Одним из самых древних вещевых свидетельств мифологического мировоззрения являются амулеты. Они играли роль оберегов, носились как на одежде, так и под одеждой, на теле, и всегда были при человеке в качестве его личных предметов-хранителей. Самые древние амулеты, обнаруженные на Суздальской земле, относятся к эпохе палеолита (30 тыс. лет назад) и принадлежат древним сунгирцам. Среди амулетов-оберегов (по археологическим данным), характерных для суздальской истории домонгольского (I тысячелетие н. э. — XIII в.) и послемонгольского периодов вплоть до XVI века, выделяются одиночные фигурки, привески и так называемые шумящие украшения — подвески-комплекты, состоящие из нескольких фигурок.

Миниатюрные ложечки, гребни, топорики, ключики, бубенчики, ножики, а также зоо- и орнитоморфные изображения имели вполне определенное назначение и были связаны с конкретной сферой благопожелательной и защитной магии: личное благополучие, целостность семейного очага, крепкое здоровье, удачная охота, воинская доблесть и т. д. Собственно, в них сосредоточивались все лучшие благопожелания, которые свойственны человеку. Многофункциональность фигурок на шумящих подвесках говорит сама за себя. С одной стороны, это типичный амулет-оберег и одновременно украшение, с другой — информация о владельце / владелице. Такие украшения-амулеты археологи находили и в могильниках, и в курганах, и на селищах, и на городищах. Следовательно, шумящие подвески не были связаны только с погребальной обрядностью: их носили и в обыденной жизни, применяли в быту. В качестве тематически обусловленных оберегов на древних украшениях использовались образы из мира флоры и фауны. Размещение на украшениях растительных орнаментов или изображений орнито-, зоо- и антропоморфного характера имело также магико-символическое предназначение. Изображения животных, птиц, рыб или пресмыкающихся издавна связывались с древнейшими мистическими представлениями и мифологическими верованиями людей. Много подобных скульптурных изображений можно увидеть на стенах древнерусских каменных храмов Владимира, Суздаля, Юрьева-Польского. При этом изображения диковинных львов, грифонов, барсов и китоврасов в основном имели прямое отношение к символике княжеской власти, но в народном переосмыслении воспринимались как волшебные (сказочные) или диковинные животные и птицы, в том числе из библейских сказаний.

Ношение разных амулетов (копоушка, ложечка, ключик, ножик, топорик, фигурки животных, птиц и др.) на одной подвеске помогало средневековым суздальцам защититься от вредоносных недобрых сил, нечисти, злых чар и духов, угрожающих человеку, а еще продуцировало удачу, достаток, благополучие, здоровье, избавляло от различных приобретенных недугов. Символика этих знаковых предметов предельно ясна. Ложка символизировала «полную чашу» в доме, ключ — сохранность дома и нажитого имущества, нож — добычливость, гребень — очищение, топорик — воинскую доблесть и т. п.

Вера в защитную, спасительную и продуцирующую магию амулетов имеет не просто многовековую, а многотысячную историю, свойственна всем без исключения национальным культурам и сохраняется у большинства людей на планете даже в XXI веке. Правда, теперь их функцию выполняют разнообразные предметные реалии — специальные и нет, часть из которых весьма обильно тиражируется. Некоторые предметы наделяются свойством амулета в силу исторической традиции, а также по наследству, по слухам или благодаря убежденной вере конкретного индивидуума, приписывающего им чудодейственную силу в связи с определенными жизненными обстоятельствами. Это может быть украшение, например кольцо, перстень, медальон, браслет (та же плетеная «фенечка»), фигурная подвеска, заколка, гребень, реплики древних амулетов, найденных при археологических раскопках, или любая старинная вещь небольших или миниатюрных размеров, монета, предмет религиозного культа (в частности, нательный крест или маленькая путевая иконка-складень, подвесная иконка в автомашине и т. п.), знаки тематической атрибутики и, наконец, используемые участниками военных действий ладанки, пули и осколки снаряда, подвешенные на отдельных шейных цепочках, веревочках или кожаных шнурках.

Со временем произошло переложение магических свойств с одних предметов / вещей на другие, что отразило смену основных религиозных представлений — от языческих к христианским при сохранении сути тематико-мифологических направлений.

Копоушка (иначе — уховертка) предназначалась для очищения ушей от скопившейся серы, но как амулет охраняла от проникновения злых духов в тело человека через уши. Кстати, устойчивая примета, что никто не должен видеть, «как уши будешь чистить, а то влетит»[1], зафиксирована в старинных суздальских селах Весь, Кидекша, Абакумлево, Мордыш и других, расположенных рядом с местами древних селищ, городищ или курганных могильников. Среди жителей Суздальского ополья в XX веке бытовало поверье о возможном «влетании» в ухо злых духов, непосредственно связанных с миром мертвецов, особенно при посещении человеком кладбища в неразрешенные дни. Чтобы уберечься от злых сил, следовало затыкать уши мизинцами рук, тряпочками или специальными «палочками с проворотом». Неразрешенными, то есть запрещенными для посещения кладбища, днями были дни менструаций для женщин, а также дни, не связанные с какими-либо запланированными похоронами или регламентированными христианской традицией поводами для посещения могил умерших родственников: в родительские субботы, на Пасху, в Троицу, в Духов день и т. п. Если человек все же отправлялся на кладбище в плохие дни, необходимо было иметь при себе связку ключей, которую следовало встряхивать с целью отогнать нечистую силу. Впрочем, звон или хотя бы погромыхивание ключей, по убеждению суздальцев, в любом случае имели отпугивающий эффект[2].

Копоушки, найденные при археологических раскопках в Суздальском ополье, представляют собой небольшие костяные или железные, бронзовые, из медного сплава палочки с маленькой круглой выемкой на нижнем конце, напоминающей миниатюрный черпачок-ложечку. Длина их в среднем от 4 до 9 см. Одна из наиболее интересных находок («идольчик»), характеризующих мифологические представления средневековых жителей Суздаля, — «литая бронзовая объемная фигурка с двусторонним изображением мужчины в полный рост»[4]. Предположительно, фигурка представляла собой завершение черенка подвесной ложечки или копоушки (точно определить пока не удалось). На голове имеется дырочка — ушко-петля для подвешивания на цепочке или шнурке. Такие антропоморфные навершия связывают с изображением одного из божеств религиозного пантеона средневековых жителей всей Северо-Восточной Руси, возможно отражающих еще более древние мифологические верования аборигенного населения или первопоселенцев из мерянских и славянских племен.

Любопытна одежда суздальского «идольчика» — длинная мужская рубаха, присборенная на поясе. Такие одежды свободного покроя были характерны для славян средневекового периода. Особого внимания заслуживает рисунок на рубахе фигурки, который представляет собой в верхней части косые линии вдоль рукавов и туловища — возможную вышивку или специальную прошивку складок. Известный археолог, исследователь и реконструктор исторической одежды Мария Андреевна Сабурова, долгое время работавшая в Суздале, в личной беседе высказала интересную мысль о символическом значении направления линий такой вышивки для человека средневековой Руси и, в частности, относительно суздальской фигурки: «Косые линии очень символичны. По линиям глаз скользит сверху вниз и в стороны. Недобрый взгляд скатывается, не задерживается, и тем самым никакая порча не задерживается, тоже скатывается, скользит, идет прочь».

В старинных формулах суздальских заговоров местного населения встречается рекомендация об отводе порчи при помощи манипуляций руками по косой, то есть по диагонали от объекта заговора. Повсеместно (общерусская традиция) при непосредственном заговаривании от болезни, недуга, неудачи и тому подобного порча снимается еще и добавочным ритуальным действием: недуг как будто захватывается рукой или руками и сбрасывается / отбрасывается резким движением вниз. Жительница села Кидекша, одного из древнейших суздальских поселений, Анна Степановна Куклева объясняла, что «порча должна уходить прочь», а когда сама заговаривала вслух легким шепотком, то, кроме сопровождающих заговор действий, произносила с сильной экспрессией обращенные к природным стихиям слова в повелительном тоне: «Иди прочь, иди в ночь, иди на ветер, иди в огонь. Ветер, развей. Огонь, сожги. Боль (порча) с рабы Божией Анны прочь уходи».

Сохранившееся вплоть до XXI века суздальское поверье об ушных «палочках с проворотом» содержит свидетельство о том, что палочка, в отличие от средневековых медных или костяных копоушек, была древесной и вырезалась из дуба или осины. Дуб всегда символизировал крепость и силу, что, соответственно, проецировалось на владельца, а осина считалась оберегом и средством противодействия нечистой силе. Двойную функциональную нагрузку — утилитарную и магическую — несла и металлическая английская булавка, часть которой, скрученную пружинным колечком, старожилы Кидекши еще совсем недавно активно использовали в качестве копоушки. Такая булавка, кроме своего прямого утилитарного назначения, применялась как магический оберег для отвода «дурного / худого / плохого глаза» или от наведения порчи. Чтобы булавку не было видно, ее прикалывали с изнаночной стороны к подолу женского платья, отвороту или подкладке мужского пиджака, брюк и рубашки. Английскую булавку обязательно прикрепляли к одежде невесты и жениха в день свадьбы, «чтобы молодых не сглазили». В селе Красное в 1930-х годах случилась свадебная история с порчей свадьбы, наведенной как раз при помощи английской булавки.

Безусловно, одиночный амулет-оберег или набор амулетов — это тоже текст, притом хорошо понятный не только его владельцу, но и всем современникам, особенно в период появления и широкого применения. И текст этот прежде всего словесный. Закономерно, что и древний человек, и человек Средневековья стремились всевозможными способами оградить себя от влияния негативных сил — будь то дурной глаз или недобрые духи природы. Знаковая система охранительной и благопожелательной магии нашла свое отражение в одежде, предметных бытовых реалиях, надомной резьбе, обрядовой пище и другом и всегда была связана со словом, произносимым вслух, проговариваемым про себя или ассоциирующимся на подсознательном уровне. Увиденное материальное изображение с магическим или определенным символическим значением действительно как бы мысленно проговаривалось. Нацеленное на добро благопожелание призывало счастье, здоровье, благополучие, а нацеленное на защиту, соответственно, ставило преграду злым силам или чарам. В этом отношении интересны рассуждения историка Бориса Александровича Рыбакова, вслед за фольклористами подметившего словесно-знаковое соответствие древнерусских и славянских изображений, наделенных магическим значением, в том числе в деревянной резьбе.

^{Суздальская домовая светелка с солярными знаками. Первая половина XX в.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Для суздальской традиции декоративной домовой резьбы, правда довольно уже позднего времени (вторая половина XIX–XX в.), характерными благопожеланиями были изображения солнечного круга (солярный знак или «солнышко») и птиц (петухи, курочки, утки, голуби). Декоративные элементы надомной резьбы долго сохраняли свое второе магическое назначение как оберегов дома и являлись амулетами жилища.

^{Традиционный суздальский наличник (фрагмент) с изображениями уток и петухов.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

В качестве оберегов большое распространение в разные века получили кости животных: бобровые пяточные кости, клыки и зубы медведя, кабана или волка, заячья лопатка и др. В них просверливались небольшие дырочки для кожаного шнурка. Легкие амулеты носились на шее или подвешивались к поясу — в основном они были распространены в среде охотников. Каждый соответствовал свойствам животного, которые через него переходили к человеку: клык медведя — быть сильным, как медведь; зуб волка — быть ловким, быстрым и добычливым, как волк, и т. п. Амулету животного происхождения приписывалась сила оберега, защищающего его владельца от вредоносных духов природы, которые властвовали на территории, куда вторгался человек. Первоначальные свойства амулетов из костей животных оказались невероятно живучи, нисколько не изменившись с течением времени. В начале XX века суздальские охотники по-прежнему верили, что клык медведя или зуб волка делает охоту удачной и оберегает от любого лютого зверя, а также от нечистой лесной и болотной силы, ведь в Суздальском районе издревле охотились на лис, волков, бобров, кабанов, зайцев, уток.

Популярным амулетом «на удачную охоту на лису», по словам старожилов, были парные (передние или задние) лисьи лапы. После выделки лисьей шкуры две лапы отсекались, связывались вместе и хранились с другими охотничьими принадлежностями. Когда наступало время очередной охоты, их брали с собой, подвешивая к поясу. Охотники верили, что таким образом притягивают удачу. На границе леса следовало постучать лапкой о лапку и сказать: «Бегите, все лисы, ко мне, я [лиса] из вашего леса к вам иду». Охотник сообщал, что в лес пришел не человек, а их соплеменник из лисьей породы. Задача — скрыть истинную причину прихода в лес, спрятаться под звериной маской или за обманными словами, сымитировать, притвориться, чтобы зверь не догадался, зачем пришел человек. Обряд «проникновения» в лес сохранял отголоски архаических мифологических представлений о пересечении границ «чужой» территории — места обитания лесных духов, которые могут навредить человеку, — и соотносился с промысловой магией. Известен обычай надевать личину зверя (шкуру), отправляясь в лес на охоту. По рассказам местных жителей, старый охотник из деревни Самойлово, расположенной в лесу на левом берегу реки Нерль напротив села Кидекша, отправляясь на промысел, брал с собой обработанную и выделанную лисью шкурку с головой зверя, которую надевал на шапку, тем самым стараясь придать себе вид «лисьего родича».

^{Охотничий амулет в виде лисьих лап и шкура лисы для «проникновения» в лес.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Среди амулетов-привесок на шумящих подвесках встречаются загадочные, с не выясненным до конца значением фигурки птиц и зверей: уточки, петушки, коньки, утиные лапки. Анализируя идентичные находки, относящиеся к X–XIV векам, исследователи обнаружили аналоги подобной мелкой пластики в Новгороде, Петрозаводске, Ярославле, Подмосковье, Перми, Прикамье как следы расселения великорусской народности, в то же время определяя некоторые из этих фигурок как «типично мерянские». Разнообразие суздальских женских украшений, а именно привесок с антропо-, зоо- и орнитоморфными образами, отражающими мифологические воззрения разных этнокультур (славянской, финно-угорской, скандинавской, восточноазиатской, греческой и др.), свидетельствует о тесных международных контактах жителей средневекового Суздаля X–XVI веков, о распространении и взаимопроникновении как знаковых мифических образов, так и модных ювелирных тенденций с использованием изображений мифических зверей, птиц, рыб и пресмыкающихся.

Изучение различных форм привесок-оберегов позволяет глубже проникнуть в мир языческих верований славян, а также проследить процесс взаимопроникновения различных представлений в полиэтнической среде Суздаля. В этом отношении значительный интерес представляют ажурные привески в виде птиц с острым клювом и гребешком на голове. Изображения эти очень напоминают священную для славян птицу — петуха, хотя привески снабжены отверстиями для шумящих подвесок в виде утиных лапок, характерных для финно-угорской мифологии. Амулеты с петушиным гребешком получили наибольшее распространение в городских центрах Северо-Восточной Руси, где соприкасалось славянское и мерянское население[6].

Исследователи по-разному интерпретируют семантику и символику амулетов-фигурок, исходя из более поздних (XVIII–XIX вв.) свидетельств устного и обрядового фольклора и опираясь на устойчивость традиционных образов, сложившихся в течение длительного времени в финно-угорской и славянской этнокультурах. Утка символизировала женское начало и традиционно соотносилась с образами свадебной обрядности, семьи и, соответственно, продолжения рода. Вероятно, утиные лапки играли ту же роль. Петух в славянской мифологии занимал не менее важное место и воспринимался как самостоятельное мифическое существо. Петушиный крик возвещает о наступлении дня — дневного солнечного света, не переносимого злыми духами. В суздальском фольклоре (приметах, поверьях, гаданиях, быличках) нередко фигурирует петух или упоминаются отдельные его свойства (в том числе крик), имеющие принципиально мифологический подтекст. Записанная в Суздале фольклоризированная оригинальная сказка по мотивам пушкинской «Сказки о золотом петушке» изображает волшебного петушка, способного не только предвидеть появление неприятеля, но и своим громким криком отгонять нечистую силу. По суздальскому поверью, «семь петушиных голов от семи дворов» брали для избавления от мужской немощи или предохранения от пожара, а острые клювы — для охраны дома и отгона нечистой силы.

Петушиные гребешки в суздальской фольклорной традиции использовались при приготовлении ритуального свадебного блюда для жениха и невесты во время свадебной церемонии. Считалось, что они увеличивают мужскую потенцию и способствуют успешному зачатию в первую брачную ночь. Жених и невеста, отведавшие петушиных гребешков, приготовленных по особому рецепту, будто бы приобретали соответствующую силу для рождения здорового потомства. Как знать, может быть, именно этот фольклорно-этнографический факт отражен в петушиной фигурке-привеске, обнаруженной в Суздале.

Еще одна разновидность амулетов-оберегов, отражающих мифологические воззрения представителей знати в период эпохи феодализма и феодальной городской культуры, — амулеты-змеевики, заимствованные Русью из Византии. В славянском варианте это одновременное отражение двух разных религиозных верований — языческих (прежних) и христианских (новых). Небольшие округлой формы обоюдосторонние медальоны имеют символические изображения не на одной, а на обеих сторонах. На лицевой, как правило, помещены изображения христианской символики: Иисуса Христа, Богоматери с младенцем, архангелов, святых (святого Георгия, святых Петра и Павла и др.). На оборотной (той, что к телу) — «змеиное гнездо», в центре которого горгонейон — голова Медузы Горгоны с исходящими из нее змеями. Понятно, что второй сюжет перешел из античной мифологии, где отрубленная Персеем голова чудовища со смертоносным взглядом играла защитную и охранительную роль. «Змеиное гнездо» с головой Горгоны было призвано, в свою очередь, устрашать персонифицированные болезни, тем самым оберегая владельца амулета или избавляя от них.

В старину болезни называли по производимому ими действию. Особенность суздальского змеевика заключается в том, что античный сюжет усложнен дополнительной круговой надписью, содержащей минимизированное именное заклинание против болезней, лихорадок, недомоганий, психических и неврологических расстройств, в том числе истерии. Магическая сила «картинки» удваивалась за счет закрепленного надписью заклинания. Такое сочетание, по сути, отражало двоеверие, что провоцировало ожесточенную борьбу христианской церкви с употреблением амулетов-оберегов и введение строгих запретов. В конце концов осуждение и неприятие церковью амулетов-змеевиков вынуждало владельцев в какой-то мере их унифицировать — стачивать оборотные крамольные изображения, оставляя только христианскую символику, или вовсе отказываться от изображений на оборотной стороне.

Как визуализированная сюжетная модель двустороннего амулета-оберега змеевик со временем исчез. Его место навсегда и прочно заняли предметы христианского культа — иконка-медальон, крест-тельник и крест-энколпион (створчатый в форме креста медальон с мощами) и, как ни странно, ладанки (маленькие мешочки, которые вешались на шею) с зашитыми текстами христианских молитв или народных заговоров.

Суздальские находки амулетов-змеевиков относятся к XI–XIII векам. Внимание исследователей неизменно привлекает «Суздальский змеевик» (конец XII — начало XIII в.) из темно-зеленой с красными прожилками «кровавой яшмы», ныне хранящийся в Государственном историческом музее в Москве. Это змеевик, предположительно принадлежавший жене князя Всеволода III Большое Гнездо Марии Шварновне, с изображением семи отроков эфесских, женской головы с исходящими из нее шестью змеями и молитвенной надписью по кругу с указанием, как считают исследователи, имен детей княгини. Неудивительно, что мать стремилась оградить своих детей от различного рода несчастий и опасных недугов. Слова заклинания и символические изображения XII века, сами по себе представляющие визуализированные обереги-заклинания, должны были предохранять от зла и отгонять его точно так же, как молитвенные обращения к христианским святым. Надпись заклинательного характера на змеевике примечательна «зрелостью» текста и отражает факт бытования в XII веке устойчивой веры суздальцев в заговорное слово. Змеевик иллюстрирует пример симпатической медицины (лечение подобного подобным), особенно развитой в Средневековье. Надпись на лицевой стороне гласит: «Господи, Иисусе Христе, давший сон семи отрокам в Эфесской горе, дай и нам, рабам своим Георгию и Христине, сон животворный и мирный и угаси свечу огненную». На оборотной: «Господи, помози рабам своим, нареченным в святом крещении Марии и Христине, в мире же Миославе (?) со старшей дочерью. Аминь».

Суздальский змеевик сделан из камня, другие же выполнялись из меди, бронзы, серебра и даже золота. Они были подвесными, носились на цепочках или специальных нитях.

Подвесными амулетами являются и ладанки. Традиция носить ладанку с текстом молитвы вместе с землей, взятой у родного порога (в некоторых вариантах — из-под «печного места»), или зашивать заговорную молитву под подкладку одежды активизировалась в годы кровопролитных войн XX века — Первой мировой (1914–1918) и Великой Отечественной (1941–1945). Примечательны рассказы жителей Суздаля и его окрестностей о вере в спасение от смерти в бою с помощью такого рода оберегов: зашитой — «схованной (спрятанной) в тряпицу» вместе с щепотью родной земли молитвы-заговора, мешочка-ладанки «со своёй землицей», крестиков-тельников. Зафиксировано одно любопытное свидетельство начала XX века об амулете-обереге в виде монеты царского времени с прокарябанными вручную «кружком и змейками» со стороны решки. Рисунок, воспроизведенный информантом по памяти, хотя и выглядит схематично, действительно напоминает не что иное, как оборотное изображение «змеиного гнезда» на некоторых змеевиках XI–XIII веков (суздальская коллекция): линии — туловища змей, утолщения на конце линий — головы змей, кружок — голова горгоны. Сам рассказчик не знал, почему именно такое изображение было нанесено на монету, а запомнил потому, что отец показывал, когда вешал себе на шею перед уходом на войну в 1914 году. Любопытно и то, что информант называл линии «змейками», но связывал их с местными поверьями о змеях, довольно распространенными в Суздальском районе.

«Строительная жертва»

Ярким свидетельством пережитков мифологического мировоззрения в городской культуре Суздаля XI–XII веков являются обнаруженные при археологических раскопках остатки «строительных жертв»: конские черепа и нижние челюсти коней. «Строительная жертва» известна как осуществлявшийся в древности и Средневековье обряд жертвоприношения богам при постройке крепостей, замков, монастырей, жилищ с целью умилостивить духов природы, чтобы обеспечить долговечность сооружения, а для крепостей и замков — еще и неприступность. Жертвоприношение в языческие времена мотивировалось необходимостью совершить заклание священного животного или птицы во избежание «недовольства» духов природы и соответствующих богов.

Принесение в жертву священного животного или иногда человека было распространено во всем мире, у всех народов. У славянских племен священными являлись петух и конь. Их приносили в жертву при сооружении жилых домов, укреплений и общественных зданий, чтобы охранить обитателей постройки от злых духов и обеспечить прочность здания[7].

Следы «строительных жертв» в Суздале были обнаружены в историческом центре города. Место, куда помещалась жертва или часть жертвенного животного (здесь: конская голова или нижняя челюсть), представляло важную точку конструктивной части жилой постройки — под угол (углы) дома или дверной проем, то есть порог. Так закрывался вход в дом от проникновения злых духов, потому что и угол, и порог являлись сакральными местами жилого помещения.

Несомненно, в свое время жертвоприношение обставлялось определенной обрядовой церемонией. Рядом с черепом коня обнаружили керамический горшок с остатками ритуальной пищи, что явно свидетельствует о проводимой при обряде тризне.

Скорее всего, обряд «строительной жертвы» в Суздале и, вероятно, в Суздальском ополье, как и во всем Волго-Окском междуречье, был хорошо развит с древних времен, но уже к XIII–XIV векам под все возрастающим влиянием христианизации Северо-Восточной Руси традиция приносить в жертву коня практически сошла на нет. Во всяком случае, в Суздале археологами не зафиксированы подобные находки в слоях XIII–XIV веков. Однако не будем забывать, что это время монголо-татарского ига. Очевидно, отсутствие находок «строительной жертвы» в указанный период можно аргументировать опустошением Суздальской земли в результате разорительных набегов вражеских орд, после которых конь или лошадь в хозяйстве ценились буквально на вес золота. И тем не менее говорить о полном исчезновении обряда «строительной жертвы» в суздальских селах и деревнях более позднего времени было бы опрометчиво, поскольку фольклорные свидетельства, зафиксированные в конце 1990-х, отсылают к цепочке рассказов представителей старшего поколения («дедка рассказывал, а ему — его отец»), к XVII–XVIII векам, и подтверждают факт замены объекта «строительной жертвы» (вместо коня — петух) при постройке (закладке) не только жилого дома или переносе старого, например из другого села на новое место, но и при возведении мельницы, общественного здания и даже культового религиозного сооружения (церкви, часовни, колокольни). Произошла переориентация выбора объекта жертвоприношения, вследствие чего трансформировалась сама предметность «строительной жертвы» (не животное, а вещь), и в дальнейшем в основном использовались серебряные деньги, горсть зерна и очень редко — петух или его голова и лапки.

Современному молодому человеку трудно понять, что петух и курица, уж если они водились в бедном крестьянском хозяйстве, не говоря о крепостных крестьянах и их скудном быте, считались большим богатством. Их ценили, берегли, и ритуальные жертвоприношения при укоренившихся мифологических пережитках язычества были не каждому по карману даже в начале XX века.

Отголоски обряда видоизмененной «строительной жертвы» сохранялись в широко распространенном обычае класть деньги (кто мог — серебряную монету или несколько медных, чаще всего достоинством в гривенник) под фундамент дома и относились к концу XIX — началу XX века. По представлениям местного населения, это обеспечивало, кроме защиты от стихийных бедствий и пожара, спокойное проживание в новом доме без каких-либо козней злых духов, оборотней и людей-колдунов[8]. Обычай класть металлические деньги в основание дома активно бытовал в Суздале и его окрестностях до начала XXI века. Еще в 1950-е годы в селах Кибол, Янёво, Весь сохранялся обычай закладывать под порог дома мешочки с копейками.

Об использовании в качестве жертвоприношения головы и лапок петуха следует сказать отдельно. Как-то в одном суздальском селе при разборе развалившегося столетнего дома хозяева обнаружили под углом с фасадной стороны птичьи косточки от лапок и череп, по которому определили петуха. Будучи уверены в «полезности» некогда совершенной ритуальной дани, хозяева сами последовали этому примеру. В другом селе, следуя старинному местному поверью «петух под углом — дом без чертей», схоронили под левым от входа углом дома петушиную голову.

Петух в традиционной культуре воспринимался как носитель апотропеической, то есть оберегающей, защитной, спасительной, магии, ему отводилась роль антагониста нечистой силы. Жители, прибегнувшие к обряду «строительной жертвы» в середине 1930-х и начале 1960-х, воспринимали древние традиции одинаково серьезно и, по их признанию, выполняли всё при соблюдении соответствующих правил. Записанный в 1991 году в Суздальском районе наиболее полный рассказ о ритуале закапывания «петушиных частей» под угол строящегося дома подтверждает длительное существование в местной традиции обряда принесения в жертву животного или птицы (в данном случае — петуха) при постройке сельского жилища и позволяет провести осторожную параллель с предполагаемой в древности церемонией жертвоприношения коня. Речь не о реконструкции, а о преемственности обрядовой традиции.

Чтобы дом простоял долго, ну лет сто, может, двести, закапывают мертвого петуха, не совсем, конечно, а петушиные части — голову и лапки. Вы не знали? А это старинные дела. Петух что? — орет громко, видит зорко. То же и в дому. Вот этот петух охраняет новый дом. Дом построили, а еще не живут. Надо войти в дом-то. Так вот, есть которы кошку первую в новый дом пускают. Так не надо того. Петуха под углом колдуны и нечистики боятся, в дом не пойдут — он их видит. Оне боятся, что заорет. Петух заорет — им конец. Петуха положила — иди первая смело, никто уж не тронет. <…> Не всякий петух годится. Сначала выбирают петушка. Чтоб красивый — перо и гребешок красивые. Ну, ясное дело, хвост. А когда своего нет, то покупают. Присматривают заранее, договариваются. <…> Петушка кормят получше: побольше зерна, воды ключевой, а не колодезной. Недельку где-то, а может, две. Закалывают после откорма. Топором рубят сразу голову и лапки. Потом готовят все что надо, моют чугунок, миску, топор, ложки. Хлеб пекут в тое же утро. Говорили, чтоб утренний хлеб. (Утренний хлеб — это чистый хлеб. У нас так говорили: чистый хлеб. И в Пасху надо, когда пекут, чтоб утренний.) Женщины делают утренний хлеб и готовят всё, а мужчины — кто петушка, а кто ямку под углом-то, где будет угол-то. Как срубят, их в одну миску. А тушку-то, как ощипают перо, потрошат, а уж после в чугунок и в печь. (Не дай бог, чтоб какая колдунья увидела — тогда все пропало, испортит!) Берут миску, где от петушка там, туда еще печень, сердце, желудок. Сначала сольют кровь, а потом вот эдак лапки сложат крест-накрест коготочками вверх, а посередке головку. Всё ложут в нужное место. Сверху землей. Тут уже сруб ставят или еще как. Всё — пошла стройка. Потом хлеб разрезают, дают по ломтю работникам. Один ломоть крошат напротив того угла. В этот самый день едят петушиную похлебку. И петушиной похлебкой угощают всех, кто помогал. Едят из одного чугунка по кругу. Те, которы хозяева будут, говорят «спасибо», просят, чтоб [петух] дом охранял[9].

Во все времена умершего человека хоронили по правилам, принятым в сообществе, к которому он принадлежал. При этом учитывались родовые, кастовые и социальные различия: шаман, вождь, простолюдин, воин, князь, купец, крестьянин и т. д.

Захоронения — один из важнейших источников информации о религиозных верованиях людей в древности, уровне и состоянии ритуала погребения, культе мертвых, вере в загробную жизнь. Оказывается, в «сунгирском» палеолите (Сунгирская верхнепалеолитическая стоянка) уже существовала весьма стройная система погребальной обрядности и сопутствующих церемоний. Захоронение делалось в земле, в которой вырывалась неглубокая яма (углубление). Труп клали не на пустую, а на усыпанную охрой землю. Возможно, предварительно дно могильной ямы посыпалось горячими углями или выжигалось. Охрой густо и плотно засыпали труп и яму. Именно по ее цветовым пятнам на поверхности были обнаружены могилы сунгирцев. Применение порошка из охры в погребальной обрядности Сунгиря ученые относят к обязательным ритуалам, имевшим культово-магическое значение. Найденные рядом кости животных определяются исследователями как остатки возможных жертвоприношений при погребении умерших людей, а жертвенные ямы, также расположенные рядом, представляют результат некой сакральной церемонии.

Внутреннее содержание двух (одно — взрослого мужчины и одно — парное детское) сунгирских захоронений признано сенсационным по хорошо сохранившимся скелетам (последние позволили восстановить внешний облик и сделать антропологические портреты сунгирцев), по необычному расположению останков подростков (головами встык), а также по наличию различных предметов утилитарного и культового назначения. В могиле взрослого мужчины и особенно в двойной могиле двух мальчиков обнаружен богатый погребальный инвентарь и украшения на одеждах: бусины из бивня мамонта (около 10 тысяч штук во всех трех захоронениях), просверленные клыки песца (вероятно, обереги), когти льва (пантеры), кремневые ножи, костяные дротики, копья из выпрямленного бивня мамонта, жезлы, фигурки животных, прорезные костяные круги. Древние сунгирцы верили в продолжение жизни в загробном мире, почитали мертвых, приносили жертвы богам.

^{Скелет мужчины в захоронении верхнего палеолита в Сунгире.}

^{Wikimedia Commons}

Об устойчивой традиции языческих верований погребальной обрядности в древнем и средневековом Суздале и во всем Суздальском ополье свидетельствуют археологические раскопки могильников и курганов. Все они в основном датируются IX–XV веками. Основными способами захоронения были ингумация (трупоположение) и кремация (трупосожжение). Отголосками древнейшего обряда трупосожжения, господствовавшего до принятия христианства и в домонгольский период (X–XI вв.), считаются частичная кремация и прокаливание почвы в основании курганов. Такие захоронения обнаружены и в Суздале, и в Суздальском ополье. Древний обряд очищения поверхности земли перед погребением путем прожигания / прокаливания огнем в свое время имел широкое распространение в разных регионах России и сохранялся вплоть до XIX века. Забегая вперед, замечу, что в Суздальском районе об этом обычае записаны свидетельства, относящиеся к началу XX века.

Можно выделить три вида конструкций погребальных сооружений времен древнего Суздаля: клети, гробовины и колоды. Зафиксированы случаи обертывания покойника берестой.

Как показали археологические исследования древних суздальских захоронений, покойника обряжали в нарядные одеяния с амулетами и украшениями, оставляли в могилах заупокойную пищу в глиняной посуде, клали рядом — где как — личные вещи: железный нож, копье, иглу и др. В одном из захоронений у погребенной женщины нож и игла были зажаты в кисти левой руки. О бытовании поминальной тризны и жертвоприношений при погребении покойника свидетельствуют находки сопровождающего инвентаря рядом с захоронениями и в захоронениях, а также костные останки животных. Погребальная обрядность в средневековом Суздальском ополье довольно быстро христианизировалась, выработав основную схему, но сохраняя при этом отдельные фрагменты древних ритуалов и верований, распространенных среди восточных славян.

Традиционный похоронный обряд восточных славян типологически однороден. Однородность его формировалась за счет длительного сохранения не только архаических обрядовых элементов, но и целого комплекса представлений о смерти и взаимоотношении живых и мертвых, свойственных в прошлом, как это неоднократно отмечалось, многим европейским народам[10].

Похороны «со столом» на кладбище

Обряды поклонения предкам соблюдаются в современных суздальских семьях и по сей день, но в очень упрощенном виде — как, впрочем, и везде. Главные из них — похоронный (похороны) и поминальные (поминки) обряды. При этом в XX веке в Суздальском крае, кроме традиции поминать умерших (в том числе ходить на кладбище) в определенные дни христианских праздников, а также в день рождения или смерти покойного, в отдельных селах и деревнях сохранялись архаические ритуалы похоронно-погребальной обрядности.

О некоторых из них стоит рассказать подробнее. Например, в начале и даже в 50-х годах XX века в некоторых местах покойника провожали в день похорон «со столом». Особенность этого обычая состояла в том, что основательный поминальный стол (отсюда местное выражение «хоронили со столом» или «похороны со столом») непосредственно в день похорон устраивался не в доме покойного, а сразу после погребения, на кладбище, рядом с могилой. Как тризна в старину. Это уникальный архаический обычай, доживший здесь до XX века.

На вопрос, почему поминание покойника «со столом» в каких-то суздальских деревнях проходило на территории кладбища, а не в доме, как принято, ответить непросто. Скорее всего, данная традиция на этой территории действительно имела глубокие корни. Исследования могильников древнего Суздальского ополья подтверждают существование следов поминальной тризны в непосредственной близости от захоронений. Но каким образом дохристианский обычай просуществовал столь длительное время, трудно сказать. Состояние двоеверия нисколько не нарушило баланса в религиозных представлениях тех, кто придерживался древних (дохристианских) традиций и при этом был христианином. Немного проясняют ситуацию хорошо сохранившиеся приметы и поверья — как наиболее устойчивые мифологические верования, относящиеся к культу предков. С одной стороны, поклонение умершим, с другой — угроза со стороны мира мертвых и его мистических представителей. Особую опасность, по уверению местных жителей преклонного возраста, представляют покойники-мертвецы (как свои, то есть из родни, так и чужие), которые могут привидеться (явиться) в ночное время — время их активности. Опасность увеличивалась из-за возможного и невольного контакта с ними в непосредственной близости, то есть на кладбище во время похорон. Отсюда запреты и предписания: не ходить на похороны без крестика, издавать обязательный шум, заметать следы; надевать хорошую, чистую и нарядную подобающую (по цветовой гамме) событию одежду; чтобы покойник не являлся, нужно в момент погребения (опускания гроба в могилу) бросить на гроб горсть земли со специальным «словом»; после зарытия гроба можно и должно громко разговаривать, особенно во время поминальной трапезы; принесенные на кладбище скамейки после похоронной трапезы следовало смыть колодезной или речной водой и др.

— «Когда хоронишь, крестик чтоб на тебе. Ключи бёрут кто. Голой (то есть без нательного креста. — О. Б.) нельзя. Мертвец прилипнет…»

— «Идешь и стучишь в сковородку. На похороны. Вот несут его… гроб несут, старушка какая берется стучать… Отпугивают… чтоб не прилипли… Не дай бог домой приволокёшь. Оне липучие, мертвецы-то».

— «Покойнику не понравится, наладится по ночам [ходить]. Похороны, чтоб всё порядком для него…».

— «Хоронят, покойника оденут в хороше, сами одевают хороше. А есть приходят в грязном. А нельзя. Он недоволен: “Зачем так оделась? Не уважаешь? Я тебе припомню”».

— «Гроб закапывают, говорят, чтоб не ходил. Бросают земельки щепотку и зернышки. Я тебе земельку, зернышков, а ты ко мне не ходи»[11].

Проводы покойника «со столом» на кладбище предполагали хорошее угощение. (От них сейчас в большинстве регионов России сохранилась традиция разово выпить и закусить за упокой души умершего.) Угощение «со столом» не было обильным, но и не было малым, «чтобы не обидеть покойника», и непременно включало ритуальную пищу: картовники[12], овсяно-ячменную кашу-кисель, мед, нарезанный порционными кусками домашний хлеб или лепешки, большие (с ладонь или пол-ладони) пирожки из дрожжевого теста с разными начинками, мясное блюдо (из вареной говядины или свинины), спиртное, медовый с травами сбитень. Все это приносилось в больших мисках или корзинках, чтобы все участники обряда брали еду из каждой общей миски, ощущая сопричастность таинству происходящего. Хлеб макали в мед и, оборачиваясь в сторону могилы со словами «Тебе покоем лежать, а мне меду-хлеба едать», съедали. Каждый напиток употребляли «по кругу» из глиняных горшков, один из которых, заполненный на треть, потом оставляли на могиле в ногах умершего до поминок в сороковой день («сороковины» или «сороковик»[13]). Крошки от поминальной еды рассыпали по периметру могилы. Ограду не ставили, над могилой из земли делали холмик. Впоследствии устанавливали крест (с иконкой в центре), обелиск-памятник вытянутой трапециевидной формы или памятную плиту из камня (с инициалами умершего, датами рождения и смерти, фотографией). При установке памятника или креста также устраивали поминание с едой.

^{Обрядовая еда в день похорон.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

При похоронах «со столом» на кладбище причитали и плакали родственницы покойного при опускании гроба в яму, вопленицу, (от глагола «вопить») или причитальщицу, на кладбище не звали. Причитали, как правило, в доме, когда обряжали покойника, ставили гроб на стол или на лавку для прощания и когда выносили гроб с покойником из дома, отправляясь на кладбище. Как только гроб зарывали, устраивался поминальный стол. Перед едой всех обносили заговоренной водой, которой, сливая ее, обмывали руки и лицо. После этого обнимались с родственниками умершего. На кладбище после погребения принято было не молчать, а, наоборот, как можно больше и громко разговаривать, шуметь металлическими предметами. Громкий голос и шум начинались вместе «со столом» и, как считалось, способствовали противодействию нечистой силе. К свежей могиле можно было подойти и «поговорить» с покойным: либо попросить прощения, если был в чем-то виноват, либо сообщить новости и т. д. «Разговор» с покойником предусматривался правилами похоронной обрядности.

^{Надгробный памятник XIX в.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Церемония захоронения и предшествовавших ей действий обязательно включала ряд ограничений, основанных на поверьях, в свою очередь содержащих строгие запреты и предписания. Родственникам в этот день полагалось хорошо наесться, иначе покойник «обидится» и обязательно станет навещать, то есть являться по ночам. При прощании с телом на кладбище (перед закрытием крышки) в гроб клали предмет(ы) его ремесла, обычно металлические: ножницы — парикмахеру, шило — шорнику, нож и пули — охотнику, рыболовные крючки — рыболову, молоток — строителю, мешочек с зернами злаковых культур — земледельцу и т. п. Женщинам могли положить зеркальце или пудреницу с зеркальцем, флакончик духов, ножницы и иголку с ниткой, катушку ниток, вязальные спицы и др. Тем, кто шел за гробом по направлению к кладбищу, нельзя было оглядываться, чтобы похороны не расстроились. Спотыкание воспринималось как плохая примета, поэтому шли размеренно, медленно, останавливаясь за оградой дома, на перекрестках дорог и тропинок, на выходе за пределы села / деревни, у колодцев. Остановки трактовались как последнее прощание покойного с родными местами: домом, селом / деревней, дорогой и т. п. Самый старший из родственников в похоронной процессии во время остановок, обращаясь к покойному, призывал того «посмотреть» на дом и село / деревню, где родился и жил; тропинки, по которым ходил; поле, которое пахал и засевал, и т. д. Следы всех участников похоронной процессии надо было замести, чтобы по этим следам нечистая сила не смогла найти дорогу к умершему или покойник-мертвец не пришел к своему бывшему дому. (Напомню, речь идет об особенностях похоронной обрядности, касающихся отдельных суздальских поселений. В подавляющем большинстве сел и деревень Суздальского района похоронный обряд проходил по классической схеме русской православной похоронно-поминальной традиции.)

^{Возможные предметы для вложения в гроб с покойным. XX в.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Замыкая похоронную процессию, шедший последним заметал дорогу ветками сосны или ели, березы, рябины, которые потом на кладбище втыкали по бокам могилы. Ветки оставляли до сорокового дня, после чего, вынув из земли, сжигали на кладбище или рядом с ним.

Несли гроб четыре или шесть человек на весу, держа его на плечах или на длинных полотенцах. Никто не имел права перебегать или переходить дорогу похоронной процессии. В деревне Березницы — где, кстати, на южной окраине находится селище XIV–XVII веков, — и в деревне Дровни, по рассказам сельчан, когда-то был обычай нести гроб на палках, сделанных из стволов молодых берез.

Полотенца, на которых несли гроб, опускали в могилу вместе с ним, бросая концы сверху, а середины оставляя под гробом. Это называлось «устилкой» (от глагола «устилать»). Стволы-палки клали в могильную яму под гроб, чтобы покойник был «не на голой земле». С этой же целью на дно могилы сбрасывали еловые или сосновые ветки (но не те, которыми мели дорогу). Предварительно сыпали горсть смешанных зерен пшеницы, овса, льна и пшена. Существовал также обычай просеивать в могилу землю через сито три раза со словами, обращенными непосредственно к земле: «Прими, матушка-земля, раба Божия (имярек), укрой его, убаюкай, будь сухой, а не сырой» и т. п. Сохранились свидетельства бытования в XIX — начале XX века двух архаичных традиций погребальной обрядности: заворачивание покойника в бересту и выдалбливание гроба из цельного ствола большого дерева (изготовление гроба-колоды было принято у древних славян и позже у русских старообрядцев, а также у некоторых жителей Русского Севера и других регионов).

В первый день похорон строго воспрещалось приходить в дом, в котором жил покойный, чтобы на подошвах обуви случайно не принести землю с кладбища, а уж тем более нельзя было возвращаться в дом покойного сразу после похорон, чтобы «не привести» с кладбища смерть (нового покойника). Вероятно, по той же причине не устраивали «поминальный стол» в доме покойного в день похорон. Близкие родные в этот день ночевали не в своем доме, а у родственников или знакомых. Дом должен был оставаться пустым всю ночь или целые сутки. По поверью, ночью могли явиться мертвецы, рядом с которыми похоронен умерший, и задушить одного из родственников. Уходя из своего дома на ночевку в другой, родные завешивали все окна и щели, а зеркала поворачивали к стене или завешивали плотной тканью, необязательно черной. Для домового оставляли на окне чашку с молоком и кусок поминального пирога и с порога, прежде чем запереть дверь, просили прощения за то, что не могут «сёдни в дому ночевать». Все делалось до выноса и после выноса гроба из дома — перед тем как отправиться на кладбище. После кладбища домой не возвращались, грязную посуду и прочее оставляли у калитки / забора и мыли на следующий день, когда утром или спустя ровно сутки приходили в дом.

Для отвода нечистой силы — мертвецов, которые, по поверью, могли явиться в ночное время, — на все постели в доме клали старые веники, одетые («обряжённые») в мужскую рубашку или женское платье родных умершего. На следующий день в доме делали уборку, промывая все полы, углы и протирая стены, меняли постельное белье, перемывали всю посуду, проветривали все помещения. Если хозяева находили в доме следы ночного «пребывания» мертвеца (или покойника), то обязательно сжигали их огнем (в печке), а также звали колдуна, чтобы окончательно «очистить» дом.

Оне [хозяева] ушли… из дому. Как похороны прошли, и там поминки, родные до дому не ходят. Заведёно. Им до дому нельзя, где покойник у них. Перву ночь не идут. Берут что надо, и оне идут к сродственникам. И у этих сродственников ночуют ночь. Приготовят: пироги, мясо, кашу… Несут на кладбище. <…> Дом на замок, ключ под порог. Просят… к хозяину (домовому. — О. Б.) говорят, что прости нас, сёдни в дому ночевать не остаемся — у нас свой умер. Ставят ёму на окошке чего. Оне вот ушли… А этот, к какому ночевать, этот сродственник… он одинокой. Дочки в городах… Этот захотел засмотреть, что такое в том дому. Знает: ключ-то под порогом. Ровно в 12 часов идет до дому. Открывает — никого. Вдруг зовет… кто-то зовет: «Иди сюда». Он думал, что вор. Заходит. На кровати сидит как человек и ест обряжённый… веник… в рубашку обряжённый. И рубашка разорвана на кусочки. Тут такой же к другой кровати… Говорит: «Вот вторая». Мертвецы-то пришли… с кладбища пришли, а веники положены обряжёны [одеты] кто в рубашку, кто в платьё. Разорвали одёжу, думали — люди. Оне ёму говорят: «Теперя тебя разорвем». Этот крещеный, перекрестился — выпихнуло [сродственника] в дверь. И нету. Те [хозяева] наутро приходят — разорение: все мебельно перевернуто, веники и тряпки разодраны… этот сродственник сильно побитой. «Меня, говорит, мертвецы было не съели». Соседи говорят: «Мы ничего не слышали». Такое разорение — и не слышали…[14]

Явление покойника-мертвеца и черта-оборотня

После похорон в течение какого-то времени живущим родственникам мог показаться / явиться недавно умерший. Иной раз на долю женщин (жен и матерей) выпадала трагическая участь стать жертвой покойника-оборотня: постоянно тосковать и плакать и даже тяжело заболеть или умереть от сильной, выматывающей тоски и слез. Сложилось поверье, что если женщина будет много плакать, то «утопит» умершего и его могила заполнится водой. О женщине, которая сильно тоскует и убивается по мужу, говорили, что к ней приходит и ее мучит покойник. Суздальцы различали явление / видение покойника как привидения, которое считалось безопасным для живых родственников, и явление покойника-оборотня. В этом случае под внешностью покойного «приходил» черт или «летящий огненный змей». Принимая облик умершего человека, они являлись в темное время суток самым близким родственникам: жене, дочери, сыну, матери, отцу. Чаще всего покойника-мертвеца или черта-оборотня видели жены и вдовы, чьи мужья находились на войне или в длительном отъезде. О странных «посещениях» рассказывали либо сами свидетельницы случившегося, либо их односельчанки, с которыми они делились своими впечатлениями.

Есть определенная закономерность в мистическом появлении существ иного мира под видом мужа — живого / мертвого или еще живого в момент появления черта-оборотня. Жене или вдове сначала мерещится голос мужа. Ей кажется, муж зовет ее, просит отпереть дверь, пустить в дом, говорит, что вернулся из поездки или пришел на побывку. Она бросается к дверям, отпирает дверь и впускает мужа. Когда «встреча» происходит, жена видит его лицо и фигуру. Потом она узнает его одежду («пиджак синий на ём», «в солдатской шинели», «в пальто» и др.). Обнаружение обмана зависит от действий женщины: она спешит накормить мужа, достает картошку / пирог / кашу из печи, накрывает на стол или сажает за уже накрытый стол, угощает чаем. Завязывается разговор, в котором главной становится попытка расспросить и узнать, как муж живет / воюет, что делает, скоро ли приедет и т. п. «Муж» отвечает на все вопросы, причем так точно, что впоследствии жена / вдова получает письмо, в котором описывается все то, о чем шел разговор. Или похоронку — что также совпадает с тем, о чем говорил «муж». Развязка наступает неожиданно. Вдруг жена замечает, что он не ест и не пьет, а переставляет чашки и перекладывает еду в тарелках. И она как бы случайно роняет на пол ложку. Но когда наклоняется, чтобы поднять, то бросает взгляд на ноги мужа и в ужасе замечает, что на них вместо сапог или ботинок — копыта. Тогда она понимает: в образе мужа к ней пришел черт-оборотень. Жена спешит перекрестить «мужа» и быстро повернуть острием на него железный нож. Черт-оборотень исчезает. Женщина идет к двери — двери на засове. Открывает дверь утром и видит на пороге следы от настоящих сапог или той обуви, в которой когда-то уехал ее муж. Бывает и так, что черт-оборотень предупреждает действия женщины и обездвиживает ее. Женщина чувствует тяжесть во всем теле, не может двинуть ни рукой, ни ногой. Если она в таком состоянии успеет прочитать молитву «Отче наш», наваждение исчезнет; если не успеет, черт-оборотень может ударить или даже удавить ее. Наутро соседи, увидев распахнутые двери, приходят на помощь, если еще не поздно, и пытаются отлить онемевшую женщину холодной водой, зовут священника, иначе женщина умрет. Чаще всего жена или вдова, распознавшая в «муже» черта-оборотня, спасается, но видение запоминает надолго и воспринимает его как некое предсказание.

Чтобы оградить себя от прихода / явления покойника-оборотня и защититься, необходимо было следовать предписанному поверьями и приметами поведению на протяжении всего похоронно-погребального обряда и при необходимости выполнить охранительные действия, то есть прибегнуть к апотропейной магии. В качестве обережных действий «обсыпались мукой»: ходили к ветряной мельнице и обращались к мельнику, чтобы он обсыпал мукой с третьего помола. Это напоминало сбрызгивание водой: из горсти мельник сыпал муку, как бы стряхивая с пальцев, сверху и с четырех сторон света.

Необычен абсолютно фантастический рассказ о поступке колдуна, снимающего тоску по умершему и «эксплуатирующего» изображения животных на древнерусских храмах Суздаля (Богородице-Рождественский собор) и Юрьева-Польского (Георгиевский собор). Измученная тоской по мужу / детям / родителям женщина (или мужчина в таком же состоянии) обращается по рекомендации за помощью к колдуну-знахарю. Тот ведет обратившегося к нему больного / больную из числа тех, кому по ночам является умерший, к одному из древнерусских храмов. Идти надо пешком, а путь совсем не близкий, особенно в Юрьев-Польский. Когда тоскующий / тоскующая оказывается возле храма, колдун-знахарь «напускает» на человека зверей и птиц. Больному мерещится, что львы прыгают, а птицы и грифоны слетают со стен. Перед этим колдун имитирует сбор хвори с больного или тоскующего, как бы оглаживая воздух вокруг него. Собранный таким образом «комок» (болезнь) он бросает навстречу ожившим каменным изображениям. Человек видит, как они «проглотили» комок и «обратно запрыгнули», и выздоравливает. Был ли это типичный для колдунов прием демонстрации своей силы и своих умений с помощью оморачивания, введения в транс или больной человек действительно испытывал нечто вроде психологического шока, после которого выздоравливал и к нему уже не являлись покойники, — не вполне понятно.

Поминки сорокового дня и мемориализация умерших

На поминки в сороковой день в дом умершего звали всех родственников и соседей. Верили, что на сороковой день душа покидает тело (христианская традиция) и покойника надо поминать достойно. Поэтому ходили в церковь, молились, заказывали поминальную службу. Обрядность этого дня включала приготовление ритуальной каши «на ложке», которую брали для поминания во время утреннего посещения могилы. Туда же приносили немного ритуальной еды, приготовленной для поминального обеда сорокового дня (ломоть хлеба / кусок пирога, кружку / стакан молока, сваренную из цельных зерен пшенную или овсяную кашу «на ложке»), и «кормили покойника». Отсюда — каша «на ложке», то есть для «кормления покойника». Во все поминальные дни на стол ставили (и сейчас ставят рядом с фотографией умершего) тарелку с едой для покойного и наливали стопку / рюмку / стакан водки или клали блин / кусок пирога.

К поминальному столу сорокового дня (или в первый день похорон, где было принято) готовили поминальные дары для родственников и соседей от имени умершего[15]. На стол подавали горячее мясное блюдо или уху, блины, кашу-кутью, холодец, квашеную капусту, соленые огурцы и помидоры, красное вино, водку, кисель, настойки, морсы и компоты из ягод, разные пироги и пирожки с начинками, самоварный чай. В купеческих семьях Суздаля XIX — начала XX века поминальный стол / обед в день похорон мог быть не один, а сменный: устраивали два, три и даже четыре стола, в зависимости от количества пришедших. Обязательно угощали нищих и бедствующих, носили корзины с едой поминального обеда в монастыри, в богадельню (богадельный дом Блохина в Суздале), раздавали милостыню от имени почившего. На протяжении XX века сохранялись устойчивые элементы обрядности поминания в сороковой день: хождение на кладбище, «кормление» покойника кашей «на ложке», поминальный стол и дары.

^{Каша «на ложке» и стакан молока для ритуального «кормления покойника».}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

В суздальских семьях мемориализация покойного родственника тесно переплетается с верой в реальное влияние умерших предков на жизнь живущих. Еще совсем недавно старые жители Суздаля уверяли, что не все вещи «от мамы» и «от папы» после их смерти можно отдать «на сторону» или раздать соседям, а следует что-то оставлять в доме, чтобы правильно сохранить и оградить его от бед. Тогда «маме да папе там (в ином мире. — О. Б.) будет хорошо». Такие семейные реликвии наделялись силой и свойствами родового оберега. По поверью, с утратой «маминой» или «папиной» вещи живым родственникам грозит несчастье. Отсюда бережное сохранение семейных реликвий от старших в роду (бабушек или дедушек) и родителей. К таким предметам или вещам относились «мамина / материна или папина / отцова / тятина» кофта / ложка / тарелка / пиджак с орденами, планками, медалями или мамина пуговица / корзинка / флакончик духов / любимая чашка и папин инструмент / коврик / ножик и т. п. Как правило, именно с этими вещами, превращающимися в магические талисманы-обереги, связано немало поверий и мистических рассказов.

Особое отношение в суздальских семьях сформировалось к сохранению без изменений обстановки в комнате мамы / папы в старых деревянных домах, где принято собираться по большим праздникам всем представителям рода или большой семьи. Традиционно и свято оформление стены в доме фотографиями-портретами родных или сохранение семейных альбомов, грамот, писем, открыток, вырезок из газет прошлых лет, рукописных тетрадок. Характерно и то, что с вещами и снимками давно умерших принято разговаривать как с живыми, делиться своими радостями и болями, спрашивать совета, готовить любимую еду и оставлять порцию для него или для нее на столе или подоконнике. Культ одного из родителей — это не слепой фанатизм, а заложенное веками традиционное почитание основоположников рода или создателей семьи. Во всем этом, безусловно, прослеживается прямая связь с культом предков.

^{Стена с семейными фотографиями и кровать покойной матери-героини Евгении Никитичны Юрмановой в жилом деревянном доме Юрмановых (с. Кидекша). XXI в.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

В суздальском фольклоре сложились двойственные, почти противоречивые поверья о диких зверях, птицах, рыбах и пресмыкающихся. В большей степени это связано с неординарным восприятием представителей мира диких животных, их повадок, свойств и действий по отношению к человеку и его жилью. Каждое животное предстает в совершенно противоположных образах: и как положительный персонаж, помогающий людям, и как отрицательный, наносящий вред и действующий под эгидой нечистой силы.

В древности отношения «человек — животное» в мифологическом плане складывались на основе веры в магические возможности последних, среди которых сначала особо выделялись мамонт и олень (обитавшие в доледниковый период на территории современного Суздальского района), потом медведь и волк (их клыки и зубы, как правило, становились самыми расхожими охотничьими амулетами-оберегами[16]), а также лошадь, рысь, лиса, бобер, змея. В мифологических воззрениях суздальцев в XX веке по-прежнему часто фигурировали волк, бобер, лиса, змея (или змей) и, кроме того, лягушка, сом, щука, ворон. Причем вера в «звериную» магию закреплялась на всех уровнях мифологических воззрений, в каких бы фольклорных жанрах они ни проявлялись: в быличках, сказках, поверьях, приметах, заговорах и магических обрядовых действиях, сновидениях и толкованиях снов, даже в легендах о христианских святых. Сохранившиеся к этому времени пережитки древнейших верований все еще оказывали вполне определенное влияние на мировоззрение местного населения. Иначе трудно объяснить, почему, например, добыча на охоте волка или лисы воспринималась как само собой разумеющаяся, а видение волка, волчьей головы и рыжей лисицы «с красным хвостом» сулило несчастье; или убить ядовитую змею — это нормально, а не похоронить мертвую — плохо. Безусловно, здесь прочитываются глубоко укоренившиеся тотемные представления, относящиеся к эпохе первобытно-общинного строя.

По мифологическим представлениям суздальцев (редкие свидетельства), у змей была царица (в некоторых вариантах царь), увидеть которую воочию было недобрым предзнаменованием. Но подсмотреть, как змеиная царица производит на свет потомство, наоборот, считалось необычайной удачей — к счастливой жизни, обретению вечного здоровья «без всякой хворобы». Правда, такое наблюдение было связано с обязательством никому не рассказывать об увиденном, не проговориться. В противном случае человеку грозило сумасшествие, которым наказывала царица змей.

Представления о змее как о живородящей (условно живородящими считаются ядовитые змеи, такие как гадюки, а ужи откладывают яйца), видимо, не случайны. И в этом проявляются, с одной стороны, глубокая мистическая природа змеиного существа, а с другой — всё те же пережитки языческого мировоззрения, основанные на приписываемых змее особенных качествах.

Змеиная царица или змеиный царь (иногда королева или король) чаще встречаются в народных сказках. Там они предстают полновластными правителями подземного царства и владеют несметными богатствами. Сказки с этими персонажами были особенно популярны у прибалтийских народов. В русской народной сказке «Волшебное кольцо» герой спасает дочь змеиного царя из огня и в награду получает волшебный предмет. В литовской сказке «Королева ужей» земная женщина становится женой царя ужей, живет в его владениях — в озере, где находится скрытое от людей богатое ужиное королевство, но жестоко наказывается за то, что нарушает обещание вернуться к назначенному часу.

В мифологических рассказах о духах и силах природы, мифических существах и магических способностях животных и людей-колдунов сообщается о случаях проявления мистического или просто необычного взаимодействия реального и ирреального миров. Змеи связаны со всеми стихиями, им свойственно ползать, плавать, летать и даже прыгать, но они боятся огня, который один способен их погубить. Кому-то (село Нерльская Новоселка) показалось, будто около лесной опушки скопилось много змей, которые остались недовольны тем, что человек занял их место. Они начали прыгать на него, а когда он от страха побежал, то стали догонять, «подпрыгивая» (похожее сообщение было зафиксировано в Рязанской области в XXI веке). В другой раз (село Большое Борисово) молодой вдове привиделось, что к ней летает огненный змей-оборотень (в некоторых местах получивший название «летящей коряги»), который в избе принимал облик ее мужа. Сюжет о летающем змее-оборотне популярен в фольклоре, встречается в былинах и даже вошел в знаменитую легенду о муромской деве Февронии и муромском князе Петре, хорошо знакомую жителям Муромского района Владимирской области. В Суздальском районе этот сюжет и, соответственно, легенда не были зафиксированы, зато записаны былички, демонстрирующие особые свойства и способности змеи: она хранительница подземного драгоценного клада, спасает «божьего человека» от разбойников, излечивает больного, мертвая змея мстит убившему ее или прошедшему мимо и не похоронившему ее человеку и др.

Змеям-предводителям (царям или царицам) приписывается охрана скрытых под землей кладов[18], а прочие могут охранять секретные подземные «ходы» и «выходы». Змея может выступать в качестве злой помощницы лесных и болотных духов и заманивать людей в лес и болото — или в роли доброй помощницы человека, оберегающей его от несчастий. Все это встречается в суздальском фольклоре, несмотря на то, что местность здесь совсем не змеиная и популяция змей не столь высока, как, например, в Муромском районе, или в Рязанской области, или в Беларуси. Надо полагать, сказывается отношение к змее как к существу, обоюдно представляющему земной и инфернальный миры.

^{Ноты к опере Микаса Петраускаса «Эгле — королева ужей» (1918), основанной на одноименной литовской сказке.}

^{Kaunas County Public Library / Wikimedia Commons}

Если кладоохранная функция змеи хорошо известна, то охрана и спасение ею иконы — христианской святыни — весьма неординарный и редкий случай. Суздальская быличка о том, как змея охраняла икону (в другом варианте — младенца), а вместе с тем и сон человека (спящего монаха или монахиню) от людей с недобрыми намерениями (воров, разбойников, завистников), отсылает нас к XIX — началу XX века, когда, вероятно, этот сюжет был широко распространен в местных селах и деревнях. Но сам по себе он архаичный и принадлежит к более ранним, еще дохристианским временам. Вспомним хотя бы сюжет о Будде, которого во время медитации прикрыла от дождя своим «капюшоном» огромная кобра.

Верования, связанные со змеей, охватывают обширные географические ареалы. Суздальские поверья и представления о змеях обнаруживают много совпадений с зафиксированными в фольклоре славянских и прибалтийских народов: белорусов, украинцев, поляков, чехов, словаков, сербов, литовцев, латышей. В представлении суздальцев различаются безобидные змеи, такие как ужи, и опасные — но не только потому, что ядовитые, а связанные с нечистой силой: гадюки, медянки. Змей так и называют: «хорошая» и «плохая». Ужа никогда не убивают. С точки зрения местного населения, уж может выступать добрым помощником домового — домашним покровителем — и по этой причине заползать в дом. Хозяева не боятся такого соседства или неожиданного появления ужа, а иногда воспринимают его как одно из обличий домового и ставят для него на ночь блюдечко с молоком. На окраине Суздаля, по словам Любови Михайловны Тарасовой (1917 г. р.) из Суздаля, жила «ужиная семья» (хотя ужи, как известно, одиночки), которую местные жители оберегали, чтобы не повредить змеиное гнездо во время сельскохозяйственных работ. Однако найденную кладку яиц в домах или около домов переносили далеко — за реку Нерль в лес или на крайние луга.

В заречных деревнях по левому берегу Нерли заползшего в дом ужа привечали как гостя: ставили блюдце с молоком на нарядный плетеный коврик, рядом клали берестяной или лыковый лапоть и ни в коем случае не тревожили, если обнаруживали его присутствие. Местные жители верили, что он обязательно принесет добрую весть или достаток. Если уж заползал в лапоть, то это означало успех в начатых делах, а когда в доме был больной — то скорое выздоровление. В семье колхозников из деревни Борщовка ужиха заменила кошку, избавляя дом от мышей, за что хозяева дали ей кошачью кличку — Машка. Очевидцы рассказывали, что якобы видели не раз, как «ужиха Машка жрет мышиху». Если следовать логике, что уж — домовой, становится понятно, почему домовой прижился в данной семье и оберегал ее, как и положено домовому[19]. Однако в Ковровском районе (около 50 км от Суздаля) ужей, как и других змей, не жаловали, веря, что они заползают в дом, чтобы задушить младенца в люльке. О том же упоминает фольклорист Александр Николаевич Афанасьев в своем большом мифологическом труде «Поэтические воззрения славян на природу» (1865–1869).

В фольклорно-этнографическом аспекте образ змеи имеет сложную и многозначную символику. В культурных традициях разных этносов змея издревле олицетворяла мудрость.

Сюжетика с «участием» змеи обрамлена в явь и сны, выдается за лично случившееся или услышанное от сторонних лиц, расценивается как происходившее в давнем прошлом или бывшее совсем недавно, проявляется в календарно-назначенное время или как окказиональное событие. Фигура змеи выглядит то реалистичной, то мифической и рассматривается в диапазоне от лесной твари до легендарного чудища и нечистого духа. <…> Являет манеры природно-змеиные, человеческие и бесовские. Ей присущи трансформации из вещественно-органической до огненно-космической природы: изменчивость — выражение ее сущности[20].

Поверье о появлении в местах проживания людей (в городе, селе, деревне) большого количества змей — неожиданном нашествии змей — связывается с грозящей в скором времени бедой. Точно так же толковался и сон, в котором образу множества змей («черные клубки катятся по земле и рассыпаются змеями во все стороны…») сопутствовал темный цвет. В сонниках XIX века приснившаяся змея толковалась как опасность, болезнь и даже смерть. В реальной жизни при змеином нашествии прибегали к помощи «знающего» человека (а вовсе не колдуна), способного ценой своей жизни спасти от змей, а именно загнать их в большой костер и спалить. Реалистичный способ уничтожения нескончаемого потока («а оне ползут и ползут») при одновременном нашествии разных змей и их царя — «огромного-преогромного змея» — в мифологических рассказах этого типа сочетается с самопожертвованием безымянного героя-спасителя. По словам Елены Федоровны Поповой (1931 г. р.) из села Абакумлево, о полчищах змей рассказывали в селе Переборово, расположенном на правом берегу р. Нерли, утверждая, что событие произошло перед тем, как стали активно вырубать оставшиеся леса, то есть, вероятно, в начале XVIII века (в связи со строительством Петербурга и соответствующим указом Петра I).

^{Лапти из лыка. Такие лапти оставляли для заползшего в дом ужа.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

В качестве змеиных амулетов среди сельских жителей Суздальского края еще в начале XX веке использовались змеиные череп и кожа. Череп ценился здесь как амулет-оберег от какой-нибудь неожиданной болезни или внезапной смерти. Когда хотели самостоятельно сделать такой амулет-оберег, ходили в одиночку искать мертвую змею, а найдя, клали ее на муравейник или особым способом высушивали, чтобы получить череп. Затем забирали, промывали и подвешивали либо в доме под угол крыши, либо на пояс в берестяной коробочке (чтобы не раздавить), когда отправлялись в дальний путь.

Змеиные черепа «с большим зубом» собирали и хранили колдуны. Так, в селе Менчаково в середине XX века видели в доме местной колдуньи связку змеиных черепов, которые, как верили односельчане, она подбрасывала кому-нибудь, чтобы навредить — навести (от глагола «наводить», то есть «насылать») порчу. Считалось, что особенно большую порчу колдун способен навести или наслать тогда, когда змеиный череп он лично оставляет во дворе дома, хозяевам которого хочет навредить. Если находили такой череп, тут же обращались к другому колдуну, способному снять эту порчу, или стремились быстро выкопать вместе с землей и всё бросить в огонь. Иначе объекту порчи грозила серьезная болезнь или смерть.

Змеиная кожа тоже использовалась как амулет-оберег. Ей приписывалась более конкретная положительная магия: исцеление от болезни печени, придание уверенности в бою, обретение удачливости. Пережитки древнего культа отразились и в обычае погребения мертвой змеи, вынужденно убитой или случайно найденной в лесу, в поле, у реки.

Идешь по лесу и хоп — мертвая змея! Ну, незнающие люди, оне палку возьмут и отбросят куда подале. Наши дедушки не так-то поступали. Надо змею похоронить. Я, к примеру, не знаю ничего, а делаю. Было. Вырываешь ямку и ложишь туды. Листочком каким, травкой прикрываешь и засыпай. И цветочек положи. <…> А чтоб не приходила [не являлась как привидение], скажи: «Я тебя не трогал и не трогаю, и ты меня не трогай, ко мне не приходи». А как не сделать? Она вот тебе сейчас и явится: «Ага, не похоронил меня! Вот я пришла за тобой!» [Соб. А как не похоронили, что будет?] А то и будет, что плохо. Явится и будет тебя мучить — намаешься. Похоронишь — тебе хорошее будет. [Соб. А что хорошее?] Клад найдешь! (Смеется.) Было, я раз попал, а не дался мне-ко клад…[21]

Заговорные слова, которые произносят, чтобы мертвая змея после своей смерти «не приходила» к человеку, ее нашедшему, те же, что произносят, когда хотят отвадить покойника, который может явиться (пригрезиться) близкому родственнику и, по поверью, увести его в мир мертвых. Вера в способность мертвецов — как животных, так и людей — являться после смерти с целью наградить, открыть секрет (например, клад), оповестить о чем-то или умертвить и увести за собой, тем самым отомстив за свою смерть, уходит корнями в глубокую древность.

Конь / лошадь

Немногим приезжающим во Владимир или Суздаль знакома сунгирская костяная (из бивня мамонта) лошадка-амулет, а между тем этой лошадке (или сайге) 30 тысяч лет. На поверхности амулета есть точечный орнаментальный рисунок, при тщательном изучении которого обнаружили строгую закономерность расположения точек-впадин. Предположительно, лошадка отражала еще и своеобразную — пятеричную — систему счета сунгирских охотников. Древние люди из Сунгиря имели простейшие математические представления.

В могильниках X–XII веков в нескольких захоронениях находились кости лошади, положенные рядом с умершим. Были ли это кости-амулеты или остатки трапезной тризны, сказать сейчас затруднительно. Но факт остается фактом. Повсеместно на территории Суздальского района существовали поверья и приметы, связанные непосредственно с живыми конем и лошадью или их останками (кости, череп, копыта, конский волос), а также конской упряжью или «лошадиными» предметами и транспортными средствами (дровни, сани, телега, оглобли и др.). Плохой приметой считалось надевать на себя хомут, поскольку такое действо, по поверью, предполагало будущую имущественную зависимость и неволю. А вот для девушек пролезать во время святочных гаданий под лошадиной дугой («попасть в дугу») — к замужеству. При святочных гаданиях девушки также клали под подушку или кровать конские вожжи либо колокольчик с дуги, чтобы приснившийся будущий муж «был с конем», ямщиком, возничим или владельцем по крайней мере двух-трех лошадей / коней. Потеря хлыста или нагайки сулила недобрые последствия, а иногда серьезные потери в домашнем хозяйстве.

Подкову над входной дверью в дом подвешивали не только «к счастью», но и для отвода нечистой силы как таковой, она лишала злого воздействия на домочадцев местных колдунов-порчельников или людей с «дурным глазом». Магической охранительной силой наделялся и использовался в качестве оберега лошадиный череп. По свидетельству информанта из деревни Тетерино, его дед зарыл лошадиный череп в огороде, чтобы «ничего дурного не случилось», и объяснял это тем, что до него «старики так делали».

Активному бытованию мифологических представлений о коне / лошади, а также поддержанию их устной передачи сопутствовали богатая на события история края, хлебопашество как основное занятие населения, близкое расположение дворцового конезавода в Гавриловом Посаде, входившего некогда в состав Суздальского уезда, а также сохранившиеся до XXI века рудименты древнейших мифологических верований и влияние христианской религии.

Одними из наиболее интригующих можно назвать образы коня / лошади, встречающиеся в сюжетах вещих (пророческих) снов. Если лошадь привиделась во сне — это означало «к добру», «к хорошему», «к удаче», но все зависело от контекста сна и касалось личной жизни видевшего сон. Как правило, в этом случае лошадь и конь выступали объектами внимания домового, которых тот «любил или не любил». Они были с ним тесно связаны и, соответственно, являлись во сне по его велению. Поверья о том, что если домовой любит, когда в семье («в дому») лад и порядок, то он будет демонстрировать хорошее отношение к хозяевам (заплетать лошадиные хвосты и гривы косичками, «не замыливать», то есть не заезживать лошадь / коня по ночам), довольно распространены в русском фольклоре. Встречаются они и в Суздальском районе. Респонденты по-разному воспринимают мифологическую природу сна: так, информантка из села Менчаково верит в то, что «сон с лошадью дает» не кто иной, как домовой, потому что только «ёму ведомо» и он «любит лошадок»; а информантка из Суздаля утверждает, что «лошадь, то ли коня во сне увидеть можно, если Лавёра и Фрола (покровителей лошадей. — О. Б.) почитаешь хорошо».

На территории Суздальского района была достаточно развита и вплоть до 1930-х годов сохранялась система обрядовых действий, совершаемых в день праздника святых Флора и Лавра и отражающих почитание лошади / коня. Это и традиционное омовение лошадей в суздальских реках (Каменка, Нерль, Ирмесь, Подыкса (Раек), Мжара, Уршма (Уртма), Уловка и др.); и заговаривание от сглаза, падежа и болезней; и кормление досыта; и украшение грив и хвостов, и обязательное освобождение от работ. По поверьям, если не придерживаться этих предписаний, то «лошадь потеряешь», то есть можно ее лишиться. А что значила потеря лошади в крестьянском хозяйстве в те времена, объяснять не надо. Информанты вспоминали:

Лошадей раньше много тут [было]. Пахать надо, сеять надо, убирать надо. Старинные люди всё своими руками делали, умели трудиться. А лошади — это, милушка, первый помощник в хозяйстве, первый помощник. Старообрядцы, они все с лошадьми, а кто богатенький, так по две, по три и больше… Без лошади как? Никак. Так, рассказывали, котора любимая лошадка умрет, хоронили. А как? Кормилица…[22]

Считалось также, что лошади / кони в этот день (ночь) тоже якобы видят сны. Вот весьма редкое, но интересное суждение-свидетельство, объясняющее сохранившиеся отголоски архаических верований:

Моя Зорька сончик видала. Три раза ржала, а тож спала. Мариниха (местная колдунья. — О. Б.): «Твоя Зорька, говорит, сончику радовалася. Лошадям на Фрола и Лавёра сончики бывают. Если лошадь три раза подряд соржёт, к хорошему — на другой год будёт много сена. Ей Фрол-Лавёр [сон пошлют], а она тебе, значит, навроде знак подаст». Точно все сбылось, как Мариниха сказала, — сена много. До чего же хорошие были покосы![23]

В некоторых сюжетах о лошади / коне, явившихся в снах, которые видят люди, происходит разделение на хорошие и плохие толкования лошади / коня как образов пророческих видений. В волшебных сказках конь выступает как чудесный помощник главного героя, то есть ведающий, знающий наперед судьбу своего седока-хозяина. Вероятно, именно эта приписываемая ему способность сыграла свою роль при воссоздании сюжетов суздальских снов, в которых конь / лошадь предстает в качестве предвестника личного счастья или беды масштабного характера. По воспоминаниям Марии Семеновны Ухабиной из села Кидекша, ее отцу перед Первой мировой войной (1914), участником которой впоследствии он был, приснился сон: «Тяте привиделось: табуном бегут лошади и падают, падают в пропасть. Много-много лошадей… И ровно так и было. Это он всё рассказывал, уж как вернулся. Так вы подумайте, сколь погибло [на войне] людей и лошадок…»[24] Образ погибающего большого количества неизвестно откуда взявшихся лошадей олицетворяет будущую массовую гибель воинов на поле сражения.

^{Святые Борис и Глеб на конях. XVII в.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

В том же селе были зафиксированы легенды о явлении в лихую годину святых Бориса и Глеба на конях и «с флагами» (стягами). Представители самого старшего поколения, 1900–1910-х годов рождения, посещавшие некогда Борисоглебский храм до его закрытия, знали о сохранившемся фрагменте настенного фрескового изображения двух восседающих на конях всадников в белой и красной одеждах и воспринимали их исключительно как святых Бориса и Глеба (хотя специалисты полагают, что мужские фигуры на этой фреске изображают волхвов). Отсюда популярное укоренившееся местное представление о конных предвестниках. Так была записана легенда о явлении святых князей на конях перед Великой Отечественной войной (1941–1945). По убеждению местных жителей, они предупреждали о великой беде:

Матерь рассказывала: «Сплю (а перед войной) и вижу, — говорит, — скачут… скачут Борис и Глеб на лошадках. А я, — говорит, — как раз под престольный [праздник] спала… Оне скачут, скачут… и их флаги. С флагами… Оне флагами машут, машут. А флаги не такие… И очень так тревожно». А кума ей: «Это не простой сон, а к большой беде». И правда, война какая страшная началась… Какая страшная война, господи… Борис-Глеб, верно, знали заранее, что такое… Кто знающие, понимали…[25]

Как правило, на иконах святые равноапостольные князья Борис и Глеб изображены парно на конях или пешие, а на кидекшских иконах — иногда со святым Стефаном, поскольку рядом находится церковь в его честь. По воспоминаниям старейших жителей села, они видели в местных храмах иконы с изображением святых князей только на конях. По-видимому, именно «конные» образы глубоко осели в сознании местного населения. Часто в вещих снах одиночная лошадь черной масти (вороная) — к «плохому», то есть выступает в качестве возвещателя скорой смерти и проводника сновидца в мир иной. В Суздале бытовали поверья о снах с «черным конем», который снится накануне смертельной опасности или смерти. О таких снах рассказали родственники умерших и те, кто избежал смертельной опасности. «Черный конь» появляется ниоткуда и направляется к умирающему или находящемуся при смерти.

Отец свояченицы, ох как тяжело, как тяжело умирал, господи… Так мучился, так мучился… Я, грешница, подумала: ну хоть бы он умер наконец, ну сколько ему так мучиться? Пришла с работы, а печка горяча, в доме тепло. Он в другой-то комнатке и стонет, стонет… Принесла что надо, вынесла… Ну, я умоталась… Легла на печку, согрелась… И вижу (это всё снится мне): конь… Черный-черный конь. Я дверь-то затворила, откуда конь-то? А за ним — ни кустика, ни деревца… Я не поняла: с неба он, что ли? Конь ближе, ближе ко мне. Дыхнул рядом… Ох, думаю, щас умру, господи… А он мимо и к той комнатке, где наш-то… Потом смотрю: черный конь оттуда, значит, из комнатки… и нет никого. Проснулась и с печки скорехонько в комнатку. Он еще дышит, но как-то тихо-тихо… А утром умер… Это смерть и приходила. А меня мимо-мимо и к ему[26].

Есть сны, в которых лошадь / конь появляются в сопровождении Богородицы или Николая-угодника, что абсолютно нетипично в таком сочетании. Жителям Суздаля не раз являлась во сне лошадь, которую приводил Николай-угодник, особенно часто — накануне трудных посевных или уборочных работ. Святой, по представлениям суздальцев, приводил лошадь не иначе как в помощь. Масть здесь не играла никакой роли. А вот жительнице села Кидекша во сне явилась Богородица, ведущая лошадь под уздцы и наказавшая ей быть «при лошаде» всю оставшуюся жизнь. Этот сон-пророчество сбылся: женщина долго работала на лошадях.

Она подвела… кобылу подвела и говорит: «Вот твое, бери». Ну, я взяла, не подумала сразу-то. А проснулась — у меня в руках веревочки как вожжи… Да. И откуда веревочки?.. Так я тут и подумала: к чему бы? Лошадь — к хорошему… А она [Богородица] говорит: «Твое. Бери». Богородица мне долю назначила. Вот стало все в точности, как в этом сне. На лошаде и как лошадь всю жизнь работала. Как лошадь[27].

Суздальские сны демонстрируют устойчивую традицию веры в инфернальный мир, в вещий сон, даруемый, по убеждению информантов, иной силой, где лошадь или конь выступают то представителями, то посредниками реального и ирреального миров. Сохранявшиеся в памяти информантов «лошадиные» приметы и поверья, в сновидениях в том числе, обнаруживают многочисленные отголоски архаических мифологических представлений и подтверждают существование в древности на территории Суздальского района местного культа почитания коня / лошади.

Суздальское ополье — земледельческий край. Плодородную местную землю нередко называют «северным черноземом». Комплекс аграрных обрядов (аграрная обрядовая культура), характерных для суздальских земледельцев, отражает самые архаические мифологические представления. Земледельческие работы включали подготовку к севу, пахоту, сев, уход за посевами, сбор урожая (жатву), его хранение и обработку, отбор семян и создание семенного фонда для следующего сева на будущий год. Постоянный и кропотливый труд сопровождался страхом за будущий урожай — источник пропитания, а для кого-то и дополнительного дохода. Непогода (дожди или засуха) и природные бедствия (наводнения, землетрясения, смерчи, пожары) представляли опасность потерять все и вели к неурожаю, невосполнимым земледельческим потерям, голоду и смерти. Страх за будущий урожай, в свою очередь, порождал суеверие, заставлял обращаться к магии, прибегать к мантическим обрядам и взывать к милости богов земных и небесных. Со временем сложилась и развилась отлаженная система народной сельскохозяйственной магии — ритуалов и обрядов, примет и поверий, заговорно-магических практик и т. п.

Наблюдения за природой, от капризов которой зависели земледелец (крестьянин-пахотник и огородник) и результаты его труда, способствовали выработке уникального свода — народного земледельческого календаря, в котором приметами и поверьями отмечен буквально каждый день года: когда пахать, сеять или сажать, когда будет дождь или выпадет снег, когда праздновать Масленицу, когда делать «зажинки», когда справлять свадьбу и т. д. Впервые собранные воедино и опубликованные во второй половине XIX века, а также в XX веке историко-этнографические и фольклорные материалы по народному земледельческому календарю и календарным праздникам русского народа и сейчас представляют весьма занятное и полезное чтение. По народному календарю можно проследить логику и последовательность обрядов, связанных не только с подготовкой к земледельческим работам, но и с почитанием земли, соблюдавшимся нашими предками с древних времен. В осмыслении суздальского земледельца оно выразилось и в ее олицетворении. Суздальцы говорят «земля не любит», «земля не велит», «земля накормит», «земля примет / приветит / приютит» и др. Суздальский обычай «славить землю» кое-где еще помнили в конце XX века (с. Романово, д. Тетерино, с. Глебовское, с. Весь).

Готовиться к весенне-летнему полевому сезону начинали заранее — с обрядовых церемоний «славить землю», когда стает снег. Славянский весенне-летний обрядовый цикл предусматривал обязательную встречу (зазывание) весны. У русских пекли «жаворонков» или «куликов» — печенье или булочки в виде птичек, давали их детям, которые бегали на двор, за двор, на зады (на задворки) или на перекрестки закликать (звать) весну, петь песенки-веснянки. Такой обычай был повсеместным. От того, какая будет весна, зависели и начало полевых работ, и будущий урожай. Во всем были свои приметы. В Суздале пекли из теста «птичек» — «жаворонков», «грачей», «голубков», и (в этом местное своеобразие), призывая весну, съедали, оставляя кусочек «на один кус» (укус), который бросали на землю, предварительно очищенную от снега (если он еще не сошел), со словами: «Прими, матушка-земля, одним жевком (от глагола «жевать») весной, дай тысячью осенью» (вариант: «Дарю, земелюшка, весной пшеницей / пышицой (пышной пышкой. — О. Б.), а ты верни осенью сторицей» или «Даю хлеба кусок, верни полный мешок», «Тебя одаряю, от тебя ожидаю» и др.). Так еще ранней весной земле приносилась жертва в виде маленького кусочка хлеба, направленная на умилостивление матери-земли и просьбу помочь с будущим урожаем — вернуть сторицей. За очень простым на первый взгляд ритуалом, где совмещены немудреные слово и действие, просматривается целостность мифологических представлений о земле как дарительнице жизни.

^{Сакральная выпечка — весенние обрядовые булочки «жаворонки».}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Почитание воды

^{Река Нерль.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Древний человек всегда стремился выбирать удобное место для поселения и проживания вблизи рек, озер, любых малых и больших водоемов или в местах, где можно добыть воду. В Суздальском ополье несколько небольших речек, и все они некогда были довольно полноводными и богатыми рыбой. Из всех рек, протекающих по Суздальской земле, главная — Нерль. Далее следуют ее большие и малые притоки — Ирмесь, Подыкса (Раек), Уловка, Селекша и другие, а также Каменка, на которой, собственно, и стоит Суздаль и вдоль которой располагаются основные сохранившиеся суздальские монастыри: Покровский (1364), Спасо-Евфимиев (1352), Александровский (1240), Ризоположенский (1207), Васильевский (XIII в.). Водный путь из Суздаля в Киевскую Русь и южные земли проходил по рекам Каменке, Нерли, Клязьме, Оке, Волге. Таким же путем плавали на небольших речных деревянных судах из южных земель в Северо-Восточную Русь, Ростово-Суздальскую землю и в Суздаль. Остальные речки, хотя и небольшие по протяженности, тоже были значимыми для хозяйствования.

Каждая из суздальских рек самостоятельно живет в своих старинных преданиях и недавних личных воспоминаниях тех, кто родился и жил здесь. У названия каждой реки свое толкование, своя этимология, истоки которой исследователи находят в финно-угорских и славянских языках. Нерль — центральная водная артерия Суздальской земли, хотя, конечно, не чета Клязьме, Оке и тем более Волге. Но поскольку эта река — основная для данной местности (пересекает ее с северо-запада на юго-восток, отделяя пахотные земли), то, по представлениям местных жителей, она в первую очередь олицетворялась с живым всевластным водным духом. Отсюда существование местных обрядов поклонения реке и магико-заговорных практик, связанных с живительной силой речной воды и воды как таковой.

Стоит отметить, что в «водной» мифологии Суздаля, непосредственно имеющей отношение к речной воде и рекам, своя иерархия, и река, как божественная природная стихия, воспринимается как наиболее ранний — архаичный и первоначальный по своему происхождению мифологический образ, а водяной — хозяин-распорядитель конкретной реки, точнее, ее глубин и угодий — как более поздний. По поверью, если река умирает — мелеет, высыхает и пропадает, — то вместе с ней умирает и водяной (г. Суздаль, с. Кистыш, с. Кибол, с. Черниж, с. Кидекша, с. Троица-Берег, с. Абакумлево и др.). Суздальские старожилы уверяют, что водяной принадлежит только своей реке и не переходит, не перебирается (казалось бы, чего проще) в другую, а именно умирает, поскольку «поставлен (назначен. — О. Б.) тут хозяином» не кем-нибудь, а духом всех рек. Однако сам дух рек вечен и только на время уходит под землю, чтобы выйти из-под земли в другом месте, если не речкой, то ручьем, святым источником или колодезной водой.

Среди суздальчан — носителей мифологического знания на момент записи и общения с ними бытовало то строгое разграничение, то слияние мифологических персонажей водной стихии — всеобщего духа рек, духа реки и водяного, что влекло соответствующие изменения и перенос функций с одного на другого. В связи с этим интересна местная версия (или остатки некогда существовавшего древнего мифа?) происхождения и поддержания луговой системы вокруг Суздаля и в его черте (Ильинский, Знаменский, Михайловский и еще восемь, а всего 11 лугов), да и во всем Суздальском ополье. Особую роль якобы играла мифическая подземная река, залегающая неглубоко от поверхности земли и в давние времена представлявшая собой «невероятных размеров» чудище (змею). Мистический дух речной воды (всей речной системы ополья) «дышит», и поэтому вода, поднимаясь, питает луговые земли.

А почему у нас много хороших лугов? Я вам скажу. Река не уходит на большую глубину. Есть река не под землей, а ближе к поверхности. Так? И она [река] дышит. Дышит словно человек. Человек — кислородом, а река — водою. Вверх-вниз, вверх-вниз. Это вдох-выдох, вдох-выдох. Когда вверх, вода ближе к поверхности, вниз — поглубже отступает. Вот говорили, что какой-то дух живет и он вот дышит. Ну, я думаю, это всё сказки, а вот старики верили…[28]

Давно-давно здесь, на Суздальской земле, протекала огромная река. Почти как море. Потоп называли. Ну да. И где луга Ильинский, у Покровского [монастыря], за Михалями, Коровниками и тут — всё-всё было вода. Здесь не было ни Суздаля, ни людей. Ничего. Суздаль образовался, когда река ушла под землю в каменную щель, а осталась только маленькая речка. И эту речку, когда люди стали селиться, назвали Каменка. <…> А другая — Нерль. Потихоньку-потихоньку вся огромная река опустилась под землю. И под землею сделалась маленькими ручейками. Притоки у реки называют рукавами. (Неспроста же назвали?) Они как сеточка, если на карте [посмотреть], и они питают луга. Еще я слышала стариннейшее предание. Что в этой огромной реке жила змея (а может, змей? не помню точно), но фактически что-то такое… В общем, чудище невероятных размеров. Ах, нет, напутала… Сначала змея, чудище. А когда издохла, превратилась в реку Нерль, и притоки, и другие реки, которые у нас текут по Суздальской земле. Вроде так… Ох, мы-то не знаем, а спросить бы у старинных людей…[29]

Названия суздальских рек воспринимались местными старожилами как собственные имена духов этих рек. Поэтому, приходя на берег конкретной реки для совершения специфических обрядовых действий с водой (во время свадьбы, похорон и в определенные календарные дни, а также христианские праздники) или при отдельных жизненных обстоятельствах («посидеть, пожаловаться на жизнь» — ср. в частушке: «Посижу на бережке, / Посижу поплакаюсь: / Мне залетка изменил — / Щас я ухайдакаюсь») и даже просто искупаться или порыбачить, суздальцы обращались к реке по имени: «Дай, Нерль, твоей воды-водицы…» (с. Кидекша, с. Переборово), «Дозволь, Нерль-река, рыбку словить…» (с. Красное), «Ты, Каменка, промываешь все камышинки и травиночки, все камешки и песочинки, так промой мою рану сердечную…» (г. Суздаль, с. Кибол), «Ирмесь-речка, сбрось колечко…» (с. Весь) и др. Незамужние девушки просят реку оказать содействие в гадании на жениха, когда бросают венок на воду и смотрят, куда тот поплывет — на середину реки или на край, как скоро и к какому берегу пристанет или утонет. Если венок проплывет далеко — то и жених живет далеко, если скоро пристанет к берегу — значит, жених живет в ближайшем селении, а если венок потонет — гадающей девушке не суждено выйти замуж в год гадания или, когда гадание предусматривало вопрос о жизни и смерти, — скорую смерть. «Рай-ручей, Рай-ручей, отнеси мой венок / веночек на женишков бережок / бережочек…» (с. Торчино). К духу воды обращались с заговором от любовной тоски, с заговором и омовением для снятия тоски по умершему и др.

^{Купальский венок на воде.}

^{vetre / Shutterstock}

В годовом славянском календарном цикле воде отводился специальный день — Иван Купала, или Купальский день, как его называли в Суздальском районе, хотя в каких-то регионах массовое обливание водой происходило на Аграфену-купальницу, накануне дня Ивана Купалы. В этот день «вода набирает силу» (имеется в виду оздоровительную и магическую), и поэтому повсеместный обычай обливания водой в течение этого дня считался актом магического очищения от хворей и благословения на доброе здоровье. Кроме того, поливание земли водой расценивалось как наступление скорейшего оплодотворения земли (посевы зерновых и посадки овощей дадут хорошие плоды). Большинство людей верили, что особые целебные свойства вода приобретает в такие христианские праздники, как Крещение (зимой) и Пасха (весной), заместившие древние священные праздники славян.

Обряды Купальского дня хорошо известны славянским народам, и о них написано немало популярных книг и научных исследований. Каждая локальная традиция обязательно имеет какие-нибудь, пусть и небольшие, особенности. В Суздале, кроме обливания и купания, которые, по поверью, прибавляли здоровья на целый год — до следующего Купальского дня, пекли специальный ритуальный хлеб небольшого размера («хлебинку») и, надламывая, пускали по воде. Все это проделывалось с обязательным обращением-просьбой к духу реки принять дар, не топить лодки в непогоду, не лишать жизни — не затягивать в омут и кормить всякой «зубастой и губастой» рыбой. Обряд почитания воды выливался в отдельную ритуальную церемонию: хождение к реке с песнопениями, бросание в воду венков из луговых цветов, гадания, трехкратное черпание воды из реки и сливание ее обратно с заговорными словами, пускание «хлебинки» по воде и др.

На Ивана Купалу в суздальских селах и деревнях собирали утреннюю росу, особо ценимую при хворях. Ивановской росой суздальские знахарки пропитывали тканые полотенца и тряпицы для излечивания загноившихся ран и обтирания новорожденных младенцев, а домохозяйки — тканые полотнища (впрочем, утренняя роса использовалась для пропитки тканей и одежд изо льна все теплые летние месяцы). Верили в то, что одежда из такого «росяного» (в Иванов день) полотна / холстины полезна и долго не снашивается. Ивановской росе приписывались как лечебные, так и апотропеические (защитные, оберегающие) свойства, особенно если льняные холсты пропитывать ею начиная с Иванова дня, в течение трех дней. Трехкратное расстилание, пропитывание росой и высушивание холстов на утреннем солнце до того, как оно высоко поднимется над горизонтом, по поверью, придавало ткани особую обережную силу — она приобретала лечебные свойства. Нередко ладанки шились именно из «росяного» полотна. Старожилы из села Кибол вспоминали, как такие обереги давали тем, кто уходил на службу, связанную с военными действиями: сначала в 1904 году, потом в 1914-м и в 1941-м. В селе Гнездилово помнили, как на утренней заре молодые женщины еще в начале XX века расстилали холсты не на задах усадебных участков, а «в лугах холстили», то есть специально ходили на луг расстилать холсты. Место для расстилки выбирали, обращаясь с просьбой к росе, солнцу и траве. Незамужние девушки, участвуя в «росяном» обряде Иванова дня на первой заре, гадали и привораживали любовь — стремились лечь на холст, а потом, перекатываясь, завернуться в него и развернуться обратно.

Магия этого дня распространялась и на растения. Считалось, что в Иванов день, а также на Петров следует собирать лечебные травы, которые в эти дни благодаря земле, влаге и солнцу набирают полную лечебную силу. Опираясь на воспоминания своей бабушки-травницы, Любовь Михайловна Тарасова (1917 г. р.) рассказала о том, как пожилые монашки из Покровского монастыря в Иванов и Петров дни ходили на луг близ Сельца (Суздаль) собирать травы и обучали ее бабушку, тогда еще маленькую девочку, какие травы и как надо срезать ножом, а какие срывать рукой, чтобы те не потеряли свою силу. Кое-что от своей бабушки переняла и сама рассказчица. За иван-чаем она ходила на луг за Суздаль, а на суздальских лугах собирала бессмертник, зверобой, ромашку, полевую гвоздику и др. За несколько дней (с Иванова по Петров) даже в пятидесятилетнем возрасте она обходила разные места в суздальской округе и дальше — за села Менчаково, Весь, Кистыш — по берегам и пойменным лугам реки Ирмесь. Вставать надо было до восхода солнца и стараться взять какую-то траву «с росой», а какую-то — когда «роса сойдет».

^{Ритуальный хлеб — «хлебинка».}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Почитание водных источников и водоемов, особенно местных рек, в Суздальском ополье стало результатом отражения системных мифологических представлений о воде, ее магической целебной и очищающей силе, в том числе возможного проявления свойств оживления или умерщвления («живая» и «мертвая» вода). В русских народных заговорах, в частности записанных на Суздальской земле, не только активно используется художественный образ воды, олицетворяющий ее мифологическую сущность, но и предусматривается ее активное практическое применение, особенно во время свадебных и поминальных обрядов.

К мифическим принято относить духов и призрачных (от слова «призрак») существ, населяющих горизонтальный земной мир. Они составляют сообщество представителей «низшей» демонологии — нечистую силу — и обитают в отведенных им человеческой фантазией конкретных местах, занимая строго определенную природно-географическую нишу: лес, поле, водоем (пруд, озеро), река, болото, место проживания человека (жилье — дом, двор). Это леший (иначе: лесовой, лесовик), полевой (иначе: полевик, полевушник), полудница, водяной, русалка, кикимора, болотник, овинник, домовой, дворовой. Каждому из них принадлежит своя вотчина — территория, где он властвует безраздельно. Будучи соседями, они практически не пересекаются, не общаются, но и не нарушают границы чужих владений. Людей, вступивших на их территорию вынужденно (например, для проезда по проложенной в этом месте дороге) или специально (с целью охоты, сбора ягод и грибов или рубки леса), они не жалуют.

^{Изображение с обложки сатирического журнала «Леший» (1906. № 1).}

^{Wikimedia Commons}

Как они выглядят — никто на самом деле не знает, но каждый, кто пережил происшествие-встречу, описывает их по-своему. Повсеместно обличья привидевшихся территориальных духов схожи (о чем свидетельствуют очевидцы) и несут на себе отпечаток места: леший — леса, болотник — болота и т. д. Современные художники-иллюстраторы, обращающиеся в своем творчестве к мифологическим существам, руководствуются известными стереотипами — образами, утвердившимися в изобразительном искусстве (живопись, кино, аниме), фольклорными источниками и личной фантазией, но отнюдь не личным опытом встречи-видения.

Как ни странно, именно те суздальские сельские жители, кому довелось столкнуться нос к носу с лешим, домовым, луговиком / луговником или болотником, не воспринимают рисунки о духах как истинно отражающие привидевшихся существ. В Суздале участникам фольклорных экспедиций не раз приходилось слышать от старожилов, что домовой не только «мохната рука» или оборотень в облике родственника или соседа, но еще и «воздух», а леший не только «чужой мужичок, присевший на телегу», а «всёшно вокруг в лесе». Иными словами, человек, оказавшийся в сфере воздействия домового, лешего, луговика и других, ощущает определенную энергетику присутствия последнего. И мало того — подвержен воздействию этой непонятной силы. Отсюда те «странности», которые происходили с очевидцами.

Пошла через луга — всё-то напрямки, так завел, окаянный: к реке да к реке, к реке да к реке. Ажо выдохлась, а таки не вышла на Весь (село Весь. — О. Б.). Вижу: вона она церковь. Луговник водит и водит, паршивец… За плечи дёржит и так, и так поворачиват. Ладно, говорю, я те перьдёрнусь голёнкой (голой. — О. Б.). При ясном солнышке пришлося перьдёрнуться (переодеться наизнанку. — О. Б.)… И что вы думали? Сразу вышла к Веси-то. А столь брела-то, столь брела (здесь: бродила. — О. Б.) — цел день[30].

Рассказывали мне и про домового. Вот, бывало, в конюшне-то конюха ночевали по очереди. Вот, например, одна лошадь — гриву и в косы заплетут, если любит домовой. А если не любит, в мыле скотинина будет. Сильно плохая будет. И вот один раз говорит, что надо все-таки подкараулить. И вот лег на сушила. Часов в двенадцать ворота раскрываются, входит мужик, старичок с бородой, подпоясанный красным кушаком, и одну лошадь гладит, чистит, а другую как начал гонять вдоль конюшни — она вся в мыле, конечно[31].

Моёй бабушки мама одну говорю слыхала. Пошли две женщины-крестьянки на Дор (так называли местность по левой стороне р. Нерль. — О. Б.). Собирали клюкву. Места хороши, но дремучливы. Вот тебе болото, а вот лес. Оне то к лесу, то к болоту. Одна знала тропинки. Поначалу оне не замечали, а потом видят: рядком мужичок ходит. Ну ладно. Ходит и ходит. Потом деревья то зашумят-зашумят, то спокойно. Зашумят-зашумят и спокойно. Что такое? Потом снова повторяется. И жарко-жарко, а осень. Оне одетые и сняли верхне, а то больно жаром пышет. Опять видят: стоит мужичок у кустика и сам с кустик [ростом]. Ну, оне хотели чего-то там спросить, а он как махнет и уж вровень с дерево. Оне, дуры, побежали. Лешак за имя. Схватил котора перва и замахнул на сосену макушку. А втора со страху обмерла. Он, говорит, засмеялся «ха-ха-ха», и всё. Уж как-то она добралась. Пришла без верхнего, вся в рваном. Когда пошли искать другу, вот ее нашли на сосенной (сосновой. — О. Б.) макушке мертвую[32].

Всем демонологическим существам приписываются способности творить «темные дела» и осуществлять разные недобрые проделки над людьми. Однако, по свидетельствам рассказчиков, неведомых духов и мифических существ можно задобрить, заговорить (от слова «заговор»), попросить о снисхождении, но главное — не нарушать негласные правила поведения, на которых зиждется связь человека с природой. Разумное отношение к природе, собственно, и отражает запреты, заложенные в страхах перед мифическими духами, представляющими природу и ее богатства. А что же запрещалось, за что особенно жестоко, вплоть до серьезного увечья или смерти, могли наказать леший, полевик, домовой?

Уважение законов природы ведет к разумному природопользованию, неуважение — к наказанию, которое может иметь абсолютно любое воплощение и далеко идущие последствия, распространяющиеся на родственников ослушника или в будущем на его род. Охотник или рыбак не должен брать добычи больше, чем ему необходимо для пропитания, иначе возможно наказание от лесных духов за жадность. Ему подвержены и местные, и не проживающие на данной территории. Закон одинаков для всех.

Обращение к домашним, лесным, болотным, речным и прочим территориальным духам с просьбой разрешить совершить какие-либо действия в их владениях было непреложным законом для местного населения на протяжении многих веков и сохранялось практически до начала XXI века. В деревне Самойлово и селе Ляховицы (левый берег Нерли) существовало поверье не рубить дерево без разрешения «хозяина» леса — лешего, а то легко навлечь беду на всю семью. «Надо дерево, спроси, а он [леший], может, разрешит, а может, нет», — говорили местные жители. Без разрешения полевика (или луговика) не начинались покосы. Суздальское ополье богато пойменными лугами и произрастающими на них травами. Перед началом сенокосных работ крестьяне Суздальского уезда в XIX — начале XX века всё еще обращались к полевику (или луговику) с просьбой не сердиться и разрешить начать покос. После этого молились (!), осеняли себя крестом и начинали работу. Причем первый скос — первый пучок травы — откладывали / относили на край поля (луга) и приговаривали, обращаясь явно к полевику (луговику): «На, поешь сёдня, дай хорошой покос на все дни».

Для жителей суздальских окрестных сел и деревень обязательными считались обереги и заговоры от нечистой силы, обитающей в тех местах, где человек вынужден был находиться. Пастухи перед началом сезона работ совершали обряд «кормления» луговой земли (древняя дохристианская традиция), на которой паслись стада, а также делали «отпуск» и/или молились в церкви, служили молебен (поздняя христианская традиция). Выгон скота требовал выполнения определенных магических действий обережного характера, которые могли обезопасить скот от реальных угроз со стороны как непредсказуемых явлений природы или мора, так и нечистой силы, «чтобы лешаки коровку али овечку не утащили».

^{Большие корзины из лозы применялись еще и в магических целях — как обереги от нечистой силы.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

О проклятых и унесенных нечистой силой

В Суздальском крае активно бытовали рассказы практически обо всех перечисленных выше мифологических существах и духах. Вера в них и страх или недоумение, порождаемые их действиями и возможным грядущим наказанием за нарушение установленных запретов, сохранялись всегда: и до революции (до 1917 г.), и в советскую эпоху, и в постсоветское время, несмотря на постоянно отрицательное отношение церкви к проявлению веры в домовых и чертей. В каждом мифологическом рассказе содержится информация о важных запретах и предписаниях, регламентирующих поведение человека: как надо и как не надо себя вести в том или ином случае, что такое «хорошо» и что такое «плохо» по отношению к природе, а также при встрече с мифическим существом при определенных обстоятельствах, во взаимоотношениях с родными или при сквернословии (когда слово вылетит на ветер и станет добычей духов). Во всем этом видятся прямые проявления не только мифологических верований, но и нравственных установок.

В суздальских деревнях записано поверье о силе проклятия, особенно материнского. В разговорах местные жители всегда утверждали, что в сознательном возрасте человек, совершая неправедные поступки, должен отвечать за них или наказываться иным способом (в том числе и материнским проклятием). В 1990 году участникам фольклорной экспедиции рассказали «давнишню» историю, как мать прокляла сына, который подался в разбойники. Как-то под Рождество он вернулся домой и похвастался «добычей», а мать, наставив на него икону с Распятием, сказала: «Как волк режет скотину, так ты режешь людей, будь же ты проклят и будь вечно волком. Пусть тебя застрелят охотники или заколют рогатинами да вилами». Люди видели, как из дома выбежал волк, и в течение нескольких лет в канун Рождества замечали, что рядом с домом (а дом был крайним) появлялся один и тот же волк. Когда мать умерла и ее похоронили, на сороковой день у ее могилы нашли мертвого окровавленного волка…

^{Старожилы д. Березницы рассказывают участникам фольклорной экспедиции былички о проклятых и унесенных маленьких детях.}

^{Фото из архива автора. ФАБ: СТ}

В Суздальском районе были распространены и другие поверья — о так называемых неосторожных проклятиях, когда из-за неосторожного слова нечистая сила «уносит» проклятого таким словом ребенка на несколько лет. Невольно проклятый находится неизвестно где, а его «чертячий» двойник — полено или глиняный горшок — в зыбке. Особенно часто это касалось новорожденных детей. Истории привлекательны тем, что на самом деле ребенок (мальчик или девочка) вырастает, и случайная встреча со спасителем-ровесником, который (или которая) согласится жениться на пока невидимой выросшей девушке (или выйти замуж за парня), возвращает унесенного домой к родителям. Все кончается благополучно, почти как в сказке. Но в этом «почти» и заключена вся таинственность произошедшего, поскольку «живые» рассказы информантов вовсе не подразумевают сказку. Вся история выдается как свидетельство от первого лица либо со слов хорошего знакомого, и отношение к повествованию серьезно во всех смыслах. В таких рассказах всегда присутствует тонкая грань между выбором жанра, в рамках которого излагается подобный сюжет. Быличка или бывальщина легко могут перерасти в сказочную историю. И случай, овеянный мистикой и страшными событиями, превращается в сказку с волшебными помощниками и закономерным счастливым концом.

В черновых рукописях Александра Сергеевича Пушкина есть очень похожая запись услышанного от деревенских жителей (первая половина XIX в.). Вероятно, загадочность необъяснимого, опирающегося на жесткую реальность, тоже привлекла поэта:

О Святках молодые люди играют игрища, идут в пустую избу. Один из них говорит: «Черт, жени меня». Черт выходит из-за печки. Соглашаются — женить. Невеста — дочь, проклятая отцом и матерью. Молодые едут в чужой город — заживают домком — раз видят двух нищих — старика со старухою, и несут они младенца, что ни пьет, ни ест уж 30 лет. Молодые зовут их, жена топором разрубает младенца, и вываливается оттуда осиновой чурбан. Она открывает им, что она их дочь[33].

Мне доводилось неоднократно записывать подобные истории в разных российских регионах, и везде рассказчики с суеверным страхом крестились, часто завершая рассказ словами «Господи, спаси и помилуй». Суздальские истории о проклятых и унесенных — самые примечательные. В них есть всё: и неосторожное слово, и «унесенное» дитя, и подмена ребенка поленом, чуркой, горшком, большой деревянной ложкой, которые, не замечая, продолжают качать родители долгие шестнадцать, восемнадцать, двадцать и так далее лет; и гадание в бане (или другом месте обитания нечистой силы), и обещанное слово, и разрубание «подменыша» — уничтожение чар. Интересно другое. Среди местного населения даже на момент записи (в конце XX в.) сохранялась вера в то, что наваждение — когда люди видят ребенка в люльке, хотя там лежит полено или чурбан, — дело рук колдуна, то есть посредника между тем и этим мирами. Именно он помогает нечистой силе «унести» чужого ребенка, отдавая его «на относ» (от глагола «относить») в качестве залога своего существования. Именно колдун оморачивает родителей, и они долгие годы кормят и качают «ребенка», не понимая, почему он не растет.

Если истории с проклятыми (отданными «на относ») и унесенными надолго не имеют конкретной привязки к месту и неопределенны в отношении реальности, то действительность происходящего в историях с проклятыми и унесенными ненадолго (на несколько дней) детьми связана с поверьями и их реализацией в конкретных местах. Пересказы одной и той же истории-случая могут варьироваться, наполняясь деталями и поучениями. Суздальские мифологические рассказы о проклятых и ненадолго унесенных детях очень подробны. Запрет-рекомендация матерям не ругаться на маленьких детей, а то «лешак утащит» или «черт унесет» ее ребенка, строится на поверье, которое перерастает в сюжетный рассказ о самом что ни на есть реальном (имевшем место) случае, и служит педагогическим правилом поведения родителей в воспитании детей: быть выдержанными, терпеливыми, снисходительными. Мать, пережившая стресс, испытавшая страх потерять ребенка навсегда, или слушатели, узнавшие, каково это — выругаться на дитя и потерять его, впечатляются одинаково. Положительное воздействие народного поучения, обрамленного в мифологический рассказ с участием мифического существа, приводящего поверье в действие, закреплялось на подсознательном уровне.

Неосторожное проклятие понимается как случайные ругательные слова, которые в эмоциональном запале произносят мать или отец («Чтоб тебя леший / черт / болотник унес / забрал!», «Черт тя возьми, чо кришищь? Чтоб ты провалился!», «Будь ты проклят, да замолчи наконец!» и др.), когда маленький ребенок долго плачет или шалит, мешается под ногами, не понимая, почему ему не уделяют внимания. Былички об унесенных нечистой силой детях в результате негативного (словесного) поведения взрослых, а не об унесенных призраками родителях, как в аниме Хаяо Миядзаки, в личных свидетельствах и пересказах суздальцев получили самые разнообразные интерпретации. Ребенка уносят то леший, то черт, то болотник, то банник, то волки-оборотни. Искали пропавшего («унесенного») малыша, как правило, всем селом и вооружившись предметами-оберегами: ключами, колокольцем-громыхалом[34], связкой сушеного чеснока или иконкой и крестом. Вернуть, вызволить ребенка может только покаяние, молитва — и то, к сожалению, не всегда. Благополучный исход возможен при соблюдении определенных условий.

Рассказывают, что в Суздале жила молодая семья. Оба родителя радовались родившемуся ребенку и баловали его, разрешая шалить, играть по всему дому. Но когда он немного подрос (годам к четырем), возросло и его желание узнать мир вокруг. Он стал везде бегать, залезать куда не следует, из-за нерасторопности случайно опрокидывать вещи. Молодой отец на все смотрел с улыбкой и тихонько, где надо, поправлял сына. Но молодая мать, устававшая от ведения хозяйства (дом, огородные и полевые работы, стирка, готовка еды и прочие заботы), перестала уделять должное внимание малышу, а он, научившись хорошо разговаривать, постоянно отвлекал ее своими логичными в силу его возраста вопросами. Однажды, когда она стирала белье за огородом рядом с баней, сынишка, на которого она то и дело отвлекалась, постоянно лез под руку и мешал. Вместо того чтобы заняться мальчиком, она рассердилась и ударила его. Он заплакал, а мать в запальчивости выругалась: «Возьми тя лешак! Замолчи, я сказала! Чтоб ты провалился, до чего, зараза, надоел!» И как только она произнесла эти слова, мальчик замолчал. Мать, думая, что он наконец нашел себе занятие, продолжала стирать. А когда закончила работу, с удивлением обнаружила, что сына и след простыл. Бросилась в дом — его там нет. В сарай — и там нет. Куда бы она ни заглядывала, мальчика не находила. Тогда она побежала на улицу, но и там его не видать… В тот же день и на следующий мальчика искали по всему городу и округе, но так и не нашли.

Старые люди надоумили молодую мать: «Сходи в церковь, помолись святой Софии Суздальской. Попроси ее». Женщина пошла в церковь, покаялась, что согрешила грубым словом на неразумного ребенка, и, помолившись, попросила святую помочь отыскать сына. Ночью она увидела сон. Ей явилась София Суздальская в длинном одеянии, покачала головой и сказала: «Ты очень виновата, и твоего сына унесли за Дор лешие — волки-оборотни. К кому послала, тот и завладел». Наутро женщина рассказала мужу свой сон, и они отправились за Дор искать сынишку. С собой мать взяла маленькую иконку святой Софии Суздальской и всю дорогу молилась о сыне. Вместе с ними на поиски отправились и другие. Мальчика нашли на седьмой день на болоте. Он сидел на кочке в одной рубашонке, весь искусанный комарами, в ручках у него был кусок черствого черного хлеба, рядом с ним на траве стояла кружка с волчьими ягодами. Мальчик не был истощен, как ожидали, и, когда его спросили, как он здесь оказался, тот ответил: «Меня дяди волки принесли, хлебушка давали, я хлебушек ел».

Мифологический рассказ о проклятом и унесенном нечистой силой ребенке в суздальской традиции тесно переплетается с элементами мотивов легенды о местночтимом святом — здесь святой Софии Суздальской, явившейся во сне. Непременным условием явления святой становится выполнение предписания покаяться в грехе, помолиться и обратиться за помощью лично к святому. Сознательно литературно обработанное повествование представляет собой соединение нескольких (более десятка) оригинальных аутентичных текстов, чтение которых затруднено из-за отрывочности и несвязной речи некоторых рассказчиков. Но суть одна и та же. В основной сюжет мистической истории об унесенном волками-оборотнями ребенке входят мотивы, традиционные для этого типа быличек, а также вводятся мотивы народной легенды о местночтимом святом: а) молитвы и покаяния, обращенные по совету к определенному святому, причем местночтимому (что весьма существенно как показатель веры); б) вещего сна или явления святого во сне с порицанием и прощением в ответ на молитву и веру (святая София Суздальская открывает / говорит / указывает, где ребенок, по какой причине и кем унесен).

Приведенный пример — яркий образец, как в мифологическом сознании суздальцев, окруженных христианскими святынями (храмы, монастыри, святые источники), соединяются и переплетаются древние мифологические верования и христианская идеология. Образы лешего, болотника, волков-оборотней смягчаются и отчасти наделяются не сплошь отрицательными чертами бесповоротно злой силы. Им, оказывается, свойственно заботиться об унесенном ребенке — посадить на кочку и кормить («хлебушка давали»), пока не найдут. Одновременно проклятого малыша спасает святой / святая вещим указанием, где искать. За текстом остается непреложное правило, которое всегда подразумевается и известно всем: искать надо обязательно с молитвой, иконой или крестом, где молитва — тот же заговор, а крест и икона — предметы-обереги.

Люди-колдуны

Способности и возможности колдунов кажутся порой безграничными. Каких только вариаций на эту тему нет в русском фольклоре! Удивляет не просто соседство, а то, как уживаются (уживались) вместе христианская (против ведовства, колдовства и т. п.) идеология и колдовство, связанное, по народным представлениям, с одной стороны, с нечистой силой, а с другой — с исключительными психологическими или иными способностями конкретного человека.

История мифологических верований на Владимиро-Суздальской земле ведет отсчет от сунгирских захоронений эпохи верхнего палеолита. Тридцать тысяч лет назад мужчина, в чьем захоронении обнаружено много ритуальных предметов, возможно, принадлежал, как полагают некоторые исследователи, к примитивно выраженной шаманской касте колдунов-ведунов. Поскольку жизнь древнего человека определяла в основном охота (добыча пропитания), сунгирский шаман, а может быть, вождь, как полагают другие исследователи, наверняка использовал заклятия и вызов духов природы для призывания удачной охоты. Большое количество бусин на его одежде (около трех тысяч), как подвески сибирских или алтайских шаманов, производили шум отпугивающего, отвращающего воздействия или, наоборот, призывного для духов и божеств того времени, а возможно, служили всего лишь ранговым отличием и украшением. Прорезные диски, фигурки животных и жезлы, найденные в двойном захоронении подростков, предположительно, выполняли функцию не только украшений, но и амулетов или ритуальных предметов при целенаправленных магических обрядах.

В средневековые времена волхвам отводилась роль жрецов, ведунов и колдунов. Были волхвы и в Суздале, о чем повествуют летописи. По преданиям, языческий идол находился на Ивановой горе, где теперь стоит Ильинская церковь, и там же совершались различные древние обряды. Волхвам приписывались способности волховать (колдовать), а также умение предсказывать, предугадывать события и судьбы людей, воздействовать на духов природы и общаться с богами. Легендарное предсказание старца-кудесника князю Олегу принять смерть «от коня своего», то есть от змеи, находящейся в черепе давно умершего животного, поражало воображение не только современников летописца, но и читателей и литераторов XIX века. Стихотворение Александра Сергеевича Пушкина «Песнь о вещем Олеге», в котором он, следуя летописному сказанию, воспроизводит картину предания, в какой-то мере выдает тайную личную веру автора в магические и сверхъестественные силы.

О колдунах и колдуньях, заговаривающих на любовь или остуду (то есть нелюбовь), свидетельствовали исторические документы XVI–XVII веков[35]. Некоторые из них имеют отношение к Суздалю и связаны с именами известных инокинь Покровского монастыря, например, в деле о бездетности Соломонии Сабуровой (XVI в.) и в делах «суздальского розыска» (XVIII в.) в отношении Евдокии Лопухиной. Из документов следует, что для Соломонии Сабуровой, в бытность ее царицей, специально приглашали колдунью-знахарку Степаниду Рязанку, которую отыскали «между прочими многими ведунами обоего пола». По признанию княгини, колдунья наговаривала ей «масло, мед пресный, наконец, воду и смачиваться велела; а когда понесут к великому князю сорочку, порты и чехол, то из рукомойника тою водою, смочив руку, охватывать сорочку, порты, чехол и иное платье белое, — всё то делала черница для того, чтоб муж меня любил…». В делах «суздальского розыска» также упоминаются колдуны и их «признания» в своем промысле.

^{Колдун. Литография. А. О. Орловский. XIX в.}

^{Wikimedia Commons}

Те, кого в народе называют колдунами, если это не мошенники, предстают восприемниками чудесных или иных способностей, проявлявшихся когда-то у волхвов. Популярность рассказов о людях-колдунах в Суздале и окрестностях оставалась невероятной и в XX веке. Отношение к колдунам было двояким: одних уважали за искусство врачевания, приравнивая к знахарям / лекарям / целителям, а других боялись, стараясь не попадаться им на глаза, считая, что от них исходит зло. Слова «колдун» и «колдунья» произносились иногда в значениях отрицательных, почти ругательных, особенно когда воздействие порчи было явным и скверным. Различались люди-колдуны и колдуны-нелюди — некая нечистая сила, никак внешне не оформленная и не проявляющая себя в материальном облике. В этих случаях о сильном для всего села несчастье или болезни (мор, эпидемия) говорили, что «принесло», совсем не имея в виду, что «принесло по ветру» пущенную колдуном-человеком по ветру порчу (кстати, при моровом поветрии заболевали и умирали в том числе колдуны). Страшась неумолимых обстоятельств мора и природных катаклизмов, суздальцы обращались к коллективным молениям в храмах, крестным ходам с иконой вокруг села / деревни. В суздальских преданиях о спасении от чумы парадоксальным образом сочетаются вера в духов природы матери-земли, идущая от древних языческих представлений, и вера в спасительную силу христианской иконы.

Дифференциация колдунов всегда соответствовала их статусу и специализации. Суздальские колдуны делились на «добрых» и «злых», оборотней и порчельников (от слова «порча»). Кто-то из колдунов-лекарей (иначе — ворожей или знахарей) мог заговаривать только грыжу, кто-то «родимец», кто-то крик или килу и т. д. и т. п. Колдуны-порчельники тоже специализировались: кто навести порчу на домашний скот, кто на человека, кто на урожай и т. д. Территориальное распределение зависело от специализации. И если заболевший или испытывающий надобность в обращении к колдуну человек или его родственник не видел и не находил альтернативы в месте проживания, то отправлялся в окрестные села и деревни, соседний район или «хоть к черту на кулички», лишь бы избавиться от недуга. Ходили пешком или при возможности ездили на лошадях в Меленки, Мордыш, Порецкое, Павловское, Менчаково, Ляховицы, Лопатницы, Торчино, в Залесье, за Дор (за реку Нерль) и другие места, в зависимости от распространявшихся слухов о силе и специализации того или иного колдуна, знахаря, ворожеи. Но были и колдуны, которым по плечу было многое, которые обладали многосторонними знаниями и умениями. Про них в суздальской округе говорили, что им «тяжело», поскольку они берут грехи и болезни других на себя и поэтому сами потом умирают в мучениях. Однако таких колдунов-лекарей очень уважали, ценили, рассказывая о них только положительное. Были в Суздальском крае и колдуны-провидцы, к которым ходили гадать, узнать судьбу или кто навел порчу и как ее «отделать» или «отвести» и пр.

Специальной платы, тем более денег, за свое колдовство, ведовство и лечение знахари или ведуны никогда не брали. Правда, существовало негласное правило: обязательно принести что-нибудь в качестве подношения — отблагодарить. Во второй половине XX века ценились кусок хозяйственного мыла, мочалка, пачка индийского чая «со слоном», кулек с пряниками или конфетами-«сосучками» и т. п. Пожилому колдуну (колдунье) носили банку или горшок (либо двухлитровый бидон) молока, полдесятка куриных яиц, сливочное масло. Для одиноких деревенских старух-знахарок или стариков-знахарей и ведунов эти нехитрые гостинцы всегда были желанны, а для посетителей из колхозной деревенской среды, имевших свое хозяйство и державших кур и коров, необременительны. Настоящий колдун прозорлив, обладает даром внутреннего видения и, как Вольф Мессинг, может «прочитать» человека насквозь. Это знали, этому удивлялись и этого боялись.

Вот у мамы была подружка, гуляли они все вместе. И была одна у них [другая] подружка. Вот пойдет домой, только ворота закроет, закричит благим матом, находят ее где-то на задах. Вот она мучалась, мучалась, родители мучались. Она говорит: «Тятька, это ты меня пугаешь». Он ни душой, ни телом не виноват. Тятька ей и говорит: «Не ходи гулять. Сиди дома». А гулять хочется. Парни, девки придут: «Да мы ее проводим». Идет. Проводят до ворот, опять такая же штука. Чего же делать? Отец ей и говорит: «Да ты хоть потрогай (он, отец, без бороды ходил), погляди, с бородой он или без бороды? Напраслину говоришь». Вот такой случай случился, она потрогала: с бородой. Не отец. Надо идти куда-то [к колдуну]. Ну чего? Пошли. А тоже бедновато жили и взяли банку молока. Еще жена взяла да сняла его. В какой-то сторожке в лесу жил мужик, вот отделывал [порчу]. Шептал и отделывал. Пошли. Входят, глядят: сидит старик седой и говорит: «Снятое молоко я не пью. Знаю я, по какой причине ты пришел. Это, говорит, домовой. Не нравится, как двор выстроен. Вы, говорит, двор свой или убавьте на тын, или же прибавьте». Ну, они потом двор прибавили на тын, и не стал он больше донимать. Вот он, домовой-то[36].

В самом Суздале в XX веке хорошо знали местных колдунов-ведунов или колдунов-знахарей и обращались к ним за помощью. В Коровниках жила знахарка, заговаривающая грыжу, в Михалях — заговаривающая крик. На Михайловской стороне жил, по словам местных, «такой особенный человек», который мог навести, а мог и снять прочу. Поэтому его старались лишний раз не сердить, хотя в мужском кругу он слыл хорошим собеседником и к нему многие тянулись.

В деревнях Суздальского уезда в дореволюционное время боялись наведения порчи на оказавшиеся в руках колдунов предметы и одежду, выступавшие символическими заместителями человека. Такого же рода замещения, то есть когда вместо человека использовалась его личная вещь, встречались в Суздальском крае при погребальном и родильном обрядах. Колдуны же со злым умыслом в душе (были и такие) могли при помощи наговора / заговора-нашептывания на какой-нибудь предмет личного пользования испортить (в прямом смысле этого слова) любого человека. Однажды видели, как колдун-порчельник «отсек» жизнь парня, сняв с того мерку с помощью палки, а потом сломал ее на уровне шеи, бросив обе половины через правое плечо. Через несколько дней парень, оступившись, упал в погреб и сломал себе шею. В селе Мордыш рассказали о том, как соседка матери невесты, подобрав очёс с невестиных волос и поплевав на него, бросила под ноги коней свадебного кортежа — те встали и не пошли до тех пор, пока колдунью не пригласили на свадьбу и не поднесли ей «стаканчик».

^{Знахарь. Л. Ведриховский. 1895 г.}

^{National Museum in Krakow}

Уже само перечисление описаний всевозможных способов порчи или, наоборот, снятия ее колдунами в прежние времена может занять не одну сотню страниц и вряд ли будет уместным в этой книге.

За данные природой сверхъестественные способности колдуны расплачивались мучительной смертью. Рассказы об этом в каждом суздальском селе одинаковы. В них фигурируют подробности смерти колдуна и попыток передачи своих умений «по наследству». Причем наследник специально не выбирался, все происходило спонтанно. Чтобы умереть легко, колдун должен был найти любую возможность непосредственно перед смертью (или когда умирание происходило медленно и мучительно) передать кому-нибудь свое знание. Передача осуществлялась через рукопожатие или предмет, из рук в руки. Любое касание означало состоявшийся контакт. Причем объектом для передачи становился «против своей воли» и взрослый человек, и ребенок, как из родни, так и чужой. Достаточно было прикоснуться к тому, что просил подать умирающий колдун (кружка с водой, книга, платок и т. п.). Своеобразным сигналом опасности для окружающих становился стон, доносившийся из дома, где умирала колдунья. Для спокойной смерти колдуньи, по поверью, следовало «открыть крышу», то есть снять или пробить доску, чтобы через сделанное отверстие ушла сила колдуньи и ее душа обрела покой. Но, как правило, люди боялись подходить к такому дому.

Незнакомца, случайно оказавшегося в селе / деревне, всегда предупреждали о возможности стать невольным восприемником — жертвой колдуна / колдуньи и посвящали в местные приметы и поверья, связанные с запретами общения. Видеть, слышать и не откликнуться на просьбу умирающего невыносимо для истинного христианина. Поэтому находились те, кто, подчиняясь сердцу и совести, сознательно и уже «против своей воли», оказывая помощь, шли на контакт. О таких людях, зная, как все произошло, впоследствии говорили «лечит», «знает», «заговаривает». Их не называли колдунами / колдуньями, только знахарями / знахарками и т. п.

Когда вера в колдунов была еще сильна, кое-где сельчане, охваченные необъяснимой злобой, наглухо забивали досками двери и окна дома с умирающим колдуном (или колдуньей), боясь, что какая-то частица нечистого духа просочится, выйдет наружу и «заразит» их, а где-то такой дом могли и сжечь вместе с умирающим. В конце XX века в рассказах о тяжело умирающих суздальских колдунах-односельчанах звучало сочувствие, а в отношении к варварским методам прошлого — осуждение. Например, на окраине Суздаля жила колдунья-знахарка, которая, умирая, по словам сельчан, пожертвовала собой — ушла в лес за Нерль, «чтобы волки сгрызли», только бы не причинить никому вреда.

Колдуну-порчельнику, действующему втайне, в глаза никогда ничего плохого не говорили, опасаясь его вольной или невольной мести. Людей с «дурным глазом» (или которым приписывался сглаз) старались избегать (боялись, что колдун-порчельник может сглазить домашний скот: «запереть» молоко у коровы, «подпереть» коня / лошадь или уморить кур). Если избежать встречи не получалось, то стремились воспользоваться железными предметами, которым приписывалось противодействие от колдовской силы: топором, ножом, иголкой, ножницами. Когда выходили на улицу, не забывали приколоть иголку (булавку) к своей одежде в невидимом для других месте и т. п. Если колдун входил в дом, то их подкладывали под порог дома, втыкали в дверную или оконную раму, клали на стол или рядом с собой. Колдун или человек «с дурным глазом» не мог ступить там, где находились иголка, нож, топор или ножницы — классические для всех времен обереги. Колдуны-порчельники испытывали болезненные ощущения и просили выпустить из дома, умоляли не мучить, обещая больше не вредить хозяйке дома.

…Старушка пришла ко мне. Сроду не ходила, а тут пришла: «Пусти, я, — говорит, — парного [молока] принесла твоим детям». (У ей корова была хороша.) Молочка принесла, говорит, значит. Входит и к столу. Прыткая такая… А я в сельпо-то накануне ходила, принесла чего и на столе-то разложила. Она увидала. Смотрит нехорошо — и глаз ну нехороший. Говорили, она колдовала маленько, то я не верила. (У меня в подушечке иголки, и я тую иголку над дверью тык. Чур!) А она: «Чего ты купила? Чего продают? Чего привезла автолавка?» Заладила. Я говорю: «Ты, бабушка, уходи и молоко свое забери. У меня корова есть». Она повернулась, а выйти не может. Вот так (показывает. — Прим. соб.) ногу занесла над порогом, а через порог-то не идет. Выйти не может! И смех и грех. Ё корчит и так и сяк. Она взмолилась: «Ты чего мне и сделала? Чего и сделала? Убери немедленно!» А я: «А ты чего приперлась? Молочка парного принесла… Ты чего <…> хочешь? Ты мне детей испортить хочешь, а?» Она взмолилась: «Я не буду, не буду больше. Тебе и детям ничего дурного не сделаю. Убери иголку-то, убери». (Она догадалась, что иголка-то!) Я вынула, она прыг с порога и бегом… Вот какие колдуны бывают. Хорошо, что я иголку ткнула[37].

Так сложилось, что село Кидекша изначально — и по воле судьбы, и вследствие политических устремлений князя Юрия Долгорукого — в какой-то момент стало известным, значимым поселением в средневековой Ростово-Суздальской Руси. Здесь были построены храм, княжеский терем, земляной вал. Видимо, Кидекша, как древнее поселение, неслучайно привлекала внимание князей. Археологические раскопки представили немало артефактов той эпохи. В течение 150 лет в разные годы в Кидекше и ее окрестностях работали археологи Алексей Сергеевич Уваров, Николай Николаевич Воронин, Алексей Дмитриевич Варганов, Татьяна Александровна Чукова, Валентин Васильевич Седов, Мария Владимировна Седова, Николай Андреевич Макаров и др. Преимущества и достоинства усадьбы или загородной резиденции Юрия Долгорукого стали своего рода неколебимой основой для дальнейшего сохранения и возрождения самого поселения: место слияния двух рек — Нерли и Каменки, перспективный водный путь, сочетание высокого и низкого берегов Нерли, храм в честь первых русских святых (1152), сухопутная дорога от Суздаля в направлении на восточные и северо-восточные русские поселения и удобная переправа (брод, лодочная, в будущем — мост); практически равнинная с пологими холмами местность вдоль Нерли (до слияния с рекой Клязьмой) вплоть до Боголюбова.

^{Село Кидекша.}

^{longtaildog / Shutterstock}

Все эти преимущества и достоинства были и остаются яркими географическими и архитектурными доминантами для трансляции разнообразных кидекшских преданий и легенд. Именно вокруг них и о них складывались всевозможные истории, и именно они способствовали концентрации и удержанию этих историй в памяти старожилов. Возможно, только благодаря тому, что в устных преданиях фигурируют и доныне существующие конкретные материальные объекты и вещественные реалии тех далеких веков, кидекшские предания и удалось зафиксировать. Они, словно живые свидетели времен, — своеобразная опора, на которой зиждется сюжетная конструкция.

Особый интерес представляют предания, которые преподносятся информантами как «семейные», «родовые», что, безусловно, придает им определенный вес, значимость. К таковым относятся предания о якобы произошедшем сражении при Кидекше и силаче, по-видимому воине, отличившемся на поле боя. Упоминания о таких, казалось бы, далеких событиях не вызывают сомнений: Суздальская земля на протяжении двух с половиной столетий испытывала разорительные набеги татаро-монгольских отрядов. Факт, что Кидекша подвергалась разорениям, подтверждают не только раскопки, но и летописные свидетельства (Лаврентьевская, Троицкая, Ипатьевская, Симеоновская летописи). Год нашествия (1238-й) и последующие даты набегов (1281-й, 1293-й и др.) в XIV–XV веках, в частности на Суздаль, пунктуально фиксируются летописцами. За перечислениями сожженных, разграбленных, оскверненных городов, сел, погостов, монастырей, храмов следует перечисление людских жертв и нанесенного христианским святыням урона. Масштабность разорения подчеркивается упоминанием окрестностей: «…и нѣсть мѣста, ни вси, селъ тацѣхъ рѣдко, идѣже не воеваша на Суждальской земли; и взяша городовъ 14, опрочь слободъ и погостовъ…»; «все пусто сътвориша», «испустошиша и городы, и волости, и села, и погосты» и т. д. Так что Кидекша, расположенная недалеко от Суздаля, к тому же еще на важном пути всевозможных передвижений, вполне соответствовала удобному месту для совершения грабительского набега и вытекающих отсюда последствий.

Летописные сообщения, по сути авторские, изобилуют стандартными на то время языковыми формулами, «ибо не жанр произведения определяет собой выбор выражений, выбор формул, а предмет, о котором идет речь. Именно предмет… требует для своего изображения тех или иных трафаретных формул»[38]. Каждый летописец, привнося свое личностное авторское «я», следовал определенным правилам летописания. Поэтому в описаниях, связанных с татаро-монгольским периодом, в основном и на первый взгляд однообразно используются одни и те же глаголы, в которых, однако, заключены емкость, полнота и самодостаточность для обозначения действий, связанных с воинственными набегами иноземцев или распрями русских князей: «взяша», «разграбиша» — «пограбиша», «пожгоша», «изсѣкоша», «повоеваша», «все пусто сътвориша» — «испустошиша», «поругашася», «оскверниша», «ведоша въ станы своѣ» — «поведоша въ полонъ» и т. д.

Тое же зимы придоша Татарове къ Володимерю… <…> Створися велико зло Суждальской земли, якоже зло не было ни отъ крещенья якоже бысть нынѣ. <…> Татарове станы своѣ урядивъ у города Володимеря, а сами идоша, взяша Суждаль и святую Богородицю разграбиша, и дворъ княжь огнемъ пожгоша, и манастырь святаго Дмитрiя пожгоша, а прочiи разграбиша; а черньци и черници старыя и попы, и слѣпыя и хромыя и слукыя и трудоватыя, и люди всѣ изсѣкоша, а что чернець уныхъ и черниць, и поповъ и попадiй и дьяконы и жены ихъ, и дчери и сыны ихъ, то все ведоша въ станы своѣ…[39]

Татарове же разсыпашася по земли, Муромъ пустъ стъвориша, около Володимеря, около Юрьева, около Суздаля, около Переяславля все пусто сътвориша и пограбиша люди, мужи и жены, и дѣти, и младенци, имѣнiе то все пограбиша и поведоша въ полонъ. <…> Татарове же испустошиша и городы, и волости, и села, и погосты, и манастыри, и церкви пограбиша, иконы и кресты честныа, и сосуды священныа служебныа, и пелены, и книги, и всяко узорочiе пограбиша, и у всѣхъ церквеи двери высѣкоша, и мнишьскому чину поругашася поганiи; якоже рече пророкъ: Боже, прiидоша языци въ достоанiе Твое, оскверниша церкви святыа Твоя[40].

Въ лѣто 6801[41]бысть въ Русскои земли Дюденева рать… и взяша столныи градъ славныи Володимерь и Суждаль, и Муромъ, Юрьевъ, Переяславль, Коломну, Москву, Можаевскъ, Волокъ, Дмитровъ, Углече поле, а всѣхъ городовъ взяша Татарове 14. Скажемъ же, каково зло учинися въ Русскои землѣ. <…> И тако замятеся вся земля Суждалская. Рать же Татарская съ княземъ Андрѣемъ и Ѳеодоромъ, пришедше въ Суждаль, и градъ весь взяша, такоже и Володимерь взяша и церкви пограбиша, и дно чюдное мѣдяное выдраша, и книги, и иконы, и кресты честныя, и сосуды священныя, и всяко узорочiе пограбиша, а села и волости, и погосты, и монастыри повоеваша, и мнишьскому чину поругашася, попадьи жены оскверниша…[42]

В летописях нет прямых упоминаний о сражении в Кидекше, зато есть свидетельства о нападениях на Суздаль, о сражениях в Суздале. Об одном таком сражении «О побоище под Суздалем», состоявшемся в 1445 году, рассказывается на страницах Симеоновской летописи: «В лѣто 6953… на поле близъ Еуфимiева манастыря…»[43] Возможно, в сознании хранителей народных преданий произошло определенное смешение — замещение или совмещение событий, связанных с Суздальским краем: и Суздаль, и Кидекша слились в понятиях «город» = «поселение», «сражение» = «битва», «татары» = «бандиты» = «басурманы» = «иго». Но допустима ли такая аналогия? Думается, да, поскольку примеры говорят сами за себя. К тому же таковы уникальные законы механизма памяти и передачи фольклорной информации. Во всяком случае, людская коллективная память донесла, сохранила до наших дней удивительные рассказы о тяготах тех лет. Устные предания кидекшан XX века повествуют о времени и людях средневекового прошлого:

…Было такое время — Кидекша городом была. А как татарско войско пришло, отсюда всяко горе. Здесь очень хорошо жили: земля, леса, река… Еда, одеться-обуться — все было. Потом войны начались, оне [татаро-монголы] пошли бы дальше, за Нерль, а тут вот, видишь, как загвоздка вышла такая. Людям жить мирно, а эти воевать. И было тут вот… было тогда огромно сражение. Огромно!.. Вся вода Нерльска была красная вода от крови… Наш дедушко все это рассказывал, что от старых людей-то… Махнет рукой, мечом как… махнет, а мы, маленьки, слушали. Он показывал. У тех мечи были. Мечи и копья[44].

…Так не бывает, что нету кому воевать. У нас-то место какое старинное-старинное! Люди тут давно. <…> Были монгольское иго, так говорили, была такая сильная битва, в Кидекше. Бой. Один воин силы сильной был, он всех разил. Разил раньше-то говорили. <…> Этот [воин] переворачивал лошадей. А ты попробуй-ко — на лошаде-то всадник!.. Особенной силы человек может такое дело. Такому по плечу. Ну татарывы на него. У них тогда перевес, их тыщи. Побили всех. Вон тамо у реки и у церкви вот тут находили оружие и скелеты людей, которые погибли…[45]

Пришли эти басурманы — и всех убивать. Всех. Оне не пощадили ни детей, ни стариков. Подумай-ко, страшно как! Ну кто как мог… Когда бежали, скопилось народу — яблоку негде упасть. Негде упасть и яблочку. На берегу. <…> Этот мост — так это щас мост, а моста не было, и при царях не построили, на лодках переправлялись-то. Не было! Брод был. Дальше… туда. Вот татары (им легко, у них конница) окружили… Побили много-много. Да. Чтобы спастись, женщины там, детишки, все к реке… оне из Суздали и кидски (из Кидекши. — О. Б.). И там, говорят, вот так густо, так густо кишело все в воде — очень много людей, что всадники могли проехать… по людям… Да… Людей погибло много. В реке, на берегу… Все убитые. Эти ихни могилы нашли. Скелеты лежали кучками: и так, и так… вперемешку[46].

Невольно задаешься вопросом: почему и как сюжет далекого времени уцелел, сохранился и можно ли найти этому хоть какое-то объяснение? Может быть, следует обратить внимание на особые факторы, способствовавшие самому процессу сохранения и локализации бытования преданий. Наверняка здесь сыграли свою роль менталитет местного населения и подходящая среда бытования данного фольклорного жанра. Сработал и своего рода коллективный нравственный иммунитет. Во-первых, сохранность, а соответственно, и передача традиции устного рассказывания исторических преданий с сюжетами местного характера, как, впрочем, и христианских легенд, бытование традиции как таковой имеют (точнее, имели) общие закономерности. Хотя, напомню, ориентация на это время как реальный исторический факт в общем-то бездоказательна, и только народная фантазия связывает воедино пребывание монголо-татар на Суздальской земле и вещественные реалии, обнаруженные в XIX–XX веках. Во-вторых, происходившие в разные годы в окрестностях археологические раскопки дали пищу для разговоров среди односельчан о былых временах, способствовали реконструкции и возрождению семейных преданий, хранившихся в багаже пассивной памяти. Собственные находки и визуальные наблюдения при строительных работах на личных участках или наведении переправы (моста) через Нерль уже в XX веке не только поддержали существовавший некогда интерес, но и создали своего рода прецедент местных интерпретаций событий прошлого.

^{Взятие Суздаля монголами. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.}

^{Российская национальная библиотека}

Тут вон сколько войн было — не счесть! Там, где церковь, много скелетов и костей находили, когда мост наводили. Там мост был старой, мы сами его наводили с бабами. А кости так и выкатывались из-под земли. Говорили, нельзя кости тревожить — несчастье наживешь. Вот и правда. <…> Так сколь было костей, сколь было! <…> Одёжа истлела. Ничего не сохранилось. Ничего. Вот какая была война — не счесть народу полегло! Всех монголы убили. Всех. Никто не остался[47].

…Нашелся один гроб… глубоко в земле. Из земли выкопали дубовый гроб. Выдолблен из дуба. Из одного дерева! Внутри — останки. Этот… из княжеской дружины. Оружие при нем. Такое древнее оружие — меч. Похоронен под стеной. Только его нашли. Так, верно, другие были, а тут чего и не было! Воевали, нападали. Кому не лень грабили… У нас щас двадцатый век вот. А тогда какие века? То-то…[48]

Свидетельство о найденном дубовом гробе с воином в период раскопок при Алексее Сергеевиче Уварове содержится в статье священника Сергия Спасского: «Далее за оградой, по направлению к реке, отрыт дубовый гроб и в нем воин, погребенный с оружием в руках; гроб сгнил весь, меч, — едва коснулись его, весь изломался»[49]. Но документов, подтверждающих подлинность находки, нет. Во всяком случае, среди жителей села сохранилось только предание о найденном гробе с останками некоего воина с мечом, что натолкнуло местных рассказчиков на связь захоронения с «кидекшским сражением».

Тайна Соломонии Сабуровой

Соломония Сабурова принадлежала к боярскому роду Сабуровых. Ее из числа пятисот невест-претенденток выбрал царь Василий III и обвенчался с ней в 1505 году. Вероятно, любовь, как свидетельствовали современники и полагали впоследствии историки, была большая — супруги прожили вместе двадцать лет. И тем более странным выглядит решение о неожиданном разводе и последующей (менее чем через год) новой женитьбе царя. Все дело было в отсутствии наследника. Многолетний брак не дал детей. Приближенные царя, «обеспокоенные» таким политическим обстоятельством (с отсутствием наследника пресекался старинный род Рюриковичей), несмотря на противозаконность действий, добились развода. Чтобы сделать его отчасти законным, надо было заставить царицу принять постриг, а потом сослать ее в монастырь. Тогда бы место стало свободным для новой претендентки, которая смогла бы родить наследника.

Вот тут-то и появляются первые зачатки будущего предания и его неразрешимой до сих пор тайны. По одним свидетельствам, Соломония заартачилась, ни в какую не желая насильно принимать пострижение, а уж тем более удаляться от двора и уходить в какой-нибудь отдаленный монастырь. По другим — Соломония, понимая всю сложность положения любимого супруга, предложила сама по своей воле уйти в монастырь. Такая жертва, конечно, устраивала всех. Но была ли она действительно со стороны Соломонии? И что вообще могла чувствовать в этом положении оскорбленная женщина? Как бы там ни было, развод и пострижение состоялись, и женщина была увезена в Покровский монастырь в Суздаль. Следом туда поступили богатые дары и вклады. Соломония, в отличие от будущей второй ссыльной царицы Евдокии Лопухиной, получила достойное содержание и жила очень хорошо, не испытывая ни в чем нужды. В частности, ей было даровано село Вышеславское с переходом во владение монастыря после ее смерти. Василий III, несомненно, испытывал угрызения совести перед бывшей супругой, с которой так скоропалительно развелся, и старался как-то сгладить свою вину.

Здесь и начинается собственно предание. Прошло несколько месяцев — и вдруг при царском дворе узнают, что Соломония, уже будучи в монастыре, родила ребенка. Что, оказывается, она была беременна от Василия III и от досады и несправедливости из-за того, как с ней поступили, скрыла ото всех свое положение. Известие, естественно, буквально огорошило и царя, и его молодую жену, и приближенных. Нашлись и свидетели, подтвердившие беременность Соломонии и рождение младенца мужского пола. Тогда Василий III послал следователей, чтобы удостовериться во всем и установить истину. Но Соломония никому не показала ребенка и в ответ на требования заявила, что ее сын будет скоро известен и, когда вырастет, достигнет царских высот.

^{Свадьба Василия III и Соломонии Сабуровой. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.}

^{Российская национальная библиотека}

Современник Герберштейна в бытность свою в Москве слышал от многих за верное, что Соломония родила сына Георгия, которого, однако, не показывала никому. «Ваши глаза еще не достойны видеть моего сына, — сказала инокиня Покровской обители присланным к ней следователям. — Вы его увидите в свое время в могуществе и славе»[50].

Соломония долго скрывала сына и, чтобы его не нашли, спрятала у надежных людей вне стен монастыря, в отдаленных местах где-то за Волгой. А спустя двадцать лет, когда молодой царь Иван IV (сын Василия III и Елены Глинской), зная о своем «брате», начал опасаться за власть, большую известность в разных уездах вдруг получил некий атаман Кудеяр. Он-то и был, по преданию, сыном Соломонии.

Казалось бы, тут можно поставить точку в предании, но оно неожиданно «всплыло» и получило продолжение уже в XIX и начале XX века. При детальном обследовании рядом с гробом Соломонии Сабуровой в Покровском монастыре обнаружили гроб «малой величины». Предположили, что это и есть последнее пристанище ребенка Соломонии, который умер в малолетстве, — и если вскрыть его, то можно будет изучить сохранившиеся останки и установить приблизительную дату смерти. Такого мнения придерживались некоторое время, но все разрушило вскрытие гробницы, проведенное при свидетелях в 1934 году Алексеем Дмитриевичем Варгановым, директором суздальского музея. В гробике оказалась кукла-чучело, одетая в детскую рубашечку, которая теперь хранится в музее Суздаля. Никаких намеков на скелет там не было и в помине. Так что версия об атамане Кудеяре в преданиях о тайном ребенке Соломонии Сабуровой обрела новое дыхание. Тем более что предания о Кудеяре, слывшим жестоким разбойником, записаны и в Нижегородье, и на Смоленщине, и на Рязанщине, и в муромских селениях, и во многих других местностях, то есть именно там, где он разбойничал вместе со своей шайкой. Пророчество Соломонии, что он будет «в могуществе и славе», по-своему сбылось. Но на Суздальской земле Кудеяр не разбойничал. Суздальцы уверены, что он обходил ту землю, где родился и где жила его мать, чтобы не получить материнского проклятия за свои злодеяния. Есть среди преданий о Кудеяре и такое, которое Николай Алексеевич Некрасов описал в поэме «Кому на Руси жить хорошо» («О двух великих грешниках»). В народе на несколько некрасовских строф сложили песню «Жили двенадцать разбойников». Ее знали и пели когда-то и в Суздале. Суть легенды, изложенной Некрасовым, заключается в том, что однажды Кудеяр испытал божеское вразумление, бросил свое разбойное ремесло и удалился в монастырь, пытаясь молитвами и праведными делами заслужить прощение за содеянное.

Было двенадцать разбойников,Был Кудеяр — атаман,Много разбойники пролилиКрови честных христиан.<…>Совесть злодея осилила,Шайку свою распустил,Роздал на церкви имущество,Нож под ракитой зарыл[51].

Идея покаяния, молитвы, смирения, обретения чистых помыслов и побуждений привлекала верующих. Жизнь Кудеяра, обретшего Бога и наказавшего бессердечного помещика за издевательство над крепостными, приобрела иной смысл, который был понятен и ясен всем. В одной из версий суздальских преданий о Соломонии Сабуровой рассказывается о якобы вернувшемся в Суздаль, но уже раскаявшемся атамане Кудеяре, ставшем простым монахом Спасо-Евфимиевого монастыря.

Конь, могила и завещание князя Пожарского

На территории суздальского Спасо-Евфимиева монастыря рядом со Спасо-Преображенским собором находится родовая усыпальница князей Пожарских. Там же похоронен и Дмитрий Михайлович Пожарский, чьи судьбоносные свершения стали легендарными еще при жизни князя. Пожарский известен как освободитель России от польско-литовских интервентов в начале XVII века. Будучи воеводой, вместе с Кузьмой Мининым он возглавил народное ополчение против польских интервентов, бесчинствовавших на Русской земле. Благодарные потомки спустя два столетия увековечили заслуги полководцев — в столице на Красной площади с 1818 года высится памятник Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому (скульптор Иван Мартос). Защитникам России в Смутное время посвящен художественный фильм «Минин и Пожарский» (реж. Всеволод Пудовкин), поставленный в 1939 году на киностудии «Мосфильм», в котором роль Пожарского сыграл прославленный актер МХАТа, народный артист СССР Борис Ливанов. В Государственном историческом музее в Москве хранится дарственная (парадная) сабля Пожарского — знак уважения заслуг князя перед Отечеством от современников-москвичей. Однако личных воинских доспехов и боевого оружия прославленного князя там нет, как, впрочем, нет их и в других музеях.

^{Великий князь Дмитрий Пожарский освобождает Москву. Б. Чориков. XIX в.}

^{Wikimedia Commons}

Оправившись от тяжелой раны, полученной в сражениях в Москве во время восстания горожан против поляков и изменников, засевших в Кремле в 1611 году, Пожарский направляется из Суздальского уезда в Нижний Новгород. Его призывают возглавить второе ополчение, и князь незамедлительно едет к нижегородцам, где концентрировались силы русских, а потом в Ярославль. Потомки оставшихся в живых суздальских дружинников, скорее всего, стали основными хранителями и трансляторами преданий и воспоминаний о князе-земляке. Наряду с местными, суздальскими преданиями о Пожарском популярность в народной среде приобрели и нижегородские, в которых ревниво оспаривались его место рождения и место захоронения. Жители села Жары Балахнинского уезда Нижегородской губернии связывали название своего села с именем князя Пожарского и считали также, что он родился и похоронен на Нижегородчине.

Суздальцы никогда не сомневались в том, что князь Пожарский родом из Суздальского уезда (хотя там находилось только родовое село Пожарских — Мугреево) и похоронен в Суздале на территории Спасо-Евфимиева монастыря. Свидетели обряда захоронения Пожарского в 1642 году рассказывали, что гроб Пожарского находится среди других гробов двух родов — Пожарских и Хованских, в одном склепе под землей, и что «место отмечено и над ним высится надгробный памятник».

Как семейное предание рассказ о могиле князя Пожарского сохранялся в течение трех веков и передавался от одного родственника к другому. Однако самое интересное заключается в тайне надгробного памятника над могилой. Леонид Иванович Сахаров, автор «Исторического описания Суздальского первоклассного Спасо-Евфимиева монастыря» (1870), и Иван Александрович Голышев, автор книги «Место земного упокоения и надгробный памятник боярину и воеводе князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому в городе Суздале» (1885), сообщают подробности как о сохранявшемся месте захоронения, так и об установлении нового надгробия — часовни над усыпальницей Пожарского в 1885 году. Но откуда Сахарову и Голышеву было знать, что в будущем ожидало надгробные памятники! А происходило нечто непонятное. Трижды ставили надгробие на месте захоронения Пожарского (первое «за ветхостью» разломали монахи в 1765 году), и трижды оно странным образом исчезало. Местные жители уверены, что так дух князя своеобразно проявлял свое недовольство происходящими событиями на территории монастыря и в стране в целом.

В сознании некоторых суздальцев зародилось суеверное отношение к останкам Пожарского как к источнику пророческого духа. С его могилой и «замогильным духом» связаны народные поверья о некоем «особом завещании» Пожарского. При этом существует и реальный исторический документ завещания Дмитрия Михайловича Пожарского. В нем по всем правилам прописывается, что, кому и сколько отдается. По закону завещание оглашается после смерти завещателя в присутствии родных и близких покойного. Старожилы-суздальцы второй половины XX века упоминали об обычае оглашения «завещательного слова» на поминках в первый[52], девятый или сороковой день.

Тут необходимо пояснить, что поминки предусматривали в прошлом ряд определенных церемоний, которые, в свою очередь, связаны с верой в загробное существование души. Большое количество помнящих о покойнике немаловажно для спокойного пребывания его души в загробном мире. В погребальный обряд суздальцев, уже как русская национальная традиция, входила церемония передачи завещанного поминального подарка-предмета, которым наделялись все родственники умершего. В числе таких предметов (новых и специально купленных для этого покойным или его родственниками) могло быть (а сейчас тем более) все что угодно. В суздальской традиции XIX–XX веков это носовые платки или столовые ложки (деревянные или железные) для мужчин и костяные (роговые) гребенки или белые головные ситцевые косынки для женщин. Главное, чтобы предмет напоминал о дарителе и сохранялся длительное время — «на долгую память».

Во второй половине XX века в поминальные предметно-вещевые дары уже входят комплекты постельного белья, чайные чашки, железные коробочки с грузинским или краснодарским чаем, горшки с цветами, мешочки с отборными семенами суздальских огурцов (косточками вишен или яблок) и др. В XVII–XIX веках богатые суздальские горожане, представители знати, после своей смерти завещали в сравнении с простолюдинами несоизмеримо больше и много ценных предметов обихода или религиозного культа, а также всевозможной недвижимости, особенно храмам и монастырям. На помин души покойного бедному люду раздавались мелкие монеты. Традиция раздавать что-то на поминках для того, чтобы, беря предмет или вкушая блюдо, поминали добрым словом покойного, входила в древности в единый комплекс ритуалов. Так что Пожарский, завещая много и солидно, тоже оставлял по себе добрую и долгую память, а также вечное церковное поминание.

Но вернемся к народному преданию об «особом завещании» Пожарского. Здесь, оказывается, имеется в виду совсем не материальное. В народной философии под дорогим и бесценным завещанием подразумевается завет-наказ, в том числе перед смертью. В толковом словаре Владимира Ивановича Даля наказ определяется как наставленье. В старинных рассказах суздальцев часто можно было услышать: «Уходя (то есть умирая. — О. Б.), отец наказывал друг дружку любить, мать не обижать» или «Перед смертью вот всё смотрит, смотрит жалконько, а уж тяжко ёй [ей] говорить, а наказывает нам: “Вы, детоньки, не ссорьтесь, держитесь вместе, а разойдетесь, не жить вам, не жить”».

К наказу-наставленью / завещанию умирающего отца или матери относились серьезно, приравнивая его к заветному заговорному слову, которое содержало магическую силу. Нарушение наставленья-завета расценивалось как преступление.

В 1913 году в Российской империи широко и помпезно отмечалось 300-летие правления дома Романовых. Совершавший вояж по древним городам Владимирской губернии в честь этого события Николай II в мае 1913 года заезжал в Суздаль вместе с дочерьми. Посещение могилы Пожарского в Спасо-Евфимиевом монастыре было запланировано по протоколу, и фотографы зафиксировали этот визит во всех подробностях. Приезд Николая II в Суздаль породил несколько сюжетов фольклорных преданий, главным из которых стал сюжет (предсказание «глас из могилы») о предопределении трагической судьбы последнего российского царя: начало Первой мировой войны в 1914 году, отречение от престола в феврале 1917 года и смерть в 1918 году. По версии суздальского жителя С. Петухова (рассказ его сына Ф. С. Петухова записан в 1998 году), очевидца приезда царя, Николай II не выполнил наказ и не прислушался к предупреждению Пожарского, точнее его духа, и потому стал жертвой нарушенного, неисполненного завещания. Наказ, то есть завет, заключался в необходимости встать на защиту Отечества, как сделал это Пожарский в годы опасности, грозившей Отчизне.

…И говорит, у могилы встал, но чуток, а ему выдохнуло, оттуда (из могилы. — О. Б.) выдохнуло, что, мол, скоро война и что надо народ собирать, Россию поднимать… защищать. Видимо, предсказание такое, чтобы защищать. Пожарский, видимо, наказал (от слов «наказ», «завет». — О. Б.), а он-то [Николай II] не понял иль не смог — войну проиграли, из царей отрекся, а потом расстрел вышел…[53]

Голос («выдохнуло») из могилы воспринимался как голос предков. В мифологии многих народов встречается подобный сюжет о неисполненном наказе «могильного гласа» и соответствующей закономерной гибели того, кому было «велено» или «наказано». Для суздальцев вера в «глас» Пожарского из могилы столь же закономерна и естественна, как вера в услышанные голоса умерших родителей во время посещения кладбища или пророческий наказ святых (Богородица, Николай-угодник, Евфросиния Суздальская, София Суздальская или Евфимий Суздальский), явившихся кому-то во сне, а кому-то наяву. Общение с умершими родными на кладбище подразумевается и понимается как разговор с живыми: «Пойду поговорю с мамой, поплакаюсь маленько, конфеточек отнесу. Она очень конфеточки любила. Ёйное детство какое трудное… Без конфеточек»; «Ходила поговорить с мамой / отцом»; «Я мамочке всё-всё обскажу, то и сё, как мы живем, как огород, какие ноне огурцы и картошка…» и т. п.

Пророческие свойства «гласа» приписываются известному легендарному герою, в данном случае Пожарскому, но услышать «глас», конечно же, дано не каждому. Немногие первые лица государства во второй половине XX и начале XXI века посещали могилу Пожарского в Суздале, но слышался ли им голос с заветом-наказом или нет, мы никогда не узнаем.

Мистикой окутано и еще одно предание-пророчество, связанное с именем Пожарского, — о «завещанном» коне князя, который должен «восстать из могилы», то есть прийти на помощь в самое трудное для России время. Народная молва сравнивает коня князя Пожарского с конем былинного богатыря и наделяет особыми свойствами, а точнее — способностью к возрождению в нужное время и в нужный час: «будёт [время], восстанет (возродится. — О. Б.) конь…». Для преданий и легенд, в которых звучала народная мечта / надежда / вера в мифическое возвращение народного заступника, характерна идея возрождения.

Пожарский у нас в Суздале похоронен. У Пожарского был конь. Такой особенный, понимаете, богатырский конь. И вот во всех боях он был на этом коне. Когда евоный конь умер, Пожарский горевал: «Лучше не было и не будет!» Говорит: «Такого коня больше не будет». Жалел. Конь, говорят, необыкновенных способностей. В цирке всему… коней обучают. А Пожарского конь-то с рождения… обученный. Ему скажет, конь все выполняет. Необыкновенное понимание. Коня дали старцы, а старцы — наши, суздальские…[54]

Пожарский был князь-воин. Было так: России грозила гибель. Он с Кузьмой Мининым собрал войско и всех разбил. Это было давно. Да. С ним всегда конь. Конь боевой. Говорили, коня Господь дал. Да. <…> Как стрела и как танк конь. Он коня сам похоронил, кони-то они недолго живут, а где место, никто не знает. И говорят, что конь, будёт [время], восстанет (возродится. — О. Б.) конь… Да. Это я слышал от прежних людей-то. Здесь жили раньше старообрядцы и говорили, Пожарский завещал, что ли, про коня[55].

Был или не был Петр I в Суздале?

История свидетельствует, что Петр I никогда не был в Суздале, но в местной фольклорной традиции сохранились предания, противоречащие этому факту. Такова парадоксальность многих народных преданий: исторический факт и устное сказание могут не совпадать. Примеров предостаточно. Хотя надо учитывать, что рассказы-предания всегда напрямую или опосредованно опираются на историческую привязку: либо к местности, либо к реальной исторической личности, либо к реальному историческому событию. Почему же в Суздальском крае все-таки сложилась и укоренилась версия о пребывании Петра I в Суздале? Вероятно, поводом к такому утверждению стали исторические события как государственного масштаба, так и местного значения, главными фигурантами которых были и Петр I, и ближайшие представители его окружения: Евдокия Лопухина, его сын Алексей, Меншиков, Степан Глебов, Григорий Скорняков-Писарев и др. Самое известное событие начала XVIII века в суздальской истории — как, впрочем, и в истории России — связано с «суздальским розыском», ставшим следствием поиска единомышленников царевича Алексея Петровича из приписываемой ему «противогосударственной» оппозиции.

Однако пребывание Петра I в Суздале осмысляется наряду с двумя исключительно местными историческими фактами: выращивание знаменитых суздальских огурцов и нахождение Евдокии Лопухиной в Покровском монастыре. И хотя огуречной столицей Суздаль стал практически в XIX–XX веках, в фольклорном представлении смешение разновременных необъяснимых событий связано с попыткой объяснить их вследствие одинакового проявления свойственных фольклорному герою поступков и поведения. С этой стороны творческие принципы воображения суздальских исполнителей лишний раз подтверждают законы, по которым строится фольклорное произведение. Образ Петра I вырисовывается в рамках традиции и, как персонаж предания, поступает в соответствии с теми характеристиками, которые ему даются в народных преданиях, записанных в других местностях: он либо хвалит за рачительное отношение к делу и новшества, что способствует во всех смыслах процветанию Отечества, либо восхищается чьей-то смекалкой и смелостью, либо сурово наказывает за обман, взяточничество, ложь, предательство, подлость.

^{Портрет Петра I. XVIII в.}

^{National Museum in Warsaw}

Что касается Евдокии Лопухиной, то вопрос личных взаимоотношений царя (мужа) и бывшей царицы (жены), предание анафеме ее возлюбленного (Степана Глебова) спустя три года после казни (!), дознание и жестокая расправа со всеми, кто имел к Лопухиной хоть какое-то отношение, не могли не оставить заметный след в памяти жителей окрестных сел и деревень и долго были на слуху. В суздальских семьях от поколения к поколению передавалось предание о приезде Петра I в Суздаль в связи с «суздальским розыском» и якобы лично им творимым судом в стенах Покровского монастыря. Основой для одного из сюжетов преданий стала семейно-бытовая ситуация — которая, к слову, и в XXI веке не потеряла своей актуальности и постоянно муссируется как в прессе, так и в шоу-программах на телевидении. Однако особенность суздальского предания как раз и заключается в том, что героями этой житейской ситуации стали именно царственные особы, причем не в первый раз, а последствия конфликта получили широкую огласку.

Повторный случай насильственного пострижения царской супруги (после случая с Соломонией Сабуровой) формировал особое народное мнение, способствовал концентрации фольклорного осознания случившегося, порождал много вопросов, ответы на которые так и не были найдены. В кругу вольных и невольных свидетелей или непосредственно пострадавших, вероятно, и сложился суздальский цикл народных рассказов о царе. Это пока единственный сюжет в фольклорном наследии о Петре I, в котором развивается именно семейная любовная драма и где Петр предстает как типично ревнивый мужчина, обремененный к тому же высочайшей государственной властью. Вопрос о том, почему в преданиях, сказках, анекдотах и песнях, посвященных Петру I, не нашлось места семейной истории, давно вызывал закономерное недоумение исследователей фольклора. В своих комментариях к изданию фольклорного архива Петра Васильевича Киреевского «Песни, собранные П. В. Киреевским» (1870) Петр Алексеевич Безсонов отмечал отсутствие историй, освещающих семейную жизнь Петра I. Суздальские предания отчасти восполняют этот пробел.

Живое исполнение — естественный способ существования, передачи и сохранения произведений устного народного творчества. Оно подразумевает театрализованность (исполнитель использует интонацию, жестикуляцию, мимику, привлекает слушателя к участию), обусловливает и объясняет определенные каноны в содержании и эстетической природе фольклорных текстов. Фольклорные записи преданий о Петре I (и не только в Суздале) интересны независимостью народных суждений, неофициальностью, раскованностью и свободой мнений, которые формировались в народной среде под потоком впечатлений от деяний царя. Таковы суздальские предания с двумя оригинальными сюжетами: о Петре I и суздальском огурце и о Петре I и Евдокии Лопухиной.

Время появления преданий о Петре I и суздальском огурце, скорее всего, позднее: когда утвердилась огородническая слава суздальцев и возникла потребность в особой гордости за огурцы, ставшие местной достопримечательностью, тут и понадобилось найти некую историческую привязку. Патриотизм суздальских огородников требовал какого-то чудесного объяснения. А поскольку на данной территории уже бытовали предания, в которых фигурировала личность Петра, то сделать это было несложно. Постепенно рассказы о царе и суздальских огурцах дифференцировались: одни сформировались как предания, другие — как анекдоты. Суздальский огурец, по мнению горожан, стал известным с легкой руки Петра I, который дал делу ход своим одобрением. В таком сюжете нет ничего необычного — наоборот, предание или анекдот строятся в рамках традиции: Петр I везде руку приложил, вот и в Суздале нашел изюминку. Закономерна и подоплека «приезда» царя в Суздаль: «проверку делать». Перед нами традиционный образ радеющего за свое Отечество монарха, который по всей России ищет и находит что-то особенное, отличное от других. Петр здесь — обыкновенный человек, откровенный и правдивый в своих суждениях. Таким предстает он в преданиях архангельского цикла, а также в русских народных сказках и анекдотах.

Предания о Петре I и суздальском огурце носят бытовой характер. Народная фантазия неистощима, и прославление огурца доходит до невероятной истории, в которой якобы сам царь специально приезжает в город или едет мимо, его угощают огурцами, он хвалит их. При этом, по одной версии, он приезжает в город, как и другие цари: «В Суздаль даже цари приезжали, и Петр I. Ему огурцы суздальские пришлись по вкусу». Или: «Проезжал мимо Суздаля, захотелось ему огурцов. Принесли корзину огурчиков. Он очень довольный остался: хорошие огурчики — сочные, негорькие». По другой версии, Петр приезжает в Суздаль с помощником Меншиковым и неким немцем (не с Лефортом ли?) «делать проверку» в мужских монастырях. Петру понравились огурцы, и он похвалил находчивых монахов: «Ах, черти, вкусно!» Пришлись по душе огурцы и всегда сопровождающему своего государя Меншикову, он приказал приготовить «посылочку в дальнюю дорожку». А вот немцу стало плохо. Это и понятно: Меншиков — сподвижник царя, но свой, русский, а немец — все-таки чужой. Отсюда ирония и юмор: «целу дюжину съел, побежал в кусты».

Ехали царь Петр, его помощник был Меншиков, немец навроде купца. Ехали делать проверку. Монахи жили хорошо, сытно. Всего было у них: хлеб, масло, рыба, мясо. Царь спрашивает: «Почему едите хорошо, а в людях хвороба?» — «Бог дает». — «Ах так, идите работать!» Послал их просо сеять и собирать. Вот думают [монахи], как им откупиться-то. Решили: «Надо хорошо угостить, чего не ели». Один говорит: «Куженьку[56] с тележное колесо». Другой говорит: «Стерлядей и налима, уху». Третий говорит: «Дадим им огурцов». Все они [Петр I и его спутники] ехали летом. Огурцов им принесли, хлеба. Они поели. Царь Петр говорит: «Ах, черти, вкусно!» — и велел сажать огурцы в Суздале. Помощник говорит: «Положите посылочку на дорожку». Немец отказался. Немец целу дюжину съел, побежал в кусты. Вот огурцы суздальские — самые вкусные![57]

Еще один зафиксированный вариант прославления суздальского огурца отличается от других местом действия: история происходит «в городе Петербург», а не в Суздале. Но, возможно, обозначая географию распространения, рассказчик хотел еще больше возвеличить суздальский огурец, а громкую победу над шведами сравнить со звуковым эффектом огурцов — громким хрустом при надкусывании.

Царь Петр напился в стельку на балу в городе Петербург. Утром просыпается: «Ох, как плохо…» Ну понятно. Тут генерал ему под нос рассолу и огурчика. А огурчики наши, суздальские. Генерал был любитель этого дела и говорит царю: «Хряпнем их, как шведа под Полтавой!»[58]

Суздальские предания о Петре I и его первой жене, незаконно сосланной в Покровский монастырь, получили в Суздале наибольшее распространение. Судьба опальной царицы, конечно, волновала суздальцев, и народная молва не обошла своим вниманием эту историю. Текст, опубликованный Иваном Федоровичем Токмаковым в 1889 году, дан в авторской обработке, но главное в нем — подтверждение существования в народе преданий о приезде Петра I в Суздаль («рассказывают еще») с толкованием причины этого приезда.

Рассказывают еще, что Петр I, проведав о жизни своей супруги от некоторых лиц, вознегодовал и поскакал в обитель. Он всячески пригонял так, чтоб явиться в монастырь невзначай, ночью, и захватить посетителей. <…> На рассвете Петр I въехал в Покровскую обитель. Всё засуетилось, забегало, всё оробело. Государь прямо бросился к брусчатым кельям царицы, застал на крылечке и в сенях разных богомольцев и богомолок, повелел водрузить колы да виселицы; после чего задал острастку всем остальным обитательницам монастыря, а в нем было более 200 человек. Проснувшейся царице не надо было спрашивать, кто приехал. Один взгляд на висельников — и она поняла, в чем дело[59].

^{Портрет Евдокии Федоровны Лопухиной, в монашестве Елены. Литография. П. Ф. Борель. 1855 г.}

^{Российская национальная библиотека}

По мысли информантов XX века, Евдокия Лопухина, точнее — «царица Петра», «законная жена», «прежняя жена» (имя Евдокии Лопухиной, как правило, рассказчики не упоминают), — жертва, невинно осужденная, и вполне естественно, что она противостоит Петру как женщина, отстаивающая свое право на любовь. Это выразилось в ее свободном выборе, кого и как любить. И мы видим, что это волнует исполнителя-рассказчика. Известные по делам «суздальского розыска» тайной канцелярии письма Евдокии Лопухиной свидетельствуют о ее сильной любви к Степану Глебову. Их нашли (хотя многое вызывает сомнение у историков) у Глебова при обыске. А вот при обыске у Лопухиной, учиненном в ее келье в Покровском монастыре, писем Глебова к ней не обнаружили. Стоит почитать тексты этих писем, чтобы понять, насколько они проникнуты глубоким чувством, которым природа наградила последнюю русскую царицу. В них нежность, забота, обеспокоенность. Даже если это подделка (есть и такая версия) с целью предъявить обвинения Лопухиной для окончательного низвержения, то очень умелая.

Вряд ли содержание писем Евдокии Лопухиной и само существование писем были известны суздальцам, хотя их и напечатали в специальном Манифесте, составленном по указанию царя по итогам розыска. Однако знание историй про Петра I и других исторических лиц того времени у суздальцев XX века явно не из книг. На это указывают и типичные отсылки исполнителей, принятые в устной традиции: «так говорили», «тятя сказывал», «старики говорили», «бабушка, дед рассказывали» и т. д. Это то, что действительно передавалось как устное семейное предание, сказка или легенда о чудесах, творимых местночтимыми святыми: святым Евфимием Суздальским, святой Евфросинией Суздальской или святой Софией Суздальской. История с Евдокией Лопухиной в первую очередь любовная и для женской половины жителей Суздальского ополья, безусловно, еще и сугубо женская, близкая и прочувствованная. Поэтому в суздальских преданиях (о Евдокии Лопухиной и Петре I) образы героев — злодея-мужа и страдалицы-жены — четко разделены.

Была монашка, царица Петра. Петр тот сослал законную жену, ее постригли в монашки. Она была привыкшая к хорошой жизни. Всё богато, всё в шелках-бархатах да изумрудах-яхонтах. В монастыре по-другому. И не кормили ее, и одежда ветхая у ее. Тут вот приехал полковник. Он был назначен в Суздаль. Вот увидел: «Что за така красавица плохо одетая?» Стал дарить [ей] там всякошние платья, бусы-каменья. Ну она приоделась, принарядилась. Така хороша сделалась! Вот говорит: «Кто мне подарки дарит?» Ей монашка одна (были монашки): «Полковник такой красивой подарки дарит». — «Позови ево». — «Нету». — «Позови ево. Я тебе дам одно платье». — «Ладно». Вот она позвала, сказала ему. Он пришел. Пришел и говорит: «Полюбил я тебя». И она тако ж: «И я тебя полюбила».

Петр узнал и вот решил, значит, разлучить и казнить их. Бил их, бил… «Признавайся!» Это он полковнику. Петр полковнику говорит. Полковник ёму: «Про то ведат подушка пухова и княгиня молода!» Ну и казнил [Петр], повесил его: «Вот вам ягода-малина в зеленом саду росла!»

Он вот сам бросил ее… Отрекся от жены, а не насовсем. Ты вот прости-отпусти жену-то, а он… казнил.

Соб. А как Петр узнал, что она встречается с полковником?

Инф. Слуги рассказали. У ево по всему были слуги, следили.

Соб. Петр приезжал в Суздаль?

Инф. Приезжал, ране говорили. Он склонял ее, ну, хотел, чтобы она опять полюбила его. Она не хотела. У ее другой полюбовничек. Ну она отказала… Ну мужику-то отказала, он… это… обиделся, значит. Всех казнил он других-то… Царь казнил свово сына! Ты подумай, сударка, какой грех! — родного сына… Жестокой, жестокой человек… Всех убил, всех казнил…[60]

В суздальских преданиях о Евдокии Лопухиной и Петре I развивается исключительно любовная линия. Политические дела и реальные дворцовые интриги того времени уже не привлекают внимания суздальцев спустя столетие. Да и многих, пострадавших за поддержку или иную причастность к делу, уже нет. Петр I наделяется чертами губителя — человека жестокого («всех казнил», «казнил свово сына», «он не пощадил», «любовника приказал повесить под окошком»), ревнивца («склонял ее, ну, хотел, чтобы она опять полюбила»), мужа-истязателя («бил их, бил») и узурпатора (в одном из преданий исполнительница так и характеризует действия Петра по отношению к жене: «…узурпатор и есть этот Петр»). Основным мотивом приезда царя в Суздаль исполнительницы считают ревность. Основной идеей — осуждение злодейства мужа-убийцы. Такой «семейный» поворот сюжета (да еще по отношению к бывшей жене) несколько необычен в сравнении с известными (по другим регионам) опубликованными преданиями о Петре I, в которых имя Евдокии Лопухиной вообще не упоминается. Симпатии исполнителей популярной народной песенной баллады «Ванька-ключник» всегда на стороне удалого молодца, а в тексте суздальского предания они автоматически переходят, перекладываются на героя рассказа — «полюбовничка» Евдокии, особенно когда исполнительница приводит его ответ царю: «Про то ведат подушка пухова и княгиня молода!» (цитата из баллады). Известно, что реальный прототип «полюбовничка» — Степан Глебов — подвергся страшным пыткам и мучительной медленной казни: его, обнаженного, посадили на кол. Но и умирая, он отрицал, что Евдокия Лопухина замешана в каких-либо политических интригах. По преданию, царь Петр усадил Евдокию Лопухину напротив умирающего — пусть смотрит. Это, конечно, было невероятной жестокостью по отношению к влюбленной женщине. Тот же мотив — царь заставляет смотреть на муки любовника через окно кельи — фигурирует в чисто суздальском предании, где казнь происходит прямо во дворе Покровского монастыря. Записано оно было незадолго до начала Великой Отечественной войны и, скорее всего, относилось к популярным в Суздале расхожим лубочным рассказам.

Для фольклорной традиции неважно имя, главное — схожесть житейских ситуаций (как в жизни, так и в песне): «любовь — измена», «любила — разлюбила», «ревность — месть, избавление от соперника» и др. Типология сюжетов и образов налицо. В некоторых преданиях этого цикла (суздальские предания о Петре I) нередко содержится комментарий, в котором отражается глубоко субъективная точка зрения исполнителя-рассказчика, его неординарное отношение и, как правило, очень эмоциональное. Предание в устах известной кидекшской песельницы Марии Семеновны Ухабиной превращается в очень эмоциональное повествование с назиданиями, цитатами из жестоких романсов и того же «Ваньки-ключника».

Царь Петр был в Суздале. Вот наш дедушко он рассказывал всё это. Жена-то в монастыре… Ой жалко ее-то… Дело перьживательное. Женщина она невиновная. Ну за что Петр услал ее в таку глушь и лишил первилегий (привилегий. — О. Б.), а? Он тож котишко. Чисто гад! Все мужчины оне котишки. Помахал хвостом — и того, укатил к другой… женился на другой. Та нехороша, а эта хороша. Во как! Ну не на таку напал! Да.

Пожил с той, а тут ему говорят: «Твоя прежняя жена не одна». — «Как так?» В карету (тогда не машины, а кареты) и поехали.

Вот прибыл. Кругом красота! «Цвели цветочки полевые и птички пели у ручья». Она ему от ворот поворот: «А я другого полюбила страстно и буду век ему верна». Так он думал, ему можно, а ей нельзя так-то. Нет, милой, не на таку напал. Ране надо было любить. Топерь вся любовь кончилась. Вот тебе! <…> А он распалился, говорит: «Я тебе отомщу!» А какая месть тут, как другого полюбишь… Но он не пощадил… А любовника приказал повесить под окошком… «Вот ведут-ведут парнишку, ветерочек кудри вьет, его белая рубашка вся в крови и к телу льнет». Она всё видела, ох! Сердце разве выдержит? Она побледнела-побледнела… Вот как уделал! У ево власть и всё… Что захочет, так и будет[61].

Плетка Петра I и кресло Евдокии Лопухиной

Некоторые исторические предания посвящены тому или иному предмету — личной вещи известной личности, которой либо приписывается передаваемая (по принципу от одного лица другому) магия владельца, либо в ней заключена особая сверхъестественная сила как реликт древнейших представлений о мифическом герое и его способностях. С именем Петра I связано предание о его плетке, которую он с проклятием бросил во дворе Покровского монастыря: из нее будто бы вырос колючий кустарник, который долго не могли вырвать — так глубоко корнями ушел он в землю. Куст мешал, цепляя одежды проходящих мимо монахинь. Нашелся «один старенький монах», который, дотронувшись до куста своим посохом, разрушил чары: тот на глазах у всех засох, превратившись в древесную труху.

Евдокию Лопухину, несмотря на гонения и запреты, помнили за богатые дары, доброту, незлобивость и богобоязненность. Воспоминания о ней, в частности о ее любимом суздальском петухе и кресле, как далекие предания, вслед за историком Михаилом Ивановичем Семевским, опубликовал во второй половине XIX века владимирский историк и краевед Константин Никитич Тихонравов. В Покровском монастыре долго хранили ее кресло, которое теперь находится в музейной экспозиции Суздаля (ГВСМЗ). Народная фантазия приписала этому креслу магическую способность дарить долгую жизнь тому, кто на нем сидит. Правда или нет — решать не нам; одно слово, предание. Но, как известно, Евдокии Лопухиной суждено было, пройдя через многие лишения, пережить своего царственного супруга, прожить долгую жизнь и смиренно скончаться в Новодевичьем монастыре в Москве в почете и уважении.

Шпага Суворова

Имя великого полководца Александра Васильевича Суворова оставило свой заметный след в русском песенном и прозаическом фольклоре. Рассказы и песни о нем были популярны в солдатской среде еще при его жизни. Некоторые из них сложились в цикл, в котором достойное место заняли устные предания. В них Суворов предстает как мудрый военный деятель, начальник, добрый и справедливый командир — «отец солдатам», не раболепствующий перед царедворцами и разделяющий с солдатами и нижними чинами в любых походах скудную еду и неустроенный быт. Большая часть фольклорных произведений о Суворове посвящена его воинским победам.

^{Портрет Суворова. И. Г. Липс. 1800 г.}

^{Zurich Central Library / Wikimedia Commons}

Суздальская земля никак не связана с военными действиями, происходившими в середине и конце XVIII века. Но отсюда, как и по всей России, набирались рекруты из крепостного люда на службу в царскую армию, здесь проходило формирование, расформирование или пополнение отдельных воинских частей. Однако само слово «суздальцы» Суворову было хорошо знакомо. Полк, которым он командовал в 1763–1769 годах, носил название Суздальского пехотного полка. «Суздальцы не подведут!», «Суздальцы знают воинское дело!» — такими словами, по преданию, Суворов характеризовал полк и полковое командование. Может быть, поэтому так обыденно выглядит суздальское предание о том, как полководец при отъезде из села Кистыш велит напечь ему сто куженек для полка, чтобы угостить «каждого солдата и своих генералов». Даже здесь, в маленьком селении, далеком от больших столиц, Суворов не забывает о подчиненных и везет им гостинцы — вкусные местные пироги. Невероятная цифра — сто куженек — конечно же, сознательно преувеличена и призвана подчеркнуть не принятое в те времена «отеческое» внимание к рядовым и несубординационные отношения между командиром и солдатами. Жительница села Весь, расположенного между селом Кистыш и селом Менчаково, рассказывала предание о Суворове с искренними восхищением и гордостью, стараясь передать их в интонациях:

Суворов был, ну, как вам сказать, закаленный и жил по-крестьянски, просто. На соломке спал… Сам он был такой худенький мужчина, но очень бодрый. Утречком встанет раненько, умоется — и в речку… Поплавает, поплавает, потом завтрак. Не наедался, как баре, а чашечку чаю — чай очень любил — и кашку, днем — щи да хлеба краюшку. У нас хлеб вкусный всегда был, земля хорошая, урожайная. А вы булки наши суздальские ели? Вот какие вкусные!.. Убязательно попробуйте. Ну Суворов булок не любил. Пироги были не пышные, с разными начинками… Он куженьки-то уж очень любил. Говорит: «Одна куженька — и целый день сыт!» Когда поехал, наказал на дорогу сто куженек напекчи (напечь. — О. Б.). «Я, — говорит, — полк угощу — чтоб каждого солдата и своих генералов!» [Соб.: А как же он сто куженек повез? На чем?] А на телеге. Он в карете, куженьки в холстину-полотнину в корзинки и на телегу. Так и везли[62].

Приезд Суворова в Суздальский уезд был обусловлен необходимостью проведения инспекции расквартированной во Владимирской губернии и переданной под командование военачальнику 6-й Владимирской дивизии. В поселениях Ундол (Собинский район), Кистыш и Менчаково (Суздальский район) находились имения и вотчины генералиссимуса, где он попеременно проживал во время этого приезда. Но и там, и там яркая личность полководца надолго запомнилась местным крестьянам. Деревня Ундол, о чем свидетельствует переписка Суворова, была куплена им в 1776 году. В Кистыш и Ундол, где был устроен штаб дивизии, он приезжал весной 1784 года и прожил до осени 1785 года. В селе Кистыш, которое приобрел еще его отец, Суворов построил церковь. Его поступки, жизненные принципы характеризуются в зафиксированных воспоминаниях очевидцев и в народных преданиях, сложенных впоследствии. Отдельные эпизоды, связанные с привычками, непримиримым отношением к лодырям и пьяницам, личной смелостью, храбростью и быстрой реакцией, стали излюбленными сюжетами суздальских преданий о Суворове. Вряд ли последние появились и бытовали бы в народе, если бы не особое отношение прежних суздальчан к сильной личности — будь это Соломония Сабурова, митрополит Иларион, князь Пожарский, полководец Суворов или святые подвижники земли Суздальской.

^{Суздальские куженьки.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

По меткому выражению суздальчанина Федора Сергеевича Петухова (1923 г. р.), «суздальский народ видит насквозь — где слеза-вода, где ржавый гвоздь». Жительницы Суздаля Любовь Михайловна Тарасова и Любовь Романовна Флорищевская (1907 г. р.) помнили, как за хорошего человека и его благие дела у суздальцев было принято ставить свечку и молиться «в любые годы» независимо от политических катаклизмов. Вера в непререкаемый авторитет сильной личности, визуальное свидетельство-знакомство и уважение для суздальцев всегда были святы. Главным качеством личности считалась созидательная деятельность натуры, направленная на благое дело. Именно она отличала героев суздальских преданий прошлого и настоящего, то есть современного рассказчикам XX века.

Деятельная натура Суворова в полной мере проявила себя на Суздальской земле, хотя пребывание полководца в крае было непродолжительным. За это короткое время, кроме выполнения прямых воинских обязанностей и главной цели приезда, он успел сделать много полезного и для имений, и для воинской службы, и для устройства жизни крестьян — а еще ходить на охоту, заниматься пешими и конными прогулками, беседовать с простыми людьми.

Когда Суворов дом строил в Кистыше, проверял мастеров: пьяница или не пьяница. А проверял так. Суворов позвал кирпичников и каменщиков. (Он пообещал кому заместо оброка, кому деньги за работу.) Вот приходит мужик: «Я каменщик». А Суворов сказал, чтоб поначалу каждого накормили. А ставят на стол перед мужиком бутылку водки, хлеб, самовар чаю и пустой стакан. Садится напротив и смотрит: если мужик нальет водки, так плохой работник, а потому что до работы выпивает. А когда мужик чайку попьет, он не пьяница какой и будет хороший работник[63].

Из шпаг, некогда побывавших в руках полководца, самой любимой стала шпага, подаренная ему Екатериной II. По преданию, с этой шпагой Суворов никогда не расставался. После его смерти шпага хранилась у дочери, потом у внука, а после революции исчезла. О местонахождении и существовании суворовской («екатерининской») шпаги никто не знал и не слышал много лет. Только благодаря настойчивым поискам историка и коллекционера Владимира Николаевича Грусланова она нашлась в конце 1940-х годов, но куда в итоге делась — неизвестно.

Реальная история появления (дар императрицы) суворовской шпаги переплетается с фольклорными преданиями о ней. В народном воображении она наделяется волшебными свойствами меча-кладенца — чудесного помощника главного героя волшебной сказки. Как и волшебный меч, суворовская шпага беспощадно уничтожает врагов, посягающих на Отечество, их неисчислимые рати. Слава о храбрости, решительности, безоговорочных победах Суворова породила среди суздальцев рассказы-предания о необыкновенных свойствах его шпаги: «шпага делана на заказ», «шпага с заклятием». В народе ей приписывается сверхъестественная магическая сила — «шпага заговорёна», то есть имеет заговорную силу, и даже способна противостоять нечистой силе (суздальское предание о том, как Суворов наказал лешего).

Ну, вы знаете, наши бабы вам нарассказали, как леший-то исхитряется, чо может. Токо я слышала… ну, давняя быль. Поехал Суворов на лошадке. За Нерль. Ну, крестьяне, значит: «Вы давайте осторожно, дорогой товарищ Суворов. Наш-то леший проказит больно». И вот еще с михайловскими (Михайловская сторона в Суздале, где жили ямщики. — О. Б.) случилось, ох, делал [леший] с ямщиками… всякое. Дедушки брат, он всё разэтакое… знал. <…> Суворов, говорит, едет, а ходу нет. В заречном лесе дорогу запер [леший]. Видит: мужики… два мужика на дороге и дубасят друг дружку. До поту дошли, остановиться не могут. Их объехать никак. Вот они говорят, чтоб остановил. Суворов смотрит: нечисто дело. «Счас остановлю!» Шпагу им под нос. Ух-хо-хо, чего началося — шумище, визгище. Леший (он и был) — к верхушкам. И по верхушкам ушел… Шпага-то особой стали. А Суворов перекрестил лешего-то шпагой. Эти-то [лешие] железа и креста больно боятся[64].

Заговоренное оружие принадлежит конкретному владельцу и, по поверьям, оказавшись в руках другого человека, может потерять свое чудесное свойство:

Никому не далась. Нашего Суворова шпага не далась. Хотел немецкий генерал. Говорит: «Моя шпага». Она вых-вых из рук. Не далась…[65]

Я, к примеру, возьму шпагу. Шпагу, котора Суворову дадена. Ну и что? Ничего не будет. Суворова слушалась, а простому человеку нету. Шпага заговорёна Суворову. Суворову — и никому больше[66].

На клинке любимой шпаги Суворова была надпись: «Виват, Екатерина Великая! Богу! Отечеству!» По преданию, шпага сопровождала своего владельца во всех поездках, походах и сражениях. Будучи военным по призванию, Суворов повсюду возил с собой из вещей только малое необходимое, что нужно солдату, и шпагу как личное оружие — в первую очередь. Однажды, как свидетельствует суздальское предание, во время конной прогулки Суворов столкнулся с разбойниками, промышлявшими на менчаковской (с. Менчаково) дороге, и спас купца. Все закончилось благополучно благодаря не только храбрости полководца, но и исправности и готовности (быть всегда наготове) его личного оружия — суворовской шпаги.

<…> Ему без шпаги никак — генералиссимус! Он шпагу при себе завсегда держал. Ну, конечно, шпага с им, когда он в мундире, при полном параде, при генеральских погонах. Мог просто. Шпагу не снимал. Нет. Осердился было. Ну, на что-то, может. Живой же человек. Да. А было… были шайки, ну немножко. Где тута укроешься? А эти — муромские. Вот раздолье — какие леса муромские дремучливые, так эти разбойники сюда повадились. Там им мало, они сюда вот. Такая шайка, ну человека четыре-пять ли. Они сюда, в суздальскую местность заедут и грабить. Разбойничали, озоровали. И было как раз одного-то купца зарезали, потом еще… Как раз Суворов приехал в Кистыш-то. Вечер летний, он мундир-то скинул, в одной рубашке, а шпага как раз при нем. Он на коня — поехал прогуляться, значит. Любил погулять на свежем воздухе. Как раз за Менчаково эта шайка. Они как раз купчишку какого-то грабят. Купчишка орет во все горло: «Помогите! Помогите!» Тут Суворов: «Я Суворов, а вы, ребяты, кто?» Те молчат. «Я, — говорит, — при шпаге, беспорядков и безобразиев не люблю! Бандиты и убийцы внутри Отечества — разорители Отечества!» Вжик шпагой и как раз проткнул одного. Они разбежались. Купчишка-то богатой, после привез Суворову чаю и золотой самовар. Суворов за чай поблагодарил, а самовар не взял[67].

Суворов никого не боялся. Ни лешего, ни пешего, ни черта лысого, тьфу-тьфу. Говорят, страх неведом. Вот ёму страх-то не был ведом. У него шпага не така, как у всех, с заклятьем. С виду простенька, а сталь секретна. Делана на заказ. Кого хошь — и всё… Ну, шпага шпагой, а так-то он сам был не слабак, не робкого десятка[68].

Наделяя магическими свойствами суворовскую шпагу, народная молва приписывает и самому Суворову тайное знание своей судьбы и сверхъестественные способности отводить вражеские пули и острие любого холодного оружия. По преданию, опубликованному Александром Васильевичем Елисеевым в 1879 году в альманахе «Древняя и новая Россия», Суворову принадлежат слова, будто ему на роду написано умереть своей смертью, когда «настанет для этого время», а ни в бою, ни от пули, ни от яда, ни от ножа убийцы.

Однажды убийца в платье русского офицера пробрался в наш лагерь и, пользуясь темнотою, дошел до палатки фельдмаршала. Войдя в нее, он заметил, что Суворов, почти обнаженный, лежит на сене в углу и спит сладким сном. Поляк наводит пистолет и стреляет; пистолет осекается… Это повторилось до трех раз; тогда убийца хочет поразить спящего кинжалом в сердце, но какая-то невидимая сила несколько раз отстраняет смертоносное острие в сторону. Злодей бросает оружие, становится на колени и будит героя. Суворов просыпается, открывает глаза и, увидев человека, стоящего на коленях, говорит ему:

— Встань, я знаю, зачем ты пришел сюда и что случилось с тобою, иди отсюда скорее, ибо не пришла еще пора моей смерти; не поразит меня ни пуля вражеская, ни яд злодея, ни нож убийцы, а умру я спокойно, когда настанет для этого время[69].

Предания о местных силачах

Местные силачи в одиночку поднимали колокол, воз, сруб, многопудовый большой дубовый крест, кузнечную наковальню. В 1994 году был записан рассказ о мужике из села Троица, который когда-то во время бури удержал деревянный мост через р. Нерль, чтобы тот не вырвало и не снесло.

В вёсну мостят (ставят или наводят деревянный мост. — О. Б.), когда нерльском (р. Нерль. — О. Б.) лёдом сносит. Кажду вёсну. Кидски (из села Кидекша. — О. Б.) мужики новь (новый мост. — О. Б.) делали. Этот кидский звонарь рассказывал, что вот кидски мужики мост наводили. И такая дрянная вёсна на тот год, что новь… вот оне намостили, а тут буря, чо ли, смерч, чо ли, закрутил-закрутил… Ну оне кричат: «Дёржи, дёржи!» И какой-то, говорит, мужик (не троицкий ли?), ён удёрж[и]вал новь. Дак ё (ее. — О. Б.) рвало вверх, а ён удёрж[и]вал. Дак не унесло новь-то[70].

В муромском предании, зафиксированном Виктором Светозаровым, речь идет о некоем муромском силаче начала XIX века, за свою силу прозванного Ильей Муромцем, и о родном деде известного сказочника Ивана Никитича Климова, обладавшем наравне со своим приятелем необыкновенной физической силой, — они вдвоем «ввезли» на гору колокол весом в «тыщу пудов» (1 пуд = 16 кг).

Он [дедушка Климова] мне про Илью Муромца говорил. Зимой, говорит, дело было. Везли через Оку на санях колокол — тыщу пудов! До горы еле-еле дотащили лошади, а дальше ни тпру ни ну! Выпрягли лошадей. А мимо идет Илья Муромец. «Повезем!» — говорит Илья Муромец. «Повезем!» — отвечает дедушка. И они вдвоем ввезли колокол в гору и поставили около церкви[71].

Среди сельских силачей из Суромны (начало XX в.) в преданиях упоминаются Петруха Пахарь и Матвей Перов, один из которых «на себе привез из-под Гавриловой горы тяжелую телегу вместе с дугой и сбруей». В Суздале называли Кольку Петухова, который отличался тем, что в дни святочных забав мог вырвать из земли забор длиной четыре-пять метров и отнести на соседнюю улицу. Безвестный суздальский монах без труда переносил на плечах огромные дубовые бочки с солеными огурцами. Силач из села Абакумлево запросто поднимал груз весом 16 пудов (256 кг). Силач из Нерльской Новосёлки во время крестного хода нес «по оброку» (то есть сам вызывался что-то сделать по своей воле и сам себе назначал задание-оброк) стокилограммовый дубовый крест с вделанными в него железными обручами и стержнями. Менчаковский силач мог спокойно приподнять и передвинуть с места на место или переставить с дороги на обочину и обратно воз, нагруженный сеном (около 300–500 кг). В суздальских деревнях и селах практически каждый третий взрослый мужчина не напрягаясь таскал по два или четыре мешка (куля) с зерном (под мышками и в руках) — а это ни много ни мало 6–9 пудов, или по стандартному колхозному алюминиевому бидону с молоком (40–45 кг). О мужчинах из рода Юрмановых и Колчиных из Кидекши до сих пор говорят: «Все Юрмановы и Колчины сильные мужики».

В Суздальском ополье распространено убеждение, что Бог наделяет особенной силой и крепким здоровьем тех, кто трудится не только для себя, но во благо и на благо других, и что сила подразделяется на здоровую (ту, что во благо) и дурную (ту, что не во благо). Среди жителей бытовало мнение, что сила им дарована свыше.

Сокровенный секрет силы, по словам суздальцев, знали «древние» старики, которые совершали «старинные» обряды. К таковым относились церемонии омовения младенца матерью в святом (или приравненном к таковому) источнике, благословения ребенка святым старцем, а также имянаречения. Были и другие обряды, некоторые элементы которых отражали дохристианские верования. По поверью, сила «дёржится» в руках, ногах и шее, поэтому внимание обращалось на эти части тела. Укреплению ее в жилах, опять-таки по поверьям, помогали омовение в реках в отведенные народным мировоззрением для этого дни, когда «вода не сколыхивается» (чтобы здоровье не унесло течением), или хорошая парная баня с травами и вениками (березовыми, дубовыми, рябиновыми), поедание раз в год вареных или томленых в печи бычьих яиц и др. Большое значение придавалось благословению от здравствующих святых старцев или «предколенно у святых мощей». Для Суздаля — это мощи святого Евфимия. По беременности и внешнему виду матери, носящей дитя, суздальские ворожеи могли определить пол еще неродившегося ребенка (УЗИ не было, и всё делали по приметам и исходя из опыта), будущую физическую силу, а также предсказать, долгой или короткой будет его жизнь.

В преданиях о местных силачах — мужиках, отличавшихся невиданной силой, — часто фигурирует конь или лошадь. Собственно, физическая сила измеряется способностью поднять лошадь / коня, и тогда превосходство обладателя богатырской силы становится неоспоримым. Да и «воин силы сильной» из кидекшского предания о средневековых временах переворачивал лошадь вместе с седоком. Предания о силачах братьях Сибирёвых из села Торчино известны всей округе. Им не было равных по силе, и они могли поднять все, что было в хозяйстве: и воз с сеном, и телегу, и сруб, и лошадь. Как-то на спор старший брат затащил телегу на крышу дома, а выиграв, стащил обратно, не повредив ни крыши, ни телеги. Предание, записанное в 1990-е годы, иллюстрирует бесхитростную прилюдную демонстрацию недюжинной силы одного из братьев с помощью коня-тяжеловоза, вес которого мог достигать 800–1000 кг.

Сильной мужик лошадь поднимает… Один, Вася Бусый был, суздальский, хвалился, а мужики собрались, ну, он говорит:

— Я могу вот десять пудов одной рукой.

Ему говорят, дескать, давай, покажи.

— Дураки, у вас тута нету гирьки подходящей.

— Зачем нама гирька? Вона лошадка. Давай, покажи.

Он их обидел, дураками назвал.

Говорит:

— Вы не знаете, в городах спортсмены на гирьках показывают.

А Сибирёв-младший, этот был тож здоровый мужик, подошел:

— Вы чево, мужики, кричите так-то?

— Вот, говорят, Вася Бусый сделался богатырем — гирьки требует.

Сибирёв-то:

— Пошли, у меня есть.

Оне пошли. Была лошадь с конезавода — тяжеловоз был, да.

— Вот гирька.

А эта-то пуще простой лошадки-то, и такой спокойный был коняга. Ничо ему. Да.

— Давай на спор.

— Давай.

Вася Бусый подлез под брюхо. Вёртелся, вёртелся, покраснел — не сдвинуть. Ничо не выходит. Говорит:

— Ерунда, эту конягу никто не поднимет. Зря болтаете.

Сибирёв подлез, поустроился и как поднимет! Все:

— Во-о! Это по-нашему! Во силен как! Во богатырь![72]

В окрестных селах и деревнях Суздаля верили, что дурную силу (не во благо) и силу как таковую можно потерять вследствие сглаза или козней мифических существ, лесных или болотных духов. Поверье «в лесу не зевай» в прямом смысле чревато болезнью. Леший стремился вызвать непрерывную зевоту у оказавшегося в лесу сильного мужика, чтобы через рот забрать силу. Мужицкая сила лешему нужна для валки дуба или сосны, которыми он строит преграды на лесных дорогах. Человек с отнятой лешим силой начинает чахнуть, хиреть, болеть. Про заболевшего местного силача говорили: леший силу отнял. Вернуть здоровье — но, увы, не былую силу — порой помогали колдуны-ведуны или колдуньи-знахарки[73]. Чтобы хоть немного «поправить силу», отнятую лешим, рекомендовалось строго-настрого придерживаться наказов, данных знахаркой или колдуньей (или ведуном-колдуном). В качестве одного из лекарств использовалась наговоренная вода из трех или пяти источников, которую заболевший получал от знахарки у нее в доме и, делая по три глотка, должен был выпить на утренней и вечерней зорях в течение последующих трех дней после посещения.

^{Владимирский тяжеловоз. По преданию, такого коня мог поднять силач из Торчино.}

^{Makarova Viktoria / Shutterstock}

О подземных ходах и кладах

Предания о тайных подземных ходах существуют в культурных традициях разных народов мира. Это международный сюжет. Наибольшее развитие он получил в фольклоре постсредневековой Европы, хотя известен с древнейших времен. Строительство крепостей, замков и монастырей как обособленных укрепленных владений в период междоусобных войн и внутригосударственных неурядиц стратегически предусматривало наличие подземного хода, что диктовалось фортификационными целями постройки. Знание о секретном (или просто запасном) подземном ходе было тайным и известно только посвященным. Нередко такие тайные ходы предназначались для элементарного удобного перехода, чтобы преодолеть естественную природную преграду (в зависимости от географического расположения монастыря, замка или крепости) и перебраться на другой берег реки (ход под рекой), на другую сторону горы (ход под горой / внутри горы / через гору или через пещерные переходы), то есть для перехода из точки А в точку Б кратчайшим способом. Все мы прекрасно помним о тайном подземном ходе, который описан в известной повести Гоголя «Тарас Бульба» (вел из осажденного города в сторону степи), или эпизод из фильма «Белое солнце пустыни», когда подземный ход в старой крепости с выходом к морю помог красноармейцу Сухову спасти обреченных на смерть женщин.

^{Вид на подземный вход в замок Пьерфон.}

^{Bibliothèque nationale de France}

Часть преданий о старинных подземных ходах сопряжена с преданиями о скрытых в них кладах. Одна из многочисленных версий о местонахождении исчезнувшей библиотеки Ивана Грозного тоже касается подземного хода. В подмосковной усадьбе Вороново, где с XVII века располагалось старинное поместье, а в начале XIX века богатое имение Федора Ростопчина (впоследствии Шереметевых) до разграбления его войсками Наполеона в 1812 году, еще недавно бытовало предание о прорытом крепостными крестьянами широком и просторном подземном ходе, по которому могла свободно проехать тройка лошадей.

К графу приезжали гости. Он показывал. Запрягали тройку, он садился в тройку вот у входа, а выезжал внизу у самых прудов. И пока тройка ехала, не было видно — она ж под землей по этому подземному ходу. Слышно, как бубенчики звенели. Мы искали-искали — не нашли этого хода. А бубенчики многие слышат и теперь[74].

Спустя столетия в местах, где сохранялись полуразрушенные и заброшенные крепости, монастыри, замки или усадьбы, стали популярны предания о тайных ходах, кладах и привидениях, охраняющих все входы и выходы и строго наказывающих тех, кто пытается проникнуть внутрь. В районе крепости Ивангорода в Ленинградской области в 1970-х среди молодежи бытовало предание о привидениях подземного хода. Они неожиданно возникали перед теми, кто в поисках подземных ходов спускался в подвалы, и пугали незваных гостей своим видом и страшными воплями. На Соловках рассказывали о стонах в Соловецком монастыре, доносившихся из подземелий и бывших тюремных казематов и ям XVII–XIX веков, в которых находились монастырские узники. Были такие ямы и в суздальском Покровском монастыре. В них помещали женщин-узниц. По поверью, стоны когда-то обреченных на смерть сейчас слышатся как предостережение тем, кто близок к греху. Но кто-то полагает, что в одной из тюремных ям впоследствии закопали клад.

Привлекательность раскрытия тайны — найти подземный ход или клад, спрятанный в нем, манила и манит многих искателей приключений. Неудачные, а порой и смертельные попытки отыскать тайный подземный ход или клад лишь разжигали интерес и порождали новые рассказы, которые распространялись далеко за пределы одного селения. Попутно они обрастали дополнительными суевериями и сведениями из области народной магии разносторонней направленности и становились самостоятельной магией и обрядами поиска подземного хода. Например, чтобы отыскать подземный ход или клад, схороненный в нем, требовалось знать «особое слово» — да не простое, а заговорное, а также обладать оберегом: иметь при себе вещь, предмет, наделенные магическими свойствами. Устный (словесный) заговор непременно должен сопровождаться конкретными магическими действиями, а оберег — предохранять от нечистой силы. Но суть в том, что надо знать, какие именно заговорные слова необходимо произносить в этом случае и тем более какой предмет-оберег иметь при себе. Каждый скрытый от глаз ход или клад имеют свой «ключ», свой код, свой секрет.

Чем дальше от времени сокрытия клада или хода, тем больше препятствий и предписаний, чтобы они открылись. И простых знаний, предлагаемых прежними фольклорными источниками, теперь недостаточно. В конце XX века в Суздале стали поговаривать о новых условиях, якобы поставленных хранителями («привратниками») подземных ходов и кладов. Одно из них заключается в том, что ходы откроются при определенном стечении минуты, часа, дня и года, а клады — когда «поднимется земля».

Суздальские предания о подземных ходах связаны с двумя местными монастырями — Покровским (женским) и Спасо-Евфимиевым (мужским) и двумя древнерусскими храмами XII века — храмом Бориса и Глеба в селе Кидекша и храмом Покрова на Нерли в Боголюбово. Все постройки каменные и относятся ко времени средневековой Руси. Покровский и Спасо-Евфимиев монастыри расположены непосредственно на территории города, а храмы — в разной степени удаленности от Суздаля. Монастыри разделены рекой Каменкой, а храмы стоят на правом берегу реки Нерль. Причем храмы были построены в домонгольский период, а монастыри — в послемонгольский. Все они имели богатое внутреннее убранство, золотые и серебряные предметы религиозного культа и церковную утварь. Естественно, бандитские набеги и грабежи монголо-татар, а позже польских интервентов не оставили практически ничего. История лишь сохранила в народной памяти предания о спрятанных захватчиками или утерянных по пути отступлений награбленного добра монастыря — кладах, которые не удалось вывезти.

Предание о подземном ходе под рекой Каменкой между двумя суздальскими монастырями относится к позднему времени. Его дополняет поверье о ходе, ведущем из Спасо-Евфимиева монастыря в центр, к кремлю, который знал и чуть ли не вырыл сам основатель монастыря — святой Евфимий. Предание о подземном ходе между храмами, расположенном, по одной версии, под рекой Нерль, по другой — под землей вдоль берега Нерли, более раннее. Самые распространенные сюжеты в суздальских преданиях о подземных ходах следующие: 1) подземный ход служил для сообщения между монастырями / храмами; 2) подземный ход был построен на случай эвакуации находящихся в монастырях / храмах монахов или монахинь при опасности захвата одного из монастырей / храмов врагом; 3) подземный ход был предназначен для сокрытия от разграбления церковных ценностей и святынь. Бытовой и ироничный характер имеет самый распространенный сюжет, объясняющий, с точки зрения обывателя, наличие хода между мужским и женским монастырями: «Монахи бегали к монашкам, а те к им». Зафиксирован и четвертый сюжет — редкий и единичный — о подземном ходе под Каменкой, который вырыли святые люди и который освещают вечные свечи. Кроме того, народная фантазия наделила подземный ход под рекой необычным свойством — предсказания будущего тому, кто по нему пройдет. В суздальском подземном ходе горят никогда не гаснущие свечи, которые освещают подземный туннель, и стоит лишь попасть в него, как можно «узреть» (узнать) свою судьбу. Подростки, удившие рыбу в Каменке напротив Спасо-Евфимиевого монастыря, еще в 1980-е годы слышали «звоночки» из-под реки и на лугу рядом с Покровским монастырем, которые, как они полагали, «звонят под землей, где проходит ход».

О подземном ходе, соединяющем храм святых Бориса и Глеба (с. Кидекша) и храм Покрова на Нерли (Боголюбово), односельчане не только рассказывали, но и указывали на место под стеной Борисоглебского храма (с правой угловой стороны от входа), откуда потайная дверь ведет в подземелье и в ход. Это свидетельство согласуется с семейными преданиями о временах монголо-татарского ига, когда «малых детей через ход уберегли», то есть спрятали в нем. Простая констатация наличия подземного хода Кидекша — Боголюбово сама по себе примечательна и, возможно, имеет какую-то реальную, но пока неясную основу.

^{Жительница Кидекши показывает, где, по преданию, находился подземный ход.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Вспомним правило: историческое предание не появляется на пустом месте, а имеет историческую привязку ко времени, событию или конкретному историческому лицу. Суздальские предания о тайных подземных ходах также основаны на этом правиле. А вот предания о кладах могут быть и не связаны с историческим лицом или событием и соотноситься с любым человеком, временем и эпохой. Тогда истории о том, как и кому открылся, дался или не дался клад, перерастают в рассказы-былички или бывальщины, страшные истории, где действуют представители нечистой силы (черти, русалки, оборотни) или другие духи природы. Таково большинство народных рассказов подобного типа.

Старожилы Суздаля верили в существование тайных ходов и наложенные заклятия на входы в них. Кто-то слышал, что ход под Каменкой «открылся» в 1905 году, но при каких обстоятельствах, кому и как — неизвестно. А тот, кому однажды повезло узнать, как проникнуть в кидекшанский ход, ведущий от храма Бориса и Глеба к храму Покрова на Нерли, не вернулся. Ход закрылся за ним, поглотив свою жертву навсегда. Человек пропал, исчез, как будто его и не было.

По поверью, ход, как и клад, «дается» или «не дается», то есть открывается или не открывается. Все зависит от знаний (магические действия, обереги), поведения, сноровки, желания и сообразительности того, кому клад или ход могут открыться. Но чем дальше от времени сокрытия клада, тем больше сложностей и предписаний, чтобы он «дался». Подавляющее большинство кладов принадлежат нечистой силе и ею охраняются. Когда-то давно суздальцы верили, что клад может показаться любому человеку, независимо от сословия и социального положения, но обязательно имеющему амулет-оберег. Поскольку христиане всегда носили крестик на шее, то он, естественно, выполнял функцию оберега. Помогали и ключ (ключи), булавка или ладанка с зашитой молитвой[75]. Особую силу имели устные заговоры на открытие клада. Но их, как правило, знали колдуны и редко кто-то другой. В книге Леонида Николаевича Майкова «Великорусские заклинания» (1869) мы находим один из заговоров «при отыскивании кладов», записанный в Симбирской губернии в XIX веке:

Из земли из поганской, из-за моря Астраханского ползет ползун змей Полоз. На том змее три главы, на главах три короны: первая корона казанская. Вторая корона астраханская, третья сибирская. Ползет тот змей, выползает, к поклажам приставников назначает, православных не допускает. Возьму я, раб Божий, копье булатное, вооружусь честным святым крестом, пробужу я змее сердце булатным копьем, отопру я поклажи поганские златым ключом: а первая поклажа моя — град велик Казань, а вторая поклажа — матушка Астрахань, а третья поклажа — немошна Сибирь; а в казанской стране злато, серебро, в астраханской стране крупен жемчуг, а во сибирской стране честно каменье, соболиный мех[76].

В конце XX — начале XXI века установки на магическое открытие клада резко изменились. По мнению местного населения, суздальские клады «ушли глубоко-глубоко» и достать их теперь просто так вряд ли возможно. Поэтому наряду с традиционными амулетами-оберегами (крест, ключ, чеснок, булавка, нож, ладанка и т. п.) кладоискатель должен вооружиться некими особыми железными предметами-амулетами и не иметь вредных привычек. В старинном суздальском заговоре на закрытие клада четко обозначен недопуск людей с вредными привычками:

Не открывайся ни пьяному, ни рьяному[77], ни курящему, ни смердящему, ни сопливому, ни гневливому. Открывайся рабу Божьему (имярек). Моим словам ключ и замок, чтобы черт не уволок. Крест окрест на триста верст, на триста веков и один век. Аминь[78].

Суммируя сведения о кладах по старинным преданиям, получаем простой вывод: чтобы самостоятельно подступиться к кладу, надо знать, как и с помощью какой магии (слов, действий и амулетов) это сделать и «открыть» клад. А чтобы избежать последствий воздействия злой магической силы рокового заклятия клада, надо уметь зачураться, то есть знать обережные слова и действия.

Бытует также убеждение об избранности того, кому может открыться клад или ход. И ему не нужны ни заговоры, ни обереги, поскольку его кандидатура «утверждена» свыше. О таком человеке рассказывали выходцы из сел Глебовское и Абакумлево. Случилось это в 1920-е годы, когда в стране царили голод и послевоенная разруха. Крестьянин из Глебовского («глебовский мужик») слышал от стариков о драгоценностях, которые бросили, отступая под натиском русских дружинников, «поганые ляхи» отряда пана Лисовского в 1611 году. Человеком он был глубоко верующим, но, когда на сходке крестьян встал вопрос о вступлении в колхоз и хоть какой-то помощи голодающим Поволжья, глебовский мужик предложил найти клад и отдать его «во спасение христианского люда». Видимо, его благородная цель и искренность устремлений были столь чисты, что клад ему действительно открылся. В расположенном недалеко от села болоте Козлиха он нашел деревянную кадку с разбитыми на части серебряными, золотыми и медными окладами без икон, а также остатками истлевшей одежды с фрагментами золотной вышивки. Однако использовал ли при этом «глебовский мужик» заговорные слова, осталось за рамками повествования.

^{Медная ендова. С такой ендовой, наполнив ее речной водой, ходили искать клад.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Вообще о кладах, зарытых бандитами Лисовского в начале XVII века (период Смутного времени), помнят и сейчас. Часть наворованного польскими разбойниками в Суздале и его окрестностях, особенно в монастырях и храмах, по мнению суздальцев, была зарыта в надежде вернуться в русские земли с новым разорением, разбоем и грабежами. Часть брошена по дороге из-за опасений спокойно унести сразу всё, ведь в основном брали ткани, одежду, церковные ценности, золото и серебро. Скарб был объемным, тяжелым и замедлял движение. По рассказам старожилов (записи конца XX в.), за селом Менчаково по сей день под землей скрыт большой клад Лисовского, закопанный им самим. Ранние предания о кладах, приписываемых Лисовскому, были записаны в середине XIX века. Места назывались одинаково — Лисья гора, но районы указывались разные: первое в окрестностях села Менчаково, второе — в направлении к городу Коврову («верстах в 16 от Суздаля по Ковровской дороге»). Причем спрятаны награбленные сокровища были в «городках», то есть в местах селищ и могильных курганов — «под крепким сводом». Лисовский сам запер дверь от подвала, а ключ бросил в реку Нерль, чтобы никому ничего не досталось, «пока он ходил дальше, — но после уже не возвращался к этому месту, и сокровища доныне остаются тут, да и достать их нельзя, потому что зарыты неспроста»[79].

На самом деле найти клад в окрестностях села Менчаково никто не может потому, что местный колдун, когда-то обнаруживший клад, наложил на него заклятие. Никому не удавалось снять его, хотя многие пытались подступиться к этому кладу. Коренные жители, по их собственному признанию, хорошо знакомые с магической силой местных колдунов, клад не искали — зачем навлекать беду? А беда, несчастье, увечье с искателями заклятого клада реально происходили и происходят. К тому же такой клад мог представлять опасность для жизни: иметь страшное проклятие, которое при соприкосновении немедленно приводилось в действие по отношению к искателю, а также его роду и даже друзьям. Поиск клада с наложенным на него проклятием равносилен самоубийству.

В конце XIX века среди суздальских купцов ходили слухи о том, как можно без лишних усилий добыть клад и «враз обогатиться на всю жизнь». И место все знали — на Знаменском кладбище (г. Суздаль). Но проблема заключалась в небольшой оговорке: клад может открыться только в обмен на душу кладоискателя. А ее, естественно, заберет не кто иной, как черт. Страшное условие отпугивало многих желающих приобрести неразменное даровое богатство за счет потери души.

Рассказывают, что в Суздале нашелся один купец средней руки, которого обуяла жадность. Он подумал: «Мне-ко клад добыть, а тамо посмотрим: черт ли меня, я ли черта. Чо я буду ждать-то, могу враз обогатиться на всю жизнь». Купец надумал позвать монаха из Спасо-Евфимиева монастыря, чтобы тот читал молитвы, когда покажется клад или появится черт. Дождались купец и монах ночи Великого четверга на Пасху, взяли в руки по большому серебряному кресту и пошли на кладбище. Когда настала полночь, они увидели, как над могилами засветились и запрыгали яркие огоньки. Вскоре высветилась дорожка из огоньков, указывая на старое каменное надгробие. Купец и монах читают молитвы вслух и всё ближе подходят к надгробию. Вдруг оттуда выскочили черти, по всему кладбищу пошел страшный гул. Черти кривляются, кричат, дергают монаха и купца за волосы, бьют их. Монах стал руками махать да выронил крест, который держал в руках. Нагнулся и стал шарить по земле, но наткнулся на когтистые лапы черта, испугался и закричал. Однако оброненный крест все-таки нашел и стал его наставлять на чертей и опять молитвы читать. А черти бросились на купца, разорвали на нем кафтан, тянутся к шее. Тот растерялся, перестал читать молитву и замолчал, только озирается, крутит головой во все стороны, мычит, как корова, да отмахивается от чертей. Тут его один черт и спросил: «Согласен?» А купец молчит. Забыл, что надо ударить черта-привидение крестом, чтобы рассыпался в прах, а клад и вышел из-под земли. Черт снова спрашивает: «Согласен?» Купец и брякнул: «Согласен!» — «Бросай крест в сторону». Купец отбросил крест. Тут его черти схватили и утащили с собой.

Монах ни жив ни мертв — оцепенел. Утром очнулся, оглянулся и увидел: крест в руках, на земле лежит золотой рубль, а поодаль мертвый купец. Клад не открылся никому. Черти обманули купца: и клада не дали, и душу забрали. Монах потерял дар речи, зато подобрал золотой рубль. Положил его в карман, а когда пришел к себе в келью, достал — а там вовсе не рубль, а обычный уголек. Из монастыря монах ушел, ходит теперь день-деньской по Торговым рядам, в каждую лавку заглядывает, а покупать ничего не покупает. Только достанет уголек, потрет в ладонях и снова спрячет. Ему кажется, что это настоящий золотой рубль.

Популярный и широко распространенный в славянском фольклоре сюжет о том, как некто, чтобы добыть клад, отправляется на кладбище (или ищет в лесу цветок папоротника) и не выдерживает, омороченный, появления привидений, чертей, покойников и всевозможных чудищ, встречается довольно часто в разных региональных традициях. Аналогичные мифологические рассказы зафиксированы в Поволжье, Нижегородской, Самарской, Орловской, Брянской, Тверской, Костромской, Вологодской, Рязанской, Читинской, Симбирской и других губерниях в XIX веке, а позже областях в XX веке. В Суздале, где проживало немало представителей купеческого сословия, именно купцы становились главными действующими лицами историй про поиски клада на кладбище. Купец ищет клад в одиночку или с кем-то — как, например, в нашей истории с монахом, — но чаще всего не проходит испытание, которое ему посылает нечистая сила или иной хранитель клада, и в конце концов погибает. Однако рассказы о неизвестно откуда и неожиданно взявшемся богатстве или ни с того ни с сего разбогатевшем купце связывались не иначе как с находкой клада. Про человека так и говорили: «Клад нашел».

На Кремлевской (улица в центре Суздаля. — О. Б.) жили купцы. Очень-очень богатые. Вот, говорили, как-то купец прогадал: купил арабского жеребчика. «Разведу таку породу — разбогатействую». Каменный дом продал, жеребчика купил, а жеребчик сдох. Климат, что ли, холодный. Купец разорился и хотел стрелиться, пошел в кабак. Напился. А тут черт. А может, не черт, а старик какой, на черта смахиват. Говорит: «Я знаю, где клад лежит, но одному не взять. Пойдешь ли в товарищи?» — «Пойду». — «Давай крест в залог». Уговорились. Купец проспался, а крестика на ём нет. Купец смышленый. Догадался. Взял у монахов крестик. Помолился. Пошел в тот кабак. Старик с него слово взял, чтобы ни с кем не говорить во всю дорогу. Сказал, что, как увидишь белого зайца, ударь по ему. Ну хоть задень. <…> Пришли в Троицу[80]. И уже ночь. На берег вышли, к самому-самому краю. Там камень. Вдруг какой-то народишко. Крику, шуму. Старик чертом обмахнулся и хотел задушить купца, а никак. А потому, что купец-то с крестиком. А в карманы-то чесночин заложил. Черт-то думал, купец без крестика. <…> Вдруг, ах ты, белый заяц как пёхнется (выскочит. — О. Б.). Из-под земли. Купец рукой хвать — задел — клад [открылся] блёском. Как фонтанчик. Всё золотыми монетами. А никого нет! Были и нет. Чисто. Это черт оморочить хотел. Вот купец-то делишки поправил, обратно дом выкупил. Очень разбогатействовал, после прикупил дорогущий каменный дом… с колоннами… в Петербурге[81].

В фольклорных сборниках XIX–XXI веков опубликованы многочисленные заговорные тексты (любовные, лечебные, хозяйственные, воинские и др.), но заговоров на открытие клада в них крайне мало. И можно понять почему. Кто же будет рассказывать то, с помощью чего сам может получить выгоду. В Суздале, например, многие жители относились к заговорам на клад с большой осторожностью, поскольку понимали, что даровой клад дан от нечистой силы и сопряжен с опасностью для жизни. Да и христианину ли продавать душу дьяволу. Конечно, обогатиться хотелось бы, но, как говорится, хочется да колется. Так что суздальские клады все еще лежат под землей и откроются ли кому — неизвестно.

Суздальские колокола и колокольные звоны

Церковные колокола — восприемники звуковой или шумовой апотропейной магии, заключенной в том числе и в шумящих подвесках, колокольчиках, бубенчиках, которые способствуют тому, чтобы отгонять всякое зло[82]. В Суздале говорят: «Идет звон — лихо вон!»

Колокольный звон, ставший частью славянской народной культуры на довольно позднем этапе, воспринял магические функции, традиционно приписываемые ею другим формам интенсивного звука (громкому голосу, стрельбе, крику и др.)[83].

Суздальцы полагают, что силу звука и особенный голос колоколу придает земля. В фильме Андрея Арсеньевича Тарковского «Андрей Рублев» (1966), съемки которого проходили в Суздале, есть эпизод с отливкой колокола. Взявшийся за отливку юный герой (его роль исполняет актер Николай Бурляев) никогда ничего подобного не делал, а отец не раскрыл ему секрет своего ремесла, и, волнуясь — получится или не получится, он прикладывает ухо к земле и слышит, как застывающий под землей металл начинает гудеть. (На самом деле во время съемок настоящей отливки колокола не было.) Фильм и съемки произвели настолько сильное впечатление на горожан, что некоторые из них, наблюдавшие за процессом, утверждали, что слышали гудение. Так родилась новая легенда о том, что древние суздальские колокола отлиты в земле и «говорят», потому что их научила разговаривать мать сыра земля.

Отлитые в разное время, разными способами и мастерами суздальские колокола различались по звону, и суздальцы давали им оригинальные характеристики. Если колокол принадлежал селу (одному сельскому храму), то колокол (голос колокола) называли по наименованию села: «кидекшанский звонит», «абакумлевский грохает», «троицкий поет», «порецкий бьет», «менчаковский крякает». То же говорили и о колоколах во множественном числе: «торчинские позвали», «михалёвские радуются». Если храм и колокольня были построены на денежные средства известного исторического лица, то колокол или колокола получали имя в его честь. В Суздале, насчитывающем не одну сотню колоколов, по красивому, отличающемуся от прочих звону выделялись многие. И некоторые закономерно получали название по характерному голосу-звону, как в окрестных селах, а некоторые — в связи с определенным историческим событием или лицом. В конце XIX века Иван Федорович Токмаков (после первой публикации Михаила Ивановича Семевского в 1860 году) опубликовал популярное предание о «царицыном» колоколе Покровского монастыря, различаемом суздальцами по голосу-звону. «В числе древних колоколов на колокольне Покровской обители в Суздале есть колокол 7097 (1589) г. (7097–5508 = 1589. — О. Б.), вылитый при царе Феодоре Иоановиче, кроме того, один из колоколов и поныне царицыным прозывается, — и звон такой жалобный да печальный; как зазвонят в него, так и говорят и на монастыре, и в городе: “Ну, завыл да застонал царицын колокол!.. Плачет, так вот и плачет, диковинный колокол!..”»[84]

Суздальцы наделяли колокол свойствами живого существа, обладающего магическими способностями, с которым можно разговаривать, как с человеком: высказывать пожелания, обращаться с просьбой. Для этого достаточно было «пообщаться» с колоколом в особые дни христианских праздников — в Рождество, на Пасху, в Троицу. Однажды колокол на колокольне больно ударил недостойного и жадного просителя, оставив у того глубокую отметину на скуле. В другой раз помог молоденькой суздальчанке выбрать жениха. Знаменитый суздальский звонарь Юрий Юрьевич Юрьев не отрицал, что «колокол понимает, как друг».

^{Федор Сергеевич и Зинаида Михайловна Петуховы, рассказчики преданий и легенд о суздальских звонах и колоколах.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

Суздальским колоколам приписывается способность самозвоном предвещать что-либо или возвещать о важных событиях. Предание рассказывает об их чудесном свойстве предупреждать о неприятеле или о надвигающейся беде и реагировать на всё неожиданным звоном самостоятельно, без участия человека. Колокола звонницы Покровского монастыря заранее известили монахинь о появлении польских интервентов в период Смуты. Колокола звонницы в Спасо-Евфимиевом монастыре, по словам долгожительницы Суздаля, «зазвонилися без монаху сами», предчувствуя свое падение в результате пожара, который уничтожил деревянную колокольню.

Поверье «колокол сам звонит раз в сто лет» неоднократно подтверждалось, когда умирала известная на всю страну персона. Согласно поверью, колокол «сам собой» оповещал о смерти царя, первого лица государства или знаменитого человека. Среди имен упоминаются Петр I, Пушкин, Пожарский, Сталин.

И я слышала, Сталин умер, а на колокольне никого не было, а колоколы сами по себе зазвонили… в Спасо-Евфимиевом [монастыре][85].

Вы нашу звонницу в Суздале видели? Говорят, что очень редко, ну, видимо, такое особенное что происходит в воздухе, и колокола могут зазвонить. Никто не звонит, а колокола дзон-дзон, дзон-дзон. И вот когда Сталин умер, так они звонили. А еще когда Пушкин умер, так, подумайте, тоже звонили! Какие чудеса иногда случаются — не объяснить[86].

Что слышал я, Зина, от старичка одного, это будто колокол звонит, какой человек знаменитый умирает. И так звонило, как наш знаменитый поэт Пушкин умер… Так, говорили, еще при Пожарском. Пожарского здесь похоронили. Вот и он знаменитый был воин — Отечество спас. Это до Петра [I][87].

Тот факт, что многие суздальские колокола были сняты «для государственных нужд» в 1920–1930 годы, не смущает рассказчиков. Уверенность в сохранении отдельных колоколов, изначально принадлежавших суздальским церквям и монастырским звонницам, и, следовательно, в истинности суздальского звона никогда не покидала старожилов. В предании о самопроизвольных оповещениях раскрывается идея провидения. В предании о колоколах, которые были сняты со звонницы суздальского Спасо-Евфимиева монастыря и проданы для закупки зерна, представлена идея жертвенности:

Как заново звонницу собирали, по колоколу отовсюду брали. С церквей. В Ефимиевом (Спасо-Евфимиевом монастыре. — О. Б.). Колоколы старинные. Звонница была построена в прошлые века, а когда колоколы сняли, случилось после революции. Колоколы были хорошие, звону-то, звону-то от них… Было слышно в Гавриловском Посаде и в Коврове слышно. Колоколы мастерами деланы. Отливали по особому секрету… рецепту. В земле. Чтоб сила земли. Вот сняли — приказ вышел, увезли. Я слышала, говорили, американцы торговали. Тогда голод был, а наша власть не хотели сперва продавать. А те: «Мы колоколы купим, а вам пшенички полвагона». Полвагона! Это, может, мало, а те годы голодные, так согласились. Продали эти колоколы. Да. И выходит, колоколы спасли Суздаль от голоду. Может, не один Суздаль. Всё ж по горсточке там вышло… Может, еще чего продали. Это я слышала[88].

Для толкования географических названий, как правило, обращаются к научным данным лингвистики, не учитывая, а то и просто игнорируя собственно народную топонимику. Искусственный интеллект и база «Википедии» — не исключение. А между тем не менее интересным представляется именно свободное народное восприятие и толкование названий населенных пунктов, местности (лесов, чащ, рощ, оврагов, лощин, лугов, дорог, гор, холмов и т. п.) или водных объектов (морей, рек, озер, прудов, болот, ручьев, источников, родников). В народном восприятии географическое название осмысляется наипростейшим образом, толкуется как слышится, но при этом приобретает художественную окраску, оформляется в сюжет и получает немудреное, но такое родное и понятное объяснение. Многие фольклорные односложные толкования («Назвали по имени первого жителя — Петра Самойлова. От него и пошло Самойлово») так и остаются краткими. Зато некоторые выливаются в крайне любопытные сюжетно оформленные рассказы.

Часть суздальских топонимических преданий неразрывно связана с историческими или иными памятными событиями, происходившими на данной территории. Свое название географическое место или населенный пункт получают по имени исторического лица или первопоселенца (Батыев курган, Дюков бор, Менчаково, Быково, Борисово, Борщовка, Ляховицы, Торчино). Другие — исконные названия местности, данные древними мерянскими племенами, которые населяли край, аборигенами этих мест (Сунгирь, Суздаль, Кидекша, Нерль, Ирмесь, Колокша, Мордыш, Кистыш, Кибол). Третьи представляют собой кальку-перевод с древних названий (Каменка). Четвертые (более поздние) строятся по аналогии или ассоциациям. Болото Козлиха рядом с селами Абакумлево и Глебовское получило свое название из-за крика козодоя — птицы, чей голос, по мнению местных жителей, напоминает козлиное блеяние. Небольшое, но глубокое озерцо правильной круглой формы называют Муток, Мут, Омуток из-за мутной («страшной») и темной от глубины воды, в которой никогда не просматривается дно[89].

Народные топонимические предания отличаются дополнительной информацией о месте: в них нередко приводятся интересные подробности местности, быта, жизни, ремесла и обычаев. Информативность — особенность народных топонимических преданий.

^{Часть археологической карты XIX в. с изображением Суздальского уезда.}

^{New York Public Library Digital Collection}

Кидекша

Название села Кидекша — одно из самых древних. Оно произошло, по версии лингвистов, от мерянских или финно-угорских слов «кша» («вода») и «ки» («камень»). Смысл его таков: каменистая река, каменная вода или вода с каменным дном. Логика народной топонимики, как водится, заведомо прогнозируема: практически все рассказчики находят объяснение в схожести с глаголом «кинуть / покинуть» в значении «оставить, бросить, уйти». Народный вариант происхождения названия села закрепил однозначное русскоязычное понятие, и только оно варьируется в местных устных преданиях: Кидекша — Кидакша — Кидельское, Кидска — Спокиненьша. Все варианты означают одно: «покинутая земля» или «покинутое / кинутое место». Кстати, информанты Анании Федорова, автора первого исторического описания Суздаля, трактовали название села точно так же: «…и прозва то мѣсто Кидекша, то есть покинутое, или негодное (до здѣ отъ повѣсти словесной)». Устные свидетельства современников Федорова — первые сознательно собранные фольклорные свидетельства о местной народной топонимике, и относятся они к первой трети XVIII столетия.

По словам священника Спасского, который воспользовался сообщениями Федорова, Кидекша — «покинутое место». Однако Спасский приводит свидетельство своего современника — отца Петра Парнассова, священника кидекшского храма, и одновременно предлагает собственную отредактированную версию происхождения названия села. Он утверждает, что Суздаль первоначально был основан на месте Кидекши, но местность «не благоприятствовала расселению жителей», и для города было выбрано наиболее удобное «годное» место — «сухой дол».

Предание двояко объясняет название Кидикши: 1) здесь будто бы было положено первоначальное основание г. Суздаля; но как пойменная пологость р. Нерли не благоприятствовала расселению жителей на другую стороны ее, то вследствие такого неудобства место это кинуто (отсюда и Кидикша), а для основания города невдалеке от Кидикши выбрано другое, сухое место, сухой дол, где и основан Суздаль; 2) будто Кидикша село было любимым загородным местопребыванием князей Суздальских, так что один из них, именно Великий князь Георгий Владимирович Долгорукий, устроя Суздальскую область (свое удельное княжество), нашел, что город Суздаль стоит не у места и на реке весьма мелкой, и потому хотел перенести его на более удобное и выгодное место, именно туда, где ныне Кидикша, в которой тогда уже была церковь и дворец Великих князей Суздальских. Князь заготовил материал и начал уже некоторые постройки, но по какому-то чудному явлению свыше, должен был оставить свое предприятие, и с того времени место это стало называться Кидикшею, т. е. покинутым. Предание это записано в летописи о городе Суздале, составленной до 1746 года, и там свидетельствуется старожилами…[90]

Несмотря на некоторые заимствования, рассуждение священника Спасского можно назвать первой попыткой топонимического исследования. Он опирался не только на письменные источники прошлого, но и на устные источники своего времени, что предполагает активное бытование предания среди местного населения в середине XIX века. Этот факт весьма существенен для истории бытования данных преданий в самой Кидекше и ее окрестностях на протяжении как минимум четырех столетий. В свою очередь, этот же факт свидетельствует об устойчивой и развитой традиции бытования преданий, что способствовало поддержанию топонимического интереса со стороны местного населения в разные эпохи. В экспедиционных записях последнего десятилетия XX века предания о происхождении названия села представлены не только простыми утверждениями («Кидекша — значит покинута», «Назвали, потому что покинули, ушли отсюда»), но и цельными рассказами, хотя порой и в предельно сжатой форме, каждый со своим вполне обоснованным сюжетным мотивом — по какой именно причине жители покинули, оставили это место: «не понравилось здесь, ушли», «мор был по всей земле, бросили это место», «убили всех, никто не селился — покинуто всё осталось». Алогичности собственных толкований событий рассказчики абсолютно не замечают, ведь некогда покинутое жилье существует до сих пор.

Не Кидекша была, а Спокиненьша. Как Долгорукой испугался (ему знамение было), что здесь вот не житье будет, и решил ее спокинуть[91].

Кидекша — это теперь называют, а раньше — Покиненьша. Когда не понравилось здесь людям, они ушли, покинули, значит, деревню. А вот поэтому и назвали. И церковь спокинули. Вот и говорят: «Кидекска церковь, кидекска церковь». Это покинутая церковь. <…> Вот кто и уходил, покидал это место. Здесь, верно, особенное место, вот и случается всяко. А может, люди Бога прогневили[92].

Князь один был или царь, вот и уделал церкву в Кидельком. <…> Все ушли… Плохое время случилось: мор был по всей земле. Бросили это место. После Кидекша сделалась[93].

Вы знаете, когда нападение было, когда приходили… татарское войско приходили, всё было разорёно. <…> Убили всех, никто не селился — покинуто всё осталось. Так и стала: Кидекша и Кидекша — покинутая земля[94].

На примере предания о названии Кидекши, зафиксированном в разные исторические периоды (XVIII — начало XXI вв.), легко проследить сохранность местной фольклорной традиции в течение столь длительного времени и соотнести с проекцией на местные предания с другими сюжетами о событиях весьма отдаленных эпох.

Невежино, Доброе и Добрынское

Топонимические предания с сюжетом «некто дает название населенным пунктам» схожи с группой самых распространенных в мировом фольклоре. В основе таких преданий лежит лаконичное объяснение названия населенного пункта, которое базируется на простейшей формуле: «назвали по причине поведения жителей при приеме путников / по имени (или национальности) жителей / по приметам природной местности». Села Доброе (Доброво), Добрынское, Обращиха и Невежино (Невежлино) получили свои названия «по причине поведения жителей при приеме путников».

Главным путником в суздальских преданиях, конечно же, был Петр I. Кому, как не ему, царской особе, дано право переименовывать и давать названия городам и весям. Он едет в Суздаль и в поисках ночлега или чтобы просто передохнуть, заезжает то в одно, то в другое село. В первом селе попытка встать на ночлег не удалась: хозяева встретили путников рогатинами и дубинами, прогнав их. Во втором — незнакомых путников приняли гостеприимно, накормив и обогрев. Разный прием дал повод по-разному назвать села: Доброе (Добрынское, Обращиха) и Невежино (Невежлино), в зависимости от уровня гостеприимства и вежливости местных жителей. Иван Федорович Токмаков, побывавший в Суздале во второй половине XIX века, записывает предание от третьего поколения живых свидетелей «приезда» Петра I в Суздаль, но, естественно, в духе своего времени обрабатывает текст для удобства чтения и восприятия. Рассказчики же 1990-х передают истинный дух семейных преданий уже в шестом и даже восьмом поколениях.

В глухую полночь и метель толкнулся Петр со своею свитой в одно из придорожных сел… Вид нескольких саней с бравыми и крикливыми молодцами возбудил у поселян подозрение, и вместо радушного «милости просим» они приняли незваных гостей в дубье и рогатины, разумеется, и не подозревая, что пред ними царь… Петр рассердился, прозвал село Невежиным (так называется оно до сих пор) и, сбиваясь с дороги, поскакал далее. Жители других сел, узнав ли царя или нет, вернее, испугавшись его свиты, оказались гостеприимнее, и признательный государь будто бы увековечил их села прозваниями Добрынское и Обращиха[95].

Однажды царь Петр был в Суздале. Никто не знал, он прибыл тайно. Там есть село Доброво (Доброе. — О. Б.). Петр назвал. Он не один был — большая свита, говорили, и всех угостили. Он сказал: «Какие гостеприимные» — и назвал Доброво (Доброе. — О. Б.). В другом месте плохо приняли, ему не понравилось и назвал Невежино. Это я помню потому, что напротив один старичок жил и рассказывал очень интересно[96].

Есть Невежливо. А назвал так Петр… давно. Петр царь. Его встретили плохо. Он недовольный, что такие люди невежливые. У нас так все кругом всегда гостя примут, накормят. Как в дороге-то? В дороге плохо. Не дома. А там такие… жили, видимо, жадные. Другому человеку надо покормить, приютить…[97]

Торчино

Среди коренных жителей села и его окрестностей бытует несколько версий происхождения названия. По первой, Торчино происходит от глагола «торить», то есть прокладывать дорогу. Когда-то в этих местах были непролазные леса. Первопоселенцы прорубили дорогу через них. Торчино — проторённая дорога. И если следовать этой версии, то вполне закономерно, что поселение возникло благодаря проложенному среди леса пути. По второй версии, название произошло от слов «торчать» и «торчок». Земля около села в дождливую погоду и в весенне-осенний сезоны превращалась в топкую грязь. Грунтовые дороги развозило, что препятствовало нормальному проезду и проходу. В такой грязи надолго застревали — «торчали». Третья версия восходит к этнониму — назвали по национальному признаку основателя села, «родом турчанина».

Ехал барин из Суздаля в таратайке (разновидность брички. — О. Б.), а грязь непролазная. Дорога — земля. Асфальтов не было. И тепере тоже нет… Ехал и увяз… Грязь, потому что болотистая почва. Дождь пройдет — дорогу развезет. Не пройти, не проехать. Застрял и торчал, торчал… плюнул: «Чо торчу тут? Торчино место!» Торчино место назвал. Село назвали Торчино[98].

Сюда, до Суздали, говорят, турчанины доходили. Какой-то турчин, родом турчанин (турок. — О. Б.), здесь обосновался. Место понравилось. И раньше называли Турчино. Потом Торчино и Торчино[99].

Историческое название села — не Торчино, а Торчиново или Торчиновое. Как часто бывает в случаях первопоселения, Торчиновое и Торчиново произошло, вероятно, от фамилии того жителя или владельца села, кому оно принадлежало или кто стал первым жителем.

Суромна

Второе название Суромны (уточненное и дополненное) — Гнилая Суромна — позднее, и его появление связано с бытовыми промысловыми особенностями места. В 1958 году писатель и собиратель фольклора Виктор Светозаров на основе записанных от односельчан суромских преданий опубликовал литературно обработанное местное предание о названии, которое получило село Суромна в XIX веке: Гнилая Суромна.

Суздальский тряпенник с черными пряниками, с горшками, с кринками, с песенниками да с красным товаром в наше село ехал. Все это вез он менять на репу, на овес да медные деньги. Стал тряпенник съезжать с Гавриловой горы, наскочил на амбар, потом попал в яму, где бабы осенью лен треплют, провалился туда вместе с лошадью, горшки и кринки переколол, сломал себе оба колеса передних и заднюю ось. Свалил тряпенник черепки в кучу, песенники, пряники да красный товар спрятал в мешок, взвалил на закортышки, лошадь взял под уздцы, проклял наше село, назвал его гнилым и пошел прочь. Слух о такой беде по всем селам пролетел. С тех пор <…> так и именуют — Гнилая Суромна[100].

В современной фольклористике в особую группу христианских легенд выделяются житийные — фольклорные версии официальных житий. На основе официальных житий (житийных текстов) складываются свои варианты устных рассказов, а собственно интерпретация каждого конкретного сюжета, как правило событийного характера, отдельного жития (или выделяемого эпизода) получает свое народное видение, становится популярной среди местного населения. Здесь интересны акценты, которые расставляются носителями (рассказчиками, информантами) житийного знания.

Житийные легенды охватывают круг хорошо известных общехристианских и местночтимых святых. Среди населения Суздальского края наиболее популярны Борис и Глеб (первые русские святые), Евфросиния Суздальская, София Суздальская и Евфимий Суздальский. Их жизнь, деяния, смерть, а также посмертные чудеса постоянно на слуху.

С именами святых равноапостольных князей-страстотерпцев Бориса и Глеба связаны одноименные храмы в Суздале и Кидекше, в которых престольным праздничным днем является 6 августа. Древнерусское «Сказание о страстях и похвала святым мученикам Борису и Глебу», созданное в конце XI или начале XII века, считается одним из первых оригинальных агиографических произведений. Его отличие от канонического жития «византийского типа» заключается в очень близкой связи с летописной повестью. Здесь отсутствует последовательное описание всей жизни святых. В основе лежит сюжет одного эпизода — убийства братьев Святополком, точнее, подосланными им убийцами. При этом подробно излагаются предыстория случившегося и наказание, которое понес братоубийца. Основная идея произведения — единение Русской земли, утверждение права старшего в роде князя и осуждение княжеских междоусобиц. «Сказание» считается лирическим произведением, в нем содержатся молитвы, плачи, монологи-размышления от лица автора и героев повести. Вероятно, в свое время оно получило распространение в Суздале, соединившись с несколько сухим по изложению «Житием святых Бориса и Глеба», и стало основой для вариантов местных легенд. Рассказчицы-исполнительницы (на момент записи), родившиеся в начале XX века, излагают эпизод гибели братьев во всех подробностях, которые призваны усилить эмоциональное воздействие. Порой слушать интерпретации житийных историй без слез просто невозможно. Конечно, большую роль в этом играет (играла) исполнительская манера суздальчанок преклонного возраста (интонация, тембр, жесты, мимика).

В начале XX века в селе Кидекша существовал интересный обычай. В день памяти святых Бориса и Глеба — 6 августа, когда на службу приходило много прихожан из окрестных сел и деревень, было принято собираться вместе небольшими группами и рассказывать или обсуждать, а в некоторых домах читать вслух в присутствии слушателей о жизни и мученической смерти святых Бориса и Глеба (то есть «Житие»). В Кидекше их воспринимали как имеющих непосредственное отношение к местности, основанию храма, потому что «оне были здесь» и «тут их кровь пролилась, на их крови, говорят, храм поставился».

Предание о необычном возведении кидекшского храма было распространено и среди жителей села, и в окрестностях Кидекши, и в Суздале. Здесь налицо интереснейшая традиция почитания местного культового религиозного объекта — храма святых Бориса и Глеба: и как собственно христианского храма, и как красивого архитектурного сооружения, вызывающего особую гордость сельчан. Отсюда, вероятно, и народное осмысление божественного — чудесного (как чуда) возведения постройки. Информанты из села и за пределами Кидекши увидели в сооружении храма чудесное проявление божественного промысла и неожиданную сверхъестественную помощь строителям: и возводился он «не руками», и как в сказке «на следующий день — и стоит», и «молитва помогла», и даже будто сами святые князья Борис и Глеб принимали участие в строительстве. Словом, изящные архитектурные пропорции храма и выбранное древними строителями место в совокупности представляют красивый вид с любой точки окрестности — с берегов или с реки, создавая тем самым многогранную гармонию этого места. Сами по себе они оказываются непременной константой и предметом домыслов и фантазии. Приписываемое народным сознанием чуду возведение того или иного древнего храма — довольно распространенное явление в русской традиционной культуре. Кидекшские предания и легенды в этом ряду не редкость, но отличаются многообразием сюжетов.

Самой невероятной представляется версия о постройке Борисоглебского храма «на крови». Хотя до наших дней храм не сохранился полностью в своем первозданном виде, в восприятии старожилов села он как единое и неделимое целое всегда соотносился с древними временами и напрямую ассоциировался не только с рассказами о святых, в чью честь и память был сооружен, или местной легендой «вот тут вот убили Борис-Глеба», но и с молитвами о спасении от недуга или смерти, от войны или мора. Местные легенды и предания, так или иначе связанные с именами святых Бориса и Глеба и кидекшским Борисоглебским храмом, перекликаются с основными сюжетами и сюжетными мотивами канонического житийного текста, сохраняя из четко структурированного жития братьев отдельные композиционно обязательные части, давно ставшие самостоятельными устными рассказами, которые бытуют среди односельчан на протяжении не одного столетия в разных жанровых формах: легенды, предания, рассказы о снах, поверья и т. п. В них упоминаются и какие-то сведения из жизни братьев-князей, их убийство, и посмертные чудеса, и молитвы. Собранные вместе, они свидетельствуют о весьма устойчивой традиции фольклоризированных житийных нарративов, безусловно разрозненных, но из которых складывается целостное представление о святых, отношении к ним, сознательных привязках к местности, личном опыте. «Записанные от разных людей житийные легенды представляют фрагменты знания о личности святого в народной среде», — отмечает нижегородский фольклорист-исследователь Юлия Михайловна Шеваренкова. Однако легенды житийного характера наряду с другими народными версиями «агиографических свидетельств», записанные в одном населенном пункте (здесь — в Кидекше), представляются чрезвычайно важным показателем сохранности традиции и ее приспособляемости и выживаемости — трансформации, в зависимости от запросов времени меняющей расстановку сюжетно-жанровых акцентов.

Во время войн (Первой мировой и Великой Отечественной), а также в годы кризиса 1990-х в большей степени усиливалось обращение к святым Борису и Глебу с молитвами о помощи в сохранении жизни, избавлении от беды, смертельной раны. В довоенные, послевоенные годы и к концу 1990-х активизировались так или иначе связанные со святыми Борисом и Глебом рассказы о вещих снах, основании местного храма, посмертных чудесах и чудо-деяниях. В частности, к такого рода посмертным чудесам относятся не только чудо спасения от смерти во время войны или избавления от болезни, но и само возведение кидекшского Борисоглебского храма. Святые благоверные князья страстотерпцы Борис и Глеб почитаются в России как чудотворцы-целители, избавители и помощники в ратном деле — заступники русского войска.

Важным аргументом в построении Борисоглебского храма в Кидекше стал, по мнению информантов, неслучайный выбор места, а в сохранности храма в течение почти девяти столетий — вера в силу святых князей-страстотерпцев как заступников и охранителей, основанная на личном опыте и привнесенных в кидекшскую среду иных свидетельств со стороны. Легенды о чуде при строительстве культового религиозного сооружения — храма, церкви, часовни, монастыря — и о чудесном их строительстве или неожиданном для окружающих появлении и возведении довольно распространены в русской культуре. Кидекшские легенды и предания повествуют о чудесном возведении храма, который будто был построен не иначе как самими святыми Борисом и Глебом или непосредственно с их помощью, причем варианты разнятся двумя сюжетными мотивами: «участием божественного проведения» и «прямым участием святых князей Бориса и Глеба».

^{Младенец Христос со святыми Борисом и Глебом.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

Борисоглебовска церковь строилась не руками. <…> А кто строил? Так сами святители Борис-то и Глеб строили…[104]

Борис-Глеб решили: «Сами построим». Дело со словом не расходится[105].

Тут был один… такой князь. Долгоруков. По ранешним (прежним. — О. Б.) временам. <…> Этому Долгорукову-то сон приснился. Пришли (явились во сне. — О. Б.) Борис-Глеб, что церковь ставить тут, где две реки: «Мы поможем». Он проснулся: «Ох, вот какой сон, надо тут ставить». Вот поставил[106].

Как известно, каноном жития предусматривается обязательное описание посмертных чудес, связанных с именем канонизируемого: исцеления, спасения, обретения или счастливого избавления от несчастья. Приписываемое святым братьям-князьям чудо построения храма в Кидекше, пожалуй, есть не что иное, как одно из таких свидетельств проявления посмертных чудес. При устном изложении собственно жития святых благоверных князей Бориса и Глеба, пусть и в очень сжатом, а порой и крайне сокращенном, можно сказать сколочном виде, местные жители в качестве подтверждения чуда нередко приводили именно этот пример — построение Борисоглебского храма. Показательно и то, что в качестве еще одного доказательства посмертного чудо-деяния святых Бориса и Глеба информанты ссылались на реальный факт долгого существования («стояния») кидекшского храма.

Борисоглебска тая церковь в Суздале (в Заречной стороне. — О. Б.) старинна, и в Кидекше больше старинна (Борисоглебский храм в Кидекше. — О. Б.). Покровители ихни такие — Борис и Глеб. Все-все Борисоглебски церкви долгие (то есть давно стоят. — О. Б.), все вечные[107].

…Евоно стояние посчитай каково? Я называю такое чудом. Они и сделали, как захотели сделали. [Соб. Кто сделал?] Борис и Глеб[108].

Наша Борисоглебска церковь древня. Очень древня. Наверно, знаете, древнее тут и нет. Вот Суздаль и Кидекша, они старее всех… Наша церковь крепко строилась, тогда строители были очень знающие люди. <…> Они строили с именем Борис-Глеба, вот крепость в стенах какая — имя святого, и там они, в церкви они на самой верхней стеночке (имеется в виду фреска с изображением волхвов, ошибочно определяемых как изображение святых Бориса и Глеба. — О. Б.). Я скажу, вот Борисоглебска церковь — настоящее чудо, стоит так стоит, и мы видим, как в прежнее время люди видели. Вот чудное творение![109]

Святые Борис и Глеб даруют помощь всей Русской земле. И в давние годы ходили, как уже… святыми. Ходили в Кидекшу. Храма не было. Не было этого храма. Они видят: место хорошее, люди хорошие, пусть молятся — по молитве и будет. [Соб. А сейчас «ходят»?] Ходят[110].

Есть и другая версия выбора места для строительства кидекшского храма, о которой повествует летописное сказание (Лаврентьевская летопись) и которую повторяет суздальский летописец XVIII века Анания Федоров. Это предание о возведении храма вследствие и в память о месте встречи (по преданию) братьев-князей Бориса и Глеба на реке Нерли. Так, в Лаврентьевской летописи (XIV в.) под 1159 годом сообщается, что умершего сына Долгорукого Бориса Юрьевича похоронили в церкви в Кидекше, «где было становище Бориса и Глеба»: «Въ лѣто 6667[111] преставися Борисъ Князь Гюргевичь мѣсяца мая въ 12 день, и положиша и братья въ церкви святою мученику, юже бѣ создалъ отецъ его Гюрги на Нерли идеже бѣ становище святою мученику Бориса и Глѣба».

«Книга степенная царского родословия» (далее — «Степенная книга») (XVI в.) также пересказывает предание из Лаврентьевской летописи: «И на рецѣ на Нерли въ Кидекши близъ града Сужьдаля постави церковь камену же во имя святыхъ мученикъ Бориса и Глѣба, идѣже бысть совокупное святыхъ мученикъ становище, егда въ Кiевъ хожаху Борисъ отъ Ростова, Глѣбъ же отъ Мурома».

Летописное предание об устроенном в Кидекше становище братьев-князей широко цитируют как исследователи и популяризаторы XIX — начала XX века, так и современные, хотя последние весьма скептически высказываются относительно достоверности события. Однако замечу: на то оно и предание, чтобы функционировать в сфере относительного вымысла, имеющего притом некую опору на вероятность достоверности. Во всяком случае, в последние годы XX века, кроме Кидекши, и в других селах Суздальского района были зафиксированы фольклорные предания с таким же сюжетом — о «становище Бориса и Глеба на Нерли». В собственно месте действия — Кидекше — большее развитие получила своя, отличная от предлагаемой летописью интерпретация события.

Попытки объяснить с точки зрения народной логики, почему все-таки храм в честь первых русских святых был сооружен в столь давние времена именно в Кидекше, вероятно, породили еще одну местную фольклорную версию: будто князья были убиты на берегу Нерли (!) в том самом месте, где теперь стоит храм. И хотя большинство информантов, как показало личное общение, в сущности, понимали несоответствие реальных событий (в частности места гибели князей) местным «слухам и толкам», они настойчиво следовали привязке своей, то есть кидекшской, легенды к кидекшской местности, что нашло отражение в оригинальной трактовке житийных легенд.

Вот тут (здесь и далее выделено мной. — О. Б.) их убили, тут их кровь пролилась, на их крови, говорят, храм поставился… Много чего слыхать слыхала, да как жалко, не всё я запомнила…[112]

Берег повыше, деревянной мост был с этой стороны у церкви, дорога пологая здесь. Очень все удобно. Так хорошо видать и с реки, и с берегу, значит. И верно говорили, они ехали, Борис и Глеб… остановились, вот становище, говорили, и потом в этом месте настигли и убили… Потом, значит, сколько-то прошло [лет], эти тела на родину, а здесь Борисглебовску церковь… Чтоб не забывали. Чтоб память была. Так-то[113].

Старожилы села помнили рассказы своих стариков — «старые люди это дело знали в подробностях». Но современные люди ничего подобного не слышали, и тут мы можем говорить не о самом прерывании традиции фольклорных легенд о святых Борисе и Глебе или, например, об основании Борисоглебского храма, а о факте полной утраты конкретного сюжета. Мотивировка возведения Борисоглебского храма в Кидекше якобы на месте убийства братьев удивительна, ведь трагедия, как известно, произошла не здесь, а в совершенно разных территориально удаленных друг от друга местах. Однако такая версия не кажется странной, когда обнаруживается прямая зависимость, например, пророческого сновидения с явлением святых Бориса и Глеба «в кровяных одеждах», или поверья о проступающих каплях крови на стенах храма в преддверии большой беды, или молитвы о выздоровлении, избавлении от болезни, ограждении от смерти в сражении (на войне) — молитвы, обращенной к святым Борису и Глебу, и всё — с осознанием «храма на крови».

Возможно, со временем произошло замещение одной версии другой вследствие схожести: храм построили на Нерли, где «было становище», а раз становище, следовательно, «вот тут вот убили Борис-Глеба». Возможно, сыграли свою роль и сохранившиеся в памяти информантов предания о давних кровопролитных сражениях в этих краях при татаро-монгольских набегах, наложение или совмещение которых с житийными легендами способствовало развитию и закреплению версии «храма на крови» и «пролитой крови невинно убиенных».

…Этой крови довольно и другой не бывать. Оне (святые Борис и Глеб. — О. Б.) искупили кровью, своей кровью заплатили… и другой не бывать. Тятя молился, в молитве поминал. «Марька, я уж не убитой буду, оне (святые Борис и Глеб. — О. Б.) да-авно искупили»[114].

Кроме того, старожилы утверждали, что всегда пользовались молитвами, обращенными к святым Борису и Глебу. В приведенном ниже первом фрагменте из народной молитвы с элементами заговора слышатся отголоски и прямое цитирование широко известного текста молитвы святым Борису и Глебу:

…Кровью вашею избавите от крови и смерти раба Божия Николая, чтобы меня, раба Божия Николая, никака рана ни от пули, ни от ножа не кровявила…[115]

…Чего не сказать? Скажу. Мой отец молился… и молился, говорит, Борис-Глебу, чтоб не дали его крови до смерти пролиться…[116]

Люди говорили, как кровь пролилась… вы знаете, Борисоглебска церковь на крови-то стоит, выходит, вперед заплачено, да вперед. И выходит, молитва… молитва с имя (то есть святыми Борисом и Глебом. — О. Б.), выходит, помогла… помогает[117].

Среди кидекшан «ходили» списки с молитвами из жития святых Бориса и Глеба и список собственно жития. Например, «заветная тетрадочка», некогда принадлежавшая отцу Марии Семеновны Ухабиной, была представлена несколькими записями, среди которых имелись переписка жития святых Бориса и Глеба и два текста молитв. И то и другое — факты весьма любопытные. Текст жития, как удалось установить, взят из «Степенной книги». В историческом труде Анании Федорова упоминается список жития святых Бориса и Глеба из «Степенной книги», который был у священника Борисоглебской церкви в Кидекше Григория. Об этом сохранились сведения в процитированных Федоровым документах: в «доношении» 1675 года суздальского воеводы Тимофея Савелова и свидетельствах присутствующих при исследовании сохранившегося в кидекшской церкви княжеского захоронения — князя Бориса Юрьевича, сына Юрия Долгорукого. «Да предъ меня жъ клалъ тоя церкви попъ Григорей изъ Степенной и изъ лѣтописныя книги выписку, какова у нихъ въ церкви съ житiемъ великихъ мученикъ Бориса и Глѣба». Если учесть, что этот документ суздальской истории относится ко второй половине XVII века, то, следовательно, текст жития святых Бориса и Глеба из «Степенной книги» транслировался в Кидекше как минимум на протяжении трех столетий и, несомненно, хорошо отложился в памяти сельчан. Запись в «заветной тетрадочке» Ухабиной была сделана «дедкой», то есть отцом ее отца, Семена Ананичева. Так что, вероятнее всего, запись произведена в начале / середине XIX века со списка XVII века, находящегося в Борисоглебском храме в Кидекше у местного священника.

Это как книжка, она переписана с книжки в древности, может, какими-то священниками. Уж как складно прописано всё!.. А наш дедка он с какой-то, видимо, очень древней книжки переписал. <…> Не написано, что у нас убили [святых Бориса и Глеба]. Почему не написано, это я не знаю почему. Там всё-всё описано: как жили, как умерли смертью мученической. Я сама читала, отец вот читал. Одно место прям перьживательное… [Соб. Какое место?] Убийца пришел, стоит, а Борис-то ему: «Я, — говорит, — знаю, зачем ты пришел — убить меня». Он уж тогда всё предвидел. И он молился, молился, но те уж всё решили. Оне в шатер (он там) и убивать его: кололи копьями острыми, мечами железными, ой, укровявили его тело белое! <…> Так он не умер, дышит. Оне, гады, его тык-тык ножами острыми. Ой, я не могу… Это какое зверство![118]

В житийных рассказах-легендах кидекшанок обращает на себя внимание расширенное описание эпизода умерщвления святых и мучений, которым их подвергли убийцы. Тем самым выделяется сознательное стремление информантов-рассказчиков к тому, чтобы вызвать сочувствие, сопереживание слушателей и еще раз самим пережить рассказываемое. Все это поддерживало долгую «жизнь» легенд и способствовало их сохранности и передаче. Зафиксированные фольклоризированные нарративы о жизни и смерти святых Бориса и Глеба, конечно, отличаются от «тяжеловесного» официального текста в «Степенной книге». Они естественны в своей простоте и лаконичности изложения. «Заветная тетрадочка», по словам владелицы, была «не какой-нибудь», а несла на себе дополнительный отпечаток силы молитвенного слова. Часто тетрадочку использовала бабушка М. С. Ухабиной по отцовской линии с целью «лечёбы» (лечения). Между прочим, старушка владела тайным знанием — умела останавливать кровь, заговаривать ожоги, успокаивать «оглашенных», то есть не вполне психически нормальных людей, и учила «спасительным и защитительным» молитвам тех, кому предстояла солдатская служба. По словам внучки, она ведала «слово» и могла обернуться сорокой. При этом бабушка знала все «нужные» молитвы наизусть, ходила в суздальские монастыри на поклонение святым мощам Софии Суздальской и Евфимия Суздальского.

^{Кидекшская песельница Мария Семеновна Ухабина за выпечкой пасхальных куличей.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

В каждой местности, каждом регионе и даже городе есть свои прославившиеся некогда собственными жизнью и богоугодными делами христианские подвижники и праведники. Они выделяются из числа тех, кто посвятил себя религиозному служению и церкви. Чудеса, связанные с ними при жизни или после их смерти, равно как и их страдания или религиозные подвиги, послужили основой для канонизации, предусматривающей обязательное написание жития. Народные легенды о местночтимых святых затрагивают разные стороны религиозных верований и рассказывают не только о ярких эпизодах из жизни почитаемых в данной местности святых, но и о их явлениях во снах и даже наяву с целью предупреждения о чем-то или оказания помощи в исцелении от болезни, о чуде исцеления или спасения от гибели и т. п.

Преподобная Евфросиния Суздальская — самая старшая в ряду почитаемых в Суздале местных святых. Она была монахиней Ризоположенского монастыря, основанного, как указывает Анания Федоров, в Суздале в 1207 году. Однако «Житие преподобной Евфросинии Суздальской» появилось намного позже — лишь в середине XVI века. Тогда же, возможно, на основе житийного текста сложились легенды о святой Евфросинии Суздальской.

Евфросиния — иноческое имя. Его приняла вместе с постригом первая дочь черниговского князя Михаила княжна Феодулия в 1227 году. Она была долгожданным ребенком в семье князя (родилась в 1212 году), отличалась красотой и умом. Родители в ней, как говорится, души не чаяли, проявляя постоянную заботу. Когда Феодулии исполнилось 15 лет, ее, по обычаям своего времени, решили выдать замуж. Партия была удачной: жених, князь Мина Шимонович, был потомком варяжского князя Шимона и владельцем богатого имения под Суздалем. Обручение состоялось заочно, и невеста отправилась в Суздаль к жениху, чтобы там сыграть свадьбу. Находясь в дороге, Феодулия вдруг узнала, что жених тяжело заболел. Она заторопилась, чтобы поскорее приехать в Суздаль и встретиться с женихом. Но по приезде в Суздаль юную княжну ждала трагическая весть: ее жених внезапно скончался, так и не дождавшись своей черниговской невесты. Можно только представить, что испытала девушка, которая намеревалась вступить в брак и строила надежды на счастливую семейную жизнь. И хотя Феодулия никогда не видела своего жениха, она «шибко горевала и плакала». Вероятно, смерть молодого человека и разбитые ожидания настолько потрясли ее, что она приняла решение уйти в монастырь. Так, во всяком случае, интерпретируют факты информанты-рассказчики, для которых святая Евфросиния Суздальская — символ чистоты и верности. Неслучайно названная Преподобенской колокольня Ризоположенского монастыря в суздальской частушке ассоциируется с местом, откуда можно высмотреть, выглядеть, где любимый «родименький лежит».

^{Евфросиния Суздальская изгоняет крестным знамением искушающих ее бесов. Лицевая рукопись. Вторая половина XVII в.}

^{Российская национальная библиотека}

Письмо с фронта получила,Что залёточка убит —С Преподобенской взглянула б,Где родименький лежит[119].

В житии, естественно, приводятся другие мотивировки и обоснования рождения, пострига и монашеской жизни святой Евфросинии. Житийный текст также стал основой для ряда местных народных житийных легенд об этой святой. Одни связаны с пророчеством Пресвятой Богородицы, явившейся родителям Феодулии, в котором та предрекла их дочери иночество и монашеский подвиг. Другие легенды сосредоточены на чуде спасения святой Евфросинией Суздальской Ризоположенского монастыря во время татаро-монгольского нашествия.

Житийная легенда повествует о даре предвидения и силе молитвы. Святая Евфросиния, зная, что город уже полностью разорен и сожжен, призвала всех молиться о спасении и сохранении монастыря. Накануне ей было предсказано, что поможет только молитва. Когда иноземцы подошли к монастырю, готовясь к нападению, то увидели, как на них сошел мрак, а над обителью воссиял свет, в центре которого выделился крест. А потом монастырь пропал из виду. Как они ни пытались его разглядеть, ничего так и не увидели. Дважды подходили враги к монастырю, но все повторялось. Тогда они сообщили об этом чуде Батыю, и тот приехал в Суздаль, чтобы удостовериться лично. Хан напрасно пытался разглядеть монастырь — тот опять скрылся, и тогда было приказано отступить. В Государственном историческом музее в Москве в экспозиции зала 12 представлен рукописный список (XVIII в.) «Жития Евфросинии Суздальской» как памятника русской агиографии конца XVI века, открытый на странице с миниатюрой «Взятие ханом Батыем города Суздаля в 1238 году».

София Суздальская

Святая преподобная София Суздальская (в миру великая княгиня Соломония Сабурова) почитаема как самая «сильная» местная святая. Покровский монастырь с ее мощами и сейчас посещает много людей. После смерти Соломонии Сабуровой, в иночестве получившей имя София, на ее могиле и у могилы стали замечать необычные явления. Страждущие от болезней, приходившие поклониться бывшей царице-заточеннице, получали исцеление. Некоторым казалось, что она являлась им воочию с «Божьим словом» и вразумлением. Слух об этом быстро распространился по городу и ближайшей округе. Предание об отведении от Покровского монастыря нападения отряда Лисовского в 1609 году хорошо известно всем суздальцам и далеко за пределами города. В Суздале святая София почиталась независимо от времен и эпох. Иконки с ней, а также книжечки с описанием ее жития и чудес были очень популярны еще в начале XX века и имелись чуть ли не в каждой суздальской семье. День памяти преподобной Софии Суздальской ежегодно отмечается в Покровском монастыре 29 (16) декабря. В связанных с ней местных легендах проявляется все та же архаика древней веры в сверхъестественные способности божества. Таковы и вещие (сбывающиеся) сны, в которых святая София Суздальская, являясь нуждающимся в ее помощи, помогает исцелиться или указывает путь к исцелению.

^{Пострижение Соломонии Сабуровой в монахини. Миниатюра из Лицевого летописного свода. XVI в.}

^{Российская национальная библиотека}

Я не выспалась, девчонки. <…> Тую ночь не спала. Думала, думала. Намедни вы спрашивали, дак я забыла. Сразу не вспомнишь, а тут вспомнила. Я болела сильно. Карточки отменили тогда. Вот я запомнила. Приснилось: стою на берегу Каменки. Покровский [монастырь] тут, Спас-Евфимиев [монастырь] во-он там. А мне на другой берег, в Коровники, а что ж, через речку по воде, что ли? Оглянулась и вижу: идет кто-то. От Покровского. Подходит женщина. Немолодая, но не старая. В платочке. Платье до пят. Я еще подумала: такие платья нынче не носят. Подошла. Берет меня за левую руку. Берет за руку… и ведет через речку. Ну всё, утопит, думаю. Подходим к речке и в воду. Я вижу, иду по воде, а воды не чувствую… Утром смотрю на листочке (календарном. — О. Б.) 16 декабря. Выходит, сегодня день нашей святой Софии Суздальской. Вот кто была женщина, и она меня перевела через Каменку. А монашка… из распущенных[120], она до войны (до 1941 года. — О. Б.) про такое что-то рассказывала. Что наши суздальские святые в свои дни ходят. Я всё раньше думала, а как они ходят, коль их нету? Только на старости лет, слава богу, поняла, они ходят к людям, ходят, поддерживают. С того дня я и поправилась: она меня перевела через Каменку[121].

С иконой преподобной Софии Суздальской женщины до сих пор ходят к реке Каменке «под угор» или к месту, где Каменка протекает у села Кибол рядом с храмом, чтобы «омыть с иконы груди». По поверью, это помогает исцелению от рака молочной железы. София Суздальская считается покровительницей женского здоровья и избавительницей от женских болезней, о чем записано много свидетельств. К ней также было принято обращаться тем матерям, чей ребенок (подросток или уже взрослый) попал в «недобрые руки» или стал жертвой пагубной зависимости от дурных привычек.

Покров Богородицы над Покровским монастырем

Суздальский Покровский монастырь, основанный в 1364 году, был богатым и представлял собой «лакомый кусок» для завоевателей всех мастей. Дорогие вклады, иконы в золотых и серебряных окладах, унизанные жемчугом и драгоценными камнями, монастырская служебная утварь — все это стремились разграбить при разбойных набегах и нашествиях. Во время Смуты (начало XVII в.), когда городские власти пошли на позорную сделку и Суздаль оккупировали войска пана Лисовского, суздальские монастыри и храмы все равно подверглись грабежу и разорению. Но при первом подступе к стенам Покровского монастыря, как свидетельствует Анания Федоров, поляки не посмели посягнуть на суздальскую женскую обитель и отступили. По легенде, которую он приводит, Лисовскому привиделась София Суздальская в грозном виде. Легенда эта сформировалась непосредственно во время событий в стенах монастыря и жила дальше самостоятельной жизнью за его пределами. Практически каждый взрослый житель Суздаля знал ее в XX веке; знают ее и сейчас. Варианты мало чем отличаются друг от друга. Изменялись, смещаясь, только акценты: например, выделяются (а) испуг и недоумение польского военачальника, который спасовал перед непонятной силой, проявленной явившейся ему Софией Суздальской, а также (б) наказание — внезапно полностью онемевшая рука из-за страха неожиданно умереть от проклятия святой защитницы обители.

Отступив от Покровского монастыря, поляки в тот год надолго обосновались в Спасо-Евфимиевом, разграбив не только саму обитель, но и город и суздальские селения, сжигая деревянные дома и церкви. (К сожалению, вскоре Покровский монастырь не избежал печальной участи, подвергся нападению и разорению. Однако благодаря богатым вкладам и дарениям знатных людей, сделанным после уже после изгнания поляков, к середине XVII века поправил свое состояние.)

Хорошо известная в округе легенда о чуде спасения Покровского монастыря от польских интервентов (XVII в.) в народном представлении в какой-то момент потребовала дополнительного мотивированного объяснения, почему все-таки недруги не тронули обитель (спасение монастыря только святой Софией Суздальской по непонятным причинам представлялось в народной среде уже недостаточным). Устная легенда, записанная в конце XX века, дает новое переосмысление события. Оказывается, сама Богородица помогла святой Софии Суздальской и монашкам соткать за одну ночь покров-невидимку, дав им в руки особенные иглы, точнее превратив в эти иглы снятые, как по волшебству, длинные шпили с вытянутых куполов-маковок соседних церквей. Тут есть явное несоответствие времени постройки фигурирующих в легенде церквей (XVIII в.) и появления архитектурной формы куполов и времени польской интервенции (XVII в.).

Возможно, именно оригинальная форма суздальских купольных маковок с вытянутыми шпилями послужила основой для разработки нового оригинального сюжета, в котором главную роль играет явление Богородицы и сотворенное в Суздале чудо святой заступницы. Четыре варианта (записи 1990–2001 гг.) предания различаются отрывочностью текстов и наличием или отсутствием разработки эпизодов. Ниже приводится пересказ наиболее полного его варианта[122] с использованием отдельных фраз и выражений, заимствованных из разных нарративов.

Когда ляхи подошли к Покровскому монастырю, монашкам и настоятельнице монастыря стало ясно, что все, так бережно сохраняемое и оберегаемое (христианские святыни, могилы знаменитых заточенниц (от слова «заточение»), а также имущество и постройки), подвергнется беспощадному разграблению и, возможно, уничтожению. Не зная, что предпринять, все до едина они собрались в главном храме монастыря и стали усердно молиться. Слышны были легкий треск горящих свечей, учащенный стук сердец молящихся и шепот молитв. В этот момент они почувствовали, что в храме, кроме них, молится кто-то еще, и увидели Богородицу, которая, вдруг возникнув у алтаря, сказала им:

— Усердна молитва ваша, а враг силен, жесток, никого не щадит. Надо скрыть обитель.

Вместе с монашками и настоятельницей молилась и святая София Суздальская, представшая перед ними в своем монашеском одеянии. И она от имени насельниц монастыря попросила указать, что им делать, чтобы защитить монастырь. Ответ Богородицы удивил всех. Она подала тонкие небесные холсты и велела сшить из них единый покров, чтобы им прикрыть монастырь и сделать его невидимым. И хотя монашки были умелыми швеями, они сказали, что для небесных холстов нужны не простые иглы, а особенные и у них нет таких игл. Тогда Богородица вышла наружу и простерла руки к шпилям соседних церквей. Уменьшив их и сделав иголочками, раздала монашкам: «Шейте». Разложив небесные холсты, монашки стали сшивать их стежок за стежком. Шили всю ночь, и, как только настало утро, огромная и невесомая холстина была готова полностью. Когда поляки приблизились к монастырю, монашки взмахнули сшитой холстиной — и тем покровом укрыли весь монастырь. Стал он невидимым для врагов. Поляки покрутились, покрутились, ничего не поняли: только что был монастырь — и нет его, одно поле кругом. Не простые были холсты небесные, а покров самой Богородицы.

Легенды о наказании за богохульство или святотатство по отношению к христианским святыням — это рассказы о постигшей обязательной каре того, кто посмел поднять руку на христианские святыни: храм, икону, предмет церковной утвари и т. п. Преступление по отношению к церкви влечет наказание — Божье возмездие. Сюда же входят рассказы о наказании за поругание могил и святых мест — родников и колодцев.

Классическими примерами можно считать легенды о наказании за разрушение храмов. Особенно много такого рода рассказов появилось после кампании по разрушению русских христианских храмов в 20–30-е годы XX века. Поток их не иссякал до конца столетия. Главными действующими лицами стали люди, принимавшие участие в разрушении храмов и разбивании икон и получившие увечья или умершие вскоре или сразу после того, что они сделали. В легендах о наказании явно слышны отголоски мифологических представлений о наказании за нарушение предписанных запретов или «наложенных» духами природы заклятий.

За селом Кидекша, между кладбищем и рекой Нерль (правый берег), находится странный водоем. По крайней мере, так его воспринимали и воспринимают люди преклонного возраста. Водоем расположен на ровном месте, представляет собой небольшое озерко-яму с резко обрывающимся от поверхности земли берегом, отличается круглой формой и, по словам местных жителей, большой глубиной. Из-за этого вода в нем кажется темной и мутной.

^{Омуток.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}

В прежние годы бытовало поверье, что здесь нельзя стирать грязное белье, плеваться и купаться, а то может случиться несчастье с тем, кто это делает. Однажды женщина, пасшая двух своих овец, сняла с головы грязный платок и выстирала его в озерке. А на следующий день у нее отнялись (онемели) руки. Старики называли озерко Омут, Мут, Омуток. Последнее название, по словам кидекшан помоложе, «не такое страшное». Оно смягчает впечатление от самого озерка и историй, связанных с ним. Никто в нем не купался, а детей родители всегда предупреждали, чтобы не приближались к водоему, потому что там водится нечисть: «Не ходи на Омуток, там черт живет» или «Смотри, дядька водян (водяной. — О. Б.) уволокёт на дно» и др. Но дети есть дети, особенно мальчишки. Пошли ватагой к озерку, но встали на расстоянии, а один из них, дразня остальных, подошел к самому краю, присел на берег, спустил ноги в воду и стал плевать туда. И вдруг увидел, как из глубины появилась рука и схватила его за ногу. Он закричал, упал в воду, стал отчаянно барахтаться. Тут подбежали остальные и еле-еле вытащили его. Но паренек, испытав шок, стал заикаться, а на ноге остались вдавленные следы от крупных пальцев. Родители повели мальчика к знахарке в село Ляховицы (на левой стороне реки Нерль по дороге на г. Ковров), и та, называя озерко Мут-Муток, рассказала, что оно непростое: на нем лежит заклятие и плевать в воду нельзя. Однако, чтобы вылечить паренька от заикания и страха, придется все-таки принести кружку той самой озерной воды. Если сбрызнуть мальчика наговоренной водой из Мутка-Омутка, все пройдет и он получит прощение. Воду надо набирать, предварительно испросив разрешения, обращаясь непосредственно к воде, поклониться и помолиться. При этом следует принести жертву — «отдать» Мутку-Омутку каплю своей крови из пальца с особыми словами и тогда уже зачерпнуть воды. Идти надо близкому родственнику. Мать мальчика сделала все, как ее научила знахарка, и принесла на другой день воды, с помощью которой знахарка вылечила ребенка.

С этим же водоемом связана старая легенда о святом источнике и наказании за святотатство над ним. Именно она объясняет происхождение Омутка, Омута, Мута. Когда-то давно на этом месте был святой источник, не замерзающий даже зимой, к нему приходили за исцелением. Вода обладала необыкновенными свойствами и помогала при тяжелых заболеваниях и различных психоневрологических расстройствах. В благодарность выздоровевшие приносили иконки и оставляли их у источника. Вскоре возвели маленькую, в человеческий рост, часовню. Но когда «ляхско[123] разорение во всей Суздальской земле» достигло ближайших селений, враги узнали об источнике и часовеньке со множеством икон. Они пришли к источнику и стали «саблями рубить, кинжалами резать» иконы, плевать и испражняться в воду. И тут произошло чудо: земля разверзлась, источник превратился в бурный поток и поглотил святотатцев, утопив их в образовавшейся глубокой яме.

Стоны и голоса разрушенных храмов

В 1930-е годы в результате антирелигиозной кампании в Суздале и его окрестностях были разрушены многие церкви. Где-то церковные строения «не поддались» и разрушились не полностью, а частично: кирпичная кладка была крепкой, да и мастера-строители делали свою работу на совесть. У местных жителей старшего поколения эти церкви навсегда сохранились в памяти как красивые архитектурные сооружения, каждое со своими отличительными архитектурными особенностями и внутренним убранством. О сохранившихся голосах или колокольных звонах, которые звучат и слышатся в полуразрушенных зданиях или местах, где когда-то стояла церковь, сложились особые устные местные легенды. В них сочетается присутствие привидений и наличие одинокого «голоса храма / церкви / часовни», который иногда называют «сердцем» культового строения. Церковь / храм / часовня / колокольня в этих преданиях представляются живыми, им свойственно вздыхать, стонать, разговаривать.

Какая была церковь!.. А как взрывали, с первого раза не вышло. Она приподнялась и опустилась… Встала на место. Ее повторно взрывать — опять не вышло. Стены порушили. Немного. Кирпичи кусками, а целых нет. Три раза взрывали — она стоит, не поддалась. Так и оставили. Я прихожу (у меня овечка затерялась, я ее искала), а она [церковь] жалуется. Я слышу. Что, говорит, стою в камнях? Пусть развалят или состроют, нешто можно так? И говорит мне: «Овечка твоя с берегу». Я спустилась [к берегу]: там овечка. На другой раз пришла — то же. Разговаривает. Всё как живой человек. Я и хожу послушаю[124].

Дедушка про все суздальское знал очень хорошо. Вот, говорит, в Ильинской [церкви] сердце стучит сёдня как громко. Чего-то будет? Какая погода-непогода? Мне интересно, что за сердце: «Дедунь, что за сердце-то? Какое сердце?» Не человек же. Он говорит: «Нет, церковь как человек — и сердце, и душа есть. В порушенном храме всегда сердце, пока совсем не порушат»[125].

Наделяя церковь сердцем, душой и голосом, местное население таким образом олицетворяло культовый архитектурный объект. И в этом, безусловно, проявились мифологические представления о храме как доме божества, составляющего с ним единое целое. Точно так же когда-то дерево представлялось божеством, наделенным душой, которое, умирая не полностью (срубленное или обгоревшее наполовину), все еще сохраняло свои сердце и душу. В месте, где произрастали сосны или небольшие рощи, каждый из жителей, по воспоминаниям старожилов, знал «свое», предназначенное ему дерево, в котором, по поверью, жила его душа или дух-покровитель. Со смертью «предназначенного» дерева умирал и дух-покровитель, а следовательно, и сам человек. И наоборот: смерть человека влекла за собой гибель «предназначенного» дерева. Часть этих представлений и верований была перенесена на христианское культовое сооружение. Процесс замещения одного мифологического представления другим связан с изменением религиозной переориентации и отразился на смене объектов культового поклонения — от деревянного идола к храму и иконе.

^{Сосновая роща недалеко от Нерли.}

^{Фото автора. ФАБ: СТ}