Не то чтобы Иву раньше на руках не носили. Носили. И на кровать опускали с разной степенью изящества — от драматического броска до натужного, неуместного усилия, более всего напоминающего попытку перекантовать чугунную болванку. Торвальд Иву просто положил. Так, как положил бы подушку или охапку сена — что-то, обладающее объемом, но не имеющее веса. Улыбнулся, наклонился, опустил — и навис, глядя глаза в глаза. Ива чувствовала тепло его дыхания, видела, как мерцают капли воды в волосах. Одна, качнувшись, полетела вниз и звонко шлепнула Иву в лоб.

— Ой.

— Извини, — Торвальд тряхнул головой, словно вылезший из воды ньюфаундленд, и капли разлетелись по комнате искрящейся шрапнелью. — Надеюсь, уж теперь-то отец признает мой подвиг.

— Не уловила связи.

— С косы капает меньше, — улыбнулся Торвальд, и Ива потянулась вверх, провела пальцами по вискам, откинула темные мокрые пряди. Торвальд, прикрыв глаза, несколько секунд позволял себя гладить, а потом прижался губами к запястью, щекотно лизнул кончиком языка. Ива, хихикнув, отдернула руку.

— Что?

— То, — вывернувшись, Ива дотянулась до тяжелой, бугрящейся мышцами руки и мстительно лизнула под мышкой.

— Ай! — Торвальд дернулся, потерял равновесие и свалился набок. — Ты что делаешь? Я же тебя задавлю!

— Не задавишь, — мотнула головой Ива, почему-то совершенно в этом уверенная. Вывернувшись, она немедленно оседлала Торвальда, уперлась ладонями в широкие плечи. И снова почувствовала странное телесное удивление — то же самое, которое ощутила, взгромоздившись Торвальду на колени. Он был слишком большим. Во всех смыслах. Как будто Ива получила в личное пользование макет человека «полтора к одному». Это было немного жутковато. И удивительно. И возбуждающе.

Поезрав, Ива пристроилась поудобнее, обхватив ногами мускулистые бедра, и наклонилась вперед. Торвальд лежал тихо, позволяя ей освоиться и привыкнуть, только широкая грудь поднималась и опадала. Под пшеничной кромкой усов розовела линия губ, и Ива лизнула эту нежную, восхитительно мягкую розовость, скользнула языком внутрь — по кромке зубов, глубже, еще глубже. Торвальд, шумно выдохнув, ответил, впечатался в нее ртом, увлекая в голодный, бездонный поцелуй. Его руки скользнули по плечам вниз, к спине, легли на талию, прижимая Иву крепко, почти до боли. На границе сознания мелькнула мысль, что эти огромные руки без особых усилий сломали бы ее пополам, и отозвалась внутри темным, животным возбуждением. Разорвав поцелуй, Ива отстранилась, и Торвальд потянулся за ней, покрывая поцелуями шею и плечи. Губы скользили по чувствительной коже, то жадно прижимаясь, то касаясь едва ощутимо, почти бесплотно. Лизнув впадинку над ключицей, Торвальд подул в нее, снова лизнул. Этот контраст жара и холода рассыпался мурашками по телу, поднимал прозрачные волоски на руках. От плеч Торвальд двинулся ниже, вдумчиво и неспешно. Прикосновения усов и бороды к коже ощущались теплой щекоткой, и Ива хихикала, ерзала у Торвальда на бедрах, кусая от возбуждения губы.

— Что? — поднял он темные голодные глаза.

— Борода. Ты щекотный, — выдохнула Ива, и Торвальд, фыркнув, потерся об нее лицом. Теперь получилось по-другому, жестче и немного колко, но тут же снова щекотно, а потом Торвальд накрыл губами сосок, и Ива вскрикнула, вцепившись ему в плечи.

На ласку Торвальд не скупился так же, как не скупился на заботу и подарки. Не терял контроль, не рвался в следующий раунд, и целовал, словно в его распоряжении было все время мира. Лизал, сжимал, прикусывал, и каждое его прикосновение отзывалось пульсирующим жаром внизу живота. Ива, постанывая, ерзала, не в силах прервать эти ласки — и не в силах больше терпеть.

— Давай, ну давай уже, — не выдержала она наконец. И Торвальд, подхватив Иву, легко перевернулся, подмяв ее под себя. Теперь он снова нависал, огромный, тяжелый и горячий, и глядел в упор невозможными, светлыми, как зимнее небо, глазами. На мгновение Иве стало страшно. Торвальд был слишком большой. Слишком большой везде. Она попыталась соотнести его размеры и собственные, шумно вдохнула и облизала внезапно пересохшие губы.

Выражение «посадить на кол» заиграло новыми красками. На мгновение мелькнула трусливая мыслишка отыграть обратно, отступить, ограничившись ласками и минетом, но Торвальд снова поцеловал, и Ива, застонав ему в рот, развела ноги. Горячий бархатистый член скользнул по коже вверх-вниз, прижался, снова скользнул. Торвальд тяжело, рвано дышал, зрачки расширились, оставив от радужки тонкий голубой ободок, словно узкая кромка льда вокруг полыньи. Пристально вглядываясь в Иву, он продолжал тереться, неспешно увеличивая давление, сдвинулся ниже, к входу и снова остановился. Ива уже не боялась, она хотела, требовала, и застонав, качнула бедрами навстречу. Дважды приглашать не пришлось. Медленно, осторожно Торвальд начал входить. Он вдавливал себя внутрь неспешными мягкими толчками, погружался бережно и постепенно. Ива застыла, широко распахнув глаза, словно. Это длилось и длилось, давление все нарастало, в какой-то момент Иве почти стало больно, но боль тут же прошла, сменилась восхитительным, непередаваемым чувством наполненности.

Почувствовав мягкий шлепок тяжелой мошонки, Ива поняла — Торвальд вошел до конца. Она лежала, пригвожденная к кровати, не в силах пошевелиться, и не понимала, что же они теперь будут делать дальше. Потому что Торвальд не сможет двигаться. Это физически невозможно.

Просто.

Мать его.

Невозможно.

Торвальд, не сводя с Ивы пристального взгляда, качнул бедрами. Легкий, осторожный толчок отозвался внутри короткой огненной вспышкой. Ива охнула, и Торвальд тут же застыл, между светлыми бровями пролегла глубокая складка.

— Больно?

— Нет. Не больно.

Ива снова облизала губы, погладила Торвальда по скуле, коснулась щеки, потом подбородка, позволяя поймать себя губами за пальцы. Торвальд аккуратно сжал зубы, втянул пальцы в рот, скользнул по ним языком. Прикосновение к мокрому, горячему, влажному заставило Иву хрипло застонать, она дернула бедрами, и Торвальд ответил. Сначала медленно, едва ощутимо, легкими коротким толчками, потом все глубже и глубже. Ива, уцепившись Торвальду в плечи, словно утопающий — в удачно подвернувшееся бревно, обхватила ногами его бедра, сцепив на пояснице в замок. Каждое движение, каждый удар отзывался внутри мучительно сладким спазмом, но этого было мало, слишком, слишком мало! Гортанно вскрикнув, Ива вскинула бедра навстречу, насадилась еще крепче, еще глубже. Она уже не боялась размера, не боялась боли, просто хотела еще и еще. Торвальд, сжав зубы, вколачивался в нее тяжелыми глубокими ударами, Ива видела напряженную линию челюсти, чувствовала, как перекатываются на спину бугры мышц. Застонав, она укусила Торвальда в плечо, ударила пяткой в поясницу, словно посылала в галоп норовистого коня. Темп нарастал, влажные, тяжелые шлепки тела о тело наполнили тесную комнату, было трудно дышать, и то, что росло в Иве, распускалось алым хищным цветком, рванулось, вспыхнуло — и она, закричав, выгнулась в судороге оргазма. Торвальд замедлился, все так же глядя ей в лицо, улыбнулся короткой торжествующей улыбкой и снова ускорился, вколачиваясь безумно и жадно. Рыкнул, запрокинув голову, на мгновение его лицо исказилось мучительной, почти болезненной гримасой и тут же обмякло. Несколько раз толкнувшись, все мягче и мягче, Торвальд рухнул на Иву, похоронил под собой, вжавшись подбородком в макушку.

— Эй, — сказала Ива куда-то в диафрагму. — Э-эй.

И лизнула Торвальда в грудь. Кожа у него была соленой и горячей.

— Ага. Да.

Вздохнув, он откатился в сторону и замер, уставившись немигающим взглядом в потолок. Ива тоже подняла глаза. С пыльных закопченных досок свисали черные фестоны пыли. Летом в них, наверное, жили пауки.

Хорошо, что сейчас не лето.

— Хочу пить, — объявила в потолок Ива.

Несколько секунд Торвальд лежал неподвижно, потом застонал, медленно поднялся и пошлепал босыми ногами к ведру.

— Держи.

Оттолкнувшись пятками, Ива переползла вверх, уперлась спиной в стену и взяла кружку. Ледяная вода ломила зубы, но пахла почему-то зеленой травой и цветами. Как будто вытекала прямиком из Аида. С гребаного поля асфоделей.

Торвальд, рухнув на кровать, закинул под голову руки и вытянул бесконечно длинные ноги. Ива, подумав, подсунула под него быстро остывающие ступни.

— Думаешь, мы действительно просидим тут целых пять дней?

— Не знаю. Сейчас на улице снега по колено. И, кажется, дождь пошел, — Торвальд поднял взгляд к потолку. Ива прислушалась. К привычному уже шуму ветра и тревожному, сухому шепоту сосновых ветвей прибавился тихий дробный перестук капель. — Может, к завтрашнему утру заносы размоет. А может, ударит мороз — и тогда мы застряли. А что, ты уже хочешь выбраться? — в глазах у Торвальда вспыхнули золотые искорки смеха.

— Даже не знаю, — Ива сползла вниз и вытянулась рядом, прижавшись к горячему боку. — Все это, конечно, очень романтично, но у меня было бы удобнее.

Да. Было бы. Кровать с ортопедическим матрасом, ванна с горячей водой, полный холодильник еды и — чудо из чудес! — унитаз. А не заметенные снегом кустики, при одной мысли о которых у Ивы начинал дергаться глаз.

Торвальд, заматывающий Иву в толстое колючее одеяло. Торвальд, таскающий воду и дрова, сидящий на корточках перед очагом, поддерживая огонь. Торвальд, задумчиво помешивающий ложкой в котелке. Жар огня, тяжелый сытный запах мясной похлебки, тепло и тяжесть руки, обнимающей Иву.

«Да ну и нахрен этот унитаз», — подумала Ива, закрывая глаза. Жизнь унитазами не начинается и не заканчивается.

Хотя вряд ли они просидят тут долго. Вчера безопасники, узрев надвигающийся апокалипсис, должны были метаться, как куры с отрубленными головами. Но то вчера. Сегодня наверняка всю информацию уже собрали, причинно-следственные связи установили, может, даже Ингвара вычислили. Это не так уж и трудно. Ива демонстрировала навязчивый интерес к жертвоприношению. От нее тянется очевидная цепочка к Торвальду, охранник подтвердит, что уехали они вместе. А перетряхнуть Грейфьяль и выяснить, куда они ездили и что спрашивали, вообще не вопрос. Это же не в мегаполисе розыскные работы проводить. Грейфьяль размером с большую деревню, было бы желание — узнаешь все.

А теперь у безопасников желания хоть отбавляй. Впереди своего визга побегут, мудилы.

— Не бойся, — по-своему понял затянувшуюся паузу Торвальд. — Я старые силки нашел. Если что — подправлю, расставлю и буду тебя зайцами кормить.

— Мне зайцев жалко.

— А кого не жалко?

— Ингвара, — подумав, ответила Ива.

Это же надо таким идиотом быть! А говорят, что вместе со старостью приходит мудрость. Да хрен там. Вообще никакой корреляции.

— Ингвар? — изогнул бровь Торвальд. — Мне жаль тебя огорчать, но есть Ингвара мы точно не будем.

— Жизнь полна разочарований, — Ива потерла о Торвальда носом. Его кожа пахла дымом, сладковатым мыльным корнем и чуть-чуть потом. Не удержавшись от искушения, Ива лизнула, скользнув языком по ребрам, и Торвальд, вздрогнув, хихикнул. — Честно говоря, сомневаюсь, что нас тут на пять дней оставят.

— Как будто есть выбор, — Торвальд, накрыв огромной ладонью ее плечо, лениво вырисовывал на коже какие-то сложные узоры. — По такому снегу в горы не поднимешься.

— Да я не про ваших. Я про наших. Как только они сообразят, где именно проходил ритуал, подключат погодников. И настанет у нас внезапная оттепель.

— Да? — Торвальд замолчал, обдумывая мысль. — Ну, может быть. Тебе виднее. Думаешь, нас так упорно будут искать?

— Нахрен мы кому сдались. Буду искать место ритуала, а мы прицепом пойдем. Хижина-то рядом.

— Жаль. Я бы пожил тут несколько дней, — поглаживания Торвальда стали весомее, настойчивее.

— Ты помнишь, что я не умею готовить на открытом огне? — Ива перевернулась на спину, и Торвальд принялся вычерчивать невидимый орнамент на ее груди, медленно и неотвратимо приближаясь к соску.

— Я умею, — начал было Торвальд и осекся. Ива, сдвинув руку, провела пальцами по бедру, проследив прихотливый контур голубоватых жилок. Обмякший член снова начал оживать, привстал, и Ива накрыла его ладонью, погладила горячую бархатистую кожу. — Я. умею. готовить… — напряженным глухим голосом повторил Торвальд, кажется, забыв, что он это уже говорил. Налившийся член восстал, прижавшись к животу, точно вдоль золотой дорожки волос, стекающей к паху, коснулась кончиком пальца головки, размазав тягучую каплю предэякулята. Торвальд завороженным немигающим взглядом смотрел, как она скользит вниз, едва прикасаясь кончиками ногтей, как сжимает, поглаживает тяжелую подобравшуюся мошонку.

— Ты… понимаешь, что делаешь? — не совсем понятно уточнил он, но Ива вроде бы понимала. Господи, ну какой еще загадочный смысл можно отыскать в таком очевидном действии?!

— Понимаю.

— Тогда иди сюда.

Подхватив Иву, Торвальд усадил ее себе на бедра и совершенно недвусмысленно потерся, обозначивая желаемое.

Не то чтобы Ива желала чего-то другого.

Без лишних прелюдий она приподнялась, направляя в себя член, и ожидала встречного рывка, но гребаный Торвальд придержал ее за бедра.

— Тш-ш-ш… Тихо, тихо, осторожнее, — он начал медленно опускать руки, и Ива наконец-то поняла, откуда взялась фраза «ее натянули». Потому что… ну… натянули!

Когда Торвальд вошел полностью, прижав Иву к своим бедрам, она чувствовала себя натянутой и растянутой, наполненной до предела.

— Ты как? — Торвальд лежал неподвижно, давая возможность привыкнуть.

— Отлично. Кажется, — Ива улыбнулась, чуть двинула на пробу бедрами, и Торвальд отозвался тихим гортанным вздохом. — А ты как?

— Согласен умереть прямо сейчас. Лучше уже не будет.

— Будет-будет, — Ива снова качнула бедрами, приподнялась, опустилась, снова приподнялась. — Еще как будет. В этом же весь смысл!

Торвальд не шевелился, позволяя ей выбирать амплитуду и темп, но Ива чувствовала, как напрягается, каменея в усилии, его большое тело. Только руки двигались медленно и ласково, гладили Иву по груди, по животу, по бедрам. И так же медленно, тягучими неспешными движениями, Ива раскачивалась, прислушиваясь к давлению и толчкам внутри себя. Черт его знает, куда с такими размерами доставал Торвальд, может, до солнечного сплетения — но доставал очень правильно.

— Боги, Ив. Пожалуйста… — Торвальд прикусив губу, окаменел, вдавливая пальцы ей в ягодицы почти до боли. — Ив…

— Что? — изобразив на лице самую убедительную наивность, на которую была способно, Ива наклонилась и длинно, влажно лизнула его в шею. Огромное тяжелое тело откликнулось дрожью, и это было совершенно фантастическое ощущение — чувствовать, как слабое, ничтожное прикосновение заставляет Торвальда то застывать гранитной статуей, то дрожать, словно лист на ветру. Упершись ладонями в плечи, Ива вылизывала горячую кожу, прикусывала, снова вылизывала, спускалась поцелуями от челюсти к груди, губами ощущая, как грохочет, колотится сердце, и снова поднималась, сжимала зубами то мочку, то нежную, чувствительную кожу за ухом. Торвальд, вцепившись руками в борта кровати, сжимал их так, что Ива явственно слышала скрип, но держался, отвечая только короткими, осторожными толчками. Она словно раскачивалась на сонных ленивых волнах, и каждая волна растекалась по телу золотым пьяным медом. Ива тонула в нем, погружаясь все глубже, в жаркую золотую тьму, захлебывалась ею. Застонав, Ива насадилась до упора, сжимая бедра Торвальда, словно бока коня — раз, еще раз, еще. Торвальд, секунду помешкав, подхватил темп, и сонный летний прибой сменился штормом. Золотые волны сомкнулись над головой, Ива коснулась дна, оттолкнулась от него и взлетела к сияющему белому свету. Где-то далеко она слышала высокий длинный вскрик, ему вторил тяжелый хриплый стон, и кто же это, кто же это… Ах да. Это они.

Ива безвольной куклой осела на Торвальда, поцеловала в подбордок, в шею — и получила такой же мягкий поцелуй в макушку.

— Отдыхай, — осторожно прижимая Иву к себе, Торвальд перекатился набок и опустил обмякшее, полное сладкой неги тело на кровать. — Вот, укройся.

Подцепив одеяло, он набросил жесткую душную шерсть на Иву и поднялся, приглаживая взлохмаченные волосы.

— Ты куда?

— Сначала к ручью схожу. А потом воду поставлю — скоро ты есть захочешь.

— А ты?

— А я уже хочу, — Торвальд, небрежно порывшись в груде одежды, надел сначала подштанники, потом теплые плотные штаны. Ива бездумно наблюдала, как он переступает по полу своими длиннющими фотомодельными ногами, как натягивает яркую шерстяную рубашку, накидывает на плечи куртку. Пахнуло ледяным холодом, хлопнула дверь.

Ива прикрыла глаза. В голове было тихо и пусто, а тело полнилось сытым счастливым звоном. Есть не хотелось, хотелось свернуться клубочком и уснуть, но дрыхнуть, когда другие работают, было совестно. Опустив ноги на пол, Ива нашарила ботинки, сунула в них босые ступни и зябко поджала пальцы. Меховая подкладка выстыла и, кажется, забирала тепло, а не дарила его.

Нужно, наверное, обувь поближе к огню ставить. Или не нужно? Торвальд свою не ставит…

Возиться с одеждой не хотелось. Ива подняла лежащую на кровати нижнюю рубаху Торвальда и вдохнула знакомый запах. После безумного вчерашнего дня светлая тонкая ткань изрядно пропиталась потом, но противно почему-то не было. Наоборот. Запах казался приятным, даже притягательным. Ива, просунув голову в ворот, опустила на себя рубаху, расправила мягкие складки. Подол, у Торвальда достигавший середины бедра, болтался у Ивы ниже колен, а рукава пришлось подкатать раза в два.

— Ива?!

Торвальд стоял на пороге, вытаращив глаза. А мир за его спиной сверкал, словно бриллиант. Охнув, Ива метнулась к двери и высунулась наружу. То, что еще днем было влажным, рыхлым снегом, теперь застыло, вспучилось сияющим лакированным великолепием. Мороз, ударивший после дождя, сковал воду, утопив реальность в хрустальном, мерцающем свете. Сияли снежные холмы, глянцево блестели облитые льдом деревья, топорщили жесткие стеклянные лапы сосны.

— Боже! Торвальд, ты только глянь! — Ива выскочила было за порог, но тут же была перехвачена стальной рукой.

— Сдурела?! Куда в рубахе? — Торвальд зашвырнул ее обратно, словно котенка, и с грохотом захлопнул дверь. — Совсем ополоумела?!

Подхватив Иву на руки, как мешок с картошкой, Торвальд промаршировал через комнату и сгрузил ее на кровать. — Укройся! И не высовывайся! Ты зачем мою рубаху надела?

— Просто… — растерялась Ива. — А тебе что, жалко?

— Почему жалко? Нет… — симметрично растерялся Торвальд. — Но она же… мужская.

— И что?

— У тебя есть своя. Женская. Есть же? — Торвальд покосился на лежащую в углу пеструю кучу тряпья.

— Есть. Тебе неприятно? — Ива понимала все меньше, но идея надеть без спроса чужую рубашку хорошей уже не казалась. — Не любишь, когда твою одежду берут? Извини, я не подумала…

— Нет-нет, мне не жалко, — ту же вскинул руки Торвальд. — Если тебе нравится — бери! Только… она мужская.

— Ну да. Просторная, удобная, — Ива встала и развела руки, позволяя во всей красе оценить рубаху оверсайз. — По-моему, очень миленько.

На самом деле, это действительно было миленько. В каком-то больном, извращенном смысле. Широкий ворот рубахи открывал шею и плечи, а в вырезе виднелась уходящая вниз ложбинка между грудями. Да и сами груди отчетливо проступали под тонкой тканью, складки стекали по ним, не столько скрывая, сколько подчеркивая форма. Торвальд понял, что таращится на Иву жадным голодным взглядом — словно не он уже два раза удовлетворил свое желание.

Но. Это. Мужская. Рубаха.

Женщина не должна надевать мужскую одежду. Это неправильно. Это позорно.

А мужчина не должен отказывать женщине, которую только что соблазнил. Это еще более неправильно. Нет, в уложениях такого не говорилось — но мать вашу! Конечно, это совершенно неправильно! И если уложения о подобных случаях молчат, то только потому, что нет смысла говорить об очевидности. Вода мокрая, камень твердый, мужчина, соблазнивший женщину, не может отказать ей в подарке.

Эти две мысли столкнулись в голове Торвальда, скрежеща, словно ледяные великаны.

Носить мужскую рубашку — позор для женщины.

Иве нравится эта гребаная рубашка. По каким-то загадочным причинам она ее хочет. Может, у пришлых так принято? Может, это традиция? Женщина, которая возлегла на ложе с мужчиной, забирает его одежду? Глупость, конечно, но мало ли у чужаков глупостей.

Ну и в целом — рубашка на Иве сидит… миленько. Так нельзя, но соблазнять девиц тоже нельзя! Если Торвальд совершает один проступок, почему нельзя совершить второй?

И здесь никого нет. Только он, Торвальд, и Ива. Тайна не выйдет за пределы хижины, никто ничего не узнает.

Да какого Хелля! У Ивы теперь куртки нет! А значит, Торвальд должен будет отдать ей свою. Но если женщина может надеть мужскую куртку — почему не может надеть рубаху? Кто эту хрень вообще придумал? У них мозги в голове или в жопе?

Здесь никого нет. Никто не увидит. Никто не узнает. Никто слова плохого не скажет. А если все-таки скажут… Ну, пусть рискнут.

— Хорошо. Забирай рубаху, — признал поражение Торвальд. — Только на лежанку вернись. И укройся — простудишься.

— Я вообще-то помочь хотела, — надулась Ива, послушно заползая под теплое покрывало.

— Не надо мне помогать. Просто посиди.

— Эй! Я не бесполезная!

Торвальд открыл было рот, чтобы объяснить, где именно Ива может принести наибольшую пользу, подумал — и оставил объяснения при себе.

Зря все-таки отец говорит, что у него мудрости нет. Да у него этой мудрости — драккар и три рыбацких лодки!

— Конечно же, нет. Ты вовсе не бесполезная, — Торвальд, ласково улыбнувшись, чмокнул Иву в нос. — Но тут места мало, мы же плечами толкаться будем. Может, ты лучше расскажешь что-нибудь?

— Что именно? — наивно включалась в игру Ива.

— Не знаю. Ну, скажем… про Ингвара. Я не совсем понял, что это было.

На самом деле, совсем не понял — но признаваться было неловко. Ива явно считала объяснение подробными и достаточными, наверное, они такими и были… Но Торвальд все равно не понял.

Старательно сохраняя на лице небрежность, отмерил крупу и всыпал ее в кипяток, сразу же раскручивая воду воронкой, чтобы каша комками не слиплась. Снял горшочек с солью с полки. Добавил в кашу пол-ложки, размешал, попробовал, снова добавил. Убрал горшочек с солью на полку.

Дело не в том, что Торвальд не понял объяснения. Дело в том, что он кашеварит — и хочет немного почесать языком. Просто чтобы не скучать.

— Про Ингвара… — Ива поплотнее запахнула одеяло, оборачивая себя в толстый шерстяной кокон. — Что именно? Я вроде бы все рассказала.

— Ну, мы спешили, волновались, тут еще эта заваруха… Давай еще раз, поподробнее, — Торвальд щедро, с верхом зачерпнул перетертое с жиром сушеное мясо и высыпал его в кашу, всем своим видом изображая сосредоточение на процессе.

— Еще раз? Ладно… — Ива нахмурилась, собираясь с мыслями. — Ваш Ингвар, если я правильно поняла, призвал богов. В буквальном смысле призвал, прям вот пригласил сюда в гости.

И почему это плохо? Вчера, в запале погони, Торвальд ни на мгновение не усомнился, что Ингвара нужно остановить, но теперь идея не казалась такой уж правильной.

— И почему же не нужно приглашать сюда богов?

— Потому, что это не совсем ваши боги. Точнее, совсем не ваши боги.

— А кто?

— Не знаю, — пожала плечами Ива. — И никто не знает. Ритуальное жертвоприношение — любое, не обязательно человеческое, — позволяет вступить в контакт с тонким миром. И предложить обмен. Ты им зерно, мед, ягненка — они тебе урожай, здоровье, победу в битве. Чем больше заплатил, чем больше купил — но, как и в любой сделке, каждый покупатель мечтает получить все бесплатно. А каждый продавец хочет забрать деньги, но сохранить товар.

— И как же нам бесплатно получить товар? — Торвальд попробовал на зуб пшеничное зернышко. Пока еще слишком жестковато, но скоро, скоро…

— Обыкновенно. Совершенствуя собственные навыки манипулирования маной. Наши погодники призывая в засуху дождь, обеспечивают высокий урожай, не обращаясь за помощью к представителям тонкого мира. Но для вас это, конечно, невозможно, поэтому контакт необходим более тесный. И платить приходится много, — лицо у Ивы почему-то стало виноватым — словно она лично вынуждала народ Грейфьяля платить. — У другой стороны интерес симметричный. Они хотят как можно больше сожрать, ничего не дав взамен. Именно поэтому ошибка в ритуале может привести к болезни или смерти. Тот самый случай, когда продавец просто хватает с прилавка деньги и убегает. Но все это, в общем-то, мелочи. Потому что возможности обеих сторон ограничиваются объемом сделки. Через крохотное окошко контакта можно вытащить жизненную силу у конкретного человека. Можно даже протиснуться лично, если ты не слишком-то крупный, и попытаться сожрать побольше. Ситри помнишь? Ну вот. Тот самый случай. Но все это, повторяю, мелочи. Потому что с той стороны есть по-настоящему серьезные ребята. Эти ребята могут многое дать. Но могут и многое взять. А если распахнуть для них окно, пригласить в наш мир — возьмут все.

— Но Ингвар призвал богов! — Торвальд, забыв о каше, полностью развернулся к Иве. — Боги не станут отбирать у людей все! Лофур, конечно, мог бы — но Ингвар не призывал Лофура! На капище даже идола его нет!

— Господи, да какая разница, кого призывал Ингвар. Если ты встанешь над берлогой и начнешь орать: «Барти, Барти!», — как думаешь, кто придет на зов? Барти или медведь? — Ива, устало вздохнув, снова зевнула. И Торвальд почувствовал короткий, но ощутимый укол совести. Ну надо же было так девицу заездить!

Зачерпнув ложкой, он попробовал кашу, удовлетворился мягкостью разварившейся крупы и щедро, по края начерпал выдолбленную из темного дуба глубокую плошку.

— Вот, поешь. И ложись отдыхать.

Выпроставшись из одеяла, Ива свернула его плотным ровным бочоночком, водрузила на него миску и настороженно понюхала.

— Да нормально там все! — оскорбился Торвальд. — Хорошая каша! Ешь давай!

Еще бы лучку, да чесночка свежего… И можно месяц вниз не спускаться. Хорошо тут все-таки. Тихо. Спокойно. Торвальд пристроился на другой стороне кровати, прижимая к груди свою плошку. Ива сидела, поджав под себя смуглые ноги, на тусклом сероватом покрывале ее кожа сияла теплым золотым светом, словно рябиновый мед. Просторная рубаха вздулась снежым облаком, в ней Ива казалась еще меньше и тоньше, не девушка, а ребенок… Но обнажившееся хрупкое плечо будило мысли совершенно не отеческие.

Торвальд мотнул головой, прогоняя наваждение. Во всем должна быть мера. И в любви тоже.

Ива ела быстро, но аккуратно, зачерпывала кашу понемногу и старательно дула, по-детски округляя щеки. Торвальд уж было понадеялся, что она доест все, но нет. Осилив едва половину миски, Ива отставила ее и свернулась на кровати клубочком.

— Ты слишком мало ешь, — объявил Торвальд, отодвигая миску. — Люди, которые мало едят, никогда не бывают сильными.

— И зачем же мне становиться сильной?

— Чтобы защищаться. Наш мир суров, каждый должен уметь защищаться.

— Думаешь, если я сожру весь котелок, смогу отбиться от Ингвара? — Ива не улыбалась, но в голосе явственно слышалась улыбка.

— Вряд ли. От Ингвара даже я еле-еле отбился, — Торвальд, прикончив свою кашу, просто опустил плошку на пол. Вставать и убирать посуду на стол было лень.

Финна за такое небрежение устроила бы выволочку, но Финны тут не было. Боги, хорошо-то как.

Может, правда в хижину переселиться? А вниз спускаться только за бьером?

Ива, уткнувшись носом в бок, сопела сонным бельчонком и, кажется, задремывала. Торвальд тихонечко, осторожно подцепив скомканное одеяло ногой, потянул к себе, развернул и прикрыл маленькие босые пятки, выглядывающие из-под белой пены рубахи. Ива поерзала, подовигаясь поближе, он прикрыл ее спину рукой, защищая от гуляющих по хижине сквозняков. И долго лежал в гаснущем свете дня, глядя на длинные темные ресницы, тонкий нос и мягкие, яркие губы. А потом уснул.

— Эй! Вы тут живые?

Дверь, тоскливо взвизгнув ударила в стену, и Торвальд слетел с кровати как был, в одних подштанниках, выдергивая из ножен меч.

— Эй, ты чего, ты чего! — примирительно вскинул руки Барти, отпрыгивая за порог. — Я пришел с миром, все дела! Не убивай меня!

— Ты пришел на рассвете. На гребаном, мать его, рассвете, — Ива, зевнув, прикрыла рот ладонью. — Торвальд, не слушай. Убей засранца.

— Не надо! Не убивайте! — заблажил Барти, окинув быстрым взглядом комнатку, он мигом сообразил, что к чему, и выразил лицом молчаливое «Ой». — Я не хотел, меня заставили!

За спиной у Барти действительно переминались с ноги на ногу несколько чужаков, и выглядели они более чем серьезно. Правда, оружия Торвальд не видел — но допускал, что эти ребята могут доставить проблемы и без оружия.

— Ладно, чего уж там. Заходи, — Торвальд махнул рукой, пропуская Барти в хижину, и с наслаждением грохнул дверью перед носом чужака, сунувшегося было следом. Торвальд тут не хозяин, пришлые — не странники, а значит, хрен вам, а не закон гостеприимства.

— Инициатива действительно не моя, — Барти затарахтел, только переступив порог. — Но буду честным — я даже не думал отказываться. Ребята, ну подумайте сами — ад, апокалипсис, на небе вместо солнышка жопа — а вас два дня как нет. Ну что я должен был подумать? Что вы на пикничок выбрались? — он грустно оглядел комнатку, сунул нос в котелок и зачерпнул кашу. — А вы, получается, выбрались. М-да. Как-то не так я себе апокалипсис представлял, — он сунул в рот комок остывший каши и задумчиво прожевал. — А ничего так! Торвальд, ты умеешь готовить?

— Может, это я готовила! — напыжилась Ива.

— Нет. Точно не ты, — сходу отмел предположение Барти. — Тебе только шоколад удается. И консервы.

— Очень смешно, — скривилась Ива. — Как вы сюда добрались? Снег плавили, что ли?

— Зачем плавили. Я тропинку пробросил — от шахты и до обрыва. Это вон там, выше, — Барти махнул рукой на запад, и Торвальд кивнул. Там из горы действительно выпячивался уступ, нависший над голым каменистым склоном. — Для визуального ориентира годится, координаты мне дали — несложная, в общем, работа была. Совместил точки, мы вышли на уступе, а оттуда ходьбы часа два.

— Не больше часа, — зачем-то уточнил Торвальд. Как будто время, за которое чужаки дотопали до хижины, имело хоть какое-то значение.

— Если по травке идти, то час, — покладисто согласился Барти. — А если лед плавить, немного дольше. Короче, ребята. Мне жаль, что я поломал ваше романтичное гнездышко. Но там, за дверью, безопасники, и они выжрут мозг всем присутствующим. Поэтому одевайтесь. Мы возвращаемся домой.