Автоматические двери распахиваются передо мной, и я покидаю спасительную прохладу аэропорта. В городе душно, летнее солнце нещадно палит.

Ставлю чемодан на колёсики и ищу своё такси. Сверяю номера одинаковых белых автомобилей, припаркованных в несколько рядов, с госномером в приложении.

Нахожу!

– Здравствуйте! А можно мне багажник открыть?

Водитель раздражённо дёргает щекой, нажимает на кнопку, и багажник открывается сам. Водитель на помощь мне не торопится – не хочется ему, видимо, покидать охлаждённый кондиционером салон.

Я его понимаю и даже не злюсь за такое нерадушное отношение. Сегодня моё настроение ничто не испортит!

Пока едем, лезу в браузер. Нахожу запись эфира со вчерашнего волейбольного матча.

Полуфинал. Напряжённая игра. Парни сконцентрированы и собраны.

И все они хороши, но мой Лёшка – звезда! Капитан. Он на поле выделяется среди остальных, ну или это мне, влюблённой по уши женщине, так кажется.

Трибуны визжат и взрываются дружными овациями, когда Лёша забивает контрольный чистой укороченной подачей. Я этот момент пересматриваю на повторе уже раз на двадцатый, а сердце всё не перестаёт радостно трепетать от гордости.

Перематываю видео на середину, смотрю снова. Достаю из сумочки косметичку и привожу в порядок лицо после утомительного перелёта. Жаль, конечно, что у меня нет времени сейчас на более тщательную подготовку, но лучше уж так, чем никак.

Водитель останавливается у отеля, барабанит нетерпеливо по рулю, пока я собираю с сидения косметику, которую разбросала.

– Хорошего вам дня!

– И вам. – Буркает без энтузиазма водитель.

Едва я успеваю забрать свой чемодан, машина стартует с места, обдавая меня вонючим облаком выхлопных газов.

Поднимаю голову, взглядом оценивая масштабы отеля.

Высоченный! Красивый!

На ресепшене меня уже встречает Александр Александрович, или дядя Саша – старинный друг нашей семьи, а ещё главная причина, по которой я сейчас замужем за волейболистом. Он Лёшкин тренер, и для всей команды скорей второй отец, нежели просто наставник.

Дядь Саша – уже седеющий, но крепкий и широкий в плечах мужчина, неизменно в чёрно-оранжевом спортивном костюме с эмблемой своей команды и доброжелательной улыбкой на лице.

– Сонечка, здравствуй! – Сгребает он меня в медвежьи объятия и звонко чмокает в щёку. – Ну как добралась?

– Хорошо! Поздравляю вас, дядь Саш, с выходом в финал. Я не сомневалась, что у вас получится!

– Всё Лёшка твой! – Дядь Саша легко подхватывает мой чемодан и идёт с ним к лифтам. – Мальчишки-то все спят ещё. Вчера полночи гудели!

Мальчишки – звучит очень трогательно, учитывая, что все «мальчишки» в команде – бородатые, татуированные дяденьки под два метра ростом. Почти все семейные, у кого-то уже дети есть.

А гудели они, отмечая победу и Лёшкин день рождения. Я потому и прилетела сюда сюрпризом. Как же – тридцать пять и вдали от семьи?

– Торт доставили?

– Всё доставили, Сонечка.

– А свечи!? – Обхватываю свои щёки ладонями. – Свечи забыли!

– Не забыли, всё мы купили, девочка! Да и вообще, главный его подарок сегодня – ты!

Улыбаюсь, краснея.

Это приятно, да. Но у меня для Лёши подарок особенный… Он его хотел и долго ждал. Да и я тоже.

В моей сумочке, в маленькой вытянутой коробочке, перевязанной скромной белой лентой, положительный тест на беременность.

О, чего мне стоило сохранять это в тайне целых два месяца! Но хотелось преподнести торжественно и как-то особенно. В виде подарка на день рождения, например.

Лифт останавливается на пятом этаже. Дядь Саша выходит первым и топает в самый конец коридора. Останавливается у двери с номером пятьсот.

– Всё, Соня, дальше сама. – Вкладывает мне в руку магнитную карточку от номера. – Тут полэтажа нашими занято. Если что, я в восьмом, дальше по коридору. Десять минуток вам даю, а потом поздравлять придём!

– Хорошо, спасибо!

Дядь Саша уходит, попутно барабаня во все двери с бодрым криком «Рота, подъем!».

Жду, пока он не исчезнет за дверьми своего номера.

У меня трясутся руки. Всё внутри переворачивается от волнения и радостного предвкушения. Я в своём воображении уже нарисовала себе счастливое Лёшкино лицо и представила, как он кружит меня в объятиях по залитому солнечным светом номеру.

Прикладываю карточку к электронному замку. Он коротко щёлкает, открывая мне путь.

Захожу.

Номер просторный и светлый. В углу, у окна, большая двуспальная кровать, а на кровати – ой, мама! – два человека!

Резко разворачиваюсь и выбегаю наружу.

Господи, вломилась к посторонним людям! Позорище!

Но потом сознание достраивает то, что увидели глаза, и склеивает эти кусочки в целую картину: знак бесконечности на щиколотке у мужчины, такие знакомые и длинные пальцы, торчащие из-под одеяла. Запах. Запах Лёшкиных духов, которые я ему на Новый год подарила…

Открываю дверь снова. Тихо прохожу вперёд, поближе к кровати, чтобы разглядеть второе тело. Женское.

Красивое и загорелое.

Почти голое.

На девушке из одежды лишь Лёшкина льняная рубашка, моя любимая, в которой я по утрам хожу дома и готовлю нам завтраки.

Сердце ухает вниз. Болезненно сжимается и бьётся так громко, что я не слышу ничего, кроме этих пугающих ударов. В ушах шумит кровь, а перед глазами темнеет.

Что делать в таких ситуациях?

Кричать? Плакать? Убегать?

Почему никто ещё не написал инструкцию для женщин, заставших мужей за изменой?

Потому что я не могу отыскать в себе верной реакции.

Просто цепенею.

Не могу ни пошевелиться, ни нормально вдохнуть – в горле ком, который не пропускает воздух, и я захлёбываюсь в немых рыданиях, не в силах отвести взгляда от пары обнажённых тел.

– Сонь? – Открывает глаза Лёша, словно почувствовав на себе мой тяжёлый взгляд. Улыбается, как ни в чём не бывало. – Сонечка, ты откуда здесь?

– Господи, как ты мог?…

Лёша продолжает строить из себя дурака. Выгибает вопросительно бровь, трёт глаза. На его лице отпечаток вчерашних празднований победы.

Хорошо погуляли, да?

– Сонь, а ты чего приехала?

Да я уже не знаю…

– На день рождения.

Вдох. Выдох.

Ещё вдох.

Давай, Сонь, вспоминай, как это делается!

– Ты же говорила, у тебя много работы? – Его голос удивительно спокоен. Потрясающее умение себя контролировать…

– Успела. Доделать. – Выталкиваю слова между короткими вздохами.

– А почему не сказала, что прилетишь?

– Да. Надо было сказать… Я не знала, что у тебя…такие планы.

Забавно, как мы оба игнорируем здоровенного слона в комнате.

– Сонь, ты бледная. Иди ко мне. – Ровно произносит он. Хлопает по постели рядом. – Давай. Что случилось? Кто обидел мою малышку?

Я стараюсь отфильтровать эмоции. Не даю пробиться отчаянию и боли, а действую, как раненое животное, – на инстинктах. Надеюсь лишь на то, что это поможет мне не расплакаться сейчас. Что может быть унизительней, чем плакать у постели мужа, в которой он любил другую женщину?

Все мои надежды, мои планы на будущее, мои мечты о большой крепкой семье идут лесом.

Одним бессмысленным трахом Лёша разрушил то, что мы кропотливо строили несколько лет.

А может, это не первый раз? Может, я такая набитая дура, что из-за розовых очков не замечала раньше его походов налево?

К горлу подкатывает тошнота. Хочется согнуться пополам от боли, словно мне дали под дых.

– Высоцкий, ты, может, хотя бы познакомишь нас? – Киваю на спящую девицу.

Лёша медленно поворачивает голову назад. Вздрагивает, когда напарывается взглядом на неё. Снова поворачивается ко мне с выражением ужаса на лице.

Пару секунд просто открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на сушу.

– Сонь, я сейчас всё объясню!

– Давай, Высоцкий, объясняй. Придётся поднапрячься, задачка не из лёгких.

– Сонь, я… – Он рывком садится на постели. Массирует виски. – Я ни хрена не помню из вчерашнего, но я тебе не изменял!

– Не помнишь или не изменял?

– Такое трудно забыть!

– Но остальное забыл?!

Он в замешательстве оглядывается по сторонам, словно ждёт откуда-то подсказки.

Я очень хочу, чтобы он сказал мне сейчас, что уверен. Что это какая-то ошибка, и девица просто перепутала номера. Но нужно быть последней дурой, чтобы в такое поверить!

Из коридора доносится нестройный хор голосов.

– С днём рождения, кэп! С днём рождения, кэп! – Целая волейбольная команда вваливается дружной гурьбой в Лешин номер.

Можно ли оказаться в ситуации ужасней, чем эта?

Публичное унижение, супер!

– С днём рождения, кэ-а-о… – Голоса парней затухают, превращаясь в кашу из возгласов и вздохов лёгкого шока.

Все резко замолкают. Для полной неловкости не достаёт лишь стрекота сверчков.

За моей спиной четырнадцать мужчин, которые с неверием таращат глаза на своего капитана и какую-то девку в его постели. А я, его законная жена, стою как статуя среди номера и не знаю, куда себе приткнуть.

Здесь сейчас слишком много людей, но я чувствую такое одиночество, будто в целом мире не осталось никого, кроме меня.

Обнимаю себя за плечи руками, чтобы почувствовать хоть какое-то тепло. Задираю подбородок повыше и часто хлопаю ресницами, пытаясь сморгнуть подступающие слёзы.

Но в глазах горячо и влажно.

Я резко разворачиваюсь, чтобы сбежать. Налетаю на Романа, у которого в руках большой двухъярусный торт с горящими свечками.

Роман теряет равновесие, торт накреняется вбок и медленно скатывается на пол, эпично разлетаясь брызгами крема по стенам.

Выбегаю из номера.

– Стой! – кричит вдогонку Лёша. – Соня, стой!

Почти на автопилоте мчусь к лифтам. Истерично жму кнопку.

Двери открываются.

Забегаю внутрь.

– Соня! – Лёша появляется перед закрывающимися створками.

Слишком поздно.

– Я подаю на развод, Лёш.

Лифт везёт меня вниз. Прямиком в ад.

В афиге наблюдаю за тем, как лифт увозит мою жену.

Кидаюсь к выходу на лестницу.

Надо бежать, Соню останавливать. Только что ей говорить и как оправдываться – не знаю.

У меня башка трещит после вчерашнего.

Соня здесь, в городе, приехала сюрпризом…

А в моей постели, блин, девка!

Как это могло выйти? И как я мог до такого невменоза напиться? Не тяготею я к бухлу, свою меру знаю.

А тут…

Может, я не в той реальности вышел? Проспал свою остановку в пьяных трипах и открыл глаза в какой-то параллельной вселенной, где Высоцкий – не король жизни, а лох конченый?

Ещё вчера целый зал скандировал с трибун моё имя, а сегодня жена бросает мне в лицо «я подаю на развод!».

Правильно Саныч говорит, что алкоголь – зло. Ничего хорошего после него, только больная голова, а в моем случае ещё и сломанная жизнь.

Выбегаю в фойе. Гости отеля смотрят на меня с удивлением, но плевать. Всё потом.

Соню я догоняю у такси.

– Давай поговорим! – Давлю на дверь авто, и та захлопывается у Сони перед носом.

Соня вздрагивает. Оборачивается, оказываясь ко мне вплотную.

– Лёш, пожалуйста… Отпусти меня. – А во взгляде столько всего намешано, что меня прибивает к асфальту этим тяжёлым коктейлем её эмоций.

– Малышка моя, ну как я могу тебя отпустить? – Перехватываю ладонями её лицо. Целую в нос, лоб, щёки. Везде, куда дотягиваюсь.

Нахожу её губы. Врываюсь в тёплый рот и углубляю поцелуй, делая его почти болезненным. Соня позволяет мне это, но остаётся безучастна.

Чувствую, как мои губы становятся влажными и солёными.

Пальцами вытираю с её щёк слёзы. И меня корёжит от того, что я своей девочке столько боли причинил.

– Лёша, ты скажи мне честно: ты с ней спал, да?

Я молчу.

Я очень хочу сказать ей, что нет. Но я ни-хе-ра из вчерашнего вечера не помню. Как будто вырезали из памяти кусок, а вместо него вставили рябь помех.

Я просто верю, что не спал ни с кем. Ведь мужчине для измены мало смазливой мордашки и соблазнительного тела. Ему реальное намерение нужно, а во мне таких намерений не водилось с тех пор, как я Соню встретил.

Но моя железобетонная вера в себя – не доказательство. И вообще звучит как сраная отмазка типичного изменщика, потому что есть факты, с которыми сложно спорить.

Самый важный факт. Голый и очень красноречивый.

– Лёш?

– Я не могу. Не знаю я, что тебе сказать, Сонь. Не понимаю, как это могло получиться. Я нажрался… Себя не контролировал.

– Мне… Мне очень больно. Вот здесь. – Соня резко отстраняется. Кладёт ладонь на свою грудь в районе сердца. – А ты только больней делаешь. Отпусти, пожалуйста. Я не могу. Лёш, я ведь так тебя люблю, что готова даже это простить.

Соня громко всхлипывает. Утыкается мокрым лицом в ладони.

– Сонечка, я…

– Но я, Высоцкий, себя никогда не прощу, если так поступлю. – Выдавливает она через слёзы. – Я себя уважать перестану. Поэтому оставь меня, пожалуйста.

На её лице боль.

И это сделал я.

Я урод, да, и в голове пока не укладывается, как это могло произойти.

Соню отпускать не хочу, но разве я имею право сейчас что-то требовать?

Отступаю.

Шаг между нами оборачивается расстоянием в тысячи километров. Соня совсем рядом, но слишком далеко.

Она будто уже не моя.

Воспользовавшись моей заминкой, Соня юркает в машину на заднее. Поднимает поспешно окно, скрываясь за плотной тонировкой.

Пересекаемся прощальными взглядами.

Такси отчаливает.

Смотрю, как моя жена снова ускользает…

– Высоцкий, ты обалдел!? – Саныч хлопает меня по спине. Кожу прижигает, и это действует отрезвляюще. – Ты что здесь делаешь?

– Мне надо Соньку догнать.

– Не надо, Лёша. Она сейчас взвинчена, на эмоциях. Да и ты… – Саныч выразительным взглядом задерживается на моих боксерах – единственном предмете одежды на мне сейчас. – Короче, Высоцкий, осади. В номер марш, будем разбираться. Не хватало ещё, чтобы тебя пресса в таком виде застала. А Соньке я сейчас позвоню, сам с ней поговорю.

В номере сюр. Цирк, блин, с конями. Голая девица на постели кокетливо прикрывает пышную грудь краем одеяла. Пацаны источают тестостерон и уже отъехали от открывающихся видов.

– Разошлись! – Даёт команду Саныч, заходя в номер. Зыркает строго на девчонку. – Барышня, будьте так любезны…

Девчонка понимающе подмигивает и, обмотавшись простыней, убегает в душ.

– Что устроили?! Тут вам не бордель! – Спускает на мужиков полкана Саныч.

– Правда? – Щурится, сверля меня недобрым взглядом, Малина. – А чё тогда Высоцкий ведёт себя так, будто бордель? Девок водит. Моральный дух команды подрывает.

Меня в секунду выключает из адеквата, будто дёрнули рубильник.

Я бросаюсь на Малину, припираю его к стене и трясу за футболку. Меня колотит от злости и ярости.

– Это ты, ушлёпок, подстроил, да?! Ты под меня девку подложил?!

– Высоцкий, катись нахер! Мне нет дела до того, в кого ты свой член пихаешь!

– Разошлись! – Оттаскивает меня за шкирку Саныч. – Алексей, тебя сегодня кто укусил?!

– Думаешь, я не знаю, что ты на неё ещё со школы облизываешься? – Тычу Малину в грудак. – Думаешь, не вижу, как до сих пор на мою жену залипаешь?

– Бред! Иди проспись, кэп!

Саныч оттесняет меня плечом в сторону, усаживает в кресло, машет мужикам рукой, чтобы Малину скорей уводили.

Это к лучшему. Я реально дикий, не в себе.

В номере становится тихо.

Возле двери брошенный чемодан Сони. Торт по всему ковру…

Красивый, кажется, был торт. По-любому Сонечка выбирала, у неё вкус отличный. Мужикам бы точно тяму не хватило двухъярусный торт заказать.

– Лёх, я тебя в последнее время не узнаю. – Начинает Саныч по-отцовски. – Ты что учудил? Нажрался в сопли, девку притащил, Соню обидел.

Ой, мля, только не надо щас все мои грехи перечислять, я и без того понимаю, что мне инкриминируют.

– Саныч, я вас уважаю, как родного отца, и вы это знаете. Но сейчас не надо лечить меня, а. Я без понятия, как это всё произошло. Тошно.

– А это хорошо, что тошно! Значит, совесть не дремлет! – Назидательно оттопыривает указательный палец Саныч. – Ничего, Лёша, ничего! Сейчас выйдет эта…разлучница, и устроим ей допрос. Раз уж ты ничего не помнишь, вся надежда на неё.

Мои джинсы под кроватью, футболка свисает с туалетного столика у окна. Один носок я так и не нашёл. Страшно представить, как я вчера раздевался или кто меня раздевал.

Из открытого окна доносится шум большого города: смех людей, короткие гудки автомобилей, музыка из магазинчика напротив. И все эти звуки сливаются для меня сейчас в траурный марш по моему счастливому браку.

Удивительно, как хрупки вещи, которые на первый взгляд кажутся фундаментальными и непробиваемыми.

Вот была у меня вчера Соня, любовь, семья. Перспектива красиво зафиналить карьеру маячила на горизонте аппетитной вишенкой на горке взбитых сливок. Сегодня ничего у меня уже нет, и перспективы мне нахрен не сдались, потому что без Соньки всё пустое.

Косточки, а не вишенки.

– Давай, вспоминай, Лёшка: что? Где? Когда? Какого хера? – Наседает на меня Саныч, расхаживая по комнате со сложенными за спиной руками, словно строгий дознаватель.

Хватаюсь за голову, пытаясь воспроизвести вчерашний вечер, восстановить его по кусочкам. Впиваюсь пальцами в череп, надеясь, что «массаж мозга» поднимет со дна памяти утраченные фрагменты.

Но массаж тут бессилен. Поможет разве что лоботомия.

Мы были на кураже. Победа дала нам билет в финал, а там, если разбомбим главных соперников – уральских «Соколов», то выйдем на чемпионат Европы. И это, конечно, уже совсем другие масштабы. Поэтому неудивительно, что от эйфории снесло башку всем, даже мне.

Плюс день рождения этот чёртов…

Перед глазами мелькают обрывки вчерашнего вечера: бар, текила, ром, ржач мужиков, бесконечный просмотр матча на репите. И никаких женщин рядом с собой я не помню.

А потом темнота. Меня словно выключили на середине.

– Ну, Высоцкий, вспомнил?

– Нет.

– Херовенько. Что Соне говорить будешь?

– Саныч, а что если… – Тяжело сглатываю. Осознание и принятие возможного факта только сейчас медленно доходит до меня. – А что если я реально изменил?

– Ты мне эти мысли брось! – Сотрясает кулаком в воздухе Саныч, пугая, конечно, не меня, а мысли. – Ты порядочный мужик! Верный! Соньке предан.

– Но мужик же. У нас же в ДНК вшито трахать всё, что движется. А что не движется – двигать и трахать.

– И ты такой?

– Думал, что нет. Но факты. – Рассеянно развожу руками. – Ёма, Саныч, что делать-то? Если я из-за этого дерьма Соньку потеряю…

– Не потеряешь. Соня наверняка уже в аэропорту, покупает билеты домой. Мы вернёмся сегодня, помчишься к ней. Будешь умолять на коленях простить тебя, мудака такого. И всю оставшуюся жизнь будешь смотреть на Сонечку так, словно она – единственная и неповторимая.

– Так и есть.

– У тебя неделя на то, чтобы все семейные проблемы утрясти. К финалу ты мне нужен огурчиком, усёк?

– Усёк.

«Разлучница» выпархивает из душа в белом вафельном халате и с влажными волосами.

Смотрю на неё как на женщину и не могу понять, что привлекло-то?

Вообще не мой типаж.

Мне вот как Сонька нравятся: светленькие, тонкие, хрупкие, с огромными чистыми глазами. А эта дама с претензией, тяжёлым бюстом и вульгарно перекачанными губами.

Она ходит по номеру, собирая свою одежду.

– Как тебя зовут хоть?

– Лера.

– Лера, а ты как здесь оказалась?

– Не помнишь?

– Нет.

– И то, что ночью было, не помнишь?

– Нет.

– Мм… – Лера подходит совсем близко, лезет рукой за мою спину. – Очень обидно! Меня обычно не забывают.

Выдёргивает из-под меня ярко-розовые кружевные стринги. Призывно кусает пухлую нижнюю губу.

– Барышня, присядьте на минуту. – Просит Саныч, указывая в соседнее кресло.

Лера, не стесняясь, натягивает стринги под нашими охреневающими взглядами.

– Пытаетесь восстановить вечер? – Она заваливается в кресло и закидывает ногу на ногу. – Я помогу. Спрашивайте.

– Где мы встретились? – Начинаю я.

– В баре.

– Я сам подошёл к тебе?

– О, нет, ты такой стесняшка! Ты только смотрел на меня весь вечер и пожирал взглядом. Знаю я вас таких… Делаете вид, что просто так. Ждёте от женщины инициативы. Я первая подошла, но на продолжении ты сам настоял. Не понимаю, как можно было всё забыть?

– Я пригласил тебя в номер?

– Ты очень убедительно уверял меня в том, что плохо спишь в одиночестве! – Лера хлопает густыми искусственными ресницами. – Мы пришли, стали целоваться, раздеваться. Потом ты схватил меня за бедра и наса…

– Стоп. – Поднимаю руку, останавливая поток слов. Чувствую, сейчас наш разговор скатится в порнуху. – Значит, у нас было?

– Было. Ещё как было!

Закрываю глаза руками. Растираю, будто картинка от этого изменится.

Я не знаю, как докатился до этого и что стало причиной того, что я решил заняться сексом с другой женщиной.

Кто я после этого?

Ты просто олень, Высоцкий! Конченый мудила. – Подсказывает внутренний голос, и мне даже не хочется с ним спорить.

Не знаю, что делать и как это исправить. Знаю лишь одно – я должен вернуть жену. Должен сделать так, как сказал Саныч, – уверить её в том, что она для меня единственная и неповторимая. Должен доказать свою любовь и, чёрт возьми, убедить в том, что одна ошибка не может повлиять на наши отношения.

Ведь многие пары переживают как-то измену, да? Живут себе дальше, дают партнеру шанс на искупление.

Хочется верить, что я этот шанс тоже заслужил.

Вопрос лишь в том, поверит ли мне теперь Соня…

– Куда едем-то, расскажете? – Улыбается мне водитель.

– А, да… В аэропорт, пожалуйста.

Достаю из сумочки телефон и отключаю, чтобы не травить себе душу лишний раз, выжидая звонков с раскаяниями, извинениями и оправданиями.

Мне они нужны, как и любой другой женщине в такой ситуации. Но я боюсь, что это меня доломает и уничтожит. Что я брошусь тотчас же в Лёшкины объятия, лишь бы он уверил меня, что всё будет как раньше и жизнь наша не поменяется.

Я трусиха, да. Я боюсь всех этих перемен и неопределённостей, которые они несут. Мне нравится предсказуемость.

Неизвестность меня страшит, но теперь лишь она одна впереди.

– В аэропорт! – Нараспев тянет водитель. – Эх, не люблю я самолёты, эти бездушные железные птицы.

Он не смолкает. Тянет широкую улыбку и всю дорогу трындычит. У меня раскалывается от его болтовни голова.

Не понимаю, это какая-то компенсация? Почему у нас не может быть синхронизации с окружающими? Или что, по моему зарёванному лицу недостаточно хорошо понятно, что мне не до пустого трёпа?

Через час стояния в пробках мы добираемся до аэропорта. Я ведь даже не забрала свой чемодан. Надеюсь, Лёша вернёт его мне, когда придёт собирать свои вещи.

Расплачиваюсь с водителем.

– Девушка, всё будет замечательно! Срастётся! Хорошего вам дня! – Весело салютует он на прощание ладонью.

– И вам! – Буркаю без энтузиазма.

Хороший день, ничего не скажешь. Куда уж лучше?!

Мой день идёт словно в обратной перемотке: такси, аэропорт, самолёт, такси, дом.

По инерции кошусь на телефон, жду сообщения и злюсь, что ничего нет…

Дурная, сама ведь отключила.

Возле квартиры я замираю. Вставляю ключ в замочную скважину, но не могу провернуть. Я не хочу туда входить, потому что там слишком много нас.

Меня и Лёшки.

Совместные фото в рамках, в основном с его соревнований. Я ведь самая преданная фанатка Высоцкого, самая ярая болельщица.

Наша постель, которая пахнет его телом, его духами и его хвойным гелем для душа. Но теперь этот запах ассоциируется у меня с чем-то грязным, острым, болезненным.

Там целый шкаф, забитый кубками и медалями, – всё Лешкино, за победы.

Молодец, Высоцкий! Быть первым в спорте тебе оказалось мало, решил быть первым и в делах амурных?

Что ж…

Конкуренция – не то, что меня мотивирует на борьбу. Я себя не на помойке нашла, и прощать измену не стану.

Проворачиваю ключ. Вхожу.

С порога меня обдаёт привычным запахом нашего быта. Я вбираю его во всю мощь лёгких, и меня топит густым сиропом эмоций, которые я старалась удержать внутри.

Пытаюсь продышать подступающую истерику, но ощущение проваливающегося под ногами пола опережает всё иное. Скатываюсь по стене вниз и рыдаю в голос, зарывшись лицом в колени.

Кто виноват в случившемся?

Лёша, потому что ощутил вкус славы и богатства?

А может я, потому что позволила себе абсолютное доверие?

Но как иначе? Разве не принято в отношениях доверять? И что это за семья такая, в которой нужно всегда быть начеку?

Нет, мне такое неинтересно. Я на подобное не подписывалась и с предателем растить ребёнка не намерена!

Да, ребёнок… Совсем скоро у меня будет малыш, и Лёша имеет право знать о нём. Но сейчас во мне так много злости и боли, что я не хочу делиться этим секретом.

Он только мой пока. А дальше… Дальше будет видно.

Господи, ведь мне всё это придётся рассказать маме, отцу. Поговорить с родителями Лёшки. Свёкр и свекровь у меня замечательные, добрые, понимающие, и мне больно от того, что совсем скоро мы перестанем быть одной семьёй.

А ещё мне стыдно.

Отчего-то ужасно стыдно думать о том, как я скажу нашим родителям, что разводимся мы из-за измены. Словно это я притащила мужика в свою постель, а не стала жертвой. Но несмотря на то, что изменили мне, я чувствую ужасную неловкость и жгучий стыд.

Будто должна была удержать. Простить. Или заметить звоночки, которые указали бы на то, что я перестала быть интересна своему мужчине. На женщину ведь до сих пор скидывают всю ответственность за погоду в доме.

Но звоночков не было.

У нас хорошие отношения, хороший секс. По крайней мере, мне так казалось.

Утираю слёзы. Я больше не рыдаю, они просто скатываются по моим щекам крупными каплями.

У меня нет плана. Ни единой чёртовой идеи о том, как я буду жить дальше. И в беспросветную тьму уныния мне не даёт скатиться лишь одна мысль: изменщикам в моей жизни нет места.

Я справлюсь всем предателям назло.

Лёша ещё будет кусать локти.

Саныч объявляет сбор всей команды внизу, в фойе гостиницы.

К этому моменту Лера уже сматывается и даже оставляет номер телефона, записанный на салфетке, – на всякий случай.

Не знаю, что за «всякий случай» должен со мной приключиться, чтобы я этим недвусмысленным предложением воспользовался, но на автомате сгребаю салфетку в карман толстовки.

Я названиваю Соне, но она недоступна. Отправляю вдогонку с десяток сообщений о том, что мне очень жаль и я её люблю. Я понимаю, как глупо звучат сейчас мои оправдания и признания, но вообще ничего не делать не могу.

Спускаюсь вниз уже с собранной спортивной сумкой и Сонькиным чемоданом. На узком диванчике у окна только Коротыш – пьёт кофе и залипает в телефоне.

Роман в моей команде либеро. Коротыш, конечно, очень утрированная кликуха. Рост Романа метр восемьдесят, и среди толпы обычных людей он кажется высоким. Но среди остальной волейбольной команды реально карлик.

Сажусь рядом.

– Чо как? – Протягивает кулак Коротыш.

Отбиваю.

– Да жопа. Просто жопа.

– Ты, конечно, дал жару. Лёх, ты реально с ней спал?

Жму плечами.

– Она говорит, что да.

– А ты сам?

– А я ни хера не помню.

– Странно. Это ж надо так нажраться, чтобы не помнить, как тёлку склеил.

– А ты видел, как это было?

– Ну, немного. Она подсела к тебе, чёт ворковала. Ты не возражал, но уже поддатый был. Потом я отошёл, а когда вернулся, вас уже как ветром сдуло.

– Я на неё реально пялился?

– Не знаю, Лёх. Не подсекал.

В руках раздражающе вибрирует телефон, и это не Соня. Мне целый день названивают и поздравляют с этим грёбаным днём рождения, желают счастья, крепкой семейной жизни и чтобы наша с Сонечкой любовь становилась только ярче. Будто чувствуют, блин, что у меня что-то не так. Каждое такое поздравление кажется мне злобной насмешкой, будто все эти люди только сидели и ждали, когда же Высоцкий наконец обосрётся.

Обосрался я знатно, что уж скажешь.

Из лифтов вываливаются Саныч и «Соколята». Динар, капитан их, приветственно машет мне ладонью. Они с Санычем жмут руки, перекидываются парой коротких фраз и расходятся.

В «Соколе» нормальные мужики, и между нами нет вражды. Общаемся. Динар так вообще у Саныча с пелёнок тренировался, со мной в связке работал. Это уже потом его Урал перекупил.

Потихоньку подтягивается и моя команда.

Малина приходит в числе последних: между нами всегда была негласная конкуренция, поэтому вне поля мы стараемся не пересекаться. Это сложно, учитывая, что команда – это почти семья.

Малинин злится на меня. Считает, я у него Соньку увёл. Только никого я не уводил по одной простой причине: Соня никогда к Малинину ничего, кроме дружеских чувств, не испытывала. И всё, что он в своей башке себе придумал, – исключительно влажные фантазии.

Они в одной школе учились, только Малина на три класса старше. Он за ней таскался, как несчастный пёс, а она с ним просто дружила. Он и в волейбол-то пошёл, потому что Соньке он нравился: у неё батя – волейболист и друг Саныча.

Только вот не помог ему ни волейбол, ни завидная преданность. Сонечка всё равно выбрала другого.

– Так, мужики! – Выходит в середину Саныч, когда вся команда рассаживается по диванам. – В связи с непредвиденными обстоятельствами задерживаться в городе мы не будем. Билеты я поменял, сейчас все дружно едем в аэропорт и неделю до финала приходим в себя. Дома релаксируем, настраиваемся на победу. Не бухаем! Три тренировки по стандартному графику. Вопросы?

– Боюсь, кэпу не до релаксаций. – Едко вставляет Малина.

Естественно. Не мог промолчать, сволочь.

Это тупая провокация, однако у меня полыхает всё внутри от желания навалять ему.

Дёргаюсь, чтобы встать, но Коротыш толкает меня за плечо обратно.

Качает головой.

– Так, Малинин, что мы делаем, если у кого-то из команды проблемы? – Жёстко чеканит Саныч.

– Поддерживаем. – Сквозь зубы выталкивает Малина.

– Не вижу поддержки с твоей стороны. Все, кто захочет надавить на больное, в финале займут место на скамье запасных. Такая формулировка вам ясна?

– Да! – Хором.

– Итак, дамы, сумочки в руки и на выход. Автобус ждёт на парковке.

Все хватают свои баулы и стекаются к выходу.

Саныч знаком показывает мне оставаться на месте.

– Высоцкий, я тут подумал, покрутил… Возьми-ка ты отпуск. На месяцок. Тебе сейчас очень нужно с Сонькой рядом быть.

– А финал?

– А что финал? Думаешь, пацаны без тебя не вспомнят, что такое мяч?

– Я капитан. Куда они без капитана?

– Временного назначим. С этим финалом у тебя времени на Соню не останется. Если ты не заметил, Высоцкий, брак твой по швам трещит.

– Нет, Саныч, не пойдёт так. Я долго шёл к этому.

– Никто у тебя твоих достижений не отнимает! Парни будут первыми в финале, а на Европу полным составом двинемся.

– А если просрём финал? Я буду думать, что из-за меня.

– Ай, не веришь ты в парней своих! Ладно, Лёх! – Саныч хлопает меня по плечу ободряюще. – Дело твоё. Только ты учти, что выбор сейчас делаешь сам. И делаешь его осознанно. Может, не так уж тебе и нужна Сонька-то?

Лихо закинув свою сумку на плечо, Саныч уходит.

А я выпадаю в осадок от его последней фразы.

Неужели выбор обязательно должен быть таким?..

Собираю Лёшкины вещи.

Меня ломает изнутри от необходимости это делать. Я долго взвешиваю свое решение, потому что сначала мне кажется, будто проще уйти самой. Оставить ему всё, что у нас есть, и просто сбежать.

Но потом приходит другое сознание.

Осознание того, что внутри меня растёт жизнь, и в необходимости собирать вещи виновата далеко не я, а Лёша. Так вот пусть он и ищет себе новый дом. В нашей уютной квартире останусь я и мой малыш.

Я никогда не думала, что мне придётся принимать такие решения. Всегда казалось, что мы семья, мы нерушимы, вместе навсегда, преодолеем любые сложности, любые кризисы. Но надежды разбились банально – о другую женщину. О случайную, нелепую связь.

Чем больше я об этом думаю тем сильней злюсь, но это и хорошо: злость заглушает остальные чувства и желание бесконечно жалеть себя и лить слёзы. Уж лучше быть в ярости, чем испытывать беспомощность.

Я не знаю, вернётся ли Лёша завтра, как планировал, или всё же сорвётся домой сегодня, чтобы рассыпаться у моих ног в лживых оправданиях.

Три большие спортивные сумки заняты его одеждой и предметами первой необходимости. Я даже положила ему кастрюлю и столовые приборы – вдруг пригодятся. Да и все его кубки, медали, награды тоже там – мне они теперь не нужны.

Раньше я думала, что причастна к его победам. Мне казалось, что я, пусть и не играю там, на поле, но поддерживаю его иначе, создавая дома уют, обеспечивая комфортный быт, даря любовь и поддержку.

Оказалось, это иллюзия.

Лёша, видимо, вполне комфортно чувствовал себя и без моего долбанного быта.

К вечеру я ужасно вымотана.

Мне бы созвониться с родителями, всё рассказать… Но это подождёт до завтра. Сегодня я просто не в состоянии что-то кому-то объяснять.

Принимаю горячий душ и заваливаюсь спать.

Среди ночи просыпаюсь от того, что мне очень жарко. Лёша снова обнимает меня слишком крепко, и мне нечем дышать.

– Подвинься. – Выкручиваюсь, отпихивая его от себя подальше. – Мне неудобно.

Но он лишь обвивает руками мою талию и вжимает в себя.

А вокруг всё пропитано его запахом. И его тело, такое горячее и сильное, напрягается под моими ладонями.

– Мне такой жуткий сон приснился. – Прячу я нос в изгибе его шеи. – Будто ты мне изменил.

Долгая звенящая тишина.

– Сонечка, моя девочка. – Наконец шепчет он, бегая пальцами по моей коже.

Шепчет с каким-то болезненным надрывом.

И реальность обваливается на меня колючей, беспросветной чернотой.

Напрягаюсь и застываю, приказывая себе не дышать. Не вдыхать этот родной запах, от которого у меня рвёт крышу.

Это очень больно – обнимать человека, который осознанно решил не выбирать тебя. Который нашёл тебе замену просто потому, что было скучно или хотелось куда-то слить тестостерон.

– Отпусти.

– Сонь, давай поговорим спокойно.

– Как у тебя наглости хватило лечь в одну постель со мной, после того, что ты сделал?

– Соня, я хочу диалог, а не истерику.

– А я хочу, чтобы мой муж хранил мне верность, как поклялся когда-то в момент обмена кольцами! Видимо, клятвы для мужчин в наше время – лишь пустой звук!

Психую.

Пытаюсь вывернуться из Лешиной хватки, но он лишь сильней вдавливает меня в матрас и блокирует руки над головой.

Куда мне с ним тягаться?

Мои пятьдесят кило против его сотни…

И это жутко бесит! Бесит, что я снова ничего не решаю, а делаю так, как хочет он. Лишь потому, что физическая сила на его стороне.

– Соня! – Встряхивает он меня за плечо. – Я виноват. Виноват перед тобой. Я всё испортил, знаю.

Быстрыми торопливыми поцелуями он покрывает моё лицо, но я уворачиваюсь.

Эти губы целовали другую женщину.

Противно. Горько. Обидно.

– Прости меня, маленькая моя. Моя девочка. Любимая моя девочка. Обещаю, что такого никогда больше не повторится. Я понятия не имею, как это могло случиться, но клянусь, что никогда больше…

– Высоцкий, я твоим клятвам и обещаниям не верю! Они сегодня есть, а завтра превратились в пыль, потому что ты вошёл в раж и почувствовал себя королём жизни!

– Ну что мне сделать? На колени перед тобой встать? Я готов! Всю жизнь готов стоять и вымаливать прощения.

– Как всё у вас просто. Вот только человек, предавший однажды, предаст снова. Это аксиома.

– Сонь, разве всё, что между нами было, не достойно второго шанса?

– Я не хочу вторых шансов. Надо было пользоваться первым!

Меня крупно колотит от эмоций, и слова вываливаются изо рта невнятной кашей. Я даже не пытаюсь скрыть свою истерику.

Смотри, Высоцкий, как ты убиваешь меня своим присутствием.

Как ты каждым своим прикосновением делаешь мне больно.

– Сонь…

– Интересно, каким ты был в постели с той шлюхой? Надеюсь, ты удивил её и получил свои заветные десять баллов. Иначе зачем всё это, да, Лёш? В каждой игре важно победить. Проигрывать ты не умеешь. Но сейчас ты проиграл. Возможно, ты проиграл главную партию в своей жизни.

Лёша отпускает меня.

Резко отстраняется и садится на край кровати, обхватывает голову двумя руками. Пальцами закапывается в волосы и сжимает кулаки.

– Я не знаю, как вымолить прощение. Я сам себя за это ненавижу, но отмотать время уже не могу, Сонь.

– Ничего не нужно отматывать. Теперь только вперёд. Твои вещи в сумках в гостиной. Я хочу, чтобы утром тебя не было ни в этой квартире, ни в моей жизни.

Отворачиваюсь к стене и укрываюсь одеялом с головой.

Слышу, как тихо Лёшка покидает спальню.

До самого рассвета я не могу уснуть, а ровно в шесть утра щёлкает замок входной двери.

Ушёл…

Семь утра. Я помятый, с чёрными кругами под глазами, и выгляжу, наверное, как бомж. Но мне так глубоко до звезды на всё это…

Не до внешнего сейчас, потому что внутри у меня фарш из чувств. Там всё смешалось. По венам вместо крови разливается жгучая злость на самого себя.

Думал ли я, что паду так низко?

Притащить из бара бабу…

Высоцкий, это высший пилотаж! Просто браво!

Кручусь по парковке у новостройки, ищу место, куда тачку воткнуть можно. Всё битком.

Психуя, бросаю её почти на въезде во двор.

Захожу в подъезд, поднимаюсь на третий этаж, долблю в дверь.

Не открывают.

Зажимаю звонок и жду, жду. Он противно пищит, отдаваясь в мозг.

Слышу шаркающие шаги, бубнёж и пару отборных матов в свою честь.

– Лёха, ты время видел? – Открывает наконец дверь Коротыш. Широко зевает. – Ты чё, обалдел?

– Роман, можно я это… Чаю попью.

Роман обводит взглядом мои баулы. Тяжело вздыхает и отступает в квартиру, позволяя мне войти.

– Если честно, я тебя ещё ночью ждал.

– Реально?

– Да. Думал, Сонька тебя ссаной тряпкой погонит, как только ты на пороге появишься.

– Соня не выгнала бы меня среди ночи. Она… Слишком благородная. Не то что некоторые, мля.

Мне хочется побиться о стену. Чувствую себя таким ничтожеством, что лучше сдохнуть в канаве, чем с этим поганым чувством на душе дальше жить.

– Ладно, Лёх, не отчаивайся. Не конец это! – Коротыш хлопает дружески по плечу. – Мой диван в твоём распоряжении, оставайся, сколько надо. Комфорт разряда люкс не гарантирую, но спальное место и видеоигры организую.

– Спасибо. К родителям что-то пока не хочется. Не знаю, как я им в глаза посмотрю. Они ж меня за Соню укатают в пол.

– И правы будут.

– Согласен.

Уже представляю их разочарованные лица…

Отец прочитает мне длинную нотацию о том, как можно и нельзя обращаться с женщинами. Мама… Мама, наверное, и вовсе от меня отречётся. Они от Соньки без ума и, конечно, все их мысли заняты внуками. Очень уж ждут.

Не дождутся, походу.

Соня удивительно просто вписалась в мою семью. Сама она девочка интеллигентная и образованная, с двумя высшими. Мама её, моя тёща, в прошлом известная виолончелистка. Батя, мой тесть, титулованный волейболист, за сборную России выступавший в своё время. Мои же родоки простые – мать в регистратуре поликлиники всю жизнь проработала, отец плотник. Мы жили скромно.

Это уже позже, когда я в спорте поднялся, стало проще – появились хорошие деньги, я начал родителям помогать, участок купил, строительство дома начал.

Но сначала всего этого не было, и я долго откладывал знакомство Сони со своей семьёй. Волновался.

Оказалось, зря, потому что на Соньке не было короны никогда. Она всегда добра к людям. Умеет разглядеть хорошее даже в самом дерьмовом человеке. В ней нет предрассудков, нет стремления ярлыки навешивать на окружающих.

Я её за это и полюбил.

А теперь потерял…

На кухне Роман ставит чайник, насыпает в две бадьи растворимый кофе. Лезет по шкафам в поисках чего-то съедобного. Взрывает пачку сухариков со вкусом холодца и хрена и торжественно кладёт её посреди стола.

Ну что?

Вот они, контрасты!

Сонька обычно по утрам кофе в красивой турке варит. И пахнет им на весь дом так, что даже я через свой сон, больше на кому похожий, просыпаюсь и иду на ароматы. А к кофе она готовит блинчики, сырники или делает бутерброды с вялеными томатами. Всё всегда в стильных тарелочках. Фотогеничный завтрак, все дела.

И я не знаю, как дальше жить, если это действительно конец. Потому что в моей жизни всё красивое и приятное связано только с Соней. Она главный облагораживатель. Если бы не она, я б жил в пещере, питался зайцами и искренне считал бы, что так оно и надо.

Мне и деньги не нужны. Зачем? Куда их тратить?

Но на Соню – да, приятно. Пусть она все свои хотелки осуществляет. Лишь бы улыбалась.

– Высоцкий, давай по кофейку, пару каток в "Мортал комбат" и на треню?

На треню.

Обычно предвкушение игры вызывает во мне восторг. Сейчас – ровно вообще.

– Может, сказать Санычу, что я заболел?

– Он тебя уроет, если ты решишь перед финалом слиться.

– Не уроет. Сам мне вчера предложил самоустраниться.

– В смысле?! – Коротыш выплёвывает кофе обратно в стакан. – Не понял чёт.

– Ну, говорит, удели время семье.

– А ты чо?

– Сказал, что успею везде.

– А он чо?

– Сделал вид, что верит в меня.

– Мм. – Роман скребёт щетинистый подбородок ногтями. – Странно как-то.

– Ничего странного. Для него Соня, считай, как дочь. Переживает.

– А за финал, стало быть, не переживает?

– Думает, вы и без меня вывезите.

– Что-то херня какая-то. А на твоё место кого? Малину?

– Даже если Малину. Он хороший игрок. – Говорю я сквозь зубы. Если по-чесноку, не хочу ему место своё уступать.

– Но не такой, как ты. Сливать лучшего игрока перед финалом – ну так себе стратегия.

– Ладно, всё равно не быть Малине капитаном. Я отказался от предложения Саныча. Хотя, может, и поторопился. Я же думал, приеду домой, и мы с Сонькой всё спокойно обсудим, а она уже мне вещи собрала…

– Ты не обижайся, Высоцкий, но я в этой ситуации на её стороне. Ты как гандон поступил.

– Ага. – Заливаю в себя отвратный горький кофе. Закусываю сухариками с холодцом и хреном.

Мда… Не сырники, конечно.

Но гандонам сырники по утрам не полагаются.

Шаг. Наскок. Прыжок.

Нелепо поднимаюсь в воздух, чувствуя себя тяжеленным кулём.

Мяч застывает в моих руках, будто прилип к ладоням.

– Высоцкий, что за балет? – Разносится эхом по залу требовательный голос Саныча. – Ещё раз!

Киваю.

Шаг. Наскок. Прыжок.

Свисток.

– Высоцкий! Ещё одно такое нападение, и отправлю тебя пятиклассниц тренировать! Моя бабушка лучше нападает!

Сжимаю челюсти до скрипа.

Надо просто признать, что сегодня не мой день. Вчера тоже. И все последующие дни будут «не мои», если я не попробую что-нибудь исправить в своей жизни.

Снова нападаю. Косячу.

– Лёша, на минутку. – Подзывает жестом Саныч к себе.

Убираю мяч.

Промакиваю мокрое лицо и грудь полотенцем. Саныч подаёт бутылку с изотоником.

– Совсем тебе херово?

– Я в порядке, правда. – Полощу рот. – Сейчас соберусь.

– Соберись, Лёх. Очень надо. – Саныч свистит, жестом указывает пацанам на подаче «заступ». – Слушай, ты не там и не тут. И везде у тебя по одному месту идёт. Поговорку про два стула знаешь?

– Я обязан быть на финале. – Качаю головой, вспоминая наш с Санычем вчерашний разговор.

Обязан, потому что мне тридцать пять стукнуло. По факту я для профессионального спорта уже неинтересен и неперспективен, меня на пенсию списывать пора. И ещё одного шанса попасть на Европу у меня просто не будет.

Этот год последний, я так для себя решил.

– Хорошо, Лёх, я же только рад, что ты настроен участвовать. Но тогда выбрось на эту неделю Соню из головы. Ты не сможешь быть везде одновременно. Сделать выбор всё равно придётся.

Выбросить из головы Соню?

Пытаюсь вспомнить, а было ли такое вообще у меня когда-то, чтобы мысли не о ней.

Нет, она всегда там. Всегда говорит в моей голове своим нежным голосом что-то поддерживающее и ободряющее. Я и побеждаю только потому, что Соня со мной всегда.

Без Сони мне кажется всё совсем бессмысленным.

– Слушай, перестань себя изводить. Я ведь вижу, Высоцкий, как тебя корёжит. Пацаны видят. Им сейчас настоящий лидер нужен, так что, если не чувствуешь в себе сил, лучше отложи эту затею или прекрати думать о Соне.

– Не могу. Думаю постоянно, как она там. Я ж даже не могу просто позвонить и узнать, как у неё дела.

– Я Соньку одну не оставлю. Хочешь, заеду к ней вечерком?

– Было бы неплохо. Если вам не сложно.

– С чего бы вдруг? Она ж мне как родная, ты это знаешь!

– Знаю. Саныч, вы только это…

– Ты не в курсе! – Вскидывает Саныч руки, предугадывая мою просьбу. – Это моя инициатива.

– Спасибо.

– Давай, сынок. Разбивайтесь на тройки и на блок.

Передаю парням команду Саныча.

Треня сегодня напряжённая, мы пашем до самого вечера, разрабатывая эффективную стратегию против «Соколов».

Остаток тренировки проходит более сносно, хотя я всё равно лажаю, словно новичок. Пацаны к моим косякам относятся с пониманием – все они были свидетелями того, как моя семья распалась на две половины.

И только Малина не перестаёт бросать в мою сторону тяжёлые, мрачные взгляды с примесью явной неприязни и злорадства.

Он мне кажется подозрительным. Я и до этого не питал к нему особой любви, но сейчас хочется в его лице сосредоточить всё зло мира.

У него был мотив, чтобы меня подставить. И мотив, и возможность…

А что? Одним выстрелом двух зайцев: и семью мою разрушил, и карьеру, ещё и место капитана займёт.

Хер!

Только вот у меня нет доказательств.

Наверное, мне просто хочется, чтобы в моём косяке был виноват кто-то другой. Кто угодно, лишь бы не я. Хочется искать крайних.

Сломать бы ему рожу, этому Малинину. Но нельзя… Жаль.

После трени Саныч подмигивает мне заговорщически и уезжает.

Меня же у самого выхода ловит Юля Ленская – дочка директора спорткомплекса. Она всего на пару лет меня старше, но уже у отца на подхвате и вечно вся в делах.

– Высоцкий, подожди! – Машет она рукой, перевесившись через перила второго этажа.

Жду, пока спустится.

– С тренировки? – Она подходит, жмёт мне по-мужски руку.

– Ага.

– К финалу готовитесь?

– Да.

– Мы будем болеть за вас всей семьёй.

– Спасибо, Юль. – Разворачиваюсь.

– Высоцкий, погоди. У меня разговор к тебе есть важный.

– Так. – Заинтересованно тяну я. – Выкладывай.

– Папа ищет тренера для молодёжки.

– При чём тут я?

– Я знаю, что это твой последний сезон. Чем планируешь заниматься дальше?

Понимаю, куда Юля клонит.

– Погоди. Хочешь мою кандидатуру на место тренера предложить?

– Ну, лучше бы тебе самому. Поговори с папой, хорошо? Он против всякого кумовства, и если я за тебя посуечусь, то он только раздражаться начнёт. Но я слышала, как он недавно с Сомовым из волейбольной ассоциации насчёт тренера для юниоров разговаривал. Мелькала и твоя фамилия, но папа к Куликову склоняется. А я за тебя. У тебя и опыта достаточно, и по возрасту ты к ним ближе.

– Юлька, спасибо! Где батю твоего найти?

– Через час папа встречается с Куликовым в центре, в своём любимом баре. Попробуй его опередить, окей?

– Окей. Буду там через пятьдесят минут.

– Ладно, Лёш, удачи. Соне привет!

Юля уходит.

Выхожу на парковку и прыгаю в тачку Романа.

– Домой?

– Погоди, Коротыш, давай сначала в центр. У меня там дело одно нарисовались.

Пересказываю Роману разговор с Юлей. Мы движемся в сторону центра и приезжаем уже через пятнадцать минут.

Сидим в машине, ждём, пока Демид Юрьевич Ленский появится на горизонте.

Вскоре его лысая макушка мелькает на входе в бар. Я срываюсь с места и захожу следом.

Это отличный шанс не остаться потом без работы. Не хочется после завершения спортивной карьеры идти работать физруком в школу, а вот взяться за молодняк – это очень даже почётно.

Выискиваю взглядом Ленского, иду к его столику, но только я собираюсь открыть рот, как звонит телефон.

Номер у меня не определяется.

– Да!

Тишина. Тяжёлое дыхание.

И почему-то мне кажется, что это Соня.

– Алло, кто это?

– Лёш, это… Это я.

Угадал. Соня. И голос у неё такой напуганный.

– Ты в порядке?

– Да, со мной всё нормально.

– Тогда что случилось? Чей это номер?

– Я у баб Люды, соседки. Лёш, ты можешь сейчас приехать?

– Прямо сейчас? – Смотрю на Демида Юрьевича, который вот прямо в двух шагах от меня. И мне очень-очень нужно с ним обстоятельно поговорить, но диалог этот явно не на пару минут.

– Прямо сию секунду сорваться, если это возможно. – Выдыхает Соня.

Я тоже выдыхаю.

Ну, конечно, я могу приехать.

– Дай мне десять минут.

Кладу трубку, разворачиваюсь и выхожу.

Чёрт с ним, физрук так физрук!

Утро часто приносит разочарование. Солнечный свет не даёт проблемам шанса спрятаться в тёмных углах, изобличает всех наших демонов, что безнаказанно буйствуют в черноте ночи.

Сегодняшнее утро для меня особенно тяжёлое. Оно словно делит мою жизнь на две неравные части, отсекая замечательное «до», полное надежд и светлых чувств, и оставляя мне совершенно пустое «после».

Как только я размыкаю глаза, я поворачиваюсь к соседней пустой подушке. Хочу позвать Лёшку и открываю уже рот, но горло сжимает спазмом, и звук моего голоса застывает в нём напряжённым комом.

Больше нет Лёшки. Теперь только я, холодные простыни и одинокие завтраки. Это так странно после пяти лет брака…

Первую половину дня я слоняюсь по дому, не зная, куда себя приложить и чем занять руки. Занять мысли я даже не надеюсь – так или иначе, они возвращаются к Лёшке и той мерзкой картине в его номере.

Увиденного не развидеть, к сожалению.

Лёша – хороший человек. Возможно, мне хотелось бы подвести черту иначе, запомнить его для себя другим. Но картина из номера стоит перед глазами слишком ярко.

Делаю себе бутерброд и варю слабый кофе.

Врач сказала, кофеином важно не злоупотреблять, но и полностью отказываться нет нужды. Во время беременности важно чувствовать потребности своего тела, потому что через него со мной будет разговаривать малыш.

У меня сейчас только одна потребность – пореветь, свернувшись в постели калачиком. Но нельзя, потому что малыш обязательно почувствует, что мне плохо, а я и без того вчера весь день изводила нас этими эмоциями. Пора начинать думать не только о себе.

Жалею, что взяла незапланированный отпуск на целую неделю. Рассчитывала ведь, что поеду на финал. Но никуда я не поеду. Лучше бы сидела в офисе и делала свои проекты потихоньку – сейчас хоть было бы на что отвлечься.

Надо заняться чем-то полезным.

Например, разводом… Поискать, какие документы нужны, как процесс происходит.

При мысли об этом меня подташнивает.

Прикладываю руку к груди. В ладонь отчаянно лупит сердце – ему больно. И мне плевать, что кто-то говорит, мол, сердце – это просто мышца. Видимо, этих людей никогда не предавали самые близкие.

Отодвигаю в сторону надкушенный бутерброд, вместо кофе залпом опрокидываю в себя стакан холодной воды. Аппетит совершенно пропал.

Мою посуду.

А потом плиту, микроволновку и вытяжку.

Оттираю ватной палочкой стыки между стеной и столешницей.

Уборка затягивает меня с головой, да так сильно, что через пару часов я уже сдвигаю мебель в гостевой на середину комнаты, а ещё через двадцать минут снимаю там обои.

Зачем мне гостевая? У меня и гостей-то не бывает. А вот детская совсем скоро будет очень актуальна.

Обои с приятным треском отходят от стены целыми листами. Там, где не отходят, я брызгаю из пульверизатора водой и подцепляю ножом. В воздухе приятно пахнет… Ремонтом! Новизной!

Да, Сонь, отличная идея – затеять ремонт на второй день после расставания. Прикрой симпатичной ширмой жизнь, разваливающуюся на части! Наклей на сердце, в котором дыра размером с Бразилию, милый пластырь. Создавать иллюзии ты мастер!

Заглушаю ехидный голос в голове громкой музыкой.

Пофиг! Сейчас мне хорошо, и это самое главное!

Ничего, если после всё снова сломается. Надо жить настоящим, словно всё, что у меня есть, – это лишь этот миг.

Я вожусь с комнатой до самого вечера. Прикидываю, как будет выглядеть будущая детская, где именно будет стоять кроватка, какие игрушки и вещи нужно будет купить на первое время.

Может, одну стену сделать другого цвета? Можно покрасить детскую в светло-бежевый, а вон ту стену у окна обклеить обоями со зверями или ещё чем…

Лезу в телефон и смотрю варианты интерьеров. Вдохновляюсь. Сохраняю себе понравившиеся, чтобы потом воссоздать в рабочей программе пару интерьеров на выбор.

Покажу вечером Лёшке, вместе выберем, – думаю я с мечтательной улыбкой.

Застываю.

Улыбка гаснет.

В носу щиплет от подступивших в мгновение слёз.

Господи, почему всё так? Это несправедливо, что я осталась одна именно сейчас, когда особенно остро нуждаюсь в поддержке и сильном плече.

Я справлюсь. Со всем справлюсь. Других вариантов нет.

В дверь звонят. Я вздрагиваю. Глупая наивная надежда вспыхивает в груди и тут же гаснет.

Бегу открывать.

– Ну как ты, Сонечка? – Обнимает меня дядь Саша. Передаёт мне пакет с гостинцами. – Лица на тебе нет.

– Какое там лицо? Вы же всё сами видели… Да вы разувайтесь, чаю попьём.

– Да я на пару минут, дел выше крыши.

– Разувайтесь! – Настаиваю я. Наверное, мне просто очень-очень нужно с кем-то близким сейчас поговорить.

Дядь Саша сдаётся под моим умоляющим взглядом.

Проходим в кухню.

Я прикрываю дверь в раскуроченную комнату, но дядь Саша успевает заметить обрывки обоев.

– Ты что, Сонечка, ремонт затеяла?

– Да, решила обновить комнату.

– Хорошее дело. Ты только не надрывайся сама с мебелью. Давай я кого-нибудь из парней пришлю?

– Было бы здорово. Только…

– Не Лёшку. – Улыбается дядь Саша.

Разливаю по стаканам чай.

Меня так и подмывает спросить, всё ли у Лёши хорошо. Как проходят его тренировки. Где он живёт сейчас вообще…

Сначала мне удаётся гасить в себе порывы любопытства, но потом вопрос сам срывается с моих губ.

– Дядь Саш, как он там?

– Как-как? Плохо! Сегодня по мячу ни разу не попал.

– Как всё не вовремя, у вас финал на носу.

Я должна бы испытывать облегчение или даже злорадство от того, что у Лёши тоже не всё гладко. Но мне отчего-то печально и больно за него тоже. Он долго шёл к этому финалу и просто обязан вывести свою команду на Европу.

– Ой, Соня, не знаю я… Переживаю за него. Вам бы поговорить.

– О чём говорить? Что тут обсуждать?

– Сонь, он молодой ещё, пылкий, глупый. Да, напился. Да, накосячил капитально. Но ведь за ним раньше такого не водилось, а?

– Не замечала. – Рассеянно перемешиваю чай, в который даже не бросила сахар. – А может, я тоже просто глупая. И наивная.

– Нет, нет и ещё раз нет. Ну нельзя из-за одной оплошности семью рушить, тем более такую крепкую, как ваша. Сонь, ты мне обещай, что как остынешь немного, всё же позволишь ему объясниться.

– Это Лёша вас сюда прислал, да? – Догадываюсь я и вскипаю.

Сам струсил явиться? Знал ведь, что дядь Сашу не выставлю за дверь.

– Нет, Сонь, Лёшка не знает, что я здесь. Я за вас переживаю. Просто вы мне как родные, и я очень не хочу, чтобы всё у вас вот так печально кончилось.

Я тоже не хочу.

Но оно кончилось, и я должна как-то жить с этим дальше.

Дядь Саша, как и обещал, уходит буквально через десять минут. Я снова остаюсь одна.

После этого разговора я нервничаю ещё больше, хотя должно бы стать легче…

Наивная ты, Соня, раз считаешь, что тебе на второй день должно стать легче. Забудь это слово. Тебе ещё долго будет больно и трудно.

Мне нужно расслабиться.

Вообще в моей жизни не так много способов для расслабления: йога и чай из коллекции для релакса, тёплая ванна с пеной, крепкий сон.

Чая я уже напилась, для йоги слишком устала, про сон просто молчу…

Иду набирать ванну, хотя не уверена, что мне это поможет.

Пока набирается вода, собираюсь в магазин за молоком и яйцами на утро.

Ванна большая, наполняется долго. Магазин прямо в доме, до него два шага ровно.

Выбегаю из дома, захлопываю дверь и дважды проверяю, закрыла ли. Дурацкая привычка.

Покупаю все что нужно, и несусь обратно.

Уже поднимаясь к своей двери, начинаю ловить смутную тревогу, но не понимаю, чем она может быть вызвана, до тех пор, пока не лезу в карман за ключом.

Ключа нет.

Прокручиваю в голове то, как собиралась.

Я взяла телефон, ключи и… И оставила их на комоде.

Браво!

А у меня там… Вода. Чёрт!

Спускаюсь на этаж ниже и барабаню руками в дверь соседки – Людмилы Дмитриевны.

Дверной замок щёлкает.

– Сонечка, здравствуй! – Расцветает в улыбке лицо баб Люды. – Случилось чего?

– Пока нет, но может случиться! Я вас сейчас затоплю.

– Ой! – Хватается та за сердце. – Не надо!

– Дверь захлопнулась, не могу в квартиру попасть. Помните, мы ключи запасные у вас оставляли?

– Ага, верно! – Баб Люда делает шаг в квартиру, но тут же останавливается, разворачивается. Хмурится. – Так их же Лёшка забрал.

– Когда?

– Так в прошлом месяце.

Вот блинский блин! Точно!

Лёшка потерял ключи, когда с тренировки возвращался.

У меня это из головы вылетело, хотя ничего удивительного, там сейчас вообще ничего не задерживается.

– Так а Лёшка сам где? – Спрашивает баб Люда.

– Он… Он…

– Звони скорей!

– Давайте лучше слесаря вызовем?

– Да ну его, этого слесаря, часа через два, дай бог, явится! У меня тут уже весь ремонт затопит. Звони Лёше.

Теряюсь.

Рассеянно смотрю по сторонам, будто ключи сейчас должны материализоваться из воздуха где-то здесь.

У родителей тоже есть ключи, но я не знаю по памяти ни папин, ни мамин. Единственный, который я помню наизусть, – Лёшин.

И сейчас, наверное, не лучшее время для того, чтобы культивировать в себе обиду.

– Звони, Сонечка, звони!

Прохожу в квартиру баб Люды. Она тащит свой крутой мобильный.

Набираю и вслушиваюсь в тревожные гудки.

Один.

Второй.

Третий.

Они подстраиваются под мои шумные тяжелые выдохи.

– Да. – На фоне какая-то музыка.

Всё внутри меня обрывается и камнем летит в пропасть. Сердце сбивается с ритма. Закрываю глаза, откидываясь спиной на стену, чтобы почувствовать хоть какую-то опору. Иначе я просто рухну здесь.

– Алло, кто это?

– Лёш, это… Это я.

– Сонь, ты?

– Ага.

– Ты в порядке?

– Да, со мной всё нормально.

– Что-то случилось? Чей это номер? – Слышу нотки тревоги в его голосе.

Такой знакомой мне тревоги.

Он всегда очень волнуется за меня.

– Я у баб Люды, соседки. Лёш, ты можешь сейчас приехать?

– Прямо сейчас?

– Прямо сию секунду сорваться, если это возможно.

Я боюсь, что он откажет, и тогда мне придётся настаивать и просить, клянчить. Сознаваться в рассеянности. Но он лишь коротко бросает:

– Дай мне десять минут.

– Ладно.

Кладу трубку.

– Что сказал? – Любопытствует баб Люда.

– Сейчас. Он скоро будет. – Дрожащей рукой протягиваю телефон.

– Соня, с тобой чего?

– Ничего, всё хорошо.

Пытаюсь дышать глубоко и размеренно, дозировать кислород. В ушах шумит. У меня паника, и силы покидают моё тело.

– Идём-ка со мной. – Подхватывает меня баб Люда за талию, закидывая мою руку на своё плечо. На кухне усаживает меня за стол.

– Мне идти надо.

– Куда?

– Там вода. Затопит.

– И что ты сейчас сделаешь? Будешь её добрыми словами уговаривать не течь? Приедет Лёшка, да всё исправит.

Лёшка всё исправит.

Да, до недавнего времени так оно и было. Он всегда мог починить то, что сломалось.

Только наш брак уже не починить.

– На вот. – Баб Люда ставит передо мной стакан с чаем и бухает туда пять ложек сахара. Рядом ставит тарелку с густо намазанным вареньем куском хлеба.

– Вы что, баб Люд, я такое сладкое не съем!

– Давай-давай! – Подталкивает бутерброд ближе. – У тебя, видать, сахар упал. Ребёночек много сил забирает.

– Откуда вы…

Баб Люда кивает на мой живот.

Опускаю взгляд.

Мои руки конвульсивно сжаты на талии, так, словно защищают что-то очень дорогое.

– Я в твоём положении трижды была. Догадаться несложно.

Верно, у баб Люды трое уже совсем взрослых детей и восемь внуков – почти все они мои ровесники. Бабушку любят, балуют, поэтому баб Люда у нас вечно с крутыми гаджетами, одета с иголочки, а дома ремонт по последним трендам.

– Вы только Лёшке не говорите про ребёнка. Не надо ему знать. – Шепчу я, с трудом выдавливая слова. Мне стыдно за свою просьбу.

Баб Люда лишь пожимает плечами.

– Это не моё дело, лезть в него не стану. Сами разберётесь.

Она ничего не спрашивает больше. Просто молчит, но так участливо, что я сама начинаю разговор.

– Он мне изменил.

– Молодые, ветреные. – Снова жмёт она плечами так, словно это сущий пустяк.

– Мне этого не понять.

– Понимать и не надо.

– И на его месте я никогда не окажусь.

– И правильно.

– Но вы думаете, это нормально?

– Что я думаю, Сонь, дело пятое здесь. Важно, что ты думаешь.

– Не прощу.

– Вот и всё. Жуй.

Жую. Запиваю чаем.

Неужели правда – всё?

Никаких уговоров, никаких заверений в том, что ошибку может совершить каждый и каждый же заслуживает второго шанса?

А я правда хочу услышать именно это?

– Баб Люд, и всё же, вы бы простили? – Швыркаю громко горячим и очень сладким чаем.

– Я и простила в своё время. Мне потребовалось для этого целых два года, но в итоге простила.

Вытаращиваю на неё глаза.

Я помню деда Славу. Он был обаятельным, улыбчивым, добрым. И любил свою жену до умопомрачения. До последнего своего вздоха её любил.

Они с баб Людой часто прогуливались за ручку у пруда, сидели подолгу на скамейке и читали каждый свою книгу.

Для меня баб Люда и деда Слава были эталоном. Мне хотелось так же красиво состариться с Лёшкой, чтобы кормить вместе уток на пруду и читать книги на лавочке.

И мне сложно поверить в то, что дед Слава когда-то своей жене изменил. Ведь его любовь была такой сильной, чистой, искренней.

Невозможно таких прекрасных детей вырастить без огромной любви внутри семьи.

Но разве есть в таких сильных чувствах место измене?

Баб Люда хмурится, глядя на моё задумчивое лицо.

– Простить можно что угодно, Сонечка. А вот принять после этого человека со всеми его недостатками – это уже совсем другое. Я простила, приняла, забыла. Я дала нам шанс и не прогадала.

– Ваша история больше похожа на исключение. – Мрачно говорю я, собирая ребром ладони крошки на столе. – Где гарантия, что этого не повторится?

– Никаких гарантий, Сонечка. В этой жизни тебе никто не даст никаких гарантий.

– И вы… Никогда не жалели о том, что простили?

– Жалею лишь об одном: что мы потеряли целых два года.

В дверь стучат, и я подпрыгиваю от неожиданности.

– Не переживай. Твой секрет я не выдам. – Накрывает мою ладонь своей баб Люда.

Уходит.

Слышу Лёшкин голос из коридора.

Отпиваю горячий чай, обжигаясь, и тоже выхожу из кухни.

Лёша открывает передо мной двери квартиры. Забегает вперёд и мчит в ванну. Закручивает вентили.

Я иду следом.

Воды совсем не много на полу, она лишь чуть-чуть перелилась через край ванны. Лёшка успел почти вовремя.

Несу ведро и тряпку.

Лёша молча забирает, сам вытирает пол. Отжимает тряпку в ведро и снова вытирает.

Я не протестую.

Он всегда мне помогал.

Лёша не из тех мужчин, которые сами не могут пожарить себе яичницу или не моют за собой посуду, считая это естественной функцией женщины.

И я гордилась тем, какой мужчина мне достался. Мужчина, которого не нужно «воспитывать» под себя. Он идеальный. Бриллиант.

Ухожу на кухню.

Не хочу смотреть на эти до боли знакомые движения, на его широкую спину и сильные руки, мускулы на которых синхронно напрягаются, перекатываясь под плотной тканью спортивного рашгарда.

Это не просто – отпустить мужчину, к которому есть чувства.

Ведь это не я от него отказалась, это он отказался от меня.

Вскоре Лёша появляется в дверях кухни.

– Спасибо, что так быстро приехал. Я тебя ни от чего важного не оторвала?

– Нет. – Ведёт он ладонью по своей шее, лохматит волосы. – Я был абсолютно свободен.

Молчим.

– Делаешь ремонт? – Кивает он в сторону гостевой.

– А, да. Ерунда…

– Нужна помощь? Я могу…

– Нет, там ничего сложного.

– Сонь, ты можешь обращаться в любой момент. Я всегда готов…

– Мне правда не нужна помощь, Лёш. Я просто хотела чем-то занять руки.

– Ты не умеешь сидеть без дела.

– Иначе в отпуске можно умереть от скуки.

– Да-а.

– Да-а.

Снова тишина, неловкая и угнетающая.

– Чаю? – Спрашиваю я и поджимаю губы.

Лёша нерешительно топчется в дверном проёме.

Так странно. Мы были вместе шесть лет, пять из которых – в браке. Мы видели друг друга в разных состояниях, в самых уязвимых состояниях, и всегда находили слова. А сейчас простое предложение выпить вместе чай выбивает почву у нас из под ног.

– Я, наверное, лучше поеду. – Говорит, наконец, Лёша.

– Да, так будет лучше.

Прохожу мимо него, касаясь плечом его выраженной грудной мышцы.

Лёша перехватывает меня за руку, останавливая, но тут же отпускает.

– Прости.

– Ничего.

Сверлим друг друга долгими взглядами.

– Сонь, разве оно может вот так закончиться?

– Само – нет. Но ты создал все условия.

– Сонь. – Лёшка закусывает губу. Смотрит себе под ноги. – Я без тебя не хочу.

– Я без тебя тоже.

– Так давай забудем…

Он делает пол шага вперёд, припирая меня к стене. Обдаёт волной знакомого запаха, от которого вмиг подкашиваются ноги и вибрирует в животе.

Его лицо медленно склоняется к моему. Жёсткие обветренные губы касаются моих.

Я застываю, не в силах ни разорвать этот поцелуй, ни вдохнуть в него больше чувств. Просто замираю, пытаясь запомнить всё: ощущения от его горячего и большого тела рядом, это топящее чувство безопасности, вкус его губ и прикосновение его длинных пальцев к своей коже.

Лёша не отступает, напротив, сильней напирает, не позволяя мне даже вдохнуть полной грудью.

Он прекрасно знает, как мне нужно, а как нет. Он предугадывает мои желания даже до того, как они чётко оформились в моей голове. Но сейчас он излишне напорист, возбуждён и даже немного дик.

Это одновременно вызывает во мне восторг и пугает.

Это кажется чем-то запретным сейчас, неправильным.

Почему?

Ах, да… Потому что он трахал другую!

Поразительно, как легко рядом с ним я забываю такой важный факт.

Вырываюсь из жёсткой хватки его рук. Пытаюсь отдышаться и выставляю вперёд ладонь, обозначая свои границы, пока они вообще ещё есть у меня.

Неужели он решил, что можно просто вот так продавить?

Но я продавливаюсь, да. Лёшкина близость – анестетик, и я намеренно тычу в свежую рану, чтобы вспомнить, как она болит на самом деле.

– Ты целовал её так же?

– Кого? – Гипнотизирует меня Лёша полыхающим от желания взглядом. Он будто вообще не соображает, где находится и что происходит.

– Ту девушку.

– Какую?

– С которой ты спал!

Лёша дёргается, словно от пощёчины.

– Сонь, это была тупая случайность. Я не знаю, как это вышло. Я был в хлам. Клянусь, я не стал бы во вменяемом состоянии…

– Как её зовут?

– Зачем тебе?

– Как?

– Какая нахрен разница?!

– Хочу убедиться, что ты хотя бы запоминаешь имена своих любовниц, а не просто имеешь их, как кусок мяса. Так как?

– Лера! Ты довольна?! Тебе стало легче?

– Вполне!

На Лёшкином лице столько боли и отчаяния. Наверное, на моём тоже…

Он не говорит мне больше ничего, просто молча уходит.

А мне так хочется кричать ему вслед о том, что у нас будет ребёнок! Что я хочу делать вместе ремонт, и вместе выбирать обои. Что я не хочу засыпать одна, потому что, как маленькая девочка, боюсь темноты и монстров под кроватью. Что я не хочу варить кофе для одной себя, и что вкусные бутерброды с вялеными томатами не такие уж и вкусные, когда их не с кем разделить. Что у меня внутри огромная кровоточащая рана. И что я, как принцесса из сказки, нуждаюсь в его волшебном поцелуе, который поможет очнуться из этого кошмарного сна. Что я готова поверить в его ложь, лишь бы он сам нашёл в себе силы солгать и сказать, что ничего не было. Что я не вижу своей жизни без него, и нуждаюсь в его сильном плече. Что я сгораю от желания рядом с ним. Что я люблю его. Люблю.

Мне так хочется сказать ему всё это…

Но я молчу и закрываю дверь.

Вчера с Сонькой всё не слишком гладко прошло.

Зачем целоваться к ней полез, Высоцкий?

А как не лезть, когда она такая красивая и совсем рядом…

– Высоцкий! Снова ворон считаешь?! – Кричит Саныч.

Занимаю позицию. Руки с упором в колени. Готовлюсь к подаче со стороны другой команды.

– Высоцкий, херово выглядишь! – Тихо подначивает Малина. – Опять была весёлая ночка?

Стараюсь не обращать внимания на провокации. Боюсь, что если я вступлю с Малиной в открытую конфронтацию, нам придётся брать диагонального игрока из запасных.

Свисток. Подача.

– Высоцкий, а Сонька-то свободна теперь? – Не успокаивается Малина.

Роман принимает мяч.

Я связка. Мне надо дать хороший пас Малине для нападения, но я увожу мяч в другую сторону. Передача получается кривой, да ещё и неожиданной для моей же команды. Доигровщик едва успевает коснуться мяча пальцами, и тот улетает в аут.

Как ни прискорбно, но у нас с Малиной отработанный дуэт, и бомбим голы обычно мы на пару.

Но сейчас – бесит. И ничего не могу с собой сделать.

Пусть скажет спасибо, что я ещё не навтыкал ему в морду.

– Высоцкий, какого хера ты творишь?! – Орёт Саныч. – Мяч Малине, млять! Очко синим!

Второй розыгрыш мяча проходит примерно по тому же сценарию – я намеренно не даю Малине вступить в игру, и синие в лайтовом режиме получают ещё одно очко.

– Так, Высоцкий, отдохни. – Свистит Саныч, указывая мне на скамью.

Меня с поля? Очень смешно!

– Всё, я собрался. – Поднимаю руки в примирительном жесте.

Улыбаюсь, ведь всё это просто шутка, да? Меня не могут просто снять с игры.

– Замена! – Настаивает Саныч и выпускает на поле другого связующего.

– Саныч, ну!

– Я не шучу.

– Да ладно вам!

– Высоцкий, быстро на скамью, пока я тебя лично не отстранил от финала!

Психую. Сбрасываю с себя красный жилет, швыряю его под ноги и сваливаю в раздевалку.

Если так хотят мне заменить – пожалуйста.

Может, прав был Саныч, когда говорил, что мне надо фокус внимания перевести на брак, который по швам трещит.

Волейбол никуда не денется, даже если я на чёртов финал не попаду. Подумаешь…

Подумаешь, мечта всей жизни. Цель, к которой я пёр, словно танк, столько лет.

Но если бы меня заставили сделать выбор здесь и сейчас: Сонька или волейбол, – что бы я выбрал?

Соньку.

Я семью с ней хочу. Детей.

Да, пацана и девочку.

Я ей намекал уже об этом, но она морозилась. Наверное, не готова пока.

Теперь мне там, конечно, ничего не обломится. Соня меня никогда не простит. По крайней мере, пока я буду сидеть, словно истукан, сложа руки.

Надо что-то делать. Надо сглаживать углы, и тогда, может и не сразу, но в туманном будущем, она простит меня, и мы снова попытаемся быть семьёй. У нас ведь хорошо получалось раньше.

В раздевалку врывается Саныч.

– Ты чё, Лёх, устроил? Тебе, может, успокоительные начать принимать?

– Всё уже нормально. – Равнодушно и спокойно пожимаю я плечами.

– Возвращайся в игру.

– Нет.

– То есть как – нет?

– А вот так. Решил вашим предложением воспользоваться. Расставил приоритеты.

– Лёх… – Саныч садится на лавку грузно и тяжело, будто ноги не держат вес тела. – А финал?

– Неужели пацаны без меня не вспомнят, что такое мяч? – Отвечаю я его же словами.

– Да, но… Ты капитан.

– Пусть Малина забирает мои полномочия. Он давно на это место метит, да?

– Высоцкий, мне не хочется такого игрока терять перед важной игрой, но я твоё решение поддерживаю. – Саныч хлопает меня по плечу. – Кстати, билеты прислали. Ты Соньку уже приглашал?

– Нет. Вряд ли она поедет.

– Всё равно её билет ей перешлю, лады?

– Ага.

– Списки команд сформированы, замену делать поздно, тебе ехать всё равно придётся. Поглядишь на игру со скамьи, а мы с медиком подмутим тебе диагноз на случай лишних вопросов.

– Ага. – Киваю уныло.

Вот так всё закончится, да? Высоцкий завершит свою карьеру на скамейке запасных…

– Давай мне без этих самых! – Грозит пальцем Саныч. – Ладно, Лёш, отдыхай. Купи цветов, вина и загляни к Соньке вечерком.

– Поглядим.

– Ну ладно, Высоцкий. Пойду на поле. Ты только не теряйся. Позванивай!

Саныч уходит, я переодеваюсь.

Не дожидаясь Романа, еду в его квартиру. Обдумываю совет Саныча о цветах и вине.

В целом – план неплохой. Контакт налаживать всё равно необходимо.

Звонит мобильник. Это Динар, капитан «Соколов».

– Ого, какие люди!

– Лёх, здорова! – На фоне ревёт двигатель его спорткара. – Слушай, у меня к тебе просьба такая. Жена твоя ведь интерьерами занимается?

– Ну.

– Мы дом купили пару месяцев назад, после финала планируем плотно ремонтом заняться. Сами в этом ни бум-бум, и не пойми кому доверять тоже не хочется. Может, она возьмётся за наш проект?

– Я спрошу. Сообщу позже.

– Ага, договорились. Ну что, к финалу готовитесь?

– А если варианты?

– Вариантов нет, как и шансов на победу. – Смеётся Динар в трубку и подначивает, но без злобы. – Ну ничего, поделите деньги с проигрыша. Может, тебе хоть на кроссовки нормальные хватит.

Я тоже смеюсь сначала, хоть смысл мне и не совсем ясен.

– Какие деньги с проигрыша?

– А… Так это… – Шуршание в трубке. – Лёх, въезжаю в тоннель! Сейчас оборвётся…

Звонок сбрасывается.

Я ничего не понимаю.

До приезда Романа успеваю приготовить нехитрый ужин собраться, и вечером выезжаю к Соне.

Но сначала за вином и цветами!

С самого утра мне нездоровится. Небольшая температура, ломит кости, трещит голова.

Я на телефоне с врачом, потому что в панике. Я переживаю за малыша, ведь успела начитаться в интернете страшных историй о том, как опасны для плода болезни мамы в первом триместре. Но мой гинеколог успокаивает меня и координирует все мои действия.

– Температура невысокая. Главное, контролируйте её повышение и не давайте перешагнуть порог в тридцать восемь градусов.

Градусник пищит.

– Тридцать семь и три сейчас.

– Вполне нормально. Думаю, мы обойдёмся без препаратов. Обильное питьё, холодный компресс на лоб, поменьше стрессов и держите меня в курсе. Всё будет хорошо, мы справимся.

– Хорошо.

Сбрасываю.

Я не знаю, как здесь не стрессовать, когда последние дни – сплошной ад.

И мне стыдно перед ребёночком, ведь температура, по мнению врача, вполне может являться следствием психосоматики и нервного истощения.

Нервное истощение… Звучит так, словно я уже съехала с катушек и мне пора лечиться.

Я выполняю все рекомендации врача: пью кислые морсы, тёплый чай, не лезу погреться под одеяло, даже когда знобит, а вместо этого хожу с прохладным полотенцем на голове.

К вечеру я начинаю чувствовать себя лучше, и, когда я принимаю решение немного вздремнуть, в дверь звонят.

Неужели Лёшка?

Моё глупое сердечко сбивается с ритма и радостно трепещет в груди.

Бегу открывать дверь.

– Привет!

– Привет… – Замираю я, глядя на Макса Малинина. – А ты что здесь делаешь?

– Саныч отправил. Сказал, ты ремонт затеяла, помощь нужна.

– А, точно, да… – Отхожу, давая Максиму войти.

Он в толстовке с эмблемой команды и спортивной сумкой через плечо. Волосы его чуть влажные – после душа, наверное.

– Ты прямо с тренировки?

– Да. Заскочил по пути домой, потом времени не будет.

– Может, чаю?

– Нет, Сонь, у меня всего полчаса свободных есть, так что показывай фронт работы.

Веду его в комнату и раздаю ЦУ. Макс без лишних вопросов начинает вытаскивать мебель, а я трусь рядом.

– Слышала уже новости?

– Нет. Какие?

– Про мужа твоего.

Внутри ёкает.

Хочется отчитать Макса за такое беспардонное поведение, но вместе с тем мне любопытно и нервно.

– Что с ним?

– Да ничего. Решил слиться.

– Куда?

– С финала.

– Как? – Ужас. Кошмар. Мне с трудом в это верится.

– Вот так! – Макс разводит руками, и мне кажется, в этом жесте скрыта какая-то обида.

Странно, я всегда думала, что Максим спит и видит, когда Лёшка закончит карьеру, чтобы занять его место. Он ведь давно метит в капитаны.

– И ты не рад?

– Сонь, а чему тут радоваться? Объективно, наша с ним связка была самой рабочей. Лёха хоть и ведёт себя как ревнивый придурок, но как игрок – лучший среди нас. А мне сейчас что делать с командой? Мужики в шоке, боевой дух в жопе. Времени на то, чтобы с новой связкой выйти на прежний уровень, у нас тупо нет.

– Понимаю. А почему он решил… Ну… Сливаться?

– Не знаю. Саныч не объяснялся перед нами. Сказал только, что это взвешенное решение Высоцкого.

Я готова топать ногами от негодования!

Да как оно может быть взвешенным, когда Лёшка сейчас тоже весь на нервах?!

Я в магазине даже йогурт не могу выбрать, а он рубит с плеча, завершая карьеру вот так, в шаге от долгожданного финала!

Чувствую, что кровь во мне начинает вскипать. Я словно чайник, забытый на плите. Или это температура?

Макс расправляется с поставленной задачей минут за десять, и я всё-таки уговариваю его выпить чаю.

Раньше мы дружили гораздо тесней, но никогда за рамки дружеских отношений не выходили. А потом появился Лёшка, и мне показалось странным общаться с другим мужчиной, словно с подружкой.

К тому же Лёше казалось, что Максим на меня слишком уж странно смотрит. Хотя я-то знаю, что ничего в этом взгляде странного нет.

– Как у тебя на личном фронте? – Спрашиваю я, пододвигая к Максу вазочку с печеньем.

– Лучше скажи, как у тебя? – Подмигивает он.

Я бросаю на него испепеляющий взгляд.

– Ладно, понял. – Макс вздыхает. – Да у меня всё сложно. Есть одна девушка, но…

Он замолкает. Зависает взглядом в стакане с чаем и смотрит на кружащие по дну чаинки.

– Ну?

– Она меня френдзонит. Короче, без вариантов.

– Макс, ты что! Нельзя сдаваться! Ты же спортсмен, у тебя в крови жажда побеждать!

– Проще выиграть в десяти матчах в одного, чем завоевать сердце девушки, которой на тебя фиолетово.

– Макс…

Я вижу, как он расстроен. Хочется просто поддержать. Тянусь к его плечу и опрокидываю стакан с чаем прямо на толстовку!

– Ёма, Соня!

– Прости! Сейчас! – Несусь за полотенцем.

Возвращаюсь.

Макс снимает с себя толстовку, футболка под ней тоже мокрая.

– У меня в сумке есть чистые вещи. – Стягивает и футболку. – Принесёшь?

Убегаю в коридор. Расстегиваю сумку Макса, но не успеваю ничего достать – в дверь звонят.

Открываю.

Лёшка.

С букетом цветов и бутылкой вина.

Он улыбается глядя на меня, но потом его взгляд перемещается за моё плечо, а широкая улыбка гаснет.

Оборачиваюсь.

Малинин с голым торсом растерянно переступает с ноги на ногу.

Ка-пец…

Мне кажется, что Лёшка сейчас взорвётся. Он медленно краснеет, а ноздри его гневно раздуваются.

– Так, Лёх, спокойно! – Говорит Макс, делая шаг вперёд. – Понимаю, о чём ты подумал…

– О том, что ты трахаешь мою жену!

– Лёша! – Вспыхиваю я. – Ты в своём уме вообще?

– Что, Сонечка? Извините, что я так не вовремя. Ты бы предупредила, что тоже за моей спиной шуры-муры крутишь, я бы как-то по-удачней подобрал время для визита.

– Максим помогал мне с мебелью.

– Полуголый. – Скалится Лёша. – С какой мебелью? С кроватью, да? Проверял матрас на жёсткость?

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне! – Тычу я пальцем в его сторону.

– Высоцкий, ты сейчас наговорить таких глупостей, за которые тебе потом будет очень стыдно. – Встаёт на мою защиту Максим. – За эти годы можно было узнать человека. Если бы ты хорошо знал Соню, то у тебя не возникло бы сейчас таких мыслей. Ты был бы в ней уверен.

– А я в ней уверен. Я в тебе не уверен. Трёшься вечно рядом, пишешь ей, словно она твоя подружка. Не суй свой нос в мой брак, ясно тебе?!

– Да нет у тебя больше брака! Просрал ты всё! – Макс вскидывает руки агрессивно. – Так, я собираюсь и уезжаю, а вы, ребята, спокойно всё обсудите. Вам есть, о чём поговорить. Я здесь явно лишний.

Максим подходит к своей сумке, но Лёша внезапно бросается вперёд. Подминает под себя Макса, зажимая его шею в захват локтем.

Я замираю, как парализованная.

Грохочет комод, в который Лёша впечатывает Макса. Стоящая на нём корзинка с мелочью падает на пол, монетки со звоном разбегаются по углам.

– Господи, перестаньте! – Пытаюсь я хоть как-то это закончить.

Макс замахивается и бьёт кулаком Лёшке в скулу. Лёша в ответ подбивает Макса в губу.

Я вздрагиваю и вжимаюсь в стену, чтобы мне не прилетело рикошетом.

Боже, что происходит?!

– Пошли вон отсюда оба! Пошли вон! – Кричу я.

Картинка перед моими глазами кружится и покачивается, а потом резко темнеет по краям.

Я падаю, но не успеваю рухнуть на пол – кто-то подхватывает меня на руки.

– Давай за водой. – Это голос Лёшки. Он звучит глухо, словно из бочки.

– Есть у вас нашатырь? – Спрашивает Максим.

– В холодильнике посмотри.

Меня укладывают на диван.

– Лёш, не надо мне нашатырь. – Вяло протестую я.

Я параноик. Я боюсь навредить ребёнку.

– Сонь… – Чувствую на своём лбу прохладные ладони. Как хорошо… – Сонечка, у тебя температура.

– Это из-за тебя.

– Все твои несчастья из-за меня. – Тихо шепчет он и касается моего виска губами.

– Проблема в том, Высоцкий, что и все мои счастья из-за тебя.

Мне на лоб кладут влажное полотенце, от таблеток я категорически отказываюсь без объяснения причины.

Лёшка о чём-то долго и тихо перешёптывается с Максом: я не слышу весь разговор, но складываю в своей голове общий смысл из отдельно выдернутых слов.

Наверное, Лёша и Максим впервые разговаривают вот так, без яда и намерения друг друга укусить. И если для того, чтобы между ними зародилось взаимопонимание, требовалась небольшая потасовка, пусть так оно и будет…

Я засыпаю незаметно для себя, а когда просыпаюсь, Макса уже нет. Лёша сидит в кресле напротив и задумчивым взглядом сверлит стену.

– Почему ты не уехал? – Спрашиваю я.

– Куда? – Искренне удивляется Лёша, и на секунду мне кажется, что всё произошедшее за последние дни – лишь мой кошмарный сон. Но Лёша продолжает: – Я же не мог бросить тебя в таком состоянии. Но если хочешь, я уеду сейчас.

Задумываюсь.

– Я не хочу.

– Хорошо, тогда я побуду рядом ещё немного. Хочешь воды?

– Вообще, я бы поела. Я голодная. – Словно в подтверждение моих слов, желудок выдаёт жалостливую руладу.

Лёшка улыбается, склоняется ближе и гладит меня по волосам.

– Чего желаете?

– На ваше усмотрение.

Он уходит. Гремит на кухне посудой, хлопает дверцами шкафа, а я только сейчас понимаю, какой пустой без него была квартира.

Я тут словно приведение, шарахаюсь из комнаты в комнату, пытаюсь создать иллюзию нормальной жизни, но это лишь мыльный пузырь, который не выдержит и лёгкого дуновения ветерка.

Минут через двадцать до меня начинают добираться соблазнительные ароматы чеснока, курицы и сливок – это фирменное блюдо Лёшкиной мамы.

Желудок сводит спазмами.

Лёша зовёт меня к столу и мы ужинаем, почти как раньше.

Почти – потому что между нами всё равно стоит почти физически ощутимая стена.

Мы обходим стороной многие темы, потому что боимся, что они так или иначе приведут к обсуждению того, что произошло после полуфинала.

Лёша приносит из коридора вино и потрёпанный букет. Я забираю букет, но от вина отказываюсь, ссылаясь на головную боль.

– Макс сказал мне, что ты оставил команду. – Говорю я, разрезая куриное филе на кусочки.

– Не соврал.

– Не надо, Лёш. Ты должен идти до конца.

– Саныч прав, я не могу быть и там и здесь.

– О чём ты?

– Да так. – Отмахивается он от моего вопроса. – Просто я сейчас только мешаюсь на поле, понимаешь? Все мои мысли о… Не о финале, в общем, а должны быть о нём.

– Я тебя не узнаю. Ты никогда не сдавался.

– Мне и Малина то же самое сказал. – Слабо улыбается Лёша. – Представляешь, да? Просил остаться на финал. Это было неожиданно.

– Не бросай ребят, пожалуйста. Им сейчас очень нужен лидер. Им нужен ты.

Я накрываю его ладонь своей.

Зависаем, глядя друг другу в глаза.

Лёшкино спокойствие меня немного дезориентирует.

Как он может быть таким непробиваемым, когда меня ломает и крошит от эмоций, бушующих внутри?

Я изо всех сил пытаюсь сохранять лицо, но чувствую, что глаза наливаются теплом.

Отворачиваюсь.

Мы молча и сосредоточенно жуем, и остаток трапезы почти не разговариваем.

После ужина Лёша убирает со стола. Моет посуду, уперев ступню одной ноги в колено другой. Он всегда моет посуду вот так, в позе цапли. Это так привычно для меня, но очень далеко.

Это мой муж, но уже не мой.

И мне хочется предложить ему остаться, хочется начать этот чёртов разговор о наших отношениях, но я трушу, потому что боюсь снова испытать ту жгучую боль и чувство, что меня предали. Что предпочли мне другую.

Но его неподдельная забота, его доброта ко мне топят сердце, поджигая в нём огонёк надежды.

Может, он одумался? Может, одного раза стало для него достаточно, чтобы понять, что ничего особенного в других женщинах нет, и походы налево не приносят желаемого счастья?

Баб Люда ведь как-то простила измену и сумела сохранить семейное счастье. Чем мы хуже?

– Ну, я поехал. – Говорит Лёшка, когда кухня сияет чистотой. Прикладывает ладонь к моему лбу. – Температуры нет. Выглядишь ты хорошо.

– Да, всё со мной нормально.

– Если станет плохо – позвони мне, пожалуйста. Я приеду.

Я просто киваю.

Провожаю Лёшку в коридоре.

Он надевает свою толстовку через голову. Из кармана выпадает бумажка, и я наклоняюсь, чтобы поднять.

Это белая салфетка. На ней цифры.

Номер телефона и короткая подпись «Лера».

Господи.

Господи!

Лёша переводит растерянный взгляд с салфетки в моих руках на моё лицо.

– Сонь, это не то, о чём ты подумала.

– Правда? Я подумала, это номер твоей любовницы, но, видимо, ошиблась.

– Это её номер, да, но она сама мне его всучила…

– О, ну раз так, то это всё меняет. – Обижено складываю руки. – Вот дура… Вот же дура! Я то решила, что ты просто оступился. Развесила уши!

– Сонь, да я на автомате его в карман сунул!

– Конечно! Смотри, не потеряй. – Припечатываю мятую салфетку к Лёшиной груди. – А то тебе через пару дней на финал ехать. С кем же коротать длинные ночи, да?

– Сонь…

– Всё, Лёш, уходи. Честно, я не вижу смысла это обсуждать. Мне все ясно.

Он показательно швыряет салфетку на пол, проходится по ней кроссовком.

Конечно, небось успел уже перенести номер в мобильный!

Хлопает входная дверь.

Ненавижу!

Я тебя ненавижу, Высоцкий!

Дни до финала сливаются в один кусок цвета дерьма.

Надо же было так налажать, Высоцкий! Зачем тебе вообще было таскать с собой номер этой Леры?!

Но я реально не собирался звонить. Я вообще забыл о том, что сгрёб его тогда со стола. Я это сделал машинально.

Соня мои звонки упорно игнорит. Возвела между нами стену изо льда, и я не хочу ломать её броню – и без того уже обнажил самые уязвимые её места и прошёлся по ним наждаком.

Мы едем в аэропорт всей командой. Я в основном составе. Решил не отсиживаться в стороне, потому что Соня в меня верит. Ненавидит теперь, но верит. Да и права она: бросать ребят перед финалом – это ж каким скотом надо быть!

Малина меня удивляет.

Он не щетинится больше после той заварушки и разговора. Он мне открыто заявил, что уважает меня как лидера. Это смелый поступок – сказать человеку, который тебя до чёртиков бесит, что он в чём-то хорош.

Я в ответ на его откровения признался, что связка с ним – лучшая в моей жизни. Это чистая правда, ни с кем ещё так гладко сработаться не получилось. Может, потому оно и вышло так хорошо – конкуренция между нами никогда не давала расслабиться.

А ещё мне Малина поведал о своей боли – девушке, которая его френдзонит. И это, на удивление, не Сонька.

Меня сразу отпустило, и градус напряжения между нами резко упал.

В самолёте занимаем свои места. Я сажусь у окна, рядом Роман. Малина впереди нас.

Саныч пересчитывает всех, словно детсадовцев.

Парни шутят, гогочут, строят глазки девчонкам с нашего рейса и стюардессам. Ничего нового, короче, всё по классике.

– Мужики, а хотите анекдот?! – Откуда-то спереди орёт на весь салон Миха, наш доигровщик.

– Давай!

– Албанскими учеными изобретен радар, безошибочно определяющий чужие самолеты. Принцип действия прост: все самолеты, появляющиеся на экране, – чужие, поскольку своих самолетов в Албании нет! Ха-ха!

Пацаны гыкают и ржут.

– А вот ещё! Взлетает самолёт, и тут вдруг выясняется…

– Палычев, рот закрой! – Резко осаживает Миху Саныч. Нервничает. – Только и слышу это ваше трындычание! Как дети малые, ей-богу!

Мужики недоуменно переглядываются, но ведут себя уже тише, чтобы тренера лишний раз не бесить.

Саныч редко бывает не в духе. Но в таком «не в духе», вот как сейчас, я вообще вижу его, кажется, впервые.

Я бы подумал, что он так нервничает, потому что летать боится, но ведь нет.

Он вообще какой-то мутный в последние два дня, с тех самых пор, как я сказал, что всё-таки добью этот сезон. Не знаю, почему он не запрыгал от радости, ведь пацаны однозначно ждали от меня именно этого решения.

Саныч же сделался мрачнее тучи.

Самолёт отрывается от земли. Стюардессы разносят напитки, но мужики, ясное дело, ждут, когда покормят. Вечно голодные.

– Лёх, а тебе Саныч не кажется странным? – спрашивает Роман, вынимая наушник из моего уха.

– Не знаю. Устал он, наверное.

– Ворчит, нервничает.

– Мы все нервничаем.

– Я слышал, как он с Динаром разговаривал, – появляется над спинкой впередистоящего кресла голова Малины.

– О чём? – любопытствует Коротыш.

– Я не понял. Он меня заметил и сразу звонок свернул.

– Мало ли о чём они могут говорить. Саныч Динара много лет тренировал, – говорю я со скепсисом в голосе, но не могу подавить тревожные звоночки в голове.

– Ага, прямо перед финалом решил справиться о здоровье. Тебе он часто звонит просто поболтать?

– В этом нет нужды, мы пересекаемся почти каждый день.

– Ну не знаю, – цокает Малина и скатывается на своё сиденье. – Странно это как-то.

До конца полёта я раздумываю над тем, что сказал Малинин.

Плюсую к этому свой разговор с Динаром и его оговорку о деньгах за проигрыш.

Я не тупица. Я знаю о договорняках. Они периодически случаются и чаще всего выглядят очень уж палевными. Когда топовая команда выбывает перед самым финишем с позорным счётом, это всегда вызывает недоумение и подозрение. Но доказать факт подставы практически невозможно, ведь все из участников махинаций остаются в плюсе и упорно молчат о слитом матче.

Никогда не думал, что нам самим придётся с этим столкнуться. И уж тем более не хочется думать о том, что Саныч – предатель. Он ж для нас для всех как второй батя. Для некоторых и вовсе как первый и единственный. Тот, кого многие из нас выбрали в качестве примера для подражания.

Если договорняк держится чисто на Саныче, то не так уж и много шансов у него сбыться, потому что мы все тут настроены исключительно на победу.

А может, наша теория вообще не имеет под собой фактов, и мы сейчас делаем из мухи слона только потому, что Саныч болтал по телефону с Динаром.

Прежде чем человека в чём-то обвинять, нужно сначала убедиться в правильности выводов. Ведь если договорняка нет, мы просто испортим отношения с тренером.

Но вот если он есть…

Решаю эти мысли отложить до утра, башка и без того пухнет от постоянного напряжения извилин.

Самолёт садится. У здания аэропорта нас ждёт большой автобус, в который мы загружаемся дружной толпой.

Напряжение, которое после полета набрало критическую массу, витает в воздухе почти физически ощутимым сгустком.

А я просто надеюсь, что ошибаюсь в своих догадках, потому что это вовсе не легко – развенчать своих кумиров и признать, что любой, даже самый близкий человек, может всадить тебе нож в спину.

Полночь.

Заселяемся в отель. В тот же отель, в котором неделю назад дал трещину мой брак с Соней.

Номер другой, этажом выше, но меня кроет нелепыми, уничтожающими воспоминаниями.

Как я, бляха, мог?

Так глупо. Нажрался и переспал с другой. Потерял всё, чем так сильно дорожил.

Мне бы уснуть прямо сейчас, чтобы набраться сил перед завтрашней игрой, но глаза не закрываются. Верчусь на простынях, мечтая о том, чтобы Соня была сейчас здесь, со мной.

А ведь всё могло быть иначе.

Мы могли бы вместе прилететь на этот финал, и я бы тискал сейчас её, зажимая в объятиях. Целовал, обнимал, ощущая под ладонями её горячую и нежную кожу, тонкие плечи, шелк волос. Мы могли бы вместе уснуть, и я не чувствовал бы себя настолько взвинченным.

Соня умеет успокоить. Мягкими прикосновениями, словами, да просто взглядом и своим молчаливым присутствием.

Она такая хрупкая, моя девочка, но в ней сосредоточено столько силы, что грех этим не заразиться.

Да, Сонька – мой счастливый талисманчик. Мой компас, без которого теперь вообще неясно, куда идти. Все дороги бессмысленны и ведут в тупик.

Поднимаюсь с постели, сам себя ругая за то, что не удаётся уснуть. Бестолково наматываю круги по номеру, чтобы хоть куда-то деть энергию.

Интересно, работает здесь ещё ресторан? Я бы выпил горячего чая.

Одеваюсь и спускаюсь вниз. Припадаю к стойке ресепшена, за которой сидит улыбающаяся и свежая, словно сейчас не час ночи вовсе, девушка. На бейдже имя – Арина. В руках у неё потрёпанная книжечка – дешёвенький бульварный детектив, у меня мама такие глотает залпом.

– Я могу вам помочь?

– Да, можете. Ресторан работает ещё?

Арина бросает быстрый взгляд на часы.

– Да, ещё час будет открыт.

– Спасибо! – Разворачиваюсь, чтобы уйти.

– А вы волейболист, да?

– Верно, – даю по тормозам, чтобы не показаться невежливым.

– Я вас ещё с прошлого раза запомнила, – улыбка её становится скромней, а щёки заливает румянцем. – Мой муж обожает волейбол. Мы и на финал завтра пойдём.

– Здорово!

– Может быть, вы мне автограф дадите? Муж, наверное, обрадуется. – Совсем уж тихо просит она.

– Да без проблем!

Склоняюсь к стойке над предложенным листом бумаги. Взгляд падает на монитор. Картинка в нём разделена на четыре равных квадрата, и в каждом из них мы с Ариной, только с разных ракурсов.

Камеры! И почему я раньше о них не подумал?

Хотя знаю я, почему. Я всю неделю безумен и заторможен, будто обухом по голове получил.

– Держите, – прокатываю лист по ресепшену. – А не откажете ли вы мне во встречной просьбе?

– Всё, что в моих силах.

– Мне нужно посмотреть запись с камер.

– С наших камер? – Арина вмиг становится серьёзной. – Боюсь, это строго конфиденциальная информация. Для доступа к записям нужен специальный запрос.

– А если вы не будете мне их показывать? Просто глянете одним глазком сами.

Арина ломается, а я иду ва-банк – рассказываю ей всю эту позорную историю с самого начала.

– Арина, послушайте, это вопрос жизни и смерти. Буквально. Если я не попытаюсь хоть что-нибудь для себя прояснить, то просто сдохну где-нибудь под забором. Вы же этого не хотите?

– Ох, ну что вы так смотрите на меня? – упирает она руки в бока.

– Как?

– Как щеночек. Ну невозможно ведь отказать!

Она садится на стул и бодро наяривает по клавиатуре. Сосредоточенно смотрит в экран, кивает своим мыслям, снова смотрит и снова кивает.

По её лицу я совершенно ничего не могу считать, оно настолько сконцентрировано-отъехавшее сейчас, будто Арина смотрит какой-то блокбастер.

– Ну что я могу сказать, – поднимает наконец Арина взгляд от монитора, а я, затаив дыхание, жду, словно мне должны вынести какой-то вердикт. – В том состоянии, в котором вас бедная девушка тащила до номера, вы вряд ли были способны на… на всякие непотребности. Ноги вы переставляли на морально-волевых, и готова поспорить, уснули сразу, как только голова коснулась подушки. Знаете, нужно было вам сдать кровь на яды и токсины. Уверена, что-нибудь интересное у вас бы точно нашли.

Меня отпускает. Словно гора с плеч!

Я, конечно, не получил индульгенцию от Сони, но теперь у меня хотя бы есть шанс доказать свою невиновность.

– Спасибо, Арина, вы мой герой! – Протягиваю ей руку, и, когда она вкладывает в неё свою ладонь, энергично трясу. – Подходите после финала, обеспечу вашего мужа эксклюзивными фотками со всей своей командой.

Забыв про свой горячий чай, ухожу в номер. Делаю пару бессмысленных дозвонов Соньке.

Ладно, уже завтра вечером я вернусь домой, и тогда мы обстоятельно и спокойно всё обсудим. Без нервов и истерик. С учётом новых фактов.

А если она и тогда не поверит, то я достану этот проклятый запрос на изъятие записей с камер и принесу их своей жене на блюдечке.

И всё у нас снова будет, как раньше.

Засыпаю с широкой блаженной улыбкой на лице.

С утра пораньше сижу на кухне у баб Люды и пью сладкий чай.

Может, это и странно, но мне не хочется идти за советом к своим девчонкам – кажется, они не поймут и просто заклеймят Лёшку изменщиком и козлом, как и положено подругам.

А баб Люда уже подобный опыт пережила. К тому же она тактичная очень и мудрая, громкими словами и советами не разбрасывается, лишь подливает мне чай и участливо заглядывает в глаза.

С ней тепло, спокойно. Я словно маленькая девочка, которая не может решить сложную задачку, хотя моя задачка явно посложней тех, что можно встретить в учебнике математики.

Телефон, лежащий рядом на столе, периодически оживает, но я смахиваю звонки. Я не беру трубку, когда звонят родители или свекровь – отписываюсь короткими сообщениями с нелепыми отмазками о срочной работе и обещаниями обязательно перезвонить, как только разгребу завалы.

Надеюсь, Лёшка поступает примерно так же сейчас.

А может, они потому и названивают, что он уже всё рассказал. Может, попытался даже себя отбелить?..

Нет, он бы так не сделал. Лёшка честный. Слишком честный.

И вот снова телефон разрывается. Вибрирует, заставляя чайную ложечку со звоном биться о стеклянные стенки сахарницы.

Баб Люда качает головой, а я спешу оправдаться:

– Это папа. Он думает, я на финал с Лёшкой полетела.

– Почему же не отвечаешь?

– Тогда мне придётся рассказать всё как есть.

– Почему не расскажешь?

– Хороший вопрос…

У меня есть ответ, который меня не устраивает. Но если быть честной с собой, то я просто глупо надеюсь на счастливый исход. Да. Наивно надеюсь на то, что случится чудо.

– Сонечка, ты себя изводишь. Это вредно для ребёночка.

– А как не изводить? Моя жизнь разрушена!

– Как же разрушена? У тебя есть крыша над головой, работа, друзья, родители, а скоро и лялька будет. У тебя всё есть для счастья, а ты ищешь поводы поплакать.

– Да как вы не понимаете?! – Вскипаю я и сжимаю кулаки под столом, но делаю пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться. – Он и номер её сохранил! Это уже больше походит не на случайный эпизод, а на целый роман!

– Много ты додумываешь, Сонечка. – Баб Люда улыбается, разворачивает для меня конфету в ярком фантике. – Иногда не так страшен черт, как его малюют.

– Но факты… – Устало вздыхаю я и падаю лбом на прохладную столешницу. – Всё очевидно, глаза не обманешь.

– Ещё как обманешь! Не подумай, что глупость скажу, но иногда смотреть надо сердцем. Вот как чувствуешь, так и есть.

А как я чувствую?

Мне хочется верить в то, что это была нелепая случайность. Что реального намерения изменить у Лёшки не было. Что слишком хороший он, слишком крепко меня любит для того, чтобы настолько больно мне сделать, да ещё и специально.

Но если я окажусь неправа, это добьет меня. Уничтожит.

– Я должна решить?

– Ну, если желаешь взять ответственность за свою жизнь в собственные руки. – Баб Люди поджимает губы, разводит руками. – А можешь и дальше убиваться в догадках.

– Я боюсь ошибиться. Что мне делать?

– Выслушать третью сторону, например? Сонечка, пойми, что за тебя это решение никто не примет. Ты должна сама понять, готова простить или нет. Твое прощение больше не Лёшке нужно, а тебе самой. Иначе не получится никак.

– А если… Если эта третья сторона подтвердит худшие мои догадки?

– Ну что ж, – голос баб Люды становится на пару октав выше, будто это должно как-то уравновесить горечь слов. – Значит, ты просто пожелаешь им счастья и будешь жить дальше. С лялькой, работой, родителями и всем тем, что у тебя имеется. Но если не готова сейчас – и не надо. Дай время себе.

А я не знаю, готова ли. Единственное, что понимаю, это то, что без Лёшки мне пусто. Без него мне плохо, бесцветно, одиноко и больно.

Но баб Тася права, раз уж жизнь сама подкинула мне в руки эти контакты, можно и собственное расследование провести.

Дома лезу в комод, переворачиваю там всё!

Ну где ты? Где же ты?!

Нахожу салфетку с номером этой Леры. Долго кручу в руках её и телефон, не решаюсь набрать.

Что я хочу ей сказать? Пожелать счастья с моим мужем?

Но я не желаю им счастья. Я желаю, чтобы они никогда больше не встречались. Я вообще не понимаю людей, которые говорят: «Главное, чтобы он был счастлив, пусть и без меня», потому что это всё ложь. Ни один человек на свете не хочет, чтобы ему делали больно.

Но тогда зачем я хочу с ней поговорить?

Я не нахожу внутри себя ответа на этот вопрос. Возможно, мне просто нужно услышать её версию событий. А может, я хочу убедиться, что она пустоголовая идиотка и я в сто раз лучше, а Лёшка ещё будет кусать локти, когда поймёт, на кого меня променял.

Дрожащей рукой набираю номер.

Трубку долго не берут, и я бросаю взгляд на время – Лёшка уже там. Возможно, они сейчас спят в объятиях друг друга, и им обоим не до моих телефонных звонков.

Я так увлекаюсь этими мыслями, что, когда по ту сторону телефона наконец доносится резкое «Алло!», едва не роняю телефон.

– Да-да, алло!

– Кто это? – Тянет сонно эта Лера.

– Это… Это Соня.

– Какая ещё Соня?

Ну, Высоцкий, даже не удосужился своей любовнице обо мне рассказать?!

– Я жена Лёши.

– Какого Лёши? – Всё с той же скучающей интонацией спрашивает Лера.

– Высоцкого… – Теряюсь я.

Тишина.

– Так, Соня, жена Лёши, ты чё долбишь в такую рань? Чё хотела-то?

А я и сама не знаю…

– Я хотела сказать, что вы – подлая змея! И я… Я не желаю вам счастья с моим мужем!

– Ладно. – Пофигистично и ровно выдаёт Лера. – Ещё что-то?

– И ещё, я желаю вам гонорею! Обоим!

Лера громко хохочет.

– И сифилис?

– И его, да!

– Замётано! Ладно, подружка, бывай! – Голос её отдаляется от трубки. – Приколисты…

Она сбрасывает звонок.

Непонимающе пялюсь в экран телефона.

Я ждала эмоциональных разборок, ждала слёз – своих или её, ждала чего угодно, но точно не этого.

И что теперь? И как?

Телефон вибрирует.

– Да! – Беру я тут же трубку.

– Соня, так я вспомнила твоего мужа! Волейболист, да? Хорошенький такой, высокий.

Значит, связь была краткосрочной. Это хорошо? Или плохо?

– Вы не встречаетесь с ним?

– Я не часто встречаюсь с одним мужчиной дважды, но с твоим мужем бы встретилась по-настоящему.

Нахалка!

– Вот и встречайтесь на здоровье!

– Он не захотел. А почему ты мне позвонила? Розыгрыш вышел из-под контроля?

– Какой розыгрыш?

– Ну этот… С изменой. Тебе не понравилось?

Сердце делает в груди кульбит, а по спине между лопаток бегут мурашки.

– Лера, не могли бы вы рассказать всё в подробностях?

Лера тяжело вздыхает. В динамике сначала что-то шуршит, а потом раздаётся звук, похожий на чириканье колесика зажигалки.

– Так, если что, я не виновата. Короче, мне написали, предложили хорошую сумму, чтобы разыграть волейболиста и его жену в день рождения. Я согласилась.

– А измена, она… Она была?

– О, камон! Твой муж был в хлам! Я ему немного транков подмешала в пиво, но, подружка, всё в пределах нормы. Гомеопатическая доза, так сказать. На ногах он едва стоял, я кое-как раздела его – он же здоровенный и весит, как лось!

– Да, Лёшка такой. – Улыбаюсь я широко и, кажется, расцеловала бы сейчас эту Леру, не разделяй нас расстояние в тысячу километров. Даже несмотря на то, что она что-то подсыпала Лёше и вообще отчасти виновница произошедшего.

– Короче, подружка, отменяй развод! Чист твой муж.

– А почему вы сразу не сказали?

– Так в чём тогда розыгрыш? Молчание было одним из условий. Всё, беги к своему волейболисту! И это… Сглаз свой на гонорею забери от греха подальше!

– Подождите! Лера, а кто сюрприз заказал?

– Не знаю, имени не назвали.

– А номер?

– Номер есть. Записываешь?

Лера диктует, я вбиваю его в телефон. А когда мы заканчиваем разговор, тут же делаю дозвон, чтобы не потерять номер.

Он неожиданно определяется. Я делаю дозвон дяде Саше…

Руки и ноги немеют, и я тупо пялюсь в экран, не зная, как это всё интерпретировать.

– Сонь, привет! Что-то срочное? Мы уже на площадке, немного занят.

– Здрасьте, дядь Саш. – Сиплю я, выталкивая слова через пересохшее горло. – Нет, не срочное. Перезвоню.

Сбрасываю и тут же лезу в браузер, чтобы купить билеты на ближайший самолёт.

Ну, дядь Саша, берегись!

Выхожу из аэропорта и ловлю такси. Еду прямиком на стадион – я и без того опоздала на открытие финала и даже пропустила большую часть игры.

Смотрю трансляцию онлайн, на телефоне.

Команды идут очень ровно, ноздря в ноздрю, и воюют за каждый разыгранный мяч, но Лёшка немного рассеян. Не узнаю его!

Я пыталась дозвониться всё утро, но он, видимо, уже был на разогреве. С закулисьем матчей я знакома, и для спортсменов игра начинается задолго до того, как она начинается для зрителей.

Я очень хотела сказать, что люблю и мне жаль, что всё так вышло. Хотела снять с него этот груз вины и сказать, что верю в него и в его победу. Остаётся лишь надеяться на то, что он почувствует мою поддержку даже на расстоянии.

Такси паркуется у стадиона, и я вылетаю из машины почти на ходу, швыряя крупную купюру водителю в окно.

– Сдачи не нужно!

Несусь к главному входу. Прохожу через металлоискатели, демонстрирую содержимое сумочки, показываю экран телефона, и когда охрана убеждается в том, что я не опасна и не сумасшедшая, меня пропускают дальше.

У входа контролер считывает код с моего электронного билета.

Влетаю внутрь и продираюсь через толпы людей к своему месту.

Парни разыгрывают мяч. Либеро принимает его и отправляет Лёшке.

Мяч взлетает в воздух! Звонкий шлепок, и моё сердце замирает!

Мяч ударяет в сеть и падает на наше поле.

Свисток.

Судья просит передать мяч команде "Сокола".

Парни расстроены и я смотрю на счёт.

24:24.

Значит, играть будут до двадцати шести.

Это последний сет, решающий, и всего от пары мячей зависит победа одной из команд.

Соколы подают. Роман принимает и отправляет Лёшке. Он разыгрывает мяч с Малиной и впечатывает красивый гол прямо под сеткой на поле противника.

Мяч нашим. Переход.

Лёшка встаёт на подачу.

Я не могу спокойно стоять на месте. Хочется самой вырваться туда и как-то помочь.

Счёт 25:24.

– Контрольный! – Кричит судья.

Я вижу, что Лёшка нервничает. Он лажает с подачами, если не справляется с эмоциями.

Я нужна ему.

Трибуны замирают.

Мяч перекатывается под сеткой, возвращаясь на наше поле.

Становится очень тихо. Так тихо, что мне кажется, будто я слышу тяжёлое и шумное дыхание Лёшки.

Давай, ты сможешь!

Он должен понять, что я рядом!

– Лё-ша! Лё-ша! – Кричу я, отбивая ладонями в такт. – Лё-ша!

Другие зрители тут же подхватывают. Трибуны скандируют имя моего мужа.

Высоцкий, это ли не победа?! Ты сделаешь их всех!

Верь в себя так же, как мы все верим!

Лёшка поворачивается к трибунам и безошибочно определяет меня среди толпы ликующих. Мы встречаемся взглядами, и я пытаюсь без слов сказать ему, что всё получится.

Он понимает, да.

Кивает и улыбается мне широко и ярко.

Подбирает мяч.

Свисток.

Я напрягаюсь.

Мяч взлетает, встречается с жёстким и поставленным ударом. Скользит по воздуху, приближаясь к сетке. Задевает её и переваливается на поле противника прямо под ноги доигровщика.

Свисток!

Секундная пауза, и… Трибуны взрываются!

Я несусь вниз, на поле, и буквально влетаю в Лёшку.

Его тело – горячее, влажное, родное. Его запах. Мой. Только мой.

Он кружит меня и крепко прижимает к себе, будто боится, что я исчезну или уйду.

Но я больше не собираюсь никуда уходить. Никуда и никогда.

Баб Люда потеряла два года и жалела об этом. Я жалею даже об упущенной неделе.

– Сонь, ты откуда здесь?! – Лёшка ставит меня на пол, обхватывает лицо ладонями и всматривается в моё лицо. – Я не думал, что придёшь.

– Ты знаешь, за утро столько всего произошло!

На меня наваливается тяжесть со спины. Парни радуются и обнимают Лёшку, а заодно и меня.

Раздавят сейчас…

– Ребят, ребят! Осторожней! Лёш, они так ребёнка раздавят!

– Ушли! Ребёнка раздавите! – Командует Лёшка, расталкивая от меня парней. – Давайте в стороны.

Улыбается сначала, а потом вдруг резко становится серьёзным.

– Какого ребёнка?

– Твоего, глупый. – Прохожусь я ладонью по его влажным от пота волосам. Они шелковистыми завитками обвивают мои пальцы.

– Гипотетического или…

Кладу его руку на свой живот. Там ещё не двигается никто, но я знаю, что Лёшка чувствует. И наш малыш чувствует папу.

– Он тобой очень гордится. Он смотрел на твою победу моими глазами.

Лёша садится передо мной на колени и целует живот. Гладит его и что-то говорит малышу тихо-тихо.

А я только тогда понимаю, что вокруг нас уже никто не прыгает от счастья – все наблюдают и, кажется, всё понимают без объяснений.

– Лёш, у меня ещё новости, но они уже не такие приятные.

Очень коротко и без лишних эмоций рассказываю ему о том, что узнала от Леры. Без эмоций – чтобы лишний раз не побуждать к необдуманным действиям. Лёшка довольно легко может вспылить, а это ни к чему сейчас, на глазах у сотен зрителей.

Лёша слушает внимательно. Злится, да. Вижу, как ходят желваки на его скулах и как напрягаются под мокрой футболкой мышцы рук. Но вот удивлённым он почему-то не выглядит.

Мы оба оборачиваемся к первому ряду, туда, где сидит тренерский состав. Дядь Саша натянуто улыбается и машет нам рукой, но в целом не создаёт впечатление человека, чья команда только что вырвала себе билет на Европу.

Судья даёт свисток.

– Иди. – Подталкиваю я Лёшку к команде.

Он нехотя уходит, чмокнув меня в щёку. Строит парней, и все они проходят вдоль сетки, отбивая игрокам "Сокола" по ладоням – традиционная дань уважения соперникам.

Ребят награждают медалями, вручают блестящий кубок, и сразу после Лешка устремляется к дядь Саше. Замечаю, как сжимается его кулак и профессионально заносится рука – удар-то у него ого-го!

Зажмуриваюсь, готовясь к худшему!

Но парни огромной волной сносят Лёшу, преграждая дорогу – в них тычется любознательный и всевидящий глаз телекамеры.

Все они, как мадагаскарские пингвины, улыбаются и машут. Лешка обнимает дядь Сашу за шею, тыча кубком оператору в камеру, а сам наклоняется ближе к дядь Саше и что-то ему шепчет. Лицо тренера тут же меняется, а по шее и щекам расползаются красные пятна. Не знаю, что он ему говорит, но явно что-то не очень вдохновляющее, потому что, как только Лёшка ослабляет хватку, дядь Саша трусливо сбегает с поля.

Правильно делает! Я бы и сама не отказалась врезать ему как следует между ног.

Я терпеливо жду, пока закончится вся официальная часть и автограф-сессия.

Внутри меня сейчас такая гордость за мужа.

Да, за мужа. Моего мужа, с которым мы совсем скоро будем растить нашего ребёнка.

После окончания парни уходят праздновать победу, Лёшка же отказывается, и никто не смеет ему возразить – все понимают.

Мы прямо как раньше, шесть лет назад, не можем отлипнуть друг от друга. Обнимаемся в такси по дороге в отель. Целуемся, пока едем в лифте. По длинному коридору до номера добираемся минут пятнадцать, потому что не можем перестать друг друга касаться.

Мне этого очень не хватало.

Мы занимаемся любовью. Любовью, да, потому что это она и есть. Близость, уязвимость, взаимопроникновение и полная открытость…

Улыбаюсь и закрываю глаза, прижимаясь всем телом к Лёшке.

Мне так хорошо. Так безопасно и тепло рядом с ним. Страшно подумать, что мы могли этого лишиться из-за того, что кто-то возомнил себя вершителем судеб.

– Сонь, а ты правда готова была меня простить?

– Кажется, да.

Он обхватывает мои плечи, долго и преданно вглядывается куда-то вглубь моих глаз. Его тоже корёжит от произошедшего, и нам только предстоит всё это обсудить и пережить. Но мы справимся.

– Сонечка, я так тебя люблю. Девочка моя, я никогда не хотел причинить тебе столько боли.

– Будем считать, что первый кризис успешно нами преодолен.

Он перекатывается на бок, увлекая меня за собой. Укладывает на простынь и задирает футболку. Целует бережно живот и кончиками пальцев вырисовывает по моей коже узоры.

– Я люблю тебя. Люблю.

Рассыпаюсь от удовольствия.

Он мой. Только мой.

Капитан, победитель, муж, отец наших будущих детей. Я уверена, что мы непременно состаримся вместе, будем кормить уток в парке и читать книги, каждый свою, сидя на лавочке. А прохожие будут с умилением смотреть на нас и мечтать о такой же красивой старости.

– И я тебя люблю. – Шепчу ему, и мы снова улетаем из этой реальности в наш собственный мир.

– Шахрутдинов, заступ! Ещё один косяк, и я специально для тебя проведу на линию напряжение!

Шахрутдинов складывает на груди руки лодочкой и шутливо кланяется, типа извиняясь.

Клоун!

Но хороший он мужик, мне нравится. В команду вписался отлично, и в связке с Малиной работает почти так же хорошо, как я.

Малина после моего ухода стал капитаном. У него получается парней за собой вести.

Да, с юниорами я пролетел. Место моё занял Куликов, которого я не успел опередить из-за Сонькиного потопа. Но ни о чём не жалею.

После того, как Саныча выперли из волейбольной ассоциации и лишили тренерской лицензии, я занял его место. Тренирую теперь своих же пацанов.

У нас всё схвачено. Я знаю их, как облупленных, а они знают меня. Мне не нужно завоёвывать их доверие и уважение, а им не нужно выстилаться передо мной.

С Санычем всё завершилось крайне прозаично – он таки получил в морду. Не от меня, и даже не от Соньки, хотя, уверен, ей очень хотелось.

От тестя.

Сонькин батя, как узнал, какую аферу Саныч провернул за нашей спиной, так сразу в рожу и съездил. Мне сказал руки не марать и репутацию не портить, а вот сам за дочку навтыкал. Ему-то уже бояться нечего, он давно уже от большого волейбола в стороне держится.

Всегда говорил, что тесть мой – мировой мужик! Повезло мне с семьёй!

Когда вокруг такая поддержка, всё можно пережить.

Да, это больно бьет, когда человек, которому ты доверяешь, вгоняет между лопаток нож и проворачивает, но предателям в нашей жизни нет места. С Санычем мы все контакты перерубили, как и мужики из моей команды.

Он просто хотел обеспечить себе безбедную старость. Как сам потом мне рассказал, он знал, что я игру слить не соглашусь – слишком, мол, правильный. Поэтому он решил зайти с другой стороны и устранить меня через Соньку. Надо отдать должное, у него почти получилось это. Знал, гад, куда бить. Знал все мои слабые и уязвимые места.

Телефон звонит.

На экране высвечивается фотография Сонечки и Машеньки.

– Мои принцессы уже здесь?

– Твои принцессы внизу.

– Почему не поднимаетесь?

– Маня увидела в холле стенд с кубками. Любуемся.

– Скажи, что я ей ещё сто таких выиграю. – Повышаю голос, обращаясь уже больше пацанам. – Если, конечно, кое-кто вспомнит, как в волейбол играть! Домрычев, чё за балет?! Да моя бабушка лучше нападает!

– Приходи и сам отскребай от стенда свою дочь. Меня она не слушает.

– Бегу! Скажи, что папа идёт!

Папа идёт.

Надо же, ведь всё могло закончиться куда печальней, если бы Сонька тогда не позвонила Лере. А Сонька ведь не позвонила бы, не сунь я случайно в карман салфетку с её номером.

Как после этого не верить в старую добрую поговорку о том, что всё, что ни делается, всё к лучшему?

Не случалось ни дня с тех пор, чтобы я не вспоминал события той напряжённой недели.

Сейчас, спустя полтора года, это больше похоже на нелепый сон собаки. Сюр. Но в моменте казалось, что жизнь наша уже никогда не станет прежней.

Наверное, прежней она действительно не стала. Однако стала лучше.

Мы будто ещё сильней стали ценить то, что имеем, потому что оно всё-таки очень хрупкое, это счастье.

– Малинин, делитесь на тройки и на блок. Я сейчас вернусь.

Малина вытягивает вверх большой палец, расставляет пацанов по скиллам. Молодчина, знает всё!

Бегу вниз.

Машенька визжит на весь холл, её тонкий голосок я начинаю слышать ещё на подходе к лестнице.

– Маня!

– Аап! Апапа! – Радостно верещит дочка и срывается мне навстречу.

Срывается – громко сказано. Она ползёт, как маленькая проворная гусеничка, как самый целеустремленный в мире червячок.

Соня смеётся, но дочке не мешает.

Сонька вообще очень спокойная мама. Не переживает из-за грязных ладошек и синяков. Позволяет Мане совершать ошибки и просто наблюдает, показывая, что она всегда рядом и придёт на помощь в случае опасности.

В этом вся Соня. За это я её и люблю – за веру в каждого по отдельности и в нас в целом.

– Мы рано, да? – Соня чмокает меня в щёку.

Я обнимаю её за узкую талию и вдыхаю знакомый запах.

Соня теперь ещё уютнее стала после беременности. Она пахнет женщиной, домом, силой. А ещё молоком.

И я, как голодный кот, всегда рядом с ней. Мне хочется её съесть.

– Скоро закончим. – Я кошусь на наручные часы. – Сейчас дам парням разыграть пару партий и домой.

– Мы с Маней тихонечко посидим рядом.

– Ага. – Я смеюсь.

Маня не умеет тихонечко сидеть, поэтому партии у парней сегодня будут с дополнительными трудностями.

Несу Машеньку на руках. Она теребит мои волосы и выкручивает уши. Мокро целует меня в щёку и кусает за подбородок.

Я растекаюсь лужицей от её неумелых, наивных нежностей.

Я не знал раньше такой любви.

В зале отпускаю Маню на пол. Парни хватают мячи в руки и прекращают отработку элементов.

Не знаю, что Маняша творит с окружающими и как именно она это делает, но в её присутствии даже у мужиков фигачит окситоцин. Они начинают разговаривать дебильными голосами и все как один тянут к Машутке свои огромные лапищи, чтобы поздороваться.

Маня себя на поле чувствует королевой.

Соня хохочет и извиняется перед всеми за сорванную тренировку.

Маня ползает под сеткой и профессионально строит глазки парням. Не знаю, в генах у них это, что ли?

Я подхватываю с пола мяч и пару раз звонко отбиваю его об пол, привлекая внимание дочки.

Маня вдруг выпрямляется. Встаёт на ноги и делает неуверенный шаг.

– Боже, Лёш! – Впивается пальцами в моё предплечье Соня. – Где телефон?! Снимай! Снимай!

– Да фиг с ним! – Тяну Соньку на пол.

Садимся. Я откладываю мяч в сторону.

Маша падает на попу, но затем снова встаёт и делает ещё шаг.

– Давай, моя девочка, у тебя получится! – Подбадривает Соня.

– Ма-ша! Ма-ша! – Скандируют мужики на фоне.

Машка хохочет и неуверенно шлёпает вперёд. Идёт долго.

Мы с Сонькой тянем руки, чтобы проверить, к кому из нас принцесса так мотивированно прёт.

– К папочке пойдёшь, моя девочка?

– К маме, к маме, конечно!

Остаётся последний метр!

– Ма-ша! Ма-ша!

Маня радостно пищит и…

Выбирает мяч!

– Волейболистка растёт! – Кричит Малина с другого конца поля.

– А я так хотел, чтобы была балериной. – Подхватываю Машку на руки и поднимаю над собой. – Ну, волейбол – это тоже хорошо!

– Аппап! – Пищит Машка и тянет ладошки к Соне. – Амамам!

– Ничего, может, сына получится к танцам приобщить! – Подмигивает Соня, забирая у меня дочь.

– Ага! – Улыбаюсь я.

Соня смотрит мне в глаза, не моргая.

– Что?

– Высоцкий, соображай.

– Ты же знаешь, я в нашей семье не самый умнень… Сына?

– Ещё, конечно, не точно… Через пару недель снова на УЗИ схожу…

Сына! Да эта женщина меня балует!

– Сын! – Ору во всю мощь лёгких. – У меня сын будет!

– Лёш, ещё не точно!

Парни аплодируют.

Тренировка окончательно сорвана, потому что чересчур сентиментальный тренер вот-вот от счастья прослезится!

И плевать.

Это лучший для меня финал. Сет, который длится уже семь с половиной лет и продлится ещё долгие-долгие годы. И я не стараюсь одержать в нём победу, наслаждаясь самим процессом и отдаваясь ему на всю катушку.

В этой игре победители – все мы, ведь в конечном счёте важно одно: быть вместе.

И мы вместе до самого конца.

До самого финального свистка!