В этот час рынок был закрыт, однако в воздухе витал резкий запах тухлятины. Сделав вдох, Юэсюэ огляделась по сторонам, пытаясь определить источник вони. Подняв голову, она увидела впереди жестяную кровлю продовольственного рынка, дребезжащую под порывами знойного ветра, приносившего с моря соль и песок. Железный лист истончился, стал хрупким и покрылся ржавчиной, которая хлопьями осыпалась в нескольких местах. Морской бриз проделал мелкие отверстия в ржавой поверхности, сквозь которые проникал солнечный свет, освещая прилавки мясных рядов, грубо сколоченные из досок, насквозь пропитанных застарелой кровью домашней скотины. Комбинация запаха въевшейся в древесину крови и аромата тухлятины, пропитавшего ржавый металл, создавала впечатление, будто неупокоенные души этих туш не развеялись, а продолжают скитаться неприкаянными по рынку. Юэсюэ несколько раз взмахнула полами тренча в попытках разогнать стоявшую в воздухе вонь, сгустившуюся в смрад у нее на пути.

Несмотря на удушающую южную августовскую жару, ее привычки со времен проживания в Бостоне не изменились. Девушка была одета в короткую, молочной белизны рубашку и джинсы, поверх которых был черный тренч жесткого кроя с воротником-стойкой. Этот тренч она среди немногочисленных прочих вещей привезла с собой из США. Универсальный предмет одежды, одинаково подходивший как для занятий в университете и заседаний кафедры, так и для прогулок по улицам и досуга. Значительную часть своего гардероба Юэсюэ перед отъездом пожертвовала местной религиозной общине. Прожив более десяти лет в Штатах, она вернулась обратно лишь с шестью чемоданами – большая их часть была забита книгами. Библиотека девушки преимущественно состояла из книг по психологии, медицине, философии, педагогике, даже религии, а также нескольких монографий по общим вопросам юриспруденции и сборников по криминалистике. Каждую из книг она прочла с карандашом в руках – и по меньшей мере дважды. Чернила двух разных цветов, использованные Юэсюэ для пометок, а также едва заметные изменения в почерке позволяли определить ее душевное состояние в ходе чтения.

В книжной коллекции Юэсюэ также имелось несколько кулинарных книг, в том числе давным-давно приобретенная в букинистическом магазине книга рецептов Фу Пэймэй [1] на английском языке. Юэсюэ закупала ингредиенты на рынке в соответствии с рецептами автора и возвращалась домой практиковаться в приготовлении еды. Когда она только приехала в США, у нее не было мультиварки, поэтому если ей хотелось поесть отварного риса, то приходилось идти в ресторан, принадлежавший выходцу из Гонконга. За одну порцию отварной утки с рисом нужно было выложить как минимум шесть долларов. К счастью, в Штатах продавались книги Фу Пэймэй, чьи рецепты Юэсюэ основательно проштудировала. Она научилась готовить рис без мультиварки, постепенно осваивая новые кулинарные приемы и хитрости, способы приготовления банкетных блюд из расчета на одного человека и техники, позволяющие исключить лишние этапы в приготовлении продуктов. На протяжении всего периода обучения в университете девушка практически всегда брала с собой обед собственного приготовления. Ее светловолосые и голубоглазые одногруппники вряд ли могли себе представить, что в скромной комнатке общежития, которую она снимала, можно приготовить национальные китайские блюда ресторанного уровня типа цыпленка гунбао [2] или мапо тофу [3]. Многие ее земляки, обучавшиеся в США в то же время, что и Юэсюэ, впоследствии утратили былую форму благодаря «диете», состоявшей из гамбургеров, картофеля фри и кока-колы, в то время как ей удалось сохранить такую же осиную талию, как тогда, когда она садилась в самолет, вылетавший из Китая в США. Ее старая ветровка служила тому доказательством. На протяжении десяти лет девушка строго следила за своим рационом, а также соблюдала режим учебы и отдыха, словно профессиональный спортсмен. Единственное отличие заключалось в том, что на смену прямому бобу-каре пришли длинные черные волосы, которые сейчас доходили ей до пояса. От каждого движения Юэсюэ, каждого ее шага среди нечистот продовольственного рынка невольно веяло уверенностью и достоинством, присущими ученым, возвратившимся на родину, а также зрелостью и свободой.

В отличие от торговых залов сетевых американских супермаркетов – в которых каждый товар был четко промаркирован, освещение – ярким, а чистота – идеальной, – на старом рынке Шуйдиляо приходилось все время следить, чтобы не вляпаться в очередную лужу, а также за постоянно выныривавшими из ниоткуда мопедами и мотоциклами. Каждый раз, когда Юэсюэ достигала развилки, она останавливалась, оглядывалась по сторонам и сверялась с фотографиями из новостных заметок, лежавшими в красной картонной папке, поочередно скрупулезно сопоставляя каждую из них с окружающей местностью. Только убедившись в правильности своего местоположения, девушка направлялась дальше. На обратной стороне папки маркером была сделана надпись «Чэнь Линь Шуфэнь». Это имя сейчас было у всех на слуху и вызвало огромный общественный резонанс. Репортеры крупнейших телеканалов и печатных изданий освещали произошедшее с места событий. После этого тут же возникли парламентарии с заявлениями в духе: «Как школам предотвратить появление новой Чэнь Линь Шуфэнь? Нельзя допустить, чтобы учебные кампусы превращались в охотничьи угодья». Или: «Какие меры планирует принять мэр перед лицом следующей Чэнь Линь Шуфэнь?» Серия убийств, произошедших в Наньду, потрясла всю страну. Эти убийства не только всколыхнули общественные массы, но стали ключевым вопросом повестки органов власти для выработки стратегии защиты граждан.

Для Юэсюэ эта серия убийств должна была стать самым пристальным объектом исследования светил психологического факультета, на которое следовало бросить все силы – не только потому, что это была самая серьезная серия убийств в стране, но и потому, что Чэнь Линь Шуфэнь, уже сидевшая за решеткой, до сих пор не соглашалась раскрыть свой мотив. О ней было известно лишь, что она – самая обычная женщина, проживавшая в Шуйдиляо.

Помимо газетных вырезок, в папке лежали также несколько десятков снимков, сделанных на месте преступления и полученных от неизвестных источников. На них можно было вполне отчетливо разглядеть фигуру и выражение лица Чэнь Линь Шуфэнь. Копия вынесенного приговора, который был недавно обжалован, но, похоже, имел весьма скудные шансы на пересмотр… Профили семи пострадавших школьников, включая фотографии невинных детских лиц, от которых слезы наворачивались на глаза… Несколько листов с результатами медицинских обследований и результатов психиатрической экспертизы Чэнь Линь Шуфэнь, подтвердившей ее вменяемость…

Чтобы изучить Чэнь Линь Шуфэнь, было необходимо сначала обязательно получить эту папку с документами. Хотя информация, представленная в ней, еще весьма ограниченна, а изложенные взгляды однобоки, тем не менее можно понять, что судья с самого начала не собирался принимать во внимание признания и показания самой Чэнь Линь Шуфэнь, квалифицировав содеянные ею преступления как тяжкие. Тем не менее эта красная картонная папка с досье в настоящий момент была самым полным источником сведений по делу Чэнь Линь Шуфэнь.

– Откуда доцент Се получил все эти материалы? – Цзинфан, ассистентка Юэсюэ, отвечавшая за составление расписания занятий и систематизацию научной литературы, заметила, что многие фотоматериалы в папке были сделаны в полицейском участке или в тюрьме и не должны были находиться в публичном доступе за пределами зала суда. На каждом документе стояла печать «Доцент Се Вэньчжэ».

– Он весьма преуспел в подобных вещах, – заметила Юэсюэ о своем одногруппнике, учившемся с ней на факультете психологии в Бостоне, чей характер, впрочем, можно было описать как сложный. – Когда я сидела над дипломом, он каждый вечер ужинал вместе с профессурой. Я все еще писала дипломную работу, а он уже выпустился – на полгода раньше меня.

Се Вэньчжэ вернулся на родину гораздо раньше Юэсюэ – и гораздо раньше, чем она, оказался в Университете Пекина. Можно сказать, что Юэсюэ удалось получить приглашение на работу в некоторой степени благодаря американскому ученому Се Вэньчжэ, который уже успел зарекомендовать уровень знаний, полученных на факультете психологии Университета Бостона. Когда декан ознакомился с резюме Юэсюэ и узнал, что она является выпускницей того же учебного заведения, он тут же преисполнился решимости принять ее на работу. Возможно, Се Вэньчжэ также замолвил словечко о старой одногруппнице, однако до настоящего момента ни разу не упоминал об этом, поэтому Юэсюэ предпочитала делать вид, что этого не было. Она не хотела быть ему обязанной.

– Раз он такой хваткий, то неужели не захочет воспользоваться данным делом для продвижения по карьерной лестнице?

– Он сказал, что у него есть более интересная тема для изучения, поэтому передал это дело мне.

– Не знаю, можно ли так говорить, но мне действительно трудно проникнуться к нему симпатией. – Сидевшая на диване и листавшая папку Цзинфан без особого интереса болтала с Юэсюэ о Шуйдиляо и Чэнь Линь Шуфэнь, время от времени возвращаясь к Се Вэньчжэ.

– Ты не первая, кто о нем так отзывается, – рассмеялась Юэсюэ.

Се Вэньчжэ рассчитывал, что они с Юэсюэ займутся совместными исследованиями и напишут в соавторстве диссертацию о Чэнь Линь Шуфэнь. Он надеялся, что, внимательно изучив добытые им по специальным каналам сведения о номере тюремной камеры, фотографии с реконструкции места преступления, которые ни в коем случае не должны были стать достоянием общественности, а также свидетельские показания местных торговцев и прочие документы, Юэсюэ проведет анализ и сделает выводы, которые, кто знает, возможно, дадут ему полезные зацепки и ниточки, которые он сам мог упустить… Однако девушка считала, что всей этой информации недостаточно для того, чтобы по-настоящему изучить Чэнь Линь Шуфэнь. Обстоятельства преступления, изложенные в приговоре суда, главным образом опирались на собранные полицией улики и допрос прокурором свидетелей по делу. Так, в протоколе допроса Чэнь Линь Шуфэнь значилось, что она некогда посещала аптеку в целях покупки высокотоксичного яда – цианида калия. Аптекарю женщина объяснила данную покупку необходимостью почистить водоем. Вдобавок ее адвокат привел в качестве аргумента защиты медицинскую запись из службы скорой помощи за последний год, согласно которой Чэнь Линь Шуфэнь была экстренно госпитализирована в связи с неудачной попыткой суицида, что, по мнению защиты, свидетельствовало о том, что вышеупомянутый яд подозреваемая планировала использовать на себе и он не мог иметь никакого отношения к жертвам. Согласно эпикризу, Чэнь Линь Шуфэнь до совершения преступления действительно страдала от депрессии и изматывающей бессонницы. Однако психиатрическая экспертиза признала ее полностью вменяемой на момент совершения преступления, без признаков психоза, аффективных расстройств и утраты чувства реальности.

Возможно осознав, что подобное рациональное опровержение доводов обвинения может лишь подтвердить, что ее поведение соответствует выводам психиатрической экспертизы как полностью вменяемое, до момента оглашения приговора судом первой инстанции Чэнь Линь Шуфэнь отказалась от опровержения, больше не сказала ни слова, отказалась отвечать на любые вопросы в зале суда, а также не позволила адвокату продолжать говорить от ее имени в ее защиту. После того как весть о вынесенном приговоре к высшей мере наказания – смертной казни – достигла тюрьмы Наньхай, она по-прежнему не произнесла ни слова, выражая молчаливый протест.

– Так ты все-таки собираешься с ним сотрудничать? Не боишься получить нож в спину?

– Я собираюсь во всем полагаться на него. Я могу узнавать о положении дел Чэнь Линь Шуфэнь за решеткой только благодаря тому, что Се Вэньчжэ дергает за ниточки администрации тюрьмы Наньхай. В противном случае как еще я смогу организовать свидание с ней?

– В таком случае, возможно, ты укажешь ему на правильное место первого преступления?

Когда Цзинфан начала заниматься детальным анализом материалов – в частности, фотографий реконструкции мест преступления, – то, припомнив обстановку на Шуйдиляо, установила, что первое преступление, должно быть, произошло прямо перед рыбной лавкой Жунванхао. Данная деталь не упоминалась в материалах из красной папки, и Се Вэньчжэ, похоже, тоже не знал об этом.

– Давай дождемся, пока он предоставит мне больше информации. Тем не менее мне весьма любопытно, как ты это определила.

– Ты обратила внимание на то, что вот здесь все выложено белой плиткой? Это рыбный ряд. Первая жертва – малышка Хуан. Лавка ее отца, Хуан Жунвана, расположена именно здесь.

Осторожная в выводах Юэсюэ достала фото темного, неосвещенного рынка с реконструкцией места преступления – фото, которое никогда прежде не становилось достоянием общественности или СМИ, – и, прищурившись, вгляделась в него. Она смогла разглядеть восемь рыбных лотков, выложенных белой плиткой, объединенных в один ряд. Всё в действительности соответствовало словам Цзинфан. Выложенные для удобства промывки рыбы и морепродуктов белой плиткой прилавки, над каждым из которых в один ряд висели выкрашенные белой грунтовкой деревянные вывески. Небрежно выведенные от руки, эти вывески кое-где были заляпаны чернилами, однако выглядели эти кляксы так, словно продавцы так торопились, когда потрошили рыбу, что забрызгали их рыбьими кишками и кровью.

– Вот уж действительно, разве не странное совпадение, что ты закупалась именно здесь? – Юэсюэ взглянула в сторону прилавка и втайне удивилась.

– О, поверь мне, в те времена я каждый день ходила на рынок за продуктами и готовила на всю театральную труппу. У Хуан Жунвана я всегда брала толстолобиков или карпов и варила их в имбирном бульоне. Он выращивал их сам, поэтому мясо было очень сочным.

Цзинфан частенько пускалась в воспоминания о том времени, когда зарабатывала на жизнь в театральной труппе. Бывало, что, сидя в кабинете в поисках предмета научных исследований и страдая от жестокой головной боли, Юэсюэ начинала просматривать местные новостные издания поселков и деревенек Наньду. Цзинфан тотчас хватала газету и без умолку начинала перечислять расположение всех местных достопримечательностей, закусочных, где можно вкусно поесть, и тому подобных вещей. Однажды, когда во второй половине дня не было занятий, обе девушки вернулись домой пораньше и, удобно расположившись на раскладном диване, смотрели старые фильмы. Цзинфан, указав на Хун Цзиньбао [4], который в кадре «Раскрашенных лиц» [5] как раз воспитывал одного из детей-актеров при помощи розог, ударилась в тяжелые воспоминания о том, как в том году тоже попробовала себя на театральной сцене, спотыкалась и падала и в конце концов поняла, что у нее нет таланта, поэтому предпочла удалиться за кулисы, чтобы помогать готовить, мыть посуду и выполнять иную подсобную работу. В конце концов, не прожив до конца непростую театральную жизнь, она наткнулась на работу делопроизводителя в университете. Однако когда Цзинфан вспоминала о времени, проведенном в театральной труппе, ее глаза загорались, словно самоцветы на театральных костюмах, излучая ослепительный блеск и сияние, что резко контрастировало с ее обычным видом университетского делопроизводителя, изнуренного бумажной работой и заваленного заявками на субсидии.

– В то время как раз был праздник в честь Дня рождения Мацзу, в храме Чжаосин, и нас пригласили давать представления целую неделю. В конце распорядитель закатил нам такой банкет, что все так напились, что смогли разойтись только на следующий день…

Юэсюэ считала рассказы Цзинфан о ее скитаниях по разным городам и весям чем-то из прошлого века, однако неожиданно ее опыт бродячей актрисы оказался полезным. Цзинфан самодовольно задрала подбородок, размахивая фотографией со знакомыми ей местами, и ждала похвалы.

Юэсюэ чмокнула ее в щеку, отчего Цзинфан весь день проходила сияющая от гордости. Она оставила Юэсюэ заниматься чтением научных статей, а сама суетилась на кухне и приготовила такой пир горой, что Юэсюэ потом стонала от переедания.

Хотя в левом верхнем углу фотографии можно было разглядеть лишь половину белой вывески с красными иероглифами, сравнив ее с вывесками «Морепродукты Баоцзинь» или «Торговый дом Чанфачунь» и другими подобными названиями лотков, можно было сразу же определить, что половина вывески, изображенная на фото, принадлежит именно лотку Жунванхао. Прибыв на место, Юэсюэ обнаружила, что по обеим сторонам названия лотка, выведенного тремя крупными иероглифами, написаны еще восемь более мелким шрифтом: «Свежайший улов: толстолобики, карпы». Можно было восстановить, где именно стояли полицейские и прокурор во время следственного эксперимента, защищая одетую в оранжевую робу обвиняемую, когда та, согнувшись пополам, указывала закованными в наручники вытянутыми руками на рыбный лоток и описывала произошедшие здесь события. Судя по фотографии, в то время рыбный рынок Шуйдиляо был еще закрыт, как и теперь, – такой же мрачный, безлюдный; лишь озиралась в толпе надзирателей Чэнь Линь Шуфэнь с растрепанными волосами. Она стояла в окружении блюстителей порядка, словно кинозвезда или топ-модель в окружении папарацци. На лице ее было странное выражение, словно она улыбалась, а словно и нет; мрачный расфокусированный взгляд, словно она чужеродный элемент на этом полотне. И эта режущая глаз оранжевая куртка, подчеркивавшая ее и без того странную позу и неестественное выражение лица… Чэнь Линь Шуфэнь низко склонила голову, чтобы спрятаться от репортеров; уголки ее рта были едва-едва приподняты. Когда Юэсюэ впервые увидела эту фотографию, у нее внезапно закружилась голова и зашумело в ушах, она почувствовала недомогание. Вся информация, которая в настоящий момент имелась в распоряжении СМИ, базировалась на официальных заявлениях полиции и властей. Ее вызывающая дьявольская ухмылка… она намеренно уклонялась от объективов камер, но при этом явно наслаждалась тем, что ее преступный гений наконец раскрыт. Ее горящие возбуждением глаза действительно заставляли кровь стынуть в жилах.

Несмотря на то что дышавшая на ладан кровля была готова обрушиться в любой момент, рынок Шуйдиляо, работавший в две смены, неизменно следовал традициям и закрывался только по понедельникам. Даже безвременная гибель дочери хозяина Жунванхао не остановила оживленную торговлю на этом лотке. Эта малышка семи с половиной лет от роду, только пошедшая в школу, каждое утро в четыре часа торчала здесь как штык, срезая жир с разложенных веером на деревянной доске свиных ребер. Смысл жизни в этом месте рассеивался, становясь ничтожным и жалким; он оставался лишь в цене на мясо. Некоторые лоточники, пользуясь тем, что посетителей в этот час было мало, дремали короткими урывками в ожидании, что вечером торговля возобновится. Некоторые торговцы сдавали свои лотки в субаренду на это время, поэтому сворачивали торговлю, как только подходило время. Ничего нового. Даже Хуан Жунван взял всего один внеочередной выходной день, поручив организацию похорон своей дочери агентству ритуальных услуг, а на следующий день, когда снова вернулся на свою точку, его голос слился с голосами других торговцев, зазывающих покупателей в свои лавки привлекательными ценами, и волна взлетов и падений, горестей и радостей простого лавочника накрыла его с головой. Бизнес по-прежнему процветал – впрочем, как и всегда, словно ничего не случилось. Вплоть до того, что покупатели не просто стремились выразить ему сочувствие и сказать слова утешения, но и в качестве соболезнования покупали несколько лишних цзиней [6] рыбы. Постепенно многие забудут о том, что малышка Хуан окончила свою жизнь здесь, подобно всей этой домашней птице, скотине и рыбе, чью запекшуюся кровь и последнее дыхание освещала тусклая электрическая лампочка. В ушах у Юэсюэ стояла какофония звуков, словно кто-то снова и снова взывал о помощи; перед глазами вставали картины домашней птицы, которой рубят головы, или рыб со вспоротым брюхом. Смесь запаха ржавчины, исходившего от кровли, и спекшейся крови от прилавков непрерывным потоком била ей в ноздри. Эта вонь словно сочилась из начертанных облупившейся от времени масляной красной краской иероглифов на вывеске.

Не переносившую холод всем своим естеством и не верившую в призраков Юэсюэ пробрал озноб. Она крепко вцепилась в воротник своего черного тренча. Да, вещь не по сезону, но все равно оказалась полезной… Девушка достала из кожаной сумки, висевшей у нее на плече, блокнот, в котором фиксировала все свои наблюдения. Стоило ей только услышать о каком-либо убийстве, как она тут же делала набросок профиля подозреваемого в качестве тренировки. «Среднего роста, не старше сорока лет, состоит в браке, уроженец данной местности, предположительно женщина. Внешность обычной, ничем не примечательной замужней бабы. Рожавшая. Должно быть, хорошо знакома с родителями убитых детей. Домохозяйка – либо же ее работа предполагает однообразную деятельность, поэтому у нее было свободное время, чтобы убивать возвращавшихся с занятий школьников». Такую зарисовку Юэсюэ сделала, впервые услышав о Чэнь Линь Шуфэнь в новостях, когда еще не видела ее фотографию. Сидевшая рядом Цзинфан смотрела на нее словно завороженная, словно ничего не видела и не слышала собственными глазами и ушами. В самом деле, сложно поверить в то, что есть люди, которые, основываясь только на одном лишь новостном обрывке – «серийной убийцей детей в Шуйдиляо была… их соседка Чэнь Линь Шуфэнь», – могут почерпнуть такое количество информации, чтобы сразу составить профиль подозреваемого.

– Полиция уже год расследует это дело – и не добилась того, что ты совершила здесь за пару секунд!

– Этот метод уже давно широко применяется ФБР, мы сильно от них отстаем.

С момента первого убийства и до ареста Чэнь Линь Шуфэнь местная полиция потратила более года, пытаясь вычислить убийцу, позволив ей успеть расправиться еще с шестью детьми. Расследование неоднократно заходило в тупик, меняло направление, теряло подозреваемого из виду. Местная полиция напрасно тратила драгоценное время в погоне за подозреваемыми, которые не имели абсолютно никакого отношения к делу. И только когда едва не ставший восьмой жертвой ребенок по имени А-Ци, лежа на больничной койке, опознал Чэнь Линь Шуфэнь, полицейские смогли наконец арестовать ее. Но даже когда преступницу привели на место преступления в Шуйдиляо с целью реконструкции событий, она наотрез отказалась сообщать свой мотив. Молчанием отвечала она и на любые вопросы, служившие целью выяснить ее происхождение либо семейное положение.

– Все это действительно так важно? – абсолютно искренне недоумевала Цзинфан. Глубокое погружение в вопрос того, получал ли преступник, чья вина была неопровержимо доказана, достаточно родительской любви в детстве, словно предоставляло ему некий предлог, чтобы уйти от ответственности.

– У большинства серийных убийц либо не было матери, либо мать была домашним тираном.

– Такова статистика в США?

– Верно. Мой научный руководитель написал об этом диссертацию.

Научный руководитель Юэсюэ, Ханна, обладала не только блестящими академическими знаниями, но также имела весьма солидный преподавательский опыт и впоследствии тесно сотрудничала с ФБР, а также помогала агентам и преподавала детективам местной полиции, что способствовало их профессиональному росту во время работы с заключенными – они научились подмечать важные детали и создавать детальные портреты преступников. Разумеется, у Юэсюэ в личной библиотеке хранился экземпляр этих записей и учебное пособие Ханны.

– Разве американская статистика может быть применима к нам?

– Конечно. Эти исследования были сделаны на основе наблюдений за природой и характером человека. Разумеется, культурные различия оказывают определенное влияние, поэтому я надеюсь, что смогу собрать такие данные, которыми мы сможем впоследствии свободно пользоваться именно в Китае.

– Тогда тебе придется поспешить – неизвестно, как скоро ее расстреляют. – Цзинфан раскрыла приговор, из которого было очевидно, что и прокурор, и судья намерены наказать ее по всей строгости закона. – Дело очень громкое, а полиция выставила себя в крайне невыгодном свете. Я даю ей меньше полугода.

– Возможно, ее расстреляют еще быстрее, поэтому мне как можно скорее нужно найти способ попасть в тюрьму и добиться свидания с ней. Я хочу лично расспросить ее о мотиве преступлений.

– В таком случае тебе остается только обратиться за помощью к Се Вэньчжэ…

– Неужто ты к нему ревнуешь?

– Чушь собачья, кому он сдался!

Юэсюэ постепенно привыкла к манере речи Цзинфан и ее способу выражения мыслей. К тому же та действительно довольно часто подмечала то, на что девушка сама могла не обратить внимания. Как только Цзинфан стала ее ассистенткой, она словно потихоньку стала захватывать территорию Юэсюэ: приносила ей чай в кабинет и ланч-боксы с едой домой, тихой сапой просачиваясь в ее жизнь. В обычной жизни в стенах университета Юэсюэ и Цзинфан поддерживали деловые отношения научного сотрудника и его ассистента, однако едва занятия оканчивались, Цзинфан тут же становилась самой собой, вот как сейчас. Объявив о том, что она собирается заняться сбором материалов для исследований, Цзинфан фактически уже полчаса кряду болтала с Юэсюэ, угнездившись на диване. Затем они перешли к просмотру фильма на четвертом канале.

Будто тонешь в водах Шуйдиляо, где нет дна – чуть запнешься, и бездна поглотит…

Юэсюэ начертила схему рынка Шуйдиляо, отметив маленькие и большие рыбные лотки, а сбоку набросала свои общие соображения по делу. В убийствах, совершенных Чэнь Линь Шуфэнь, определенно прослеживалась система: все погибшие дети были китайцами, все они погибли от отравления капсулами, содержавшими цианид калия, которые она дала им. Проанализировав детали, Юэсюэ пришла к выводу, что каждый раз убийца возвращалась на место преступления не просто для того, чтобы насладиться своим успехом, но и чтобы понаблюдать за реакцией полиции и местных крестьян – и своевременно откорректировать ритм совершения преступлений. Она отправлялась в больницы, чтобы наблюдать за тем, как ее жертвы, эти дети, опутанные пластиковыми трубками, борются за свою жизнь, пытаясь вырвать канат из рук бога смерти, – что и стало ключом к ее аресту, поскольку выживший в больнице ребенок опознал ее. По тем же причинам она, конечно же, наведывалась на панихиды, пристально глядя на лежащих в гробах детей, чьи тела утопали в ритуальных деньгах [7] и цветах лотоса так, что можно было только едва разглядеть их лица. В блокноте содержалось общее описание Чэнь Линь Шуфэнь, однако каким образом в ее голове зародилась подобная серия убийств, по-прежнему не имелось достоверных сведений, которые можно было бы проанализировать. Не было ни одного свидетеля, кто видел все собственными глазами, и ни одного человека, слышавшего признания от Чэнь Линь Шуфэнь. Записи Юэсюэ были всего лишь ее личными умозаключениями и не представляли никакой научной ценности, не говоря уже о юридической силе, способной повлиять на решение суда. Обычный маленький рыбацкий поселок, выросший благодаря близости к порту, с оживленным рынком, куда стекался народ, вскармливал добропорядочных жителей Шуйдиляо. Однако те же ливни, питающие почву, на которой поровну произрастают и цветы, и сорные травы, взрастили корень зла. Маленький поселок в один вечер появился во всех заголовках всех СМИ и стал главной темой вечерних семичасовых новостей на трех телевизионных каналах. Разумеется, было несколько экстренных сообщений о случившемся. Заметки о малышке Хуан, с самого начала фигурировавшей в новостях как девочка, погибшая при загадочных обстоятельствах, вскоре превратились в поток сообщений о смертях школьников, павших жертвами загрязнения грунтовых вод. Среди них периодически встречались сенсационные заявления о том, что это Мацзу [8] наслала злых духов, чтобы заполучить себе этих детей, и тому подобное. Даже репортеры, освещавшие данное дело, в конце концов начали задаваться вопросом, за какими новостями они гоняются. Местные религиозные общины тоже решили воспользоваться ситуацией и расклеили по улицам листовки о том, что они якобы хотят бесплатно поделиться со всеми способом обезопасить воду. Для этого семьям с детьми предлагалось купить чудодейственное средство «Хэвэньвань», которое на самом деле являлось всего-навсего лекарственным средством от боли в горле, которое они даже не знали, как правильно применять. Цена одной банки доходила до тысячи юаней. Родители, опасаясь за жизнь своих детей, сметали чудодейственные таблетки подчистую, заставляя своих отпрысков принимать их по три раза в день, обуреваемые страхом, что с ними может произойти подобное несчастье.

Никто не мог предположить, что тихий рыбацкий поселок Шуйдиляо потрясет подобная серия убийств, которая, всколыхнув его жителей, способствовала не только привлечению внимания к вопросу безопасности детей, но и к журналистскому расследованию в отношении водопровода, обеспечивавшего водой весь остров, а также к рассмотрению вопросов суеверий и слепой веры в чудодейственные средства, укоренившихся в народе. Теперь, оглядываясь назад, можно было предположить, что полицейские были измотаны, в том числе тем, что им приходилось тратить силы и время на отработку этих ложных слухов и спекуляций. Должно быть, когда погиб уже четвертый ребенок, правительство обратило внимание на поднявшуюся вслед за этим шумиху и подключилось к выявлению подпольных каналов сбыта запрещенных веществ, случайным образом обнаружив несколько преступных группировок и нелегальных фабрик по производству лекарственных средств. Все арестованные отродясь не слышали о Мацзу, насланных ею демонах и уж тем более о чудодейственных пилюлях «Хэвэньвань» или средстве для роста и укрепления костей.

Юэсюэ тогда решила, что убийца на самом деле гениальная сволочь, обладающая выдающимся умом. Возможно ли, что мотивом, подтолкнувшим ее к убийству, было желание привлечь внимание широкой общественности к многочисленным социальным проблемам?

– Если такие твои идеи станут известны местным, то они сожгут тебя на костре, – доступным языком объяснила ей Цзинфан простые и безыскусные нравы Шуйдиляо, намекая на неискоренимые предубеждения в отношении преступников, приговоренных к смертной казни.

– Это просто мои мысли, я не собиралась напрямую о таком спрашивать.

…Юэсюэ внесла в блокнот детали, касающиеся продовольственного рынка. Ее пристальный взгляд несколько секунд сканировал торговую лавку, так что вскоре она смогла с точностью оценить физические данные ее владельца и даже манеру, в которой он обычно вел дела. Попутно сделала эскиз лотка – если смотреть со стороны фасада, то примерно один чи [9] в длину и полчи в ширину. Часть прилавка, расположенная чуть дальше, была полностью выложена белой плиткой, отколовшейся с одного угла, обнажив сердцевину из красного кирпича и слой цемента, на который была посажена плитка. Прямо перед лотком был выставлен прилавок со свежим уловом, чтобы покупатели могли здесь же осмотреть товар и выбрать подходящий. Жунван стоял за прилавком, в который с его стороны была встроена мойка, но сейчас на ней лежала старая разделочная доска из древесины магнолии, в центр которой Жунван обычно втыкал ножи, отчего в центре доски образовалась вмятина с четкими следами лезвий. Конструкция огромной мойки была весьма удобной для торговца рыбой: как только покупатель определялся с выбором, в мойке можно было быстро соскоблить чешую и вычистить внутренности, а после окончания торговли вытащить пластиковую трубу и окатить прилавок. В общем, с уверенностью можно было утверждать, что мойка представляла собой огромное преимущество. Единственный недостаток заключался в том, что она была слишком высоко расположена, поэтому за ней было слепое пятно под углом где-то в шестьдесят градусов; по этой причине Хуан Жунван не сразу обнаружил свою мертвую дочь, лежавшую прямо перед лотком.

Если место первого преступления действительно находилось именно здесь, то убийцу можно было назвать довольно смелым – вокруг столько глаз… Кто-то мог непременно заметить кровь и увидеть преступника.

На этой фотографии, никогда не становившейся достоянием общественности, можно было разглядеть, что вечером того дня, когда ее сделали, где-то в районе пяти часов рынок выглядел готовым к приему второй волны покупателей. Торговцы были заняты приемкой и инвентаризацией товара к продаже на завтра. У ученицы второго класса как раз закончились занятия, поэтому примерно в этот час она пришла на рынок к отцу. Пользуясь свободной минуткой перед вечерним открытием рынка, они поужинали вместе в сумерках. После ужина Хуан Жунван вернулся к своим делам, а девочка села за уроки, расположившись рядом с ним, в ожидании пока отец закончит с работой, чтобы вместе пойти домой. Хуан Жунван в последний раз поднял голову, чтобы взглянуть, что творится снаружи, краем глаза заметил постепенно растущее число покупателей и сделал последнюю глубокую затяжку, наполнив глотку и ноздри табачным дымом. Следующие три часа его преследовала непрекращающаяся вонь от рыбы.

В папке были показания соседних лоточников, торговавших моллюсками и устрицами.

Сразу же после развода Хуан Жунван забрал себе дочь и привлек ее к семейному бизнесу. На его имя было записано рыболовецкое судно «Жунванхао», но сам он в море не выходил. Ловлей рыбы занимались нанятые им люди, обеспечивавшие свежим уловом не только его лавку – он также являлся довольно крупным местным поставщиком для других рыботорговцев.

Юэсюэ сделала в блокноте наброски свежепойманных колючего бычеглаза, пальцепера четырехпалого, японского амадая, молочной рыбы и других представителей ассортимента лавки Хуан Жунвана, а также пластиковых тазов, доверху наполненных устрицами и моллюсками. У Цзинфан были свои соображения по поводу ее зарисовок.

– Ты нарисовала рыбам глаза? Фу…

– Что не так?

– Ты в самом деле думаешь, что у рыб именно такие глаза?

– Открытые глаза мертвой рыбы вызывают у тебя такую реакцию?

Цзинфан яростно кивнула, не желая развивать эту тему.

Помпы в оранжевых тазах нагнетали воздух. Хуан Жунван схватил тилапию за хвост, в другую руку взял алюминиевую рыбочистку и повернул ее под углом против чешуи, которая росла в три ряда. По каждому ряду нужно было провести три-четыре раза. Первый ряд, второй, третий – в целом нужно провести рыбочисткой не более десяти раз, чтобы начисто соскоблить чешую с одной стороны плоской рыбьей тушки. Как раз когда он собирался перевернуть ее на другой бок, тилапия вдруг захлопала хвостом по разделочной доске с леденящим душу треском. Ни один мускул не дрогнул на лице Хуан Жунвана. Отложив рыбочистку, он сменил ее на широкий нож для разделки рыбы и нанес тилапии два яростных удара обухом по голове с обеих сторон. Рыбина затихла, должно быть оглушенная. Когда Хуан Жунван принялся за чистку чешуи с другого бока, тилапия снова испытала боль и ужас и, словно в судороге, изогнулась дугой. Только когда жабры с обеих сторон были извлечены, а голова отрезана роковым ударом ножа, она испустила дух. Затем тушка была рассечена пополам. Даже если б эволюция одарила рыб веками и возможностью закрывать глаза, пройдя через круг ада в руках Хуан Жунвана, они вряд ли смогли бы мирно почить, смежив веки. Говорили, что девочка, найденная мертвой прямо перед прилавком своего отца, была найдена с открытыми глазами, словно эти рыбы…

– Как он мог не заметить свою дочь, лежащую перед прилавком? Если б только он увидел ее раньше…

Лицо Юэсюэ было крайне сосредоточенным. Она коснулась губ указательным пальцем, подав Цзинфан сигнал помолчать некоторое время. Та замерла, сидя на диване, не имея ни малейшего представления о том, что же такое увидела Юэсюэ.

– Тс-сс!

– Да в чем дело?

Юэсюэ закрыла блокнот и заправила длинные волосы за уши; ее взгляд был рассеянным. На рынке Шуйдиляо было не просто темно, он выглядел нарочито спокойным. Храп сладко спящих продавцов дробился эхом о жестяную крышу, распадаясь на множество мелких отзвуков, заполняющих собой все пространство. Подул легкий ветерок, и железные крюки для мяса – орудия пыток – легонько зазвенели, наводя ужас на свиней и коров. У Юэсюэ, пожалуй слишком восприимчивой, без остановки сочился холодный пот; ее челка насквозь промокла и утратила всякую презентабельность. Алые губы девушки побелели. Охваченная дрожью, она пристально смотрела на вход на рынок, который, по ее прикидкам, находился на расстоянии примерно ста метров.

– Пришла, – раздался еле различимый шепот девушки.

Цзинфан повернула голову, глядя на пейзаж за окном автомобиля, представлявший собой сплошное зеленое пятно, проносящееся мимо. Дорога в Шуйдиляо петляла вдоль провинциального шоссе Тай-1 [10]. За мостом через реку Линьбянь тянулись бесконечные поля сахарного тростника и ананасовые плантации, но чаще всего попадались заросли бетелевых пальм – их высокие бледные стволы скрывали подножия гор и, казалось, цепляли проплывающие облака. Между пальмами мелькали посаженные фермерами бананы с огромными, как опахала, листьями, служившие импровизированной оградой, разграничивавшей участки. Листья бананов громко шелестели, наполненные экзотическим южным ветром, дувшим с моря. Плодовые деревья с неизвестными названиями и придорожные растения тянулись вдоль дороги вперемешку с мелкими фабриками, производившими неизвестно что. Снаружи постройки были обшиты новеньким железом и, словно сговорившись, представляли собой целую палитру всех нежных оттенков зеленого цвета – нефритовый, малахитовый, светло-оливковый, – гармонично сочетавшихся между собой и с общим фоном.

Цзинфан лениво вертела в руках новенький фотоаппарат, машинально щелкая затвором. Кадры после проявки наверняка окажутся смазанными – пейзаж за окном проносился на большой скорости. Мастер фотографии и преданный адепт пленочных фотоаппаратов, девушка привыкла часами корпеть в университетской фотолаборатории, чтобы отобрать кадры, достойные конкурсного жюри. Хотя сейчас задача Цзинфан была куда как прозаичнее – задокументировать их полевое исследование. Солнце светило безжалостно, и девушка слегка опустила дверное стекло. Кровавый блик мелькнул в объективе прежде, чем она убрала фотоаппарат в бардачок. Девушка сидела на пассажирском сиденье из черной кожи, подобрав под себя загорелые босые ступни коричного оттенка. Она еще не успела намазать их солнцезащитным кремом. Кричащий красный лак на ногтях, блестевший словно только что отполированный кузов спортивного автомобиля, резко контрастировал с изумрудным южным пейзажем шоссе Тай-1 за окном.

Словно вернувшись с небес на землю, Цзинфан принялась помогать Юэсюэ выстраивать последовательность дальнейших шагов их полевого исследования:

– Поскольку мы едем в Шуйдиляо, нужно придумать, как отыскать родню Чэнь Линь Шуфэнь, раз Се Вэньчжэ до сих пор не удосужился этого сделать. Возможно, ему не удалось их найти, а может, он их и вовсе не искал…

– Мне постоянно снится Шуйдиляо. – Юэсюэ с трудом открывала другим людям свои внутренние переживания, однако образ этого поселка стал являться ей слишком часто, что немного ее беспокоило.

– Из-за стресса?

– Возможно. Наконец-то мы едем туда…

– Едем навстречу сами не знаем с кем… Если б я была ее матерью или отцом, то давным-давно переехала бы оттуда. Постоянно встречаться лицом к лицу с семьями погибших – это же кошмар!

– Се Вэньчжэ, похоже, тоже так думал, но сказал лишь, что не смог найти нужных людей. – Юэсюэ была немного взволнована. – Очевидно, что люди – это самые важные объекты исследования, однако он впустую ездил в Шуйдиляо два или три раза – так и не смог установить контакт с истинными свидетелями событий.

– Мы тоже сорвались с места без каких-либо официальных бумаг… Так что расходы на эту поездку не получится списать за счет служебной командировки?

– Без вариантов. Если б мы ждали сопроводительные документы, то не успели бы.

– Считаю своей обязанностью напомнить тебе, что моего жалованья едва хватает на то, чтобы помогать тебе с выплатой половины ипотеки, и если тебя выгонят с факультета, то твою покорную слугу, всего лишь жалкую ассистентку, тут же вышвырнут как ненужную тряпку. Вот тогда переедем под мост и будем питаться святым духом!

На второй год после своего возвращения на родину Юэсюэ внесла первый платеж по ипотеке за небольшую двухкомнатную квартиру в жилом комплексе, расположенном на набережной и вплотную прилегавшем к университетскому кампусу. Из дома до кафедры она добиралась на мотоцикле всего лишь за десять минут. Дом с окнами, выходившими на набережную, пришелся ей по душе. Каждый день она словно вновь оказывалась у реки Чарльз и возвращалась в свое арендованное бостонское жилище. Утренний свежий речной ветерок наполнял ее сердце умиротворением и помогал навести порядок в мыслях.

Цзинфан, в свою очередь, перешла от забытых носовых платков к лаку для ногтей и косметике, а затем к персональным одеялу, подушке и зубной щетке. Вслед за этим она и вовсе оставалась у Юэсюэ с ночевкой практически еженедельно, частота ее визитов все росла, и постепенно она вошла в жизнь девушки с мыслью потихоньку разделить на двоих бремя платежей по ипотечному кредиту.

– Уже жалеешь, что согласилась выплачивать кредит вместе со мной?

– Частично сожалею. – Цзинфан намеренно сделала паузу посреди предложения, чтобы понаблюдать за забавной переменой в лице Юэсюэ, на котором отразился испуг.

– О чем ты сожалеешь?

– Я жалею только о том, что в этом деле мы во всем слушаемся Се Вэньчжэ.

– Ничего не поделаешь. Все документы собрал он. Все факты по делу тоже были полностью собраны и упорядочены им, – поспешила пояснить Юэсюэ текущее положение дел. – В этот раз мы направляемся в Шуйдиляо, чтобы дополнить его труд тем, что он мог упустить из виду. Возможно, у нас получится наверстать упущенное и перехватить инициативу…

– Если б мы с самого начала не стали его слушать, то могли бы наведаться в Шуйдиляо гораздо раньше, – недовольно проворчала Цзинфан. – Каждый раз он возвращался с абсолютно бесполезной информацией, потом решил дождаться результатов психиатрической экспертизы; и что в итоге? Да она уже дважды приговорена к смерти. Я также не могу взять в толк, почему декан все еще колеблется и нам приходится вооружаться бумагами на каждый чих. Эти люди вообще понимают, насколько важным объектом для исследований она является?

– Возможно. А возможно, есть и другие преподаватели, которые тоже сомневаются…

– Какой прок от их сомнений? Психфак хочет не усердно работать над готовым объектом исследований, а подождать еще немного, чтобы заняться изучением ее трупа?

Юэсюэ бросила взгляд на Цзинфан и беспомощно вздохнула.

Поскольку на всех планерках, предшествующих началу занятий, она весьма серьезно и обстоятельно докладывала о необходимости исследования феномена Чэнь Линь Шуфэнь, декан не хотел выглядеть негодяем, и после долгих уговоров в его голове зародилась идея, которую он предложил Се Вэньчжэ, – написать статью в соавторстве с Юэсюэ.

– Слова замдекана господина Чжуана тоже не лишены смысла. Окончательный приговор еще не вынесен, так что своими исследованиями мы можем препятствовать правосудию.

В тот день декан Чжан Госюн привычным жестом поправил свои массивные солнцезащитные очки в толстой оправе – он купил их за десять долларов где-то на нью-йоркских развалах во время стажировки в Америке. Вернувшись в Китай, замдекана навсегда попрощался со своими традиционными очками в тонкой золотой оправе и с той поры лелеял эту пару как вещественное доказательство того, что он стажировался за границей.

– Профессор Ван, вам известно, как сильно мы нуждаемся в поддержке Министерства образования. Я не могу рисковать судьбой факультета в угоду той чертовщине, что произошла в Шуйдиляо по вине серийной убийцы.

– Господин декан, меньше всего мне хотелось бы идти на риск, уж поверьте. – Оставив в стороне вопрос существования так называемых рисков, Юэсюэ не могла понять, как мог декан психологического факультета, к тому же бывавший в США, использовать в отношении потенциального научного исследования такие ярлыки, как «убийца» и «чертовщина». Хотя он никогда не выражался подобным образом в присутствии самой Чэнь Линь Шуфэнь, однако подобный выбор слов говорил о его предвзятой точке зрения. Подобного рода подход был заранее проигрышным и не вызывал доверия, не говоря уже о том, чтобы пролить свет истины на данное дело. – Если факультету не удастся получить шанс на анализ поведения Чэнь Линь Шуфэнь, то что мы станем делать в будущем, когда столкнемся с еще большим количеством серийных убийств?

– Как я только что сказал, мы не можем вмешиваться в ход правосудия. К тому же в таком исключительном деле, как это. Подчеркиваю, исключительном, профессор Ван. – Заместитель декана Чжуан Чжэнжэнь, всегда и во всем поддерживавший декана на планерках, похоже, являлся главным препятствием на пути исследования Юэсюэ. – Подобное исключение просто-напросто не может быть предметом обсуждения данного собрания. Если следовать вашей логике, все отбывающие наказание в тюрьме заключенные являются потенциальными маньяками.

Ван Юэсюэ дождалась успешного завершения докладов всех присутствующих на планерке и согласования тем их лекций и лишь после этого представила ходатайство на непредвиденные расходы в надежде, что факультет покроет ее траты на исследования Чэнь Линь Шуфэнь. Однако другие преподаватели еще не успели высказать свою точку зрения, как голос оппозиции в лице замдекана уже стал ключевым аргументом в руках декана Чжана.

– В США полно прецедентов, подобных этому. Господин декан, вы ведь были в Штатах и должны понимать, что она просто первая ласточка в Китае, а вовсе не исключительный случай. Если мы хотим разработать собственную доктрину в криминальной психологии, то Чэнь Линь Шуфэнь является обязательным узором в этой мозаике.

– Вот как… Вэньчжэ, а ты что скажешь? Ты хотел бы заняться изучением данного случая? – обратился заместитель декана Чжуан к молодому человеку, явно не выдержав напора Ван Юэсюэ.

– Я… Если говорить о совместной работе с преподавателем Ван, то не знаю, что скажут остальные, – мы всё же старые приятели по Бостонскому университету… Я могу связаться с тюрьмой Наньхай и попробовать договориться, чтобы государственное учреждение допустило нас к обвиняемой. В таком случае, господин декан и господин заместитель декана, я полагаю, что мы сможем поддерживать исследование Юэ… преподавателя Ван в это время.

– Государственное учреждение? – Декан Чжан колебался некоторое время. – Ну хорошо. Если уж ты, Вэньчжэ, не возражаешь, тогда мы со своей стороны тоже приложим усилия. Однако вопрос покрытия расходов будем решать согласно нашим внутренним процедурам и лишь когда из суда или из тюрьмы придут официальные бумаги. Когда вы их выхлопочете, тогда и определимся, на какую статью расходов бюджета следует отнести эти траты… Ах да, чуть не забыл: перед тем как смертный приговор будет приведен в исполнение, весь преподавательский состав факультета должен будет внимательно ознакомиться с результатами исследования, чтобы принять решение о том, стоит ли их публиковать. Если же ее не расстреляют, то мы будем следовать обычной академической процедуре публикации исследований.

В поднявшемся гомоне и некотором беспорядке факультетская планерка завершилась. Несмотря на поставленное условие публикации, противоречившее общепринятым нормам публикаций научных исследований, а также неловкость с процедурой утверждения расходов, по крайней мере Се Вэньчжэ и Ван Юэсюэ разрешили начать исследовательскую работу, так что можно сказать, что условный компромисс был достигнут. После этого Се Вэньчжэ и Ван Юэсюэ поочередно от имени факультета либо от собственного имени направляли запросы и ходатайства о встрече с Чэнь Линь Шуфэнь или о получении доступа к материалам дела. Однако государственная машина не спешила с ответом и не прислала ни одного официально утвержденного документа, что, по-видимому, стало ответом на опасения заместителя декана господина Чжуана. Таким образом, все затянулось вплоть до сегодняшнего дня.

Психологический факультет Университета Бэйчэн и так считался лучшим в Китае с точки зрения академической дисциплины, однако больше половины преподавательского состава были откомандированы сюда из Института восточной и западной философии, поэтому в отношении изучения психологического анализа и исследовательских методов доминировала академическая теория. Пять лет назад, после открытия нового корпуса, психологический факультет официально перестал делить один корпус с факультетом философии. Клиническим исследованиям и отчетам стали уделять гораздо больше внимания: факультет обрел собственную комнату наблюдения за поведением детей и лабораторию для изучения поведения животных, а также иное оборудование и оснащение. В действительности же сравнительно новые подходы к методике фактических наблюдений, а также к интерпретации мотивов, лежащих в основе человеческого поведения, в конечном счете проникали сюда из-за границы благодаря вернувшимся после обучения ученикам.

Значительное количество профессоров и доцентов прошли тот же путь, что декан Чжан: воспользовавшись удобным случаем, они отправились в США, а затем остались в Великобритании в целях дальнейшего совершенствования. Университетская администрация относилась к ним с большим снисхождением, сохраняя за ними рабочие места, в надежде, что, как только они вернутся, тут же обогатят местное академическое сообщество самыми передовыми и новейшими методами исследований. Именно поэтому талантливые молодые ученые, такие как Ван Юэсюэ и Се Вэньчжэ, получившие образование в США и преуспевшие в науке, разумеется, становились величайшей драгоценностью факультета.

Только поэтому, рассуждая подобным образом, Юэсюэ осмелилась подать прошение о непредвиденных расходах, ожидая, что все присутствовавшие на планерке безоговорочно поддержат ее. И хотя прямого запрета на ее дальнейшие исследования Чэнь Линь Шуфэнь озвучено не было, сама дискуссия и ее результаты привели девушку в полное отчаяние. Она все же надеялась сперва заручиться поддержкой ученых мужей и только затем продолжить свою исследовательскую деятельность.

– Декан сам целый год провел в США; кто бы мог подумать, что он ни на шаг не продвинулся в направлении прогрессивного мышления, – проворчала Цзинфан.

– Ничего не поделаешь. Очень многие старые профессора из Института философии считают меня сумасшедшей. Если только по взгляду на фото сразу же можно составить примерное представление о преступнике и месте преступления, как это делаю я, по их мнению, такие методы совершенно ненаучны. Однако если обратиться непосредственно к тем факторам, которые лежат в основе составления портрета личности преступника, то в действительности становится ясно, что подходы и идеи, которые преподаются в Бостонском университете, самые что ни на есть научные.

Во время проведения глубинных исследований людей, имеющих отношение к совершению преступлений, самым важным является, конечно же, изучение среды, в которой рос и формировался преступник, а также психологический анализ совершенного им преступления. Необходимо провести повторную проверку его психического состояния, чтобы классифицировать различные преступления, что в будущем позволит судебной системе с еще большей тщательностью расследовать различные преступления и выносить по ним решения. В то же время необходимо расширить охват исследований на категории жертв, правоохранителей и представителей судебно-пенитенциарной системы, исследовать их перекрестную классификацию, а это непаханое поле… И во все эти области и категории Юэсюэ обязательно требовалось глубоко погрузиться и досконально изучить.

Благодаря механизму создания профиля по одной фотографии, одной газетной статье, одной аудиозаписи этого уже достаточно, чтобы выделить соответствующие характерные черты портрета личности. Люди – существа привычки, и до тех пор, пока они остаются таковыми, всегда найдутся разнообразные модели и шаблоны, которые можно к ним применить. С другой стороны, слепое приведение в исполнение смертных приговоров раз за разом лишало Юэсюэ объектов для изучения, снова и снова увеличивая социальные риски. Стремление декана исследовать дела, по которым уже были вынесены решения либо приговоры уже привели в исполнение – а также нежелание, чтобы наука соприкасалась с судебным процессом, – можно было объяснить стремлением защитить факультет. Юэсюэ прекрасно понимала, что, не будучи сотрудником правоохранительных органов, она никогда не смогла бы и близко подойти к этому делу, однако, поскольку дело Чэнь Линь Шуфэнь было первым примером неизбирательных серийных убийств в истории судебной системы, если ждать до тех пор, пока приговор будет приведен в исполнение, будет уже слишком поздно.

– Неужели нужно продолжать использовать методы исследования этого старичья? Расстреливать всех скопом? Такое чувство, что все только и жаждут, чтобы преступника немедленно расстреливали в день поимки без суда и следствия, – усмехнулась Цзинфан. – Хотя нет, их гораздо больше обрадовало бы, если б преступника разорвали на части пятеркой коней, а лучше всего, чтобы все это показали по трем национальным каналам как трансляцию государственных праздников, с обязательной демонстрацией агонии преступников, а потом устроили драку среди населения за булочки с их кровью…

В этом году уже успели расстрелять двадцать восемь преступников, что ясно свидетельствовало о нежелании судебной системы исследовать их психическую деятельность. В отношении исследований Юэсюэ каждый выстрел был оглушительным ударом – не только потому, что с каждым приведенным в исполнение приговором она лишалась шанса на серьезное исследование криминального ума, но также потому, что каждая казнь означала очередной большой шаг назад для человечества в понимании истинных мотивов психологии преступника.

– Поистине чрезвычайное расточительство такого большого количества качественных данных и материалов…

Цзинфан уже не впервые слышала, как Юэсюэ использовала преувеличенно нейтральный, безэмоциональный термин «материал» для описания дела об убийстве. Словно малышка Хуан была рыбным филе, заготовленным для разделки на белом кафеле прилавка. Несмотря на точный выбор слов, ее голос звучал бездушно, в нем не было слышно ничего человеческого. Цзинфан знала, что всякий раз, когда Юэсюэ просматривала материалы уголовного дела, ее взгляд становился особенно цепким, тщательно изучая каждую деталь, стараясь не упустить ни одной мелочи, и даже немного свирепым, а тон голоса становился суровым и безэмоциональным, как когда она отчитывала кого-то из своих студентов. Юэсюэ всесторонне изучала все в мельчайших подробностях, словно погружаясь в состояние маниакальной интеллектуальной и нравственной чистоты.

Возможно, декан тоже не устоял перед таким ее академическим энтузиазмом, и, хотя выбор дался ему с трудом, в конце концов пришлось откомандировать Се Вэньчжэ, чтобы сдержать ее пыл. Отдать уголовное дело такого масштаба и социального значения единолично в руки Юэсюэ означало вызвать большой общественный резонанс. Однако если оно на корню загубит исследовательскую карьеру девушки, то это оставит глубокий шрам на всем факультете в частности и академических достижениях в изучении психологии на общенациональном уровне в целом.

– Следи за языком, когда мы будем в Шуйдиляо! – Поскольку они уже довольно давно никуда не выбирались вместе, пусть даже на полевое исследование, Цзинфан была немного возбуждена. После банки пива ее мысли и язык пустились в пляс, она перескакивала с темы на тему, да еще попутно умудрялась делать замечания Юэсюэ по поводу ее выбора выражений.

– Прослежу. Я буду более тактичной в выражениях – и скажу, что это стоящая возможность для исследований.

– Ты понимаешь, что там, в Шуйдиляо, все рыбаки. Если станешь говорить с ними о психологии и правах заключенных, это будет как об стенку горох. – Цзинфан усмехнулась, вспомнив, как после убийств в поселке – пусть и недолго – бытовало суеверие о душах убитых детей, которые ищут себе замену среди живых, чтобы самим переродиться. – Лучше уж сразу скажи, что тебя послала Мацзу; возможно, в это они поверят легче.

Юэсюэ не ответила, только кивнула, сосредоточившись на дороге. Согласно дорожным знакам, до Шуйдиляо оставалось еще пятнадцать километров. Юэсюэ постепенно погрузилась в глубокие размышления, снова и снова прокручивая в голове все обстоятельства дела, поэтому была не слишком настроена на разговоры. Проделав столь долгий путь до Шуйдиляо, Цзинфан хотела предложить после окончания полевой вылазки отправиться на юг, прогуляться по берегу моря в Кэньдине, однако, видя, как выражение лица Юэсюэ становится все более и более суровым – должно быть, от беспокойства, что время утекает как песок сквозь пальцы, а источник покрытия расходов по-прежнему не определен, – она смиренно наступила на горло собственной песне и, вытянув шею, уставилась на пейзаж за окном, вылавливая объективом хорошие кадры и представляя, что эта дальняя поездка – увлекательное путешествие.

Только для того, чтобы Юэсюэ почувствовала, как сильно ей хочется отдохнуть и развеяться, она вытащила специально купленный для этой поездки новенький путеводитель «Лучшие места юга Тайваня» и потрясла им прямо перед глазами Юэсюэ в качестве намека. За последние несколько лет живописные районы Яшмовой горы [11], Кэньдина, горы Янмин [12] обрели статус национальных парков, обзавелись собственными туристическими центрами, что способствовало настоящему туристическому буму среди любителей автомобильного туризма, и путеводители разлетались как горячие пирожки. На их страницах то и дело попадалась реклама – если не о продаже автомобилей, то обязательно о молодежных патриотических центрах.

Цзинфан сняла колпачок с шариковой ручки и аккуратно обвела красными чернилами либо отметила звездочками названия местечек с региональными деликатесами.

– Слушай, Сюэ, не знаешь, какова эта штука на вкус? Ты, наверное, не пробовала фаньтан? – спросила она, совершенно не ожидая ответа от сосредоточенной Юэсюэ, затем продолжила так, словно уже все за всех решила: – Раньше мы ели этот суп только в храме во время церемонии подношений, а сегодня можем пообедать им просто так!

– Угу.

У Юэсюэ явно не было никаких определенных мыслей относительно того, что съесть на обед. Она крепко сжимала руль, вперив взгляд в однообразную и прямую, как стрела, автостраду. На четырех полосах отсутствовало какое-либо подобие транспортного потока. Она провела за рулем уже пять с лишним часов, однако совершенно не чувствовала сонливости – поскольку ее мысли занимали вещи гораздо более важные, чем какой-то там суп. Ум и душа Юэсюэ были сосредоточены. В ходе этой поездки в Шуйдиляо она обязательно должна лично осмотреть место преступления и опросить местных жителей; будет идеально, если у нее получится добиться встречи с родителями Чэнь Линь Шуфэнь, и только после этого она сможет провести тщательный анализ действий убийцы. В намерения Юэсюэ не входило раскрывать преступления или опротестовывать приговор – в конце концов, это была вовсе не ее работа; она лишь хотела понять, в какой обстановке выросла Чэнь Линь Шуфэнь, что ею двигало, какие у нее были мотивы, когда она убивала ни в чем не повинных детей своих односельчан.

Целиком поглощенная мыслями, Юэсюэ аккуратно вела машину. Мимо изредка пролетали многотонные, груженные песком и гравием исполинского вида грузовики, чьи кабины нависали над трассой, словно скалы. Даже когда она не преграждала им путь, опытные водители все равно давили на клаксон, оглушая ее ревом, подобным паровозному гудку. Впрочем, это был их способ сказать: «Привет!» – а не «Уступи дорогу!». Когда рев гудков остался позади, в салоне вновь зазвучал голос Цзинфан, болтавшей без умолку. Ненадолго оторвавшись от путеводителя, она взглянула на Юэсюэ. Та слушала, лишь изредка односложно отвечая или кивая в ответ, но Цзинфан было довольно и этого. Убедившись, что Юэсюэ следит за дорогой и не выключается из реальности, она продолжила болтать, постукивая по решетке кондиционера, или задавала вопросы, на которые сама же и отвечала.

Подержанная машина выдавала все, что могла. Только алая краска на капоте блестела новизной. Хладагент в стареньком кондиционере издавал булькающие звуки, его хриплое сопение раздражало. Цзинфан легонько хлопнула по воздуховоду – тот издал звук, подобный тому, когда откашливаешь застрявшую мокроту, и загудел ровнее, выдувая прохладный воздух.

Цзинфан отвела себе роль рассказчика, самостоятельно отвечающего на свои же вопросы, а также музыканта и антрепренера, развлекающего себя и зрителей.

– Раньше в храме на праздник Дня рождения Мацзу угощали таким фаньтаном, что под кальмарами, крабами, креветками и рыбными шариками риса было не видно…

Беседа, сделав круг, вновь вернулась к фаньтану. Юэсюэ была твердо уверена, что если Цзинфан не попробует его, то откажется возвращаться домой. Чтобы скрыть зевоту, а также сгладить неловкость от молчания, сбившего ритм разговора, она, еще крепче вцепившись в руль, через силу выдавила:

– Выбирай. Главное, чтобы парковка была удобной. У нас мало времени.

– Ну конечно, я знаю… – Цзинфан ощутила прилив обиды. – Когда проводили психиатрическую экспертизу, тебя даже не пригласили присутствовать, и вот результат… Ты только что спросила, о чем я сожалею; так вот, я сожалею о том, что понятия не имею, чем мы сейчас занимаемся!

Юэсюэ вспомнила о том, что излишняя самоуверенность доцента Се сыграла с ним злую шутку. Когда была опубликована новость о смертном приговоре Чэнь Линь Шуфэнь, сердце девушки забилось так сильно, что она смогла лишь немного прийти в себя только после пары сигарет.

– Он делится с тобой только половиной информации по делу, хотя сам говорит, что вы должны постоянно обмениваться сведениями. Я же вижу, он просто хочет украсть твои научные достижения, разве нет? Мы даже не знаем: то, что он скармливает тебе, – правда или нет?

С этими словами Цзинфан потянулась назад за сумкой, в которой лежала красная картонная папка. Когда Се Вэньчжэ вручил ее Юэсюэ, он особо подчеркнул, что все собранные в ней материалы – плоды их совместных исследований, которые в будущем непременно приведут к плодотворному сотрудничеству. Ни правоохранители, ни прокуратура, ни судьи никогда раньше не сталкивались с такой жестокой и в то же время непонятной серией убийств, и если они собирались докопаться до правды, то им было абсолютно не обойтись без компетенций Юэсюэ. Разумеется, Се Вэньчжэ преподнес ей эту версию в попытке расположить к себе и завоевать ее доверие. Методы работы Юэсюэ не были для него загадкой. Главная причина все же заключалась в том, что убийца была женщиной, – и Се Вэньчжэ рассчитывал, что Юэсюэ наилучшим образом сможет взглянуть на дело в целом с женской точки зрения.

– Вся эта информация должна быть достоверной. – Юэсюэ только и оставалось, что верить в то, что выбор Се Вэньчжэ был сделан на основании академических норм этики и морали. Но Чэнь Линь Шуфэнь до сих пор запрещали свидания, а Се Вэньчжэ так и не встретился с ее родителями и не отыскал ее мужа. Определенная информация о ее учебе, работе, замужестве либо разводе также отсутствовала – эти важные детали были совершенно упущены из виду. Все это вызывало у Юэсюэ сомнения и недоумение, почему такой же, как и она, выпускник психологического факультета Бостонского университета по непонятным причинам упустил столь важные зацепки. – Я знаю, что ты не станешь за него заступаться, но корабль уже пошел ко дну. Дело в том, что у врача могла быть своя концепция проведения психиатрической экспертизы…

Юэсюэ собиралась продолжить, но почувствовала, что чем больше она говорит, тем сильнее защищает Се Вэньчжэ, поэтому замолчала, проглотив все, что собиралась сказать. Возможно, стоило попытаться подробнее разъяснить суду вопросы, касающиеся дееспособности обвиняемой? Или настойчивее добиваться встречи с ней? Или задействовать административный рычаг? Но теперь, когда смертный приговор был вынесен, легко рассуждать о том, что можно было сделать иначе… Юэсюэ ощутила приступ досады и гнева. Она вновь и вновь прокручивала в памяти недавние новостные сюжеты, мелькавшие по всем каналам. Но и они, и учебники по криминалистике – все это создавало лишь иллюзию близости к раскрытию дела Чэнь Линь Шуфэнь, на деле разбиваясь о непреодолимый барьер.

Телевидение транслировало арест серийной убийцы, лишившей жизни семерых детей. Нельзя было сказать, кто были эти люди в толпе у входа в ее дом: родственники жертв, местные жители или приехавшие издалека любители скандальных сенсаций. Они так плотно набились на тропинке на берегу, ведшей к ее дому, что яблоку было негде упасть. У людей в руках были метлы, биты, рыболовные крюки и другие вещи; они выкрикивали угрозы убить ее, не оставляя ей ни малейшего шанса на базовое право человека на защиту, следствие и суд. Один из журналистов решил воспользоваться ситуацией и в заголовке своей статьи окрестил Чэнь Линь Шуфэнь «первой женщиной, приговоренной к смертной казни со времени отмены военного положения». Общественное мнение постепенно становилось все более радикальным и в конце концов превратилось в лампу, мерцавшую зловещим черным светом высоко над рыбацким поселком. Окутав тьмой простой и безыскусный Шуйдиляо, мрак постепенно распространился на всю страну, погрузив ее в тревогу и беспокойство, так что суд был вынужден включить убийцу в список смертников, запретить любые свидания с ней и отклонить прошения о судебно-психиатрической экспертизе, чтобы оправдать ожидания общественности.

Это была самая значительная серия убийств в истории органов общественного порядка и безопасности Шуйдиляо, не только вызвавшая панику у местного населения, но также привлекшая пристальное внимание всего Тайваня от Наньду до Бэйчэна. Чэнь Линь Шуфэнь сейчас была знаменитостью. Любая новость о ней тут же становилась предметом всеобщего обсуждения. Родители предупреждали детей ни в коем случае не брать ничего от незнакомцев и даже полученные от знакомых людей лакомства не тянуть тут же в рот. Согласно записям Се Вэньчжэ, заключенная в тюрьме Чэнь Линь Шуфэнь хранила молчание, однако ее психическое состояние было очень нестабильным, с сильными перепадами, вплоть до того, что она даже пыталась нанести самой себе повреждения, и пришлось принудительно вводить ей транквилизаторы и сажать на специальные лекарственные препараты. Несмотря на то что те облегчили ее состояние, из-за их приема Чэнь Линь Шуфэнь стала еще более странной и начала разговаривать сама с собой. Всякий раз, когда Юэсюэ допоздна засиживалась с материалами дела, в ее голове непостижимым образом, помимо собственных мыслей, всегда начинал звучать голос Чэнь Линь Шуфэнь, каким она обращалась к тем детям.

Юэсюэ видела ее только на фотографии и в новостных выпусках по телевизору, а ее голос доносился из телевизионных динамиков, но был таким слабым, что было совершенно невозможно разобрать, о чем она говорит. Юэсюэ написала с десяток грамотно составленных ходатайств в надежде, что судья или руководство тюрьмы Наньхай пойдут на уступки и позволят доценту психологического факультета Университета Бэйчэн лично встретиться с Чэнь Линь Шуфэнь и собрать материалы, которые в том числе могут пригодиться и судье.

Внимательно слушая Цзинфан, Юэсюэ вспомнила, что Се Вэньчжэ и в самом деле несколько раз проявил себя не слишком дружелюбно. Например, в тот день, в десять утра…

После окончания лекции по психологии девиантного поведения он появился в аудитории. Хотя курс объемом в две зачетные единицы был довольно содержательным, но на психфаке Университета Бэйчэн он не пользовался особой популярностью. Средняя посещаемость едва ли достигала двух с лишним десятков студентов, поэтому каждый семестр курс балансировал на грани отмены.

Несмотря на то что информации было не так много, дело Чэнь Линь Шуфэнь годилось для того, чтобы использовать его в качестве учебного пособия. Юэсюэ дала ученикам задание задуматься над некоторыми спорными вопросами. Например: рождаются ли серийными убийцами? Какое влияние оказывает образовательная среда на их становление? Если преступница страдает психическими расстройствами, то насколько справедлив вынесенный ей приговор? Есть ли какие-либо ошибки в том, как полиция вела расследование, а судьи рассматривали дело? И так далее. Когда прозвенел звонок, Юэсюэ дала задание на следующую неделю и без сил покинула аудиторию. Вся группа считала, что в отчете судебно-психиатрической экспертизы нет никаких изъянов и что Чэнь Линь Шуфэнь с самого начала вовсе не была безумной и решила прикинуться одержимой только для того, чтобы избежать уголовной ответственности.

Упавшая духом девушка вернулась в лабораторию, закрыла дверь и вспомнила, как учащиеся использовали слово «безумная», чтобы обозначить психическое расстройство. Юэсюэ чувствовала себя крайне опустошенной. Она была в полной растерянности, чувствуя, что цель далека как никогда. Когда же наконец она, как ее наставница Ханна, заставит правоохранительные органы считаться с психологическими исследованиями и понять, что с научными учреждениями нужно сотрудничать, а не фокусироваться на вещественных доказательствах, чья подлинность могла быть скомпрометирована внешним вмешательством? Юэсюэ швырнула портфель на черный кожаный диван и с глубоким вздохом опустилась рядом, роясь в поисках купленных утром сигарет. Едва она ухватила одну, как тут же раздался стук в дверь.

– Входите.

– Какой бы уставшей ни была Юэсюэ, ей не оставалось ничего, кроме как оставить свое пристрастие в портфеле. Девушка поднялась с дивана, чтобы открыть дверь. За ней стоял не кто иной, как Се Вэньчжэ.

– А, это ты… Что случилось? – Ее голос против воли стал томным.

– Шел мимо; дай, думаю, зайду проведать старого товарища по учебе… Кто бы мог подумать, что меня ждет такой холодный прием! – Се Вэньчжэ, как ни в чем не бывало толкнув дверь, вошел в ее кабинет, будто в свой собственный.

– Да ладно тебе, мы видимся почти каждый день, куда уж теплее… Кофе будешь? – Юэсюэ посторонилась, переложив портфель на рабочий стол. Данный жест был приглашением присесть.

– Как обычно. – Се Вэньчжэ устроился поудобнее, словно зашел в знакомую кофейню.

Быстрым движением Юэсюэ включила кофеварку, которую привезла с собой из Штатов. Не прошло и пары минут, как по кабинету разлился густой аромат эспрессо. «Манделинг» в этом году был самым популярным сортом кофе в Симэньдине [13]. Юэсюэ достала купленные Цзинфан кофейные чашки из костяного фарфора, вручную расписанные чайными розами, налила в одну из них черный как смоль кофе, не забыв положить на блюдечко молочную тянучку. Се Вэньчжэ всегда пил кофе именно так: со времен учебы в США ему нравилось сочетание насыщенной горечи эспрессо и сладости тянучки. Юэсюэ обратила внимание, что, вопреки обыкновению, Се Вэньчжэ, который никогда ничего не носил при себе, подчеркивая свою фотографическую память и эрудицию, сегодня держал в руках красную картонную папку. Он сжимал ее с видом полной таинственности, напустив на себя загадочный вид, что придавало его облику толику комичности.

– Какое ответственное задание поручил тебе факультет на этот раз? – Юэсюэ всегда обращала внимание на бумаги, которые оказывались в руках у Се Вэньчжэ. Учитывая его близость к декану и руководству университета, они могли касаться либо факультетских, либо общеуниверситетских дел. В настоящее время Се Вэньчжэ был самой вероятной кандидатурой преемника декана, поэтому документы в его руках могли повлиять на академическое будущее Юэсюэ, а также, весьма вероятно, на перспективы изучения криминальной психологии.

– Ты смотрела новости?

– Ты о Шуйдиляо? Да.

– Хочу услышать твое мнение по этому поводу.

– О той, кого считают убийцей? О Чэнь Линь Шуфэнь? – Юэсюэ задала этот вопрос исключительно потому, что, впервые увидев ее по телевидению, обратила внимание, что ее внешность и выражение лица были настолько обычными, заурядными, что в каком-то смысле навевали тоску и плохо вязались с образом серийного убийцы.

– Да. Полагаю, ты уже составила ее профиль? Она признала свою вину; остались лишь несколько сомнительных моментов, которые требуют уточнения, а также нужно установить ее мотивацию. Это дело могло бы стать хорошим подспорьем в твоей текущей научной деятельности, как ты считаешь?

– Что есть, то есть… Но ты сказал, что она признала свою вину, а это значит, что ее уже взяли под стражу и изолировали?

– Что-то вроде того.

– В таком случае как, по-твоему, я могу ее изучать?

– У меня есть кое-какие связи. Я пришел, чтобы передать тебе эти материалы, дабы ты могла ознакомиться с ними и составить свое мнение.

С видом ребенка, только что получившего новую мангу, Се Вэньчжэ распахнул уже давно беспокоившую Юэсюэ красную картонную папку, перелистнул пару страниц и в раскрытом виде передал девушке, словно желал поделиться самым интересным, по его мнению, местом в этой манге. Он полагал, что эта часть заинтересует ее больше всего.

– Взгляни, это должно помочь…

Принимая от него папку, Юэсюэ не могла не отметить, что Се Вэньчжэ особенно подчеркнул слово «помочь».

Разворот был заполнен фотографиями погибших детей. Самому взрослому из них было чуть больше тринадцати лет, самому маленькому – восемь. Это была второклассница малышка Хуан. Как будто еще был слышен звонок с последнего урока, ребята прощались друг с другом и группками расходились по направлению к станции. В тот день в книжной лавке у вокзала, где выдавали напрокат мангу, был новый завоз. Но даже такой хит, как «Жемчуг дракона» [14], владелец лавки никогда не приобретал более чем в трех экземплярах: один оставался в магазине, два других шли в прокат. Если прийти поздно и не занять очередь, то придется стоять в ожидании, пока стоящие впереди тебя закончат читать магазинный экземпляр и передадут его по цепочке дальше. Детям, постепенно продвигавшимся к двум рядам книжных шкафов, казалось, что они попали в королевскую библиотеку зачарованного мира. На этих потертых деревянных стеллажах кипела своя жизнь: вот-вот должен был стартовать Турнир Сильнейших из «Жемчуга дракона», в углу ютился потрепанный том «Доходного дома Иккоку» [15], с его завсегдатаями вечно навеселе, а полицейские из «Это полицейский участок перед парком Камэари в районе Кацусика» [16], словно списанные с реальных тайбэйских участковых, вечно попадали в комичные переплеты. Зачитанный до дыр «Дораэмон» [17] лежал на самом видном месте – видно, кто-то листал его в перерыве между поездками туда и обратно на станцию «Чжунсяо-фусин» [18], ностальгируя по почти забытым волшебным бездонным карманам из детства, из которых робокот доставал футуристические гаджеты. Когда же наступит это будущее с робокотами и летающими городами?.. А вот «Чжу-гэ Сылан» [19] уже покрывался пылью – новое поколение предпочитало японских роботов тайваньским мастерам меча.

Маленькая девочка еще не успела полюбить комиксы – она только начала знакомство с чудесными вещами, – но тут ее жизнь внезапно оборвалась. Герои манги, с которыми она познакомилась, не смогли ее спасти… Закрыв папку, Юэсюэ видела перед собой не обращенный к ней доверительный взгляд Се Вэньчжэ, а глаза этих детей, полные кристально-прозрачных слез. Они стояли в дверях, прислонились к книжному шкафу, сидели на диване и письменном столе. Восьмилетняя малышка Хуан устроилась на руках Се Вэньчжэ. Он, держа в одной руке блюдце, другой поднес чашку ко рту и сделал глоток. Малышка Хуан перебралась ему на колени, но молодой человек этого не почувствовал. Не похоже, чтобы дети звали на помощь или страдали… Они как будто сбились с пути и беспомощно стояли на распутье. Не имея ни малейшего представления о том, что произошло, все они пришли следом за красной картонной папкой, которую принес Се Вэньчжэ, и таким образом проникли в ее кабинет. Они ждали, что скажет им учитель Ван Юэсюэ по поводу того, что же все-таки произошло. Они не знали, о чем можно говорить. Оставшийся в кабинете Се Вэньчжэ продолжал болтать без остановки, но девушка уже не могла разобрать его слов – лишь видела, как он непрерывно открывает и закрывает рот; а долетавшие до нее отдельные фразы больше походили на радиопомехи. Юэсюэ смотрела на лица детей, и слезы непроизвольно катились из ее глаз.

– Ты в порядке? – донесся до нее заботливый голос. Это Се Вэньчжэ?.. Она не могла вспомнить ни одного раза, когда плакала в его присутствии. Юэсюэ отказывалась демонстрировать перед другими даже малейшую слабость; как же случилось, что она сейчас рыдает перед Се Вэньчжэ?

…Юэсюэ распахнула глаза и поняла, что голос принадлежал сидевшей на пассажирском сиденье Цзинфан. Поспешно зевнула, чтобы скрыть слезы.

– Терпимо… Просто немного устала.

Эта бесконечная поездка порядком ее утомила. На секунду отвлеклась – и тут же вспомнила Се Вэньчжэ и увидела детей…

Всю дорогу ее раздражало, что педаль газа этой старой тачки нельзя выжать сильнее. Они задержались в вечной очереди на пункте оплаты проезда, выбившись из графика, затем свернули с федеральной трассы на местный автобан, а затем – на асфальтированную проселочную дорогу, однако новым проклятием стали то тут, то там возникающие на ней светофоры. Теперь девушки неслись наперегонки со временем: один час – нет, даже минута промедления была непозволительной роскошью.

На светофоре у перекрестка Юэсюэ повернулась к Цзинфан – та ругала Се Вэньчжэ за то, что он втянул их в свое провальное исследование, и тянулась за новой банкой пива – злость требовала алкоголя. Путеводитель валялся на приборной панели. Цзинфан открыла банку, втянула пену – и тут заметила взгляд Юэсюэ, словно наблюдавшей за кормлением зверьков в зоопарке. Та улыбнулась, но промолчала. Когда загорелся зеленый свет, вдавила педаль газа в пол, и старенький автомобиль рванул вперед.

Заметив странное выражение глаз Юэсюэ и ее улыбку, Цзинфан еще раз глотнула из банки, поморщилась и продолжила болтать:

– Ты чего?

– Я? Ничего.

– У тебя взгляд сейчас совсем как у Се Вэньчжэ.

– Ты серьезно?

Цзинфан изобразила взгляд Се Вэньчжэ, а также его манеру говорить. Дорожный знак показал, что до Шуйдиляо осталось пять километров. Выражение лица Юэсюэ смягчилось, она непринужденно улыбнулась. Цзинфан обрадовалась: подруга слегка повеселела по сравнению с сегодняшним утром.

– Кстати, ты в курсе, что нравишься Се Вэньчжэ?

– Ты преувеличиваешь.

– В самом деле? Тогда почему он постоянно тебя преследует?

Юэсюэ прекрасно понимала, что к чему. С тех пор как был объявлен смертный приговор, ее нервы были словно натянутые струны, готовые лопнуть в любой момент. Постоянные визиты Се Вэньчжэ действительно могли быть неверно истолкованы и вызывали некоторое беспокойство, однако он мог принести ей хорошие вести вроде обжалования приговора в вышестоящей инстанции или ходатайстве о проведении психиатрической экспертизы… Или, например, новость о долгожданной встрече с Чэнь Линь Шуфэнь… Да, ее ожидания не сбывались, но хоть какие-то надежды лучше, чем их полное отсутствие.

– Мы используем друг друга в попытке найти способ установить мотив преступлений. Даже если Се Вэньчжэ не признаёт мои методы или имеет собственное мнение, отличное от моего, все равно он тоже очень хочет узнать, почему Чэнь Линь Шуфэнь убила именно этих детей.

Под предлогом обсуждения деталей дела Се Вэньчжэ частенько забегал в кабинет Юэсюэ. И нельзя было утверждать, что она была к этому не готова.

– Разве в отчете не сказано, что на убийства ее спровоцировал приступ маниакального психоза? – Цзинфан залпом допила пиво и бросила пустую банку в пластиковый пакет, лежавший у нее в ногах.

– Се Вэньчжэ пришел к такому выводу и сообщил о нем журналистам, хотя сам не был до конца в этом уверен. Чэнь Линь Шуфэнь прожила большую часть жизни в Шуйдиляо; разве в досье не указано, что она время от времени помогала приглядывать за соседскими детьми? Если б она и в самом деле страдала от маниакального психоза, толкающего ее на преступления, разве он не дал бы знать о себе за столько лет?

– Если б не это, приговор уже давно привели бы в исполнение.

– Поэтому нам надо следить за временем. – Юэсюэ были известны симптомы и характерные признаки пациентов, больных маниакальным психозом, и, судя по фотографии в новостях, Чэнь Линь Шуфэнь не подходила под эти критерии.

– Журналисты внимательно к нему прислушивались. – Цзинфан раскрыла папку и извлекла на свет газетную вырезку. – Смотри, что пишет этот журналист: «Некоторые источники утверждают, что она страдает от маниакального психоза; правда ли это? Отравление в Шуйдиляо все еще нуждается в тщательном расследовании». В других газетах тоже упоминали психоз…

– Поэтому я и говорю, что у Се Вэньчжэ свои таланты. – Вот только в заключении судебно-психиатрической экспертизы нет ни слова о маниакальном психозе, даже о слуховых или зрительных галлюцинациях упомянуто вскользь. Главный врач больницы в Наньду лично провел осмотр и заключил, что ее психическое состояние вполне стабильно. – Даже если это действительно маниакальный психоз, то сначала нужно выяснить его этиологию. Иначе в попытках угадать мы сами впадем в психоз.

Юэсюэ неоднократно перечитывала информацию, добытую Се Вэньчжэ, по его утверждению, подкупом в тюрьме. Если все, что там написано, – правда, несложно понять, почему ее дважды приговорили к смертной казни.

Досье было дополнено целым рядом пометок красными чернилами – заметки Юэсюэ относительно Чэнь Линь Шуфэнь; ее частные исследовательские соображения. Цзинфан также снабдила досье рубрикатором. После вынесения приговора формирование досье должно было вступить в свою завершающую стадию. Каждый день Юэсюэ носила его с собой и в любую свободную минуту перечитывала по нескольку раз в надежде найти ключ к пониманию мотивов Чэнь Линь Шуфэнь перед встречей с ней. Цзинфан не понаслышке знала, что всякий раз, когда речь заходила о Чэнь Линь Шуфэнь, настроение Юэсюэ становилось непредсказуемым: иногда она испытывала отвращение, а иногда хорошо ее понимала. Но одно оставалось неизменным – высокая степень ажиотажа Юэсюэ. Она проявляла такое понимание преступницы… Возможно, все серьезные ученые, целиком и полностью сосредоточенные на объекте своих исследований, ведут себя так, становясь немного невротиками. Цзинфан рассматривала то самое расплывчатое фото Чэнь Линь Шуфэнь из газетной статьи: взъерошенные волосы, в глазах паника и смятение, левая рука заслоняет лицо – должно быть, вокруг нее столпились журналисты. В ее позе и выражении лица читался смутный ужас.

– Почему после того, как через месяц после смерти малышки Хуан погибли еще четверо детей, все еще продолжали считать, что это обычное отравление? – воскликнула Цзинфан.

– Они были так поглощены проверкой качества грунтовых вод и старых колодцев, что дали Чэнь Линь Шуфэнь все карты в руки.

– Из-за того, что они пошли не в том направлении, погибли еще трое детей!

– Совершенно очевидно, что это логически выстроенная серия убийств. Если б они лучше разбирались в криминальной психологии, то последующих убийств можно было избежать, – мрачно ответила Юэсюэ, глядя на пролетающий за окном пейзаж.

Ее скрупулезные заметки в досье, встречавшиеся среди газетных вырезок и документов, были сделаны по тому же принципу, что и ее заметки в личной библиотеке: по меньшей мере встречались два почерка. Несмотря на то что эти заметки были сделаны ею для собственного удобства систематизации и детального изучения представленной информации, они также помогали Се Вэньчжэ следить за ходом ее мысли, более глубоко погружаться в него и даже пытаться направлять вектор исследований девушки. По мнению Цзинфан, это было сделано не столько во имя совместных исследований, сколько из-за неспособности Се Вэньчжэ как-либо систематизировать информацию.

– У Чэнь Линь Шуфэнь, должно быть, есть свой криминальный образ действий?

– Я с самого начала обратила внимание Се Вэньчжэ, что она вполне сознательно будет пытаться скрыть свою причастность к этим убийствам и уворачиваться от камер журналистов, поэтому вероятность того, что она не пройдет психиатрическую экспертизу, очень велика. Тем не менее Се Вэньчжэ, опираясь на записи, добытые им в тюрьме, посчитал, что ее манера речи и поведения не соответствует манере речи и поведения психически стабильного человека. Чэнь Линь Шуфэнь громко кричит по ночам, ее речь сумбурна и неразборчива. Когда ей дали ручку и бумагу в надежде, что она сможет изложить мотив своих преступлений или хотя бы описать свои внутренние переживания, в итоге она нарисовала наверху листа какие-то кровоточащие глазные яблоки и другие тошнотворные каракули… – со вздохом ответила Юэсюэ. – Допустим, даже если она прикидывается, эта возможность слишком драгоценна, чтобы позволить так быстро ее расстрелять.

– Се Вэньчжэ, разумеется, того же мнения… Ты не боишься, что, когда придет время, он просто присвоит все результаты этого исследования себе?

– Нет, в будущем это станет чисто моим академическим достижением.

– Или все-таки нашим? – Цзинфан недоверчиво взглянула на нее, особенно подчеркнув последнее слово.

– Да, нашим, – небрежно ответила Юэсюэ.

Свет и тень, сменяя друг друга, замелькали в ее глазах. Не потому ли, что она уже так долго была за рулем? Девушка несколько раз усиленно моргнула. Подобное было с ней не впервые и обычно сопровождалось приглушенным печальным жужжанием. Если на небе в это время плыли облака, то они застывали. Если она при этом видела реку, несущую свои воды, то течение тоже замирало.

Юэсюэ резко распахнула глаза и только тогда заметила на мизинце Цзинфан крохотное красное пятнышко, словно от небрежно нанесенного лака, которое тут же застыло в ногтевом ложе. Она рефлекторно попыталась сковырнуть его. Цзинфан даже не пошевелилась, глядя на пейзаж за окном, потягивая пиво и совершенно не обращая внимания на Юэсюэ. По-видимому, она дулась на подругу из-за недавней оговорки. Лак так крепко пристал к ногтевому ложу, что в попытке отковырнуть его Юэсюэ случайно ссадила ей кожу до крови, которая медленно потекла вниз по мизинцу. Она была густой, словно тот самый лак для ногтей, и запачкала белую обивку автомобильного сиденья…

Она наблюдала такое в средней школе. Но это была не первая менструация… Это была мать Юэсюэ, Лицзяо. Лужа крови на полу принадлежала ей. Или это была кровь самой Юэсюэ?..

Воспоминания о крови были очень смутными, но они были связаны с ее матерью, с Лицзяо…

Что это сейчас было? Придя в себя, Юэсюэ услышала звук бьющегося об пол стекла, а затем Лицзяо наступила на осколки босой ступней, из которой стремительно хлынула кровь. Она просачивалась в трещины в деревянном полу. Это были всего лишь порезы от стекла, но казалось, что шумит горный поток. Кровь продолжала непрерывными струйками стекать в трещины тикового пола, словно утекала жизнь. Кровь и есть жизнь… Ковер из овечьей шерсти в гостиной окрасился в розовый цвет, как будто здесь только что зарезали ягненка и еще можно было слышать отголоски его предсмертного блеяния, так похожего на рыдания шестнадцатилетней Юэсюэ. У мечущегося между одноклассниками ягненка в самом расцвете юности запульсировала артерия на шее, когда он увидел любовь всей своей жизни, но не осмелился сказать об этом вслух – только и мог, что написать об этом в своем дневнике. Там были записи, сделанные кистью, которую обмакнули в бурлящую юную кровь, и все это предстало перед глазами Лицзяо.

Так это все, что случилось секунду назад и еще за секунду до этого?

– Кто этот тип?! Вы в одном классе? – Лицзяо швырнула дневник на пол, который, пролетев по воздуху, словно ласточка со сломанным крылом, рухнул вниз к ногам женщины и пропитался ее кровью.

Когда это произошло?.. Юэсюэ продолжала вести машину в сторону Шуйдиляо, ощущая, как сжимает в ладонях руль, а перед глазами у нее стояла картина ссоры с матерью времен обучения в средней школе. Нет, это была не картина… Девушка словно пересекла время и пространство и вошла в этот эпизод своей жизни – и в роли стороннего наблюдателя снова увидела события того дня.

…На обеденном столе в изобилии стояли всевозможные яства, но ни мать, ни дочь еще не успели приступить к еде. Она запомнила, что было блюдо с тушеными рыбьими головами, специально заказанными Лицзяо в рыбной лавке. Пытаясь разобраться, сон это или самая настоящая галлюцинация, Юэсюэ обнаружила, что не в состоянии молчать, и, воспользовавшись удобным случаем, выпалила в ответ Лицзяо:

– Почему ты зашла в мою комнату?

– Это мой дом, а значит, твоя комната тоже моя! – Лицзяо подошла к дочери, схватила ее за воротник и влепила пощечину. – Неудивительно, что ваш учитель недавно говорил, что ты странно себя ведешь, плохо учишься, играешь в любовь, да еще в такой извращенной форме…

Из-за этой внезапной пощечины в сердце Юэсюэ вспыхнуло пламя гнева. Она оттолкнула мать.

– С меня хватит! Я что, не имею права на личную жизнь?!

– Личную жизнь? Если б не ты, если б не твое появление, я не совершила бы такую глупость! – Лицзяо утерла слезы и резко схватила дочь за шею. – Я всем пожертвовала, чтобы вырастить тебя, а тебе подавай личную жизнь?! Лучше б ты не появлялась на свет…

«Почему именно сейчас, когда больнее всего, я должна была увидеть, насколько я жалкая?»

Перед глазами Юэсюэ, сжимавшей руль и гнавшей автомобиль вперед, то и дело мелькала мать, вцепившаяся в ее шею. Девушка испуганно сжала руку Цзинфан, не зная, как освободиться от мыслей о Лицзяо и остановить непрекращающую сочиться из мизинца подруги кровь. Рука Цзинфан напоминала старую водопроводную трубу, покрывшуюся ржавчиной, из которой все текла и текла соленая, пахнущая ржавым железом кровь вперемешку с гноем. Юэсюэ в панике взглянула на Цзинфан, чье равнодушное выражение лица явно свидетельствовало о том, что рука ей не принадлежит и она хотела бы выпить третью банку пива, ни на что не отвлекаясь.

Салон автомобиля наполнил густой аромат тухлятины с продовольственного рынка Шуйдиляо. Желудок Юэсюэ сделал кульбит. Сидящая на пассажирском сиденье женщина нагнулась за банкой пива – но это была уже не Цзинфан. Неизвестно когда, но она успела превратиться в Лицзяо, которая холодно смотрела на Юэсюэ.

…События того вечера на следующий день растаяли как дым. Никто не принес извинений, никто не пожелал больше касаться каких-либо деталей случившегося. До вечера того дня, когда Юэсюэ собиралась покинуть отчий дом и отправиться на учебу в США. Она как раз укладывала чемодан в гостиной, а мать равнодушно смотрела телевизор, словно ее дочь собиралась не на другой континент, а на пару дней с ночевкой на Гору Радости [20]. Несмотря на то что Юэсюэ уже была совершеннолетней, она не придавала этому значения и продолжала смотреть на нее свысока. …Обивка пассажирского сиденья и стоявший на коврике в ногах маленький переносной холодильник уже были порядочно заляпаны кровью. Лицзяо нагнулась, взялась за ручку холодильника и открыла его. Кровь хлынула в холодильник, быстро окрасив лед в цвет клубничного джема. Лицзяо достала банку пива, всю покрытую кровью, по-прежнему глядя на Юэсюэ. Кровь фонтаном хлестала из ее открывающегося и закрывающегося рта, клокотала у нее в горле; вязкая густая кровь заполняла ее ротовую полость, отчего ее голос было не разобрать, однако слова, которые она произнесла, были отчетливо слышны:

– Такой ты видишь свою мать?

Юэсюэ замутило, на лбу проступил холодный пот, рубашка на спине промокла от пота. Она больше не видела дорогу перед собой и пейзаж за окном, только сплошную красную мазню. Была ли это игра света или настоящая жидкость, но все, начиная от облаков, плывущих в небе, и заканчивая изумрудно-голубым сельским пейзажем за окном, целиком и полностью стало сплошного красного цвета. Одной рукой Юэсюэ крепко сжимала руль, пристально глядя на дорогу перед собой, но ее расфокусированный взгляд был сосредоточен на первоначально заданном направлении. Красное марево, стоявшее в зените, наконец опустилось вниз, полностью окутав лобовое стекло. Юэсюэ тут же включила дворники, чтобы смыть его со стекла, но до нее доносился лишь шум щеток, скребущих по стеклу и с каждым движением все гуще и гуще размазывающих красноту по лобовому стеклу, а затем, повинуясь напору ветра и наклону стекла, красная мгла вновь собралась в его центре. Звук непрерывного движения дворников превратился в шум бурлящего потока, а красная каша оказалась кровью или какой-то другой жидкостью неизвестного происхождения, которая, падая с неба, полностью залила лобовое стекло и дорогу.

– Где мама? – раздался детский голос с заднего сиденья.

Юэсюэ бросила взгляд в зеркало заднего вида – и насчитала одну за другой… раз, два, три, четыре, пять, шесть… семь детских головок. Дети сбились в кучу. Все они были в этом досье. Как только Юэсюэ взглянула на них, они внезапно по очереди начали лихорадочно разевать рты, из которых доносилось бульканье. Затем у всех изо рта одновременно фонтаном хлынули кровь и гной, пошла пена.

– Где мама?

Сидевшая на пассажирском сиденье Лицзяо повернулась и пристально посмотрела на Юэсюэ. Та закрыла глаза в надежде, что этот кошмар вернется туда, откуда пришел. В надежде, что, когда она откроет глаза, это зрелище исчезнет само собой…

Она не проснулась – только продолжала ощущать, что непрерывно падает. Как будто она лежала на неудобной кровати, и, несмотря на то что хотела открыть глаза, при попытке поднять веки даже самый тоненький нерв мышц глазного яблока не слушался, а во всем теле не было ни капли сил.

С правой стороны кровати доносился непрерывный звук какого-то электронного прибора: резкий и системный. С интервалом в каждые две секунды раздавалось «бип, бип, бип»… Она чувствовала во рту и в носу пластиковые трубки; они слегка давили, но активный кислород не прекращал поступать с шипением в ее дыхательные пути. Перво-наперво в сознании возник образ больницы, и она начала различать вздохи больных на соседних койках, обрывки фраз из разговоров в больничном коридоре, а также звук приближающихся шагов.

Несмотря на полную реальность ощущений, Юэсюэ не могла вспомнить, когда ее госпитализировали, да еще в таком тяжелом состоянии, что ей требовалась непрерывная подача кислорода, а также постоянный мониторинг жизненных показателей.

– Мама с тетей пришли тебя проведать, гляди веселей. – Голос принадлежал не Лицзяо; это заставило Юэсюэ немедленно вырваться из этого проклятого кошмара. Она собрала все свои силы и наконец открыла глаза. Первым, что она увидела, была лазурная синева далекого неба и ясная погода. Первоначальная Юэсюэ, которой полагалось вести машину, или Юэсюэ, которую Лицзяо чуть не задушила возле обеденного стола, в данный момент лежала на больничной койке у окна. Потолок прямо над койкой был сколочен из листов металла и проволочной сетки и неизвестно почему был весь покрыт ржавчиной. С него то и дело капал то ли дождь, то ли грязная вода из водопровода. У нее было такое чувство, словно она лежала на продовольственном рынке в Шуйдиляо, а не в больнице. Юэсюэ направила взгляд в сторону приближающихся шагов и голосов. Из-за гнилой, сплошь в дырах медицинской ширмы появилась замужняя дама. Юэсюэ лишь мельком взглянула на нее – и тут же ощутила, как в глубине ее души поднимается неописуемый ужас. Она приподняла свою слабую, дрожащую руку с иглой капельницы и указала на женщину. – Мама с тетей пришли тебя проведать, гляди веселей, – снова повторил голос, и, с абсолютно равнодушным видом глядя на беспомощную и паникующую Юэсюэ, женщина приблизилась к ее койке.

Эта фраза крутилась в голове у девушки одновременно и близкая, и далекая. Как будто она услышала ее не только что, а за несколько часов до этого. А может быть, за несколько дней, а может быть, еще раньше… Ей казалось, что несколько секунд назад она увидела ужасающее и невероятное зрелище, будто кровь пролилась с небес дождем и окрасила небо и землю в красный цвет.

Юэсюэ хотела заговорить, но не могла произнести ни звука. Маска заполнилась углекислым газом, который она выдохнула, и Юэсюэ закашлялась. Она гневно смотрела на стоявшую перед ней женщину, хотя ни разу не встречала ее прежде, а видела ее лицо только на фотографии; тем не менее была твердо уверена, что, когда та возникла перед ней, она уже безошибочно знала, кто это. Женщина по-прежнему была в оранжевой арестантской робе. Ее лицо выражало сложный комплекс эмоций и переживаний: то она пыталась избежать взглядов любопытных зевак, то вновь выглядела уверенной в себе. Опустившись на постель Юэсюэ, женщина пристально глядела ей в глаза.

– Ты пришла в себя! Это просто замечательно, А-Ци, но ты действительно очень непослушный. Тетя дала тебе лекарство, а ты тайком его выплюнул, и посмотри, теперь ты заболел и тебя пришлось положить в больницу… Не волнуйся, твоя мама пошла поговорить с доктором и скоро вернется. Может быть, ты хочешь поесть супчика? Я приготовила его сегодня утром…

Юэсюэ впервые слышала ее голос. Или она таким себе его вообразила? Женщина говорила уверенно, но в то же время мягко и дружелюбно. В руках она держала кастрюльку из нержавеющей стали. Уверенным движением придвинула столик к кровати, поставила на него кастрюльку, сняла крышку и размешала суп столовой ложкой. Несмотря на надетую кислородную маску, Юэсюэ могла ясно различить сильный запах свежего рыбного супа.

– Я не А-Ци! – изо всех сил крикнула девушка, сорвав с себя кислородную маску. – Ты что такое говоришь, А-Ци? Ты что, меня не узнаешь? Тетю Линь, маму Чэнь?!

– Как тебя выпустили?

– Как?.. Что ж, верно. Согласно вашим с профессором Се записям, сейчас меня уже посадили в тюрьму. – Чэнь Линь Шуфэнь вдруг звонко расхохоталась. – Ха-ха-ха, но вы не смогли удержать меня там. Вот она я, жива-здорова, разве нет?

Чэнь Линь Шуфэнь призналась в ходе судебных слушаний, что говорила детям, что если они съедят чудодейственные пилюли для роста и укрепления костей, то вырастут здоровыми. Явившись к ней домой, полиция действительно обнаружила, что весь ее стол заставлен разными склянками и банками для лекарств, а по столу разбросаны желатиновые капсулы вперемешку с еще не расфасованными порошками. У нее не было профессионального фармацевтического образования и уж тем более не было лицензии фармацевта. Она сказала полиции, что готовила лекарства по рецептам, которые ей дали другие – в основном на подпольных фармацевтических производствах, – а также заявила, что ее препараты состояли преимущественно из толченых дождевых червей. Впоследствии Чэнь Линь Шуфэнь попыталась выдать все произошедшее за непреднамеренное убийство. Неизвестно, сама она додумалась до этого или такую тактику ей посоветовал адвокат, но в итоге Чэнь Линь Шуфэнь твердо придерживалась этой версии, полностью отрицая, что семеро детей погибли вследствие ее умышленных действий, а она всего лишь поверила в подпольные рецепты, на самом деле желая укрепить здоровье детишек.

Тем не менее смерть детей действительно наступила в результате отравления желатиновыми капсулами. Лабораторная экспертиза показала, что в них содержалась смертельная доза цианида калия, или, проще говоря, «гарри», используемого рыбаками для глушения рыбы. Она лично купила его в аптеке. Перед тем как признаться в покупке, Чэнь Линь Шуфэнь попыталась оправдаться тем, что не знала, что это за вещество. Она неоднократно акцентировала внимание следствия на том, что секретный рецепт снадобья для роста и укрепления костей ей дал кто-то другой. И только после того, как владелец аптеки дал свидетельские показания, она и ее адвокат запели в один голос, что Чэнь Линь Шуфэнь купила этот препарат, потому что хотела покончить с собой.

По иронии судьбы, на борту рыболовецкого судна «Жунванхао» находилось по меньшей мере триста граммов «гарри», по собственному признанию Хуан Жунвана. Если рыбаки вытаскивали полупустые сети, то можно было тут же подсыпать в воду яд – и весьма быстро вытащить щедрый улов, состоящий из мигрирующей рыбы. Поскольку травленая рыба была опасна к употреблению в пищу, а он часто готовил рыбный суп для своей дочери, то уже давно не использовал подобный метод ловли.

В рыбацком поселке отношения между людьми простые, все знали тетю Чэнь Линь Шуфэнь, поэтому дети взяли от нее желатиновые капсулы и тут же съели без всякой задней мысли. Когда яд начинал действовать, они тут же падали как подкошенные, в панике глядя, как над ними постепенно сгущается тьма. В их зрачках отражался блеск закатного солнца. И наконец, подобно водам черного омута, их глаза застывали, лишенные жизни, отражая отблеск далеких звезд.

Сигнальный фонарь на маяке рядом с рыбацкой гаванью вспыхнул красным светом, а затем погас. Кружившиеся вокруг него мотыльки перед смертью вспыхивали живыми факелами и, уже как тени, безустанно кружились вокруг Чэнь Линь Шуфэнь, будто ее личный рой проклятий. В сумерках на рынке Шуйдиляо завершилась первая реконструкция событий первого преступления. Жители поселка сгрудились вокруг. Каждый желал избить Чэнь Линь Шуфэнь до полусмерти, чтобы выплеснуть свой гнев. К счастью, превосходившие числом полицейские силы сопроводили ее в полицейскую машину. Она непрерывно что-то бормотала, словно находилась в трансе, – по-видимому, пыталась выдать себя за психически больную. Но люди предпочли поверить в то, что все это – целиком и полностью спектакль, разыгранный ею. Она не сумасшедшая, а настоящий монстр, и ее бесчеловечные злодеяния должны быть наказаны.

– Снаружи есть кто-нибудь? Там кто-нибудь есть?! – попыталась докричаться Юэсюэ до людей в коридоре. – Вы выпустили заключенную! Меня кто-нибудь слышит?

Вероятно услышав ее вопли, в палату быстрым шагом вошла девушка, одетая в белую рубашку и джинсы. Ее волосы были стянуты на затылке в конский хвост. Она выглядела скромно, ее лицо было изможденным.

– А-Ци, ты пришел в себя! – Она крепко сжала руки Юэсюэ. – Ты до смерти перепугал маму…

Прежде чем Юэсюэ успела что-либо ответить, чтобы прояснить ситуацию, в палату вошла медсестра и отвела эту женщину и Чэнь Линь Шуфэнь в угол палаты.

– Прошу членов семьи отойти.

Она надела обратно сброшенную Юэсюэ кислородную маску, а другой рукой четкими движениями подготовила манжету тонометра. Обернула ее вокруг предплечья девушки, а затем нажала на кнопку. Юэсюэ почувствовала давящую боль. После этого медсестра прикатила тележку, на которой сверху лежали шприцы, марля, солевой раствор, ватные палочки и другой медицинский инвентарь. Средняя полка тележки была уставлена всевозможными бутылочками, пузырьками и флаконами, наполненными лекарствами и растворами для инъекций. Колесики тележки были не слишком надежными, поэтому склянки звенели, ударяясь друг о друга, заставляя людей нервничать еще сильнее.

– Сестра, послушайте меня, это она, она погубила всех этих детей… – Чем сильнее напрягалась Юэсюэ, стараясь все объяснить, тем сложнее становилось разобрать ее слова из-за кислородной маски.

– А-Ци, ты что? – Мать А-Ци, стоявшая рядом, горько зарыдала.

– Ничего, ничего, он просто испугался, вот и всё, – утешала ее Чэнь Линь Шуфэнь, слегка обняв за плечи и время от времени поглядывая на Юэсюэ со зловещей улыбкой.

– Она убийца! Это она убила тех детей! Она! – Юэсюэ больше не могла это терпеть. На этот раз она не только сорвала кислородную маску, но резко села, расстегнула манжету тонометра, оттолкнула медсестру и приготовилась спрыгнуть с постели.

– А-Ци, да что с тобой такое! Тетя Линь совершенно не понимает, о чем ты говоришь!

– В самом деле, А-Ци, тетя Линь каждый день приходила проведать тебя в больнице и сидела у твоей постели до самого позднего вечера… Как ты можешь так говорить о ней?

– Нет, это неправда! Она убийца! – В пылу негодования Юэсюэ не заметила, как стоявшая рядом медсестра уже приготовила шприц, заполнила его прозрачной жидкостью из маленькой ампулы, слегка похлопала по пластиковому цилиндру и надавила на поршень, выпуская лишний воздух. Затем тут же ухватила собиравшуюся спрыгнуть с койки Юэсюэ за левую руку и точным уколом ввела лекарство в ее кровеносную систему. – Вы все…

– Успокойся. Это чтобы ты немножко поспал. Скоро тебе станет лучше.

Запах лекарства мгновенно ударил в нос Юэсюэ. Постепенно сознание затуманилось, не желая сдаваться, и она отключилась. На этот раз ее сон был полностью черным: не было Цзинфан, не было Лицзяо, не было Чэнь Линь Шуфэнь. В полном одиночестве Юэсюэ шествовала сквозь тьму, которой не видно было конца и края, не встречая на своем пути препятствий или иных цветов.

– Эй! – Эхо раскатилось протяжно, теряясь вдали, будто растворяясь в пространстве. – Здесь есть кто-нибудь?

– Цзинфан?

Эхо, не встречая преград, разбегалось во все стороны. Юэсюэ услышала собственный голос, который постепенно становился хорошо знакомым мужским голосом:

– Юэсюэ? Ты в порядке?

Только что открывшая глаза Юэсюэ на этот раз сидела в своем кабинете. Пейзаж за окном был расплывчатым, неразличимым, словно в мутном стекле. Несмотря на это, девушка отчетливо помнила, что окна ее кабинета чистые и прозрачные, из закаленного стекла и в них можно разглядеть далекий горный пейзаж. Больничной койки не было. Был только сидящий на диване Се Вэньчжэ, который, не прерываясь ни на мгновение, излагал обстоятельства дела. В руках он держал стопку фотографий от знакомого репортера, которую протянул Юэсюэ.

– Более или менее…

– Правда неплохо?

– Да, я только что… Ладно, неважно, – ответила девушка, глядя на фотографии. На одной из них как раз была мама А-Ци. Она держала его за руку, а в другой руке у нее было черно-белое фото девочки в черной рамке. – Плоть от плоти… Кто эта девочка?

– Старшая сестра А-Ци. Я тебе только что битый час о ней рассказывал; ты что, совсем не слушала?

– Нет, я слушала очень внимательно. Продолжай, пожалуйста.

– Короче, это старшая сестра А-Ци, А-Юнь. Они – дальние родственники Чэнь Линь Шуфэнь, поэтому, когда она дала им пилюли для роста и укрепления костей, они, недолго думая, тут же их съели. Первой была А-Юнь, поэтому действие яда на нее началось раньше. А-Ци попробовал немного, но тут же выплюнул и убежал. Долгое время после того, как его доставили в больницу, он провел в коме.

– А затем он пришел в себя и опознал Чэнь Линь Шуфэнь?

– Именно так. Только благодаря свидетельству А-Ци, к счастью, ее удалось схватить. «Я проснулся и сразу сказал: “Она – не моя тетя, она – убийца, это она убила тех детей, это она!”» – Се Вэньчжэ произнес эти слова, имитируя детский голос и интонацию.

– Полиция ему поверила?

– Разумеется, они всё проверили.

– Но никто не удосужился поинтересоваться ее мотивом?

– Не знаю, но… – Се Вэньчжэ взял досье, пролистнул его до копии заключения гинекологического осмотра и передал Юэсюэ. – До того, как ей исполнилось двадцать лет, у нее заподозрили гистерому и удалили матку. Некоторые старые полицейские считают, что она убила этих детей из-за ревности к ним самим или к семьям, в которых они росли.

– У нее никогда не было детей?

– Это еще предстоит проверить. Она не соглашается говорить об этом, местные жители тоже избегают разговоров на эту тему. – Разумеется, и полиция, и Се Вэньчжэ исходили из мужской точки зрения в своих рассуждениях по данному вопросу. Их гипотеза была построена на том, что Чэнь Линь Шуфэнь двигали исключительно жажда мести обществу и желание причинить вред всем счастливым семьям с детьми. Но в таком случае она могла расправиться с А-Ци, когда тот находился в коме; у нее не было причин каждый день навещать его в больнице и уж тем более ждать, пока он придет в себя и опознает ее.

Слушая пояснения Се Вэньчжэ, Юэсюэ хотела привести мысли в порядок и попытаться восстановить в памяти истинный облик Чэнь Линь Шуфэнь, когда стена кабинета внезапно покрылась трещинами и обрушилась неровными кусками. Стальной каркас потолка начал стремительно покрываться ржавчиной, силикатные плиты загорелись. Се Вэньчжэ исчез в волне огня и пепла. Огромная проволочная сеть накрыла кабинет Юэсюэ словно колпаком, через который был слышен звук беспорядочного топота, однако силуэтов людей не было видно. Сетка непрерывно дребезжала, словно вот-вот должна была обрушиться. Юэсюэ, сделав шаг назад, была потрясена, когда увидела, что пол в ее кабинете тоже превратился в проржавевшую, ломкую металлическую сетку. Когда от страха на лбу девушки выступила испарина, дверь в кабинет начала медленно плавиться и стекать вниз через ячейки металлической сетки пола, словно вязкая глина. После того как она окончательно расплавилась, в кабинете удивительным образом появилась Чэнь Линь Шуфэнь.

– Как ты сюда попала?

– Профессор, ты все прекрасно знаешь!

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, о чем я сейчас думаю.

– Нет, не знаю.

– Нет, ты знаешь, ты все прекрасно знаешь…

– Да о чем ты говоришь?!

– Я говорю о тебе и твоей матери, вы не в лучших отношениях!

Глаза Юэсюэ поползли на лоб, между бровей залегла глубокая складка. Хотя она понятия не имела, откуда Чэнь Линь Шуфэнь известно о том, что произошло между ней и ее матерью, но, руководствуясь профессиональной этикой консультанта, она предпочла не отвечать на этот вопрос.

– Понятия не имею, о чем ты. Как ты сюда вошла?

– Я вижу людей насквозь.

– О чем ты говоришь?

Внезапно Чэнь Линь Шуфэнь с пугающей точностью повторила слова Цзинфан:

– Я ясно вижу несчастных людей, тех, кто хочет покончить с собой, но я могу помочь им начать новую, лучшую, гораздо более счастливую жизнь.

– Так это и есть твой мотив?

– Нет, ты не поняла главного. Нужно начинать с матери. Истоки кроются в ней. – Чэнь Линь Шуфэнь вновь явила свою странную улыбку. На этот раз уголки ее рта треснули, отчего улыбка растянулась до самых ушей. – Я очень в тебе разочарована; не ожидала, что ты окажешься настолько некомпетентной…

С этими словами Чэнь Линь Шуфэнь выхватила кофейное блюдце из рук у ничего не слышавшего Се Вэньчжэ и изо всех сил швырнула его в стену. От него отлетел осколок в форме полумесяца и, не встретив сопротивления, вонзился Юэсюэ в шею. Кровь, не останавливаясь, брызгала во все стороны, словно из автоматических садовых разбрызгивателей. Юэсюэ с головы до пят была забрызгана алым. Все матовые стекла в кабинете разбились вдребезги, и наконец стало видно, что происходит снаружи. Там лил красный дождь, словно наступил Судный день.

– Ты что творишь?! – заорала Цзинфан.

Ее крик в сочетании с протяжным звуком клаксона встречного автомобиля возвратили Юэсюэ из неведомого пространства и времени. Она вновь открыла глаза и увидела Цзинфан, сидящую на пассажирском сиденье с выражением полнейшего ужаса на лице. Она крепко вцепилась в руль, прилагая все усилия, чтобы вывернуть вправо – на обочину – машину, которая уже начала дрифтовать на встречную полосу. Вернувшаяся в этот мир Юэсюэ наконец догадалась нажать на педаль тормоза. Корпус машины проволокло чуть вправо, и она остановилась ровнехонько на обочине, вдоль которой росла бамбуковая роща. Длинные ветви бамбука мели по кузову автомобиля с характерным шуршанием. Двигатель продолжал работать, поддерживая систему охлаждения воздуха в салоне. Поток холодного воздуха, овевающий ее лицо, звуки и ощущения от окружающего мира наконец окончательно вернули Юэсюэ из этого неизвестного места. Ну и, конечно, Цзинфан… Исчезла Лицзяо, исчезла Чэнь Линь Шуфэнь, исчез Се Вэньчжэ. Обернувшись, Юэсюэ еще раз бросила взгляд на заднее сиденье – дети тоже исчезли без следа. Чехлы на креслах по-прежнему оставались белыми, как далекий занавес из облаков на вершине горы. На пальцах Цзинфан не было ни следа крови, и, разумеется, лужа крови тоже отсутствовала. Юэсюэ открыла переносной холодильник и убедилась, что в нем все еще лежит четвертая банка тайваньского пива. Цзинфан с недоумением наблюдала за ее действиями.

– Что ты делаешь? – спросила она без булькающей во рту крови. Ее губы были безупречно чистыми. На заднем сиденье не было крови, за окном тоже было девственно чисто.

– Ничего, – дрожащим голосом ответила Юэсюэ. Дворники ритмично и неутомимо сновали туда-сюда по лобовому стеклу под ярким августовским солнцем со звуком, похожим на морской прибой.

– Что с тобой? – Цзинфан еще не пришла в себя от испуга, поэтому говорила чуть громче обычного, желая привести Юэсюэ в чувство. Она дотянулась до ручки и выключила дворники.

Подобные путешествия сквозь время и пространство случались от случая к случаю в виде припадков с момента начала работы над делом Чэнь Линь Шуфэнь. Помимо того, что, глядя на фото, Юэсюэ могла полностью погрузиться в обстоятельства преступления и увидеть всю его суть – это все же было результатом ее базовой академической подготовки, – она все чаще и чаще видела прежние версии себя в окружении все новых слоев раскаяния и терзаний, с кровавым туманом в качестве светофильтра. В других случаях Чэнь Линь Шуфэнь то появлялась, то исчезала, словно призрак, бормоча невразумительные речи. Юэсюэ сама поставила себе диагноз, в результате которого пришла к выводу, что все это – следствие сильных нервных перегрузок, поэтому либо в качестве лечения использовала дыхательную гимнастику, либо покупала таблетки в аптеке, которые помогали на какое-то время. Обычно она покупала порошок от головной боли, упакованный в оранжевую картонную коробку. В коробке лежали двенадцать треугольных пакетиков из коричневой бумаги с белым порошком. Он быстро усваивался; пожалуй, хватало пятнадцати минут, чтобы облегчить ее головную боль и устранить то, что она считала симптомами приближающихся галлюцинаций.

Шум дворников стих. Юэсюэ не произнесла ни слова. Стараясь выглядеть абсолютно спокойной, она достала сигарету и закурила. Если порошок от головной боли не помогал, по меньшей мере оставались еще ментоловые сигареты.

– Сменить тебя?

– Не выйдет. Ты пила пиво.

– А ты только что чуть не разбила машину.

– Ничего страшного. – Юэсюэ прилагала все усилия, чтобы пальцы Цзинфан не попадали в поле ее бокового зрения. Она также подсознательно избегала смотреть на красную картонную папку. Похлопав себя по щекам, попыталась вновь сосредоточиться на дороге. Глубоко затянувшись, повернулась к окну и приготовилась нажать на педаль газа, однако мысли и образы, кружившиеся в ее голове, отказывались покидать мозг. Юэсюэ вновь услышала, как в тот день, когда были обнародованы новости о Чэнь Линь Шуфэнь, Се Вэньчжэ постучал в дверь ее кабинета, держа в руках ту самую красную папку… Или он вломился без стука?

Сейчас Юэсюэ хотела сосредоточиться на управлении автомобилем, хотела как можно скорее выяснить преступный мотив Чэнь Линь Шуфэнь, хотела выступить с научным докладом, примчаться на место казни до того, как раздастся выстрел, чтобы обязательно дать всему миру понять, что быстрое следствие и скоропалительное приведение приговора в исполнение лишены всякого смысла. Однако стук в дверь не прекращался, отдаваясь у нее в ушах в такт сердцебиению. Девушка крепко зажмурилась и сжала челюсти, едва не скрипя ими от ярости. Сомкнутые челюсти скрежетали в такт со стуком в дверь, словно обменивались с Се Вэньчжэ секретным шифром, нарушая ее душевный покой…

Когда он говорил, его голос звучал особенным образом, в сочетании с абсолютно сердечным выражением лица и звуком, с которым он прихлебывал кофе, – все это было похоже на запланированную театральную постановку… В мозгу Юэсюэ раздалось гудение, словно кто-то включил компрессор. Она совершенно точно стремилась как можно скорее попасть в Шуйдиляо, однако с пугающей ясностью увидела, что держит в руках не руль, а чашку с кофе. Ту самую чашку с росписью в виде чайной розы…

– Спасибо. – Се Вэньчжэ естественным жестом принял чашку и, не дав девушке и рта раскрыть, тут же продолжил говорить, словно в продолжение предыдущего разговора: – Сегодня я пришел с хорошими новостями.

– Руководство тюрьмы согласилось?

– Это единственное, о чем мы можем с тобой поговорить? – вздохнул Се Вэньчжэ, намеренно изобразив на лице скорбь, однако Юэсюэ наверняка знала, что он не такой неженка, поэтому испытала еще большее отвращение от подобного нахальства.

– У нас не так много времени.

– Я знаю, наберись терпения. Кстати, давненько я не видел твою ассистентку…

– Она помогает мне с хлопотами в Министерстве образования.

– Ах вот оно что… – Склонив голову, Се Вэньчжэ сделал два глотка кофе, развернул ириску, но только слегка надкусил ее, смакуя нежную сладость вкуса и тонкий аромат жженого сахара. К этому способу наслаждения кофейным напитком он приобщился еще во время учебы в Штатах – якобы именно так пьют настоящий итальянский макиато.

Кофе – это заграничная блажь. Обычные люди обходятся растворимыми гранулами из супермаркета. Тратить время и деньги на посиделки в кофейнях – это причуда испорченных западным образованием Юэсюэ и Се Вэньчжэ и иже с ними. Или же героев слезливых драм Цюн Яо [21] – ни одна сцена расставания или признания в любви не обходится без пафосной европейской кофейни в качестве экстерьера.

– Похоже, я не нравлюсь этой твоей ассистентке.

– Глупости! – Юэсюэ мгновенно встала на защиту Цзинфан.

– Смотри-ка, как быстро ты ответила… – Се Вэньчжэ зрил в корень. – Здесь явно есть какой-то подвох.

– Это твои домыслы, – ответила девушка. – Недавно она помогала мне в борьбе против бюрократов, поэтому, возможно, слегка вышла из себя. Ко мне она относится точно так же.

– Ну да…

– Что ты там говорил про хорошие новости?

– Сперва дай мне допить кофе – все же он приготовлен твоими руками…

– Не руками, а кофеваркой.

– Не считается… Перед тем как я расскажу тебе хорошие новости, что насчет тебя? В прошлый раз мы говорили о том, чтобы пообедать вместе, но ужин – тоже важный этап приема пищи. – Произнося слово «ужин», Се Вэньчжэ пальцами изобразил в воздухе кавычки. – Твоя мама уже пообещала мне, моя мать готова в любое время…

– Это твои хорошие новости?

– Конечно нет; я что, по-твоему, совсем бездарь? В общем, ресторан выбери сама, с нашими матерями я договорюсь. – С этими словами молодой человек положил в рот остаток тянучки, одним глотком допил кофе и поднялся, собираясь уходить.

– Погоди минутку! – Позволять ему забежать, поболтать ни о чем за чашкой кофе и сразу уйти, не выложив никаких хороших новостей, Юэсюэ решительно не собиралась, поэтому тут же остановила его.

– Я расскажу тебе хорошие новости за ужином. – Се Вэньчжэ резко развернулся к двери.

Юэсюэ совершенно не собиралась соглашаться на ужин с Се Вэньчжэ, и уж тем более в компании Лицзяо и его матери. Подобное мероприятие вызывало у нее стойкое неприятие – уж больно все это походило на сватовство. Во-первых, Юэсюэ совершенно не думала о замужестве и не ставила свою личную жизнь в приоритет. Во-вторых, даже если б она собиралась выйти за кого-либо замуж, то уж точно не за такого гордого и надменного типа, как Се Вэньчжэ. Помимо всего прочего, перспектива совместной трапезы с Лицзяо вызывала у нее сопротивление, подобное непрекращающейся кровопролитной битве, длящейся испокон веков.

Конечно, она могла прибегнуть ко всем своим полученным в Бостоне знаниям, чтобы проанализировать истоки своего внутреннего протеста – такие как, например, затянувшийся пубертатный период, чрезмерное вмешательство со стороны матери в ее личную жизнь, приведшее к психологическим травмам, прекращение какой-либо финансовой поддержки с ее стороны на время обучения Юэсюэ в Штатах… Однако девушка никак не могла найти объяснение тому, почему всякий раз, когда она оказывалась лицом к лицу с Лицзяо, у нее непременно возникало ощущение либо дикого раздражения, либо неизбывной тоски, которые не покидали ее по меньшей мере полмесяца после встречи, и тогда, за что бы она ни бралась и что бы ни делала, ее преследовали неудачи либо она натыкалась на глухую стену непонимания. Даже с добродушной и уживчивой Цзинфан случались перепалки, перераставшие в крупные ссоры.

Юэсюэ вовсе не испытывала к Лицзяо ненависти, но поддерживать с ней нормальные отношения дочери и матери или хотя бы двух подружек, которые иногда собираются вместе за тарелкой супа, было чрезвычайно трудно.

Сначала девушка собиралась отвергнуть предложение Се Вэньчжэ о двусторонней встрече семей, однако, услышав о том, что у него есть хорошие новости, догадалась, что они напрямую связаны с Чэнь Линь Шуфэнь, – и передумала, опасаясь, что он тут же уйдет, не сказав ни слова. Сделав вид, что не придала значения его словам, она произнесла:

– Откуда бы взяться хорошим новостям, если повторное слушание уже прошло и приговор вынесен?

– Выбери ресторан, и тогда я все тебе расскажу.

Не дожидаясь ее ответа и пресекая новые вопросы, Се Вэньчжэ стремительно вышел из кабинета, оставив девушку, у которой уже не было времени возражать, в одиночестве. …Юэсюэ невидящим взглядом смотрела прямо перед собой. Силуэт спины Се Вэньчжэ в идеально отпаренном пиджаке стоял у нее перед глазами, заслоняя шоссе. Под лучами палящего солнца Наньду молодой человек казался очень коварным и самонадеянным хищником с самых высоких горных вершин, нисколько не боящимся автомобильного движения. Словно рысь или дымчатый леопард, он совершенно спокойно преграждал Юэсюэ путь и, скалясь, улыбался ей через лобовое стекло.

– Ты что, опять за свое?

К счастью, на этот раз путешествие в воспоминания застало ее в припаркованной на обочине машине. Юэсюэ хлопнула себя по щеке, пытаясь стряхнуть возникающие слой за слоем наваждения, как бы завернутые одно в другое.

– Всё нормально. Со мной всё в порядке. – Осталось меньше пяти километров пути. Необходимо срочно избавиться от тошнотворной ухмылки Се Вэньчжэ, фантома Чэнь Линь Шуфэнь и наводящей ужас Лицзяо. До поры до времени…

К счастью, триггеры, провоцирующие подобные приступы, стали ей понятны, поэтому Юэсюэ постепенно научилась предчувствовать те самые моменты, отделяющие ее от очередного приступа, и установила, что условия для их возникновения тесно связаны с ее нервным напряжением и эмоциональным стрессом, а образы, являющиеся ей во время этих припадков, – отголоски тех событий, проблем и вопросов, которые беспокоят ее в данный момент времени. Осознав все это, она смогла, двигаясь на ощупь, выработать некий комплекс мер, чтобы справляться с этими приступами без помощи лекарственных препаратов.

– Я хочу доехать живой!

– Это можно устроить, поверь мне. – Юэсюэ собралась с силами, взялась за руль, выехала на шоссе и сбавила скорость.

Цзинфан, уже успевшая сегодня перепугаться до смерти, вцепилась в потолочную ручку, напряженно вглядываясь в дорогу вместе с Юэсюэ и следя за ее психическим состоянием. Юэсюэ с особой внимательностью разглядывала свои руки, сжимавшие руль: не белоснежные, словно фарфор или лепестки магнолии, как у красавиц древности, – но и не запущенные и без пигментных пятен.

Что это было – воспоминание или все же галлюцинация? Набор кофейных чашек с ручной росписью в виде китайских роз действительно был куплен Цзинфан. Он состоял из пяти кофейных пар. Однако Юэсюэ заявила, что ее рабочий кабинет – это не кофейня, к тому же к ней в таких количествах никто не приходит, поэтому было решено оставить только одну кофейную пару для Юэсюэ и одну для Цзинфан, приходившей ей помогать.

У Юэсюэ в кабинете также было две кофейных пары массового отечественного производства из белоснежного костяного фарфора, которые, если что, было не жалко разбить. Однако она совершенно не помнила, чтобы когда-либо подавала кофе Се Вэньчжэ именно в тех расписанных вручную чашках с китайскими розами… Почему же она не воспользовалась простыми белыми чашками? Разве расписные чашки – не особый, специально приобретенный Цзинфан набор?

Возможно, действительно был такой миг, когда Юэсюэ нажала на кнопку кофемашины… Раздавшийся вслед за этим шум мотора перенес ее в другое время и пространство, в котором та Юэсюэ, ежеминутно опасаясь презрения, находилась в постоянном состоянии готовности дать отпор, и поэтому ей было совершенно необходимо придать себе безукоризненный, совершенный вид. Как только она взяла в руки те самые белые чашки, раздался громкий звук жерновов, измельчающих кофейные зерна, и тогда она заколебалась, задумавшись о последствиях, которые могут вызвать эти белые чашки, если подать в них кофе Се Вэньчжэ. Конечно же, в праздной болтовне после окончания планерки он отметит у нее полное отсутствие вкуса, выставив ее на посмешище, поэтому она решительно взяла ту самую расписную чашку и подала в ней кофе Се Вэньчжэ, не забыв добавить ту самую ириску.

Следы кофе с кофейной пары были отмыты, а рисунок выглядел таким же ярким, что и прежде. Если б Цзинфан узнала, что Се Вэньчжэ пил кофе из этой чашки, то непременно устроила бы грандиозный скандал.

– Чему ты улыбаешься? – Чуть было не попавшая в автокатастрофу чуть ранее Цзинфан немедленно обратила внимание на изменения в мимике Юэсюэ и уставилась на нее. Всю дорогу Юэсюэ практически не улыбалась – разумеется, по причине того, что дело Чэнь Линь Шуфэнь висело над ней дамокловым мечом, – но сейчас ее внезапная улыбка, напротив, насторожила Цзинфан.

– Да так… Только что увидела на дорожном указателе, что осталось ехать всего километр, – небрежно ответила Юэсюэ.

По обеим сторонам дороги наконец начали появляться разрозненные дома. Ощущение того, что здесь проживают люди, постепенно нарастало; они вот-вот должны были прибыть в Шуйдиляо. Несмотря на то что это был маленький рыбацкий поселок, повсеместно встречались цементные строения, мало чем отличавшиеся от городских. Уличный пейзаж, не считая легкого налета уныния, в остальном напоминал въезд в любой другой современный поселок. Тут и там были хаотично понатыканы лавчонки и магазинчики. Вся необходимая для жизни инфраструктура имелась в наличии. Юэсюэ свернула на платную парковку вокзала Шуйдиляо и, едва заглушив мотор, тут же провела очередную инвентаризацию документов в досье. Цзинфан не терпелось открыть дверцу и выскочить из машины. Она принялась потягиваться, словно принимая позы из йоги.

Впервые ступив на землю Шуйдиляо, Юэсюэ предполагала увидеть аборигенов, одетых в перья, набедренные повязки, бусы из ракушек, а также стоящие на каждом углу тотемы и поющих и пляшущих вокруг них в ритмичных зажигательных танцах местных жителей, совсем как в песне «Налувань» [22] Вань Ша Лана [23]. Однако первым, что достигло ее слуха, была «Песня неизвестного» [24] Ли Шоу Чуаня, доносившаяся из радиоприемника в пункте управления парковкой. Приемники везде настроены по-разному, но в эфире звучит то же, что и в Бэйчэне, – новейшие хиты без малейшей задержки разносятся по всему острову.

Продавцы обменивались колкостями, уличные коты дремали.

Женщина на мотоцикле марки «Дикий волк» в ярких перчатках в цветочек, переходящих в такую же накидку на руль для защиты рук, и в широкополой конической шляпе из бамбуковой щепы промчалась мимо полицейского участка. К седлу были приторочены спрессованные картонные коробки – похоже, на сдачу макулатуры. Соленое и мокрое дыхание близкого прилива волнами заполняло воздух ароматом и шумом морского бриза. В воздухе ясно ощущался сладкий запах сырой рыбы и морепродуктов, вялившихся под солнцем. Что ни говори, для кошек это, пожалуй, был самый подходящий для проживания поселок.

Дом Чэнь Линь Шуфэнь был расположен очень близко к морю – на фотографии на первом плане был морской пейзаж.

Здешние мужчины соответствовали описанию Вань Ша Лана: раздетые по пояс, смуглые от загара, с сигаретами в зубах и глубокими думами на лицах.

– Где, ты говоришь, подают этот твой суп? – спросила Юэсюэ, выйдя из машины, доставая из пачки сигарету.

– Сейчас гляну. – Воодушевленная путешествием Цзинфан тщательно высматривала нужное заведение, сверяясь с путеводителем как с компасом: одним глазом осматривала улицу, другим глядела в путеводитель, сверяясь с нарисованной картой и сторонами света.

– Ты разве уже не бывала здесь? Зачем тебе карта?

– Когда я приезжала сюда, то была поглощена делами труппы; откуда бы у меня взялось столько свободного времени, чтобы ходить по местечкам с вкусной едой?

Похоже, что на этой улочке были сосредоточены все необходимые для повседневной жизни обитателей поселка лавочки и магазины. Помимо туристов вроде Цзинфан местные тоже отоваривались здесь. Несмотря на то что фаньтан считался традиционным ритуальным супом церемонии Байбай, посвященной поклонению алтарю со статуями божеств и табличками предков, который подносили богам и ели сами во время церемонии, дабы вымолить благополучие, в то же время это было одно из блюд, которое местные включали в свою повседневную трапезу.

– Вон он, вон он! – Цзинфан радостно указала на вывеску «Одна порция фаньтана – двадцать юаней».

Внутри была куча народу. Присев за стол к какому-то старичку, девушки принялись смаковать суп, одновременно обсуждая свои дальнейшие действия.

– Итак, первая остановка – это ее дом? – спросила Цзинфан, допив рисовый бульон и удовлетворенно прищелкнув языком. – Сперва поговорим с местными. Ты здесь кого-нибудь знаешь?

– Нет, но мы можем пойти в храм Чжаосин и спросить там. – Цзинфан закрыла путеводитель и небрежным жестом махнула им по столу. Похоже, после того как путеводитель помог ей отыскать заветное заведение с фаньтаном, он тут же утратил для нее всякую ценность. Предстоящий им путь Цзинфан знала как свои пять пальцев и свободно ориентировалась, словно у себя дома. Ее лицо выражало самоуверенность и удовлетворение. Юэсюэ сочла это весьма забавным и слегка улыбнулась.

– Чему ты улыбаешься? Только что была такая серьезная…

– Да так… Мне кажется, ты не просто хорошо знаешь это место, но тебе здесь еще и очень нравится.

Юэсюэ до этого момента ни разу не интересовалась прошлым Цзинфан, полагая, что это ее личное дело. Она терпеливо ждала момента, когда подруга сама захочет все ей рассказать, и тогда она, конечно же, ее выслушает. В то же время Юэсюэ сама не слишком любила расспросы Цзинфан о том времени, которое она провела в США, и тем более о времени, предшествовавшем ее отъезду, включая ее отношения с Лицзяо.

Впрочем, поскольку выдался такой редкий случай, Цзинфан рассказала о своей жизни до того, как она устроилась работать в университет ассистентом Юэсюэ.

– Я же говорила, что я – вольная странница, а ты мне все не веришь, – произнесла девушка, зачерпнув полную ложку густого супа с дарами моря. На ее лице отразилось блаженство, вызванное ароматами сушеных креветок, щупалец кальмара, сельдерея и пекинской капусты.

– Верю, конечно, верю… Но тайваньская опера действительно выходит за пределы моего воображения.

– Ну я же как-никак статистка. – Цзинфан игриво сложила пальцы левой руки в жест орхидеи [25], пальцами правой изобразила жест ловли росы [26], а затем ткнула ими в направлении носа Юэсюэ. – Таких, как ты, что перестали уважать классическое искусство и ходить в театры, с каждым годом все больше и больше. Когда мы ставили шатер у храма и давали представления для Мацзу, яблоку негде было упасть, людям не хватало мест на скамейках.

– С чего ты взяла, что Мацзу смотрела вашу пьесу?

– Если вкладывать душу в игру, то она обязательно посмотрит.

– Если б она действительно смотрела, то всего этого не случилось бы, – саркастически заметила Юэсюэ.

– Это совсем другое дело… – Цзинфан мельком посмотрела на посетителей за соседним столиком. Кажется, они тоже слышали, как Юэсюэ непочтительно отзывалась о Мацзу, и как раз собиралась возразить своей спутнице, но так и не смогла толком объяснить, что же в этом деле такого другого.

Храм Чжаосин, главным божеством которого являлась Мацзу, был духовным центром Шуйдиляо. Чэнь Линь Шуфэнь не имела каких-либо особенных религиозных взглядов: вместе со всеми она поклонялась Мацзу и духам-владыкам ванъе, защищающим рыбаков. На всех она производила впечатление добропорядочной спокойной женщины, которая молча воскуривала благовония и творила молитву или принимала участие в общем ритуале поклонения божествам.

В тот год в погоне за сенсацией журналисты наперебой спешили взять интервью у представителей храмовой общины. В своих журналистских расследованиях они приходили к таким выводам, что если моральные ориентиры Чэнь Линь Шуфэнь базировались на культе Мацзу, то по количеству зажженных ею светильников Тайсуй [27] или частоте участия в ритуалах шоуцзин [28] и цзицзе [29] можно было определить трудности, с которыми ей пришлось столкнуться, что могло помочь продвинуться в понимании ее прошлого, несмотря на ее упорное молчание.

Юэсюэ насчет подобного рода грубых манипуляций чувствовала себя совершенно беспомощной.

– Если всё в порядке – поклоняйся богам, а если что-то случилось – вали все на психические расстройства… Неудивительно, что на улице полно шарлатанов – предсказателей и гадалок, – но за профессиональной помощью психиатра почему-то никто обращаться не спешит.

– Вот поэтому все так нуждаются в тебе, чтобы ты наконец привела в порядок нравы в этой стране. – Даже поклонявшаяся Мацзу Цзинфан прекрасно понимала, что Чэнь Линь Шуфэнь нуждается в помощи психиатра, поэтому тут же продолжила с набитым ртом: – Начальная школа находится прямо рядом с храмом, мы можем зайти туда по дороге.

Согласно СМИ, а также информации, добытой Се Вэньчжэ по своим особым каналам, в год, когда Чэнь Линь Шуфэнь совершила преступления, она выбирала своих жертв и вступала с ними в контакт у ворот начальной школы. В том числе благодаря этой информации можно было прийти к выводу, что жертвы Чэнь Линь Шуфэнь не были случайными детьми, у нее имелись критерии отбора. У всех серийных убийц есть своя система; была она и у Чэнь Линь Шуфэнь, просто сейчас пока что не удалось вычислить ее паттерны.

– После визита в школу заглянем к матери Чэнь Линь Шуфэнь. – Неизвестно, нарочно или нет, но эту фразу Юэсюэ произнесла громче предыдущих, особенно выделив имя Чэнь Линь Шуфэнь. Вдобавок к нелестным отзывам о Мацзу чуть ранее она действительно привлекла внимание не только посетителей за соседним столиком, но их соседа по столу и разливавшего суп владельца лавки. Не сговариваясь, все они одновременно уставились на Юэсюэ и Цзинфан с выражением полного недоумения на лицах и настороженностью во взглядах.

– Зачем она вам понадобилась? – после секундного молчания, не удержавшись, подал голос хозяин лавки.

– Она? Мы… – Цзинфан собиралась ответить, но он перебил ее, тут же устроив допрос:

– Кто вы такие? Журналисты? С ними у нас разговор короткий: шляетесь туда-сюда, пишете про наш поселок что попало, всё перевираете… На полицейских вы тоже не похожи. Нехорошо, дочка, совать нос не в свое дело!

Цзинфан едва не поперхнулась супом, но не успела ответить.

– Мы профессора из Университета Бэйчэн и прибыли сюда для расследования дела Чэнь Линь Шуфэнь по просьбе полиции. – Юэсюэ достала визитку.

Хотя она еще не успела разобраться в социальной структуре Шуйдиляо, а также в отношении местных жителей к смертному приговору Чэнь Линь Шуфэнь, но все подобного рода заведения были сосредоточены в пределах этой улицы. Большинство товаров первой необходимости можно было приобрести в традиционных бакалейных лавках или хозяйственных магазинах, владельцы которых поддерживали друг друга. В этом традиционном рыбацком поселке бесхитростные деловые отношения тесно переплелись с отношениями межличностными… Юэсюэ пришла к выводу, что ученая степень будет вполне убедительным аргументом, вес которому придаст небольшая ложь о данном им полицией поручении, что в совокупности почти наверняка позволит получить ответы на все интересующие ее вопросы.

– Ах, профессора… А, да, к нам же уже приезжал до вас один профессор. – Упоминание преподавательской степени действительно произвело перемену в отношении к ним хозяина лавки. Похоже, Се Вэньчжэ добывал информацию тем же способом – апеллируя к своему статусу.

– Наверное, это был наш коллега…

Однако, очевидно, владелец лавки не слишком понимал, в чем именно заключаются обязанности профессора.

– Вот из-за того, что происходит такой ужас, вам, учителям, нужно все это разбирать и направлять всех в правильное русло. У нас здесь люди простые: кто не рыбак, тот или рабочий, или – вот как я – торгует всякой всячиной, у всех душа нараспашку…

– А чем занималась Чэнь Линь Шуфэнь? – немедленно спросила Юэсюэ, чтобы подтвердить свои догадки.

– Она-то… да всякой бабской работой. Она и школу-то не окончила, а потом выскочила замуж. Муж у нее – дурной человек, они каждый день по три раза на дню ругались. – Владелец лавки принялся без умолку сокрушаться о семейной жизни Чэнь Линь Шуфэнь, чем немало удивил Юэсюэ. О столь легко добытой ей только что информации в отчете Се Вэньчжэ не было ни слова. Девушка кивала и делала записи, подогревая его словоохотливость, однако, когда он собирался продолжить, из кухни раздался недовольный женский голос:

– Ну да хватит об этом. – Женщина в переднике и резиновых сапогах вынесла в зал огромную кастрюлю только что сваренного риса. Было очевидно, что она не хотела, чтобы хозяин разглагольствовал и дальше, поэтому, ловким движением вывалив всю кастрюлю в котел с кипящим бульоном, хлопнула того по плечу. Судя по силе, с которой она это сделала, сразу стало понятно, что это хозяйка суповой лавки.

– Я ничего такого не сказал…

– Прояви хоть каплю уважения к тете А-Цю, дай ей сохранить лицо. – Она соскоблила остатки риса со стенок кастрюли. – Дочка ее частенько к нам захаживала… Хватит трепаться, что ты как базарная баба!

Против такого аргумента ее мужу возразить было нечего, поэтому он прикусил язык.

Слова хозяйки вызвали сильное любопытство Юэсюэ. Несмотря на то что, согласно информации, которую Се Вэньчжэ удалось получить в ходе поездки в Шуйдиляо, было известно, что Чэнь Линь Шуфэнь работала на фабрике, а также не очень ладила со своей матерью, тем не менее относительно того, что в конечном счете стало с ее матерью и мужем, где они сейчас, каким образом ей вообще удалось выйти замуж, если ей диагностировали гистерому, и, в конце концов, рожала ли она вообще, – в отчете Се Вэньчжэ об этом не было ни слова. Он полагал, что эти мелочи были слишком незначительны и не могли оказать достаточное влияние на то, кем она в итоге стала. Доводы Се Вэньчжэ были следующими: Чэнь Линь Шуфэнь уже за пятьдесят, она замужем уже двадцать лет, и если б события ее юности или супружеская жизнь действительно пошатнули ее психическое здоровье, то манифест болезни должен был состояться гораздо раньше – столь позднее проявление было попросту невозможно. Юэсюэ не разделяла подобного поверхностного, основанного на допущениях подхода к расследованию. Как верно заметила Цзинфан, мало того, что порученная Се Вэньчжэ психиатрическая экспертиза привела к таким результатам, кроме того, что ее доверили неподходящему человеку, Юэсюэ была вынуждена нести часть бремени ответственности за нее наравне с ним. Так что, сперва выяснив обстоятельства прошлого Чэнь Линь Шуфэнь в Шуйдиляо, в момент благоприятного шанса личной встречи с ней Юэсюэ смогла бы точечно прорвать ее психологическую защиту.

– Тетушка А-Цю, должно быть, матушка Чэнь Линь Шуфэнь? – переспросила Юэсюэ с намерением проверить информацию, предоставленную Се Вэньчжэ.

Не дожидаясь ответа хозяев, сидевший за их столом дед, молчавший все это время, наконец не выдержал и присоединился к разговору:

– Вы и про мать ее знаете? По правде сказать, если б не она, то Чэнь Линь Шуфэнь не дошла бы до такой жизни…

Стоило только старику заговорить, и его было уже не остановить. Хозяйка то возражала ему, то поддакивала. Хлопотавший возле котла с фаньтаном хозяин по большей части во всем был согласен со стариком. В целом рассказ деда выглядел вполне заслуживающим доверия.

– Что вы имеете в виду?

– Я не очень-то разбираюсь во всех этих семейных тонкостях, но, знаешь, ее мать… тело мужа остыть не успело, а она уже сошлась с молодым парнем и привела его в дом. Они только и делали целыми днями, что миловались, а до больной дочери никому и дела не было. Будь я на месте Чэнь Линь Шуфэнь, тоже впал бы в отчаяние.

– Нельзя во всем винить тетушку А-Цю, – заметила хозяйка. – Материнство, поди, не сахар, а вскоре у них и свой сын родился, куда уж тут за всем уследить…

– Не мне вас, баб, судить. – Старик покачал головой и усмехнулся. – Вот только вскоре после того, как появился этот молодой новый муж, их младенца она с рук не спускала, а Чэнь Линь Шуфэнь лупила почем зря.

Стало быть, у Чэнь Линь Шуфэнь был младший брат… Это обстоятельство ранее специально никак не исследовалось. Данный факт мог бы помочь Юэсюэ в подтверждении семейной истории Чэнь Линь Шуфэнь. Если психический статус ее брата не вызывал вопросов, то это по меньшей мере либо несколько снижало степень влияния А-Цю, либо позволяло провести анализ через призму патриархальной сельской семьи, где предпочтение всегда отдается сыновьям.

– Какие были отношения между этим… новым отцом и Чэнь Линь Шуфэнь?

– Ты про этого парнишку? Иногда после занятий он возил ее на мотоцикле поесть мороженого. – Старик лично видел это с десяток раз перед храмом Мацзу. – Да вроде ничего… Молодой муж переехал к ним, а вскоре после этого родился сын. У Чэнь Линь Шуфэнь обновок поприбавилось…

Несмотря на то что мать и дочь не слишком хорошо ладили, молодой отчим стал новым отцом для Чэнь Линь Шуфэнь, хотя был старше ее не больше чем на семь-восемь лет, и, по-видимому, неплохо справлялся со своей ролью, учитывая рождение младшего брата Чэнь Линь Шуфэнь. Пожалуй, можно считать, что их семья была вполне благополучной и функциональной. Юэсюэ слушала словно в тумане. Взаимоотношения Чэнь Линь Шуфэнь с А-Цю были практически копией ее взаимоотношений с Лицзяо. С той лишь разницей, что у Юэсюэ не было молодого отчима и младшего брата. Все это слишком напоминало миф об отцеубийстве – только в ее случае речь шла об убийстве матери. В ее восприятии их отношения представляли собой кровавую вражду, битву не на жизнь, а на смерть, где любовь и ненависть сплелись воедино, пока один не падет.

– Главное, отец ее рано помер, – наконец-то смог вставить словечко хозяин, все это время слушавший в сторонке, выпучив глаза. – А в семье никак нельзя без мужика.

В ответ на это замечание его жена закатила глаза.

– А чем он занимался? – продолжила расспросы Юэсюэ – с той лишь целью, чтобы проверить информацию, добытую Се Вэньчжэ.

– Да ничем особенным. Они с товарищем Чэнем по прозвищу Цзин-цзай, то есть Бетельный, открыли предприятие по выращиванию четырехпалых пальцеперов, а как батя ее помер, так Чэнь на ней сразу и женился.

Это были первые слова о муже Чэнь Линь Шуфэнь, которые услышала Юэсюэ. Оказывается, тот был деловым партнером ее отца… Таким образом выходило, что он был старше девушки по меньшей мере на двадцать лет, то есть на тот момент это был почти пятидесятилетний мужчина. Юэсюэ тут же набросала портрет Бетельного Чэня в блокноте, снабдив его следующим примечанием: «Возможное непонимание причин депрессии, несчастливое супружество или брак по расчету». Девушка с чувством глубокого удовлетворения наблюдала за тем, как дело наконец сдвинулось с мертвой точки, и, пользуясь случаем, продолжила расспрашивать старика о Чэне, до сей поры остававшемся за кадром.

– Ее муж, похоже, не делал официальных заявлений относительно преступлений, совершенных его женой?

– Они развелись несколько лет назад, что он там заявил бы… – Хозяйка покачала головой, давая понять, что если попытаться пристать к Чэню с расспросами, тот вряд ли расскажет что-то путное.

– Он все еще живет здесь?

– Понятия не имею. – Женщина махнула рукой.

– А тетушка А-Цю где сейчас проживает?

– Она-то… – Женщина хотела что-то сказать, но сдержалась. Затем добавила: – Не стоит вам ее тревожить, вот что я скажу.

Если Се Вэньчжэ тоже приезжал сюда и задавал вопросы местным, то его расследование, должно быть, замерло именно в этой точке. По словам местных жителей, он действительно был здесь и проводил полевые исследования, однако, согласно предоставленным им данным, можно было сделать вывод, что он не встречался ни с А-Цю, ни с Чэнем Цзин-цзаем. Если только ничего умышленно не скрыл… В его исследовании было слишком много упущений и пробелов, что, с одной стороны, несколько огорчало Юэсюэ – она слишком доверилась его словам – и в то же время успокаивало, поскольку ей удалось раздобыть информацию, которой он не владел.

«Итак, ее муж – рабочий крепкого телосложения и возрастом, вероятно, за пятьдесят, по меньшей мере старше Чэнь Линь Шуфэнь примерно на двадцать лет… Чэнь Линь Шуфэнь вышла за него против своей воли – возможно, из-за имущественных проблем отца ее принудительно выдали замуж по настоянию тети А-Цю. Допустим, из-за пристрастия к азартным играм или по другой причине изначально не самые гладкие супружеские отношения стали еще хуже, вплоть до того, что на их фоне у Чэнь Линь Шуфэнь развилась депрессия или маниакальный психоз», – дополнила Юэсюэ портрет Чэня в блокноте.

В паузах посетители суповой лавки наперебой делились историями о Чэнь Линь Шуфэнь и А-Цю. Каждому было что рассказать о том, что он сам видел или слышал, и в каждом рассказе скрывалась крупица истины. В поселке все было как на ладони, невозможно было скрыть что-либо от соседей.

– А эта Чэнь Линь Шуфэнь… она ж и школы-то не кончила, матери до ней и дела не было.

– Так и я после восьмого класса сразу вкалывать пошел; что я после этого, убийца, что ли?

– Ой, да перестань! Тетка А-Цю женщина простая, в одиночку ее на ноги подняла… Мало, что ли, для дочки-то сделала?

Все буквально соревновались друг с другом за то, чтобы первым высказать свое мнение. Атмосфера в суповой лавке накалилась до предела, как во время тех самых событий, однако сейчас ее подогревала одна из исследовательских техник Юэсюэ. В такой обстановке не только было легче восстановить ход событий, но и внезапно вываливались из шкафов давно забытые скелеты, о которых в обычное время все предпочли бы умолчать, однако под влиянием эмоций вытаскивали их на свет один за другим.

– Уж не знаю, что там у вас, баб, в головах творится, но имей я такую сноху, как А-Цю, я б ее поганой метлой выгнал! – Их сосед по столику, явно весьма сочувствовавший Чэнь Линь Шуфэнь, в сердцах хлопнул по столу. – Если она и сошла с ума, то лишь из-за собственной матери.

– Нехорошо так говорить, ой как нехорошо… – Хозяйка, в свою очередь, считала, что женщины, вне зависимости от того, к какому поколению они принадлежат, все равно несут на себе груз своих невысказанных обид.

Покинув суповую лавку, Юэсюэ ощущала себя в высшей степени удовлетворенной – ей удалось добыть значительную массу устных свидетельств и зафиксировать их на бумаге. Цзинфан, в свою очередь, так высоко задрала подбородок, что, казалось, вот-вот проткнет носом облака. Увлеченная составлением записей, Юэсюэ подняла голову и вновь улыбнулась, найдя такое выражение лица Цзинфан невероятно забавным.

– Да, благодаря твоему туру за фаньтаном мы сделали огромный шаг вперед в нашем исследовании!

– Хорошо, что ты это понимаешь… Пойдем, отведу тебя в Чжаосин.

Цзинфан стремительной походкой направилась по широкой улице, увлекая за собой Юэсюэ. Они свернули в проулок между жилыми домами, а затем вышли на открытую дорогу, ведущую к гавани.

Ворота храма Чжаосин были обращены к набережной. Стоя на каменных ступенях, ведущих к входу в храм, можно было разглядеть берег моря на расстоянии примерно двухсот метров. Шум прибоя был едва различим, в то время как морской бриз ощущался во всю мощь. С правой стороны располагалась начальная школа Шуйдиляо – единственная в поселке. Когда журналисты брали интервью у классной руководительницы малышки Хуан, Линь Син, стоя в воротах школы, Хуан Жунван тоже присутствовал при этом, но не проронил ни слова. Классная руководительница прятала лицо в ладонях, ее голос срывался на рыдания, когда она рассказывала о горячо любимой ученице, мысль о расставании с которой была для нее невыносима.

– Она была послушной девочкой, после окончания уроков сразу шла на рынок делать уроки и помогать отцу собираться домой…

– Она жаловалась на самочувствие в тот день?

– Нет, все было как обычно.

– Господин Хуан, почему вы отказываетесь от вскрытия?

Под яростным натиском репортеров Хуан Жунван отказался отвечать на вопросы. Вконец измотанный распоряжениями о похоронах дочери и торговлей в рыбной лавке, которую он не мог оставить без присмотра, мужчина вытащил заключение о смерти своей дочери и с молчаливым укором продемонстрировал его перед камерами журналистов. В заключении было указано лишь: «Смерть наступила в результате сотрясения мозга после падения» – и больше ничего.

Чувства Хуан Жунвана можно было понять. Он глубоко тосковал по ежедневным приходам своей милой дочурки на рынок, по тому, как она, сидя на скамейке и опустив голову, тихонько делала домашнее задание, а потом послушно ждала, пока он закончит вечернюю торговлю и они вместе поедут на мотоцикле домой. Мужчина категорически не хотел, чтобы ее подвергли анатомическому вскрытию. Неважно, как тщательно и филигранно ее после этого зашьют, – эти надрезы будут означать, что она умерла второй раз. Согласно полицейскому отчету, предварительное заключение ссылалось на острую реакцию, вызванную токсическим веществом, поскольку из носа и изо рта малышки Хуан непрерывно хлестала кровавая пена, словно из бутылки газировки или пива, которую только что открыли, перед этим хорошенько встряхнув. Однако, поскольку вскрытие проведено не было, определить, что это был за яд, не представлялось возможным. Оставалось только подвергнуть здание школы и площади продовольственного рынка полномасштабной санитарной обработке и дезинфекции. Сотрудники санитарной службы с доверху заполненными дезинфицирующим раствором баллонами на спинах шли по улицам, опрыскивая всё вокруг. Эти успокоительные символические действия были весьма далеки от того, чтобы принести реальную пользу. Через неделю после смерти малышки Хуан был найден мертвым маленький мальчик. Он лежал в той же позе, что и дочка Хуан Жунвана: тело сведено судорогой, дыхательные пути забиты кровавой пеной, которая хлестала фонтаном.

Почти в это же время часть жителей поселка начала сомневаться в безопасности питьевой воды, а другая часть додумалась до того, что это результат воздействия злых сил. Беспорядочными толпами они хлынули в Чжаосингун, чтобы попросить Мацзу обезопасить и заговорить воду.

Чжаосин – это не только главная святыня, но и главный религиозный центр всего Шуйдиляо. Календарь местных жителей строится на основе храмового календаря. Начинается все с ритуала первого благовония [30] и зажжения фонарей [31] во время празднования Нового года [32]. За ним следует День рождения Мацзу на двадцать третий день третьего месяца по Лунному календарю, затем в седьмой лунный месяц наступает время Фестиваля голодных духов [33] с запуском бумажных фонарей по воде. В десятый лунный месяц проводят ритуал Поклонения Ковшу [34], и, наконец, завершается лунный год церемонией Проводов божеств [35]. Между этими вехами – бесчисленные дни почитания многочисленных божеств, так что практически каждый месяц в храме проходит крупное богослужение. Именно поэтому, когда в поселке наступают неспокойные времена, первое, о чем думают люди, – это обратиться за помощью к Мацзу. Юэсюэ проследовала в ворота храма вслед за Цзинфан. Не посещавшая храмы во время проживания в США, девушка была незнакома с храмовыми ритуалами и знала лишь, что нужно следовать за подругой, возжигать благовония и бить поклоны. Цзинфан воскурила двадцать благовоний и выдала Юэсюэ еще десять, пояснив, что три нужно воскурить в курильнице Тяньгуна [36], три – в главном зале, вознося молитвы Мацзу, а еще четыре нужно разделить между Цзинчжу-гуном [37], Шуйсянь-ваном [38] и Тудэ-гуном [39]. В присутствии молчаливых, сидящих с прямыми спинами божеств Юэсюэ начала раздражаться. К ним у нее была стойкая неприязнь. Никто из них не захотел остановить Чэнь Линь Шуфэнь. Девушка находила смехотворным, что человечество выдумало религию, чтобы заниматься массовым самообманом. Многие ее соотечественники, проживая в Штатах и Европе, в попытках влиться в местное сообщество прилежно посещали храмы, вплоть до того, что принимали крещение и посещали занятия по изучению Библии, формально становясь верующими. Однако Юэсюэ за десять с небольшим лет проживания в Штатах не только не загорелась идеей принять крещение, но даже ради поддержания отношений с соседями и одногруппниками ленилась посещать церковь. Исключение составляла только ее научный руководитель – Ханна. Когда та приглашала ее, Юэсюэ сопровождала их с матерью в церковь. Но это были единичные случаи. Она принадлежала к тому типу людей, которые абсолютно далеки от идеи поклонения каким бы то ни было богам. Девушка верила в то, что в мире есть некая превосходящая простого смертного человека сверхъестественная сила, но отказывалась признавать, что можно получить что-то у этой силы в обмен на подношения или молитвы. Такая сила сама решала, чьи судьбы и каким образом ей вершить и стоит ли это делать. Как могут простые смертные в обмен на свои скромные дары получить силу Вселенной?

Для Юэсюэ храм в дневное время представлял собой не более чем музей фольклора, за билет в который не нужно было платить. Праздничная атмосфера разливалась в воздухе, наполненном ароматным дымом благовоний. Набожная женщина с корзиной для подношений в руках, должно быть, уже закончила работать, но еще не успела снять нарукавники из узорчатой ткани. Она торопливо поставила корзину в отведенном для подношений месте и принялась спешно бормотать молитву, непрерывно воскуривая благовония. Юэсюэ пристально наблюдала за ней, находя удивительным сходство между прихожанкой и женщиной на мотоцикле марки «Дикий волк», которую она недавно видела. Девушка выглянула наружу – и действительно обнаружила тот самый мотоцикл припаркованным у ворот. На багажнике по-прежнему была закреплена стопка картона. Простое совпадение?.. Юэсюэ с благовониями в руках и подозрительностью, написанной на всем ее лице, продолжила наблюдать, как женщина окончила молитву, воткнула благовония в курильницу, вернулась к столу для подношений, нагнулась и забрала с его края широкополую коническую шляпу из бамбуковой щепы.

– В чем дело?

– Мы только что видели эту женщину.

– Да ну?

Несмотря на подробное описание, приведенное Юэсюэ, Цзинфан не вспомнила ее и пояснила, что, поскольку это небольшой поселок, такого рода встречи неизбежны: люди постоянно снуют туда-сюда, сталкиваясь тут и там со знакомыми, поэтому в подобной встрече нет ничего необычного. Тем не менее Юэсюэ не покидало ощущение, что за ними следят. Расслабленная атмосфера рыбацкого поселка вызывала у девушки чувство легкого недоумения и тревоги. Шум волн, бьющихся о берег, смыл горькие, тяжелые воспоминания. Она словно специально примчалась сюда издалека, чтобы преднамеренно пробудить их вновь, заставить обитателей поселка вспомнить о той, кто причинил им столько горя, взбудоражить с таким трудом обретенный Шуйдиляо покой…

Неотступно следуя за Цзинфан и отбивая поклоны, Юэсюэ не заметила, как женщина в цветных нарукавниках покинула храм, и не услышала шум мотоцикла марки «Дикий волк», уносящего ее прочь.

– Я думала, что, вернувшись из Штатов, ты не станешь поклоняться Мацзу, – прошептала Цзинфан, воткнув последнюю курительную палочку в песок.

– Вернувшись из Штатов, я все же не лишилась хороших манер.

– Но ты только что поносила Мацзу на всю суповую…

– Цыц!

В действительности, вне зависимости от религиозных убеждений Юэсюэ и ее отношения к вере местных в сверхъестественное, поскольку она рассчитывала на встречу с монахами, чтобы задать им несколько вопросов о прошлом Чэнь Линь Шуфэнь, сперва полагалось посетить храм Мацзу, дабы уважить старшее поколение. Даже будучи адептом науки, Юэсюэ имела представление о базовых нормах приличия и, конечно же, должна была их соблюдать в этом маленьком рыбацком поселке, находившемся в вотчине Мацзу и под ее покровительством. Девушка прекрасно отдавала себе отчет в том, что ее поклоны и десять курительных свечей, поднесенных божествам, – все это увидят люди.

– О чем ты молилась Мацзу?

– Как можно скорее увидеть Чэнь Линь Шуфэнь.

Не то чтобы Юэсюэ полностью игнорировала благодать Мацзу, но это было сродни тем ощущениям, когда видишь падающую звезду, задуваешь свечи на именинном торте, ждешь Санта-Клауса в детстве или после совершеннолетия вместе с сестрами молишься Лунному старцу [40] о счастливом замужестве. Без особой надежды загадываешь желания до тех пор, пока в один прекрасный момент не приходит осознание, что в этом мире нет никаких чудес.

Вознеся молитвы Мацзу, Юэсюэ подошла к стойке с предсказаниями. Сидевший за ней средних лет мужчина, должно быть, был смотрителем храма. Судя по лицу, ему было около пятидесяти, но благодаря крепкому телосложению он выглядел лет на десять моложе – возможно, сказывалась привычка к физическому труду, характерная для жителей сельской местности. Он был одет в белую майку с напечатанным на ней названием храма и, сидя в плетеном кресле, читал газету.

– Скажите, пожалуйста…

– Вы уже воскурили благовония? – спросил он, не поднимая головы. Затем слегка передвинул очки в тяжелой черепаховой оправе на спинку носа и окинул Юэсюэ и Цзинфан проницательным взором.

– Да. Я приехала из Тайбэя с одним дельцем, которое хотела бы разведать… – Тайваньское наречие давалось Юэсюэ не слишком хорошо, но она всячески старалась использовать его там, где этого требовала ситуация.

– Что за дельце?

– Да касаемо той самой Чэнь Линь Шуфэнь.

Услышав это имя, смотритель выпрямился во весь рост, отложил газету, помрачнел и с серьезным видом задал ей встречный вопрос, понизив голос:

– И как много тебе уже известно? – За последние полгода, должно быть, многие приезжали и задавали те же самые вопросы, поэтому он не собирался выбалтывать свое мнение первому встречному. Сначала требовалось определить уровень осведомленности собеседника, а потом уже решать, стоит ли отвечать прямо.

– Я преподаю в университете. Моя специальность – исследование психологии преступников. По просьбе полиции я приехала исследовать дело Чэнь Линь Шуфэнь. Здесь все материалы. – Юэсюэ, восхитившись про себя предусмотрительностью мужчины, с почтительностью протянула ему красную папку с досье.

– А, так ты профессор…

Смотритель пролистал несколько страниц, а затем начал небрежно рассказывать о том, что ему было известно. В ходе этого разговора с самого начала и до самого конца он ни разу не упомянул о профессоре-мужчине. Либо вид красной папки заставил его держать язык за зубами, либо Се Вэньчжэ так и не потянул за ниточку, ведущую в Чжаосин. Смотритель особенно подчеркнул, что все было именно так, как изложено в досье: эти невинные, несчастные дети изрыгали кровавую пену, их тела изгибались в мучительных судорогах от невыносимой боли, глаза закатились, а дыхательные пути оказались парализованы либо перекрыты. Это действительно было отравление. Только потому, что среди жителей поселка были сильны убеждения, что тело должно быть погребено целым, ни у кого рука не поднялась провести вскрытие, поэтому лучшее время для раскрытия преступления после первых двух убийств было таким образом упущено.

– Их предсмертные страдания действительно были ужасны. Некоторые стали подозревать, что дело в загрязнении грунтовых вод, но с нами-то, с остальными, все было в порядке, поэтому не похоже, что дело было в воде. – Он указал на дверь храма. – Весь ужас в том, что второй мальчик умер в переулке прямо за храмом. В том самом, по которому вы только что прошли.

Тело мальчика было обнаружено в узком переулке примерно в тридцати метрах от храма Чжаосин. Переулок соединял центральную улицу, ведущую к железнодорожному вокзалу, и улочку, на которой располагалась школа, одновременно выполняя функцию прохода при эвакуации жителей домов, окаймлявших его с обеих сторон, при пожарах, стихийных бедствиях и прочих экстренных происшествиях, а также короткой тропкой для желающих срезать путь. Перед тем как за Чэнь Линь Шуфэнь закрепился статус подозреваемой, местная полиция никогда прежде не сталкивалась с подобного рода неестественными смертями, да еще и с целой их серией. Им было достоверно известно лишь, что и девочка, и мальчик учились в местной начальной школе. Кроме этого их больше ничего не объединяло. Оба являлись учениками разных классов, и никакой взаимосвязи между ними не прослеживалось. Семьи их были самыми обыкновенными и не нажили врагов в поселке. Для отнесения дел к категории преднамеренных убийств не хватало целого ряда непосредственных доказательств, поэтому полицейские даже не думали в направлении версии о серийном убийце.

Именно после смерти второго мальчика начали поговаривать: то ли во время работ по реконструкции храма алтарь Мацзу был перенесен в неподобающее место, то ли были потревожены злые духи, которые, однако, не осмелились нападать на взрослых людей, а вот неокрепшие детские тела и умы стали их легкой добычей…

– Когда все вокруг твердили одно и то же, храм ничего не мог с этим поделать, оставалось лишь поддакивать… – Смотритель беспомощно вздохнул. – Поскольку слишком многие надеялись, что храм проведет ритуал изгнания злых духов, пришлось пригласить даосских монахов. Они возвели алтарь и начали обряд, разойдясь по четырем сторонам света, символизирующим алтари Четырех Военачальников [41] Шуйдиляо. Каждый читал определенные молитвы, изгоняющие злых духов, болезни и нечистую силу. У центрального алтаря – перед Чжаосином – ритуал завершили: сплели магический щит из небесных нитей.

– Сработало? – Сидевшая рядом Цзинфан слушала с большим интересом: она обожала такого рода народные верования.

– Ну… – Мужчина вдруг оборвал сам себя на полуслове. Его лицо приняло серьезное выражение. – Идемте со мной.

Подойдя к воротам храма, он указал вправо на точку на расстоянии примерно пятидесяти метров от них. Там, под автодорожным мостом с двусторонним движением, нашли тело третьей девочки. Ее труп был в таком же ужасном состоянии, что и первые два.

– А третий случай вон у того моста… Не прошло и трех дней после ритуала, а она уже лежала там мертвая.

Сначала люди всё еще верили, что проблемы начались из-за нарушенной гармонии мироздания и потревоженных злых духов, и не хотели признавать, что их рыбацкий поселок, в котором они жили поколениями вот уже на протяжении века, мог породить такое чудовище, как серийный убийца. Не важно, был ли это бестелесный демон-оборотень или дьявол в человеческом обличье, – сама мысль бросала вызов авторитету Мацзу. Местные божества, словно добродушные старцы, присматривали за этой местностью, но, как и все старцы, они время от времени были невыносимы, неповоротливы и слепы в своем упрямстве. У Юэсюэ не было намерений ставить под сомнение веру в Мацзу. Она истинно верила только в науку, результаты которой всегда можно было воспроизвести и проверить.

Поддавшись уговорам полиции, родные третьей жертвы наконец сдались и разрешили провести вскрытие своей дочери.

– После вскрытия все уже знали, что девочку отравили. Почему никого не арестовали?

– Потому что Чэнь Линь Шуфэнь вела себя очень тихо, словно смакуя произошедшее. – Голос смотрителя стал бесцветным. – Она обсуждала в храме с другими прихожанами, как бесчеловечно умерли эти дети, сама писала для них поминальные таблички, молилась об упокоении их душ, а затем шла в больницу навещать семьи.

Описание мужчины и повторный анализ записей в блокноте будто оживили портрет Чэнь Линь Шуфэнь, сделав его более объемным. Обычная фабричная работница. Хорошие отношения с отчимом. До полового созревания, должно быть, вела обычную для сельской девчонки жизнь. Однако отсутствие материнской любви, диагностированное бесплодие, а также, возможно, навязанное ей преждевременное замужество стали непосильным бременем, нести которое ей просто недостало сил. Совершенные ею убийства, должно быть, стали проекцией ее желаний в погоне за удовольствием либо способом сбежать от жизни. Учитывая ее физическое и душевное здоровье, она, возможно, обращалась за профессиональной медицинской помощью, но в маленьком рыбацком поселке подобные ресурсы весьма ограничены, и лечение не дало результата. В отсутствие судимостей полиция даже не рассматривала ее в качестве подозреваемой.

Образ Чэнь Линь Шуфэнь не только стал более отчетливым, но, казалось, вобрал в себя черты трагических мелких персонажей из местных историй, делая ее судьбу поистине жалостной. Пока все это записано лишь в блокноте Юэсюэ и еще не обсуждалось с Се Вэньчжэ, поскольку ни в академических кругах, ни в полицейской практике страны пока нет достаточных данных, подтверждающих правильность ее теории и методологии. Полиция не считает достоверным метод профилирования личности, основанный на индуктивных умозаключениях. Они больше доверяют детектору лжи.

Се Вэньчжэ придерживается традиционного подхода: наука – это наука, а следствие – следствие. Он больше полагается на вещественные доказательства – например, отслеживает, где и когда были приобретены изъятые партии «гарри», чтобы опровергнуть оправдания Чэнь Линь Шуфэнь. И такой подход уже дает результаты: например, владелец аптеки подтвердил, что она покупала снотворное, что позволило углубить анализ ее психического состояния.

Возможно, хранитель храма был тронут усердием Юэсюэ, а может, у него был свой взгляд на это дело. Так или иначе, он сменил первоначальную холодноватую сдержанность и, указывая на ее записи, глубокомысленно произнес:

– Может, семейная жизнь и правда оказалась не такой, как она представляла. После смерти ее отца тетя А-Цю унаследовала половину рыбного хозяйства, но в делах не разбиралась. Боялась, что ферму у нее попросту отнимут, вот и выдала дочь замуж за… за… – Если раньше он говорил без запинки, то, упомянув Чэня, вдруг запнулся.

– Но если я правильно понимаю, Чэню тогда уже было за тридцать – на добрых двадцать лет больше, чем Чэнь Линь Шуфэнь. Разве она не сопротивлялась?

– Насколько я знаю, Чэнь никогда плохо с ней не обращался – все-таки дочь друга…

– Тогда где же он сейчас? Почему скрывается?

– Зачем вам его искать? – Хранитель недоуменно посмотрел на Юэсюэ.

– Хотим узнать его мнение о Чэнь Линь Шуфэнь. – Она не решилась сказать правду. Если б он узнал, что ее исследование может помочь Чэнь Линь Шуфэнь избежать смертного приговора, то не только отказал бы в помощи, но и настроил бы односельчан против них – двух посторонних.

Среди почти пустых страниц биографии Чэнь Линь Шуфэнь, посвященных детству и юности, Чэнь, безусловно, был ключевой фигурой, а их брак – окутан тайной.

– Да и мнения у него особого нет… – Хранитель равнодушно уставился куда-то дальше за железный мост. – Спросите лучше А-Цю. Чэнь больше никак не связан с Чэнь Линь Шуфэнь. Он ей ничего не должен.

Голос хранителя храма звучал с оттенком грусти. В курильнице дотлевали красные кончики благовоний, пепел бесшумно опадал и рассыпался в мелкую пыль. Перед тем как уйти, старик поманил Юэсюэ, взял ее блокнот, что-то записал в нем и вернул ей. Затем, заложив руки за спину, медленно и как-то уныло зашагал обратно в храм Чжаосин.

– Что он написал? – невольно вырвалось у Цзинфан, пока она смотрела ему вслед.

– Адрес.

– Неужели Чэня?

– Нет, скорее всего, тети А-Цю. – Юэсюэ взглянула на запись. Хотя явных указаний на то не было, она уже догадывалась.

– Так что, отправимся по этому адресу?

– Конечно.

Теперь у Цзинфан и Юэсюэ была конкретная цель – дом № 305 на улице Чжаосин, в восточной части деревни. Они шли вдоль набережной, обсуждая свое прошлое до встречи друг с другом. Особенно разительными оказались различия в характерах их матерей, которые, казалось, повлияли и на них самих. Цзинфан поразило, что мать Юэсюэ, Лицзяо, страдала истерическими припадками: то осыпала дочь любовью, видя в девочке смысл своей жизни, то проклинала сам факт ее рождения. Инцидент с той ссорой между Юэсюэ и Лицзяо не только оставил глубокий след в душе девушки, но и засел в мыслях Цзинфан. Она надеялась, что однажды они смогут разрешить этот болезненный конфликт.

– О чем ты думала, когда она сжимала твою шею?

– Я? – Юэсюэ легким движением коснулась своей шеи, будто заново ощущая удушье. – Я подумала, что в этом мире действительно нет никаких богов.

– Вот так сразу, философски?

– Я, конечно, тоже начала сомневаться – возможно, мое существование и вправду причиняет ей боль. Поэтому давно решила уйти из дома. Просто мои причины были не такими… подростково-романтичными, как твои.

– Надеюсь, ты не подумаешь, что я говорю это просто чтобы утешить тебя. – Цзинфан взяла Юэсюэ под руку. В деревне держащихся за руки девушек могли бы неправильно понять, но вот так, под ручку, – обычное дело для подруг. – На самом деле я не родная дочь своей мамы.

Хотя Юэсюэ никогда не видела мать Цзинфан, она вспомнила, как каждый Новый год та звонила поздравить ее и как тепло они общались.

– Судя по вашим разговорам, вы самые настоящие мать и дочь.

– Да, мы близки. Благодаря театру. – Наконец Цзинфан заговорила о своем прошлом. – Моя мама сама из театральной труппы, потом открыла закусочную. Возможно, я унаследовала ее талант, а может, с детства слушая, как она поет доума-диао [42], прониклась любовью к опере. Когда я сказала, что хочу пойти в труппу, тогда она и призналась, что когда-то меня подобрали артисты.

– Вот же ты!.. Я тебе все рассказывала. – Юэсюэ смотрела на нее с упреком, но в глазах ее горело любопытство. – А ты столько лет молчала…

– Я и сама узнала об этом совсем недавно, – усмехнулась девушка. – Как-нибудь попрошу маму рассказать тебе всю историю. – Она улыбнулась.

Цзинфан смотрела на свое сиротство с поразительным оптимизмом. Мысль о поисках кровных родителей даже не приходила ей в голову, как и чувство обиды на них. Цзинфан была уверена: заставить принять родных такое мучительное решение могли лишь крайняя нужда и отчаяние. Эта уверенность родилась из театральных сюжетов – ведь в пьесах вроде «Сироты из рода Чжао» [43] или «Подмененного наследника» [44] все происходило именно так.

Пока они шли вдоль дамбы Шуйдиляо к заветному адресу, Юэсюэ сначала узнала мотоцикл «Дикий волк», припаркованный у входа, а затем и сам трехэтажный дом.

– Похоже, это то самое место, где Чэнь Линь Шуфэнь жила в детстве…

– Ты имеешь в виду дом тети А-Цю?

После череды снов, переплетавшихся с явью, Юэсюэ неожиданно почувствовала тревогу, стоя на пороге. Она боялась новой встречи. Боялась того, какие видения могут снова перед ней возникнуть.

Поиски Чэнь Линь Шуфэнь петляли по запутанному пути, а ее образ, словно гигантский призрак, прилип к классной доске.

Преподаватель Юэсюэ, читавшая курс «Введение в криминологию», использовала слайды для своих лекций. Цзинфан подготовила квадратные диапозитивы размером пять на пять сантиметров. Она сфотографировала газетные статьи и архивные материалы о Чэнь Линь Шуфэнь, затем отдала пленку в проявку.

Перемещаясь по аудитории, Юэсюэ то оказывалась в одном контуре с лицом Чэнь Линь Шуфэнь на экране, то будто полностью исчезала в ее тени. Ее оранжевый пиджак с непомерно широкими плечами, вздымавшимися, как крылья притаившегося демона, сливался с проекцией. Раздавался ритмичный звук переключения слайдов.

– Все вы следили за развитием дела Чэнь Линь Шуфэнь. Кто-нибудь хочет попробовать проанализировать, не упустили ли мы какие-то важные аспекты? – Указав на изображение на экране, Юэсюэ ждала, когда студенты начнут высказывать свои версии.

В настоящее время применение криминологии в стране все еще оставалось чем-то новым и непривычным. Однако с ускорением урбанизации и усложнением межличностных отношений мотивы преступлений перестали быть примитивными. Юэсюэ твердо верила, что важность изучения криминологии – даже введения ее как обязательного предмета – в конечном итоге будет осознана.

Хотя понимание студентами реальных уголовных дел было ограниченным, они должны были уметь высказывать мнения, отличные от трактовок газет или тележурналистов. Юэсюэ считала, что такой метод преподавания помогает развивать независимое мышление – ведь именно так учили ее саму в Америке.

– Неужели никто? Да ладно, у вас же должны быть какие-то мысли…

Но в последние три года студенты – то ли из-за отсутствия собственного мнения, то ли из-за скептического отношения к преподавательнице – все чаще хранили гробовое молчание. Юэсюэ, тщетно ожидавшей ответа, оставалось лишь беспомощно смотреть на них.

Каждый раз, размышляя о причинах такого отсутствия взаимодействия, она не находила ответа. Заметив ее мучительные раздумья, Цзинфан обычно смягчала ситуацию, объясняя, что ее лекции по «Введению в криминологию» просто совпали по расписанию с лекциями Се Вэньчжэ «Клиническая психология», поэтому студентов записалось мало, а в маленьких группах низкая активность – это норма.

Курс Се Вэньчжэ считался на их факультете легким предметом. Ходили слухи, что студенты записывались к Юэсюэ, лишь когда не могли попасть к нему. И в этом была своя логика. Наблюдая за тем, как он ведет занятия, Юэсюэ замечала разительный контраст: его аудитория бурлила дискуссиями – именно такими, о каких она мечтала, какие помнила по годам учебы в Америке, где между преподавателями и студентами не существовало барьеров для обсуждения любых тем.

Но здесь, на ее занятиях, время текло неестественно медленно. Минуты и часы сливались в мучительном ожидании хоть какой-то реакции. Сейчас, перебирая в голове все возможные причины – от объяснений Цзинфан до проблем с восприятием материала, от популярности легких курсов Се Вэньчжэ до гендерных барьеров в академической среде, даже до сиротского прошлого подруги, – Юэсюэ снова ощутила этот гнетущий ступор. Погруженная в размышления, она едва не выпала из реальности.

– Учитель… – Голос студента с первого ряда вернул ее в аудиторию. Хотя этот юноша славился своей любовью к спорам, любая инициатива была лучше мертвой тишины. Юэсюэ кивком разрешила ему высказаться.

– Говорите.

– Раз вы задаете такой вопрос, значит, сами считаете, что что-то упустили?

– Не обязательно. Мне интересна ваша позиция.

– Все просто. Единственная проблема: Чэнь Линь Шуфэнь попусту тратит ресурсы судебной системы. – Он оглянулся на одногруппников, которые одобрительно закивали.

– Поясните.

– Если она серийная детоубийца, ее давно следовало расстрелять. Зачем тянуть время и обсуждать ее на парах?

– Верно! – подхватил другой голос с задних рядов. – Как с тем мужиком, зарезавшим работодателя с семьей. Признался, казнили – и дело закрыто. Какая разница, были ли у него психические отклонения или этические проблемы?

Парень говорил о нашумевшем деле, случившемся в начале года. Молодой работник с горы Али убил трех человек в Бэйчэне. Приговор привели в исполнение стремительно – улики и признание не оставляли сомнений.

– Я считаю, что случай Чэнь Линь Шуфэнь и дело с тем парнем совершенно разные. Наш курс не учит вас быть судьями, выносящими приговоры, а исследует психическую деятельность преступников, анализирует их поведенческие модели, – ответила Юэсюэ.

– Но это спорадический случай, своего рода исключение, учитель. Я считаю, его не стоит учитывать, – не унимался студент.

– Все психологические термины и определения, которые вы изучали, появились именно благодаря таким исключениям. Чем больше накапливалось исключений, тем полнее становились наши выводы после их систематизации. – Юэсюэ жестом предложила студенту сесть. – Если мы сможем увидеть важные связи между отдельными случаями, это позволит усовершенствовать наши определения… Отлично, дискуссия наконец-то разгорается. Оба мнения заслуживают обсуждения. Садитесь, пожалуйста. Цель нашего курса – как раз исследовать психическое состояние преступников, понять глубинные причины преступлений. Есть ли у кого-то еще мысли?

После того как самый заядлый спорщик был усмирен, в классе вновь воцарилась мертвая тишина.

Ван Юэсюэ с особым рвением относилась к преподаванию, рассматривая Се Вэньчжэ как препятствие, которое необходимо преодолеть. Но каждую неделю она сталкивалась либо с ледяным равнодушием студентов, либо с их вызывающим поведением. Все ее методические эксперименты и старания выглядели неуклюжими попытками переборщившего с усердием недотепы. Нередко посреди лекции Юэсюэ охватывало глубокое раздражение, а иногда ее мысли и вовсе начинали блуждать. В этот момент, когда класс вновь погрузился в глухое молчание, Юэсюэ уставилась в пустоту у двери, словно в расфокусированный телеобъектив. Ее губы механически произносили материал лекции, но голос звучал все более отстраненно, как нелепая закадровая реплика. Это было то состояние, когда тело инстинктивно рвется бежать, но разум не знает, как вырваться из ловушки. И тут боковым зрением она заметила знакомую девушку, неизвестно когда появившуюся у двери.

– Ты все еще надеешься, что твой курс станет популярнее, чем курс Се Вэньчжэ? – Голос заставил Юэсюэ резко сфокусироваться. Присмотревшись, она узнала Цзинфан. Та сидела, склонив голову, в той же короткой майке и шортах, что и в Шуйдиляо, с неизменной банкой пива в руке. Указав пальцем на преподавательницу перед всем классом, она продолжила: – Тебя это задевает. Особенно то, как эти сопляки тебя игнорируют. Ты даже думаешь, что они презирают тебя за то, что ты женщина.

– Неправда, – слабо возразила Юэсюэ, хотя голос подруги звучал пугающе реалистично. Она точно помнила, что сейчас Цзинфан должна быть в дороге, возвращаясь из Министерства образования.

– Почему же неправда? Се Вэньчжэ уже определил с деканами и завлабами, кто будет следующим руководителем кафедры. Они только ждут, когда ты опозоришься. Долго ли еще продержит тебя твой заморский диплом? Жалкое зрелище… И мне приходится за тебя краснеть. – Цзинфан поднялась и начала расхаживать между студенческими рядами, язвительно бросая провокационные фразы: – Интересно, как в Шуйдиляо относятся к Чэнь Линь Шуфэнь? Любила ли ее мать? А муж? Отец? Кто-нибудь вообще ее любил? Кстати, а тебя кто-нибудь любит? Тебе ведь должны быть так понятны ее чувства!

Юэсюэ никогда не думала, что Цзинфан способна на такой тон и такие слова, поэтому тут же убедила себя: это точно не Цзинфан. Этого не может быть.

– Цзинфан… нет, ты не Цзинфан, – прошептала она, пытаясь силой воли убедить себя, что стоящая перед ней подруга ненастоящая. Она ведет лекцию, просто снова попала в это странное пространство. Пришло время обратиться за помощью к психиатру… Закрыв лицо руками, Юэсюэ почувствовала теплую влагу – это были слезы беспомощности. Она плакала прямо на лекции – и не могла простить себе такой непрофессионализм.

И тут в ушах прозвучал тихий голос: «А где же мама?»

Неужели Цзинфан пародирует Лицзяо? Даже голос похож…

Юэсюэ отняла руки от лица. Нет, это была Лицзяо, Цзинфан исчезла. Значит, галлюцинация…

– Нет, не галлюцинация! Я настоящая Цзинфан, просто тебе на меня наплевать! – Когда ее же галлюцинация прочитала ее мысли, волна тошноты подкатила от легких к горлу.

– Нет! Нет! – Юэсюэ услышала собственный голос, громко отрицающий присутствие то ли Цзинфан, то ли Лицзяо. Она только крепче сжала кулаки, дрожа всем телом.

Распахнув глаза, увидела, как студенты замерли, ошеломленные ее выкриками. Их лица выражали недоумение – все ждали ее дальнейших действий.

– Нет… Неужели больше ни у кого нет мыслей или предложений? – Фраза прозвучала неестественно, и сама Юэсюэ услышала, как резко сменила тон. В голосе явственно слышались слезы и заложенность носа. Она действительно кричала. В классе. Во время лекции.

После этого крика и Лицзяо, и Цзинфан исчезли. Юэсюэ не понимала, что спровоцировало этот бред и как она из него вышла. С трудом придя в себя, глубоко вдохнула, размышляя, как теперь быть с перепуганными студентами.

– Если идей нет – ничего страшного. Во-первых… – Юэсюэ лихорадочно пыталась вернуть нить лекции, перебирая слайды с фотографиями Шуйдиляо. Наконец нашла снимок храма Чжаосин, где была запечатлена Цзинфан, молящаяся Мацзу. – Вот, храм Мацзу в Шуйдиляо. Второе и третье убийства произошли неподалеку. Хотя скорую вызвали сразу, их обнаружили слишком поздно – оба ребенка умерли до прибытия в больницу.

– Учитель, этот слайд мы уже видели.

– П-подождите минутку… – Юэсюэ тщетно пыталась скрыть панику. Ее растерянность читалась на всем лице, а руки беспорядочно листали слайды. – Вот второй мальчик… он жил по соседству. Накануне вечером его родители ссорились…

– Учитель, мы уже говорили об этом в начале семестра. Какова связь этого с убийствами?

– Они ссорились, ссорились… И потом, да, потом храмовый служащий из Чжаосин говорил, что отец второго мальчика, того, что погиб в переулке, бил жену и ребенка. А старик, с которым я ела фаньтан, сказал, что третья девочка, как и Хуан Жунван, была из неполной семьи… Четвертый ребенок вообще воспитывался бабушкой…

– Учитель, вы о чем вообще? Какой храмовый служащий? Какой фаньтан?

– Я… я хочу, чтобы вы поняли контекст рыбацкого поселка Шуйдиляо. У них своя социальная структура. Когда мы анализируем преступления через призму психологии, это не черно-белая история и не просто юридический вопрос. Нужно вести диалог с их сообществом, чтобы понять корень проблемы…

В этом потоке, казалось бы, бессвязных слов Юэсюэ постепенно выстраивала логическую цепочку. Да, у жителей Шуйдиляо были свои модели поведения, и, если копнуть глубже, можно обнаружить закономерности. Но едва она осознала это, как внезапно замолчала. Ведь если выстроить события в таком порядке, окажется, что четверо других погибших детей, как и первые трое, все до одного были из неблагополучных семей. По этой логике Чэнь Линь Шуфэнь представала не просто убийцей, а фанатичкой с определенной миссией – разве не могла она считать себя кем-то вроде ангела-освободителя, спасающего детей от их ужасных семей? Ее зверства вдруг обретали философскую глубину: не просто бессмысленная жестокость, а некий извращенный способ вразумления общества. Такое исследование не только не помогло бы следствию, но и могло быть воспринято как оправдание ее действий. Этого Юэсюэ допустить не могла.

– Преподаватель, можете объяснить понятнее?

– Нам нужно начать с эмпатии. Психика любого человека, будь то обычный гражданин или преступник, одинаково сложна. У всех есть потребность быть нужным. Если б цель сводилась лишь к устранению преступников, можно было бы вообще отменить разницу между пожизненным и срочным заключением, это упростило бы систему. Но с юридической точки зрения именно психологический анализ внутреннего мира преступника позволяет обществу прогрессировать и сокращать количество особо тяжких преступлений.

– Но раз Чэнь Линь Шуфэнь уже приговорена к смертной казни, разве это не решение проблемы?

– Решение? Казнь одной Чэнь Линь Шуфэнь не остановит появления новых убийц. – Юэсюэ поспешно добавила: – Без ее искреннего признания, без диагностики психического расстройства – разве такое решение соответствует принципам правосудия?

– Но если у нее действительно психическое заболевание, это отменяет смертную казнь?

Вопросы студентов посыпались активнее. Похоже, Юэсюэ наконец удалось задеть их интерес.

– Это требует комплексной оценки. Психическое заболевание – не индульгенция. Но если человек невменяем, казнь не станет актом справедливости. – Она переключила слайд на карту Шуйдиляо из путеводителя Цзинфан. – Вот главные улицы: начальная школа, дом Чэнь Линь Шуфэнь, дома жертв. Этот переулок – место обнаружения второго ребенка. Дети были ее соседями, жили рядом со школой. Она их знала или хотя бы видела – значит, у нее был мотив. Но был ли это психоз, когнитивное искажение или, как вы говорите, чистая жестокость? Этот вопрос требует глубокого анализа.

Она взглянула на новую точку на карте – дом № 305 по улице Чжаосин. Несмотря на то что мотоцикл «Дикий волк» тети А-Цю стоял у входа в дом – явный признак ее присутствия, – та упорно не спускалась, сколько Юэсюэ и Цзинфан ни звали ее. Через окно был виден лишь скромный интерьер: плетеный диван, телевизор на металлическом канцелярском столе вместо тумбы да макулатура по углам. После продуктивных бесед в закусочной и храме Чжаосин это молчаливое игнорирование стало неожиданным препятствием.

Переключив фокус, Юэсюэ заговорила о состоянии Чэнь Линь Шуфэнь после ареста – разумеется, основываясь на данных Се Вэньчжэ. При помещении в СИЗО все заключенные проходят обязательный медосмотр: от татуировок и пирсинга до измерения кровяного давления, уровня сахара, хронических заболеваний и психического статуса. Даже факты употребления запрещенных веществ фиксируются. Это исключает вспышки инфекций и гарантирует права задержанных. У Чэнь Линь Шуфэнь выявили лишь легкую дистрофию. Ее когнитивные функции оставались сохранными, что исключало психиатрическую защиту и отсрочку казни.

На экране вновь появилась газетная вырезка. Оранжевая куртка арестованной. В день задержания она намеренно приняла малую дозу цианида калия, симулируя отравление, чтобы сбить следствие с толку. Это тоже повлияло на результаты экспертизы.

Завершая, Юэсюэ бросила:

– Задумайтесь: какова миссия нашей дисциплины? Должны ли мы просто констатировать преступления – или предотвращать их? – Неизвестно, то ли из-за оживленной дискуссии, то ли из-за наблюдений за растерянностью студентов, но лекция внезапно показалась ей по-настоящему увлекательной. – Все мы видим, сколько вокруг неблагополучных семей, – взять хотя бы Чэнь Линь Шуфэнь. Почему полиция не обратила на это внимания? В день первого преступления она находилась на месте – даже давала показания как свидетель! Где была их профессиональная бдительность? – Юэсюэ уже собиралась углубиться в детали «дела Шуйдиляо», но прозвенел звонок. – Подумайте на досуге, что мы упустили в деле Чэнь Линь Шуфэнь. И достаточно ли обоснованны критерии смертного приговора. На следующей лекции разберем историю ее матери и мужа. Каждому – эссе на тысячу иероглифов. Занятие окончено.

Это была ее последняя лекция на сегодня. С портфелем в руке Юэсюэ направилась к автобусной остановке. Даже ощущая спиной недоуменные взгляды студентов, она не ускорила шаг – тяжесть давила на плечи, будто невидимый груз.

Как она могла извлечь из этого хотя бы крупицу удовлетворения? Да, она заставила студентов замолчать, поколебала их предвзятые взгляды – они наконец признали, что семейная среда влияет на преступников, а полиция совершила ошибку, позволив Чэнь Линь Шуфэнь убивать целый год. Но теперь ее терзали сомнения. Сможет ли она, женщина в этом мужском академическом мире, соединить психологическую теорию с криминальной практикой и добиться реальных изменений?

Юэсюэ ломала голову: если выбор жертв действительно связан с их семьями, то по какому принципу Чэнь Линь Шуфэнь отобрала именно этих семерых детей? Действительно ли она верила в то, что вершит правосудие? И неужели приняла яд во время ареста лишь для симуляции?

Слишком много вопросов оставалось без ответа. Жажда встретиться с ней лицом к лицу лишь разгоралась. После вынесения смертного приговора Чэнь Линь Шуфэнь стала одной из двух женщин, являющихся Юэсюэ во снах. Нет, трех, если считать Цзинфан. Лицзяо, Чэнь Линь Шуфэнь, Цзинфан… А позавчера ей чуть не приснилась тетя А-Цю на мотоцикле «Дикий волк». Но когда Юэсюэ обернулась, ее лицо превратилось в лицо убийцы…

Погруженная в мысли, она вышла к воротам университета и увидела Се Вэньчжэ, облокотившегося на кузов своего черного «Мерседеса». Он был одет в темно-синий клубный пиджак с накладными карманами и брюки в тон, обут в начищенные остроносые оксфорды [45]; их носки блестели так же нахально, как и его взгляд, скользнувший в ее сторону.

Не избежать…

Юэсюэ пришлось пройти мимо него и его машины, чтобы добраться до автобусной остановки через дорогу. Когда она приблизилась на расстояние шага, Се Вэньчжэ вдруг протянул руку и схватил ее за локоть.

– Что тебе еще нужно? – Юэсюэ тут же вырвалась, но Се Вэньчжэ, сделав полшага вперед, снова ухватил ее.

– Ты же хочешь увидеть Чэнь Линь Шуфэнь?

Юэсюэ уже собралась сопротивляться, но при этом имени ее решимость мгновенно ослабла.

– В каком смысле?

– Мы же договаривались. Хорошие новости… Жаль, что ты так реагируешь.

– Это ты ведешь себя странно! Прямо у входа в университет хватаешь меня за руки…

– Ладно, садись в машину. Все объясню по дороге.

Юэсюэ отчаянно хотела встретиться с Чэнь Линь Шуфэнь, но не ожидала, что Се Вэньчжэ прибегнет к таким методам. Она мысленно приказала себе не поддаваться на его провокации. Что бы ни случилось – никаких эмоций. Когда он открыл ей дверцу, Юэсюэ осторожно устроилась на пассажирском сиденье, плотно прижимая портфель к коленям.

– Но сначала я покажу тебе кое-что, – самодовольно бросил Се Вэньчжэ, поворачивая руль влево.

Девушка понимала, что пустилась в опасное путешествие. Но отступать было некуда.

Се Вэньчжэ припарковался у обочины.

– Подожди секунду. – Он отстегнул ремень безопасности, вышел из машины и, обойдя ее, уже собирался открыть дверцу для Юэсюэ, но она его опередила, проворно выскользнув наружу. Се Вэньчжэ захлопнул дверцу, оперся левой рукой о крышу машины и фыркнул, сжав губы. Неизвестно, как ему удавалось всегда излучать такую всепоглощающую уверенность. Возможно, у него и не было намерения смотреть свысока на местных ученых, но размашистые жесты и манера держаться невольно давили на окружающих. При этом другие профессора и студенты считали Се Вэньчжэ и Юэсюэ людьми одного типа. Рядом с ними они невольно начинали говорить быстрее, словно боясь, что те заметят изъяны в их аргументах. Тем не менее сама Юэсюэ чувствовала, что рядом с Се Вэньчжэ ее уверенность таяла: голос становился тише, движения – осторожнее, будто она боялась привлечь к себе внимание. Возможно, все дело было в том, что Се Вэньчжэ был знаком с Лицзяо. Девушка не могла отделаться от мысли, что мать наговорила ему о ней много лишнего и теперь у него на руках все козыри.

– Что ты задумал? – спросила Юэсюэ, хотя знала, что ответа не дождется.

Се Вэньчжэ, склонив голову набок, бросил взгляд на вывеску японского ресторана:

– Я проголодался. Поговорим за едой.

Белая вывеска с черными иероглифами гласила: «Ресторан Чжэньюань». Юэсюэ окинула взглядом улицу: сплошные закусочные, пабы и заведения быстрого обслуживания. В вечерний час здесь царил шум и гам, а воздух дрожал от ароматов, струящихся из каждой двери. Теперь она точно поняла, что задумал Се Вэньчжэ.

– Мама тоже уже здесь? – В ее голосе звучало поражение. Она наконец осознала: это тот самый злополучный ужин, которого она так избегала, – смотрины, которые он сам же и организовал.

– Ты не сопротивляешься? – По лицу молодого человека расползлась самодовольная ухмылка. Он был опьянен ощущением своей победы, хотя еще не сделал ни глотка алкоголя. – Ты постоянно отказывалась, вот я и устроил все сам… Ты, наверное, мне благодарна?

– Предупреждаю сразу: сегодня мы просто ужинаем с матерями. И точка. Ты понял?

– Это ты ничего не поняла. – Се Вэньчжэ, опьяненный собственным триумфом, уже терял берега. Он похлопал себя по груди с левой стороны – как раз по внутреннему карману клубного пиджака. – Вот это… ну, ты ведь понимаешь, да?

Юэсюэ смерила его презрительным взглядом. Хорошо, что сегодня Цзинфан не было в университете, – увидела бы его мерзкое лицо у ворот, наверняка врезала бы ему пару раз.

В этом кармане, несомненно, лежал заветный пропуск в тюрьму Наньхай, за которым она так долго охотилась.

– Конечно, понимаю. Ты отдашь его мне только после ужина… Ладно, пошли, побыстрее покончим с этим. – Резко развернувшись, Юэсюэ зашагала к ресторану. Раз уж приходится продавать душу, незачем тратить слова на пустые препирательства. Зато бесплатным ужином стоит насладиться сполна – с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Деревянная дверь в традиционном японском стиле с автоматическим датчиком распахнулась, и сразу же раздались приветственные возгласы персонала и шеф-повара:

– Ирасяймасэ! – То есть «добро пожаловать» по-японски.

Прямо у входа гостей встречала витрина-холодильник, подсвеченная нежно-розовым. На полках ровными рядами лежали морепродукты: морской окунь, лосось, рыба-меч – сверху аккуратно нарезанные ломтиками, снизу – крупные куски, завернутые в бамбуковые листья, чтобы продемонстрировать свежий срез. Каждый кусок буквально переливался влажной свежестью – вся скрупулезность шефа в выборе ингредиентов и мастерство разделки были выставлены напоказ.

На мгновение Юэсюэ показалось, будто на идеально очищенной рыбе проступила кровь. Вспарывание рыбьего брюха ничем не отличается от разделки курицы или утки – руки тоже покрываются темно-красной жидкостью. Разница лишь в том, что крики птиц хоть как-то трогают того, кто заносит нож, а рыба молчит – лишь хвост выбивает на разделочной доске последний трагический ритм жизни.

Девушка застыла перед витриной. Еще чуть-чуть – и она снова провалилась бы на рынок Шуйдиляо, приняв повара за Хуана Жунвана. Хотя даже не знала, как тот выглядит, – в голове сложился лишь смутный образ отца-одиночки, торгующего на рынке вместе с дочерью.

– Сюда! – вырвал ее из оцепенения знакомый голос. Это была мать Се Вэньчжэ, Се Суньцзюань, сидевшая в дальнем углу зала. Заметив Юэсюэ, она радостно замахала рукой. Ее возглас спас девушку.

– О, здравствуйте, тетушка… – Юэсюэ очнулась от своего оцепенения – на это ушло всего несколько секунд.

– Иди сюда, садись, милая!

Юэсюэ направилась вглубь зала. Напротив Се Суньцзюань, спиной к ней, сидела Лицзяо; ее плечи покрывала красная накидка. Как бы там ни было, это были те самые плечи, под одной крышей с которыми она прожила восемнадцать лет перед разлукой. Юэсюэ узнала бы эту спину из тысячи. Лицзяо не спешила оборачиваться, несмотря на радушные призывы Се Суньцзюань. Она поворачивалась медленно, позвонок за позвонком – точь-в-точь как в смутных видениях Юэсюэ. Наконец на ее лице появилась улыбка, смысл которой было не разобрать. Эта полуулыбка напоминала ядовитую стрелу. Один лишь косой взгляд давал понять, насколько все здесь ниже ее достоинства.

Такой она была в ночь перед отъездом Юэсюэ в Америку. И в той поездке в Шуйдиляо, когда сидела на пассажирском сиденье. И сегодня в аудитории, когда осыпала дочь колкостями. Медлительная. Равнодушная. Слова, острые как бритва, которые она произносила усталым голосом, в котором тем не менее звенела угроза. Да, та Лицзяо была порождением ее галлюцинаций. Но теперь, в реальности, это медленное движение головы леденило кровь еще сильнее.

– Ну надо же, сколько времени прошло, а ты даже не выкроила часа в своем расписании, чтобы поужинать с матерью… – Улыбка Лицзяо не дрогнула. – Если б не Вэньчжэ, может, у меня и дочери не осталось бы.

– О чем ты говоришь? – Чем шире улыбалась Лицзяо, тем неувереннее звучал голос Юэсюэ. – Я же звала тебя, но ты была занята.

– Ой, да ты всегда в последний момент! У меня свои дела, знаешь ли. Тебе бы поучиться у Вэньчжэ, он ведь… – Лицзяо уже собиралась продолжить, но в этот момент в кабинет вошел Се Вэньчжэ и встал за спиной Юэсюэ.

– Тетушка, этот ресторан выбрала Юэсюэ. Она в последнее время загружена по горло, так что давайте не будем ее донимать.

– Ой, вы только посмотрите… – Лицзяо расцвела в улыбке, обращенной к Се Вэньчжэ.

Юэсюэ испытала противоречивое чувство. Эта неестественная, словно натянутая улыбка Лицзяо всегда скрывала сложную гамму эмоций. Например, когда Юэсюэ получала хорошие оценки или похвалу от учителей, реакция матери ограничивалась именно таким выражением лица. Ее поощрения никогда не шли дальше – никаких праздничных ужинов или подарков, только новые книги и дополнительные задания. Но и наказания не переходили границ – ни криков, ни порки.

В последний раз Юэсюэ видела эту улыбку в ночь перед отъездом в Штаты. Пока она собирала чемоданы, Лицзяо вела себя так, будто дочь уже вернулась с дипломом, – торжествуя, что ее единственное чадо наконец-то образумилось и отправилось изучать медицину, как она и планировала. Всего десять лет упорного труда – и Юэсюэ обеспечит ей беззаботную старость…

– Я же говорила: когда-нибудь ты скажешь мне спасибо за то, что я отправила тебя учиться за границу. – Едва усевшись за стол и даже еще не взяв в руки меню, Лицзяо тут же принялась требовать благодарности.

…Тем вечером, уставившись в телевизор, она взахлеб рассказывала Юэсюэ, как ловко все подстроила вместе с Се Суньцзюань, – про их грандиозный план по отправке детей в Америку. Лицзяо никогда не страдала скромностью; она несла свое самодовольство как знамя. И все это после того, как она едва-едва скопила на первый семестр…

– Разве?

– Конечно! Еще с детства я твердила: твоя работа – усердно учиться.

– Ну да…

Чьи же воспоминания дали сбой: Юэсюэ или Лицзяо? Ведь это мать заставляла ее уговорами и угрозами ехать в Америку изучать медицину. Но теперь все звучало так, будто девушка сама рвалась за океан. В то же время та ночь, когда Лицзяо сжимала ее горло, рыдая о своей жертве, будто стерлась из ее памяти. Теперь она – идеальная мать, самоотверженно отправившая единственную дочь на учебу за границу…

Лишь бы ужин поскорее закончился. Юэсюэ не стала спорить, позволив матери переписывать историю. Что она тогда говорила? «В Америке разыщи сына тети Се. Мы с ней договорились, он поможет тебе во всем». «Хорошо», – автоматически ответила Юэсюэ. Но она и не подумает искать его. Оказавшись за океаном, она будет свободна. Объясняться? Тратить силы? Не стоит. Благодаря своим связям с Се Суньцзюань Лицзяо устроила дочь в медицинский университет. Подруги давно мечтали свести детей. Каждое их чаепитие или шопинг превращались в свидание вслепую. Пусть играют вместе – авось слюбятся… Но эта затея обернулась взаимным отвращением. Поэтому, когда Се Вэньчжэ твердо решил ехать учиться в Америку, Лицзяо стала ненавязчиво намекать закадычной подруге, что Юэсюэ тоже мечтает поехать, просто наследство от отца совсем скромное… Если б не это обстоятельство, она непременно отпустила бы ее учиться за границу. Так Лицзяо ловко обернула ситуацию в свою пользу: плату за первый семестр внесла Се Суньцзюань – без всяких процентов. Сама же Лицзяо исправно возвращала ей деньги небольшими суммами, живя на дивиденды с акций и наследства. Однако в ее устах это неизменно превращалось в подвиг материнской самоотверженности.

Юэсюэ изначально не хотела ехать в Америку. Но это был шанс на законных основаниях сбежать от Лицзяо, и она решила им воспользоваться. Внешне покорно соглашаясь с материнскими планами, девушка уже твердо знала: оказавшись в Бостоне, переведется на психологию – ту самую специальность, что интересовала ее по-настоящему. Когда весть о смене специальности дошла до Лицзяо, та, невзирая на разницу во времени, тут же позвонила дочери и кричала, что если та осмелится не явиться на экзамены в мединститут, то Лицзяо немедленно перекроет ей всю финансовую поддержку. Она может работать подсобной рабочей на кухне в какой-нибудь забегаловке, Лицзяо плевать. Увидев выход из тупика, Юэсюэ, унаследовавшая от матери ее упрямый характер, попросту отказалась от материнских денег. Это означало тотальную свободу от ее контроля.

Теперь Юэсюэ по ночам пряталась на кухне китайского ресторанчика – мыла посуду, подметала полы, работала за наличные до полуночи. Днем, измотанная физически и морально, она погружалась в психологию: разбирала клинические случаи, исписывая стопки бумаг. В книгах по психоанализу Юэсюэ находила отраду. Зачем мучиться в больнице, спасая тела, если можно лечить души?

Но чем больше она изучала теории и реальные случаи, тем яснее осознавала, что сама нездорова. После каждой консультации на нее накатывала депрессия. Диагноз: типичный синдром современного человека. Таблетки не нужны, достаточно пробежек.

Вернувшись на родину, Юэсюэ не нашла ни одного психолога, равного ей в анализе. Местным психиатрам девушка тоже не доверяла. Хотя ее галлюцинации требовали медикаментозного лечения, она оттягивала этот шаг.

Лицзяо делала вид, что ничего не знает. Но как она могла не знать? Оставив свою восемнадцатилетнюю дочь без гроша в кармане, но видя, что та смогла в одиночку выжить за границей и самостоятельно оплатить магистратуру и аспирантуру, она должна была понимать, что ее ребенок прошел через ад.

Лицзяо уставилась на Юэсюэ с улыбкой, скользнув взглядом от дочери к Се Вэньчжэ. Эта неестественная застывшая улыбка заставила Юэсюэ на мгновение подумать, не попала ли она снова в то странное видение. В этой улыбке не было искренней радости – лишь чувство победы.

Юэсюэ изучила множество случаев, в которых родители проявляли манию контроля. Поначалу Лицзяо идеально соответствовала всем критериям. Но стоило Юэсюэ оказаться в Америке, как мать отпустила поводья на целое десятилетие, позволив дочери одной пробиваться от бакалавриата до аспирантуры. Ее жажда контроля, казалось, растворилась в разделявшем их океане. Они почти не общались – разве что по праздникам. Лицзяо превратилась в живую напоминалку выключить будильник в выходной день. Если звонила мать – значит, на календаре был очередной китайский праздник, отсутствующий в американских календарях.

– Раз она так занята, значит, в университете все хорошо? – Сегодня Лицзяо говорила тем сладким голоском, который Юэсюэ слышала лишь в двух случаях: когда ее мать разговаривала с преподавателями и когда хвасталась перед всеми, какую покорную и послушную дочь она воспитала.

– Нормально, – пробормотала Юэсюэ, сидя рядом с ней. Тело девушки напряглось, словно готовое к прыжку. Даже этот односложный ответ дался ей с трудом.

– Вот видишь! Когда-нибудь ты поблагодаришь меня за то, что заставляла тебя учиться.

Та же самая фраза… Восемнадцать лет прошло, а она все повторяет ее, как заезженная пластинка. Лицзяо листала меню, даже не глядя на страницы. Эти слова сорвались с ее губ легко – то ли для того, чтобы приписать себе победу, то ли чтобы заглушить реальную Юэсюэ, которую она так и не узнала.

Ее дочь промолчала. Перед ее глазами всплыли воспоминания…

Бостон. Она, жалкая и голодная, толкается в толпе таких же отчаявшихся – всех цветов кожи – у дверей забегаловок, где платят гроши, зато наличными. Именно в эти моменты копилась ее ненависть к Лицзяо… Но потом время сделало свое дело. Ненависть выгорела, оставив лишь пепел.

Мысли текли, как дым от дешевой сигареты… Ночь. Она идет по восточной стороне Бикон-стрит, подставляет лицо соленому ветру, затягивается «Кэмелом». Экономит, курит по полсигареты за раз. Ее лицо скрыто под рыбацкой кепкой – в темноте не разобрать, мужчина это или женщина.

Утро. На семинаре по Юнгу какой-то фанат рока ораторствует про убийцу Джона Леннона. Но Юнг не лезет в голову. Он не наполнит желудок. Были бы сегодня вчерашние списанные пиццы и пережаренный кофе из той пиццерии… Никакой американской мечты. Только прогорклый табак – следы чужих сигарет на забытых подносах.

Это и была та самая Ван Юэсюэ – выкованная Лицзяо. А сегодняшняя доктор Ван, доцент Ван, вышедшая из ворот Бостонского университета и вошедшая в «Чжэньюань»… Эти титулы уже давно не имели к Лицзяо никакого отношения.

– Что ты так на меня смотришь? Я же не лгу, – фальшиво рассмеялась Лицзяо, ни капли не смутившись. – Суньцзюань, вот что я тебе скажу. Моя дочь – вылитая я, такая же упрямая. Но я уверена, твой Вэньчжэ сможет с ней справиться, правда же?

Лицзяо несла вздор, а Се Суньцзюань, собравшаяся было похвалить Юэсюэ, заметила в ее глазах усталое раздражение и дипломатично ответила:

– Ну, это зависит от самих детей.

– Да что ты! Твой Вэньчжэ уже преподает в Бэйчэне, но не забывает тянуть за собой мою глупышку… Столько добрых слов о ней сказал декану! – Лицзяо захлопнула меню и протянула его Се Вэньчжэ. – Жаль только, эта строптивица ничего мне не рассказывает об их… успехах.

– Нет, тетя, мы действительно просто коллеги. – Се Вэньчжэ принял меню и тут же передал его через стол Юэсюэ. – Выбирай. Ты ведь здесь часто бываешь?

Юэсюэ приняла меню, краем глаза заметив, как его левая рука скользнула к внутреннему карману пиджака. Тонкий намек. Только она понимала этот жест. Ложь. Она впервые в «Чжэньюане» – откуда ей знать, что заказывать? Се Вэньчжэ ловко поставил ее в тупик. С одной стороны, играет роль джентльмена, заботящегося о ней. С другой – неявно угрожает, что пропуск в тюрьму Наньхай останется у него, если она не сыграет по его правилам. Но если она подчинится, ловушка захлопнется. Коллега? Вскоре все будут считать ее его тенью. Ассистентка? Так и до роли подчиненной недалеко… Цзинфан не зря предупреждала держаться от него подальше во время совместных исследований, на ужинах с деканом… везде. Иначе…

Вдобавок ко всему он задолжал факультетскому руководству, поэтому в итоге просто оформил Юэсюэ как свою возлюбленную и спутницу жизни.

Зная о многочисленных опасениях Цзинфан, Юэсюэ так и не рассказала ей о приглашении на ужин. Она надеялась избежать этой встречи, сорвав его планы, но не ожидала, что Се Вэньчжэ окажется настолько хитрым и будет действовать так стремительно. Погруженная в раздумья, она рассеянно смотрела в меню, размышляя, как же рассказать подруге о сегодняшних событиях.

– Юэсюэ, заказывай все, что тебе нравится, сегодня ужин за мой счет. – Зная, что та наверняка станет отказываться, Се Суньцзюань поспешно добавила: – Прошло уже много времени с момента твоего возвращения, а у меня до сих пор не было возможности как следует тебя поприветствовать…

– Как так можно? – тут же вставила свое слово Лицзяо, не дав дочери ответить. – Юэсюэ, ты должна немедленно как следует поблагодарить Суньцзюань.

– Спасибо, спасибо, тетушка.

– Не стоит церемониться.

– Верно, ведь рано или поздно станем одной семьей… – Эти слова Лицзяо заставили Се Суньцзюань смущенно взглянуть на Юэсюэ, но та, не теряясь, ответила вежливым наклоном головы и улыбкой.

Для вида девушка заказала пару блюд, после чего Се Вэньчжэ добавил еще несколько. За ужином Лицзяо вела себя оживленно, постоянно перескакивала с темы на тему, избегая неловких пауз. Ее наглость была крепче буйволиной кожи, и через каждые несколько слов она так или иначе касалась темы замужества и детей. Лицзяо и Се Вэньчжэ отлично сработались в дуэте, но Юэсюэ так и сидела, опустив голову, не желая отвечать, а Се Суньцзюань просто не знала, как поддержать этот разговор.

– Ну-ка, расскажи, почему ты пренебрегаешь личной жизнью? – Лицзяо положила Юэсюэ в тарелку кусочек сасими из морского леща. Рыба была прозрачной и без костей, а вот в словах Лицзяо явно торчали шипы. – Кажется, у тебя еще в средней школе уже были романы, да?

Она помнила! Она помнила абсолютно всё… Юэсюэ в ярости ругалась про себя. Лицзяо отлично знала все подробности, но притворялась заботливой матерью. И что же тогда означали все ее страдания в Америке? Для Лицзяо они, должно быть, были просто забавными историями. До сих пор Юэсюэ считала, что именно этот травмирующий опыт мешал ей строить личную жизнь. Разорванные дневники, кровавые следы на полу, а на следующее утро – необходимость скрывать синяки на шее под удушающей шерстяной водолазкой… Разве все это ничего не значило?

– Просто сейчас я об этом не думаю, – сквозь зубы процедила Юэсюэ, окуная рыбу в соевый соус с васаби и делая над собой усилие, чтобы ее проглотить.

– А-Цзяо, ничего страшного, – вмешалась Се Суньцзюань. – Когда я училась в Америке, там тоже не все стремились к браку.

Конечно, она хотела, чтобы ее сын нашел хорошую пару, и Юэсюэ ей нравилась. Именно поэтому в свое время она согласилась помочь с финансированием ее образования. Хотя, по правде говоря, немалая часть этих денег осела в карманах Лицзяо. Но Се Суньцзюань не придавала этому значения. Сейчас, впрочем, было не время обсуждать подобные вещи.

– Здесь всё по-другому, это Тайвань, – парировала Лицзяо. – Здесь свои правила. Иначе зачем бы я вложила столько усилий, в одиночку растила эту девочку и отправила ее учиться в Америку?

Как раз когда Лицзяо произнесла слово «правила», на стол подали третье блюдо. Это была огромная тарелка диаметром более сорока сантиметров, расписанная в стиле кутани-яки [46]. В густом кисло-сладком соусе лежала половина головы лосося, тушенная до мягкости и пропитанная насыщенным ароматом бульона. Мясо, блестящее от жира и рисового вина, отражало потухший взгляд Юэсюэ. Девушка не заказывала это блюдо. Должно быть, его заказал Се Вэньчжэ.

– В это время года редко встретишь голову дикого лосося таких размеров. Кисло-сладкий соус – это смесь китайской техники приготовления рыбы в сахаре и уксусе с местными нюансами. Да еще нужно заранее звонить, чтобы заказать, – в других местах такого не попробуешь, – объяснил Се Вэньчжэ.

Его слова пробудили в Юэсюэ смутное воспоминание. Кажется, она уже ела это блюдо еще до отъезда в Америку. Хотя в ресторане «Чжэньюань» была впервые.

– Юэсюэ, ты тоже попробуй. – Под аккомпанемент объяснений сына Се Суньцзюань уже взяла палочки и отделила кусочек мяса с нижней части головы. – Ты слишком худая, тебе нужно лучше питаться. А здесь много коллагена.

Юэсюэ приняла чашку с рисом и поданным кусочком рыбы. Только стоило ей ощутить на языке каплю соуса, как вкус мгновенно, будто по радиочастоте, пробрался в самые глубины памяти. Под столом ее ступни вдруг пронзила боль – та самая, которую физически невозможно было почувствовать сейчас. Точно так же, как тогда, когда они наступили на осколки стекла. Да, именно в тот день. В тот вечер они как раз ели тушеную рыбью голову… Лицзяо заказала тогда несколько блюд из ресторана: кроме рыбьей головы, еще шпинат с чесноком, темпуру… Вернувшись с дополнительных занятий, Юэсюэ, едва переступив порог, ощутила насыщенный аромат еды – и сразу стало ясно, что это готовила не Лицзяо.

Неужели тогда они ели блюда из «Чжэньюань»? Она не могла вспомнить, было ли напечатано на пакетах название ресторана. Кто вообще запоминает, что именно было на столе в тот день, когда в разгаре подросткового бунта ссоришься с родителями?

– …А ты еще помнишь дорогу домой, – буркнула Лицзяо, подзывая Юэсюэ к столу и торопливо накладывая ей рис – единственное, что она приготовила сама, если это вообще можно было назвать готовкой. Затем мать замолчала, молчаливо перебирая палочками блюда, даже не взглянув на дочь. Перед ними был накрыт роскошный стол с дорогими блюдами тайваньской и японской кухни, но атмосфера между матерью и дочерью была ледяной, словно они были двумя незнакомками, случайно оказавшимися за одним столиком в ресторане.

…Юэсюэ отхлебнула горячий ячменный чай, разбавленный до пресности, и рассеянно скользнула взглядом по посетителям и официантам, пьяным прохожим за окном, сасими и суси за соседним столиком. Почему именно сегодня Се Вэньчжэ заказал именно это блюдо? Неужели Лицзяо рассказала ему? Разве ее, такую гордую, не должно было смутить признание в том, что произошло тем вечером? Для них обеих это было тайной, которую они скорее унесли бы с собой в могилу, чем открыли кому-то. Вкус того ужина стерся из памяти, но липкий, солоновато-рыбный привкус тушеной головы лосося навсегда слился в ее сознании с пятнами крови на полу.

– …Что это? – Лицзяо, достав маленькую тетрадь, стала размахивать ею перед лицом Юэсюэ.

– Ты залезла в мою комнату?! – Та попыталась выхватить дневник, но мать ловко отдернула руку.

– Кто этот тип? Он из твоего класса?!

Это был дневник Юэсюэ. Она никогда не представляла, что этот день настанет, и уж тем более в такой форме. И не успела придумать оправданий – на страницах были записи о ее отношениях с одним парнем – то шаловливых, то по-детски искренних. Тот действительно нравился ей – черные волосы, ум, спокойный нрав… Юэсюэ не могла точно сказать, что именно привлекало ее в нем, но чувствовала, что рядом с таким человеком жизнь могла бы стать ярче и интереснее. Однако сейчас Юэсюэ уже и не вспомнила бы, как он выглядел.

– Ты что, язык проглотила?!

– А что говорить? Ты же уже все прочитала.

– Я требую объяснений!

– Объяснять нечего.

– Это омерзительно! Если тебе нравится такая мерзость – убирайся к черту!

Лицзяо схватила со стола стакан и швырнула его в Юэсюэ. Но еще в полете, увидев, как он летит в дочь, уже пожалела о своей вспышке ярости. Юэсюэ успела прикрыться, стакан разбился вдребезги, а этот удар словно перерезал последнюю нить ее терпения.

– Убираться – значит, уберусь! Ты все твердишь о правилах, а сама просто любовница! Какие у тебя могут быть правила?!

Эти слова стали последней каплей. Взбешенная Лицзяо в мгновение ока бросилась вперед, не обращая внимания на осколки под ногами, и вцепилась руками в шею Юэсюэ с такой яростью, будто та не была ее родной дочерью. В тот момент Юэсюэ впервые в жизни оказалась на волосок от смерти. Она не ожидала, что ее слова, обычно вялые и ленивые даже для ругани, пробудят в матери настоящий убийственный гнев.

– Если б не ты, если б не твое появление, я не совершила бы такую глупость!

Юэсюэ изо всех сил вцепилась в руки Лицзяо. Она пыталась вырваться, но не ожидала, что у матери окажется такая звериная сила. Перед тем как погрузиться в темноту, ее затуманившийся взгляд уловил полуразрушенную голову лосося на столе. Крючковатый рот рыбы медленно, очень медленно открывался и закрывался, словно что-то шептал. В последние секунды перед потерей сознания Юэсюэ услышала, как рыбья голова произнесла: «А сейчас хоть кто-то тебя любит?» Тогда она с еще большей яростью впилась в руки матери. Пальцы ощущали реальность этого прикосновения. Она собрала все силы, но для чего? Чтобы вырваться? Или чтобы утащить Лицзяо за собой в преисподнюю? Если б в те школьные годы она начала тонуть, то хваталась бы не за соломинку, а именно за мать.

В процессе взросления у каждого случаются конфликты с родителями – разной степени тяжести. Лишь в редких случаях этот конфликт обостряется до смертельно опасного уровня. Согласно исследованиям Юэсюэ, слишком молодые родители из-за чрезмерной строгости часто – случайно – убивают своих детей. У тех же, кто родил поздно, выше шанс быть забитыми до смерти избалованными подростками до шестнадцати лет.

Лицзяо, вероятно, относилась к первой категории. Но обычно гиперопека проявляется в дошкольном возрасте. То, как она душила Юэсюэ-подростка, уже выходило за рамки воспитания. Юэсюэ все больше склонялась к тому, чтобы считать этот акт попыткой умышленного убийства.

Рыбья голова липким шепотом повторяла: «Убийство… убийство…» – будто выдвигая обвинение от своего имени. Юэсюэ яростно рванула руки матери, пытаясь освободиться.

В первые месяцы в Бостоне ей каждую ночь казалось, что она вот-вот задохнется. Хотя Юэсюэ сбежала от Лицзяо, страх перед тем, как ее чуть не убили, преследовал ее с пугающей регулярностью.

– …Что ты так вцепилась? – Лицзяо вдруг тоненьким, почти девичьим голосом похлопала Юэсюэ по руке.

Девушка очнулась от галлюцинации и обнаружила, что сжимает материнские пальцы. Она резко разжала ладонь. На запястье Лицзяо уже проступали следы – точь-в-точь как те темно-багровые отпечатки, что остались на ее собственной шее после того вечера.

– Ты в порядке? – Се Суньцзюань встревоженно наблюдала, как со лба девушки катится крупный пот.

– Все… все нормально.

Взгляд Юэсюэ скользнул к Се Вэньчжэ. Тот, будто ничего не заметив, с аппетитом уплетал рис, обильно политый соусом от тушеной головы лосося.

– Ну и хватка у тебя! – не упустила возможности уколоть ее Лицзяо. – Ну что ты так нервничаешь? Вы же с Вэньчжэ одноклассники, а мы с тетей Сунь – подруги не разлей вода. Наша семья теперь станет еще крепче, нечего трястись!

Юэсюэ взглянула на рыбью голову на блюде. Ей чудилось, что та все еще шепчет. К горлу подкатила тошнота.

– Мне нужно в туалет.

Она почти побежала к уборной, захлопнула за собой дверь, щелкнула задвижкой, распахнула крышку унитаза и, обхватив холодный фарфор, сунула пальцы в горло.

Если б было возможно, она хотела бы, чтобы ее вырвало не только сегодняшним ужином, но и тем лососем из прошлого. Юэсюэ понимала, что травма того дня держит ее в заточении. Малейший намек на события прошлого – и ее накрывает волной отвращения…

Даже став доктором наук по психологии, она оставалась узницей собственного разума. И ключ к нему был утерян навсегда.

Отточенным движением крутанув руль, Цзинфан с первой попытки припарковалась на месте для посетителей. Ее рука осталась лежать на рулевом колесе. Двигатель еще работал, песня на кассете только что закончилась, и в паузе перед началом следующей девушка опустила окно, чтобы лучше рассмотреть трехэтажное здание, облицованное желтовато-бурой мозаичной плиткой.

Ей вспомнились легенды о преисподней, в особенности те, что они ставили с театральной труппой, когда Цзинфан гастролировала вместе с ними. Пьесы вроде «Странствия по шести залам ада» [47], «Путешествия к Темным горам» [48] или «Реки между мирами» [49]. По сюжету главный герой вызывал на бой Яньло-вана [50], стоя у ворот загробного мира, чтобы отвоевать чью-то душу. В этот момент служители храма быстро выкатывали на сцену тележку, на которой был установлен хлипкий макет городских ворот с надписью: «Город несправедливо умерших» [51].

Вслед за тележкой на сцену степенной поступью выходил монах в пятилепестковом чодпане [52] с ритуальным посохом в руках, символически разбивал ворота, читал молитвы и бросал внутрь бумажной крепости несколько петард. Их треск сливался с ударами гонгов и барабанов, актерскими репликами и криками зрителей. Ритуальная церемония и спектакль сплетались воедино, напряжение усиливалось до предела. Цзинфан наблюдала, как адское пламя мгновенно охватывает бамбуковый каркас макета, оставляя от него лишь пепел, а клубы черного дыма, поднимавшиеся вверх, в самом деле похожи на души, наконец обретшие свободу. Юэсюэ, как всегда, была одета в черный тренч. Конверт с официальными документами в красной папке, зажатой под мышкой, служил ей пропуском. Несмотря на нарастающую усталость от психического напряжения и расфокусированность внимания, девушка понимала, что для того, чтобы взять крепость штурмом и разрушить врата ада, ей нужно успеть увидеть Чэнь Линь Шуфэнь до того, как приговор приведут в исполнение.

– Здесь указано только твое имя… – Цзинфан напряглась, взглянув на пропускные документы, выписанные на одного человека – Ван Юэсюэ. В пропуске также было указано, что условия посещения разрешают лишь аудиозапись, а фото- и видеосъемка запрещены. – Я не смогу пойти с тобой.

– Не волнуйся. Я уже говорила с начальником тюрьмы, господином Лю. Я справлюсь и одна.

– Я опасаюсь Се Вэньчжэ, – заметила Цзинфан, которую беспокоили не столько формальности, а то, что он затаился где-то в тени и, как только исследование Юэсюэ принесет плоды и выйдет на финальный этап подготовки отчета о проделанной работе, появится как черт из табакерки, чтобы присвоить ее академические заслуги себе. – Он просто играет с нами.

Из магнитолы раздалась песня, в которой женский вокал под аккомпанемент ритмичных ударов ударной установки переплетался со звуками хуциня [53]. Голос Чэнь Сяоюнь [54] звучал надрывно и четко в созвучии с тревогой Цзинфан:

– Добрый день. – Юэсюэ с трудом подавила переполнявшее грудь волнение. Она позволила диктофону некоторое время поработать вхолостую и лишь потом выдавила из себя эту приветственную реплику.

Задолго до этого они с Цзинфан, сидя в своей маленькой квартирке, смотрели кино и жевали попкорн. На экране главный герой и заключенный мерились силами. Помимо просмотра фильмов, они десятки раз репетировали сцену допроса, проверяя различные тактики его ведения, и наконец пришли к заключению, что лучшей тактикой является та, которая позволит Чэнь Линь Шуфэнь поверить, что Юэсюэ является ее настоящим другом. Только в этом случае можно будет попытаться уговорить ее рассказать всю правду.

Но бессильно сидевшая на железном стуле Чэнь Линь Шуфэнь вовсе не собиралась заводить друзей. Из ее горла то и дело доносилось легкое шипение, словно узнаваемая фоновая мелодия в маленькой приемной, однако если внимательно прислушаться, то это были всего лишь бессмысленные приглушенные стоны. По-видимому, она не собиралась отвечать на приветствие, да и вообще разговаривать. Склонила голову набок, отвернувшись и не желая встречаться взглядом с девушкой.

Несмотря на то что они моделировали подобную ситуацию тотальной безучастности, в исходных данных их сценариев фигурировали такие причины подобной реакции, как намеренный саботаж допроса, нежелание сотрудничать или попытка прикинуться сумасшедшей, чтобы избежать уголовной ответственности. Но сидевшая сейчас напротив Чэнь Линь Шуфэнь изогнула шею, ее растрепанные седые волосы полностью закрывали лицо; обе руки, тощие, как куриные лапки, были закованы в кандалы с цепью и безжизненно лежали на краю стола, время от времени издавая скрежет, когда соприкасались с его поверхностью. Она едва заметно раскачивалась, голова ее тоже раскачивалась взад-вперед. Непонятно, пыталась ли она таким образом ответить на приветствие Юэсюэ или просто находилась в некоем подобии транса. А может быть, так заигралась, изображая психическое расстройство, что и сама поверила, что тяжело больна…

– Как вы себя чувствуете? Похоже, что вы немного истощены… – Используя стандартные фразы из праздной беседы, которая могла случиться где угодно, Юэсюэ дала ей возможность освоиться, однако попытка диалога вновь зашла в тупик – повисло молчание, которое длилось больше десяти минут. Юэсюэ сменила тему: – Я слышала вашу историю, но не слышала вашей точки зрения.

Слова Юэсюэ словно входили в одно ухо Чэнь Линь Шуфэнь и тут же вылетали из другого. Пока девушка говорила, заключенная время от времени задирала голову и пристально смотрела на потолок, при этом ее зрачки сужались, как у рептилий, которые фокусируются на своей добыче – птицах, крысах или насекомых, – затем замирают и, выждав удобный момент, со щелчком распахивают челюсти, чтобы проглотить добычу целиком.

Эти же глаза смотрели на корчащихся в муках на холодной земле детей, лишенных сил сопротивляться. Их тела сводили судороги, лица были искажены гримасой боли и ужаса, они непрерывно звали на помощь… возможно, тогда у них уже не было сил кричать, и из их крошечных горлышек доносились лишь всхлипы и рыдания, которые затем переходили в беззвучные слезы. В это время цианид калия безжалостно разливался по их внутренностям. Они были словно промысловые рыбы, отравленные ядом, которые всплывают на поверхность кверху брюхом, сотрясаемые последними конвульсиями… Чэнь Линь Шуфэнь безразлично наблюдала их медленную гибель. Подобно богу смерти, она стояла у края детского бассейна с шариками, глядя, как веселятся детишки, и мурлыча неизвестную песенку, а затем торжественно и печально подошла к бассейну и бросила в него яд. Некоторые дети в испуге успели выбраться из бассейна, но для некоторых, слишком нежных и хрупких, было уже поздно – в мгновение ока отравленный разноцветный пластик, похожий на конфеты, поглотил их. Они барахтались в нем, то всплывая на поверхность, то уходя под воду. Вдруг взметнулась гигантская волна, подхватила цветные шары и вынесла их на песчаный берег вместе с семью детскими трупами, которые, едва коснувшись ног Юэсюэ, превратились в морскую пену…

На этом моменте девушка закрыла глаза и потерла переносицу, затем сделала глубокий вдох.

Начальник тюрьмы Лу и тюремный надзиратель сидели за железным столом, присматривая за диктофоном и отслеживая каждое движение Чэнь Линь Шуфэнь, и вместе с Юэсюэ ожидали, когда заключенная заговорит.

Если б диктофонную запись проиграли прямо сейчас, то на ней не было бы слышно ничего, кроме хрипов, издаваемых Чэнь Линь Шуфэнь. Остальная часть записи была одним длинным пустым отрезком. Однако этот отрезок был совершенно необходим. Не только для того, чтобы Юэсюэ могла упорядочить ход мыслей, но и для того, чтобы посредством едва слышимых звуков движения сделать вывод о колебаниях настроения Чэнь Линь Шуфэнь во время этой записи.

– В Шуйдиляо сегодня хорошая погода. Вы там выросли?.. – И Юэсюэ начала болтать о делах в Шуйдиляо.

Несмотря на то что Чэнь Линь Шуфэнь по-прежнему сохраняла молчание, амплитуда ее раскачиваний мало-помалу увеличивалась; она соединила указательные пальцы с большими, а кончики других пальцев, скребущих по поверхности стола, вместе с горловыми хрипами составили некое подобие странного музыкального дуэта. Юэсюэ наблюдала за движениями Чэнь Линь Шуфэнь, словно та делала пометки в блокноте, или записи в дневнике, или наброски в скетчбуке. Тогда она решила повернуть разговор в еще более неприятное русло:

– Мы с вашей матерью, А-Цю, немного прогулялись по набережной…

Услышав это, женщина, собрав последние остатки своих сил, оттолкнулась от стола, отскочив на железном стуле на несколько сантиметров назад, словно хотела отпрыгнуть. Ее резкое движение заставило начальника Лю тут же напрячься. Он уже собирался сделать шаг, чтобы скрутить заключенную, но Юэсюэ жестом остановила его. Это была первая за полчаса реакция Чэнь Линь Шуфэнь, с тех пор как ее привели в маленькую комнату для допросов и после того, как она почти полчаса выслушивала разрозненные замечания Юэсюэ. Шуйдиляо и А-Цю – эти два ключевых слова подействовали на нее. Однако, добившись успеха, Юэсюэ тем не менее не стала его развивать, а спокойно ждала, пока женщина успокоится, ждала, пока та постепенно заговорит.

Обеими руками, закованными в кандалы, Чэнь Линь Шуфэнь вытерла щеки и наконец слегка пригладила свои растрепанные волосы. Впервые Юэсюэ ясно увидела ее лицо. По сравнению с фото она выглядела сильно изможденной, ее щеки запали. Однако пронзительный взгляд ее проницательных глаз вовсе не потускнел и не утратил своей остроты в результате тюремного заключения. По крайней мере, когда она отбросила челку и прямо взглянула на Юэсюэ, в ее взгляде ясно читалось, что она сканирует сидящую перед ней девушку, не сводит с нее глаз, словно пытается увидеть ее насквозь, отчего девушке почти что захотелось отвернуться.

– Ты что, мать твою, привидение увидела? – Это была первая произнесенная ею фраза за все то время, пока она рассматривала Юэсюэ.

Ее резкий голос странным эхом разнесся в маленькой допросной, словно все те шипения и хрипы, которые она только что издавала, были разминкой ради этой единственной фразы. Юэсюэ и предположить не могла, что ее голос окажется таким сиплым. Неизвестно, то ли соленые морские ветра сделали свое дело, то ли она сорвала голос, когда орала как одержимая в своей камере…

– Что вы имели в виду, сказав «привидение»? – спросила Юэсюэ, одновременно делая пометки в блокноте.

– Я знаю, знаю, – захихикала женщина. Несмотря на то что она продолжала раскачиваться и покачивать головой, ее взгляд был намертво прикован к Юэсюэ, рот исказила кривая улыбка. Она пробормотала: – Ты ведь тоже можешь их видеть, правда?

– Могу видеть что?

– Их. – Чэнь Линь Шуфэнь высунула язык, затем закатила глаза, скорчила гримасу, слегка подняла закованные в кандалы руки и показала куда-то позади Юэсюэ. Та повернула голову в заданном направлении и увидела ряд застекленных металлических шкафов, в которых стояли тщательно рассортированные папки с документами.

– Что не так с книжным шкафом? – спросила она с максимально серьезным выражением лица, перестав делать записи.

Чэнь Лин Шуфэнь нахмурилась, затем весьма пренебрежительным тоном произнесла:

– Не может быть. Ты должна их видеть. Ты пытаешься надуть меня, как можно их не видеть… Смотри – вот здесь, вон там, а в этом углу – еще один… смотри! Да повернись поскорее!

Как бы отчаянно ни жестикулировала женщина, указывая то туда, то сюда, Юэсюэ сосредоточенно смотрела только на сидевшую перед ней в серой арестантской робе женщину. Та вертела головой в разные стороны, чтобы Юэсюэ посмотрела то налево, то направо. Начальник тюрьмы Лю вместе с подчиненным смотрели в указанных ею направлениях, но тоже ничего не видели. Юэсюэ категорически не собиралась отводить взгляд от заключенной. Он вонзился в лицо Чэнь Линь Шуфэнь, как острая игла. Потому что стоило ей лишь на самую малость отвести его, как она тут же видела спрятавшихся за шкафом для документов детей. Они были именно там, где и говорила заключенная. Один из них подбежал к Юэсюэ с абсолютно бесстрастным выражением лица, тыча пальцем в Чэнь Линь Шуфэнь. Другой подбежал к арестантке, вцепился в ее кандалы и закричал.

Совершенно сраженная, Юэсюэ не осмеливалась обернуться, потому что возле шкафа с документами сидела на корточках и дрожала дочка Хуан Жунвана. Как только девушка обернулась и увидела ее, она, чтобы сдержать испуг, прекратила вести записи и сосредоточила все свое внимание на Чэнь Линь Шуфэнь, боясь, что выдаст себя перед заключенной и начальником тюрьмы Лю.

– Я действительно ничего не вижу. Может быть, вы расскажете поподробнее о том, что увидели?

Взгляд женщины стал пустым и расфокусированным, ее плечи бессильно опустились, словно она готовилась к следующему действию. В допросной царила гнетущая атмосфера скрытой угрозы, пока Чэнь Линь Шуфэнь вдруг не подняла руки высоко над головой, истошно закричала и принялась колотить кандалами по столу.

– Не смей! Я сказала, не трогай меня, я сказала! Не! Смей! Трогать! Меня!

Она размахивала руками, кандалы ударялись о стол с отвратительным грохотом. Начальник тюрьмы Лю и надзиратели наконец не выдержали, схватили ее за руки, скрутили и уткнули лицом в стол. Эти экстренные меры служили главным образом для того, чтобы предотвратить повреждения, которые она могла себе нанести. Больших и маленьких шрамов, покрывавших ее тело, уже было достаточно для того, чтобы поставить под сомнение систему обеспечения безопасности заключенных в тюрьме Наньхай. Но Юэсюэ только что видела, как девочка, по виду шестиклассница, в гневе схватила Чэнь Линь Шуфэнь за руки и снова и снова принялась ударять ими о стол.

– Видела, да?! Вот они какие, – расхохоталась женщина. Прижатая к столу, она завращала глазами и уставилась на Юэсюэ, продолжая хохотать: – Смотри! Смотри! Ха-ха-ха!

– Они всего лишь стараются не допустить, чтобы вы поранились.

– Да я не про этих, я про них! – Чэнь Линь Шуфэнь скривила губы, указывая в сторону шестиклассницы, стоявшей в сторонке. Девочка прямо сейчас изо всех сил давила на затылок женщины, помогая надзирателю Лю удерживать ее на столе.

Будучи атеистом, Юэсюэ сразу решила, что души этих детей – всего лишь галлюцинации, вызванные проекциями сильных эмоций. Не важно, видела ли она их в своем кабинете, в машине или дома, – чрезмерное чувство жалости, которое она к ним испытывала, и переизбыток ее личных эмоций исподволь вызвали к жизни химеры из красной папки. Однако сейчас Чэнь Линь Шуфэнь и Юэсюэ видели одно и то же. Не похоже, чтобы это было вызвано эффектом эмпатии или синестезии, и уж совершенно точно было невозможно, что Чэнь Линь Шуфэнь загипнотизировала Юэсюэ… однако та не верила в то, что люди могут видеть призраков, а точнее говоря, не верила в то, что призраки вообще существуют. Если б они существовали, то уже давным-давно явились бы требовать возмездия. К чему тогда все эти суды, следствия и казни?

Притворившись абсолютно спокойной, Юэсюэ достала из маленькой кожаной сумочки в клетку заранее подготовленный механический карандаш, несколько листов чистой бумаги, положила на стол и слегка подтолкнула к Чэнь Линь Шуфэнь. Та в полном недоумении смотрела на лежащие перед ней листы. Юэсюэ тут же сунула карандаш ей в руку и сжала ее, заставив Чэнь Линь Шуфэнь крепче обхватить карандаш. Тогда она отпустила ее. Если б это была обычная ручка или карандаш, то существовал риск, что заключенная могла бы использовать их острый стержень и последствия были бы непредсказуемыми. Но с механическим карандашом такой проблемы не должно было возникнуть.

– Позволите, господин Лю?.. Спасибо.

– Если она снова выкинет что-нибудь подобное, я буду вынужден прекратить эту беседу.

– Хорошо. Шуфэнь, остынь немного. Ты можешь нарисовать тех, о ком говоришь? Покажешь мне, как они выглядят?

Надзиратель Лю медленно отпустил ее. Крепко зажав карандаш в одной руке, другой заключенная принялась разглаживать лист бумаги. Похоже, она сомневалась, размышляла, каким образом лучше нарисовать увиденное. Либо просто наслаждалась тактильными ощущениями от прикосновения к листу… Она низко опустила голову, слегка наклонив ее набок, вновь оказавшись скрытой своими седыми космами.

– Ты умрешь от страха, если я нарисую.

– Все будет хорошо, попробуйте. В противном случае я не знаю, чем еще смогу вам помочь.

– Помочь мне? Себе помоги!

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что хочу. Почему ты пришла только сейчас?

– Потому что… потому что здесь такой порядок.

– Чушь! Куча народу уже приходила! – Чэнь Линь Шуфэнь подняла обе руки и поводила ими из стороны в сторону у Юэсюэ перед носом. Возможно, если б не кандалы, она бы развела руки, чтобы показать, как много людей побывало в этой допросной.

– Вас приходили проведать другие люди? Мне известно только, что ваша матушка А-Цю хотела вас повидать, но из-за здешних правил так и не смогла с вами встретиться. – Юэсюэ нарочно уклонилась от упоминания тех людей.

– Порядок, порядок… хватит уже! Моя мать то, моя мать се… мать твою! – Очередное упоминание А-Цю вновь вызвало острую реакцию у Чэнь Линь Шуфэнь. На этот раз в ход пошла нецензурная брань. Стремительно опустив карандаш на бумагу, она намалевала кривой иероглиф «семья», потом слегка закинула голову назад, отбросив волосы, чтобы не только открыть лицо, но и метнуть пристальный змеиный взгляд исподлобья на Юэсюэ. – Я тебе скажу: мой лучший друг приходил навестить меня.

– Вот как… И кто же это?

– Ты! – Она вновь расхохоталась и ткнула карандашом в сторону Юэсюэ. – Это большая честь – быть вашим лучшим другом. – В той мере, в какой Юэсюэ была одержима Чэнь Линь Шуфэнь, она действительно была ей ближе, чем любая родня или друзья, и понимала ее как никто другой.

– А тебя кто-нибудь навещает? – задала Чэнь Линь Шуфэнь встречный вопрос, уцепившись за тему, предложенную Юэсюэ.

– Меня? – Девушка не знала, какой скрытый смысл вложила Чэнь Линь Шуфэнь в свой вопрос, но в этом трудном диалоге наконец настал поворотный момент, поэтому следовало воспользоваться моментом и немного приоткрыть свои личные обстоятельства, чтобы вызвать доверие собеседника. – Да. Сейчас разгар учебного года, я каждый день вижусь с группами студентов.

– Чушь! Больше всего на свете я ненавижу разговаривать с учителями. – Узнав, что Юэсюэ – преподаватель, Чэнь Линь Шуфэнь разгневалась. – Учителя только и делают, что несут всякую чушь!

– Пожалуй, так и есть. – Юэсюэ схватила брошенную ей кость, продолжая двигаться вслепую. – Есть такие люди, которые прочитали много книг, и от этого они неизбежно считают себя умнее всех.

– Но есть люди, которые тебя навещают? – Диалог вернулся на шаг назад в заданное Чэнь Линь Шуфэнь русло.

– Да, и много. Мои студенты, мои коллеги…

– Никто, никто тебя не навещает.

– В самом деле?

– Вот именно, никто. Глупости это все, – сказала Чэнь Линь Шуфэнь. – Учителя только и любят, что нести всякий вздор, они коварные лжецы и обманщики. Прикидываются невинными, прикидываются слепыми!

Юэсюэ попыталась провести четкий анализ того, является ли Чэнь Линь Шуфэнь по-настоящему сумасшедшей или притворяется таковой. Девушка заметила, что речь и письмо женщины по-прежнему сохраняли базовую структуру. Несмотря на то что заключенная часто перескакивала с темы на тему или повторяла вслух только что сказанное самой Юэсюэ, но, судя по тому, что она была способна поддерживать нормальный диалог, самое большее, чем она могла страдать, – это бредовое расстройство, клиническая депрессия или биполярное аффективное расстройство. Она не была похожа на окончательно сошедшего с ума больного.

– Вы скучаете по дому? – Девушка заметила, что слова «семья», «мать», «Шуйдиляо» и другие, связанные с ее родными местами, вызывают у Чэнь Линь Шуфэнь отчетливую эмоциональную реакцию, поэтому постоянно возвращала к ним разговор. Юэсюэ не питала больших надежд, что упоминание имен семи убитых детей приведет к каким-либо значимым результатам. Сегодня ее основная задача состояла в том, чтобы прорвать психологическую защиту Чэнь Линь Шуфэнь и завоевать ее доверие.

– Ну а ты скучаешь? У тебя есть семья?

Если тщательно прислушаться к голосу Чэнь Линь Шуфэнь, можно было услышать небольшие всхрипы в паузах между каждым словом; казалось, что ей не хватает сил, поэтому когда она произнесла слово «семья», то изо всех сил ткнула в накаляканный на бумаге иероглиф, словно боялась, что Юэсюэ ее не расслышит. И этот ее жест на самом деле заставил Юэсюэ заколебаться.

Рассказать ей о Лицзяо? Или о той семье, что существует в ее воображении? У каждого человека в разные периоды его жизни существуют разные представления о семье, но она совершенно не хотела сейчас выкладывать этой приговоренной к смерти женщине, чью психическую вменяемость ей еще предстояло определить, тот факт, что она живет в одной квартире с Цзинфан. И уж тем более не хотела упоминать Лицзяо, от одного воспоминания о которой у нее в любой момент мог начаться очередной припадок. Тем не менее, чтобы Чэнь Линь Шуфэнь не почувствовала, что поставила ее своим вопросом в тупик, Юэсюэ взяла себя в руки и спокойно ответила на вопрос:

– Конечно, у меня есть семья.

– Ну конечно, есть… я спросила, скучаешь ты или нет или на улице ночуешь? – Она снова захихикала, глядя на девушку. Затем начертила на бумаге треугольник, а под ним – квадрат, таким образом изобразив примитивный домик. При этом только что написанный ею иероглиф «дом» оказался внутри рисунка. Глядя на эти каракули, где простые линии разделяли контур на внутренний и внешний, Юэсюэ почувствовала, как все внутренности у нее скручиваются тугим узлом.

Первые несколько месяцев в Штатах после того, как Лицзяо лишила ее финансирования, она переезжала из одной дешевенькой гостиницы в другую до тех пор, пока не настал тот день, когда получаемой ею зарплаты перестало хватать на оплату ночлега. Тогда ей действительно приходилось спать на улице короткими урывками. Кое-как протянув до восьми вечера, из соображений безопасности Юэсюэ добиралась до оживленных перекрестков, присоединяясь к группе таких же бездомных. На ступенях у входа в подземный переход или в метро они проводили ночь в прерывистой полудреме между сном и явью, совершенно не высыпаясь.

В тот период своей жизни Юэсюэ оборвала всяческие межличностные отношения, у нее не было закадычных друзей для задушевных разговоров. Даже вращаясь среди таких же нелегальных рабочих, девушка сознательно избегала заводить друзей, так как панически боялась, что ее выдадут. Нет никаких друзей, никаких знакомых или приятелей, кто захотел бы увидеть ее. Да и сама Юэсюэ в тот период вряд ли захотела бы с кем-то видеться.

Примерно тогда девушка твердо решила самостоятельно встать на ноги и никогда ни от кого не зависеть. И то, что она сейчас в одиночку прорвалась через все препоны в тюрьму Наньхай и теперь ведет допрос Чэнь Линь Шуфэнь, – это закономерный итог ее путешествия по тернистому пути исследования преступлений в полном одиночестве. Хотя автомобилем управляла Цзинфан и она же помогла собрать, упорядочить, систематизировать и закодировать все материалы, но лично встретиться с Чэнь Линь Шуфэнь могла только сама Юэсюэ.

– Училка, эй, училка, ты что, уснула? Или обдумываешь, какую еще лапшу навешать мне на уши?

– Я действительно серьезно задумалась над вашим вопросом, чтобы подробно вам ответить.

Юэсюэ знала, что бывает излишне мнительной. Откуда Чэнь Линь Шуфэнь могла узнать о событиях ее прошлого, о которых не знала даже Цзинфан?

Эту рану Юэсюэ основательно засыпала – щедрыми пригоршнями грубой соли и сахарной пудры: карьера и достижения, притирки и страсть. Даже теперь, когда ее вынуждали вспоминать былое, прошедшие годы превратили эти воспоминания в нечто напоминающее ферментированный деликатес – пикантно-сладкий вкус, настолько мягкий, что им даже нельзя подавиться в этой и без того нелегкой жизни. Чем дольше пережевываешь прошлое, тем больше в нем раскрывается оттенков – разве может оно нанести повторную травму душе?

– Какой вопрос? – Было трудно сказать, притворяется ли Чэнь Линь Шуфэнь глупой, но по ее скачку мысли по меньшей мере можно было ясно установить, что ее текущее душевное состояние отличается от состояния обычного человека.

– Скучаю я по дому или нет.

– Скучаешь? Ты что, бездомная?.. Не важно, проходи, проходи, добро пожаловать! Проходи, не стесняйся! – Она улыбнулась, слегка подняла руки и указала на начальника тюрьмы Лю и надзирателя. – На этих двоих не обращай внимания. Это мои водитель и слуга. Располагайся, чувствуй себя как дома.

– Вы уже здесь обжились?

– Смотри, это двухэтажный дом с террасой прямо напротив гавани. Каждый день с моря дует морской бриз; смотри, во что он превратил мои волосы… – Она приподняла кончики своих волос. – О… да они совсем белые стали. Я что, старая, да?

– Я знаю, я была там.

– Тогда почему ты не осталась на чай?

– Осталась. Тебя не было дома, но твоя мама угостила меня чаем.

– Да? Ну вот и славно! Ах да, мне же нужно забрать ребенка из школы…

– Твоего сына?

– Что за чушь! – Чэнь Линь Шуфэнь принялась хохотать. Едва она услышала слово «сын», как зашлась в приступе хохота, презрительно тыча пальцем в нос Юэсюэ. – Бред! Я иду забирать дочку Хуан Жунвана! Он попросил меня встретить ее из школы. Смотри, она сидит вон там на корточках…

Как раз в тот момент, когда девушка решила, что допрос придется прервать из-за того, что Чэнь Линь Шуфэнь вновь впала в безумие, разговор внезапно вывернул в сторону совершенного ею преступления. Юэсюэ бросила быстрый взгляд на мужчин, повернув голову вправо, убедилась, что диктофон работает, и, получив одобрительный кивок начальника тюрьмы Лю, что можно продолжать, легонько пододвинула микрофон поближе к заключенной. Однако она не осмелилась повернуть голову влево, потому что если б действительно увидела сидящую на корточках малышку Хуан, то у нее точно случился бы припадок.

Все присутствовавшие в допросной понимали, что каждый добытый кусок диалога может помочь раскрыть мотив преступления Чэнь Линь Шуфэнь.

– Во сколько ты забрала его дочь?

– Вчера утром Хуан Жунван попросил меня встретить девочку и привести ее к нему на рынок. – Выражение лица женщины внезапно резко прояснилось и стало нормальным. На вопрос она тоже ответила как нормальный, психически здоровый человек. Единственный нюанс заключался в том, что ее временны́е ориентиры были нарушены – прошло уже почти полгода с момента убийства, а она говорила так, как будто это случилось вчера.

– А что было потом?

– Потом я купила у него волосохвоста, а он мне еще сверх того лишний кусок отрезал, весьма щедро с его стороны…

– Ты часто покупаешь у него рыбу?

– Если живешь у моря, что еще есть, кроме рыбы? Я у него еще беру рыбьи головы на засолку. Амура, например. Башка-то у него здоровая, а тушка тяжелая, как пятилетний ребенок. – Словно специально, чтобы вызвать у Юэсюэ и начальника тюрьмы Лю отвращение, она с улыбкой продолжила: – Вы представляете, сколько весят пятилетние дети? Тяжеленные – не поднимешь…

Никогда не бравшая маленьких детей на руки Юэсюэ не только была застигнута врасплох этим вопросом, но действительно начала размышлять, умышленно ли женщина задала его, чтобы сбить всех с толку. Помимо некрофилии, некрофагия также считалась частым диагностическим критерием психического состояния серийных убийц, однако Чэнь Линь Шуфэнь не совершала подобных действий. Согласно имеющимся в настоящий момент доказательствам, она, возможно, даже не прикасалась к своим жертвам и не брала себе их вещи или части тела в качестве трофеев. Она просто богиня смерти, привыкшая наблюдать со стороны, и даже не сумасшедшая. Но что, если это не так? Остались ли нетронутыми останки убитых детей? Можно ли достоверно утверждать, что она ничего не забрала с тех тел, вскрытие которых не проводилось?

Прежде чем окончательно увязнуть в этих хаотичных размышлениях, Юэсюэ поспешила ответить небрежным тоном:

– Нет, не представляю. Я никогда не брала на руки маленьких детей.

– Тяжеленная рыбина. Всякий раз, когда я покупаю рыбью голову и приношу ее домой, у меня руки отваливаются. Зато рыбу я солю – пальчики оближешь. В следующий раз приходи – оценишь.

Почему она постоянно возвращалась к рыбьим головам? Та самая тушеная рыбья голова, приготовленная в соусе, что им подали два дня назад, действительно весила почти 18 килограммов. Прямой разрез не рассек ее полностью – при нажатии с затылка она раскрылась, как цельный веер. Слои костей размягчились в кипящем уксусном бульоне, превратив его в густую наваристую уху. Юэсюэ вспомнила, как не стала брать мясо с рыбьей головы и Се Вэньчжэ это заметил. Он настойчиво подкладывал ей куски и в конце концов положил в ее пиалу кусочек мяса со щеки. Юэсюэ нехотя съела. Но едва она вышла из ресторана «Чжэньюань», получив от Се Вэньчжэ пропуск, как на следующий же день связалась с начальником тюрьмы Лю и вместе с Цзинфан отправилась в «Наньхай». Неужели это просто совпадение? Или Се Вэньчжэ встречался с Чэнь Линь Шуфэнь и о чем-то ей проболтался?

Перед глазами Юэсюэ всплыл один из бездыханных детей, покачивающийся в бассейне с шарами. Чэнь Линь Шуфэнь схватила его за ногу, перевернула вниз головой и одним движением рыбного ножа рассекла пополам, затем разделала на части и разложила на белых плитках рынка Шуйдиляо, сопроводив ценниками с надписями цветными карандашами. В белом фартуке, с окровавленным ножом в руке, она радостно улыбнулась Юэсюэ:

– Рыбьи головки покупаешь? Для тебя скидочка!

Нож воткнулся в голову. Рыбьи губы зашевелились, но вместо бульканья раздался детский плач: «Горячо! Горлышко горит! Тетя, горлышко гори-и-ит!»

Чтобы остановить поток этих видений, Юэсюэ сделала очень глубокий вдох, прилагая все усилия, чтобы скрыть свои мысли, и сразу же сместила акцент их беседы в сторону Хуан Жунвана:

– Так вы угостили его дочь отварной рыбой?

– Это маму надо спрашивать. – Чэнь Линь Шуфэнь отвернулась и уставилась в стену. – Где мама? Странно, она же только что была здесь… Моя мама!

Юэсюэ собиралась спокойно ждать, когда очередная фаза театрального представления Чэнь Линь Шуфэнь подойдет к концу, но в следующую секунду та внезапно повернулась и ударила обеими руками по столу, глядя остекленевшим взглядом прямо в глаза Юэсюэ. Половина ее корпуса возвышалась над столом, словно ее изнеможение минуту назад было притворным. Следующие три слова она отчеканила по слогам, резким тоном сквозь стиснутые зубы:

– Мо-я ма-ма здесь!

Юэсюэ твердо сказала себе, что не позволит обмануть себя таким пошлым, примитивным образом и такой бездарной актерской игрой. Более того, она не собиралась упускать прекрасную возможность, чтобы как следует разглядеть Чэнь Линь Шуфэнь. Ее сморщенная, высохшая кожа, должно быть, стала такой от ежедневного пребывания на соленом морском ветру. Волосы, которые, казалось, с каждой секундой становились все более седыми, были от природы густыми, но в сочетании с химической завивкой выглядели растрепанными. Мутные закатившиеся глаза напоминали глаза дохлой рыбы, покрывшиеся пленкой. Несмотря на то что по одному только внешнему виду нельзя сделать вывод о том, страдает человек психическим расстройством или нет, но в качестве косвенного доказательства Юэсюэ, сама будучи женщиной, по меньшей мере могла судить о самовосприятии другой женщины по чистоте и ухоженности ее лица, блеску в глазах и глянцу волос.

Этой возможности взглянуть ей прямо в глаза Юэсюэ ждала очень долго. Так долго, что довела себя до болезни. Единственное, что не давало ей покоя, – это бредовые речи Чэнь Линь Шуфэнь, которые по неизвестной причине все же смогли нечаянно затронуть те внутренние переживания, с которыми девушка столкнулась за последние несколько дней, словно кто-то заранее подсказал старухе, куда бить. Юэсюэ была вынуждена повернуться к начальнику тюрьмы и попросить сделать перерыв.

– Подскажите, где здесь уборная?

– На первом этаже. Идите, мы останемся с ней здесь и тоже немного передохнем.

– Спасибо. – Девушка взглянула на сидевшего рядом с диктофоном надзирателя и, дважды слегка кивнув ему, подала знак не прекращать запись. Затем встала из-за стола, словно старалась всеми силами укрыться от взгляда Чэнь Линь Шуфэнь.

– Ха-ха-ха, училка опять сморозила чушь! Уже захотела к мамочке?

Даже после того, как дверь за ней закрылась, крики Чэнь Линь Шуфэнь эхом отражались от стен коридора. Юэсюэ стремительно двинулась к лестнице на первый этаж в надежде умыть лицо водой, чтобы прийти в себя. Раз уж старуха по собственной инициативе заговорила о Хуан Жунване, то сегодня по меньшей мере нужно попытаться узнать, почему она выбрала его дочь в качестве первой жертвы.

Как только Юэсюэ подошла к лестнице и поставила ногу на первую ступеньку, перед глазами у нее все поплыло. Девушка была вынуждена медленными шажками спускаться, вцепившись в перила. Однако чем ниже она спускалась, тем больше ощущала, что температура лестницы тоже потихоньку снижается. Когда Юэсюэ достигла второго этажа, она так замерзла, что начала чихать.

«Надо взять себя в руки, добраться до туалета и умыться, тогда мне станет легче», – непрерывно повторяла она про себя. Однако добраться до первого этажа ей не удалось. Вместо этого она оказалась в промежутке между этажами. Обернувшись, увидела ступени, уходящие вверх. Перед ней лежали ступени, уходящие вниз. Здание словно стало выше на один этаж. Юэсюэ подумала, что, вероятно, что-то перепутала, поэтому продолжила спускаться, но с тем же результатом – она вновь оказалась на промежуточном этаже. Таким образом, в здании уже насчитывалось пять этажей. Спускаясь по бесконечной лестнице, чувствуя напряжение в коленях, она в отчаянии подавила несколько рвотных позывов. Решила пойти на риск и спуститься вниз еще на один этаж. Как и предполагалось, она вновь оказалась на промежуточном этаже. Девушка остановилась на лестнице и взглянула на ступеньки, ведущие в обоих направлениях, – они превратились в металлическую сетку. Как наверх, так и вниз лестница вела в бесконечность.

Она непрерывно думала о том, что рассказывал ей господин Лю о тюрьме, и в голове сам собой возник образ тюремной камеры.

Положение вещей становилось все более очевидным – она не могла выбраться из этого замкнутого круга. Перила, за которые она держалась, постепенно тоже начали покрываться ржавчиной. Отбросив всякие сомнения, Юэсюэ решила не спускаться и не возвращаться наверх, а уйти с лестницы в коридор одного из неизвестно которого по счету промежуточного этажа, на котором она сейчас оказалась. Двери всех камер, симметрично расположенных по обеим сторонам, были закрыты. Каждая железная дверь массивная и прочная; наверху в них были окошки, а внизу – отверстия для передачи пищи.

Девушка прошла вдоль камер до конца коридора и уткнулась в стену, наверху которой было расположено маленькое окно. Хотела попробовать влезть на подоконник и выглянуть из окна, чтобы понять, на каком этаже все-таки находится. Как только она уперлась обеими руками в подоконник и собиралась подтянуться, мгновенно раздался сигнал тревоги, а под потолком зажглась красная лампочка. Отражатель внутри нее непрерывно вращался, отбрасывая красные отблески на стену. Девушка только теперь поняла, почему стены были выкрашены в бело-зеленый цвет. Когда красные всполохи освещали стену, было очень легко заметить на ее фоне движущегося человека. Продолжая слушать непрекращающийся вой сирены, Юэсюэ увидела, как все двери тюремных камер одновременно распахнулись. Вспомнив слова господина Лю об устройстве женской тюрьмы, она прикинула, что на каждом этаже должно быть примерно по двадцать камер: десять слева и десять справа. Все двадцать дверей в настоящий момент были открыты.

Ближайшая камера находилась на расстоянии менее трех метров от девушки. Отступать было некуда. Юэсюэ вжалась в стену, не предполагая, кто может выйти ей навстречу.

Сирена и всполохи красной тревожной лампы вызывали панику. Юэсюэ вдруг пришло в голову, что она вновь оказалась во власти галлюцинаций и все это просто один сплошной кошмар, привидевшийся ей. Тогда она попробовала крепко стиснуть зубы и сделать несколько глубоких вдохов. Но сирена не собиралась умолкать. Тогда, набравшись смелости, девушка подошла к ближайшей к ней камере. Когда она сделала шаг вперед и взялась за дверную ручку, чтобы захлопнуть дверь, то непостижимым образом обнаружила сидящую в камере Лицзяо… Хотя сказать, что та сидела в камере, было бы неверно – она сидела за обеденным столом в их родном доме. Когда женщина увидела стоящую в дверях Юэсюэ, она позвала ее внутрь.

– Смотрите, кто к нам вернулся!

Ноги, против воли Юэсюэ, сами несли ее. Как только она оказалась внутри, железная дверь тюремной камеры захлопнулась сама собой. Девушка нервно обернулась, желая уйти, но дверь камеры за ее спиной превратилась в наглухо запертую обыкновенную металлическую входную дверь ее дома.

Стол ломился от еды, большинство блюд – любимые лакомства Юэсюэ. Главное блюдо – та самая тушеная рыбья голова. Это тот самый вечер…

– Современные отношения – сплошная фальшь. Фактически ты просто тратишь время на мужа для другой. Не будь дурой.

– Ты как со мной разговариваешь? Это что за тон?!

– Если б не ты, моя жизнь давно наладилась бы!

– Что ж, раз ты так считаешь, то выметайся отсюда и сама разбирайся со своей жизнью! – И Лицзяо разразилась потоком столь же нелестной брани. Юэсюэ хотела возразить ей, но, когда открыла рот, из него почему-то не донеслось ни звука. Все слова, сказанные тогда Лицзяо, отпечатались в памяти Юэсюэ. Никто из них не притронулся к еде. В тот же вечер девушка сбежала из дома и два дня ночевала в парке. Только потому, что у нее не было с собой ни гроша, а живот сводило от голода, ей пришлось вернуться домой.

Но в этот раз все было по-другому. Юэсюэ уже выросла; она могла совершенно спокойно развернуться и уйти, не беспокоясь о последствиях. Несмотря на то что девушка была лишена возможности говорить, она бросила на Лицзяо свирепый взгляд и распахнула дверь, чтобы… обнаружить за ней ожидавшего начальника тюрьмы Лю.

– Ассистент Ван, с вами все хорошо? – Мужчина, весь взмокший, во все глаза смотрел на Юэсюэ. – Вас не было довольно долго, поэтому я забеспокоился и лично спустился за вами.

Только сейчас девушка обнаружила, что железная дверь, которую она только что рывком распахнула, – это дверь кабинки женского туалета из армированного пластика. После того как она открыла дверь, начальник тюрьмы Лю тут же поспешил покинуть пределы туалета, скривив губы. На его лице было написано сожаление о том, что ему пришлось сюда войти.

Тем временем Юэсюэ не могла вспомнить, каким образом она оказалась в женском туалете. Тревога, словно рвотный спазм, сжала ей горло. Если б сейчас рядом с ней была Цзинфан, все обошлось бы…

Встав напротив зеркала, Юэсюэ принялась повторять свой комплекс упражнений – глубоко дышать через стиснутые зубы. Осталось совсем чуть-чуть; нужно скорее задать вопрос, чтобы прояснить все детали. Сейчас совсем не подходящее время для таких выкрутасов сознания. Начальник тюрьмы Лю проводил ее на третий этаж, и они вновь оказались в допросной. Ни звука сирены, ни красных всполохов аварийной лампы. Бесконечные лестницы тоже исчезли.

Как только они вошли, сразу стало ясно, что атмосфера в помещении внезапным образом тоже сильно изменилась.

– Надзиратель только что сказал мне, что ты, оказывается, ассистентка профессора Се. – Волосы Чэнь Линь Шуфэнь были чистыми и аккуратно причесанными. Она сидела прямо; обе руки, надежно закованные в кандалы, лежали на столе. Она совершенно неожиданно превратилась в нормального человека и вежливо отвечала на вопросы Юэсюэ. Девушка уже не могла четко определить, где настоящая Чэнь Линь Шуфэнь, где – актриса, а где – умалишенная.

– Да, в Университете Бэйчэн.

– В таком случае я все тебе расскажу, – заявила Чэнь Линь Шуфэнь. – Ты знаешь, что все это случилось из-за моей матери?

– Расскажите подробнее.

Чэнь Линь Шуфэнь замолчала и вновь завозилась с листом бумаги, на котором был написан иероглиф «дом», намалевав на нем ворону. – Смотри, что я рисую. – Легкими движениями, штрих за штрихом, она постепенно изобразила нечто весьма похожее на человеческий глаз. – Что это?

– Рыбий глаз. Очень полезно. – Несмотря на то что это очевидно был глаз, она не нарисовала на нем ни век, ни ресниц.

Когда Юэсюэ решила, что разговор опять съехал не в ту сторону, Чэнь Линь Шуфэнь принялась болтать о своей матери:

– Мама всегда говорила мне есть больше рыбьих глаз, это очень полезно для здоровья. Ну конечно, она говорила это, когда напивалась. Мне не следовало ей верить. Ты знаешь, во что я больше всего верила из всей той чепухи, которую она несла?

– Нет.

– Скоро узнаешь! – зловеще улыбнулась Чэнь Линь Шуфэнь. – Ах да, тебя ведь, наверное, кто-то ждет, не так ли? Возвращайся скорее в свой университет; нельзя, чтобы тебе поставили прогул. Иди. Рисунок я тебе дарю; надеюсь, он тебе пригодится. – Она собрала свое творчество в стопку, выбрала из нее один лист и подтолкнула в сторону девушки с легкой усмешкой, такой же провокационной, как на фотографии во время ареста. Юэсюэ пока не поняла, какое отношение имеет рыбий глаз к словам старухи. Небрежно листая рисунки, она совершенно случайно обнаружила, что на следующем листе после рисунка с множеством рыбьих глаз Чэнь Линь Шуфэнь написала на обороте следующую фразу: «Я пожертвовала всем, чтобы поставить тебя на ноги. Если б только тебя не было!..»

Державшаяся изо всех сил столь долгое время, попавшая в плен собственных галлюцинаций на лестнице, Юэсюэ наконец не выдержала и закричала. Услышав ее крик, Чэнь Линь Шуфэнь резко запрокинула голову и расхохоталась во все горло, ударяя обеими руками о поверхность стола, отчего кандалы снова загрохотали. Ее дикий хохот и сила, с которой она стучала по столу, совершенно не вязались с тем болезненным, изнуренным видом, какой был у нее, когда она вошла в помещение.

Начальник тюрьмы Лю велел остановить запись. Они с надзирателем немедленно скрутили Чэнь Линь Шуфэнь и собрались отвести ее в тюремную камеру. Когда они выводили ее из комнаты, она неистово орала: «Лучший друг, я лучший друг, лучший друг!»

После возвращения из тюрьмы Наньхай Юэсюэ уже третий день не вставала с кровати и не могла нормально общаться с Цзинфан. На вопросы о том, что произошло в тюрьме, она отвечала бессвязно и урывками. Кроме как сходить в туалет, у нее не было сил даже на элементарное самообслуживание. Когда Цзинфан звала ее поесть, она кое-как приподнималась, но лишь ненадолго, и вяло пережевывала пищу, после чего снова падала на кровать – словно гниющее бревно в лесной чаще, постепенно обрастающее грибами и мхом.

На спине и бедрах Юэсюэ начали появляться легкие высыпания. Цзинфан осторожно наносила на них лосьон, нашептывая ей что-то тихим голосом.

В их маленькой квартире воцарился привычный порядок: Юэсюэ замкнулась в своем внутреннем мире и только голос Цзинфан, которая словно говорила с пустотой, наполнял пространство. Она то спрашивала, что Юэсюэ хочет на обед, то интересовалась, пила ли та сегодня воду. Но Юэсюэ лишь лежала на боку, пока ее взгляд, словно в тумане, скользил по низкому книжному шкафу у кровати. Раньше она часто перечитывала стоявшие в нем книги – в основном справочники и фундаментальные труды по психологии. Однако сейчас девушка лишь хмурилась, глядя на корешки, и не могла вспомнить содержание книг.

– Что… – Она повернулась к Цзинфан с растерянным видом и смотрела на нее остекленевшими глазами дольше минуты. В ответ на вопрос Цзинфан, не требуется ли ей что-либо, Юэсюэ так и не смогла произнести ничего внятного.

Рано утром Цзинфан поспешила в университет, чтобы оформить для Юэсюэ больничный. Получая бланк у заведующего кафедрой, она растерялась – за три года работы Юэсюэ ни разу не брала даже отгулов, и теперь Цзинфан боялась, что проблемы ее подруги могут случайно раскрыться.

– Просто укажите, что преподаватель Ван плохо себя чувствует. Можно вообще просто написать «по причине болезни», – заметил заведующий кафедрой, вручая ей бланк, и бросил взгляд на календарь. – Недели хватит?

– Должно хватить…

Она не знала, что написать в графе «диагноз», поэтому ограничилась лаконичным «по причине болезни». В отношении сроков… Будет ли Юэсюэ в состоянии вернуться через неделю? Цзинфан все чаще ловила себя на мысли, что если Юэсюэ так и не придет в себя, то как она вообще сможет продолжить преподавать?

– Хорошо, пока напишите на неделю. Если понадобится продлить – сообщите. Кстати, сегодня у нас корпоратив; она сможет прийти? – Заведующий принял заполненный бланк и достал из папки пригласительное письмо. – Несколько дней назад я передал ей приглашение, но ответа так и не получил. Может, возьмете еще одно?

– Не стоит. Сегодня она точно не сможет прийти.

– Хорошо, я сообщу декану.

Покинув деканат, Цзинфан почувствовала, как ее накрывает паника. Она совершенно не представляла, что делать дальше. О каком ужине с коллегами могла идти речь, если даже недельного больничного для Юэсюэ вряд ли хватит? Подруга упорно отказывалась обратиться за помощью к психиатру. Неизвестно, сколько вообще времени потребуется, чтобы она пришла в себя…

Цзинфан попыталась вспомнить тот день, когда забирала Юэсюэ из тюрьмы. Начальник Лю и молодой надзиратель осторожно вывели ее из комнаты для посетителей под руки. Начальник Лю торопливо пояснил: встреча длилась меньше часа, но Юэсюэ вела себя странно. Затем она вышла в туалет, но задержалась там так надолго, что ему пришлось пойти за ней. Вернувшись, она будто увидела что-то лишившее ее дара речи – ее взгляд стал пустым при виде искаляканных Чэнь Линь Шуфэнь листов бумаги; она в отупении таращилась на них и в свой блокнот, в то время как начальник тюрьмы тщетно пытался привести ее в чувство.

– Ассистент Ван была в порядке, когда вышла в туалет. Прошло минут десять… – продолжил начальник Лю, усаживая Юэсюэ на пассажирское сиденье автомобиля. Он передал Цзинфан коричневый конверт с аудиозаписью и каракулями Чэнь Линь Шуфэнь, пояснив, что, хотя Юэсюэ отсутствовала, запись не прерывалась – она не просила ее останавливать.

– Значит, их разговор полностью записан?

– Да. Здесь также ее рисунки. Кажется, ассистент Ван увидела один из них, и это ее потрясло. Изучите их позже.

Цзинфан мельком взглянула на содержимое конверта. Она знала, что у Юэсюэ снова случился приступ, но не понимала его причину.

– Я все внимательно изучу. Спасибо, что позаботились о ней.

Когда Цзинфан завела двигатель и собралась трогаться, начальник Лю понизил голос:

– Должен предупредить вас… Кажется, слова заключенной сильно повлияли на ассистента Ван. Будьте осторожны.

По приблизительным расчетам, после приступа Юэсюэ провела в комнате отдыха тюрьмы Наньхай больше двух часов. Не сказала ли она лишнего? Не выдала ли себя перед Се Вэньчжэ? «Не надо было ехать в Шуйдиляо, – корила себя Цзинфан. – Госпожи А-Цю и след простыл, Чэнь будто испарился… Никакого прогресса». Юэсюэ, в полубессознательном состоянии сидевшая на пассажирском сиденье, лишь подтвердила худшие опасения Цзинфан: даже встретившись лицом к лицу с Чэнь Линь Шуфэнь, она не смогла справиться с эмоциональным ударом.

Юэсюэ смотрела в окно. Она была похожа на натянутую струну, которая внезапно лопнула и хлестнула музыканта по лицу. Как Се Вэньчжэ справлялся с эмоциональной нагрузкой, изучая ту же преступницу? Возможно, он регулярно посещал психиатра. Но Ван Юэсюэ, избегавшая врачей, привыкла держать всё в себе – и теперь объект исследования буквально сломал ее.

Выехав на скоростную трассу, Цзинфан завела непринужденный разговор, пытаясь хоть немного вернуть Юэсюэ к жизни. Постепенно на ее лице появились слабые признаки сознания – она начала вяло реагировать, отвечая односложными междометиями. Ее состояние теперь напоминало состояние пациентов психиатрических клиник.

Психология – наука тонкая, а криминальная психология и вовсе требует ювелирной работы с передовыми знаниями и методиками. Это система, сочетающая теоретический психоанализ с клинической практикой. В их стране специалистов по криминальной психологии можно пересчитать по пальцам. Юэсюэ и Се Вэньчжэ, пожалуй, единственные, кто учился в США. Но о бостонском периоде Юэсюэ Цзинфан почти ничего не знала, поэтому их отношения с Се Вэньчжэ были для нее загадкой. Теперь ей предстояло в одиночку разгадывать, что же произошло с Юэсюэ в тюрьме Наньхай. Задача почти невыполнимая.

После долгой дороги домой Цзинфан первым делом наполнила ванну теплой водой, добавив в нее эфирных масел, и осторожными движениями омыла каждый сантиметр кожи Юэсюэ, пытаясь снять ее нервное напряжение.

Следующие три дня Цзинфан систематизировала материалы из тюрьмы, уделив особое внимание рисункам Чэнь Линь Шуфэнь, которые могли пролить свет на ее психическое состояние. Хотя Юэсюэ не могла руководить процессом, за два года работы и после консультаций с психиатрами Цзинфан научилась анализировать подобные случаи. Для ассистента без профильного образования у нее были впечатляющие навыки. Юэсюэ ценила в Цзинфан не только ее способность крепко дружить, но и профессиональные качества.

Разложив на полу шесть рисунков Чэнь Линь Шуфэнь, Цзинфан заметила повторяющийся мотив: на каждом было хотя бы одно изображение глазного яблока или похожего на зрачок круга. На единственном листе с надписями красовался иероглиф «дом», обрамленный геометрическими фигурами: треугольником и квадратом с несколькими глазами по краям. Следующий рисунок приковывал внимание множеством отталкивающих изображений, напоминающих мутные рыбьи глаза. Цзинфан часто видела их на рынке, поэтому сразу узнала: пленка на глазу, огромный круглый черный зрачок, прозрачная, а не белая роговица. То приближая, то отдаляя лист, она убедилась: это точно рыбьи глаза.

– О чем таком ты ее спросила? – невольно вырвалось у девушки. Переполнявшее ее недоумение требовало выхода. Несмотря на то что она бормотала себе под нос, сидя в гостиной, Юэсюэ услышала ее из спальни и слабым голосом спросила:

– Смотришь на тот, что с рыбьими глазами?

– Да, мерзость… – Цзинфан, скривившись, повысила голос, чтобы Юэсюэ лучше ее слышала.

– Ну да… и еще те слова, что она написала, – пробормотала Юэсюэ.

– Какие слова?

– На обороте… рыбьих глаз… она там что-то написала.

Цзинфан повертела рисунок в руках несколько раз – никаких надписей. Только отвратительные рыбьи глаза.

– Здесь ничего нет. Только иероглиф «дом». Это единственная надпись.

Услышав это, Юэсюэ с трудом поднялась. Впервые за три дня ей хватило сил буквально выползти из постели и выйти в гостиную. Она практически вырвала злосчастный рисунок из рук Цзинфан. Ее лицо исказилось от ужаса и гнева.

– Как?! Как такое возможно?!

Девушка отчетливо помнила, как Чэнь Линь Шуфэнь демонстративно показала ей ту самую фразу. Эти слова, что она слышала от Лицзяо. Теперь девушка не могла понять: то ли они звучали в ее воображении, то ли действительно были произнесены в ту роковую ночь. В тюрьме Наньхай – в комнате для свиданий, или в туалете, или в камере – заключенная произнесла ту язвительную фразу, вонзившуюся в сердце как нож. Впрочем, подобное могли говорить и другие родители… Может, госпожа А-Цю сказала Чэнь Линь Шуфэнь то же самое?

В сознании Юэсюэ ожила сцена: рыбья голова в бульоне, еще не до конца мертвая, пускала пузыри с характерным бульканьем, постепенно превращающимся в человеческую речь – то в жеманный голос Лицзяо, то в хрипловатый тембр Чэнь Линь Шуфэнь.

Согласно исследованиям, в некоторых культурах не принято хвалить детей. Вместо этого старшие, позиционируя себя как мудрые наставники, принижают достижения своих отпрысков, чтобы утвердить свой авторитет. Проще говоря, поговорка «Не послушаешь старших – пожалеешь» в таких обществах возводится в абсолют.

– Что же ты там увидела?

– Цзинфан!..

Рисунок выскользнул из рук Юэсюэ, а вслед за ним из ее глаз хлынули слезы. Цзинфан облегченно выдохнула. Слезы – естественный клапан сброса давления для нервной системы, защищающий от помрачения рассудка и полного краха. Юэсюэ понимала, что должна опустить эту заслонку, иначе ее сознание действительно рухнет. Подавив сопротивление, она позволила слезам свободно изливаться, пока Цзинфан утешала ее.

– Ну вот… так-то лучше. Рассказывай не спеша.

Цзинфан готовилась к этому дню, хотя он наступил позже, чем она предполагала. По ее расчетам, эмоциональный взрыв должен был случиться как раз во время встречи с Чэнь Линь Шуфэнь. Не будучи экспертом в психологии, она все же понимала: есть предел, после которого слезы – неизбежная реакция. Полгода накопленного напряжения… Юэсюэ продержалась поразительно долго. Но сейчас, наблюдая, как она наконец расслабилась, Цзинфан представила два возможных сценария. Первый: встреча с Чэнь Линь Шуфэнь лицом к лицу удовлетворила стремления Юэсюэ и ее слезы сейчас – слезы не только ужаса, но и облегчения. Этот сценарий предполагал легкое решение: несколько визитов в тюрьму Наньхай позволят выстроить Великую Китайскую стену в душе Юэсюэ, что защитит ее от потрясений. Укрепив оборону, можно будет перейти в наступление – штурмовать крепость сознания самой убийцы.

Второй сценарий больше тревожил Цзинфан и, как вариант, точнее отражал реальность. Возможно, с самого момента ареста Чэнь Линь Шуфэнь играла со всеми, кто пытался к ней приблизиться, включая адвокатов, писавших ей апелляции, прокуроров и психиатров, изучавших ее дело. С Се Вэньчжэ, каким-то образом умудрившимся собрать на нее досье. И даже с Юэсюэ, узнавшей о преступнице лишь благодаря материалам, собранным Се Вэньчжэ. Все они в той или иной степени стали жертвами актерского мастерства или изощренных манипуляций Чэнь Линь Шуфэнь.

– Я точно видела эти слова на бумаге. Слова, что мама сказала мне в старших классах… – Юэсюэ была уверена, что видела не только текст, но и выражение лица Чэнь Линь Шуфэнь. – Это была не галлюцинация! Я даже рассмотрела почерк – это точно ее рука.

Цзинфан не стала комментировать эти слова. Сегодня она решила стать мусорным баком – просто слушать и впитывать душевные откровения Юэсюэ.

По мере того как та выговаривалась, ее сознание прояснялось. Она вдруг вспомнила о сегодняшнем факультетском ужине и подошла к письменному столу в углу гостиной, где обычно работала с литературными источниками. За эти три дня никто не трогал разложенные бумаги, поэтому Юэсюэ быстро нашла нераспечатанный коричневый конверт с логотипом факультета психологии под стопкой книг.

– Вот же он! Я совсем забыла – даже не вскрыла приглашение…

– Я уже сказала секретарю факультета, что ты не сможешь прийти, – напомнила Цзинфан.

– Нет, я должна пойти.

– В таком состоянии? Я тебя не пущу.

– Именно в таком состоянии мне необходимо там быть. – Юэсюэ знала, что у нее нет выбора. Во время встречи с Чэнь Линь Шуфэнь она убедилась в том, что Се Вэньчжэ поддерживает связь с тюрьмой Наньхай и наверняка уже знает о ее срыве. Она должна вести себя так, будто ничего не произошло, чтобы разрушить его планы. Эти три дня можно списать на работу с материалами после визита в тюрьму.

– Может, я пойду вместо тебя?

– Нет, я должна пойти сама. – Юэсюэ провела ногтем по плотно заклеенному конверту и наконец вскрыла его. – Начало в семь. Мы еще успеваем. Это ведь Се Вэньчжэ организовывал ужин. Если он знает о моем визите в тюрьму, я обязана появиться.

– Где они собираются?

– Посмотрим… О! Ресторан «Чжэньюань»! – Юэсюэ почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Пережитый в тюрьме кошмар вдруг обрел смысл – все кусочки мозаики сложились в единый узор. Вцепившись в воротник, она серьезно посмотрела на Цзинфан. – Я должна кое в чем признаться…

– Говори.

Юэсюэ рассказала Цзинфан, как Се Вэньчжэ подкараулил ее у входа в университет и фактически принудил к тому злополучному ужину, где тушеная рыбья голова стала главным блюдом этого странного сватовства. Она также призналась в том, что на ужине были Лицзяо и Се Сюньцзюань в качестве представителей обеих семей. Но самое важное – это то, как Чэнь Линь Шуфэнь в тюрьме снова и снова возвращалась к теме этой самой рыбьей головы.

Пока Юэсюэ изливала душу, лицо Цзинфан озарилось пониманием. Давление Се Вэньчжэ с предложением брака она предвидела, но выбор места ее удивил.

– Теперь все сходится. Ресторан «Чжэньюань» он выбрал намеренно.

– Что ты имеешь в виду? – Юэсюэ недоуменно моргнула.

– Когда ты упомянула «Чжэньюань», я сразу подумала: случайность или расчет? Такой осторожный человек вдруг выбирает этот ресторан в качестве своей территории…

– Цзинфан, какая вообще связь с этим рестораном?

– Самая что ни на есть прямая! Теперь тебе точно придется отправиться со мной в «Чжэньюань», – заявила Цзинфан. – Но при этом надень брюки, кепку и очки, чтобы он тебя не узнал.

– Не узнал? Но я же должна присутствовать на ужине…

– Я устрою тебя в соседнем кабинете. Будь начеку.

– Устроишь?.. Начеку?.. Да что ты задумала?! – Юэсюэ догадалась, что Цзинфан знакома с владельцами ресторана, но не понимала, в чем именно состоит ее план. – Если я не появлюсь лично, он же начнет спекулировать этим!

– И пусть! – Цзинфан стукнула себя в грудь. – Теперь наша очередь. Мы хотим, чтобы он наконец проговорился. Любое его слово станет поводом для полного разрыва.

– И как ты это организуешь?

– Попрошу помочь хозяйку «Чжэньюань».

– Ты и ее знаешь?

– В театральной труппе мы готовили вдвоем.

В своих рассказах о прошлой жизни Цзинфан упоминала, что не справлялась одна с готовкой для всей труппы. Линь Чжэньюань, о которой она заговорила, когда-то была ее наставницей. Вместе они познали все тяготы бродячей жизни.

– Но разве Се Вэньчжэ об этом не знает? Как он посмел…

– Он точно знает. Его навыки добычи информации на высоте. Поэтому я и говорю, что это явная провокация. Быстрее переодевайся, нам нужно прибыть в «Чжэньюань» раньше его!

Цзинфан помогла Юэсюэ надеть спортивный костюм и спрятать длинные черные волосы под кепку. Благодаря ее привычке всегда одеваться строго никто в университете не видел ее в таком виде. Цзинфан довершила образ темными очками, добившись того, что никто, кроме нее самой, никогда не признал бы в этой девушке доцента Ван Юэсюэ.

Глядя на себя в зеркало, Юэсюэ пыталась сообразить, не мог ли Се Вэньчжэ видеть ее в подобном образе во время утренних пробежек в Штатах. Но пришлось подчиниться – снять привычные белую блузку и черный тренч, надеть спортивный костюм и вызвать такси.

К счастью, в четыре часа дня пробок еще не было. Они оказались у ресторана на три часа раньше назначенного времени. Цзинфан, заплатив водителю, велела Юэсюэ подождать в машине. Осторожно открыв дверь и осмотревшись, она убедилась, что поблизости нет коллег с кафедры, а на двери «Чжэньюань» висит табличка: «Готовимся к открытию».

– Заходи.

Внутри вовсю кипела работа. Цзинфан ловко приоткрыла тяжелую дверь. Хозяйка Линь Чжэньюань как раз обсуждала с шеф-поваром меню для вечерних гостей. Услышав скрип двери, она уже собралась отчитать нерадивого работника, но, увидев Цзинфан, радостно воскликнула:

– Кто к нам пожаловал! А-Фан! Что так рано?

– Сестрица Чжэнь…

– Как удачно ты пришла! Сегодня как раз есть твой любимый тунец, А-Фан! – Шеф-повар Цай радостно улыбнулся, заметив стоящую за Цзинфан Юэсюэ, одетую во все черное. – А чем угостить твою подругу?

– Цай, пусть будет на твой вкус. Сестрица Чжэнь, мне нужно попросить тебя об одолжении…

Цзинфан с давних пор называла ее сестрицей. В те времена они часто, сидя на низких табуретках, чистили овощи за бесцельными, но душевными разговорами. Прозорливая Линь Чжэньюань сразу уловила в голосе Цзинфан особую нотку – в последний раз та так обращалась к ней, когда занимала деньги на похороны матери.

– Это касается брони на вечер от вашего факультета?

– Да, ты, как всегда, зришь в корень.

– А кто это с тобой?

– Моя соседка, о которой я рассказывала.

Слово «соседка» сказало Линь Чжэньюань все.

– А, выходит, это твоя начальница… Госпожа Ван, рада знакомству!

Юэсюэ, впервые представленная как соседка-начальница, смутилась. К счастью, ресторан был еще пуст. Цзинфан, заметив ее неловкость, взяла Юэсюэ за руку и ободряюще кивнула – здесь все свои. Линь Чжэньюань с радостью наблюдала за ними. Ученая из Бостона разительно отличалась от прежних знакомых Цзинфан своей утонченной аурой.

– Не волнуйся, сестрице Чжэнь можно доверять.

– Да-да, профессор Ван, А-Фан мне все рассказала…

– Можно просто Юэсюэ… Что значит «всё»? – Она с подозрением посмотрела на загадочную Цзинфан – вдруг та уже знала про ее ужин с Се Вэньчжэ?

– Ваш факультет забронировал самый дальний кабинет – «Журавль», – заметила Линь Чжэньюань спокойным тоном. – Я лично прослежу за обслуживанием. Ты об этом хотела попросить?

– Нет, сестрица. Можно ли зарезервировать для нас соседний кабинет «Черепаха»?

– Вы не будете с ними за одним столом?

– Я-то буду, но Юэсюэ… Я хочу, чтобы она могла слышать наши разговоры, – пояснила Цзинфан.

– Кое-что, пожалуй, будет слышно. Но сегодня придет господин Сюй…

– Он, как обычно, будет один?

– Да, как всегда.

– Он не будет против. Пусть пообщается с Юэсюэ.

Цзинфан потянула растерянную Юэсюэ внутрь зоны для посетителей. Та наконец поняла, почему подруга называет себя «рыцарем», – ее круг общения поражал воображение затворницы Юэсюэ, тридцать лет жившей по маршруту «работа – дом – работа».

В кабинете «Черепаха» пахло сардинами. В небольшом изысканном помещении стоял стол, окрашенный в красный цвет, а по его периметру лежали шесть подушек, что напомнило Юэсюэ сцены из японских драм, которые Цзинфан смотрела по кабельному ТВ.

– Господин Сюй придет позже. Я попрошу его не выдавать вас, – сказала Линь Чжэньюань. – Ну а ты? Тебе тоже нужно прятаться?

– Мне нужно присутствовать на ужине вместо Юэсюэ.

– Я не понимаю твой план, – возразила Юэсюэ. – Если ты не спрячешься, а пойдешь вместо меня на ужин, как Се Вэньчжэ раскроет карты?

– Раскроет! Сейчас он играет на нескольких досках одновременно. Заметив твое отсутствие, он даже может попытаться завербовать меня как информатора…

Оглядываясь назад, можно было заметить, что Юэсюэ во избежание неловких ситуаций никогда не оставляла Цзинфан наедине с Се Вэньчжэ. Возможно, что он как раз искал возможность поговорить с Цзинфан тет-а-тет. Если он действительно замышляет что-то против Юэсюэ, то Цзинфан, вне всяких сомнений, является для него одновременно и главным препятствием, и потенциально самым ценным союзником. Для такого человека, как Се Вэньчжэ, легко выстраивавшего отношения с самыми разными людьми, не составило труда не только найти подход к начальнику тюрьмы Лю, но и даже вступить в сговор с Чэнь Линь Шуфэнь. Следовательно, Цзинфан тоже могла стать очередной марионеткой в его руках.

Сегодняшний ужин представлял для Цзинфан поистине уникальную возможность. Она должна была заставить Се Вэньчжэ открыть свои карты в отношении Юэсюэ, но при этом не вызвать у него подозрений.

– Присаживайтесь; я предупрежу персонал, чтобы случайно не проболтались о Юэсюэ. – Хозяйка была опытным игроком и, моментально оценив всю серьезность ситуации, тут же отдала необходимые распоряжения.

Юэсюэ устроилась на подушке у стены. Она нервничала. Тем временем Цзинфан зашла в кабинет «Журавль» и произнесла несколько фраз, чтобы проверить, хорошо ли будет слышно. Подобрав оптимальную громкость, она покинула ресторан и направилась бродить по соседним магазинам: бутикам, книжным и музыкальным лавкам, пока часы не показали 19:15. Тогда Цзинфан неспешно направилась обратно, создавая видимость, что только что появилась. Во второй раз за день приблизившись к автоматическим дверям, она услышала внутри обмен приветствиями. Девушка уверенно вошла внутрь, где Линь Чжэньюань и Цай встретили ее словно впервые, с теплотой воскликнув: «А-Фан!»

Этот прием Цзинфан заранее отрепетировала с Линь Чжэньюань. Их знакомство не стоило скрывать, ведь Се Вэньчжэ наверняка уже был в курсе. Японских ресторанов на севере города имелось в избытке, и если он специально выбирал это место для ужинов, то либо это была наивная попытка бросить вызов Цзинфан, либо продуманный план сблизиться с ней – возможно, с целью разрушить их с Юэсюэ отношения.

Дверь в кабинет «Журавль» была открыта. Цзинфан проследовала внутрь. Как она и надеялась, внутри был только Се Вэньчжэ, остальные преподаватели еще не пришли.

– Цзинфан? Ты тоже так рано? Как дела в тюрьме Наньхай? – Се Вэньчжэ намеренно не упомянул Юэсюэ, прощупывая почву.

– Весьма продуктивно, профессор. Юэсюэ просила передать вам привет, – ответила девушка, чувствуя, как ее тошнит от этих слов. Но ради Юэсюэ она должна была сдерживать отвращение.

– Что ж, это хорошо… Присаживайся. Кстати, а где Юэсюэ? Почему она не пришла?

Следуя пригласительному жесту Се Вэньчжэ, Цзинфан села возле смежной с кабинетом «Черепаха» стены, таким образом вынудив молодого человека сесть напротив. Только так они могли спокойно общаться, в противном случае оказались бы слишком далеко друг от друга. Теперь же они сидели в непосредственной близости от кабинета, в котором притаилась Юэсюэ, и на таком расстоянии та могла слышать реплики Се Вэньчжэ.

Кабинет «Журавль» был вдвое больше «Черепахи»: два низких красных стола и двенадцать подушек. За столом соблюдалась традиционная иерархия рассадки по старшинству. Се Вэньчжэ и Цзинфан, как самые младшие, оказались в углу.

– Она сказала, что информации слишком много и ей нужно время, чтобы ее обработать.

– Но сегодня утром секретарь факультета сказал, что она взяла больничный. Три дня не появлялась в университете… С ней всё в порядке?

– Да. Просто небольшое расстройство желудка. Сегодняшний ужин с японской кухней подразумевает много блюд из сырых продуктов, поэтому она решила отправить меня.

– Ах вот как? Ну ладно… Главное, что ничего серьезного. Чэнь Линь Шуфэнь очень хитра – до сих пор притворяется психически больной, и даже директор больницы Наньхай ей поверил…

– Вы имеете в виду психиатрическую экспертизу?

– Да. Начальник Лю, наверное, сказал вам, что мои запросы несколько раз отклоняли… – Се Вэньчжэ вздохнул с напускным сожалением, пытаясь оправдать свою беспомощность. – Мне нужно действовать быстрее, иначе все наши с Юэсюэ усилия пойдут прахом.

– Кстати, о пропускных документах, которые вы дали ей в прошлый раз… Они были выписаны только на ее имя, и мне пришлось ждать снаружи. – Заметив, что Се Вэньчжэ приоткрыл карты, Цзинфан решила ответить тем же. – Не могли бы вы в следующий раз включить и мое имя в список для оформления пропуска? Так я смогу помочь вам с записями.

– Ах, это моя оплошность… Я все улажу на неделе, – неожиданно легко согласился Се Вэньчжэ. – Я тоже еще раз собираюсь съездить в тюрьму. В прошлый раз Чэнь Линь Шуфэнь была в женском блоке, но потом, говорят, что-то случилось и ее перевели в изолятор…

– Говорят, у нее проявилась склонность к насилию.

Услышав это, Се Вэньчжэ криво усмехнулся. Цзинфан не смогла понять, было ли ему уже известно об этом или он просто сделал вид. Молодой человек не стал развивать тему об изменениях в психическом состоянии Чэнь Линь Шуфэнь. Вместо этого он спросил:

– Кстати, начальник Лю говорил, что в тот день с Юэсюэ что-то случилось… Она, кажется, даже упала в обморок?

Юэсюэ в соседнем кабинете слышала этот вопрос и не могла не восхититься наглостью Се Вэньчжэ. Вместо того чтобы скрывать свои связи с начальником тюрьмы, он открыто признал, что тот снабжает его информацией. Теперь у Юэсюэ не оставалось пространства для маневра.

– Просто небольшое головокружение, ничего серьезного. – Цзинфан было трудно парировать такой прямой удар.

– Головокружение? Это опасно. – Се Вэньчжэ начал критиковать методы исследования Юэсюэ, пытаясь вывести Цзинфан на откровенность: – Возможно, это связано с методиками, которым ее учили. Что это за подход – посмотреть на фото и выдать кучу характеристик преступника, будто она Шерлок Холмс? Это же почти бред! Весь этот профайлинг и психологические зарисовки – чистой воды шарлатанство, основанное на стереотипах. Когда появляются научные доказательства, то все приходится переписывать с нуля. Ни один прокурор не станет возбуждать дело на основе таких портретов!

Цзинфан лишь слабо улыбнулась, удерживаясь от резких возражений, и позволила Се Вэньчжэ распространяться о превосходстве своих методов. Ее терпение было на пределе, когда на пороге появились декан и заместитель декана.

– Декан, заместитель декана, добрый вечер! – Се Вэньчжэ поспешил пригласить их за стол. – Проходите, обувь можно оставить здесь.

Не успели мужчины занять свои места, как декан Чжан повернулся к Цзинфан и спросил:

– А где доцент Ван?

– Она плохо себя чувствует и взяла больничный. – Се Вэньчжэ намеренно не дал Цзинфан ответить, вмешавшись в разговор.

– Жаль, – вздохнул заместитель Чжуан. – Она не узнает хорошие новости.

– Ничего, я лично ей расскажу. – Се Вэньчжэ улыбнулся, украдкой взглянув на Цзинфан.

– Ну вот и хорошо. – Декан Чжан тоже улыбнулся. – Если б она узнала, что академия полиции пригласила тебя читать лекции, то наверняка порадовалась бы за тебя.

– Еще как! – уверенно ответил Се Вэньчжэ.

– Не упусти свой шанс. Они изучили предоставленные тобой материалы и впечатлены твоей наблюдательностью и анализом… – Декан Чжан воспользовался моментом, чтобы при всех похвалить Ван Юэсюэ: – Если б не ее настойчивость, мы упустили бы эту возможность. Разве не так, профессор Чжуан?

– Да, конечно, – кивнул заместитель Чжуан, который с самого начала был против. Он и не предполагал, что Се Вэньчжэ играет такую важную роль в этом деле. Заметив, что у него сложились хорошие отношения и с деканом, и с ректором, а кроме того, то, что за полгода работы по делу Чэнь Линь Шуфэнь не возникло никаких проблем для факультета, он больше не решался открыто возражать.

– Если это дело завершится успешно, доцент Се, можешь готовить документы на повышение.

– Как скажете.

Цзинфан показалось, что повышение Се Вэньчжэ уже фактически утвердили. Не выдержав, она спросила:

– Декан, вы говорите о деле Чэнь Линь Шуфэнь?

– Ну, вообще-то… – Декан Чжан, сразу поняв намек, замялся. – В университете есть определенные правила и квоты на каждый учебный год. Что касается профессора Ван, я постараюсь устроить ее повышение в следующем году или через пару лет.

– То есть не по результатам этого дела? – намеренно повысила голос Цзинфан, чтобы Юэсюэ в соседнем кабинете тоже услышала.

– Ассистент Линь, следите за тоном! – резко оборвал ее замдекана Чжуан, метнув в нее сердитый взгляд.

Цзинфан, отвернувшись, замолчала. Если б не опасения за академическую карьеру Юэсюэ, зависевшую от этих людей, она ответила бы на этот взгляд… С ее характером она перевернула бы стол.

– Прошу прощения. Я просто хотела уточнить детали, чтобы правильно передать все доценту Ван.

– Вы с ней хорошо поработали. Передайте ей, чтобы берегла здоровье, – холодно ответил декан.

Да уж, от собраний хорошего не жди… Юэсюэ, слыша все это из соседней комнаты, едва сдерживала ярость. Она готова была ворваться к ним и потребовать у Се Вэньчжэ объяснений: где обещанное совместное признание заслуг? Однако едва она попыталась подняться, слабость снова сковала ее тело. Именно в этот момент Линь Чжэньюань тихо приоткрыла раздвижную дверь и с легким поклоном прошептала:

– Прошу прощения, пришел господин Сюй…

Девушка молча наблюдала, как в узкий проем, которого едва хватало для одного человека, протиснулся мужчина среднего роста. Он был одет в светло-серый костюм; от него веяло небрежностью, но держался он интеллигентно, по непонятным причинам внушая доверие.

– Здравствуйте, меня зовут Сюй, – сразу заговорил он, избавив Юэсюэ от необходимости отвечать. – Госпожа Чжэнь меня обо всем предупредила. Предлагаю спокойно насладиться ужином, который приготовил братец Цай. Кстати, можете звать меня А-Да, «господин Сюй» звучит слишком официально. – Юэсюэ кивнула, понемногу приходя в себя после вспышки гнева. – Я знаю, в мире нет справедливости. Я вас понимаю. – Сюй приложил палец к губам. – Только устроился на работу – и сразу нагрузили кучей бессмысленных дел, не предоставив ресурсов. Все время приходится оглядываться… Но ничего, расслабьтесь. Как говорил мой наставник: «Если не раскрыл это дело, раскроешь следующее. Зацикливаться на одном – только молодость потратить». – Мужчина говорил так, словно размышлял вслух то ли о себе, то ли о ситуации Ван Юэсюэ.

– Но… – не удержалась девушка, однако господин Сюй тут же перебил ее, напоминая о необходимости не выдавать свое присутствие.

– Иногда мы упускаем мелкие детали – и заходим в тупик. – Он достал из внутреннего кармана пиджака визитку и медленно подвинул ее к Юэсюэ. На карточке строгим шрифтом было напечатано:

– Ого, на этот раз ты пришла с подмогой!

Едва начальник тюрьмы Лю ввел ее внутрь, Чэнь Линь Шуфэнь, еще не успев занять свое место, поспешила поздороваться с Цзинфан и Юэсюэ, уже сидевшими за столом. За эти две недели с ней успели произойти кое-какие перемены – ее голос звучал четко и ясно.

– Уж не знаю, что ей там привиделось в прошлый раз, но она в ужасе убежала… Эй, помощница, у тебя-то хватит храбрости? – В ее тоне сквозил вызов, словно это была не маска, а ее врожденное качество от природы. Слова кололи словно иглы, чтобы показать, что она готова к схватке с ними обеими.

Впервые увидев Чэнь Линь Шуфэнь, Цзинфан была слегка удивлена подобной раскованностью, которая совершенно не соответствовала рассказам Юэсюэ. От женщины с фотографии, сделанной во время ареста, тоже не осталось и следа. Прежде лохматые седые патлы были идеально зачесаны, лицо выглядело свежим, с легким налетом румянца; она излучала бодрость и энергию. Теперь Чэнь Линь Шуфэнь производила впечатление почти нормального человека; ее голос звучал уверенно, а был не тем хриплым бормотанием, что Юэсюэ слышала в прошлый раз.

– Вы хорошо выглядите, – с улыбкой ответила Юэсюэ на ее провокацию. – С вами случилось что-то хорошее?

– Ну разумеется. Каждый день здесь – это просто праздник! Ем досыта, сплю вволю… Вы ведь в курсе, каким трудом мне досталась такая свобода!

Захихикав, Чэнь Линь Шуфэнь скрестила на груди слегка сжатые в кулаки руки и, упершись локтями в стол, села, выпрямив спину и расправив плечи. Уголки ее губ всё еще были приподняты в легкой ухмылке. Сперва она бросила взгляд направо – на Юэсюэ, затем налево – на Цзинфан.

– Ну, раз уж сегодня все в таком прекрасном расположении духа, то я, пожалуй, начну. – Юэсюэ едва заметно кивнула начальнику тюрьмы Лю, чтобы тот нажал красную кнопку записи на диктофоне. Помещение наполнилось звуком синхронно перематывающих магнитную пленку катушек. Юэсюэ с невозмутимым видом раскрыла папку с досье и попросила Цзинфан протоколировать все, что прозвучит в этих стенах.

Все эти боевые приготовления служили лишь одной цели – любым способом заставить Чэнь Линь Шуфэнь рассказать всю правду, будь то давление, угрозы или даже смиренные мольбы.

– О чем изволите послушать сегодня? – подражая то ли тону продавщицы за прилавком, то ли голосу радиоведущего, осведомилась Чэнь Линь Шуфэнь с ослепительной улыбкой, чинно восседая на стуле. Она вдруг умышленно перешла на государственный язык с четким и ясным произношением, убрав из речи тайваньский диалект. Эта женщина родилась и выросла на Тайване; сколько радиопередач она переслушала за время пребывания в тюрьме, что теперь так прекрасно овладела государственным языком, оставалось неизвестным.

– Да о чем вам хочется. Можем болтать на любые темы. Не волнуйтесь, наши разговоры не окажут никакого влияния на решение суда.

– Решение суда? Тоже мне повод для беспокойства! – Чэнь Линь Шуфэнь указала на потолок. Ее лицо приняло фанатичное выражение, голос стал неестественно высоким. – Я сделала благое дело, ты хоть понимаешь? Такое благое дело, что приговор вообще ничего не решает. Что они мне сделают? Ничего. Мы все в конце концов предстанем перед Ним! Осмелишься ли ты? Осмелишься ли ты предстать перед Ним?

– Говоря о Нем, вы имеете в виду Мацзу? – спросила Юэсюэ, проследовав за взглядом Чэнь Линь Шуфэнь. Там не было ничего, кроме лампы дневного света и висящего в углу динамика системы оповещения.

– Какая там Мацзу! – пренебрежительно отозвалась Чэнь Линь Шуфэнь. – Мацзу – мелкая сошка; единственный великий – это Он!

Юэсюэ была сбита с толку этим ответом. Она искоса взглянула на Цзинфан, которая с невозмутимым видом продолжала делать записи, однако метнула в Юэсюэ холодный взгляд, смысл которого означал: «Продолжай спрашивать, не останавливайся».

– Вы впервые увидели Его здесь? – немедленно задала следующий вопрос Юэсюэ, поняв намек Цзинфан.

– Тссс! Нельзя спрашивать о Нем, Он все слышит. Нельзя спрашивать, нельзя спрашивать о плохих вещах… Нужно иметь доброе сердце и творить добрые дела. – Чэнь Линь Шуфэнь с назиданием подняла вверх указательный палец, а затем приложила его к губам, давая Юэсюэ понять, что нельзя напрямую задавать вслух вопросы и показывать пальцем на этого таинственного Него.

– Так какое же благое дело вы сделали? – Юэсюэ нарочито перелистала досье, открыв его на странице с фотографией реконструкции с места убийства дочери Хуан Жунвана. – Он доволен вашим благим делом?

– Еще бы! До чего же все дети меня любили, ты и представить себе не можешь! Я угощала их сладостями, и они ели их с таким удовольствием…

– Какими именно сладостями?

– Теми, что дал Он. Все эти сладости дал мне Он, но ничего не сказал. Без его слова я не могла угощать этими сладостями детей, они были слишком священными! – вдруг надрывным голосом закричала женщина, указывая на потолок, затем обхватила руками голову и сжалась калачиком на стуле. Ее трясло, она неразборчиво бормотала: – Он увидел, Он все увидел…

– Давайте сделаем паузу, хорошо?

Съежившаяся на стуле Чэнь Линь Шуфэнь не отвечала, продолжая бормотать.

– Что… – лишь успел произнести начальник тюрьмы Лю. Юэсюэ немедленно повернулась и посмотрела на него, быстро покачав головой, помешав ему выключить диктофон. Не произнесшая ни слова в ходе судебных слушаний Чэнь Линь Шуфэнь сейчас была готова ответить на все вопросы Юэсюэ. Если из-за небрежности будет записано хотя бы одной фразой меньше, это нанесет значительный урон ее исследованию. Пусть сейчас она несет полный вздор, однако он стоит того, чтобы записать его и, вернувшись в университет, снова тщательно прослушать, привести в порядок и вычленить логику.

Начальник тюрьмы Лю был поражен этим переменам в Юэсюэ, которая за те полмесяца, что они не виделись, стала решительной и напористой. В прошлый раз на порог его тюрьмы ступил робкий, неуверенный в себе, напряженный новичок. Сегодня перед ним предстала уверенная женщина, которая только что прошла от главных ворот к дальнему корпусу, поднялась на третий этаж в помещение для бесед, и каждый ее шаг был полон решимости. Даже Цзинфан не узнавала нынешнюю Юэсюэ. Как она смогла так сильно измениться всего за полмесяца? Сперва Цзинфан беспокоилась, что подруга долгое время не сможет оправиться от этой психологической травмы. Начиная с того дня в японском ресторане «Чжэньюань», когда Се Вэньчжэ признался, что собирается преподавать в академии полиции и, кроме этого, скорее всего, украдет результаты исследований Юэсюэ ради повышения по службе, девушка, чья голова была переполнена всевозможного рода странными идеями и галлюцинациями, вдруг излечилась – словно по мановению волшебной палочки. Конечно, было бы неверно утверждать, что она полностью оправилась, ведь дело Чэнь Линь Шуфэнь еще не завершилось. Например, сейчас, когда девушка перелистывала досье, один из детей сбежал с его страниц и вихрем промчался по помещению, захлебываясь рыданиями. Тем не менее она взяла себя в руки, сидя напротив заключенной. Ибо теперь ей было куда труднее подавить всепоглощающую ярость после того, как пришлось потратить весь час своего обеденного перерыва, выслушивая Се Вэньчжэ в кофейне рядом с университетом. Он даже не пытался оправдаться, а прямо признался, что намерен использовать академические наработки по делу Чэнь Линь Шуфэнь ради своего карьерного роста. Он также сообщил ей, что упомянул ее как своего соавтора в разговоре с деканом и предложил их совместное повышение, что совершенно нормально в академической среде, однако декан лишь выразил надежду, что Юэсюэ станет кандидатом на повышение в будущем. Вдобавок ей пришлось со спокойным видом выслушивать его разглагольствования о том, что история о двух ученых супругах, вместе учившихся в США, могла бы в перспективе стать легендой всех психологических факультетов страны. Се Вэньчжэ практически считал брачный контракт чем-то вроде второго диплома об окончании университета и билетом в новую жизнь.

Девушка не дала согласия, но и не отвергла его план, только холодно отрезала:

– Сперва дождемся окончания дела Чэнь Линь Шуфэнь.

В конечном счете, планы Се Вэньчжэ и интриги декана ее уже не волновали. Напротив, как только Юэсюэ поняла, что это дело для ее научной карьеры потеряно, она словно сбросила тяжкий груз с плеч – и постепенно пересмотрела значительную часть своих подходов к материалам дела. Возможно, как и говорил Сюй Тунда, она перестала рассматривать Чэнь Линь Шуфэнь как человека, как женщину. Сейчас она наконец поняла, что, когда речь идет о преступниках, серийных убийцах как об объектах исследования, необходим научный прорыв. Нельзя и дальше позволять кучке людей, контролирующих академические ресурсы, и дальше тормозить прогресс. Как пробить этот стеклянный потолок? Вот что теперь занимало все мысли Юэсюэ. Таким образом, Се Вэньчжэ ходил вокруг да около почти полмесяца – и наконец позволил ей получить новый пропуск в тюрьму Наньхай, который, кроме всего прочего, позволял ей взять с собой Цзинфан. Все ее наводящие ужас галлюцинации улетучились как дым и долгое время не беспокоили ее, давая о себе знать лишь как бледные тени прошлых призраков. Юэсюэ чувствовала себя так, словно наконец очнулась от долгого непрекращающегося кошмара. По-видимому, сидевшая напротив нее сейчас Чэнь Линь Шуфэнь тоже почувствовала перемены, произошедшие в девушке.

– Ладно, ладно, я все расскажу… – Она подняла руки в кандалах и помахала ими словно в знак капитуляции. Затем указала на начальника тюрьмы Лю и надзирателя позади Цзинфан. С тех пор как те ввели заключенную в помещение и нажали на кнопку записи на диктофоне, они стояли молча, не проронив ни слова, бесстрастные, как магнитная лента в катушках диктофона. Мужчины не собирались вмешиваться в эту встречу, только выполнить свой долг – записать все интервью от начала до конца.

– О чем вы хотели бы рассказать сначала?

– Ты принесла бумагу и карандаш? – Старуха с важным видом встала. Если б в ее распоряжении были сигареты, то она непременно сделала бы несколько глубоких затяжек. – В прошлый раз ты приносила.

– Принесла, – кивнула девушка, велев Цзинфан передать ей карандаш и бумагу.

С радостью приняв несколько листов белой бумаги, механический карандаш и цветную ручку, заключенная погрузилась в свой мир рисования. Затем спокойно спросила:

– Говори, о чем вы хотите услышать.

– Мы вчера встречались с госпожой А-Цю…

– О, ну и?.. – На первом листе Чэнь Линь Шуфэнь нарисовала миску, заполненную чем-то напоминающим строганый лед. Упоминание имени А-Цю на этот раз не вызвало у нее такой бурной реакции, как во время прошлой встречи.

– Да ничего особенного. Как вы и сказали, возможно, она действительно не сможет навестить вас, – ответила Юэсюэ в этот раз еще более почтительным тоном. Краем глаза взглянув на Цзинфан, она подала ей знак, чтобы та продолжила делать записи, наблюдая со стороны. Юэсюэ собиралась не спеша подвести старуху к рассказу о мотиве убийств.

– Без тебя знаю… Ну, и что она тебе наплела? Что я с детства психованная? Или рассказывала, что я потаскуха, которая готова лечь под любого? А про А-Чжэна вспоминала? Про этого альфонса, которого она содержала? Вот что я тебе скажу: не верь ни единому ее слову. Все знают, какая она жалкая. Но она сама во всем виновата. Сама напросилась, связавшись с этим А-Чжэном. Я тут вообще ни при чем! – Чэнь Линь Шуфэнь нарисовала всевозможные сладости в чаше со строганым льдом. Хотя живописец из нее был так себе, но, по крайней мере, даже издалека можно было узнать изображенные ею предметы.

– А-Цю содержала А-Чжэна?

– Что я тебе сказала? Он альфонс! Проститутка! – Когда Чэнь Линь Шуфэнь говорила об этом А-Чжэне, который, возможно, был ее отчимом, было заметно, что она испытывает противоречивые чувства. – Свой талант он использовал на всю катушку, берег свою кормушку как зеницу ока, а мамаше моей обещал и луну, и звезды с неба достать.

– Но госпожа А-Цю сказала, что на самом деле очень раскаивается…

И Юэсюэ начала рассказывать, как вчера ей наконец удалось разыскать госпожу А-Цю в Шуйдиляо. Приехав по адресу, который они получили во время посещения храма Чжаосин, Цзинфан припарковала машину прямо напротив дома А-Цю. Заметив, что мотоцикл «Дикий волк» стоит у дома, обе девушки, словно агенты полиции, укрывшись в машине, следили за движением в доме А-Цю прямо как в голливудских фильмах. Во время прошлого визита Цзинфан специально сделала фотографии. На основе своих наблюдений и деталей на этих снимках она заметила странности в доме – и, как настоящий детектив, скрупулезно изложила свои наблюдения.

– Смотри, почтовый ящик совершенно пуст, на стальных воротах нет ни ржавчины, ни пыли. Мотоцикл «Дикий волк» у входа – тот же самый, что мы видели в прошлые два раза, но угол и направление парковки явно поменялись. К тому же сиденье очень чистое. Видно, что в этом доме кто-то живет и довольно часто входит и выходит.

Дом А-Цю, где в детстве жила Чэнь Линь Шуфэнь, представлял собой трехэтажное отдельное строение. Окна и двери на втором и третьем этажах теперь медленно закрывались на рисунке Чэнь Линь Шуфэнь под натиском цветных карандашей. Помимо дома, фруктового льда и мотоцикла «Дикий волк», она еще нарисовала у входа в дом три фигурки из палочек с большими головами и тонкими телами, похожих на родителей и ее саму. Мать была раскрашена розовым карандашом, отец – синим, его фигура была немного выше. Средняя фигурка, должно быть, изображала саму Чэнь Линь Шуфэнь, но эта фигурка была особенной – в руках она, кажется, держала еще меньшую фигурку, похожую на куклу. Эта маленькая фигурка стояла рядом с папой-палочкой; линии, изображающие руки и ноги, переплетались, словно она держала отца за руку, капризничая.

Юэсюэ смотрела на изображенный Чэнь Линь Шуфэнь дом – это действительно был ее дом. В тот день они ждали у двери более трех часов, пока наконец роллетная дверь не заскрипела, начиная подниматься. Когда она поднялась примерно на треть, из-под нее выскользнула женщина в соломенной шляпе, с нарукавниками с цветочным узором. Она держала тяжелую на вид сумку из пластиковой сетки, которую повесила на руль мотоцикла «Дикий волк». Вставила ключ, собираясь завести мотор.

В памяти Юэсюэ мелькнули остаточные зрительные образы – она действительно уже видела А-Цю раньше.

Когда женщина уже собиралась трогаться с места, Цзинфан поспешно открыла дверь автомобиля. Увидев, что к ней идут две незнакомки, женщина растерялась, опрокинула мотоцикл и сама чуть не упала. Юэсюэ поспешила помочь ей, но та в испуге бросилась бежать в дом. Однако Цзинфан резким движением схватила ее за руку.

– Госпожа А-Цю, нам правда нужна ваша помощь, – почти умоляющим тоном сказала Юэсюэ, но это не смягчило ее сердце.

– Нет-нет, вы ошиблись, правда ошиблись, – растерянно махала руками и качала головой А-Цю, ковыляя обратно в дом.

– Мы не ошиблись, госпожа А-Цю, я знаю, что это вы. – Юэсюэ применяла и кнут, и пряник. – Вы тогда следили за нами, шли за нами до храма Чжаосин, да? Чего вы боитесь? Что мы что-то обнаружим?

– Нет, ничего подобного! – Женщина вырвала руку из захвата Цзинфан. Но она уже косвенно признала свою причастность, и тон ее голоса заметно смягчился. – Я правда не знала, что все так обернется…

– Рассказывайте, что именно произошло.

Далее А-Цю изложила свою версию событий. Юэсюэ не поверила бы ей на слово, но в ее рассказе были вполне реальные детали, поэтому она попросила Цзинфан как можно подробнее записать все. К счастью, подруга заранее приготовила диктофон, чтобы полностью сохранить показания старухи.

– Отец Шуфэнь умер внезапно – упал в рыбный пруд. За три дня развилось воспаление легких, отек был слишком сильным, и он покинул нас. На похоронах ко мне подошел Чэнь Цзин-цзай, его компаньон. Он всегда относился ко мне как к старшей сестре. Сказал, что у них с покойным мужем было совместное право на рыбный пруд и что он не хочет пользоваться нашей бедой. Он планировал… э-э… я тогда правда не думала о последствиях; мне казалось, так для Шуфэнь будет лучше…

А-Цю замялась, но Юэсюэ уже поняла, что задумал тогда Чэнь Цзин-цзай. Ведь жениться на дочери своего друга – это не та идея, которая возникает спонтанно. Возможно, их совместный с семьей Линь бизнес по разведению рыбы с самого начала был не так прост, как кажется.

– Он хотел, чтобы вы выдали Шуфэнь за него замуж? Но он же намного старше ее! Как вы могли согласиться?

– Он говорил, что так мы станем одной семьей и сможем поддерживать друг друга.

– А как же сын Чэнь Линь Шуфэнь?

– Кто вам такое сказал? Какой еще сын?

– Разве она не была беременна?

– Нет, не слушайте ее бредни, это все чушь.

– Разве она не родила мальчика и не лишилась матки из-за тяжелых родов?

Настойчивые расспросы Юэсюэ вызвали у А-Цю потоки слез, полных раскаяния и вины.

– Можно больше не спрашивать? Умоляю вас, дайте Шуфэнь спокойно со всем этим разобраться.

– Дать ей спокойно разобраться?.. Нет, всё не так. То, что с ней произошло, имеет сложные причины. Именно чтобы узнать эти причины, мы снова и снова приходим к вам, госпожа А-Цю.

– Я подвела ее… Я подвела ее… – Женщина продолжала плакать и извиняться, но сил говорить дальше у нее уже не было. Лишь когда Цзинфан потянула Юэсюэ за рукав, та решила временно остановиться, хотя и хотела продолжить расспросы об этом А-Чжэне и о сыне Чэнь Линь Шуфэнь.

– …Теперь ты понимаешь? Твоя мать очень сожалеет, что выдала тебя за Чэнь Цзин-цзая. – Юэсюэ дословно передала детали своей встречи с А-Цю. Чэнь Линь Шуфэнь в ответ лишь качала головой и язвительно усмехалась.

– Врет, как сивый мерин!

– Она сказала, что, несмотря ни на что, виновата перед тобой. – Юэсюэ, глядя в записи, чтобы точнее передать слова тетушки А-Цю, вдруг заговорила ее голосом, будто сама А-Цю появилась перед Чэнь Линь Шуфэнь и впервые за долгое время обратилась к ней. – Вот что она сказала: «У матери не было возможности зарабатывать, твой отец так внезапно ушел, и, если б не дядя Чэнь, мы точно не выкарабкались бы».

– Черт! – закричала Чэнь Линь Шуфэнь, ударив по столу. Она уставилась на Юэсюэ, но та не только не испугалась, а, казалось, ожидала такой реакции и продолжила играть роль тетушки А-Цю.

– Это потому, что мать выдала тебя за него, а ты считала его слишком старым, вот ты и начала так ненавидеть других? Ребенок-то ни в чем не виноват. – Юэсюэ имитировала манеру речи тетушки А-Цю, но эти слова в основном были ее собственными домыслами, приправленными множеством несущественных, но влияющих на восприятие деталей.

Цзинфан, которая делала записи, сидя рядом, слушала с замиранием сердца, боясь, что Чэнь Линь Шуфэнь заметит подвох. Она не ожидала, что Юэсюэ прибегнет к таким жестким методам, чтобы заставить убийцу сбросить маску и честно высказать свои мысли.

– Я не завидую, не городи ерунды. – Изначально в глазах Чэнь Линь Шуфэнь пылал гнев, когда она смотрела на Юэсюэ, но, когда та начала имитировать голос тети А-Цю, ее взгляд внезапно стал ледяным, и она заговорила так, будто обращалась к самой тете А-Цю: – А ты сама? Ты ведь тоже больше не живешь с А-Чжэном. Он давно сбежал. Этот альфонс оказался бессердечным? Или ты просто стала старой и непривлекательной?

– Ты готова простить маму? – Жесткий подход не сработал, и Юэсюэ перешла на мягкий тон.

Услышав это, Чэнь Линь Шуфэнь надолго замолчала, уткнувшись в свои рисунки. Юэсюэ не стала давить, подождав минут десять, пока та закончит рисунок. Это действительно была чашка с фруктовым льдом, щедро наполненная разными ингредиентами. Рядом со льдом были нарисованы мотоцикл «Дикий волк», синий мужчина, розовая женщина и маленькая фигурка, держащая куклу.

– Это твой дом?

Этот вопрос Юэсюэ неожиданно растрогал Чэнь Линь Шуфэнь до слез. Она гладила нарисованных человечков, слезы капали на бумагу. Наконец обратилась к Юэсюэ за помощью:

– Ты… ты могла бы отправить этот рисунок моей маме?

– Конечно. А ты готова сотрудничать со мной?

– Отправь ей – и в следующий раз, когда придешь, я расскажу тебе все. – Чэнь Линь Шуфэнь вытерла слезы, вздохнула и медленно сложила рисунок вчетверо, спрятав слезы внутри. Казалось, она знала, что этот день неизбежно наступит, и молча приняла решение.

Забрав ее рисунок, Цзинфан и Юэсюэ вышли из тюрьмы Наньхай. Юэсюэ с облегчением вздохнула, глядя на просторное чистое небо Наньду, словно пережив смерть и возрождение.

– Цзинфан…

– М-м? – Та уже открывала дверь водительской двери, готовясь к долгой дороге обратно в Бэйчэн.

– Давай съездим в Кэндин.

Даже в период затишья, в три часа дня, на рынке Шуйдиляо царил мрачный покой. Традиционные обитатели рынков – водяные крысы – и те исчезли без следа. Неизвестно, было ли это следствием невыразимой атмосферы уныния или ощущением удушья, которое несла с собой смерть. Юэсюэ осторожно обходила лужи, опасаясь ненароком наступить на таракана или пнуть крысу.

С большим трудом добравшись сюда, она передвигалась медленно, низко опустив голову и глядя себе под ноги. Рыбная лавка «Жуанванхао» перед ее глазами была словно какое-то святое место, описанное в путеводителях, которое можно лишь представлять по фотографиям. Теперь, когда она оказалась в непосредственной близости от нее, неукротимые чувства в груди Юэсюэ бурлили вместе с кровью, уши и щеки начали пылать. Она помнила это ощущение – и смаковала каждый удар сердца. Девушка, конечно, знала, что нужно срочно взять себя в руки, нельзя позволять себе слишком волноваться. Иначе как она сможет оправдать те три дня, когда Цзинфан не могла нормально отдохнуть, хлопоча и готовя, заботясь о ее сломленном душевном состоянии, а также помогая ей разбираться с университетом и Се Вэньчжэ?

Напротив рыбного ларька, у прилавка с курами и утками, валялось с десяток ржавых куриных клеток. К почти сгнившим железным решеткам прилипли куриные перья. Курица не успела прокричать, когда ей перерезали горло, зато непроизвольно испражнилась, оставив лужу помета и мочи.

Юэсюэ подняла голову и увидела, как ветер с моря сорвал железную крышу рынка Шуйдиляо. В воздухе пахло солью. Не разобрать, то ли это морской ветер, то ли запах ржавчины или крови.

Невозможно отличить реальность от вымысла. Казалось бы, иллюзорное, но способное удерживать плоть странное пространство. Юэсюэ считала, что это обрывочные и неполные травматические воспоминания в ее мозгу были захвачены фрагментарными данными о Чэнь Линь Шуфэнь, что вызвало чрезмерные зрительные и слуховые галлюцинации. Они нарушили ее способность воспринимать реальный мир и ввели в заблуждение ее органы чувств, создав из ничего мир для бегства от давления реальности.

У каждого в душе есть некие невысказанные тайны, и каждый носит на себе труднозаживающие раны. Обращаешься ли к врачу или нет, требуется много времени, чтобы медленно пройти пять стадий: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Только тогда есть шанс вынести застарелую болезнь души на солнечный свет. Некоторые застревают на одной из стадий и не могут двигаться дальше, а другие, даже пройдя все пять, вынуждены вступать в следующий цикл из пяти стадий.

Хотя Юэсюэ часто видела сцены прошлых ссор с Лицзяо и ее мимолетные призрачные тени, за много лет до того, как она взяла дело Чэнь Линь Шуфэнь, подобные зрительные и слуховые галлюцинации никогда с ней не случались. Точнее говоря, имя Лицзяо должно было окончательно потерять влияние на жизнь Юэсюэ еще в тот момент, когда та поступила на психологический факультет Бостонского университета. Или чуть позже – когда прекращение денежных поступлений вынудило Юэсюэ работать нелегально и ночевать на улице. Оно должно было стать бессмысленным существительным, никак не связанным с Юэсюэ. Она даже гордилась, что Лицзяо никогда не являлась ей даже в кошмарах.

Когда возникали галлюцинации, Юэсюэ больше сомневалась, чем пугалась. Она не считала, что Лицзяо способна оказать на нее такое сильное влияние, а потому верила, что ее состояние не настолько серьезно, чтобы срочно обращаться за медицинской помощью.

Юэсюэ раздумывала, не стоит ли ради дела Чэнь Линь Шуфэнь позвонить через океан в свою альма-матер и спросить у своего научного руководителя, профессора Ханны, какие профессиональные рекомендации та могла бы дать. Юэсюэ хорошо помнила, как Ханна – и на лекциях, и во время индивидуальных консультаций – рассказывала о том, как когда-то помогала ФБР в расследовании дела Большого Эда. У нее ушло немало времени, чтобы пересмотреть подходы к классификации действий серийных убийц, насильников и других преступников.

Такие преступники, неспособные остановиться, обычно тщательно продумывают свои убийства и проходят через долгий период психологических изменений. Поэтому перед совершением ими преступлений всегда есть определенные признаки или сигналы, которые дают полиции возможность заранее развернуть защитные меры, выявить потенциально опасных подозреваемых и возможных жертв. Например, тот самый Большой Эд, убивший шесть студенток, признался, что в детстве часто мучил и убивал котят – прибивал их к доскам, а затем отрубал им головы ради забавы. Если б на такие поступки вовремя обратили серьезное внимание, возможно, удалось бы изменить характер Эда или предотвратить его серийные преступления.

Осознавая, что не может контролировать свои действия, Большой Эд был вполне доволен монотонной тюремной жизнью под постоянным надзором. Он охотно соглашался на интервью с Ханной и агентами. Его показания стали для нее отправной точкой в исследованиях преступников и случаев сексуального насилия. Большой Эд стал эталоном для ФБР в оценке подобных подозреваемых, а меры по предотвращению преступлений во многом основывались на его деле.

Во взрослом возрасте Большой Эд разъезжал на машине в поисках жертв. Он заманивал студенток в автомобиль, жестоко убивал их, насиловал мертвые тела и отрубал им головы. Утолив свою похоть, расчленял трупы и выбрасывал останки.

В детстве у него уже проявлялись склонности к насилию. Он использовал методы похищения, направленные против определенных групп, а также демонстрировал признаки некрофилии или коллекционирования трофеев. Большой Эд был воплощением классического примера серийного убийцы. Более того, в конце концов он обрушил свою ярость на родную мать – размозжил ей голову молотком, отрубил голову, отрезал ее болтливый язык, вспорол голосовые связки, которые всегда изрыгали в его адрес язвительные слова, и выбросил все это в измельчитель отходов. В возбуждении он нажал кнопку запуска, слушая, как бурлит горячая кровь, а мясо и хрящи перемалываются в месиво. Это были слова, которые он давно хотел бросить матери в ответ, но не знал, как их высказать.

Сидя напротив Ханны, Большой Эд всегда сохранял бесстрастное выражение лица; его голос звучал спокойно, как у пенсионера. Он хладнокровно отвечал на вопросы федеральных агентов и Ханны, демонстрируя даже способность к самоанализу – через погружение в детские воспоминания находил причины, толкавшие его на убийства. Он чрезмерно зависел от материнской оценки и с ранних лет вынашивал мысль об убийстве матери. Отрубая головы студенткам и закапывая их в саду матери, он лишь хотел, чтобы они вместо него смотрели снизу вверх на ту, кого нельзя было осквернить.

Что касается того, как он использовал голову матери для удовлетворения полового влечения, Большой Эд не смог объяснить причину. Позже Ханна предположила, что это могло быть обусловлено неким условным рефлексом: отрубленные головы жертв были для него просто бессмысленными кусками мяса, объектами, которыми можно владеть. В тот момент он был обладателем – а значит, мог делать с этим куском мяса все, что захочется.

Именно исходя из этого случая Юэсюэ практически рассматривала Чэнь Линь Шуфэнь как своего рода Большого Эда в своей академической карьере, максимально воспроизводя методы исследования и техники интервью, которые использовала Ханна. Поэтому ей так хотелось узнать о ее прошлом, семейном окружении и браке.

Хотя они встречались в тюрьме дважды, Чэнь Линь Шуфэнь крайне неохотно шла на контакт. Юэсюэ, конечно, анализировала, не было ли проблем в ее подходе к интервью – включая тот момент, когда она впервые потеряла самообладание во время беседы. Возможно, это заставило Чэнь Линь Шуфэнь усомниться в ее профессионализме, поэтому во второй раз та стала гораздо развязнее, даже с оттенком агрессии в словах.

Если б Ханна узнала, что Юэсюэ провалила самое важное – первое интервью, – как бы она отчитала ее за эту оплошность по телефону? Юэсюэ взяла трубку, слушая бесконечный гудок; ее пальцы замерли над кнопками с цифрами номера Ханны. Раньше, сталкиваясь с неразрешимыми проблемами в университете, она первым делом думала обратиться к ней. Но теперь, поразмыслив, поняла: она уже выпустилась и должна двигаться вперед самостоятельно. В конце концов Юэсюэ положила трубку.

Если б она действительно попросила помощи у Ханны, эта исследовательская работа стала бы совместным трудом трех ученых. Юэсюэ очень хотела прорыва в своем проекте, но еще больше она не хотела, чтобы Се Вэньчжэ, воспользовавшись статусом научного руководителя, поставил свое имя рядом с именем Ханны – для последней это было бы несмываемым позором.

И была еще одна причина – слова, которые Сюй-сан сказал ей в тот день в ресторане «Чжэньюань».

Юэсюэ и Сюй-сан сидели в соседнем зале. Девушка нервничала и не чувствовала вкуса еды, а Сюй-сан с удовольствием осушил рюмку охлажденного сакэ, удовлетворенно выдохнул и, услышав, что Юэсюэ рассказывает о своих недавних интервью с Чэнь Линь Шуфэнь, перевел разговор на текущее положение дел в Национальном бюро расследований. Изначально официальная позиция заключалась в том, чтобы опираться исключительно на научные доказательства. Однако в последнее время отношение к исследованиям в области психиатрии и криминальной психологии начало меняться, становясь более открытым, – следователи стали охотнее консультироваться с академическими кругами. Проблема лишь в том, что пока не хватает соответствующих примеров, адаптированных к местным реалиям, а также признанных авторитетов в этой области с необходимым опытом. Поэтому Сюй-сан считал, что для того, чтобы криминальную психологию действительно начали применять на практике, вероятно, необходимо дождаться появления типичного серийного убийцы.

– Говорить так, конечно, не совсем правильно. Твой нынешний объект исследования, безусловно, заслуживает изучения, но, если честно, ни ее методы, ни психическое состояние нельзя назвать типичными. Без классического примера будет сложно создать эффективную систему. У полиции и прокуратуры мозги не настолько гибкие – они могут не поспевать за тобой.

– Но она же первая в стране серийная убийца. Ее преступления длились целый год, и жертвы тоже принадлежали к определенной группе – разве это не классический случай?

– Ты говорила, что она подавала запрос на психиатрическую экспертизу? – Сюй-сан попытался помочь Юэсюэ прояснить некоторые практические вопросы.

– Да, но не прошла.

– Где проводили? В Наньхайской больнице?

– Да, и лично главврач.

– А как ты считаешь? У нее действительно есть проблемы в этой сфере?

– Должны быть, но я не могу определить их степень.

– Хм, скорее всего, кто-то не хочет, чтобы она вышла… – Сюй-сан выглядел еще очень молодым, но его уверенная манера речи, видимо, была перенята у старших коллег. – Скандал в СМИ был слишком громким, вряд ли ее просто так отпустят.

– И после этого они приглашают моего коллегу читать у них лекции… – Услышав разговор в соседнем зале, Юэсюэ почувствовала горькое раздражение. – Если это действительно не представляет ценности, зачем им вообще понадобилось звать его? По-моему, этот результат трудно применить на месте преступления, а открывать курсы – это вообще пустая трата времени.

Сюй положил ей кусок хрустящей тонкацу [56], сказав, что это фирменное блюдо ресторана «Чжэньюань».

– Попробуй, очень крутое. – Юэсюэ приняла кусок свинины, которую дал ей Сюй-сан. О каком аппетите тут могла идти речь… – Просто старайся исследовать – и не придавай этому делу слишком большого значения. Может, с точки зрения времени это очень быстро, но если оставить его на десять, двадцать лет и потом оглянуться – увидишь всего лишь душевнобольную из захолустья, случайно устроившую серию убийств. – Сюй-сан все еще уговаривал ее поесть, налил ей сакэ. – Твои исследования, как и наша работа над делами, иногда требуют немного удачи при выборе дел. Ты должна помнить, будь то исследование или работа над делом, – наши методы должны работать в реальных условиях, а не храниться в библиотеке.

– Я тоже надеюсь приложить немного сил.

– Тогда тебе надо использовать некоторые уловки. Если твой объект не хочет с тобой сотрудничать, то, даже если попросить твоего учителя прилететь на самолете, результата не будет.

…Вспомнив эти слова Сюй-сана, Юэсюэ повесила трубку и закрыла телефонную книгу, подумав, что лучше просто поздравить Ханну с Рождеством, и решила сама завершить отчет об интервью с Чэнь Линь Шуфэнь.

С тех пор как она узнала, что Се Вэньчжэ собирается использовать результаты исследования для представления на повышение в должности и уже начал проявлять амбиции по захвату ее академических результатов, проблемы с галлюцинациями у Юэсюэ, наоборот, стали значительно слабее. Объект, давивший на нее, сменился с совершенно неведомой Чэнь Линь Шуфэнь на старого однокурсника Се Вэньчжэ, с которым она училась в одном университете в Америке больше десяти лет. И хотя его улыбку, за которой прятался кинжал, было трудно предупредить, но, по крайней мере, Юэсюэ знала, чего он хочет, а значит, по его поведению можно было вывести его мотив.

Что двигало Се Вэньчжэ? Академические достижения, запутанные связи или солидная финансовая поддержка – таких, как он, полным-полно вокруг. В конце концов, кто не стремится подняться повыше? Сама Ван Юэсюэ не скрывала, что порой завидовала таким, как он, – толстокожим мастерам манипуляции. Но мысль о том, чтобы стать одной из тех так называемых академических знаменитостей, лишенных прочной научной базы, с их необъятным аппетитом к еде и выпивке, страстью к тостам на банкетах и выстраиванию выгодных связей, заставляла ее предпочесть тратить время на исследовательскую работу. Она активно стремилась к диалогу с как можно большим количеством заключенных, равняясь на Ханну, чтобы стать первопроходцем в области криминальной психологии, стоящим на передовой образования.

Итак, Юэсюэ твердо ступила вперед, подняв фотографии с реконструкции места преступления, сопоставляя их с реальной обстановкой. Сначала она совместила края снимка с очертаниями окружающих предметов, затем отложила фото и бегло осмотрела пространство, после чего снова повторила этот процесс. Юэсюэ фиксировала зрительные образы, оставшиеся от фотографий, и сравнивала их через оптическую иллюзию в своем сознании, пытаясь окончательно подтвердить, что прилавок «Жуанванхао» был первым местом преступления и местом убийства малышки Хуан.

Наконец убрав фото из поля зрения, она убедилась: Цзинфан была права – это действительно «Жуанванхао». Юэсюэ, охваченная нетерпением и возбуждением, шагнула вперед, но, сделав лишь полшага, невольно заметила лужу застоявшейся крови у своих ног. Теперь она напоминала жерло грязевого вулкана, из которого время от времени вырывались мелкие пузырьки, словно что-то из глубины пыталось всплыть на поверхность. Из лопнувших пузырей поднимался густой смрад.

Юэсюэ вцепилась в воротник черного тренча, пытаясь прикрыть нос и рот, чтобы не чувствовать зловоние, но тщетно – трупный дух уже въелся в кирпичи, железные листы и арматуру этого рынка.

На бетонной стене упрямо цвела плесень. В голове Юэсюэ прозвучала неслышная команда, приказывающая ей смотреть на это пятно. Она не могла отвести взгляд – осыпающаяся штукатурка и темно-коричневые потеки постепенно складывались в подобие человеческого лица. Сначала были лишь размытые черты, но по мере того, как Юэсюэ вглядывалась, они становились все четче. Лицо медленно, очень медленно обретало объем, пока не вырвалось из стены совсем. Наконец вся голова высвободилась из цементного плена. Она изо всех сил раскрыла рот, будто кричала или вопила, но беззвучно.

Юэсюэ поспешно отложила фотографии с реконструкции места преступления. То ли беспорядочные мысли, то ли чрезмерное волнение вновь заставили ее видеть то, чего видеть не стоило. Чтобы отвлечься и больше не смотреть на голову в стене, она открыла блокнот на странице с наброском рыбного ларька и принялась дорисовывать детали. Цзинфан считала отвратительным, что Юэсюэ так тщательно изображает рыбу на прилавке, но та делала это для сравнения длины рыбных тушек с глубиной ларька. Увидев воочию масштабы этой облицованной белой плиткой конструкции, можно было по высоте и глубине прилавка вычислить, сколько времени потребовалось Чэнь Линь Шуфэнь для убийства и как ей удалось остаться незамеченной, когда она запихнула в рот малышке Хуан то ли капсулу с ядом, замаскированную под средство для роста костей, то ли конфету, обвалянную в ядовитом порошке.

Юэсюэ углубилась в прорисовку деталей ларька, как вдруг со входа на рынок донеслись шаги – ровные, направленные прямо к ней. Она пока не могла понять, реальны ли они или же это плод ее воображения, и лишь мысленно прошептала: «Оно пришло».

Девушка решила не уклоняться и не прятаться. Она думала, будь то галлюцинация или живой человек, стоит лишь глубоко подышать, успокоить сердце – и, даже если видения вернутся, как только она приведет себя в порядок, эти странные проекции исчезнут сами.

Стоя перед рыбной лавкой «Жуанванхао», спиной к приближавшемуся, она слушала, как шаги становятся все ближе. Узнала звук мужских туфель, стучащих каблуками по земле.

– Ты пригласила меня сюда – я удивлен…

Услышав голос и убедившись, что это не галлюцинация, Юэсюэ спокойно обернулась к медленно идущей от входа на рынок фигуре:

– Как же иначе? В конце концов, нам придется столкнуться с этим вместе…

Сквозь дыры в ржавой кровле пробивался свет, освещая беспечного и развязного Се Вэньчжэ.

– Насчет того, что я первым получил повышение, – ты же не переживаешь?

– Дело Чэнь Линь Шуфэнь важнее.

– Ты должна понимать – это не только решение заведующего, но, возможно, и декана. – Даже если Юэсюэ говорила, что не придает этому значения, Се Вэньчжэ все же проявил искренность. – Да и попасть в Министерство образования не так просто, как думает Цзинфан. Недостаточно просто потрепаться об этом за обедом.

– Она приходила к тебе?

– Нет. Но по тому, как она злилась в тот вечер, я предположил, что, возможно, она меня неправильно поняла.

– Тебя волнует ее мнение?

– Боюсь, как бы она тебе лишнего не наговорила… – Се Вэньчжэ смущенно улыбнулся: – Она ведь не знает, что я привез тебя сюда сегодня?

– У нас с ней нет секретов, – твердо заявила Юэсюэ.

– Правда? Значит, ты ей все рассказала?

– Все.

– И что она думает? Если мы поженимся, она тоже пойдет за тобой?

– Ты хочешь обсудить это сейчас? Тогда я поеду обратно на поезде одна.

– Не надо. – Се Вэньчжэ схватил Юэсюэ, уже собиравшуюся уйти. – Я еще хочу посмотреть, как ты умудрилась раскопать столько информации в этом рыбацком поселке.

Он схватил ее за руку. Юэсюэ не удивилась, что его ладонь оказалась такой холодной. Она легко высвободилась из его хватки и смерила взглядом. Он жаждал получить от нее больше помощи. Определенно не галлюцинация – это был тот самый карьерист Се Вэньчжэ, которого она знала. Теперь половина его шансов на повышение находилась в ее руках. При этой мысли на губах Юэсюэ невольно появилась уверенная улыбка.

– Копать и не нужно – они сами все рассказывают, – усмехнулась она.

– Да? Я опрашивал местных торговцев – кое-что они говорили, но ничего существенного. Стоило мне заикнуться об А-Цю или Чэне, как они сразу менялись в лице.

– Ну конечно же.

– В смысле? Ты что, их подкупила?

– Не все такие, как твои друзья, ясно? – Юэсюэ с презрением посмотрела на Се Вэньчжэ, не выходившего за три предложения из темы денег. – Обычно у тебя столько связей – почему здесь они не работают?

– Это место слишком захолустное. Среди моих знакомых никто не парится с такими дырами.

– Значит, в местном отделении полиции у тебя тоже никого нет? – осторожно поинтересовалась Юэсюэ.

– Поверь, сейчас я еще больше тебя хочу завершить это исследование. – Если б не тот факт, что перед ним была только Юэсюэ, да и находились они в незнакомой рыбацкой деревне, вряд ли от Се Вэньчжэ можно было бы услышать почти умоляющий тон. – Давай просто нормально поработаем вместе, ладно?

– Тогда хватит болтать. Вот здесь – место, где упала малышка Хуан. – Юэсюэ обозначила участок. – А Чэнь Линь Шуфэнь ушла через тот выход. Повернешь за угол, пройдешь метров триста по дамбе – и вот ее дом. Двухэтажный особняк, где она жила с Чэнем.

– Но сейчас он пустует. – Се Вэньчжэ хотел знать места, где находили каждого ребенка, потому что верил: на местах должны остаться улики. – Когда я проверял в прошлый раз, ограждение еще не убрали.

– Да. До происшествия Чэнь уже развелся с ней. Потом дом остался ей одной.

– Похоже, ты действительно хорошо изучила это место… Ты нашла Чэня Цзин-цзая? – Се Вэньчжэ с некоторым смущением признался: – Я спрашивал у местных, но никто не знает, куда он переехал.

– Думаешь, я просто так позвала тебя с собой? В прошлый раз Чэнь Линь Шуфэнь попросила передать рисунок А-Цю. Взглянув на него, я подумала: эту картину должен увидеть и Чэнь.

– Где же этот рисунок?

– Не спеши. – Впервые за все время Юэсюэ удалось заинтриговать Се Вэньчжэ, и это чувство превосходства доставляло ей необычайное удовольствие. – Сначала осмотрись – разве не улики тебя интересовали?

Окинув взглядом рынок, Се Вэньчжэ лишь развел руками. Торговцы и покупатели приходили и уходили ежедневно – даже если б здесь и остались следы, их давно смыли в канализацию потоки воды, которыми рыбаки и торговцы птицей ежедневно чистили свои прилавки.

– Ничего. Мы опоздали – все уже вымыто до блеска. Пошли искать Чэня.

– Хорошо. Но сначала зайдем в храм Чжаосин.

– Насколько я помню, раньше ты ходила в церковь с профессором Ханной? – Се Вэньчжэ не мог скрыть изумления.

Наблюдая за его растерянностью, Юэсюэ впервые ощутила, как затягивает игра с чужими эмоциями.

– Неужели ты ни разу не был в Чжаосине?

– Я не молюсь богам. Да и мы здесь не как туристы. – Се Вэньчжэ с трудом представлял такую, как Юэсюэ, в храме. – И вообще, ты ведь совершенно не веришь во все это. Зачем тебе молиться?

– Разве можно приезжать в чужие места, не отдав должного уважения? – Юэсюэ вспомнила слова, которыми ее когда-то отчитывала Цзинфан. – Не знала, что американские ученые такие важные… Это же главный духовный центр местных – если не поклонишься, как они станут с тобой общаться?

– Значит, все, что говорили однокурсники, – правда? Ты ходила с Ханной в церковь только ради диплома? – Се Вэньчжэ вспомнил, как Юэсюэ постоянно отказывалась от встреч по выходным под предлогом сопровождения профессора на службу.

– Странно, что такой общительный человек, как ты, там не появлялся.

– Это слишком медленный способ. Пропустишь неделю – и прихожане начинают лезть с расспросами… Слишком хлопотно. – Тут в его голосе прозвучало что-то вроде раскаяния. – Но твой метод действительно заслуживает внимания. Медленно, но верно.

– Ты здесь всё осмотрел?

– Всё. Пошли в твой храм.

Выйдя с рынка, Юэсюэ, будто отомстив, с невозмутимым видом повела Се Вэньчжэ к Чжаосину. Тот же, жаждая информации, забыл о гордости и непрерывно уверял, что после повышения обязательно поможет и ей. Но Юэсюэ, вспоминая их разговор на рынке, понимала: предыдущие визиты Се Вэньчжэ в Шуйдиляо явно не были такими бесплодными, как он утверждал. Говоря о сотрудничестве старых бостонских друзей, он с каждой фразой лишь подтверждал свою ненадежность. Даже сейчас он продолжал утаивать часть правды, а значит, верить ему нельзя ни в чем. Слушая его напыщенные обещания, Юэсюэ с трудом представляла, какая женщина вообще согласится за него выйти. Узнай она такую – являлась бы трижды в день с неопровержимыми доказательствами, что Се Вэньчжэ всего лишь фальшивая оболочка человека, живущего исключительно для себя.

Они вошли в храм Чжаосин. Юэсюэ, следуя порядку и процедурам, которым ее когда-то научила Цзинфан, зажгла благовония и грациозно перемещалась между десятью курильницами, вознося молитвы перед каждым божеством. Се Вэньчжэ следовал за ней, механически повторяя поклоны.

После того как они почтительно обошли все залы храма, Юэсюэ вернулась в главный зал и окликнула служителя – пожилого мужчину, слушавшего радио:

– Это снова я.

Храмовый служитель, единственный духовный наставник здесь, был одет в белоснежную футболку с названием храма – возможно, ту же самую, что и в прошлый раз. На задней части воротника виднелось пятно, похожее на след от печати. Это была его обычная одежда для проведения обрядов изгнания злых духов и благословений – освященная божествами, она считалась почти что священным артефактом.

– Ты… А, профессор, что приходила недавно, – узнал ее служитель. – Дело уладилось? Пришла исполнить обет?

– Примерно так. Привела коллегу, хочу кое-что у вас спросить…

– Опять вопросы? Разве я уже не все рассказал? – На лице служителя появилось раздражение.

– Нет-нет, просто я хочу показать вам вот этот рисунок. – Юэсюэ достала из сумки копию рисунка Чэнь Линь Шуфэнь, где были изображены фруктовый лед, мотоцикл «Дикий волк» и семья из трех человек с куклой перед двухэтажным домом. Оригинал, как и хотела Чэнь Линь Шуфэнь, уже отправили тетушке А-Цю.

– Что тут нарисовано? – Храмовый служитель то приближал, то отдалял лист, пока наконец не разобрал. – Фруктовый лед, мотоцикл, двое взрослых и ребенок с куклой.

– Это нарисовала Шуфэнь. – Голос Юэсюэ внезапно стал очень мягким, а взгляд – теплым. – Может, вы хотите нам что-то сказать?

Служитель храма молчал. Сжав в руке копию рисунка, он стиснул челюсти, взглянул на Юэсюэ и стоящего позади Се Вэньчжэ. Его лицо исказилось от внутренней борьбы. Взяв со стола сигареты «Долголетие», он уже собирался прикурить, когда Юэсюэ поспешно достала зажигалку и поднесла огонь.

– Думаю, в каждой деревне есть такая история… – Служитель глубоко затянулся, задержал дым и медленно выдохнул. – Беременная незамужняя женщина выходит замуж не за отца ребенка. Муж с женой, не желая решать старые проблемы, со временем начинают ненавидеть друг друга и в итоге разводятся.

– Вы говорите о Шуфэнь и ее муже Чэнь Цзин-цзае?

– Нет. Я говорю, что в каждой деревне есть такая история. – Служитель храма, зная, что Юэсюэ плохо понимает тайваньский диалект, перешел на смешанную речь и начал рассказ: – Если я не ошибаюсь, это было двадцать лет назад. Одна женщина часто приходила в храм жаловаться, что ее невестка не может родить. Тогдашний служитель по традиции обратился к богине деторождения, чтобы та даровала их семье ребенка. Но служитель знал, что после первых родов у этой невестки пришлось удалить матку. Об этом ее муж тайком пришел рассказать в храм. Он очень любил жену, но мучился, разрываясь между матерью и супругой. Старуха то и дело требовала развода и даже грозилась найти сыну вторую жену. Мужчина же, будучи одновременно и сыном, и мужем, умолял служителя из сострадания как-то образумить свекровь. Увы, добрые времена не длились вечно. Ненависть старухи к невестке копилась – она начала измываться над девушкой. Будила в пять утра мыть туалет, к шести требовала готовить завтрак на всю семью, но разрешала поесть лишь в восемь, когда та убирала кухню, – и то холодную кашу. Почти каждый день проходил так. Невестка не роптала – прокормить семью из семерых-восьмерых человек было непросто. Она не сопротивлялась, просто жила день за днем. Пока однажды, работая с мужем на рыбных прудах, не увидела, как он бросает в воду горсть калия. Менее чем через минуту рыба всплыла кверху брюхом. С того дня невестка стала часто расспрашивать мужа про калий.

– Погодите, травить собственные пруды? Это же странно! – засомневался в правдивости истории молчавший до этого Се Вэньчжэ. – Да и если уже родился мальчик – какая же это жестокая свекровь…

– О, профессор, ваш коллега очень сообразительный, голова у него светлая! – Храмовый служитель, прерванный посреди рассказа, не рассердился, а даже похвалил его. – Верно, иметь внука и все равно быть такой жестокой – это против законов Неба. Но, понимаете, эта невестка забеременела, еще не достигнув совершеннолетия. Ее мать, считая это позором, записала ребенка на себя. Представьте – мать отнимает дитя у дочери! Так сын невестки стал ее младшим братом. Бедняжка! Если б не встретила мужчину, который искренне полюбил ее и, собравшись с духом, женился на ней, думаю, она не выжила бы.

– А что с отравлением пруда?

– Это чтобы очистить водоем – сначала убить всю ненужную рыбу и раков, иначе они съедят мальков. Кто-то использует взрывчатку или электричество… методов много, но калий быстрее всего. Взрослому человеку весом в шестьдесят килограммов хватит и половины ложки – эффект мгновенный.

– А что стало с той невесткой?

– Не знаю. Знаю только, что та жестокая старуха, приходившая к служителю, в канун Нового года съела миску горячего супа из бараньего желудка; не успела сделать и трех глотков, как изо рта у нее пошла пена и она умерла. – Голос служителя стал зловещим.

– Не вызвали полицию? Не проводили вскрытие? – Се Вэньчжэ, словно анализируя дело, выискивал нестыковки в рассказе. Но, слишком увлекшись фактами, он упускал суть.

– Этот мужчина наконец поступил правильно. Он омыл тело матери, переодел в новую одежду, уложил на кровать и наутро сразу вызвал похоронную службу. Ей было под семьдесят – какой смысл вызывать полицию или заказывать вскрытие?

– Я не думала, что этот рисунок напомнит вам такую давнюю историю…

– Я уже почти забыл о ней. Так это Шуфэнь попросила показать мне?

– Вообще-то, госпоже А-Цю, – объяснила Юэсюэ. – Но, посмотрев на него, я подумала, что вы сможете заметить в нем что-то особенное.

– Ты уже показала рисунок А-Цю?

– Я отправила его несколько дней назад. Она, наверное, уже получила…

Услышав это, служитель снова внимательно изучил рисунок. Его взгляд задержался на трех человечках-палочках, особенно на кукле в руках маленького человечка. Вскоре он тяжело опустился в плетеное кресло, глаза его остекленели, а рука с сигаретой задрожала. Он сделал глубокую затяжку, стараясь сохранить спокойствие.

– Вы что-то еще вспомнили?

Служитель вернул копию рисунка Юэсюэ.

– Вам лучше поспешить к А-Цю. Хотя, возможно, уже поздно…

Юэсюэ в одиночестве стояла у входа в дом Чэнь Линь Шуфэнь, глядя на двухэтажное здание, обтянутое полицейской лентой. Ей хотелось понять, как Чэнь Линь Шуфэнь провела здесь свои последние дни. От моря дом отделял лишь невысокий защитный вал, поэтому он подвергался безжалостным порывам соленого морского ветра. Кованые решетки на окнах покрылись слоем мелкой ржавчины, словно их обсыпали песком. Юэсюэ чувствовала, как горечь поражения высушивает ее, словно морской бриз высушивает волосы, отчего они становятся жесткими и растрепанными.

Чэнь Линь Шуфэнь вышла из дома. Она не заметила Юэсюэ. На ней была та самая оранжевая куртка, запечатленная журналистами во время реконструкции преступления, но в этот раз она надела красную шерстяную шапку. Одинокая и растерянная, женщина брела по пустынным улочкам Шуйдиляо. Юэсюэ, подхваченная ветром, последовала за ней и увидела, как та вошла в храм Чжаосин через левую дверь. Девушка поспешила догнать ее.

Чэнь Линь Шуфэнь сняла шапку и небрежно бросила ее на стол для подношений. Не зажигая благовоний, она привычным движением взяла с подноса цзяобэй [57], опустилась на колени и принялась бросать их. Снова и снова. Женщина настойчиво задавала свои мысленные вопросы, деревянные пластины со звоном отскакивали от бетонного пола. Но божества раз разом отвергали ее просьбы или отказывались отвечать. В отчаянии она схватилась за волосы, издавая глухие стоны. Ее взгляд, полный безнадежности, скользил по невозмутимым ликам божеств. Между человеком и богами повисло молчание.

Наконец, устав от бесконечных бросков, она поднялась и положила цзяобэй на место. Не получив ответа, тем не менее сложила ладони, почтительно поклонилась и вышла через правую дверь.

На пороге храма Чэнь Линь Шуфэнь застыла, ее взгляд рассеянно скользил по линии горизонта. Она вздохнула, и в этот момент раздался звонок, возвещающий об окончании уроков в начальной школе Шуйдиляо. Юэсюэ взглянула на часы – два часа дня. Вскоре школьный двор наполнился детскими голосами. Юэсюэ заметила, как взгляд Чэнь Линь Шуфэнь постепенно переместился от моря в сторону школы. Она подумала, что Чэнь Линь Шуфэнь собирается воспроизвести второе или третье преступление прямо у нее на глазах, и нервно притаилась за колонной, наблюдая за ней. К счастью, та лишь сделала несколько неуверенных шагов – колени еще дрожали от долгого стояния на них – и медленно побрела обратно домой.

Вернувшись к исходной точке, Чэнь Линь Шуфэнь поманила Юэсюэ, достала железный стул и пригласила ее сесть, чтобы поговорить.

– Давай садись. – Она ослепительно улыбнулась девушке.

– Что ты на самом деле сделала? – Юэсюэ, видя спокойствие Чэнь Линь Шуфэнь, сразу продолжила: – Я внимательно изучила рисунок, в нем нет ничего особенного. Что ты подстроила?

– Ничего. Всё как на картинке – просто рисунок. – Чэнь Линь Шуфэнь по-прежнему была одета в серую тюремную робу, но сегодня она выглядела лучше и отвечала уверенно. – Каждый день, слушая шум ветра и волн, я садилась у дома или на подоконник второго этажа, вспоминала прошлое… Что приходило в голову – то и рисовала.

Ее дом давно опустел, но внутри сохранились следы прежней жизни. После ее ареста время в доме замерло вместе с разбитыми часами на стене. От стен до мебели – все медленно разрушалось под напором морского ветра.

– Зачем ты попросила отправить этот рисунок своей матери? – Юэсюэ с сожалением смотрела на нее.

– Видимо, ты сама себя не понимаешь. – Чэнь Линь Шуфэнь, широко раскрыв глаза, принялась говорить с безупречной логикой: – В первый визит ты была на грани срыва. Во второй – подготовилась, привела подругу для смелости, но это была отчаянная решимость. А сегодня… сегодня ты настоящая – осторожная, даже несколько параноидальная. Боишься, что я тебя прочитаю.

– Думаешь, ты меня знаешь?

– Нет. Мне не дано. Он сказал. – Чэнь Линь Шуфэнь снова указала на потолок. – Голос свыше открывает мне тайны. Я лишь записываю.

– Тогда можешь рассказать, что именно Он сказал тебе?

– Не спеши, ты же еще не осмотрела мой дом… Давай я сначала все тебе покажу, не будем торопиться. – Хотя Юэсюэ по-прежнему сидела напротив Чэнь Линь Шуфэнь, теперь они словно поменялись ролями. Чэнь Линь Шуфэнь снова сумела проникнуть в самую глубину ее души, перехватить инициативу и превратить тюремную встречу в свое личное ток-шоу.

– Ты смотришь по выходным «Особый репортаж»? Для выпуска на прошлой неделе журналисты снимали мой дом – вот прямо отсюда. Ну надо же, выбрали время, когда меня не было дома! Будь я здесь, пригласила бы их наверх – там вид куда лучше. А, ну и еще снимали мой родительский дом, изобразили его прямо как дом с привидениями… А тебя почему не пригласили на запись? Ты ведь, наверное, знаешь о моем деле все?

– Тебе здесь разрешают смотреть «Особый репортаж»?

– Начальник Лю лично разрешил. Сказал, что, раз это связано со мной, он хочет, чтобы я посмотрела. – Чэнь Линь Шуфэнь спокойно взглянула на начальника Лю, который, как обычно, помогал с диктофонной записью, сидя в задней части комнаты для свиданий. – Времени у меня осталось немного, так что делаю что хочу, чтобы потом не жалеть.

В прошлую субботу журналисты программы «Особый репортаж» действительно уделили значительную часть эфирного времени сюжету из Шуйдиляо, а также взяли интервью у местных жителей по делу Чэнь Линь Шуфэнь. Ведущая пригласила в студию Се Вэньчжэ в качестве свидетеля, обнаружившего тело А-Цю. Она попросила его изложить все в деталях.

Хотя А-Цю они обнаружили вместе, телеканал заявил, что в студию достаточно пригласить его одного. Что еще обиднее, продюсер и ведущая программы – обе женщины – почему-то решили, что приглашенный эксперт-мужчина вызовет больше доверия у зрителей.

Спустя три года после возвращения на родину Юэсюэ вновь ощутила, насколько отсталыми могут быть традиционные представления. Возможно, даже двадцати или тридцати лет усилий не хватит, чтобы догнать США. Таким образом, она пришла к выводу, что, вероятно, такие женщины, подавляющие своих же, и порождают таких, как Чэнь Линь Шуфэнь.

Та тем временем начала описывать свой дом. Она указала на железный письменный стол слева от входа и, хотя сейчас они находились в тюрьме, живо описала последние предметы, лежавшие на нем.

– Этот стол – мое рабочее место. Не стесняйся, бери все, что понравится. Все равно мне это уже не понадобится.

На столе в ее доме валялись пустые склянки из-под лекарств, несколько неиспользованных зип-пакетов и пакетики с пустыми капсулами. Юэсюэ взяла со стола одну из записок с рядом цифр – похоже, это были пропорции какого-то рецепта. Чэнь Линь Шуфэнь пояснила, что именно здесь она готовила свое чудодейственное средство для роста и укрепления костей. Его состав и пропорции ей дал Тот Самый наверху.

– Я обычно перемалывала порошок, пока смотрела телевизор, – сказала она, подошла к телевизору и включила его.

По логике, в доме уже давно должны были отключить электричество, но телевизор заработал – и сразу же показал тот самый выпуск «Особого репортажа» с интервью Се Вэньчжэ. Юэсюэ подумала, что ослышалась, но диктофон начальника Лю четко зафиксировал, как зазвучали голоса ведущей и Се Вэньчжэ.

– Вы видите кадры, снятые нашими журналистами в Шуйдиляо. Это родной дом Чэнь Линь Шуфэнь, серийной убийцы-отравительницы. Ее мать, не выдержав косых взглядов односельчан, недавно повесилась. Сегодня у нас в студии свидетель тех событий, профессор Университета Бэйчэн Се Вэньчжэ. Профессор Се, добрый вечер.

– Добрый вечер, – ответил Се Вэньчжэ на экране.

Он был одет в светло-серый костюм и свои любимые оксфорды ручной работы. Хотя в университете Се Вэньчжэ славился красноречием, оказавшись впервые перед камерами, он заметно нервничал.

– При каких обстоятельствах вы обнаружили погибшую?

– Я недавно занимался исследованием дела Чэнь Линь Шуфэнь. Наш психологический факультет надеется выявить ее мотивы и создать систему для идентификации потенциально опасных личностей, чтобы предотвращать появление таких психопатических серийных убийц в будущем. – Он говорил уверенно, но его речь была практически дословным повторением мыслей Юэсюэ, которыми она делилась с ним в своем кабинете. – Жертва – ее родная мать. Я предполагаю, что она не выдержала давления после того, как ее дочь оказалась самым жестоким серийным убийцей в истории, и потому выбрала смерть через повешение. – Голос Се Вэньчжэ продолжал звучать из диктофона, и теперь Юэсюэ словно видела эти кадры из телепередачи наяву. Они висели между ней и Чэнь Линь Шуфэнь, словно старая кинопленка, зависшая в воздухе.

Юэсюэ вспомнила, как на прошлой неделе Цзинфан чуть не выключила телевизор от злости посреди этой передачи.

– Вам уже известны истинные мотивы Чэнь Линь Шуфэнь?

– Мы всё еще исследуем этот вопрос, но уже уверены, что их корни уходят в ее детство.

– Можете поделиться с нашими зрителями подробностями вашего исследования?

– Конечно. Я считаю, что всему виной – недостаток отцовской любви. Отец Чэнь Линь Шуфэнь годами занимался разведением рыбы, уделяя мало внимания семье, и в конце концов умер от переутомления. Его уход сформировал у нее искаженное представление о мужчинах, которое постепенно переросло в жажду убийств.

– Это действительно необычно, уважаемые зрители. Вы когда-нибудь слышали о подобном? Многие исследования подтверждают, что неблагополучная семья может серьезно повлиять на развитие ребенка.

– Совершенно верно. И у нас есть веские основания полагать, что Чэнь Линь Шуфэнь… Ее муж был старше ее на двадцать лет. И хотя они развелись из-за несовместимых противоречий, сам факт, что в возрасте тринадцати-четырнадцати лет она заинтересовалась тридцатилетним мужчиной, ясно свидетельствует о ее глубокой тоске по отцовской любви. – По мере рассказа Се Вэньчжэ все больше оживлялся, и от его первоначальной скованности, когда он не знал, куда деть руки, не осталось и следа. Теперь молодой человек сопровождал свою речь выразительными жестами. Он раскрепостился перед камерой, стал естественным в ходе этого интервью – и ни словом не упомянул Юэсюэ. Но хуже всего было то, что он исказил результаты ее исследований, бездумно списав все мотивы Чэнь Линь Шуфэнь на банальный недостаток отцовской любви.

– Какая чушь! – Не выдержав, девушка выругалась, глядя на экран.

Чэнь Линь Шуфэнь, услышав, как извратили историю жизни ее отца, тоже пришла в ярость. Ее брак с Чэнем не имел ничего общего с каким-то там отцовским комплексом. Они выругались почти одновременно.

– Что за бред он несет! – почти прорычала Чэнь Линь Шуфэнь на миньнаньском диалекте [58]. – Это же мой отец, что позволяет себе этот профессор!

– Мне следует извиниться перед вами. Он взял кое-что из наших предыдущих бесед, но сильно исказил смысл. – Юэсюэ слегка склонила голову, извиняясь. Когда она подняла взгляд, Чэнь Линь Шуфэнь уже стояла в дверях своего дома, строго указывая на нее.

– Давай же, заходи быстрее. Мы опаздываем. – Она поманила Юэсюэ, затем легко шагнула внутрь.

Боясь, что Чэнь Линь Шуфэнь исчезнет, Юэсюэ поспешно перешагнула через ограждение и бросилась вслед за ней. Они начали подниматься наверх. Однако дом, который снаружи казался двухэтажным, внутри оказался бесконечным. Юэсюэ все поднималась, этаж за этажом, третий, четвертый, а конца все не было видно. Когда же она попыталась развернуться, лестница вниз превратилась в бездонную пропасть; бетонные ступени уходили в непроглядную тьму, ведущую неизвестно куда.

Опять! Девушка еле дышала, держась за стену. Ее шатало от внезапной физической нагрузки, колени болели, словно она прошла пять реальных этажей.

– Ты успеваешь? – донесся сверху голос Чэнь Линь Шуфэнь. Звуки плыли по воздуху.

– Ты так и не сказала… что ты… показала… А-Цю! – задыхаясь, крикнула Юэсюэ, запрокинув голову.

– Что показала? То же, что и тебе, – ее самое. – Чэнь Линь Шуфэнь высунулась с верхнего этажа, глядя вниз на Юэсюэ, и указала рукой на потолок. – Он все видит. Всех нас видит насквозь. Не надо притворяться – нужно увидеть себя.

Юэсюэ посмотрела в указанном ей направлении и увидела ослепительно-белый свет, от которого у нее зарябило в глазах. Когда она снова открыла глаза, перед ней была лишь старая люминесцентная лампа в комнате для свиданий. Но даже если видение оказалось иллюзией, разговор с Чэнь Линь Шуфэнь ощущался абсолютно реальным. У Юэсюэ была лишь секунда, чтобы решить, как его продолжить.

– Кто… Он?

– Я скажу тебе по секрету, но никому не рассказывай! Если разболтаешь, Он меня накажет, – таинственно прошептала Чэнь Линь Шуфэнь, озираясь по сторонам, затем разжала ладонь левой руки.

Юэсюэ заметила светло-красные следы от кандалов на ее запястьях – явные признаки недавней борьбы с тюремным режимом. На ладони женщины был нарисован иероглиф «середина», но с двумя дополнительными штрихами внутри окошек. Поначалу Юэсюэ не поняла смысл, но Чэнь Линь Шуфэнь повернула ладонь горизонтально, и иероглиф превратился в «мать».

– Тссс… Нельзя произносить вслух. Слово – как удар молнии. – Чэнь Линь Шуфэнь быстро сжала кулак. – Он дал мне эликсир спасения – защищает детей от скверны, ведет к просветлению. Сначала обретешь Дао, потом постепенно совершенствуешься… Так достигнешь величия.

Юэсюэ вспомнила, как религиозные группы рекламировали заряженную воду против детских смертей. Неужели Чэнь Линь Шуфэнь состояла в секте? Она травила, чтобы другие исцеляли? Но расследования в Шуйдиляо не выявили влияния культов – люди всё еще молились в храме Мацзу. Скорее Чэнь Линь Шуфэнь сама извратила обряды храма Чжаосин, создав бредовый синтез спасения.

– Значит, А-Цю тоже увидела Его?

– Профессор, ты и вправду не промах – сразу поняла, что к чему! – Чэнь Линь Шуфэнь радостно захлопала в ладоши, восхищенно глядя на Юэсюэ.

– Увидеть Его – значит покончить с собой?

– Нет-нет-нет, теперь неправильно! – Чэнь Линь Шуфэнь покачала головой. – Моя мать увидела. Увидела, как ее грешная жизнь погребена под грузом ужасных сплетен, и только тогда решила встать на путь духовного совершенствования.

– Путь совершенствования – это повешение?

– Это было бы слишком милосердно. – Ее бесстрастный тон заставил Юэсюэ содрогнуться. – Сколько людей не могут умереть достойно, влачат жалкое существование – хуже смерти…

– А те дети… ты тоже отправила их ради совершенствования?

– Профессор, как ты можешь верить в эту чертовщину? – Чэнь Линь Шуфэнь вдруг стала говорить серьезно. – Я давала им лекарства для укрепления здоровья, это не имеет отношения к духовным практикам.

– Но ты же только что сказала…

Не дав ей договорить, Чэнь Линь Шуфэнь сжала руку Юэсюэ ладонью, на которой был изображен иероглиф «мать». От ее прикосновения по телу Юэсюэ словно пробежал электрический разряд. Перед глазами возник второй этаж дома. Чэнь Линь Шуфэнь в оранжевой куртке шла впереди, указывая на окно.

– Видишь? – Ее голос звучал глухо. – Раньше А-Чжэн любил возить меня на мотоцикле подальше – туда, где нас никто не знал. Там он мог вести меня за руку по пляжу. Он был так добр ко мне… почти как настоящий отец, хоть и старше всего на несколько лет. Когда умер мой папа, он очень помог нашей семье. – Она повернулась, и в ее глазах вспыхнуло что-то теплое. – Выжить в таком месте без мужчины в доме… Мы не смогли бы. Но он приезжал за мной после школы на этом «Диком волке», мы ели строганый лед перед тем, как идти домой…

– Что с ним стало потом?

– Знаешь, почему одни мужчины преуспевают во всем, а другие – неудачники? – спросила Чэнь Линь Шуфэнь. Затем добавила с намеком: – У тех, кто ничего не умеет, а только и знает, что пожинать плоды, самые сладкие речи.

– Он приблизился к вам только ради вашего рыбного бизнеса…

– Умна ли моя мама или… я уже не знаю. Она решила, что друг моего отца, Чэнь, которого он знал с десяток лет, более надежный, и выдала меня за него. – Чэнь Линь Шуфэнь резко вдохнула, сдерживая слезы, и произнесла с легкой дрожью в голосе: – Кто стремится выйти замуж за ровесника своих родителей? Я рассказала об этом А-Чжэну, надеялась, что он увезет меня, но он…

– Он не хотел тратить время. – Юэсюэ слишком хорошо знала нрав таких мужчин.

– В тот вечер, перед тем как исчезнуть, он сказал, что вернется за мной, и велел мне ждать его. – Чэнь Линь Шуфэнь подошла к туалетному столику, стоявшему в углу второго этажа, тихо открыла маленький ящичек. – Вот, смотри, это помада, которую он подарил мне тогда. Говорил, что она заграничная, дорогая… Возьми ее.

Юэсюэ взяла помаду из ящика и, как только коснулась ее, почувствовала, что та какая-то необычная на ощупь. Она слегка потрясла ее – внутри будто что-то перекатывалось.

Чэнь Линь Шуфэнь отпустила руку Юэсюэ, ее глаза загорелись лихорадочным любопытством, и она вновь указала на потолок.

– Ты знаешь, почему Он такой могущественный?

– Я до сих пор не понимаю, кто этот твой Он…

Тогда Чэнь Линь Шуфэнь разжала ладонь правой руки, в которой держала смятый бумажный шарик, и подтолкнула его к Юэсюэ. Та развернула бумажку – это был клочок бумаги, с одной стороны испещренный каракулями, а с другой – строчками текста. Юэсюэ прочла написанное, и ее тут же охватила тошнота.

Вход в кабинет Се Вэньчжэ украшали ряды орхидей в горшках. К каждой из них было прикреплено рукописное поздравление – от ректора университета, деканов, заведующих кафедрами, а также от начальников сторонних управлений и отделов. Поскольку его кабинет располагался рядом с кабинетом Юэсюэ, Цзинфан каждый раз, проходя мимо, думала, что похоронный зал Се Вэньчжэ наверняка будет таким же торжественно-мрачным.

Девушка вошла в кабинет Юэсюэ без стука.

– Что случилось? Куда ты так спешишь?

– Не спешу, а злюсь! – Цзинфан хмурилась и выглядела действительно раздраженной.

– Не стоит злиться, все уже случилось, – равнодушно ответила Юэсюэ. Казалось, она смирилась с развитием событий.

– Да я не про этого типа! Я про то, что факультет опять пересматривает расписание и переносит твои пары на восемь утра. В такую рань никто не будет записываться на твой курс. Это просто отвратительно!

– Ну и пусть не записываются. Тебе же меньше работы, разве нет?

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Знаешь, сейчас я наконец поняла, о чем говорил господин Сюй-сан.

Когда в новостях сообщили, что смертный приговор Чэнь Линь Шуфэнь был тихо приведен в исполнение, Юэсюэ как раз хладнокровно систематизировала материалы своего последнего визита в тюрьму Наньхай. Она утвердила их с Се Вэньчжэ и поручила ему представить официальный академический отчет факультету и университету.