Так сказали звезды

© Ангелина Ромашкина, 2025

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026

В горле першило от едкого запаха сернистого газа. Ребята раза три уже успели поджечь бенгальские огни, пока я изучала натальную карту Дани.

Я не могла поверить, что смотрю наталку лучшего друга.

Да, я знала Даню не всю жизнь. Мы познакомились полтора года назад на вступительных экзаменах на журфак. Сперва мы случайно сели вместе, когда писали сочинение. А потом разговорились возле кабинета, где приемная комиссия проводила собеседование с абитуриентами. Преподаватели за закрытой дверью обсуждали с каждым из будущих студентов сочинение, а также задавали вопросы (конечно же, с подковыркой) о журналистике.

Я боялась заходить в кабинет. Боялась потерять заветные сто баллов, которые могут начислить за удачное собеседование. И я спросила у Дани, знает ли он еще какие-нибудь достойные книги, написанные журналистами, кроме очерков Познера о нашей будущей профессии. И вот тогда-то я за пятнадцать минут узнала больше, чем за месяц подготовки к собеседованию.

Даня рассказал мне про книгу Дмитрия Соколова-Митрича «Реальный репортер», где журналист делился опытом работы корреспондентом в нулевые годы. Я узнала о репортажах Марины Ахмедовой в «Русском репортере». Об интересных заметках о профессии легенды американского телика, ныне почившего Ларри Кинга.

В тот день я успешно прошла собеседование. Данины знания мне не пригодились. Но зато я еще до зачисления поняла, что нашла себе отличного друга в универе. Друга, с которым я и на парах не пропаду, и смогу очень интересно проводить время.

С Даней было так легко. Мне казалось, что я знаю его тысячу лет. Мы вместе ходили в буфет на первом этаже на перерывах. А после пар сидели в библиотеке и делали домашку. Он увлеченно о чем-то рассказывал и с интересом слушал меня. Всегда. Абсолютно всегда. Он умел не только поддерживать в грустные времена, но и радоваться, когда у меня происходило что-то хорошее. Это в нашей дружбе я ценила гораздо больше ловкого навыка подставлять краешек жилетки для мокрого от слез лица.

Но сейчас я находилась в таком ступоре, что даже трудно было подобрать нужные слова.

– Ну чего там? – Люсинда запрыгнула на подоконник, усевшись рядом со мной.

Я почувствовала аромат ее черничных, сладких-пресладких духов. Теперь понимаю, почему препод по технике речи запретил пользоваться парфюмом всей нашей группе.

– Похоже, я нашла себе идеального парня, – оторопев от собственного озарения, глухо произнесла я.

Костик присвистнул. На что его под бок ткнула локтем Маша. Она у нас была очень суеверной. На экзамены и зачеты клала под пятку пятирублевую монету, чтобы получить «отлично». Боялась сглаза больше отчисления из универа. И всегда – абсолютно всегда – смотрелась в зеркало, если забывала что-то дома.

– Что там у меня? Венера в экзальтации? – набравшись от меня непонятных для него самого слов, усмехнулся Даня. И оказался прав.

Я прочистила горло. Спрыгнула с подоконника, крепко держа в руках телефон.

– Мальчики и девочки, смотрите. У человека Венера и Луна в одном знаке!

Я повернула экран телефона к своим «зрителям». Хотя вряд ли они что-то понимали в этом странном зодиакальном круге, испещренном черными и красными стрелками и различными знаками.

– Я типа сорвал джекпот? – все еще посмеиваясь, произнес Даня. Он вальяжно, закинув ногу на ногу, сидел на диване с котом Люси.

– Это роял-стрит-флеш и джекпот за один поход в казино, Данечка! – ответила за меня Люся. За что я была ей очень благодарна. Точнее и не скажешь.

– Смотрите. Мужчина сперва выбирает себе женщину по Венере, ориентируясь преимущественно на ее внешние данные. А вот в жены берет уже ту, что будет соответствовать образу его Луны, наполняя его нужными эмоциями. Идеально, конечно же, если Венера и Луна в карте совпадают по знаку или хотя бы по стихии.

– Окей, то есть, если у человека Луна и Венера в разных знаках, значит, он женится на той женщине, которая его совсем не привлекает внешне? – спросил Костик, поправив воротничок идеально выглаженной рубашки. Он всегда – при любых обстоятельствах и погодных условиях – носил рубашки. Еще один душнила в нашей компашке, с Луной в Деве.

– Дело не в этом. А в том, что Луна и Венера одного знака – это гарант продолжительной и крепкой любви, понимаешь?

– Жили они долго и счастливо. И умерли в один день, – сказала Маша и перекрестилась.

– Именно! – ответила я.

– А какое отношение к этому имеешь ты? – как черт из табакерки возникла возле Дани Таня, уставившись в упор… на меня. Она так крепко держала в руке томик стихотворений Бродского, что мне даже показалось: она хочет меня им огреть.

– Потому что я, Танюша, Рыбы, – абсолютно беззлобно и без всякого сарказма ответила я. – Луна и Венера Дани тоже в Рыбах. А мой Марс, отвечающий за образ идеального мужчины, как и управитель седьмого дома – дома отношений, находятся в Деве, в его солнечном знаке. Мы созданы друг для друга. Были бы созданы… – вовремя осеклась я. – В другой жизни.

– Вот именно – в другой жизни. Твоя астрология в очередной раз дала сбой, – парировал Даня, улыбнувшись и зачесав назад пряди непослушных волос.

– С чего это? – всполошилась я. – Дружба – это тоже крепкая связь.

– Но это не любовь, Ев, – вдруг переметнулась на сторону Дани Люсинда.

Я только хотела влепить беспощадный аргумент, сказав, что лишь благодаря мне Люся нашла подход к старшекурснику Илье Дементьеву. Но Света меня опередила:

– А давайте пари! Вы начнете встречаться по-настоящему и проверите, работает астрология на практике или нет.

– Я и так знаю…

– Точно, – перебив меня, воодушевилась Люся. – Вот тебе и первая тема для подкаста. Гениально же!

– А если вы не влюбитесь друг в друга, – подхватила идею Светы и Люси Маша, – ты сделаешь в своей «Телеге» пост и признаешься, что астрология не работает.

Вот так подруги у меня. Поддержали, спасибо! Можно подумать, Машкины суеверия и приметы работали как швейцарские часы.

Вместо ответа я тупо уставилась на Даню, который таким же неговорящим взглядом уставился на меня. О чем думал мой друг? Я впервые не понимала.

Но я совру, если скажу, что девочки не задели мое эго! Задели. Еще как! Мне хотелось постоять за свое увлечение – доказать всем, что астрология – это не чепуха какая-то, не выдумки фантазеров-эзотериков. Это наука, которая способна объяснить многие вещи в нашей жизни и даже помочь. Я не раз видела, как ба раньше выручала людей в очень трудных жизненных ситуациях своей прогностикой.

– Понятно! Ты просто боишься убедиться на собственном опыте в том, что астрология – фигня, – подкинул дровишек в костер Вова и поправил очки на переносице.

– Владимир, Красно Солнышко ты наше, Ева Стрельникова ничего не боится. – Я сложила руки на груди. – Я согласна. Дань? – Теперь уже с полной уверенностью я посмотрела на своего лучшего друга.

Казалось, глаза Дани сейчас переедут на кудрявую макушку. Тишину нарушало только мурлыканье колонки на письменном столе. Кто-то поставил трек Марии Чайковской. Поэтому казалось, будто мы являемся частью какого-то ромкома.

– Ладно, – так просто ответил Даня. – Пять свиданий. Проверим, насколько мы друг другу подходим, – хмыкнул он. – И не придется врать бабуле. Тем более приз в финале ценный. Даже не верится, что Ева скажет всем, что астрология – псевдонаука.

Вова хихикнул, но улыбка тут же сползла с его лица, когда я посмотрела ему прямо в глаза. Он снова поправил очки.

– Ты еще возьмешь свои слова назад после пятого свидания. Или, быть может, еще раньше.

– Посмотрим-посмотрим. Могу заранее накидать тебе текст для поста.

– Я тебе сама сейчас накидаю. – Я впервые сильно разозлилась на Даню. Раньше он никогда не говорил, что астрология претит ему до такой степени. Только по-доброму шутил. И я никогда не обижалась на него.

– А-а-а! – слишком громко ахнула Люсинда и закрыла рот руками, забыв, что ее губы накрашены ярко-бордовой помадой.

Мы все тут же с испугом посмотрели на нее. В свете голубых мигающих лампочек ее лицо выглядело бледнее обычного. Она будто бы увидела тень отца Гамлета среди нашей скромной толпы.

– А Боре ты что скажешь? Он точно ваш спор не поймет. Сразу, не разбираясь, двинет Дане так…

– Да они расстались вчера, – ответил за меня Даня. Так просто, словно озвучил прогноз погоды на грядущий день.

А я снова вспомнила, с каким трудом мне вчера вечером удалось поставить точку в отношениях с Борисом. Мы встречались с Колесниковым полгода. И полгода он пытался приручить меня изо всех сил.

Первые три месяца я была по-настоящему в него влюблена, поэтому принимала его ревность и контроль за проявление настоящих искренних чувств и заботы. Любовь, знаете ли, часто бывает слепа, даже в очках с двойными диоптриями. Но потом, когда началась учеба и я снова стала часто видеться с друзьями, я прозрела, поняв, что Боря хоть и хороший, но проблемный парень. Он контролировал каждый мой шаг: «Туда не ходи. Это не делай. С этими не общайся». Но я ведь не его ручная собачка, чтобы, сложив покорно лапки, выполнять команды.

Совру, если скажу, что Боря благосклонно принял тот факт, что у меня есть лучший друг-парень. Сперва я пыталась ему спокойно объяснить, что мы с Даней просто друзья. А потом поставила ультиматум: или он перестает ревновать меня к другу, с которым я, между прочим, познакомилась раньше, чем с ним, или мы расстаемся. И это, на удивление, сработало.

Да и к тому же Боря со временем сам перестал видеть в Дане конкурента. Он без конца повторял, что только асексуал и законченный придурок выберет такую «бабскую» профессию (хуже только филология) и станет часами сидеть в библиотеке, чтобы подготовиться к парам, вместо того чтобы как-то поинтереснее и повеселее провести свободное время. Он мыслил, как типичный студент политеха, оказавшийся в одной компашке с парнем, решившим получить классическое гуманитарное образование: презирал и мысленно возвышался над ним. Но, если честно, к парням с филфака и журфака благосклонно относились только преподаватели, особенно женщины-преподаватели. Девушки же таких парней редко рассматривали как потенциальных претендентов для отношений.

Поэтому к другим парням Боря продолжал меня стабильно ревновать. Последняя такая выходка и закончилась тем, что я решила поставить точку в наших хоть и страстных, но совсем не адекватных отношениях.

Боря позавчера толкнул в клубе бармена в плечо, потому что ему показалось, что парень флиртует со мной. Слава богу, их вовремя разняли охранники.

Я сказала, что мы расстаемся, и ушла.

– Не думала, что скажу это. Но, слава богу, Ев! – выдохнула Люся. – Боря тот еще контент-мейкер.

– Фиг с ним с Колесниковым. Ну что, пари? – напомнила о споре Маша.

– Пари. Пять свиданий, – уточнил Даня.

– Почему именно пять? Заладил прям как попугай: «Пять, пять, пять», – цокнула я.

– Потому что пятого января я выхожу на работу, и не факт, что до сессии мне кто-то даст отгул.

– И пять, между прочим, счастливое число в буддийской традиции, – добавила наша суеверная Маша.

Естественно, следующим утром я уже пожалела о нашем пари. Чем я вообще думала, когда соглашалась пойти на пять свиданий с лучшим другом?

На секунду в голове даже промелькнула мысль о том, чтобы плюнуть на всё и признаться публично: «Дамы и господа! На сей раз (единственный раз) астрология ошиблась». Но потом я представила, как дорогие одногруппнички-друзья до самого выпуска будут беспощадно подкалывать меня при любом удобном случае. Ну уж нет! Ева Стрельникова не намерена так просто отказываться от своих слов!

Бабуля бы сразу отчитала меня за то, что я быстро сдаюсь. Она была суперженщиной. И если бы у меня спросили, кто мой кумир, то я бы не раздумывая ответила: Юрская Ульяна Львовна. Ба в советские годы работала главным редактором газеты «Заря». А в 90-е неожиданно для деда и моей мамы увлеклась астрологией. Мама до сих пор считает, что ба предала почетную профессию, когда начала заниматься – цитата – «мракобесием». Но моя любимая Ульяна Львовна просто всегда слушала свое сердце и делала в своей жизни все исключительно по любви и во имя нее. Маме этого никогда не понять. Она хоть и любила папу, но из принципа не поехала за ним в Москву, я была уверена в этом на все сто процентов. Ведь на местном канале ей обещали должность главной ведущей новостей и редактора после пяти лет упорной работы. Мама всегда ненавидела канал, на котором работала, но оставалась там, потому что «это престижно» – ее знали все жители нашего города.

Думаю, что мама продолжала соревноваться с моим отцом даже спустя пятнадцать лет после развода с ним. Она – звезда местного канала. А он – все еще обычный корреспондент, хоть и федерального канала.

Надо было видеть, как она орала, когда отец позвал меня на стажировку в Останкино: «Столица сожрет тебя и не подавится!» Что в переводе с маминого означало: «Не бросай меня так же, как это сделал твой отец». Но мама никогда не расщедрится на подобные сахарные увещевания. Она самая настоящая Снежная Королева. Женщина с вихрем натуральных блондинистых волос, белоснежной, почти что прозрачной кожей, зелеными глазами и с ледышкой вместо сердца.

Внешне я очень даже похожа на свою матушку-журналистку – Снежную Королеву. Но вот вместо льда у меня в груди самое настоящее горячее сердце, от которого я и страдаю каждый раз, когда выбираю не тех парней.

Я перевернулась на другой бок, не желая вставать с кровати. Хотя и понимала, что, скорее всего, уже опаздываю на встречу с Люсей, Машей и Светой. Мы договорились встретиться в торговом центре, чтобы вместе выбрать наряды для празднования Нового года. Девочки вчера и слышать не хотели о том, что 30 декабря наверняка в магазинах будут толпы.

Я перевела взгляд на свою максимально минималистичную однушку, которая досталась мне от бабули. Я до сих пор не могла до конца поверить в то, что ее больше нет в моей жизни. Вот уже как три года.

Помню, как минувшей весной Даня помогал здесь с ремонтом. Помню, как мы срывали пожелтевшие советские обои в мелкий цветочек и клеили, смеясь и пыхтя, однотонные обои молочного цвета. На фоне по кругу играл альбом Two Feet. А запах клея и мокрой бумаги перебивал аромат кокосовых свечей. Даня еще сказал тогда, что если бы он наверняка верил в реинкарнацию, то предположил бы, что в прошлой жизни я была аромасвечой. Он просто не находил другого объяснения тому, почему я готова чуть ли не всю стипендию спускать на ароматические свечи.

Помню, как мы буквально по досточкам выносили на помойку разваливающийся чехословацкий сервант, некогда доверху заполненный книгами и чайными сервизами. Как Данька, чертыхаясь, порвал штанину, когда спускал с лестницы древнюю тумбу для телевизора. И как мы вечером смотрели «Остров проклятых» и искали Дане на маркетплейсе новые джинсы.

Помню, как после ремонта таскали в пакетах ненужные книги в местную библиотеку. Как фоткали многочисленные тарелки и чашки, чтобы продать их фанатам винтажных вещиц.

Помню, как Даня и Люся уговаривали меня оставить клетчатый диван-книжку. Но я настояла на своем, и его мы тоже вскоре продали.

Я не могла жить в декорациях, которые без конца напоминали мне о том, что ба больше нет. Она учила меня не привязываться к вещам. И перед уходом сказала, что мне обязательно нужно будет сделать ремонт и превратить это место в «свое».

Помню, как в самый жаркий майский день мы с Даней поехали на жигулях его деда по моей прихоти к черту на кулички, чтобы купить в большом специализированном магазине новую мебель.

Теперь в малюсеньком зале стояла большая двуспальная кровать, письменный стол с мягким стулом и огромный горшок с каучуковым деревом – единственный артефакт, оставшийся тут от бабушки. На кухню я заходить не любила, потому что там все еще витал советский дух, который знать не знал о том, что такое простота и функциональность. А коридор был настолько тесен, что из него ты практически сразу оказывался в гостиной.

Я тяжело вздохнула, глянув на советский проигрыватель (он тоже достался мне от бабушки). Рядом с ним стопочкой лежал старый и новый винил. А на самом верху переливалась голубой голограммой пластинка – подарок отца. Сборник рождественских песен.

Папа не подозревал, что я скептически отношусь к Новому году и всей свойственной этому празднику бестолковой суете. Но он знал, что я обожаю слушать музыку на виниле. Наверняка папа бы удивился, если бы сейчас оказался здесь. Канун 31 декабря, а в моей квартире нет ни елки, ни гирлянд, ни мишуры.

Отец обожал Новый год. Наверное, именно поэтому после его ухода мама перестала его праздновать. Сколько себя помню, 31 декабря проходил для меня и мамы как самый обычный день. Утром мама всегда шла на работу – записывать выпуск новостей. А я сидела дома и смотрела мультики. Вечером мы ужинали куриной грудкой и салатом с овощами. А в десять расходились по своим комнатам, чтобы лечь спать.

Я никогда не спрашивала у мамы, почему мы не отмечаем Новый год, как все. Но с годами поняла, что это из-за отца, которого мама по-прежнему ненавидела и любила одновременно.

Даня стал первым человеком, который вернул Новый год в мою жизнь. В прошлом году он с ребятами подготовил сюрприз. Они неожиданно завалились ко мне домой 31 декабря в десять часов вечера. Принесли хлопушки, бенгальские огни, нарядные колпаки и маски, ароматный лапник и кучу-кучу разных закусок: от классического оливье до рыбных тарталеток. Не знаю почему, но я тогда расплакалась, стоя прямо у порога в нелепой пижаме в красный горох и с бигудями на голове.

До пяти утра мы играли в настолки, уплетали вкуснейшие салаты и бутерброды, пили глинтвейн и вспоминали разные приколы, связанные с первым семестром обучения в универе.

Я поставила папину пластику. Игла заскользила по глянцевой поверхности, сквозь характерный шорох начала пробиваться мелодия, которую я сотни раз слышала в декабре в торговых центрах и кафе. Я перевернула картонный конверт из-под пластинки, чтобы посмотреть название песни. «Rockin’ Around the Christmas Tree».

Ноги сами понесли меня в пляс. А спустя минуту я уже вовсю скакала по квартире, подпевая исполнительнице с задорным хриплым голосом. В конце мне стало так жарко, что я пошла открывать окно, но тут же застыла на месте, когда увидела, как на улице закружился в своем танце пушистый снег. Вероятно, я бы и дальше стояла так целую вечность, но на кровати зазвонил телефон.

Люсинда. Черт. Девочки меня убьют!

– Стрельникова, тебя где носит? – Я поставила Люсю на громкую связь, чтобы не терять время зря: одеваться и параллельно слушать разнос от подруги.

– Я уже еду. – В одной штанине я прыжком доскакала до проигрывателя, чтобы отключить его.

– Можешь завтра под куранты загадать одно простое желание: научиться убедительно врать, – хмыкнула Люся. – Вангую, что ты прямо сейчас скачешь по дому в трусах. Короче, скинь ключ. Мы у тебя под окнами торчим.

– Как…

– Ев, каком кверху! Скидывай уже, а! Нас с девочками скоро начнут принимать за снежные скульптуры в твоем дворе. Метель жуткая. А Светка еще, как обычно, вырядилась так, будто мы не в Сибири живем.

Я застегнула джинсы и побежала за ключами в коридор. Через минуту на пороге моей квартиры стояли три матрешки в практически одинаковых бежевых шубах. Ох уж эти беспощадные тренды. Никогда не понимала их.

– Как вы узнали, что я дома?

Люсинда закатила глаза, стянула с головы заснеженную шапку и вручила мне.

– Ев, за полтора года нашего знакомства ты никогда никуда не приходила вовремя.

– А если бы я уже ехала к вам…

– Первая женщина на Земле, пожалуйста, успокойся. Не только ты умеешь предсказывать события. – Люся повернула ко мне экран телефона. На карте мигала точка. – Ты забыла, что мы сконнектили айфоны?

Я от облегчения выдохнула. Точно. На одной из вечеринок мы всей нашей компашкой добавили друг друга в приложении «Локатор». Даже Таня Борисова.

Маша и Света, скинув на пуф у порога шубы, сразу же двинулись на кухню. А Люся подхватила меня под руку и заговорщически шепнула на ухо:

– У меня есть план на Новый год.

Я вопросительно взглянула на Люсинду и сдвинула брови так сильно, что наверняка на переносице появился характерный залом.

– Короче. – Люся суетливо сняла шубу и аккуратно повесила ее на ручку входной двери. – Светка сказала, что Машке нравится Костик. А Маша видела, как завороженно Вовик смотрит на Свету. Мы должны их всех свести.

Кто-то из девчонок уже поставил чайник. Из-за шума они наверняка не слышали наш разговор, но на всякий случай я потащила Люсю в ванную.

– Я в этом не участвую, – зашипела я как можно тише и повернула кран с холодной водой. – Мне бы как-то выпутаться из спора с Данькой. По вашей милости мы теперь должны сходить на пять свиданий.

– А чего из него выпутываться? Встречайтесь себе на здоровье. – Люся скрестила на груди руки и уставилась на свой красный маникюр. Не помню, чтобы Люсинда красила ногти в какой-то другой цвет.

– Хочешь честно? Я сегодня уже пожалела, что ввязалась в эту любовную авантюру. Ну какая мы с Даней пара? Мы же друзья…

– Во-первых, у вас идеальная совместимость. Сама сказала. Во-вторых, мои родители когда-то тоже были лучшими друзьями, а потом поженились. И я не видела более счастливую пару, чем они. Каждый раз смотрю на них и радуюсь тому, что в этом мире еще есть настоящая любовь.

– Интересно, конечно, глянуть их синастрию, – мечтательно вздохнула я.

– Сина… что?

– Совместимость людей по их натальным картам.

– Ой, Евочек, не знаю, что там у них в наталках. Но в жизни это выглядит просто как тот самый счастливый случай, когда два классных самодостаточных человека нашли друг друга и поняли, что без друг друга их жизнь не соберет больше все цвета радуги.

От волнения я села на краешек ванной:

– Ну а как же вы с Ильей?

– Не знаю, Ев. Тяжело мне с ним. Хоть ты и объяснила, как можно найти подход к его этой странной Луне в Козероге. Сухарь он для меня, понимаешь? – Люся подцепила уголок отслоившегося от ногтя лака. – Черт, ну вот, испортила маникюр.

– Не переживай. У меня соседка делает маникюр. Хочешь звякнем ей? – Люська быстро кивнула, и я увидела слезы в уголках ее прекрасных серых глаз. – А по поводу Ильи… Знаешь, мы слишком молоды, чтобы класть себя на алтарь любви, которая не приносит счастья. Если тебе плохо – уходи. А я всегда тебя поддержу.

Люся так порывисто распахнула свои руки для объятий, что мы с ней чуть не упали в чугунную ванную. И мне в нос опять ударил приторный запах ее духов. Флаконами она, что ли, льет их на себя?

– Вы чего там шушукаетесь? – раздался под дверью звонкий голос Светы. Макеева всегда хотела быть в курсе всех событий. У меня и у Люськи в телефонах она даже подписана как «Бюро сплетен и новостей».

Мы с Люсей не выдержали и рассмеялись.

– Мы сейчас, – давясь от смеха, сказала Люсинда. – Девчонок с пацанами я все равно сведу. Пусть хоть у кого-то все будет хорошо, – прошептала она мне. – А отношениям с Даней надо дать шанс. Поверь мне как ребенку, рожденному в союзе двух влюбленных до одури друзей. – Люся подмигнула мне. Эта чертовка с бордовыми волосами всегда умудрялась устроить хаос на пустом месте и тут же все разложить по нужным полочкам.

– Ну и о чем вы там секретничали? – спросила Света, жуя маковые пряники. Кажется, они уже месяц лежали в хлебнице. Макеева найдет еду везде.

– А тебе все надо знать. – Люсинда показала ей язык и начала наливать себе чай. Света цокнула и закатила глаза. – Танька так и не ответила? – Мельниченко умела переводить тему как никто другой.

– Молчит. – Маша пожала плечами, сидя на подоконнике рядом со стопкой программных книг по зарубежной литературе. – Не понимаю, как она вообще оказалась в нашей компании?

– Я не ожидала, что она пригласит всех на Новый год к себе домой. – Я села на старый табурет и начала намазывать подтаявшее сливочное масло на хлеб ножом.

– И я не ожидала, – подхватила охотливо Света. – Вы когда-нибудь были у нее дома?

– Девочки, а нам обязательно покупать платья? – спросила я, с недоверием глядя на очередное «модное» платье в блестках. Если честно, у меня уже начинало рябить в глазах от такого количества сверкающей одежды. Ощущение, будто кто-то в декабре скинул бомбу с пайетками и стразами на весь ТЦ.

Маша высунула голову из примерочной:

– Ев, а я говорила – нельзя есть с ножа, будешь злой.

– Примерь хотя бы разок, – застонала Светка. – Ты уже час слоняешься с нами по магазинам впустую. Еще раз чекни образы из моей подборки, вдруг здесь есть что-то подобное.

Света решила, что мне подойдет черное обтягивающее мини в комбинации с оверсайз пиджаком. Пиджак у меня имеется. А вот платья я не ношу. Зачем они вообще нужны? Благослови боже прекрасную Коко Шанель, которая однажды произвела фурор в мире моды, перекроив мужские брюки под женскую фигуру. Ведь удобнее брюк и джинсов нет ничего на свете.

– Ев, оно явно создано для тебя. – Люся выпорхнула из-за плотной занавески, пытаясь застегнуть черное блестящее платье на тонких бретелях. Обычно она носила верх с длинным рукавом, чтобы не раздражать преподавателей своими многочисленными татуировками на руках. Именно из-за них Люсинду и не взяли на практику на телевидении. К тому же многих смущал пирсинг в ее брови.

– Давай просто принесу тебе такое же, но на размер больше.

– Оно последнее, – заныла Люся, уперев руки в бока. Платье так сильно обтянуло ее, что страшно было даже представить, как она в нем сядет. – Оно твое, говорю же. Примерь! Не понравится, пойдем и купим пижаму, как ты и хотела.

– Ага, ща! Я вам дам пижаму! – выкрикнула Света. – Вот закатим какую-нибудь вечеринку пижамную, тогда и покупайте. А в Новый год даже не думайте о таком! Это грех, скажи им, Маш.

– Я согласна со Светой, – вклинилась Маша. – Давайте блеснем хотя бы раз в году.

– Ладно! – сдалась я. – Помочь снять?

Светка захлопала в ладоши, как маленькая девочка, которой на ярмарке дали бесплатный леденец.

После того как мы с большим трудом сняли с Люси платье и она снова надела свои черные джинсы и лонг с принтом AC/DC, я осталась в примерочной одна. Нехотя сняла джинсы и свитер и посмотрела на себя в зеркало. Все-таки повезло мне с фигурой. Спасибо моей Снежной Королеве. Против генетики не попрешь. Без особых физических усилий и ухищрений в питании мне, как и маме, удается прекрасно выглядеть. Стройные руки и ноги, выпирающие ключицы, красивая грудь. Если бы Светка оказалась в моем теле, то наверняка облекла бы его в другую одежду: в короткие платьица, обтягивающие лонгсливы и джинсы, подчеркивающие плавную линию бедер. Но, на радость или на беду, моему телу досталась я – любительница оверсайза.

Я быстро натянула на себя платье, дернула за малюсенький бегунок вверх, подняла голову и от неожиданности приоткрыла рот. Неужели это я? Мне тут же по привычке захотелось записать «кружок» Дане. Секунд двадцать я покривлялась, глядя на себя в зеркало, и отправила видеосообщение Дане с подписью: «Ну что, как тебе?»

Для меня все еще было дикостью, что за один вечер мы решили попробовать с Даней стать парой. Наверняка он тоже жалел о том, что ввязался в этот глупый спор. А отказать мне не смог, чтобы не обидеть.

– Выходи уже! – закричали девочки в один голос.

Я открыла занавеску, и девочки точно так же, как и я пару минут назад, открыли рты.

– Ева, это шикардос! – сказала Света. – Накинем пиджак, вставим в уши акцентные сережки, и будет вообще отвал всего.

Девчонки, как китайские болванчики, закачали головами.

– Ноги – просто космос какой-то! – Люся мечтательно посмотрела на меня.

– Надо брать! – вынесла свой вердикт Маша, и в ту же секунду в примерочной звякнул мой телефон. – Это знак, – добавила она.

Не знак, а всего лишь сообщение от Дани.

Даня: «Надеюсь, ты его купила!»

Я улыбнулась и еще раз посмотрела на себя в зеркало. Да, надо брать.

– Даня тоже оценил, – сказала я девчонкам.

– Как он себя ведет, кстати? – спросила Света, пока я пыталась выудить бирку, чтобы узнать, во сколько мне обойдется мое внезапное желание принарядиться на праздник, на который мне было по-хорошему наплевать. – Мы вчера с девчонками так и не поняли, как он отнесся к вашему спору.

– Я тоже, если честно, не поняла. Вроде ведет себя обычно. Ничего особенного. – Я взглянула на бирку и закусила губу. Тратить три тысячи мне совсем не хотелось, тем более на платье.

– А на свидание уже позвал? А то новогодние каникулы короткие, – сказала Люся, поправляя свои бордовые локоны.

– Мы еще не говорили об этом.

На телефон снова пришло сообщение.

Даня: «Если ты все еще сомневаешься: брать или не брать. Бери! Потому что тебе очень идет».

Даня знает меня как облупленную. Я иногда неделями мариную вещь в корзине на маркетплейсе.

– Что пишет? – Света нырнула носом в мой телефон. – Как ми-ило, – протянула она.

– Да? Вообще мы всегда так общаемся. – Я пожала плечами. – Друзья не могут делать друг другу комплименты?

– Если честно, мы с Машкой вас давно шипперили. – Света заговорщически улыбнулась. – Пока ты, конечно, не стала с Борей встречаться.

– А до Бори я вообще-то тоже не свободна была.

– Извини, но те два экспоната музЭйных, – Люся не выдержала и засмеялась, – вообще не в счет…

– Так, все, дайте мне быстро переодеться, а то еще передумаю покупать.

Шипперили они нас. Свете лишь бы повод для сплетен найти.

Через пятнадцать минут мы с девочками стояли уже на кассе другого – самого первого магазина, в который заглянули, когда приехали в ТЦ полтора часа назад. Света, Маша и Люся купили те самые – первые попавшиеся, – но самые удачные платья. Проблема со скоростью покупки вещей была, очевидно, не только у меня. А потом мы сразу же поехали на эскалаторе на третий этаж – на фудкорт.

Дух приближающегося праздника начал проникать и в меня. На удивление, мне и правда впервые импонировала толкотня в магазинах под звон рождественских мелодий. А когда мы оказались на фудкорте, который являл собой одну огромную праздничную фотозону, я сама предложила девчонкам сделать фотографию на память. Не знаю, что на меня так подействовало. Удачная покупка платья? Обсуждение с девчонками предстоящего празднования Нового года? Или в целом ощущение того, что мы молоды и свободны: сложная зачетная неделя осталась позади, а первый экзамен нам поставили только на 12 января.

В школьные времена я жила в бесконечном напряжении, думая о хороших оценках и о том, как сдать ЕГЭ на высокие баллы, чтобы не подвести маму и поступить на бюджет. Учеба в универе была другой. Взрослой и осознанной, что ли. А еще тебя здесь никто не контролировал – ты сам отвечал за себя. Многие старались готовиться к парам, чтобы облегчить себе жизнь на сессии. Да и практически все дисциплины на журфаке были интересными, не нудными. Разве что на философии возникало желание прилечь на мягкую перину и вздремнуть.

Мы сидели с девчонками за маленьким круглым столом, в центре фудкорта, и рассматривали фотографии, которые только что сделали.

– Напомните мне завтра взять пленочный фотик с собой, – сказала Люся. – Хочу потом распечатать снимки и сделать альбом.

– Звучит как-то олдскульно. – Сощурившись, Света посмотрела на Люсю и отпила свой кофе с кокосовым сиропом.

– Я посмотрю на тебя, когда твой телефон заглючит в один момент и сотрет все фотки. – Люся с аппетитом положила в рот картошку фри. Она всегда в любом кафе брала картошку фри и американо.

– А если пожар, – парировала я.

– Ага, или потоп, – хохотнула Света.

– Ой, девочки, сплюньте. – Маша покачала головой и убрала в сторону стаканчик с какао.

– Слушайте, ну для меня это целый ритуал. Вроде просмотра классного фильма. Я даже от умиления всплакнуть могу. Эмпаты должны меня понять.

– У меня мама никогда не печатала фотки. – Я неожиданно вспомнила, что мы часто в детстве фотографировались на цифровой фотоаппарат. Но она никогда не делала альбомы. – Хотя, может быть, что-то в этом есть. – Я сделала глоток бодрящего флэт-уайта.

– Конечно! Такое классное наследие для потомков. Я вот каждый раз смотрю на снимки своих родителей с тех времен, когда они еще были друзьями, и поражаюсь тому, как они могли не замечать, что нравятся друг другу! Девочки, там невероятная нежность в глазах. – Люся мечтательно улыбнулась, держа у рта картошку фри.

– Или ты себе это нафантазировала, – сказала я.

– Ев, ну если честно, ваши фотки с Данькой тоже выглядят так, будто вы давно встречаетесь… – сказала Света и тут же спрятала взгляд в расписном картонном стакане с кофе.

А я строго посмотрела на Машу и Люсю. Их хитрющие глаза без лишних слов говорили о том, что они согласны со Светой.

– Девочки, я не думала, что кто-то еще в двадцать первом веке сомневается в существовании дружбы между парнем и девушкой. – Я скрестила на груди руки. – И я последние полгода встречалась с Борей. Если вы не забыли…

– Зато Даня ни с кем никогда не встречался, – добавила Света и стащила у Люси ломтик картошки. – А от тебя не отходил…

Даню никогда не интересовали отношения. Он целиком посвятил себя учебе и работе на радио. Ему в прошлом году предложили вести вечерний эфир на радио. Поставленный низкий голос с хрипотцой и плавная грамотная речь без слов-паразитов зацепили руководство местной радиостанции, на которой он проходил летнюю практику.

– Даня просто уверен, что отношения мешают самореализации.

– Именно поэтому он согласился сходить с тобой на пять свиданий? – не унималась Света.

– Он просто очень хочет, чтобы я наконец признала: астрология – ерунда, – парировала я. – Пять свиданий – ради научного эксперимента и моего разоблачения!

К тому же спор и ему на руку: ведь он хотел познакомить любимую бабушку, только-только оправившуюся после сердечного приступа, со своей девушкой. Наталья Николаевна мечтала, чтобы ее единственный внук не только стал хорошим журналистом, но и со временем женился, желательно по большой любви.

Слова девчонок задели меня. И по привычке мне захотелось обсудить произошедшее с Даней. Просто потому, что он действительно был моим близким другом. Школьные подружки после выпуска разлетелись по разным городам и даже странам. А я осталась здесь, чтобы не стать для собственной матери еще одним человеком, переквалифицировавшимся из члена семьи во врага. Я надеялась, что мы станем ближе, когда я стану старше и поступлю на ее факультет. Начнем ходить по выходным в кофейню на ранние завтраки, и я перестану бояться делиться с ней всем, что происходит в моей жизни. Но ничего не изменилось. Кроме того, что на мои плечи лег грузный дипломат, доверху заполненный документами и бланками о том, как именно я должна исполнять обязанности дочки знаменитой журналистки. И я же еще постоянно не справлялась – вечно делала что-то не так. Кроме того, черной уродливой розочкой на торте цвета «розовый гламур» была моя блаженная мечта – сделать астрологический подкаст. Если мама узнает, точно решит, что я свихнулась, как бабушка Ульяна (только на несколько десятков лет раньше). Не зря же говорят, что современное поколение во всем опережает два предыдущих.

В общем, маме я точно позвонить не могла. Тем более мы не общались с начала декабря. Мама наверняка не хотела мне мешать сдавать зачеты. По крайней мере, именно этой мыслью я себя утешала.

Я прямо на фудкорте попрощалась с девочками. Машу забрал отец. Люся и Света пошли в кино на какую-то новогоднюю мылодраму. А я потуже намотала шарф на голову, застегнула пуховик и вышла на улицу, прямиком в метель, застилающую взор. Возле входа в ТЦ стояли огромные колонки, из которых играла декабрьская классика – «Let It Snow».

Я набрала Данькин номер.

– Купила? – первым делом спросил он.

– Да, но мне кажется, что это была самая бесполезная трата денег в моей жизни, – выдохнула я и пнула льдинку, валяющуюся на заснеженной тропинке.

– Тебе правда идет…

После последовавшей за его словами паузы мне впервые показалось, что наша беседа не клеится. И я решила все же обсудить нелепый разговор с девочками.

– Девочки считают, что мы давным-давно выглядим с тобой как сладкая парочка «Твикс».

– Чего? – Даня расхохотался. Так громко, что у меня заложило ухо.

– Светка считает весьма подозрительным то, что ты ни с кем никогда не встречался, – с весельем в голосе произнесла я и зашагала быстрее, увидев, что на светофоре стоит нужный мне автобус.

– Ага, потому что ждал, когда ты встанешь на колено, держа в одной руке мою натальную карту, а в другой – кольцо из «Киндера». Они там уже раньше времени начали Новый год отмечать, что ли? – все еще смеясь, спросил Даня.

– Не знаю, может, Свете вместо сиропа что-то покрепче налили. – Я махнула рукой, чтобы автобус не проехал мимо, а затем убрала с лица растаявшие снежинки.

– Я согласился на спор только для того, чтобы ты перестала проверять своих парней по натальным картам, – предвосхищая мой следующий вопрос, сказал Даня. – И бабулю порадовать хочется…

Мне очень хотелось узнать, когда наше первое свидание. Но я впервые стеснялась задать вопрос своему другу.

– Когда, кстати, наше первое свидание? – как можно более беззаботным голосом спросила я.

– А первое свидание в кругу друзей считается? Просто пока как-то странно идти куда-то вдвоем…

Ну вот. Я так и знала, что Даня так же, как и я, не подумав, согласился на спор. На самом деле ему эта идея тоже кажется безумной.

Я зашла в автобус и плюхнулась на свободное сиденье у выхода. От мягкой волны тепла, подбирающегося к ногам из печки под сиденьем, захотелось зевнуть.

– Согласна. Давай без резких движений, – попыталась пошутить я. – Завтра же в шесть собираемся у Таньки? – Я все-таки зевнула.

– Да, она мне уже сто раз напомнила.

– Да? – Накатывающее сонное марево как-то внезапно испарилось. – А девчонкам она даже ничего не ответила. Мы хотели ее с собой в ТЦ позвать.

– Она с родителями на даче за городом, там связь нестабильная. Может, сообщение не дошло.

Да-да. Странная все-таки наша Танечка Борисова.

– Короче, с тебя завтра какой-нибудь сюрприз. Иначе не засчитаю наши новогодние посиделки за свидание.

– Будет сделано, Ева Константиновна, – ответил он, и я первая положила трубку.

Когда Ева прислала мне кружок из примерочной в том платье, я чуть не сошел с ума. Хотя нет. Все же сошел. Но уже давно. Еще тогда, когда познакомился с ней на вступительных экзаменах.

Ева невероятно похожа на итальянскую актрису Ванессу Эсслер. В детстве я по сто раз пересматривал фильм «Астерикс на Олимпийских играх» и мечтал, что однажды женюсь на принцессе Ирине^[1]. А полтора года назад встретил Еву. Красавицу-блондинку с зелеными глазами и обворожительной улыбкой, от которой каждый раз у нее появлялись милые морщинки возле глаз. Только вот девушка из моих пубертатных мечт сразу дала понять: мы с ней просто друзья. Ведь я не ее типаж. Да и станет ли девушка рассказывать о всех своих свиданиях парню, который ей нравится? Думаю, нет.

Меня же с первого дня знакомства привлекло в Еве то, что она не кичится своей красотой, не пытается пользоваться ею как оружием в общении с людьми (в особенности с людьми противоположного пола). Она выносит на первый план свою суперспособность – находить общий язык с любыми людьми. Она не стесняется звонить незнакомым людям, просить о помощи, попадать в странные ситуации. Она прирожденный журналист, хоть и отрицает сей факт. Она умеет находить нужную информацию в короткие сроки, умеет задавать правильные вопросы, знает, когда нужно замолчать, чтобы человек сам тебе открылся. Ева всегда во всем идет до конца, поэтому я даже не удивился, что она согласилась на этот спор.

Что я почувствовал, когда ребята на вечеринке предложили пари? Мое лицо, конечно же, превратилось в каменную маску. Но внутри… Внутри меня словно одновременно подожгли десять пачек бенгальских огней, сверху щедро политых бензином. Я не до конца верил, что это происходит в реальности, а не в бредовом сне при температуре сорок.

Почему я не попробовал признаться ей в своих чувствах за те полтора года, что мы знакомы? Да потому, что Ева и дня не прожила без отношений. Когда мы познакомились, она встречалась со своим одноклассником, который перед Новым годом, на первом курсе, уехал на ПМЖ в Красноярск, трусливо предупредив об этом Еву за пару дней до отъезда. На январских каникулах, пока я стажировался на радио, она на катке познакомилась с парнем с биофака. Они повстречались до мая, пока биолог не решил переехать в Казань. Машка Нестеренко тогда даже сказала, что на Еве, вероятно, лежит проклятие парней, склонных к миграции. На что у Евы, естественно, нашлись иные – астрологические – объяснения. А уже в июне она случайно познакомилась с Колесниковым на концерте группы «Дурной вкус». Если бы я в тот день не решил уехать домой, возможно, этого и не произошло бы. И я бы сделал все, чтобы за длинные – только наши – летние каникулы Стрельниковой стало бы плевать на то, что я «не ее типаж» и на то, что в будущем хочу стать журналистом. Я бы сломал к чертям ее совершенно нелогичные паттерны, и она бы влюбилась в меня – абсолютно точно.

И вот теперь мне наконец представился такой шанс. В нашем любовном пари я буду постепенно идти на сближение (прощупывать почву) и много шутить (Ева любит парней с хорошим чувством юмора).

Верю ли я в нашу идеальную астрологическую совместимость? Сомневаюсь, что расположение далеких, не до конца изученных небесных тел способно повлиять на чувства живых людей… Но я верю в учащенное биение своего сердца в те моменты, когда Ева находится рядом. В то, что я не знаю девушек прекраснее Евы Стрельниковой – ее глаз цвета распустившейся листы на весенних бутонах черемухи; ее белокурых шелковистых волос, неизменно пахнущих детской жвачкой; ее упрямства, отпечатавшегося милой морщинкой на переносице; ее улыбки, переходящей в звонкий смех.

Сейчас два часа ночи. Мои соседи по комнате в общаге давно видят десятый сон. А я уже третий час смотрю в черный потолок, на который изредка ложатся тени света от проезжающих мимо нашей общаги машин.

Тело от тесноты и обездвиженности превратилось в вату. А в наушниках по десятому кругу играет альбом Two Feet. Когда я слышу их песни, то чувствую присутствие Евы. Вижу явственно, как она беззвучно шевелит губами, подпевая солисту. Как покачивает головой в такт мелодии и играет пальцами на невидимых клавишах пианино.

Это ее любимая группа. В прошлом году я подарил ей на день рождения пластинку с их альбомом Momentum. Она визжала от счастья так громко, что на лестничную площадку выскочила ее соседка-маникюрщица с ошалевшими от страха глазами. Позже, в мае, делая ремонт в квартире бабушки Евы, мы заслушали эту пластинку до дыр.

А в июне она познакомилась с Колесниковым и влюбилась в него. За летние каникулы мы увиделись лишь пару-тройку раз. Но даже этих встреч мне хватило для того, чтобы понять: нашу незримую связь, позволяющую понимать друг друга с полуслова, не разрушит даже самовлюбленный болван из политеха. Я знал, что однажды они расстанутся. Ева свободолюбивая девушка – ей важно, чтобы в отношениях преобладал воздух, а не болотная тина, утягивающая на самое беспросветное дно. А Колесников – тот еще царек илистого подводного царства. Даже не знаю, что, кроме груды мышц и смазливой мордашки, Ева нашла в нем.

Но теперь путь свободен. Этот Новый год станет особенным: я подарю ей пластинку Two Feet с альбомом Pink. Именно его я сейчас и слушаю. А позже, под бой курантов, обязательно поцелую.

Я поцелую ее, прикрывшись нашим спором и псевдонаучной натальной картой. Пока она не должна знать, что я по уши в нее влюблен. Это будет слишком просто для нашего эксперимента. Она должна сама влюбиться в меня и понять, что бег по звездной орбите не имеет особого смысла. Имеет смысл только настоящее чувство, спрятанное в глубинах нашего темного бессознательного.

Возможно, она давно влюблена в меня. Только еще не знает об этом.

Я ставлю на паузу трек «You?». Закрываю глаза и погружаюсь в полнейшую темноту. До завтра, любимая Стрельникова.

Мы торчим у Тани Борисовой дома с шести вечера. Украшаем квартиру, готовим закуски к столу, фотографируемся на пленочный фотик Люси. Я вроде бы своим телом, обтянутым в совершенно неудобное мини, нахожусь здесь, но мысли застряли на Боре.

Вчера поздно вечером он всплыл, как легко догадаться ЧТО по весне. Написал: «Ев, хочу встретить с тобой Новый год». Я могла бы проигнорировать его, заблокировать, сделать что угодно, но только не отвечать, ведь мы договорились не общаться. Я же взяла и написала: «Встречаю НГ со своими одногруппниками». А сегодня утром я нашла у себя в дверях конверт с нашей общей фоткой с катка и запиской: «Даже если мы не вместе, я все равно люблю тебя, Ева!»

Возможно, еще каких-то три месяца назад я бы выплакала целую чашку слез от умиления и выпила ее вместо свежесваренного утреннего кофе. Но сейчас я, как во всем известном меме, чувствовала себя в контексте отношений с Борисом так, словно прошла Афганскую войну, – со всеми выкрутасами и загонами Колесникова можно было реально сойти с ума и нацепить красный кандибобер. Если бы в энциклопедии человеческих чувств имелся людской облик ревности, то там бы точно разместили портрет Бориса Колесникова.

Говорят, ревность сжигает тех, у кого низкая самооценка. Но Боря никогда не сомневается в себе и своих действиях. У него просто непреодолимые проблемы с доверием. Он хочет контролировать всех, кто оказывается в его жизни. Контроль успокаивает его – убаюкивает, как ребенка, который никак не может отучиться от пустышки.

Я не понимала, почему он так сильно прикипел именно ко мне. Возможно, я была первой девушкой в его жизни, которая не смотрела на него с открытым ртом – не пыталась во всем угодить. Я не растворялась в нем, хотя ему наверняка этого хотелось. Я продолжала жить свою жизнь и параллельно встречаться с Борей.

Боря неплохой парень. Просто осколки наших детских травм не склеились в подходящий узор. Я выросла свободолюбивым ребенком: мама работала сутками напролет – и в праздники, и в выходные. Борю же мама опекала так сильно, что передала с годами часть своей тревоги ему.

Жаль, я поняла это не сразу.

Я смогла перестать думать о Боре только в тот момент, когда пришел Даня. Он всегда умел отвлекать меня от мрачных и навязчивых мыслей. Мы сидели на диване в огромной гостиной и делали вид, что выполняем поручение Люсинды: мы должны были придумать развлечения для нашей скромной компании на время новогодней ночи. На самом же деле мы смотрели на YouTube новогодний выпуск нашего любимого юмористического шоу.

Таня включила в гостиной огромный телевизор во всю стену. По «Первому каналу» шел фильм «Ирония судьбы». Все дружно прокричали: «У-у-у». Но Борисова только прибавила звук:

– Ребят, ну это классика! – Она, как и в обычный будничный день, была в классическом черном платье-футляре с белым широким воротом. Интересно, она и спала в этой школьной советской форме?

– Я знал, что психологический возраст Тани шестьдесят лет, – сказал Костик и аккуратно открыл Маше бутылку с шипучим напитком – так, будто до смертельного ужаса боялся облиться. Константин был аккуратнее любой девчонки, которую я знала. Вечно тер руки влажными салфетками, липучей лентой без конца убирал пушинки с одежды и наглаживал свои рубашки так, что даже под лупой стало бы невозможным разглядеть мятые участки ткани.

Света и Вова захихикали, услышав острый комментарий Кости. Похоже, Люсин план по соединению одиноких сердец работал как нельзя лучше. Мельниченко раскидала всем парные задачи. Нас с Даней она запрягла придумать, во что мы начнем играть после курантов. Маше и Костику поручила строгать оливье. Вова и Света нарезали бутерброды. А сама Люся вместе с хозяйкой квартиры наряжала елку.

– Таня просто консерватор. Да же, Тань? – вступился за Борисову Даня, поставив шоу на паузу и убрав в сторону телефон. – Я с родителями всегда по привычке смотрел этот фильм…

Насупившееся выражение лица Танечки тут же сменилось радостной улыбкой.

– Я видела этот фильм от силы два раза, – сказала я.

И Даня посмотрел на меня так, словно рядом с моей головой выросли еще три.

Люся тут же подскочила к нам и сделала снимок на пленку. От вспышки я зажмурила глаза, а затем засмеялась, упав головой на грудь Дани. Его прохладная рука коснулась моего теплого плеча – наверное, именно из-за разности температур по моей коже и побежали мурашки. Я отпрянула и посмотрела в упор на Даню: он не улыбался, напротив – очень серьезно смотрел на меня своими темными глазами, в которых, словно посеребренные морозом льдинки, сверкали серые крапинки. Если бы я не знала Даню, то подумала бы, что он хочет меня поцеловать. Снова сверкнула вспышка.

– Отличный кадр!

И я очнулась, посмотрев на Люсю, она загадочно улыбалась.

Даня сперва внимательно посмотрел в телефон, а затем очень быстро спрятал его в карман и шепнул мне на ухо:

– Я выйду ненадолго. Там курьер суши привез.

– Суши? Так скажи ему номер квартиры, пусть в домофон позвонит.

– Я быстро! – Даня подмигнул мне и вылетел в коридор.

– Куда это он? – спросил Вова и отправил тут же в рот бутерброд с салями.

Кусок хлеба тут же надломился и упал на пол. Костик закатил глаза. Я же представила, сколько раз в день Маше придется пылесосить пол, если они вдруг сойдутся.

– Сказал, что курьер суши привез.

Как-то все это было странно. Даня явно что-то задумал.

Мама никогда не делала мне сюрпризы, даже в детстве. А Борины сюрпризы не всегда были приятными. На третье свидание он привел меня на каток, хотя я до одури боялась стоять на коньках. А на пятое свидание, как раз таки после нашей первой ссоры в кинотеатре, пригласил в ресторан своих отца и мать. Боря почему-то решил, что знакомство с его родителями должно пройти так. Можно ли представить более неловкий романтический вечер? Когда тебя, словно букашку под микроскопом, изучают две пары пристальных глаз.

– Суши? У нас полный стол еды. – Таня повесила на ветку огромной искусственной елки последнюю игрушку в форме белого мишки.

Не понимаю, зачем вообще нам сдалась эта елка 31 декабря? Разве что ради фотографий Люси.

На фразе из «Иронии судьбы» про заливную рыбу хлопнула входная дверь и послышался шорох в коридоре. Все, как по команде, посмотрели в проход.

– Хо-хо-хо, детишки группы Л-245, – прозвучал такой знакомый, но более басистый голос.

В дверном проеме показался высоченный Дед Мороз с красным колпаком на темной кудрявой шевелюре, белой бородой и в обычном банном красном халате.

Я закрыла ладонью рот, чтобы сдержать смех, и посмотрела на ребят. Они, конечно же, как и я, сразу узнали Дедушку Мороза. Вова протер свои очки салфеткой и нацепил на нос, видимо, чтобы лучше видеть происходящее. Люся сделала снимок на пленку. А Таня даже выключила «Иронию судьбы».

– Слышал, вы успешно закрыли зачетную неделю и в целом хорошо себя вели в уходящем году. Поэтому, – Дед Мороз поднял высоко холщовый мешок, перевязанный красной лентой, – заслужили подарочки от Дедушки Мороза.

– Ура! – Люся поправила белую рубашку, надетую поверх нарядной черной комбинации и села рядом со мной. Я еле сдержалась, чтобы не закрыть от приторного запаха черники нос. Видимо, в честь праздника Люся вылила на себя двойную убийственную дозу духов.

– Присаживайтесь, – деловито сказал кудрявый волшебник.

Таня отошла от подоконника и присела рядом с Люсей. Ребята же остались за столом.

– Первый подарок получает, – Дед Мороз запустил в мешок руку, – Люся. – Он протянул ей коробку, обвязанную зеленой ленточкой.

Люся покланялась нам, словно артист театра, и вышла с важным видом вперед.

– Мне передали тайные помощники, что ты любишь коллекционировать воспоминания.

Люся закивала – часто-часто. Она всегда так делала, когда ее распирало от радости.

– И мой подарок тебе в этом поможет. Но только тебе нужно в качестве благодарности рассказать Дедушке маленький стишок.

– О май гад! Дедуля, ты бы хоть предупредил. – Люся от волнения перекинула густую копну бордовых волос, накрученных на плойку, через плечо.

– Давай что-нибудь из Марии Чайковской, – подсказала я ей. Люся любила песни этой исполнительницы.

– Точно! – Она откашлялась и процитировала первый куплет трека «Люблю».

Все зааплодировали, а Костя даже присвистнул. За что Маша одарила его суровым взглядом и тут же шикнула: «Не свисти – денег не будет».

Люся сразу же разорвала упаковочную бумагу, отбросила в сторону ленточку и ахнула, увидев альбом желтого цвета с серебристой гравировкой Moments.

– Дедушка, ты супер! – Люся послала ему воздушный поцелуй.

– Светлана, – продолжил Дед Мороз, – все мы знаем, что ты у нас интересуешься модой. Поэтому Дедушка решил тебе подарить книгу, которую ты точно прочтешь с большим интересом.

– Прошу: только не «Улий»! – Света тут же вылезла из-за стола и одернула серебристые штаны – последний писк новогодней моды.

– «Улисс», Светик, – ответила я.

И ребята, поняв ошибку Макеевой, расхохотались.

Но Светке было все равно, она уже с горящими глазами листала книгу, на обложке которой красовалась барышня в пышном платье.

– Дань, то есть Дед, обалдеть. Здесь же описаны все модные тенденции, которые зарождались после выхода того или иного сериала.

– Не знала, что Светка умеет строить такие длинные предложения, – прыснула со смеху Люся мне на ухо.

– Мне тоже стих надо? – спросила Света. – Я помню только «Буря мглою небо кроет…»

– Ага, и то только потому, что эти строчки есть в песне Jony, – сказала Маша.

И все опять захохотали. А Света как ни в чем не бывало обняла Дедушку и побежала назад за стол, к Вовке.

Я ждала своего часа. Мама никогда не сочиняла мне в детстве сказки про Деда Мороза. Поэтому я и писем-то ему не писала. Лишь пару раз в саду да в начальной школе к нам приходил ряженый волшебник. Но я даже не помню, что он мне тогда подарил. Наверняка какую-то ерунду, раз это не отложилось в памяти.

– Мария, Дедушка решил подарить тебе сувенир на большую удачу. – Маша потерла ладони друг о дружку и тоже вышла из-за стола. – Дед Мороз вытащил крафтовый пакет.

– За стихами не ко мне. Это вам лучше к Танечке нашей, Дедушка. Но могу станцевать.

Костик включил на телефоне какой-то очередной завирусившийся в «Тик-Токе» трек, и Машка под аплодисменты исполнила хорошо заученный танцевальный тренд. А затем вытащила из пакета какую-то пирамидку.

– Это из шунгита? – Маша выглядела так, словно увидела восьмое чудо света.

Я видела, как наш ряженый волшебник покраснел, улыбнулся глазами и кивнул.

– Ребят, это мощнейший оберег от несчастий.

– Верим, Машуль. – Люся, как и многие из нас, не верила ни в какие приметы. Поэтому каждый раз подтрунивала над ней.

– Вова и Костя, – продолжил Дед Мороз, – слышал, вы давно хотели попасть в тир. – Парни тут же подошли к Деду Морозу и пожали по очереди ему руки.

– Ну красавчик! – не сдержался Костик.

– Стихами не сильны, сам понимаешь, – сказал Вова, – можем с Костяном отжаться под трек Бритни Спирс.

– Ага, и потом потным всю ночь сидеть? – запротестовал Костя. – Я стих расскажу детский.

В итоге Костян с выражением рассказал детское стихотворение Агнии Барто. А Вова все-таки принялся отжиматься.

Люся включила Toxic, а Маша и Света начали снимать видео с нашим культуристом недоделанным. Я же поражалась тому, как Дане удалось подобрать идеальный подарок каждому из присутствующих. И сколько он на все это потратил денег? Я знала, что на радио ему платили не больше пятнадцати тысяч. Иногда он еще брал заказы на бирже копирайтинга. Но это все равно не великие деньги. Наверняка ему пришлось несколько месяцев откладывать некоторую сумму, чтобы организовать такой сюрприз.

Вовка – красный, с запотевшими очками – еле встал с пола и, ковыляя, дошел обратно до своего стула.

– Таня, Дедушка Мороз знает, что ты любишь творчество Иосифа Бродского.

Девчонки захихикали. Мы все думали, что Данька выудит сейчас из мешка книгу со стихотворениями или эссе Бродского, но он достал квадратную коробку, перевязанную золотистой лентой:

– Поэтому держи.

Таня засияла вся румянцем и подошла к Дане.

– Иосиф Бродский. – Она откашлялась, и мы поняли, что Борисовой выпал очередной шанс показать всем, как она умеет декламировать стихи. – «Любовь».

Пока Таня с выражением читала стихотворение, даже не смотрела на нас – она не отводила взгляда от Дани. В то время как он смотрел на меня и улыбался сквозь бутафорскую бороду.

– Браво! – зааплодировала Люся, и остальные тут же подключились к ней.

Таня аккуратно убрала с коробки ленточку и вытащила кружку с цитатами из стихотворений Бродского. На ее глазах выступили слезы, и она обняла нашего Деда Мороза.

– Замечательный подарок, спасибо! – Таня осторожно положила кружку обратно в коробку и зачем-то снова обвязала ее лентой.

– Ну и последний подарок. Самой послушной девочке.

Я уже не могла скрывать свою улыбку и сразу же подошла к Дедушке.

– Верной фанатке группы Two Feet. Группы, которую Дедушка тоже слушает, когда колесит на своих санях по странам СНГ.

Я засмеялась и обняла его, а он аккуратно обвил мою талию рукой.

– Можно я сама вытащу? – спросила я, глядя на опустевший мешок.

– Тебе все можно, – уже своим голосом сказал Даня и отлепил бороду.

В моих руках оказалась пластинка с моим любимым альбомом «Pink».

– Дань, ты шутишь? Нет! Ты сошел с ума! – Я качала головой, пробегая глазами по перечню из тринадцати давно знакомых треков.

Внутри меня клокотала неподдельная, какая-то совершенно детская радость. Думаю, похожие чувства испытывали и ребята. Даня устроил нам крышесносный сюрприз. А мне так вообще сделал самый невероятный подарок. Я начала немного понимать людей, которые верят в новогоднее чудо и ждут его.

– Можешь не рассказывать стихотворение. Один поцелуй в честь обещанного сюрприза на первом свидании среди друзей, – невинным бархатным голосом прошептал он мне на ухо.

Поцелуй? Быстро же Даня решил последовать рекомендациям натальной карты. Я встала на носочки, быстро чмокнула его в щечку и побежала назад к дивану. Мурашки все еще плясали по телу. То ли от радости, то ли от смущения, то ли от какого-то другого, нераспознанного чувства.

– Воу! – завопили пацаны.

– Ев, ну это несерьезно, – покачал головой Вова. – Такой подарок, и один поцелуй, еще и в щеку, – подначивал он.

Я повернулась к Дане, чтобы посмотреть на его реакцию. Но его уже не было в гостиной.

– А давайте сыграем прямо сейчас в «Скажи правду»? Помните, мы на психологии в такую играли? – Даня вновь показался в дверном проеме. На нем снова были рваные джинсы и белая рубашка поло.

– Может, лучше в «Правду или действие»? – предложила Маша.

– Ой, ну мы в нее сто раз играли. Обычно все выбирают действие, – поддержала Даню Люся.

– Может, действительно сыграем в «Правду»? Хоть получше друг друга узнаем, – неожиданно согласилась Таня, все еще держа в руках подарок Дани.

– Давайте. До курантов еще два часа. – Света посмотрела на телефон.

И я машинально тоже бросила взгляд на свой. Восемь новых сообщений от Бориса.

Борис: «Можно я приеду к вам?»

Борис: «Где вы отмечаете?»

Борис: «Родители свалили на дачу. Я остался в городе. Один…»

Борис: «Ев, я не буду приставать. Просто не хочу встречать НГ один».

Борис: «Ева, пожалуйста…»

Борис: «(три эмодзи человечка, который стоит на коленях)»

Борис: «(три эмодзи разбитого сердца)»

Борис: «Ев, это жестоко бросать человека одного в НГ…»

Я тяжело вздохнула. Так тяжело и громко, что все повернули головы в мою сторону.

– Дай угадаю, Боря? – спросила Люся.

И я показала ей экран телефона. К Люсе тут же подлетели, как пташки на зерно, Света и Маша.

Костя, Даня и Вова начали двигать большой круглый стол к дивану.

– Это манипуляция, – вынесла свой вердикт Люся, сердито подняв проколотую пирсингом бровь.

– А мне его жалко. – Света сложила губы бантиком и посмотрела на меня глазами кота из «Шрека». – Пусть приедет. Он же сказал, что не станет приставать к тебе.

– Может, ей еще сойтись с ним из жалости? – Люся была самым эмпатичным человеком из всех, кого я знала. Но даже ее не пробили слезливые сообщения Бори. Мельниченко слишком хорошо помнила, как ей приходилось успокаивать меня, когда Боря выдавал очередной шедевр: запрещал ходить на вечеринки без него и даже как-то пытался выудить у меня телефон, чтобы прочитать переписки с друзьями (или вымышленными парнями).

– Я бы в депрессию впала, если бы мне пришлось встречать Новый год одной, – ответила Света.

– Ева всю осознанную жизнь вообще не отмечала Новый год. Ничего. Жива, здорова, – сказал Даня. Без злости и раздражения. Но я знала, что он тоже, как и Люся, не питает особой симпатии к Боре. Даня был свидетелем того, как мы расходились и сходились три раза.

Кажется, только Таню не волновал наш разговор. Она молча расставляла на столе тарелки и бокалы.

Я написала Боре, что не надо никуда приходить, поздравила с наступающим и только потом заметила, что телефон вот-вот вырубится.

– Тань, где можно телефон на зарядку поставить? – спросила я.

– В моей спальне есть три свободные розетки. Давай. – Таня протянула руку.

Я отдала ей свой телефон, а сама села рядом с Даней на диван. Ребята уже писали на бумажках «анонимные» вопросы.

– Дай посмотрю, что ты там строчишь. – Я попыталась заглянуть в бумажку Дани.

Но он очень быстро смял полоску бумаги в ладони. Я начала его щекотать, запуская пальцы под ребра. Но он оказался проворнее меня: убрал мне за спину руки и начал щекотать теплым дыханием ухо. Даня знал, что это обезоруживает меня сильнее любой ядерной щекотки.

– Сразу видно, ребята серьезно подошли к научному эксперименту, – сказал Костя не без иронии.

– Ев, смотрю, ты все-таки решила нормально Даню отблагодарить за пластинку? – подхватил Вова и поправил очки. Девочки захихикали.

А я, внезапно вспомнив, что надела сегодня то самое черное короткое платье, отпихнула со всей силы Даню и одернула шелковистый подол.

– Ладно, не так уж интересно. – Я сдула со лба растрепавшуюся прядку волос.

И Даня, довольный тем, что победил, показал мне фигу, спрятал в кармане своих рваных черных джинсов клочок бумажки и начал писать, уже на чистом листочке, что-то другое – я уверена, что-то другое.

Люся, свернув в трубочку бумажку, бросила ее в свою зимнюю шапку и положила в центр стола.

– Только давайте детскую фигню не спрашивать. Типа, какая шоколадка тебе нравится? Сок или лимонад? Это не анкета для переменок 4 «Б» класса. – Люся откинула назад бордовую прядь волос и взглянула с гордостью на свой свеженький красный маникюр, который ей успела наваять вчера моя соседка.

– Надо было сразу предупреждать, – пробубнил Костик и полез было в шапку рукой. Но Люся его остановила.

– Еще чего? А вдруг ты сейчас вытянешь чужую бумажку. Пиши еще один вопрос.

– Совсем забыла, что твой психологический возраст пять лет, – съязвила наша тихоня Танечка Борисова, возвращаясь назад в гостиную.

И все подняли на нее изумленные глаза. А наша фанатка Бродского умеет вставлять в разговор острые словечки.

– Один-один, – с почтением сказал Костя и приосанился.

– Тань, можно я тоже телефон на зарядку поставлю? – спросила Света.

– Да. Сходи сама. Я пока вопрос напишу. Комната напротив ванной. Розетка у прикроватной тумбы.

– Нас восемь человек, – стала объяснять Люся, пока Таня строчила черной ручкой свой вопрос. – Начинаем отсчет по часовой стрелке от меня. Сейчас открою рандомайзер, чтобы все было честно.

Все так напряглись, будто на кону оказался миллион – не меньше. Но открывать игру никогда никому не хотелось.

– Четыре! Ждем Светку и начинаем.

Четвертым игроком за нашим столом была Таня. Она покраснела и потянулась за бумажкой. И я только сейчас заметила, что она вернулась из своей спальни с накрашенными губами, хотя вообще никогда не красилась. Кого же ты пытаешься очаровать, Танюша?

Она развернула бумажку, и ее лицо практически слилось с алыми губами. Света быстро вернулась и села рядом с Вовой. Она шепнула ему что-то на ухо, а тот заговорщически улыбнулся.

– Влюблена ли ты в кого-то из присутствующих? Если да, то в кого? Назвать имя. – Таня откашлялась и заправила темную прядь коротких волос за ухо. – Нет, не влюблена. – Она почему-то с вызовом посмотрела на меня, будто этот вопрос написала я. Но судя по хитрой улыбке, адресант послания – бестия с татухой на руке.

– Врать нельзя, мы же договорились, – вздохнула Света так, словно знала, по кому сохнет фанатка Бродского.

– А в кого мне, по-твоему, здесь влюбиться? – спросила с вызовом Таня.

Мы давно замечали, что она с пренебрежением относится к Макеевой. Света и Таня были антиподами. Таня обожала литературу. Светки же хватало только на краткий пересказ любого произведения. Таня со всей ответственностью подходила к учебе. Света каждый раз искала обходные пути перед сдачей экзаменов.

Света, вероятно, почувствовала ее презрение, поэтому на сей раз не стала пропускать колкость в свой адрес:

– В Бродского ты влюблена, мы уже поняли. Давно. Давайте дальше.

– Окей! – Люся снова нажала на рандомайзер. – Восемь. Это ты, Ев.

– Человек, которому ты больше всех доверяешь из присутствующих.

Знакомый почерк… Но не Данькин. И не Люсин.

Мне так не хотелось обижать своим ответом Люсю. Я знала, что она считает меня лучшей подругой. Но Даня… Без него я не представляла свою жизнь. Данька первый человек, которому я записываю кружочки после того, как проснусь. Мы созваниваемся по сто раз на дню. Готовимся вместе к парам. Смотрим фильмы. Кидаем друг другу мемы и песни. Делимся личным. Слишком личным. Даня в курсе моей личной драмы, связанной с кончиной бабушки. И он знает, что мама не пускает меня к себе на канал, потому что считает, что я всего должна добиться сама. Люся же думает, что меня просто не интересует телевидение как потенциальное место для работы.

– Дане… – Люся опустила уголки губ. – Он же идеально мне подходит по натальной карте, – добавила я и ткнула Даню легонько локтем в бок, чтобы он помог вылезти из этого зыбкого песка.

– Да, ей же не с тобой на свидание идти, – ляпнул Даня.

Паршивец, еще издевается! Я еще раз ткнула его локтем в бок, но в этот раз посильнее.

– Эй! Я же помогаю тебе!

– Ладно, голубки, я не обижаюсь. – Люся пальцами щелкнула в воздухе по нашим воображаемым носам.

– Нормальные вопросы будут? – Костя сам потянулся к телефону Люси, чтобы нажать на кнопку рандомайзера. – Семь. Даня.

Даня протянул руку к шапке Люси, и в это время на всю квартиру раздался звук домофона.

– Мы кого-то ждем? – испуганно спросила Маша.

– Нет. Спрошу кто.

Таня скрылась в коридоре. А Даня так и не выудил бумажку с очередным каверзным вопросом.

– Всем привет! С наступающим. – Довольное лицо Колесникова сияло в дверном проеме.

Как он вообще здесь оказался?

– Боря? – Ева аж подпрыгнула на месте.

– Чей валет из колоды выпал?

Люся встала из-за стола и направилась на кухню, демонстративно толкнув плечом Колесникова. Этот громила даже не отшатнулся. Я и сам немаленького роста и по комплекции далеко не дохляк какой-нибудь, но Колесников всегда выглядел как викинг, телепортировавшийся из раннего Средневековья. А вел он себя порой вообще как неандерталец.

– Ну и как ты узнал, где я?

– Маленький секрет большой компании. – Колесников подмигнул Еве. А мне не в первый раз захотелось хорошенько ему врезать.

Ева с отвращением посмотрела на Свету:

– Свет, ты совсем уже? Кто тебя просил лезть?

– Это не я! – По взгляду Светы невозможно было понять, врет она или нет. Испуг мог означать что угодно: удивление, беспокойство, замешательство – не только страх от всплывшей на поверхность правды.

– Девочки, не ссорьтесь. Я принес подарки. – Этот шут пытался сухим вылезти из воды, в которую сам же нагадил. Молодец!

– Слушай, тебя никто не звал, – начал я.

– А тебя никто не спрашивал. – Колесников выдавил из себя улыбку, а затем добавил с издевкой: – Друг.

– Я тебе не друг.

– Давай-ка садись в свой кринж-ровер и катись назад, откуда приехал. – В кухонном проеме материализовалась Люся с бокалом какого-то оранжевого пузырящегося напитка.

– Борь, правда, уходи, – мягко, но уверенно произнесла Ева.

Я взял ее за руку, чтобы поддержать.

Взгляд Колесникова застыл на моей руке.

– Руку убрал от нее!

– Борь, успокойся. Тебя никто не звал. Не знаю, как ты узнал адрес… – Ева снова со злостью посмотрела на Свету. – Но мы с тобой больше не вместе. Смирись с этим, пожалуйста!

Я приобнял Еву и поближе прижал к себе.

– Я не понял… – Колесников поставил пакеты на пол и расстегнул куртку. – Ев, это что вообще? – Он смотрел то на меня, то на Еву.

– Ничего. Просто уйди, пожалуйста.

– Мы с Евой встречаемся, – выпалил я, чтобы этот самоуверенный придурок наконец-то понял: ему точно больше ничего не светит с Евой.

Колесников ринулся в нашу сторону:

– Я знал, что ты не просто так увиваешься возле нее. Пошли выйдем, библиотечная мышь!

– Пошли, – взвился я.

Я никогда прежде не решал конфликты кулаками. Но за Еву я навалял бы Колесникову без «спасибо» и «пожалуйста». Для подобных ему людей переговоры – пустая трата времени. Они понимают лишь язык уличных драк. И если только таким способом я смогу отвадить этого придурка от Евы, значит, так тому и быть.

Ева вцепилась в мою руку стальной хваткой. Но я лишь улыбнулся ей в ответ и подмигнул, намекнув, что все будет окей.

– Пацаны, успокойтесь, – подорвался Вова, поправив очки.

– Тань, зачем ты открыла ему дверь? – спросила с упреком Люся. Но ответа не последовало.

Мы с Колесниковым уже стояли в коридоре и обувались в гордом молчании.

– Ребят, не надо! – сказала Ева. – Вов, Кость, остановите их.

– Мы выйдем с ними, – скорее всего, из пацанской солидарности сказал Костя.

– Ладно Боря. Но ты, Дань! – Я слышал в голосе Евы слезы. И мне захотелось прижать ее к себе: крепко-крепко.

Вова и Костя тоже обувались.

– Ев, не переживай, мы просто поговорим… – сказал я. Но уже знал, что драки не избежать.

– Да, не переживай, я вмажу ему хорошенько за то, что к чужим девушкам подкатывает!

– Хватит!

– Если вы не успокоитесь, я позвоню своему папе, – добавила Люся. Отец Люси работал в полиции.

– Пошли! – Я толкнул в плечо Колесникова.

По его лицу было видно, что ему не терпелось подраться. И он сдерживался только потому, что здесь находилась Ева.

Мы вышли на заснеженную улицу. Кое-где на парковке возле длинного многоквартирного дома валялись серпантин и обрывки дождика. Кто-то в соседнем дворе уже запускал салют. При таком шуме и в повсеместной новогодней суете никто даже не обратит внимание на драку двух парней.

– Ты берега попутал? Какого хрена ты подкатил к ней?

Вова и Костя, как третейские судьи, стояли возле подъезда.

– Тебя не должно это вообще волновать. Ты никто для нее, понял? – Я первым от злости толкнул его в плечо.

Именно в этот момент из подъезда в небрежно накинутой куртке выбежала Ева. Я отвлекся на нее не вовремя – за моим толчком последовал смачный удар Колесникова – прямо мне лицо. От неожиданности я сделал несколько шагов назад и упал. Но это еще больше разозлило меня.

– Что вы делаете? Хватит! – завизжала Ева.

На этот раз отвлекся уже Колесников. Поэтому, быстро подскочив, я тоже нанес ему ответный удар в лицо.

– Хватит! – Ева кинулась к нам.

Я слышал, что она уже не сдерживает слезы.

А мы не могли остановиться. Мы наносили друг другу удары – раз за разом. Все происходило, как в режиме «слоу-мо». Рассудок полностью отключился. Я не ощущал ни боли, ни жалости. Мною двигала только злость неведомых масштабов и гордость за то, что я наконец-то двинул придурку, из-за которого Ева так часто плакала.

Пока Вова и Костя пытались оттащить нас друг от друга, как сцепившихся петухов, я подумал о том, насколько сильно все-таки ненавидел его за то, что он тем летним вечером воспользовался моей возможностью стать парнем Евы.

– Не подходи к ней! – проорал нечеловеческим голосом я напоследок перед тем, как услышал слова Евы:

– Не подходите ко мне оба! – Я выцепил расплывающимся взглядом ее заплаканные глаза.

Свет фар подъезжающей машины заставил зажмурить глаза. И только теперь я почувствовал, как ноет от боли мое лицо.

– Ев, подожди! – Я ринулся к ней. Но было поздно.

Она быстро запрыгнула в белую тачку, захлопнула дверь, и таксист тут же дал по газам.

Колесников сплюнул на снег кровь и захохотал:

– Я думал, ты вообще за другую лигу играешь. А ты даже драться умеешь. – Он снова засмеялся.

Я показал ему средний палец и двинулся к подъезду. Мы оба проиграли. Я хотел как лучше – отвадить раз и навсегда Колесникова от Евы. Чтобы он понял: рядом с ней есть парень, способный защитить ее.

За спиной послышались залпы салюта и отдаленные крики, перемешанные с радостным визжанием: «С Но-вым го-дом!»

Да уж. С Новым годом.

Я думала, у меня получится проникнуться всеобщей любовью к Новому году. Ага, как же! Лучше уж никак его не встречать, чем встречать вот так: в слезах и с пониманием того, что я совсем не знаю Даню.

Зачем он полез в эту драку? Ладно Боря. С ним все предельно ясно. Причем давно. Но Даня! Рассудительный парень. Он никогда не махал кулаками, а решал вопросы словами. Да, он мог в разгар ссоры дать оппоненту словесную пощечину. Но награждать кого-то реальной оплеухой никогда бы не стал.

Эта выходка никак не соотносилась с его меланхоличной Луной в Рыбах и совершенно не воинственным (в плане физических действий) Марсом в Скорпионе.

Может быть, и в нашей совместимости астрология дала сбой? И мы зря ввязались в это пари?

Хотя, кто знает. Вдруг Даня уже давным-давно хотел врезать Боре и просто молча искал подходящий момент? Марс в Скорпионе именно про такую тактику поведения. Даня не раз был свидетелем того, как я плакала из-за Бори, как переживала, что он пытается перекроить меня под себя. Любому другу такое не понравилось бы. Даже Люся несколько раз говорила мне о том, что горит желанием раскрасить физиономию Колесникову.

Я сняла злополучное платье, бросила его в стирку и посмотрела на себя в зеркало. Тушь размазалась по щекам. Глаза покраснели от слез. Губы опухли от получасовой истерики. Ты самая настоящая драма квин, Ева Стрельникова! Столкнула лбами двух дорогих сердцу парней. Да, я рассталась с Борей. Но я все еще считала его близким человеком. Заблокировать контакт «Боря», вероятно, проще простого. Но воспринимать парня, к которому ты испытывала еще совсем недавно самые настоящие чувства, как обычного прохожего гораздо сложнее.

Я бы с радостью общалась с Борей как с другом. Но я понимала, что он никогда на такое не пойдет. Мои догадки подтверждали письмо, которое он оставил накануне, и драка с Даней.

Драка. Я все еще очень отчетливо помнила яростное лицо Дани. Он был так не похож на себя.

Я смыла косметику, натянула пижаму и пошла на кухню. Как же хотелось плакать. Но теперь уже от того, что я снова, как и несколько лет назад, оказалась одна в Новый год. Мама наверняка взяла ночное дежурство. А отец в Москве. Типичная для моей семьи ситуация.

Я нажала на кнопку электрического чайника и бросила в большую кружку пакетик чая с душицей и мятой. Телефон продолжал периодически позвякивать на столе. Боря и Даня по очереди пытались поговорить со мной. Но неужели не понятно, что я пока не готова к адекватному разговору? Ева Стрельникова хоть и отходчивая, но далеко не рыбка Дори: хлоп-хлоп глазками и все напрочь забыла. Чтобы переосмыслить происходящее, мне точно нужно хорошенько выспаться. Я обхватила двумя руками кружку и плюхнулась на скрипучий стул. В «Телеге» появилось несколько сообщений от Люси. Ей-то ответить стоило. Она же ни в чем не виновата.

Люсинда: «Ты доехала до дома?»

Люсинда: «Все в порядке?»

Люсинда: «Даня в полном ауте. Налегает на напитки покрепче. Бориска свалил в закат (видела в окно)».

Уголки моих губ непроизвольно поползли вверх от того, что Люся назвала Борю Бориской. Она всегда звала его так, когда злилась.

Люсинда: «Светка переживает из-за того, что ты думаешь на нее. Говорит, что не писала Колесникову».

Ага, как же, переживает! Кто бы еще, кроме милосердной Светланы, сказал Боре, где мы отмечаем Новый год?

Я сделала огромный глоток чая с душицей и мятой, чтобы успокоиться и не настрочить лишнего.

Ева: «Доехала. Все ок. Но настроения нет от слова “совсем”. С этими тремя говорить пока не хочу. Сейчас уже пойду спать».

Люсинда: «Могу приехать, если хочешь».

Ева: «Не надо. Повеселитесь там хорошенько».

Люся поставила лайк моему сообщению.

Я вылила остаток чая в раковину. За окном снова послышались залпы салюта. Почему нельзя поставить на окна звукоизоляцию, чтобы в полнейшей тишине лечь спать?

Я с грохотом убрала в сушилку кружку и села на подоконник. Какая-то семья недалеко от моего подъезда запускала фейерверки. Петарды, рассыпая искры, со свистом взлетали в словно перепачканное угольной пылью небо и въедались в него яркими мазками, которые тут же находили отражение в десятках окон близстоящих домов. Мальчик в синей шапке со смешным желтым помпоном обнимал отца за ногу и смотрел ввысь. А девочка в красной куртке держала маму за руку и временами, исподтишка, поглядывала на завораживающие огни. Зафиксируют ли они в памяти этот момент? Будут ли вспоминать о нем в минуты одиночества своей уже взрослой жизни?

У меня нет счастливых детских воспоминаний о том, как мы с родителями отмечали Новый год. На ум приходит лишь несколько кадров, потерявших с годами свой цвет.

Мне года четыре. 31 декабря. Папа завтракает на нашей маленькой светлой кухне и читает газету. Я спросонья залезаю к нему на колени и тянусь к вазочке с конфетами.

– Евчонок, ты же знаешь, тебе нельзя. Мама будет ругаться.

– Одну! Разок!

– Давай сделаем так, – шепотом говорит он, – я сегодня не пойду на работу. Мы достанем с балкона санки и поедем кататься на площадь. Там продают вкуснейшие печеные яблоки с грецкими орехами.

Я крепко-крепко обнимаю папу. Воротник его рубашки пахнет еловыми ветками и кофе. Тогда мы еще наряжали дома живую ель.

Не знаю, где была мама в тот день. Вероятно, работала, как и всегда.

Помню, как папа надел мне колючий шарф. Как намазал нос вонючим бальзамом «Звездочка», чтобы я не заболела. Как положил красное одеяльце в санки. Как мы быстро-быстро, с ветерком, доехали до площади. Как я огромными рукавицами держала сверток с горячим печеным яблоком.

Вечером домой пришла мама, а папа все-таки ушел на работу, забрав с собой ощущение исключительности подходящего к концу праздничного дня.

Через год родители разъехались. Елку под Новый год больше никто не ставил в нашей квартире. Мама перестала выписывать папину любимую газету. А санки отправились на ПМЖ на балкон. На площадь я иногда ходила с бабушкой, но не часто. В основном каталась с горки во дворе. А в Новый год ложилась спать. По режиму.

В детстве мама почему-то никогда не отпускала меня на Новый год к бабушке, хотя та не раз уговаривала ее привести меня к ней. А когда я стала старше, сама уже по укоренившейся привычке перестала наделять Новый год большой значимостью. Последний день в календаре – вот чем он был для меня многие годы.

Появление университетских друзей нарушило привычный уклад моей жизни в преддверии Нового года. Но то, что происходит со мной сейчас, возвращает меня назад, в детство. Пустая квартира. Я одна. Смотрю в окно. В небе вспышки недосягаемых орхидей. Я почему-то грущу. И иду спать.

Я, как самая одинокая кошка, спрыгнула с подоконника и направилась к выходу из кухни, намереваясь поскорее лечь спать. Но мои уставшие заплаканные глаза почему-то именно в этот момент остановились на вазочке, в которой лежали маковые баранки – мамины любимые. Единственная сладость, которую она позволяла себе съесть в дни читмила. Я купила их позавчера, когда случайно увидела в супермаркете. Легкая улыбка коснулась моих губ. Какой-то совсем иррациональный сердечный порыв заставил меня в то же мгновение схватить телефон и найти в длинном списке контактов «Снежная Королева (с эмодзи голубого сердечка)».

Я не верила в то, что нам действительно удастся поговорить. Наверняка она на работе. Но все же протяжные гудки вселяли в кои-то веки в меня надежду на лучший исход, а не страх очередного отвержения под названием «мама выбрала не меня, а работу».

Гудок внезапно оборвался секундной тишиной, а затем я услышала веселый поставленный голос, вырванный из какофонии непонятных праздничных звуков:

– Ева, с Новым годом!

Мои брови сошлись на переносице, потому что я силилась понять: моя ли родная мать, Снежная Королева, взяла трубку. «С каким еще Новым годом?» – хотелось сказать мне в ответ. Но слова застряли комом в горле. Я откашлялась и прохрипела, как будто бы тоже не своим голосом:

– Мам?

– Ева, у меня телефон сейчас…

Мама или женщина, укравшая наглым образом ее телефон, отключилась, оставив меня наедине с очень странными эмоциями. И что это было?

Я попробовала еще раз набрать мамин номер, но тщетно – абонент временно недоступен.

Тоска с новой силой потянула меня на дно. Я сморгнула слезы, взявшиеся непонятно откуда. Ведь ничего сверхъестественного не произошло. Кроме того, что абонент «Снежная Королева (с эмодзи голубого сердечка)» поздравил меня с Новым годом, который презирал долгие-долгие годы.

На телефон вновь посыпались сообщения. Это уже не Люся.

Даня: «Прости! Я просто хотел защитить тебя!»

Мне хотелось ответить: «Знаю. Но я все равно так злюсь на тебя!» Я же лишь продолжила читать остальные сообщения.

Даня: «Можешь не отвечать. Я знаю, ты злишься…»

Даня: «Завтра бабуля ждет нас вместе. В 14:00 автобус в Щегловск».

Я перевела телефон в режим «Не беспокоить» и поплелась в комнату, шаркая шерстяными носками по старому паркету. Надо было все-таки сразу лечь спать. Говорят же, утро вечера мудренее. И утро точно должно быть лучше, чем эта бестолковая новогодняя ночь. В проигрывателе по-прежнему стояла рождественская пластинка. Я перевела рычажок в режим включения, опустила иглу на винил и чуть прибавила громкость. Из динамика послышалась трогательная рождественская песня Элвиса Пресли – «If Every Day Was Like Christmas». Я легла на серый плюшевый плед, обхватила себя руками и уткнулась носом в плечо. По телу поползли мурашки, а затем по щеке мерными шагами снова засеменила холодная слезинка. Одна. Вторая. Третья. С Новым годом, Ева!

Под убаюкивающие минорные аккорды я закрыла глаза и практически сразу провалилась в сон.

Я слишком хорошо знал Еву, чтобы понимать: она не возьмет трубку и не станет отвечать на сообщения. Но я все равно продолжал упорно нажимать на контакт «Ева», слушая равнодушные гудки.

Ева отходчива. Но если она злится в моменте, то делает это по полной программе. И тогда к ней лучше не подходить. От осознания того, что я все же приложил руку (в прямом смысле этого слова) к тому, чтобы испоганить Еве праздник, мне стало тошно.

Я написал ей несколько сообщений, а также напомнил, что завтра мы должны вместе поехать в Щегловск. Надеялся, утром она перестанет меня игнорировать и мы нормально поговорим.

– Слушай, прости, что не остановили вас сразу. – Вова поправил очки и медленно сделал глоток из стакана.

Я повторил за ним.

Девчонки сидели за столом и делали вместе какую-то ерунду по типу карты желаний. Мы же с пацанами включили первый попавшийся музыкальный канал, чтобы не сидеть в тишине. Новый год как-никак.

– Я сам виноват. Но, честно, ничего менять не стал бы. Может быть, хотя бы сейчас он отстанет от Евы.

– Тебе же она нравится? Да? – Локоть Кости отпружинил от моей руки.

А девчонки, как по зову гонга, одновременно оторвались от своих карт и уставились на нас. Я уже представил, как Люся дословно передаст наш разговор Еве. Поэтому ответил:

– А тебе Маша?

Маша покраснела, а Костя потянулся за бутербродом с колбасой.

– Вот он – настоящий журналист. Мастерски уходит от ответов на вопрос. – Люся, прищурившись, покачала головой.

Люся права. Обучение на журфаке пошло мне на пользу. Особенно курс по интервьюированию. Нам рассказывали, как грамотно загнать собеседника в угол, заставив его отвечать даже на самые неудобные вопросы. Или же сделать так, чтобы интервьюируемый всем своим видом, даже без слов, невольно ответил на твой каверзный вопрос.

– Даниил Левченко к вашим услугам. – Я отсалютовал рукой. – Тань, у тебя есть что-нибудь от головной боли?

– Я бы не стала мешать обезбол с тем, что ты выпил только что, – забеспокоилась Люся.

– Не беспокойся, мам. – Я поднял бокал в воздух и улыбнулся ей – как мог.

Таня молча вышла из-за стола и направилась на кухню. Послышался хлопок дверцы шкафа, а затем звон разных бутыльков и фольгированный шорох упаковок разных лекарств.

– На. – Таня протянула мне какую-то большую овальную таблетку и стакан воды.

– Спасибо. – Я закинул пилюлю в рот и быстро запил ее. Голова раскалывалась так, будто меня шарахнули каким-то чугунным предметом.

Откинувшись на мягкую спинку дивана, я вперился уставшим взглядом в телевизор. По музыкальному каналу крутили старенький новогодний клип Basshunter^[6]. Костя лениво поставил на стол пустую бутылку и взглянул на часы.

– Может, запустим салют? Зря покупали, что ли?

Мне не хотелось снова тащиться на улицу. Я представлял это совсем не так. Ева уехала, и все чары наступившего праздника будто бы исчезли вместе с ней. Я должен был поцеловать ее в полночь. А вместо этого мой кулак поцеловал нахальную физиономию ее бывшего.

– Я останусь.

– Я тоже, – как всегда тихо сказала Таня и села рядом со мной, держа в руках напиток, в котором плавали подтаявшие кубики льда.

Голову почему-то стало вести еще больше, и я слегка прикрыл глаза. Но погружение в темноту только усиливало тошноту и головокружение. Я слегка ударил себя по щекам и выпил еще воды.

– Я бы посмотрела на салют. – Люся вышла из-за стола, потянулась как кошка и зевнула.

– И я, – хором ответили Маша и Света.

Ребята в коридоре начали шумно собираться на улицу. Мы же с Таней сидели на диване и пялились в телевизор. Молча. Изображение на экране кривилось с каждой секундой сильнее и покачивалось так, словно мы находимся на корабле, который попал в сильный шторм.

– Тань, можешь дать еще одну таблетку?

– Я не уверена, что за раз можно пить две таблетки. Сильно плохо?

Я тут же кивнул, а она положила свою маленькую руку мне на плечо и участливо заглянула в глаза.

– Мы ушли! – крикнула Люся, и входная дверь громко хлопнула.

Я смотрел на Таню. Ее черные короткие волосы немного растрепались в разные стороны. Красная помада скаталась на губах. Я не мог распознать посыл ее карих глаз, потому что на реальность словно наложили искажающий фильтр винтажной камеры со времен молодости наших родителей. Но я все же понимал, что Таня как-то странно смотрит на меня.

– Дань, если Ева откажется теперь играть роль твоей девушки для бабушки, то я могу помочь, – сказала Таня.

Я молчал. Потому что понимал, что единственной, кому бы я доверил сыграть роль моей девушки, была Ева.

– У нас пари, – как обычно, отшутился я. Но как же тяжело давались мне слова. – Ева отходчивая. Завтра, то есть уже сегодня, – я икнул, – мы помиримся.

Таня резко встала и направилась на кухню. Через минуту на ее протянутой ладони уже лежала таблетка. Я, недолго думая, принял ее, потому что поскорее хотелось сделать все что угодно, лишь бы стало легче.

– Мне кажется, Ева все еще любит Бориса. А на тебя она никогда не посмотрит как на парня. Астрология ничего не доказывает, это же псевдонаука, – щебетала Таня.

Тошнота не хотела отпускать меня. Вертолетики – один за другим – стали покидать взлетную полосу.

– Посмотрим. – Я сделал глубокий вдох, чтобы неприятный ком в горле опустился вниз. Залпом осушил оставшуюся воду и откинулся на спинку дивана. – Можно, я прилягу где-нибудь?

– Конечно, пойдем.

Я встал с дивана. Голова закружилась, словно вместо мозга мне вставили диско-шар. Таня вовремя подхватила меня под руку:

– Держись за меня.

Я дышал так тяжело, словно пробежал двухкилометровый марафон. Воздуха не хватало. Одним рывком я расстегнул все пуговицы на футболке-поло.

В комнате Тани было очень темно, от постельного белья пахло стиральным порошком. Таня открыла окно, и я от облегчения вздохнул. Наконец-то свежий воздух.

– Давай помогу. – Таня стянула с меня футболку, и я сразу же рухнул на кровать.

Ребята на улице стали запускать салют. Звуки выстрелов рикошетом летели прямо в мои виски.

– Как громко, – простонал я. – Закрой окно, плиз.

Мои веки потяжелели за мгновение так, словно к ресницам прицепили грузики. Я начал проваливаться в темноту, в которой все еще кружили вертолеты. Перед тем как окончательно отключиться, я почувствовал теплое прикосновение руки на своем торсе. Сквозь марево туманного бреда показалось, что меня обнимает Ева.

Я открыл глаза с осознанием того, что не понимаю, где нахожусь. На меня смотрел черный лакированный стеллаж, в котором плотно прижимались друг к другу книги. Я медленно повернул голову. Постель расправлена: аляпистое одеяло комом лежало возле моих ног, наволочка с соседней подушки небрежно сползла. Но рядом со мной никого не было. Слава богу, никого не было.

Последнее, что я помнил: Ева обнимает меня. Так, стоп. Но это же не ее квартира. Она явно не могла вернуться назад и уложить меня спать. Мы же поссорились.

Таня. Это ее комната. И именно она привела меня сюда. Но не могла же она лечь рядом со мной? Нет. На нее это точно не похоже. Наверняка флешбэк с объятиями – злая шутка чертогов моего затуманенного разума.

Тошнота навязчивой волной подступила к горлу. Голова раскалывалась так, будто бы накануне мне проломили череп.

Точно. Я же подрался с Колесниковым. Почему воспоминания возвращаются ко мне в каком-то хаотичном порядке? Так странно… Я прикоснулся пальцами к опухшей губе. Почувствовал, как ноют бедро и кисть правой руки. Я с трудом перевел свое тело в вертикальное положение и огляделся по сторонам, чтобы найти футболку. Где-то в квартире слышались приглушенные голоса. Значит, ребята, скорее всего, тоже ночевали здесь.

На подоконнике валялась моя футболка. Я с трудом натянул ее, превозмогая ноющую боль – теперь уже во всем теле. Вчера мне казалось, что Колесникову досталось больше, чем мне. Но теперь я в этом сомневался. Конечно, как ему могло достаться больше, если он занимается боксом… Бред какой-то.

Ни на подоконнике, ни на прикроватной тумбе, ни на полу моего телефона не оказалось. Поэтому я не знал, который час. Но отчетливо помнил, что взял билеты в Щегловск на два часа дня.

Ребята практически полным составом – не было только Евы – сидели за столом в гостиной и ели вчерашнюю еду. Фоном, практически без звука, работал телевизор. По «Первому» показывали «Один дома».

– С воскрешением! – Люся с жалостью посмотрела на меня. – Красотуля, ты смотрел на себя в зеркало?

– Я и без зеркала понимаю, что там полный трындец. – Я потер глаза руками и сморщился от боли. Как теперь в таком виде показываться дома?

– Дань, ну ты повеселился, конечно, знатно, – пережевывая оливье, сказал Вова.

Света захихикала.

– У меня два вопроса. Точнее, три. – Я сел рядом с Люсей и потянулся за пустым стаканом. – Где вода? Где мой телефон? И с кем я спал?

Вова присвистнул, поправил очки и дал пять Свете. Она поиграла бровями. Видимо, за одну новогоднюю ночь образовалась новая парочка «Твикс» со вкусом свежих сплетен и сарказма.

Ну и что это значит?

– Вода на кухне. Я сейчас принесу. – Таня отодвинула от себя пустую тарелку и исчезла на кухне. Сегодня она выглядела как и обычно: волосы собраны в скромный хвост, макияжа нет, платье то же самое, словно ей через час идти в школу.

А Вова начал говорить чуть тише – так, словно собирался поделиться самым грязным слушком:

– Короче, мы зашли в квартиру неожиданно, потому что Люсинда прихватила с собой ключи. А из спальни выныривает Танечка. – Имя «Танечка» он произнес так тихо, практически беззвучно. – Вся раскрасневшаяся. Волосы растрепаны. Платье с рюшами набекрень.

– Вот мы и подумали, – вклинилась Света, но Люся ее перебила:

– Говорите за себя. Я ничего не подумала. Данька храпел. Ничего и быть не могло.

– Вот-вот. Это же Таня, – закатив глаза, поддержала ее Маша.

Костик же медленно жевал бутерброд и внимательно смотрел фильм, будто никогда в жизни его не видел.

В комнату с графином воды вернулась Таня, и все, как по команде, закрыли рты, уткнувшись в свои тарелки.

Они подумали, что я переспал с Таней Борисовой? Крыша едет, дом стоит? Мне вообще-то Ева нравится. Да даже если бы и не нравилась… Таня хорошая девчонка, но слишком странная. Вечно шепчет под нос, как мантру, стихи Бродского. То долго молчит, будто вовсе не включена в разговор, то неожиданно и резко отвечает. Если честно, порой она меня даже пугает.

– Ты спал один, – сказала как ни в чем не бывало Таня. – Просто, когда тебе стало плохо, я немного рядом посидела. Вдруг бы тебя стошнило. Ты уснул на спине, а это опасно.

От облегчения моя диафрагма автоматически опустилась вниз. А Света одними губами сказала мне: «Да-да». Ну все. Теперь они будут прикалываться надо мной до самого выпуска. Этим будущим акулам пера дай только повод почесать языками.

– Свет, Вов, а вы не думали устроиться на летнюю практику в газету «Жизнь»^[7]? Вы бы сработались.

Теперь уже засмеялись все, кроме Светы и Вовы. А я за несколько глотков осушил стакан с водой.

– А телефон? И вообще, который час?

Люся повернула ко мне экран своего телефона: одиннадцать. Значит, я еще успею заскочить в общагу за вещами и помириться с Евой.

– Телефон в комнате родителей. Я его там на зарядку поставила, чтобы тебя уведомления не разбудили, – ответила Таня.

– Спасибо! Ребят, все было круто, кроме визита Колесникова и моего внезапного желания забыться. Я пойду. А то к родителям скоро ехать. Давайте, с наступившим. – Пожал руку Вове и Косте.

Я забрал пластинку Евы и телефон. Там была куча уведомлений из чата нашей группы и всего одно сообщение от Евы:

«Приезжай ко мне, поговорим».

Звучало весьма строго. Но то, что она мне ответила, уже являлось хорошим знаком.

Не дождавшись маршрутки, я вызвал такси до общежития. На улице было так тепло, что мне внезапно захотелось прогуляться пешком, но я понимал, что тогда точно не успею на автобус до Щегловска.

Коменда на проходном пункте в общаге посмотрела так, будто я привидение. Открыла рот, ничего не сказав, и проводила меня обезумевшим взглядом.

Я поднялся на второй этаж, насквозь пропахший хлоркой и известкой, открыл хлипкий замок облупившейся двери своим ключом и зашел в малюсенькую комнату с парочкой двухъярусных кроватей, письменным столом и шкафом. Парни уже уехали домой на каникулы. Я посмотрел в зеркало, прикрученное к стене, возле шкафа. Именно в этот момент мне захотелось врезать Колесникову еще раз. Он рассек мне бровь и разбил губу так, что она раза в три с правой стороны увеличилась в размерах. Бесплатная косметология от Бориса Колесникова. Придурок не тем занимается. Нос тоже немного опух. Мама и бабуля придут в неописуемый «восторг» – это ясно даже без астрологических прогнозов Евы. Ладно, по дороге что-нибудь придумаем. Сейчас главное – помириться с Евой.

Я снял футболку и надел свежую, которая стала мне слегка мала. Я ходил в тренажерный зал при универе последние полгода. Сперва я вообще не видел каких-то результатов. Но вот в последний месяц начал замечать, что старые футболки с трудом на меня налезают, поэтому в основном носил оверсайз свитшоты и худи. Но сейчас я просто умирал от духоты. Если мне еще целый час придется париться в автобусе в плотной кофте с длинным рукавом, я умру, так и не добравшись до дома.

С дорожной сумкой наперевес я снова прошел мимо коменды. Но на этот раз она все же окликнула меня:

– Дань, что случилось-то?

– Отстаивал честь девушки, Ульяна Сергеевна. С Новым годом! – Я уже толкнул дверь плечом, но коменда задала новый вопрос:

– Когда успел девушку-то завести?

Она с подозрением взглянула на меня, словно я был последним человеком на Земле, который мог оказаться в отношениях. Но осознание того, что теперь мы с Евой встречаемся, все же вызывало какой-то дурацкий трепет внутри меня.

– Ульяна Сергеевна, девушек завоевывают, а заводят собак.

– Ой, языкастый ты, Данька. Иди уже, вижу, торопишься.

Я снова нажал плечом на тяжелую дверь.

– Девчушка-то хоть наша? – В лице Ульяны Сергеевны пропадал журналист (если не агент спецслужб), который способен выудить из собеседника любую информацию.

– Наша-наша, вы даже не представляете, до какой степени «наша».

Я выскользнул за дверь, пока коменда не усадила меня за свой стол и не начала допрос с пристрастием. На такой случай у нее всегда рядом стоял пустой стул и имелась запасная чайная кружка. Ей бы в напарники Вовку или Светку. Вот тогда бы понеслась душа великих сплетников в рай.

Я выбежал на пустую безлюдную улицу. Казалось, город вымер. Но следы минувшего праздника все же виднелись. На заснеженной дороге валялся разноцветный серпантин. В сугробах стояли пустые коробки из-под фейерверков. В ряд, вдоль здания общаги, напоминавшего длиннющий вагон, выстроились пушистые ели, чуть посеребренные колючим снегом и украшенные обрывками дождика и мишуры. За елками скрывалась пустая проезжая часть, которую словно укрыли полупрозрачным сатиновым покрывалом. Я пошел по аллее – прямо к трамвайной остановке. Трамваи, в отличие от автобусов и троллейбусов, ходили по расписанию даже в праздничные дни.

Через пятнадцать минут я уже был у дома Евы. Оставалось только обойти его с левой стороны по узкой тропинке, чтобы оказаться возле ее подъезда. Я уже прокручивал в голове свой пламенный спич. Представлял, как извинюсь перед Евой, а затем обязательно крепко-крепко прижму ее к себе. Она простит меня, и мы, будто бы и не было вчерашней драки с Колесниковым, попробуем стать парой. Ведь так сказали звезды.

Но я вышел из-за угла и сразу же замер. Глаза отказывались верить в происходящее. Нет, это какой-то глюк.

Ева целовала Колесникова.

Мне сперва захотелось ринуться вперед и оттащить их друг от друга, а затем снова хорошенько врезать Колесникову. Но это не он целовал Еву, а она его. Поэтому вторичным импульсом стало желание развернуться и уйти отсюда подальше.

Серьезно? Еще вчера она говорила о том, что видеть его больше не хочет. Я ничего не понимал. К чему тогда этот спор?

Через несколько секунд Ева заметила меня. И только тогда мой головной мозг принял окончательное решение – уйти отсюда поскорее. Я развернулся и на ватных ногах быстрым шагом пошел прочь.

За пару часов до произошедшего

Я проснулась от странного звука. Показалось, кто-то кидает камушки мне в окно. Хотя нет, не показалось. Кто-то действительно пулял в стекло камни.

Что за черт?

Я резко подскочила с кровати. Голова сразу закружилась. Открыв настежь створку, я высунула голову наружу. Холодный воздух тут же ударил меня по лицу и пробрался под пижамную рубашку. Под моим окном стоял Боря. В одном спортивном костюме, без куртки.

– Ты спятил? – прорычала я.

Он провел рукой по белокурым, как всегда аккуратно уложенным волосам.

– Ты не брала трубку. Открой дверь. – Боря улыбался во все тридцать два.

Но меня его улыбка больше не завораживала. Классическая тактика поведения моего экс: натворить фигню, а на следующий день сделать вид, что ничего особенного не произошло.

– Бегу и тапочки теряю! – Я начала закрывать окно.

– Ев, пожалуйста, я хочу извиниться и все объяснить. Я повел себя как полный придурок. – Он сложил руки в молитвенном жесте.

Хм, это уже что-то новенькое. Неужели за одну новогоднюю ночь эго Колесникова апгрейднулось?

Я снова открыла настежь створку и крикнула:

– Жди в машине!

Я не собиралась на всех парусах лететь к Боре. Пусть ждет. Вальяжно потянувшись, я взяла телефон и тяжело вздохнула. Конечно, режим «Не беспокоить». Я нажала на значок полумесяца, и на экране тут же всплыл миллион пропущенных вызовов от Бори.

Так. Ну если уж я решилась на разговор с Борей, то будет несправедливым дальше игнорировать Даню. Поэтому я написала ему сообщение: «Приезжай ко мне, поговорим».

Завязав на голове небрежный пучок, я пошла на кухню, чтобы сварить кофе. Утро было действительно мудренее минувшего вечера. Сейчас мне поступок Дани не казался таким уж ужасным.

Колесников, как назойливая муха, прилетел на вечеринку, на которую я его не звала. И отказался по-хорошему уходить, когда я культурно попросила его об этом. Боря всегда все делал по-своему. Пер как танк. Возможно, на ринге это качество и помогало ему: не зря же он без конца одерживал победу в боях. Но в отношениях глухая настойчивость Бори порой раздражала невыносимо.

Именно сейчас я была уверена даже не на сто – на двести – процентов, что словесный батл Дани с Борей ничего бы не дал. Он бы все равно остался и стал бы капать и мне, и Дане на мозги. Увы, Боря Колесников понимает только язык мордобоя.

Я снова взяла телефон и смахнула вверх вереницу уведомлений. В ней затерялось сообщение от мамы:

«Сел телефон. Давай встретимся, выпьем кофе, давно не виделись. Может быть, завтра?»

Я чуть не выронила телефон из рук на плиту, впиваясь глазами в имя отправителя. Если это чья-то новогодняя шутка, то мне не смешно. Где скупая на буквы в сообщениях Снежная Королева? Верните мою мать!

«Ты разве не на работе будешь?» – нервными пальцами напечатала я.

Пена резко поднялась, и я сняла турку с конфорки и поставила ее на полотенце. Папа всегда говорил, что надо подождать пару минут, чтобы кофейная взвесь опустилась, и лишь потом разливать напиток по чашкам.

Вот и моя взвесь из непонимания происходящего должна опуститься.

Снежная Королева (с эмодзи голубого сердечка): «Отдыхаю почти все январские».

Новости из колонки «Сенсации, от которых ваша челюсть отвиснет до пола». Может быть, у мамы телефон и не украли, но кто-то точно взял ее в заложники и под страхом мучительной смерти заставил уйти на выходные на январские праздники.

Я была в таком шоке от полученного сообщения, что в ответ смогла отправить только две скупые буквы: «Ок».

Я глянула в окно. Боря все еще терпеливо ждал меня в машине.

Я неторопливо выпила кофе, лелея надежду на то, что он не выдержит и даст по газам. Но его машина продолжала мозолить глаза, пока я подносила чашку к губам.

Я натянула на себя первое, что бросил к моим ногам шкаф, – спортивный костюм. Отлично! Не хватало еще наряжаться ради пятиминутной бесполезной трескотни. Руки привычно юркнули в теплые рукава пуховика, а ноги в растоптанные угги. Пока я спускалась к Боре, даже представить не смела, что такого он мне может сказать. Вчерашний идиотский поступок если уж не опустил еще ниже Колесникова в моих глазах, но в очередной раз доказал – с Борей нельзя встречаться.

Два месяца назад мы уже расставались. Тогда я узнала, что мой парень, требующий на каждом шагу честности, сам лгал.

Незнакомое чувство разрывало меня на части. Внутри меня закручивал спирали мой личный «коктейль Молотова» – из ярости, ревности и страха. Страха, что Ева, так и не успев побыть моей девушкой, решила вернуться к Колесникову. К импульсивному обаяшке-спортсмену, которому я разукрасил в Новый год симпатичную мордашку. Я! Даниил Левченко. Интеллектуал, готовый урыть соперника в словесном батле. Но никак не поднять на него руку. По крайней мере, я был в этом уверен. До вчерашнего вечера. До того, как Ева Стрельникова подарила мне призрачный шанс стать ее парнем.

– Да стой же! – Ева нагнала меня и дернула за рукав куртки. Я развернулся, на полной скорости врезавшись взглядом в ее огромные глаза.

– Кажется, я здесь третий лишний. – Я не узнавал себя в собственных словах. Куда исчезла моя уверенность? И почему я по привычке не отшучивался? Я так не волновался, даже когда выходил в прямой эфир на радио.

Лицо Евы горело. То ли от стыда, то ли от мороза. Мое, я уверен, тоже пылало. От злости.

– Ты не так все понял…

Господи, Ева, ну какая же банальность!

– Слушай, если ты передумала ходить со мной на свидания, так и скажи. Я даже помогу подобрать тебе черную водолазку для извинений и напишу текст для твоего оправдательного видоса в «Телеге».

Ева нерешительно подняла руку и коснулась кончиками холодных пальцев моей разбитой губы. Я вздрогнул. Она тут же убрала ладонь. Ева выглядела как испуганная маленькая птичка, оказавшаяся перед огромным ястребом. Мне захотелось обнять ее. Согреть. Сказать, что все будет хорошо. Теперь все будет хорошо. Но я помнил, слишком хорошо помнил, как Ева целовала Колесникова каких-то несколько минут назад.

– Я не передумала, Дань, – прошептала она. А затем с улыбкой добавила: – К тому же ты знаешь, мне совсем не к лицу черный цвет. Да и водолазки я не ношу.

Издав сдавленный смешок, я оценил ее шутку. Но мне все же совсем не хотелось сейчас смеяться. Если Ева до сих пор что-то чувствует к Колесникову, пусть возвращается к нему. И к черту тогда пари, астрологическую совместимость, свидания, которые только будут давать мне ложную надежду на то, что мы когда-нибудь станем настоящей парой.

– Мы правда можем отменить дурацкий спор, пока все не зашло слишком далеко.

Слишком далеко. Черт! Как же мне этого хотелось. Обнимать ее. Держать за руку. Целовать. Чувствовать ее скомканное дыхание на своей шее.

– Это был прощальный дружеский поцелуй.

Прощальный. Дружеский. Поцелуй. Я же не параноик. Но почему этот прощальный, мать его, дружеский поцелуй представляется мне как очередная теория заговора. Заговора Бориса Колесникова против меня.

– Он пообещал больше не преследовать меня. И извинился за вчерашнюю ужасную выходку. Можешь считать, что я поцеловала его из жалости. Как покойника в лоб, понимаешь?

– Фу, Ева!

– Но я не знаю, как еще описать то, что ты видел. Мы с ним больше не вместе – это главное. Просто у него кое-что случилось. Кое-что очень серьезное, поверь мне. Но я не могу рассказать. Я обещала… Ты знаешь, что я, как никто другой, умею хранить чужие секреты.

Это правда. Ева и под угрозой страшных пыток не раскроет чужие тайны.

– Ев, ты серьезно? Ты ему веришь?

Я больше чем уверен: Колесников снова сварил целую кастрюлю спагетти перед тем, как приехать к Еве и намотать их ей на уши. Он был готов сделать что угодно. Что угодно, чтобы вернуть ее. Я знал это наверняка. Потому что сам, как и Колесников, по уши влюбился в Еву.

Вместо ответа Ева вложила свою крохотную ледяную ладонь в мою и осторожно потянула меня в сторону ее дома.

– Мы должны что-то сделать с твоим лицом. А то твоя бабушка в обморок упадет. Пойдем? – Она остановилась, сняла капюшон и улыбнулась.

Я не понимаю, как именно работает ее улыбка – обезоруживает, словно по щелчку пальцев.

Стрельникова, что ты со мной делаешь? Глава 14. Ева

Бабуля схватилась за сердце, когда увидела синяки на моем лице. Но Ева очень быстро ее успокоила, сказав, что я отважно защитил ее от неадекватного бывшего (что было самой настоящей правдой). А затем ба словно и забыла о моем существовании, ее интересовала только моя девушка. Первая девушка, которую я решил познакомить с семьей.

– Евочка, вы такая красавица. Почему Данюша так долго ничего о вас не рассказывал?

Ева вопросительно на меня посмотрела. По ее взгляду я понял: как только мы останемся одни, мне крышка. Ба пододвинула чашку с позолоченной каемкой поближе к Еве и, придерживая фарфоровую крышку рукой, окольцованной огромным перстнем, налила чай. Бабуля основательно подготовилась к нашему приезду. Надела праздничное платье в крупный черный горох и жемчужные бусы. Накрыла стол в гостиной белой скатертью. Зажгла свечи. Испекла традиционный для первого января в нашей семье рыбный пирог. Не хватало только меренгового рулета.

– Мы сперва просто дружили. И только совсем недавно начали… – она откашлялась, – встречаться.

Видимо, чтобы не закопать и себя, и меня, Ева решила сказать то, что более всего походило на правду.

– Правильно. Все крепкие отношения начинаются с дружбы. Мы с дедушкой Дани тоже долго дружили. Он мне помогал с математикой, в которой я ничего не смыслила. А я писала за него сочинения по русскому языку. Только потом, когда я собралась уезжать в другой город на учебу, Миша признался, что влюблен в меня с самого первого дня знакомства. Я осталась в Щегловске. А через три года родилась мама Данюши.

Я окаменел. Конечно, я слышал эту историю тысячу раз. Но только сейчас осознал, как она похожа на нашу с Евой историю. За исключением того факта, что деду Мише никто не разбирал, прости господи, натальную карту. И он не соглашался участвовать в идиотском астрологическом эксперименте ради ба. На секунду я представил выражение лица своего деда, если бы он узнал, в какую чепуху я ввязался ради Евы.

– А вы, получается, тоже будете журналистом? – Ба смотрела на Еву, как на восьмое чудо света. Клянусь!

Я же лениво уплетал пирог и радовался, что на допрос попал не я.

– Да. Но я пока не выбрала направление, в котором хочу развиваться. После каникул нас должны поделить на две подгруппы: телевизионщиков и печатников – тех, кому интересны печатные СМИ. Мои родители работают на телевидении. Но я не уверена, что хочу так же, как и они, посвятить свою жизнь созданию бутафорной реальности. Пропускать через себя бесконечный информационный поток, который по своей сути не несет никакой глобальной пользы. Новости только засоряют людям мозги и повышают тревогу. Но не решают их проблемы.

Бабуля с интересом слушала Еву. А Ева внезапно стала какой-то другой – грустной, что ли. Видимо, ба это почувствовала, она всегда с ходу определяла душевный настрой людей.

– Вы правы, дорогая моя. Я никогда не смотрю новости. Данечка провел мне интернет в прошлом году. И теперь я слушаю подкасты про психологию и искусство.

– Вау! Вы очень современная женщина, Наталья Николаевна.

– Ваше поколение слышит себя гораздо лучше, чем то же поколение мамы Данюши, а про своих ровесников я даже говорить ничего не стану… Я уверена, вы сделаете правильный выбор. Правильный для себя.

Бабуля с нежностью посмотрела на Еву. И мне показалось, что только после этих слов Ева наконец расслабилась – ее плечи опустились.

– Да и Данюша всегда поддержит.

Да. Главное, чтобы после пяти свиданий мы вовсе не перестали общаться.

Ведь вряд ли мы снова сможем стать друзьями…

– А вы, Наталья Николаевна, никогда не хотели уехать из Щегловска в крупный город? В Москву или Питер?

– Хотела, моя дорогая, но жизнь сложилась иначе. В любом случае я ни о чем не жалею. Давайте не будем о печальном. – Бабуля подлила Еве еще чаю. – Данюша обмолвился, что вы увлекаетесь астрологией…

Ева придвинулась поближе к столу. А затем пнула меня по лодыжке.

– Ай! За что?

Ева метнула на меня взгляд, полный злости.

– Ба, Ева думает, что ты сейчас будешь ее критиковать.

– Что вы, деточка! Нет, конечно. Напротив, мне очень интересна эта тема.

Ева слегка улыбнулась.

– Если хотите, могу сделать вам натальную карту, – предложила она.

Ну все, рыбак оказался в своей лодке. Меня распирало от желания вставить какую-нибудь язвительную шутку. Но я был рад – очень рад, – что Ева и ба нашли общий язык.

– Не знаю, что это такое. Но я согласна.

– Так, ну все. Я пошел.

Я сделал последний глоток остывшего чая и начал выходить из-за стола в надежде, что эти две отлично спевшиеся пташки сменят тему разговора. Но меня не то что никто не остановил. Мне дали хорошего пинка для скорости.

– Данюш, раз уж ты пошел, купи крахмал и разрыхлитель. Мы с Евочкой сегодня вместе сделаем меренговый рулет. Традиции нарушать нельзя.

Серьезно? Ба впервые в жизни выдворяет за порог любимого единственного внука?

– Ба… – начал я, но Ева меня перебила.

– Подожди, Дань. Что за традиция, Наталья Николаевна?

– Первого января мы всей семьей печем меренговый рулет. А потом завариваем чай и включаем фильм «Чародеи».

Ева снова стала грустной. Я знал, что в ее семье не было никаких традиций, тем более новогодних.

– Ба, можно тебя на минутку?

Слава богу, бабуля понимала намеки с первого раза.

– Евочка, я добавлю нам кипяточка, и вы мне расскажете поподробнее о вашей этой загадочной карте.

Ба вошла на кухню, а я закрыл поплотнее за ней дверь.

– Ба, тут такое дело, – сдавленным шепотом начал я, – во-первых, я приготовил Еве сюрприз, и мы с ней сегодня должны пойти на свидание. А во-вторых, в семье Евы не принято отмечать Новый год. Поэтому ты сильно на нее не напирай с нашими традициями. Я вижу, как ей неловко.

– Ее родители иностранцы? – Ба от удивления аж выключила воду в кране и отодвинула в сторону чайник.

– Нет, они просто всегда ставили работу на первое место.

– Бедная девочка. – Бабуля покачала головой, а затем приобняла меня и поцеловала в макушку. – Ну ничего, мы это исправим. – Ба загадочно улыбнулась и подмигнула мне.

– Свидание в девять вечера. Я договорился с Витькой. Он мне поможет все организовать на его даче.

– Поняла. Значит, шуруй за крахмалом и разрыхлителем. Меренговому рулету точно быть. А потом занимайся сюрпризом. За Еву не переживай, она в надежных руках.

Я чмокнул бабушку в щеку и пошел назад в гостиную, к Еве, пока бабуля заваривала повторно чай.

Ева читала что-то в телефоне, но, когда я зашел в комнату, тут же заблокировала экран и с интересом посмотрела на меня.

– У тебя классная бабуля, – сказала она. – Чем-то похожа на мою…

– Ты не против провести с ней какое-то время? А я на часика полтора уйду.

– Не против. Я рада, что мы приехали вместе. Так бы тухла одна дома.

Я присел рядом.

– Ты так скоро в Халка превратишься. – Она аккуратно коснулась пальцем моего плеча, но быстро убрала его, будто ее ударило током. – Может, хватит жить в качалке? – Ева как будто смутилась своего же вопроса и тут же отвернулась от меня, спрятав взгляд в пустой чашке.

Интересно, что так смутило ее?

– А тебе нравятся хилые парни?

– Ты так и не сказал, что за духи тебе дали. – Она проигнорировала мой вопрос и отсела подальше.

– Я смотрю, они тебе понравились.

Ева закатила глаза:

– Просто не знаю, что подарить отцу на день рождения.

– Хочешь, чтобы у твоего отца появилась толпа поклонниц?

– Хочу, чтобы ты перестал меня подкалывать. – Ева сощурила глаза и хлопнула меня ладонью по колену.

А я хочу, чтобы ты поцеловала меня.

Я еще на улице понял, что Ева не осталась равнодушной к этому парфюму. Ее зрачки расширились, как у кошки, которая вышла на охоту… Я читал, что некоторые ароматы могут вызвать выброс дофамина в крови.

– Данюша, можешь идти. – Бабуля зашла в гостиную с большим подносом, на котором стояли чайник и вазочка с зефиром.

Я лениво встал с дивана и пристально посмотрел на Еву. Ее лицо пылало. Как же удачно эти духи оказались в кармане моей куртки.

– Крахмал и разрыхлитель? – спросил еще раз я.

– Верно. Деньги на тумбе.

– Ба, даже не смей предлагать мне свои деньги. Люблю, – сказал я бабуле и сразу же перевел взгляд на Еву, достал из кармана флакончик парфюма и помахал им. Она тут же опустила глаза.

Я нашел твое слабое место, Стрельникова.

Даня вел себя странно. И это выводило меня из себя.

Если теперь он будет носиться с этим флаконом как с писаной торбой, я ночью вылью весь парфюм на его подушку – пусть наслаждается. Надеюсь, он не станет пшикаться им перед свиданием. Иначе я сойду с ума.

Господи, если ты все-таки существуешь, сделай так, чтобы он потерял этот дьявольский бутылек. Я молю!

Свидание. Я стараюсь не думать о том, что может там произойти. Но ведь чтобы что-то произошло, я должна этого хотеть? Правильно? А я все еще не понимаю, хватит ли мне чувств и смелости для поцелуя с Даней. Про остальное даже думать не собираюсь.

– Скоро вернусь, – сказал Даня и положил на стол упаковку крахмала и несколько пакетиков с разрыхлителем для теста.

– Не торопись. – Наталья Николаевна надела фартук и подмигнула мне.

– Ба, кстати, это от нас с Евой. – Даня достал из дорожной сумки подарочный пакет и протянул своей бабушке. Вероятно, там те самые духи.

Меня от всей души умиляло то, что Даня дарил подарки друзьям и близким. Да еще такие, которые наверняка всем придутся по душе. Он находил подход к каждому.

Боря лишь раз за полгода отношений подарил мне подарок – сертификат на маникюр, который я никогда не делаю. Не вижу смысла каждые две недели тратить по два часа на покрытие гель-лаком. Тем более сейчас, как сказала Светка, тренд на естественность. Кажется, это единственный тренд, которого я готова была придерживаться – причем всю жизнь. Я передарила сертификат тогда Люсинде – он ей точно был нужнее, с ее пристрастием красить ногти только красным лаком.

– Ой! Мои дорогие, ну зачем? Зачем тратиться? – Наталья Николаевна мельком заглянула в пакет и развела в стороны руки, а затем обняла меня и Даню. – Спасибо! Подруги из книжного клуба обзавидуются.

– Вы ходите в книжный клуб? – Клянусь, с этого дня я фанатка бабули Дани! Эта уже не бабушка, а Grandma.

– Она читает больше нас, – прошептал Даня.

– Евочка, а что еще делать учительнице русского языка и литературы на пенсии? Развлекаюсь как могу.

– Наталья Николаевна, вы потрясающая женщина. Хотя чему я удивляюсь? У вас же Солнце и Венера в Весах. Асцендент в Тельце. Луна и Нептун в Рыбах. Вы рождены для того, чтобы быть творцом. Вы, случайно, не пробовали себя в писательстве?

– В молодости я писала стихи…

– Теперь я точно пошел. – Даня послал на прощание нам воздушный поцелуй.

Я же не знала, как на него реагировать. Поэтому просто лениво взмахнула рукой и вернула свое внимание к Наталье Николаевне. Я боялась проявлять свои чувства. Какой-то барьер появился внутри меня после того, как я внезапно взглянула на него другими глазами – тогда, в автобусе.

Когда Даня ушел, мы с Натальей Николаевной начали готовить меренговый рулет и болтать обо всем на свете, как лучшие подружки. Не думала, что будет так легко с человеком, который старше меня на сорок с лишним лет. Наталья Николаевна правда очень напоминала мою бабушку. Поставленная речь, добрые глаза, готовность выслушать своего собеседника. Да даже ее интерес к астрологии и литературе… Они бы наверняка нашли с ба общий язык.

Еще когда мы вошли в квартиру, я увидела в небольшом стеллаже в коридоре томик со стихотворениями и песнями Владимира Высоцкого. То же издание – в угольной обложке с белыми линиями на корешке. Именно в этот момент я впервые пожалела о том, что сдала сборник в общественную библиотеку.

На маленькой уютной кухне пахло сахарной пудрой и цедрой лимона. На подоконнике стояли вазочки, в которых лежали мандарины. А на стеклах были приклеены белые снежинки, аккуратно вырезанные из обычной бумаги.

Бабушка Дани жила одна, но все равно украшала квартиру к Новому году. Для кого? Разве возможно чувствовать себя частью масштабного веселого праздника, когда ты изолирован собственным одиночеством?

– Сейчас мы с вами приготовим рулет, а потом заварим чай из моих трав. Летом я выращиваю у подруги на огороде мелиссу, мяту и душицу… – Наталья Николаевна начала аккуратно отделять белки от желтков.

– Знаете, мне так непривычно, что в других семьях есть какие-то свои традиции, ритуалы…

Наталья Николаевна передала мне ручной миксер:

– Данюша шепнул мне, что у вас в семье не принято отмечать Новый год. Но вы ведь можете жить иначе. – Бабушка Дани добавила в белковую вязкую массу щепотку соли, ложку крахмала и полстакана сахарной пудры. – Включайте третий режим и взбивайте семь минут. А я достану продукты для крема.

Наталья Николаевна подошла к холодильнику. А я включила миксер. Когда белая жидкая масса превратилась в воздушные снежные пики, я нажала на кнопку с цифрой 0.

– Замечательно! – Наталья Николаевна положила свою руку поверх моей ладони и заглянула мне в глаза. – Маленькие традиции, подобные нашим, являются рукотворным чудом. Благодаря им мы чувствуем себя чуточку счастливее обычного.

– Возможно, вы правы. – Я пожала плечами.

– Ну-ка, моя дорогая, выкладывайте поскорее на пергамент белковую массу. И пока она выпекается, мы с вами напишем кое-какое письмо.

Я замерла с большой ложкой в руках:

– Какое еще письмо?

– Сейчас все расскажу.

Мы вернулись в гостиную. И только сейчас я заметила, как приятно в комнате пахнет настоящей пихтой. Как в моем далеком-далеком детстве. На полу в большой вазе стоял пушистый лапник. А на одной из его веток висел какой-то бумажный сверток, перевязанный красной лентой. Наталья Николаевна достала из высокого книжного шкафа, украшенного гирляндой, тетрадь.

– По-хорошему, это нужно делать вечером тридцать первого декабря. Но кто мы такие, чтобы отказывать себе в волшебстве первого января? – Наталья Николаевна улыбнулась и подмигнула мне.

Мы сели за стол, на котором все еще горели свечи. Я посмотрела в окно. Медовый полукруг медленно спускался за терракотовую заснеженную крышу соседней двухэтажки. Скоро в комнате станет совсем темно. Но свет гирлянды и свечей добавлял уюта первому дню нового года.

– Об этом ритуале мне рассказала подруга из книжного клуба четыре года назад, – загадочным тихим голосом сказала Наталья Николаевна. – Видите сверток на ветке? Это мое заветное желание, которое обязательно сбудется в новом году.

Наталья Николаевна вырвала из тетради линованный лист и положила передо мной вместе с ручкой и узкой красной ленточкой.

– Евочка, вы должны написать на листке бумаги свое заветное желание, свернуть его в трубочку, перевязать красной лентой, а затем… – Она сделала томную паузу и посмотрела на белую свечу в позолоченном подсвечнике. – А затем вы должны запечатать ваше желание капельками воска.

Ее слова звучали как отрывок из детской сказки. Но мне почему-то захотелось стать ее частью.

– Важно, чтобы воск попал на ленту и на бумагу. Когда он застынет, вы прочертите на нем свои инициалы. А затем повесите сверток на веточку. На Рождество вы должны еще раз проговорить про себя прописанное желание, а наутро перепрятать сверток в надежное место.

– А что делать с ним, когда желание сбудется?

– Вы должны разломить печать и сжечь бумагу.

Я задумалась так, будто меня посвятили в тайны масонского общества.

– Я вас оставлю, дорогая.

Наталья Николаевна ушла на кухню. И я осталась одна.

Чего я по-настоящему хотела? Понять, чем хочу заниматься? Но ведь я и так это знала. Мне не хватало лишь смелости воплотить задуманное в жизнь. Я обязательно запишу астрологический подкаст, даже если мама устроит публичный протест.

Любовь. Вот, чего мне не хватало. Вот, что не зажигало мою душу уже очень давно. Да, я когда-то любила Борю. Но отношения с ним приносили больше страданий, чем радости. Особенно отчетливо я понимаю это сейчас.

В квартире было так тихо, что я предельно громко слышала шорох пера ручки, соприкасающейся с бумагой:

«Я бы хотела влюбиться в человека, который полюбит меня, но не станет сажать в клетку. Не будет требовать, ограничивать, делать больно. Я бы хотела полюбить человека, который наконец заставит меня поверить в то, что настоящая светлая любовь существует».

Чернила сияли в полутьме. Написанное звучало в моей голове как-то глупо, я бы не хотела, чтобы это кто-то когда-то прочел. Но я действительно хотела влюбиться в хорошего парня, а не в очередного бэд-боя, который разобьет мне сердце.

Я смотрела на рукописные строчки и не верила в то, что это сработает. Но я все же свернула бумагу в сверток, перевязала его красной лентой и наклонила горящую свечу. Маленькие капельки воска плюхнулись на бумагу и тут же застыли, превратившись в подобие каучуковой печати. Острым наконечником ручки я начертила свои инициалы Е. С.

Я присела на корточки, осторожно повесила сверток на ветку и закрыла глаза. На фоне белой вспышки начали проявляться неясные силуэты. Они вплетались друг в друга параболой страстного поцелуя. И мне внезапно стало тяжело дышать. Потому что спустя мгновение изображение стало четче – на нем Даня целовал меня. И мне это чертовски нравилось.

В половине девятого вечера я припарковал у подъезда дедушкины роскошные жигули, на которых последние несколько лет ездила ба, я же только пару раз брал их напрокат. Один раз, когда перевозил вещи в общагу. Второй, когда помогал Еве с обустройством квартиры. Из старого кассетного проигрывателя играл трек Владимира Кузьмина «Если бы ты знала». Бабушка обожала его песни. В салоне пахло бензином и терпким ароматизатором «елочка».

Я смотрел на тронутое свежим инеем лобовое стекло и радовался тому, что не потерял связь со своими школьными друзьями. У родителей моего одноклассника Вити Маркина была дача в частном секторе Щегловска. Зимой Витька часто там собирал друзей. Я позвонил ему, рассказал про Еву и про то, что хочу устроить ей романтический сюрприз. Маркин сперва подумал, что я шучу. Но потом поздравил с тем, что у меня наконец-то появилась девушка, и согласился дать ключи от дачи.

Прелесть Витькиной дачи заключается в том, что с ее застекленной веранды открывается шикарный вид на ночное небо, усыпанное звездами, и на частные дома, которые словно тонут в свете покосившихся фонарных столбов, вереницей огибающих извилистые улочки.

– Выходи и не забудь мои перчатки, – сказал я по телефону Еве.

Я покрутил колесико проигрывателя, сделав песню погромче, и достал из кармана флакон магических духов. Раз уж Ева прокололась в своих слабостях, буду и дальше сводить ее с ума. Я нанес парфюм на шею и на волосы.

– Куда мы едем? – Ева хлопнула дверью и тут же спрятала нос в шарф.

Я еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Стрельникова, шарф тебя не спасет. Могу поклясться чем угодно.

– Если честно, тебе будет очень сложно переплюнуть креатив Натальи Николаевны, – пробубнила она в шарф. – Даже этим романтичным ретромузлом.

А я поближе наклонился к ней, сделав вид, что мне нужно найти что-то очень важное в бардачке.

– Мы едем на дачу к моему однокласснику. – Я захлопнул бардачок и перевел рычаг крана печки в крайнее правое положение, чтобы в машине стало теплее и Ева наконец сняла этот дурацкий шарф.

На улице под ночь бахнул настоящий сибирский мороз. Воздух превратился в невидимую корку льда. Она резала щеки, нос, губы.

– Дача? – Ева цокнула. – Что за банальность? Вот Наталья Николаевна научила меня готовить меренговый рулет, а потом мы с ней смотрели «Чародеев». Кстати, очень классный фильм. Странно, что я его не видела раньше.

– Не странно. Этот фильм старше твоей мамы.

Ева начала ерзать на месте. Видимо, ей уже стало очень жарко. Но она продолжала прятать нос в толстенном шерстяном снуде.

– Вы рано делаете выводы по поводу моей креативности, Ева Константиновна, – продолжил я. – Хотя, если хочешь, можешь остаться с бабулей. А я позвоню однокласснице…

Я снял машину с ручника.

– Нет уж, поехали на дачу, я заинтригована. – Ева скинула капюшон и скрестила на груди руки. – И выключи, пожалуйста, эту заунывную мелодию. Посовременнее кассет нет? – Она бросила оценивающий взгляд на углубление под печкой, где горой лежали разные кассеты. Она еще не знала, что часть коллекции покоится в бардачке.

Мы выехали на главную дорогу, которая первого января была совершенно пуста. С обеих сторон ютились двухэтажки и трехэтажки, похожие на огромные пряничные дома. В каких-то окнах уже погас свет. Щегловск рано уходил на боковую.

– Если тебе жарко, ты можешь снять шарф и расстегнуть куртку, – как бы невзначай предложил я.

– Мне холодно, – пробубнила Ева и снова накинула на голову капюшон.

Вот же упрямая.

Свернув в переулок, ведущий к частному сектору, я искоса глянул на заднее сиденье, чтобы удостовериться в том, что главный атрибут нашего свидания на месте.

Вскоре я увидел расчищенную полукруглую площадку, где уже стояло несколько машин. Я припарковал жигули и посмотрел на Еву. На ее лбу виднелась испарина.

– Тебе не жарко? – спросил я.

Она помотала головой, а затем спросила:

– Мы уже приехали? – Ева вперилась любопытным взглядом в темное окно. – А где дом? – с испугом спросила она.

Я заглушил мотор:

– Сюрприз начинается. Выходим.

– Похоже на начало документалки Леонида Каневского^[10]. Не хватает тревожной фоновой музычки, – сказала она и потянула на себя скрипучую ручку.

Когда мы вышли из машины, мороз сразу же захватил нас в тесное игольчатое кольцо. Поежился даже я. Я открыл заднюю пурпурную дверцу и вытащил сперва одну лыжную пару. Затем – вторую. И воткнул их в хрустящий сугроб.

– Ты шутишь? – Ее огромные зеленые глаза смотрели на меня как на идиота.

– Я хочу тебе напомнить, что мы в Щегловске, а не на горнолыжном курорте. Надо всего лишь ехать по прямой.

– Почему они без ботинок? – с недоверием спросила Ева.

– Потому что им сто лет, как и тебе в данный момент. Хватит бухтеть, как старушенция. Надевай – и поехали.

Ева цокнула. Мы были с ней похожи больше, чем она думает.

– Я никогда не каталась на лыжах.

– Ты точно родилась в Сибири?

– А ты точно знаешь значение понятия «романтический сюрприз»?

Ева все еще с большим сомнением смотрела на лыжи в сугробе.

– Там очень сильно замело дорогу. Мы не проедем на машине. Поэтому у тебя нет выбора. – Я пожал плечами.

На этих лыжах никто не катался тысячу лет. Это были старые советские лыжи с растянутыми резинками, без ботинок.

Витя сразу предупредил меня, что коммунальщики приедут в их частный сектор только после десятого числа. Тот, кто жил ближе к полям и речке, как Витькины родители, ставили машины здесь, а дальше добирались на лыжах.

Ева тяжело вздохнула, надела мои перчатки и положила лыжи на заснеженную дорогу.

– Если я не смогу ехать, понесешь меня на руках, – максимально серьезным тоном произнесла Ева.

– Уверена? – Я провел рукой по шее – по тому участку кожи, который источал навязчивый аромат шоколада и шафрана.

Ева быстро опустила взгляд на свои ботинки.

– Ну или вызовешь спасательную службу. – Она пыталась изо всех сил выдавить из себя равнодушный тон. Но я-то видел, как она смутилась. – Надеюсь, связь здесь есть хотя бы? – Ева вставила ноги в лыжи.

– Я твоя спасательная служба. Еще не поняла? – Я присел на одно колено, чтобы натянуть повыше на ее ботинки лыжные резинки. А затем поднялся, оказавшись слишком близко к Еве. Я чувствовал ее сбитое теплое дыхание на своей замерзшей шее.

– Тебе втюхали какое-то невыносимо вонючее «непонятно что», а не духи. – От ее хриплого голоса по моей коже побежали мурашки.

Ага, рассказывай. Стрельникова, ты не умеешь притворяться.

– Разве? – Я снял ее капюшон и осторожно провел ладонью по шелковистым волосам.

Ева подняла голову:

– Сдурел? На улице не месяц май.

Мне хватило освещения звездного неба, чтобы разглядеть расширенные зрачки Евы. Зеленые глаза превратились в обсидиановые.

– Твои глаза говорят об обратном. Им очень даже нравится мой парфюм. – Мне как никогда раньше хотелось поцеловать ее. Забрать в жадном поцелуе ее строптивость.

Ева, видимо, забыла, что стоит на лыжах, поэтому, попытавшись сделать шаг назад, плюхнулась на задницу.

Напряжение и неловкость тут же испарились, и мы начали смеяться. Я присел рядом, а затем лег на спину.

– Спорим, ты еще нигде не видела такое небо? – На морозе звезды сияли ярче, чем в парниковые летние ночи.

Ева высвободилась из лыж и легла рядом.

– Пообещай больше не пшикаться ими, – назидательным тоном произнесла она.

– А то что? – Я повернул голову. Теперь я чувствовал только аромат ее бабл-гам шампуня.

Ева продолжала внимательно смотреть на звезды. Она боялась встретиться со мной взглядом? Нас разделяло двадцать сантиметров слежавшегося, словно сахарные комочки, снега.

– А то ты потеряешь последнюю надежду на мое признание в том, что астрология – полная фигня.

Я замер. Неужели она чувствует ко мне то же самое, что и я? Страх сковал и без того озябшее от холода тело. Я боялся задать уточняющий вопрос. Я боялся услышать совсем не то, что хотел получить в ответ.

Я снова посмотрел на небо. В агатовом навесе будто бы просверлили симметричные дырочки, сквозь которые просачивался поток белесого свечения.

– Значит, я скуплю всю партию этого парфюма, – тихо сказал я.

Внутри меня словно бились о понтонное ограждение дикие, совершенно неукротимые волны океана. Они еще не уничтожили меня. Но я был очень близок к тому, чтобы навечно остаться во власти беспощадной стихии.

Ева резко подскочила и протянула мне руку.

– Смысл твоего свидания заключается в том, чтобы мы отморозили все конечности и оказались в травмпункте?

Ну вот. Она снова натянула на свое хорошенькое личико маску непроницаемости.

«Было бы неплохо, но только при условии, что мы окажемся на одной кровати», – хотел сказать я. Но промолчал. Я еще пробью твою броню на сердце, Стрельникова. Если не сейчас, то очень скоро…

Я не думала, что катание на лыжах в морозный вечер в богом забытом поселке может быть таким веселым.

Первую стометровку я бухтела, как старуха Шапокляк, пытаясь обуздать пару деревянных коней. Но затем я приноровилась к ним и даже нагнала Даню.

– Кто последний – тот лох. – Я согнула руки в локтях и начала ими резво отталкиваться от звенящего студеным морозом воздуха. Без палок оказалось ехать не так уж и сложно. Я чувствовала, как горят мои щеки и как в груди плещется детская, давно забытая радость.

Но Даня и не думал проигрывать.

– Кто последний – тот исполняет желание победителя, – бросил он, и его лыжи вновь вырвались вперед.

– Окей! – Я отчего-то начала хохотать, и щекотка сразу же, словно колючий песок, начала зудить на кончиках пальцев рук и ног. Я физически не могла справиться с ней и увеличить свой темп.

Даня же, напротив, ехал очень быстро, мне было его уже не догнать.

– Стой! – Я остановилась и согнулась вдвое. Дышать от смеха и нехватки воздуха стало тяжело. – Это не считается, – уже гораздо тише произнесла я, выудила правую ногу из лыжи, ступила на снег и сразу же провалилась по голень. – Черт! Дань!

Его высокая фигура остановилась вдалеке – возле тусклого фонаря. Я попыталась вставить ногу назад в лыжу, но потеряла равновесие и вновь плюхнулась на пятую точку, которая утонула в снегу.

– Ев! – Даня помчался ко мне на полной скорости так, словно я исчезала в тягучей болотной мгле.

Он подъехал ко мне с правой стороны и протянул руку:

– Имей в виду, что ты проиграла.

Если бы не эта фраза, я бы изо всех сил попыталась подняться и поехала бы дальше.

– Уверен? – Я со всей силы дернула Даню за рукав куртки, и в следующее мгновение он завалился на меня. Одна его нога выскользнула из лыжи.

– Ну и кто теперь вытащит нас?

Копчик заныл от боли, встретившись с заледеневшей землей. Тяжелое тело Дани приплюснуло меня к снегу так, что я чувствовала, как холод пробирается под кожу.

– Слезь с меня и не драматизируй. Мы не на Крайнем Севере, – сказала как можно более непринужденным тоном я. Но внутри меня за пределы всех граней готова была вылиться раскаленная лава.

– Не могу. – Даня, пыхтя и изворачиваясь, подтянулся повыше. Теперь его губы находились в сантиметре – ни ниже, ни выше – от моих губ. Я задержала дыхание, хотя мне и так не хватало воздуха, чтобы не чувствовать аромат его дьявольского парфюма. – Ты проиграла, – еще раз повторил он.

Да, Даня прав как никогда прежде – я проиграла.

Я глубоко втянула воздух носом, чтобы не отключиться. Аромат шоколада и шафрана тут же растекся по моей коже мурашками. Желание прикоснуться к его губам разлилось спешной волной от низа живота к горлу. Я не отводила взгляда от губ, боялась встретиться с его наглыми, а в данную секунду совершенно пьянящими меня темными глазами. Я сглотнула ком, раздирающий гортань.

– И что ты хочешь? – Мой голос почему-то стал неестественно сиплым.

– Посмотри на меня.

Я, словно под гипнозом, медленно подняла свой взгляд. Лава готова была оставить ожоги на всех органах моих чувств. Его глаза. Огромные. Темные. Бездонные, словно пропасть.

– Один поцелуй, – добавил Даня.

Я не могла смотреть на него, сохраняя спокойствие. Не могла слушать его низкий бархатный голос. Не могла вдыхать его запах, который превращал меня в добровольную заложницу ситуации.

– Это уже второе желание, – выкрутилась я.

Если он прямо сейчас прикоснется к моим губам и я узнаю, какие они на вкус, то не смогу остановиться. Совершенно точно не смогу.

– Окей, тогда скажи, чего хочешь ты.

Наверное, я должна радоваться тому, что астрология оказалась права. Мы можем стать идеальной парой. В теории. Но Даня – не мой типаж. Да и к тому же он мечтает реализоваться в журналистике – стать профессионалом. У него та же мечта, что и у моего отца. Я люблю папу, но он бросил меня и маму ради своей мечты.

Я не хочу утонуть в человеке – в необузданных чувствах к нему, – а потом понять, что ошиблась. Снова.

Эти мысли заставили лаву внутри меня мгновенно превратиться в лед.

– Я замерзла, Дань.

Холод в моем тоне сделал свое дело – Даня тут же слез с меня и сел рядом. Снег хрустнул с раздражающим скрипом.

– Прости, – тихо сказал он.

Возможно, я бы и не знала, как действовать дальше во всей этой неловкой ситуации. Но тишину разрезал свист. Мы одновременно взглянули вдаль – возле того же фонарного столба, где стоял Даня несколько минут назад, различалось еле заметное движение. Но фонарь больше не горел, как и окна хаотично разбросанных низких домов. Мы даже не заметили, как весь переулок погрузился в кромешную тьму.

– Эй, ребят! Отбой, – крикнул грубый мужской голос.

– Это Витька, – грустно сказал Даня, доставая из кармана красными замерзшими руками телефон. – Оказывается, он звонил мне. – Даня включил фонарик и посветил вперед.

Теперь мы уже могли кое-как разглядеть одноклассника Дани. Парень в красной куртке и желтой шапке резво, со знанием дела, ехал к нам на лыжах. Он выглядел как типичный деревенский пацан, который никогда не парится о своем внешнем виде – лишь бы было удобно и тепло. Из-под порванной в двух местах куртки виднелись поношенные треники с белыми лампасами. От него пахло баней и березовым веником.

– У вас привал, что ли? – со смехом спросил парень и первым делом протянул руку в шерстяных, тронутых угольной пылью рукавицах мне. – Держись крепко, – скомандовал он. – Постарайся поставить ногу сразу на две лыжи.

Я послушно выполнила его указания и, оттолкнувшись, выудила вторую ногу из проторенной снежной ямы прямиком на импровизированные лыжные опоры. Черт, теперь я чувствовала снег в своем носке.

Даня же ловко поднялся сам.

– Ева, – представилась я первой.

– Витек, – кивнул паренек.

– Что случилось-то? – спросил Даня у своего одноклассника.

– Свет вырубили в частном секторе. Я тебе вообще-то всю мобилу оборвал. – Витя как-то по-детски потер красный нос рукавицей и с недоверием взглянул на меня. – А у вас тут брачные игры, – хмыкнул он.

От подобной наглости и полного отсутствия каких-либо границ у этого Витька слова автоматически вылетели из моего рта:

– Я понимаю, что самоуверенность бесплатная, но ты тоже не офигевай, Витек!

Даня еле сдержал улыбку, поджав губы.

– А она у тебя дерзкая, – сказал Витя не с обидой, а как будто бы даже с гордостью.

Она у тебя. Фраза, словно дыхание холодной январской ночи, скользнула по коже. И я вздрогнула.

– Ага, как пуля резкая! – Даня подмигнул мне.

А я в ответ только закатила глаза. Шутки за триста.

– Ну короче, свиданка ваша накрылась. Я баньку растопил. Но вы ж не черти – в темноте плескаться. У мамки свечи, конечно, лежат в предбаннике. Но даже я бы не рискнул. Говорят, в Совке на месте нашего дома избушка какой-то колдовки местной была. Я стараюсь здесь даже лишний раз не ночевать.

– Какие свечи? Какая колдовка? Дань, ты хотел устроить наше первое свидание в бане? Серьезно?

– Ев, вообще-то чисто технически это второе свидание. – Даня толкнул Витька под бок, видимо, за то, что тот рассекретил сюрприз. – И там не совсем все так планировалось…

– Ага, и второе свидание такое же провальное, как первое. – Я на мгновение вспомнила Новый год. Драку Дани и Бори. И мне снова стало не по себе.

– Вы это… харе ругаться, как престарелые супруги. Предлагаю забуриться к Антохе Симонову. У него сегодня на хате тусовка.

Тусовка с незнакомыми людьми первого января. Это явно лучше, чем вернуться сейчас домой к бабушке Дани и лечь спать.

– А поехали! Вариантик попривлекательнее, чем купание в бане в прóклятом месте.

– Сама ты прóклятая, – с обидой сказал Витек и развернул лыжи в сторону своего дома. – Я до дачи, заберу шмотки. И к вам. Подождете в тачке?

Даня кивнул.

– Ты уверена? – Даня посмотрел на меня как на сумасшедшую. – Тут тусовки не такие, как в городе.

– Вот и посмотрим на ваши тусовки. Вперед, звезда лыжного спорта.

Предвкушение предстоящего веселья разлилось в груди теплой волной, и, согнув руки в локтях, я плавно двинулась назад – к машине Дани.

Мы подъехали к низкой двухэтажке, кирпичная кладка которой в тусклом свете янтарного фонаря казалась чересчур нуарной. Этот дом, если честно, выглядел как большое гаражное строение. Я никогда не видела, чтобы окна первого этажа буквально пропадали в сугробе, а подъездная дверь напоминала вход в бункер. На ней не было ни ручки, ни домофона.

– Залетайте. – Витек уверенно дернул дверь на себя, и она тут же взревела протяжным скрипом. – На второй поднимайтесь.

Даня взял меня за руку, будто кто-то мог уволочь меня в этой прогорклой холодной тьме.

– Ступеньки высокие. Осторожно. – Он включил фонарик на телефоне.

– Мы попали в прошлое? – с опаской спросила я, выхватывая из тусклого освещения фрагменты облупившихся стен и неприличных надписей.

– Эти дома будут сносить скоро. Родакам Антохи вот-вот хату дадут в новом районе за кедровым бором, – ответил за Даню Витя, вбегая по ступеням на второй этаж.

Но в самой квартире оказалось уютнее, чем я думала. На входе стоял большой диван, на котором кучей лежали куртки. А напротив дивана – тумба с большим музыкальным центром. Под потолком кружился диско-шар, бросая на нас, на обои в полоску и на старый облупившийся паркет россыпь белых точек.

– Даров, Левый. – Коренастый коротко стриженный парень встретил нас у порога, пожал Дане руку и хлопнул по плечу. – Надо было набрать меня сразу.

– Не думал, что планы поменяются, – ответил Даня.

– У них свиданка сорвалась, – вставил свои пять копеек в разговор Витек, бросил небрежно на диван свою куртку и взял пульт от музыкального центра, чтобы переключить песню. Но парень не обратил на его слова никакого внимания и сразу же перевел любопытствующий взгляд на меня.

– Ева, – первая протянула руку я.

– Антоха. – Парень пялился на меня так, будто впервые в жизни видел особь женского пола.

В коридор тут же вышла какая-то девчонка. Я начала снимать обувь и куртку, пока ярко накрашенная блондинка в мини-юбке и с высоким хвостом на макушке обвила руками шею Антохи и с презрением на меня посмотрела. Антохин взгляд тут же как ветром с меня сдуло, и он уставился в телефон.

– Дань, привет! – поздоровалась она с Даней, но смотрела по-прежнему на меня. – Говорят, у тебя девушка появилась…

– Мы пока не встречаемся, – зачем-то уточнила я.

– «Пока»? Это как вообще? Ты слышал, Тох? Может, мы тоже «пока не встречаемся»? – Она встала на цыпочки и еще крепче прижалась к нему.

– Юль, ну чего ты к людям в душу с порога лезешь? Проходите, ребят, – как будто немного смутившись напора девушки, сказал Антон.

– Это Ева, моя подруга. А это Юля, девушка Тохи, – представил нас Даня и взял мою ладонь в свою руку.

– Ну пойдем, подруга, познакомлю тебя с девчонками, – не очень-то приветливо сказала Юля, но в конце улыбнулась и наконец-то отлепилась от своего парня, до которого мне и дела-то не было. Но, видимо, Юля посчитала иначе, раз решила с ходу обрисовать границы «территории».

Я вытащила свою руку из ладони Дани, а он как-то неуверенно улыбнулся, словно не хотел, чтобы мы вообще здесь оставались. Но он зря переживал: я умела находить общий язык с кем угодно. Вряд ли небольшая компания наших ровесников станет исключением.

На кухне пахло жареными грибами. Звук шипящей сковородки заглушал девчачьи разговоры.

– Кошки, это Ева. Подруга Дани, но они не встречаются, – перебила их Юля, садясь на стул. Она закинула ногу на ногу так, что юбка поднялась на критическую отметку, обнажив татуировку на бедре в виде льва.

Какая пошлость, подумала я, но в ответ только улыбнулась двум девчонкам при полном параде. Я в Данькином худи, наверное, выглядела как кактус, случайно попавший в оранжерею с розами.

– Я Ева, – еще раз представилась я, не зная, куда мне приземлиться, потому что все стулья были заняты. Поэтому просто навалилась плечом на дверной косяк.

– Марина, – протяжно произнесла девушка с идеально прямыми рыжими волосами и с такими же идеальными черными стрелками, которыми она подвела свои огромные голубые глаза. Она перестала резать сыр и с некоторым испугом посмотрела на меня.

– Катя, – устало произнесла блондинка с каре, шинкуя большим ножом яйца. Видимо, мне здесь были не очень-то рады.

– Вы потом идете куда-то тусить? – спросила я, глядя на их наряды.

Марина была в коротком переливающемся серебристом платье с длинными рукавами, словно сделанном из фольги. Катя – в коротком розовом топе, оголяющем проколотый пупок, и в джинсовой белой юбке. А Юля – в ультракороткой черной юбке и в корсетном, вышитом бисером топе.

– Нет, а тебе что, здесь не нравится? – спросила Юля, демонстративно закинув в рот дольку мандаринки.

Я ей точно не нравилась. Но почему?

– Просто вы такие нарядные. – Я пожала плечами.

– А в Остове не принято приходить на вечеринки нарядными? – Юля с какой-то жалостью на меня посмотрела.

– Мы наряжаемся только туда, где кроме селфи делать больше нечего. – Я не хотела использовать язык пассивной агрессии и сарказма. Но Юля не оставляла мне выбора.

Она хотела ответить, вероятно, что-то очень колкое, но Марина опередила ее:

– Ты подруга Дани? Он ничего о тебе не рассказывал. – Она продолжала с какой-то непонятной тревогой смотреть на меня. Но она не прыскала на меня ядом, как Юля. В ее взгляде считывался интерес.

– Мариша спрашивает, потому что они с Даней встречались, – шепотом произнесла Катя, но так, чтобы отчетливо было слышно всем – в первую очередь мне. И с прищуром посмотрела на Юлю, продолжая держать в руках нож, вымазанный яичным белком. Катя и Юля понимали друг друга без слов.

Сердце тревожно екнуло в груди, но я старалась не подавать виду, что меня эта информация хоть как-то задела. Я не думала, что Даня состоял в отношениях. Он никогда не рассказывал…

Я как-то иначе теперь взглянула на Марину. Внимательнее. Она красивая девчонка: яркие волосы, броский макияж, акцентное платье. Но ее красота была какой-то мертвой, что ли. Она не транслировала своим присутствием энергию, в которой должна плескаться жизнь: Марина сидела тихонько в уголке, как статуя, говорила тихо – еле слышно. Даже не пыталась вступить со мной в соперническую схватку, как это делала Юля. В компании своих подруг, менее привлекательных, она казалась невидимкой.

Но, может быть, Дане на самом деле и нравились такие девушки – тихие, спокойные, скромные. Раз он однажды выбрал ее, значит, его что-то в ней привлекло.

– Мы дружим с поступления в универ. – Я не хотела вдаваться в подробности нашего астрологического эксперимента, чтобы не плодить сплетни в этой компашке. – Я перевела взгляд на плиту и только тогда заметила, что пахнет теперь не грибами, а гарью. – У вас, кажется, что-то горит.

Катя первой всполошилась после моих слов и ринулась к плите, выключая конфорку.

– Ну вот, салата не будет! – Она бросила сковороду в мойку.

– А парни почему вам не помогают? Как я понимаю, вы тут для них стараетесь? – спросила я и села на место Кати, пока она остервенело заливала сковородку водой.

– Почему они должны нам помогать? – хмыкнула Юля, посмотрев на меня так, будто я сморозила несусветную глупость.

Марина продолжала резать сыр и аккуратно складывать его на тарелку.

– Ну как… – Я скрестила руки на груди. – Тусовка общая. А напрягаетесь тут только вы. – Я намекала не только на то, что девочки занимались приготовлением еды, пока пацаны веселились в гостиной (судя по их дикому хохоту), но и на их вычурные наряды – они старались изо всех сил понравиться парням. В то время как парни выглядели так, будто только-только вернулись со стрелки. Как бы сказала Светка, их образы никак не мэтчились друг с другом.

– Если мой Слава начнет готовить, мы тут все траванемся, – громко ответила Катя, пытаясь отмыть сковороду от нагара и копоти.

– Вот-вот, – поддержала ее Юля, все так же жуя мандарин.

Марина же молчала как партизан.

– Девчонки, вам помочь? – В дверном проеме показалась кудрявая голова Дани. – Чем это у вас тут во… пахнет, – откашлялся он.

– Привет, Дань. – Марина засияла ярче елочной гирлянды, заправив прядь рыжих волос за ухо. На девчачьем языке это означало одно: «Ты мне все еще нравишься». Она наконец перестала возиться с сыром и уставилась на Даню.

– Мариш, не знал, что ты здесь. – Он улыбнулся. Чем еще больше разозлил меня.

Мариш? Какого черта вообще? Я, значит, для него Стрельникова. А какая-то девица из прошлого «Мариша»? Серьезно?

– А я не знала, что ты здесь.

Меньше всего мне хотелось тащиться на вечеринку к Антону Симонову. Антоха был неплохим парнем, но вот его девушка, Юля Уварова, та еще штучка. Она вечно пыталась всех столкнуть лбами и устроить скандал.

В девятом классе Уварова пустила слух по нашей параллели, что Марина Абрамова безответно влюблена в меня – да не просто влюблена, а одержима мною. Юля сочинила историю о том, что у Марины дома сооружен целый алтарь для того, чтобы приворожить меня. Какие глупости. Абрамова всегда была тихой, спокойной девчонкой – практически невидимкой, она и мухи-то никогда не обидит. Естественно, я в это не поверил, в отличие от наших одноклассников, которые стали насмехаться над ней и злобно шутить.

Любая другая девчонка, такая как Ева, дала бы обидчикам и сплетникам отпор, но Марина замкнулась в себе и перестала ходить в школу. Никому из наших одноклассников даже дела до этого не было, они продолжали плести клубок из сплетен, придуманных Юлей.

Я же оказался единственным, кого волновало, почему наша одноклассница две недели не ходит на занятия. Да и моя бабушка не на шутку забеспокоилась о пропаже Марины, так как помогала ей готовиться к выпускным экзаменам по русскому и литературе. Я пришел к Марине домой и понял, что дела обстоят хуже, чем я и бабуля думали. Марина ни под каким предлогом не хотела возвращаться в школу, она умоляла свою маму забрать документы и переехать в город. Я до сих пор помню ее голубые полупрозрачные глаза, полные слез, и длинные трясущиеся пальцы, которые она от волнения прятала в рукава свитера, когда говорила. Она боялась, что ее будут звать «ведьмой» до самого выпуска и без конца тыкать тем, что таких, как она (рыжих ведьм), в Средневековье сжигали на костре.

Конечно же, никакого алтаря в ее вполне себе обычной – такой же неприметной, как и ее хозяйка, – комнате не оказалось. В тот момент мне стало нестерпимо жаль Марину, и я решил, что должен как-то помочь. Почему-то мне казалось, что в случившемся есть часть моей вины. Вероятно, потому, что в клубок из этой ужасной сплетни вплели мое имя. Я предложил тогда Марине сказать всем, что мы в самом деле встречаемся.

Мы договорились держаться в школе вместе. При всех я называл ее Маришей (с тех пор это как-то по-дружески вошло в привычку), иногда для правдоподобности брал за руку и таскал на плече ее бордовый, с черными бантиками, портфель. Но по-настоящему мы никогда не встречались. Только делали вид, чтобы коршуны перестали кружиться над ее рыжей, выцветшей, как осенние листья, макушкой.

Только Витька и Антон знали правду о наших фальшивых отношениях. Они по-пацански поклялись не рассказывать никому правду. И сдержали свое слово. Поэтому многие до сих пор думают, что я и Мариша когда-то были парой.

Марина никогда не нравилась мне как девушка, ведь я продолжал мечтать о том, что когда-нибудь смогу встретить свою принцессу Ирину. Хотя сложно было отрицать то, что Марина симпатичная девушка. Но ее красота не очаровывала, не цепляла меня – она была как великолепная картина в темной комнате: незаметная, практически невидимая.

Марина много читала, но держала все накопленные знания внутри себя – никогда не вступала в споры и беседы, редко выходила к доске. Она старалась одеваться ярко, но поступь ее легких шагов и привычка будто бы растворяться в толпе делали ее образы бесцветными. Она всегда говорила очень тихо – так, словно боялась лишний раз пользоваться своим голосом.

Я быстро понял, что нравлюсь ей. Она стала гораздо чаще приходить на занятия к моей бабушке. И говорила со мной гораздо охотнее, чем с другими людьми. Однажды вскользь я упомянул, что мне понравился сборник рассказов Довлатова «Чемодан», который я прочитал в электронном варианте. Так уже через пару дней она принесла новенький сборник в твердой обложке и со смущением сунула его мне в приоткрытый рюкзак. Я не мог ответить ей взаимностью, потому что понимал: первичным импульсом к сближению с ней стала не симпатия, а простая человеческая жалость.

Я с облегчением выдохнул, когда травля Марины прекратилась – спустя полтора месяца после того, как мы «начали встречаться». Юля быстро набилась к Марине в подруги, вместе с Катей Засульской. А спустя какое-то время, когда по нашему оговоренному заранее плану Марина бросила меня, Уварова и вовсе стала считать Марину лучшей подругой. Юля уважала девчонок, которые умели «крутить» пацанами.

В школе мы особо не общались. Но когда Марина приходила к бабуле на занятия, часто разговаривали обо всем на свете. К тому же Марина всегда нравилась моей маме, которая работала в школьной библиотеке и восхищалась читающими подростками. А когда она узнала, что Марина хочет стать учителем, так вообще буквально свихнулась на мысли о том, что нам надо присмотреться друг к другу.

Зная о ее симпатии ко мне, я мог бы прекратить наше общение, чтобы не давать ей призрачную надежду. Но Марина всегда первой делала шаг в мою сторону, а мне было жалко отталкивать ее, ведь в ее глазах я оставался тем самым парнем – единственным человеком из класса, – который не оставил ее в беде и протянул руку помощи. Я боялся стать тем, кто может сломать ее снова. Поэтому просто не переходил грань дружеского общения.

Нередко мы гуляли, когда я приезжал на выходные или на каникулы в Щегловск. Я рассказывал об учебе на журфаке, о работе на радио, но не о Еве. Я понимал, что моя влюбленность в другую девушку может причинить Марине боль.

Я не думал, что она окажется на вечеринке у Антона. Конечно, я не обязан отчитываться перед ней. Но присутствие здесь Юли усугубляло ситуацию: Уварова могла выкинуть что угодно в любой момент. Она непременно воспользуется тем фактом, что мы с Мариной когда-то встречались, и появлением в моей компании яркой девушки по имени Ева.

Полчаса я сидел с парнями в гостиной как на иголках, вполуха вникая в их разговоры и думая о том, как бы поскорее увести отсюда Еву. Когда по устоявшейся традиции Антоха предложил сыграть в карты, я ушел на кухню, чтобы выяснить, насколько накалилась атмосфера.

Не знаю, что именно вывело Еву из себя. Поведение Юли или то, что ее представление о вечеринках в Щегловске не совпало с реальностью. Но ей вдруг взбрело в голову сыграть с парнями в карты. Ладно бы это была обычная игра, но по традиции проигравший обязательно должен прыгнуть в сугроб с балкона второго этажа. Да, второй этаж здесь низковат, да и снега выпало немало, но это все равно представляло опасность. Опасность для нее.

– А в твоей натальной карте есть предсказание о гипсе, который тебе наденут, если ты сломаешь себе что-нибудь? – с усмешкой бросил я Еве, пока она тасовала карты, скрестив ноги в турецкой позе, сидя на ковре.

Парни с радостью приняли ее в игру – Витька передал Еве слипшиеся от пролитого коктейля карты, а Антон и Славик позвали своих девушек, чтобы избежать дальнейшего скандала. Катя отказалась от игры: она села на диван позади нас, крепко держа в руках стакан с глинтвейном. Юлька, переодевшись в спортивный костюм, прыгнула к Антону на колени, заявив, что будет играть с ним в паре. А про Марину, как обычно, никто и не вспомнил, она тихонько зашла в зал, стянула с кресла плед и укуталась в него, устроившись на диване рядом с Катей.

– А я смотрю, ты уже успел поверить в астрологию, Данечка? – Ева ловко начала раздавать карты – так, словно делала это каждый день. Она ни разу не посмотрела на меня с тех пор, как я вошел в эту комнату, в которой не наводили порядок с наступления Нового года. В углу комнаты стоял стол с горой немытых тарелок, щедро посыпанных разноцветными конфетти из хлопушек.

– А что такое натальная карта? – вклинился, как всегда, не вовремя Витька, закинув в рот несколько долек лимона. Я невольно зажмурился, представив, как кислота взрывает его вкусовые рецепторы.

– Грубо говоря, персональный гороскоп, который рассчитывается по дате, месту и времени твоего рождения. Могу тебе сделать, если хочешь… – Ева вытащила козырную семерку бубен, положила ее рубашкой вниз и накрыла сверху оставшейся частью колоды.

– Я хочу… – практически выкрикнула Катя, подавшись со стаканом вперед, и тут же с тревогой посмотрела на Юлю, словно спрашивая у нее на это разрешение. Но Юля не отводила стервозного взгляда от Евы.

– Окей, сыграем сейчас и сделаю. – Ева чувствовала себя уверенно. И, конечно же, это за мгновение считала Уварова.

– А ты типа астролог? – Юля выхватила у Антона карточный веер и с вызовом посмотрела на Еву.

Я видел, как поднялась от глубокого вдоха грудная клетка Антохи. Вероятно, он не меньше остальных устал от выходок Юли, но не мог ей ничего сказать, чтобы не разжигать прямо сейчас скандал.

– Типа астролог, – спокойно ответила Ева.

Она подняла с ковра ленточку серпантина и сдула ее с ладони. Желтый завиток, напоминающий кудрявую прядку волос, взвился в воздух и упал прямо к ногам Юли.

Я прекрасно понимал: еще несколько дерзких комментариев со стороны Уваровой, и Ева точно выйдет из себя.

– Я думала, журналисты – серьезные люди и такой фигней не занимаются. – Юля щелчком пальцев отбросила от себя серпантин и вытащила из веера туз бубен, продемонстрировав его всем. – Мы ходим.

– А в сугроб вы тоже вместе прыгать будете? – спросила Ева, не забыв приправить свой колкий вопрос в конце сладкой улыбкой и наклоном головы вбок.

Витек в ответ гоготнул, чуть не подавившись сухарями:

– Евок, зачетный подкол.

Я же еле сдерживал улыбку. Если бы в этой схватке на месте Евы оказалась Марина, Юля бы быстро взобралась на пьедестал победителя. А Мариша… Она бы точно убежала отсюда в слезах. Но Марина лишь тихонько, как и всегда, смотрела на происходящее со стороны, не вставляя и слова.

– Мы с Антошей никогда не проигрываем. – Юля выложила на центр аляпистого ковра, на котором валялись обертки из-под «Рафаэлло» и кожурки мандаринов, шестерку пик.

– Это правда, – с гордостью сказала Катя, подняв в воздух бокал. – Зато Славику не везет. – Она вытаращила на Славку глаза, будто намекая на то, чтобы в этот раз он не облажался.

Я поднял с ковра свои карты, мельком изучая масти и их достоинство. Пока что у меня имелись все шансы выйти из игры «сухим» – три козырные карты из шести. Я посмотрел на Еву. Ее взгляд был суровым. Только бы она не проиграла, подумал я.

Ева тяжело вздохнула и приняла карту Юли. Черт.

– Как жаль, – протянула Юля, театрально скривив рот.

– Ты бы перечитала правила игры. Победитель определяется в конце, – вклинился Витька и тут же посмотрел на Еву, ища в ее взгляде поддержку.

Витя решил встать на сторону Евы. Очень интересно!

– Виктор, вы бы тоже перечитали, – осадил его пыл я. – Ходить не забываем, а то мы до утра играть будем. – Я еще раз зачем-то взглянул на свои карты, будто за пару минут мне кто-то мог их чудесным образом подменить.

– Восьмера треф. – Витька, кажется, не обратил на мои слова никакого внимания, он положил в рот очередную дольку лимона и бросил на пол карту. – Даньченский, давай, – пережевывая, сказал он.

Витя с гордостью оттянул ворот футболки и снова посмотрел на Еву. Она коротко улыбнулась ему в ответ.

Я отбился дамой той же масти. Витька с размаху бросил сверху пиковую даму. Я бы мог выложить пикового туза, но вместо него пожертвовал козырной шестеркой, чтобы Ева избавилась от лишней карты, которую приняла от Юли.

А вот Евину пиковую шестерку я тут же покрыл тузом. И увидел, как она слегка, не глядя на меня, улыбнулась. Лед хоть немного, но стал таять между нами. Она поняла, что я сделал это ради нее.

– Бито! – после замешательства произнесла Юля.

Я и Витька разобрали оставшиеся карты.

В ход Славика Юлька избавилась от всех своих карт и с чувством собственного достоинства посмотрела на Еву, которая крепко держала и сканировала пять карт.

– Вот и не пришлось решать, кому из нас прыгать в сугроб, да же, Антош? – Юля чмокнула его в губы и подмигнула Еве. – Надеюсь, у тебя теплая куртка.

– А если нет? Одолжишь свою? – спросила серьезно Ева. – Или мне попросить куртку у твоего парня?

Нет. Только не это. Юля была женской версией бывшего Евы. Ревность вплеталась в ее ДНК-код.

Юлина фарфоровая перепудренная кожа лица тут же побагровела от злости. Она выпятила челюсть вперед и процедила сквозь зубы:

– А ты попробуй.

Ева слегка сощурила глаза и, вытащив из своего веера семерку червей, сказала:

– Обязательно, если проиграю.

– Антош, пойдем выйдем, – приторным голосом пролепетала Юля, но ее лицо перекосили раздражение и ярость.

Как только они вышли из гостиной, Витька радостным голосом произнес:

– Нормально ты ее раскатала, Ев.

– Я тебя сейчас раскатаю, если не будешь отбиваться.

– Зря ты с ней так, – на удивление по-доброму сказала Катя. – Юлька злопамятная.

– Не я начала эту перепалку. – Ева пожала плечами и положила поверх Витькиной десятки червей десятку треф. Он тут же отбился вальтом.

– А ты мне правда можешь сделать натальную карту? – прошептала Катя. Вероятно, она боялась, что это услышит Юля.

Славик подкинул пикового вальта и вышел из игры, довольно потирая ладони. Витька отбился козырной девяткой.

– Правда, Кать, только Вальтов этих обыграю и сделаю.

– Я вышел, а ты говорила… – обиженным тоном сказал Славик, глядя на Катю, но ей и дела до него не было.

– А можешь кинуть мне разбор в «Телеге»? – не унималась Катя, крутя в руках пустой бокал.

Ева наверняка сразу смекнула, что дело в Юле – Катя не хотела портить с подругой отношения.

– Мо-гу. – Ева вытащила из кармана худи свой телефон и протянула Кате, прижимая оставшиеся карты к себе. – Напиши дату, время и место рождения.

Катя увлеклась телефоном Евы, а Славик уселся рядом с ней, нежно приобняв ее за талию. Только Марина продолжала внимательно наблюдать за нашей игрой.

Я специально не подкидывал карты, чтобы Ева не проиграла. Следующий ход был за Витей. У него и Евы оставалось по три карты. Я же сидел с полноценным шестикарточным веером.

После удачного выигрышного хода Витьки у меня осталось три карты: козырной король, король червей и десятка пик. Я прекрасно понимал, что у Евы на руках одна мелочовка, которая станет ее прямым билетом в сугроб. Юлька непременно поднимет истерику, если я вызовусь прыгать вместо Евы. Нужна была неочевидная хитрость.

Витька поближе подсел к Еве, заглянул в ее карты и присвистнул:

– Даньченский, тебе крышка.

Я ничего не ответил. Хотя меня и раздражало, что Витя пытается подкатить к Еве.

Я выложил на ковер козырную карту, чтобы Ева могла хоть чем-то отбиться в следующем ходе. Y-образная морщинка тут же появилась на ее переносице – она не понимала, зачем я делаю такой глупый ход. Витя присвистнул второй раз.

В комнате повисла мертвая тишина. Только было слышно, как сдавленным шепотом переговариваются в коридоре Антон и Юля. Вероятно, после прыжка в сугроб нам всем придется разойтись по домам. Такие ситуации уже происходили в школьные времена.

Я выложил короля червей, и Ева отбила его «моим» козырем. Она достала шестерку треф, а я ожидаемо принял ее. Как и оставшиеся две карты.

– Я же говорил, тебе крышка, – с восторгом произнес Витька, словно не понимая, что я специально слил свою победу, которая была у меня уже в руках.

– Ты победила, – сказал я, глядя на ее сверкающие то ли от подступающих слез, то ли от лазурного свечения старенькой люстры глаза.

Ева все поняла.

– Ты же мог выиграть, – еле слышно произнесла Марина, и все тут же посмотрели на нее.

– Да, кстати, – Витя почесал затылок, переваривая слова Мариши, – на фига ты ей козырного короля слил?

Катя и Слава переглянулись. Их парочка напоминала мне Светку и Вовку.

– Я тебя об этом не просила. – Ева подняла ладони так, точно собиралась сдаться в плен.

– Знаю. Просто не хочу, чтобы ты переломала себе конечности. Как ты будешь писать экзамен у Мирошниченко пятнадцатого января?

– У меня сильный Меркурий в Близнецах. Сдам в устной форме, – не растерялась Ева.

– Ладно вы, не ругайтесь. Дань, ну ты это, стартуй на балкон. – Витька похлопал меня по плечу.

Ева подскочила, забрала свой телефон у Кати и подошла к зашторенному полупрозрачным тюлем окну. За занавеской, на подоконнике, виднелись фарфоровые фигурки разных животных – мать коллекционировала подобных зверей из восточного календаря. Я застегнул спортивную кофту и подошел к Еве со спины.

В коридоре, уже не шепотом, продолжали ругаться Юля и Антоха. Тема их разговора уже не касалась никого из присутствующих. Юля обвиняла Антона в том, что он и без того уделяет ей мало внимания.

– Могла бы и спасибо мне сказать, – прошептал я Еве на ухо.

Я видел, как вздрогнули ее плечи. Она заблокировала экран телефона и повернулась ко мне лицом. Ну вот, снова эти расширенные зрачки, вытесняющие зеленый пигмент в ее глазах.

– А может быть, я просто не хочу спать с сопливым мальчишкой? – очень тихо спросила она.

Вероятно, никто из присутствующих не расслышал ее слова, потому что Антон и Юля выясняли отношения все громче и громче. Но я все слышал. И каждое сказанное ею слово стрелой Амура пронзало насквозь мое сердце.

– Не волнуйся, я закаленный.

Ее расширенные зрачки продолжали гипнотизировать меня. Вероятно, если бы мы оказались сейчас в комнате совсем одни, я бы точно поцеловал ее. Я видел, что она этого хочет. Точно хочет.

Резкий хлопок входной двери остудил мои чувства. Мы синхронно повернули головы к деревянной арке, венчающей проем в гостиной.

– Ребят, простите, но давайте по домам. – Антон покачал головой.

Я только сейчас заметил, что под его глазами залегли тени. Витька рассказывал: помимо учебы в техникуме, Антоха вкалывает в местном ЖЭУ, чтобы поскорее съехать с родительской квартиры.

– Дань, Ева, был рад видеть, – выдавил он из себя. Его лицо было бледное, как выцветшая простыня. – Кать, Слав, могу вас докинуть до дома, – устало произнес он.

– А я? – встрепенулся Витька.

Я не сомневался: эту вечеринку, перетекающую из празднования Нового года в первое января, Антон устроил по прихоти Юли, потому что Уварова жить не могла без развлечений.

– Мы докинем, – предложил я. – Всех.

– А для меня найдется место? – со стеснением в голосе спросила Марина, сжав в руке краешек пледа.

– Все как-нибудь вместимся. Жигули деда и не столько человек перевозили.

Марина улыбнулась мне краешком губ. А я почувствовал, как теплая ладонь крепко сжала мои пальцы. И я понял, кто на самом деле вывел Еву на кухне из себя. Вовсе не Юля, а тихоня Марина Абрамова. Ева ревновала меня к ней. А это значило лишь одно: Стрельникова что-то чувствует ко мне.

Я могла бы сказать, что это худшее первое января в моей жизни. Но это не так. Решение поехать с Даней в Щегловск, вместо того чтобы тухнуть дома, было лучшим решением. Не знаю, что связывало Марину и Даню в прошлом. Но в настоящем он специально поддался мне, чтобы я (именно я) не оказалась по уши в сугробе. Он переживал за меня, хоть и скрывал это за своими дурацкими шуточками.

Мама тоже всегда переживала за меня. Но только все ее переживания сводились к тревоге за мое профессиональное будущее. Когда я рыдала из-за расставания со своим первым парнем в шестнадцать лет, она сказала: «Это к лучшему. Не надо реветь. Он только отвлекал тебя от подготовки к экзаменам». Мама не уставала повторять при любом удобном случае, что ее карьера пошла лишь в гору, когда отец бросил ее. Поэтому она не одобряла ни одни мои отношения.

Зато маме всегда нравился мой друг Даня. Она уважала его за то, что он, как и я, поступил на бюджет, и за то, что с первого курса работал по профессии. Моей Снежной Королеве льстило и то, что Данька знал назубок историю региональной журналистики.

«Ев, не вздумайте сойтись. А то повторите нашу с отцом историю».

Тогда я только посмеялась над этой случайно брошенной фразой. Но сейчас, сидя в холодной машине Дани, я отчего-то вспомнила ее. Она прозвучала в моей голове поставленным дикторским голосом Анастасии Григорьевны Стрельниковой.

Кстати, о маме! Я так и не написала ей сообщение о том, что завтра у меня не получится с ней встретиться. Выудив из кармана телефон, я быстро настрочила эсэмэску:

«Мам, завтра никак не получится. Мы у Дани в Щегловске. Когда приедем – не знаю. Позвоню тебе».

Вряд ли мама прямо сейчас ответит мне. Ведь она привыкла жить по режиму: подъем в шесть утра. Отбой – в одиннадцать вечера (не позже). Снежная Королева верила в то, что поздний сон убивает клетки молодости. А за ней она гналась, как никто другой.

– Давайте, ребят, на созвоне. – Хлопок от рукопожатия вернул меня в реальность.

Я обернулась. Задняя дверь была настежь открыта, и в салон уже успел пробраться морозный холод, хватающий за лицо и шею. Я застегнула куртку до упора и спрятала озябшие пальцы в рукава.

– Набери, как будете в Щегловске, – бодрым тоном произнес Витя (то ли мне, то ли Дане – я не поняла) и выскочил из машины вслед за Славой и Катей. Ребята жили в соседних подъездах.

Печка гудела, изо всех сил пытаясь согреть пассажиров, и ее гул перебивал шелест радиоволн. Ни одна радиостанция не хотела с нами разговаривать.

– Мариш, тебя к маме закинуть?

Даня посмотрел в зеркало заднего вида, ловя взгляд девушки, которую я невзлюбила больше остальных в этой чудесной компашке. Почему-то даже наглость и неадекватность Юли меня так не раздражали, как тихое присутствие Мариши и ее приторный голосок.

– Я могу дойти, здесь недалеко. – Она сделала паузу. – Ты же знаешь…

Я откашлялась и посмотрела в окно, покрытое тонким слоем инея. Катя, Слава и Витя пропали в подъездах марципанового трехэтажного дома. Вот и прихватили бы с собой свою подругу.

– Знаю, но на улице сильный мороз, поэтому давай довезу.

Не дождавшись ее ответа, Даня тронулся с места, желтый свет фар выхватил из мрачного пространства покосившуюся в сугробе елку с самодельными игрушками на ветках.

– Спасибо, Дань.

«Спасибо, Дань», – передразнила я в голове ее слова.

– Может, фильм посмотрим, чтобы компенсировать несостоявшееся второе свидание? – спросила я, выключив простывшее радио. Я хотела, чтобы Мариша слышала каждое мое слово.

– Можно, – без энтузиазма ответил Даня и снова посмотрел в зеркало заднего вида.

– Слушай, Дань. – Голова Марины появилась между моим и Даниным сиденьем. – Твоя мама позвала меня завтра в гости.

Чего? Чуть не вырвалось из моего рта.

– Да? Не знал. – Даня отвлекся от дороги и повернул на секунду к ней голову. – Но ты приходи, конечно… Хочу уговорить ба тоже с нами пойти.

Машина остановилась напротив шестиэтажного кирпичного дома. Я думала, щегловская застройка запрещает размещать архитектурные строения выше уровня третьего этажа. Впрочем, это шестиэтажное здание было таким же странным, как и Мариша.

– Если ты не против, то обязательно приду, – сказала она.

Я слышала в ее приторном тихом голосе улыбку, хоть и пялилась в это время в окно.

«Я против. Я!» – хотелось выкрикнуть мне. Но какое право я имела на то, чтобы что-то и кому-то здесь запрещать. Мы даже не встречались с Даней. Пока не встречались. Мысль током пробежала по моему телу.

– Ну, пока, – бросила на прощание Мариша, дергая скрипучую ручку, которая никак не открывала дверь. Черт бы ее побрал: и ручку, и Маришу.

– Подожди, помогу. – В три секунды Даня выскочил из машины и, как истинный джентльмен, открыл ей дверь.

Мы не сказали с ней друг другу ни слова. Я не видела Данино лицо, потому что он стоял спиной к машине. Но видела Маришино лицо – счастливое и сияющее так, будто она выиграла только что в лотерею (или оказалась наконец-то наедине с парнем, который ей до сих пор, это очевидно, нравится).

Психанув, я затолкала в жерло магнитолы кассету и выкрутила громкость на максимум. Из колонки заорал Владимир Кузьмин. Я откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно, нервно отстукивая ботинком ритм песни. Даня сразу же обернулся.

Заунывный романс Кузьмина сделал свое дело, и Мариша тут же засеменила в своей старомодной мутоновой шубе к подъезду. Дверь с водительской стороны хлопнула, песня затихла, и только тогда я перевела взгляд в левую сторону, стараясь сделать все, чтобы ни один мускул на моем лице не дрогнул в этот момент.

– Что за внезапный порыв окунуться в лирику Владимира Кузьмина?

Почему-то именно после его вопроса мне стало немного стыдно за свое поведение – я повела себя в точности, как истеричка Юля. Но драматично оправдываться я не собиралась.

– Хотела тихонько послушать, чтобы не отвлекать вас, но колесико заклинило, – невинным голосом произнесла я.

В тусклом освещении салона старенького авто Даня выглядел взрослее обычного. Резкая линия его скул была точно высечена из мрамора. Губы, чуть приоткрытые в задумчивости, казались мягкими, но в их уголках пряталась та самая знакомая мне усмешка, которая сейчас вызывала во мне не протест, а клокочущее волнение в сердце, скатывающееся в центр живота. Я почему-то больше не могла со спокойным равнодушием смотреть в его глаза – темные, почти бездонные, но с этими проклятыми серыми искрами, которые делали его взгляд не то колючим, не то обжигающе нежным. Его лицо не принадлежало больше мальчишке, оно являлось олицетворением мужского начала, манящего женщин.

– Слушай, у нас звукарь с радиостанции в этом году в театральный поступает. – Он сделал паузу, а я с полнейшим непониманием уставилась на него. – Не хочешь тоже?

Вот зараза! Я хотела по привычке взъерошить его кудряшки, но руку словно парализовало.

– Знаешь что?

– Что? – Даня прикусил губу. Веселье играло победоносную симфонию в его глазах.

– Хочу есть. Поехали домой.

Я слегка прибавила громкость. Не такая уж и ужасная песня, подумала я и закрыла глаза. Отчего-то мне захотелось, чтобы сейчас с нами в машине оказалась Люся с пленочным фотоаппаратом в руках. Дабы этот момент ни за что на свете не стерся из моей памяти.

Диафрагму сдавил сжатый поток воздуха. Щекотка елозила по гортани, но я ничего не мог с этим сделать. Меня смешило каждое действие, которое мы пытались совершить в пугающей подъездной тьме. Как мы шли на ощупь и спотыкались, опираясь рукой об облупившиеся стены. Как пытались попасть ключом в замочную скважину, которую будто бы специально запаяли свинцом. Просто, как только я сказал Еве, что бабушка просыпается от любого шороха и нам надо без лишнего шума попасть в квартиру, она начала смешить меня всякой ерундой. Тебя никогда никакая шутка не рассмешит так сильно, как в тот момент, когда категорически смеяться нельзя. Я знал это не только в теории, но и на практике.

– А помнишь, – сдавленным шепотом начала она, – как у Светки на паре у Павлова на всю катушку врубилась голосовуха, где Маха чуть ли не матом его крыла из-за того, что он заставлял нас учить конспекты слово в слово?

– Ева, прошу, остановись. – Ключ наконец нашел замочную скважину, но мне не стало легче, потому что она продолжила:

– А помнишь, как ты порвал джинсы на заднице, когда решил по приколу вспомнить на физре прыжки через козла?

Этот факап наша группа вспоминала целый год. Неудачный прыжок и дыра на пятой точке пролетают слайдами у меня перед глазами, и мне снова становится смешно до такой степени, будто это произошло только что.

Я начинаю сдавленно смеяться, практически бесшумно, но когда Ева снова говорит:

– А помнишь…

Смеюсь уже в голос, чувствуя, как от смеха щиплет глаза.

Ева сама еле сдерживает смех и закрывает мне рот своей маленькой ладонью:

– Тише ты, бабуля сейчас выйдет.

Словно я и сам это не понимал. Я замахал руками, призывая ее прекратить это юмористическое насилие. Она отпустила ладонь, и я медленно, так, точно дверь взлетит в воздух от одного лишь резкого движения, нажал на покрытую коррозией ручку.

Мы, как тени, пересекли порог дома. В коридоре пахло маслом чайного дерева и мятой – бабуля всегда перед сном зажигала аромалампу, чтобы крепче спать. Но разбудить ее мог малейший шум, это правда. Не то что бабуля будет злиться или ругать нас за то, что мы пришли домой за полночь, но она точно, если проснется, проболтает с нами до рассвета, а я планировал устроить все-таки Еве скромное второе свидание.

Я тихонько снял ботинки и по памяти, на ощупь, поставил их на пластиковую обувницу. Но как только я выпрямился, Ева потеряла равновесие, пытаясь снять свои тимберленды, и повалилась на меня. От неожиданности я сделал неловкий шаг назад, задел головой вешалку с бабулиной шубой, и мы вместе – я, Ева и шуба – рухнули на пол.

Ева заскулила, как овчарка, блокируя смех, но это, конечно же, еще больше рассмешило ее и меня – и мы, не в силах больше сдерживаться, засмеялись в голос, говоря друг другу по очереди: «Тсс…»

Мы выглядели как подростки в острой стадии пубертата. Остановил нас только протяжный скрип бабушкиной кровати, из-за которого я никогда в детстве не любил оставаться здесь с ночевкой. Мы замерли. Тишина повисла в пространстве.

– Кажись, пронесло, – прошептал я Еве на ухо спустя минуту.

И мы потихоньку, на цыпочках, начали пробираться на кухню.

– Пойду умоюсь – смою Юлину порчу, – тихо сказала Ева.

– После общения с Уваровой даже святая вода не спасет, – постарался не прыснуть со смеху я.

Ева с улыбкой на лице исчезла за дверью ванной комнаты, а я включил свет на кухне. Прямоугольное тесное пространство размером не больше пяти квадратных метров, как всегда, излучало уют, знакомый мне с детства. На стульях лежали подушки. В вазе торчала еловая ветка. А рядом стоял узкий подсвечник со столовой свечой. Вдоль плиты тянулись банки с сушеными пряностями и чаями. Воздух все еще источал аромат сахарной пудры и цедры лимона. Фирменный бабушкин меренговый рулет (точнее, его остатки) был спрятан под самодельной вязаной прихваткой. Меня разрывало от желания съесть его до последней крошки, но мне нужно было очень оперативно подготовить романтический сюрприз для Евы.

Я открыл холодильник, но, на удивление, он оказался практически пустым. Под фольгой ба спрятала остатки рыбного пирога. А на меня с претензией смотрели кусок сыра, упакованный в пищевую пленку, и бабушкин соус из оливкового масла, бальзамика, горчицы и зелени, за который я был готов продать душу. Сыр и соус прямо шептали мне: «Бери нас, выбора у тебя нет».

За пару минут под мерные звуки шелестящей воды в ванной комнате я сварганил бутерброды с соусом и сыром и разложил их на тарелке так, будто их сделал повар мишленовского ресторана, украсив блюдо сушеными веточками розмарина и шалфея. А по винным бокалам разлил гранатовый сок.

Вода перестала литься из крана, и спустя пару минут Ева с полотенцем на голове показалась в дверном проеме. Джинсы исчезли, но на ней была все та же моя огромная бесформенная толстовка, которая смотрелась на ее миниатюрном стройном теле круче любого обтягивающего платья. Широкий вырез сполз на одно плечо, обнажив ее острую ключицу. А край плотной ткани едва касался середины ее бедра. Теперь уже меня пытало не желание рассмеяться во весь голос, а желание смотреть на Еву в моем худи целую вечность.

– Дань? – Ева сделала шаг вперед, и край толстовки приподнялся, обнажив еще пару сантиметров ее мраморной кожи. Как же мне хотелось прикоснуться к ней.

– Меня что-то уже глючит. – Я зажмурил глаза, сделав вид, что просто вымотался за день. – Так, стой. Не шевелись.

Внезапное воспоминание отрезвило меня. Ведь я хотел зажечь свечу, выключить свет и предложить разделить ей в наушниках песню Two Feet «Fire in My Head».

Ева встала на цыпочки и приподняла подбородок, пытаясь разглядеть то, что я загородил собой, – романтический сюрприз.

– Это, конечно, не фильм, который ты хотела посмотреть, но кое-что получше…

– М-м-м… Кто-то исправляет свой косяк? – Ева лукаво улыбнулась. А я отметил лишь то, как она прекрасна без косметики. Еле заметные веснушки на носу делали ее еще красивее.

– Косяк коммунальных служб Щегловска, прошу заметить. – Только не смотри на ее ноги. Только не смотри! Даниил, ты же умеешь контролировать свои эмоции. Ну же! Соберись!

– Оке-е-ей! – Ева закрыла глаза руками. От этого край толстовки предательски задрался выше.

Черт!

Мы все еще старались говорить предельно тихо. Но голос внутри моей черепной коробки орал с нерегулируемой громкостью допотопного рупора.

Возьми себя в руки!

Я отвернулся и схватил со стола приготовленный заранее коробок со спичками. Суетливо чиркнул спичкой о шершавый слой красного фосфора. Раз. Два. Три. Ну, давай же! Огонек вспыхнул с четвертой попытки, а я поднес его к обуглившемуся фитилю, который практически сразу превратился в источник камерного освещения. Я вытянул руку, чтобы достать кейс с наушниками, и именно в этот момент задел локтем подсвечник. Он упал и покатился прямо к салфетке у тарелки. Маленький язычок пламени за какое-то миллисекундное мгновение схватился за бумагу, как за спасательный круг, и вспыхнул с удвоенной силой.

Ева, конечно же, открыла глаза и ринулась ко мне на помощь, но я уже успел плеснуть на пламя гранатовый сок из бокала. Она сморщилась, глядя на то, как струйка темно-красной жидкости потекла со стола на светло-зеленую подушку на стуле.

– Сюрприз, – глухо произнес я.

А Ева прикрыла рот ладонями и захохотала. И только после этого напряжение сгинуло с моих плеч, и я тоже зашелся смехом.

– Тсс… Наталья Николаевна проснется. – Лицо Евы покраснело от того, что она пыталась остановить смех, но у нее это плохо получалось.

– Добро пожаловать на наше второе свидание. Присаживайтесь. – Жестом галантного кавалера я пригласил Еву присесть на стул, залитый гранатовым соком. Хорошо, что мои «мишленовские» бутерброды остались в целости и сохранности.

– Слушай, ну встречаться с тобой еще увлекательнее, чем дружить. – Ева смахнула слезинку с глаза. А я оторопел.

Встречаться с тобой…

– А мы встречаемся? – Улыбка резко слетела с моего лица.

– Ну, то есть я хотела сказать: ходить на свидания… – Не помню, чтобы Еве когда-то было так неловко. Эта девушка обычно выкручивалась из любой ситуации. – Все, хватит цепляться к словам. – Она взмахнула руками, как это делают обычно эмоциональные итальянки в фильмах. – Куда это? – Ева отвязала от ножки стула грязную подушку и протянула ее мне.

– Да-да, я так и понял. – Улыбка опять, словно паста из тюбика, стала прорываться наружу. Я смог смутить Еву Стрельникову. Это что-то новенькое. – Слушай, ты так и не сказала, что это было – там в машине, когда я провожал Марину… – Я положил подушку на столешницу и взял тряпку, дабы убрать следы своей попытки организовать милое романтическое свидание среди ночи.

Конечно, я видел, как Ева нервничала в присутствии Марины. Это невозможно было не заметить. Но она, видимо, собиралась отпираться до самого конца.

– Я же сказала, хотела послушать кассету. – Ева села на чистый стул и положила себе на тарелку бутерброд. – М-м-м… умираю с голода. – Ева откусила кусочек и закатила от наслаждения глаза. – Твои одноклассницы – такие хозяюшки. Они в курсе, что можно на вечеринках не только на кухне торчать, но и веселиться?

– Я тебя сразу предупредил, что в Щегловске другие вечеринки.

– Как из прошлого столетия, я поняла уже. – Она слизнула с пальца соус и сделала глоток выжившего гранатового сока.

Ева так аппетитно ела, что мне тоже дико захотелось. Но ее голое плечо и острая ключица сбивали меня с толку. Я старался не пялиться на нее, как первобытный мужчина, впервые увидевший женщину.

– И вообще-то мы тоже всегда готовим на наших сборищах… – Я плюхнулся на стул и налил себе сок.

– Правильно, мы, а не только девчонки.

– Ты завтра с моей мамой на эту тему поговори… Она тебе расскажет, кто и что должен делать. Я уже предвкушаю ваш горячий спор.

– Видимо, между твоей бабушкой и мамой такая же пропасть, как и между моей Снежной Королевой и ба.

Когда Ева говорит о своей бабушке, в ее голосе чувствуется перманентная печаль, и мне хочется ее поддержать.

– Ты скучаешь по ней?

Ева часто закивала головой, в ее глазах начали собираться слезы. Она убрала в сторону бокал, затем откашлялась и спросила:

– Слушай, а это правда, что ты встречался с Маришей? – Я понял, что она сменила тему не просто так: она не хотела говорить о своей бабушке, которая была для нее ближе всех на свете. – Ты говорил, что тебя никогда не интересовали отношения…

Уварова. И ее язык без костей. Ну конечно же, она не смогла держать язык за зубами.

– Там длинная история. Если коротко: по-настоящему мы не встречались. – Я наконец откусил свой бутерброд. – Так, Стрельникова, у нас вообще-то свидание… – Я расстегнул замок спортивной кофты и снял ее. У ба на кухне батарея по обыкновению дышала жаром.

Ева уставилась на мой торс, обтянутый эластичной футболкой, которую я обычно надевал в спортзал.

– Да, – она снова откашлялась и суетливо перевела взгляд, – просто, знаешь, я удивилась. Ты и Марина… Вы были бы странной парой.

– Мне сейчас показалось или ты закатила глаза? – Я подался корпусом вперед, пристально глядя ей в глаза.

Она же сморщила свой хорошенький нос, помотала головой и отдалилась, навалившись на спинку стула.

– Стрельникова, признайся… – Я начал говорить еще тише, и мой голос стал более хриплым. – Ты ревнуешь?

– С чего бы?

– С того, что у тебя лицо с субтитрами. – Я не смог сдержать улыбку и отклонился так же, как и она, на спинку стула.

– Может, ты просто читаешь плохо?

– Почему тогда ты согласилась на этот эксперимент?

– Ради научного интереса, я же уже говорила…

– Значит, пойдешь против мамы и сделаешь астрологический подкаст?

– Сделаю, если звезды окажутся правы.

– Если? Хорошо знакомая мне Ева Стрельникова сказала бы: когда. Неужели ты сомневаешься в своей любимой астрологии?

Она встала из-за стола, прихватив с собой пустую тарелку, и мой взгляд снова упал на ее стройные ноги. Ева положила тарелку в раковину, встала спиной к столешнице и стянула с головы полотенце. Мокрые волосы коснулись ее обнаженного плеча. Я хотел отвести взгляд, но Ева сказала:

– Если окажется, что ты отвратительно целуешься, – она сделала паузу и кинула в меня мокрое полотенце, – тут никакая астрология, увы, не поможет.

Я не знаю, какую конкретно мы вели игру, но мы точно играли с азартом. Когда Ева чувствовала мои замешательство или робость, то делала ход вперед. Когда же я замечал, что она сбита с толку, то сам бросал кости, перепрыгивая с клетки на клетку. И мне почему-то это чертовски нравилось. И вот сейчас она вновь вырвалась вперед, чувствуя свое превосходство в нашем негласном состязании. Но я не хотел плестись сзади. Не в этот раз.

Я взял кейс с наушниками со стола, нашел в плейлисте «Fire in My Head» и протянул один наушник Еве. Наши пальцы слегка соприкоснулись. Мурашки. Она молча вставила его в ухо и с интересом, без какого-либо стеснения, смотрела в мои глаза, пока музыка разливалась по нашим венам.

Я перехвачу твое первенство, Стрельникова.

Я навис над ней, опершись ладонями о столешницу, и на строчках: «…And I want you too. Saint Laurent smells good on you. So girl, I don’t want nobody else…»^[11] – расстояние между нашими губами сократилось до такой критической отметки, что Ева, кажется, перестала дышать. И тогда я произнес:

– Так давай проверим.

Я был уверен, что эта фраза смутит ее и заставит покраснеть. Но она лишь ответила:

– Спокойной ночи, Данечка.

И чмокнула меня… в нос. Аромат бабушкиного цветочного шампуня коснулся моего лица.

Песня закончилась. Ева вложила наушник мне в руку и прошла мимо. Я слышал в коридоре ее тихие осторожные шаги, направляющиеся в гостиную. А я так и стоял у столешницы, пригвожденный ее невинным поцелуем. Значил ли он хоть что-нибудь для нее?

Точку в данном раунде явно поставила Ева. Но следующий ход точно за мной. У меня нет сомнений. Даже малейших.

Я уже полчаса лежала и смотрела в потолок, потому что не могла уснуть. Волнение нервной дрожью кочевало по всему телу. Я чувствовала себя так, словно утром меня ждал важный экзамен или полет на самолете.

Бабушка Дани постелила мне на диване в гостиной, а Даня ютился на узком кресле-кровати в своей старой комнате. Я в очередной раз (сотый по счету) перевернулась на другой бок – к стене, – и матрас жалобно пискнул. На бежевые обои, покрытые мелким неразборчивым узором, падала тень с уличного фонаря. Я сканировала ее и пыталась понять, что сейчас происходит между мной и моим… другом (все еще другом же?). Но если мы все еще друзья, то почему рядом с ним я веду себя как дура? И чувствую, как сердце пытается пробить оковы грудной клетки? Друзья не должны ощущать подобное (так ведь?).

Телефон издал вибрирующий звук. Я лениво подняла айфон и увидела несколько сообщений от Бори.

Боря: «Ты как?»

Боря: «Могу забрать тебя в любой момент, не стесняйся, пиши».

Боря: «Родаки и брат все еще не приехали».

Удивительно, как быстро все меняется. Еще несколько недель назад я сидела в луже слез и не представляла свою жизнь без Бори. А сейчас… Сейчас мне просто его жаль, как человека, оказавшегося один на один с одиночеством.

Мне хочется разложить все по полочкам – провести инвентаризацию собственных чувств. И я начинаю сравнивать Даню с Борей. Знаю, так неправильно. Но я помню, что сравнительный анализ на парах по аналитической журналистике помогал нам лучше разобраться в определенной политической или же экономической ситуации. Отношения с Даней – это, конечно, не социально важная константа для отдельно взятой страны, но предельно важная константа в рамках моей собственной жизни.

Итак, критерий выявления сходства и различий.

Пункт первый. Внешние данные

Очевидно, что здесь все лавры забирает Боря. Высокие блондины не могут оставить меня равнодушной. Совсем никак. Но я не могу отрицать тот факт, что меня безумно тянет к Дане. Или это тот чертов колдовской парфюм. Или звезды сошли с ума. Или я. Но будто какие-то шестеренки сдвинулись в моей голове по щелчку, и я перестала видеть своего друга в черно-белом свете – теперь его появление рядом со мной воспринималось только в видеоформате самого высокого качества, где каждый пиксель сводил меня с ума: крапинки в его глазах, ухмылка, от которой появлялись морщинки в уголках губ, родинка над густыми темными бровями…

Пункт второй. Характер

Даня и Боря абсолютно разные. Боря непоследовательный и вспыльчивый. Даня – живое воплощение логики и спокойствия. Ощущение, что после появления Дани на свет его закинули в чан с ромашкой и магнием B6.

Боря вроде бы заботливый парень, но теперь, отойдя от него на приличное расстояние, я поняла, что его забота сродни бестолковому контролю, в котором нет и капли любви. Во внимании же Дани к близким людям я вижу искренность, и это осознание оставляет отпечаток радости на моей душе.

Пункт третий. Профессиональная деятельность

Еще в детстве я поклялась на цветках календулы в бабушкином саду, что никогда не выйду замуж за журналиста. Так мне было спокойнее. Но сейчас мне хочется убедить себя, что история родителей не обязательно повторится со мной и Даней. Мы никогда не говорили о том, что будем делать после университета. Я бы, наверное, не хотела прозябать и дальше здесь. Но чего хотел Даня, я не знала.

Пункт четвертый. Астрологическая совместимость

Тут и говорить ничего не надо. Очевидно было сразу: мы с Борей не пара. Вода тушит огонь. А я для Бори, если уж совсем быть честной, канистра с бензином. Каждое мое действие, не укладывающееся в его картину мира, вызывало в нем не то чтобы бунт – революцию.

А то, что наши звезды с Даней сошлись, стало, конечно же, для меня абсолютным шоком.

Это что получается, я влюбляюсь в собственного друга?

Я снова посмотрела на вспыхнувший желтым цветом экран телефона. Еще одно сообщение от Бори.

Боря: «Ты была права. Надо завязывать с боксом…»

От удивления я привстала на локти и начала быстро перемещать большие пальцы по клавиатуре.

Ева: «Интересно, все парни умнеют после расставания?»

Ева: «Но я рада твоему внезапному инсайту».

Боря: «Начал читать книгу, про которую ты мне говорила. Нравится…»

Еще большее удивление поразило меня, и я села, скрестив ноги. Боря не читал ничего из художественной литературы за всю свою жизнь, кроме малюсенькой пьесы Чехова «Медведь». Странный выбор, но все же…

Ева: «?»

Боря: «Я про “Над пропастью во ржи”».

Ева: «Борь, тебя похитили? Контрольный вопрос: “Какую песню я пела на концерте ДВ?”»

Я не могла поверить, что переписываюсь с Борей.

Боря: «“Висели вместе”, конечно же. Твоя любимая… И моя…»

Улыбка неосознанно коснулась моих губ.

Ева: «К сожалению, ее припев стал трагическим пророчеством для нас».

Боря: «Не знаю, Ев… Быть может, ты и устала от меня, но я не сгорел^[12]».

Сообщение осталось непрочитанным. Я поедала взглядом заблокированный экран и не знала, что ответить.

Внезапно мне вновь стало грустно оттого, что мои очередные отношения ни к чему хорошему не привели. И стала думать: а вдруг с Даней все закончится так же? Ностальгической перепиской, в которой больше боли, чем счастья. И самое ужасное заключается в том, что нам придется видеться изо дня в день до выпуска из универа. Смотреть на него и понимать: мы больше друг другу никто – ни друзья, ни враги.

Во что мы вляпались, Дань?

Вдруг темноту прорезал свет от вспыхнувшего экрана телефона. Пришло еще одно сообщение. Но не от Бори.

Снежная Королева (с эмодзи голубого сердечка): «Хорошо вам отдохнуть. Как приедешь назад в город – позвони».

Ева: «Мам, у тебя все хорошо?»

Уже не удивление, а тревога колыхалась в груди. Кто это? И что данный человек сделал с моей матерью, которая не возмущается, что я отдыхаю, а не готовлюсь к сессии? И почему мама не спит в три часа ночи?

Снежная Королева (с эмодзи голубого сердечка): «Все хорошо, дочь. Даже лучше. Дане привет передай».

Я отбросила телефон в сторону и уставилась в темный потолок. Наступивший год не перестает меня удивлять. А ведь на календаре только второе января. Что же будет дальше?

Мы подъехали к маминому дому. Это место знакомо мне с детства, но почему-то сюда не хочется возвращаться. Ничего не поменялось с тех пор, как мама вышла замуж во второй раз. Калитка все так же кренится влево, и ее доски дрожат от каждого легчайшего дуновения ветра. Ель, которую мы вместе посадили еще в детстве для того, чтобы наряжать ее в канун Нового года, просто засыпана снегом и выглядит так, будто является частью киноленты Балабанова. Плитка у низкого крыльца отколота в тех же местах, что и два года назад. Ручка на деревянной двери висит на соплях. Мама ничего не позволяла мне здесь чинить, потому что я не имел, с ее же слов, к этому дому более никакого отношения.

У нас всегда были сложные отношения. Она хотела, чтобы после школы я остался в Щегловске, пошел в педагогический колледж, единственный в нашем поселке, вместе с Мариной, а после работал учителем в местной школе. Меня же никогда не пленила мысль остаться в маленьком поселке. А когда мама вышла замуж за Юрия Сергеевича, моего географа, решил точно: уеду в Остов, чтобы стать журналистом. Мне казалось, что журналистика – это билет в большой мир, отличная возможность проявить себя. Мама боялась, что после окончания университета я уеду еще дальше – в Москву или в Питер. Я не понимал ее опасений, ведь даже на маленьком расстоянии друг от друга у нас были весьма прохладные отношения.

– Представляешь, ба вчера все-таки проснулась из-за нас, – говорю я, чтобы разрядить напряженную атмосферу перед визитом к маме.

– Так и знала. От наших хихиканий и грохота даже я проснулась бы. Слушай. – Ева заправляет белокурую прядь за ухо, я вижу, как она нервничает. – Я вчера так и не вручила тебе подарок.

Печка в салоне гудит, оставляя в воздухе следы приторного до тошноты тепла.

– Я думал, тот старческий поцелуй в нос был твоим подарком. – Я не упускаю возможности подколоть ее.

Она громко цокает и закатывает глаза. Я еле сдерживаю улыбку.

– А как еще тебя целовать, если ты без конца бухтишь, как старый дед?

Я неосознанно прикусываю губу. К словесным батлам с этой девчонкой надо готовиться заранее, как к коллоквиуму по аналитической журналистике.

– Ладно, показывай, что там у тебя? Надеюсь, не билеты на «Дурной вкус»? С некоторых пор эта группа в моем персональном черном списке.

– С чего это? – Она издает сдавленный смешок. – Тебе же всегда нравились их песни.

– Неважно. – Я вытаскиваю ключ из замка зажигания. Нам пора идти.

Но я и правда возненавидел эту группу, потому что их концерт отнял у меня возможность стать Еве больше чем другом.

– Ты почти угадал. – Она достает из кармана куртки конверт. – Это билеты.

Я достаю два билета. Чувствую, как от удивления морщится кожа на моем лбу. Это проходки на ежегодный журналистский медиафорум.

– Офигеть! Ты где их достала? В ноябре уже билетов не было.

Лучики счастья блестят в ее зеленых глазах.

– Потому что я их купила в сентябре.

Ева умеет удивлять. С прошлого года я мечтаю попасть на этот медиафорум. Там проводят мастер-классы теле-радио-журналисты и корреспонденты печатных СМИ.

– Ты лучшая! – Я протягиваю руки, чтобы обнять ее, и вижу смущение в ее взгляде.

– Там два билета, возьмешь кого захочешь, – бубнит она мне в шею, словно не знает, что я, конечно же, возьму с собой именно ее.

– Наверное, Таню Борисову позову, – отвечаю в шутку, но Ева не смеется.

– Как хочешь. – Она отстраняется и толкает скрипучую дверь машины, моментально запуская в салон холодный поток воздуха.

– Да шучу я, Ев.

– Я тоже! – Она поворачивается и лукаво улыбается, глядя мне в глаза. – Естественно, ты возьмешь меня. – Ева показывает мне кулак. – Там вообще-то будет мастер-класс по записи подкастов.

Мне нравится, что у нас с Евой общие увлечения. Я не понимаю, почему ее это, напротив, пугает. Да, ее родители-журналисты развелись. Но это совсем не означает, что с нами обязательно произойдет то же самое. Я обязан ее в этом переубедить за оставшиеся три свидания.

Ева выходит из машины и оглядывается по сторонам. Дорожки, как всегда, расчищены кое-как, лопата неуклюже торчит в сугробе, возле крыльца валяются пустые ведра, вымазанные в угольной пыли. Я ставлю ровно ведра и беру лопату, чтобы нормально расчистить тропинку.

– Вот она, сентябрьская Дева в деле, – хихикает Ева и фоткает меня на телефон.

– Можно подумать, тебя это не бесит? – Я набираю побольше снега в лопату и бросаю в Еву.

– Эй! – Она тут же прячет телефон в карман и начинает крутить головой в поисках средства для обороны.

– Не смей! – Я выставляю вперед лопату, когда Ева, присев на корточки, зачерпывает в грязное алюминиевое угольное ведро снег.

– Интересно, кто же меня остановит?

Я закрываюсь лопатой, как щитом, когда Ева танком прет на меня с ведром наперевес.

– Стой! Стой! Стой! – кричу я, когда снежный ураган летит в меня.

Комки снега попали в волосы и за шиворот. Я тут же отбрасываю лопату в сторону и бегу за Евой. Она визжит, скрываясь за углом маминого одноэтажного дома, обшитого сайдингом.

– Я же все равно догоню тебя! – уверенно говорю я, потому что знаю, что Ева встретится нос к носу с высоченным забором, за которым скрывается уже соседский участок. Бежать попросту некуда. Это засада.

Ева продолжает хохотать, прижимаясь спиной к железному забору. Слева от нее высоченный сугроб. Справа – окно моей детской спальни, в которой теперь обосновались мама и Юрий Сергеевич.

Я набираю целую лопату снега и крадусь к Еве. Она визжит, пряча лицо в руках.

– Нет, Дань, нет! Что угодно, только не это!

– Что угодно? – Я замираю на месте.

Ева опускает ладони и с предельно серьезным выражением лица кивает.

Я ставлю на землю лопату, прислоняя ее к стене дома.

– Поцелуй. Только настоящий.

Ева прищуривается, словно пытается найти какой-то подвох в моих словах. Но его нет.

Я подхожу ближе. Ева же стоит неподвижная, словно инсталляция на выставке современного искусства. Ее светлые волосы хаотично разбросаны по сторонам. Одна тонкая прядь прилипла к губам, накрашенным прозрачным блеском для губ. Интересно, какой он на вкус?

Я аккуратно убираю волосы с губ Евы, слыша сбитый ритм ее дыхания.

– Ты опять с ног до головы облился этими дурацкими духами? – Она не моргает. И я тоже, не отводя взгляда, всматриваюсь в турмалиновый блеск ее глаз.

– Это не духи, а бабулин шампунь с ароматом ландыша, – шучу я.

– Ландыши ядовиты. – Серьезный голос Евы слегка дрожит, но она продолжает упрямо смотреть в мои глаза.

– Надеюсь, я не умру. – Я наклоняюсь к ней еще ближе. Аромат шоколада и мяты, исходящий от ее губ, сводит меня с ума.

Но внезапный стук в оконное стекло возвращает нас в реальность. Ева вздрагивает и ударяется головой о забор.

– Черт, – слетает с моих губ.

– Молодежь, заходите, мама заждалась, – слышу я знакомый учительский тон голоса. Юрий Сергеевич, как всегда, не вовремя.

Ева говорит:

– Пошли.

Она быстро накидывает капюшон на голову и проходит мимо меня. Кажется, я слышу, как колотится ее сердце. Значит, обороты сбавлять никак нельзя.

Три часа спустя

Мы находимся в затрапезном здании Дома культуры, из которого сделали местный кинотеатр. Зал здесь небольшой, темный, пыльный. И кресла (с тряпичной потертой красной обивкой, без откидной спинки) скрипят от каждого неловкого движения. Запах древесного лака, пыльных кресел и старой бумаги перебивает даже аромат Даниных проклятых духов. К лучшему или к худшему – не знаю.

Кино уже начали крутить: тоннель света, исходящий от проектора, выхватывает из пространства танцующие пылинки. Из динамиков, прикрытых тканевыми сетками с выцветшими ромбиками, доносится начальная тема фильма «Один дома 2». В зале практически никого нет. Лишь в первом ряду сидят шумные подростки, которые очень громко едят чипсы, хихикают непонятно над чем и без конца открывают газировку. Я не выдерживаю:

– Можно потише?

Однако меня, если честно, не столько раздражали они, сколько присутствие на нашем третьем свидании Мариши. Но я не хотела скандалить и возражать Дане, а то еще возомнит, что я ревную. А я не ревную. Меня просто бесит приторная слащавость девушки, с которой он вроде как не встречался, но часто общался, когда приезжал в Щегловск. О чем вообще с ней можно разговаривать?

Еще и мама Дани подлила керосин в огонь, полыхающий на моих ладонях: Мариша то, Мариша се. «Мариша сегодня принесла свой пирог с яблоками. А вы, Ева, умеете готовить?» «Мариша вот у нас с отличием колледж заканчивает, будет деток учить. А вы где планируете работать? В газете какой-нибудь?»

Какой-нибудь.

Эх, Дарья Михайловна, вы еще мою маму не видели. Моя Снежная Королева прочитала бы вам лекцию о социально важной роли журналиста в обществе.

– Данюш, будешь колу? – возвращает меня в реальность ангельский голосок Мариши.

– У меня еще есть.

Я сжимаю обитый потрескавшейся кожей подлокотник и натягиваю вежливую улыбку на лицо:

– Я буду. – Протягиваю руку через Даню. Он сидит по центру – между мной и своей школьной подружкой.

– Надеюсь, «Один дома» ты хотя бы видела? – спрашивает меня Даня.

– Видела. – Мне хочется взъерошить его волосы. Но с нами есть «третий лишний».

– А помнишь, как мы тоже второго января ходили на этот фильм сюда? – Краем глаза я вижу, как Мариша слегка касается своей ладонью его руки.

– Помню, тогда еще Витек рассыпал чипсы на полу, а теть Таня заставила его подметать весь зал после сеанса.

Они смеются. Вдвоем. И укол ревности все же пронзает мое сердце.

– Я больше люблю первую часть, – вставляю в их разговор свои пять копеек. – Можем сегодня пересмотреть вечером, – невзначай предлагаю Дане.

– Можно потише? – теперь уже нам делает замечание девчонка с первого ряда.

Даня улыбается и молча кивает мне.

Я медленно – глоток за глотком – пью колу из железной банки, а сама одним глазом поглядываю на движения рук и ног Дани.

Он вальяжно раскинулся на сидушке. Его колени упираются в спинку впереди стоящих сидений. А руки лежат на подлокотниках. Левая ладонь свисает, и кончики пальцев слегка касаются моей ноги – так, будто бы Даня не делает это специально. Правая же ладонь слегка сжимает подлокотник.

– Черт, Дань, я телефон не могу найти, – шепчет Мариша, а я неосознанно закатываю глаза, но продолжаю делать вид, что концентрируюсь на сюжете.

Пока семья Кевина Маккаллистера бежит через весь аэропорт, чтобы успеть на самолет, Даня и Мариша начинают шарить руками по полу.

«Вот же липучка», – думаю я.

В какой-то момент они, хихикая, стукаются лбами, и я наконец выхожу из себя:

– Помочь? – стараюсь говорить спокойно, но нервная дрожь касается окончания слова. – Фонарик? Быть может, спасательная служба с вертолетом?

Даня недоуменно смотрит на меня и усаживается на место. Но я вижу, что в его темных глазах светятся озорные серые крапинки.

– Нашла, – радостно выдыхает Мариша. Она в принципе говорит так – с придыханием, словно вот-вот задохнется, если скажет сложноподчиненное предложение с кучей придаточных. Как она вообще будет вести уроки у школьников?

– Слава богу, – одними губами шепчу я и снова перевожу взгляд на огромный экран.

В кармане моих джинсов вибрирует телефон. Скорее всего, это опять Боря. Но я не хочу сейчас переписываться с ним.

Мариша снова касается Даниной руки (да не просто касается, а кладет свою ладонь на его) и наклоняется к его уху. Она что-то шепчет ему. И он отвечает ей тем же. Эти перешептывания добивают меня, и я молча встаю с места.

– Ты куда? – спрашивает Даня.

– Ухо от шепота заложило. Пойду выйду. – Не оглядываясь больше на них, я пробираюсь к концу ряда под кинозвук взлетающего самолета. Кевин летит в Нью-Йорк, а я отправляюсь куда подальше от этой сладкой парочки старых школьных друзей, между которыми якобы ничего никогда не было.

Дверь хлопает за моей спиной. Старушка в форменном бордовом костюме сидит на стуле рядом и с недоверием сканирует меня взглядом.

– У вас тут где-нибудь есть кофе? – Я, конечно, не лелею надежду на латте на безлактозном молоке, но в минуты отчаяния мне хочется получить хоть какую-нибудь дозу кофеина.

Старушка молча кивает на аппарат с дешевым кофе, который стоит рядом с неказистой живой елью.

Я обхожу ель и начинаю шарить по карманам джинсов в поисках хоть какой-то налички. Ничего. Но, как только я собираюсь спросить у неразговорчивой старушки про наличные деньги, из двери кинозала выходит Даня.

– Отложило?

– Что?

– Ухо. – Он сжимает губы, чтобы не рассмеяться.

– А ты что вышел? Вдруг Марина еще что-нибудь потеряет?

Например, свою совесть, думаю я, но не произношу это вслух.

– Ревнуешь? – Он щурится так, словно в его глаза светит солнце.

– А тебя только этот вопрос волнует в последние два дня. – Скрещиваю руки.

Старушка-билетерша делает вид, что не обращает на нас внимания, но опускающаяся вверх-вниз ширма из газеты сдает ее с потрохами.

– Ну же, признай. Стрельникова, ты очень плохая актриса.

Нет уж, Данечка, ты из меня не выбьешь признание. Даже если устроишь мне квест в духе Кевина Маккаллистера.

– А ты очень плохой друг – вон, оставил свою подругу в кинозале одну.

Он подходит ближе и прислоняется к моему уху:

– Один поцелуй, и обещаю рассказать тебе один секрет.

От его хриплого низкого голоса по моей коже бегут предательские мурашки. Мне хочется одновременно сказать «да» и отказать ему в отместку за то, что он миловался с Мариной. Но появление из-за двери все той же «виновницы торжества» разрешает спор в моей голове.

Я хватаю Даню за ворот свитшота, встаю на цыпочки и притягиваю его к себе. Наши губы сталкиваются так резко, что Даня на секунду отстраняется, а затем обвивает рукой мою талию и еще сильнее прижимает меня к себе. Я закрываю глаза и проваливаюсь во вчерашнее наваждение, которое пришло ко мне после того, как я загадала желание на бумаге. Его поцелуй пахнет колой, елью и чем-то теплым, что я не могу распознать, но хочу запомнить навсегда.

Он снова слегка отстраняется:

– Я знал, что Ева Стрельникова быстро принимает решения, но чтобы настолько…

Я молча улыбаюсь в его губы.

– Ребят, я пошла. – Мариша уже стоит в своей странной шубе, пряча руки в огромных несуразных рукавах. Видно, что ей неловко, но она не знает, как уйти отсюда по-другому.

– Пока, – с улыбкой бросаю я, все еще чувствуя привкус Даниной колы на своих губах.

– Пока, я позвоню, – отвечает Даня.

Между нами повисает тишина. И лишь приглушенный крик Кевина Маккаллистера из кинозала привносит ощущение реальности происходящего.

Я только что поцеловала своего лучшего друга. Что же теперь будет?

Три часа назад

– Ну наконец-то! – Мама взмахивает руками, когда мы заходим в дом. – Мы с Маришкой там уже наготовили все.

Ева улыбается, снимая промокшую от снега куртку, но я понимаю, что эта улыбка держится на ее крепчайшей силе воли.

– Ев, это моя мама, Дарья Михайловна.

– Ева. – Она протягивает руку маме.

Но ее жмет Юрий Сергеевич, приклеивший к своему усатому лицу формальную учительскую улыбку.

– Юрий Сергеевич, па… отчим Даниила.

Он никогда не был мне ни отчимом, ни уж тем более отцом. Мой настоящий отец умер еще до моего рождения. А с Юрием Сергеевичем, географом из моей школы, мама тайно встречалась пять лет, пока он не развелся. Мой бунт против поступления в педагогический как раз таки совпал с тем периодом, когда Юрий Сергеевич развелся и переехал к нам.

Мама то ли назло мне, то ли в угоду своему новому мужу дала Юрию Сергеевичу полный карт-бланш. Он придумал новые правила для нашего дома, чем сделал мою идею поступления в университет в другом городе еще привлекательнее.

Мама обнимает меня, не обращая никакого внимания на Еву.

– Ну проходите, проходите, – щебечет она, хлопая меня по спине.

Мы проходим в гостиную, которая после поступления в универ превратилась в гостевую комнату для меня. Из прежней маминой комнаты Юрий Сергеевич сделал свой кабинет. А моя комната стала их спальней.

На окне стоит маленькая искусственная елка, которая окутана безвкусным дождиком. Мама никогда не любила наряжать елку. Это делал всегда я.

– Привет. – Марина бросает кроткий взгляд на меня и Еву и дальше раскладывает салфетки с новогодним принтом на столе.

Мама со школьных времен обожает Марину. Наверняка опять вообразила себе, что имеет право сводить нас. Не понимаю тогда, зачем она так сильно хотела познакомиться с Евой…

– Знакомые все лица, – бросает Ева (слишком громко) и садится на диван.

Я подхожу к ней и говорю не слишком громко:

– Ев, мама всегда такая. Не принимай на свой счет. – Я знаю, что у Евы нервы – те еще стальные канаты, но не поддержать ее не могу.

– Все нормально, Дань.

– Если что, зови на помощь. Мам, можно тебя?

Мама разглаживает руками свое любимое платье в черно-белую полоску, говорит что-то на ухо Марине и с улыбкой идет ко мне через всю комнату, устланную коврами, которые появились здесь еще до моего рождения.

Я увожу ее в сторонку, чтобы Ева не слышала наш разговор.

– А ты зачем Марину позвала? – шепчу я.

В какой-то степени приход Марины был мне на руку, потому что я видел: моя одноклассница для Евы, как красная тряпка для быка. Но все-таки я не хотел использовать Марину втемную.

– Вы же дружите. – Мама делает вид, что не понимает суть моего вопроса.

– Тебе не кажется, что это странно? Я впервые решил познакомить тебя со своей девушкой, а ты зовешь на ужин девушку, которая нравится тебе.

– Данечка, мы просто посидим, поболтаем. Ничего серьезного… – Она высовывает голову в коридор и кричит: – Юрочка, отдай Даньке чемодан с вещами.

– Какой еще чемодан? – Меня что, окончательно решили выселить из собственного дома? Я и так при каждой поездке в Щегловск останавливаюсь у бабули.

– Подойди к Юре, у меня картошка на плите кипит. – Мама целует меня в лоб и быстрым шагом удаляется на кухню.

Ева что-то печатает на телефоне и улыбается. Наверняка уже строит планы на встречу с Люсей, Светой и Машей.

– Дань, можно тебя? – тихо спрашивает Марина и по своей давней привычке прячет ладони в длинные рукава свитера.

Ее вопрос тут же заставляет Еву отвлечься от переписки. Она хмурится, а мне, напротив, хочется улыбнуться.

Стрельникова, да признайся ты уже, что ревнуешь.

Я сразу же забываю и про чемодан, и про Юрия Сергеевича и подхожу к Марине.

– Давай выйдем на улицу, – застенчиво говорит она и опускает взгляд.

– Хочешь раскрыть тайну мадридского двора? – пытаюсь пошутить я, но вижу, что Марина максимально серьезно настроена на предстоящий разговор. – Ок. Иди, я догоню.

Я подсаживаюсь к Еве, и она тут же блокирует телефон.

– Кто пишет? – спрашиваю я.

– Друг.

– Какой еще друг? Я твой единственный… – Я специально не договариваю слово «друг».

– Зато я не твоя единственная. – Ева улыбается, но я слышу сарказм в каждом ее слове.

– Пойдем, попробую тебя еще раз познакомить с мамой.

Мы заходим на кухню. Я знаю, Стрельникова умеет находить общий язык с любыми людьми – даже с такими, как моя мама.

– Мам, Ева готовит самые вкусные бутерброды в мире.

Ева слегка бьет меня локтем в бок, а мама продолжает кашеварить у плиты.

– Я выйду на пару минут, нам с Мариной поговорить надо.

Ева меняется в лице, а мама тут же переключает внимание с готовки на нас:

– Конечно, иди, а мы тут сами как-нибудь, правда же?

Она с улыбкой смотрит на Еву, и я практически верю ее внезапному порыву пообщаться с моей предполагаемой девушкой. Я же ищу ответ во взгляде Евы, и она наконец кивает. Надеюсь, за пять минут они не рассорятся в пух и прах.

Пока я обуваюсь у порога, ко мне подходит Юрий Сергеевич:

– Даниил, мы с мамой тут твои вещи собрали. Комод пришлось выкинуть, места теперь нет. – Он закручивает усы пальцами, и меня как никогда начинает раздражать этот жест.

– А что вместо комода? Еще один стол для глобуса и карты мира?

– Книжный шкаф для семейной коллекции книг, – дружелюбным тоном произносит он и расправляет плечи, чтобы казаться выше. Но его лысеющая голова все равно доходит мне до груди.

– Ясно, – отрезаю я и выхожу за дверь, чтобы не наговорить лишнего.

Мама всегда считала, что всем должен заправлять мужчина. Ко мне она никогда не относилась как к ребенку, пока мы жили одни. Наверное, именно поэтому я умею делать по дому все. Вот только Юрий Сергеевич со своими «мужскими» обязанностями справляется кое-как. Лампочка в коридоре мигает, как в фильмах ужасов. Зола в печи не убрана. Щеколда на двери вот-вот отвалится и упадет кому-нибудь на ногу. «Юрочка сам, – каждый раз повторяла мама, когда я предлагал свою помощь. – Занимайся своими делами, мы справимся», – говорила она.

Мама считала, что я предал Щегловск. «Из-за таких, как ты, небольшие поселки, деревни да села и находятся в упадке», – сказала она, когда узнала, что я поступаю на журфак в Остове. Юрий Сергеевич, конечно же, поддержал ее. Как, скорее всего, и Марина.

Она из-за холода переминается с ноги на ногу, поджидая меня на крыльце с отколотой плиткой.

– Она тебе нравится, да? – с ходу спрашивает Марина своим бесцветным голосом. Вопрос не в ее духе. Обычно она не говорит о таких вещах напрямую.

– Да, – честно отвечаю я.

– Ты ей тоже.

Я не понимаю, к чему она ведет.

– Я не смогла отказать твоей маме. Знаешь же, я очень хорошо к ней отношусь. Тем более они с Юрием Сергеевичем помогли мне устроиться в школу. Но вообще у меня парень есть…

Такого поворота событий я не ожидал.

– Ты не говорила. – Удивление, скорее всего, отпечаталось на моем лице.

– А ты не говорил про Еву, – справедливо подмечает она. – Ладно, это неважно. Я хочу тебе помочь, как когда-то ты помог мне.

Я вопросительно смотрю на нее.

– «Ревность в маленьких дозах укрепляет любовь». Эльчин Сафарли, – цитирует Марина популярного современного писателя. И я мысленно соглашаюсь с ней. – Щепотка ревности, и вы будете вместе.

Не думал, что девушка, которая когда-то была влюблена в меня, предложит такое. Но мне нравится ее идея.

Мы возвращаемся в дом, и я с порога слышу, как мама нравоучает Еву:

– Эвочка…

– Я Ева.

– …вам жизненно необходимо научиться готовить, берите пример с Маришки. Такая она умничка, девочка…

– Мам! – как можно громче кричу я, чтобы их разговор не перешел в перепалку. – Мы в кино с девчонками пойдем.

Тут точно оставаться нельзя. Мама устроила ловушку для меня и Евы. Как всегда, хочет сделать все по-своему. На контрасте показать, кто здесь хороший «полицейский», а кто – плохой.

– А ужин? Мы с Маришкой столько всего наготовили. – Мама выходит в коридор, держа в руках кастрюлю с прихваткой. Из-под крышки идет пар. Она пытается найти поддержку в глазах Марины.

– Теть Даш, Даня в кино меня позвал… меня и Еву, – вовремя добавляет она, когда из-за спины мамы выплывает Ева с таким взглядом, будто она копила ненависть к Марине целую вечность – даже больше.

– Поешьте хоть немного.

– До сеанса два часа, – шепчет Марина.

– Да, мы поедим и пойдем, – добавляю я.

Мы усаживаемся за стол. Напротив меня специально располагается Марина. Ева же шепчет мне на ухо:

– Твоя мама не дала мне вставить и слова в разговор.

Мама умеет забалтывать кого угодно, когда ей это нужно.

– Эвочка, салатик кладите. Мариша делала, – с довольным видом заявляет мама, а сама, как обычно, даже не спрашивая, заполняет тарелку Юрия Сергеевича едой.

– У Эвочки аллергия на майонез, – говорит Ева.

Мама же прекрасно знает, как зовут Еву, но специально поступает так.

– И на имя Эва у нее тоже аллергия, мам, – вступаюсь я.

Мама пропускает мое замечание мимо ушей и устремляет свое внимание к Марине:

– Мариш, детки от тебя в восторге. Заходили ко мне в библиотеку и только говорили о том, какая у них замечательная новая учительница.

Я вижу, как бледная кожа Марины краснеет.

– Дань, передай мне хлеб.

Я протягиваю Марине плетеную хлебницу, и наши пальцы случайно соприкасаются.

– Я еще в школе говорил, что из тебя получится классный учитель.

Мама довольно кивает.

– А мы с Даней будем делать астрологический подкаст.

Нет. Только не это. Ева перешла на провокацию. Она знает, что моя мама в тысячу раз скептичнее меня относится к астрологии, таро и прочим эзотерическим штучкам. Значит, точно пора закругляться.

– Это что еще за чепуха? – Мама бросает смешок в конце вопроса и презрительный взгляд в сторону Евы.

– Астрология – тоже наука. – Ева скрестила руки на груди перед пустой тарелкой. Она не положила в рот ни крошки.

– Данечка, этому вас учат на факультете? – Мама хмыкнула и налила себе полный бокал гранатового крепленого напитка, который делала всегда сама. – Твое счастье, что ты поступил на бюджет. Платить за такое образование я никогда бы не стала. – Мама залпом опрокидывает в себя бокал.

– Марин, расскажи лучше про выпускной год в колледже, – перевожу тему я.

– Я ж недавно тебе рассказывала, помнишь? – Марина, несмотря на предвестники начинающейся бури, старается играть роль третьего звена в наших с Евой отношениях. На самом деле мы не общались с летних каникул.

Единственный, кому плевать на происходящее за столом, – это Юрий Сергеевич. Он молча уплетает голубцы, салат и картофельное пюре, даже не вынимая взгляда из тарелки.

– Ладно, мам, спасибо, мы пойдем. А то еще чемодан к ба завезти надо.

– А как же пирог? Мариша готовила…

– А вы положите нам с собой… в чемодан. – Ева вытирает рот салфеткой, будто съела только что целого слона. И маме это определенно не нравится.

– Теть Даш, спасибо, все было очень вкусно. – Марина обнимает маму.

А я, воспользовавшись этим, выскакиваю в коридор за Евой.

– Надо брать пример с твоего отчима, – бухтит Ева, на корточках надевая тимберленды, – филигранно делал вид, что его здесь попросту нет.

– Теперь ты понимаешь, почему ба не хотела сюда идти? – вполголоса говорю я и тоже обуваюсь.

Мы холодно распрощались у порога, и я понял: если выберу Еву, мама опять перестанет со мной общаться. Как и тогда, когда я уехал учиться в другой город. Но только теперь мне по-настоящему на это плевать.

Мы возвращаемся домой из кинотеатра. За окном машины сгущается морозная тьма. И я отчего-то, как никогда прежде, чувствую радость от наступления новогодних каникул. Если подумать, я оказалась внутри сюжета самого настоящего новогоднего ромкома. Этот поцелуй с привкусом колы и ароматом ели. Поцелуй, который мне так хочется повторить.

Даня периодически поглядывает на меня, пока мы медленно едем на старых дедушкиных жигулях по засыпанным свежим снегом узким дорогам. Я нашла в бардачке кассету с рождественскими треками, и теперь из динамика играет рождественская песня Элвиса Пресли.

– Ты обещал рассказать секрет.

– Да? – Даня улыбается и переводит взгляд на мои губы.

– Нет, второй раз этот трюк на меня не подействует. Даже не думай, – говорю я, а затем сама на несколько секунд останавливаюсь на его губах.

– Пользуешься оружием врага? – сразу же смекает он.

– А мы воюем?

– Нет, но во что-то определенно играем.

Наверняка Даня, как и я, не понимает статуса наших отношений. Можем ли мы быть друзьями после того, как поцеловались в фойе кинотеатра? Встречаемся ли мы теперь? Ведь наш эксперимент еще не закончен. Осталось как минимум два свидания.

– Секрет, – напоминаю я.

– Обещай, что не убьешь меня. – Даня паркуется у обочины с покосившимся блеклым фонарем.

– Заинтригована, но обещать не могу.

– Мы с Мариной в сговоре.

– Не верю. – Я качаю головой и пытаюсь выудить из взгляда его темных глаз чистую правду. – Ты ей точно нравишься.

– У нее парень есть. А она помогала мне сделать так, чтобы ты начала чуток ревновать.

Я автоматически шлепаю его по руке:

– Ты офигел?

– Ев, да самую малость, – оправдывается он, пока я от полнейшего возмущения хлопаю его уже по ноге.

Значит, они с Маришей развели меня. Замечательно. Просто замечательно!

– И вы никогда не встречались? – Мой взгляд пытливого сыщика, видимо, веселит его еще больше.

– Понарошку.

– Ясно. – Я откидываюсь на спинку неудобного сиденья и расстегиваю куртку. – Я тогда с Борей тоже понарошку, – показываю пальцами кавычки, – встречалась.

– Ева Стрельникова теряет самообладание?

– Нет, мне все равно, – с напускным равнодушием выдыхаю я, – это же было сто лет назад.

– Едем? – Даня выкручивает руль.

– Слушай, а кто она по гороскопу?

– Началось. – Даня прибавляет громкость проигрывателя и обращается к исполнителю песни: – Ты слышал, чувак, ей все равно…

– Просто хотела узнать знак Зодиака девушки, которая тебе точно не подходит.

Спустя несколько секунд и строчку из песни Элвиса Пресли мы начинаем вместе смеяться.

Я вижу небольшой парк, освещенный гирляндами на деревьях. На входе виднеются большая елка и парочка снежных скульптур.

– Остановись, пожалуйста, – прошу я. – Вау! Как же это добро еще не растаскали по домам?

– Зря смеешься. – Даня ставит машину на ручник и выключает проигрыватель. Кассета с щелчком вылетает из старенького устройства. – Этот парк курирует жена местного участкового. Его все местные боятся как огня.

Внезапно мне в голову приходит одна мысль:

– Ты же не думаешь, что ваши провокации с Маришей я засчитаю за третье свидание?

– Разве я не затмил нашим поцелуем всех твоих предыдущих, не подходящих по гороскопу, ухажеров?

Боря тоже хорошо целовался, но я не хочу об этом говорить, ведь все уже в прошлом.

– Не успела понять, – вру я, потому что бабочки, устроившие космический полет во время нашего поцелуя, дали ответ за меня. – Хочу слепить снеговика. – Я снова смотрю в окно. Возможно, впервые во взрослой жизни гирлянды не раздражают меня, а вызывают детский восторг.

– Любой ваш каприз, Ева Константиновна. – Он подает мне свои перчатки.

Парк пуст. Мы здесь абсолютно одни. Ели посажены в круг. Гирлянды на них мерцают, точно дышат, оставляя пульсирующие отблески на снегу. Мы словно оказались в снежной сказке. Я вдыхаю морозные кристаллы, из которых соткана атмосфера, – чище воздуха я нигде, кажется, не встречала.

Даня скидывает с первой попавшейся скамейки толстенный слой снега:

– Предлагаю посадить его здесь.

– А жена участкового не устроит завтра скандал? – смеюсь я. – Представляю заголовки в вашей местной газете: «Неизвестные вандалы проникли в парк Щегловска и слепили на скамейке уродливого снеговика».

– Не надо… Он у нас выйдет красавчиком. – Даня наклоняется, набирает в ладонь горсть снега и лепит шар. Его длинные пальцы мгновенно краснеют, но он не останавливается.

– Как скажешь. – Начинаю повторять за ним.

Он прикусывает губу, стараясь сделать шар идеально круглым.

– Так ты будешь делать подкаст? – неожиданно спрашивает Даня.

– Если у нас случится астрологический мэтч, обязательно. – Присаживаюсь на корточки и начинаю панировать шар в снегу. Он мгновенно увеличивается в размерах.

– А что ты вкладываешь в понятие «астрологический мэтч»? – Даня тоже скатывает шар круговыми движениями.

– Прием, на связи сентябрьская Дева – ходячий словарь? – Я прикладываю руку в его огромной перчатке к уху.

– Это чистой воды провокация. – Он оставляет в сторонке большой снежный шар и быстро скатывает в красных от холода ладонях снежок.

– Не смей! – Я с большим трудом поднимаю тяжеленный шар, собираясь в случае атаки пульнуть его.

Даня хитро улыбается и все-таки запускает в меня снежок.

– Ну все! – Я медленно поднимаю часть туловища снеговика, но Даня разбегается и подхватывает меня на руки. Шар от неожиданности падает из моих рук на землю. – Пусти! Поставь меня на землю!

Но Даня не останавливается, бросает меня в сугроб и плюхается рядом:

– Сейчас бы в баню Витьки, – говорит он.

– Чтоб тебя черти там съели!

Снег забрался под куртку, оставляя на теплой коже противные холодные следы. Но россыпь звезд, напоминающая зернышки манной крупы, и разноцветные огоньки елей за секунду усмиряют мой пыл.

– Тут все-таки очень красиво, – говорю я и выдыхаю облачко пара.

Даня поворачивает ко мне голову. Парочка снежинок попала на его густые темные ресницы.

– Пообещай не предавать свою мечту, даже если весь мир ополчится против тебя. – Его заледеневшие пальцы касаются моих губ, и я автоматически закрываю глаза.

«Ев, не вздумайте сойтись. А то повторите нашу с отцом историю».

Мамин голос заставляет меня открыть глаза.

– А ты пообещай остаться моим другом, даже если у нас ничего не получится.

Вместо ответа он целует меня. Порывисто. Страстно. Обжигающее тепло окутывает мое тело, словно кокон. Кажется, мы снова запороли очередное свидание. Но почему тогда с каждым новым этапом нашего эксперимента я влюбляюсь в него все сильнее?

Я влюбляюсь. Эта мысль оставляет ожог на губах.

– Стой! Ты так ничего и не сказал. – Я отстраняюсь.

– Ты тоже.

Я встаю и отряхиваю снег с куртки.

– Снежная Королева убьет меня, ты знаешь, если сделаю астрологический подкаст.

Даня вытряхивает из кроссовки снег, и только в этот момент я понимаю, как сильно замерзла.

– Плевать. Я буду рядом.

Глаза начинает щипать от подступающих слез, и я обхватываю себя руками. Прекрасно понимаю: я рискую тем, что мама перестанет со мной общаться, как и с бабулей много лет назад, когда та начала профессионально заниматься астрологией.

Даня подходит и молча обнимает меня.

– Я буду рядом, – повторяет он.

Я часто киваю и прислоняю лоб к его груди. Он еще крепче обхватывает меня руками.

– Честно, – я поднимаю на него взгляд, – не знаю, зачем мне нужно ее одобрение. Просто хочется найти опору в ком-то еще, кроме себя.

Даня кивает. Я вижу, он понимает меня как никто другой.

– Я рядом. И буду рядом, даже если у нас ничего не получится. Обещаю.

От хрипотцы в его голосе я покрываюсь мурашками, и меня пронимает дрожь.

– Поехали домой. Тебе нужно согреться.

– А снеговик?

– У нас в запасе еще два свидания.

Мы подъезжаем к дому бабушки Дани. Меня бросает то в жар, то в холод. Кажется, я по-настоящему заболела, как и прогнозировал в начале нашей поездки Даня.

– Очень холодно, – хриплым голосом шепчу я, и Даня двигает рычажок обогревателя в крайнее верхнее положение.

Он паркует автомобиль у подъезда, снимает капюшон с моей головы и прислоняется холодными (нет, ледяными) губами ко лбу:

– У-у-у, Ева Константиновна, да у вас жар.

– Ну что, будешь спать с сопливой девчонкой? – пытаюсь пошутить я.

Но Даня, видимо, не оценил мои юмористические температурные изыскания.

– Придется нести тебя на руках, – таким серьезным тоном произносит он, будто только что узнал, что я неизлечимо больна.

– Дань, у меня всего лишь температура, а не перелом тридцати четырех позвонков.

– Не думал, что скажу однажды что-то в духе Маши Нестеренко. Но… сплюнь, Ев. – Даня закатывает глаза и выходит из машины.

Дверь с моей стороны со скрипом открывается, и Даня протягивает руки ко мне:

– Прошу. Транспортная компания «Даниил Левченко» доставит вас прямиком до дивана.

– Даже так… – не успеваю договорить, как уже оказываюсь на его руках. Я прижимаюсь к нему, вдыхая дьявольский аромат шоколада и шафрана.

Возможно, внутри меня сейчас говорит вовсе не мой голос, а взявший в заложники мой мозг жар. Я так сильно хочу оказаться с Даней наедине, что мне становится плевать на возможные последствия. Пусть это все испортит, и мы больше никогда не станем друзьями уже точно.

Дверь открывает Наталья Николаевна и так же, как и в первый день нашего знакомства, хватается за сердце:

– Ева, деточка моя, что стряслось?

Даже временное помутнение моего рассудка позволяет отметить, что ба Дани при полном параде: в нарядных бусах, с накрашенными губами и ресницами, с жемчужными серьгами в ушах. Даня говорил, что бабушка собралась в гости к подруге с ночевкой. Наталья Николаевна безумно напоминает мне мою бабушку. Женщина, которая с годами ничуточки не стареет. Если бы бабуля была жива, они бы точно подружились.

– Ба, не переживай. У Евы просто температура, – разуваясь на ходу, говорит Даня и проскальзывает в гостиную со мной на руках мимо Натальи Николаевны и шлейфа ее новых цветочных духов. Вот же семья заядлых парфюмеров.

– Я уж думала, Дашка ядом своим плеснула. – Наталья Николаевна театрально закатывает глаза, а я еле сдерживаю смех, пока Даня кладет меня на диван. – Прости, Данечка, – извиняется она, прикладывая наманикюренную красным лаком ладонь к груди.

Даня пропускает ее слова мимо ушей, хотя наверняка согласен с тем, что его мама – та еще штучка. Такие люди, как Дарья Михайловна, не слышат никого, кроме себя. И она мне тоже кое-кого напоминает…

– Нет, Евочка, вы тоже простите, конечно, за мой словесный этюд, но это ж надо догадаться, – она поднимает палец вверх, – позвать на ужин с девушкой сына девчушку, которой он нравится.

– Ба, ты иди, только скажи, где малиновое варенье. – Даня явно пытается перевести тему разговора, но у меня в голове застревают ее слова: «Позвать на ужин с девушкой сына девчушку, которой он нравится». Но Даня же говорил, что у Марины парень есть. Да и вообще она вызвалась ему помочь…

Голова начинает болеть еще сильнее. Сердце разгоняет ритм, и мне становится тяжело дышать. Это все температура. Точно она.

– Евочка, поспите, моя дорогая, обязательно! Пойдем, покажу, где варенье и градусник. – Бабушка берет Даню под руку. – Если температура выше тридцати восьми, дашь ей жаропонижающее, – говорит уже в коридоре Наталья Николаевна назидательным учительским тоном.

Я переворачиваюсь на бок и закрываю глаза. Пелена застилает взор. Мне хочется спать, но жар мешает провалиться в сон.

Спустя какое-то время я слышу, как хлопает входная дверь, и рядом со мной, как по взмаху волшебной палочки, оказывается Даня с кружкой чая в одной руке и с градусником – в другой.

– Давай-ка, поднимай ручку. – Холодный наконечник градусника обжигает кожу.

– Не говори со мной как с маленькой, – шепчу я с некоторой обидой, ведь все еще помню слова бабушки Дани о Марине.

– А ты и есть маленькая сопливая девчонка, – говорит он и касается кончиком пальца моего носа.

Тревожное пиликанье градусника не дает отреагировать на его нежное прикосновение колкостью.

– Воу! Ева Константиновна, тридцать восемь и три. Я мог бы предложить потушить ваш жар поцелуем, но, боюсь, эффективность данного метода лечения еще не доказана.

Я даже не могу выдавить улыбку. Он и Марина. Даже если у них когда-то были ненастоящие отношения, это не гарантирует, что мисс «призрачная походка и нежный голосок» не испытывала к нему чувств.

– Вот, выпей чай, сейчас принесу жаропонижающее.

– Подожди, – встрепенулась я и неожиданно даже для самой себя схватила его за руку. – Почему Наталья Николаевна сказала, что ты до сих пор нравишься Марине? Ты соврал мне? – От волнения я резко отпускаю его руку и сжимаю в обеих ладонях кружку с горячим чаем. Ощущение того, как легкие тепловые ожоги остаются на моей тонкой коже, приводит меня в чувство.

Даня тяжело вздыхает. Заботливая улыбка сходит с его лица.

– Ев, хочешь честно?

Нервный ком застревает в горле. Я делаю глоток горячего чая, а Даня продолжает:

– Ты нравишься мне с первого дня нашего знакомства. Нравишься не как друг.

Сердце ударяется о грудную клетку. Что? Почему я никогда не замечала этого?

– Я миллион раз винил себя за то, что не пошел с тобой на тот концерт. – Он качает головой.

Я ставлю на пол кружку и провожу ладонью по его спутанным волосам.

Концерт «Дурного вкуса». Именно там я встретила Борю.

– Я не знала… Почему… Почему ты ничего не сказал раньше?

Даня перехватывает мою руку и заглядывает в глаза. От его проницательного темного взгляда по коже пробежали мурашки. Головокружение сменилось истомой в груди.

– Во-первых, я боялся испугать тебя своим признанием. Во-вторых, ты всегда с кем-то встречалась…

Я киваю. Это правда. Не представляю, как бы я отреагировала на признание Дани (моего лучшего друга) еще каких-то несколько недель назад. Если бы не наш астрологический эксперимент, я бы никогда не посмотрела на него другими глазами – глазами влюбленной девушки. А теперь… Теперь я ревную его к другой девушке и считаю крайне привлекательной его духоту.

– Но сейчас я открыто заявляю: ты мне нравишься, Ева Стрельникова. И кажется, я влю…

Я не могла позволить Дане договорить слова, которые он собирался сказать, и закрываю его рот поцелуем. Голова с новой силой закружила меня в динамичном танце… Я запускаю пальцы в его волосы, крепче прижимая к себе.

– Подожди. – Он отстраняется. – Сперва нужно выпить лекарство.

Я смеюсь прямо в его губы. Сентябрьская Дева – не во сне, а наяву! Ну почему даже в такие моменты он не теряет рассудок?

Я плюхаюсь на подушку, пока Даня идет за лекарством на кухню. С ума сойти. Мы могли стать парой, если бы я не встретила Борю. Боря…

Я импульсивно вытаскиваю из кармана джинсов телефон. Череда сообщений от Бори. Не успев ничего прочитать, я быстро смахиваю уведомления, когда Даня входит обратно в комнату. Не хватало попасть еще в одну неловкую ситуацию.

– Вот, выпей лекарство. – На его ладони лежит красная капсула.

– Прямо как в «Матрице», – шучу я. – Не хватает еще синей. Что ты выберешь, – гротескным грубым голосом произношу я, – мучительную правду или блаженную ложь иллюзий?

– Я не видел «Матрицу».

– Вау! Даня Левченко что-то в этой жизни не видел и не знает. Это настоящая сенсация. – Я запиваю таблетку остывшим малиновым чаем. – Предлагаю посмотреть вместе.

– На дворе новогодние каникулы, Ев. Поставлю машину в гараж, вернусь и будем смотреть какой-нибудь новогодний фильм.

– Даже спорить не буду.

Я поднимаю руки вверх и блаженно растягиваюсь на диване. Даня укрывает меня пледом и нежно целует в губы.

– Я быстро. – Он подмигивает мне. Милые морщинки собраются вокруг его глаз.

Как только Даня уходит, я снова выуживаю из кармана телефон.

Боря: «Ев, вспоминаю нашу последнюю ночь вместе и понимаю, что мне уже ни с кем и никогда не будет так хорошо».

Я возвращаюсь в квартиру ба. Свет не горит. Нигде. Лишь тонкий ручей света пробирается в гостиную из-под приоткрытой занавески, ложась тенями на белокурые пряди волос Евы. Она посапывает. А из динамика ее телефона играет какая-то рождественская песня. Запах ели возвращает меня в кинотеатр, где мы впервые поцеловались. План Марины сработал, и я рад, что мне не надо больше скрывать это от Евы.

Я подхожу к дивану и присаживаюсь на корточки. Легким взмахом руки убираю волосы с ее лица и прикасаюсь губами ко лбу. Кажется, температура спала. От моего прикосновения Ева издает звук урчащей ласковой кошки. Она улыбается. И почему-то именно в этот момент я понимаю, что, как и прогнозировала Ева, наши звезды сошлись. Целиком и полностью. Надеюсь, она чувствует ко мне то же, что и я к ней.

Наверное, не нужно говорить, к чему должен привести наш вечер с Евой под софитами одинокого уличного фонаря. Вечер, плавно перетекающий в ночь. Совру, если скажу, что не прокручивал это в мыслях. Прокручивал. Много раз. Особенно когда мы, будучи друзьями, смотрели по сотому кругу любимый фильм Евы «Одержимость» с Дайаной Крюгер и Джошем Хартнеттом. По сути, я испытывал те же чувства, что и Мэттью к Лизе. Вот только я, в отличие от персонажа Хартнетта, оставался для Евы просто другом. Но моя одержимость Евой не позволяла никогда думать ни о ком другом, кроме Евы. Именно поэтому я ни с кем не встречался.

– Ты пришел? – заспанным голосом произносит Ева.

– Что будем смотреть?

– Предлагаю «Дневник Бриджит Джонс».

– Может быть, «Крепкий орешек»?

– Тебя никто не спрашивал. – Ева щелкает меня по носу и бодро принимает сидячее положение.

– Ладно. Мне абсолютно все равно, под какой фильм мы будем целоваться.

Ева молниеносно реагирует на мое откровенное заявление шлепком по ноге. На ней все та же моя бесформенная толстовка. Вот только на сей раз она решила остаться в джинсах.

– Тебе не жарко? – спрашиваю и осторожно провожу пальцами по ее бедру, обтянутому джинсовой плотной тканью.

Ева вздрагивает.

– Есть немного, – шепчет она, а затем откашливается и более уверенным бодрым голосом спрашивает: – Так мы будем смотреть фильм?

– Да, сейчас возьму ноут у ба. Можем еще включить гирлянду, – предлагаю я.

Ева кивает. Я включаю гирлянду и иду в комнату бабушки за ноутбуком, а когда возвращаюсь назад, Ева прижимает к груди голые колени, обтянутые моей толстовкой.

– Можем разложить диван для удобства, – предлагаю я.

– Хорошо, а я пока найду фильм.

Разноцветные огни гирлянды падают на ее лицо, тонкие длинные пальцы, которые она не прячет в рукава, как Марина, а уверенно обхватывает ими плечи.

Неловкость витает в воздухе, как навязчивый аромат бабушкиных пахучих масел для лампы. Ева спрыгивает с дивана.

Тишину нарушает лишь звук ее шагов, пересекающих комнату, и шум старенького ноутбука. Огни – красные, желтые, синие – переливаются в ее волосах, как крошечные звезды, запутавшиеся в светлых прядях.

Я раскладываю диван и подхожу к Еве сзади. Она поставила ноутбук на подоконник, ее плечи подрагивают в такт беглого перемещения пальцев по клавиатуре. Я обхватываю ладонями ее предплечья, и она тут же оборачивается.

– Нашла фильм? – спрашиваю я, хотя прекрасно вижу, что нашла.

Ева качает головой, и в этот момент тишина становится громче любых слов. Она смотрит на меня так, будто пытается прочитать что-то между строк – между моим дыханием, между ударами наших сердец, которые, кажется, сейчас вырвутся наружу.

Я протягиваю руку, касаюсь ее щеки. Она теплая, почти горячая. Ева закрывает глаза, прижимаясь к моей ладони.

– Ты уверена, что хочешь смотреть кино? – шепчу я, наклоняясь ближе.

Она не отвечает. Моя ладонь перемещается на ее шею, и Ева снова закрывает глаза. Наши губы встречаются в медленном, неуверенном поцелуе – словно мы оба пытаемся понять, не сон ли это. Но потом Ева вздыхает, и что-то внутри меня срывается с цепи.

Я обнимаю ее за талию, прижимая к себе так крепко, что между нами не остается и миллиметра воздушного пространства.

Моя рука опускается на ее бедро. Ее мягкая гладкая кожа покрывается мурашками, и я не сдерживаю улыбки в нашем поцелуе с привкусом малины на ее губах. Рука Евы пробирается под мою футболку, и тогда уже мое шумное дыхание прорывается сквозь наш поцелуй.

Ева медленно поднимает ткань моей футболки, и примерно на половине пути я отстраняюсь и сам снимаю ее. Ева улыбается, опуская хитрый взгляд на мой торс:

– Все же не зря ты полгода жил в качалке.

Кончиком указательного пальца она проводит по моему прессу, спускаясь к пуговице на джинсах. Я мягко убираю ее руку и переплетаю пальцы наших ладоней, снова начав изучать каждый миллиметр ее губ.

Шаг за шагом мы приближаемся к расправленному дивану. Я чувствую, даже через плотную ткань толстовки, как бьется ее сердце – быстро-быстро, в унисон с моим.

Скрип дивана оповещает нас о том, что мы приняли горизонтальное положение. Ева запрокидывает голову, когда мои губы касаются ее шеи, и ее тихий стон звучит громче любой музыки.

– Ты такой… – Она обрывает себя на полуслове, когда моя рука оказывается под толстовкой, касаясь ее талии.

– Какой – такой? – спрашиваю я, ниже опуская ворот толстовки, еще больше оголяющий ее плечо.

– Не знаю… Просто ты… – Слова снова исчезают, когда я оставляю на ее плече россыпь из поцелуев.

И в этом есть что-то невероятно правдивое. В этом моменте нет масок, нет игр – только она и я – оголенные провода наших чувств.

– Ты уверена? – спрашиваю я, потому что хочу, чтобы Ева на сто процентов отдавала себе отчет в том, что происходит.

Но вместо ответа Ева, словно грациозная кошка, оказывается уже не подо мной, а сверху. В ее страстном поцелуе столько уверенности, что все мои сомнения растворяются без следа.

Остальное уже не важно. Кино, улица за окном, мерцание гирлянд, время – все это перестает существовать. Есть только наше дыхание и ее имя на моих губах.

Больше ничего.

– Ева! Выходи! – внезапный крик за окном ставит волшебство, происходящее между нами, на паузу.

Ева в испуге отстраняется от меня и подбегает к окну.

Голос, повторяющий ее имя, кажется мне до боли знакомым.

– Это Боря!

Ева включает в комнате свет, и я вижу ее зацелованные до красноты губы, которые она теперь покусывает от тревоги.

Колесников опять все испортил!

– Как ты меня нашел?

– «Локатор». – Боря показывает мне экран своего телефона и виновато опускает взгляд.

– Отлично, то есть ты не только ведешь себя как ревнивый болван, но еще и сталкеришь меня? Это статья, Борь!

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Но он хватает меня за рукав куртки.

– Пусть я буду болваном, сталкером, кем угодно… Только выслушай. Один разговор, и я уйду. Обещаю.

Его карие глаза в полуночной тьме сверлят мои.

– Окей! Но разговаривать будем в присутствии Дани.

– Так даже лучше.

Пока мы поднимаемся на второй этаж, меня не покидает мысль о том, что Боря ведет себя странно. Он не швыряется гневливыми словами, не пытается по привычке устроить скандал. Даже на мое условие поговорить в присутствии Дани он отреагировал чересчур спокойно. Что-то здесь не так. И от этого мне еще более тревожно.

Когда мы переступаем порог квартиры, первым делом я вижу растерянное лицо Дани.

– Дань, не переживай. Мы поговорим, и он уйдет. – Я снимаю ботинки и куртку.

Боря же стоит на пороге, ведь его никто не приглашал пройти дальше.

– Колесников, когда наглость раздавали, ты ведрами ее, что ли, черпал?

Боря стискивает зубы. Как бы он ни старался показать мне, что изменился, это не так. Он все так же вспыхивает, как спичка, когда слышит то, что ему не нравится.

Боря вальяжно опирается плечом о стену и достает из кармана куртки телефон:

– А ты не слишком дерзкий для чувака, который обманывает свою девушку? – Он что-то ищет, внимательно глядя на экран смартфона.

– О чем ты? – спрашиваю я и перевожу взгляд с Бори на Даню.

– А ты не слишком дерзкий для человека, который приперся без приглашения в чужую квартиру? Ев, как он тебя нашел? – Даня берет меня за руку и притягивает ближе к себе.

– Через «Локатор». Я забыла, что сто лет назад поделилась своей геометкой, – вздыхаю я и вижу, как за мгновение хмурое лицо Бори расцветает улыбкой.

Он поворачивает телефон экраном к нам. И я замираю.

– Как тебе спалось с одногруппницей Евы в новогоднюю ночь? Ев, ты, наверное, думала, он будет страдать после твоего отъезда? Нет, он отлично провел время…

На фото Танечка Борисова – в одном нижнем белье. И ее обнимает Даня – без футболки. Его рука на ее груди. Его рука. Рука, которая еще каких-то полчаса назад прикасалась ко мне – так нежно.

Значит, когда я дома плакала после нашего провального первого свидания, он спал с Таней? Меня начинает тошнить. Глаза застилает пелена – водянистая, мутная. Но я не плачу. Просто проваливаюсь в жалость к себе. К тому, что доверилась своим чувствам, дала им шанс, а Даня все обесценил и растоптал одним низким, дерьмовым поступком.

– Ев, да ничего не было. Точно ничего не было!

Я выдергиваю руку из его ладони. Я собиралась довериться человеку, который, как я думала, ничего от меня не скрывает. А сейчас… Сейчас мне так больно, что тяжело сделать нормальный вдох.

– Откуда у тебя вообще эта фотография? – Даня вырывает телефон.

А я… Я чувствую лишь то, как холодеют мои пальцы, которые я пытаюсь сжать в кулак. Я смотрю в одну точку – на темное пятно на желтых обоях.

– Откуда надо. – Боря вырывает телефон обратно.

Мое горло сжимает спазм. Нет, Ева, даже не смей рыдать! Не вздумай! Я разворачиваюсь и иду в зал. Даня бросается за мной, как и тогда, когда я решила сыграть в карты с его друзьями.

Вот только тогда я хотела привлечь его внимание. А сейчас хочу одного – больше никогда его не видеть.

– Ев, мне тогда просто стало плохо, когда ты уехала домой…

– Поэтому ты решил не терять время и зажечь с другой девчонкой. – Боря появляется на пороге гостиной.

Я открываю сумку и бросаю туда зарядку от телефона и джинсы. Слеза все-таки стекает по щеке, но я моментально стираю ее.

– Я не знаю, откуда у тебя эта фотография, но я выясню. – Даня толкает Борю в грудь, но тот только смеется в ответ.

И Даня снова подходит ко мне, пытаясь взять меня за руку. Но я отстраняюсь, словно от удара током. Мне неприятны его прикосновения. До тошноты. До рвоты.

– И что ты сделаешь? Напишешь про меня статейку в газету, которую никто не читает? – Боря переводит взгляд на меня. – Я отвезу тебя, Ев.

– Ева, подожди. Ну неужели ты веришь ему? Это же бред… Я и Таня Борисова…

– С ней ты тоже спал не по-настоящему? Так же, как и не по-настоящему встречался с Мариной? Дань, ты слишком много лжешь для человека, который хочет стать первоклассным журналистом. – Я срываю с еловой ветки бумажный свиток со своим желанием и разрываю его на куски. – Поехали, Борь. – Кладу обрывки бумаги на подоконник и иду к выходу.

Я даже не могу посмотреть Дане в глаза. Слишком боюсь того, что не сдержу слез.

– Ев, я докажу тебе, что ничего не было… – последнее, что я слышу перед хлопком железной двери. Стук гулким эхом разлетается по подъезду.

Когда мы садимся в машину, Боря включает песню, благодаря которой мы с ним познакомились полгода назад. И меня впервые раздражают аккорды некогда любимой песни.

– Выключи.

– Хорошо, как скажешь. – Боря наваливается на спинку кожаного черного сиденья и не спешит заводить машину.

– Даже не думай, что это что-то может значить.

Боря молчит и лишь с ухмылкой поднимает брови.

– Я бы с тобой никогда так не поступил… – с презрением произносит он.

– Ты ничем не лучше его.

Неужели он думал, что если обличит Даню, то сразу же сможет вернуть меня? Но я не настолько отчаялась, чтобы возвращаться к человеку, который питается контролем и манипуляциями.

– Знаешь, есть такое выражение: причинять другим добро. Так вот, Борь, это твой девиз по жизни – причинять другим добро. Предлагать мне «накупить платьев», когда я не ношу их. Пытаться заработать нечестным путем деньги, якобы ради меня. Спеться с моей одногруппницей у меня за спиной, чтобы опять-таки причинить мне добро…

– Ев, послушай…

– Борь, довези меня до города в тишине. Я больше ничего не хочу слушать.

Мы ехали целый час в тишине. Лишь шелест снежного дорожного покрытия и гул двигателя подсказывали мне: я не исчезла с проекции этой долбаной реальности.

Я ни о чем не могла думать, поэтому просто вела счет встречных дорожных знаков. Один. Два. Десять. Двадцать один…

Боря довез меня прямо до дома.

– Я люблю тебя, Ев, – хриплым голосом произнес он, когда я уже открыла дверцу машины.

– Удали мой номер, пожалуйста, – сказала напоследок я и растворилась в морозном воздухе родного города.

Больше никаких отношений.

Пять дней спустя

– С Рождеством, девоньки! – Люсинда подняла в воздух стакан с колой, а мы со Светой и Машей тут же последовали ее примеру.

Фудкорт торгового центра был переполнен людьми. Мы не меньше двадцати минут караулили стол у эскалатора, чтобы не просто сидеть в центре муравейника, а смотреть на то, как с третьего до первого этажа светящимися спиралями спускаются гирлянды. Мне как-то было на это зрелище плевать, но вот Светка, конечно же, хотела запостить в «Телеграм» серию эстетичных праздничных фото. Да и Люся опять была во всеоружии – с пленочным фотоаппаратом под мышкой.

– Фото на память. – Люся откинула назад красные пряди волос и вытянула вперед левую руку с фотоаппаратом, чтобы мы сделали селфи.

– Девчат, давайте без меня. – Я отодвинула от себя колу и откинулась на спинку пластикового сиденья, по привычке скрестив на груди руки.

Настроения у меня не было от слова «совсем». Боря названивал с левых номеров по сто раз на дню и оставлял миллиард сообщений, чем раздражал еще больше прежнего – неужели он не понимал, что маниакальная настойчивость пугает адекватных людей, а не заставляет кинуться в объятия преследователя?

– Вот же крыса эта Танечка, – не сдержалась Света.

– Свет, – густые брови Маши сдвинулись на переносице, – сегодня Рождество вообще-то, – не богохульствуй.

– Ой, Маш, даже не начинай… – Светка отмахнулась от нее как от назойливой мухи. – Как еще ее можно назвать? Меня подставила, да еще в кровать к Дане залезла. Вот бы посмотреть, конечно, на эту фотку… – Макеева сделала несколько импульсивных глотков колы.

– Свет, – не выдержала уже не только Маша, но и Люся, – это не доказанный факт. Не знаю, я не верю, что Даня мог переспать с Борисовой…

– Ага, а почему она тогда вся растрепанная выбежала из его комнаты? Мы еще тогда с Вовкой сказали, что-то да было…

– Вам с Вовкой прямая дорогая в «SPEED-info»^[13], Свет. – Люся закатила глаза, крутя в руках шнурок от фотоаппарата.

– Согласна, – поддержала Маша. – А вообще, Ев, даже если что-то и было, вы же тогда только начали эксперимент свой.

Слова Маши вывели меня из пассивной позиции вольного слушателя, и я, кажется впервые за несколько минувших дней, сделала резкое движение, взвившись на стуле:

– То есть это дает ему право сперва говорить моему бывшему, что мы встречаемся, бить ему морду, а после, сразу же после моего отъезда, спать с другой девушкой?

От моего громкого заявления люди за соседними столиками посворачивали на нас головы.

– Вот именно, Маш, – поддержала меня Света. – Я бы посмотрела на тебя, если бы Костик заперся с кем-то из наших девчонок в спальне. А вы официально вообще не встречаетесь.

Маша спрятала взгляд в стакане с колой, услышав слова Светы.

– Конечно, легко рассуждать, когда ситуация не касается тебя лично. – Я покачала головой.

– Первая женщина на Земле, прошу успокойся. – Люсинда заботливо взяла меня за запястье, от чего я немного успокоилась. – Я бы все-таки дала Дане шанс хотя бы нормально объясниться и удалила бы пост.

Ах да, пост. Вернувшись после Щегловска домой, я в соплях и слезах накатала большой пост в свой скромный телеграм-канал. На него были подписаны наши одногруппники и кое-какие люди с потока.

Я призналась в том, что моя излюбленная наука – астрология – не работает. Иначе я бы смогла распознать по расположению планет в натальной карте парня, которому открыла сердце и душу, наклонности ловеласа и лжеца. Даня первым оставил комментарий под постом: «Ев, пожалуйста, давай поговорим». Но я тут же удалила его послание и отправила контакт «Даня (с эмодзи черного сердечка)» в черный список.

Не знаю, как бы бабушка отнеслась к моему публичному заявлению, но я в последние дни все больше думала о том, что в чем-то мама оказалась права: любовные отношения неизбежно приводят к тому, что твое сердце рассыпается на осколки, которые больно впиваются в кожу. Я действительно могу стать первоклассным журналистом, если выброшу из головы, как говорит моя Снежная Королева, глупости и сконцентрируюсь исключительно на своей цели.

Да, мне по-прежнему нравится астрология. Но какой в ней толк, если она не помогает даже человеку, знающему все про транзиты^[14], соляры^[15] и лунары^[16], разобраться в нюансах собственной жизни?

– А я бы прижала Таньку к стене. – Света постучала ногтем указательного пальца по столешнице.

– Только не сегодня. – Машка перекрестилась. – А вот в другой день, пожалуйста. Я поеду с вами. Возьмем с собой амулет на удачу, чтобы точно все получилось.

– А лучше кастет, – в шутку добавила Люся.

– Девочки, спасибо, что стоите за меня горой, но меня больше не интересуют отношения. Вообще! – Я выдавила из себя улыбку и бегло перевела взгляд на островок с мороженым. – Хочу позвонить отцу и попробовать перевестись в какой-нибудь московский вуз. – Я упорно глазела на голубую вывеску, на которой были изображены разноцветные шарики мороженого в вафельных рожках. Я не хотела смотреть в глаза девчонкам.

– Ев, ну нет… – Люся дернула меня за рукав свитшота, и ее тут же хором перебили девчонки:

– Ты же шутишь?

К сожалению или к счастью, я не шутила. Прорыдав дома целые сутки и поняв, что все мои отношения (даже в самом зачатке) приводят к одному исходу – морю слез и разочарования, – я пришла к банальному выводу: несмотря на данные друг другу обещания, мы уже не сможет никогда дружить с Даней. А видеть его каждый день еще два с половиной года я точно не смогу.

– Скорее всего, мне придется доучиться до конца учебного года здесь, а потом уже переезжать… – Я провела трубочкой из-под стаканчика колы по столу.

– Мы тебя не отпустим.

Я посмотрела на Люсю. В ее огромных глазах стояли слезы, и это вывело меня вновь из равновесия. Маша и Света положили свои теплые ладони на мои холодные руки.

– Простите, девчонки… – Я хлюпнула носом.

– Поговори с ним, – совсем уж грустным отчаянным голосом произнесла Люся.

Я не знала, что нового мне может сказать Даня. Как оправдаться? У меня перед глазами до сих пор стоит эта отвратительная фотка. Борисова в нижнем белье и полуголый Даня… Его взгляд с поволокой смотрел прямо в кадр. Он был в сознании – он знал, что совершает.

– Я уже решила.

Света и Маша понуро опустили головы. Разговор будто бы потерял смысл. Картошка фри Люсинды так и осталась нетронутой.

– С Рождеством, – вяло сказала Люся и вытащила из рюкзака крафтовый конверт. – Откроешь дома.

Я кивнула.

Мы практически сразу же распрощались с девчонками, крепко обнялись, хлюпая носами, и договорились до окончания каникул съездить в парк покататься на «ватрушках». Но ни у кого уже не было настроения.

Я села на первый попавшийся автобус, чтобы не торчать на остановке, и включила в наушниках «Дурной вкус». Группа больше не ассоциировалась у меня с Борей – возможно, потому что после стремительной влюбленности в лучшего друга и последовавшего за ней предательства я уже не испытывала никаких чувств к Колесникову.

Усевшись на теплое сиденье, я открыла сумку и достала конверт, подаренный Люсиндой. В нем оказались наши с Даней новогодние фотографии.

Мы обнимались. Мы являли собой воплощение счастья. Вечного и нерушимого.

Я сразу же вспомнила слова Люси о фотографиях ее родителей времен молодости, когда они еще были друзьями: «Поражаюсь тому, как они могли не замечать, что нравятся друг другу! Девочки, там невероятная нежность в глазах…»

На крафтовой бумаге расцвела мокрая клякса.

Я точно должна уехать.

После того как Ева уехала, я первым же делом начал звонить Тане Борисовой. Я не мог поверить в то, что фото, показанное Колесниковым, реально, а не результат его больной фантазии и фотошопа. Но Таня не взяла трубку, поэтому я лишь терялся в догадках, вплоть до утра.

Уснуть я, естественно, не смог, поэтому, как зомбированный, по кругу смотрел фильм «Одержимость». И под конец третьего просмотра в мою голову вдруг прокралась мысль: а что, если фотография действительно настоящая и Таня с Борей спелись, чтобы разлучить нас с Евой, как это сделала в фильме героиня Роуз Бирн?

Конечно, я осознавал мотивы Бори, но до конца понять, зачем это сделала Таня, я сперва не мог. Но потом вдруг я начал припоминать детали наших дружеских отношений и случайно брошенные Таней фразы.

Мы познакомились с ней на курсах по журналистике при университете, еще до поступления на журфак. Таня всегда садилась рядом со мной. Сперва мы даже не здоровались. А потом я сам решил познакомиться с ней. Глупо как-то сидеть плечом к плечу и даже не знать имен друг друга.

Как только я сделал первый шаг навстречу, Таня оживилась. Начала задавать вопросы про планы после школы и про то, как я готовлюсь к предстоящим экзаменам. Мы немного сблизились. А однажды она даже пригласила меня к себе в гости, когда я опоздал на автобус до Щегловска.

Мы пили чай и, как всегда, обсуждали темы, касающиеся поступления. Но потом Таня вдруг спросила: «Дань, а у тебя есть в Щегловске девушка?»

Я по своему обыкновению отшутился: «Настоящие журналисты ищут инфоповод для репортажа, а не повод для ежедневных переживаний. А вообще мне важно, чтобы мои увлечения с девушкой совпадали, как у нас с тобой…»

Я сказал это безо всякой задней мысли, но Таня с тех пор стала звать меня в гости все чаще и чаще. Мы вместе готовились к экзаменам по литературе, а иногда гуляли после курсов по парку и слушали в наушниках аудиокниги по журналистике.

Все изменилось, когда я встретил на вступительных экзаменах Еву. Таня опоздала в тот день, когда мы писали сочинение, поэтому за одной партой оказались я и принцесса Ирина. Увидев меня с Евой, Таня кротко кивнула, а после даже не решилась подойти.

Однажды она вновь позвала меня к себе в гости, но я уже договорился пойти с Евой в кино, поэтому отказался. Вечерами после пар мы иногда переписывались – обсуждали домашку, обменивались материалами по разным предметам, но вживую общались не так часто, как это было в школьные времена.

Как-то после пар на первом курсе, в декабре, мы случайно встретились в библиотеке. Таня читала за последней партой эссе Бродского, а я искал архивный выпуск журнала «Огонек». Евы со мной не было, видимо, поэтому Таня обратилась ко мне первой:

– Где Стрельникова?

– Приболела.

– Помнишь, ты как-то сказал, что настоящие журналисты ищут инфоповод для репортажа, а не повод для ежедневных переживаний?

– Да, высказывание в моем духе. – Я положил сумку на соседний стул и сел рядом с Таней, пока библиотекарь искала для меня журнал.

– Получается, ты не настоящий журналист? – отчего-то строго спросила она, нахмурив брови и отложив в сторонку книгу с помятой мягкой обложкой.

– Не понял…

– Ты и Стрельникова… вы же вместе?

От абсурдности ее вопроса я засмеялся, и библиотекарь строго посмотрела в нашу сторону.

– Почему ты смеешься?

– Потому что мы с Евой просто друзья. Да и у нее парень есть…

– Ясно. – Она снова взяла в руки книжку и вцепилась глазами в текст. Будто бы мой ответ ее не совсем устраивал.

Почему-то именно в этот момент мне стало совестно от того, что мы с Таней так резко перестали общаться. И я совершенно спонтанно решил позвать ее в кино, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию:

– Не хочешь сходить в кино?

Суровое выражение лица Тани сменилось легкой улыбкой.

– Можно. Только не на «Елки», – уточнила она.

Мы замечательно провели тот день: посмотрели мультфильм «Иван Царевич и Серый Волк», поели карамельный попкорн и выпили по большому стакану молочного коктейля. Таня рассказала о том, что хочет попробовать пойти на практику на радио, чтобы преодолеть комплексы, связанные с голосом. Я поддержал ее и поделился тем, что тоже собираюсь отправиться на радио.

На трамвайной остановке она взяла меня за руку и, опустив глаза на заснеженную платформу, сказала:

– Мне жаль, что из-за нее мы больше не общаемся.

Я вновь, как и в библиотеке, вопросительно посмотрел на нее. Она быстро-быстро покачала головой, мол, не обращай внимания, сказала чепуху, а затем добавила:

– Дома скину тебе конспект по зарубежной литературе.

Тут же подоспел трамвай-тройка, и она запрыгнула в него, помахав мне на прощание рукой. А я так и остался стоять на холодной промозглой декабрьской улице наедине со своими мыслями.

Больше она ничего подобного не говорила, поэтому все как-то забылось. Но вот после недавней предновогодней вечеринки у Люси, когда Ева ушла домой, Таня снова начала какой-то непонятный разговор, связанный с Евой.

– Она тебе все-таки нравится?

– Почему ты так решила?

– Иначе ты бы никогда не согласился на этот абсолютно дурацкий эксперимент.

– Вот увидишь, Ева еще выложит пост о том, что ее излюбленная астрология не работает.

В глубине души я, естественно, думал иначе, но признаться в том, что по собственной воле торчу во френд-зоне полтора года и только и жду дня, когда смогу стать для Евы кем-то большим, чем просто другом, я не мог.

– Я и без ее поста знаю об этом. Прогнозы астрологов – это чистой воды пустословие. – Таня захлопнула сборник со стихотворениями Бродского.

– Как и стихи твоего любимого Бродского, – вмешалась Света, недовольно хмыкнув и сев рядом с нами на диване.

А я воспользовался ситуацией и отошел к парням, чтобы не продолжать разговор, который потенциально мог сдать меня с потрохами раньше времени.

Я смутно помню, о чем мы говорили с Таней на самой новогодней вечеринке. После того как обезбол и разносортные коктейли смешались в моем организме, я окончательно поплыл, потеряв связь с реальностью.

Лишь какой-то смазанной вспышкой вспоминается момент, когда я почти что провалился в сон (или в нечто похожее на него). Объятия, адресантом которых, как я думал, являлась Ева. Но это просто не могла быть она. Или, возможно, мне это только причудилось в бреду.

В любом случае Таня должна все прояснить. Тем более что она уже призналась утром первого января при всех, что между нами ничего не было (и быть не могло).

Третье января. Восемь утра. И вот я, стоя на бабушкиной кухне, снова набираю номер Тани. Гудок за гудком отдаляют меня от попытки узнать правду о том, на сколько процентов я могу считаться полнейшим придурком в случившейся ситуации.

Я сбрасываю вызов и смотрю в окно. Небо заволокла снежная пелена. Ветер раздувает снежные всполохи так, что я даже не могу разглядеть крыши домов напротив. В такую скверную погоду не вариант ехать домой, да еще и на старенькой машине, но я не могу сидеть на месте и спокойно смотреть на то, как Ева собирается окончательно поставить на мне крест.

Как только я собираюсь отправиться обратно в Остов, мне перезванивает Таня:

– Дань, звонил? Привет.

Ее голос бодр и весел. А вот мне совсем не до позитива.

– Тань, это что за ерунда с фотографией? Где… ты, я… – Я не могу подобрать подобающие слова, хотя умение формулировать на ходу грамотные мысли у меня в крови.

– Какая фотография?

– С Нового года… Ты же сказала, что ничего не было между нами…

Она молчит. Я убираю от уха смартфон, чтобы удостовериться: Таня еще на линии.

– Тань? – Связь не оборвалась.

– Прости, что не сказала сразу… При всех не хотела говорить. А потом… Потом утром ты все равно сорвался и поехал к Стрельниковой.

– Ты шутишь?

Мне будто бы поперек горла вставили острый клинок.

– Ты сам этого хотел тогда. Начал обнимать меня, целовать… Ну а потом… Я ни о чем не жалею… Правда. Ты мне нравишься очень давно, еще со времен курсов.

Я почувствовал, как под ногами разъезжается старенькая керамическая плитка. Нет. Нет. Нет. Такое же бывает только в кино. Когда герой принимает на грудь лишнее, а потом в туманном забытье делает то, что никогда бы не сделал в здравом уме.

– А фотография? Зачем ты ее сделала?

– На память о том, что между нами было.

– Стой. Подожди! А как она попала к Колесникову?

– Что?.. Я не знаю… Правда… Дома столько народу было. Я бы никогда… Да ты что? Я бы никогда не стала никому ее отправлять. Какой в этом смысл? Я же даже при всех не стала говорить о том, что между нами случилось.

Я понимал: еще парочка вопросов, и Таня зарыдает прямо в трубку. Но я не мог не задать еще один – последний – вопрос:

– Почему ты мне ничего не рассказала сама? Не позвонила?

– А смысл? Та ночь была самой лучшей в моей жизни, но навязываться тебе я не хочу. Я же вижу – тебе нравится Ева.

Меня не покидало ощущение того, что Таня говорит со мной искренне. А я… Я в своих собственных глазах представал только еще большим подонком.

– Тань, прости…

– Я не злюсь на тебя. И, кстати, ты оказался прав.

– В чем?

– В том, что Ева признает астрологию псевдонаукой. Она пост выложила.

Я промолчал.

– Дань, ты здесь еще?

– Да…

– Если захочешь поговорить, о чем угодно, я рядом…

Я возвращаюсь после встречи с девчонками к себе домой и первым делом, чтобы не думать ни о Дане, ни о том, что произошло несколько дней назад, звоню отцу.

Приложив телефон к уху, поспешно снимаю замерзшими руками куртку, скидываю ботинки и иду на кухню, чтобы сварить себе кофе и немного согреться. Гудки все идут, поэтому я успеваю заметить, какой жутчайший бардак творится на кухне. Гора грязных кружек, фантики из-под конфет, пустые плошки после съеденной лапши быстрого приготовления. Здесь будто бы живет тоскующий по сытой женатой жизни холостяк, а не девятнадцатилетняя девушка, которой мать с детства прививала привычку правильного питания.

Я быстро сполоснула турку, засыпала туда пару ложек кофе и налила воду. Конфорка вспыхнула красным цветом. Я водрузила турку на плиту и услышала наконец после продолжительных гудков папин голос:

– Евчонок, с Новым годом!

– Пап, мне не пять лет.

– Хорошо, Ева Константиновна, я вас услышал.

Я слышу в папиных словах привычную улыбку, и мне немножко становится легче.

– Па, я звоню по делу…

– В нашей семье только так. Хвалю!

В нашей семье. Мне совсем не хочется поправлять отца, хотя он несет сущий бред. Мы виделись вживую последний раз пять лет назад, когда мы с мамой летали в Москву. Снежная Королева, конечно, не хотела меня отпускать одну на встречу с отцом, но я выбила это свидание, клятвенно пообещав прочитать от корки до корки «Отцов и детей» Тургенева. Кстати, именно этот акт литературного насилия со стороны мамы поспособствовал тому, что я все-таки пристрастилась к русской классике и сдала на высокие баллы ЕГЭ по литературе.

Сам же папа после переезда в Москву ни разу не приезжал в наш город. Его родители умерли еще до моего рождения, поэтому у него в Остове не осталось никого, кроме меня. Он всегда говорил о том, что у него много работы, а единственный шанс вырваться в другой город – это командировка.

– Помнишь, ты звал меня к себе, в Москву?

– Когда ж это было… – Он скромно, будто бы смущенно, засмеялся в трубку.

– Я хочу перевестись в какой-нибудь московский вуз, – сразу же сказала я, как отрезав.

– Разве ж можно посреди года? – Веселые нотки в его интонации сменились тревожной трелью в высоком регистре.

– Я доучусь… как-нибудь. И после летней сессии перееду.

– Евчонок, – папа сделал продолжительную паузу, – в твоем вузе прекрасное образование. Мы с мамой учились там же, ты знаешь. Мне кажется, более рациональное решение – окончить ОГУ и искать потом работу в Москве…

– Но ты же говорил…

– Евчонок, обстоятельства немного поменялись. У меня сейчас так много работы, что я вряд ли смогу тебе помочь с учебой.

– Мне и не надо помогать… Я справлюсь – сама. Или ты отдал мою комнату московскому домовому? – отшутилась я.

Папа не раз говорил о том, что в его квартире найдется комната для меня, если я решусь на переезд.

– В общем… Не говорил, чтобы не расстраивать тебя… Я женился и теперь живу, как понимаешь, не один…

Немой вздох застрял в горле. И черное кофейное облако, пронзенное кратерами, раскаленной лавой разлилось по плите – шипя и изъедаясь гарью. Я даже не сразу сообразила, что надо выключить конфорку и убрать турку с огня.

– Поздравляю, – еле выдавила из себя я и медленным движением пальцев выключила плиту.

Кофе испорчен, как и мои планы.

– Как тебе пластинка? Уже послушала? Евгеша помогала мне выбирать. Я когда сказал ей, что ты любишь пластинки, она сразу…

Остальные слова провалились в бездну скалящейся тишины. Я положила телефон на столешницу и вылила содержимое турки в переполненную кружками раковину. Папа продолжал говорить, говорить, говорить… А я… Я просто не знала, как закончить этот разговор.

Я вновь приложила трубку к уху:

– …там был фестиваль рок-музыки. Мне так понравилась песня, что я захотел найти пластинку…

– Пап, мне пора, – прервала его я. – Тут девчонки ко мне пришли.

– Евчонок, Москва никуда не денется, это я тебе обещаю. – Былое веселье вновь появилось в его голосе. – Главное, собирай портфолио.

Москва точно никуда не денется. А вот отец…

Мама была права: мы – его прошлое, о котором можно лишь периодически вспоминать, но не жить им.

– Пока, пап. Евгеше привет, – без злости, но с абсолютным чувством внутреннего опустошения произнесла я.

– Пока, маме привет.

Он всегда так говорил, но фраза звучала настолько же дежурно, как пожелание «хорошего дня» от незнакомого бариста из кофейни, в которой ты никогда до этого не был.

А вдруг и его связь со мной являла собой обычное дежурное поведение отца, который должен поддерживать для галочки общение с дочерью, чтобы не быть плохим человеком в собственных же глазах? А на самом деле я ему вовсе не нужна?

Еще одна опорная балка внутри меня рухнула с громким треском. Даня обещал поддерживать меня и предал. Отец обещал быть рядом, поддержать при переезде в Москву и тоже в какой-то степени предал. Кому вообще можно доверять в этом мире, кроме самой себя?

Я определенно не знала, что делать дальше. Девчонки начнут вновь уговаривать меня остаться. И я понимаю их, ведь сделала бы то же самое, если бы любая из них попала бы в подобную ситуацию. Но смотреть на происходящее со стороны и быть внутри событий – прямо в самом эпицентре – не то же самое. Моя Снежная Королева наверняка примет эту новость в штыки, когда узнает, что я собиралась уехать в столицу. Но поговорить мне больше не с кем. Увы. Если бы была жива бабушка, я бы точно обратилась к ней. И она наверняка бы сказала что-то такое, что сразу же заставило бы меня успокоиться и принять правильное решение.

Я иду в комнату. Надо наконец распаковать сумку с вещами из Щегловска. Я вытягиваю краешек темной джинсовой ткани и только тогда понимаю, что это не мои джинсы, а Данины. Ведь я тогда впопыхах лишь накинула на толстовку пуховик и вылетела из квартиры, а джинсы просто запихала в сумку.

– Вот черт! – Я начинаю остервенело запихивать их назад, и мой взгляд цепляется за обрывок бумажки, торчащей из заднего кармана. Аккуратно, кончиками пальцев, словно это важная улика, я вытаскиваю ее.

Та самая бумажка из новогодней игры «Скажи правду». Бумажка, которую Даня спрятал от меня. Меня распирает от желания узнать, что же Даня тогда там написал, и я разворачиваю ее:

«Хотела ли ты когда-нибудь поцеловать своего лучшего друга?»

Против собственной воли я улыбаюсь. И сразу же вспоминаю то, что было до того, как Боря приехал в Щегловск и показал ту ужасную фотографию. Наш первый поцелуй. Осознание того, что Даня для меня больше чем друг. Наши неидеальные, но самые лучшие свидания на свете. Его признание в том, что он влюблен в меня с первого дня знакомства. Но как он мог, испытывая чувства ко мне, спать с другой девушкой? Как?

Я сминаю бумажку и бросаю ее на письменный стол со стопкой пластинок. Хочется упаковать часть из них и отправить назад отцу. Пусть слушает вместе со своей Евгешей. А пластинки Two Feet стоит вручить Борисовой. Пусть забирает все, что так дорого мне!

Как я не догадалась, что фанатка Бродского влюблена в моего друга? Я же видела, как она на него смотрела. Как менялось выражение ее лица, когда он обращал на нее малейшее внимание. Но смогло бы это озарение помешать тому, что произошло? Вряд ли.

Я беру в руки рождественскую пластинку и крепко сжимаю, перебарывая желание сломать ее пополам.

Да уж. Не праздновала Новый год, не стоило и начинать. Теперь все это конфетти-веселье ассоциировалось у меня с потерянным по щелчку пальцев счастьем.

Надо позвонить маме и все ей рассказать. Лучше уж услышать ее коронное: «Я же тебя предупреждала». Чем продолжать сжирать себя изнутри воспоминаниями, от которых становилось только хуже.

После разговора с Таней я по-прежнему не мог найти себе место и сразу же поехал к дому бабушкиной подруги, чтобы отдать ключи от квартиры и поскорее отправиться обратно – в Остов.

Мне пришлось соврать бабуле о том, что Ева ждет меня в машине. Я не хотел лишний раз волновать ее и без того беспокойное сердце. Она так искренне радовалась за нас с Евой. «Данечка, у меня словно второе дыхание открылось на пенсии. Глядя на вас, жить хочется», – сказала она мне.

А метель все кружила и кружила – суетливо, нервно, напористо, – вторя моему внутреннему состоянию.

Вместо привычного часа я плелся до Остова полтора часа, а то и больше. Машины на трассе чуть ли не через одну съезжали в кювет из-за плохой видимости. Поэтому я, боясь попасть в аварию, сбавлял скорость и двумя руками держался за руль, будто это как-то могло бы мне помочь вести машину аккуратнее.

Когда я въехал в город, метель чуть смягчила свой нрав, и очертания домов, машин, людских фигур стали гораздо отчетливее. От облегчения я выдохнул и достал телефон, чтобы набрать Люсе Мельниченко. Я услышал заспанный голос Люси сразу же, как только, включив громкую связь, бросил трубку на соседнее потертое сиденье.

– Дань, что-то случилось? – с тревогой спросила она.

Я никогда ей не звонил, только оставлял голосовые сообщения в «Телеге».

– Да. И мне нужна твоя помощь.

Я рассказал Люсе всю историю наших непродолжительных новогодних каникул с Евой – от начала (когда я застал поцелуй с Колесниковым) и до конца (когда я попытался выяснить у Тани, каким образом у того же Колесникова, будь он проклят, оказалась наша странная фотография, словно всплывшая из архивов secret-чатов).

Люся внимательно выслушала меня и лишь потом задала один-единственный вопрос:

– И ты веришь ей?

В голове бегущей строкой шло многоточие.

– Да… Не знаю… Почему ты спрашиваешь?

– Потому что Танечка могла и соврать, не моргая. В тихом омуте сам знаешь что происходит.

– Зачем ей это? Даже если бы у меня не получилось ничего с Евой, я бы все равно не стал с ней встречаться.

– Но она-то этого не знает и в глубине души наверняка надеется на то, что ты придешь к ней, когда все рухнет.

Бред какой-то. Хотя… Я и сам последние полгода надеялся, что Ева непременно придет ко мне и мы будем вместе, когда она окончательно порвет с Колесниковым.

– Ты точно думаешь, что больше никто из наших не мог это подстроить?

– Дань, ты дурак совсем? Кто? Светка? Чтобы написать про вас пост в «Подслушано ОГУ»? Все у нас разбиты по парочкам. Разве что я теперь волчица-одиночка.

– Вы расстались с Ильей?

– Да, он не моего психологического поля ягода.

Я отчетливо услышал в ее шутливом тоне грусть, поэтому не стал дальше развивать тему.

– Люсь, так и что мне делать? Таня вряд ли скажет правду, если соврала. Ева не станет меня слушать. Она уже удалила мой комментарий под постом. Да и звонить ей бесполезно – сама знаешь.

– Знаю-знаю. Только Тугодум Иванович Колесников до сих пор не допер своими боксерскими мозгами, что к Первой женщине на Земле бесполезно соваться, когда она решила поставить точку.

Когда она решила поставить точку… Мои предположения о том, что Ева окончательно вычеркнула меня из жизни, из уст Люси звучали словно приглашение на казнь.

Звук клаксона стоявшей позади жигулей на светофоре машины вернул меня в реальность. Давным-давно отсчитывал секунды зеленый свет. От переключения передачи моя машина нервно подалась вперед, и только тогда я осознал, что почти доехал до Люсиного дома.

– Слушай… Данька, я чертов гений! С тебя место на радио на весеннюю аттестацию…

– Я вообще-то сам там на птичьих правах…

– На птичьих правах ты останешься в нашей группе, если не вернешь доверие Евы, – пригрозила Люся.

– Убедительно. Ладно, я поговорю с главредом. Рассказывай, а лучше выходи, я заезжаю в твой двор.

Люся уже через пять минут сидела у меня в машине.

– С тебя кофе. – Она потерла ладони друг об друга, пытаясь их согреть.

– Практика на радио отменяется?

– Ага, не дождешься. Практика – это основное блюдо. А кофе – десерт или вишенка на торте, называй как хочешь. – Она пристегнулась так уверенно и ловко, словно каталась на этой машине каждый божий день.

Мы поехали в кофейню возле нашего университета. Там варили хороший кофе и продавали вкусное домашнее печенье с корицей и шоколадом. Единственный столик у окна был свободен, и мы, заказав американо, флэт-уайт и парочку домашних кукисов, сели на высоченные стулья с жутко неудобными деревянными спинками. В кофейне, конечно же, играл новогодний плейлист, напоминая людям о том, что наступила долгожданная волшебная пора. Только вот для меня все чудеса разом кончились, когда порог бабулиной квартиры переступила проклятая нога Колесникова.

Люся с наслаждением отхлебнула американо из высокого картонного стакана, а я даже не притронулся к своему флэт-уайту.

– Ну, рассказывай давай. Или тебя еще в Диснейленд свозить надо?

– Ой, ну язва же ты, Левченко. С Евой ты совсем другой…

Я пригвоздил ее к сиденью строгим взглядом, и она наконец начала рассказывать то, что проанонсировала еще тридцать минут назад по телефону:

– Короче, я никому не распространялась, потому что я не Светка и не Вовчик. Берегла репутацию нашей фанатки Бродского…

– Можно без длинных подводок? – Я наконец сделал первый глоток бодрящего флэт-уайта, но не потому, что хотел кофе, а потому, что нервничал.

– Сестра нашей Тани работает методистом на кафедре экономического факультета. Мой братец, как ты знаешь, туда поступил в этом году. Так вот…

Люся, которая обычно говорила так, словно стреляла из пулемета, сейчас будто бы специально излагала мысли на скорости 0,25. И я еле сдерживался, чтобы не сказать ей об этом.

– …наша Танечка продает через закрытую группу в «Телеге» билеты по матанализу, который никто никогда не может нормально сдать с первого раза.

– Да ну… – вырвалось у меня.

– Вот тебе и «да ну», – передразнила меня она. – Ему дали ее номер. Я ошалела, когда циферки знакомые увидела и фейс Бродского в иконке контакта, – хихикнула она, а потом серьезным тоном продолжила излагать: – На ее телефон нужно отправить кодовое слово. Борисова скидывает номер карты, а после оплаты пушит ссылку на канал.

– И никто их не накрыл?

– В том-то и дело, что преподавателю семьдесят с лишним лет. Он лекции до сих пор от руки пишет. А единственная ассоциация, которая может у него возникнуть со словом «телеграм», – это телеграфная связь.

Я не мог поверить в услышанное… Таня Борисова – тихая девушка, не вылезающая из литературных миров, – продает билеты по матанализу…

– Ты предлагаешь мне шантажировать ее этой информацией?

– Можешь, конечно, сидеть дальше и ничего не делать. В носу, вон, кофейной трубочкой поковыряйся. – Она протянула мне черную трубочку, скривив губы в недовольной гримасе, а затем откусила кусочек от моего печенья.

– Я сперва попробую еще раз поговорить с ней. Оставлю эту информацию на крайний случай. – Я пододвинул свой стакан с кофе ближе к Люсе. Пусть уж и его допивает.

– Спорим на косарь, что она не сознается без джокера в рукаве?

Я сразу же вспомнил нашу карточную игру с Евой в Щегловске. Тогда мы только-только начали сближаться. А сейчас, спустя каких-то пару дней, ведем себя так, будто никогда больше не подойдем друг к другу на пушечный выстрел. Точнее, Ева никогда не подойдет.

Да, Люся права. Я должен вернуть ее, хоть и таким грязным способом. Первое негласное правило хорошего репортера: цель оправдывает средства. В особенности на поле игры с теми людьми, которые изначально сеяли в массы ложь.

– Ты со мной?

Люся сделала глоток из моего стакана и поморщилась:

– Сомнительная затея вести дела с человеком, который разбавляет кофе молоком. Но ради Первой женщины на Земле я готова на все. Поехали!

К моему все еще величайшему удивлению, мама оказалась на Рождество дома. Она предложила приехать к ней в гости и поговорить уже там.

– Непривычно видеть тебя в праздничные дни дома, – сказала я, проходя в гостиную. Дома пахло свежей выпечкой, и это удивило меня еще больше. Мама никогда не готовила ничего сложнее запеченной куриной грудки с овощами.

– Журналисты – тоже люди и должны отдыхать. – Мама сияла так, словно получила премию «Лучший телеведущий года». Получается, она не считала себя человеком все предыдущие годы, что провела на работе без выходных?

Я обратила внимание на обычно пустующий журнальный столик, который сегодня был заставлен разными закусками и напитками.

– Это доставка из ресторана?

– Ев. – Мама от возмущения закатила глаза. И только тогда я поняла, что мою мать не украли инопланетяне, подменив ее какой-то другой женщиной. – По-твоему, я не умею готовить?

– Я, конечно, подозревала где-то в глубине души, что ты кулинарный гений, но ты так тщательно это скрывала долгие годы, что теперь я не могу поверить своим глазам.

– Шуточки в духе Дани твоего, – с улыбкой и совсем без злости ответила мама.

Я и правда не узнавала ее. Моя Снежная Королева обычно держала каменное выражение лица даже с самыми близкими людьми и редко над чем-то смеялась. Что с ней происходит? Где моя строгая, вечно недовольная всем происходящим мама?

– Как раз о нем…

И я без предисловий вывалила на маму все, что произошло за последние дни. Она внимательно слушала, не перебивая, и лишь изредка подносила к губам вишневый пунш.

– Только не говори, пожалуйста: «Ева, я же предупреждала». Просто скажи, что мне теперь делать, – произнесла в самом конце откровенного рассказа я и, нервно крутя в руках пустой бокал, подошла к окну. Я тут же замерла. Но не только от того, что увидела на подоконнике гирлянду. На меня с полароидной фотографии смотрели мама и…

– Во-первых, молодец, что послала лесом Бориса. Он мне никогда не нравился. А во-вторых, не думала, конечно, что скажу тебе такое…

– Мам… а это кто? – Я взяла в руки квадратную фотографию, в самом низу которой, на белой рамке, было выведено ровным почерком моей Снежной Королевы: «31 декабря». Без указания конкретного года. Но что-то мне подсказывало, что это был свежий снимок… На нем мама, с широчайшей улыбкой на лице, обнимала какого-то высокого мужчину с темными волосами. А он обнимал ее в ответ. Вот с кем она праздновала Новый год, когда я позвонила ей тогда…

Мама комично, как испуганная птица, замерла с пуншем в руке.

– Коллега. – Она пожала плечами и быстро поставила бокал на низкий журнальный столик.

– А гирлянда у нас откуда? Ты же ненавидишь Новый год…

– Во-первых, не ненавижу. А во-вторых… мы говорили совсем о другом. Я считаю, – мама как-то слишком оживилась и начала одну за другой класть в рот зеленые оливки, – тебе надо нормально поговорить с Даней… Да, помню, я как-то тебе сказала, что не стоит строить отношения с человеком нашей профессии, но сейчас…

Она продолжала тараторить, прямо как Светка, когда спешила поделиться очередной порцией сплетен. Но я понимала, что мама никогда так не делает. И сейчас она просто-напросто пытается сместить фокус разговора с себя, а точнее – с того мужчины, который обнимал ее на фото.

– Подожди. – Я вытянула вперед ладонь, словно хотела остановить надвигающийся на меня автомобиль. – Ты с кем-то встречаешься?

Пазл сложился в моей голове. Мама влюбилась. Впервые за долгие годы она в кого-то влюбилась. Именно поэтому изменился не только тон ее сообщений, но и голоса. А та ее эсэмэска, отправленная мне в ночи… Она явно тогда была не одна!

Мама, проигнорировав мой вопрос, продолжала без остановки загружать закуски в свой рот.

– Мам, ты можешь сказать, мне не пять лет. К тому же папа женился.

Мама поперхнулась очередной оливкой и начала громко кашлять.

– Твой отец не создан для брака, – прокашлявшись, наконец сказала она и осушила в несколько глотков вишневый пунш.

– Возможно, все было бы иначе, если бы ты согласилась сразу уехать с ним. – Я выпалила это так быстро, что не сразу осознала смысл сказанных вслух слов.

Я никогда не упрекала маму в том, что она выбрала карьеру на местном канале, а не папу и перспективу стать частью классной полноценной семьи. Но именно сейчас, когда у меня самой ничего не ладилось в личной жизни, я решила высказаться. Ее слова вспороли многолетние обиды, которые я так усердно таила в глубине души все свои детские и подростковые годы.

– Значит, ты всегда меня винила?

– Мне было всего пять лет. Но я помню, что папа звал тогда тебя… нас с собой.

– Звал. Что правда, то правда. А знаешь, что случилось, когда я хорошенько все обдумала и решила согласиться? – Она сделала паузу, словно предоставляя мне возможность самой ответить на вопрос, хотя было очевидно, что правильный ответ (единственный правильный) знали только мама и папа. – Он попятился назад как рак. Сперва начал говорить о том, что устроится сам, а потом перевезет нас. Позже наплел что-то про то, что у него на канале плохо относятся к женатым парочкам. Мол, если ты готова искать работу в другом месте по всей Москве, то, конечно, приезжай. Он даже помощь не предложил. Тогда-то я все и поняла. Ему не нужна семья. Мы для него помеха. Поэтому быстро дала ему развод.

Ангельский образ отца разлетелся в моей голове разрозненными пикселями. Всю жизнь я винила маму в том, что произошло.

– Ев, если хочешь узнать по-настоящему человека, просто попроси его о помощи в сложный жизненный период. Знаю, Костя зовет тебя бесконечно в Москву, к себе. Но позвони ему прямо сейчас и скажи, что вылетаешь следующим рейсом…

– Уже, мам… – Я поджала губы и опустила глаза.

Мама поняла исход ситуации без слов.

– Я и правда кое-кого встретила, – призналась она, – и наконец поняла: у меня с твоим отцом ничего не получилось не потому, что мы оба были журналистами, а потому, что не любили друг друга по-настоящему. А у вас с Даней есть шанс. Я видела, как он смотрит на тебя… Как внимает каждому твоему слову… Поговори с ним.

– Не верю, что это говоришь мне ты. – Я втянула воздух носом. – Ой, кажется, что-то горит.

– Рулет, точно! – Мама подпрыгнула на месте и побежала на кухню. А я отправилась за ней.

Мама открыла духовку, из которой тут же повалил дым.

– Первый рулет всегда комом, – не удержалась от иронии я.

– Через десять минут должен прийти Марк. – Она, прикусывая нижнюю губу, вытащила из духовки нечто похожее на угли. – Если готова познакомиться, оставайся, – просто предложила мама и с отвращением убрала в сторону противень.

– Я теперь умею готовить меренговый рулет. Где у тебя миксер?

Я была так рада за маму. И за то, что незнакомый мне мужчина сотворил настоящее новогоднее чудо: превратил мою Снежную Королеву в прекрасную улыбчивую женщину.

Как только мы взбили воздушное тесто с цитрусовым ароматом, в дверь позвонили.

– Евочек, открой, пожалуйста, я губы подкрашу.

Евочек. Как же давно мама меня так не называла. Мое сердце подскочило в груди от счастья. Те проблемы, с которыми я пришла в этот дом, будто бы уменьшились в своих масштабах – скукожились и спрятались под стол. Сейчас я хотела одного – в хорошем настроении отпраздновать Рождество с мамой и ее бойфрендом.

Не посмотрев в глазок, я открыла дверь и увидела… Таню Борисову. А прямо за ней стоял Даня.

Естественно, как назло, Тани в квартире не оказалось. Мы с Люсей кое-как попали в подъезд, а после начали тарабанить в железную дверь и чуть не сожгли звонок от своей настойчивости. После моего звонка из Щегловска Таня, по всей видимости, сразу же смотала удочки и уехала к родителям на дачу, за город.

Я оставил ей кучу голосовых сообщений, но она ответила на них только на следующий день, 4 января.

Таня Б.: «Прости, что не отвечала. Я на даче. Там связь плохая».

Даня: «Хотел с тобой встретиться, поговорить…»

Таня Б.: «Вернусь в город на Рождество. Сходим в наше кафе?»

Даня: «?»

Таня Б.: «В “Шоколад” возле университетской библиотеки…»

Даня: «Хорошо».

Четвертое января по минутам тянулось как череда бесконечных метелей. Казалось, свет и тепло покинули этот мир навсегда. Но уже пятого и шестого января я вышел на работу, приняв на себя обязанности редактора утреннего эфира и ведущего вечернего.

Работа и правда может спасти человека в непростой жизненный период, выделить волшебным сочетанием клавиш «ctrl a» все тревожные мысли в голове и отправить их в «корзину».

А седьмого января, прямо перед моей встречей с Таней, позвонила Люся.

– Дань, срочно тащи за шкирку нашу почитательницу Бродского к Еве. Первая женщина на Земле собралась переводиться в Москву.

Нет. Только не это.

– Черт.

– Если ты про Бориску решил вспомнить, то я тебе скажу, что эта скотина послала меня на три буквы, когда я попросила его сдать Танечку. Может, они друг с другом переспали? А теперь прикрывают свои пятые точки, сваливая все подобострастные грехи на тебя?

– Он бы тогда за Евой не таскался. Слушай, я договорился встретиться с Таней в кофейне рядом с универом…

– Блин, я со Светкой и Марией согласилась уже на каток сходить. Но могу все отменить…

– Нет. Не надо. Я сам справлюсь. Не забудь скинуть мне ссылку на чат, где Таня сливает готовые билеты. Но думаю, она сознается и без предъявления доказательств.

– Она хитрее, чем ты думаешь. Держи меня в курсе. И да, если что, Ева у Снежной Королевы. Адрес ты знаешь.

В нашем общежитии практически никого не осталось. Я ночевал все эти дни в комнате один. В здании было тихо, будто в склепе. Дежурные по этажу перед отъездом на январские каникулы украсили стены общего коридора серебристой мишурой и самодельными плакатами, на которых были написаны новогодние стихотворения и красовались праздничные рисунки. В конце коридора – прямо у лестницы – стояла искусственная елка. На нее мы скидывались всем этажом, еще в октябре. Игрушки для полутораметровой елки собирались с миру по нитке – а точнее, с жителей каждой комнаты. С ноября студенты таскали различные фигурки и шары на нитках к главной по этажу. Что на этих пластиковых ветках только не висело: советские хрустальные зайчики и снеговики с облупленными носами, стеклянные перламутровые сосульки и шары с отколотыми краями. Но наша самодельная елка, к слову, выглядела в разы красивее, чем идеальное двухметровое дерево, увешанное синими однотонными шарами, в главном холле университета.

Я хотел незаметно прошмыгнуть мимо коменды Ульяны Сергеевны. Но рядом с ней и комар незамеченным не пролетит.

– Левченко, куда поскакал? К девчушке своей, поди? – подмигнула она.

– К чужой.

– Данька, язык от яда отсохнет однажды, как пить дать. – Ульяна Сергеевна пригрозила мне кулаком.

– С Рождеством, Ульяна Сергеевна. С меня плитка «Бабаевского».

– С орешками только, – по-доброму хмыкнула она мне вслед.

Я вышел на крыльцо общежития и с грустью посмотрел на замерзшие дедовы жигули. После новогодних праздников у меня практически не осталось денег на карте. Поэтому я оставил машину на парковке у общаги, дабы не тратить бензин лишний раз.

Идти до кофейни «Шоколад» было недолго – минут семь неспешным шагом. Я вставил в уши наушники и включил дебютный альбом Two Feet «Momentum». Если я перестану общаться с Евой, то не смогу слушать эти песни. Ведь они о нас – о нашей дружбе, о моей любви к ней.

Таня уже сидела за столиком у окна и читала какую-то книжку – наверняка эссе Бродского.

Я зашел внутрь. Над моей головой звякнул колокольчик. Таня обернулась и улыбнулась мне, заправив прядь темных волос за ухо. Я выдавил из себя ответную улыбку и огляделся по сторонам. Все оставшиеся столики были пусты. Это хорошо – никто не подслушает наш неприятный разговор.

– Тебе заказать кофе? – спросил я, направляясь к крохотному прилавку.

– Я же не пью кофе. Забыл? – Таня поджала губы и закрыла книгу.

Я и правда этого не помнил. Мы редко говорили о чем-то, кроме журналистики.

– Какао? Чай?

– Чай с мятой, – сказала она и снова открыла книгу, между страниц которой вставила указательный палец.

Я заказал себе неизменный флэт-уайт, а Тане – чай. Вот и пригодились сэкономленные на бензине деньги.

– Здесь так уютно. – Таня вновь отложила в сторонку книгу. – С Рождеством, кстати. – Она суетливо полезла в свою сумку и достала оттуда какой-то CD-диск. – Это тебе. Видела на твоей страничке «ВКонтакте», что ты часто слушаешь Two Feet.

– У меня даже проигрывателя нет. – Я пожал плечами. Мне не очень-то хотелось принимать подарок, а потом засыпать Таню обвинениями во лжи.

– Я видела, у тебя в ноутбуке есть разъем под диски.

Ее внимательность начинала меня пугать. Может, она и правда тайно влюблена в меня?

– Не могу принять такой дорогой подарок. – Я пододвинул диск поближе к краю стола. – Вообще я хотел с тобой серьезно поговорить.

Испуг промелькнул в ее карих глазах:

– О чем?

– У нас же ничего не было в новогоднюю ночь, правда?

– Я же тебе уже все сказала.

В ее словах слышался тихий плач. Этого еще мне не хватало. Бариста поставил наш заказ на стол и с опаской посмотрел на меня. Даже со стороны я выглядел тираном, а Таня – жертвой.

– Ты воспользовался мной, а теперь еще хочешь сделать вид, что ничего не было?

– Тань, прости, но я тебе не верю.

– Зато Стрельникова поверила! – выпалила от злости она.

– Откуда ты знаешь?

Ее глаза забегали. В пособиях по интервьюированию обычно так и описывается безысходность собеседника.

– Ты же сам мне сказал… Тогда – по телефону.

– Я ничего тебе не говорил. Только спросил про фотографию. Тебе Колесников рассказал? Это ты ему слила фотку?

Таня быстрыми глотками осушила половину кружки с чаем. Может, хоть мята ее успокоит и подтолкнет сказать правду.

– Колесников – это кто вообще?

– Тань, я тебе нравлюсь? – Может, хоть откровенный вопрос ее обезоружит и заставит сказать правду.

– Конечно. Ты хороший парень, с тобой приятно общаться… – Она даже не смела посмотреть мне в глаза. Пальцы подрагивали, барабаня по прозрачному стеклу кружки.

– Неужели ты думаешь, что я расстанусь с Евой и сразу приду к тебе?

– Так и было бы. – Таня посмотрела на меня. По ее выбеленной пудрой коже побежала слезинка. Я все-таки довел ее до слез. – Если бы ты не познакомился со Стрельниковой, мы бы были вместе. – Она потерла глаза кулаком, как обиженный ребенок. Таня никогда не красила глаза, поэтому могла себе позволить поплакать вдоволь.

Что я мог сказать ей в ответ: что никогда не видел в ней девушку? Только отличницу-студентку, с которой приятно обсуждать учебные вопросы.

– Ты должна поехать со мной и сказать Еве, что между нами ничего не было. А фотография – это твоя fake news^[17].

– Я никуда не поеду. – Она скрестила руки на груди и с яростью посмотрела на меня. Былые легкость и безмятежность испарились из ее ангельского образа поэтической дивы. Передо мной сидела настоящая акула пера^[18].

– Тогда я поеду к преподавателю по матанализу и расскажу, как сестра методистки экономического факультета продает в закрытом телеграм-канале ответы на экзаменационные билеты, которые ей из учебной базы сливает сестра. – Я повернул экран телефона к Тане, чтобы она удостоверилась в том, что я не блефую и у меня действительно есть доказательства. – Представляешь, как быстро твою сестру уволят с кафедры?

Люся оказалась права. Мне пришлось вытащить джокер из рукава, чтобы добиться справедливости.

Таня покраснела, и испуг снова отразился на ее лице:

– Откуда ты?.. Мельниченко… Ее братец учится на экономическом… – рассуждала она вслух, глядя в окно, за которым снова повалил снег.

– Поехали.

Мой флэт-уайт снова оказался нетронутым. Таня молча начала складывать в сумку книгу и диск Two Feet. Этот жест означал одно – мы больше не будем общаться. Никогда.

Мы молча добрели до трамвайной остановки и так же молча тряслись в вагоне, пока ехали до нужной остановки.

Когда мы подошли к дому Евиной мамы, Таня, наконец, прервала молчание:

– Ты все равно со временем поймешь, что она тебе не пара.

Я смерил ее равнодушным взглядом и набрал случайный номер квартиры. Обычно люди даже не спрашивают, кто пытается попасть к ним в подъезд. Пиликающий звук дал понять, что дверь открыта. Мы поднялись на лифте на пятый этаж. 59-я квартира. Нам сюда. Надеюсь, Ева не спустит нас с лестницы.

– Расскажешь все как было, – напомнил я Тане, нажал на звонок и встал прямо за Борисовой. Волнение тошнотворной волной скользило по груди. Хоть бы Ева выслушала нас.

За дверью послышались быстрые шаги. Двойной щелчок замка. И…

– Борисова? Даня? – спросила Ева.

– Таня хочет рассказать тебе правду, – сказал я.

Бродский называл любовь предисловием к разлуке. Но я почему-то думала, что какую-то другую любовь однажды постигнет такая трагическая поэтика, а не мою.

Судьба свела нас с Даней в университетском коридоре. Мы вместе ходили на курсы для будущих студентов факультета журналистики. Я шла на лекцию, торопливо пробегая мимо длинного ряда окон, и вдруг – остановилась, завороженная.

Он сидел на широком, потрескавшемся от времени подоконнике. В руках держал книгу, а не телефон, и это уже было знаком. Но не просто книгу – то был томик Бродского. Не со стихами, а с самым сильным эссе Иосифа Александровича – «Набережная неисцелимых».

В тот миг мир сузился до точки: до солнечного пятна на стене, до контура его склоненной над книгой головы, до шелеста страниц, который, мне почудилось, я могу услышать сквозь сбивающий с толку гул толпы. Я узнала в нем родственную душу, того самого незнакомца, предназначенного тебе судьбой. Незнакомца, которого ты бессознательно ищешь взглядом повсюду. Мои одноклассники никогда не интересовались литературой, а он вглядывался в великую бездну, которую открывает одно-единственное слово, брошенное гением.

В том, как он внимательно читал, скрывалось столько красоты и великолепия, что в одно мгновение он перестал быть для меня просто симпатичным парнем. Он стал олицетворением того самого мира – сложного, текстурированного, полного смыслов, – в который я так отчаянно мечтала уйти.

Я поглядывала на него исподтишка и боялась подойти. Думала, что он, как и одноклассники, только посмеется надо мной или вовсе проигнорирует. Но все же решила подготовиться к возможному разговору с ним. После занятий я отправилась в библиотеку и взяла по абонементу все эссе Бродского, в том числе и «Набережную неисцелимых».

Через пару занятий Даня сам со мной заговорил. Он окликнул меня, и от звука своего имени на его устах я почувствовала, как что-то замирает внутри. Моему счастью не было предела – оно стало таким безграничным, как небо над набережной в Венеции.

И конечно, я – робкая и ликующая – ухватилась за ниточку этого разговора, как за спасительную соломинку. Я вскользь упомянула в нашей беседе Бродского – его поэзию и прозу. Внутри же я кричала: «Видишь? Я читала это. Я понимаю тебя. Мы говорим на одном языке».

Моя сестра часто говорила, что самые прочные чувства вызревают не из вспышки страсти, а из неказистых на первый взгляд зерен дружбы. Из общего языка, на котором говорят души. Глядя на Даню, я безоговорочно верила в эту истину. Я верила, что однажды мы будем вместе по-настоящему – как пара.

Последний год школы растворился в суете, как сон, который забываешь к полудню. Он запомнился мне вовсе не уроками, контрольными и подготовками к ЕГЭ, а нашими пятничными встречами. Такими томительными и долгожданными. С самого утра я представляла, как бегу по петляющим коридорам вуза к нему, как по-дружески обнимаю и сажусь на подоконник рядом с ним. Как незаметно пролетают лекции, а после мы – только вдвоем – отправляемся в наше кафе или в парк.

Порой мы гуляли до самой темноты, которая превращала знакомый город в загадочного незнакомца. Иногда пили чай в «Шоколаде» – той самой уютной кофейне, где время текло медленнее, оставляя в пропитанном кофейными нотками воздухе призрачные отпечатки наших лиц. Счастливых. Знающих, что у них есть общее будущее – на факультете журналистики.

Когда наступил июнь, опьяненный запахом цветущих лип и тревогой за результаты экзаменов, я поняла, что знаю о Дане всё. Он сам, конечно, был скуп на откровения, его рассказы о себе были кратки и крайне неинформативны. Но я составляла его портрет по крохам, разбросанным в цифровом поле. Я по тысячу раз перечитывала его записи в Riders^[19]. Слушала музыку из его плейлистов «ВКонтакте», представляя, как мы танцуем медленный танец под трек «Висели вместе». Я смотрела те же фильмы, что и он, пытаясь разгадать, какие сцены могли вызвать в нем дрожь, а какие – заставить сморщиться от отвращения.

Я дошла до того, что выучила имена всех его одноклассников из Щегловска, хотя ни разу не видела их вживую. Но главным сокровищем являлся для меня сайт местной газеты его родного ПГТ^[20]. Там Даня вел колонку, где все его мысли (реальные, а не надуманные мною) обретали форму.

А однажды он случайно обмолвился о том, о чем я давно думала не раз. «Знаешь, Тань, если у меня когда-нибудь и появится девушка, то я бы хотел, чтобы у нас с ней были схожие интересы». Помню, как в груди зашевелился испуг, ведущий борьбу с тихим пламенем надежды на наше совместное будущее. Помню, как, придя домой, я заперлась в комнате, чтобы тщательно проанализировать его слова. Да, я могу стать его девушкой, если продолжу с тем же рвением интересоваться журналистикой. Хотя уже тогда я понимала, что литература занимает меня гораздо больше ремесла репортеров. Но я решила для себя, что должна пойти дальше. Ради мечты стать его девушкой.

Но одним днем мои мечты разлетелись прахом по ветру. Когда в нашу дружбу вклинилась выскочка Стрельникова.

В день письменного экзамена сама судьба, казалось, ополчилась против меня. Мы с отцом застряли в пробке, где секунды растягивались в мучительную вечность, а мое сердце отчаянно колотилось в такт стука дворников. Я ворвалась в аудиторию с опозданием, за которое сама себя не могла простить, ведь место рядом с Даней оказалось занято. С ним за одной партой сидела она – красавица с ворохом блондинистых волос. Казалось, за то время, что я мучалась в пробке, между ними успела образоваться невидимая связь, сотканная из быстрых взглядов, понимающих улыбок и тихого шепота, доносившегося до моей последней одинокой парты.

Все полтора часа я не писала – я наблюдала за ними. Мои мысли, которые должны были сосредоточиться только на сочинении, расползались, как чернильные кляксы по промокашке, уродливым пятном. Я пыталась угомонить нервозность, злость и тревогу. Но у меня ничего не получалось. Кое-как я выдавила из себя полторы страницы слов. И поэтому вместо необходимых ста баллов получила лишь шестьдесят за письменную работу. На перерыве перед собеседованием с приемной комиссией Даня даже не подошел ко мне и только слегка кивнул в знак приветствия. Он был так не похож на моего Даню – улыбчивого и приветливого парня, словно сошедшего со страниц моих любимых романтических историй.

Как только началась учеба, Даня и Стрельникова спелись окончательно. Он больше не звал меня на прогулки, а мои робкие предложения зайти в «Шоколад» тонули в тишине его безразличия, будто капли дождя в осенней холодной луже. Мои чувства к нему ныне обрели другую форму – я писала о нашей несостоявшейся любви стихи и заметки, а также все больше и больше погружалась в бесконечные литературные миры, где любовь всегда обретала голос, даже если жила в безмолвии объекта влюбленности. А в реальности я будто бы уже похоронила надежду на то, что мы сможем общаться как прежде. Особенно когда в конце декабря узнала, что Стрельникова и Даня решили поучаствовать в бестолковом любовном эксперименте.

Но Новый год неожиданно подарил мне возможность повернуть время вспять. Когда я узнала, что бывший парень Стрельниковой хочет вернуть ее и попасть к нам на вечеринку, решила действовать без промедлений. В соцсетях я быстро отыскала профиль Бориса и написала ему: «Могу помочь вернуть Еву. Но только если это останется между нами». Он сразу же согласился. И волна удовлетворения от происходящего пронеслась по моему реанимированному сердцу. Я скинула адрес, надеясь на то, что Колесников сделает какой-нибудь шикарный жест и Стрельникова быстро вернется к нему назад. Такие ветреные особы, как она, вечно скачут от одного парня к другому.

Драка Бориса и Дани сыграла мне на руку, ведь сразу же после нее Стрельникова в расстроенных чувствах уехала домой. И внезапно у меня появился шанс – тот самый, о котором я так долго грезила в тишине: остаться с Даней наедине.

Конечно, я не могла предугадать, как две жалкие таблетки простого обезболивающего размоют его сознание в мутную, податливую акварель. Но и это обстоятельство – его тихая, расслабленная уязвимость – показалось мне не препятствием, а немым благословением на наши возможные отношения.

Я стянула с него футболку, сбросила с себя платье и юркнула в его объятия – ненастоящие, но такие приятные, – и сделала несколько фотографий. Наших фотографий, на которых мы были вместе – вдвоем. А потом отправила так называемый компромат тому, кто мог бы показать его в нужный момент нужному человеку. Я совершила это предательство с холодной ясностью ума, оправдывая себя тем, что в войне за его внимание все средства хороши, даже самые отвратительные.

Когда Борис предъявил Стрельниковой фотографии, она, как мы и ожидали, отвернулась от Дани. Мне оставалось лишь ждать, когда он снова начнет нуждаться в общении со мной. Я надеялась, что такой совестливый парень, как Даня, не станет игнорировать девушку, с которой якобы переспал в новогоднюю ночь.

Рождественский светлый день вновь подарил мне надежду на то, что все станет как раньше. Я думала, что наше свидание в «Шоколаде» закончится романтичной прогулкой по берегу Томи, как два года назад. Но Даня начал меня шантажировать. Боль с новой силой пронзила мое сердце. Его идеальный образ рассыпался у меня на глазах. И вот тогда я наконец поняла, что итог моей любви к Дане, как и завещал Иосиф Бродский, один: неизбежная разлука. У меня не получится заслонить собой ту, в кого он катастрофично был влюблен. Мы не станем парой, о которой можно будет слагать стихи и прозу.

Я не смела пожертвовать своей дорогой сестрой – допустить ее увольнения с кафедры. Ведь она тайно воровала из учебной базы ответы на билеты по матанализу. Она делала это ради нас. Деньги мы делили поровну. Лена откладывала необходимую сумму на свадьбу. А я – на магистратуру в литинституте, который был моей второй мечтой – после завоевания любви Даниила Левченко.

Но сейчас, оправдываясь перед Стрельниковой, я понимала, что скопленные деньги пригодятся мне гораздо раньше, иначе произойдет неминуемая катастрофа: я стану изгоем в его глазах, и мне придется каждый божий день видеть, как он безмолвно ненавидит меня.

– Я попробую перевестись на филологический. Поэтому вы меня больше не увидите, – сказала я.

– Было бы славно, – вместо Стрельниковой ответила какая-то женщина, выходя из-за угла. Она была разительно похожа на Стрельникову. – Прости, Ева, но я все подслушала. – Скорее всего, это ее мать.

– И желательно на филфак в другой город. – Стрельникова смотрела на меня как на врага народа, что было справедливо.

Но я ни о чем не жалею. Ведь благодаря любви к Дане, хоть и безответной, я поняла, что мне ближе литература и искусство, а не журналистика. Любовь, как и завещал мой любимый поэт, стала для меня экзистенциальным опытом. И я благодарна тому, что он со мной случился.

Как только Борисова ушла, между мной и Даней повисло нервное молчание. Я не знала, что сказать. Услышанное никак не укладывалось симметричными стопками в моей голове.

Мама ушла обратно на кухню, оставив нас наедине друг с другом.

– Люся сказала, ты собралась уезжать в Москву.

– Собиралась.

– Значит, решила все-таки остаться? – Он расстегнул куртку.

– Не из-за тебя. Не переживай. Просто отец дал заднюю.

– Компенсация в виде виниловой пластинки уже идет к тебе по почте?

Я не удержалась и бросилась к нему в объятия. Как же я скучала по его саркастичным шуткам. И… по этому дьявольскому запаху, который по-прежнему сводил меня с ума. Шоколад и шафран… Даня крепко-крепко прижал меня к себе. Так, что я чувствовала не только аромат духов, но и биение его сердца под футболкой.

– Признайся, – я подняла на него голову, – если бы Борисова не оказалась столь убедительной, ты бы просто вылил на себя флакончик парфюма, как в фильме?

– Я бы лег на рельсы поезда «Остов – Москва», чтобы ты не уезжала, – хриплым голосом прошептал он мне на ухо. – Ты помнишь, что у нас в запасе еще два свидания?

Я хитро улыбнулась:

– Сбежим?

– Не поняла, куда это вы собрались? – послышался мамин голос. Видимо, профессиональная привычка быть в курсе всех событий не позволила ей оставить нас наедине. И она все-таки ушла не на кухню, а стояла за углом, в коридорном закутке.

В дверь позвонили.

– Это Марк. Открывай скорее, Ев. А ты, Дань, проходи давай, чего встал-то, как бедный родственник.

Через несколько минут неловких красноречивых представлений мы уже сидели за столом в гостиной. Я никогда не видела маму такой счастливой. Она будто бы светилась изнутри и бесконечно машинально касалась руки Марка, когда он что-то говорил. Марк был младше мамы на семь лет, ему всего-то оказалось тридцать три года. Он работал с ней на канале корреспондентом и, как выяснилось, вел блог в социальных сетях.

– А вы, Ева, тоже хотите потом на телевидении работать? – спросил Марк, уплетая мамины закуски.

Даня коснулся плечом моей руки, и я поняла, что этот жест значит одно: он поддержит меня, если я решу прямо сейчас признаться маме в том, что хочу сделать астрологический подкаст.

– Вообще-то нет…

Мама подняла брови к самой линии роста своих светлых волос. Вот он, знакомый взгляд, полный молчаливых претензий. Я непроизвольно опустила плечи.

Даня понял, что я пячусь назад, и тут же вложил свою ладонь в мою:

– Анастасия Григорьевна, мы с Евой хотим записать собственный подкаст.

Мы с Евой. Я сильнее сжала его пальцы. Его прикосновения успокаивали меня лучше ромашкового чая.

– Круто, – вместо мамы высказался Марк и вытер рот салфеткой. – Рассказывайте скорее, о чем. Вдруг я смогу помочь.

Мама же лишь пристально глядела на меня и крутила на указательном пальце кольцо с синим камнем, прямо как у сказочной Снежной Королевы.

– Ева профессионально увлекается астрологией, – уверенным дикторским голосом продолжил Даня, – поэтому и подкаст будет посвящен астрологии. Мы уже пишем сценарий первого выпуска. Он будет посвящен тому, как по расположению планет в натальной карте найти свою любовь.

Мама тяжело вздохнула и вышла из-за стола. В каждом ее движении угадывался протест услышанному.

– А мне нравится! – воскликнул Марк.

Мама перевела взгляд на него:

– Марк, ну это же не журналистика, а черт пойми что…

– Настюш, профессия журналиста трансформируется с каждым днем. Если мы не будет принимать эти неизбежные, прошу заметить, изменения, то очень быстро окажемся у самой обочины, как завещали твои любимые Стругацкие.

Мамин взгляд смягчился: залом между бровей ушел, а жевательные мышцы расслабились.

– Не знаю… – Она задумалась. – Быть может, ты и в чем-то прав, Марк. – Она села обратно на диван. – Дань, – мама серьезно посмотрела на него, – ну уж если ты помогаешь Еве, то проследи, чтобы все было на высшем уровне. Я тебе доверяю.

– А мне, мам? Доверяешь?

– Евочек, доверяю. Я искренне хочу, чтобы у тебя все получилось! – Ее изумрудные глаза вмиг обрели теплый оттенок, переливаясь летними бликами зеленых луговых трав. – Только научись проверять информацию и не верить фейковым материалам. – Она подмигнула Дане. – А вообще, Ев, бабушка бы наверняка тобой гордилась. Да, я не до конца все это понимаю. Но мама горела тем, чем занималась. Вижу, что и ты готова свернуть горы ради любимого дела. Мне жаль, что мы так нормально и не помирились с ней.

Я подошла к маме и обняла ее. Для меня было бесконечно важным то, что она сказала. Жаль, бабушка этого не услышала…

Еще какое-то время мы говорили о нашей общей профессии. О том, как она стремительно меняется. И как фундаментальные знания, полученные в стенах университета, могут пригодиться не только для создания новостной повестки, но и для производства крупных творческих проектов.

Мама включила на телевизоре музыкальный канал, где играли новогодние и рождественские песни. И серьезный тон нашего разговора внезапно принял празднично-веселый настрой. Мама и Марк рассказывали смешные истории, происходящие у них на канале. А мы с Даней поведали о наших свиданиях в Щегловске.

– Вот увидите, он еще нашу сегодняшнюю посиделку приравняет к свиданию. – Я толкнула Даню локтем в бок.

А он тут же обнял меня и зловеще шепнул:

– Естественно!

– Кстати, Марк, хотите я вам с мамой сделаю натальные карты?

– Только без меня, – в один голос сказали мама и Даня.

И мы все дружно рассмеялись.

– Евочек, сперва презентуй нам свой меренговый рулет, – попросила мама, пританцовывая в такт треку «Shake Up Christmas» группы Train.

– Свой? – Даня с прищуром посмотрел на меня. – Это рецепт семьи Левченко. Как только сменишь фамилию, я в тот же день переименую его в меренговый рулет Евы Левченко.

От сочетания моего имени и Даниной фамилии у меня внезапно закружилась голова.

– Данька, ты коней-то попридержи. – Мама погрозила ему пальцем. – Бакалавриат. Магистратура. Работа. А потом уже свадьба и все остальное.

– А мне ты так не говорила, – с улыбкой сказал Марк. И мы устремили все взгляды на него.

– Что? Вы женитесь? – Я аж подскочила на месте.

– Ваша мама еще не сказала мне «да».

– Говорю сейчас. – Мама сняла с указательного пальца кольцо с синим камнем и надела его на безымянный палец. – Я согласна.

– Этот день полон сюрпризов. С Рождеством!

Я подняла бокал вишневого пунша. И хрустальный звон слился в единый праздничный набат.

Старый Новый год (ночь с 13 на 14 января). Три года спустя

– Ребят, вы молодцы, что приехали. А вы молодцы, что пришли. – Я посмотрел на своих друзей.

Бабулина квартира в Щегловске еще не видела такого скопления людей. Вчера мы с ребятами решили организовать что-то типа встречи выпускников. А сегодня к нам присоединились еще и мои школьные друзья. Ева думала, что мы устраиваем обычную новогоднюю вечеринку. Но я и еще десять человек знали правду.

– Так, давайте-давайте, усаживайтесь. Вареники остынут, – поторопила всех Маша.

– Мах, ну ты опять за свое? Я думала, мы их съедим, когда есть будет вообще нечего. У нас же целый стол заставлен закусками. – Люся закатила глаза и посмотрела на Еву. – Первая женщина, хоть ты ей скажи, что традиции традициями, но есть на тусовке вареники – это зашквар полный.

– Согласна, они портят всю эстетику, – хмыкнула Света.

Люся, Света и Маша точно ошиблись с профессией. По ним плачут театральные подмостки.

Хотя Люся все же устроилась на местное телевидение. Анастасия Григорьевна закрыла глаза на ее неформальный вид и татуировки. Но зрители не лицезрели Люсю в кадре, она работала редактором отдела новостей.

Света и Вовка переехали в Нижний Новгород. Света работает редактором в глянце. А Вовка вообще решил уйти из профессии и теперь снимает свадьбы.

Маша тоже устала от журналистики и устроилась корректором в издательство. А Костя быстрее всех нас поднялся по карьерной лестнице, став главным редактором молодежного развлекательного портала нашего города.

– Если они с картошечкой и лучком, то почему бы и нет.

Витек потянул свои руки к тарелке, доверху наполненной варениками, которые мы вчера нашей дружной компанией лепили весь вечер под фильм «Рождественские хроники». Ба помогла девчонкам поставить тесто, а потом уехала к подруге на дачу в соседний поселок. Поэтому квартира была в нашем полном распоряжении на несколько дней.

– Руки! – рявкнула Люся и строго посмотрела. Витька сразу же послушно сел на диван с видом нашкодившего кота.

– Людмила, я вас боюсь, – сказал Витька.

– Я тоже, – в один голос сказали Вова и Костя.

А Света и Маша еле сдерживались, чтобы не прыснуть со смеху.

– Людмила у Пушкина. А я Люся. – Мельниченко откинула назад прядь своих красных волос и снова бросила серьезный взгляд на Витю.

– Надо их как-то свести, – шепнула мне на ухо Ева.

Витек после окончания колледжа перебрался в Остов с намерением получить все-таки высшее образование. Сейчас он учился в политехе, на том же факультете, что и экс-парень Евы. А в свободное время работал курьером.

Кстати, про Колесникова. Поняв (не так быстро, как бы все этого хотели), что Ева непреклонна в своем решении больше никогда с ним не общаться, он исчез из ее жизни. И тем же летом, со слов Светки и Вовки, закрутил роман с фанаткой Бродского – Таней Борисовой. Посмотрев их синастрию, Ева пришла к выводу, что они действительно могут стать крепкой парой и жить долго (не факт, конечно, что счастливо, учитывая характер Колесникова).

– Помнится, ты всегда была против сводничества, – тихонько ответил я, чтобы никто не услышал.

– Я составила гороскоп их совместимости. Люсинда и Витя могут стать идеальной парой.

– Стрельникова, ты неисправима. – Я чмокнул ее в щеку.

– Знаю. – Ева поцеловала меня в губы.

Отчего мне сразу же захотелось выпроводить всех и встретить Старый Новый год только вдвоем. Но друзья меня грохнут, если я проверну все это один.

– Ребят, руки помыли? Тогда за стол, – теперь уже за Машу сказал Костя.

Она с благодарностью чмокнула его. Они встречались, как и мы, три года. И теперь Маша и Костя словно превратились в одного человека, который любит педантичность и соблюдает все суеверия на свете.

– Дань, Антоха и Юлька не придут, – сказала Катя. – А Марина и Сеня уже на подходе. Может, подождем их немного?

То, что Антон и Юля не придут, было вполне ожидаемо. Ребята из года в год просто по привычке продолжали звать их. После тех наших посиделок первого января Юля кинула в блок Катю и Марину за то, что они не поддержали ее ненависть к Еве. А у Антохи просто не осталось выбора – Юля ни за что не отпустила бы его на нашу вечеринку одного.

– Семеро одного не ждут, – сказала Люся.

– Их двое вообще-то, – парировал Витя. – И не надо на меня смотреть глазами робота-убийцы.

– Терпи, потому что господь с тобой еще не закончил.

– Ты на факультете мемологии учишься, что ли?

– На факультете сарказма и черного юмора, Виктор.

– Это ваш Гюго Виктор. А я просто Витя.

– «Просто Витя», ты откуда такие умные фамилии-то знаешь?

– Думаешь, ты одна тут с мозгами?

– Думаю, что просто Витя сейчас пойдет восвояси, с местными колдовками Старый Новый год встречать.

– Ев, ты ей рассказала, что ли? Ну на фига?

Ева ничего не успела ответить. В дверь постучали. Как же вовремя. А то бы разругались сейчас в пух и прах.

Я открыл дверь. На пороге в заснеженной шубе стояла Марина. Ее под руку держал какой-то паренек в очках.

– Извини, мы опоздали. Знакомься, это Сеня, мой муж.

– Очень приятно. – Парень деловито пожал мне руку.

Почему-то мужа Марины я именно так и представлял. Молодым пареньком в винтажных шмотках. Он выглядел так, будто попал к нам из советских фильмов 80-х годов. Квадратные толстые очки на пол-лица. Темные волосы, зачесанные на левый бок. Шерстяное пальто по колено. Брюки-клеш. Катя и Слава рассказали, что он работает вместе с Мариной в местной школе – учителем истории.

Ребята поженились в тот же год, что мы стали с Евой парой, и купили в ипотеку небольшой домик у реки, недалеко от дачи Витькиных родителей. Они всем сердцем любили Щегловск и наслаждались тихой, размеренной жизнью в поселке. Вероятно, благодаря таким людям, как Сеня и Марина, небольшие поселения и дальше будут держаться на плаву, не поддаваясь урбанизации.

Мы прошли в гостиную, где продолжали перепалку Люся, Витя и Ева.

– Привет всем, – первым поздоровался Сеня и пошел к парням жать руки. Спор приостановился.

– Теперь точно давайте за стол, – от облегчения выдохнула Маша. – Люсь, я тебе говорила, что рассыпать соль – плохая примета, к ссорам!

– Маш, с таким болваном любой поссорится.

– Но почему-то молотишь тут языком только ты, – не сдержался в очередной раз Витя. – Зараза, такая красивая, но характер – жуть!

– Это у тебя на лице жуть, а характер у меня волевой.

Они определенно станут парой, подумал я и посмотрел на Еву. Она подмигнула мне. Мы думали об одном и том же. Я никогда не верил в понятие новогоднего чуда, но, оглядываясь назад, могу сказать, что некие волшебные нити точно вплелись в мою жизнь.

Я, сам того не желая, поверил в астрологию, когда завоевал Евино сердце. И гораздо снисходительнее стал воспринимать другие влюбленные парочки.

– Ребят, ну брейк, – сказала Света.

– В общем. Каждый берет по два вареника, – начала объяснять Маша, пока все стали, гремя посудой, приборами и стульями, усаживаться за круглым бабушкиным столом. – Внутрь мы положили не только картошку, но и маленькие предсказательные предметы. Поэтому откусывайте аккуратно. Ев, давай положу, а то тебе далеко.

– Да нормально, я сама.

– Далеко, говорю. – Маша буквально вырвала из рук Евы тарелку и положила на нее два вареника.

– У меня ничего, – с грустью сказала Света.

– У меня тоже, – не прожевав до конца, ответил Вова.

– А, горит! Воды! Скорее! – Люся широко открыла рот и начала махать рукой.

– Люсе попался с красным перцем. Это к страстному новому знакомству, – ахнула Маша.

– Я и страсть – это практически синонимы. Приятно познакомиться, Людмила. – Витя протянул Люсе руку.

– Воду неси, страстный человек.

Витя, ко всеобщему удивлению, тут же подорвался с места и рванул к подоконнику, на котором стоял кувшин с водой.

– Звезды, как всегда, оказались правы, – шепнула мне Ева. И мы дали друг другу пять под столом. – Блин, кажется, я сломала зуб. – Она вытащила изо рта серебристое колечко.

И все зааплодировали. Я же волновался, как на первом радиоэфире.

– Вы все подстроили? – Ева показала пальцем на девчонок. – Мы же не клали туда никакие кольца. Вот вы жучки хитрые!

– Ев, ну это судьба. Нам это еще звезды предсказали. Забыла?

Я повернулся к ней и подхватил кольцо из ее рук. Ева закрыла лицо руками:

– Снежная Королева тебя грохнет. – Она улыбалась.

Я же встал на одно колено:

– Ева Константиновна, ты готова стать моей женой?

– Только после того, как ты при всех, прямо сейчас, скажешь, что астрология – полноценная наука.

– Дань, давай, – подначивали меня ребята.

Естественно, я относился к астрологии три года спустя иначе. Мы сделали с Евой замечательный подкаст, который получил мгновенный отклик от холодной аудитории. И даже Анастасия Григорьевна несколько раз извинилась перед Евой за то, что так долго не верила в наш проект. Она решила учиться на собственных ошибках, поэтому приняла увлечение Евы и перестала учить ее жизни.

Сейчас мы продолжали записывать новые выпуски, но все же не зацикливались лишь на них. Я работал на радио, теперь уже не только в качестве ведущего, но и редактора. А Ева профессионально занималась астрологией. Она перестала корить себя за то, что не пошла по традиционному журналистскому пути, который так долго протаптывали члены ее семьи. Она дала себе разрешение заниматься тем, что ей по-настоящему нравится. Она дала себе право следовать не за мамой, а за бабушкой, воспоминание о которой по сей день вызывало слезы на ее глазах.

Ева вовремя осознала, что наша профессиональная деятельность – огромная часть жизни. И было бы глупо тратить драгоценные часы на то, что не вызывает трепет в сердце.

– Не знаю, наука или нет. – Я взял Еву за руку и поцеловал на глазах у всех тыльную сторону ее ладони. – Хотя, знаешь, в общем-то, я готов петь оды астрологии до конца своих дней. Ведь именно она свела нас с тобой. Я надеюсь, раз и навсегда!

– Тогда я согласна!