Сеичи стоял посреди гостиной и смотрел на диван так, будто перед ним лежали не предметы одежды, а стратегическая карта вражеской крепости.

На диване действительно лежала катастрофа.

Красная.

Чёрная.

Ещё одна красная, но, по мнению продавщицы, “более дерзкая”. Белая, которую Сеичи сразу отодвинул в сторону, потому что “невинность” в сложившихся обстоятельствах выглядела как издевательство.

И та самая красная тряпочка.

Она занимала на подлокотнике подозрительно мало места и при этом каким-то образом притягивала к себе всё внимание комнаты.

Сеичи смотрел на неё уже третью минуту. Потом медленно перевёл взгляд на пакет, в котором ещё оставались непонятные шёлковые завязки, полупрозрачная полоска ткани и карточка с надписью: “Для особого случая”.

Особый случай.

Он тихо выдохнул.

Особый случай у них, безусловно, был. Вика вернулась из другого мира с императором, умирающим эльфом и очередным нервным срывом в подарок. В гостиной родственников до сих пор не восстановили стеллаж. Саша смотрел на него так, будто Сеичи был одновременно спасителем, угрозой и причиной, по которой нормальные люди начинают пить в три часа дня.

А сама Вика…

Вика с ним не разговаривала. Точнее, разговаривала. Но исключительно короткими фразами, каждая из которых могла бы рассечь кожу лучше тонкого ножа.

“Не сейчас.”

“Не трогай меня.”

“Я думаю.”

“Сеичи, ещё одно слово про то, что ты хотел как лучше, и я начну бросать не книги, а мебель.”

Последнее он счёл серьёзным предупреждением.

Сеичи снова посмотрел на красную тряпочку. План был прост. Почти.

Сначала он должен был вернуть Вике хорошее настроение. Или хотя бы добиться, чтобы она перестала смотреть на него как на хвостатое воплощение предательства. Затем — объяснить. Не всё. Только необходимое. Потом осторожно подвести её к мысли, что их связь нужно укрепить. Так, чтобы никакая воронка, хранитель, эльф, богиня, мир или самоуверенный закон реальности больше не смогли вырвать её из его рук.

Он не собирался заставлять. Конечно нет. Он просто… создаст условия, при которых она сама поймёт разумность решения.

Сеичи нахмурился. Фраза прозвучала в голове подозрительно похоже на то, за что Вика недавно называла его хвостатым лжецом.

Из кухни донёсся звон чашки. Сеичи мгновенно замер. Вика была в доме. Значит, времени оставалось мало. Он взял чёрный вариант. Посмотрел. Вернул на диван. Слишком мрачно.

Взял красный с тонкими завязками. Слишком очевидно.

Взял тот самый, который продавщица назвала “смелым”. Сеичи мрачно посмотрел на него. Слишком мало ткани для вещи, которая по какой-то причине продавалась как одежда.

Он снова вернулся к первой красной тряпочке. Она была вызывающей. Нелепой. Почти оскорбительной для достоинства главы древнего рода.

И, к сожалению, идеально подходила.

Вика когда-то смеялась над этой историей так, что у неё слёзы выступали на глазах. Сначала не поверила. Потом потребовала подробностей. Потом объявила, что “род, который можно победить кружевом, заслуживает отдельной энциклопедии”.

Он тогда впервые за долгое время почувствовал себя не чудовищем, не должником, не существом, которое опоздало к самой важной битве своей жизни. А просто мужчиной, рядом с которым она смеялась.

Сеичи осторожно поднял красную тряпочку двумя пальцами.

— Ради тебя, — тихо произнёс он, — Я переживу и это унижение.

— Ты сейчас с трусами разговариваешь?

Сеичи застыл. Очень медленно он повернул голову. В дверях кухни стояла Вика. В руках у неё была чашка. На лице — то самое выражение, от которого слабые мужчины признавались во всём сразу, а сильные начинали мысленно составлять завещание.

Она посмотрела на него. Потом на диван. Снова на него. А после — на красную тряпочку в его руке.

Брови Вики медленно поползли вверх.

— Даже не знаю, с чего начать, — сказала она. — С того, что ты разложил в гостиной выставку интимного текстиля? Или с того, что ты только что пообещал трусам пережить унижение?

Сеичи молчал. Он мог бы убить чудовище одним движением. Закрыть рану, которую земные врачи сочли бы смертельной. Почувствовать след души в разломе между мирами.

Но объяснить женщине, зачем он держит в руках красные трусы, оказалось неожиданно сложнее.

— Это не то, чем кажется, — произнёс он наконец.

Вика прищурилась.

— Сеичи, ты стоишь посреди гостиной с красной тряпочкой в руке. Поверь, вариантов, чем это может казаться, не так много.

Он опустил взгляд на ткань. Потом снова поднял на неё.

— Я хотел тебя порадовать.

Вика молча поставила чашку на ближайшую полку. Очень аккуратно. Слишком аккуратно.

— Порадовать, — повторила она.

— Да.

— Красной тряпочкой.

— Не только.

Её взгляд скользнул к дивану.

— О, я вижу. У нас тут целая делегация тряпочек.

Сеичи сжал ткань в пальцах.

— Ты злишься.

— Великое открытие целителя.

— И имеешь право.

— О, спасибо. Мне так важно было получить разрешение.

Он чуть прикрыл глаза, укол попал точно.

— Вика…

— Нет, — она подняла палец. — Только не начинай этим голосом. Тем самым. Глубоким, виноватым, красивым и совершенно невыносимым. Я ещё не решила, хочу ли я тебя простить, ударить или вызвать специалиста по экзотическим рептилиям.

— Я не рептилия.

— Сейчас это не главный пункт обвинения.

Она прошла в гостиную, остановилась напротив дивана и внимательно осмотрела разложенный арсенал. Потом взяла один из вариантов двумя пальцами, как улику.

— И что это должно было быть? Серьёзно. Я хочу услышать ход мысли.

Сеичи напрягся. Вот этого он и боялся. Ход мысли. Если изложить его честно, прозвучит плохо. Если изложить не полностью, Вика сразу поймёт и станет ещё хуже. Если промолчать, в него полетит что-то тяжелее книги.

Он выбрал частичную правду.

— Я хотел… снять напряжение.

Вика медленно повернулась к нему.

— Снять напряжение?

— Да.

— После того как я узнала, что ты четыре года скрывал от меня половину своей природы, потом меня снова утащило в другой мир, потом мы вернулись с почти мёртвым эльфом, потом оказалось, что душа куда-то делась, а у нас теперь есть живое тело без жильца… ты решил, что лучший способ снять напряжение — это устроить домашний показ белья?

Сеичи помолчал.

— В твоём изложении это звучит хуже.

— В моём изложении это звучит почти документально.

Он медленно выдохнул.

— Ты смеялась над историей с красной тряпочкой.

— Я смеялась потому, что это было прекрасно абсурдно.

— Я подумал, что если ты снова засмеёшься…

Он не договорил. Вика перестала улыбаться первой. И вот это было хуже её сарказма. Она посмотрела на него уже иначе. Не мягко. Нет. Но внимательнее.

— Ты решил, что если я засмеюсь, то перестану злиться?

— Нет.

— Сеичи.

Он отвёл взгляд.

— Возможно.

Вика закрыла глаза и тихо выдохнула.

— Ты невозможен.

— Я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты думаешь, что невозможен красиво. Трагично. Благородно. А на самом деле ты стоишь посреди гостиной, держишь красные трусы и пытаешься обойти разговор, который нам всё равно придётся провести.

Сеичи посмотрел на неё.

— Я не хотел обходить.

— Хотел.

— Я хотел, чтобы тебе стало легче.

— Мне станет легче, когда ты перестанешь решать за меня.

Тишина упала между ними тяжело. Сеичи медленно опустил красную тряпочку на диван. Очень аккуратно. Почти торжественно.

— Я боялся, — сказал он.

Вика не ответила.

— Не твоей злости или того, что ты увидишь хвост. Возможно назовёшь меня чудовищем.

— Я бы не назвала.

— Я знаю.

— Тогда чего?

Он поднял на неё глаза.

— Что ты вспомнишь тот день. Всё. Смерть. Боль. То, как я не успел. Как позволил тебе умереть у меня на руках.

Вика побледнела, но не отвела взгляда.

— Ты не позволил.

— Я не спас.

— Это не одно и то же.

— Для меня — одно.

Она хотела что-то сказать, но он продолжил. Теперь уже не мог остановиться.

— Я жил рядом с тобой четыре года. Просыпался и каждый раз проверял, дышишь ли ты. Слушал твоё сердце. Твою душу. Следил за каждым изменением. Я знал, что ты злилась бы, если бы узнала. Но каждый день, когда ты была жива, казался мне доказательством, что я поступил правильно.

Вика смотрела на него очень долго. Потом тихо спросила:

— А теперь?

Сеичи сжал пальцы. Настоящее было колючим. Не красная ткань, или нелепый план, даже не попытка рассмешить. То, ради чего он всё это начал.

— Теперь я знаю, что был неправ, — сказал он. — Потому что тебя всё равно забрали. И я снова не удержал.

Вика вздрогнула. Он шагнул ближе, но остановился, не дойдя до неё. Не коснулся. Заставил себя не касаться.

— Я хочу связать нас иначе.

Она сразу напряглась.

— Что значит “иначе”?

— Глубже, чем брачная вязь этого мира или того. Так, чтобы я всегда мог найти тебя. Даже если тебя вырвут из пространства. Даже если душу потянут туда, куда я не смогу пройти сразу.

— Сеичи…

— Я не сделаю этого без твоего согласия. — слова дались тяжело, почти больно, потому что часть его всё ещё считала: согласие — роскошь, когда речь идёт о её жизни.

Но он видел её лицо. И понимал: если сейчас снова решит за неё, то, возможно, спасёт тело, но потеряет Вику. А это было хуже смерти.

— Я хочу, — повторил он тише, — Чтобы ты позволила мне, когда будешь готова. Когда поймёшь, что это значит. Я объясню всё. До последнего слова. Без красивых недомолвок. Без “я хотел как лучше”.

Вика смотрела на него так, будто впервые за этот вечер действительно слушала не его вину, не его страх, а его выбор.

— А трусы? — спросила она вдруг.

Сеичи моргнул.

— Что?

— Трусы, Сеичи. Где они в этом великом плане честности и духовной связи?

Он очень медленно посмотрел на диван. Потом на неё.

— Они должны были помочь начать разговор.

Вика не выдержала. Сначала это был короткий смешок. Нервный, усталый, почти злой. Потом второй. Потом она закрыла лицо ладонью и всё-таки рассмеялась.

Сеичи застыл, будто это был самый хрупкий звук в мире.

— Боже, — простонала она сквозь смех. — Ты правда думал: “Я разрушил доверие, скрыл хвост, не рассказал, что целитель, хочу связать её душу глубже, чем законы миров… Надо надеть красные трусы”?

— Не обязательно надеть, — осторожно сказал он.

Вика опустила ладонь и посмотрела на него.

— А что?

Сеичи выдержал слишком долгую паузу. Вика медленно прищурилась.

— Сеичи.

Он молчал.

— Ты хотел станцевать мне стриптиз? — с подозрением протянула она.

Сеичи посмотрел в сторону. Вика открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла.

— Нет.

Он молчал.

— Нет, ты серьёзно?!

— Ты любишь, когда я двигаюсь. — все же вытянул из себя объяснение.

— Я люблю, когда ты не врёшь!

— Это тоже было частью плана.

— Стриптиз как доказательство честности?!

— Скорее как жест примирения.

Вика снова рассмеялась, на этот раз громче. И от этого смеха у Сеичи что-то мучительно разжалось в груди.

Она смеялась. Злилась, но смеялась. Злая. Его. Нет. Не его. С собой он тоже должен быть честен. Своя. Она была своя.

— Я не верю, — сказала Вика, вытирая глаза. — Глава древнего рода. Белый змайс. Целитель. Существо, которое пугает эльфов до икоты. Стоит в моей гостиной и выбирает парадные труселя.

— Я не знал, какие тебе понравятся.

— Сеичи!

— Что?

— Ты сейчас сделал только хуже и лучше одновременно.

— Это возможно?

— С тобой, как выяснилось, возможно всё.

Он осторожно сделал ещё один шаг.

— Ты всё ещё злишься?

Вика посмотрела на него. Смех постепенно ушёл. Осталась усталость. Боль. И что-то тёплое, упрямое, не желающее умирать даже после всех его ошибок.

— Да.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Ничего хорошего.

— Хорошо, что ты говоришь.

Она обняла себя руками.

— Я не обещаю, что быстро прощу.

— Я подожду.

— И не надо больше никаких тайных планов.

Сеичи замер всего на долю секунды.

— Сеичи.

Он закрыл глаза.

— Я хотел защитить тебя.

— Вот прямо сейчас ты снова почти начал.

Он открыл глаза.

— Да.

— Видишь? Уже прогресс. Сознался до преступления.

Сеичи тихо выдохнул.

— Я буду говорить. До того, как сделаю.

— Именно.

— Даже если буду считать, что времени нет.

— Особенно если будешь считать, что времени нет.

Он кивнул. Вика перевела взгляд на диван.

— А это всё убери.

Сеичи тоже посмотрел на диван.

— Всё?

— Всё.

Он принял это как приговор.

— Хорошо.

Она выдержала паузу.

— Кроме красных.

Сеичи медленно повернул к ней голову. Вика подняла подбородок.

— Что? Я всё ещё злюсь. Но расследование тайны красной тряпочки должно быть полным. Научная добросовестность, знаешь ли.

На его лице впервые за весь вечер появилось нечто, похожее на настоящую улыбку. Очень слабую. Очень осторожную.

— Понимаю.

— Не понимаешь. Но научишься.

Он чуть склонил голову.

— Ты позволишь мне объяснить остальное?

Вика взяла чашку, уже остывшую, и устало опустилась на край кресла.

— Позволю.

Сеичи сел напротив. Не рядом. Не коснулся. Не попытался перехватить её руку. Просто сел и начал говорить.

О хвосте, силе, целительстве. И о том, что Земля не была пустой. О страхе, который четыре года жил у него под рёбрами. О брачной вязи, хранителе. О том, как именно её могли забрать. О том, что он хотел сделать.

Вика слушала молча. Иногда бледнела, злилась так, что он чувствовал это кожей, задавала вопросы. И ни разу не ушла.

А когда на часах уже было три часа ночи и Вика пошла на кухню отнести чашку, на пороге она обернулась

— И всё-таки, — сказала Вика, не глядя на него, — красные не убирай.

Сеичи замер.

— Почему?

— Потому что, когда я тебя прощу, ты мне всё-таки станцуешь.

Он медленно выдохнул.

— Сколько у меня времени?

— Зависит от того, как хорошо ты подготовился...

.