобы ты снова мной гордился, даже если на это уйдет пятьдесят лет.
Мои глаза жжет, и я опускаю взгляд, не зная, что ответить. Как он мог подумать, что я не буду им гордиться?
Но даже когда я думаю об этом, разочарование от того, что я услышал его с Куинн в ее доме ранее – а затем увидел их вместе – все еще остается. Я знал все годы, что помогал его растить, что он хороший человек, но это сбило меня с толку.
Мы бы справились с Дрю Ривзом вместе. А Куинн…
Боже, я люблю его, но он годами от меня скрывался. Он снова уедет? Он действительно любит ее или она просто якорь?
– Дрю Ривз где–то рядом, – говорит он мне. – Нужно, чтобы Хоук и Джекс следили за камерами. И в Уэстоне тоже. – Он колеблется, затем смотрит на меня спокойным взглядом. – Куинн не уйдет из своего дома, но мой телефон связан с камерами, установленными вокруг ее дома. У копов мой мобильник. Код – 1793.
Я тяжело сглатываю, осознавая, что многое происходило у меня под носом, а я и не подозревал. Он установил камеры возле ее нового дома? Я бы до такого не додумался. Мне нужно вернуть его телефон.
– Я уже связался с адвокатом, – говорит он. – Они уже в пути.
Лукас казался таким спокойным. В наручниках он выглядел более расслабленным, чем когда–либо с тех пор, как вернулся домой. Наверное, я испытываю облегчение от того, что все закончилось. Больше никаких секретов. Больше никакого страха, что кто–то узнает.
Но то, что будет дальше, открыло новый уровень беспокойства.
Все стоят в моей гостиной и смотрят, как я расхаживаю по обшарпанному фойе. Я снова смотрю на свой телефон.
Прошел всего час с тех пор, как его арестовали, и все копы убрались из нашего района и вернулись в Фоллз. Но кажется, что прошел год. Почему мне никто не звонит? Уверена, что Тэйт, Джульетта, Фэллон, Джекс, Джаред и Мэдок сейчас в участке.
Я отказалась возвращаться в Фоллз, как хотели мои братья. После того, как они только что обращались с Лукасом и мной, было важно настоять на своем. Но Мэдок все же заставил всех своих детей остаться со мной. Фэрроу, Мэйс и Коди тоже рядом.
Хотелось бы, чтобы они все ушли. Они смотрят на меня, как на бомбу замедленного действия. Я не опасна.
Но я не могу просто ждать здесь. Я снова проверяю телефон. Ни сообщений. Ни звонков.
Я смотрю на время, замечая, что уже за десять.
– Кто, черт возьми, его сдал? – спрашивает Дилан, обращаясь к собравшимся.
Несколько взглядов переходят на Фэрроу, на что он приподнимает бровь.
– Это был не я, – выпаливает он.
Аро говорит:
– Ты не так невинен, как им хотелось бы думать.
Он скалит зубы, говоря медленно и жестко.
– Это был не я. – Он запускает руку в светлые волосы. – Может, Хьюго подумал, что сможет устроить еще один переполох на прощание. Не знаю…
Кто–то настучал в полицию, но дело было не только в этом.
– Они бы не увезли его в наручниках без доказательств, – указываю я. – Они бы просто допросили его здесь.
Братья Доран, кажется, всегда на шаг впереди. А еще есть Дрю Ривз. Уверена, у него все еще есть дружок в полиции, которому он может сливать информацию.
И сколько людей на Грин–стрит знают эти истории? Это мог быть кто угодно.
– Что было в шкафчике? – спрашивает Фэрроу у группы.
– Это был не просто шкафчик, – говорит ему Хантер. – Это была складская ячейка.
– И она предназначена для восстановления города, а не для тебя, – огрызается Аро, обращаясь к Фэрроу.
Он скрещивает руки на груди.
– Я и есть этот город, и у меня больше прав на него, чем у любого из вас.
Аро из Уэстона, но она здесь больше не живет. Как и ее брат и сестра.
Но у нее здесь есть друзья, так что она по–прежнему вовлечена в дела города.
– Можешь выяснять отношения с Лукасом. – Хоук стучит по телефону, отказываясь смотреть на Фэрроу. – Братья Доран передали это ему, а не тебе, не просто так.
Я достаточно узнала от Лукаса по дороге домой. Манас оставил записку в пожарной части. Она все еще была у Лукаса.
Я разговаривала с Диконом, но теперь мы знаем… Они оба живы, здесь и продолжают следить за происходящим.
Как и она.
Кто бы ни сдал Лукаса сегодня, он хотел убрать его с дороги. Мне нужно иметь возможность быстро действовать в случае опасности.
– Я хочу свой джип, – говорю я. Мне нужен свой транспорт.
– Я подвезу, – предлагает Фэрроу, подходя ко мне. – Лукас сказал быть рядом с тобой.
Дилан подхватывает свою сумку через плечо.
– Мы едем с тобой.
– Нет. – Я беру ключи со столика у двери. – Я скоро вернусь. Просто оставайтесь здесь.
Фэрроу не будет болтать всю дорогу. Мне нужно подумать прямо сейчас.
Фэрроу распахивает дверь, позволяя ей врезаться в мой столик, и вылетает передо мной. Я следую за ним, закрывая за собой дверь.
Я забираюсь в его грузовик, собирая волосы в хвост, пока мы едем. Я смотрю в зеркало заднего вида, зная, что «Додж» там, еще до того, как вижу его.
Мы спускаемся с холма, и я почти думаю, что внутри никого нет, потому что он не сдвигается с обочины.
Но затем… он выезжает, фары все еще выключены, и следует за нами.
Не знаю, видит ли его Фэрроу, но я не собираюсь ему говорить. Он следует не за ним.
Опустив окна, я откидываю голову, чувствуя, как ветер охлаждает кожу головы.
Шины Фэрроу перекатываются через дренажные решетки, говоря мне, что мы на мосту, и я тянусь и выбираю пенни из подстаканника в грузовике Фэрроу. Он смотрит, как я выбрасываю его в окно.
Я пренебрегала этим несколько раз с тех пор, как переехала в Уэстон, и я не верю, что это причина всех сегодняшних проблем, но игнорировать традицию мне точно не помогло, так что… В худшем случае это обойдется мне меньше чем в четыре доллара в год. Я возьму немного мелочи для себя, когда буду закрывать кассу сегодня вечером.
Примерно через восемь минут быстрой езды Фэрроу проезжает мимо моего джипа, стоящего у обочины перед магазином, и сворачивает на боковую улицу.
– Нет! – выпаливаю я. – Паркуйся спереди.
Я не хочу, чтобы он ехал в переулок.
Он бросает на меня взгляд.
– Мне все равно выходить оттуда, – объясняю я.
Там моя машина.
К тому же я не хочу, чтобы он видел сломанную заднюю дверь. Он захочет войти внутрь, и я не смогу попасть в убежище, если понадобится.
Сделав разворот, он едет обратно на Хай–стрит и паркуется за моим джипом. Я отстегиваю ремень.
– Я скоро вернусь, – говорю я ему, открывая дверь и выпрыгивая.
– Он сказал быть с тобой!
– Место заперто, – лгу я, доставая ключи от входной двери. – Я принесу тебе печенье «Монстр».
– Три! – рявкает он.
Я отпираю дверь и проскальзываю внутрь, быстро прячась за жалюзи и глядя в окна.
Десять секунд.
Двадцать секунд.
Тридцать…
«Додж» не появляется, а я была слишком погружена в свои мысли, чтобы следить за ним по пути. Не уверена, когда мы его потеряли, но я знаю, что он близко. Он всегда близко.
Мои ключи на кухне, и я поворачиваюсь, чтобы пойти за ними, но зеркало открыто.
Снова.
Дурное предчувствие сжимает живот, и я пытаюсь думать. Мы оставили его открытым?
Могли.
Или, может, Хоук вернулся?
Но в глубине души я знаю, что это маловероятно. Я всегда закрываю его, потому что захожу туда не всегда одна. Я бы не хотела, чтобы Хейли, Ноэль или Коди знали, что она там.
И я серьезно сомневаюсь, что Хоук был бы так неосторожен. Он годами хранил это в секрете от меня.
Мне стоит позвать Фэрроу, но я не хочу, чтобы он знал об убежище. Я не готова принять это решение.
Я могла бы просто уйти и проигнорировать это.
Но Манас и Дикон помогали нам, и они единственные, у кого еще есть доступ. Что, если они могут помочь Лукасу?
Подойдя к зеркалу, я заглядываю в темный коридор, конец которого окрашен в темно–серый цвет от слабого света, проникающего из окон в главном зале.
Нет никаких звуков, и запах тот же. Насколько я могу судить, внутри никто не курит и не готовит. Если бы кто–то был здесь, чтобы причинить мне вред, они могли бы просто ждать в магазине.
Я делаю шаг внутрь и тихо иду по коридору. Место кажется пустым.
Мой взгляд падает на остров, и история любви моих родителей предстает передо мной во всей красе. Сердце замирает. Когда я уходила, книга точно не была открыта.
Подходя к стойке, я вижу черные каракули на странице.
Я беру книгу и листаю дальше в поисках новых надписей.
Но это все.
Я снова изучаю это.
Это предназначено мне?
Мне было труднее всех? Труднее, чем кому?
Достав телефон из сумки, я фотографирую страницу и отправляю ее Дилан.
Она читала часть этой книги со мной. Она узнает ее.
Я оглядываюсь в ожидании ответа. Насколько я вижу, больше ничего не тронуто.
Дилан отвечает:
Я снова смотрю на него, вспоминая дневник Уинслет, который я передала Хоуку.
Может, это она? Я не привыкла к ее письму полными предложениями, но да, росчерки похожи.
Мурашки ползут по коже, мне снова кажется, что за мной наблюдают, но, честно говоря, теперь я постоянно так себя чувствую. Если это не Дикон Доран, то Лукас или мои братья.
Я набираю ответ:
«
Я хочу знать, кто в «Додже». Если они опасны, то они чертовски терпеливы. Может, они меня защищают?
Если это один из братьев – или она – они знают Уэстон и Шелбурн–Фоллз. Может, они тоже видели Дрю Ривза.
Забрав книгу с собой, я выбегаю из Карнавальной Башни, будто за мной кто–то гонится, и закрываю зеркало. Фэрроу перешел к передней части магазина, за мой джип, и я мчусь на кухню, выдвигая ящик. Минуя большой мясницкий нож, я хватаю нож для чистки овощей – маленький, острый, эффективный.
Я дважды проверяя, что задняя дверь все еще завязана, засовываю книгу под мышку, хватаю ключи от машины и три печенья «Монстр» и снова бегу в переднюю часть магазина, выходя через парадную дверь.
Фэрроу смотрит на меня.
– Я встречу тебя дома! – кричу я.
Он смотрит на меня через открытое пассажирское окно.
– Лукас сказал быть с тобой!
Я бросаю маленькие пакетики с печеньем в его окно.
– Я буду там.
– Лукас сказал быть с тобой, – повторяет он.
Я оглядываю пустую дорогу вверх и вниз. Он не выпустит меня из виду. Что сделает «Додж», если я буду одна? Мне нужно избавиться от Фэрроу.
Помедлив мгновение, я вытираю пот над подбородком и киваю.
– Тогда веди, – говорю я ему.
И я ухожу как раз в тот момент, когда его губы размыкаются, чтобы заговорить, но я исчезаю, прежде чем он успевает возразить. Садясь в машину, я завожу двигатель и пристегиваюсь.
Проверяя зеркала, я вижу полдюжины машин, припаркованных вдоль обочины вокруг меня, но ни одна не выглядит подозрительно. Лукаса арестовали, и это все как–то связано. Что бы ни собирался делать «Додж», это будет сегодня.
Включив поворотник, я сжимаю руль и жду, пока он выедет за мной. Он проезжает мимо, бросая на меня взгляд.
Да, он меня раскусил.
Вдавливая газ, я еду за ним, поднимаясь по Хай–стрит, сворачивая направо на Вудленд и налево на Фолл–Эвей–Лейн. Ветер хлещет в окна джипа, развевая мои волосы, и мне даже не нужно смотреть в зеркало заднего вида. Я знаю, что машина там.
Я оглядываюсь и вижу позади себя темные окна. Машина кажется другой – высота кузова и расположение решетки радиатора изменились, – но она слишком далеко, чтобы я могла разглядеть ее как следует.
Но фары выключены, и она следует за мной. Как всегда.
Я переключаюсь на повышенную передачу, увеличивая скорость. Меня тошнит от этого дерьма.
– Кто ты? – спрашиваю я Преследователя в зеркале. – Ты она?
Слова проплывают в голове. Никогда не приводи опасность домой. Никогда не приводи ее туда, где ты одна.
Запах влажной почвы и леса окружает меня, напоминая о могиле, и я смотрю вперед, видя, как Фэрроу сворачивает на Фронтресс–роуд. Мы мчимся вдоль реки к мосту, и мое сердце начинает колотиться. Пульс стучит в горле, затем по рукам, и я перевожу взгляд с погашенных фар позади меня на яркие стоп–сигналы впереди.
Фэрроу резко сворачивает направо, на мост, в пятидесяти ярдах впереди, и я включаю поворотник и сжимаю руль. Я сбрасываю газ, чтобы притормозить перед поворотом, когда Фэрроу доезжает до середины моста. Сворачиваю за ним, в горле встает ком, а потом...
Я резко выворачиваю руль влево и давлю на газ.
Шины визжат подо мной, и я уношусь прочь, растворяясь в ночи, прежде чем Фэрроу успевает меня догнать. Ему придется пересечь мост, чтобы развернуться, и я готова поспорить, что сейчас он меня проклинает.
Я включаю пятую передачу и еду накатом, не сводя глаз с дороги и не выключая фары. Машина следует за мной, догоняя, и я снова и снова поворачиваю, пытаясь оторваться от Фэрроу, хотя и знаю, что он попытается меня догнать. Углубившись в лес, я ползу по проселочным дорогам и темным переулкам, ведя его – или ее – длинным путем к летнему лагерю. Там будет тихо, но в домиках будут дежурные и вожатые, которые готовятся к следующей смене, которая начнется через два дня.
Может, «Додж» наконец представится, но я все еще недостаточно глупа, чтобы быть совсем одной, когда это случится.
Звонит телефон, загораясь именем Фэрроу, но я игнорирую его. Лукас недоступен, чтобы он мог его предупредить, и он не собирается звонить моей семье.
Я замолкаю. Хотя он может позвонить Дилан или Хантеру…
Но сейчас уже поздно об этом волноваться. Дождь начинает бить по лобовому стеклу, как маленькие пули, и я включаю дворники, когда прохладные капли падают на руки и бедра.
Мчась по гравийному холму, я начинаю спускаться, но внизу стоят оранжевые дорожные конусы, предупреждая об опасности. Вода бурлит по разбитой дороге, и я не могу ехать дальше.
– Черт, – выдыхаю я.
У меня есть мгновение, чтобы принять решение, и только один вариант. Я резко сворачиваю налево, мчась по узкой тропе, предназначенной, наверное, только для квадроциклов. Понятия не имею, куда она меня ведет. Вокруг озера есть всякие уединенные домики. Я даже не знаю, как отсюда выбраться домой. Эта дорога вообще выведет меня обратно на перекресток? Или приведет в тупик?
Я тянусь к телефону, пытаясь набрать Фэрроу, но замечаю свечение сквозь струи дождя на лобовом стекле. Я щурюсь, вода течет по лицу, и мне кажется, я различаю свет на крыльце, выглядывающий из–за деревьев.
Слегка выдыхая, я мчусь к дому, подпрыгивая на заросшей лужайке, и останавливаю машину во дворе. Приподнимаясь, я смотрю поверх лобового стекла. Окна темные, никаких признаков жизни, кроме охранного света… Я пытаюсь разглядеть входную дверь и бумажную табличку, приклеенную к ней. Отсюда я не могу ее прочитать, но у меня внутри все равно все падает. Может, это сезонное место. Может, они уехали из города на неделю и оставили инструкции для доставки.
– Блять, – бормочу я, подбородок дрожит.
Я хочу, чтобы тот, кто сидел в «Додже», объявился, но я не хочу быть совсем одна здесь. Черт.
Сев обратно на сиденье, я включаю первую передачу и нажимаю на газ, но джип кренится, когда из заднего колеса с шипением выходит воздух. Я резко оборачиваюсь и вижу, как фигура в капюшоне подходит к пассажирской стороне, а мое колесо уже спущено.
– Нет! – ахаю я.
Он забирается на мое пустое сиденье, а я вылетаю из машины, бросаясь к входной двери дома.
Взлетая по всем ступенькам, я снова и снова колочу в дверь.
– Эй, кто–нибудь!
Гром грохочет в небе, и я дергаю ручку, но дверь заперта. Я не могу достаточно сосредоточиться, чтобы прочитать табличку, улавливая только слова «доставка» и «частная собственность».
Яркий свет внезапно освещает переднюю часть дома, заливая дверь. Я разворачиваюсь, видя фары «Доджа», почти ослепляющие меня.
Но никакого движения.
– Чего ты хочешь? – кричу я.
Это то, чего я хотела. Прямой конфронтации.
Мне они еще не навредили. Может, и не навредят.
– Кто ты? – реву я. – Давай!
И тут я наконец могу сфокусировать взгляд и разглядеть что–то сквозь свет фар.
Это не «Додж».
Он больше похож на внедорожник. «Доджа» здесь вообще нет. Кто…
Но кто–то налетает сбоку, хватая меня, и я ахаю.
– Спасибо, что избавилась от Фэрроу, – говорит он, откидывая капюшон куртки. – Мальчишка всегда был настолько же глуп, насколько бесполезен.
Я перестаю дышать, уставившись на Дрю Ривза. У него на щеках щетина, а не гладкая кожа, как я помню по тем временам, когда он был копом, но глаза те же. Голубые, как у Лукаса.
Лукас…
Что я наделала?
Ривз сдал Лукаса.
Его пальцы сжимаются вокруг моих запястий, заламывая их за спину, и я стискиваю зубы, пытаясь освободиться.
– Я пытался отговорить себя причинять тебе боль. – Его шепот падает на мои губы, вонь его пота вызывает тошноту. – У тебя куча обременительных родственников.
Он смеется и открывает рот, будто собирается меня поцеловать.
– Но думаю, я все же сделаю это. Причиню тебе боль, я имею в виду. Тогда Лукас ни за что меня не забудет.
Я сдерживаю дрожь.
– Садись в машину по–хорошему, мисс Карутерс, – говорит он мне. – И я не перережу тебе горло, когда закончу. – Болезненная улыбка трогает его губы. – Но к тому времени ты, может, сама этого захочешь.
Я рычу, падая мертвым грузом – как учили меня братья – и, выскользнув из его хватки, падаю на крыльцо.
Я карабкаюсь, спрыгивая со ступенек. Мой нож в машине.
Но он хватает меня за волосы, дергая назад. Я выворачиваюсь и плюю ему в лицо, и он отталкивает меня.
– Тогда прямо здесь, – дразнит он, стаскивая куртку.
От его угроз у меня перехватывает дыхание, я ищу глазами хоть кого–нибудь, кто мог бы мне помочь. Я кричу, а он тянется ко мне, чтобы поцеловать, и я кусаю его за щеку.
Мы отталкиваемся друг от друга, и я знаю, что он сейчас ударит меня. Отправит в полет на землю, полубессознательную, и тогда… Боже, помоги мне.
Беги, говорю я себе.
Но у меня нет шанса.
Что–то быстрое и темное проносится между нами, и в следующий миг я вижу, как из шеи Дрю хлещет кровь. Его глаза безумны, он тянется ко мне, зажимая рану другой рукой, кровь стекает по его пальцам.
Я стою с открытым ртом, тяжело дыша, и смотрю на разворачивающуюся передо мной сцену.
Враг Лукаса – причина его страданий и разлуки со всеми, кого он любит, – падает на мокрую траву, и я отшатываюсь.
Что за черт? Вокруг него растекается лужа крови.
Я не могу пошевелиться. Что… что…
Что мне делать?
Что случилось? Я…
Но фигура все еще стоит слева от меня, наблюдая, как Дрю угасает вместе со мной, и я не знаю, в безопасности ли я.
Мокрые волосы выбиваются из капюшона ее толстовки, эта женщина одета в джинсы и кроссовки.
Ее глаза поднимаются на меня, но лишь на секунду.
У меня внутри все обрывается. Глаза…
И так же быстро, как призрак, она исчезает. Сбегает с крыльца, мимо моей машины и машины Дрю, и исчезает в лесу.
Гудят клаксоны, и новые фары мчатся на меня из–за деревьев, но я все еще смотрю на лес и черную пустоту, где она исчезла.
– Уинслет?
Нервы под кожей вспыхивают, как маленькие угольки.
Опуская глаза, я вижу руку Дрю Ривза, безвольно лежащую на шее, кровь пачкает его пальцы, а глаза смотрят в никуда, рот открыт.
– Куинн! – кричит кто–то.
Мой желудок сжимается, стены надвигаются…
Меня трясут.
– Куинн!
Я резко поднимаю голову, встречая взгляд Дилан.
– Ты в порядке? – спрашивает она, затем опускает взгляд, видя Ривза. – О Боже мой.
Я снова смотрю на него.
Она была такой быстрой. Уинслет. Ни секунды колебания.
– Куинн? – кричит Дилан. – Ты вообще ранена?
Я не могу оторвать глаз от тела. Что бы случилось, если бы Уинслет не появилась? Дилан и ребята подоспели бы достаточно быстро. Фэрроу справедливо заподозрил, что мы отслеживаем телефоны друг друга, и позвонил ей. Ривз мог бы убить меня мгновенно. Или засунуть в машину и увезти неизвестно куда. Он мог бы ранить кого–то из них, если бы Уинслет не было здесь.
Я тяжело дышу.
– Я не…
Хантер подбегает к нам, таращась на тело у наших ног.
– Ни хрена себе, Куинн.
Я не моргаю.
– Это не я.
Это была она.
Крик наполняет мои уши.
– Барри!
Я поворачиваю голову в сторону коридора. Звонят телефоны, голоса звучат на повышенных тонах, обувь скрипит по полу, когда люди быстро движутся вверх и вниз по коридору.
Офицер по имени Хейслер поднимает трубку, слушает, а затем вешает трубку. Вылетая со своего места, он засовывает пистолет в кобуру и начинает уходить.
– Какого черта происходит? – спрашиваю я, подходя к решетке.
– Офицер Ривз. – говорит Хейслер другому копу. – Дрю Ривз, я имею в виду. Его убили.
Другой офицер вылетает со своего места, но я замираю, глядя, как они спешат к двери и распахивают ее.
Что?
Я хватаюсь за прутья.
– Кто это сделал? – кричу я.
Где Куинн? С ней все в порядке?
– Не знаю, – кричит в ответ Хейслер.
И он исчезает за дверью.
– Поделом этому сукину сыну, – выплевывает другой офицер, закрепляя пояс на талии и следуя за ним.
– Подождите! – кричу я.
Но никто не возвращается. Мне нужно позвонить Куинн. Мне нужен телефон!
Сердце колотится, и я дергаю решетку. Я не могу быть уверен, что это как–то связано с ней или остальной моей семьей, но это слишком удобно. Меня арестовывают за два часа до его смерти? Он должен был знать, что меня взяли под стражу. Он пошел за ней?
Или это была Грин–стрит?
Я расхаживаю по пустой камере, шум снаружи стихает. Полицейские машины уносятся, их сирены затихают вдали.
Пожалуйста, пусть с ней все будет в порядке. Пожалуйста…
Пожалуйста, пусть все они будут в безопасности. Ривз мог пойти за кем угодно, чтобы причинить мне боль, не только за Куинн. Что насчет Мэдока?
Я не могу остановить страх, скапливающийся в животе.
Дверь в комнату снова открывается, и заходит Мэдок, все еще в светло–голубой рубашке и черном костюме. Галстука уже нет.
Я бросаюсь к решетке, когда он закрывает дверь.
– Куинн в безопасности?
Он засовывает одну руку в карман, сжимая телефон в другой.
– С ней все в порядке, – говорит он мне. – Немного напугана, но невредима.
– Что случилось?
– Ривз напал на нее.
Я сжимаю кулаки вокруг прутьев камеры.
– Что?
– С ней все в порядке, – уверяет он меня. – Она расскажет тебе остальное. Она снаружи.
Выдыхая, я опускаю взгляд. Слава богу.
Мэдок подходит ко мне и останавливается всего в футе.
– Появились свидетели и подтвердили историю, которую ты рассказал Куинн.
Свидетели?
Те парни на берегу реки той ночью. Команда Ривза.
Осознание приходит. Они теперь работают на Фэрроу.
– Ты невиновен в смерти Дэвида Миллера, – говорит он. – Моя служба считает, что твои колебания сдаться были… понятны, учитывая угрозу изнутри наших правоохранительных органов.
Он говорит тихо, но в его тоне есть что–то еще.
Он сдержан, будто не знает, как со мной обращаться.
Должно быть, я кажусь ему теперь чужим.
Проходит мгновение, но я прочищаю горло.
– Если вы не будете преследовать меня по закону, – указываю я, – город увидит в этом кумовство.
– Согласен. – Он вздыхает. – Если ты не против общественных работ, тогда решено. Ты свободен.
Достав ключи из кармана, он отпирает камеру, и мы оба открываем дверь.
Стоя перед ним, я жду какого–то знака. Я не хочу просто так выходить, потому что сейчас у нас не все в порядке.
Его рот открывается, закрывается, затем открывается снова.
– Я никогда не переставал тобой гордиться. – Он поднимает глаза. – Мы с Джаредом и Джексом делали вещи и похуже.
Может быть. Но ощущалось это не так.
– Я потерял Хантера на какое–то время, – говорит он мне. – А потом тебя…
Я понятия не имел, что у него были проблемы с близнецами.
И с тем, что я его бросил, он, должно быть, думал, что делает что–то не так.
Он почти шепчет:
– Мне жаль, что ты не чувствовал, что можешь оступиться.
Я качаю головой.
– Это не из–за тебя.
Он обнимает меня, и я чувствую, что грудь сейчас разорвется.
– Теперь понимаешь? – Он отстраняется, глядя на меня. – Единственное, что не делает тебя мужчиной, – это неспособность подняться.
– Теперь я знаю.
– Когда мне было шестнадцать, ты был моим младшим братом, – размышляет он. – Я хотел, чтобы мы оба забыли свои проблемы и только веселились, как «Потерянные мальчики». Но мы стали семьей, и я был готов ко всему, потому что мы с Фэллон любим тебя.
Я хочу сказать ему, что тоже люблю его, но горло сжимается, и я не могу говорить.
– Никогда больше так не делай, ладно? – дразнит он.
Я усмехаюсь.
– Никогда больше, – выдыхаю я.
Мы направляемся к двери, и я не осознавал, сколько груза лежало на моих плечах. Дрю ушел. Грин–стрит у Фэрроу. Куинн моя, и ее братья знают.
Я дома.
Я берусь за дверь и придерживаю ее.
– Значит, эти общественные работы оставят мне время, чтобы найти работу?
У меня есть деньги, но я не могу просить ее отца доверять мне, если у меня нет стабильного заработка.
Но Мэдок быстро отвечает.
– Нет. Извини, – говорит он. – Боюсь, общественные работы будут обширными. – Он ведет нас в полицейский участок. – Уэстону нужна большая помощь. Ремонт и восстановление, возрождение инфраструктуры, сбор средств, и им нужно нанять по крайней мере одного копа, думаю.
– Это многовато для одного человека, – возражаю я.
Он серьезно? Это работа на полный день.
Он бросает на меня взгляд через плечо.
– Это работа мэра.
Я замираю.
– Что?
Он поворачивается с улыбкой и протягивает руку. Я пожимаю ее, все еще переваривая.
– Поздравляю, – говорит он мне. – Ты будешь исполняющим обязанности до очередных выборов, а потом баллотируешься на четырехлетний срок.
Мое лицо вытягивается.
– Мэдок…
Резко развернувшись, он начинает уходить.
– Это не обсуждается.
Я бегу за ним.
– Я даже не житель города!
– Что–то подсказывает мне, что ты там будешь каждую ночь в любом случае.
***
Я ловлю Куинн, когда она прыгает в мои объятия. Все стоят вокруг, но я замечаю только Фэллон и Джульетту, прежде чем Куинн оказывается на мне. Теряясь в ее поцелуях и запахе, я почти не чувствую жгучего взгляда Джареда, который, без сомнения, прожигает дыру в моем черепе.
Я касаюсь ее и осматриваю с ног до головы, убеждаясь, что не вижу ни царапины. Целуя ее в лоб, в висок, а затем в волосы, я притягиваю ее в объятия.
Я узнаю обо всем, как только мы останемся одни. Я просто не могу перестать ее обнимать.
Кто–то подходит к нам.
– Ты не должен был отдавать Грин–стрит Фэрроу, – тихо говорит мне Аро.
Куинн поворачивается к ней, но я не отпускаю.
Я объясняю:
– Хьюго просто забрал бы клуб и перенес его куда–нибудь еще…
– Фэрроу не заинтересован в превращении Грин–стрит в легальный бизнес, – огрызается она, глядя на нас обоих. – Ты не знаешь его так хорошо, как думаешь. Никто из вас.
И, осознавая, что нас могут подслушать, она уходит, выходя из полицейского участка.
Я не оговаривал условия с Фэрроу, но он знает мою позицию и… Он практически семья. Он постарается сотрудничать.
Подходит Фэллон, мы обнимаемся, и я стараюсь не думать о том, что Фэрроу связан с ней узами, о которых она даже не подозревает. Ей нужно об этом рассказать.
Мэдок хочет, чтобы все собрались у него дома, чтобы расслабиться: детям – рутбир, взрослым – мартини, – но сегодня я больше ни с кем не могу разговаривать.
Кроме одного человека.
Взяв Куинн за руку, я веду ее на улицу, к ее машине, и мы едем домой. В Уэстон.
Я останавливаюсь перед ее домом на Нок–Хилл и смотрю на старый таунхаус. В голове роятся идеи по ремонту, пока я вникаю в подробности того, что произошло сегодня после моего ареста.
Она отрывает мои пальцы от своего бедра, а я и не заметил, что сжимаю его.
Он чуть не причинил ей боль.
Господи боже. Я рад, что он мертв.
Мы остаемся в джипе, на улице, долго целуясь. Когда я больше не могу сдерживаться, я открываю ее дверь, помогаю ей выйти из машины, и мы поднимаемся по ступенькам.
– Так… ты гоняла на машине? – дразню я, пытаясь отвлечь ее от всего, что она видела сегодня вечером.
Она сияет.
– Ну, я никогда не говорила, что не умею.
Да, это у нее в крови.
Мы останавливаемся у двери, и я снова прикасаюсь к ней.
– Прости, что меня не было рядом.
Ее взгляд смягчается.
– Ты будешь в следующий раз. – Колеблясь, она спрашивает: – Правда?
Я поднимаю ее, обхватывая ее ногами свое тело.
– Каждый раз.
Забирая у нее ключи, я отпираю дверь, пока ее рот накрывает мой. Она целует меня снова и снова, перемещаясь на мое лицо и глаза.
– Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю, – говорю я ей, захлопывая дверь и запирая ее. – Но нам понадобится кровать побольше.
Я не могу спать на этой односпальной.
Ну, сегодня могу. Мы все равно не будем много спать.
Но она смотрит на меня, притворяясь, будто не понимает, к чему я клоню.
– Нам?
Да. Нам. Это наша комната, наша кровать…
Но все же я спрашиваю:
– Ты не против?
Мне нужно стать резидентом Уэстона. И Мэдок, кажется, уже точно знает, что вот–вот произойдет, и не против.
Она обвивает руками мою шею и касается носом моей щеки.
– Я ждала тебя достаточно долго.
А я достаточно долго ждал, чтобы начать жить.
Я просто обнимаю ее в прихожей и начинаю покачивать из стороны в сторону под музыку, доносящуюся из дома Фэрроу. На меня нахлынули все мечты, и мое сердце так сильно бьется от нетерпения приступить к работе. Я хочу сделать этот дом родным для нее и снова сделать этот город функциональным и продуктивным.
Оживленные предприятия, огни, процветающие семьи. Этого хватит, чтобы занять меня на всю оставшуюся жизнь.
Я собираюсь вести ее наверх, но звонит ее телефон.
– Лучше проверь, – говорю я ей хриплым от желания голосом.
Много чего случилось сегодня. Людям, возможно, снова нужно будет с нами поговорить.
Но она смотрит на телефон, ее лицо вытягивается, будто она узнает номер.
Глядя на меня, она проводит пальцем по экрану, прежде чем я успеваю увидеть, кто звонит.
Она включает громкую связь.
– Дикон?
Дикон? Я смотрю на экран, запоминая номер для Джекса, чтобы отследить его позже.
– Он сейчас не в состоянии, – отвечает другой мужчина. – Но я видел, что он звонил тебе, Куинн.
Мы с Куинн переглядываемся, пока она держит телефон между нами.
– Манас? – догадывается она.
– Да, – отвечает он. – Лукас с тобой?
Я беру телефон, колеблясь мгновение.
– Спасибо за помощь ранее. – Он должен быть близко, вероятно, все еще в городе. – Но почему ты нам помог?
Мы не семья. Он меня не знает. Он захочет что–то взамен за то, что пришел на помощь.
Когда он не отвечает, я настаиваю сильнее.
– Почему мне кажется, что мы пешки, которыми вы двигаете?
– Это не мое намерение. – Он отпивает что–то, может, кофе. – Я бы предпочел, чтобы Хоук никогда не нашел Башню, а Куинн и Дилан никогда не спали в том доме, но у каждого состава игроков своя роль, и я очень мало контролирую.
– Уинслет не умерла во время Недели Соперничества, – говорит ему Куинн. – Но ты это знал.
– Через месяц после того, как машина упала в реку, я начал слышать истории из дома. – Он замолкает. – Три убийства – все Пираты. А Уинслет умеет сильно злиться.
– Ты вернулся в Уэстон? – допрашивает Куинн. – Ты видел ее?
– Да.
Куинн встречается со мной взглядом. Такой быстрый и простой ответ. Она была права. Их след не остывает после Ночной Поездки. За прошедшие годы произошло больше.
Он добавляет:
– Но вы еще не дошли до этой части истории.
– Где ты ее видел? – спрашивает Куинн. – Просто скажи мне это.
На мгновение я думаю, он не ответит. Затем он говорит:
– Лагерь «Блэкхок».
Летний лагерь до того, как его отремонтировали и снова открыли. Она пряталась там после того, как выжила в реке.
Ее собственные друзья пытались ее убить. Она не могла вернуться домой.
Или не хотела. Она хотела мести.
– Что ты сделал, когда увидел ее? – спрашиваю я его.
– Это была долгая ночь, скажу я тебе.
Я качаю головой.
– Зачем вы оставляете нам след? – умоляет его Куинн. – Чего вы хотите?
Но он просто отвечает другим вопросом.
– Как она выглядела?
Как она выглядела?
Куинн думает, что сегодня ее спасла Уинслет. Он знает, что она здесь?
– Моложе, чем я думала, – говорит ему Куинн.
– Потому что мы перестаем стареть, когда умираем, – указывает он.
– Ты в это веришь? – Я щурюсь в неверии. – Что Куинн видела ее призрак сегодня?
Я не хочу насмехаться над ним, но, серьезно…
– Я верю… что до сих пор чувствую вкус ее губ и запах на своей одежде. – Его голос кажется туманом, шепотом. – И я верю, что она все еще там, где я ее похоронил. В Блэкхоке.
Глаза Куинн расширяются, но прежде чем я успеваю что–то сказать, линия обрывается.
– Подожди! – рычу я.
Мы перезваниваем, но сразу попадаем на голосовую почту, будто он выключил телефон. Этот телефон больше никогда не включат. Он избавится от него.
Куинн ищет мой взгляд.
– Что нам теперь делать?
Я не знаю.
Но, по крайней мере, мы можем записать все, пока свежо в памяти, и завтра рассказать об этом остальным.
И мы можем добавить это на карту убийств в Карнавальной Башне. Пришло время сфокусировать исследование Хоука на новой зацепке.
Я застыла у двери отцовского кабинета, подслушивая, а Лукас стоит у меня за спиной.
– Это не наша вина! – кричит Мэдок.
– Это абсолютно ваша вина!
Я морщусь, голос отца больше похож на рык, чем на рев. Лукас кладет руку мне на плечо и проводит большим пальцем по моей шее сзади.
Мои родители вернулись домой поздно прошлой ночью, и когда узнали обо всем, что пропустили, даже слушать меня не стали. Вызвали моих братьев. Джаред, Мэдок и Джекс пробыли там не больше минуты, а уже кричат. Так и представляю, как они стоят перед отцовским столом, словно в старших классах перед директором.
Я совсем не слышу маму. Обычно она может укоротить поводок отца, но если она молчит, значит, согласна с ним.
– Я растил ее двадцать один год без происшествий! – орет отец. – Оставил ее с вами троими на неделю, а она съехала, прыгнула в постель к мужчине старше себя и чуть не погибла!
Я закатываю глаза. Он такой же, как и мои братья. Как будто он не был взрослым мужчиной, соблазнившим мою мать, когда она была моложе меня.
Он продолжает бушевать, мои братья молчат, и я поворачиваю голову, поднимая глаза на единственного мужчину, которого когда–либо хотела. Как будто они не могли предвидеть этого всю мою жизнь.
– Он одумается, – говорю я.
Мой отец похож на него. И на моих братьев. Он склонен сначала реагировать, а потом думать.
– Я поговорю с ним сегодня вечером. – Лукас касается носом моих волос. – Сначала мне нужно поговорить с Фэрроу.
Он берет меня за руку и ведет через кухню, где Джульетта, Хантер и ЭйДжей готовят завтрак, к задней двери дома. Сегодня утром все собрались здесь, чтобы узнать от Лукаса все новости и подробности, но он ни с кем не разговаривал, пока не встретился с моим отцом. Фэрроу стоит в гараже моего отца и осматривает его лодку.
Лукас лезет во внутренний карман пиджака и протягивает Фэрроу сложенные втрое бумаги – полагаю, документы на Грин–стрит.
Фэрроу приподнимает уголки губ, выглядит довольным, но не улыбается и не говорит спасибо за бесплатное здание.
Вместо этого он протягивает руку, спрашивая:
– Твой ключ?
Я перевожу взгляд на Лукаса.
Он просто склоняет голову набок.
– Если чувствуешь необходимость не пускать меня, смени замки.
Я улыбаюсь про себя, но сама не понимаю почему. То, что Фэрроу не читает документы, говорит о том, что он доверяет Лукасу, но то, что Лукас все равно просит доступ, говорит о том, что он ему не доверяет. Не совсем. Наверное, мне нравится, что он чувствует себя обязанным присматривать за Фэрроу, и не потому, что тот ему не нравится, а наоборот.
Работа в городской администрации Уэстона – это служение на благо горожан, и Фэрроу, как и Лукас, знает, что Грин–стрит в первую очередь служит самой себе. Они не заодно. Ни на сто процентов.
Фэрроу засовывает документ в задний карман джинсов.
– Если у тебя останется ключ, значит, ты соучастник того, что там происходит.
– Я не планирую быть соучастником чего–либо, – отвечает мой мужчина. – Ни наркотиков, ни оружия, ни проституции.
Фэрроу смеется, но не выглядит довольным.
– Это включает травку? – возражает он.
Марихуана в этом штате легальна, но Фэрроу спрашивает не серьезно. Продажа травки не принесет им того дохода, к которому они привыкли.
– Как, блять, по–твоему, мы будем зарабатывать деньги? – рявкает он.
– У меня есть кое–какие идеи, – спокойно отвечает Лукас, будто ожидал сопротивления. – Но в конечном счете это может быть все, о чем тебе не будет стыдно рассказать Фэллон.
Почему Фэрроу должен что–то объяснять именно Фэллон?
– Давай встретимся в «Брейкерс» в семь. – Лукас протягивает Фэрроу руку. – Нам есть что обсудить.
Они пожимают руки, и я почти спрашиваю, можно ли мне пойти, но Лукасу будет спокойнее одному.
А у меня куча дел. «Глазурь» и дом.
Мы возвращаемся на террасу, журчание маленького водопада в нашем бассейне успокаивает, когда включается газонокосилка, и запах травы ударяет в ноздри.
Поднимая взгляд, я вижу Мэдока, толкающего нашу старую газонокосилку, которой мой отец даже не пользуется. Он держит ее, потому что «детям, которым нельзя доверять, нельзя пользоваться газонокосилкой». Джекс держит открытым холщовый мешок, пока Джаред проводит аккумуляторным триммером вокруг кустов и сбрасывает в него мелкие ветки.
У меня открывается рот, желание рассмеяться почти пересиливает. Их наказывают? Им больше сорока лет.
– Не могу поверить, что они остались для этого.
– Они любят эту семью, – говорит Лукас, обнимая меня за талию. – Они хотят, чтобы твой отец был счастлив.
Я качаю головой, моргая несколько раз, чтобы убедиться, что я все еще вижу Джареда, который действительно занимается садовыми работами, не в своем собственном дворе.
Может, ему все–таки нравится иметь отца.
Глаза начинают щипать, и я отмахиваюсь.
– Я лучше пойду помогу, – говорит Лукас.
Он наклоняется для поцелуя, но я отстраняюсь.
– Что ты имел в виду насчет Фэллон? Почему Фэрроу будет волновать, что она знает о его делах?
Лукас просто целует меня в лоб.
– Расскажу позже. Обещаю.
Он начинает двигаться к моим братьям, двое из которых еще не до конца нас приняли, но я задерживаю его еще на минуту.
– А ты сможешь уговорить их на еще одну работу? – Я робко улыбаюсь. – Мама сказала, я могу забрать кровать из моей комнаты, пока не сделаю ремонт в доме и не выберу новую.
Его глаза расширяются, и он делает глубокий вдох.
– Ты хочешь, чтобы я попросил твоих братьев помочь перевезти кровать их сестры, в которой я собираюсь с ней спать?
– Придется. – Я пожимаю плечами. – У Джареда есть пикап.
Я целую его в щеку, затем в губы.
– Мне нужно в магазин. Пришло все мое оборудование для мороженого, – дышу я ему в губы. – И мой ларек открывается в эти выходные.
И мне нужно позвонить сантехнику, найти еще кое–какую мебель, поставить джип на учет и приготовить около пятнадцати галлонов мороженого.
Я убегаю, но Лукас притягивает меня обратно, и я широко улыбаюсь, когда он обнимает меня. Я прижимаюсь к его губам, касаюсь его языка, и мое тело отзывается так легко, что я могла бы забыть обо всем на свете, если бы не обещание, которое мы дали друг другу сегодня вечером.
Я чувствую, что братья смотрят на нас с осуждением, но не оборачиваюсь, потому что не собираюсь останавливаться.
– Увидимся в Уэстоне после моей встречи с Фэрроу сегодня вечером, – шепчет он.
Я киваю, доставая из кармана сложенный старый листок из блокнота и протягивая ему.
– Я добавила номер одиннадцать, – дразню я. – Я, возможно, буду или не буду на чердаке, когда ты вернешься домой.
Он открывает его, пока я отхожу, читая то, что я написала этим утром.
Как мародеры во времена Уинслет.
Сдерживая улыбку, он быстро складывает его обратно и засовывает в карман.
– Не включай свет, пока я не вернусь, – говорит он, целуя меня в последний раз.
И я почти лечу всю дорогу до «Глазури».
Честно говоря, я люблю зимние месяцы. Поздние рассветы и много времени в постели. Ранние закаты и ранний отход ко сну. На прошлой неделе из–за метели у нас на два дня отключилось электричество. Мы с Лукасом поняли, как мало нам нужно света и искусственного отопления.
Поднимаясь по деревянной лестнице в магазин Фэллон, я улыбаюсь про себя, вспоминая, как год назад я и подумать не могла, что снова его увижу. И вот мы здесь, за одним обеденным столом. Хотя мы никогда за ним не едим. Когда мы дома и одни, я обычно сижу на барной стойке, а он стоит у меня между ног, и мы перекусываем между разговорами, смехом и поцелуями.
Я иду в сторону небольшого конференц–зала и вижу его через стекло. Он сидит за овальным столом лицом ко мне, а напротив него – мистер Бассетт, спиной ко мне.
– Я понимаю, что вы говорите, – слышу я, как Бассетт говорит Лукасу. – Но мы владеем этими территориями уже два поколения. Вы понимаете наше нежелание менять то, что нас так устраивает?
Лукас поднимает на меня глаза, и я вижу в них блеск.
– Понимаю. – Он снова сосредотачивается на своем потенциальном партнере. – И я не буду поощрять вас подписывать контракт, пока он не станет именно таким, как вы хотите. Я заинтересован сделать все необходимое, чтобы вы были не только довольны, но и взволнованы.
Лукас помогал Фэллон, когда мог, но Уэстон не давал ему скучать. Сначала он работал в офисе над парикмахерской Сэмсона Флетчера, а теперь они с городскими властями привели в порядок здание мэрии, так что можно использовать весь первый этаж. Там есть продовольственный магазин, приют, в центре города снова открылся небольшой рынок, а весной откроется банк. Полиции по–прежнему нет, и я беспокоюсь, что Фэрроу ему мешает. За ними странно наблюдать. Они спорят, но делают это во время совместных тренировок в спортзале.
Однако впереди еще месяцы снега, так что сейчас мало что можно сделать, кроме как планировать его курорт, который он хочет построить рядом с местными склонами.
– Прямо сейчас у вас есть несколько склонов, – объясняет Лукас. – И закусочная, и местные жители посещают ваше место, потому что нет других вариантов.
Я смотрю на его расслабленную позу: одна лодыжка закинута на другое колено. Я люблю его и в одежде, и без нее. Он так же горяч в лыжном снаряжении, как и в душе.
Я сжимаю молнию своей лыжной куртки.
– Когда я построю «Саммит–Фоллз», – продолжает он, – я не хочу отбирать у вас бизнес. Моя цель – привлечь еще больше.
Расстегивая молнию, я смотрю, как его взгляд поднимается, и чувствую прохладный воздух, касающийся голой кожи под курткой. Ни футболки. Ни лифчика. Ни страха.
Его губы приоткрываются, и я сжимаю куртку, готовая закрыться, если его гость обернется.
– Я… – заикается он и прочищает горло. – Я понимаю опасения по поводу перемен. – Он переводит взгляд на Бассетта, потом на меня и снова на Бассетта, пытаясь сдержать улыбку, которая вот–вот вырвется. – Вас все устраивает. Но устраивает ли остальных? Это означает больше рабочих мест, сохранение природы, обогащение для молодежи, больше возможностей для развлечений для местных семей…
Я распахиваю куртку, сверкая перед ним, и его глаза расширяются. Он не может это контролировать. Он нервно смеется и склоняет голову, кашляя, чтобы отвлечься. Я держу ее открытой, и с каждой секундой, пока его гость не оборачивается, по моей коже пробегают мурашки.
Лукас проводит рукой по затылку, а мое лицо горит. Мое тело горит. Все горит.
– Хорошо, – говорит мистер Бассетт, беря VR–шлем. – Покажите мне эту штуку еще раз.
Они оба встают, и Лукас бросает на меня такой же взгляд, каким одаривает, когда собирается поручить мне работу, от которой я потею, но которая мне нравится.
– Кто бы мог подумать, что ты будешь самой непослушной? – говорит голос рядом со мной.
Я запахиваю куртку и оборачиваюсь, чтобы увидеть Аро справа от себя и Изобель слева. Черт.
– Тихони всегда такие, – замечает Изобель, закидывая миндаль в рот.
Помощница Лукаса из Дубая была здесь месяц, помогая ему планировать курорт и искать инвесторов, пока учится у Фэллон. Она возвращается в Дубай через шесть недель, но я надеюсь, что она будет часто приезжать. Я понимаю, что этот город – шаг вниз по сравнению с тем, к чему она привыкла, но она проработала с Лукасом годы и может предугадывать его действия. Ему будет хлопотно обучать кого–то другого.
Аро помогает ему в Уэстоне как «неофициальный консультант», то есть дает ему информацию изнутри, когда Фэрроу ее скрывает.
Я застегиваю куртку и толкаю их обеих вниз по лестнице, оставляя его работать в покое.
Час спустя Изобель и Аро вместе с Дилан поднимаются на подъемнике и проносятся мимо меня, пока я сижу на заснеженном склоне Пайн–Три–Пик. Оглянувшись, я вижу, как Лукас едет на сноуборде, отклонившись назад и ловко поворачивая ко мне, туда, где я съехала в сторону. Он резко тормозит, и вокруг него взлетает снег.
– Единственное, что здесь хорошо, это то, как сексуально ты это делаешь, – кричу я, поднимая очки на шлем.
Кажется, я трачу целое состояние на снаряжение каждый раз, когда катаюсь на сноуборде или лыжах, потому что делаю это раз в три–четыре года, и мой размер меняется. Дилан дала мне свои белые штаны, шлем и куртку удалось использовать повторно, но очки пришлось купить новые.
Лукас одет во все черное.
– Я думал, тебе нравится кататься на лыжах, – говорит он мне.
– Мне нравятся подъемники.
Эта поездка всегда расслабляет. Пока не приходит время слезать.
Он отстегивает сноуборд и плюхается на снег позади меня, обхватив меня ногами. Запрокинув мой подбородок, он целует меня в губы.
– А я люблю après–ski, – шепчу я.
Мне нравится раздеваться и греться в его объятиях.
– То, что ты устроила в офисе, было не очень мило, – слегка рычит он.
– Думаю, я очень милая.
Вся наша семья где–то на горе. Кроме Джеймса. Он, наверное, в домике, занимается бог знает чем.
Мимо нас проносятся лыжники и сноубордисты, веселясь от души, и я чувствую запах снега, окутывающего небо. Январь выдался богатым на погодные катаклизмы, но я не жалуюсь.
Я переплетаю пальцы с пальцами Лукаса, когда они обвивают мою талию.
– Накаталась? – спрашивает он.
– Да.
– Хочешь домой?
– Ага.
Он крепко обнимает меня.
– Ладно, – говорит он. – Но тебе нужно спустить свою задницу с горы в последний раз.
Я сильнее врезаюсь в него.
– Уф.
Мы сидим там минуту, в стороне, наблюдая, как Хантер и Кейд проносятся мимо, вырезая восьмерки на снегу своими досками. Я едва различаю Джульетту на учебном склоне с братом Аро, обучающую его основам.
Лукас будет здесь или – надеюсь – на своем курорте каждую зиму. Он любит снег.
– Мне придется научиться, да?
Я хочу, чтобы он сказал «нет». Или сказал, что мне не нужно делать то, чего я не хочу, но вместо этого он отвечает:
– Да.
Я смотрю на него через плечо.
– Я не могу владеть горнолыжным курортом, если моя жена не катается на лыжах, – объясняет он.
Жена?
Бабочки порхают в животе, и я не могу сдержать улыбку.
Я знаю, что это не настоящее предложение, но это первый раз, когда он намекнул на наше общее будущее.
Неужели мы с Лукасом будем вместе? Навсегда?
Он улыбается в ответ и наклоняется ко мне, но я даже не могу поцеловать его как следует, потому что чуть не хихикаю.
– Куинн, – упрекает он, желая поцеловать меня.
Но я лишь смеюсь, съеживаясь в его объятиях под его вздёрнутой бровью.
– Прости!
Он рычит и набрасывается на меня, впиваясь в мои губы.
И у меня перехватывает дыхание.
Боже, как я его люблю. Наши тихие разговоры, наш тихий дом и наши тихие ночи.
Но свадьба не будет тихой. В тот день я буду хозяйкой города.
***
Уинслет стоит на балконе горнолыжного домика, пар от ее дыхания едва заметен. Она не дышит. Не по–настоящему. Манас однажды назвал ее созданием, не человеком. Может, спустя столько времени она понимает, что он имел в виду.
То, как ей не нужен был воздух, чтобы жить, но она впитывала все, что было на его губах, когда он прижимался ими к ее коже.
И то, как он сказал, что ее киска – это яд. Как наркотик, заставляющий думать только о ней, когда он не мог ее получить.
Лукас помогает Куинн подняться на ноги, медленно спускается с горы короткими перебежками и ждет, пока она робко следует за ним.
Если она уйдет сейчас, то сможет пробраться в 01 Нок–Хилл, пока Лукас и Куинн здесь, и оставить им последний подарок.
Но лучше оставить все как есть. Пусть Лукас сосредоточится на восстановлении Уэстона. Она хочет, чтобы он процветал, прежде чем оба города сгорят.
И, возможно, тем временем стоит привлечь других игроков.
Она осматривает склоны, замечая дикую маленькую Дилан, летящую над трамплином, и прекрасную Аро, все еще неуверенную на своем новом сноуборде. Прошлым летом они обе с Куинн и другими искали лагерь «Блэкхок», но не нашли того, что точно там есть. Это не их вина. Это спрятано так же хорошо, как и воспоминания о том, как Манас и Дикон нашли ее тем летом, после ночных поездок, когда земля еще была пропитана кровью.
Это… была славная ночь.
Она отходит от перил, но замечает девушку с белыми волосами в черных лыжных штанах. На ней красно–черная клетчатая фланелевая рубашка, она парит в воздухе, вращаясь, а затем приземляется и тормозит у подножия рядом с какими–то молодыми людьми. Она сияет, снимая шлем и открывая под ним светло–голубую кепку «Cubs» козырьком назад, Фэрроу Келли дает ей пять.
Уинслет играет с сережкой в ухе и наблюдает за молодой женщиной, девушкой из Шелбурн–Фоллз, которая присоединилась к семье из Уэстона. Она знает, каково это – не чувствовать любви со стороны окружающих и наконец–то почувствовать себя дома и не захотеть его потерять.
Самое лучшее в ворах – это то, что люди думают, будто это все, что о них нужно знать. Но самое ценное их качество – это отчаянность.
На что не способна Томасин Дитрих?
Что нужно сделать, чтобы это выяснить?
КОНЕЦ
P. S. Следующая книга будет посвящена Томми и Кейду. Дата выхода неизвестна.